Author: Набоков В.В.  

Tags: художественная литература   роман   романы   собрание сочинений  

ISBN: 5-89091-048-5

Year: 2004

Similar

Собрание сочинений американского периода. Том 2. Лолита. Смех в темноте

Собрание сочинений американского периода. Том 4. Ада или Радости страсти

Собрание сочинений американского периода. Том 3. Пнин. Рассказы. Бледное пламя

Американский период. Столетие со дня рождения. 1899-1999. Собрание сочинений в пяти томах. Том 1

Text 
                    И
З
Д
А
Т
Е
Л
Ь
С
Т
В
О
«
С
И
М
П
О
З
И
У
М
»


ВЛАДИМИР
НАБОКОВ
Санкт-Петербург
«Симпозиум»
.
2004 .


ББК 84.7США
Н14
Составление
С. Б . Ильина и А. К. Кононова
Комментарии
С Б. Ильина и А . М. Люксембурга
Художник
Af. Г. Занъко
Издание осуществлено в рамках программы
« Современная зарубежная художественная литература»
Института *Открытое общество. Фонд Содействия»
(OSIAF — Moscow) при поддержке Центра по развитию
издательской деятельности (O SI —Budapest).
Всякое использование текста и оформ ления на стояще го изд ан ия,
полнос тью л ибо частично, воспр оизведение их ка ким -л ибо спос обо м
возможны только с письменного разрешения Издателя. Нарушения
преследуются в соответствии с законодательством и международным и
договорами РФ.
Copyright © 1999 by Symposium Publishing H ous e, St.Petersbuig, Russia.
LOOK AT THE HARLEQUINS by Vladimir Nabokov copyright © 1974
by Dmitri Nabokov. Published by arrangement with the Estate o f Vladimir
Nabokov. All rights reserved, including the right o f rep rodu ction i n whole
or in part in any form.
© Издательство «Симпозиум», 1999, 2004
© С. Ильин, А. Кононов, составление, 1999
© С. Ильин, переводы, 1999
© С. Ильин, комментарии, 1999
© С. Ильин, А. Люксембург, комментарии,
ISBN 5-89091-014-0
1999
ISBN 5-89091-048-5 (Т.5) © М.З анько , оформление, 1997


От составителей
Два последних романа Набокова — “ Прозрачные вещи” (1972)
и “Смотри на арлекинов!” (1974), вместе с окончательным вари­
антом автобиографии — “ Память, говори” (1967) образующие этот
том, завершают собрание его сочинений «американского перио­
да», или, более точно, собрание его англоязычной художествен­
ной прозы. Более или менее достоверно известно, что в архиве
писателя сохранилась рукопись следующего романа — “ Подлин­
ник Лауры” и, возможно, наброски второй книги мемуаров
“ Говори дальше, память” , завершить которые Набокову не было
суждено — великий (уже без оговорок) русско-американский пи­
сатель скончался 2 июля 1977 года, в литературно нейтральной
Швейцарии, ставшей ему пристанищем на последние пятнадцать
лет жизни.
Три эти произведения объединяет одна тема, или нота, про­
звучавшая еще в “Машеньке” и то слабевшая, то вновь набирав­
шая силу на протяжении всего его творчества —тема памяти,
стараний восстановить минувшее во всей чувственной прелести
его деталей. “Теряя память, теряешь бессмертие”, сказал однажды
юный Бан Вин. Набоков трижды переписывал свои воспомина­
ния, посвященные, хоть они и охватывают первые сорок лет его
жизни, большей частью детству и юности, не оттого, что ему
нечем было заняться, но пытаясь добиться все большей точности
воссоздания прошлого на двух родных ему языках. (Мы публику­
ем здесь последнюю версию, хорошо если наполовину узнавае­
мую читателем предпоследней (1954) — “Других берегов”). Одна­
ко, прошлое невозвратимо, и попытки вернуть его приводят
в “Прозрачных вещах” к неуправляемому разрастанию, к мутации
пустяковой подробности, которая убивает героя романа. Оконча­
тельная точность недостижима, и , может быть, единственный
путь к ней лежит через ее негатив — окончательную неточность,
блистательно воссозданную в “Арлекинах”, в воспоминаниях,
ни единому слову которых верить нельзя. Являются ли они “ито­
гом размышлений автора о жизни” или он в который раз играет
с читателем злую (или добрую — зависит от читателя) шутку, каж ­
дый определит для себя сам.


Вере


А, вот и нужный мне персонаж. Привет, персонаж!
Не слышит.
Возможно, если бы будущее существовало, конкретно и
индивидуально, как нечто, различимое разумом посильней
моего, прошлое не было бы столь соблазнительным: его
притязания уравновешивались бы притязаниями будущего.
Тогда бы любой персонаж мог уверенно утвердиться в се­
редине качающейся доски и разглядывать тот или этот
предмет. Пожалуй, было бы весело.
Но будущее лишено подобной реальности (какой обла­
дает изображаемое прошлое или отображаемое настоящее);
будущее — это всего лишь фигура речи, призрак мышле­
ния.
Привет, персонаж! Что такое? Не надо м еня оттаски­
вать. Не собираюсь я к нему приставать. Ну ладно, ладно.
Привет, персонаж... (в последний раз, шепотком).
Когда мы сосредотачиваем внимание на материальном
объекте, как бы ни был он расположен, самый акт сосре­
доточения способен помимо нашей воли окунуть нас в его
историю. Новичкам следует научиться скользить над мате­
рией, если они желают, чтобы материя оставалась во вся­
кое время точно такой, какой была. Прозрачные вещи,
сквозь которые светится прошлое!
Особенно трудно удерживать в фокусе поверхность ве­
щей — рукодельных или природных, — по сути своей не­
движных, но изрядно помыканных ветреной жизнью (вам
приходит на ум, и правильно делает, камень на косогоре,
над которым за неисчислимые годы просновало многое
множество разных зверюшек): новички, весело напевая,
1


12
Прозрачные вещи
валятся сквозь поверхность и, глядишь, уже с детской от­
решенностью смакуют кто историю этого камня, а кто —
вон той вересковой пустоши. Поясняю. Тонкий защитный
слой промежуточной реальности раскинут поверх искусст­
венной и естественной материи, и если вам угодно остаться
в настоящем, при настоящем, на настоящем, — то уж по­
старайтесь не прорывать этой напряженной плевы. Иначе
неопытный чародей может вдруг обнаружить, что он уже не
ступает больше по водам, а стойком утопает в окружении
удивленно глазеющих рыб. Подробности следом.
2
В качестве персонажа Хью Персон (испорченное “Пе­
терсон” , кое-кем произносимое “Парсон”) высвобождал
свое нескладное тело из такси, которое доставило его из
Трукса на этот дрянной горный курорт, и еще не подняв
головы из низенького проема, предназначенного для на­
рождающихся гномов, поднял глаза, — не для того, чтобы
поблагодарить открывшего дверцу шофера за схематически
услужливый жест, но желая сравнить облик отеля “Аскот”
(“Аскот” !) с восьмилетней давности — пятая часть его жиз ­
ни — воспоминанием, награвированным горем. Страш­
новатое это строение из серого камня и бурого дерева
щеголяло вишенно-красными ставнями (не сплошь затво­
ренными), которые он по какому-то мнемооптическому
капризу запомнил яблочно-зелеными . По сторонам ступе­
ней стояли на двух железных столбах каретные фонари
с электрическими лампочками внутри. Лакей в фартуке
дробно сбежал по этим ступеням, чтобы принять два чемо­
дана и (под мышку) обувную коробку, проворно извлекае­
мые водителем из зияющего багажника. Персон расплачи­
вается с проворным водителем.
Неузнаваемый вестибюль был, без сомнения, так же
убог, как и всегда.
Записывая у консьержкиной стойки имя и отдавая пас­
порт, Персон спрашивал по-французски, английски, не­
мецки и сызнова по-английски, здесь ли еще старый Кро-


Прозрачные вещи
IS
ниг, распорядитель, чью толстую физионом ию и поддель­
ную жовиальность он помнил так ясно.
Консьержка (белокурый шиньон, милая шея) ответила:
нет, мсье Крониг оставил их, чтобы занять, представьте
себе, пост управляющего отелем “ Воображение” в Буре
(или так оно прозвучало). В виде иллюстрации или же
довода возникла травянисто-зеленая, небесно-голубая от­
крытка с раскорячившимися постояльцами. Подпись на
трех языках, и только в немецкой имеется идиома. Англий­
ская гласит: “Лежачий Лужок” — и словно назло, мошен­
ница-перспектива расперла лужок до диких размеров.
—
Он умер в прошлом году, — сказала девушка (en face1
совсем не похожая на Арманду), сметая последние крохи
интереса, какой представлял цветной сним ок “ Восхожде­
ния” в Куре.
—
Значит, здесь меня вспомнить некому?
—
Сожалею, — сказала она с привычной интонацией
его покойной жены.
Сожалела она и о том, что, поскольку он не может ска­
зать, какую из комнат третьего этажа он занимал, она в
свой черед не может его туда поселить, да и этаж к тому же
заполнен. Разминая лоб, Персон сказал, что номер комна­
ты был где-то в середине трехсотых, а выходила она на
восток, солнце встречало его на кроватном коврике, впро­
чем, никакого вида из нее не открывалось. Он очень нуж­
дался в ней, но закон требовал уничтожения записей в
случае, если распорядитель, пусть даже и бывший, проде­
лает то, что проделал Крониг (как видно, самоубийство
считалось сродни подделке отчетности). Помощник девуш­
ки, представительный молодой человек в черном, с угрями
на горле и подбородке, проводил Персона в комнату чет­
вертого этажа; во весь путь он с пристальностью телемань­
яка ел глазами уплывавшую вниз пустую синеватую стену,
а по другую его руку не менее пристальное зеркало лифта
на несколько текучих мгновений отразило господина из
Массачусетса, его длинное, худое и скорбное лицо с чуть
выступающей челюстью и четой симметричных складок
С лица (фр)-


и
Прозрачные вещи
у рта, которые, пожалуй, и могли бы наделить обл ик этого
господина грубоватой суровостью, свойственной альпини­
стам, если бы его меланхолическая сутулость не спорила
с каждым вершком воображаемого восхождения.
Окно, как и следовало, выходило на восток, но из него-
то определенно открывался вид: гигантский кратер, пол­
ный землеройных машин (промолчавших субботний вечер
и все воскресенье).
Слуга в яблочно-зеленом фартуке внес два чемодана и
картонную коробку, надписанную по обертке “Подошли” ,
после этого Персон остался один. Он ждал, что отель ока­
жется устарелым, н о этот явн о переборщил. Belle chambre
au quatri&ne1, хоть и великоватая для одного постояльца
(но для нескольких тесная), была решительно неуютна.
Номер внизу, в котором он, крупный тридцатидвухлетний
мужчина, плакал чаще и горше, чем за все его грустное
детство, помнится, тоже был неказист, но хотя бы не так
бестолково обставлен, как этот его новый приют. Совер­
шенно кошмарная кровать. “Ванная” с биде (достаточно
обширным, чтобы принять присевшего циркового слона),
но без ванны. Крышка унитаза отказывалась стоять. Норо­
вистый кран резко прыснул ржавой водицей, потом из него
потекла обычная вялая струйка, — ко торую ты ценил недо­
статочно, которая есть текучее таинство и заслуживает,
да-да, воздвижения в ее честь монументов — храмов, пол ­
ных прохлады! Покинув убогую уборную, Персон плотно
прикрыл за собою дверь, но та, словно глупый щенок,
скульнула и увязалась за ним в комнату. Давайте теперь
проиллюстрируем наши трудности.
3
Озираясь в поисках комода, в который он мог бы сло­
жить свои вещи, Хью Персон, человек аккуратный, заме­
тил, что средний ящ ик пожилого стола, сосланного в тем ­
1Милая комната на четвертом этаже (фр■)■


Прозрачные вещи
15
ный угол комнаты и обратившегося в подставку для похо­
жей на остов сломанного зонта лампы, лишенной и лам­
почки, и абажура, не был толком задвинут постояльцем
либо слугой (на самом деле — ни тем ни другим), — сло ­
вом, последним, кто полюбопытствовал (никто), так ли он
пуст. Мой добрый Хью попытался, расшатав, впихнуть его
внутрь; на-первях ящ ик не подавался, но затем — в ответ
на случайный рывок (невольно усиленный накопленной
мощью многих толчков) — выскочил и обронил карандаш.
Прежде чем сунуть его назад, Хью скользнул по нему гла­
зами.
То был не восьмиугольный красавец из виргинского
можжевельника или африканского кедра с оттиснутым се­
ребряной амальгамой именем производителя, а простень­
кий, круглый, совершенно безликий старый карандашик из
дешевой сосны, выкрашенной в серовато-сиреневый цвет.
Лет десять назад его потерял здесь плотник, который, не
закончив осмотра, не говорю уж — починки, старенького
стола, отправился за инструментом, найти который так и
не смог. Ну вот, мы и добрались до акта сосредоточения.
У плотника в мастерской, а задолго до нее в деревен­
ской школе карандаш сносился до двух третей первона­
чальной длины. Оголенная древесина на коническом кон­
чике потемнела, приобрела свинцово-сливовый оттенок,
слившись с тупым мыском графита, чей слеповатый лоск
один только и отличал его от дерева. Нож и медное точило
основательно потрудились над ним; будь в том нужда, мы
могли бы проследить путаную участь очисток, в пору све­
жести лиловых с одной стороны и смугловатых с другой, но
теперь ссохшихся в крошево праха, которого широкое —
широчайшее — рассредоточение жутью сжимает горло,
впрочем, этим следует пренебречь, — привыкаешь, и до ­
вольно быстро (выпадают ужасы и похуже). В целом стро­
гать его было одно удовольствие — стародавней выделки
вещь. Отступив н а множество лет (впрочем, не к году рож­
денья Шекспира, в котором и был открыт карандашный
графит), а затем возвращаясь в “настоящее” и попутно
собирая заново историю этой вещицы, мы видим девочек


16
Прозрачные вещи
и стариков, перемешивающих с мокрой глиной графит,
очень тонко помолотый. Эту массу, эту давленую икру,
помещают вовнутрь металлического цилиндра, снабженно­
го синим глазком — сапфиром с просверленной дыркой,
сквозь которую икру и продавливают. Она выползает од­
ним неразрывным и аппетитным шнурком (следите за н а­
шим маленьким другом!), вид у него такой, словно он со ­
хранил форму пищеварительного тракта дождевого червя
(но следите, следите, не отвлекайтесь!). Теперь его режут
на прутики нужной длины — нужной как раз для этих
карандашей (мы замечаем резчика, старого Илию Борроу-
дэйла, боковым зрением мы чуть не вцепились в его рукав,
но осеклись, осеклись и отпрянули, торопясь различить
интересующий нас кусочек). Видите, его пропекают, варят
в жиру (на этом вот снимке как раз режут шерстистого
жироноса, а вот мясник, здесь пастух, здесь отец пастуха,
мексиканец) и вставляют в деревянную оболочку.
Теперь, пока мы возимся с древесиной, важно не упус­
тить из виду наш драгоценный кусочек графита. Вот оно,
кстати, и дерево! Самая та сосна! Ее валят. В дело идет
только ствол, кора обдирается. Мы слышим визг недавно
изобретенной мотопилы, видим, как сушат бревна, как их
распиливают на доски. Перед нами доска, которая даст
оболочку караццашу, найденному в пустом мелковатом
ящике (по-прежнему не закрытом). Мы распознаем ее при­
сутствие в бревне, как распознали бревно в дереве, и дере­
во в лесу, и лес в мире, который построил Джек. Мы рас­
познаем это присутствие посредством чего-то для нас
совершенно ясного, но безымянного — и описать его не ­
возможно, как не опишешь улыбку человеку, отродясь не
видавшему смеющихся глаз.
Так перед нами в мгновение ока раскрылась целая ма­
ленькая драма — от кристаллического углерода и сруб­
ленной сосны до этого скромного приспособления, этой
прозрачной вещицы. Жаль только, сам карандаш, в его
вещественности, недолго помешкавший в пальцах Хью
Персона, все еще как-то ускользает от нас! Зато уж Хью-то
не ускользнет, будьте уверены.


Прозрачные вещи
17
4
Это его четвертый приезд в Швейцарию. Первый состо­
ялся восемнадцать лет назад, в тот раз он провел несколько
дней в Труксе, с отцом. Десять лет спустя, тридцатидвух­
летним мужчиной, он вновь посетил этот старый город
у озера и, отправившись повидать их гостиницу, благопо­
лучно изведал сентиментальную дрожь — полуизумление,
полураскаяние. Муравчатый косогор и старая лестница
вели к отелю от озера и от безликой станции, где он сошел
с местного поезда. Он помнил названье отеля, “Локье”,
потому что оно походило на девичью фамилию матери,
канадской француженки, которую Персону-старшему дове­
лось пережить меньше чем на год. Он помнил и то, как утл
и тускл был этот отель, стоявший униженно рядом с дру­
гим, много лучшим, сквозь нижние окна которого различа­
лись призраки бледных столов и подводные половые.
Теперь обоих уж нет, и на месте их воздвигся “Банк Бле”,
стальное строение, — полированные плоскости, сплошные
стекла и растения в кадках.
Он спал в несмелом подобье алькова, отделенном аркой
и одежной стойкой от отцовской кровати. Всякая ночь —
великанша, но та оказалась в особенности страшна. Дома
у Хью была собственная комната, и эта общая могила сна
вызывала в нем ненависть, он лишь угрюмо надеялся, что
обещание раздельных спален будет сдержано на следующих
стоянках их путешествия по Швейцарии, мреющем впере­
ди сквозь разноцветную дымку. Отец, шестидесятилетний,
коротковатый и грузный в сравнении с Хью, за недолгое
время вдовства неаппетитно состарился; характерный,
предвещающий скорое будущее запашок, еле слышный,
но безошибочный, исходил от его вещей; во сне он вздыхал
и покряхтывал, ему снились громоздкие глыбы мглы, кото­
рые приходилось разбирать и отваливать с дороги или ка­
рабкаться по ним, поднимаясь на выматывающие выси
немощи и отчаяния. Мы не сумели сыскать в истории ев­
ропейских турне, прописанных семейными докторами от­
ставным старикам в качестве средства для утоления одино­
кого горя, ни единой поездки, достигшей названной цели.


18
Прозрачные вещи
Руки у Персона-старшего и всегда-то были неловкие,
но в последнее время его копошенье в вещах, плавающих
в купальне пространства, попытки на ощупь поймать про­
зрачное мыло уклончивого вещества, пустые потуги связать
или развязать те части рукодельных предметов, которые
следует застегивать либо расстегивать, становились опреде­
ленно комичными. Хью отчасти унаследовал отцовскую
косность и это ее преувеличение раздражало его как повто-
ренье пародии. Последним своим утром в так называемой
Швейцарии (то есть перед самым событием, вследствие
коего все для него станет “так называемым”) старый не­
умеха, желая узнать погоду, потягался с венецианскими
жалюзи, едва успел углядеть мокрую мостовую, — жалю зи
низвергнулись трескливой лавиной, — и решил прихватить
зонт. Зонт оказался неправильно сложен, и он принялся
приводить его в порядок. Сначала Хью наблюдал за ним
с безмолвной брезгливостью, ноздри его раздувались и
дергались. Презрение было ничуть не заслуженным, ибо
существует масса вещей — от живых клеток до мертвых
светил, — переживающих от поры до поры мелкие непри­
ятности в не всегда умелых или осторожных руках безы­
мянных формовщиков. Черные клинья зонта неопрятно
вывертывались наизнанку, приходилось их укладывать
заново, и ко времени, когда наконец можно было пустить
в ход тесемочную петельку (крохотное, едва осязаемое к о ­
лечко между пальцами, указательным и большим), пуговка
ее затерялась в складках и рытвинах пространства. Понаб­
людав немного за этой бездарной возней, Хью так резко
выдрал зонт из отцовских рук, что старик несколько мгно­
вений еще месил воздух руками, прежде чем ответить
на внезапную грубость извиняю щейся мягкой улыбкой.
Так ни слова и не сказав, Хью свирепо сложил и застегнул
зонт, — который, правду сказать, приобрел форму, едва ли
лучшую под конец сообщенной отцом.
Чем они собирались занять этот день? Они собирались
позавтракать (там, где вчера отобедали), а после пройтись
по магазинам и осмотреть достопримечательности. На две­
ри коридорной уборной было красочно намалевано мест­
ное чудо природы, водопад Тара, его же воспроизводила


Прозрачные вещи
19
огромная фотография на стене вестибюля. Доктор Персон
приостановился у стойки портье, чтобы с всегдашней хло­
потливостью выяснить, нет ли ему почты (не то чтобы он
ее ждал). После недолгих поисков нашлась телеграмма для
миссис Парсон, но ничего для него (кроме глухого удара
неполного совпадения). Под руку ему подвернулась валяв­
шаяся на стойке свернутая мерная лента, он попытался
обернуть eio свою толстоватую талию, раз за разом теряя
конец и тем временем объясняя хмурому портье, что наме­
ревается купить в городе летние брюки и желал бы подойти
к этому делу со всевозможной ясностью. Хью вся эта чушь
допекла окончательно, и он двинулся к выходу, не дожида­
ясь, когда опять скрутится серая лента.
5
После завтрака они подыскали подходящий на вид ма­
газин. Confections. Notre vente triomphale de soldes1. Наш
паланец продается триумфально, перевел отец, и Хью по­
правил его с утомленным презрением. Снаружи витрины
стояла на железной треноге корзина со сложенными сороч­
ками, не защищенная от пошедшего гуще дождя. Перека­
тился гром. Давай заскочим сюда, нервно сказал доктор
Персон, чей страх перед грозами являлся для сына еще
одним источником раздражения.
В то утро Ирме, измаянной и озабоченной продавщице,
пришлось в одиночку управляться в плохоньком одежном
магазинчике, куда Хью неохотно последовал за отцом. Двух
ее сослуживцев, супружескую чету, только что уложили в
больницу — после пожара в их квартирке, — хозяин укатил
по делам, а людей валило в лавочку больше, чем обычно
валит по четвергам. Сейчас она помогала тройке старушек
(с лондонского автобуса) выбрать наряд, попутно объясняя
еще одному персонажу, белокурой немке в черном, где
делают снимки для паспорта. Каждая старушка по очереди
1Готовое платье. Наша триумфальная распродажа уцененных
товаров (фр.)-


20
Прозрачные вещи
расстилала у себя н а груди одно и то же цветистое платье,
а доктор Персон старательно переводил их кудахтанье с
кокни на убогий французский. Девушка в трауре вернулась
за оставленным свертком. Старушки стелили все новые
платья, скашиваясь на новые бирки с ценой. Еще вошел
покупатель и с ним две девчушки. Доктор Персон успел
вставить слово, попросив пару летних штанов. Ему вручили
несколько пар для примерки в соседней комнатке; Хыо
выскользнул из магазина.
Он брел без цели, держась под прикрытием разных ар ­
хитектурных выступов, ибо ежедневная газета этого дожд­
ливого городка попусту призывала построить в торговой
части аркады. Хью осмотрел вещицы в витрине сувенирно­
го магазина. Зеленая фигурка лыжницы показалась ему до­
вольно соблазнительной, хоть о н не сумел определить
сквозь стекло, из чего она сделана (из “алебастрита” , то
есть поддельного арагонита, а вырезал ее и раскрасил си­
девш ий в грумбельской тюрьме Армандо Рэйв, педераст,
придушивший склонную к кровосмесительству сестру
своего дружка). Неплох и тот гребешок в кармашке из на­
стоящей кожи — негоюх -то неплох, да только мигом за­
мызгается и придется потом часами выковыривать всякую
забившуюся между тесных зубьев дрянь с помощью одного
из маленьких лезвий вот этого ножичка, ощетинившего
в витрине высокомерные внутренности. Симпатичные на­
ручные часики с украшавшим их личико изображением
песика — всего за двадцать два франка. Или, может, купить
(для соседа по комнате в колледже) то деревянное блюдо
с белым крестом посередке в окружении всех двадцати двух
кантонов? Ибо Хью, которому стукнуло двадцать два, все­
гда томила символика совпадений.
Резкое дин-дин-дон и мигание красного света на пере­
езде известили о скором событии: медленно опускался
неумолимый шлагбаум.
За коричневой занавеской, лишь наполовину опущен­
ной, виднелись обтянутые чем-то черно-прозрачным эле­
гантные ноги женщины, сидевшей внутри. Ах, как хочется
нам изловить это мгновенье! Занавешенная будка на пане­
ли, внутри подобие рояльного стула для высоких и низких


Прозрачные вещи
21
и автомат, позволяющий каждому получить собственный
снимок — для паспорта, из спортивного интереса. Хью ог­
лядел ноги, а за ними и вывеску на будке. Мужское окон­
чание и отсутствие диакритического знака подпортили не­
намеренный каламбур:
?Р
JX(
ното
OSES
Пока он, все еще девственник, воображал эти рискован­
ные позы, произошло двойное событие: промахнул, громы­
хая, безостановочный поезд, и в кабинке сверкнула молния
магния. Вышла, закрывая сумочку, блондинка в черном,
отнюдь не убитая электричеством. Память о каких бы по­
хоронах ни желала она запечатлеть изображением своей
светлой красы, затянутой по случаю в креп, они ничего не
имели общего с третьим событием, одновременно случив­
шимся по соседству.
Надо пойти за ней, вот и выйдет хороший урок, — пой­
ти за ней вместо того, чтобы тащиться неизвестно куда
глазеть на водопад: хороший урок старику. Выругавшись и
вздохнув, Хью поворотил оглобли, что было когда-то мет ­
кой метафорой, и направился к магазину. Впоследствии
Ирма рассказывала соседям, как она была уверена в том,
что джентльмен ушел вместе с сыном, и как не сразу поня­
ла, о чем последний толкует, несмотря на его беглый фран­
цузский. Поняв же, она рассмеялась своей несообразитель­
ности, проворно свела его к примерочной и, все еще от
души веселясь, откинула зеленую, не коричневую, занавес­
ку жестом, ставшим в воспоминании драматическим. Все­
гда есть что-то смешное в пространственной путанице и
беспорядке, и мало на свете вещей забавней, чем три пары
штанов, в оцепенелом танце сплетенные на полу, — корич­
невые просторные панталоны, синие полотняные штаны и
старые брюки из серой фланели. Неловкий Персон-стар-
ший с трудом протискивал обутую ногу сквозь зигзаг узкой
штанины, когда ощутил, как кромешная краснота с ревом
вливается в голову. Он умер, еще не достигнув пола, словно


22
Прозрачные вещи
падал с большой высоты, и теперь лежал на спине, вытянув
руку. Шляпа и зонт, недосягаемые, стыли в высоком
зеркале.
б
Названного Генри Эмери Персона, отца нашего персо­
нажа, можно представить достойным, серьезным, симпа­
тичным человечком, а можно — жалким прохвостом, — все
зависит от угла, под которым падает свет, и от расположе­
ния наблюдателя. Как много рук заламывается во тьме
раскаяния, в темнице непоправимого!
Школьник, пусть он даже силен, как бостонский души­
тель, — покажи-ка нам твои лапища, Хью, — конечно не
в силах одолеть всех своих однокашников единовременно,
когда они разом принимаются отпускать жестокие замеча­
ния в адрес его отца. После двух-трех неуклюжих драк с
самыми пакостными из них он занял позицию поумнее и
поподлее — молчаливого полусогласия, которое ужасало
его, когда он вспоминал то время; впрочем, изумительная
изворотливость совести позволяла ему утешаться самим
сознанием этого ужаса, как доказательством того, что он
все-таки не законченное чудовище. Теперь еще предстояло
как-то справиться со множеством воспоминаний о жесто­
ких поступках, в коих он был повинен вплоть до самого
этого дня, — избавиться от них оказалось не проще, чем от
вставных челюстей и очков, бумажный пакет с которыми
вручил ему муниципальный чиновник. Единственный ро­
дич, которого он сумел отыскать, скрантонский дядюшка,
прислал ему из-за океана совет не тащить тело домой,
а кремировать за границей; на деле же наименее рекомен­
дованный образ действий оказался во многих смыслах наи­
простейшим — и главным образом потому, что позволил
Хью практически сразу избавиться от страшного предмета.
Все были очень участливы. Хотелось бы в особенности
поблагодарить Хэролда Холла, американского консула в
Швейцарии, через посредство которого к нашему бедному
другу поступала разнообразная помощь.


Прозрачные вещи
23
Двойственный трепет, испытанный юным Хью, можно
подразделить на общий и частный. Первым пришло общее
чувство свободы, большой ветер, восхитительный, чистый,
сдувший прочь немало жизненного сора. В частности же,
он с приятным удивлением обнаружил в потрепанном, но
пухлом отцовском бумажнике три тысячи долларов. Подоб­
но многим невнятно одаренным юношам, ощущающим в
пачке банкнот осязаемое обилие немедленных наслажде­
ний, он был лишен и практической сметки, и стремлений
к дальнейшему обогащению, и томлений по поводу буду­
щих средств к пропитанию (последние оказались ничтож­
ны, ибо выяснилось, что наличность составляет больше
десятой доли всего наследства). В тот же день он перебрал­
ся в Женеву, в гораздо более пристойное жилье, съел на
обед homard & Гашёпсаше1 и вышел в проулок за отелем,
чтобы найти первую в своей жизни женщину.
По оптическим и животным причинам половая любовь —
вещь не настолько прозрачная, как иные, куда более слож­
ные. Известно, впрочем, что в родном его городе Хью од­
новременно ухаживал за тридцативосьмилетней матерью и
ее шестнадцатилетней дочкой, но проявил себя импотен­
том с первой, а со второй оказался недостаточно предпри­
имчив. Здесь перед нами банальный случай затянувшегося
эротического зуда, уединенных упражнений, дающих при­
вычное успокоение, и запоминающихся снов. Девушка,
к которой он подошел, была приземиста, но обладала при­
ятным, бледным, грубым лицом с итальянистыми глазами.
Она привела его к одной из лучших кроватей в уродливых
старых “номерах” , — а точно сказать, в тот самый “номер”,
где девяносто один, нет, девяносто два — почти девяносто
три года назад заночевал по пути в Италию русский писа­
тель. Застелилась, потом расстелилась, накрылась сюрту­
ком и вновь застелилась кровать — другая, с медными
шишечками; приоткрытый саквояж в зеленую клетку встал
на кровати, а сюртук перебрался на плечи странника,
взлохмаченного, в ночной сорочке без ворота; мы застали
его в нерешительности, он размышляет, что ему вынуть
1Омар по-аме риканск и СФр •)•


24
Прозрачные вещи
из саквояжа (который уедет вперед почтовой каретой) и
переложить в заплечный мешок (который он понесет на
себе через горы к итальянской границе). Он ожидает, что
теперь уже в любую минуту приятель его, Кандидатов,
живописец, присоединится к нему для совместного путе­
шествия, одной из беспечных прогулок, от которых роман­
тиков не могла удержать даже мелкая августовская морось;
в те неуютные времена дождило даже сильнее, сапоги его
оставались еще мокры после десятимильного похода в
ближнее казино. В позах изгнанников они стояли за две­
рью, а ноги он несколько раз обернул немецкой газетой,
кстати сказать, по-немецки читал он с большею легкостью,
нежели по-французски. Непонятно, главное, что ему де­
лать с рукописями — упрятать в мешок или отправить
почтою в саквояже, — тут наброски писем, недоконченный
рассказ в русской тетради с матерчатой обложкой, отрывки
философской статьи в синей школьной тетрадке, куплен­
ной в Женеве, и разрозненные листы рудиментарного ро­
мана, предположительно названного “Фауст в Москве”.
Пока он сидит за дощатым сосновым столом, тем самым,
на который Персонова девка плюхнула свою поместитель­
ную сумку, сквозь эту сумку, так сказать , проступает пер­
вая страница “Фауста” с энергическими подчистками и
неопрятными чернильными вставками, фиолетовыми, чер­
ными, лягушачьи-зелеными . Созерцание собственного по­
черка увлекает его; для него хаос на странице — это поря­
док, кляксы — картины, наброски на полях — крылья.
И вместо того чтобы заняться разбором бумаг, он откупо­
ривает дорожную чернильницу и с пером в руке придвига­
ется поближе к столу. Но в этот миг веселый грохот доле­
тает от двери. Дверь растворяется и затворяется вновь.
Хью Персон проводил свою случайную девушку по
длинной лестнице, а там и до ее излюбленного уличного
угла, — тут они на долгие годы расстались. Он надеялся,
что девушка продержит его до рассвета — и тем избавит от
ночи в гостинице, где в каждом темном углу одиночества
маячил призрак отца, — но уяснив, что он не прочь остать­
ся, она неверно истолковала это желание и, грубо объявив,
что слишком долго пришлось бы приводить в приличную


Прозрачные вещи
25
форму столь жалкого исполнителя, выставила его. Впро­
чем, не дух отца, а духота помешала ему уснуть. Он широко
распахнул оба окна; окна выходили на автостоянку, раски­
нувшуюся четырьмя этажами ниже; узкого мениска над
головой недоставало для освещения крыш, уходящих вниз,
к незримому озеру; свет гаража выхватывал из темноты
ступени безлюдной лестницы, ведущей в мешанину теней;
все казалось таким подавленным и далеким, что наш акро-
фобический Персон почувствовал, как тяготение манит
его, приглашая соединиться с ночью и с отцом. Множество
раз он, голым мальчишкой, бродил во сне, но привычное
окружение хранило его до поры, пока наконец не миновал
этот чуждый недуг. Той ночью, н а верхнем этаже чужого
отеля, защитить его было нечему. Он затворил о кн а и
до зари просидел в кресле.
7
В отрочестве, когда Хью страдал припадками сомнамбу­
лизма, он по ночам, обнимая подушку, покидал свою ком­
нату и плелся в нижний этаж. Он помнил, как пробуждался
в самых странных местах — на ступеньках, ведущих в под­
вал, или в высоком гардеробе в прихожей, среди плащей и
галош, и хотя мальчика не так уже и пугали эти босые
блуждания, однако он, недовольный тем, что “ведет себя,
как привидение” , упросил, чтобы его запирали в спальне.
Правда, толку из этого не вышло, потому что он все равно
выбирался в окно на наклонную крышу галереи, ведущей в
школьные дортуары. В первый раз его пробудил холодок
черепиц под ступнями, и он возвратился в свое темное
логово, огибая стулья и прочие вещи скорее на слух, чем
как-то еще. Старый и глупый доктор посоветовал родите­
лям покрыть пол у постели мокрыми полотенцами и рас­
ставить в стратегических пунктах тазы с водой, — един­
ственный результат операции свелся к тому, что, миновав
в магическом сне все препятствия, он обнаружил себя дро­
жащим у подножия дымохода в обществе школьной кошки.
Вскоре после этой вылазки призрачные припадки стали


26
Прозрачные вещи
редеть, а к концу отрочества практически прекратились.
Предпоследним их отголоском стала странная история со
столиком у кровати. Хью уже учился в колледже и жил
с однокашником, Джеком Муром (не родственником),
в двух комнатах только что выстроенного Снайдер-Холла.
Джека, утомленного целодневной зубрежкой, пробудил
среди ночи треск, долетавший из спальни-гостиной. Он
отправился на разведку. Спящему Хью примерещилось,
будто трехногий столик, стоявший рядом с кроватью
(и утянутый из-под телефона в прихожей), сам собой ис­
полняет яростный воинственный танец, — нечто подобное
он уже видел однажды на “сеансе”, когда у приблудного
духа (Наполеона) спросили, не скучает ли он по весенним
закатам Святой Елены. Джек Мур увидел, как Хью, пере-
весясь за край кушетки, обхватил столик руками и корежит
безобидную вещь в смехотворных потугах прекратить ее
несуществующее движение. Книги, пепельница, будиль­
ник, коробочка таблеток от кашля — все разлетелось по
полу, а терзаемое дерево трещало и крякало в дурацких
объятиях. Джек Мур разнял драчунов. Хью, не проснув­
шись, молча поворотился на бок.
8
За те десять лет, которым полагалось пройти между
первым и вторым приездами Хью Персона в Швейцарию,
он зарабатывал на жизнь различными скучными способа­
ми, что выпадают на долю множеству блестящих молодых
людей, не наделенных ни особым даром, ни честолюбием
и привычно отдающих лишь часть ума выполнению пус­
тых, а то и шарлатанских обязанностей. Что они делают
с другой, гораздо обширнейшей частью, где и как пожива­
ют подлинные их причуды и чувства, это не то чтобы тай­
на, — какие уж тайны теперь, — но может повлечь за собой
откровения и осложнения, слишком печальные, слишком
пугающие, чтобы сходиться с ними лицом к лицу. Лишь
знатоки и знатокам на потребу вправе исследовать скорби
сознания. Он обладал способностью перемножать в уме
восьмизначные числа — и утратил ее за несколько серень­


Прозрачные вещи
27
ких, убывающих ночей в больнице, куда попал в двадцать
пять лет с вирусным заражением. Он опубликовал в уни­
верситетском журнале стихотворение, длинное и бессвяз­
ное, с многообещающим началом:
Блаженны многоточия... Вот солнце
роняет в воду райский образец...
Ему принадлежит письмо в лондонскую Times”, пере­
печатанное несколько лет спустя в антологии Т о the Editor;
Sir” 1, в нем читаем:
“Анакреон скончался восьмидесяти пяти лет от роду,
задушенный “винным скелетом” (как выразился иной
иониец), а шахматисту Алехину ц ы г а н к а напророчила, что
его убьет в Испании мертвый бык” .
Семь послеуниверситетских л ет о н состоял в секретарях
и анонимных помощниках у знаменитого проходимца,
ныне покойного символиста Атмана, и именно на нем ле ­
жит ответственность за сноски подобные этой:
“ Кромлех (ассоциируемый с млеком, молоком и моло­
ками), очевидно, представляет собой символ Великой Ма­
тери столь же явственно, как менгир (“mein Herr” 12) несет
мужское начало”.
Еще один срок он отбыл, торгуя канцелярскими при­
надлежностями, и пущенная им в продажу самопишущая
ручка носит его имя: “Персоново Перо” . Впрочем, она и
осталась наивысшим его достижением. Мрачной двадцати­
девятилетней персоной он поступил на службу в крупную
издательскую фирму, где подвизался в разных должностях —
помощника изыскателя, ловца талантов, помощника редак­
тора, младшего редактора, корректора, улещевателя наших
авторов. Угрюмый раб, он был отдан в распоряжение
миссис Фланкар, пышной дамы с претензиями, красно­
лицей и пучеглазой на осьминожий покрой. Издательство
1 К издателю: Сэр... (англ.)
2 Мой господин (нем.) .


28
Прозрачные вещи
намеревалось опубликовать ее исполинский роман “Самец”
при условии основательной правки, безжалостных сокра­
щений и частичной переработки. Предполагалось, что пе ­
реписанные куски — по нескольку страниц там и сям —
перекинут мосты над черными, кровоточащими прогалами
щедро отвергнутой писанины, зиявшими меж уцелевших
глав. Эту работу проделала сослуживица Хью, милая де­
вушка с “конским хвостиком” , уже успевшая из фирмы
уволиться. Талант романиста был ей присущ еще в мень­
шей мере, чем миссис Фланкар, и Хью пришлось маяться
с окаянной задачей — залечиванием не только нанесенных
ею ран, но и не тронутых ею бородавок. Несколько раз его
приглашали к чаю в очаровательный пригородный дом
миссис Фланкар, украшенный почти исключительно по­
лотнами кисти ее покойного мужа, — ранней весной в го­
стиной, летом в столовой, пышной красой Новой Англии в
библиотеке и зимой в спальне. В этой именно комнате Хью
предпочитал не задерживаться, ибо испытывал неприятно е
чувство, что миссис Фланкар уповает на изнасилование под
сиреневыми снежинками мистера Фланкара. Подобно мно­
гим перезрелым, но еще недурным собою артистическим
дамам, она, казалось, вовсе не сознавала, что объемистый
бюст, шея в морщинах и запашок затхловатой женственно­
сти, настоенной на одеколоне, способны отпугнуть нервно­
го мужчину. Когда “наша” книга наконец вышла в свет, он
облегченно всхлипнул. Благодаря коммерческому успеху
“ Самца” ему поручили дело поприметнее. “ Мистер R.” ,
как его называли в издательстве (обладатель длинного двух­
частного немецкого имени с благородной частицей между
скалой и твердыней), писал по-английски лучше, чем гово­
рил. Соприкасаясь с бумагой, его язык обретал богатство,
стать, зримый напор, побуждая кое-кого из не самых при­
дирчивых критиков облюбованной им страны именовать
его великолепным стилистом. Корреспондентом мистер R.
был раздражительным, невежливым и неприятным. Его и
Хью сношениям через океан, — мистер R. жил все больше
во Франции и Швейцарии — недоставало сердечного пыла,
озарявшего муки с миссис Фланкар; но мистер R., мастер,
быть может, и не первостатейный, был хотя бы настоящим


Прозрачные вещи
29
художником, сражавшимся собственным оружием и на соб­
ственной территории за право использовать неправоверную
пунктуацию, отвечающую неповторимой манере мышле­
ния. Наш покладистый Персон безболезненно запустил в
производство мягкое издание одной из первых его книг, но
затем началось долгое ожидание нового романа, который
R. обещал представить ещ е до око нчания этой весны. Вес­
на миновала, не принеся плодов, — и Хью полетел в Швей­
царию для персональной встречи с медлительным автором.
Это была вторая из четырех его поездок в Европу.
9
С Армандой он познакомился в швейцарском железно­
дорожном вагоне одним ослепительным вечером между
Туром и Версексом, в самый канун встречи с мистером R.
Хью по ошибке сел в медленный поезд, она же выбрала его
потому, что поезд вставал на маленькой станции, от кото­
рой ходил автобус до Витта, где у ее матери было шале. Оба
одновременно опустились на два супротивных сидения у
окна, с озерной стороны вагона. Четыре места за проходом
заняла американская семья. Хью раскрыл "Journal de
Geneve” .
О да, она была красива и была бы красива необычайно,
окажись губы ее немного полнее. Темные глаза, светлые
волосы, медового тона кожа. Две серповидные морщинки
спускались вдоль загорелых щек по сторонам от скорбного
рта. Черный жакет поверх сборчатой блузки. На коленях,
под ладонями в черных перчатках, лежала книга. Ему по­
казалось, что он узнал пламя и копоть бумажной обложки.
Механизм их знакомства был идеально банален.
Они обменялись взглядами учтивого неодобрения, когда
трое американских детишек затеяли тянуть из чемодана
свитера и штаны в яростных поисках чего-то, по глупости
забытого (груды комиксов, уже перешедшей вместе с гряз­
ными полотенцами в распоряжение расторопной гости­
ничной горничной). Один из двух взрослых, встретясь
с холодными глазами Арманды, ответил добродушно-бес­
помощным взглядом. Кондуктор пришел за билетами.


30
Прозрачные вещи
Хью, слегка наклонивши голову, уверился в своей пра­
воте: действительно, мягкая копия
“ Фигур в золотом
окне” .
—
Из наших, — сказал Хью, кивком указав на обложку.
Она взглянула н а книгу, словно надеясь найти в ней
какие-то объяснения сказанному. На ней была очень ко­
роткая юбка.
—
Я к тому, что работаю в этом издательстве, — сказал
он.
—
У американского издателя, который выпустил ее в
твердой обложке. Вам нравится?
Она отвечала на беглом, но искусственном английском,
что терпеть не может сюрреалистических романов с поэзи­
ей. Ей требовалась жесткая реалистическая литература,
отражающая наше время. Ей нравились книги о насилии и
о восточной мудрости. Может, дальше получшает?
—
Вообще-то там есть довольно драматичная сцена на
ривьерской вилле, когда девочка, дочь рассказчика...
—
Джун.
—
Да. Джун поджигает свой новый кукольный домик,
и вилла сгорает дотла; правда, насилия, боюсь, и в ней
маловато; все это скорее символично, в высоком смысле
слова, и, как бы сказать, временами удивительно нежно,
как пишут в обложечных рекламках или, по крайней мере,
писали на нашем первом издании. Это обложка известного
Пола Плама.
Разумеется, она ее докончит, как бы ни было скучно,
потому что в жизни любое дело следует доводить до конца,
как то шоссе над Виттом, у них в Витте дом, chalet de luxel,
и пока не проложили новое шоссе, приходилось тащиться
пешком до канатной дороги на Дракониту.
“ Горящее
окно” , кажется, так она называется, ей только вчера пода­
рила на двадцатитрехлетие падчерица автора, которую он,
может быть...
—
Джулия.
Да. Джулия и она вместе преподавали зимой в тессин­
ской школе для девочек-иностранок. Отчим Джулии толь­
ко-только развелся с ее матерью, вообще он безобразно
1Шикарное шале (Фр)-


Прозрачные вещи
31
с ней обходился. Что преподавали? Ну, осанку, ритмику —
в этом роде.
Теперь Хью и новая, неотразимая персона перешли на
французский, на котором он говорил во всяком случае
не хуже, чем она по-английски. А как ему кажется, кто она
по национальности? Датчанка или голландка? Нет, семья
отца происходит из Бельгии, он был архитектор, его про­
шлым летом убило, когда он командовал сносом знамени­
того отеля на заброшенных минеральных водах, а мать
родилась в России, в весьма благородном milieu1, конечно
полностью уничтоженном революцией. Нравится ему его
работа? Не согласится ли он чуть-чуть приспустить эту
сторку? Погребение павшего солнца. Это что, поговорка? —
поинтересовалась она. Д а нет, только что выдумал.
Тою же ночью в Версексе Хью писал в дневнике, кото­
рый вел от случая к случаю: "Разговорился в поезде с де­
вушкой. Восхитительные голые коричневые ноги и золотые
сандалии. Безумное вожделение школьника и никогда не
испытанное прежде романтическое смятение чувств. Ар­
манда Камар. La particule aurait jur£ avec la demidre syllabe
de mon р гёп о т12. По-моему, Байрон использует chamar в
значении "павлинье опахало” в весьма благородном вос­
точном milieu. Чарующе рассудительна и притом чудесно
наивна. Выстроенное отцом шале над Виттом. Если окаже­
тесь в этих parages3. Пожелала узнать, нравится ли мне моя
работа. Моя работа! Я отвечал: "Не спрашивай, чем я за ­
мят, спроси, на что я способен, дивная девушка, дивные
солнечные поминки под полупрозрачной черной тканью.
Я способен ровно за три минуты заучить наизусть целую
страницу телефонной книги и не могу запомнить номер
собственного телефона. Я могу сочинять стихи без конца и
начала, странные и неслыханные, совсем как ты, таких еще
триста лет никто сочинить не сумеет, и все же я не напе­
чатал ни единой строки, не считая той юношеской ерунды,
1Окружении (фр.).
2Частица не идет к последнему слогу моего имени (Фр )-
3 Местах (фр.).


32
Прозрачные веищ
в колледже. На кортах отцовской школы я изобрел убий­
ственный возврат подачи — резаный льнущий драйв, —
и все же теряю дыхание после первого гейма. Я могу напи­
сать акварелью и тушью непревзойденной светозарности
озеро, отражающее горние выси, но не способен нарисо­
вать ни лодки, ни моста, ни очертаний человеческой пани­
ки в пламенеющих окнах Пламовой виллы. Я преподавал
в американских школах французский язык, но так и не
смог избыть канадского акцента моей матери, хотя отчет­
ливо слышу его, когда шепчу французские фразы. Ouvre ta
robe, D6janire, чтобы я мог взойта sur шоп ЬйсЬег1. Я могу
левитировать, могу провисеть в вершке над полом десять
секунд, но не способен забраться на яблоню. У меня сте­
пень доктора философии, и я не знаю немецкого. Я влю­
бился в тебя, но ничего не стану предпринимать. Короче
говоря, я — всеобъемлющий гений” . По совпадению, до­
стойному другого гения, книга, которую она читала, оказа­
лась подарком его падчерицы. Джулия Мур, несомненно,
забыла, что я обладал ею два года назад. И мать, и дочь —
обе заядлые путешественницы. Они побывали на Кубе,
в Китае, в иных таких же тоскливых и неразвитых странах
и с уважительным неодобрением отзываются о множестве
очаровательных и странных людей, с которыми там подру­
жились. Parlez-moi de so n12 отчим. Быть может, о н trds
fasciste3? Не сумела понять, почему я назвал левые устрем­
л ения миссис R. заурядным буржуазным поветрием. Mais
au contraire4*, она и дочь без ума от радикалов! Ну что же,
сказал я, мистер R. , luis, обладает иммунитетом к полити­
ке. Моя бесценная считает, что в том-то и горе его. Ш ея
цвета сливочной ириски, золотой крохотный кресгак и
grain de beaute6. Соразмерная, сильная, смертоносная!”
1Распахни свои одежды, Деянира... на мой костер (Фр).
2Расскажите мне о ее... (фр-)
3Совсем фашист (фр.).
4 Ничуть не бывало (фр.).
3 Сам-то (фр.).
6 Мушка (фр.) .


Прозрачные вещи
33
10
Кое-что он все же предпринял, при всем уважительном
неодобрении к собственной персоне. Он послал ей письмо
из почтенного версекского “Паласа” , где ему предстояло
через пару минут сойтись за коктейлем с самым ценимым
из наших авторов, лучшая книга которого Вам не понрави­
лась. Нельзя ли мне навестить Вас, скажем, в среду, четвер­
того. Потому что я к этому времени как раз буду в отеле
“Аскот” в Вашем Витте, где, говорят, даже летом можно
отлично покататься на лыжах. С другой стороны, главная
цель моего пребывания здесь — выяснить, когда старый
мошенник закончит теперешнюю книгу. Странно вспом­
нить, как волновался я только позавчера, предвкушая воз­
можность наконец-то увидеть великого человека во плоти.
Плоти оказалось даже поболее, чем ожидал, исходя из
недавних снимков, наш Персон. Пока он сквозь окно
вестибюля вглядывался в R., выползающего из машины,
ни горны гордыни, ни вопли восторга не сотрясали его
нервной системы, ныне полностью занятой голоногой де­
вушкой в пронизанном солнцем вагоне. И все же зрелище
R. являл собой величавое: красавец шофер поддерживал
тучного старика с одного боку, чернобородый секретарь
подпирал с другого, а на ступенях крыльца чета отельных
chasseurs1 изображала участливые порывы. Скрытый в П ер­
соне репортер отметил, что на мистере R. бархатисто­
шоколадные теннисные туфли, лимонная рубашка с сире­
невым шейным платком и помятый серый пиджак, как
будто лишенный особых примет, — по крайней мере на
взгляд рядового американца. Привет, Персон! Они распо­
ложились в холле при баре.
Иллюзорный характер события в целом был подчеркнут
вцдом и речами двух персонажей. Этот монументальный
мужчина в глинистом гриме и с притворной улыбкой, ка­
залось, разыгрывал на пару с украшенным бандитской бо­
родкой мистером Тамвортом косной рукой написанную
сцену, потешая ею незримую публику, от которой Персон,
1 Рассыльные (фр)-


34
Прозрачные вещи
бутафорское чучело, все отворачивался, словно его вместе
с креслом передвигала затаившаяся Шерлокова квартирная
хозяйка, — как бы он ни садился и куда бы ни взглядывал
в ходе этой недолгой, но пьяноватой беседы. В сущности,
все казалось подделкой, паноптикумом в сравнении с под­
линностью Арманды, чей облик, напечатленный в очах его
души, просвечивал сквозь представление на самых различ­
ных уровнях — порой кверху ногами, порой на манящей
обочине поля зрения, — но постоянно присутствующий,
постоянно, пронзительный и правдивый. Пустые слова, ко ­
торыми он и она обменялись, ослепляли пламенем истин­
ности в сравнении с натужным гоготком в плохо подделан­
ном баре.
—
Ну что же, вид у вас прямо цветущий, — сказал
с оживленной лживостью Хью вслед за тем, как заказали
напитки.
Барон R. имел бледное, грубой лепки лицо, бугристый
нос с раздутыми порами, воинственные косматые брови,
бестрепетный взгляд и бульдожий рот, полный плохих зу­
бов. Скверноватая изобретательность, столь явственная в
его сочинениях, проявлялась и в заранее подготовленных
кусках его речи, — к примеру, когда он, как сейчас, гово­
рил, что, имея вид отнюдь не "цветущий” , о н прямо-таки
чует, как его все больше поражает ползучее сходство с
фильмовой звездой по фамилии Рубенсон, игравшей когда-
то старых гангстеров в фильмах, рнимавшихся во Флориде;
на самом деле такого актера и вовсе не существовало.
—
Во всяком случае — как ваши дела? — спросил, спра-
вясь с ощущеньем неловкости, Хью.
—
Говоря как нельзя короче,
—
отвечал мистер R.
(имевший пренеприятное обыкновение не только прибе­
гать к избитым клише в своем подпорченном тяжким ак­
центом, якобы разговорном английском, но к тому же еще
их калечить), — мне, понимаешь ли, всю зиму неможилось.
Печень, понимаешь, что-то такое затаила против меня.
Он основательно отхлебнул из стакана виски и, ополас­
кивая им рот, чего Персону никогда еще видеть не прихо­
дилось, очень медленно опустил стакан на низенький сто­
лик. Затем, вслушиваясь, проглотил и перешел на вторую


Прозрачные вещи
35
из своих английских манер — на велеречивый слог самых
памятных его персонажей:
—
Бессонница и сестрица ее, Никтурия, конечно, по­
рядком меня изнурили, но в остальном я крепок, как пласт
почтовых марок. По-моему, ты еще не знаком с мистером
Тамвортом. Персон, произносится “Парсон” , — и Тамворт:
от английской породы пятнистой свиньи.
—
Нет, — сказал Хью, — фамилия произошла не от
“ Парсон”, скорее от “ Петерсон”.
—
О’кей, сынок. Ну, как там Фил?
Они коротко обсудили мощь, проницательность и оба­
яние издателя R.
—
Не считая только того, что он норовит заставить
меня писать не те книги. Ему нужен...
—
и он заговорил
стесненным горловым голоском, перечисляя заглавия ро­
манов своего соперника, также издаваемого Филом, — ему
нужен “Мальчик для развлечений”, хотя сгодится и “Щуп­
лая шлюшка”, а все, что я могу ему предложить, — это не
“Фигли-мигли” , но первый и самый унылый том моих
“Фигуральностей”.
—
Уверяю вас, что он с огромным нетерпением ожидает
рукописи. Кстати...
Вот уж действительно “кстати”! Надо думать, в ритори­
ке существует особый термин для этого рода алогических
поворотов. Неповторяемый вид, мельком, сквозь черную
ткань. Кстати, я помешаюсь, если она не станет моей.
—
. . . кс т ат и, я вчера познакомился с девушкой, которая
встречалась на днях с вашей падчерицей.
—
Бывшей, — уточнил мистер R.
—
Бог знает, сколько
не виделись, надеюсь, и не придется. Того же пойла, сынок
(это бармену).
—
Довольно занятный случай. Сидит напротив девушка
и читает...
—
Прошу прощения, — ласково сказал секретарь и,
сложив второпях нацарапанную записку, протянул ее Хью.
“Мистеру R. неприятно любое упоминание о мисс Мур и
ее матери”.
И я его не виню. Но куда подевался такт, прославивший
Хью? Легкомысленный Хью отличнейшим образом знал


36
Прозрачные вещи
положение в целом, его просветил Фил, — не Джулия,
девушка хоть и не целомудренная, но скромная.
Эта часть просвечивания выйдет у нас скучноватой, но
мы обязаны завершить настоящий отчет.
В один прекрасный день мистер R. с помощью наемного
соглядатая установил, что у его жены Мэрион роман с
Христианом Пайнзом, сыном известного в мире кино чело­
века, ставившего картину “Золотистые окна” (шатко осно­
ванную на одном из лучших романов нашего автора).
Мистера R. это весьма устраивало, поскольку он напропа­
лую ухаживал за Джулией Мур, своей восемнадцатилетней
падчерицей, и теперь у него зародились планы на будущее,
вполне достойные сентиментального сладострастника, ко е ­
го еще не насытили тр и или четыре супружества. Впрочем,
он очень скоро узнал от того же сыщика, в настоящее
время умирающего в горячей и грязной больнице на Фор­
мозе (остров), что молодой Пайнз, приятный плейбой с
лягушачьей физиономией (тоже скоро умрет), состоял в
любовниках и у мамочки, и у дочки, которых он целых два -
лета обслуживал в Кавалерии (штат Калифорния). В итоге
расставание оказалось полней и болезненней, чем рассчи­
тывал R. И надо же было нашему Персону в самый разгар
этой истории на свой непритязательный и неприметный
манер (он, впрочем, ростом на полвершка превосходил
статного R.) втиснуться с уголка в переполненный холст.11
11
Джулия любила высоких мужчин с сильными руками
и грустью в глазах. Хью познакомился с ней на приеме в
одном из нью-йоркских домов. Дня два спустя он снова
столкнулся с ней у Фила; она спросила, не желает ли он
посмотреть “Звезду пирушки” , нашумевшую “авангард­
ную” пьесу, — у нее было два билета, для себя и для ма­
тери, но матери пришлось уехать из Вашингтона по делу
(связанному, ка к правильно догадался Хью, с разводом):
так не согласится ли он составить ей компанию? В искус­
стве “авангард” означает немногим больше подлаживания


Прозрачные вещи
37
под какую-нибудь отчаянно смелую обывательскую моду,
и потому, когда разъехался занавес, Хью без удивления
обнаружил, что его собираются потчевать видом голого
анахорета, сидящего посреди пустой сцены на треснувшем
толчке. Джулия захихикала, предвкушая чудный вечер. Хью
пришлось огромной стеснительной лапой накрыть ее детс­
кую ладошку, ненароком павшую ему на колено. На взгляд
сластолюбца, она — с ее кукольным личиком, наклонным
разрезом глаз и топазовыми слезками в мочках ушей,
с легкими формами под оранжевой блузкой и черной юб­
кой, с нежно сочлененными конечностями и с экзотически
гладкими волосами, ровно подрезанными на лбу, — была
удивительно мила. Не менее милой представлялась и мысль,
что мистер R., похвалявшийся интервьюеру наличием у
него немалой телепатической силы, в настоящ ий момент
пространства-времени должен испытывать в своем швей­
царском прибежище ревнивые корчи.
Поговаривали, будто после первого представления пьесу
запретят. Буйные молодые манифестанты, коих изрядное
число собралось, чтобы на всякий случай попротестовать,
ухитрились-таки сорвать тот самый спектакль, который
они пришли защитить. Взрыв нескольких карнавальных
петард наполнил зал горьковатым дымом, шустрое пламя
побежало по змеистым лентам зеленой и красной туалет­
ной бумаги, и публику пришлось эвакуировать. Джулия
объявила, что умирает от разочарования и жажды. Про­
славленный бар при театре оказался безнадежно заполнен,
и “в сиянии райской упрощенности нравов” (как в иной
связи писал мистер R.) наш Персон повез девушку к себе
на квартиру. Не стоило бы ему загадывать — после того как
слишком страстный поцелуй заставил его обронить в такси
несколько нетерпеливых огненных капель, — оправдает ли
он ожидания Джулии, которую R., если верить Филу, со­
вратил ещ е тринадцатилетней, в самом начале бедственно­
го брака ее матери.
Холостую квартирку, которую Хью снимал на шестьде­
сят пятой восточной улице, ему подыскала фирма. И так уж
совпало, что именно в этих комнатах Джулия тому два года
назад навещала одного из лучших ее молодых любовников.


38
Прозрачные вещи
Ей хватило вкуса смолчать, но призрачный образ юноши,
чья смерть на далекой войне так сильно ее поразила, то
выходил из ванной, то рылся в холодильнике — и вообще
так странно замешивался в пустяковое дело, которым ей
предстояло заняться, что она не позволила ни расстегнуть
на себе молнию, ни уложить себя в постель. Разумеется,
после приличного промежутка малышка пошла на попят­
ную и вскоре уже помогала огромному Хью в его бестолко­
вом любодействе. Однако едва прервалась привычная чере­
да тычков и запышек и Хью с неумело подделанной
бойкостью отправился за новой порцией выпивки, как
образ бронзоватого и белозадого Джимми Мейджера вновь
заместил костлявую реальность. Она обнаружила, что зер­
кало одежного ш капа, если смотреть из кровати, отражает
ту же постановку для натюрморта — апельсины в деревян­
ной чаше, — что и в короткую, словно жизнь цветочной
гирлянды, пору Джима, ненасытного пожирателя этого ла­
комства долгожителей. Оглядевшись, она обнаружила ис­
точник видения в складках своей яркой одежды, брошен­
ной на спинку стула, и почти пожалела об этом.
Следующее их свидание она в последний момент отме­
нила, а вскоре за тем укатила в Европу. В душе Персона
этот роман оставил след немногим больший пятнышка
светлой помады на бумажной салфетке — и романтическое
ощущение человека, державшего в объятиях возлюбленную
великого писателя. Впрочем, время берет в работу эти эфе­
мерные приключения, сообщая воспоминанию новый
букет.
Ну вот наконец мы видим драный лист “ La Stampa”
и пустую бутылку из-под вина. Строительство шло полным
ходом.
12
Строительство шло полным ходом в окрестностях Витта,
и целый склон холма, на котором он, как ему было сказа­
но, сможет найти виллу “Настя” , оказался изрыт и измыз­
ган. Ближайшее его окружение было так или иначе прибра­


Прозрачные вещи
39
но, образуя оазис тишины посреди гремящей и лязгающей
дичи канав и кранов. И даже дамский магазинчик поблес­
кивал среди лавчонок, обступивших полукругом свежевы-
саженную молодую рябину, под которую уже нанесли вся­
кого сору вроде пустой пролетарской бутылки и такой же
итальянской газеты. Здесь способность ориентироваться
покинула Персона, но женщина, торговавшая поблизости
яблоками с лотка, наставила его на истинный путь. Черес­
чур привязчивая большая белая псина неприятно затрусила
следом за ним, но, окликнутая женщиной, отстала.
Он полез вверх по крутой асфальтовой стежке, шедшей
вдоль белой стены, над которой виднелись ели и листвен­
ницы. Узорчатая дверца в ней вела к какому-то лагерю или
школе. Из-за стены доносились крики игравших детей,
потом над нею проплыл и приземлился к ногам Персона
бадминтонный волан. Персон оставил его без внимания, он
не принадлежал к породе людей, услужливо подбирающих
вещи для посторонних — перчатки, укатившуюся монету.
Чуть дальше проем в каменной стенке обнаружил ко ­
роткую лестничку и дверь беленого бунгало с надписью
французским курсивом “Вилла Настя”. Как часто случа­
лось в романах R., “на звонок никто не ответил”. Хью
заметил пообок крыльца ступеньки, спускавшиеся (после
дурацкого-то восхождения!) в едкую сырость самшита.
Обогнув дом, они привели его в сад. Широкий и мелкий
бассейн, лишь наполовину достроенный, соседствовал с
небольшой лужайкой, в середке которой, загорая, покои­
лась в полотняном кресле дебелая дама средних лет с бо­
лезненно малиновыми конечностями, намазанными чем-то
жирным. Экземпляр, и без сомнения, тот же самый, “Ф и­
гур” и так далее со сложенным письмом заместо закладки
(коего, по нашему мнению, было бы лучше Персону не
признавать) лежал поверх сплошного купальника, в кото­
рый была упрятана основная часть ее туловища.
Мадам Шарль Камар, рожденная Анастасия Петровна
Потапова (весьма почтенная фамилия, превращенная ее
покойным супругом в “Патапуф”), была дочерью богатого
скотопромышленника, который вскоре после большевист­
ской революции эмигрировал с семейством из Рязани


40
Прозрачные вещи
в Англию через Харбин и Цейлон. Она давно уж свыклась
с необходимостью развлекать то одного, то другого из мо­
лодых людей, обмороченных непостоянной Армандой;
однако этот новый ухажер оказался одет будто прикащик,
и было в нем что-то еще (твоя одаренность, Персон!), оза­
дачившее и раздражившее мадам Камар. Она предпочита­
ла, чтобы люди умещались в какие-то рамки. Швейцарский
юноша, с которым Арманда в эту минуту каталась на лыжах
в вечных снегах высоко над Виттом, — умещался вполне.
То же и близнецы по фамилии Блэйк. То же и сын старого
горного гида, златоволосый Жак, чемпион бобслея. А мой
долговязый и хмурый Хью Персон в этом ужасном галсту­
ке, вульгарно пристегнутом к дешевой белой сорочке, и в
невозможном каштановом костюме не принадлежал к
миру, который она почитала приемлемым. Услышав, что
Арманда развлекается неведомо где и едва ли воротится к
чаю, он не потрудился скрыть удивление и досаду. Стоял,
поскребывая щеку. Испод его тирольской шляпы потемнел
от пота. А письмо его Армацда получила?
Мадам Камар ответила неразборчивым отрицанием, —
она могла бы свериться с предательской закладкой, но по
безотчетной материнской осмотрительности воздержалась
от этого. Взамен она сунула книжицу в свою садовую
сумку. Хью машинально заметил, что на днях навещал ее
автора.
—
Он ведь, по-моему, живет где-то в Швейцарии?
—
Да, в Диаблоне, около Версекса.
—
Диаблоне всегда напоминает мне русскую “яблоню” .
Хороший дом у него?
—
Да как вам сказать, мы встретились в Версексе,
в гостинице, не у него дома. Я слышал, что дом очень
просторный и старомодный. Мы-то говорили с ним о де­
лах. Конечно, в доме вечно полным-полно его, ну, доволь­
но беспутных гостей. Я обожду немного, а там и пойду.
Скинуть пиджак и отдохнуть в полотняном кресле, сто­
явшем бок о бок с креслом мадам Камар, он отказался.
Пояснил, что от обилия солнца у него кружится голова.
“Alors allons dans la maisoif *, — сказала она, верно перево-
Тогда пойдем в дом (фр.).


Прозрачные вещи
41
дя с русского. Увидев, каких усилий ей стоит подняться,
Хью предложил ей помощь, но мадам Камар резким тоном
велела ему держаться от ее кресла подальше, — чтобы не
создавать своей близостью “психологического препят­
ствия” . Ее неподатливый корпус приводился в движение
только посредством особого, точно исполненного рывочка,
а произвести его удавалось, лишь сосредотачиваясь на во­
ображаемых попытках облапошить силу тяжести, пока в
конце концов внутри что-то не щелкало и нужный подскок
не совершался сам собой, подобно чуду чихания. До той
поры она лежала недвижно, как оглушенная, и бравый пот
посверкивал у нее на груди и над лиловатыми дугами пас­
тельных бровей.
—
Этого вовсе не нужно, — говорил Хью, — я с удо­
вольствием подожду тут, под деревом, мне просто нужна
тень. Никогда не думал, что в горах может стоять такая
жара.
Все тело мадам Камар вдруг встрепенулось так, что кар­
кас ее кресла испустил почти человеческий крик. В следу­
ющий миг она уже сидела, утвердив обе ступни на земле.
—
Все в порядке, — уютно объявила она и встала, ока­
завшись с внезапностью волшебного превращения обла­
ченной в яркий махровый халат.
—
Пойдемте, я напою вас
холодненьким и покажу вам мои альбомы.
“Холодненькое” обернулось высоким граненым стака­
ном тепловатой водопроводной водицы с ложкой домашне­
го клубничного варенья, закрасившей воду в цвета про­
свирника. Альбомы, четыре увесистых переплетенных
тома, были разложены на очень низком, очень круглом
столе в очень “модерной” гостиной.
—
Я вас ненадолго покину, — сказала мадам Камар и на
глазах у публики с грузной решимостью затопала вверх по
отовсюду видной и слышной лестнице, ведущей на столь
же откровенный второй этаж, где из одной раскрытой две­
ри глядела кровать, а из другой биде. Арманда говорила,
что это творение ее покойного отца само просилось на
выставку, привлекая туристов из таких дальних стран, как
Родезия и Япония.


42
Прозрачные веща
Альбомы оказались нелицемерны под стать постройке,
но хотя бы не так угнетали. Линия Арманды, чрезвычайно
интересовавшая нашего voyeur malgr€ lu i1, торжественно
открывалась портретом покойного Потапова, весьма импо­
зантного семидесятилетнего старца в седой эспаньолке и
домаш ней китайчатой куртке, подслеповато крестившего
н а русский манер невидимое в глубокой колыбели дитя.
Снимки не только проходили вслед за Армаидой сквозь все
периоды прошлого и все успехи любительской фотогра­
фии, но и девочку являли в разнообразных состояниях
невинной голизны. Ее родители и тетки, ненасытимые из­
готовители очаровательных карточек, питали уверенность в
том, что десятилетняя девочка, мечта лютвидгеанца, имеет
столько же прав на полную наготу, сколько их есть у ново­
рожденного младенца. Гость уложил альбомы стопой, ог­
раждая пламя своей любознательности от всякого, кто по ­
желал бы присмотреться к нему с верхней площадки
лестницы, и несколько раз возвращался к картинам купа­
ния маленькой Арманды, прижимавшей к блестящему
животу хоботастую игрушку или стоявшей во весь рост,
с ямками на ягодицах, ожидая, когда ее станут намыливать.
Еще одно откровение недозрелой мякоти (которой средин­
ная линия явственно рознилась от льнущей к ней, но не
столь вертикальной травинки) обнаруживал снимок, на
котором она нагишом сидела в траве, расчесывая проши­
тые солнцем волосы и в ложной перспективе широко раз­
ведя прелестные великанские ноги.
Он услышал, как наверху забурлил унитаз, и виновато
наморщась, захлопнул толстую книгу. Хмуро съежилось,
умерив толчки, его растяжимое сердце, но с адских высей
никто не спустился, и он, урча, воротился к своим непри­
личным картинкам.
К концу второго альбома фотографии вспыхнули крас­
ками, празднуя оживленную смену нарядов, ее подростко­
вую линьку. Она появлялась средь резкой зелени и синевы
коммерческого спектра то в цветистых платьях, то в затей­
ливых брючках, то в теннисных трусиках, то в купальных
1Подглядывающего поневоле (фр)-


Прозрачные вещи
43
костюмах. Он открыл элегантную угловатость ее загорелых
плеч, длинную линию бедер. Он узнал, что к восемнадцати
годам поток ее светлых волос достиг поясницы.
Ни одна из брачных контор не сумела бы предложить
своей клиентуре такого обилия вариаций на тему един­
ственной девственницы. В третьем альбоме о н с радостным
чувством возвращенья домой обнаружил промельки своего
ближайшего окружения: лимонные и черные подушки ди­
вана в дальнем конце гостиной и Дентонову подставку
с парусником на каминной доске. В начале четвертого,
недозаполнснного альбома искрились самые целомудрен­
ные из ее изображений: Арманда в розовой парке, Арманда
самоцветно-яркая, Арманда, кренящаяся на лыжах в обла­
ке сахарной пыли.
Наконец мадам Камар начала с опаской спускаться из
верхней части прозрачного дома, студенистое голое пред­
плечье ее подрагивало, когда она вцеплялась в перила.
Теперь ее облекало сложное, все в оборках летнее платье,
словно бы и она, подобно дочери, прошла через несколько
стадий метаморфозы. “ Не вставайте, не вставайте” ,
—
вскричала она, рукой прибивая воздух, но Хью упорствовал
в желании уйти. “Скажите ей, — прибавил он, — скажите
вашей дочери, когда она вернется со своего глетчера, что я
ужасно разочарован. Скажите, что я проживу неделю, две,
даже три недели здесь, в мерзком отеле “Аскот” презрен­
ной деревни Витт. Скажите, что я позвоню ей, если она
мне не позвонит. Скажите, — продолжал он, уже шагая
скользкой тропой вдоль кранов и могучих копалок, застыв­
ших в золоте раннего вечера, — скажите, что все мое есте­
ство отравлено ею, двадцаткой ее сестер, двадцаткой сбро­
шенных ею оболочек, скажите, что я погибну, если она не
станет моей” .
Он все-таки был простоват, что не редкость между
влюбленными. А стоило бы сказать толстой, вульгарной
мадам Камар: как смеете вы выставлять ваше дитя напоказ
перед чувствительными незнакомцами? Впрочем, нашему
Персону смутно воображалось, что это проявление совре­
менной нескромности, обычной в кругу мадам Камар. Гос­
поди, да в каком там еще “кругу”? Мать этой дамы была


44
Прозрачные вещи
дочерью деревенского ветеринара, точь-в -точь как и ма ­
тушка Хью (по единственному стоящему особой отметки
совпадению во всей этой довольно грустной истории).
Да уберите же вы эти сним ки, глупая вы нудистка!
Она позвонила ближе к полуночи, вырвав его из мимо­
летного, но определенно дурного сна (порожденного рас­
плавленным сыром, юной картошкой и бутылкой молодого
вина в отельном carnotzet*)- Хватая трубку, он другой рукой
нашарил очки для чтения, без которых, по странной при­
чуде союзных чувств, толком не мог разговаривать по теле­
фону.
—
Вы Персон? — спросил ее голос.
Он знал уже — с той минуты, как она зачитала вслух
содержимое карточки, врученной ей в поезде, что она вы­
говаривает его имя как “You” 12.
—
Да, это я, то есть “вы”, я хочу сказать, что вы про­
износите мое имя неправильно, но совершенно очарова­
тельно.
—
Я все произношу правильно. Послушайте, я так и не
получила...
—
Оставьте! Вы опускаете начальные согласные, словно —
словно жемчужины в чаш ку слепца.
—
Правильно говорить не “в чашку” , а “в шапку” . Моя
взяла. Ладно, послушайте, завтра я занята, как вы насчет
пятницы, — сможете быть готовы A sept heures precises?3
Разумеется, сможет.
Она пригласила “Перси” , объявив, что отныне будет
звать его так, раз ему не нравится “Хью”, отправиться
с ней в Дракониту кататься на лыжах, и ему представился
темный лес, защищающий романтических путников от си­
него пламени альпийского полудня. Он сказал, что хоть и
проводил отпуска в Шугарвуде, Вермонт, но так и не осво­
ился с лыжами, однако будет счастлив прогуляться с ней по
тропе, не только сотворенной его фантазией, но и чисто
выметенной метлою снежного человека, — одно из тех
1Ресторанчик (фр.)■
2 Вы, ты (англ.).
3 Ровно в семь (Фр )-


Прозрачные вещи
45
мгновенных, невыверенных видений, что могут запор о­
шить глаза и умнейшему человеку.
13
Теперь у нас в фокусе главная улица Витта, какова она
в четверг, назавтра после ее звонка. Улица кишит прозрач­
ными людьми и процессами, в которые или сквозь которые
мы бы могли уплыть с упоением ангела или автора, но для
настоящего отчета нам надлежит выделить одну лишь пер­
сону — Персона. Не Бог весть какой ходок, он ограничил
свой досуг скучноватым осмотром деревни. Железный по ­
ток машин катил и катил, одни с грузной опасливостью
косных механизмов искали, куда бы приткнуться, другие
бежали со стороны или в сторону Тура, курорта куда более
модного, лежавшего в двадцати милях к северу. Несколько
раз миновал он старый фонтан, источавший по капле в
желоб, продолбленный в старом обсаженном геранью брев­
не; он осмотрел почту и банк, церковь и туристическое
агентство, и знаменитую закопченную хибару, которой
вместе с грядкой капусты и распятым пугалом позволяли
еще прозябать между пансионом и прачешной. Он выпил
пива в двух разных харчевнях. Постоял перед лавкой
спортивных товаров; вернулся, еще постоял — и купил
хороший серый свитер с высоким горлом и с крохотным,
очень красивым американским флагом, вышитым прямо
над сердцем. Бирка шепнула: “Сделано в Турции” .
Наконец он решил, что пора подкрепиться, и увидел ее,
сидящую за столиком уличного кафе. Ты прянул к ней,
решив, что она одна, и слишком поздно заметив вторую
сумку на стуле насупротив. И сразу ее подруга вышла из
чайной и, усевшись, сказала милым нью -йоркским голосом
с тем оттенком распутного натиска, который он признал
бы даже в раю:
—
Сатира на сортир.
Между тем подошел не сумевший содрать маску учтивой
ухмылки Хью Персон, и его пригласили к столу.
Женщина за соседним столиком, комически напомнив­
шая Персону его покойную тетю Мелиссу, которую все мы
так любим, читала “L’Erald Tribune” . Арманда думала


46
Прозрачные вещи
(в вульгарном значении этого слова), что Джулия Мур знако­
ма с Перси. Джулия тоже так думала. Тоже и Хью, конечно,
еще бы. Не разрешит ли двойник его тетки позаимствовать
незанятый стул? Пожалуйста, пожалуйста. Д ивной душ и
была старушка, жила с пятью кошками в игрушечном до­
мике в самом конце березовой аллеи посреди тишайшей...
Прервав нас ушираздирающим лязгом, бесстрастная
официантка, существо по-своему тоже несчастное, уронила
на стол поднос с лимонадом и булочками и сложилась
втрое, рассыпаясь во множестве странных в подобной жен­
щине мелких, суетливых движений; лицо ее осталось бес­
страстным.
Арманда уведомила Перси, что Джулия прикатила из
самой Женевы, чтобы получить у нее консультацию отно­
сительно перевода нескольких фраз, которыми она, Джу­
лия, собиравшаяся назавтра в Москву, намеревается “сра­
зить” своих русских друзей. Перси, к слову сказать,
работает у ее отчима.
—
У моего бывшего отчима, благодарение Богу, — ска ­
зала Джулия.
—
А кстати, Перси, если это ваш nom de
voyage1, возможно, вы сможете нам помочь. К ак она вам
сказала, мне хочется ошарашить кое-кого в Москве, они
меня обещали свести с молодым, знаменитым русским
поэтом. Арманда снабдила меня кучей чудных словечек, но
мы с ней застряли на... (извлекая из сумки листок) — Мне
нужно знать, как сказать: “ Какая милая маленькая цер­
ковь, какой огромный снежный занос” . Понимаете, мы
сначала разбираемся по-французски, и она считает, что
“snowdrift” 12 — это “rafale de neige” 3, но я уверена, что это
не может быть ни “rafale” 4 по-французски, ни “рафалович”
по-русски, или как они там называют метель.
—
Нужное вам слово, — сказал наш Персон, — это
“ congere” , женского рода, я его знаю от матери.
—
А, тогда это по-русски “сугроб” , — сказала Арманда
и сухо добавила: — Вот только снега там в августе будет
негусто.
1Псевдоним путешественника (фр)-
2 Сугроб (англ.) .
3 Вьюга (фр).
4 Шквал (фр).


Прозрачные вещи
47
Джулия рассмеялась. Джулия выглядела счастливой и
поздоровевшей. Джулия еще похорошела в сравнении с
тем, какой она была два года назад. Будет ли она теперь
сниться мне с этими новыми бровями, с новыми длинным
волосами? Как быстро перенимают сновидения новую
моду? Или ближайший сон еще сохранит ее прежнюю
стрижку японской куколки?
—
Давайте я вам что-нибудь закажу, — сказала Арманда
Перси, не сделав, однако, приглашающего жеста, обыкно­
венно сопровождающего эти слова.
Перси решил, что ему не помешает чашка горячего
шоколада. Опасное обаяние прилюдной встречи с прежней
любовью! Конечно, Арманде бояться нечего. Она-то совсем
из другого разряда, она вне конкуренции. Хыо вспомни­
лась знаменитая повесть R. “Три времени”.
—
У нас что-нибудь еще осталось невыясненным, Ар­
манда, или мы все уже обсудили?
—
Да уж два часа только этим и занимаемся, — с неко ­
торым раздражением обронила Арманда, — не сознавая,
возможно, что бояться ей нечего. Ее обаяние было совер­
ш енно иного, чисто интеллектуального или художествен­
ного толка, — это хорошо показано в “Трех временах”:
светский господин в синем, как ночь, смокинге ужинает на
залитой светом веранде с тремя декольтированными краса­
вицами, Алисой, Беатой и Верой, никогда до того друг
дружку не знавшими. А.
—
его прежняя любовь, Б.
—
те­
перешняя любовница, В. — будущая жена. Он пожалел, что
не стал пить, как Арманда и Джулия, кофе. Шоколад ока­
зался непотребным. Вам подают чашку горячего молока.
Отдельно вы получаете к ней толику сахара и подобие ще­
гольского конвертика. Отрываете у конвертика верхнюю
кромку. Высыпаете находящуюся внутри бежеватую пыль
в безжалостно обезжиренное молоко. Делаете глоток —
и поспешно добавляете сахар. Но никакому сахару не по
силам улучшить этот пресный, грустный, нечестный вкус.
Арманда, наблюдавшая за различными фазами его изум­
ления и неверия, улыбнулась и сказала:
—
Теперь вам известно, что понимают в Швейцарии
под “горячим шоколадом” . Мама, — продолжала она, обра­


48
Прозрачные вещи
щаясь к Джулии (которая с разоблачительной sans-gene1
Прошедшего Времени, хотя вообще-то она уже похвалила
себя за скромную сдержанность, потянулась ложечкой к
чашке Хью и отобрала пробу), — мама просто разревелась,
когда ей впервые подали эту бурду, потому что питала
нежнейшие воспоминания о шоколаде своего шоколадного
детства.
—
Жуткая дрянь, — согласилась Джулия, облизывая
полные бледные губы, — но, по мне, все же лучше нашего
американского варева.
—
Это потому, что ты самое непатриотичное создание
в мире, — сказала Арманда.
Прошедшее Время чарует своей сокровенностью. Зная
Джулию, он был совершенно уверен, что она не стала бы
рассказывать случайной подружке об их романе — одном
мелком глоточке среди многих дюжин глотков. Так в этот
драгоценный и хрупкий миг Джулия и он (иначе — Алиса
с рассказчиком) скрепили договор о прошлом, неосязае­
мый пакт, направленный против реальности, представлен­
ной шумным углом улицы с шелестящими мимо машина­
ми, деревьями и чужими людьми. Б. этой троицы
изображал Бойкий Витт, а основным чужаком, — что вы ­
зывало совсем иное волнение, — была его завтрашняя
любовь, Арманда. Арманда же знала о будущем (конечно,
известном автору в каждой детали) не больше, чем о про­
шлом, которое Хью вновь смаковал заодно с молоком, при­
порошенным бурой пыльцой. Хью, сентиментальный про­
стак и в общем-то персонаж не из лучших (лучшие выше
этого, а он был просто довольно славный), сожалел, что
сцена не сопровождается музыкой, что никакой румынский
скрипач не пронимает сердца двух сплетенных на манер
монограммы существ. Даже громкоигратель в кафе не по­
вторял механически “Очарования” (вальса). И все же
какое-то ритмическое подспорье имелось, его создавали
голоса пешеходов, перезвон посуды, горный ветер в масти­
той массе углового каштана.
1Бесцеремонностью (Фр -)-


Прозрачные вещи
49
Вот они и расходятся. Арманда напомнила ему о завт­
рашней прогулке. Джулия, пожимая руку, попросила мо­
литься за нее, когда она будет произносить перед тем очень
пылким, очень известным поэтом русское je t ’aim e1, кото­
рое звучит по-английски как (полоща этой фразой горло)
yellow blue tibia12. Расстались. Девушки уселись в изящный
автомобильчик Джулии. Персон направился было к отелю,
но запнулся, выругался и вернулся за свертком в кафе.
14
Пятница, утро. Торопливая кока. Отрыжка. Быстрое
бритье. Он надел свое обычное платье, добавив для стиля
свитер. Последняя встреча с зеркалом. Выдернул черный
волос из красной ноздри.
Первая горесть этого дн я поджидала его с седьмым уда­
ром часов в условленном месте встречи (площадь у почты),
где он обнаружил ее в обществе трех атлетов — Джека,
Джейка и Жака, чьи ухмыляющиеся медные физиономии
он уже видел на одном из последних в четвертом альбоме
снимков. Заметив, как обиженно заходило его адамово
яблоко, Арманда весело предположила, что о н , может
быть, еще и не захочет связываться с ними, “потому что мы
собираемся пешком добраться до единственного работаю­
щего летом подъемника, а это для непривычного человека
целое восхождение” . Белозубый Жак, приобняв разбитную
девицу, доверительно сообщил, что monsieur стоило бы
надеть башмаки покрепче, но Хью отверг совет, заявив , что
в Штатах принято надевать в поход первую попавшуюся
пару ношеных туфель, случается что и теннисных. “ Мы
надеемся, — сказала Арманда, — что сможем уговорить вас
взять несколько лыжных уроков, мы держим все снаряже­
ние наверху, у тамошнего управителя, он наверняка поды­
щет что-нибудь и для вас. Пяток занятий — и вы уже
будете поворачивать на полном ходу. Правда, Перси?
1Я люблю тебя (фр)-
2 Изжелта-синяя берцовая кость (англ.).


50
Прозрачные вещи
И еще, я думаю, вам понадобится парка. Здесь-то лето, но
это две тысячи футов, а выше девяти условия почти что
полярные”.
—
“ Малышка права”, — заявил Жак, в при­
творном восторге хлопнув ее по плечу. “Тут минут сорок
медленным ходом, — сказал один из близнецов.
—
Отлич­
ная разминка перед склоном” .
Вскоре выяснилось, что Хью не способен, двигаясь с
ними вровень, достичь четырехтысячной отметки, на кото­
рой — строго к северу от Витта — их ожидала гондола
подъемника. Чаем ая “прогулка” обернулась мучительным
маршем, худшим, чем все, испытанное им в пору школь­
ных пикников в Вермонте или Нью-Гемпшире. Тропу, со ­
стоявшую из очень крутых подъемов, очень скользких
спусков и новых исполинских взлетов по скату новой горы,
сплошь покрывали камни, канавы и старые корни. Жалкий
и жаркий Хью с трудом держался за светлым затылком
Арманды, легко поспешавшей вослед легконогому Жаку.
Арьергард составляли близнецы-англичане . Быть может,
шагай они все немного помедленнее, Хью и управился бы
с восхождением — не таким уж и сложным, — но его бес­
сердечные и бездушные спутники передвигались немило­
сердным махом, чуть ли не вскачь одолевая подъемы и
резво соскальзывая по откосам, с которыми Хью еле-еле
справлялся, топыря руки в позе униженного просителя.
От предложенного посоха он отказался и наконец, после
двадцатиминутных мучений, взмолился о небольшой пере­
дышке. В довершенье обид не Арманда оставалась с ним,
пока он сидел, свеся голову и отдуваясь, с жемчужиной
пота, болтавшейся на кончике носа, — а Джек и Джейк.
Близнецы оказались неразговорчивы и только обменива­
лись безмолвными взглядами, пока стояли, уперев руки в
бока, чуть выше него на тропе. Он почувствовал, как тает
их расположение, и попросил их продолжить путь, пообе­
щав скоро двинуться следом. Дождавшись, пока они отой­
дут, он заковылял обратно в деревню. В том месте, гае
сходились мысками два леса, он еще раз присел отдохнуть,
на этот раз на скамейку над открытым обрывом, — с нее,
слепой, но старательной, открывался замечательный вид.
Сидя на скамье и куря, он вдруг увидал своих спутников


Прозрачные вещи
51
высоко-высоко над собою: синий, серый, розовый, крас­
ная, они махали ему с утеса. Он помахал в ответ и возоб­
новил угрюмое отступление.
Однако сдаваться Хью Персон не пожелал. Назавтра он
в мощных ботинках, при альпенштоке, жуя резинку, вновь
отправился с ними. Он попросил разрешения двигаться
с той скоростью, какую выберет сам, чтобы никто его не
дожидался, — и достиг бы подъемника, если б не сбился
с пути и не закончил его на заросшей ежевикой пали,
в которую уперлась просека. Еще одна попытка — дня
через два — оказалась гораздо успешней. Он почти достиг­
нут границы леса, но тут испортилась погода, его окутал
мокрый туман, и он два часа одиноко стучал зубами в во­
нючем коровнике, дожидаясь, когда сквозь пряди тумана
снова проглянет солнце.
В следующий раз он подрядился нести за Армандой пару
только что купленных лыж, — диковатого вида, по-лягуша­
чьи зеленых штуковин, сделанных и з металла и фибергласа.
Мудреные их крепления казались кузенами ортопедичес­
ких приспособлений, призванных помогать калекам пере­
двигаться. Ему разрешили взвалить драгоценные лыжи
на плечо, и поначалу они казались волшебно легкими, но
скоро стали тяжелыми, словно длинные бруски малахита,
и погодя он уже ковылял за Армандой, как клоун, помога­
ющий менять снаряжение на цирковой арене. Как только
он присел отдохнуть, ношу у него отобрали, предложив
взамен бумажный пакет (с четверкой мелких апельсинов),
который он оттолкнул не гладя.
Наш Персон был упрям и к тому же чудовищно влюб­
лен. Казалось, некий сказочный элемент пропитал готичес­
ким розовым маслом все его попытки взобраться на зубча­
тые стены твердыни ее Дракона. Через неделю он все же их
одолел и в дальнейшем был уже меньшей обузой.
15
Сидя на солнечной террасе “Cafe du Glacier” чуть ниже
“Хижины Дракониты” и потягивая ром, он не без самодо­
вольства и воодушевления, порождаемых смесью вина и


52
Прозрачные вещи
горного воздуха, обозревал лыжный склон (волшебное зре­
лище после такого обилия воды и спутанных трав!); вгля­
дываясь в глазурь верхнего участка трассы, в синюю елочку
лыжных следов под ним, в разномастные фигурки, как бы
разбросанные вольной кистью фламандского мастера по
сияющей белизне, Хью говорил себе, что из этого вышла
бы превосходная обложка для книги “ Кристи и прочие
девочки” — автобиографии великого лыжника (прошедшей
в издательстве через множество рук, основательно ее пере­
делавших и приукрасивших), — типоскрипт ее он совсем
недавно готовил к набору и, помнится, выставлял вопроси­
тельные закорючки против терминов вроде “godilles” и
“wedeln” (курс.?). Приятно было смотреть по-над третьей
порцией выпивки на гладко сплывающих вниз красочных
человечков, теряющих там лыжу, тут палку или совершаю­
щих победный вираж в веере серебряной пыли. Хью Пер­
сон, уже перешедший на вишневую водку, раздумывал,
сумеет ли он принудить себя последовать ее совету (“такой
славный, большой, сутулый янки, такой весь спортивный и
не стоит на лыжах!”) и оказаться на месте того или этого
удальца, летящего, стильно сгорбясь, вниз, или он обречен
раз за разом валиться и замирать, подобно нескладному
новичку, распростершемуся на спине в безнадежном, но
благодушном покое.
Он так ни разу и не смог отыскать ослепленными, сле­
зящимися глазами силуэт Арманды среди прочих лыжни­
ков. Правда, однажды ему показалось, что он поймал ее,
летящую и мерцающую, в красном анораке, с непокрытой
головой, мучительно грациозную, вон там , там и вот уже
здесь, перепорхнула пригорок, близится, близится, подо­
бралась, притиснув палки к бокам, и вдруг обернулась не­
знакомкой в пучеглазых очках.
Наконец она, в лоснистом зеленом нейлоне, с лыжами
в руках, но еще обутая в страховидные сапоги, появилась
с другого конца террасы. Он потратил достаточно времени,
изучая в швейцарских магазинах лыжное снаряжение,
и знал, что обувную кожу ныне заместила пластмасса,
а шнуровку — крепкие скрепы. “ Вы похожи на первую
женщину на Луне” , — сказал он, указывая на сапоги, и не


Прозрачные вещи
S3
будь они так тесно подогнаны по ноге, она пошевелила бы
внутри пальцами, как обыкновенно делают женщины, ког­
да кто-то с похвалой отзывается об их обуви (ужимка паль­
цев взамен улыбки).
—
Послушайте, — сказала она, разглядывая свои “Монд-
штейновы сексуальные” (их несусветное торговое имя), —
я оставлю здесь лыжи, переобуюсь, и мы вернемся с вами
в Витт &deux1. С Жаком я разругалась, он убрался отсюда
со своими дорогими друзьями. Слава Богу, все кончено.
Сидя лицом к нему в небесной повозке, она изложила
сравнительно деликатную версию того, что ей еще предсто­
яло пересказать ему с безобразно живыми подробностями.
Жак потребовал ее присутствия на онанистических сеан­
сах, которые он проводил с близнецами Блэйками в их
шале. Однажды он уже заставил Джека показать ей свои
причиндалы, но она притопнула и велела им вести себя
попристойнее. Теперь Ж ак предъявил ультиматум — либо
она участвует в их омерзительных играх, либо он больше ей
не любовник. Она готова быть сверхсовременной, свой­
ской, сексуальной, но это унизительно, пошло и старо, как
Древняя Греция.
Гондола скользила бы вечно в синем мареве, уместном
в раю, если бы дюжий служитель не осадил ее на повороте
к подъему. Они вышли. В сарае, где механизм исполнял
свой скромный, нескончаемый долг, из земли пробивался
ключ. С чопорным “извините” Арманда на краткий срок
удалилась. Снаружи среди одуванчиков стояли коровы,
и радиомузыка неслась из ближней buv ette12.
С робким трепетом юной любви Хью гадал, осмелится
л и он поцеловать ее, если выпадет вдруг подходящая пауза
во время спуска по извилистой стежке. Пожалуй, осмелит­
ся, когда они доберутся до рододендронов и, может быть,
остановятся — она , чтобы сбросить парку, он, чтобы вы­
тряхнуть камушек из правого башмака. Рододендроны и
можжевельник уступили пространство ольхе, и знакомый
голос отчаяния уже начал склонять его отложить на потом
1 Вдвоем (фр )-
2 Закусочной (фр)-


54
Прозрачные вещи
и камушек, и летучий поцелуй. Они вошли в еловый бор,
и тут она встала, осмотрелась вокруг и сказала (как-то
мельком, будто предлагая грибов поискать или набрать
малины):
—
А теперь кое-кто займется любовью. Вон за теми де­
ревьями я знаю хорошее мшистое место, там никто нас не
потревожит, если ты поторопишься.
Место метила кожура апельсинов. Он попытался обнять
Арманду — для приготовительной ласки, в которой нужда­
лась его нервная плоть (“поторопишься” было ошибкой), —
но она, по-рыбьи вильнув, ускользнула и присела в черни­
ку, снимая ботинки и брюки. Еще пуще расхолодила его
рубчатая ткань черных, плотной вязки колготок, оказав­
шихся на ней под лыжными штанами. Их она согласилась
опустить не ниже, чем требовала необходимость. Н и поце­
ловать, ни погладить ее по бедрам она не позволила.
—
Ладно, не повезло, — сказала она наконец, но стоило
ей изогнуться под ним в попытке натянуть колготки, как
к нему мгновенно вернулись и сила, и способность выпол­
нить то, что от него ожидалось.
—
А теперь кой-кому пора домой, — без промежутка
сообщила она всегдашним ее безразличным тоном, и оба
в молчании продолжили торопливый спуск.
За новым поворотом тропы внизу открылся первый из
Виттовых садов, дальше виднелся проблеск ручья, лесной
склад, покосы, бурые дачи.
—
Ненавижу Витт, — сказал Хью.
—
Ненавижу жизнь.
Ненавижу себя. И эту сволочную старую скамью ненавижу.
Она остановилась, взглянуть, куда он тычет гневным
перстом, и он обнял ее. Поначалу она уклонялась от его
губ, но он отчаянно настаивал, и внезапно она покорилась,
и случилось малое чудо. Дрожь нежности прошла по ее
чертам, как ветер проносится рябью по отражению в воде.
Ресницы ее намокли, плечи, сжатые им, затряслись. Этому
мигу ласковой муки не суждено было повториться, —
а вернее, ему недостало времени, чтобы вернуться назад по
завершении присущего его ритму цикла; но то недолгое
содрогание, в котором она растаяла вместе с солнцем, виш­
нями, с прощенным пейзажем, установило тон его нового


Прозрачные вещи
SS
бытия с царившим в нем ощущением “все-идет-хорошо” ,
которого не колебали ни самые дурные ее настроения, ни
самые дурацкие причуды, ни самые досадные притязания.
Этот поцелуй, а не то, что его предварило, и стал подлин­
ной их помолвкой.
Без единого слова она разомкнула его объятия. Длинная
вереница мальчиков, замыкаемая школьным учителем,
поднималась к ним по крутой тропе, Один из мальчишек
вскарабкался на ближайший круглый валун и с веселым
воплем сиганул вниз. “Gross G ott” ‘, — сказал их учитель,
минуя Арманду и Хыо. “Приветик” , — откликнулся Хью.
“Он решит, что ты спятил” , — сказала Арманда.
Буковой рощей, и перейдя потом реку они добрались до
околицы Витта, прошли по грязному косогору — коротким
путем, между недостроенных дач — и очутились у виллы
“Настя” . Анастасия Петровна хлопотала на кухне, расстав­
ляла по вазам цветы. “ Мама, выйди, — прокричала Арман­
да.
—
Жениха привела. ”
16
В Витте имелся новенький теннисный корт. Однажды
Арманда вызвала Хью на партию.
С самого детства с его ночными страхами сон составлял
для нашего персонажа привычное затруднение. Затрудне­
ние было двояким. Порой приходилось часами уламывать
черный автомат, вновь и вновь автоматически воскрешая
некий действенный образ, — но то была лишь одна из
докук. Другую представляло мнимо-безумное состояние,
в которое погружал его сон, если, конечно, сон приходил.
Никак не мог он поверить, что приличных людей посеща­
ют нелепые и непристойные ночные кошмары, корежив­
шие его по ночам и во весь остальной день отзывавшиеся
гудом в ушах. Ни редкие рассказы друзей о дурных снови­
дениях, ни истории болезней в фрейдовых сонниках с их
смехотворными разъяснениями и близко не походили на
изощренные гнусности его почти еженощных переживаний.1
1Здравствуйте (нем.) .


56
Прозрачные вещи
В отрочестве он пытался сладить с первой бедой посред­
ством хитроумной методы, помогавшей лучше всяких пи­
люль (из коих слабые насылали сон слишком краткий,
а сильные усугубляли живость монструозных видений).
Открытый им способ состоял в том, чтобы с метрономичес­
кой точностью мысленно переиграть все удары. Единствен­
ной игрой, в какую он игрывал в юности и в какую еще
сохранял в сорок лет способность играть, был теннис.
Играл он не просто сносно, с некоторой лихостью стиля
(перенятой многие годы назад у удалого кузена, трениро­
вавшего мальчиков в той новоанглийской школе, где ди­
ректорствовал отец), он еще изобрел удар, которого ни Гай,
ни Гаев зять, профессионал даже лучший, не умели ни
дать, ни взять. Было в нем нечто от искусства для искус­
ства, ибо ничего общего с низкими, опасными мячами, для
которых потребна идеально уравновешенная постановка
тела (в спешке не легко достижимая), он не имел и сам по
себе никогда не позволял Хью выиграть матч. “ Удар Пер­
сона” исполнялся напряженной рукой и сочетал в себе
сильный драйв с льнущей “подрезкой” , как бы влекущейся
за мячом от его столкновения с ракетой и до самого завер­
шения удара. Причем столкновению (в чем и состояла
главная прелесть) полагалось происходить на дальнем краю
ракетной сетки, а исполнитель удара находился достаточно
далеко от точки отскока и как бы дотягивался до мяча.
Опять же и отскок требовался довольно высокий, чтобы
верхушка ракеты как должно, без тени “ подкрутки” , при­
никала к мячу, отсылая “подклеенный” мяч по тугой тра­
ектории. Если “прилипание” оказывалось недостаточно
долгим или начиналось слишком близко, в середине раке­
ты, результатом была рядовая, вялая, медленно клонящаяся
“галоша” , которую, конечно, вернуть ничего не стоило;
но при точном исполнении удар резким щелчком отзывал­
ся в предплечье и мяч, свистя, соскальзывал по строго вы­
веренной прямой в точку у задней линии. Ударясь о грунт,
он словно бы приклеивался к нему, и казалось, что так же,
как к струнам ракеты в миг нанесения удара. Вполне сохра­
няя скорость, мяч едва взлетал над землей; в сущности,
Персон верил, что, упражняясь долго и самоотверженно,


Прозрачные вещи
S7
можно добиться, чтобы мяч вообще не отскакивал, а стрем­
глав катил по поверхности корта. Никто не способен вер­
нуть мяч, если тот не отскакивает, и конечно, в ближайшем
будущем такие удары попросту запретят, как недопустимую
порчу спорта. Но даже в грубой версии своего создателя
удар порой приносил сладкое удовлетворение. Любая по ­
пытка вернуть его неизменно выставляла противника
забавным мазилой, потому что ни подцепить низко несу­
щийся мяч, ни тем более толком ударить по нему было
невозможно. Гай и еще один Гай недоумевали и злились
всякий раз, как Хью исхитрялся выполнить свой “прилип­
чивый драйв” , — жаль только, удавалось это нечасто. Он
утешался тем, что не открывал озадаченным профессиона­
лам, пытавшимся повторить этот удар (и добивавшимся
всего лишь вялой “подкрутки”), что весь фокус не в “под­
резке” , и даже не в “прилипании”, а в том месте ракеты, на
котором оно происходит, — в верху ракетных струн, — да
еще в напряге достигающего движения руки. Многие годы
Хью мысленно лелеял свой драйв, даже после того, как
возможность прибегнуть к нему свелась к паре ударов в
бестолковой игре. (В сущности, последнее исполнение со ­
стоялось тем днем в Витте, когда он играл с Армандой,
после чего она удалилась с корта, и больше ее туда зама­
нить не удалось.) По большей же части он применял его в
качестве средства самоусыпления. В ту пору, еще до супру­
жеской спальни, он значительно усовершенствовал свой
удар, — к примеру, убыстрив подготовку к нему (для отра­
жения резкой подачи) и научившись воспроизводить его
зеркальное, левостороннее отображение (взамен дурацкого
обегания мяча). Стоило только найти на мягкой прохлад­
ной подушке место, удобное для щеки, как знакомый твер­
дый трепет уже бежал по руке, и он начинал прохлопывать
себе путь сквозь игры — одну за одной. Имелись и допол­
нительные приправы: он то втолковывал сонному репорте­
ру: “Подрезать, не повреждая” , то завоевывал в благодат­
ном тумане Кубок Дэвиса, до краев наполненный маками.
Почему, женившись на Арманде, он отставил это сно ­
творное снадобье? Не потому ведь, что она порицала его
любимый удар как оскорбительное занудство? Была ли


59
Прозрачные вещи
тому виной новизна общей постели и близость иного моз­
га, гудящего по соседству с его, разрушая укромность вы­
полнения усыпительной, — и пожалуй, довольно детской —
процедуры? Возможно. Как бы там ни было, он отступил­
ся, уговорив себя, что две совершенно бессонных ночи в
неделю составляют для него безвредную норму, а иными
ночами довольствовался обзором событий дня (тоже на
свой манер автомата), забот и горестей заводной жизни,
украшенной там и сям павлиньим глазком того, что у тю­
ремных психиатров называлось “иметь секс”.
Так он говорит, что, помимо трудностей засыпания, его
еще донимали сны?
Да, вот именно донимали, очень точное слово! Он мог
потягаться с первейшим безумцем по части повторения
определенных кошмарных ходов. Иногда он сразу же раз­
личал первый грубый набросок, и с ним варианты, вразряд­
ку идущие один за другим, они менялись в мелких деталях,
подчищая сюжет, добавляя новые частности, погнуснее, но
всякий раз переиначивая очередной вариант все той же,
иначе не существующей повести. Ну, хорошо, послушаем о
частностях погнуснее. К ак вам будет угодно. В особенности
один эротический сон повторялся в течение нескольких лет
с упорством кретина — до и после смерти Арманды. В этом
сне, от которого психиатр (чудачливый отпрыск цыганки и
неизвестного солдата) отмахнулся, сочтя его “слишком
прямолинейным”, ему подносили огромное блюдо со спя­
щей красавицей под цветочным гарниром и подушку с
набором орудий. Последние рознились шириной и длиной,
а количество их и подбор ото сна ко сну изменялись. Они
лежали опрятным тесным рядком: один, в ярд длиною, был
изготовлен из вулканизированной резины и венчался фио­
летовой головкой, за ним шел надраенный штырь, корот­
кий и толстый, за этим — штопоровидная штука потоньше
с кольцами мокрого мяса и сквозистого сала, — и так
далее, примеры выбраны наугад. Вообще-то и смысла не
было выбирать — коралл, бронзу или мучительный каучук —
потому что за какой инструмент ни возьмись, он тут же
менял размеры и форму, не удавалось и толком приладить
его к своей анатомии, он либо отламывался в самой точке


Прозрачные вещи
59
воспламенения, либо продольно трескался между ног или
костей более-менее раскромсанной красотки. Он желал бы
с наиполнейшим, неистовым, антифрейдовым пылом под­
черкнуть следующее: эти онейрические пытки никак не со­
прикасались — ни впрямую, ни в “символическом” смыс­
ле, — ни с чем, испытанным им в сознательной жизни.
Эротическая тема оставалась лишь темой, одной среди
многих, как “Мальчик для развлечений” остался лишь чу­
жеродной причудой в ряду сочинений серьезного, слишком
серьезного автора, осмеянного в недавнем романе.
В другом, не менее зловещем ночном испытании он
старался остановить или отвести струйку то ли зерна, то ли
мелких камушков, сочившуюся из прорехи в ткани про­
странства, но ему во всех мыслимых смыслах мешало ка­
кое-то паутиноподобное, ветошное, волокнистое крошево,
какие-то кучи и котлованы, ломкий хлам, валкие велика­
ны. В конце концов он утыкался в массы мусора — и ото
была смерть. Не такими пугающими, но может быть даже
в большей степени опасными для рассудка были “обваль­
ные” сны на краю пробуждения, обращающего их образы
в движение словесных осыпей в долинах Сона и Стоуна,
чьи округлые серые скалы, Roches 6tonn€es', названы так
по причине их как бы изумленной, осклабленной поверх­
ности, меченной темными “зенками” ^carquillages). Грезя­
щий человек являет нам идиота, не вполне лишенного зве­
риного хитроумия; роковой изъян его разума смахивает на
слитный лепет скороговорщиков: “во-рискует-сукин-кот!”
Очень жаль, сказали ему, что он не повидал своего ана­
литика, едва усилились эти кошмары. Он ответил, что ана­
литика не держал. Доктор, проявляя большое терпение,
пояснил, что применил местоимение “свой” не в притяза­
тельном смысле, а в бытовом, ну, как в рекламе: “Требуйте
у своего бакалейщика” . А Арманда когда-нибудь анализи­
ровалась? Если речь идет о миссис Персон, а не о кошке
или ребенке, ответом будет “нет” . Она, кажется, еще
в юности увлеклась необудцизмом или чем-то похожим ,
и когда в Америке новые друзья уговаривали ее, как вы1
1Изумленные скалы (Фр ■)•


Прозрачные вещи
выражаетесь, проанализироваться, она отвечала, что, пожа­
луй, попробует, но сначала нужно закончить восточные
штудии.
Выяснилось, что по имени ее назвали единственно для
создания непринужденной обстановки. Это всегда так де­
лается. Да вот не далее как вчера один заключенный совсем
перестал смущаться, едва лишь ему предложили: Скажи-ка
дяде, чего тебе снится, а то из тебя прямо дым идет.
Все-таки кое -что осталось недостаточно ясным, а именно, —
не приходилось ли Хью, вернее, мистеру Персону, пережи­
вать во сне “позыв к разрушению”? Возможно, сам термин
недостаточно ясен. Ну, скажем , скульптор, он имеет воз­
можность сублимировать этот позыв, налетая с молотком и
зубилом на неодушевленный предмет. Полезнейшим сред­
ством канализации такого позыва является и хирургия:
один уважаемый, хотя и не всегда удачливый хирург пр и­
знался в личной беседе, как трудно бывает ему удержаться
при операции от того, чтобы не отхватить всякий орган,
какой только лезет в глаза. В каждом с детства таятся скры­
тые напряжения. И Хью нечего их стыдиться. Ведь в сущ­
ности, и половая тяга зарождается при созревании как
подмена тяги к убийству, нормально реализуемой в снови­
дениях; а бессонница — это просто боязнь осознания
во сне подсознательной потребности в сексе и насилии.
У взрослых мужчин порядка восьмидесяти процентов всех
сновидений являются сексуальными. Вы ознакомьтесь с
результатами Клариссы Дарк, — она собственноручно ис­
следовала около двухсот здоровых заключенных, — ко не ч ­
но, сроки им скостили на число ночей, проведенных в
спальнях Исследовательского Центра. Так вот, у ста сем и­
десяти восьми из них наблюдалась мощная эрекция в той
стадии сна, которую мы называем ГАРЕМ (“Глаза Активно
Рыскают, Ерзают, Мечутся”), для этой стадии характерны
видения, вызывающие резкое вращение глаз, человек как
бы сам себя ест глазами. А кстати, когда мистер Персон
впервые почувствовал ненависть к миссис Персон? Без
ответа. Может быть, ненависть с самой первой минуты
входила в состав его чувства к ней? Без ответа. Ему не
случалось покупать для нее свитеров с высоким сборчатым


Прозрачные вещи
61
воротом? Без ответа. И он не сердился, когда она говорила,
что свитер слишком давит горло?
—
Меня вырвет, — сказал Хью, — если вы будете при­
ставать ко мне с этой омерзительной белибердой.
17
Порассуждаем теперь о любви.
Какие могучие слова, какое оружие хранится в горах,
в укромных углах, в особых тайниках гранитного сердца,
за стальными плитами, выкрашенными под масть окрест­
ным крапчатым скалам! Однако Хью Персон, когда он в
недолгие дни ухаживания и супружества покушался выска­
зать свою любовь, не знал, где найти слова, которые ее
убедят, которые проймут ее и застят яркой слезой жесткий
взор ее темных глаз! И напротив, что -то произнесенное
мимоходом, не подразумевавшее ни поэзии, ни печали,
какая-нибудь пустяковая фраза вызывала внезапно истери­
чески счастливый отклик в суховатой душе этой, в сущно­
сти говоря, несчастливой женщины. Сознательные попыт­
ки проваливались. Если он, как бывало порой в самый
серенький час, откладывал чтение, чтобы без малейших
любовных помыслов войти в ее комнату и, подвывая от
обожания, подползти к ней на четвереньках, подобно
исступленному, доселе еще не описанному недревесному
ленивцу, холодная Арманда предлагала ему подняться и
перестать валять дурака. Самые пылкие прозвища, какие
только ему удавалось придумать, — моя принцесса, любовь
моя, мой ангел, моя зверушка, мой упоительный зверь, —
попросту выводили ее из себя. “Ну почему, — осведомля­
лась она, — почему ты не можешь разговаривать со мной
нормально, по-человечески, как джентльмен с дамой, по ­
чему тебе обязательно нужно разыгрывать шута горохового,
ты что, не способен быть простым, серьезным, понятным?”
Да ведь в любви, отвечал он ей, есть все, что угодно, кроме
понятности, ведь нормальная жизнь отдает шутовством,
а простой человек при слове “любовь” только скалится. Он
норовил поцеловать полу ее платья, куснуть брючную


62
Прозрачные вещи
складку, или подъем, или палец ее гневливой стопы, —
и пока он пресмыкался, немузыкально мыча, так сказать,
самому себе на ухо слезные, неземные, редкостные, рядовые
слова, незначительные и всезначащие, простое изъявление
любви становилось сродни ублюдочному подражанию пти­
чьей повадке, фарсом, который мужчина разыгрывает в
одиночку, без единой женщины вблизи, — длинная шея
вытягивается, изгибается, падает клюв, и шея распрямляет­
ся снова. В конечном итоге ему становилось стыдно, но
остановиться он не умел, а она не умела понять его, потому
что ни разу не нашел он в эти минуты нужного слова,
нужной ниточки водорослей.
Он любил ее, как ни была она для любви непригодна.
Арманда обладала множеством неприятных, хоть и не обя­
зательно редкостных черт, без изъятия почитавшихся им
за дурацкие ключи к умной загадке. Свою мать она прямо
в глаза называла скотиной, не сознавая, конечно, что, от­
правляясь с Хью в Нью-Й орк и на гибель, никогда больше
матери не увидит. Она любила устраивать дотошно проду­
манные приемы, и как бы давно ни состоялся тот или иной
замечательный вечер (десять месяцев назад, пятнадцать
или раньше, еще до замужества, в материнском доме
в Брюсселе или Витте), каждый участник и каждая част­
ность навек застывали в гудящей стуже ее опрятного разума.
В воспоминании эти вечера представлялись ей звездами на
волнующемся занавесе прошлого, а гости — оконечностя ­
ми ее собственной личности: уязвимыми точками, к кото­
рым следует впредь относиться с ностальгическим ува­
жением. Если Джулии или Джун случалось к слову
обмолвиться, что они никогда не встречали художественно­
го критика К. (кузена покойного Шарля Камара), при том
что и Джун, и Джулия присутствовали на приеме, как то
было помечено в голове у Арманды, она не на шутку зли­
лась и с надменной неторопливостью отчитывала их за
ошибку, да еще прибавляла, изгибаясь, словно танец живо­
та исполняла: “Вы, значит, забыли и бутерброды от “Отца
Игоря” (какой-то особенный магазин), которыми так объе­
дались” . За всю свою жизнь Хью не встречал такого неров­
ного норова, такого смертельного самолюбия, настолько


Прозрачные вещи
63
замкнутого на себе существа. Джулия, катавшаяся с ней на
коньках и на лыжах, считала Арманду милочкой, но в боль­
шинстве женщины ее порицали, и болтая по телефону,
передразнивали ее довольно жалостные приемы наскока и
отступления. Стоило кому-то начать: “Как раз перед тем,
как я сломал ногу...”
—
и она уже победно отзванивала:
“А я в детстве сломала обе!” По какой-то неясной причине
она усвоила тон иронический и в общем неласковый, об­
ращаясь к мужу на людях.
Странные ее посещали причуды. В пору их медового
месяца в Стрезе, последней тамошней ночью (нью-йорк­
ская редакция требовала его возвращения), она решила,
что последние ночевки в гостиницах, не оборудованных
пожарными лестницами, статистически опаснее прочих, а
их отель действительно выглядел чрезвычайно горючим, на
грузный старинный покрой. Неизвестно по каким причи­
нам телевизионные режиссеры считают, что нет ничего фо­
тогеничнее и вообще занимательнее, чем хороший пожар.
Арманду, смотревшую итальянские новости, встревожило,
если она не прикинулась (она любила поинтересничать),
одно такое несчастье, появившееся на местном экране, —
язычки пламени, словно слаломные флажки, и язычища,
как внезапные демоны, скрещение изогнутых водных
струй, как будто бьющих из вычурных фонтанов, и клеен­
чатый посверк бесстрашных мужчин, направляющих раз­
нообразно запутанные действия на фоне распада и дыма.
Той ночью в Стрезе она настояла, чтобы они отрепетиро­
вали (он в спальных трусах, она в пижаме “Дзюдо-Юдо”)
акробатический побег в грозовом мраке, спустившись по
прихотливо украшенному фасаду отеля с их четвертого эта­
жа на второй, а оттуда на крышу галереи, окруженной про­
тестующе машущими деревьями. Хью понапрасну ее урезо­
нивал. Воодушевленная девушка заявила, что она , будучи
опытным скалолазом, уверена в осуществимости этой за­
теи, нужно только воспользоваться как приступками разно­
образными украшениями, обильными выступами и метал­
лической оградой балкончиков, разбросанных там и сям
в помощь аккуратному нисходителю. Она велела Хью сле­
довать за ней, освещая ей сверху путь электрическим


Прозрачные вещи
64
фонарем. Предполагалось также, что он будет держаться
достаточно близко, чтобы помогать при нужде, держа ее на
весу и тем увеличивая в отвесной протяженности, пока она
станет нашаривать голой ступней очередную ступеньку.
Хью при немалой мощи передних конечностей был ан­
тропоидом на редкость неловким и основательно испортил
все предприятие. Он застрял на карнизе прямо под их бал­
коном. Фонарик, бестолково обрыскав малый участок фа­
сада, выскользнул из его лапы. Свесясь со своего насеста,
Хью кричал, умоляя ее вернуться. Ставень хлопнул у него
под ногой. Хью ухитрился вскарабкаться назад на балкон,
все еще выкликая ее, хоть и уверился уже, что она погибла.
Впрочем, она в конце концов отыскалась в одном из номе­
ров третьего этажа — мирно курящая, завернутая в одеяло,
она лежала в постели незнакомого господина, а тот сидел
у кровати в кресле и читал журнал.
Любовные ее странности озадачивали и тревожили Хью:
Он мирился с ними во время свадебного путешествия:
После его возвращения со своей непростой новобрачной в
нью-йоркскую квартиру причуды эти обратились в привыч­
ку. Арманда постановила, что о ни будут систематически
заниматься любовью в гостиной, во время вечернего чая —
как бы на воображаемой сцене, непрестанно и непринуж­
денно беседуя о том о сем, причем обоим исполнителям
долженствует быть пристойно одетыми: на нем его лучший
деловой костюм и галстук в горошек, на ней — элегантное
черное платье, застегнутое на горле. В виде уступки приро­
де дозволялось расстегивать, а то и стягивать кое-что из
исподнего, но совсем, совсем неприметно, ни на миг не
прерывая изысканной беседы: нетерпеливость объявлялась
неподобающей, показной, безобразной. Газета или книга,
прихваченная с кофейного столика, помогала прикрыть те
из приготовлений, без которых он, бедный Хью, никак уж
не мог обойтись, и горе ему, если он вдруг поморщится или
замешкается во время совокупления; но гораздо сильнее
ужасной возни с подштанниками в путанице его ущемлен­
ного лона или скрипучего соприкасания с ее гладкими,
словно латы, чулками удручала его необходимость поддер­
живать пустой разговор — о знакомых, о политике, о зна-


Прозрачные вещи
65
ках Зодиака или о слугах, между тем без запретной зримой
поспешности подвигая тайком томительные труды к кон­
вульсивному концу в полусидячем сплетении на неудобном
диванчике. Посредственная потенция Хыо едва ли пережи­
ла бы эти мучения, если б Арманде удавалось в большей,
чем она полагала, степени скрывать от него возбуждение,
вызываемое контрастом между фактическим и фиктивным —
контрастом, способным в конечном счете претендовать на
артистическую утонченность, особенно если вспомнить
кое-какие обычаи некоторых дальневосточных народов,
только что не полоумных во многих иных отношениях. Но
главным, что питало ее, было ни разу не обманувшее ожи­
дание ослепляющего блаженства, понемногу сообщавшего
нечто идиотическое ее милым чертам, как бы ни силилась
она поддерживать поверхностную болтовню. В сущности,
он предпочитал эти сцены в гостиной еще даже менее
нормальной обстановке тех редких оказий, когда ее посе­
щало желание, чтобы он обладал ею в спальне, надежно
спрятанный под одеялом, пока она щебетала по телефону,
обмениваясь сплетнями с приятельницей или дурача незна­
комого мужчину. Способность нашего Персона со всем
этим мириться, отыскивать разумные объяснения и так
далее, усугубляет наше к нему теплое отношение, но по ­
рою, увы, провоцирует также прозрачный смешок. Он,
например, объяснял себе ее нежелание обнажаться тем, что
она стесняется своих крохотных выпяченных грудей и
шрама на правом бедре, полученного при несчастливом па­
дении с лыж. Глупенький Персон!
Сохраняла ли она верность ему в те месяцы их супруже­
ства, что протекли в непрочной, нестрогой, неумеренной
Америке? В первую и последнюю их американскую зиму
она несколько раз уезжала покататься на лыжах в Авал,
Квебек, или в Шут, Колорадо. Оставаясь один, он запре­
щал себе думать о пустяковых прелюбодеяниях, когда, ска ­
жем, рука ее задерживается в руке какого-нибудь балбеса
или когда тому вместе с пожеланием доброй ночи даруется
поцелуй. Даже помыслить о такой ерунде было для него
так же мучительно, как вообразить похотливое соитие.
Стальная дверь его души оставалась в ее отсутствие наглухо
3 В.Набоков.Т.5


66
Прозрачные вещи
запертой, но стоило ей появиться — с сияющим загорелым
лицом, с точеной, словно у стюардессы, фигуркой в синем
пальто с плоскими пуговками, яркими, как золотые жето­
ны, — ч то -то в нем призрачно растворялось, и дюжина
гибких атлетов принималась, разбирая ее по статям, роить­
ся вокруг нее во всех мотелях его мозга, хотя на деле,
по нашим сведениям, она за все три поездки вкусила пол­
ную близость от силы с дюжиной пробных любовников.
Никто, и менее всех ее мать, не мог постичь, чего ради
Арманда выскочила за довольно бесцветного американца с
не очень солидной работой, — но пора нам уже закончить
наше рассуждение о любви.
18
Во вторую неделю февраля, примерно за месяц до того,
как смерть их разлучила, Персоны на несколько дней сле­
тали в Европу: Арманда — чтобы навестить мать, умирав­
шую в бельгийской больнице (преданная дочь опоздала),
а Хью — повидаться по поручению издательства с мис­
тером R. и еще с одним американским писателем, также
осевшим в Швейцарии.
Лил сильный дождь, когда такси высадило его перед
стоявшим в горах над Версексом большим, старым и урод­
ливым загородным домом R. Он прошел гравистой тропкой
с дождевыми потоками, пузырящимися по обеим ее сторо­
нам. Парадная дверь оказалась раскрытой, и притаптывая
половик, он с веселым удивлением увидел Джулию Мур,
стоявшую спиной к нему у телефонного столика в прихо­
жей. Опять, как в прошлом, она носила прическу хоро­
шенького пажа и ту же оранжевую блузу. Когда он наконец
вытер ноги, она положила трубку и обернулась ничем не
похожей девушкой.
—
Простите, что заставила вас дожидаться, — сказала
она, уставя на него пару смеющихся глаз.
—
Я заменяю
мистера Тамворта, он отдыхает в Марокко.
Хью Персон прошел в библиотеку, уютно обставлен­
ную, но решительно старомодную и очень скудно освещен­


Прозрачные вещи
67
ную, полную энциклопедий, справочников, указателей и
авторских экземпляров произведений нашего автора во
множестве изданий и переводов. Он присел в клубное крес­
ло и вытащил из портфеля список вопросов, которые сле­
довало обсудить. Два главных были такие: как изменить
некоторых слишком легко узнаваемых в рукописи “Фигу­
ральностей” лиц и что делать с этим коммерчески невоз­
можным заглавием.
Вышел R. Он не брился дня три или четыре и был
облачен в смешной синий комбинезон, который находил
очень удобным для рассовывают по нему орудий своего
ремесла, как то: карандашей, шариковых ручек, трех пар
очков, справочных карточек, крупных скрепок, круглых
резинок и — невидимого — кинжала, который он после
нескольких приветственных слов нацелил в нашего Пер­
сона.
—
Могу повторить только то, — сказал он, падая в крес­
ло, освобожденное Хью, и указывая ему на такое же насуп­
ротив, — что уже говорил — и не раз, но частенько: можно
охолостить кота, но моих персонажей не выхолостишь. Что
до заглавия, представляющего собой вполне добропорядоч­
ный синоним слова "метафора”, то его из-под меня не
выдрать и взбесившимся жеребцом. Мой врач присоветовал
Тамворту запереть погреб, тот послушался и ключ куда-то
засунул, а кузнец не берется подделать его раньше чем в
понедельник, я же, знаешь ли , слишком горд, чтобы поку­
пать дрянные деревенские вина, поэтому могу предложить
тебе только, — ты заранее замотал головой, и ты чертовски
прав, сынок, — консервную банку с абрикосовым соком.
Теперь позволь мне сказать кое-что насчет заглавий и пе­
чатных клевет. Знаешь, от этого письма, которое вы мне
прислали, у меня глаза изо лба полезли. Меня обвиняют
в том, что я копаюсь в пустяках, но и пустые личности
в моих книгах неприкосновенны, если ты мне простишь
такой каламбур.
И он принялся объяснять, что когда настоящий худож­
ник создает персонаж, беря за основу живого человека,
то любая попытка переписать этот персонаж в целях его
маскировки равносильна умерщвлению здравствующего


68
Прозрачные вещи
прототипа, — это, знаешь, как протыкаешь булавкой гли­
няную куколку, и девушка по соседству валится замертво.
Если композиция художественна, если в ней не одна вода,
но присутствует и вино, тогда она неуязвима в одном отно­
шении и страшно хрупка в другом. Хрупка, потому что,
когда пугливый редактор заставляет художника заменить
“щуплый” на “пухлый” или “брюнет” на “блондин” , он
уродует и образ, и нишу, в которой тот установлен, и целую
церковь вокруг; а неуязвима по той причине, что, как бы
сильно ни менялось изображение, прототип будет все рав­
но узнаваем по очертаниям дырки, оставшейся в ткани рас­
сказа. И помимо всего, этим бездельникам, в описании
которых его обвиняют, слишком на все наплевать, чтобы
они стали негодовать и кричать о своем присутствии в
книге. На самом деле каждый из них скорее станет с на­
слаждением вслушиваться в пересуды по литературным
салонам, делая, как говорят французы, знающее лицо.
Что до заглавия — “Фигуральности” — это совсем дру­
гая история. Читатель не сознает, что существует два типа
заглавий. К одному относятся те, что находятся глупым
автором или умным издателем уже после того, как книга
написана. Это попросту бирка, прилепленная на книгу и
пришлепнутая кулаком. Большая часть худших наших бест­
селлеров носят заглавия именно этого рода. Но есть и иная
разновидность: заглавие, которое просвечивает сквозь кни­
гу наподобие водяного знака, заглавие, которое рождается
вместе с книгой, заглавие, с которым автор за годы накоп­
ления исписанных страниц свыкается до того, что оно
проникает в состав каждой из них и всех сразу. Нет,
с “Фигуральностями” мистер R. расстаться не может.
Хью несмело заметил, что ухо все норовит заменить
“ Фигуральности” на какое-нибудь “Фигу-в -рай-нести” .
—
Ухо невежи! — рявкнул мистер R.
Припрыгала хорошенькая секретарша и объявила, что
ему не следует ни волноваться, ни уставать. Великий чело­
век с усилием встал и стоял, подергиваясь, ухмыляясь,
протянув большую волосатую лапу.
—
Ну что же, — произнес Хью, — разумеется, я расска­
жу филу, насколько важными кажутся вам его замечания.


Прозрачные вещи
69
До свидания, сэр, на той неделе вам доставят проект
обложки.
—
Пока до скорого, — сказал мистер R.
19
Мы снова в Нью-Йорке, это последний их вечер вместе.
Подав им прекрасный ужин (может быть, несколько
сытноватый, но не сверхизобильный, — ни о н, ни она не
любили слишком наедаться), полная Паулина, femme de
manage1, чьи услуги они делили с бельгийцем-художником,
жившим в пентхаузе прямо над их головами, перемыла
посуду и в обычный свой срок (примерно девять с четвер­
тью) ушла. Поскольку она имела неприятное обыкновение
на минутку присаживаться у телевизора, Арманда всегда
дожидалась ее ухода, а там уже крутила его ручки в свое
удовольствие. Вот и теперь она включила приемник, дала
ему подышать с минуту, переменила канал — и , фыркнув
от омерзения, выключила (ее приязни и неприязни по этой
части не отличались особой последовательностью, она мог­
ла с пылким постоянством смотреть одну-две программы
или, напротив, неделями не касаться ящика, словно бы
казня волшебную выдумку за известный лишь ей просту­
пок, — Хью предпочитал не вникать в ее темные распри
с актерами и комментаторами). Она раскрыла книгу, но тут
позвонила жена Фила, чтобы пригласить ее на завтрашнюю
премьеру лесбийской драмы, исполняемой лесбийской же
труппой. Их разговор занял двадцать пять минут, Арманда
журчала доверительно и приглушенно, а Филлис голосила
так, что Хью, за круглым столиком правивший стопку гра­
нок, мог при желании слышать оба берега пустого потока.
Взамен он довольствовался кратким отчетом, данным Ар-
мандой по возвращении на серого плюша диванчик при
ложном камине. Часов около десяти на них, как обычно,
обрушилась сверху череда раздирающих ухо скрежетов и
содроганий: идиот-сосед отволакивал тяжеленный образ-
Служанка (Фр •)•


70
Прозрачные вещи
чик неописуемой скульптуры (“Pauline anide” по каталогу)
из середины студии в угол, занимаемый ею по ночам.
Реакция Армацды была неизменной: смерив потолок раз­
гневанным взглядом, она заметила, что соседи менее доб­
родушные и сочувственные давно бы уже нажаловались ку­
зену Фила (управлявшему этим доходным домом). Когда
мир был восстановлен, она принялась отыскивать книгу,
которую держала в руках перед телефонным звонком. Вся­
кий раз, замечая в точной, трезвой, толковой Арманде кра­
соту и беспомощность человеческой рассеянности, муж ее
испытывал прилив особенной нежности, примирявший его
с унынием и уродством того, что люди не очень счастливые
называют “жизнью ” . В этот раз он нашел предмет ее тро­
гательных поисков (в журнальной стойке у телефона) и,
вручая его, получил дозволение тронуть почтительными
губами ее висок и прядь светлых волос. Затем он возвра­
тился к вычитке “Фигуральностей”, а она к книжке —
французскому путеводителю, перечислявшему множество
отменных ресторанов, помеченных в перечне вилкой и
звездочкой, но совсем немного “приятных, тихих, удобно
расположенных гостиниц” с тремя и более башенками, а то
и с красной певчей птичкой на ветке.
—
Занятное совпадение, — заметил Хью.
—
Один его
персонаж в довольно похабном пассаже... кстати, как пра­
вильно — “ Савой” или “Савойя”?
—
Что за совпадение?
—
Да. Один его персонаж, просматривая расписание
поездов, говорит: как много миль отделяют Кондом в Гас­
кони от Письки в Савойе.
—
“Савой” — это гостиница, — сказала Арманда идву­
кратно зевнула, сначала не размыкая губ, потом открыто.
—
Не знаю, отчего я так устала, — прибавила она, — но все
эти зевки только отваживают сон. Пожалуй, испытаю -ка я
сегодня новые таблетки.
—
А ты попробуй представить, что съезжаешь на лыжах
по очень крутому и ровному склону. Я в юности играл
мысленно в теннис — и часто помогало, особенно с новы­
ми и очень белыми мячами.


Прозрачные вещи
71
С минуту она посидела, задумавшись, потом заложила
красной ленточкой книгу и пошла за стаканом на кухню.
Хью любил перечитывать гранки дважды, раз — ради
недостатков набора, другой — ради достоинств текста. Он
верил, что дело только выигрывает, когда зрительную про­
верку сменяет утоление разума. Теперь он как раз тешил
последний, и не ища ошибок, сохранял все же возможность
приметить пропущенный промах — свой или наборщика.
Помимо того, он позволял себе — с всемерной почтитель­
ностью — подвергать сомнению (на полях второго, пред­
назначенного автору, экземпляра) кое-какие своеобычнос­
ти слога и правописания, полагаясь на понимание великим
человеком того, что сомнение вызывает не гениальность
его, а грамматика. После долгих обсуждений с Филом ре­
шено было не предпринимать ничего по поводу риска быть
обвиненными в диффамации, сопряженного с прямотой,
присущей R. в описании его непростой любовной жизни.
Он "уже однажды заплатил за нее одиночеством и раская­
нием и готов теперь расплатиться наличными с любым
дураком, которого заденет его рассказ” (укороченная и
упрощенная цитата из его последнего письма). В длинной
главе, куда более разнузданной (при всей грандиозности
словесной отделки), чем жеребячья болтовня охаянных им
модных авторов, R. изобразил мать и дочь, которые убла­
жают своего молодого любовника впечатляющими ласками
в горах, на краю скалы, обрывающейся в театральную без­
дну, а также в иных, не столь рискованных местах. Хью не
знал миссис R. достаточно близко, чтобы оценить ее сход­
ство с матроной из книги (отвислые груди, дряблые бедра,
при соитии всхрапывает, словно енот, и тому подобное);
но дочь, ее повадки и жесты, ее бездыханная речь и мно­
жество иных черточек, с которыми он не был знаком
сознательно, но которые укладывались в общее его пред­
ставление, дочь была определенно Джулией, хоть автор и
сделал ее светловолосой и вообще приглушил евразийские
особенности ее красоты. Хью читал со вниманием и любо­
пытством, не забывая, впрочем, вылавливать в прозрачном
потоке текста опечатки, чем грешат и иные из нас, — там


72
Прозрачные вещи
починяя увечную литеру, тут помечая курсив; глаз его и
хребет (главный орган подлинного читателя) скорей отте­
няли, чем оттесняли друг друга. Случалось, что смысл фра­
зы ему не давался, — к чему, собственно, клонится “про-
межек” и что это за “бурные баланы”, не вставить ли “к”
перед “л ” или после и не заменить в последнем случае
второе “б” заглавным? Словарь, которым он пользовался
дома, был не столь осведомителен, как издательский,
встрепанный, огромный, и теперь он спотыкался на таких
чудных вещах, как “вся прелесть юных черев” или “пятна-
стый небрис” . Он усомнился в имени “Омир ван Балди-
ков” — голландская частица вроде бы не вязалась со всем
остальным; или все сочетание — попросту лукавая перета­
совка? В конце концов он зачеркнул знак вопроса, зато в
другом месте утвердил в правах “Reign of Cnut” 1: робкая
считчица, правившая текст до него, полагала, что нужно
либо переставить в последнем слове две буквы, либо совсем
заменить его на “the Knout”, — она была из русских, как и
Арманда.
Наш Персон, наш читатель не был вполне уверен, что
ему по душе вычурный, изломанный слог R., и все же в
лучших его проявлениях (“серая радуга обглоданной обла­
ками луны”) этот слог дьявольски расшевеливал память.
Он поймал себя на том, что прикидывает, исходя из под­
ложных данных, в каком именно возрасте, в каких обсто­
ятельствах приступил автор к совращению Джулии: в дет­
стве ли, когда он щекотал ее в ванне, целовал в мокрые
плечи и наконец уволок в свое логово, завернув в простор­
ное полотенце, — одно из самых вкусных мест в романе!
Или он начал за ней ухаживать в первый ее студенческий
год, тот, в котором ему заплатили две тысячи долларов за
чтение (перед огромной толпой студентов и жителей уни­
верситетского города) одного из его рассказов, к той поре
уже изданного-переизданного, но и вправду прекрасного?
Как хорошо обладать талантом такого покроя!
Правление Кнута (англ.).


Прозрачные вещи
73
20
Уже двенадцатый. Он погасил в гостиной свет и раство­
рил окно. Ветреная мартовская ночь что-то тронула в ком­
нате пальцем. За полузадернутыми шторами электрическая
вывеска “ДОППЛЕР” сместилась к лиловому тону и осве­
тила мертвенно-белые листы, оставленные им на столе.
Дав глазам свыкнуться с темнотой смежной комнаты, он
воровато вступил внутрь. Начальный ее сон помечался
обычно громовым храпом. Невозможно было не изумлять­
ся, как ухитряется женщина, столь хрупкая и изящная,
порождать эти ревущие раскаты. В начале супружества Хью
томился, боясь, что храп может продлиться целую ночь. Но
всякий раз что-нибудь — шум снаружи, приснившийся
толчок, сдержанный кашелек кроткого мужа — заставляло
ее встрепенуться, вздохнуть, может быть, почмокать губами
или поворотиться на бок, и после она уже спала беззвучно.
Эта смена ритма, как видно, уже состоялась, пока он рабо­
тал в гостиной, и теперь, дабы не вызвать возобновления
целого цикла, он старался раздеться по возможности бес­
шумно. Впоследствии он вспоминал, с какими предосто­
рожностями пришлось вытягивать чрезвычайно скрипучий
ящик комода (которого днем он не слышал ни разу), чтобы
достать оттуда свежие трусы, надеваемые им вместо пижа­
мы. Шепотом выругав старую деревяшку за идиотские сте­
нания, он не стал задвигать ящик, однако стоило ему на
цыпочках двинуться к своей стороне кровати, как на смену
ящику заступил дощатый пол. Разбудил? Пожалуй что раз­
будил, но не вполне, так — проворотил дырку в стогу,
и Арманда что-то пробормотала про свет. На самом деле
мрак нарушался только наклонным лучом из гостиной,
дверь в которую он лишь притворил. Тихо закрыв ее, он
ощупью забрался в кровать.
Несколько времени он лежал, не закрывая глаз, вслуши­
ваясь в еще один упорный звучок, треньканье капель о
линолеум под неисправной батареей. Так вы говорите, что
ждали бессонной ночи? Ну не совсем. Вообще-то он ощу­
щал сонливость и полагал, что устрашающе действенные
“Пилюли Морфи”, к которым он иногда прибегал, сегодня


74
Прозрачные вещи
навряд ли понадобятся; но все же сознавал, несмотря на
дрему, как подбираются к нему готовые наброситься трево­
ги. И что за тревоги? Тревоги как тревоги, ничего серьез­
ного или из ряду вон. Лежа на спине, он ждал, когда под­
накопятся и они, и блеклые пятна, воровато ползшие по
потолку к привычным местам, пока глаза привыкали ко
мраку. Он думал о том, что жена опять изображает женское
недомогание, чтобы держать его на расстоянии; что она,
вероятно, обманывает его и во многом ином; что и он тоже
в определенном смысле изменяет ей, скрывая ночь, прове­
денную с другой: еще до женитьбы, если ограничиться
временем, но в рассужденье пространства — вот в этой
самой комнате; что подготовка чужих книжек к печати —
работа в общем-то унизительная; что ни эта неизбывная
тягомотина, ни мимолетное недовольство ничего не значат
в сравнении с его все возрастающей, все более нежной
любовью к жене; что надо бы на следующий месяц пови­
дать офтальмолога. Он подставил “д ” вместо неправильной
буквы и продолжил просмотр крапчатых гранок, в которые
превращалась теперь застилавшая зрение тьма. Сдвоенный
сбой сердца вновь катапультировал его в полную ясность
сознания, и он пообещал своему невыправленному “я ”
ограничить дневное табачное довольствие парой сердцеби­
ений.
—
Тут вы и провалились в сон?
—
Да. Может быть, я пытался еще различить неясную
строчку, однако — да, я уже спал.
—
Полагаю, урывками?
—
Нет, напротив, другого такого глубокого сна я не
упомню. Понимаете, в ночь перед этой я спал не больше
нескольких минут.
—
Так. Теперь я хотел бы выяснить, сознаете ли вы ,
что состоящие при крупных тюрьмах психологи обязаны,
кроме прочего, практиковаться в той части танатологии,
которая судит о средствах и способах причинения насиль­
ственной смерти?
Персон издал вялый отрицающий звук.
—
Ну хорошо, попробую выразить это иначе: полиции
нужно знать, какое орудие применил нарушитель закона,


Прозрачные вещи
75
а танатологу — как и почему он его применил. Пока по­
нятно?
Вялое подтверждение.
—
Орудия — это , ну, что ли — орудия. Фактически они
могут составлять с применяющим их единое целое, как,
скажем, плотницкий уголок — это просто часть плотника и
ничего больше. С другой стороны, и сами орудия могут
состоять из костей и плоти вроде вот этих (приподняв ла­
дони Хью, поочередно похлопав их и поместив на свои для
показа, как бы приступая к какой-то детской игре).
Огромные лапы Хью вернулись к нему, словно пара
пустых тарелок. За ними последовали пояснения, что при
удушении молодого, но вполне уже взрослого человека, как
правило, пользуются одним из двух способов: любитель­
ским (и не очень надежным) — это когда нападают спере­
ди, и более профессиональным подходом — сзади. При
первом способе восемь пальцев крепко охватывают шею
жертвы, а два больших сжимают горло — ему или ей; тут,
правда, имеется риск, что руки, ее или его, вцепятся вам
в запястья или как-то еще помешают покончить дело. При
второй, более верной методе, то есть при нападении сзади,
оба больших пальца сильно сдавливают тыльную часть
мужской или, что предпочтительней, женской шеи, а ос­
тальные восемь заняты горлом. Первый у нас зовут “боль­
шаком”, а второй “пианистом”. Мы знаем, что вы на нее
набросились сзади, но тут возникает такой вопрос: когда
вы обдумывали, как задушить жену, почему вы выбрали
“пианиста”? Потому ли, что инстинктивно чувствовали,
что такой внезапный и крепкий захват сулит больший ус­
пех? Или у вас имелись другие, субъективные соображения,
скажем, вы полагали, что вам будет не очень приятно смот­
реть, как изменяется в ходе процесса выражение ее лица?
Да ничего же он не обдумывал. Он проспал все это
жуткое машинальное действо и проснулся, лишь когда оба
грохнулись о пол рядом с кроватью.
Он вроде упоминал, что ему приснилось, будто дом
охвачен огнем?
Именнотак. Струи пламени бились вокруг, и все, что он
видел, казалось застланным алыми лентами стеклянистого


76
Прозрачные вещи
пластика. Его случайная соложница метнулась к окну и
настежь его распахнула. Так, а это кто же такая? Она из
прошлого — уличная девица, которую он подцепил в пер­
вую поездку за границу, лет двадцать назад, бедная девушка
смешанного происхождения, хотя на самом деле американ­
ка и очень милая, ее звали Юлия Ромео, эта фамилия на
староитальянском означает “паломник” , но ведь и каждый
из нас — паломник, как каждый сон — лишь анаграмма
дневной реальности. Он бросился к ней, чтобы не дать ей
выпрыгнуть. Окно было большое, низкое, с широким под­
оконником, мягким, обтянутым тканью, по обычаю этой
пламенной и льдистой страны. Какие ледники, какие зори!
Светозарное тело Юлии или Джулии покрывала допплеров­
ская сорочка, она простерлась на подоконнике, еще каса­
ясь раскинутыми руками оконных боков. Он перегнулся
через нее и заглянул вниз: там, далеко, в бездне двора или
сада, шевелилось такое же пламя, вроде язычков красной
бумаги, которые спрятанный вентилятор побуждает биться
вокруг поддельных святочных поленьев в праздничных
витринах заметенного снегом детства. Выпрыгивать, как и
пытаться спуститься по бахромчатой ткани, покрывающей
подоконник (в зеркальце за спиною у сна длинношеяя
девушка-продавщица с чем-то средневековым, пожалуй
фламандским, в лице предъявила образец бахромы), пока­
залось ему безумием, и бедный Хью старался, как мог,
удержать Джульетту. Пытаясь понадежней ее ухватить, он
вцепился ей сзади в шею, прямоугольные ногти больших
пальцев ушли под залитый лиловым светом затылок, другие
восемь стиснули горло. На экране образовательного синема
за двором или улицей появилась терзаемая трахея, но в
остальном все стало удобным и безопасным: он крепко
удерживал Джулию и спас бы ее от верной погибели, если
б в самоубийственных попытках убежать от огня она не
соскользнула неведомо как с подоконника и не увлекла его
за собой в пустоту. Какое падение! Какая глупая Джулия!
Какая удача, что мистер Ромео еще держал, и скручивал,
и сокрушал округлый хрящик, который просвечивали рен­
тгеном пожарники и горные гиды, собравшиеся на улице.
О, как они летели! Супермен, несущий в объятиях младую
душу!


Прозрачные вещи
77
Удар о землю вышел не таким жестким, как он ожидал.
Это концертный вальс, а не сон пациента, Персон. Мне
придется о вас доложить. Он ушиб локоть, а ее ночной
столик свалился вместе с лампой, стаканом , книгой; но,
благодаренье Искусству, — он а была в безопасности, она
была с ним, она лежала совершенно спокойно. Он нашарил
и аккуратно включил упавшую лампу, не меняя ее непри­
вычного положения. Примерно с минуту он недоумевал,
что делает здесь жена, раскинувшись по полу, раскинув,
словно в полете, волосы. Потом он уставился на свои за­
стыдившиеся лапы.
21
“Милый Фил,
вне всяких сомнений, это последнее из моих писем к вам.
Я ухожу от вас. Ухожу к другому Издателю, еще более
великому. В его Издательском Доме меня будут править
херувимы — или набирать с ошибками черти, в зависимо­
сти от того, к какому отделу припишут мою бедную душу.
Итак, прощайте, милый друг, и пусть ваш наследник спу­
стит это письмо с торгов с наибольшей для себя выгодой.
Собственноручный характер письма объясняется моим
нежеланием, чтобы его прочитал Том Там или кто-то из его
удальцов-машинистов . Меня смертельно мутит в един­
ственной отдельной палате болонской больницы, после
топорной операции. Добрая молодая нянюшка, которая
отнесет это письмо на почту, рассказала мне, жестикули­
руя, как дровосек, нечто, оплаченное мной с такой же
щедростью, с какой я оплатил бы иные ее услуги, будь я
еще мужчиной. В сущности, услуга смертного знания бес­
конечно ценнее услуг любви. Согласно моей миндалеокой
шпионочке, великий хирург, да прогниет и его печень
тоже, соврал, объявив мне вчера с ухмылкой скелета, что
operazione1 прошла perfecta*2. Что ж, она и была таковой
*Операция (ит.).
2 Прекрасно (ит.).


78
Прозрачные вещи
в том же смысле, в каком Эйлер назвал ноль совершенным
числом. На самом деле они распороли меня, бросили один
ошалелый взгляд на руины моей fegato1, и ничего не кос­
нувшись, заштопали заново.
Я не стану утомлять вас проблемой Тамворта. Жаль, что
вы не видели самодовольной складки выпирающих из бо­
роды губ этого долговязого деятеля, когда он навещал меня
нынешним утром. Как вы знаете, — как знают все, даже
Мэрион, — он прогрыз ходы во все мои дела, заползая в
каждую щель, подбирая каждое мое слово, от которого
тянет немецким душком, так что теперь он в состоянии
разыгрывать при покойнике Босуэлла с тем же успехом,
с каким разыгрывал босса при живом человеке. Я напишу
еще моему и вашему адвокату относительно мер, принятия
коих я бы желал для того, чтобы Тамворт застревал на
каждом из поворотов его лабиринтообразных планов.
Единственное дитя, какое я когда-либо любил, — это
восхитительная, глупенькая, вероломная Джулия Мур.
Каждый мой цент и сантим, а равно и все литературные
останки, которые удастся выдрать из Тамвортовых лап,
должны перейти к ней, какие бы темные двусмысленности
ни содержались в моем завещании: Сэм знает, о чем я ,
и будет действовать соответственно.
В ваших руках две последние части моего Опуса. Как
жаль, что нет с вами Хью Персона, чтобы присмотреть за
его публикацией. Когда будете отвечать на это письмо,
не пишите ни слова о том, что вы его получили, но взамен,
в виде шифра, который укажет мне, что вы знакомы с его
содержанием, сообщите, как добрая старая сплетница, что-
либо о Хью: почему, например, он год — или больше? —
проторчал в тюрьме, если признано, что действовал он в
эпилептическом трансе; почему его перевели в заведение
для душевнобольных преступников после того, как дело
пересмотрели и никакого состава преступления в нем не
нашли? И почему следующие пять или шесть лет его мота­
ло между тюрьмой и психушкой, пока он не оказался на
приватном лечении? И кто берется лечить сновидения,
кроме явных мошенников? Пожалуйста, сообщите мне все
1Печень (и т .) .


Прозрачные вещи
79
подробности, потому что Персон был одним из самых слав­
ных людей, каких я знал, а также и потому, что в письмо
о нем вы сможете украдкой втиснуть всякого рода секрет­
ные сведения, предназначенные для нашего бедолаги.
И поверьте, бедолага — самое точное слово . Моя увеч­
ная печень грузна, как отвергнутый манускрипт; они ухит­
ряются с помощью частых инъекций не подпускать ко мне
гиену гибельной боли, но она все же маячит за стеной моей
плоти, подобно глухому грому непрестанной лавины, сме­
тающей там, у меня за спиной, все постройки моего вооб­
ражения, все вешки моего сознательного “я ” . Смешно,
но я как-то привык верить, что умирающие видят тщету
вещей, суетность славы, страстей, искусства и прочего.
Я верил, что драгоценные воспоминания истираются в
мозгу умирающего до радужной ветоши; теперь же я ощу­
щаю совершенно противное: самые пустяковые мои чув­
ства и таковые же всех людей обрели исполинский размер.
Вся Солнечная система — лишь отражение в стеклышке
моих (или ваших) наручных часов. И чем я сильнее ссыха­
юсь, тем крупней становлюсь. Полагаю, это явление не
вполне рядовое. Полное отвержение всех религий, когда бы
то ни было примечтавшихся человеку, и полная собран­
ность перед лицом полной погибели! Если бы мне удалось
описать эту тройственную полноту в одной большой книге,
она, несомненно, стала бы новой Библией, а ее сочинитель —
основателем новой веры. Моей самооценке просто повез­
ло, что книга эта написана не будет — и не только потому,
что умирающие книг не пишут, но потому, что именно эта
книга не смогла бы в единой вспышке выразить то, что
может восприниматься лишь непосредственно” .
Приписано адресатом:
Получено в день кончины писателя. В архив; раздел:
Хранение — R .
22
Персон ненавидел свои ступни — их вид и даруемые
ими ощущения. Ступни были на редкость уродливы и чув­
ствительны. Даже повзрослев, он, когда раздевался, старая-


Прозрачные вещи
ся на них не смотреть. Вследствие этого его миновала аме­
риканская мания разгуливать по дому босиком — этот по ­
пятный проскок сквозь детство во времена еще более бес­
хитростные и бережливые. Какой зазубристый трепет
испытывал он при одной только мысли, что ноготь может
занозиться в шелке носка (стало быть, отпадали и шелко­
вые носки)! Так содрогается женщина, заслышав визг
протираемого стекла. Ступни его были бугристы, слабы и
вечно саднили. Приобретение обуви приравнивалось к по­
сещению зубного врача. Теперь он долгим неприязненным
взглядом смерил пару, купленную в Бриге дорогою к Витту.
Ничего и никогда не обертывают с такой сатанинской ста­
рательностью, как обувную коробку. Он ободрал бумагу,
испытав при этом нервное облегчение. В магазине он уже
примерил эти неприятно тяжелые, грубые горные сапоги.
Определенно они приходились впору и так же определенно
вовсе не отличались удобством, на котором настаивал про­
давец. Добротны — да, но эта добротность угнетала. Сте­
ная, он натянул их, и проклиная, зашнуровал. Деваться
некуда, придется терпеть. Задуманное восхождение в го­
родских туфлях не проделаешь: при первой и единственной
такой попытке ноги его раз за разом разъезжались на
скользких каменных плитах. Эти, по крайности, будут дер­
жаться на предательских плоскостях. Он вспомнил и вол­
дыри, набитые такой же, правда замшевой, парой, куплен­
ной восемь лет назад и выброшенной при отъезде из Витта.
Ну что же, левый давит чуть меньше правого — хромое,
но утешение.
Он снял тяжелый темный пиджак и напялил старенькую
ветровку. Проходя коридором к лифту, он насчитал три
ступеньки. Единственное их назначение, приходившее в
голову, состояло в предупреждении ему — придется стра­
дать. Но он запретил себе думать о рваной кромке боли
и закурил.
Лучший вид на горы открывался в этом отеле, — что
вообще присуще подобным ему, второсортным, — из окон
северного коридора. Темные, почти черные скальные пики
в белых пронизях, часть гребней сливается с мрачным
набрякшим небом; ниже боровый мех; еще ниже более


Прозрачные вещи
81
светлая зелень полей. Грустные горы! Гордые груды грави­
тации!
Ложе долины с городишком Витт и множеством дереве­
нек вдоль узкой реки состояло из унылых лужков, обнесен­
ных колючей проволокой и украшенных лишь буйно цве­
тущим высоким фенхелем. Реку, ровную, словно канал,
теснила ольха. Раздолье для глаз, но упокоиться им не на
чем ни вдали, ни вблизи — не на слякотной же коровьей
тропе, косо идущей муравчатым скатом, не на питомнике
лиственниц, выстроенных по ранжиру на противополож­
ном откосе.
На этой, первой стадии памятного посещения (Персон
питал склонность к паломничеству, как и французский
пращур его, католический поэт и без малого святой) он
отправился через Витт к пригоршне дач на склоне над го­
родком. Сам городок, казалось, стал еще убожей и бестол­
ковей. Хью признал фонтан, банк, церковь, огромный каш­
тан и кафе. Вот и почта, и скамья у ее двери дожидается
писем, которые никогда не приходят.
Мост он перешел, не остановившись, чтобы выслушать
пошлый шепот потока, которому не о чем было ему расска­
зать. Верхушку склона окаймляла еловая бахрома, дальше
тоже теснились ели — туманные призраки или отряд по­
полнения — сереющей массой под дождливыми облаками.
Здесь проложили новую дорогу, и новые дома подросли,
вытеснив скудные вешки, которые он помнил или думал,
что помнит.
Теперь предстояло найти виллу “Настя” , еще сохраняв­
шую нелепо уменьшенное русское имя покойной старухи.
Она продала ее бездетной английской чете перед самой
своей последней болезнью. Ему бы только взглянуть на
крыльцо, как, случается, глянешь на глянцевитый конверт,
и ты уже в прошлом.
На уличном углу Хью замешкался. Сразу за ним женщи­
на торговала с лотка овощами. Est-ce que vous savez,
Madame1...
—
Да, конечно, вверх по тому проулку. Пока
она говорила, большой, белый, трясучий пес выполз из-за
1Вы не знаете, мадам ( фр■)•


82
Прозрачные вещи
корзины, и Хью, потрясенный бессмысленным узнавани­
ем, вспомнил, как восемь лет тому стоял на этом же месте
и смотрел на этого пса, и тогда уже престарелого, а ныне
отважно достигшего баснословного возраста с единствен­
ной целью — услужить его ослепшей памяти.
Кругом все стало неузнаваемо — за исключением белой
стены. Сердце Хью колотилось, словно после крутого
подъема. Белокурая девочка с бадминтонной ракетой при­
села и подняла с панели волан. Дальше вверх он увидал
виллу “Настя”, теперь 01фашенную в небесную синеву. Все
окна были закрыты ставнями.
23
Выбирая одну из уводящих в горы размеченных троп,
Хью вспомнил другую подробность прошлого, а именно
маститого ревизора скамеек, загаженных птицами, таких
же старых, как он , там и сям догнивавших по затененным
углам, — бурые листья снизу, зеленые сверху — по бокам
решительно идиллической пешей тропы, поднимавшейся
к водопаду. Он вспомнил трубку ревизора, усыпанную
богемскими самоцветами (в гармонии с фурункулезным
носом ее обладателя), и обыкновение Арманды обмени­
ваться со старикашкой скабрезными комментариями на
швейцарском немецком, покамест тот обревизовывал сор
под сломанными сиденьями.
Ныне в этих местах к услугам туристов имелось множе­
ство новых подъемников и подъемов плюс недавно проло­
женное шоссе от Витта к гондольной станции, куда Арман­
да с друзьями добиралась пешком. В свое время Хью
старательно изучал карту, приколотую для общего пользо­
вания к доске объявлений у почты, — большую Carte du
Tendre, или Карту Терзаний. Если бы ему теперь приспело
с удобством достичь ледового склона, он мог подъехать
новым автобусом от Витта к подъемнику Драконита. Он,
однако, желал проделать это на прежний нелегкий манер,
пройдя по дороге наверх через достопамятный лес. Он
надеялся, что гондолы Драконита окажутся теми, какие


Прозрачные вещи
S3
он помнил, — кабинками о двух обращенных друг к дружке
скамьях. Кабинки плыли, держась в двадцати, что ли , ярдах
над полоской травянистого склона, по прочисти между
елями и зарослями ольхи, через каждые тридцать, пример­
но, секунд обмениваясь с пилонами неожиданными толч­
ками и стрекотом, но в остальном скользя чинно.
Память Хью увязала в единый путь целый пук лесных
стежек и просек — все они вели к первому сложному уча­
стку восхождения, к свалке валунов и рододендроновым
дебрям, по которым приходилось продираться наверх, под­
бираясь к кабельной дороге. Неудивительно, что скоро он
заблудился.
А память тем временем торила собственный путь. Снова
он задыхался, следуя по ее немилосердным пятам. Снова
она дразнила Жака, красивого юношу-швейцарца с мечта­
тельным взглядом и с телом, покрытым рыжими, как у
лисы, волосками. Снова она флиртовала с эклектическими
английскими близнецами, называвшими лощины "холод­
ными войнами” и говорившими про горные гребни "класса
Ах”. Ни ноги, ни легкие Хью, при всей его крепости, не
позволяли ему даже в воспоминаниях двигаться с ними
вровень. И когда четверка ускоряла шаги, исчезая со сво ­
ими жестокими ледовыми топорами, мотками веревок и
прочими орудиями пыток (снаряжение, преувеличенное
невежеством), он опускался отдохнуть на камень и, глядя
вниз, казалось, видел сквозь подвижный туман, как нарож­
даются те самые горы, которые топчут его мучители, кри­
сталлическая кора, что заодно с его сердцем воздымалась
со дна незапамятного more (моря). Впрочем, обычно он
отставал еще до того, как они выбирались из бора, унылого
скопшца старых елей с крутыми тропками в мокрых кущах
кипрея.
Ныне он поднимался по этому бору, задыхаясь так же
мучительно, как в прошлом, когда тащился за золотым
затылком Арманды или огромным заплечным мешком на
голой мужской спине. Как и тогда, правый сапог тер в
носке и уже протер в коже круглую дырку у основания
среднего пальца, там теперь помещался раскаленный крас­


84
Прозрачные вещи
ный глазок, просвечивавший сквозь всякую истертую
мысль. Наконец он стряхнул с себя лес — добрался до
усеянного каменьями поля и амбара, которые вроде бы
помнил, но ни ручья, где он мыл некогда ноги, ни поло­
манного моста, перемахнувшего вдруг временной провал в
его разуме, нигде не было видно. Он все шел. Казалось,
немного разведрилось, но скоро туча опять ладошкой при­
крыла солнце. Тропка вышла на пастбище. Он заметил
большую белую бабочку, распяленную на камне. Ее бумаж­
ные крылья в черных кляксах и тускло-малиновых пятнах,
в обрамленье прозрачных полей, на вид неприятно измя­
тых, чуть подрагивали на безрадостном ветру. Хью не лю­
бил насекомых, а это выглядело особенно неизящно. И все
же непривычно доброе настроение помешало ему поддать­
ся порыву и раздавить ее слепым сапогом. С неопределен­
ной мыслью, что бедняжка, может быть, устала, проголода­
лась и обрадуется, если ее перенести на ближайшую
коростянку, всю в розоватых цветочках, он склонился над
бабочкой, но та, шумно всшелестев, увернулась от его но­
сового платка и, неряшливыми шлепками крыльев одолев
тяготение, мощно махнула в сторону.
Он добрел до указательного столба. Сорок пять минут
до Ламмершпица, два с половиной часа до Римперштейна.
Это не та дорога, что вела к гондолам у глетчера. Приве­
денные расстояния казались смутными, будто бред.
Лобатые камни, серые, в пятнах черного мха и бледно-
зеленого лишайника, выстроились вдоль тропы, уходившей
за столб. Он глянул на тучи, размывшие дальние пики или
повисшие между ними вроде медуз. Нет смысла продол­
жать одинокий подъем. Быть может, она проходила здесь,
быть может, ее подошвы когда-то оттиснули в этой глине
замысловатый рисунок? Он оглядел остатки одинокого
пикника — куски яичной скорлупы, взломанной пальцами
еще одного, немногие минуты назад сидевшего здесь оди­
нокого путника, смятый пластиковый пакет, в который
одни проворные женские руки за другими вкладывали тон­
кими щипчиками белые шарики яблок, черные черносли-
вы, изюм, липкую мумийку банана —сейчас их уже перева­


Прозрачные вещи
85
ривают. Скоро все поглотит серость дождя. Он почувство­
вал на темени первый его поцелуй и повернул назад —
к лесу и вдовству.
В дни, подобные этому, зрение отдыхает, предоставляя
прочим чувствам пользоваться большей свободой. С земли
и с неба смыло все краски. Дождь то ли шел, то ли притво­
рялся идущим, то ли не шел совсем, а все казалось, что он
идет —в том смысле, который дано выразить в слове лишь
некоторым старым северным языкам или даже не выразить,
но как бы переложить, создавая призрак звучания, порож­
даемого редким дождем в сумраке благодарных розовых
зарослей. “Дождь в Виттенберге, сушь в Витгенштейне” .
Темная шутка из “Фигуральностей” .
24
Прямое вмешательство в жизнь персонажа — занятие не
по нашей части, а с другой, фигурально говоря, стороны,
и судьба его не является цепью предопределенных звеньев:
кое-какие “будущие” события могут быть вероятней иных,
ну и ладно, — все они химеричны, и каждая причинно-
следственная цепочка есть итог проб и провалов, даже если
вокруг вашей шеи действительно сомкнулся люнет и толпа
кретинов затаила дыхание.
Мы достигнем лишь хаоса, если одни из нас примутся
отстаивать мистера N ., а другие стакнутся для поддержки
мисс Джулии Мур, чьи увлечения — например, далекие
диктатуры — придут в столкновение с интересами ее старо­
го хворого ухажера, мистера (ныне лорда) N. Все, что мы
можем сделать, понукая нашего фаворита двигаться в луч­
шем из направлений, в обстоятельствах, не влекущих за
собой причинения кому-то другому ущерба, — это посту­
пать подобно легкому ветерку, и уж коли подталкивать, так
очень легко и в высшей степени опосредованно, — скажем ,
пытаясь наслать нашему фавориту сон, который, мы только
надеемся, он припомнит как пророческий, если похожее
происшествие и вправду случится. На печатной странице


Прозрачные вещи
слова “похожее” и “вправду” следует также набрать курси­
вом, хоть легоньким, указывая на легкость, с какой ветерок
отклоняет курс персонажей. Вообще говоря, мы от курсива
зависим даже сильнее, чем сочинители детских книжек со
всем их милым лукавством.
Жизнь человека уместно сравнить с персонажем, танцу­
ющим во множестве обличий вкруг собственного “я ”: так
овощи из первой нашей книжки с картинками окружали
спящего мальчика — зеленый огурец, синий баклажан,
красная свекла, картофель рёге1, картофель fils12, женствен­
ная спаржа и многие, ох как многие иные — их кружащий
ronde3 несся все быстрей и быстрей, образовав наконец
прозрачное, смешанного окраса кольцо вокруг покойника
или планеты.
И еще в одно мы не намерены ввязываться —объяснять
необъяснимое. Люди научаются жить с черным бременем,
с огромным саднящим горбом — с предположением, что
“действительность” , может статься, всего только “сон ”.
А насколько было б страшнее, если бы ваша уверенность
в том, что вы уверены в сноподобной природе действитель­
ности, и сама оказалась бы сном, встроенной галлюцина­
цией! Следует, впрочем, помнить, что не бывает миража
без точки исчезновения, как не бывает озера без замкнуто­
го круга твердой земли.
Мы показали, что без кавычек (“действительность” ,
“со н ”) нам обойтись не под силу. Решительно можно ска­
зать, что знаки , которыми Хью Персон все еще перчит
граночные поля, имеют основу метафизическую или зоди­
акальную! “Прах ко праху” (мертвецы недурные смесители,
это, по крайности, точно). Пациент, находившийся с Хью
в одном из сумасшедших домов, дурной человек, но хоро­
ший философ, бывший в ту пору смертельно больным
(кошмарная фраза, которой не вылечить никакими кавыч­
ками), записал в “Альбоме психушек и тюрем” (род днев­
ника, ведомого Хью в те страшные годы):
1Отец (фр).
2 Сын (фр.) .
3Хоровод (фр.) .


Прозрачные вещи
87
“Распространено убеждение, что если человек устано­
вит факт посмертного выживания, о н тем самым реш ит
или вступит на путь, ведущий к решению загадки Бытия.
Увы, две эти проблемы вовсе н е обязательно перекрывают­
ся или сливаются” .
На этой причудливой ноте мы и закроем тему.
25
К чему клонилось твое паломничество, Персон? К прос­
тому зеркальному повторению застарелых мучений? К поис­
кам сочувствия со стороны старого камня? К насильствен­
ному воссозданию невосстановимых мелочей? К поискам
утраченного времени в смысле, полностью отличном от
ужасного “Je me souviens, je me souviens de la maison ой je
suis n6” 1Гудгрифа да и от Прустовой погони? Он никогда
(разве однажды, в конце последнего восхождения) не испы­
тывал здесь ничего, кроме смятения и скуки. Что-то другое
заставило его вновь посетить тоскливый и тусклый Витт.
Не вера в призраков. Кто из них возымеет охоту все­
литься в полузабытые груды материи (он не знал, что Жак
лежит, погребенный под шестью футами снега, в Шуте,
Колорадо), в неверные тропы или в клубную лачугу, до
которой какое-то заклятие помешало ему добраться и са­
мое имя которой к тому же безнадежно спуталось с “Дра-
конитой” — давно уж не выпускаемым возбуждающим
средством, чья реклама, однако, продолжала пятнать забо­
ры и даже стремнины. И все-таки нечто связанное с при­
зрачными посещениями, вынудило его притащиться сюда
с другого материка. Это, пожалуй, стоит несколько прояс­
нить.
Практически каждый сон, в котором она являлась ему
после своей кончины, разыгрывался в декорациях не аме­
риканской зимы, но гор Швейцарии и итальянских озер.
1"Помню, помню я дом, где был я рожден” (Фр-)-


Прозрачные вещи
И ведь он не нашел даже места в лесу, на котором веселая
орава маленьких путешественников прервала незабывае­
мый поцелуй. Миг соединения с ее доподлинным образом
в обстановке, которую удастся в точности вспомнить, так и
остался недостижимым.
Вернувшись в “Аскот” , он сгрыз яблоко, стянул, рыча
от облегчения, заляпанные глиной сапоги и, оставив без
внимания ссадины и сырые носки, влез в уютные город­
ские туфли. Теперь назад, к мучительной задаче!
Уповая на то, что какой-нибудь мелкий зрительный
толчок поможет ему вспомнить номер комнаты, приютив­
шей его восемь лет назад, он прошелся вдоль коридора
третьего этажа — и после того, как номер за номером от­
ветили ему непонимающим взглядом, остановился: уловка
сработала. Он увидел очень черное 313 на очень белой
двери и сразу же вспомнил, как говорил Арманде (обещав­
шей прийти к нему, но не желавшей справляться у гости­
ничной прислуги): “Мнемонически это можно представить
тремя профильными фигурками — арестант, проходящий
со стражником впереди и стражником сзади” . Арманда
ответила, что для нее это слишком кудряво и что она про­
сто запишет номер в маленький ежедневник, который но­
сила в сумочке.
За дверью тявкнула собака — признак, сказал он себе,
постоянного постояльца. И все же с собой он унес прият­
ное ощущение, что сумел воскресить важный кусочек вот
этого, частного прошлого.
Затем он спустился вниз и попросил красавицу-консь -
ержку позвонить в Стрезу, в гостиницу, и узнать, могут ли
там дня на два сдать ему номер, в котором восемь лет назад
останавливались мистер и миссис Хью Персон. Она назы­
валась, сказал он , как-то наподобие “Быо-Ромео” . Девуш­
ка повторила название в его истинном виде и сказала, что
на это уйдет несколько минут. Он подождет в гостиной.
-
В гостиной сидели лишь двое: женщина в дальнем углу,
она закусывала (ресторан оказался закрыт, там еще не при­
брали после фарсовой драки), и швейцарский делец, лис­


Прозрачные вещи
89
тавший старинный номер американского журнала (кстати
сказать, брошенного тут Хью тому восемь лет, — впрочем,
эту линию жизни никто не исследовал). Стол по соседству
с швейцарцем покрывали гостиничные брошюрки и отно­
сительно свежая периодика. Локоть дельца покоился на
номере "Transatlantic” . Хью потянул журнал, и швейцар­
ский господин едва не выпрыгнул из кресла. Взаимные
извинения расцвели разговором. Английский язык мсье
Вильда во многом походил на английский Арманды —
и грамматикой, и интонациями. Его сверх всякой меры
поразила статья в “Transatlantic” (на минуту отняв номер у
Хью, он облизал большой палец, отыскал нужное место и,
постукивая по странице ногтями, вернул журнал открытым
на возмутительной статье).
—
Тут один рассказывает про человека, который убил
свою супругу лет восемь назад и...
Консьержка, чью стойку и грудь он видел в миниатюре
с места, на котором снцел, издали махала ему. Вырвавшись
из загончика, она затрусила в сторону Хью:
—
Неотвечает, — сказала она, — хотите, чтобы я про­
должала?
—
Да-да, — ответил Хью, вставая и стукаясь о кого-то
(о женщину, выходившую из гостиной, обернув в бумаж­
ную салфетку оставшееся от окорока сало).
— Да. Ох, про­
стите. Да, непременно. Позвоните в справочную или еще
куда.
Так вот, лет восемь назад убийце дали пожизненный
срок (был он дан, в старинном значенье, и Персону, но
Персон растранжирил его, растранжирил в болезненном
сне!), а теперь его вдруг взяли и выпустили, потому что он,
видите ли, вел себя образцово и даже научил сокамерников
шахматам и кункену, разговорному эсперанто (он заядлый
эсперантист), наилучшим способам выпекания тыквенного
пирога (он еще и кондитер), знакам Зодиака и прочее, и
прочее. Некоторым людям, к сожалению, что кандалы, что
кандела — это такая единица силы света в спектроскопии —
им все едино.


Прозрачные вещи
Страшное дело, продолжал швейцарский господин,
применяя выражение, прихваченное Армацдой у Джулии
(ныне леди N.)> просто страшное дело, до чего в наше
время цацкаются с преступниками. Вот хоть сегодня вспыль­
чивый официант, когда его обвинили в том, что он стянул
ящик гостиничного "Dole” (которого мсье Вильд, просто в
скобках, не рекомендует), заехал в глаз метрдотелю —
и здорово его подбил. И как полагает его собеседник,
отель — что, вызвал полицию? Нет, мистер, не вызвал.
Eh bien1, по высшему (или низшему) счету ситуации очень
схожи. Приходилось ли двуязыкому господину заниматься
проблемой тюрем?
Как же, как же, еще бы не приходилось. Он сам сидел
в тюрьме, в сумасшедшем доме, снова в тюрьме, дважды
состоял под судом за удушение американской гражданки
(ныне леди N.): "В свое время я целый год просидел в
одной камере с совершенно чудовищным типом. Если бы я
был поэт (а я всего лишь корректор), я описал бы вам рай
одиночного заключения, благость незапятнанного унитаза,
свободу мысли в идеальной тюрьме. Назначение тюрем
(улыбаясь мсье Вильду, который смотрел на часы и мало
что видел) определенно не в том, чтобы излечить душегуба,
и не только в том, чтобы его покарать (чем можно покарать
человека, у которого все с собой, в себе, вкруг себя). Их
единственное назначение, назначение прозаическое, но
единственно логичное, — в том, чтобы помешать убийце
убить снова. Исправление? На свободу под честное слово?
Миф, шутка. Зверя не исправишь. А воришек не стоит и
исправлять (для них достаточно кары). В наше время в так
называемых либеральных кругах заметны некие прискорб­
ные настроения. Коротко говоря, убийца, который сам
себя почитает за жертву, — он не просто убийца, он еще
сумасшедший”.
—
Я, пожалуй, пойду, — сказал бедный, стойкий мсье
Вильд.
—
Дома для душевнобольных, лечебницы, клиники —
все это я тоже прошел. Жизнь в сумасшедшем доме, в куче
1Что ж (фр.) .


Прозрачные вещи
91
с тридцатью, примерно, бессвязными идиотами, — это ад.
Я нарочно подделывал буйство, чтобы попасть в одиночку
или в это их чертово крыло для особо опасных, — для
пациента вроде меня там был рай несказанный. Единствен­
ный мой шанс остаться в своем уме состоял в том, чтобы
изображать недоумка. Тернистый путь. Красивый дюжий
санитар с удовольствием отвешивал мне оплеуху открытой
ладонью, добавляя для сходства с сандвичем еще парочку —
тыльной стороною руки, — и я возвращался в блаженное
уединение. При этом всякий раз, как извлекали на свет мое
дело, тюремный психиатр доносил, что я отказался обсуж­
дать с ним то, что на их профессиональном жаргоне назы­
вается “супружеским сексом” . С грустной радостью должен
сказать, и с грустной гордостью также, что ни охранникам
(а среди них попадались люди гуманные и прозорливые),
ни фрейдовым инквизиторам (эти все как один дураки или
жулики) не удалось ни взломать, ни каким -либо способом
изменить ту грустную личность, которой я обладал.
Мсье Вильд, заключив, что перед ним либо пьяный,
либо помешанный, тяжело удалился. Хорошенькая консь­
ержка (плоть есть плоть, а {фасное жало есть l’aiguillon
rouge1, и любовь моя не обидится) снова замахала ему. Он
встал и пошел к ее стойке. Гостиницу в Стрезе ремонтиру­
ют после пожара. Mais12(поднимая хорошенький пальчик)...
Всю свою жизнь, и мы счастливы это отметить, наш
Персон испытывал странное ощущение (знакомое трем
знаменитым теологам и двум поэтам поплоше) присутствия
за спиной —так сказать, у плеча —гораздо более крупного,
невообразимо более мудрого, спокойного и сильного не­
знакомца, превосходящего его в рассуждении нравственно­
сти. В сущности, это и была его главная “сопроводительная
тень” (некий критический скоморох задал R. таску за этот
эпитет), и не будь у него этой прозрачной тени, мы бы и
разговаривать не стали о дорогом нашем Персоне. На не­
1Красное жало (Фр ).
2 Но (фр.).


92
Прозрачные вещи
долгом пути от кресла в гостиной до восхитительной деви­
чьей шеи, полных губ, длинных ресниц и полуприкрытых
прелестей Персон услышал, как нечто или некто предуп­
реждает его, что лучше ему оставить Витт и уехать в Веро­
ну, Флоренцию, Рим, Таормину, если Стреза окажется
недоступной. Он не внял своей тени и в фундаментальном
смысле был, наверное, прав. Мы-то считаем, что у него
оставалось еще в запасе несколько лет животных удоволь­
ствий, и мы-то были готовы затащить эту девушку в его
постель, но в конечном счете ему оставалось решать и ему
умирать, если он того пожелает.
Mais! (чуть сильнее, чем “но” или даже “однако”) у нее
имеется для него хорошая новость. Он хотел перебраться
на третий этаж, ведь так? Сегодня вечером он сможет это
сделать. Дама с собачкой съезжает перед обедом. Довольно
забавная история. Оказывается, ее муж присматривает за
собаками в отсутствие их хозяев. А дама, когда сама от­
правляется путешествовать, обыкновенно берет с собой
собачонку, выбирая из самых печальных. Сегодня утром
позвонил муж и сказал, что владелец вернулся домой рань­
ше времени и, не найдя своего любимца, закатил ужасный
скандал.
26
Гостиничный ресторан, довольно убогое заведение, об­
ставленное на деревенский покрой, был далеко не полон,
впрочем, назавтра ожидались два обширных семейства,
а кроме того, во второй — более дешевой — половине
августа предполагался или мог бы предполагаться (складки
временных оборотов применительно к изучаемому строе­
нию пришли в большой беспорядок) небольшой, но прият­
ный приток немцев. Новая невзрачная девушка в народном
наряде, порядочно открывавшем ее сливочный бюст, заме­
нила младшего из двух официантов; черная повязка по­
крывала левый глаз мрачного метрдотеля. Нашему Персону
предстояло вселиться в номер 313 сразу после обеда, и он


Прозрачные вещи
93
отпраздновал подступающее событие благоразумной дозой
“Ивана Кровавого” (водка с томатным соком), предварив
им гороховый суп, свинину (переодетую в “телячьи котле­
ты”) с бутылкой рейнского и чашкой кофе с двойной ви­
ноградной водкой. Мсье Вильд смотрел в другую сторону,
когда тронутый или одурманенный американец проходил
мимо.
Комната оказалась точь-в -точь как ему требуется или
требовалась (опять путаются времена) для ее посещения.
Безупречно застеленная кровать стояла в юго-западном
углу, и горничная, что несколько погодя стукнет или могла
бы стукнуть, чтобы ее разобрать, не была или навряд ли
была бы допущена внутрь, — если, конечно, те, кто внутри
и вовне, а также кровати и двери дотянут до той минуты.
На прикроватном столике соседствовала со свежей пачкой
сигарет и дорожным будильником опрятно обернутая ко­
робка с зеленой фигуркой лыжницы внутри, светившейся
сквозь сдвоенный кокон. Коврик у кровати — преувели­
ченное полотенце, такое же бледно-синее, как постельное
покрывало, — оставался еще засунут под столик, но по­
скольку она наперед отказалась (капризная! строгая!) ос­
таться с ним до зари, она навряд ли увидит, навряд ли
когда увидит, как коврик выполняет свой долг, принимая
первый квадрат солнца и первое прикосновение оклеенных
пластырем Персоновых ступней. Пучок колокольчиков и
васильков (различие их тонов походило на легкую ссору
любовников) был помещен либо чтившим чужие чувства
помощником распорядителя, либо самим Персоном в вазу
на комоде, близ которой лежал сброшенный Персоном
галстук — третий оттенок синего, но в ином матерьяле
(сериканет). При верной фокусировке удалось бы увидеть,
как в кишечнике Хью шустро перемещаются брюссельская
капуста и картофельное пюре, живописно перемешанные
с розоватым мясом; в этом змеисто-пещерном ландшафте
можно было бы разглядеть и два или три яблочных семеч­
ка, стеснительных странников, забредших сюда из более
ранней трапезы. Сердце его, маловатое для такого увальня,
имело форму слезы.


94
Прозрачные вещи
Вернувшись на правильный уровень, мы видим на
крючке черный плащ Персона, а поверх спинки стула его
же угольно-черный пиджак. Под карликовым письменным
столиком, полным бессмысленных ящиков, в северо-вос ­
точном углу освещаемой лампой комнаты, донце мусорной
корзины, недавно опустошенной уборщиком, еще сохраня­
ет сальный мазок и клочья бумажной салфетки. Маленький
шпиц спит на заднем сиденье “Амилькара” , уводимого в
Труке женою собачника.
Персон забрел в ванную, опорожнил пузырь, поразмыс­
лил, не влезть ли под душ, но теперь она могла явиться в
любую минуту — если явится вообще! Он натянул щеголь­
ский свитер и вытащил последнюю таблетку антацида из
хорошо ему памятного, но не сразу найденного кармана
пиджака (удивительно, с каким трудом кое-кто из людей
с первого взгляда отличает правый карман от левого в
наброшенном на сгул пиджаке). Она всегда говорила,
что настоящий мужчина должен одеваться с иголочки, но
мыться не слишком часто. Исходящий от gousset1мужской
запашок, говорила она, может при некоторых положениях
оказаться до крайности привлекательным, а дезодорантом
следует пользоваться только дамам и гостиничным горнич­
ным. Никого и ничего в своей жизни не ждал он с таким
волнением. Лоб у него намок, он дрожал, коридор был
долог и тих, немногие обитатели отеля в большинстве на­
ходились внизу, болтая, играя в карты или просто счастли­
во балансируя на мягком краю дремоты. Он стянул покры­
вало и прилег головой на подушку, каблуки его туфель еще
продолжали касаться пола. Новичкам нравится разгляды­
вать такие увлекательные пустяки, как впадинка в подуш­
ке, видимая сквозь лоб персонажа — через лобную кость,
зыблистый мозг, кость затылочную, сам затылок, черные
волосы на затылке. В самом начале нашего всегда чарую­
щего, порой пугающего нового бытия такого рода не­
винное любопытство (так играет ребенок с извилистыми
1Подмышки (фр.) .


Прозрачные вещи
95
отражениями в воде ручейка, так в приполярной обители
африканка-монахиня с наслаждением трогает хрупкий ци­
ферблат первого своего одуванчика), дело вполне обычное,
особенно если персонаж и тени соотнесенного с ним веще­
ства удается проследить от юности и до смерти. Этот
персонаж, Персон, стыл на воображаемой грани вообража­
емого блаженства, когда заслышались шаги Арманды,
вычеркивающие оба "воображаемых” на полях корректуры
(никогда не слишком широких для сомнений и правки!).
Вот где оргазм искусства сквозит по спинному хребту с
несравнимо большею мощью, чем любовный восторг или
метафизический ужас.
В этот миг ее, теперь нестираемого, проявления сквозь
прозрачную дверь его комнаты он испытал восторг, какой
испытывает турист, когда отрывается от земли, земля —
прибегнем к неогомеровской метафоре, — накренившись,
выравнивается, и мы, почти не потратив пространства-вре­
мени, обретаемся уже в тысяче футов над нею, и облака
(летучие легкие облака, белые-белые, размещенные до­
вольно просторно) как бы разложены в небесной лаборато­
рии по плоским пластинам стекла, и сквозь это стекло
видны далеко внизу ржаные ломти земли, ободранный бок
холма, индиговое круглое озеро, темная зелень сосновых
лесов, инкрустации деревень. Тут с яркими напитками
является стюардесса —и это Арманда, сию минуту приняв­
шая его предложение, хоть он и предупредил, что она пре­
увеличивает ценность многих вещей — очарование нью-
йоркских вечеринок, значительность его работы, будущее
наследство (дядюшкину торговлю канцелярскими принад­
лежностями), вершины Вермонта, — и тогда самолет взры­
вается с ревом и рвотным кашлем.
Кашляя, наш Персон сел в удушающей тьме, нащупал
лампу, но щелчок выключателя оказался таким же бесплод­
ным, как попытка шевельнуть парализованным членом.
Поскольку на четвертом этаже его кровать помещалась в
другом, северном углу, он бросился к двери и распахнул ее,
вместо того чтобы пытаться спастись, что полагал он


96
Прозрачные вещи
возможным, через окно, притворенное, но открывшееся
хлопком, едва лишь смертельный сквозняк втянул из кори­
дора дым.
Огонь, вскормленный поначалу промасленным тряпьем,
подброшенным в подвал, а после ободренный горючей
жидкостью, толково разбрызганной там и сям по стенам и
лестницам, шибко помчал по отелю, — хотя “по счастью ” ,
как выразилась наутро местная газета, “погибли немногие,
поскольку заняты оказались лишь несколько комнат”.
Теперь клубы пламени лезли по лестнице — по двое,
по трое, отряд краснокожих, рука в руке, язык с языком ,
беседуя и весело напевая. Впрочем, не их трепещущий жар,
а темный и едкий дым заставили Персона отпрянуть обрат­
но в комнату; прошу простить, сказал вежливый язычок,
придерживая дверь, которую он тщетно пытался закрыть.
Окно грохнуло с такой силой, что стекла осыпались руби­
новым ливнем, и перед тем как насмерть задохнуться, он
понял, что буря снаружи помогает пожару внутри. Перед
самым концом удушье заставило его попытаться спастись,
выбравшись из окна и спустившись, но на этой стороне
ревущего дома не было ни балконов, ни выступов. Когда
он достиг окна, длинный язык пламени, украшенный ла­
вандовым кончиком, заплясал перед ним, преградив ему
путь изысканным жестом гантированной руки. Раскрошив­
шиеся участки штукатурки и дерева еще позволили челове­
ческим воплям долететь до него, и одним из последних его
заблуждений стала мысль, что это крики людей, спешащих
к нему на помощь, а не вой таких же несчастных, как он.
Разномастные кольца сомкнулись вокруг, кратко напомнив
картинку из страшной детской книжки о торжестве ово­
щей, все быстрей и быстрей летящих по кругу, в середине
которого мальчик в ночной рубашке отчаянно порывается
пробудиться от радужного дурмана приснившейся жизни.
Последним его видением была добела раскаленная книга
или коробка, становившаяся совершенно прозрачной и
совершенно пустой. Вот это, как я считаю , и есть самое
главное: не грубая мука телесной смерти, но ни с чем


Прозрачные вещи
97
не сравнимая пронзительность мистического мыслитель­
ного маневра, потребного для перехода из одного бытия
в другое.
И знаешь, сынок, это дело нехитрое.


Другие произведения повествователя
НА РУССКОМ ЯЗЫКЕ
Тамара 1925
Пешка берет королеву 1927
Полнолуние 1929
Камера люцида (Slaughter in the Sun) 1931
Красный цилиндр 1934
Подарок Отчизне 1950
НА АНГЛИЙСКОМ ЯЗЫКЕ
See under R eal (См. также “Реальность”) 1939
Esmeralda and Her Parandrus (Эсмеральда и ее парандр) 1941
Dr Olga Repnin (Д-р Ольга Репнин) 1946
Exile from Mayda (Изгнание с Мэйды) 1947
A Kingdom by the Sea (Королевство у моря) 1962
Ardis (Ардис) 1970


Вере
Часть первая
1
С первой из трех не то четырех моих жен я познакомил­
ся при обстоятельствах несколько странных, — само их
развитие походило на полную никчемных тонкостей нелов­
кую интригу, руководитель которой не только не сознает ее
истинной цели, но и упорствует в бестолковых ходах, каза­
лось бы отвращающих малейшую возможность успеха. Тем
не менее из самих этих промахов он соткал нечаянную
паутину, которой череда моих ответных оплошностей спе­
ленала меня, заставив исполнить назначенное, в чем и со­
стояла единственная цель заговора.
В один из дней пасхального триместра моего последнего
кембриджского года (1922-го) случилось мне “как русско­
му” консультировать по части некоторых тонкостей грима
Ивора Блэка, недурного акгера-любителя, под управлением
которого театральная артель “Светлячок” собиралась по­
ставить переведенного на английский гоголевского “Реви­
зора” . В Тринити у нас с ним был общий наставник, и Блэк
умучил меня нудными имитациями жеманных ужимок ста­
рика — представление заняло бблыпую часть нашего ленча
в “Питте” . Недолгая деловая часть оказалась еще менее
приятной. Ивор Блэк намеревался облачить Городничего в
халат, потому что “все это просто приснилось старому
проходимцу, не правда ли? — ведь и само название “Реви­
зор” происходит от французского reve, то есть “сон” .
Я ответил, что идея, по-моему, самая жуткая.
Если какие-то репетиции и происходили, то без меня.
Мне, собственно, только теперь и пришло в голову, что я
не знаю даже, довелось ли этой затее увидеть свет рампы.
Вскоре после того я встретил Ивора Блэка на какой-то
вечеринке, и он пригласил меня, и со мной еще пятерых,


102
Смотри на арлекинов!
провести лето на Лазурном Берегу — на вилле, которую он,
по его словам, только что унаследовал от старенькой тети.
В ту минуту он был здорово пьян и, похоже, удивился,
когда через неделю или несколько позже, перед самым его
отъездом, я напомнил ему об этом щедром предложении,
которое, как выяснилось, один только я и принял. Мы оба
сироты, заметил я, никто нас не любит, так надо уж дер­
жаться друг за друга.
Болезнь задержала меня в Англии на целый месяц,
и только в начале июля я отправил Ивору Блэку учтивую
открытку с известием, что смогу приехать в Канн или
в Ниццу на следующей неделе. Я почти уверен, что назвал
в качестве наиболее правдоподобного времени вторую по­
ловину субботы.
Попытки дозвониться со станции оказались бесплодны­
ми: линия оставалась занятой, а я не из тех, кто упорствует
в борьбе с неисправными абстракциями пространства. Не­
удача отравила мне послеполуденные часы, любимое мое
время. В начале долгого путешествия я убедил себя, что
самочувствие мое вполне сносно, теперь оно было ужас­
ным. День стоял не по поре влажный и пасмурный. Паль­
мы вообще уместны лишь в миражах. Бог весть почему,
такси, будто в дурном сне, оставались неуловимы. В конце
концов я погрузился в тщедушный и душный автобус из
синей жести. Всползая по петлистой дороге, где поворотов
было не меньше, чем "остановок по требованию” , этот
рыдван достиг места моего назначения за двадцать минут:
примерно столько же занял бы пеший переход с побере­
жья — путем легким и кратким, который мне в то волшеб­
ное лето предстояло выучить назубок, камень за камнем,
куст за кустом. Впрочем, каким угодно, но не волшебным
смотрело лето во время той мерзкой поездки! Главную
причину, по которой я решился приехать сюда, составляла
надежда подлечить, у "брильянтовых валов” (Беннетт?
Барбеллион?), расстройство нервов, порубежное сумасше­
ствию. Теперь в левой доле моей головы расположился
кегельбан боли. По другую ее сторону неосмысленное дитя
таращилось над материнским плечом поверх спинки пере­
дней скамьи. Я же сидел пообок бородавчатой бабы в


Часть первая
103
черном и кое-как одолевал тошноту всякий раз, что автобус
накренялся к зеленому морю от серой скальной стены.
Когда мы наконец дотащились до деревушки Карнаво
(крапчатые платаны, картинные хижины, почта, церковь),
все мои чувства влеклись к одному золотистому образу —
к бутылке виски, которую я вез в чемодане для Ивора и
которую поклялся почать еще до того, как она попадется
ему на глаза. Водитель оставил мой вопрос без ответа, но
сошедший передо мной черепаховидный малютка-священ­
ник со ступнями гиганта ткнул, не взглянув на меня,
в поперечную аллею деревьев. Вилла “ Ирис” , сказал он,
в трех минутах ходьбы. Пока я приготовлялся волочь чету
моих чемоданов по этой аллее к внезапно вспыхнувшему
вдали солнечному треугольнику, на супротивной панели
завиделся мой предполагаемый хозяин. Помню, — а ведь
полвека прошло! — я на миг усомнился, того ли сорта
одежду прихватил я с собой. Ивор Блэк был в брюках-
гольф и грубых башмаках, но почему-то без носков; голе­
ни, оголенные на полвершка, отливали болезненной крас­
нотой. Он направлялся — или прикинулся, что направляет­
ся, — на почту, дабы телеграммой просить меня отсрочить
приезд до августа, когда работа, только что найденная им
в Канницце, уже не сможет помешать нашим утехам. Сверх
того, он надеялся, что Себастьян, — кто бы то ни был, —
все же сумеет приехать к поре винограда или к триумфу
лаванды. Пробормотав все это вполголоса, он отнял у меня
чемодан, что поменьше, — с туалетными мелочами, запа­
сом лекарств и почти доплетенным венком сонетов (коему
вскоре предстояло отправиться в Париж, в русский эмиг­
рантский журнал). Следом он подхватил и другой чемодан —
я поставил его, чтобы набить трубку. Столь чрезмерную
мою приметливость по части мелочей вызвал, полагаю ,
павший на них случайный свет, заблаговременно отбро­
шенный великим событием. Ивор нарушил молчание, что­
бы прибавить, нахмурясь, что, как ни приятно ему прини­
мать меня в своем доме, он обязан кое о чем меня
предупредить, собственно, это следовало сделать ещ е в
Кембридже. Существует одно прискорбное обстоятельство,
способное донять меня меньше чем за неделю. Мисс Грант,


104
Смотри на арлекинов!
прежняя его гувернантка, женщина бессердечная, но ум­
ная, любила повторять, что его сестренка навряд ли когда-
нибудь сможет нарушить правило, согласно которому "де­
тей не должно быть слышно” , — да, собственно, вряд ли
и услышит о нем. Прискорбное обстоятельство в том-то и
состоит, что сестра — впрочем, ему, пожалуй, лучше отло­
жить рассказ о ее недуге до времени, когда и чемоданы,
и мы более или менее водворимся.
2
“ Что же это за детство у тебя было, Мак-Наб?” (так,
упорствуя, называл меня Ивор, по мнению коего я походил
на изможденного, но изящного молодого актера, приняв­
шего это имя в последние годы своей жизни — или по
крайности славы).
Отвратное, нестерпимое. Надлежало б существовать ми­
ровому — межмировому — закону, запрещающему начи­
нать жизнь столь нечеловеческим способом. Когда бы в
возрасте лет девяти-десяти мои больные страхи не замести­
лись более отвлеченными и пустыми тревогами (проблема­
ми бесконечности, вечности, личности и проч.), я утратил
бы разум задолго до того, как обрел размеры и рифмы.
Дело идет не о темных комнатах или агонизирующих анге­
лах об одном крыле, не о длинных коридорах или кошмар­
ных зеркалах, из которых переливаются, растекаясь по
полу грязными лужами, отражения, нет, не об эт и х опочи­
вальнях жути, а — проще и много страшнее — о некоей
вкрадчивой, неумолимой связи с иными состояниями бы­
тия, не “бывшими”, в точности, и не “будущими”, но оп­
ределенно запредельными, между нами смертными говоря.
Мне предстояло еще узнать гораздо, гораздо больше об
этих болезненных связях всего несколько десятилетий спу­
стя, так что “не будем опережать событий” , как выразился
казнимый, отстраняя заношенную, сальную повязку для
глаз.
Радости созревания даровали мне временное облегче­
ние. Унылая пора самоинициации миновала меня. Да будет
благословенна моя первая сладостная любовь, дитя в пло­


Часть первая
105
довом саду, пытливые игры — и ее растопыренная пятерня,
с которой капают жемчуга изумления. Домашний учитель
позволил мне разделить с ним услуги инженю из частного
театра моего двоюродного деда. Две похотливые юные
дамы однажды напялили на меня кружевную сорочку и
паричок Лорелеи и уложили между собою в постель —
"стеснительную малышку-кузину” из скабрезной новеллы, —
пока их мужья храпели в соседней комнате после кабаньей
охоты. Просторные дома разнообразной родни, с которой я
в отрочестве съезжался и разъезжался под бледными л етни­
ми небесами то одной, то другой из прежних российских
губерний, предоставляли мне столько же уступчивых гор­
ничных и модных кокеток, сколько могли предложить ту­
алетные и будуары двумя столетьями раньше. Словом, если
пора моего младенчества сгодилась бы для ученой диссер­
тации, на которой утверждает пожизненную славу педопси-
холог, отрочество в состоянии дать, да, собственно, и дало,
порядочное число эротических сцен, рассыпанных, подоб­
но подгнившим сливам и бурым грушам, по книгам старе­
ющего романиста. Собственно, ценность настоящих во спо­
минаний по преимуществу определяется тем, что они
являют catalogue raisonnS1 корней, истоков и заниматель­
ных родовых каналов многих образов из моих русских,
и особливо английских, произведений.
Родителей я видел не часто. Они разводились, вступали
в новые браки и вновь разводились с такой стремительно­
стью, что, будь попечители моего со стояния менее бди­
тельны, меня могли бы в конце концов спустить с торгов
чете чужаков шотландского или шведского роду-племени ,
обладателям скорбных мешочков под голодными глазками.
Моя поразительная двоюродная бабка — баронесса Бредо­
ва, рожденная Толстая, — с лихвой заменяла мне более
кровную родню. Ребенком лет семи-восьми, уже таившим
секреты законченного безумца, я даже ей (тоже далеко
не нормальной) казался слишком уж хмурым и вялым, —
на деле-то я , разумеется, предавался наяву грезам самого
безобразного свойства.
1Аннотированный каталог (фр•)•


106
Смотри на арлекинов!
—
Довольно кукситься! — бывало восклицала она.
—
Смотри на арлекинов!
—
Каких арлекинов? Где?
—
Да везде! Всюду вокруг. Деревья — арлекины, слова —
арлекины. И ситуации, и задачки. Сложи любые две вещи —
остроты, образы, — и вот тебе троица скоморохов! Давай
же! Играй! Выдумывай мир! Твори реальность!
Так я и сделал. Видит Бог, так я и сделал. И в честь
моих первых снов наяву я сотворил эту двоюродную бабку,
и вот она медленно сходит по мраморным ступеням пара­
дного крыльца памяти — бочком, бочком, бедная хромая
старуха, испытывая край каждой ступени резиновым кон­
чиком черного костыля.
(Когда она выкрикивала три этих слова, они вылетали
бездыханной ямбической строчкой с быстрым лепечущим
ритмом, как будто “смотрина” , ассонируя со “стремнина”,
мягко и ласково вело за собой “арлекинов” , выходивших
с веселой силой, — за протяжным “ар” , жирно подчеркну­
тым в порыве убежденного воодушевления, следовало стру­
истое осыпание похожих на блестки слогов.)
Мне было восемнадцать, когда грянула большевистская
революция, — глагол, согласен, сильный и неуместный,
здесь примененный единственно ради ритма повествова­
ния. Возвратная вспышка детского недуга продержала меня
большую часть следующих зимы и весны в Императорской
Санатории Царского. В июле 1918-го я приехал восстанав­
ливать силы в замок польского землевладельца, моего даль­
него родича Мстислава Чарнецкого (1880-1919?). Как-то
осенним вечером юная любовница бедняги Мстислава ука­
зала мне сказочную стезю, вьющуюся по огромному лесу,
в котором при Яне П1 (Собеском) первый Чарнецкий заро-
гатил последнего зубра. Я ступил на эту тропу с рюкзаком
на спине и — отчего не признаться — с трепетом тревог
и угрызений в юном сердце. Прав ли я, покидая кузена
в наичернейший час черной русской истории? Ведаю ли,
как уцелеть — одному, в чужой стороне? А диплом, полу­
ченный мною после того, как особенный комитет (во главе
с отцом Мстислава, математиком , маститым и продажным)
проэкзаменовал меня по всем предметам, преподаваемым


Часть первая
107
в идеальном лицее, коего я во плоти ни разу не посетил, —
достаточен ли для поступления в Кембридж без каких-либо
адских вступительных испытаний? Целую ночь я брел ла ­
биринтом лунного света, воображая шуршание истреблен­
ных зверей. Наконец рассвет расцветил киноварью мою
древнюю карту. Едва я реш ил, что пересек границу, как
красноармеец с непокрытой головой и монгольской рожей,
собиравший при дороге чернику, окликнул меня: “Далеко
ли ты, яблочко, котишься? — поинтересовался он, снимая
кепку с пенька.
—
Показывай-ка документики” .
Порывшись в карманах, я выудил потребное и пристре­
лил его, едва он ко мне рванулся, — о н повалился ниц, как
валится под ноги королю солдат, ударенный солнцем на
плац-параде. И з сомкнутой шеренги древесных стволов
никто не взглянул в его сторону, и я побежал, еще сжимая
в ладони прелестный револьверик Дагмары. Лишь через
полчаса, когда я достиг наконец иной части леса, лежащей
в более-менее приемлемой республике, лишь тогда икры
мои перестали дрожать.
Проваландавшись несколько времени по не удержав­
шимся в памяти городам, немецким и голландским, я пе­
реправился в Англию. Следующим моим адресом стал
отельчик “ Рембрандт” в Лондоне. Два-три мелких брилли­
анта, сохраненных мною в замшевой мошне, растаяли бы­
стрее градин. В серый канун нищеты автор — в ту пору
молодой человек, пребывающий в добровольном изгнании
(выписываю из старого дневника), — обрел нечаянного
покровителя в лице графа Старова, степенного старомод­
ного масона, который во времена обширных международ­
ных сношений украшал собою несколько великих по­
сольств, а с 1913 года осел в Лондоне. На родном языке он
говорил с педантической правильностью, не чураясь, впро­
чем, и полнозвучных простонародных присловий. Чувства
юмора у него не было никакого. Прислуживал ему молодой
мальтиец (ненавижу чай, но коньяку спросить не решился).
По слухам, Никифор Никодимович, — воспользуемся, рис­
куя свихнуть язык, его именем-отчеством, — долгие годы
обожал мою прекрасную и причудливую мать, мне извест­


108
Смотри на арлекинов!
ную в основном по избитым фразам безымянных мемуа­
ристов. “ Великая страсть” может служить удобным при­
крытием, но , с другой стороны, только благородной пре­
данностью ее памяти и можно объяснить плату, внесенную
им за мое английское образование, и скромное вспомоще­
ствование (большевистский coup ' разорил его, заодно со
всем нашим кланом), доставшееся мне после его кончины
в 1927 году. Должен признать, однако, что меня порой
озадачивал живой взгляд его в прочем мертвенных очес,
помещавшихся на крупном, одутловатом, достойном лице, —
русский писатель называл бы его “тщательно выбритым” —
несомненно, из желания изгнать призраков патриархаль­
ных бород в предполагаемом воображении читателей
(теперь давно уж покойных). Я, насколько хватало сил,
старался отнести эти взыскующие вспышки к поискам ка­
ких-то черт изысканной женщины, которую он когда-то
давно подсаживал в caleche12и с которой, обождав, пока она
усядется и растворит парасоль, тяжело воссоединялся в
этом пружинном возке, — но в то же время я невольно
гадал, сумел ли мой старый grandee3 избежать извращения,
некогда столь обыкновенного в так называемых высших
дипломатических сферах. Н . Н . восседал в своем мягком
кресле, будто в объемистом романе, одна пухлая длань его
покоилась на грифоне подлокотника, другая, украшенная
перстнем с печаткой, вертела на стоявшем пообок турец­
ком столике что-то вроде серебряной табакерки, содержав­
шей, впрочем, малый запас бисерных пилюлек от кашля —
даже, скорей, капелюшек — сиреневых, зеленых и, сколько
помню, коралловых. Должен добавить, что определенные
сведения, впоследствии мной полученные, показали, сколь
мерзко я заблуждался, предполагая в нем нечто отличное от
полуотеческого интереса ко мне, равно как и к иному
молодому человеку, сыну известной в определенных кругах
петербургской куртизанки, предпочитавшей caliche элект­
рический брогам; но довольно этого вкусного бисера.
1Переворот (фр.)
2 Коляска (фр.)-
3 Вельможа (фр-)-


Часть первая
109
3
Назад в Карнаво, к моему багажу, к Ивору Блэку, что
тащит его, изображая невесть какие мучения и бормоча
комический вздор из какой-то рудиментарной роли.
Солнце уже разгулялось вовсю, когда мы входили в сад,
отделенный от дороги каменной стеной и шеренгой кипа­
рисов. Эмблематические ирисы окружали зеленый прудок,
над которым восседала бронзовая лягушка. Из-под кудря­
вого каменного дуба убегала между двух апельсиновых де­
рев гравистая дорожка. С одного края лужайки эвкалипт
ронял полосатую тень на парусину садового кресла. Это не
кичливость фотографической памяти, но лишь попытка
любовного воссоздания, основанная на старых снимках из
старой конфетной коробки с ирисом на крышке.
Нет смысла взбираться по трем ступенькам парадного
крыльца, “волоча две тонны камней” , сказал Ивор Блэк:
запасной ключ он забыл, прислуга, выбегающая на звонки,
по субботам отсутствует, а с сестрой, как он уже объяснял,
связаться обычными средствами нет никакой возможности,
хотя она где-то там, внутри, всего вернее, рыдает в своей
спальне — это с ней всякий раз, что ожидаются гости,
особенно по уик-эндам, когда они способны заявиться
в любое время и проторчать тут чуть не до вторника. И мы
пошли за дом, огибая кусты опунции, цеплявшие плащ
у меня на руке. Вдруг я услышал жуткий, недочеловеческий
звук и глянул на Блэка, но невежа лишь ухмыльнулся.
То был большой, индиговый ара с лимонной грудью и
полосатыми белыми щечками, изредка пронзительно
вскрикивавший, сидя на холодном заднем крыльце. Ивор
прозвал его “Мата Хари” — отчасти из -за акцента, но глав­
ное, по причине его политического прошлого. Покойная
тетушка Ивора, леди Уимберг, уже отчасти свихнувшись
(году в четырнадцатом или пятнадцатом), пригрела старую
скорбную птицу, которую, как говорили, бросил один по­
дозрительный иностранец со шрамами на лице и моноклем
в глазу. Птица умела сказать “алло” , “Отто” и “папа” —
скромный словарь, отчего-то приводящий на ум хлопот­
ливую семейку в жаркой стране, далеко-далеко от дома.


по
Смотри на арлекинов!
Порой, когда мне случается заработаться допоздна и лазут­
чики разума больше не шлют донесений, шевеление невер­
ного слова отдает чем-то схожим с сухим пресным печень­
ем , зажатым в большой медленной лапе попугая.
Не помню, чтобы я успел повидать Ирис до обеда
(а может быть, это ее спина помаячила мне у витражного
окна на лестнице, когда я прошмыгнул от salle d’eau1с его
сомнениями в мою аскетичную комнату?). Предусмотри­
тельный Ивор уведомил меня, что она — глухонемая, и
притом такая стеснительная, что даже теперь, на двадцать
втором году, никак не заставит себя выучиться читать по
мужским губам. Это показалось мне странным. Я всегда
полагал, что названная немочь облекает страдальца в абсо­
лютно надежный панцирь, прозрачный и крепкий, как
непробиваемое стекло, и внутри него ни озорство, ни позор
существовать не могут. Брат с сестрой объяснялись на язы­
ке знаков, пользуясь азбукой, сочиненной ими в детстве и
выдержавшей с тех пор несколько переработанных изда­
ний. Нынешнее включало несообразно замысловатые жес­
ты низкого рода пантомимы, — скорее пародии вещей, чем
их символы. Я было сунулся с какой-то нелепой собствен­
ной лептой, но Ивор сурово попросил меня не валять
дурака: она очень легко обижается. Все это (вместе с сер­
дитой служанкой, старой канниццианкой, грохотавшей та­
релками где-то за рамкою рампы) принадлежало к другой
жизни, к другой книге, к миру неуследимо кровосмеситель­
ных игр, которого я еще не сотворил сознательно.
Оба были некрупными, но замечательно сложенными
молодыми людьми, семейственное же их сходство не остав­
ляло сомнений, даром что Ивор имел внешность вполне
простецкую — рыжеватый, веснущатый, — а о н а была
смуглой красавицей с черной короткою стрижкой и глаза­
ми цвета ясного меда. Не помню платья, что было на ней
в нашу первую встречу, но знаю, что тонкие руки ее оста­
лись голы и впивались мне в сердце со всякой пальмовой
рощицей и осажденным медузами островком, какие она
чертила по воздуху, пока ее братец переводил мне эти узо­
1 Букв, “комната с водой” — умывальная, туалет (Фр)-


Часть первая
111
ры идиотским суфлерским шепотом. После обеда я был
отомщен. И вор отправился за моим виски. В безгрешных
сумерках мы с Ирис стояли на террасе. Я раскуривал труб­
ку, меж тем как Ирис, бедром приткнувшись к перилам,
по-русалочьи помавала руками, — изображая волну, —
и указывала на марево береговых огней в развале черных,
как тушь, холмов. Тут в гостиной за нами зазвонил теле­
фон, и она стремительно обернулась, — но с прелестным
присутствием духа обратила этот порыв в беспечный танец
с шалью. Тем временем Ивор уже скользил по паркету в
сторону телефона, — услышать, что понадобилось Нине
Лесерф или кому-то еще из соседей. Ирис и я, мы любили
в поздней нашей близости вспоминать эту сцену разобла­
чения, — Ивор несет нам стаканы, чтобы отпраздновать ее
сказочное выздоровление, а она, не обинуясь его присут­
ствием, легкой кистью накрывает мои костяшки: я стоял,
с нарочитым негодованием вцепившись в перила, и не был,
бедный дурень, достаточно скор, чтобы принять ее извине­
ния, поцеловав эту кисть "на континентальный манер” .
4
Привычный симптом моего недуга — не самый тяжкий,
но тяжелее всего избываемый после каждого повторного
приступа, — принадлежит к тому, что Нуди, лондонский
специалист, первым назвал синдромом “нумерического
нимба” . Составленное им описание моего "случая” недав­
но перепечатано в числе его избранных трудов. Оно изоби­
лует смешными неточностями. Ничего этот “нимб” не зна­
чит. “ М -р Н., русский аристократ” никаких “признаков
вырождения” н е выказывал. Годов ему, когда он обратился
к сей прославленной бестолочи, было не “тридцать два”,
а двадцать два. Что хуже всего, Нуди слепил м еня воедино
с господином В. С ., который является не столько даже
постскриптумом к сокращенному описанию моего “нимба” ,
сколько самозванцем, чьи ощущения мешаются с моими на
всем протяжении этой ученой статьи. Правда, описать упо­
мянутый симптом трудновато, но полагаю, что я сделаю это


112
Смотри на арлекинов!
лучше профессора Нуди или моего пошлого и болтливого
сострадальца.
Вот что бывало в худшем случае: через час примерно
после погружения в сон (а совершалось оно, как правило,
далеко за полночь и не без скромной помощи “Старого
Меда” или “Шартреза”) я вдруг пробуждался (или, скорей,
“возбуждался”) мгновенно обезумелым. Мерзкая боль в
мозгу запускалась каким-то подвернувшимся на глаза на­
меком на призрачный свет, ибо, сколь тщательно ни увен­
чивал я усердных усилий прислуги собственным единобор­
ством со шторами и шорами окон, всегда сохранялась
окаянная щель, некий атом или корпускула тусклого света —
искусственного уличного или натурального лунного, —
оповещавшего о невыразимой опасности, когда я, задыха­
ясь, выныривал на поверхность удушающего сна. Вдоль
тусклой щели тащились точки поярче с грозно осмыслен­
ными интервалами между ними. Эти точки отвечали,
возможно, торопливым торканьям моего сердца или опти­
чески соотносились с взмахами мокрых ресниц, но умопо­
стигаемая их подоплека не имела значения; страшная сто­
рона состояла в беспомощном и жутком понимании мною
того, что случившееся было дурацки непредугадано мной
и, однако ж, не могло не случиться, суть же его сводилась
к предъявлению мне задачки на прозорливость, — предсто­
яло решить ее или погибнуть, собственно, она бы реши­
лась, если бы я заранее немного подумал над ней или не
был столь сонным и слабоумным в такую отчаянную мину­
ту. Сама задача принадлежала к разряду вычислительных:
надлежало замерить определенные отношения между мига­
ющими точками или, в моем случае, угадать таковые, по ­
скольку оцепененье мешало мне толком их сосчитать, не
говоря уж о том, чтобы вспомнить, каким должно быть
спасительное число. Ошибка влекла мгновенную кару —
отсечение головы великаном, а то и похуже; напротив,
правильная угадка позволяла мне ускользнуть в волшебную
область, лежавшую прямо за скважинкой, в которую
приходилось протискиваться сквозь тернистые тайны, —
в область, схожую в ее идиллической отвлеченности с теми
ландшафтиками, что некогда гравировались в виде врат


Часть первая
113
зумляющих виньеток — бухта, боскет — близ буквиц роко­
вого, коварного облика, скажем, рядом с готической “Б ”,
открывавшей главку в книжке для пугливых детей. Но от­
куда было мне знать в моем онеменье и страхе, что в эт ом-
то и состояло простое решение, что и бухта, и боль, и
блаженство Безвременья — все они открываются первой
буквою Бытия?
Выпадали, разумеется, ночи , в которые разум разом
возвращался ко мне, и я, передернув шторы, сразу же за­
сыпал. Но в иные, более опасные времена, когда я бывал
еще далеко не здоров и ощущал этот аристократический
“нимб” , у меня уходили часы на упраздненье оптического
спазма, которого и светлый день не умел одолеть. Первая
ночь на всяком новом месте неизменно бывала гнусной и
наследовалась гнетущим днем. М еня раздирала невралгия.
Я был дерган, прыщав, небрит и отказался последовать за
Блэками на пляжный пикник, куда, оказывается, и меня
пригласили, — так во всяком случае мне было сказано.
По правде, те первые дни на вилле “Ирис” до того искази­
лись в моем дневнике и смазались в разуме, что я не уве­
рен, — быть может, И вор и Ирис даже и отсутствовали до
середины недели. Помню, однако, что они оказались очень
предупредительны и договорились с доктором в Канницце
о моем визите к нему. Визит предоставлял замечательную
возможность сопоставить некомпетентность моего лондон­
ского светила с таковою же местного.
Мне предстояло встретиться с профессором Юнкером —•
сдвоенным персонажем, состоявшим из мужа и жены.
Тридцать лет уже они практиковали совместно, и каждое
воскресенье в уединенном, хоть оттого грязноватеньком
углу пляжа эта парочка анализировала друг дружку. У их
пациентов считалось, что по понедельникам Юнкеры осо­
бенно востры, — я таковым не был, безобразно надравшись
в одной-двух забегаловках, прежде чем достичь убогого
квартала, в котором обитали и Юнкеры, и, как я вроде бы
заприметил, иные врачи. Парадная дверь глядела очень
мило в обрамленье цветочков и ягод рыночной площади,
но не мешало бы взглянуть и на заднюю. Меня приняла
женская половина, пожилая карлица в брюках, что в 1922-м
покоряло отвагой. Эту тему продолжило — сразу же за


ш
Смотри на арлекинов!
створным окном ватер-клозета (где мне пришлось напол­
нить нелепый фиал, вполне поместительный для целей
доктора, но не для моих) — представление, разыгранное
бризом над улицей, достаточно узкой, чтобы три пары
подштанников сумели перемахнуть ее по веревке за то же
число шагов или прыжков. Я сделал несколько замечаний
об этом и о кабинетном витражном окне с лиловой дамой —
точно такой, как на одной из лестниц виллы “ Ирис” . Гос­
пожа Юнкер осведомилась, кого я предпочитаю, мальчиков
или девочек, и я, озираясь, осторожно ответил, что не
знаю, кого она сможет мне предложить. Она не засмеялась.
Консультация не увенчалась успехом. Перед тем как опре­
делить у меня челюстную невралгию, она пожелала, чтобы
я повидался с дантистом, — когда протрезвею. Это тут,
через улицу, сказала она. Я уверен, что она позвонила ему
при мне, чтобы договориться о приеме, вот только не по ­
мню, пошел я к нему тогда же или на следующий день.
Звали его Мольнар, и это “н ” было как семечко в дупле;
лет через сорок я им воспользовался в UA Kingdom by
the Sea” .
Девица, принятая мною за ассистентку дантиста (для
которой она, впрочем, была чересчур нарядно одета), сиде­
ла в прихожей, уложив ногу на ногу и болтая по телефону,
она просто ткнула в дверь сигаретой, которую держала
в пальцах, ничем иным своего занятия не прервав. Я очу­
тился в комнате, банальной и безмолвной. Лучшие места
уже были заняты. Большая шаблонная картина над пере­
груженной книжной полкой изображала горный поток с
перекинутым через него сваленным деревом. В какой-то из
ранних часов приема несколько журналов уже переправи­
лись с полки на овальный стол, содержавший собственный
скромный подбор предметов — пустую цветочную вазу,
к примеру, и casse-tete1 размером с ручные часы. То был
крохотный круговой лабиринт с пятью серебряными горо­
шинками, кои следовало, благоразумно вращая запястьем,
заманить в центр волнистой поверхности. Для ожидающих
деток.
Головоломка СФр •)•


Часть первая
115
Таковых не имелось. Кресло в углу обнимало толстого
господина с букетом гвоздик на коленях. Две престарелые
дамы расположились на бурой софе — незнакомые друг с
дружкой, судя по благопристойному просвету меж ними.
Во множестве лиг от них сидел на мягком стуле интелли­
гентного вида молодой человек, вероятно писатель, и, дер­
жа в ладони памятную книжечку, заносил туда карандашом
разрозненные заметки, вероятно описания разных разно­
стей, по которым блуждал, отрываясь от заметок, его
взгляд, — потолка, обоев, картины и заросшего загривка
мужчины, что стоял у окна, сцепив за спиною руки, и
лениво взирал поверх хлопающих подштанников, поверх
лилового окна в юнкерском ватер-клозете, по-над крыша­
ми и холмами предгорья на далекую горную цепь, где,
лениво раздумывал я, еще, может быть, цела та высохшая
сосна и еще мостит нарисованный поток.
Но вот дверь в конце комнаты распахнулась, послышал­
ся смех, и появился дантист, румяно-сизый с лица, при
галстуке бабочкой, в мешковатом празднично-сером кос­
тюме с довольно щегольской черной повязкой на рукаве.
Последовали рукопожатия, поздравленья. Я попытался
было напомнить ему о нашей договоренности, но велича­
вая старая дама, в которой я признал мадам Юнкер, пере­
била меня, сказав, что это ее ошибка. Тем временем М и­
ранда, дочь хозяина дома, виденная мной минуту назад,
затолкала длинные бледные стебли дяденькиных гвоздик
в тесную вазу на столе, который чудесным образом облекся
в скатерть. Под шумные рукоплескания субретка водрузила
на стол чудовищный торт, розовый, словно закат, с циф­
рою "50” каллиграфическим кремом. "Какое очарователь­
ное внимание!” — воскликнул вдовец. Подали чай, и кое-
кто присел, иные ж остались стоять, имея в руках бокалы.
Я услышал ласковый шепот Ирис, предупредивший меня,
что это приправленный пряностями яблочный сок, не
вино, и, подняв ладони, отвергнул поднос, предложенный
мне женихом Миранды, человеком, пойманным мною за
тем, что он, улучив минуту, уточнял кой-какие детали при­
даного. "Вот уж не ждали вас здесь обнаружить” , — сказала
Ирис — и проболталась, потому что это никак не могла


116
Смотри на арлекинов!
быть та partie de plaisir' , куда меня зазывали (“У них чуд­
ный домик на скалах”). Нет, я все-таки думаю, что боль­
шую часть путаных впечатлений, перечисленных здесь в
связи с дантистами и докторами, следует отнести к онейри-
ческим переживаниям во время пьяной сиесты. Тому есть
и письменные подтверждения. Проглядывая самые давние
мои записи в карманных дневничках, где имена и номера
телефонов протискиваются сквозь описанья событий, ис­
тинных или выдуманных в той или этой мере, я заприме­
тил, что сны и прочие искаженья “реальности” заносились
мною особым, клонящимся влево почерком, по крайности
поначалу, когда я еще не отринул принятых разделений.
Большая часть докембриджского материала записана этой
рукой (но солдат действительно пал на пути у беглого
короля).
5
Я знаю, меня называют чванливым сычом, но мне от­
вратительны розыгрыши, и у меня попросту опускаются
руки (“Только люди, лишенные юмора, пользуются этим
оборотом” — по Ивору) от непрестанного потока игривых
выпадов и пошлых каламбуров (“Руки — ладно, чего бы
другое стояло” — снова Ивор). Впрочем, малый он был
добрый, и, в сущности, вовсе не перерывами в зубоскаль­
стве радовало меня его отсутствие в будние дни. Он тру­
дился в туристическом агентстве, руководимом прежним
homme d ’affaires12 тети Бетти, тоже весьма чудаковатым на
свой манер, — обещавшим Ивору автофаэтон “ Икар” в
виде награды за усердие.
Здоровье и почерк мои скоро пошли на поправку, и юг
стал доставлять мне радость. Мы с Ирис часами блажен­
ствовали (на ней — черный купальник, фланель и блайзер
—
на мне) в саду, который я предпочитал поначалу неиз­
бежным соблазнам морского купания, плотскости пляжа.
1Увеселительная прогулка (фр.) -
2 Адвокат, поверенный в делах (фр■)•


Часть первая
117
Я переводил для нее кое-какие стихотворения Пушкина и
Лермонтова, перефразируя их и слегка подправляя для пу­
щего эффекта. Я с драматическими подробностями расска­
зывал ей о моем бегстве с родины. Я поминал великих
изгнанников прошлого. Она внимала мне, как Дездемона.
—
Мне бы хотелось выучить русский, — говорила она с
вежливым сожалением, что так идет к этому признанию.
—
Моя тетя родилась чуть л и не в Киеве и в семьдесят пять
еще помнила несколько слов, румынских и русских, но я —
никчемный лингвист. А как по-вашему “eucalypt”?
—
Evkalipt.
—
О! хорошее вышло бы имя для героя рассказа.
“Эф. Клиптон”. У Уэльса был “м-р Снуке”, оказавшийся
производным от “Seven Oaks” '. Обожаю Уэльса, а вы?
Я ответил, что он величайший романтик и маг нашего
времени, но что я не выношу его социального вздора.
Она тоже. А помню я, что сказал Стивен в “Страстных
друзьях” , когда выходил из комнаты — из бесцветной ком­
наты, в которой ему позволили напоследок повидаться
с любимой?
—
На это я ответить могу. Там мебель была в чехлах,
и он сказал: “Это от мух” .
—
Да! Дивно, правда? Просто пробурчать что-нибудь,
лишь бы не заплакать. Напоминает кого-то из старых ма­
стеров, написавшего муху на руке натурщика, чтобы пока­
зать, что этот человек тем временем умер.
Я сказал, что всегда предпочитал буквальный смысл
описания скрытому за ним символу. Она задумчиво поки­
вала, но, похоже, не согласилась.
А кто наш любимый современный поэт? Как насчет
Хаусмана?
Я много раз видел его издали и один раз вблизи, очень
ясно. Это было в Тринити, в библиотеке. Он стоял с рас­
крытой книгой в руке, но смотрел в потолок, как бы пы­
таясь что-то припомнить — может быть то, как другой
автор перевел эту строку.1
1Семь дубов (англ.)-


118
Смотри па арлекинов!
Она сказала, что “затрепетала бы от восторга” . Она
выпалила эту фразу, вытянув вперед серьезное личико и
мелко потрясая им, личиком , и гладкой челкой.
—
Так трепещите, что же вы! Как-никак, вот он я , здесь,
летом 22-го, в доме вашего брата...
—
Вот и нет, — сказала она, уклоняясь от предложен­
ной темы (и при этом повороте ее речей я ощутил внезап­
ную переслойку в текстуре времени, как если бы это слу­
чалось прежде или должно было случиться вновь).
—
Дом-то как раз мой. Тетя Бетти мне его завещала, и с ним
немного денег, но Ивор слишком глуп или горд, чтобы
позволить мне уплатить его дикие долги.
Тень укора в моих словах была больше чем тенью. Я
действительно верил даже тогда, едва перейдя за второй
десяток, что к середине столетия стану прославленным,
вольным писателем, живущим в вольной, почитаемой всем
миром России, на Английской набережной Невы или в
одном из моих великолепных сельских поместий, и творя­
щим в стихах и в прозе на бесконечно податливом языке
моих предков, между коими насчитывал я одну из двою­
родных бабок Толстого и двух добрых приятелей Пушкина.
Предчувствие славы било мне в голову сильнее старых вин
ностальгии. То было воспоминание вспять, огромный дуб у
озера, столь картинно отраженный ясными водами, что
зеркальные ветви его кажутся принаряженными корнями.
Я ощущал эту грядущую славу в подошвах, в кончиках
пальцев, в корнях волос, как ощущаешь дрожь от грозы, от
умирающей красоты глубокого голоса певца перед самым
ударом грома, от строки “Короля Лира” . Почему же слезы
мутят мне очки, едва лишь я вызываю этого призрака сла­
вы, так искушавшего и терзавшего меня тогда, пять деся­
тилетий тому? Образ ее оставался невинен, образ ее был
неподцелен, и несходство его с тем, чему предстояло
сбыться на деле, разрывает мне сердце, словно жгучая боль
расставания.
Ни честолюбие, ни гордыня не пятнали воображенного
будущего. Президент Российской Академии приближался
ко мне под звуки медленной музыки, неся подушку с лав­
ровым венком, — и с ворчанием отступал, ибо я покачивал


Часть первая
119
седеющей головой. Я видел себя правящим гранки романа,
которому, разумеется, предстояло дать новое направление
русскому литературному слогу, — м о е направление (но я не
испытывал ни самодовольства, ни гордости, ни изумле­
ния), — и столь густо засевали поправки их поля, в которых
вдохновение отыскивает сладчайший клевер, — что прихо­
дилось все набирать наново. И к поре, когда, наконец,
выходила запоздалая книга, я , мирно состарившийся, радо­
вался, развлекая нескольких близких и льстивых друзей в
увитой ветвями беседке моей любимой усадьбы Марево
(где я впервые “смотрел на арлекинов”), с ее аллеей фон­
танов и мреющим видом на девственный уголок волжских
степей. Этому непременно суждено было статься.
Из холодной постели в Кембридже я озирал целый пе­
риод новой российской словесности. Я предвкушал осве­
жительное соседство враждебных, но вежливых критиков,
что станут корить меня в петербургских литературных жур­
налах за болезненное безразличие к политике, к великим
идеям невеликих умов и к таким насущным проблемам, как
перенаселенность больших городов. Не меньше утешало
меня и предвидение непременной своры плутов и просто­
филь, поносящих улыбчивый мрамор, недужных от завис­
ти, очумелых от своей же посредственности, спешащих
трепливыми толпами навстречу участи леммингов и сразу
вновь выбегающих с другой стороны сцены, прохлопав не
только суть моей книги, но и свою грызуновую Гадару.
Стихи, которые я начал писать после встречи с Ирис,
должны были передать ее подлинные, единственные черты —
то, как собирается в складки лоб, когда она заводит брови
в ожидании, пока я усвою соль ее шутки, или как возни­
кает иной рисунок мягких морщин, когда, нахмурясь над
Таухницем, она выискивает место, которым хочет поде­
литься со мной. Но инструмент мой был еще слишком туп
и неразвит, о н не годился для выраженья божественных
частностей, и ее глаза, ее волосы становились безнадежно
общи в моих в прочем неплохо сработанных строфах.
Ни один из тех описательных и, будем честными, пус­
теньких опусов не стоил (особенно в переводе на голый
английский — не оставлявший в них ни склада ни ляда)


120
Смотри на арлекинов!
того, чтобы их показывать Ирис, к тому же диковинная
застенчивость, какой я отроду не знавал, приволакиваясь за
девицей на бойкой заре моей сладострастной юности, ме­
шала мне представить Ирис этот свод ее прелестей. Но вот
ночью 20 июля я сочинил более косвенные, более метафи­
зические стихи, которые решился показать ей за завтраком
в дословном переводе, взявшем у меня времени больше,
чем сам оригинал. Название стихотворения, под которым
оно появилось в парижской эмигрантской газете (8 октября
1922 г., после нескольких напоминаний с моей стороны и
одной просьбы “прошу вас вернуть...”), было да и осталось —
во всех антологиях и собраниях, перепечатавших его в
последующие пятьдесят лет, — “ Влюбленность” , — о но
облекает золоченой скорлупкой то, на выраженье чего в
английском уходит три слова.
Мы забываем, что влюбленность
не просто поворот лица,
а под купавами бездонность,
ночная паника пловца.
Покуда снится, снись, влюбленность,
но пробуждением не мучь,
и лучше недоговоренность,
чем эта щель и этот луч.
Напоминаю, что влюбленность
не явь, что метины не те,
что, может быть, потусторонность
приотворилась в темноте.
—
Прелестно, — сказала Ирис.
—
Звучит как заклина­
ние. А что это значит?
—
Это у меня здесь, на обороте. Стало быть, так. “We
forget — or rather tend to forget — that being in love
(vlyublyonnost') doesnot depend on the facial angle ofthe loved
one, but is a bottomless spot under the nenuphars, a sw im m er’s
panic in th e nighf (здесь удалось передать трехстопным ям­
бом последнюю строчку первой строфы, “ночная паника
пловца”). Следующая строфа: “While the dreaming is good —
в смысле “пока все хорошо” , — do keep appearing to us in
our dreams, vlyublyonnostbut do not torment us by waking


Часть первая
121
us up or telling too much: reticence is better than that chink and
that moonbeam” Теперь последняя строфа этих философи­
ческих любовных стихов.
—
Этих — как?
—
Этих философических любовных стихов. “ I remind
you, that vlyublyomost* is not wide-awake reality, that the
markings are not the same (например, полосатый от луны
потолок, moon-stripped ceiling, — это реальность иного тол­
ка, нежели потолок дневной), and that, may be, the hereafter
stands slightly ajar in the dark” 12. Voild3.
—
Вашей девушке, — заметила Ирис, — должно быть,
здорово весело с вами. А, вот и наш кормилец. Bonjour4,
Ив. Боюсь, тостов тебе не осталось. Мы думали, ты уж
несколько часов как ушел.
На миг она прижала ладонь к щечке чайника. И это
пошло в “Ardis” , все пошло в “Ardis” , моя бедная, мертвая
любовь.
6
После пятидесяти лет или десяти тысяч часов солнеч­
ных ванн в разных странах — на пляжах, палубах, на лежа­
ках и лужайках, на скалах и скамьях, на кораблях, на кров­
лях и балконах — я мог бы и не упомнить чувственных
тонкостей моего посвящения, если б не эти мои старинные
заметки, так утешающие педантического мемуариста рас­
сказами о его болезнях, браках и жизни в литературе.
1Мы забываем — или, лучше, склонны забывать, — что влюб­
ленность не зависит от угла, под которым нам видится лицо
любимой, но что она — бездонное место под купавами... Пока сон
хорош... продолжай появляться в наших снах, влюбленность, но
не томи, пробуждая нас или говоря слишком много, — умолчание
лучше, чем эта щель или этот лунный луч (англ.) .
2 Напоминаю, что влюбленность — не реальность, видимая
наяву, что у нее иной крап... и что, может статься, загробный мир
стоит, слегка приоткрывшись, в темноте (англ.) .
3Ну вот (фр.).
4 Здравствуй (фр.)-


122
Смотри на арлекинов!
Огромные массы Шейкерова Кольдкрема втирались мне
в спину коленопреклоненной, воркующей Ирис, пока я
лежал на пламенном пляже, на грубом полотенце, ничком.
Под закрытыми веками, притиснутыми к предплечью, пр о­
плывали пурпуровые светородные образы: "С кво зь прозу
солнечных волдырей проступала поэзия ее прикоснове­
ний...”
—
так значится в моем карманном дневничке, но
теперь я могу уточнить эти юношеские утонченности. Про­
нимая зудящую кожу и претворяясь, с приправой этого
зуда, в неизъяснимое и довольно смешное блаженство,
прикосновенье ее ладони к лопаткам, скольжение вдоль
спинного хребта, слишком уж отзывалось умышленной
лаской, чтобы не быть умышленным подражанием ей, и я
не мог обуздать потаенного отзыва, когда под конец про­
ворные пальцы спархивали без нужды к самому копчику,
прежде чем отлететь совсем.
—
Ну вот, — произносила Ирис в точности с тою же
интонацией, к какой прибегала, закончив более специали­
зированную процедуру, одна из моих кембриджских душе­
чек, Виолетта Мак-Д ., девственница опытная и сострада­
тельная.
У ней, у Ирис, было немало любовников, и когда я
открывал глаза и поворачивался к ней и видел ее и пляску
алмазов в сине-зеленом исподе каждой близящейся, каж­
дой валкой волны, и черную мокрую гальку на гладком
предпляжье, там, где мертвая пена ожидает живую, — и, ах,
она подступает, хохлатая линия волн, рысью, словно цир­
ковые лошадки, по грудь погруженные в воду, — я пости ­
гал, созерцая ее на фоне этого задника, сколько льстивых
похвал, сколько любовников помогло сформировать и усо-
вершить мою Ирис вот с этой ее безукоризненной кожей,
с отсутствием какой ни на есть неточности в обводе ее
высокой скулы, с изяществом ямки под нею, с accroche-
coeur1 маленькой ладной игруньи.
—
Кстати, — сказала Ирис (не вставая с колен, она
немного откинулась, перевив под собою ноги), — кстати,
я так и не извинилась за то мое прискорбное замечание
1Завиток волос на виске или на лбу (Фр -) -


Часть первая
123
о ваших стихах. Я уже сотни раз перечитывала ваше “Valley
Blondies” 1 (влюбленность) и по-английски, ради содержа­
ния, и по-русски, ради музыки. Мне кажется, они совер­
шенно божественны. Вы м еня прощаете?
Я потянулся губами — поцеловать радужную коричне­
вую коленку рядом со мной, но ее ладонь, как бы измеряя
младенческий жар, легла мне на лоб и остановила его при­
ближение.
—
За нами присматривает, — сказала она, — множество
глаз, глядящих якобы в какую угодно, только не в нашу
сторону. Две милых учительницы-англичанки справа от
меня, — шагах примерно в двадцати, — уже поведали мне,
что ваше сходство с фотографией Руперта Брука, той, где
у него голая шея, просто a-houri-sang12, — они и по -фран­
цузски немного знают. Если вы снова попытаетесь поцело­
вать меня или мою ногу, я попрошу вас уйти. Слишком
часто в моей жизни мне делали больно.
Последовало молчание. Крупинки кварца источали ра­
дужный свет. Когда девушка начинает разговаривать, как
героиня рассказа, все, что вам требуется — это немного
терпения.
Я уже отослал стихи в ту эмигрантскую газету? Пока­
мест нет; прежде нужно отправить вено к сонетов. Судя
по кое-каким мелочам, двое слева от меня (я понизил
голос) — мои соотечественники -экспатрианты.
—
Да, — согласилась Ирис, — они почти окоченели от
любопытства, пока вы читали Пушкина, — про волны, с обо-
жаньем ложившиеся к ее ногам. А какие еще признаки?
—
Он очень медленно, сверху вниз, гладит бородку,
глядя на горизонт, а она курит папиросу.
Еще была там малышка лет десяти, баюкавшая в голых
руках большой желтый мяч. Казалось, на ней нет ничего,
кроме какой-то оборчатой упряжи да короткой складчатой
юбки, не скрывавшей ладные бедра. В более позднюю эру
любитель назвал бы ее “нимфеткой” . Поймав мой взгляд,
1“Блондинки из долины” (англ.) .
2Искаж. ahurrissant — “сногсш ибательный” (фр.) .


124
Смотри на арлекинов!
она улыбнулась мне похотливо и сладко по-над солнечным
шаром, из-под золотисто-каштановой челки.
—
В одиннадцать или в двенадцать, — сказала Ирис, —
я была такой же смазливенькой, как эта французская сиро­
та. Вон ее бабушка сидит вся в черном и вяжет на рассте­
ленной “Cannice-M atin” 1. Я позволяла дурно пахнувшим
джентльменам ласкать меня. Играла с Ивором в неприлич­
ные игры — так, ничего особенного, и вообще он теперь
донов предпочитает доннам, так он, во всяком случае,
говорит.
Она рассказала мне кое-что о своих родителях, по чару­
ющему совпадению скончавшихся в один день, — мать в
семь утра в Нью-Йорке, отец в полдень в Лондоне, — всего
два года назад. Они разошлись сразу после войны. Она
была американка, ужасная. О матери так говорить не поло­
жено, но она и вправду была ужасна. Папа, когда умер,
был вице-президентом “Samuels Cement Company” . Он
происходил из почтенной семьи и имел “хорошие связи” .
Я спросил: почему, собственно, у Ивора зуб на “общество”
и наоборот? Она туманно ответила, что его воротит от
“своры охотников на лис” и “банды яхтсменов” . Я заметил,
что к этим противным штампам прибегают только мещане.
В нашем кругу, в моем мире, в изобильной России моего
отрочества мы настолько стояли выше любых представле­
ний о “классах”, что лишь усмехались или зевали, читая о
“японских баронах” или “новоанглийских патрициях” . Все
же довольно странно, что Ивор отбрасывал шутовство и
обращался в нормальную серьезную личность, лишь седлая
своего дряхлого, чубарого в подплешинах конька и прини­
маясь поносить английские “высшие классы” — в особен­
ности их выговор. Ведь последний, возражал я, представ­
ляет собою речь, превосходящую качеством наилучший
парижский французский и даже петербургский русский, —
обаятельно модулированное негромкое ржание, которому
Ирис и он в их обиходном общении подражали довольно
удачно, хоть, разумеется, и неосознанно, если только не
забавлялись, дл инно вышучивая ходульный или устарелый
1“Утро Канниццы”, газета (фр.) .


Часть первая
125
английский безобидного иностранца. К слову, кто по наци­
ональности этот бронзовый старикан с вековой порослью
на груди, вон он выбирается из низкого прибоя следом за
своей мокрой собакой, — по -моему, его лицо мне знакомо?
Это Каннер, сказала Ирис, великий пианист и охотник
на бабочек, его лицо и имя не сходят с колонок хроники
Морриса. Она как раз пытается добыть билеты хотя бы на
два его концерта; а вон там, прямо на том месте, где отря­
хивается пес, в июне, когда здесь было еще пустовато, за­
горало семейство П. (высокое древнее имя), причем Ивора
отшили, хоть он и был в Тринити знаком с молодым Л. П .
Теперь они перебрались вон туда. Только для избранных.
Видите, оранжевая точка? Их купальня. У подножия “Ми-
рана-палас” . Я промолчал, хоть тоже знал молодого П.
и тоже его не любил.
В тот же день. Налетел на него в мужской уборной
“ Мираны” . Восторженные приветствия. Как я насчет того,
чтобы познакомиться с его сестрой, завтра у нас что? Суб­
бота. Скажем, завтра в поддень о ни выйдут прогуляться
к “Виктории”. Видите, там, справа от вас, что-то вроде
бухточки. Я здесь с друзьями. Вы ведь знаете Ивора Блэка?
Молодой П. объявился в должное в р ем я с милой долголя-
гой сестрой. Ивор — возмутительно груб. Вставай, Ирис,
ты разве забыла, — мы пьем чай с Рапалловичем и Чиче-
рини. В этом духе. Дурацкая вражда. Лидия П. помирала со
смеху.
Достигнув кондиций вареного рака и лишь тогда обна­
ружив чудесное действие крема, я переменил мой консер­
вативный calefon de bain1на более короткую его разновид­
ность (о ту пору ещ е подзапретную в парадизах построже).
Запоздалое переодевание породило причудливые наслоенья
загара. Помню, как я пробрался в комнату Ирис, чтобы
полюбоваться собою в высоком зеркале — единственном
в доме — в то утро, что она избрала для похода в космети­
ческий салон, — я позвонил туда удостовериться, что она
именно там, а не в объятьях любовника. Не считая мальчи-
ка-провансальца, натиравшего лестничные перила, никого
1 Купальные трусы (Фр )-


126
Смотри на арлекинов!
в доме не было, и это позволило мне предаться самой дав­
ней и постыдной моей усладе — бродить голышом по чу­
жому жилищу.
Портрет в полный рост получился не очень удачным,
а лучше сказать — содержащим легкомысленные элементы,
часто присущие зеркалам и средневековым изображениям
экзотических тварей. Лицо у меня было коричневое, руки
и торс — цвета жженого сахара, его окаймлял карминный
экваториальный пояс, а за ним простиралась белая, более-
менее треугольная, заостренная к югу область, с двух сто­
рон ограниченная избытками багреца, и, поскольку я це­
лыми днями разгуливал в шортах, ноги были так же
коричневы, как лицо. Белизна брюшины вверху оттеняла
страшный repousse1 с уродливостью, никогда не виданной
прежде, — портативный мужской зоосад, симметричный
ком животных причиндалов, слоновый хобот, двойняшки
морские ежи, крошка-горилла, вцепившаяся мне в пахи,
обратив к публике спину.
Нервы мои продрало упреждающей судорогой. Бесы
неизлечимой болезни, "освежеванного сознания”, распи­
хивали моих арлекинов. Нужно было отвлечься, и я стал
искать неотложной помощи у безделушек из лавандовой
спальни любимой: у лилового плюшевого медведя, у занят­
ного французского романа ( “Du cdtd de chez Swann” 12), ко ­
торый я ей купил, у плетенки с опрятной стопкой свеже-
постиранного белья, у двух барышень с цветного снимка
в вычурной рамке, косо надписанного “Леди Кресснда и
лапочка Нелл, Кембридж, 1919”; первую я принял за Ирис
в золотом паричке и розовом гриме, но внимательное изу­
чение показало: это Ивор в роли той чрезвычайно докуч­
ной девицы, что так егозит в небезупречном фарсе Шекс­
пира. Впрочем, и хромодиаскоп Мнемозины тоже ведь
может прискучить.
Когда я уже с меньшим пылом возобновил мои нудис­
тские блуждания, мальчишка, насилуя уши, смахивал пыль
с клавиш “Бехштейна” в музыкальной гостиной. Он что-то
1Здесь: рельеф (фр)-
2“По направлению к Свану” (Фр )-


Часть первая
127
спросил у меня, похожее на “Нога?” 1 и я повертел перед
ним запястьем туда и сюда, показывая бледный призрак
часов и браслетки. Совершенно неверно истолковав этот
жест, он отвернулся и покачал тупой толовой. То было утро
неудач и ошибок.
Я повернул в буфетную ради стакана-другого вина —
лучший завтрак при любых неурядицах. В коридоре я на­
ступил на осколок фаянсовой плошки (накануне мы слы­
шали ее дрызг) и с руганью заплясал на одной ноге, норовя
разглядеть воображаемый распор посреди бледной ступни.
Литр rouge12, который я так живо себе представлял, ока­
зался на месте, но штопора я не смог отыскать ни в одном
из буфетных ящиков. Грохая ими, я в промежутках слы­
шал, как ара орет что-то дурное и страшное. Пришел
и ушел почтальон. Редактор “Новой Зари” ( “The New
Aurora”) опасался (жуткие трусы эти редактора), что его
“скромное эмигрантское начинание” не сможет и проч.
—
скомканное “проч.” , полетевшее в кучу отбросов. Без вина,
без венка, с Иворовой “Times” подмышкой я прошлепал по
черной лестнице в мою душную комнату. Буйство в моем
мозгу все-таки началось .
Именно тогда, отчаянно рыдая в подушку, я и решил
предварить завтрашнее предложение руки и сердца испове­
дью, которая, быть может, сделает его неприемлемым для
моей Ирис.
7
Если посмотреть из нашей садовой калитки вдоль ас­
фальтированной аллейки, что тянется леопардовой тенью
к деревне, отстоящей от нас шагов на двести к востоку,
увидишь розовый кубик маленькой почтовой конторы,
зеленую скамью перед ней, а над нею — флаг; все это
с оцепенелой яркостью вписано прозрачными красками
между двух последних платанов из тех, что одинаковыми
рядами вышагивают по сторонам дороги.
1Час (исп.).
2 Красное (здесь: вино, ФР-)-


128
Смотри на арлекинов!
На правой (южной) ее стороне, за каемкой канавы, за­
навешенной ожиной, виднеются в прогалах пятнистых
стволов полоски лаванды или люцерны, а дальше тянется
параллельно нашей стезе (к чему эти вещи имеют всегдаш­
нюю склонность) низкая белая ограда погоста. На левой
(северной) стороне мельком видишь сквозь те же проемы
простор восстающей земли, виноградник, далекий кресть­
янский дом, сосновые рощи и очертания гор. К предпо­
следнему стволу на этой стороне кто-то приклеил, а кто-то
другой частью отодрал бессвязное извещение.
Едва ли не каждое утро мы, Ирис и я, выходили этой
аллейкой на деревенскую площадь, а с нее — прелестными
краткими тропками — к Канницце и к морю. Ирис любила
время от времени возвращаться пешком, она была из тех
некрупных, но крепких девчушек, что упражняются в беге
с барьерами, играют в хоккей, лазят по скалам и потом еще
отплясывают шимми “до безумного бледного часа” (цити­
рую из моего первого стихотворения, обращенного к ней).
Поверх скудноватого купальника она надевала обычно
“индийский” наряд, род сквозистого покрова, и , следуя
вплотную за ней и ощущая уединенность, укромность и
вседозволенность сна, я впадал в животное состояние и
испытывал трудности при ходьбе. По счастью, не уединен­
ность, не столь уже и укромная, удерживала меня, но мо­
ральная решимость сделать серьезнейшее признание преж­
де, чем я стану любиться с ней.
Море виделось с этих откосов расстеленными далеко
внизу величавыми складками, и медлительность, с которой
вследствие расстояния и высоты подступала возвратная
линия пены, казалась слегка шутовской, ибо мы понимали,
что волны осознают, как и мы, несвободу их побежки,
а тут — такая сдержанность, такая торжественность...
Внезапно откуда-то из окружавшего нас кавардака при­
роды донесся рев неземного блаженства.
—
Господи Боже, — сказала Ирис, — надеюсь, это не
удачливый беглец из “Цирка Каннера” . (Не родственник
пианиста — так по крайней мере считалось.)
Мы шли теперь бок о бок: тропинка, перекрестив для
начала с полдюжины раз петлистую основную дорогу, стала


Часть первая
129
пошире. В тот день я по обыкновению препирался с Ирис
относительно английских названий тех немногих растений,
которые я умел отличить: ладанника и цветущей гризельды,
агавы (которую она называла “столетником ”), ракитника
и молочая, мирта и земляничного дерева. Крапчатые ба­
бочки, будто быстрые блики солнца, там и сям сновали
в случайных тоннелях листвы, и раз огромное, оливковое,
с розовым отблеском понизу животное ненадолго присело
на головку чертополоха. О бабочках я не знаю ничего да,
собственно, и знать не желаю , особенно о ночных, мохна­
тых, — не выношу их прикосновений: даже прелестнейшие
из них вызывают во мне торопливый трепет, словно какая-
нибудь летучая паутина или та пакость, что водится в ван­
ных Ривьеры, — сахарная чешуйница.
В день, пребывающий ныне в фокусе, день, памятный
событиями куда более важными, но несущий и всякого
рода синхронную чепуху, приставшую к нему, как колюч ­
ки, или въевшуюся наподобие морских паразитов, мы уви­
дали, как движется между цветущих скал рампетка, а сле­
дом появился и старый Каннер с панамой, качающейся на
тесьме, зацепленной за пуговицу жилета; белые локоны
веяли над багровым челом, и весь его облик источал упо­
енье, эхо которого мы, без сомнения, и услыхали минуту
назад.
После того что Ирис не медля описала ему авантажное
зеленое существо, Каннер отверг его как eine1 “Пандору”
(во всяком случае, у меня так записано) — заурядную
южную Falter (бабочку).
—
Aber (впрочем), — пророкотал он, воздевая указа­
тельный палец, — если вам угодно взглянуть на истинный
раритет, до сей поры ни разу не встреченный к западу от
Nieder-Osterreich12, то я покажу вам, кого я сию минуту
поймал.
Он прислонил сачок к скале (сачок немедленно рухнул,
и Ирис уважительно его подняла) и под рассыпчатый ак­
компанемент выражений пространной признательности
1Неопределенный артикль в немецком языке.
2Нижняя Австрия (нем .) .
5 В.Набоков. Т.5


130
Смотри на арлекинов!
(кому? — Психее? Ваалзевуву? Ирис?) извлек из отделения
своей сумки конвертик для марок и очень нежно вытряс из
него на ладонь сложившую крылья бабочку.
Бросив на нее единственный взгляд, Ирис сказала, что
это всего лишь крошечная, совсем еще юная капустница.
(У ней имелась теория, что, скажем, комнатные мухи
понемногу растут.)
—
Теперь смотрите внимательно, — сказал Каннер, иг­
норируя ее диковинное замечание и тыча сжатым пинце­
том в треугольное насекомое.
—
То, что вы видите, это
испод: левое VorderfliSgel (“переднее крыло”) с исподу бе­
лое, а левое Hinterflugel (“заднее крыло”) — желтое . Я не
стану раскрывать ей крылья, однако надеюсь, вы поверите
тому, что я вам сейчас скажу. С наружной стороны, кото ­
рой вам не видать, эта разновидность имеет такие же, как
у ее ближайшей родни — у малой белянки и у белянки
Манна, обе попадаются тут на каждом шагу, — типичные
пятнышки на переднем крыле, а именно точку у самца и
черное Doppelpunkt (“двоеточие”) у самки. С исподу пун­
ктуация у этих родственников воспроизводится, и только
у вида, сложенный образчик которого вы видите на моей
ладони, крыло снизу чистое —типографская причуда При­
роды! Ergo1 — это эргана.
Одна из ножек лежащей бабочки дернулась.
—
Ой, да она же живая! — вскрикнула Ирис.
—
Не волнуйтесь, не улетит — одного сдавливанья до­
вольно, — успокоительно ответил Каннер, спуская образ­
чик назад в его прозрачную преисподнюю; и победоносно
вскинув на прощание руки с рампеткой, он снова полез
наверх.
—
Животное! — простонала Ирис. Мысль о тысячах
замученных им крохотных тварей томила ее, но через не­
сколько дней, когда Ивор водил нас на концерт Каннера
(поэтичнейшее исполнение Грюнберговой сюиты “Les
ChSteaux” 12), она отчасти утешилась презрительным замеча­
нием брата: “Вся эта его возня с бабочками — не более
1Следовательно (лат .) .
2“замки” (Фр-)-


Часть первая
131
чем рекламный трюк” . Увы, я , как собрат-сумасшедший,
понимал, что это не так.
Все, что мне, достигнув нашей полоски пляжа, остава­
лось проделать, чтобы впитать в себя солнце, это скинуть
рубашку, шорты и тапочки. Ирис пожатием плеч стряхнула
свою оболочку и легла, голорукая и голоногая, на полотен­
це рядом со мной. Мысленно я репетировал заготовленную
речь. Пес пианиста сегодня довольствовался обществом
статной старухи — его (пианиста) четвертой жены. Двое
дураковатых мальчишек закапывали нимфетку в горячий
песок. Русская дама читала эмигрантскую газету. Муж ее
созерцал горизонт. Две англичанки качались на ослепи­
тельных волнах. Большое французское семейство слегка
подрумяненных альбиносов пыталось надуть резинового
дельфина.
—
Я созрела, чтобы макнуться, — сказала Ирис.
Она извлекла из пляжной сумки (хранившейся у консь­
ержки в "Виктории”) желтый купальный чепчик, и мы
перенесли полотенца и все остальное на относительно
уединенный старый причал, где она любила обсыхать после
купания.
Уже дважды за мою молодую жизнь приступ всепроника­
ющей судороги — телесного двойника молниеносного по­
мраченья ума — едва не одолевал меня среди паники и
мрака бездонных вод. Вспоминаю, как пятнадцатилетним
парнишкой я вместе с мускулистым кузеном переплывал в
сумерках узкую, но глубокую речку. Он уже оставлял меня
позади, когда чрезвычайное напряжение сил породило во
мне ощущение несказанной эйфории, сулящей чудеса ско­
рости, призрачные призы на призрачных полках, — но в
миг сатанинской ее кульминации сменяющейся нестерпи­
мыми корчами сначала в одной ноге, потом в другой,
а после в ребрах и в обеих руках. В позднейшие годы я
часто пробовал растолковать ученым и ироническим докто­
рам странную, уродливую раздробленность этих пульсирую­
щих резей, обращавших меня в исполинского червя, а мои
члены — в чередующиеся кольца агонии. По фантастичес­
кому везению, третий пловец, совсем чужой человек, ока­
зался прямо за мной и помог выволочь меня из бездны
сплетенных стеблей купавы.


132
Смотри на арлекинов!
Во второй раз это случилось спустя год на западном
побережье Кавказа. Я бражничал с дюжиной собутыльни­
ков постарше на дне рождения у сына тамошнего губерна­
тора, и около полуночи удалой молодой англичанин, Аллан
Эццовертон (коему предстояло году в 39-м стать моим пер­
вым британским издателем!), предложил поплавать при
лунном свете. Пока я не отважился слишком далеко за­
браться в море, приключение казалось довольно приятным.
Вода была теплая; луна благосклонно блистала на крах­
мальной сорочке первого в моей жизни вечернего туалета,
расстеленного на галечном берегу. Вокруг слышались весе­
лые голоса; Аллан, помню, не потрудился раздеться и рез­
вился средь пестрых зыбей с бутылкой шампанского; как
вдруг все поглотила туча, большая волна подняла и пере­
вернула меня, и скоро все чувства мои смешались настоль­
ко, что я не смог бы сказать, куда я плыву — в Туапсе или
в Ялту. Малодушный ужас мгновенно спустил с цепи уже
знакомую боль, и я утонул бы прямо там и тогда, если бы
новый вал не подпихнул меня и не высадил на берег рядом
с моими штанами.
Тень этих воспоминаний, отвратительных и довольно
бесцветных (смертельная опасность бесцветна), всегда со­
провождала меня, пока я “макался” или “плескался” (тоже
ее словцо) рядышком с Ирис. Она свыклась с моим обыча­
ем сохранять уютную связь с донышком мелководья, когда
сама она уплывала “крилем” (если именно так назывались
в двадцатые годы эти рукоплесканья) на весьма приличное
расстояние; в то утро, однако, я едва не совершил израд-
ную глупость.
Мирно плавая взад-вперед вдоль берега, по временам
опуская на пробу ногу, дабы увериться, что еще могу
ощутить липковатое дно с его неаппетитной на ощупь, но
вполне дружелюбной растительностью, я обнаружил вдруг,
что морской пейзаж изменился. На среднем его плане ко­
ричневая моторная лодка, управляемая молодым челове­
ком, в котором я опозналЛ.П ., описав пенистый полукруг,
остановилась вблизи от Ирис. Она уцепилась за край ярко­
го борта, а он что -то сказал ей и затем будто бы попытался
втянуть ее внутрь, но она ускользнула, и он унесся, смеясь.


Часть первая
133
Все заняло, быть может, минуту-другую, но , помедли
этот прохвост с его ястребиным профилем и белым узорча­
тым с перехватами свитером еще несколько секунд или
будь моя девушка похищена, средь грома и брызг, новым ее
ухажером, я бы, верно, погиб; ибо, пока эта сцена длилась,
некий мужественный инстинкт — скорей сохранения рода,
нежели самосохранения — заставил меня проплыть сколь­
ко-то неосознанных ярдов, и, когда я затем принял, чтобы
перевести дух, вертикальное положение, ничего, кроме
воды, не нашлось у меня под ногами. Я развернулся и
поплыл в сторону суши, — я уже ощущал, как зловещее
зарево, странный, никем досель не описанный ореол все­
проникающей судороги, охватывает меня, заключая убий­
ственный сговор с силами тяготения. Внезапно мое колено
ткнулось в благословенный песок, и сквозь несильный от­
кат я на карачках выполз на берег.
8
—
Ирис, я должен сделать признание, касающееся мо­
его душевного здравия.
—
Погодите минутку. Надо спустить эту проклятую
штуку как можно дальше — так далеко, как дозволяют
приличия.
Мы лежали с ней на причале, я навзничь, она ничком .
Она содрала с себя шапочку и возилась, пытаясь стянуть
плечные бридочки мокрого купальника, чтобы подставить
солнцу всю спину; вспомогательные бои развернулись на
ближней ко мне стороне, рядом с ее аспидной подмыш­
кой, — бесплодные усилия не обнаружить белизну ма­
ленькой груди в месте ее мягкого слияния с ребрами. Как
только она, извернувшись, добилась удовлетворительного
декорума, она полуоткинулась, придерживая черный лиф
у груди, и свободная ее рука закопошилась в очарователь­
ных шустрых поисках, напоминающих обезьянью поческу, —
обычных у девушки, выкапывающей что-то из сумки, —
в данном случае лиловую пачку дешевых “Salammbds” 1 и
Саламбо”, сорт сигарет (фр.) .


134
Смотри на арлекинов!
дорогую зажигалку; затем она снова притиснула грудью
расстеленное полотенце. Мочка уха пылала среди черных
привольных прядей “медузы”, как называлась в начале
двадцатых ее стрижка. Лепка ее коричневой спины с ма­
ленькой родинкой под левой лопаткой и с длинной лож­
бинкой вдоль позвоночника, искупающей все оплошности
эволюции животного мира, болезненно отвлекала меня от
принятого решения предварить предложение особливой,
необычайно важной исповедью. Несколько аквамариновых
капель еще поблескивало снутри ее коричневых бедер и на
крепких коричневых икрах, и несколько камушков мокро­
го гравия пристало к розовато-бурым лодыжкам. Если в
моих американских романах (“A Kingdom by the Sea”,
“Ardis”) я так часто описывал невыносимую магию девичь­
ей спины, то в этом главным образом повинна моя любовь
к Ирис. Плотные маленькие ягодицы, — мучительнейший,
полнейший, сладчайший цвет ее мальчишеской миловид­
ности, — были как не развернутые подарки под рожде­
ственской елкой.
Вернув, после этих недолгих хлопот, на место терпеливо
ожидавшее солнце, Ирис выпятила полную нижнюю губу,
выдохнула дым и наконец сообщила:
—
По-моему, с душевным здоровьем у вас все в поряд­
ке. Вы иногда кажетесь странноватым и хмурым, нередко
глупым, но это в природе гения, се qu’on appelle*.
—
А что такое, по-вашему, “гений”?
—
Ну, способность видеть вещи, которых не видят дру­
гие. Или, вернее, невидимые связи вещей.
—
В таком случае я говорю о состоянии жалком, болез­
ненном, ничего общего с гениальностью не имеющем.
Давайте начнем с живого примера, взятого в доподлинной
обстановке. Пожалуйста, закройте ненадолго глаза. Теперь
представьте аллейку, ведущую к вашей вилле от почтовой
конторы. Видите, платаны сходятся в перспективе, а между
двух последних — калитка вашего сада?
—
Нет, — сказала Ирис, — последний справа заменен
фонарным столбом, — его не так -то легко разглядеть с
деревенской площади, но это фонарь, обросший плющом.1
1 Что называется (Фр ) -


Часть первая
135
—
Ну пусть, не важно. Главное, вообразите, что мы
глядим из деревни, отсюда, в сторону садовой калитки —
туда. В этой задаче нужна особая осторожность в отноше­
нии наших “там” и “тут”. Покамест “там” — это прямо­
угольник солнечной зелени за полуотворенной калиткой.
Теперь начинаем перемещаться по алеейке. Справа на вто­
ром стволе мы замечаем остатки какого-то местного объяв­
ления —
—
Это Ивор его налепил. В нем объявлялось, что обсто­
ятельства изменились и подопечным тети Бетти следует
прекратить их еженедельные визиты.
—
Великолепно. Продолжаем двигаться к садовой ка­
литке. Между платанами по обе стороны видны кусочки
пейзажа. Справа от вас, — пожалуйста, закройте глаза, что­
бы видеть получше, — справа от вас виноградник, слева
церковь и кладбище, вы различаете его длинную, низкую,
очень низкую стену —
—
У меня мурашки от вашего тона. И еще я хочу что-
то добавить. Мы с Ивором нашли в ожине старое покосив­
шееся надгробье с надписью “Dors, M6dor!”! и с един­
ственной датой — смерти — 1889-й; скорее всего, могила
приблудной собаки. Это перед самым последним деревом
слева.
—
Итак, мы добрались до калитки. Мы уж было вошли,
но тут вы внезапно остановились: вы забыли купить краси­
вые новые марки для своего альбома. И мы решаем вер­
нуться на почту.
—
Можно я открою глаза? А то я боюсь заснуть.
—
Напротив: самое время закрыть их покрепче и сосре­
доточиться. Мне нужно, чтобы вы вообразили, как вы раз­
ворачиваетесь, и “правое” сразу становится “левым ” , и вы
вмиг ощущаете “тут” как “там ” , и фонарь уже слева от вас,
а мертвый Медор — справа, и платаны сходятся к почтовой
конторе. Можете это сделать?
—
Сделано, — сказала Ирис.
—
Поворот кругом выпол­
нила. Теперь я стою лицом к солнечной дырке с розовым
домиком в ней и с кусочком синего неба. Что, можно
шагать обратно?
1“Спи, Медор!” (фр)


136
Смотри на арлекинов!
—
Вам-то можно, да мне нельзя! В этом вся суть наше­
го опыта. Вдействительной, телесной жизни я поворачива­
юсь так же просто и быстро, как всякий другой. Но мыс­
ленно, с закрытыми глазами и неподвижным телом, я не
способен перейти от одного направления к другому. Ка­
кой-то шарнир в мозгу, какая-то поворотная клетка не
срабатывает. Я , разумеется, мог бы сжулить, отложив мыс­
ленный снимок одной перспективы и спокойно выбрав
противоположный вид для прогулки назад, в исходную
точку. Но если я не жульничаю, некая пакостная помеха,
которая свела бы меня с ума, примись я упорствовать,
не дает мне вообразить разворот, преобразующий одно на­
правление в другое, прямо противоположное. Я раздавлен,
я взваливаю на спину целый мир, пытаясь зримо предста­
вить себе, как я разворачиваюсь, и заставить себя увидеть
“правым” то, что вижу “левым”, и наоборот.
Мне показалось, она заснула, но, прежде чем я утешил­
ся мыслью, что она не услышала, не поняла ничего из того,
что губит меня,, она шевельнулась, вернула на плечи бри-
дочки и села.
—
Во-первых, — сказала она, — давайте условимся ос­
тавить все эти опыты. Во-вторых, признаем, что сама наша
затея сродни попыткам разрешить дурацкую философскую
головоломку — вроде того что значат “правое” и “левое” в
наше отсутствие, когда никто не смотрит, в пустом про­
странстве, да заодно уж и что такое пространство; я вот
думала в детстве, что пространство — это то , что внутри
нуля, любого, нарисованного мелом на доске, пускай не
очень красивого, но все же хорошего, отчетливого нуля.
Мне не хочется, чтобы вы сошли с ума или меня свели, —
ведь эти сложности заразительны, — так что лучше нам
совсем перестать крутить ваши аллеи. Я бы с удовольстви­
ем скрепила наш договор поцелуем, но придется его отло­
жить. С минуты на минуту появится Ивор, он собирается
покатать нас в своей новой машине, но , поскольку вы,
наверное, кататься не захотите, давайте встретимся на ми-
нутку-другую в саду, перед самым обедом, пока он будет
принимать ванну.
Я спросил, что ей рассказывал Боб (Л. П .) в моем сне.


Часть первая
137
—
Этобыл не сон, — сказала она.
—
Он просто хотел
узнать, не звонила ли его сестра насчет танцев, на которые
они нас троих приглашают. Ну, если она и звонила, дома
все равно было пусто.
И мы отправились в бар “Виктории” перекусить и вы­
пить, и там нас нашел Ивор. Он сказал, глупости, он от­
менно танцует и фехтует на сцене, но в обычной жизни —
медведь медведем, и потом , ему противно, когда любой
rastaquoudre1с Лазурного Берега получает возможность ла­
пать его целомудренную сестру.
—
Между прочим, — добавил он, — мне как -то не по
душе маниакальная одержимость П. ростовщиками. Он
едва не пустил по миру лучшего из имевшихся в Кембрид­
же, но только и знает, что повторять о них традиционные
гадости.
—
Смешной человек мой брат, — сказала Ирис, обра­
щаясь ко мне, точно на сцене.
—
Нашу родословную он
скрывает, словно сомнительную драгоценность, но стоит
кому-то назвать кого -то другого Шейлоком, как он закаты­
вает публичный скандал.
Ивор продолжал балабонить:
—
Сегодня у нас обедает Морис (его наниматель). Хо­
лодное мясо и маседуан под кухонным ромом. Еще я раз­
жился в английской лавке баночкой спаржи, — она гораздо
лучше той, что выращивают здесь. Машина, конечно, не
“Ройс”, но все ж и у ней имеетсяруль-с . Жаль, что Вивиан
слишком слаб на желудок, чтобы с нами поехать. Нынче
утром я видел Мадж Титеридж, она уверяет, что француз­
ские репортеры произносят ее фамилию как “Si c’est
riche” 12. Никто не смеется сегодня.
9
Слишком взволнованный для моей обычной сиесты,
я потратил ббльшую часть предвечернего времени на лю­
бовное стихотворение (ставшее последней записью в кар­
1Расфуфыренный проходимец (фр-)
2 “Уж если это богатство” (фр■)•


138
Смотри на арлекинов!
манном дневничке 1922 года, — сделанной ровно через
месяц после приезда в Карнаво). В ту пору у меня, каза­
лось, были две музы: исконная, истошная, истинная, терзав­
шая меня неуследимыми вспышками воображения и ло­
мавшая руки над моей неспособностью усвоить безумие и
волшебство, которыми она наделяла меня, и ее подмасте­
рье, подмена, девчонка для растирания красок, маленькая
резонница, набивавшая в рваные дыры, оставляемые гос­
пожой, пояснительную или починявшую ритм начинку,
которой становилось тем больше, чем дальше я уходил от
начального, тающего, варварского совершенства. Неверная
музыка русских рифм обманно выручала меня, наподобие
демонов, нарушающих черную тишь художнического ада
подражаниями греческим поэтам и доисторическим пти­
цам. Еще один, и уже последний лукавый обман совершал­
ся в беловике, где чистописание, веленевая бумага и черная
тушь на краткий дю к скрашивали мертвящие вирши. И толь­
ко подумать — едва не пять лет я все упорствовал и все
попадался в ловушку, пока наконец не прогнал эту разма­
леванную, забрюхатевшую, покорную и жалкую служаночку.
Я оделся и сошел вниз. Дверь на террасу стояла раскры­
той. Старина Морис, Ирис и Ивор сидели, смакуя марти­
ни, в ложе изумительного заката. Ивор кого-то изображал —
человека с престранным выговором и преувеличенной же­
стикуляцией. Изумительный закат не только сохранился
в виде декорации к сцене, переиначившей всю мою жизнь,
но, может быть, дотянул и до предложения, годы спустя
сделанного мною моим английским издателям: выпустить
настольного формата альбом восходов и закатов, добив­
шись сколь можно более правдивых оттенков, — такое
собрание имело бы и научную ценность, ибо можно было
привлечь какого-нибудь дельного целестиолога, чтобы он
обсудил образцы, взятые в разных странах, и проанализи­
ровал поразительные, никем пока не изученные различия
в колористических структурах сумерек и рассветов. Альбом
со временем вышел, дорогой и со сносными красками, но
текст к нему написала какая-то неудачница, и ее причесан­
ная проза и заемная поэзия испакостили книгу (Allan and
Overton, London, 1949).


Часть первая
139
Минугу-другую я простоял, рассеянно вслушиваясь в
визгливую декламацию Ивора и вглядываясь в огромный
закат. По его размывке — классических светло -оранжевых
тонов — наискось прошаркивали иссиня-черные акульи
туши. Особый блеск придавали этому сочетанию яркие,
словно уголья, облачка, плывшие в лохмотьях и куколях
над красным солнцем, принимающим форму то ли шахмат­
ной пешки, то ли балюстрадной балясины. “ Смотрите,
ведьмы летят на шабаш!” — едва не воскликнул я, но тут
увидел, что Ирис встает, и услышал ее слова:
—
Хватит уж, Ив. Морис с ним не знаком, ты попусту
тратишь порох.
—
Вовсе нет, — возразил ей брат, — сию минуту они
познакомятся, тут Морис его и распознает (в глаголе по­
слышались сценические раскаты), в том -то и штука!
Ирис спустилась в сад по ступенькам террасы, и Ивор
не стал продолжать своего скетча, который, когда я быстро
прокрутил его вспять, обжег мне сознание ловкой карика­
турой моего говора и манер. Странное я испытывал чув­
ство: как будто от меня оторвали кусок и бросили за борт,
как будто меня разлучили с моей собственной личностью,
как будто я устремился вперед, одновременно отваливая в
сторону. Второе движение возобладало, и скоро мы с Ирис
соединились под дубом.
Стрекотали сверчки, сумрак заливал маленький пруд,
и луч наружного фонаря отблескивал на двух застывших
машинах. Я целовал ее губы, шею, ожерелье, шею, губы.
Она отвечала мне, изгоняя мою досаду, но , прежде чем ей
убежать на празднично озаренную виллу, я ей высказал все,
что думал об идиоте.
Ивор самолично принес мне ужин — прямо на столик
у постели, — с умело упрятанным смятеньем артиста, чье
искусство осталось неоцененным, с очаровательными изви­
нениями за причиненную мне обиду и с “у вас вышли
пижамы?”, я же отвечал, что, напротив, я скорее польщен
и, собственно, летом всегда сплю голышом, но предпочел
не спускаться в сад, опасаясь, что не дотяну, по причине
легкой мигрени, до уровня столь блестящей имперсонации.
Спал я урывисто и лишь в первые послеполуночные
часы соскользнул в более глубокое забытье (без всякой


140
Смотри на арлекинов!
на то причины проиллюстрированное видением моей пер­
вой маленькой возлюбленной — в саду, на траве), из кото­
рого меня грубо вытряхнули трескучие звуки мотора.
Я накинул майку, высунулся в окно, вспугнув стайку воро­
бьев из жасмина, чья роскошная поросль достигала второго
этажа, и с чувственным вздрогом увидал, как Ивор уклады­
вает сумку и удилище в машину, что стояла, подрагивая,
практически прямо в саду. Было воскресенье, и я ожидал,
что он целый день проторчит дома, ан глядь — он уже
уселся за руль и захлопнул дверцу. Садовник обеими рука­
ми указывал тактические направления, здесь же стоял и его
пригожий мальчишка, держа в руках желтую с синим перь­
евую метелку для пыли. Тут я услышал милый английский
голос Ирис, желавший брату приятного препровождения
времени. Пришлось высунуться подальше, чтобы увидеть
ее: она стояла на полоске прохладной, чистой травы, босая,
с голыми икрами, в пеньюаре с просторными рукавами,
повторяя шутливые слова прощания, которых он расслы­
шать уже не мог.
Через лестничную площадку я метнулся в ватер-клозет .
Несколько мгновений спустя, покидая бурливый, жадно
давящийся приют, я увидел ее по другую сторону лестни­
цы. Она входила ко мне. Моя тенниска, очень короткая,
розовато-оранжевая, как семужина, не могла укрыть моего
безмолвного нетерпения.
—
Не выношу очумелого вида вставших часов, — сказа ­
ла Ирис, потянувшись коричневой нежной рукой к полке,
на которой я пристроил старенькие песочные часики, ссу­
женные мне взамен нормального будильника. Широкий
рукав ее соскользнул, и я поцеловал надушенную темную
впадинку, о чем мечтал с первого нашего дня под солнцем.
Дверной запор не работал, я это знал, но все же сделал
попытку, вознаградившую меня дурацкой видимостью ве­
реницы щелчков, ничего решительно не замкнувших. Чьи
шаги, чей болезненный юный кашель слышался с лестни­
цы? Ну конечно, это Жако, мальчишка садовника, по ут­
рам вытирающий пыль. Он может впереться сюда, сказал я ,
уже с трудом выговаривая слова. Чтобы надраить, к приме­
ру, вот этот подсвечник. Ах, это не важно, шептала она, он
всего лишь прилежный малыш, бедный подкидыш, как все


Часть первая
141
наши собаки и попугаи. А животик-то у тебя все еще ро­
зовый, совсем как майка. И пожалуйста, милый, не забудь
улизнуть, пока не будет слишком поздно.
Как далеко, как ярко, как нетронуто вечностью, как
изъедено временем! В постели встречались хлебные крош­
ки и даже кусок оранжевой кожуры. Юный кашель заглох-
нул, но я отчетливо слышал скрипы, осмотрительные шаж­
ки, гул в ухе, прижатом к двери. Мне было, наверное,
лет одиннадцать или двенадцать, когда племянник моего
двоюродного деда приехал к нему, погостить в подмосков­
ную, где и я проводил то жаркое и жуткое лето. Он привез
с собой пылкую новобрачную — прямо от свадебного сто­
ла. Назавтра, в полуденный час, в горячке грез и любозна­
тельности, я прокрался под окно гостевой на втором этаже,
в укромное место, где стояла, укоренясь в жасминовых
зарослях, оставленная садовником лестница. Она достигала
лишь до верху закрытых ставен первого этажа, и , хотя я
нашел над ними опору для ног, какой-то фигурный выступ,
я только сумел ухватиться за подоконник приотворенного
окна, из которого неслись неясные звуки. Я различил не­
стройный дребезг кроватных пружин и ритмичное звяканье
фруктового ножичка на тарелке родом с ложем, один из
столбов которого мне удалось разглядеть, до последней
крайности вытянув шею; но пуще всего меня заворожили
мужские стоны, исходившие из невидимой части кровати.
Сверхчеловеческое усилие позволило мне увидеть спинку
стула с оранжево-розовой рубахой. Он, упоенный зверь,
обреченный, подобно многим и многим, на гибель, повто­
рял теперь ее имя со все нарастающей силой и ко времени,
когда нога моя сорвалась, уже кричал в полный голос, за­
глушая шум моего внезапного спуска в треск веток и
метель лепестков.10
10
Перед самым возвращением Ивора с рыбной ловли
я перебрался в “Викторию” , и там она ежедневно меня
навещала. Этого не хватало, но осенью Ивор уехал в Лос
Ангелес, чтобы вместе с братом (половинным) управлять


142
Смотри на арлекинов!
кинокомпанией “Аменис” (для которой через тридцать лет,
спустя годы после гибели Ивора над Дувром, мне довелось
писать сценарий по самому популярному в ту пору, но
далеко не лучшему из моих романов — “ Пешка берет ко­
ролеву”), и мы вернулись на нашу любимую виллу в дей­
ствительно очень приличном синем “Икаре” , подаренном
нам на свадьбу рачительным Ивором.
В один из дней октября мой благодетель, ужедостигший
последней стадии величавого одряхления, прибыл с еже­
годным визитом в Ментону, и мы с Ирис без предупреж­
дения приехали с ним повидаться. Вилла у него была не­
сравненно роскошнее нашей. С трудом поднялся он на
ноги, чтобы сжать руку Ирис в своих восково-бледных
ладонях, и по крайности пять минут (малая вечность по
светским понятиям) обозревал ее мутными голубыми глаза­
ми в своего рода ритуальном молчании, после чего обнял
меня и медленно перекрестил, по жуткому русскому обы­
чаю, троекратным лобзанием.
—
Ваша суженая, — сказал он, разумея, насколько я
понял, “невеста” (и говоря на английском, который, как
потом отметила Ирис, в точности отвечал моему — в неза ­
бываемой версии Ивора), — так же прелестна, как будет
прелестна ваша жена!
Я поспешил уведомить его — по -русски, — что месяц
назад мэрия Канниццы совершила над нами проворную
церемонию, соединившую нас узами брака. Никифор Ни­
кодимович вновь воззрился на Ирис и наконец поцеловал
ей руку, которую она, к моему удовольствию, подняла по­
ложенным образом (несомненно, натасканная Ивором, при
всякой возможности учившим ее подавать лапку).
—
Я превратно истолковал слухи, — сказал старик, —
но тем не менее рад знакомству со столь очаровательной
юной дамой. А осмелюсь спросить, в какой же церкви со­
стоится освящение принесенного вами обета?
—
Вхраме, который мы выстроим сами, сэр, — ответила
Ирис — немного нахально, подумалось мне.
Граф Старов “пожевал губами” по обыкновению стари­
ков из русских романов. Вошла, и очень кстати, мадемуа­
зель Вроде-Вородина, пожилая кузина, ведавшая хозяй­


Часть первая
143
ством графа, и увела Ирис в смежный альков (озаренный
портретом работы Серова, 1896год, — известная в опреде­
ленных кругах красавица, мадам де Благидзе, в кавказском
костюме) на добрую чашку чаю. Граф желал поговорить со
мной о делах и располагал всего десятью минутами “перед
уколом” .
Как в девичестве величали мою жену?
Я ответил. Он обдумал ответ и покачал головой. А ма­
туш ку ее?
Я назвал и матушку. Та же реакция. А какова финансо­
вая сторона нашего брака?
Я сообщил, что у нее есть дом, попугай, машина и не­
большой доход, какой в точности, я не знаю.
Поразмыслив еще с минуту, граф осведомился, не же­
лаю ли я получить постоянную работу в “Белом Кресте”?
Нет, Швейцария тут ни при чем. Это организация, которая
помогает русским православным христианам, рассеянным
по свету. Работа подразумевает разъезды, интересные зна­
комства, продвижение на видные посты.
Я отверг ее так решительно, что он выронил серебряный
коробок с пилюлями, и множество ни в чем не повинных
леденчиков усеяло стол вокруг его локтя. Он их смахнул на
ковер рассерженным выпроваживающим жестом.
Чем же я в таком случае намерен заняться?
Я отвечал, что хотел бы по-прежнему предаваться моим
литературным мечтаниям и кошмарам. Большую часть года
мы станем жить в Париже. Париж становился средоточием
культуры и нищеты эмиграции.
И сколько же я смогу зарабатывать?
Ну, как известно Н. Н ., разного рода валюты подрасте­
ряли свою самоценность в водовороте инфляции, однако
Борис Морозов, знаменитый писатель, слава которого опе­
редила его изгнание, просветил меня, приведя несколько
“ примеров из жизни” при нашей недавней встрече в Кан-
ницце, куда он приезжал читать о Баратынском в местном
“литературном кружке” . В его случае четверостишие оку­
пало bifstek pommes1, а две статьи в “Новостях эмиграции”
1Бифштекс с картошкой (Фр -)-


144
Смотри на арлекинов!
доставляли месячную плату за дешевую chambie gamie1.
Ну и потом, чтения, самое малое дважды в год собиравшие
изрядное количество публики, — каждое могло принести
сумму, равноценную, скажем, ста долларам.
Обдумав все это, мой благодетель сказал, что, покамест
он жив, я буду получать чек на половину названной суммы
первого числа каждого месяца и что в своем завещании он
мне откажет кое-какие деньги. Он сказал, какие. Ничтож­
ность их ошеломила меня. То было предвестие огорчитель­
ных авансов, которые мне предлагали издатели — после
долгого, многообещающего молчания под постукивание
карандашом.
Мы наняли квартирку в две комнаты в шестнадцатом
округе Парижа, на рю Депрео, 23. Соединявший комнаты
коридор выходил передним концом к ванной и кухоньке.
Предпочитая (из принципа и по склонности) спать в оди­
ночестве, я уступил Ирис двойную кровать, а сам ночевал
на кушетке в гостиной. Стряпать и прибирать приходила
консьержкина дочка. Кулинарные способности у ней были
скудные, так что мы часто нарушали однообразие постных
супов и отварного мяса, обедая в русском “ресторанчике” .
В этой квартирке нам предстояло провести семь зим.
Благодаря предусмотрительности моего хранителя и
благотворителя (18507-1927), старосветского космополита
со множеством связей в нужных местах, я ко времени же­
нитьбы обратился в подданного уютной чужеземной держа­
вы и потому был избавлен от унижения нансеновским пас­
портом (вид на бродяжничество, в сущности говоря), как
и от пошлой одержимости “документами” , вызывавшей
столько злого веселья у большевистских правителей, ухва­
тивших определенное сходство между советской властью и
бессовестной волокитой, как равно и близость гражданской
стреноженности изгнанников политической обездвиженно­
сти красных крепостных. Я , поэтому, мог поехать с женой
на любой курорт мира без того, чтобы неделями дожи­
даться визы и получить, быть может, отказ в визе на воз­
вращение в случайную страну нашего обитания, в данном
1Меблированная комната (фр.)•


Часть первая
145
случае — Францию, — по причине неких изъянов в наших
бесценных и презренных бумагах. Ныне (в 1970-м), когда
моему британскому паспорту унаследовал не менее дей­
ственный американский, я все еще сохраняю тот 1922-го
года снимок загадочного молодого человека, каким я тогда
был, — с загадочно улыбающимися глазами, при полосатом
галстуке и с вьющимися волосами. Помню весенние поезд­
ки на Мальту и в Андалузию, однако каждое лето, под
1 июля, мы приезжали в Карнаво и проводили там месяц,
а то и два. Попугай помер в 25-м, мальчишка-лакей исчез
в 27-м . Ивор дважды навещал нас в Париже, думаю, она с
ним встречалась и в Лондоне, куда наезжала по крайности
раз в год, чтобы провести несколько дней с “друзьями” ,
мне не известными, но, по-видимости, безвредными —
хотя бы в какой-то степени .
Мне полагалось быть посчастливей. Я и рассчитывал
быть посчастливей. Здоровье мое продолжало снашиваться,
и сквозь обтрепанные прорехи в нем проступали зловещие
очертания. Вера в мой труд стояла неколебимо, но , несмот­
ря на трогательные намерения Ирис разделить его со мной,
она так и осталась от него в стороне, и чем большего со­
вершенства я достигал, тем более она от него отчуждалась.
Она брала разрозненные уроки русского, постоянно преры­
вая их на долгие сроки, и кончила тем , что выработала
устойчивое и вялое отвращение к этому языку. Я скоро
приметил, что она оставила попытки казаться вниматель­
ной и понимающей, когда в ее присутствии разговаривали
по-русски и только по-русски (продержавшись из вежливо­
го снисхождения к ее немощи минуту-другую на примитив­
ном французском).
В лучшем случае это сердило, в худшем —дергало душу,
впрочем, не угрожая ее здоровью, — подобно кое-чему
иному.
Ревность, колосс в маске, ни разу не встреченный мною
прежде, посреди любострастных затей ранней юности, те­
перь, сложив на груди руки, вставал предо мной на каждом
углу. Кое-что из эротических игр моей милой, послушной,
сладкой Ирис, любовная изворотливость, лакомость ласк,
легкая точность, с какой она приноравливала свой гибкий


146
Смотри на арлекинов/
остов к любой из построек страсти, — все предполагало
обилие опыта. Прежде чем заподозрить настоящее, я почи­
тал обязательным исчерпать подозрения по части прошед­
шего. Во время допросов, которым я подвергал ее в мои
худшие ночи, она отметала ранние романы как вовсе не­
значащие, не понимая, что эта недоговоренность больше
оставляет моему воображению, нежели грозно раздутая
правда.
Трое любовников, бывших у ней в отрочестве (это число
я вытягивал из нее с яростью пушкинского безумного иг­
рока и с еще меньшей удачливостью), остались безымян­
ными, а значит, призрачными, лишенными личных черт,
и значит, совершенно одинаковыми. Они исполнили свои
жалкие па в тени ее одиночной партии, — фигуранты кор­
дебалета, годные для жеманной гимнастики, не для танца:
было ясно, что из них никому не стать премьером труппы.
Напротив, она, балерина, была словно дымчатый алмаз, все
грани ее таланта готовились просиять, но под гнетом окру­
жающей гили она пока ограничивалась в жестах и поступи
выражениями холодного кокетства, увертливого флирта,
ожидая, когда из-за кулис, после приличной прелюдии,
вылетит в великолепном прыжке мраморнобедрый атлет в
сверкающем трико. Мы полагали, что я избран на эту роль,
однако мы ошибались.
Лишь проецируя эти стилизованные образы на экран
моего сознания, мог я умерить муку обращенной на при­
зраков сладострастной ревности. И однако ж, нередко я
уступал ей по собственной воле. Высокое окно моего каби­
нета на вилле “Ирис” выходило на тот же крытый красной
черепицей балкон, что и окно ее спальни; приоткрыв,
створку удавалось установить под углом, дававшим два раз­
ных, сплавленных вида. Стекло косо улавливало за монас­
тырскими сводами, ведшими из комнаты в комнату, часть
ее постели и тела — прическу, плечо, — которых иначе я
бы не смог углядеть от старинной конторки, за которой
писал; но в нем содержалась еще, казалось, только вытяни
руку, зеленая существенность сада и шествие кипарисов
вдоль его боковой стены. Так, откинувшись наполовину в
постели, наполовину в бледном и жарком небе, она писала


Часть первая
147
письмо, распяв его на моей шахматной доске, на той, что
поплоше. Я знал, что, задав вопрос, услышу: “Так, давней
школьной подружке”, или “Ивору”, или “Старушке Купа-
ловой” , и знал, что так или иначе письмо достигнет почто­
вой конторы на дальнем конце аллеи платанов без того,
чтобы я повидал имя на конверте. Но я позволял ей писать,
и она уютно плыла в спасательном поясе из подушек над
кипарисами и оградою сада, а я неустанно исследовал —
безжалостно, безрассудно, — до каких темных глубин до­
станет щупальце боли.
11
Русские уроки Ирис большей частью сводились к тому,
что она относила мои стихи или опыты в прозе какой-
нибудь русской даме — мадемуазель Купаловой или мадам
Лапуковой (ни та ни другая английского толком не знали)
и получала устный пересказ на своего рода домодельном
воляпюке. Когда я указывал Ирис, что не стоит попусту
тратить время на такую пальбу наугад, она измышляла еще
какой-нибудь алхимический метод, который мог бы позво­
лить ей прочесть все, мною написанное. Я уже начал тогда
(1925) мой первый роман (“Тамара”), и она, лестью вы­
манив у меня экземпляр первой главы, только что мной
отпечатанной, оттащила его в агентство, промышлявшее
французскими переводами практических текстов вроде
прошений и отношений, подаваемых русскими беженцами
разного рода крысам, в крысиные норы различных “комис-
сарьятов” . Человек, взявшийся представить ей “дословное
переложение” , которое она оплатила “в валюте”, продер­
жал типоскрипт два месяца и, возвращая, предупредил, что
моя “статья” воздвигла перед ним почти неодолимые труд­
ности, “будучи написанной идиоматически и слогом, со ­
вершенно непривычным для рядового читателя” . Так безы­
мянный кретин из горемычной, гремучей и суматошной
конторы стал моим первым критиком и переводчиком.
Я и знать не знал об этой затее, пока в один прекрасный
день не застукал Ирис наклоняющей каштановые кудри


149
Смотри на арлекинов!
над листками, почти пробитыми люто-лиловыми буковка­
ми, покрывавшими их без какого-либо подобья полей. В те
дни я наивно противился любым переводам, частью оттого,
что сам пытался переложить на собственный мой англий­
ский два или три первых моих сочинения и ощутил в итоге
болезненное отвращение — вместе с безумной мигренью.
Ирис — кулачок у щеки, глаза в истомленном недоумении
бегут по строкам — подняла на меня взор — несколько
отупелый, но с проблеском юмора, не покидавшего ее и в
самых нелепых и томительных обстоятельствах. Я заметил
дурацкий промах в первой строке, младенческое гугуканье
во второй и, не затрудняясь дальнейшим чтением, все ра­
зодрал, — что не вызвало в моей неудачливой душечке
никакого отклика, только безропотный вздох.
Дабы возместить себе недоступность моих писаний, она
решила сама стать писательницей. С середины двадцатых
годов и до конца своей краткой, зряшной, необаятельной
жизни моя Ирис сочиняла детективный роман в двух, трех,
четырех последовательных вариантах, в которых интрига,
лица, обстановка — словом , все непрестанно менялось
в помрачительных вспышках отчаянных вымарок — все,
за исключеньем имен (из коих я ни одного не запомнил).
У нее не только напрочь отсутствовал литературный
талант, ей недоставало и сноровки, чтобы подделаться под
малую толику одаренных авторов из числа процветавших,
но эфемерных поставщиков “детективного чтива” , которое
она поглощала с неразборчивым жаром образцового узни­
ка. Но как же тогда моя Ирис узнавала, что ей переменить,
что выкинуть? Какой гениальный инстинкт велел ей унич­
тожить целую груду черновиков в канун, да, в сущности,
в самый канун ее внезапной кончины? Только одно и мог­
ла представить себе эта странная женщина (причем с пуга­
ющей ясностью) — алую бумажную обложку идеального
итогового издания, с которой волосатый кулак злодея ты­
кал пистолетообразной зажигалкой в читателя, коему, разу­
меется, не полагалось догадываться, пока не перемрут все
персонажи, что это и впрямь пистолет.
Позвольте мне привести наугад несколько вещих мгно­
вений, до времени ловко замаскированных, незримых в
узорах семи зим.


Часть первая
149
В минуту затишья на великолепном концерте (мы не
сумели купить на него смежных мест) я заметил, как Ирис
радушно раскланивается с тускловолосой и тонкогубой
дамой; я ее точно где-то встречал, и очень недавно, но сама
незначительность ее облика не позволяла уловить смутного
воспоминания, а Ирис я так о ней и не спросил. Ей пред­
стояло стать последней наставницей моей жены.
Всякий автор при выходе первой книги верует, что те,
кто ее похвалил, — суть его личные друзья или безликие,
но благородные радетели, на хулу же способны лишь зави­
стливый прощелыга да пустое ничтожество. Без сомнения,
мог бы и я впасть в подобное заблуждение по части разбо­
ров “Тамары” в периодических русскоязычных изданиях
Парижа, Берлина, Праги, Риги и иных городов, но я к тому
времени уже погрузился во второй мой роман — “ Пешка
берет королеву” , а первый в моем сознании ссохся до ще­
потки разноцветного праха.
Издатель “Patna” 1, эмигрантского ежемесячника, в ко­
тором стала выпусками печататься “Пешка” , пригласил
“Ириду Осиповну” и меня на литературный самовар. Упо­
минаю об этом единственно потому, что то был один из
немногих салонов, до посещенья которых снисходила моя
несходчивость. Ирис помогала приготовлять бутерброды.
Я покуривал трубку и наблюдал застольные повадки двух
крупных романистов и трех мелких, одного крупного поэта
и пяти помельче, обоих полов, а также одного крупного
критика (Демьяна Базилевского) и девяти маленьких,
включая неподражаемого “Простакова-Скотинина” , про­
званного так его архисупостатом Христофором Боярским.
Крупного поэта, Бориса М орозова, похожего на друже­
любного медведя, спросили, как прошел его вечер в Берли­
не, и он ответил: “Ничево” — и затем рассказал смешную,
но не запомнившуюся историю о новом председателе
Союза русских писателей-эмигрантов в Германии. Дама,
сидевшая рядом со мной, сообщила, что она без ума от
вероломного разговора между Пешкой и Королевой — на ­
счет мужа, — неужели они и вправду выбросят бедного
1“Отечество” (лат .) .


ISO
Смотри на арлекинов!
шахматиста из окна? Я ответил, что вправду, но не в бли­
жайшем выпуске и впустую: он будет жить вечно в сыгран­
ных им партиях и во множестве восклицательных знаков,
рассыпаемых будущими комментаторами. Я также слышал —
слух у меня почти под стать зрению — обрывки общего
разговора, например пояснительный шепот из-под руки:
“Она англичанка” — за пять стульев от меня.
Все эти пустяки навряд ли стоили б записи, когда бы
они не служили привычным фоном для всякой подобной
сходки изгнанников, по которой там и сям, среди пересу­
дов и цеховой болтовни, просверкивала некая вешка —
строчка Тютчева или Блока, приводимая походя, с привыч­
ной набожностью, — вечно сущей, неведомой иным высо­
ты искусства, украшавшего печальные жизни внезапной
каденцией, нисходившей с нездешних небес, сладостью,
славой, полоской радуги, отброшенной на стену хрусталь­
ным пресс-папье, которого мы никак не отыщем. Вот чего
была лишена моя Ирис.
Но возвратимся к пустякам: помню, я попотчевал обще­
ство одним из просчетов, замеченных мной в “переводе”
“Тамары”.
Предложение “виднелось несколько барок”
превратилось в “la vue 6tait assez baroque” 1. Выдающийся
критик Базилевский — пожилой коренастый блондин в
мятом коричневом костюме — заколыхался в утробном
веселье, — н о радостное выражение вскоре сменилось по­
дозрительным и недовольным. После чая он въелся в меня,
хрипло настаивая, что я выдумал этот пример оплошного
перевода. Помню, я ответил, что, если на то пошло, я мог
бы с тем же успехом выдумать и его самого.
Когда мы не спеша возвращались домой, Ирис пожало­
валась, что ей никак не удается замутить стакан чаю с
одной только ложки поднадоевшего малинового варенья.
Я сказал, что готов примириться с ее умышленной отчуж­
денностью, но умоляю оставить привычку объявлять &1а
ronde12: “Пожалуйста, не стесняйтесь меня, мне нравится
звук русской речи” . Вот это уже оскорбление, — все равно
1 “Вид отдавал чем-то барочным” (Фр )-
2 Всем вокруг (фр.) .


Часть первая
151
как сказать автору, что книга его неудобочитаема, но отпе­
чатана превосходно.
—
Я собираюсь искупить мою вину, — весело ответила
Ирис.
—
Просто я никак не могла найти хорошего учите­
ля, — всегда считала, что только ты и годишься, но ты же
меня учить отказывался: то тебе недосуг, то ты устал, то
тебе это скучно, то действует на нервы. Ну вот, я наконец
нашла человека, который говорит сразу на двух языках,
твоем и моем, словно оба ему родные, теперь все сойдется
одно к одному. Я про Надю Старову. Собственно, она сама
мне и предложила.
Надежда Гордоновна Старова была женой лейтенанта
Старова (имя значения не имеет), служившего прежде при
Врангеле, а ныне в какой-то конторе “Белого Креста” .
Я познакомился с ним недавно, в Лондоне, мы вместе та­
щили гроб старого графа, чьим незаконным отпрыском или
“усыновленным племянником” (что бы это ни значило) он,
как сказывали, был. Темноглазый, смуглый мужчина, года
на три-четыре старший меня; мне он показался довольно
красивым — на раздумчивый, хмурый манер. Полученное
в гражданскую войну ранение в голову наградило его ужа­
сающим тиком, от которого все лицо через неравные про­
межутки вдруг искажалось, как если б незримая рука сми­
нала бумажный пакет. Надежда Старова, тихая, невидная
женщина с чем-то неуловимо квакерским в облике, невесть
для какой причины, конечно медицинской, замечала эти
промежутки по часам, сам же он своих “фейерверков” не
сознавал, если только не случалось ему увидеть их в зерка­
ле. Он обладал мрачноватым юмором, замечательно краси­
выми руками и бархатным баритоном.
Теперь-то я понял, что тогда, в концерте, Ирис как раз
с Надеждой Старовой и беседовала. Не могу точно сказать,
когда начались уроки или насколько хватило этой блажи —
на месяц, самое большее на два. Происходили они либо у
госпожи Старовой дома, либо в одной из русских чайных,
куда повадились обе женщины. Я держал дома списочек
телефонов, дабы Ирис имела в виду, что я всегда могу
выяснить, где она есть, если, скажем, почувствую, что вот-
вот помешаюсь, или захочу, чтобы она дорогой домой


Смотри на арлекинов!
152
купила жестянку моего любимого табаку “Бурая Слива” .
Другое дело, Ирис не знала, что я ни за что не решился б
вызванивать ее, потому что, не окажись она в названном
ею месте, я пережил бы минуты мучений, для меня непо­
сильных.
Где-то под Рождество 1929 года она мимоходом сказала
мне, что уроки давным-давно прекратились: госпожа Ста­
рова уехала в Англию и, по слухам, к мужу возвращаться
не собиралась. Видать, лейтенант был изрядный повеса.
12
В некий таинственный миг, под конец нашей последней
парижской зимы, что-то в моих отношениях с Ирис стало
меняться к лучшему. Волна новой привязанности, новой
близости, новых ласок поднялась и смела все обманы отда­
ления — размолвки, молчания, подозрения, ретирады в
крепость amour-propre1и тому подобное — все, что мешало
нашей любви и в чем виноват я один. Более покладистой
и веселой подруги я не мог себе и представить. Нежности
и любовные прозвища (основанные в моем случае на рус­
ских лингвистических формах) вновь воротились в наш
повседневный обиход. Я нарушал монашеский распорядок
труда над романом в стихах “Полнолуние” ( “Plenilune”)
верховыми прогулками с ней по Булонскому лесу, послуш­
ными хождениями на рекламные показы модных нарядов,
на выставки мошенников-авангардистов. Я поборол пре­
зрение к “серьезному” синематографу (который приде­
лывал к любой душераздирающей драме политический
выверт), предпочитаемому ею американской буффонаде и
комбинированным съемкам немецкой фильмы ужасов.
Я даже выступил с рассказом о моих кембриджских денеч­
ках в довольно трогательном Дамском Английском Клубе,
к которому она принадлежала. И в довершение праздника
я рассказал ей сюжет моего следующего романа (“Камера
люцида”).
1Самолюбие, гордость (Фр)-


Часть первая
153
Как-то под вечер, в марте или в начале апреля 1930-го,
она заглянула ко мне в комнату и, получив разрешенье
войти, протянула копию отпечатанной на машинке страни­
цы номер 444. Это, сказала она, предположительный эпи­
зод ее нескончаемой повести, в которой вымарок скоро
станет больше, чем вставок. По словам Ирис, она застряла.
Диана Вэйн, лицо проходное, но в общем приятное, посе­
лившись на время в Париже, знакомится в школе верховой
езды со странным французом корсиканского, а может быть
и алжирского, происхождения, — страстным, брутальным,
неуравновешенным. Он ошибкой принимает Диану —
и упорствует в этой ошибке, несмотря на ее веселые увеща­
ния, — за свою былую возлюбленную, также англичанку,
которой он многие годы не видел. Здесь перед нами, ука­
зывал автор, род галлюцинации, навязчивый вымысел, ко ­
торым Диана, прелестная резвунья, наделенная острым
чувством юмора, позволяет Жюлю тешиться на протяже­
нии двадцати примерно уроков; но затем его интерес к ней
становится более реалистическим, и она перестает с ним
встречаться. Ничего между ними не было, и , однако ж, его
никак нельзя убедить, что он спутал ее с девушкой, кото­
рой некогда обладал или думает, что обладал, потому что и
та девушка вполне могла оказаться лишь остаточным обра­
зом увлечения еще более давнего, а то и застрявшим в
памяти бредом. Положение сложилось очень запутанное.
Так вот, этот листок будто бы содержал последнее, зло­
вещее письмо к Диане, написанное французом на несклад­
ном английском. Мне надлежало прочесть его так, словно
оно настоящее, и в качестве опытного писателя дать заклю­
чение, какими последствиями или напастями чревата эта
история.
“Любимая!
Я не способен представить себе, что ты действительно же­
лаешь порвать со мной всякую связь. Видит Бог, я люблю тебя
больше жизни — больше двух жизней, твоей и моей, вместе
взятых. Ты совсем не больна!Или, быть может, у тебя появился
другой? Другой любовник, да? Другая жертва твоей привлека­
тельности? Нет-нет, эта мысль слишком ужасна, слишком
унизительна для нас обоих.


154
Смотри на арлекинов!
Мое ходатайство (supplication) скромно и справедливо. Д ай
мне еще лишь одно свидание! Одно свидание!Я готов встретить­
ся с тобой все равно где — на улице, в каком-нибудь cafe, в Лесу
Булони, — н о я должен увидеть тебя, должен открыть тебе
многие тайны прежде, чем я умру. О, это не угроза! Клянусь,
если наше свидание приведет к положительному результату,
если, иначе говоря, ты позволишь мне надеяться, — только на­
деяться, — тогда, о, тогда я соглашусь подождать немного. Но
ты должна мне ответить без промедления (without retardment),
моя жестокая, глупенькая, обожаемая девочка!
Твой Жюль ”
—
Тут есть одно обстоятельство, — сказал я , аккуратно
укладывая листок в карман для последующего изучения, —
о котором девочке следует знать. Это написано не роман­
тическим корсиканцем, стоящим на грани crime passionnel1,
а русским шантажистом, знающим по-английски ровно
столько, чтобы управиться с переводом самых затасканных
русских оборотов. Меня поражает другое, — как это ты,
имея три-четырерусских слова в запасе — “как поживаете”
да “до свиданья”, — как это ты , сочинительница, ухитри­
лась выдумать такие словесные тонкости и подделать
ошибки в английском, на которые горазд только русский?
Я знаю, что способность к перевоплощению — ваша семей­
ная черта, и все же...
Ирис ответила (с той ее замысловатой non sequitur12,
которую мне предстояло спустя сорок лет отдать героине
“Ardis’a”), что да, конечно, я прав, на нее, должно быть,
подействовало чрезмерное обилие путаных русских уроков,
она, разумеется, выправит это странное впечатление, по ­
просту дав все письмо на французском, из которого, кста­
ти, как ей говорили, русские и переняли целую кучу
клише.
—
Но дело не в этом, — прибавила она.
— Ты не понял,
главное — что будет дальше, я имею в виду логически? Как
поступить моей бедной девушке с этим неотвязным живот­
1 Преступление на почве ревности (Фр-) -
2Вывод, не соответствующий посылкам, непоследователь­
ность (лат.) .


Часть первая
155
ным? Ей не по себе, она запуталась, ей страшно. Куда
заведет эта история — в трагедию или в фарс?
—
В мусорную корзину, — ш епнул я, прерывая работу,
чтобы привлечь ее изящное тело к себе на колени, — что
я, благодарение Господу, часто проделывал в ту роковую
весну 1930 года.
—
Верни мне листок, — нежно взмолилась она, пытаясь
просунуть ладошку в карман моего халата, но я покачал
головой и лишь крепче обнял ее.
Моя подспудная ревность воспламенилась бы, взревев,
точно топка, если бы я заподозрил, что жена переписала
подлинное послание — полученное, скажем, от одного из
жалких, немытых эмигрантских поэтиков с прилизанными
волосами и выразительно водянистыми глазками, которых
она часто встречала в салонах изгнанников. Но, пересмот­
рев письмо, я решил, что она вполне могла сама составить
его, подпустив несколько промахов, заимствованных из
французского (supplication, sans tarder1), тогда как иные,
верно, явились подсознательными отголосками воляпюка,
приставшего к ней во время уроков у русских учителей или
подхваченного в двух- и трехъязычных упражнениях из
велеречивых грамматик. И потому все, что я сделал взамен
блужданий по дебрям нечистых догадок, — это сохранил
тонкий листок с неровными отступами, так характерными
для отстуканных ею страниц, в полинялом , потрескавшем­
ся портфеле, который лежит передо мной между иных вос­
поминаний, иных смертей.
13
Утром 23 апреля 1930 года визгливый зов коридорного
телефона застал меня вступающим в полную ванну.
Ивор! Онтолько что прибыл в Париж из Нью-Йорка на
важное совещание, до вечера будет занят, завтра уедет, но
хотел бы...
Тут вмешалась голая Ирис и ласково, неторопливо, сияя
улыбкой, отобрала у меня трубку вместе с его монологом.
1Без промедления (Фр )-


156
Смотри на арлекинов!
Минутой позже (при всех своих недостатках брат ее был
милосердно немногословным телефонным говоруном) она,
еще улыбаясь, обняла меня, и мы перешли в ее спальню
для последнего нашего “fairelam ourir” как она называла
это на своем небрежном и нежном французском.
Ивор обещал заехать за нами в семь вечера. Я уже надел
старый обеденный смокинг, Ирис стояла бочком к кори­
дорному зеркалу (лучшему и ярчайшему в доме), легко
колеблемая стараньями поясней разглядеть в ручном зер­
кальце, которое держала у головы, свой темный, шелковис­
тый, коротко остриженный затылок.
—
Еслитыготов, — сказала она, — хорошобы купить
немного маслин. Из ресторана мы поедем сюда, а он так
любит их к послеобеденному коньяку.
И я спустился вниз, и перешел улицу, и содрогнулся
(стоял сырой, безрадостный вечер), и толчком отворил
дверь деликатесной лавчонки напротив, и мужчина, шед­
ший за мной, крепкой рукой придержал ее, не давая зак­
рыться. Он был в макинтоше, в берете, темное лицо его
дергалось. Я узнал лейтенанта Старова.
—
Ah! — сказал он .
—
A whole century we did not meet!12
Облачко, выдохнутое им, отозвалось странным химичес­
ким душком. Я однажды попробовал нюхнуть кокаину (от
чего меня только вырвало), но тут был какой-то другой
наркотик.
Он стянул черную перчатку для одного из тех обстоя­
тельных рукопожатий, которыми мои соотечественники
почитают приличным обмениваться при всяком приходе-
уходе, и освобожденная дверь тюкнула его между лопаток.
—
Pleasant meeting!3 — продолжал он на своем удиви­
тельном английском (не выставляя его напоказ, как могло
бы подуматься, но прибегая к нему вследствие подсозна­
тельного сближения).
—
I see you are in smoking. Banquet?4
1Or faire Гamour — “предаваться любви” (фр.) .
1Сто лет не виделись! (англ.)
3Приятная встреча! (англ.)
4Я вижу вы в... Банкет? (англ.) Слово smoking означает не
“смокинг”, а “курение”, “копчение”.


Часть первая
J57
Я платил за оливки, между тем отвечая, по -русски, что
да, мы с женою нынче обедаем на людях. Затем я сумел
уклониться от прощального рукопожатия, воспользовав­
шись тем, что прикащица обратилась к нему за новыми
распоряжениями.
—
Вот несчастье! — воскликнула Ирис.
—
Нужно чер­
ных, а не зеленых!
Я сказал, что отказываюсь возвращаться за ними, пото­
му что не желаю еще раз нарваться на Старова.
—
А, этот мерзкий тип, — сказала она.
—
Вот увидишь,
теперь он явится нас навестить в надежде на “vaw-dutch-
ka” . Напрасно ты с ним разговаривал.
Она распахнула окно и высунулась наружу как раз в ту
минуту, что Ивор вылез из таксомотора. Послав ему возду­
хом звучный поцелуй, она прокричала, иллюстративно
маша руками, что мы спускаемся.
—
Как было бы хорошо, — говорила она, пока мы то­
ропливо сходили по лестнице, — есл и бы ты носил опер­
ный плащ. Мы бы с тобой завернулись в него, как сиамс­
кие близнецы из твоего рассказа. Ну, теперь скоренько!
Она влетела в объятия Ивора и через миг уже укрылась
в машине.
—
“Паон д’Ор” , — сообщил водителю Ивор.
—
Прият­
но видеть тебя, старичок, — сказал он мне с явственным
американским выговором (которому я застенчиво подражал
за обедом, пока он не прорычал: “Очень смешно”).
Ресторана “Паон д’Ор” теперь уж не существует. Хоть и
не первостатейный, но приятный и чистый, он был особен­
но люб американским туристам, которые называли его
“ Pander” 1 или “Пандора” и всегда заказывали “putty saw-
lay” , — и , сколько я понял , мы тоже его получили. Яснее
я помню стекленный ящичек на расписанной золотыми
фигурами стене рядом с нашим столом: в нем виднелась
четверка бабочек морфо — две огромные, сияющие оди­
наково резко, но обладающие разными очерками, и две
помельче под ними, слева сладостно-синяя с белыми
полосками, а справа мерцающая, как серебристый атлас.
1“Сводник” (англ.) .


158
Смотри на арлекинов!
По уверениям метрдотеля, их поймал в Южной Америке
каторжник.
—
А как моя приятельница Мата Хари? — поинтересо­
вался Ивор, вновь оборачиваясь к нам, его растопыренная
пятерня по-прежнему плоско лежала на скатерти с той
минуты, как он повернулся к обсуждаемым “насекомым” .
Мы сообщили, что бедный ара заболел, пришлось его
умертвить. А машина все еще бегает? Бегает и преотлич­
нейшим —
—
Собственно, — продолжила Ирис, тронув мое запяс­
тье, — мы решили завтра отправиться в Канниццу. Жалко,
Ив, что ты не можешь присоединиться к нами, но, может
быть, тебе удастся приехать потом.
Я не стал возражать, хоть и слыхом не слыхивал об этом
решении.
Ивор сказал, что если нам захочется продать виллу
“Ирис”, то он знает человека, который ухватится за нее
сразу. Ирис, сказал он , тоже его знает: Дэвцц Геллер, актер.
—
Он был (повернувшись ко мне) первым ее ухажером,
пока тебя не принесло. У нее, небось, и теперь где-то спря­
тана наша с ним фотография — “Троил и Крессида” , тому
уж лет десять назад. Он играл Елену Троянскую, а я Крес-
сиду.
—
Врет, врет, — мурлыкала Ирис.
Ивор описал свой дом в Лос Ангелесе. Он предложил
обсудить с ним после обеда сценарий, который ему хоте­
лось мне заказать, — по гоголевскому “Ревизору” (мы, так
сказать, возвращались в исходную точку). Ирис попросила
добавки.
—
Помрешь ведь, — сказал Ивор.
—
Это жутко сытная
штука. Помнишь, что говорила миссис Грант (их давняя
гувернантка, которой он приписывал всякого рода отврат­
ные апофегмы): “Белые черви ждут не дождутся обжору” .
—
Вот потому-то я и хочу, чтобы меня после смерти
сожгли, — заметила Ирис.
Он потребовал вторую или третью бутылку посредст­
венного белого вина, которое я похвалил из малодушной
учтивости. Мы выпили за его новую фильму — забыл на­
звание, — назавтра ей предстояло пойти в Лондоне, а там ,
надеялся он, и в Париже.


Часть первая
159
Ивор не выглядел ни особенно хорошо, ни особенно
счастливо; он обзавелся порядочной весноватой лысинкой.
Я прежде не замечал, как тяжелы его веки , как жестки и
белесы ресницы. Наши соседи, троица безвредных амери­
канцев, здоровенных, краснолицых, горластых, были, воз­
можно, не очень приятны, однако ни Ирис, ни я не сочли
оправданной Иворову угрозу “заткнуть эти бронксиальные
трубы” , тем более что и сам он звучал довольно зычно.
Честно говоря, я уже с нетерпением ждал окончанья обеда —
и домашнего кофе, — напротив, Ирис, казалось, утверди­
лась в намерении вполне насладиться каждым кусочком,
каждым глотком. На ней было очень открытое платье,
черное, ровно смоль, и длинные ониксовые серьги, мой
давний подарок. Щеки и руки, лишенные летнего загара,
отливали матовой белизной, которую мне еще предстояло
раздать — и может быть, слишком щедро — юным женщи­
нам моих будущих книг. Блуждающий взор Ивора все при­
меривался, пока он говорил, к ее голым плечам, но мне с
помощью простого приема — встревая с каким-то вопро­
сом — удавалось сбивать этот взор с пути.
Наконец испытание подошло к концу. Ирис сказала,
что через минуту вернется; ее брат предложил мне “пойти
отлить”, но я уклонился, — не то чтобы я не нуждался в
этом, — нуждался, — а просто по опыту знал, что говорли­
вый сосед и вид его близкой струи наверняка поразят меня
испускательной импотенцией. Сидя в холле ресторана и
покуривая, я размышлял о разумности внезапного переноса
сложившегося уклада работы над “Камерой люцидой” в
иную среду, к иному столу, с иным освещением, с иным
напором внешних звуков и запахов, — и видел, как мои
листки и заметки, мелькая, уносятся, словно яркие окна
скорого поезда, не останавливающегося на моей станции.
Я решил переговорить с Ирис об ее идее, и тут как раз брат
и сестра, улыбаясь друг дружке, появились по обе стороны
сцены. Ей осталось прожить меньше пятнадцати минут.
Номера вдоль рю Депрео едва различимы, и таксист на
два дома проскочил мимо нашей парадной двери. Он пред­
ложил сдать назад, но нетерпеливая Ирис уже выпорхнула,
и я полез следом, оставив Ивора расплатиться. Она огляде­


160
Смотри на арлекинов!
лась и зашагала к нашему дому так скоро, что я с трудом
поспевал за ней. Почти уже подсунув ладонь ей под локоть,
я услышал, как Ивор окликает меня — ему не хватило
мелочи. Я бросил Ирис и побежал назад, к Ивору, и как раз
поравнялся с двумя хиромантами, когда и я, и они услыха­
ли, как Ирис крикнула громко и храбро, словно отгоняя
злую собаку. В свете уличной лампы мы различили мужчи­
ну в макинтоше, шагавшего к ней с противоположной па­
нели, — он выстрелил с такого малого расстояния, что мне
почудилось, будто он проткнул ее своим большим пистоле­
том. Теперь таксист и мы с Ивором следом за ним подбе­
жали уже так близко, что увидели, как убийца споткнулся
о ее упавшее, сжавшееся тело. Но он и не пытался удрать.
Вместо того он встал на колени, стянул берет, расправил
плечи и в этой жуткой, смехотворной позе поднял к обри­
той голове пистолет.
Рассказ, после полицейского расследования (которое
мы с Ивором запутали, как смогли) появившийся среди
прочих faits-divers1в дневных парижских газетах, сводился
к следующему — перевожу: русский из "белых” , Владимир
Благидзе, он же Старов, подверженный приступам умо­
помрачения, ночью в пятницу впал в исступление и открыл
посреди тихой улочки беспорядочную стрельбу из пистоле­
та, одним выстрелом убив английскую туристку миссис
[фамилия переврана], случайно проходившую мимо, после
чего вышиб себе мозги прямо над ее телом. На самом деле
он не умер на месте, но , сохранив в замечательно прочном
черепке осколки сознания, как-то дотянул аж до мая, в тот
год необычно жаркого. Ивор из своего рода извращенного
любопытства, какое, бывает, испытываешь во сне, посетил
его в весьма специальной больнице знаменитого доктора
Лазарева — в круглом-круглом, безжалостно круглом стро­
ении на верхушке холма, густо поросшего конским каш­
таном, собачьей розой и прочей кусачей зеленью. Через
дырку в мозгу Благидзе улетучился полный набор недавних
воспоминаний, зато пациент совершенно отчетливо пом­
нил (по словам русского санитара, хорошо умевшего разби-
1 Краткие новости (фр-) -


Часть первая
161
рать речи пытаемых), как его, шестилетнего, водили в
Италии в увеселительный сад, и там крошечный поезд
о трех открытых вагончиках с шестеркой безмолвных детей
в каждом и с зеленым паровозиком на батарейном ходу,
испускавшим через уместные промежутки клу<5 поддельно­
го дыма, катил по кругу сквозь живописные, как в дурном
сне, заросли ожины, чьи одуряющие цветы кивали в посто­
янном согласии со всеми кошмарами детства и ада.
Надежда Гордоновна с другом-священником заявилась
в Париж откуда-то с Оркнеев лишь после погребения мужа.
Из ложного чувства долга она попыталась встретиться со
мной и рассказать мне ‘‘все” . Я уклонился от всяких сви­
даний с ней, но она изловчилась поймать в Лондоне Ивора
перед самым его отъездом в Штаты. Я никогда его не рас­
спрашивал, и милый смешной человечек так и не рассказал
мне, к чему это “все” сводилось, — отказываюсь верить,
что ко многому, — да и, как бы там ни было, я знал до­
статочно. Человек я по натуре не мстительный, но , однако
ж, люблю иногда помедлить воображеньем на том зеле­
неньком поезде, бегущем по кругу, по кругу, по кругу,
навек.


Часть вторая
1
Удивительная форма самосохранения заставляет нас из­
бавляться, мгновенно, необратимо, от всего, что принадле­
жало потерянной нами возлюбленной. В противном случае
вещи, к которым она каждый день прикасалась и которые
удерживала в положенных рамках самим обращением к
ним, начинают вдруг наливаться своей, безумной и жуткой
жизнью. Каждое ее платье обзаводится собственной лично­
стью, книги сами листают свои страницы. Мы задыхаемся
в теснящем кругу этих чудовищ, не находящих себе ни
места, ни образа, потому что ее здесь нет и некому их
приголубить. И даже самый храбрый из нас не может
встретиться взглядом с ее зеркалом.
Как от них избавиться — это иная проблема. Не мог же
я топить их, будто котят, собственно, я и котенка не могу
утопить, что уж там говорить о ее гребешке или сумочке.
Не мог я и видеть, как чужой человек собирает их, утаски­
вает и возвращается за добавкой. Поэтому я просто сбежал
из квартиры, велев служанке любым удобным ей способом
избавиться от всех этих нежелательных предметов. Нежела­
тельных! В миг расставания они выглядели вполне нор­
мальными и безвредными, я бы даже сказал — озадачен­
ными.
Поначалу я пытался обосноваться в третьеразрядном
отеле в центре Парижа. Пробовал одолеть ужас и одиноче­
ство целодневным трудом. Закончил один роман, начал
другой, написал сорок стихотворений (все как один — раз­
бойники и братья в пестрых нарядах), дюжину рассказов,
семь эссе, три разгромных рецензии и одну пародию. Что­
бы не лишиться разума в течение ночи, приходилось загла­
тывать пилюлю особенной крепости или же покупать кого-
то в постель.


Часть вторая
163
Помню опасный майский рассвет (1931? или 1932?); все
птицы (воробьи большей частью) пели, как в гейневском
месяце мае, с монотонной бесовской силой, — я потому и
думаю, что стояло чудное майское утро. Я лежал, повернув­
шись лицом к стене, и в недобром помрачении размышлял,
не отъехать ли “нам ” на виллу “Ирис” раньше обычного.
Имелось, впрочем, препятствие, мешавшее мне предпри­
нять эту поездку: и дом, и автомобиль были проданы, так
сказала мне сама Ирис на протестантском погосте, потому
что владыки ее веры и участи воспрещали кремацию.
Я повернулся в постели от стенки к окну, радом, между
мной и окном, лежала Ирис, обратив ко мне темный заты­
лок. Я содрал одеяло. Она была голая, в одних только чер­
ных чулках (это показалось мне странным, но в то же время
напомнило что-то из параллельного мира, ибо разум мой
стоял враскоряку на двух цирковых лошадях). В виде эро­
тической сноски я в десятитысячный раз напомнил себе
отметить где-нибудь, что нет ничего соблазнительней жен­
ской спины с профильным подъемом бедра, когда женщи­
на лежит на боку, чуть подогнув ногу. “J ’ai ftoid”', — ска ­
зала женщина, едва я тронул ее за плечо.
Русское обозначение любого предательства, неверности,
вероломства — это муаровое, змеистое слово “измена” ,
в основе которого лежит представление о перемене, подме­
не, превращении. Такое его происхождение никогда не
приходило мне в голову в моих постоянных думах об Ирис,
теперь оно поразило меня, как разоблаченное ведьмовство,
обращение нимфы в шлюху, — и вызвало немедленный и
истошный протест. Один сосед забухал мне в стену, другой
застрекотал у дверей. Испуганная женщина, схватив свою
сумку и мой плащ, вылетела из комнаты, и ей на смену
явилась бородатая личность, облаченная, словно в фарсе,
в ночную сорочку и галоши на босу ногу. Крещендо моих
криков, криков гнева и горя, разрешилось истерикой. Ка­
жется, были какие-то попытки сплавить меня в больницу.
Во всяком случае, иное жилище пришлось искать sans
tarder, — оборот, которого я не могу слышать без мучитель­
1Мне холодно (фр-) -


1(4
Смотри на арлекинов!
ных корчей, ибо он связан в моем сознании с письмом
ее любовника.
Какой-то мелкий лоскут сельского пейзажа беспрестан­
но маячил перед моими глазами на манер светородной
иллюзии. Я пустил указательный палец блуждать наугад по
карте северной Франции, кончик ногтя застрял на городке
Petiver или PetitVer —червячок ли, стишок —и то и другое
отзывалось идиллией. Автобус привез меня на какую-то
станцию, кажется, поблизости был Орлеан. Все, что я по ­
мню о моем обиталище, — это странно уклончивый пол,
отвечавший наклону потолка в кафе под моей комнатой.
Помню еще пастельно-зеленый парк на восточной окраине
города, старую крепость. Лето, проведенное мною там, —
это просто мазок краски на тусклом стекле моего рассудка;
но я сочинил несколько стихотворений, — по крайности
одно из них, про акробатов, представляющих на площади
перед церковью, множество раз перепечатывали за послед­
ние сорок лет.
Вернувшись в Париж, я обнаружил, что добрый мой
друг, Степан Иванович Степанов, журналист с большим
именем и независимыми средствами (он был из тех очень
немногих русских счастливцев, что перебрались за границу
и деньги туда же прибрали перед самым большевистским
переворотом), не только устроил мое второе или третье
публичное чтение (“вечер” — вот русское слово, пристав­
шее к представлению этого рода), но и желает, чтобы я
остановился в одной из десятка комнат его просторного
старомодного особняка (авеню Кох? или Рош? Она упира­
ется в статую генерала (или подпирается ею), имя которого
мне не дается, но, наверное, прячется где-то в моих старых
заметках).
В ту пору здесь проживали старики Степановы, их за­
мужняя дочь баронесса Борг, ее одиннадцатилетнее чадо
(барона, человека делового, фирма услала в Англию) и
Григорий Рейх (1899-1942?), мягкий, меланхоличный,
тощий молодой поэт, совсем бесталанный, печатавший в
“ Новостях” под псевдонимом “Лунин” по еженедельной
элегии и служивший у Степанова секретарем.
По вечерам мне волей-неволей приходилось спускаться
вниз для участия в частых сборищах литературных и по­


Часть вторая
165
литических персонажей, происходивших в пышном салоне
или в обеденной зале с ее огромным, долгим столом и
масляным портретом en pied1 юного сына Степановых,
который погиб в 1920-м при попытке спасти тонущего
одноклассника. Сюда частенько заглядывал близорукий,
грубовато жовиальный Александр Керенский, отрывисто
вздевавший монокль, чтобы разглядеть чужака или попри­
ветствовать старого друга всегда готовой колкостью, произ­
носимой скрипучим голосом, сила которого большей час­
тью сгинула многие годы тому в реве революции. Бывал
здесь и Иван Шипоградов, отменный романист и недавний
Нобелевский призер, излучавший обаяние и одаренность,
а после нескольких стопочек водки тешивший закадычных
друзей какой-нибудь русской похабной байкой, вся худо­
жественность которой держится на деревенской смачности
и на нежном уважении, с которыми в ней трактуются са­
мые наши укромные органы. Фигурой куда менее привле­
кательной был старинный соперник И. А . Шипоградова,
щуплый человечек в обвислом костюме, Василий Соколов­
ский (странно прозванный И.А . “ Иеремией”), который
с начала столетия посвящал том за томом мистической и
общественной истории украинского клана, основанного
в шестнадцатом веке скромной семьей из трех человек, но
к тому шестому (1920-й) ставшего целым селом, обильным
мифологией и фольклором. Приятно было увидеть умное,
грубо отесанное лицо старика Морозова с копной тусклых
волос и яркими ледяными глазами; и наконец, у меня
имелась причина внимательно приглядываться к приземи­
стому и мрачному Базилевскому, — не потому, что он вот-
вот должен был поцапаться или уже поцапался со своей
молодой любовницей, красавицей с кошачьей повадкой,
писавшей пес их знает что за стихи и вульгарно флиртовав­
шей со мной, а потому, что он, как я надеялся, уже уяснил,
что это его я высмеял в последнем номере литературного
журнала, в котором мы оба участвовали. Хотя английский
его не годился для перевода, скажем, Китса (которого он
определял как “доуайльдовского эстета начала эпохи
1Во весь рост (фр.)-


166
Смотри на арлекинов!
индустриализации”) , Базилевский именно этим и обожал
заниматься. Обсуждая недавно “в целом довольно прият­
ную изощренность” моих переводов, он имел неосмотри­
тельность процитировать знаменитую строку Китса, пере­
дав ее так:
Всегда нас радует красивая вещица, —
что в обратном переводе приобретает вид:
A pretty bauble always gladdens us.
Наш разговор, однако, оказался слишком коротким,
чтобы мне удалось обнаружить, усвоил ли он мой веселый
урок. Он спросил у меня, как мне показалась новая книга,
о которой он толковал Морозову (одноязыкому), — а им ен ­
но “впечатляющий труд Моруа о Байроне” , и , услышав в
ответ, что мне она показалась впечатляющей дребеденью,
суровый критик мой, проворчав: “Не думаю, чтобы вы ее
прочитали” , продолжал просвещать невозмутимого стари-
ка-поэта .
Я норовил ускользнуть задолго до окончания вечера.
Звуки прощания обычно настигали меня, когда я вплывал
в бессонницу.
Большую часть дня я коротал за работой, засевши в
глубоком кресле и удобно разложив перед собой принад­
лежности на особой доске для писания, предоставленной
мне хозяином, большим любителем ловких безделиц. Со
времени постигшей меня утраты я как-то стал прибавлять
в весе, и теперь, чтобы выбраться из чрезмерно привязчи­
вого кресла, приходилось кряхтеть и крениться. Только
одна маленькая особа навещала меня, для нее я держал
мою дверь приоткрытой. Ближний край доски услужливо
изгибался, обнимая авторское брюшко, а на дальнем име­
лись зажимы и резинки, позволявшие удерживать каранда­
ши и бумаги, я до того привык к этим удобствам, что
неблагодарно тужил об отсутствии туалетных приспособле­
ний — вроде тех полых палок, которыми, говорят, пользу­
ются на Востоке.
Каждый день, всегда в один час, беззвучный пинок рас­
пахивал дверь пошире, и внучка Степановых вносила под­


Часть вторая
167
нос с большим стаканом крепкого чаю и тарелкой аскетич­
ных сухариков. Она приближалась, опустив глаза, осторож­
но переставляя ступни в белых носочках и синих полот­
няных тапочках, почти совсем застывая, когда начинал
колыхаться чай, и вновь подвигаясь медленными шажками
заводной куклы. У нее были соломенные волосы и весну-
щатый нос, и я подобрал для нее льняное платьице и глян­
цевый черный ремень, когда заставил ее продолжить таин­
ственное продвижение прямо в книгу, которую писал о ту
пору, в "Красный цилиндр” , где она стала грациозной
маленькой Эми, двусмысленной утешительницей пригово­
ренного к казни.
Это были приятные перерывы, приятные! Из салона
внизу слышалась музыка, — баронесса с матушкой играли
&quatre mains1, как они , несомненно, игрывали и переиг­
рывали последние пятнадцать лет. У меня — в подкрепле­
ны к сухарикам и для обольщения маленькой гостьи —
имелась коробка печенья в шоколадной глазури. Доска для
писания отодвигалась, заменяясь ее сложенными ручками.
По-русски она говорила бегло, но с парижскими перебив­
ками и вопрошающими звуками, эти птичьи ноты что -то
страшненькое сообщали ответам, которые я, пока она бол­
тала ножкой и покусывала печенье, получал на обычные
вопросы, какие задаются ребенку; потом она вдруг вывора­
чивалась у меня из рук посреди разговора и устремлялась к
двери, будто ее кто позвал, хотя на деле пианино продол­
жало ковылять уютной стезей семейного счастья, в котором
мне части не было и которого я, в сущности, и не знал
никогда.
Предполагалось, что я проживу у Степановых недели
две, однако я застрял на два месяца. Поначалу я чувствовал
себя сравнительно хорошо —по крайности, мне было удоб­
но, я отдыхал, — но новое снотворное снадобье, так отмен­
но сработавшее на первой, завлекательной стадии, поне­
многу отказывалось справляться с кое-какими мечтаниями,
которым, как выяснилось в невероятном последствии, мне
следовало по-мужски уступить и осуществить их — неваж -
1В четыре руки (фр.) .


168
Смотри на арлекинов!
но каким способом; вместо того я воспользовался отъездом
Долли в Англию и нашел для моего жалкого остова иное
пристанище. Им оказалась спальня-гостиная в ветхом,
но тихом доходном доме на левом берегу, "угол rue St
Supplice”, как сообщает с беспощадной неточностью мой
карманный дневник. Подобие древнего посудного шкапа
вмещало первобытный душ, иных удобств не имелось. Раза
два или три в день я выходил ради еды, чашки кофе или
экстравагантной покупки в деликатесной, и это давало мне
небольшую distraction1. В соседнем квартале я отыскал си-
нема со специальностью старых вестернов и крохотный
бордель с четырьмя проститутками, разнившимися в возра­
сте от восемнадцати до тридцати восьми, самая молодая
была и самой невзрачной.
Мне предстояло долгие годы прожить в Париже, связан ­
ному с этим гнетущим городом нитями, на которых дер­
жится достаток русского писателя. Ни тогда, ни теперь,
задним числом, я не чувствовал и не чувствую чар, что так
обольщали моих соплеменников. Я не о кровавом пятне
на темнейших камнях самой темной из улиц этого города;
не об этом непревзойденном ужасе; я только хочу сказать,
что смотрел на Париж с его сероватыми днями и угольны­
ми ночами как на случайное обрамление самой подлинной
и верной из радостей моей жизни: красочной фразы в моем
мозгу под моросью, белой страницы под настольною лам­
пой, ждущей меня в моем жалком жилище.2
2
С 1925 года я написал и напечатал четыре романа;
к началу 1934-го мне предстояло завершить пятый —
“ Красный цилиндр” (“The Red Top Hat”), — рассказ о том,
как срубили голову. Ни одна из этих книг не превосходила
объемом девяноста тысяч слов, но мой способ отбора и
смешивания их едва ли можно было назвать экономным
в рассуждении времени.
1Развлечение, отвлечение (Фр -) -


Часть вторая
169
Первый, карандашный набросок занимал несколько
синих cahiers*1из тех, что в ходу у школьников; по дости­
женье поправками точки насыщения он являл собой хаос
клякс и кривулин. Хаосу отвечала беспорядочность текста,
в котором лишь на нескольких страницах кряду выдержи­
валась правильная последовательность, затем прерываемая
каким-нибудь объемистым куском, относящимся до более
поздней или ранней части рассказа. Все это упорядочив и
перенумеровав страницы, я приступал к следующей стадии:
к беловику. Он опрятно вносился самоструйным пером в
пухлую, крепко сшитую общую тетрадь или в гроссбух.
Затем все красоты нарочитого совершенства мало-помалу
вымарывались в оргии новых поправок. Третья фаза начи­
налась там, где кончалась удобочитаемость. Тыча нерасто­
ропными, косными пальцами в клавиши старой верной
“м аш инки” (свадебный дар графа Старова), я успевал отпе­
чатать примерно три сотни слов за час — вместо округлой
тысячи, которой мог бы вручную напичкать его какой-ни ­
будь модный романист прежнего века.
Впрочем, к поре “Красного цилиндра” невралгические
боли, за последние три года распространявшиеся во мне
подобно мучительному внутреннему “я ” — сп лош н ы е углы
да когти, — наконец добрались до крайних моих оконечно­
стей, обратив задачу печатания в счастливую невозмож­
ность. Я подсчитал, что мой скромный доход,
—
если
сэкономить на любимых кормах вроде foie gras2и шотланд­
ского виски и отложить сооружение нового костюма, —
позволит мне нанять опытную машинистку, которой я смог
бы надиктовать выправленный манускрипт за, скажем,
тридцать тщательно спланированных послеполудней. И я
поместил в “Новостях” приметное “требуется” с указанием
имени и телефона.
Из трех-четырех машинисток, предложивших свои услу­
ги, я выбрал Любовь Серафимовну Савич, внучку сельского
батюшки и дочку знаменитого эсера, незадолго до того
скончавшегося в Медоне по завершении жизнеописания
1Тетради (фр.).
1Гусиная печенка (Фр)-


170
Смотри на арлекинов!
Александра Первого (утомительный двухтомный труд,
озаглавленный “Монарх и мистик” и ныне доступный аме­
риканским студентам в посредственном переводе: Гарвард,
1970).
Люба Савич начала работать у меня 1февраля 1934 года.
Она приходила так часто, как требовалось, и готова была
оставаться на сколько угодно часов (рекорд, установлен­
ный ею при одном особенно памятном случае, — от часудо
восьми). Если бы присуждалось звание “мисс Россия” и
если б предельный возраст призовых мисс повысили до
“ровно под тридцать” , красавица Люба завоевала бы этот
титул. То была высокая женщина с тонкими лодыжками,
крупными грудями, широкими плечьми и радостными го­
лубыми глазами на розовом круглом лице. Ее русые воло­
сы, казалось, вечно были растрепаны, ибо в разговоре со
мной она все время сгоняла вспять их боковую волну,
грациозно вздымая локоть. Здрасьте и еще раз здрасьте,
Любовь Серафимовна, — и к ак обольстителен был этот
сплав “любви” с “Серафимом” , крестным именем раскаяв­
шегося террориста!
Машинисткой Л. С . была бесподобной. Едва я надикто­
вывал, расхаживая взад-вперед, одно предложение, как оно
уж ссыпалось в ее борозду подобно горсти зерна и, поды­
мая бровь, она глядела на меня в ожидании новой россыпи.
Если во время диктовки меня осеняло, как переменить что-
либо к лучшему, я предпочитал не нарушать чудесного
чередующегося ритма наших совместных трудов болезнен­
ной паузой, погребной для взвешивания слова, — особо
нервирующей и бесплодной, когда стеснительный автор
сознает, что разумнице за ожидающей машинкой не тер­
пится встрять с пользительным предложением: я ограничи­
вался тем, что помечал у себя в манускрипте место, дабы
впоследствии осквернить своими каракулями ее безупреч­
ное творенье; но она, конечно же, была только рада пере­
стучать на досуге страницу.
Обыкновенно мы прерывались минут на десять часов
около четырех — или около четырех тридцати, если мне не
удавалось прямо с ходу осадить всхрапывающего Пегаса.


Часть вторая
171
Она на минутку удалялась в скромные toilettes' по другую
сторону коридора, закрывая дверь за дверью с воистину
неземной тихостью, и возвращалась так же беззвучно с
наново припудренным носом и подкрашенной улыбкой,
а у меня ее уже ожидали стакан vin ordinaire12 и розоватые
вафельки. Именно в эти невинные паузы и начала разви­
ваться некая музыкальная тема — тема судьбы.
Не хочу ли я что-то узнать? (Затяжной глоток и облизы­
вание губ.) Вот, она была на всех пяти моих вечерах,
с самого первого, 3 сентября 1928 года, в Саль Планьоль,
уж хлопала, хлопала, пока ладоши не заболели (показывает
ладоши), и все говорила себе, что в следующий раз будет
умницей, наберется духу и протиснется сквозь толпу (да-
да, толпу, не надо так иронически усмехаться), и непре­
менно возьмет меня за руку, и выльет всю душу в единое
слово, — которого, правда, никак не могла подыскать, —
ну и оставалась стоять, осклабясь, как дура, посреди пус­
тевшего зала. А я не стану ее презирать за то, что у нее
хранится альбом, в который она наклеивает все рецензии
на мои книги — чудесные статьи Морозова с Яблоковым и
нелепицы жалких щелкоперов вроде Бориса Ниета и Бояр­
ского? А знаю ли я, что это она оставила тот загадочный
букетик ирисов там, где четыре года назад погребли урну с
прахом моей жены? Мне, верно, и в голову не приходило,
что она способна на память прочитать любые стихи из
напечатанных мной в эмигрантской прессе полудюжины
стран? Или что она помнит тысячи чарующих мелочей,
разбросанных по моим романам, вроде крекота кряквы
(в “Тамаре”), “что будет до скончания дней отзываться
черным русским хлебом, которым в детстве делился с утка­
ми”, или шахмат (в “Пешкаберет королеву”) сутраченным
конем, “замещенным какой-то фишкой, сироткой иной,
незнакомой игры”?
Все это, размазанное по нескольким сеансам, процежи­
валось с изрядной сноровкой, и уже к концу февраля, когда
1Туалеты (фр.) .
2Ординарное вино (Фр ) -


172
Смотри на арлекинов!
экземпляр “Красного цилиндра” , безукоризненный типо-
скрипт, втиснутый в объемистый конверт, был передан из
рук (опять же ее) в руки в приемной “Patria” (первейшего
из русских журналов Парижа), я ощущал себя завязнувшим
в тягостной паутине.
Я не только ни разу не испытал и легчайшего укола
желания по отношенью к красавице Любе, но безразличие
моих чувств положительно клонилось к отвращению. Чем
более нежного волнения изображал ее взор, тем менее
джентльменским становился мой отклик. Самая ее утон­
ченность остренько отдавала изысканной пошлостью,
овевавшей всю ее личность сладким душком распада. Я
начинал с растущим раздражением примечать такие трога­
тельные вещи, как ее аромат — вполне почтенные духи
(кажется, “Adoration” 1)» неуверенно забивающие природ­
ный запашок редко омываемого тела русской девы: около
часа “Adoration” еще как-то держалось, но дальше налеты
из подполья становились все более частыми, и когда она
подымала руки, чтобы надеть шляпку... ну да что там, на­
мерения у нее были самые лучшие, и надеюсь, что ныне
она счастливо нянчит внучат.
Я оказался бы хамом, возьмись я описывать нашу по­
следнюю встречу (1 марта того же года). Довольно сказать,
что, печатая сделанный мной русский рифмованный пере­
вод “Оды к осени” Китса (“Пора туманов, спелости пло­
дов”), она разрыдалась и часов до восьми вечера изводила
меня признаниями и слезами. Когда она наконец ушла,
я потратил еще битый час, составляя пространное письмо,
в котором просил ее больше не возвращаться. Кстати, это
было впервые, что она оставила в моей машинке неокон­
ченную страницу. Я ее вынул и вновь обнаружил в своих
бумагах несколькими неделями позже и тогда уже сохра­
нил намеренно, потому что докончила эту работу Аннетт
(с парочкой опечаток и х-образных забивок в последних
строках), — и ч то -то в этой подмене затронуло мою комби­
наторную жилку.
1“Преклонение” (Фр )-


Часть вторая
173
3
В настоящих воспоминаниях мои жены и книги сплета­
ются в монограмму, подобную водяному знаку или рисунку
экслибриса; и пока я пишу эту косвенную автобиогра­
фию — косвенную, ибо главный ее предмет не история
обывателя, но миражи романтика и вопросы литературы, —
я упорствую в стараниях настолько легко, насколько то в
нечеловечьих возможностях, касаться до развития моей
душевной болезни. Да, Дементия есть одно из действую­
щих лиц моего рассказа.
К середине тридцатых мало что изменилось в моем здо­
ровье по сравнению с первой половиной 1922 года и его
ужасными муками. Битва моя с реальной, респектабельной
жизнью все еще сводилась к внезапным обманам, к внезап­
ным тасовкам —калейдоскопичным, витражным тасовкам! —
раздробленного пространства. Я все еще ощущал, как Тя­
готение, этот адский и унизительный элемент нашего пер­
цептуального мира, прорастает в меня, подобно чудовищ­
ному ножному ногтю, уколами и клиньями невыносимой
боли (о какой и помыслить не может счастливый простак,
не находящий ничего фантастического и убийственного
в побеге карандаша или гроша под что-либо — под стол,
за которым проходит жизнь, под кровать, на которой при­
ходит смерть). Я все еще не умел управиться с абстракцией
направления в пространстве, так что всякий данный учас­
ток мира лежал либо вечно “справа” , либо вечно “слева” ,
в наилучшем же случае удавалось сменить один на другой
усилием воли, грозившим вывихнуть спину. О, как терзали
меня люди и вещи, душа моя, я тебе и сказать не могу! Тебя
ведь еще и на свете-то не было.
Вспоминаю, как в середине тридцатых, в черном про­
клятом Париже, я навещал мою дальнюю родственницу
(племянницу госпожи СНА!). Чудесная была чудачка. По
целым дням она сидела в кресле с прямым прислоном,
подвергаясь непрестанным наскокам трех, четырех, более
чем четырех умственно отсталых детей, пребывавших под
ее платным присмотром (платил Союз вспомоществования
нуждающимся русским дворянкам), пока их родители


174
Смотри на арлекинов!
трудились в местах, которые были не столько тягостны
и тоскливы сами по себе, сколь тоскливы и трудны при
достижении их общественным транспортом. Я сидел у нее
в ногах на старом пуфике. Речи ее текли и текли, безбурно
и гладко, и в них отражались светоносные дни, покой,
достаток, доброта. И во все это время то один, то другой
несчастный маленький монстрик, косоглазый, слюнявый,
норовил подобраться к ней, прячась за ширмой или сто­
лом, и треснуть по креслу или вцепиться в подол. Когда
визг становился слишком уж громок, она только морщи­
лась, что почти не мрачило ее вспоминающей улыбки. Под
рукой она держала что-то вроде отгонялки для мух и от
случая к случаю взмахивала ею, шугая агрессоров посмелее,
но все время, все время продолжалось журчанье ее моноло­
га, и я понимал, что и мне надлежит оставлять без внима­
ния грубый гомон и возню вкруг нее.
Допускаю, что и моя жизнь, мое положение, голоса
слов, бывших моей единственной отрадой, и тайная борьба
с неверным порядком вещей несут какое-то сходство с
тяготами той бедной старухи. И поимей в виду, то были
мои лучшие дни, когда приходилось отшугивать всего толь­
ко свору гримасничавших гоблинов.
Живость, сила, ясность моего искусства оставались не­
поврежденными — хотя бы в какой-то степени . Я наслаж­
дался, я заставлял себя наслаждаться уединеньем труда и
тем, гораздо более утонченным, уединением, в котором
автор взирает по-над ярким щитом манускрипта на рыхлую
публику, едва различимую в темной яме.
Дебри пространственных помех, отделявших мою при-
кроватную лампу от освещенного островка лекционной
кафедры, упразднялись заботливым чародейством друзей,
помогавшим мне добираться до того или иного удаленного
зала без возни с ужасно мелкими, тонкими, липучими лен­
тами автобусных билетов и без рискованных погружений
в громовую муть Metro. Как только я надежно водружался
на сцену, примостив у груди исписанные или отпечатанные
листы, я напрочь забывал о присутствии трех сотен слу­
шателей. Графинчик разбавленной водки, единственная
моя лекторская причуда, был также и моей единственной


Часть вторая
175
связью с вещественной вселенной. Подобно пятнышку све­
та, брошенному живописцем на бурую бровь какого-нибудь
упоенного проповедника в миг божественного наития, си ­
яние, облекавшее меня, с аккуратизмом оракула выявляло
все неисправности текста. Мемуарист отмечает, что я не
только порой замедлял чтение, раскупоривая перо и заме­
няя запятую на точку с запятой, но был также известен и
тем, что замирал и хмурился над предложением и перечи­
тывал его, и вычеркивал, и вносил исправления, и “заново
зачитывал целый абзац с каким-то вызывающим самодо­
вольством” .
Почерк мой хорош для беловых экземпляров, но , имея
перед собой типоскрипт, я себя чувствую поуютней, а опыт­
ной машинистки опять у меня не было. Помещать тот же
самый призыв в ту же газету было слишком рискованно:
а ну как он сызнова приведет ко мне Любу, пышущую
обновленной надеждой, и сызнова раскрутит все то же
чертово колесо?
Я позвонил Степанову, надеясь, что он сможет помочь;
он полагал, что сможет, и после глухих переговоров со
своей суматошливой супругой, ведомых у самой кромки
мембраны (я только расслышал, что “сумасшедшие не­
предсказуемы”), она овладела трубкой. Они знали очень
достойную девушку, работавшую в русском детском саду
“Passy па Rousi” , который года четыре назад посещала
Долли. Звали девушку Анна Ивановна Благово. Знаком ли
мне Оксман, владелец русского книжного магазина на ули­
це Кювье?
—
Да, немного. Но я хотел бы спросить...
—
Ну вот, — продолжала она, перебивая меня, — Ан­
нетт секретарствовала у него, пока его постоянная маши­
нистка лежала в больнице, но теперь машинистка поправи­
лась, так что вы можете...
—
Этопрекрасно, —сказал я, — но я хотел быспросить
вас, Берта Абрамовна, почему вы обвинили меня в том, что
я “непредсказуемый сумасшедший”? Уверяю вас, я не
имею привычки насиловать барышень...
—
Господь с вами, голубчик! — воскликнула госпожа
Степанова и торопливо объяснила, что отчитывала своего


176
Смотри на арлекинов!
растяпу мужа, усевшегося, подойдя к телефону, на ее но ­
вую сумочку.
Я хоть и не поверил ни единому слову (слишком прыт­
ко! слишком гладко!), но притворился, будто принял эту
версию, и пообещал заглянуть к ее книготорговцу. Через
несколько минут, — я уже было открыл окно и принялся
перед ним раздеваться (в минуты, когда начинает свербить
вдовство, весенняя ночь, мягкая и черная, есть наилучшая
voyeuse1, какую только можно представить), — Берта Сте­
панова протелефонировала — сообщить, что быкочеловек
(сколько восторгов принес моей Ирис островной зоосад
д-ра Моро, — особенно такие детали, как “визжащая фор­
ма” , еще полузабинтованной удирающая из лаборатории!)
до утра просидит в магазине над унаследованным кошма­
ром бухгалтерских книг. Она ведь, хе-хе (русский смешок),
знает, что я лунатик, так отчего бы мне не пройтись до
книжной лавки “Боян” sans tarder, без промедления, пако ­
стный оборот. Действительно, отчего бы?
Выбор, оставленный мне этим саднящим звонком, был
невелик — метанья бессонницы либо прогулка до рю Кю­
вье, ведущей к Сене, в которой, согласно полицейской
статистике, в каждый межвоенный год топится в среднем
до сорока иностранцев и Бог весть сколько несчастных
туземцев. Я никогда не испытывал ни малейшего позыва
покончить с собой — это пустая растрата личности (драго­
ценной при любом освещении). Однако нужно признать,
что именно в эту ночь, в четвертую, пятую или пятидеся­
тую годовщину смерти моей голубки, я, в моем черном
костюме и театральном шарфе, должен был выглядеть весь­
ма подозрительно на взгляд среднего полицейского из бе­
регового участка. Особенно нехороший знак, когда человек
без шляпы рьщает на ходу, тронутый не строками, которые
мог бы и сам сочинить, но чем -то, принятым им за свое
вследствие безобразной ошибки, и даже когда его наконец
передергивает, он оказывается слишком труслив, чтоб по­
виниться:
1 Подглядчица (фр.).


Часть вторая
177
3 вездообразность небесных звезд
Видишь только сквозь слезы...
(Heavenly stars are seen as stellate
only through tears.)
Да, теперь я, конечно , гораздо храбрее, храбрее и горде­
ливее двусмысленного хулигана, которого мы застаем той
ночью идущим между по видимости бесконечным забором
с его обветшалыми объявлениями и рядом разрозненных
фонарей, свет которых нежно избрал для жалящей сердце
игры наверху молодой, изумрудово-яркий липовый лист.
Теперь признаюсь, что меня томило в ту ночь (и в следу­
ющую, и какое-то время до них): дремное чувство, что вся
моя жизнь — это непохожий близнец, пародия, скверная
версия жизни иного человека, где-то на этой или иной
земле. Я ощущал, как бес понукает меня подделываться
под этого иного человека, под этого иного писателя, кото­
рый был и будет всегда несравнимо значительнее, здоровее
и злее, чем ваш покорный слуга.
4
Издательская фирма “Боян” (мы с Морозовым печата­
лись в “Медном Всаднике”, главном ее сопернике) с книж­
ным магазином (где продавалась не только эмигрантская
литература, но и московские тракторные романы) и про­
катной библиотекой занимала нарядный трехэтажный дом
из породы hdtel particulier*. В мое время он стоял между
гаражом и кинематографом; за сорок лет до того (в перс­
пективе обратной метаморфозы) первый был фонтаном,
а второй — группой каменных нимф. Дом, принадлежав­
ший семейству Merlin de Malaune, в начале века купил
русский космополит Дмитрий де Мидов, который обосно­
вал в нем совместно с другом, С. И . Степановым, штаб-
квартиру антидеспотической организации. Последний любил
вспоминать о языке знаков, бывшем в ходу у старомодных
бунтовщиков: полуотведенная штора и алебастровая ваза
1Особняк (фр )-


178
Смотри на арлекинов!
в окошке гостиной указывали ожидаемому из России гос­
тю, что путь открыт. В те годы революционную интригу
украшал налет артистизма. Мидов умер вскорости после
Первой мировой, к тому времени и партия террористов,
в которой состояли эти уютные люди, лишилась, по словам
самого Степанова, "стилистической притягательности”. Не
знаю, кто купил впоследствии дом и как получилось, что
Оке (Осип Львович Оксман, 18857-1943?) снял его для
своих предприятий.
Дом был темен за вычетом трех окон: двух смежных
прямоугольников света в середине верхнеэтажного ряда,
d8 и е8 в европейских обозначениях (где буквы указывают
вертикаль, а цифры — горизонталь шахматного квадрата),
еще горело прямо под ними — е7. Господи Боже, уж не
забыл ли я дома нацарапанной наспех записки к неведомой
госпоже Благово? Нет, записка лежала в нагрудном карма­
не под старым, любимым, томительно теплым и длинным
шарфом Тринити-колледжа. Я поколебался между боковой
дверью справа,
—
с русской табличкой “Магазин” ,
—
и парадным подъездом с шахматной короной над звонком.
Наконец выбрал корону. Мы разыграли блиц: противник
пошел мгновенно, засветив на d6 веерное окно вестибюля.
Поневоле явился вопрос — нет ли под домом еще пяти
этажей, довершающих шахматную доску, и не таятся ли
где-то в подпольной укромности новые люди, вершители
судеб иной тирании, гораздо более гнусной?
Оке, высокий, поджарый, пожилой господин с шекспи­
ровской лысиной, начал докладывать мне, как он польщен
возможностью приветствовать автора “Камеры...” , — тут я
сунул ему записку в протянутую ладонь и попытался откла­
няться. Ему уже доводилось иметь дело с истерическими
художниками. Ни один не смог устоять против его льсти­
вых манер литературной сиделки.
—
Да-да, я знаю, — сказал он, удерживая и гладя мою
руку.
—
Она позвонит вам, хотя, если правду сказать, не
завидую я никому, кто прибегнет к услугам этой капризной
и рассеянной юной особы. Ну что ж, поднимемся ко мне
в кабинет, — или вы предпочтете...
— да нет, не думаю, —


Часть вторая
179
так продолжал он, открывая налево двойные двери и нере­
шительно включая свет, на миг обнаруживший промозглую
читальню, где длинный, покрытый суконкой стол, тертые
стулья и дешевые бюсты русских классиков спорили с пре­
лестной росписью потолков, на которых голые дети резви­
лись среди лиловых, розовых и янтарных кистей винограда.
Направо (другой на пробу вспыхнувший свет) куцый про­
ход вел в сам магазин, помнится, я там однажды повздорил
с дерзкой старухой, не пожелавшей даром отдать мне не­
сколько экземпляров моего же романа. И мы пошли наверх
по аристократической некогда лестнице, теперь обзавед­
шейся чем-то таким , что редко встречается даже в комик­
сах венских сонников, — непарными перилами: слева ка­
кие-то уродливые, станционные поручни на подпорках,
а справа — изначальный узорный подбор ободранной, об­
реченной, но все еще обаятельной деревянной резьбы с
опорами в виде увеличенных шахматных фигур.
—
Я польщен...
—
сызнова начал Оксман, когда мы до­
стигли его так называемого “кабинета” на е7 — комнаты,
забитой учетными книгами, книгами упакованными, полу-
расгпкованными, книжными башнями, кипами газет, гра­
нок, брошюр и тощих поэтических сборников в белых бу­
мажных обложках — трагические высевки с холодными,
скованными названиями, в ту пору бывшими в моде, —
“ Прохлада” , “ Сдержанность” .
Он был из тех людей, которых невесть почему часто
перебивают, но которым никакая сила в нашей благосло­
венной галактике не помешает докончить фразу, несмотря
на все новые препоны, поэтические или природные, —
будь то смерть собеседника (“Я как раз говорил ему, док­
тор...”) или появленье дракона. Вообще-то похоже, что
такие помехи на самом деле помогают им отшлифовать
предложение, придать ему окончательный вид. Тем време­
нем мучительный зуд его незавершенности отравляет их
разум. Это похуже прыща, которого не выдавишь, пока не
придешь домой, и почти так же худо, как воспоминания
пожизненного каторжанина о последнем маленьком изна-
силованье, сорванном в сладостной стадии еще нераскрыв-
шегося бутона вмешательством подлеца-полицейского.


т
Смотри на арлекинов!
—
Я глубоко польщен, — наконец-то закончил Оке, —
возможностью приветствовать в этом историческом здании
автора “Камеры обскуры” — это ваш лучший роман, по
моему скромному мнению!
—
И какже не быть ему скромным, — ответил я, сдер­
живаясь (опаловый лед Непала перед самым обвалом), —
когда мой-то роман, идиот вы этакий, называется “Камера
люцида”.
—
Нуполно, полно, — сказал Оке(милейший, в сущно­
сти, человек и джентльмен) после ужасной паузы, во время
которой все не распроданные остатки раскрывались, будто
сказочные цветы в фантастической фильме.
— О бмолвка не
заслуживает столь резкой отповеди. “Люцида” , конечно
“Люцида”! A propos*, — касательно Анны Благово (еще
одно незавершенное дело или, кто знает, трогательная по­
пытка отвлечь и утихомирить меня занятным анекдотцем).
Вы, верно, не знаете, ведь мы с Бертой двоюродные. Лет
тридцать пять назад в Петербурге мы с ней состояли в
одной студенческой организации. Готовили покушение на
Премьера. Как это все далеко! Требовалось точно выяснить
его ежедневный маршрут, я был в числе наблюдателей.
Каждый день стоял на определенном углу, изображая мо­
роженщика! Представляете? Ничего из нашей затеи не
вышло. Все карты спутал Азеф, знаменитый двойной агент.
Я не видел проку затягивать мой визит, но он извлек
бутылку коньяка, и я согласился выпить, потому что меня
опять начинало трясти.
—
Ваша “Камера” , — сказал он , справясь в гроссбухе, —
неплохо идет у меня в магазине, очень неплохо: двадцать
три — виноват, двадцать пять — штук за первую половину
прошлого года и четырнадцать за вторую. Конечно, насто­
ящая слава, а не просто коммерческий успех, определяется
поведением книги в библиотечном отделе, — там все ваш и
названия нарасхват. Чтобы не быть голословным, давайте
поднимемся в хранилище.
Я последовал за прытким хозяином в верхний этаж.
Библиотека топырилась, как гигантский паук, она набуха-
Кстати (фр.) .


Часть вторая
181
ла, подобно чудовищной опухоли, угнетала сознание, слов­
но расширяющаяся вселенная обморока. В ярком оазисе,
окруженном смутными полками, я увидел людей, сидевших
за овальным столом. Краски были живые и четкие, но в то
же время как бы видные издалека, словно изображал всю
сцену волшебный фонарь. Немалая толика красного вина
и золотистого коньяка участвовали в оживленной беседе.
Я признал критика Базилевского, его подпевал Христова
и Боярского, моего друга Морозова, романистов Шипогра-
дова с Соколовским, честную фикцию по фамилии Сукно­
валов (автора модной социальной сатиры "Герой нашей
эры”) и двух молодых поэтов: Лазарева (сборник “Мир-
ность”) и Фартука (сборник “Молчание”). Несколько го­
лов повернулось к нам, а благодушный медведь Морозов
попытался даже привстать, улыбаясь, — но мой хозяин
сказал, что у них совещание и лучше им не мешать.
—
Вы подсмотрели, — прибавил он, — рождение нового
литературного журнала, “Простые Числа” , — то есть это
они думают, что рожают, на деле же —просто сплетничают
и пьют. Теперь позвольте вам кое-что показать .
Он завел меня в дальний угол и торжественно повел
фонарем по прорехам на полке с моими книгами.
—
Видите, — воскликнул он, — сколько томов отсут­
ствует. Вся “Княжна Мери”, то
есть “Машенька”
—
а, дьявол! — “Тамара” . До чего я люблю “Тамару” — вашу
“Тамару”, конечно, — не Лермонтова или Рубинштейна!
Простите меня. Как не запутаться среди стольких шедев­
ров, черт их совсем подери!
Я сказал, что мне дурно, хочу домой. Он предложил
проводить меня. Или, может, лучше в такси? Не лучше.
Сквозь заалевшие пальцы он украдкой посвечивал на меня
фонарем, высматривая, не собираюсь ли я грохнуться в
обморок. С успокоительным воркованием он свел меня
вниз боковой лестницей. По крайности, весенняя ночь
выглядела настоящей.
Немного замешкавшись, глянув на освещенные окна,
Оке устремился к ночному дозорному, гладившему груст­
ного песика, которого вывел на прогулку сосед. Я глядел,
как мой предусмотрительный спутник пожимает руку


182
Смотри на арлекинов!
старику в серой накидке, указывает на разгульный свет,
справляется с часами, сует постовому мзду и на прощание
вновь пожимает руку, словно десятиминутный поход к
моему жилищу был опасным паломничеством.
—
Воп*1, — сказал он, присоединившись ко мне.
—
Раз
не хотите в таксомоторе, давайте пройдемся. Он приглядит
за моими запертыми гостями. Я хотел кучу всего выспро­
сить у вас о вашей работе, о жизни. Ваши confreres2уверя­
ют, будто вы “нахмурены и молчаливы” , к а к Онегин гово­
рит о себе Татьяне, но ведь не быть же нам всем Ленскими,
правда? Позвольте мне, пользуясь этой приятной прогул­
кой, рассказать о двух моих встречах с вашим прослав­
ленным отцом. Первая случилась в опере, в пору Первой
Думы. Я , разумеется, знал портреты ее наиболее примет­
ных членов. И вот из божественных высей я, бедный сту­
дент, увидел, как он появился в розовой ложе с женой и
двумя мальчуганами, одним из которых, конечно же, были
вы. Второй раз я увидел его на публичном диспуте по во­
просам текущей политики, на розовой заре Революции; он
выступал сразу после Керенского, и контраст между нашим
пламенным другом и вашим отцом с его английским
sangfroid3 и отсутствием жестикуляции...
—
Мой отец, — сказал я, — умер за шесть месяцев до
моего рождения.
—
Ну, видать, опять оскандалился, — отметил Оке пос­
ле того, как, проискав целую минуту платок, высморкался
с величественной нарочитостью Варламова в роли гоголев­
ского Городничего, запеленал результат и уложил свиваль­
ник в карман.
—
Да, не везет мне с вами. И все же этот
образ запал мне в память. Контраст и правда был воистину
замечательный.
В годы, которых все меньше оставалось до начала Вто­
рой мировой, мне довелось встретиться с Оксманом еще
раза три-четыре самое малое. Он приветствовал меня с
понимающей искрой в глазах, как будто мы вместе владели
1Хорошо (фр.) .
1 Собратья (Фр).
’ Хладнокровие (фр.).


Часть вторая
т
каким-то очень личным и не очень приличным секретом.
Его превосходную библиотеку со временем захапали нем­
цы, да не удержали, и она оказалась у русских, еще даже
лучших хапуг в этой освященной временем игре. Сам Осип
Львович погиб при отчаянной попытке к бегству, — уже
почти убежав, босой, в заляпанном кровью исподнем, из
“экспериментальной больницы” в нацистском концентра­
ционном лагере.
5
Мой отец был игрок и распутник. В свете его прозвали
Демоном. Портрет, писанный Врубелем, передает его блед­
ные, как у вампира, ланиты , алмазные очи, черные волосы.
То, что присохло к палитре, использовал я , Вадим, сын
Вадима, прописывая отца обуянных страстью детей в
“Ardis’e”, лучшем из моих английских романов (1970).
Отпрыск княжьего рода, верно служившего дюжине
царей, отец застрял в идиллических предместьях истории.
Его политические взгляды были поверхностны и реакцион­
ны. Он вел ослепительную и сложную чувственную жизнь,
что до культуры, сведения его были отрывочны и заурядны.
Он родился в 1865-м, женился в 1896-м и погиб 22 октября
1898 года на револьверной дуэли с молодым французом,
повздорив с ним за карточным столом в Deauville — это
какой-то курорт в серой Нормандии.
Ничего особенно пугающего в ошибке доброжелатель­
ного, нелепого, в сущности, и бестолкового старого дурня,
принявшего меня за какого-то другого писателя, могло и
не быть. Я сам прославился тем, что во время лекции ска­
зал однажды “Шелли”, желая сказать “Шиллер”. Но то,
что обмолвка этого олуха или оплошность его памяти смог­
ла внезапно связать меня с миром иным сразу за тем, как
я с сугубым испугом представил, что , может быть, я непре­
станно подделываюсь под кого-то, ведущего настоящую
жизнь за созвездиями моих слез и звездочек над стихами, —
вот это было невыносимо, как посмело это случиться
со мной!


184
Смотри на арлекинов!
Едва затихли последние звуки прощаний и извинений
бедного Оксмана, как я содрал удушавшую меня полосатую
шерстяную змею и шифром записал каждую подробность
моего свидания с ним. Затем провел пониже жирную черту
и вывел караван вопросительных знаков.
Махнуть ли рукой на совпадение и на все, что из него
вытекает? Или, напротив, переиначить всю мою жизнь?
Должен ли я забросить искусство и выбрать иной путь
притязаний — серьезно заняться шахматами, или, скажем,
стать лепидоптерологом, или дюжину лет провести не­
приметным ученым, приготовляющим русский перевод
“ Потерянного рая” , который заставит литературных кляч
шарахаться, а ослов лягаться? Но только писательство, бес­
конечное воссоздание моего текучего “я ” , способно удер­
живать меня в более или менее здравом уме. И все, что я
сделал в итоге, — это отбросил псевдоним, приевшийся и
отчасти сбивавший с толку, — “ В. Ирисин” (сама моя Ирис
говаривала, что он звучит так, будто я — вилла) — и вер­
нулся к своему родовому имени.
Этим именем я и решил подписать ожидаемую эмигран­
тским журналом “Patria” первую часть нового моего рома­
на “Подарок Отчизне” . Я как раз закончил переписывать
рептильно-зелеными чернилами (плацебо, имевшее целью
оживить выполнение этой задачи) второй или третий бело­
вой вариант начальной главы, когда пришла договаривать­
ся о времени и условиях Анна Благово.
Она появилась 2 мая 1934 года, на полчаса опоздав, и,
как человек, лишенный ощущения длительности, свалила
опоздание на свои неповинные часики —устройство, пред­
назначенное для замера движения, а не времени. Она была
грациозной блондинкой лет двадцати шести, с очень при­
ятными, хоть и не вполне миловидными чертами. В сером,
сшитом по мерке жакете поверх белой шелковой блузы,
глядевшем нарядно и празднично благодаря подобию банта
между его отворотов, к одному из которых она приколола
букетик фиалок. Было что-то мило напористое в ее изящ­
ного покроя короткой юбке, вообще она казалась более
шикарной и soignee', чем средняя русская барышня.
' Опрятной, холеной (Фр)-


Часть вторая
185
Я объяснил ей (поразившим ее, — как она рассказала
мне позже,
—
неприятно-насмешливым тоном циника,
примеряющегося к новой жертве), что предполагаю ежед­
невно после полудня надиктовывать ей “прямо в машинку”
густо исчерканные черновики, или, иначе, ломти и начин­
ку чистовой рукописи, куски, которые я, вероятно, буду
переделывать в “часы одинокие ночи” , выражаясь словами
А. К . Толстого, и которые буду просить ее перестучать на
следующий день. Она не сняла тесноватой шляпки, но
слущила перчатки и, напучив яркие, красные, свеженакра-
шенные губы, надела большие черепаховые очки, чем -то
довершившие ее миловидность: желательно взглянуть на
мою машинку (ее ледяная сдержанность обратила бы и
святого в похотливого гаера), приходится спешить, у нее
еще одна встреча, она забежала только затем, чтобы прове­
рить, подходит ли ей машинка. Сняв зеленое кабошоновое
кольцо (которое мне предстояло найти после ее ухода), она
уж было начала отстукивать торопливый образчик, но со
второго взгляда уверилась, что мой инструмент той же
выделки, что и ее.
Наш первый сеанс оказался совершенно ужасен. Я вы­
учил свою роль с тщанием нервного актера, но где мне
было управиться с партнером, который помнит реплики
через одну, да и в тех сбивается. Она попросила меня дик­
товать помедленнее. Она мешала мне дурацкими замеча­
ниями: “Так по-русски не говорят” или “Никто не знает
этого слова (“взводень”), — зачем не сказать просто “боль­
шая волна”, если вы ее имели в виду?” Когда гнев сбивал
меня с ритма и приходилось тратить время на то, чтобы
выпутать конец предложения из ставшего вдруг незнако­
мым лабиринта вставок и вымарок, она откидывалась на
спинку стула и ожидала, с видом провокатора-мученика, и
душила зевок или разглядывала ногти. После трех часов
работы я просмотрел итог ее щеголеватой и дерзкой мо­
лотьбы. Итог изобиловал орфографическими ошибками,
опечатками и уродливыми вытирками. Я очень кротко за­
метил, что она, видать, не привыкла к литературному (то
есть нешаблонному) материалу. Она отвечала, что я ошиба­
юсь, литературу она любит. Да вот, сказала она, за одни


186
Смотри на арлекинов!
только пять последних месяцев она прочла Галсворти
(по-русски), Достоевского (по-французски), громадный
исторический роман генерала Пудова-Узуровского “Царь
Бронштейн” (в оригинале) и “L’Atlantide” 1(о которой я и
не слыхивал, но которую мой словарь приписывает Пьеру
Бенуа, romancier frai^ais пё й AIbi12, воззиявшему в Тарне).
А стихи Морозова ей знакомы? Нет, ее вообще никакие
стихи не интересуют, стихи не отвечают темпу модерной
жизни. Я пожурил ее за то, что она не прочла ни одного
моего рассказа либо романа, тут она приобрела вид досад­
ливый и, возможно, отчасти испуганный, (боялась, гусы-
нюшка, что я ее прогоню) и наконец одарила меня до
странного эротическим удовлетворением, пообещав, что
теперь просмотрит все мои книги, а уж “Подарок” опреде­
ленно выучит наизусть.
Читатель должен уже заметить, что о моих русских про­
изведениях двадцатых-тридцатых годов я говорю очень
общо, полагая, что он с ними знаком или хотя бы может
легко получить их английские версии. Здесь, однако, при­
дется сказать несколько слов о “Подарке Отчизне” (по-
английски названном “The Dare” — т . е . “дерзость”, “вы­
зов”). Когда я в 1934 году принялся диктовать Аннетте его
начало, я знал, что это будет мой самый длинный роман.
Однако я не предвидел, что он почти сравнится в длине с
паскудным и глупым “историческим” сочинением генерала
Пудова о том, каким манером Сионские Мудрецы присво­
или власть на Святой Руси. Почти целых четыре года ушло
у меня на то, чтобы написать эти четыреста страниц, мно ­
гие из которых Аннетт перепечатала по крайности дважды.
К маю 1939 года, когда мы, еще бездетные, перебрались
в Америку, большая часть его была напечатана выпусками
в эмигрантских журналах; но в виде книги русский ориги­
нал появился только в 1950-м (Turgenev Publishing House,
New York3), спустя десять лет за ним последовал англий­
ский перевод, заглавие которого изящно отсылает нас не
1“Атлантида” (Фр)-
1 Французский романист родом из Альби (Фр )-
3Издательство “Тургенев” , Нью-Йорк (англ ).


Часть вторая
187
только к известному устройству, посредством коего моро­
чат глупую крачку, но также и к дерзкому нраву Виктора,
героя и частично рассказчика романа.
Роман начинается ностальгическим описанием детства
в России (более счастливого, хоть и не менее изобильного,
чем мое). Затем наступает английская юность (которая
мало чем рознится от моих кембриджских лет), а после —
жизнь в эмигрантском Париже, писание первого романа
(“Мемуары любителя попугаев”) и завязывание забавных
узлов разного рода литературных интриг. В середину рома­
на целиком вставлена книга, написанная Виктором “из
дерзости”, — это краткая биография и критический разбор
сочинений Федора Достоевского, чьи политические взгля­
ды автору отвратительны, а романы порицаемы им, как
нелепые, с их чернобородыми убивцами — попросту нега­
тивами традиционного облика Иисуса Христа, и с плакси­
выми потаскушками, взятыми напрокат из слезоточивых
романов предыдущего века. В следующей главе описаны
гнев и оторопь эмигрантских рецензентов, жрецов Достоев­
ского вероисповедания; а на последних страницах мой
молодой герой принимает вызов ветреной возлюбленной и
напоследок совершает даровой подвиг, пройдя полным
опасностей лесом на советскую территорию и столь же
беспечно воротившись назад.
Я привожу эти выжимки в виде примера того, что опре­
деленно усваивал и самый убогий из читателей моего “По­
дарка”, если только электролиз не разрушал в нем некие
важные клетки сразу за тем, как он захлопывал книгу. Так
вот, непрочное очарованье Аннетт частью крылось в ее
забывчивости, все и вся погружавшей в вечерние сумерки,
словно пастельная мгла, что скрадывает горы, облака и
даже себя самое, меж тем как впадает в забытье летний
день. Я уверен, что множество раз видел ее с номером
“Patria” на истомленных коленях провожавшей печатные
строки маятниковым качанием глаз, наводящим на мысль
о чтении, и действительно добиравшейся до “Будет про­
должено” в конце очередного куска “Подарка” . Я знаю
также, что она отпечатала в нем каждое слово и ббльшую
часть запятых. Но факт остается фактом —в ней ничего не


т
Смотри на арлекинов!
застряло, — быть может из-за того, что она раз и навсегда
решила, будто моя проза не только “трудна” , но и герме­
тична (“пренеприятно герметична”, если повторить комп­
лимент, сделанный мне Базилевским в минуту, — настав ­
шую в должное время, — когда он смекнул, что в третьей
главе мой великолепно счастливый Виктор высмеял его
склад ума и манеру). Должен сказать, что я ей охотно про­
щал ее отношенье к моей работе. Читая перед публикой,
я любовался ее — публике предназначенной — “ архаичес­
кой” улыбкой греческой статуи. Когда ее жутковатые роди­
тели пожелали увидеть мои книги (так подозрительный
доктор желает увидеть образчик семени), она ошибкой дала
им для чтенья чужой роман — из -за дурацкого сходства
заглавий. Единственное настоящее потрясение я испытал,
подслушав, как она объясняет какой-то дуре-подруге, что
мой “Подарок” включает биографии “Чернолюбова и Доб-
рошевского”!Она пыталась даже поспорить со мной, когда
я в опровержение заявил, что полоумный разве мог выбрать
себе в предмет двух журналистов третьего сорта, — да вдо­
бавок вывернуть их имена!6
6
За долгую мою жизнь я заметил или мне кажется, что
заметил, что, когда я почти уж влюблен или даже еще не
осознаю влюбленности, меня посещает сон, знакомящий с
тайной возлюбленной на сумрачной заре, в обстоятельствах
довольно детских, отмеченных на редкость болезненным
возбуждением, которое мне приходилось испытывать и
подростком, и юношей, и безумцем, и старым умирающим
сластолюбцем. Ощущение повторяемости (“кажется, что
заметил”) является, вполне вероятно, присущим сновиде­
нию вообще: тот сон, например, мог привидеться мне лишь
единожды или дважды (“за долгую мою жизнь”), и знако -
мость его — лишь капельница, прилагаемая к каплям. На­
против, место, которое я вижу во сне, — это не какая -то
знакомая комната, но горстка воспоминаний о тех, в кото­
рых мы просыпались детьми после рождественского бала


Часть вторая
189
или летних именин, в огромном доме, принадлежавшем
чужим людям или дальней родне. Впечатление такое, что
будто бы две кровати, кроватки в данном случае, внесли
в комнату и поставили к противоположным ее стенам, при­
том что это, собственно говоря, и не спальня вовсе, а про­
сто комната, в которой мебели, кроме этих раздельных
кроватей, никакой нет: в снах, как в старинных новеллах,
домовладельцы скупы либо нерадивы.
В одной из кроватей я вижу себя, только что пробудив­
шегося от какого-то вторичного сна, имеющего лишь фор­
мульное значение; а в кровати дальней, у правой стены
(ориентация также предоставлялась), в этой частной вер­
сии сна (летом 1934 года по дневному исчислению) лежит
девушка — более юная, худая и бойкая Аннетт — и , рез­
вясь, негромко беседует сама с собою, на самом же деле,
как я понимаю с упоительным учащением нижних пульсов,
притворяется, что беседует, — ради меня, привлекая мое
внимание.
Следующая моя мысль, — от которой толчки учащают­
ся, — о том , как странно, что мальчик и девочка оказались
спящими в одной временной спальне: тут, конечно, ошиб­
ка или, может быть, дом переполнен, а расстояние между
кроватями, голый участок пола, сочтено достаточно даль­
ним для соблюденья приличий, тем паче в рассужденье
детей (мой средний возраст всю жизнь составлял тринад­
цать лет). Чаша наслаждения уже налилась до краев, и,
прежде чем ей расплескаться, я на цыпочках перемахиваю
голым паркетом из моей постели в ее. Ее волосы заступают
дорогу моим поцелуям, но скоро губы находят щеку и шею,
и у нее рубашка на пуговицах, и она говорит, что в комнату
вошла служанка, но слишком поздно, мне уже не сдержать­
ся, и служанка, тоже очень красивая, смотрит на нас и
хохочет.
Сон, увиденный мной через месяц, что ли, после встре­
чи с Аннетт, ее облик во сне, эта ранняя версия голоса,
мягкие волосы, нежная кожа стали моим наваждением и
изумляющим счастьем — счастьем открытия, что я влюблен
в маленькую госпожу Благово. Ко времени сновидения
наши отношения еще оставались формальными — даже


190
Смотри на арлекинов!
сверхформальными, — и потому я не мог передать ей мой
сон с необходимыми живостью и связностью (присущими
этим запискам); а сказать попросту “вы мне приснились” —
значило ляпнуть пошлость. Я поступил гораздо честней и
отважней. Прежде чем открыться ей в том, что она назвала
(говоря о другой чете) “серьезными намерениями” ,
—
и прежде даже, чем самому разрешить загадку, почему я ее
полюбил, — я решил рассказать ей о моем неизлечимом
недуге.
7
Она была грациозна, томна, небесно-добродетельна в
некотором смысле, а во многих иных — прискорбно глупа.
Я же был одинок, напуган и изнывал от похоти, — н о
изнывал не настолько, чтобы не предупредить ее посред­
ством живого примера — наполовину парадигмы, наполо­
вину предметного урока, — на что она себя обречет, согла­
сившись пойти за меня.
Милостивая государыня
Анна Ивановна!
Прежде, чем порадовать Вас изустным обсуждением темы
чрезвычайной важности, я прошу Вас присоединиться к о м не в
проведении опыта, который лучше всякой ученой статьи обна­
ружит для Вас одну из типических граней смещенного кристалла
моей души. Итак, приступим.
Сейчас, с Вашего позволения, ночь, и я лежу в постели (при­
лично одетый, конечно, и всякий мой орган вкушает приличный
покой), лежу на спине, воображая заурядный миг в заурядном
пространстве. Чтобы еще увеличить чистоту нашего опыта,
положим, что место, воображаемое мной, вымышлено. Я вообра­
жаю себя выходящим из книжной лавки и замирающим на краю
тротуара, прежде чем перейти через улицу к маленькому троту­
арному кафе прямо насупротив. Машин н е видно. Перехожу.
Воображаю себя подходящим к кафе. Послеполуденное солнце
занимает стул и половину стола, в остальном открытая часть
кафе пуста и приманчива: ничего кроме яркости не оставил
недавний дождь. Тут я запинаюсь, припомнив, что вышел из дому
с зонтом.


Часть вторая
191
Я не хочу утомлять Вас, глубокоуважаемая Анна Ивановна,
и еще меньше хочу комкать этот третий или четвертый несча­
стный листок с корежащим звуком, который умеет издать одна
лишь наказанная бумага; но сцена вышла недостаточно отвле­
ченной и схематичной, так что позвольте мне ее переснять.
Я, Ваш друг и работодатель Вадим Вадимович, навзничь лежу
в постели и в совершенной тьме (минуту назад я вставал, чтобы
задернуть луну, заглянувшую в щель между складками двух абза­
цев). Я воображаю дневного Вадима Вадимовича переходящим
улицу от книжной лавки к тротуарному кафе. Я закован в себя
вертикального: гляжу не вниз, а вперед и потому лишь косвенно
сознаю расплывчатый перед моей дородной фигуры, перемежаю­
щиеся носки туфель, прямоугольной формы пакет подмышкой.
Я воображаю себя проделавшим двадцать шагов, потребных для
достижения противной панели, застывающим с непечатным
проклятьем и решающим вернуться в л ав ку за забытым зонтом.
Но существует некий недуг, доселе не названный; существу­
ет, Анна (Вы должны разрешить мне называть Вас так, —
я старше Вас десятью годами и очень болен), какой-то страш­
ный разлад в моем восприятии направления или, вернее, в моей
способности властвовать над постижимым пространством,
потому что в этой точке спряжения мне н е по силам проделать
в уме, во тьме моей постели, простой разворот (каковой не
задумываясь выполняю в телесной реальности!), который позво­
лил бы мне мгновенно создать в сознании вид уже пройденного
асфальта, ка к лежащего передо мной, так чтобы витрина л ав­
ки оказалась перед глазами, а не где-то там сзади.
Позвольте м н е ненадолго задержаться н а подразумеваемой
процедуре, на моей неспособности сознательно следовать ей в
уме — в моем неповоротливом и непослушном уме! Чтобы заста­
вить себя вообразить процесс поворота, я вынужден раскрутить
декорацию в обратную сторону: я должен попробовать, глубоко­
уважаемый друг и помощница, развернуть улицу по всей ее длине
с тяжкими фасадами домов впереди и сзади меня, обратить ее
направление, медленно подтянув ее на полоборота, — а это все
равно что пытаться поворотить огромный отросток ржавого
неподатливого рул я —и тем самым с осознанной постепенностью
преобразовать себя из, скажем, обращенного н а восток Вадима
Вадимовича в него же, но ослепленного западным солнцем. Одна
только мысль об этом погружает откинувшегося на кровати в
такое замешательство, в такую дурноту, что он предпочитает


192
Смотри на арлекинов!
совсем отказаться от разворота, стерев, так сказать, все, что
он видит, с аспидной доски и начав в воображении возвратный
переход, как если б он был исходным, без какого-либо предвари­
тельного пересечения улицы, а значит, и без промежуточного
ужаса — ужаса борьбы с рулевым управлением пространства —
и без боязни размозжить себе грудь в этой борьбе!
VoilaK Звучит довольно мирно, не так ли, еп fa it de demence2,
и то, перестань я постоянно думать об этом, все скукожилось
бы в пустяковый изъян — в недостающий мизинчик уродца, рож­
денного девятипалым. Однако, вдумываясь, я поневоле начинаю
подозревать, что это — упредительный симптом, предвестие
умственного расстройства, способного, к ак известно, поразить
со временем целый мозг. Но даже и это расстройство может
оказаться не таким уж серьезным и грозным, как то внушают
грозовые сигналы, и я лишь хочу, чтобы Вы, Аннетт, разобрались
в ситуации прежде, чем я сделаю Вам предложение. Не пииш-
те, не звоните, не говорите об этом письме, если и когда Вы
придете в пятницу вечером; но, пожалуйста, если придете, на ­
деньте в знак благосклонности флорентийскую шляпку, похожую
на букет полевых цветов. Я хочу, чтобы Вы восславили Ваше
сходство с той белокурой, убранной цветами девушкой, с прямым
носом и серьезными серыми глазами — пятой слева в Боттичел-
лиевой “Primavera”*, в аллегории Весны, моя любовь, моя алле­
гория.
В пятницу вечером, первый раз за два месяца, она по ­
явилась “в точку” , как выразились бы мои американские
друзья. Клин боли заместил мое сердце, и через всю ком­
нату черные монстрики музыкально запорхали по стульям,
когда я увидел на ней заурядную, недавно купленную
шляпку, неинтересную и незначащую. Она сняла ее перед
зеркалом и вдруг с редким чувством помянула Господа
Бога.
—
Яидиотка, — сказала она.
—
Пока я искала тот сим­
патичный венчик, папа начал мне что-то читать про вашего
предка, который повздорил с Петром Грозным.1
1Вот так (фр.)-
2 В сущности, слабоумие (фр )-
3“Весна” (ит.) .


Часть вторая
No
—
СИваном, — сказал я .
—
Имени я не уловила. Потом вижу — опаздываю, — ну
и нацепила вот эту шапочку вместо той, вашей, которую вы
заказали.
Я помогал ей выбраться из жакета. От сказанных ею
слов меня обуяла игривость, вольная, словно во сне. Я
обнял ее. Мой рот отыскал жаркую впадинку между клю­
чицей и горлом. Объятие было кратким, но совершенным,
и я вскипел и всплеснулся, укромно и сладко, всего лишь
прижавшись к ней, лелея в чаше одной ладони ее малень­
кий крепкий задок, а другой ощущая лирные струны ребер.
Она вся дрожала. Пылкая, но глупо невинная, она не суме­
ла понять, отчего моя хватка вдруг ослабела с внезапностью
сна или паруса, потерявшего ветер.
Так, значит, она прочитала только начало письма и
конец? Ну, в общем да, поэтическую часть она пропустила.
Иными словами, она и понятия не имеет, к чему я клонил?
Она обязательно все перечтет, сказала она. Но все же она
поняла, что я люблю ее? Конечно, сказала она, но как она
может верить, что я люблю ее по-настоящему? Ведь я такой
странный, такой, такой, — она не смогла это выразить, —
да, СТРАННЫЙ во всем, она никогда таких не встречала.
Кого же она встречала, полюбопытствовал я: трепанаторов?
тромбонистов? астрономов? Ну, все больше военных, если
уж мне так хочется знать, врангелевских офицеров, благо­
родных, интересных людей, говоривших об опасностях,
о службе, о биваках в степи. Ах, но помилуйте, я тоже могу
рассказать о “праздности пустынь, ущельях и горах” . Нет,
сказала она, они же ничего не выдумывали. Они рассказы­
вали про повешенных ими шпионов, рассуждали о между­
народной политике, о новой фильме или о книге, раскры­
вающей смысл жизни. И ни одной сомнительной шутки,
ни одного неприятного, рискованного сравнения... Не то
что в моих книгах? Примеры, примеры! Не станет она
приводить примеров. Она не хочет, чтобы я пришпилил ее
и оставил извиваться на булавке, словно бескрылую муху.
Или бабочку.
Однажды чудесным утром мы гуляли в окрестностях
Bellefontaine. Что-то замерцало и вспыхнуло.
7 В.Набоков.Т.5


194
Смотри на арлекинов!
—
Посмотри-ка на этого арлекина, — шепнул я, осто­
рожно указывая локтем.
На белой стене пригородного сада сидела, греясь на
солнце, плоская симметрично раскрытая бабочка, поме­
щенная живописцем чуть под углом к горизонту картины.
Он написал ее улыбчивым красным с желтыми прогалами
меж черных пятен; вдоль краев иззубренных крыльев ряд­
ком тянулись снутри синие полумесяцы. Единственной
чертой, вызывавшей брезгливую дрожь, был лоснистый
изгиб бронзоватых шелков, спадавших по обе стороны зве­
риного тельца.
—
Как бывшая воспитательница детского сада, могу
тебе сообщить, что это — самая обычная крапивница, —
сказала полезная Аннетт.
—
Сколько ручонок отрывали им
крылья и тащили ко мне в надежде на похвалу!
Бабочка замерцала и сгинула.
8
Поскольку отпечатать нам предстояло немало, а делала
она это медленно и дурно, она взяла с меня обещание не
докучать ей во время работы тем, что по-русски зовется
“телячьими нежностями”. В прочее время мне только и
дозволялось, что редкие прохладные поцелуи да уклончи­
вые обхваты: первое наше объятие она именовала “живот­
ным” (очень скоро после него разобравшись в определен­
ных мужских секретах). Из последних сил она пыталась
скрыть беспомощность и истому, овладевавшие ею по мере
естественного развития ласок, когда она начинала вдруг
трепетать в моих руках, перед тем как, пуритански нахму­
рясь, меня оттолкнуть. Раз она случайно проехалась тылом
ладони по напряженному передку моих брюк; она выдави­
ла ледяное “pardon” (фр.), а после надулась, когда я выра­
зил надежду, что она не зашиблась.
Я посетовал ей на смехотворно допотопные формы,
принятые нашими отношениями. Все обдумав, она обеща­
ла, что сразу после “официальной помолвки” мы сможем
перенестись в более современную эру. Я заверил ее, что


Часть вторая
195
готов возвестить приход этой эры во всякий день и в лю­
бую минуту.
Она повела меня знакомиться с родителями, делившими
с ней в Пасси квартирку о двух комнатах. Он до революции
был армейским хирургом, голова в поседелом бобрике,
подстриженные усы и аккуратная эспаньолка придавали
ему разительное сходство (подстрекаемое, несомненно,
старательным духом, который латает изодранные участки
былого новыми впечатлениями, относящимися к тому же
разряду) с отзывчивым, но хладоперстым (и хладоухим)
врачом, лечившим меня зимой 1907 года от воспаления
легких.
Как и о многих русских эмигрантах, испытавших упадок
сил и утрату профессии, о докторе Благово затруднительно
было сказать, чем он , собственно, живет. Казалось, он
коротал пасмурный вечер жизни, либо читая комплекты
толстых журналов (с 1830-го но 1900-й или с 1850-го
по 1910-й), которые Аннетт таскала ему из оксмановской
прокатной библиотеки, либо сидя за столом и набивая раз­
меренно щелкающей машинкой табак в полупрозрачные
кончики папирос, коих он потребляя в день не более трид­
цати, во избежание ночных перебоев. Разговоров он почти
не вел и не мог толком пересказать ни одного из бесчис­
ленных исторических анекдотов, вычитываемых им в по­
трепанных томах “Русской Старины” , — что и объясняет,
откуда взялась у Аннетт неспособность запоминать стихи,
статьи, рассказы, романы, которые она у меня печатала
(язнаю, что мое брюзжание повторяется, да ранка-то ноет, —
предпоследнее слово происходит от dracunculus, т. е . “м а-
лютка-дракон”). Кроме того, он был одним из последних
известных мне господ, еще продолжавших носить манишку
и штиблеты с резинками.
Он спросил, — и это осталось единственным памятным
мне вопросом, — отчего я не прибегаю в печати к титулу,
украшающему наше тысячелетнее имя. Я ответил, что я из
разряда снобов, полагающих, что плохие читатели нюхом
учуют происхождение автора, но надеющихся при том, что
хорошего читателя больше заинтересуют их книги, чем
родословная. Доктор Благово был бестолковый старик,


196
Смотри на арлекинов/
а его отстежным манжетам не мешало бы быть почище, но
ныне, в горестной ретроспекции, память о нем мне дорога:
он был не только отцом моей бедной Аннетт, но также и
дедом моей обожаемой и, быть может, еще более горемыч­
ной дочери.
Доктор Благово (1867-1940) сорока лет женился на про­
винциальной красавице из приволжского города Кинеш-
мы, что стоит в нескольких верстах к югу от одного
из самых романтических моих поместий, прославленного
дикостью оврагов, теперь обращенных в гравийные карье­
ры или в места массовых казней, тогда же величественно
воскрешавших в памяти образы низинных садов. Супруга
его отличалась замысловатостию грима и жеманностью гово­
ра, — существительные и прилагательные сводились у ней
к нарочито ласкательным формам, какие даже русский
язык, признанный гигант по части уменьшительных, спо­
собен вытерпеть лишь на влажных устах дитяти да ласко­
вой нянюшки (“Вот, — говорила госпожа Благово, — ваш
чаишко с молочишком”). Мне она показалась дамой до
чрезвычайности разговорчивой, любезной и банальной,
впрочем со вкусом одетой (она работала в salon de
couture*1)* В атмосфере дома ощущалась некая напряжен­
ность. Видать, дочерью Аннетт была трудной. При всей
краткости моего визита я невольно заметил, что в голосах
родителей появляются при обращении к ней нотки подобо­
страстной паники. По временам Аннетт темным, почти
змеиным взором обрывала матушкину болтовню. Когда я
прощался, старушка удостоила меня того, что она почитала
за комплимент: “Вы говорите по-русски с парижской
grasseyement2, а манеры у вас совсем английские” . За спи­
ной у нее низко и остерегающе заворчала Аннетт.
Той же ночью я написал к ее отцу, уведомляя его, что
мы решили пожениться, а на следующий вечер, когда она
пришла поработать, я встретил ее в сафьяновых туфлях
и шелковом халате. Выходной — празднество Флоры, —
объявил я, указывая с не вполне нормальной ухмылкой
1Салон мод (фр.)-
1 Картавость, грассирование (Фр )-


Часть вторая
197
на гвоздики, ромашки, ветреницы, асфодели и голубые
плевелы вперемежку с белокурой пшеницей, украшавшие
мою комнату в нашу честь. Взгляд ее метнулся по цветам,
по шампанскому, по canapes1 с икрой; она всхрапнула и
развернулась, чтобы удрать. Я затащил ее в комнату, запер
дверь и ключ положил в карман.
Ничего не попишешь, придется признать, что первое
наше свидание провалилось. Мне так долго пришлось
убеждать ее, что день самый что ни на есть подходящий,
а она так препиралась со мной насчет того, какой из по­
следних дюймов ее одежд подлежит удалению и до каких
частей ее тела дозволяют коснуться Венера, Святая Дева и
maire12 нашего округа, что ко времени, когда я добился от
нее приемлемой для капитуляции позы, сам я успел обра­
титься в недееспособную развалину. Мы лежали с ней го­
лыми, вяло обнявшись. Наконец ее рот раскрылся под
моим в первом добровольном поцелуе. Сила моя воспряла.
Я поспешил овладеть ею. Она кричала, что я причиняю ей
отвратительную боль, и , буйно извиваясь, выталкивала
окровавленную, бьющуюся рыбу. Когда же я попытался,
в виде скромной замены, сомкнуть вокруг нее пальцы Ан­
нетт, та отдернула руку и назвала меня “грязным разврат­
ником” (сгёЬаисИё). Пришлось демонстрировать слякотный
акт самому, а она смотрела в изумлении и печали.
Назавтра мы оказались успешней и прикончили выдох­
шееся шампанское, впрочем, я так никогда и не смог впол­
не ее приручить. Помню самые обещающие ночи в гос­
тиницах на итальянских озерах, когда ее неуместная
чопорность вдруг портила все. Но с другой стороны, я сча­
стлив теперь, что не был тогда настолько бессмыслен и
низок, чтобы не замечать поразительного контраста между
ее раздражающим жеманством и теми редкими минутами
сладкой страсти, в которые ее черты приобретали выраже­
ние детской сосредоточенности, торжественного блажен­
ства, а тонкие стоны как раз достигали порога моего недо­
стойного восприятия.
1Небольшие бутерброды ( ф р).
2 Мэр (фр.).


198
Смотри на арлекинов!
9
К концулета, и новой главы “Подарка”, стало ясно, что
доктор Благово с супругой предвкушают настоящее право­
славное венчание —залитый светом свечей злато-мглистый
обряд с батюшкой, дьяконом и двойным хором. Не знаю,
изумил ли я Аннетт, объявив, что не желаю ломать коме­
дию и хочу прозаически зарегистрировать наш союз перед
лицом муниципального служащего где-нибудь в Париже,
Лондоне, Кале или на одном из Нормандских островов, но
она явно была не прочь изумить своих родителей. Доктор
Благово в напыщенном письме (“Князь! Анна уведомила
меня, что Вы предпочли бы...” ) запросил свиданья со мной;
мы сошлись на телефонных переговорах: две минуты на
доктора (включая паузы, во время которых он разбирался
в почерке, верно, заставлявшем аптекарей лезть на стены)
и пять на его супругу, бессвязно поболтавшую о незнача­
щих пустяках, а затем взмолившуюся, чтобы я изменил
свое решение. Решение я изменить отказался, и на меня
натравили посредника — старого добряка Степанова, кото­
рый, позвонив откуда-то из Англии (где теперь жили Бор­
ги), несколько неожиданно — в рассуждении его либераль­
ных воззрений — принялся уговаривать меня соблюсти
прекрасный христианский обычай. Я переменил тему и по­
просил его по возвращении в Париж устроить для меня
прекрасное литературное суаре.
Тем временем подоспел с дарами кое-кто из более бес­
печных богов. Три паданца со стуком запрыгали вкруг меня
в одновременном праздничном действе: “The Red Topper” 1
был приобретен для издания по-английски с задатком в две
сотни гиней; Джеймс Лодж в Нью-Йорке предложил за
“ Камеру люциду” еще более благообразную сумму (чувство
прекрасного удовлетворялось в те дни довольно легко);
а в Лос Ангелесе единоутробный брат Ивора Блэка готовил
контракт на продажу прав экранизации одного из моих
1“Красный цилиндр” (англ.) . В отличие от top hat, topper
может также обозначать нечто превосходное — человека, одежду
ит.д.


Часть вторая
199
рассказов. Теперь надлежало найти подходящую обстанов­
ку и закончить “Подарок” с удобствами, превосходящими
те, в которых писалась его первая часть; а сразу за тем или
взапуски с его последней главой мне предстояло просмот­
реть и, без сомнения, значительно переделать английский
перевод моего “Красного цилиндра” , приготовляемый в
Лондоне неведомой дамой (которая весьма знаменательно
предлагала, — пока ее не окоротил разгневанный рев, —
“для удобства здравомыслящего английского читателя смяг­
чить или вовсе выпустить несколько мест, не совсем при­
личных или же фразированных слишком затейливо либо
невразумительно”). Ожидалась еще деловая поездка в Со­
единенные Штаты.
По какой-то странной психологической причине роди­
тели Аннетт, осведомленные обо всех этих обстоятельствах,
принялись теперь торопить ее с браком, — каким угодно,
“гражданским или басурманским” , л иш ь бы поскорее. По
окончании этого трехцветного фарса мы с Аннетт отдали
дань русской традиции и два месяца переезжали из отеля
в отель, добравшись аж до Венеции и Равенны, где я раз­
мышлял о Байроне и переводил Мюссе. Вернувшись в
Париж, мы сняли трехкомнатную квартиру на очарователь­
ной рю Гевара (названной в память стародавнего анда­
лузского драматурга), в двух минутах ходьбы от Буа. Обык­
новенно мы обедали по соседству в “Хромом Бесенке” ,
скромном, но очень приличном ресторане, а ужинали хо­
лодным мясом у себя на кухоньке. Я почему-то ожидал, что
Аннетт окажется изобретательной стряпухой, и впослед­
ствии, в суровой Америке, она значительно усовершенство­
валась. Однако высшим ее достижением на рю Гевара ос­
тались яйца в мешочек: не знаю как, но она ухитрялась
предотвращать появление фатальной трещины, порождав­
шей, когда за готовку брался я, взбухание эктоплазмы в
пляшущей воде.
Она любила долгие прогулки по парку среди успокои­
тельных буков и обещающего вида детишек; она любила
кафе, показы мод, теннисные матчи, круговые гонки на
“ Велодроме” и в особенности кино. Я скоро усвоил, что
небольшое количество развлечений создает в ней потреб­
ный для любовных занятий настрой, — а я в последние


200
Смотри на арлекинов!
наши четыре парижских года был пугающе обилен и кре­
пок и совершенно не выносил капризных отказов. Я, одна­
ко, решительно возражал против чрезмерностей в потреб­
лении атлетических зрелищ — метрономических метаний
струнно-звонкого теннисного мяча и гнусно волосатых ног
горбунов на колесах.
Вторую половину тридцатых отметило в Париже чудо­
творное возвышение изгнаннических искусств, и с моей
стороны было бы дурацкой претензией не признавать, что,
какую бы чушь ни писал на мой счет кое-кто из самых
бессовестных критиков, я оставался высшим достижением
этого периода. В залах, где проходили чтения, в задних
комнатах знаменитых кафе, на частных литературных вече­
рах я с удовольствием показывал моей спокойной и стиль­
ной спутнице различных призраков ада, проходимцев и
проныр, величавых ничтожеств, участников всякого рода
группок, тронутых гуру, благостных педерастов, пленитель ­
но истеричных лесбиянок, седовласых стариков-реалистов,
одаренных, неграмотных критиков новой интуитивной
школы (чьим незабвенным вождем был Адам Атропович).
Со своего рода ученым удовольствием (какое испытыва­
ешь, прослеживая в тексте параллельные места) я примечал
внимание к ней, постоянную готовность выказать уваже­
ние, проявляемую тремя-четырьмя всегда одетыми в чер­
ное великими магистрами русской словесности (людьми,
которых я обожал с благодарным ознобом не только за то,
что высокие принципы их искусства заворожили меня на
заре моих дней, но еще потому, что большевистский запрет
на их книги явился величайшим, совершенным и оконча­
тельным обвинительным приговором режиму Ленина-
Сталина). Не менее услужливо вертелись вокруг нее (воз­
можно, из подсознательной тяги заслужить редкую похвалу
из тех, коими я порой снисходительно жаловал какой-ни ­
будь чистый голос в стане нечистых) определенного толка
молодые писатели, которых их Бог сотворил двуликими:
одно лицо — прискорбно растленное или пустое, а другое
сияет мучительным даром. Словом, ее появление в beau
monde1 эмигрантской литературы забавно отзывалось
1Высший свет (фр-) -


Часть вторая
201
восьмой главой “Евгения Онегина” , в которой княгиня N.
невозмутимо проходит сквозь льстивую сутолку бальной
залы.
Меня могла бы удручить терпимость, проявляемая ею
в отношении Базилевского (сочинений его она не знала и
лишь смутно догадывалась о его репутации наизнанку), но
мне представилось, что ее симпатия к нему, так сказать,
тематически повторяет дружескую фазу моих собственных
начальных отношений с этим faux bonhomme'. Из-за дори­
ческой, более-менее, колонны я подслушивал, как он выс­
прашивает у моей наивной, нежной Аннетт, не известно ли
ей, отчего я так яро ненавижу Горького (перед которым он
почитал себя обязанным преклоняться)? Не оттого ли, что
меня обижает выпавшая пролетарию всемирная слава?
И прочел ли я хоть одну из превосходных книг этого авто­
ра? Аннетт, казалось, встала в тупик, но вдруг лицо ее
озарилось обаятельной детской улыбкой, и , вспомнив, как я
разругал “Мать” , слащавый советский фильм, она сказала:
—
Оттого, что слезы , текущие по лицу, чересчур велики
и слишком медленно катятся.
—
Ага! Это многое объясняет, — с мрачным удовлетво­
рением возвестил Базилевский.
10
Отпечатанные переводы “The Red Topper” (sic12) и
“ Camera Lucida”3 я получил почти одновременно, осенью
1937 года. Они оказались даже гаже, чем я ожидал. Мисс
Хаворт, англичанка, провела три счастливых года в Моск­
ве, где отец ее был послом; мистер Кулич, который подпи­
сывал свои письма именем “Бен” , был пожилым нью-йорк-
цем русских кровей. Оба совершали одинаковые ошибки,
неверно выбирая слова в одинаковых словарях и с одина­
ковой беззаботностью никогда не утруждаясь проверкой
1Скользкий тип (Фр )-
2Так (лат.) .
3“Камера люцида” (англ.) .


202
Смотри на арлекинов1
предательского омонима знакомого с виду слова. Оба оста­
вались слепы к контекстуальным тонкостям цвета и глухи
к оттенкам шумов. Классификация натуральных объектов
редко снисходила у них от класса к семейству и еще реже
к роду в строгом значении этого слова. Оба мешали разно­
видности с вицами; скок, подскок и заскок носили в их
разумении полинявшую форму однополчан-синонимов, —
ни одна страница не обошлась без прорухи. Особенно по­
трясла и зачаровала меня, на гнетущий, дьявольский ма­
нер, их уверенность в том, что порядочный автор способен
сочинить тот или иной описательный кусок, низведенный
их невежеством и неряшливостью до криков и кряканья
кретина. В привычных им способах выражения Бен Кулич
и мисс Хаворт сходились настолько, что теперь я подумы­
ваю, а не были ль они тайно женаты, не списывались ли
всякий раз, что приходилось одолевать особенно каверз­
ный абзац; или, быть может, они встречались на полдороге,
устраивая лексические пикники на муравчатом склоне ка­
кого-нибудь кратера на Азорах.
Несколько месяцев отняли у меня просмотр этого бе­
зобразия и надиктовка поправок Аннетт. Английский свой
она вынесла из американского интерната в Константино­
поле, где провела четыре года (1920—1924) на первой ста­
дии западной миграции семьи Благово. Я с изумлением
наблюдал, как быстро растет и совершенствуется ее словарь
благодаря выполнению новых для нее обязанностей, и за ­
бавлялся ее невинной гордыней, порожденной способнос­
тью правильно передать мою хулу и сарказмы в письмах
к “Аллану-энд-Овертону” , Лондон, и к Джеймсу Лоджу,
Нью-Йорк. В сущности, doigt61в английском (и во фран­
цузском) был у нее лучше, чем при печатанье русских тек­
стов. Легкие спотычки, разумеется, неизбежны в любом
языке. Как-то раз, справляясь во втором экземпляре про­
странной правки, уже отосланной мной терпеливому Алла­
ну, я обнаружил сделанную ею пустяковую ошибку (“here”
вместо “hero”12 или, может быть, “that” вместо “hat”3,
1Постановка пальцев, сноровка (фр)-
2“Здесь”... “герой” (англ.).
3“Тот, та”... “шляпа” (англ.).


Часть вторая
203
теперь уж и не упомню, — но, по-моему, там была буква
“h ”), попросту опечатку, которая, впрочем, придавала все­
му предложению угнетающе плоский и, увы, не невразу­
мительный смысл (правдоподобие подвело немало стара­
тельных считчиков). Можно было тотчас телеграммой
исправить ошибку, но задерганного, переутомленного ав­
тора такие происшествия выводят из себя, — и я высказал
свое неудовольствие с неоправданным пылом. Аннетт нача­
ла искать в ящике (не в том) бланк телеграммы и, не под­
нимая головы, произнесла:
—
Она помогла бы тебе гораздо лучше, чем я, но, прав­
да же, я страшно стараюсь.
Мы никогда не упоминали Ирис, — был такой подразу­
меваемый пункт в кодексе нашего брака, — но я сразу
понял, что Аннетт говорит о ней, а не о никчемной англий­
ской девице, за несколько недель до того присланной мне
из агентства и отправленной назад в упаковке и с ленточ­
кой. Я ощутил, как по какой-то оккультной причине (все
то же переутомление) слезы навернулись мне на глаза, и ,
еще не успев подняться и выйти из комнаты, уже бесстыд­
но рыдал и лупил кулаком по толстой безымянной книге.
Она, тоже заплакав, скользнула в мои объятия, и мы в этот
вечер пошли смотреть новый фильм Рене Клера, а после
поужинали в “Гранд-Велюр” .
В те месяцы, пока я правил и частью переписывал “The
Red Topper” и другую книгу, я начал испытывать корчи
странного преображения. Не то чтобы я одним европей­
ским утром проснулся в образе громадного скарабея с чис­
лом ног, превосходящим возможности какого угодно жука,
но некие мучительные разрывы потаенных тканей во мне
происходили. Русская пишущая машинка захлопнулась,
как гроб. Окончание “Подарка” отправилось в “Patria” .
Мы с Аннетт собирались весной отправиться в Англию (да
так и не собрались), а летом 1939 года — в Америку (где ей
предстояло погибнуть четырнадцать лет спустя). К середи­
не 1938 года я почувствовал, что могу разогнуть спину и
тихо порадоваться как приватным похвалам, о которых мне
сообщали в письмах Эндовертон и Лодж, так и публичным
попрекам за аристократическую замысловатость, каковые


Смотри на арлекинов!
обрушили бойкие критикунчики из воскресных газет на
слог тех мест в английских версиях моих двух романов,
автором которых был один только я. И все же совсем иным
делом была "работа без сетки” (по выражению русских
акробатов), — попытка сочинять роман прямо по-англий­
ски, потому что так я лишался русской страховочной сети,
натянутой понизу, между мной и освещенным кружком
арены.
Как и с последующими моими английскими книгами
(включая и эти записки), название первой явилось мне в
самый миг зачатия, задолго до действительных родов и
роста. Поднеся это имя поближе к свету, я разглядел
все содержимое сквозистой облатки. Изменять и отбирать
было нечего, книге следовало назваться "See under Real” .
Предвидение ее возможных мучений в каталогах публич­
ных библиотек меня не остановило.
Сама идея явилась, возможно, косвенным результатом
оскорбления, нанесенного моему прилежному художеству
парочкой портачей. Положим, что недавно скончался анг­
лийский романист, блестящий, неподражаемый мастер.
Хамлет Годман, недалекий, злобноватый, окончивший в
Оксфорде датчанин с пошлым складом ума, пытается на ­
спех состряпать его жизнеописание, находя в этой нелепой
задаче Ковалевскую “отдушину” для литературных круше­
ний, вполне заслуженных его пристойной посредственнос­
тью. На беду опрометчивого биографа, за редактирование
его пачкотни берется гневливый брат покойного романис­
та. По мере того как раскручиваются первые рептильные
кольца начальной главы (с инсинуациями насчет “мастур-
бационного комплекса вины” и кастрирования оловянных
солдатиков), нарождается нечто, ставшее для меня волшеб­
ством и очарованием книги: братнины сноски, полдюжины
строк на страницу, потом поболе, потом гораздо поболе, —
они подвергают сомнению, потом оспаривают, потом с
осмеянием уничтожают подложные анекдоты и плоские
вымыслы самозваного биографа. Умножение этих сносок
внизу страницы ведет к зловещему разрастанию (несомнен­
но тревожащему клубных и оправляющихся от болезни


Часть вторая
205
читателей) испещряющих текст астрономических симво­
лов. К концу университетской поры героя высота крити­
ческого аппарата достигает трети каждой страницы. Пре­
дупрежденья издателей о национальном бедствии —
наводненные поля и тому подобное — сопровождаются
дальнейшим подъемом паводка. К двухсотой странице
сноски теснятся на трех четвертях текста, меняется и сам
их набор — по крайности психологически (я не люблю
типографских фокусов в книгах) — от петита до корпуса.
В последних главах комментарий не только замещает весь
текст, но под конец набухает до жирного шрифта. “ Мы
становимся свидетелями замечательного явления — посте ­
пенной подмены лживой biographie готапсёе1 подлинной
историей жизни великого человека” . В виде довеска я при­
ложил трехстраничный отчет об ученой карьере великого
аннотатора: “Ныне он читает о современной литературе,
включая и сочинения брата, в Парагонском университете,
штат Орегон” .
Вот описание романа, созданного почти сорок пять лет
назад и широкой публикой, вероятно, забытого. Я никогда
не перечитывал его, потому что вообще перечитываю 0е
relis, I reread, — дразню прелестную возлюбленную!) только
гранки тех моих книг, что выходят в бумажных обложках,
а, по причинам, которые, я уверен, Дж. Лодж находит
вполне основательными, эта книга все еще пребывает в
стадии твердого панциря. Но в розовой ретроспекции я
ощущаю ее как событие радостное, в моем сознании она
совершенно отделилась от терзаний и страхов, сопровож­
давших написание этой небольшой и отчасти легковесной
сатиры.
На деле ее сочинение, при всей радости (быть может,
также пагубной), которую доставляли мне после ночи вос­
торгов, злоключений и торжеств радужные пузырьки в
моих алембиках (смотрите на арлекинов, смотрите все —
Ирис, Аннетт, Бел, Луиза и ты, ты, последняя и бессмер­
тная!), едва не довело меня до паралитического слабоумия,
которого я страшился с юных лет.
Романизованная биография (фр-) -


206
Смотри на арлекинов!
Полагаю, в мире атлетических игр никогда не бывало
чемпиона мира по лыжам и лоун-теннису, в двух же лите­
ратурах, несхожих, как снег и трава, я первый овладел
мастерством подобного рода. Не знаю (атлет из меня нику­
дышный, а спортивные страницы газет нагоняют мне по­
чти такую же скуку, как кухонные их разделы), какие
потребны усилия для того, чтобы в один день набрать на
сервисе тридцать шесть пунктов подряд на уровне моря,
а в следующий — взмыть с трамплина и улететь по яркому
горному воздуху на сто тридцать шесть метров. Разумеется,
колоссальные и, возможно, немыслимые. Но я все-таки
смог пройти сквозь муки и корчи литературной метамор­
фозы.
Мы мыслим в образах, не в словах — ладно; когда, од­
нако, мы сочиняем , вспоминаем или в полуночный час
перекраиваем в уме то, что собирались сказать в завтраш­
ней проповеди, или сказали Долли в недавнем сне, или что
нам следовало сказать лет двадцать назад тому наглецу-
надзирателю, образы, в которых мы мыслим, конечно, сло­
весны — и даже озвучены, если мы одиноки и стары.
Обыкновенно мы, размышляя, не прибегаем к словам,
поскольку жизнь — это большей частию мимодрама, но
мы, наверное, воображаем слова, когда в них приходит
надобность, как воображаем и все остальное, доступное
восприятию в этом или даже в еще более несбыточном
мире. Книга впервые возникла в моем сознании, под моей
правой щекой (я сплю на бессердечном боку), многокра­
сочным шествием с толовой и хвостом, шествием, забира­
ющим к западу, проходя через внимательный город. Детям
меж вами и всем моим прежним “я ” на крылечках было
обещано потрясающее представление. Затем я увидел его в
мельчайших подробностях, — каждая сцена на месте, и все
трапеции уже развешаны средь звезд. Но то был все же не
маскарад, не цирк, а книга, короткий роман на языке, уда­
ленном примерно как фракийский и пехлеви от фата-мор-
ганной прозы, пресуществленной моей волей в пустыне
изгнания. Прилив дурноты захлестывал меня при мысли,
что придется навоображать сотни тысяч равноценных слов,
и я зажигал лампу и вызывал из смежной спальни Аннетт,


Часть вторая
207
чтобы она выдала мне одну из моих строго нормированных
таблеток.
Эволюция моего английского, подобно эволюции птиц,
имела свои паденья и взлеты. Любимая нянюшка-кокни
ходила за мной с 1900-го (мне был тогда год) по 1903-й . За
нею последовала вереница из трех английских гувернанток
(1903-1906, 1907—1909 и с ноября 1909-го по Рождество
того же года), которые видятся мне, через плечо времени,
как представляющие, мифологически, Дидактическую
Прозу, Драматическую Поэзию и Эротическую Идиллию.
Моя двоюродная бабка, замечательная личность с неза­
урядно свободными взглядами, все же спасовала перед
семейными мнениями и выгнала Черри Нипль, мою после­
днюю пастыршу. После французско-русской педагогичес­
кой интерлюдии двое английских наставников более или
менее наследовали один другому между 1912-м и 1916-м,
забавно пересекшись в 1914-м, когда оба оспаривали услу­
ги молодой деревенской красотки, бывшей в первую голову
моею милашкой. Около 1910-го “В .О .Р .” 1сменила англий­
ские сказки, а за ней вплотную пошли все тома Таухница,
какие скопились в семейных библиотеках. Всю мою юность
я читал — попарно и с неизменным глубоким трепетом —
“Онегина” и “Отелло” , Тютчева и Теннисона, Браунинга
и Блока. В три кембриджских года (1920—1922) и потом,
до 23 апреля 1930-го, моим обыденным языком оставался
английский, меж тем как начало разрастаться, чтобы вско­
ре поглотить домашних богов, вещество моих собственных
русских творений.
Покамест — куда ни шло. Однако сама эта фраза —
лишь ходовое клише, вопрос же, вставший передо мною
в Париже в конце тридцатых годов, в том -то и состоял
—
смогу ли я справиться с формулами, смогу ли содрать
с себя готовое платье и уплыть от моего восхитительного
самодельного русского не в мертвые, свинцовые английс­
кие воды с их манекенами в матросках, но в такой англий­
ский язык, за который лишь я буду в ответе, — со всей его
новехонькой зыбью и переливчатым светом?
1“Boy’s Own Paper” — “ Газета для мальчиков” (англ.) .


208
Смотри на арлекинов.&■.
Осмелюсь предположить, что рядовой читатель проско­
чит мимо описания моих литературных печалей; и все же
хочу — не для него, для себя — безжалостно задержаться
на обстоятельствах, сложившихся достаточно скверно еще
до того, как я покинул Европу, и едва не прикончивших
меня при переправе.
Русский и английский годами пребывали в моем созна­
нии в виде двух отдельных миров. (Это только теперь
установился своего рода межпространственный контакт.
“A knowledge of Russian, — пиш ет Джордж Оуквуд в своем
проникновенном эссе, посвященном “Ardis’y”, 1970, — will
help you to relish much of the wordplay in the most English
of the author’s English novels; consider for instance this:
“The champ and the chimp came all the way from Omsk to
Neochomsk” . What a delightfull link between a real round place
and “ni-o -chyom”,
the About-Nothing land of modem
philosophic linguistics!” 1) Я остро сознавал синтаксическую
пропасть, разделяющую структуры их предложений. Я бо­
ялся (беспричинно, как выяснилось со временем), что моя
привязанность к русской грамматике помешает вероотступ­
ническому служению. Возьмите хоть времена: насколько
отличен в английском их менуэт, затейливый и строгий, от
вольной, текучей взаимной игры настоящего с прошлым в
русском его сопернике (игры, которую Ян Буниан столь
остроумно уподобляет в последнем воскресном выпуске
NYT2 “танцу с шалью, исполняемому пышной и грациоз­
ной женщиной в кругу веселых пьянчуг”). Смущало меня и
фантастическое обилие естественных на вид существитель­
ных, в специальном смысле прилагаемых англичанами и
американцами к разного рода конкретным вещам. Как в
точности называется чашечка, в которую помещают алмаз,
предназначенный для огранки? (У нас она зовется “dop” —
1“Знание русского языка поможет вам насладиться словесной
игрой самого английского из английских романов автора;
возьмем, например, вот это: “Лязг и лузг стояли от Омска до
Неочемска” . Как восхитительна связь реального города с “ни -о -
чемной” пустошью современной философской лингвистики!”
(англ.)
1“New York Times” — “Нью-Йорк тайме” (англ.) .


Часть вторая
209
оболочка куколки, ответил старый бостонский ювелир,
продавший мне кольцо для третьей моей нареченной.)
А разве не существует особенного словца для обозначения
поросенка? (“Думаю попробовать “snork” , — сказал про­
фессор Нотебоке, лучший из переводчиков бессмертной
гоголевской “Шинели” .) Мне требуется точное название
слома в мальчишеском голосе при половом созревании,
сказал я любезному оперному басу, сидевшему в соседнем
палубном кресле во время первого из моих путешествий
через Атлантику. “ I think,
—
сказал он,
—
it’s called1
“ponticello”, a small bridge, un petitpont, мостик... А, так вы
тоже русский?”
Переход по моему личному мостику завершился через
несколько недель после того, как мы сошли на берег —
в чарующей нью-йоркской квартире (одолженной нам
с Аннетт моей щедрой родственницей и обращенной лицом
на закат, пылавший над Центральным парком). Невралгия
в правом предплечье казалась сереньким затемнением
в сравненье со слитной черной мигренью, не пробиваемой
никакими пилюлями. Аннетт позвонила Джеймсу Лоджу,
и он по сердечной доброте, неверно направленной, при­
слал ко мне старого доктора из русских, дабы тот меня
осмотрел. Этот несчастный едва не свел меня с ума окон­
чательно, ибо он не только упрямо норовил обсудить мои
симптомы на жалкой разновидности языка, который я
пытался стряхнуть, но еще и переводил на этот язык раз­
ные никчемные термины из обихода Венского Шарлатана
и его апостолов (симболизирование, мортидник). И все-
тахи должен признаться: его визит при всяком вспомина-
нье о нем поражает меня редкой художественностью коды.
1По-моему, его называют... (англ.) .


Часть третья
1
Ни "Slaughter in the Sun” 1(как оказалась переименован­
ной в английском переводе "Камера люцида” , по ка я, бес­
помощный, валялся в нью -йоркской больнице), ни "The
Red Topper” толком не расходились. Моя надежда — пре­
красный и странный "See under Real” на один бездыхан­
ный миг вспыхнул в самом низу газетного списка бестсел­
леров Западного побережья и сгинул навсегда. В таких
обстоятельствах я не мог отказаться от лекторства, в 1940
году предложенного мне, благодаря моей европейской ре­
путации, Квирнским университетом. Меня ожидала здесь
недурная карьера: году к 50-му или 55-му — не могу отыс­
кать точной даты в моих старых записях —я стал "полным
профессором”.
Хотя две мои еженедельные лекции, посвященные "Ев­
ропейским Шедеврам” , и четверговый семинар по Джойсо-
ву "Улиссу” вознаграждались вполне достойно (с началь­
ных 5000 долларов в год до 15000 в пятидесятых), да еще
"The Beau and the Butterfly”12, добрейший в мире журнал,
принимал и роскошно оплачивал кой-какие мои рассказы,
я не чувствовал себя по-настоящему обеспеченным до тех
пор, пока “A Kingdom by the Sea” (1962) частью не воз­
местил потери (1917) моего русского состояния, упразднив
все денежные тяготы до скончания тягостных времен.
Я, как правило, не сохраняю вырезок с враждебными
критиками и завистливой бранью, но определение, приво­
димое ниже, сберег. "Это единственный известный в исто­
рии случай, когда европейский бедняк стал своим соб­
ственным американским дядюшкой [American uncle, oncle
1“Резня при свете солнца” (англ.) .
2Красавец и бабочка (англ.) .


Часть третья
2П
d’Amdrique]” — так выразился мой верный зоил Демьян
Базилевский, один из весьма немногих ящеров эмигрант­
ских болот, последовавших за мной в 1939-м в гостепри­
имные и вообще замечательные во всех отношениях
Соединенные Штаты, где он с икрометным проворством
обосновал русскоязычный трехмесячник, которым правит
еще и поныне, тридцать пять лет спустя, уже впав в геро­
ическое детство.
Меблированная квартира, в конце концов снятая нами
в верхнем этаже справного дома (номер 10 по Буффало-
стрит), привлекла меня исключительно удобным кабинетом
с обширным книжным шкапом, полным трудов по амери­
канской премудрости, включая и энциклопедию в двадцать
томов. Аннетт предпочла бы одну из дачеобразных постро­
ек, также предъявленных нам Администрацией, но сдалась,
когда я указал ей, что все, имеющее летом вид затейливый
и уютный, неизменно оказывается промозглым и жуткова­
тым во весь остальной год.
Эмоциональное здоровье Аннетт причиняло мне беспо­
койство: ее грациозная шея, казалось, еще истоньшилась
и вытянулась. Выражение кроткой печали ссудило новой,
непрошеной красотой ее боттичеллиевое лицо: очерк впа­
дин под скулами все чаще подчеркивался новой привычкой
втягивать щеки в минуты раздумий и колебаний. В нечас­
тые теперь мгновения любви все ее хладные лепестки оста­
вались закрыты. Ее рассеянность становилась опасной:
ночные бродячие кошки проведали, что то же оплошное
божество, которое не затворяет кухонного окна, оставляет
раскрытой и дверь холодильника; ванна вечно перелива­
лась, пока она, сведя невинные брови, названивала по те­
лефону, — узнать, как поживают мигрень и менопауза не­
кой особы с первого этажа (и что было ей до моих
страданий, моего вскипающего безумия!); из-за неопреде­
ленности ее отношения ко мне она и забыла о мерах пре­
досторожности, которым ей полагалось следовать, так что
осенью, последовавшей за нашим переездом в проклятый
дом Ленгли, она сообщила мне, что доктор, с которым она
только что разговаривала, — вылитый Оксман и что она уж
два месяца как брюхата.


212
Смотри на арлекинШ
Теперь под моими беспокойными плесницами нас до­
жидается ангел. Роковое отчаяние обуревало мою бедную
Аннетт, когда она пыталась совладать со сложностями аме­
риканского быта. Наша домовладелица, занимавшая пер­
вый этаж, управилась с ее затруднениями вмиг. К ней при­
ходили стряпать и прибирать две восхитительно вилявшие
попками бермудские студентки в национальных костюмах
(фланелевые шорты и расстегнутые до середины рубашки),
почти близняшки на вид, бравшие в Квирне знаменитый
"гостиничный” курс, и она предложила поделиться их ус­
лугами с нами.
—
Она сущий ангел, — поведала мне Аннетт на своем
трогательно нарочитом английском.
Я узнал в этой женщине доцента русского отделения, —
меня познакомили с ней в одном из кирпичных домов
кампуса, когда глава этого на удивление безотрадного отде­
ления, смирный и слабоглазый старик Нотебоке, пригласил
меня посетить занятия группы повышенной сложности
(“Мы говорим по-русски. Вы говорите? Поговоримте тог­
да...”
—
и прочая жуть в том же роде). Счастье, что в
Квирне мне совсем не приходилось иметь дела с русской
грамматикой, — за тем исключением, что жена, спасаясь от
иссушающей скуки, от случая к случаю подряжалась помо­
гать, под руководством миссис Ленгли, начинающим.
Нинель Ильинишна Ленгли, лицо перемещенное (и не
в одном отношении), не так давно разошлась с мужем,
“великим ” Ленгли, автором “Марксистской истории Аме­
рики” , священной книги (ныне не издаваемой) целого
поколения болванов. Мне неведомы причины их разрыва
(после целого года “американского секса”, как о на сооб­
щила Аннетт, передавшей мне эти сведения тоном идиот­
ского соболезнования), но я имел случай узнать и невзлю­
бить профессора Ленгли — на официальном обеде в канун
его отбытия в Оксфорд. Он мне не понравился тем, что
посмел усомниться в разумности моего способа преподава­
ния “Улисса”, — в чисто текстуальном освещении, без
органических аллегорий, псевдогреческой мифологии и
прочей чуши; с другой стороны, его “марксизм” оказался
симпатично-комичным и очень умеренным (может быть,


Часть третья
213
слишком умеренным на вкус супруги) в сравнении с общим
невежественным обожанием Советской России, практику­
емым американскими интеллектуалами. Помню внезапную
тишь, вороватый обмен скептическими гримасами, когда
на приеме, устроенном в мою честь самым видным из
членов нашего английского отделения, я охарактеризовал
большевистское государство как обывательское в минуты
передышки и скотское в действии; соревнующееся в про­
жорливой хватке — на международной арене — с самкой
богомола; выпестовавшее в своей литературе посредствен­
ность, сперва сохранив несколько талантов, уцелевших от
прежних времен, а после вымарав их собственной их кро­
вью. Один из профессоров, левый моралист и ревностный
стенописец (в тот год он экспериментировал с автомобиль­
ными красками), вышел вон из дверей. Впрочем, назавтра
он прислал мне действительно великолепное письмо с из­
винениями в ненатуральную величину, в котором говори­
лось, что он не способен всерьез сердиться на автора
“Esmeralda and Her Parandrus” (1941), книги, которая, не­
смотря на “разномастность слога и барочную образность” ,
остается шедевром, “задевшим такие струны личной горе­
чи, о трепете коих в нем, идейном художнике, он не мог и
помыслить” . Рецензенты моих книг дули в ту же дуду, для
порядка журя меня за недооценку “величия” Ленина и тут
же рассыпая хвалы такого рода, что ими в конечном счете
удалось пронять и меня, презрительного и строгого автора,
чья подготовительная работа в Париже так и осталась нео­
цененной. Даже президент Квирна, опасливо симпатизиро­
вавший модным “советчикам” , принял, по сути, мою сто­
рону: посетив нас, он говорил (пока Нинель, навострив
уши, всползала на наш этаж), как он горд и т.д ., что
он нашел мою “последнюю (?) книгу весьма интересной” ,
хоть и не может не сожалеть о моем обыкновении при
всякой возможности хулить во время занятий “нашего ве­
ликого союзника” . Я ответил, смеясь, что эта хула пока­
жется детскими ласками в сравненье с публичной лекцией
о “Тракторе в советской литературе” , которую я намерева­
юсь прочесть под конец семестра. Он тоже засмеялся и
спросил у Аннетт, каково ей живется с гением (она лишь


214
Смотри на арлекинов!
пожала ладными плечиками). Все это было tres атёпсаш1
и растопило целое предсердие в моем заледенелом сердце.
Но вернемся к доброй Нинели.
При рождении (в 1902-м) ее окрестили Нонной, а двад­
цатью годами позже переименовали в Нинель (или Нинел-
лу) — по ходатайству отца, Героя труда и низкопоклонства.
По-английски она так и писалась — Ninella, но друзья зва­
ли ее Нинетт или Нелли, точно так же (любила указывать
Нонна), как крестное имя моей жены — Анна — преобра­
зовалось в Аннетт, или Нетти.
Нинелла Ленгли была приземистым, крепко скроенным
существом с лицом румяным и рдяным (два эти тона рас­
пределялись неровно), с короткими волосами, выкрашен­
ными в тещину рыжину, с карими глазками, бывшими еще
безумней моих, с тоненькими губами, толстым русским
носом и тремя-четырьмя волосками на подбородке. Прежде
чем молодой читатель обратится лицом к Лесбосу, хочу
оговориться, что, насколько мне удалось проведать (а раз­
ведчик я бесподобный), ничего сексуального не было в ее
смешной и беспредельной привязанности к моей жене.
Я не обзавелся еще белой “Пустынной Рысью” , до лице-
зренья которой Аннетт не дожила, так что именно Нинелла
возила ее за покупками в полуразрушенном рыдване; а той
порой изворотливый постоялец, приберегая экземпляры
своих романов, подписывал благодарным близняшкам ста­
рые детективы в бумажных обложках и неудобочитаемые
брошюры из собрания Ленгли, хранившегося на чердаке,
чье слуховое окно послушно присматривало за дорогой,
ведущей к торговому центру — и назад. Именно Нинелла
следила, чтобы у ее обожаемой “Нетти” всегда было вдос­
таль белой вязальной шерсти. Именно Нинелла дважды на
дню приглашала ее к себе на чашечку кофе либо чаю; но
нашей квартиры она старательно избегала, по крайности
когда мы бывали дома, под тем предлогом, что там еще
смердит табаком ее мужа: я возразил однажды, что это запах
моей трубки, — и в тот же день, попозже, Аннетт завела
разговор о том, что мне и вправду не стоит так много курить,
1Весьма по-американски (фр-) -


Часть третья
215
особенно в доме; она поддержала и другую исходившую
снизу нелепую жалобу, именно , что я слишком долго и
слишком допоздна расхаживаю взад-вперед прямо над челом
Нинеллы. Да, — и еще третья печаль: зачем я не ставлю
тома энциклопедии назад в алфавитном порядке, о чем все­
гда так заботился муж, ибо (говаривал он) “перемещенная
книга — книга потерянная”, — н и дать ни взять афоризм.
Голубушку миссис Ленгли не особенно радовала ее ра­
бота. Ей принадлежало приозерное бунгало (“Сельские
Розы”) в тридцати милях к северу от Квирна, неподалеку от
Хониуэлльского колледжа, в летней школе которого она
учительствовала и с которым намеревалась вступить в еще
более тесную связь, если в Квирне сохранится “реакцион­
ная” атмосфера. На самом деле единственной причиной ее
недовольства была дряхлая мадам де Корчаков, прилюдно
обвинившая ее в “сдобном” советском выговоре и провин­
циальном словаре, — спорить и с тем и с другим было
бессмысленно, хоть Аннетт и твердила, что я — бессердеч­
ный буржуа, коли так говорю.
2
Первые четыре младенческих года жизни Изабель так
решительно отделены в моем сознании семилетним про­
черком от девичества Бел, что кажется, будто у меня было
две разных дочери: одна — веселая, краснощекая малютка;
другая — ее бледная и замкнутая старшая сестра.
Я запасся ушными затычками —и зря: никакого рева не
прилетало из детской, чтобы помешать моей работе над
новой книгой — “ Dr Olga Repnin” , история выдуманной
русской профессорши в Америке, — которой предстояло
после докучной поры печатанья выпусками, влекущей
бесконечную вычитку опечаток, выйти у Лоджа в 1946-м,
в том самом году, что Аннетт ушла от меня, и быть объяв­
ленной “смесью юмора и гуманизма” падкими на аллитера­
ции рецензентами, блаженно не ведавшими, что я препод­
несу им лет пятнадцать спустя для оторопелой услады.
Я наслаждался, наблюдая за Аннетт, снимавшей в саду
меня и малютку на цветную пленку. Мне нравилось катить


216
Смотри на арлекинов!
коляску с зачарованной Изабель по лиственничным и бу­
ковым рощам вдоль порожистой квирнской речушки, где
каждая петелька света, каждый глазок тени сопровожда­
лись, или так мне казалось, радостным одобреньем дитяти.
Я согласился даже провести большую часть лета 1945 года
в “Сельских Розах” . Там, в один из дней, когда я возвра­
щался с миссис Ленгли из ближней винной лавки или от
газетного лотка, что-то сказанное ею, некая интонация или
жест вызвали во мне мимолетную дрожь, ужасное подозре­
ние, что жалкое это создание с самого начала влюбилось не
в мою жену, а в меня.
Мучительная нежность, всегда испытываемая мною к
Аннетт, переняла новую остроту от моего чувства к нашей
малышке (я “трясся” над ней, как выражалась на своем
вульгарном русском Нинелла, сетуя, что это может дурно
сказаться на ребенке, даже если “вычесть наигрыш”). Та­
кова была человеческая сторона нашего брака. Постельная
вовсе сошла на нет.
После возвращения Аннетт из родовспомогательного
приюта отголоски ее страданий, отзывавшиеся в темней­
ших коридорах моего мозга, и страшные витражные окна
за каждым их поворотом — остаточный образ израненного
устьица — долгое время угнетали меня, напрочь лишая
силы. Когда все во мне зажило и вожделение к ее бледным
красам возгорелось вновь, мощь и неистовство его положи­
ли конец отважным и по существу своему бесплодным уси­
лиям, посредством которых она пыталась снова установить
между нами род любовной гармонии, ни на йоту не укло­
няясь от пуританской нормы. Теперь ей хватало злобы —
жалкой девической злобы — настаивать, чтобы я повидал
психиатра (рекомендованного миссис Ленгли), который
научит меня думать “успокоительные” мысли в минуты
неуемного наплыва крови. Я сказал, что подруга ее — по ­
просту монстриха, а сама она — гусыня, и между нами
разразилась жесточайшая за все наши годы супружеская
ссора.
Кремовобедрые близняшки давно уже воротились со
своими велосипедами на родимые острова. Помогать по
хозяйству теперь приходили девицы куда более невзрачные.


Часть третья
217
К концу 1945-го я практически перестал навещать холод­
ную спальню жены.
Где-то в середине мая 1946 года я поехал в Нью-Йорк —
пять часов по железной дороге, — чтобы пообедать с изда­
телем, предлагавшим на лучших, нежели у милого Лоджа,
условиях напечатать сборник моих рассказов (“Exile from
Mayda”). Приятно перекусив, я шел сквозь солнечное ма­
рево того банального дня к Публичной Библиотеке, и ,
вследствие банального чуда синхронизации, по ступеням
библиотеки, пританцовывая, стала спускаться она, двадца­
тичетырехлетняя Долли фон Борг, а снизу по тем же ступе­
ням тащился к ней я, знаменитый и толстый писатель во
всей мощи моих сорока. Если не принимать в расчет от­
блеска седины в обильной светлой гриве, более десяти лет
тому отпущенной мною для чтений в Париже, не думаю,
чтобы я изменился достаточно для оправдания слов, кото­
рыми она начала разговор, — что -де она нипочем бы не
узнала меня, не приглянись ей портрет мыслителя на зад­
ней обложке “See under” . Я -то узнал ее сразу, потому что
никогда не терял из виду, время от времени подновляя
образ: в последний раз я подбил итоги в 1939 году, когда ее
бабушка, отвечая на рождественское поздравление моей
жены, прислала нам из Лондона почтового размера фото­
графию голоплечей девчушки с мохнатым веером и наклад­
ными ресницами —какая -то школьная пьеса, — сногсши ­
бательный вид. За две минуты, проведенные нами на тех
ступенях, — он а обеими руками прижимала к груди книгу,
а я, чуть ниже, поставив правую ногу на следующую сту­
пень, на ее ступень, похлопывал себя по колену перчаткой
(позитура, обычно присущая лишь тенорам), — за две этих
минуты мы успели обменяться множеством простеньких
сведений.
Ныне она изучает историю театра в Колумбийском уни­
верситете. Родители и дедушка с бабушкой засели в Лондо­
не. У меня ребенок, верно? Какие на мне милые туфли.
Студенты называют мои лекции баснословными. Я счаст­
лив?
Я покачал головой. Где и когда смогу я увидеть ее?
Она в меня втюрилась с самого начала, да-да, еще когда
я магнетизировал ее, примостив у себя на коленях, разыг­


218
Смотри на арлекинов!
рывал доброго дяденьку Запыхаева, сбиваясь на каждой
второй фразе, а теперь все вдруг вернулось, и она опреде­
ленно не прочь что-нибудь по такому случаю предпринять.
Словарь у нее замечательный. Уложи-ка ее в одну фразу.
Миражи мотелей в глазке сувенирной ручки. А машина
у нее есть?
Ну, это несколько неожиданно (со смехом). Наверное,
она могла бы позаимствовать у него старый седан, хоть ему
это может и не понравиться (указав на невзрачного юнца,
ожидавшего ее на панели). Он только-только купил
совершенно божественный “Гуммер” , чтобы разъезжать с
ней по всяким местам.
Может, она все-таки скажет мне, когда мы встретимся,
пожалуйста.
Она все мои романы прочла, по крайней мере англий­
ские. Русский ее вконец заржавел!
К чертям романы! Когда?
Надо подумать. В конце семестра она, пожалуй, могла
бы меня навестить. Терри Тодд (теперь глазами примеряв­
шийся к лестнице, приготовляясь к подъему) учился у меня
недолгое время, но , получив два с минусом за первую же
работу, расквитался с Квирном.
Я сказал, что предаю всех двоечников бессрочному заб­
вению. Этот ее "конец семестра’*может завиться в минусо­
вую вечность. Я потребовал большей точности.
Она даст знать. Звякнет на той неделе. Нет, со своим
телефоном она не расстанется. Посмотрите на этого шута,
сказала она (он уже лез по ступеням). Парадиз — это ведь
персидское слово. Просто персидским удовольствием было
снова вот так повстречаться со мной. Может, она и заско­
чит как-нибудь ко мне прямо на работу, — так, поболтать
о былых временах. Она понимает, как занят...
—
А, Терри; это писатель, это он написал “Эмиральда
и баран” .
Не помню, что я намеревался посмотреть в библиотеке.
Во всяком случае, не эту неведомую книгу. Бесцельно по­
бродил я туда-сюда по нескольким залам, рассеянно наве­
стил ватер-клозет; я просто не мог — разве что оскопив
себя — избавиться от нового образа Долли с его собствен­


Часть третья
219
ным переносным солнечным светом — от светлых прямых
волос, от веснушек, от простенького припухлого ротика,
от удлиненных лилитиных глаз, хоть и понимал: она всего-
навсего, что называется, “потаскушка”, — а может быть,
как раз потому и не мог.
Я прочитал предпоследнюю в весеннем семестре лек­
цию по “Шедеврам” . Прочитал и последнюю. Мой ассис­
тент роздал синие тетрадки на последнем экзамене этого
курса (урезанного мной по причине ухудшенья здоровья) и
собрал их, покуда трое-четверо из безнадежно обнадежив-
шихся еще продолжали бешено скрести бумагу в разных
концах класса. Я провел последний в этом году семинар по
Джойсу. Маленькая баронесса Борг забыла окончание сна.
Под самый конец весеннего семестра особенно бестол­
ковая приходящая нянька сообщила мне, что звонила ка­
кая-то девушка, фамилию которой она недослышала —
Толлберд, Дальберг, — сказавшая, что едет в Квирн. Так
совпало, что Лили Тальбот, слушавшая мои лекции по
“ Шедеврам”, пропустила экзамен. На следующий день
я отправился в мой кабинет в колледже на тяжкое испыта­
ние — предстояло перечитать проклятую кучу, сваленную
у меня на столе. Типовая Экзаменационная Тетрадь Квирн-
ского университета. Вся учебная работа проводится в пред­
положении всеобъемлющего омерзения. Пишите как на
правых, так и на левых последующих страницах. В каком
именно смысле “последующих” , сэр? Вы хотите, чтобы мы
описали всех птиц, какие есть в этом рассказе, или только
одну? Как правило, одна десятая часть из трех сотен умни­
ков предпочитает писать “Стэрн” вместо “Стерн” и “Ос­
тен” вместо “Остин” .
Телефон зазвонил на моем просторном столе (“дву­
спальном”, как выражался мой похабник-сосед, профессор
Кинг, знаток Данте), и та самая Лили Тальбот принялась
многословно и неубедительно объяснять, довольно прият­
ным, хрипловатым и доверительным тоном, почему она не
пришла на экзамен. Я не сумел припомнить ни лица ее, ни
фигуры, но в приглушенной мелодии, щекотавшей мне
ухо, столько было примет молодого обаяния и податливо­
сти, что я невольно выбранил себя за ненаблюдательность


220
Смотри на арлекинов!
во время занятий. Она уже подбиралась к сути дела, когда
внимание мое отвлеклось по-детски нетерпеливым посту­
киванием в дверь. Вошла, улыбаясь, Долли. Улыбаясь, она
указала кивком подбородка, что трубку следует положить.
Улыбаясь, она смела со стола тетради и взгромоздилась на
него, только что не уткнув мне в лицо свои голые голени.
И то, что сулило утонченную пылкость страстей, оберну­
лось самой затасканной сценой во всех моих мемуарах.
Я поспешил утолить жажду, которая выжигала прореху
в смешанной метафоре моей жизни еще с той поры, как я
тринадцатью годами раньше ласкал совершенно иную Дол­
ли. Окончательная конвульсия сотрясла настольную лампу,
и из класса по ту сторону коридора донесся взрыв руко­
плесканий, — профессор Кинг завершил последнюю в этом
сезоне лекцию.
Когда я пришел домой, жена одиноко сцдела на веранде,
легко, хоть и не очень уверенно раскачиваясь в любимой
качалке и читая “Красную Ниву” ( “Red Com” *1), большеви­
стский журнал. Поставщица “литературы” отсутствовала,
принимала последний экзамен у будущих горе-переводчи­
ков. Изабель нагулялась и теперь спала у себя в комнате
над самой верандой.
В дни, когда моим скромным нуждам прислуживали
“бермудки” (как неприлично звала их Нинелла), я после
проведенной операции не испытывал никакой вины и,
встречаясь с женой, сохранял всегдашнюю, добродушно­
насмешливую улыбку; но при настоящей оказии я ощущал
свою плоть, покрытую жалящей слизью, и сердце пропус­
тило удар, когда она, подняв глаза и пальцем придерживая
строку, спросила:
—
Та девушка застала тебя в кабинете?
Я ответил, как мог бы ответить выдуманный персонаж,
“ утвердительно”.
—
Ее родители, — прибавил я, — вроде бы писали тебе
из Лондона, что она едет учиться в Нью-Йорк, но ты мне
письма не показывала. Tant mieux2, уж больно она скучная.
1“Красный злак” (англ.) .
1Тем лучше (фр.)-


Часть третья
221
Аннетт глядела на меня в полном замешательстве:
—
Я говорила, — произнесла она, — или пыталась ска ­
зать о студентке по имени Лили Тальбот, которая час назад
позвонила, чтобы объяснить, почему она пропустила экза­
мен. А кто твоя девица?
Пришлось распутывать девиц. После некоторых колеба­
ний морального толка (“Ты ведь знаешь, мы оба в долгу
перед ее стариками”) Аннетт согласилась, что, в сущности
говоря, мы вовсе не обязаны развлекать подкидышей. Она,
похоже, припомнила и письмо, потому что в нем упомина­
лась ее вдовая матушка (жившая ныне в уютном доме для
престарелых, под который я не так давно приспособил, —
невзирая на добросовестные протесты моего поверенного, —
виллу в Карнаво). Да-да, она куда-то его засунула — и еще
обнаружит в библиотечной книге, так и не возвращенной в
недостижимую библиотеку. Странная умиротворенность
струилась теперь по моим бедным венам. Романтичность ее
рассеянности всегда от души смешила меня. Я от души
рассмеялся. Я поцеловал ее в висок, в бесконечно нежную
кожу.
—
Ну, и как теперь выглядит Долли Борг? — спросила
Аннетт.
—
Она была очень невзрачной и наглой малявкой.
Препротивной, по правде сказать.
—
Вот такой и осталась, — почти выкрикнул я, и мы
услыхали сквозь зевок окна наверху радостный оклик ма­
ленькой Изабель: “Я проснулась” .
Как легко проносились весенние тучки! Как бойко вы­
тягивал цельных червей красногрудый дрозд на лужайке!
А, — вот и Нинелла, наконец-то дома, выбирается из ма­
шины с обвязанными веревкой трупами тетрадок, прижа­
тыми крепкой рукой. “Господи, — в низменной эйфории
сказал я себе, — ч то -то все -таки есть и милое, и уютное в
старушке Нинели!” И однако лишь несколько часов погодя
свет в Аду погас и я забился, заламывая все четыре конеч­
ности, — да! — в корчах бессонницы, пытаясь найти хоть
какое-нибудь сочетание затылка с подушкой, плеча с про­
стыней, ноги с одеялом, которое помогло бы мне, о , помог­
ло, помогло бы достигнуть Рая дождливой зари.


722
Смотри на арлекинов!
3
Возрастающая расхлябанность моих нервов была такова,
что о заботах, сопряженных с получением водительских
прав, нечего было и помышлять; оставалось положиться на
Долли, использовавшую грязный, старый Тоддов седан для
поисков приличных потемок на загородных лужайках, ко ­
торые и находились с трудом, и , найденные, разочаровы­
вали. У нас состоялось три таких рандеву, в окрестностях
Нью-Свайвингтона, в чреватом осложнениями соседстве
Казановии, ни много ни мало, и я даже в моем помрачении
приметил, что Долли по сердцу суетные метания, неверные
повороты, потоки дождя, внимательно наблюдавшего за
нашим убогим романчиком. "Ты только подумай, — сказа ­
ла она одной особенно топкой июньской ночью, застигнув­
шей нас неведомо вде, — насколько проще все было бы,
если бы кто-то объяснил твоей жене ситуацию, только
подумай!”
Сообразив, что с этой ццеей она переборщила, Долли
сменила тактику и, позвонив мне в колледж, с нарочитым
ликованием сообщила, что Бриджет Долан, студентка-ме ­
дичка, кузина Тодда, за небольшую плату предоставляет
нам свою квартиру в Нью-Йорке — по понедельникам и
четвергам, после полудня, когда она подрабатывает нянь­
кой в Госпитале Святого Имярек. Скорее инерция, нежели
Эрос, заставила меня решиться на пробу: под предлогом
необходимости завершить литературные штудии, якобы
проводимые мною в Публичной Библиотеке, я поехал в
переполненном “пульмане” из одного кошмара в другой.
Она встречала меня перед домом, надменно-торжест­
венная, помахивая ключиком, ловившим в оранжерейной
измороси проблески солнца. В дороге я так ослаб, что еле
выбрался из такси, и она помогла мне доковылять до двери
дома, тараторя, как обрадованное дитя. По счастью, таин­
ственная квартира оказалась в первом этаже, — я не снес
бы смыкания и содрогания лифта. Угрюмая сторожиха (на­
помнившая мне в мнемоническом обращении цербериц из
гостиниц Советской Сибири, в которых мне предстояло
останавливаться два десятилетья спустя) потребовала,


Часть третья
223
чтобы я занес в регистрационную книгу мои имя и адрес
(“Так полагается” , — пропела Долли, уже подцепившая
несколько местных интонаций.) Мне хватило присутствия
духа указать самый дурацкий адрес, какой удалось выду­
мать за минуту: Думберт Думберт, Думбертон. Мурлыча
песенку, Долли неспешно добавила мой дождевик к тем,
что висели в общей прихожей. Если б ее хоть разок трепа­
нула нервическая горячка, она не стала бы копошиться с
ключом, отлично зная, что двери якобы исключительно
укромной квартирки даже не запираются толком. Мы по­
пали в нелепую, явственно ультрамодерную гостиную с
жесткой крашеной мебелью и одиноким белым креслицем-
качалкой, где вместо дующегося ребенка сидела плюшевая
двуногая крыса. Двери меня по-прежнему жаловали, они
всегда меня жаловали. Та, что налево, слегка приоткрытая,
пропускала голоса из смежных покоев или палаты для
буйнопомешанных.
—
Там какая-то гулянка! — посетовал я , и Долли ловко
и мягко потянула дверь и почти ее притворила.
—
Милаядружескаякомпания, — сказала она, — и по ­
том, в этих комнатах слишком жарко, чтобы затыкать вся­
кую щель. Вторая направо. Ну вот и пришли!
Ну вот и пришли. Нянечка Долан, ради общей атмосфе­
ры и из профессионального сострадания, обставила свою
спальню на больничный манер: чистая, ровно снег, койка
с системой рычагов, которые обратили бы в импотента и
Большого Петра (“Красный цилиндр”); белейшие комоды
и стеклянные шкапчики; излюбленный юмористами темпе­
ратурный листок в изголовье кровати; и перечень правил,
прикнопленный к двери в ванную комнату.
—
Ну-ка, снимай пиджак, — весело воскликнулаДолли, —
а я пока расшнурую твои чудесные туфли (проворно присев
и проворно привстав от моих ускользающих ног).
Я сказал:
—
Ты с ума сошла, дорогая моя, если думаешь, что я
могу помышлять о любви в этом пугающем месте.
—
Но чего же ты хочешь? — спросила она, сердито
отбросив прядь со вспыхнувшего лица и распрямись в пол­
ный рост.
—
Где ты еще найдешь другую такую же класс­
ную, гигиеническую, совершенно...


224
Смотри на арлекинов!
Ее прервал посетитель: коричневый старый такс с посе­
девшими щечками и горизонтальной резиновой костью во
рту. Выйдя из приемной, он сложил на линолеум неприс­
тойную красную штуку и замер, разглядывая меня, Долли,
снова меня с меланхолическим ожиданием на задранной
кверху морде. В комнату вскользнула хорошенькая голору­
кая девушка в черном, сгребла пса, вышибла его игрушку
назад в приемную и сказала:
—
Хэлло, Долли! Если вам с дружком потом захочется
выпить, милости просим. Бриджет позвонила, что вернется
пораньше. Нынче у Ю. Б . день рождения.
—
Чудно, Кармен, — ответила Долли и, обернувшись ко
мне, продолжала по-русски: — По-моему, тебе не мешает
выпить прямо сейчас. Да ну, пойдем же! И Бога ради, ос­
тавь ты здесь пиджак и жилет. Ты же пропитан потом.
Она вытолкала меня из комнаты, и я пошел, стеная и
спотыкаясь; мимоходом она приласкала безупречно глад­
кую койку и двинулась вслед за снежным человеком, чело­
веком свечным, скособоченным, издыхающим.
Бблыная часть гостей уже перешла в приемную из ком­
наты по соседству. Узнав Терри Тодда, я съежился и попы­
тался прикрыть лицо. В знак деликатного поздравления он
поднял стакан. Каким способом эта сучка залучила в союз­
ники мешавшего ей ухажера, теперь мне уже не узнать; не
надо было вставлять ее в “Красный цилиндр” , потому что
так вот и выводишь живых чудовищ из маленьких балерин
в книжках. Еще одного человека мне уже приходилось
видеть — в машине, то и дело сновавшей мимо нас где-то
за городом, — молодого актера с приятным ирландским
лицом, всучившего мне питье, которое он назвал “Гоно­
лулской Остудой” , в прочем, в первую, озаренную пору
припадка я становлюсь невосприимчив к спиртному и по­
тому смог распробовать лишь ананасную составляющую
смеси. Окруженный сикофантами старикан величиною с
быка, в рубашке с короткими рукавами и с монограммой
“Ю. Б .” , обняв волосатой лапою Долли, позировал жене,
щелкнувшей эту сомнительную сцену. Кармен переместила
мой липкий стакан к себе на аккуратный подносик, в углу
которого прикорнули градусник и коробка пилюль. Не


Часть третья
225
найдя куда сесть, я привалился к стене, и от толчка моего
затылка дешевая абстрактная картина в пластмассовой
раме закачалась над моей головой; Тодц, просклизнувший
поближе ко мне, придержал ее и негромко сказал:
—
Все улажено, проф, все довольны. Вы не сомневай­
тесь, я держал миссис Ленгли в курсе, они с благоверной
уже пишут вам письмо. Хотя сейчас-то они , небось, уже
съехали, малышка думает, будто вы в раю, — эй, бросьте,
что это с вами?
Какой из меня драчун? Я только руку зашиб о торшер
и лишился в возне обеих туфель. Терри Тодд испарился —
навеки. В одной комнате названивали по телефону, в дру­
гой он названивал сам. Долли, преображенная вспять алхи­
мией бешенства — и ставшая неотличимой от девочки,
пославшей меня на три французские буквы, когда я сказал
ей, что полагаю разумным не злоупотреблять больше де­
душкиным гостеприимством, буквально разодрала мой гал­
стук пополам, вопя, что ей ничего не стоит посадить меня
за изнасилование, но она предпочитает полюбоваться, как
я поползу назад к супружнице и к гарему из нянек (новый
ее словарь оставался, впрочем, глубоко театральным, даже
когда она визжала).
Я ощущал себя пойманным — серебряной горошиной,
завлеченной в центр игрушечного лабиринта. Угрожающая
орава, которую сдерживал Ю. Б ., начальник психушки, от­
секала меня от выхода; пришлось отступить в личную па­
лату Бриджет и там с облегчением (тоже, увы, “озарен­
ным”) я увидал в до того незамеченном приоткрытом
балконном окне баснословный простор внутреннего двора
или только одну его утешную часть с пациентами в легких
одеждах, кружащими по геометрическому чертежу лужаек
и садовых троп или мирно сидящими на скамьях. Я кое-как
вылез наружу и, когда мои стопы в белых носках коснулись
холодной травы, обнаружил, что приблудная шлюшка рас­
пустила завязки моих длинных холстяных подштанников.
Как-то , где-то я сронил или потерял всю остальную одеж­
ду. Стоя здесь и ощущая, как плещется в голове черная
боль, до того мне почти неведомая, я стал сознавать, что за
краем двора происходит какая-то суматоха. Далеко-далеко
8 В.Набоков.Т.5


226
Смотри на арлекинов!
от меня выскочила из крыла больницы и кинулась мне на
помощь нянечка Долан или Нолан (при том расстоянии
такие различия уже ничего не значили). За ней поспешали
двое мужланов с носилками. Кто-то из больных, желая
помочь, подобрал оброненное одеяло.
—
Ну знаете ли, ну знаете... никогда больше так не де­
лайте, — задыхаясь, вскричала она.
—
Не двигайтесь, они
вам помогут подняться (я завалился на травку). Если бы вы
попытались вот так удрать сразу после операции, вы бы
умерли прямо на месте. Подумайте, в такой погожий денек!
И двое крепышей-паланкеров, дорогою непрестанно
смердя (передний слитно, а задний — размеренными дуно­
вениями), стащили меня не в кровать к Бриджет, но в
настоящую больничную койку в трехместной палате, засу­
нув меж двух стариков, умиравших от мозговой горячки.
4
Сельские Розы
3.IV.46
Шаг, предпринятый мной, Вадим, не подлежит обсужде­
нию. Ты должен принять мой уход, как fait accompli11. Если бы
я по-настоящему любила тебя, я бы тебя не оставила, но я
никогда не любила тебя по-настоящему, и может быть, твоя
последняя выходка, — вне всяких сомнений, не первая со вре­
мени нашего приезда в эту зловещую "свободную ”страну11, —
является для меня только предлогом, чтобы тебя оставить.
Мы никогда не были особенно счастливы вместе, ты и я,
за все двенадцать1,1 лет нашего брака. С самого начала ты
относился ко мне как к смышленому, послушному, но опреде­
ленно обманувшему твои ожидания дуровскому зверькуw, ко­
торого ты пытался выучить гадким безнравственным фоку­
сам,
—
отвергаемым ка к таковые, согласно преданной
подруге, без которой я не смогла бы выжить в мертвенном
"Kvirn’e ”y, новейшими из научных светил нашего отечества.
1Свершившийся факт (фр)-


Часть третья
227
С другой стороны, и меня приводили в такое болезненное
замешательство твой trenne (sic)*1 de vie1, твои привычки,
твои чернокудрые друзьяTM, твои упадочные романы и — по-
чему не признаться в этом? —твое патологическое отвраще­
ние к Искусству и Прогрессу в Стране Советов, включая
восстановление чудных старых церквейTM1, что я развелась бы
с тобой, если бы смела расстроить бедных папу и маму1Х,
которым, в их наивности и благородстве, так хотелось, что­
бы их дочь называли — и Боже Милостивый, кто? — “Ваше
Сиятельство ".
Теперь о серьезном требовании — об абсолютном запрете.
Никогда, никогда, — по крайней мере пока я жива, — повто­
ряю, никогда не пытайся связаться с ребенком. Я не знаю, —
Нелли больше сведуща в этом, — что говорит закон, но знаю,
что в некоторых отношениях ты джентльмен, и именно
джентльмену я говорю и кричу: Пожалуйста, пожалуйста,
держись подальше от нас! Если меня поразит какой-то ужас­
ный американский недуг, помни, что я хотела воспитать ее
в русской православной вере*•
Я с сожалением узнала, что ты попал в больницу. Это
твой второй и, надеюсь, последний приступ неврастении”
с той поры, как мы совершили ошибку, оставив Европу
вместо того, чтобы спокойно дожидаться, когда Советская
Армия освободит ее от фашистов. Прощай.
P.S . Нелли хочет добавить несколько строк.
Спасибо, Нетти. Я действительно буду кратка. Сведени­
ям, которыми поделились с нами жених Вашей подружки и его
матушкахи, святая женщина, полная бесконечного сострада­
ния и здравого смысла, к несчастью, недоставало элемента
страшной внезапности. Еще два года назад девушка, жившая
в одной комнате с Береткой Муди (той, что сперла хрус­
тальный графин, подаренный мне Нетти), распускала кое-
какие странные слухи; я пыталась уберечь Вашу милую же­
нушку, не допуская эти слухи до ее ушей или по крайности
обратив на них ее внимание — очень косвенно, наполовину
1Образ жизни (искам, фрЛ


228
Смотри па арлекинов!
юмористически —много спустя после того, как эти прости-
тутки уехали. Но теперь будем разговаривать turkeyхш.
Я уверена, что никаких затруднений с отделением Вашего
имущества от ее не возникнет. Она говорит: 4<Пусть забира­
ет бесконечные экземпляры его романов и все растрепанные
словари”,: ей же следует позволить сохранить такие ее до­
машние сокровища, как мои маленькие дары к дням ее рож­
дения — чашу для икры с серебряными накладками, а также
шесть бледно-зеленых винных стаканов ручного дутья и проч.
Я особенно сочувствую Нетти в ее семейной трагедии,
потому что мой собственный брак во многих, многих отноше­
ниях напоминал ее. Он начался так безмятежно! Я застряла
на территории, внезапно захваченной эстонскими фашиста­
ми, — бедная, потрясенная войной московская девушкаTM, —
и там впервые встретила профессора Ленгли при оченьроман­
тических обстоятельствах: я служила ему переводчицей (изу­
чение иностранных языков поставлено в Стране Советов
на замечательный уровень); но когда меня вместе с другими
Ди-П и судном доставили в США и мы снова встретились и
поженились, все изменилось к худшему, — днем он не обращал
на меня внимания, а наши ночи наполняла incompatibility,xv.
Одним из приятных последствий нашего брака было то, что
я, так сказать, унаследовала адвоката, — это мистер Гора­
цио Пеппермилл, который готов предоставить Вам консуль­
тацию и помочь утрясти все деловые детали. С Вашей сто­
роны будет разумным последовать примеру профессора Ленгли
и обеспечить Вашей жене ежемесячное пособие, в то же вре­
мя поместив в банк солидный изалог ”, который может быть
выдан ей в случае крайности и, натурально, получен при Ва­
шей кончине или тяжелой и продолжительной болезни. Нам
нет нужды напоминать Вам, что госпожа Благово должна
регулярно получать свой обычный чек вплоть до дальнейшего
уведомления.
Дом в Квирне будет немедленно выставлен на продажу, —
его переполнили ненавистные воспоминания. Следовательно,
как только Вас выпустят, а я надеюсь, что это случится без
замедления (without retardement, sans tarder), пожалуйста,1
1 Несовместимость (англ.) .


Часть третья
229
выезжайте из домаTM. Я не разговариваю с мисс Мирной
Солоуэй с нашего факультета, — на самом-то деле попросту
Соловейчик, — но, насколько я знаю, у нее прекрасный нюх на
квартиры, сдаваемые внаем.
После всех этих дождей у нас прояснилось. В это время
года озеро так прекрасно! Мы собираемся заново обставить
нашу милую дачку. Единственный ее недостаток — в одном
отношении (и преимущество во всех остальных!) —это неко­
торая удаленность от цивилизации или по крайней мере от
Хониуэлльского колледжа. Впрочем, полиция всегда начеку и
не дает потачки любителям купаться в голом виде, пролазам
и прочим. Мы всерьез подумываем о приобретении крупной
овчарки!TM11
КОММЕНТАРИИ
I. En fransais dans le texte1.
II. Первые четыре-пять строк несомненно аутентичны, но
затем появляются разные мелочи, которые убеждают меня, что
письмо в целом составлено не Нетти, а Нелли. Только совет­
ская женщина может так отнестись об Америке.
III. Напечатано сначала “четырнадцать”, но умело стерто и
заменено правильным “двенадцать”, что явственно видно во
втором (под копирку) экземпляре, который я обнаружил при­
колотым к бювару в моем кабинете — “просто на всякий слу­
чай”. Нетти была бы совершенно неспособна произвести
столь чистый типоскрипт, особенно на машинке с “новой
орфографией” , которой пользовалась ее подруга.
IV. Выражение “дуровский зверек” , обозначающее зве­
рушку, обученную знаменитым русским клоуном Дуровым,
представляет собой отсылку, менее привычную для моей
жены, чем для особы старшего поколения, к которому при­
надлежала ее подруга.
V. Презрительная транслитерация названия “Quim” .
VI. Ошибка в слове “train” показательна. Французский
язык Аннетт был превосходен. Французский Нинетт (как и ее
английский) представлял собою насмешку.1
1В тексте по-французски (фрд-


230
Смотри на арлекинов!
VII. Моя жена, выросшая в среде российских мракобесов,
отнюдь не являла образчика расовой терпимости; но она ни­
когда не прибегла бы к пошлой антисемитской фразеологии,
типичной для натуры и воспитания ее подруги.
VIII. Вплетение этих “чудных старых церквей” — расхожая
пошлость из ассортимента советского патриотизма.
IX. На самом деле моя жена не упускала ни единого слу­
чая, чтобы расстроить своих родителей.
X. Я мог бы что-то предпринять на сей счет, если бы знал,
чье это было желание. Чтобы досадить родителям, — странная,
но постоянная ее потребность, — Аннетт никогда не ходила в
церковь, даже на Пасху. Что же до миссис Ленгли, ее девизом
было набожное приличие; она крестилась всякий раз, что
американский Юпитер раздирал черные тучи.
XI. “ Неврастения” , подумать только!
XII. Полностью новый персонаж — эта матушка. Миф?
Чей-то розыгрыш? Я обратился за разъяснениями к Бриджет;
она сказала, что такой особы там не было (настоящая миссис
Тодд давным-давно померла), и посоветовала мне “бросить
это дело” с раздраженной резкостью человека, отвергающего
предмет разговора, порожденный бредом собеседника. Я готов
согласиться с тем, что мои воспоминания о сцене, разыграв­
шейся у нее на квартире, подпорчены состоянием, в котором
я тогда находился, но все же эта “святая матушка” остается
полной загадкой.
XIII. En Anglais dans le texte1.
XIV. Московской девушке было в ту пору под сорок.
XV. En Anglais dans le texte.
XVI. Этого я сделать и не подумал, пока не истек срок
найма, что произошло 1 августа 1946 года.
XVII. Воздержимся от окончательного комментария.
Прощайте, Нетти и Нелли. Прощайте, Аннетт и Нинетт.
Прощай, Нонна Анна.
1В тексте по-английски (Фр)


Часть четвертая
1
Курс вождения этого “ Каракала” (как я любовно про­
звал мою новую белую двухместку) имел и смешные и дра­
матические стороны, но после двух провалов на экзамене и
нескольких мелких починок я наконец оказался физически
и юридически годным к долгой дороге, охватившей запад
страны. Я пережил, правда, мгновение острого горя, когда
далекие горы впервые утратили вдруг всякое сходство с
сиреневыми облаками, и мне вспомнилось, как мы с Ирис
ездили на Ривьеру в нашем старом “Икаре” . Если она и
позволяла мне временами браться за руль, то единственно
смеха ради, она была такая затейница. С какими рыдани­
ями я теперь вспоминал тот раз, что я ухитрился сшибить
велосипед почтальона, оставленный прислоненным к розо­
ватой стене при въезде в Карнаво, и как моя Ирис в пре­
красном веселье складывалась пополам, пока он катил
перед нами!
Остаток лета я провел, исследуя невероятно лирические
штаты Скалистых гор, пьянея от дуновений восточной
России в полынной зоне и от запахов Русского Севера,
столь верно воспроизводимых болотцами, что лежат над
границей бора, по краю небес, струящихся от снегов к
орхидеям. И что же — и все? Какой таинственный гон
заставлял меня, как мальчишку, промачивать ноги, пых­
теть, влезая по склонам , заглядывать в лиц о каждому оду­
ванчику, вскидываться от каждой цветастой козявки,
скользнувшей по самому краю моего поля зрения? Откуда
это сонное чувство, что я пришел с пустыми руками — без
чего? Без ружья? Без волшебной палочки? Я не решался
углубляться в него, дабы не разбередить рваный рубец под
тоненькой плевой моей личности.


232
Смотри на арлекинов!
Пропустив целый учебный год в своего рода преждевре­
менном “научном отпуске” , отчего попечители Квирна
лишились слов, я зазимовал в Аризоне, где попытался на­
писать “ Невидимость сна” — книгу, во многом подобную
той, что читатель держит в руках. Конечно, я к ней не был
готов и, возможно также, перемудрил с невыразимыми
оттенками чувств; как бы там ни было, я задавил ее слиш­
ком многими наслоениями смыслов, как, бывает, русская
баба заспит в чадной избе младенца, впав в тяжкое забытье
после сметанного ею стога или побоев пьяного мужа.
Я устремился в Лос Ангелес и там с сокрушением выяс­
нил, что фильмовая фирма, на которую я рассчитывал, того
и гляди прогорит после смерти Ивора Блэка. Обратной
дорогой (то было раннею весной) я вновь открывал для
себя мир милых призраков моего детства в нежной зелени
осиновых перелесков, разбросанных там и сям по высотам
укутанных в хвою кряжей. Почти шесть месяцев я мотался
из мотеля в мотель, машину мою несколько раз обдирали
и мяли попутные кретины-конкуренты, и в конце концов я
променял ее на покойный “Белларгус” — небесной синевы,
которую Бел еще предстояло сравнить с синевою морфо.
И вот еще странность: с пророческим тщанием я зано­
сил в дневник все остановки, все мои мотели (“Mes
Moteaux” 1, сказал бы Верлен!) — “Озерные Виды”, “До­
линные Виды” , “ Горные Виды” , “Двор Оперенной Змеи” в
Нью-Мехико, “ Приют Лолиты” в Техасе, “Одинокие То­
поля” (которые, если бы их призвали на службу, смогли бы
встать дозором вдоль целой реки), — и столько закатов, что
хватило бы осчастливить всех нетопырей мира — и одного
умирающего гения. СНА, СНА, Смотри На Арлекинов!
Смотри на странный горячечный спех попутной системати­
зации, в которой я усердствовал, словно бы зная, что эти
заезжие дворы предвоплощают прогоны будущих стран­
ствий с моей обожаемой дочерью.
В конце августа 1947 года, загорелый и еще более дер­
ганый, чем всегда, я возвратился в Квирн и перевез мои
вещи со склада в новое жилище (Ларчделл-роуд, 1), най­
1“Мои мотели” (ф р)-


Часть четвертая
233
денное для меня расторопной и умненькой мисс Солоуэй.
То был очаровательный двухэтажный серого камня дом с
хорошим видом в окне и белым роялем в продолговатой
гостиной, с тремя девичьими светелками наверху и библио­
текой в подвале. Принадлежал он покойному Олдену Лан-
доверу, величайшему американскому беллетристу полу-
столетия. При поддержке сияющих попечителей,
—
в общем-то наживая на радости, с которой они приветство­
вали мое возвращение в Квирн, — я решился купить этот
дом. Мне полюбился присущий ему душок учености —
удовольствие, редко выпадающее моей чрезвычайно чув­
ствительной брюнновой перепонке, — полюбилась и его
живописная затерянность в огромном неухоженном парке
по-над заросшим лиственницей и канадским златотысяч-
ником крутым скатом.
Чтобы поддерживать в Квирне чувство признательнос­
ти, я также решил полностью видоизменить мой вклад
в его славу. Я упразднил семинар по Джойсу, который в
1945-м привлек (если это слово уместно) лиш ь шестерых —
пятерку несгибаемых аспирантов и одного не вполне нор­
мального второкурсника. В возмещение этой утраты я д о ­
бавил к моей еженедельной квоте лекций, посвященных
“ Шедеврам” (в число которых теперь вошел и “Улисс”),
третью. Впрочем, главная новизна заключалась в той см е­
лости, с которой я подавал материал. За первые годы, пр о­
веденные в Квирне, я накопил две тысячи страниц литера­
турных комментариев, отпечатанных моим ассистентом
(вижу, что я ещ е не представил его: Валдемар Экскул,
молодой, блестящий балтиец, несравненно превосходящий
меня ученостью; dixi1, Экс!). Я заказал фотокопии с них в
числе, достаточном для раздачи по меньшей мере тремстам
студентам. В конце каждой недели каждый из них получал
после лекции пачку в начитанных мною сорок страниц,
плюс некие приложения. “ Некие приложения” явились
уступкой попечителям, резонно рассудившим, что без т а­
кой уловки никто не захочет посещать мои лекции. Чита­
телям надлежало вернуть мне перед последним экзаменом
1Я сказал (лат.) .


234
Смотри на арлекинов!
триста подписанных ими копий двух тысяч страниц. П она­
чалу эта система работала небезупречно (так, в 1948-м ко
мне воротилось лишь 153 неполных комплекта, и многие
оказались без подписей), но в целом она действовала или
должна была действовать.
Другое принятое мною решение состояло в том, чтобы
в большей, нежели прежде, степени сблизиться с профес­
сурой. Красная стрелка округлой шкалы, дрожа, замирала
теперь на весьма умеренной цифре, когда я, совершенно
голый, стоял на фатальной платформе, свесив руки на ма­
нер нескладного троглодита, и с помощью моей новой слу­
жанки, чарующей черной девушки с египетским профилем,
узнавал то, что таилось в тумане на полпути от очков для
чтения к очкам для дали: великий триумф, отмеченный
мною приобретением нескольких новых “костюмов” , по
выражению доктора Ольги Репниной в одноименном рома­
не: “I don’t know (все “о ” как в “don”1и “anon”12) why your
horseband wears such not modem costumes” 3. Я зачастил в
“ Паб” , университетскую таверну, норовя смешаться с мо­
лодыми людьми в белых туфлях, но кончил почему-то тем,
что спутался с официантками. И наконец, моя записная
книжка пополнилась адресами примерно двадцати коллег-
профессоров.
Драгоценнейшим среди моих новых друзей стал хруп­
кий, печального образа человек с чем-то обезьяньим в лице
и с копной черных волос, к пятидесяти пяти пронизав-
шихся сединой, — обаятельно одаренный поэт Одес, по
отцовской линии происходивший от красноречивого, пло­
хо кончившего жирондиста, носившего ту же фамилию
(“ Bourreau, fais ton devoir envers la Libert6!” 4), — впрочем,
сам он не знал по-французски ни слова, а по -американски
говорил с явственным средне-западным акцентом. Еще
1“Дон”, преподаватель в Оксфорде и Кембридже (англ.).
2“Тотчас, вскоре” (устар. англ.).
3“ Не понимаю, отчего ваш муж носит такие несовременные
костюмы” (непр. англ.). Вместо husband (муж) ошибочно исполь­
зовано horseband (шайка наездников).
4“ Палач, исполни свой долг пред свободой!” (фр)


Часть четвертая
235
один интересный проблеск родовитости являла Луиза
Адамсон, моподая жена главы английского отделения:
в 1896 году, в Филадельфии, ее бабка, Сибил Ланье, выиг­
рала Национальное Женское Первенство по Гольфу!
Литературная репутация Джеральда Адамсона неизмери­
мо превосходила таковую же неизмеримо более значитель­
ного, горького и сдержанного Одеса. Джерри представлял
собой большую дряблую груду плоти, ему было уже под
шестьдесят, когда, прожив целую жизнь аскетическим э с­
тетом, он наделал шуму в своем кругу, женившись на этой
хорошенькой, будто фарфоровая статуэтка, и очень шуст­
рой девице. Его прославленные эссе — о Донне, Виньоне
и Элиоте, — его философическая поэзия, его недавние
“Мирские литании” и так далее ровным счетом ничего мне
не говорили, но он был обаятельным старым выпивохой,
юмор и эрудиция которого могли сломить сопротивление и
самого несходчивого чужака. Я с удивлением обнаружил,
что мне приятны частые вечера, во время которых добрый
старик Нотебоке и его сестра Фонема, милейшие Кинги,
Адамсоны, мой любимый поэт и дюжина иных людей де­
лали все, чтобы мне было покойно и весело.
Луиза, у которой жила в Хониуэлле пытливая тетка,
через тактичные промежутки времени извещала меня
о благополучии Бел. В один из весенних дней 1949 или
1950 года мне случилось остановиться в Роуздейле у вин­
ной лавки “Плаза” после делового свидания с Горацио
Пеппермиллом; я уже почти выезжал со стоянки, как вдруг
заметил Аннетт, склонившуюся над детской каталкой у
дверей бакалейной на противоположном краю торговой
зоны. Что-то в наклоне ее шеи, в печальной сосредоточен­
ности, в призрачной улыбке, обращенной к ребенку, прон­
зило мои нервы такой мучительной жалостью, что я не
сдержался и окликнул ее. О на обернулась, и прежде, чем я
выпалил какие-то бурные слова — сожаления, отчаяния,
нежности, — она потрясла головой, запрещая мне прибли­
жаться. “Никогда, — прошептала она, — никогда ” — и я не
решился расшифровать выражение ее бледного, осунувше­
гося лица. Из лавки вышла женщина и поблагодарила ее,
присмотревшую за маленькой незнакомкой, бледной и


236
Смотри на арлекинов!
худенькой малышкой, выглядевшей почти такой же боль­
ной, как Аннетт. Я поторопился вернуться на стоянку,
костеря себя за то, что не додумался сразу, — ведь Бел
теперь уже лет семь или восемь. Влажно-лучистый взгляд
ее матери несколько ночей донимал меня; я до того раскле­
ился, что даже не смог посетить пасхальный прием в одном
из дружеских квирнских домов.
В этот или в какой-то иной из периодов подавленности
я однажды днем услыхал треньканье звонка в прихожей и
шаги моей негритянки, маленькой Нефертити (так я ее
прозвал), спешащей открыть входную дверь. Выскользнув
из постели, я налег голой плотью на холодный подокон­
ник, но не успел разглядеть входящего или входящих,
сколько ни подставлялся шумливому весеннему дождичку.
Свежесть цветов, их гроздья и груды напомнили мне о
каких-то иных временах, иных оконницах. За садовой ка­
литкой я различил кусок черной лоснистой машины Адам­
сонов. Оба? Одна? Solus rex?1Оба, увы, — судя по голосам,
доносившимся из прихожей моего прозрачного дома. Ста­
рина Джерри, не любивший необязательных лестниц и
смертельно боявшийся всякой заразы, остался в гостиной.
Ко мне поднимались шаги и голос его жены. Несколько
дней назад мы впервые поцеловались на кухне у старика
Нотебоке — искали лед, набрели на пламя. У меня имелись
изрядные причины надеяться, что антракт перед неизбеж­
ной сценой будет коротким.
Она вошла, поставила две бутылки портвейна для инва­
лида и стянула мокрый свитер со спутанных каштаново­
бурых, с фиалково-бурых кудрей и голых ключиц. С худо­
жественной, строго художественной точки зр ения она,
осмелюсь сказать, была красивейшей из трех моих главных
Любовей. У ней были тонкие, уходящие кверху брови, сап ­
фировые глаза, регистрирующие (это самое верное слово)
неизменную изумительность земного рая (единственного,
боюсь, какой ей доведется узнать), пышущие румянцем
щеки, рот как розовый бутон и прелестный впалый живо-
Одинокий король (лат.) .


Часть четвертая
237
тик. За время меньшее, чем потребовалось ее скорочитаю-
щему мужу, чтобы пробежать две печатных колонки, мы
“наставили ему рога” . Я натянул голубые штаны, розовую
рубаху и проводил ее вниз.
Муж сидел в кресле, читая приобретенный в торговом
центре лондонский еженедельник. Он не потрудился сбро­
сить свой жуткий черный дождевик — просторный клеен­
чатый балахон, вызывавший в памяти образ исхлестанного
непогодой кучера дилижанса. Впрочем, теперь он хотя бы
снял устрашающие очки. С характерным рокотом он про­
чистил горло. Его лиловатые щеки колыхались, пока он
мучительно пытался породить членораздельную речь.
Джерр и . Ты уже видел эту газету, Вадим (с неправиль­
ным ударением на первом слоге “Вадима”) '! Мистер (называя
особенно шаловливого критика) разгромил твою “Ольгу” (ро­
ман о “профессорше ” только что вышел в английском изда­
нии).
В ад и м . Вина? Выпьем его здоровье, и гори он живьем.
Джерр и . А знаешь, он все-таки прав. Это твоя худшая
книга. Chute complete1, как он выражается. Он и по-фран­
цузски кумекает.
Л у и за . Никакого вина. Нам нужно спешить домой.
Ну-ка, выбирайся из кресла. Еще раз попробуй. Возьми
очки, газету. Ну вот. Au revoir12, Вадим. Я занесу тебе эти
т аблетки завтра утром, как только свезу его в колледж.
Как отлично все это, думал я, от изящных измен в зам­
ках моей ранней юности! Где романтический трепет,
с которым ловились взгляды новой любовницы в присут­
ствии мрачного великана — Ревнивого Мужа? Почему вос­
поминание о недавнем объятии не сливается больше, как
прежде бывало, с уверенностью в новом, образуя неждан­
ную розу в пустом хрустальном бокале, внезапную радугу
на белых бумажных обоях? Что на глазах у Эммы уронила
та светская дама в шелковую шляпу мужчины? Пишите
разборчивей.
1Полный провал (фр)-
2До свиданья (фр-)-


238
Смотри на арлекинов!
2
В книге “ Esmeralda and Her Parandrus” сумасшедший
словесник сплетает Боттичелли с Шекспиром, обрекая
Primavera на гибель, постигшую Офелию со всеми ее цве­
точками. Говорливая дама в романе “ Dr Olga Repnin” заме­
чает, что потопы и ураганы по-настоящему сенсационны
лишь в Северной Америке. 17 мая 1953 года несколько
газет напечатали снимок семьи, в полном составе (с птичь­
ей клеткой, граммофоном и иным ценным имуществом)
путешествующей, сидя верхом на крыше своей хибарки, по
Роуздейлскому озеру. В других газетах появилось изображе­
ние “Фордика” , зас трявшего в верхних ветвях несгибаемо­
го дерева, причем за рулем еще восседал мужчина, мистер
Птух, — Горацио Пеппермилл уверял, что знает его, —
оглушенный, ободранный, но живой. Видного служащего
Бюро Прогнозов обвинили в преступной задержке предска­
зания погоды. Группа из пятнадцати школьников, отпра­
вившихся осматривать коллекцию чучел, дар Роуздейл­
скому музею от госпожи Розенталь, вдовы филантропа,
оказалась, когда ударил смерч, надежно укрытой внезапной
тьмой крепкого здания. Но красивейший из прибрежных
коттеджей унесло, а затонувшие тела двух его обитательниц
так никогда и не всплыли.
Мистер Пеппермилл, прирожденные умственные спо­
собности коего не шли ни в какое сравнение с его юриди­
ческой прозорливостью, предупредил меня, что, если я
пожелаю сбыть ребенка во Францию, к бабушке, мне при­
дется выполнить определенного рода формальности. Я спо­
койно заметил, что госпожа Благово — полоумная разва­
лина и что моя дочь, которую приютила ее школьная
учительница, должна быть доставлена этой особой в мой
дом, и НЕМЕДЛЕННО. Он сказал, что сам привезет ее
в начале следующей недели.
Взвесив и перевзвесив каждый абзац дома и все скобки
его обстановки, я решил поселить ее в прежней опочиваль­
не сожительницы покойного Лацдовера, которую он назы­
вал то нянькой своей, то невестой — по настроению. Эта
очень симпатичная спаленка располагалась восточней моей,


Часть четвертая
239
обои ее оживлялись сиреневыми бабочками, а кровать,
большую и низкую, украшали воланы. Я населил ее полки
Китсом, Йейтсом, Кольриджем, Блейком и четверкой рус­
ских поэтов (в новой орфографии). Я хоть и твердил себе,
вздыхая, что она, без сомнения, предпочитает “комиксы”
милым моим, усыпанным блестками мимам с их волшеб­
ными палочками из крашеной дранки, но чувствовал, как
меня понукает к этому выбору то, что зовется у орнитоло­
гов “орнаментальным инстинктом” . Больше того, зная,
сколь важен для чтения в постели чистый и сильный свет,
я попросил миссис О’Лири, мою новую поденщицу и стря­
пуху (я перенял ее у Луизы Адамсон, надолго уехавшей с
мужем в Англию), ввинтить чету стоваттных колб в торшер
у кровати. Два словаря, блокнот для заметок, будильничек
и “ Маникюрный Набор Отроковицы” (присоветованный
миссис Нотебоке, матерью двенадцатилетней дочери) при­
влекательно разлеглись на просторном и стойком столе.
Натурально, все это делалось начерно. Будет срок и бело­
вику.
Нянька или невеста Ландовера могла мчаться к нему на
помощь либо коротеньким коридором, либо через ванную
комнату, разделяющую две спальни: Ландовер был мужчи­
на крупный, и ванну завел длинную, глубокую — утеху
утопленника. Другая ванная, поуже, находилась к востоку
от спальни Бел, и тут я действительно пожалел об отсут­
ствии моей разборчивой Луизы, — пока ломал себе голову,
пытаясь не ошибиться в выборе между двумя эпитетами:
отмытая и благоуханная. Миссис Нотебоке мне помочь не
могла: ее дочка, пользовавшаяся грязноватыми родительс­
кими “удобствами” , не имела времени для глупостей вроде
дезодорантов и ненавидела “пенку” . С другой стороны,
перед умственным взором старой и мудрой миссис О ’Л ир и
так и стояли — в частностях, достойных фламандского
живописца, — Адамсоновы притиранья и склянки, застав­
л яя меня вожделеть скорейшего возвращения ее хозяйки,
между тем как она воссоздавала эту картину, понемногу
упрощая ее (но не опошляя), так что в конечном итоге
уцелели лишь такие основные ее элементы, как огромная
губка, неуклюжая плюшка лавандного мыла и лакомая зуб­
ная паста.


240
Смотри на арлекинов!
Еще продвигаясь в сторону восхода солнца, мы достига­
ем отведенной гостям угловой комнаты (над круглой столо­
вой, что на восточной окраине первого этажа); с помощью
двоюродного брата миссис О'Лири, мастера на все руки,
я преобразовал ее в целесообразно обставленную комнату
для занятий. Когда я покончил с ней, она вмещала тахту
с квадратноватыми подушками, дубовый стол с крутящим­
ся креслом, стальной кабинет, книжный шкап, двадцать
томов “Иллюстрированной Энциклопедии Клингзора”,
цветные мелки, грифельные дощечки, карты различных
штатов и (цитирую “Руководство по закупке учебных посо­
бий” за 1952-1953) “глобус, который вынимается из его
люльки, так что любой ребенок может держать весь мир
у себя на коленях” .
Все? Отнюдь. Для спальни нашлось у меня обрамленное
фото ее матери, Париж, 1934, а для классной — репродук­
ция левитановских “Туч над синей рекой” (на Волге близ
моего Марева), написанных около 1890 года.
Пеппермилл намеревался привезти ее 21 мая около че­
тырех пополудни. Надлежало чем-то заполнить бездну дня.
Ангелический Экс уже перечел всю стопку экзаменацион­
ных тетрадей и расставил оценки, но счел, что мне, быть
может, захочется просмотреть те из работ, которые он
скрепя сердце признал непригодными. Он их занес накану­
не и оставил внизу, на круглом столе в круглой комнате
рядом с прихожей (западный край дома). Несчастные мои
руки болели и так ужасно тряслись, что я с трудом перели­
стывал эти бедные cahiers1. Круглое окно выходило на
подъездную дорожку. Д ень стоял теплый и серый. Сэр!
Я отчаянно нуждаюсь в переходном балле. “ Улисс” писался
в Цюрихе и в Греции, оттого в нем так много иностранных
слов. Одним из действующих лиц в “Смерти Ивана” Тол­
стого является печально известная актриса Сара Бернар.
Стиль Стэрна очень сентиментальный и необразованный.
Хлопнула дверца машины. Пеппермилл с вещевым мешком
шел следом за высокой светловолосой девочкой в синих
ковбойских штанах, несущей и замедляющей шаг, чтобы
переложить его из руки в руку, громоздкий чемодан.
1Тетради (фр.) .


Часть четвертая
241
Угрюмый рот и глаза Аннетт. Грациозная, но невзрачная.
Подкрепившись таблеткой сиринацина, я принял дочку
и стряпчего с безразличным достоинством, за которое
склонные к душевным излияниям парижские русские столь
сердечно меня не любили. Пеппермилл снизошел до ка­
пельки коньяку. Бел согласилась на стакан ананасного сока
с коврижкой. Я показал ей, выставившей ладоши в воспи­
танном русском жесте, на дверь уборной, выходившую
прямо в столовую, — старомодная причуда архитектора.
Горацио Пеппермилл вручил мне письмо от учительницы
Бел, мисс Эмилии Страж. Баснословный коэффициент
интеллекта, 180. М енструации уже установились. Стран­
ный, непостижимый ребенок. Не вполне понимаешь, сле­
дует ли обуздывать или, наоборот, ободрять столь скоро­
спелую незаурядность. Я проводил Горацио обратно к
машине, борясь, и успешно, с позорным позывом сказать
ему, как меня ошарашил счет, на днях присланный из его
конторы.
—
Ну, теперь давай я тебе покажу твои апартаменты. Ты
как, по -русски говоришь?
—
Конечно, я только писать не умею. Я и французский
немного знаю.
Она вместе с матерью (упомянутой ею так небрежно,
словно Аннетт сидела в соседней комнате, что-то пересту­
кивая для меня на бесшумной машинке) провела большую
часть прошлого лета у бабушки в Карнаво. Мне захотелось
узнать, какую им енно комнату Бел занимала на вилле, но
странно назойливое, хоть и незначащее на вид воспомина­
ние чем-то удерживало меня от расспросов: незадолго до
смерти Ирис приснилось, будто она родила толстого маль­
чика с миндалевидными глазами и синеватой тенью бачков
на смугло-красных щеках: "Кошмарный Омарус К.”
О да, сказала Бел, ей там понравилось. Особенно тро­
пинка, ведущая вниз, вниз к морю, и еще “чудный запах
розмарина” . Ее безупречный, “лишенный теней” эмиг­
рантский русский, не испакощенный, Бог да благословит
Аннетт, смачными советизмами мадам Ленгли, зачаровывал
и мучил меня.
А меня Бел узнает? Она оглядела меня серьезными
серыми глазами.


242
Смотри на арлекинов!
—
Я узнаю ваши руки и волосы.
—
В дальнейшем on se tutoie', по-русски. Хорошо. Пой­
дем наверх.
Она одобрила свой кабинет: “ Классная комната из
книжки с картинками” . Открыла в ванне аптечный шкап-
чик. “Пусто, — но я знаю, что я сюда положу” . Спальня
“о чаровала” ее. “ Очаровательно!” (Излюбленная похвала
Аннетт.) Впрочем, книжную полочку у кровати она раскр и­
тиковала: “Что, Байрона нет? И Браунинга? А, Кольридж!
Златые змеи вод морских. Мисс Страж подарила мне анто­
логию на русскую Пасху: я могу прочесть наизусть вашу
последнюю герцогиню, — то бишь “ Мою последнюю гер­
цогиню” .
Я задохнулся и застонал. Я поцеловал ее. Я заплакал.
Я сел, сотрясаясь, на хрупкий стул, кряхтеньем отозвав­
шийся на мои согбенные судороги. Бел постояла, глядя в
сторону, глядя на потолок в радужных бликах, на чемодан,
который миссис О’Лири, женщина низкорослая, но бес­
страшная, уже затащила наверх.
Я извинился за слезы. Самым светским тоном (не сме­
нить ли нам тему?) Бел поинтересовалась, есть ли в доме
телевизор. Я ответил, что назавтра мы его раздобудем.
А теперь я, пожалуй, предоставлю ее самой себе. Ужин
через полчаса. Она сказала, что в городе, как она заметила,
идет картина, которую ей хотелось бы посмотреть. После
ужина мы поехали в кинотеатр “Стренд” . Запись в моем
дневнике сообщает: Пареный цыпленок ей не по вкусу.
“ Черная вдова” с Джином, Джинджер и Джорджем. Пере­
вел на следующий курс “необразованного” сентиментали­
ста и всех остальных.
3
Если Бел все еще жива, ей сейчас тридцать два года —
ровно столько же, сколько тебе в миг, когда я это пишу
(15 февраля 1974). В последний раз я виделся с нею в 59-м,
ей еще и семнадцати не было, а между одиннадцатью с
На ты (фр.).


Часть четвертая
243
половиной и семнадцатью с половиной она изменилась
очень незначительно в пространстве памяти, где кровь бе­
жит сквозь неподвижное время совсем не так шибко, как в
воспринимаемом настоящем. Особенно неподвластно л и ­
нейному росту мое представление о ней, относящееся к
1953—1955 годам, к тем трем годам, когда она оставалась
вполне и только моей: теперь они видятся мне как бы
упоительным составным пейзажем, на котором гора в Ко­
лорадо, мой перевод “Тамары” на английский язык,
школьные успехи Бел и лес в Орегоне переходят друг в
дружку, образуя узор перемещенного времени и свернутого
пространства, отрицающий хронографию с картографией.
Впрочем, одну перемену, одно постепенное уклонение я
обязан отметить. Во мне зрело осознание ее красоты. Едва
ли не через месяц после ее появления я уже ума не мог
приложить, отчего она мне показалась “невзрачной” . Еще
минул месяц, и эльфина линия ее надгубья и носа (в про­
филь) открылась мне как “ожидэнное откровение” , — если
прибегнуть к формуле, приложенной мной к некоторым
просодическим чудесам Блейка и Блока. Из-за контраста
между светло-серым райком и чернейшими ресницами ка­
залось, что ее глаза обведены азиатской краской для век.
Впалые щеки и длинная шея были чисто Аннеттины, но
светлые волосы, остриженные довольно коротко, светились
ярче, казалось, что рыжеватые и оливково-золотые пряди
сплелись в прямые и плотные ленты чередующихся тонов.
Все это, простое для описания и относящееся также к яр ­
кому перепелесому пуху, покрывавшему внешность голе­
ней и предплечий, в сущности, отзывается плагиатом —
у себя самого, — ибо я наделил таким же пушком и Тамару,
и Эсмеральду, не говоря уж о нескольких случайных дев­
чушках в моих рассказах (см., к примеру, с. 537 в сборнике
“Exile from Mayda” , Goodminton, New York, 1947). Все же
общий облик и костный остов ее светозарного созревания
не передать с одной лишь, пусть мастерской и живой,
подачи, сколько б очков она ни принесла. Приходится —
печальное признание — использовать нечто, уже приме­
ненное мною прежде и даже в этой же самой книге, —
известный прием уничижения одного вида искусства ссыл­


244
Смотри на арлекинов!
ками на другой. Я имею в виду “Сирень пятипалую” Серо­
ва, масло, где изображена рыжеватая девочка лет двенадца­
ти, сидящая за пегим от солнца столом и перебирающая
кисть сирени в поисках за этим счастливым знамением. Эта
девочка — не кто иная , как Ада Бредова, двоюродная сес­
тра моя, с которой я постыдным образом заигрывал в то
самое лето, чье солнце дрожит на садовом столике и на ее
голых руках. То, что в дешевых литературных рецензиях
называют “ человеческим содержанием” , будет теперь оше­
ломлять моего читателя, тихого туриста, при посещ ении
ленинградского Эрмитажа, где и я, навестив несколько лет
назад Советленд, собственными слезящимися глазами ви­
дел этот портрет, до поры пребывавший у бабушки Ады, —
покамест расщедрившийся мазурик не преподнес его в дар
Народу. Полагаю, именно эта чарующая девчушка и яви­
лась моделью моей подружки в возвратном сне с полоской
паркета, разделяющей две кровати демонической времен­
ной комнатки для гостей. Ее сходство с Бел — те же скулы,
тот же подбородок, та же узловатость запястий, тот же
нежный цветок, — годятся лишь для отсылок, не для под­
линной описи. Но будет об этом. Я попытался исполнить
здесь нечто до крайности трудное, и я разорву все мной
написанное, если ты скажешь, что я преуспел чересчур,
ибо я не хочу — и никогда не хотел — преуспевать в этой
прискорбной истории с Изабель Ли, — хоть в то же самое
время и был нестерпимо счастлив.
Спрошенная — наконец! — любила ль она свою мать
(ибо я не мог примириться с явственным безразличием Бел
к ужасной кончине Аннетт), она так надолго задумалась,
что мне показалось, будто она забыла про мой вопрос, но
в конце концов (как шахматист, сдающийся после бездон­
ных размышлений) покачала головой. А Нелли Ленгли? Тут
она ответила сразу: Ленгли была зла и жестока, ненавидела
ее и еще в прошлом году секла; она вся покрылась рубцами
(приоткрыв напоказ правое бедро, теперь, по крайней
мере, безупречно белое и гладкое).
Образование, которое она получала в лучшей из квирн-
ских частных школ для Юных Дам (ты, ровесница ей, про­
вела там несколько недель, и в том же классе, но отчего-


Часть четверт ая
245
то вы не сошлись), дополнили два лета, которые мы про-
бродяжили по западным штатам. Какие воспоминания,
какие чудные запахи, какие миражи, полумиражи, вопло ­
щенные миражи толпились вдоль 138 шоссе — Стерлинг,
Форт-Морган (в. 4325), Грили, прекрасно названный Лав­
ленд, — по ка мы подбирались к райским уголкам Колорадо!
Из “Волчьего Логова” , Эстес-Парк, где мы провели це­
лый месяц, тропа, обоченная голубыми цветочками, выво­
дила осинником к тому, что Бел шутя называла “Ногой
Лица” . Еще имелся “Большой Палец Лица” , в южном его
углу. У меня сохранилась большая глянцованная фотогра­
фия, сделанная Вильямом Гарреллом, он, если не ошиба­
юсь, первым достиг “Большого Пальца” году в 40-м или
около, на ней виден восточный лик Долгого Пика с пере­
плетенными линиями восхождения, нанесенными на него
петлистым узором. Оборот картинки содержит опрятно за­
писанное лиловыми чернилами, бессмертное — на свой
малый манер, как и предмет изображения, — стихотворе­
ние Бел, посвященное Адди Александер, “ Первой женщи­
не, покорившей Пик восемьдесят лет назад” . Это память
о наших с нею целомудренных пеших прогулках:
Озеро Долгого Пикника:
Хижина со Старым Сурком;
Черная Бабочка, Скальный Склон
И умница тропка.
Она сочинила эти стихи, пока мы перекусывали где-то
между огр омными валунами и подножьем подъемника,
и после многократных мысленных, хмуро-безмолвных про­
верок окончательного варианта записала их на бумажной
салфетке, которую передала мне вместе с моим каран­
дашом.
Я сказал ей, как это чудно, как художественно — в осо ­
бенности последняя строчка. Она спросила: что художе­
ственно? Я ответил: “Твои стихи, ты , твое обхождение со
словами”.
В ту прогулку или в другую, попозже, но определенно
в тех же местах, внезапная буря смела сияние июльского
дня. Наши рубашки, шорты и мокасины, казалось , истаяли
в льдистом тумане. Первая градина стукнула в консервную


246
Смотри на арлекинов!
банку, вторая — меня по лысинке . Мы отыскали укрытие
в выемке под нависшей скалой. Для меня грозы мучитель­
ны. Их злой напор разметает меня, молнии, ветвясь, прон­
зают мне мозг и грудь. Бел знала об этом; прижавшись
ко мне (скорее для моего, чем для своего облегчения!), она
при каждом ударе грома легко целовала меня в висок,
как будто приговаривала: вот и это минуло, а ты еще цел.
Я начал уже испытывать жгучее желание, чтобы эти раска­
ты не кончились никогда, но понемногу они обратились в
робкий ропот, и скоро солнце нашло изумруды в полоске
мокрой травы. Однако дрожь ее не унималась, пришлось
мне просунуть руки ей под юбку и растирать тонкое тело,
пока оно не накалилось, чтоб отогнать “пневмонию” , ко ­
торая, похохатывая говорила она, была и “напевом” , и
“гневом”, “пониманием”, “манией”, “пением мании”, спа­
сибо.
Затем в череде событий — смутный провал, но , видимо,
вскоре после того, в том же мотельчике или в следующем
по дороге домой, она на заре проскользнула ко мне и при­
села на постель — подвинь ноги — в одной лишь пижамной
куртке, чтобы прочесть иные стихи:
В темном подполе я гладила
шелковистую голову волка.
Когда возвратился свет
и все воскликнули “Ах!”,
он оказался всего только
Медором, мертвым псом.
Я снова хвалил ее дарование и целовал, быть может с
большей пылкостью, чем того заслужили стихи; потому что
в действительности нашел их темноватыми, но не сказал об
этом; под конец она раззевалась и заснула в моей постели —
привычка, которой я обыкновенно не потакал. Однако те­
перь, перечитывая эти странные строки, я вижу в их звез­
дном кристалле пространнейший комментарий, который
мог бы к ним написать, с галактиками ссылок и сносок,
похожими на отражения залитых светом мостов, повисших
над черными водами. Но душа моей дочери принадлежит
только ей, а моя — только мне одному, и пусть Хамлет
Годман мирно рассыпается в прах.


Часть четвертая
247
4
До самого начала 1954—1955 учебного года (близилось
тринадцатилетие Бел) я еще оставался исступленно счаст­
ливым, еще не усматривал ничего превратного или опасно­
го, нелепого или унизительно-идиотического в отношени­
ях между мной и моей дочерью. Если не брать в расчет
немногих мелких оплошностей — нескольких жгучих ка­
пель нежности, перелившейся через край, перехвата дыха­
ния, прикрытого кашлем, и прочего в этом роде, — мои
отношения с ней, в сущности, оставались невинными. Но
какими бы качествами ни обладал я как Профессор Лите­
ратуры, — ниче го, кроме несостоятельности и бездумной
расхлябанности не могу я увидеть сегодня, размышляя зад­
ним числом над этим упоительным и бурным прошлым.
Другие превосходили меня проницательностью. Первым
моим критиком стала миссис Нотебоке, дородная смуглая
дама, затянутая в суфражистский твид, которая вместо
того, чтобы одернуть свою Марион, вульгарную и пороч­
ную нимфетку, совавшую нос в семейную жизнь школьной
подруги, читала мне лекции о воспитании Бел и настоя­
тельно советовала взять опытную гувернантку, предпочти­
тельно немку, чтобы та приглядывала за нею ночью и днем.
Вторым критиком — куда более тактичным и понимаю­
щим — оказалась моя секретарша, М ирна Солоуэй; эта
пожаловалась, что никак не уследит за литературными
журналами и вырезками в моей почте, — поскольку их
перехватывает неразборчивая и прожорливая маленькая чи­
тательница, — и м ягко добавила, что в Квирнской средней
школе, последнем прибежище здравого смысла в моих не­
вероятных обстоятельствах, поражены дурными манерами
Бел почти в той же мере, что и ее умом и знакомством
с “ Прустом и Прево” . Я переговорил с мисс Лоув, довольно
милой маленькой классной наставницей, и она упомянула
“ школу-интернат” , отозвавшуюся каким-то узилищем, и
еще более зловещие “летние лагеря” (“со всеми их птичь­
ими зовами и заливистой трелью лесов, мисс Лоув, — л е ­
сов!”) взамен “эксцентричностей домашнего уклада худож­
ника (“ Великого художника, профессор!”) ” . Она указала


248
Смотри на арлекинов!
хихикавшему и перепуганному художнику на то, что с
юной дочерью следует обходиться как с потенциальным
членом нашего общества, а не как с прихотливой ручной
зверушкой. Во весь разговор я не мог отогнать ощущения,
что он целиком изъят из кошмара, который привиделся
мне или еще привидится в каком-то ином бытии, в иной
связной последовательности пронумерованных снов.
Тучи смутной тревоги сгущались (прибегнем к словес­
ному штампу в штампованной ситуации) над моей метафо­
рической головой, как вдруг меня осенила мысль о простом
и блестящем разрешении всех моих забот и тревог.
Высокое зеркало, перед которым в непрочной коричне­
вой красе изгибались многие из гурий Ландовера, служило
теперь мне, вмещая изображение львогривого пятидесяти­
пятилетнего претендента на звание атлета, выполняющего
посредством “Эльмаго” ( “Сочетает секреты механики За­
пада с Магией Митры”) экзерсисы для исгоньшения талии
и расширения груди. Изображение получалось приятное.
Давняя телеграмма (найденная нераспечатанной в номере
“Artisan” 1, литературного журнала, уворованного Бел со
стола в прихожей), адресованная мне лондонской воскрес­
ной газетой, просила прокомментировать слухи, — мной
уже слышанные, — согласно которым у меня имелись яко­
бы наилучшие шансы на победу в абстрактной борьбе за то,
что наши меньшие американские братья называют “самой
престижной премией мира” . Это также могло произвести
впечатление на лакомую до успеха особу, о которой я
помышлял. И наконец, я знал, что в отпускные месяцы
1955 года череда ударов прикончила в Лондоне бедного
старого Джерри Адамсона, замечательного человека, и что
Луиза свободна. Слишком свободна, по правде сказать. На­
стоятельное письмо, которое я ей теперь написал, призы­
вая ее срочно вернуться в Квирн для Обсуждения Серьез­
ного Вопроса, касающегося нас обоих, добралось до нее,
лишь описав комический круг по четырем модным курор­
там Континента. Я так и не видел телеграммы, которую
она, по ее словам, отправила мне из Нью-Йорка 1 октября.
Мастеровой” (англ.) .


Часть четвертая
249
2 октября, во второй половине ненормально теплого
дня, первого в недельной последовательности, мне позво ­
нила миссис Кинг и с довольно загадочными смешками
пригласила на “импровизированное soiree1, — часа через
два, ну, скажем, в девять, после того, как вы уложите вашу
обворожительную дочурку” . Я согласился прийти, посколь ­
ку миссис Кинг была замечательно милой особой, добрей­
шей душой во всем кампусе.
Мучимый черной мигренью, я решил, что двухмильная
прогулка прохладным и ясным вечером пойдет мне во бла­
го. Мои отношения с пространством и с перемещеньями в
нем были столь дьявольски запутаны, что я уже и не по­
мню, действительно ли шел я пешком или ехал, или огра­
ничился валанданьем взад-вперед по открытой галерее,
тянувшейся на втором этаже вдоль фасада нашего дома,
или что-то еще.
Первой, кому представила меня хозяйка — приглушая
фанфары светского ликования, — была “английская” кузи­
на, у которой Луиза останавливалась в Девоншире, леди
Моргайн, “дочь прежнего нашего посла и вдова оксфорд­
ского медиевиста” , — теневые фигуры на кратко освещен­
ном экране. Слегка глуховатая, явно рехнувшаяся ведьма
лет пятидесяти с лишком, уморительно причесанная и без­
вкусно одетая, она со своим животом повалила ко мне с
таким энергическим пылом, что я едва успел увернуться от
добронамеренного наскока, грозившего заклинить меня
“между фиалами и фолиантами”, как выражался бедняга
Джерри, говоря об ученых коктейлях. В иной, гораздо бо­
лее изысканный мир я перешел, когда склонился для поце­
луя над умело изогнутой лебедем прохладной маленькой
кистью Луизы. Мой милый старый Одес приветил меня
родом латинской акколады, специально изобретенной им
для ознаменования высшей степени духовного родства и
взаимной оценки. Джон Кинг, накануне виданный мной
в коридоре колледжа, всплеснул мне навстречу руками, как
если б полсотни часов, прошедших со времени нашей
последней беседы, волшебным образом растянулись до по ­
ловины столетия. Нас было лишь шестеро в просторной
1Вечеринка (фр-)-


250
Смотри на арлекинов!
гостиной, не считая двух красочных девчурок в тирольских
костюмчиках, коих присутствие, подлинность и самое бы­
тие и по нынешний день остается привычной загадкой —
привычной, поскольку такие зигзагообразные трещины в
штукатурке обычны для темниц и чертогов, в которые иг­
раючи заводит меня новый всплеск помешательства всякий
раз, что я изготавливаюсь сделать, а именно это мне пред­
стояло теперь, трудное, наиважнейшее заявление, требую­
щее полной ясности сосредоточения. Итак, согласно толь­
ко что сказанному, нас было в той комнате лишь шестеро
плотских людей (и два фантомчика), но сквозь просвечива­
ющие, неприятные стены я способен был различить — не
глядя! — ряды и ярусы смутных зрителей и мысленно видел
афишку, извещавшую на языке сумасшествия “ Билеты
только на входные места” .
Мы уже сидели за круглым циферблатом стола (практи­
чески неотличимого от такого же в Опаловой зале моего
дома, к западу от альбиносого “Стейна”), Луиза на двенад­
цати, профессор Кинг на двух, миссис Моргайн на четы­
рех, миссис Кинг в зеленых шелках на восьми, Одес на
десяти, а я, видимо, на шести или минутой позже, потому
что Луиза помещалась не прямо насупротив, она, может
быть, подвинула кресло на шестидесятисекундный зазор
ближе к Одесу, хоть и поклялась мне на “Светском Кален­
даре”, а также на “Кто есть Кто”, что он никогда за ней не
ухаживал, — вопреки намекам, содержащимся в его вели­
колепном стихотворении, напечатанном в “Artisan” :
Что же до, как их, бывалых ночей,
то я обладал тобой, дорогая,
на расстоянии вытянутого уха
от вечеринки внизу,
на широкой кровати хозяина дома,
заваленной платьем ваших гостей, —
старый плащ, понарошная норка,
ш арфик в полоску (мой),
шкурка прежней любви
(кролик, скорее чем выдра),
да, свалка зим вроде той,
на которой лежат лакеи
у подъезда те атра
в первой песни “О нег ина ” ,


Часть четвертая
251
где под люстрами переполненной залы
ты, дорогая, могла быть плясуньей,
летящей, как пух, среди нарисованных
тополей и фонтанов.
Я заговорил высоким, ясным , надменным голосом
(меня научил этому Ивор на пляже Канниццы), которым
в первые годы преподавания в Квирне нагонял Фебову
фобию на строптивых участников моего семинара:
—
То, что я собираюсь здесь обсудить, представляет
собой удивительный и непонятный недуг одного моего
близкого друга, коего я назову...
Миссис Моргайн опустила стакан с виски на стол и
доверительно склонилась ко мне:
—
А знаете, я встречала малышку Ирис Блэк в Лондоне,
году, кажется, в 1919-м. Ее отец и мой, посол, были дело­
выми партнерами. Я тогда была юной американочкой, гла­
за как звезды. Она была фантастически красива и такая
утонченная. Помню, как меня потом поразило известие,
что она вышла за русского князя!
—
Фэй, — с двенадцати на четыре прокричала Луиза, —
Фэй! Его Высочество произносит тронную речь.
Все рассмеялись, а две тирольские малышки с голыми
ляжками, гонявшие друг дружку вокруг стола, перескочили
через мои колени и снова куда-то сгинули.
—
Я назову этого моего близкого друга, недуг которого
мы вот-вот начнем обсуждать, мистер Двувдовый, — им я,
не лишенное побочных оттенков значения, заметных для
тех из вас, кто помнит заглавный рассказ в моем сборнике
“ Изгнание с Мэйды”.
(Трое, Кинги и Одес, подняли три руки, глядя один на
другого в совокупном самодовольстве.)
—
Этот человек, ныне достигший мощной средины
жизни, помышляет о третьем супружестве. Он серьезно
влюблен в молодую особу. Честность требует, однако,
чтобы он, прежде чем сделать ей предложение, признался,
что страдает некоторой немощью. Мне бы хотелось, чтобы
они перестали колотить по креслу всякий раз, что проно­
сятся мимо. “ Немощь” , возможно, слишком сильное слово.
Представим это так: в механизме его разума имеются, по


252
Смотри на арлекинов!
его словам, некие неполадки. Та, о которой он мне расска­
зал, безобидна сама по себе, но крайне докучна и необычна
и может служить симптомом какого-то более грозного и
серьезного разлада. Вот как это бывает. Когда человек этот,
лежа в постели, воображает знакомый участок улицы, ска ­
жем, на правой панели, если идти от Библиотеки, скажем...
—
Винную лавку, — вставил Кинг, неумолимый остряк.
—
Хорошо, винную лавку Рехта. Это примерно триста
ярдов от...
Меня снова прервали, на сей раз Луиза (к которой к
единственной я, собственно, и обращался). Она поверну­
лась к Одесу и сообщила ему, что сроду не могла зримо
представить себе в ярдах какое-нибудь расстояние, разве
что ей удавалось поделить его на длину кровати или бал­
кона.
—
Романтично, — сказала миссис Кинг.
—
Продолжай­
те, Валим.
—
Триста шагов по той стороне улицы, на которой сто­
ит и Библиотека колледжа. Теперь мы подходим к пробле­
ме моего друга. Он может мысленно пройтись туда и обрат­
но, но не может мысленно произвести действительный
поворот кругом, преобразующий “там ” в “позади” .
—
Мне нужно в Рим позвонить, — прошептала Луиза на
ухо миссис Кинг и было встала из кресла, но я взмолился,
чтобы она выслушала меня. Она отказалась от своего наме­
рения, предупредив, впрочем, что не сумела понять в моей
речи ни слова.
—
Повторите-ка вот это, насчет мысленного разворота, —
сказал Кинг.
—
Никто ничего не понял.
—
Я понял, — сказал Одес.
— Допустим, винная лавка
оказалась закрытой, и мистер Двувдовый, кстати, и мой
близкий друг, поворачивается, чтобы вернуться в Библио­
теку. В жизненной реальности он производит это действие
без помех и прорех, так же просто и бессознательно, как
всякий из нас, даже если критическое око художника
видит... A t o i1, Вадим.
1(Теперь) ты (фр )-


Часть четвертая
253
—
Видит, — сказал я, принимая эстафетную палочку, —
что в зависимости от быстроты оборота частоколы и тенты
раскручиваются против хода часов либо с тяжкой шаткос­
тью карусели, либо (приветствуя Одеса взмахом руки) в
один оживленный рывок, словно хвост полосатого шарфи­
ка (Одес с улыбкой признал одесизм), заброшенный через
плечо. Но когда лежишь, неподвижный, в постели и репе­
тируешь или, скорее, проигрываешь в уме процесс поворо­
та — описанным мною образом, — дело оказывается не
в сложности умственного восприятия коренного броска, —
результат, обращение вида, трансформация направления,
вот что тщетно силишься вообразить. Вместо плавного
перехода направления на винную лавку в его противупо-
ложность, с каким имеешь дело в безыскусности бодрство­
вания, беднягу Двувдового ставит в тупик...
Я чувствовал, как оно близится, но надеялся, что успею
закончить фразу. Не тут-то было. Двигаясь с бесконечной
медлительностью и беззвучием, будто серый котяра, на
которого он походил встопорщенными усами и гнутой спи­
ной, Кинг вылез из кресла. Н а цыпочках, со стаканом в
каждой руке, он двинулся к золотистому тлению густо за­
селенного буфета. Драматически рюхнув ладонями по краю
стола, я заставил подпрыгнуть миссис Моргайн (которая то
ли заснула, то ли ужасно состарилась в несколько после­
дних минут) и остановил старого Кинга на полпути; он
молча развернулся, как автомат (иллюстрируя мой рассказ),
и молча вернулся на место с пустыми узорчатыми стака­
нами.
—
Разум — разум моего друга — ставит в тупик, как я
уже говорил, нечто гнусно тугое и скучное в самом меха­
низме замены одного положения на другое, востока на за­
пад, запада на восток, одной клятой нимфетки на другую, —
то есть я теряю нить моего рассказа, молния мысли заела,
это нелепо...
Нелепо и очень неловко. Двое девчушек с холодными
ляжками и творожными щечками теперь играли в сварли­
вую ссору за право взобраться ко мне на левое колено с той
стороны, где мед, норовя оседлать Левое Колено, издавая
тирольские трели и отпихивая друг дружку, а кузина Фэй


254
Смотри на арлекинов!
все клонилась ко мне, выговаривая с макабрическим ак­
центом: “Elies уош aiment tant!” 1 Наконец я с вывертом
ущипнул ближайшую ягодицу, и, взвизгнув, они возобно­
вили свой бег по кругу, подобно тому вечному крошке-
поезду, колеблющему ожину в увеселительном парке.
Я все не мог собраться с мыслями, но Одес пришел мне
на помощь.
—
Подытожим, — сказал он (и звучное уф! слетело с уст
жестокой Луизы).
— Тревоги нашего пациента касаются не
определенного физического действия, но попыток вообра­
зить его выполнение. Все, что он может проделать в уме, —
это полностью опустить детали вращения и сдвинуться от
одного визуального поля к другому с безразличным про-
сверком картинки, сменяемой в волшебном фонаре, после
чего он уже глядит в направлении, утратившем, а верней,
никогда и не содержавшем идеи “противуположности”.
У кого-нибудь есть что добавить?
После паузы, обыкновенно следующей за таким вопро­
сом, Джон Кинг сказал:
—
Я бы посоветовал вашему мистеру Вертуну раз и на­
всегда бросить эти бредни. Бредни обаятельные, кр асо ч­
ные, но все равно опасные. Да, Джейн?
—
У моего отца, — сказала миссис Кинг, — профессора
ботаники, была одна забавная странность: из исторических
дат и телефонных номеров, — например, из нашего номе­
ра, 9743, — он запоминал только простые числа. В нашем
номере он помнил две цифры, вторую и последнюю, —
совершенно бесполезное сочетание; две другие оставались
черными прогалами, выпавшими зубами.
—
Какая прелесть, — с неподдельным наслаждением
воскликнул Одес.
Я заметил, что это не то же самое. Болезнь моего друга
разрешалась дурнотой, головокружением, кегельбаном миг­
рени.
—
Да-да, я понимаю, но и у отцовской странности тоже
имелись побочные эффекты. Его мучила не сама неспособ­
1Они вас так любят! (фр-)


Часть четвертая
255
ность запомнить, скажем, номер собственного дома в Бос­
тоне — 68, — который он видел ежедневно, а то, что он
ничего не мог с этим поделать, что никто, ну совершенно
никто не мог ему объяснить, почему всё, что он в состоянии
различить на дальнем конце своего рассудка, — это не 68,
а бездонная дырка.
Хозяин дома еще раз и с большей решимостью, нежели
прежде, проделал фокус с исчезновением. Одес ладонью
накрыл свой пустой стакан. Я, хоть и пьяный в стельку,
жаждал, чтобы мой снова наполнили, но меня обошли.
Стены округлой комнаты вновь обрели относительную не­
прозрачность, да благословит их Господь, и Доломитовых
Долли больше поблизости не было.
—
В те времена, когда я мечтала стать балериной, —
сказала Луиза, — и ходила в любимицах у Бланка, лежа в
постели я всегда повторяла в уме упражнения и не испы­
тывала никаких затруднений с кружением и поворотами.
Все дело в практике, Вадим. Почему тебе просто не повер­
нуться на другой бок, когда ты хочешь увидеть себя возвра­
щающимся в Библиотеку? Слушай, Ф эй , надо идти, а то
уже и полночь прошла.
Одес взглянул на часы, испустил восклицание, которое
Времени было бы неприятно услышать, и поблагодарил
меня за чудесный вечер. Губы леди Моргайн, изобразив
розоватую дырку слоновьего хобота, немо соорудили слово
“loo” ', куда миссис Кинг, с взволнованным зеленым шеле­
стом, тут же ее отвела. Оставшись один за круглым столом,
я с трудом поднялся на ноги, выдул остаток Луизиного
дайкири и соединился с нею в прихожей.
Никогда она так сладко не таяла и не содрагалась в моих
объятиях, как в тот раз.
—
Интересно, сколько четвероногих критиков, — спро­
сила она после нежной паузы в темном саду, — обвинили
бы тебя в надувательстве, если бы ты напечатал описание
этих смешных ощущений? Трое, десятеро, все стадо?
—
Это не совсем “ощущения” и совсем не “смешные”.
Я просто хотел, чтобы ты осознала, что если я свихнусь,1
1Сортир (англ.) .


256
Смотри на арлекинов!
то это случится вследствие моих игр с идеей пространства.
“ Поворачиваться” было бы жульничеством, да оно бы и не
помогло.
—
Я тебя сведу с совершенно божественным аналити­
ком.
—
Это все, что ты можешь мне предложить?
—
Да, а что?
—
Подумай, Луиза.
—
А. Еще я намерена выйти за тебя. Конечно же да,
дурень.
Она исчезла, прежде чем я успел снова облапить ее тон­
кое тело. Запорошенное звездами небо, обычно пугающее,
теперь неясно забавляло меня: оно и осенняя fadeur1 еле
видных цветов принадлежало к тому же выпуску “Woman’s
Own World” 12, что и Луиза. Я оросил электрически заш и­
певшие астры и посмотрел на окошко Бел, клетка с2. Све­
тится так же ярко, как el, Опаловая зала. Войдя в нее, я с
облегченьем увидел, что добрые руки очистили и прибрали
стол, круглый стол с переливчатым ободком, за этим сто­
лом я прочел имевшую наибольший успех вступительную
лекцию. Голос Бел позвал меня с верхней площадки, и,
прихватив горсть соленых миндальных орешков, я поднял­
ся по лестнице.
5
Ранним утром следующего дня, воскресенья, пока я сто­
ял, накинув махровую простыню, на кухне и следил, как
кружатся и бьются в своем аду четыре яйца, кто -то вошел
в гостиную сквозь боковую дверь, которую я запирать не
трудился.
Луиза! Луиза, облачившаяся для церкви в лиловый, точ­
но у колибри, наряд. Луиза в наклонном луче спелого ок­
тябрьского солнца. Луиза, опиравшаяся о рояль, словно
1Пресность ( фр )-
2“Мир Женщины” (англ.) .


Часть четвертая
257
готовясь запеть, и осматривавшаяся вокруг с лирической
улыбкой.
Я первым нарушил наше объятие.
Вадим. Нет, дорогая, нет. Дочь может спуститься в
любую минуту. Присядь.
Луиза (оглядев кресло и усевшись в него). Жаль. Знаешь,
я раньше здесь часто бывала! В восемнадцать мне даже
довелось полежать на этом рояле. Олди Ландовер был ско­
том — уродливым, немытым, но совершенно неотразимым.
Вадим. Послушай, Луиза, я всегда находил твой при­
вольный, фривольный стиль очень пикантным. Но теперь
уже скоро ты переберешься в этот дом, и нам не повредит
немного респектабельности, не так ли?
Луиза. Придется сменить этот синий ковер. “ Стейн”
глядится на нем, как айсберг. И потом, здесь должно быть
буйство цветов. Столько больших ваз и ни единой стрели-
ции. В мое время тут целыми кустами стояла сирень.
Вадим. Сейчас, видишь ли, октябрь. Слушай, мне не­
приятно задавать тебе этот вопрос, но там не твоя кузина
ожидает в машине? Это было бы неприлично.
Луиза. Неприлично, мать честная. Да она раньше зав­
трака не встает. О, сцена вторая.
Б ел в одних только шлепанцах и дешевых бусах радужно­
го стекла — сувенир из Ривьеры — сходит на другом конце
гостиной, за фортепьяно. Уже почти завернув на кухню, уже
показав нам затылок красавца-пажа и нежные лопатки, она
вдруг осознает наше присутствие и возвращается.
Бел (обращаясь ко мне по-русски и равнодушно косясь
на изумленную гостью). Я безумно голодная.
Вадим. Луиза, дорогая, вот моя дочь, Бел. Она вооб-
ще-то разгуливает во сне, отсюда эта, э - э , неприбранность.
Луиза. Алло, Аннабель. Неприбранность вам очень к
лицу.
Бел (поправляя Луизу). Иза.
Вадим. Изабель, это Луиза Адамсон, мой давний друг,
она только что вернулась из Рима. Надеюсь, мы будем
с ней часто видаться.
9 В.Набоков. Т.5


258
Смотри на арлекинов!
Бел. Как поживаете (без знака вопроса).
Вадим. Ну ладно, Бел, беги, накинь что-нибудь. Завт­
рак готов. (Луизе) Не хочешь с нами позавтракать? Яйца
вкрутую? Кока с соломой?
Бледная скрипка восходит по лестнице.
Луиза. Нет, мерси. Я ошеломлена.
Вадим. Да, кое-что отчасти вышло из -под контроля,
но ты увидишь, она — особенный ребенок, других таких
нет. Все, что нам нужно, это твое присутствие, твое влия­
ние. Привычку разгуливать в чем мать родила она унасле­
довала от меня. Райские гены. Забавно.
Луиза. У вас здесь нудистская колония на двоих или
миссис О’Лири тоже принимает участие?
Вадим (со смехом). Нет-нет, по воскресеньям ее здесь
не бывает. Все в порядке, уверяю тебя. Бел — понятливый
ангел. Она...
Луиза (вставая, чтобы уйти). Вон она бредет на кор­
межку.
Б ел сходит по лестнице, одетая в коротенький розовый
халат.
Ладно, я еще забегу перед чаем. Джейн Кинг повезет
Фэй в Роуздейл на игру в лакросс. (Уходит.)
Бел. Она кто? Из твоих бывших студенток? Драма?
Красноречие?
Вадим (в быстром движении). Боже мой! Яйца! Навер­
ное уже в нефрит обратились. Идем. Я ознакомлю тебя
с ситуацией, как говорит твоя классная дама.
6
Первым сгинул рояль — спотыкливые носильщики ай­
сбергов выволокли его и свезли в подарок школе, в которой
училась Бел и которую я имел причины задабривать:
я человек не очень пугливый, но уж если пугаюсь, то до


Часть четверт ая
259
смерти, а при второй нашей беседе со школьной наставни­
цей мои попытки изобразить разгневанного Чарльза Додж­
сона не провалились полностью лишь благодаря сенсаци­
онному известию о моей скорой женитьбе на безупречной
светской даме, вдове самого благочестивого из наших фи­
лософов. Напротив, Луиза избавление от этого символа
роскоши восприняла как преступление и личную обиду:
такой концертный рояль, говорила она, стоит по крайности
столько же, сколько ее старенькая “Геката” с откидным
верхом, и она вовсе не такая богатая, как мне, по-видимо­
му, кажется, — утверждение, представляющее логическую
загвоздку: ложь на ложь не дает правды. Я умиротворил ее,
постепенно заполнив музыкальную гостиную (если позво­
лено вдруг превратить временной ряд в пространственный)
обожаемыми ею модными штучками — поющей мебелью,
крошечными телевизорами, стереорфеями, портативными
оркестрами, все лучшими и лучшими видео, приспособле­
ниями для дистанционного включения и выключения всех
этих штуковин и приспособлением для автоматического на­
бора телефонных номеров. Бел она подарила на день рож­
дения машину для засылания, “издающую Шум Дождя” ,
а в ознаменование моего дня рождения исковеркала бедному
неврастенику ночь, раздобыв за тысячу долларов ночные
часы “Пантомима” с двенадцатью желтыми спицами вмес­
то цифр на черном лице, отчего они мне представлялись
слепыми или изображающими слепоту — на манер какого-
нибудь отвратительного попрошайки в гнусном тропичес­
ком городе; в виде компенсации жуткое изделие оснастили
секретным лучом, который отбрасывал на потолок моей
новой спальни арабские цифры (2:00, 2:05, 2:10, 2:15 и так
далее), уничтожая священную, совершенную, ценой му­
чений достигнутую непроницаемость ее овального окна.
Я пригрозил купить револьвер и выпалить этим часам пря­
мо в рыло, если она не отправит их назад тому извергу,
который их продает. Взамен появилась “вещь, специально
созданная для людей с оригинальными наклонностями”,
а именно стойка для зонтов в виде громадного сапога с
серебряными нашлепками, — “что -то странно привлекало


260
Смотри на арлекинов!
ее в дожде” , как сообщил мне ее “аналитик” в одном из
самых глупых писем, какие человек когда-либо писал к
человеку. Привлекали ее и мелкие, дорогие зверушки, но
тут уже я уперся, и ей так и не удалось получить длинно­
шерстного чихуахуа, бывшего предметом ее хладного вож­
деления.
От Луизы-интеллектуалки я многого не ожидал. Един­
ственный раз, что я видел ее проливающей крупные слезы,
сопровождаемые интересными подвываниями неподдель­
ного горя, это было в первое воскресенье нашего брака,
когда во всех газетах появились фотографии двух албанских
писателей (плешивого старого эпика и длинноволосой
женщины, составляющей детские книжки), поделивших
между собой ту самую Престижную Премию, о которой она
всем говорила, что в этом году ее наверняка получу я.
С другой стороны, мои романы она всего лишь наспех про­
листывала (ей, правда, пришлось с чуть большим тщанием
прочесть “Королевство у моря” , которое я в 1957-м начал
медленно вытягивать из себя наподобие длинного мозгово­
го червя, надеясь только, что он не порвется), в то же
время пожирая все “серьезные” бестселлеры, о коих толко­
вали ее прожорливые товарки, составляющие Литератур­
ную Группу, в которой ей нравилось изображать жену пи­
сателя.
Я обнаружил также, что она считает себя знатоком Со­
временного Искусства. О на гневно заполыхала, когда я
вслух усомнился в том, что восторги по поводу зеленой
полоски на синем фоне хоть как-т о соотносятся с данным
оной в глянцевитом каталоге определением, согласно кото­
рому эта полоска “создает истинно Восточную атмосферу
внепросгранственного времени и вневременного простран­
ства” . Она обвинила меня в том, что я пытаюсь разрушить
ее мировоззрение, утверждая — из склонности к шутке, как
ей мечталось, — будто лишь обыватель, замороченный на­
пыщенными кретинами, живущими писаниной о выстав­
ках, способен стерпеть тряпье, кожуру и замызганные
бумажки, извлеченные из помойки и обсуждаемые с при­
менением таких оборотов, как “теплые всполохи цвета” и


Часть четвертая
261
“добродушная ирония” . Но, может быть, самой трогатель­
ной и трагичной была ее честная вера в то, что живописцы
пишут “то, что чувствуют”; что студенты-искусствоведы
способны благодарно и гордо интерпретировать писанный
в Провансе взъерошенный, неровный ландшафт, после
того как психиатр объяснит им, что приближающаяся
грозовая туча обозначает стычку художника с его отцом,
а волнами полегшая пшеница — раннюю смерть матери
при крушении корабля.
Я не мог помешать ей приобретать образцы модной
живописи, но благоразумно вытеснил несколько наиболее
уродливых предметов (например, собрание мазни, сотво ­
ренной “наивными” каторжанами) в круглую столовую, и
там они мутно мрели в свете свечей, когда нам случалось
ужинать с гостями. Обыкновенно мы кормились в буфет­
ной нише между кухней и комнатами прислуги. Луиза
втиснула в этот альков свою новую кофеварку, производя­
щую капуччино-эспрессо, а на другом конце дома, в Опа­
ловой зале, установила для меня тяжко скроенную, гедони­
стически изукрашенную кровать с обитой мягким доской в
изголовье. Ванна в смежной ванной комнате оказалась не
так удобна, как моя прежняя, кроме того, некоторые не­
удобства сопровождали мои ночные походы, два-три раза
в неделю, в супружескую опочивальню — гостиная, скри­
пучая лестница, верхняя площадка, коридор на втором эта­
же, мимо непроницаемой, мерцающей щелки под дверью
Бел, — но уединенность мою я ценил пуще, чем огорчался
ее изъянами. Я имел “турецкий toupet1”, ка к назвала это
Луиза, запретить ей сообщаться со мной, топая в пол у себя
наверху. Со временем я установил в своей комнате внут­
ренний телефон для использования лишь в определенных
неотложных обстоятельствах: подразумевались такие н е­
рвические состояния, как ощущение неотвратимого обмо­
рока, иногда испытываемое мной в ночных борениях с
эсхатологическими наваждениями; ну и кроме того, под
рукой всегда находилась наполовину заполненная коробоч-
1Здесь: наглость (Фр )-


262
Смотри на арлекинов!
ка сонных пилюль, тишком тибрить которые позволялось
только ей.
Решение оставить Бел в ее прежней комнате с Луизой
в качестве единственной соседки, вместо того чтобы пере­
ставлять мебель по целой пространственной спирали, отве­
дя Луизе обе эти восточные комнаты, — “а может, мне
тоже нужен кабинет?”, — и переместив Бел с ее кроватью
и книгами в Опаловую залу, а меня оставив наверху в моей
прежней спальне, — это решение было мной принято твер­
до, вопреки довольно злокозненным контрпредложениям
Луизы, например, убрать из библиотеки в подвале орудия
моего труда и засунуть Бел со всеми ее принадлежностями
в это теплое, сухое, приятное и тихое логово. Я хоть и знал,
что не уступлю, но уже сам процесс мысленной перетасов­
ки комнат и вещей буквально сделал меня больным. Сверх
того, я чувствовал, быть может ошибочно, что Луиза на­
слаждается уродливой пошлостью положения " м а че х а -
падчерица” . Не то чтобы я сожалел о женитьбе на ней, я
сознавал ее обаяние и практическую хватку, но обожание
Бел было единственным проблеском, единственной спира­
ющей дыхание горной вершиной на тусклой равнине моей
эмоциональной жизни. Будучи во многих отношениях че­
ловеком чрезвычайно тупым, я попросту и не пытался вни­
кать в сумбур и разладицу образцового с виду дома. Едва
лишь я просыпался — или, вернее, едва лишь я понимал,
что единственный способ надуть утреннюю бессонницу
заключается в том, чтобы встать, — к ак принимался гадать,
что еще выдумает нынче Луиза, чтобы помучить мою дочь.
И когда два года спустя тот седой старый олух и его попры­
гунья-жена, попотчевав Бел нудной поездкой по Швейца­
рии, оставили ее в Лариве, между Хексом и Трексом,
в “закрытой” школе для девочек (где закрывается детство,
где гибнет невинность юного воображения), именно 1955—
1957 годы, период нашей жизни &trois1 в квирнском доме,
а не более ранние мои ошибки вспоминал я с проклятиями
и плачем.
1Втроем (фр.).


Часть четверт ая
263
Она и мачеха совсем перестали разговаривать друг с
дружкой; при нужде обменивались знаками: Луиза, к при­
меру, театрально указывала на безжалостные часы, а Бел в
виде отрицания постукивала по хрусталику своих верных
наручных часиков. Она утратила всякую привязанность ко
мне и тихо уклонялась всякий раз, что я решался на по­
верхностную ласку. К ней вновь вернулось умученное, от ­
сутствующее выражение, мутившее ее черты при появле­
нии из Роуздейла. Китса сменил Камю. Отметки поехали
вниз. Она больше не писала стихов. Однажды мы с Луизой
укладывались для очередной поездки по Европе (Лондон,
Париж, Пиза, Стреза и — мелким шрифтом — Лариве),
я вынимал кое-какие старые карты — Орегон, Колорадо —
из внутренней шелковой “щеки” чемодана, и в самую ту
минуту, как мой тайный суфлер вымолвил слово “щ ека” ,
мне подвернулись стихи, написанные Бел задолго до того,
как Луиза вторглась в ее доверчивую юную жизнь. Я поду­
мал, что Луизе будет полезно их прочесть, и передал ей
тетрадный листок (весь измахренный вдоль драных корней,
но по-прежнему мой), на котором были карандашом напи­
саны следующие строки:
Лет в шестьдесят, если я оглянусь,
холмы и дебри укроют
зарубку, источник, песок
и птичьи следы на песке.
Я ничего не увижу
старческими глазами,
но буду знать, что источник там.
Почему же, когда я гляжу назад
в двенадцать — пятая часть пути! —
и видимость вроде получше,
и сор не застит глаза,
я даже вообразить не могу
ту полоску сырого песка,
и вышагивающую птицу,
и слабый свет моего источника?
—
Почти Паунд по чистоте, — со общила Луиза — и я
озлился, поскольку считал Паунда шарлатаном.


264
Смотри на арлекинов!
7
Шато Винедор, очаровательная закрытая школа в
Швейцарии, где обучалась Бел, стояло на очаровательном
холме, метрах в трехстах выше очаровательного Лариве на
Роне; школу эту Луизе порекомендовала осенью 1957-го
одна швейцарская дама с французского отделения Квирна.
Существовали еще две “закрытые” школы того же общего
типа, и они могли подойти в той же мере, но Луиза при­
кипела душой к Винедору из-за случайного замечания,
оброненного даже не ее швейцарской товаркой, а случай­
ной девицей в случайном бюро путешествий, сведшей все
достоинства школы в одно предложение: “Полно тунис­
ских принцесс”.
Здесь предлагалось пять основных дисциплин (француз­
ский, психология, светские манеры, швейное дело, кухня),
разного рода спортивные (под присмотром Кристин Дюп-
раз, известной некогда лыжницы) и дюжина дополнитель­
ных классов по выбору (таковых хватало, чтобы занять до
замужества и самую невзрачную девушку), включая “балет”
и “бридж” . Еще одним supptement1 — особенно удобным
для сирот и ненужных детей — был летний триместр, за­
полнявший остаток года экскурсиями и изучением приро­
ды и коротаемый несколькими везучими девушками в доме
начальницы школы мадам де Тюрм, — в альпийском шале,
стоявшем еще на двенадцать сот метров выше. “ Его одино­
кий свет, мерцающий в черных складках гор, — н а четырех
языках извещает проспект, — можно видеть из шато в яс­
ные ночи” . Имелась также разновидность лагеря для в раз­
ной мере неполноценных местных детей, руководимого в
разные годы нашей спортивной наставницей, неравнодуш­
ной и к медицине.
1957, 1958, 1959. Иногда, редко, тайком от Луизы, недо­
вольной тем, что двадцать, примерно, односложных вы­
сказываний Бел, разделенных изрядными промежутками,
обходились нам в пятьдесят долларов, я звонил ей из Квир­
на, но после нескольких таких звонков получил от мадам
1Дополнение (фр)-


Часть четвертая
265
де Тюрм отрывистую открытку, просившую меня не рас­
страивать дочь телефонными разговорами, и вследствие
этого ретировался в мою темную раковину. Темная ракови­
на, темные годы моего сердца! Они странно совпали с
созданием самого сильного, самого праздничного и ком­
мерчески самого успешного моего романа, “ Королевство у
моря” . Его притязания, его игра и фантазия, его сложная
образность по-своему восполняли отсутствие моей возлюб­
ленной Бел. Помимо того, роман заставил меня сократить,
почти бессознательно, мою переписку с ней (старательные,
многословные, скверно искусственные письма, на которые
она едва трудилась отвечать). И конечно, куда поразитель­
нее, куда непостижимее оказалось для меня, в тяжко сте­
нающей ретроспекции, влияние этого моего самоутешения
на число и продолжительность наших визитов к ней между
1957-м и 1960-м (годом, в который она сбежала с прогрес­
сивным светлобородым молодым американцем). Ты испу­
ганно ахнула, услышав на днях, при обсуждении нами этих
записок, что за три лета я виделся с “возлюбленной Бел”
всего лишь четыре раза и что только два наших визита
дотянули в длину до двух недель. Должен, впрочем, доба­
вить, что она решительно не желала проводить каникулы
дома. Разумеется, мне не следовало сплавлять ее в Европу.
Я обязан был перемучиться в моем домашнем аду, между
ребячливой женщиной и хмурым ребенком.
Работа над романом сказалась и на исполнении мною
брачных обязанностей, обратив меня в менее страстного и
более снисходительного мужа: я спускал Луизе подозри­
тельно частые отлучки к загородным глазным специалис­
там, не обозначенным в справочнике, тем временем изме­
няя ей с Розой Браун, нашей хорошенькой горничной,
трижды в день мывшейся с мылом и полагавшей, что кру­
жевные черные трусики “что -то такое делают с мужиками” .
Но в наихудший беспорядок привела моя работа над
романом чтение лекций. Я пожертвовал ей, словно Каин,
цветы моего лета и, словно Авель, — овечек кампуса.
Вследствие этого процесс моего академического развопло-
щения достиг завершающей стадии. Последние остатки
человеческих связей были оборваны, ибо я не только теле­


266
Смотри на арлекинов!
сно исчез из лекционного зала, но записал весь мой курс на
магнитофонную ленту, дабы вливать его через университет­
скую радиосеть в комнаты снабженных наушниками сту­
дентов. Ходили слухи, что я намерен уйти на покой; боль­
ше того, неизвестный остряк писал весной 1959 года в
“ Quirn Quarterly” *1: “ Говорят, что Его Опрометчивость пе­
ред самой отставкой просили прибавки” .
Летом этого года я и моя третья жена в последний раз
повидались с Бел. Аллан Гардэн (именем коего следовало
бы назвать сорт с Жасминного мыса, так велик и победен
казался цветок в его бутоньерке) только что сочетался уза­
ми брака со своей юной Вирджинией после нескольких лет
безоблачного сожительства. Им предстояло в совершенном
блаженстве дожить до совместного возраста в сто семьдесят
лет, оставалось, однако, выстроить еще одну главу, мрач­
ную и роковую. Я маялся над первыми ее страницами
за неподходящим столом, в неподходящем отеле, над не­
подходящим озером, с видом на неподходящий isoletta2
у моего левого локтя. Единственной подходящей вещью
была стоявшая передо мной брюхатая бутылка “ Гаттина-
ры” . В середине искромсанного предложения явилась из
Пизы Луиза, — я догадывался (с веселым безразличием),
что она там воссоединялась с прежним любовником. Играя
на струнах ее кроткого смущения, я потащил ее в Швейца­
рию, которую она ненавидела. Мы договорились с Бел
о раннем обеде в “ Гранд-отеле” Лариве. Она пришла с
христоволосым молодым человеком, оба были в лиловых
штанах. Метрдотель что-то пошептал моей жене поверх
меню, и она поднялась наверх и принесла молодому невеже
самый старый мой галстук — повязать адамово яблоко и
тощую шею. Его бабушка в замужестве породнилась, как
выяснилось, с четвероюродным братом Луизиного деда,
небезупречного бостонского банкира. Нашлось о чем пого­
ворить за первой переменой блюд. Кофе с киршвассером
мы пили на веранде, Чарли Эверетт показывал нам фото­
графии летнего лагеря для незрячих детей (лишенных
1“Квирнский Ежеквартальник” (англ.).
1Островок (ит.).


Часть четверт ая
267
необходимости созерцать тусклые псевдоакации и кольца
испепеленного мусора средь береговых лопухов), за кото ­
рыми он и Белла (Белла!) присматривали. Ему было двад­
цать пять лет. Пять он потратил на изучение русского язы ­
ка и говорил на нем так же бегло, сказал он, как ученый
тюлень. Предъявленный им образец подтвердил справедли­
вость сравнения. Он был завзятым “революционером” и
безнадежным простофилей, ничего не знающим, свихнув­
шимся на джазе, экзистенциализме, ленинизме, пацифизме
и африканском искусстве. Он полагал, будто бойкие бро­
шюрки и каталоги намного, о, намного “осмысленнее”, чем
толстые старые книги. Сладковатый, застойный, нездо­
ровый запашок исходил от бедного малого. За весь мучи­
тельный обед и кофепитие я ни разу — ни разу, читатель! —
не поднял глаз на мою Бел, но, уже перед тем как расстать­
ся (навеки), взглянул на нее, и у нее оказались новые
парные складочки, идущие от ноздрей к уголкам рта, она
носила теперь бабушкины очки, расчесывалась на пробор
и утратила всю свою подростковую прелесть, остатки кото ­
рой я еще уловил, навестив Лариве весну и зиму назад. Им
полагалось вернуться к половине девятого, увы, — хотя
какое уж там “увы” .
—
Поскорей, поскорей приезжай проведать нас в Квир-
не, Долли, — сказал я, когда мы стояли на тротуаре, и горы
сплошной чернотой рисовались на аквамариновом небе,
и клушицы резко вспархивали, улетая стайками на ночлег,
прочь, прочь.
Я не в состоянии объяснить мою оговорку, но она ра­
зозлила Бел пуще, чем что-нибудь и когда-нибудь.
—
Что он такое сказал? — закричала она, переводя
взгляд с Луизы на своего ухажера и опять на Луизу.
—
О чем он? Почему он назвал меня “Долли”? Кто она, Боже
ты мой? Почему, почему (обращаясь ко мне), почему ты
это сказал?
—
Обмолвка, прости, — ответил я, умирая, стараясь все
обратить в сон, в сон об этой ужасной, последней минуте.
Они торопливо пошли к своему крошечному “Klop’y” ,
Чарли все забегал вперед и вот уже тыкал в воздух ключом


268
Смотри на арлекинов!
от машины, то слева от Бел, то справа. Аквамариновое
небо молчало теперь, темноватое и пустое, не считая одной
звездообразной звезды, описанной мною в русской элегии
много веков тому назад, в мире ином.
—
Какой обаятельный, благожелательный, культурный
и сексуальный молодой человек, — сказала Луиза, когда мы
ввалились в лифт.
— Ты как, в настроении нынче? Прямо
сейчас, Вад?


Часть пятая
1
Эта, предпоследняя часть СНА, этот одухотворенный
эпизод моего в остальном довольно вялого существования
страшно сложен для изложения, он напоминает мне те
добавочные задания, которыми обременяла меня лютейшая
из моих французских гувернанток — скопировать “cent
fois” 1 (плевки и шипение) какую-нибудь старинную пого­
ворку — в наказание за то , что я к уже имевшимся в ее
“Petit Larousse” 12 иллюстрациям добавил на полях мои соб­
ственные или исследовал под партой ножки Лалаги Л.,
маленькой кузины, делившей со мной занятия в то незаб­
венное лето. Верно, что в мыслях я бессчетно повторял
рассказ о моем конца шестидесятых годов набеге на Ле­
нинград перед несметной аудиторией моих торопливо стро­
чивших или клевавших носами двойников, — и все -таки я
сомневаюсь и в необходимости, и в возможности успешно­
го одоления этой гнетущей задачи. Но ты рассмотрела все
доводы, ты, о нежный адамант, да, и вынесла приговор:
я должен поведать о моих похождениях, дабы подобие зн а­
чительности осенило скудную судьбу моей дочери.
Летом 1960-го Кристин Дюпраз, которая ведала летним
лагерем для убогих детей, притулившимся между обрывом
и трактом строго к востоку от Лариве, известила меня, что
Чарли Эверетт, один из ее помощников, сбежал с моей Бел,
предварительно спалив — в гротескном обряде, который
она представляла себе яснее, чем я, — свой паспорт и аме­
риканский флажок (специально для этого купленный в
сувенирном ларьке) “прямо на задворках советского кон-
1“Сто раз” (фр.).
2“Малый Лярусс” (Фр )-


270
Смотри на арлекинов!
сульства”; вслед за чем новоявленный "Карл Иванович
Ветров” и восемнадцатилетняя Изабелла, дочь ci-dev an t1,
подверглись в Берне некоторой разновидности шутовского
венчания и тотчас укатили в Россию.
Тою же почтой я получил приглашение обсудить в Нью-
Йорке с известным со трёте12 мое неожиданное положение
первого нумера в списке наиболее ходких авторов, запросы
от японского, греческого и турецкого издателей и открытку
из Пармы, криво надписанную: "Браво за “Королевство”
от Луизы и Виктора”. Кстати сказать, кто этот Виктор, я и
поныне не знаю.
Отрешившись от всех обязательств, я вновь предался —
после стольких лет воздержания! — трепетным радостям
тайных расследований. Шпионаж был моим clystere de
TcWkhov3даже еще до того, как я женился на Ирис Блэк,
чья поздняя страсть к сочинению нескончаемой детектив­
ной истории, видимо, возгорелась от искры, высеченной
каким-то намеком , оброненным мною, как роняет глянце­
вое перо мимолетная птица, и касающимся моего опыта на
бескрайних и мглистых полях Разведки. На свой скромный
манер я был небесполезен для тех, кто меня превосходит.
Еще стоит, отчасти ободранное, на вершине холма над
Сан-Бернардино то дерево, бело-голубой ясень, рану в
коре которого использовала для переписки чета пойманных
мной “дипломатов”, Торниковский и Каликаков. Лишь ру­
ководствуясь соображениями структурной экономии, я вы­
пустил этот развлекательный элемент из настоящего пове­
ствования о любви и о прозе. Впрочем, его присутствие
теперь помогало мне — хоть ненадолго — отгонять безумье
и муку безысходного сожаления.
Поиски родственников Карла в США, а именно — двух
жилистых теток, ненавидевших молодого человека еще
сильней, чем друг дружку, оказались детской игрой. Тетя
номер один заверила меня, что он никогда не покидал
Швейцарии, — к ней в Бостон еще доставляли оттуда поч­
1"Бывший” гражданин (фр)-
2 Пройдоха, ловкач (фр-)-
3Чеховский клистир (Фр )-


Часть пятая
271
той “третьего класса” его открытки. Тетушка номер два,
филадельфийская фурия, сообщила, что он очень любит
музыку и сейчас прозябает в Вене.
Я переоценил свои силы. Серьезный рецидив болезни
почти на год приковал меня к больничной койке. Полный
покой, на котором настаивали все мои доктора, оказался
нарушен необходимостью поддерживать издателя в долгой
юридической сваре, разыгравшейся вокруг обвинений в
непристойности, предъявленных моему роману чопорными
цензорами. Я вновь занемог, и серьезно. Я и сейчас еще
чувствую гнет галлюцинаций, осадивших меня, когда поис­
ки Бел стали мешаться с препирательствами вокруг романа,
и я увидел, отчетливо, как видишь корабли или горы, ис­
полинский дом с освещенными до единого окнами, норо­
вивший накатить на меня сквозь ту или эту стену палаты,
как бы искавший слабого места, чтобы протиснуться и
смять мою койку.
К концу шестидесятых я выяснил, что Бел уже опреде­
ленно замужем за Ветровым, но что сам он отослан в ка­
кое-то отдаленное место на работу неизвестного свойства.
Затем пришло письмо.
Его переслал мне пожилой почтенный делец (я назову
его А. Б.)
—
вместе с запиской, в которой говорилось, что
он подвизается “в текстиле” , хоть по образованию и “ин ­
женер”; что он представляет “в США советскую фирму
и наоборот”; и что письмо, им вложенное в конверт, напи­
сано женщиной, работающей в его ленинградской конторе
(я назову ее Дорой), и касается моей дочери, “которой он
не имеет чести знать, но которая, как он верит, нуждается
в моей помощи” . Он добавлял, что через месяц опять по­
летит в Ленинград и был бы рад, если бы я “с ним связал­
ся” . Письмо от Доры было русским.
Многоуважаемый Вадим Вадимович!
Вероятно, Вы получаете множество писем от людей из
нашей страны, сумевших раздобыть Ваши книги —дело очень
нелегкое! Однако это письмо не от поклонницы, а просто от
подруги Изабеллы Вадимовны Ветровой, с которой она делит
комнату вот уже больше года.


272
Смотри на арлекинов!
Она больна, у нее нет вестей от мужа, и к тому же она
сидит без копейки.
Пожалуйста, встретьтесь с подателем этой записки. Он
мой начальник и, кроме того, дальний родственник, и он со­
гласился привезти от Вас, Вадим Вадимович, несколько строк
и немного денег, если возможно, но главное, главное, чтобы
Вы приехали лично. Сообщите ему, сможете ли Вы приехать,
и если да, то когда и где мы могли бы встретиться, чтобы
обсудить положение. В жизни все спешно, “безотлагатель­
но ”, “не терпит промедления”, но бывают вещи ужасно
спешные, и это — одна из них.
Чтобы убедить Вас в том, что она здесь, рядом со мной,
просит меня написать Вам и не в состоянии написать сама,
я добавляю маленький ключ или опознавательный знак, рас­
шифровать который можете только Вы и она: "... и умница
тропка ”.
С минуту я просидел над завтраком — под сострадаю­
щим взором Бурой Розы — в состоянии пещерного жителя,
обнимающего руками голову, когда над ним начинают с
треском рушиться камни (женщины делают этот жест, если
что-то падает в смежной комнате). Решение я, разумеется,
принял мгновенно. Рассеянно похлопав Розу сквозь легкий
подол по молодым ягодицам, я устремился к телефону.
Через несколько часов я обедал с А. Б. в Нью-Йорке
(и в последующие месяцы обменялся с ним из Лондона
несколькими телефонными звонками). Премилый оказался
человечек — совершенно овальной формы, с лысой голо­
вой и крохотными ножками в дорогих туфлях (остальное
его облачение выглядело победнее). Он говорил на ломком
английском с мягким русским акцентом и на родном рус­
ском — с еврейскими вопрошаниями. Он считал, что пер­
вым делом мне надо свидеться с Дорой. Он предупредил
меня, что начальный шаг путешественника, собравшегося
посетить жуткую Страну Чудес, Советский Союз, должен
быть вполне обывательским, — следует забронировать “но ­
мер” (место в гостинице) и, лишь обзаведшись им, присту­
пать к добыванию “визы” . Над рыжеватой горкой буро-
веснущатых, пропитанных маслом, сопровождаемых черной


Часть пятая
273
икрой блинов у “Богдана” (за которые А. Б. запретил мне
платить, хотя меня распирали “Королевские” деньги), он
поэтично и несколько длинно рассказывал мне о своей
недавней побывке в Тель-Авиве.
Следующий мой ход — поездка в Лондон — доставил бы
мне наслаждение, не обуревай меня непрестанно тревога,
нетерпение, томительные предчувствия. Знакомство с не­
сколькими авантюрной складки джентльменами — преж­
ним любовником Аллана Эндовертона и двумя невнятными
наперсниками моего покойного благодетеля — позволило
мне сохранить кое-какие невинные связи с БИ НТ’ом —
акроним, посредством которого советские агенты обо зна­
чают хорошо, чересчур хорошо известную британскую
службу разведки. Вследствие этого мне удалось получить
фальшивый или в определенной мере фальшивый паспорт.
Поскольку у меня может возникнуть потребность вновь
прибегнуть к этой удобной выдумке, я не стану обнародо­
вать здесь точного моего псевдонима. Довольно сказать,
что некоторое дразнящее сходство с моей настоящей фами­
лией позволило бы в случае поимки объяснить приемную
канцелярской оплошностью рассеянного консула и безраз­
личием ее душевнобольного носителя к официальным бу­
магам. Допустим, что подлинная моя фамилия — “Облон­
ский” (толстовская выдумка), тогда подцельным именем
стало бы мимикрическое “О. Б. Лонг” , — так сказать, об-
лоногий. Его я мог расширить, скажем, до Оберона Бер­
нарда Лонга, из Дублина или из Думбертона, и долгие годы
жить под ним на пяти-шести континентах .
Я бежал из России, не достигнув и девятнадцати лет и
оставив поперек тропы в опасном лесу труп убитого крас­
ноармейца. Затем я в течение полустолетия поносил Совет­
скую власть, вышучивал ее, выворачивал наизнанку, чтобы
сделать ее посмешнее, выжимал, как мокрое от крови по­
лотенце, пинал дьявола в самое его зловонное место и по-
иному изводил советский режим при всяком удобном слу­
чае, какой подворачивался в моих сочинениях. В сущности
говоря, на литературном уровне, к которому принадлежала
моя продукция, во все это время не было более дотошного
критика большевистской брутальности и основополагаю­


274
Смотри на арлекинов!
щей тупости. Поэтому я хорошо сознавал два обстоятель­
ства: что под собственным именем мне не удастся получить
номера ни в “ Европейской”, ни в “Астории” и ни в какой
иной из ленинградских гостиниц, разве что я решусь на
какое-то чрезвычайное искупление, на презренно-про­
странное отречение; и что если язык доведет-таки меня под
видом мистера Лонга или Блонга до этой гостиничной
комнаты и меня все же сцапают, неприятностей мне не
обобраться. И потому я решил, что сцапать себя не позволю.
—
Бороду, что ль , отрастить да махнуть через границу? —
размышляет, истомившись по дому, генерал Гурко в шес­
той части “Эсмеральды и ее парандра”.
—
Лучше, чем ничего, — отвечал Харлей Кин, один из
самых моих беспечных советников.
—
Но только, — доба­
вил он, — сделайте это до того, как мы вклеим и проштам­
пуем фото О. Б ., и после уж не худейте.
И я ее отрастил, — во время тяжкого, томительного
ожидания “номера”, над которым я не мог посмеяться,
и визы, которой не мог подделать. Получилась образцовая
викторианская штука, добротного, грубого, русого тона,
прошитая серебряной нитью. Она достигала моих яблочно­
красных скул и ниспадала на жилет, попутно спутываясь
с латеральными, изжелта-серыми локонами. Особые кон­
тактные линзы не только придали моим глазам новое, ог ­
лушенное выражение, но каким-то образом изменили саму
их форму — львиная квадратноватость сменилась зевесо-
вым пучеглазием. И только вернувшись домой, я обнару­
жил, что старые мои, сшитые на заказ штаны, — и те, что
на мне, и те, что в чемодане, выдавали мое настоящее имя,
вышитое снутри пояска.
Мой старый добротный британский паспорт, с которым
так поверхностно обходилось множество вежливых служа­
щих, ни разу не заглянувших в мои книги (единственно
подлинное удостоверение личности его случайного облада­
теля), физически остался по окончании процедуры, опи ­
сать которую мне не позволят и порядочность, и некомпе­
тентность, во многих отношениях тем же; но некоторые
иные его особенности — тонкости строения, отдельные
сведения — были, ну, скажем, “видоизменены” посред-


Часть пятая
275
ством нового способа, алхимистерии обработки, гениаль ­
ного метода, “еще не повсюду понятого” , как тактично
обозначили лабораторные молодцы совершенную сокро­
венность открытия, способного спасти жизни бессчетным
беженцам и тайным агентам. Иными словами, никто, —
а наипаче несведущий судебный химик, — не смог бы и
заподозрить, не говорю уже — доказать, что паспорт мой
подделен. Не знаю, почему я задерживаюсь на этом пред­
мете с такой утомительной обстоятельностью. Вероятно,
потому, что отлыниваю от задачи — описать мой визит
в Ленинград; и все-таки дальше откладывать некуда.
2
И вот после почти трехмесячных треволнений я был
готов к отъезду. Я ощущал себя отлакированным с головы
до ног, подобно тому нагому эфебу, яркому clou1 язычес­
кого шествия, что умирал от кожной асфиксии в своем
облачении из золотого лака. За несколько дней до отъезда
случилось нечто, показавшееся безвредным смещением
времени. Мне предстояло вылететь из Пар ижа в четверг.
В понедельник мелодичный женский голос настиг меня в
ностальгически милом отеле на рю Риволи и сообщил, что
некий казус — быть может, крушение, скрытое пеленой
советских туманов, — смешал общее расписание и- что я
могу получить место в следующем до М осквы турбовинто­
вом лайнере “Аэрофлота” либо в эту среду, либо в следую­
щую. Я выбрал первую, разумеется, ибо она не меняла даты
моего рандеву.
Моими попутчиками оказались несколько французских
и английских туристов да плотная стайка угрюмых чинов­
ников из советских торговых миссий. Едва я попал во­
внутрь самолета, как некая иллюзия дешевой нереальности
обуяла меня, — чтобы остаться со мной до конца путеше­
ствия. Стоял жаркий июньский день, и фарсовой системе
воздушного кондиционирования не удавалось одолеть вея-
1Гвоздь (фр).


276
Смотри па арлекинов!
нья пота и взвесь “Красной Москвы” , вероломных духов,
пропитавших собою все, даже карамельки (названные на
обертке “Леденец взлетный”), которыми нас щедро одели­
ли перед началом полета. Чем-то сказочным отзывался
и яркий крап — желтые завитушки и фиолетовые неза­
будки, — украшавший оконные шторки. Схоже расцвечен­
ный непромокаемый пакет в кармане сиденья передо мной
имел зловещую бирку “для отбросов” — таких, например,
как мое подлинное лицо в этой сказочной стране.
Настроение мое и состояние духа требовали скорее
крепких напитков, чем новой порции “взлетных” или раз­
влекательного чтения, тем не менее я принял рекламный
журнал от дородной, неулыбчивой, голорукой стюардессы
в небесно-голубом облачении и с интересом узнал, что
(в противность теперешним триумфам) Россия имела блед­
ный вид на Футбольной Олимпиаде 1912 года, где “царская
команда” (состоявшая, надо полагать, из десяти бояр и
одного медведя) проиграла немцам со счетом 12:0.
Я принял успокоительное и надеялся проспать хотя бы
часть пути, но первую и единственную попытку вздремнуть
решительно пресекла еще более тучная стюардесса, окру­
женная еще более плотным облаком лукового аромата,
сварливо потребовав, чтобы я втянул ногу, слиш ком высу­
нутую мною в проход, по которому она обращалась со все
большими и большими количествами печатной продукции.
Я темно позавидовал моему соседу у окна, пожилому фран­
цузу, — во всяком случае, едва ли моему соплеменнику —
в растрепанной черно-седой бороде и кошмарном галстуке;
сосед проспал весь пятичасовой полет, презрев шпроты и
даже водку, перед которой я не смог устоять, хоть и имел
в заднем кармане штанов фляжку кое-чего получше. Воз­
можно, историки фотографии как-нибудь и смогли бы
помочь мне определить, по каким именно признакам сумел
я дознаться, что воспоминание о безымянном, ни с чем не
соотносимом лице восходит к 1930-1935 годам, а, скажем,
не к 1945—1950. Сосед мой был едва ли не двойником
человека, которого я знавал в Париже, но чьим? Собрата-
писателя? Консьержа? Сапожника? Пуще, чем затрудни­
тельность поисков, донимала меня зыбкость их границ,


Часть пятая
277
определяемых степенью различения "нюансов” и "ощуще­
нием” образа.
Я получил шанс — лишь сильнее меня раздразнивший —
рассмотреть его повнимательнее, когда в конце полета мой
дождевик, сорвавшись с крючка, упал на него, и он доволь­
но любезно улыбнулся мне, выбираясь из-под неожиданно­
го пробудителя. И еще раз я заметил мясистый профиль и
кустистые брови, предъявляя для досмотра содержимое
моего единственного чемодана и борясь с безумным жела­
нием оспорить приемлемость формулировки в англоязыч­
ной части таможенной декларации: " .. .miniature graphics,
slaughtered fowl, live animals and birds” 1.
Затем я видел его, но не так отчетливо, во время нашего
переезда автобусом из одного аэропорта в другой по каким-
то убогим пригородам Москвы — города, в котором я в
жизни своей не бывал и которым интересовался примерно
так же, как, скажем, Бирмингемом. Однако в самолете на
Ленинград он опять оказался рядом со мной, на сей раз с
внутренней стороны. Смешанные миазмы суровых стюар­
десс и "Красной Москвы” с постепенным возобладанием
первого ингредиента по мере того, как наши голорукие
ангелы умножали свои последние требы, сопровождали нас
от 21.18 до 22.33. Дабы прояснить моего соседа прежде, чем
он и его загадка исчезнут, я спросил у него по-французски,
известно ли ему что-нибудь о живописной компании, по ­
грузившейся в самолет в Москве. Он ответил с парижским
grasseyement12, что это , кажется, иранские циркачи, гастро­
лирующие в Европе. Мужчины казались арлекинами в
штатском, женщины — райскими птицами, дети — золоты ­
ми медальонами, и была среди них темноволосая, бледная
красавица в черном болеро и желтых шальварах, которая
напомнила мне Ирис или ее прототип.
—
Надеюсь, — сказал я, — мы увидим их представление
в Ленинграде.
1“ ...графические миниатюры, битая дичь, живые животные и
птицы” (англ.).
2 Грассирование (Фр )-


278
Смотри на арлекинов!
—
Пф! — отвечал он .
—
Куда им тягаться с нашим со­
ветским цирком.
Я отметил машинальное "нашим ” .
Нас обоих поселили в “Астории” , уродливой громаде,
выстроенной, по-моему, перед самой Первой мировой.
“Люкс” , нашпигованный микрофонами (Гай Гейли обучил
меня определять это с одного веселого взгляда) и оттого
имевший сконфуженный вид с его оранжевыми шторами и
оранжевым покрывалом на кровати, стоявшей в старосвет­
ском алькове, вмещал, как и было оговорено, ванную ком­
нату, но мне потребовалось некое время, чтобы справиться
с конвульсивным потоком глинистой с виду воды. После­
дним оплотом “Красной Москвы” оказался кусок багряно­
го мыла. “ Пища, — гласило извещение, — может быть по­
дана в номер” . Черт меня дернул поверить и попытаться
заказать ужин; ничего не вышло, и еще один голодный час
я провел в несговорчивом ресторане. Железный Занавес —
это, в сущности, абажур, и здешнюю его разновидность
украшали стеклянные инкрустации в складной головолом­
ке из лепестков. Сорок четыре минуты потребовались зака­
занной мной “котлете по -киевски” , чтобы добраться сюда
из Киева, и две секунды — мне, чтобы отправить ее, как
некотлету, назад с приглушенным проклятием (русским),
от которого официантка дернулась и уставилась на меня и
мою “ Daily Worker” . Грузинское вино оказалось для питья
непригодным.
Пока я поспешал к лифту, пытаясь припомнить, куда я
засунул мои благословенные “Buipies” [“Рыгалки”], перед
ним разыгралась прелестная сценка. Мускулистую румя­
ную “лифтершу” с несколькими радами бисерных бус на
груди сменяла куда более старая женщина пенсионного
вида, которой первая, покидая лифт, проорала: “Я тебе это
попомню, стерва!” Следом она впоролась в меня, почти
повалив на пол (я старичок крупный, но легкий, как пух).
“ Штой ты суешься под ноги?” — рявкнула она тем же
наглым тоном, припоминая который ночная служительни­
ца тихо качала седой головой, пока мы поднимались к
моему этажу.
В промежутке между двумя ночами, между двумя частя­
ми многосерийного сна, в котором я тщетно отыскивал


Часть пятая
279
улицу Бел (чье название из суеверия, веками бытующего в
конспиративных кругах, я попросил мне не открывать),
отлично сознавая при этом, что Бел лежит, истекая кровью
и хохоча, в алькове наискось через комнату, в нескольких
босоногих шагах от моей кровати, — в промежутке я сло­
нялся по городу, лениво пытаясь нажить какой-либо сенти­
ментальный барыш на том обстоятельстве, что родился
здесь почти три четверти века назад. То ли по неспособно­
сти города одолеть болото, на котором его выстроил всеми
любимый громила, то ли по какой-то иной причине (ник­
то, согласно Гоголю, не ведает по какой) Петербург был
неподходящим для детей местом. Должно быть, я провел
здесь незначащие доли нескольких декабрей и, несомнен­
но, апрель-другой; но по крайности дюжина из девятнадца­
ти моих доксмбриджских зим прошла на берегах Средизем­
ного и Черного морей. Что же до летней поры, то все мои
юные лета процвели в огромных поместьях, принадлежав­
ших нашей семье. В итоге я с дурацким изумлением понял,
что ни разу не видел родного города в июне или в июле —
разве что на почтовых открытках (с видами приличных
публичных садов, где липы глядят дубами, где фисташков
розовый в памяти дворец и безжалостно раззолочены цер­
ковные купола — все это под итальянистым небом). Так
что облик города не пробудил во мне трепета узнавания; то
был незнакомый, если не вовсе чужой мне город, ещ е пре­
бывавший в какой-то иной эпохе: неопределимой, не так
чтобы совсем удаленной, но явно предшествующей изобре­
тению дезодорантов.
Настала жара и осталась, и всюду, в туристических
агентствах, в фойе, в ожидательных залах, в больших мага­
зинах, в троллейбусах, в лифтах, на эскалаторах, в каждом
проклятом коридоре, всюду, и особенно там, где работают
или работали женщины, варился на невидимых плитах не­
видимый луковый суп. Пробыть в Ленинграде мне довелось
только два дня, и привыкнуть к этим бесконечно печаль­
ным эманациям я не успел.
От путешественников я знал, что нашего старинного
дома больше не существует, что самый проулок вблизи
Фонтанки, в котором он стоял между двух улиц, утрачен


280
Смотри на арлекинов!
подобно некой связующей ткани в процессе органического
вырождения. Что же наследовало ему, что могло пронзить
мою память? Этот закат с триумфом бронзовых облаков и
фламингово-красным таяньем в дальнем проеме арки на
Зимней канавке я, верно, впервые увидел в Венеции. Что
еще? Тень оград на граните? Если быть совершенно чест­
ным, мне показались знакомыми лишь собаки, голуби,
лошади и очень дряхлые, очень кроткие гардеробщики.
Они да еще, может быть, фасад дома на улице Герцена.
Наверное, лет сто назад я ходил сюда на какие-то детские
праздники. Узор из цветов, вьющийся над верхним рядом
его окон, отозвался призрачной дрожью в корнях у крыль­
ев, которые мы все отпускаем в такие минуты сновидных
воспоминаний.
С Дорой мне предстояло встретиться в пятницу утром на
площади Искусств перед Русским музеем, около статуи
Пушкина, воздвигнутой л ет десять назад комитетом ме­
теорологов. В интуристовском проспекте имелась тони­
рованная фотография этого места. Метеорологические ас­
социации, вызываемые монументом, преобладали над
культурными. Пушкин, в сюртуке, с правой полой, посто­
янно привздутой скорее ветром с Невы, чем вихрем лири­
ческого вдохновения, стоит, глядя вверх и влево, а правая
его рука простерта в другую сторону, вбок, проверяя, как
там дождь (вполне натуральная поза в пору, когда в ленин­
градских садах расцветает сирень). К моему приходу дождь
сократился до теплой мороси, простого шепота в липах,
над длинными парковыми скамьями. Доре полагалось си­
деть налево от Пушкина, id est1от меня направо. Скамейки
были пусты и выглядели мокроватыми. Трое-четверо ребя­
тиш ек, сосредоточенных, тусклых, странно старообразных,
что не редкость у советских детей, маячили по другую сто­
рону пьедестала; не считая их, я прохлаждался здесь один,
держа в правой руке “Humanite” вместо “Worker” , коим
мне полагалось неприметно сигналить, но коего я в этот
день раздобыть не сумел. Я как раз расстилал газету на
1То есть (лат.) .


Часть пятая
281
садовой скамье, когда по дорожке ко мне направилась дама
с предсказанной хромотой. В пастельно-розовом, также
ожидаемом, плаще, страдающая косолапостью, он а шла ,
опираясь на крепкую трость. При ней еще был прозрачный
маленький зонт, не фигурировавший в списке обязатель­
ных принадлежностей. Я сразу залился слезами (даром что
был уже начинен пилюлями). Ее глаза, нежные и прекрас­
ные, также были мокры.
Так я не получил телеграммы А. Б .? Отправленной два
дня назад на мой адрес в Париже? Отель “Мориц”?
—
Переврали название, — сказал я , — да и уехал я рань­
ше. Пустое. Ей много хуже?
—
Нет-нет, напротив. Я знала, вы все равно приедете,
но тут у нас кое-что случилось. Во вторник, пока я была на
работе, вернулся Карл и увез ее. И чемодан мой новый
тоже увез. У него совершенно нет чувства собственности.
Когда-нибудь его пристрелят, как простого воришку. П ер­
вые неприятности начались у него, когда он стал уверять
всех, что Линкольн и Ленин — братья. А в последний раз...
Милая, говорливая женщина эта Дора. Что же у Бел за
болезнь, в точности.
—
Сибирское малокровие. А в последний раз он сказал
лучшему своему ученику в языковой школе, что единствен­
ное, чем людям следует заниматься, — э то любить друг
друга и прощать врагам своим.
—
Свежая мысль. А как по-вашему, где...
—
Да, но ученик оказался доносчиком, и Карлуша про­
вел целый год в тундровом доме отдыха. Не знаю, куда он
ее теперь потащил. Даже у кого спросить, и того не знаю.
—
Но должен же быть хоть ка кой -т о способ выяснить
это. Ее необходимо вернуть назад, вытянуть из этой ямы,
из этого ада.
—
Безнадежно. Она обожает Карлушу, преклоняется
перед ним. C ’est la v ie1, как выражаются немцы. Жаль вот,
А. Б. просидит до конца месяца в Риге. Вы ведь с ним
почти не знакомы. Да, очень, очень жаль, он чудак и душка
' Такова жизнь (фр.)-


282
Смотри на арлекинов!
и у него четыре племянника в Израиле, он говорит, что это
похоже на “действующих лиц псевдоклассической драмы” .
Один из них был моим мужем. Жизнь иногда так усложня­
ется, и вроде бы чем она сложней, тем должна быть счаст­
ливей, а на самом деле “осложнения” почему-то всегда
означают грусть и тоску.
—
Но послушайте, может быть, м н е удастся что-нибудь
сделать? Я мог бы потыкаться здесь, навести справки, мо ­
жет, даже обратиться в посольство за помощью...
—
Она ведь больше не англичанка, а американкой и
вовсе никогда не была. Я же вам говорю, безнадежно. Мы
с ней были очень близки, в моей страшно усложнившейся
жизни, но, представьте, Карл не позволил ей оставить
для меня даже словечка, — ну и для вас, разумеется, тоже.
К несчастью, она сообщила ему о вашем приезде, и он не
смог этого вынести, при всех симпатиях, которые он в себе
развивает к самым несимпатичным людям. А знаете, я в
прошлом году видела ваше лицо в датском или в голланд­
ском журнале, и я бы вас сразу узнала, где угодно.
—
И с бородой?
—
Ой, да она вас ни капельки не изменила. Эго как
парики или зеленые очки в старых комедиях. Девочкой я
мечтала стать клоунессой — “ Мадам Байрон” или “Трек-
Трек” . Но скажите, Вадим Вадимович, — то есть господин
Лонг, конечно, — о ни вас еще не раскрыли? Уж они бы
носили вас на руках. Ведь вы, как-никак, — тайная гор­
дость России. Вам разве уже пора?
Я отлепился от скамьи — с кусочками “ ‘L’Humanit6“ ,
увязавшимися за мной, — и ск азал, что да, я лучше пойду,
пока гордыня не превозмогла благоразумия. Я поцеловал
ей руку, и она сказала, что видела это только в кино,
в фильме “Война и мир” . Я попросил ее также, под роня­
ющей капли сиренью, принять пачку банкнот и потратить
их как она пожелает, включая покупку нового чемодана
для поездки в Сочи.
—
И все мои английские булавки он тоже увез, — про­
бормотала она, улыбаясь этой ее улыбкой, от которой все
становилось прекрасным.


Часть пятая
283
3
Не могу с уверенностью сказать, что это не был опять
мой попутчик, — тот черношляпый мужчина, припустив­
ший прочь, едва я простился с Дорой и с нашим нацио­
нальным поэтом, оставив последнего вечно печалиться о
пустом переводе воды (сравни Царскосельскую Статую:
утес и дева, что скорбит над разбитой, но не иссякающей
урной в одном из его стихотворений); но совершенно уве­
рен, что мсье Пф по крайности дважды попадался мне на
глаза в ресторане “Астории”, как равно и в коридоре спаль­
ного вагона ночного экспресса, которым я выехал, чтобы
попасть на самый ранний из рейсов Москва—Париж.
В самолете ему помешало усесться рядом со мной присут­
ствие американской старухи, рыжей, в фиолетово-красных
морщинах: мы то забалтывались с ней, то задремывали, то
попивали “ Кровавого Мерина” — е е шутка, не принятая
нашей небесно-голубой стюардессой. Приятно было видеть
изумление мисс Хавмейер (фамилия почти невероятная)
при моем рассказе о том, что я отверг предложение “И н­
туриста” совершить экскурсию по Ленинграду; что даже
не заглянул в комнату Ленина в Смольном; не посетил ни
одного собора; не отведал нечто, именуемое “цыпленком
табака” , и покинул этот прекрасный, прекрасный город, так
и не побывав ни в балете, ни в оперетте.
—
Деловтом, — объясниля ей, — что я
—
агент трех
разведок, а тут уж сами понимаете...
—
О! — вскричала она, откинувшись всем телом как бы
затем, чтобы рассмотреть меня под более возвышенным
углом.
—
О! Какая прэлесть!
Некоторое время мне пришлось дожидаться нью-йорк­
ского самолета; я был немного на взводе и в общем дово­
лен моей залихватской поездкой (в конце концов, Бел ока­
залась не так уж серьезно больна и не так уж несчастлива
в браке; Розабель, конечно , сидела в гостиной и читала
журнал, примеряя к своей ноге голливудские мерки: ло­
дыжка — 8 '/2дюйма, икра — 12'/2и 19'/2— кремовое бедро;
а Луиза пребывала во Флоренции то ли Флориде). С за­
мешкавшейся ухмылкой я приметил и подобрал книжку


284
Смотри на арлекинов!
в бумажной обложке, брошенную кем-то на соседнем сиде­
нье в транзитной зале Орли. Судьба играла со мной, как
кошка с мышкой, в тот приятный июньский день, между
лавками — винной и парфюмерной.
В руках у меня оказался экземпляр формозовского (!)
издания “ Королевства у моря” в бумажной обложке, пере­
печатка с американского. Я еще не видел его — да пред­
почел бы и не вглядываться в оспу описок, несомненно
обезобразившую краденый текст. Обложечное рекламное
фото девочки-актрисы, в недавнем фильме сыгравшей
мою Вирджинию, скорей отдавало должное Лоле Слоан
с ее карамельной сладостью, чем замыслу моего романа.
Впрочем, текст н а задней обложке мягкого томика, хоть
и неряшливо сляпанный поденщиком, не заподозрившим
в книге какого-либо художества, довольно верно следовал
фактической фабуле моего “ Королевства” .
Бертрам, неуравновешенный юноша, обреченный на скорую
смерть в заведении для криминальных безумцев, за десять
долларов продает свою десятилетнюю сестричку Джинни
холостяку средних лет Элу Гардэну, богатому поэту, кото­
рый разъезжает с прелестной малышкой от одного курорта к
другому — по всей Америке и прочим странам. Положение,
которое на первый, стыдливый взгляд — именно на стыдли­
вый! — представляется явным проявлением безответственно­
го извращения (описанного в блестящих подробностях, на
которые до сих пор никто не отваживался), поступенно
(опечатка) преобразуется в подлинный диалог нежной любви.
Чувства Гардэна разделяются Джинни, прежней его “жерт­
во й ”, и, достигнув восемнадцати, она, нормальная нимфа,
сочетается с ним в сочувственно описанном религиозном об­
ряде. Вроде бы все завершилось на ять (sic!), своего рода веч­
ным блаженством, способным удовлетворить сексуальные
требования самого ригидного, или фригидного гуманиста, если
бы ни трагическая дуля (доля?) безутешных родителей Вир­
джинии Гардэн, — затертых в т оме (толпе?) параллельных
жизней, хаотично текущих вдали от гнездышка нашей счас­
тливой четы, — Оливера и (?), которым умный автор всеми
подвластными ему средствами мешает выследить и заловить
(sic!!) их дочурку. Кандидат на звание “Книга Декады ”.


Часть пятая
285
Я сунул ее в карман, приметив, что мой потерявшийся
было попутчик, уже привычно козлобородый и черношля-
пый, вышел из бара или уборной: он что же, потащится за
мною в Нью-Йорк или это наша последняя встреча? По­
следняя, последняя. Он выдал себя: в тот миг, как он по ­
дошел, в миг, как он, напряженно выпячивая нижнюю
губу, открыл рот и, грустно покачав головой, воскликнул
“Эх!”, я понял не только что он такой же русский, как я,
но что давним знакомцем, которого он мне так сильно
напоминал, был отец молодого поэта Олега Орлова, с ко ­
торым я в двадцатых встречался в Париже. Олег писал
“стихотворения в прозе” (много спустя после Тургенева),
совсем никудышные, которые отец его, полоумный вдовец,
все пытался “пристроить” , изводя дрянными издельями
сына дюжину примерно периодических эмигрантских изда­
ний. Его можно было видеть в приемной жалостно пресмы­
кающимся перед замотанным и резким секретарем, или
пытающимся перехватить помощника редактора на пути от
уборной до кабинета, или в стоической горести пишущим
на краешке захламленного стола особливое послание, от­
стаивая достоинства какого-нибудь страховидного, уже
отвергнутого стишка. Он умер в том же доме для престаре­
лых, где провела свои последние двадцать лет мамаша
Аннетт. Той порою Олег пристроился к небольшому числу
“литераторов” , решившихся выторговать за суровую свобо­
ду экспатриации красную муть советской похлебки. Сбы­
лись все обещания его юной поры. Наивысшим его дости­
жением за последние лет сорок или пятьдесят стало месиво
пропагандистских поделок, коммерческих переводов, злоб­
ных обличений и — в сфере искусств — чудовищное упо­
добление папаше физическим обликом, голосом, повадкой
и раболепным бесстьщством.
—
Эх! — воскликнул он.
— Эх, Вадим Вадимович, доро­
гой, и не стыдно тебе обманывать нашу великую, добро­
душную страну, снисходительное, доверчивое правитель­
ство, изнуренных тружеников “Интуриста” , и все так
гаденько, по-детски! Русский писатель! Вынюхивает! И н ­
когнито! Кстати, я — Олег Игоревич Орлов, мы встреча­
лись в Париже, когда были молоды.


286
Смотри на арлекинов!
—
Чего же ты хочешь, мерзавец? — холодно осведомил­
ся я, меж тем как он плюхнулся в кресло рядом со мной.
Жестом “я безоружен” о н поднял обе руки:
—
Да, ничего, ничего. Разве вот — потормошить твою
совесть. Мы ведь оказались на распутье. Пришлось выби­
рать. Самому Федор Михайловичу [?] пришлось выбирать.
То ли принять тебя по-американски — репортеры, интер­
вью, фотографы, девушки, цветы и, натурально, сам Федор
Михайлович [Президент Союза писателей? Глава "Большо­
го Дома”?]; то ли вообще тебя не заметить, — как мы
и сделали. Кстати сказать: поддельные паспорта, может,
и хороши в детективах, а наших людей паспорта просто не
интересуют. Ну, не стьщно тебе теперь?
Я привстал, как бы намереваясь пересесть, но привстал
и он, как бы сопровождая меня. В итоге я остался на месте
и лихорадочно ухватился за первое чтиво, какое попалось
под руку, — за эту самую книжку из кармана моего пиджака.
—
Et се n’est pas tout!1 — продолжал он.
—
Вместо того
чтобы писать для нас, твоих соотечественников, ты , талан­
тливый русский писатель, предаешь нас, стряпая для своих
толстосумов вот это (и он указал театрально трясущимся
пальцем на "Королевство у моря” в моих руках), вот этот
похабный романчик о маленькой Лоле не то Лотте, кото­
рую изнасиловал, убив ее мать, — ах, простите, женившись
на маме, прежде чем ее укокошить, — какой-то австрий­
ский еврей или раскаявшийся педераст, — мы ведь на За­
паде все норовим узаконить, верно, Вадим Вадимович?
Все еще сдерживаясь, но ощущая, как сгущается в мозгу
неподвластная мне туча черного гнева, я сказал:
—
Ты ошибаешься. Ты попросту темный дурак. Роман,
который я написал и который сейчас держу в руках, — это
“ Королевство у моря” . А ты говоришь о какой-то совер­
шенно другой книге.
—
Vraiment?12 А может, ты посетил Ленинград просто
ради того, чтоб покалякать под сиренью с дамочкой в ро­
зовом? Потому что, — знаешь? —и ты, и твои друзья — вы
1И это еще не все! (фр)
2Да неужели? (фр-)


Часть пятая
287
все феноменально наивны. Причина, по которой мистер
(что срифмовалось с “Easter” 1 в его нечистых змеиных ус­
тах) Ветров получил разрешение оставить некий трудовой
лагерь в Вадиме — странное совпадение, — и забрать к себе
жену, в том-то и состоит, что он наконец излечился от
своей мистической мании, а уж пользовали его такие
умельцы, такие лекари, какие и не снились шарлатанской
философии вашего Запада. Д а уж, драгоценный Вадим
Вадимович...
Удар, нанесенный мной старику Олегу тыльной стороной
левого кулака, оказался довольно внушительным, особенно
если вспомнить, — а я, пока замахивался, вспомнил, — что
совокупный наш возраст составляет сто сорок лет.
За ударом последовала пауза, во время которой я с тру­
дом поднимался на ноги (непривычный импульс каким-то
образом вывалил меня на пол из кресла).
—
Ну, дали в морду. Ну, так что ж? — промямлил он.
Кровь испятнала платок, приложенный им к толстому му­
жицкому носу.
—
Ну, дали, — повторил он и потащился прочь.
Я посмотрел на свои костяшки. Красны, но невредимы.
Прислушался к запястным часам. Часы колотились, точно
безумные.
1“Пасха” (англ.).


Часть шестая
1
Кстати о философии, — начав прилаживаться, совсем
ненадолго, к углам и закоулкам Квирна, я вспомнил, что
где-то у меня в кабинете валяется кипа заметок (“О сути
пространства”), приготовлявшихся поначалу для описания
моих юных дней и бредней (книга, известная ныне под
именем “Ардис”). Д а и вообще следовало разобрать и уда­
лить из кабинета или безжалостно уничтожить кучу всякой
всячины, накопившейся с тех еще пор, как я начал препо­
давать.
Во второй половине того сентябрьского дня, солнечного
и ветреного, я решил, с безотчетной внезапностью истин­
ного вдохновения, что 1969—1970 учебный год должен стать
для меня последним в Квирнском университете. Я даже
прервал мой послеполуденный отдых, чтобы потребовать
немедленной встречи с деканом. По-моему, голос его сек­
ретарши звучал в телефоне немного сварливо; я, правда,
отказался от каких-либо заблаговременных пояснений и
только поведал ей тоном непринужденной шутливости, что
цифра “7” всегда напоминала мне флаг, вонзенный иссле­
дователем в черепную коробку Северного Полюса.
Отправясь в путь пешком и достигнув седьмого тополя,
я сообразил, что, наверное, придется забрать из кабинета
порядочную груду бумаг, и вернулся домой за машиной,
а потом еле-еле приткнул ее у библиотеки, куда намеревал­
ся вернуть многое множество книг, задержанных мною н а
месяцы, если не на годы. В итоге я несколько запоздал к
декану, человеку у нас новому и не из лучших моих чита­
телей. Он с некоторой нарочитостью посмотрел на часы и
пробормотал, что через несколько минут у него “заседа­
ние” в каком-то ином месте, всего вернее выдуманное.


Часть шестая
289
Меня скорей позабавила, чем подивила вульгарная ра­
дость, которую он не потрудился скрыть, услышав о моей
отставке. Едва ли он прислушался к перечислению причин,
приведенных мной в угоду общепринятой вежливости
(частые мигрени, скука, развитие техники звукозаписи,
уютный доход, доставленный моим последним романом,
и прочее). Вся повадка его переменилась, — есл и прибег­
нуть к штампу, вполне им заслуженному. Он расхаживал
по кабинету взад и вперед, положительно сияя от счастья.
В грубом порыве душеизъявления он ухватил меня за руку.
Кое-кто из разборчивых, голубокровных животных предпо­
читают пожертвовать хищнику конечностью, чем выносить
его низменные прикосновения. Я покинул декана, обреме­
ненного мраморной дланью, которую он, надрываясь, мы ­
кал туда и сюда, будто поднос со спортивными призами,
не зная, где бы ее пристроить.
Итак, я прошагал к себе в кабинет — радостный ампу-
тант, пуще прежнего жаждущий очистить полки и ящики.
Впрочем, начал я с того, что набросал письмо к ректору,
еще одному новичку, известив его с оттенком скорее фран­
цузской malice1, чем английской, что весь мой курс из
сотни лекций по "Европейским Шедеврам” будет вот-вот
запродан щедрому издателю, предложившему вперед пол ­
миллиона зелененьких (здоровое преувеличение), что, в
свой черед, делает невозможным дальнейшее распростра­
нение этого курса среди студентов, с наилучшими пожела­
ниями, сожалею, что не привелось познакомиться.
Из соображений моральной опрятности я давным-давно
избавился от моего бехштейнообразного письменного сто­
ла. Его значительно более скромный заместитель содержал
бумагу для писем, бумагу для письма, официальные кон­
верты, фотокопии моих лекций, экземпляр романа “ Dr
Olga Repnin” (в твердой обложке), назначавшийся мной
для коллеги, но испорченный ошибкой в написании име­
ни, да чету теплых перчаток, принадлежащих моему асси­
стенту (и преемнику) Экскулу. Еще там имелись три пол­
ных коробки скрепок и початая фляжка виски. С полок
1Злая насмешка (фр-), злоба, злой умысел (англ.) .
10 В.Набоков. Т.5


290
Смотри на арлекинов!
я смел в корзину для бумаг и на пол вблизи нее кипы
циркуляров, разрозненные оттиски, статью перемещенного
эколога касательно опустошений, учиненных какой-то
птичкой по имени "озимая совка” ( “Lesser Winter-Crop
Owl”?), и опрятно переплетенные гранки (мои всегда при­
ходили в обличии длинных, жутко скользких и неподатли­
вых змей) полной натужных каламбуров авантюрной дребе­
дени, присылаемой мне гордыми издателями в надежде на
восторженный отзыв везучего сукина сына. Пребывавшую
в беспорядке деловую переписку и мой трактатик насчет
пространства я упихал в толстую драную папку. Прощай,
ученое логово!
В беллетристике заурядной совпадение есть шулер и
сводник, но оно — дивный художник, когда дело идет о
рисунке событий, вспоминаемых незаурядным мемуарис­
том. Одни лишь ослы и гусыни думают, будто автор воспо­
минаний опускает какие-то куски своего прошлого потому,
что они тусклы или никчемны (возьмите хоть эпизод с
деканом — он именно этого рода, а как тщательно выпи­
сан!). Я направлялся к стоянке машин, когда пухлая папка
у меня подмышкой — как бы заменившая руку — прорвала
бечеву и раскидала свое содержимое по гравию и мураве
обочины. По той же тропинке кампуса из библиотеки шла
ты, и мы присели бок о бок, собирая бумажки. Тебя опе­
чалил, сказала ты после (“жалостно было”), винный запах,
выдыхаемый мной. Таким великим писателем.
Я говорю “ты” ретросознательно, ведь по логике жизни
ты не была еще “ты”, мы и знакомы-то толком не были,
и по-настоящему ты стала “ты ” лишь когда, поймав желто­
ватый листок, норовивший воспользоваться порывом ветра
и с напускным безразличием улизнуть, сказала:
“Как бы не так”.
Сидя на корточках и улыбаясь, ты помогла мне затиснуть
все обратно в папку и после спросила — как моя дочь? —
лет пятнадцать назад вы были с ней одноклассницами,
а жена моя несколько раз подвозила тебя до дому. И тут я
вспомнил, как тебя звали, и в небесном проблеске фото­
вспышки увидел Бел и тебя, похожих, в синих пальто и


Часть шестая
291
белых шляпках, на близнецов и в безмолвной взаимной
ненависти ожидающих, когда Луиза куда-то вас отвезет.
1 января 1970 года Бел и тебе исполнялось двадцать восемь
лет.
Желтая бабочка ненадолго приникла к головке клевера
и унеслась вместе с ветром.
—
Метаморфоза, — сказала ты на твоем прелестном,
изысканном русском.
Не хотел бы я получить несколько снимков (дополни­
тельных снимков) Бел? Бел, кормящей бурундучка? Бел на
школьном балу? (О, этот танец я помню, она избрала парт­
нером печального, толстого мальчика-венгра, чей отец был
помощником управляющего в “Куильтон-отеле” , — я и
сейчас еще слышу, как всхрапнула Луиза!)
На другое утро мы встретились в моей кабинке в книго­
хранилище университетской библиотеки, а уж после я ви­
делся с тобой каждый день. Я не хочу уверять (уверенья не
годны для СНА), что лепестки и оперения моих прежних
Любовей тускнели или грубели в прямом сравнении с чис­
тотой твоего существа, с твоим волшебством, гордостью,
с реальностью света, который исходил от тебя. Здесь глав­
ное слово — “реальность” — и постепенное постижение
этой реальности для меня оказалось почти роковым.
Я лишь исковеркал бы реальность, возьмись я рассказы­
вать здесь, что знаешь ты, что знаю я, чего никто больше
не знает, о чем никогда, никогда не пронюхает фактолюби­
вый, грязнопытливый, грязнопотливый биографоман.
Нуте-с, как протекает ваша интрижка, мистер Блонг? Затк­
нись, Хам Годман! А когда вы порешили вместе смыться в
Европу? Будь проклят, Хам!
“См. также ‘Реальность’” , мой первый английский ро­
ман, тридцать пять лет назад!
Впрочем, один предметик недочеловеческого интереса я
могу осветить в этой беседе с потомками. Глупый, нелов­
кий пустяк, я никогда тебе о нем не рассказывал, ну так вот
он. Дело было перед самым нашим отъездом, марта при­
мерно 15-го 1970 года, в нью -йоркском отеле. Ты ушла за
покупками. (“Помнится, — ответила ты сейчас, когда я
попробовал уточнить эту подробность, не говоря тебе, зачем


292
Смотри на арлекинов!
она мне.
—
Помнится, я купила замечательный голубой
чемодан с молнией, — изображая ее легким движением
милой, нежной руки, — но он нам не пригодился” .) Встав
перед зеркалом шкапа в спальне на северной оконечности
нашего симпатичного “люкса” , я попытался принять окон­
чательное решение. Ладно, я не могу жить без тебя, но
достоин ли я тебя, — то есть телом и духом? Я старше на
сорок три года. “ Гримаса старости” — две глубоких канав­
ки, образующих заглавную лямбду, спадают между бровей.
Лоб, с тремя продольными складками, ни в каких чрезмер­
ных поползновениях за последние тридцать лет не замечен­
ными, оставался округлым, просторным и гладким, ожида­
ющим, когда летний загар залессирует, я был в этом
уверен, старческую корицу на висках. В общем, такое чело
приятно сбирать в складки и, лаская, разглаживать. Осно­
вательная стрижка покончила с львиными локонами; то,
что осталось, имело неопределенный, седовато-бурый отте­
нок. Большие, красивые очки увеличивали старческую рос­
сыпь похожих на бородавки наростиков под нижними ве­
ками. Глаза, когда-то неотразимые, иззелена-карие, стали
теперь буро-зелеными . Нос, унаследовавший от череды
русских бояр, немецких баронов и, быть может (если граф
Старов, щеголявший толикой английской крови, действи­
тельно был мне отцом), по меньшей мере от одного пэра
Англии, сохранил костистую горбинку и заиндевелый кон­
чик, но мясистый выступ его обзавелся, на памяти облада­
теля, досадными седыми волосинками, отраставшими все
быстрее после каждой прополки. Зубные протезы, нечест­
ные по отношению к моим прежним, привлекательно не­
ровным зубам, “ казалось, не замечали моей улыбки” (так я
сказал дорогому, но недалекому дантисту, не понявшему,
о чем я толкую). От крыльев носа шло уклоном по борозде,
а подчелюстные мешочки, отвисавшие по сторонам подбо­
родка, образовывали при повороте в три четверти баналь­
ный выгиб, общий у стариков всех рас, классов, профес­
сий. Я сомневался, не зря ли я сбрил роскошную бороду
и нарядные усы, которые на пробу сохранял с неделю при­
мерно после возвращения из Ленинграда. При всем том я
счел лицо выдержавшим экзамен — на три с минусом.


Часть шестая
293
Так как чрезмерной атлетичностью я отроду не отличал­
ся, износ моего тела не был ни особенно заметен, ни осо ­
бенно интересен. Телу я поставил три с плюсом, в основ­
ном за успешное отражение приступов брюшного жирка
в войне с тучностью, ведомой с середины пятидесятых с
перерывами для отхода и отдыха. Если забыть о начальной
-стадии слабоумия (проблеме, с которой я предпочитал раз­
бираться отдельно), здоровье мое с ранней юности остава­
лось отменным.
Ну, а что же мое искусство? Здесь что я могу тебе пред­
ложить? Ты изучала, и я надеялся, еще помнила об этом,
Тургенева в Оксфорде и Бергсона в Женеве, но, благодаря
семейной привязанности к старому доброму Квирну и к
русскому Нью-Йорку (где последний из эмигрантских
журналов ещ е продолжал с идиотскими выпадами печа­
литься о моем “отступничестве”) , ты , как я обнаружил,
шла почти по пятам процессии моих русских и английских
арлекинов, преследуемых парой тигров с алыми языками и
девочкой-стрекозой верхом на слоне. Ты изучила и те ус­
тарелые фотокопии, — доказав, что, в конце-то концов,
мой метод avait du b o n1, при всех чудовищных обвинениях,
предъявляемых ему сворой профессоров из завидущих уни­
верситетов.
Вглядываясь, совершенно голый, исполосованный опа­
ловыми лучами, в другое, куда более глубокое зеркало,
я видел череду моих русских кни г и испытывал от увиден­
ного удовлетворение, даже трепет: “Тамара” , м ой первый
роман (1925), — девушка на заре посреди мглистого сада.
Преданный гроссмейстер в “Пешка берет королеву”. “Пол­
нолуние” — лунный разлив стихов. “ Камера люцида” —
насмешливый глаз соглядатая за смиренной шторой.
“ Красный цилиндр” отрубленной головы в стране тоталь­
ного неправосудия. И лучший в череде: молодой поэт,
пишущий прозу в “Подарке Отчизне” .
Эта стопа моих русских книг была завершена и подпи­
сана и задвинута назад, в разум, их породивший. Все они
постепенно перевелись на английский язык либо мною,
1Имел свои достоинства (Фр )-


294
Смотри на арлекинов!
либо под моим присмотром, либо с моими поправками.
Окончательные английские версии, равно как и переизда­
ния подлинников, будут отныне посвящаться тебе. Хоро­
шо. Это улажено. Следующая картинка:
Английские подлинники с неистовым “ See under Real”
(1940) во главе, ведомые сквозь изменчивый свет “ Esme­
ralda and Her Parandrus” к веселью “ D r Olga Repnin” и грезе
“A Kingdom by the Sea” . Тут же и сборник рассказов “Exile
from Mayda” , изгнанье с далекого острова, и “Ardis” , над
которым я снова начал работать в пору нашего знакомства
и лавины почтовых открыток (открыток!) от Луизы, нако­
нец-то намекавших на шаг, который я хотел, чтобы она
сделала первой.
Если я и ценю эту стопку ниже, чем первую, то не из
одной только скромности, которую иные назвали бы роб­
кой, иные похвальной, а сам я — трагической, но также и
потому, что контуры моей американской продукции пред­
ставляются мне размытыми, ибо меня не покидает надежда
на новую книгу — не ту, которую пишу в настоящем, как,
скажем, “Ардис” , — но книгу, мною еще не испытанную,
волшебную, небывалую, которая утолит наконец вожделе­
ние и томящую жажду, все, чего не смогли утолить разроз­
ненные абзацы “Эсмеральды” и “Королевства” . Я знал, что
могу положиться на твое терпение.
2
У меня не было ни малейшего желания поквитаться с
Луизой за то, что она меня волей-неволей бросила, и я
колебался, стоит ли ставить ее в неловкое положение, пе­
редавая моему адвокату список ее измен. Измены эти отли­
чались глупостью и убожеством и восходили к'тем дням,
когда еще я оставался ей верен — в разумных пределах.
“Диалог о разводе” , как ужасно именовал его Горацио
Пеппермилл-младший, затянулся на всю весну: часть ее мы
с тобой провели в Лондоне, а остаток — в Таормине, и я
все откладывал разговор о нашей женитьбе (проволочки,
к которым ты относилась с царственным безразличием).


Часть шестая
295
По-настоящему меня беспокоила лиш ь отсрочка тягостно­
го признания (предстояло повторить его в четвертый раз
за всю мою жизнь), которым следовало предварить любой
разговор на эту тему. Я просто кипел от гнева. Стыд и
позор — оставлять тебя в неведении относительно моего
помешательства.
Совпадение, уже упомянутый прежде ангел с глазчаты­
ми крылами, избавило меня от унизительного пустозвон­
ства, предаваться которому я почитал'обязатель ным перед
тем, как сделать предложение каждой из моих прежних
жен. 15 июня в Гандоре, Тессин, я получил письмо от
молодого Горацио, а в нем — превосходную новость: Луиза
узнала (ка к, не важно), что в различные периоды нашего
супружества за нею, слонявшейся по всякого рода чарую­
щим старинным городам, приглядывал приставленный
мною частный сыщик (Дик Кокбурн, испытанный старый
друг); что в руках моего поверенного находятся магнито­
фонные записи ее телефонных разговоров с любовниками
и иные документы и что она готова пойти на любые уступ­
ки, лишь бы ускорить дело, так как торопится вновь вы­
скочить замуж — на сей раз за графского сына. И в этот же
судьбоносный день, в четверть шестого пополудни, я завер­
шил перенос на семьсот тридцать третью среднего размера
карточку бристольского картона (примерно по сто слов
каждая) — тонким пером и мельчайшим из моих чистовых
почерков, — “Ардиса”, стилизованных воспоминаний об
отрочестве, проведенном под древесными сводами, и о
пылкой юности великого мыслителя, который к концу
книги берется за разрешение самой свербящей из ноуме­
нальных загадок. Одна из первых глав содержит отчет (пе­
редаваемый с явственно личной, нестерпимо мучительной
интонацией) о собственных моих бореньях с Призраком
Пространства и с мифом о “странах света”.
К 5.30 я поглотил, на своего рода приватном празднова­
нии, большую часть икры и все шампанское, какое было в
дружелюбном рефриджераторе нашего бунгало, стоявшего
на зеленом газоне “Палас-отеля” Гацдоры. Я отыскал тебя
на веранде и сказал, что было б неплохо, если бы ты посвя­
тила ближайший час тому, чтобы внимательно прочесть...


296
Смотри на арлекинов!
—
Я все читаю внимательно.
—
...вот
эти тридцать карточек из “Ардиса” .
—
После
чего, полагал я , ты могла бы встретить меня где-нибудь при
возвращении с моей предвечерней прогулки: всегда все той
же — к фонтану spartitraffico1 (десять минут), а оттуда —
к ограде соснового питомника (еще десять минут). Я оста-:
вил тебя откинувшейся в шезлонге, с солнцем, рисующим
на полу аметистовые ромбы верандовых окон, полосующим
голые голени и предплюсны твоих перекрещенных ног
(правый носок теперь время от времени вздрагивал в за­
мысловатой связи с темпом усвоения или поворотами тек­
ста). Через несколько минут тебе откроется (как до тебя
открылось лишь Ирис — прочие орлицами не были) то, что
ты должна, по-моему, сознавать, соглашаясь стать мне
женой.
—
Поосторожней на перекрестках, пожалуйста, — ск а ­
зала ты, не поднимая глаз, но сразу же подняла и нежно
надула губы перед тем, ка к вернуться к “Ардису” .
Ха! Малость качает! Ужели это и вправду я, князь Вадим
Блонский, перепил в 1815-м пушкинского ментора, Каве­
рина? В золотистом свете выпитой мною кварты — всего
лишь — все деревья гостиничного парка глядели араукари­
ями. Я поздравил себя с чистотой стратагемы, впрочем не
вполне сознавая, думаю ль я о записях любовных резвле-
ний моей третьей жены или об изъяснении собственной
моей немощи через посредство этого фрукта из книги.
Мало-помалу пряный и тихий воздух приводил меня в чув­
ство: подошвы тверже ложились на гравий и песок, на гли­
ну и камень. Я вдруг обнаружил, что отправился на про­
гулку в сафьяновых шлепанцах и выцветшей бумажной
пижаме, имея, как это ни парадоксально, паспорт в одном
нагрудном кармане и ком швейцарских банкнот в другом.
Жители Гандино или Гандоры, или как он там назывался,
знали автора “ Un regno sul mare” , или “ Ein K5nigreich an
der See”, или “Un Royaume au Bord de la Мег”12 в лицо,
и потому приготавливать для читателя и улику и лакомство
1Островок пешехода (ит.).
2“Королевство у моря” (итал., нем., фр•)•


Часть шестая
297
на случай, если меня все же задавит машиной, было пол­
ной бессмыслицей.
Скоро меня обуяли такие веселие и беспечность, что,
проходя мимо уличного кафе, что перед самой площадью,
я подумал, как было бы славно подкрепить шипучую ра­
дость, еще вскипающую во мне, стопочкой чего-нибудь
этакого, — но отогнал эту мысль и с безучастным видом
проследовал мимо, зная, как мягко, но непреклонно ты
осуждаешь и невиннейшее винопийство.
Одна из улиц, ведущих от пешеходного островка на за­
пад, пересекала Корсо Орсини и сразу, как бы свершив
изнурительный подвиг, вырождалась в мягкую, пыльную,
старую дорогу с остатками травяной прорости по обеим
сторонам, но без всякого тротуара.
Я мог бы сейчас сказать то, чего и побуждения выска­
зать не упомню за многие годы: я был совершенно счаст­
лив. На ходу я читал карточки вместе с тобой, в твоем
темпе, с твоим прозрачным указательным пальцем у моего
шершавого, шелушащегося виска, с моим морщинистым
пальцем у твоей бирюзовой височной вены. Я ласкал
фацеты карандаша, который ты нежно вращала перстами,
я ощущал прижатую к моим приподнятым коленям сло­
женную шахматную доску, пятидесятилетнюю, подаренную
Никифором Старовым (большинство благородных фигур в
устланном байкой ящичке красного дерева вконец исщер-
бились!), лежащую сейчас у тебя на расшитом ирисами
подоле. Глаза мои перемещались вместе с твоими, мой
карандаш вместе с твоим выражал бледным крестиком на
полях недоверие солецизму, не различенному мной сквозь
слезы пространства. Счастливые, светозарные, бесстыдно
счастливые слезы!
Обормот-мотоциклисг в совиных очках, который, как я
полагал, видит меня и должен притормозить, позволив мне
мирно перейти Корсо Орсини, заворотил, дабы не прикон­
чить меня, так неуклюже, что его понесло и после позор­
ных вихляний установило в некотором отдалении, развер­
нув ко мне лицом. Не внимая его разъяренному реву,
я продолжал степенно ступать на запад в изменившемся
окружении, мною уже упомянутом. Почти проселочная


298
Смотри на арлекинов!
старая дорога кралась между скромными виллами — каждая
в собственном гнездышке из высоких цветов и широколи­
стых деревьев. Картонный прямоугольник на одной из за­
падных калиток сообщал по-немецки: “ Комнаты”, на дру­
гой стороне старая сосна несла итальянское извещение:
“ Продается” . И тоже слева образованный домовладелец
предлагал по-английски “Завтраканья” . Зеленая аллея pineta*
оставалась по ка в отдалении.
Я вновь обратился мыслями к “Ардису” . Я знал, что
странный изъян ума, о котором ты читаешь сейчас, причи­
нит тебе боль; я знал также, что высгавленье его напоказ —
это простая формальность с моей стороны, неспособная
помешать естественному течению нашей общей судьбы.
Жест джентльмена. В сущности, я искуплял им то, о чем ты
тоже еще не знаешь, о чем придется тебе рассказать и что
ты, боюсь, назовешь “ гнусноватеньким способом” воздая-
нья Луизе. Ну хорошо, — а сам -то “Ардис”? Побоку мой
покоробленный разум, — “Ардис” тебе понравился или же
показался гадок?
Сочиняя, как я это делаю, целые книги в уме, прежде
чем отпустить на волю скрытое во мне слово и перенести
его, карандашом или пером, на бумагу, я обнаружил, что
окончательный текст застревает на какое-то время в памя­
ти, явственный и совершенный, словно пловучий отпеча­
ток, оставляемый на сетчатке электрической лампочкой.
Потому-то и удавалось мне вновь вызывать осязаемые об­
разы тех карточек, которые ты читала: они проецировались
на экран моего воображения вместе с блеском топаза в
твоем кольце и биеньем твоих ресниц, и я мог высчитать,
как далеко ты вчиталась, не просто взглянув на часы, но
действительно прослеживая строку за строкой до правого
края каждой из карточек. Ясность образа соотносилась с
качеством письма. Ты слишком хорошо знала мое творче­
ство, чтобы сердиться н а слишком забористую эротичес­
кую деталь или раздражаться, встретив слишком туманный
литературный намек. Я блаженствовал, т а к читая “Ардис”
вместе с тобой, я торжествовал над клочком красочного1
1Сосны ( им.).


Часть шестая
299
пространства, отделяющим мой проулок от твоего кресла.
Ну, разве я не превосходный писатель? Превосходный. Ту
аллею сирени и статуй, где мы с Адой начертили на пест­
ром песке первые наш и круги, воссоздал и запечатлел ху­
дожник неизбывных достоинств. Ужасная мысль, что даже
“Ардис” — интимнейшая из моих книг, пропитанная ре­
альностью, полная солнечных бликов, — может оказаться
неосознанным подражанием неземному искусству другого
писателя, эта мысль пусть явится после; сейчас — в 6 часов
18 минут пополудни, 15 июня 1970 года, в Тессине — ни ­
чему не дано было возмутить глубокого, влажного блеска
моего ликования.
Я достиг уже конечной точки моей обычной предтра-
пезной прогулки. Сквозь неподвижную листву неслось из
окна “тра-та -та, та-та, так” машинистки, добивавшей по­
следнюю страницу, приятно напоминая мне, что я давно
уже сторонюсь тяжких трудов перепечатывания моих без­
укоризненных манускриптов, которые можно превращать в
фотокопии за несколько жужжащих минут. Главная маета
с преобразованием моего почерка прямо в печатные знаки
доставалась теперь издателю; я знаю, он не любил этой
процедуры, — вот как благовоспитанный энтомолог испы­
тывает отвращение, обнаружив, что некое беззаконное насе­
комое проскакивает ряд положенных стадий метаморфозы.
Несколько шагов — двенадцать, одиннадцать, — и я
поверну назад; я ощущал в обратной перспективе воспри­
ятия, что и ты думаешь об этом, и испытал как бы спад
духовного напряжения, указавший мне, что ты дочитала те
тридцать карточек, и сложила их по порядку, и сравняла
стопку, пристукнув ею об столик, и, взяв лежавшую тут же
в форме сердца резинку, обтянула ею карточки, и снесла их
ко мне на письменный стол, а теперь готовишься встретить
меня на обратном пути к “Гандора-Палас” .
Низкая, серого камня стена, высотою по пояс, толщи­
ною в живот, выстроенная в виде поперечного парапета,
приканчивала всякую прыть, ещ е сохранившуюся у дороги
от прежней жизни, жизни городской улицы. Узкая прореха
для пешеходов и велосипедистов разделяла парапет посе­
редке, и ширина этой щели сохранялась за нею тропинкой,


300
Смотри па арлекинов!
которая, раз-другой вильнув, ускользала в густенький мо­
лодой сосняк. Множество раз мы с тобой бродили там се­
рыми утрами, когда берега — озера ли, пруда — теряют всю
привлекательность, но этим вечером я, как обычно, оста­
новился у парапета и стоял в совершенном покое, лицом к
низкому солнцу, ладонями раскинутых рук нежа гладкость
гранита по сторонам от прохода. Это ли осязательное ощу­
щение или недавнее “тра-та -та ” вернуло и завершило образ
моих семисот тридцати трех, двенадцати на десять с поло­
виною сантиметровых бристольских карточек, которые ты
еще прочитаешь главу за главой, и твое упоение, парапет
упоения, позволит мне завершить выполненье моей задачи:
в уме у меня возник наделенный четкой компактностью
всякой массивной вещи — алтарь! столовая гора! — образ
сияющего фотокопировального снаряда в одной из служеб­
ных комнат нашей гостиницы. Мои доверчивые руки оста­
вались еще раскинутыми, но подошвы уже не чуяли мягкой
земли. Я хотел вернуться к тебе, к жизни, к аметистовым
ромбам, к карандашу на верандном столе — и не мог . То,
что так часто случалось в воображении, теперь случилось
всерьез: я не мог повернуться. Выполнить это движение —
значило поворотить мир на его оси, а эго было так же
невозможно, как совершить во плоти переход из настоящей
минуты в прошедшую. Может быть, мне не стоило так
пугаться, может быть, стоило спо койно ждать мига, когда
камни моих конечностей снова примется покалывать
жизнь. Но я — или мне это почудилось — неистовым рыв­
ком крутнулся назад, — и глобус не дрогнул. Наверное,
я еще ненадолго завис с раскинутыми руками, прежде чем
навзничь грянуть о неосязаемую землю.


Часть седьмая
1
Существует старое правило — такое старое и банальное,
что мне совестно и напоминать-то о нем . Позвольте мне
сделать из него стишок, — чтобы стилизовать его затхлость:
Веди рассказ от первого лица
И доживешь до самого конца.
Я, разумеется, говорю о серьезных романах. В так назы­
ваемых Planchette-Fiction1 невозмутимый рассказчик, опи ­
сав собственную кончину, вполне способен продолжить:
“Я обнаружил, что стою на ониксовой лестнице перед
огромными золотыми вратами в толпе других лысоватых
ангелов...”
Карикатура, фольклорный сор, смешное атавистическое
почтение к драгоценным минералам!
И все-таки...
И все-таки я понимаю, что за три недели общего полу­
паралича (если то был полупаралич) я приобрел некоторый
опыт; что когда моя ночь настанет всерьез, я не буду уже
совершенно неподготовленным. Проблему личности уда­
лось если не решить, то хотя бы поставить. Мне было да­
ровано художническое озарение. М не было дозволено взять
мою палитру с собой в весьма удаленные области смутного
и сомнительного бытия.
Скорость! Если б я мог дать свое определение смерти
остолбенелому рыболову, косарю, замершему, вытирая
косу пучком травы; мотоциклисту, в ужасе хватающемуся
за ивовое деревце на луговом бережку и все равно улетаю­
щему вместе с подружкой и мотоциклом на верхушку сто-
1Планшеточная литература (фр. , а нгл.) .


302
Смотри на арлекинов!
ящего за рекой куда более высокого дерева; вороным лоша­
дям, которые, совсем как люди с наставными зубами, пя ­
лились на меня, пока я стремительно мчал над ними, —
я бы выкрикнул одно только слово: Скорость! Не то чтобы
эти сельские зрители и вправду существовали. Ощущение
огромной, невыразимой и, по правде сказать, довольно
глупой и унизительной скорости (смерть глупа, смерть
унизительна) пришлось бы передавать в совершенную пу­
стоту — без единого удаляющегося удильщика, без единой
травинки, окровавленной его уловом, вообще без единой
зацепки. Представьте себе, как я, старый господин, знаме­
нитый писатель, стремглав качу на спине вслед за моими
же растопыренными, мертвыми ногами, — сквозь брешь в
граните, через сосновую рощу, через туманные заливные
луга, а после просто между пластами тумана, все дальше,
дальше, — во образите себе эту картину!
С самого детства безумие, затаясь , поджидало меня за
тем или иным валуном или кленом. Со временем я привык
к сепиевому взору этих внимательных глаз, ровно следую­
щих вдоль моего пути. И все же я знал безумие не только
в обличье зловещей тени. Оно являлось мне и как всплеск
упоения, такого полного и пронзительного, что само отсут­
ствие непосредственного объекта, на который я мог бы его
излить, оказывалось для меня своего рода спасением.
Для практических целей — вроде поддержания тела и
духа в состоянии заурядного равновесия, позволяющего не
подвергать свою жизнь опасности и не обращаться в обузу
для друзей и правительств, — я предпочитал латентную
разновидность моего соглядатая, в которой страх перед ним
проявлялся в лучшем случае как укол невралгии, бедствие
бессонницы, битва с неживыми вещами, никогда не скры­
вавшими, до чего они меня ненавидят (беглая пуговица,
снисходящая до того, чтобы ее отыскали, бумажный зажим,
вороватый раб, которому мало удерживать вместе два уны­
лых письма, он еще норовит подцепить драгоценный лис­
ток из иной стопки бумаг), а в худшем — внезапным спаз ­
мом пространства, обращающим, скажем, посещение
зубного врача в водевильную вечеринку. Кашу и муть этих
приступов я предпочел разноцветью безумия, которое,


Часть седьмая
303
притворно украсив мое бытие особыми формами вдохнове­
ния (духовных восторгов и прочего в этом роде), вполне
могло перестать порхать и приплясывать и, обрушившись
на меня, искалечило бы или — как знать
—
уничтожило
совершенно.
2
При начале страшного приступа я, видимо, полностью
вышел из строя, от макушки до пят, в то время как разум
мой, образы, мчавшие сквозь меня, мельтешение мыслей,
гений бессонницы оставались сильны и деятельны, как и
всегда (не считая промежуточных расплывов). К о времени,
когда я долетел до госпиталя Лекошан на побережье Фран­
ции, настоятельно рекомендованного доктором Генфером,
швейцарским родственником его управителя, я уже осознал
кое-какие удивительные детали: сверху и донизу меня па­
рализовало симметричными пятнами, разделенными гео­
графией слабой тактиль ной чувствительности. Когда же
к исходу первой недели у меня “пробудились” пальцы (об­
стоятельство, ошеломившее и даже прогневавшее мудрецов
Лекошана, знатоков паралитического слабоумия, до такой
степени, что они посоветовали тебе побыстрее сплавить
меня в какое-нибудь более экзотическое и придерживаю­
щееся более широких взглядов заведение, — что ты и сде­
лала), я немало позабавился, составляя карту чувствитель­
ных пятен, неизменно располагавшихся точно напротив
одно другого, например по обе стороны лба, челюстей,
глазниц, груди, мошонки, колен и боков. На средней ста­
дии наблюдений средняя величина каждого живого пятна
никогда не превышала размеров Австралии (временами я
казался себе великаном) и не сокращалась (когда я себя
сокращал) до размера, меньшего чем поперечник медали за
Умеренные заслуги, — и на этом уровне восприятия вся моя
шкура казалась мне леопардовой, расписанной дотошным
помешанным из неблагополучной семьи.
В некоторой связи с этими “тактильными симметрия­
ми” (по поводу которых я все еще пытаюсь списаться с не


304
Смотри на арлекинов!
слишком отзывчивым, кишащим фрейдистами медицин­
ским журналом) я хотел бы прежде всего описать картин­
ные композиции, плоские, примитивные образы, возникав­
шие по два справа и слева от моего странствующего тела,
на противоположных створках моих галлюцинаций. Если,
к примеру, слева от моего существа Аннетт с пустой ко­
шелкой садилась в автобус, то справа она сходила с него,
нагруженная овощами, с царственной цветной капустой,
торчавшей из огурцов. Шли дни, симметрию сменяли бо­
лее сложные взаимные переклички, порой она вновь воз­
никала в миниатюре, не выходя из пределов определенного
образа. Теперь мое таинственное странствие сопровожда­
лось живописными эпизодами. Однажды я видел Бел, под
конец рабочего дня она входила в общинные ясли и рылась
в груде голых младенцев, лихорадочно отыскивая своего
первенца, уже десятимесячного, узнаваемого по симмет­
ричным пятнам красной экземы на боках и маленьких
ножках. Пловчиха с лоснистыми лягвиями одной рукой от­
брасывала со лба мокрые пряди, а другой (по другую сторо­
ну моего разума) отпихивала плот, на котором лежал я,
голый старик с тряпкой вокруг фок-мачты, навзничь со ­
скальзывающий в полную луну, чьи змеистые отражения
трепетали среди купав. Меня заглатывал длинный тоннель,
полуобещавший пятнышко света на далеком конце, полу-
сдержавший обещание, раскрывшись в рекламный закат,
но я его не достиг, тоннель расплылся, и все опять погру­
зилось в привычный туман. Как было “принято” в этом
сезоне, компании нарядных бездельников навещали боль­
ного, ложе медленно вкатывали в демонстрационную, и
Ивор Блэк в роли молодого модного доктора предъявлял
меня трем актрисам, изображавшим светских красавиц:
вздувая юбки, они оседали на белые стулья, и одна из дам
указывала на мои чресла и, глядишь, коснулась бы их про­
хладным веером, если бы ученый мавр не отбил его указкой
слоновой кости, после чего мой плот продолжил свое за­
тяжное скольжение.
Не знаю, кто прокладывал курс моей судьбы, но он
порою впадал в банальность. Временами мой быстрый по ­
лет заносил меня в небо, на аллегорическую высоту, отзы­


Часть седьмая
305
вавшую неприятно религиозным привкусом, — если не
попросту перевозкой трупов грузовым самолетом. Посте­
пенно, по мере того как мое гротескное приключение
близилось к концу, в моем сознании установилось опреде­
ленное представление о более или менее регулярном чере­
довании дня и ночи. Поначалу дневные и ночные эффекты
косвенно передавались медицинскими сестрами и иными
рабочими сцены, с необычайным усердием заменявшими
разного рода движимые декорации, — о ни то изгоняли
поддельный звездный свет с отражающих его поверхнос­
тей, то через положенные промежутки времени подмалевы­
вали зарю. До этого мне ни разу не приходило в голову,
что, говоря исторически, искусство или по крайней мере
предметы искусства предваряли природу, а вовсе не следо­
вали за ней; однако со мной происходило именно это. Так,
в онемелой глуши, окружавшей меня, знакомые звуки сна­
чала воспроизводились оптически на бледных полях звуко­
вой дорожки во время съемок доподлинной сцены (напри­
мер, церемонии научного кормления); но со временем
нечто в бегущей ленте соблазнило ухо сменить глаз, и в
конце концов слух возвратился — исполненный мститель­
ной силы. Первый хрусткий шелест нянечкина халата рас­
катился ударом грома; первое урчание в моем животе —
бряцаньем кимвал.
Пожалуй, следует дать незадачливым некрологистам
(и всем любителям медицинской премудрости) кое-какие
клинические разъяснения. Сердце и легкие у меня работа­
ли — или их вынуждали работать — нормально; так же вел
себя и кишечник, этот шут в перечне персонажей наших
личных мираклей. Тело лежало распластанным, как на
“Уроке анатомии” кисти старого мастера. Страх пролежней
граничил, особенно в госпитале Лекошан, с манией, объяс­
нимой, возможно , безнадежным стремлением заменить
посредством подушек и разнообразных механических при­
способлений осмысленное лечение неизлечимой болезни.
Тело мое “немело” , как “немеет” нога какого-нибудь вели­
кана; говоря же точнее, мое состояние представляло собой
ужасную форму затянувшейся (на двадцать ночей!) бессон­
ницы, при том что сознание бодрствовало подобно созна­


306
Смотри на арлекинов!
нию “Бессонного Славянина” в некоем цирке, о котором я
когда-то читал в “The Graphic” '. Я был даже не мумией; я
был — по крайней мере сначала — продольным сечением
мумии или, скорее, абстракцией тончайшего из возможных
ее срезов. А голова? — быть может, возмущенно восклик­
нут читатели, которым, кроме головы, похвастаться нечем.
Ну что ж, лоб мой походил на запотевшее стекло (потом в
нем каким-то образом протерлись два боковых глазка); рот
оставался немым и онемелым, пока я не обнаружил, что
ощущаю язык — в фантомной форме плавательного пузы­
ря, возможно сгодившегося бы рыбе с затрудненным дыха­
нием, но для меня бесполезного. Я обладал отдаленным
чувством длительности и дальности — двух сущностей,
которые, как подтвердило в позднейшем мире любящее
создание, пытавшееся помочь бедному безумцу невинней­
шей ложью, оказались совершенно раздельными фазами
одного и того же явления. М ои мозговые каналы (получа­
ется что-то слишком учено), казалось, по большей части
клинообразно сходились, после некоего крушения или по­
топа, вовнутрь структуры, приютившей ближайшего их
союзника, — о н же (вернее, оно), как это ни странно, и
наискромнейшее наше чувство, без которого нам обходить­
ся и легче всего и порою всего приятней, — о, как я его
проклинал, когда не мог защитить его от эфира и экскре­
ментов, о (ура почтенному “о ”!), как я благодарил его за
выкрики “Кофе!” или “ Пляж!” (потому что безымянное
снадобье пахло кремом, который Ирис втирала мне в спину
в Канницце полвека назад!).
Теперь довольно темное место: не знаю, оставались ли
мои глаза постоянно распахнутыми “в остекленелом взгля­
де надменного помрачения” , как напридумывал репортер,
которого не пустили дальше стола в коридоре. Но очень и
очень сомневаюсь, что мне удавалось мигать, — а без смаз­
ки мигания двигатель зрения работать едва ли способен.
Все же каким-то образом, пока я скользил по тем иллюзор­
ным каналам и облачным путям, прямо над другим конти-1
1“Графика” (англ.) ', иллюстрированный журнал.


Часть седьмая
307
нентом, я порой примечал сквозь плывущие под веждами
миражи тень руки или блеск инструмента. Что же до моего
мира звуков, он оставался вполне фантастическим. Я слы­
шал незнакомцев, обсуждающих гулкими голосами книги,
которые я написал или думал, что написал, ибо все, что
они поминали, — заглавия, имена персонажей, — фразы,
выкрикиваемые ими, выворачивалось наизнанку в исступ­
лении бесовской учености. Луиза развлекала общество од­
ной из своих забавных историй, — я называл их “вешалка­
ми имен” , потому что они лишь казались связанными с
каким-то событием, скажем, с квипрокво, приключившим­
ся на вечеринке, — истинное же их назначение состояло в
том, чтобы помянуть какого-нибудь ее родовитого “старого
друга” , или обаятельного политика, или его двоюродного
брата. На фантастических симпозиумах читались ученые
сообщения. В лето Господне 1798-е слыхивали, как Гаври­
ла Петрович Каменев, молодой даровитый поэт, хихикает,
сочиняя свою оссианическую пастишь “Слово о полку
Игореве” . Где-то в Абиссинии пьяный Рембо читал удив­
ленному русскому путешественнику стихотворение “ Le
Tramway ivre” (“ ...En blouse rouge, &face en pis de vache, le
bourreau me trancha la tfte aussi...”) 1. Или я слышал, как
шипит в пазухе моего мозга придавленный репетир, отби­
вая время, ритмы, рифмы, которых я и помыслить не мог
услышать когда-либо вновь.
Надо еще сказать, что плоть моя пребывала в довольно
приличной форме: ни разорванных связок, ни зажатости
мышц; я мог слегка ободрать хребет, упавши в нелепый
обморок, предваривший мое путешествие, но он по-пре­
жнему оставался на месте, вытягивая меня, защищая мое
естество, не уступая ничем примитивной структуре какой-
нибудь сквозистой подводной твари. И однако ж лечение,
которому меня подвергали (особенно в Лекошане), подра­
зумевало, — насколько его теперь удается прояснить, — что
все мои повреждения телесны, только телесны и требуют1
1“Пьяный трамвай” (“ ...В красной рубашке, с лицом как
вымя, голову срезал палач и мне...”) (фр.) .


308
Смотри на арлекинов!
только телесных мер. Я не говорю о современной алхимии,
о волшебных зельях, которые вспрыскивали в меня, — эти,
возможно, и действовали, так ли, этак ли, не только на
тело, но и на божество, поселившееся во мне, как действу­
ют на безумного императора наговоры честолюбивых зна­
харей и шарлатанов-советников; но я не мог снести таких
въедливых образов, как проклятые скрепы и перевязи, дер­
жавшие меня растянутым на спине (и мешавшие мне уйти
восвояси с резиновым плотиком подмышкой, к чему я
чувствовал себя способным), или еще даже худшие руко­
творные электрические пиявки, которые приставлялись к
моей голове и конечностям замаскированными палачами, —
пока их не разогнал святой из Катапульты, штат Калифор­
ния, профессор Г. П . Слоун, почти уже заподозривший,
как раз когда я стал поправляться, что меня мог бы вмиг
излечить — меня мог бы вмиг излечить! — гипноз плюс
скромное проявление чувства юмора со стороны гипно­
тизера.
3
Я помнил только, что при крещении был назван Вади­
мом — по имени моего отца. В недавно выданном мне
паспорте США — изящной книжечке, украшенной золо­
тым рисунком по зеленой обложке с пробитым на ней
номером 00678638, — мой древний титул не упомянут; но
он значился в моем британском паспорте, выдержавшем
несколько изданий — “Юность” , “Зрелость” , “ Старость” , —
пока последнее не искалечили до неузнаваемости друже­
любные фальсификаторы, втайне склонные к розыгрышам.
Все это я собрал по крупице в одну из ночей, когда вдруг
опять раскрылись некие клеточки мозга, до того заморо­
женные. Другие клетки, однако, оставались покрыты мор­
щинами, как припозднившиеся бутоны, и хоть я мог сво­
бодно вертеть под одеялом ступнями (впервые со времени
обморока), мне никак не удавалось различить в этом тем­
ном углу сознания следовавшую за отчеством фамилию.
Я чуял, что она начинается с “Н ”, как и термин, который


Часть седьмая
309
описывает рождающийся в минуты вдохновения, прекрас­
ный своей внезапностью порядок слов, похожий на стол­
бик красных кровяных телец в свежеотобранной крови под
микроскопом, — это сл ово я однажды использовал в “See
under Red” 1, но теперь и его припомнить не мог, что-то
связанное с монетной колбаской, капиталистическая мета­
фора, а, Марксик? Да, я определенно чувствовал, что фа­
милия моя начинается с “Н ” и имеет ненавистное сходство
с прозвищем или псевдонимом предположительно-непод­
ражаемого (Непоров? нет) болгарского, или бактрийского
или, возможно, бетельгейзеанского автора, с которым меня
вечно путали рассеянные эмигранты из какой-то другой
галактики; но состояли л и с ней в родстве Небесный, или
Набедрин, или Наблвдзе (Наблидзе? Смешно), я просто не
мог сказать. Я предпочел не перенапрягать мою волю (ухо­
ди, Наборкрофт!) и отступился, — а может быть, фамилия
начинается с “Б ”, “н ” же просто пристало к ней на манер
окаянного паразита? (Бонидзе? Блонский? — Нет, это из
истории с БИНТ ом). Быть может, во мне присутствует
примесь кавказской княжеской крови? Откуда взялись в
газетных вырезках, полученных мною из Англии в связи
с лондонским изданием “A Kingdom by the Sea” (чудное
певучее название), кивки в сторону мистера Набарро, анг­
лийского политического деятеля? И почему Ивор прозвал
меня “Мак-Набом”?
Без фамилии я с моим вновь приобретенным сознанием
оставался все-таки нереальным. Бедный Вивиан, бедный
Вадим Вадимович, он был всего лиш ь плодом чьего-то
—
даже не моего собственного — воображения. Кошмарная
подробность: в русской скороговорке длинноватое имя-от ­
чество привычно глотается — “ Павел Павлович” , при обра­
щении к нему с торопливым вопросом, начинает звучать
как “Палпалыч” , а неудобопроизносимое, длинное, словно
ленточный червь, “ Владимир Владимирович” приобретает
в речевой передаче сходство с “Вадим Вадимычем” .
Я сдался. И когда я сдался окончательно, моя звучная
фамилия подкралась сзади, будто проказливое дитя, вне ­
1“См. также ‘Красный’” (англ.) .


310
Смотри на арлекинов!
запным воплем заставляющее подскочить клюющую носом
няньку.
Оставались ещ е другие проблемы. Где я? Как раздобыть
немного света? Как на ощупь отличить в темноте выклю­
чатель лампы от кнопки звонка? Кем, помимо меня самого,
был тот, другой человек, обещанный мне, мне принадлежа­
щий? Я различил синеватые завеси на сдвоенных окнах.
Почему бы их не раздернуть?
Так, вдоль наклонного луча,
Я вышел из паралича.
Along a slanting ray, like this,
I slipped out of paralysis —
если слово “ паралич” не слишком сильно для обозначения
состояния, которое его имитирует (при не вполне понят­
ной поддержке со стороны пациента): тут скорее довольно
причудливое, но не слишком серьезное психологическое
расстройство — по меньшей мере, таким оно кажется в
легкомысленной ретроспекции.
Кое-какие приметы подготовили меня к напастям голо­
вокружения и тошноты, но все же я не ожидал, что ноги
мои поведут себя столь неподобающим образом, когда,
ослабелый и одинокий, блаженно выбрался из кровати в ту
первую ночь открытий. Подлая сила тяжести тут же меня и
унизила: ноги попросту сложились подо мной. Падение
всполошило ночную няньку, она помогла мне вернуться в
постель. Затем я заснул. Ни до того, ни после не приходи­
лось мне спать с таким наслаждением.
Когда я проснулся, одно из окон было распахнуто на­
стежь. И разум мой, и зрение уже достаточно обострились,
чтобы я смог различить лекарства на столике у кровати.
Среди этих жалких насельников я приметил нескольких
замешкавшихся путешественников, прибывших сюда из
иного мира: прозрачный пакет с немужским носовым плат­
ком, найденным и отстиранным кем-то из служителей
больницы; крохотный золотой карандашик, притороченный
к ежедневничку, вечно выглядывающему из всякой всячи­
ны, заполняющей дамскую сумочку; арлекинские солнеч­
ные очки, по какой-то причине внушавшие мысль не


Часть седьмая
311
о защите от резкого света, а о сокрытии век, распухших от
слез. Сочетание этих ингредиентов создавало в итоге осле­
пительный фейерверк смыслов, и в следующий миг (совпа­
дение оставалось еще на моей стороне) дверь моей комна­
ты дрогнула: мелкое беззвучное движение на миг беззвучно
замерло и снова продолжилось медленной, бесконечно мед­
ленной чередой многоточий, набранных диамантом. Я из­
дал восторженный рев, и в палату вступила Реальность.
4
Нижеследующей нежной сценой я полагаю эту автоби­
ографию завершить. Меня вкатили в увитую розами гале­
рею для “особых выздоравливающих” второй и последней
моей больницы. Ты откинулась рядом со мной в шезлонге,
почти в той же позе, в какой я оставил тебя IS-го июня в
Гандоре. Весело ты пожаловалась, что женщ ина в комнате
рядом с твоей на первом этаже больничной пристройки то
и дело проигрывает граммофонные записи птичьего пения,
надеясь заставить пересмешников больничного парка под­
ражать соловьям и дроздам, привычным ей по Дорсету или
Девону. Ты отлично понимала, что мне необходимо кое-
что выяснить. Нас обоих томила неловкость. Я привлек
твое внимание к красоте всползающих кверху роз. Ты ска­
зала: “Все красиво на фоне неба” — и извинилась за “афо­
ризм” . В конце концов я самым небрежным тоном спро­
сил, как тебе показался отрывок из “Ардиса” — тот, что я
дал тебе прочитать перед тем, к а к отправиться на прогулку,
из которой вернулся только теперь, три недели спустя,
в Катапульту, штат Калифорния.
Ты отвела взгляд. Ты окинула им лиловые горы. Ты
прочистила горло и отважно ответила, что он тебе совер­
шенно не показался.
То есть она не выйдет замуж за сумасшедшего?
То есть она выйдет замуж за нормального человека,
умеющего отличить пространство от времени.
Объяснись.
Ей не терпится прочитать остальную часть рукописи, но
эт о место лучше вымарать. Написано оно превосходно, как


312
Смотри на арлекинов!
все, мною написанное, но его подпортил фатальный фило­
софский изъян.
Юная, грациозная, ужасно милая, безнадежно невзрач­
ная Мэри Миддл явилась предупредить, что, когда позво­
нят к чаю, мне придется вернуться. М инут через пять.
Другая сестричка помахала ей с исполосованного солнцем
конца галереи, и она упорхнула.
В этой больнице (сказала ты) полным-полно умираю­
щих американских банкиров и совершенно здоровых анг­
личан. Я описал человека, воссоздающего в воображении
недавнюю вечернюю прогулку. Прогулку из пункта В (ве­
ранда) к пункту П (парапет, питомник). Бегло воссоздаю­
щего череду попутных явлений — ребенка на качелях в саду
виллы, кружение брызгалки на лужайке, пса, погнавшегося
за мокрым мячом. Рассказчик достигает мысленно пункта П
и застывает, — он смущен и расстроен (совершенно без­
основательно, как мы увидим) своей неспособностью про­
извести воображаемый разворот, который обратит направ­
ление ВП в направление ПВ.
—
Его ошибка, — продолжала она, — его болезненная
ошибка на самом деле сводится к сущему пустяку. Он спу­
тал дальность и длительность. Говоря о пространстве, он
разумеет время. Все впечатления, накопленные им на пути
ВП (пес догоняет мяч, к соседней вилле подъезжает маши­
на), относятся к веренице событий во времени, а не к
красочным кубикам пространства, которые всякий ребенок
волен переставить по-старому. У него ушло время на то,
чтобы мысленно покрыть расстоянье ВП,
—
хотя бы
несколько мгновений. И когда он приходит в П, им уже
накоплена длительность, которая обременяет его! Что же,
спрашивается, странного в его неспособности вообразить
поворот вспять? Никому не дано представить в телесных
образах обращение времени. Время необратимо. Обраще­
нье движения используют только в кино, да и то лишь для
создания комического эффекта — воскрешенье разбитой
бутылки пива...
—
Или рома, — вставил я , и тут прозвенел звонок.
—
Все это прекрасно, — го ворил я, нащупывая рычаги
кресла (ты помогла мне откатиться назад, в мою комнату). —


Часть седьмая
313
Я благодарен, я тронут, я исцелен! Хотя твое объяснение —
лишь восхитительная уловка, и ты это знаешь; но я не
против, мысль насчет попытки раскрутить время — это
trouvaille1; она напоминает мне (целуя руку, лежащую на
моем рукаве) найденную физиком изящную формулу, —
все довольны, пока (зевая, заползая обратно в постель) кто-
то другой не хватается за мел. Мне обещали к чаю немного
рому — Цейлон и Ямайка, единоутробные острова (уютно
воркуя, впадая в беспамятство, воркотня замирает)...
Находк а (фр-)<


о


Эта книга представляет собой собрание систематически
связанных личных воспоминаний, простирающихся, гео­
графически, от Санкт-Петербурга до Сен-Назера и охва­
тывающих тридцать семь лет, с августа 1903-го по май
1940-го, с лишь немногими вылазками в более позднее
пространство-время. Очерк, с которого началась вся серия,
соответствует тому, что стало теперь пятой главой. Я напи­
сал его по-французски, озаглавив “ Mademoiselle О” , трид­
цать лет назад, в Париже, где Жан Полан опубликовал его
во втором номере журнала “Мезюр” , 1936 год. Фотография
(напечатанная недавно в книге Жизель Френд “Джеймс
Джойс в Париже”) напоминает об этом событии, впрочем,
я (один из членов группы “Мезюр” , расположившихся вок­
руг каменного садового столика) ошибочно обозначен в
этой книге как Одиберти.
В Америке, куда я перебрался 28 мая 1940 года,
“ Mademoiselle О” была переведена покойной Хильдой Уорд
на английский, пересмотрена мною и опубликована Эдвар­
дом Уиксом в январском, 1943 года, номере журнала “Ат-
лантик Мансли” (ставшего также первым журналом, печа­
тавшим мои, написанные в Америке, рассказы). Моя связь
с “ Нью-Йоркером” началась (при посредстве Эдмунда
Уилсона) с напечатанного в апреле 1942 года стихотворе­
ния, за которым последовали другие перемещенные стихи;
однако первое прозаическое сочинение появилось здесь
только 3 января 1948 года, им был “Портрет моего дяди”
(глава третья в окончательной редакции книги), написан­
ный в июне 1947 года в Коламбайн Лодж, Эстес-Парк,
Колорадо, где мы с женой и сыном вряд ли смогли бы
задержаться надолго, если бы призрак моего прошлого не
Предисловие


318
Память, говори
произвел на Гарольда Росса столь сильного впечатления.
Тот же самый журнал напечатал главу четвертую ( “ Мое
английское образование” , 27 марта 1948), главу шестую
(“Бабочки” , 12 июня 1948), главу седьмую (“Колетт” , 31 июля
1948) и главу девятую (“Мое русское образование” ,
18 сентября 1948), — все они были написаны в Кембридже,
Массачусетс, в пору огромного душевного и физического
напряжения, в то время как главы десятая (“Прелюдия” ,
1 января 1949), вторая ( “Портрет моей матери” , 9 апреля
1949) , двенадцатая (“Тамара” , 10 декабря 1949), восьмая
(“Картинки из волшебного фонаря” ,
11 февраля 1950;
вопрос Г. Р.: “А что, в семье Набоковых были только одни
щипцы для орехов?”), первая (“Совершенное прошлое”,
15 апреля 1950) и пятнадцатая (“Сады и парки”, 17 июня
1950) — все были написаны в Итаке, Нью-Йорк.
Из трех остальных глав, одиннадцатая и четырнадцатая
появились в “ Патизэн Ревю” (“Первое стихотворение” ,
сентябрь 1949, и “Изгнание” , январь-февраль 1951), между
тем как тринадцатая отправилась в “Харпере М эгэзин”
(“Квартирка в Тринити Лэйн”, январь 1951).
Английская версия “ Mademoiselle О ” была перепечатана
в сборниках “Девять рассказов” (издательство “ Нью Д и-
рекшнс” , 1947) и “Дюжина Набокова” (издательства “Дабл-
дей” , 1958; “Хайнман” , 1959; “Попьюлар Лайбрэри” , 1959;
и “ Пенгвин Букс” , 1960); в последний сборник я также
включил рассказ “Первая любовь”, ставший любимцем
составителей антологий.
Хотя я сочинял эти главы в случайной последовательно­
сти, отражаемой приведенными выше датами их публика­
ции, они аккуратно заполняли пронумерованные пустоты в
моем сознании, соответствующие нынешнему порядку
глав. Этот порядок установился у меня в 1936 году, когда я
заложил краеугольный камень, в тайной впадинке которого
уже были спрятаны разнообразные карты, расписания,
коллекция спичечных коробков, осколок рубинового стек­
ла и даже — как я теперь понимаю — вид с моего балкона
на Женевское озеро, на эти зыби и прогалины света, сегод­
ня, в час чаепития, испещренные черными точками лысух
и хохлатых чернетей. Поэтому мне не трудно было собрать


Предисловие
319
том, который нью-йоркское издательство “Харпер и Бра­
ть я” выпустило в 1951 году под названием “Убедительное
доказательство” — убедительное доказательство моего су­
ществования. К сожалению, эта фраза наводила на мысль
о детективе, так что я задумал назвать английское издание
“ Мнемозина, говори” , однако мне сказали, что “старушки
не станут спрашивать книгу, названия которой они не смо­
гут выговорить” . Я подумывал также о другом названии —
“Антемион” , так называется орнамент, состоящий из за­
тейливо переплетенных распускающихся соцветий жим о­
лости, но и это никому не понравилось, так что мы в конце
концов остановились на “Память, говори” (издательства
“ Голланц” , 1951, и “Юниверсал Лайбрэри” , Нью-Йорк,
1954). Эта книга была переведена: на русский, автором
(“Другие Берега” , издательство имени Чехова, Нью-Йорк,
1954); на французский, Ивонн Даве (“Autres Rivages” , изда­
тельство “Галлимар” , 1961); на итальянский, Бруно Оддера
(“Parla, Ricordo” , издательство “ М ондадори” , 1962); на
испанский, Жаме Пиньера Гонзалесом (jHabla, Memorial,
1963) и на немецкий Дитером Е. Циммером (издательство
“Ровольт” , 1964). Чем и исчерпывается необходимая биб­
лиографическая информация, способная, надеюсь, загип­
нотизировать пугливых критиков, рассердившихся на по­
мещенные в конце “Дюжины Набокова” примечания, —
загипнотизировать настолько, что они согласятся принять
ее в начале этой книги.
При написании в Америке первого ее варианта мне
очень мешало почти полное отсутствие сведений об исто­
рии семьи и, как следствие, невозможность проверить мою
память, когда я чувствовал, что, может быть, ошибаюсь.
В этом издании расширена и переработана биография мо­
его отца. Появилось и множество иных исправлений и до­
бавлений, особенно в начальных главах. Я открыл кое-ка ­
кие тесные скобки, позволив им выплеснуть наружу их еще
живое содержимое. Или вот еще: предмет, бывший просто
подменой, выбранной наугад и не имевшей фактического
значения в рассказе о важном событии, досаждал мне вся­
кий раз, что я перечитывал это место, правя гранки различ­
ных изданий, пока я в конце концов не поднатужился и


320
Память, говори
пока наугад подобранные очки (в которых Мнемозина
нуждается больше кого бы то ни было) не преобразовались
в отчетливо вспомнившийся, устричной формы портсигар,
мерцающий в мокрой траве у подножья осины на Chemin
du Pendu, где я в тот июньский день 1907 года нашел браж­
ника, редко встречаемого на столь далеком западе, и где
четвертью века раньше мой отец поймал дневную павли­
ноглазку, чрезвычайно редкую в нашем северном краю.
Летом 1953 года на ранче близ Портала, Аризона, в доме,
нанятом нами в Ашленде, Орегон, и в различных мотелях
Запада и Среднего Запада, я ухитрился, отрываясь от ловли
бабочек и писания “Лолиты” и “Пнина” , перевести “Па­
мять, говори” — с помощью моей жены — на русский язык.
Из-за психологической трудности переигрывания темы,
уже разработанной мною в “Даре” , я опустил целую главу
(одиннадцатую). С другой стороны, я переделал множество
мест и попытался как-то исправить запамятливые недо­
статки оригинала — белые пятна, смазанные участки, тем­
ные области. Я обнаружил, что по временам напряжение
воли позволяет придать бесцветной кляксе прекрасную
резкость очертаний, так что вдруг удается признать неж­
данно возникший вид или наделить именем безымянного
слугу. В нынешнем, окончательном издании “ Память, го­
вори” я не только добавил к исходному английскому тексту
существенные изменения и обильные вставки, но и вос ­
пользовался множеством исправлений, сделанных в рус­
ском его переводе. Это повторное англизирование русской
переделки того, что было прежде всего английским пере­
сказом русских воспоминаний, оказалось дьявольски труд­
ной задачей, впрочем, я находил некоторое утешение в
мысли, что такая, знакомая бабочкам, многократная мета­
морфоза ни единым человеческим существом прежде ис­
пробована не была.
Среди аномалий памяти, обладателю и жертве которой
никогда бы не следовало браться за автобиографию, худшая
состоит в склонности приравнивать задним числом свой
возраст к возрасту столетия. В первом варианте книги это
привело к череде замечательно согласованных хронологи­
ческих промахов. Я родился в апреле 1899 года и, есте-


Предисловие
321
ственно, в первой трети, скажем , года 1903-го был, грубо
говоря, трехлетним; однако в августе того же года острое
“3” , открывшееся мне (как описано в “Совершенном Про­
шлом”), следовало отнести к возрасту века, не к моему,
за мною же значилось “4 ” , прямоугольное, упругое, точно
резиновая подушка. Точно так же в начале лета 1906 года —
лета, в которое я принялся коллекционировать бабочек, —
мне было семь, а не шесть, как поначалу утверждалось
в катастрофическом втором абзаце шестой главы. Мнемо-
зина, следует признать, показала себя чрезвычайно беспеч­
ной девицей.
Все даты даются по новому стилю: в девятнадцатом веке
мы плелись за остальным цивилизованным миром, отставая
на двенадцать дней, с началом двадцатого их стало тринад­
цать. По старому стилю я родился 10 апреля, на утренней
заре, в последнем году прошлого века, и, скажем, в Герма­
нии (если бы меня удалось мигом переправить за границу)
это было бы 22 апреля; но поскольку все дни моего рожде­
ния праздновались, со все убывающей помпой, в двадцатом
веке, все, и я в том числе, пока революция и изгнание не
передвинули меня из Георгианского календаря в Юлиан­
ский, привычно добавляли к 10 апреля тринадцать дней
вместо двенадцати. Ош ибка серьезная. К ак тут быть?
В самом последнем из моих паспортов в качестве “даты
рождения” указано “23 апреля” , что является также датой
рожденья Шекспира, моего племянника Владимира Сикор­
ского, Ширли Темпл и “Гэзель Браун” (которой, к тому же,
приходится разделять со мною мой паспорт). Такова, стало
быть, проблема. Неумение производить вычисления не
позволяет мне ее разрешить.
Когда я, после двадцатилетнего отсутствия, снова при­
плыл в Европу, я обновил связи, распавшиеся еще до того,
как я ее покинул. Во время этих семейственных воссо­
единений “Память, говори” подвергалась строгому суду.
Проверялись частности дат и обстоятельств, при чем выяс­
нилось, что во множестве случаев я ошибся, либо недоста­
точно углубился в темное, но не бездонное воспоминание.
Некоторые факты мои советники отвергли, сочтя их леген­
дами либо слухами, или же доказав, что если они и истин­
ны, то связаны все же с событиями иного времени, нежели
11 В.Набоков.Т.5


322
Память, говори
то, к которому отнесла их моя податливая память. Мой
двоюродный брат, Сергей Сергеевич Набоков, снабдил
меня бесценными сведениями об истории нашей семьи.
Обе мои сестры гневно опротестовали описание путеше­
ствия в Биарриц (начало седьмой главы) и, забросав меня
подробностями, убедили, что я был неправ, оставив их дома
(“с няньками да тетками”!). То, чего я не смог переработать
из-за отсутствия определенных документов, я предпочел
ныне убрать полноты правды ради. С другой стороны,
всплыло и было включено в окончательный вариант "Па­
мять, говори” множество фактов, относящихся к нашим
предкам и к другим лицам. Я надеюсь написать когда-
нибудь “Говори дальше, память” , объяв годы 1940—1960,
проведенные в Америке: в моих змеевиках и тиглях еще
продолжается возгонка некоторых летучих веществ и плав­
ка кое-каких металлов.
Читатель найдет в этой книге разбросанные там и сям
упоминания о моих романах, но в целом я чувствовал, что
довольно намаялся с ними, пока их писал, так что лучше
оставить их неразжеванными. М ои недавние предисловия
к английским переводам “Защиты Лужина” , 1930 (“The
Defense” , издательство “Путнам” , 1964); “Отчаяния” , 1936
(“Despair” , издательство “Путнам” , 1966); “Приглашения
на казнь”, 1938 (“Invitation to a Beheading” , издательство
“Путнам” , 1959); “Дара” , 1952, печатался с продолжением
в 1937-38 (“The Gift” , издательство “Путнам” , 1963), и
“Соглядатая” ,
1938 (“The Буе”, издательство “Федра”,
1965), дают достаточно подробный и красочный отчет
о творческой составляющей моего европейского прошлого.
Для тех, кому понадобится более полный список моих
публикаций, существует библиография, составленная Д и­
тером Б. Циммером ( “Vladimir Nabokov Bibliographic des
Gesamtwerks”, издательство “Ровольт” , 1-е изд. декабрь 1963;
2-е , переработанное, май 1964).
Двухходовка, описанная в последней главе, была пере­
печатана в “Chess Problems?’1(Липтон, Мэтьюс и Райс, из­
дательство “Фабер” , Лондон, 1963, с. 252). Однако самым
1Шахматные задачи (англ.)


Предисловие
323
забавным моим достижением является задача “ Белые берут
ход назад” , посвященная мною Е. А. Зноско-Боровскому,
который и напечатал ее в тридцатых годах (1934?) в эмиг­
рантской газете “ Последние Новости” , Париж. Я недоста­
точно ясно помню позицию, чтобы привести ее здесь, но,
возможно, кто -нибудь из любителей “сказочных шахмат”
(к каковому типу относится эта задача) когда-нибудь оты­
щет ее в одной из тех благословенных библиотек, которые
микрофильмируют старые газеты, что следовало бы делать
со всеми нашими воспоминаниями. Рецензенты обычно
читают первый вариант внимательнее, чем прочтут это,
новое издание: только один из них приметил “язвительный
выпад” по адресу Фрейда в первом абзаце второй части
восьмой главы, и ни единый не обнаружил имени великого
карикатуриста и дани уважения, принесенной ему в по­
следнем предложении второй части одиннадцатой главы.
Необходимость самому объяснять такие вещи чрезвычайно
удручает автора.
Чтобы не обижать живых и не тревожить мертвых,
я изменил некоторые имена. В “Указателе” они взяты в
кавычки. Главное назначение указателя — перечислить для
собственного удобства некоторые имена и темы, связанные
с моим прошлым. Его присутствие рассердит простака, но,
возможно, порадует человека приметливого хотя бы уж
тем, что
Through the window o f that index
Climbs a rose
And sometimes a gentle wind e x
Ponto blows *.
Владимир Набоков
5 января 1966
Монтре1
1В окно этого указателя заглядывает вьющаяся роза, и порою
задувает, ex ponto, ласковый ветер (англ.).


Глава первая
1
Колыбель качается над бездной, и здравый смысл гово­
рит нам, что жизнь — только щель слабого света между
двумя вечностями тьмы. Хотя обе они — совершенные
близнецы, человек, как правило, с пущим спокойствием
вглядывается в бездну преджизненную, чем в ту, к которой
летит (со скоростью четырех тысяч пятисот ударов в час).
Я знавал, впрочем, юношу-хронофоба, испытавшего едва
ли не панику, просматривая домашнего производства
фильм, снятый за несколько недель до его рождения. Он
увидел почти не изменившийся мир — тот же дом, тех же
людей — и вдруг понял, что его-то в этом мире нет вовсе
и никто по нем не горюет. О н увидел собственную мать,
машущую рукой из окна наверху, и этот незнакомый жест
поразил его, словно некое мистическое прощание. Особен­
но страшен был вид новехонькой детской коляски, стояв­
шей на крыльце с самодовольной наглостью гроба; коляска
была пуста, как будто при обращении событий вспять
самые кости его исчезли.
Юность подвержена таким наваждениям. И то сказать,
первое и последнее, что мы видим, представляется нам
чем-то ребячливым, — если то лько взгляды наши не на­
правляются какой-либо маститой и добротной догмой.
Природа ждет от зрелого человека невозмутимого равноду­
шия к обеим черным пустотам, обратной или передней,
такого же, с каким он приемлет удивительный ландшафт,
улыбающийся между ними. Воображение, дивное наслаж­
дение бессмертных и несозревших, надлежит ограничить.
Дабы восторг жизни был выносим, давайте навяжем ему
меру.
Против всего этого я решительно восстаю. Меня тянет
выплеснуть это восстание на улицу, чтобы торчать там


326
Память, говори
пикетом перед своей же земной природой. Снова и снова
разум мой напрягается в колоссальных усилиях высмотреть
малейший луч личного среди безличной тьмы по оба пре­
дела жизни. Я готов стать единоверцем размалеванного до
последней крайности дикаря, радостно разделив с ним
убеждение, что тьма эта создана лиш ь стенами времени,
отделяющего от вневременья меня и мои ободранные
кулаки. Я забирался мыслью назад в отдаленные области —
и чем дальше я заходил, тем безнадежней сужалась мысль, —
чтобы нащупать там некий тайный проход, но обнаруживал
лишь, что тюрьма времени шарообразна и выходных дверей
не имеет. Кроме самоубийства, я перепробовал все. Я отка­
зывался от своего лица, чтобы сойти за заурядное привиде­
ние и протиснуться в мир, существовавший прежде, чем я
был задуман. Я мирился с унизительным соседством викто­
рианских романисток и отставных английских полковни­
ков, воспоминающих, как они в прежних своих воплоще­
ниях бегали рабами-посыльными по римским дорогам или
сидели мудрыми старцами под ивами Лхасы. В поисках
ключей и разгадок я рылся в своих самых ранних снах —
и позвольте мне сразу заметить, что я безоговорочно отме­
таю убогую, пошлую фрейдовщину и всю ее средневековую
подоплеку, с ее маниакальной погоней за половой сим­
воликой (чем-то напоминающей поиски Бэконовских
акростихов в твореньях Шекспира), с ее озлобленными
эмбриончиками, подглядывающими из природных засад
родительское соитие.
Поначалу я не совсем понимал, что безграничное, на
первый взгляд, время, есть на самом деле тюрьма. Я изучаю
мое младенчество (что представляет собой наилучшее
приближение к изучению собственной вечности) и вижу
пробуждение самосознания, как череду разделенных про­
межутками вспышек — промежутками, мало-помалу умень­
шающимися, пока не возникают яркие кубики восприятия,
по которым память уже может карабкаться, почти не со ­
скальзывая. Я научился счету и слову почти одновременно,
в возрасте очень раннем, но внутреннее знание, что я — я ,
а мои родители — они, установилось лишь позже и было
непосредственно связано с моим открытием их возраста
в отношении к моему. Судя по густоте солнечного света,


Глава первая
327
тотчас заливающего мою память, стоит мне подумать об
этом откровении, по дольчатому его очерку в слоистом
рисунке листвы, полагаю, что дело было в день рождения
моей матери, в деревне, под конец лета, когда, задав
кое-какие вопросы, я сопоставил ответы, которые на них
получил. Так оно и следует из теории рекапитуляции; по­
явление рефлексивного сознания у нашего отдаленнейшего
предка не могло не совпасть с зарождением чувства вре­
мени.
Итак, едва только что добытая формула моего возраста,
свежая, четкая четверка, встретилась с родительскими ф ор ­
мулами, тридцать три и двадцать семь, ка к нечто случилось
со мной. Я испытал живительную встряску. Словно подвер­
гнутый второму крещению, более чудодейственному, чем
происшедшее за пятьдесят месяцев до того православное
окунание вопящего, полуутопленного полувиктора (мать
успела через полузакрытую дверь, за которую удалял роди­
телей древний обычай, поправить нерасторопного прото-
ирея, отца Константина Ветвеницкого), я вдруг ощутил
себя погруженным в сияющую и подвижную среду, а имен­
но в чистую стихию времени. Стихию эту делишь — как
делят яркую морскую воду радостные купальщики — с су­
ществами, отличными от тебя, но соединенными с тобою
общим током времени, среды, ничуть не похожей на мир
пространственный, воспринять который способен не один
человек, но также бабочки и обезьяны. В тот миг я прон­
зительно осознал, что двадцатисемилетнее, в чем-то бе­
лорозовом и мягком, создание, владеющее мо ей левой
рукой, — моя мать, а создание тридцатитрехлетнее, в бело­
золотом и твердом, держащее меня за правую руку, — отец.
Они шли ровной поступью, и между ними шел я , то чинно
вышагивая, то семеня, переступая с подковки на подковку
солнца, посреди дорожки, в которой сегодня легко узнаю
обсаженную дубами аллею парка в нашем деревенском
поместье в Выре, в прежней Петербургской губернии,
в России. И вправду, глядя туда с моей теперешней дале­
кой, уединенной, почти необитаемой гряды времени, я
вижу свое крохотное “я ” празднующим в этот августовский
день 1903 года зарождение чувственной жизни. До этого
оба моих водителя, и левый и правый, если и существовали


328
Память, говори
в туманном мире моего младенчества, то являлись в него
лишь под масками, нежными инкогнито; теперь же облаче-
нье отца, сверкающий кавалергардский мундир с гладкой,
облой, золотистой кирасой, облекавшей его спину и грудь,
взошло как солнце; и потом в течение многих лет я продол­
жал живо интересоваться возрастом моих родителей, справ­
ляясь о нем, как беспокойный пассажир, проверяя новые
часы, справляется у спутников о времени.
Замечу мимоходом, что, отбыв воинскую повинность
задолго до моего рождения, отец в тот день, вероятно,
надел свои полковые регалии ради праздничной шутки.
Шутке, значит, я обязан первым проблеском полноценного
сознания — что тоже имеет рекапитулярный смысл, ибо
первые существа, почуявшие течение времени, были также
и первыми, умевшими улыбаться.
2
Первобытная пещера (а вовсе не то, что могли бы пред­
положить фрейдовы мистики) — вот прообраз моих игр,
когда мне было четыре года. Большой обтянутый белым
кретоном с черным клеверным крапом диван одной из го­
стиных в Выре вздымается в моей памяти подобно некото­
рому массивному результату геологических сдвигов до на­
чала истории. История начинается (обещая прекрасную
Грецию) неподалеку от него, там, где крупная гортензия в
вазоне наполовину скрывает за своими бледно-голубыми и
бледно-зелеными соцветьями пьедестал с мраморным бюс­
том Дианы в углу комнаты. На стене, у которой стоит ди­
ван, еще один исторический этап помечен серой гравюрой
в рамке черного дерева — одна из тех наполеоновских ба­
тальных картинок, где истинными неприятелями являются
эпизодическое и аллегорическое, и где видишь сгрудивши­
мися в одной плоскости зрения раненого барабанщика,
убитую лошадь, трофеи, солдата, готового насадить на
штык другого солдата, и неуязвимого императора, позиру­
ющего с генералами среди этой застывшей возни.
С помощью кого-либо взрослого, кому приходилось
действовать сначала обеими руками, а потом мощным


Глава первая
329
коленом, диван на несколько вершков отодвигался от сте­
ны, образуя узкий проход, и тот же взрослый помогал мне
построить из диванных валиков крышу, а из тяжелых поду­
шек — заслоны с обоих концов. Ползти по этому беспрос­
ветно-черному туннелю было сказочным наслаждением,
я медлил в нем, прислушиваясь к пенью в ушах — одино­
ким переливам, столь знакомым малышам, вовлеченным
игрою в прятки в пыльно-укромные места, — а затем,
в трепете сладкого ужаса, стуча коленками и ладошками,
я торопился к дальнему выходу, сбивал подушку и вылезал,
встречаемый сеточкой солнца под плетеным венским сту­
лом и четою играющих мух, поочередно садящихся на пол.
Мечтательнее и тоньше была другая пещерная игра, —
когда, проснувшись ранним утром, я сооружал шатер из
простыней и одеяла и отправлял мое воображение блуждать
по тысяче смутных дорог с чуть видными полотняными
лавинами и призрачным светом, казалось, проникавшим в
полумрак моего укрытия из невообразимой дали, в которой
мне мерещились странные, бледные звери, бродящие средь
озер. Воспоминание о моей детской кровати с сетками из
пушистого шнура по бокам в свой черед направляет память
к упоению прекрасным, восхитительно крепким, гранато­
во-красным, хрустальным яйцом, уцелевшим от какой-то
незапамятной Пасхи. Пожевав уголок простыни так, чтобы
он хорошенько намок, я туго заворачивал в него яйцо и
глядел, все еще подлизывая уютно спеленутые его плоско­
сти, как проступает их теплое, румяное рдение, чудотворно
насыщаясь свечением и цветом. Но мне доводилось пи­
таться красотой и непосредственнее этого.
Как все-таки мал космос (кенгуровой сумки хватит, что­
бы вместить его), как ничтожен и тщедушен он в сравне­
нии с сознанием человека, с единственным личным воспо­
минанием, с его выражением в словах! Допускаю, что я не
в меру привязан к самым ранним своим впечатлениям, но
как же не быть мне благодарным им? Они проложили путь
в сущий рай осязательных и зрительных откровений. По­
мню, как -то ночью, во время заграничной поездки, осенью
1903 года, я стоял коленками на толстой подушке у окна
спального отделения (это было, должно быть, в давно


330
Память, говори
несуществующем средиземноморском train de luxe1, том ,
шесть вагонов которого были окрашены по низу в кофей­
ный цвет, а по верху — в сливочный) и с неизъяснимым
замиранием смотрел на горсть баснословных огней, пома­
нивших меня с отдаленных холмов, а затем соскольз­
нувших в черный бархатный карман: алмазы, которые я
впоследствии раздавал моим героям, чтобы как-нибудь от­
делаться от бремени моего богатства. Должно быть, мне
удалось отстегнуть и подтолкнуть вверх тугую тисненую
шторку в головах моей койки; ступни у меня зябли, но я
все равно стоял, продолжая вглядываться. Ничего нет зага­
дочнее и блаженнее вникания в эти первые восторги. Они
принадлежат гармонии совершеннейшего детства и в силу
этой гармонии обладают прирожденной пластичностью
формы, откладываясь в памяти без малейших усилий; при­
вередничать и корячиться Мнемозина начинает только тог­
да, когда доходишь до юности. И больше того, сдается мне,
что в рассуждении мощи этого раннего набирания впечат­
лений русские дети моего поколения одарены были вос­
приимчивостью поистине гениальной, точно судьба в пред­
видении катастрофы, которой предстояло убрать сразу и
навсегда привычный им мир, честно пыталась дать им
больше того, что им причиталось. Когда же запас был сде­
лан, гениальность исчезла, как бывает с вундеркиндами
в более узком значении слова — с какими -нибудь кудрявы­
ми, смазливыми мальчиками, махавшими дирижерской па­
лочкой или укрощавшими громадные рояли, но впослед­
ствии становящимися второстепенными музыкантами с
грустными глазами и какой-нибудь невнятной болезнью
и с чем-то смутно-уродливым в очерке евнушьих бедер.
Пусть так, но индивидуальная тайна пребывает и не пере­
стает дразнить мемуариста. Н и в среде, н и в наследствен­
ности не могу нащупать тайный прибор, сформировавший
меня, безымянный каландр, оттиснувший на моей жизни
некий замысловатый водяной знак, неповторимый рисунок
которого различается, лишь когда фонарь искусства про­
свечивает сквозь страницу жизни.
1Экспресс (фр■)•


Глава первая
331
3
Чтобы правильно расставить во времени некоторые мои
ранние воспоминания, мне приходится равняться по коме­
там и затмениям, как делает историк, датирующий обрыв­
ки саг. Но в иных случаях нехватки сведений я не ис­
пытываю. Вижу, например, такую картину: карабкаюсь по
мокрым, черным приморским скалам; мисс Норкот, том­
ная и печальная гувернантка, думая, что я следую за ней,
удаляется вдоль лукоморья с Сергеем, моим младшим бра­
том. На руке у меня игрушечный браслет. Карабкаясь,
я твержу, как некое истое, пышное, утоляющее душу зак­
линание, английское сл ово “чайльдхуд” (детство), звук ко ­
торого постепенно становится новым, таинственным,
странным, и в конец завораживается, когда в моем малень­
ком, переполненном и кипящем мозгу к нему присоединя­
ются “Робин Худ” , “Литль Ред Райдинг Худ” (Красная
Шапочка) и бурый куколь (“худ”) старой горбуньи-феи.
В скале есть впадинки, в них стоит теплая морская водица,
и мое магическое бормотание сопровождает некие закли­
нания, которые я сплетаю над крохотными васильковыми
купелями.
Место, это, конечно, Аббация, на Адриатике. Вещица
на моем запястьи, похожая на затейливое салфеточное
кольцо, сделанное из полусквозистого, бледно-зеленого
с краснотцой целлулоида, снята с рождественской елки, —
Оня, моя миловидная двоюродная сестра и однолетка, по ­
дарила мне ее в Петербурге несколькими месяцами раньше.
Я сентиментально хранил колечко до поры, пока оно не
обзавелось снутри темными трещинками, которые я мечта­
тельно принял за состриженные с моей головы волосы,
каким-то образом проникшие, заодно с моими слезами,
в блестящее вещество во время ужасного посещения нена­
вистного парикмахера в соседней Фиуме. В тот же день,
в кафе у воды, когда нам уже подавали заказанное, мой
отец заметил за ближним столиком двух японских офице­
ров — и мы тотчас ушли; однако я успел схватить целую
бомбочку лимонного мороженого, которую так и унес в
набухающем болью рту. Время — 1904 год. Мне пять лет.


332
Память, говори
Россия воюет с Японией. Английский иллюстрированный
еженедельник, который выписывает мисс Норкот, со сма­
ком воспроизводит рисунки японских художников, изобра­
жающих, как будут тонуть совсем на вид детские — из -за
стиля японской живописи — паровозы русских, если наша
армия вздумает провести рельсы по коварному байкальско­
му льду.
Однако дайте подумать. У меня есть и более ран няя
связь с этой войной. Как-то под вечер, в начале того же
года, в нашем петербургском особняке, меня повели из
детской вниз, в отцовский кабинет, поздороваться с другом
нашей семьи генералом Куропаткиным. Коренастое, затя­
нутое в мундир тело его слегка поскрипывало; желая поза­
бавить меня, он высыпал рядом с собой на оттоманку де­
сяток спичек и сложил их в горизонтальную черту,
приговаривая: “Вот это — море — в тихую — погоду” .
Затем он быстро сдвинул углом каждую чету спичек, так
чтобы прямая линия превратилась в ломаную, — это было
“море в бурю” . Тут он смешал спички и собрался было
показать другой — может быть лучший — фокус, но нам
помешали. Вошел его адъютант, который что-то ему доло­
жил. Суетливо крякнув, Куропаткин тяжело поднялся с
оттоманки, причем разбросанные по ней спички подскочи­
ли ему вслед. В этот день он был назначен Верховным
Главнокомандующим Дальневосточной Армии.
Через пятнадцать лет этот случай имел свой особый
эпилог, когда во время бегства отца из захваченного боль­
шевиками Петербурга на юг России, его остановил при
переходе какого-то моста старик, седобородый мужик в
овчинном тулупе. Мужик попросил у отца огонька. Вдруг
они узнали друг друга. Надеюсь, старик Куропаткин в сво­
ем мужицком обличье сумел избежать советской тюрьмы,
но дело не в том. Что радует тут меня, это развитие темы
спичек: те волшебные, которыми он меня развлекал, давно
затерялись; пропала и его армия; провалилось все, как
проваливались мои заводные поезда, когда я пробовал пус­
кать их через замерзшие лужи в саду висбаденского отеля
“Ораниен” , зим ой 1904—1905 года. Проследить на протя­
жении своей жизни такие тематические узоры и есть, дума­
ется мне, главное назначение автобиографии.


Глава первая
333
4
Завершение катастрофической для России Дальневос­
точной кампании сопровождалось неистовыми внутренни­
ми беспорядками. Ничуть ими не устрашенная, моя мать
вернулась с тремя детьми в Петербург, после почти года,
проведенного на заграничных водах. Было начало 1905 года.
Политические дела задерживали отца в столице; Партии
конституционных демократов, одним из основателей кото­
рой он был, предстояло в следующем году получить боль­
шинство в Первой Думе. Тем летом, в один из коротких
наездов к нам, в деревню, о н с патриотическим огорчением
обнаружил, что мы с братом читаем и пишем по-англий­
ски, но не по-русски (кроме разве таких слов, как “какао ”
и “мама”). Было решено, что сельский учитель будет при­
ходить нам давать ежедневные уроки и водить нас гулять.
Веселой и резкой трелью свистка, украшавшего мою
первую матроску, зовет меня мое детство в далекое про­
шлое, на возобновленную встречу с моим чудесным учите­
лем. У Василия Мартыновича Жерносекова была курчавая
русая борода, плешь и фарфорово-голубые глаза, с неболь­
шим интересным наростом на одном (верхнем) веке. В пер­
вый день он принес мне коробку удивительно аппетитных
кубиков с разными буквами на каждой из граней; обращал­
ся он с этими кубиками словно с редкостными драгоценно­
стями, чем, впрочем, они и были (не говоря уж о том,
какие великолепные туннели выстраивались из них для
моих игрушечных поездов). Отца моего, незадолго до того
отстроившего и усовершенствовавшего сельскую школу, он
почитал. В знак старомодной приверженности к вольно­
мыслию, он носил мягкий черный галстук, повязанный
небрежным бантом. Ко мне, ребенку, он обращался на вы, —
не с натянутой интонацией наших слуг и не с особой прон­
зительной нежностью, звеневшей в голосе матери, когда
оказывался у меня жар, или когда я терял самого крохот­
ного пассажира моего поезда (словно хрупкое “ты” не
могло бы выдержать груз ее обожания), — но с учтивой
простотой взрослого, говорящего с другим взрослым, кото­
рого он знает недостаточно коротко, чтобы ему “тыкать ” .


334
Память, говори
Ярый революционер, горячо жестикулируя, он говорил во
время наших полевых прогулок о человеколюбии, о свобо­
де, об ужасах войны и о печальной (но интересной, как мне
представлялось) необходимости взрывать тиранов, порой
вытаскивая популярную в ту пору пацифистскую книгу
“Долой Оружье!” (перевод “Die WafFen Nieder!” Берты фон
Зутгнер) и потчуя меня, шестилетнего , скучными цитата­
ми; я же пытался их опровергнуть — в этом нежном и
воинственном возрасте я горячо восставал в защиту крово­
пролития, сердито спасая свой мир игрушечных пистолетов
и артуровых рыцарей. При ленинском режиме, когда на
всех радикалов-некоммунистов обрушились безжалостные
гонения, Жерносекова сослали в трудовой лагерь, однако
он смог бежать за границу и умер в Нарве в 1939 году.
Отчасти ему я обязан способностью следовать и дальше
по личной тропе, бегущей пообок дороги этого беспокой­
ного десятилетия. Когда в июле 1906 года царь, нарушив
Конституцию, распустил Думу, некоторое число ее депута­
тов, и мой отец среди них, собралось на беззаконную
встречу в Выборге и опубликовало воззвание, призывавшее
народ к неповиновению правительству. Спустя года полто­
ра их посадили за это в тюрьму. Отец провел три безмятеж­
ных, хоть несколько и тоскливых месяца в одиночной
камере, со своими книгами, складной резиновой ванной
и копией руководства Д. Р. Мюллера по домашней гимна­
стике. До конца своих дней мать хранила письма, которые
он ухитрялся ей передавать, — веселые послания, написан­
ные карандашом на туалетной бумаге (я опубликовал их
в 1965 году, в четвертом номере русского альманаха “Воз­
душные пути”, издаваемого в Нью-Йорке Романом Грин­
бергом). Мы были за городом, когда его выпустили; имен­
но сельский учитель и руководил праздничной встречей,
украсив дорогу от железнодорожной станции приветствен­
ными флагами (среди которых попадались и откровенно
красные) под арками из еловых веток, коронованных ва­
сильками, любимыми цветами отца. Мы, дети, выехали
навстречу, в село, и вспоминая тот день, я с предельной
ясностью вижу искрящуюся на солнце реку, мост, ослепи­
тельный блеск жестянки, оставленной удильщиком на его
деревянных перилах; холм с липами, розовой церковью и


Глава первая
335
мраморным склепом, в котором покоились предки матери;
пыльную дорогу через село, с бобриком светлой травы
в песчаных проплешинах между нею и кустами сирени,
за которыми шатким рядком стояли замшелые избы; новое,
каменное здание школы рядом со старым, деревянным;
и, при стремительном нашем проезде, черную, белозубую
собачонку, выскочившую откуда-то из -за изб с невероят­
ной скоростью, но в совершенном молчании, сберегавшую
лай для короткой заливистой вспышки, которой она поте­
шит себя, когда, после безмолвной пробежки, очутится
вровень с коляской.
5
В это необыкновенное десятилетие века фантастически
перемешивалось новое со старым, либеральное с патриар­
хальным, фатальная нищета с фантастическим богатством.
Не раз случалось, что летом, во время завтрака в много­
оконной, орехом обшитой столовой на первом этаже выр-
ского дома, буфетчик Алексей наклонялся с удрученным
видом к отцу, шепотом (особенно тихим при гостях) сооб­
щая, что пришли мужики и просят “барина” выйти к ним.
Быстро переведя салфетку с колен на скатерть и извинив­
шись перед моей матерью, отец покидал стол. Одно из
западных окон столовой выходило на кр ай подъездной
дорожки у парадного входа. Видны были верхушки жим о­
лости, росшей насупротив крыльца. Оттуда доносилось
учтивое жужжание мужиков, невидимая гурьба приветство­
вала моего невидимого отца. Из-за жары окна, под которы­
ми происходили переговоры, были затворены, и нельзя
было разобрать смысл их. Крестьяне, верно, просили отца
умерить какую-нибудь местную распрю, или ссудить им на
что-либо денег, или разрешить покосить немного на нашей
земле, или срубить какую-то, позарез им нужную купу на­
ших деревьев. Если, как часто бывало, отец немедленно
соглашался, гул голосов поднимался снова, и доброго “ба­
рина” , по старинному русскому обычаю, дюжина дюжих
рук раскачивала и подкидывала несколько раз и безопасно
ловила.


336
Память, говори
В столовой, между тем, братцу и мне велено было про­
должать есть. Мама, зажав двумя пальцами лакомый кусо­
чек, заглядывала под стол, там ли ее сердитая и капризная
такса. “ Un jo ur ils vont le laisser tomber” 1, — замечала Mile
Golay, чопорная старая пессимистка, бывшая гувернантка
матери, продолжавшая жить у нас в доме (всегда в ужасных
отношениях с нашими гувернантками). Внезапно, глядя с
моего места за столом в одно из западных окон, я стано­
вился очевидцем замечательного случая левитации. Там на
секунду являлась, торжественно и удобно раскинувшись на
воздухе, фигура моего отца; его белый летний костюм слег­
ка зыблился, руки и ноги привольно раскинулись, прекрас­
ное невозмутимое лицо было обращено к небу. Трижды он
возносился под уханье и ура незримых качалыциков, вто­
рой раз выше первого, и вот вижу его в последнем и наи­
высшем взлете, покоящимся навзничь, и как бы навек, на
кубовом фоне летнего полдня, как те небожители, в ризах,
поражающих обилием складок, которые непринужденно
парят на церковных сводах, между тем как внизу одна от
другой загораются в смертных руках восковые свечи, обра­
зуя рой меленьких огней в мрении ладана, и иерей читает
о вечном покое, и траурные лилии застят лицо того, кто
лежит там, среди плывучих огней, в еще незакрытом гробу.
Когда-нибудь они его уронят (Фр )-


Глава вторая
1
Как далеко ни забираюсь в свою память (с любопыт­
ством, с удовольствием, порой с отвращением), вижу, что
всегда был подвержен чему-то вроде легких галлюцинаций.
Одни из них слуховые, другие зрительные, а проку от них
нет никакого. Вещие голоса, останавливавшие Сократа и
понукавшие Жанну д’Арк, сводятся в моем случае к тем
обрывочным пустякам, которые — подняв телефонную
трубку — тотчас прихлопываешь, не желая подслушивать
чужой вздор. Перед самым отходом ко сну я часто слышу,
как в смежном отделении мозга идет какая-то односторон­
няя беседа, никак не относящаяся к действительному тече­
нию моей мысли. Равнодушный, посторонний, безличный
голос произносит слова, совершенно мне не интересные, —
английские или русские фразы, даже не ко мне обращен­
ные и содержания столь плоского, что не решаюсь привес­
ти пример, дабы не заострить в передаче смыслом их ту­
пость. Дурацкое это явление представляется звуковым
эквивалентом некоторых предсонных видений, также хоро­
шо мне знакомых. Я имею в виду не яркий мысленный
образ (любимое лицо умершего родителя, например), вы­
зываемый в воображении мощно ударившей крылами
волей — одним из самых героических усилий, на какие
способен человеческий дух. Не говорю я и о так называе­
мых muscae volitantes1— тенях , отбрасываемых на палочки
сетчатки микроскопическими пылинками в стеклянистой
жидкости глаза, проплывающими по зрительному полю
прозрачными паутинками. Ближе к ним, к этим гипноти­
ческим миражам, о которых идет речь, красочная рана
1Букв.: “ перелетающие мушки” (лат.).


338
Память, говори
продленного впечатления, которую наносит, прежде чем
пасть, свет только что отсеченной лампы. Особого толчка,
однако, не нужно для появления этих призраков, медленно
и ровно развивающихся перед моими закрытыми глазами.
Их движение и смена происходят без всякого участия на­
блюдателя, и в сущности отличаются от сновидений только
тем, что он все еще вполне владеет своими чувствами. Они
подчас уродливы: привяжется, бывало, жуликоватый про ­
филь, какой-нибудь красномордый карл с раздутым ухом
или ноздрей. Иногда, впрочем, фотизмы мои принимают
скорее успокоительный, flou1 тон, — серые фигуры ходят
между ульев, понемногу исчезают среди горных снегов
маленькие черные попугаи, тает за плывущими мачтами
лиловая даль.
Сверх всего этого я наделен в редкой мере цветным
слухом. Не знаю, впрочем, правильно ли говорить о “слу­
хе” , цветное ощущение создается, по-моему, самим актом
голосового воспроизведения буквы, пока воображаю ее
зрительный узор. Долгое а английского алфавита (речь
пойдет только о нем, если не оговорю иного) имеет у меня
оттенок выдержанной древесины, меж тем как французское
а отдает лаковым черным деревом. В эту черную группу
входят крепкое g (вулканизированная резина) и г (запач­
канный складчатый лоскут). Овсяное п, вермишельное / и
оправленное в слоновую кость ручное зеркальце о отвечают
за белесоватость. Французское on, которое вижу как напря­
женную поверхность спиртного в наполненной до краев
маленькой стопочке, кажется мне загадочным. Переходя к
синей группе, находим стальную х, грозовую тучу z и чер­
ничную к. Поскольку между звуком и формой существует
тонкая связь, я вижу q более бурой, чем к , между тем как
s представляется не поголубевшим с, но удивительной сме­
сью лазури и жемчуга. Соседствующие оттенки не смеш и­
ваются, а дифтонги своих, особых цветов не имеют, если
только в каком-то другом языке их не представляет отдель­
ная буква (так, пушисто серая, трехстебельковая русская
буква, заменяющая английское sh, столь же древняя, как
1 Расплывчатый (фр-) -


Глава вторая
339
шелест нильского тростника, воздействует на ее англий­
ское представление).
Спешу закончить список, пока меня не перебили.
В зеленой группе имеются ольховое / , незрелое яблоко р
и фисташковое /. Зелень более тусклая в сочетании с фи­
алковым — вот лучшее, что могу придумать для w. Желтая
включает разнообразные е да /, сливочное d, ярко-золоти ­
стое у и и, чье алфавитное значение я могу выразить лишь
словами “медь с оливковым отливом” . В группе бурой со­
держится густой каучуковый тон мягкого g, чуть более
бледное j и А — коричнево-желтый шнурок от ботинка.
Наконец, среди красных Ь имеет оттенок, который живо­
писцы зовут жженой охрой, т — как складка розоватой
фланели, и я все-таки нашел ныне совершенное соответ­
ствие v — “розовый кварц” в “Словаре красок” Мерца и
Поля. Слово, обозначающее в моем словаре радугу — ис ­
конную, но явно мутноватую радугу, едва ли произносимо:
kzspygv. Насколько я знаю, первым автором, обсуждавшим
audition со!огёе1(в 1812 году) был врач-альбинос из Эрлан­
гена.
Исповедь синэстета назовут претенциозной и скучной
те, кто защищен от таких просачиваний и отцеживаний
более плотными перегородками, чем защищен я. Но моей
матери все это казалось вполне естественным. Мы разгово­
рились об этом, когда мне шел седьмой год, я строил замок
из разноцветных азбучных кубиков и вскользь заметил ей,
что покрашены они неправильно. Мы тут же выяснили, что
некоторые мои буквы того же цвета, что ее, кроме того, на
нее оптически воздействовали и музыкальные ноты. Во мне
они не возбуждали никаких хроматизмов. Музыка, с сожа­
лением должен сказать, представляется мне лишь произ­
вольным чередованием более или менее неприятных зву­
ков. В определенном эмоциональном состоянии я способен
вынести сочные спазмы скрипки, но концертное фортепи­
ано и решительно все духовые в небольших дозах вызывают
во мне скуку, а в больших — оголение всех нервов. Несмот­
ря на множество опер, которым меня подвергали каждую
зиму (я, должно быть, отсидел “Руслана” и “ Пиковую
1Цветной слух (фр.)-


340
Память, говори
даму” по меньшей мере дюжину раз за вдвое меньшее чис­
ло лет), вялость моего отклика на музыку полностью пере­
крывалась зрительной мукой, вызванной невозможностью
прочесть, склонясь над плечом Пимена, что он такое пи­
шет, или тщетными попытками вообразить бражников в
тускло светящейся комнате Джульетты.
Мать во всем потакала моей чувствительности к зр и­
тельным возбуждениям. Сколько акварелей она писала для
меня! Какое это было откровение, когда из легкой смеси
красного и синего вырастал у нее куст сирени! Бывало,
в петербургском доме она вынимала из тайника в стене ее
гардеробной (комнаты, где я появился на свет) целую груду
драгоценностей, чтобы позанять меня перед сном. Я был
тогда очень мал, и эти пылающие диадемы, ожерелья и
кольца не уступали для меня в загадочном очаровании
иллю минациям в городе по случаю царских годовщин,
когда в ватной тишине зимней ночи гигантские монограм­
мы, венцы и иные геральдические узоры из цветных
электрических лампочек — сапфирных, изумрудных, руби­
новых — с зачарованной стесненностью горели над оторо­
ченными снегом карнизами домов.
2
Многочисленные детские болезни особенно сближали
меня с матерью. В детстве я проявлял исключительные
способности к математике, которые полностью утратил в
пору моей на редкость бездарной юности. Этот дар играл
грозную роль в моих борениях с ангиной или скарлатиной,
когда беспощадно пухли огромные шары и многозначные
цифры у меня в горячечном мозгу. Глуповатый гувернер
поторопился объяснить мне логарифмы, а в одном из жур­
налов (в английском “Boy’s Own Paper” ') я прочел о неко­
ем вычислителе-ицдусе, который ровно в две секунды мог
извлечь корень семнадцатой степени из такого, скажем,
числа,
как 3529471145760275132301897342055866171392
(не уверен, что правильно его запомнил; во всяком случае,
“ Газета для мальчиков” (англ.).


Глава вторая
341
корень равнялся 212). Вот эти-то монстры и кормились на
моем бреду, и единственное, чем можно было помешать им
вытеснить меня из меня самого, это вырвать их сердца.
Однако они оказывались слишком сильны, и я садился и
с усилием составлял путаную фразу, силясь объяснить ма­
тери мое состояние. Сквозь бред она узнавала ощущения,
известные ей по собственному опыту, и это ее понимание
помогало моей разрывающейся вселенной вернуться к
Ньютонову образцу.
Будущему специалисту в такой унылой литературной
области, как самоплагиат, небезынтересно будет сопоста­
вить опыт героя моего романа “Дар” с исходным происше­
ствием. Однажды, после долгой болезни я лежал в постели,
еще очень слабый, как вдруг нашло на меня блаженное
чувство легкости и покоя. Мать, я знал, поехала купить мне
очередной подарок, ежедневность которых придавала та­
кую прелесть выздоровлениям. Что предстояло мне полу­
чить на этот раз, я не мог угадать, но сквозь кристалл моего
странно сквозистого состояния я живо видел, как она едет
по Морской к Невскому. Я различал легкие санки, везомые
гнедым рысаком. Я слышал его храп, ритмический щелк
его мошны и твердый стук комьев мерзлой земли и снега об
передок. Перед моими глазами, как и перед материнскими,
маячил огромный, в синем ватнике, кучерской зад с путе­
выми часами в кожаной оправе на кушаке (двадцать минут
третьего), из-под которого кругло выпирали тыквообраз­
ные складки его ватного крупа. Я видел котиковую шубу
матери и, с увеличением льдистой стремительности, муфту,
поднимаемую ею к лицу, — грациозным движением петер­
бургской дамы, летящей в открытых санях. Углы простор­
ной медвежьей полости, укрывавшей ее до пояса, крепи­
лись петлями к двум боковым шишакам на низкой спинке.
А сзади нее, держась за эти шишаки, выездной с кокардой
стоял на узких запятках, шедших поверх окончанья поло­
зьев.
Продолжая следить за санями, я видел, как они остано­
вились перед магазином Треймана (письменные принад­
лежности, бронзовые безделушки, игральные карты). Пого­
дя мать вышла оттуда в сопровождении слуги. Он нес за
ней покупку, которая показалась мне карандашом. Я уди­


342
Память, говори
вился, что она не несет сама такую мелочь, и эта неприят­
ная непонятность размера породила обморочное возвра­
щение, по счастью совсем недолгое, “эффекта набухания
мозга” , миновавшего, как я надеялся, вместе с жаром.
Пока выездной запахивал опять полость, я смотрел на пар,
выдыхаемый всеми, включая коня. Видел и знакомую
ужимку матери: у нее была привычка вдруг надуть губы,
чтобы отлепилась слишком тесная вуалетка, и вот сейчас,
написав это, нежное сетчатое ощущение ее холодной щеки
под моими губами возвращается ко мне — летит с радост­
ным криком из снежно-синего, синеоконного (еще не спу­
стили штор) прошлого.
Прошло несколько минут, и вот она вошла в мою ком­
нату. В объятиях у нее большой, удлиненный пакет. Его
размер был так сильно сокращен в моем видении оттого,
может быть, что я делал подсознательную поправку, следуя
логике, предупреждавшей меня о возможном сохранении
отвратительных останков пухнущего в бреду мира. Теперь
же этот предмет действительно оказался гигантским, мно ­
гоугольным фаберовским карандашом, в четыре фута дли­
ной и соответственно толстым. Он висел рекламою в окне
магазина, и мать знала, что я давно мечтаю о нем, как
мечтал обо всем, что не совсем можно было за деньги
купить. Приказчику пришлось протелефонировать агенту
Фабера, “доктору” Либнеру (точно продажа и впрямь со­
держала в себе нечто болезненное). Помню секунду ужас­
ного сомнения: из графита ли острие, или это подделка?
Несколько лет спустя я убедился, просверлив в боку гиган­
та дырку, что становой графит идет через всю длину — со
стороны Фабера и Либнера это было сущее “искусство для
искусства” , поскольку карандаш был слишком велик, что­
бы им пользоваться, да и предназначался вовсе не для того.
“О, еще бы, — говаривала мать, когда бывало я упоми­
нал то или другое необычайное ощущение, — еще бы, это
я хорошо знаю” . И с жутковатой простотой она обсуждала
телепатию, и потрескивающие трехногие столики, и пред­
чувствия, и ощущение “раз уже виденного” (1е <1ёр1 vu).
Прямым ее предкам присуще было что-то твердо-сектант ­
ское. В церковь она ходила лишь о Великом Посту и на
Пасху. Староверские настроения проявлялись у нее здоро­


Глава вторая
343
вой неприязнью к обрядам Православной Церкви и к ее
служителям. Евангелия сильно влекли ее моральной и по­
этической своей стороной, но в опоре догмы она никак не
нуждалась. Страшная беззащитность души в потусторонно­
сти и отсутствие там своего угла просто не интересовали ее.
Ее проникновенная и невинная вера одинаково принимала
и существование иного мира, и невозможность осмыслить
его в понятиях земной жизни. Все, что мог сделать человек,
это ловить далеко впереди, сквозь туман и химеры, блеск
чего-то настоящего, — так люди, дневное мышление кото­
рых особенно неуимчиво, способны чуять и в самом глубо­
ком сне, где-то за путаницей и нелепицей пустых видений,
стройную действительность яви.
3
Любить всей душой, а в остальном доверяться судьбе —
таково было ее простое правило. “ Вот запомни”, — говори­
ла она заговорщицким голосом, предлагая моему внима­
нию заветную подробность Выры — жаворонка, поднима­
ющегося в простоквашное небо бессолнечного весеннего
дня, вспышки ночных зарниц, снимающих в разных поло­
женьях далекую рощу, краски кленовых листьев на палитре
бурого песка, клинопись птичьей прогулки на свежем сне­
гу. Как будто предчувствуя, что вещественная часть ее мира
должна скоро погибнуть, она необыкновенно бережно от­
носилась ко всем вешкам времени, рассыпанным по наше­
му сельскому поместью. Прошлое свое она лелеяла с таким
же ретроспективным пылом, с каким я теперь лелею мое.
Так что я по-своему унаследовал восхитительные подобия,
все красоты неотторжимых богатств, призрачное имуще­
ство — и это оказалось прекрасным закалом от предназна­
ченных потерь. Материнские отметины и зарубки стали
мне столь же дороги и священны, как и ей, так что теперь
в моей памяти представлена и комната, которая в прошлом
отведена была ее матери под химическую лабораторию;
и отмеченный липою подъем в деревню Грязно (ударение
на последнем слоге), — столь крутой, что приходилось ве­


344
Память, говори
лосипедистам брать “bike by horns” ( “быка за рога”), как
говаривал мой отец, сам завзятый велосипедист, — подъем,
где он сделал ей предложение; и старая теннисная площад­
ка в так называемом “старом” парке, ныне заросшая пле­
велами, поганками и кротовыми кочками, свидетельница,
в восьмидесятых и девяностых, веселых перекидок (даже ее
угрюмый отец сбрасывал, бывало, сюртук и потрясал, при­
мериваясь, тяжеленной ракетой), которую к моим десяти
годам природа истребила с доскональностью войлочного
лоскута, стирающего геометрическую задачку.
К тому времени новая теннисная площадка — на краю
“нового” парка — была устроена рабочими, выписанными
ради этого из Польши. Проволочная сетка просторной ог­
рады отделяла площадку от цветущих лугов, окружавших ее
глину. После дождливой ночи поверхность ее обретала бу­
рый лоск, а белые линии приходилось заново прокраши­
вать разведенным мелом, приносимым в зеленом ведерке
Дмитрием, самым маленьким и стареньким из наших са­
довников, кротким карликом в черных сапогах и красной
рубахе, согбенно и медленно пятившимся, пока ползла по
линии его кисть. Изгородь из желтых акаций с проемом
посередке, образующим зеленую дверь корта, шла парал­
лельно ограде и дорожке, прозванной “тропинкой сфинк­
сов” из-за того, что вечерами сумеречники навещали рос­
шие вдоль нее сирени, также расступавшиеся посередине.
Тропка эта была перекладиной огромного Т, чью ножку
образовывала просадь одногодков моей матери, черешча-
тых дубов (о которых я уже говорил), прорезавшая парк по
всей его длине. Глядя вдоль этой аллеи от изножия Т,
с полной ясностью различаешь маленький яркий прогал в
пяти сотнях ярдов отсюда — или в пятидесяти годах от того
места, где я сейчас нахожусь. Неизменным партнером мо­
его брата в наших темпераментных семейных парах неиз­
менно был наш с ним тогдашний учитель или отец, —
когда он оставался с нами в деревне. “ Игра!” — на старин­
ный манер вскрикивала мать, выставляя маленькую ножку
и клоня голову в белой шляпе при начале старательного, но
слабого сервиса. Я сердился на нее, а она — на мальчиков,
подносивших мячи, двух босоногих деревенских пареньков


Глава вторая
345
(курносого внука Дмитрия и брата-близнеца хорошенькой
Поленьки, дочери старшего кучера). Ко времени жатвы
северное лето становилось тропическим. Багровый Сергей
зажимал ракету коленями и медлительно протирал очки.
Вижу мою рампетку, стоящую прислоненной к ограде —
просто на всякий случай. Руководство Уоллиса Майерса по
игре в лоун-теннис лежит, раскрытое, на скамье, и после
каждого обмена отец (игрок первоклассный, с пушечной
подачей в стиле Фрэнка Райзли и прекрасным “подъемным
драйвом”) педантично справляется у меня и у брата, сошла
ли на нас благодать — отзывается ли драйв у нас от кисти
до самого плеча. И порой чудовищный ливень заставляет
нас забиваться под навес в углу площадки, посылая тем
временем старика Дмитрия в дом, за зонтами и дождевика­
ми. Через четверть часа он появляется, нагруженный горой
одежд, в перспективе длиной аллеи, которая по мере его
приближения опять обзаводится леопардовыми пятнами,
и солнце сияет заново, и его огромное бремя становится
ненужным.
Она любила всякие игры, особенно же головоломки и
карты. Под ее умело витающими руками, из тысячи выре­
занных кусочков постепенно складывалась картина из ан­
глийской охотничьей жизни, и то, что казалось сначала
лошадиной ногой, оказывалось частью ильма, а никуда не
входившая штучка вдруг приходилась к крапчатому крапу,
порождая во мне нежную дрожь и отвлеченного и осяза­
тельного удовольствия. Одно время у нее появилась страсть
к покеру, занесенному в Петербург радением дипломати­
ческого корпуса, отчего некоторые комбинации оснасти­
лись милыми французскими названиями — “ brelan” вместо
трех карт одного вида, “couleur” вместо “флэша” и так
далее. Это был так называемый draw poker с довольно ча­
стыми jack -pot’aMH и с джокером, заменяющим любую кар­
ту. В городе она иногда играла по домам у друзей до трех
часов утра — то было обычное светское развлечение в годы,
предшествовавшие Первой мировой, — и впоследствии,
в изгнании, часто воображала (с таким же наивным ужа­
сом, с каким вспоминала старика Дмитрия) нашего шофера
Пирогова, которому приходилось дожидаться ее во всю


346
Память, говори
бесконченую, безжалостно морозную ночь; на самом деле
чай с ромом в сочувственной кухне значительно скрашивал
эти вигилии.
В летнюю пору любимейшим ее занятием было хожде­
ние по грибы. Поджаренные в масле и приправленные
сметаной, ее вкуснейшие находки постоянно появлялись
на нашем обеденном столе. Н о гастрономическая часть
мало что значила. Главным для нее наслаждением были
поиски, и у этих поисков имелись свои правила. Скажем,
разного рода агарики игнорировались, брались только
съедобные представители рода Boletus (рыжеватые edulis —
боровики, бурые scaber — подберезовики, красные
aurantiacus — подосиновики и кое-кто из близких их род­
ственников), называемые некоторыми “трубчатыми гриба­
м и” и холодно определяемые микологами как “наземные,
мясистые, гниющие грибы с центральной ножкой” . Их
компактные шляпки — плотно пригнанные у молодых,
дюжие и вкусно скругленные у зрелых — обладают гладким
(не пластинчатым) исподом и ладной, крепенькой ножкой.
Классической простотой формы “болетусы” разительно
отличаются от “грибов настоящих” с их нелепыми гимени-
альными пластинками и упадочным колечком на ножке.
Однако именно ими, низменными и некрасивыми агари-
ками, ограничиваются познания и аппетиты у народов
с боязливыми вкусовыми луковицами, так что англо-аме ­
риканскому сознанию аристократические “болетусы” пред­
ставляются, и то еще в лучшем случае, перевоспитанными
поганками.
В дождливую погоду множество этих чудесных растень­
иц вылезало под елями, березами и осинами нашего парка,
особливо старого, к востоку от делившей парк надвое гуже­
вой дороги. Укромные тенистые уголки напитывались осо­
бым грибным запахом, от которого вздрагивают и раздува­
ются русские ноздри — упоительной, сырой и сытной
смесью мокрой моховины, жирной земли, прелых листьев.
Но приходилось подолгу всматриваться и шарить в сыром
подлеске, покуда не сыщешь и осторожно не вытянешь из
почвы что-нибудь действительно стоящее — семейку боро­
вичков в детских чепчиках или мрамористую разновид­
ность подберезовика.


Глава вторая
347
Пасмурными днями, под моросящим дождиком, мать
пускалась одна в долгий поход, запасаясь корзинкой —
вечно запачканной лиловым снутри от чьих-то черничных
сборов. Ближе к ужину, можно было увидеть ее небольшую
фигуру в плаще с капюшоном, приближавшуюся из тума­
нов аллеи; бисерная бессчетная морось на зеленовато-бу­
рой шерсти плаща образовывала вокруг нее подобие дым­
чатого ореола. Вот, выйдя из-под капающих деревьев, она
замечает меня, и лицо ее приобретает странное, огорченное
выражение, которое казалось бы должно означать неудачу,
но на самом деле лишь скрывает, я знаю, ревниво сдержан­
ное упоение удачливого грибника. Дойдя до меня, она
испускает “уфф!” преувеличенной усталости, и рука и пле­
чо вдруг обвисают, чуть ли не до земли опуская корзинку,
дабы подчеркнуть ее тяжесть, ее сказочную полноту.
Около белой садовой скамейки она выкладывает свои
грибы концентрическими кругами на круглый железный
стол. Она считает и сортирует их. Старые, с рыхлым, ту ск­
лым исподом выбрасываются, остаются молодые и креп­
кие. Через минуту их унесет слуга в неведомое ей место,
к неинтересной ей судьбе, но сейчас можно стоять и с
тихим удовлетворением любоваться ими. Как часто бывало
под конец дождливого дня, солнце перед самым заходом
бросало пылающий луч в сад, и лежали на мокром столе
ее грибы, очень красочные, сохранившие, кое-кто, следы
посторонней растительности — к иной клейкой, янтарно­
коричневой шляпке пристала травинка, к иной подштрихо­
ванной, луковичной ножке прилип родимый мох. И кро­
хотная гусеница пяденицы, идя по краю стола, как бы
двумя пальцами детской руки все мерила что-то и изредка
вытягивалась вверх, напрасно ища куст, с которого ее сбили.
4
Не только никогда не навещала моя мать кухни и поме­
щений прислуги, но они и занимали ее столь же мало, как
если бы она жила в гостинице. Не было хозяйственной
жилки и у отца. Правда, он заказывал обед. С легким вздо­
хом он раскрывал альбомчик, приносимый буфетчиком


348
Память, говори
после сладкого, и своим элегантным, плавным почерком
вписывал меню на завтра. У него была странная привычка
давать карандашу или перу-самотеку, быстро-быстро тр е­
петать над самой бумагой, покуда он обдумывал следую­
щую зыбельку слов. На его вопросительные предложения
мать отвечала неопределенными кивками или морщилась.
Официально в экономках числилась бывшая няня матери,
невероятно морщинистая старушка (родившаяся еще кре­
постной, году в 1830-м) с потухшим взглядом, маленьким
личиком унылой черепахи и большими шаркающими ступ­
нями. Она носила коричневые, как следовало по званию
няньки, платья и источала легкий, но незабываемый запах
кофе и тлена. Ее наводившие страх поздравления с нашими
днями рождения и именинами сводились к рабскому поце­
лую в плечико. С возрастом в ней появилась патологичес­
кая скупость, особенно по части сахару и припасов, по
мере развития которой был, с благословения моих родите­
лей, потихоньку от нее утвержден другой домашний поря­
док. Сама не зная (ее сердце не выдержало бы, узнай она
об этом), она как бы болталась в пространстве, с ее же
ключничьего кольца, и мать старалась лаской отогнать
подозрение, по временам заплывавшее в слабеющий ум
старушки. Та правила безраздельно каким-то своим, дале­
ким, затхлым, маленьким царством, которое она почитала
существующим (будь это так, мы бы умерли с голоду);
вижу, как она терпеливо топает туда по длинным коридо­
рам под насмешливым взглядом слуг, унося половинку
яблока или чету сломанных пети-бер’ов, найденных ею
где-то на тарелке.
Между тем, при отсутствии всякого надзора за штатом в
полсотни человек, и в усадьбе, и в петербургском доме шла
веселая воровская свистопляска. По словам пронырливых
старых родственниц, — доносам которых никто не верил,
но, увы, они говорили правду, — заправилами были повар,
Николай Андреевич, да главный садовник, Егор, — оба
положительные на вид люди, в очках, с седеющими виска­
ми преданных слуг. При наплыве чудовищных и необъяс­
нимых счетов или внезапном исчезновении садовой клуб­
ники либо парниковых персиков, мой отец испытывал,
в качестве юриста и государственного человека, профес-


Глава вторая
349
сионапьную досаду от неумения справиться с экономикой
собственного дома; но всякий раз, как обнаруживалось
явное злоупотребление, какое -нибудь юридическое сомне­
ние мешало расправе. Когда здравый смысл велел прогнать
жулика-слугу, тут-то и оказывалось, что его маленький сын
лежит при смерти (или просто лежит) — и все заслонялось
необходимостью консилиума из лучших докторов столицы.
Отвлекаемый то тем, то другим, мой отец оставил в конце
концов хозяйство в состоянии неустойчивого равновесия
(и даже научился смотреть на это с юмористической точки
зрения), между тем как мать радовалась надежде спасти
от гибели сумасшедший мир старой ее няньки.
Мать хорошо знала боль разбитой иллюзии. Малейшее
разочарование принимало у нее размеры роковой беды.
Как-то в Сочельник, в Выре, незадолго до рождения ее
четвертого ребенка, она оставалась в постели из-за легкого
недомогания и взяла с меня и с брата (шести- и пятилет ­
него соответственно) слово, что мы не заглянем в набитые
подарками чулки, подвешенные на изножья наших крова­
ток в рождественскую ночь, а принесем их к ней в спальню
и распотрошим там, чтобы она смогла насладиться нашими
восторгами. Проснувшись, я быстро посовещался с братом,
после чего каждый нетерпеливыми руками ощупал свой
приятно шуршащий чулок, набитый маленькими дарами;
дары эти мы осторожно вытащили один за одним, развяза­
ли, развернули, осмотрели при слабом свете, проникавшем
сквозь складки штор, — и снова запаковав, сунули обратно
в чулки. Помню затем, как мы сидели у нее на постели
с комковатыми чулками в руках, пытаясь дать представле­
ние, которое ей хотелось увидеть; но мы так перемяли
обертку и так по-любительски изображали удивление и
восторг (как сейчас вижу брата, закатывающего глаза и
восклицающего с интонацией нашей француженки: "Ah,
que c ’est beau!” 1)» что, понаблюдавши нас с минуту, наш
зритель разразился рыданиями. Прошло десятилетие. На­
чалась Первая мировая война. Толпа патриотов, и мой дядя
Рука с ними, забросала камнями Германское посольство.
Петербург понизили в звании до Петрограда, вопреки всем
1Ах, как это красиво! (Фр -) -


350
Память, говори
нормам номенклатурного приоритета. Бетховен обратился
в голландца. Хроникальные фильмы показывали фотоге­
ничные взрывы, спазмы пушек, Пуанкаре в крагах, холод­
ные лужи, бежняжку-наследника в черкеске с кинжалом и
газырями, крупных, ужасно одетых его сестер, бесконеч­
ные, забитые войсками рельсовые пути. Мать соорудила
собственный лазарет для раненых солдат. Помню ее в не­
навистной ей серо-белой форме сестры, рыдающей теми же
детскими слезами над непроницаемой кротостью искале­
ченных мужиков, над фальшью дежурного милосердия.
И еще позже, перебирая в изгнании прошлое, она часто
винила себя (по-моему — несправедливо), что менее была
чутка к человеческому горю, чем к бремени чувств, спихи­
ваемому человеком на безвинную природу, как например,
старые деревья, старые лошади, старые псы.
Мои тетки недоуменно критиковали ее пристрастие к
коричневым таксам. В фотографических альбомах, подроб­
но иллюстрирующих ее молодые годы, редкая группа обхо­
дилась без этого существа, с расплывшейся от темперамен­
та какой-нибудь частью гибкого тела и с тем странным,
параноидальным взглядом, который у этой породы всегда
бывает на семейных снимках. В раннем детстве я еще зас­
тал на садовом угреве двух тучных старичков, Лулу и Бокса
Первого. Около 1904 года отец привез с Мюнхенской вы­
ставки щенка, из которого вырос сварливый, но удивитель­
но красивый Трэйни (я назвал его так, потому что длиной
и коричневостью он походил на спальный вагон). Одна из
музыкальных нот моего детства — это истеричное тявканье
Трейни, преследующего зайца, которого ему никогда не
удавалось загнать, по дебрям нашего вырского парка, отку­
да он возвращался в сумерках (моя встревоженная мать
долго стояла, высвистывая его, в дубовой аллее) с давно
уже дохлым кротом в зубах и с репьями в ушах. Году в
1915-м у него отнялись задние ноги, и пока мать не реши­
лась его усыпить, бедный пес уныло ездил по долгим, лос­
нистым паркетам, как cul de jatte1. Затем кто-то подарил
нам другого щенка, Бокса Второго, внука Хины и Брома,
принадлежавших доктору Антону Чехову. Этот оконча­
1Безногий (фр-)-


Глава вторая
351
тельный таксик последовал за нами в изгнание, и еще
в 1930 году в пригороде Праги (где моя овдовевшая мать
жила на крохотную пенсию чешского правительства) мож­
но было видеть неохотно ковыляющего далеко позади сво­
ей хозяйки этого пса, раздражительного, страшно старого,
гневающегося на чешский длинный проволочный наморд­
ник, — эмигрантскую собаку в заплатанном, плохо сидя­
щем пальтеце.
В последние наши два кембриджских года мы с братом
проводили каникулы в Берлине, где наши родители с двумя
дочерьми и десятилетним Кириллом занимали одну из тех
больших, угрюмых, откровенно буржуазных квартир, в ка­
кие я, в моих романах и рассказах, селил столь многие
эмигрантские семьи. В ночь 28 марта 1922 года, часов око ­
ло десяти, я читал матери, откинувшейся на красный плюш
углового диванчика гостиной, блоковские стихи об Ита­
лии, — я как раз добрался до конца стихотворения о Фло­
ренции, в котором Блок сравнивает этот город с нежным,
дымным ирисом, и она сказала, не отрываясь от вязания:
“Да-да, Флоренция похожа на “дымный ирис” , как верно!
Помню...”
—
и тут зазвонил телефон.
После 1923-го, когда она переехала в Прагу, я жил в
Германии и Франции, и не мог часто ее навещать. Не было
меня с ней и когда она умерла — в самый канун Второй
мировой войны. Всякий раз, что удавалось посетить Прагу,
я испытывал в первую секунду ту боль, которую чувствуешь
перед тем, как время, застигнутое врасплох, снова натяги ­
вает его привычную маску. В донельзя убогой квартире,
которую она делила с самым близким ее другом, Евгенией
Константиновной Гофельд (1884—1957), сменившей в
1914 году мисс Гринвуд (которая, в свой черед, сменила
мисс Лавингтон) в качестве гувернантки двух моих сестер
(Ольги, родившейся S января 1903-го, и Елены, родившей­
ся 31 марта 1906-го), лежали вокруг нее на разрозненной,
ветхой, купленной на распродаже мебели, альбомы, в кото­
рые она списывала в течение многих лет нравившиеся ей
стихи, от Майкова до Маяковского. Слепок отцовской
руки и акварель с изображеньем его могилы на православ­
ном кладбище в Тегеле (ныне в Восточном Берлине) сосед­
ствовали на полке с ужасно скоро треплющимися томика­


352
Память, говори
ми эмигрантских изданий в дешевых бумажных обложках.
Около ее кушетки ящик из-под мыла, покрытый зеленой
материей, заменял столик, и на нем стояли маленькие мут­
ные фотографии в разваливающихся рамках. Впрочем, она
едва ли нуждалась в них, ибо ничто не было утеряно. Как
бродячая труппа всюду возит с собой, поскольку не забыты
реплики, и продуваемую ветрами вересковую пустошь, и
замок в тумане, и очарованный остров, — так она носила
в себе все, что отложила душа. Совершенно ясно вижу ее,
сидящую за столом и тихо созерцающую карты, разложен­
ные в пасьянсе: левой рукой она облокотилась об стол,
и в ней же, прижав к щеке сгиб свободного большого паль­
ца, она держит близко ко рту папироску собственной
набивки, а правая между тем тянется к следующей карте.
На четвертом пальце правой руки горит блеск двух обру­
чальных колец: отцовское, слишком для нее широкое, при­
вязано черной ниточкой к ее собственному кольцу.
Когда мне снятся умершие, они всегда молчаливы, оза­
бочены, смутно подавлены чем-то , совсем не похожи на
себя, дорогих, ярких. Я встречаюсь с ними без удивления,
в обстановке, в которой они никогда не бывали при ж из­
ни, — например, в доме у кого-то, с кем я подружился
потом. Они сидят в сторонке, хмуро опустив глаза, как если
бы смерть была темным пятном, постыдной семейной тай­
ной. И конечно не там и не тогда, не в этих снах, дается
смертному случай заглянуть за свои пределы — с мачты, из
минувшего, с его замковой башни, — а дается этот случай
нам наяву, когда мы в полном блеске сознания, в минуты
радости, силы и удачи. И хоть мало различаешь во мгле, все
же блаженно верится, что смотришь туда, куда нужно.


Глава третья
1
Неопытный геральдик смахивает н а средневекового
путешественника, который приносит домой с Востока фа-
унистические фантазии, явственно отзывающие скорее до ­
машним бестиарием, который он знает с измальства, чем
прямыми зоологическими изысканиями. Так, в первом ва­
рианте этой главы, описывая набоковский герб (мельком
виденный многие годы назад среди иных семейных мело­
чей), я каким-то образом умудрился обратить его в домаш­
нее диво — двух медведей, подпирающих огромную ша­
шечницу. К нынешнему времени я отыскал его, этот герб,
и с разочарованием обнаружил, что сводится он всего-
навсего к двум львам — буроватым и, возможно , чересчур
лохматым, но с медведями все же нимало не схожим зверю­
гам, — удовлетворенно облизывающимся, вздыбленным,
смотрящим назад, надменно предъявляющим щ ит невезу­
чего рыцаря, всего лишь одной шестнадцатой частью
схожий с шахматной доской из чередующихся лазурных и
красных квадратов, с крестом серебряным, трилистнико-
вым, в каждом. Поверх щита можно видеть то, что осталось
от рыцаря: грубый шлем и несъедобный латный воротник,
а с ними одну бравую руку, торчащую, еще сжимая корот­
кий меч, из орнамента лиственного, лазурного с красным.
“За храбрость” , — гласит девиз.
По словам двоюродного брата отца моего, Владимира
Викторовича Голубцова, любителя русских древностей,
у которого я наводил в 1930-м году справки, основателем
нашего рода был Набок Мурза (floreat1 1380), обрусевший
в Московии татарский князек. Собственный мой двоюрод-
Да здравствует (лат.) .


354
Память, говори
ный брат, Сергей Сергеевич Набоков, ученый генеалог,
сообщает мне, что в пятнадцатом столетии наши предки
владели землей в Московском княжестве. Он ссылается на
документ (опубликованный Юшковым в “Актах XIII—XIV
столетий”, Москва, 1899), касающийся деревенской свары,
разразившейся в 1494 году, при Иване III, между помещи­
ком Кулякиным и его соседями, Филатом, Евдокимом
и Власом, сыновьями Луки Набокова. В последующие сто­
летия Набоковы служили по чиновной части и в армии.
Мой прапрадед, генерал Александр Иванович Набоков
(1749—1807) командовал в царствование Павла I полком
Новгородского гарнизона, называвшимся в официальных
бумагах “Набоковским полком” . Младший из его сыновей,
мой прадед, Николай Александрович Набоков, молодым
флотским офицером участвовал в 1817 году, вместе с буду­
щими адмиралами бароном фон Врангелем и графом Литке
в руководимой капитаном (впоследствии вице-адмиралом)
Василием Михайловичем Головниным картографической
экспедиции на Новую Землю (ни много ни мало), где име­
нем этого моего предка была названа “река Набокова” .
Память о главе экспедиции сохранилась в изрядном числе
географических названий, одно из них — залив Головнина
на полуострове Сьюард в западной Аляске, бабочка с кото­
рого, Parnassius phoebus golovinis (отмеченная жирным sic*1),
была описана доктором Голландом; моему прадеду, впро­
чем, нечего предъявить кроме этой очень синей, почти
индигово синей, неистово даже синей речушки, вьющейся
между мокрых камней, поскольку он вскоре оставил флот,
“ n ’ayant pas le pied marin” 2(как выразился мой кузен Сергей
Сергеевич, сообщивший мне о нем) и поступил в Москов­
ский гвардейский полк. Он был женат на Анне Александ­
ровне Назимовой (сестре декабриста). О военной карьере
его мне ничего не известно, но какова бы она ни была, она
навряд л и сравнялась с карьерой его брата, Ивана Алексан­
дровича Набокова (1787—1852), героя войн с Наполеоном,
ставшего под старость комендантом Петропавловской
1Так! (лат.)
1 Не будучи в душе моряком (фр.).


Глава третья
355
крепости в Петербурге, где одним из его узников был
(в 1849 году) писатель Достоевский, автор "Двойника” и
проч., которого добрый генерал ссужал книгами. Куда ин­
тереснее, однако же, то, что он был женат на Екатерине
Пущиной, сестре Ивана Пущина, однокашника и близкого
друга Пушкина. Наборщики, внимание: два раза “щ ин” и
один раз “шкин”.
Племянником Ивана и сыном Николая был мой дед с
отцовской стороны, Дмитрий Набоков (1827—1904), ми­
нистр юстиции в течение восьми лет, при двух царях. Он
женился (24 сентября 1859 года) на Марии, семнадцатилет­
ней дочери барона Фердинанда-Николая-Виктора фон
Корфа (1805—1869), немецкого генерала русской службы.
В живучих старых родах определенные физиономичес­
кие характеристики повторяются раз за разом, словно не­
кие указатели либо клейма творца. Набоковский нос (нос
моего деда, к примеру) отличается мягким, округлым, чуть
вздернутым кончиком и легкой вогнутостью, ежели смот­
реть в профиль; нос Корфов (к примеру, мой) — это доб­
ротный немецкий орган с крепким костистым хребтиком и
чуть покатым, явственно желобчатым кончиком. Выражая
презрение либо изумление, Набоковы приподнимали бро­
ви, относительно густые лишь у переносицы и почти
пропадающие ближе к вискам; у Корфов брови изящно
изогнуты, но также довольно редки. В остальном же Набо­
ковы, теряясь в тенях картинной галереи времени, скоро
сливаются со смутными Рукавишниковыми, из которых я
знал только мою мать и ее брата Василия — слишком малая
выборка для моих нынешних целей. С другой стороны,
женщин из рода Корфов я вижу вполне отчетливо — пре­
красные лилейно-розовые девы с высокими, румяными
pommettes1, бледно-голубыми глазами и той маленькой,
похожей на мушку родинкой на щеке, которую моя бабуш­
ка, мой отец, трое или четверо его сестер и братьев, неко­
торые из моих двадцати пяти кузенов и кузин, моя младшая
сестра и мой сын Дмитрий наследовали в различных степе­
нях проявленности, будто более или менее четкие копии
одной и той же гравюры.
Скулы (фр.).


356
Память, говори
Немецкий мой прадед, барон Фердинанд фон Корф,
женившийся на Нине Александровне Шишковой <1819—
1895), родился в 180S году в Кенигсберге и после успешной
военной карьеры скончался в поместье жены на Волге под
Саратовом. Он был внуком Вильгельма-Карла, барона фон
Корфа (1739—1799), и Элеоноры-Маргериты, баронессы
фон дер Остен-Сакен (1731-1786), и сыном Никласа фон
Корфа (ум. 1812), майора прусской армии, и Антуанетты-
Теодоры Граун (ум. 1859), приходившейся внучкой Карлу-
Генриху Грауну, композитору.
Мать Антуанетты, Элизабет, рожденная Фишер (р. 1760),
была дочерью Регины, рожденной Гартунг (1732—1805),
дочери Иоганна-Генриха Гартунга (1699—1765), возглавляв­
шего в Кенигсберге известный издательский дом. Элизабет
славилась своей красотой. Разведясь в 1795-м с первым
мужем, Justizrat1Грауном, сыном композитора, она вышла
за второстепенного поэта Христиана-Августа фон Стагема-
на и была “по-матерински дружна” , к ак называет это мой
немецкий источник, с Генрихом фон Клейстом (1777—
1811), автором куда более известным, который в тридцать
тр и года страстно влюбился в ее двенадцатилетнюю дочь
Гедвиг-Марию (впоследствии ф он Олферс). Говорят, что
он заглядывал в дом их, чтобы попрощаться перед отъездом
на Ванзее — ради задуманного восторженного самоубий­
ства на пару с одной больной дамой, — однако принят не
был, поскольку в хозяйстве Стагеманов шла в тот день
большая стирка. Воистину замечательны обилие и разнооб­
разие соприкасаний пращуров моих с миром литературы.
Карл-Генрих Граун, прадед Фердинанда фон Корфа,
моего прадеда, родился в 1701 году в Варенбрюке, Саксо­
ния. Его отец, Август Граун (р. 1670) (“KOniglicher Polnischer
and Kurfiiistlicher Sachsischer Akziseneinnehmer” 12 — упомяну­
тым курфюстом был его тезка, Август II, король Польши),
произошел от длинной череды пасторов, а прапрадед,
1Советник юстиции (нем.).
2 Податный чиновник короля Польского и курфюрста Сак­
сонского (нем.).


Глава третья
357
Вольфганг Граун служил в 1575-м органистом в Плауэне
(близ Варенбрюка), общественный парк которого украшает
теперь статуя его потомка, композитора. Карл-Генрих Гра­
ун умер в возрасте пятидесяти восьми лет в 1759 году,
в Берлине, где семнадцатью годами ранее его “Цезарем и
Клеопатрой” открылся новый оперный театр. Он был од­
ним из выдающихся композиторов своего времени, даже
величайшим, если верить авторам местных некрологов,
растроганных горем его августейшего покровителя. Граун
показан (уже посмертно) стоящим несколько в стороне, со
скрещенными руками, на картине Менцеля, изображаю­
щей Фридриха Великого, который играет на флейте сочи­
нение Грауна; репродукция этой картины преследовала
меня по всем немецким пансионам, в которые я селился за
годы моего изгнания. Мне говорили, что во дворце Сан-
Суси в Потсдаме имеется прижизненное полотно, изобра­
жающее Грауна и его жену Доротею Рехкопп сидящими за
одними клавикордами. Музыкальные энциклопедии часто
воспроизводят находящийся в Берлинской опере портрет,
на котором он очень походит на композитора Николая
Дмитриевича Набокова, моего двоюродного брата. Забав­
ное, маленькое, размером в 250 долларов, эхо всех тех кон­
цертов под расписными потолками позолоченного прошло­
го ласково настигло меня в хайль-гитлеровском Берлине
1936 года, когда родовое имущество Граунов, сводившееся
к коллекции симпатичных табакерок и прочих безделушек,
стоимость которых, после того как они претерпели много­
образные аватары в Прусском государственном банке,
усохла до 43 000 рейхсмарок (около 10 000 долларов), было
распределено среди множества наследников запасливого
композитора, принадлежащих к кланам фон Корфов, фон
Виссманов и Набоковых (четвертая л ини я, графы Асинари
ди Сан-Марцано, прекратила свое существование).
Две баронессы фон Корф оставили след в судебных ле­
тописях Парижа. Одна, урожденная Анна-Кристина Сте-
гельман, дочь шведского банкира, была вдовой барона
Фромгольда Кристиана фон Корфа, полковника русской
армии, двоюродного прадеда моей бабушки. Анна-Кристи­
на была также кузиной или возлюбленной, или и тем и
другим сразу, другого воина, знаменитого графа Акселя


358
Память, говори
фон Ферзена; именно она, находясь в Париже в 1791 году,
одолжила и паспорт свой, и дорожную карету (только что
сделанный на заказ роскошный экипаж на высоких крас­
ных колесах, обитый снутри белым утрехтским бархатом,
с зелеными шторами и всякими модными в ту пору удоб­
ствами вроде vase de voyage1) королевскому семейству для
бегства в Варенн (королева изображала мадам де Корф,
а король — гувернера ее двух детей). Другая полицейская
история связана с менее трагическим маскарадом.
В канун парижской недели карнавалов граф де Морни
пригласил на свой домашний бал-маскарад “une noble dame
que la Russie а рг&ёе cet hiver &la France” 12(как сообщает
Генри в разделе “ Gazette du Palais” 3журнала “ Illustration” 45,
1859, c. 251). To была Нина, баронесса фон Корф, уже
мною упомянутая; старшей из пяти ее дочерей, Марии
(1842-1926), предстояло в сентябре того же 1859 года, вый­
ти за Дмитрия Николаевича Набокова (1827—1904), близко­
го друга семьи, также находившегося в то время в Париже.
Для девиц, Марии и Ольги, были заказаны к балу костюмы
цветочниц, по двести пятьдесят франков за каждый. Со­
гласно бойкому репортеру “Illustration” цена их составляла
шестьсот сорок три дня “de nourriture, de loyer et d’entretien
du pdre Сгёрш” (стоимости жилья, питания и обуви), что
звучит несколько странно. Когда костюмы были готовы,
мадам де Корф сочла их “trop ddcolletls” 3 и принять отка­
залась. Портниха прислала “huissier” (судебного пристава),
произошел скандал, и моя достойная прабабушка (женщи­
на красивая, страстного нрава и, как ни грустно об этом
говорить, не столь строгая по части собственной доброде­
тели, как можно было бы заключить из ее возмущения
низким вырезом) подала на портниху в суд.
Она указала, что “demoiselles de magazin” 6, принесшие
наряды, вели себя как “des p&onnelles” (наглые девки) и
1 Ночной горшок (фр.)-
2 Благородную даму, которую Россия одолжила на эту зиму
Франции (фр).
3 Дворцовые новости (Фр •)•
4 Картины (фр.).
5 Слишком открытыми (фр.)'
* Магазинные мамзели (Фр )-


Глава третья
359
в ответ на ее слова, что такие декольте не подходят благо­
родным девицам, “se sont permis d ’exposer des theories
egalitaires du plus mauvais gout” (позволили себе высказать
превульгарные демократические теории); она заявила, что
поздно было заказывать другие костюмы, — и рыдающие
дочки не пошли на бал; она обвинила пристава и его спод­
ручных в том, что те развалились в креслах, предоставив
дамам стулья; она также пожаловалась, гневно и горько,
что пристав смел грозить арестом господину Дмитрию
Набокову, “ Conseiller d ’£ tat, homme sage et plein de mesure”
(статскому советнику, человеку рассудительному и уравно­
вешенному), только потому, что названный господин по­
пробовал пристава выбросить из окна. Иск был не весьма
основателен, но портниха дело проиграла. Ей пришлось не
только забрать наряды и вернуть деньги за них, но еще
отвалить истице тысячу франков за моральный ущерб;
с другой стороны, счет, поданный Кристине каретником
в 1791 г. (пять тысяч девятьсот сорок четыре ливра), так и
остался неоплаченным.
Дмитрий Набоков, министр юстиции с 1878-го по 1885-й,
многое сделал, чтобы защитить, если не укрепить, либе­
ральные реформы шестидесятых (введение суда пр и­
сяжных, к примеру) от яростных нападок со стороны
реакционеров. “ Он действовал, — говорит биограф (“Э н­
циклопедический словарь” Брокгауза и Ефрона, второе
издание), — как капитан корабля во время сильной бури —
выбросил за борт часть груза, чтобы спасти остальное” .
Замечаю, что это эпитафическое уподобление невольно
перекликается с эпиграфической темой — ранней попыт­
кой дедушки выбросить представителя зако на за окно.
При его отставке Александр Третий предложил ему на
выбор либо графский титул, либо денежное вознагражде­
ние, предположительно немалое; не знаю в точности, чего
стоило русское графство, однако вопреки ожиданиям бе­
режливого царя мой дед (как и его дядя Иван, которому
Николай Первый предоставил подобный же выбор) пред­
почел более основательную из наград. ( “Encore un comte
rat€” ' , — сухо замечает Сергей Сергеевич.) После этого он1
1 Еще один несостоявшийся граф (фр)-


360
Память, говори
жил преимущественно за границей. В первые годы нашего
столетия рассудок его помутился, однако он верил, что все
образуется, коль скоро он останется жить у Средиземного
моря. Врачи же, напротив, полагали, что ему нужен горный
климат или северная Россия. Существует удивительная
история, которую мне удалось воссоздать по кусочкам,
о том, как он, где-то в Италии, сумел бежать из-под над­
зора. Он довольно долго блуждал, как некий Лир, понося
детей своих на радость прохожим, пока какой-то прозаи­
ческий карабинер не поймал его средь диких скал. В 1903
году моя мать, единственный человек, с чьим присмотром
он мирился в минуты безумия, ходила за ним в Ницце.
Брат и я — ему шел четвертый, а мне пятый год — жили
там же с нашей английской гувернанткой; помню, как при
блеске утра оконницы дребезжали на ветру, и какая это
была удивительная боль, когда капля растопленного сургу­
ча упала мне на палец. Только что я занимался превраще­
нием его плавких брусков в клейкие, дивно пахнущие,
карминовые, синие, бронзовые кляксы. Миг — и я с ис ­
тошным ревом свалился на пол, и мама прибежала мне на
помощь, и где-то поодаль мой дед в двухколесном кресле
бил концом трости по звонким плитам. Ей приходилось с
ним нелегко. Он бранился похабными словами. Служителя,
катавшего его по Promenade des Anglais11 он принимал
за давно покойного графа Лорис-Меликова, своего коллегу
по кабинету министров восьмидесятых годов. “Qui est cette
femme? Chassez-la!” 2 — кричал он моей матери, указывая
трясущимся перстом на бельгийскую или голландскую ко­
ролеву, остановившуюся, чтобы справиться о его здоровье.
Смутно припоминаю себя подбегающим к его креслу, что­
бы показать ему красивый камушек, который он медленно
осматривает и медленно кладет себе в рот. Жалею, что мало
проявлял любопытства, когда в поздние годы мать вспоми­
нала об этой поре.
Все дольше и дольше становились припадки забытья; во
время одного такого затмения всех чувств он был перевезен
1Английской набережной (фр)-
1 Кто эта женщина? Прогоните ее! (Фр )-


Глава третья
361
в его квартиру на Дворцовой набережной Петербурга. Пока
он медленно приходил в себя, мать закамуфлировала одну
из комнат под его спальню в Ницце. Подыскали похожую
мебель, недостающую в спешке привез из Ниццы особый
посыльный, наполнили вазы привычными для его затума­
ненных чувств цветами, должным образом разнообразными
и изобильными, и тот уголок стены, который можно было
разглядеть из окна, покрасили в блестяще-белый цвет, так
что при каждом относительном прояснении рассудка боль­
ной видел себя на иллюзорной Ривьере, художественно
представленной моей матерью, и здесь, 28 марта 1904 года,
точно за восемнадцать лет, день в день, до моего отца, он
мирно умер.
Он оставил четырех сыновей и пятерых дочерей. Стар­
шим был Дмитрий, унаследовавший набоковские владения
в тогдашнем Царстве Польском; его первой женой была
Лидия Эдуардовна Фальц-Фейн, второй — Мари Редлих;
следующим шел мой отец; затем Сергей, губернатор Мита-
вы, женатый на Дарье Николаевне Тучковой, праправнучке
фельдмаршала Кутузова, князя Смоленского. Самым млад­
шим был Константин, к женщинам равнодушный. Из пяти
их сестер Наталья была за Иваном де Петерсоном, русским
консулом в Гааге; Вера — за Иваном Лихачевым, охотни­
ком и землевладельцем; Нина — за бароном Раушем фон
Траубенбергом, военным губернатором Варшавы, а затем за
адмиралом Николаем Коломейцевым, героем японской
войны; Елизавета — за Генрихом, князем Сайн-Виттгенш-
тейн-Берлебургским, а после его смерти за Романом Лейк-
маном, гувернером ее сыновей; Надежда — за Дмитрием
Вонлярлярским, с которым о на впоследствии развелась.
Дядя Константин служил по дипломатической линии и
под конец своей карьеры в Лондоне жестоко и неуспешно
воевал с соперником по посольскому первенству Сабли­
ным. Жизнь его была небогата событиями, однако он смог
дважды увернуться от судьбы, далеко не столь банальной,
как сквозняк в лондонском гошпитале, убивший его в
1929-м, — первый раз в Москве, 17 февраля 1905 года,
когда его старший друг, вел. кн . Сергей, за полминуты до
взрыва предложил подвезти его в коляске, и дядя ответил:
“ Нет, спасибо, мне тут рядом”, — и коляска покатила на


362
Память, говори
роковое свидание с бомбистом; второй раз семь лет спустя,
когда он не поспел на другое свидание, на этот раз с айс­
бергом, вернув свой билет на “Титаник” . После нашего
бегства из ленинской России мы с ним часто видались в
Лондоне. Наша встреча на вокзале Виктория в 1919 году
осталась в моей памяти яркой виньеткой: отец, раскрыв
по-медвежьи объятия, приближается к своему чопорному
брату, а тот отступает, повторяя: “ Мы в Англии, мы в
Англии” . Его очаровательную квартирку заполняли сувени­
ры из Индии, к примеру, фотографии молодых английских
офицеров. Он опубликовал “Злоключения Дипломата”
(1921), которые легко найти в больших публичных библио­
теках, и перевел на английский язык “ Бориса Годунова”;
он присутствует — эспаньолка и все прочее (вместе с гра­
фом Витте, двумя японскими делегатами и благодушным
Теодором Рузвельтом) — на фреске, изображающей подпи­
сание Портсмутского мира и находящейся слева в вести­
бюльном зале Американского Музея Естествоведения, —
на редкость подходящее место для моей, выведенной золо­
тыми русскими литерами, фамилии, увиденной мною, ког­
да я впервые проходил здесь вместе с коллегой лепидопте-
ристом, сказавшим “Как же, как же” в ответ на мое
приветственное восклицание.
2
Схематически три имения нашей семьи на Оредежи,
в пятидесяти милях к югу от Петербурга, можно предста­
вить тремя сцепленными звеньями десятимильной цепоч­
ки, протянувшейся с запада на восток вдоль Лужского
шоссе; принадлежавшая моей матери Выра находится посе­
редке, Рождествено, имение ее брата, — справа, а бабушки­
но Батово — слева, соединяют же их мосты через Оредежь,
которая, виясь, ветвясь и петляя, омывает Выру со всех
сторон.
И ещ е две, более удаленные усадьбы, расположенные в
этих местах, были связаны с Батово: Дружноселье моего
дяди князя Виттгенштейна, что стояло в нескольких милях
по другую сторону от железнодорожной станции Сивер-


Глава третья
363
ской, находившейся в шести милях к северо-востоку от
нас, и Митюшино моего дяди Пыхачева — милях в пяти ­
десяти на юг, по дороге на Лугу: там я никогда не бывал,
но десять примерно миль, отделявших нас от Виттгенштей-
нов, мы одолевали довольно часто, а однажды (в августе
1911 года) навестили их в принадлежавшей им великолеп­
ной Каменке, находившейся в Подольской губернии на
юго-западе России.
В истории усадьба Батово известна с 1805 года, когда
она стала собственностью Анастасии Матвеевны Рылеевой,
рожденной Эссен. Сын ее, Кондратий Федорович Рылеев
(1795—1826), второстепенный поэт, журналист и прослав­
ленный декабрист, проводил в этих местах большую часть
летних месяцев, посвящая элегии Оредежи и воспевая
замок царевича Алексея, жемчужину ее берегов. Легенда
и логика, содружество редкое, но крепкое, по-видимому
указывают, как я со всей полнотой объясняю в моих ком­
ментариях к “Онегину”, что пистолетная дуэль Рылеева
с Пушкиным, о которой так мало известно, произошла
в парке Батова между 6-м и 9-м мая (по старому стилю)
1820 года. Пушкин и двое его друзей, барон Антон Дельвиг
и Павел Яковлев, провожавших его до конца первого пере­
гона на длинном пути из Петербурга в Екатеринослав,
мирно своротили с Лужского тракта в Рождествено, пере­
ехали мост (уханье копыт сменилось недолгим клацаньем)
и старой колейной дорогой покатили на запад, в Батово.
Здесь, перед самой мызой, их с нетерпением ждал Рылеев.
Он только что отослал жену, бывшую на сносях, в их по ­
местье под Воронежем и спешил покончить с дуэлью, что­
бы — коли будет на то воля Господня — соединиться с нею.
Кожей и ноздрями чую упоительную сельскую свежесть
весеннего дня, встретившую Пушкина и его секундантов,
когда они выбрались из кареты и вошли в липовую аллею,
начинавшуюся за еще девственно черными цветниками
Батова. Ясно вижу эту троицу молодых людей (сумма их лет
равняется моему теперешнему возрасту), идущих по парку
за его владельцем и двумя неизвестными. Об эту пору
маленькие мятые фиалки пробиваются сквозь ковер про­
шлогодней листвы, и только что вылупившиеся оранже­
вые белянки опускаются на подрагивающие одуванчики.


364
Память, говори
Судьба поколебалась с миг, не зная, что ей предпочесть —
преградить л и героическому мятежнику путь на виселицу,
лишить ли Россию “Евгения Онегина” , — но затем решила
не ввязываться.
Лет через двадцать после казни Рылеева (на бастионе
Петропавловской крепости в 1826 году) Батово выкупила
у казны мать моей бабушки со стороны отца, Нина Алек­
сандровна Шишкова, впоследствии баронесса фон Корф,
у которой затем, году в 1855-м его перекупила бабушка.
Двум выращенным дядьками и гувернантками поколениям
Набоковых знакома одна тропка в лесах за Батовом, “ Le
Chemin du Pendu” , знаменитая “тропа висельника” — так
называли Рылеева в свете (лиц благородного звания в те
дни вешали не часто), предпочитая это прозвание “декаб­
ристу” или “бунтовщику” . Легко представляю себе Рылеева
среди зеленого плетения наших лесов, гуляющего, читаю­
щего — то были романтические блуждания в духе его
века, — и так же легко воображаю бесстрашного лейтенан­
та, обличающего деспотизм на холодной Сенатской площа­
ди перед своими товарищами и озадаченными полками;
однако название предвкушаемой послушными детишками
длинной заросшей promenade во все детство оставалось
никак не связанным в нашем сознании с несчастным вла­
дельцем Батова: мой двоюродный брат Сергей Набоков,
родившийся в Батове в “la Chambre du Revenant” ', вообра­
жал себе некое заурядное привидение, я же вместе с моими
учителями и гувернантками туманно предполагал, что ка ­
кого-то незнакомца нашли повесившимся на одной из тех
осин, на которых кормится редкостный бражник. То, что
для местных крестьян Рылеев мог быть попросту “висель­
ником” , н е более чем естественно; однако и в усадебных
семействах некое причудливое табу, видимо, запрещало
родителям называть имя призрака, как будто точная ссылка
могла осквернить славную неопределенность названия,
обозначившего живописную тропку в любимом сельском
имении. И все-таки я удивляюсь, сознавая, что даже отец
мой, так много знавший о декабристах и питавший к ним1
1 Комнате призрака (фр.)-


Глава третья
365
куда более теплые чувства, чем его родственники, ни разу,
сколько я помню, не упомянул о Кондратии Рылееве
во время наших походов или велосипедных прогулок по
окрестностям. Кузен привлек моё внимание к тому обсто­
ятельству, что генерал Рылеев, сын поэта, был близким
другом царя Александра II и моего деда, Д. Н. Набокова,
и что “on ne parle pas de corde dans la maison du pendu” 1.
Старая колейная дорога (по которой мы уже проехали
с Лушкиным, теперь возвращаемся) ведет из Батова на
восток и через три версты достигает Рождествена. Перед
самым большим мостом с нее можно свернуть на север,
в поля, и добраться до нашей Выры с двумя парками по обе
стороны от дороги, либо же ехать дальше на восток и спу­
ститься по крутому холму мимо заросшего черемухой и
малиной кладбища и, переехав мост, приблизиться к бело­
колонному дому моего дяди, отьединенно стоящему на
своем холме.
Поместье Рождествено вместе с носящим это же имя
большим селом, обширные угодья и мыза высоко над
рекой Оредежыо на Лужском (или Варшавском) шоссе,
в окрестностях Царского Села (теперь Пушкин), милях
в пятидесяти от Петербурга (теперь Ленинград), до восем­
надцатого столетья было известно ка к Куровицкие угодья
в старом Копорском уезде. Около 1715-го года оно принад­
лежало царевичу Алексею, несчастному сыну прославлен­
ного архиубийцы Петра Великого. Часть escalier d£rob£ 12
и еще что-то, чего мне сейчас не припомнить, сохранились
в новой анатомии здания. Я трогал эти перила и видел (или
попирал?) другую, забытую, деталь. Из этого дворца, по
этому тракту, ведущему в Польшу и Австрию, царевич и
бежал лишь для того, чтобы агент царя, граф Петр Андре­
евич Толстой, бывший одно время послом в Константино­
поле (где он приобрел для своего властителя арапчонка,
внуку которого предстояло стать Пушкиным), выманил его
из самого Неаполя в отцовский пыточный застенок. Позже
Рождествено принадлежало, кажется, фавориту Александра I,
сам же дом частью перестроили году в 1880-м, когда мой
1В доме повешенного не говорят о веревке (фр-)-
2Потайной лестницы (фр-)-


366
Память, говори
дед по матери купил здешние земли для своего старшего
сына Владимира, скончавшегося через несколько лет в
шестнадцатилетнем возрасте. Его брат, Василий унаследо­
вал дом в 1901 году и провел в нем десять летних сезонов
из тех пятнадцати, что ему оставались. Особенно ясно по­
мню прохладу и звучность дома, шашечницу каменного
пола в вестибюле, десять фарфоровых кошек на полке,
саркофаг и орган, небесный сверху свет и верхние галерей­
ки, красочный сумрак таинственных комнат и глядящие
отовсюду распятия и гвоздики.
3
В молодости Карл-Генрих Граун обладал замечательным
тенором; однажды, выступая в опере, написанной браун­
швейгским капельмейстером Шурманом, он до того про­
гневался на некоторые из арий, что заменил их другими,
собственного сочинения. Тут чувствую вспышку какого-то
родства между нами, и все же гораздо ближе мне два других
моих предка — уже упомянутый молодой исследователь и
великий патолог, мой дед по матери Николай Илларионо­
вич Козлов (1814—1889), первый президент Императорской
медицинской академии, автор таких работ как “О развитии
идеи болезни” или “Сужение яремной дыры у людей
умопомешанных и самоубийц” . Здесь уместно упомянуть о
моих собственных научных работах, в особенности о трех
любимейших: “Notes on Neotropical Plebejinae” 1 (Psyche,
Vol.52, NoN° 1—2 и 3—4 , 1945), “A New Species o f Cyclargus
Nabokov” 12 (The Entomologist, декабрь 1948) и “The Nearctic
Members of the Genus Lycaeides Hubner” 3 (Bulletin Mus.,
Comp., Zool., Harvard Coll., 1949) — по прошествии этого
года я счел физически невозможным сочетать научные ис­
следования с чтением лекций, беллетристикой и “Лолитой”
(ибо этот трудный ребенок был уже на пути к болезненным
родам).
1Замечание о неотропической Plebejinae (англ.).
3 Новый вид Cyclargus Nabokov (англ.).
3Неарктические члены рода Genus Lycaeides HQbner (англ.).


Глава третья
367
Рукавишниковский герб скромнее набоковского, но и
не столь трафаретен. Щит его представляет собой стилизо­
ванную домну, несомненный намек на плавление ураль­
ских руд, открытых моими падкими до приключений пред­
ками. Хочу отметить, что эти Рукавишниковы — сибирские
первопроходцы, золотоискатели и горные инженеры —
вопреки предположениям беспечных биографов не состоят
ни в каком родстве с не менее богатыми московскими куп­
цами, носившими ту же фамилию. Мои Рукавишниковы
принадлежали (с восемнадцатого столетия) к помещичьему
дворянству Казанской губернии. Прииски их находились в
Алапаевске близ Нижнего Тагила, что в Пермской губер­
нии — по сибирскую сторону от Урала. Отец дважды наез­
жал туда прежним сибирским экспрессом, прекрасным
поездом из семейства северных экспрессов, которым и я
собирался воспользоваться для путешествия скорее энто­
мологического, нежели минералогического, однако рево­
люция помешала осуществлению этой затеи.
Моя мать Елена Ивановна (29 августа 1876 — 2 мая
1939) была дочерью Ивана Васильевича Рукавишникова
(1841—1901), землевладельца, мирового судьи, благотвори­
теля, и Ольги Николаевны (1845—1901), дочери доктора
Козлова. Родители матери умерли от рака в один год, он в
марте, она в июне. Пятеро из семи ее братьев и сестер
скончались в младенчестве, а из двух старших братьев Вла­
димир умер шестнадцатилетним в Давосе, в восьмидесятых
годах, а Василий — в 1916-м в Париже. Иван Рукавишни­
ков отличался ужасным нравом, мама его боялась. В дет­
стве мне были знакомы лишь портреты его (борода, судей­
ская цепь на шее) да некоторые принадлежности его
основного увлечения, вроде манков и лосиных голов. Чета
особо крупных застреленных им медведей с устрашающе
задранными передними лапами стояла стойком за желез­
ной решеткой в прихожей нашего сельского дома. Каждое
лето я определял мой рост по способности дотянуться до их
интересных когтей — вначале нижних , потом верхних.
Животы у них оказывались — когда пальцы, привыкшие
ощупывать собак или игрушечных зверюшек, проникали
сквозь грубый мех, — на удивление жесткими. Время от
времени их оттаскивали в глухой угол сада, чтобы осно ­


368
Память, говори
вательно выбить и проветрить, и бедная Mademoiselle, вы ­
ходя из парка, испуганно вскрикивала, завидев двух свире­
пых зверей, поджидающих ее в оживленной тени деревьев.
Отца ружейная забава нимало не интересовала, в этом от­
ношении он разительно отличался от своего брата Сергея,
страстного охотника, бывшего с 1908 года начальником
псовой охотой Его Императорского Величества.
К счастливейшим девичьим воспоминаниям матери
моей относилась совместная с тетей Прасковьей летняя
поездка в Крым, где дед матери (с отцовской стороны)
владел поместьем, расположенным вблизи Феодосии.
Мама, тетя, дед и еще один пожилой господин, знамени­
тый маринист Айвазовский часто гуляли вместе. Мама
вспоминала, как художник рассказывал (определенно не в
первый раз), что в 1836 году он видел на художественной
выставке в Петербурге Пушкина, "н екрасивого человечка и
его высокую красавицу-жену” . Это случилось полустояети-
ем раньше (Айвазовский был тогда студентом-живописцем)
и меньше чем за год до смерти Пушкина. Она вспоминала
и о живописном штрихе, добавленном природой с соб­
ственной палитры, — пятнышке белил на сером цилиндре
художника, оставленном пролетавшей птицей. Шагавшая с
нею рядом тетушка Прасковья приходилась сестрой ее
матери и женой знаменитому сифилидологу В. М. Тарнов-
скому (1839—1906); тетушка и сама была врачом и много
писала по вопросам психиатрии, антропологии и социаль­
ного обеспечения. Однажды вечером на вилле Айвазовско­
го под Феодосией тетя Прасковья познакомилась за обедом
с двадцативосьмилетним доктором Антоном Чеховым и в
ходе разговора на медицинские темы чем-то его задела.
Она была очень ученой, очень доброй и очень элегантной
дамой, трудно представить, чем она заслужила невероятно
грубый выпад, который Чехов позволил себе в опублико­
ванном ныне письме к сестре, написанном им 3 августа
1888 года. Тетя Прасковья, или тетя Паша, как мы ее звали,
часто навещала нас в Выре. Стремительно входя в детскую,
она приветствовала нас очаровательным “ Bonjour, les
enfants!” 1. Она умерла в 1910-м. Мама присутствовала при
1Здравствуйте, дети! (Фр-)-


Глава третья
369
ее кончине и слышала последние сказанные тетей Пашей
слова: “Это интересно. Теперь понимаю: все — вода”.
Брат моей матери Василий состоял на дипломатической
службе, к которой он относился куда легкомысленнее, чем
мой дядя Константин. Василий Иванович искал в ней не
карьеры, а более или менее благовидного обрамления.
Французские и итальянские друзья, неспособные произне­
сти его длинную русскую фамилию, сократили ее до “Рука”
(с ударением на последнем слоге), что подходило ему куда
больше, нежели полученное при крещении имя. В детстве
дядя Рука казался мне причастным к миру игрушек, кни ­
жек с картинками и вишен, отягощенных лоснистыми чер­
ными ягодами; в углу его сельского поместья, которое от­
деляла от нашего излучистая река, имелась оранжерея,
вмещавшая целый фруктовый сад. Летом, в пору пол­
дневного завтрака, мы почти каждый день видели, как его
коляска прокатывает через мост и летит вдоль молодого
ельника-к нашему дому. В мои восемь-девять лет он неиз­
менно брал меня после завтрака на колени и (пока двое
молодых слуг убирали со стола в пустой столовой) ласкал
с воркующими звуками и всякими смешными словечками;
мне было стыдно за дядю перед слугами, и я испытывал
облегчение, когда отец звал его с веранды: “ Basile, on vous
attend” 1. Как-то я поехал встречать его на станцию (мне
должно быть шел одиннадцатый год), — о н вышел из длин­
ного спального вагона международного экспресса и, мель ­
ком взглянув на меня, проговорил: “К ак ты пожелтел, как
подурнел [jaune et laid], бедняга” . В день же пятнадцатых
моих именин он отвел меня в сторону и на своем порыви­
стом, точном , отчасти старомодном французском языке
объявил меня своим наследником. “А теперь можешь идти, —
сказал он, — l’audience est finie. Je n ’ai plus rien a vous dire” 12.
Я помню его небольшим, тонким, аккуратным челове­
ком со смугловатой кожей, серо-зелеными со ржавой ис­
крой глазами, темными, пышными усами и подвижным
1Вася, вас жнут (фр.)•
2Аудиенция кончена. Мне больше нечего вам сказать (Фр )-


370
Память, говори
адамовым яблоком, приметно выступавшим над змееобраз­
ным, с опалом , кольцом вокруг галстучного узла. Опалы
носил он и на пальцах, и в запонках, а вокруг черно-воло ­
сатой кисти — золотую цепочку. В петлице сизовато-серо­
го, по-мышиному серого или серебристо-серого летнего
пиджака почти всегда была гвоздика. Я только летом его и
видел. Недолго погостив в Рождествене, он возвращался во
Францию или Италию, в свой замок (называвшийся
Perpigna) около Раи, на виллу (называвшуюся Tamarindo)
близ Рима или в свой любимый Египет, из которого он
посылал мне исчерканные тесным почерком видовые от­
крытки (пальмы и их отражения, закаты, фараоны, сидя­
щие положив на колени руки). И опять в июне, когда,
пенясь, цвела душистая черемуха (racemose, как я окрестил
ее в “ Онегине”), над прекрасным домом в Рождествене
поднимался его личный флаг. Он приезжал с полудюжиной
сундуков, подкупал Норд-Экспресс, чтобы тот остановился
на нашей маленькой дачной станции, и с обещанием див­
ного подарка, жеманно переступая маленькими своими
ножками в белых башмаках на высоких каблуках, таин­
ственно подводил меня к ближайшему дереву и, изящно
сорвав листок, протягивал его со словами: “Pour шоп
neveu, la chose la plus belle au monde — une feuille verte” 1.
Или же из Америки он торжественно привозил мне се­
рии про Foxy Grandpa и Buster Brown — теперь забытого
мальчика в красноватом костюме: если очень близко по­
смотреть, можно было различить совершенно отдельные
красные точки, из которых составлялся этот цвет. Каждый
эпизод кончался для Бастера феноменальной поркой, при­
чем его мать, дама с осиной талией и тяжелой рукой, брала
туфлю, щетку для волос, разламывающийся зонтик, что
попало — даже дубинку услужливого полисмена — и выко ­
лачивала тучи пыли из седалища Бастеровых штанов. Т ак
как меня в жизни никто никогда не шлепал, эти картинки
производили на меня впечатление диковинной экзотичес­
кой пытки, мало чем отличающейся, скажем, от закапыва­
1Моему племяннику — самая прекрасная вещь в мире — зе ­
леный листок (фр-)-


Глава третья
371
ния несчастного с выразительными глазами по самую шею
в жгучий песок пустыни, как было показано на фронтиспи­
се книги Майн-Рвда.
4
Дядя Рука вел, похоже, праздную и странно беспорядоч­
ную жизнь. Дипломатические занятия его были довольно
туманного свойства. Он, впрочем, с гордостью говорил о
себе, что мастер разгадывать шифры на любом из извест­
ных ему пяти языков. Однажды мы его подвергли испыта­
нию, и он, с мерцанием в глазах, очень быстро обратил
“5.13 24.11 13.16 9.13.5 5.13 24.11” в начальные слова изве ­
стного шекспировского монолога.
В розовом фраке, он участвовал в лисьих охотах в Ита­
лии, в Англии; закутанный в меха, он однажды попытался
проехать на автомобиле из Петербурга в По; в оперном
плаще, он едва не погиб, когда аэроплан рухнул на берег
вблизи Байонны. (Я все интересовался, как принял это
разбивший “Voisin” летчик, и дядя Рука, на миг. задумав­
шись, уверенно ответил: “ И sanglotait assis sur u n rocher” 1.)
Он пел баркаролы и модные романсы ( “Ils se regardent tous
deux, en se mangeant des yeux...” , “ Elle est morte en f&vrier,
pauvre ColinetteL” , “ Le soleil rayonnait encore, j ’ai voulu
revoir les grands bois... ” 1
2и дюжины других). Он и сам писал
музыку, сладкую, меланхолически-журчащую, и французс­
кие стихи, удивительно легко скандируемые, подобно анг­
лийским и русским ямбам, и отмеченные величавым без­
различием к удобствам, предоставляемым немым “е ” . Он
исключительно хорошо играл в покер.
Страдая заиканием на губных звуках, он переименовал
своего кучера Петра в Льва, и мой отец (всегда с ним
немного резкий) обозвал его крепостником. По-русски
Василий Иванович выражался с нарочитым трудом, пред­
1Он сидел на скале и рыдал (фр.).
2 Они смотрят друг на дружку жадным взором... Бедная Коли-
нет, она умерла еще в феврале... Солнце еще светило, я вновь
хотел увидеть лес... (фр.).


372
Память, говори
почитая для разговора замысловатую смесь французского,
английского и итальянского. При всяком переходе на рус­
ский он неизменно коверкал или некстати употреблял ка­
кую-нибудь прибаутку, красное словцо или даже простона­
родный оборот — скажем, сидя с нами за столом, он вдруг
вздыхал (ибо всегда находилась какая-то горесть — замучи­
ла сенная лихорадка, умер один из павлинов, пропала лю­
бимая борзая) и говорил: “Je suis triste et seul comme u n e1
былинка в поле” .
Он уверял, что у него неизлечимая болезнь сердца, и что
для облегчения припадка ему непременно нужно лечь на­
взничь на пол. Никто не принимал этого всерьез, и когда
зимой 1916 года в Париже, всего сорока пяти лет от роду,
он действительно помер от грудной жабы — совсем один, —
с каким щемящим чувством вспоминались те послеобеден­
ные сцены в гостиной, — входит с турецким кофе непре­
дупрежденный лакей, мой отец косится (с комичным сми­
рением) на мою мать, затем (с досадой) на распростертое
поперек пути лакея тело шурина, а затем (с любопытством)
на забавную пляску кофейных чашек на подносе в обтяну­
тых нитяными перчатками руках все еще спокойного на
вид слуги.
От других, более странных терзаний, донимавших дядю
во всю его короткую жизнь, он искал облегчения — если я
правильно понимаю эти вещи — в религии: сначала в ка­
кой-то отрасли русского сектантства, а потом в католиче­
стве. Его красочной неврастении полагалось бы совме­
щаться с гением, но этого не случилось, отсюда и попытки
ухватиться за какую-нибудь преходящую тень. В юные
годы он много натерпелся от отца, сельского барина старо­
го закала (медвежья охота, частный театр, несколько пре­
восходных Старых Мастеров среди всякого темного вздо­
ра), бешеный нрав которого угрожал чуть ли не жизни
сына. По позднейшим рассказам матери, жизнь в вырском
доме ее девичьей поры была тяжкой, ужасные сцены разыг­
рывались в кабинете Ивана Васильевича, мрачной угловой
комнате, гладящей на старый колодец с ржавым насосным
1Я одинок, как (Фр -)-


Глава третья
373
колесом под итальянскими пирамидальными тополями.
Кроме меня, никто в эту комнату не заглядывал. Я держал
на ее черных полках мои книги и расправилки, со време­
нем уговорив мать перенести кое-какую мебель оттуда в
мой собственный солнечный кабинет на парковой стороне
дома, и однажды утром туда, запинаясь , приковылял колос­
сальный письменный стол, на обитой черной кожей пус­
тынной глади которого одиноко лежал огромный кривой
нож для разрезания бумаги, подлинный ятаган желтоватой
кости, выточенный из бивня мамонта.
Когда в конце 1916 года дядя Рука умер, он оставил мне
состояние, равное по нынеш ним меркам двум миллионам
долларов, а с ним белоколонную усадьбу на зеленом, кру­
том холму и несколько сот десятин дремучих лесов и тор­
фяных болот. Дом, национализированный, но отчужден­
ный, еще стоял, как мне говорили, в 1940 году на музейный
показ- туристу, проезжающему п о шоссе Петербург—Луга,
что пересекает ниже него село Рождествено и несколько
рукавов реки. Прекрасная Оредежь, подернутая в этих ме­
стах парчой нитчатки, вся в плавающих островках водяных
лилий, приобретает здесь какой-то праздничный вид. Даль­
ше по ее излучинам, где стрижи вылетают из нор в крутых
красных берегах, как бы врастают в ее воду отражения гро­
мадных, романтических елей (окаймляющих нашу Выру);
и еще дальше вниз бесконечная, бурно текущая под водя­
ной мельницей пена вызывает у зрителя (локти положив­
шего на перила) такое чувство, точно он плывет все назад
да назад, стоя на самой корме времени.
5
Нижеследующий пассаж предназначается не для широ­
кого читателя, но для узкого остолопа, потерявшего деньги
в каком-нибудь “ крахе” и потому полагающего, что пони­
мает меня.
Мое давниш нее (с 1917 года) расхождение с советской
диктатурой никак не связано с имущественными вопроса­
ми. Со всей полнотой презираю эмигранта, “ненавидящего


174
Память, говори
красных” , потому что они “украли” у него деньжата и де­
сятины. Тоска по родине, которую я питал все эти годы,
есть лиш ь своеобразная гипертрофия тоски по утраченному
детству, а не печаль по утраченным банкнотам.
И еще:
Выговариваю себе право горевать по экологической
нише:
...в
горах Америки моей
вздыхать по северной России.
Теперь может вернуться широкий читатель.
6
Мне было без малого восемнадцать, потом восемнадцать
исполнилось; любовные увлечения и писание стихов зани­
мали большую часть моего досуга; о материальном строе
жизни я не помышлял — да и на фоне общего благополу­
чия семьи никакое наследство не могло особенно выде­
литься; но теперь, когда я оглядываюсь назад поверх про­
зрачной бездны, мне вчуже странно, и даже немного
противно, думать, что в течение короткого года, пока я
обладал этим своим состоянием, я слишком был поглощен
общими наслаждениями юности — быстро терявшей свою
первородную самоцветаость, — чтобы испытать какое-то
особое удовольствие от владения наследственной собствен­
ностью или какую-либо досаду, когда большевицкий пере­
ворот это вещественное владение уничтожил в одну ночь.
Это воспоминание оставляет во мне такое чувство, точно
я поступил неблагодарно по отношению к дяде Руке, взгля­
нул на него с общей улыбкой снисхождения, с которой
на него смотрели даже те, кто его любил. И уже с совер­
шенной обидой вспоминаю, как мой швейцарский гувер­
нер, обычно добродушный Нуайе, брызгал ядовитым
сарказмом, разбирая стихи и музыку дяди, лучший его
“романс” . Как-то осенним днем, на террасе своего замка
в По, глядя на янтарные виноградники внизу, на горы,
лиловеющие вдали, терзаемый астмой, сердечными перебо­
ям и, ознобом, каким-то прустовским обнажением всех


Глава третья
375
чувств, se debattant1, так сказать, он отдал дань осенним
краскам (которые описал как “chapelle ardente de feuilles
aux tons violents” 12), далеким голосам, долетающим из доли­
ны, голубям, штрихующим нежное небо, и сочинил этот
незатейливый романс (и единственный, кто запомнил це­
ликом и слова, и музыку, был мой брат Сергей, которого
дядя едва замечал, который тоже заикался и тоже уже умер).
“ L’air transparent fait monter de la plaine...” 3, — высоким
тенором пел он, присев у белого рояля в нашем сельском
доме, и ежели я спешил в эту минуту домой, к завтраку,
через близкие рощи (уже увидев его щегольское канотье и
затянутый в черный бархат бюст, и ассирийский профиль
его красавца-кучера, растопырившего руки в малиновых
рукавах, проносясь над краем зеленой изгороди, отделяв­
шей парк от дороги), жалобные звуки:
Un vol de tourterelles strie le ciel tendre,
Les chrysanthemes se parent pour la Toussaint4
доплывали до меня и моей рампетки из зеленой кисеи в
тенях дышащей в такт аллеи, и в ее конце открывался мне
красный песок и угол усадьбы, недавно окрашенной в цвет
юных елей, из открытого окна которой, как из раны, ли ­
лась эта музыка.
7
Всю мою жизнь я со страстной энергией оживлял ту или
иную часть былого и полагаю, что эта почти патологичес­
кая острота памяти — черта наследственная. Было одно
место в лесу, мосток через бурый ручей, на котором отец
набожно медлил, вспоминая редкую бабочку, пойманную
для него немцем-гувернером семнадцатого августа 1883 года.
Вся тридцатилетней давности сцена разыгрывалась снача­
1 Из самозащиты (фр)-
г Часовня из огнецветных листьев (Фр)-
3Прозрачный воздух доносит с равнины (фр-)-
4 Голубиная стая штрихует нежное небо, / Хризантемы наря­
жаются к празднику Всех Святых (фр)-


376
Память, говори
ла. Он и его братья замерли в беспомощном волнении,
увидев, как желанное насекомое колеблется на бревне,
двигая вверх-вниз, точно в настороженном дыхании, чет­
веркой багряных, с павлиньими глазками крыльев. В на­
пряженном молчании, не решаясь сам ударить рампеткой,
он вручил сачок герру Рогге, который уже нащупывал его,
не сводя глаз с благородного насекомого. Четверть века
спустя мой застекленный шкафчик получил этот образчик
в наследство. Одна трогательная деталь: крылья его оказа­
лись “надтреснуты” , потому что его слишком рано, слиш ­
ком рьяно сняли с расправилки.
На адриатической вилле, которую летом 1904 года мы
делили с семьей моего дяди Ивана де Петерсона (она на­
зывалась то ли “Нептун” , то ли “Аполлон” — я узнаю ее до
сих пор по белой башне с бойницами на старых видовых
открытках Аббации), я , пятилетний, предаваясь мечтам во
время сиесты в детской моей постели, бывало переворачи­
вался на живот и старательно, любовно, безнадежно, с ху­
дожественным совершенством в подробностях, трудно
совместимым с нелепо малым числом прожитых лет, вос­
создавал необъяснимо ностальгический образ “дома” (ко­
торого не видел с сентября 1903-го), чертя пальцем на
подушке проселочную дорогу, стремящуюся к нашему дому
в Выре, каменные ступени направо, резную спинку скамьи
налево, аллею дубков, начинающуюся за кустами жимоло­
сти, и недавно оброненную конскую подкову, коллекцион­
ный экземпляр (куда крупнее и ярче тех, ржавых, которые
я находил на морском берегу), блестящую в красноватой
пыли дороги. Воспоминание об этом воспоминании на
шестьдесят лет старше последнего, но много превосходит
его необычностью.
Однажды, году в 1908-м или 1909-м, дядю Руку захвати­
ли какие-то французские детские книжки, на которые он
наткнулся в нашем доме; вдруг, блаженно застонав, он
нашел любимое с детства место: “Sophie n ’6tait pas jolie...”
и через много лет я откликнулся на его стон собственным
эхом, когда в чужой детской набрел на те же тома
“ Bibliotheque Rose” , с историями про мальчиков и девочек,1
1Соня не была хороша собой... (фр.)


Глава третья
377
которые сто лет тому назад жили во Франции тою стили­
зованной vie de chateau1, какой жила в России моя семья.
Сами истории (все эти “Malheurs de Sophie” , “ Les Petites
Filles Modeles” , “ Les Vacances” 12) представляют собой, как я
теперь понимаю, ужасную смесь манерности и пошлости,
но при написании их сентиментальная и самодовольная
Mme de Бёдиг, пёе Rostopchine3офранцуживала истинную
обстановку своего русского детства, которое опередило мое
ровно на одно столетие. В моем положении — когда читаю
опять, как Софи остригла себе брови или как она любила
густые сливки, — я не только переживаю щемящее упое­
ние, которое переживал дядя, но еще ложится на душу мою
дополнительное бремя — воспоминание о нем, оживляю­
щим собственное детство с помощью этих же книжек.
Снова вижу мою классную в Выре, бирюзовые розы обоев,
отворенное окно. Его отражение заполняет овальное зерка­
ло над кожаной канапе, где сидит дядя, упиваясь растре­
панной книжкой. Ощущение беззаботности, благоденствия,
летнего тепла затопляет память. Эта ясная явь претворяет
настоящее в призрак. Зеркало насыщено яркостью, шмель,
влетевший в комнату, бьется о потолок. Все так, как дол­
жно быть, ничто никогда не изменится, никто никогда
не умрет.
1Усадебной жизни (фр-)-
,.
2“Сонины проказы”, “Примерные девочки”, “Каникулы (ФР■)•
3 Мадам де Сегюр, рожденная Ростопчина (Фр )-


Глава четвертая
1
В обиходе таких русских семей как наша — семей, ныне
исчезнувших, — была, среди прочих достоинств, давняя
склонность к удобным порождениям англо-саксонской
цивилизации. Дегтярное лондонское мыло, черное как
смоль в сухом виде, топазовое, когда мокрыми пальцами
держишь его против света, было непременным участником
утренних обливаний. Как приятно легчала раскладная анг­
лийская ванна, когда ее заставляли выпятить резиновую
нижнюю губу и изрыгнуть пенное содержимое в наклонен­
ную бадью. “ Мы не смогли улучшить пену, поэтому улуч­
шили тубочку” , — гласила надпись на английской зубной
пасте. За брекфастом привозимый из Лондона яркий па­
точный сироп, golden syrup, наматывался блестящими
кольцами на вращаемую ложку, а оттуда сползал на дере­
венским маслом намазанный хлеб. Бесконечная череда
удобных, добротных изделий текла к нам из Английского
Магазина на Невском: кексы, и нюхательные соли, и по­
керные карты, и вырезные картинки, и в полоску спортив­
ные фланелевые пиджаки, и белые как тальк теннисные
мячи.
Я научился читать по-английски раньше, чем по-рус­
ски. Первыми моими английскими друзьями были неза­
мысловатые герои грамматики: Ben, Dan, Sam и Ned. М но­
го было какой-то смутной возни с установлением их
личности и местопребывания — “Who is Ben?” , “ Не is
Dan” , “ Sam is in bed” 1 и тому подобное. И хоть все это
было сбивчиво и сухо (составителю мешала необходимость
1 Кто такой Бен? Это — Дэн, Сэм в постели (англ.).


Глава четвертая
379
держаться — по крайности на первых порах — слов, состо­
явших не более чем из трех букв), мое воображение как-то
управилось раздобыть необходимые данные. Туполицые,
плоскоступые, замкнутые оболтусы, болезненно гордящие­
ся своими немногими орудиями (“Ben has an axe” '). они
вялой подводной походкой шагают вдоль самого заднего
задника моей памяти; и вот, перед дальнозоркими моими
глазами вырастают буквы грамматики, как безумная азбука
на таблице у оптика.
Классная пропитана солнцем. В запотевшей стеклянной
банке несколько шипастых гусениц пасутся на крапивных
листьях (изредка выделяя интересные зеленые цилиндрики
помета). Клеенка на круглом столе пахнет клеем. Мисс
Клэйтон пахнет мисс Клэйтон. Кроваво-красный спирт в
столбике наружного градусника восхищенно показывает
фантастические 24° Реомюра (86° Фаренгейта) в тени. В окно
видать поденщиц в платках, выпалывающих ползком, то на
корточках, то на четвереньках, садовые дорожки или лас­
ково заравнивающих граблями испятнанный солнцем пе­
сок. (До счастливых дней метения улиц или рытья государ­
ственных каналов еще далеко.) Иволги в зелени издают
свой четырехзвучный крик, четыре блистательные ноты:
ди-диль-ди-О!
Вот прошел мимо окна Нед, посредственно играя млад­
шего садовника, Ивана (которому предстоит в 1918 году
стать членом местного Совета). Н а дальнейших страницах
слова удлинялись, а к концу бурой, заляпанной чернилами
книги настоящий связный рассказец развивался взрослыми
фразами (“One day Ted said to Ann: Let us—” 1
2) в награду
маленькому читателю и к вящему его торжеству. Меня
сладко волновала мысль, что и я могу когда-нибудь дойти
до такого совершенства. Эти чары не выдохлись, — и когда
ныне мне попадается грамматика, я первым делом загляды­
ваю в конец — насладиться запретным отблеском будущно­
сти прилежного ученика, этой землею обетованной, где
словам наконец назначено значить та, что они означают.
1 У Бена есть топор (англ.).
2 Как-то раз Тэд сказал Энн: “Давай мы с тобой...” (англ.)


380
Память, говори
2
Летние сумерки (“сумерки” — какое это чудесное рус­
ское слово!). Время действия: тающая то чка посреди перво­
го десятилетия нашего века. Место: пятьдесят девятый гра­
дус северной широты, считая от вашего экватора, и сотый
восточной долготы, считая от кончика моего пера. Дню
потребовалась бы вечность для угасания: небо, высокие
цветы, неподвижные воды — все это как -то повисало в
бесконечном замирании вечера, которое не разрешалось,
а продолжалось еще и еще грустным мычанием коровы на
далеком лугу или грустнейшим криком птицы за речным
низовьем, с широкого туманного мохового болота, столь
недосягаемого и загадочного, что еще дети Рукавишниковы
прозвали его: Америка.
Мать, в гостиной нашего сельского дома, часто читала
мне перед сном по-английски. Подбираясь к страшному
месту, где героя уже поджидает неслыханная, может быть
роковая, опасность, она замедляет чтение, многозначитель­
н о разделяя слова, и прежде чем перевернуть страницу,
кладет на нее руку с перстнем, украшенным алмазом и
розовым, голубиной крови, рубином (в прозрачных гранях
которых, кабы зорче тогда гляделось мне в них, я мог бы
различить комнату, людей, огни, деревья под дождем —
целую эру эмигрантской жизни, которую предстояло про­
жить на деньги, вырученные за это кольцо).
Были сказки о рыцарях, чьи ужасные, но удивительно
свободные от инфекции раны омывались молодыми дама­
ми в гротах. С прометенной ветром скалы средневековая,
волнисто-волосатая дева и юноша в трико смотрели вдаль
на круглые Острова Блаженства. Судьба Humphrey из
“ Misunderstood” * порождала в горле слушателя ком ок, ка ­
кого ничто из прочитанного у Диккенса и Доде (великих
изготовителей таких комков) породить не могло. Бессове­
стно аллегорическая история “За Синими Горами” , пове­
ствующая о четверых, разбившихся на пары маленьких
путешественниках — двух хороших, Clover и Cowslip12,
1 Непонятый (англ.).
2 Клевер и Калужница (англ.).


Глава четвертая
381
и двух дурных, Buttercup и D aisy1 — содержала волнующие
подробности в количествах, достаточных, чтобы забыть о
ее “ морали” .
Были также большие, плоские, глянцевитые книжки с
картинками. Особенно мне нравился чернолицый Голивог
в малиновых панталонах, голубом фраке, с двумя бельевы­
ми пуговицами вместо глаз и скромным гаремом из пяти
деревянных кукол. Две из них, беззаконно смастерив себе
платья из американского флага (Пегги взяла матронистые
полоски, а Сара Джейн — грациозные звезды), облекли
ими свои безотносительные со членения и тем обрели подо­
бие нежной женственности. Куклы-близнецы (Мэгги и
Вэгги) и крохотная Миджет остались совершенно нагими и,
следовательно, бесполыми.
Мы видим, как в глухую ночь они украдкой выбираются
из дому и перебрасываются снежками, покамест перезвон
далеких часов не отсылает их назад в детскую, в ящ ик с
игрушками. Какой-то наглец, взвившийся на пружинах из
своей коробки, испугал мою любимую Сару Джейн — эту
картинку я от души не любил, поскольку она напоминала
мне детские праздники, где нравившаяся мне какая-нибудь
милая девочка, прищемив палец или ударясь коленкой,
вдруг превращалась в страшного багрового урода — реву­
щий рот, морщины. В других сериях они совершали вело­
сипедную поездку и попались в лапы каннибалов; наши
беззаботные путешественники утоляли жажду водой из
опушенного пальмами пруда, когда зазвучали там-тамы .
Заглядывая через плечо моего прошлого, я снова любуюсь
самой главной картинкой: Голивог, все еще коленопрекло­
ненный у пруда, но уже не пьющий; волосы у него стоят
дыбом, а обычная чернота лица сменилась зловещей пе­
пельной бледностью. Была еще серия автомобильная (Сара
Джейн, всегдашняя моя любимица, нарядилась в изумруд­
ную вуаль), с обычной чередою событий — крушения,
перебинтованные головы.
Ах, да — еще дирижабль. Ярды и ярды желтого шелка
пошли на его изготовление, между тем как счастливице
Миджет достался собственный миниатюрный воздушный
1Лютик и Ромашка (англ.) -


382
Память, говори
шар. На немыслимой высоте, которой достиг дирижабль,
аэронавты жались друг к дружке, чтобы согреться, между
тем как затерявшийся маленький одиночка, остававшийся,
при всех его горестях, предметом моей страстной зависти,
уплывал в бездну снежинок и звезд — совершенно один.
3
Затем вижу: мать ведет меня за руку в спальню по ог­
ромному залу, из которого срединный пролет лестницы
уходит все выше, выше, к верхней площадке, отделенной
от светло-зеленого вечернего неба лишь парниковым стек­
лянным сводом. Пытаешься, отставая, ехать за нею, шар­
кая и скользя по гладким каменным плитам зала, но ласко­
вый напор лежащей на твоей пояснице мягкой ладони
подвигает артачливое тело. Оказавшись у лестницы, я обыч­
но пролезал на ее ступени между первым и вторым столби­
ками балюстрады. С каждым новым летом протискиваться
становилось труднее; ныне и призрак мой пожалуй бы за­
стрял.
Следующая часть обряда заключалась в том, чтоб под­
ниматься по лестнице с закрытыми глазами. “ Step (ступень­
ка), step, step”, — приговаривала мать, ведя меня вверх —
и конечно, следующая ступень принимала доверчивую
ступню незрячего ребенка, нужно было лиш ь поднимать ее
повыше обычного, чтобы не ушибить об угол ступеньки
пальцы. Это медленное, отчасти лунатическое восхождение
в самодельной темноте таило очевидные очарования. Са­
мое щекотное из них состояло в том, что я не знал, где
кончается лестница. По достижении верхней площадки
нога автоматически поднималась, обманутая призывным
“ Step” , и тут на мгновение неистово сокращались все мыш­
цы и захватывало дух, когда она погружалась в призрак
ступеньки, как бы подбитый бесконечно растяжимым ве­
ществом собственного небытия.
С удивительной систематичностью я умел оттягивать
укладывание. Верно и то, что в этом обряде подъема по
лестнице ныне открывается некий трансцендентальный
смысл. Впрочем, на деле я просто отыгрывал время, бес­


Глава четвертая
383
конечно растягивая каждую секунду до последнего ее пре­
дела. Продолжалось это до тех пор, пока мать не сдавала
меня — для раздевания — мисс Клэйтон или Mademoiselle.
В нашем сельском доме было пять ванных комнат, а кроме
того много старомодных комодообразных умывальников
(бывало после рыданий я отыскивал такого старца в его
темном углу, и при нажатии на ржавую ножную педаль
целительный фонтанчик из крана нежно нащупывал мое
распухшее лицо, которое я стыдился показать). Купания в
ваннах происходили по вечерам. Для утренних обливаний
использовались резиновые, круглые английские шЬ’ы 1.
Моя была футов четырех в поперечнике и доставала мне до
колена. Слуга в переднике поливал покрытую мыльной
пеной спину ежившегося ребенка водой из большого кув­
шина. Температура воды менялась вместе с гидротерапев­
тическими идеями череды моих менторов. Была на самой
заре созревания одна унылая пора — наш тогдашний на­
ставник, оказавшийся студентом-медиком, ввел в обиход
ледяные ливни. С другой стороны, температура вечерней
ванны оставалась утешительно постоянной — 28° по Рео­
мюру (95° по Фаренгейту), как показывал большой, прият­
ный градусник, деревянная оправа которого (с отсыревшей
веревкой, продетой в глазок ручки) наделяла его плавуче­
стью целлулоидных рыбок и лебедей.
Клозеты были отдельно от ванн, самый старый из них
был довольно роскошен, но и угрюм, со своей благородной
деревянной отделкой и кистью на пурпурово-бархатном
шнуре: потянешь книзу, и сдержанно-музыкально урчало и
переглатывало в глубинах. Из этого угла дома можно было
видеть вечернюю звезду и слышать соловьев; и там, в более
поздние годы, я обычно сочинял по священные необъятым
мною красавицам юношеские стихи, пасмурно наблюдая
за мгновенным воздвижением странного замка посреди не­
ведомой мне Испании. Впрочем, в раннюю пору мне отве­
дено было значительно более скромное место, довольно
случайно расположенное в нише коридорчика, между боль­
шой плетеной корзиной и дверью в ванную при детской.
Эту дверь я держал приотворенной, глядя сонными глазами
1 Ванны (англ.).


384
Память, говори
на пар, поднимающийся из красного дерева ванны, на
фантастический флот лебедей и лодочек, на себя с арфой
в одной из них, на мохнатую бабочку, ударявшуюся о реф­
лектор керосиновой лампы, на расписное окно за ней с
двумя алебардщиками, состоящими из цветных прямоу­
гольников. Наклонясь с насиженной доски, я прилаживал
лоб, надносье, ежели быть точным, к удобной и гладкой
краевой грани двери, слегка двигая ее туда-сюда своей го­
ловой, между тем как грань приятно холодила мне лоб.
Сонный ритм проникал меня всего. Недавнее “ Step, step,
step” подхватывалось капающим краном. И впрок сопрягая
звуковые узоры со зрительными, я распутывал лабиринто­
образный рисунок линолеума и находил в нем лица, на
которых тень или трещинка предлагали глазу point de
гербгеОбращаюсь к родителям: никогда, никогда не гово­
рите ребенку “Поторопись!” .
Последний этап моего смутного плавания наступал,
когда я достигал наконец островка постели. С веранды или
из гостиной, где шла без меня жизнь, мать поднималась,
чтобы, ласково мурлыча, поцеловать меня на ночь. Шторы
задернуты, горит свеча, Gentle Jesus, meek and mild,
something-something little child2, child, стоящее кол енями на
подушке, в которой скоро предстояло потонуть моей зве­
нящей от сонливости голове. Английские молитвы в соеди­
нении с православной иконкой, изображавшей загорелого
святого, все это составляло невинную смесь, на которую
оглядываюсь с удовольствием; а над ико нкой, высоко на
стене, где в теплом свете свечи колыхалась какая-то тень
(бамбуковой ширмы между кроватью и дверью?), виднелась
за рамкою акварели таинственная тропинка, вьющаяся по
одному из тех жутковато дремучих европейских буковых
лесов, где только и подседа, что вьюнки, только и звука,
что буханье твоего сердца. В прочитанной мне некогда
матерью английской сказке мальчик ступил в такую кар­
тинку прямо с кровати и поскакал на деревянном коньке1
1Точку опоры (фр)-
1 Добрый Исусе, кроткий и мягкий, что-то такое маленькому
дитяти (две испорченные строки из стихотворения английского
священника Чарльза Уэсли (1707—1788)).


Глава четвертая
385
по тропинке, между безмолвных древес. И дробя молитву,
присаживаясь на собственные икры, погружаясь в припуд­
ренную, преддремную, блаженную свою мглу, я соображал,
как перелезу с подушки в картину, в зачарованный лес —
куда, кстати, в свое время я и попал.
4
Ошеломительная череда английских бонн и гувернан­
ток — одни бессильно ломая руки, другие загадочно улы­
баясь — встречает меня при моем возвращении в прошлое.
Была среди них тусклая мисс Рэчель, памятная только
по бисквитам “ Hantley and Palmer” (в голубой бумагой о к­
леенной жестяной коробке, со вкусными, миндальными
наверху, а пресно-сухаристыми внизу), которыми она неза­
конно делилась со мной, уже почистившим зубы. Была
мисс Клэйтон, которая, когда, бывало, развалюсь в кресле,
тут же меня тык костяшками руки в поясницу да еще улыб­
нется и расправит плечи, показывая, значит, чего ей от
меня надобно: она мне рассказывала про своего племянни­
ка, моих лет (четырех) мальчика, который вскармливал
гусениц; впрочем, те, которых она набрала для меня в не­
закрытую склянку с крапивой, однажды утром все до еди­
ной ушли, и садовник сказал, что они повесились. Была
томная, черноволосая красавица с синими морскими глаза­
ми, мисс Норкот, потерявшая на пляже в Ницце или Бель­
вю белую лайковую перчатку, которую я тщетно искал
среди гальки, красочных камушков и серовато-зеленых ,
оглаженных морем бутылочных осколков. Как-то ночью
в Аббации томную мисс Норкот пришлось попросить не­
медленно нас покинуть. Она обняла меня в утреннем сум­
раке детской, одетая в светлый плащ и плачущая, словно
вавилонская ива, и весь тот день я оставался безутешным,
не помог'даже горячий шоколад, специально для меня сва­
ренный старенькой няней Петерсонов, не помог и особый
хлеб с маслом, на гладкой поверхности которого тетя Ната,
ловко завладев моим вниманием, нарисовала ромашку,
потом кошку, а следом русалочку, о которой мы совсем
недавно читали с мисс Норкот и оба плакали, так что я
13 В.Ня(т,л, т с


386
Память, говори
разревелся заново. Была небольшая, близорукая мисс Хант,
чье недолгое у нас пребывание в Висбадене закончилось в
день, когда мы с братом, пятилетний и четырехлетний,
бежали из-под ее нервного надзора на пароход, который
унес нас довольно далеко по Рейну, покуда нас не перехва­
тили. Была красноносая мисс Робинсон. Потом была опять
мисс Клэйтон. Была еще ужасная особа, которая читала
мне вслух повесть Марии Корелли “Могучий Атом”. Были
и другие. В какой-то точке времени они удалились из моей
жизни, и воспитание мое перешло во французские и рус­
ские руки, а немногие часы, оставшиеся на английские
разговоры, посвящались нечастым урокам с двумя господа­
ми, мистером Бэрнесом и мистером Куммингсом, которые
у нас не жили. В памяти моей они связаны с зимами в
Петербурге, где у нас был особняк на Морской.
Мистер Бэрнес был крупного сложения, светлоглазый
шотландец с прямыми соломенными волосами и красным
лицом. По утрам он преподавал в языковой школе, а на
остальное время набирал больше частных уроков, чем день
мог вместить. При переезде с одного конца города на дру­
гой он всецело зависел от шлепающих шаткой рысцой из-
возщичьих кляч, доставлявших его к ученикам, и хорошо
если попадал на двухчасовой урок (куда бы ради него
ни приходилось тащиться) с опозданием в четверть часа,
а к четырехчасовому добирался уже в шестом часу. Тягос­
тное ожидание, вечная надежда, что хоть на этот раз сверх­
человеческое упорство не одолеет серой стены особо силь­
ного бурана,
—
все это были чувства, возобновление
которых едва ли предвидишь в зрелые лета (однако мне
пришлось испытать нечто очень похожее, когда в Берлине,
будучи вынужден сам преподавать язы к, я бывало сидел у
себя в меблированных комнатах и ждал одного каменноли­
кого ученика, появлявшегося всегда, несмотря на все бар­
рикады, которые я мысленно строил поперек его пути).
Самая темнота, заволакивающая улицу, казалась м не
побочным продуктом тех усилий, которые делал мистер
Бэрнес, чтобы добраться до нас. Приходил камердинер,
опускал пышно-синие шторы, затягивал цветные гардины.
Короткие штаны жали в паху, а черные рубчатые чулки
шерстили под коленками, и к этому примешивался скром­


Глава четвертая
387
ный позыв, который я ленился удовлетворить. Проходил
едва ли не час — Бэрнеса все не было. Брат уходил в свою
комнату, играл на пианино какие-то упражнения, потом
брался, сбиваясь и повторяясь, за мелодии, которые я не­
навидел — наставления, даваемые в “Фаусте” искусствен­
ным цветам (“ ...dites-lui qu'elle est belle...” ') или стенания
Владимира Ленского (“Куда, куда, куца вы удалились...”).
Покинув верхний, “детский” этаж, я медленно соскальзы­
вал по перилам лестницы на второй этаж, где находились
апартаменты родителей. Обычно они в это время отсут­
ствовали, и в сумеречном оцепенении их комнат молодые
мои чувства подвергались — телеологическому, что ли ,
“ целеобусловленному” воздействию — как будто собрав­
шиеся в полутьме знакомые предметы стремились создать
этот определенный, окончательный образ, повторявшиеся
предъявления которого наконец запечатлели его у меня
в мозгу.
Сепиевый сумрак студеного вечера середины зимы втор­
гался в комнаты, сгущаясь до гнетущего мрака. Там и сям,
бликом на бронзовом ангеле, блеском на стекле, бельмом
на красном полированном дереве, отражался в потемках
случайный луч, проникавший с улицы, вдоль срединной
линии которой уже горели лунные глобусы высоких фона­
рей. Вырезные тени ходили по потолку. Нервы заставлял
“полыхнуть” сухой стук о мрамор столика — от падения
лепестка хризантемы.
У будуара матери был удобный навесный выступ, так
называемый фонарь, откуда была видна Морская до самой
Мариинской площади. Прижимая губы к тонкой узорчатой
занавеске, я постепенно лакомился сквозь тюль холодом
стекла. Всего через несколько лет, в начальные дни рево­
люции, я наблюдал из этого фонаря разные уличные стыч­
ки и впервые вздел убитого человека: его несли, и свеши­
валась с носилок нога, и с этой ноги норовил кто-то из
плохо обутых товарищей стащить сапог, а несущие отгоня­
ли его пинками и плюхами — и все на ходу, резвой рысцой.
Но в пору уроков мистера Бэрнеса нечего было наблюдать,
кроме приглушенной темной улицы и линии высоковато1
1 Скажите ей, что она прекрасна (фр)-


388
Память, говорц
подвешенных ламп, вокруг которых снежинки проплывали,
едва вращаясь каким-то изящным, почти нарочито замед­
ленным движением, словно показывая, как это делается и
как это все просто. Из другого фонарного угла я загляды­
вался на более обильное падение снега, на более яр кие,
окруженные лиловатыми нимбами газовые фонари, и тогда
мой стеклянный выступ начинал медленно подниматься,
как воздушный шар. Наконец одни из скользивших вдоль
улицы призрачных саней останавливались, и мистер Бэр-
нес в его лисьей шапке с глупой поспешностью устремлял­
ся к нашим дверям.
Я возвращался, предупреждая его, в классную и уже
оттуда слышал, как приближаются его сильные шаги. Ка­
кой бы мороз ни был на дворе, его славное, красное лицо
блестело перловым потом. Помню страшную энергию,
с которой он нажимал на плюющееся перо, записывая
круглейшим из круглых почерков очередное задание. Пе­
ред самым его уходом я выпрашивал у него один опреде­
ленный лимерик и получал таковой. Прелесть представле­
ния была в том, что слово "screamed” , кричала, я невольно
разыгрывал сам всякий раз, что мистер Бэрнес ужасно
сдавливал ("crushed”) мне ладонь, держа ее в своей мяси­
стой лапе и между тем произнося строки:
There was a young lady from Russia
Who (сдавливает) whenever you’d crush her.
She (сдавливает) and she (сдавливает)...1
тут боль становилась настолько нестерпимой, что дальше
мы с ним так никогда и не зашли.
5
Тихий, сутулый, бородатый, со старомодными манера­
ми, мистер Куммингс, который учил меня в 1907-м или
1908-м рисовать, был когда-то учителем рисования и моей1
1 Вот перефразировка по-русски: "Есть странная дама из Кра­
кова: / орет от пожатия всякого, / орет наперед / и все время
орет...” ( “Другие берега”, IV, 5).


Глава четвертая
389
матери тоже. В Россию он попал в начале девяностых годов
в качестве иностранного корреспондента-иллюстратора л о н­
донского “Graphic” . Говорили, что его личная жизнь омра­
чена несчастьями. Грусть и кротость скрадывали скудость
его таланта. Он носил демисезонное пальто, если только
погода не была очень теплой — тогда он надевал зеленова­
то-бурый плащ-лоден.
Меня пленяло то, как он пользуется особым ластиком,
лежавшим у него в жилетном кармане, его манера туго
натягивать лист бумаги и после отбрасывающим движени­
ем кончиков пальцев стряхивать с него “gutticles of the
percha” ‘ (как он выражался). Безмолвно, грустно он демон­
стрировал мне мраморные законы перспективы: длинными,
прямыми штрихами грациозно лежащего в пальцах, неве­
роятно острого карандаша создавая из ничего очертания
комнаты (условные стены, сужающиеся вдали пол и пото­
лок), с дразнящей и безжизненной точностью сходящиеся
в одной далекой, гипотетической точке. Дразнящей, по ­
скольку напоминала мне рельсы, симметрично и обманно
смыкающиеся под взглядом налитых кровью глаз, принад­
лежащих моей излюбленной маске, закопченному машини­
сту; безжизненной, поскольку комната оставалась необ­
ставленной, совершенно пустой, лишенной даже безликих
изваяний, какие встречаешь в первом, неинтересном зале
музея.
Остаток картинной галереи искупал пустынность ее ве­
стибюля. Мистер Куммингс был мастером закатов. М а­
ленькие его акварели, в разное время приобретаемые руб­
лей за пять—десять членами нашей семьи и домочадцами,
прозябали, оттесняемые все дальше и дальше, по темным
углам, пока их совсем не скрывал какой-нибудь лоснистый
фарфоровый зверек или новообрамленный снимок. После
того что я научился не только рисовать кубы и конусы, но
и правильно тушевать ровными, сливающимися линиями
те их бока, какие следовало бы навсегда отвернуть к стене,
симпатичный старец довольствовался тем, что просто пи­
сал на моих зачарованных глазах свои влажные, райские1
1 Дословно “капельки гуттаперчи” (англ.). Каламбур, постро­
енный на англ, gutta-percha — “ гуттаперча” .


390
Память, говори
виды, вариации одного и того же ландшафта: оранжевое
небо летнего вечера, пастбище, тянущееся к окаймляющей
его черной бахроме дальнего бора, лучезарная река, повто­
ряющая небо и излуками уходящая все вдаль, вдаль.
В дальнейшем, примерно с 1910 года по 1912-й, бразды
правления перешли к известному “импрессионисту” (так
их тогда называли) Яремичу; человек безыоморный и бес­
форменный, он был сторонником “сильного” стиля, туск­
лых цветовых пятен, сепиевых и оливково -бурых мазков,
посредством которых мне полагалось воспроизводить на
огромных листах серой бумаги человечков, которых о н
лепил из пластилина и расставлял в “театральных” позах
перед задником черного бархата со всякого рода складками
и теневыми эффектами. То было гнетущее сочетание по
крайности трех различных искусств, все три весьма при­
близительные, и я в конце концов взбунтовался.
Его сменил знаменитый Добужинский, любивший да­
вать мне уроки на крышке piano nobile1 нашего дома, в
одной из приятных гостиных первого этажа, куда он входил
с особой бесшумностью, словно бы опасаясь спугнуть оце­
пенение, в которое я впадал, сочиняя стихи. Он заставлял
меня по памяти сколь возможно подробнее изображать
предметы, которые я определенно видел тысячи раз, но в
которые толком не вглядывался: уличный фонарь, почто­
вый ящик, узор из тюльпанов на нашей парадной двери.
Он учил меня находить геометрические соотношения меж­
ду тонкими ветвями голого дерева на бульваре, систему
взаимных визуальных уступок, требующую точности л и­
нейного воображения, которая в юности оказалась для
меня непосильной, однако в зрелую пору благодарно при­
менялась мной не только при детальной прорисовке гени­
талий бабочек в те семь лет, что я провел в Гарвардском
музее сравнительной зоологии, окунаясь в просвет микро­
скопа, чтобы вывести тушью какую-нибудь еще никем не
виданную структуру, н о быть может и при удовлетворении
некоторых, требующих камеры-люциды, нужд литератур­
ного сочинительства. И все-таки эмоционально я так и
1Рояль (фр.) .


Глава четвертая
391
остался в большем долгу перед сравнительно ранними пир­
шествами красок, которые задавали мне моя мать и ее учи­
тель. С какой готовностью он опускался на стул, обеими
руками разделяя сзади себя — что? разве он носил фрак?
вижу только жест, — и сразу раскрывал черную жестянку
с красками. Я любил проворство, с каким он обмакивал
кисточку в несколько красок сряду, под аккомпанемент
быстрого дребезжания белых эмалевых чашечек, в которых
на жирных красных и желтых подушечках уже появились
аппетитные выемки; набрав таким образом меду, кисточка
переставала витать и тыкаться и двумя-тремя обмазами
сочного острия пропитывала “ватманскую” бумагу ровным
слоем оранжевого неба, через которое, пока оно еще было
чуть влажно, прокладывалось длинное облако фиолетовой
черноты. “And that’s all, dearie. That’s all there is to it, —
приговаривал он.
—
И это все, голубок мой, никакой муд­
рости тут нет” .
Как-то раз я попросил его нарисовать мне международ­
ный экспресс. Я наблюдал, как его умелый карандаш вы­
водит веерообразную скотоловку и передние слишком на­
рядные фонари такого паровоза, который, пожалуй, мог
быть куплен для Сибирской железной дороги, после того
как он дослужился в шестидесятых годах до Промонтори-
Пойнт, Ютаха. За этим паровозиком последовало пять
вагонов, которые меня разочаровали своей простотой и
бедностью. Покончив с ними, он тщательно оттенил
обильный дым, валивший из преувеличенной трубы, скло ­
нил набок голову и, полюбовавшись на свое произведение,
протянул мне его. Я тоже старался казаться очень доволь­
ным. Он забыл тендер.
Через четверть века мне довелось узнать две вещи: что
Бэрнес, к тому времени покойный, был весьма ценимым в
Эдинбурге знатоком и переводчиком стихов русских ро­
мантиков, тех стихов, которые уже в отрочестве стали моим
алтарем и безумием; и что мой кроткий учитель рисования,
которому я щедро давал в современники самых дремучих
моих дедушек и дряхлых слуг, женился на молодой эстонке
около того времени, когда я женился сам. Эти вести меня
странно потрясли, как будто жизнь покусилась на мои


392
Память, говори
творческие права, продлив свой извилистый ход за личную
границу, столь изящно, с такой экономией средств прове­
денную моей детской памятью, которую я, как я сам пола­
гал, уже подписал и скрепил печатью.
—
А что Яремич? — одним летним вечером сороковых
годов спросил я у М. В. Добужинского, с которым мы
прогуливались по буковой роще в Вермонте.
—
Его еще
помнят?
—
А как же, — ответил Мстислав Валерианович.
—
Он
был одарен исключительно. Не знаю, каким он был учите­
лем, зато знаю , что вы были самым безнадежным учеником
из всех, каких я когда-либо имел.


Глава петая
1
Я не раз замечал, что стоит мне подарить вымышленно­
му герою романа драгоценную мелочь из моего прошлого,
как она уже начинает чахнуть в искусственной среде, куда
я столь резко ее перенес. Хотя мое сознание еще сохраняет
ее, личное ее тепло, обратное обаяние пропадают, и вот
уже она становится частью скорей моего романа, чем моего
прежнего “я ” , которое, казалось бы, так хорошо защищало
ее от посягательств художника. Целые дома рассыпаются
в моей памяти совершенно беззвучно, как в немом кинема­
тографе прошлого, и образ моей французской гувернантки,
которую я одолжил когда-то мальчику из одной моей
книги, быстро тускнеет, поглощенный описанием детства,
с моим никак не связанного. Человек во мне восстает про­
тив писателя, и вот попытка спасти что еще осталось от
бедной Mademoiselle.
Женщина крупная, очень дородная, она вразвалку вош­
ла в нашу жизнь в декабре 1905 года, когда мне было шесть
лет, а брату пять. Вот и она. Так ясно вижу ее пышные,
зачесанные кверху волосы с непризнанной сединой, три
морщины на суровом лбу, густые брови, стального цвета
глаза за стеклами пенсне в черной оправе, эти зачаточные
усы, эту неровную красноту большого лица, сгущающуюся,
при наплыве гнева, до добавочной багровости в окрестно­
стях третьего и обширнейшего ее подбородка, который так
величественно располагается на высоком скате ее много­
сборчатой блузы. Вот о на садится, вернее, приступает к
акту усадки: ходит студень под нижнею челюстью, осмот­
рительно опускается чудовищный круп с тремя костяными
пуговицами на боку, и напоследок она разом сдает всю
свою колышущуюся массу камышовому сиденью, которое
со страху разражается скрипом и треском.


394
Память, говори
Почти целый год мы пробыли за границей. Проведя
лето 1904 года в Бельвю и Аббации и еще несколько меся­
цев в Висбадене, мы в начале 1905-го вернулись в Россию.
Месяца точно не помню. Одна наводящая мелочь подска­
зывает, что в Висбадене меня водили в русскую церковь —
первую, в какой я вообще побывал, — и что произошло
это, вероятно, о Великом Посту (во время службы я спро­
сил у матери, о чем толкуют священник и дьякон, она по-
английски прошептала в ответ, что они говорят нам, как
все мы должны любить друг друга, однако я вывел из ее
слов, что эти дивные персонажи в сверкающих конусовид­
ных одеждах заверяют друг друга в вечной дружбе). Из
Франкфурта мы приехали в буранный Берлин, а на следу­
ющее утро сели в Норд-Экспресс, с громом примчавший из
Парижа. Через двенадцать часов мы достигли русской гра­
ницы. Ритуальная смена вагонов и паровозов приобретала
на фоне зимы новый, странный смысл. Волнующее поня­
тие “родины” впервые органически слилось с уютно хру­
стящим снегом, глубокими следами на нем, красным лос­
ком паровозной трубы, с высокой поленицей березовых
дров под собственным их, перевозным снегом на красном
тендере. Мне еще не было и шести, но этот год за грани­
цей, год трудных решений и либеральных надежд, приучил
маленького русского мальчика к взрослым разговорам.
Ностальгия матери и отцовский патриотизм поневоле отра­
жались на нем. В итоге именно это возвращение в Россию,
мое первое сознательное возвращение, представляется мне
теперь, шестьдесят лет спустя, репетицией — не великого
возврата домой, которого никогда не случится, но постоян­
ных снов о нем в долгие годы моего изгнанничества.
Лето 1905 года в Выре еще не вылилось в охоту на
бабочек. Сельский учитель водил нас на познавательные
прогулки (“Звук, который вы слышите, издает коса, когда
ее точат” , “ Вот это поле будет на следующий год отды­
хать” , “ Ну, просто птичка — никак не называется” , “ Если
мужик пьет, то это от бедности”). Осень выстлала парк
разноцветными листьями, и мисс Робинсон познакомила
нас с прелестной выдумкой, которая прошлой осенью
доставила столько радости “сыну посла” — привычному


Глава пятая
395
персонажу ее мирка — набрать и разложить на большом
листе бумаги кленовые листья, образующие почти полный
спектр (минус синий — большая потеря!), зелень переходи­
ла в лимонный цвет, лимонный в апельсиновый и так да­
лее, через красные к багрово-бурым, вновь к красноватым,
и назад, через лимонный к зеленому (этот отыскать было
трудненько, разве что на краешке листа — последнем рубе­
же отваги). Первые заморозки уже прихватили астры, а мы
все не переезжали в город.
Зима 1905-1906 годов, среди которой Mademoiselle при­
ехала из Швейцарии, была единственной во все мое дет­
ство, проведенной нами в деревне. То был год забастовок,
бунтов и вдохновленных полицией погромов, и отец, види­
мо, хотел продержать семью подальше о т города, в нашем
тихом деревенском поместье, где его популярность среди
крестьян могла, как он правильно рассчитал, умерить риск,
неизбежный при любых беспорядках. К тому же зима эта
выдалась на редкость суровой, снегу навалило много, как
раз столько, сколько Mademoiselle и думала, верно, найти
в гиперборейском мраке далекой Московии. Я не встречал
ее, когда она выгрузилась на маленькой станции Сиверс-
кая, откуда ей еще предстояло проехать в санях с десяток
верст до Выры, но делаю это сейчас, стараясь вообразить,
что она увидела и почувствовала на этом последнем пере­
гоне своего сказочного путешествия, пришедшегося на
столь неудачное время. Ее русский словарь, помнится, со ­
стоял из одного короткого слова — того же одинокого сло­
ва, которое она годы спустя увезла обратно в Швейцарию.
Это словечко “где” превращалось у нее в “гиди-э” . Его
хватало за глаза. Звуча граем потерявшейся птицы, оно
набирало столько вопросительной силы, что удовлетворяло
всем ее нуждам. “ Гиди-э, гиди-э?” — заливалась она, не
только добиваясь определения места, но выражая бездну
печали — одиночества, крушения надежд, бедности, болез­
ни, поисков обетованного края, где ее наконец поймут и
оценят.
Глазами моего доверенного вижу, как она стоит в сере­
дине перрона, на который только что сошла, и тщетно мой
призрачный представитель предлагает ей руку, которой о на
все равно не видит. (“И вот я стояла, всеми брошенная,


396
Память, говори
comme la Comtesse Karenine” 1, — красноречиво, если и не
совсем точно, жаловалась она впоследствии). Дверь ожи­
дальни отворяется с дрожью и воем в тон ночной стуже;
оттуда вырывается светлый пар, почти столь же густой, как
тот, который валит из трубы шумно ухающего паровоза,
и вот появляется наш кучер Захар, рослый человек, одетый
в нагольный овечий тулуп с огромными рукавицами, засу­
нутыми за красный кушак. Слышу, скрипит под его вален­
ками снег, пока он возится с багажом, с позвякивающей
упряжью и с собственным носом, который, обходя сани, он
мощно облегчает приемом зажима и стряха. Медленно,
томимая мрачными предчувствиями, “мадмазель”, к ак на­
зывает ее помощник, забирается в сани, цепляясь за него в
смертном страхе, что сани тронутся прежде, чем надежно
усядется ее грузное тело. Наконец она, кряхтя, оседает и
всовывает кулаки в плюшевую муфту. Вот сочно чмокнул
Захар, вот переступили, напрягаясь, вороные Зойка и Зин­
ка, еще переступили, и вот Mademoiselle подалась всем
корпусом назад — это дернулись тяжелые сани, вырываясь
из мира стали, елей, плоти, чтобы вплыть в отрешенный
от трения мир, в котором они скользят вдоль призрачной
стези, словно бы и не касаясь ее.
Мимолетом, благодаря внезапному свету одинокого
фонаря на краю пристанционной площади, чудовищно
преувеличенная тень, тоже с муфтой, несется обок саней
по сугробу, и все исчезает: Mademoiselle поглощает то, что
потом она называла с содроганьем и с чувством “le steppe” 12.
В бескрайнем сумраке желтыми волчьими глазами кажутся
ей переменчивые огни далекой деревни. Ей холодно, она
замерзает “до центра мозга” — ибо она взмывает на кры­
льях глупейших гипербол, когда не придерживается благо­
разумнейших общих мест. Порою она оглядывается, дабы
удостовериться, что другие сани, с ее сундуком и шляпной
картонкой, следуют сзади, не приближаясь и не отставая,
как те компанейские призраки кораблей, которые нам опи­
сали полярные мореходы. И не позволяйте мне позабыть
1 Совсем как графиня Каренина (фр.)-
2 Степь (фр.).
I


Глава пятая
397
луну — ведь должна же быть и луна, полная, невероятно
яркая и круглая, она так к лицу дюжей русской стуже. Вот
она — легко и скоро скользит из-под каракулевых тучек,
украшая их радужной рябью, и, всплывая все выше, наво­
дит глазурь на колеи дороги, где каждый сверкающий ком
снегу подчеркнут вспухнувшей тенью.
Соверш енно прелестно, со вершенно безлюдно. Н о что
же я-то тут делаю, посреди стереоскопической феерии?
Как попал я сюда? Сани неведомо как удалились, оставив
беспаспортного шпиона в ботах и теплом плаще стоять на
иссиня-белой новоанглийской дороге. Перезвон у меня в
ушах — уже не стихающие бубенчики их, но только пенье
моей крови. Все тихо, заворожено, околдовано луной —
вымышленный пейзаж в зеркальце заднего вида. Впрочем,
снег настоящий; и, когда наклоняюсь, чтобы набрать его в
горсть, шестьдесят лет жизни рассыпаются морозной пы­
лью у меня промеж пальцев.2
2
Большая керосиновая лампа на белом лепном пьедеста­
ле плывет по сумеркам. Она приближается — и вот, опус­
тилась. Рука памяти, теперь в нитяной перчатке лакея,
ставит ее посредине круглого стола. Пламя отрегулировано
в совершенстве, и розовый абажур, кругосветно украшен­
ный по шелку полупрозрачными изображеньицами мар-
кизовых зимних игр, венчает еще раз подправленный
(у Казимира ватка в ухе) свет. Возникает: теплая, яркая,
стильная (“Русский ампир”) гостиная в оглушенном сне­
гом доме — скоро его назовут le chateau1, — построенном
маминым дедушкой, который, боясь пожаров, велел выко ­
вать железную лестницу, так что когда дом, где-то после
Советской революции, сгорел дотла, тонко кованные сту­
пени с небом, просвечивающим в ажурных подступнях,
остались стоять, осиротевшие, но по-прежнему ведущие
вверх.
1 Замком (фр.) .


398
Память, говори
Что-нибудь еще об этой гостиной, пожалуйста. Мерца­
ние белых округлостей мебели, ее расшитая розами обивка.
Белый рояль. Овальное зеркало. Висящее, со склоненным
чистым челом, на туго натянутых шнурах, оно норовит
удержать валящуюся мебель и склон яркого пола, все выс­
кользающего из его объятий. Подвески люстры. Они нежно
позвякивают (наверху передвигают что-то в будущей
комнате Mademoiselle). Цветные карандаши. Точность их
спектра, заявленная на коробке, но никогда не достигаемая
внутри. Мы сидим за круглым столом, брат, я , мисс Робин­
сон, которая раз за разом поглядывает на часы: при таком
обилии снега дорога может оказаться опасной; вообще эту
неведомую француженку, приехавшую ей на замену, ожи ­
дает множество профессиональных огорчений.
Теперь про цветные карандаши в действии. Зеленый
при легком вращеньи запястья производит зыблющееся
дерево или водоворотик, оставленный потонувшим кроко­
дилом. Синий проводит по странице простую линию —
и готов горизонт всех морей. Какой-то совсем тупой, нео ­
пределенного цвета, то и дело лезет под руку. Коричневый
вечно сломан, красный тоже, но порой, сразу после надло­
ма, его еще удается заставить послужить, подпирая — не
слишком надежно — обломившийся кончик выступом вы-
щелки. Лиловый малыш, мой любимец, стал так короток,
что его трудно держать. И з всех карандашей только белый
сохранял свою девственную длину — пока я не догадался,
что этот долговязый альбинос не только не шарлатан, будто
бы не оставляющий следа на бумаге, но напротив — орудие
идеальное, ибо, водя им, можно было вообразить все, что
угодно.
Увы, эти карандаши я тоже раздарил героям моих книг,
чтобы чем-то занять выдуманных детей; теперь они уже
не совсем и мои. Куда-то, в многоквартирный дом главы,
в наемную комнатку абзаца, я пристроил и это наклонное
зеркало, и лампу, и висюльки люстры. Уцелело всего ниче­
го, остальное промотано. Не помню, одалживал ли я кому
Бокса Первого (сына и мужа Лулу, любимца ключницы),
старого коричневого такса, который спит на козетке? Седо­
ватая морда с бородавкой у рта заткнута под изгиб коленки,
и время от времени его ребра раздувает глубокий вздох. Он


Глава пятая
399
так стар, так устлан изнутри сновидениями (о жевательных
туфлях и нескольких последних запахах), что не шевелится,
когда снаружи долетает негромкий звон бубенцов. Затем
в вестибюле отпахивается и лязгает пневматическая дверь.
Все же приехала. А как я надеялся, что о на не доедет!
3
Совсем другой, некомнатный пес — дог, благодушный
родоначальник свирепой семьи, сыграл приятную для него
роль в происшествии, имевшем место чуть ли не на следу­
ющий день. Случилось так, что мы с братом оказались на
полном попечении новоприбывшей. Насколько я теперь
понимаю, мать, вероятно, уехала, вместе с горничной и
молоденьким Трейни, в Петербург (миль пятьдесят от на­
шего дома), где мой отец играл видную роль в серьезных
политических событиях той зимы. Она ожидала ребенка
и была очень нервна. Мисс Робинсон, вместо того, чтобы
помочь Mademoiselle утрястись, уехала тоже — назад,
в семью посла, о которой мы слышали от нее столько,
сколько этой семье предстояло услышать о нас. Чтобы
показать наше недовольство подобным обращением, я не ­
медля замыслил повторить увлекательную прошлогоднюю
эскападу, когда мы так удачно бежали от бедной мисс Хант
в Висбадене. На этот раз кругом расстилалась снежная
пустыня, трудно вообразить, какой могла быть цель заду­
манного мной путешествия. Дело было на склоне дня, мы
только что вернулись с первой нашей прогулки в обществе
Mademoiselle, и я кипел негодованием и ненавистью. Долго
подстрекать покладистого Сергея к тому, чтобы он хотя б
отчасти разделил мое возмущение, не пришлось. Бороться
с малознакомым нам языком (по-французски мы знали
лишь несколько обиходных фраз) да еще быть лишенными
всех привычных забав — с этим мы примириться не могли.
La bonne promenade1, которую она нам обещала, свелась
к чинному хождению около дома, где снег был расчищен,
а обледенелую землю посыпали песком. Она заставила нас
1 Славная прогулка (ф р)-


400
Память, говори
нацепить вещи, которых мы не носили и в пургу, — какие -
то страшные гетры и башлыки, мешавшие двигаться. Она
удержала нас, когда я подбил Сергея исследовать пухлые,
белые округлости, заменившие летние клумбы. О на не
позволила нам пройтись под похожими на свисающие со
стрех органные трубы сосульками, дивно горевшими под
низким солнцем. Она отвергла как ignoble1 мое любимое
развлечение (придуманное мисс Робинсон) — лежать нич ­
ком на плюшевых саночках, с веревкой, привязанной к
передку, и рукой в кожаной рукавице, тянущей меня вдоль
оснеженной дорожки, под белеющими деревьями, — Сер­
гей при этом не лежал, но сидел на вторых, обтянутых
красным плюшем санках, привязанных сзади к моим, си ­
ним, а прямо перед моим лицом быстро-быстро мелькали
пятки двух валенок с чуть загнутыми кверху носками, и то
одна, то другая подошва оскальзывалась на проплешине
шершавого льда. (Рука и ноги принадлежали Дмитрию,
самому старому и низкорослому из наших садовников,
а дорожка шла по аллее дубков, видимо, бывшей главной
артерией моего детства.)
Я изложил брату коварный замысел и склонил его к
соучастию. Едва вернувшись с прогулки, мы оставили
Mademoiselle пыхтеть на ступеньках парадной, а сами
промчались через весь дом, создав у нее впечатление, что
собираемся спрятаться в какой-то из дальних комнат. На
деле же, мы дотрусили до противоположной веранды, отку­
да опять выбежали в парк. Упомянутый дог как раз суетли­
во примеривался к ближнему сугробу, но заметил нас и,
еще не решив, какую ногу задрать, присоединился к нам
радостным галопом.
Втроем пройдя по сказочно удобной тропинке, мы вско­
ре свернули через пушистый снег к ведущей в деревню
проезжей дороге. Меж тем солнце село. С жуткой внезап­
ностью наступила тьма. Братец объявил, что продрог и
устал, но я подбадривал его и в конце концов помог ему
сесть верхом на дога (единственного члена экспедиции,
который был по-прежнему весел). Мы прошагали больше
трех верст (фантастически сияла луна, брат в совершенном
1 Низменное (фр-) -


Глава пятая
401
молчании все сваливался со своего коня), когда Дмитрий
с фонарем нагнал нас и отвел домой. “ Гиди-э, гиди-э?” —
отчаянно выкликала с парадного крыльца Mademoiselle.
Я без единого слова скользнул мимо нее. Брат расплакался
и сдался. Дог, которого, между прочим, звали Турка, вер­
нулся к своим прерванным исследованиям в отношении
удобных и осведомительных сугробов.
В детстве мы лучше знаем руки людей, ибо они, эти
знакомые руки, живут и витают на уровне нашего роста;
мадемуазелины были неприятны мне каким-то лягушачьим
лоском тугой кожи, усыпанной уже старческой горчицей.
До нее никто из взрослых не трепал меня по щеке.
Mademoiselle же, едва появившись, ошеломила меня тем,
что именно с этого и начала — в знак мгновенного распо­
ложения. Все ее ужимки ясно вспоминаются мне, как толь­
ко воображаю ее руки: манера скорее облущивать, чем
очинять карандаш, держа его кончиком к себе, к своей
огромной бесплодной груди, облеченной в зеленую шерсть;
способ чесать в ухе — вдруг совала туда мизинец, и он как-
то быстро-быстро там трепетал. И еще — обряд, соблюдав­
шийся при выдаче чистой тетрадки: со всегдашним легким
астматическим пыхтением, округлив рот, она раскрывала
тетрадку, делала в ней поле, т. е. резко проводила ногтем
большого пальца вертикальную черту и по ней сгибала
страницу — прижмет, отпустит, прогладит тылом ладони^
после чего готовая тетрадка одним движением обращалась
вокруг оси, чтобы поместиться передо мной. Затем новое
перо; она с легким шипом слюнила его блестящее острие,
прежде чем обмакнуть его в крестильную купель черниль­
ницы. После этого, наслаждаясь каждым члеником каждой
очень отчетливой буквы (особенно потому, что предыду­
щая тетрадь кончилась полной размазней), я надписывал
слово “Dict£e” ', покамест Mademoiselle выискивала в учеб­
нике что-нибудь потруднее да подлиннее.
1 Диктовка (Фр )-


402
Память, говори
5
Декорация между тем переменилась. Инеистое дерево
и высокий, с ксантиновой дыркой сугроб убраны безмолв­
ным бутафором. Летний день дышит крутыми облаками,
грудью вперед прущими по синеве. Глазчатые тени колы­
шутся на парковых тропах. На сегодня уроки кончились,
и Mademoiselle читает нам вслух на веранде, где циновки
и плетеные кресла пахнут из-за жары вафлями и ванилью.
Солнце, проходя через ромбы и квадраты цветных стекол,
ложится россыпью драгоценных камений по беленым по­
доконникам и выцветшему коленкору длинных диванчиков
под ними. Вот время, когда Mademoiselle проявляет свою
сокровенную суть.
Какое неимоверное количество томов она прочитала
нам на этой веранде! Ее изящный голос тек да тек, никогда
не ослабевая, без единого рывка и заминки: это была изу­
мительная чтеческая машина, никак не зависящая от ее
больных бронхов. Мы прослушали все: “Les Malheurs de
Sophie” , “ Le Tour du Monde en Quatre Vingts Jours” , “ La
Petite Chose” , “Les Misdrables” , “ Le Comte de Monte Cristo” 1
и еще много всякой всячины. Из неподвижной горы стру­
ился голос; двигались только губы да самый маленький —
но настоящий — из подбородков ее будцаподобной туши.
С черными ободками пенсне отражало вечность. Иногда
муха садилась ей на суровый лоб, и тогда все три морщины
разом подскакивали, точно три бегуна над тройкой барье­
ров. Но ничто другое не возмущало этого лица, которое я
так часто рисовал в блокноте, ибо его простая, бесстраст­
ная симметрия гораздо сильнее притягивала мой вороватый
карандаш, чем ваза с цветами или утиный манок, будто
служивший мне моделью.
Мое внимание отвлекалось — и тут-то, быть может,
выполнял свою настоящую миссию ее на редкость чистый
и ритмичный голос. Я смотрел на дерево, и колыханье его
листвы перенимало этот ритм. Егор топтался среди пионов.
Трясогузка пробегала несколько шажков, останавливалась,
1 “Сонины проказы”, “Вокруг света в восемьдесят дней”,
“ Малыш”, “Отверженные”, “Граф Монте-Кристо” (фр-)


Глава пятая
403
будто что вспомнив, и семенила дальше, оправдывая свое
имя. Откуда ни возьмись, бабочка-полигония, сев на вер­
хнюю ступень веранды, расправляла плашмя на припеке
свои вырезные бронзовые крылья, мгновенно захлопывала
их, чтобы показать белые инициалы на аспидном исподе,
и вдруг была такова. Постояннейшим же источником оча­
рования в часы чтения была прозрачная арлекинада цвет­
ных стекол, вставленных в беленые рамы по обе стороны
веранды. Сад, пропущенный сквозь эту волшебную призму,
исполнялся странной тишины и отрешенности. Посмот­
ришь сквозь синий прямоугольник — и песок становится
пеплом, траурные деревья плавают в тропическом небе.
Желтый создавал янтарный мир, пропитанный особо креп­
ким настоем солнечного света. В красном темно-рубиновая
листва густела над розовым мелом аллеи. В зеленом зелень
была зеленее зеленого. Когда же после всех этих роско­
шеств обратишься, бывало, к одному из немногих квадра­
тиков обыкновенного пресного стекла, с одиноким кома­
ром или хромой караморой, это было так, будто берешь
глоток воды, когда не хочется пить, и трезво белела скамья
под знакомой хвоей. Но из всех оконец, в него-то мучи­
тельно жаждала посмотреть ностальгия позднейших лет.
Mademoiselle так и не узнала никогда, как могуществен­
ны были чары ее ровно журчащего голоса. В дальнейшем ее
притязания на минувшее оказались совсем другими: “Ah,
comme on s’aimait — вздыхала она, — к ак мы веселились
вместе! В те добрые давние дни в chateau! А мертвая воско­
вая куколка, которую ты похоронил под дубом! [Вовсе
нет — набитого шерстью Голивога.] А помнишь как вы
с Сергеем оставили меня, стенающую, блуждать по лесной
глуши? [Преувеличение.] Ah, la fessee que je vous ai flanqude —
Боже, как я тебя, бывало, шлепала! [Один раз попробовала,
но никогда больше попыток не повторяла.] Votre tante, la
Princesse1, которую ты ударил своим маленьким кулачком,
когда она мне нагрубила! [Не припоминаю.] А как бывало
ты поверял мне шепотом свои детские горести! [Никогда!]
А уютный уголок в моей комнате, куда ты любил забивать­
ся, потому что там тепло и покойно...”
1 Ваша тетушка, княгиня ( фр■)•


404
Память, говори
Комната Mademoiselle, и в городе, и в деревне, казалась
мне жутким местом — подобием теплицы, в которой таится
толстолистое растение, пропитанное тяжелым, едким ду­
хом. Расположенная, когда мы были маленькими, рядом с
нашей, она казалась не принадлежащей к нашему приятно­
му, хорошо проветренному дому. В этом тошнотворном
тумане, где пахло, из-под прочих, более смутных, испаре­
ний, ржавчиной окисленной яблочной кожуры, тускло све­
тилась лампа, и необыкновенные предметы поблескивали
на письменном столе: лаковая шкатулка с лакричными
брусками, которые она распиливала перочинным ножом на
черные кусочки и отправляла их таять на языке; цветной
снимок — швейцарское озеро и замок с крупицами перла­
мутра вместо окон; толстый слоистый шар, слепленный из
серебряных бумажек с тех несметных шоколадных плиток
и кружков, которые она ночами ела в постели; несколько
фотографий — покойного племянника, его матери (распи­
савшейся “M ater Dolorosa” 1) и некоего Monsieur de Marante,
которого семья заставила жениться на богатой вдове.
Главенствовал же над прочими портретами еще один,
в усыпанной поддельными каменьями рамке. На нем была
снята вполоборота стройная, пышноволосая молодая брю­
нетка в плотно облегающем бюст платье, с твердой надеж­
дой в глазах. “ Коса до пят и толщиной в мою руку!” —
говорила с пафосом Mademoiselle. Ибо это была она — но
тщетно глаз силился извлечь из ее привычных очертаний
ими поглощенное изящное создание. Зловещие открове­
ния, которые были даны нам с братом, только увеличивали
трудность задачи: то, чего не могли видеть взрослые, на­
блюдавшие лишь облаченную в непроницаемые доспехи,
дневную Mademoiselle, видели мы, дети, когда, бывало,
тому или другому из нас приснится дурной сон, и разбу­
женная звериным воплем, она ввалится в нашу комнату,
босая, простоволосая, подняв перед собою свечу, мерцая
золотом кружев на кроваво-красном капоте, который не
прикрывал ее чудовищных колыханий, — призрачная Иеза­
вель из дурацкой трагедии Расина.
1 Скорбящая мать (лат.).


Глава пятая
405
Всю жизнь я засыпал с величайшим трудом. Люди, ко ­
торые, отложив газету и удобно сложив глупые руки, мгно ­
венно и как-то запросто начинаю т храпеть в поезде, мне
столь же непонятны, как, скажем, люди, которые уютно
испражняются бок о бок с непринужденно принимающим
ванну собеседником, или участвуют в массовых демонстра­
циях, или вообще примыкают к каким-либо организациям,
дабы в них раствориться. Сон — самый идиотический из
существующих на свете союзов, с тяжелейшими обязанно­
стями и жесточайшими ритуалами. Это духовная пытка,
которую я нахожу унизительной. Томительные тяготы со­
чинительства нередко, увы, вынуждают м еня проглатывать
мощную пилюлю, которая дарит мне час-другой ночных
кошмаров, а то и обращаться к комическому подспорью
дневного, недолгого сна — так мог бы семенить к ближай­
шему эвтаназиуму одряхлевший повеса; но я просто не
могу привыкнуть к этой еженощной измене рассудку, чело­
веческому началу, духу. Как бы я ни устал, разрыв с созна­
нием представляется мне отвратительным. М не ненавистен
Сомнус, палач в черной маске, тянущий меня на плаху,
и если с годами, с приближением куда более полного и
смешного распада, который в наши ночи, готов признать,
довольно далеко уводит меня от всегдашних ужасов засы­
пания, я свыкся с постельной пыткой настолько, что не без
самодовольства слежу, как извлекается из большого, выст­
ланного бархатом, удвоенной прочности футляра привыч­
ный топор, то поначалу у меня не имелось ни утешения,
ни защиты: ничего, кроме одной символической лампочки
в теоретически ослепительной люстре мадемуазелиной
спальни, дверь в которую, по решению нашего домашнего
врача (привет вам, доктор Соколов!), оставалась слегка
приоткрытой. Без этой сверкливой вертикали (которую
детские слезы умели преображать в ослепительные лучи
сострадания) мне было бы не к чему прикрепиться в потем­
ках, где плыла голова, а рассудок изнемогал в травестийной
агонии.
Удивительно приятной перспективой была мне, или
могла бы быть, субботняя ночь, когда Mademoiselle, при­
надлежавшая к старой школе гигиены и видевшая в наших


406
Память, говори
toquades anglaises1лишь источник простуд, позволяла себе
роскошь и риск еженедельной ванны — чем продлевалось
существование моей хрупкой полоски света. Но теперь
начинается пыточка потоньше.
Мы уже перебрались в городской дом, стильное, на
итальянский пошиб здание с фресковым цветочным орна­
ментом над третьим (верхним) этажом и с фонарем на вто­
ром, в 1885 году выстроенное моим дедом из финского
гранита в Петербурге (ныне Ленинград) — номер 47 по
Морской (ныне улица Герцена). Дети занимали третий
этаж. В отобранном здесь для описания 1908 году я еще
делил детскую с братом. Отведенная Mademoiselle ванна
находилась в конце дважды загибающегося коридора,
в каких-нибудь двадцати ударах сердца от моего изголовья,
и, разрываясь между страхом, что ей вздумается раньше
времени возвратиться в свою, смежную с детской, спальню,
и завистью к мирному посапыванию брата за японской
ширмой, я никогда не успевал воспользоваться лишним
временем и заснуть, пока световая щель оставалась залогом
хоть точки моего я в бездне. И наконец они раздавались,
эти неумолимые шага: вот они тяжело приближаются по
коридору, заставляя невесело брякать какой-нибудь хруп­
кий стеклянный предметах, деливший у себя на полке
мое бдение.
Вот — вошла в соседнюю комнату. Происходит быстрый
пересмотр и обмен световых ценностей: свечка у ее кровати
скромно продолжает дело ламповой грозди на потолке,
которая, со стуком взбежав на две ступени естественного,
а там и сверхестественного добавочного света, с таким же
стуком тухнет. Моя вертикаль еще держится, но как она
тускла и ветха, как содрогается всякий раз, что скрипит под
ворочающейся мадемуазелью кровать. Ибо я ее еще слышу.
Вот серебристый шелест выговаривает “ Suchard”; вот раз­
дается трк-трк-трк фруктового ножика, разрезающего стра­
ницы “La Revue des Deux Mondes” . Наступает период упад­
ка: она читает Бурже. Ни одному его слову не дано его
пережить. Роковая минута близится. В ужасной тоске я
отчаянно стараюсь приманить сон, ежеминутно открывая
1 Английские привычки (Ф р )-


Глава пятая
407
глаза, чтобы проверить, там ли мой мутный луч, и вообра­
жая рай — место где бессонный сосед читает бесконечную
книгу при свете вечной свечи.
Тут-то неизбежное и случается: защелкивается футляр
пенсне, шуркнув, журнал перемещается на мраморный
ночной столик; Mademoiselle бурно дует; с первого раза
подшибленное пламя выпрямляется вновь; при втором
порыве свет гибнет. В этом кромешном мраке я теряю на­
правление, постель тихо вращается, в паническом трепете
сажусь и всматриваюсь в темноту; наконец глаза, постепен­
но приноровившиеся к черноте, отделяют от энтоптичес-
кого шлака некие более драгоценные размывы, куда-то
плывущие в бесцельном беспамятстве, и , наполовину вспо­
мянутые, они замирают тусклыми складками оконных гар­
дин, за которыми в дальней дали бодрствуют уличные
фонари.
Невероятно чуждыми казались эти ночные невзгоды в те
восхитительные петербургские утра, когда неистовая и не ­
жная, сырая и слепящая арктическая весна спроваживала
ломаный лед по морской сини Невы! Сияли крыши. Весна
расцвечивала слякоть на мостовых фиолетовыми тонами,
которых нигде я с тех пор не видел. В эти роскошные дни
on allait se promener en Equipage1, как говорилось по-ста -
ринке в нашем кругу. Снова чувствую волнующий переход
с плотно подстегнутого, до кол ен достающего полушубка
к короткому синему пальто с якорьками на медных пугови­
цах. С величественной Mademoiselle и торжествующим,
заплаканным Сергеем — мы с ним еще дома повздорили, —
расположившимися на заднем, более интересном сиденье
открытого ландо, меня соединяет впадина полости. Иногда
я слегка лягаю его под общим пледом, и наконец
Mademoiselle строго приказывает мне прекратить. Мы про­
плываем мимо выставочных окон Фаберже, чьи высоко
ценимые царской семьей минеральные монстры — осыпан ­
ные каменьями тройки, красующиеся на мраморном стра­
усином яйце, и тому подобные — были для нашей семьи
эмблемами крикливой безвкусицы. Звенят церковные ко­
локола, первая лимонница летит над Дворцовой аркой, еще
Ездили кататься в экипаже ( фр■)•


408
Память, говори
какой-нибудь месяц и мы вернемся в деревню; и поднимая
взгляд, я вижу, как высоко над улицей, на канатах,
от фронтона к фронтону, вздуваются ветром огромные,
напряженно гладкие, полупрозрачные полотнища, и три
широкие их полосы — бледно-красная, бледно-голубая и
просто линялая — усилиями солнца и беглых теней лиша­
ются смутной связи с каким-то неприсутственным днем, но
зато теперь, в столице памяти, несомненно празднуют они
самую сущность того весеннего дня, шлепоток слякоти ,
начало свинки, распушенное крыло экзотической птицы,
с одним красным глазком, на шляпе у Mademoiselle.
6
Она провела с нами семь лет, и уроки становились все
реже, а характер ее все хуже. Угрюмо незыблемой скалой
кажется она по сравнению с приливом и отливом англий­
ских гувернанток и русских воспитателей, перебывавших
в нашем большом доме. Со всеми ними она была в дурных
отношениях. Летом редко садилось меньше пятнадцати
человек за стол, а в дни рождений это число возрастало до
тридцати и больше, и вопрос, где ее посадят, был для нее
жгуч. В такие дни из соседних поместий наезжали дяди,
тети, двоюродные братья и сестры, деревенский доктор
прикатывал на своих легоньких дрожках, и в прохладном
вестибюле звучно сморкался сельский учитель, переходя от
зеркала к зеркалу со скрипучим букетом зеленоватых влаж­
ных ландышей или с пуком хрупких, словно синеных, ва­
сильков в кулаке.
Когда Mademoiselle усаживали на слишком дальнем
конце огромного стола и в особенности когда одной из
наших бедных родственниц, почти такой же толстой (“Je
suis une sylphide &cote d ’elle” ', — презрительно пожимая
плечами говаривала Mademoiselle), удавалось ее пересесть,
губы Mademoiselle от обиды складывались в якобы ирони­
ческую усмешку, и если при этом какой-нибудь просто­
душный ее визави отзывался любезной улыбкой, то она
1Я сильфида по сравнению с ней (Фр )-


Глава пятая
409
быстро мотала головой, будто выходя из глубокой задумчи­
вости, и произносила: “ Excusez-moi, je souriais й mes tristes
pensees” ' .
Природа, словно не желая обделить Mademoiselle всем
тем, что обостряет уязвимость, наградила ее глухотой.
За столом, случалось, мы с братом замечали, как две круп­
ных слезы сползают по ее большим щекам. “ Ничего, не
обращайте внимания”, — тоненьким голосом говорила она
и продолжала есть, пока слезы не ослепляли ее; тогда,
с душераздирающим всхлипом, она вставала и чуть ли не
ощупью выбиралась из столовой. Добирались очень посте­
пенно до причины ее горя. Скажем, общий разговор обра­
щался к военному кораблю, которым командовал мой дядя,
и она усматривала в этом тонкий намек на ее Швейцарию,
не имевшую флота. Или же она все более убеждалась, что
всякий раз, как разговор ведется по-французски, делается
это ради недоброй забавы — не давать ей направлять и
украшать беседу. Бедняжка так торопилась влиться в по­
нятную ей речь до возвращения разговора в русское русло,
что неизменно попадала впросак.
“А как поживает ваш парламент?” — бодро выпаливала
она со своего конца стола, окликая отца, который после
изнурительного дня отнюдь не горел желанием обсуждать
горести государства с на редкость далеким от реальности
человеком, который ничего о них не знал да и знать не
желал. А не то ей покажется, что разговор коснулся музы­
ки, и она преподносила: “Помилуйте, и в тишине есть своя
красота! Однажды вечером, в дикой альпийской долине,
я буквально слышала тишину!” Невольным следствием та­
ких реплик — особливо когда слабеющий слух подводил ее,
и она отвечала на мнимый вопрос — была мучительная
пауза, а вовсе не вспышка блестящей, легкой causerie12.
Между тем, сам по себе ее французский язык был так
обаятелен! Неужто нельзя было забыть поверхностность ее
образования, озлобленность нрава, плоскость суждений,
когда эта жемчужная речь журчала и переливалась, столь
же лишенная истинной мысли, как аллитеративные прегре­
1 Простите, я улыбалась своим грустным мыслям (Фр )-
2 Болтовня (Фр)-


410
Память, говоры
шения благостных стишков Расина? Настоящей поэзии я
приобщился не через ее ограниченную эрудицию, а через
книги в отцовской библиотеке; тем не менее прозрачные
звуки ее языка, подобного сверканью тех кристаллических
солей, кои прописываются для очищения крови, действо­
вали на меня возбудительно и плодотворно. Потому-то так
грустно думать теперь, как страдала она, зная, что никем не
ценится соловьиный голос, исходящий из ее слоновьего
тела. Она зажилась у нас, зажилась слишком, смутно наде­
ясь, что каким-то чудом превратится в подобие Madame de
Rambouillet, царящей в золоченой salon1и блеском ума ча­
рующей поэтов, принцев, вельмож.
Она бы продолжала надеяться, если бы не некий Ленс­
кий, молодой русский учитель, с близорукими глазами и
пронзительными политическими взглядами, который был
нанят, чтобы натаскивать нас по различным предметам и
составлять нам компанию в наших затеях. У него было
несколько предшественников, ни одного из них Mademoi­
selle не любила, но про него говорила, что это le comble12 —
дальше идти некуда. Преклоняясь перед моим отцом, Лен­
ский с трудом переваривал кое-что в нашем обиходе, как,
например, лакеев в ливреях и французский язык, каковой
он почитал за аристократическую условность, неуместную
в доме у демократа. Mademoiselle же решила, что если
Ленский на все прямые вопросы ей отвечает мычанием
(которое он, за неимением других прикрас, старался герма­
низировать), то делает он это не потому, что не знает ни
слова по-французски, но с намерением ее грубо оскорбить
при всех.
Вижу и слышу, как Mademoiselle сладчайшим тоном, но
уже со зловещим подрагиванием губ, просит его передать
ей хлеб, и слышу и вижу, как не знающий по-французски
Ленский спокойно продолжает хлебать суп; наконец
Mademoiselle с шипящим “ Pardon, monsieur” 3, преувели­
ченно широким движением ныряет через тарелку Ленского
1 Гостиной (фр)-
2 Переходит все границы (фр-)-
3 Простите, мосье (фр-)-


Глава пятая
411
по направлению к корзинке с хлебом и втягивается обратно
через него же с “Merci!” ', полным такой иронии, что пуш­
ком поросшие уши Ленского становятся алее герани.
“Скот! Наглец! Нигилист!” — всхлипывала она позже в
своей комнате, давно утратившей соседство с нашими, хоть
и остававшейся еще на том же этаже.
Если Ленскому случалось резво сбегать по лестнице,
пока по ней поднималась — с астматическими паузами
через каждые десять, примерно, ступенек — Mademoiselle
(бывший в нашем петербургском доме небольшой водяной
лифт часто бастовал, оскорбительно намекая на ее тя­
жесть), то она всякий раз уверяла, что, проходя, он непре­
менно толкает ее, пихает, сбивает с ног, так что мы едва ли
не видели, как он топчет ее распростертое тело. Все чаще
и чаще уходила она из-за стола
—
и десерт, о котором она
бы пожалела, дипломатично посылался ей вдогонку. Из
глубины как бы все удалявшейся комнаты своей она писала
матери письма на шестнадцати страницах, и мать спешила
наверх и заставала ее трагически укладывающей чемодан.
И однажды ей дали уложиться.
7
Она вернулась в Швейцарию. Разразилась Первая миро­
вая война, потом революция. В начале двадцатых, много
времени спустя после того как выдохлась наша переписка,
я, благодаря неожиданно удачному ходу судьбы, попал
вместе с моим университетским другом в Лозанну и решил,
что стоит, пожалуй, повицаться с Mademoiselle, если она
еще жива.
Она была жива. Еще потолстевшая, совсем поседевшая
и почти совершенно глухая, она встретила меня бурными
изъявлениями любви. Изображение Шипьонского замка
заместила аляповатая тройка. Она с таким же жаром вспо­
минала свою жизнь в России, как если бы. это была ее
утерянная родина. И то сказать, в Лозанне проживала це­
лая колония таких бывших швейцарских гувернанток. Они1
1 Спасибо! (фр-).


412
Память, говори
жались друг к дружке и ревниво щеголяли воспоминания­
ми, образуя островок среди стихии, ставшей для них чу­
жой. Лучшим другом Mademoiselle была теперь похожая на
мумию бывшая гувернантка моей матери, M-lle Golay, все
еще чопорная и пессимистичная в свои восемьдесят пять
лет; она оставалась в нашей семье долгое время спустя
после замужества матери и вернулась в Швейцарию всего
года за два до Mademoiselle, с которой не разговаривала,
пока обе жили у нас. Человек всегда чувствует себя дома
в своем прошлом, чем отчасти и объясняется как бы по­
смертная любовь этих бедных созданий к далекой и, между
нами говоря, довольно страшной стране, которой они
по-настоящему не знали и в которой никакого счастья не
нашли.
Так как беседа мучительно осложнялась глухотой
Mademoiselle, мы с приятелем решили принести ей на сле­
дующий день аппарат, на которой ей явно не хватало
средств. Сначала она неправильно приладила сложный
инструмент, что впрочем не помешало ей сразу же поднять
на меня влажный взгляд, изображавший удивление и вос­
торг. Она клялась, что слышит каждый звук, даже мой
шепот. Между тем этого не могло быть, ибо, озадаченный,
я не сказал ни слова. Если бы я заговорил, то предложил бы
ей поблагодарить моего товарища, заплатившего за аппа ­
рат. Быть может, она слышала то самое молчание, к кото­
рому прислушивалась когда-то в альпийской долине? Тогда
она себя обманывала, теперь меня.
Прежде чем отправиться в Базель и Берлин, я вышел
пройтись вокруг озера холодным, туманным вечером. В од­
ном месте особенно унылый фонарь разбавлял мглу, пре­
образуя туман в видимый бисер дождя. “ 11 pleut toujours
en Suisse” 1 — утверждение, которое некогда доводило
Mademoiselle до слез. Ниже шла по воде крупная рябь,
почти волна, и что-то неопределенно белое привлекло мое
внимание. Подойдя к самой кромке плещущей воды, я
увидел, что это старый, крупный, неуклюжий, похожий на
додо лебедь, со смехотворными усилиями старавшийся
1 “В Швейцарии всегда идет дождь” (фр.) .


Глава пятая
413
забраться в причаленную лодку. Ничего у него не получа­
лось. Грузное, беспомощное хлопанье его крыльев, сколь­
зкий звук тела о борт колыхающейся и чмокающей шлюп­
ки, клеенчатый блеск черной волны под лучом фонаря —
все это показалось мне насыщенным странной значитель­
ностью, как бывает во сне, когда видишь, что кто-то при­
жимает перст к безмолвным губам, а затем указывает в
сторону, но не успеваешь досмотреть и в ужасе просыпа­
ешься. И хотя я скоро забыл эту пасмурную ночь, но, как
ни странно, именно она, именно тот составной образ —
лодка, лебедь, волна — первым представился мне, когда
года два спустя я узнал о смерти Mademoiselle.
Всю жизнь она провела, ощущая себя несчастной; это
несчастье было прирожденной ее стихией, его колебания,
его переменчивая глубина одни только и создавали у нее
впечатление движения и жизни. И вот что тревожит меня —
этого ощущения несчастия и только его недостаточно,
чтобы создать бессмертную душу. М оя огромная, хмурая
Mademoiselle вполне уместна н а земле, н о невозможна в
вечности. Удалось ли мне выручить ее из сочиненного
мира? Как раз перед тем как слышимый мною ритм зап­
нулся и погас, я поймал себя на сомнении — не проглядел
ли я в ней совершенно, в те годы, что знал ее, нечто куда
более важное, чем ее подбородки, повадки и даже ее фран­
цузский, нечто, быть может, родственное последнему от
нее впечатлению, сияющему обману, за который она ухва­
тилась, чтобы я мог проститься с нею довольным своей
добротой, или этому лебедю, чьи мучения гораздо ближе
к художественной правде, чем бледные руки клонящейся
танцовщицы; нечто, коротко говоря, что я смог воспринять
лишь после того, как люди и вещи, которых я, в безопас­
ности моего детства, любил сильнее всего, обратились в
пепел или получили по пуле в сердце.
А вот приложение к рассказу о Mademoiselle. Когда я
писал его, я ничего не знал о некоторых поразительно
долго проживших людях. Так, в 1960 году мой лондонский
двоюродный брат Петр де Петерсон сказал мне, что их
англичанка-няня, казавшаяся мне старухой в 1904 году,
в Аббации, благополучно здравствует в свои девяносто;
не знал я и того, что гувернантка двух сестер моего отца,


414
Память, говори
M-lle Bouvier (впоследствии М -ше Conrad), пережила отца
почти на пол века. Она появилась в их доме в 1899-м, став
последней в череде гувернанток, и провела с ними шесть
лет. Небольшая картинка, нарисованная в 1889 году на
память Иваном де Петерсоном, отцом Петра, изображает
в виньетках, окружающих надпись, сделанную рукой моего
отца: “A ceile qui a toujours su se faire aimer et qui ne saura
jamais se faire oublier” l, различные эпизоды жизни в Батове;
картинка подписана четырьмя молодыми мужчинами На­
боковыми и тремя их сестрами: Натальей, Елизаветой и
Надеждой, а также мужем Натальи, их маленьким сыном
Митиком, двумя двоюродными сестрами и учителем рус­
ского языка Иваном Александровичем Тихотским. Шесть­
десят пять лет спустя моя сестра Елена отыскала в Женеве
М-me Conrad, которой шел уже десятый десяток. Старуш­
ка, пропустив одно поколение, простодушно приняла Еле­
ну за нашу мать, тогда восемнадцатилетнюю девушку, на­
езжавшую с M-Ue Golay из Выры в Батово в те далекие
времена, долгий свет которых находит столько хитроумных
путей, чтобы м еня достичь.
1 Той, которую невозможно было не любить и которую невоз­
можно забыть (Фр-)-


Глава шестая
1
Летним утром, в легендарной России моего отрочества,
проснешься, бывало, и сразу смотришь: какова щель между
ставнями? Ежели водянисто-бледна, не сто ит и растворять
ставни, хоть избавишься от зрелища — насупленный день
позирует для своего портрета в луже. С какой досадой
выводишь из линии тусклого света свинцовое небо, про­
мокший песок, овсяную кашицу бурых опавших соцветий
под кустами сирени и этот рыжеватый листок (первая ут­
рата лета), плоско прилипший к мокрой садовой скамейке!
Но если ставни щурились от ослепительно-росистого
сверканья, я тотчас принуждал окно отдать свое сокрови­
ще: одним махом комната раскалывалась на свет и тень.
Пропитанная солнцем березовая листва поражала взгляд
прозрачностью, которая бывает у светло-зеленого виногра­
да; еловая же хвоя бархатно выделялась на синеве, и эта
синева была такой насыщенности, какую мне довелось
опять отыскать только много лет спустя в горноборовой
зоне Колорадо.
С семилетнего возраста все, что я чувствовал, завидя
прямоугольник обрамленного солнечного света, подчиня­
лось одной-единственной страсти. Первая моя мысль при
блеске утра в окне была о бабочках, которых припасло для
меня это утро. Началось все с довольно пустякового случая.
На жимолости, нависшей поверх гнутого прислона скамьи,
что стояла против парадного крыльца, мой ангел-настав ­
ник (чьи крылья, хоть и лишенные флорентийского обод­
ка, очень походят на крылья Гавриила у Фра Анджелико)
указал мне редкого гостя, великолепное бледно-желтое
животное в черных и синих ступенчатых пятнах, с киновар­
ным глазком над каждой из парных черно-палевых шпор.


416
Память, говори
Свешиваясь с наклоненного цветка и упиваясь им, оно
слегка изгибало словно припудренное тельце и все время
судорожно хлопало своими громадными крыльями. Я сто­
нал от желания, острее которого ничего с тех пор не испы­
тывал. Проворный Устин, который был швейцаром у нас
в Петербурге, но по комического свойства причине (объяс­
ненной в другом месте) оказался тем летом в деревне,
ухитрился поймать бабочку в мою фуражку, после чего ее
вместе с фуражкой заперли в платяном шкапу, где, по бла­
годушному домыслу Mademoiselle, пленнице полагалось за
ночь умереть от нафталина. Однако когда на следующее
утро Mademoiselle отперла шкап, чтобы взять что-то , мой
махаон с мощным шорохом вылетел ей в лицо, затем уст­
ремился к растворенному окну, и вот, ныряя и рея, уже
стал превращаться в золотую точку, и все продолжал лететь
на восток, над тайгой и тундрой, на Вологду, Вятку и
Пермь, а там — за суровый Урал, через Якутск и Верхне-
колымск, а из Верхнеколымска — где он потерял одну
шпору — к прекрасному острову Св. Лаврентия, и через
Аляску на Доусон, и на юг, вдоль Скалистых Гор, где на­
конец, после сорокалетней погони, я настиг его и поймал
на иммигранте-одуванчике под эндемической осиной близ
Боулдера. В письме от мистера Брюн к мистеру Роулинс, от
14 июня 1735, хранимого в Бодлианском собрании, утвер­
ждается, что некий мистер Вернон преследовал бабочку
девять миль, прежде чем смог ее поймать (“The Recreative
Review o r Eccentricities o f Literature and Life” 1, том 1, c. 144,
Лондон, 1821).
Вскоре после шкапной истории я нашел грандиозную
ночницу, отсиживавшуюся в углу вестибюльного окна, и
моя мать усыпила ее при помощи эфира. Впоследствии я
применял разные другие средства, но и теперь малейшее
дуновение, отдающее тем первым снадобьем, вмиг освеща­
ет веранду прошлого, влекущую к себе опрометчивую кра­
соту. Уже будучи взрослым и находясь под эфиром во вре­
мя операции аппендицита, я отчетливо и ярко, будто на
1 Обозрение Увеселений, или Чудачества в Литературе и Жиз­
ни (англ.).


Глава шестая
417
переводной, по фарфору, картинке, увидел себя ребенком
в матроске, расправляющим под руководством китаянки,
в которой я сразу признал мою мать, свежий экземпляр
глазчатого шелкопряда. И пока собственно я был расправ­
лен и распорот, сон подчеркнуто ярко воспроизвел все —
промокшая, пропитанная ледяным эфиром вата, прижатая
к лемурьей головке насекомого, последние содроганья его
тела, приятный хряск булавки проникающей сквозь жест­
кую корочку его груди, и осторожное втыкание булавочно­
го острия в пробковую щель расправилки, и симметричное
расположенье под аккуратно приколотыми полосками чер­
тежной бумаги плотных, с резкой росписью крыльев.
2
Мне было лет восемь, когда, роясь в чулане нашего
сельского дома среди разного рода пыльных предметов,
я нашел чудные книги, приобретенные матушкой моей ма­
тери в те дни, когда она интересовалась естественными
науками и ее дочери давал частные уроки знаменитый уни­
верситетский профессор-зоолог (Шимкевич). Помню такие
курьезы, как четыре исполинских бурых фолианта произве­
дения Альбертуса Себа ( “Locupletissimi Rerum Naturalium
Thesauri Accurata Descriptio...” 1), отпечатанного в Амстер­
даме около 1750 года. На их грубо шершавых страницах
гравированы были и змеи, и бабочки, и эмбрионы. В стек­
лянной банке за шею подвешенный зародыш эфиопского
младенца женского пола препротивно коробил меня вся­
кий раз, что я на него натыкался; не вызывало особой
любви и чучело гидры на таблице СП — ее семь черепашь­
их голов с львиными пастями на семи змеиных шеях,
странное толстое тело с пуговичными пупырками, заверша­
ющееся витым хвостом.
Другие книги, найденные мною на том чердаке среди
гербариев, полных эдельвейсов, синих палемоний, перво­
цветов, оранжево-красных лилий и иных собранных в
1 Наиболее полный свод природных редкостей с подробным
описанием... (лат.)


418
Память, говори
Давосе цветов, были ближе к моему предмету. Я в объятиях
нес к себе вниз дивные стопки фантастически красивых
томов: тут были и прелестные изображения суринамских
насекомых в труде Марии Сибиллы Мериан (1647—1717),
и прославленная “Die Schmetterlinge” 1 (Эрланген, 1777)
Эспера, и Буадювалевы “leones Historiques de L6pidoptdres
Nouveaux ou Peu Connus” 12 (Париж, 1832 и позже). Еще
сильнее волновали меня работы, относящиеся ко второй
половине столетия — “Natural History of British Butterflies
and Moths” 3 Ньюмана, ‘D ie Gross-Schmetterlinge Europas” 45
Гофмана, “ Memoires” s вел. кн . Николая Михайловича, по ­
священные азиатским бабочкам (с несравненно прекрас­
ными иллюстрациями кисти Кавригина, Рыбакова, Ланга),
и потрясающий труд Скуддера “Butterflies o f New England” 6.
Лето 1905 года, хотя и вполне яркое во многих отноше­
ниях, не оживляется в памяти ни единым быстрым порхом
или красочным промахом вокруг или поверх наших прогу­
лок с сельским школьным учителем: махаон июня 1906-го
еще оставался личинкой, прилепившейся к какому-то зон ­
тичному, росшему у дороги; однако за этот месяц я позна­
комился с двумя, примерно, десятками наиболее распро­
страненных бабочек, и Mademoiselle что-то уже говорила
о некой лесной дороге, упирающейся в болотистый луг
полный Малых Перламутровых Нимфалид (названных так
в моем первом незабываемом, неувядаемо волшебном ма­
леньком руководстве, “The Butterflies o f the British Isles” 7
Ричарда Саута, только что и как раз вовремя вышедшем
в свет), как о le chemin des papillons bruns8. На следующий
год я уже сознавал, что многие из наших бабочек в Англии
и Центральной Европе не водятся, и определял их с помо-
1 “Бабочки” (нем.).
2 “Изображения новых и малоизвестных бабочек” (фр.)-
3 “Естественная история британских дневных и ночных бабО'
чек” (,англ.).
4 “Крупные европейские бабочки” (нем.).
5 “Воспоминания” (фр.).
6 “Бабочки Новой Англии” (англ.).
7 “Бабочки Британских островов” (англ.).
8 Дорога бурых мотыльков (Фр )-


Глава шестая
419
щыо более сложных атласов. В начале 1907 года тяжкая
болезнь (воспаление легких с жаром до 41° по Цельсию)
загадочным образом уничтожила мой, пожалуй, чудовищ­
ный дар обращения с числами, на несколько месяцев обра­
тивший меня в чудо-ребенка (ныне я не способен без ка­
рандаша и бумаги умножить 13 на 17; хотя сложить их могу
в два счета, уж очень точно входят в свои пазы зубчики
тройки); тем не менее бабочки выжили. Мать собрала вок­
руг моей кровати и библиотеку, и музей, и страстное жела­
ние описать новый вид вполне заменило стремление от­
крыть новое простое число. Поездка в Биарриц (август
1907-го) добавила новых чудес (пусть и не столь светозар­
ных и многочисленных, как в 1909 году). К 1908-му я
совершенно овладел европейской лепидоптерой в той мере,
в какой знал ее Гофман. К 1910-му я уже грезил наяву над
страницами первого тома изумительно иллюстрированного
труда Зайтца “Die Gross-Schmetterlinge der Erde” ', уже на­
купил множество недавно открытых редкостей и уже запо­
ем читал энтомологические журналы, особенно английские
и русские. В развитии систематики происходили тогда
большие сдвиги. С середины прошлого столетия энтомоло­
гия в Европе была в целом простым, хорошо поставленным
делом, которым заведовали немцы. Ее верховный жрец,
доктор Штаудингер, стоял во главе и крупнейшей из фирм,
торговавших насекомыми. Даже и поныне, через полвека
после его смерти, немецким лепидоптерологам далеко не
удалось сбросить гипнотическое иго его авторитета. Штау­
дингер был еще жив, когда его школа начала терять свое
научное значение в мире. Между тем как он и его привер­
женцы держались видовых и родовых названий, освя­
щенных долголетним употреблением, и классифицировали
бабочек лишь по признакам, доступным голому глазу, ан ­
глоязычные авторы вводили номенклатурные перемены,
вытекавшие из строгого применения закона приоритета,
и перемены таксономические, основанные на изучении
органов под микроскопом. Немцы силились не замечать
новых течений и продолжали снижать энтомологию едва ли1
1 Крупные бабочки планеты (нем.).


420
Память, говори
не до уровня филателии. Их забота о "рядовом собирателе,
которого не следует заставлять препарировать” , отча сти
похожа на то, как нервные издатели популярных романов
пестуют “рядового читателя” , — которого не следует за­
ставлять думать.
Обозначилась о ту пору и другая, более общая, переме­
на, совпавшая по времени с моим пылким отроческим
интересом к бабочкам. Викторианское и штаудингеровское
понятие о виде как о чем-то замкнутом и сплошном по
составу, с отдельными (полярными, островными, горными
и т. д .) “разновидностями” , приделанными к нему снаружи
наподобие случайных довесков, сменилось новым поняти­
ем о многообразном, текучем виде, органически состоящем
из географических рас, или подвидов. Этими более гибки­
ми приемами классификации лучше выражалась эволюци­
онная сторона дела, а одновременно с этим биологические
исследования предоставляли все больше данных о связях
между бабочками и основными тайнами природы.
Загадка мимикрии всегда пленяла меня. Ее феноменам
свойственны художественное совершенство, связываемое
обычно лишь с творениями человека. Взглянем на пупыр­
чатые с виду макулы на крыле (с добавлением псевдо-реф­
ракции), изображающие слизистый яд, или на лоснистые
желтые наросты на хризалиде (“Не ешь — меня уже разже­
вали, просмаковали и выплюнули”). Взглянем на трюки
акробатической гусеницы (буковой ночницы), которая в
младенческой стадии походит н а птичий помет, а во взрос­
лой, после линьки , обзаводится членистыми, словно у пе­
репончатокрылого, придатками и другими затейливыми
особенностями, позволяющими удивительному созданию
играть двойную роль (словно восточный актер, который
обращается в чету сплетенных борцов) — корчащейся гусе­
ницы и крупного муравья, будто бы поедающего ее. Когда
некая ночница обретает сходство с некой осой, она и хо­
дит, и сяжками шевелит по-осиному, не по-ночницыному.
Когда бабочке случается походить на лист, она не только
превосходно передает детали его строения, но еще добавля­
ет, расщедрясь, воспроизведение дырочек, проеденных жу-
чьими личинками. “Естественный подбор” в дарвиновском
смысле не может служить объяснением чудотворного со­


Глава шестая
421
впадения подражания внешнего и подражательного поведе­
ния; с другой же стороны, и к “борьбе за существование”
апеллировать невозможно, когда защитная уловка доводит­
ся до такой точки миметической изощренности, изобиль-
ности и роскоши, которая находится далеко за пределами
того, что способен оценить мозг врага. Я нашел в природе
те “бесполезные” упоения, которых искал в искусстве. И та
и другое суть формы магии, и та и другое — игры, полные
замысловатого волхвования и лукавства.
3
Я охотился на бабочек в разных краях и обличьях:
стройным мальчиком в гольфных шароварах и матросской
шапочке, тощим космополитом-изгнанником в фланеле­
вых штанах и берете, пожилым толстяком без шляпы и в
трусиках. Большая часть стекленых ящичков с моими по­
имками разделили участь нашего дома в Выре. Тех, что
хранились в нашем петербургском жилище, как и малый
вклад, сделанный мною в Ялтинский музей, несомненно
поел ковровый жучок или иной домашний вредитель. На­
чатая мною в изгнании коллекция южно-европейских ви­
дов сгинула в Париже во время Второй мировой войны. Все
мои американские поимки с 1940 по 1960 год (несколько
тысяч образцов, среди которых немало больших редкостей
и разновидностей) хранятся в Музее сравнительной зооло­
гии, Американском музее естественной истории и Энтомо­
логическом музее Корнелльского университета, где им,
конечно, спокойнее, чем было бы в Томске или Атомске.
Невероятно счастливые воспоминания, вполне, в сущности
говоря, сравнимые с воспоминаниями моего русского отро­
чества, связаны у меня с исследованиями в МСЗ, Кемб­
ридж, Масс. (1941—1948). Не меньшее счастье доставили
мне многочисленные ловитвенные поездки, в которых я за
двадцать лет обшарил, отправляясь в них почти каждое
лето, большую часть штатов принявшей меня страны.
В Джексон-Хоул и в Большом Каньоне, на горных скло­
нах над Теллуридой, Коло., на знаменитой сосновой пусто­
ши под Олбани, Нью-Йорк, обитают и будут обитать,


422
Память, говори
в поколениях, куда более многочисленных, чем очередные
переиздания, бабочки, которых я описал как новых. С не­
сколькими моими находками работали другие исследовате­
ли, некоторые были названы моим именем. Одна из них,
пяденица Набокова (Eupithecia nabokovi McDunnough), ко­
торую я взял как-то ночью 1943-го на венецианском окне
в доме Джеймса Лафлина, самым что ни на есть философи­
ческим образом умещается в тематическую спираль, начав-,
шуюся в лесу над Оредежью году в 1910-м, — а то и рань­
ше, быть может, на той речке в Новой Земле, полтора
столетия назад.
В отношении множества человеческих чувств и стремле­
ний, тщеславия и достижений немногое способно превзой­
ти энтомологические исследования по богатству и напря­
женности волнения. С самого начала в них угадывалось
обилие перезванивающихся граней. Одна из них — острая
потребность быть одному, потому что любой спутник, даже
самый тихий, посягал на сгущенное упоение моей манией.
Ее удовлетворение не допускало ни компромиссов, ни ис­
ключений. Мне было лиш ь десять лет, а гувернантки и
гувернеры знали уже, что утро всецело принадлежит мне, —
и благоразумно держались в стороне.
По этому поводу вспоминаю визит к нам моего школь­
ного товарища, мальчика, к которому я был привязан и
с которым мы нередко играли, получая удовольствие
от общества друг друга. Как-то летом
—
году, кажется,
в 1913-м, — он явился к нам поздно вечером из города.
Отец его недавно погиб в катастрофе, семья была разорена,
и, за недостатком денег на железнодорожный билет, отваж­
ный паренек проделал верст сорок на велосипеде, чтобы
провести со мной несколько дней.
На другое утро я сделал все возможное, чтобы без его
ведома покинуть дом ради утренней прогулки. Не позавт­
ракав, в отчаянной спешке, я собрал сачок, коробочки для
поимок, склянку с эфиром и через окно выбрался наружу.
Углубившись в лес, я почувствовал, что спасен, но все
продолжал быстро шагать, с дрожью в икрах, со жгучими
слезами в глазах, и сквозь призму стыда и отвращения к
себе представлял моего бедного друга с его большим блед­


Глава шестая
423
ным лицом и траурным галстуком, валандающимся в зной­
ном саду, треплющим от нечего делать пыхтящих собак —
и изо всех сил старающимся как-нибудь оправдать мое
отсутствие.
Разрешите мне беспристрастно рассмотреть моего демо­
на. Никто, кроме родителей, толком моей одержимости не
понимал, прошло немало лет, прежде чем я повстречал
другого такого же страдальца. Едва л и не первый затвер­
женный мною урок состоял в том, что полагаться на других
в рассуждении роста моей коллекции никак не следует.
Одним летним вечером 1911 года ко мне в комнату явилась
с книгой в руках Mademoiselle и, заговорив о том, что ей
хочется показать мне, как остроумно обличает Руссо зооло­
гию (в противовес ботанике), успела настолько углубиться
в гравитационный процесс погружения своего туловища в
кресло, что мой отчаянный вопль уже не смог его остано­
вить: на сиденьи я оставил накрытый стеклом ящ ик с длин­
ной, прелестной серией больших белянок. Первая реакция
Mademoiselle была реакцией уязвленного самолюбия: уж
конечно не ее вес следует обвинять в повреждении того,
что она на самом-то деле попросту уничтожила; вторая
состояла в попытке утешить меня: Allons done, се ne sont
que des papillons de potager!1— и только усугубила мое горе.
Недавно купленная у Штаудингера сицилийская пара ока­
залась раздавлена и разодрана. Огромный экземпляр из
Биаррица был весь искромсан. Загублены были некоторые
из лучших моих местных поимок. Впрочем, у этих аберра­
ция, напоминавшая Канарскую расу вида, еще могла быть
залечена несколькими каплями клея, а вот драгоценный
гинандроморф — слева самец, справа самочка, — у которо­
го оторвались крылья и даже следов не осталось от брюш­
ка, погиб окончательно: пристроить на место крылья было
еще возможно, но как теперь докажешь, что вся четверка
принадлежала этому безголовому тораксу на гнутой булав­
ке? На другое утро бедная Mademoiselle, напустив на себя
таинственность, отправилась в Петербург и вернулась под
вечер, привезя мне ( “ кое-что получше твоих капустниц”)
1 Подумаешь, это всего лишь огородные бабочки! (Фр )


424
Память, говори
банальную уранию на гипсовой подставке. “ Как ты обни­
мал меня, как плясал от радости!” — восклицала она десять
лет спустя, изобретая новехонькое прошлое.
Наш сельский доктор, которому я, отправляясь в загра­
ничное путешествие, оставил на попечение драгоценные
куколки редкой ночницы, написал мне, что они отлично
вылупились, но на самом деле их, вероятно, пожрала
мышь, ибо по моем возвращении старый обманщик пре­
поднес мне каких-то заурядных крапивниц, которых, вер­
но, второпях наловил в своем же саду и напихал в ящичек
для выкармливания в виде приемлемой подмены (это он
так думал). Все же лучше был наш кухонный мальчик,
энтузиаст, порой занимавший у меня снаряжение и возвра­
щавшийся часа через два с сачком, в котором бурлила бес­
позвоночная живность наряду еще с кое-чем . Распустив
устье перехваченного веревочкой сачка, он, как из рога
изобилия, вываливал свои трофеи — куча кузнечиков, пе­
сок, разломанный надвое гриб, рачительно подобранный
по дороге домой, еще кузнечики и единственная оббитая
белянка.
В сочинениях больших русских поэтов я нахожу только
два лепидоптерических образа, обладающих подлинно чув­
ственным качеством: безупречное изображение Буниным
несомненной крапивницы:
И так же будет залетать
Цветная бабочка в шелку —
Порхать, шуршать и трепетать
По голубому потолку.
и фетовскую “Бабочку” , произносящую:
Надолго ли, без цели, без усилья,
Лететь хочу?
Вот-вот, сейчас, сверкнув, раскину крылья
И улечу .
В поэзии французской поражают известные строки
Мюссе ( “Le Saule” *):
Ива (фр.).


Глава шестая
425
Le phalene doree dans sa course legere
Traverse les pres embaumes1
являющиеся абсолютно точным описанием сумеречного
полета геометриды, называемой в Англии Orange m o th 12;
и еще у Фарга есть чарующе удачная фраза (в “ Les Quatres
Joumees” 3) о саде, в котором при наступлении ночи se glace
de bleu comme l’aile du grand Sylvain45(тополевая ленточни­
ца). А из очень немногих истинно лепидоптерологических
образов в английской поэзии любимейший мой создан
Браунингом:
On our other side is the straight-up rock;
And a path is kept ‘twixt the gorge and it
By boulder-stones where lichens mock
The marks on a moth, and small ferns fit
Their teeth to the polished block
(“By the Fireside ”) s
Поразительно, насколько мало внимания обращают на
бабочек обычные люди. “Ни одной”, — спокойно ответил
коренастый, путешествующий пешком с Камю в рюкзаке
швейцарец, когда я намеренно, для осведомления моей
недоверчивой спутницы, спросил у него, не заметил ли он
каких-либо бабочек, пока спускался по тропе, на которой
ты и я за миг до того упивались их обилием. Справедливо
и то, что когда я вызываю в памяти образ определенной
тропинки, запомнившейся мне в мельчайших деталях, но
принадлежащей к лету 1906-го
—
предшествующему, то
есть, дате, которая стоит на первом из местных моих ярлы­
1 Золотистая бабочка медленно / Порхает над душистыми лу­
гам и ( фр.).
2 Оранжевая ночница (англ.)
—
сливовая пяденица (Angerona
prunaria L.) .
3 Четырех днях (фр.).
4 Скользят голубянки, точно крыло величественного эльфа
(фр.) .
5 С другой стороны отвесная скала,/Между нею и дроком
проложена тропинка /И з валунов, где лишайники повторяют/
Узор на крыльях мотылька и мелкие папоротники / Вгрызаются в
гладкий камень. “ У камня” (англ.)


426
Память, говори
ков, — и с тех пор ни разу больше на посещенной, я не
могу различить ни одного крыла, ни одного взмаха, ни
одного лазурного вспорха, как будто некое злое заклятье
пало на адриатическое побережье, обратив всех его бабочек
в невидимок. Именно это ощутит, верно, энтомолог, бре­
дущий обо к торжествующего, уже содравшего шлем бота­
ника, средь уродливой флоры параллельной планеты, и не
видящий окрест ни единого насекомого; вот так же (стран­
ное доказательство того странного факта, что скуповатый
постановщик при всякой возможности использует обста­
новку нашего детства как готовую декорацию наших взрос­
лых снов) вершина приморского холма в одном из моих
возвратных ночных кошмаров, куда я тайком протаскиваю
из бодрствования мой складной сачок, пестрит чабрецом
и донником, но напрочь лишена всех тех бабочек, которые
непременно должны на ней быть.
Мне рано открылось и другое обстоятельство, а именно
то, что “бабочник” (как выражаются те из нас, кто наибо­
лее склонен к жаргону), смиренно занимающийся своим
делом, непременно возбуждает что-то странное в своих
ближних. Бывало, собираемся на пикник, и я тихо, никому
не мешая, несу свои скромные принадлежности в шарабан,
отдающий дегтем (деготь использовали, чтобы отпугивать
мух от лошадей), или в Опель с откидным верхом, пахну­
щий чаем (так пах бензин сорок лет назад), и кто-то из
моих кузенов либо теток говорит: “Оставил бы ты сетку
дома хоть этот раз. Разве ты не можешь играть, как все
нормальные мальчики? Неужели тебе нравится портить всем
удовольствие?” У придорожного знака nach bodenlaube1
в Бад Киссингене (Бавария) только что я догнал вышедших
на прогулку отца и монументального старца Муромцева
(бывшего за четыре года до того, в 1906-м, председателем
Первой Думы), как он обратил ко мне, ранимому одиннад­
цатилетнему отроку, свою мраморную голову и с просла­
вившей его важностью проговорил: “Смотри, мальчик ,
только не гоняться за бабочками: это портит ритм прогул­
ки” . В Крыму 1918 года, на тропинке над Черным морем,
1 К Боденлаубе (нем.).


Глава шестая
427
среди кустов в восковом цвету, колченогий большевицкий
часовой хотел арестовать меня за то, что, дескать, сигнали­
зирую (сачком, сказал он) английским военным судам.
Летом 1929 года, когда я собирал бабочек в Восточных
Пиренеях, не было случая, чтобы, шагая с сачком через
деревушку, я оглянулся и не увидел каменеющих в тех
лозах, в каких застало их мое прохождение, поселян, точно
я был Содом, а они жены Лота. Еще через десять лет,
в Приморских Альпах, я однажды заметил, как за мной
извилисто-тихо, по -змеиному, зыблется трава, потому что
жирный полевой жандарм полз следом на животе, дабы
выяснить, не ловлю л и я певчих птиц. Америка выказала
пожалуй еще больше нездорового интереса по отношению
к моим ретиарским занятиям — быть может, оттого , что
когда я перебрался в нее на жительство, мне уже было под
сорок, а чем старше человек, тем страннее он выглядит с
ловчей сеткой в руках. Угрюмые фермеры указывали мне
на знак “удить воспрещается”; из проносившихся по шоссе
автомобилей доносился издевательский рев; сонные соба­
ки, равнодушные к зловоннейшему бродяге, насторажива­
лись и, рыча, шли на меня; малютки показывали меня,
тыча пальчиками, своим озадаченным мамам; отличающи­
еся широтою взглядов туристы хотели знать, не ловлю ли я
жучков для насадки; и однажды утром, в пустыне близ
Санта-Фе, среди высоких юкк в цвету, за мною шла более
мили огромная вороная кобыла.
4
Когда, отряхнув погоню, я сворачивал с рыхлой красной
дороги, ведшей от нашего вырского дома к полю и лесу,
оживление и блеск дня были как трепет сочувствия ко мне.
Очень юные, очень темные эребии, появлявшиеся толь­
ко каждый второй год (весьма удобно, воспоминания сразу
выстраиваются в ряд), порхали меж елей или показывали
красные глазки и клетчатую бахрому, греясь на придорож­
ном папоротнике. Высоко подскочив над травой, крохот­
ная бархатница увертывалась от моего сачка. Имелось здесь
и несколько ночниц, разноцветных любительниц солнца,


428
Память, говори
плывущих с цветка на цветок, будто раскрашенные мухи,
и мучимых бессонницей самцов в поисках попрятавшихся
самок — вроде вон того мечущегося в кустах дубового ко­
конопряда. Я заметил (то была одна из главных загадок
моего детства) мягкое бледно-зеленое крылышко, завязшее
в паутине (теперь-то я знал, что это: остатки большой зе­
леной пяденицы). Здоровенная гусеница древоточца, наро­
чито сегментированное, плоскоголовое, плотски окрашен­
ное, глянцевито розовое странное создание, “ голое, как
червяк” , если воспользоваться французским сравнением,
пересекло мою тропу в отчаянных поисках места, где мож­
но окуклиться (ужасный гнет метаморфозы, аура безобраз­
ного припадка в публичном месте). На коре вот этой бере­
зы, кряжистой, росшей совсем рядом с парковой оградкой,
я нашел прошлой весной темную аберрацию кармелитки
Сиверса (всего лишь еще один серенький мотылек для
читателя). В канаве под мостком ярко-желтая лесная тол ­
стоголовка якшалась со стрекозой (для меня — еще одной
“либеллулой”). Два самца червонной лицены поднялись с
цветка на страшную высоту, все время дерясь, — погодя
один из них спорхнул назад, на свой репейник. Все это
были обыкновенные насекомые, но всякую минуту что-
нибудь необычайное могло заставить меня затаить дыха­
ние. Помню, как однажды я с бесконечными предосторож­
ностями пододвигал сачок все ближе и ближе к редкой
тэкле, грациозно сидевшей на веточке. Я ясно видел белое W
на темно-коричневом исподе ее крыла. Крылья были плот­
но сжаты, и нижние терлись друг о дружку дискообразным
движением — быть может производя блаженный, тонень ­
кий стрепет, слишком высокий по тону, чтобы человек мог
его уловить. Я давно мечтал именно об этом виде и вот
наконец, подведя рампетку поближе, ударил. Ты слыхала
стон теннисиста, промазавшего легкий мяч. Ты видела
лицо всемирно знаменитого гроссмейстера Вильгельма
Эдмундсона, когда он, давая в минском кафе сеанс одно­
временной игры, нелепо зевнул и подставил ладью местно­
му любителю, педиатру Шаху, который в итоге и победил.
Но никто (за вычетом моего постаревшего “я ”) не мог
увидеть в тот день, как я вытряхивал веточку из сетки и
глядел на дыру в кисее.


Глава шестая
429
5
Близ пересечения двух тележных доро г (одной ухожен­
ной, бегущей на север-юг между “старым” и “новым” на­
шими парками, и другой, грязной, колеистой, ведущей,
если свернуть на запад, к Батову), в месте, где по обе сто­
роны спуска теснятся осины, я уверенно ожидал встретить
в третью неделю июня больших иссиня-черных нимфалид
в чистых белых полосках, скользящих и парящих над соч­
ной глиной, совпадавшей оттенком с изнанкой их крыльев,
складываемых при посадке. То были падкие до грязи самцы
бабочки, которую старинные аврелианцы называли обычно
“тополевым адмиралом” , принадлежащей, говоря точнее,
к буковинскому подвиду. Девятилетним мальчиком, еще на
зная этой расы, я заметил, как сильно экземпляры, встре­
чающиеся у нас, на севере России, отличаются от цент­
рально-европейских, изображенных у Гофмана, и поспе­
шил написать Кузнецову, одному из величайших русских,
а то и мировых лешщоптеристов всех времен, назвав мой
новый подвид “Lim enitis pop uli rossica Долгий месяц спус­
тя, он вернул мое описание и акварельное изображение
“rossica Набоков” , нацарапав на обороте письма всего два
слова: “bucovinensis Ормузаки”. Как же я ненавидел Орму-
заки! И как обиделся, обнаружив в одной из позднейших
статей Кузнецова ворчливое упоминание о “школьниках,
норовящих давать имена мелким разновидностям тополе­
вой нимфалиды”! Впрочем, не устрашенный оплошностью
с “populi", я “открыл” на следующий год “новую” ночницу.
В то лето я усердствовал в ловитве при лунном свете, рас­
стилая на парковой поляне простынь поверх травы и раз­
гневанных светляков, и освещая ее ацетиленовой лампой
(которой предстояло, шесть лет спустя, обливать своим
светом Тамару). На сияющую арену слетались из окружав­
шей меня плотной тьмы ночницы, и именно там, на этой
волшебной простыне я взял прекрасную Plusia (ныне
Phytometra), отличавшуюся, как я сразу увидел, от своих
ближайших сородичей сиренево-бордовыми (взамен золо­
тисто-бурых) передними крыльями и более узкими прикор-1
1 Ленточник тополевый русский (лат.).


430
Память, говори
невыми пятнами — ни в одной из моих книг ничего похо­
жего изображено не было. Я послал описание и рисунок
Ричарду Сауту для публикации в “The Entomologist” . Ба­
бочка оказалось неведомой и ему, однако он был настолько
добр, что сверился с коллекцией Британского музея —
и выяснил, что она давным-давно описана Кречмаром как
Plusia excelsa. Я принял печальную новость, выраженную
в самых сочувственных словах ( “ ...следует поблагодарить за
находку... весьма редкой волжской бабочки... превосходное
изображение...”) с невиданным стоицизмом; впрочем, мно­
го лет спустя я сквитался с первооткрывателем моей ноч­
ницы, отдав его имя слепцу в одном из романов.
Позвольте мне вспомнить и о бражниках — реактивных
самолетах моего отрочества! Июньскими вечерами кр аски
умирают медленно. Кусты сирени в пышном цвету, перед
которыми я стоял с сеткой в руке, являли мне пушисто­
пепельные соцветья — призраки лиловизны. Молодая луна
висела над туманом ближнего поля. Во многих садах этак
стаивал я впоследствии — в Афинах, Атланте, Лос-Анжеле­
се, — но никогда, никогда не изнывал я от такого желания,
как перед той сереющей сиренью. И вот начиналось: ров­
ное гудение переходило от цветка к цветку и, в вибрирую­
щем нимбе вкруг обтекаемого тела, розово-оливковый
сфинкс повисал перед венчиком, который он с воздуха
пытал длинным хоботком. Его черная красавица-гусеница
(напоминавшая, когда она выпячивала очковые пятна на
передних сегментах, миниатюрную кобру) появлялась два
месяца погодя в сырых местах, на иван-чае . Так всякое
время дня и года отличалось другим очарованием. И нако­
нец, в холодные, даже морозные августовские ночи можно
было приманить ночниц, вымазав стволы в саду смесью
патоки, пива и рома. Среди ветреного черного мрака ф о­
нарь освещал липко-блестящие трещины в коре, где, по
две-три на каждый ствол крупные ночницы впитывали сла­
дость, нервно подняв, как дневные бабочки, полураскры­
тые крылья и показывая невероятный ярко-малиновый
атлас задних из-под лишаево-серых передних. “ Катокала
адультера!” — восторженно вопил я по направлению осве­
щенных окон и спотыкаясь бежал в дом показывать отцу
улов.


Глава шестая
431
6
“Английский” парк, отделявший усадьбу от лугов, был
просторен и путан — лабиринт тропинок, тургеневские
скамейки и завозные дубы между местных берез и елей.
Старания, начавшиеся еще во времена моего деда, удер­
жать парк от возврата в дикое состояние, вечно чуть-чуть
не дотягивали до полного успеха. Никакому садовнику не
по силам было справиться с курчавыми кучками черной
земли, которые розовые лапки кротов насыпали поверх
опрятного песка главной аллеи. Травы, грибы и горбатые
корни деревьев пересекали во всех направлениях спрысну­
тые солнцем тропинки. Медведей истребили в восьмидеся­
тых годах, но случайный лось ещ е захаживал в парк.
Маленькая рябина с еще меньшей осиной карабкались на
живописный валун, держась за ручки, точно чета неловких,
тихих детей. Другие нарушители, поизворотливей — заблу­
дившиеся пикникеры или загулявшие крестьяне, — дово­
дили до неистовства нашего седовласого сторожа, Ивана,
выцарапывая на скамьях и воротах срамные слова. Не­
сколько по-иному процесс одичания продолжается и те­
перь, ибо когда я пытаюсь сегодня по памяти пройтись
вьющейся тропкой из одного места в другое, то замечаю,
в тревоге, зияющие там и сям пустоты, рожденные забве­
нием не то незнанием, родственные пробелам терра инког-
нита, которые картографы прежних времен называли “спя­
щими красавицами” .
В полях за парком воздух переливался бабочками над
переливом цветов — ромашек, скабиоз, колокольчиков и
иных, — все это скользит у меня сейчас цветным маревом
перед глазами, как те пролетающие мимо широких окон
вагона-ресторана роскошные, обольстительные луга, кото­
рых никогда не обследовать пассажиру. А за этой муравча­
той страной чудес поднимался, как темная стена, лес.
Блуждая здесь, я выискивал на древесных стволах (зачаро­
ванная, безмолвная часть дерева) мелких ночниц, называ­
емых в Англии “Pugs” ', — эти маленькие, нежные существа
Пяденицы.


432
Память, говори
днем плотно прикладываются к пегим поверхностям,
с которыми сливаются их плоские крылья и приподнятые
брюшки. Здесь, на самом дне солнечной зелени, я осмат­
ривал огромные стволы. Ничего в мире не было слаще
возможности добавить, если вдруг повезет, какой-нибудь
новый, замечательный вид к длинному списку пядениц,
уже названных другими. И мое пестрое воображение яв­
ственно, почти гротесково потворствовало моему желанию
(а на самом деле, где-то за сценой, в заговорщичьей тиши,
невозмутимо готовило события моего отдаленнейшего бу­
дущего), преподнося мне призрачные выписки мелким
шрифтом: “ ...единственный доныне известный экземп­
ляр ...”, “...единственный известный экземпляр Eupithecia
petropolitanata был взят русским школьником...”, “ ...моло ­
дым русским собирателем...” , “ ...мною в Царскосельском
уезде Петербургской губернии, в 1910 г... 1911 г... 1912 г...
1913 г...” . И наконец, той благословенной черной ночью
в Уасач-Рэндж.
Поначалу, лет, скажем, в восемь-девять, я редко забре­
дал дальше полей и лесов, лежавших меж Вырой и Бато-
вом. Затем, наметив себе место, находящееся дальше верс­
ты на три, а то и больше, я добирался туда на велосипеде,
привязывая рампетку к раме; однако проехать на колесах
удавалось далеко не по всякой лесной тропе, — м ожно
было, конечно, скакать верхом, но наши свирепые русские
оводы не позволяли оставить лошадь привязанной в лесу
на сколько-нибудь долгое время: мой умница-гнедой од­
нажды чуть не залез на дерево, к которому был привязан,
пытаясь избавиться от них,
—
от здоровенных тварей
с влажно-шелковистыми глазами и тигровыми тушками,
а с ними от серых карликов с еще более язвительными
хоботками, но не столь увертливых, — прихлопнешь двух­
трех таких, присосавшихся к шее жеребца серых пропойц
одним ударом гантированной руки, и тебя переполняет
чудесное, острое облегчение (которого, боюсь, не одобрил
бы диптеролог). Как бы там ни было, охотясь на бабочек,
я всегда предпочитал пешее хождение иным способам пере­
движения (исключая, естественно, летучее сиденье, с лен ­
цой скользящее над древесным ковром и камнями неиссле­
дованной горы или вздымающееся над самыми цветущими


Глава шестая
433
кронами тропического леса); ибо когда идешь, особенно по
местам, тобой уже хорошо изученным, есть пронзительное
удовольствие в том, чтобы уклоняться с пути и навещать
тут поляну, там овраг, там то или иное сочетание расти­
тельности и почвы, дабы так сказать наведать знакомую
бабочку именно в ее естественной среде и посмотреть,
народилась ли уже, и если народилась, то ка к поживает.
Затем наступил июльский день — году, по-моему,
в 1910-м, — когда я почувствовал потребность хорошенько
исследовать обширную болотистую местность за Ореде-
жью. Пройдя пять-шесть верст вдоль реки, я перешел ее
по досчатому мостику, откуда видать было слева крыши
деревушки, яблони, желтые бревна на зеленом бережку и
красочные пятна одежд на траве, скинутых деревенскими
девчонками, которые голышом купались в мелкой воде,
скача и крича и столь же мало заботясь обо мне, как если
бы я был бесплотным послом моих нынешних воспоми­
наний.
На противоположном берегу реки густое сборище мел­
ких бабочек, состоявшее главным образом из самцов голу­
бянок, пьянствовало на жирно растоптанной и унавожен­
ной коровами грязи, и весь рой поднялся на мерцающий
воздух из-под моих ног и снова опустился по моем прохож­
дении.
Продравшись сквозь сосняк и низкорослый ольшаник,
я вышел к болоту. Не успел слух уловить зуд двукрылых
вокруг, утробный кряк дупеля над головой, кочковое чмо ­
канье под ногами, как я понял, что найду здесь тех особых
полярных бабочек, чьими изображениями, а то и неил ­
люстрированными описаниями я упивался несколько лет.
В следующий миг я был уже окружен ими. Над кустиками
голубики с дымчатыми, дремными ягодами, над карим
блеском мочажек, над мхом и валежником, над цветущими
свечками ароматной болотной орхидеи ("ночной фиалки”
русских поэтов) скользила низким полетом смуглая нимфа-
лида, носящая имя северной богини. Хорошенькая корди-
гера, похожая на самоцветный камень ночница, сновала
над своим трясинным кормовым растением. Я преследовал
обведенных по краю розовым желтушек, мрамористо-серых
сатирид. Не замечая комаров, которые точно мех покрыва­


434
Память, говори
ли голые по локоть руки, я наклонялся, чтобы с мычанием
наслаждения выдавить жизнь из какого-нибудь осыпанного
серебристыми точками лепидоптерона, трепещущего в склад­
ках сетки. М ои пальцы тонко пахли крыльями бабочек,
аромат их, менявшийся от вида к виду — ванильный,
лимонный, мускусный, дымчатый, сладкий, почти неопре­
делимый, — пробивался сквозь болотные запахи. Все еще
не насытившись, я шел да шел вперед. Наконец я добрался
до конца болота. Подъем за ним был раем лупинов, акви-
лей, пестемонов. Лилия-марипоза сияла под пондерозовой
сосной. Вдали, над границей древесной растительности,
тени облаков пестрили тускло-зеленые горные луга и серо­
белый Longs Peak.
Признаюсь, я не верю во время. Этот волшебный ковер
я научился так складывать, чтобы один узор приходился на
другой. Пусть спотыкаются посетители. И высшее для меня
наслаждение вневременносги — это наудачу выбранный
пейзаж, где я могу быть в обществе редких бабочек и кор­
мовых их растений. Вот это — блаженство, и за блажен­
ством этим есть нечто, не совсем поддающееся определе­
нию. Это вроде какой-то мгновенной физической пустоты,
куда устремляется все, что я люблю в мире. Чувство едине­
ния с солнцем и скалами. Трепет благодарности, обращен­
ной to whom it may concern1 — гениальному ли контра­
пункту человеческой судьбы или благосклонным духам,
балующим земного счастливца.
1 Ко всем, кого это может касаться (англ.).


Глава седьмая
1
В первые годы нашего столетия в железнодорожном
агентстве на Невском была выставлена двухаршинная мо­
дель коричневого спального вагона, далеко превосходив­
шая в подробном правдоподобии мои жестяные заводные
поезда. Можно было разглядеть голубую обивку диванчи­
ков, красноватую шлифовку и тисненую кожу внутренних
стенок, вделанные в них зеркала, тюльпанообразные лам­
почки для чтения и прочие умопомрачительные детали.
Широкие окна чередовались с более узкими, то одиноки­
ми, то парными, кое-где с матовыми стеклами. В некото­
рых отделениях уже были сделаны на ночь постели.
Тогдашний величественный, романтический Норд-Экс­
пресс (после Первой мировой войны он стал уже не тот,
сменив нарядную каревость на нуворишечыо голубизну),
состоявший исключительно из таких же международных
вагонов, ходил только два раза в неделю и доставлял
пассажиров из Петербурга в Париж. Я сказал бы, прямо
в Париж, если бы пассажиров не переводили из него в
другой, обладающий поверхностным сходством состав н а
русско-немецкой границе (Вержболово-Эйдкунен), где бо­
кастую, развалистую русскую колею (шестьдесят с пол ови­
ною дюймов) заменял европейский стандарт (пятьдесят
семь с половиною дюймов), а березовые дрова — уголь.
В дальнем углу памяти я могу распутать по крайней мере
пять таких путешествий в Париж, с Ривьерой или Биарри­
цем в конце. Выбираю относящееся к 1909 году, когда
наша экспедиция состояла из одиннадцати человек и од­
ной таксы. Отец в дорожной кепке и перчатках сидит
с книгой в купе, которое он делит с нашим гувернером. Мы
с братом отделены от них туалетной каморкой. Следующее


436
Память, говори
купе занимает мать со своей горничной Наташей. Далее
следуют мои маленькие сестры, их английская гувернантка
мисс Лавингтон, и русская няня. Нечетный Осип, отцов­
ский камердинер (лет через десять педантично расстрелян­
ный большевиками за то, что угнал к себе наши велосипе­
ды, а не передал их народу), делит купе с посторонним.
В рассуждениях историческом и художественном, год
начался с политической карикатуры в “Punch”: богиня
Англия склоняется над богиней Италией, на чью голову
слетел один из кирпичей Мессины — возможно , худшая
картинка из всех когда-либо вдохновленных землетрясени­
ем. В апреле этого года Пири дошел до Северного полюса.
В мае пел в Париже Шаляпин. В июне, озабоченный слу­
хами о новых выводках цеппелинов, американский воен­
ный министр объявил репортерам, что Соединенные Шта­
ты намерены создать воздушный флот. В июле Блерио
перелетел из Кале в Дувр (сделав лишний крюк — заблу­
дился). Теперь был конец августа. Ели и болота северо-
западной России прошли своим чередом и на другой день
сменились немецкими соснами и вереском.
На подъемном столике мать играет со мной в дурачки.
Хотя день еще не начал тускнеть, наши карты, стакан и —
на другом плане — замки чемодана отражаются в оконном
стекле. Через поля и леса, и в неожиданных оврагах,
и посреди убегающих домишек бесплотные картежники иг­
рают на ровно поблескивающие ставки. Игра получилась
долгая, очень долгая: нынешним сереньким зимним утром
вижу сияющими в зеркале яркого отельного номера эти же
самые замки того же именно, теперь семидесятилетнего
чемодана, ndcessaire de voyage' из свиной кожи, с “ Е. Н .”
затейливо переплетающимися на серебряной табличке под
серебряной же коронкой, купленного в 1897 году перед
свадебным путешествием матери во Флоренцию. В 1917-м
он перевез из Петербурга в Крым, а затем в Лондон горстку
драгоценностей. Году в 1930-м он лишился у ломбардщика
дорогих хрустальных и серебряных коробочек, от которых
остались внутри замысловато изогнутые кожаные пустоты.
1 Дорожный несессер (фр)-


Глава седьмая
437
Но я вполне вознаградил его за эту потерю в те тридцать
лет, что он разъезжал со мной — из Праги в Париж, из
Сен-Назера в Нью-Йорк и сквозь зеркала более чем двух­
сот мотельных комнат и арендуемых домов, разбросанных
по сорока шести штатам. То, что из нашего русского на­
следства уцелел лишь дорожный чемодан, и логично и
символично.
“ Не будет ли? Ты ведь устал” , — говорит мать, а затем
задумывается, медленно тасуя карты. Дверь купе отворена,
и в коридорное окно видны провода — шесть тонких чер­
ных проволок, — которые упорно лезут все выше в небо,
несмотря на молниеносные удары, наносимые им одним
телеграфным столбом за другим; впрочем, едва они, триум­
фально подхваченные трогательным ликованием, взлетают
к верхнему краю оконницы, их одним махом сбивает осо­
бенно злостный столб, и приходится им опять начинать
с самого низа.
Когда, на таких поездках, поезду случалось замедлить
ход, чтобы величаво влачиться через большой немецкий
город, где он чуть не задевал фронтоны домов и вывески
магазинов, я испытывал двоякое наслаждение, которого
тупик конечного вокзала мне доставить не мог. Я видел,
как город, со своими игрушечными трамваями, липами и
кирпичными стенами, вплывает в купе, якшается с зерка­
лами и до краев наполняет коридорные окна. Это при­
ятельское соприкосновение между экспрессом и городом
объясняло лишь часть пронзительного удовольствия. Дру­
гая же состояла в данном мне поводе вообразить себя вон
тем пешеходом и за него пьянеть от вида романтических,
длинных, карих вагонов, с черными, как крылья нетопыря,
межтамбурными гармониками и огненными на низком
солнце металлическими буквами, неторопливо переходя­
щих железным мостом через будничную улицу и сворачи­
вающих, с внезапной вспышкой всех окон, за последний
ряд домов.
Иногда эта переслойка зрительных впечатлений мстила
мне. Широкооконный вагон-ресторан, перспектива непо­
рочных бутылок минеральной воды, митры сложенных сал­
феток и бутафорские шоколадные болванки (под чьими


438
Память, говори
обертками — “Cailler”, “ Kohler” и так далее — крылось
всегда только дерево) сначала представлялись прохладным
раем за длинной чередой качких коридоров; но по мере
того как дело подходило к последнему роковому блюду и
все более ужасно напирал задом на наш стол один эквилиб­
рист с полным подносом, пропуская другого такого же, все
назойливее становилось ощущение, что вагон со всем со ­
держимым, включая кренящихся лакеев, неряшливо и нео­
сторожно вправляется в ландшафт, причем этот ландшафт
находится сам в сложном многообразном движении —
дневная луна упрямо едет вровень с тарелкой, плавным
веером раскрываются луга вдалеке, ближние деревья несут­
ся к рельсам на невидимых качелях, между тем как парал­
лельная колея внезапно кончает самоубийством, прибегнув
к анастомозу, а за ней насыпь с мигающей травой томи­
тельно поднимается, поднимается, — пока вся эта мешани ­
на скоростей не заставляет молодого наблюдателя вернуть
свою порцию omelette aux confitures de fraises1.
Впрочем, ночами оправдывалось вполне волшебное на­
званье “Compagnie Internationale des Wagons-Lits et des
Grands Express Europeens” 2. С моей постели под койкой
брата (спал л и он? был ли там вообще?) я наблюдал в
полумраке отделения, как опасливо шли и никуда не дохо­
дили предметы, части предметов, тени , части теней. Дере­
вянное что-то потрескивало и скрипело. У двери в уборную
покачивалась на крюке одежда, и в такт ей моталась повы­
ше кисть синего двустворчатого ночника. Эти затаенные
пош атывания, эти нерешительные подступы было трудно
соотнести с полетом ночи вовне, которая — я знал
—
мча­
лась там стремглав, непроглядная, в длинных искрах.
Я усыплял себя простым актом отождествления с води­
телем поезда. Ощущение сонного благополучия обтекало
меня по мере того, как я все так хорошо устраивал, —
беззаботные пассажиры в их отделениях радовались поезд­
ке, которую я им устроил, покуривали, обменивались зна-
1 Омлета с клубничным вареньем (фр)-
г Международное общество спальных вагонов и европейских
экспрессов дальнего следования (фр■)■


Глава седьмая
439
ющими улыбками, кивали, дремали; прислуга, повара,
поездная стража (которую надо же было куда-то пристро­
ить) после них пировали в вагоне-ресторане; сам же я,
в гоночных очках и весь в масле и саже, высматривал из
паровозной будки рубиновую или изумрудную точку в чер­
ной дали. Но затем, уже во сне, я видел что-то совсем -
совсем другое — стеклянный шарик, закатившийся под
рояль, или игрушечный паровозик, упавший набок и все
продолжавший работать бодро крутящ имися колесами.
Течение моего сна иногда прерывалось тем, что ход
поезда изменялся. Тихо шагали мимо огни; проходя, каж­
дый из них заглядывал в ту же щелку, и световой циркуль
мерил мрак купе. Наконец, поезд останавливался с протяж­
ным вестингаузовским вздохом. Сверху вдруг падало
что-нибудь (братнины очки, как выяснялось назавтра).
Необыкновенно интересно было подползти к изножию
койки — в сопровождении кое-каких частей постели —
дабы осторожно отцепить оконную шторку и осторожно
откатить ее вверх до половины (дальше не пускал край
верхней полки).
Словно луны Юпитера, бледные ночные бабочки вра­
щались вокруг одинокого фонаря. Разъединенная на части
газета ехала по скамье. Где-то в вагоне слышались глухие
голоса, уютное покашливанье. Ничего особенно занима­
тельного не было в части перрона передо мной, но почему-
то я не мог оторваться от нее, покуда она сама не уезжала.
На другое утро мокрые поля, искалеченные ивы по ра­
диусу канавы, шеренга дальних тополей, перечеркнутых
полосой млечно-белого тумана, уже сообщали, что поезд
мчится по Бельгии. Он приходил в Париж в четыре попо­
лудни, и, даже если мы там только ночевали, я всегда ус­
певал купить что-нибудь, например маленькую медную
Tour Eiffel1, грубовато покрытую серебряной краской, —
прежде чем сесть в полдень на Сюд-Экспресс, который,
по пути в Мадрид, доставлял нас к десяти вечера на вокзал
La Nogresse в Биаррице, в нескольких километрах от испан­
ской границы.
1 Эйфелеву башню (ф р)-


440
Память, говори
2
Биарриц в те годы еще сохранял свою тонкую сущность.
Пыльные кусты ежевики и плевелистые terrains & vendre1
окаймляли белую дорогу, ведущую к нашей вилле. Карлтон
тогда еще только строился, и суждено было пройти тридца­
ти шести годам до того, как бригадный генерал Сэмюель
Мак Кроскей займет королевские апартаменты в Отель дю
Пале, построенном на месте того дворца, где в шестидеся­
тых годах невероятно изгибчивый медиум Daniel Ноше был
пойман, говорят, на том, что босой ступней (“ладонью”
вызванного духа) гладил императрицу Евгению по доброй,
доверчивой щеке. На каменном променаде у казино пожи­
лая цветочница с угольными бровями и нарисованной
улыбкой ловко продевала в петлицу какому-нибудь оста­
новленному ею господину тугую дулю гвоздики — он ска ­
шивал взгляд на жеманное проникновение цветка, и слева
у него вспухала королевская складка подбрюдка.
Сочно окрашенные дубовые коконопряды, искавшие
пропитания в зарослях, совсем не походили на наших (ко­
торые, кстати, и не кормятся на дубах), здешние эгерии
обитали не в лесах, а по зеленым изгородям, и пятна имели
рыжие вместо бледно-желтых . Клеопатра, тропического
обличил лимонно-оранжевая крушинница, истомленно пор­
хающая по садам, была для меня откровением в 1907 году,
да и сейчас поймать ее было приятно.
По задней линии пляжа разномастные парусиновые сту­
ль я и кресла заняты были родителями детей, в соломенных
шляпах играющих впереди на песке. Среди них можно
было высмотреть и меня: стою на коленях и стараюсь при
пом ощи увеличительного стекла поджечь найденную в пес­
ке гребенку. Щегольски белые штаны мужчин показались
бы сегодня комически ссевшимися в стирке; дамы же в тот
сезон носили легкие манто с шелковыми отворотами, ши­
рокополые шляпы с высокими тульями, густые вышитые
белые вуали, — и на всем были кружевные оборки —
1 Участки для продажи (фр.) .


Глава седьмая
441
на блузках, рукавах, парасолях. От морского ветра губы
становились солеными. Безумно быстро проносилась через
трепещущий пляж залетная желтушка.
.
Добавочные звук и движение создавали продавцы
cacahu£tes, засахаренных фиалок, фисташкового морожено­
го, лепешечек кашу и громадных сухих, ломких вогнутых
вафель, содержавшихся в красном бочонке. С ясностью,
которой не замутили никакие позднейшие наложения,
вижу вафельщика с тяжелой этой посудиной на согбенной
спине, шагающего по глубокому мучнистому песку. Когда
его подзывали, он, рванув ее за ремень, сваливал с плеча на
песок и ставил на манер Пизанской башни, затем, стерев
рукавом пот с лица, пальцем приводил в трескучее движе­
ние стрелку лотерейного счастья, вращающуюся по цифер­
блату на крышке бочонка. Фортуне полагалось определить
размер куска вафли ценой в одно су, и чем больше выхо­
дила порция, тем жальче бывало продавца.
Ритуал купания происходил в другой части пляжа. Про­
фессиональные купатели, дюжие баски в черных купаль­
ных костюмах, помогали дамам и детям преодолевать страх
и прибой. Такой беньер ставил клиента спиной к накаты­
вающей волне и держал его за ручку, пока вращающаяся
громада, зеленея и пенясь , бурно обрушивалась сзади,
мощным ударом сбивая клиента с ног. После дюжины та­
ких кувырканий беньер, блестя, как тюлень, вел своего
отдувающегося, влажно сопящего, дрожащего от холода
подопечного к суше, где незабываемая старуха с седой
щетиной на подбородке быстро выбирала ему один из ви­
сящих на веревке купальных халатов. В уединеньи кабинки
другой прислужник помогал тебе стянуть набухший водой,
отяжелевший от песка купальный костюм. Костюм плю­
хался на доски, и ты переступал на него и приплясывал на
его синеватых расплывшихся полосках. В кабинке пахло
сосной. Прислужник, горбун с лучистыми морщинами,
приносил таз с горячей водой для омовения ног. От него
я узнал и навеки сохранил в стеклянной ячейке памяти,
что бабочка на языке басков “мизериколетея” , — так я,
во всяком случае, расслышал (из семи найденных мною по
словарям слов самое близкое — “micheletea”).


442
Память, говори
3
На более бурой и влажной части пляжа, той, куда низ­
кий прибой наносил самую лучшую для строительства зам­
ков грязь, я как-то оказался действующим лопаткой рядом
с французской девочкой Колетт.
Ей должно было исполниться десять в ноябре, мне ис­
полнилось десять в апреле. Она обратила мое внимание на
зазубренный осколок фиолетовой раковинки, оцарапавшей
голую подошву ее узкой длиннопалой ступни. Нет, я не
англичанин. По ее зеленоватым глазам словно переплавля­
лись вплавь веснушки, покрывавшие ее остренькое лицо.
Она носила то, что теперь назвали бы купальным костю­
мом, — синюю фуфайку с закатанными рукавами и синие
вязаные трусы. Я поначалу принял ее за мальчика, а потом
удивился, увидев браслетку на худенькой кисти и шелкови­
стые спирали коричневых локонов, свисавших из-под ее
матросской шапочки.
Разговор Колетт состоял из быстрого, словно птичьего ,
порывистого щебета, в котором мешались гувернантский
английский с парижским французским. Двумя годами
раньше, на этом самом пляже, я был горячо увлечен Зиной,
прелестной, загорелой, капризной дочкой сербского нату­
ропата, — помню (нелепо, ведь нам обоим было в то время
всего по восьми) grain de ЬеаШё1 на ее абрикосовой коже,
прямо под сердцем, и ужасную коллекцию ночных горш­
ков, полных и полных наполовину (поверхность одного
пузырилась), на полу в прихожей их семейного пансиона,
куда я зашел как-то утром и получил от нее, пока ее оде­
вали, найденного кошкой мертвого сфинкса. Теперь,
познакомившись с Колетт, я сразу понял, что вот это —
настоящее. По сравнению с другими детьми, с которыми
я игрывал в Биаррице, в ней была какая-то странность!
Я понимал, между прочим, что она менее счастлива, чем я ,
менее любима. Царапина на ее нежном, шелковистом запя­
стье давала повод к ужасным догадкам. Как-то она сказала
про краба: “Он так же больно щиплется, как мама”.
1 Родинка (фр).


Глава седьмая
443
Я придумывал разные способы спасти ее от ее родителей,
бывших “des bourgeois de Paris” как ответил какой-то зна ­
комый, пожав плечом, на вопрос моей матери. Я по-своему
объяснил себе эту пренебрежительную оценку, зная, что
они приехали из Парижа на своем сине-желтом лимузине,
а девочку с ее собакой и гувернанткой послали в обыкно­
венном “сидячем” поезде. Собака была сучкой фокстерьера
с бубенчиком на ошейнике и виляющим задом. Из чистой
жизнерадостности она, бывало, лакала соленую воду, на ­
бранную Колетт в игрушечное ведерко. Вижу рисунок на
нем — парус, закат и маяк, — но не могу припомнить имя
собачки, и это мне так досадно.
За два месяца пребывания в Биаррице моя страсть к
Колетт едва ли не превзошла увлечения Клеопатрой. П о ­
скольку мои родители не горели желанием встречаться с ее,
я видел Колетт только на пляже, но мечталось мне о ней
беспрестанно. Если она являлась заплаканной, то во мне
вскипало беспомощное страдание, от которого слезы наво­
рачивались на глаза. Я не мог перебить комаров, искусав­
ших ее тоненькую шею, но мог раз за разом драться —
и дрался — с рыжим мальчиком, обидевшим ее. Она мне
совала горсточками теплые от ее ладони леденцы. Как-то
мы оба наклонились над морской звездой, витые концы
Колеттиных локонов защекотали мне ухо, и вдруг она по­
вернулась и поцеловала меня в щеку. От волнения я мог
только пробормотать: “You little monkey” г.
У меня была золотая монета, и я полагал, что этого
хватит на побег. Куда же я собирался ее увезти? В Испа­
нию? В Америку? В горы над По? “Ld-bas, Ы-bas, dans la
montagne” *3, как пела Кармен в недавно слышанной опере.
Помню странную, бессонную ночь, я лежал в постели,
прислушивался к повторному буханью океана и составлял
план бегства. Океан приподнимался, слепо шарил в темно­
те и тяжело падал ничком.
1 Парижскими буржуа (фр.).
3 Ах, ты, обезьянка (англ.).
3 Туда, туда, скорее в горы (фр)-


444
Память, говори
О
самом побеге мне почти нечего рассказать. В памяти
только отдельные проблески: Колетт, с подветренной сто­
роны хлопающей палатки, послушно надевает парусиновые
туфли, пока я запихиваю рампетку в бумажный мешок.
Другой проблеск: убегая от погони, мы сунулись в кромеш­
ную темноту маленького кинематографа около казино —
что, разумеется, было совершенно незаконно. Там мы си­
дели, нежно соединив руки поверх фокстерьера, изредка
позвякивавшего бубенчиком у Колетт на коленях, и смот­
рели судорожный, мигающий дождичком, но чрезвычайно
увлекательный фильм — бой быков в Сан-Себастьяне.
Последний проблеск: Линдеровский уводит меня вдоль
променада. Его длинные ноги шагают с грозной целеуст­
ремленностью, мне вццно, как под тугой кожей его мрачно
сжатых челюстей играют мускулы. Мой девятилетний брат,
которого он ведет другой рукою, то и дело забегает вперед
и, подобный совенку в своих очках, вглядывается в меня
с ужасом и любопытством.
Среди безделушек, накупленных перед отъездом из Би­
аррица, я любил больше всего не бычка из черного камня
и не гулкую раковину, а довольно символичный, как теперь
выясняется, предметик, — пенковую ручку с микроскопи­
ческим оконцем на противоположном от пера изукрашен­
ном конце. Если один глаз зажмурить, а другой приложить
к хрусталику, да так, чтобы не мешал лучистый перелив
собственных ресниц, то можно было увидеть волшебный
фотографический вод — залив и линию скал, идущую к
маяку.
И вот тут-то случается чудо. Процесс воссоздания этой
ручки и микрокосма в ее глазке побуждает память к после­
днему усилию. Я снова пытаюсь вспомнить кличку Колет-
тиной собаки — и с дальнего того побережья, с гладко
отсвечивающих песков прошлого, где каждый вдавленный
след наполняется водой и закатом, победно летит, летит,
отзываясь и вибрируя: Флосс, Флосс, Флосс!
По дороге домой мы остановились на один день в Па­
риже, куда уже успела вернуться Колетт, и там, в рыжем
парке под холодной голубизной неба (верно, по сговору
между нашими менторами), я видел ее в последний раз.
Она явилась с обручем и коротенькой папкой-водилом,


Глава седьмая
445
и все в ней было изящно и ловко, в согласии с осенней
парижской tenue-de-ville-pour-fillettes1. Она взяла из рук гу­
вернантки и передала моему брату прощальный подарок —
коробку облитого сахаром миндаля, — который, конечно,
предназначался мне одному; и тотчас же побежала прочь,
палочкой погоняя свой сверкающий обруч сквозь солнце
и тень, вокруг, вокруг набитого палой листвой бассейна,
у которого я стоял. Эти листья смешиваются у меня в па­
мяти с кожей ее башмаков и перчаток, и была, помнится,
какая-то подробность в ее наряде — ленточка, что ли, на
шотландской шапочке или узор на чулках, — напомнившая
мне тогда радужную спираль внутри стеклянного шарика.
И вот теперь я стою и держу этот обрывок самоцветности,
не совсем зная, куда его приложить, а между тем она обе­
гает меня все шибче, катя свой обруч, и наконец растворя­
ется в тонких тенях, падающих на гравий дорожки от пе­
реплета проволочных дужек ее петлистой оградки.
Городской наряд для девочек (ФР-)-


Глава восьмая
1
Сейчас будут показывать волшебный фонарь, но снача ­
ла позвольте мне сказать, где и когда это происходит. Мы
с братом родились в Петербурге, столице царской России, —
он в середине марта 1900 года, я одиннадцатью месяцами
раньше. Английским и французским гувернанткам нашего
детства время от времени помогали, а после и вытеснили их
отечественные воспитатели и репетиторы, все больше сту­
денты последних курсов столичного университета. Эпоха
этих учителей началась примерно в 1906 году и продлилась
лет десять, перекрыв, с начала 1911-го, наши гимназичес­
кие годы. Каждый новый учитель жил у нас — зимой в
петербургском доме, а остальное время в нашем сельском
поместьи, милях в пятидесяти от города, или на загранич­
ных курортах, куда мы часто уезжали осенью. Три года —
вот самый большой срок, который требовался мне (у меня
это получалось лучше, чем у брата), чтобы вымотать любо­
го из этих закаленных молодых людей.
Выбирая учителей, отец как будто следовал остроумно­
му плану нанимать каждый раз представителя другого
сословия или племени, словно бы подставляя нас всем вет­
рам, какие дули в Российской империи. Сомневаюсь, что­
бы замысел его был вполне осознанным, однако, когда
оглядываюсь назад, вижу картину на удивление ясную,
и образы учителей появляются в световом пятне памяти,
подобно проекциям волшебного фонаря.
Милейший и незабываемый сельский учитель, знако ­
мивший нас в 1905 году с русской грамотой, приходил
лишь на несколько часов в день, и оттого он, собственно,
не принадлежит к представляемой серии. Однако он помо­
гает связать ее начало и конец, ибо мое последнее вое-


Глава восьмая
447
поминание о нем относится к пасхальным каникулам
1915 года, когда брат и я приехали с отцом и с неким
Волгиным, последним и худшим нашим гувернером, зани ­
маться лыжным спортом в оснеженных окрестностях наше­
го поместья, под ослепительным, почти фиалковым небом.
Наш старый друг пригласил нас “закусить” у него, в уве­
шанном сосульками здании школы; закуска оказалась
сложным, любовно продуманным пиршеством. Ясно воз­
никает у меня в памяти его сияющее лицо и прекрасно
подделанное выражение удовольствия на лице у моего отца
при появлении мясного блюда — жаренного в сметане зай­
ца, — которого он не терпел. Комната была жарко натоп­
лена. М ои лыжные сапоги оказались по мере оттаивания не
столь непромокаемыми, как предполагалось. Глазами, еще
слезившимися от ослепительного снега, я старался разоб­
рать висевший на стене так называемый “типографичес­
кий” портрет Льва Толстого. Подобно мышиному хвосту на
одной из страниц “Alice in Wonderland” 1 он был весь со­
ставлен из печатного текста. Н а изображение бородатого
лица Толстого целиком пошел его рассказ (“Хозяин и Ра­
ботник”), причем получилось каким-то образом разитель­
ное сходство с нашим хозяином. Мы уже приступили к
злосчастному зайцу, как распахнулась дверь, и синеносый,
закутанный в бабий пуховой платок слуга Христофор внес
боком, с глупой улыбкой, большую корзину с бутылками
и снедью, которую бабушка, зимовавшая в Батове, по бе­
стактности сочла нужным послать нам на тот случай, если
бы сельский учитель нас не докормил. Раньше, чем хозяин
мог успеть обидеться, отец велел лакею ехать обратно с
нераспакованной корзинкой и краткой запиской, удивив­
шей вероятно старуху, как удивляли ее все поступки сына.
В кружевных митенках и пышном шелковом пеньюаре,
скорее исторический экспонат, чем живой человек, она
лежала целыми днями на кушетке, обмахиваясь веером из
слоновой кости. Под рукой у нее всегда имелись леденцы-
бульдегомы или стакан миндального молока, а также руч­
ное зеркальце, ибо она имела обыкновение каждый час
1 Алиса в Стране Чудес (фр-) -


448
Память, говори
припудривать лицо большой розовой пуховкой; маленькая
мушка на щеке проступала из-под пудры, будто ягода чер­
ной смородины. При всей томности, отличавшей ее по­
вседневное времяпрепровождение, женщина она была на
редкость закаленная, имевшая обыкновение круглый год
спать при раскрытом окне. Как-то утром, после ночного
бурана, горничная обнаружила ее лежащей под слоем ис­
кристого снега, осыпавшего ее постель и ее саму, но ничего
не сумевшего сделать со здоровым румянцем бабушкиного
сна. Если она кого и любила, так это младшую свою дочь,
Надежду Вонлярлярскую, ради которой неожиданно для
всех продала в 1916 году Батово — сделка, на которой
никто в уже сгущавшихся сумерках имперской истории
выгадать не сумел. Всем нашим родственникам она жало­
валась на некие темные силы, соблазнившие ее даровитого
сына отвергнуть “блестящую” карьеру и оставить царскую
службу, на которой состояли все его предки. Особенно
недоумевала она, как это мой отец, столь ценивший, ба­
бушка это знала, радости, доступные только при большом
состоянии, может богатством рисковать, сделавшись либе­
ралом, т.е. поборником революции, которая (как она со­
вершенно правильно предугадала) должна в конце концов
привести его к нищете.
2
Наш учитель грамматики был сыном плотника. Следую­
щая картинка в моем волшебном фонаре изображает моло­
дого человека, которого мы называли Ордо, образованного
сына дьякона. На прогулках с братом и со мной, в холод­
новатое лето 1907 года, он носил байронический черный
плащ с S-образной серебряной пряжкой у шеи. В лесных
дебрях под Батовом, на том месте, где являлся призрак
удавленника, Ордо нас забавлял довольно кощунственным
и глупым представлением, которого мы с братом требовали
всякий раз что здесь проходили. Склонив голову и хлопая
жутковатым, вампировым плащом, он медленно кружился
вокруг траурной осины. Как-то сырым утром, во время
исполнения этого ритуала, он обронил портсигар, и, помо-


Глава восьмая
449
гая его искать, я нашел у подножья дерева весьма редкого
в наших краях амурского бражника — чету только что
вылупившихся, восхитительно бархатистых, лиловато -се -
рых существ, мирно совокуплявшихся, свисая с травяного
стебля, за который они уцепились шеншилевыми лапками.
Осенью того же года Ордо поехал с нами в Биарриц, и там
же через несколько недель внезапно покинул нас, оставив
на подушке вместе с прощальной запиской безопасную
бритву “жиллет” , которую мы ему подарили. Со мной ред­
ко бывает, чтобы я не знал, какое воспоминание мое соб­
ственное, а какое получено из вторых рук; тут я колеблюсь:
многими годами позже моя мать, предаваясь воспоминани­
ям, со смехом рассказывала о пламенной любви, которую
она нечаянно зажгла. Как будто вспоминаю полуотворен­
ную дверь в гостиную и там, посредине пола, Ордо, нашего
Ордо на коленях, чуть не ломающего руки перед моей
молодой, красивой, оцепеневшей от удивления матерью.
То обстоятельство, что разум мой вроде бы видит краем
глаза колыхания романтического плаща на содрогающихся
плечах Ордо, наводит меня на мысль, не пересадил ли я
нечто от лесного танца в ту размытую комнату нашей би-
аррицкой квартиры (под окнами которой, в отделенном
канатами углу площади, местный воздухоплаватель
Sigismond Lejoyeux занимался надуванием огромного гор­
чичного шара).
Следующим идет украинец, жизнерадостный математик
с темными усами и светлой улыбкой. У него также имелись
свои достоинства — например, чудный фокус с исчезно­
вением монеты. "Монета, положенная на лист бумаги,
накрывается стаканом и мгновенно исчезает” . Возьмите
обыкновенный стакан. Аккуратно заклейте отверстие
кружком бумаги. Бумага должна быть линованной (или
клетчатой) — это усилит иллюзию. На такую же бумагу
положите монету (к примеру, серебряный двугривенный).
Быстрым движением накройте монету стаканом. При этом
смотрите, чтобы клетки или полоски на бумажном листе и
на стакане совпали. Совпадение узоров есть одно из чудес
природы. Чудеса природы рано занимали меня. В один из
его выходных дней бедный фокусник лишился на улице
чувств, и полиция посадила его в холодную с дюжиной
15 В.Набоков.Т.5


450
Память, говори
пьяниц. На самом деле он страдал болезнью сердца, от
которой умер несколько лет спустя.
Следующая картинка кажется вставленной вверх нога­
ми. На ней виден наш третий гувернер, стоящий на голове.
Это был крупный, пугающе сложенный латыш, который
умел ходить на руках, поднимал огромные тяжести, играл
гирями и мог в одну секунду наполнить большую комнату
запахом целой роты солдат. Когда ему казалось уместным
наказать меня за какую-нибудь легкую шалость (помню,
например, как однажды, когда он спускался по лестнице,
я с верхней площадки уронил каменный шарик прямо на
его привлекательную, необыкновенно твердую на вид голо­
ву), он прибегал к замечательно педагогическому приему:
предлагал, что мы оба натянем боевые перчатки и попрак­
тикуемся в боксе. Затем о н с обжигающей точностью лупил
меня по лицу. Хотя в общем я предпочитал эти бои дово­
дящим до судороги в кисти pensums1, придуманным
Mademoiselle, заставлявшей меня двести раз подряд пер е­
писывать пословицу Qui aime bien, chdtie bien12, я не очень
горевал, когда добряк отбыл после всего только месячного,
но бурного пребывания.
Затем был поляк. Он был студент медик, красавец со­
бой, с влажными карими глазами и гладкими волосами, —
несколько похожий на французского актера Макса Линде­
ра. Макс продержался с 1908 по 1910 год и завоевал мое
восхищение одним зимним днем в Петербурге, когда вне­
запное площадное волнение перебило течение нашей про­
гулки. Казаки с глупыми и свирепыми лицами, размахивая
нагайками, напирали на возбужденную толпу. Сыпались
шапки, по крайности три галоши чернелись на снегу. Была
минута, когда казалось, один из казаков направляется на
нас, и я заметил, что Макс наполовину вытащил из внут­
реннего кармана маленький револьвер, в который я тут же
влюбился, — но, к несчастью, все стихло. Раз-другой он
водил нас повидаться со своим братом, изможденным
ксендзом, человеком весьма известным, чьи руки рассеян­
1 Дополнительным заданиям (фр)-
2 Кто крепко любит, тот строго карает (фр.)-


Глава восьмая
451
но витали над нашими православными вихрами, пока он
с Максом на присвистывающем польском обсуждал не то
политические, не то семейные дела. Вижу моего отца —
летним днем в деревне о н состязается с Максом в стрельбе,
решетя револьверными пулями ржавую вывеску “Охота
воспрещается” в нашем лесу. Милейший Макс был челове­
ком крепким, и потому я удивился, когда он что-то стал
ссылаться на мигрень, утомленно отказываясь кикать со
мною футбольный мяч или идти купаться на реку. Теперь-
то я знаю, что тем летом у него завязался роман с замужней
женщиной, жившей за несколько верст от нас. То и дело в
течение дня он улучал минуту, чтобы посетить псарню, где
кормил и улещивал сторожевых псов. Их спускали с цепи
в 11 вечера, и ему приходилось встречаться с ними под
покровом темноты, когда он пробирался из дома в заросль,
где его земляк, камердинер моего отца, припрятывал для
него велосипед со всеми аксессуарами — звонком, насосом,
кожаным футляром с инструментами и даже зажимчиками
для панталон. Обочинами проселочных дорог и горбатыми
от корней лесными тропами нетерпеливый Макс катил к
далекому месту свиданий — охотничьему павильону — по
славной тр адиции светских измен. Его встречали на обрат­
ном пути студеные утренние туманы и четверка забывчи­
вых догов, а уже в восемь утра начинался новый день.
Гадаю, не с некоторым ли облегчением покинул Макс осе­
нью того года (1909-го) место своих еженощных подвигов,
чтобы сопутствовать нам в нашей второй поездке в Биар­
риц. Там о н взял двухдневный отпуск, чтобы совершить
благочестивое, покаянное путешествие в Лурд в обществе
смазливой и бойкой молодой ирландки, состоявшей в гу­
вернантках при моей любимой пляжной подруге Колетт.
На следующий год он перешел от нас на службу в рентге­
новское отделение одной из петербургских больниц, а по ­
зднее, между двумя мировыми войнами, стал, сколько я
знаю, чем-то вроде медицинской знаменитости в Польше.
На смену католику явился протестант — лютеранин ев­
рейского происхождения. Назову его Ленским. Он с нами
ездил в Германию в конце 1910 года, а после нашего воз­
вращения в следующем январе и поступления в школу


452
Память, говори
остался почти на три года, чтобы помогать нам с уроками.
Именно в его правление Mademoiselle, жившая у нас с
1905-го, наконец прекратила борьбу с вторжением моско­
витов и уехала в Лозанну. Ленский родился в бедной семье
и охотно вспоминал, как между окончанием гимназии
в своем родном городе у Черного моря и поступлением
в Петербургский Университет зарабатывал на жизнь тем,
что украшал яркими морскими видами булыжники с галеч­
ного берега и продавал их как пресс-папье . У него было
розовое овальное лицо, какие-то голые, с короткими рес­
ницами глаза за голым же пенсне и бледно-голубая бритая
голова. Мы очень скоро открыли в нем три основных свой­
ства: он был превосходный учитель; он был напрочь лиш ен
чувства юмора; и в отличие от наших прошлых учителей,
он нуждался в нашей защите. Он чувствовал себя в безо­
пасности, пока рядом были наши родители, но когда они
отсутствовали, это чувство могло быть нарушено какой-
нибудь выходкой со стороны любой из наших теток. Для
них резкие выступления отца против погромов и иных за­
тей правительства были причудой сбившегося с пути дво­
рянина, и я не раз с ужасом подслушивал их речи насчет
происхождения Ленского и “безумных экспериментов”
моего отца. В таких случаях я ужасно грубил им и после
обливался жгучими слезами в тиши клозета. Не то чтобы я
любил Ленского. Было нечто крайне раздражительное в его
сухом голосе, чрезмерной аккуратности, манере по стоянно
протирать специальной тряпочкой очки или подравнивать
свои ногти какой-то особой машинкой, в педантичной
правильности слога и, возможно, более всего — в его фан­
тастическом утреннем обыкновении маршировать (по всей
видимости, только что встав, но уже обувшись и надев
штаны, с которых свисали сзади красные подтяжки, и
странную, сетчатую какую-то рубаху, облегавшую его пух­
лый, волосатый торс) к ближайшему водопроводному кра­
ну, где он ограничивал свое омовение тем, что досконально
ополаскивал розовое лицо, голубой череп и жирную шею,
за чем следовало по-русски смачное прочищение носа —
и вот он снова шагает, так же целеустремленно, но уже
роняя капли и промаргиваясь, к себе в спальню, где у него


Глава восьмая
453
в потаенном месте хранились три священных и неприкос­
новенных полотенца (он, к слову, был настолько брезглив —
в непередаваемом русском значении слова, — что омывал
руки после всякого прикосновения к деньгам или лестнич­
ным перилам).
Он жаловался моей матери, что мы с Сергеем — инос ­
транцы, уродцы, фаты, снобы, “патологически равнодуш­
ные” к Гончарову, Григоровичу, Короленко, Станюковичу,
Мамину-Сибиряку и другим на диво скучным писателям
(сравнимым с американскими “региональными авторами”),
которыми, по его словам ,
“зачитываются
нормальные
мальчики” . К моему тайному раздражению, он присовето­
вал нашим родителям навязать быту двух мальчиков —
троица детей помладше была вне его досягаемости — более
демократический строй, и это означало , к примеру, что в
Берлине мы сменили отель Адлон на огромные апартамен­
ты мрачного пансиона на унылой улочке, а устланные боб­
риком вагоны международных экспрессов — на грязные
полы и сигарную вонь укачливых и громких шнельцугов.
В заграничных городах, как , впрочем, и в Петербурге, он
замирал перед витринами магазинов, зачарованный изде­
лиями, нисколько не занимавшими нас. Собираясь же­
ниться и не имея ничего, кроме жалованья, он с неимовер­
но тщательным расчетом планировал свой будущий обиход.
Время от времени необдуманные порывы нарушали его
бюджет. Заметив однажды растрепанную каргу, пожираю­
щую глазами шляпу с пунцовым плерезом в окне модного
магазина, он эту шляпу тут же ей купил — и долго не мог
отделаться от женщины. В собственных приобретениях он
действовал более осмотрительно. Мы с братом терпеливо
выслушивали его подробные мечтания, когда он, бывало,
расписывал каждый уголок в уютной, хоть и скромной,
квартире, которую он приготавливал в уме для жены и
себя. Иногда его фантазия слишком уж воспаряла. Однаж­
ды она сосредоточилась на дорогой люстре в петербургском
магазине Александра, торговавшем труднопереносимыми
предметами буржуазной роскоши. Не желая, чтобы в мага­
зине догадались, какой именно товар он обхаживает, Лен­
ский сказал нам, что возьмет нас посмотреть на люстру,
только если мы пообещаем сдерживать себя и не привле­


454
Память, говори
кать ненужного внимания красноречивым разглядыванием.
Со всевозможными предосторожностями он подвел нас под
ужасающего бронзового осьминога и только тогда мурлы-
чащим вздохом дал нам понять, что это и есть облюбован­
ная им вещь. С такими же предосторожностями, передви­
гаясь на цыпочках и понижая голос, чтобы не разбудить
монстров судьбы (которые, как он, видимо, полагал, были
против него настроены), — он познакомил нас со своей
невестой, небольшой изящной барышней с глазами испу­
ганной газели и ароматом свежих фиалок, приставшим к ее
черной вуальке. Мы встретились, помнится, перед аптекой
н а углу Потсдамер и Приватштрассе, заваленной палой
листвой улочки, на которой стоял наш пансион, и Ленский
попросил нас не сообщать нашим родителям о присутствии
его невесты в Берлине, и манекен в витрине аптеки повто­
рял движения бритья, и с грохотом проносились трамваи,
и уже начинал идти снег.
3
Мы теперь подходим вплотную к основной теме этой
главы. Зимой следующего года Ленскому взбрела в голову
дикая фантазия раза два в месяц по воскресеньям устраи­
вать в нашем петербургском доме сеансы общеобразова­
тельного характера с показом картинок волшебного фона­
ря. Ими он намеревался иллюстрировать (“обильно” ,
говорил он, причмокивая тонкими губами) воспитательное
чтение перед группой, которая, как он простодушно пола­
гал, будет состоять из зачарованных мальчиков и девочек,
совместно обретающих незабываемый опыт. Он считал, что
демонстрация этих картин не только пополнит наши зна­
ния, но в частности научит брата и меня лучше уживаться
с другими детьми. Используя нас в качестве ядра, он собрал
вокруг этого замершего центра несколько слоев рекрутов —
наших подвернувшихся под руку кузенов и кузин; разных
сверстников, с которыми мы встречались каждую зиму на
более или менее скучных праздниках; школьных наших
товарищей (эти были необычайно тихи, но, увы, примеча­
ли каждую мелочь); детей наших слуг. Получив от нашей


Глава восьмая
455
мягкой и оптимистичной матери полную свободу действий,
он арендовал сложный аппарат и нанял обслуживать его
очень грустного на вид человека, своего университетского
приятеля; как я теперь понимаю, участливый Ленский ста­
рался, помимо прочего, помочь нуждающемуся товарищу.
Никогда не забуду первого чтения. Ленский выбрал
повествовательную поэму Лермонтова, рассказывающую
о приключениях юного послушника, который, сбежав из
кавказского монастыря, скитается в горах. Как это обычно
бывает у Лермонтова, в поэме сочетаются прозаизмы с
прелестнейшими словесными миражами. По эм а изрядно
длинна, и эти семьсот пятьдесят довольно монотонных
стихов были распределены Ленским между лиш ь четырьмя
стеклянными картинками (неловким движением я разбил
пятую перед началом представления).
По соображениям пожарного порядка для представле­
ния выбрана была прежняя детская, в углу которой находи­
лись выкрашенный побуревшей бронзовой краской колон­
нообразный котел для нагрева воды и тонконогая ванна,
целомудренно накрытая простыней. Задернутые шторы не
позволяли видеть двор внизу, березовые поленницы и жел­
тые стены мрачной пристройки, в которой размещались
конюшни (часть их преобразовали в гараж для двух автомо­
билей). Несмотря на изгнание древнего одежного шкапа и
четы сундуков, эта гнетущая задняя комната с волшебным
фонарем у одной ее стены и поперечными рядами стульев,
подушечек и канапе, приготовленных для двух десятков
зрителей (включая невесту Ленского и трех-четырех наших
гувернанток за вычетом Mademoiselle и мисс Гринвуд),
казалась тесной и душноватой. Слева от меня сидела самая
непоседливая из моих кузин, дымчатая блондинка лет при­
мерно одиннадцати, с длинными волосами Алисы в Стране
Чудес и нежным цветом лица, напоминающим розовый
оттенок раковин; она сидела так близко, что я чувствовал
нежную косточку ее бедра при каждом ее движении — она
то теребила медальон, то продевала ладонь между затылком
и душистыми волосами, то со стуком соединяла коленки
под шуршащим шелком желтого чехла, просвечивающим
сквозь кружево платья. Справа от меня находился сын


456
Память, говори
отцовского камердинера, поляка, совершенно неподвиж­
ный мальчик в матроске; он необыкновенно походил на
Наследника, и по еще более необыкновенному совпаде­
нию , страдал тем же трагическим недугом, гемофилией, так
что по нескольку раз в год придворная карета привозила
в наш дом знаменитого доктора и ждала, и ждала под мед­
ленным косым снегом, и если зацепиться взглядом за са­
мую крупную из сероватых снежинок (спускающуюся мимо
фонарного окна, в которое смотришь), можно было разгля­
деть их грубоватую, неправильную форму и даже колыха­
ние при тихом полете.
Потух свет. Ленский приступил к чтению:
Немного лет тому назад
Там, где сливаяся шумят,
Обнявшись, будто две сестры,
Струи Арагвы и Куры,
Был монастырь.
Монастырь и с ним две реки послушно появились и засты­
ли в унылом оцепенении (хоть бы один стриж пронесся над
ними!) на протяжении двухсот строк, после чего был заме­
нен приблизительной грузинкой с сосудом. Всякий раз как
оператор убирал пластинку, картинка соскальзывала с эк­
рана со странной прытью — увеличение влияло не только
на изображаемую сцену, но и на скорость ее устранения.
Этим офаничивалось волшебство фонаря. Нам показывали
заурядные горы вместо романтических лермонтовских вы­
сот, которые
...в
час утренней зари
Курилися как алтари,
и когда молодой монах стал рассказывать другому затвор­
нику о своей борьбе с барсом:
И я был страшен в этот миг;
Как барс пустынный, зол и дик,
Я пламенел, визжал, как он;
кто-то рядом со мной приглушенно мяукнул; это мог быть
юный Ржевуский, с которым я ходил на уроки танцев, или


Глава восьмая
457
Алик Нитте, прославившийся года два спустя в связи с
полтергейстом, или кто-то из моих кузенов. Пронзитель­
ный голос Ленского все звучал и звучал, а мне становилось
ясно, что аудитория, за несколькими исключениями —
такими, возможно, как Самуил Розов, мой чувствительный
школьный товарищ, — втихомолку глумится над представ­
лением, и что мне предстоит потом услышать немало на­
смешливых отзывов. Мне было ужасно, до дрожи жаль
Ленского — за мягкие складки н а его бритой голове, за его
мужество, за нервные движения указки, на которую, при
неосторожном ее приближении к экрану, съезжали свето­
вые краски, притрагиваясь к ее кончику с холодной игри­
востью кошачьей лапки. К концу сеанса монотонность
происходящего стала невыносимой; нерасторопный опера­
тор долго искал последнюю пластинку, смешав ее с “про­
смотренными”, и пока Ленский терпеливо ждал в темноте,
некоторые из мальчиков стали отбрасывать на испуганный
светлый экран черные тени поднятых рук, а спустя еще
несколько секунд один неприятный озорник (неужели это
был я — Гайд моего Джекилла?) ухитрился показать силуэт
ноги, что , конечно , сразу вызвало шумное подражание.
Но вот — пластинка нашлась, и вспыхнула на полотне, и я
вспомнил поездку времен раннего детства, — наш поезд,
скрывшись от горной грозы, углубился в длинный, темный
Сен-Готардский туннель, и гроза уже кончилась, когда он
вышел оттуда, и тут:
О, как сквозили в вышине
В зелено-розовом огне,
Где радуга задела ель,
Скала и на скале газель!
Должен добавить, что во время этого и следующих, еще
более людных, более ужасных воскресных сеансов меня
томили отзвуки некоторых слышанных мною семейных
рассказов. В начале восьмидесятых годов мамин отец, И ван
Рукавишников, не найдя для сыновей частной школы по
своему вкусу, создал собственную академию, наняв дюжи­
ну лучших профессоров и собрав десятка два мальчиков,


458
Память, говори
которым он предложил несколько лет бесплатного обуче­
ния в своем петербургском доме (Адмиралтейская набереж­
ная, 10). Предприятие не имело большого успеха. Не всегда
бывали сговорчивы те знакомые его, чьи сыновья подходи­
ли по его мнению в товарищи его собственным, а многие
из тех мальчиков, которых ему удалось набрать, оказались
питомцами неприемлемыми. Я с редким отвращением
представлял себе его, упрямо обследующим гимназии и
своими странными невеселыми глазами, столь знакомыми
мне по фотографиям, выискивающим мальчиков, наиболее
привлекательных по наружности среди лучших учеников.
Говорили, о н даже платил деньги небогатым родителям,
чтобы набрать товарищей двум своим сыновьям. Сколь ни
мало походили рукавишниковские причуды на скромные
сеансы с волшебным фонарем, затеянные нашим учителем,
но мысленная ассоциация побудила меня воспрепятство­
вать тому, чтобы Ленский продолжал появляться на людях
в глупом и навязчивом виде, и я был рад, когда после еще
трех представлений (“Медный всадник” Пушкина, “Д он
Кихот” и “Африка — страна чудес”) мать сдалась на мои
отчаянные мольбы и вся эта история закончилась.
Теперь, думая о ней, я вспоминаю не только убожество,
аляповатость, желатиновую несъедобность в зрительном
плане этих картинок на мокром полотне экрана (предпола­
галось, что влага делает их цвета сочнее), но и то, как
прелестны были самые пластинки, если просто поднимешь
их двумя пальцами на свет — прозрачные миниатюры, кар­
манного формата волшебные страны, ладные мирки, про­
никнутые тихим светом чистейших красок! Гораздо позже
я вновь открыл ту же отчетливую и молчаливую красоту на
круглом сияющем дне волшебной шахты микроскопа. Л ан­
дшафт на стеклянной пластинке уменьшением своим раз­
жигал фантазию; орган насекомого под микроскопом был
увеличен ради холодного изучения. М не думается, что в
гамме мировых мер есть такое место, где встречаются вооб­
ражение и знание, точка, которая достигается уменьше­
нием крупных вещей и увеличением малых: точка искус­
ства.


Глава восьмая
459
4
Ленский был человек разносторонний, умеющий объяс­
нить решительно все, что касалось школьных уроков; тем
более нас поражали его постоянные университетские не­
удачи. Причиной их была, как со временем выяснилось,
совершенная его бездарность в области финансовой и по­
литической, которую он с таким упорством атаковал. По­
мню, в какой лихорадке он находился накануне одного из
самых важных, окончательных экзаменов. Я беспокоился
не меньше его, и перед самым событием не мог удержаться
от соблазна подслушать у двери, как по его же настоятель­
ной просьбе мой отец проверяет в виде репетиции его зна­
ние “Принципов политической экономии” Charles Gide.
Листая книгу, отец спрашивал, например: “ Чем порождает­
ся стоимость?” или “В чем заключается разница между
банкнотами и бумажными деньгами?” — и Ленский пред­
приимчиво прочищал горло, а затем погружался в полное
молчание, как будто исчезал. Затем прекратилось и это его
бойкое покашливание, и паузы нарушались только легким
постукиванием отцовских ногтей по столу, и только раз
с протестом и надеждой страдалец воскликнул: “Этого воп­
роса в книге нет, милостивый государь!” — но вопрос в
книге был. И наконец отец вздохнул, закрыл ее мягко, но
звучно и проговорил! “Голубчик, вы непременно провали­
тесь — вы не знаете ничего” . “ Разрешите мне быть другого
мнения” , — ответил Ленский с достоинством. Сидя очень
прямо, будто набитое чучело, он выехал на нашей машине
в университет, оставался там до сумерек, вернулся в извоз-
щичьих санях, среди снежной бури, и в немом отчаянии
поднялся к себе.
В конце своего пребывания у нас он женился и уехал
в свадебное путешествие на Кавказ, в лермонтовские места,
после чего вернулся к нам на одну зиму. В его отсутствие,
летом 1913 года, нами занимался швейцарский гувернер,
Monsieur Noyer. То был коренастый, с пушистыми усами,
человек, читавший нам Ростанова “ Cyrano de Bergerac” ,
сочно выговаривая каждую строку и сообразно с персона­
жами, которых он изображал, меняя голос от флейты до
фагота. Сервируя в теннисе, он твердо вставал на самой


460
Память, говори
линии, широко расставив толстые ноги в смятых парусино­
вых штанах, затем как -то приседал и наносил по мячу
страшный, но на редкость бестолковый удар.
Весной 1914 года, когда Ленский нас окончательно по­
кинул, к нам поступил молодой человек родом из волжской
губернии. Он был обворожительный малый благородного
происхождения, хороший теннисный игрок и наездник; на
эти свои достоинства он в основном и полагался, тем более
что к этому времени ни брат, ни я не нуждались в какой-
либо учебной помощи, каковую по обещанию, данному
моим родителям его оптимистическим покровителем, этот
мерзавец мог нам оказать. При первом же нашем разговоре
он походя сообщил, что Диккенс написал “Хижину дяди
Тома” , мы побились об заклад, и он проиграл мне кастет.
После этого он избегал затрагивать в моем присутствии
литературных персонажей и литературные темы. Он был
очень беден, странноват, пыльный, отдающий эфиром, не
скажу, чтобы совсем неприятный запах исходил от его
выцветшего университетского мундира. У него были пре­
красные манеры, мягкий нрав, незабываемый почерк —
сплошные шипы и колючки (подобный ему я видел только
в письмах одного сумасшедшего, которые, увы, получаю,
начиная с благословенного 19S8 года) — и неограниченный
запас похабных историй (которыми он потчевал меня sub
rosa1, говоря мечтательным, бархатистым голосом и ни разу
не прибегнув к грубому выражению) о его приятелях и
poules1, а также о разных наших родственницах, на одной
из которых, светской даме, почти вдвое старшей его, он
вскоре женился лишь затем, чтобы избавиться от нее, —
делая карьеру при Ленине, сплавил в трудовой лагерь, где
она сгинула. Чем больше думаю о нем, тем пуще верю, что
он был совершенно безумен.
Но Ленского я не совсем потерял из виду. Еще когда он
был с нами, он основал на занятые у тестя деньги фанта­
стическое предприятие для скупки и эксплуатации разных
изобретений. Было бы нечестно и несправедливо сказать,
1 Тайком (лат.).
г Девках (фр).


Глава восьмая
461
что он выдавал их за свои, но он усыновлял их и говорил
о них с теплотой и нежностью, как бы намекавших на
подлинное отцовство — пусть и основанное на чувствах,
а не на фактах. Однажды он пригласил нас испробовать на
нашем автомобиле новый тип мостовой, внушавшей ему
большие надежды и состоявшей (сколько могу судить по
странному блеску в сумерках времени) из жутковато спле­
тенных металлических полосок. Мы попробовали — и лоп ­
нула шина. Впрочем, он утешился, приобретя другой ход­
кий товар: чертежи того, что он называл “электропланом” ,
штука эта походила на старый биплан Блерио, но имела —
снова цитирую его — “ вольтовый” двигатель. Летала она
лишь в его грезах — и в моих. Во время войны он поставил
армии чудотворный лошадиный корм в виде плоских галет
(он и сам грыз его и предлагал грызть друзьям), но лошади
упорно держались овса. Он торговал множеством других
патентов, столь же безумных, и был по уши в долгах, когда
получил — после смерти тестя — небольшое наследство.
Было это в начале 1918 года, потому что, помню, он нам
писал (мы замешкались в. окрестностях Ялты), предлагая
деньги и любую помощь. Наследство он мигом вложил
в увеселительный парк на побережье Восточного Крыма
и без конца хлопотал о хорошем оркестре, постройке
скетинг-ринга из какого-то особого дерева, возведении
фонтанов и каскадов, освещаемых красными и зелеными
лампочками. В 1919 накатились большевики и потушили
иллюминацию, а Ленский бежал во Францию; последний
раз я слышал о нем в двадцатых годах, по слухам, он жил
на Ривьере, зарабатывая на скудную жизнь тем, что распи­
сывал морскими видами раковины и булыжники. Не знаю —
и воображать не хочу, — что случилось с ним после втор­
жения нацистов во Францию. Несмотря на некоторые свои
странности, это был в сущности очень чистый, очень поря­
дочный человек, чьи личные правила были так же строги,
как правила грамматики, и чьи тяжеловесные “диктанты”
я до сих пор вспоминаю с радостью: “Что за ложь, что
в театре нет лож! Колокололитейщики переколотили выка­
рабкавшихся выхухолей”. Много лет спустя, в Американ­
ском музее естественной истории в Нью-Йорке, я как-то
процитировал эту языковую закавыку зоологу, спросивше­


462
Память, говори
му у меня, вправду ли русский язык так труден, как гово­
рят. Через несколько месяцев мы с ним встретились снова,
и он сказал: “Знаете, я много думал об этих московских
мускусных крысах: почему принято говорить, что они вы ­
карабкиваются? Что с ними происходит — они впадают
в зимнюю спячку или просто прячутся?”
5
Когда думаю о чередовании этих учителей, меня не
столько интересуют забавные перебои, которые они вноси­
ли в мою молодую жизнь, сколько коренная устойчивость
и полнота этой жизни. Я с удовлетворением отмечаю выс­
шее достижение памяти, мастерство, с которым она ис­
пользует врожденные гармонии, собирая к себе под кры­
лышко повисшие и блуждающие там и сям тональности
прошлого. И мне нравится задним числом представлять
себе, при завершении и разрешении этих нестройных ак­
кордов, что-нибудь бессмертное, например длинный стол,
за которым в дни летних именин и рождений пили ранни­
ми вечерами шоколад — на воздухе, в аллее берез, лип и
кленов, в самом ее устье, на песчаной площадке сада, раз­
делявшего парк и дом. Вижу скатерть и лица сидящих
людей, и на всем — игру светотени под движущейся леген­
дарной листвой, несомненно преувеличенную тем же духом
страстного поминовения, вечного возвращения, который
всегда побуждает меня подбираться к праздничному столу
извне, из глубины парка — не от дома, — точно душа, для
того чтобы вернуться сюда, должна подойти беззвучными
шагами блудного сына, изнемогающего от волнения.
Сквозь трепетную призму я различаю лица знакомых и
родственников, двигаются беззвучные губы, произнося
забытые речи. Вижу пар, мреющий над шоколадом, и та­
релки с черничным пирогом. Замечаю крылатое семя, ко ­
торое, вращаясь, спускается как маленький геликоптер на
скатерть, и через скатерть легла, бирюзовыми жилками
внутренней стороны к слоистому солнцу, голая рука девоч­
ки, лениво вытянувшаяся с раскрытой ладонью в ожидании
чего-то
—
быть может, щипцов для орехов. На том месте,


Глава восьмая
463
где сидит очередной гувернер, вижу лишь переменный
образ, последовательность наплывов и затемнений; пульса­
ции моей мысли мешаются с меняющимися тенями листвы,
обращая Ордо в Макса, Макса в Ленского, а Ленского в
сельского учителя, после чего вся череда трансформаций
повторяется. И тут, внезапно, в тот самый миг, когда крас­
ки и очертания берутся, каждое, за свое дело — веселое,
легкое, — точно по включении волшебного тока, оживают
звуки: голоса, говорящие вместе, треск расколотого ореха,
звяк небрежно переданных щипцов, тридцать сердец, за­
глушающих мое своими размеренными ударами, шелест
и шум тысячи деревьев, местная симфония голосистых лет­
них птиц, а из-за реки, из-за ритмичных деревьев доносит­
ся нестройный и восторженный гам купающейся деревен­
ской молодежи, как дикие звуки растущих оваций.


Глава девятая
1
Передо мною большой потертый альбом для вырезок,
обтянутый черной тканью. Он содержит старые документы,
включая дипломы, дневники, наброски, удостоверения
личности, карандашные заметки и кое-какие печатные
материалы, которые моя мать старательно сохраняла до са­
мой своей смерти в Праге и которые затем, между 1939 и
1961 годами пережили множество злоключений. Основыва­
ясь на этих документах и собственных моих воспоминани­
ях, я составил приводимую ниже краткую биографию моего
отца.
Владимир Дмитриевич Набоков, юрист, публицист и
государственный деятель, сын Дмитрия Николаевича На­
бокова, министра юстиции, и баронессы Марии фон Корф,
родился 20 июля 1870 года в Царском Селе близ Петербурга
и пал от пули убийцы 28 марта 1922 года в Берлине.
До тринадцати лет он получал образование дома, от фран­
цузских и английских гувернанток, а также русских и не­
мецких учителей; от одного из них он перенял и затем
передал мне passio et morbo aureliana1. Осенью 1883 года он
начал посещать гимназию н а тогдашней Гагаринской улице
(предположительно переименованной в двадцатых годах
недальновидными Советами). Стремление первенствовать
было в нем огромно. Одной зимней ночью он, не справив­
шись с заданной на дом задачей и предпочтя воспаление
легких насмешкам у классной доски, выставил себя на
полярный мороз в надежде, что его, сидящего в одной
ночной рубашке у открытого окна (оно выходило на Двор­
цовую площадь с ее отглаженным луною столпом), свалит
своевременная болезнь; наутро он был по-прежнему здоро­
вехонек, зато незаслуженно слег учитель, которого он так
1 аврелианские страсти и муки (лат.).


Глава девятая
465
боялся. Шестнадцати лет, в мае 1887-го, он завершил курс
гимназии с золотой медалью и начал изучать юриспруден­
цию в Петербургском Университете, который закончил
в 1891 году. Учебу он продолжил в Германии (преимуще­
ственно в Галле). Тридцать лет спустя один из его одно­
кашников, с которым он совершал велосипедные прогулки
по Черному лесу, прислал моей вдовой матери томик
“Мадам Бовари”, бывший тогда с отцом, написавшим на
форзаце: “Непревзойденный шедевр французской литера­
туры” — суждение, справедливое и поныне.
14 ноября (дата скрупулезно праздновавшаяся все пос­
ледующие годы в нашей чуткой к годовщинам семье) 1897
года он женился на Елене Ивановне Рукавишниковой,
двадцатиоднолетней дочери сельского соседа, которая ро­
дила ему шестерых детей (первый родился мертвым).
В 1895 году он был произведен в камер-юнкеры. С 1896-го
по 1904-й читал лекции по уголовному праву в Император­
ском училище правоведения в Петербурге. Камер-юнкерам
полагалось перед всяким публичным выступлением испра­
шивать на то разрешения у “Министра Двора” . Отец, есте­
ственно, не стал этого делать, печатая в журнале “ Право”
свою знаменитую статью “Кровавая кишиневская баня” ,
в которой осудил роль, сыгранную полицией в подстре­
кательстве к Кишиневскому погрому 1903 года. В январе
1905 года он был указом царя лиш ен придворного чина,
после чего прервал всякую связь с царским правительством
и решительно погрузился в антидеспотическую политичес­
кую деятельность, продолжая между тем свои юридические
труды. С 1905-го по 1915-й о н был президентом русской
секции Международной криминологической ассоциации и
на конференциях в Голландии развлекался сам и развлекал
аудиторию, переводя вслух, когда в том бывала нужда, рус­
ские и английские доклады на немецкий и французский,
и наоборот. Он красноречиво выступал против смертной
казни. Как в личных, так и в общественных делах он неиз­
менно следовал своим принципам. В 1904 году на офици­
альном банкете о н отказался поднять бокал за здоровье
монарха и, как говорят, преспокойно поместил в газетах
объявление о продаже придворного мундира. С 1906-го по
1907-й он, совместно с И. В. Гессеном и А. И . Каминкой,


4ЬЬ
Память, говори
редактировал “Речь”, одну из немногих в России ежеднев­
ных газет либерального направления, а также правоведчес-
кий журнал “Право”. Политически он был “кадетом” , т. е.
членом партии КД (“Конституционно-демократическая
партия”), впоследствии справедливо переименованной в
“ Партию народной свободы” . Обладая острым чувством
юмора, он немало потешался над беспомощной, хоть и
злобной, мешаниной, в которую советские лексикографы
обращали его взгляды и достижения в их редких биогра­
фических упоминаниях о нем. В 1906 году его выбрали
в Первую Думу, гуманное и героическое учреждение,
по-преимуществу либеральное (которое, однако, невеже­
ственные иностранные публицисты, жертвы советской
пропаганды, нередко путают с “боярской думой”!). Здесь
он произнес несколько великолепных речей, отзвуки кото­
рых раскатились по всей стране. Когда царь меньше чем
через год распустил Думу, некоторые из ее членов, включая
и моего отца (который, как показывает фотография, сде­
ланная на Финляндском вокзале, нес свой железнодорож­
ный билет засунутым под шляпную ленту), удалились
в Выборг на нелегальное совещание. В мае 1908 года он
начал отбывать трехмесячный тюремный срок — несколько
запоздалое наказание за составленный в Выборге им и его
товарищами революционный манифест. “ Поймал ли В.
каких-нибудь “egeria ” этим летом?” — спрашивает он в
одной из своих беззаконных записок из тюрьмы, которые
через подкупленного охранника и преданного друга (Ка-
минку) доставлялись моей матери в Выру. “ Скажи ему, что
я видел в тюремном дворе лимонниц и капустниц” . После
освобождения ему запретили участвовать в выборах, однако
(один из парадоксов, столь частых при власти царей) он
мог свободно работать в яро либеральной “Речи” , чему он
и посвящал девять часов в день. В 1913 году правительство
оштрафовало его на символическую сумму в сто рублей
(примерно столько же долларов в то время) за его репорта­
жи из Киева, где после шумного судебного процесса Бей­
лис был признан неповинным в убийстве православного
мальчика, совершенном в “ритуальных” целях; правосудие
и общественное мнение еще могли временами брать верх
в прежней России; и тому, и другому оставалось просу-


Глава девятая
467
шествовать всего пять лет. Вскоре после начала Первой
мировой войны отца мобилизовали и отправили на фронт,
но затем перевели в Петербург, приписав к Генеральному
штабу. Воинская этика не позволяла ему активно участво­
вать в первых возмущениях либеральной революции марта
1917 года. Похоже, История с самого начала старалась л и­
шить его возможности в полной мере проявить присущие
ему дарования выдающегося государственного деятеля
в русской республике западного типа. В 1917-м, при пер­
вых шагах Временного правительства — то есть, когда ка­
деты еще принимали в нем участие, — он занимал в Совете
Министров ответственный, но невидный пост Исполни­
тельного Секретаря. Зим ой 1917—1918-го его избрали в Уч­
редительное Собрание — затем лишь , чтобы при разгоне
последнего ретивые большевики-матросы арестовали его.
Ноябрьская революция уже шла своим кровавым путем,
однако в те дни хаос приказов и контрприказов порой
принимал нашу сторону: отец прошелся по тусклому кори­
дору, увидел в конце его открытую дверь, вышел на боко­
вую улочку и отправился в Крым с заплечным мешком,
который велел своему камердинеру Осипу принести на
безлюдный угол, и пакетом бутербродов с икрой, добав­
ленных нашим добрым поваром, Николаем Андреевичем,
по собственному почину. С середины 1918-го по начало
1919-го, между двумя большевицкими оккупациями и в по­
стоянных трениях с охочими до пальбы элементами дени­
кинской армии, он был министром юстиции (“мини­
мального правосудия” , кривясь, говаривал он) одного из
Краевых правительств — Крымского. В 1919-м он отпра­
вился в добровольное изгнание, жил сначала в Лондоне,
затем в Берлине, где в сотрудничестве с Гессеном редакти­
ровал либеральную эмигрантскую газету “ Руль” вплоть до
покушения на него, совершенного в 1922-м году темным
негодяем, которого Гитлер во время Второй мировой вой­
ны назначил заведовать делами русских эмигрантов.
Он очень много писал, по большей части на политичес­
кие и криминологические темы. Знал & fond1 поэзию и
1 Досконально (фр )-


468
Память, говори
прозу нескольких стран, знал наизусть сотни стихотворе­
ний (его любимыми поэтами были Пушкин, Тютчев и
Фет — о последнем он напечатал превосходную статью),
был знатоком Диккенса и, помимо Флобера, высоко ценил
Стендаля, Бальзака и Золя — троицу невыносимых посред­
ственностей, на мой собственный вкус. Он признавался,
что написание рассказа или стихотворения, любого расска­
за или стихотворения, представляется ему таким же непо­
стижимым чудом, как построение электрического двигате­
ля. С другой стороны, он безо всяких затруднений писал по
юридическим и политическим вопросам. Он обладал пра­
вильным, пусть несколько однообразным слогом, который
и сейчас, несмотря на все старомодные метафоры класси­
ческого образования и высокопарные клише русской
журналистики, сохраняет — на мой пресыщенный слух —
привлекательное, сумрачное благородство, составляя н е ­
обычный контраст (как если бы слог этот принадлежал
какому-то родственнику постарше и победнее) его красоч­
ной, живой, часто поэтичной и порой соленой повседнев­
ной речи. Сохранившиеся в альбоме черновики некоторых
его прокламаций (начинающихся словом “Граждане!”)
и редакционных статей написаны наклонным, точно в про­
писи, прекрасно ровным, невероятно правильным почер­
ком и почти свободны от поправок — чистота, определен­
ность, согласная работа души и тела, которую я, усмехаясь,
сравниваю с моим мышиным почерком и чумазыми черно­
виками, с резней поправок, перемарываний и новых попра­
вок в тех самых строках, посредством которых я вот уже два
часа пытаюсь описать двухминутную пробежку его безуп­
речной руки. Его черновики были чистовыми копиями
мысли. Именно так он написал, с феноменальной легкос­
тью и быстротой (присев за неудобную детскую парту в
классной скорбного дворца), текст отречения Великого
Князя Михаила (следующего в череде наследников после
отказа царя и его сына от трона). Не диво, что он был и
прекрасным оратором, сдержанной, “английской” складки,
избегавшим рубящей Мясницкой жестикуляции и ритори­
ческого лая демагогов, — и в этом отношении тоже я,
обращающийся без отпечатанного текста в потешного
мямлю, не унаследовал ничего.


Глава девятая
469
Лишь недавно я в первый раз прочел его немаловажный
“Сборник статей по уголовному праву” , изданный в 1904 году
в Петербурге, очень редкий, возможно единственный, эк ­
земпляр которого (принадлежавший прежде “ Михаилу Ев­
графовичу Ходунову” , о чем свидетельствует фиолетовый
чернильный штампик на форзаце) передал мне благожела­
тельный путешественник, Эндрю Фильд, купивший его в
букинистическом магазине, посетив в 1961 году Россию.
Это том в 316 страниц, содержащий девятнадцать статей.
В одной из них (“Плотские преступления” , написана
в 1902 году) отец обсуждает — отчасти пророчески,
в некотором странном смысле — случаи (имевшие место
в Лондоне), когда “девочек в нежнейшем возрасте, т. е. от
восьми до двенадцати лет, отдавали в жертву сластолюб­
цам”. В той же статье он демонстрирует очень либеральный
и “современный” подход к разного рода аномалиям, кстати
создав удобное русское слово для обозначения “ гомосексу-
ала” — “равнополый”.
Было бы невозможно перечислить буквально тысячи его
статей в различных периодических изданиях, таких как
“ Речь” и “Право”. В одной из последующих глав я еще
скажу о его представляющей исторический интерес книге,
посвященной полуофициальному визиту военного времени
в Англию. Некоторые его воспоминания, относящиеся к
1917—1919 годам, появились в “Архиве русской револю­
ции” , напечатанном Гессеном в Берлине. 16 января 1920 года
он прочитал в Королевском Колледже, Лондон, лекцию
“ Советское правление и будущее России” , неделю спустя
опубликованную в “The New Commonwealth” No 15 (и ак­
куратно вклеенную в альбом моей матерью). Весной того
же года я заучил наизусть большую ее часть, приготовляясь
выступить против большевизма на дебатах студенческого
дискуссионного союза в Кембридже; защ итником больше­
виков (победившим в дебатах) был человек из “The
Manchester Guardian”; я забыл его имя, зато помню, как я
иссяк, процитировав то, что запомнил, — это была моя
первая и последняя политическая речь. Месяца за два до
смерти моего отца эмигрантский журнал “Театр и жизнь”
начал печатать частями его воспоминания о детстве (тут мы
с ним пересекаемся — слишком ненадолго). Я нахожу в них


470
Память, говори
превосходные описания ужасных вспышек раздражения,
охватывавших его преподавателя латыни в Третьей Гимна­
зии, как и страсти отца к опере, очень рано возникшей и
сохранившейся на всю жизнь: между 1880-м и 1922-м он,
должно быть, слышал каждого первоклассного европейско­
го певца и, хотя сам ничего сыграть не умел (кроме первых
величавых аккордов увертюры к “Руслану”), помнил каж ­
дую ноту любимых им опер. Вдоль этой дрожащей струны
музыкальный ген, миновавший меня, соскользнул через
отца от Вольфганга Грауна, органиста шестнадцатого сто­
летия, к моему сыну.
2
Мне было одиннадцать лет, когда отец решил, что до­
машнее образование, которое я получил и продолжал полу­
чать, может с пользой пополняться учебой в Тенишевском
Училище. Созданное сравнительно недавно, училище это,
одно из замечательнейших в Петербурге, было намного
современнее и либеральнее обычных гимназий, в которых
обучалось большинство детей. Его учебный курс, состоя­
щий из шестнадцати “семестров” (восемь гимназических
классов), примерно соответствовал последним шести годам
американской школы плюс двум первым университетским.
Принятый туда в январе 1911 года, я попал в третий “се­
местр” , или в начало восьмого класса по американской
системе.
Учебный год длился с пятнадцатого сентября по двад­
цать пятое мая, с двумя перерывами: двухнедельным между
семестрами, освобождавшим, так сказать, место для гиган­
тской рождественской елки, касавш ейся своей звездой
бледно-зеленого потолка в одной из красивейших наших
зал, и недельных пасхальных каникул, в которые завтраки
оживлялись крашеными яйцами. Поскольку мороз и мете­
ли, начинаясь в октябре, дотягивали до середины апреля,
не диво, что мои школьные воспоминания оказываются по
преимуществу зимними.
Когда Иван Первый (затем куда-то подевавшийся) или
Иван Второй (додержавшийся до тех времен, когда я его


Глава девятая
471
посылал с романтическими поручениями) будил меня в
восемь утра, наружный мир еще покрывала смуглая гипер­
борейская мгла. Электрический свет в спальне резал глаза
мрачным йодистым блеском. Уткнув локоть в подушку и
опершись жужжащим ухом о ладонь, я заставлял себя под­
готовить десять страниц несделанного домашнего урока.
На прикроватном столике, вблизи коренастой лампы с дву­
мя бронзовыми львиными головами, стояли не совсем
обычные часы: вертикальный короб из хрусталя, внутри
которого перелистывались справа налево фарфорово-бе­
лые, похожие на странички пластины с черными цифрами,
каждая задерживалась на минуту, будто рекламные картин­
ки на экране старого синема. Я давал себе десять минут,
чтобы сфотографировать мозгом текст (теперь у меня ухо­
дит на это два часа!), и еще, скажем, двенадцать, чтобы
выкупаться, одеться (с помощью Ивана), скатиться вниз и
проглотить чашку тепловатого какао, с поверхности кото­
рого я стягивал, подцепив ее за середку, округлую, морщи­
нистую коричневую кожицу. Утра мои были скомканы,
и пришлось прервать уроки бокса и фехтования с удиви­
тельно гуттаперчевым французом, мосье Лустало.
Он, впрочем, продолжал приходить почти ежедневно,
чтобы боксировать или биться на рапирах с моим отцом.
Уже надевая шубу, я кидался через зеленую залу (где ман­
дарином, горячим воском и бором пахло так долго после
Рождества) по направлению к “библиотечной” , откуда до ­
носились топот и шарканье. Там я находил отца, высокого,
плотно сложенного человека, казавшегося еще крупнее в
своем белом тренировочном костюме: он парировал выпа­
ды и нападал сам, и короткие возгласы проворного его
тренировщика — “ Battez!” , “Rompez!” — смешивались с
лязгом рапир.
Попыхивая, отец снимал выпуклую маску с потного
лица, чтобы поцеловать меня. В этой части библиотеки
приятно совмещались науки и спорт: кожа переплетов
и кожа боксовых перчаток. Глубокие кресла с толстыми
сиденьями стояли вдоль книгами выложенных стен. В од­
ном конце просторной комнаты поблескивало выписанное
из Англии сложное сооружение, “ пунчинг-бол” — четыре
стальные штанги подпирали доску, с которой висел


472
Память, говори
грушевидный мешок для боксовых упражнений. Назначе­
ние этого аппарата, особенно в сочетании с пулеметным
“ ра-та -та -та”, вызвало большие сомнения у ватаги до зубов
вооруженных уличных бойцов, влезших к нам через окно
в 1917 году и не сразу поверивших объяснениям буфетчика.
Когда Советская Революция вынудила нас покинуть Петер­
бург, библиотека распалась, но некоторые довольно стран­
ные остаточки еще проявлялись за границей. Лет двенад­
цать спустя в Берлине мне подвернулся на уличном лотке
один такой найденыш с экслибрисом отца. Довольно кста­
ти это оказалось “Войной миров” Уэльса. Прошло еще
десять лет — и вот держу в руках обнаруженный в указателе
Нью-Йоркской Публичной Библиотеки под именем отца
экземпляр опрятного каталога, который был частным обра­
зом отпечатан еще тогда, когда перечисленные в нем при­
зрачные книги стояли, плотные и полнокровные, на отцов­
ских полках.
3
Он снова надевал маску, и возобновлялись топ, выпады
и стрепет, а я спешил обратно тем же путем, что пришел.
После густого тепла вестибюля наружный мороз ледяной
рукой сжимал легкие. Прежде всего я смотрел, который из
двух автомобилей, Бенц или Уользлей, подан, чтобы мчать
меня в школу. Первый из них состоял под управлением
кроткого бледнолицего ш офера Волкова, старшего из двух;
это был мышиного цвета ландолет. По сравнению с неле­
пой, безносой и бесшумной электрической каретой, ему
предшествовавшей, очерк этого Бенца поражал своей дина­
мичностью, но , в свою очередь, стал казаться старомодным
и косно квадратным, с как-то печально съежившимся ка ­
потом, едва только сравнительно длинный, черный англий­
ский лимузин стал делить с ним гараж.
Начать день поездкой в новой машине значило начать
его хорошо. Пирогов, второй шофер, был толстым короты­
шом рыжеватой комплекции, к которой чрезвычайно шел
цвет шубки, надетой поверх его вельветиновой формы, и
оранжево-бурые краги. Если задержка в уличном движении


Глава девятая
473
заставляла его затормозить (для чего он вдруг со странной
пружинистостью растягивался) ил и если я досаждал ему,
пытаясь что-нибудь передать при помощи писклявого, не
очень разговорчивого рупора, его толстый затылок, отде­
ленный от меня стеклом перегородки, наливался кровью.
Он откровенно предпочитал выносливый Опель с откид­
ным верхом, которым мы три или четыре года пользова­
лись в деревне, и водил его со скоростью семидесяти кило­
метров в час (чтобы уяснить, какой отваги это требовало в
1912 году, следует принять во внимание нынешнюю инф­
ляцию скорости): и то сказать, самая суть летней свободы —
бесшкольности, загородности — остается в моем сознании
связанной с экстравагантным ревом мотора, высвобождае­
мым открытым глушителем на длинном, одиноком шоссе.
Когда на второй год войны Пирогова призвали, его заме­
нил черный, с каким -то диким выражением глаз Цыганов,
бывший гонщик, участвовавший от России в международ­
ных состязаниях и сломавший себе три ребра в Бельгии.
Летом или осенью 1917 года, вскоре после выхода отца из
кабинета Керенского, Цыганов решил, несмотря на энер­
гичные протесты отца, спасти мощный Уользлей от воз­
можной конфискации, для чего разобрал его на части,
а части попрятал в различные, одному ему известные места.
Еще позже, в сумраке трагической осени, когда большеви­
ки уже брали верх, один из адъютантов Керенского просил
у моего отца крепкую машину, которой премьер мог бы
воспользоваться, если придется спешно бежать; но наш
слабый, старый Бенц для того не годился, а Уользлей кон­
фузным образом исчез, и если я лелею воспоминание об
этой просьбе (мой знаменитый друг не так давно отрицал
ее, хотя его адъютант определенно обращался с ней к
отцу), то лишь из соображений композиции — по причине
занятной тематической переклички с участием Кристины
фон Корф в вареннском эпизоде 1791 года.
Хотя густые снегопады куда обычнее в Петербурге, чем,
скажем, в окрестностях Бостона, несколько автомобилей,
перед Первой мировой войной сновавших по городу средь
обилия саней, почему-то никогда не испытывали тех безоб­
разных невзгод, с которыми современные машины сталки­
ваются под белое Рождество в доброй Новой Англии.


474
Память, говори
Немало диковинных сил участвовало в строительстве горо­
да. Приходится предположить, что сама комбинация его
снегов — опрятных сугробов вдоль панелей и гладкого,
плотного слоя на восьмиугольных деревянных плашках
мостовой — возникла в результате нечестивого сотрудниче­
ства между геометрией улиц и физикой снежных туч. Как
бы там ни было, поездка в училище никогда не отнимала
более четверти часа. Наш дом был No 47 по Морской.
За ним следовал князь Огинский (Ns 45), итальянское по ­
сольство (No 43), немецкое посольство (Ns 41) и обширная
Мариинская площадь, после которой номера домов про­
должали понижаться. В северной части площади был сквер.
Там однажды нашли в листве липы ухо и палец террориста,
павшего при неряшливой перепаковке смертоносного сверт­
ка в комнате на другой стороне площади. Те же самые
деревья (филигранный серебряный узор в жемчужной дым­
ке, из которой на заднем плане выступает бронзовый купол
Исакия) были свидетелями того, как конные жандармы,
укрощавшие Первую Революцию (1905—1906), сбивали уда­
лыми выстрелами ребятишек, вскарабкавшихся на ветки
в поисках спасения. С улицами и площадями Петербурга
связано немало историек вроде этих.
Повернув на Невский, автомобиль минут пять ехал по
нему, и как весело бывало без усилия обгонять какого-
нибудь закутанного в шинель конногвардейца в легких са­
нях, запряженных парой вороных жеребцов, всхрапываю­
щих и наддающих под синей сеткой, мешавшей комьям
крепкого снега лететь пассажиру в лицо. Мы сворачивали
влево по улице с прелестным названием Караванная, на­
всегда связанной у меня с магазином игрушек. Следом
появлялся цирк Чинизелли (знаменитый своими борцов­
скими турнирами). И наконец, переехав заледенелый ка­
нал, мы останавливались у ворот Тенишевского Училища
на Моховой.
4
Примкнув, по собственному выбору, к великой бесклас­
совой русской интеллигенции, мой отец полагал правиль­
ным определить м еня в школу, выделяющуюся из прочих


Глава девятая
475
своими демократическими принципами, безразличием к
классовым, расовым и религиозным разграничениям и пе­
редовыми методами образования. За вычетом этих особен­
ностей, Тенишевское не отличалось ничем от прочих школ
мира, в какой бы точке времени или пространства они ни
находились. Как во всех школах, ученики терпели некото­
рых учителей, а других ненавидели; как во всех школах,
между мальчиками происходил постоянный обмен неприс­
тойных острот и эротических сведений. Я был превосход­
ным спортсменом и в общем не очень страдал бы в школе,
если бы дирекция только поменьше заботилась о спасении
моей души.
Меня обвиняли в нежелании “приобщиться к среде”;
в “надменном щегольстве” (главным образом французски­
ми и английскими выражениями, которые испещряли мои
русские сочинения, что было для меня только естествен­
ным); в отказе пользоваться грязными мокрыми полотен­
цами в умывальной; в том, что при драках я пользовался
наружными костяшками кулака, а не нижней его стороной,
как принято у русских забияк. Один из наставников, плохо
разбиравшийся в играх, хотя весьма одобрявший их груп­
пово-социальное значение, пристал ко мне однажды с воп­
росом, почему, играя в футбол, я всегда торчу в воротах,
“вместо того чтобы бегать с другими ребятами”. Особой
причиной раздражения было еще то, что я приезжаю в
школу и уезжаю из нее в автомобиле, между тем как другие
мальчики, достойные маленькие демократы, пользуются
трамваем или извозчиком. Один и з учителей, скривившись
от отвращения, внушал мне как-то , что я, на худой конец,
мог бы оставлять автомобиль в двух-трех кварталах от шко­
лы, избавив тем самым моих школьных товарищей от не­
обходимости смотреть, как шофер “в ливрее” ломает пере­
до мной шапку. То есть школа как бы позволяла мне
таскать с собою за хвост дохлую крысу, но при условии, что
я не стану совать ее людям под нос.
Однако наибольшее негодование возбуждало то, что уже
тогда я испытывал непреодолимое отвращение ко всяким
“движениям” и союзам. Помню, в какое бешенство прихо­
дили добрейшие и благонамереннейшие из моих наставни­
ко в оттого, что я решительно отказывался участвовать,


476
Память, говори
в виде бесплатного добавления к школьному дню, в каких-
то кружках, где избиралось “правление” и читались исто­
рические рефераты, а впоследствии, в старших классах,
происходили даже дискуссии на политические темы. По­
стоянное давление, имевшее целью заставить меня примк­
нуть к той или иной группе, моего сопротивления так и не
сломило, но привело к напряженному положению, усугуб­
лявшемуся тем, что всякий ставил мне в пример отца.
Мой отец и вправду был человек очень деятельный,
однако его деятельность я воспринимал, как часто бывает
с детьми знаменитых отцов, сквозь собственную призму,
разлагавшую на множество волшебных красок простоватый
цвет, видный моим наставникам. По причине разносторон­
ности его интересов — криминологических, юридических,
политических, издательских, филантропических — отцу
приходилось участвовать в заседаниях множества ко мите­
тов, часто происходивших у нас в доме. О том, что такое
заседание должно было состояться, всегда говорил стран­
ный звук, доносившийся с дальнего конца нашего простор­
ного и звучного вестибюля. Это в нише под мраморной
лестницей наш швейцар, когда я возвращался из училища,
очинивал карандаши. Для этих целей использовалась тяже­
лая старомодная машина с ручкой, которую он быстро
вращал одной рукой, держа другой вставленный в боковое
отверстие карандаш. Многие годы он был банальнейшим
из вообразимых примером “верного слуги” , балагуром и
умницей, умевшим с какой-то особой лихостью разглажи­
вать двумя пальцами, направо и налево, усы и вечно чуть
припахивающим жареной рыбой: запах этот зарождался
в его загадочной подвальной квартирке, где у него имелась
толстая жена и близнецы — гимназист моего возраста и
томящая воображение, неопрятная маленькая Аврора с го­
лубой косиной и медными локонами; но, по-видимому,
нудная возня с карандашами сильно озлобила бедного ста­
рого Устина, — ибо я готов ему посочувствовать, я, пишу­
щий только очень острым карандашом, держащий целые
букетики “ В 3” в расставленных вкруг меня вазочках и по
сту раз на дню крутящий ручку снаряда (прикрученного к
краю стола), в маленьком ящичке которого так быстро
скапливается такое множество смуглых древесных волокон.


Глава девятая
477
Впоследствии выяснилось, что он давным-давно поступил
на службу в царскую тайную полицию — безобидную, ко ­
нечно, в сравнении с людьми Дзержинского и Ягоды, но
все же изрядно надоедливую. Уже в 1906 году, например,
полиция, подозревая, что отец проводит в Выре тайные
совещания, прибегла к услугам Устина, который под ка­
ким-то предлогом, мне не запомнившимся, но с тайной
целью выведать, что там в действительности происходит,
упросил отца взять его с собою на лето в качестве допол­
нительного лакея (он был когда-то помощником буфетчика
в хозяйстве Рукавишниковых); и именно он, вездесущий
Устин, зимою 1917—1918 героически провел представите­
лей победивших Советов в кабинет отца на втором этаже,
а оттуда, через музыкальную и будуар матери, в угловую
юго-восточную комнату, в которой я родился, и к нише в
стене, к тиарам цветного огня, вполне вознаградившим его
за махаона, когда-то пойманного им для меня.
Около восьми вечера вестибюль наполнялся многочис­
ленными галошами и шубами. В комитетской рядом с биб­
лиотекой, за длинным, в сукне, столом (на котором были
разложены прекрасно оточенные карандаши) отец с колле­
гами обсуждал некоторые тонкости их противодействия
царю. В темном углу высокие часы разражались над бубне­
нием голосов вестминстерским звоном; а за комитетской
были сложные глубины — чуланы, витые лестницы, подо­
бие буфетной, — где мы с двоюродным братом Юрой обыч­
но задерживались, держа наготове пистолеты, на нашем
пути в Техас, и там однажды полиция поместила толстого,
подслеповатого агента, который, будучи обнаружен, нето ­
ропливо и тяжело опустился на колени перед нашей биб­
лиотекаршей, Людмилой Борисовной Гринберг. Интерес­
но, как бы я мог делиться всем этим с моими школьными
учителями?5
5
Реакцио нная печать беспрестанно нападала на партию
отца, так что я более или менее привык к появлявшимся
в ней время от времени вульгарным карикатурам — отец и


478
Память, говори
Милюков преподносят Мировому Еврейству матушку-Рос-
сию на блюде и прочее в этом роде. Но однажды, вероятно,
зимой 1911 года, самая влиятельная из правых газет наняла
сомнительного журналиста, и тот состряпал оскорбитель­
ную статью, содержавшую инсинуации, которых отец оста­
вить без внимания не мог. Поскольку широко известная
низость истинного автора статьи делала его “недуэлеспо-
собным” (как это называется в русском дуэльном кодексе),
отец послал вызов редактору напечатавшей статью газеты,
человеку вероятно несколько более приемлемому в этом
смысле.
Русская дуэль была делом куда более серьезным, нежели
ее привычная парижская разновидность. Редактору потре­
бовалось несколько дней, чтобы решить, примет он вызов
или не примет. В последний из этих дней, в понедельник,
я, как обычно, отправился в училище. Поскольку газет я не
читал, то и оставался в полном неведении относительно
всей этой истории. К середине занятий я заметил, что ка ­
кой-то открытый на определенной странице журнальчик
ходит по рукам и вызывает смешки. Улучив время, я пере­
хватил его: журнальчик оказался последним номером пло­
щадного еженедельника, в гаерских тонах расписавшим
вызов отца, с добавлением идиотских комментариев по
части предоставленного им противнику права выбора ору­
жия. Содержались в нем и шпильки в адрес отца, обратив­
шегося к феодальному обычаю, который он порицал в сво­
их статьях. Немало было также сказано о числе его слуг и
костюмов. Между прочим я узнал, что в секунданты отец
пригласил своего зятя, адмирала Коломейцева, героя яп он­
ской войны. В Цусимском сражении этот мой дядя, имев­
ший тогда чин капитана, сумел пришвартовать свой эсми­
нец к горящему флагманскому броненосцу и снять с него
начальника эскадры.
По окончании урока я установил, что журнальчик при­
надлежит одному из моих лучших друзей. Я обвинил его в
предательстве и издевке. В последующей драке о н, упав
навзничь на парту, зацепился ногой обо что-то и сломал
щиколодку. Он пролежал в постели месяц, при чем благо­
родно скрыл и от семьи и от школьных учителей мое
участие в деле.


Глава девятая
479
Больно было смотреть, как его несут вниз по лестнице,
но эта боль потонула в общем ощущении несчастья. По
какой-то причине автомобиль за мной в тот день не при­
ехал, пришлось взять извозчика, и во время невероятно
медленного унылого и холодного путешествия домой я
многое успел передумать. Я теперь понимал, почему нака­
нуне мать провела со мной так мало времени и не спусти­
лась к обеду. Я понимал, что за специальные уроки давал
в последние дни моему отцу Тернан, еще лучший, чем
Лустало, mattre d’armes1. Какое оружие выберет противник,
спрашивал я себя, — клинок или пулю? Или выбор уже
сделан? Мое воображение осторожно брало столь люби­
мую, столь жарко дышащую жизнью фигуру фехтующего
отца и переносило ее, за вычетом маски и защитной байки,
в какой-нибудь сарай или манеж, где дрались на дуэлях.
Я уже видел отца и его противника, в черных штанах,
с обнаженными торсами, яростно бьющимися, — видел
даже и тот оттенок странной неуклюжести, которой элеган­
тнейший фехтовальщик не может избежать в настоящем
поединке. Этот образ был так отвратителен, так живо пред­
ставлял я себе спелую наготу бешено пульсирующего сер ­
дца, которое вот-вот проткнет шпага, что мне на мгновение
захотелось, чтобы выбор пал н а более отвлеченное оружие.
Но скоро мое отчаяние еще усилилось.
Пока сани ползли по Невскому, где в густеющих сумер­
ках уже зажглись расплывчатые огни, я думал об увесистом
черном браунинге, который отец держал в правом верхнем
ящике письменного стола. Этот пистолет был так же зна­
ком мне, как остальные, более очевидные, украшения
кабинета: модные в те дни objets d’a r t12 из хрусталя или
жилковатого камня; мерцающие семейные фотографии; ог­
ромный, мягко освещенный Перуджино; небольшие, отли­
вающие медвяным блеском, голландские полотна; розова­
то-дымчатый пастельный портрет моей матери работы
Бакста — художник написал ее вполоборота, изумительно
передав нежные черты, высокий зачес пепельных волос
1фехтовальщик (фр)-
2 Украшения (фр)’


Память, говори
(поседевших еще до того, как ей исполнилось тридцать),
чистую округлость лба, сизую голубизну глаз, изящную
линию шеи.
Когда я просил похожего на тряпичную куклу возницу
ехать быстрее, он лишь клонился на бок, привычным по-
лувзмахом руки обманывая лошадь, показывая будто соби­
рается вытащить короткий кнут из голенища правого ва­
ленка, а косматая маленькая кляча столь же расплывчато,
как возница с кнутишком, притворялась, что ускоряет
трусцу. Я же в снежном оцепенении, в которое меня при­
вела эта тихая езда, переживал все знаменитые дуэли, столь
хорошо знакомые русскому мальчику. Я видел Пушкина,
смертельно раненного первым выстрелом, угрюмо садяще­
гося, чтобы разрядить пистолет в Дантеса. Я видел Лермон­
това, улыбающегося Мартынову. Я видел, как дородный
Собинов в роли Ленского рушится на сцену и отбрасывает
свое оружие в оркестр. Нет ни одного сколько-нибудь
почтенного русского писателя, который не описал бы этого
une rencontre*1, разумеется всегда в классическом стиле duel
&volontd - (а не в прославленном фильмами и карикатурами
“спина-к -спине -шагом -марш-развернулись-бах-бах”). В го­
ды, более-менее недавние, представители нескольких пр и ­
метных семей трагически гибли на дуэлях. И покамест мой
дремотный ванька медленно катил по Морской, туманные
силуэты дуэлянтов медленно сходились, поднимая писто­
леты и спуская курки — на заре, на сырых полянах старин­
ных поместий, на холодных воинских плацах или в поземке
меж двух рядов елей.
И как бы за всем этим оставалась еще особая эмоцио­
нальная пропасть, ее я отчаянно старался перескочить,
чтобы не разрыдаться, — нежная дружба, на которой зиж­
дилось мое уважение к отцу; обаяние полноты нашего со­
вершенного согласия; уимблдонские матчи, за которыми
мы следили по лондонским газетам; шахматные задачи,
которые мы вместе решали; пушкинские ямбы, триумфаль­
но слетавшие с его языка всякий раз, что я упоминал кого-
1 Поединок (фр)-
1 Дуэль со стрельбой не по команде (фр)-


Глава девятая
481
нибудь из мелких современных поэтов. Наши отношения
окрашивал повседневный обмен домодельными нелепица­
ми, комично искаженными словечками, имитациями тра­
диционных интонаций, всеми теми скрытыми от других
семейными шутками, которые составляют тайный шифр
счастливых семей. Он был до крайности строг в вопросах
поведения и склонен к резкостям, когда отчитывал кого-
либо из детей или слуг, но врожденная человечность его
была слишком велика, чтобы, выговаривая Осипу, приго­
товившему не ту рубашку, по -настоящ ему обидеть его,
и точно так же не по чужим рассказам составленное пред­
ставление о том, что такое отроческая гордость, смягчало
резкость упреков и порождало неожиданное прощение.
И оттого я был скорее озадачен, чем обрадован, когда од­
нажды, узнав, что я нарочно рассек себе бритвой ногу
повыше колена (шрам сохранился и поныне), чтобы укло­
ниться от чтения в классе стихов, которых я не выучил,
он, похоже, не смог по-настоящему на меня рассердиться;
а последующее его признание в собственном отроческом
проступке того же рода наградило меня за то, что я не
скрыл от него правды.
Я вспомнил летний день (уже. и в ту пору казавшийся
давним-давним, хоть прошло не больше четырех-пяти лет),
когда он ворвался ко мне в комнату, схватил сачок, стрем­
глав пронесся по ступеням веранды — и вот уже возвраща­
ется, держа двумя пальцами редкую, великолепную самоч­
ку русской тополевой ленточницы, которую он углядел
с балкона своего кабинета греющейся на листе осины.
Я вспомнил наши долгие велосипедные прогулки по ров­
ному Лужскому шоссе, вспомнил ухватистость, с которой
он — с мощными икрами, в гольфных шароварах, твидовой
куртке, клетчатой кепке — взбирался на высокое седло
своего Дукса, которого слуга подводил, будто коня, прямо
к крыльцу. Проверив, хорошо ли он вычищен, отец стяги­
вал замшевую перчатку и, под встревоженным взглядом
Осипа, испытывал, довольно ли туго накачаны шины. За­
тем он брался за руль, упирался левой ступней в металли­
ческий колышек, торчащий из задней части рамы, отталки­
вался правой ногой, поместив ее по другую сторону заднего
колеса, и, после трех-четырех таких подпихиваний (велоси-
16 В.Набоков.Т.5


482
Память, говори
пед уже катил) неторопливо утверждал правую ногу на
педали, взмахивал левой и оседал в седло.
Наконец я добрался до дома и, едва войдя в парадную,
услышал громкие веселые голоса. Словно во сне с его на­
рочитой своевременностью событий, мой дядя-адмирал
спускался по лестнице. С устланной красным ковром пло­
щадки второго этажа, где безрукая мраморная гречанка
высилась над малахитовой чашей для визитных карточек,
мои родители еще говорили с ним, и он, спускаясь, со
смехом оглядывался на них и хлопал перчаткой по балю­
страде. Я сразу понял, что дуэли не будет, что противник
извинился, что все хорошо. Минуя дядю, я бросился вверх
на площадку. Я увидел спокойное всегдашнее лицо матери,
но взглянуть на отца я не мог. Тут оно и случилось: сердце
мое поднялось, как на зыби поднялся “Буйный” , когда
капитан подвел его вплотную к горящему “Суворову” ,
и у меня не было носового платка, и предстояло пройти
еще десяти годам до той ночи в 1922 году, когда в берлин­
ском лекционном зале мой отец заслонил докладчика (сво­
его старого друга Милюкова) от пуль двух русских фаши­
стов и, пока боксовым ударом сбивал с ног одного из них,
был смертельно ранен другим. Но ни тени от этого будуще­
го не падало на нарядную лестницу петербургского дома,
спокойна была большая прохладная ладонь, легшая мне на
голову, и несколько линий игры в сложной шахматной
композиции еще не слились на доске.


Глава десятая
1
Книги капитана Майн-Рида (1818-1883) о Диком Запа­
де, в упрощенном переводе, были в начале века излюблен­
ным чтением русских мальчиков и после того, как увяла
его американская слава. Владея английским, я мог наслаж­
даться “Безглавым Всадником” в несокращенном оригина­
ле. Двое друзей обмениваются одеждами, шляпами, коня­
ми, и злодей ошибается жертвой, — вот главный завиток
сложной фабулы. Бывшее у меня издание (вероятно, анг ­
лийское) осталось стоять на полке памяти в виде пухлой
книги в красном переплете, с водянисто-серой заглавной
картинкой, глянец которой сначала, когда книга была
нова, предохранял лист папиросной бумаги. Я помню
постепенную гибель этого листка, который сперва начал
складываться неправильно, а затем изорвался; сам же
фронтиспис, на котором, верно, изображался несчастный
брат Луизы Пойндекстер (и возможно, два-три койота,
если только сюда не припутывается “Смертельный Выст­
рел” , еще один роман Майн-Рида), так долго озарялся
жарким светом моего воображения, что выгорел совершен­
но (однако чудесным образом заменился Настоящим ланд­
шафтом, как я отметил, переводя эту главу на русский язык
в 19S3 году, а именно, видом в окне ранчи, которую мы
с тобой снимали в тот год: пустыня с кактусами и юккой,
утренним жалобным криком куропаточки — по -моему,
Гамбелевой, — преисполняющими меня чувством каких-то
небывалых свершений и наград).
Теперь нам предстоит встреча с моим двоюродным бра­
том Юриком, худеньким, смуглолицым мальчиком с круг­
лой, коротко остриженной головой и лучезарными серыми
глазами. Сы н разведшихся родителей, за которым не


484
Память, говори
приглядывал никакой гувернер, городской мальчик без
сельского поместья, он во многих отношениях отличался
от меня. Зимы он проводил в Варшаве, где его отец, барон
Евгений Рауш фон Траубенберг, был генерал-губернато­
ром, а летом приезжал гостить в Батово или Выру, если
только его мать, моя эксцентричная тетя Нина, не увозила
его за границу, на скучные воды Центральной Европы, где
она отправлялась на долгие одинокие прогулки, оставляя
его н а попечении гостиничных казачков и горничных.
В деревне Юрик вставал поздно, так что я не виделся с ним
до моего возвращения к завтраку после четырех-пятичасо -
вой охоты на бабочек. С самого раннего детства он был
абсолютно бесстрашен, но брезглив, недоверчив по части
“естественной истории”, не мог заставить себя прикоснуть­
ся ни к единой извивающейся твари, не переносил забав­
ной щекотки пойманного в кулак лягушонка, тычущегося
там, точно маленький человечек, или деликатной, приятно
прохладной, ритмично волнообразной ласки гусеницы,
всползающей по голой голени. Он коллекционировал рас­
крашенных оловянных солдатиков — я ничего в них не
понимал, но он знал их мундиры так же хорошо, как я
бабочек. Он не играл ни в какие игры с мячом, не умел
толком бросить камень, не умел даже плавать и скрыл это
от меня, и однажды — мы в тот раз пытались переправить­
ся через реку у лесопилки, переступая с одного плавучего
бревна на другое, — он едва не утонул, когда особенно
скользкий сосновый ствол, хлюпая, завертелся у него под
ногами.
Мы познакомились под Рождество 1904 года (мне было
пять с половиной, ему семь) в Висбадене: помню, он вы ­
шел из сувенирной л авки,и побежал ко мне с брелоком,
дюймовым серебряным пистолетиком, который ему не тер­
пелось мне показать, — и вдруг растянулся на тротуаре, но,
поднимаясь, не заплакал, не обращая внимания на разби­
тое в кровь колено и продолжая сжимать крохотное ору­
жие. Летом 1909 или 1910 года он восторженно развернул
предо мной драматические возможности книг Майн-Рида.
Он читал их по-русски (будучи во всем, кроме фамилии,
человеком куда более русским, чем я) и, подыскивая под­


Глава десятая
485
ходящую для игры фабулу, склонен был соединять их с
Фенимором Купером и с собственными темпераментными
выдумками. Я относился к этим играм с большей отрешен­
ностью и старался придерживаться сценария. Декорацией
нам служил обычно батовский парк, с тропинками еще
более извилистыми и коварными, чем в Выре. Для наших
лесных поединков мы пользовались пружинными пистоле­
тами, стреляющими с порядочной силой палочками длиной
с карандаш, при чем мы сдирали с медного кончика рези­
новую присоску. Позднее мы перешли на духовые ружья
разнообразных систем, которые били восковыми шариками
или маленькими оперенными стрелами — с несмертельны­
ми, но весьма чувствительными последствиями. В 1912 году
Юрик появился у нас с внушительным, украшенным пер­
ламутровыми накладками револьвером, который мой учи­
тель Ленский преспокойно отобрал у него и запер, впро­
чем, мы успели разнести из него крышку от обувной
коробки (прежде чем взяться за настоящую мишень — за
туза), которую мы по очереди держали над головой, стоя на
джентльменском расстоянии один от другого в зеленой
аллее, где, по слухам, много туманных лет назад произошла
дуэль. Следующее лето он провел в Швейцарии, с матерью —
и вскоре после его смерти (в 1919-м) она, вновь посетив тот
же самый отель и получив тот же номер, который они
занимали тогда, в июле, сунула руку в складку кресла в
поисках выпавшей заколки для волос и извлекла на свет
крохотного кирасира, спешенного, но все сжимающего
кривыми ножками бока незримого скакуна.
На неделю приехав к нам в 1914-м (шестнадцати с по­
ловиной лет против моих пятнадцати, разница уже начала
сказываться), он первым делом, едва мы оказались вдвоем
в саду, небрежно извлек “амбровую” папироску из малень­
кого серебряного портсигара, пригласив меня полюбо­
ваться формулой 3x4= 12, которую он выгравировал на
внутренней позолоте крышки в память о трех ночах, про­
веденных им, наконец-то, с графиней Г. Ныне он был
влюблен в молодую жену старика-генерала из Гельсинг­
форса и в капитанскую дочку из Гатчины. С чувством близ­
ким к отчаянию я встречал каждое новое проявление его


486
Память, говори
обличавшего светскую опытность стиля. "Откуда здесь
можно сделать несколько довольно приватных звонков?" —
спросил он. И я повел его мимо пяти тополей и старого
сухого колодца (из которого нас, всего года два назад,
вытянули на веревке трое перепуганных садовников);,
к коридорчику в крыле для прислуги, где на опечатанной
солнцем стене висел самый дальний и древний из телефо­
нов имения, глыбоподобный ящик с ручкой, которую при­
ходилось с металлическим лязгом накручивать, чтобы вы з­
волить из него тоненький голос телефонистки. Сидя на
придвинутом к стене сосновом столе и болтая длинными
ногами, он непринужденно беседовал о том о сем со слуга­
ми(чегоотменяниктонеждал,даяинезналбы—как)—
престарелым лакеем с густыми бакенбардами, которого я
никогда прежде не видел улыбающимся, или с бойкой
посудомойкой, чью голую шею и откровенный взгляд я
только тут и приметил. После того как Юрик завершил
третий иногородний разговор (я со смесью облегчения и
досады обнаружил, что французский его из рук вон плох),
мы отправились с ним в деревенскую бакалейную лавку,
куда я иначе и не помыслил бы заглянуть, не говоря уж
о том, чтобы купить в ней три фунта черно-белых подсол­
нечных семечек. На обратном пути мы, окруженные бабоч­
ками раннего вечера, ищущими мест для ночлега, жевали и
сплевывали, и он показал мне, как поставить этот процесс
на конвейер: расщепить семечко правосторонними зубами,
вылущить ядрышко языком, выплюнуть половинки лузги,
переместить гладкое ядрышко к левым коренным зубам и
жевать, тем временем разгрызая справа новое семечко,
которое ждет та же участь. Кстати, насчет правых — Юрик
признался, что он твердый “монархист” (скорей романти­
ческого, чем политического толка), и с большим неодобре­
нием отозвался о моем якобы “демократизме". Он прочи­
тал мне несколько образчиков своей гладкой, альбомной
поэзии и с гордостью сообщил, что Диланов-Томский,
модный поэт (обожавший итальянские эпиграфы и распре­
деление стихов по разделам с заглавиями вроде “ Песни
утраченной любви”, “ Ночные урны” и тому подобные),
похвалил его за эффектную, “длинную” рифму “внемлю


Глава десятая
487
музе я ” и “любовная контузия”, которую я парировал луч­
шей моей (еще не использованной) находкой: “заповедь” —
“ посапывать” . Юрик гневался на Толстого за отрицание им
воинского искусства и пылко обожал князя Андрея Бол­
конского — ибо только что открыл для себя “ Войну и
Мир” , которую я прочел одиннадцатилетним (в Берлине,
на турецкой софе нашей сумрачно рококошной квартиры
на Приватштрассе, выходившей на темный, сырой парк
за домом, с лиственницами и гномами, так и застрявшими
в этой книге навек, будто почтовая открытка).
Вдруг вижу себя в юнкерской форме: мы снова направ­
ляемся в деревню, стоит уже 1916 год, и мы (подобно
Морису Джеральду и обреченному Генри Пойндекстеру)
поменялись одеждой — на Юрике мой костюм из белой
фланели и полосатый галстук. З а недолгую неделю, что он
тогда прогостил у нас, мы изобрели развлечение, описания
которого я нигде пока не встречал. В нижней части нашего
сада, на окруженной жасминами маленькой круглой пло­
щадке для игр стояли качели. М ы подтягивали их веревки
так, чтобы зеленая доска качелей пролетала над самым
носом и лбом того, кто навзничь лежал под ней на песке.
В начале забавы один из нас вставал на доску и раскачивал
ее, другому же полагалось утвердить затылок на отмечен­
ном месте и смотреть, как с огромной, казалось, высоты
доска проскальзывает над его запрокинутым лицом. А че­
рез три года, он, офицер деникинской кавалерии, пал, сра­
жаясь с красными в северном Крыму. Я видел его, мертво­
го, в Ялте: весь перед черепа был сдвинут назад силой
нескольких пуль, ударивших его, словно железная доска
чудовищных качелей, когда он, обогнав свой отряд, безрас­
судно поскакал один на красный пулемет. Так утолил он
пожизненную жажду боевого бесстрашия, последнего доб­
лестного броска с револьвером или обнаженной саблей
в руке. И если бы я был вправе сочинить ему эпитафию,
я мог бы в виде итога сказать — словами, более пышными,
чем те, что я сумел подобрать здесь, — что всем и чувства­
ми, всеми помыслами правил в Юрике один дар: чувство
чести, равное, в нравственном смысле, абсолютному слуху.


488
Память, говори
2
Недавно я перечел “The Headless Horseman” (в неприв­
лекательном издании без всяких иллюстраций). В нем есть
проблески таланта. Возьмем для примера тот бар в бревен­
чатом техасском отеле, в лето Господне (как выражается
капитан) 1850-ое, с барманом без сюртука, большим фран­
том — на нем рубашка с рюшами “из самого лучшего по­
лотна и кружев”. Цветные графины (среди которых “анти­
кварно тикаю т” голландские часы) “кажутся радугой за его
плечами и как бы венчиком окружают его надушенную
голову” . Из стекла в стекло переходят и лед, и вино, и
моногахила. Запах мускуса, абсента и лимонной корки
наполняет таверну. Резкий свет канфиновых ламп подчер­
кивает темные астериски, произведенные “экспектораци-
ей” на белом песке, которым усыпан пол. В другое лето
Господне, а именно 1941-е, я поймал несколько очень хо­
роших ночниц у неоновых огней газолиновой станции
между Далласом и Форт-Уортом.
В бар входит элодей, “рабо-секущий миссиссиппец” ,
бывший капитан волонтеров, красивый, нарядный и озлоб­
ленный Кассий Калхун. Он провозглашает тост — “Амери­
ка для американцев, а иностранных проныр долой, особен­
но п-х [уклончивость, сильно меня озадачившая, когда я об
нее впервые споткнулся: покойных? противных?] ирланд­
цев!” — при чем нарочно толкает Мориса Мустангера (пун­
цовый шарф, бархатные панталоны с разрезами, горячая
ирландская кровь), молодого коноторговца, а на самом
деле баронета, сэра Мориса Джеральда, как выясняется под
конец книги к сугубому восхищению его невесты. Быть
может, неуместные восхищения вроде этого и были причи­
ной того, что столь быстренько закатилась слава нашего
романиста-ирландца на второй его родине.
Немедленно после толчка Морис совершает ряд дей­
ствий в следующем порядке: ставит свой стакан на стойку;
вынимает из кармана шелковый платок; отирает им с вы­
шитой груди рубашки “осквернившее ее виски”; перекла­
дывает платок из правой руки в левую; берет со стойки
полупустой стакан; выхлестывает остаток его содержимого
в лицо Калхуну; спокойно ставит стакан опять на стойку.


Глава десятая
489
Эту серию действий я все еще помню наизусть, так часто
мы разыгрывали ее с двоюродным братом.
Дуэль на шестизарядных кольтах состоялась тут же
в опустевшей таверне. Несмотря на интерес, возбуждаемый
поединком (“оба были ранены... кровь прыскала на песок
пола”), что-то неудержимо побуждало меня покинуть в
мечтах таверну и смешаться с затихшей перед отелем тол­
пой, чтобы поближе рассмотреть ( “в душистом сумраке”)
неких “сеньорит сомнительного звания” .
Еще с большим волнением читал я о Луизе Пойндек­
стер, белокурой кузине Калхуна, дочке сахарного плантато­
ра, “самого высокого и кичливого из подобных ему” (хотя
почему старый сахарный заводчик должен быть непремен­
но высок и кичлив для меня оставалось загадкой). Она
является перед нами томимая муками ревности (хорошо
известной мне по детским балам, когда Мара Ржевуская,
бледная девочка с белым бантом в черных волосах внезап­
но и необъяснимо начинала не замечать меня), стоящей на
краю своей “azotea” , опершись белой рукой о каменный
парапет, “еще влажный от ночных рос” , чета ее грудей
поднимается и опускается в быстром, судорожном дыха­
нии, позвольте перечесть, чета ее грудей поднимается и
опускается, а лорнет направлен...
Этот лорнет я впоследствии нашел в руках мадам Бова-
ри, а потом его держала Анна Каренина, от которой он
перешел к чеховской Даме с Собачкой и был ею потерян на
ялтинском молу. Луизой он был направлен в пятнистую
тень под мескитами, где любимый ею всадник вел невин­
ную беседу с дочкой богатого “haciendado” , донной Айси-
дорой Коваруббио де Лос Ланос (чьи “волосы на голове
спорили пышностью с хвостом дикого коня”).
“ Мне как-то случилось, — объяснил впоследствии Мо­
рис Луизе на одной из конных прогулок, — оказать донне
Айсидоре небольшую услугу, а именно избавить ее от шай­
ки дерзких индейцев” . “ Небольшую услугу, говорите вы! —
воскликнула молодая креолка.
— Да знаете ли вы, что кабы
мужчина оказал м не такую услугу...” “Чем бы вы наградили
его?” — спросил Морис с нетерпением. “ Pardieu!1Я бы его
Клянусь Богом! (иси.)


490
Память, говори
полюбила!” “В таком случае я отдал бы полжизни, чтобы
вы попали в лапы Дикого Кота и его пьяных товарищей,
а другую — чтобы вас спасти” .
И тут наш галантный автор вкрапливает странное при­
знание: “Сладчайшее в моей жизни лобзание было то, ко ­
торое имел я сидючи в седле, когда женщина — прекрасное
создание, в отъезжем поле, — перегнулась ко мне со своего
коня и меня, конного, поцеловала” .
Это “сидючи” придает, признаем, и плотность и про­
должительность лобзанию, которое капитан с таким удоб­
ством “имел” , но даже в одиннадцать лет мне было ясно,
что такая кентаврская любовь поневоле несколько ограни­
чена. К тому же Юрик и я знали одного мальчика, который
это испробовал, но лошадь девочки спихнула его лошадь в
канаву с водой. Истомленные приключениями в чаппарале,
мы ложились на траву и говорили о женщинах. Невинность
наша кажется мне теперь почти чудовищной при свете
разных “любовных исповедей” (которые можно найти у
Хавелока Эллиса и где угодно), где речь идет о спариваю­
щихся, будто безумные, малютках. Трущобы любви были
незнакомы нам. Довелись нам услышать о двух нормальных
пареньках, идиотски онанирующих в обществе друг друга
(как о том столь сочувственно, с описанием всех запахов,
повествуется в современных американских романах), нам
даже мысль о подобном деянии показалась бы столь же
комичной и невозможной, как любовная связь с родив­
шимся без рук, без ног существом. Нашим идеалом была
королева Гвиневера, Изольда, не лишенная жалости belle
dame1, жена другого, гордая и покорная, светская и нестро­
гая, с тонкими щиколками и узкими руками. Девочки в
аккуратных чулочках и туфельках, с которыми мы и другие
мальчики встречались на танцевальных уроках и рожде­
ственских балах, вмещали все волшебство, всю сладость,
все звезды елки, сохраненной в их райках вместе с пункти­
рами пламени, и они дразнили нас, оглядываясь через пле­
чо, упоительно участвуя в наших смутно праздничных снах,
но они, эти нимфетки, принадлежали к иному классу
1 Прекрасная дама (Фр )-


Глава десятая
491
существ, чем юные красавицы и хищницы в огромных
шляпах, к которым на самом деле тянулись наши сердца.
Заставив меня кровью подписать клятву молчания, Юрик
поведал мне о замужней даме в Варшаве, к которой он,
двенадцати-тринадцатилетний, питал тайную страсть и лю ­
бовником которой стал года два спустя. Боюсь, рассказ
о моих пляжных подружках выглядел бы, в сравнении,
скудновато; не помню, какую подмену — под стать его
роману — я им выдумал. Впрочем, в том самом году нечто
вроде романтического приключения мне все-таки довелось
испытать. Я собираюсь продемонстрировать очень трудный
номер, своего рода двойное сальтомортале с “вализским”
перебором (меня поймут старые акробаты), и посему про­
шу совершенной тишины.
3
Август 1910 года брат и я провели в Бад Киссингене
с нашими родителями и гувернером (Ленским); затем отец
и мать отправились в Мюнхен и в Париж, оттуда вернулись
в Петербург, а из Петербурга приехали в Берлин, где мы,
мальчики, прожили с Ленским осень и начало зимы, вып­
равляя зубы. Американский дантист — Лоуэлл либо Лоуэн,
точного имени его я не помню, — выкорчевал некоторые
из наших зубов, а оставшиеся перекрутил тесемками перед
тем, как обезобразить нас проволоками. Даже ужаснее ре­
зиновой груши, накачивавшей в дупло жгучую боль, были
ватные тампоны — я не выносил сухости их прикоснове­
ний и взвизгов, — которые накладывались пациенту между
деснами и языком для удобства хирурга; и была еще льнув­
шая к беспомощным глазам картинка в оконном стекле,
какой-нибудь пасмурный морской вид или серый виноград,
встряхиваемый унылыми содроганиями далеких трамваев
под унылыми небесами. “ И н ден Цельтен ахтцен А” —
адрес, хореически приплясывая, возвращается ко мне,
а следом за ним и шепотливый ход кремового электричес­
кого таксомотора, привозившего нас туда. Мы считали, что
нам полагается много развлечений в награду за эти адские
утра. Брат любил музей восковых фигур, расположенный


492
Память, говори
в аркадах близ Унтер ден Линден, — гренадеры Фридриха,
Бонапарт, интимно беседующий с мумией, молодой Лист,
сочинивший во сне рапсодию, и убитый Марат; а для меня
(еще не знавшего тогда, что Марат был завзятым лепидо-
птеристом) имелся на углу тех же аркад знаменитый мага­
зин Грубера, торговавший бабочками, — пропахший кам­
форой рай наверху узкой крутой лестницы, по которой я
взбирался чуть ли не каждый второй день, чтобы осведо­
миться, доставили ли наконец заказанную мной теклу Чап­
мэна или недавно вновь открытую белянку Манна. Мы
испробовали теннис на публичных кортах, но зимний ветер
нес поперек площадки сухие листья, да кроме того и Л ен­
ский играть толком не умел, хоть и настаивал, чтобы мы
играли втроем, при чем не снимал пальто. Вследствие этого
мы стали почти ежедневно посещать скетинг ринк на Кур-
фюрстендаме. Помню, ролики неизменно прикатывали
Ленского к колонне, которую о н все пытался обнять, но с
ужасным лязгом рушился; немного поупорствовав, он удо­
вольствовался тем, что сидел в одной из лож за плюшевым
парапетом, поедая клин чуть подсоленного торга мокка со
взбитыми сливками, между тем как я раз за разом самодо­
вольно обгонял отважно ковыляющего Сергея — один из
тех саднящих кратеньких фильмов, что имеют обыкнове­
ние постоянно прокручиваться в мозгу. Военный оркестр
(Германия была в те годы страной музыки), управляемый
необычайно пружинистым дирижером, оживал каждые де­
сять, примерно, минут, но не мог заглушить неумолкаемой,
стремительной воркотни роликов.
Существовала в России, да и сейчас без сомнения суще­
ствует, особая порода мальчиков, которые, вовсе не обяза­
тельно отличаясь атлетической внешностью или обширным
умом, собственно говоря, зачастую весьма вяло проявляя
себя в школе, обладая тощим сложением и быть может
даже предрасположением к чахотке, тем не менее феноме­
нально преуспевали в футболе и шахматах и с невероятной
легкостью и грацией научались всякому новому спорту
(Боря Шик, Костя Букетов, прославленные братья Шара-
бановы, — где все они ныне, мои соратники и соперники?).
Я хорошо катался на коньках, поэтому перейти на ролики
мне было не труднее, чем мужчине заменить обычную


Глава десятая
493
бритву на безопасную. Очень скоро я научился исполнять
на этом паркетном ринке два-три заковыристых роликовых
шага и скоро уже танцевал с пылом и мастерством, каких
не дождалась от меня ни одна бальная зала (мы, Шики и
Букетовы, на балах, как правило, не блещем). Было там
несколько инструкторов в красной форме, средней между
мундиром гусара и ливреей гостиничного казачка. Все они
говорили на той или иной разновидности английского язы­
ка. Среди постоянных посетителей я вскоре заприметил
группу молодых американок. Сначала все о ни сливались
для меня в общее кружение яркой, экзотической красоты.
Дифференциация началась, когда во время одного из моих
сольных танцев (за несколько секунд до худшего падения,
которые мне когда-либо пришлось претерпеть) кто-то что -
то сказал обо мне, я стремительно повернулся, и чудесный,
струнно звенящий женский голос откликнулся: “Да, такой
ловкий!”
До сих пор вижу ее, высокую, в небесно-синем, по мер­
ке сшитом костюме, в большой бархатной шляпе, пронзен­
ной сверкающей булавкой. По очевидным причинам я ре­
шил, что ее зовут Луизой. По ночам я не спал, воображая
ее в разного рода романтических положениях, думая о ее
стройном стане и белой шее и удивляясь странному не­
удобству, которое я до той поры связывал только с натира­
ющими рейтузами. Как-то под вечер я увидел ее в вестибю­
ле ринка с самым лихим из инструкторов, и этот гладко
причесанный наглец типа Калхуна держал ее за кисть
и что-то выспрашивал с кривой ухмылкой, а она глядела
в сторону и по-детски вертела так и сяк плененной рукой,
и в ближайшую ночь я застрелил его, заарканил, зарыл
живым в землю, опять застрелил, задушил, язвительно ос­
корбил, холодно взял на мушку, пощадил и оставил вла­
чить жизнь в вечном позоре.
Высоко нравственному и несколько наивному Ленско­
му, впервые попавшему за границу, не всегда удавалось
легко согласовать свой интерес к туристским приманкам
с педагогическим долгом. Мы с братом этим пользовались
и заводили его в места, куда родители нас бы может быть
и не пустили. Так, например, он легко поддался приманчи-
вости Винтергартена, и вот однажды мы очутились с ним


494
Память, говори
сидящими в одной из передних лож и потягивающими
“айсшоколаде”. Программа была обычная: жонглер во фра­
ке; певица, которая вспыхивала поддельными каменьями
на груди, заливаясь концертными ариями в переменных
лучах зеленого и красного света: затем комик на роликах.
Между ним и велосипедным номером (о котором скажу в
свое время) было в программе объявлено: The Gala Girls1, —
и с потрясающей и постыдной внезапностью, напомнив­
шей мне мое падение на ринке, я узнал моих американских
красавиц в гирлянде бесстыжих, горластых “герльз” , кото­
рые, рука об руку, переливались справа налево и потом
обратно, ритмически вскидывая десяток одинаковых ног
из-под десятка воланистых венчиков. Я нашел лицо моей
Луизы и понял, что все кончено, что я потерял ее, что
никогда не прощу ей слишком громкого пения, улыбки
слишком красного рта, смехотворного переодевания, столь
не схожего с очаровательными повадками не только "гор­
дой креолки” , но и "сеньорит сомнительного звания”.
Сразу перестать думать о ней я, конечно, не мог, но испы­
танное потрясение, видимо, послужило толчком для индук­
тивного процесса, ибо вскоре я заметил, что теперь уже
любой женский образ возбуждает знакомое мне, все еще
загадочное неудобство. Я спросил о нем у родителей (вер­
нувшихся в Берлин посмотреть, как подвигаются наши
дела), и отец деловито зашуршал немецкой газетой, только
что им развернутой, и ответил по-английски (с интонацией
"м нимой цитаты” , при помощи которой он любил разго­
няться в речах): “Это, мой друг, всего лишь одна из абсур­
дных комбинаций в природе — вроде того, как связаны
между собой смущение и зардевшиеся щеки, горе и крас­
ные глаза, shame and blushes, grief and red eyes... Tolstoy vient
de mourir12” , — внезапно прибавил он другим, ошеломлен­
ным голосом, обращаясь к моей матери.
“Да что ты! — удрученно воскликнула она, соединив
руки, и затем прибавила: — Пора домой” , — точно смерть
Толстого была предвестником каких-то апокалиптических
бед.
1 Веселые девочки (англ.) .
2 Толстой умер (фр.).


Глава десятая
495
4
Вернемся теперь к велосипедному номеру — по крайней
мере, в моей версии. Летом следующего года Юрик не
приезжал в Выру, и я остался наедине с моими романтичес­
кими волнениями. В дождливые дни, сидя на корточках
перед редко навещаемой книжной полкой, в полумраке,
как бы умышленно мешающем мне в моих тайных иссле­
дованиях, я разыскивал значение всяких темных, темно
соблазнительных и раздражительных терминов, в русском
восьмидесяти-двух-томном издании Брокгаузовской эн­
циклопедии, где, в видах экономии, заглавное слово той
или этой статьи замещалось на протяжении подробного
изложения темы его начальной буквой, так что колонки
плотной, набранной миньоном печати не только требовали
усиленного внимания, но и приобретали мишурное сход­
ство с маскарадом, на котором сокращение малоизвестного
слова играло с алчным взглядом в прятки: "Моисей безус­
пешно боролся с П .... В новейшие времена семейная П.
была сильно развита в Австрии, в царствование Марии-
Терезы... Во многих местах в Германии доход от П. посту­
пал в пользу духовенства... Только в 1843 г. П . была объяв­
лена терпимою и в СПб... Изнасилованная хозяином,
детьми его или кем-либо из прислуги в самом раннем воз­
расте 9—10—12 лет, такая сирота почти всегда оканчивает
профессиональной П.”
—
и так далее, и все это скорее
облекало в тайну намеки на разврат, которые я встретил,
впервые принявшись за Чехова и Андреева, чем проливало
на них трезвый истолковательный свет. Ловлею бабочек и
всякими видами спорта заполнялись солнечные часы, но
никакое физическое утомление не могло унять беспокой­
ство, ежевечерне высылавшее м еня в смутное путешествие.
После верховых прогулок, которым посвящалась большая
часть предвечернего времени, велосипедная езда в цветных
сумерках вселяла в меня удивительно мягкое чувство едва
ли не бесплотности. В соответствии с моими представлени­
ями о гоночных моделях, рулевые рога моего Энфильда
я перевернул так, что их концы были ниже уровня седла.
Я летел по парковым аллеям, следуя вчерашнему оттиску
моих же дунлоповых шин; тщательно объезжал кряжи дре­


496
Память, говори
весных корней; намечал издали палую веточку и с легким
треском надламывал ее чуткой передней шиной; ловко ла­
вировал между двумя плоскими листочками или между
камушком и ямкой в земле, из которой его выбило накану­
не; наслаждался краткой гладью мостка над ручьем; пр о­
скакивал проволочную ограду теннисной площадки; толч­
ком колеса отпахивал беленую калитку в конце парка;
и затем, в упоении воли и грусти, разгонялся вдоль спек­
шейся, приятно липкой обочины долгих полевых дорог.
В то лето я каждый вечер проезжал мимо золотой от
заката избы, на пороге которой стояла Поленька, однолет­
ка моя, дочка нашего старшего кучера Захара, — стояла,
опершись о косяк, мягко и свободно, как водится в сель­
ской России, сложив на груди руки. Она следила за моим
приближением с удивительно приятным сиянием на лице,
но по мере того, как я подъезжал, сияние сокращалось до
полуулыбки, затем до слабого отсвета в уголках ее сжатых
губ, а там и он, наконец, выцветал, так что поравнявшись
с ней, я не находил никакого выражения на ее прелестном
круглом лице. Но как только я проезжал и оглядывался на
нее, перед тем как взмыть в гору, уже опять намечалась
впадинка, опять лучились таинственным светом ее дорогие
черты. Я никогда не сказал с ней ни слова, но долго после
того как я перестал ездить вечерами по той дороге, наше
сводившееся к обмену взглядами знакомство время от вре­
мени еще возобновлялось в течение двух-трех лет. Она
появлялась откуда ни возьмись и всегда стояла немного в
сторонке, всегда босая, потирая подъем одной ноги об икру
другой или почесывая четвертым пальцем пробор в светло-
русых волосах, и всегда прислонялась к чему-нибудь —
к двери конюшни, пока седлают мне лошадь, или к стволу
дерева в резко-яркое сентябрьское утро, когда всей оравой
деревенская прислуга собиралась провожать нас на зиму в
город. С каждым разом ее грудь казалась мне мягче, а го ­
лые руки крепче, и раз-другой, незадолго до того как она
пропала из виду (выданная в шестнадцать лет за кузнеца из
далекого села), я заметил блеск нежной насмешки в ее
широко расставленных светло-карих глазах. Странно ска­
зать, но в моей жизни она была первой, имевшей колдов­
скую способность прожигать мой сон насквозь (а достигала


Глава десятая
497
она этого просто тем, что н е давала погаснуть улыбке) и
вытряхивать меня в липко-влажное бодрствование всякий
раз что снилась мне, а между тем в сознательной жизни
я даже пуще боялся испытать отвращение от запекшейся
грязи на ее ногах и затхлого запаха крестьянского платья,
чем оскорбить ее тривиальным псевдо-господским ухажи­
ванием.
5
Прежде чем расстаться с ее навязчивым образом, мне
хотелось бы задержать перед глазами две особенно живые
картины. Первая долго жила во мне совершенно отдельно
от Поленьки, связуемой мною с дверьми и закатами, как
если бы я подсмотрел русалочье воплощение ее жалостной
красоты, которое лучше оставить в покое. Дело было в
июне того года, когда нам обоим минуло по тринадцать
лет; я пробирался по берегу Оредежи, преследуя так на­
зываемых “парнасцев” — Pamassius mnemosyne, говоря
точнее, — диковинных, древнего происхождения бабочек
с полупрозрачными, глянцевитыми, шуршащими крылья­
ми и пушистыми вербными брюшками. Погоня завела
меня в заросль млечно-белых черемух и ольх у самого края
холодной синей реки, как вдруг донеслись крики и всплес­
ки, и я увидел из-за благоухающего куста Поленьку и
трех-четырех других подростков, полоскавшихся нагишом
у развалин старой купальни, в нескольких футах от меня.
Мокрая, задыхающаяся, с соплей под курносым носом,
с детскими ребрами, выгнутыми под бледной пупырчатой
от холода кожей, с забрызганными черной грязью икрами,
с круглым гребешком, горевшим в темных от влаги воло­
сах, она спасалась от бритоголовой, тугопузой девочки и
бесстыдно возбужденного мальчишки с тесемкой вокруг
чресел, применяемой в этих местах против сглазу, которые,
хлеща и шлепая по воде вырванными стеблями водяных
лилий, обратили ее в торопливое бегство; и секунду-другую —
прежде чем уползти в тусклом тумане отвращения и жела­
ния — я смотрел, как чужая Поленька дрожит, присев на
досках полуразломанного причала, скрещенными руками


498
Память, говори
прикрывая от восточного ветра груди и показывая пресле­
дователям кончик языка.
Второй образ относится к святкам 1916 года. Стоя в
тиш ине на устланной снегом платформе станции Сиверс-
кой, что на Варшавской линии (самой близкой к нашему
сельскому дому), я смотрел на дальнюю серебряную рощу,
постепенно становившуюся свинцовой под вечереющим
небом, и ждал, чтобы появился из-за нее тускло-фиолето­
вый дым поезда, который должен был доставить меня
обратно в Петербург после дня лыжного спорта. Дым по­
слушно появился, и в эту же минуту она прошла мимо меня
с другою девушкой — обе были в толстых платках, в боль­
ших валенках, в ужасных бесформенных стеганых кофтах
с ватой, торчавшей из прорванной черной материи, и про­
ходя, Поленька, с синяком под глазом и вспухнувшей
губой (муж, что ли, бил ее по праздникам?), заметила, ни
к кому не обращаясь, задумчиво и мелодично: “А барчук-
то меня не признал”, — только этот один раз и довелось
мне услышать ее голос.6
6
Этим голосом говорят со мною ныне те летние вечера,
когда отроком я, бывало, катил мимо ее избы. В том месте,
где полевая дорога вливалась в пустынное шоссе, я слезал
с велосипеда и прислонял его к телеграфному столбу. На
целиком раскрывшемся небе медлил грозный в своем вели­
колепии закат. Среди его незаметно меняющихся нагро­
мождений взгляд различал ярко-пятнистые структурные
детали небесных организмов, и червонные трещины в чёр­
ных массивах, и гладкие эфирные берега, похожие на ми­
ражи пустынных островов. Я тогда еще не знал (теперь
отлично знаю), что мне делать с такими вещами, — как
избавляться от них, переплавлять их в нечто такое, что
можно в печатном виде отдать читателю, пускай он справ­
ляется с блаженной дрожью; и это незнание усугубляло
томление. Исполинская тень начинала заливать равнину,
и в тишине ровно гудели столбы, и питающиеся по ночам
существа начинали всползать по стеблям своих кормовых


Глава десятая
499
растений. Хруп, хруп, хруп — прелестный полосатый червь,
не изображенный у Спулера, вцепившись в ствол коло­
кольчика, работал челюстями по краю ближайшего листка,
выедая в нем сверху вниз неторопливый полукруг, разгибая
шею и снова понемногу сгибая ее, чтобы углубить аккурат­
ную лунку. Машинально я переводил едока вместе с его
растеньицем в спичечный коробок, чтобы свезти домой,
где на следующий год он породит для меня Дивный Сюр­
приз, но мои мысли были далеко: Зина и Колетт, мои
пляжные подружки; танцовщица Луиза; все те раскраснев­
шиеся, душисто-волосые, в низко повязанных поясах де­
вочки на детских праздниках; томная графиня Г., пассия
моего двоюродного брата, Поленька, улыбающаяся в аго­
нии моих новых снов; все это сливалось в один образ, мне
неизвестный, но который мне скоро предстояло узнать.
Помню один такой вечер. Блеск его рдел на моем вело­
сипедном звонке. Над черной музыкой телеграфных струн
веерообразно застыли густо-лиловые тучи на фламингово­
розовой подкладке; это было как чудовищная овация с
заменой звуков красками и формами! Овация стихала, и с
нею гасло все; но над самым горизонтом, в светозарном
бирюзовом просвете под слоями почерневших туч, глазу
представлялась даль, которую только очень глупый чита­
тель мог бы принять за запасные части того или любого
иного заката. Она занимала совсем небольшую долю ог­
ромного неба, и была в ней та особая отчетливость, которая
свойственна предметам, если смотреть не с того конца в
телескоп. Там, в миниатюрном виде, расположилось, под­
жидая, семейство ведряных облаков, скопление светлых
завоев, анахронизм млечных красок; нечто очень далекое,
но разработанное до последних подробностей; фантасти­
чески уменьшенный, но безупречно сформированный,
совсем уже готовый для сдачи мне, мой завтрашний ска­
зочный день.


Глава одиннадцатая
1
Чтобы восстановить лето 1914 года, в которое мной
овладело цепенящее неистовство стихосложения, мне толь­
ко нужно живо вообразить некий “павильон”, а вернее
беседку. Долговязый пятнадцатилетний подросток, каким я
был тогда, спрятался в ней от грозы, которых необычайное
множество пролилось тем июлем. Беседка моя снится мне
самое малое дважды в год. Появляется она, как правило,
совершенно независимо от содержания сна, каковым, разу­
меется, может быть все что угодно, от Авалона до явнобра-
чия. Она, так сказать, мреет где-то рядом, словно скромная
подпись художника. Я нахожу ее приставшей в уголку
живописного полотна сновидения или затейливо внизан-
ной в какую-нибудь декоративную часть картины. Однако
временами она как бы замирает поодаль, немного барочная
и все же не спорящая со статью деревьев — темной ели,
белой березы, побег которой однажды пробился через ее
дощатый пол. Винно-красные, бутылочно-зеленые и тем ­
но-синие ромбы цветных стекол беседки сообщают нечто
часовенное ее решетчатым оконцам. Она осталась такой
же, какой была в мою отроческую пору, — старая, крепкая
деревянная постройка над папоротниковым оврагом в ста­
рой, приречной части нашего вырского парка. Осталась
такой же или, может быть, чуть получшела. В той, насто­
ящей, не хватало нескольких стекол, и ветер заметал вов­
нутрь крошащуюся листву. Узкий мосток над яругой в са­
мой глуши парка и беседка, встающая в середине его, будто
сгущенная радуга, становились после недолгого дождика
скользкими, словно натертыми темной и, пожалуй, вол­
шебной мазью. Этимологически “pavilion” и “papilio” 1 —
1 Беседка... бабочка.


Глава одиннадцатая
SOI
близкие родственники. Мебели внутри не было никакой,
лиш ь откидной, на ржавых петлях, столик под восточным
окном, сквозь два-три опустевших или прозрачных ромба
которого проглядывал между синих расплывов и пьяных
краснот отблеск реки. На полу у моих ног лежал на спине
мертвый слепень, рядышком с бурыми останками березо­
вой сережки. А на уцелевших пятнах побелки снутри двери
забредавшие сюда чужаки оставляли надписи вроде “Здесь
были Даша, Тамара и Лена” или “Долой Австрию!” .
Гроза миновала быстро. Ливень, масса рушащейся воды,
под которой корчились и перекатывались деревья, вдруг
сразу выродился в косые линии безмолвного золота, разби­
тые на короткие и длинные прочерки, выступающие из
фона, образованного стихающим волнением листвы. Безд­
ны сладостной синевы расползались между огромными
облаками — груда на груде, ослепительно белые, лиловато -
пепельные, лепота, плавучие легенды, гуашь и гуано, —
и в линиях их различался то тайный намек на женскую
грудь, то посмертная маска поэта.
Теннисный корт обратился в край великих озер.
За парком, над дымящимися полями, вставала радуга;
поля обрывались зубчатой темной границей далекого ель­
ника; радуга частью шла поперек него, и этот кусок леса
совершенно волшебно мерцал сквозь бледную зелень и
розовость натянутой перед ним многоцветной вуали —
нежность и озаренность его обращала в бедных родствен­
ников ромбовидные цветные отражения, отброшенные воз­
вратившимся солнцем на дверь беседки.
Следующий миг стал началом моего первого стихотво­
рения. Что подтолкнуло его? Кажется, знаю. Без единого
дуновения ветерка, один только вес дождевой капли,, сия ­
ющей в паразитической роскоши на душистом сердцевид­
ном листке, заставляет его кончик кануть вниз, и подобие
ртутной капли внезапно соскальзывает по его срединной
прожилке, и лист, обронив яркий груз, взлетает вверх.
Лист, душист, благоухает, роняет — мгновение, за которое
все это случилось, кажется мне не столько отрезком, сколь­
ко разрывом времени, недостающим ударом сердца, сразу
вернувшимся в перестуке ритма: говорю “в перестуке” ,
потому что когда и впрямь налетел ветер, деревья приня­


502
Память, говоры
лись все разом бодро стряхивать капли, настолько же при­
близительно подражая недавнему ливню, насколько стро­
фа, которую я уже проборматывал, походила на потрясенье
от чуда, испытанное мною в миг, когда сердце и лист были
одно.
2
Под жадным послеполуденным жаром скамьи, мостки
и пни (в сущности, все, кроме корта) сохли с невероятной
быстротой, и вскоре от моего начального вдохновения по­
чти ничего не осталось. Но хоть яркая щелка закрылась,
я продолжал упорствовать в сочинительстве. Посредником
моим оказался русский язык, однако с тем же успехом им
мог стать украинский, "бейсик инглиш” или воляпюк.
Стихи, произведенные мною в те дни, были, пожалуй,
не более чем знаком того, что я жив, что мною владеют,
владели или, уповательно, будут владеть некие сильные
чувства. То было проявление скорее способности ориенти­
роваться, чем искусства, схожее, стало быть, с полосками
краски на валуне при дороге или колонкой из уложенных
друг на друга камней, метящей горную тропу.
Впрочем, с другой стороны, вся поэзия относительна:
старания выразить свое отношение ко вселенной, объятой
сознанием, это позыв незапамятный. Длани сознания
тянутся, ощупывают, и чем они длиннее, тем лучше. Щу­
пальца, а не крылья, вот прирожденные органы Аполлона.
Вивиан Дабл-Морок, мой философический друг, в по ­
зднейшие годы говаривал, что если ученый видит все, что
происходит в одной точке пространства, то поэт ощущает
все, происходящее в одной точке времени. Задумавшись,
он постукивает себя по колену карандашом, смахивающим
на волшебную палочку, и в этот же самый миг автомобиль
(с нью-йоркским номером) пролетает дорогой, ребенок
стучится в сетчатую дверь соседской веранды, старик в
Туркестане зевает посреди мглистого сада, венерианский
ветер катит крупицу пепельного песка, доктор Жак Хирш
в Гренобле надевает очки для чтения, и происходят еще
триллионы подобных же пустяков,
—
создающих, все


Глава одиннадцатая
503
вместе, мгновенный, просвечивающий организм событий,
сердцевиной которого служит поэт (сидящий в садовом
кресле в Итаке, штат Нью-Йорк).
В то лето я был слишком юн для выработки сколько-
нибудь основательной теории “космического синхрониз­
ма” (процитируем вновь моего философа). Но я хотя бы
открыл, что человек, который надеется стать поэтом, дол­
жен обладать способностью думать о нескольких вещах
зараз. Во время неторопливых блужданий, сопровождавших
сочинение первого из моих стихотворений, я столкнулся
с нашим сельским учителем, рьяным социалистом, челове­
ком достойным, всей душой преданным моему отцу (я рад
вновь поприветствовать этот образ), вечно улыбающимся,
вечно потеющим, вечно с тугим букетиком полевых цветов.
Чинно беседуя с ним о внезапном отъезде отца в город,
я одновременно и с равной ясностью регистрировал не
только его увядающие цветы, цветастый галстук, угрей на
мясистых закрутках ноздрей, но и долетавший издалека
унылый голосок кукушки, и блестку опускающейся на до­
рогу полевой перламутровки, и запомнившиеся мне кар­
тинки (увеличенные изображения сельскохозяйственных
вредителей и портреты бородатых русских писателей)
в просторных классах деревенской школы, которую я наве­
щал раза два; и — продолжая перечисление, вряд ли спо­
собное передать призрачную простоту процесса в целом, —
трепет какого-то вполне постороннего воспоминания (о по­
терянном мной педометре), выпущенного из соседней
клетки мозга; и вкус травинки, которую я жевал, смеши­
вался с кукованием и со взлетом бабочки, и во все это
время я полно и безмятежно сознавал многослойность мо­
его сознания.
Он улыбнулся, поклонился (преувеличенным поклоном
русского радикала), пятясь, отступил на несколько шагов,
повернулся и бодро пошел своей дорогой, а я вновь обра­
тился к моим стихам. За то краткое время, на которое я их
покинул, что-то, казалось, произошло со словами, которые
я уже успел соединить: они выглядели теперь не такими
светозарными, как до заминки. Подозрение мелькнуло у
меня в уме — да настоящие ли это слова? По счастью,
холодный проблеск критической проницательности скоро


504
Память, говори
угас. Пыл, который я покушался выразить, вернулся, снова
вдохнув в посредника иллюзорную жизнь. Шеренги выст­
роенных для смотра слов снова жарко сияли — выпяченные
грудки, опрятные мундирчики, — и я приписал игре вооб­
ражения некоторую, краем глаза замеченную мной мешко­
ватость.
3
Помимо вполне понятной неопытности, молодому рус­
скому версификатору приходилось одолевать еще одно,
особое препятствие. В отличие от стихов сатирических или
повествовательных, с их богатым словарем, русская элегия
страдала сильно запущенным словесным худосочием. Толь­
ко очень умелым рукам удавалось заставить ее оторваться
от ее скромных корней — пустенькой французской поэзии
восемнадцатого столетия. Правда, уже в мои дни новая
школа деятельно разламывала старые размеры, однако дол­
жно было пройти время, чтобы консервативный новичок
обратился к ней в поисках нейтрального инструмента, —
быть может, оттого, что ему не хотелось, уйдя от простого
выражения простых эмоций, окунаться в рискованные при­
ключения с формой. Форма, однако же, за себя мстила.
Русские поэты девятнадцатого века гнули податливую эле­
гию, гнули, и получили в итоге нечто однообразное, раз за
разом сопрягающее определенные слова или типы слов
(вроде русских аналогов fol amour и langoureux et rSvant'),
которых позднейшие лирики не могли стряхнуть целое сто­
летие.
В особенно неотвязной конструкции, свойственной че-
тырех-шестистопному ямбу, длинное, раскоряченное при­
лагательное занимало первые четыре-пять слогов послед­
них трех стоп строки. Хороший четырехстопный пример —
“тер-пи бес-чис -лен -ны -е му-ки” (en-dure in-cal-cu -la-ble
tor-ments). Молодой русский поэт имел склонность со­
скальзывать в приманчивую пропасть слогов, для показа
которой я выбрал “бесчисленные” лишь потому, что это1
1 Безумная любовь, мечтательный и томный (ФР•)•


Глава одиннадцатая
SOS
прилагательное легко переводится; истинными фаворитами
были такие типические элементы элегии как “задумчивые”
(pensive), “ утраченные” (lost), “ мучительные” (anguished) и
так далее, все с ударением на втором слоге. При всей его
великой длине слово этого рода содержит всего одно соб­
ственное ударение, вследствие чего предпоследний метри­
ческий акцент строки приходится на безударный обычно
слог (“ны ” в русском примере, “1а” в английском). Это
порождает приятное ощущение стремительного движения,
которое, впрочем, представляет собой эффект слишком
приевшийся, чтобы искупать скудость содержания.
Наивный новичок, я попадался во все ловушки, расстав­
ляемые певучим эпитетом. Не то чтобы я не боролся. Соб­
ственно говоря, я тяжко трудился над моими элегиями,
бесконечно возясь с каждой строкой, выбирая и отвергая
слова, испытывая их на вкус с остекленелой самозабвенно-
стыо чайного дегустатора, и все же слова жестоко мне из­
меняли. Рама формировала картину, кожура — мякоть пло ­
да. Тривиальное расположение слов (короткий глагол или
существительное — длинное прилагательное — короткое
существительное) рождало тривиальную беспорядочность
мысли, и такие строки как “поэта горестные грезы” (или
в переводе “the poet’s melancholy daydreams”), роковым об­
разом тянули за собой рифмующуюся строку с окончанием
“розы” , или “березы” , или “грозы” , отчего определенные
чувства связывались с определенной обстановкой не сво­
бодным усилием твоей воли, но полинялой лентой тради­
ции. И все же, чем ближе подбиралось мое стихотворение
к завершению, тем большую обретал я уверенность, что
видимое мной будет увидено и другими. Вглядываясь в
имевшую очертания человечьей почки клумбу (и замечая
розовый лепесток, одиноко лежащий на суглинке, и кро­
хотного муравья, исследующего его обмахрившийся кр ае­
шек) или разглядывая смуглую талию березового ствола
с ободранной каким-то бездельником бумажной пестрядью
бересты, я действительно верил, что все это будет воспр и­
нято читателем сквозь волшебную вуаль моих слов, таких
как “утраченные розы” или “задумчивые березы” . Мне и
в голову не приходило, что бедные эти слова никакой вуали
образовать не могут, ибо настолько непроницаемы для све­


506
Память, говори
та, что воздвигают стену, в которой только и можно разли­
чить, что затасканные обрывки из поэтов, покрупней и
помельче, которым я . подражал. Годы спустя, на убогой
окраине иноземного города, я , помнится, увидел забор,
доски для которого привезли из какого-то другого места,
где они, видимо, ограждали стоянку бродячего цирка. Зве­
рей намалевал на нем некий разносторонне одаренный
зазывала, но тот, кто разбирал прежнюю ограду и сколачи­
вал эту, был не то слеп, не то слабоумен, так что теперь на
заборе виднелись лишь разрозненные составные части зве­
рей (некоторые к тому же вверх ногами) — смуглый круп,
голова зебры, слоновья нога.
4
В плане телесном мои усиленные труды отмечало мно­
жество невразумительных действий и поз — хождение, си­
дение, лежание. Каждое из них в свой черед разделялось на
фрагменты, не имеющие особого пространственного значе­
ния: к примеру, в процессе хождения я мог в какой-то миг
блуждать по парковой глуши, а в другой — мерить шагами
комнату. И л и возьмем сидячую стадию: я вдруг осознавал,
что тарелка с чем-то, чего я , возможно, так и не попробо­
вал, уже убрана, и что моя мать, сидящая во главе длинного
стола, чуть дергая левой щекой, — знак охватившей ее
тревоги, — внимательно вглядывается в меня в попытках
понять причину моего капризного уныния и отсутствия
у меня аппетита. Я поднимал голову, чтобы объясниться, —
но и стола уже не было, я одиноко сцдел на придорожном
пеньке, а ручка моего сачка, размеренно двигаясь, прочер­
чивала дугу за дугой на буром песке: наземные радуги,
в которых глубина каждой бороздки отвечала своему, осо ­
бому цвету.
Окончательно решившись досочинить стихотворение
или умереть, я впал в наиболее гипнотическое из череды
этих состояний. Без особого удивления я обнаружил, что
лежу на кожаной кушетке в холодной, мглистой, редко
навещаемой комнате, бывшей некогда кабинетом деда.
Я лежал на этой кушетке навзничь, в своего рода рептиль­


Глава одиннадцатая
507
ном оцепенении, одна рука свисала, касаясь костяшками
цветочного узора на ковре. Когда я в следующий раз вышел
из транса, зеленоватая флора была на том же месте и рука
свисала все так же, только сам я лежал на краешке шаткого
причала, а купавы, которых касалась рука, были настоящи­
ми, и волнистые пухлые тени ольховой листвы на воде —
апофеоз клякс, небывало разросшиеся амебы — ритмично
пульсировали, выдвигая и втягивая темные ложноножки,
которые, сжимаясь, разламывались по скругленным гра­
ням, образуя ускользающие, текучие макулы, а те вновь
смыкались, заново преобразуясь в оконечные щупики.
Я же снова погрузился в мой личный туман, и когда снова
вынырнул из него, мое распростертое тело уже лелеяла
низкая парковая скамья, и оживленная тень, в которую
окуналась моя ладонь, скользила теперь по земле, среди
фиалковых тонов, сменивших черноту и зелень воды.
В таком состоянии обычные мерки существования значат
так мало, что я не удивился бы, выйдя из этого туннеля
прямиком в парк Версаля, или Тиргартена, или в Нацио­
нальный парк иСеквойя”; и наоборот, когда я ныне впадаю
в этот давний транс, я совершенно готов, очнувшись, очу­
титься высоко на некоем дереве, над крапчатой скамейкой
моего отрочества, прижимаясь животом к толстой, удобной
ветке и покачивая рукой среди листьев, по которым ходят
тени других листьев.
В различных положениях меня настигали различные
звуки. То мог быть обеденный гонг или нечто не столь
привычное, к примеру подлое пенье шарманки. Где-нибудь
у конюшен старый бродяга вертел ее ручку, и , понукаемый
иными впечатлениями, впитанными в более ранние годы,
я мысленно видел его с места, на котором сидел. На пере­
дней доске инструмента изображались балканские селяне,
пляшущие под пальмовидными ивами. Время от времени
он менял руку. Я видел кофтенку и юбочку его лысой обе­
зьянки, ее ошейник, свежую ссадину на шее, цепочку,
которую она покусывала всякий раз, что старик за нее дер­
гал, причиняя обезьянке резкую боль, и нескольких слуг,
стоявших вокруг, глазея, ухмыляясь, — простому народу
страсть как нравятся обезьяньи “штуки” . Всего два дня
назад, невдалеке от места, где я это пишу, я повстречал


508
Память, говори
фермера с сыном (на редкость здоровым малым, вроде тех,
каких видишь в рекламе кормов для брекфаста), с таким же
увлечением наблюдавших, как ко шка мучает юного бурун­
дучка — отпустит его от себя на несколько дюймов и снова
придавит. Большая часть бурундучьего хвоста уже исчезла,
обрубок кровоточил. Поскольку убежать зверек не мог, он
прибегнул к последнему средству: л ег на бок, чтобы раство­
риться в игре света и тени на земле, но слишком бурно
дышащий бок выдал его.
Еще одной музыкальной машиной, пробившейся сквозь
мои стихи, был домашний фонограф, приведенный в дей­
ствие приближением вечера. Н а веранде, где собрались
наши родственники и знакомые, из его медной трубы из­
ливались цыганские романсы, столь любимые моим поко­
лением. То были более-менее анонимные имитации цыган­
ских песен — или имитации имитаций. Цыганистость их
образовывалась низким монотонным стоном, прерываемым
чем-то вроде икоты, — э то звучно разбивалось настигнутое
любовью сердце. Лучшие из них порождали гортанные
ноты, звенящие в стихах настоящ их поэтов (прежде всего
Александра Блока). Худшие можно уподобить вздору в сти­
ле апаш, сочиняемому посредственными литераторами и
декламируемому по парижским ночным клубам плотного
сложения дамами. Естественная их среда определялась пла­
чущими соловьями, цветущей сиренью и аллеями что-то
шепчущих деревьев, осенявших парки деревенских усадеб.
Соловьи заливались трелями, и в сосновой роще солнце,
садясь, раскидывало по стволам пронзительно красные,
разновысокие пятна. Казалось, на темном мху лежит, еще
подрагивая, цыганский бубен. Какой-то миг последние
ноты хрипловатого контральто влеклись за мною сквозь
сумерки. Когда тиш ина вернулась, первое мое стихотворе­
ние было готово.5
5
Стряпня и впрямь получилась жалкая, содержащая, по­
мимо псевдопушкинских интонаций, множество заимство ­
ваний. Извинимы были лишь эхо тютчевской грозы да


Глава одиннадцатая
509
залетевший из Фета преломленный солнечный луч. Что до
остального, смутно помню упомянутое в ней "воспомина­
нья жало” (которое я зримо представлял себе в виде яйце­
клада наездника-ихневмона, оседлавшего гусеницу капуст­
ницы, да не решился об этом сказать) и что-то насчет
старосветского обаяния далекой шарманки. Хуже всего
были постыдные поскребыши из "цыганского” пошиба
лирики, принадлежавшей Апухтину и Великому Князю
Константину. М еня ими старательно закармливала молодая
и довольно симпатичная тетушка, умевшая также отбараба­
нить знаменитое “A Une Femme” 1Луи Буйе, в котором
метафорический скрипичный смычок нелепым образом ис­
пользуется для игры на метафорической гитаре, и множе­
ство всякого вздору из Эллы Уилер Уилкокс, обожаемой
императрицей и ее фрейлинами. Вряд ли стоит добавлять,
что тематически моя элегия трактовала об утрате нежной
возлюбленной —Делии, Тамары или Леноры, — которой я
никогда не терял, никогда не любил да и не встречал ни­
когда, — но готов был повстречать, полюбить, утратить.
В глупой наивности я веровал, что сочинил нечто пре­
красное и удивительное. Неся это сочинение к дому, — все
еще не записанное, но столь завершенное, что даже знаки
препинания его оттиснулись на моем сознании, точно
складки подушки на щеке спящего, — я не сомневался, что
мать встретит мое достижение слезами счастливой гордос­
ти. Мне и в голову не приходило, что она, может быть, как
раз в этот вечер слишком занята другими событиями, так
что ей и вовсе не до слушания стихов. Никогда еще я так
не нуждался в ее похвале. Никогда еще я не был столь
уязвим. Нервы мои трепетали из-за тьмы, которая незамет­
но для меня, поглощенного иным, окутала землю, и наготы
небесной тверди, полного разоблачения которой я также не
заметил. Надо мною, между бесформенных деревьев, об­
ступивших мою тающую тропу, слабо светилось от обилия
звезд ночное небо. В те годы это волшебное месиво созвез­
дий, туманностей, межзвездных провалов и прочих элемен­
1 Женщине (фр.)-


Память, говори
510
тов грозного представления нагоняло на меня неописуемую
дурноту, безоговорочный ужас, как будто я, головою вниз,
свисал с земли на самом краю бесконечного пространства,
а притяженье земли хоть и держало меня за пятки, но
могло их в любой миг отпустить.
В доме уже было темно, светились лишь два угловых
окна в верхнем этаже (гостиная матери). Ночной сторож
впустил меня, и медленно, осторожно, чтобы не нарушить
порядка слов в моей ноющей голове, я взобрался наверх.
Мать полулежала на диване с петербургской “Речью” в
руках и еще неразвернутой лондонской “Times” на коле­
нях. Рядом, на стеклянной столешнице, мерцал белый
телефон. Несмотря на поздний час, она еще ожидала, что
отец позвонит из Петербурга, в котором его задержало
напряжение близящейся войны. Близ дивана стояло крес­
ло, мною, впрочем, всегда избегаемое из-за его золотистого
атласа, при одном взгляде на который у меня от спинного
хребта разбегалась, будто ночная молния, зазубристая
дрожь. Чуть откашлявшись, я присел на ножную скамейку
и приступил к декламации. При этом я глядел на дальнюю
стену, где, в воспоминании, так ясно вижу несколько
маленьких даггеротипов и силуэтов в овальных рамках,
сомовскую акварель (молодые березки, половинка радуги —
все тающее, влажное), великолепную версальскую осень
Александра Бенуа и цветной рисунок, сделанный еще в
девичестве матерью моей матери — все та же парковая
беседка с красивыми окнами, частью заслоненными сцеп-
леньем ветвей. Сомов и Бенуа пребывают ныне в каком-то
советском музее, но беседку уже никому национализиро­
вать не удастся.
Когда память моя заколебалась на миг, ступив на порог
последней строфы, для которой пришлось перепробовать
столько вступительных слов, что окончательно выбранное
как бы терялось среди обилия ложных входов, я услышал,
как мать шмыгнула носом. Наконец я закончил чтение
и взглянул на нее. Она блаженно улыбалась сквозь слезы,
катившие по ее лицу. “Как удивительно, как прекрасно” , —
сказала она и с нежностью, еще нараставшей в ее улыбке,
протянула мне зеркальце, чтобы я мог увидеть кровь,


Глава одиннадцатоь
511
размазанную по моей щеке — там, где я, неосознанно под­
перев кулаком щеку, раздавил вдосталь напившегося ком а­
ра. Но я увидел не только это. Глядя в собственные глаза,
я с изумлением обнаружил в них лишь останки моего при­
вычного “я ” , разрозненные обломки сгинувшей личности,
которую разум мой не без усилий смог снова вернуть
в стекло.


Глава двенадцатая
1
Я впервые увидел Тамару — выбираю ей псевдоним,
окрашенный в цветочные тона ее настоящего имени, —
когда ей было пятнадцать, а мне на год больше. Мы по­
встречались в сильно пересеченной, но милой местности
(черные ели, белые березы, болота, покосы, пустоши), ле­
жащей к югу от Петербурга. Тянулась далекая война. Двумя
годами позже явился пресловутый deus ex machina1, Рус­
ская Революция, заставив меня покинуть эту незабываемую
обстановку. Д а собственно и тогда уже, в июле 1915-го,
смутно зловещие знамения и погромыхивание закулисного
грома, жаркое дыхание невиданных мятежей отзывалось в
так называемой “символистской” школе русской поэзии —
особенно в стихах Александра Блока.
В начале того лета, и в течение всего предьщущего, имя
“Тамара” , прокравшись, являлось (с той напускной наи­
вностью, которая так свойственна повадке судьбы, присту­
пающей к важному делу) в разных местах нашего имения
(“Вход воспрещается”) и во владениях моего дяди ( “Вход
строжайше воспрещается”) на противоположном берегу
Оредежи. Я находил его начерченным палочкой на красно­
ватом песке аллеи, или написанным карандашом на беле­
ном заборе, или недовырезанным на деревянной спинке
какой-нибудь древней скамьи, точно сама Матушка-При­
рода таинственными знаками предуведомляла меня о суще­
ствовании Тамары. В тот притихший июльский день, когда
я увидел ее, стоящей совершенно неподвижно (двигались
только зрачки) в березовой роще, она как бы зародилась
1 Бог из машины (лат.).


Глава двенадцатая
513
здесь, среди настороженных деревьев, с беззвучным совер­
шенством мифологического воплощения.
Дождавшись того, чтобы сел овод, она прихлопнула его
и пустилась догонять двух других, не таких красивых деву­
шек, звавших ее. Немного позже, с удобного для наблюде­
ния места над рекой, я увидел, как они шли через мост,
постукивая высокими каблучками, одинаково засунув руки
в карманы темно-синих жакеток и, чтобы отогнать мух, то
и дело встряхивая головами, убранными цветами и лента­
ми. Очень скоро я проследил Тамару до скромной дачки,
которую ее семья снимала в деревне. Верхом или на вело­
сипеде я проезжал мимо, и на том или другом услужливом
повороте дороги что-то ослепительно взрывалось под л о ­
жечкой (после чего сердце еще долго пешком возвращалось
на место оттуда, куда его закинуло), и я обгонял Тамару.
Матушка-Природа убрала сперва одну ее подругу, потом
другую, но только в августе — 9 августа 1915 года, если
быть по-петрарковски точным, в половине пятого часа
прекраснейшего из вечеров этого месяца, в радужно-окон ­
ной беседке, куда, как я заметил, вошла моя нарушитель­
ница, — только тогда я набрался смелости с ней заговорить.
Сквозь тщательно протертые стекла времени ее красота
все так же близко и жарко горит, как горела бывало. Она
была небольшого роста, с легкой склонностью к полноте,
но очень грациозна, благодаря гибкости стана да тонким
щиколодкам. Примесью татарской или кавказской крови
объяснялся, вероятно, особый разрез ее веселых глаз и
рдяная смуглота щек. Ее профиль на свет был обрисован
тем драгоценным пушком, которым подернуты плоды
фруктовых деревьев миндальной группы. Она обвиняла
свои густые темно-каштановые волосы в непокорности и
тиранстве и угрожала обрезать их, да собственно и обрезала
год спустя, но я навсегда запомнил их такими, какими
увидел впервые, — туго заплетенными в толстую косу,
свернутую на затылке кольцом и стянутую широкой, чер­
ного шелка лентой. Ее очаровательная шея была всегда
обнажена, даже петербургской зимой, ибо она каким-то
образом добилась разрешения не носить удушающего во­
ротничка, который полагалось носить русским гимназист­
кам. Сказав что-нибудь смешное или процитировав нечто
17 В.Набоков.Т.5


514
Память, говори
из своего огромного запаса второстепенных стихов, она
совершенно обворожительно раздувала ноздри и ироничес­
ки всхрапывала. Зыбление ее быстрого смеха, быстрота
речи, раскат картавого “р ” ,
нежный, влажный блеск
нижних век — да все ее черты казались мне упоительно
чарующими, но каким-то образом, вместо того, чтобы
выказывать ее личность, образовывали слепящую завесу,
в которой я запутывался всякий раз что пытался узнать о
ней побольше. Когда я говорил ей, что мы женимся в кон ­
це 1917-го, как только кончу гимназию, она спокойно на­
зывала меня дурачком. Я очень смутно представлял себе ее
семью. У матери было имя и отчество (больше я ничего о
ней не знал), отзывавшее купечеством не то духовенством.
Отец, который, сколько я понял , едва-едва интересовался
своей семьей, служил экономом в большом имении где-то
на юге.
Осень в тот год наступила рано. Уже в конце августа
палая листва по щиколодку усеяла землю. Плыли перелес­
ками бархатные, с палевой каймой траурницы. Гувернер,
неусердному попечению которого мы с братом были предо­
ставлены в то лето, пробовал спрятаться в кусты, чтобы
следить за мной и Тамарой при помощи старого телескопа,
найденного им на чердаке, однако был, в свой черед, вы­
слежен дядиным багровоносым стариком-садовником Апо­
стольским (большим, кстати, охотником до девок на вы-
даньи), почтительно доложившим о том моей матери.
Шпионства мать не терпела, да к тому же (хоть я никогда
не говорил с нею о Тамаре) знала о моей любви все, что ей
требовалось, из моих же стихов, которые я ей читал с до­
стойным всяческой похвалы умыслом услышать объектив­
ное суждение, и которые она любовно переписывала в осо­
бый альбом. Отец находился в своей воинской части; он
счел долгом, когда ознакомился, вернувшись с фронта ме­
сяц спустя, с моими сочинениями, задать мне несколько
неудобных вопросов, — н о душевная чистота матери позво­
ляла ей, и позволила впредь, одолевать затруднения и по­
хуже. Она только покачивала головой, с сомнением, но не
без нежности, да велела буфетчику каждую ночь оставлять
для меня фрукты на освещенной веранде.


Глава двенадцатая
SIS
Я водил мою возлюбленную по всем потаенным лесным
уголкам, в которых прежде так пылко грезил о том, как я
встречу ее, как я ее сотворю. И в одной сосновой рощице
все встало по местам, я разъял ткань вымысла и выяснил
вкус реальности. Дядя в то лето отсутствовал, и мы могли
привольно бродить по его густому, просторному, двухсот­
летнему парку с зарастающими мхом инвалидами антич­
ности на главной аллее и лабиринтом тропинок, расходя­
щихся от центрального фонтана. Мы шли, “болтая руками”
на деревенский манер. Под далекими, благожелательными
взглядами старика Приапостольского я срывал для нее ге­
оргины с цветочного бордюра, разбитого вдоль гравиевой
каретной дороги. Не так безопасно чувствовали мы себя у
нее дома, или вблизи от него, или даже на деревенском
мосту. Помню грубый рисунок на некой белой калитке,
соединивший наши, странные в уменьшительной форме,
имена, а чуть в стороне от этой мазни деревенского дурня —
изречение “Осмотрительность — подруга страсти” , напи­
санное щетинистым, хорошо мне знакомым почерком.
Однажды на закате, близ оранжево-черной реки, молодой
дачник с наездницким хлыстом в руке поклонился ей, про­
ходя, отчего она покраснела, будто девица из романа, но
сказала только с бодрой насмешливостью, что он в жизни
на лошади не сидел. А в другой раз, когда мы вышли на
изгиб шоссе, две мои сестрички едва не выпали, от ярого
любопытства, из семейного Торпедо, лихо свернувшего к
мосту.
Темными дождливыми вечерами я заряжал велосипед­
ный фонарь магическими кусками карбида, защищал спич­
ку от ветра и, заключив белое пламя в стекло, осторожно
углублялся во мрак. Круг света выбирал влажный, выгла­
женный край дороги между центральной системой луж
и длинными обочинными травами. Шатким призраком мой
бледный луч мотался по глинистому скату у поворота, и я
съезжал к реке. За мостом дорога опять поднималась на­
встречу шоссе Рождествено—Луга, и у самого пересечения
с ним пешая тропинка, отороченная мокрым жасмином,
круто шла вверх по насыпи. Приходилось слезать с велоси­
педа и толкать его в гору. Наверху мертвенный свет моего
фонаря мелькал по шести белым колоннам, образующим


516
Память, говори
портик с задней стороны безмолвного, закрытого ставнями
дядиного дома — такого же безмолвного и закрытого, ка­
ков он, быть может, и ныне, полвека спустя. Там в приют­
ном углу под аркадой, из которого она следила за рыскань­
ям и моего всплывающего фонаря, ждала меня, присев
спиною к колонне на широкий парапет, Тамара. Я гасил
фонарик и ощупью поднимался к ней. Так хочется описать
все это поярче — и это, и многое другое из того, что, как
вечно надеешься, сможет пережить заточение в зоологи­
ческом саду слов, — но подступившие к дому столетние
липы, скрипя и шумно накипая ветром в беспокойной
ночи, заглушают монолог Мнемозины. Постепенно их
вздохи стихали. И з сточной трубы, сбоку от веранды, слы ­
ш алось суетливое, неутомимое журчанье воды. Иногда
какой-то добавочный шорох, перебивавший ритм дождя
в листве, заставлял Тамару обращать лицо в сторону вооб­
ражаемых шагов, и тогда я различал ее черты как бы в
легком свечении, — ныне занимающемся над горизонтом
моей памяти, несмотря на обильный дождь, — н о никого
там не было и некого было бояться и, тихо выпустив задер­
жанное на мгновенье дыхание, она опять закрывала глаза.
2
С наступлением зимы наш безрассудный роман был
перенесен в угрюмый Петербург. Теперь мы прискорбным
образом лишились нашего ставшего привычным деревен­
ского убежища. Меблированные комнаты, достаточно со­
мнительные, чтобы приютить нас, находились вне предела
наших дерзаний, а великая эра автомобильных амуров была
еще далека. Негласность свиданий, столь приятная в дерев­
не, теперь обернулась против нас, а мысль встречаться у
нее или у меня на дому, под неизбежным посторонним
наблюдением, обоим нам была невыносима. В итоге мы
принуждены были странствовать по улицам (она в своей
скромной серой шубке, я в белых гетрах и с кастетом
в бархатном кармане пальто с каракулевым воротником), —
и эти постоянные искания приюта порождали странное
чувство безнадежности, которое, в свой черед, предвещало


Глава двенадцатая
517
другие, значительно более поздние и одинокие блуждания.
Мы пропускали школу: не помню, как устраивалась Тама­
ра; я же уговаривал одного из двух шоферов ссадить меня
по пути в училище на том или ином углу (оба были добры­
ми товарищами и в самом деле отказывались брать у меня
золото — удобные пятирублевые монеты, приходившие из
банка аппетитными увесистыми колбасками по десяти или
двадцати сияющих кружочков, эстетические воспоминания
о которых позволяют мне ныне утешаться мыслью, что и
моя гордая эмигрантская бедность тоже осталась в про­
шлом). Зато никаких хлопот не имел я с нашим восхити­
тельным, отменно продажным Устином, заведовавшим
нижним телефоном, номер которого был 24—43, двадцать
четыре сорок три; Устин бойко рапортовал звонившим, что
у меня застужено горло. Интересно, кстати, что произой­
дет, если я вот сейчас произведу по аппарату, стоящему на
моем столе, международный вызов? Номер не ответит?
Нету такого номера? И страны такой нет? Или голос Усти­
на произнесет “мое почтение”? Существуют же разрекла­
мированные славяне и курды, которым перевалило за сто
пятьдесят. Номер телефона в кабинете отца (584—51) в
справочнике не значился, и классный наставник, наводив­
ший справки о моем пошатнувшемся здоровье, никакого
толка добиться не мог, даром что я временами пропускал
три дня подряд.
Мы бродили под белым кружевом запечатленных поэзи­
ей аллей общественных парков. Мы сиживали на холодных
скамейках, — сняв сначала их ровную снежную попону,
а затем задубевшие варежки. Мы посещали музеи. В будни
по утрам там бывало дремотно и пусто, и очень тепло, по
сравнению с ледяной пеленой и красным, висевшим, будто
зардевшаяся луна, солнцем в восточных окнах. Здесь мы
отыскивали тихие отдаленные зальца, с паллиативными
мифологиями, на которые никто не приходил смотреть,
офортами, медалями, палеографическими экспонатами,
свидетелями истории печатного дела — и с иными бедными
вещицами этого рода. Лучшей, по -моему, нашей находкой
был чуланчик, где сложены были щетки и лесенки; но
штабель пустых рам вдруг заскользил, опрокидываясь в
темноте, и привлек любознательного поклонника искусств,


518
Память, говори
и мы бежали. В Эрмитаже, этом петербургском Лувре,
имелись хорошие уголки, особенно в некоторых залах пер­
вого этажа, среди стеклянных витринок со скарабеями,
за саркофагом Нана, верховного жреца Птаха. В Русском
музее императора Александра III две залы (тридцатая и
тридцать первая, в северо-восточном углу), где хранились
академические никчемности вроде полотен Шишкина
(“Просека в сосновом бору”) и Харламова (“Голова цыга­
ненка”), оказывали нам подобие гостеприимства за высо­
кими стеклянными шкапами с рисунками, — пока грубый
инвалид турецкой кампании не принялся грозиться поли­
цией. Постепенно из больших музеев мы переходили в
маленькие, в Музей Суворова, например, где помню совер­
шенно тихую комнату, полную дряхлых доспехов, гобеле­
нов и рваных шелковых знамен, в которой восковые солда­
ты в париках, ботфортах и зеленых мундирах держали над
нами караул. Но куда бы мы ни заходили, тот или иной
седовласый, с выцветшими глазками сторож на замшевых
подошвах за несколько посещений неизменно присматри­
вался к нам, проникался подозрениями, и приходилось
опять переселять куда-нибудь наше украдчивое неистов­
ство — в Педагогический музей, в Музей придворных карет
или в крохотное хранилище старинных географических
карт, которого и в путеводителе-то не сыщешь, — и оттуда
опять на холод, в какие-нибудь переулки или к огромным
воротам и позеленевшим львам с кольцами в зубах, в сти­
лизованный снежный пейзаж “Мира Искусства” —Добужин-
ского, Александра Бенуа — столь любимый мною в те дни.
Под вечер мы часто скрывались в последний ряд одного
из двух кинематотрафов на Невском (Паризиана или Пика-
дилли). Фильмовое искусство несомненно шло вперед.
Морские волны, окрашенные в нездоровый синий цвет,
бежали и разбивались о черную, узнаваемую скалу (Rocher
de la Vierge1, Биарриц, — приятно, думал я, снова увидеть
берег моего международного детства), имелась специальная
машина, подражавшая звуку прибоя, издавая влажное ши­
пенье, которое почему-то никогда не могло остановиться
Скала в Биаррице.


Глава двенадцатая
519
одновременно с морской картиной, а всегда продолжалось
еще две-три секунды, когда уже мигала следующая: бод­
ренькие похороны, скажем, или оборванные военноплен­
ные с подчеркнуто нарядными молодцами, их пленивши­
ми. Довольно часто почему-то названием главной картины
служила цитата из какого-нибудь популярного стихотворе­
ния или романса, и название это могло быть предлинным,
вроде “Отцвели уж давно хризантемы в саду” или “И сер­
дцем как куклой играя, он сердце как куклу разбил” .
У звезд женского пола были низкие лобики, роскошные
брови, размашисто подведенные глаза. Любимцем экрана
был Мозжухин. Один прославленный постановщик приоб­
рел под Москвой дом с белыми колоннами (несколько по­
хожий на дядин), и эта усадьба появлялась во всех его
картинах. Мозжухин по снегу подъезжал к ней на лихаче и
устремлял светло-стальной взгляд на горящее окно, между
тем как знаменитый желвачок играл у него под тесной
кожей скулы.
Когда музеи и кинематографы нас подводили, а ночь
только еще начиналась, мы углублялись в изучение пус­
тынь самого сурового и загадочного города в мире. Льдис­
тая влага на наших ресницах превращала одиночные улич­
ные фонари в морских тварей с раскладными хребтами.
При переходе просторной площади с беззвучной внезапно­
стью возникали перед нами разные зодческие призраки.
Мы ощущали холодную дрожь, обыкновенно связуемую не
с высотой, но с глубиной — с бездной, вдруг открываю­
щейся под ногами, — когда величавые столпы из сплошно­
го гранита, отполированные когда-то рабами (их вновь
полировала луна, и они медленно вращались над нами в
полированной пустоте ночи), уплывали в вышину, чтобы
там подпереть таинственные округлости собора Святого
Исакия. Мы останавливались как бы на самом краю гроз­
ных громад из камня и металла и, соединив руки, в лили-
путовом благоговении закидывали головы, встречая на
пути все новые видения, — десяток лоснисто-серых атлан­
тов дворцового портика, или гигантскую порфирную урну
у чугунной решетки сада, или тот огромный столп, увен­
чанный черным ангелом, скорей наваждением, чем укра­
шением залитой лунным сияньем Дворцовой площади, все


520
Память, говори
возносившимся вверх, безнадежно пытаясь дотянуться до
подножья пушкинского “ Exegi monumentum” 1.
Позднее, в редкие минуты уныния, она говаривала, что
наша любовь не справилась с трудностями той зимы; дала
трещину, говорила она. В течение всех тех месяцев я не
переставал писать стихи к ней, для нее, о ней — по два-три
стихотворения в неделю; весной 1916-го я напечатал сбор­
ник и пришел в ужас, когда она мне указала нечто, совсем
не замеченное мной, пока я составлял книгу. Та же злове­
щая трещина имелась и в сборничке — банальная гулкая
нота, бойкая мысль о том, что наша любовь обречена,
потому что ей никогда не вернуть чуда ее первых мгнове­
ний, шороха тех лип и шуршанья дождя, сочувственного
соучастия сельской глуши. Спешу добавить, что стихи мои
были попросту юношеским вздором, — чего оба мы тогда
не понимали, — лишенным каких -либо достоинств, и ни­
когда бы не следовало их издавать. Книгу (экземпляр кото­
рой еще существует, увы, в “закрытом хранилище” Ленин­
ской библиотеки в Москве) по заслугам немедленно
растерзали в своих тусклых журнальчиках те немногие ре­
цензенты, которые заметили ее. Владимир Гиппиус, мой
преподаватель русского языка в Тенишевском Училище,
первоклассный, хоть и сложноватый поэт, перед которым я
преклонялся (по-моему, он превосходил талантом свою
значительно более знаменитую кузину Зинаиду Гиппиус),
принес как-то экземпляр моего сборничка в класс и к упо­
ительной радости моих одноклассников обрушил безжало­
стные сарказмы (он был большой хищник, этот рыжеволо­
сый господин) на самые романтичные мои строки. Его
знаменитая кузина, встретившись на заседании Литератур­
ного Фонда с моим отцом, его председателем, просила
передать мне, пожалуйста, что я никогда, никогда писате­
лем не буду. Благожелательный, нуждающийся и безгра­
мотный журналист, у которого имелись причины испы­
тывать благодарность к моему отцу, написал обо мне
невозможно восторженную статью, строк пятьсот, сочив­
шихся приторными похвалами; отец успел вовремя пере­
хватить ее, и я живо помню, как мы читали манускрипт
1 Я памятник себе воздвиг (лат.).


Глава двенадцатая
521
и производили звуки — смесь зубовного скрежета и стона —
которыми у нас в семье полагалось реагировать на безвку­
сицу или gafle1. Эта история навсегда излечила меня от
всякого интереса к литературной славе и была вероятно
причиной того почти патологического и не всегда справед­
ливого безразличия к “рецензиям” , которое в дальнейшем
лишило меня переживаний, свойственных, говорят, боль­
шинству авторских натур.
Из всех петербургских весен та весна 16-го года пред­
ставляется мне самой типической, когда вспоминаю такие
образы, как: Тамара в незнакомой мне белой шляпе среди
зрителей футбольного со стязания между школами, во вре­
мя которого, в то воскресенье, редкая удача помогала мне
раз за разом спасать ворота от гола; бабочку-траурницу —
ровесницу нашей любви — греющую в луче солнца на
спинке скамьи в Александровском Саду свои поцарапан­
ные черные крылья с выцветшим за время спячки кантом;
гудение колоколов в пряном воздухе, над темно-синей ря­
бью Невы, сладостно свободной ото льда; пеструю от кон­
фетти ярмарочную слякоть Конно-Гвардейского Бульвара
на вербной неделе, писк, хлопанье, деревянные игрушки,
горластых разносчиков восточных сладостей, картезиан­
ских чертиков, называемых “американскими жителями” , —
крохотных бесенят из стекла, поднимающихся и опускаю­
щихся в стеклянных трубках, наполненных розоватым или
сиреневым спиртом, вроде как настоящие американцы
(хоть эпитет означал всего лишь “иноземные”) в лифтовых
шахтах прозрачных небоскребов, когда гаснут в зеленею­
щем небе огни контор. Уличная суматоха насылала опьяня­
ющее желание опять увидеть лес и поле. Тамара и я осо­
бенно мечтали об этом возвращении к нашим прежним
блужданиям, но мать ее весь апрель колебалась, не зная, на
что решиться — снять ли опять ту же самую дачку или
остаться из экономии в городе. Наконец, поставив дочери
одно условие (которое Тамара приняла с кроткой твердо­
стью андерсеновской русалочки), она сняла дачу, и немед­
ленно нас обволокло упоительное лето, и вот — вижу ее,
мою счастливую Тамару, привставшую на цыпочки, чтобы
1 Пошлый промах (фр)-


522
Память, говори
потянуть книзу ветку черемухи со сморщенными «ягодами,
и весь мир и его деревья играют у нее в смеющемся взоре,
и от ее веселых усилий на жарком солнце расплывается
темное пятно по желтой чесуче платья под ее поднятой
рукой. Мы забирались очень далеко в мшистую глубину
бора, и купались в заветном затоне, и клялись в вечной
любви на венках из цветов, которые она, как всякая рус­
ская русалочка, так хорошо умела сплетать, и в конце лета
она вернулась в город, чтобы поступить на службу (это и
было условие, поставленное ей матерью), а затем несколь ­
ко месяцев я не видел ее вовсе, будучи поглощен разнооб­
разными похождениями, которых, я считал , элегантный
litterateur1 должен искать для приобретения опыта. Я уже
вступил в судорожную фазу чувств и чувственности, кото ­
рой предстояло продлиться десять, примерно, лет. Глядя на
нее с башни моего настоящего, вижу себя, как целую сот­
ню молодых людей, все они гонятся за переменчивой девой
в череде одновременных или наслаивающихся любовных
связей, порой очаровательных, порой омерзительных, про­
стирающихся от приключения длиною в одну ночь до от­
ношений длительных, запутанных и притворных, прино­
сивших весьма посредственные художественные плоды.
Весь этот опыт и тени всех этих очаровательных женщин
сейчас, при восстановлении прошлого, мне не только ни
к чему, но еще создают какое-то досадное смещение фоку­
са, и как ни тереблю винтов наставленной памяти, не могу
припомнить, как и где мы с Тамарой расстались. Возмож­
но, для помутнения есть и другая причина: мы слишком
часто расставались до этого. В то последнее лето в деревне
мы расставались навеки после каждого тайного свидания,
когда в текучей ночной тьме, на старом деревянном мосту,
между туманным месяцем и мглистой рекой, я целовал ее
теплые, мокрые веки и свежее от дождя лицо и, отойдя,
тотчас возвращался, чтобы проститься с нею еще раз,
а потом долго въезжал вверх по крутой горе, виляя во тьме,
вжимая педали в чудовищно крепкий, упругий мрак, не
желавший, чтобы его растоптали.
1 Литератор (Фр -)-


Глава двенадцатая
523
Помню, впрочем, с раздирающей душу яркостью один
летний вечер 1917 года, когда после зим ы необъяснимой
разлуки, вдруг, в дачном поезде, я опять увидел Тамару.
Всего несколько минут, между двумя станциями, мы про­
стояли с ней рядом в тамбуре качающегося, грохочущего
вагона, я — в состоянии острого смятения, мучительного
сожаления; она же ела шоколад, аккуратно отламывая от
плитки маленькие, твердые дольки, и рассказывала про
контору, где работала. С одной стороны полотна, над сине­
ватым болотом, темный дым горящего торфа смешивался
с дотлевающими развалинами широкого янтарного заката.
Думаю, можно доказать ссылкой н а где-нибудь напечатан­
ное свидетельство, что как раз в этот вечер Александр Блок
отмечал в своем дневнике этот дым, эти небесные развали­
ны. Позже был в моей жизни период, когда я почувствовал
себя вправе связать это с моим последним воспоминанием
о Тамаре, обернувшейся на ступенях вагона, чтобы взгля­
нуть на меня перед тем, как сойти в жасмином насыщен­
ную, обезумевшую от кузнечиков тьму; но ныне никакие
посторонние маргиналии не могут замутить чистоту стра­
дания.
3
Когда в конце года Ленин взял верх, большевики немед­
ленно подчинили все и вся своему стремлению удержать
власть; тогда-то и начал набирать силу режим кровопроли­
тия, концентрационных лагерей и заложничества. В то вре­
мя многие верили в возможность борьбы с ленинской бан­
дой и спасения достижений Мартовской революции. Отец,
избранный в Учредительное Собрание, которое поначалу
еще пыталось противостоять посягательствам Советов, ре­
шил до последней возможности оставаться в Петербурге,
однако большую семью свою отправил в Крым, в ту пору
еще свободный (этой свободе предстояло прожить лишь на
несколько недель дольше). Мы поехали двумя партиями;
брат и я ехали отдельно от матери и трех младших детей.
Советская эр а насчитывала от роду одну тусклую неделю;
еще выходили либеральные газеты; и ожидая вместе с нами


524
Память, говори
поезда на Николаевском вокзале, мой невозмутимый отец
присел в буфете за угловой столик, чтобы написать своим
текучим, “райским” (как говорят машинистки, дивясь на
отсутствие помарок) почерком передовицу для обреченной
на погибель “ Речи” (или, может быть, какую-то другую
неотложную статью) на тех особых, длинных, линованных
полосках бумаги, что пропорционально соответствуют га­
зетным столбцам. Насколько я помню, основной причиной
нашей с братом спешной отправки была вероятность того,
что нас, если мы останемся в городе, призовут в новую
“ красную” армию. Я был недоволен, что приходится ехать
в столь чарующие места посреди ноября, когда сезон ловли
бабочек давно уж закончился, тем более, что в откапыва­
нии куколок я никогда особенно силен не был (впрочем,
через некоторое время я откопал нескольких под большим
дубом нашего крымского парка). Недовольство сменилось
унынием, когда отец, наскоро перекрестив каждого из нас,
как бы между прочим добавил, что “весьма возможно”
никогда больше нас не увидит, и вслед за этим ушел,
в макинтоше, военной фуражке, с портфелем подмышкой,
и скрылся в парном тумане.
Весьма длительная поездка на юг началась в довольно
еще приличной атмосфере, вагон первого класса “Петер­
бург—Симферополь” был жарко натоплен, лампы были
целы, в коридоре стояла и барабанила по стеклу довольно
известная певица в драматическом гриме, с букетом хри­
зантем в бурой бумаге, который она прижимала к груди,
а за стеклом кто-то шел и махал рукой, потому что поезд
уже заскользил без единого рывка, указывающего, что мы
покидаем этот серый город навсегда. Однако после Моск­
вы уюта как не бывало. При нескольких заминках в нашем
медленном, тоскливом продвижении в поезд, включая наш
спальный вагон, набились в той или иной степени больше-
визированные солдаты, возвращавшиеся с какого-то фрон­
та во-свояси (и называвшиеся, в зависимости от полити­
ческих взглядов называющего, либо “дезертирами” , либо
“ красными героями”). Мы с братом почему-то нашли за ­
бавным запереться в нашем купе и никого не впускать.
Несколько солдат, ехавших на крыше вагона, усовершен-


Глава двенадцатая
525
ствовали развлечение, попытавшись , не без некоторого
успеха, употребить вентилятор нашего отделения в виде
уборной. Когда замок двери не выдержал, брат, обладав­
ший незаурядными сценическими способностями, изобра­
зил все положенные симптомы тифозной горячки, и нас
оставили в покое. На третье, что ли , утро, едва рассвело,
я воспользовался какой-то остановкой, перебившей это ве­
селое путешествие, чтобы выйти подышать воздухом. Осто­
рожно переступая тела храпящих людей, я пробился через
коридор и сошел с поезда. Белесый туман висел над плат­
формой безымянной станции — мы находились где-то не ­
далеко от Харькова. Я был в гетрах и котелке. В руке я
держал трость, коллекционный экземпляр, принадлежав­
ший дяде Руке — светлого , прелестного, веснущатого дере­
ва, с круглым и гладким коралловым набалдашником в
золотой коронообразной оправе. Признаюсь, что будь я
одним из трагических бродяг, маячивших в тумане этой
платформы, по которой прогуливался взад-вперед недруже­
любный молодой франт, я бы не удержался от соблазна
уничтожить его. Только я собрался влезть обратно в вагон,
как поезд дернулся и поехал, нога моя соскользнула,
а тросточка упала под поплывший поезд. Особенно привя­
зан к ней я не был (и собственно, через несколько лет по
небрежности ее потерял), но на меня смотрели из окон,
и пыл молодого amour propre1заставил меня сделать то, на
что сегодня бы никак не решился. Я дал проползти одному,
второму, третьему, четвертому вагону (русские поезда, как
известно, очень постепенно набирали скорость), и, когда
наконец обнажились рельсы, поднял лежавшую между
ними трость и бросился нагонять уменьшавшиеся, как в
кошмаре, буфера. Крепкая пролетарская рука, следуя пра­
вилам сентиментальных романов (вместо таковых же мар­
ксизма), помогла мне взобраться в последний вагон. Но
если бы я поезда не догнал, правила эти, может быть, не
были бы нарушены, ибо я оказался бы недалеко от Тамары,
которая уже переехала на юг и жила на украинском хуторе,
в каких-нибудь ста верстах от места моего глупого приклю­
чения.
1 Самолюбие (фр)-


526
Память, говори
4
О ее местопребывании я неожиданно узнал через месяц
после того, как мы появились в южном Крыму. Наша семья
осела недалеко от Ялты, в Гаспрс, около Кореиза. Места
эти показались мне совершенно чужими, запахи были не
русские, звуки были не русские, рев осла, раздававшийся
каждый вечер сразу за тем, как муэдзин начинал нараспев
молиться на крыше деревенского минарета (узкой бирюзо­
вой башенки на фоне персикового неба), — все это реши­
тельно напоминало Багдад. И вот, вижу себя стоящим на
кремнистой, белой как мел тропинке над белым как мел
руслом ручья, отдельные, змеистые струйки которого тонко
оплетали яйцеподобные камни, через которые они текли, —
и держащим в руке письмо от Тамары. Я смотрел на крутой
обрыв Ялтинских гор, по самые скалы венца обросший
каракулем таврической сосны; на дебреобразную полоску
вечнозеленой растительности между горой и морем; на
перламутровое небо, где претенциозно горел лунный серп
с единственной рядом стыдливой звездой; и вся эта искус­
ственная обстановка вдруг представилась мне пр иятно про ­
иллюстрированным, пусть и прискорбно сокращенным
местом из “Тысячи и одной ночи”. Внезапно я ощутил всю
горечь изгнания. Влияние Пушкина, конечно , — Пушкина,
бродившего здесь в пору ссылки среди привозных кипари­
сов и лавров, — но хоть некоторые позывы и могли исхо­
дить от его элегий, моя экзальтация не кажется мне позер­
ством. С тех пор и на несколько лет потеря родины
оставалась для меня равнозначной потере возлюбленной,
пока писание романа не утолило плодовитого томления.
Между тем жизнь семьи коренным образом изменилась.
За исключением некоторых драгоценностей, хитроумно
схороненных в обычных жестянках с туалетным тальком,
у нас не осталось ничего. Но не это было, конечно , суще­
ственно. Местное татарское правительство смели нов ень ­
кие советы, и мы испытывали самое бредовое и унизи­
тельное чувство полнейшей незащищенности. Всю зиму
1917—1918-го и до самой ветреной и яркой крымской вес­
ны идиотская смерть ковыляла бок о бок с нами. Каждый
второй день на белом ялтинском молу (где, как помните,


Глава двенадцатая
527
чеховская Дама с Собачкой потеряла когда-то лорнет в ку­
рортной толпе), бандитского облика большевицкие матро­
сы, специально для того завезенные из Севастополя, пре­
дусмотрительно привязывали тяжести к ногам безобидных
жителей, а затем расстреливали их. Отец, человек далеко не
безобидный, к тому времени присоединился к нам после
всяческих опасных приключений и принял, в этом краю
специалистов по легочным заболеваниям, мимикрическое
обличив доктора, не сменив однако же имени (“просто и
изящно”, как сказал бы о соответствующем ходе шахмат­
ный комментатор). Мы жили в неприметном отдельном
домике, предоставленном нам добрым другом, графиней
Софьей Паниной. В некоторые ночи, когда особенно упор­
ными становились слухи о грабежах и расстрелах, мужчины
нашей семьи выходили по очереди караулить дом. Тонкие
тени олеандровых листьев, колеблемые ветерком с моря,
осторожно перемещались по бледной стене, как бы с пре­
увеличенной осторожностью указывая на кого-то . У нас
был дробовик и бельгийский автоматический пистолет, из
которого мы старательно палили по листку с декретом,
извещавшим, что каждый, противозаконно владеющий
стрелковым оружием, будет казнен на месте.
Случай обошелся с нами по-доброму; ничего не случи­
лось, не считая испуга, когда в разливе январской ночи
к нам подкралась разбойничьего вида фигура, вся в коже и
меху, которая, впрочем, оказалась нашим бывшим шофе­
ром Цыгановым: он не задумался проехать от самого Пе­
тербурга, на буферах и в товарных вагонах, по всему про­
странству ледяной и звериной России, только для того,
чтобы доставить нам деньги, неожиданно посланные друзь­
ями. Привез он и письма, пришедшие на наш петербургс­
кий адрес, и среди них было то письмо от Тамары. Прожив
у нас с месяц, Цыганов заявил, что крымская природа ему
надоела, и отправился тем же способом назад, на север,
с большим мешком за плечами, набитым различными пред­
метами, которые мы бы с удовольствием ему отдали, знай
мы, что ему приглянулись все эти теннисные туфли, пресс
для штанов, ночные сорочки, дорожные часы, утюг и еще
какая-то чепуха, теперь уже мной забытая: на отсутствие их
нам с мстительным пылом указала худосочная горничная,


528
Память, говори
чьих бледных чар он тоже не пощадил. Любопытно, что он
уговорил нас перенести драгоценные камни моей матери из
жестянки с туалетным тальком (секрет которой он сразу
разгадал) в яму, вырытую в саду под разносторонним ду­
бом, — где они и оказались в полной сохранности после
его отъезда.
Затем, одним весенним днем 1918 года, когда розовый
дымок цветущего миндаля оживил темные горные склоны,
большевики исчезли, и их заменили на редкость молчали­
вые немцы. Русские патриоты разрывались между живот­
ной радостью, связанной с избавлением от родных палачей,
и тем, что за отсрочку исполнения приговора приходится
благодарить чужеземных захватчиков — да еще и немцев.
Последние, однако, уже проигрывали войну на западе и в
Ялту вошли на цыпочках, со стесненными улыбками —
армия серых призраков, игнорировать которых патриоту не
составляло труда; он их и игнорировал, разве что фыркая
неблагодарно при виде робких табличек “ траву не топтать” ,
возникших на парковых лужайках. Месяца через два, очень
мило починив канализацию на различных виллах, в кото­
рых обитали комиссары, немцы в свою очередь отбыли;
на смену явились с востока белые, и скоро они уже бились
с Красной армией, наседавшей на Крым с севера. Отец
вошел министром юстиции в Краевое Правительство, нахо­
дившееся в Симферополе, а мы переселились под Ялту,
в Ливадию, прежнее владение царя. Торопливая, горячеч­
ная веселость, обычная для удерживаемых белыми городов,
вновь возродила, в вульгарном виде, привычные приметы
прежних, мирных лет. Буйным цветом расцвели всякого
рода театры. Однажды, на горной тропе, я встретился со
странным всадником в черкеске; напряженное, вспотевшее
лицо его было удивительным образом расписано желтой
краской. Он гневно дергал поводья лошади, которая, не
обращая никакого внимания на всадника, спускалась по
крутой тропе, с сосредоточенным выражением обиженного
гостя, решившего покинуть вечеринку. Я прежде видел
понесших лошадей, но никогда не видел, так сказать, по­
шедших; изумление мое приятно обострилось, когда я уз­
нал в несчастном наезднике Мозжухина, которым мы с
Тамарой часто любовались на экране. На горном пастбище


Глава двенадцатая
529
репетировали сцену из фильма “Хаджи-Мурат” (по повести
Толстого о рыцарственном предводителе горцев). “Держите
проклятое животное”, — сказал Мозжухин сквозь зубы,
увидев меня, но в ту же минуту, с хрустом и грохотом
осыпи, двое настоящих татар примчались ему на помощь,
а я со своей рампеткой продолжал подниматься к зубчатым
скалам, где меня поджидала гипполита эвксинской расы.
В то лето 1918 года, скудный маленький оазис с мира­
жом молодости, мы с братом часто хаживали в береговое
имение Олеиз, которым владела гостеприимная и эксцен­
тричная семья. Между мною и моей однолеткой Лидией Т.
вскоре возникла веселая дружба. Нас постоянно окружало
множество молодых людей — юные красавицы с браслета­
ми на загорелых руках, известный живописец по фамилии
Сории, актеры, балетный танцовщик, веселые белогвардей­
ские офицеры, некоторым из которых предстояло в скором
будущем погибнуть, так что пикники на пляжах и полянах,
потешные огни и изрядное количество крымского муската-
люнель немало способствовали развитию большого числа
шутливых романов; а тем временем мы с Лидией использо­
вали этот легкомысленный, упадочный и не вполне реаль­
ный фон (воскрешавший, как я не без приятности полагал,
атмосферу посещения Крыма Пушкиным за сто лет до
того) для отчасти утешительной игры нашего собственного
изобретения. Идея ее состояла в пародировании биографи­
ческого подхода, так сказать спроецированного в будущее
и тем самым преобразующего весьма нарочитое настоящее
в подобие парализованного прошлого, воспринимаемого
старчески словоохотливым мемуаристом, который вспоми­
нает, беспомощно плутая в тумане, о своем юношеском
знакомстве с великим писателем. К примеру, Лидия либо я
(все определялось минутным вдохновением) могли произ­
нести, выйдя после ужина на террасу: “Писатель любил
выйти после ужина на террасу” , или “Я всегда буду
помнить замечание, сделанное В.В. одной теплой ночью:
“А теплая нынче ночь” , — заметил о н” , или еще глупее:
“У него была привычка сначала разжечь папиросу, а уж
потом ее выкурить” , — все это произносилось с интонаци­
ей раздумчивого, пристрастного воспоминания, казавшей­
ся нам в ту пору смешной и безобидной; но теперь —


530
Память, говори
теперь ловлю себя на мысли, не пробудили ли мы, сами
того не ведая, некоего своенравного и злобного демона.
Все эти месяцы, во всяком мешке с почтой, ухитрив­
шемся добраться с Украины до Ялты, я получал письмо от
моей Синары. Ничего нет загадочнее способа, которым
письма, под присмотром непредставимых почтальонов,
циркулируют сквозь жуткую неразбериху гражданских
войн; тем не менее всякий раз что в нашей переписке
возникал, вследствие этой неразберихи, разрыв, Тамара
вела себя так, словно доставка почты равнялась для нее
обычному природному явлению, вроде перемены погоды
или регулярности приливов, — явлению, на которое не
способны влиять дела человеческие, — и корила меня за то,
что я ей не отвечаю, между тем как я только и делал во все
эти месяцы, что писал к ней и думал о ней — несмотря на
множество совершавшихся мною измен.
5
Счастлив писатель, которому удалось вставить в труд
свой подлинное любовное письмо, полученное им в юно­
сти, облечь его податливой плотью, словно чистую пулю,
и в безопасности сохранить между созданных им характе­
ров. Жаль, что не сберег я всю нашу переписку тех дней.
Письма Тамары постоянно воскрешали деревню, которую
мы так хорошо знали. В каком-то смысле они были дале­
ким, но восхитительно чистым антифонным откликом на
куда менее выразительные стихи, которые некогда я ей
посвящал. Посредством неизбалованных слов, секрета ко­
торых я так и не смог раскрыть, ее гимназическая проза
умела с громовой мощью возродить каждый шорох сырой
листвы, каждый заржавленный осенью побег папоротника
в сельской местности под Петербургом. “ Почему нам было
так весело, когда шел дождь?” — вопрошала она в одном из
последних писем, припадая, так сказать , к чистому источ­
нику риторики. “Боже мой (скорее “Mon Dieu” , чем “Му
God”), где оно — все это далекое, светлое, милое!” (рус­
ский язык не требует здесь подлежащего, роль отвлеченных
существительных играют на голой сцене, залитой мягким
светом, нейтральные прилагательные).


Глава двенадцатая
S31
Тамара, Россия, глухой лес, постепенно переходящий
в старинные парки, мои северные березы и ели, вид моей
матери, опускающейся на колени, чтобы поцеловать зем­
лю, при каждом своем возвращении в деревню из города в
начале лета, et la montagne et le grand chene' — вот что
судьба в конце концов увязала в неряшливый узел и за­
швырнула в море, навсегда разлучив меня с отрочеством.
Не знаю, впрочем, так ли уж многое можно сказать в
пользу более безболезненной участи, в пользу, допустим,
гладкой, спокойной, столь явственной в маленьких город­
ках неразрывности времени, с ее примитивистским отсут­
ствием перспективы, при котором и в пятьдесят еще жи­
вешь себе в дощатом домике своего детства и всякий раз,
прибираясь на чердаке, натыкаешься на все те же побуре­
лые школьные учебники, так и застрявшие в позднейших
наслоениях мертвых вещей, и жена твоя летними солнеч­
ными утрами останавливается на улице, чтобы в который
раз вытерпеть минуту-другую в обществе страшной, болт­
ливой, крашеной, влачащейся в церковь миссис Мак-Ги,
бывшей когда-то, году в 1915-м, хорошенькой, шаловливой
Маргарет Энн с пахнущим мятой дыханьем и проворными
пальцами.
Перелом моей собственной участи дарит меня, в ретрос­
пекции, обморочным упоением, которого ни на что на
свете не променяю. С самого времени нашей переписки
с Тамарой тоска по родине стала для меня делом чувствен­
ным и частным. Ныне, если воображаю колтунную траву
Яйлы, или Уральское ущелье, или солончаки за Аральским
морем, я остаюсь столь же холоден в патриотическом и
ностальгическом смысле, как в отношении, скажем, Юта-
хи; но дайте мне, на любом материке, сельский простор,
напоминающий Петербургскую губернию, и душа моя тает.
Каково было бы в самом деле увидать опять прежние мои
места, мне трудно представить себе. Часто думаю: вот,
съезжу туда с подложным паспортом под вымышленной
фамильей. Это можно было бы сделать.
Но вряд ли я когда-либо сделаю это. Слишком долго,
слишком праздно я об этом мечтал. Совершенно так же во
1 И гора, и огромный дуб (фр.) -


532
Память, говори
всю вторую половину моего шестнадцатимесячного прожи­
вания в Крыму я все собирался поступить в Деникинскую
армию, не столько для того, чтобы проклацать верхом на
боевом коне по брусчатым петербургским предместьям
(мечта моего бедного Юрика), сколько чтобы добраться до
Тамариного хуторка, — собирался так долго, что когда на­
конец надумал, арм ия уже развалилась. В марте 1919-го
красные ворвались в северный Крым и в портах его нача­
лась суматошная эвакуация анти-большевицких сообществ.
На небольшом, неказистом греческом судне “ Надежда” ,
с грузом сушеных фруктов возвращавшимся в Пирей, наша
семья отплыла по глянцевым водам из севастопольской
бухты, под беспорядочно бившим с берега пулеметом (порт
только что был захвачен большевиками). Помню, пока суд­
но виляло по бухте, я старался сосредоточиться на шахмат­
ной партии, которую играл с отцом, — у одного из коней
не хватало головы, покерная фишка заменяла недостаю­
щую ладью, — и чувство, что я покидаю Россию, полнос­
тью заслонялось мучительной мыслью, что при красных
или без красных, а письма от Тамары так и будут прихо­
дить, бессмысленным чудом, в южный Крым, и разыски­
вать беглого адресата, слабо порхая по воздуху, словно
смущенные бабочки, выпущенные в чуждой им зоне, на
неправильной высоте, среди неведомой флоры.


Глава тринадцатая
1
В 1919 году целая стайка Набоковых — три семьи,
в сущности говоря, — через Крым и Грецию бежала из
России в Западную Европу. Мы с братом должны были
поступить в Кембриджский университет, на стипендию,
предоставленную нам скорее во искупление наших полити­
ческих бед, чем в вице признания интеллектуальных досто­
инств. Предполагалось, что вся о с т а л ь н а я семья пока посе­
лится в Лондоне. Житейские расходы должны были
оплачиваться горсткой драгоценностей, которые Наташа,
дальновидная старая горничная, перед самым отъездом
матери из Петербурга в 1917 году смела с туалетного столи­
ка в nlcessaire и которые какое-то время были погребены
или, возможно, претерпели процесс некоего таинственного
созревания в крымском саду. Мы покинули наш северный
дом ради краткой, как мы полагали, передышки, благора­
зумной отсидки на южной окраине России; однако беше­
ное неистовство нового режима стихать никак не желало.
Два проведенных в Греции весенних месяца я посвятил,
снося неизменное негодование пастушьих псов, поискам
оранжевой белянки Грюнера, желтянки Гельдриха, белянки
Крюпера: поискам напрасным, ибо я попал не в ту часть
страны. На палубе кыонардовского лайнера “ Паннония”,
18 мая 1919 года отплывшего от берегов Греции, направля­
ясь (на двадцать один год раньше, чем требовалось, — что
касается меня) в Нью-Йорк, но нас высадившего в Марсе­
ле, я учился плясать фокстрот. Франция прогремела мимо
в угольно-черной ночи. Бледный “канал ” еще качался
внутри нас, когда поезд Дувр—Лондон тихо затормозил и
встал. Картинки с изображением серой груши, там и сям


534
Память, говори
висевшие на угрюмых стенах вокзала “Виктория” , рекла­
мировали мыло для ванн, которым меня в детстве намыли­
вала английская гувернантка. Уже через неделю я лощил
пол на благотворительном балу, щека к щеке с моей первой
английской душечкой, ветреной, гибкой девушкой, стар­
шей меня на пять лет.
Отец и раньше бывал в Англии — в последний раз он
приезжал туда в феврале 1916 года, с пятью другими вид­
ными деятелями русской печати, по приглашению британ­
ского правительства, желавшего показать им свою военную
деятельность (которая, как им намекнули, недостаточно
оценивалась русским общественным мнением). По дороге
туда поэт и романист Алексей Толстой (не родственник
графа Льва Николаевича), вызванный отцом и Корнеем
Чуковским на соревнование — требовалось придумать риф­
му к “Африка”, — сочинил, хоть его и томила морская
болезнь, очаровательное двустишие:
Вижу пальму и кафрика.
Эго — Африка.
В Англии гостям показали флот. Обеды и речи следова­
ли друг за дружкой величественной чередой. Своевремен­
ное взятие русскими Эрзерума и предстоящий вскоре в
Англии военный призыв (“Will you march too or wait till
March 2?” ') снабжали ораторов подручными темами для
речей. Состоялись — официальный банкет, на котором
председательствовал сэ р Эдвард Грей, и забавный разговор
с Георгом Пятым, у которого Чуковский, enfant terrible12
этой компании, стал добиваться, нравятся ли ему произве­
дения Оскара Уайльда — “дзи воркс оф Уалд” . Король,
озадаченный выговором собеседника, да к тому же никогда
и не бывший рьяным читателем, ответил встречным вопро­
сом: нравится л и гостям лондонский туман (Чуковский
впоследствии с большим торжеством приводил это как
1 Ты тоже выступишь в поход или будешь дожидаться 2 марта?
(англ.).
2 Несносное дитя (фр )-


Глава тринадцатая
535
пример английского ханжества — замалчивания писателя
из-за безнравственности его личной жизни).
При недавнем посещении Публичной Библиотеки в
Нью-Йорке выяснилось, что описанный выше эпизод не
вошел в книгу отца “ Из воюющей Англии” (Петроград,
1916 г.)
— в о обще я нахожу в ней мало примеров его обыч­
ного юмора, не считая, быть может, описания игры в
бадминтон (или в “файвс”, что ли) с Г. Дж. Уэльсом и за­
бавного рассказа о посещении английских окопов во Фланд­
рии, где гостеприимство хозяев любезно включило даже
взрыв немецкого снаряда вблизи посетителей. Отчет этот,
прежде чем быть изданным в виде книги, печатался с про­
должением в русской газете. В одной из статей отец расска­
зал, с несколько старосветским простодушием, о том, как
он подарил свое вечное перо Swan адмиралу Джеллико,
который за завтраком занял его, чтобы автографировать
меню, и похвалил его плавность. Неуместное обнародова­
ние названия фирмы получило в лондонских газетах немед­
ленный отклик в виде огромного объявления от фирмы
Mabie, Todd and Со., Ltd., которая цитировала перевод этого
места из статьи отца и изображала его на рисунке предла­
гающим ее изделие командиру флота под хаотическим не­
бом морского сражения.
Но теперь не было ни речей, ни банкетов, ни даже игры
в файвс с Уэльсом, которого оказалось невозможным
убедить, что большевизм представляет собой лиш ь бру­
тальную, законченную разновидность варварского гнета, —
саму по себе такую же древнюю, как пески пустынь, —
а вовсе не привлекательно новый эксперимент, за который
его принимали столь многие иностранные наблюдатели.
После нескольких дорогостоящих месяцев проживания
в снятом на Эльм-Парк-Гарднз доме родители с тремя
младшими детьми переехали в Берлин (где до своей смерти
в марте 1922 года отец вместе с Иосифом Гессеном, также
членом Партии Народной Свободы, редактировал русскую
эмигрантскую газету), между тем как брат мой и я посту­
пили в Кембриджский университет — он в Christ College,
а я в Trinity.


536
Память, говори
2
У меня было двое братьев — Сергей и Кирилл. Кирилл,
младший ребенок в семье (1911—1964), был также и моим
крестным сыном, что случается в русских семьях. В ходе
церемонии крещения, производившейся в зале нашего
вырского дома, я несколько минут с опаской продержал его
в руках, прежде чем передать крестной матери, Екатерине
Дмитриевне Данзас (двоюродной сестре моего отца и вну­
чатой племяннице К. К. Данзаса, бывшего на роковой дуэ­
ли секундантом Пушкина). В раннем возрасте Кирилл,
вместе с двумя моими сестрами, принадлежал к отдален­
ным детским, отчетливо отделенным от комнат, занимае­
мых старшими братьями в городском доме и в поместье. За
два десятилетия моего европейского изгнания, 1919—1940,
я виделся с ним очень редко, а после и вовсе не виделся,
вплоть до следующего моего приезда в Европу в 1960 году,
когда мы с ним короткое время встречались, радостно и
очень по-дружески.
Кирилл учился в школах Лондона, Берлина и Праги и
закончил университет в Лёвене. Он женился на Жильберте
Барбансон, бельгийке, управлял (юмористически, но не без
успеха) бюро путешествий в Брюсселе и умер в Мюнхене
о т сердечного приступа.
Он любил морские курорты и обильную пищу. Как и я,
он ненавидел бой быков. Говорил на пяти языках. Был
мастером на розыгрыши. Одной из главных реальностей
его жизни была литература, особенно русская поэзия.
В стихах его ощущается влияние Гумилева и Ходасевича.
Печатался он редко и всегда очень сдержанно говорил
о своих сочинениях, как и о своей укрытой за пеленою
подшучивания внутренней жизни.
Говорить о другом моем брате мне, по различным при­
чинам, необычайно трудно. Запутанные поиски Себастьяна
Найта (1940), с их беседками и матовыми комбинациями,
ничто в сравнении с задачей, от решения которой я укло­
нился в первом варианте этих мемуаров и перед которой
стою теперь. Если не считать двух-трех пустяковых при­
ключений, кратко описанных мною в предыдущих главах,
его отрочество редко переплеталось с моим. Он не более


Глава тринадцатая
537
чем тень на заднем плане самых пестрых и подробных моих
воспоминаний. Меня нежили и баловали, он же лишь при­
сутствовал при этом. Рожденный кесаревым сечением че­
рез десять с половиной месяцев после меня, 12 марта 1900,
он созрел раньше, чем я, и физически выглядел старше.
Мы редко играли вместе, большая часть того, что я любил —
игрушечные поезда, игрушечные пистолеты, индейцы,
бабочки, — оставляла брата равнодушным. Лет в шесть-
семь его охватило страстное поклонение (поощряемое
Mademoiselle) перед Наполеоном, так что он даже в постель
брал с собой бронзовый бюстик. Я был мальчишкой неуем­
ным, склонным к приключениям и несколько хулиганис­
тым. Он был тих и вял, и проводил с нашими наставниками
куда больше времени, чем я. В десять он заинтересовался
музыкой и с той поры брал бесчисленные уроки, ходил
с отцом на концерты и целыми часами играл наверху
на пианино отрывки из опер, разносившиеся по всему
дому. Я подкрадывался сзади и тыкал его пальцами под
ребра — горестное воспоминание.
Мы с ним учились в разных школах; он ходил в пре­
жнюю гимназию отца и носил установленную правилами
черную форму, к которой добавил в пятнадцать лет нечто
противозаконное: мышастые гетры. Примерно в это же
время страница из братнина дневника, найденная мной на
его столе и прочитанная и по причине дурацкого удивле­
ния показанная домашнему учителю, который тут же пока­
зал ее отцу, прояснила, задним числом, некоторые стран­
ности его поведения в прошлом.
Единственной игрой, которую мы любили оба, был тен­
нис. Мы много играли вдвоем, особенно в Англии, на не­
ровном травяном корте в Кенсингтоне, на хорошем глиня­
ном в Кембридже. Он сильно заикался, что служило
помехой при обсуждении спорных пунктов. Несмотря на
слабый сервис и отсутствие сколько-нибудь приличного
удара слева, победить его было нелегко, ибо он принадле­
жал к игрокам, у которых никогда не случается двух непра­
вильных подач кряду и которые возвращают любой мяч с
упорством тренировочной стены. В Кембридже мы с ним
проводили вместе куда больше времени, чем где бы то ни
было, и обзавелись, наконец, несколькими общими друзья­


538
Память, говори
ми. Университет мы окончили по одним и тем же предме­
там и с одинаковыми отличиями, после чего он перебрался
в Париж, где в последующие годы давал уроки английского
и русского, совсем как я в Берлине.
Снова мы встретились с ним уже в тридцатых годах и
были вполне дружны в 1938—1940, в Париже. Он часто
забегал поболтать на rue Boileau, где мы с тобой и с ребен­
ком снимали две убогие комнатки, вышло однако так (он
уезжал куда-то), что о нашем отъезде в Америку он узнал
уже погодя. С Парижем у меня связаны самые унылые
воспоминания, облегчение, с которым я его оставил, было
ошеломляющим, и все же с сожалением думаю о брате,
изливающим свое заикающееся изумление равнодушной
консьержке. О жизни его во время войны мне известно
немногое. Какое-то время он работал переводчиком в од­
ной берлинской конторе. Человек прямой и бесстрашный,
он порицал режим перед коллегами, и те его выдали. Брата
арестовали, обвинив в том, что он “британский шпион” ,
и отправили в гамбургский концентрационный лагерь, где
он умер от истощения 10 января 194S года. Эго одна из тех
жизней, что безнадежно взывает к чему-то, постоянно за­
паздывающему, — к сочувствию, к пониманию, не так уж
и важно к чему, — важно, что одним лишь осознанием этой
потребности ничего нельзя ни искупить, ни восполнить.
3
Начало моего первого терма в Кембридже было злове­
щим. Помню мокрый и мрачный октябрьский день, когда
с неловким чувством, что участвую в каком-то жутковатом
ряженье, я в первый раз надел иссиня-черный студенчес­
кий плащ и черный квадратный головной убор, чтобы
явиться с официальным визитом к Е. Гаррисону, моему
“тю тору” , университетскому наставнику. Я поднялся по
лестнице и постучал в слегка приоткрытую массивную
дверь. “ Входите” , — с отрывистой гулкостью сказал дале­
кий голос. Я миновал подобье прихожей и попал в кабинет.
Бурые сумерки опередили меня. В кабинете не было света,
кроме пышущего огня в большом камине, около которого


Глава тринадцатая
539
смутная фигура восседала в еще более смутном кресле.
Я подошел со словами: “ Моя фамилья...” и вступил в чай­
ные принадлежности, стоявшие на ковре около низкого
камышового кресла мистера Гаррисона. С недовольным
кряком он наклонился с сиденья, поставил чайник на ме­
сто и затем зачерпнул с ковра в небрезгливую горсть и
шлепнул обратно в чайник извергнутое им черное месиво
чайных листьев. Так студенческий цикл моей жизни начал­
ся с ноты неловкости, с ноты, которая не без упорства
повторялась во все три года моей университетской жизни.
Гаррисону показалась блестящей идея дать мне в сожите­
ли другого White Russian1, так что сначала я делил квартир­
ку в Trinity Lane с несколько озадаченным соотечественни­
ком. Через несколько месяцев он покинул университет, и я
остался единственным обитателем этих апартаментов, ка ­
завшихся мне нестерпимо убогими в сравнении с моим
далеким и к тому времени уже не существовавшим домом.
Ясно помню безделушки на камине (стеклянную пепельни­
цу с крестом Trinity, брошенную кем-то из прежних жиль­
цов; морскую раковину, в которой томился взаперти гул
одного из летних месяцев, проведенных мною у моря) и
ветхую пианолу моей квартирной хозяйки, трогательное
сооружение, набитое надорванной, раздавленной, спутан­
ной музыкой, которой довольно было вкусить один раз,
чтобы уж больше к ней не касаться. Узкая Trinity Lane была
благоустроенной и довольно грустной улочкой, почти ли ­
шенной движения, но обладающей зато длинной и мрач­
ной историей, начинавшейся в шестнадцатом веке, когда
о на именовалась Findsilver Lane, впрочем ходовое ее назва­
ние было куда грубее — из -за отвратительного состояния ее
сточных канав. Я часто простужался, хотя утверждение,
которое приходится временами слышать, будто зимой в
кембриджских спальнях стоит такая стужа, что вода в умы­
вальном кувшине промерзает до дна, совершенно неверно.
На самом деле все ограничивалось тонким слоем льда на
поверхности, да и тот легко разбивался зубной щеткой на
кусочки, издававшие звон, обладающий, задним числом,
праздничной притягательностью для моего обамериканив-
1 “Белого” русского (англ.) -


540
Память, говори
шегося уха. В остальном вылезание из постели не сулило
никакого веселья. Кости мои и поныне чувствуют холод
утреннего паломничества в ванное заведение при коллед­
же, когда тащишься по Trinity Lane, выдыхая чахлые клубы
пара, в тонком халате поверх пижамы и с губкой в холод­
ном толстом мешке подмышкой. Ничто в мире не могло бы
заставить меня носить те нательные фуфайки, которыми
втайне согреваются англичане. Пальто почиталось принад­
лежностью неженки. Облачение рядового кембриджского
студента, был ли последний спортсменом или поэтом лево­
го толка, отличалось тусклой прочностью: башмаки на ре­
зиновых подошвах, темно-серые фланелевые панталоны и
консервативно бурый свитер на пуговицах (“джемпер”) под
просторной курткой. Те, кого, по моим понятиям, можно
было отнести к модникам, носили старые бальные туфли,
бледносерые фланелевые штаны, яркожелтый “джемпер” и
пиджак от хорошего костюма. К тому времени мое юно­
шеское увлечение нарядами уже угасало, и все же после
русских строгостей было пр иятно разгуливать в шлепанцах,
без подвязок и в. рубашках с пришитыми воротничками (в
ту пору — дерзкое новшество).
Мирный маскарад, в который я довольно вяло включил­
ся, оставил в моей душе отпечаток столь незначительный,
что продолжать его описание было бы просто скучно. На­
стоящая история моего пребывания в английском универ­
ситете есть история моих потуг стать русским писателем.
У меня было чувство, что Кембридж и все его знаменитые
особенности — величественные ильмы, расписные окна,
говорливые башенные часы — не имеют сами по себе ни­
какого значения, существуя только для того, чтобы обрам­
лять и подпирать мою пышную ностальгию. Эмоционально
я был в состоянии человека, который только что потеряв
нежно к нему относившуюся родственницу, вдруг понима­
ет — слишком поздно, — что из -за какой-то лености души,
усыпленной дурманом житейского, он как-то никогда не
удосужился узнать покойную по-настоящему, как она того
заслуживала, и никогда не высказал своей, тогда мало осоз­
нанной, любви, которую теперь уже ничем нельзя было
разрешить. Я сидел у камина в моей кембриджской комна­
те, и слезы навертывались на глаза, и разымчивая баналь­


Глава тринадцатая
541
ность тлеющих углей, одиночества, отдаленных курантов
наваливалась на меня, изменяя самые складки моего лица, —
подобно тому, как лицо авиатора искажает фантастическая
скорость его полета. Я думал о том, сколько я пропустил в
России, сколько всего я бы успел приметить и запасти,
кабы предвидел, что жизнь повернет так круто.
Некоторым встреченным мною в Кембридже собратьям
по изгнанию эти чувства были столь очевидны и знакомы,
что разговор о них показался бы плоским и почти непри­
личным. Когда же мне случалось беседовать с теми из
“белых” русских, что побелее, я скоро замечал, что патри­
отизм и политика сводились у них к животной злобе,
направленной против Керенского скорей, чем Ленина,
и зависевшей исключительно от материальных неудобств
и потерь. Но гораздо сложнее и неожиданнее для меня
обстояло дело с теми английскими моими знакомыми, ко ­
торые считались культурными, тонкими, человеколюбивы­
ми людьми, но которые, несмотря на свою духовную изыс­
канность, начинали нести сверхъестественный вздор, как
только речь заходила о России. Мне особенно вспоминает­
ся один молодой социалист, долговязый великан, чьи мед­
лительные и сложные манипуляции трубки раздражали со­
беседника, не соглашавшегося с ним, но соглашавшегося
пленяли своей чудесной успокоительностью. Я много и
мучительно спорил с ним о политике; горечь исчезала, как
только он начинал говорить о любимых наших английских
поэтах. Ныне он довольно известен среди равных ему —
фраза, согласен, немного бессмысленная, но я ведь и стара­
юсь сделать его понеузнаваемее; я дам ему имя “Несбит” —
так я прозвал его тогда (или теперь пытаюсь вас в этом
уверить) не только из-за его мнимого сходства с портре­
тами молодого Максима Горького, ценимой в ту эпоху
региональной посредственности, один из рассказов кото­
рой (“Мой спутник” — еще одна уместная нота) перевел
по-английски некий Р. Несбит Бейн, но и потому, что “Не­
сбит” позволяет ввести сладостно палиндромную ассоциа­
цию с “Ибсен” — именем, которое мне скоро понадобится.
Говорят, и , вероятно, справедливо, что в двадцатые годы
сочувствие ленинизму со стороны английских и американ­
ских передовых кругов основано было на соображениях


542
Память, говори
внутренней политики. Однако оно зависело и от простого
невежества. То немногое, что мой друг знал о прошлом
России, он получил из мутных коммунистических источни­
ков. Когда я допытывался, как же он оправдывает зверский
террор, установленный Лениным, пыточные застенки, заб­
рызганные кровью стены, — Несбит выбивал трубку о чу­
гун очага, менял положение громадных скрещенных ног в
тяжелых башмаках и что-то бормотал о “союзной блокаде” .
Русских эмигрантов всех возможных оттенков, от крестьян­
ского социалиста до генерала Белой армии, он преспокой­
но сбивал в кучу “царистских элементов” — примерно так
же нынешние советские писатели распоряжаются словом
“фашист” . Ему никогда не приходило в голову, что если бы
он и другие иностранные идеалисты были бы русскими в
России, их бы ленинский режим истребил так же есте­
ственно, как хорьки или фермеры истребляют кроликов.
По его мнению то, что он довольно жеманно называл
“меньшим разнообразием мнений” при большевиках (чем
в мрачные дни царизма), было следствием “отсутствия вся­
кой традиции свободомыслия в России” — утверждение,
вычитанное им, полагаю, в какой-нибудь слабоумной
“Заре над Россией” из тех, что писали в то время красно­
речивые английские и американские ленинисты. Но что
меня раздражало, быть может, сильнее всего, так это отно­
шение Несбита к самому Ленину. Всякому образованному
и понимающему русскому известно, что вкуса и интереса к
эстетическим материям у этого ловкого политика было
столько же, сколько у заурядного русского мещанина на
пошиб флоберовского epicier' (такие обожают Пушкина по
гнусному либретто Чайковского, плачут на итальянских
операх и млеют перед любой картиной, которая рассказы­
вает “историю”); однако Несбит и его интеллектуальные
друзья видели в нем чувствительнейшего, обладающего
поэтичным складом ума покровителя и поборника новей­
ших течений в искусстве и только снисходительно улыба­
лись, когда я пытался им объяснить, что связь между пере­
довым в политике и передовым в поэтике — связь чисто
словесная (чем, конечно , радостно пользовалась советская
Лавочник (фр-)-


Глава тринадцатая
543
пропаганда) и что чем радикальнее русский человек в своих
политических взглядах, тем обыкновенно консервативнее
он в художественных.
В моем распоряжении было немало таких истин, кото­
рые я норовил обнародовать, однако Несбит, твердо укоре­
нившийся в своем невежестве, считал их просто фантази­
ями. Русскую историю (объявлял я, к примеру) можно
рассматривать с двух точек зрения (по какой-то причине
обе равно сердили Несбита): во-первых, как эволюцию по­
лиции (странно безличной и как бы даже отвлеченной
силы, иногда работающей в пустоте, иногда беспомощной,
а иногда превосходящей правительство в зверствах); а во-
вторых, как развитие изумительной культуры. При царях
(мог продолжать я), несмотря на бестолковый и свирепый
в основе своей характер их правления, вольнолюбивый
русский человек имел несравненно больше возможностей
для самовыражения и несравненно меньше рисковал при
этом, чем под правлением Ленина. Со времени реформ
восемьсот шестидесятых годов страна обладала (хоть и не
всегда его придерживалась) законодательством, которым
могла бы гордиться любая западная демократия, сильным
общественным мнением, которое не позволяло деспотам
особенно разгуляться, повсеместно читаемыми периоди­
ческими изданиями всех оттенков либеральной политичес­
кой мысли, и что особенно поразительно, бесстрашными и
независимыми судьями (“Ой, бросьте... ”
— перебивал меня
Несбит). Когда революционеров ловили, ссылка в Томск
или Омск (ныне Бомбск) выглядела курортным отдыхом
в сравнении с учрежденными Лениным концентрационны­
ми лагерями. Политические ссыльные убегали из Сибири
с фарсовой легкостью, чему свидетельство знаменитый
побег Троцкого — Святого Льва Троцкого, Деда Мороза,
весело возвратившегося под Святки в санях, запряженных
северным оленем, — ходу, Резвый, ходу, Бестолочь, ходу,
Молниеносный Мясник!
Вскоре я понял, что если мои взгляды, не столь уж и
необычные для русского демократа за границей, встреча­
лись английскими демократами in situ1 с болезненным
1 На месте нахождения (лат .) -


544
Память, говори
удивлением или вежливой насмешкой, то английские ультра­
консерваторы охотно принимали мою сторону, но при этом
на таких грубо-реакционных основаниях, что меня их при­
скорбная поддержка лишь приводила в уныние. Я кстати
горжусь, что уже тогда разглядел признаки того, что с та­
кой очевидностью выяснилось ныне, когда постепенно
образовался некий семейный круг, связывающий предста­
вителей всех наций: жовиальных строителей империи на
своих просеках среди джунглей; французских жандармов;
немецкое отродье, которое мне и называть-то не хочется;
старого доброго погромщика-богомольца русской или
польской породы; жилистого американца-линчера; челове­
ка с плохими зубами, из которого в баре не то в писсуаре
тонкой струйкой сочатся расистские анекдотцы; и, на про­
должении того же недочеловеческого круга, — безжалост­
ных, бледномордых автоматов в богатых брюках Джона
Хелда и пиджаках с квадратными плечьми, этих грозно
нависающих над всеми нашими круглыми столами
Sitzriesen1, которых советская власть начала экспорти­
ровать году в 1945-м, после двадцати лет искусственного
подбора и пошива для них одежды — лет, за которые за­
граничная мужская мода успела перемениться, так что этот
символ бесконечно доступного сукна способен породить
лишь жестокое осмеяние (как случилось в послевоенной
Англии, когда знаменитая советская футбольная команда
вышла на парад в партикулярном платье).
4
Очень скоро я бросил политику и весь отдался литера­
туре. Я пригласил в мои кембриджские комнаты червленые
щиты и синие молнии “Слова о полку Игореве” (ни с чем
не сравнимого, загадочного эпоса конца то ли двенадцато­
го, то ли восемнадцатого столетия), поэзию Лушкина и
Тютчева, прозу Гоголя и Толстого, а с ними — великолеп ­
ные работы великих русских естествоиспытателей, которые
исследовали и описали дебри Средней Азии. Однажды на
1 Сидячие манекены (нем .) .


Глава тринадцатая
545
рыночной площади я нашел на книжном лотке русское
издание, подержанный “Толковый Словарь Живого Вели­
корусского Языка” Даля в четырех томах. Я приобрел его
и решил читать по меньшей мере десять страниц в день,
выписывая слова и выражения, которые мне особенно при­
дутся по сердцу, и предавался этому занятию довольно
долго. Страх потерять или засорить чуждыми влияниями
единственное, что я успел вывезти из России — ее язык, —
стал прямо болезнью, он изнурял меня куда сильнее, чем
тот, который мне предстояло испытать двумя десятками лет
позже, — страх, что я не смогу даже приблизиться в моей
английской прозе к уровню моей же русской. Я засиживал­
ся до поздней ночи, окруженный почти дон-Кихотским
нагромождением тяжелых томов, и лакировал мертвые рус­
ские стихи, не столько выраставшие из живых клеток како­
го-либо повелительного чувства, сколько нароставшие вок­
руг какой-нибудь живой фразы или словесного образа,
который мне хотелось использовать ради него самого. Как
я ужаснулся бы, если бы тогда увидел, что сейчас вижу так
ясно — прямое воздействие на мои русские построения
разного рода современных (“георгианских”) английских
рисунков стиха* которые кишели в моей комнате и бегали
по мне, будто ручная мышь. И Боже мой, сколько труда я
на них потратил! Внезапно, на туманном ноябрьском рас­
свете, я приходил в себя и замечал, как тихо, как холодно
(вторая моя зима в Кембридже была, кажется, самой холод­
ной и плодовитой). Червленое и синее пламя, в котором я
видел баснословную битву, съеживалось до траурного тле­
ния: студеный закат сквозь лишаи бора. И все же я долго
еще не мог заставить себя перейти в спальню, боясь не
столько бессонницы, сколько неизбежных сердечных пере­
боев, подстрекаемых холодом простыней, да удивительного
недуга, anxietas tibiarum, — болезненного беспокойства,
нестерпимого нарастания мышечного чувства, когда при­
ходится то и дело переменять положение своих конечнос­
тей. А потому я подкидывал еще угля и оживлял пламя,
затянув черную, дымную пасть камина листом лондонского
“Таймза” . Начиналось приятное гудение за бумагой, тугой,
как барабанная шкура, прекрасной, как пергамент на свет.
Скоро гуд превращался в рев, оранжевое пятно появлялось
18 В.Набоков.Т.5


546
Память, говори
посредине листа, текст, пришедшийся на него (например,
иВ распоряжении Лиги нет ни подопытных кроликов, ни
пушек...” или “ ...возмездие, припасенное Немезидой для
Союзников за их нерешительность и колебания в Цент­
ральной и Восточной Европе...”), выделялся со зловещей
отчетливостью — и тут оранжевое пятно взрывалось. Затем
горящий лист с фырчащим шумом освобожденного феник-1
са улетал в трубу к звездам. Приходилось платить двенад­
цать шиллингов штрафа, если властям доносили об этой
жар-птице.
Литературная братья, Несбит с друзьями, весьма сочув­
ствовала моим ночным трудам, но зато не одобряла множе­
ства других моих интересов, как например: энтомологии,
розыгрышей, девушек и особенно спорта. Из игр, в кото­
рые я игрывал в Кембридже, футбол остается продутой
ветром росчистью посреди этого довольно путанного
периода. Я был помешан на голкиперстве. В России и в
латинских странах доблестное искусство вратаря искони
окружено ореолом особого романтизма. За независимым,
одиноким, бесстрастным, знаменитым голкипером тянутся
по улице зачарованные мальчишки. Как предмет трепетно­
го поклонения, он соперничает с матадором и воздушным
асом. Его свитер, фуражка, толстозабинтованные колени,
перчатки, торчащие из заднего кармана трусиков, резко
отделяют его от остальных членов команды. Он одинокий
орел, он человек-загадка, он последний защитник. Фото­
графы, благоговейно преклонив одно колено, снимают его,
когда он грандиозно ныряет вдоль зияющих ворот, чтобы
концами пальцев задеть и отклонить низкий, молниенос­
ный удар, — и к ак им одобрительным ревом исходит стади­
он, пока он на миг-другой остается ничком лежать на земле
перед своим незапятнанным голом.
Увы, в Англии, во всяком случае в Англии моей моло­
дости, национальный страх перед показным блеском и
слишком суровая озабоченность солидной сыгранностью
всей команды не поощряли развития причудливого голки-
перского искусства. По крайней мере, этими соображени­
ями я старался объяснить отсутствие особой удачливости в
моей игре на футбольных полях Кембриджа. О , разумеется,


Глава тринадцатая
547
были блистательные бодрые дни — запах земли и травы,
прославленный в межуниверситетских боях форвард все
близится, близится и ведет мелькающим носком ступни
новый желтый мяч, затем резкий удар, удачный перехват
и долгое жужжание в пальцах... Но были и другие, более
памятные, более эзотерические дни под тяжелыми небеса­
ми, когда пространство перед моими воротами представля­
ло собой сплошную жижу черной грязи, и мяч был жирен,
точно плумпудинг, и болела голова после бессонной ночи,
посвященной составлению стихов. Я отвратительно мазал —
и вынимал мяч из задней сетки. Игра милосердно перехо­
дила на другой конец поля. Начинал накрапывать слабень­
кий дождь, задумывался и шел опять. С какой-то воркую­
щей нежностью кричали галки, возясь в безлиственном
ильме. Собирался туман. Игра сводилась к неясному мель­
канью голов у едва зримых ворот “St. John” , или “ Christ” ,
или с каким колледжем мы в тот раз играли? Далекие
невнятные звуки пинков, крик, свисток — все это было
неважно и никак не относилось ко мне. В большей мере,
чем хранителем футбольных ворот, я был хранителем тай­
ны. Сложив руки на груди и прислонясь к левой штанге,
я позволял себе роскошь закрыть глаза, и в таком положе­
нии слушал плотный стук сердца, и ощущал слепую морось
на лице, и слышал разорванные звуки еще далекой игры,
и думал о себе как о сказочном экзотическом существе,
переодетом английским футболистом и сочиняющим стихи
на непонятном никому языке о неизвестной никому стра­
не. Не удивительно, что товарищи мои по команде не
очень меня жаловали.
Ни разу за три моих года в Кембридже — повторяю: ни
разу — не навестил я университетской библиотеки и даже
не позаботился выяснить, где она расположена (теперь она
в новом месте, его я знаю), или узнать, существует ли во­
обще библиотека колледжа, из которой можно брать книги
для чтенья в своей берлоге. Я пропускал лекции. Я тайком
удирал в Лондон и куда угодно. У меня было несколько
одновременных любовных романов. Мистер Гаррисон про­
водил со мною пугающие беседы. Я перевел на русский
язык два десятка стихотворений Руперта Брука, “Alice in


548
Память, говори
Wonderland” и “Colas Breugnon” Романа Роллана. Что до
учебы, я мог с таким же успехом посещать Инст. М. М.
в Тиране.
Такие вещи, как горячие булочки и пирожные, запива­
емые чаем после игры, или крики газетчиков: “ Пайпа, пай-
па!”, мешающиеся с велосипедными звонками на темнею­
щих улицах, казались мне в ту пору более характерными
для Кембриджа, чем кажутся теперь. В конце концов я
поневоле понял, что, помимо ярких, но более-менее прехо­
дящих обычаев, в Кембридже присутствует нечто, прису­
щее только ему, более глубокое, чем ритуалы и правила,
нечто такое, что множество раз пытались определить его
напыщенные питомцы. Мне это коренное свойство пред­
ставляется постоянством ощущения свободного простора
времени. Не знаю, поедет ли кто-нибудь и когда-нибудь в
Кембридж, чтобы отыскать следы шипов, оставленные
моими футбольными бутсами в черной грязи перед пустым
голом, или проследовать за тенью моей шапочки по четы­
рехугольной лестнице моего тютора, но знаю, что я , прохо­
дя под почтенными стенами, думал о Мильтоне, Марвелле
и Марло с чем-то большим, нежели трепет туриста. На что
ни посмотришь кругом, ничто не было занавешено по от­
ношению к стихии времени, всюду зияли естественные
просветы в нее, так что мысль привыкала работать в осо­
бенно чистой и вольной среде, и поскольку в пространстве
тело стесняли узкий переулок, стенами заставленный га­
зон, темная арка, душа, по контрасту, особенно живо вос­
принимала прозрачную ткань времени, — вот так же море,
видимое в окне, наполняет тебя радостью, даже если ты не
любитель плаваний. У меня не было ни малейшего интере­
са к местной истории, и я был совершенно уверен, что
Кембридж никак не действует на мою душу; на деле же
именно Кембридж снабжал меня и мое русское раздумье не
только рамой, но и красками, и внутренним ритмом. Пола­
гаю, среда не влияет на живое существо, если только в нем,
в этом существе, не содержится уже восприимчивая части­
ца или жилка (все то английское, чем питалось мое дет­
ство). Мне впервые стало это ясно перед отъездом, в по ­
следнюю мою и самую грустную кембриджскую весну,
когда я вдруг почувствовал, как что-то во мне так же есте ­


Глава тринадцатая
549
ственно соприкасается с непосредственным окружением,
как с моим русским прошлым, и этого состояния гармонии
я достиг в ту минуту, когда кропотливая реставрация моей
восхитительно точной России была наконец закончена.
Один из немногих “практических” поступков на моей со­
вести это то, что я употребил долю этого хрустального
материала для получения диплома с отличием.
5
Помню задумчивое движение плоскодонок и каноэ по
Кему, гавайский вой граммофонов, медленно плывших
сквозь солнце и тень, и ленивую руку девушки, мягко вра­
щавшей туда-сюда ручку своего павлино-яркого парасоля,
откинувшись на подушки плоскодонки, которой я неспеш­
но правил. Белые и розовые каштаны были в полном цвету;
их массы толпились по берегам, вытесняя небо из реки,
и особое сочетание их листьев и соцветий порождало что-
то вроде эффекта en escalier1, как в угловатых фигурах,
вытканных на великолепном зеленом и блекло-розовом го­
белене. Воздух был тепл, как в Крыму, и пропитан тем же
пушистым, сладким запахом каких-то цветущих кустарни­
ков, окончательно определить которые мне так никогда и
не удалось (я позже ловил его дуновения в парках южных
штатов). Три арки каменного, итальянского вида мостика,
перекинутого через узкую речку, образовывали в соедине­
нии со своими почти совершенными, почти незыблемыми
отражениями в воде три прелестных овала. И в свою оче­
редь вода наводила кружевной свет на камень внутренней
стороны свода, под которым скользила моя гондола. По­
рою лепесток, роняемый цветущим деревом, медленно па­
дал и со странным чувством, что подсматриваешь нечто
такое, чего ни богомольцу, н и случайному зрителю видеть
не следует, я старался схватить взглядом его отражение,
которое быстро — значительно быстрее, чем падал лепес­
ток, — поднималось к нему навстречу, и на долю секунды
пугался, что фокус не выйдет, что благословенное жрецами
1 Лесенки (фр.).


550
Память, говори
масло не загорится, что отражение промахнется, и лепесток
без него поплывет по течению, но всякий раз нежное со ­
единение удавалось, — с волшебной точностью слов поэта,
которые встречают на полпути его или читательское воспо­
минание.
Вновь посетив Англию после почти семнадцатилетнего
перерыва, я допустил грубую ошибку, а именно отправился
в Кембридж не в конце пасхального терма, а гнилым фев­
ральским днем, который всего лишь напомнил мне мою
старую, бестолковую тоску по родине. Я безнадежно пы­
тался найти в Англии академическую работу (легкость,
с которой я получил такого рода место в США, и поныне
остается для меня источником постоянного благодарного
изумления). Посещение Кембриджа оказалось во всех от­
нош ениях неудачным. Я позавтракал с Несбитом в малень­
ком ресторане, который должен бы был обдать меня воспо­
минаниями, но, вследствие множества случившихся с ним
перемен, не обдал. Несбит бросил курить. Время смягчило
его черты, он больше не походил ни на Горького, ни на
переводчика Горького, но приобрел легкое сходство с Иб­
сеном, — лиш ившимся обезьяньей растительности. Побоч­
ная забота (кузину не то незамужнюю сестру его, жившую
у него в экономках, только что отвезли в клинику Бине или
еще куда-то) явно мешала ему сосредоточиться на том
очень личном и спешном деле, о котором я хотел с ним
поговорить. В маленьком вестибюле, на столе, где прежде
стоял аквариум с золотыми рыбками, грудой лежали пере­
плетенные тома “Панча” — все теперь выглядело по-друго­
му. Другой была и форма у подавальщиц, и ни одна из них
не была так привлекательна, как та, которую я так живо
помнил. Впав в некоторое отчаянье и как бы спасаясь от
скуки, Ибсен уцепился за политику. Я хорошо знал, что
меня ждет, — поношение сталинизма. В начале двадцатых
годов Несбит ошибочно принимал собственный востор­
женный идеализм за нечто романтическое и гуманное
в мерзостном ленинском режиме. Ибсен же, в не менее
мерзостное царствование Сталина, опять ошибался, ибо
принимал количественное расширение своих знаний за
какую-то качественную перемену в советской власти. Гром


Глава тринадцатая
551
“чисток” , который ударил в “старых большевиков”, героев
его юности, стал для него целительным потрясением, како ­
го во дни Ленина не смогли вызвать никакие стоны из
трудового лагеря на Соловках или подземной тюрьмы на
Лубянке. С ужасом он произносил имена Ежова и Ягоды,
но совершенно не помнил их предшественников, Урицкого
и Дзержинского. Между тем как время исправило его
взгляд на текущие советские дела, о н не позаботился пере­
смотреть предубеждения его юности и по-прежнему видел
в коротком правлении Ленина нечто вроде славного
quinquennium Neronis1.
Он посмотрел на часы, и я посмотрел на часы тоже,
и мы расстались, и я пошел бродить под дождем по городу,
а затем посетил знаменитый парк моего бывшего колледжа
и некоторое время разглядывал галок в черной сети голых
ильмов и первые крокусы в дымчато-бисерной траве. Сно­
ва гуляя под этими столь воспетыми деревьями, я тщетно
пытался достичь по отношению к своим студенческим
годам того же пронзительного и трепетного чувства про­
шлого, которое тогда, в те годы, я испытывал к своему
отрочеству, однако все, что мне удалось воскресить, это
разрозненные картинки: М. К ., русский, диспепсически
поносит последствия обеда в Колледж-холле; Н. Р ., другой
русский, резвится, как ребенок; П. М . влетает в мою ком ­
нату с экземпляром “Улисса” , днями контрабандой приве­
зенным из Парижа; Дж. К. тихо входит, чтобы сказать, что
он тоже только что потерял отца; Р. К . очаровательно при­
глашает меня составить ему компанию в поездке в швей­
царские Альпы; Кристофер Имярек увиливает от предпола­
гаемой теннисной партии на четверых, узнав, что его
партнером будет индус; Т., старенький, хрупкий лакей,
обливает в Холле супом профессора А. Э . Хаусмана, кото­
рый резко вскакивает, словно человек, вырванный из
транса; С. С ., никакого отношения к Кембриджу не имею­
щий, но продремавший в своем кресле половину литера­
турного вечера (в Берлине) и получивший тычок в ребра
соседским локтем, тоже резко вскакивает — посреди чита-
Нероновское пятилетие (лат.) .


552
Память, говори
емого кем-то рассказа; Соня у Льюиса Кэрролла вдруг на­
чинает рассказывать сказку; Е. Гаррисон вдруг дарит мне
“ Паренька из Шропшира”, томик стихов о юных мужчинах
и смерти.
Ненастный день сузился до бледно-желтой полоски на
сером западе, когда я, неожиданно для себя, решил посе­
тить моего старого тютора. Словно сомнамбул, я поднялся
по знакомой лестнице и автоматически постучал в полу­
открытую дверь с его именем на табличке. Голосом, лишь
чуть менее отрывистым и лиш ь чуть более гулким, о н велел
мне войти. “ Не знаю, помните ли вы меня...”, — начал я,
идя через смутную комнату к тому месту, где о н сидел
у уютного огня. “Дайте-ка взглянуть” , — произнес он, мед­
ленно поворачиваясь в своем низком кресле. Послышался
удручающий треск и роковой лязг: я вступил в поднос
с чайной посудой, стоявший у ножки его камышового
кресла. “Да, конечно, — сказал он, — конечно, я вас
помню” .


Глава четырнадцатая
1
Спираль — одухотворение круга. В ней, разомкнувшись
и раскрывшись, круг перестает быть порочным, он получа­
ет свободу. Пришло мне это в голову в гимназические
годы, и тогда же я придумал, что гегелевская триада (столь
популярная в прежней России) в сущности выражает всего
лишь природную спиральность вещей в отношении ко вре­
мени. Завой следуют один за другим, и каждый синтез
представляет тезис следующей серии. Возьмем простейшую
спираль, в которой можно различить три элемента, или
загиба, отвечающие элементам триады: назовем “тезисом ”
первую дугу, с которой спираль начинается в некоем цен­
тре; “антитезисом” — дугу покрупнее, которая противопо­
лагается первой, продолжая ее; а “синтезом” — дугу еще
более крупную, которая продолжает вторую, заворачиваясь
вдоль наружной стороны первого загиба. И так далее.
Цветная спираль в стеклянном шарике — вот какой я
вижу мою жизнь. Двадцать лет, проведенных в родной
России (1899-1919), это дуга тезиса. Двадцать один год
добровольного изгнания в Англии, Германии и Франции
(1919—1940) — очевидный антитезис. Годы, которые я про­
вел на новой моей родине (1940-1960), образуют синтез —
и новый тезис. Сейчас моим предметом является антитезис,
а точнее — моя европейская жизнь после окончания
(в 1922-м) Кембриджа.
Оглядываясь на эти годы изгнанничества, я вижу себя и
тысячи других русских людей, ведущими несколько стран­
ную, но не лишенную приятности, жизнь в вещественной
нищете и духовной неге, среди не играющих ровно ника­
кой роли иностранцев, призрачных немцев и французов,
в чьих, не столь иллюзорных, городах нам, изгнанникам,


554
Память, говори
доводилось жить. Глазам разума туземцы эти представля­
лись прозрачными, плоскими фигурами, вырезанными из
целлофана, и хотя мы пользовались их изобретениями,
аплодировали их клоунам, рвали росшие при их дорогах
сливы и яблоки, между ними и нами не было и подобия тех
человеческих отношений, которые у большинства эмигран­
тов были между собой. П орой казалось, что мы игнорируем
их примерно так же, как бесцеремонный или очень глупый
захватчик игнорирует бесформенную и безликую массу
аборигенов; однако время от времени — и по правде ска­
зать, частенько — призрачный мир, по которому мирно
прогуливались наши музы и муки, вдруг отвратительно
содрогался и ясно показывал нам, кто собственно бес­
плотный пленник, а кто жирный хан. Наша безнадежная
физическая зависимость от того или другого государства,
холодно предоставившего нам политическое убежище, ста­
новилась особенно очевидной, когда приходилось добы­
вать или продлевать какую-нибудь дурацкую "визу”, ка ­
кую-нибудь чертову "карт д ’идантите” , ибо тогда жадный
бюрократический ад норовил засосать просителя, и он из­
нывал и чах, по ка пухли его досье в столах крысоусых
консулов и полицейских чиновников. "Документы” , как
уже было сказано, — это плацента русского человека. Лига
Наций наделила лишившихся русского гражданства эмиг­
рантов так называемым "нансеновским” паспортом, чрез­
вычайно неполноценным документом болезненно-зеленого
оттенка. К обладателю этой бумажки относились немногим
лучше, чем к преступнику, выпущенному из тюрьмы под
подписку о невыезде, каждый переезд его из одной страны
в другую бывал сопряжен с самыми отвратительными ис­
пытаниями, и чем меньше была страна, тем больше шуму
она поднимала. Где-то в глубине своих гланд власти храни­
ли идейку, что, как бы дескать плоха ни была страна —
скажем, советская Россия, — всякий беглец из нее должен
считаться по природе своей презренным, поскольку он
существует вне национальной администрации; а потому и
взирать на него надлежит с неосмысленным неодобрением,
с каким некоторые религиозные общины относятся к дитя­
ти, зачатому вне брака. Не все из нас соглашались быть
ублюдками и привидениями. Некоторым из русских эмиг­


Глава четырнадцатая
555
рантов сладко вспоминать, как они осаживали или обма­
нывали всяких высших чиновников в разных министер­
ствах, Prefectures и Polizeipraesidiums1.
В Берлине и в Париже, двух столицах изгнанничества,
русские эмигранты создали компактные колонии, культур­
ное содержание которых значительно превосходило сред­
ний показатель тех лишенных крепости иностранных сооб­
ществ, в среде которых о ни разместились. Внутри этих
колоний они держались друг за друга. Говорю, разумеется,
о русской интеллигенции, преимущественно принадлежав­
шей к демократическому направлению, а не о более брос­
кой разновидности русского человека — из тех, кто “был,
знаете ли, советником царя или еще там кого” , которая
первой приходит на ум американской клубной даме всякий
раз что упоминается “русский белоэмигрант” . Жизнь в
этих поселениях была настолько полной и напряженной,
что эти русские “интеллигенты” (слово, в значении кото­
рого сильнее оттенок общественного идеализма и слабее —
умственной спеси, чем в привычном для Америки
“intellectuals” 12) не имели ни времени, ни причин обзаво­
диться какими-то связями вне своего к р у га. Ныне, в новом,
полюбившемся мне мире, где я прижился с такой же лег­
костью, с какой перестал изгонять из моих хореических
трехстопников седьмой добавочный слог, экстраверты и
космополиты, когда я упоминаю при них об этих прошлых
материях, думают, что я шучу, — или обвиняют меня в
попятном снобизме, если я заверяю их, что среди знакомых
мне блестящих французов и немцев (по большей части
домовладелиц и литераторов) у меня было всего двое друзей.
Так или иначе за годы моей уединенной жизни в Герма­
нии я ни разу не сталкивался ни с теми кроткими музы­
кантами стародавних времен, что играли свои рапсодии
(в тургеневских романах) чуть л и не целую летнюю ночь
напролет; ни с веселыми старыми ловцами бабочек, которые
прикалывали поимку к тулье своей шляпы и над которыми
так потешался Век Рационализма: Лабрюйерова джентль-
1 Префектуры и полицайпрезидиумы (фр. и нем.).
2 Интеллектуалы (англ.) .


556
Память, говори
мена, рыдающего над погубленной паразитом гусеницей;
-Геевых “философов, более важных, нежели мудрых” , кото­
рые, скажите пожалуйста, “ низв одят науку до изучения
бабочек”; Поповых “любознательных германцев” , которые
“ ценят как некую редкость” этих “красивых насекомых” ;
да и просто так называемых добрых и разумных людей,
которых во время последней войны тоскующие по дому
солдаты со Среднего Запада, похоже, предпочитали замк­
нутому французскому фермеру и бойкой Маделон Второй.
Напротив, самая яр кая фигура, какую нахожу, перебирая
в памяти мои очень немногие нерусские и нееврейские
знакомства в годы между двумя войнами, это воспитанный
и тихий молодой человек в очках — немецкий студент,
чьим коньком были казни. Уже при второй встрече он
показал мне купленную им серию (“Em bischen retouchiert” ' ,
сказал он, наморщив веснущатый нос), изображавшую раз­
ные моменты заурядной декапитации в Китае; он с боль­
шим знанием дела указывал на красоту роковой сабли и на
прекрасную атмосферу полной кооперативности между па­
лачом и пациентом, которая заканчивалась истинным гей­
зером дымчато-серой крови, бьющим из очень отчетливо
снятой шеи обезглавленного участника процедуры. Не­
большое состояние позволяло молодому собирателю до ­
вольно много разъезжать; он и разъезжал, отрываясь от
изучения гуманитарных наук, которые были ему необходи­
мы для получения степени доктора философии. Он жало­
вался, впрочем, что ему не везет, добавляя, что если не
увидит в самом скором времени чего-нибудь действительно
стоящего, то может и не выдержать напряжения. На Балка­
нах он присутствовал при двух-трех посредственных пове­
шениях, а на Бульваре Араго — на широко разрекламиро­
ванной, но оказавшейся весьма убогой и механической
“ гильотинаде” (как он выражался, думая, что это по -фран­
цузски); как-то всегда так выходило, что ему было плохо
видно, пропадали детали, и не удавалось ничего интересно­
го снять дорогим аппаратиком, спрятанным в рукаве ма­
кинтоша. Несмотря на сильнейшую простуду, он недавно
ездил в Регенсбург, где казнь совершалась со старинной
1 Слегка ретушировано {нем.) .


Глава четырнадцатая
557
истовостью — с помощью топора; он ожидал многого от
этого зрелища, но, к величайшему разочарованию, осуж­
денному повиаимому дали наркотическое средство, вслед­
ствие чего он едва реагировал, только вяло шлепался об
землю, между тем как палач в маске и его неловкий по­
мощник падали на него. Дитрих (так звали моего знакомца)
надеялся когда-нибудь попасть в Америку, чтобы посмот­
реть электрокуцию (из этого слова он наивно выводил
прилагательное “cute” 1, которое узнал от побывавшего в
Америке кузена); и, мечтательно хмурясь, Дитрих спр аш и­
вал себя, неужели правда, что во время этого представле­
ния сенсационные облачки дыма выходят из природных
отверстий тела. При третьей и последней встрече (сколько
еще было в нем штрихов, которые мне хотелось сохранить
для возможного использования!) он рассказал — без гнева,
но скорее с печалью, — что однажды провел целую ночь,
терпеливо наблюдая за приятелем, который решил покон­
чить с собой и даже согласился проделать это выстрелом в
рот, при хорошем свете и стоя лицом к Дитриху, но не
имея ни честолюбия, ни чувства чести, вместо того безна­
дежно напился. Я давно потерял Дитриха из виду, но впол­
не ясно представляю себе выражение спокойного удовлет­
ворения в его светлых форелевых глазах, когда он нынче
(и может быть, в ту минуту, как я это пишу) в кругу других
ветеранов, которые с гоготом бьют себя ладонью по ляжке,
демонстрирует нежданно-негаданно свалившиеся на него
сокровища — те абсолютно вундербар фотографии, кото­
рые ему посчастливилось снять в пору правления Гитлера.
2
Я достаточно сказал о сумраке и свете изгнания в моих
русских романах, особенно в лучшем из них, в “Даре” (не­
давно вышедшем по-английски — “The Gift”); однако стоит
привести здесь для удобства краткое резюме. За немногими
исключениями, все либерально настроенные творческие
люди — поэты, романисты, критики, историки, философы
и так далее — покинули Россию Ленина-Сталина. Те, кто
1 Привлекательный (англ.) .


558
Память, говори
этого не сделали, исчахли там либо загубили свои дарова­
ния, прилаживаясь к требованиям государства. То, чего
никак не удавалось добиться царям, а именно — полного
подчинения сознания воле правительства, большевики по­
лучили в два счета после бегства за границу или уничтоже­
ния основной массы интеллигентов. Изгнанники поудач­
ливее могли теперь предаваться своим занятиям с такой
безвозбранностью, что порой спрашивали сами себя, не
является л и (в определенном смысле) абсолютная духовная
свобода следствием того, что им приходится работать в
абсолютной пустоте. Разумеется, хорошие читатели им е­
лись среди эмигрантов в числе, достаточном для того, что ­
бы оправдать издание русских книг в Берлине, Париже
и других городах, при чем в относительно широких масш­
табах; но поскольку ни одно из этих сочинений не могло
иметь хождение в Советском Союзе, вся затея приобретала
вид хрупкой нереальности. Число названий впечатляло
куда сильнее числа проданных экземпляров, а в названиях
издательств — “Орион” , “ Космос” , “Логос” и тому подоб­
ных — чуялось нечто лихорадочное, непрочное, немного
противозаконное, как у фирм, издающих астрологическую
литературу или руководства по элементарным основам по­
ловой жизни. Впрочем, если спокойно оглянуться на про­
шлое и судить, прибегая л иш ь к художественным и науч­
ным меркам, книги, созданные эмигрантскими авторами in
vacu o1, выглядят более вечными, более пригодными для
человеческого потребления, нежели рабские, редкостно
провинциальные и трафаретные потоки политического со­
знания, вытекавшие в то же самое время из-под перьев
молодых советских писателей, которых по-отечески рачи­
тельное государство снабжало чернилами, бумагой и теп­
лыми свитерами.
Издатель газеты “ Руль” (и моих первых книг), И осиф
Владимирович Гессен, с благодушным попустительством
позволил мне питать поэтический раздел газеты моими
незрелыми стихами. Синева берлинских сумерек, шатер
цветущего углового каштана, легкое головокружение, бед­
1Впустоте (лат.) .


Глава четырнадцатая
559
ность, влюбленность, мандариновый оттенок преждевре­
менной световой рекламы и животная тоска по еще свежим
запахам России — все это в ямбическом вице, переписан­
ное от руки, волоклось в издательский кабинет, где близо­
рукий И. В. подносил новое стихотворение поближе к лицу
и после этого краткого, более-менее осязательного знаком ­
ства, опускал его на свой стол. К 1928 году стали приносить
кое-какие деньги немецкие переводы моих книг, и весной
1929 года мы с тобой поехали ловить бабочек в Пиренеях.
Но только в конце тридцатых годов мы покинули Берлин
навсегда, хотя уже задолго до этого я повадился навещать
Париж для публичных чтений.
Немыслимая частость этих литературных чтений, про ­
водимых в частных домах или наемных залах, была
приметной особенностью эмигрантской жизни, вполне
отвечавшей ее скитальческому и театральному характеру.
В кукольном представлении, происходящем в моем мозгу,
различные типы исполнителей выделяются очень отчетли­
во. Вот поблекшая актриса с глазами, словно драгоценные
камни; на мгновенье прижав к лихорадочному рту стисну­
тый в кулаке платочек, она воскрешает ностальгическое
эхо Московского Художественного Театра, подвергая ка­
кие-нибудь знаменитые стихи воздействию — наполовину
препарирующему, наполовину ласкающему — своего мед­
ленного, прозрачного голоса. Вот безнадежно второсорт­
ный прозаик, голос которого блуждает в тумане ритмичес­
кой прозы, меж тем как зал следит за нервным дрожанием
его бедных, неловких, но тщательных пальцев, подсовыва­
ющих прочитанную страницу под еще оставшиеся, так что
рукопись, пока длится чтение, сохраняет пугающую и жа­
лостную пухлость. Вот молодой поэт, в котором его зави­
стливая братия не может не видеть черты гениальности,
такой же явственной, как полоска на скунсе; вытянувшись
в струнку посредине сцены, бледный, с остекленелым взо­
ром, с руками, неспособными ухватить хоть что-то, позво­
ляющее удержаться в этом мире, он закидывает голову
назад и изливает свои стихи раздражающим слух, раскати­
стым распевом, резко обрывающимся, словно дверь захло­
пывается на последней строке, и застывает, ожидая, когда
аплодисменты заполнят наступившую тишину. Вот старый


560
Память, говори
cher mattre1, размеренно, жемчужина за жемчужиной, ро­
няющий в публику восхитительный рассказ, читанный им
бессчетное множество раз, и всегда одинаково, с тем же
выражением брезгливой неприязни, которое несут благо­
родные складки его лица на фронтисписе собрания его
сочинений.
Полагаю, отстраненный наблюдатель немало потешился
бы, разглядывая этих почти бесплотных людей, имитиро­
вавших посреди чужих городов погибшую цивилизацию, —
далекие, почти легендарные, почти шумерские миражи
Москвы и Петербурга, 1900—1916 (что уже тогда, в двадца­
тых и тридцатых годах, звучало подобно 1916—1900 до
Р.Х .) . Но они были, по крайности, бунтарями, как всякий
большой русский писатель с начальных времен русской
литературы, и , оставаясь верными этому мятежничеству,
к которому потребность в справедливости и свободе влекла
их с той же силой, что и под гнетом царей, почитали чу­
довищно нерусским и недостойным человека поведение
вынянченных Советским Союзом авторов, рабскую услуж­
ливость, с которой те отзывались на каждую тонкость каж­
дого правительственного постановления; ибо искусство
низкопоклонства развивалось там в прямой пропорции ко
все возрастающей распорядительности сначала ленинской,
а после сталинской политической полиции, и преуспеваю­
щий советский писатель был тот, чей изощренный слух
улавливал тихий шепоток официального внушения задолго
до того, как он оборачивался трубным ревом.
Вследствие ограниченного обращения их произведений
за границей, даже эмигрантским писателям старшего поко­
ления, слава которых твердо установилась в дореволюцион­
ной России, невозможно было надеяться, что книги доста­
вят им средства к существованию. Писания еженедельной
колонки в эмигрантской газете никогда не хватало на то,
чтобы сводить концы с концами. По временам нежданный
куш приносил перевод на иностранный язык, в основном
же продление жизни пожилого писателя зависело от под­
ношений разнообразных эмигрантских организаций, зара­
ботков, доставляемых публичными чтениями, да от щедро-
1 Маэстро (фр.) .


Глава четырнадцатая
561
сти частных благотворителей. Авторы помоложе, менее
известные, но более адаптивные, пополняли случайные
субсидии тем, что брались за какую угодно работу. Я , по ­
мню, давал уроки английского и тенниса. С упорством
переламывал я стойкое обыкновение берлинских бизнесм е­
нов произносить слово “business?1 так, что оно рифмова­
лось с “dizziness” 12; и словно ловкий автомат, под медленно
плывущими облаками летнего дня, перечерпывал их заго­
релым дочкам мяч за мячом через сетки пыльных кортов.
Я получил пять долларов (немалая сумма в Германии
времен инфляции) за мой русский перевод “Alice in
Wonderland” . Я помогал составить русскую грамматику для
иностранцев, в которой первое упражнение начиналось
словами: “ Мадам, я доктор, вот банан”. И самое замеча­
тельное — я составлял для эмигрантской газеты, для бер­
линского “Руля” , первые русские кроссворды, для которых
придумал новое слово “крестословица” . Странно теперь
вспоминать это причудливое существование. Пуще всего
обожаемый составителями рекламных объявлений для зад­
них обложек список более-менее прозаических профессий
молодого автора (пишущего о Жизни и Идеях, которые,
конечно, куда важнее просто “искусства”) таков: разносчик
газет, сифонщик, монах, борец вольного стиля, десятник
литейного цеха, водитель автобуса и так далее. Увы, я ока­
зался лишен этих призваний.
Страсть к словесности близко сводила меня со многими
русскими авторами за границей. Я был молод тогда и питал
к литературе интерес куда более жгучий, чем теперь. Новая
проза и поэзия, сияющие планеты и бледные галактики,
ночь за ночью втекали в окошко моей мансарды. Их созда­
телями были и независимые авторы разного возраста и
таланта, и группки, и клики , объединявшие молодых и
молодящихся писателей, порой очень одаренных, сгрудив­
шихся вокруг покровительственного критика. Самый зна­
чительный из этих жрецов сочетал интеллектуал ьную
талантливость с нравственной посредственностью и сверхъ­
1 Бизнес (англ.).
2 Головокруж ение (англ.).


562
Память, говори
естественную точность вкуса по части современной рус­
ской поэзии с обрывочным знанием русской классики.
Члены его группы считали, что ни простое отрицание боль­
шевизма, ни рутинные идеалы западной демократии не
являются достаточными для построения философии, на
которую может опереться эмигрантская литература. Они
жаждали веры, как попавший за решетку наркоман жаждет
возврата в свой маленький рай. Они довольно трогательно
завидовали пикантной изысканности парижских католи­
ков, которой с такой очевидностью не хватало русскому
мистицизму. Достоевской раздрызганности не по силам
было тягаться с неотомистским мышлением; н о разве не
существует других путей? Вожделение веры, постоянное
повисание на краю какой-либо признанной религии спо­
собны, как выяснилось, сами по себе доставлять своеобраз­
ное удовольствие. И только много позднее, в сороковых
годах, некоторые из этих авторов наконец отыскали уве­
ренный скат, по которому молено соскальзывать в позе,
более-менее коленопреклоненной. Таковым оказался вос­
торженный национализм, позволяющий называть государ­
ство (в данном случае сталинскую Россию) достойным и
обаятельным на том единственном основании, что его ар­
мия победила в войне. Однако в начале тридцатых годов
пропасть национализма угадывалась лишь еле-еле, а жрецы
литературы еще наслаждались сладким замиранием на ее
скользком краю. 6 их отношении к литературе они были
странно консервативны; первым для них шло спасение
души, вторым — взаимное восхваление, а там уж можно
было поговорить и об искусстве. Оглядываясь на них сегод­
ня, обнаруживаешь удивительное обстоятельство: эти сво­
бодные зарубежные беллетристы норовили, в подражание
тому, что творилось у них на родине, связать мысль по
рукам и ногам, провозглашая, будто представлять какую-то
группу или эпоху куда важнее, чем быть независимым
писателем.
Владислав Ходасевич частенько сетовал в двадцатые и
тридцатые годы на то, что молодые поэты эмиграции,
переняв у него приемы своего искусства, тем не менее пле­
тутся по пятам за ведущими кликами, подражая им в мод-


Глава четырнадцатая
563
ной angoisse1и стараниях преобразовать собственную душу
в нечто иное. Я сильно привязался к этому ядовитому,
выкованному из иронии и отзывающего металлом дара
болезненному человеку с презрительными ноздрями и гус­
тыми бровями, поэзия которого представляет собою чудо
не менее сложное, чем поэзия Тютчева и Блока, и сколько
бы я ни вызывал его в воображении, он никогда не встает
со стула, на котором сидит со скрещенными худыми нога­
ми, поблескивая злорадными, умными глазами и вправляя
длинными пальцами половинку “Зеленого Капораля” в
мундштук.
Еще одним независимым писателем был Иван Бунин.
Я всегда предпочитал его мало известные стихи его же
знаменитой прозе (взаимосвязь их, в общей структуре его
сочинений, напоминает случай Гарди). Когда я с ним по­
знакомился, его болезненно занимало собственное старе­
ние. С первых же сказанных нами друг другу слов он с
удовольствием отметил, что держится прямее меня, хотя
на тридцать лет старше. Он наслаждался только что полу­
ченной Нобелевской премией и, помнится, пригласил меня
в какой-то дорогой и модный парижский ресторан для за­
душевной беседы. К сожалению, я не терплю ресторанов
и кафэ, особенно парижских — толпы, спешащих лакеев,
цыган, вермутных смесей, кофе, закусочек, слоняющихся
от стола к столу музыкантов и тому подобного. Есть и пить
я люблю полулежа (предпочтительно н а диване) и молча.
Задушевные разговоры, исповеди н а Достоевский манер
тоже не по моей части. Бунин, подвижный пожилой госпо­
дин с богатым и нецеломудренным словарем, был озадачен
моим равнодушием к рябчику, которого я достаточно на-
пробовался в детстве, и раздражен моим отказом разго­
варивать на эсхатологические темы. К ко нцу обеда нам
уже было невыносимо скучно друг с другом. “Вы умрете
в страшных мучениях и совершенном одиночестве” , —
горько отметил Бунин, когда мы направились к вешалкам.
Худенькая, миловидная девушка, найдя наши тяжелые
пальто, пала, с ними в объятиях, на низкий прилавок.
Я хотел помочь Бунину надеть его реглан, но он остановил
1 Тоска (фр.).


564
Память, говори
меня гордым движением ладони. Продолжая учтиво бо­
роться — он теперь старался помочь мне, — мы выплыли
в бледную пасмурность парижского зимнего дня. Мой
спутник собрался было застегнуть воротник, как вдруг при­
ятное лицо его перекосилось выражением недоумения и
досады. С опаской распахнув пальто, он принялся рыться
где-то подмышкой. Я пришел ему на помощь, и общими
усилиями мы вытащили мой длинный шарф, который -де­
вица ошибкой засунула в рукав его пальто. Шарф выходил
очень постепенно, это было какое-то разматывание мумии,
и мы тихо вращались друг вокруг друга, к скабрезному
веселью трех панельных шлюх. Закончив эту операцию, мы
молча продолжали путь до угла, где обменялись рукопожа­
тиями и расстались. В дальнейшем мы встречались доволь­
но часто, но всегда на людях, обычно в доме И. И . Фонда­
ми некого (святого, героического человека, сделавшего для
русской эмигрантской литературы больше, чем кто бы то
ни было, и умершего в немецкой тюрьме). Почему-то мы
с Буниным усвоили какой-то удручающе-шутливый тон,
русский вариант американского “kidding” ', мешавший на­
стоящему общению.
Знавал я и множество других эмигрантских авторов.
Я не знал умершего молодым Поплавского, далекую скрип­
ку между близких балалаек.
О, Морелла, усни, как ужасны орлиные жизни
Его заунывного звука я никогда не забуду, как никогда не
прощу себе раздраженной рецензии, в которой напал на
пустяковые недочеты его неоперившихся стихов. Я встре­
чал мудрого, степенного , обаятельного Адданова; дряхлого
Куприна, осторожно несущего по дождливым улицам бу­
тылку vin o rdinaire12; Айхенвальда — русскую версию Уолте­
ра Патера, — впо сл едствии убитого трамваем; Марину
Цветаеву, жену двойного агента и гениальную поэтессу,
которая в конце тридцатых годов вернулась в Россию и
сгинула там. Однако автором, более всего интересовавшим
1 Подцразниванья (англ.) .
2 Ординарное вино (фр.)-


Глава четырнадцатая
565
меня, был, конечно же, Сирин. Он принадлежал к моему
поколению. Из молодых писателей, возникших уже в изгна­
нии, он был самым одиноким и самым надменным. С вы­
хода первого его романа в 1925 году и во все последующие
пятнадцать лет, пока он не исчез так же загадочно, как
появился, его творения возбуждали в критиках острое
и отчасти болезненное любопытство. Подобно тому как
в прежней России марксистские критики восьмидесятых
годов могли порицать его за отсутствие интереса к эконо­
мическому устройству общества, так и жрецы эмигрант­
ской беллетристики возмущались отсутствием у него рели­
гиозных прозрений и моральной озабоченности. Все в нем
не могло не оскорблять русского чувства нормы и в особен­
ности той русской благопристойности, которую, например,
американцы столь опасно оскорбляют в наши дни, позво­
ляя себе в присутствии высших советских военных чинов
валяться по креслам, засунув обе руки в карманы штанов.
И напротив, поклонники Сирина высоко, и, может быть,
слишком высоко, ставили его необычный слог, алмазную
точность, деятельное воображение и прочее в том же роде.
На русских читателей, вскормленных решительной прямо­
той русского реализма и повидавших фокусы декадентско­
го жульничества, сильное впечатление производила зерка-
листая угловатость его ясных, н о жутковато обманчивых
фраз и сам тот факт, что подлинная жизнь его книг проте­
кает в строе его .речи, который один критик сравнил с
“о кнами, открытыми в смежный мир... метелью следствий,
тенью, оставленной караваном мыслей” . По темному небу
изгнания Сирин, если воспользоваться уподоблением более
консервативного толка, пронесся, как метеор, и исчез,
не оставив после себя ничего, кроме смутного ощущенья
тревоги.
3
В продолжение двадцати лет изгнания я посвящал чудо­
вищное количество времени составлению шахматных за­
дач. Определенная позиция разрабатывается на доске,
при чем задача состоит в том, чтобы поставить черным мат


566
Память, говори
в определенное число ходов, как правило, в два или три.
Это сложное, восхитительное и никчемное искусство свя­
зано с обыкновенной игрой только в том смысле, как ска­
жем одинаковыми свойствами шара пользуется и жонглер,
чтобы сплести новый номер, и теннисист, чтобы выиграть
турнир. Характерно, что в большинстве своем шахматные
игроки — равно простые любители и гроссмейстеры —
мало интересуются этими узко специальными, изящными,
причудливыми головоломками и, хотя чувствуют прелесть
хитрой задачи, совершенно неспособны задачу сочинить.
Для сочинения шахматной задачи нужно вдохновение,
которое принадлежит к полу-музыкальному, полу-поэти -
ческому, а говоря точнее, к математически -поэтическому
типу. Бывало, в течение мирного дня, в досужем кильвате­
ре случайно проплывшей мысли, внезапно, без всякого
предупреждения, я чувствовал приятное содрогание в моз­
гу, где намечался зачаток шахматной композиции, обещав­
ший мне ночь труда и отрады. Это мог быть новый способ
слить необычный стратегический прием с необычной за­
щитой; или же проблеск расположения фигур, которое
должно было воплотить наконец, с юмором и изяществом,
трудную тему, до того казавшуюся невоплотимой; или про­
сто движение в тумане моего разума, маневр силовых еди­
ниц, представленных шахматными фигурами, — род быст­
рой пантомимы, предвещающий новые союзы и новые
столкновения; но чем бы оно ни было, оно принадлежало
к невероятно вдохновительному разряду ощущений, и един­
ственное мое сегодняшнее возражение против маниакаль­
ных манипуляций резными фигурками или их духовными
двойниками — это то, что я ради них загубил столько ча­
сов, которые тогда, в мо и наиболее плодотворные, кипучие
годы, я мог посвятить словесным авантюрам.
Знатоки различают несколько школ задачного искусст­
ва: англо-американская сочетает чистоту конструкции с
ослепительным тематическим вымыслом, не связывая себя
никакими принятыми правилами; грубым великолепием
поражает германская; замечательно отделаны, но неприят­
ны своей пустотой и гладкостью произведения чешских
композиторов, строго ограничивших себя определенными
искусственными правилами; этюды прежней России, до ­


Глава четырнадцатая
567
стигавшие сияющих высот искусства, и механические со ­
ветские задачи, или так называемые “задания” , заменяю­
щие художественную стратегию нагромождением разрабо­
танных до последнего изнурения тем. Следует пояснить,
что шахматные темы — это такие приемы, как создание
засад, отвод основных сил, запирание фигур и их освобож­
дение, но только определенная их комбинация дает прием­
лемую задачу. Меня лично пленяли в задачах обманы,
доведенные до дьявольской тонкости, и оригинальность,
граничащая с гротеском; и, хотя в вопросах конструкции я
старался по мере возможности держаться классических
правил, как например единство, экономия сил, подрезание
незакрепленных концов, я всегда был готов пожертвовать
чистотой формы требованиям фантастического содержа­
ния, заставлявшего форму взбухать и взрываться, будто
пластиковый пакет, в который попал обозленный бес.
Одно — уяснить основную игру композиции, другое —
построить ее на доске. Умственное напряжение доходит до
бредовой крайности; понятие времени выпадает из созна­
ния: рука строителя нашаривает в коробке пешку, сжимает
ее, пока мысль колеблется, нужна ли тут затычка, можно ли
обойтись без преграды, — и когда разжимается кулак, ока­
зывается, что прошло, может быть, с час времени, истлев­
шего в накаленном до сияния мозгу составителя. Доска
перед ним становится магнитным полем, системой нажи­
мов и бездн, звездным небом. Прожекторами двигаются
через нее слоны. Тот или этот конь превращается в рычаг,
который пробуешь, и прилаживаешь, и пробуешь опять,
доводя композицию до потребного уровня неожиданности
и красоты. Как мучительна бывала борьба с ферзем белых,
когда нужно было ограничить его ужасную мощь во избе­
жание двойного решения! Следует понимать, что соревно­
вание в шахматных задачах происходит не между белыми и
черными, а между составителем и воображаемым разгадчи­
ком (подобно тому, как в первоклассных произведениях
писательского искусства настоящая борьба ведется не меж­
ду героями романа, а между романистом и читателем),
а потому значительная часть ценности задачи зависит от
числа “иллюзорных решений” , — обманчиво сильных пер­
вых ходов, ложных следов, нарочитых линий развития,


568
Память, говори
хитро и любовно приготовленных автором, чтобы сбить
будущего разгадчика с пути. Но чего бы я ни сказал о
заданном творчестве, я вряд ли мог бы до конца объяснить
блаженную суть работы, точки ее соприкосновения с дру­
гими, более очевидными и плодотворными действиями
творческого разума, от прокладки курса через опасные
моря до писания тех невероятно сложных романов, где
автор в состоянии ясного безумия ставит себе единствен­
ные в своем роде правила и преграды, которые он соблю­
дает и одолевает с пылом божества, строящего полный
жизни мир из самых невероятных материалов — из скал , из
листов копировальной бумаги, из незрячего трепета. В слу­
чае шахматного сочинительства происходящее сопровож­
дается чувством тающей физической услады, особенно ког­
да фигуры, явившись на генеральную репетицию авторской
мечты, начинают вести себя положенным образом. Тут есть
ощущение “ладности” (восходящее к детству, когда в по­
стели мысленно проходишь подробный образ завтрашней
забавы и чувствуешь, как очертания игрушек точно прила­
живаются к уголкам и лункам в мозгу); тут есть та же при­
ятность: гладко и удобно одна фигура заходит за другую,
чтобы в удобстве и тайне тонкой засады заполнить квадрат;
и есть приятное скольжение хорошо смазанной и отполи­
рованной машинной части, легко и отчетливо двигающейся
под разведенными пальцами, легко поднимающими и лег­
ко опускающими фигуру.
Мне вспоминается одна определенная задача, над кото­
рой я работал несколько месяцев. Наконец настала та ночь,
когда мне удалось выразить некую тему. Моя задача назна­
чалась в утешение изощренному мудрецу. Просгак-нови -
чок совершенно бы не заметил ее пуанты и нашел бы
довольно простое, “тезисно е” решение, минуя те замысло­
ватые мучения, которые в ней ожидали опытного умника.
Ибо этот опытный умник попал бы в узор иллюзорного
решения, основанного н а теме, весьма модной и “ передо­
вой” (белый король подвергается шаху), которое сочини­
тель, затратив уйму усилий, “подложил” разгадчику (и ко­
торое совершенно уничтожалось скромным ходом едва
заметной пешки). Пройдя через этот “антитезисный” ад,
умудренный разгадчик добирался до простого ключа задачи


Глава четырнадцатая
569
(слон на с2), как если б ы кто сумасбродным образом доби­
рался из Олбани в Нью-Й орк через Ванкувер, Азию, Евро­
пу и Азорские Острова. Интересные дорожные впечатления
(чужие пейзажи, гонги, тигры, красочные местные обычаи,
например, когда жених и невеста трижды обходят священ­
ный огонь в земляной жаровне) с лихвой возмещают ему
досаду, и наконец, достижение простого ключа награждает
его синтезом пронзительного художественного наслаж­
дения.
Помню, как я медленно выплыл из обморока сосредото­
ченной шахматной мысли, и вот, на огромной английской,
сафьяновой доске в бланжевую и красную клетку, безуп­
речное положение было сбалансировано, как созвездие.
Задача действовала, задача жила. Мои Staunton’cKHe шах­
маты (двадцать лет назад подаренные мне англизирован­
ным братом моего отца, Константином), великолепные
массивные фигуры из рыжеватого и черного дерева ростом
до десяти сантиметров, сияли лаковыми контурами, как бы
сознавая свою роль на доске. Увы, если присмотреться
внимательнее, можно было заметить, что некоторые фигу­
ры выщерблены (ибо много пришлось им поездить в их
ящике, сменив за эти годы больше пятидесяти квартир); но
на верхушке королевской ладьи и на челе королевского
коня все еще сохранился рисунок красной коронки, вроде
круглого знака на лбу у счастливого индуса.
Мои часы — ручеек времени по сравнению с оледене­
лым его озером на доске — показывали половину четверто­
го. Дело было в мае — в середине мая 1940 года. Накануне,
после нескольких месяцев ходатайств и брани, удалось
впрыснуть взятку в нужную крысу в нужном отделе и по­
лучить, наконец, visa de sortie1, которая в свою очередь
давала возможность получить разрешение на пересечение
Атлантики. Глядя на мою шахматную задачу, я вдруг почув­
ствовал, что с окончанием работы над ней целому периоду
моей жизни благополучно пришел конец. Кругом было
очень тихо, тишина как бы зыблилась от облегчения, кото­
рое я испытывал. В соседней комнате ты и наш маленький
сын мирно спали. Лампа на столе была в чепце из голубой
1 Выездная виза (фр-)-


570
Память, говори
сахарной бумаги (смешная военная предосторожность),
и вследствие этого свет окрашивал лепной от табачного
дыма воздух в лунные оттенки. Непроницаемые занавески
отделяли меня от затемненного Парижа. Заголовок свисав­
шей с кресла газеты сообщал о нападении Гитлера на Н и­
дерланды.
Передо мной лист бумаги, на котором в ту парижскую
ночь я нарисовал схему моей задачи. Белые: Король, а7;
Ферзь, Ь6; Ладьи, f4 и hS; Слоны, е4 и h8; Кони, d8 и еб;
Пешки, Ь7 и g3; Черные: Король, е5; Ладья, g7; Слон, h6;
Кони, е2 и gS; Пешки, сЗ, сб, d7. Белые начинают и дают
мат в два хода. Ложный след, неотразимо соблазнительная
“ иллюзорная комбинация”: пешка идет на Ь8 и превраща­
ется в коня, после чего белые тремя разными, очарователь­
ными матами отвечают на три по-разному раскрытых шаха
черных; но черные разрушают всю эту блестящую комби­
нацию тем, что, вместо шахов белым, делают маленький,
никчемный с виду выжидательный ход в другом месте дос­
ки. В одном углу листа с диаграммой замечаю тот же штем­
пель, который украсил все книги, все бумаги, вывезенные
мной из Франции в Америку в мае 1940 года. Это круглый
отпечаток, и цвет его — последнее слово спектра: violet de
bureau1. В центре видны две прописные буквы размера
цицеро, R. F ., это, разумеется, Republique Francaise*2. Из
других букв, поменьше, бегущих по периферии, составля­
ется Contrdle des Informations3. Но лишь теперь, многие
годы спустя, я могу обнародовать информацию, скрытую
в моих шахматных символах и пропущенную этим контро­
лем, да, собственно, уже обнародовал.
I
г
Канцелярская лиловизна (Фр )-
Французская республика (ФР-)-
,
Контроль информаций (фР-> буквальн ;•


Глава пятнадцатая
1
“О, как гаснут — по -степи, по-степи, удаляясь, годы!” —
если прибегнуть к душераздирающей горациевой интона­
ции. Годы гаснут, мой друг, и скоро никто уж не будет
знать, что знаем ты да я. Наш сын растет; розы Пестума,
туманного Пестума, отцвели; люди неумные лихо добира­
ются до тайных сил природы, которые кроткие математики
предсказали,
—
похоже, к тайному своему удивлению;
а потому, пожалуй, пора, мой друг, просмотреть древние
снимочки, пещерные рисунки поездов и аэропланов, зале­
жи игрушек в чулане.
Заглянем еще дальше, в майское утро 1934 года, начер­
тим, утвердясь в этой точке, некую часть Берлина. Я про­
ходил ее, возвращаясь домой в пять часов утра из больницы
около Байришер Плац, куда отвез тебя двумя часами рань­
ше. Весенние цветы украшали портреты Гинденбурга и
Гитлера в витринах рамочных и цветочных магазинов. Л е­
вацкие группы воробьев устраивали громкие утренние со­
брания в кустах сирени и в кронах лип. Прозрачный рас­
свет совершенно обнажил одну сторону улицы. На другой
стороне дома еще синели от холода, тени разной длины
постепенно сокращались с той деловитостью, с которой
молоденький день перенимает у ночи ухоженный, обильно
политый город, где свежий запах асфальта мешается с тра­
вянистым духом тенистых деревьев; но для меня зритель­
ные впечатления были совершенно новы, поскольку я ни­
когда еще не видел этой улицы на рассвете, хоть, с другой
стороны, нередко ходил здесь, бездетный, со лнечными
вечерами.
В чистоте и пустоте незнакомого часа тени лежали
с непривычной стороны, получалась полная перестановка,


572
Память, говори
не лишенная некоторого изящества, вроде того, как в зер­
кале парикмахерской, к которому грустный цирюльник,
приостановив снование бритвы, обращает свой взор (как
делают все они в такие часы) и видит отраженный в этом
окне отрезок панели, уводящий беспечных прохожих в
неправильном направлении, в отвлеченный мир, — кото ­
рый вдруг перестает быть забавным и обдает душу волною
ужаса.
Когда я думаю о моей любви к кому-либо, у меня при­
вычка проводить радиусы от этой любви, от моего сердца,
от нежного ядра личного чувства к чудовищно удаленным
точкам вселенной. Ч то -то заставляет меня примеривать
мою любовь к непредставимым и неисчислимым вели­
чинам — к поведению туманностей (самая отдаленность
которых уже есть род безумия), к ужасным западням вечно­
сти, к непознаваемому, скрытому за непознанным, к бес­
помощности, холоду, головокружительным сложностям и
смыслам времени и пространства. Привычка пагубная, но
противиться ей я не в силах. Так, в бессонную ночь, раз­
дражаешь нежный кончик языка, без конца проверяя ост­
рую грань сломавшегося зуба — и не хочешь, а все упор­
ствуешь. Я знал людей, которые невольно коснувшись
чего-нибудь, — дверного косяка, стены, — должны были
пройти через целый строй прикосновений к разным плос­
костям в комнате, прежде чем привести свою жизнь в
прежнее равновесие. Тут ничего не поделаешь, я должен
знать, где стою, где стоишь ты и мой сын. Когда этот
замедленный и беззвучный взрыв любви происходит во
мне, разворачивая свои тающие края и ошеломляя меня
сознанием чего-то значительно более необъятного, нетлен­
ного и мощного, чем весь набор вещества и энергии в
любом вообразимом космосе, тогда я мысленно должен
себя ущипнуть, не спит ли мой разум. Я должен сделать все
пространство и время соучастниками в моем чувстве, смер­
тном чувстве любви, дабы помочь себе в борьбе с оконча­
тельным унижением, со смехотворностью и ужасом поло­
жения, в котором я мог развить в себе бесконечность
чувства и мысли при конечности существования.
Так как в метафизических вопросах я враг всяких объ­
единений и не желаю участвовать в организованных экс­


Глава пятнадцатая
573
курсиях по антропоморфическим парадизам, мне прихо­
дится полагаться на собственные свои не столь уж и слабые
силы, когда думаю о лучших своих переживаниях; когда,
например, как сейчас, вспоминаю о страстной заботе,
переходящей почти в куваду, с которой я относился к на­
шему ребенку. Ты помнишь все наши открытия (предполо­
жительно делаемые всеми родителями): идеальную форму
младенческих ногтей на миниатюрной руке, которую ты
мне без слов показывала у себя на ладони, где она лежала,
как отливом оставленная маленькая морская звезда; эпи­
дерму ноги или щеки, которую ты предлагала моему вни­
манию дымчато-отдаленным голосом, точно нежность ося­
зания могла быть передана только нежностью живописной
дали; расплывчатое, ускользающее нечто в синем оттенке
радужной оболочки глаза, удержавшей как будто тени, впи ­
танные в древних баснословных лесах, где было больше
птиц, чем тигров, больше плодов, чем шипов, и где,
в пестрой глубине, зародился человеческий разум; и, самое
главное, первое путешествие младенца в следующее изме­
рение, новую связь, установившуюся между глазом и до­
стижимым предметом, которую думают объяснить те без­
дарности, которые делают "научную карьеру” в биометрии
или при помощи лабиринтов с тренированными крысами.
Ближайшее подобие зарождения разума мне кажется мож­
но найти в том дивном толчке, когда, глядя на путаницу
сучков и листьев, вдруг понимаешь, что дотоле принимае­
мое тобой за часть этой ряби есть на самом деле птица или
насекомое.
Есть также острое удовольствие (и чем еще, в ко нце-то
концов, могут наградить научные изыскания?) в объясне­
нии начального цветения человеческого рассудка сладост­
ной паузой в эволюции всей остальной природы, живот­
ворной минутой лени и неги, позволившей, прежде всего,
сформироваться Homo poeticus1, — без которого не родился
бы sapiens12. “ Борьба за существование” — ка кой вздор!
Проклятие труда и битв ведет человека обратно к кабану,
к хрюкающей твари, одержимой поисками еды. Мы с тобой
1 Человек поэтический (лат.) .
2 Разумный (лат.) .


574
Память, говори
часто отмечали маньякапьный блеск в глазу у хозяйствен­
ной дамы, когда в пищевых замыслах она этим взглядом
блуждает по бакалейной или по моргу мясной. Пролетарии
всех стран, разъединяйтесь! Старые книги ошибаются. Мир
был создан в воскресенье.
2
В годы младенчества нашего мальчика, в Германии Гит­
лера и во Франции Мажино, мы в той или этой мере по­
стоянно нуждались в деньгах, но чудесные друзья не забы­
вали снабжать нашего сына всем самым лучшим, что
можно было достать. Хотя сами мы были бессильны, мы
ревностно следили, чтобы не наметилось разрыва между
вещественными благами в его младенчестве и нашем, тут-
то и вмешивалась дружелюбная судьба, подлечивая этот
разрыв всякий раз, что он грозил раскрыться. Впрочем,
и наука выращивания младенцев сделала успехи столь же
разительные и стремительные, как воздухоплавание или
земледелие, — я, в мои девять месяцев, не получал на обед
целого фунта протертого шпината, не получал сок от дю­
жины апельсинов в один день; и тобою заведенная педиат­
рическая рутина была несравненно художественнее и тща­
тельнее, чем все, что могли бы придумать престарелые
нянь ки нашего детства.
Думаю, отцы-буржуа прежних дней — труженики в вы­
соких крахмальных воротничках и брюках в тонкую полос­
ку, столь отличные от сегодняшних молодых американских
ветеранов или от счастливого безработного русского эмиг­
ранта пятнадцатилетней давности, вряд ли поняли бы мое
отношение к нашему ребенку. Когда бывало ты поднимала
его, напитанного теплой кашицей и важного как идол,
и держала его в ожидании рыжка, прежде чем превратить
вертикального ребенка в горизонтального, я участвовал
и в твоем ожидании и в стесненности его насыщенности,
которую преувеличивал, отчасти негодуя на твою веселую
веру в скорое рассеивание того, что мне представлялось
болезненным гнетом, а потому испытывал восхитительное
облегчение, когда тупой пузырек поднимался и лопался


Глава пятнадцатая
575
на серьезных губах и ты с поздравительным шепотом низко
нагибалась, чтобы опустить младенца в белые сумерки
постельки.
Знаешь, я до сих пор чувствую в запястьях отзывы той
профессиональной сноровки, того движения, когда, напри­
мер, надо было легко и ловко вжать ручку, чтобы коляска,
немного задравшись, поднялась с асфальта на тротуар.
У него сначала был сложный, мышиного цвета, бельгий­
ский экипажик, с толстыми автомобильными шинами и
роскошными рессорами, такой большой, что не входил
в наш мозгливый лифт. Этот экипажик торжественно плыл
по панели с пленным младенцем, лежащим навзничь под
пухом, шелком и мехом; только его зрачки двигались, вы­
жидательно, и порою обращались кверху с быстрым взма­
хом нарядных ресниц, дабы проследить за скользившей
в узорах ветвей голубизной, уплывавшей за грань полупри-
поднятого куколя коляски, а затем он бросал на меня по­
дозрительный взгляд, как бы желая узнать, не принадлежат
л и эти дразнящие деревья и небо к тому же порядку вещей,
как его погремушки и родительский юмор. Затем последо­
вала более легкая повозка, и в ней он пытался встать, на­
тягивая до отказа ремни, цепляясь за борта, походя не
столько на пьяного пассажира яхты, сколько на упоенного
ученого в космическом корабле, озирая пеструю путаницу
живого, теплого мира, с любопытством философа глядя на
выброшенную им за борт подушку, — и однажды сам вы­
пал, когда лопнул ремень. Еще позже я катал его в особом
стульчике на двух колесах: с первоначально упругих и вер­
ных высот ребенок спускался все ниже и ниже и теперь,
в полтора года, мог коснуться земли перед едущим стуль­
чиком, съезжая с сиденья и стуча по панели каблучками в
предвкушении отпуска на свободу в городском саду. Взду­
лась новая волна эволюции и опять начала его поднимать,
когда в два года, на рождение, он получил серебряной
краской выкрашенную модель гоночного Мерседеса, в два
аршина длины, которая подвигалась при помощи двух
скрытых внутри органных педалей, и в которой он мчался
по тротуарам Курфюрстендама, с насосными и гремящими
звуками, и из всех открытых окон доносился стократно
умноженный рев диктатора, все еще бившего себя в грудь


576
Память, говори
в Неандертальской долине, которую мы оставили далеко
позади.
Стоило бы может быть выяснить филогенетические сто­
роны страсти, которую мальчики испытывают ко всякой
штуке на колесах, особенно к железнодорожным поездам.
Мы все знаем, конечно, как объяснял ее венский шарла­
тан. Мы оставим его и его попутчиков трястись в третьем
классе науки через полицейское государство полового
мифа (кстати сказать, какую ошибку совершают диктато­
ры, игнорируя психоанализ, которым целые поколения
можно было бы легко развратить!). Молодой рост, стреми­
тельность мысли, американские горы кровообращения, —
все виды жизненности суть виды скорости, и неудивитель­
но, что развивающийся ребенок хочет перегнать природу и
наполнить минимальный отрезок времени максимальным
пространственным наслаждением. Глубоко в человеческом
духе заложена способность находить удовольствие в обго­
не, в перетягивании земной тяги, в возможности пере­
играть притяжение земли. Чудотворная парадоксальность
округлых предметов, пожирающих пространство простым
постоянством вращения, — вместо того чтобы передвигать­
ся, раз за разом вздымая тяжелые конечности, наверное,
радостно потрясала юное человечество. Костер, в который
вглядывался, сидя на голых куличках, мечтательный м а­
ленький варвар, или неуклонный ход лесного пожара,
тоже, полагаю, повлияли за спиною Ламарка на хромосо­
му-другую, повлияли загадочным образом, в который
западные генетики не склонны вникать в той же мере,
в какой физики-теоретики — обсуждать внешние особен­
ности внутреннего пространства или местонахождение
кривизны; ибо каждое измерение подразумевает наличие
среды, в которой оно работает, и если в ходе спирального
развития мира пространство спеленывается в некое подо­
бие времени, а время, в свою очередь, — в некое подобие
мышления, тогда, разумеется, наступает черед нового из­
мерения — особого Пространства, не схожего, верится,
с прежним, если только спирали не обращаются снова
в порочные круги.
Но в чем бы ни состояла истина, мы с тобой никогда
не забудем, на этом или другом поле сражения, те мосты,


Глава пятнадцатая
577
на которых мы проводили часы с нашим маленьким
(от двух до шести лет) сыном в ожидании поезда внизу.
Я видел, как дети постарше и поунылее останавливаются
на миг, чтобы наклониться через перила и сплюнуть в
одышливую трубу проходящего внизу паровоза, но ни ты ,
ни я никогда не признаем, что из двух детей нормальнее
тот, кто находит практическое разрешение для бесцельной
экзальтации непонятного транса. Ты ничего не сделала,
чтобы сократить или наполнить рассудочным содержанием
эти часовые стоянки на обдуваемых ветром мостах, когда
наш ребенок с безграничным терпением и оптимизмом на­
деялся, что щелкнет семафор, и вырастет локомотив из
точки вдали, где столько сливалось рельс между черными
спинами домов. В холодные дни на нем было мерлушковое
пальтецо с такой же шапочкой и варежки, и жар его веры
держал его в плотном тепле и согревал тебя тоже, ибо, чтоб
не дать пальцам замерзнуть, надо было только поминутно
зажимать то один, то другой кулачок в своей руке, то пра­
вой, то левой, — и мы диву давались, какое количество
тепла может развить тело крупного дитяти.
3
Помимо грез о скорости, а может быть, и в связи с ними
есть еще в каждом ребенке человеческое по сути своей
стремление к перелепке земли, к воздействию на рыхлую
среду (если только он не марксист от рождения или труп,
смиренно ожидающий, когда окружающая среда вылепит
его). Вот почему дети так любят копаться в песке, строить
шоссе и туннели для любимых игрушек. У нашего сына
была крохотная модель "Синей птицы” сэра Малкольма
Кэмпбелла — из раскрашенной стали, со съемными по­
крышками, — с нею он бесконечно играл, сидя на земле,
и солнце обращало в подобие нимба его длинноватые свет­
лые волосы и придавало медовый оттенок его голой спине,
на которой скрещивались бридочки его вязаных, темно­
синих штанишек (под ними, когда его раздевали, обнару­
живался как бы парный купальничек естественной белиз­
ны). Никогда прежде я так много не сиживал на стольких
19 В.Набоков. Т.5


578
Палить, говори
скамьях и сядпды* стульях, каменных тумбах и ступенях,
парапетах террас и бортах бассейнов. Пресловутый сосно­
вый лес вдоль Груневалвдского озера в Берлине мы посе­
щали редко. Ты, помнится, спрашивала, вправе ли какое-
либо место зваться лесом, когда в нем так много отбросов,
когда оно замусорено пуще пристойных, претенциозных
улиц соседствующего города. Удивительные предметы по­
падались в этом Груневальде. Вид железной кровати,
посреди перелеска выставляющей напоказ анатомию своих
пружин, или черного портновского манекена, валяющегося
под цветущим кустом боярышника, заставлял гадать, кто
мог потрудиться принести так далеко эти и другие широко
раскиданные по бестропому лесу вещи. Однажды я нашел
обезображенное, но еще бодрое зеркало, полное чащобных
отражений, — к а к бы даже пьяное от смеси пива и шарт­
реза, — с сюрреалистической лихостью прислоненное к
стволу. Может быть такие вторжения в бюргерские места
отдыха были обрывистыми грезами будущих неурядиц, дур­
ным пророческим сном о разрушительных взрывах, вроде
той кучи голов, которую сир Калиостро провидел в канаве
королевского парка. Поближе к озеру летом, особенно в
воскресенья, все кишело телами в разной стадии оголенно-
сти и загорелости. Только белки и некоторые гусеницы
оставались в пальто. Сероногие женщины в исподнем белье
сидели на жирном сером песке; отвратительные, тюленего­
лосые мужчины в грязных купальных трусиках гонялись
друг за другом; замечательно миловидных, но плохо ухо­
женных девушек, обреченных на то, чтобы несколько лет
спустя —в начале 1946-го, если быть точным, — выносить
негаданный приплод с турецкой или монгольской кровью
в невинных венах, преследовали, хлопая по попкам (отчего
они вскрикивали: “Оу-оу!и); и возбуждение, которым тяну­
ло от этих бедных игруний и от сброшенных ими одежд
(аккуратно расправленных там и сям на земле), мешалось б
вонью стоялой воды, создавая адский смрад, подобного
коему я больше нигде не встречал. В берлинских парках и
скверах запрещалось раздеваться, но разрешалось расстег­
нуть две-три пуговки рубашки, и можно было видеть на
каждой скамейке молодых людей с ярко выраженным
арийским типом, которые, закрыв глаза, подставляли под


Глава пятнадцатая
579
одобренное правительством солнце прыщавые лбы и груди.
Брезгливое, и может быть преувеличенное содрогание,
отразившееся в этих заметках, вероятно результат нашей
постоянной боязни, чтоб наш ребенок чем-нибудь не зара­
зился. Ты всегда считала омерзительно пошлым и не ли­
шенным мещанского привкуса мнение, что маленькие
мальчики только тогда и милы, когда они ненавидят мытье
и обожают убийство.
Мне бы хотелось вспомнить все те скверы, где мы с ним
сидели; мне бы хотелось обладать даром профессора Джека
из Гарварда и Арнольд-арборетума, уверявшего своих сту­
дентов, что он способен с закрытыми глазами установить
принадлежность любой ветки просто по ее шелесту на вет­
ру (“Граб, жимолость, итальянский тополь. Э -э
—
сложен­
ная вдвое академическая справка!”). Конечно, я очень ча­
сто могу определить географическое положение того или
этого садика по какой-то его черте или сочетанию черт:
узкие дорожки, усыпанные гравием, окаймленные карли­
ковым буксом и все встречающиеся друг с дружкой, как
персонажи в комедии; низкая, кубовой окраски, скамья
с тисовой, кубической формы, живой изгородью сзади;
квадратная клумба роз в раме гелиотропа — эти подробно­
сти явно связаны с небольшими скверами на перекрестках
берлинских предместий. Столь же очевидно, стул из тонко­
го железа с паукообразной тенью под ним, слегка смещен­
ной с центра, и приятно поверхностная, хоть и определен­
но психопатическая вращательная кропилка с собственной
радугой, висящей над жемчужной травой, означают для
меня парк в Париже; но, как ты хорошо понимаешь, глаза
памяти настолько пристально направлены на маленькую
фигурку, сидящую на корточках (нагружающую игрушеч­
ный возок камушками или рассматривающую блестящую
мокрую кишку, к которой пристало немножко гравия,
по которому она только что проползла), что разнообразные
места нашего жительства — Берлин, Прага, ФраНценбад,
Париж, Ривьера, снова Париж, Антибский мыс и так далее —
теряют свое суверенство, складывают в общий фонд своих
окаменелых генералов и свои мертвые листья, общим це­
ментом скрепляют содружество своих тропинок и соединя­
ются в федерации бликов и теней, сквозь которые изящные


580
Память, говори
дети с голыми коленками мечтательно катятся на жужжа­
щих роликах.
Время от времени узнаваемый обрывок исторического
фона помогает установить место — и подменяет иными
узами те, которые предлагает личное видение. Нашему
мальчику было около трех лет в тот ветреный день в Бер­
лине (где конечно никто не мог избежать знакомства с
вездесущим портретом фюрера), когда я с ним остановился
около клумбы бледных анютиных глазок: на личике каждо­
го цветка было темное пятно вроде кляксы усов, и по до­
вольно глупому моему наущению, он, страшно развеселясь,
что-то такое сказал об их сходстве с толпой подпрыгиваю­
щих маленьких Гитлеров. Могу также назвать тот цветущий
сад в Париже, где я, в 1938-м или 1939-м, видел тихую
девочку лет десяти с лишенным всякого выражения блед­
ным лицом, одетую в темное убогое нелетнее платье, слов­
но она бежала из сиротского приюта (действительно,
немного позже я увидел, как ее увлекали две плавных
монахини), которая ловкими пальчиками привязала живую
бабочку к ниточке и прогуливала слабо порхающее, слегка
подбитое насекомое на этом эльфийском поводке (верно
приходилось заниматься кропотливой вышивкой в том
приюте). Ты часто обвиняла меня в ненужном жестокосер­
дии при моих прозаичных энтомологических исследовани­
ях во время наших поездок в Пиренеи и Альпы; и в самом
деле, если я отвлек внимание нашего ребенка от этой на­
рочитой Титании, я это сделал не потому, что проникся
жалостью к ее ванессе (к ее Red Admirable1, или Admiral12на
вульгарном жаргоне), а потому, что в ее хмурой игре при­
сутствовало что-то отвратительно символичное. Возможно,
я попросту вспомнил об очень простом старомодном
способе, употреблявшемся французским полицейским, —
и несомненно употребляемом и поныне, — когда он ведет
в часть красноносого пролетария, воскресного бунтаря, ко ­
торого он превращает в на редкость покорного и даже рев­
ностного сателлита тем, что держит беднягу при помощи
небольшого крючочка, вроде рыбачьего, всаженного в его
1 Красная Обожаемая (англ.) .
2 Адмирал (англ.)


Глава пятнадцатая
581
нехоленую, но очень чувствительную и отзывчивую плоть.
Бдительной нежностью мы с тобой старались оградить до­
верчивую нежность нашего мальчика, но неизменно стал­
кивались с тем, что какая-нибудь гнусная дрянь, нарочно
оставленная хулиганом на детской площадке, была еще
малейшим из зол, й что ужасы, которые прошлые поколе­
ния мысленно отстраняли, как анахронизмы или как нечто,
случавшееся только в далеких ханствах или мандаринствах,
на самом деле происходили вокруг нас.
Время шло, и тень , бросаемая дураком сделанной исто­
рией, стала наконец показываться даже на солнечных
часах, и мы начали беспокойно странствовать по Европе,
и было такое чувство, точно эти сады и парки путешеству­
ют вместе с нами. Расходящиеся аллеи Ленотра и его затей­
ливые цветники остались позади, как поезда, переведенные
на запасной путь. В Праге, куда мы заехали в 1937-м пока ­
зать нашего сына моей матери, имелся парк Стромовка, где
за прирученными деревьями раскрывалась свободно волну­
ющаяся даль. Ты вспомни и те сады со скалами и альпий­
скими растениями —молодилом и камнеломкой, — которые
как бы проводили нас в Савойские Альпы, присоединясь к
нам на отдыхе (оплаченном тем, что сумели продать мои
переводчики), и затем последовали за нами в города на
равнинах. Деревянные руки в манжетах, пригвожденные к
древесным стволам в старых парках лечебных курортов,
указывали в ту сторону, откуда доносилось приглушенное
буханье духового оркестра. Умная тропка сопутствовала
аллее-улице: не всюду идя параллельно с нею, но по соб­
ственной воле признавая ее водительство и вприпрыжку
возвращаясь к ней от пруда с утками или бассейна с водя­
ными лилиями, чтобы опять присоединиться к процессии
платанов в том или этом пункте, где парк, заразясь от от­
цов города неподвижной идеей, вымечтал статую. Корни,
корни чего-то зеленого в памяти, корни пахучих растений,
корни воспоминаний, одним словом — корни, способны
проходить большие расстояния, преодолевая некоторые
препятствия, проникая сквозь другие, пользуясь каждой
трещиной. Так эти сады и парки шли с нами через Европу.
Гравистые дорожки останавливались и собирались в кру­
жок, чтобы смотреть, как мы нагибались и щурились,


582
Память, говори
отыскивая мяч, ушедший под бирючину, но там, на темной
сырой земле ничего не различалось, кроме пробитого, ли*
поватого троллейбусного билета или кусочков испятнанной
марли и ваты. Круглое сиденье обходило толстый ствол
дуба, чтобы взглянуть, кто там сидит на другой стороне, и
находило грустного старика, читающего газету на языке
чужого народа и ковыряющего в носу. Лаковые лавры за­
мыкали лужок, где наш мальчик нашел первую свою живую
лягушку, заскочившую в лабиринт подстриженных кустов,
и ты сказала, что будет дождь. Дальше, под менее свинцо­
выми небесами, разворачивался пленительный вид зарос­
ших розами лощин и плетенья ветвей на аллеях, и трелья­
жей, помавающих ползучими растениями, готовых, если
дать им шанс, обернуться в перголы, опутанные виногра­
дом, если же нет, то обнаружить кокетливейшую из кокет­
ливых публичных уборных, убогого шалеобразного соору­
жения сомнительной чистоты, где на пороге прислужница
в черном вязала чулок.
Вниз по склону, плоскими камнями отделанная тропин­
ка, ставя вперед все ту же ногу, опасливо пробралась через
заросль ирисов и обернулась шустрой дорогой, где мягкая
земля была вся в отпечатках подков. Сады и парки, кажет­
ся, стали двигаться быстрее по мере того, как удлинялись
ноги нашего мальчика; и, когда ему было уже почти четыре
года, деревья и цветущие кусты решительно повернули к
морю. Как видишь скучного начальника небольшой стан­
ции, стоящего в одиночестве на обрезанной скоростью
платформе, мимо которой промахивает твой поезд, так тот
или другой серый парковый сторож удалялся, пока ехали
наши сады, увлекая нас к югу, к апельсиновым рощам,
к земляничным деревьям, к цыплячьему пуху мимоз и р&е
tendre1безупречного неба.
Ступенчатые сады на горных склонах чередой террас,
с каждой каменной ступени которых прыскал яркий кузне­
чик, спустились, уступ за уступом, к морю, при чем оливы
и олеандры чуть не сбивали друг друга с ног в своем нетер­
пении увидеть пляж. Там наш мальчик, замерев, стоял на
коленках, чтобы быть снятым в дрожащем мареве солнца
1 Род фарфора (фр.).


Глава пятнадцатая
583
на мерцающем фоне моря, которое превратилось на сохра­
ненных нами снимках в бельмо, но в действительности оно
было серебристо-голубое, с большими фиалковыми темно­
тами вдали, порожденными теплыми токами в содружестве
и в сотрудничестве (слышишь, как галька рокочет, увле­
каемая волной?) с речистыми старыми псэтами и их улыб­
чивыми уподоблениями. И среди похожих на леденцы
зеленых, розовых, синих стеклышек, вылизанных водой,
и камушков с перевязью, и рифленых раковинок, сияющих
снутри, иногда попадались кусочки глиняной посуды, еще
сохранившие красоту цвета и глазури. Их он приносил тебе
или мне для оценки, и если на них были синие шевроны,
или полоски лиственного узора, или любые другие блестя­
щие эмблемы, сочтенные драгоценными, они с легким зво ­
ном опускались в игрушечное ведро,
—
если же нет,
вспышка и всплеск отмечали их возвращение в море. Не
сомневаюсь, что между этими слегка вогнутыми ивернями
майолики был и такой кусочек, на котором узорный бор­
дюр как раз совпадал, продолжая его, с узором кусочка,
который я нашел в 1903 году на том же берегу, и эти два
осколка тянулись за третьим, который на том же самом
Ментонском пляже моя мать нашла в 1882 году, и за чет­
вертым осколком той же посудины, найденным ее матерью
сто лет тому назад, — и так далее, покамест это собрание
кусочков, когда бы все они сохранились, не сложилось бы
в целую, совершенно целую чашу, разбитую итальянским
ребенком Бог весть где и когда, но теперь починенную при
помощи этих бронзовых скрепок.
Осенью 1939 года мы вернулись в Париж, а примерно
20 мая следующего года опять очутились у моря, но уже на
западном побережье Франции, в Сен-Назере. Там один
последний маленький сад окружил нас, тебя и меня и на­
шего сына, уже шестилетнего, идущего между нами, когда
мы направлялись к пристани, где еще скрытый домами нас
ждал “Шампелен” , чтобы унести нас в Нью-Йорк. Этот
сад был тем, что французы зовут, фонетически, “скварр” ,
а русские — “сквер”, может быть потому, что в Англии
подобные ему обычно встречаются вблизи предназначен­
ных для гуляния публики площадей (“square”) или прямо
на них. Разбитый на последнем рубеже прошлого и на самом


584
Память, говори
краю настоящего, он остался у меня в уме просто как гео­
метрический рисунок, который я, разумеется, мог бы легко
заполнить уместными красками, если бы мне достало бес­
печности нарушить тишину чистой памяти, которую я ос­
тавлял нетронутой (не считая, быть может, прорвавшегося
кое-где шума в ушах, вызванного напором моей усталой
крови) и в которую смиренно вслушивался с самого начала
этих замет. Все что я действительно помню об этом бес­
цветном узоре, это его остроумный тематический союз
с трансатлантическими садами и парками; ибо вдруг, в ту
минуту, когда мы дошли до конца дорожки, ты и я увидели
нечто такое, на что мы не тотчас обратили внимание сына,
чтобы он сам смог во всей полноте блаженного потрясе­
ния, в изумлении и радости, открыть впереди невообрази­
мо огромный, нереалистично реальный прототип всех па­
роходиков, которые он бывало подталкивал, сидя в ванне.
Там, перед нами, где прерывчатый ряд домов отделял нас
от гавани и где взгляд встречали всякие сорта камуфляжа,
как например голубые и розовые подштанники, пляшущие
кекуок на веревке, или дамский велосипед, почему-то де­
лящий с полосатою кошкой куцый чугунный балкончик, —
с великим удовлетворением различалась среди хаоса кро­
вельных углов выраставшая из-за бельевой веревки велико­
лепная труба парохода, вроде того, как на загадочных кар­
тинках, где все нарочно спутано (“Найдите, что Спрятал
Матрос”), однажды увиденное не может быть возвращено
в хаос никогда.


Указатель
А
Аббация, 331, 376, 385, 394, 413
Айвазовский, Иван Константинович, 368
Айхенвальд, Юлий Исаевич, 564
Адцанов, см. Ландау
Алексей (буфетчик), 335 , 472, 514
Алексей (царевич), 363, 365
Америка, 318, 319-320, 321, 370, 397, 415—434 там и сям,
461, 521, 538, 550 , 584
Апостольский, Прохор, 514—515
Б
Бабочки, см. Лепцдоптера
Бакст, Леон (Розенберг), 479
Батово, 362-364, 414, 429, 447, 448, 484, 485
Бельвю, 394
Берлин, 351, 453, 487, 491-494, 536, 538, 551, 559, 571,
575-579
Беседка, 500—501, 510
Биарриц, 419, 423, 435, 439-444 , 449, 451, 518
Блок, Александр Александрович, 351, 513, 523
Бокс, см. Таксы
Братья, см. Набоков, Кирилл В. и Сергей В.
Бунин, Иван Алексеевич, 424, 563—564
Бэрнес, мистер, 386—388
В
Ванны, 383, 405, 452
Велосипедные прогулки, 344, 365, 481, 495, 499, 513, 515
Висбаден, 332, 386 , 394, 399 , 484
“ Волгин” , 460, 514


S86
Память, говори
Волков (шофер), 472
Волшебный фонарь, 454—458
Вонлярлярская, Надежда Дмитриевна, рожденная Набокова,
361, 414 , 448
Вонлярлярский, Дмитрий Владимирович, 361
Выборг (Випури), 334, 466
Выра, 327, 328, 333, 334, 335 , 343, 349, 362, 368 , 376, 380,
383, 384, 395, 398, 400, 402, 416, 421, 427, 431-432, 446,
462, 481, 500 -511, 512-516, 521-522
Г
Гамбург, 538
Гартунг, Иоганн-Генрих, 356
Гартунг, Регина, жена Иоганна-Якоба Фишера, 356
Гессен, Иосиф Владимирович, 465, 467, 469, 558
Гиппиус (“Бестужев’’), Владимир Васильевич, 520
Гиппиус, Зинаида, см. Мережковская
Головнин, Василий Михайлович, 354
Голубцов, Владимир Викторович, 353
Гофельд, Евгения Константиновна, 351
Граун, Антуанетта, см. Корф
------- . Август, 356
------- , Вольфганг, 357, 470
-- -- --- , Доротея, рожденная Рехкопп, 357
-------
, Элизабет-Регина, рожденная Фишер, во втором бра­
ке фон Стагеман, 356
-------
, Карл-Генрих, 357, 366
------- , Justizrat, 356
Грибы, 346-347
Гринберг, Людмила Борисовна, 477
Гринвуд, мисс , 351, 455
Грязно, 343
Гувернантки, см ., Гофельд, Гринвуд, “ Клэйтон” , Лавинг-
тон,
“Норкот”,
Няня,
“ Робинсон” ,
Рэчель, Хант,
Bouvier, Golay, “ Mademoiselle”
Гусеницы, см. Лепидоптера
Д
Дабл-М орок, Вивиан (анаграмма), 502
Данзас, Екатерина Дмитриевна, 536


Указатель
587
Данзас, Константин Константинович, 536
“Дар”, 320, 322, 341, 557
Дмитрий (третий садовник), 344, 345, 400, 401
Добужинский, Мстислав Валерианович, 390 -391, 518
Доги, 399, 400, 401, 451
Достоевский, Федор Михайлович, 355
Драгоценные камни, 340, 380, 407, 436,477, 526, см. также
Цветное стекло
“Другие Берега” , 320
Дружноселье, 362
Дубовая аллея, 327, 344, 376, 400
Е
Егор (главный садовник), 348, 402
Ж
Жерносеков, Василий Мартынович, 333—334, 394,408, 418,
446, 448
Жизнь в эмиграции, 533—584
Жимолость, 319, 335, 376, 415
3
Захар (кучер), 396
“Защита Лужина” ( “The Defence”), 322
Зина, 442, 499
И
Иван (второй садовник), 379
Иван Первый, Иван Второй, (камердинеры), 470, 471
К
Казимир, лакей, 397, 486
Каменка, 363
Каминка, Август Исакович, 465, 466
Католичество, 372, 450
Кембридж, 351, 469, 537, 538 -552
Керенский, Александр Федорович, 473
Киссинген, Бад, 426, 491
“Клэйтон”, мисс, 379, 383, 385


588
Память, говори
Козлов, Николай Илларионович, 366
Козлова, Ольга Николаевна, см. Рукавишникова
Козлова, Прасковья Николаевна, см. Тарновская
“Колетт”, 442-445,491
Коломейцев, Николай Николаевич, 361
Коломейцева, Нина Дмитриевна, рожденная Набокова,
361, 484, см. также Рауш
Корнейчук (Чуковский), 534
Корф, Анна-Кристина, баронесса фон, рожденная фон
Стегельман, 357, 359 , 473
-- --- -- •, Антуанетта-Теодора, баронесса фон, рожденная
Граун, 356
____
Мария Фердинандовна, баронесса фон, см. Набокова
_____ , Никлас, барон фон, 356
_ _ _ _ _ , Нина Александровна, баронесса фон, рожденная
Шишкова, 356, 358, 364
- - - - - - - Ольга Фердинандовна, баронесса фон, в замужестве
Жуковская, 358
-------
, Фердинанд, барон фон, 355, 356
-------
, Фромгольд Кристиан, барон фон, 357
-------
, Элеонора, баронесса фон, рожденная баронесса фон
дер Остен-Сакен, 356
Крым, 426, 461, 467, 487, 523, 526-527, 532, 533
Куммингс, мистер, 386, 388 -390
Куприн, Александр Иванович, 564
Кутузов, Михаил Илларионович, князь Смоленский, 361
Л
Ландау (Алданов), Марк Александрович, 564
Лавингтон, мисс, 351, 436
Лейкман, Елизавета Дмитриевна, см. Сайн-Виттгенштейн
Лейкман, Роман Федорович, 361
“Ленский”, 410, 451—462, 485
Лепидоптера, 320, 340, 344, 354, 362, 375-376, 379, 385, 403,
407, 415-434, 439, 440, 441, 444, 449, 466, 477, 481, 484,
492, 497, 499, 506, 521, 555 -556
Лермонтов, Михаил Юрьевич, 455, 480
Лидия Т., 529
“Линдеровский”, см. “ Макс”
Литературная жизнь, 317-323, 557—565


Указатель
589
“Лолита” , 320, 366
Лондон, 467, 533—535
Лустало, 471
М
Майн-Рид, капитан , 483, 484, 488—490
“Макс”, 444, 450-451
Математика, 419
Мать, см. Набокова Е. И .
Мережковская, Зинаида Николаевна, рожденная Гиппиус,
520
Митик, см. Петерсон
Митюшино, 363
Муромцев, Сергей Андреевич, 426
Н
Набок, князь, 352
Набоков, Александр Иванович, 354
-------
, Владимир Владимирович, ?, там и тут
-------
, Владимир Дмитриевич, ?
-------
, Влас Лукич, 354
-- -- --- , Дмитрий Владимирович, 355, 470, 538, 569, 572-584
-------
. Дмитрий Дмитриевич, 361
------- .. Дмитрий Николаевич, 355, 358—360, 464
____
Евдоким Лукич, 354
_ _ _ _ _ , Иван Александрович, 354
_ _ _ __ , Лука (отчество неизвестно), 354
-------
, Кирилл Владимирович, 351, 536
___ —, Константин Дмитриевич, 361—362
____
■, Николай Александрович, 354
------- ., НиколайДмитриевич, 357
-------
, Сергей Владимирович, 1331, 345, 349, 375, 399 -401,
403, 404, 438, 439, 444 , 445, 447, 450, 453, 491, 523-
524, 536 -538
-------
, Сергей Дмитриевич, 361
------- •, Сергей Сергеевич, 322, 354
-------
, Филат Лукич, 354
Набокова, Анна Александровна, рожденная Назимова, 354
-------
, Вера Дмитриевна, см. Пыхачева
- - - - - - - Вера Евсеевна, рожденная Слоним, 425, 569, 572-584


590
Память, говори
Набокова, Дарья Николаевна, рожденная Тучкова, 361
--- --- -
, Елена Владимировна, см. Сикорская
-------
, Елена Дмитриевна, см. Сайн-Виптенштейн и Лейкман
-- --- -- Екатерина Ивановна, рожденная Пущина, 3SS
-- --- -- -, Елена Ивановна, рожденная Рукавишникова, 327,
333, 336, 337-352, 367, 382-384, 399, 414, 416-417,
419, 436-437, 449, 455, 464-465, 491, 506, 509 -510,
514
-------
, Жильберта, рожденная Барбансон, 536
-------
, Лидия Эдуардовна, рожденная Фапьц-Фейн, во вто­
ром замужестве Пейкер, 361
------- -, Мари, рожденная Редлих, 361
-- -- ---
, Мария Фердинандовна, рожденная баронесса фон
Корф, 355, 447, 464
-- ---- -
, Надежда Дмитриевна, см. Вонлйрлярская
- - - - - —, Наталия Дмитриевна, см. Петерсон
-------
, Нина Дмитриевна, см. Коломейцева
-- ---- -
, Ольга Владимировна, см. Петкевич
-- ---- -
, София Дмитриевна (Оня), 331
Набокова пяденица, 422
Набокова река, 354
Набоковский полк, 354
Наташа (горничная), 436, 526 •
Николай Андреевич (повар), 348, 467
Ницца, 361
Новая Земля, 354, 422
“Норкот”, мисс, 331, 332, 385
Ночницы, см. Лепидоптера
Нуайе, 374, 459
Няня, 358, 413
О
Оня, см. Набокова София
“ Ордо” , 4 48-449
Оредежь, река, 362; см. также Рождествено и Выра
Осип (кам ердинер), 436, 467, 481
Остен-Сакен, Элеонора-Маргерита, баронесса фон дер, см.
Корф
Отец, см. Набоков, В.Д .
“ Отчаяние” , 322


Указатель
591
П
Павильон, см. Беседка
Париж, 538, 558, 563 -564, 570, 579
Петербург, см. Санкт-Петербург
Петерсон, де, Дмитрий Иванович (Митик), 414
------- , Иван Карлович, 361, 385, 414
-- --- -- , Наталья Дмитриевна, рожденная Набокова, 361, 385,
414
-------
, Петр Иванович (Петер), 385, 413
Петкевич, Ольга Владимировна, рожденная Набокова, в пер­
вом замужестве княгиня Шаховская, 351
Пирогов (шофер), 345, 472—473
“Пнин”, 320
Поезда, 330, 331, 332
Поленька (дочь Захара, см.), 345, 496—498
Поплавский, Борис, 564
Православие, 327, 343, 351, 384, 394, 451
Прага, 351
“Приглашение на Казнь”, 322
Пушкин, 363, 364, 480, 526, 529
Пущин, Иван Иванович, 355
Пущина, Екатерина Ивановна, см. Набокова
Пыхачев, Иван Григорьевич, 361
Пыхачева, Вера Дмитриевна, рожденная Набокова, 361
Р
Рисование, см. Бэрнес, Кумингс, Добужинский, Яремич
“Робинсон”, мисс, 386, 394, 398, 399
Рождествено, 363—365, 373, 515
Рогге, герр, 376
Рука, см. Рукавишников, Василий Ив.
Рукавишников, Василий Иванович, 355, 367, 369 -373, 525
Рукавишников, Владимир Иванович, 367
Рукавишников, Иван Васильевич, 367, 372, 457
Рукавишникова, Елена Ивановна, см. Набокова
Рукавишникова, Ольга Николаевна, рожденная Козлова, 367
Рылеев, Кондратий Федорович, 363—365
Рылеева, Анастасия Матвеевна, рожденная Эссен, 363
Рэчель, мисс, 385


592
Память, говори
С
Сайн-Виптенштейн-Беклебург, князь, Генри (Генрих),
361, 362
-------
, княгиня, Елизавета Дмитриевна, рожденная Набо­
кова, во втором браке Лейкман, 361, 363, 403, 414
Санкт-Петербург, 331, 332, 340, 341, 349, 355, 361, 386, 399,
406, 411 , 446, 450, 453, 458, 464, 467, 469, 470, 472, 474,
516, 518, 521, 523
“ Себастьяна Найта, Подлинная жизнь” , 536
Сестры, 436, 515, 536, см. также Елена В. и Ольга В. На­
боковы
Сиверская, 362, 395
Сикорская, Елена Владимировна, рожденная Набокова,
в первом замужестве Скуляри, 351, 414
Сикорский, Владимир Всеволодович, 321
Сирин, В., 565
“ Соглядатай” , 322
Спирали, 553
Стагеман, Гедвиг-Мария, 356
-------
, Элизабет-Регина, см. Граун
-------
, фон, Христиан-Август, 356
Стихотворение, 500—511
Т
Таксы, 336, 350, 351, 398
“Тамара” , 501, 509, 512-523
Тарновская, Прасковья Николаевна, рожденная Козлова, 368
Тарновский, Вениамин Михайлович, 368
Тенишевское Училище, 470—482
Теннис, 344-345, 492, 537
Тернан, 479
Тихотский, Иван Александрович, 414
Толстой, Алексей Николаевич, 534
Толстой, Лев Николаевич, граф, 487, 494
Трейни, см. Таксы
Траубенберг, Рауш фон, Евгений Александрович, барон,
361, 484
-- --- -- , Нина Дмитриевна, баронесса, рожденная Набокова,
см. Коломейцева.
_ _ _ _ _ t Юрий (Юрик) Евгениевич, барон, 477, 483—488


Указатель
593
У
“У бедительное доказательство” , 319
Устин, 416, 476-477, 517
Учителя, 446—463, см. также Бэрнес, “ Волгин”, Жерносе-
ков, “Ленский” , “ Макс” , “ Ордо” , Рогге, Тихотский
Ф
Ферзен, Аксель, граф, 357
Фехтование, 471, 472, 478—479, 482
Фильд, Эндрю, 469
Фишер, Регина, рожденная Гартунг, 356
Фишер, Элизабет, см. Граун
Флоренция, 351, 436
Фоццаминский, Илья Исидорович, 564
Фрейд, Зигмунд (австрийский психоаналитик), 323, 326, 328
Футбол, 492, 521, 546-547
X
Хант, Вайолет, 386, 399
Ходасевич, Владислав Фелицианович, 562
Христофор (слуга), 447
Ц
Цветаева, Марина, 564
Цветной слух, 338—339, см. также Цветные стекла
Цветные стекла, 403, см. также Драгоценные камни и Па­
вильон
Циммер, Дитер, Е ., 319, 322
Цыганов (ш офер), 473, 527
Ч
Чехов, Антон Павлович, 351, 368, 489
Чуковский, Корней, см. Корнейчуков
Ш
Шахматы, 322, 492, 565 -570
Швейцария, 318, 409
Шишкова, Нина Александровна, см. Корф


594
Память, говори
Э
Экономка (Елена Борисовна), 348
Ю
Юрик, см. Траубенберг
Я
Яремич, 390, 392
В
“ Bibliographic...” , см. Циммер
Bloodmark, Vivian, см. Дабл-Морок
Bouvier, Mile, 414
С
Catholic, см. Greek Catholic и Roman Catholic
Chemin du Pendu, 320, 364
G
Golay, Ang£lique, 336, 412 , 414
Greek Catholic, см. Православие
M
“ Mademoiselle” , 317, 349, 368, 383, 393 -414 , 416, 423, 450,
452, 455, 537
N
Nova Zembla, см. Новая
R
Racemose, 370
Roman Catholic, см. Католичество


и з ИНТЕРВЬЮ


ИНТЕРВЬЮ, 1972 г.
Нью-Йоркская газета, для которой предназначалось это
проведенное в 1972 году по переписке интервью отказалась
его печатать. В приводимом ниже варианте вопросы моего
интервьюера либо сокращены, либо стилизованы.
Критики, писавшие о ".Прозрачных вещах”, похоже, затруд­
няются описать тему этой книги.
Тема книги проста — потустороннее разматывание
клубка наугад выбранных судеб. Среди рецензентов нашлось
несколько внимательных читателей, прекрасно написав­
ших о моей книге. И все-таки ни они , ни , разумеется,
заурядная критическая мелкота не заметили структурного
узла романа. Могу ли я объяснить его простую и изящную
суть?
Разум еет ся.
Позвольте мне процитировать одно место с первой стра­
ницы моей книги, озадачившее тех, кто поумнее, и сбив­
шее с толку тех, кто поглупее: “Когда мы сосредотачиваем
внимание на материальном объекте... самый акт сосредото­
чения способен помимо нашей воли окунуть нас в его ис­
торию” . По ходу книги приводится несколько примеров,
когда пробивается этот “тонкий защитный слой” настоя­
щего. Там есть личная история карандаша. Есть также,
в одной из последующих глав, прошлое убогой комнаты,
в которой призрачный наблюдатель, вместо того чтобы за­
ниматься Персоном и проституткой, уплывает в середину
прошлого века и видит русского путешественника, малень­
кого Достоевского, вселяющегося в эту комнату по пути
из швейцарского игорного дома в Италию.


598
Из интервью
Еще один критик сказал...
Да, я как раз к этому и подбираюсь. Рецензенты моей
маленькой книжицы с легким сердцем впадают в ошибку,
предполагая, будто умение видеть вещи насквозь есть про­
фессиональная функция романиста. На самом деле обоб­
щение подобного рода является не только прискорбно
плоским, но и совершенно неверным. В отличие от зага­
дочного наблюдателя или наблюдателей “Прозрачных ве­
щей” романист, подобно всем смертным, чувствует себя
на поверхности настоящего гораздо уютнее, нежели в тине
прошлого.
Так кт о же он, этот наблюдатель; кто эти курсивом выде­
ленные “мы” в семнадцатой строке романа; к кому, ради
всего святого, относится “м н е” в самой первой его строке?
Решение, друг мой, отличается такой простотой, что,
подсказывая его, испытываешь чуть ли не смущение. Вто­
ростепенным, но на удивление деятельным персонажем
моего романа является мистер R., ам ериканский писатель
немецкого происхождения. Пишет он по-английски лучше,
чем говорит. В разговоре R. имеет неприятную привычку
вставлять там и сям “знаешь” и “понимаешь” немецкого
эмигранта и, что еще утомительнее, искажать, калечить
или не к месту втискивать самые заурядные американские
клише. Хороший пример — его непрошеное, хоть и добро­
намеренное замечание в последней главе: “И знаешь, сы ­
нок, это дело нехитрое” .
Кое-кто из рецензентов увидел в мистере R. пародию на
мистера N.
Вот именно. Их привела к этому заключению опромет­
чивая машинальность мышления, связанная, я думаю, с тем,
что оба писателя — натурализированные американские
граждане и обоим случилось, или случалось, пожить в
Швейцарии. К началу “Прозрачных вещей” мистер R. уже
мертв, а его последнее письмо уже отправлено издателем
“на хранение” в архив (смотри двадцать первую главу).
Уцелевший же автор не только является художником не­


Интервью, 1972г.
599
сравнимо лучшим, чем мистер R., но последний в своих
“Фигуральностях” на самом деле прыскает завистливым
ядом в сторону нестерпимо улыбающегося Омира ван Бал-
дикова (девятнадцатая глава) — анаграмматическое имя,
расшифровать которое по силам даже ребенку. На пороге
моего романа Хью Персона приветствует дух или духи —
может быть, его покойный отец или покойная жена; более
вероятно — мсье Крониг, прежний распорядитель отеля
“Аскот”; еще более вероятно — призрак мистера R. Это
обещает нам триллер: чей дух станет вмешиваться в сюжет?
И все же одно обстоятельство остается совершенно про­
зрачным и определенным: в последней строке книги только
что умершего Хью приветствует, что здесь уже растолкова­
но, не кто иной, как развоплощенный, но по-прежнему
отзывающий карикатурой мистер R.
Понятно. А чем теперь заняты вы, барон Балдиков? Новым
романом? Мемуарами? Собираетесь вновь натянуть нос ту­
пицам?
У меня почти готовы два томика рассказов и сборник
статей, да и новый восхитительный роман уже просунул
ножку в мою дверь. Что до натягивания носа тупицам, этим
я никогда не занимался. Мои книги, все мои книги, пред­
назначены не для “тупиц” , не для идиотов, уверенных в
том, что я обожаю длинные латинизмы, не для полоумных
ученых, отыскивающих в моих сочинениях сексуальные
или религиозные аллегории; нет, мои книги предназнача­
ются для Омира ван Б., для моей семьи, для нескольких
интеллигентных друзей и для всех мне подобных, в каких
бы расщелинах нашего мира они ни ютились — от библио­
течных кабинок Америки до мрачных пропастей России.


ИНТЕРВЬЮ ЖУРНАЛУ “ВОГ” , апрель 1972 г.
Мир был и остается открытым для вас. При вашем прустов-
ском чувстве пространства — чем привлекает вас Монтре?
Чувство пространства у меня скорее набоковское, чем
прустовское. Что до Монтре, то он привлекателен многим —
милые люди, близость гор, бесперебойно работающая по­
чта, жизнь в уютном отеле. Мы живем в старой части
“ Палас-отеля” , строго говоря, это его исконная часть, та,
которая только и существовала сто пятьдесят лет назад (на
старых гравюрах года примерно 1840-го можно видеть
изначальный постоялый двор и будущее наше окно). Наши
апартаменты состоят из нескольких крошечных комнат и
двух с половиной ванных — это результат недавнего слия­
ния двух гостиничных номеров. Последовательность их
расположения такова: кухня, гостиная-столовая, комната
моей жены, моя комната, бывшая кухонька, ныне запол­
ненная моими бумагами, и прежняя комната нашего сына,
превращенная теперь в кабинет. Все это забито книгами,
папками и картотечными ящиками. То, что можно с неко­
торой напыщенностью назвать библиотекой, представляет
собой комнату на задах, содержащую мои опубликованные
произведения, есть еще добавочные полки на чердаке, слу­
ховое окно которого часто посещают голуби и альпийские
клушицы. Я сообщаю эти скрупулезные подробности для
того, чтобы доказать несостоятельность передергиваний,
наличествующих в другом интервью, недавно опубликован­
ном другим нью-йоркским журналом, — длинном сочине­
нии, с прискорбно перевранными цитатами, неверным
тоном и подложными разговорами, в ходе которых я изоб­
ражен называющим ученость моего близкого друга “педан-


Интервью журналу “Вое”, апрель 1972г.
601
тизмом” и отпускающим двусмысленные шуточки по пово­
ду трагической судьбы мужественного писателя.
Присутствует ли доля правды в слухах о том, что вы соби­
раетесь навсегда покинуть Монтре?
Ну, ходят слухи, что всякий из живущих ныне в Монтре
рано или поздно покинет его навсегда.
“Л олит а" представляет собой своеобразный Бедекер по Со­
единенным Штатам. В чем состоит для вас очарование аме­
риканских мотелей?
Очарование их чисто практическое. Год за годом мы
с женой каждое лето проезжали (“Плимут” , “Олдсмобил” ,
“Бьюик”, “Быоик-спешл”, “Импала” — в этом порядке
моделей) многие тысячи миль с единственной целью кол­
лекционирования бабочек, — все о ни пребывают ныне
в трех музеях (Естественной истории в Нью-Йорке, Срав­
нительной зоологии в Гарварде и “Комсток-холл” в Корне­
ле). Обычно мы проводили в очередном мотеле день-два,
но временами, если охота шла хорошо, задерживались и на
неделю. Основное raison d’etre1 мотеля состоит в возмож­
ности прямо с его порога ступить в осиновую рощу
с люпинами в полном цвету или на дикий горный склон.
И разумеется, по пути из одного мотеля в другой мы тоже
совершали множество вылазок. Все это я опишу в следую­
щих моих мемуарах, в “Говори дальше, память” , там будет
много любопытного (помимо сведений о бабочках) — за ­
бавные истории, происшедшие в Корнеле и Гарварде, по­
тешные потасовки с издателями, моя дружба с Эдмундом
Уилсоном и так далее.
В поисках бабочек вы посетили Вайоминг и Колорадо. На что
похожими показались вам эти места?
Мы с женой собирали бабочек не только в Вайоминге
и Колорадо —в большинстве штатов, равно как и в Канаде.
1 Право на существование, разумное основание, смысл (Фр •)•


602
Из интервью
Список мест, в которых мы побывали между 1940-м и
1960-м, занял бы многие страницы. Каждая бабочка, уби­
тая требующим определенной сноровки сжатием торакса,
тут же отправлялась в конвертик лощеной бумаги, которых
примерно тридцать умещается в коробку из-под лейкоплас­
тыря, представлявшую собой единственное мое полевое
снаряжение, если не считать сачка. При правильном хране­
нии пойманных бабочек можно держать в таких конвертах
многие годы, а уж после вновь размягчить и расправить.
Точное место и дата поимки надписываются на каждом
конверте и, кроме того, помечаются в записной книжке.
Хотя мои поимки хранятся ныне в американских музеях,
я сохранил сотни их бирок и заметок о них. Вот лишь
несколько выбранных наугад примеров:
По пути к Терри-Пик от 85-й автострады, близ Леда,
на высоте 6500—7000 футов, в Блэк-Хиллс, Южная Дакота,
20 июля 1958.
Над Томбой-роуд, между Сешл-Танл и Бульэн-Майн,
примерно 10500 футов, близ Теллурида, округ Сан-Мигель,
зап. Колорадо, 3 июля 1951.
Близ Карнера, между Олбани и Скенектади, Нью-Йорк,
2 июня 1950.
Близ Колумбайн-лодж, Эстес-Парк, воет. Колорадо,
около 9000 футов, 5 июня 1947.
Сода-Маунт, Орегон, примерно 5500 футов, 2 августа
1953.
Над Порталом, по дороге в Растлер-Парк, между 5500
и 8000 футами, горы Чирикауа, Аризона, 30 апреля 1953.
Ферни, в трех милях к востоку от Элко, Британская
Колумбия, 10 июля 1958.
Гранитный перевал, горы Биг-Хорн, 8950 футов, воет.
Вайоминг, 17 июля 1958.
Близ Кроули-Лэйк, Бишоп, Калифорния, около 7000
футов, 3 июня 1953.
Близ Гэтлинбурга, Теннесси, 21 апреля 1959.
Et cetera, et cetera1.
И так далее, и тому подобное (лат.) .


Интервью журналу “Вог”, апрель 1972г.
603
Куда вы теперь отправляетесь за бабочками?
В разные хорошие места в Вале, в Тессине, в Гризоне,
в холмах Италии, на средиземноморских островах, в горах
южной Франции и так далее. В основном я занимался
высокогорными бабочками Европы и Северной Америки,
побывать в тропиках мне так и не пришлось.
Маленькие горные поезда, забирающиеся в альпийские
луга сквозь солнце и тень, вдоль скальной стены или ело­
вого бора, вполне терпимые в ходу и упоительные конеч­
ным пунктом своего назначения, доставляют вас в исход­
ную точку прогулки, занимающей целый день. Хотя мой
любимый способ передвижения — это канатная дорога,
и особенно кресельные подъемники. Скользить в этом вол­
шебном сиденье под утренним солнцем из долины к боро­
вой границе, следя за собственной сидящей в профиль те­
нью с призраком рампетки в призрачном кулаке, медленно
возносящейся вдоль цветущего склона внизу, среди пляшу­
щих сатирид и стремительных нимфалид, — все это пред­
ставляется мне волшебной грезой в лучшем смысле этих
слов. Когда-нибудь охотник за бабочками узнает ощуще­
ния еще более волшебные, перелетая горы с крохотной
ракетой, закрепленной у него на спине.
А в прошлом, отправляясь на поиски бабочек, как вы обычно
путешествовали? Приходилось ли вам, например, надолго
останавливаться где-нибудь, разбивая палатку?
Семнадцатилетним юношей, в канун Русской револю­
ции, я серьезно обдумывал (став единоличным обладателем
наследственного состояния) лепцдоптерологическую экс­
педицию в Центральную Азию, которая, естественно, под­
разумевала необходимость подолгу жить в палатке. Еще
раньше, лет примерно в восемь или девять, я редко за­
бредал дальше полей и лесов, лежавших вблизи нашего
поместья под Петербургом. В двенадцать я намечал место,
находившееся дальше полудюжиной, а то и больше миль,
и добирался туда на велосипеде, привязывая рампетку к
раме; однако проехать на колесах удавалось далеко не по
всякой лесной тропе, — можно было, конечно, скакать
верхом, но наши свирепые русские оводы не позволяли


604
Из интервью
оставить лошадь привязанной в лесу на сколько-нибудь
долгое время: мой умница-гнедой однажды чуть не залез на
дерево, к которому был привязан, пытаясь избавиться от
них —от здоровенных тварей с влажно-шелковистыми гла ­
зами и тигровыми тушками, а с ними от серых карликов
с еще более язвительными хоботками, но не столь увертли­
вых, — прихлопнешь двух-трех таких присосавшихся к шее
жеребца серых пропойц одним ударом гантированной
руки, и тебя переполняет чудесное, острое облегчение (ко­
торого, боюсь, диптеролог бы не одобрил). Как бы там ни
было, охотясь на бабочек, я всегда предпочитал пешее хож­
дение иным способам передвижения (исключая, естествен ­
но, летучее сиденье, с ленцой скользящее над древесным
ковром и камнями неисследованной горы или вздымаю­
щееся над самыми цветущими кронами тропического
леса); ибо, когда идешь, особенно по местам, тобой уже
хорошо изученным, есть пронзительное удовольствие в том,
чтобы уклоняться с пути и навещать тут поляну, там овраг,
там то или иное сочетание растительности и почвы, дабы,
так сказать, наведать знакомую бабочку именно в ее есте­
ственной среде и посмотреть, народилась ли уже, и если
народилась, то как поживает.
Каков ваш идеал роскошного гранд-отеля?
Совершенная тишина, никакого радио за стеной, нико ­
го в лифте, никто не топает над головой, никто не храпит
внизу, никаких гондольеров, бражничающих напротив,
за лужайкой, никаких пьяных в коридоре. Помню одну
ужасную сценку (а то был пятизвездный “палас”, отмечен­
ный в путеводителе красной певчей птичкой, обозначаю­
щей роскошь и уединение!). Услышав какой-то шум прямо
за дверью моей спальни, я высунул голову в коридор, уж»
готовя проклятие, которое с шипением выдохлось, едва я
увидел, что там происходит. Американец с внешностью
разъездного дельца, пошатываясь, брел коридором в об­
нимку с бутылкой виски и сыном, мальчиком лет двенад­
цати, пытавшимся удержать его, повторяя: “Пожалуйста,
пап, пожалуйста, ложись спать”, что напомнило мне схо­
жую ситуацию из чеховского рассказа.


Интервью журналу "Вог ”, апрель 1972г.
605
Как по-вашему, что изменилось за последние шестьдесят лет
в самом стиле путешествий? Вы ведь любили спальные вагоны.
О
да. В первые годы нашего столетия в железнодорож­
ном агентстве на Невском была выставлена трехфутовая
модель коричневого спального вагона, далеко превосходив­
шая в подробном правдоподобии мои жестяные заводные
поезда. К сожалению, она не продавалась. Можно было
разглядеть голубую обивку диванчиков, красноватую шли­
фовку и тисненую кожу внутренних стенок, вделанные
в них зеркала, тюльпанообразные лампочки для чтения и
прочие умопомрачительные детали. Широкие окна чередо­
вались с более узкими, то одинокими, то парными, кое-где
с матовыми стеклами. В некоторых отделениях уже были
сделаны на ночь постели.
Тогдашний величественный, романтический Норд-Экс­
пресс (после Первой мировой войны он стал уже не тот,
сменив нарядную каревость на нуворишечью голубизну),
состоявший исключительно из таких же международных
вагонов, ходил только два раза в неделю и доставлял пас­
сажиров из Петербурга в Париж. Я сказал бы, прямо в
Париж, если бы пассажиров не переводили из него в дру­
гой, обладающий поверхностным сходством состав на рус­
ско-немецкой границе (Вержболово—Эйдкунен), где бока­
стую, развалистую русскую колею (шестьдесят с половиною
дюймов) заменял европейский стандарт (пятьдесят семь с
половиною дюймов), а березовые дрова — уголь.
Вдальнем углу памяти я могу распутать по крайней мере
пять таких путешествий в Париж, с Ривьерой или Биарри­
цем в конце. Выбираю относящееся к 1909 году, когда
наша экспедиция состояла из одиннадцати человек и од­
ной таксы. Отец в дорожной кепке и перчатках сидит с
книгой в купе, которое он делит с нашим гувернером. Мы
с братом отделены от них туалетной каморкой. Следующее
купе занимает мать со своей горничной Наташей. Далее
следуют мои маленькие сестры, их английская гувернантка,
мисс Лавингтон (ставшая позже гувернанткой царских
детей), и русская няня. Нечетный Осип, отцовский камер­
динер (лет через десять педантично расстрелянный боль­
шевиками за то, что угнал к себе наши велосипеды, а не
передал их народу), делит купе с посторонним (Фероди,
известным французским актером).


606
Из интервью
Плюмажи пара исчезли, исчезли гром и сверкание, исчез­
ла романтика железных дорог. Популярный train rouge1 —
это просто помощневший трамвай. Что до европейских
спальных вагонов, они стали серыми и вульгарными. Одно­
местное купе, которым я обычно езжу, представляет собой
низенькую конурку с угловым столиком, прикрывающим
никчемные умывальные приспособления (отчасти схожие
с таковыми же в фарсовом американском “купе” , где для
того, чтобы добраться до нужных принадлежностей, прихо­
дится вставать, подпирая, точно Лазарь, плечом свой одр).
И все же для человека с прошлым эти международные
спальные вагоны, доставлявшие вас прямиком из Лозанны
в Рим или из Сицилии в Пьемонт, сохраняют некое при­
ставшее к ним потускневшее очарование. Правда, тема
вагона-ресторана совсем заглохла; саццвичи и вино смени­
лись лоточниками, бродящими по поезду между станция­
ми, а ваш пластиковый завтрак готовится перетруженным,
полуодетым проводником в его неопрятном отсеке, смеж­
ном со зловонным вагонным ватер-клозетом; и все же
мгновения восторга и изумления все еще возвращаются
ко мне из детства во время полных таинственности и про­
тяжных вздохов полуночных остановок или при первых
проблесках моря и скал поутру.
А что вы думаете о сверхсамолетах?
Я думаю, что рекламным отделам авиакомпаний, когда
они расхваливают просторность стоящих рядами сидений,
следует воздержаться от изображения небывалых детишек,
егозящих между невозмутимой матерью и пытающимся
читать незнакомцем с седыми висками. Во всем остальном
эти огромные машины являются шедеврами техники.
Я никогда не перелетал Атлантики, однако совершил не­
сколько упоительных перелетов рейсами “Свиссэйр” и “Эйр
Франс” . Вино, которое там подают, превосходно, а вид,
открывающийся с небольшой высоты, перенимает дух сво­
ей красотой.
1 Букв, красный поезд (фр.). Распространенное в 60-х гг. на ­
звание французских поездов-экспрессов. Вагоны первого класса
красились тогда в красный цвет.


Интервью журналу ".Вог ”, апрель 1972г.
607
Что вы думаете о багаже? Не кажется ли вам, что и он
тоже утрачивает былой стиль?
Я думаю, что хороший багаж всегда красив, а такой
попадается в наши дни на каждом шагу. Стиль, конечно,
меняется. Нет уже с нами тех слоноподобных стоячих сун­
дуков для платья, один из которых появляется в приятной
для глаза, но в остальном нелепой киноверсии посред­
ственной, однако во всяком случае внушающей доверие
"Смерти в Венеции” Манна. Я и поныне храню элегант­
ный, элегантно потертый образчик багажа, принадлежав­
ший некогда моей матери. Его путешествия в пространстве
подошли к концу, но он еще негромко напевает, переме­
щаясь во времени, ибо я храню в нем старые семейные
письма и такие занятные документы, как свидетельство о
моем рождении. Я года на два моложе этой древней вализы
пятидесяти сантиметров в длину, тридцати шести в ширину
и шестнадцати в высоту и являющейся в узкопрактическом
смысле грузноватым n£cessaire de voyage1из свиной кожи,
с “Е. Н .” , затейливо переплетающимися на серебряной таб­
личке под серебряной же коронкой. Его купили в 1897 году
перед свадебным путешествием матери во Флоренцию.
В 1917-м он перевез из Петербурга в Крым, а затем в Лон­
дон горстку драгоценностей. Году в 1930-м он лишился
у ломбардщика дорогих хрустальных и серебряных коробо­
чек, от которых остались внутри замысловато изогнутые
кожаные пустоты. Но я вполне возна1радил его за эту
потерю в те тридцать лет, что он разъезжал со мной —
из Праги в Париж, из Сен-Назера в Нью-Йорк и сквозь
зеркала более чем двухсот мотельных комнат и арендуемых
домов, разбросанных по сорока шести штатам. То, что из
нашего русского наследства уцелел лишь дорожный чемо­
дан, и логично, и символично.
Как вы представляете себе “совершенное путешествие”?
Как первую прогулку по любому новому месту — в осо ­
бенности такому, где до меня не побывал еще ни один
1Дорожный несессер (Фр )-


60S
Из интервью
лепидоптеролог. В Европе и поныне есть неисследованные
горы, а я все еще в состоянии проходить по двадцати
километров за день. Рядовой любитель пешей ходьбы мо­
жет, прогуливаясь, испытать прилив наслаждения (безоб­
лачное утро, деревня еще спит, одна сторона улицы уже
залита солнечным светом, надо попытаться купить на об­
ратном пути английские газеты, вот и поворот... по -моему,
да, тропа к Водопадам), но холодный металл ручки сачка
в правом моем кулаке усиливает это наслаждение до почти
непереносимого блаженства.


ИНТЕРВЬЮ
НЕМЕЦКОМУ ТЕЛЕВИДЕНИЮ, 1971 г.
О ВРЕМЕНИ И ЕГО ТКАНИ
Мы в состоянии вообразить любые разновидности вре­
мени, скажем, “ прикладное время” — время, приложимое
к событиям, которое мы измеряем посредством часов и
календарей; однако такие типы времени оказываются неиз­
бежно подпорченными нашим представлением о простран­
стве, пространственной преемственностью, пространствен­
ными протяженностями и участками пространства. Когда
мы говорим о “прохождении времени” , мы представляем
себе отвлеченную реку, текущую сквозь обобщенный ланд­
шафт. Прикладное время, измеримые иллюзии времени
полезны для целей, преследуемых историками или физика­
ми, но меня они не интересуют, как не интересуют и со­
зданного мною Вана Вина в четвертой части “Ады” .
В этой книге мы с ним пытаемся разобраться в сущности
Времени, не в его течении. Ван говорит, что можно быть
“любителем Времени, эпикурейцем длительности” , сп о ­
собным чувственно наслаждаться самой тканью времени,
“его веществом и размахом, ниспаданием складок, самой
неосязаемостью его сероватой кисеи, прохладой его про­
тяженности” . Он также уверен, что “Время есть жидкая
среда, в которой подрастает культура метафор” .
Время, хоть оно и родственно ритму, это не просто
ритм, который подразумевает движение, — Время не дви­
жется. Величайшее открытие Вана состоит в его воспри­
ятии Времени как провала между двумя ритмическими
биениями, суженного и бездонного безмолвия между бие­
ниями — не как самих биений, которые суть лишь прутья
решетки, запирающей Время. В этом смысле жизнь челове­
ка это не пульсации сердца, но пропущенный им удар.
20 В.Набоков.Т.5


610
Из интервью
ЛИЧНОЕ ПРОШЛОЕ
Итак, Чистов Время, Перцептуальное Время, Осязаемое
Время, Время, свободное от содержания, контекста и ком ­
ментария, — это и есть разновидность Времени, описанная
созданным мной человеком под моим сочувственным руко­
водством. Прошлое также является частью этой ткани,
частью настоящего, однако оно немного размыто. Прошлое
есть постоянное накопление образов, но мозг наш
—
не самый совершенный орган непрерывной ретроспекции,
и лучшее, что мы способны сделать, — это попытаться
удержать пятна радужного света, порхающие в нашей
памяти. Сам акт удержания — это акт искусства, художе­
ственного отбора, художественного слияния, художествен­
ной перетасовки действительных событий. Дурной мемуа­
рист ретуширует прошлое, получая в итоге подсиненную
либо розоватую фотографию, сделанную чужим человеком,
чтобы утешить сентиментальную боль утраты. С другой
стороны, мемуарист хороший прилагает все силы к тому,
чтобы сохранить предельную точность детали. Один из
способов, которым он достигает своей цели, состоит в том ,
чтобы отыскать на своем полотне точное место и наложить
на него точный мазок памятного ему цвета.
ПРОШЛОЕ РОДОВОЕ
Отсюда следует, что совокупление, взаимное сочетание
запомнившихся подробностей — это главная особенность
художественного процесса восстановления своего прошло­
го. А это подразумевает проведение изысканий не только в
своем собственном прошлом, но и в прошлом своей семьи,
поисков чего-то такого, что схоже с тобой, что является
твоим предварительным образом, еле приметной аллюзией
на твое живое и мощное Ныне. Разумеется, это игра для
стариков. Прослеживание пращура до самого его логова
мало чем отличается от мальчишечьих поисков птичьего
гнезда или мяча, закатившегося в траву. Рождественская
елка твоего детства попросту заменяется родовым древом.


Интервью немецкому телевидению, 1971г.
611
Как автор нескольких статей, посвященных лепидопте-
ре, таких, к примеру, как “Nearctic Members of the Genus
L yca eide s я испытываю некоторый трепет, узнавая, что
дед моей матери с материнской стороны, Николай Козлов,
родившийся два столетия назад и ставший первым прези­
дентом Российской Императорской медицинской акаде­
мии, написал статью , озаглавленную “Сужение яремной
дыры у людей умопомешанных и самоубийц” , совершен­
ный отклик на которую представляют мои “Неарктические
члены и проч.” . И не менее совершенной является связь
между пяденицей Набокова — маленькой американской
бабочкой, названной в мою честь, и рекой Набокова на
Nova Zembla, ни больше ни меньше, названной именем
моего прадеда, участвовавшего на заре девятнадцатого сто­
летия в арктической экспедиции. Все это стало известным
мне уже в поздние годы моей жизни. В моей семье к раз­
говорам о предках относились неодобрительно, запрет ис­
ходил от отца, питавшего особое отвращение к малейшим
приметам или призракам снобизма. Воображая себе все те
сведения, которые я мог бы теперь привести в своих мему­
арах, я , пожалуй, сожалею о том , что такие разговоры у нас
не велись. Но в нашем доме, шестьдесят лет назад, двенад­
цать сотен миль отсюда, это было просто не принято.
РОДОВОЕ ДРЕВО
Мой отец, Владимир Набоков, был либеральным госу­
дарственным деятелем, членом первого российского парла­
мента, защитником справедливости и закона в весьма не­
простой империи. Он родился в 1870 году, отправился
в изгнание в 1919-м, а три года спустя был убит двумя
фашистского толка громилами, стараясь заслонить от них
своего друга профессора Милюкова.
Родовые владения Набоковых соседствовали в Санкт-
Петербургской губернии с родовыми владениями Рукавиш­
никовых. Моя мать, Елена (1876—1939), была дочерью
Ивана Рукавишникова, сельского барина и филантропа.1
1 “Неарктические члены рода Lycaeides" (англ.) .


612
Из интервью
Мой дед с отцовской стороны, Дмитрий Набоков
(1827-1904), в течение восьми лет (1878-1885), при двух
царях, занимал пост министра юстиции.
Предки с отцовской стороны моей бабушки, фон Кор-
фы, прослеживаются до четырнадцатого века, между тем
как в женской линии присутствует длинная вереница фон
Тизенхаузенов, одним из предков которых был Энгельбрехт
фон Тизенхаузен из Лифляндии, около 1200 года прини­
мавший участие в третьем и четвертом Крестовых походах.
Еще одним прямым моим предком был Кангранде делла
Скала, князь Вероны, который некогда дал приют из­
гнаннику Данте Алигьери и герб которого, две большие
собаки, держащие лестницу, украшает “Декамерон” Боккач-
чио (1353). Внучка делла Скала, Беатриче, вышла в 1370 году
за Вильгельма, графа Оттингена, правнука толстяка Болко
Третьего, графа Силезского. Их дочь стала женою фон
Валвдбурга, между тем как трое Вальдбургов, один Китт-
лиц, двое Полензе, десяток Остен-Сакенов и наконец
Вильгельм-Карл фон Корф и Элеонора фон дер Остен-
Сакен произвели на свет деда моей бабки с отцовской
стороны, Николая, павшего в бою 12 июня 1812 года.
Его жена, бабушка моей бабушки, Антуанетта Граун,
приходилась внучкой композитору Карлу-Генриху Грауну
(1701-1759).
БЕРЛИН
Мой первый русский роман, “ Машенька” , был написан
в Берлине в 1924г., “ Машенька” же стала первой из моих
книг, переведенных, в 1928 г., на другой язык. Она вышла
в немецком издательстве “Ullstein” под названием “Sie
kommt — kommt Sie?”1. Следующие семь моих романов
также были написаны в Берлине, в Берлине же разворачи­
валось, полностью или частично, и их действие. Таков
вклад Германии в атмосферу и в создание моих написан­
ных в Берлине восьми русских романов. Когда я перебрал­
ся туда из Англии в 1921 году, я обладал лишь поверхност­
Букв.: “Она придет — придет ли она?” (нем.)


Интервью немецкому телевидению, 1971г.
613
ным знанием немецкого языка, приобретенным в более
ранний приезд в Берлин — в 1910 году я, мой брат и наш
русский учитель выправляли там зубы у американского
дантиста. В университетские годы, проведенные мной в
Кембридже, я поддерживал жизнь в моем русском языке,
читая русскую литературу, мой основной университетский
предмет, и в пугающих количествах сочиняя русские стихи.
Перебравшись в Берлин, я испытывал панический страх
перед немецким языком, я боялся, что, научившись бегло
говорить по-немецки, я как-то поврежу драгоценные зале­
жи моего русского. Преодоление лингвистических помех
облегчалось для меня тем, что я жил в замкнутом кругу
моих русских друзей-эмигрантов и читал исключительно
русские газеты, журналы и книги. Единственные мои вы­
лазки в области местного языка состояли в обмене любез­
ностями со сменявшими друг друга хозяевами и хозяйками
съемных комнат и в рутинных фразах, произносимых в
магазинах: aIch mOchte etwas Schinken” '. Ныне я сожалею
о своей нерадивости — сожалею из соображений культур­
ного характера. Все, что я сделал в этом плане, — это
юношеский перевод песен Гейне для русской контральто,
которой, кстати сказать, требовалось, чтобы музыкально
значимые гласные совпадали с оригиналом по полноте
звучания, вследствие чего я превратил “Ich grolle nicht”
в “Нет, злобы нет” вместо непригодной для пения старой
версии “Я не сержусь”. Позже я прочел Гете и Кафку еп
regard12, как читал я и Гомера с Горацием. Ну и разумеется,
я с самого детства, прибегая к помощи словаря, копался во
множестве немецких книг, посвященных бабочкам.
АМЕРИКА
В Америке, где я писал свои книги только по-англий­
ски, положение мое было совершенно иным. Едва ли не
с младенчества я говорил по-английски с той же легкостью,
что и по-русски. Уже в тридцатые годы, в Европе, я напи ­
1 Мне кусочек ветчины (нем.) .
2 Здесь: пользуясь параллельным переводом (фр-) -


614
Из интервью
сал по-английски один роман, это не считая перевода двух
моих русских книг. Лингвистически, если не эмоциональ­
но, переход на новый язык был не очень тяжелым. И во
искупление тех терзаний, которые я испытывал, я написал
в Америке несколько русских стихотворений, неизмеримо
превосходящих все сочиненное в мой европейский период.
ЛЕПИДОПТЕРА
По-настоящему я занимался лепидоптерой в течение
всего семи-восьми лет, в сороковые годы, и преимуще­
ственно в Гарварде, где я работал научным сотрудником
энтомологического отдела в Музее сравнительной зооло­
гии. Эта работа была отчасти связана с выполнением обя­
занностей музейного хранителя, но основную часть време­
ни я уделял классификации некоторых мелких голубянок
на основе устройства гениталий их самцов. При такого
рода исследованиях приходится постоянно пользоваться
микроскопом, а поскольку я предавался им по шести часов
ежедневно, то и испортил себе зрение непоправимым обра­
зом; но с другой стороны, годы, проведенные в Гарвард­
ском музее, так и остались самыми радостными и волную­
щими во всей моей взрослой жизни. В летние месяцы мы
с женой отправлялись ловить бабочек, преимущественно
в Скалистые горы. Последние пятнадцать лет я занимался
такой ловлей то здесь, то там — в Северной Америке и
в Европе, но не опубликовал ни одной посвященной ба­
бочкам научной статьи, поскольку сочинение новых рома­
нов и перевод старых посягают на слишком большую часть
моей жизни: миниатюрные крючочки на лапках бабочек-
самцов ничто в сравнении с орлиными когтями литерату­
ры, раздирающими меня днем и ночью. В сущности, моя
энтомологическая библиотека в Монтре меньше, чем те
груды книг о бабочках, которыми я владел в детстве.
Мне удалось открыть или ревизовать некоторое количе­
ство видов и подвидов бабочек, преимущественно в Новом
Свете. В таких случаях фамилия открывателя, написанная
латинскими буквами, добавляется к курсивному названию,
которое он дал открытому им существу. Несколько бабочек


Интервью немецкому телевидению. 1971г.
615
и одна ночница названы в мою честь, в этих случаях моя
фамилия присоединяется к имени описываемого насекомо­
го, приобретая вид “nabokovF, а уже следом идет фамилия
открывателя. Еще в Южной Америке существует род
Nabokovia Hemming. Все мои американские коллекции на­
ходятся в музеях — в Нью-Йорке, в Бостоне, в Итаке.
Бабочки, которых я собирал в последнее десятилетие, все
больше в Швейцарии и Италии, до сих пор не расправле­
ны. Они все еще лежат в конвертиках из лощеной бумаги,
хранящихся в жестяных коробочках. Со временем они от­
мякнут во влажных полотенцах, затем будут проколоты
булавками, затем расправлены и снова высушены на до­
щатых подставках и, наконец, снабжены бирками и поме­
щены в стеклянные ящички или шкапы для сохранения,
как я надеюсь, в прекрасном энтомологическом музее
в Лозанне.
СЕМЬЯ
Я всегда был ненасытимым пожирателем книг, и сейчас,
как и в детстве, видение света ночной лампы на томике
у кровати — это обетованное пиршество и путеводная звез­
да всего моего дня. К числу других острых моих удоволь­
ствий принадлежат телевизионные футбольные матчи, вре­
мя от времени — бокал вина или треугольный глоток
баночного пива, солнечные ванны на лужайке и сочинение
шахматных задач. Возможно, менее ординарным является
безмятежный ход семейной жизни, которая за долгое ее
течение — почти полвека
—неизменно
оставляла в полных
дураках всех пугал внешнего окружения и всех приставал
наружных обстоятельств во все периоды нашей изгнанни­
ческой жизни. В большинстве своем мои сочинения посвя­
щены жене, а ее портрет часто воспроизводится некими
таинственными способами отражения цвета во внутренних
зеркалах моих книг.
Мы поженились в Берлине, в апреле 1925 года, в самый
разгар сочинения мною первого из моих русских романов.
Мы были до смешного бедны, ее отец разорился, моя
овдовевшая мать существовала на скудную пенсию, мы


616
Из интервью
жили с женой в мрачных комнатах, которые снимали в
западной части Берлина, у бедствующих семей немецких
военных; я преподавал теннис и английский язык, и девять
лет спустя, в 1934-м, на заре новой эры, родился наш
единственный сын. В конце тридцатых мы перебрались во
Францию. Мои произведения начали переводить, на мои
чтения в Париже и других городах приходило немало лю­
дей, но затем наступил конец моей европейской эры: в мае
1940-го мы уехали в Америку.
СЛАВА
У советских политиков имеется довольно смешное про­
винциальное обыкновение — аплодировать аудитории, ко ­
торая аплодирует им. Надеюсь, меня не обвинят в игривом
самодовольстве, если в ответ на ваши комплименты я ска­
жу, что у меня были величайшие читатели, какие когда-
либо доставались любому из авторов. Я считаю себя амери­
канским писателем, родившимся в России, получившим
образование в Англии и вдохновляемым культурой Запад­
ной Европы; я сознаю это смешение, но даже самый про­
зрачный плампудинг не в состоянии рассортировать все его
составляющие, особенно пока вокруг него еще вьются
язычки бледного пламени. Фильд, Аппель, Проффер и
многие другие в США, Циммер в Германии, Вивиан
Дамор-Блок (робкая кембриджская фиалка) — все они
добавляли свою эрудицию к моему вдохновению, и с бле­
стящими результатами. Я многое хотел бы сказать о моих
героических русских читателях, но этому препятствуют са­
мые разные чувства — помимо чувства ответственности, —
с которыми я все еще не могу совладать сколько-нибудь
рациональными способами.
ШВЕЙЦАРИЯ
Безупречная почтовая служба. Отсутствие докучных де­
монстраций и злостных забастовок. Альпийские бабочки.
Сказочные закаты прямо на запад от моего окна — озеро


Интервью немецкому телевидению, 1971г.
617
в блестках, расколотое солнце! Не говоря уже о приятном
сюрпризе метафорического заката в столь очаровательной
обители.
“Все су ета”
Эта фраза — всего лишь софизм, ибо, если она справед­
лива, она и сама “суета”, а если нет, значит, “все” — не ­
верно. Вы говорите, что она представляется моим главным
девизом. И я задумываюсь: неужели в моих книгах- и
впрямь так много гибельного разочарования? Гумберт разо­
чарован, это очевидно; разочарование уготовано и иным из
моих негодяев; полицейские государства в некоторых моих
романах и рассказах также терпят ужасное разочарование;
но любимые мои создания, мои блистательные персонажи —
в “Даре” , в “Приглашении на казнь” , в “Аде” , в “Подвиге”
и так далее — в конечном итоге оказываются победителя­
ми. Сказать по правде, я верю, что в один прекрасный день
явится новый оценщик и объявит, что я был вовсе не фри­
вольной птичкой в ярких перьях, а строгим моралистом,
гонителем греха, отпускавшим затрещины тупости, осмеи ­
вавшим жестокость и пошлость —и считавшим, что только
нежности, таланту и гордости принадлежит верховная
власть.


КОММЕНТАРИИ
ПРОЗРАЧНЫЕ ВЕЩИ
(TRANSPARENT THINGS)
Роман начат 7 октября 1969г., закончен 1 апреля 1972 г. Опуб­
ликован 13 октября 1972 г. издательством “McGraw-Hill Book
Company” , Нью-Йорк. Здесь и далее даты публикаций даются по
книге Boyd В. Vladimir Nabokov: The American Years. Princeton, 1991.
На русском языке впервые издан под названием “Просвечива­
ющие предметы” (перевод А.Долинина и М. Мейлаха): Набоков.
Романы. М .: “Художественная литература”, 1991.
Первый вариант настоящего перевода напечатан в журнале
“ Новая Ю ность”, No 18, 1996. Перевод выполнен по первоизда-
нию .
При подготовке комментария использовались, помимо других
материалов, комментарии А. Долинина к вышеупомянутой книге
и комментарий Брайена Бойда, напечатанный в третьем томе
трехтомного собрания англоязычных сочинений В. Набокова
(Nabokov V. Novels 1955-1962), вышедшего в 1996 г. в серии “The
Library o f America” .
При ссылках на какой-либо том имеется в виду том настояще­
го собрания сочинений.
3
С. 16 ...мы замечаем резчика, старого Илию Борроудэйла...
—
В 1564 г. (год рождения Шекспира) близ городка Борроудэйл
в Кумберленде, Англия, было открыто месторождение чистого
графита в сплошных кусках. В 1565 г. швейцарский натуралист
Конрад Геснер дал в своем трактате о минералах первое описание
карандаша из графита, заделанного в дерево.5
5
С 20 Резкое дин-дин-дон...
—
В шекспировской “Буре” Ари­
эль, уверяя Фердинанда в смерти его отца, поет:


С. Ильин
Отец твой спит на дне м орско м,
Он тиною затянут,
И станет плоть его песком,
Кораллом ко сти станут.
Морские нимфы , дин -дин-до н,
Хранят его последний со н.
(Перевод М. Донского)
С. 21
...ненамеренный каламбур...
—
Вывеску можно прочитать
и как 3 Photo oses. По-французски Photos os6es означает “риско­
ванные фото”.
6
С 22 ...пусть он даже силен, как бостонский душитель...
—
Между июнем 1962 г. и январем 1964 г. в окрестностях Бостона
было изнасиловано и задушено тринадцать пожилых женщин.
Пресса называла совершившего эти преступления (впоследствии
пойманного) убийцу бостонским душителем.
8
С. 27 иАнакреон... задушенный ивинным скелетом... " — Гречес­
кий поэт Анакреон (ок. 570—478 до Р.Х.) умер, подавившись про­
глоченной вместе с вином косточкой винограда.
"...Алехину... мертвый бык".
—
Шахматный чемпион Александр
Алехин (1892—1946) умер в Португалии. При вскрытии выясни­
лось, что он подавился непрожеванным куском мяса.
...п о к ойного символиста Атмана...
—
Атман — субъективное
психическое начало, душа в индуизме, понимаемая как в личном ,
так и в универсальном смысле.
Кромлех... менгир...
—
Кромлехи и менгиры — ритуальные ка­
менные сооружения кельтов, населявших в древности Британские
острова. О них говорится в главе 3 романа “Любовница француз­
ского лейтенанта” (1969) Джона Фаулза. Критика порой сравни­
вала этот роман с набоковской “Адой” .
9
С 31 chamar — В “Гяуре” Дж. Байрона используется слово
symar, представляющее собой вариант англ, сутаг (накидка, лег­


Комментарии
621
кое платье), которое, в свою очередь, происходит от старо-фран­
цузского chamarre.
С.32 Ouvre ta robe, Dejanire... sur топ bucher.
—
Деянира, жена
Геракла, послала ему пропитанный кровью кентавра Хирона хи­
тон, причинявший ему страшные мучения. Деянира, узнав об
этом, повесилась, а Геракл сжег себя на погребальном костре.
Французская цитата взята из стихотворения Альфреда де Мюссе
“Джулии” .
10
С. 34
...Шерлокова квартирная хозяйка...
—
Отсылка к рассказу
А. Конан Дойля “Пустой дом” . Еще одна такая отсылка содер­
жится в романе “ Бледное пламя” (см. комм . Кинбота к строке 27,
с. 348 третьего тома).
С 35 Н икт урия — болезнь, ночное мочеиспускание.
.. . Тамворт: от английской породы пятнистой свиньи...
—
Там-
вортская порода свиней, по названию английского города
Tamworth, близ которого она была выведена.
11
С.38
. . . короткую, словно жизнь цветочной гирлянды...
—
Не­
однократно встречающийся у Набокова мотив, связанный со сти­
хотворением А. Хаусмана “На смерть молодого атлета” (см. комм,
к с. 45 первого тома икс. 446 третьего тома).
12
С 39 Как часто случалось в романах R.,
“на звонок никто не
ответил”.
—
См., например, в последней главе “Пнина”: “Он и
позвонил, и хоть ответа на вереницу настойчивых нот, изобража­
ющих действительный звон в воображаемой далекой прихожей,
не последовало...” В конце “Лолиты” (глава 29 второй части),
когда Гумберт приезжает к Лолите: “Я нажал на кнопку звонка...
Personne: никого” . Там же (глава 35 второй части) приезд к Ку-
ильти: “Звонку моему ответствовала настороженная ироническая
тиш ина” . В “Бледном пламени” Градус несколько раз звонит
у закрытых дверей.
Патапуф — От фр• patapouf — “толстяк, пузан”.


622
С. Ильин
С 42 ...мечта лютвидгеанца...
—
Имеется в виду Чарльз Лют-
видж Доджсон, автор “Алисы в Стране Чудес”, известный под
псевдонимом Льюис Кэрролл. Одно из его хобби состояло в
фотографировании обнаженных девочек.
С. 43
...Дентонову подставку с парусником...
—
Имеется в виду
алебастровая подставка для демонстрации эффектных бабочек, на
которой в данном случае закреплен парусник, бабочка из рода
орнитоптер.
13
С 46 ...не может быть... “рафалович ” по-русски...
—
В 1927 г.
Набоков напечатал отрицательную рецензию на два сборника
эмигрантского поэта С. Л. Рафаловича (1875—1943).
С. 49 yellow blue tibia”— Ср. “yellow blue Vass” в “Аде” (с. 182
четвертого тома).
19
С. 70 “Pauline anide” — Последнее слово, созвучное с англ.
a nude — “обнаженная модель”, означает по -латыни “бесформен­
ная, лишенная дифференциации” (применяется при описании че­
ловеческого эмбриона).
...как
правильно — “Савой” или “Савойя”? —Первое — назва ­
ние сети фешенебельных отелей, второе — департамента во
Франции.
...Кондом в Гаскони от Письки в Савойе.
—
В оригинале
Condom и Pussy, реально существующие места. Перевод этих слов
буквально соответствует указанному в тексте.
С. 72
... “бурные баланы ”... — От лат. balanus — “желудь”; мно­
гие производные от этого слова связаны с крайней плотью и
головкой мужского полового органа.
. .. "пятнистый небрис”.
—
От гр. nebris — “ш кура молодого
оленя”, одежда Дионисия и сатиров.
“Reign ofCnut”... “the Knout” — Имя Cnut, или Canute, носили
несколько датских королей (Кнуд, или Кнут по-русски). The
Knout — это офранцуженное рус. “ кнут”, попавшее и в англий­
ский язык. Предлагаемая “робкой считчицей” перестановка дает
непристойное англ. cunt.


Комментарии
621
20
С 74 танатология — наука о смерти (от гр. tanatos — “смерть”).
С. 76 Супермен, несущий в объятиях младую душу! — Из стихо­
творения Лермонтова “Ангел” (1831): “Он душу младую в объяти­
ях нес” .
21
С. 78 Эйлер, Леонард (1707-1783) — математик и физик,
швейцарец по происхождению, работавший в Берлине и в Санкт-
Петербурге.
Босуэлл, Джеймс (1740—1795) — секретарь и автор основанной
на дневниковых записях биографии выдающегося английского
писателя и ученого Сэмюэля Джонсона (1709—1784).
22
С 81 ...католический поэт и без малого святой...
—
Возможно,
имеется в виду французский поэт и путешественник Сен-Джон
Перс (1877-1975).
.. .н елепо уменьшенное русское имя покойной старухи. — “Настя”
схоже с англ, nasty — “ противный, мерзкий” .
23
С. 82 Carle du Tendre — В Примечаниях Вивиан Дамор-Блок
к “Аде” это выражение объясняется как “ ‘Карта нежной любви’,
сентиментальная аллегория семнадцатого века” .
С.85 иДождь в Виттенберге, сушь в Витгенштейне ”. — В “Ло­
гико-философском трактате” (1929) Людвига Витгенштейна
(1889—1951) говорится: “Например, я ничего не знаю о погоде,
когда я знаю, что дождь либо идет, либо не идет” . Виттенберг —
университет, в котором учился Гамлет. В интервью, данном
Альфреду Аппелю-младшему (см. третий том), Набоков говорит:
“ О трудах Витгенштейна мне ровнььм счетом ничего не известно,
да и само его имя я услышал в пятидесятые, должно быть,
годы” .


624
С:Ильин
24
С 86 “Прах ко праху п... — из
заупокойной службы в англикан­
ской церкви (“The Book of Common Prayer”).
25
C. 87 К поискам утраченного времени в смысле, полностью от­
личном от ужасного “Je те souviens, je те souviens de la maison ой
je suis пё” Гудгрифа да и от Прустовой погони? — Французская
цитата представляет собой буквальный перевод стихотворения
“ Помню я, помню ...” (1827) английского поэта Томаса Гуда
(1799-1845). Б. Бойд считает, что “Гудгриф” (фамилия, которую
можно перевести как “Добросердечное горе”) сочетает в себе
фамилии Гуда и Ч. К . Скотт-Монкрифа — переводчика Пруста на
английский, заменившего название “В поисках утраченного вре­
мени” (“A la recherche du temps perdu”) на “Воспоминания о
прошедшем” ( “Remembrance of Things Past”), чтобы сохранить
в заглавии Прустово R—Т —Р и вместе с тем создать перекличку
с 30-м сонетом Шекспира: “When to the sessions of sweet silent
thought/1 summon up remembrance of things past...”
C. 88 “Бью-Ромео ” — В Стрезе существует отель “Борромео”.
G 89 “Transatlantic " — Возможно, имеется в виду журнал “The
Atlantic Monthly”, напечатавший несколько рассказов Набокова.
26
G 94 Амилькар — также Гамилькар. Это имя носил карфаген­
ский стратег, отец Ганнибала.
СМ ОТ РИ НА АРЛЕКИНОВ!
(LOOK AT THE HARLEQUINS!)
Роман писался в 1973—1974 гг.
Первое издание: N.Y.: McGraw-Hill, 27 августа 1974 г.
Перевод выполнен по изданию: N abokov К Look at the
Harlequins! Penguin Books, 1980. В публикуемом тексте учтены
замечания и поправки, сделанные сыном писателя Д. В. Набоко­
вым при проверке рукописи перевода.
На русском языке печатается впервые.


Комментарии
625
При подготовке комментариев использовались следующие
источники: Barton Johnson, D. Worlds in Regression: Some Novels of
Vladimir Nabokov. Ann Arbor, Mich.: Ardis, 1985; Boyd, В . Vladimir
Nabokov. The Russian Years. Princeton, New Jersey: Princeton
University Press, 1990; Boyd, B . Vladimir Nabokov. The American
Years. Princeton, New Jersey: Princeton University Press, 1991; а также
комментарии Брайена Бойда к трехтомнику Набокова, выпущен­
ному в серии “The Library of America”, 1996.
Далее при ссылках на текст этого романа используются следу­
ющие обозначения: римской цифрой обозначается часть, араб­
ской — глава. Буквами ВВ обозначен князь Вадим Вадимович
Блонский(?). При ссылках на тот или иной том имеется в виду,
если не оговорено иное, том настоящего собрания сочинений.
С. 100 Другие произведения повествователя — При первом
взгляде на приведенный список возникает ощущение чего-то
смутно знакомого. Оно не обманчиво. Читатель еще увидит в
дальнейшем, что повествователя то и дело путают с каким-то
другим писателем, да и сам он томится чувством, будто он —
“ непохожий близнец, пародия, скверная версия жизни иного че­
ловека... иного писателя”. Этим иным писателем является, конеч­
но, Владимир Набоков, и мы попробуем здесь провести паралле­
ли между произведениями двух этих авторов.
Тамара 1925 — “Машенька” (1926). Тамарой названа в “Дру­
гих берегах” и в “ Память, говори” Валентина Шульгина, юношес ­
кая любовь Набокова, ставшая прототипом Машеньки. В насто­
ящем романе парижский издатель Оксман, разговаривая с героем,
несколько раз сбивается, называя “Тамару” то “Машенькой”, то
“ Княжной Мери” . Лермонтовская “Княжна Мери” тут, конечно,
ни при чем, однако стоит отметить, что в английском переводе
(1970) роман “ Машенька” получил название “ Магу” и что Набо­
ков перевел в сотрудничестве с сыном “ Героя нашего времени”
на английский язык.
Пешка берет королеву 1927 — “ Король, дама, валет” (1927),
“ Защита Лужина” (1929). Процитируем из 1.11: “Дама, сидевшая
рядом со мной, сообщила, что она без ума от вероломного разго­
вора между Пешкой и Королевой — насчет мужа, — неужели они
и вправду выбросят бедного шахматиста из окна?” Убийство мужа
(“короля”) замышляют в “Король, дама, валет” его жена и любов­
ник жены (“дама” и “валет”), Лужин кончает с собой, выпрыгнув
из окна.
Полнолуние 1929 — “Лунный разлив стихов” (VI.1) — вот все,
что сообщается нам об этом романе. Среди русских произведений


626
С. Ильин
Набокова нет романа в стихах» есть лишь большая "Университет-
ская поэма”» написанная "онегинской строфой” . Присутствие
луны в заглавии романа позволяет провести параллель между ним
и гораздо более поздним английским романом Набокова "Блед­
ное пламя” (“Но эт а штука манит / В себя луну. Ну, Вилли!
" Бледный пламень”!”), обязанном своим названием характерис­
тике, которую дает луне-воровке шекспировский Тимон Афин­
ский.
Камера люцида (Slaughter in the Sun) 1931 — Приведенное в
скобках английское название по-русски звучит так: "Убийство
при ярком (солнечном) свете” . Здесь, несомненно, имеется в виду
роман Набокова "Камера обскура” (1932), перевод английской
версии которого ("Laughter in the Dark”, т. e. "Смех в темноте”)
напечатан во втором томе.
Красный цилиндр 1934 — "Приглашение на казнь” (1935).
"С разрешения почтеннейшей публики, вам наденут красный ци­
линдр”, — используя такую "подставную фразу”, судья объявляет
Цинциннату Ц. о том , что он приговорен к отсечению головы.
Подарок Отчизне 1950 — Не следует обманываться датой, она
относится ко времени издания, а не написания. Содержание это­
го, законченного к 1939 г. романа, подробно изложенное в 11.5,
позволяет заключить, что он представляет собой сплав "Дара”
(что подчеркивается самим видом его английского названия "The
Dare”) с "Подвигом” (1932). Подобно "Дару”, роман ВВ был
завершен в 1938 г. Подобно "Дару”, он содержит вставную био­
графию, только не Чернышевского, а Достоевского. Подобно
"Дару”, изданному отдельной книгой лишь в 1952 г. (Chekhov
Publishing House, Нью-Йорк), он полностью вышел в свет лиш ь
в 1950-м (Turgenev Publishing House, Нью-Йорк).
See underReal 1939-
"The Real Life of Sebastian Knight” (1941).
Содержание этого романа подробно излагается в 11.11.
Esmeralda and Her Parandrus 1941 — Можно предположить
здесь присутствие рассказа "Волшебник” (1939) и романа "Лоли­
та” (1955). Эсмеральда из "Собора Парижской Богоматери” Вик­
тора Гюго была цыганочкой. "Гитаночка” Лолита упоминается
в "Аде” . Отметим, кстати, что парацдр — это мифический олень
с копытами серны, шкурой цвета медвежьей и оленьими рогами,
живущий в Эфиопии и способный, подобно хамелеону, менять
свой цвет.
Dr Olga Repnin 1946 — "Пнин” (1957). Фамилию главного ге­
роя этого романа носил Иван Петрович Пнин (1773-1805), не ­
законнорожденный сын генерала-фельдмаршала Репнина, поэт,
публицист, член (а с 1805 г. председатель) Вольного общества


Комментарии
627
любителей словесности, наук и художеств, сторонник просвеще­
ния и противник крепостного права.
Exile from Mayda 1947 — Из сказанного в романе следует, что
это сборник рассказов. Провести какие-либо аналогии затрудни­
тельно.
A Kingdom by the Sea 1962 — отзывает содержанием “Бледного
пламени” (1962), однако это опять-таки “Лолита” . Название, взя­
тое из стихотворения Эдгара По “Аннабель Ли”, приведенного
в комментариях к “Лолите” (см. второй том), было некоторое
время рабочим названием будущей “Лолиты” .
Ardis 1970 — “Ада” (1969), действие первой части которой
разворачивается в поместье Ардис.
ЧАСТЬ ПЕРВАЯ
1
С. 101 В один из дней пасхального триместра моего последнего
кембриджского года (1922-го)...
—
Набоков, подобно ВВ, учился
в Кембридже в 1919-1922 гг. Создается, впрочем, впечатление,
что ВВ, проучившийся на год меньше положенного, университет­
ского курса не окончил.
Ивор Блэк — Здесь содержится уже привычный для читателя
Набокова черно-белый мотив (ср., например, доктора Биянку
Шварцман в “Лолите”). Имя Ивор образовано от англ, ivory —
“слоновая кость”, а фамилия Black означает “черный” (отчего он
и возникает в VII.2 в виде ученого мавра с указкой из слоновой
кости). Об иных обстоятельствах, связанных с фамилией Ивора
и Ирис, см. ниже комм, к с. 175.
...поставить
переведенного на английский гоголевского “Ревизо­
ра”.
—
“ Ревизор” в романе упоминается трижды, помимо этого
имеются еще две ссылки на Гоголя плюс утверждение Ивора (сде­
ланное чуть ниже), что само название пьесы “происходит от
французского r$ve, то есть ‘сон ’”. Возможно, все это — указание
читателю, что перед ним хлестаковские выдумки, отягощенные
бредом безумца. Сны вообще занимают в романе слишком много
места, чтобы не приглядеться к ним повнимательнее.
Тринити — Набоков, как и Себастьян Найт, учился
в кембриджском Тринити-колледже (Колледже Святой Троицы).
“Питт ” — кембриджский клуб студентов-спортсменов.


628
С. Ильин
С. 102 Беннетт — вероятно, Арнольд Беннетт (1867—1931),
английский романист, драматург и критик.
Барбеллион — Вильгельм Нерон Пилат Барбеллион (1889—
1919), псевдоним английского натуралиста и писателя Брюса
Фредерика Каммингса. Жизненный путь его является как бы зер­
кальным отражением набоковского. Зарабатывая хлеб насущный
литературным трудом, преимущественно ненавистной ему журна­
листикой, он после многих лет самостоятельных занятий сумел
стать тем, кем мечтал стать с детства, — признанным натуралис­
том, сотрудником Британского музея естественной истории.
С. 103
...о н
надеялся, что Себастьян... все же сумеет приехать
к поре винограда или к триумфу лаванды.
—
Судя по всему, это
герой первого англоязычного романа Набокова Себастьян Найт.
“ После Кембриджа я поехал на континент и провел там две тихих
недели в Монте-Карло”, — пишет Найт (“Утерянные вещи”,
см. с. 38 первого тома). В Кембридж Найт поступил, как и Набоков,
в 1919-м, и в отличие от ВВ закончил его с отличием в 1922-м. По
пути в Монте-Карло Себастьян заезжал в Париж к брату и пред­
лагал ему “поехать с ним на Ривьеру” (том первый, с. 49).
2
С. 104 М ак-Н аб — третий “шотландец” в английских романах
Набокова, составляющий компанию Мак-Фатуму из “Лолиты” и
Мак-Мату из “Подлинной жизни Себастьяна Найта” . Упомина­
ние о сходстве ВВ с молодым актером, принявшим “это имя в
последние годы своей жизни — или по крайности славы”, т. е .,
подобно Набокову, отказавшимся во второй половине жизни от
псевдонима, — первая в романе ссылка на двойника ВВ, вернее,
человека, двойником которого является сам ВВ.
С. 105 Родителей я видел не часто.
—
См. комм, к с. 182.
С. 106 ...я сотворил эт у двоюродную бабку...
—
Таким образом,
вопрос о реальном существовании “баронессы Бредовой, рожден­
ной Толстой” остается открытым.
Мстислав Чарнецкий — Энциклопедический словарь Брокгау­
за и Ефрона (том 38, с. 393) отмечает двух Чарнецких:
1. Польского писателя XVII в. Максимилиана Чарнецкого,
автора “ MneMOzinon Virtutis” ( “Добродетели М немозины”) и
“ Sapho Slawianska” (“Славянская Сафо”).


Комментарии
629
2. Киевского воеводу, коронного гетмана Стефана Чарнецко-
го (1599-1665), воевавшего с русскими, казаками и шведами и
назначенного в год своей смерти главнокомандующим над
польскими войсками.
Отметим присутствие музы памяти Мнемозины (“Мнемозина,
говори” — таков был первый вариант заглавия “Память, говори”)
и Сафо (введшей столь важную в “Бледном пламени” тему одно­
полой любви в мировую литературу) у первого и дату рождения
второго (ровно за 300 лет до Набокова).
Ян I I I Собеский (1624—1696) — польский воевода, состоявший
некоторое время под началом Стефана Чарнецкого (см. предыду­
щий комм.) и в 1676 г. коронованный как Ян III.
...з арогатил последнего зубра. — В центральной Польше после­
дний зубр был убит в 1627 г.
С 107 ...прелестный револьверик Дагмары.
—
Аллюзия на Даг­
мару (7—1212), дочь чешского короля Отгокара I и супругу дат­
ского короля Вальдемара Победителя, ставшую в датской народ­
ной поэзии воплощением всех добродетелей христианки, супруги
и королевы. Данное ей при рождении имя — Драгомира, однако
народ прозвал ее Дагмарой (Денницей) “за ее миловидность” .
. . . обрел нечаянного покровителя в лице графа Старова...
—
От­
метим пока лишь совпадение фамилии графа с фамилией доктора
Старова из “Подлинной жизни Себастьяна Найта”, лечившего
мать рассказчика и самого Себастьяна. Более подробно о графе
Старове см. комм, к с. 175.
3
С. 109 Ивор прозвал его “Мата Хари ”... приводящий на ум хло­
потливую семейку в жаркой стране, далеко-далеко от дома.
—
Мата Хари — это сценический псевдоним танцовщицы и кокотки
Маргареты Гертруды Мак-Леод, урожденной Зелле (1876-1917),
ставший нарицательным именем шпионки-соблазнительницы.
Вместе с мужем, офицером голландской армии, она с 1897 по
1902 г. жила на Яве и Суматре. Став в 1916 г. агентом француз­
ской разведки в оккупированной немцами Бельгии, она была
затем заподозрена в связях с немецкой разведкой, арестована и
в 1917 г. расстреляна во Франции.
С. 111 Н ина Лесерф — несчастная любовь Себастьяна Найта.
Впрочем, в 1922 г. она еще не носила этой фамилии, поскольку


630
С. Ильин
при встрече с первым ее мужем, Пал Палычем Речным, в 1927 г.
ей не было и двадцати. В связи с предыдущим комм, интересно
отметить, что муж отзывается о ней так: “Потому что я, знаете,
не удивлюсь, если она окажется международной шпионкой. Мата
Хари! Ее тип*. (См. с. 142 первого тома.)
4
С. 111 “М -р И , русский аристократ ”... Нуди слепил меня воеди­
но с господином В.С ....
—
видимо, еще одно неявное появление
Владимира Набокова-Сирина.
С. 113 Мне предстояло встретиться с профессором Юнкером...
—
возможно, аллюзия на одного из основоположников психоанали­
за, швейцарского врача Карла Густава Юнга (1875-1961). Набо­
ков переделывает фамилию Jung в Junker — слово, означающее и
по-немецки, и по-английски “юнкер”, но также (в английском
языке) и вещь, годную только для помойки.
С. 114 Звали его Мольнар, и это “н ” было как семечко в дупле;
лет через сорок я им воспользовался в “A Kingdom by the Sea”.
—
В оригинале Molnar, при том что англ, molar означает “коренной
зуб” . Эту фамилию Гумберт Гумберт дает выдуманному им данти­
сту (см. с. 356 второго тома).
5
С.116...автофаэтон “Икар”...
—
Существование такого авто­
мобиля сомнительно. В греческой мифологии Икар, сын строите­
ля Дедала, улетел вместе с отцом из плена на острове Минос на
слепленных воском крыльях, но погиб, слишком приблизясь к
солнцу, отчего воск растаял. Схожая участь постигла и другого
мифологического персонажа — Фаэтона, сына Гелиоса (Солнца)
и нимфы Климены. Он пожелал править колесницей отца и по­
гиб, испепеленный ее жаром, едва не погубив при падении зем­
лю. Отметим еще родство этого синего “Икара” с небесно-голу­
бым “Белларгусом”, упомянутым в IV. 1. Отмстим, наконец, что в
XVI11 и XIX вв. фаэтонами назывались в Англии двухместные
четырехколесные экипажи с откидным верхом. Именно в таком
фаэтоне “Виктория” дважды возвращаются с пикников Ван и Ада
(главы 13 и 39 первой части “Ады”).


Комментарии
631
С. 117 У Уэльса был “м -р Снуке”, оказавшийся производным от
“Seven Oaks”.
—
Имеется в вцду рассказ “Сердце мисс Уинчелси”
из сборника “Двенадцать рассказов и сон” (1905).
...что сказал Стивенв “Страстныхдрузьях”...
—
Начало главы 7
романа Уэллса.
Как насчет Хаусмана? — См. комм, к с. 551.
С. 119 ...навстречу участи леммингов... прохлопав не только
суть моей книги, но и свою грызуновую Гадару.
—
Набоков прово­
дит аналогию между леммингами, мелкими грызунами из семей­
ства полевок, обитающими в северных областях Европы, Америки
и Азии, популяция которых примерно раз в три-четыре года резко
возрастает, вследствие чего они начинают мигрировать и иногда
в огромных количествах гибнут в реках, озерах и в море (в преж­
ние времена считали, что они совершают массовое самоубийство)
и рассказом Евангелия от Марка (Мк. 5, 1—20) о том, как Иисус,
придя в землю Гадаринскую, встретил человека, одержимого
множеством бесов, и изгнал их, позволив им войти в свиней:
“ ...устремилось стадо с крутизны в море, а их было около двух
тысяч; и потонули в море” . Одним из центров этой “земли Гада-
ринской” был город Гадара, нынешний Умм-Кейс в Иордании,
расположенный невдалеке от Тивериадского озера (того “моря”,
в которое бросились свиньи).
...н а х мурясь над Таухницем...
—
Имеется в виду приобретшая
всеевропейскую известность “ Коллекция британских и американ­
ских авторов”, издававшаяся в Германии на английском языке
издательством Таухница в 1841—1939 гг.6
6
С 122 ...одна из моих кембриджских душечек, Виолетта
Мак-Д ....
—
Имя Виолетта носит героиня “Университетской по­
эмы” Набокова. В “Других берегах” Набоков в посвященной
Кембриджу главе 12 пишет: “ ...вспоминаю ленивую руку той или
другой Виолетты, вращавшей свой цветной парасоль, откинув­
шись на подушки своеобразной гондолы, которую я неспешно
подвигал при помощи шеста”.
С. 123 Брук, Руперт (1887-1915) — английский поэт, которого
высоко ценил и переводил молодой Набоков (см. комм, к с. 45
первого тома). Здесь подразумевается фотография, напечатанная
в “ Избранных стихах Руперта Брука” (Лондон, 1921).


632
С. Ильин
...пока
вы читали Пушкина, — про волны, с обожаньем ложив­
шиеся к ее ногам.
—
Это строфа XXXIII главы первой "Евгения
Онегина”:
Я помню море пред грозою:
Как я завидовал волнам,
Бегущим легкой чередою
С любовью леч ь к ее ногам!
Как я желал тогда с волнами
Коснуться милых но г устами!
С 124 “Cannice-Matin ” — от названия одной из наиболее чита­
емых газет французской Ривьеры “Nice-Matin” ( “Утро Ниццы”).
“Samuels Cement Company” — Здесь можно усмотреть шутливо
переиначенное имя американского писателя, известного под
псевдонимом Марк Твен (1835—1910) — Samuel Clemens.
С. 125У подножия иМирана-палас ”.
—
Отец Гумберта Гумберта
из “Лолиты” владел отелем с таким же названием. См. комм, к
с. 19 второго тома.
...м ы
пьем чай с Рапалловичем и Чичерини.
—
В апреле—мае
1922 г. состоялась Генуэзская конференция, на которой предста­
вители европейских держав обсуждали планы возрождения эко­
номики Центральной и Восточной Европы, в частности России.
Советскую делегацию возглавлял Г. В. Чичерин (1872—1936). В ре­
зультате проведенных им в Рапалло близ Генуи сепаратных пере­
говоров с Германией был подписан Рапалльский договор, поло ­
живший начало тесным связям Советской России с Германией.
С. 126 “Du cdte de chez Swann ” — первый том эпопеи Марселя
Пруста “В поисках утраченного времени” .
. . . " Леди Крессида...” в небезупречном фарсе Шекспира.
—
Име­
ется в виду драма (или комедия — на этот счет существуют разные
мнения) Вильяма Шекспира “Троил и Крессида” .7
7
С 129 ...Каннер отверг его как eine “Пандору”...
—
Пандорой
называется крупнейшая европейская бабочка-перламутровка
Argynnis pandora Den. et Schiff.
C. 130
...к о му? — Психее? Ваалзевуву?..
—
Греческим словом
“ Психея” обозначаются два понятия — “душа” и “бабочка” .
В изобразительном искусстве “психея-душа” изображалась то


Комментарии
633
в вш е бабочки, вылетающей из погребального костра или влета­
ющей в Аид, то в виде крылатой девочки. Известная всем история
Амура и Психеи, метафорически изображающая человеческую
душу, скитающуюся в поисках любви, создана латинянином Апу­
леем (124—после 170) на основе различных мифов и отразилось
на поздних античных геммах изображениями Амура, ловящего
Психею с горящим факелом в руке. Ваалзевув — вариант имени
Вельзевула, “повелителя бесов” в христианской традиции, проис­
ходящего от финикийского бога Баал-зебуба, или Ваалзсвува —
“повелителя мух”.
8
С. 135 Medor — В кличке этого мертвого пса слышится отзвук
имени Медора (Medoro), вероломного рыцаря из поэмы Лудовико
Ариосто (1474—1533) “Неистовый Роланд”, женившегося на воз­
любленной Роланда Анджелике, отчего Роланд впал в безумие и
буйство. В написании “ Медор” оно встречается в пушкинском
“ Из Ариостова ‘Orlando Furioso’” .
С. 137 Жаль, что Вивиан слишком слаб на желудок, чтобы с
нами поехать.
—
По-видимому, это относится к ВВ. См. также в
VII.3: “ Бедный Вивиан, бедный Вадим Вадимович, он был всего
лишь плодом чьего-то
—
даже не моего собственного — вообра­
жения” . Это имя заставляет вспомнить такие набоковские псев­
донимы, как Vivian Calmbrood, Vivian Bloodmark и Vivian
Darkbloom (последний обратился в русской “Лолите” в Вивиан
Дамор-Блок).
9
С 139 Я целовал ее губы, шею, ожерелье, шею, губы.
—
В главе
25 первой части “Ады”: “Она целовала его лицо, руки и снова
губы, веки, мягкие черные волосы. Он целовал ее щиколки, ко ­
лени, се мягкие черные волосы”.
10
С. 141
...управлять кинокомпанией “Лменис”..
—
Название
фирмы — “Синема” наоборот.


634
С.Ильин
С 143 Серов, Валентин Александрович (1865—1911) — русский
живописец, создатель множества портретов.
.. . в *Белом Кресте”?Нет, Швейцария тут ни при чем.
—
Флаг
Швейцарии представляет собою красное полотнище с большим
белым крестом в середине.
Борис М орозов — Можно предположить, что прототипом этого
персонажа послужил Андрей Белый (1880-1934), настоящее имя
которого Борис Бугаев. С ноября 1921 по октябрь 1923 г. Белый ■.
жил в Берлине, где и Набоков прожил с 1922 по 1937г. Тут5
следует сказать, что русский “литературный Париж” ВВ соединя­
ет в себе реальные Париж и Берлин.
.. .две статьи в ЛНовостях эмиграции”...
—
Подразумеваются
“ Последние новости”, парижская газета русских эмигрантов,
в которой часто печатался Набоков.
С 144 Мы наняли квартиру в шестнадцатом округе Парижа, на
рюДепрео, 23. — В шестнадцатом округе был центр русской эмиг­
рантской диаспоры в Париже. Рю Депрео могла быть названа в
честь поэта-классициста Никола Буало-Депрео (1636-1711). И н­
тересно также отметить поэта и балетного танцовщика Жана-
Этьена Депрео (1746-1820), жившего в Париже в конце XVIII —
начале XIX в. Возможно, именно его имя повинно в балетных
ассоциациях, возникающих в одном из следующих абзацев.
нансеновский паспорт — особого вида паспорт, в начале
20-х гг. выдававшийся Лигой наций лицам без гражданства и,
в частности, русским эмигрантам. Пользовался особой нелюбо­
вью Набокова. См. комм , к с. 46 третьего тома.11
11
С 147 ...получала устный пересказ на своего рода домодельном
воляпюке.
—
См. комм, к с. 502. Здесь слово “воляпюк” естествен­
ным образом возникает из звучания фамилий Купалова и Лапу-
кова.
С. 149 “P atn a” — Этот журнал, названный ВВ в II.2 “первей­
шим из русских журналов в Париже”, соответствует, видимо,
“ Современным запискам”, издателем которого был И. И . Фонда-
минский. См. ниже комм, к с. 164.
Демьян Базилевский — Позже ВВ называет его “выдающимся
критиком” и своим “верным зоилом”, что позволяет заподозрить


Комментарии
635
присутствие в этой фигуре поэта и влиятельного парижского кри­
тика Г. В. Адамовича (1894—1972), о котором подробнее см. комм,
к с. 44 третьего тома. Не исключено, впрочем, что Набоков рас­
пределил, так сказать, черты Адамовича между Базилевским и
Боярским (см. ниже), если не кем -то еще. Дальнейшие сведения,
сообщаемые ВВ о Базилевском, — симпатии к Горькому, переезд
в 1939 г. в США, основание там русскоязычного журнала, кото­
рым он правил по крайней мере до 1974 г.
—
заставляют вспом­
нить о Романе Гуле (1896-1986), в 20-е гг. сотрудничавшем в
просоветском берлинском журнале “Накануне” (накануне возвра­
щения, стало быть), а в 1950 г. перебравшемся в США и ставшем
членом редакционной коллегии (с 1966 г. — г л а в ны м редактором)
основанного в 1942 г. в Нью-Йорке Марком Алдановым (1886—
1957) “Нового журнала” .
. . . в ключая неподражаемого “Простакова-Скотинина” ..
—
Бо­
ярский соединяет фамилии двух персонажей комедии Д. И . Фон­
визина (1744-1792) “Недоросль”, брата и сестры.
Христофор Боярский — Парижский критик Христофор Мортус
из “Дара” представляет собой, как известно, соединение двух
литературных недругов Набокова —*Георгия Адамовича и Зинаи­
ды Гиппиус (1869-1945). Это позволяет предположить, что Бояр­
ский является одним из воплощений Адамовича. Интересно, что
несколько позже (11.4) он распадается на “подпевал” Базилевско­
го — Христова и Боярского. Болгарская фамилия первого может
указывать на Гайто Газданова (1903-1971), бывшего, впрочем,
прозаиком, а не критиком.
. . . и ст орию о новом председателе Союзарусских писателей-эмиг-
рантов в Германии. — Председателем берлинского русского Союза
писателей и журналистов был Иосиф Владимирович Гессен
(1865-1943). Подробнее о нем см. комм, к с. 465.
12
С 154 ...с той ее замысловатой non sequitur, которую мне пред-
стояло спустя сорок лет отдать героине *!A rdis’a ”...
—
Пример из
главы 14 первой части “Ады”: “Это ведь твой отец там под дубом,
верно? — Нет, это вяз, — ответила Ада”.


636
С. Ильин
13
С 155 Утром 23 апреля 1930 года... — день рождения Набокова
и, по-видимому, ВВ. См. комм, к с. 182.
С.157 . . .оперный плащ. Мы бы с тобой завернулись в него, как
сиамские близнецы из твоего рассказа.
—
Речь идет о рассказе
Набокова “Сцены из жизни двойного чудища”, написанном в
октябре 1950 г.: “Просторная черная бурка покрывала нам плечи,*
и когда мы приседали на корточки...” (с. 255 третьего тома).
“Паон д*Ор” (“Paon d’Or”) — “Золотой павлин” (#.) •
“Пандора ” — Здесь имеется в виду, разумеется, не бабочка,
о которой шла речь в комм, к с. 129, а мифическая Пандора,
первая женщина, созданная Афиной и Гефестом по личному ука­
занию Зевса, разгневанного тем, что Прометей похитил огонь для
людей, и решившего в наказание им создать женщину.
“putty saw-lay” — petit sate, т. e. солонина (фр.).
...чет веркабабочек морфо...
—
Это крупные южно-американ­
ские тропические бабочки (размах крыльев у одного из видов до
17 см), из которых, в частности, делают сувениры. Самой краси­
вой считается Morpho rhetenor, имеющая синюю окраску, изме ­
няющую оттенок в зависимости от угла, под которым падает свет.
Набоков упоминает этих бабочек также в романах “ Под знаком
незаконнорожденных” (глава 18): “ ...синие, как морфо, небеса” ;
“ Пнин” (главка 4 главы 4): “ ...крест, на котором эго распинаются,
как морфо на расправилках” и “Ада” (см. цитату в примечании
к с. 232).
ЧАСТЬ ВТОРАЯ
1
С 163 ...как в гейневском месяце мае...
—
“ В чудеснейшем ме­
сяце мае / Все птички запели в лесах” (вторая строфа стихо­
творения Генриха Гейне “В чудеснейшем месяце мае...” , перевод
П. Вейнберг) .
. . . н а п о м н ило что-то из параллельного мира...
—
а именно, из
рассказа Набокова “Возвращение Чорба” (1925). Герой рассказа
после медового месяца, оборванного смертью жены, возвращает­
ся в ее родной город, снимает в гостинице комнату, в которой


Комментарии
637
провел с женой первую ночь после свадьбы, приводит туда жен­
щину с улицы и сразу же засыпает: “ ...Ее разбудил страшный,
истошный вопль. Это кричал Чорб. Он проснулся среди ночи,
повернулся на бок и увидел жену свою, лежавшую с ним рядом.
Он крикнул ужасно, всем животом ” .
С. 164 Степан Иванович Степанов — Возможно, его прототи­
пом является Илья Исидорович Фондаминский (1880-1942), быв­
ший (подобно Степанову) видным членом партии эсеров. Набо­
ков, приезжая из Берлина в Париж, останавливался у него, и он
же организовывал для Набокова публичные выступления. Фонда­
минский был также одним из создателей и редакторов журнала
“ Современные записки”, напечатавшего несколько романов и
рассказов Набокова. Рассказывая в “Память, говори” о своих
отношениях с Буниным, Набоков пишет: “В дальнейшем мы
встречались довольно часто, но всегда на людях, обычно в доме
И. И . Фондаминского (святого, героического человека, сделавше­
го для русской эмигрантской литературы больше, чем кто бы то
ни было, и умершего в немецкой тюрьме)” . В этом же доме На­
боков познакомился в 1932 г. с упоминаемым несколько ниже
А. Ф . Керенским.
...авеню Кох?илиРош?..
—
Подразумевается авеню Фош, на­
званная в честь маршала Франции Фердинанда Фоша (1851—
1929), командовавшего в 1918 г. войсками союзников на западном
фронте.
С 165 И А. Шипоградов — Под этим именем Набоков выводит
Ивана Алексеевича Бунина (1870-1953), лауреата Нобелевской
премии по литературе (1933). Об отношениях Набокова с Буни­
ным см. в этом томе главку 2 главы 14 “Память, говори” .
. . . Василий Соколовский (странно прозванный И, А , “Иереми­
ей”)...
—
Под Соколовским разумеется Дмитрий Сергеевич Ме­
режковский (1865-1941), поэт и прозаик. Данное Соколовскому
Шипоградовым прозвище Иеремия содержит перевертыш первых
четырех букв фамилии Мережковского, кроме того, в воспомина ­
ниях парижских эмигрантов упоминается его “борода библейско­
го пророка” . Многотомная (в 1914 г. в России вышло 24-томное
Полное собрание сочинений Мережковского) “мистическая и
общественная история украинского клана” Соколовского, по -ви -
димому, отвечает трилогии Мережковского “Христос и Анти­
христ” .
С. 166 Всегда нас радует красивая вещица — “ перевод” первой
строки “Эндимиона” Джона Китса (1795-1821) “A thing of beauty
is a joy forever”, известной у нас в переводе Б. Пастернака: “Пре­
красное пленяет навсегда’*.


638
С. Ильин
... “впечатляющий трудМоруа оБайроне"...
—
Французский пи­
сатель Андре Моруа (1885—1967) известен как автор немалого
числа "романизированных биографий” (жанр, Набоковым изряд­
но нелюбимый), среди которых числится и "Байрон” (1930).
С 167 ...в “Красный цилиндр ", где она стала грациозной малень­
кой Эми...
—
У самого Набокова это Эммочка из "Приглашения
на казнь”.
С 168 ... “угол rue St Supplice"...
—
В Париже есть улица
Св. Сульпиция. Французское supplice, созвучное мучающему ВВ
supplication из письма Владимира Благидзе, означает "пытка,
мука” .
2
С 169 Тыча нерасторопными, косными пальцами в клавиши ста­
рой верной “машинки "...
—
В отличие от ВВ Набоков печатать на
машинке так и не научился.
С 171 ...3 сентября 1928 года, в Саль Планьоль...
—
Первое
публичное выступление Набокова в Париже состоялось 14 ноября
1932 г. в зале Muse6 Sociale.
Яблоков — возможно, дружеский поклон в сторону Альфреда
Аппеля-младшего (р. 1934), бывшего студента Набокова, ставшего
затем его другом и автором нескольких работ о его творчестве
(англ, apple — "яблоко”). См. в третьем томе интервью, данное
Набоковым А. Аппелю.
...или шахмат (в “Пешка берет королеву") с утраченным конем,
“замещенным какой-то фишкой, сироткой иной, незнакомой
игры"? — В "Подлинной жизни Себастьяна Найта” (глава 15):
"Он приподнял ферзя и бережно втиснул его в пригоршню по­
желтелых пешек, из коих одна изображалась наперстком” .
С 172 ...сделанный мной русский рифмованный перевод “Оды
к осени " Китса...
—
Приведем еще три варианта перевода началь­
ной строки этой оды: “Пора туманов, зрелости полей” (С. Мар­
шак); "Пора плодоношенья и дождей!” (Б. Пастернак); "Туман­
ная и тучная пора” (М. Новикова).
3
С. 173 Демент ия (деменция) — слабоумие, приобретаемое во
время жизни (в отличие от врожденного) вследствие заболевания;


Комментарии
639
от лат . dementia — “безумие, сумасшествие” . К этому же слову
прибегает, говоря о безумии, Чарльз Кинбот из “ Бледного пламе­
ни” (см. его комм, к строке 629).
С.175 “Passy па Rousi” — “Пасси на Руси”. Пасси — район
Парижа, в котором жило особенно много русских эмигрантов.
В “Подлинной жизни Себастьяна Найта” В., в спешке приехав­
ший в Париж и забывший дома деньги, размышляет: “ Кто-нибудь
из моих многочисленных друзей живет поблизости от вокзала?
Нет, они все обитают в Пасси или около Порт-Сен-Клу — в двух
русских кварталах Парижа” (том первый, с. 183).
Анна Ивановна Благово — Пожалуй, теперь, когда вот-вот по ­
явится будущая вторая жена ВВ, уже пора сказать несколько слов
о любопытной теории, сформулированной при обсуждении этого
романа Дональдом Бартоном Джонсоном. Суть ее сводится
к тому, что основные персонажи романа, возможно, находятся
в кровном родстве, а именно являются братьями и сестрами.
В интервью, данном в 1969 г. журналу “Time” (перевод его напе­
чатан в четвертом томе), Набоков, отвечая на вопрос, связанный
с темой инцеста в “Аде”, говорит: “Инцест меня ни с какого боку
не интересует. Мне просто нравится звук “бл” в словах близнецы,
блаженство, обладание, блуд” .
Итак, считая этот звук связанным у Набокова с темой инце­
ста, присмотримся к фамилиям персонажей. Относительно фами­
лии самого ВВ у нас полной уверенности нет: в VI.2 он называет
себя князем Вадимом Блонским, добавляя, впрочем, что это
именно он “перепил в 1815-м пушкинского ментора, Каверина”;
в VII.3 он, пытаясь вспомнить свою фамилию, говорит: “Блон­
ский?—Нет, это из истории сБИНТом”; вV.1 в связи с той же
историей возникают в виде допущения Облонский и О.Б . Лонг;
наконец, в V.1 и в VI.1 мелькает Блонг. Далее, девичья фамилия
Ирис — Блэк, а Аннетт — Благово. Фамилия любовника Ирис —
Благидзе. Девичья фамилия третьей жены ВВ, Луизы Адамсон,
нам неизвестна, однако бабку ее звали Сибил Ланье — нам зачем -
то (похоже, затем , чтобы назвать имя бабки) сообщается, что она
в 1896 г. выиграла Национальное женское первенство по гольфу.
Даже в имени дочери ВВ и Аннетт — Изабель, Изабелла, Бел —
присутствуют “б ” и “л ” , правда, разделенные, как бы затем, что­
бы оставить нас в недоумении относительно того, “было между
ними что-нибудь или не было”. Однако, если все эти “Бл.”
—
братья и сестры, то кто же их отец? Бартон Джонсон отвечает:
“ Граф Старов” . Прямых доказательств этого нет, однако косвен­
ных улик более чем достаточно. Перечислим их.
1.
Описывая первую свою встречу с графом (1.2), ВВ говорит:
“ По слухам, Никифор Никодимович... долгие годы обожал мою


640
С.Ильин
прекрасную и причудливую мать”, затем дает знать о возникшем
у него ощущении, что граф питает к нему не вполне здоровый
интерес и в конце концов сообщает: “Должен добавить, что оп­
ределенные сведения, впоследствии мной полученные, показали,
сколь мерзко я заблуждался, предполагая в нем нечто отличное от
полуотеческого интереса ко мне, равно как и к иному молодому
человеку, сыну известной в определенных кругах петербургской
куртизанки”. В чем состоят “определенные сведения”, нам не
сообщается, можно, однако, предположить, что ВВ каким-то об­
разом выяснил, что граф Старов приходится ему отцом, о чем он ,
собственно, и говорит в VI. 1: “ ...если граф Старов, щеголявший
толикой английской крови, действительно был мне отцом” .
2. Упомянутый только что “иной молодой человек” — это
Владимир Благидзе, “он же Старов” (1.13), “усыновленный пле­
мянник” графа, в одной из комнат которого висит портрет работы
Серова: “...известная в определенных кругах красавица, мадам де
Благидзе, в кавказском костюме” (1.10). Именно его граф устра­
ивает на то место в “Белом Кресте” (1.11), которое он сначала
предложил ВВ.
3. После знакомства с Ирис граф осведомляется у ВВ о ее
девичьей фамилии. “Я ответил. Он обдумал ответ и покачал голо­
вой. А матушку ее? Я назвал и матушку. Та же реакция.” О роди­
телях Ирис и Ивора мы знаем лишь, что они разошлись сразу
после войны, что мать была “американка, ужасная”, а отец “про­
исходил из почтенной семьи и имел ‘хорошие связи’”, как затем
выясняется — в дипломатических кругах. Стало быть, знакомство
ее родителей с видным дипломатом графом Старовым, космопо ­
литом “со множеством связей в нужных местах” (1.10), отнюдь не
исключено.
4. Анна Ивановна Благово была дочерью военного хирурга,
который в 1907 г. “женился на провинциальной красавице из
приволжского города Кинешмы, что стоит в нескольких милях к
югу от одного из самых романтических моих поместий” (П.8),
т. е. от Марево. Близко знакомый с матерью ВВ граф Старов мог
бывать в Марево, а заодно уж завести в ближней Кинешме роман
с провинциальной красавицей. Отметим, кстати, что Аннетт
была, вероятно, знакома с Владимиром Благидзе-Старовым:
“ Кого же она встречала, полюбопытствовал я: трепанаторов?
тромбонистов? астрономов? Ну, все больше военных, если уж мне
так хочется знать, врангелевских офицеров, благородных, инте­
ресных людей, говоривших об опасностях, о службе, о биваках
в степи” (Н.7). “Трепанаторы” и “астрономы” возникают здесь не
случайно. Благидзе, врангелевский офицер, получил в граждан­
скую войну “ранение в голову” (1.11), которое могло потребовать


Комментарии
641
трепанации черепа. “Астроном” связан в английском со star —
“звезда” . В “Бледном пламени” мы уже встречались с прозван­
ным студентами “бутылью со звездами” астрономом по имени
Староувер Блю, которое ему дали в честь деда-старовера Синя-
вина.
5. В IV.4 Луиза знакомит ВВ со своей лондонской кузиной,
которая характеризуется как “дочь прежнего нашего посла” и
которая давным-давно знавала в Лондоне Ирис. Не исключено,
стало быть, что и родители Луизы бывали в Лондоне и были
вхожи в дипломатические круги. ВВ знакомится с Луизой Адам­
сон в 1947 г. и называет ее “молодой женой” 55-летнего Джерри
Адамсона. При 55-летнем муже “молодой жене” вполне может
быть под сорок. Впрочем, Луиза могла быть и моложе — Старов
умер в Лондоне в 1927 г. (1.10), прожив около 77 лет. Возможно,
“звезды” и “астры” возникающие в последнем абзаце 1V.4, после
того как Луиза принимает предложение ВВ, это косвенное упоми­
нание о графе Старове.
6. Относительно “ты ” двух последних частей романа не изве­
стно практически ничего — только общая с Бел дата рождения,
1 января 1942 г., и то, что она по происхождению русская. Д . Бар­
тон Джонсон считает возможным вывести ее за рамки инцесту-
ального контекста.
Разумеется, все это известно нам лишь со слов ВВ, а на пред­
ставляемые им сведения, вообще говоря, особенно полагаться не
приходится (см., например, комм, к с. 182). Но с другой стороны,
сам ВВ, по-видимому, не сознает их важности и никакого особого
значения им не придает. Другое дело, что эти сведения произво­
дят впечатление “безумия, в котором есть своя система” .
Оксман — Осип Львович Оксман (18857—1943?), вероятно, со­
четает в себе черты И. В. Гессена (см. о нем комм, к с. 465) и
Абрама Когана (см. ниже комм, к с. 177).
С 176 ...сообщить, что быкочеловек (сколько восторгов принес
моей Ирис островной зоосад д-ра Моро,..) до утра просидит в ма­
газине...
—
Английское слово ох означает “вол”, a man — “чело­
век”. В романе Дж. Г. Уэллса “Остров доктора Моро” имеются
гибриды вола-медведя-человека и свиньи -человека .4
4
С. 177 Издательская фирма “Боян " (мы с Морозовым печата­
лись в иМедном Всаднике” главном ее сопернике)...
—
“Боян”, на­
званный по имени гипотетического автора “Слова о полку Игоре-
21 В.Набоков.Т.5


642
С. Ильин
ве”, отсылает нас к уже упоминавшемуся берлинскому издатель­
ству “Слово” (см. комм, о Гессене к с. 465), а “Медный Всадник” —
к возглавлявшемуся Абрамом Коганом берлинскому же, а затем
парижскому издательству “Петрополис”, эмблемой которого был
петербургский памятник Петру Великому. В “Петрополисе” На­
боков никогда не печатался, хотя и существовал план публикации
в этом издательстве полного текста романа “Дар”, осуществлению
которого помешало изгнание Когана из Германии. Кроме того,
Набоков предлагал Когану рассказ “Волшебник”, считающийся
прообразом “Лолиты” .
. . . Merlin de Malaune... штаб-квартиру антидеспотической орга­
низации.
—
Имя волшебника Мерлина из Артуровского цикла
в сочетании с Malaune, что можно перевести с французского как
“злая ольха” (это дерево связано для Чарльза Кинбота из “Блед­
ного пламени” с миром призраков и эльфов), задает зловещую
ноту, ощущаемую во всей этой главе. Однако туг присутствует
и другой смысловой пласт. В истории Великой французской ре­
волюции играли видную роль два Мерлина: Антуан-Кристоф
Мерлин (1762-1833), или Merlin de Thionville, жирондист, став ­
ший затем одним из организаторов заговора, приведшего к паде­
нию деспота Робеспьера, и граф Филипп-Антуан Мерлин (1754—
1838), или Merlin de Douai, голосовавший за смертную казнь
Людовика XVI.
С 180 Готовили покушение на Премьера... Все карты спутал
Азеф...
—
Евно Азеф (1869—1918), член ЦК партии эсеров, терро­
рист и агент охранки, выдавший много товарищей по партии.
Организовал несколько громких покушений, в том числе на ми­
нистра внутренних дел фон Плеве (1904). В 1908 г. был разобла­
чен и приговорен эсерами к смерти, однако сумел скрыться.
Упоминание о нем связывает Оксмана с еще одним другом Ф он-
даминского и Набокова, бывшим эсером Владимиром Зензино-
вым, из-под чьего присмотра как раз и бежал в 1908-м Азеф.
С 181 "Простые Числа* — Прообразом послужил парижский
литературный журнал “Числа”, основанный в 1930 г. Николаем
Оцупом (1884-1958).
С 182...вы "нахмурены и молчаливы *, как Онегин говорит о себе
Татьяне...
—
Строфа XV главы четвертой “Евгения Онегина”:
Где скучный муж, ей цену зная
(Судьбу, о дна ко ж , пр окл иная),
Всегда нахмурен, молчалив,
Сердит и холодно-ревнив!


Комментарии
643
Мой отец... умер за шесть месяцев до моего рождения.
—
В 1.2
ВВ говорит, что родителей он видел не часто. В II.5 ВВ, пренеб­
режительно отозвавшись о политических взглядах и культурном
уровне отца, сообщает дату его смерти — 22 октября 1898 г.,
т. е. за полгода и один день до дня, в который родился Набоков
и, надо полагать, ВВ. В 1.2 ВВ говорит, что мать известна ему
"в основном по избитым фразам безымянных мемуаристов**. От­
сюда, видимо, лишний раз следует, что доверять каким-либо фак­
там, сообщаемым ВВ, не стоит.
...с
величественной нарочитостью Варламова...
—
Имеется в
виду Константин Варламов (1848-1915), актер, сорок лет работав­
ший в труппе петербургского Александрийского театра. Роль го­
голевского Городничего он впервые сыграл в 1887 г. и продолжал
играть до самой смерти.
Он приветствовал меня с понимающей искрой в глазах, как буд­
то мы вместе владели каким-то очень личным и не очень приличным
секретом.
—
Ср. с рассказом о Бунине в главке 2 главы 14 "Па­
мять, говори**: "Почему-то мы с Буниным усвоили какой-то уд­
ручающе-шутливый тсн... мешавший настоящему общению**.5
5
С. 183 Мой отец был игрок и распутник. В свете его прозвали
Демоном. Портрет, писанный Врубелем... алмазные очи, черные во­
лосы.
—
Все это, вплоть до написанного Врубелем портрета, отно ­
сится и к Демону Вину из "Ады**. Такое совпадение может быть
у Набокова только намеренным. Более того, инициалы ВВ совпа­
дают с инициалами Вана Вина, а в "Смотри на арлекинов!** также
имеется Ада (только не Вин, а Бредова), двенадцатилетняя девоч­
ка, двоюродная сестра ВВ, с которой он "постыдным образом
заигрывал” (IV. 1). Остается заключить, что перед нами "терриан-
ский” вариант событий, происходящих в "Аде” на Антитерре.
Только если в "Аде” Америка и Россия в духовном и историчес­
ком плане сливаются в одну страну, Амероссию, а географическое
место нашей России занимает свирепая Татария, то в этом романе
все обстоит "как на самом деле” и Демон погибает еще до рож­
дения ВВ, а роман ВВ с Адой прерывается еще в зачаточной
с тадии .
. .. Deauville... в серой Нормандии.
—
Словно бы еще один отго­
лосок "Ады” (глава 3 второй части). Отец и мать Эрика Вина
гибнут вблизи нормандской деревушки Deuil. Отметим, однако,
что в 1939 г. Набоков, опасаясь, что немцы станут бомбить


644
С. Ильин
Париж, отправил жену и сына к их родственнице Анне Фейгин,
жившей в деревушке Deauville.
С. 184
. . . серьезно заняться шахматами или, скажем, стать ле-
пидоптерологом...
—
т. е. приобрести еще пущее сходство с Набо­
ковым.
...р усский перевод иПотерянного рая**, который заставит лите­
ратурных кляч шарахаться, а ослов лягаться? —Сделанный Набо­
ковым английский перевод “Евгения Онегина” (завершен в
1957 г., опубликован в 1964 г.) вызвал бурную полемику, продлив­
шуюся больше года.
"В. Ирисин” — переиначенное “В. Сирин”, псевдоним, под
которым Набоков печатал свои русские произведения.
С 185 ...в "часы одинокие ночи*7*9, выражаясь словами А. К . Тол­
стого...
—
Цитируется строка из стихотворения “Средь шумного
бала...” .
Сняв зеленое кабошоновое кольцо...
—
Кабошоном называется
драгоценный камень, кругло обточенный сверху.
С 186 ...громадный исторический роман генерала Пудова-Узу-
ровского "Царь Бронштейн**...
—
В главе 3 “Дара” упоминается
“дородный роман генерала Качурина ‘Красная княжна’” . В обоих
случаях, видимо, имеется в виду фанатичный антисемит генерал
П. Н. Краснов (1869-1947), ставший в эмиграции писателем.
С. 187 "Мемуары любителя попугаев** — В “Даре” Федор Году-
нов-Чердынцев пишет, но не завершает книгу; это биография его
отца, путешественника и лепвдоптеролога.
С 188...будто моя проза... герметична...
—
упрек, предъявляв­
шийся Набокову Адамовичем.
...к о м плимент, сделанный мне Базилевским... когда он смекнул,
что... Виктор высмеял его склад ума и манеру.
—
В главе 3 “Дара”
пародируется стиль критических писаний Адамовича, представ­
ленного в образе Христофора Мортуса.
7
С. 192 ...в Боттичеллиевой "Primavera”...
—
Картина Сандро
Боттичелли (1445—1510) “Весна ” (1477—1478), находится в гале­
рее Уффици во Флоренции.


Комментарии
645
8
С. 195...лечившим меня зимой 1907года от воспаления легких. —
В январе—феврале 1907 г. Набоков перенес тяжелое воспаление
легких, лишившее его, как он рассказывает в “Память, говори”,
недюжинных математических способностей.
9
С 198 Джеймс Лодж — видимо, поклон в сторону Джеймса
Лафлина (упоминаемого также в главке 3 главы 4 “Память, гово-
ри”), руководившего издательством “New Directions”, которое
опубликовало несколько произведений Набокова, в том числе и
“ Подлинную жизнь Себастьяна Найта” (1941). В июне—июле
1943 г. Набоковы останавливались в принадлежавшем Лафлину
отеле в Альта Лодж, штат Юта. Отметим также, что английского
издателя, выпустившего еще в 30-е гг. переводы “Камеры обску­
ры” и “Отчаяния”, звали Джон Лонг.
С. 199 ...переводил Мюссе.
—
См. комм, к с. 424.
...н а рю Гевара (названной в память стародавнего андалузского
драматурга)...
— Луис де Гевара (1579-1644) — испанский драма­
тург, автор 400 пьес, большей частью утерянных. В одной из них
рассказывается о помешанной девушке, которая прослыла колду­
ньей и сумела уйти от смерти, лишь осознав, что одержима
бесами.
...обедали по соседству в “Хромом Бесенке”...
—
Название рес­
торана напоминает об известном сатирическом романе “Хромой
бес” (1707) французского писателя Алена-Рене Лессажа (1668-
1747), который, впрочем, является переложением полузабытого
одноименного романа все того же Гевары (1641).
...в двух минутах ходьбы отБуа.
—
Имеется в виду Булонский
лес.
С.200
...н еграмотных критиков новой интуитивной школы
(чьим незабвенным вождем был Адам Атропович).
—
Еще один вы­
пад против Георгия Адамовича. Фамилия Атропович произведена
от гр. atropos — “ несгибаемый, неумолимый”.
С.201 . . . “Мать”, слащавый советский фильм... — фильм Всево­
лода Пудовкина (1893-1953), снятый в 1926 г.


646
С. Ильин
Ю
С.203 . . .новый фильм Рене Клера...
—
Рене Клер (1898—1981) —
французский кинорежиссер.
. . . проснулся в образе громадного скарабея...
—
аллюзия на рас­
сказ Франца Кафки “Превращение”, который Набоков, читая
лекции в Корнелльском университете, предпочитал называть
“ Метаморфоза” . Этот рассказ обсуждается в интервью, данном
Набоковым Альфреду Аппелю-младшему (см. третий том).
С 204 Хамлет Годман — аналог мистера Гудмена из “Подлин­
ной жизни Себастьяна Найта” (см. первый том).
С.205 . . .в Парагонском университете...
—
Название произведе­
но от англ, paragon — “безукоризненный, образцовый”.
С 207 Черри Нипль — В оригинале Cherry Neaple, что созвучно
англ, cherry nipple, — “вишневый сосок”, откуда и упоминаемая
чуть выше “Эротическая Идиллия” .
С.208 . . .от Омска до Неочемска...
—
См. комм, к с. 421 авто­
биографии “Память, говори” . Кроме того, здесь, как считает
Б. Бойд, скрыто имя знаменитого американского лингвиста и фи­
лософа по имени Ноам Чомски (р. 1928), человека левых взгля­
дов, которых Набоков не разделял.
С. 209 “Думаю попробовать “snork”...
—
Предлагаемое профес­
сором слово образовано от англ, snort — “фырканье, храпение” и
knock — “резкий удар, стук” .
...никчемные
термины из обихода Венского Шарлатана...
—
Та­
кого нелестного отзыва удостоился австрийский психиатр, созда­
тель психоанализа Зигмунд Фрейд (1856-1939). Выпады в его
адрес, рассеянные по произведениям Набокова, слишком много­
численны, чтобы их здесь перечислять. По-видимому, наиболее
полно Набоков выразил свое отношение к Фрейду в главке 1
главы 1 “Память, говори” .
ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ
1
С 210 ..лекторства... предложенного мне... Квирнским универ-
ситетом.
—
Д. Бартон Джонсон, прослеживая этимологию назва­
ния университета, выстраивает ряд Quim—kernel—Cornell. Анг­


Комментарии
647
лийское quim — это вариант слова quern — “ручная мельница для
перца или кофе” (отметим появление под конец этой части рома­
на адвоката по фамилии Пеппермилл, переводящейся как “мель­
ница для перца”); kernel — “зерно, ядрышко”; Cornell — Корнел-
льский университет, в котором Набоков с 1948 по 1959 г. был
профессором русской литературы, читая, между прочим, лекции
по “Европейским Шедеврам” и Джойсову “Улиссу” (начиная с
1950 г.), упоминаемые чуть ниже.
“The Beau and the Butterfly” — этот журнал упоминается также
в “Бледном пламени” и в “Аде”. Речь идет о журнале “The New
Yorker”, где немало печатался Набоков. В 1925 г. на его обложке
был помещен рисунок Ри Ирвин, изображавший денди Юстаса
Тилли, который сквозь монокль вглядывается в бабочку; в даль­
нейшем этот рисунок еще много раз появлялся на обложках жур­
нала.
С 212 Нинель — женское имя, возникшее в России в 20-е гг.;
“Ленин” задом наперед.
2
С.215 .. . “Dr Olga Repnin ”... после докучной поры печатанья вы­
пусками...
—
Роман Набокова “Пнин” печатался выпусками в
журнале “The New Yorker” с 1953 по 1955 г.
С.218 ...совершенно божественный “Гуммер”...
—
В главе 4 вто­
рой части “Лолиты” школьная начальница мисс Пратт, беседуя с
Гумбертом Гумбертом, награждает его при каждом обращении
новой фамилией, среди которых присутствует и Гуммер. Вообще
главы, посвященные роману с Долли фон Борг, насыщенны ал­
люзиями, связанными с “Лолитой”. “Она была Долли в школе”, —
говорит Гумберт Гумберт (глава 1 первой части).
С.219 ...что Лили Тальбот... пропустила экзамен.
—
В списке
одноклассников Лолиты (глава 11 первой части) присутствуют
Эдвин и Эдгар Тальботы, а их сестра Елизавет, компаньонка
Лолиты по развлечениям в лагере Ку, “перешла в дорогую част­
ную школу” .
С.220
...чи т ая “Красную Ниву”...
—
Такой литературно-худо­
жественный массовый еженедельник действительно выходил в
Москве с 1923 по 1931 г. Б . Бойл, впрочем, считает, что это гиб­
рид дореволюционной “Нивы”, издававшейся в Петербурге с 1870
по 1918 г. с первым советским “толстым” журналом “Красная
Новь” (1921—1942), выходившим в Москве.


648
С.Ильин
3
С. 223
...Думберт Думберт, Думбертон.
—
Явная отсылка к
“Лолите” с дополнительным каламбуром, построенным на dumb —
“ немой, онемелый” (англ.)
. . . к о т орые обратили бы в импотента и Большого Петра...
—
Персонаж романа ВВ — аналог м -сье Пьера из набоковского
“ Приглашения на казнь”, любившего поговорить о своих успехах
у женщин, но на деле оказавшегося импотентом.
4
С. 228
...м еня вместе с другими Ди-Пи судном доставили в
США...
—
Ди-Пи — русская транскрипция англ. DP (displaced
person) — “перемещенное лицо”.
ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ
1
С. 231 Курс вождения этого иКаракала ”...
—
Каракалом на­
зывается пустынная рысь, обитающая в Азии и Африке. В III . 1
“ Пустынная Рысь” уже упоминалась.
...т о т раз, что я ухитрился сшибить велосипед почтальона...
—
В интервью, данном в 1969 г. журналу “Time” (см. четвертый
том), Набоков говорит, что садился за руль автомобиля всего два
раза в жизни с промежутком в 35 лет. Во второй раз “жена позво­
лила мне несколько секунд подержаться за руль, и я на волос
разминулся с единственной стоявшей на дальнем конце простор­
ной автостоянки машиной” .
Откуда это сонное чувство, что я пришел с пустыми руками —
без чего? — Надо полагать, без сачка для ловли бабочек.
С 232... “Белларгус ” — небесной синевы, которую Бел еще пред­
стояло сравнить с синевою морфо.
—
В Европе широко распрост­
ранена бабочка голубянка красивая (Lysandra bellatgus, или, по
другой классификации, Polyommatus bellargus Rott. (Lycaena)).
Через другую бабочку, голубянку-икар (Polyommatus icarus Rott.
(Lycaena)), устанавливается родственная связь с синим “Икаром”
Ивора. Вспомним также из “Ады” (четвертая часть): “Он устре­
мился на запад в темно-синем “Аргусе”, бывшем ему дороже
морфо и сапфиров...” Относительно морфо см. комм , к с. 157.


Комментарии
649
. . . “Mes Moteaux**, сказал бы Верлен!...
“Приют Лолиты**...
—
пародируются названия автобиографических этюдов в прозе Поля
Верлена (1844-1896) “Mes Hopitaux” ( “Мои больницы”, 1891),
“ Mes prisons” (“Мои тюрьмы”, 1893) и “Ма Candidature” (“Моя
кандидатура”, 1893). Такой же пародийный оттенок имеет и вос­
клицание Гумберта Гумберта “Mes fenetres!” в главе 27 второй
части “Лолиты”, где, кстати, очень важна тема мотелей.
С. 233
. ..удовольст вие, редко выпадающее моей... брюнновой пе­
репонке...
—
Находящаяся во внутренней части носа брюннова
перепонка обладает высокой чувствительностью к запахам.
Валдемар Экскул — Один из исследователей Набокова, Джозеф
Гейгер из Иерусалима, отметил (“The Nabokovian” No.36, 1996.
Р. 28) следующее интересное совпадение. За несколько месяцев
до начала Второй мировой войны в автомобильной катастрофе
погиб шведского происхождения профессор древней истории из
Тюбингена, граф Вольдемар Укскулл-Гилленбанд (1898—1939),
более всего известный своим трудом “Плутарх и греческая био­
графия” (1927). Некролог был написан его двоюродным братом,
ц>афом Александром Ш енк фон Штауффенбергом (1907-1944),
казненным после совершенного им покушения на Гитлера. В чис­
ле казненных был также отец Вольдемара Укскулл-Гилленбанда.
Гейгер полагает, что имя последнего как-то запало в память На­
бокова еще в Германии и затем всплыло, чтобы быть использо­
ванным в этом романе.
С. 234
. . . обаятельно одаренный поэт Одес...
—
В оригинале
Audace, что переводится с французского как “отвага, смелость,
дерзость, дерзание, наглость” .
С. 236 Оба? Одна? Solus rex? — В конце 1930-х гг. Набоков
работал в Париже над романом “Solus Rex”, который остался
неоконченным и был, как считается, утрачен при переезде в
США. Замысел этого романа отозвался в главе 3 “Пнина” и в
романе “Бледное пламя”, где само это словосочетание повторено
трижды.
С 237 Что на глазах у Эммы уронила та светская дама в шелко­
вую шляпу мужчины? —Отсылка ко Флоберовой “Мадам Бовари” .
2
С 240 Одним из действующих лиц в “Смерти Ивана **Толстого
является... Сара Бернар.
—
Французская актриса Сара Бернар
(1844-1923) действительно упоминается в “Смерти Ивана Ильи­


С. Ильин
650
ча” Толстого, о которой Набоков читал в Корнелле лекции своим
ст удентам .
Стиль Стэрна очень сентиментальный...
—
Читая в 1950 г. лек ­
ции о “Мэнсфилд парке” Джейн Остин, Набоков требовал от
студентов, чтобы они прочли книги, упоминаемые персонажами
романа, и среди них “Сентиментальное путешествие во Францию
и Италию” Лоренса Стерна (1713-1768).
С.242 Златые змеи вод морских.
—
Бел цитирует (по-англий­
ски) “Поэму о старом моряке” С. Т . Кольриджа (1772-1834).
Приведем здесь соответствующее место в переводе Николая Гу­
милева (1886-1921):
Где тени не бросал корабль,
Я видел змей морских:
Они неслись лучам вослед,
Вставали на дыбы, и свет
Был в клочьях снеговых.
Где тени не бросал корабль,
Наряд их видел я, —
Зеленый, кр асный, голубой.
Они скользили над водой,
Там искрилась струя.
...я
могу прочесть наизусть... “Мою последнюю герцогиню".
—
Имеется в виду стихотворение Роберта Браунинга (1812-1889),
упоминаемое также в “Бледном пламени” .
“Черная вдова" с Джином, Джинджер иДжорджем.
—
Вышед­
ший в прокат в 1954 г. фильм Наннелли Джонсон с Джином Тер­
ни, Джинджер Роджерс и Джорджем Рафтом в главных ролях.
3
С 243 ... “Exile from Mayda", Goodminton, New York, 1947.
—
В названии издательства “Goodminton” содержится каламбур, по ­
строенный на слове “бадминтон”: англ, bad — “ плохой”, good —
“хороший” . Как сообщает Б. Бойд, к концу 60-х гг. в отношениях
между Набоковым и Уолтером Минтоном из издательского дома
“ Putnam” возникло некоторое напряжение.
С 244 Я имею в виду аСирень пятипалую" Серова... при посеще­
нии ленинградского Эрмитажа...
—
Такой картины у Валентина
Серова нет. Судя по описанию, речь идет о “Девочке с перси­
ками” (1887), находящейся в Третьяковской галерее, а никак не


Комментарии
651
в Эрмитаже, в котором русские художники не выставлены во­
обще.
...А да Бредова, двоюродная сестра моя...
—
См. комм, к с. 183.
С. 245
...Стерлинг, Форт-Морган (в. 4325)...
—
города на севе­
ро-востоке штата Колорадо. В Британской энциклопедии указана
несколько иная высота расположения Форт-Моргана — 4320 фу­
тов над уровнем моря.
. ..Грили, прекрасно названный Лавленд...
—
города на севере
штата Колорадо. Второй назван в честь У. Лавленда, президента
железной дороги, в ходе строительства которой город и был осно­
ван в 1877 г. Ныне это туристический центр, лежащий вблизи от
Эстес-Парка (см. ниже), Национального леса Рузвельта и Наци­
онального парка “Скалистые горы” .
Из “Волчьего Логова” Эстес-Парк...
—
Эстес-Парк — город на
Передовом хребте Скалистых гор, на севере штата Колорадо,
окруженный с трех сторон Национальным лесом Рузвельта, с
четвертой к нему примыкает Национальный парк “Скалистые
горы” . В июне 1947 г. Набоков жил здесь в гостинице “Columbine
Lodge” ( “Голубиное логово”, так сказать), писал “Портрет моего
дяди”, ставший затем главой 3 “Память, говори” (см. с. 317),
и ловил бабочек. Воспоминания об этой ловитве отзываются
в конце главы 6 “Память, говори”.
...виден восточный лик Долгого Пика...
—
Имеется в виду Longs
Peak (см. комм , к с. 434).4
4
С 248 Во весь разговор я не мог отогнать ощущения, что он
целиком изъят из кошмара, который привиделся мне или еще приви­
дится в каком-т о ином бытии, в иной связной последовательности
пронумерованных снов.
—
А именно в главе 4 второй части “Ло­
литы” .
... “Сочетает секреты механики Запада с Магией Митры ”...
—
Изначально Митра — древнеиранский бог света и истины, впос­
ледствии также и солнца, культ которого получил распростране­
ние от Индии до Европы времен Древнего Рима.
“Artisan ” — Этот “знаменитый ныне американский ежемесяч­
ник” упоминается также в “Аде” (глава 7 третьей части). В обоих
случаях это переиначенное название журнала американских ин­
теллектуалов “The Partisan Review” .


С. Ильин
652
С 249 ...приветил меня родом латинской акколады...
—
Здесь
акколада — приветственное объятие.
С.250 ...на которойлежат лакеи/у подъездатеатра/ в первой
песни “Онегина”... плясуньей, / летящей, как пух...
—
Отсылка к
главе первой “Евгения Онегина” .
Строфа XXII:
Еще амур ы, ч ерти, змеи
На сцене скачут и шумят;
Еще усталые л а кеи
На шубах у подъезда спят...
Строфа XX:
И вдруг прыж ок, и вдруг летит,
Летит, как пух от уст Эола...
С 252...винную лавку Рехта.
—
Recht — “право, закон” (нем.);
также Rechte — “правый” (в противоположность левому), что, по-
видимому, имеет отношение к неспособности ВВ совершить в
воображении левый либо правый поворот.
5
С. 257 Столько больших ваз и ни единой стрелиции.
—
Другое
название стрелиции — райский цветок.6
6
С. 259 ...мои попытки изобразить разгневанного Чарльза Додж ­
сона...
—
ВВ сравнивает себя с Льюисом Кэрроллом (1832-1898),
называя его настоящее имя. О тайном пристрастии Кэрролла к
“ нимфеткам” Набоков упоминает в интервью, данном Альфреду
Аппелю-младшему (см. с . 609 третьего тома).
С 260 ...фотографии двух албанских писателей... поделивших
между собой ту самую Престижную Премию...
—
В 1969 г. многие
ожидали, что Нобелевская премия по литературе будет присужде­
на Набокову, однако ее получил Сэмюэль Беккет (1906-1989).
Сразу два писателя поделили между собой эту премию в 1974 г.,
ими были Эйвинд Джонсон и Харри Мартинсон, оба шведы.


Комментарии
653
С 263 ...и я озлился, поскольку считал Паунда шарлатаном.
—
Речь идет об Эзре Паунде (1885-1972), американском поэте.
В интервью журналу “Playboy” (1964, см . с. 586 третьего тома)
Набоков называет его “безусловно второсортным” . В другом
интервью (1966), данном журналу “The Paris Review”, Набоков
говорит: “ ...м не приходится бороться с подозрениями насчет су­
ществования заговора, направленного против моего рассудка,
когда я вижу, как критики и коллеги-писатели хладнокровно при­
нимают в качестве “великой литературы” совокупления леди Чат-
терлей или претенциозную чушь мистера Паунда, этого закончен­
ного шарлатана. Как я замечаю, в некоторых домах он заменил
доктора Ш вейцера” . Еще один выпад содержится в интервью
1969 г., данном лондонской газете “The Sunday Times” . Отвечая на
вопрос: “Что из прочитанного в последнее время в газетах пока­
залось Вам наиболее забавным?” — Набоков говорит: “Заметка
о мистере Э. Паунде, маститом пройдохе, прибывшем с “сенти­
ментальным визитом” в свою alma mater, Клинтон, штат Нью-
Йорк, и встреченном в актовом зале — заполненном, по-видимо­
му, кретинами и умалишенными, — стоячей овацией” .7
7
С.265...тем временем изменяя ей с Розой Браун...
—
Это та же
Бурая Роза, что упоминается в V.l (brown — “бурый, коричне­
вый” (а н гл.)) и преобразуется затем в Розабель (V.3).
С.266 ...записал весь мой курс на магнитофонную ленту, дабы
вливать его через университетскую радиосеть в комнаты снабжен­
ных наушниками студентов.
—
Эта идея, впервые предложенная
доктором Германом Гагеном в романе “Пнин” (главка 10 главы 6),
была затем претворена в жизнь доктором Ваном Вином (“Ада”,
глава 7 третьей части).
Аллан Гардэн... сочетался узам и брака со своей юной Вирджини­
ей...
—
Имя жениха является почти точной анаграммой имени
Эдгара Аллана По (плюс одна лишняя буква), женившегося на
своей Вирджинии, когда той было тринадцать лет (Вирджинии
Гардэна при их знакомстве было всего десять, зато замуж за него
она выходит восемнадцатилетней).
Им предстояло в совершенном блаженстве дожить до совмест­
ного возраста в сто семьдесят лет...
—
видимо, отголосок “Лоли­
ты” . В “Послесловии к американскому изданию 1958-го года”
Набоков, говоря о первых неудавшихся попытках издать роман в
США, отмечает, что “в Америке было тогда целых три неприем-


654
С. Ильин
лемых для издателя темы. Две других — это черно-белый брак,
преисполненный безоблачного счастья, с кучей детей и внуков;
и судьба абсолютного атеиста, который, после счастливой и по­
лезной жизни, умирает во сне в возрасте ста шести лет” . Простой
расчет показывает, что “холостяку средних лет Элу Гардэну, бо­
гатому поэту”, если он дожил до 106 лет, в момент знакомства
с десятилетней Вирджинией должно было быть 52 года.
. . . брюхатая бутылка “Гаттинары”. —
“Гаттинара” — итальян ­
ское красное столовое вино.
С 267 Они торопливо подошли к своему крошечному “К(ор*у ”... —
Скорее всего, это “фольксваген”, действительно напоминающий
формой клопа.
ЧАСТЬ ПЯТАЯ
1
С. 269 ...скопировать “centfois” (плевки и шипение) какую-ни ­
будь старинную поговорку... — общее с Набоковым воспоминание.
См. “ Память, говори”, с. 450.
. . . и с следовал под партой ножкиЛалаги Л...
—
Имя Лалага, про­
исходящее от гр. “болтать, лепетать” , носит куртизанка, одна из
адресаток любовной лирики Горация. Его же носит одна из зна­
комых или любовниц Вана Вина (глава 3 второй части “Ады”).
. . .рассказ о моем... набеге на Ленинград...
—
См. комм, к с. 531.
С 270 Сан-Бернардино — курортная деревня (французский ва­
риант названия — Сен-Бернар) неподалеку от перевала Сен-Бер­
нар в юго-восточной Швейцарии.
С. 274 генерал Гурко — видимо, родственник генерал-фельд­
маршала Иосифа Владимировича Гурко (1828-1901), героя рус­
ско-турецкой войны 1877-1878 гг.
2
С.278
...официантка дернулась и уставилась на меня и мою
*D aily Worker”...
—
Оно и неудивительно, поскольку газета амери­
канских коммунистов “Daily Worker” стала ко времени описывае­
мых событий {конец 60-х) библиографической редкостью, ибо это


Комментарии
655
название она носила лишь с 1924 по 1958 г., затем, до 1968 г.,
называлась “The Worker”, а с 1968 г.
—
“ Daily World” . Газета
коммунистов английских, выходившая под тем же названием в
Лондоне (работники Коминтерна фантазией, видимо, не отлича­
лись), была переименована в “Morning Star” в 1966 г.
С.280 . . .фасад дома на улице Герцена... Узор из цветов, вьющий­
ся над верхним рядом его окон... — Описывается родной дом Набо­
кова на Большой Морской (Герцена), 47.
. . . ок оло статуи Пушкина, воздвигнутой лет десять назад коми­
тетом метеорологов.
—
Памятник работы М. К . Аникушина воз­
двигнут на площади Искусств в 1957 г.
“H um anite ” — газета французских коммунистов.
3
С 283 ...вечно печалиться о пустом переводе воды (сравни Цар­
скосельскую Статую...) . . .
—
Подразумевается статуя-фонтан “ Мо­
лочница с разбитым кувшином” работы П. П . Соколова (1764—
1835), установленная в парке Екатерининского дворца (Царское
Село) в 1816 г. В 1830 г. Пушкин написал прославленное стихо­
творение “Царскосельская статуя”, благодаря которому о “молоч ­
нице” все забыли:
Урну с водой ур онив, об утес ее дева разбила.
Дева печально сидит , пр аздный держа черепок.
Чудо! не с якнет вода, излив аяс ь и з урны разбитой;
Дева, над вечной струей, вечно печ ал ьна сидит.
...то
задремывали, то попивали “Кровавого Мерина”...
—
На
самом деле этот коктейль называется “Кровавая Мери” — водка
с томатным соком.
. . . м и с с Хавмейер (фамилия почти невероятная)...
—
Тем не ме­
нее музей “Метрополитен” в Нью-Йорке содержит “коллекцию
X. О. Хавмейера”, состоящую из работ импрессионистов.
С 284 Орли — аэропорт в Париже.
...о тдавало должное Лоле Слоан с ее карамельной сладостью...
—
Фотография Сью Лайон, сыгравшей роль Лолиты в вышедшем
в 1962 г. фильме Стенли Кубрика, изображала ее сосущей леденец
на палочке. Впоследствии она использовалась на обножках изда­
ний “Лолиты” .


656
С. Ильин
ЧАСТЬ ШЕСТАЯ
1
С. 288
. . . " О сути пространства”... “Ардис”.
—
Четвертая часть
“Ады” состоит в основном из эссе Вана Вина о сущности вре­
мени.
С 291 ...чей отец был помощником управляющего в “Куильтон-
отеле”...
—
Название отеля напоминает о Клэре Куильти, злом
гении Гумберта Гумберта.
С 292 ...череды русских бояр, немецких баронов...
—
О генеало­
гии Набокова см. главу 3 “Память, говори” .
2
С. 295 Тессин — самый южный из кантонов Швейцарии, гра­
ничащий с Италией.
С. 296 ...пушкинского ментора, Каверина? — Петр Павлович
Каверин (1794—1855) — гусарский офицер, славившийся способ­
ностью выпить в один присест четыре бутылки шампанского.
Пушкин был дружен с ним в молодые годы.
С.299 Ту аллею сирени и статуй, где мы с Адой начертили на
пестром песке первые наши круги...
—
См. главу 8 первой части
“Ады”.
ЧАСТЬ СЕДЬМАЯ
1
С 301 Planchette-Fiction — Имеются в виду книги по спиритиз­
му и всевозможные повествования о потустороннем мире.
2
С. 303
...я долетел до госпиталя Лекошан...
—
В оригинале
Lccouchant — “ садящееся солнце, запад” (фр.).
С 307 В лето Господнее 1798-е слыхивали, как Гаврила Петро­
вич Каменев... хихикает , сочиняя...
“Слово о полку Игореве”.
—


Комментарии
657
Поэт Г. П. Каменев (1772-1803), купец по происхождению, ро­
дился и жил в Казани и лиш ь изредка наезжал в Москву, где
познакомился с Карамзиным и другими литературными знаме­
нитостями. Пушкин считал его первым русским романтиком.
Кандидатура его в качестве возможного автора “Слова о полку
Игореве” никогда не обсуждалась. “ Слово” несколько раз упоми­
нается в “Бледном пламени”, где в связи с ним также мелькает
дата — 1798 г.
Где-то в Абиссинии пьяный Рембо читал удивленному русскому
путешественнику стихотворение “Le Tramway ivre”...
—
Великий
французский поэт Артюр Рембо (1854—1891) в 1885 г. решил за­
бросить поэзию и переселился в Абиссинию, где занялся торгов­
лей оружием. Название стихотворения, которое читает здесь Рем­
бо, образовано из названия его знаменитой поэмы “Пьяный
корабль” ( “Le Bateau ivre”, 1871) и названия написанного в 1916—
1917 гг. стихотворения Николая Гумилева “Заблудившийся трам­
вай”, каковое и цитируется в точном французском переводе. Гу­
милев побывал в Африке (и среди прочего в Абиссинии) дважды,
но это произошло уже в 1906-1908 гг., та к что свидеться с Рембо
он никак не мог.
3
С.309 ...начинает звучать как “Палпалыч”...
—
возможно, от­
звук Пал Палыча Речного из “ Подлинной жизни Себастьяна
Найта” (глава 15).
С.310 Так, вдоль наклонного луча...
—
Напомним, что вдоль
такого же луча соскальзывает автор к Адаму Кругу, чтобы вверг­
нуть его в безумие и избавить от мучений (“Под знаком незакон­
норожденных”, глава 18).
Завершая комментарий, приведем для полноты картины иро­
ническое стихотворение Набокова о будущих переводах этого
романа:
То Vera
Ах, угонят их в степь, Арлекинов моих,
в буераки, к чужим атаманам!
Геометрию их, Венецию их
назову! шутовством и обманом .


658
С. Ильин, Л.Люксембург
Только ты, то лько ты все дивила сь вослед
черным, синим , оранж евым ромбам...
MN писатель недюж инный, сноб и атлет,
надел енный огромным апло мбом ...”
Монтре 1.10 .74
С. Ильин
ПАМЯТЬ, ГОВОРИ.
Возвращение к автобиографии
(SPEAK, MEMORY.
An Auto biog raphy Revisited)
Эта книга представляет собой третий вариант автобиографии
(двумя первыми были “Conclusive Evidence. A Memoir” (1951) и
“Другие берега” (1954)). Набоков начал переработку предыдущих
вариантов в ноябре 1965 г.
Первое издание: N.Y .: G. Р. Putnam’s Sons, 9 января 1967 г.
Перевод выполнен по изданию: N abokov V Speak, Memory. An
Autobiography Revisited. N.Y.: A Paragon Book (О. P. Putnam’s
Sons), 1979, с использованием — там , где это было уместным —
фрагментов текста “Других берегов” (Ann Arbor, Mich.: Ardis, 1978).
При подготовке комментариев использовались источники:
Boyd В. Vladimir Nabokov. The Russian Years. Princeton, New Jersey:
Princeton University Press, 1990; Boyd В. Vladimir Nabokov. The
American Years. Princeton, New Jersey: Princeton University Press,
1991; Казак, В . Лексикон русской литературы XX века. М.: РИК
“ Культура” , 1996; а также комментарии Олега Дарка к “Другим
берегам” в издании: Н абоков, В . Собрание сочинений в четырех
томах, т. 4. М.: “Правда”, 1990.
Далее при ссылках на текст этого романа используются следу­
ющие обозначения: римской цифрой обозначается глава, араб­
ской — главка. При ссылках на тот или иной том имеется в виду,
если не оговорено иное, том настоящего собрания сочинений.
ПРЕДИСЛОВИЕ
С.317
...о т Санкт-Петербурга до Сен-Назера...
—
Последним
пунктом пребывания Набокова в Европе стал Сен-Назер — город
и порт на западе Франции, откуда семья Набоковых отплыла
в мае 1940г. в США.


Комментарии
659
Джойсу Джеймс (1882-1941) — ирландский писатель, оказав ­
ший огромное влияние на английскую и мировую современную
литературу. Набоков читал в Корнелльском университете лекции,
посвященные его “Улиссу”, которого Набоков считал лучшим из
созданных в XX в. романов (см. в третьем томе интервью, данное
в 1965 г. нью -йоркской образовательной программе “Television 13”).
В этом же интервью Набоков говорит: “О да, пусть меня сравни­
вают с Джойсом, ради Бога, и все же мой английский — это
вялый перешлеп начинающего теннисиста в сравнении с игрой
чемпиона — Джойса” (см. с. 556 третьего тома). Об отношении
Набокова к Джойсу и об их личной встрече говорится также в
интервью 1966 г., данном Альфреду Аппелю-младшему (см. с. 614
третьего тома).
Одиберти9 Жак (1899-1965) — французский поэт, романист
и драматург, известный сложностью синтаксиса и богатством лек­
сикона.
С.318
“Дюжина Набоковап — “Nabokov’s Dozen”, сборник
рассказов, вышедший в свет в 1958 г. В названии сборника обыг­
рана английская идиома baker’s dozen, т. е. “ чертова дюжина” .
Сборник состоял из тринадцати рассказов и “ Библиографических
замечаний” .
С. 319 Мнемозина — богиня памяти в греческой мифологии,
дочь Урана (Неба) и Геи (Земли), мать девяти муз (согласно Ге­
сиоду), прижитых ею от Зевса.
С.321 Темпл, Ширли (р. 1928 г.)
—
американская актриса,
снимавшаяся в 1930-х гг. в мюзиклах и завоевавшая международ­
ную популярность. Продолжала сниматься до 1950 г. В 1960-е гг.
сделала серьезную политическую карьеру.
“Гэзелъ Браун * — “ Hazel Brown”, имя , образованное из описа­
ния личных примет Набокова в его американском паспорте: две
смежных строки содержат Eye Color (Hazel) — “ Цвет глаз (ка­
рие)”, Hair Color (Brown) — “Цвет волос (шатен)” (англ.) .
С.323
...з адана “Белые берут ход назад”...
—
Задача впервые
напечатана в газете “ Последние новости” в 1932 г.; перепечатана
с комментариями автора в сборнике “Poems and Problems” (1971);
задача и комментарии к ней в переводе С. Сафроновой опубли­
кованы по-русски в издании: В. В. Набоков. Pro et Contra. СПб .:
издательство Русского Христианского гуманитарного института,
1997.
Зноско-Боровский, Евгений Александрович (1884-1954) —
русский шахматист и литератор, получивший звание мастера
в 1906 г. после победы на турнире в Нюрнберге. В 1927 г. Набоков


660
С. Ильин, А.Люксембург
напечатал в берлинской газете “Руль” восторженную рецензию на
его книгу "Капабланка и Алехин” .
...и
ни единый не обнаружил имени великого карикатуриста...
в последнем предложении...
—
Последнее предложение начинается
в оригинале так: "The ranks of words I reviewed were again so
glowing...” Приложив некоторые усилия, можно обнаружить в по­
следних двух словах фамилию американского карикатуриста Отто
Соглоу (Otto Soglow, 1900-1975).
Through the window o f that index...
—
В одном из отвергнутых
затем вариантов предисловие заканчивалось так: "Как говорит
где-то Джон Шейд:
Nobody will heed my index,
I suppose,
But through it a gentle wind e x
Ponto blows1.
Видимо, Набокову не захотелось влагать в уста Шейда столь
явное "мой указатель” . Возможно, сделай он это, спор о том, кто
именно — Шейд или Кинбот — является в "Бледном пламени”
автором комментария и указателя, не продолжался бы до сих пор.
ГЛАВА ПЕРВАЯ
1
С.325 „щель слабого света между двумя вечностями тьмы.
—
Сравним это со словами Вана Вина: "...ско л ько бы кратким
(а тридцатилетний отрезок, право же, краток до неприличия!) ни
было осознаваемое нами собственное бытие, оно представляет
собой не точку в вечности, но скорее щель, складку, трещинку,
идущую по всей ширине метафизического времени, рассекая его
и сияя и — как бы узка она ни была — отделяя плоскость сзади
от плоскости впереди” (см. главу 42 первой части "Ады”).
С 326 ...поиски Бэконовских акростихов в твореньях Шекспи­
ра...
—
Имеется в виду теория о том, что автором произведений
1Думаю, никто не обратит внимания на мой алфавитный ука­
затель, но сквозь него дует ex ponto (т. е . с моря (лат .)) ласковый
ветер (англ.) .


комментарии
661
Шекспира был на самом деле его современник, философ и госу­
дарственный деятель Фрэнсис Бэкон (1561-1626).
С.327 Так оно и следует из теории рекапитуляции...
—
Эта
теория, называемая также биогенетическим законом*9, выдвину­
та в 1888 г. немецким зоологом-дарвинистом Эрнстом Хакелем
(1834-1919). Суть ее в том, что развитие эмбриона следует эволю­
ционному развитию вида.
2
С. 329 Ползти по этому беспросветно-черному туннелю...
—
"Основным развлечением восьми приходящих сюда детей был
запутанный лабиринт из чем-то мягким обитых туннелей, как раз
такой высоты, чтобы по ним можно было ползать на всех четы­
рех... Давид уже отчасти его перерос, хотя по-прежнему обожал
проползать через туннели” ("Под знаком незаконнорожденных”,
глава 12).
...и
четою играющих мух, поочередно садящихся на пол.
—
"...и
Пифагор (он уже внутри) вычерчивает тени оконных рам на по­
лированном ярком полу, где резвятся мухи (я сажусь, а ты взззле-
таешь; я ззужу, а ты садись; и дерг-дерг-дерг; и обе позудели)”
(“Под знаком незаконнорожденных”, глава 14).
С 330 ...с неизъяснимым замиранием смотрел на горсть басно­
словных огней...
—
" И тогда-то он вдруг увидел то, что теперь
вспомнил на Яйле, — горсть огней вдалеке, в подоле мрака, меж­
ду двух черных холмов: огни то скрывались, то показывались
опять, и потом заиграли совсем в другой стороне, и вдруг исчезли,
словно их кто-то накрыл черным платком” ("Подвиг”, глава 6);
"И вдруг Мартын увидел в окно то, что видел и в детстве, — огни,
далеко, среди темных холмов; вот кто-то их пересыпал из ладони
в ладонь и положил в карман” ("Подвиг”, глава 38).
3
С. 332 Куропаткин, Алексей Николаевич (1848—1925) — рус­
ский военачальник, во многом повинный в неудачах русско-
японской войны. После Февральской революции был арестован,
но затем освобожден Временным правительством. В мае 1917 г.
вышел в отставку и до конца своих дней жил у себя в имении
в Псковской губернии.


662
С. Ильин, А Люксембург
4
С. 334 Зуттнер, Берта фон (1843-1914) — австрийская писа­
тельница и общественная деятельница; считается, что именно она
подала Альфреду Нобелю мысль об утверждении Нобелевской
премии мира, лауреатом которой сама же затем и стала (1905).
В 1892-1899 гг. редактировала международный пацифистский
журнал “Долой оружие!”, названный по ее знаменитому роману
(1889).
. . . альманаха “Воздушные пути”, издаваемого в Нью-Йорке Ро­
маном Гринбергом.
—
В 1939 г. Набоков, нуждаясь в деньгах, на­
печатал в парижской газете “Последние новости” объявление о
том, что дает уроки английского языка. Одним из трех откликнув­
шихся был Роман Гринберг, бизнесмен, живо интересовавшийся
литературой. Они подружились, и дружба эта продолжилась в
США, куда перебрался Гринберг и где он издавал и редактировал
русскоязычный журнал “Опыты” и альманах “Воздушные пути” .
ГЛАВА ВТОРАЯ
2
С. 342 . .многоугольным фаберовским карандашом...
—
Немецкая
семья Фаберов основала одну из крупнейших фирм в мире по
производству карандашей. Основы дела заложил Каспар Фабер
(ум. 1784). Его правнук Лотар фон Фабер (1817-1896) создал все­
европейскую карандашную компанию, а родной брат Лотара
Эберхард Фабер (1822-1879) продолжил семейное дело в Амери­
ке. “Эберхард Фабер No 23/8” упоминается в “Под знаком неза­
коннорожденных” (глава 10).4
4
С.352 На четвертом пальце правой руки горит блеск двух обру­
чальных колец: отцовское, слишком для нее широкое, привязано чер­
ной ниточкой к ее собственному кольцу.
—
“ Помню, как сидела
матушка, сложив на подоле руки и покручивая отцовское обру­
чальное кольцо (что она делала обыкновенно, когда ничем не
была занята); она носила его на том же пальце, что и свое, хоть
оно было так ей велико, что приходилось их связывать черной
ниткой” ( “Подлинная жизнь Себастьяна Найта”, глава 3).


Комментарии
663
Когда мне снятся умершие, они всегда молчаливы, озабочены,
смутно подавлены чем-то .. .
—
Нам ведомо и з с нов, ка к нелегки
С усопшими беседы, ка к глухи
Они к стыду, к испугу, к то шноте
Икчувству,чтоони —нете,нете.
Так школьный друг, что в дальнем пал сраженье,
В дверях кив ком нас встретит и в смешснье
Приветливости и могильной стужи
Укажет на подвал, где стынут лужи.
(иБледное пламя", строки 589-596)
ГЛАВА ТРЕТЬЯ
1
С.353
. . . floreat 1380...
—
Указан год Куликовской битвы.
С 354 ...Николай Александрович Набоков... участвовал в 1817
году... в руководимой капитаном... Василием Михайловичем Голов-
ниным картографической экспедиции на Новую Землю...
—
Как
показали изыскания Б. Бойда, Набокова ввел в заблуждение его
уже упоминавшийся двоюродный брат С. С Набоков; их прадед
не участвовал в экспедиции В. М . Головнина (1776-1831) на Но­
вую Землю, собственно, и экспедиции такой в 1817 г. быть не
могло — в этот год Головнин, незадолго до того освободившийся
из полуторагодичного японского плена, оправился на шлюпе
“ Камчатка” в кругосветное плавание, продлившееся два года
(возможно, обоих Набоковых ввело в заблуждение наличие на
Новой Земле горы Головнина). “ Река Набокова” появилась на
Новой Земле позже, это имя дал ей в честь своего друга Н. А. На­
бокова граф Литке (см. ниже) во время первой картографической
экспедиции на этот остров.
Литке, Федор Петрович, граф (1797—1882) — русский иссле­
дователь и географ, один из основателей (1845) и затем вице-
президент Русского географического общества. В 1817-1819 гг.
участвовал в кругосветном плавании В. М . Головнина. В летние
месяцы 1821—1824 гг. провел первые научные исследования Но­
вой Земли и картографические съемки ее западного побережья.
Врангель, Фердинанд Петрович, барон фон (1797—1870) — ис ­
следователь берегов Восточной Сибири, еще один участник кру­
госветного плавания на “Камчатке” .


664
С.Ильин, А.Люксембург
Иван Александрович Набоков (1787—1852) — генерал, участник
войны 1812 г., награжденный многими орденами, в том числе за
Бородинское сражение. В 20-е гг. жил с женой, сестрой Ивана
Пущина, в Пскове, считается, что к ним несколько раз наезжал из
Михайловского ссыльный Пушкин. В 1848 г. уволен по состоя­
нию здоровья из армии и назначен комендантом Петропавловс­
кой крепости и директором Чесменской богадельни. В 1849 г. был
определен председателем следственной комиссии по делу петра­
шевцев, благо они у него же в Петропавловской крепости и си­
дели.
С. 356 Грауну Карл-Генрих (1704-1759) — немецкий компози­
тор, автор 30 опер (либретто двух из них написал Фридрих Вели­
кий (1712-1786), придворным капельмейстером которого он был).
Грауном написана также кантата “Смерть Иисуса” , исполнявша­
яся в Германии до конца XIX в.
С. 357 МенцелЬу Адольф фон (1815-1905) — немецкий живопи­
сец, автор картин на исторические темы, некоторые из которых
посвящены правлению Фридриха Великого. Набоков, видимо,
имеет в виду картину “Концерт Фридриха II в Сан-Суси” .
ават ары — в индуизме перевоплощения божества в различных
людей и животных.
Аксель фон Ферзен — скорее всего, Ганс Аксель фон Ферзен
(1755-1810), швед по национальности, служивший во француз­
ской армии. Во время Войны за независимость (1775-1783) сра­
жался вместе с французами на стороне Америки. Был близким
другом Марии-Антуанетты и в 1791 г. организовал закончивший­
ся неудачей побег королевского семейства из Парижа, причем
правил вместо кучера каретой беглецов, а при аресте короля и
королевы в Варенне сумел бежать за границу. Вернулся в Ш ве­
цию, стал маршалом королевства. После смерти в 1810 г. крон­
принца Христиана-Августа народная молва обвинила фон Ферзе-
на в его отравлении, и на похоронах принца толпа забила мар­
шала до смерти.
С. 358 МорнЫу Шарль-Опост-Луи-Жозеф, граф де (1811-1865) —
побочный сын голландской королевы Гортензии де Богарнэ
(жены Луи Бонапарта, брата Наполеона I), усыновленный бездет­
ным графом де Морни. В качестве лейтенанта французской армии
служил в Африке, затем на полученные от матери деньги основал
свекольный завод, был избран депутатом, участвовал в двух рево­
люциях, увлекался, теряя и наживая состояния, финансовыми
спекуляциями, состоял при президентстве своего единоутробного
брата Людовика-Наполеона в министрах внутренних дел, провел


Комментарии
665
год с небольшим (1856-1857) французским послом в С. - Петер­
бурге, где женился на княжне Трубецкой, затем был президентом
Законодательного корпуса, посвящая свои досуги писанию под
псевдонимом де Сен-Реми не имевших большого успеха водеви­
лей, в 1862 г. стал герцогом. Альфонс Доде, служивший у Морни
секретарем, вывел его под именем Мор в романе “Набоб” . Инте­
ресно, что фамилию Богарнэ носит в “Аде” шантажист Ким.
С. 360 Лорис-Меликову Михаил Тариелович, граф (1825-1888) —
один из замечательнейших военных и государственных деятелей
России, министр внутренних дел (1880—1881) при Александре II,
разработавший программу умеренных реформ. Ушел в отставку
после того, как взошедший на престол после смерти своего пред­
шественника Александр III отказался от реформ и стал проводить
политику укрепления самодержавия.
С 361 Дядя Константин служил по дипломатической линии...
—
В частности, с мая 1917 г. Константин Дмитриевич Набоков воз­
главлял русское посольство в Лондоне, а впоследствии активно
участвовал в подготовке английской интервенции в Советскую
Россию.
вел. кн . Сергей — Сергей Александрович (1857—1905), москов­
ский генерал-губернатор, погибший 4 февраля 1905 г. от бомбы,
брошенной эсером-террористом Каляевым.
С.362 “Титаник”— английский пароход, затонувший в 1912 г.
после столкновения с айсбергом. В катастрофе погибло 1512 че­
ловек.
Он опубликовал “Злоключения Дипломата”...
—
На самом деле
книга называется “Испытания дипломата” ; это мемуары, печатав­
шиеся в Стокгольме в 1921 и 1923 гг.
Витте, Сергей Юльевич, граф (1849-1915) — российский го­
сударственный деятель. Возглавлял русскую делегацию при под­
писании Портсмутского мира (см. ниже).
Рузвельту Теодор (1858-1919) — 26-й президент США (1901—
1909).
Портсмутский мир — мирный договор между Россией и Япо­
нией, подписанный 5 сентября 1905 г. в Портсмуте (США).
2
С 362 Рождествено — Приведем справку из Энциклопедичес­
кого словаря Брокгауза и Ефрона (в основных томах статьи о
Рождествено нет; эта взята из II, дополнительного тома (1907)):


666
С.Ильин, Л.Люксембург
“сел. СПб . губ., Царскосельского у., при р. Оредежи, на СПб.-
Варшав. шоссе, в 7 вер. от ст. Варш. жел . дор. Сиверской. Боль­
ница, школа, народный театр, лесопильный завод. Жит. постоян­
ных ок. 1000, летом много дачников. В 1780 г. Р . было
преобразовано в уездный город (Рождественского уезда), но с
основанием г. Гатчины в 1798 г. город Р. упразднен, а уезд пере­
именован в Софийский, впоследствии Царскосельский.”
Сиверская — Еще одна справка из словаря Брокгауза и Ефро­
на, относящаяся практически ко времени рождения Набокова
(1900): “ст. Варш. жел . дор., в 62 в. от С. -Петербурга, С. -Петер­
бургской губ., Царскосельского у., при р. Оредеже. Дачное место;
жителей летом до 6000. Местность красивая, лесистая и здоровая.
Правосл. црк., аптека, летом театр. Постоянное население —
финны-лютеране” .
С. 363 ...пистолетная дуэль Рылеева с Пушкиным, о которой
так мало известно...
—
Известно о ней ,’в частности, со слов
Пушкина: “Очень знаю, что я его учитель в стихотворном языке,
но он идет своею дорогою. Он в душе поэт. Я опасаюсь его не на
шутку и жалею очень, что его не застрелил, когда имел тому
случай, — да черт его знал” (из письма А.А. Бестужеву, 24 марта
1825 г.) .
Дельвиг, Антон Антонович (1798—1831) — поэт, издатель “Ли­
тературной газеты”, близкий друг Пушкина со времен Лицея.
С. 365 Толстой, Петр Андреевич, граф (1645-1729) — прибли­
женный Петра I, выполнявший разнообразные дипломатические
поручения царя.4
4
С. 371 “Voisin ” — один из первых бипланов, построенный бра­
тьями Фарман в 1907 г.
С.372 Он уверял, что у него неизлечимая болезнь сердца и что
для облегчения припадка ему непременно нужно лечь навзничь на
пол... помер от грудной жабы.
—
Вспомним, что от этой же болез­
ни умер и Себастьян Найт, и его мать. “Дверь отворяется. Виден
Себастьян Найт, распластанный на полу своего кабинета. У стола
Клэр собирает в опрятную стопку отпечатанные страницы. Во­
шедший замирает. “Нет, Лесли, — с пола говорит Себастьян, —
я не умер. Я завершил сотворение мира, и это мой отдых суббот­
ний” ( “Подлинная жизнь Себастьяна Найта”, глава 9).


Комментарии
667
5
С 374...в горах Америки моей/ вздыхать по северной России.
—
парафраз пушкинских строк из строфы L главы первой “Евгения
Онегина” :
Под небом Африки моей,
Вздыхать о сумрачной России...
7
С. 376 “Bibliotheque Rose* — “Розовая библиотека”, выходив­
шая во Франции серия детских книг.
С 377 Мте de Segure, nee Rostopchine — Софья Федоровна Се-
пор (1799-1874), дочь видного русского государственного деятеля
Ф. В. Ростопчина (1763-1826), ставшая французской писатель­
ницей.
ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ
3
С.384
. . . виднелась за рамкою акварели таинственная тропин­
ка... мальчик ступил в такую картинку прямо с кровати...
—
“ Над
маленькой узкой кроватью... висела на светлой стене акварельная
картина: густой лес и уходящая вглубь витая тропинка. Меж тем
в одной из английских книжонок... был рассказ о такой картине
с тропинкой в лесу прямо над кроватью мальчика, который
однажды, как был, в ночной рубашке, перебрался из постели в
картину, на тропинку, уходящую в лес” ( “Подвиг”, глава 2).4
4
С 385 ..мисс Рэчель, памятная только по бисквитам... которы­
ми она незаконно делилась со мной, уже почистившим зубы.
—
“ После обеда мы сидели в его кабинете, он глоточками потягивал
кофе и слушал жалобы мачехи на пагубную привычку
Mademoiselle давать сладости моему младшему брату, уложивши
его в постель...” ( “Подлинная жизнь Себастьяна Найта”, глава 1).


668
С.Ильин, А.Люксембург
С. 386 Корелли, Мария (1855-1924) — английская писательни­
ца, автор 28 романтически-мелодраматических романов, пользо­
вавшихся огромной популярностью. Вспомним также: “ ...и кто
поэтому не понимает и никогда не поймет, как циничны сегодня
племянницы Марии Корелли...” ( “Подлинная жизнь Себастьяна
Найта”, глава 6).
5
С .390 Яремич, Степан Петрович (1869-1939) — живописец и
график, близкий к “Миру искусства”, знаток западно-европей­
ского искусства.
Добуж инский, Мстислав Валерианович (1875-1957) — русский
график и театральный художник, член “ Мира искусства” . В 1912—
1914 гг. давал уроки рисования юному Набокову. Они возобнови­
ли знакомство (продолжившееся затем и в Америке) в Берлине в
1926 г. Тогда же Набоков посвятил Добужинскому стихотворение.
С. 391 ...дослужился в шестидесятых годах до Промонтори-
Пойнт, Ютаха.
—
В 1862 г. Конгресс США принял решение о
строительстве трансконтинентальной железной дороги, а 10 мая
1869 г. в городе Промонтори, штат Юта (“Ютаха” в набоковском
написании), две ветки этой дороги, восточная и западная, соеди­
нились.
ГЛАВА ПЯТАЯ
2
С.397...дом, где-то после Советской революции, сгорел дотла... —
Неточность, дом простоял до Второй мировой войны и был со­
жжен немцами.
С. 398 Из всех карандашей только белый сохранял свою дев­
ственную длину —пока я не догадался, что... водя им, можно было
вообразить все, что угодно.
—
“ Но зато очиненные... Помнишь —
белый? Всегда самый длинный, — не то что красные и синие, —
оттого, что он мало работал, — помнишь?” — “ ... Положим, он у
меня потом разошелся всласть. Именно потому, что рисовал не­
видимое. Можно было массу вообразить. Вообще — неограничен­
ные возможности” ( “Дар”, глава 3).


Комментарии
669
5
С 402 ...высокий, с ксантиновой дыркой сугроб...
—
Ксантиной
называется родственное мочевой кислоте химическое вещество,
которое в соединении с азотной кислотой дает лимонно-желтый
цвет.
С 404 ...призрачная Иезавель из дурацкой трагедии Расина.
—
Имеется в виду жена библейского царя Ахава, которая “истребля­
ла пророков Господних” и была за то съедена псами. Героиня
трагедии Жана-Батиста Расина (1639-1699) “Аталия”, дочь Иеза­
вели, рассказывает, как призрак матери явился к ней с грозными
прорицаниями.
С. 405
...так
мог бы семенить к ближайшему эвтаназиуму од-
ряхлевш ий повеса...
—
Под “эвтаназиумом” Набоков разумеет
место легкого и безболезненного умерщвления. Скорее всего, ис­
пользованное в оригинале слово euthanasium выдумано Набоко­
вым, во всяком случае, оно отсутствует и в словаре Уэбстера, и в
Оксфордском словаре английского языка.
Сомнус — бог сна у древних римлян (греки называли его Гип-
нос), сын Никты (Ночи) и брат Танатос (Смерти).
С. 406 "Suchard* — сорт швейцарского шоколада.
“La Revue des Deux Mondes ” — литературно-художественный
журнал, регулярно выходивший во Франции с 1831 по 1944 г.
Бурж е, Поль-Ш арль-Жозеф (1822—1935) — французский поэт,
критик и романист, очень популярный перед Первой мировой
войной. В 1901 г. обратился в католицизм, после чего в его рома­
нах стали усиливаться мотивы морализаторства, патриотизма,
преданности церкви и монархии. Такого Бурже, видимо, и читает
Mademoiselle. Дважды (один раз неявно) он упоминается в “Аде”
в связи с “внутренним монологом”, идею которого он позаим­
ствовал, как считает Ван Вин, у Льва Толстого.
С.407 ...Фаберже, чьи высоко ценимые царской семьей минераль­
ные монстры...
—
Карл Густавович Фаберже (1846—1920) назван
Британской энциклопедией величайшим из когда-либо существо­
вавших ювелиров и золотых дел мастеров. Фирма Фаберже была
основана в С.-Петербурге отцом Карла Густавовича в 1842 г., но
настоящий ее расцвет наступил после 1870 г., когда в ней начал
работать Карл Густавович, привлекший к работе своих сыновей и
нескольких выдающихся ювелиров, швейцарских и русских. Осо­
бенно знамениты были пасхальные яйца Фаберже, первое из
которых заказал ему в 1884 г. Александр III. После революции


670
С. Ильин, А.Люксембург
1917 г. он эмигрировал и умер в той самой Лозанне, где доживала
свои последние годы Сесиль Миатон, Mademoiselle Набокова.
Отношение Набоковых к изделиям Фаберже, видимо, наиболее
полно выражено в рассказе “Помощник режиссера” (см. третий
том): “Сработавшая их ювелирная фирма наживала порядочные
барыши, при всяком торжественном случае преподнося импера­
торской чете ту или иную эмблему тяжеловесной державы (и что
ни год — все более дорогую): скажем, аметистовую глыбу с уты­
канной рубинами бронзовой тройкой, застрявшей на вершине,
словно Ноев ковчег на горе Арарат; или хрустальный шар вели­
чиною в арбуз, увенчанный золотым орлом с квадратными бриль­
янтовыми глазами, очень похожими на распутинские (много лет
спустя Советы показали наименее символичные из этих поделок
на Всемирной Выставке — в качестве образчиков своего процве­
тающего искусства)” .
6
С 410 Madame de RambouiUet — Катрин де Вивон, маркиза де
Рамбуй (1588-1665). Дочь итальянки и французского посланника
в Риме, она, оказавшись в Париже, нашла двор Генриха IV гру­
бым и неразвитым и в 1618 г. создала для хорошо воспитанных,
остроумных людей собственный салон, в котором перебывали
едва ли не все литературные и ученые знаменитости того времени.
7
С. 411 Изображение Шильонского замка заменила аляповатая
т ройка.
—
Шильонский замок является своего рода символом
Швейцарии. Он стоит на скале над Женевским озером, был не­
когда тюрьмой и воспет в этом качестве Байроном в поэме “Ш и­
льонский узник” (1816).
ГЛАВА Ш ЕСТАЯ
1
С 415 ..лсрылья Гавриила у Фра Анджелико...
—
Итальянский
живописец Гвидо ди Пьетро (ок. 1400-1455), стал между 1420 и
1422 г. доминиканским монахом и принял имя Фра Джованни да
Фьезоле, т. е. “брат Джованни из монастыря Фьезоле”; прозвище


Комментарии
671
Анджелико (Ангелический) он получил уже после смерти за свои
добродетели. На нескольких его “Благовещениях” архангел Гав­
риил изображен с радужными крыльями.
С 416 ...хранимого в Бодлианском собрании...
—
Библиотека Ок­
сфордского университета, основанная в XIV в., была затем (ок.
1550) почти уничтожена Эдуардом VI и вновь восстановлена к
1602 г. коллекционером восточных рукописей сэром Томасом
Бодпи, именем которого и стала называться. С начала XVII в. эта
библиотека бесплатно получает по экземпляру каждой изданной
в Англии книги.
2
С. 417 Шимкевич, Владимир Михайлович (1858-1923) — рус­
ский зоолог, с 1920 г. член Российской академии наук.
...на
том чердаке среди гербариев, полных эдельвейсов, синих па -
лемоний, первоцветов, оранжевочсрасных лилий и иных собранных в
Давосе цвет ов...
—
Давос — это курортный город в швейцарском
кантоне Граубюнден. Напомним, что и Ван с Адой находят на
чердаке (“Ада”, глава 3 первой части) гербарий, собранный в
Швейцарии их матерью Мариной Дурмановой.
С. 418 Мериан, Мария Сибилла (1647—1717) — рисовальщица
и гравировщица, дочь швейцарского гравера Маттеуса Мериана
Старшего (1593—1650). Занималась энтомологией. В 1686—1701 гг.
совершила путешествие в голландскую Гвиану и привезла оттуда
собрание рисунков, которое и было издано в 1705 г. в виде назы­
ваемой Набоковым книги.
Эспер, Эуген-Иоганн-Кристоф (1742—1810) — немецкий есте­
ствоиспытатель, занимавшийся систематикой чешуекрылых.
Буадюваль, Жан-Батист-Альфонс (1801—1879) — французский
энтомолог, выдающийся знаток бабочек.
вел. кн . Николай Михайлович (1859—1919) — историк, автор
трудов по истории XIX в., ин ициатор издания ряда книг, отличав­
шихся образцовым полиграфическим качеством.
Ланг — Художники с такой фамилией (или один и тот же
художник) мелькают в двух романах Набокова: в главке 5 главы 3
и главке 6 главы 7 “Пнина” ( “ ...фресковые портреты преподава­
телей... написаны на стенах университетской столовой великим
Лангом”) и в “Бледном пламени”: “Ланг сделал твой портрет”
(Поэма, строка 682).


672
С.Ильин, А.Люксембург
С 419 Штаудингер, Отто (1830-1900) — немецкий энтомолог,
создатель огромной коллекции и крупный торговец насекомыми.
3
С. 421
...в Томске или Атомске.
—
См. также в главе 5 пятой
части “Ады”: “ ...агентов далекого Атомска” и в главке 3 главы 13
“ Память, говори”: “...ссылка в Томск (ныне Бомбск)”.
. . . с вязаны у меня с исследованиями в МСЗ...
—
Имеется в виду
Музей сравнительной зоологии, в котором Набоков, начиная
с 1942 г., проработал четыре года, занимаясь исследованием ба­
бочек.
С 424 ...кухонный мальчик, энтузиаст, порой занимавший у
меня снаряжение и возвращавшийся часа через два с сачком, в ко -
тором бурлила беспозвоночная живность наряду еще с кое-чем . Рас­
пустив устье перехваченного веревочкой сачка, он, как из рога
изобилия, вываливал свои трофеи — куча кузнечиков, песок, разло­
манный надвое гриб, рачительно подобранный по дороге домой, еще
кузнечики и единственная оббитая белянка.
—
“ Помню еще: хва­
тился я однажды сачка, вышел его искать на веранду и встретил
откуда-то возвращавшегося с ним на плече, раскрасневшегося,
с ласковой и лукавой усмешкой на малиновых губах, денщика
моего дяди. “ Ну уж и наловил я вам”, — сообщил он довольным
голосом, как-то свалив на пол сачок, сетка которого была побли­
же к обручу перехвачена какой-то веревочкой, так что получился
мешок, в котором кишела и шуршала всякая живность, — и Боже
мой, что тут была за дрянь: штук тридцать кузнечиков, головка
ромашки, две стрекозы, колосья, песок, оббитая до неузнаваемо­
сти капустница да еще подосиновый гриб, замеченный по пути
и на всякий случай прибавленный. Русский простолюдин знает и
любит родную природу” ( “Дар”, глава 2).
Мюссе, Альфред де (1810-1857) — выдающийся французский
поэт-романтик и драматург. Набоков перевел его “Декабрьскую
ночь” в 1916 г. и посвятил перевод Валентине Шульгиной.
В 1927 г. он перевел его же “Майскую ночь”, а в 1928 г. сделал
другой перевод “Декабрьской ночи” .
С. 425 Фаре, Леон-Поль (1876-1947) — французский поэт и
эссеист, последовательно примыкавший к символистам, дадаис­
там, кубистам и сюрреалистам, друг Пикассо и Стравинского.


Комментарии
673
Браунинг, Роберт (1812-1889) — английский поэт. Его стихот­
ворение “Моя последняя герцогиня” упоминается также в рома­
нах “Бледное пламя” (см. комм . Кинбота к строкам 671-672) и
“ Смотри на арлекинов!” (глава 2 четвертой части). В “Аде” он
фигурирует под именем Роберт Браун.
Камюу Альбер (1913-1960) — французский писатель и фило­
соф. Набоков относился к нему пренебрежительно. См., напри­
мер, в интервью нью-йоркской телепрограмме “Television 13”
(сентябрь, 1965): “Я, например, нахожу второсортными одноднев­
ками произведения многих писателей с раздутой репутацией —
таких как Камю, Лорка, Казандзакис, Д. Г. Лоуренс, Томас Манн,
Томас Вулф и буквально сотни других “великих” заурядностей”
(см. с. 554 третьего тома).
С. 426 ...скуповатый постановщик... наших взрослых снов...
—
Образ “постановщика снов” несколько раз возникает в произве­
дениях Набокова, например в “Подлинной жизни Себастьяна
Найта” (глава 19): “ ...с обоими Себастьян не был знаком, их
поместил сюда постановщик сна — просто потому, что для запол­
нения сцены сгодится всякий”; в “Под знаком незаконнорож­
денных” (глава 5): “Естественно, сценарий дневной памяти куда
точнее в фактических деталях, ведь постановщикам снов (обык­
новенно их несколько, в большинстве безграмотных, из среднего
класса, вечно куда-то спешащих) постоянно приходится что-то
выкидывать, приукрашивать и переставлять для приличия...” ;
в “Лолите” (глава И первой части): “Гейзиха и Гейзочка ехали
верхом вокруг озера, и я тоже ехал, прилежно подскакивая раско­
рякой, хотя между ногами вместо лошади был всего лишь упругий
воздух — небольшое упущение, плод рассеянности режиссера
сна” .
. . .в Бад-Киссингене (Бавария)...
—
Курортный город Бад-Кис-
синген Набоков поминает в романе “Под знаком незаконнорож­
денных” (глава 17): “Стол с закусками: тарелка бутербродов с
селедкой и ведро воды в окружении кружек, прибывших сюда
с различных немецких курортов (на кружке Круга — вид Бад-
Киссингена)” .
Муромцеву Сергей Андреевич (1850-1910) — политический де­
ятель, публицист, один из основателей конституционно-демокра­
тической партии. После роспуска I Думы председательствовал на
Выборгском совещании.
С. 427
...к
моим ретиарским занятиям — От лат. retiarius; так
в Древнем Риме называли гладиаторов с сетью.
22 В.Набоков.T.5


674
С.Ильин, А.Люксембург
4
С. 428 . . .темную аберрацию кармелит ки Сиверса...
—
Энцикло­
педический словарь Брокгауза и Ефрона содержит статью лишь о
Густаве Ивановиче Сиверсе (1843—1898), петербургском энтомо­
логе, сообщая, впрочем, что отец его также был энтомологом,
собравшим большую коллекцию и составившим списки бабочек
Петербургской губернии. Видимо, отец и имеется Набоковым в
виду, поскольку Густав Иванович, бывший, кстати, секретарем
великого князя Николая Михайловича (о котором см. комм, к
с. 418) коллекционировал преимущественно жуков.
...еще одной *либеллулой ”...
—
Семейство стрекоз имеет номен­
клатурное название Libellulidoe.
Ты видела лицо всемирно знаменитого гроссмейстера Вильгельма
Эдмундсона, когда он, давая в минском кафе сеанс одновременной
игры...
—
выпад, направленный прежде всего в адрес известного
американского критика Эдмунда Уилсона (1895-1972), с которым
Набокова связывала долгая дружба и который после выхода в свет
набоковского перевода “Евгения Онегина” обрушился на него с
жестокой критикой, порицая перевод, в частности, за ошибки в
русском языке (которого сам Уилсон практически не знал).
“ Минское кафе” попало сюда из-за пассажа Уилсона в статье,
содержащей критику набоковского “Евгения Онегина”: “Я слы­
шал, что мистер Набоков настаивает на превосходстве петербур­
гского произношения перед московским, и потому несколько
удивлен, увидев, что он рекомендует использовать произношение
минское” .
5
С. 429 аврелианцы — нарицательное название коллекционеров
бабочек, происходящее от названия английского Аврелианского
общества.
С. 430
...описанаКречмаром...отдавегоимяслепцуводномиз
романов.
—
Фамилию Кречмар получил герой романа “Камера
обскура” .6
6
С 433 ... “ночной фиалки9*русских поэтов...
—
например Алек­
сандра Блока (поэма “Ночная фиалка”).


Комментарии
675
С. 434 Longs Peak — вершина в Скалистых горах (14 000 футов).
to whom it may concern — стандартная фраза, используемая
в начале приказов, рекомендательных писем и т. п.
ГЛАВА СЕДЬМАЯ
1
С 436 Punch — английский иллюстрированный журнал, выхо­
дивший с 1841 по 1992 г. Полное название — “ Панч, или Лондон­
ский Кавардак” .
Пиры, Роберт Эдвин (1856-1920) — американский полярный
исследователь, 6 апреля 1909 г. одним из первых достигший
района Северного полюса.
Блерио, Луи (1872-1936) — французский авиаконструктор и
летчик, 25 июля 1909 г. первым перелетевший через Ла-Манш
(из Кале в Дувр) на собственной конструкции моноплане
“ Блерио XI” с двигателем в 28 л.с .
С 439 Словно луны Ю питера, бледные ночные бабочки враща­
лись вокруг одинокого фонаря. — “Тихое потрескиванье полирован­
ных панелей в синеватой ночи, долгий печальный вздох тормозов
на смутно угадываемых станциях, кверху скользит тисненая кожа
сторки, и возникает перрон, мужчина катит багаж, молочный шар
фонаря, бледная бабочка вьется вокруг, звякает невидимый моло­
ток, проверяя колеса” ( “Подлинная жизнь Себастьяна Найта”,
гла ва I).
2
С. 440 Daniel Ноте — Даниель Дуглас Хум (Хоум или Хьюм,
1833-1886), шотландский спирит и медиум, пользовавшийся по­
кровительством многих августейших особ, в том числе Алек­
сандра III, Наполеона III и его жены императрицы Евгении. Сла­
вен тем, что никогда не был разоблачен.
. . . гладил императрицу Евгению по доброй, доверчивой щеке.
—
-
Имеется в виду Евгения де Монтихо, графиня Тебо (1826-1920),
жена Наполеона III. Здесь стоит отметить, что рыбачья деревуш­
ка Биарриц вошла в моду после того, как в 1854 г. там про­
вели некоторое время Наполеон III и императрица Евгения.


676
С.Ильин, А.Люксембург
Последовавшие затем приезды королевы Виктории, Эдуарда VII
и Альфонсо XIII Испанского привели к тому, что Биарриц
стали официально именовать Королевой курортов и курортом
королей”.
3
С 442 ...дочкой сербского натуропата...
—
т. е. приверженца
натуропатии — теории, согласно которой все болезни должны
излечиваться лекарствами природного происхождения.
С. 444
. . . п ен ко вую ручку с микроскопическим оконцем...
—
“ Как
странно томил поэта образ этих старомодных кошмаров” , — го ­
ворит по поводу несколько иного сувенира Кинбот в комм, к
строке 93 поэмы Шейда. Вот два примера: “Круг разглядывал
валявшиеся по полке скудные вещицы: старый ржавый велоси­
педный звонок, бурую теннисную ракету, вставочку из слоновой
кости с крохотным хрусталиком на конце. Он заглянул в него,
прикрыв один глаз, и увидал киноварный закат и черный мост”
{“Под знаком незаконнорожденных”, глава 15); “Миражи мотелей
в глазке сувенирной ручки” (“Смотри на арлекинов!”, глава 2
третьей части).
ГЛАВА ВОСЬМАЯ
2
С. 449 ...Sigismond Lejoyeux занимался надуванием огромного
горчичного шара.
—
Фамилия “ воздухоплавателя” образована от
фр. joyeux — “ веселый, радостный” . Вместе с тем “радость, весе­
лье” по -немецки — Freude. Таким образом, Sigismond Lejoyeux
это, в сущности, Зигмунд Фрейд (Freud), надувающий воздушные
шары своих пустых идей.
С. 450 М акс Линдер — псевдоним Габриеля Ливьеля (1883—
1925), французского комика эпохи немого кино.
С. 451 Лурд — город на юге Франции у подножия Пиренеев.
С 11 по 16 июля 1858 г. местной 14-летней девочке Бернадетте
Субиру являлась в одной из ближних к городу пещер Богородица,
открывшая ей целительные свойства протекавших под полом
пещеры вод. В 1862 г. Папа подтвердил истинность этих видений;
и с тех пор Лурд стал местом паломничества католиков.


Комментарии
677
3
С 457 Розову Самуил Израилевич (1900-1976) — Добрые от­
ношения между Набоковым и этихм его однокашником продолжа­
лись до самой смерти писателя. Отец Розова был представителем
британской компании “Ш елл” в Петербурге. В 1917 г. Розов
эмигрировал в Англию, учился на инженера в Лондонском уни­
верситете. При поступлении Набокова в Кембридж Розов ссудил
ему свой тенишевский аттестат — Набоков показал его в Кемб­
ридже и объяснил, что у него такой же; на самом деле небольшая
разница имелась: у Набокова была четверка по физике, остальные
пятерки, а у Розова отсутствовала отметка по Закону Божию. Этот
аттестат позволил Набокову поступить в Кембридж без предвари­
тельных экзаменов (впрочем, у него осталось впечатление, что
университетские чиновники его объяснений не поняли и приняли
диплом Розова за его собственный). В 1924 г. Розов уехал в Па­
лестину. Набоков и Розов изредка переписывались, но встрети­
лись лишь в 1962 г. в Швейцарии и мгновенно узнали друг друга.
Возможно, отзвуком этой дружбы является следующий пассаж из
“Пнина” (главка 8 главы 4): “Тимофей Палыч мог легко насчи­
тать по малости шестьдесят близких ему людей, с которыми он
был накоротке знаком года, скажем , с 1920-го и которых никогда
не называл иначе, как Вадим Вадимыч, Иван Христофорович или
Самуил И зраилевич, — каждого по-своему, разумеется, — и они,
столь же тепло к нему расположенные, называли его по имени-
отчеству, крепко пожимая при встрече руку: “A-а, Тимофей Па­
лыч! Ну как? А вы, батенька, здорово постарели!” Отметим, кста ­
ти, и Вадим Вадимыча, который гораздо позднее объявится в
“ Смотри на арлекинов!”
. . . Гайд моего Джекилла...
—
Подразумевается “Странная исто­
рия доктора Джекилла< и мистера Хайда” (1886) Роберта Льюиса
Стивенсона (1850-1894).
. . . т е м н ый Сен'-Готардский туннель...
—
14-километровый тун­
нель под перевалом Сен-Готард в южной Швейцарии, построен­
ный в 1872-1880 гг. По нему проходит железнодорожный путь,
соединяющий Люцерн с Миланом.
О, как сквозили в вышине...
—
В поэме М. Ю. Лермонтова
“ Мцыри” эти строки отсутствуют.4
4
С. 459 Charles Gide — Шарль Жид (1847—1932), французский
экономист.


678
С. Ильин, Л.Люксембург
...чит авший намРостанова “CyranodeBergerac”...
—
Речь идет
о самой популярной из пьес Эдмона Ростана (1868-1918) ‘'Сира­
но де Бержерак” (1897).
С 460 ...начиная с благословенного 1958 года...
—
В этом году в
США была опубликована “Лолита” .
С. 461 “Колокололитейщики переколотили выкарабкавшихся
выхухолей ”.
—
Возможно, отзвуком этих диктантов стала фигура
мелкого чиновника Конкордия Филадельфовича Коло колол итей-
щикова, которого “все зовут Кол” (“Под знаком незаконнорож­
денных”, глава 17).
ГЛАВА ДЕВЯТАЯ
1
С. 465 ...совершал велосипедные прогулки по Черному лесу...
—
Название лесного массива Ш варцвальд (Schwarzwald) в южной
Германии переводится с немецкого как “Черный лес” .
Гессен, Иосиф Владимирович (1865-1943), председатель бер­
линского русского Союза писателей и журналистов, друг
В. Д . Набокова, издатель газеты “Руль”, в которой печатались
стихи и статьи В. В. Набокова, и глава издательства “Слово”,
выпустившего в свет романы “Машенька” и “Король, дама, ва­
лет”, а также сборник стихов и рассказов “Возвращение Чорба”.
Набоков написал посвященный Гессену некролог, напечатанный
31 марта 1943 г. в “Новом русском слове” (Нью-Йорк).
КаминкауАвгуст Исаакович (1865-1940) — публицист, один из
основателей конституционно-демократической партии. В 1920 г.
вместе с И. В. Гессеном и В. Д . Набоковым издавал в Берлине
газету “Руль” .
С 466 “Речь” — ежедневная газета, центральный орган кон­
ституционно-демократической партии. Выходила в Петербурге с
1906 по 1917 г. Закрыта большевиками 8 октября 1917 г. (по но­
вому стилю).
...удалились в Выборг на нелегальное совещание.
—
После разгона
в 1906 г. I Государственной Думы группа ее депутатов (кадетов,
трудовиков и социал-демократов) собралась в Выборге и приняла
обращение “Народу от народных депутатов”, в котором призыва­
ла “граждан всей России” впредь до созыва новой Думы “не
давать ни копейки в казну, ни одного солдата в армию” .


Комментарии
679
...Бейлис был признан невиновным...
—
Имеется в виду спрово­
цированное министерством внутренних дел и всколыхнувшее всю
интеллигентную Россию дело Менделя Бейлиса (1911-1913), бух­
галтера из Одессы, обвиненного в ритуальном убийстве христиан­
ских младенцев. В. Д . Набоков присутствовал на процессе Бейли­
са в Киеве и писал отчеты для газеты “Речь”, за что и был
впоследствии оштрафован правительством.
С. 467 ...вплот ь до покушения на него, совершенного в 1922 году
темным негодяем, которого Гитлер... назначил заведовать делами
русских эмигрантов.
—
28 марта 1922 г. Милюков (см. комм, к
с. 478) выступал перед русской аудиторией в зале Берлинской
филармонии. Двое русских монархистов правого толка Петр Ша-
бельский-Борк и Сергей Таборитский специально приехали из
Мюнхена, чтобы убить Милюкова. Первым стрелял Шабельский,
и В. Д . Набоков, бывший к тому времени политическим против­
ником Милюкова, сбил террориста с ног и прижал к полу, и тогда
Таборитский трижды выстрелил В.Д . в спину. Оба нападавших
были приговорены немецким судом к тюремному заключению, но
уже в мае 1936 г., когда Гитлер назначил русского эмигранта ге­
нерала Бискупского заведовать департаментом по делам эмигран­
тов, Таборитский стал его заместителем.
С 469 Эндрю Фильд — первый “официальный биограф*9Набо­
кова, автор книг “Nabokov. His Life in Art** (“Набоков. Его жизнь
в искусстве” , 1967), одобрительно встреченной Набоковым,
“ Nabokov. His Life in Part” (“Набоков. Его жизнь в частностях”,
1977), содержащей множество достойных мистера Гудмена неле­
пых домыслов (вроде того, что В. Д . Набоков был незаконным
сыном Александра II) и,, наконец, “The Life and Art of Vladimir
Nabokov” (“Жизнь и искусство Владимира Набокова”, 1986), со­
единившей в себе худшие качества двух предыдущих и украшен­
ной такими перлами, как перенос Февральской революции на
1916 г. (с уверениями, будто “временное правительство Алексан­
дра Керенского свергло царский режим”), а Октябрьской — на
сентябрь или утверждение, что Владимир Набоков в письмах к
•матери называл ее Лолитой).
“Право леволиберальный журнал, основанный И. В. Гессе­
ном в 1898 г. в Петербурге.
2
С. 470 Тенишевское Училище — одна из лучших в России того
времени школ, основанная в 1900 г. на пожертвованный князем


680
С.Ильин, А.Люксембург
Вячеславом Тенишевым капитал в миллион рублей. Несколько
раньше Набокова в ней учился О. Э . Мандельштам. В зале Тени-
шевского училища происходили собрания конституционно-де­
мократической партии и заседания Литературного фонда (о кото­
ром см. комм, к с. 520).
4
С. 475 Помню, в какое бешенство приходили добрейшие и благо­
намереннейшие из моих наставников оттого, что я решительно
отказывался участвовать, в виде бесплатного добавления к школь­
ному дню, в каких-то кружках, где избиралось “правление”и чита­
лись исторические рефераты...
—
“В том же, а может быть, в сле­
дующем году новый школьный директор “с идеями” решил
развить у старшеклассников то, что он называл “общественно-
политическим сознанием” . У него имелась целая программа —
собрания, дискуссии, создание партийных группировок, — ну,
в общем, много чего. Ребят поздоровее от этих сборищ освобож­
дали по той простой причине, что, будучи задержанными после
уроков или во время перемены, они немедля принимались пося­
гать на свободу сограждан. Круг свирепо высмеивал дураков и
подлиз, клюнувших на этот гражданский вздор. Директор, при
том, что он подчеркивал чисто добровольный статус участия,
предупредил Круга (первого ученика класса), что его индивидуа­
листическая позиция создает опасный прецедент” (“Под знаком
незаконнорожденных”, глава 5).
С. 477 Дзерж инский, Феликс Эдмундович (1877-1926) — пер­
вый глава Всероссийской чрезвычайной комиссии, или ВЧК, со ­
зданной 20 января 1917 г. и являвшейся тайной полицией боль­
шевиков.
Ягода, Генрих Григорьевич (1891—1938) — один из воспитан­
ников и преемников Дзержинского на этом посту, ставший одним
из организаторов ОГПУ и затем НКВД. Расстрелян как “враг
народа” .5
5
С. 478 М илюков, Павел Николаевич (1859-1943) — политик,
историк, публицист, лидер конституционно-демократической
партии.


Комментарии
681
. . . са м ая влиятельная из правых газет наняла сомнительного
ж урналиста...
—
Летом 1911 г. “Речь” напечатала статью, в кото­
рой некий Снессарев, сотрудник консервативной газеты “Новое
время”, обвинялся в получении крупных взяток от компании
“ Вестингауз” , в то время прокладывавшей в Петербурге трамвай­
ные пути и поставлявшей для них трамваи. Снессарев в ответной
статье постарался облить грязью редакторов “Речи”, написав ,
в частности, что В.Д . Набоков спасся от бедности лишь тем, что
женился на богатой московской купчихе. В. Д . Набоков обратился
к редактору “Нового времени” Михаилу Суворину с требованием
напечатать опровержение, присовокупив, что в противном случае
вынужден будет считать Суворина ответственным за писанину
Снессарева и что это повлечет за собой дуэль. Суворин печатать
опровержение отказался, сообщив, что за Снессарева не отвечает,
но и от дуэли отказался тоже. Когда В. Д . Набоков изложил всю
историю в “Речи”, Суворин в “Новом времени” заявил, что не
мог счесть вызов действительным, поскольку тот-де был произве­
ден с нарушениями дуэльного кодекса. В ответ В. Д . Набоков
напечатал записку Суворина с отказом ответить “на Ваш вызов”,
прибавив, что вызывать Суворина вторично, видимо, не имеет
смысла, поскольку он и за себя не отвечает. Отметим, что отцу
Веры Евсеевны Набоковой, Евсею Слониму, также случилось
однажды вызвать Михаила Суворина на дуэль по схожему поводу
и со схожими результатами.
С.479 ...портрет моей матери работы Бакста...
—
Бакст (Ро­
зенберг) Лев Самуилович (1866—1924) — русский живописец, гра­
фик, театральный художник, член “Мира искусства” . В связи с
этим портретом Набоков пишет: “ ...Александр Бенуа рассказал
мне в Париже, что вскоре после Советской Революции он перевез
все работы Бакста, а также несколько своих, например “Дождли­
вый день в Бретани” , из нашего дома в Музей Александра III
(ныне государственный)” .
С. 482
...с ердце мое поднялось...
—
Свои тогдашние пережива­
ния Набоков передал в написанном в 1932 г. рассказе “Лебеда” .
ГЛАВА ДЕСЯТАЯ
1
С. 483 Рид, Томас Майн (1818-1883) — английский романист,
ирландец по происхождению. В 1838 г. переселился в Северную
Америку, участвовал в торговых и охотничьих экспедициях,


682
С.Ильин, А.Люксембург
а также в войне с Мексикой (1846), во время которой был про­
изведен в капитаны. Затем он вернулся в Лондон и занялся пи­
сательской деятельностью.
С. 485 Купер, Джеймс Фенимор (1789-1851) — первый из
крупных романистов Америки.
2
С 488 моногахила —сорт виски.
...а с т ериски, произведенные иэкспекторацией ”...
—
т. е. звездоч­
ки плевков.
С. 490 Эллис, Генри Хавелок (1859-1939) — английский врач
и литератор, изучавший сексуальное поведение человека и выз­
вавший громкий скандал, нарушив викторианское табу на откры­
тое обсуждение связанных с ним вопросов в своих семитомных
“Этюдах половой психологии” (1897-1928). Публикация первого
тома привела к судебному процессу, остальные шесть пришлось
издавать в США.
...Гвиневера, Изольда...
—
прекрасные дамы Артуровского цик­
ла, жена короля Артура и жена короля Марка, возлюбленная
Тристана.
belle dam e — отсылка к балладе Джона Китса (1795-1821) “La
belle Dame sans Merci” (“Прекрасная дама, не знающая жалости”,
1819), не единственная в прозе Набокова (см., например, роман
“Подлинная жизнь Себастьяна Найта”, глава 3, и рассказ “По­
мощник режиссера”).
4
С 495 иМоисей безуспешно боролся с П .” — Цитируется статься
“ Проституция” из Энциклопедического словаря Брокгауза и
Эфрона.
ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ
1
С. 500
...о т Авалона до явнобрачия.
—
В оргинале “from
abduction to zoolatry” (т. e. “от похищения людей до культа живот­
ных”). В данном случае важно лишь, что это — начало и конец


Комментарии
683
алфавита (от альфы до омеги). Этот же прием использован Набо­
ковым в “Бледном пламени”: “Судя по книжкам из будуара мис­
сис Гольдсворт, ее умственные запросы достигли полного, так
сказать, созревания, проделав путь от Аборта до Ясперса” (комм.
Кинбота к строкам 47-48).
Этимологически “pavilion ” и “papilio ” — близкие родственники.
—
Оксфордский словарь английского языка указывает среди прочих
в этимологии слова pavilion (павильон, беседка) лат . papilion (ба­
бочка, мотылек).
2
С. 502 “бейсик инглиш ” — предложенный в 1932 г. лингвистом
Ч. К . Огденом редуцированный английский язык, содержащий
всего 860 слов.
воляпюк — Термин, образованный из двух немецких слов: vol
(мир) и рОк (язык). Им обозначается как “всемирный язык”,
изобретенный в 80-х гг. XIX в. немецким пастором Иоганном
Мартином Ш лейером, так и вообще всякая тарабарщина.
Вивиан Дабл-Морок, мой философический друг...
—
В оригинале
Vivian Bloodmark, еще одна анаграмма английского Vladimir
Nabokov. Вспомним также французского мыслителя Пьера Дела-
ланда (1768-1849), из сочинения которого “Рассуждение о тенях”
взят эпиграф к “Приглашению на казнь” и о котором в главе 5
“Дара” Федор рассказывает Зине (его же в этой главе вспоминает
перед смертью Александр Яковлевич Чернышевский). Набоков
признавался, что Делаланд оказал на него очень большое влия­
ние, между тем как Набоков сам же его и выдумал.
С. 503
. . .в Итаке, штат Нью-Йорк...
—
т. е. там, где писалась
“Память, говори” .
3
С.506 Годы спустя, на убогой окраине... смуглый круп, голова
зебры, слоновья нога.
—
“ Они обычно встречались... на тихой ули­
це поблизости Груневальда... где был, между прочим, замечатель­
ный забор, составленный, по-видимому, из когда-то разобранно­
го в другом месте (может быть, в другом городе) , ограждавшего
до того стоянку бродячего цирка, но доски были теперь распо­


684
С.Ильин, А.Люксембург
ложены в бессмысленном порядке, точно их сколачивал слепой,
так что некогда намалеванные на них цирковые звери, перета-
совавшись во время перевозки, распались на свои составные ча­
сти, — тут нога зебры, там спина тигра, а чей-то круп соседствует
с чужой перевернутой лапой...” (“Дар”, глава 3).
4
С 507 ...в парк Версаля или Тиргартепа или в Национальный
парк “Секвойя”...
—
Парки находятся соответственно в Париже,
Берлине и Калифорнии.
5
С. 509 Фет (Шеншин), Афанасий Афанасиевич (1820-1892) —
русский поэт.
Апухт ин, Алексей Николаевич (1840-1893) — русский поэт.
великий князь Константин — Константин Константинович
Романов (1858-1915), поэт и переводчик, президент императорс­
кой Академии наук. Опубликовал под псевдонимом “К .Р .” не ­
сколько поэтических сборников. Набоков считал его стихи по­
средственными (см. главу 38 первой части “Ады”).
Элла Уилер Уилкокс (1855—1919) — американская поэтесса.
. . . в олшебное месиво созвездий... нагоняло на меня неописуемую
дурноту, безоговорочный ужас...
—
“ Через многие годы Себастьян
напишет, что созерцание звезд вызывает у него тошноту и брезг­
ливость, как бывает, когда видишь вспоротое брюхо животного.
Но пока Себастьян еще этого не сказал” (“Подлинная жизнь
Себастьяна Найта”, глава 14).
С. 510 Бенуа, Александр Николаевич (1870-1960) — русский
художник, историк искусства, вдитик, один из создателей “Мира
искусства” . В петербургском доме Набоковых было несколько его
работ (см. комм, к с. 479).
Сомов, Константин Андреевич (1869-1939) — русский живо­
писец и график, член “Мира искусства” . Его работы также висели
на стенах петербургского дома Набоковых.


Комментарии
685
ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ
1
С. 512
. . . в ыбираю ей псевдоним, окрашенный в цветочные тона
ее настоящего имени... — Настоящее имя — Валентина Евгениевна
(Люся) Шульгина.
. . . ж аркое дыхание невиданных мятежей отзывалось в... стихах
Александра Блока.
—
Строки 72-76 первой главы поэмы А. Блока
“ Возмездие” (1916):
И черная, зем ная кровь,
Сулит нам, раздувая вены,
Все разруш ая рубежи,
Неслыханные пере мены,
Невиданные мятежи.
С. 515
. . . ст арика Приапостольского...
—
соединение фамилии
Апостольский с именем античного бога садов и плодородия При-
апа.
Темными дождливыми вечерами...
—
См. роман “Машенька”,
глава 9.
2
С 518 ...вроде полотен Шишкина ( “Просека в сосновом бору**)...
—
Видимо, имеется в виду “Утро в сосновом лесу” (1889) Ивана
Ивановича Ш иш кина (1832-1898). Отметим, что в “Других бере­
гах” Набоков ошибочно называет художника Шишковым.
. . . и Харламов ( “Голова Цыганенка**)...
—
Алексей Алексеевич
Харламов (1842-1922) — русский живописец. В 1874 г. получил
звание академика за несколько работ, в том числе “Голова италь­
янки” и “Голова мордовки”, превратившиеся у Набокова в “Го­
лову цыганенка” .
С. 519 Мозжухин, Иван Ильич (1888—1939) — русский кино­
актер, с 1920 г. жил за рубежом, продолжая с успехом сниматься
в немых фильмах.
С. 520
. . . ве с н ой 1916-го я напечатал сборник...
—
Этот сборник
содержит шестьдесят восемь стихотворений и называется “Сти­
хи” . И . В. Гессен в книге “Годы изгнания: Жизненный отчет”
пишет: “ ...лет четырнадцати, Сирин, по завещанию внезапно


686
С.Ильин, Л.Люксембург
умершего крестного отца, получил и сам миллионное состояние.
Приблизительно в это же время В.Д . стал рассказывать, что
“ Володя пишет стихи, и очень недурные”, но я не усмотрел в
них признаков творческого дара... Когда В.Д . поделился со мной
радостью, что в ближайшем будущем Володя выпустит в свет
сборник стихов, я так решительно протестовал, что мой друг
заколебался и только и мог ответить: “Ведь у него свое состоя­
ние. Как же мне помешать его намерению?” — и это заставило
еще больше усомниться в будущности юноши. Как счастливо
ошибся я”.
Гиппиус, Владимир Владимирович (1876—1941) — директор
Тенишевского училища, преподаватель литературы, поэт-симво -
лист, печатавшийся под псевдонимами Вл. Бестужев и Вл. Неле­
динский. Учившийся у него Осип Мандельштам в повести “Еги­
петская марка” назвал его “формовщиком душ и учителем для
замечательных людей”. Ему же посвящена глава “В не по чину
барственной шубе...” в “Шуме времени” О. Мандельштама.
Гиппиус, Зинаида Николаевна (1869-1945) — русская поэтес­
са, писательница, литературный критик.
Литературный Фонд — Другое название — Общество для по­
собия нуждающимся литераторам и ученым. Основано в Петер­
бурге в 1859 г. Деятельностью общества, занимавшегося устрой­
ством быта литераторов и ученых, руководил работавший
безвозмездно комитет.
С. 521
...на
вербной неделе... картезианских чертиков, называе­
мых “американскими жителями”...
—
“ Он начал с изготовления
“демонов Декарта” — бесенят из бутылочного стекла, пляшущих
в трубочках с метилатом, которыми на Вредной неделе так бойко
торгуют по бульварам” ( “Бледное пламя”, комм . Кинбота к стро­
ке 171).
С. 523
...в дачном поезде, я опять увидел Тамару.
—
См. “ Ма­
шенька”, глава 9.4
4
С. 530
...письмо
от моей Синары. — Отсылка к часто цитируе­
мой строке английского поэта Эрнеста Доусона (1867-1900):
“Я верен тебе, Синара, — по -своему” .


Комментарии
6S7
5
С. 531 et la montagne et le grand chine — строка из “Романса к
Елене” Рене Шатобриана, ставшая одним из лейтмотивов “Ады” .
...во т, съезжу туда с подложным паспортом под вымышленной
фамилъей. — Тайное (и никогда не осуществившееся) посещение
Набоковым Ленинграда описано им в стихотворении “ К князю
С. М . Качурину” . Видимо, оно и породило бытовавшие одно вре­
мя легенды о его приезде в Россию.
ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ
1
С. 533 кьюнардовский лайнер — лайнер судовой компании,
первоначально основанной в 1839 г. Сэмюелем Кьюнардом
(1787—1865) для регулярной доставки пароходами почты из Анг­
лии в Америку.
С. 534 Толстой, Алексей Николаевич (1883-1945) — русский
писатель, в 1919—1923 гг. жил в эмиграции, затем вернулся в
Россию. В интервью 1966 г., данном Альфреду Аппелю-младше-
му, Набоков, знавший Толстого по Берлину, говорит: ”Однажды,
году в 21-м или 22-м , обедая с двумя девушками в берлинском
ресторане, я оказался сидящим спиной к спине с Андреем Белым,
который обедал за соседним столиком с еще одним писателем,
Алексеем Толстым. Оба они питали в то время откровенно про­
советские настроения (и должны были вот-вот возвратиться в
Россию), и разумеется, “белый русский”, каковым я , в этом узком
смысле, остаюсь и по сей день, не стал бы разговаривать с “боль-
шевизаном”. С Алексеем Толстым я был знаком, но, естественно,
делал вид, что не замечаю его .” И чуть дальше: “Он был небес­
таланным писателем, написавшим два-три запоминающихся на­
учно-фантастических рассказа или романа”.
Чуковскийг, Корней Иванович (1882—1969) — писатель, пере­
водчик, критик, литературовед. Чуковский хорошо знал В. Д . На­
бокова по Литературному фонду. В 1916 г., после выхода сборни­
ка стихов юного Владимира Набокова, В. Д . Набоков преподнес
экземпляр Чуковскому, и тот написал юному поэту сдержанно­
хвалебное письмо, в которое, впрочем, был вложен, как бы по
ошибке, черновик разносной рецензии.


688
С. Ильин, А.Люксембург
Грей, сэр Эдвард (1862-1933) — британский государственный
деятель, который с 1905 по 1916 г., дольше, чем кто бы то ни было
за всю историю Англии, занимал пост министра иностранных дел.
...з абавный разговор с Георгом Пятым, у которого Чуковский...
стал добиваться, нравятся ли ему произведения Оскара Уайльда.
—
Георг V (1865—1930) стал английским королем в 1910 г. Англий­
ский писатель, поэт, драматург и художественный критик Оскар
Уайльд (1854-1900), приговоренный к двум годам каторжных
работ (1895-1897) по обвинению в содомии и умерший во Фран­
ции, был, безусловно, не лучшей темой для разговора с англий­
ским королем. Впрочем, сам Чуковский этой истории не под­
тверждает — 13 января 1961 г. он записывает в дневнике (этой
записи предшествует восторженный отзыв о романе “Пнин”):
“ Со слов своего отца Влад. Дмитриевича Набокова романист рас­
сказывает в своих мемуарах, будто в то время, когда я предстал в
Букингемском дворце пред очами Георга V, я будто бы обратился
к нему с вопросом об Оскаре Уайльде. Вздор! Король прочитал
нам по бумажке свой текст, и Вл. Д . Набоков — свой. Разгова­
ривать с королем не полагалось. Все это анекдот. Он клевещет
на отца...”
С. 535
. . . с Г.Дж. Уэльсом...
—
Герберт Джордж Уэллс (1866—
1946) — английский писатель, высоко ценившийся отцом и сы­
ном Набоковыми. В 1914 г. Уэллс приезжал в Россию и был при­
глашен в дом Набоковых на обед. В интервью 1966 г., данном
Герберту Годду, Набоков говорит: “Г .Дж. Уэльс, великий худож­
ник, был в детстве моим любимым писателем. Его “Страстные
друзья”, “Энн Вероника”, “Машина времени”, “Страна слепых”
намного превосходят все, что смогли создать Беннет или Конрад,
да, собственно, и любой из его современников. Социологические
его размышления, разумеется, можно спокойно проигнорировать,
но его романтичность и фантазия великолепны. Помню ужасную
минуту во время обеда в нашем петербургском доме, когда Зина­
ида Венгерова, его переводчица, встряхнув головой, сообщила
Уэльсу: “You know, my favorite work of yours is The Lost World” .
“She means the war the Martians lost”1, — поспешил сказать мой
отец” . Уэллс упоминается также в “Аде”: “Они пересекали лу­
жайки и путешествовали вдоль изгородей примерно так же, как
предметы, уносимые человеком-невидимкой в очаровательной
1 “Знаете, из ваших книг я больше всего люблю “Затерянный
мир” — “ Она имеет в виду войну, проигранную марсианами”
(англ.).


Комментарии
689
сказке Уэльса” (глава 21 первой части); “Ван свернул с гравистой
тропы на бархат лужайки (повторяя в обратном порядке действия
“доктора Его”у убегающего в одном из величайших романов анг­
лийской литературы от невидимки-альбиноса)” (глава 32 первой
части); и в “Смотри на арлекинов!” (глава 5 первой части). Воз­
можно также, именно в Уэллса, социалиста по убеждениям, при­
езжавшего в СССР в 1920 и 1934 гг., беседовавшего при первом
приезде с Лениным и написавшего книгу “Россия во мгле” (1920),
метит сделанный несколько ниже выпад Набокова: “ ...утвержде­
ние, вычитанное им , полагаю, в какой-нибудь слабоумной “Заре
над Россией” из тех, что писали в то время красноречивые анг­
лийские и американские ленинисты”.
. . . п одарил свое вечное перо Swan адмиралу Джеллико.,.
—
Джон
Джеллико (1859-1935) — адмирал, командовавший британским
флотом в Ютландском сражении (31 мая — 1 июня 1916 г.).
В книге “Из воюющей Англии” В. Д . Набоков писал: “Когда мне
придется читать о подвигах английского Grand Fleet (большого
флота), я буду представлять себе, что приказы и отчеты адмирала
Джеллико подписаны моей ручкой” .
2
С. 536 Гумилеву Николай Степанович (1886-1921) — русский
поэт, расстрелянный в 1921 г. по сфабрикованному обвинению в
участии в контрреволюционном заговоре и затем реабилитиро­
ванный советской властью — к столетию со дня рождения. Свое
отношение к Гумилеву Набоков выразил в двух стихотворениях,
одно из которых написано в 1923 г.:
ПАМЯТИ ГУМИЛЕВА
Гордо и ясно ты умер, ка к Муза учила.
Ныне в тиши Елисейс кой, с тобой гов орит о летяшем
медном Петре и о д иких ветрах африканских — Пушкин,
а другое в 1970 г.:
Как любил я стихи Гумилева!
Перечитыв ать их не могу,
но следы, например, вот тако го
перебора остались в мозгу:
“ ...И умру я не в летней беседке
от обжорства и от жары,


690
С. Ильин, А. Люксембург
а с небесной бабоч кой в сетке
на вер шине дикой гор ы” .
Ходасевич9 Владислав Фелицианович (1886-1939) — русский
поэт. В 1922 г. эмигрировал в Берлин, откуда затем перебрался в
Париж. Набоков был дружен с Ходасевичем, высоко отзывавшем ­
ся о его творчестве. В уже упоминавшемся неоднократно интер­
вью, данном Аппелю, Набоков говорит: “Я помню Владислава
Ходасевича, величайшего поэта своего времени, извлекающего,
чтобы поесть с удобством, вставные челюсти изо рта, — совсем
как вельможа прошлого”. См. статьи: В. Ходасевич. “О Сирине” и
В. Н абоков. мВладислав Ходасевич. Собрание стихов” в антоло­
гии: Владимир Набоков. Pro et contra. СПб .: изд. Русского Хри­
стианского гуманитарного института, 1997; В. Н абоков “О Ходасе­
виче” в книге В. Набоков. Рассказы. Приглашение на казнь. Эссе,
интервью, рецензии. М .: “Книга”, 1989.
3
С.538 Начало моего первого терма в Кембридже...
—
Кемб­
риджские впечатления Набокова отражены в романах “Подвиг” и
“ Подлинная жизнь Себастьяна Найта” .
С 540 Облачение рядового кембриджского студента... к модни­
кам... яркожелтый иджемпер ”...
—
“ Когда Себастьян, по заверше­
нии первого своего университетского года, посетил нас в Париже,
меня поразил его иностранный вид. На нем был канареечно­
желтый джемпер под твидовым пиджаком. Фланелевые брюки
обвисали, сползали, не ведая о подвязках, носки. Галстук был в
крикливых полосках, и по какой-то чудной причине носовой
платок он носил в рукаве” ( “Подлинная жизнь Себастьяна Най­
та”, глава 3).
С. 541
. . л дам ему имя иНесбит ”...
—
В “Других берегах” он
назван Бомстоном, при этом Набоков ссылается на героя новеллы
Ж.- Ж . Руссо “Любовные приключения Эдуарда Бомстона”, кото­
рый отрекается от любви, чтобы предаться политической деятель­
ности. Здесь ссылка на политическую деятельность снята, но речь
тем не менее идет о Ричарде Остине Батлере (1902-1982), кото­
рый, закончив в 1925 г. учебу в Кембридже, до 1929 г. читал в нем
французскую историю, а затем , будучи избранным от консерва­
тивной партии в парламент, занимал видные посты во многих
министерствах, закончив свою политическую деятельность на
посту министра иностранных дел (1963—1964).


Комментарии
691
Ибсен, Генрик (1828-1906) — норвежский драматург.
С 542 ...связь между передовым в полит ике и передовым в по­
этике — связь чисто словесная...
—
“ Несколькими годами позже
Пан вкусил в большевистской среде недолгой искусственной сла­
вы, вызванной, я думаю, дурацким представлением (основанным
по преимуществу на смешении понятий) о существовании есте­
ственной связи между крайней политикой и крайним искус­
ством” ( “Подлинная жизнь Себастьяна Найта”, глава 3).
С. 543
...знаменитыйпобегТроцкого...
—
Лев Давыдович Троц­
кий (наст, фамилия Бронштейн, 1879-1940) — русский револю­
ционер. Сосланный в 1898 г. в Сибирь, он в 1902 г. бежал оттуда
в Лондон с поддельным паспортом на имя Троцкого, оставив в
ссылке жену и двух дочерей. В 1905 г. он вернулся в Россию,
возглавил Петербургский совет рабочих депутатов, в 1906 г. снова
был арестован и сослан в Сибирь, откуда вновь бежал в 1907 г.,
на этот раз в Вену.
С. 544
. . . в богатых брюкахДжонаХелда...
— Джон Хелд (1889-
1958) — американский карикатурист, скульптор и писатель.
4
С. 547
.. . “St. John ” или “Christ”... — Имеются в виду колледжи
Кембриджского университета — колледж Св. Иоанна, основан­
ный в 1511 г., и колледж Христа, основанный в 1505 г. Набоков
учился в колледже Св. Троицы (1546).
Брук, Руперт (1887-1915) — английский поэт. Увлекавшийся
в молодости Бруком Набоков опубликовал в 1922 г. эссе о его
творчестве с большим количеством цитат в собственном переводе.
С. 548
...Инст. М .М. в Тиране.
—
“ ...куда посылали учиться
своих дочерей многие офицеры Белой Армии” — пиш ет Б. Бойд.
...о Мильтоне, Марвелле и Марло...
—
выпускники Кембриджа:
поэт Джон Мильтон (1608-1674), учившийся в колледже Христа
с 1625 по 1632 г.; поэт Эндрю Марвелл (1621—1678), окончивший
Кембридж в 1639 г.; поэт и драматург Кристофер Марло (1564—
1593).5
5
С.549 Белые и розовые каштаны были в полном цвету...
—
“ Раз­
ве сам Себастьян не упоминает где-то о “розовых свечках огром-


692
С . Ильин, А . Люксембург
ных каштанов” вдоль берега какой-то чудесной реки?” ( “Подлин­
ная жизнь Себастьяна Найта” , глава 5.)
С 551 Ежов, Николай Иванович по прозвищу “Карлик”
(1895—1939) — преемник Ягоды (см. комм , к с. 477) на посту
начальника НКВД (1936).
quinquennium Neronis — Первые пять лет правления императора
Нерона (54-59) отличались невиданными по тем временам мяг­
костью и либерализмом.
. . . супом профессора А.Э . Хаусмана...
—
Английский поэт Альф­
ред Эдвард Хаусман (1859-1936) упоминается или цитируется в
нескольких произведениях Набокова — в главах 3 и 7 “Подлин­
ной жизни Себастьяна Найта”, в главе 5 первой части “Смотри на
арлекинов!”, в “Бледном пламени”, герой которого, Чарльз Кин-
бот, славится тем, что “постоянно цитирует Хаусмана” с немец­
ким акцентом.
ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ
1
С. 555
...а
не о более броской разновидности русского человека —
из тех, кто “был, знаете ли, советником царя или еще там кого ”,
которая первой приходит на ум американской клубной даме...
—
“ Мы выслушали рассказ Пнина... о его действиях при первом
проколе шины — на пути с “птицефермы какого-то тайного со­
ветника царя”, где, как полагал Кокерелл, Пнин проводил летние
отпуска” (“Пнин”, главка 6 главы 7).
Век Рационализма — Так принято называть период истории
Западной Европы, охватывающий последние годы XVII в. и весь
XVIII в.
Лабрюйер, Ж ан де (1645—1696) — французский писатель.
С 556 Гей, Джон (1685-1732) — английский поэт и драматург.
Поп, Александр (1688—1744) — английский поэт. Некоторые
его произведения играют важную роль в “Бледном пламени” .
. . . бойкой Маделон Второй.
—
“ Маделон” называлась песня ,
написанная в 1914 г. и очень популярная у французских солдат во
время Первой мировой войны.


Комментарии
693
2
С.561 Самый значительный из этих жрецов сочетал интеллек­
туальную талантливость с нравственной посредственностью...
—
Подразумевается Георгий Викторович Адамович (1894-1972) —
глава “парижской школы” русской литературной эмиграции, кри­
тик и поэт. По словам Набокова, Адамович “автоматически выра­
жал недовольство по поводу всего, что я писал ” .
С. 562 неотомистское мышление — философская школа като­
лицизма, основанная на учении философа и теолога Фомы Ак­
винского (ок. 1225-1274), которое Папа Лев XIII объявил в 1879 г.
единственной истинной философией.
С. 563 Гарди, Томас (1840-1928) — английский поэт и про­
заик.
С. 564 Поплавский, Борис Юлианович (1903-1935) — поэт и
прозаик, которого в эмиграции называли “вторым Блоком” и
“русским Рембо” . Ходасевич назвал его “самым талантливым ”
поэтом эмиграции. “Раздраженная рецензия”, о которой чуть
ниже говорит Набоков, была напечатана в газете “Руль” 11 марта
1931 г. и содержала, в частности, следующее: “Оговорюсь (как,
кстати, любит выражаться критик Адамович): то хорошее, под­
линное, что так редко попадается у Поплавского, — дело счаст­
ливой случайности. Что тут скрывать — Поплавский дурной поэт,
его стихи — нестерпимая смесь Северянина, Вертинского и Па­
стернака (худшего Пастернака), и все это еще приправлено ка­
ким-то ужасным провинциализмом, словно человек живет безвы­
ездно в том эстонском городке, где отпечатана — и прескверно
отпечатана — его книга”. Впрочем, Набоков был в такой оценке
не одинок. М арина Цветаева говорила о Поплавском: “Никакой
поэт. Все взято у Блока или Проклятых французов” .
О, Морелла, усни, как ужасны орлиные жизни...
—
Переиначен­
ная строка из стихотворения Б. Поплавского “Морелла I”. У По­
плавского: “О, Морелла, усни, как ужасны огромные жизни” .
“ Орел” оказался здесь не случайно — вот строфы третья, четвер­
тая и пятая:
Ты ор лино ю лапой ра зор ванный жемчуг катала,
Ты как будто считала мои краткосроч ны е годы.
Почему я Т ебя потерял? Т ы к а к но ч ь мирозданьем играла,
Почему я упал и ор ла отпустил н а свободу?
Ты, ка к черный оре л, развевалась н а желтых закатах,
Ты, к ак гордый, немой ор ео л, ос еняла судьбу.


694
С. Ильин, А. Люксембург
Ты вошла не спр ос яс ь и отдернула с зеркала скатерть
И увидела нежную дев оч ку -в еч но сть в гробу.
Ты, как не жная в ечность, расправила черные перья,
Ты на желтых закатах влюбилась в сиянье отчизны.
О, Морелла, усни, к а к ужасны огромные жизни,
Будь как черные дети, забудь свою родину — Пэри! —
и последняя:
О, Море лл а, в ернись, все когда-нибудь будет иначе,
Свет смеется над нам и, закрой снеговые глаза.
Твой орле но к страдает, Морелла, о н плачет, о н плачет,
И как кра ска рес ниц, мир оздание тает в слезах.
Алданое — псевдоним писателя Марка Александровича Ландау
(1886-1957), близкого друга В. Набокова.
Айхенвальд, Юлий Исаевич (1872—1928) — русский критик,
литературовед, переводчик. В 1922 г. был выслан из Советской
России за статью о гибели Гумилева, в которой он проводил па­
раллели с гибелью Андре Шенье на эшафоте. Ему принадлежит
один из первых хвалебных отзывов на прозу Набокова. Погиб в
Берлине под колесами трамвая. У Набокова есть стихотворение,
написанное на его смерть.
Патер, Уолтер Горацио (1839-1894) — английский критик и
эссеист, заложивший основы движения, известного под названи­
ем “эстетизм ”.
С. 565 ...порицать его за отсутствие интереса к экономическо­
му устройству...
—
“Я предвкушал освежительное соседство враж­
дебных, но вежливых критиков, что станут корить меня в петер­
бургских литературных журналах за болезненное безразличие к
политике, к великим идеям невеликих умов и к таким насущным
проблемам, как перенаселенность больших городов” ( “Смотри на
арлекинов!”, глава 5 первой части).
3
С.569 Staunton 9ские шахматы — названы по имени Говарда
Стаунтона (1810—1874), английского шахматиста, считавшегося в
40-е гг. XIX в. первым шахматистом мира. В 1835 г. он разработал
шахматные фигуры, которые и поныне используются на больших
турнирах и матчах.


Комментарии
695
Глядя на мою шахматную задачу... — Эта задача вместе с содер­
жащим купюры “идеологического характера” отрывком из “Других
берегов”, озаглавленным “Ночь труда и отрады”, и предисловием
Фазиля Искандера была напечатана в августе 1986 г. в советском
журнале “64. Шахматное обозрение” . То была первая официаль­
ная публикация Владимира Набокова в Советском Союзе.
ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ
1
С.571 “О, как гаснут — по -степи, по-степи, удаляясь, годы!”—
Квинт Гораций Флакк, “Оды”, книга 2, ода 14 “К Постуму” .
...что
знаем ты да я.
—
“Я лишь исковеркал бы реальность,
возьмись я рассказывать здесь, что знаешь ты, что знаю я , чего
никто больше не знает, о чем никогда, никогда не пронюхает
фактолюбивый, грязнопытливый, грязнопотливый биографоман”
(“Смотри на арлекинов!”, глава 1 шестой части).
Пестум — город Посидония, основанный в 600 г. до Р.Х. на
юге Италии греческими колонистами. Переименованный в сере­
дине V в. до Р.Х. в Пестум, он был в 274 г. до Р.Х. колонизирован
Римом и с течением времени пришел в упадок. Единственное,
чем Пестум оставался известен в его последние годы, это розами,
в обилии росшими в его окрестностях.
Гинденбург, Пауль фон (1847-1934) — генерал-фельдмаршал,
президент Германии с 1925 г. В начале 1933 г. практически отдал
власть в руки фашистов, поручив Гитлеру формирование прави­
тельства.
С. 573 кувада — существующий у многих народов обряд, ими­
тация отцом родового акта во время рождения ребенка.
2
С. 574 Мажино, Андре (1877-1932) — военный министр
Франции в 20-30 гг. Инициатор создания “линии Мажино” —
военных укреплений вдоль границы с Германией.
С.576 Мы все знаем, конечно, как объяснял ее венский шарла­
тан.
—
“ Тому, что происходит на железной дороге они [дети]
уделяют загадочно большой интерес, и все происходящее стано­


696
С.Ильин, А.Люксембург
вится у них... ядром чисто сексуальной символики...” 3 . Ф р ей д .
Инфантильная сексуальность, 1905 г.
Л а м а р к , Жан-Батист (1744—1829) —французский естествоис­
пытатель, создатель учения об эволюции живой природы, соглас­
но которой все биологические виды (слово "биология” тоже ввел
в оборот Ламарк) постоянно меняются под воздействием внешних
условий и внутреннего стремления всех органов к усовершенство­
ванию.
3
С. 577 К эм п б е л л , сэр Малкольм (1885—1948) —британский ав­
томобильный гонщик, установивший множество мировых рекор­
дов скорости на суше и на воде. Каждому своему гоночному ав­
томобилю и гидроплану он давал имя "Синяя птица” в честь
известной пьесы Мориса Метерлинка.
С.578 Пресловутый сосновый лес вдоль Груневальдского озера
в Берлине... — Этот лес подробно описан в главе 5 "Дара”.
сир Калиост ро —шарлатан, маг и авантюрист графАлессандро
ди Калиостро (1743—1795), настоящее имя —Джузеппе Бальзамо.
Пользовался необычайным успехом в парижском высшем свете в
годы перед Великой французской революцией.
С. 579 Арнольд-арборетум — принадлежащий Гарвардскому
университету парк и лесопитомник в Бостоне.
С. 580 Титаник —королева фей в комедии Шекспира “Сон в
летнюю ночь”.
С. 5 8 1 Л е н о т р , Андре (1613-1700) — французский парковый
архитектор, создавший среди прочего сад в Версале.
С.Ильин, А .Люксембург
ИНТЕРВЬЮ» 1972 г. *
Сведений о публикации этого интервью в периодике и о лич­
ности интервьюера не имеется. Настоящий текст включен В. На­
боковым в сборник своих интервью и статей "Strong Opinions”
(1973).
* Комментарии к интервью подготовлены редактором.


Комментарии
697
С.599 ...два томика рассказов...
— Имеются в виду сборники
“A Russian Beauty and Other Stories” (“Красавица и другие расска­
зы”) и “Tyrants Destroyed and Other Stories” (“Истребление тира­
нов и другие рассказы”), вышедшие в свет в 1973 и 1975 гг. соот­
ветственно. Оба томика состоят из переведенных на английский
язык русских рассказов В. Набокова, в последний сборник вклю­
чен также написанный по-английски рассказ “Сестры Вэйн” (см.
третий том).
. . . сборник статей...
—
сборник интервью, статей и заметок
В. Набокова “Strong Opinions” (“Основательные суждения”), со­
ставленный автором и вышедший в свет в 1973 г.
. . . н о в ый восхитительный роман —вероятно, речь идето романе
“Смотри на арлекинов!”.
ИНТЕРВЬЮ ЖУРНАЛУ “ВОГ”, апрель 1972 г.
Интервью взято репортером Симоной Морини в Монтре
(Швейцария) 3 февраля 1972 г. Опубликовано в нью-йоркском
журнале “Vogue” 15 апреля 1972 г. Впоследствии включено в
сборник “Strong Opinions”.
С 601 ...трагической судьбы мужественного писателя.
—
Воз­
можно, имеется в виду А. И. Солженицын.
Б е д е к е р — путеводитель; назван по ставшему нарицательным
имени знаменитого немецкого издателя путеводителей Карла Бе­
декера (1801-1859).
С. 604 диптеролог — специалист по двукрылым насекомым.
ИНТЕРВЬЮ НЕМЕЦКОМУ ТЕЛЕВИДЕНИЮ» 1971 г.
Интервью для немецкой телекомпании “Bayerischer Rundfunk”
снималось К. Хоффманом в Монтре в октябре 1971 г. Некоторые
пассажи из этого интервью В. Набоков включил в сборник
“Strong Opinions”.
С. 611 река Набокова —см. комм, к с. 354.
N o v a Z e m b l a — старое европейское название Новой Земли.


698
Комментарии
С 612 Скала — итальянский гибеллинский род, господство­
вавший в Вероне с 1260 по 1387 г. (um. della Scala, лат. Scaligeri).
Кангранде I делла Скала (1291-1329), о котором говорит Набо­
ков, был наиболее выдающимся представителем этого рода, воз­
главившим Верону в 1312 г. При его дворе состояли многие уче­
ные и поэты того времени.
С. 616 .. .Фильд, Аппель, Лроффер... — Эндрю Филд — первый
биограф В. Набокова, Альфред Аппель — ученик Набокова и
исследователь его творчества, Карл Проффер — глава издатель­
ства “Ардис”, автор книги “Ключи к ‘Лолите’”.
. . . Циммер в Германии... — Имеется в виду проф. Дитер Цим­
мер — немецкий набоковед, подготовивший немецкое собрание
сочинений В. Набокова.


СОДЕРЖАНИЕ
ПРОЗРАЧНЫЕ ВЕЩИ. Роман. Перевод С. Ильина ___ 8
СМОТРИ НА АРЛЕКИНОВ! Роман.
Перевод С. И ль ин а ............................................................. 98
ПАМЯТЬ, ГОВОРИ. Автобиография.
Реконст рукци я С. И л ь и н а ................................................314
Из ИНТЕРВЬЮ. Перевод С. Ильина
Интервью, 1972 г. ........................................................... 597
Интервью журналу “ Вог” , апрель 1972 г......................600
Интервью немецкому телевидению, 1971 г . ............ 609
С. Ильин, А . Люксембург. Комментарии.............................619


Набоков В.В.
Н14 Американский период. Собрание сочинений в 5 томах: Пер.
с англ./Сост. С. Ильина, А. Кононова. Комментарии С. Ильина,
А. Люксембурга. —СПб.: «Симпозиум», 2004. — 700 стр. (Т. 5).
ISBN 5-89091-014-0
ISBN 5-89091-048-5 (т.5)
Собрание англоязычной художественной прозы Владимира
Набокова (1899—1977) предпринимается в России впервые.
В настоящем томе представлены последние крупные произ­
ведения писателя: романы «Прозрачные вещи» (1972) и «Смотри
на арлекинов!» (1974), а также роман-автобиография «Память, го­
вори» (1967) — заключительная, переработанная и дополненная
версия русскоязычных «Других берегов» (1954).
В книгу также включены набоковские интервью, тематически
и хронологически связанные с публикуемыми произведениями,
и подробные комментарии.
Владимир Набоков
Американский период
Собрание сочинений в 5 томах
ТомУ
Составление
С.Б .Ильина и А.К .Кононова
Ответственные редакторы А.В. Глебовская, М . В. Горшков
Художественный редактор М. Г. Занько
Технический редактор Е. И Каплунова
Верстка И В. Петровой
Корректоры Е. Д Светозарова, Е . Э . Байер
Издательство «СИМПОЗИУМ».
190000, Санк т-Петербург, ул. М . Морс кая, 18.
Тел./факс +7 (812)314-46-13; 595-44-22.
E-mail: symposium@online.ru
Подписано в печать 05.10.04. Формат 84x108/32.
Гарнитура Ньютон. Печать выс окая. Уел. печ . л . 36,96.
Доп. тираж 3000 экз. З аказ No 673.
Отпечатано с фотоформ в ФГУП «Печатный двор»
Министерства РФ по делам печати, телерадиовещания
и средств массовых коммуникации.
197110, Санкт-Петербург, Ч кал овский пр., 15.