/
Author: Магрис К.
Tags: литература литературоведение художественная литература роман итальянская литература
ISBN: 5-89091-269-0
Year: 2005
Text
Д И 0 M А Г Р И С
BIBLIOTHECA ITALICA
Клаудио Магрис
ДРУГОЕ МОРЕ
Claudio Magris
UN ALTROMARE
Romanzo
GARZANTI
1991
Клаудио Магрис
ДРУГОЕ МОРЕ
Роман
Санкт-Петербург
СИМПОЗИУМ
2005
УДК 82/89
ББК 84.4ИТ
Ml2
Перевод с итальянского и послесловие
Валерия Любина
Художественное оформление
Михаила Занько
La Casa Editrice ringrazia Г Institute» Italiano
di Cultura di Mosca per il sostegno fornito
alia pubblicazione di questo libro
Издательство выражает признательность
Итальянскому Институту Культуры в Москве
за поддержку издания этой книги
Всякое коммерческое использование текста, оформления книги -
полностью или частично - возможно исключительно с письменного
разрешения Издателя. Нарушения преследуются в соответствии
с законодательством и международными договорами РФ.
© Claudio Magris, 1991. 2002
© Издательство «Симпозиум», 2005
© В. Любин, перевод, послесловие, 2005
ISBN 5-89091-269-0 © M. Занько, оформление, 2005
Посвящается
Франческо и Паоло
I
«'Apeifj ii\ir\v cpepei1, доблесть приносит
честь. Действительно, если быть точным,
согласно добрым правилам филологии,
Tugend bringt Ehre2. И в самом деле, их
классный руководитель профессор Конрад
Нуссбаумер требовал перевода на немец-
кий, что представлялось вполне естествен-
ным в мрачноватых, правильно заставлен-
ных одинаковыми партами классных ком-
натах старой императорско-королевской
Staatsgymnasium3 в Гориции, где с легким
хрустом под рукой уборщика каждый день
исчезали столь же одинаковые, как и парты,
листки настенного календаря, а сами стены
1 Доблесть приносит честь (древнегреч.). (Здесь и далее
переводы древнегреческих и латинских слов и выражений
и комментарии к ним выполнены Г. А. Тароняном.)
2 Доблесть приносит честь (нем.). (Здесь и далее приме-
чания переводчика, кроме случаев, оговоренных выше.)
3 Государственной гимназии (нем.).
8
Клаудио Магрис
были такими серыми, что трудно сказать,
собственный ли это их цвет, или же полиня-
лые остатки какой-то другой краски.
Скорее всего, все там и началось, когда,
входя в эти классные комнаты, он чувство-
вал, что ему чего-то не хватает, чернильни-
ца на парте была похожа на глубокий тем-
ный глаз циклопа, а чернила наполняли
стекло синими отсветами, звавшими в мор-
скую даль или всего лишь к вершинам Кол-
лио, до которых было рукой подать, стоит
только выйти из школы, и желание уйти
в эту голубую даль скрашивало часы, прово-
димые в гимназии в нетерпении, чтобы они
пролетели как можно быстрее, унося печаль
и никчемность тех событий, что постоянно
происходили на свете.
Теперь вокруг нет ничего, кроме моря.
Это уже не Адриатика с ее Пирано и Сальво-
ре, где несколько месяцев назад все и про-
изошло, не Средиземное море, где властву-
ют аористы1 и consecutio temporum2, кото-
рые ему более по душе, чем итальянский
1 Аорист — прошедшее время и некоторые формы
глагола совершенного вида в древнегреческом языке.
2 Консекуцио темпорум — последовательность времен
глагола в сложных предложениях в латинском языке.
Другое море
9
и даже немецкий, а монотонный и бесконеч-
ный океан. Мощные волны в темноте, бе-
лые брызги, крыло птицы, исчезающей во
тьме. Он целыми часами неподвижно стоит
на палубе, ничуть не утомляясь от этой неиз-
менной картины. Нос корабля разрезает
воду и не достает до нее, потому что кажет-
ся, что он проваливается в пустоту расщели-
ны, разверзающейся под ним, и глухо роко-
чущая волна разбивается о борт.
Сейчас ночь, ничего не видно, но и рань-
ше, когда он стоял с прикрытыми от слепя-
щего солнца глазами с темно-красными пят-
нами под веками, глубокая синь неба и моря
казалась черной. В конце концов вселенная
темна, и только глаз, такой же древний
филолог, обладает пристрастием обращать
невидимые волновые частоты в свет и цвет.
И когда море сверкает в ослепительном зер-
кале полудня и все вокруг становится нераз-
личимым — это просто восторг, божествен-
ный праздник.
Неясно, начинается или кончается этим
бегством его жизнь. Его curriculum1 способен
поведать, что он — Энрико Мреуле, сын
Жизнеописание (лат.).
10
Клаудио Магрис
Грегорио и Джулии Веньер, родившийся
в Руббии 1 июня i886 года, проживающий
с 1898 года в Гориции по улице Петрарки,
дом з/i, аттестат зрелости получен в импе-
раторско-королевской гимназии и так да-
лее. Одним словом, приводит совершенно
малозначащие данные, которые, вероятно,
с трудом могут пополниться впоследствии.
Нет, вовсе не потому, что ему нравится унич-
тожать собственные следы и запутывать
неизвестно кого, а потому, что от этого темно-
го моря, мерно шумящего там, внизу, исхо-
дит и обволакивает его непреодолимое рав-
нодушие ко всему, что он теперь покидает.
Он горд этим, это ничейная доблесть, ему
не принадлежащая, но в каком-то смысле она
приносит ему честь, как в той сентенции,
которую предпочитал Нуссбаумер в упраж-
нениях по переводу.
Энрико уехал 28 ноября igog года, сев
в Триесте на корабль, отплывающий в Ар-
гентину, почти никого не предупредив. Он
лишь сказал матери, что ему нужно немного
денег для поездки в Грецию, чтобы завер-
шить курс классической филологии, которой
он обучался в Инсбруке и Граце. После
теперь уже отодвинутой временем смерти
Другое море
11
отца его семье, благодаря принадлежащим
ей нескольким мельницам в округе Гориции,
удалось сохранить скромный достаток, и в ко-
нечном счете деньги были единственным
подорожным пособием, которое могла пре-
доставить ему мать.
Мать больше любила брата, лишь потому,
что тот был младшим. Но обоим братьям,
как и сестре, трудно было целовать ее лицо,
скорее неприязненное, чем ласково мате-
ринское, какая-та болезненная тайна скры-
валась в жесткой складке вокруг рта, как
у всякого сердца, которому трудно любить.
Энрико ощущал горечь вины из-за своего
бессердечного отношения к матери, но, стоя
здесь на верхней палубе и всматриваясь
в быстро терявшийся в ночном океане след
корабля, решил больше никогда не вспоми-
нать ее лица, не думать о взаимном неопла-
ченном долге и разделяющих их недора-
зумениях. Эта мысль затерялась в сумерках
среди мачт корабля и ушла действительно
навсегда, странно, как легко и безболезнен-
но удалось от нее отделаться, а через мгно-
вение исчезли и угрызения совести. Сейчас
он оказался в плену непреодолимой лени,
12
Клаудио Магрис
навеянной усыпляющим ночным ветром и
шумом моря.
В Триесте при отплытии его провожал
лишь Нино. В капитанской каюте должен
находиться секстан, который отмечает по-
ложение на море, измеряя неуловимо сни-
жающийся по мере продвижения к югу угол
расположения звезд на горизонте. Энрико
попытался представить себе секстан и дру-
гие инструменты, предназначенные для того,
чтобы не сбиться с курса, не заблудиться
и знать, где кто находится в этой однообраз-
ной водной шири. Его жизнь, что бы ни
происходило по ту и другую сторону океана,
все равно будет связана с тригонометрией
чердака, где они встречались каждый день
втроем — Карло, он и Нино.
Когда они познакомились в школе, Кар-
ло числился в ученических списках как Карл
Михелыитедтер и уже тогда сразу же стал
«другом, заполнившим для меня все простран-
ство и ставшим моим миром, тем, что я
искал», как написал ему Энрико незадолго
до отъезда. Их одинаковая оценка окружаю-
щего мира была воплощением величайшего
желания, чудом и наслаждением. На черда-
Другое море
13
ке у Нино в Гориции они втроем вместе
читали в оригинале Гомера, трагиков, до-
сократиков, Платона и Евангелие, Шопен-
гауэра (понятно, что его тоже в подлин-
нике), Веды, Упанишады, проповедь в Бена-
ресе и другие речи Будды, а также Ибсена,
Леопарди и Толстого. Они делились своими
мыслями, рассказывая о каждодневных со-
бытиях на древнегреческом, как, например,
о знаменитом приключении Карло с соба-
кой, и шутили, переводя все потом на ла-
тынь.
На том чердаке произошло нечто про-
стое и решающее, прозвучал зов без обраще-
ния, явственный и воздушный, как в те дни,
когда они ходили плавать и бросать камеш-
ки по водной глади Изонцо. Энрико видит
улыбку Карло, белый гребень волны под
темными глазами и черными кудрями, видит,
как он, встав из-за стола и направившись
к танцевальной площадке, уходит вдаль, как
он поднимается на вершину горы Сан-Ва-
лентин или на тот же чердак, всегда с внут-
ренней убежденностью.
Нино Патернолли провожал Энрико от
Гориции до Триеста, короткое путешествие
среди неровных камней и ржаво-красных
M
Клаудио Магрис
зарослей сумаха1, этой свернутой крови осе-
ни под бесчувственным небом. Когда они
прибыли в порт, уже наступил вечер, стены
темных облаков терялись в вышине, влаж-
ный ветер мягко веял в лицо. Маяк высвечи-
вал зеленоватый круг под носом «Колум-
бии», посреди шелухи и другого мусора ко-
лыхалась и переливалась в отблесках света
тыква — отломленная от носа парусника
и изъеденная морем раздувшаяся грудь по-
лены2.
Маяк отбрасывал на воду конус света
подобно флорентийской лампаде, освещав-
шей лежавшие на столе бумаги. Это был све-
тильник с высокой ножкой и священны-
ми, хищными горловинами, высвечивающий
страницы, когда Карло заполнял их круп-
ным и четким каллиграфическим почерком.
Карло был счастлив тем, что он пишет, сво-
бодный и уверенный, каким и был на самом
деле, не обращая внимания на уже написан-
ное, как тот комедиант, что жаждет предста-
1 Мелкое дерево, листья и кора которого используют-
ся для дубления кож.
2 Полена (итал.) — имевшее значение оберега носо-
вое украшение старинных кораблей, исполненное
чаще всего в виде женской фигуры.
Другое море
15
вить публике некий плод своего труда, но,
не желая трудиться, лишь топает от нетер-
пения, поглаживая прекрасно переплетен-
ную книгу. Теперь тот светильник с абажу-
ром, украшенным изречениями досократи-
ков, покоится на чердаке на письменном
столе Нино. А пистолет должен лежать
в одном из ящиков стола. Энрико хотел
взять пистолет с собой, но пронести его на
корабль оказалось невозможным, и он оста-
вил его Карло — кому же еще мог он оста-
вить что-то из дорогих ему вещей.
Карло пообещал, что в час, когда ко-
рабль снимется с якоря, подойдет к слухо-
вому окну на чердаке и будет смотреть в ве-
черних сумерках в сторону Триеста, откуда
отплывает Энрико. Как будто бы он мог
нашарить в темноте и вытащить предметы
из мрака, это он-то, учивший, что фило-
софия, любовь к неразделенному знанию,
означает видеть далекие вещи так, будто
они расположены совсем близко, и отка-
заться от их постижения, потому что они
просто-напросто существуют в великом спо-
койствии бытия. Кто знает, каким было
выражение его лица, когда он высовывался
из окна, черные глаза в ночи, не было ли
16
Клаудио Магрис
в них вызванной отъездом Энрико тени
безысходной меланхолии и пронизанного
горечью желания остановить его бегство,
которым Карло так восхищался, может быть
и чересчур.
Бежит ли Энрико на этом пересекаю-
щем Атлантику корабле, чтобы навеки обо
всем забыть или чтобы вернуться к тому, что
пройдено и пережито? По правде говоря,
он стоит, и даже сделать несколько шагов
между каютой, палубой и обеденным залом
при этой великой неподвижности моря
кажется ему неуместным. Оно постоянно
окружает корабль, воображающий, что бо-
роздит море, тогда как вода всего лишь на
мгновение отступает, чтобы снова сомкнуть-
ся. Только земля по-матерински терпит плуг,
ее распахивающий, но море — это великая,
неисчерпаемая красота, ничто не оставляет
на нем следа, руки пловца моря не объем-
лют, они лишь отталкивают и теряют его,
а оно им не поддается.
Так сказал Карло, нет, он даже это напи-
сал в самом начале своего шедевра, который
теперь заканчивает. Не исключено, что об-
раз подсказал ему Энрико или Нино, вполне
вероятно, что они об этом даже не думали,
Другое море
17
когда разговаривали во время одной из про-
гулок на лодке или лежали распластавшись
на белых скалах Сальворе. Такой образ про-
ходит сквозь голову и исчезает в никуда,
если его не подхватит тот, кто сумеет при-
строить его в нужное место и заставить
по-новому засверкать. Вероятно, вот так
и один из апостолов, тоже случайно, не ду-
мая о последствиях, указал Иисусу на лилию
в поле. Энрико и Нино приносили на чер-
дак многие свои наблюдения, собирая их
отовсюду, и пищей служило все, что они
замечали, — человеческие лица, желтые ли-
стья конских каштанов на пьяцца Джиннас-
тика, но лишь Карло удавалось превращать
те скупые ноты в Девятую симфонию.
«Ты все делаешь вовремя, Рико, — гово-
рили они ему, когда он уезжал, — безбояз-
ненно пересекаешь открытое море, не стре-
мясь пристать к берегу, и не обедняешь
жизни, боясь ее потерять». Энрико видит,
как стремительно испаряется и сохнет
мокрое пятно на палубе, лужица обесцве-
чивается, отделяющиеся частицы почти
различимы глазом, пот на его теле тоже
высыхает. «Неистовство моря, вот где твое
место, Рико». Энрико оглядывает горизонт,
i8
Клаудио Магрис
ему следовало бы испытывать счастье от
этих слов, в какой-то мере он его и испы-
тывает. Он покидает корму и, чтобы найти
себе хоть какое-то занятие, идет пить пиво.
Оно ему всегда нравилось, особенно немец-
кое, когда он учился в Инсбруке, он ездил
пить его через границу в Германию, потому
что австрийское пиво казалось ему безвкус-
ным.
По-видимому, Энрико так и не сумел
объясниться с друзьями, хотя они и прого-
ворили всю ночь перед отъездом. Для нача-
ла надо бы упомянуть, что уезжал он из-за
того, что не хотел служить в армии. Не по-
тому, что был враждебно настроен к дву-
единой монархии, как многие его друзья
ирредентисты1. Ему даже нравилось, что
Гориция — это габсбургская Ницца. Спокой-
ная, часто медленная и недолгая, прогулка
какого-нибудь полковника на пенсии; двугла-
вый орел начинал незаметно складывать
крылья, и грозно озирающий имперские
дали глаз становился всего лишь стеклянной
пуговицей птичьего чучела. Сожительство
1 Ирредентисты — сторонники присоединения к Ита-
лии населенных итальянцами приграничных терри-
торий Австро-Венгрии.
Другое море
19
племен и его агония — великая школа ци-
вилизации и смерти, как и великая школа
всеобщей лингвистики, потому что смерть
это знаток trapassato prossimo и futuro
anteriore К Исайя Асколи, уроженец Гори-
ции и милостью Божией великий лингвист,
умер в Милане, когда они только что закон-
чили лицей. Он был сенатором Королев-
ства, как и Мандзони, евреи его типа всегда
испытывали слабость к Италии, однако Ас-
коли осознал на берегах многоязычного
Изонцо, что бессмысленно искать счастья
у вод Арно или где-то еще.
У Энрико талант к языкам. Он говорит
и пишет на древнегреческом и латинском,
как на немецком и диалекте2. Испанский,
которым он спустя рукава занимается на ко-
рабле, несущем его в Аргентину, дается ему
легко. Директор государственной гимназии
профессор Федерико Зимциг считал его
настоящим горицианцем. На его взгляд, что-
бы быть таковым и жить естественной, ра-
створенной в собственном мире жизнью,
1 Ближайшее прошедшее и предшествующее будущее,
редко употребляемые времена глаголов в итальян-
ском языке.
2 Имеется в виду венецианско-триестинский диалект.
20
Клаудио Магрис
следует владеть итальянским, немецким,
словенским, фриульским и венецианско-
триестинским. И в самом деле, Энрико до-
статочно хорошо знает и словенский, он
выучил его ребенком, играя со сверстника-
ми на улицах Руббии. Когда, учась в лицее,
он с некоторыми своими товарищами по
классу ходил купаться в Изонцо, то замечал,
что Карло и Нино не понимают, о чем Ста-
не Ярц говорит с его соседом по парте Йоси-
пом Петернелем, смеясь и обрызгивая того
водой. И Энрико думал тогда, сколько же
живых и близких вещей могут остаться
непонятыми и не услышанными.
Однако Нуссбаумер был прав, когда тре-
бовал перевода с древнегреческого на не-
мецкий. Эти два обязательных языка, может
быть, единственные, на которых позво-
лительно спрашивать, откуда рождаются и
куда исчезают предметы. С итальянским
дело обстоит иначе, он не тот, на котором
говорят о предметах, чтобы дать им опреде-
ление, удивляясь их блеску или их пустоте.
Он скорее язык отсрочки и сделки с невыно-
симым, годящийся для того, чтобы развле-
кать других неистовой болтовней, сбивая
судьбу с толку. Одним словом, язык жизни,
Другое море
21
и тем самым примиряющий и несостоятель-
ный, как она сама, имеющий, как и полагает-
ся, всего-навсего одно обличье.
Его итальянский к тому же порой сильно
хромает. Также и в письмах. Кстати, ему
надо было написать Карло, от которого он,
конечно же, нетерпеливо ждал известий
и продолжения диалога. Только с Карло ему
и хотелось общаться. Да письма от Карло,
несомненно, уже в пути, на каком-нибудь
другом идущем в их кильватере судне, длин-
ные, обстоятельные и полные стольких ин-
тересных мыслей.
Энрико тоже ему написал, з декабря
«Колумбия» причалила в Альмерии. Он со-
шел на берег, купил писчей бумаги и зашел
в первое кафе рядом с портом. Он сидел там
и, глядя на белый лист, лежащий перед ста-
каном густого, похожего на ликер вина, ка-
тал ручку по стоящему с легким наклоном
столу и ловил ее прежде, чем она упадет. Ему
хотелось написать о своем путешествии,
о добром и недобром при отъезде, об опас-
ной и недостойной любви к себе, заключен-
ной в ностальгии и желании возвращения и,
подобно всякой любви к самому себе, делаю-
щей тебя рабом. Это путешествие не похоже
22
Клаудио Магрис
на бегство, уехать — это значит не столько
чуточку умереть, сколько жить, существо-
вать, сохранять постоянство. Будут страхи,
амбиции, намерения, и их следует избе-
гать.
Он поиграл ручкой, выпил еще один
стакан и расстегнул пуговицу на рубашке.
Вообще-то военная служба была для него
непереносима лишь из-за тесного воротнич-
ка формы и еще больше из-за сапог; как толь-
ко выдавалась возможность, Энрико ходил
босиком; к тому же ему не хотелось каждое
утро заправлять койку. В конце концов он не
противник армии. Порядок должен быть,
хотя это и не для него лично, он к этому
не способен, но в мире он необходим,
и в этом кафе в Альмерии с его шумной и
неугомонной матроснёй — тоже. Вот и Шо-
пенгауэр, чей угрюмый и саркастический
портрет стоит, опираясь на книги, на черда-
ке, навсегда разрушил всякую волю к жизни
и мощи, но был доволен тем, что сущест-
вуют армия и полиция, чтобы держать мо-
шенников в узде. Энрико все же никогда
не хватало мужества поговорить на эту тему
с Карло, он предпочитал что-то недогова-
ривать.
Другое море
23
За столиком в кафе он продолжал рисо-
вать ослиные уши на полях писчей бумаги.
В какой-то момент решив, что надо остано-
виться, он выбросил этот лист, купил почто-
вую открытку и написал две строчки более
крупными, чем обычно, буквами. «Дорогой
Карло, вот уже восемь дней нахожусь в та-
ком замешательстве и пр., что не могу совер-
шенно ничего тебе написать, кроме как по-
слать сердечный привет, что я и делаю. Дру-
жески, твой Энрико».
Он напишет больше, когда вокруг станет
чуть спокойнее, будет меньше людей, кото-
рые слоняются туда-сюда по палубе во время
томительно тянущегося полудня в открытом
море, когда вокруг останется меньше по-
стоянно изменяющихся предметов. Энрико
продолжает вглядываться в море, но теперь
уже перепады цвета при переменах времени
суток кажутся ему слишком резкими.
Одна более высокая, чем другие, волна
разбивается о борт, и желтоватый сноп
брызг взвивается в пучке света от иллюми-
натора. За несколько месяцев до этого в
Пирано и Сальворе волны не были столь
мощны, но легко опрокидывали барку, когда
та шла против ветра, и друзьям не хватало
24
Клаудио Магрис
сноровки, чтобы натянуть шкот. Паула
и Фульвия хохотали на берегу, когда замеча-
ли, что дело у них не ладится, или когда
Нино, которому надоедало наблюдать,
как Энрико сидит на бортике и смотрит
вдаль, а не купается вместе с другими, сбра-
сывал его в воду, и тогда ему поневоле при-
ходилось плыть. Плавал он лучше других,
решительно и уверенно рассекая накаты-
вающуюся сзади волну или ныряя под нее.
В этом фиолетово-голубом, все более засты-
вающем, когда опускаешься глубже, про-
странстве предметы разрастались, остава-
ясь неподвижными, а цвета водорослей,
камней и рыбы, медленно поворачиваю-
щейся и исчезающей в глубине, отдавали
умиротворением.
Паула плавала вместе с ним под водой
и на глубине протягивала ему руку; темные
глаза и волосы, как подводные луга водо-
рослей, те же глаза и те же волосы, что
и у Карло. Внизу было еще больше заметно,
как брат и сестра похожи. Паула улыбалась
красиво и иронично, неизменная улыбка
в дымчатой подводной неподвижности,
потом отталкивалась поблескивающей, как
рыба, белым цветом ножкой и всплывала.
Другое море
25
Он наблюдал за ее исчезновением, для него
самого всплывать было мучительно, и уши
у него болели.
Карло часто оставался в стоящем непо-
далеку от берега доме и слушал, как Арджия
играет на фортепьяно. Может быть, он был
влюблен в Арджию еще и потому, что ее имя
означало спокойствие, свободный покой,
наступающий, когда уходит всякое желание
что-то делать и чего-то просить. Attraverso
Tenergia all'argia1, написал Карло под порт-
ретом Шопенгауэра — к спокойствию бытия,
моря и, быть может, той самой великой
инерции, окончательной, — подумал на мгно-
вение Энрико. Но нет, он не прав, эта мысль
недостойна Карло, такого цельного и живо-
го в любое мгновение, ибо он не выпраши-
вает жизнь, как нищий, а просто живет как
король.
Три дня на берегу в Пирано, когда лю-
буешься волнами, или в барке по пути
1 «Через буйство к успокоению» или же «Через дей-
ствие к бездействию» — своеобразная игра слов
в итальянском языке с использованием вошедших
в него однокоренных греческих слов: 'evepyeia —
энергия, действие и apyicc — праздность, бездей-
ствие.
26
Клаудио Магрис
к Сальворе и далее к конечному мысу Истрии,
напротив белого маяка и белых скал, рас-
пластавшись и опустив лицо за борт, почти
касаясь им морских волн. То, что внизу, пре-
восходно, подниматься вверх — это самона-
деянность, тщетные старания привстающего
на цыпочки, чтобы его заметили. Накренив-
шаяся барка плыла сама по себе, лицо чуть
задевало морскую гладь, подобно рыбе, вы-
скакивающей из глубины на водную поверх-
ность; он — распластанный с опрокинутым
вниз лицом, а Паула лежит на спине, отки-
нув голову назад, и ее темные — черные —
волосы трепещут на ветру возле его лица.
Позади этих черных волос переливалась
голубизна, еще дальше виднелась полоска
красной земли, нежная и темная зелень пи-
ний и кипарисов. Грудь стремительно пада-
ющей вниз, слегка касаясь воды, чайки отда-
вала цветом зеленоватой слоновой кости;
одинокое оливковое дерево вздымало к небу
свой мощный и невинный член, но барка
уже удалилась от него, прошла мыс, и пока-
зался белый маяк. Запах, источаемый олив-
ковым деревом, давно затерялся в море, барка
скользила легко и бесцельно в полуденном
воздухе, исчезая в мерцании света.
Другое море
27
В эти короткие и спокойные дни Энри-
ко ощущал нити судьбы и необходимость
своего существования, монета жизни была
подброшена вверх, вращаясь и ярко блеснув
в воздухе. Если Арджия не выходила на пляж,
значит, она — дома и играет для Карло. Она
играла Бетховена, трагическую пропасть
между я и судьбой, светлую радость упрямо-
го отрицания, уничтожающего время и тем
самым убогую жизнь, которая проносится
и не существует.
Другие тем временем находились на све-
жем воздухе, сидели на берегу, смеялись или
же молчали, ничего не делая. Потом Нино
жарил рыбу, Фульвия запускала мяч прыгать
среди скал, а когда уставала, поддавала его
тонкой золотисто-загорелой девичьей нож-
кой, мяч летел в море и падал в волны, кото-
рые снова выносили его к берегу. Фульвиар-
джаула, как три девушки подписывали иног-
да почтовые открытки, составляли единое
целое, так же как и он вместе с Карло и
Нино. Фульвия, смеясь, брызгала на них
водой, Арджия, скрывая лицо в тени шляпы,
следила за полетом чайки, Паула черными,
как у Карло, глазами улыбалась Энрико и,
28
Клаудио Магрис
наливая ему кофе, поигрывала в воде вытя-
нутой стройной ножкой.
Они вместе читали Ибсена, там Пер
Гюнт терял себя по частям на своем пути, но
оставался в целости в сердце Сольвейг; воз-
можно, что и он, Энрико, остается лишь
в Фульвиарджауле и в Карло и Нино. Ведь
может случиться, что он нечаянно упадет
с «Колумбии» и затеряется среди ночи
в море, это вряд ли кого-то тронет и окажет-
ся не столь уж важным, но пока что он
стоит здесь на палубе. Часто ночами они
купались вместе, даже когда ночи были без-
лунными. Паула скользила по воде, легкая
как листочек, и влекла его за собой, взяв за
руку; иногда с ними бывали Фульвия или же
Нино с Карло, оба тонкие и яркие, как радо-
стный порыв ветра.
Энрико никогда не испытывал подобно-
го счастья, как тогда. В те дни он замечал,
как счастлив Карло среди волн такого не-
понятного, но все же родного моря, отлича-
ющегося от океана, который окружает сей-
час «Колумбию». Это Mare Tenebrarum1,
бесформенное и горькое ничто, где ничего
I
Море мрака (лат.).
Другое море
29
не происходит. Одиссей и аргонавты путе-
шествовали по Средиземному морю и по
Адриатике, за Геркулесовыми столбами все
истории заканчивались, выпадая за преде-
лы мира. Нуссбаумер заставлял их читать
в лицее Аполлония Родосского и какие-то
диссертации о других версиях пути Ясона со
спутниками, в том числе труд старого Карл и
«Об экспедиции аргонавтов в Колхиду» в че-
тырех книгах 1745 г°Да издания. Там с яро-
стью опровергалась гипотеза о плавании
Ясона через Адриатику, через Керсо и Лус-
сино, истрийское море, все те места, где,
по всеобщему убеждению, должен был про-
легать путь всякой одиссеи и всех арго-
навтов.
На кораблях, разламывающих серый оке-
ан подобно волнорезам забвения, нет места
для Фульвиарджаулы. Пару лет назад или
еще раньше Энрико уже слышал рассказы
боцмана «Колумбии», некоего Видулича,
с которым играл в преферанс в те вечера,
когда вокруг ощущалось нечто, чему нет
предела, и бесконечные сумерки казались
чересчур продолжительными и пустыми.
«Позвольте сказать пару слов морскому
волку, который всю жизнь огибает мыс
30
Клаудио Магрис
Горн, — говорил Видулич, помешивая кар-
ты, блестевшие как новенькие монеты. —
Там или у мыса Доброй Надежды, хотя и
совсем по-иному, чем здесь, на мысе Квар-
нер, морякам все же помогает Святая Ма-
рия. Да, я согласен, для тех, кто плавает
тут неподалеку на мелких барках, такая по-
мощь, наверное, не так уж необходима. Но
это ни в коем случае не относится к капита-
ну Петрине из Луссино, вернее из Луссин-
гранде, который всегда злился, если ему
говорили, что он из Луссинпикколо К Тот
на своей „Графине Хильде" обгонял самые
знаменитые английские парусники, да-да,
именно английские, для них и океан-то что
молочная лужа. „Море бушует, лодчонку кре-
ня, а ты, с кем я спал, не одна у меня", — рас-
певал он, когда корабль выходил на про-
стор, в открытое море. Капитаном он был
от Бога, а диплом получил в школе морепла-
вания в Луссино. Оттуда-то он и начал свои
плавания, вгрызаясь, как мышь в сыр, во все
моря на свете, и проделывал это сорок лет
кряду. Он совершал двойные выкрутасы,
1 Луссингранде — Большое Луссино, Луссинпикколо —
Малое Луссино (итал.).
Другое море
31
спокойно минуя подряд и мыс Горн, и мыс
Доброй Надежды, это для него было так же
просто, как для тех, кто, плавая здесь на
мелких суденышках, прекрасно знает, что
чтобы выйти из Луссинпикколо, им не сле-
дует проходить через Боккафальса. Чтобы
понять, что начинается шторм, капитану
Альдебрандо Петрине достаточно было за-
метить лишь пару подрагиваний на поверх-
ности воды или же услышать, как чуть-чуть
по-другому трепещут канаты наверху».
Энрико смотрит сквозь иллюминатор на
темные и яростные воды, все волны и брыз-
ги кажутся ему одинаковыми, он не может
постичь смысла этой какофонии там, внизу.
Но ему нравится выслушивать здесь снова
красочные истории Видулича. Например,
о том, как они вместе с Петриной пересека-
ли Атлантику и приставали в Асунсьоне, где
водятся огромные птицы, улетающие назад
в леса, как только заметят приближающееся
к берегу судно. Или же другая история о том,
что когда они проходили Сили, капитан все-
гда предупреждал, чтобы все были начеку,
дабы не пополнить список сотен кораблей,
потерпевших крушение у этих островков.
«Нет, не с той стороны, между Треско и
32
Клаудио Магрис
Сент-Мери, там рай из цветов, птиц и голу-
бой воды, что бьется о гранитный песок,
приобретая белый цвет и рассыпаясь золо-
той пылью, а с другой, внешней, там как раз
одно из самых проклятых мест на земле, где
закончили свои дни прадед и прапрадед ка-
питана Петрины, и тот, проходя эти остро-
ва, всякий раз осенял себя крестом и выпи-
вал за свое собственное доброе здоровье
бутылку армониума. Он никогда не выходил
в море, прежде чем не загрузится армониу-
мом. „Без армониума я даже на рейд не вый-
ду, — орал он, — а если это не по душе хозяи-
ну или его надзирателю у нас на борту, мило-
сти просим, подчинюсь и уйду, пусть ищут
на мое место другого мудака, их вокруг хоть
пруд пруди"».
Энрико играл с Видуличем на «Колум-
бии» в карты. Он был неплохим игроком
в преферанс, но больше ему нравилось иг-
рать в триестинские или тревизские карты,
может быть, потому, что в них старше всех
был денежный туз, круглый, блестящий и пу-
стой.
«Петрина любил играть и петь, — повто-
рял Видулич, довольный тем, что выиграл
в беттель, — играть и петь. Да, петь песенки:
Другое море
33
„О ласточка моя, ты летишь над морем, и не
видишь с высоты ты людского горя", — но
больше всего любил он петь арии из Верди
и Доницетти. Корабль проходил мыс Горн
в кромешном аду ураганных шквалов и взды-
мающихся со всех сторон водяных стен,
снизу и сверху, когда уже не поймешь, где
верх, а где низ. Капитан вел корабль, ни на
мгновение не теряя присутствия духа. „Кру-
то ери и крепко ссы и не бойся смерти", —
приговаривал он, когда корабль слишком
сильно накренялся, и принимался петь,
выводя рулады со свистом, шумом и завыва-
нием: „К тебе в воздушной пелене летят мои
желанья, морское эхо донесет тебе мои
страданья".
Боже мой, да он был просто великоле-
пен, когда дирижировал этим грохотаньем
как оркестром, добродушный ко всем, даже
к буревестникам, на лету подхватывавшим
швыряемые им куски рыбы. Капитан всегда
был безупречно подготовлен к пересече-
нию сразу двух океанов, даже если непогода
и подстраивала ему злые козни. Ведь еще
мальчишкой он привык выходить в море
между Луссино и Сан-Пьетро-ин-Немби, ког-
да там бушевали вместе ураганные бора
34
Клаудио Магрис
и трамонтана. Во всех кабаках Южного полу-
шария кутили до пяти утра, когда капитан
Петрина приставал к берегу. Никто другой
из моряков никогда не устраивал в припор-
товых кафе такого разгула».
Карло тоже понравился бы этот голос
среди бури, что затягивал все новые и но-
вые арии, не заботясь, когда стихнет непо-
года. Петь так уж петь, несмотря ни на что,
как будто бы все происходило всего лишь
в спокойных Пирано и Сальворе. С капита-
ном Петриной они могли бы оказаться все
вместе и на «Колумбии», чтобы провести
жизнь на море, плавали бы туда и сюда, не
сходя на землю, — «К тебе в воздушной пеле-
не летят мои желанья».
Но капитан Петрина в igo6 году умер.
Видулич хорошо запомнил тот день. «Капи-
тан только что, как на прогулке, пересек три
океана, Атлантический, Индийский и Тихий,
от Триеста до Чили. Удар медных литавр
в одно мгновение сбросил его с мостика,
и прощай братия, пробка вылетела из бу-
тылки, и вспенившееся вино вытекло без
лишних церемоний. Рано или поздно все от-
правятся к Будде, и капитан тоже не исклю-
чение. „Помирать следует, помереть надо,
Другое море
35
показать задницу без наряда". Капитана
Петрину похоронили в Чили, в Икике, бо-
лее или менее на окраине Луссингранде.
Жаль, что он не увидел собственных похо-
рон, они ему наверняка бы понравились,
выглядел он на них, как всегда, красавцем,
точь-в-точь каким был и при жизни, все во-
круг были просто потрясены. Капитан и сам
с удовольствием ходил на похороны, они
ведь заканчивались хорошей попойкой в ка-
ком-нибудь кабаке».
Слишком поздно, тот голос угас, даже
если он где-то еще и существует, как затеряв-
шееся дуновение ветра, как вещь, что про-
должает и дальше существовать сама по
себе. Nil de nilo fit et nil in nilum abit \ напи-
сал однажды Энрико. Вообще-то ему никогда
не удавалось полюбить мелодрамы, они че-
ресчур слащавы, и там слишком громко кри-
чат. Ему больше по душе Бетховен, Шуберт
с его замечательными «Lieder»2. У них столь
доступные вещи, как цветок в стакане или
дерево у дома, приобретают вдруг неясные
1 Ничто не возникает из ничего, и ничто не превра-
щается в ничто (лат.).
2 «Песни» (нем.).
36
Клаудио Магрис
очертания и становятся такими отдаленными.
Или же, если уж хочется удариться в сенти-
ментальность, можно послушать песенку
про голубку. «La paloma»1, — una paloma
blanca como la nieve2; нет, вероятно, там го-
ворится о белой голубке цвета моря, это
ведь одно и то же, море все белое и сверка-
ющее от пены, море и снег везде одинаково
белы. Может быть, все вещи в мире одина-
ковы, особенно когда смотришь с корабля
вокруг и со всех сторон взору открывается
одна и та же картина. Максимилиану Мек-
сиканскому3 тоже очень нравилась «La
paloma».
В любом случае печально, что того голо-
са больше нет на свете, хотя всякая исчез-
нувшая вещь приносит облегчение. На ко-
рабле и так все легко, здесь мало предметов
и нет нужды переставлять их, как в поезде,
поездка во втором классе, конечно, не люкс,
но невозможность что-нибудь делать, празд-
ность, что растягивает часы и заставляет от
них избавляться, это роскошь господ. Как
1 «Голубка» (исп.).
2 Голубка, белая как снег (исп.).
3 Эрцгерцог Максимилиан, представитель династии
Габсбургов, правивший Мексикой в 1864-1867 гг.
Другое море
37
только у него будет немного времени, он
напишет Карло и всем другим. Он отошлет
все письма вместе Петернелю, Йосип — на-
дежный друг, постарается рассортировать
их и переправить дальше, так сбережешь
и силы, и деньги.
Дни набегают один на другой, переме-
шиваются и уходят. Иногда Энрико подолгу
стоит на корме и смотрит на тянущийся
за кораблем след, исчезающий в этих взды-
мающихся океанских водах гораздо быст-
рее, чем в Адриатике. Время от времени Эн-
рико играет партию в карты с Видуличем
или же с Джиджетто, коммерсантом, плыву-
щим в первом классе. Энрико знает его по
Гориции, но совсем немного. Джиджетто
из тех, кто постоянно разъезжает по миру,
больше всего по Африке, договаривается
там, кто его знает о чем, с берберами, и ему
ничего не стоит пересечь земной шар, как
будто это всего лишь Коллио. Видулич инте-
ресуется, правда ли, что один торговец из
Кабирии подарил тому четырнадцатилетнюю
рабыню. «Да я просто привез ее к себе из жа-
лости, как дочь»,— отвечает Джиджетто,
изящно одетый, благовоспитанный тип. За-
тем он меняет тему разговора и рассказывает,
38
Клаудио Магрис
как ему удалось сбежать в каком-то заливе
у Мадагаскара с австрийского военного ко-
рабля, на котором тогда проходил службу
и его кузен Франческо. У того в голове была
лишь сплошная математика да философия,
и он все пытался объяснить свои концепту-
альные расчеты, сосредоточенно глядя при
этом куда-то в сторону. Когда наступает ве-
чер, Видулич предлагает выпить, но Энрико
почти не пьет, слова их бесед в темноте ста-
новятся все более редкими и пропадают, как
падающие звезды.
Корабль останавливается на полтора
дня в Лас-Пальмасе. Энрико сходит на
берег, хотя охотнее остался бы на борту и,
сидя на верхней палубе, смотрел бы на го-
род. Но ему нравится бродить по переулкам
и лавочкам, слушать испанскую речь, видеть
эти терракотовые лица, совершенно иные
помеси, чем на окраине дунайской империи;
эти люди более нищие и гордые, и когда
дело доходит до конфликта, они проявляют
полное равнодушие к своему родовому на-
следию. Если бы остров уже не был занят
другими и на нем жили бы лишь гуанчос —
высокий рост, светлая кожа и рыжие воло-
сы, — можно было бы остановиться и здесь,
Другое море
39
в саду Гесперид, уютно устроиться под дере-
вом и, время от времени срывая с него золо-
тые яблоки, наблюдать, как за крайней за-
падной кромкой садится солнце.
Энрико сходит на берег и оказывается
посреди розоватых скал, босой, с закатан-
ными выше колен брюками. Время от време-
ни волна окатывает его с ног до головы,
приятно ощущать, как на горячем ветру ру-
башка сохнет на теле. Пляж черный, камни
и песок из черного угля, сверкание темного
цвета в прибое ослепительно. Всякая темно-
та обладает подобным достоинством, Гомер
утверждает, что воды океана черны. В дру-
гом месте пляж, напротив, весь красный,
как долго тянущийся в сгущающихся сумер-
ках вечер. Энрико бредет через небольшие
морские гроты, срывает приросшие к рас-
щелинам скал ракушки. Крохотные лигии
раскинулись на камне, словно гусиная кожа,
желтые с бледно-зеленым оттенком крабы
разбегаются по дну. Шорох крыльев во тьме.
Накатывается волна, тягучая и мощная.
Металлически голубая посередине, внизу
она коричневая, как чернила, льющиеся
в чернильницу.
40
Клаудио Магрис
В гротах гуанчос содержали своих пред-
назначенных для короля священных дев,
почитали и откармливали их, пока те не ста-
новились нежными и упитанными, — при-
вилегия власти, которой пользовался госу-
дарь. Энрико тоже не прочь погрузиться
в широкие и податливые изгибы, каждое
тело учит покорности, а он не был слишком
разборчивым. Любовь, по крайней мере та,
от которой он теперь хочет отделаться, на-
сладившись ею и забыв про нее, похожа
на ломоть вкусного хлеба. Одна стоит дру-
гой, у всех них есть какой-то мелкий не-
дочет, который может тебе не нравиться,
но все-таки все они хороши, как и вчераш-
няя девушка с Майорки. Он познакомился
с ней в одном из кафе, едва сошел с корабля,
она привела его в дом с облупленной штука-
туркой, но с прекрасными голубыми цве-
тами жакаранды на подоконниках и класси-
ческим внутренним двориком. Комната трех
девушек в Пирано, смежная с их комнатой,
лежит слишком далеко от этого домика с ма-
ленькими колоннами, в который никогда
больше не ступит его нога.
Девушка свободна и сегодня, но Энрико
уже через полчаса не знает, что с ней делать,
Другое море
41
и, найдя благовидный предлог, извиняется
и уходит. Он кружит по берегу в поисках
места, где, возможно, те двое гуанчос, как
это запечатлено традицией, много веков
назад нашли вынесенную морем деревян-
ную мадонну и поместили в грот, где ей
поклонялись с незапамятных времен, пока
в одну из штормовых ночей море не приня-
ло ее обратно. Кое-кто утверждал, что это
была вовсе не дева, а всего лишь скульптура
с корабля корсаров, бюст женщины, похи-
щенной пиратом. Чтобы не достаться ему,
она выбросилась в море. Тогда пират по-
велел воссоздать ее образ в деревянной фи-
гуре с лицом необыкновенной старинной
красоты и непреклонным взором. Когда па-
русник затонул в сражении, пират выбросил
эту фигуру в море, чтобы она не пошла вме-
сте с кораблем ко дну. Волны прибили дере-
вянную полену к берегу, но после пребы-
вания в течение долгих веков на суше она
не перестала тосковать по свободным водам
открытого моря и пожелала вернуться. Дру-
гие же утверждали, что это как раз и была
дева, звезда морей, и что ушла она, когда
увидела, что после веков молитв и обра-
щений народ стал еще хуже, чем прежде,
42
Клаудио Магрис
и тогда она вернулась в открытое море, к ры-
бам, которые грешат меньше, чем люди.
Эти истории все-таки чересчур като-
лические, более интересна гипотеза, что
те острова — часть прежней Атлантиды.
Энрико останавливается перед старинным
драконом, может быть, самым древним из
сохранившихся в культе почитания Девы
Марии. Дерево устремлено ввысь, но боль-
ше раскинулось вширь, ветви простираются
на многие метры, оно, того и гляди, рухнет
от избытка энергии. Беда, если ты занима-
ешь так много места в мире. В своем авст-
рийском лицее Энрико усвоил, что необхо-
димо уменьшаться, сжиматься. Он усвоил
это раз и навсегда, и это не единственная
заслуга их профессора, учителя фило-
софии, любви к знанию, который предпочи-
тал ставить ученикам скорее двойки, чем
пятерки. Древесина ствола и его ветвей
растрескавшаяся, морщины косых насечек
бороздят его, проходя сквозь почтенные
бороды и заросшие брови, непристойные
выступы и мозолистые руки. Они пере-
резают их раны, раскосые глаза усмехаются,
горные вершины ниспадают и громоздятся
вновь, крутые склоны устремлены вниз
Другое море
43
к своим долинам, слюна сочится из грубой
длинной расселины, и кажется, что напи-
танные влагой бутоны и ветви норовят ото-
рвать отмершую кору от поверхности.
Ветер треплет вихор на его голове
и выпущенную из брюк в этот теплый
декабрьский день расстегнутую рубашку.
Энрико смотрит на раскачивающегося от
крепкой жизненной силы Силена и ждет,
что похожая на высохшую овечью шкуру,
слишком далеко раскинувшаяся ветка сей-
час с треском рухнет. Ветви окажутся под-
резанными, размножение — это распухший
волдырь риторики, его надо вырезать и про-
дезинфицировать. Формироваться, расти
ради того, чтобы свернуться. В гимназии
высокий и худой профессор Рихард фон
Шуберт-Зольдерн, играя зажатым в пальцах
желтым мелом, читал лекцию, глядя не на
учеников, а на серые стены. Никому никог-
да не желал он рассказывать, почему отка-
зался от кафедры теоретической фило-
софии в Лейпцигском университете, чтобы
стать сначала ассистентом в Мариборе,
а затем преподавать историю, географию
и философию в лицее в Гориции.
44
Клаудио Магрис
Вот это, а не фальшивое тропическое
разрастание дерева, и есть верный путь.
Претендовать на то, что они живут, говорит
Ибсен, это дело страдающих манией вели-
чия. Будда тоже стал жить истинной жиз-
нью, когда отказался от желаний, когда ис-
сушил лимфу побуждений, которая пере-
ливается, орошает и наполняет сердце и
железы. И все же улыбка Карло — глоток
свежей и чистой воды, а убежденность со-
стоит в том, чтобы пить эту воду, как Карло
из-под фонтана в школьном дворе, без жаж-
ды, но и без пресыщения. Дать ей литься,
этой воде, не перекрывать источника. Но
сейчас Энрико хочется выхолостить этого
дракона, иссушить его вены. Карло тоже
не понравилась бы эта разлапистая рито-
рическая напыщенность, однако его «нет»
было бы совсем иным, хотя и трудно ска-
зать, каким именно, но все же оно звучало
бы совсем по-другому.
Энрико показалось, что около того дере-
ва он сумел разгадать причину поражавшего
всех и не поддававшегося простым объясне-
ниям знаменитого решения Шуберта-Золь-
дерна. Когда его спрашивали об этом на-
прямую, Шуберт-Зольдерн отвечал со всей
Другое море
45
приличествующей вежливостью, смутно и
бессвязно намекая на некие мотивы, связан-
ные со здоровьем. Он часто пытался разъяс-
нить ученикам основы гносеологического
солипсизма, о чем можно было прочесть
и в солидных томах по философии, храня-
щихся в некоторых библиотеках. Согласно
этому учению, единственной познаваемой
реальностью является познание того, кто
познает. Однако профессор педантично
отмежевывал солипсизм гносеологический
от солипсизма практического, пристрастие
к которому он якобы испытывал, как думали
те его сослуживцы, что были не прочь
ему насолить. Его нисколько не смущало,
что аудитория не понимает и не пытается
понять его, он был убежден, что взаимоне-
понимание присуще жизни.
Вот и теперь в Гориции профессор Шу-
берт-Зольдерн после проведенного урока
наверняка отправляется на обычную свою
прогулку вдоль Изонцо, рассеянно смотрит
на реку, а потом направляется в ту же самую
кондитерскую на улице Муничипио купить
пару пирожных для жены. Уменьшать, сво-
дить на нет: цивилизация, как и садовод-
ство, это способ подрезки деревьев. Энрико
46
Клаудио Магрис
на самом деле не любит цивилизацию, он не
пошел в военные, потому что там бреют го-
лову и приказывают, а ему больше нравится
идти куда ему самому заблагорассудится. Нет,
здесь что-то не так, куда же надо идти, чтобы
быть похожим на Шуберта-Зольдерна, в Гори-
цию или в Патагонию, где находится то ме-
сто, в котором ничего не происходит? Не
лучше ли вернуться на корабль, однообраз-
ная качка помогает думать. Энрико напишет
Карло, а также Нино и Пауле, расскажет
о проведенном в Лае-Пальмасе дне, узнает,
что они обо всем этом думают.
Он с облегчением растягивается на кой-
ке, и, надеясь заснуть, смотрит в потолок
в ожидании сигнала отплытия. «Колумбия»
скользит среди высоко вздымающихся волн,
солнце всходит, и звезды закатываются, тя-
нущийся за кораблем след нескончаем, сек-
стан устанавливает точку нахождения судна,
продолжающего отдаляться от первоначаль-
ного хаоса, а когда корабль еще два или
три раза пристает к берегу, то причаливания
и отплытия сливаются воедино.
Первую весточку, адресованную, конечно
же, Карло, он пошлет из Неукена, неуютно-
го селения, что смотрит на Анды и располо-
Другое море
47
жено на берегу Рио Негро на самом краю
Патагонии. «Пишу только затем, чтобы по-
приветствовать тебя и попросить напо-
мнить обо мне всем твоим. Крепко жму руку.
Энрико».
II
О Патагонии мало что можно сказать,
не пойдешь же слушать, как шумит в кустах
ежевики ветер, чтобы было бог знает о чем
потом рассказывать. Энрико, во всяком слу-
чае, делать бы такого не стал. Болтать, ра-
зыгрывать людей подобно чичероне, чтобы
те восхищались чудесами или всего лишь
странностями твоей собственной жизни,
нет уж, избави боже. Все равно никто тебя
не слушает и не понимает, вокруг только
странные лица, как тогда в поезде в Боло-
нье, ну кого волнует, что они ему всего лишь
приснились, такие жестокие и отрешен-
ные, как будто бы те лица, которые он, про-
снувшись, увидел в вагоне, выглядели более
живыми.
Никакой болтовни, и из шалаша, что ста-
вится лишь на ночь, изгнаны прочь поэты
времен республики, льстецы, приукраши-
5o
Клаудио Магрис
вающие действительность, потакая соб-
ственным слабостям, гордые своей мелко-
травчатой храбростью и тем, что могут
преподнести это в стихах, «анделе банделе
пете перэ куанте беле гхе не ксе» \ лукаво
подмигивают они, а другие разевают рот,
притворяясь, что им все понятно. Вот Лео-
парди совсем иное дело, тот избавился от
всяческого намека на самолюбие, а заодно и
от досады на собственные несчастья. В пам-
пасах, а затем в Патагонии Энрико смотрел
на луну, заблудшего пастора, которому нет
нужды о чем-то спрашивать, луна была бе-
лой и растрескавшейся, как кусок извест-
няка. Карло тоже выбросит прочь этот
балласт, нет надобности в сплетнях, что спо-
собны заморочить голову всеми этими исто-
риями, интригами, излишествами, несчасть-
ями и другой стряпней, в его собственных
стихах присутствует только морской про-
стор без берегов и кораблей и нет никаких
Афродит, выходящих из раковины, мы же
не в цирке.
Какое-то время Энрико носился с мыс-
лью стать учителем при Обществе Данте
1 Набор ничего не значащих слов, сходных с детской
считалкой.
Другое море
51
Алигьери в Баия-Бланка. Поступить так
убеждал его один человек, происходивший
из Финале Лигуре, крупный виноторговец,
который раньше был пекарем, а затем из-
готавливал кафель. Тот и наплел ему с три
короба, что итальянцам в Аргентине ввиду
наступления нехороших времен надо дер-
жаться всем вместе, им завидуют, потому
что они умеют трудиться, как вот и он сам,
скромный труженик. Это старая песня, для-
щаяся не один год, можно и не обращать
внимания на надписи на стенах «Да здрав-
ствует Менелик!» \ но в бандах Акуньи в Ка-
ньяда де Гомес собрались настоящие пре-
ступники, неблагодарные свиньи, и все это
после того, как итальянцы в легионе Вальен-
те сражались за свободу страны. Надо сорга-
низоваться, чтобы быть вместе. А наилуч-
шую и единственную возможность как раз
и предоставляет Общество Данте Алигьери,
говорил он ему, светское и патриотическое,
в конце концов масоны создали Италию,
и они совсем иные, нежели эти мямли из Ас-
социации вспомоществования католическим
1 Менелик — эфиопский правитель, войска которого
в битве при Адуа в 1896 г. разгромили итальянскую
армию, отстояв независимость своей страны.
52
Клаудио Магрис
миссионерам с их молитвенным бормо-
таньем.
Но Энрико плохо разбирался в таких
вещах. Масонский король интересовал его
так же мало, как апостольский император,
и он отказался им служить, не желая иметь
ничего общего ни с анархистами, что бежа-
ли сюда из итальянских тюрем, ни с салези-
анцами \ которые продвигались все дальше
вплоть до поселения Святого Николая в Лос-
Арройосе. Вначале он отправился в Корди-
льеры с заданием доставить лошадей для
инженеров, строивших железную дорогу.
У него было две лошади для самого себя,
первоклассные бестии, от которых не удава-
лось уйти ни ламе, ни страусу. Потом, объ-
единившись с двумя немцами, он купил ты-
сячу овец, сотню коров и лошадей, которых
они перегоняли от одной станции к другой,
шестьсот километров туда и шестьсот кило-
метров обратно, часть животных покупали
и продавали они сами, а часть посредники.
Вместе с жившим там своим двоюродным
братом Энрико создал компанию, но дело
1 Католические миссионеры, последователи учения
Святого Франциска Салезианского.
Другое море
53
не заладилось. Ничего страшного, писал он
Нино, бесполезно жаловаться на то, что
и вещи, и люди по своему характеру раз-
личны.
Зеппенхофер, его школьный товарищ,
который тоже туда приехал, не выдержал
и через несколько месяцев вернулся домой.
Ну и хорошо, нечего и сожалеть, всякая
воля разрушает истинное бытие, и надо осво-
бождаться от тщетной веры в себя. Смерть
убивает лишь эту веру, то есть никого, уехать
значит частично умереть, то есть ничего не
значит. В синей тетради Энрико повторил
карандашом фразу, написанную им в шест-
надцатилетнем возрасте: «Die Freiheit ist im
Nichts» \ свобода состоит в Ничто. Нечего
воображать себя учителем, каждое знание —
риторика, а учить этому — еще хуже.
Теперь он целыми днями верхом на коне,
никого и ничему не учит, только время от
времени покрикивает на животных, чтобы
они не потерялись; эти сильные звери с про-
хладными коричневыми спинами, растека-
ющиеся, как морские волны, по бескрайней
равнине; их крупы вздымаются и опадают
Свобода состоит в ничем (нем.).
54
Клаудио Магрис
на едином дыхании, тяжелый материнский
вздох, а он посреди них на коне, затерян-
ный в лучах вечернего солнца, медленно и
неуклонно катящегося к закату. Солнце,
красное и холодное, заходит за темную тень
этих спин, влажное тепло которых он так
хорошо чувствует, когда кладет руки на бока
идущих мимо него животных. Наступаю-
щий мрак скользит, поднимаясь вверх чер-
ной тонкой змеей, поглощающей облака,
а затем и небо, разрастаясь и растекаясь, как
питон, сворачивается в пятно тьмы, накры-
вающей все, кроме светящихся кротким
смирением глаз какой-нибудь коровы. Он
слезает с лошади, валится наземь и, завер-
нувшись в одеяло, мгновенно засыпает.
Ему нравится ездить верхом. Когда он
касается сапогом потного лошадиного жи-
вота, то поначалу не сознает, где кончается
его собственное тело. Вот и кентавр Хирон
тоже был образован и разговаривал на пред-
почитаемом им самим языке. Еще в Гори-
ции, как только выдавалась возможность,
Энрико отправлялся скакать на лошади,
и именно из-за пристрастия к лошадям на-
чался у него тот небольшой роман с Карлой,
ее запрокинутое вверх красивое лицо и чуд-
Другое море
55
ные голубые глаза под каштановыми волоса-
ми были так прекрасны. Карла — это его ку-
зина, вернее, троюродная сестра. Она даже
похожа на него своими голубыми глазами,
может быть, даже слишком похожа, хотя
лишь только глазами, она мечтает о прери-
ях и скачке на ветру, собирается приехать
к нему, надеясь все же, что он к ней вер-
нется, иными словами, с высоко поднятой
головой ждет настоящей жизни, но ее-то и
убивает всякое ожидание.
Энрико нравится, когда после долгих
часов, проведенных верхом на лошади, его
смаривает сон. Тогда он кладет голову на
лошадиную гриву, закрепляясь поводьями
вокруг шеи животного, и продолжает ехать
верхом в полусонном состоянии с прикры-
тыми глазами, открывающимися лишь тогда,
когда нужно. Он продолжает ехать, в рас-
сеянности, углубившись в свои мысли, как
в мягкие, темные воды, на дно, в глухой
шелест трав и водорослей, в эту колыбель
длинных темных волос. Каштановые воло-
сы Карлы, черные волосы Паулы, Фульвиар-
джаула, три удара тимпана звучат под водой,
как приглушенное рыдание. Темные и пыла-
ющие глаза Паулы, флюоресцирующее море
56
Клаудио Магрис
августовских ночей. Дела идут ни хорошо,
ни плохо, Карло, но за подобное равно-
душие приходится расплачиваться. Расплы-
вающиеся контуры подводного чудака по-
гружаются на дно, прощай, Карло, я хотел
бы с тобой увидеться, когда проснусь.
Переписка из-за расстояний и ненадеж-
ной почтовой службы непостоянна, некото-
рые письма, посланные ему на адрес аптеки
Верценьясси в Буэнос-Айресе, оказались
отправленными обратно. Пришел также
денежный перевод от матери, без единого
слова. Энрико без ответа отослал его назад
в Горицию. Карло писал ему и говорил, что
почувствует себя менее обделенным, если
как можно скорее получит от него весточку.
Энрико перечитывает эту страницу: «Ждем
от тебя более весомого вклада в нашу обы-
денную жизнь». Он откладывает письмо,
смотрит на свои ступни, покоящиеся на
дровах поближе к костру. На этот раз при-
шлось надеть носки, потому что похолода-
ло. Минуту спустя он замечает, что на него
тупо уставился теленок с ничем не приме-
чательной мордой. Обгладывать, жевать,
околевать — это облегчающее груз жизни
утешение. Ему прекрасно удается сводить
Другое море
57
вещи на нет, не давая им разрастаться, пото-
му что они требуют от него того, для чего он
не предназначен. Он встает и идет немного
прогуляться, не глядя на животных, кото-
рые беспокойно отодвигаются, уступая ему
дорогу.
Несколько месяцев спустя после того,
как он ему ответил, Карло, жалуясь на его
недомолвки, которые он не может понять,
приписывает их мучениям и трудностям,
которые испытывает там, вдалеке, Энрико.
Однако Энрико там, вернее здесь, велико-
лепно себя чувствует и нужды ни в чем не
испытывает. Да, сердце его осталось в Гори-
ции, где находится Карло, но ведь можно
прекрасно обойтись и без сердца, как и без
ноги или руки, замененных деревянными
протезами, стоит лишь натренироваться,
чтобы потом без труда снова садиться в сед-
ло, однако на расстоянии все это трудно
объяснить.
Слова Карло доходят до него, величе-
ственные и безапелляционные, и падают
в пустоту дождем стрел. «Взоры наши в серо-
сти жизни неизбежно устремлены к тебе...
мы узнали, что значит уверенное и достойное
сознание... люди и вещи в мире определяются
58
Клаудио Магрис
отношением к тебе... ты, Рико, обладающий
высшей силой в самом себе, как святой,
связанный необходимостью жить или уме-
реть, продолжаешь оставаться спокойным
и уверенным в себе... ты открыл нам дорогу
к правильной оценке вещей». Датировано
двадцать восьмым ноября, днем его отъезда.
Святой в Патагонии? Энрико отрывает взор
от письма, в небе плывет большое, плотное
облако, и ему кажется, что это его тело
парит там, вверху, и движется само по себе.
Он же, лежа в полувытянутом положении
на земле, представляет собой лишь полую
форму, оттиск некоей вещи, которую из
него вынули.
Это Карло написал ему те слова, а не он
ему, что было бы более справедливым.
Сердце у него то сжимается, то наполняет-
ся. Энрико слабо разбирается в подобных
сердечных метафорах, но, разумеется, там
где-то что-то бьется. Однако в этом какая-то
ошибка. Учиться вместе в школе — много,
но еще не все, одного зовут Карло, другого
Энрико, но если бы он не показал ему
однажды падающей со скалы струи воды,
Карло, вероятно, никогда не написал бы
на той своей странице про жизнь, что
Другое море
59
бежит и исчезает. То, что они столь непохо-
жи, вовсе не дает Карло права утверждать,
что Энрико — бог знает кто. Вот и Нино,
когда они совершали чудесные прогулки по
лесам, всякий раз был одержим страстью
забраться на вершину горы, тогда как для
Энрико приятнее было время от времени
растягиваться на земле и смотреть на
ромашки, которые снизу казались такими
крупными и высокими.
Двадцать девятого июня 1дюгода: «Ты,
Рико, понуждаемый всеми предоставлен-
ными возможностями, живешь так, будто
бы ничто в жизни не способно доставить
тебе неприятностей, а жизнь, когда ты про-
ходишь через все опасности, должна спон-
танно поворачиваться к тебе лицом. Потому
что ты ничего от нее не требуешь. И так как
ты не замечаешь времени, в любой момент
свободный в своих поступках, во всяком
твоем слове звучит голос свободной жиз-
ни...» Нет, Энрико не требует и даже не
спрашивает, почему и как ему дано все, вот
это письмо например, что, конечно, уже
слишком много.
К счастью, сидя верхом на лошади, он
забывает, как он на это разгневался, в памяти
6o
Клаудио Магрис
остается лишь порыв, снова заставляющий
его щеки вспыхивать. Время от времени
после долгих часов пути его начинает му-
чить жажда, тогда он набрасывает лассо на
какую-нибудь дикую лошадь, потом ослабля-
ет натянутую веревку и едет следом за ней,
потому что животное знает, где есть вода,
и приводит его к маленьким источникам по-
среди камней, спокойным и свежим поржа-
велого цвета струям. Иногда из-за жажды
приходится забивать лошадь, чтобы напиться
ее кровью.
Он переместился теперь немного на юг
в сторону Сан-Карлоса-де-Барилоче, сидит
целыми днями в седле, следя за тем, чтобы
его табуны не заблудились и не оказались
отогнаны. Как только он сможет, он постро-
ит большой загон. Так будет спокойнее,
животные не смогут сбежать, и ему не надо
будет вставать, когда те еще не пришли
в движение, спозаранку до рассвета замер-
зая на холодном ветру, приносящемся сюда
от далеких льдов, не встречая на своем пути
почти ничего живого. Но привезти древе-
сину и построить загон стоит денег, а их
у него сейчас нет, надо иметь терпение,
подождать.
Другое море
6i
Время от времени мимо проходит какой-
нибудь караван, Энрико продает кое-что из
скота и покупает немного табака, риса, га-
лет и кофе. С караванами едут иногда и жен-
щины, они спускаются к югу и поднимаются
на север, чтобы встретить по пути таких,
как он. На деньги, вырученные от продажи
лошади или теленка, можно спать с ними
целых три дня, если караван ненадолго оста-
навливается, если же нет, можно провести
с ними час, и то хорошо.
Крепкие бедра, здоровые наездницы,
привыкшие носить тяжести, и когда на них
ложишься, удивляешься их необузданным
фантазиям, которых от них совсем не ждешь.
Когда Энрико их вспоминает, он не может
составить портрет какой-нибудь одной, кра-
сивой и определенной, он уже не знает,
какое лицо связано с огромной грудью или
с задницей, как у Мандестрамацеры. Среди
них была одна, что тут же, когда все конча-
лось, вытаскивала из-под одеяла, служивше-
го ей заодно и плащом, маисовую лепешку
и принималась ее жевать, в то время как он
все еще продолжал гладить ее спину, ему
казалось невежливым все сразу же закон-
чить и хотелось растянуть этот момент.
62
Клаудио Магрис
Иногда, правда редко, попадались ему
индианки. Их суровые и закрытые лица воз-
буждали его, и ему было немного стыдно,
потому что это было похоже больше на ре-
бяческую страсть, чем на спокойное поведе-
ние взрослого мужчины. Индейская жен-
щина вертелась как змея и бормотала непо-
нятные слова, тогда как для других женщин
половой акт означал лишь услужливое тер-
пение и они не претендовали на то, чтобы
этот бедолага их удовлетворил. С теми все
ясно, и все можно стерпеть. Но когда он
с индианкой, происходит нечто невероят-
ное, возможно, она и получает удоволь-
ствие, но Энрико она совсем не замечает,
для индианок он не существует, они ведут
себя так, будто его здесь нет, а есть лишь его
пестик в ступе, что трудится сам по себе.
Но подобное происходит довольно ред-
ко, на его пути встречается не так много лю-
дей. Индианками он восхищается, они без
особых историй производят на свет детей,
а разродившись, тут же встают на ноги и, если
на дворе зима, идут к обледеневшему источ-
нику, чтобы обмыть себя и новорожден-
ного. Если младенец крепкий, ледяная вода
Другое море
63
ему не повредит, если же умирает, значит,
не приспособлен для жизни. Энрико не лю-
бит на это смотреть еще и потому, что он
никогда терпеть не мог детей, не говоря уже
об их громком крике. Индейцев здесь ува-
жают, сами себя они тоже уважают и никог-
да понапрасну не причинят зла ни людям,
ни зверям, и делают это лишь тогда, когда
сочтут необходимым. Они обнажают суть
жизни, освобождая кость от мяса, подобно
тому, как отделяют мясо от бедра ламы, про-
фессор Шуберт-Зольдерн тоже по-своему
индеец. Иногда индейцы опорожняются, как
лошади, стоя и, раздетые, с царственным
безразличием стремительно передвигаются
по прериям.
Он выстроил себе подходящую лачугу
и спит в ней на сооруженной на столе посте-
ли, а когда хочется есть, зарезает овцу или
подстреливает дикого кролика. Он неплохо
стреляет, вообще-то он ловок и точен, что
с лошадьми, что с аористами. Минимум сно-
ровки необходим, вещи все же заслуживают
бережного обращения, цветок надо брать
в руки нежно, не сломав его. Чтобы зажа-
рить кусок мяса, ему хватает двух камней
64
Клаудио Магрис
и небольшой охапки дров. Если месяцами
не встречается караванов, он сидит без
соли, тогда приходится есть мясо прес-
ным и безвкусным, мечтая о недостающей
соли.
Молоко здесь тоже вкусное, он пьет его
парным из подойника прямо из-под коровы,
снимая с головы и сдавливая сомбреро так,
чтобы получился сосуд. Энрико окунает его
в ведро с молоком и пьет из него, это все же
лучше, чем пить из ладони. Запирать лачугу
ему нет нужды, достаточно завалить вход
камнем, чтобы туда не пролился дождь
или не проникло какое-нибудь животное.
От Кордильер до побережья говорили
0 бандитах, звучали имена Батч Кэссиди,
Кид или Эванс, их убивали, но они воскреса-
ли где-нибудь в другой стороне. Но сюда
почти никто не доходит, и вот уже два года
как ему совсем никто не встречался. Поэто-
му нет нужды навешивать на дверь замок
из-за пары столов, пары скатертей и пяти-
шести книг классиков в издании Тойбнера К
1 Получившее мировую известность лейпцигское из-
дательство, специализирующееся на научных пуб-
ликациях текстов античных классиков и коммента-
риев к ним.
Другое море 65
Энрико ненавидит замки, равно как
и галстуки. Нет, не надо думать, что другим
позволено запускать руки в его карманы, вот
уж нет. Поэтому-то его и разозлило письмо
Толстого. Он хранит его вместе с письмами
Карло в книге Софокла, четыре листа, на-
писанные по-немецки великим подвижни-
ком, удостоившим великодушным и безапел-
ляционным ответом неизвестного гори-
цианского мальчишку. Письмо, само собой
разумеется, Энрико написал на чердаке, где
они вместе читали Ибсена и Толстого, двух
атлантов, державших на своих плечах мир,
заставляя его содрогаться, они с непри-
миримостью рвали с риторикой, в которую,
как и у всех остальных, уходили их корни.
Там была истина, так же как и в музыке
Бетховена. Энрико написал Толстому, дерз-
кий и наивный, он хотел стать толстовцем,
вступить в общину. Старец ответил ему,
великий и невежливый, пожалуйста, он мо-
жет приехать, но прежде ему надлежит раз-
дать все бедным, как о том написано в Еван-
гелии.
Да, легко тому было раздаривать имуще-
ство своей жены. Нет, у самого Толстого
имущество вовсе не пропадало. По Энрико,
66
Клаудио Магрис
лучше уж Шопенгауэр, который так береж-
но относился к своему столу и к своему
кошельку. Энрико тоже понравилось бы от-
казаться от собственности, раздеться на бе-
регу Изонцо, сбросить с себя одежду и бро-
ситься в воду. Но почему кто-то, считая себя
молодцом, должен прийти, взять эти тряп-
ки и унести их прочь? Да это же истинное
фанфаронство, как у его дяди Джузеппе, что
подарил свой небольшой дворец в Градиске,
а дальше намеревался жить за счет своих
братьев.
Нет уж, Энрико терпеть не может людей
типа социалистов или катакомбных христи-
ан. Босой буддийский монах с пиалой, вот
это да, ведь так приятно ходить босиком,
но общины с изображением сердца в руке,
должно быть, нестерпимы, там один назой-
ливее и надоедливее другого, они, несо-
мненно, нуждаются в поднятой вокруг них
шумихе. Уже сама по себе идея собираться
всем вместе, расталкивая друг друга, когда
каждый сует нос в чужие дела, очень несу-
разна. Вот и прекрасно, что он вовремя это
понял и теперь находится в Патагонии, а не
в Ясной Поляне, вместо того чтобы раздать
Другое море
67
все бедным, облагодетельствовав какого-ни-
будь малоприятного ему человека.
Это стало бы великолепным жестом и,
конечно же, хвастовством. Однако другой
жест, написать наглому мальчишке, — тоже
великий жест, может быть, то самое вели-
чие, которого старец требовал и от него.
Продай все, что имеешь, а вырученные
деньги отдай беднякам, это-то и есть насто-
ящая жизнь? Ну почему все хотят от него
невозможного, нет, по нему, лучше уж
Ибсен, тот хоть не страдал манией величия.
В конце концов, Энрико не заботит, что
происходит в Гориции с мельницами его
отца, он даже не знает, насколько велика
его доля наследства и какие капиталы при-
надлежат его семье.
Время от времени лошади заболевают
какой-то коварной лихорадкой, поражающей
легкие животного. Он знает, как поступить.
Он вскрывает им ножом в нужном месте
вену и устраивает хорошенькое кровопус-
кание, потом заставляет их пить известку,
опьяняет их можжевеловой водкой, а если
это не помогает, дает им еще и виски, кото-
рое он купил у одного уэльсца. Животные
68
Клаудио Магрис
свешивают морды, выпучив глаза, но, как
правило, через несколько дней они выздо-
равливают. Однажды ему встретилась пума,
лошадь взвилась на дыбы, он в гневе хлест-
нул ее кнутом и даже уколол. Лошадь вы-
бросила его из седла и лягнула копытом,
и он потом несколько месяцев мочился кро-
вью, пока индейцы не дали ему выпить от-
вар из какой-то древесной коры и у него
все прошло.
Бывает он и на крупной ярмарке в Баия-
Бланке. Огромные стада, тысячи животных
сгоняются сюда отовсюду, и земля, размо-
лотая копытами, превращается в грязь, как
во время сбора урожая винограда, когда де-
лают вино из последних виноградных вы-
жимок. Крупные торговцы уже тут как тут,
поджидают добычу и платят так, что когда
видишь эти невероятные кучи денег, даже
не понимаешь, на что это похоже.
Проститутки съезжаются сюда в эти дни
тоже со всей страны. Они знают, что в эти
сорок восемь часов монеты текут и пере-
сыпаются в ладонях волопасов, как ягоды
тутовника, которые Энрико в лесах на Сан-
Валентине горстями клал себе в рот, раздав-
Другое море
69
ливал и жевал их, не обращая внимания на
те немногие, что падали на подбородок.
Собирающиеся тут индианки и метиски, не-
гритянки в крупных красных платках тол-
пятся вокруг твоей лошади, как коровы
в прериях, кричат, машут руками, сверкают
глазами и белоснежными зубами. Опускает-
ся вечер, в небе лопается бутыль вина и за-
ливает все на свете, накрывая и взволнован-
ные, раскрасневшиеся лица.
Волопасы перебрасывают из рук в руки
денежные торбы, горы которых разраста-
ются вширь и ввысь. Энрико тоже достает
свою торбу — не только для того, чтобы при-
хватить какую-нибудь босоногую девчонку
с длинной черной косой, но и просто от сва-
лившегося счастья что-нибудь выбросить,
подобно тому как когда-то кидал камешки
в Изонцо, заставляя их рикошетить на водной
поверхности. Вокруг всё кричит, смеется,
мычит, щелкает кнутами, вдали вспыхивают
искры фейерверка, в небе разрываются пло-
ды граната и красными градинами рассы-
паются в ночи. Благодаря девчонке, что си-
дит в его седле, он позволяет себе немного
отупеть от праздника, но эта неразбериха,
7o
Клаудио Магрис
выкрики от иллюминации и огромные тол-
пы скоро становятся для него невыносимы-
ми, и как только удается, он возвращается
назад в свою лачугу, лежащую в нескольких
днях пути, отодвигает от двери камень и за-
валивается спать.
Он не считает ни дней, ни недель, а от-
меряет ход времени при помощи более гиб-
ких и преходящих примет, как первый сне-
гопад, увядание травы, период спаривания
гуанако1. Ветер постоянно свистит в ушах,
но спустя какое-то время он уже научился
улавливать его изменяющиеся по часам и
сезонам тона, различать то шумные, то глу-
хие, а то и сухие, как кашель, порывы. Иногда
кажется, что ветер имеет цвет, среди при-
родных преград он желто-золотой, на голом
плоскогорье он черный.
Крупные облака проплывают и исчеза-
ют, корова жует пучок травы, земля враща-
ется, но одновременно стоит на месте, век
ромашки длится месяц, цветок-однодневка
живет день, вечерняя звезда зовется и ут-
ренней звездой. Время от времени небо рас-
Южноамериканские ламы.
Другое море
71
ширяется подобно надутому стеклянному
шару, отдаляется и исчезает.
Энрико стреляет, дикая утка шлепается
оземь, в одно мгновение летящий геральди-
ческий символ превращается в выброшен-
ный из окна мусор. Закон тяготения, несо-
мненно, служит доказательством несовер-
шенства природы, в ней сохраняются только
слова, к примеру те, что напечатаны в изда-
ниях древнегреческих и латинских классиков
лейпцигской тойбнерианы.
Эхо выстрела теряется среди камней,
Карло застрелился из пистолета, что оставил
ему Энрико. Занавес упал, и сказать ему
больше нечего. Энрико, а не Карло, для ко-
торого этот мгновенный жест стал тем же,
что и кровоизлияние в мозг Ибсена, или вос-
паление легких Толстого, или чаша с цикутой
Сократа. Карло — это чувственное ощущение
века, и смерть не властна спрягать глагол
«быть», а может спрягать лишь глагол «иметь».
Энрико имеет стада, лошадь, несколько
книг.
Он лишь через год, в сентябре igi i года,
узнал о том, что случилось с Карло, эта
весть застала его в Пуэрто-Мадрин, когда он
вышел к морю после шестисот пятидесяти
72
Клаудио Магрис
километров пути. Ее сообщил Нино, при-
славший ему заодно стихотворения послед-
него года, которые Карло написал уже пос-
ле отъезда Энрико. «В отличие от тебя,
я имел счастье быть с ним рядом, видеть его
и принимать участие в его жизни вплоть до
последнего момента. Но теперь между нами
нет различия, его смерть соединяет нас еще
крепче, то от него, что было и у меня, такое
же самое, но по-другому, получаешь и ты для
тебя самого. Сравнивая, какой я представ-
лял себе жизнь раньше и какой она мне
представляется сейчас, — ах, как прекрасно
я осознаю, что все безвозвратно ушло, — уве-
рен, что никакая жизнь, никакая радость
уже не будут похожи на те, которых, как
я верил, надо лишь дождаться...»
Нить, нас связующая, влечет нас за собой,
думает Энрико. Это не Карло оступился,
в тот день, 17 октября îgio года, когда под-
нялся и исчез вверху, как ласточка в небе.
Это они с Нино скользят по оползневому
перегною. В своем шедевре, созданном на
том же их чердаке, «Убежденность и рито-
рика», Карло пишет, что тяжесть не может
совершать ничего другого, чем опускаться
и падать, теперь же слова Нино в письме
Другое море
73
давят и падают на плечи Энрико. «Карло
говорил о тебе, считал твою жизнь един-
ственной заслуживающей уважения... То, что
давал нам Карло, теперь делаешь ты, дока-
зывая это каждым отдельным поступком
твоей нынешней жизни, только ты сам не
знаешь об этом... Люди, близкие Карло, видят
в тебе единственную личность, которую мож-
но ставить рядом с ним».
Энрико скользит взглядом по седлу,
слишком узким ботинкам, денежным счетам,
которые приехал забрать. Жаль, что он не
нашел, как на последней и предпоследней
почтовых станциях, писем от Нино или
Петернеля, которые обвиняют его в чер-
ствости и недомолвках, в том, что он лишь
насмехается над ними, можно либо отби-
ваться от этих упреков, либо забыть про них.
Он перелистывает «Диалог о здоровье».
Карло закончил его 7 октября, за десять
дней до смерти, и Нино переписал его на
присланных Энрико листах. «В написанном
им, — говорит Нино, — он, как никто другой
в мире, смог выразить словами то, что еще
никому не удавалось». Нет, не лучше ли
было просто оставаться всем вместе, чтобы
дискутировать на чердаке и чтобы никто
74
Клаудио Магрис
из них, возможно и Карло тоже, не занимал-
ся писаниной?
Этот тонкий диалог захватывает Энрико
как ветер, иногда неожиданно берет за серд-
це, и у него перехватывает горло. Он глубоко
вздыхает, перелистывает страницы, пере-
читывает места, где его имя, Рико, упомина-
ется столько раз. В этой книжечке Карло
вкладывает ему в уста истину, заставляя
твердо и решительно заявлять об убежден-
ности и осуждать самоубийство, страх перед
жизнью и смертью. На этих своих послед-
них страницах Карло представляет Энрико
свободным человеком, дела которого свиде-
тельствуют «ты есть» и который испытывает
наслаждение лишь потому, что существует,
не боясь и не желая ничего, ни жизни, ни
смерти, всегда, в любой, даже в свой послед-
ний час.
Энрико поджаривает кусок утки, наблю-
дая, как растворяется в воздухе скудный дым
костра. На какое-то мгновение он чувствует
себя счастливым тем счастьем, что прихо-
дит и уходит. Когда оно исчезает, оцепенев-
шее и отяжелевшее небо опускается вниз.
Он пытается прочесть те слова, реплики
Другое море
75
Рико в диалоге, услышать, как они звучат
в его устах. Почему Карло не поступил ина-
че и не предоставил Нино озвучивать убеж-
денность, отведя тому роль человека, выслу-
шивающего и воспринимающего сказанное?
Да, за Энрико признается способность ухо-
дить от шума общества, пустой болтовни
рабов, что выхваляются друг перед другом,
чтобы создать впечатление, что они свобод-
ны. Не теряют же жизни, пытаясь схватить
ее за шиворот, не устраняют же собствен-
ной тени, оборачиваясь, чтобы разглядеть
ее, он твердо это усвоил, Карло может быть
спокоен. Пусть солнце играет и с его тенью,
если ему так нравится, удлиняя или укорачи-
вая или же изменяя ее форму. Он оставит
тень в покое, пусть она пропадет и исчезнет,
когда солнце скроется.
Но почему все же Рико, а не Нино?
Яркий свет озарения вспыхивает внутри него:
лампада Карло погасла не из-за нехватки,
а благодаря избытку масла, перелившегося
через край. Этот свет зажег Карло изнутри,
но, выйдя наружу, он рассеялся, блеснув
отдельными вспышками и исчезнув. Сердце
стучит в темноте, ослепленная солнцем птица
7б
Клаудио Магрис
влетает в пещеру и, блуждая во тьме, бьется
крыльями об острые выступы стен.
Страницы ложатся на землю. Энрико
накрывает их камнем, чтобы они не разлете-
лись прочь, может, и лучше было бы, если
бы они рассеялись по ветру. В задаче, взва-
ленной Карло на его плечи, содержится дву-
смысленность, но разгадывать эту загадку
слишком поздно, тут, разумеется, значение
имеет смерть, она не обладает властью над
истиной, но вершит суд над всеми недомолв-
ками и несуразицами, уйти от которых не-
возможно. Люди тоскуют не из-за того, что
умирают, сказал Карло, они умирают, потому
что тоскуют.
Он рассматривает рисунок, набросанный
Карло в диалоге, четыре круга, что, пере-
секаясь, создают накладывающиеся друг на
друга сектора. Налево, в круге счастья, рас-
положенном как бы на западе, имеется внут-
ренний сектор свободы, сектор самодоста-
точности, там, внутри, в белом простран-
стве, и находится Энрико. Но кривая, что
закрывает это пространство, продолжается
дальше и образует другой круг, внизу, на
южной стороне наброска, круг смерти. Само-
достаточность, свобода — это промежуточный
Другое море
77
сектор, входящий в оба других круга, в круг
счастья, основывающийся на бытии и пользе,
где ничего не требуется, так как все есть,
и в круг смерти, в котором тоже ничего не
требуется, так как там ничего нет.
Энрико смотрит на кривой изгиб гори-
зонта, на движущийся, но все еще различи-
мый край стада, на кусок земли, накрытый
деревянными шестами, что принадлежит
снаружи прерии, а изнутри лачуге, повсюду
в мире границы разделяют и соединяют
многие столь разные вещи. Карло, вероят-
но, ошибся, Энрико находится на границе,
как и в Гориции, но сам не знает, с какой
стороны, в каком круге, в юго-восточном
круге счастья или же в северо-восточном
круге смерти. Столько раз, когда они ходили
гулять по лесам в сторону Фриули, они умуд-
рялись заблудиться и не знали, пересекли
ли, не заметив этого, границу с Италией
и не находятся ли уже на другой стороне.
Карло советует ему вернуться обратно и
принадлежать со своей свободой к светлому
кругу счастья и бытия, он даже приказыва-
ет ему на этих страницах стать вожаком
всех других и во имя себя самого вести их
туда.
78
Клаудио Магрис
Подобная обязанность поражает и вос-
хищает его, но она легла бы на него тяже-
лым грузом. Это уже слишком, это просто
недоразумение, сваливающееся на него как
камень. Надо устранить его, снять с плеч эту
светящуюся, слишком яркую звезду, давя-
щую на него, вернуться назад, на чердак.
Почему он не выяснил этого тогда, когда
у них было так много времени? Сейчас это
уже невозможно, поздно, никакая сила не
одолеет смерти, этой подлости, что не по-
зволяет все прояснить. Каждый умирает
прежде, чем выяснится какая-либо ложь.
Поэтому убивать — это преступление, ему
стыдно, что он застрелил ту утку, что летела
так прямо и быстро, чтобы, возможно, что-
нибудь поправить.
Если Карло так угодно, Энрико изменит
свой путь, поменяет круг, зайдет туда, где
свобода и молчание тех, кому ничего не нуж-
но, освещают и согревают вершины деревьев
красным закатным светом. Взберись на это
освещенное солнцем дерево — и избегнешь
вечерней тени, крадущейся вверх по стволу.
Да, небо над ним полыхает огненным све-
том, но Энрико больше нравится опустить
Другое море
79
голову и глядеть вниз на траву, что покрывает
древесные корни и выцветает от наступаю-
щей темноты, он растягивается там, внизу,
растворяясь во влажной луговой зелени, и
смотрит вверх на небо, с каждой минутой
теряющее свой цвет. Карло должен был бы
понимать, что именно он от него требует,
нет-нет, он чересчур много на него нагружа-
ет. Смеялся же он, когда Энрико декламиро-
вал ему строчку из Панакреса, его любимого
поэта: «Человек — то, что не человек, — видя
и не видя птицу, ту, что не птица, — взобрав-
шийся на дерево, то, что не дерево, — пора-
жает ее камнем, тем, что не камень...»
Нет, нет, это всего лишь как перезвон
колоколов. Утиное мясо даже без соли все-
таки неплохая еда. Он аккуратно доедает
утку, ему нравится хорошо поесть, это же
человеческое качество, гаучо верят: кто мно-
го ест, тот настоящий мужчина. Он заходит
в шалаш, вытаскивает что-либо из тойбне-
ровской серии и усаживается на порог. Луна
отбрасывает достаточно света, но ему хвати-
ло бы и меньшего, он знает много раз отчерк-
нутые отрывки наизусть. Впервые строки
Платона не доставляют наслаждения, а звучат
8o
Клаудио Магрис
обвиняющим приговором: «В мысленных
образах выявляется великолепие и видение
всего времени и всего бытия», но в окружа-
ющем его голом плоскогорье Энрико этого
не находит. Ему и так хорошо, но Карло это-
го недостаточно, ему хочется, чтобы Энри-
ко на самом деле ощутил то самое велико-
лепие.
Энрико оглядывается вокруг. В горле
у него ком, он откладывает «Государство» и
берет «Электру», «Царя Эдипа», хор Орес-
та: «Царица-Ночь, дарующая сон, взлети из
Эреба на крыльях и поспеши к нам, заблу-
дившимся в кромешной тьме»1. Ему хоте-
лось бы уснуть, он и не помышляет ни о чем
другом, как только задремать, подобно жи-
вотным, рассеянным там и сям в темноте,
все еще разбавленной светом, как кофе мо-
локом.
Время от времени подобное случается,
наплывают медленно сгущающиеся сумер-
ки, так трогающие его душу, вслед за ними
1 Здесь автором упомянуты «Государство» Платона,
«Электра» (есть у Софокла и у Эврипида). Приво-
дятся слова Электры из «Ореста» Эврипида, из раз-
говора Электры с хором (стихи 174 слл.). В очень
старых изданиях эти слова отнесены к хору.
Другое море
8i
приходят жестокие ночи с ярким лунным
светом, льющимся на деревянные столы. Но
подобные паузы бывают редко, вообще-то
царит тупая скука, проходящие пустые дни
и месяцы похожи друг на друга, годы идут
и не проходят, как в пустостишии Панакре-
са. Чтобы не терять формы, он перечитыва-
ет учебник разговорного древнегреческого
языка: «Sprechen Sie Attisch?»1, повторяет
фразы ежедневного употребления: «Wie lebt
sich in Leipzig?»2, «xiç ëo0' ô èv Aei\|/icc ßioc»3,
«y меня болит голова», «aXyu if|v Kecpouf|v»4.
Он перечитывает и «Мартина Фьерро», ему
нравится этот мир без детства, где смерть
и убийство несущественны, потому что там
приходится просто убивать и умирать.
Ему приходит на ум история, рассказан-
ная у костра одним гаучо, где-то за год, а мо-
жет быть, и, какая теперь разница, за три
года до этого, да и сам гаучо был похож на
всех остальных и играл на гитаре ни лучше,
ни хуже других. Это была история одного
1 Разговаривайте ли вы на аттическом (диалекте)?
(Нем.)
2 Как живется в Лейпциге? (Нем.)
3 Как живется в Лейпциге? (Древнегреч.)
4 У меня болит голова (древнегреч.).
82
Клаудио Магрис
растреадора1 из пампасов, случившаяся в дав-
но ушедшие времена, история неустанного
следопыта, узнававшего любого человека
или зверя по следам, отличая их от тысячи
других, даже по прошествии многих недель,
на дорогах, вытоптанных копытами и заез-
женных колесами. Его звали, чтобы найти
заблудившегося бычка, вора или, того хуже,
человека, пропавшего без вести неизвестно
где. Он принимался за охоту и рано или
поздно отыскивал животного или человека,
что происходило так же неотвратимо, как
наступление тьмы после заката.
Шли годы, растреадор был в прериях
царем и богом, но становился все более
грустным и нервным, стал разговаривать
и кричать, ворочаясь во сне, иногда ночами
вставал и бродил, пугая коней, не пробужда-
ясь от их ржания. Однажды его позвали най-
ти одного неизвестного, убившего ночью
скототорговца. Он напал на след, стал пре-
следовать убийцу, путь был короток, но за-
путан, следы шли то вперед, то назад, пере-
секались и накладывались друг на друга, но
он их различал. Время от времени его охва-
1
Оптовый торговец мясом (исп.).
Другое море
83
тывала тяжелая усталость, и ему хотелось
все бросить, он был уже стар, и пора было
отказаться преследовать кого-то по пятам,
но им двигали привычка, честь и нечто дру-
гое. Он продвигался вперед, этот упрямый
сыщик, пока не добрался до собственного
барака на четырех столбах с натянутыми
вместо крыши тентами. И только тогда до
него дошло, что это его собственный след,
единственный, которого он никогда не ви-
дел и не распознавал. И едва понял, что сам
убил этого человека в одну из ночей, когда
спал с открытыми глазами, он тут же сдался
жандармам, сам себе победитель и побеж-
денный.
В действительности поговаривали, что
старик убил с целью ограбления и что
другой, более молодой и более удачливый,
обнаружил его следы, которые старец не-
уклюже пытался скрыть. Но голос, певший
в темноте ночью, когда дует горячий ветер,
осушающий губы, не мог допустить, чтобы
кто-то другой оказался лучше, чем его герой,
только он мог победить и уничтожить себя
самого. Энрико думает о своих следах, от
чердака до лачуги, на этом пути он на мгно-
вение заблудился, но быстро исправил эту
84
Клаудио Магрис
оплошность. Ему очень просто убрать свой
след с глаз других людей, но он четок, един-
ственен, спереди и сзади, и это стало не-
избежным с тех пор, как Карло его след
отметил. Энрико глядит на луну, встающую
в промежутке среди высоких и черных трав,
кажется, будто там существует дыра, в кото-
рую ее можно сбросить, он и выбросил бы
ее, как иссохшую пустую тыкву, использо-
вавшуюся как сосуд для воды, а теперь ни-
кому не нужную.
Та история с растреадором по сути сво-
ей стара, она родилась у другого моря, где
рождены боги и все истории. Энрико берет
в руки «Царя Эдипа», испещренного его
карандашными пометками еще со времен
чердака. В стихе 1400 берлинского издания
1865 года, прокомментированного Шнайде-
вином и отредактированного Науком \ ком-
ментатор внизу страницы отмечает, что
употребленное слово toujiôv 2 неверно, и со-
1 Издание Шнайдевина впоследствии ( i88i г.) вышло
под новой редакцией, в переработке Наука, по-
этому его обозначают по имени авторов, как
Ф. В. Шнайдевин - А. Наук.
2 В тексте оригинала: xotyxov аща... яатрос - «кровь
моего отца». Вместо xotyiôv предлагалось читать
Gepjiôv (горячий) или x^œpôv (свежий).
Другое море
85
ветует обратиться к тому значению, кото-
рое, по его мнению, употребляется Софок-
лом в оригинале. Энрико берет карандаш
и нацарапывает, волнуясь, сбоку: «Mierdita1,
es ist wunderschön richtig2, это поразительно
точно!». Он поднимается и все еще в возбуж-
дении идет немного прогуляться, приятно
все же приходить в волнение из-за вопросов
филологии. Пустынное плоскогорье вокруг
него снова такое же, каким ему и полагается
быть.
Иногда эта полная опасностей жизнь
поворачивается и приятной стороной и
преподносит приятные дни, вместо того
чтобы продолжать тебя преследовать. Эн-
рико поразился, когда увидел перед собой
Марио, ему удалось найти его по следам не
за ближайшим ручьем, за которым собаки
обычно отыскивают следы убежавших ра-
бов, а за океаном. Марио похож на Карлу,
тот же высокий лоб, как у сестры, ласковые
и смелые глаза, непокорные губы. Когда
Энрико видит его, неожиданно возникшего
из далека, такого же голубоглазого, как
1 Черт побери (исп.).
2 Это поразительно точно (нем.).
86
Клаудио Магрис
и Карла, он заключает, что влюбляются не
в женщину или мужчину, а во взгляд, в то
море, что плещется внутри этого взгляда,
улыбку, существующую вне зависимости от
пола. Энрико следовало бы посмеяться над
Марио, который, обеспокоенный тем, что
тот не подает признаков жизни — а в Гори-
ции не знают, где он находится, — в одиноч-
ку проделал весь этот путь ради того, чтобы
сказать ему, что Карла его ждала, что она
к нему всегда хорошо относится, но теперь
все изменилось, она хочет выйти замуж за
другого, ей необходимо его согласие, учиты-
вая, что, когда он уезжал в Южную Америку,
она обещала его ждать.
Здесь нет ничего такого, над чем стоило
бы посмеяться, не из-за чего позлорадство-
вать над тем, кто пересек океан. Вокруг них
двоих пасутся лошади. Карле они очень нра-
вились, она была создана для того, чтобы
скакать на ветру, а Энрико лишь немного
подогрел ее фантазию, когда заводил с ней
в саду Пьяцца Джиннастика разговоры
о кавалькадах и прериях. Это не она за ним
не последовала, слава богу, она этого не сде-
лала, это он не может последовать за ней,
бесстрашно идущей навстречу жизни, с Кар-
Другое море
87
лой они родили бы детей, а с женщинами
из караванов нет, может быть, и с Фульвиар-
джаулой тоже нет, у него страх перед деть-
ми, и в общем-то его это не касается.
Марио разговаривает с ним, немного
смущаясь, по крайней мере поначалу. Энри-
ко снимает сомбреро и подставляет волосы
ветру, этот взгляд Карлы в очах Марио до-
стает его до самого сердца, но потом он
чувствует себя легко и приподнято. Стоит
прекрасный день, он ведет Марио ловить
форель, они часами сидят на берегу, курят
и глядят на воду. Время от времени на крю-
чок попадается рыба и, вытащенная из воды,
трепещет в воздухе.
Часто мир оглушает тебя особенно рез-
ко. Америка отличается грохотом, пишет он
Нино, хотя расстояния между крупными
пастбищами его приглаживают и смягчают.
Войска президента Иригойена стреляют
в батраков, бастующих против крупных зе-
мельных собственников, стреляют уже по-
сле того, как те сдались, поверив обещанию,
что им сохранят жизнь. До Энрико доходят
вести о расстрелах, пытках, насилии и убий-
ствах в тюрьмах. В один из дней он сам ви-
дел, как в Буэнос-Айресе полиция стреляет
88
Клаудио Магрис
в безоружную толпу, и стреляет еще силь-
нее, с большим наслаждением, когда люди
разбегаются, спотыкаясь о раненых и уби-
тых.
И прежде, еще до этой бойни, город от-
пугивал его своими кишащими на улицах
толпами народа, своими домами, громкими
выкриками, гулом. Это всегда было похоже
на бегство массы людей, по которым стреля-
ют залпами. Энрико вынужден был приехать
в Буэнос-Айрес из-за цинги. В его шалаше
было сколько угодно мяса, но не оказалось
ни фруктов, ни овощей, и ему надо было бы
превратиться в корову или овцу, чтобы щи-
пать траву. Там и сям на коже у него появи-
лась сыпь, десны кровоточили, щеки покры-
лись рыбьими чешуйками.
Едва выздоровев, он вернулся в Патаго-
нию, сбежав от грохота Буэнос-Айреса. Он
собирался как раз построить тот самый за-
гон и устроиться получше, обзаведясь, воз-
можно, грядками с зеленью. Но когда у него
снова началась цинга, кости у него так ломи-
ло, что он вряд ли смог бы выдержать не-
сколько дней подряд в седле. Одна только
мысль о необходимости поездки в Буэнос-
Айрес приводила его в ужас, он чувствовал,
Другое море
8g
что больше не в состоянии этого вынести,
что все кончено. Не слишком долго разду-
мывая, в конце концов это такое же дело,
что и все другие, он решил вернуться в Гори-
цию. Когда корабль причалил к молу в Три-
есте, Энрико взглянул на берег, вынул из
карманов оставшиеся несколько песо и, на-
клонившись за корму, бросил их в море.
Ill
Возвращение в Горицию в 1922 году
в новой, с иголочки одежде, которую брат
вынужден был купить ему в «Бельтраме»1,
лишь только он сошел на берег в Триесте, не
сильно отличалось от путешествий вверх
и вниз по Патагонии, когда единственные
люди, встречавшиеся ему на пути, были те,
что сопровождали какой-нибудь караван,
идущий в противоположном направлении,
и когда их пути сходились, не успеешь по-
здороваться, как надо уже прощаться.
Кайзеровско-королевская государственная
гимназия2 зовется теперь лицеем Виктора-
1 Самый известный магазин модной одежды на цен-
тральной улице Триеста — Корсо.
2 В тексте: k.u.k. Staatsgymnasium — кайзеровская и
королевская государственная гимназия (нем.).
K.u.k. — употреблявшееся тогда сокращенное назва-
ние Австро-Венгерской монархии.
92
Клаудио Магрис
Эммануила III. Шуберт-Зольдерн уехал, в Авст-
рии он оказался без всякого гражданства
и отказывался взять какое-либо после того,
как пережил две империи, Гориция сдела-
лась итальянской, а его Прага, где он ро-
дился, стала чехословацкой. Возможно, ему
не так уж не по душе находиться в этой
пневматической пустоте, образовавшейся от
циклонов и антициклонов истории. В общем,
он сводил концы с концами, существуя на
пособие, которое удалось ему устроить одно-
му изобретательному бюрократу новорож-
денной маленькой республики, по крайней
мере так все продолжалось до ig октября
1924 года, когда, если употребить любимое
выражение Шуберта-Зольдерна, «закончи-
лись его заботы».
Энрико возвращается, другие уезжают.
Его мать умерла в Удине в 1917 году. Нино
скончался ig августа 1923 года, поскользнув-
шись на камне и оставшись лежать без дви-
жения на протяжении нескольких часов
в ущелье Хоучник в Валь Трибуссе на Польда-
новеце. Нет, Карло ошибся, это Нино умел
жить убежденным в своей правоте. Ему не
нужны были романтические бегства и тому
подобные паясничанья. Он всегда был велико-
Другое море
93
душным, жил в любви к своей Пине и двум
детям, к друзьям и с удовольствием про-
водил время в своем книжном магазине
на Пьяцца Гранде. «Он относился к людям
с благородством», — сказал его друг Марин.
На лице Нино, когда он лежал в гробу, отра-
жался свет лампады с их чердака.
Эрвино Покар, свидетель падения Нино,
уехал в Милан. Доблесть приносит честь,
Эрвино тоже заучил это за партой старого
лицея, сдав столько экзаменов по древнегре-
ческому языку и получая на них отличные
оценки. Среди товарищей по школе Эрвино
был тем, кто понял, что любить — значит
слышать, а читать — важнее, чем писать, если
же хочешь взять в руки ручку, лучше уж пере-
водить, как в школе вместе с Нуссбаумером,
оставить в покое саморекламу и поставить
себя на службу великим словам. Бьяджо
Марин преподавал на учительских курсах,
а когда школьные власти захотели перемес-
тить его, потому что им не понравилось, как
он комментировал в классе Евангелие от
Иоанна, заявил, что он не чемодан, сдал
дела и уехал в Градо. Да и другие разъеха-
лись: Камизи отправился в Египет, Сегал-
ла — в Трентино.
94
Клаудио Магрис
Энрико был растерян, ему казалось, что
он уехал, а не вернулся, что он все еще сре-
ди гаучо. Фелипе Гутьеррес, когда он видел
его последний раз, направлялся в сторону
Кордильер, Хосе Антонио Пинто ехал да-
леко на юг. Энрико немного полюбовался
Карсо и Изонцо — та земля и те воды погло-
тили слишком много крови, став похожими
на некоторые болота в Южной Америке,
что поглощают свет, — и с неловкостью вы-
слушивал друзей, принимавших участие в этой
бойне с той и другой стороны. Они расска-
зывали об атаках и захвате какой-нибудь
высоты, отступлениях и кровавых контр-
атаках, когда приходилось отвоевывать ее
вновь.
В трагедии, в ходе которой одних бро-
сали против других, Энрико все же распо-
знавал нечто иное, чего ему не хотелось по-
нимать. Когда другие рассказывали о подан-
ной раненому под огнем походной фляжке,
или о солдате, который направил оружие
против своих же товарищей, озверевших
от многонедельного пребывания в окопах
и собиравшихся перерезать горло пленно-
му, Энрико, ничего не говоря, с отвращени-
ем думал о письме Толстого и уходил прочь
Другое море
95
с неприязненным видом. Однажды он даже
произнес нечто нелицеприятное против вдо-
вы Вальтера, их товарища, погибшего у Са-
ботино, а потом злился на себя, ему стало,
вероятно, стыдно тогда, но он хотел, чтобы
его оставили в покое. Ему-то что до этого
разделенного с врагами братства или жало-
сти к ним. Его не интересовали ни враги,
ни братья, ни дети. Только Карло мог бы
быть ему братом.
Монсеньор Фогар, их лицейский препо-
даватель катехизиса, — теперь епископ Три-
еста. Он делает все, что в его силах, чтобы
защитить славян от притеснений и насилия
со стороны фашистов. Славяне стоят не-
пробиваемой стеной. Энрико злит неспра-
ведливость, которой они подвергаются, но
у него возникает и какая-то смутная боязнь,
его познания в словенском, которых ему
вполне хватало в Руббии или Гориции, чтобы
играть после уроков с некоторыми школь-
ными товарищами, теперь недостаточны
для разговора с ними, словенский для него
стал тем же, что и мертвые языки.
Еще в пампасах его прозвали профессо-
ром, и бывшему однокласснику Карло, его
старому другу дону Иджино Вальдемарину,
96
Клаудио Магрис
руководившему теперь семинарией, ничего
не стоило найти для него временную долж-
ность, работу на которой можно было про-
длевать из года в год, даже тем, кто избегал
членства в фашистской партии. Дон Иджи-
но сочиняет стихи и хорошо знает, что
школьный класс является общиной, такой
же прочной и столь же сходной с общиной,
что профессионально исповедует «Верую».
Каждое утро Энрико приходит в семинарию
и, стоя в начале урока со склоненной голо-
вой, выслушивает молитву своих учеников,
не осеняя себя крестом и не шевеля губами.
Потом начинает урок, переходит к ситу
спряжений и склонений, воздерживаясь от
всякого исторического и эстетического
комментария, никогда не произнося ни сло-
ва об ахиллесовой пяте или тоске Одиссея
по своей далекой родине.
Чтобы ученики считали его черствым,
он не желает снисходить до соблазнитель-
ных шуток с ними. Он не собирается кого-то
соблазнять, уж если это и делать, то с какой-
либо женщиной, да и то лишь ненадолго,
предприняв то немногое, что заставит ее
ему поверить, и вовсе не стремясь ее очаро-
Другое море
97
вывать. Постепенно у него появляются уче-
ники, которые смотрят ему в рот, повторяя
за ним. Не хватало еще, чтобы кто-нибудь
последовал за ним, может быть, даже и
в Патагонию. Приемные дети много хуже
родных. Ему надоедает уже то, что они гла-
зеют на него, когда он ведет урок.
Разумеется, свой долг он выполняет,
в этом можно не сомневаться. Он учит, как
положено, по учебнику Гандино или по
«Ausführliche Griechische Grammatik»1 Авгус-
та Маттильда, изданной в Лейпциге в 1835 году,
и по «Repetitorium der lateinischen Syntax
und Stilistik»2 Менге, книгам, пересекшим
с ним океан в двух направлениях, и тщатель-
но готовит темы и лекции. На обложке «De
bello Gallico»s, например, у него отмечено,
что легион подразделялся на десять когорт,
это ему не удавалось запомнить, не случайно
же он сбежал, чтобы не идти на военную
службу, и слышать не может всех этих речей
1 «Подробная грамматика древнегреческого языка»
(нем.).
2 «Курс для повторения синтаксиса и стилистики ла-
тинского языка» (нем.).
3 «О Галльской войне» (лат.). Имеется в виду книга
Цезаря «Записки о галльской войне», повсеместно
входящая в курс обучения латинскому языку.
98
Клаудио Магрис
о великой войне1. Ну какое дело до этого
сидящим здесь за партами, пусть уж лучше
они учат аористы, с них и того довольно.
Да, в Патагонии у него в кармане лежали
«Одиссея», «Агамемнон», древнегреческий
текст и комментарий к нему на латинском
языке Симона Карстена. Но здесь перед
этими мальчишками нет нужды говорить
0 судьбе Атридов или о боли Электры, —
Карло предпочитал эту вещь всем другим, —
это было бы с его стороны такой же само-
уверенностью, как если бы он вместо спря-
жения неправильного глагола начал вос-
певать Юлийские Альпы, виднеющиеся из
школьного окна. Между прочим, кончилось
тем, что он, возможно, и не напрямую, но
все же сказал пару слов против религии, что
могло быть расценено как черная неблаго-
дарность по отношению к принявшим его
на работу священникам, и могли возникнуть
неприятности.
На мгновение он заглядывается на горы.
Может быть, здорово было бы оказаться
способным нацелить палец в сторону гор
1 Так называют в европейских странах Первую миро-
вую войну.
Другое море
99
и показать их мальчишкам, счастлив тот, кто
способен спеть песенку, когда его бреют. Но
в классе он ведет себя безупречно. Однажды
ученики изобразили на доске гаучо на коне,
который набрасывает лассо на толстенный
словарь древнегреческого языка, словарь Дже-
молля. «И что же ты произнес, когда вошел
в класс и увидел все это? Ничего, посмотрел
на доску и ничего не сказал».
Время от времени в учительской Энри-
ко перебрасывается парой слов с Чеккутти,
единственным кроме него светским препо-
давателем среди множества учителей в рясах.
Он неплохой парень, даже симпатичный,
всегда опаздывает и спешит, часто прибега-
ет с не до конца проверенными учениче-
скими заданиями, и тогда Энрико во время
перемены помогает ему, тем более что для
него не составляет труда тут же находить
ошибки в древнегреческом или латинском.
Если бы Чеккутти не изнурял себя бесконеч-
ными частными уроками, чтобы содержать
семью, жену и троих детей, он мог бы ис-
правлять задания спокойнее и чувствовать
себя увереннее. Однако он действительно
приятный человек и, несмотря на усталое
и изнуренное лицо, может отпускать смешные
îoo Клаудио Магрис
шутки и сам заразительно смеяться, у него
всегда находится, что рассказать, будто бы
в его доме происходило больше событий,
чем в Патагонии.
Иногда Чеккутти рассуждает о политике.
Он ругает сквадристов1, которые напоили
касторкой и его двоюродного брата, и до-
бавляет, что те, кто им платит и помогает,
боятся запачкать собственные руки, а круп-
ные аграрии и высшие государственные
чиновники еще хуже них. Энрико соглаша-
ется, и потом для него эта Koivcovia kccköv,
шайка разбойников, не является сюрпри-
зом, Карло и Платон давно его этому научи-
ли. В другой раз Чеккутти называет и пару
заметных имен, их все должны знать только
потому, что они часто мелькают в газетах.
Но Энрико они ничего не говорят, ему ка-
жется, что одного из них он где-то встречал,
когда проходил мимо какой-то усадьбы, а мо-
жет быть, это была фабрика, он не уверен,
нельзя же знать всего на свете.
В один из вечеров Чеккутти пригласил
его на ужин. Квартира была маленькой,
одно из кресел поломано, потому что стар-
Члены вооруженных фашистских отрядов.
Другое море
loi
ший сын Марко играл в Троянскую войну
и использовал его как колесницу в битве
с ахейцами, а его брат Джорджо пронзал
кресло копьем, то бишь метлой. На стене
можно было различить выцветшую надпись:
«Да здравствует Джованна», нарисованную
братьями красной краской в день рождения
сестры, и матери так и не удалось эту над-
пись стереть. Конечно, Энрико действовало
на нервы то, что за столом разговаривали
все одновременно, но говорили все же мень-
ше обычного, и когда он возвращался до-
мой, то долго ходил взад и вперед по пус-
тынным улицам, прежде чем войти в дом
и в тишине подняться по ступенькам.
Энрико тоже дает частные уроки и за-
ставляет учеников дорого, слишком дорого
платить за свой труд. Если кто-то не в со-
стоянии платить, значит, он не может
устраиваться, и ему не обязательно знать
древнегреческий, чем меньше школяров,
тем лучше. Потом он использует банкноты
как книжные закладки и забывает про них,
затерянных в книгах. Он перечитывает
«Кратила» и «Теэтета» в тойбнеровском
издании, их подарил ему Карло, и на них
102
Клаудио Магрис
стоит его подпись, а также два издания
«Убежденности и риторики», первое 1913 года
под редакцией Владимиро Аранджо-Руиса,
флорентийского друга, и другое, опублико-
ванное Эмилио, кузеном Карло, в 1922 году.
Тот видел, как создавалась книга, когда Кар-
ло писал ее, готовясь к защите диплома во
Флоренции. Обложка цвета слоновой кости
обрамлена черным ободком, интенсивно
черный цвет, выглядящий как мазки черной
ночи, среди которой светлые виньетки на-
громождаются друг на друга и вздыбливают-
ся, как морские волны. На этих страницах
произнесено решающее слово, дан диагноз
болезни, разъедающей цивилизацию. Убеж-
денность, говорит Карло, — это истинное
обладание собственной жизнью и собст-
венной личностью, способность пережи-
вать мгновение полностью, не принося его
в жертву чему-либо, что еще придет или, как
ты надеешься, вскоре придет, разрушая
таким образом жизнь ожиданием, что она
пройдет насколько возможно скорее. Но
цивилизация — это история людей, они не
способны жить убежденными, они воздвига-
ют невероятно высокую стену риторики,
создают социальную организацию знания
Другое море
юз
и деятельности, чтобы скрыть от самих себя
видение и осознание собственной пустоты.
Энрико легко касается пальцем извилистых
гребней этих штрихов, листает книгу, отме-
чает поля и окончания страниц, пишет ка-
кие-то заметки по-итальянски и по-немецки,
также и между той или иной печатной стро-
кой. На самом деле лучше бы ничего не пи-
сать, но если нельзя сделать ничего другого,
то эти каракули являются наименее непри-
стойным литературным жанром, наимень-
шей риторикой.
Настоящую книгу нужно писать только
как великую книгу, то есть совсем по-иному.
Вот как Карло, например. Два рассказика,
что Энрико выбросил в мусорную корзину,
это, конечно же, полная чушь. История люб-
ви в поддельной средневековой Гориции,
и другая еще более нелепая новелла, дей-
ствие которой разворачивается на Земме-
ринге, не говоря уж о приключениях с ин-
дейцами и охотниками на медведей. Не нуж-
но было и жить среди настоящих индейцев,
чтобы понять, из какой дряни все это сдела-
но. Неудачные попытки отбили у него охоту
продолжать в том же духе. Он описал как-то
и свой сон: он на улице в Гориции, в трусах,
104
Клаудио Магрис
две старухи ограбили его, в этом сне присут-
ствовало также кафе Коммерчио. Баналь-
ность снов имеет такое же значение для
психологов, как и для всех остальных, quia
nesciunt, quae nesciunt, sibi scire videntur1.
Энрико перелистывает и номер журнала
«Конвеньо» от 1922 года, в нем статьи, напи-
санные Карло и о самом Карло, помечает
что-то карандашом. Он делает не слишком
четкие пометки, чтобы потом можно было
их легко стереть. Кому и чему улыбаются
эти темные глаза? «Жизнь, — нацарапывает
Энрико на обложке журнала, — это не благо,
которым наслаждаются в то время, когда
мучаются от боли. Это воля, желание, по-
требляющие бытие». «Не идти в будущее, —
замечает он на странице 362, — идти в буду-
щее равносильно смерти». Собрать себя
в настоящем, очнуться от безумного и раз-
рушительного сна воли. Как и Будда, Кар-
ло — великий пробудившийся.
Вечер опускается на Горицию, узкие
улочки исчезают в сине-серых сумерках,
ветер колотит рваную бумагу о мостовую.
1 Так как они не знают того, чего не знают, им кажет-
ся, что они знают (лат.).
Другое море
105
Теперь ему не нравится темнота, она уже
не та, что они видели прежде со своего чер-
дака. Тьма опускалась на город, нежная и пу-
стая, подобно раковине у твоего уха. Сейчас
же это лишь черствый укус зимы. Но, может
быть, следует заглушить в себе не только
тщеславное стремление к успеху, но и любое
желание, даже стремление к добру, что улы-
бается в этих темных глазах, даже потреб-
ность обладания ценностями, потому что
любое существование преследует и сжигает
настоящее... Почему именно он должен рас-
путывать эти узлы, он же не любит голово-
кружительных высот, ему больше нравиться
лежать, растянувшись, и быть одному, по-
куривая сигареты где-нибудь у моря? Но
и море — это уже слишком много, потому
что оно возвращает его к великому обеща-
нию счастья и глубокому исследованию
смысла, которое, как и всякое исследова-
ние, убивает счастье. Нет, лучше уж земля,
покоящаяся под ногами.
Это уже излишне. Карло не следовало
давать ему увидеть то, чего он никогда не
достигнет, но без чего так трудно жить.
Энрико берет в руки номер «Ронды» того
же года издания, пробегает страницы,
io6
Клаудио Магрис
посвященные Карло, пишет впопыхах фразу
о «полном отречении, когда удается добиться
отказа от любых ценностей». Но побеждает-
ся ли воля подобной аскезой или же только
жестоким страданием вещей? Смерть слиш-
ком сходна с отречением, необходимым,
чтобы победить ее. Энрико не боится смер-
ти, он боится страха перед тем, что в один
прекрасный день окажется раздавленным
боязнью умереть.
Он выходит на улицу. Когда время от
времени проезжает автомобиль, он раскры-
вает зонтик, который всегда носит с собой,
чтобы уберечься от света фар. Слишком
много разъезжающих автомобилей, они бро-
сают слишком ослепительный свет, к тому
же еще и клаксоны, вся Гориция тонет
в сплошном гуле, люди на улицах здорова-
ются с ним, здесь все всех знают, и это от-
вратительно. Ну и пусть себе на здоровье
насмехаются над его зонтиком, так они, воз-
можно, не смогут наговорить ему колкостей,
но вскоре они поймут, что значит, когда
болят глаза, свет приносит боль, возбуждает
роговицу, надо быть внимательным и смот-
реть в оба.
Другое море
107
Он идет к Лини. Это не такое уж важное
дело, по крайней мере для него. Для нее, мо-
жет быть, и да, часто бывает, что женщины
незаметно все больше привязываются. Для
них любовь, должно быть, как вода для рыб:
если у них ее отобрать, то им не хватает
дыхания и они бьются о землю. Они, конеч-
но, способны сыграть с тобой скверные
шутки, и им нельзя верить, но им все же
необходимо оставаться в этом море, тогда
как мужчинам больше нравится предприни-
мать, порою частенько, заплывы, но потом
они выходят из воды, стряхивая с себя ее
капли. Не зря ведь природа предоставила
производить детей женщинам. Именно им
принадлежат все эти переливания из пусто-
го в порожнее, выпуклости тела, раздутые
животы, детские соски, припарки, слюни,
ка-ка и пи-пи, пронзительные визги и всякое
другое, в чем и не разберешься.
Лини, на самом деле ее зовут Каролина,
высокая, с выгоревшими светло-русыми во-
лосами, движения ее худого тела резки, пре-
красные глаза трогают и волнуют. Она мало
говорит и ни о чем не спрашивает, она сча-
стлива уже тем, что Энрико приходит к ней,
и еще больше, когда он рассказывает ей
ю8
Клаудио Магрис
о Карло. Она внимательно слушает, не пре-
тендуя на то, чтобы всегда его понимать. Но
что все-таки означает — понимать? Когда он
прерывается и переходит к другому, она не
настаивает на возвращении к прежнему раз-
говору. Скоро его охватывает скука. У жен-
щин, за исключением Фульвиарджаулы, нет
склонности к философии.
Когда Лини встает, засовывая крупные
ступни в шлепанцы, и идет на кухню при-
готовить кофе, Энрико остается лежать на
жесткой кровати, с которой он снимает мат-
рас, и слышит, как она гремит тарелками
и чашками. Лини идет не в будущее, а лишь
из одной комнаты в другую, время от времени
слышится шум упавшей на пол ложки. Вооб-
ще они мало разговаривают. Лини возму-
щается насилием сквадристов, но Энрико
молчит, — когда он кого-либо презирает, он
предпочитает о нем не говорить. Они сидят
молча за столом, Энрико чувствует на себе
ее взгляд, но не реагирует, потом Лини уби-
рает со стола, а он наблюдает за движения-
ми ее худых и нервных рук.
Он не думает, что Лини должна непре-
менно отправиться с ним на Галапагосские
острова, хотя она и готова следовать за ним.
Другое море
log
Здесь решают мужчины, он и Янес. Доктор
Янес — его друг, он тоже читал Шопенгауэра
и придерживается убеждения, что спектакль
не нужно устраивать повторно, не ограни-
чивая себя во времени. Он ненавидит раз-
множение и наслаждается жизнью, но он
человек порядочный. Однажды он потру-
дился разыскать одну девицу, с которой свел
знакомство на отдыхе и боялся, что оставил
ее беременной. В таком случае он собирал-
ся взять всю ответственность на себя, вклю-
чая и вероятное появление нежеланного
ребенка, потому что, как он говорил, надо
сначала думать, добавляя, что он — молодец,
что думает об этом заранее. В действитель-
ности и на этот раз ему все сошло с рук,
девушка удивилась, увидев его перед собой
по этой причине, обычно мужчины поступа-
ют наоборот, но доктор Янес ненавидел
жизнь и ее воспроизводство, но не живых
людей.
Да, было бы неплохо отправиться на Га-
лапагосские острова. Там, несомненно, луч-
ше, чем в Патагонии, там буквально ничего
нет, только песок и пенистые, раскаленные
болота, поросшие травой кочки, ящерицы и
черепахи. Они возьмут с собой двух женщин,
no
Клаудио Магрис
ведь две женщины, конечно же, всегда най-
дутся. Вокруг них будет расстилаться Тихий
огромнейший океан без конца и края, вече-
ром они будут смотреть на то, как солнце
заходит и исчезает в бескрайней западной
водной шири, там, где расположены еще
более далекие острова.
Но острова Галапагоса далеко, а тем вре-
менем они с Янесом берут барку и плывут до
Полы, вдоль берегов Истрии. Абсолютно
яркие, платонические краски, белый камень,
красная земля, вода изумрудного цвета
с темно-синими крапинами на дне, чистая,
сиюминутная прозрачность. Они встают на
якорь у какого-нибудь утеса, доплывают до
берега и растягиваются где-нибудь на скале
или под оливковым деревом, затем выходят
в открытое море напротив Ровиньо у выся-
щегося на самом мысу собора Святой Евфи-
мии.
Когда они доходят до Сальворе, крайней
точки Истрии, Энрико узнаёт белый маяк,
аллею из оливковых и фиговых деревьев,
пинии с многочисленными черными дроз-
дами на ветвях, стену из кипарисов, похо-
жих на охраняющих берег часовых, заросли
лавра и синие цветы цикория. Какая-то
Другое море
in
барка качается на волнах у маяка, море мягко
плещет волной в ее борт. Цветы цикория
синие. Разумеется, это же их цвет. Сколько
времени живет цветок цикория? Или, может
быть, живет само растение, а цветок опада-
ет и возрождается как волосы, которые со-
стригают. Но если это так, то его падение на
землю не следует принимать в расчет, и тот
синий цветок тот же самый, стебельком ко-
торого лежащая на земле Паула медленно
водила по колену, глядя вверх своими чер-
ными глазами. Камни на пляже, обнажае-
мые и скрываемые приливом и отливом, все
на том же месте, отполированные, сверкаю-
щие белизной на солнце и в воде.
«Именно это место, — пишет он Гаэтано
Кьяваччи, еще одному близкому флорентий-
скому приятелю, — было любимым у Кар-
ло». Кто знает, могут ли Аранджо-Руис и Кья-
ваччи, которые так тщательно изучают
«Убежденность и риторику», все это понять,
если они никогда не видели того великоле-
пия своими глазами. Камень падает в воду,
и расходящиеся концентрические волны
убегают все дальше, пока совсем не исчезнут,
но лишь слабый взгляд человека не в состоя-
нии их увидеть, там, вдали, они продолжают
112
Клаудио Магрис
существовать. Море рябит и волнуется, мо-
жет быть, и за Геркулесовыми столбами, от
прыжка в воду Арджии, что бросилась тогда
в море вот с этого самого утеса. Голоса тоже
не способны затеряться, слова Паулы до-
стигли пиний на другом берегу залива, ее
смех остался висеть среди ветвей и дрозди-
ных гнезд. Время от времени он встречает-
ся с Паулой, все так просто и так невероят-
но, и ее рот слишком уж напоминает рот
Карло.
В двух шагах от маяка расположен панси-
он Предонцани, разросшиеся деревья шел-
ковицы и белой акации закрывают кованую
решетку балкона и старинный колодец. Когда
Энрико представился на пороге дома, что-
бы попросить комнату в пансионе, разутый
и с все еще меченым цингой лицом, скры-
тым под сомбреро, синьора Предонцани
приняла его за торговца, а ее дочка Анита
у него за спиной показывала жестами, что
этого человека не стоит брать в пансион. Но
спустя всего несколько минут голубые глаза
Энрико, такие голубые и такие ясные, его
русые растрепанные волосы, которые от
ветра время от времени задирались кверху
как нимб, понравились хозяйке и еще больше
Другое море
ИЗ
дочери. Энрико сразу же пришлось по душе
в пансионе, ему не нравилась только слиш-
ком мягкая кровать, но это не проблема,
достаточно переместить матрас на пол.
Летние месяцы длились долго, время
останавливалось, слышался непрерывный
стрекот цикад, тянувшиеся часы были окра-
шены в цвет янтаря. Едва заканчивались
школьные занятия в Гориции, Энрико пер-
вым пароходиком приезжал в Сальворе,
сходил на берег на молу маленького порта,
снимал ботинки, оставляя их рядом с битен-
гом \ и брал их назад два месяца спустя, ког-
да уезжал обратно. Да, он привозил туда
несколько книг и пару рубашек, зонтик он
оставлял в Гориции, тут не ездит так много
автомобилей. В пансионе хорошо живется,
на окнах благоухает герань, люди здесь тоже
приятные, особенно гости, приезжающие
сюда из Граца. Триест и Истрия оставили
в сердцах австрийцев занозу ностальгии по
океанским просторам, желание убежать с по-
стылого придунайского континента и уви-
деть открытое море.
1 Искаженное голл. beting - встроенная в палубу
(здесь: в причал) вертикальная тумба, используемая
для швартовки судов.
114
Клаудио Магрис
Там отдыхают и бургомистр Граца, и не-
кий адвокат, парочка чиновников и женщи-
ны, слишком болтливые, но милые. Когда
у него бывает хорошее настроение, Энрико
держит банк в карточной игре, учит их
играть в волейбол, заставляет бегать цепоч-
кой, как индейцы, по саду, потому что это
полезно для здоровья. Кое-кто пыхтит и
задыхается, но бургомистр на его стороне,
невежливо хохочет и понуждает других
делать наклоны и прыгать через низкую
изгородь, так, так и так, ха-ха-ха. Энрико
просит синьору Предонцани выставлять на
стол меньше съестного, употреблять в пищу
прежде всего меньше соли и ничего сладко-
го, хотя люди из Граца протестуют, так как
хотят, видимо, и здесь поглощать кугулуф1
и меренги, а возможно, и «Захер»2. Если
и дальше продолжать подобное обжорство,
люди поумирают от сердечных болезней
или сойдут с ума, соль раздувает артерии,
а жир оглупляет мозг. Это издевательство —
отравлять себя так по-свински, именно
здесь, где мало автомобилей и можно было
1 Искаженное австрийское Guglhupf, особый слад-
кий пирог с изюмом.
2 Знаменитый венский торт.
Другое море
115
бы неплохо жить, нет, какие все-таки мерз-
кие канальи все эти продавцы продуктов.
Но так лучше, нас слишком много, люди
думают лишь о том, как нарожать детей,
а дуче их за это награждает, так природа бун-
тует и заставляет людей уничтожать самих
себя, рано или поздно мы потеряем зрение
и слух, станем все слепыми, как кроты,
и глухими, как колокола. Это все потому, что
люди думают, что им всегда что-то нужно,
соль в супе например, и гнут спину, чтобы ее
иметь. Сводить потребности к минимуму,
быть счастливым собственным «я» — вот
решение загадки ребуса. «Нет, он не кажет-
ся мне счастливым», — сказала о нем Лидия,
внучка синьоры Предонцани, он сам пре-
красно слышал, как она произнесла это,
разговаривая с профессором из Триеста.
Но что она, молоденькая девчонка, в этом
понимает; а потом разве можно выразить
счастье словами, его ведь нельзя ни от-
вергнуть, ни во всеуслышание о нем объ-
явить.
Он снисходит до рассказа о Патагонии,
если уж его об этом просят. Вдохновляясь,
он ненадолго задумывается, нахмурясь,
оглядывается вокруг и потом начинает
116
Клаудио Магрис
повествовать сладким голосом, молоть всяче-
скую чепуху. «Огромные океанские волны-
кони обрушиваются тяжелой артиллерией
на побережье земли Дезоляции К Крупные,
как домашние гуси, птицы батальонами
обрушиваются с утесов на море, гуанайес2
оглушительно хлопают крыльями. Киты
среди скал садятся на мель с разинутой пас-
тью, которая могла бы проглотить целую
барку, а может быть, и две. Стаи стервятни-
ков с пунцовыми головами взмывают в небо,
заставляя свет померкнуть. Патагонские
охотники забивают кондоров ударами па-
лок, когда те так нажираются бараньим
мясом, бросаемым им в качестве приманки,
что не могут больше взлететь, а гуанако3
они отлавливают, набрасывая им на ноги
болеадорас4. Арауканские мясные бараны
не поддаются одомашниванию, а глаза их
светятся странным блеском».
Синьоры слушают его и смеются, когда
он рассказывает об индейских женщинах,
1 Страна Опустошения (исп.).
2 Индюки (исп.).
5 Ламы (исп.).
4 Охотничье орудие индейцев и гаучо в Аргентине
и Чили (исп.).
Другое море
117
но Энрико удивляется больше них, когда
слышит собственный голос, никогда не при-
меняемые им высокие и противные тона.
То, что он говорит, не имеет ничего общего
с его лачугой, его лошадьми и его коровами.
Он рассказывает о вещах, никогда не видан-
ных и никогда не случавшихся, по крайней
мере с ним, он лишь читал о них в романах
Сальгари или Карла Мая. Да он и никогда
не был в тех далеких южных краях, оста-
ваясь на севере Патагонии. Но по-иному
и нельзя, слова могут быть лишь отзвуком
других слов, а вовсе не отражать жизнь.
А его жизнь бесцветна как вода, но время
от времени следует становиться компаней-
ским человеком.
Он хвастается, что открыл нефтяное
месторождение и не разгласил тайны, оста-
вив его неразработанным, так по крайней
мере в мире будет меньше грязи. Оно долж-
но находиться неподалеку от Лос-Сезареса,
таинственного города, полного золота и
бриллиантов, который невозможно отыс-
кать среди пустынь и ущелий Патагонии,
его последним правителем был индейский
мятежник Габриэль Кондорканки, Тупак
Амару И. Энрико нравится имперское имя
ii8
Клаудио Магрис
города, звучащее золото пустых слов, но ему
грустно, что происходит оно не от его це-
зарского величества, как об этом повествует
легенда, а от простого моряка по имени
Франсиско Сезар.
Однако и там испанское солнце закати-
лось за растрескавшуюся и проржавевшую
скалу. Лос-Сезарес было сказкой о Пуэрто-
дель-Хамбре1, городе голода, печали и оди-
ночества, который Сармьенто основал в честь
Филиппа II и Испании, королевы морей,
чтобы потом, раненым, в лихорадке до-
стичь Магелланова пролива. Там он был
выслежен и загнан Дрейком, как матерый
волк собаками, в щель, образованную вода-
ми двух встречающихся океанов, между дву-
мя ощерившимися гвоздями досками. По-
следний испанец из Пуэрто-дель-Хамбре был
в конце концов взят англичанами на корабль
«Дилайт»2, после того как прожил шесть лет
в одиночестве в опустевшем городе среди
разлагавшихся мертвецов, у замолчавшей
церкви и задранной в небо виселицы посреди
горстей жемчуга, высыпанного жителями
1 Порт нищеты, пристанище голода (исп.).
2 «Наслаждение» (англ.).
Другое море
119
на землю, когда те осознали, что возврата на
родину не будет.
Это бездарно разрушенное имперское
величие заслуживало имени цезарей и мис-
терии города спрятанного золота. Его неф-
тяное месторождение тоже было царским,
поэтому он и оставил его там, исчезнувшим
и позабытым. Но того города среди гор про-
сто-напросто не существует, и название его —
случайное, простое совпадение. Так нога,
раздавливающая раковину, обнажает пусто-
ту ее содержимого и царящее там безмол-
вие.
Слово миф означает рассказ, но мифы
молчат. Издалека кажется, что ты слышишь
их голос, рассказывающий сказочные исто-
рии, но как только приблизишься, голос
исчезает, может быть, это всего лишь ветер,
пролетавший среди древних камней, а те-
перь исчез и он. Болтать — удел филологов,
которые растолковывают сгинувшие исто-
рии и это безмолвие. Комментаторы мифов
создают целые романы о том, чего не су-
ществует в природе, сдабривая их пустой
болтовней. Энрико не признавал никаких
романов за исключением романов Толстого,
все они представляют собой жонглирование
120
Клаудио Магрис
словами, что годится лишь для развлечения
во время застольных бесед, а вовсе не для
того, чтобы быть написанными и прочитан-
ными.
Это прежде всего женщины побуждали
его предаваться пустопорожней болтовне,
какое-то время можно стерпеть, но потом от
нее быстро устаешь. До тех пор пока их го-
лубые глаза и их модные наряды нравятся,
хорошо. Он ни в ком не нуждается, тем бо-
лее в какой-либо женщине, но если какая-то
из них настаивает на близости, он охотно
поддается. Там есть Инге, австрийская жур-
налистка с длинными ногами и хищным
ртом, или же Виолетта, мягкая и капризная
как луна синьора, она происходит из семьи
триестинских предпринимателей и застав-
ляет его исключительным образом оценить
некоторые компетенции риторики, шелко-
вые чулки, элегантные сандалии, надушен-
ный платок.
Энрико открывает в себе неизвестное
качество, оказывается, он может хорошо
управляться со всеми этими комедиями и
притворствами, что прилепляются к тебе во
время подобных связей, как мухи к клейкой
ленте, у него никогда не было любовной
Другое море
121
связи, да он толком и не знает, что это такое.
Он спит с Ингой либо Виолеттой одно, мо-
жет быть, два лета, но каждый раз так, как
бы случайно или как будто это дело столь
поверхностное, что не влечет за собой ника-
ких осложнений. Ему не нужно было ничего
отрубать, они сами рано или поздно все пре-
кращали, с досадой, но не горюя. Он пыта-
ется изобразить необходимую меланхолию,
а потом с облегченной душой выходит в море
на своей барке, проводя там весь день в без-
молвии и спокойствии.
Барка зовется «Майя», она небольшая,
всего три метра в длину, но и этого достаточ-
но, чтобы выйти на морской простор под
белым парусом. Часто в полуденный час
ослепительно сверкающий парус «Майи» тре-
пещет в воздухе, отражаясь в воде, — послед-
ний покров, скрывающий обнаженную суть
вещей, может быть, он и сам является их
обнаженной сутью. Скользящий по морю
парус сливается с чертой горизонта и пропа-
дает в безбрежной молочной голубизне,
лето уходит, чтобы вновь вернуться, время
округляется, как стекло в воде.
Он не говорит о Карло с другими жен-
щинами, иногда только с Лини в Гориции.
122
Клаудио Магрис
Эта связь тоже не любовная, Лини попросту
всегда под рукой. В тридцать первом году
злокачественная лихорадка, прозванная ле-
гочной чумой, сразила его брата Карло,
любимчика матери, который дважды уча-
ствовал в сражениях в Первую мировую вой-
ну, под Подгорой как солдат австрийской
армии и под Саботино как итальянский сол-
дат, после того как перешел на другую сторо-
ну. Брат скончался в Гориции, а чуть позже
умерла и сестра Ортенсия. Ухаживавший за
больной сестрой Энрико, вернувшись с ее
похорон, сам свалился в постель с высочай-
шей температурой в доме Лини, которая не
боялась заразиться.
Все, не исключая Янеса, уже считали его
погибшим, но Энрико знал, как надо посту-
пить. Кровопускание, что устраивал он ло-
шадям в Патагонии. Он почти обескровил
себя, какое это облегчение — чувствовать, как
от тебя уходит часть тебя самого, столько
бесполезных, излишних отбросов, он напи-
вался граппой до бесчувствия и потери со-
знания и, уже ничего больше не понимая,
продолжал время от времени делать глоток
из бутылки. Спустя несколько дней он уже
мог различать цвет стен, видеть стол и стулья,
Другое море
123
слабость, разлитая повсюду в теле, стала
мягкой и приятной.
Лини заботилась о том, чтобы его никто
не тревожил, но в один из дней, решительно
отстранив ее, старая синьора, заявившая,
что она мать Карло, вошла в комнату Энри-
ко. Темные глаза, глаза Карло и Паулы, горь-
кая складка вокруг рта... Уходя, она оставила
на комоде флорентийскую лампаду с высокой
ножкой и двумя горловинами. Это лампада
Карло, та, что погасла от избытка перелив-
шегося через край масла. Синьора вышла,
Лини, провожавшая ее до порога, краем глаза
увидела лампаду и то, как Энрико, опираясь
на подушки, внимательно ее разглядывает.
IV
21 сентября 1933 года местопребывание
Энрико изменилось, из округа Гориции он
переехал в округ Умаго в Истрии. Эта зафик-
сированная бюрократами перемена была
одним из тех немногих следов его существо-
вания, что трудно запутать. Бегство в Арген-
тину оказалось нигде не зарегистрирован-
ным, поэтому ему трудно было точно восста-
новить в памяти детали той истории, в ней
поблекли места и времена происходивших
событий, которые могли бы четко засвиде-
тельствовать записи в бумагах. Умаго озна-
чало, разумеется, Сальворе, бывшее его со-
ставной частью.
Это было время, когда он вызвал непод-
дельный интерес у людей, производивших
записи в государственных книгах регистра-
ции гражданских актов и кадастровых реест-
рах. В 1934 Г°ДУ Энрико женился на Аните
126
Клаудио Магрис
Предонцани. Она красива, очень красива,
служит на почте в Сальворе. Она тут же про-
явила большую симпатию к нему и намере-
вается, рассчитывая на свою грацию и свою
способность спокойно идти к поставленной
цели, сделать его меньшим дикарем. Эмма
Луццато Михельштедтер, мать Карло, по-
здравила его, восхвалив благоразумность
брака вообще и женитьбы в частности, хотя
она и написала, что «не может привыкнуть
к мысли, что Мреуле мог стать мужем». Па-
ула тоже вышла замуж за одного швейцарца,
немного странно, что теперь она зовется
Винтелер.
Энрико принадлежат четыре гектара
земли, которую ему продала семья Бенедет-
ти, оливковые деревья, несколько посадок
виноградной лозы, немного фруктовых де-
ревьев и участок поросшего пиниями побе-
режья там, где они остановились в тот вечер
в августе 1909 года с Карло, Нино и Фульви-
арджаулой. Из Гориции он привез кое-что из
мебели, выбранной на мебельном складе
среди стоявших там более громоздких и
источенных червями образцов, и запас ста-
рой одежды, так, по крайней мере, никогда
не понадобится покупать новой. В доме нет
Другое море
127
никаких часов, лишь солнечные часы снару-
жи, прибитые к сероватой стене. Двух стуль-
ев у кровати более чем достаточно для того,
чтобы повесить на них одежду. Когда ло-
жишься спать, удовольствие доставляет не-
зависимость от абсолютно не обязательных
вещей, а также и равнодушное отношение
к вещам необходимым. Nacktes, kahles Selbst \
помечает он в синей тетради, обнаженная
и голая суть личности, штиль желаний, ни
единого дуновения ветра в сердце.
В доме нет ни электрического света, ни
радио. Анита обнаружила, что он более бес-
чувствен, чем она раньше полагала, и даже
в те моменты, когда они лежат под одеялом,
ей не удается уговорить его передумать. Для
чтения вечерами ему хватает лампады Кар-
ло. Книги находятся в большом, обитом
медными гвоздями бауле или под кроватью,
между досками и матрасом. Когда Энрико,
опершись на подушки, возлежит на крова-
ти, он может на ощупь, не глядя вытащить
любую нужную ему книгу. Он знает на па-
мять, где располагаются проповеди Будды
или стихи Карло, рука в темноте не ошибется
Обнаженное, голое «Я» (нем.).
128
Клаудио Магрис
даже на пять сантиметров. Из поэзии вече-
рами больше всего он читает «К Сении»,
«о виденном на дне морском тебе лишь, Се-
ния, хочу поведать».
Анита работает на почте, и ему при-
ходится часто готовить, он варит сбродаус,
сборный суп, что можно есть в течение трех
дней. Но при разогревании суп часто убегает
и подгорает, потому что Энрико забывает
его на плите дровяной печки, отапливаемой
шишками. Он ходит собирать их в лес, рас-
положенный неподалеку внизу, и прине-
сенные шишки с треском сгорают в печке.
Он сам возделывает табак и потом изготав-
ливает короткие, толстые сигареты. Если
приходят гости, он сбегает из дома и уходит
на берег. Их часто навещает доктор Янес,
живущий в Вальдотре, что тоже лежит у моря,
но немного ближе к Триесту, и они втроем
проводят приятные часы за беседой, фанта-
зируя о путешествиях. Но сам он не ходит
даже в Бассанию, что расположена от них
на расстоянии чуть более километра, где на-
ходится небольшая остерия К Когда Анита
и Янес начинают настаивать, чтобы туда
Таверна, харчевня (итал.).
Другое море
12Q
пойти, Энрико позволяет им вдвоем отпра-
виться в остерию, а сам остается курить и
смотреть на море поверх пиний.
Угасает вечер. Интересно все же, не от-
рывая взгляда, замечать последовательные
переходы, скачки этого угасания. От момен-
та, когда солнце касается вот той пинии вни-
зу, до момента захода существуют четыре,
а может, и пять таких цветовых переходов.
Самый заметный из них предпоследний,
всего на мгновения преобразующий слабею-
щие лучи разноцветной, светящейся дуги,
когда на почти черном, иссиня-зеленом
фоне высвечивается огненная медная мо-
нета, скатывающаяся вниз и исчезающая
позади сероватой завесы.
После этого он идет прогуляться до пан-
сиона Гамбоз или до пансиона капитана
Пелиццона по другую сторону небольшого
ущелья, или же идет поболтать с живущим
чуть ниже капитаном Чиполлой. Но это его
быстро утомляет. «Дражайший Гаэтано, —
пишет он Кьяваччи, — получив от судьбы
привилегию подружиться с Карло, мы слиш-
ком мало удовлетворяемся тем, что дают нам
другие знакомства».
130
Клаудио Магрис
Он перечитывает Будду, проповеди по-
следних дней, в которых Всеблагой подни-
мается от крайних границ ощущения до ра-
створения ощущаемого, прочитывает также
«Генеральный капитул провинции Истрия
по регулированию сдачи земли в испольщи-
ну» и делает карандашные пометки на полях
рядом с главами, интересующими его боль-
ше всего. Статья седьмая: колону следует
воздерживаться от выполнения разных ра-
бот, перевозок и другого труда физического
свойства, равно как и работ с использовани-
ем принадлежащего усадьбе скота, в пользу
третьих лиц. Статья десятая: колону разре-
шено разводить домашнюю птицу в количе-
стве, не превышающем трех голов на каждо-
го члена его семьи, плюс необходимая для
воспроизводства матка. Он может вырас-
тить до зрелого состояния одного поросен-
ка для потребностей только собственной
семьи.
У Энрико на самом деле имеются ис-
польщики-колоны, синьор Буздакин с женой
и, к сожалению, двумя детьми, если они ро-
дят третьего, он прогонит их прочь, отре-
зал он им раз и навсегда. Да и этих двоих
ждет беда, если они посмеют поднимать
Другое море
131
шум, как внутри дома, так и снаружи на ули-
це, и пусть родители научат их не реветь
и не носиться по полям и по лесу. Сам ко-
лон — хороший человек, компанейский, как
и все мужчины, но глаза его жены, спокой-
ные и чуть прикрытые крестьянскими мор-
щинами, глядят на него так, как будто бы
прочитывают на лице Энрико гораздо боль-
ше, чем он сам может прочесть на ее лице.
У женщины широкие бедра и крепкие руки,
красивые руки. Они сеют, собирают урожай,
готовят еду, моют посуду, стирают белье —
в том числе и белье Энрико — прочные
руки, держащие амфору жизни в настоящем
времени.
У жены Буздакина добрый взгляд, это
насмешливая и материнская доброта, но не-
обходим все же порядок, законы ненавист-
ны, но нельзя же прожить всю жизнь на
чердаке у Нино, за его пределами жизнь
жестока, и беда, если бы не существовало
этих ненавистных законов. Энрико их пре-
зирает, но соблюдает со всей тщательно-
стью, иначе не знаешь, куда можно зайти,
если отдать себя на откуп этой дружеской
улыбке в глазах женщины, что держит на
руках ребенка.
132
Клаудио Магрис
Хорошо, если бы она, как и этот глупый
ребенок, да и другой, что еще больше вопит,
научилась, хорошо, если бы все они сами по
себе осознали, что они не живут, что никто
не живет. Необходимо знать, что человеку
всегда нечего терять, не потеряны даже и те
куры, которых можно было бы развести
сверх правил, которых Энрико в соответ-
ствии с уставом придерживается, только
когда люди это понимают, они становятся
свободными. Лишь рабы взывают к правам,
свободный человек имеет обязанности.
Необходимо придерживаться правил
договора, который заставляет отказывать-
ся, скрупулезно их придерживаться. Энрико
не боится ни людей, ни пум, ни вьюжных по-
рывов темной боры, обрушивающейся на
барку в открытом море, но перед парагра-
фами и запятыми он пасует. Закон гласит,
что колоны должны обрабатывать землю
на условиях испольщины, чтобы разделять
затем полученную продукцию пополам с хо-
зяином. Он хозяин и поэтому должен
следить, чтобы все было в соответствии с за-
коном, неправильно, например, что дети
поедают часть фруктов, срывая их с дерева,
так как съеденные яблоко или гроздь вино-
Другое море
133
града потом не включаются в окончатель-
ный зачет.
Он внимательно следит за тем, чтобы
двое детей не распускали руки. Они сходят
с ума по инжиру, но инжир принадлежит
ему, и не он создал мир таким, как есть, он
и думает подобно Будде — не хотеть жизни,
не желать ее, — и все же никому не дозволе-
но пялить глаза и прикасаться к его инжиру.
Время от времени Энрико срывается во гне-
ве до сквернословия, если он недосчитается
какого-либо початка или какого-то плода,
тем хуже для них, и напрасно жена Буздаки-
на так на него смотрит, когда он ругается на
чем свет стоит. Он помечает на листочках,
которые отрывает от блокнота, приход,
расход, поставки: предоставлено Титу, дво-
юродному брату Аниты, работающему в пан-
сионате, — 5оо, истрачено на зерно, выдан-
ное колону, — 66, на покупку плуга — 70, на
питание — 50.
Когда Анита спустя некоторое время
бросила его и ушла к доктору Янесу, в доме
которого, несмотря на их совместный про-
ект уехать на Галапагосские острова, имелись
электрический свет и водопровод, Энрико
сказал Буздакину: «А щас чё мне делать-то?»
134
Клаудио Магрис
Он не был ни разочарован, ни удивлен.
Никакое отбытие не может нас опечалить,
ничей даже самый последний уход, потому
что мы всегда от него отстраняемся, что уж
тогда говорить об уходе женщины, от кото-
рой избавился. Будьте спокойны: когда лез-
вие ножа притупилось, кромсать можно и
острием палки.
Отношения его с Анитой закончились
полным крахом. Она упрекала его за ту
жизнь, что они вели, была исполнена пре-
тензий, голова у нее была набита лишь тем,
чтобы жить в роскоши. Она жаждала иметь
радио и центральное отопление, и каждый
такой каприз служил ей предлогом для того,
чтобы поехать в Триест, в город, даже не
предупреждая его, когда вернется. Вот и
в тот вечер она поступила таким же обра-
зом. Беспрестанно зевая, она не нашла ниче-
го лучшего, как спрашивать его, в котором
часу отплывает послезавтра пароход в Три-
ест. Она спросила его об этом два или три
раза. Это его-то, кто игнорировал часы
и расписания, и все как раз «в точно выбран-
ный, — записал Энрико в своем дневнике, —
кульминационный момент совокупления,
Другое море
135
которого она искала и на которое его прово-
цировала».
О том, что это вызовет у него противо-
положную реакцию, нечего и говорить,
и, возможно, она и поступила так намерен-
но. Из окна доносились ночные шумы,
у него вдруг пропало желание, что-то под ко-
жей и в глазах испарилось и пересохло, для
скованного и сжавшегося тела все сделалось
чужим, ему не было дела ни до чего. Не
смерть, но и не жизнь, последним обманом
желания является верить в него, ожидать
его, хотеть его. В эту ночь обман закончил-
ся. Истина состоит в том, чтобы сковывать
вещи, сознание гасит желания, а смерть
выключает сознание. Он перечитывает
«Филоктета» *, как делал это и в Патагонии,
там главный герой является единственным
настоящим героем, которому его бедствия
не дают стать таким, как все другие.
Он не бранит Аниту, даже если она все
это сделала намеренно. Чтобы ее вознена-
видеть, надо бы слишком тупо уверовать
в собственное «я» и свои собственные спо-
собности и триумфы. Если уж кого ругать,
Трагедия Софокла.
136
Клаудио Магрис
то Янеса, да и то не более чем с ленцой,
лишь повинуясь правилам. Как раз, когда
происходит нечто подобное, и не стоит
себя убивать, как те гуаппи1 в Буэнос-Айре-
се, но нельзя и делать вид, что ничего не
произошло. Друг, который себя так ведет,
для него больше не существует, как будто бы
он умер. Жаль, конечно, он все же блестя-
щий врач. И Энрико, который так боится
заболеть, несмотря на то что ходит повсюду
босиком и даже зимой лишь в тонком свите-
ре, удобно было бы иметь его под рукой,
чтобы вызывать к себе в случае необходи-
мости.
«А таперича чаво буду делать-то?» В Па-
тагонии одиночество переносилось легко,
но здесь совсем иное дело, все слишком
эксцентрично. Чтобы затеряться, надо быть
таким же, как и все другие, жить с женщи-
ной, одинокий мужчина слишком бросается
в глаза. Он отправился в Горицию, чтобы
забрать Лини. Более того, он сделал вид,
что попался в расставленную ею ловушку,
предоставив упрашивать себя позволить ей
жить с ним в Сальворе, и когда она приеха-
Забияки (исп.).
Другое море
137
ла, наплевательски к ней отнесся, заставив
проторчать всю ночь за порогом, слава Богу,
та ночь оказалась не холодной, а сам в это
время спокойно спал.
Лини продала свою квартиру в Гориции
и переехала в его дом в Сальворе с неошту-
катуренными стенами и незаделанными пото-
лочными балками. Привезла она с собой
лишь часы и маленькое радио на батарей-
ках, которое уходила слушать на верхний
этаж, закрывая дверь, чтобы он не слышал.
С марта по ноябрь они едят на открытом
воздухе, ставя тарелки и металлический ко-
фейник на перевернутом вверх дном ящике
из-под зелени, Энрико восседает на более
маленьком ящике, а Лини — на настоящем
стуле, выкуривая одну сигарету за другой.
Старые пиджаки, привезенные из Гориции,
были сшиты из добротного материала, но
ткань постепенно там и сям выгорала и, по-
падая то под дождь, то под палящее солнце,
становилась либо более мягкой, либо более
жесткой. Лини варит что-нибудь поесть и,
когда все готово, если он уходит в море, зо-
вет его домой с помощью густого дыма от
подброшенных в огонь влажных поленьев.
i38
Клаудио Магрис
Иногда она вместе с ним выходит на бар-
ке в море, но чаще всего остается дома. Дни
продолжительны, пелинковец] нравится ей
все больше, и к одиннадцати утра она успе-
вает уже не один раз приложиться к бутыл-
ке. В отдельные дни она, посмотрев на часы,
которые Энрико делает вид, что не замеча-
ет, вдруг спохватывается, что уже три часа
пополудни, и переводит стрелки назад, на
двенадцать, готовит обед и зовет Энрико.
Тот возвращается, привязывает барку и от-
дает мальчишкам на берегу почти весь улов,
за исключением пары рыбин, которые кла-
дет жариться на шишках и углях.
Энрико по-прежнему сухощав, всегда слиш-
ком длинные волосы прикрывают его испещ-
ренное морщинами худое лицо. И у Лини
руки все такие же худые. Часто он просит
ее почитать ему вслух какую-нибудь книгу
и слушает ее с закрытыми глазами, при-
слонившись к дереву. Лини читает ему о по-
следних днях Будды, пропуская отдельные
места там, где говорит Ананда, избранный
ученик Всеблагого, потому что Энрико злит,
когда заводят разговор об учениках. Она
1 Местный алкогольный напиток, настоянный на
травах.
Другое море
139
прочитывает вслух для Энрико страницы
из «Убежденности» или какие-нибудь стихи
Карло: «Что вы хотите от моря коварного»,
однако никогда не трогает «Диалога о здоро-
вье», читает она ему и рассказ Бьёрнсона на
немецком, повествование, все наполненное
безмолвными водами и женщинами с русы-
ми волосами.
Лини не любит книг, но относится к ним
с уважением и осторожностью, даже когда
пытается хотя бы немного прибраться в доме,
она сознает, что там внутри жизнь, которая
чего-то стоит, жизнь Энрико. У нее анти-
патия к одной книге, оказавшейся там ря-
дом с другими, «Die Kameradschaftsehe» l
Линдсея и Эванс, бог его знает, кто они
такие, может быть муж и жена или просто
мужчина и женщина, и если это так, то они
вообще мало в чем способны разобраться.
Боже мой, иной раз даже эта идея жить
в партнерском браке кажется ей не столь уж
плохой, а, напротив, почти прекрасной.
Особенно когда Энрико приходит в ярость
из-за того, что она смеет ему перечить,
и одним махом швыряет ее на кровать или
«Партнерский брак» (нем.).
140
Клаудио Магрис
же, заметив, что она смотрит вверх на про-
летающий аэроплан, обливает ее из окна
ковшом воды, чтобы научилась не восхи-
щаться этими глупыми штучками с их оглу-
шительным грохотом.
В иные дни после обеда у Лини нет ни
малейшего желания читать, пелинковец вя-
жет ей язык, и тогда она жалуется Энрико,
что, пока он находился в море, дети Бузда-
кина своими криками довели ее до головной
боли. Энрико орет на колона, тот в свою
очередь на жену, которая, не имея возмож-
ности дать сдачи хозяйке, этой врунье, сухо-
парой как святой Исепо, этой гордячке,
всыпает как следует двум детям, а потом
подбирает те вещи, что Лини постоянно
повсюду теряет, тем более что самой Бузда-
кин и вменено следить за порядком.
Иногда по воскресеньям приходят в го-
сти Тита и Лидия Предонцани, а с ними
вместе капитан Пелиццон и Чиполла. Если
не приходит кто-либо другой, Энрико
не избегает гостей, остается дома и играет
в брискому или котечо \ слушая разговоры
1 Карточные игры для двух или четырех партнеров
(итал.).
Другое море
i4i
0 нынешних временах. Кто-то утверждает,
что дуче совсем рехнулся, одобрительно
выслушивает собеседников с наклоненной
немного набок головой, поднимает вверх
палец и чешет языком: «Вот так, правильно,
браво». Теперь фашистам для их гадостей
уже недостаточно славян, и они принялись
еще и за евреев. Энрико думает о темных
восточных глазах Карло и Паулы. Однажды
Паула приезжает к нему в гости, у нее те-
перь есть сын, которого конечно же зовут
Карло. Когда Паула уезжает, Энрико еще
долго смотрит на море, отвернувшись от
других, от Лини, ходящей взад-вперед, рас-
ставляя на место тарелки и стаканы.
В Сальворе люди тоже живут, может
быть, и не замечая, что проживают в импе-
рии, провозглашенной дуче. Quia non sumus
esse volumus et quia esse volumus non sumus К
He сказать, чтобы Энрико испытывал сим-
патии к коммунистам, это странная идея,
подходящая для того, чтобы вскружить го-
лову славянам и забыть о веках истории, но
коммунисты, следует признать, доставляют
1 Так как нас нет, мы хотим быть, и так как мы хотим
быть, нас нет (лап.).
142
Клаудио Магрис
фашистам больше всего неприятностей
и не боятся смерти. Они даже не испытыва-
ют страха перед ней, не просят милостыни
для невозможной жизни.
Но все же коммунизм плохо кончит,
и в той же России, где, должно быть, творит-
ся кошмар, все эти глупости об обществе
и коллективности распространяет шайка
злодеев, и все это сон, от которого следует
очнуться. Каждая вера — лишь сон, кошмар
будущего. Один друг Чиполлы, республика-
нец, уехал сражаться в Испанию, и другие
за столом, то есть вокруг ящика, говорят
об этом с восхищением. Энрико ничего не
говорит, потом поднимается и идет гулять
по берегу.
Времена стоят нелегкие, он и Лини вы-
нуждены довольствоваться немногим, но
все продолжает дорожать. Энрико поручает
одному знакомому в Гориции продать свою
квартиру в Монфальконе и записывает на
листочке мелкие расходы. Он рад, когда
к нему приезжает Лия, дочь его брата. Энри-
ко замечает, что ей нравятся необставлен-
ный мебелью дом, ветер меж пиний и под-
нимаемые ветром волны, и он ведет ее
на берег к утесам и гротам, показывает ей
Другое море
43
красные мясистые актинии, раскрывающи-
еся как цветок, когда их заливает прилив,
и собирает вместе с ней червей для ры-
балки.
Они выходят на барке в море. Лия ловко
обращается со шкотом и смеется, когда
«Майя», которая, казалось, вот-вот ударится
о скалы, неожиданно разворачивается и
уходит от берега. Эта улыбка чиста, близка,
на нее приятно и совсем не больно смот-
реть, так же как это было когда-то в барке
с Фульвиарджаулой. Лия похожа на отца.
Глядя на нее, Энрико иногда сожалеет, что
так мало общался со своим братом. Если бы
они немного больше вместе играли, они
могли бы доставить больше радости друг
другу. Когда они возвращаются, Лия ныряет
в воду и добирается до берега вплавь, бежит,
все еще мокрая, приготовить костер, чтобы
зажарить рыбу, бросает в костер покорежен-
ные шишки и просит его набрать других,
хороших и крупных, и ему доставляет удо-
вольствие делать то, что хочет она.
Время от времени они ходят вместе ку-
паться, он позволяет ей взять себя за плечи
и толкнуть под воду. Вероятно, в мире суще-
ствуют не только Карло и Паула или лишь те
144
Клаудио Магрис
другие, от которых следует отмахнуться, как
от комаров. Энрико изучил уже вкусы Лии
и внимательно следит за тем, чтобы выта-
щить рыбу из огня раньше, чем та окажется
слишком пережаренной, потому что ей нра-
вится лишь чуть пропеченная с добавлени-
ем щепотки розмарина. Лия ест с наслажде-
нием, встряхивает волосами, отбрасывая
голову назад. Это нельзя сравнить с просвет-
лением Будды под деревом, но Энрико чув-
ствует, как ему хорошо. Племянница могла
бы оставаться и подольше, погода стоит
прекрасная, и он позаботится о том, чтобы
на столе всегда была рыба, зажаренная так,
как ей нравится.
Но лето становится душным, голубое
небо скоро подергивается дымкой. Когда
мать приезжает забрать Лию, Энрико заяв-
ляет ей, что его брат не подумал, прежде
чем производить на свет детей, и что после
его смерти дети так никем и не стали и ни-
когда ничего не добьются. Энрико закаты-
вает скандал, требуя, чтобы она вернула
медальон с изображением Франца-Иосифа,
мелочь, не стоящую и ломаного гроша. Он
кричит, что медальон принадлежал его отцу,
поэтому по наследству должен быть передан
Другое море
45
ему, а не его брату, и он не позволит какой-
то бабе себя провести, тем более что теперь
она ему уже не родственница.
Однажды в гости приезжает Лизетта,
дочь Карлы, такая же пылкая и изящная, как
и она сама, и тоже страстная лошадница, он
рассказывает ей об индианках и жеребятах,
они разыгрывают истории Карла Мэя, он
превращается в Олда Шэттерхэнда, а она
в знатного краснокожего Виннету. Он рад,
что она не его дочь, так много легче и мно-
го проще видеть, как она уезжает в Герма-
нию, чтобы уже не вернуться назад.
Ему часто пишет синьора Эмма. Ей во-
семьдесят лет, «глупых восемьдесят лет»,
и она рассказывает ему о праздновании сво-
его дня рождения в Гориции. Весь день она
была дома, принимая гостей с девяти утра
до одиннадцати вечера, хождение взад
и вперед с письмами, телеграммами и цвета-
ми, заслуживающими лучшей участи, поче-
му только дни летят так быстро? Лини нра-
вится ей больше Аниты, но она хотела бы
взглянуть Энрико в глаза, чтобы почувство-
вать, действительно ли ему хорошо. Воз-
можно, нет. Чтобы не страдать, чтобы идти
вперед, надо бы быть таким, как другие.
146
Клаудио Магрис
Она, во всяком случае, пытается стать тако-
вой, и в 1938 году, когда выходят расовые
законы, дает ему советы по поводу спаржи
и матавильца1, спрашивает, есть ли у него
более длинные брюки, чем те другие, что
были на нем, когда они в последний раз
виделись. Он отвечает ей уклончиво, ему
не нравится выражение «идти вперед».
Синьора Эмма в письмах рассказывает
больше всего о внуке, сыне Паулы. Они
вдвоем находятся на Мармоладе. Брак Пау-
лы неудачен, но высокая, покрытая снегом
Мармолада блестит, и Карло, племянник,
счастливо играет в снежки, на фотографиях
он выглядит красавцем и улыбается. Было
бы неверным оказаться привязанным к кра-
соте, к великой несправедливости соблазна
и здоровья, полагает старая синьора, про-
должая разглядывать эту фотографию. Если
бы она не была так стара, она приехала бы
в Сальворе, но в конце концов не столь важ-
но видеться. «Связывающие нас узы, Рико,
таковы, что разорвать их невозможно».
Конечно, он мог бы все же писать и поболь-
ше, но ведь и эпистолярный жанр является
1
Местное название травы валерьяны.
Другое море
47
литературой, а он презирает литературу,
ему больше нравится делать заметки по осо-
бым случаям, употребляя их как quominus К
Время от времени его навещает Бьяджо
Марин и говорит ему, чтобы он посадил, по
крайней мере, розовый куст перед домом,
чтобы доставить удовольствие Лини. Бьязе-
то не может понять Карло, хотя и никогда
не забывает то утро во дворе гимназии в Го-
риции, когда он увидел, как Карло пьет воду
из фонтана, со ртом и лицом под струей
воды, после того как снял с головы круглый
испанского типа берет. Бьязето нравится
падающая вода и сходящий вниз груз,
жизнь, что протекает, полная жажды и голо-
да, постоянно изменяясь и растворяясь. Он
поэт, способный видеть Бога только в чув-
ственных и совершенных вещах, всегда пре-
вращающихся в нечто другое, в амфоры, из
которых пьют, во рты, которые целуют,
в прожорливых идолов, в вечный псалом
опьяняющего исчезновения.
1 «Что (не)», «чтобы (не)» (лат.) — союз, вводящий
дополнительное предложение, который употребля-
ется при глаголах и выражениях препятствия в тех
случаях, когда управляющий глагол стоит с отрица-
нием или в форме риторического вопроса.
148
Клаудио Магрис
Энрико же думает о свете, увиденном
Карло там, где другие видели лишь тьму,
о безбрежных морях, которые никогда не
бороздились килями судов, о солнце, что
в тех морях не меняет положения и не захо-
дит, солнце идей Платона, а не богов Гоме-
ра. Но иногда то сияющее, ослепительное
небо кажется ему черным, он закрывает гла-
за и погружается во тьму, прикрывая веки.
Он по-хорошему завидует Марину, который
не изумляется и различает вечное, что при-
сутствует повсюду, во многих скоропреходя-
щих богах.
Однако внутри у Марина остается неуто-
лимый отсвет того утра у фонтана. «Нельзя
себе позволить проигнорировать или за-
быть это», — пишет ему Энрико, но, несмот-
ря на это, в одном из писем к Пауле он с важ-
ностью замечает, что у Бьязето нет «большо-
го понимания» Карло, потому что Бьязето
любит мир, а «Карло — это святой, и нет
иного величия, чем святость, а она не что
иное, как отрыв от этого мира, признание
необходимости такого мира, что не был бы
похож на этот мир сумасшествия и печали».
Иногда после обеда они с Лини ходят
в гости к Баттилана. Их дом светел и госте-
Другое море
49
приимен, как и они сами, там стоит форте-
пьяно, и на нем играют Шуберта, Бетхо-
вена. Как и Арджия, у того же самого моря.
Порой они все принимаются веселиться,
Лидия поет «La Paloma», а Лини играет на
цитре. Эти летучие звуки как нельзя лучше
идут к ее немного суровому лицу. Энрико
улыбается ей, и она улыбается ему, забывая
о том, как он одним пинком сбросил ее
с кровати, причинив ей боль, вспоминает
какое-нибудь его письмо, кончавшееся сло-
вами «целую тебя», и меланхолия в ее глазах
исчезает, как отблеск сверкнувшей и погас-
шей молнии. Но цитра не бог весть какой
инструмент, она под сурдинку заканчивает
на ней играть, тогда как облака заволаки-
вают небо. Сахар и кофе становится все
труднее достать, ее тонкий рот вскоре сно-
ва принимает горькое выражение, но, к сча-
стью, пелинковец и граппу всегда можно
найти.
У Энрико нарыв в горле, он не обращает
на него внимания, но абсцесс развивается.
В конце концов он решается, несмотря на то
что боится болезней и еще больше врачей,
и вызывает Янеса. «Я думал, ты не при-
дешь», — говорит ему Энрико, когда Янес
15°
Клаудио Магрис
склоняется над ним. «Я пришел как врач», —
отвечает Янес, не глядя на него и готовя
шприцы для небольшой инъекции. Янес
возвращается в Вальдотра, продает часть
дома, времена теперь трудные. Потом он
заболевает раком кожи, который съедает
его лицо так же, как огонь сворачивает
в трубку и поглощает обложки старых, смор-
щенных книг, брошенных в печку. Он несо-
мненно закончит самоубийством, Энрико
его знает. Но нет, он медленно умирает —
как гриб, на котором упрямо нарастает плес-
невый налет, слава богу, в конце всё идет
в ускоренном темпе. Анита, изнуренная от
усталости, но по-прежнему все та же краса-
вица, уезжает в Триест.
Энрико продолжает выходить в море на
барке, часто беря с собой Пепи, рыбака. Ему
нравится, находясь в такой компании, лени-
во наслаждаться добродушным спокойстви-
ем. Когда Пепи уезжает в Лейпциг и присы-
лает ему оттуда открытку, Энрико оставляет
ее храниться среди других своих бумаг.
В 1939 Г°ДУ навестить его приезжает Паула.
Когда смотришь в ее черные глаза, мир не
выглядит как сплошное заблуждение.
Другое море
151
Война приходит и уходит прочь, подоб-
но эху, нет, она даже не уходит, а стоит на ме-
сте как спертый воздух. Энрико получает
известия о ней из отъездов, возвращений
и невозвращений молодых людей из их по-
селка, разговоры об этом он слышит посто-
янно, хотя сам он и не знает этих людей.
Лия из Гориции шлет ему посылки, семья
Буздакин работает на земле, сам колон уже
не может обходиться без газет и читает их
чуть больше, чем до сих пор. Море, к счас-
тью, все то же, с лодки Энрико может ви-
деть тени рыб на дне. Зимой 1941 года дует
особенно студеная бора, и он с благодар-
ностью вспоминает Янеса, который в свое
время убедил его, по крайней мере, соору-
дить ту печку на кухне.
Немцы арестовывают Эльду, старшую
сестру Карло. Их мать остается одна, пишет,
что она разочарована всем и всеми, никто,
ни родственники, ни друзья, — ей не сочув-
ствует, ни у кого не хватает мужества навес-
тить старую еврейку. «Счастливый Вы чело-
век, Рико, так как живете вдали от этого
мелкого, противного и проникнутого обма-
ном мирка». Мир уничтожения — всего
152
Клаудио Магрис
лишь маленький мирок для этой старухи,
беспокоящейся об Энрико, опасающейся,
что он слишком одинок. «Если бы я не была
так дряхла, я бы приехала Вас навестить», —
пишет она ему и жалуется, что у нее нет
такого желания жить, как у ее брата, а тому
исполнилось уже восемьдесят шесть лет,
и недавно он пережил большое горе. Эмма
же ждет спокойного возвращения в землю,
из которой мы все вышли, «однако, что
касается земли, дорогой Рико, я думаю,
что Вы довольны своим земельным участ-
ком и урожаем этого года, что выдался
на славу».
В Сальворе тоже время от времени при-
езжают на мотоциклах грозные немцы
и выкрикивают слова, сухие, как удар бича
во дворе какого-нибудь дома. До Энрико
доходят рассказы о том, что случилось в Гру-
бии, куда приехали фашисты из Пирано
и до смерти избили двух девушек, скрывав-
ших партизан или всего лишь хранивших
у себя листовки. Он никогда не бывал в Глу-
бин и никогда не ездил даже в Бассанию.
Некоторая часть молодежи, да и более
взрослые люди уходят из своих домов,
девушки бродят часто туда и сюда в поисках
Другое море 153
дров где-нибудь в удаленных от моря райо-
нах Истрии, а вечерами собираются вместе
в каком-нибудь доме.
Немцы занимают все новые территории
и уничтожают людей. Рассказывают о трех
молодых людях, повешенных на обочине
дороги и оставленных там с воткнутыми
в горло крюками, одни говорят, что это где-
то неподалеку от Визиньяно, другие — вбли-
зи Пизино. Один из трех, когда их схватили,
не мог сказать ни слова, но другие кричали
«Смрт фашизму!», «Живио Тито!» \ подни-
мая вверх сжатый кулак, и один из них, знав-
ший немецкий, когда его тащили наверх,
сказал нечто такое, что заставило немецко-
го лейтенанта покраснеть, и постарался
плюнуть тому в лицо. Как и в случае с илота-
ми2 там, в Патагонии, здесь одни умели
лишь умирать, а другие, соответственно
этому, лишь убивать. Поговаривали, что на
Неретве и на Козаре немцы оказались
1 «Смерть фашизму!», «Да здравствует Тито!» (Сербско-
хоре.)
2 Угнетенные, бесправные сельскохозяйственные ра-
ботники, составлявшие большинство населения
в Древней Спарте, восстания которых жестоко по-
давлялись.
154
Клаудио Магрис
застигнутыми врасплох и отступали под на-
тиском вышедших из лесов оборванцев.
На стенах пишут «Трет йе наш!» *, «Это
не Тито желает занять Истрию, а Истрия
желает быть с Тито!», «Живот дамо, Трет
не дамо!»2. Ходили слухи, что некоторые
итальянские партизаны в разговорах с това-
рищами, вместе с которыми сражались про-
тив немцев и фашистов, протестовали, счи-
тая, что это неправильно, славяне не долж-
ны больше оставаться порабощенными, но
они должны уважать итальянцев и их права,
жить в братстве с народами, освобожденны-
ми от тиранов. Кое-кто из тех, что так го-
ворил, пропадал, погибая в пропасти или
попадая в руки немцев, находивших его
в тайном убежище, и кто знает, откуда они
0 нем узнавали.
Это ведь тоже горький миф, груз, что
падает и давит, безумство жизни, которая
в бреду полагает, что может взять реванш,
иллюзия коренящегося в животном суще-
ствовании «я», ищущего в этих целях осво-
1 «Триест наш!» (Сербскохорв.)
2 «Отдадим жизнь, но Триест не отдадим!» (Сербско-
хорв.)
Другое море
155
бождения от сумасшествия мира. Тигр ду-
мает, что неплохо бы сожрать антилопу,
к счастью, жизнь не вечна, это маленькое
и болезненное отрицательное наречие,
\хх\ öv1, не быть. Состояться и сгореть озна-
чает освободиться от всех отдельных измен-
чивых вещей, а нет ничего более изменчи-
вого, чем человек.
Эти надписи на стенах — ложь тех, кто
ощущает, что скоро станет победителем, но
ложью было бы также с презрением отри-
цать то, что эта красная истрийская земля
является славянской землей, презрение
падет обратно на твою голову, как плевок
в небо. Поступают и другие новости. Под
Альбоной, по мере того как бои усиливают-
ся, сторонники Тито вперемешку бросают
в пропасть или топят в море с перевязанны-
ми проволокой руками итальянцев, винов-
ных и безвинных. Вековой волдырь проры-
вается, если бы можно было вернуться назад
за школьные парты в Гориции, говорить
0 тех замалчиваемых вещах, что теперь тво-
рятся, если бы Карло выучил словенский
язык, то, может быть, кто знает... Смешно,
1 «Несущее», «небытие» (древнегреч.).
156
Клаудио Магрис
даже возврат назад ничего не даст, все по-
вторилось бы сначала, те же ошибки, тот же
ужас.
Немцы депортировали в Освенцим Эмму
и Эльду, а Паула остается в Швейцарии.
Одна соседка, проводившая спиритические
сеансы, сказала, что им нечего бояться, по-
тому что она вызвала к своему столику Кар-
ло, и тот ответил тремя ударами, означавши-
ми, что опасность им не грозит и они могут
оставаться. Эмма умерла в 1943 году, как
только прибыла в лагерь, ее дочь умерла год
спустя. Карло и его брат Джино покончили
с собой, будучи еще очень молодыми, в них
старинная еврейская тоска разверзлась
неизлечимой раной. А для того, чтобы
убить восьмидесятидевятилетнюю еврейку,
потребовался Освенцим и вся мизансцена
Третьего рейха.
Вот так, этот тысячелетний рейх — дока-
зательство того, что риторика сеет смерть
и разрушение. «Да, — повторяет Энрико,
в письмах к Пауле и некоторым своим друзь-
ям, — Карло был поистине величайшим че-
ловеком». «Его солнце, — пишет он, — даже
более яркое, чем у Парменида и Платона,
Другое море
157
и лучи его идут еще дальше». Эхо всех этих
трагедий и позора доносит до его уха, при-
глушенно и изуродованно, его имя.
Арджия тоже погибает в лагере. Она не
еврейка, но она не смогла смолчать, когда
вокруг такое творилось, она открыто вы-
сказывалась против нацистов, депортиро-
вавших евреев, и, по слухам, связалась
с партизанами. Кто-то сказал Энрико, что
она так говорила и так бесстрашно поступи-
ла в память о Карло. Энрико ничего на это
не ответил и, нахмурившись, посмотрел на
пустынные рощу пиний и берег Сальворе,
но кому и что он мог бы сказать среди этих
скал; он нехотя подумал о темных глазах
Паулы, и о том, что, может быть, было бы
лучше никогда больше ее не видеть.
Девятый корпус армии Тито добирается
до Триеста и входит в него i мая 1945 г°Да*
за неделю до освобождения Загреба. Крас-
ные и бело-красно-синие флаги закрывают
небо, как пунцовое облако, и в этом медном
свете садовник косит как ни в чем не быва-
ло траву; протестом после долгой тьмы яв-
ляется и все более распространяющееся
темное насилие. В Гориции титовцы среди
i58
Клаудио Магрис
прочих забирают Пину, жену Нино, которая
больше уже не вернется.
Арестовывают и отправляют в Умаго
и Энрико вместе с капитаном Пелиццоном.
Невыносимо уже то, что приходится
столько времени находиться в одной камере
со столькими людьми. В камере стоит невы-
носимая вонь, запах острого пота, появляю-
щегося от страха, а не от летней жары или
напряженной работы. Надо не бояться ни
смерти, ни чего-то другого, не бояться ее
бояться. Нелегко жить, будучи убежденным
в наступлении этого мгновения, зловоние,
допросы, избиения, не надо надеяться, что
все это пройдет, что наступит будущее, ког-
да дверь откроется и отсюда можно будет
выйти. Тут внутри следовало бы быть святы-
ми, только святые ничего не боятся, но он
никогда не просил, даже у Карло, чтобы его
записывали в святые. На том их чердаке ему
хотелось лишь, чтобы ему было хорошо вме-
сте с другими друзьями, вот и все.
У Энрико есть страх, но у него есть
и характер, в камере ему не удается не толь-
ко поразмышлять о Сократе, но и суметь
сдерживать свою нетерпимость. Он с него-
дованием отказывается от супа, чем давать
Другое море
159
его ему, лучше будет, если его выхлебают те
типы из Озна \ эта похлебка как раз то, что
надо для этих бандитов из секретной поли-
ции, подходящая жратва для свинарника,
к которому они привыкли. Когда они задают
ему идиотские вопросы и угрожают, он
злится и задевает их, ругает их и на словен-
ском, и на итальянском, обращается с ними
как с собаками, которых прогоняют из-за
стола, и тогда они по-настоящему выходят
из себя.
Это забавная штука, когда тебя бьют.
Конечно, не только забавная. Под этими
палочными ударами Энрико кроме боли ощу-
щает и свою потерянность. Как было глупо
с его стороны так нетерпимо относиться
к детям, ведь они в мире зачастую чувствуют
себя так, как он под ударами палок. Он пыта-
ется вспомнить, каким он был в детстве, но
ему ничего не приходит в голову, не так-то
легко что-либо вспоминать, в то время как
пытаешься прикрыть от ударов лицо и живот.
Энрико никогда в жизни не били, он сам
никогда не дрался, поэтому он теряется
1 Озна - Одельенье заштите народа (Државна сигур-
ност) (сербскохорв.), югославская секретная служба.
i6o
Клаудио Магрис
перед такой непосредственной и жестокой
свирепостью, возможно, он испытывал бы
меньше страха в сражении с ружейными или
пистолетными выстрелами. В Патагонии
или в море он встречался с трудностями, но
не с такими. Мир валится ему на голову,
большой, огромный, раздавливает и разла-
мывает его на куски, он никогда терпеть не
мог тех, кто разговаривает с тобой, теребя
тебя и беря за руку, это же причиняет боль,
слишком острую боль. Но прежде всего это
мучительное смешение, ему нравится соблю-
дать дистанцию, ему никогда не хотелось
спать с кем-либо вместе, а всегда на раздель-
ных кроватях. И если бы нашелся кто-то там
в пампасах, кто распустил бы против него
руки, и они сразились бы вдвоем голыми
руками, он не сумел бы защититься, не смог бы
сделать ничего иного, как свернуться клуб-
ком и прикрыть свою голову, как ребенок,
что прячется под одеяло, вот уж позор-то.
Но все это длилось недолго, они быстро
разобрались, что допустили оплошность.
Пара крестьян, состоявших в партии, объяс-
нили командованию, что профессор хотя
и странный тип, но он безвреден. Он никогда
не был фашистом, и даже националистом,
Другое море
i6i
никому не делал ничего плохого и ни о чем
никого не просил. Он знает словенский,
хотя лучше было бы, если бы он выучил хор-
ватский. Его освобождают и даже приносят
извинения, один капитан из Загреба, пре-
красно говорящий по-итальянски, подвозит
его на машине до Сальворе и говорит ему,
что подобные вещи во время революции
никогда не должны повториться. Энрико
молчит, это неподходящий случай, чтобы
он высказал все, что думает о революциях
и контрреволюциях и обо всех тех, кто хо-
чет поспешить с приходом будущего.
Освобождают и Пелиццона, которому
удается добиться экспатриации. Он все бро-
сает и отправляется в Триест, где как беже-
нец находит себе работу в городской адми-
нистрации. Для капитана наступил момент
сойти на берег. Энрико тоже мог бы уехать,
но куда же уезжать? В города, полные гама,
машин и суеты, как Триест, или в Горицию,
далеко от моря, где надо все время ходить
обутым? Лини все больше грубеет, выпивая
все больше рюмочек, но ждет, ничего не
говоря, какое решение qh примет.
Кое-кто восхищается его мужеством и же-
ланием остаться, но у него страх, он страшится
l62
Клаудио Магрис
оставаться и еще больше страшится уехать.
Нет, он не герой. Карло мог бы быть героем,
но не захотел этого, потому что герой дол-
жен побеждать, а победа — обман или же плач
по погибшим, который потрясает публику,
противников и судей. Как можно не давать
лаврового венка тому, кто в противном случае
устроит из этого драму? Герои и победы —
всего лишь скучный хоровод, Филоктет на
самом деле терпит поражение и не показы-
вает другим ни мускулов, ни своего чувстви-
тельного сердца, а лишь гнилую и вонючую
рану, становясь недоступным и одиноким.
Энрико страшится не людей, а бумаг,
проверок, кадастровых записей, объяснений,
документов, которые надлежит постоянно
заполнять и подписывать, так же как и нало-
говую декларацию. После аграрной реформы
у него отбирают половину земли, а полови-
на отходит колонам. Буздакины становятся
собственниками и его соседями, но он не
возражает. Не будь их, на их месте оказались
бы другие, а эти, в конце концов, люди суро-
вые и прямые. Энрико ненавидит коммунизм,
но во все эти годы семья Буздакин, следова-
ло бы признать, трудилась как надо. Жизнь
трудна, того небольшого участка земли, что
Другое море
163
у него остался, хватит, чтобы свести концы
с концами. Смутная угроза висит в воздухе,
даже прогулки по побережью сопряжены
с тревожной неизвестностью. «Этот про-
фессор, оставшийся тут в Пунта-Сальворе,
с петлей на шее», — написал о нем Бруно
Баттилане, один его миланский приятель.
Существование по эту сторону железно-
го занавеса — тяжелое занятие. «Дорогой Бья-
зето, если ничего не изменится, я не смогу
долго сопротивляться. Уничтожение лично-
сти настолько полное, что любая малейшая
активность становится совершенно невоз-
можной. В этом-то и состоит причина, по
которой я больше не пишу». Не писать, не
решать, не спешить, держать себя в узде,
соблюдать спокойствие, быть неподвижным,
как дуб, и смотреть на море. «Дорогая Пау-
ла, люди отсюда без конца уезжают. Я еще
не знаю, каким будет мое решение, но при
этом совсем не стоит спешить. Конечно,
единственное, что я хочу, — не покидать
моря...»
Пунта-Сальворе тоже входит в ставку
в игре, что разыгрывается далеко отсюда,
не столько между Италией и Югославией,
сколько между великими державами, руко-
164
Клаудио Магрис
водители которых, не прочитав «Убежден-
ности и риторики», верят, что они могут
оспаривать господство над миром. Границы
перемещаются, удлиняются и укорачиваются,
сначала только на клочках бумаги, которы-
ми обмениваются дипломаты, выбрасываю-
щие их потом в корзину. Если бы не было
Лии и Баттилана, которые одалживают
деньги и помогают ему как могут, то Энрико
с Лини было бы очень трудно удержаться
на плаву. У него отобрали даже его барку
«Майя».
В один из дней приезжает с женой и ма-
ленькими детьми Тойо Дзордзенон. Он ра-
бочий одной из верфей в Монфальконе,
один из первых организаторов подпольных
ячеек партии на заводе. Он сидел в фашист-
ских тюрьмах и оказался к тому же депорти-
рованным немцами. Он познакомился с Буз-
дакином, когда был партизаном в Истрии,
после того как сбежал из Германий. Он ита-
льянец, но выступает за аннексию Триеста и
присоединение Свободной территории к Юго-
славии, потому что Югославия — коммуни-
стическая страна, для пролетарской револю-
ции национальные различия не имеют зна-
чения и необходимо раскрепостить мир и
Другое море
165
народы. Из-за этих своих идей он подвергся
нападению националистов в Монфальконе.
Дзордзенон хочет жить в Югославии,
чтобы помогать строить социализм, разорен-
ная войной страна нуждается в квалифици-
рованных рабочих; таких, кто думает как он,
около двух тысяч. Две тысячи итальянцев из
Монфальконе против трехсот тысяч италь-
янцев, что разными волнами бегут из Ист-
рии, Фиуме и Далмации в Италию, все они
оставляют дома, свои корни, все на свете.
Дзордзенон едет работать на рудники Арсы,
он заехал, чтобы поприветствовать семью
Буздакина. Жена его сидит молча, смотрит
растерянно, двое детей остаются сидеть на
тех немногих чемоданах, что они захватили
с собой. Дзордзенон говорит о социализме
и о будущем, Энрико удаляется на свою про-
гулку, идет слушать шум моря, Лини дает
двум детям немного фруктов.
«Дражайший Бьязето, долго я не пере-
живал такого, чтобы оказалось невозмож-
ным жить собственной жизнью...» Однако
когда его племянник Грегорио приезжает вме-
сте со своей семьей наеестить его, то нахо-
дит его таким же, как всегда, крутым и рез-
ким. Энрико рад видеть их, но пусть они
166
Клаудио Магрис
поставят автомобиль в другое место, он не
хочет видеть машин вокруг себя, пусть сде-
лают ему подобное одолжение, и прочь все
эти часы, по крайней мере до тех пор, пока
они здесь живут. Потом он принимается
клеймить Тито и его режим, ему наплевать
и тем лучше, если те двое из милиции, нахо-
дящиеся там вблизи, его слышат. Повышая
голос, он говорит, что славянам надо бы еще
тысячу лет подождать, а потом пусть при-
ходят и занимают место, где расположена
Венеция, может быть, к тому времени они
чему-нибудь научатся, но, конечно же, до
тех пор, пока существуют коммунисты, они
будут оставаться в дураках. Грегорио и его
жена беспокойно оглядываются, но двое
милиционеров делают вид, что ничего не
слышат, они знают профессора, немного
посмеиваются меж собой, но так, как ученики
в школе, стараясь, чтобы тот не заметил.
Теперь Энрико вместе с Баттиланой ча-
сто ходят гулять вдоль моря, больше всего
вечерами. Он все такой же прямой и сухоща-
вый, его белые волосы, всегда более длинные,
чем надо, всклокочены ветром, глаза, кажет-
ся, приобретают все более голубой и яркий
цвет. Он рассказывает Баттилане о Карло,
Другое море
167
говорит долго, показывая широкими жеста-
ми на море. Баттилана слушает его молча,
оставаясь на шаг позади. «Кто лучше Рико
помог мне узнать, смиренному простому
человечку, сколь чудодейственна бывает
сила двадцатилетней молодости друга? Одни
сверкающие молнии любви, неукротимой
воли громы сравнимы с юношей, подобным
Богу».
Часто Энрико прерывает свою деклама-
цию. Что-то застревает у него внутри, когда
Баттилана смотрит на него так, как он смот-
рел на Карло. Состоять в одном-единствен-
ном пункте, гореть, в совершенстве владеть
искусством убеждения... нет уж, оставьте
меня в покое, оставьте смотреть на мальчи-
шек и девчонок, играющих в мяч на берегу.
Там есть одна с сердитым ртом и длинными
ногами, что отправляет ногой мяч в воду,
мяч плавает среди волн, пропадает и появ-
ляется вновь на том же самом месте.
Энрико возвращается домой. С Лини он
разговаривает мало, на письма и стихи Бья-
зето не отвечает или же пишет всего две
строчки в оправдание своего молчания, а Гаэ-
тано он пишет лишь затем, чтобы попро-
сить прощения за то, что ему не пишет.
i68 Клаудио Магрис
Он не реагирует на письмо Лизетты, кото-
рая рассказывает о крахе рейха, заставшем
ее в Данциге с мужем и двумя маленькими
детьми, о русском нашествии, о бегстве из
города вместе с дочками в огромном потоке
беженцев. Однако он рассерженно пишет
Лии, чтобы она обменялась с ним той час-
тью квартиры, которая находится в их об-
щей собственности. Да, та часть больше,
и Лия за нее уплатила, но деньги она полу-
чила от своего отца, не так ли? А откуда
получил их ее отец, понятно, от матери, та
с удовольствием дала деньги именно ему, так
как у нее в голове был лишь он один, и ее
мало заботил другой сын, находившийся
в Патагонии. То, что Лия тоже что-то внесла,
Энрико не волнует, пусть поступает так, как
он ей говорит, если же каждый не разбира-
ющийся в древнегреческом неуч считает
себя вправе настаивать лишь на своем, то
дальше и ехать некуда.
Лия не отвечает на эти выпады и, более
того, продолжает присылать ему посылки
и кое-какие деньги, может, и больше того,
чем стоит его часть квартиры. Энрико со-
храняет квитанции и сквозь зубы ворчливо
благодарит. Женщины, Лия или жена Бузда-
Другое море
i6g
кина, часто обладают неким величием или
свободой, так что, возможно, лишь одна их
манера ставить посуду на стол заставляет
чувствовать себя паршивцем; это действует
возбуждающе, потому что они гусыни и не
знают, что лишь страдающие манией вели-
чия могут воображать себя господами.
Кьяваччи работает над новым изданием
трудов Карло. «Дражайший Гаэтано, ты сча-
стливый человек, потому что в состоянии
это сделать... Твое имя и имя Аранджо оста-
нутся навеки связаны с его именем, и со вре-
менем будет признано, что он самый вели-
кий человек, которого когда-либо породила
Европа». Его же самого совсем не волнует,
что его имя не останется стоять рядом с име-
нем Карло, и даже хорошо, что оно будет
забыто. Ему повезло не обладать способно-
стями Кьяваччи и Аранджо-Руиса. Энрико
со скрытой гордостью пишет об этой своей
неспособности Гаэтано, хотя потом и зачер-
кивает ту фразу одной чертой чернилами —
одной-единственной, так, чтобы перечерк-
нутое можно было ясно прочесть. Карло —
Будда Запада, и этого вполне достаточно.
Когда журнал «Фьера леттерариа», посвя-
тивший целый номер Михельштедтеру,
170
Клаудио Магрис
вспомнил об Энрико и попросил его при-
слать статью, он ограничился немногими
строками, появившимися посреди обширных
и подробных очерков других авторов, чтобы
только сказать, что Карло и Будда — двое вели-
ких пробудившихся, Запада и Востока.
Загасить, притупить воспринимаемое, не
воспринимать больше никаких вещей, как
Будда, тех вещей, что изменяются и потому
так нравятся Бьязето. Энрико снова встре-
чается с женой Дзордзенона, — растерянная
и запуганная, она ездит по всей Югославии
от тюрьмы к тюрьме, от консульства к по-
сольству. Тойо находится на Голом Отоке,
пустынном острове, где Тито устроил лагерь1
для сталинистов. Голос женщины звучит
скорее измученно, чем взволнованно, она
сбивается и начинает снова, прерываясь и
повторяясь. Когда Тито порвал со Сталиным,
сторонники Коминформа2 из Монфальконе
1 В тексте употреблено немецкое слово Lager, здесь
означающее концентрационный лагерь.
2 Созданная в 1947 г. взамен Коминтерна организа-
ция, призванная координировать деятельность
коммунистических партий разных стран, на пер-
вых порах, до разрыва между Сталиным и Тито,
имевшая свою главную резиденцию в столице Юго-
славии Белграде.
Другое море
171
выразили протест и оказались вместе с уста-
шами1 и уголовными преступниками на Го-
лом Отоке и Свети Гргуре, двух островах
в северной части Адриатики, превращенных
в лагеря заключенных, сходные с теми, что
некоторые из них познали раньше в Герма-
нии. Или с теми, что существуют в Совет-
ском Союзе, хотя о них никто не говорит
и никто не хочет считаться со скудными
крупицами подобных свидетельств, считая
их ложью или фантазиями. Шайка злодеев
делает свое дело, и Энрико об этом прекрас-
но знает.
Женщина рассказывает о Голом Отоке.
Журчащие слова бегут как вода, слова звучат
невинно и даже ласково, даже когда ими
передается весь ужас; поэтому-то книги все
такие легкие, тогда как вещи и люди столь
тяжелы. Энрико выслушивает рассказ о при-
нудительных работах на морозе, сопровож-
даемых насилием, избиениями, убийствами,
засовыванием головы в отверстия отхожего
места, о бойкоте, которому подвергают тебя
другие заключенные, надеющиеся заслужить
1 Члены вооруженных хорватских формирований,
сотрудничавших во время Второй мировой войны
с фашистскими оккупантами.
172
Клаудио Магрис
лучшее обращение тем, что проявят больше
усердия в жестоком отношении к своему
товарищу, упрямствующему в своей непо-
корности.
Уже много времени у жены нет досто-
верных вестей от Тойо, она даже не знает,
жив он или мертв. Она ходит от одного
учреждения к другому, пишет в консульства
и министерства, но никто ничего не знает,
никто ничего не говорит. В Югославии ее
посылают то туда, то сюда, в Италии даже
толком не знают, где находится Истрия, не
говоря уже о двух островках, и даже если
в конце концов что-то постигают из данной
истории, начинают злорадствовать, что хо-
рошо ему было с коммунистами, вот пусть
теперь они его и заставят уразуметь, что
значит коммунизм. Англичане и американцы
даже слушать не хотят сторонников Стали-
на, обвиняющих Тито, а коммунистические
газеты злобно ругают югославскую ревизи-
онистскую клику, но никогда не произносят
ни слова о концентрационных лагерях и
принудительных работах.
У женщины нет ни гроша, ее лишили
всех пособий на детей, и таких, как она,
немало. Какие-то хорватские семьи дают им
Другое море
173
немного еды и предоставляют кров там, где
приходится остановиться. Между тем Тойо,
если он еще жив, и другие не сдаются, не
винят себя и с именем Сталина на устах
организуют в лагерях сопротивление.
Женщина уезжает, она направляется в ди-
рекцию тюрем в Загреб. Они дают ей в доро-
гу немного ветчины и фруктов. Вот она
жизнь, изменчивая, полная сценических пе-
ревоплощений, что так нравится поэтам,
воспевателям мифов и метаморфоз. Энрико
прикрывает глаза, ему хочется подобно Буд-
де выйти за рамки представлений о мире,
быть пробудившимися означает именно это,
уснуть. И эта реверберация, отражение волн,
причиняет боль глазам, окружающее Голый
Оток море пленительно и крепко защищает
этот ад, да и чего иного ждать от коварного
моря?
«Дорогая Паула, приближается 17 октяб-
ря. С каждым уходящим годом я ясно вижу,
что Карло становится все более великим...
год от года я чувствую себя все больше при-
вязанным к Карло, святому и мудрецу, до-
стигшему совершенства». Паула тоже одал-
живает ему денег, и ему доставляет радость
поблагодарить ее, так как возникает нечто
174
Клаудио Магрис
такое, что каким-то образом их связывает.
Единственный раз, когда он в какой-то мо-
мент на самом деле намеревался уехать из
Сальворе, возник тогда, когда она сообщила
ему о маленьком доме на Коллио, в Кормо-
не, неподалеку от дома самой Паулы.
Разве не прожили они вместе всю жизнь?
Вот уже скоро семнадцать лет, как он ее не
видел, и даже те мгновения, когда они встре-
чались, после тех трех дней в Пирано и
Сальворе в 1909 году, можно пересчитать по
пальцам. Какое имеет значение, что ветви
дерева по мере роста отдаляются друг от
друга, разве не одинаковый сок в них течет?
«Желаю тебе и мне, — пишет он ей, — чтобы
новый год не разочаровал наших желаний
(которые примерно одинаковы), как это про-
исходило в течение многих лет. Неважно,
что желания эти не сбылись, главное, чтобы
они оставались теми же самыми».
Он не смог уехать к Пауле. Его удосто-
верение личности просрочено, а чтобы его
возобновить, надо преодолеть столько бюро-
кратических препятствий, подавать проше-
ния, ставить печати, сделать фотографии.
Он просит ее сходить за него 17 октября на
могилу Карло и возложить от его имени, как
Другое море
175
это делала синьора Эмма, фиалки, обернутые
в желтые листы конских каштанов с Пьяцца
Джиннастика, на которую они с Карло ходи-
ли гулять после уроков.
Паула приезжает на его день рождения
1 июня 1956 года. Что значат семьдесят лет?
Карло всего двадцать три, Пауле семьдесят
один, сколько же лет этим черным глазам?
Лини готовит какую-то еду. Море блестит
поверх пиний, ветер дует в лицо, Паула на-
клоняется, подбирает шишку, бросает ее в де-
рево и, не попав в цель, смеется. Этот миг
мог бы остаться навсегда, та пиния и тот
смех без будущего, как и коричневое пятно,
которое оставили годы на ее руке, держащей
шишку; доверчивость, дрожание ее руки и
непринужденность не позволяют ему дотро-
нуться до этой руки, потому что ничего не
произошло и жизнь проведена вместе. Паула
приезжает к нему снова, еще два раза. Два
раза — это уже много, как много было и тех
трех дней в Пирано и Сальворе, и тянулись
они чересчур долго.
Ему надо было бы съездить в Горицию на
кладбище, для этого не требуется пропуска,
так как могила находится на югославской
стороне, в НоваТорица. Однако спешки здесь
176
Клаудио Магрис
нет, хотя ото всех подобных вещей всегда
хотят поскорее избавиться. В какой-нибудь
из дней он отправится и в Бассанию, но сей-
час ему необходим покой, а для поездки
необходимо все организовать, определиться
с датой и часом отъезда, справиться о распи-
сании автобусов. С определенного времени
ему становится все труднее фиксировать
в памяти многие вещи, и он охотно ввязыва-
ется в круговерть, вбирающую в себя и пере-
мешивающую послания, которые все ото-
всюду стремятся ему прислать. Он пишет
письмо Гаэтано и справа вверху как дату ста-
вит: «(около) го мая». Он не может в данный
момент вспомнить точной даты, и ему не
хочется напрягаться ради этого. Да если бы
и было двадцать третье, что из того, это же
ничего не меняет.
Кто-то, теперь он уже не припомнит кто,
сказал ему, чтобы он написал свои мемуары.
Однако это не для него, его воспоминания
существуют лишь для него самого, и дарить
их другим такое же хвастовство, как и тол-
стовская мания все раздавать бедным. Иногда,
правда, ему кажется, что было бы приятно
их написать, мемуары. Но как это сделать,
ведь необходимо иметь больше спокойствия,
Другое море
177
знать, что никто не придет и не постучится
к тебе в дверь. Верно, что в Пунта Сальворе
по сравнению с другими местами спокойно,
но и здесь нельзя быть уверенным, что со-
всем никто не придет, а чтобы писать, надо
чувствовать себя в безопасности.
Он все чаще ходит гулять вдоль гряды
скал еще и потому, что когда с ним разгова-
ривают, даже и Лини, он не понимает, о чем
идет речь, или понимает, но больше не мо-
жет вспомнить, о чем его спросили, так луч-
ше уж быть здесь. С криками чаек на утесах,
в отличие от этого, у него нет никаких про-
блем. Он бос, как всегда, стал менее вос-
приимчив к холоду, ничего не надевает
поверх тонкого свитера, даже когда дует
ледяная бора. Лини засовывает его голову и
руки в шерстяной свитер, и ему становится
лучше. Он все дольше, иногда целыми часа-
ми, стоит и смотрит на море. Когда на мелко-
водье он замечает морских ежей, то опускает
руку в воду и хватает их, колючие иголки
причиняют ему боль, но он тут же о ней за-
бывает и начинает ловить их снова.
Рассказывают о Тойо, одна женщина из
Сальворе была в Триесте и встретила его
жену. Тойо вместе с другими уже несколько
178
Клаудио Магрис
лет на свободе. Он вернулся в Монфальконе,
где тем временем дом его был передан дру-
гой семье изгнанников, бежавших из Юго-
славии, и где люди относятся к нему как
к стороннику Тито и предателю родины.
Даже сама коммунистическая партия не же-
лает, чтобы он мешался под ногами, потому
что такие, как он, служат напоминанием о
сталинских кампаниях против Тито, о которых
партия предпочитает забыть. Может быть,
они уедут в Австралию, сказала жена Тойо.
Энрико слышит разговор, но не понимает,
о чем они говорят, кто такой этот Тойо.
Он доволен как никогда в жизни. Мир
вокруг него наконец-то обретает спокой-
ствие, непогода утихает, штормовые волны
перестают неистово колотить берег, и гро-
хот переходит в шелест прибоя. Все вокруг
успокаивается и добреет. Иной раз, наклоня-
ясь к воде в прибрежных гротах, он теряет
равновесие, шатается и вынужден хвататься
за скалу. Порой он не может вернуться до-
мой, должно быть зашел дальше, чем соби-
рался, дойдя, возможно, до самой Бассании.
Одна женщина с широкими бедрами и друже-
любной улыбкой в глазах, скрытых под мор-
щинами крестьянского лица, взяла его под
Другое море
179
руку, он знаком с ней, но сейчас не может
припомнить ее имени, и спустя несколько
минут он уже дома.
Паула приезжает в гости и застает его на
берегу. Он опирается на руку Лини, и взгляд
его прикован к вздымающимся волнам. День
угасает, стоит уже ноябрь 1959 года. Энрико
отвечает односложными словами, беспре-
станно трясет головой, Паула опирается на
дерево, как она опиралась на мебель в тот
день, 17 октября, когда узнала о том, что слу-
чилось с Карло.
Среди пиний строят палаточные лагеря
и бунгало, какие-то люди трудятся и ставят
вешки. Но эти люди не умеют работать, да
и на самом деле они постоянно забывают
колышки в земле. Энрико останавливается
и вытаскивает колышки, это немалое напря-
жение, а те ничего не смыслят, выхватыва-
ют их у него из рук и забивают их снова туда,
где они были, на неправильное место, но
с ним обращаются вежливо, даже провожа-
ют до дома. Он хочет объяснить им их ошиб-
ку, но сбивается и смущается, должно быть,
он не владеет хорватским.
С Лини он тоже мало разговаривает, но все
идет хорошо. Лини раздевает его, укладывает
i8o
Клаудио Магрис
в кровать и ложится сама, обнимая его. Он
чувствует запах ее кожи, сухой и резкий, как
у дикого цветка, этот запах всегда ему нра-
вился, он долго вспоминает о чем-то, чего сам
не знает, протягивает ей руку, но останавли-
вается в нерешительности, и рука остается
лежать на простыне. Лини ласково гладит его,
затем встает и идет спать в своей кровати.
Когда его привозят в больницу в Каподи-
стрии, он никого уже не узнает, и спустя не-
сколько дней его возвращают домой. В то
время как его высаживают из машины скорой
помощи, жена Буздакина, поддерживая его,
видит, как он поднимает глаза и смотрит
вокруг и вверх, на красную землю, верхушки
пиний, на море внизу. Неподвижный рот на
какое-то мгновенье растягивается в нечто,
похожее на улыбку. Его укладывают в по-
стель и оставляют одного. Лини знает, что
ему так нравится, выходит из комнаты и,
закрывая дверь, глядит на него.
Энрико лежит, растянувшись на кровати,
и смотрит на наросты на стене, пятно, тре-
щину. Лампада Карло освещает их, пятно
расширяется, пестрит и сжимается, это чешуя
рыбы, островок, хищный разбойничий глаз,
сосок, горсть рассеивающегося песка, черни-
Другое море
i8i
ла, которыми обрызганы полинявшие серые
стены классной комнаты. Трещина на чердаке
рядом с портретом Шопенгауэра располза-
ется, свет мигает и заставляет стену дрожать.
Нино передвигает лампаду, глаза Карло бле-
стят в темноте, погружаясь в коричневые
воды, Паула поднимает брови, море запол-
няет собой все, его колено немного, не так
сильно, побаливает, а потом и эта боль про-
ходит. Масло выливается из лампады. Тело —
это шарик, который изо всех сил надувает
маленький мальчик; он светится изнутри,
раздувается и заполняет всю небесную сферу
чистым и спокойным, однородным светом.
Нет больше ничего другого, никого, кто мог
бы услышать слабый хлопок, когда иголка
пинии протыкает шарик, или шипение мас-
ла, что накрывает и гасит пламя.
* * *
О том, что последовало за 5 декабря
1959 г°Да» можно поведать очень коротко.
Лини остается бодрствовать подле Энрико
в той самой комнате, всю ночь одна, и эта
ночь мало отличается от многих других
ночей последнего времени. Она смотрит
на него сосредоточенная, не плача, время
l82
Клаудио Магрис
от времени берет его руку. Она хоронит его
на кладбище в Сальворе и продолжает жить
в том же доме. Четырнадцать лет падают
один в другой, как те китайские шкатулки,
в которые она играла в детстве, вино и пе-
линковец размывают все вокруг в мутной
пелене, похожей на тусклый дневной свет
по некоторым дням, когда совершенно не-
понятно, то ли это утро, то ли уже послеобе-
денный час. Для него я была ничем по срав-
нению с Карло, говорит она племянникам,
приезжающим ее навестить. С Буздакинами
она зачастую обходится грубо или вовсе не
обращает на них внимания, но в какие-то
вечера садится вместе со старухой под оли-
вами и, глядя на ее широкое, ироничное
и дружелюбное лицо, успокаивается.
Паула умирает в 1972 году. «Больше, чем
смерть Рико, — написала она, — меня по-
тряс его вид, когда мы виделись в последний
раз», з декабря 1973 года Лини находят
у подножия лестницы, где она пролежала
несколько часов после своей смерти, долж-
но быть, свалившись с площадки над пер-
вым лестничным маршем, где находилась
полка с бутылками, у нее оказался перелом
черепа. После ее похорон родственники
Другое море
i83
подбирают некоторые книги и бумаги, сре-
ди них и письмо Толстого, а остальное, не-
сколько томов и черновые тетради, закры-
вают в большом бауле с медными гвоздями,
оставленном у окна. Лия забирает лампаду
и дарит ее своей дочери Анне, которая жи-
вет в Гориции, выйдя замуж за Луццато, род-
ственника Карло по материнской линии.
Десять лет спустя в новом, критическом
издании трудов Михельштедтера, считаю-
щемся благодаря его строгости и полноте
образцовым, в примечании к «Переписке»,
повторенном потом в других изданиях, кон-
чину Энрико Мреуле переносят на двадцать
шесть лет назад и сообщают, что умер он
в Умаго в 1933 Г°ДУ-
Послесловие
Клаудио Магрис — писатель-философ
Клаудио Магрис — известный современный
итальянский писатель, чьи произведения давно из-
даются на родине и за рубежом вплоть до Японии,
а в Европе более всего в немецкоязычных странах.
Отметивший в 1999 г- свое шестидесятилетие,
он — автор ряда переведенных на многие языки,
за исключением русского, книг. Среди них «Габс-
бургский миф в современной австрийской литера-
туре» (1963)' «Далеко отсюда» (1971)» «Позади слов»
(1978), «Итака и далее» (1982), «Размышления
о сабле» (1984)» «Кольцо Клариссы» (1984)» «Дунай»
(1986), «Штадельман» (1988), «Другое море» (1991)»
«Микромиры» (i997)- Писатель общается с совре-
менниками и в своих разносторонних, блестящих
эссе, которые регулярно публикует ведущая еже-
дневная газета «Коррьере делла сера». Речь идет
о жгучих проблемах современной жизни, мировой
культуры, всемирной литературы. Итальянский
читатель ждет его выступлений, часто смотрит на
события сквозь призму восприятия и анализа это-
го писателя-философа.
Русскому читателю замечательная проза Магри-
са, к сожалению, неизвестна. Поэтому и возникла
i86
Валерий Любин
идея, одобренная при личной встрече с писателем
во время его выступления, организованного Ин-
ститутом итальянской культуры в Кёльне 29 апре-
ля iggg г» ° переводе одного из его романов на
русский язык. Надеемся, что предлагаемый вашему
вниманию роман, выходящий как первое переве-
денное на русский язык крупное произведение пи-
сателя, откроет его для нашей читательской ауди-
тории*.
Магрис живет в Триесте, где издавна скрещи-
вались пути многих европейских народов и куль-
тур. В Триесте жили и творили Итало Свево и
Джеймс Джойс. Сохраняющийся в литературе,
архитектуре города особый дух австро-венгерской
имперской культуры, когда-то господствовавшей
в юго-восточной части срединной Европы, ощутим
даже для тех, кто впервые попадает в эти лежащие
на границе романского и славянского ареалов
места. Этот особый дух отражен в произведениях
Магриса. Писатель не остается в стороне и от мод-
ных веяний современной литературы. Его рома-
ны отличают философская мудрость и историзм,
которые не часто встретишь в произведениях со-
временных писателей.
Магрису свойственно сочетание трех ветвей
гуманитарного знания: философии, истории, фило-
логии. В молодости автор изучал эти науки в веду-
* Выражаю самую искреннюю признательность мос-
ковским и петербургским друзьям и коллегам —
Г. Тароняну, Н. Николаеву, А. Степанову, В. Эрлю за
их неоценимую помощь в подготовке к печати рус-
ского издания романа.
Клаудио Магрис —писатель-философ 187
щих университетах Италии, Германии и Австрии.
Такое сочетание и необыкновенная мировоззрен-
ческая широта вызывают читательское призна-
ние. Произведения Магриса полны щемящей но-
стальгии по давно и недавно ушедшим в историю
временам и населявшим их людям. Ностальгиче-
ская нота ощутимо проходит сквозь причудливые
переплетения судеб героев его романов. Писатель
часто повествует о драматических, порой поисти-
не трагических коллизиях человеческого существо-
вания. Благодарный читатель-собеседник хорошо
слышит и ощущает этот тон и сочувственно на
него откликается.
Роман «Другое море» стал квинтэссенцией
творческого метода Магриса. На небольшом про-
странстве (весь роман насчитывает всего около
сотни страниц) затронуты важнейшие темы. В этом
произведении Магрис особенно ярко проявил себя
как писатель-философ, который наряду с другими
властителями дум ставит и решает проблемы,
больше всего волнующие современников. На упо-
мянутой лекции перед немецкими читателями и
ценителями его произведений писатель, правда,
вскользь, заметил, что он, конечно, не Моцарт,
чтобы удовлетворять все неожиданные запросы
публики. Но он не хуже своих критиков осознает,
что принадлежит к плеяде мирового уровня лите-
ратурных композиторов, произведения которых
живут долго, позволяя наслаждаться ими не одно-
му поколению.
Один из итальянских литературных крити-
ков, рецензировавший роман сразу же после его
i88
Валерий Любин
выхода в свет, намекнул, что у героев имеются
реальные жизненные прототипы. Позднее более
детально об этом поведал и сам Магрис. В публи-
куемых в качестве Послесловия к русскому изда-
нию «Пояснениях авторского замысла» писатель
рассказывает о поставленных задачах, прототипах
главного героя и других персонажей. Так как за-
мысел и цели произведения подробно раскрыва-
ются автором, я не стану обращаться здесь к лите-
ратурным особенностям и обстоятельствам напи-
сания романа «Другое море», скажу лишь, что
роман стоит в одном ряду с известными произве-
дениями, которые достойно представляют евро-
пейскую и мировую литературу конца XX века.
Вероятно, стоило бы обратиться к другим
реалиям, напомнив о запечатленной на страницах
романа неповторимой атмосфере ушедшего века.
Действие разворачивается в разных историче-
ских и географических координатах. XX век сбли-
зил расстояния, всего несколько дней пути разде-
ляли теперь страны, расположенные по разным
сторонам Атлантики. Океан бороздили мощные
пассажирские корабли, перевозя людей с их непо-
хожими судьбами в обоих направлениях. В начале
века плыли больше всего из перенаселенной Евро-
пы в страны североамериканской и южноамери-
канской мечты, пополняя население Нового Света.
По их стопам следует и герой романа, Энрико
Мреуле. Но он бежит из Европы вовсе не в поисках
денежного Эльдорадо. Нет, он не столь нуждается
в средствах, как многие гонимые в эмиграцию
голодом на родине его будущие соотечественники,
Клаудио Магрис —писатель-философ i8g
итальянцы. Его семья располагает небольшими, но
вполне достаточными доходами, позволяющими
безбедно существовать на южной окраине Австро-
Венгерской империи, в родной Гориции, прозван-
ной габсбургской Ниццей.
Здесь после окончания учебы в университете
Инсбрука, где его заворожила античная филосо-
фия, древнегреческий и латынь, молодой Энрико
мог бы найти применение своим силам и знаниям.
Но такой путь не для него. Его ничто не устраива-
ет, ему слишком неуютно в родительском доме, не-
уютно и в самой Габсбургской империи. Ему про-
тивны чинопочитание, иерархизация и милитари-
зация, проникшие во все поры общества. Он не
хочет вместе со сверстниками идти в армию, что-
бы повиноваться глупым приказам воинских на-
чальников. Чувствуя, что в затхлой атмосфере
австро-венгерской провинции нечем дышать, он
бежит в Латинскую Америку. Единственное, что вы-
зывает у него неподдельное сожаление, — то, что
с отъездом в Аргентину рушится сложившееся брат-
ство одинаково воспринимающих окружающий мир
друзей, эпизод из беззаботной жизни которых,
полных юношеских надежд, во время короткого
отпуска на берегу Адриатики у мыса Сальворе вон-
зился в душу Энрико. Герой не раз мысленно воз-
вращается к тем незабываемым дням, вспоминая
их как лучшее время молодости, а может быть,
и всей жизни.
Энрико постоянно обращается мыслями и к Кар-
ло Михельштедтеру, лучшему другу, единственному
на земле человеку, которого он мог бы назвать
igo
Валерий Любин
своим братом. Но его гениальный друг, достиг-
ший уже в ранние молодые годы головокружи-
тельных высот в науке философии, рано ушел из
жизни. Энрико же все последующие годы посто-
янно мысленно сверяет с ним свои поступки. Он,
как никто другой, способен оценить философ-
ские шедевры друга. Энрико не находит в этом
мире никого, кто может его понять так, как пони-
мал Карло, и все больше замыкается в себе, до-
вольствуясь минимально необходимым.
Упругая и емкая проза автора, концентрация
многих мыслей в немногих словах, отличающий-
ся порой едва уловимой нюансировкой тон, кото-
рым эти слова произносятся, придают роману тот
необычный колорит, что делает произведения
Магриса столь узнаваемыми. Ритм повествования
изменяется по мере развития событий и взросле-
ния героя. Вот перед нами полный сил юноша,
недавний выпускник классической гимназии-ли-
цея в Гориции, восторженно вступающий в мир,
наслаждающийся взаимопониманием со школь-
ными друзьями, один из которых вскоре просла-
вится на весь мир. Энрико найдет потом в трудах
Карло ответы на многие мучающие его вопросы.
Вооруженный этим знанием, он спокойно отно-
сится к ударам судьбы и бушующим вокруг вихрям
человеческих страстей и исторических событий.
Перед глазами читателя чередой проходят эпизо-
ды жизни героя: в Гориции, Аргентине, снова Го-
риции и, наконец, Сальворе, где он поселяется
и доживает свой век. Вокруг главного сюжета,
жизнеописания главного героя, удачно выстроены
Клаудио Магрис —писатель-философ îgi
и другие линии — зарисовки быта Южной Америки,
размеренной, но неспокойной жизни межвоенной
Европы, символичны вставки из сказочных легенд
с их особым авторским стилем.
Незабываемые сцены физического угасания
героя становятся и кульминацией романа. Здесь
все строится на резком контрасте. Полный сил
юноша, потом зрелый, самодостаточный мужчина,
гордый, независимый и отличающийся завидным
здоровьем, обессиливает, превращается в немощ-
ного старика, теряет память. Писательский талант
автора раскрывается в полную силу, когда лишь
несколькими скупыми штрихами создается объем-
ное кинематографическое изображение ухода ге-
роя из жизни, и читатель искренне сопереживает
герою. Неподдельной грустью окрашены сцены
последних встреч Энрико и Паулы, сестры Карло.
Герой был влюблен в нее в юности, и потом, уже
после смерти Карло, они не раз встречались.
Выйдя замуж, Паула оказалась в Швейцарии, а по
окончании еще одной мировой войны, выпавшей
на долю их поколения, — она едва ли не един-
ственная оставшаяся в живых из большой еврей-
ской семьи в Гориции. В нацистских концлагерях
погибли все ее родственники, включая девяносто-
летнюю мать, всегда с особой теплотой относив-
шуюся к другу своего погибшего сына. Сам Энри-
ко — в молодости подданный Австро-Венгерской
монархии, а в зрелые годы - Итальянского коро-
левства, обзаведясь домом на берегу моря в местах,
где проведены незабываемые дни юности, после
нового передела европейской карты не уехал, как
192
Валерий Любин
многие другие, в Италию и в последние свои годы
живет уже в социалистической Югославии.
Паула навещает его, невзирая на трудности
преодоления новых послевоенных границ. Они
идут на берег в том месте, где когда-то провели
лучшие дни беззаботной юности и им казалось,
что впереди — прекрасное будущее. И тут возника-
ет проникнутое трагизмом ощущение, что семьде-
сят лет промчались как один день и, пройдя не-
малый жизненный путь, герои романа вернулись
к изначальной точке. Хотя Энрико и Паула всегда
были отдалены друг от друга, жизнь проведена
вместе. Они понимают, что оставшееся им время
сжимается до последнего предела. Цепь про-
странства и времени замыкает брошенная Паулой
в начале века шишка пинии, долетевшая до его
середины. Все, жизнь героев, как и сам роман, по-
дошли к концу. Другого моря нет, да если оно
где-нибудь и могло существовать, это всего лишь
несбывшаяся мечта...
В отличие от многих других, склонных к мора-
лизаторству современных писателей и публицис-
тов, Магрис не поучает. Его произведения — не
монолог, а диалог автора с читателем, соучастником
творческого процесса. Согласитесь, что в современ-
ной прозе нечто подобное — большая редкость.
Присущий творческой манере писателя историзм,
точное воспроизведение канвы исторических со-
бытий, заставляет безоговорочно поверить в реаль-
ность происходящего. Нарочитая лапидарность
авторского стиля сходна с поэзией в прозе. Мало
кому из прозаиков уцавалась столь проникновен-
Клаудио Магрис —писатель-философ 193
ная, поэтическая выразительность в прозе, в русской
литературе с ней связаны те, кто и начинал как
поэты: Тургенев, Бунин, А. Белый, Пастернак.
Действие романа разворачивается в первой
половине двадцатого века, но нити культурных
реминисценций тянутся до древнегреческого го-
меровского эпоса и поэзии латинских авторов
периода Древнеримской республики. Энрико по-
гружен в глубочайшие вековые пласты европей-
ской культуры, мало интересуясь временами, в ко-
торых ему довелось жить и знаковыми фигурами
которых являются кайзеры, короли, диктаторы.
Люди для них, как и рабы в древности, всего лишь
покорные винтики тоталитарной государственной
машины, а правят бал, как нередко бывало и рань-
ше, шайки злодеев. Энрико нет дела до этого,
и все эти кайзеры, короли, фашистские тираны и
коммунистические вожди, собиравшиеся каждый
по-своему «осчастливить» человечество, проходят
в романе всего лишь вторым планом, оставаясь за
кулисами. Эти имена возникают лишь для отсчета
времени, отсюда и упоминания о таких историче-
ских лицах, как австрийский кайзер Франц-Иосиф,
аргентинский президент Иригойен, итальянский
король Виктор-Эммануил III, фашистский дуче
Муссолини, нацисты Третьего рейха, югославский
правитель Тито, советский диктатор Сталин.
Все это фон, лишь задники театральных деко-
раций тернистой сцены, на которой проходит
жизнь незаурядного европейского интеллигента,
или, как поправили бы нас в Европе, интеллектуа-
ла, потому что понятие интеллигент связывается
194
Валерий Любин
там главным образом с русской культурой. Это
своего рода микроистория одного человека, если
применить здесь понятие, ставшее модным в ис-
торической науке конца XX века. Если коротко,
то это уход от изображения в исторических тру-
дах лишь эпохальных, по мнению традиционной
историографии, событий. При таком ракурсе уже
не столь важны прежние приоритеты, отображе-
ние извечной борьбы внутри и вне национальных
сообществ. История рассматривается сквозь при-
зму отдельно взятой личности, жизни отдельного
индивидуума, принятия или отвержения им гос-
подствующих в данный момент моральных цен-
ностей, с опорой на которые творится всякая
политика, вкладывается конкретное содержание
в понятия прогресса и регресса. Это попытка об-
нажить обратную сторону, показать, что историю
творит прежде всего огромная масса рядовых
людей, а не несколько личностей из так называе-
мых элит. Деяния элит, ранее всегда попадавшие
под лупу историков, при такой постановке уже
менее важны, больше внимания уделяется рядовому
человеку, стараниями которого, как открыли для
себя сторонники новомодных подходов, и дви-
жутся исторические процессы.
Разумеется, срез жизни некоего интеллектуа-
ла историку сделать легче, чем такой же срез бы-
тия городского рабочего или работницы, прирос-
шего к земле крестьянина или среднего служаще-
го в столицах либо в глубокой провинции. Жизнь
интеллектуала поддается этому проще, так как он,
как правило, homo scribens — человек пишущий,
Клаудио Магрис —писатель-философ 195
да и читателю подобных исторических трудов она
гораздо интереснее, чем жизнь ничем не при-
мечательного человека из массы. Присущие за-
падной исторической науке новые веяния нашли
немало сторонников не только там, но докати-
лись и до отечественных просторов. Однако в
нынешних условиях это скорее некая девиация,
дань моде, как известно, быстротечной и прохо-
дящей.
Все это сказано для того, чтобы читателю стало
ясно, в какой обстановке и на каком этапе посто-
янно ведущейся дискуссии европейских интеллек-
туалов создавался роман «Другое море». В романе
ощущаются отголоски этой дискуссии. Фантазия
автора выводит нас за ее узкие рамки. Магрис по-
своему ставит вечный вопрос о смысле человече-
ской жизни, о том, как творческая личность, вы-
бирая между добром и злом, может противостоять
громаде унифицированного общества. Найдя вер-
ный тон, автор держит читателя в постоянном на-
пряжении. Закрыв книгу, тот продолжает помнить
ее содержание, продолжает раздумывать над не под-
дающимися простому решению вопросами. Духов-
ная жизнь героя романа неповторимо индивиду-
альна, как отпечатки пальцев, это ментальность
интеллектуала, приобщенного к великой культуре
предков. Не случайно, прежде чем вывести героя
на более широкие просторы, автор помещает его
в классную комнату классической гимназии, поли-
нялые, серые стены которой герой запомнит на
всю жизнь, так же как и лучших своих учителей,
определивших его мировоззрение и характер.
ig6
Валерий Любин
Роман содержит огромный заряд гуманизма.
Принимая близко к сердцу жизненную драму не-
людимого, черствого на первый взгляд, эгоистич-
ного главного героя, читатель чувствует, что этот
странный чудаковатый тип — один из тех, кто
вполне мог жить по соседству с ним, что и сам он
тоже вполне мог бы оказаться на его месте. Жизнь
героя легко проецируется на сотни, тысячи, воз-
можно десятки тысяч жизней похожих на него ин-
теллектуалов. В XX веке они нередко оказывались
отвергнутыми и невостребованными равнодушным
к ним обществом. Они пришлись не ко двору, не
сумев оказаться на гребне волн, похожих на те,
в которые вглядывается юный Энрико с борта
океанского лайнера, несущего его к другому
морю, в грядущую иную и многообещающую
жизнь.
Еще один пласт романа — национальная спе-
цифика, сходство и различия разных ветвей евро-
пейской, а отчасти и латиноамериканской куль-
туры. В романе широко представлена и, можно
сказать, оплакана своеобразная культура многона-
циональной Австро-Венгерской империи. Ее унес-
ла Первая мировая война, перевернувшая жизнь
Европы и надолго определившая направление
исторического развития в XX веке (еще сильнее
этот мотив звучит в известной книге Магриса «Ду-
най», не раз переизданной и переведенной на
многие европейские языки).
Вероятно, здесь уместно напомнить, что ро-
ман Магриса увидел свет в сентябре îggi г. Тогда
Клаудио Магрис —писатель-философ 197
же эту небольшую книгу подарили мне в Италии
итальянские коллеги-историки. Это было время,
когда завершался процесс агонии еще одной могу-
чей империи XX века, и в декабре îggi г. в этой
бесславной истории была поставлена жирная точ-
ка. Не скрою, что тогда роман «Другое море»
представился мне неким пророчеством. Возника-
ли разного рода параллели и ассоциации, и не-
трудно было предсказать, что вскоре и на просто-
рах бывшей советской империи начнут тосковать
по старым временам. Вспоминая отдельные взле-
ты прежней культуры, кто-то готов утверждать,
что именно тогда достигались недосягаемые вы-
соты. Возможно же, как считает один из моих
петербургских друзей, все это скорее ностальгия
по старой Российской империи и ее русской куль-
туре. Именно последняя оказалась в советские
времена единственной живой реальностью, сим-
волом сопротивления, исчезнувшим вместе с ухо-
дом в небытие самой советской системы. Судить
обо всем этом лучше не нам, близко стоящим
к эпицентру событий. Приговор вынесут потом-
ки, им определять, сделано ли в последние, пост-
советские времена в русской культуре то, что
останется навечно, или же эти годы олицетворя-
ют «зияющие высоты», провалы, поглотившие
прежнюю культуру и не позволившие подняться
новым росткам.
Не углубляясь в философскую подоснову прозы
Магриса, упомяну лишь, что в ней легко различимы
следы различных философских учений (в романе
198 Клаудио Магрис —писатель-философ
есть и скрытая полемика с толстовством и идеями
уравнительного социализма). Их сплав создает
тот особый настрой, который выдвигает произве-
дения итальянского писателя на передний край
современной европейской художественной куль-
туры. Остается пожелать, чтобы один из достой-
нейших ее представителей — Клаудио Магрис ока-
зался принят в России так же, как он принят
повсюду в мире и у себя дома в Италии.
Валерий Любин
Содержание
ДРУГОЕ МОРЕ. Роман. Перев. В. Любина
I 7
И 49
III gi
IV 125
Валерий Любин. Послесловие:
Клаудио Магрис — писатель-философ 185
Магрис, Клаудио
Mia Другое море / Пер. с итал. В.Любина.
СПб.: «Симпозиум», 2005. — 202 с.
ISBN 5-89091-269-0
«Другое море» (îggi) — одно из ключевых произ-
ведений известного итальянского писателя, посвя-
щенное судьбе интеллектуала в переломные моменты
истории Европы.
Клаудио Магрис
ДРУГОЕ МОРЕ
Роман
Отв. редактор Владимир Петров
Художник Михаил Занько
Техн. редактор Екатерина Каплунова
Корректор Елена Шнитникова
Верстка Ирина Сомсикова
Издательство «Симпозиум»
190000, Санкт-Петербург, ул. М. Морская, i8.
Тел./факс +7 (812) 34-46-13; тел. 595"44'22
e-mail: symposium@online.ru
Подписано в печать 30.05.05. Формат 70x90/32.
Гарнитура Баскервиль. Печать офсетная.
Усл. печ. л. 7,31 • Заказ № 129.
Отпечатано с готовых диапозитивов
) типографии издательства СПбИИ РАН «Нестор-История»
197 !10. Санкт-Петербург, Петрозаводская ул., д. у.
Abi
Политики с увлечением строят Европу
будущего. Наш знаменитый современник,
итальянец Клаудио Магрис, предлагает
вспомнить о духовном единстве Старого
Света, никогда не знавшем государствен-
ных границ. Роман "Другое море" - это
повествование о судьбе истинного евро-
пейца, который обитает на перекрестке
культур, близких ему в равной мере, Вой-
ны и политические потрясения двадцато-
го века не обходят стороной главного ге-
роя, Энрико Мреуле,- но неспособны
даже в малой степени затронуть его внут-
ренний мир,..