УДК 1/14
ББК 87
Г51
Информационная поддержка книги —
сайт www.censura.ru
Книга издана при поддержке Фонда гуманитарных
исследований Sensus Communis
Координатор проекта Василий Кузнецов
Гиренок Ф.
Г51 Удовольствие мыслить иначе. — М.: Акаде-
мический Проект, 2008. — 235 с. — (Технологии
философии).
ISBN 978-5-8291-0975-2
Новая книга одного из оригинальных и ярких современ-
ных мыслителей представляет собой попытку живым и об-
разным языком работать с неустоявшимися смыслами, чтобы
переводить человека из одного состояния бытия в другое.
Полемически заостренные размышления затрагивают важ-
нейшие из актуальных сюжетов.
УДК 1/14
ББК 87
ISBN 978-5-8291-0975-2
© Гиренок Ф., 2007
© Оригинал-макет, оформление.
Академический Проект, 2008
Введение, или иначе
мыслить...-
Современная философия очень трудно привыка-
ет к мысли о том, что заниматься легитимацией того,
что мы уже знаем, не значит мыслить. Со времен
Фуко под словом «мыслить» стало пониматься иное,
а именно: попытка узнать на опыте, как и до какого
предела возможно мыслить иначе.
Все тексты, собранные в этой книге, объединяет
несколько принципов. Во-первых, это принцип ми-
нимализма. Суть его такова: минимум слов и макси-
мум смысла. Во-вторых, это отказ от понятийного,
эссенциалистского языка. Понятийный язык требу-
ет множества определений. Но определить — зна-
чит ограничить, утратить оттенки, упростить. Я же
хочу работать с неустоявшимися смыслами, зыбкими
значениями. В-третьих, я хочу говорить не на языке
терминов, а на русском живом языке. Если же у меня
и встречаются какие-то термины, то это значит, что я
хочу придать им новый смысл. Особенно интересно
делать прививки смысла расхожим терминам евро-
пейской философии. Чтобы они прижились на новой
почве, нужно сделать так, чтобы они забыли свою
родину. В-четвертых, я не считаю локальное поле
европейской мысли универсальным. На мой взгляд,
* Исследование выполнено при поддержке гранта РГНФ
№ 05-03-10215а.
4 •	Ф. Гиренок. Удовольствие мыслить иначе
русская философия создавалась не для того, что-
бы в аналитически ясной форме передавать истины
не ею добытые, а для того, чтобы научиться пере-
водить человека из одного состояния бытия в дру-
гое. Она не столько « знает», сколько утешает, т. е.
практикует субъективирующее мышление. Русская
философия является религиозной не потому, что
в ней кто-то говорит о Боге, а потому, что она об-
ращена к необъективируемому.
Все это требует новых форм философствования.
Литераторы, кажется, давно отказались от романных
форм повествования. Теперь настала очередь фило-
софов. Монографические исследования, как прави-
ло, перегружены деталями, случайными знаниями.
«Наука логики» Гегеля перестает быть образцом фи-
лософствования, ибо она быстро утомляет, требуя
больших затрат энергии. Чтение философских текс-
тов с некоторых пор стало рождать не знания, а ску-
ку. Философия утратила ритм, экспрессию.
Довольно простые мысли излагаются на чудовищ-
но сложном языке. И вот когда ты, наконец, что-то
понял, тебе продолжают все еще что-то назойливо
доказывать.
В наглядные образы, вербальные картинки легко
упаковываются любые теории. Здесь они обозревают-
ся. Между тем, философские тексты имеют тенденцию
к деградации, к двойной непрозрачности. Прозрачны-
ми, или понятными, могут быть тексты, из которых из-
влекаются сценарии, драматургия. Эти тексты можно
позиционировать как тексты, обладающие возможной
визуальностью. Они могут быть экранизированы. По
ним можно ставить спектакли. К ним можно писать
иллюстрации. Если за единицу визуальной репрезен-
тации взять тексты Платона, то уже у Аристотеля она
составляет около 0,8. В Новое время визуально-экзис-
тенциальные ресурсы философских текстов уже со-
ставляют 0,1, а в некоторых сочинениях Гегеля и Кан-
та образность не превышает 0,05.
Задача философии минималистских форм в том
и состоит, чтобы перестроить структуру текстов,
Введение, или Иначе мыслить...	• 5
внося в них элементы наглядности и рекреативной
коммуникации, а также элементы кинематографи-
ческой образности и театральной драматургии.
Вполне мыслимо сценарное прочтение сочинений
Канта и Шопенгауэра, равно как возможны музы-
кальные экспликации Хайдеггера и Камю.
В настоящей книге предложены некоторые тек-
сты, выполненные в минималистском стиле.
философии
I. ФИЛОСОФИЯ КАК ИССЛЕДОВАНИЕ
ПРЕДЕЛОВ ВОЗМОЖНОСТИ МЫСЛИТЬ
ИНАЧЕ
1.	Забавы современной философии
Современная философия представляет собой до-
вольно забавное зрелище. В ней есть несколько дино-
завров и еще есть охотники на этих динозавров. Дино-
завры погибают, охотники остаются. Умер Деррида,
погиб Делез. И ничего. В философском сообществе мо-
гильная тишина. Никакой реакции. Отдали Богу душу
Бибихин, Бородай и Зиновьев. Слабое шевеление.
Философы, как маленькие дети, привыкли играть
с любимыми понятиями. Забавляясь, они, как елку,
украшали истину, пели очаровывающие песни субъ-
екту, наряжали в разноцветные одеяния реальность.
Но тут пришли злые дяди постмодернисты и отобрали
у них эти игрушки. Рассердились философы, подняв
страшный вой. Возненавидели они постмодернистов,
ругая их последними словами за то, что они приду-
мали какую-то философию без субъекта, без истины,
без реальности, без сущности.
Я не постмодернист. Я археоавангардист, т. е. для
меня прошлое не умерло. Оно говорит на языке буду-
щего. Но будущее без прошлого не имеет силы. Бес-
сильны разум, знание. Чтобы дать им силу, их нужно
соединить с первобытной эмоцией, с дикой страстью.
Это все и составляет смысл археоавангарда.
Но сегодня я хочу утешить тех, кто любит играть
в классику, в академическую философию. Бог с ва-
...О философии
• 7
ми, играйте. Мы подарим вам новые игрушки. Только
не мешайте нам работать. Умерьте свой догматизм.
Постмодернистов же я хочу поблагодарить за то,
что они сделали несколько великих вещей.
Первое, Они научили нас различать мыслящее
и разумное. Разумное — не значит мыслящее. Таков
девиз современной философии. Постмодернисты
поставили под сомнение весь тот идейный багаж, ко-
торый накопила Европа, и тем самым ослабили при-
тягательность европейского интеллектуального про-
странства. Постмодернизм дал нам редкий шанс быть
самими собой, самоопределиться.
Второе. Теперь очевидно, что античный проект фи-
лософии и современный радикально отличаются тем,
что в Античности стремились к разумному, сегодня же
мы обеспокоены сохранением своей мыслящей приро-
ды. Сегодня мы знаем, что быть разумным — не значит
мыслить. А мыслить — не значит быть разумным.
Третье. Кто хочет мыслить, тот должен перестать
играть в классику, рассуждая о сущностях, законах,
субстанциях и прочем. Не основания, а пределы воз-
можного интересуют нас сегодня. То, что есть, на пре-
деле перестает быть тем, что оно есть. В пространстве
предела мышление носит не понятийный характер,
а парадоксальный. Здесь нельзя сохранить ясный
взгляд субъекта. Здесь нет ни истины, ни лжи. При-
близившись к пределу возможного, нельзя следовать
логике бинарных отношений. Здесь ты, как сплавщик
леса, прыгаешь с бревна на бревно, а не подчиняешь-
ся априорным предписаниям разума.
Четвертое. Постмодернизм — это не мода, кото-
рая приходит и уходит. Это отчаянный жест европей-
ских интеллектуалов, открывший нам новый горизонт
мысли. Лишь самые безнадежные поклонники рацио-
нальности все еще продолжают строить систему, ли-
шенную противоречий. Они ищут то звено в цепи зна-
ния, которое превратит их знание в систему. Мы же
ищем то, что не позволяет системе стать системой.
До сих пор философия существовала в трех из-
мерениях. Она могла быть либо проективной, или
8 *	ф. Гиренок. Удовольствие мыслить иначе
деятельной, как у Фихте и Щедровицкого. И тогда
в ней доминировал субъект. Либо же она была опыт-
ней, как у Шопенгауэра или у Мамардашвили. И тог-
да в ней объект доминировал над субъектом. Либо
же она была половинчатой, как у Декарта и Канта.
И тогда в ней количество действий приравнивалось
к количеству испытаний и тем самым достигалось по-
добие какого-то равновесия субстанций.
В таком сонном состоянии философия могла бы
просуществовать еще очень долго. Если бы не одно
обстоятельство. Она перестала кому-либо быть нуж-
ной. Ею перестали интересоваться не только образо-
ванные люди, но даже еврейские девушки. Филосо-
фия еще Ьо инерции что-то говорила, но никому ни-
чего уже не могла сказать. Поэтому ее сдали в архив,
отправили на склад, как хлам, как старую ненужную
вещь. Тут же нашлись историки, которые составили
из философов, как из бабочек, гербарии, пронумеро-
вали их, подшили к делу, и эти дела стали показывать
на факультете ненужных профессий.
Поскольку философии не стало, а философов еще
было много, постольку им надо было чем-то заняться.
Самые умные стали экспертами, убеждающими лег-
коверных в том, что все, что существует, существует
как текст. А поскольку текст— это лабиринт, или,
как выразился один писатель-отщепенец, бесконеч-
ный тупик, постольку в нем без специальных знаний
не обойтись. Эксперты разработали технологию чте-
ния и стали мастерами игры в бисер. Другие же заня-
лись искусством, пошли к художникам, полагая, что
люди искусства сообщены с миром иного и их устами
говорит высшая истина. А поскольку самим филосо-
фам сказать нечего, постольку часть из них толпится
около поэтов и художников, слушая их и толкуя.
Среди философов появились мастера по теням —
тому, что можно назвать телами без локализации.
Появились теоретики фотографий, специалисты по
кино и визуальной антропологии, дизайнеры поверх-
ности и визажисты образов. Комизм положения со-
стоит в том, что и художникам уже сказать нечего.
...О философии
• 9
Никто через них ничего не говорит. Они самовыра-
жаются. Искусство стало производством, эстети-
ка — технологией, а художник — инженером. Ре-
жиссер строит спектакль, как инженер строит мост.
Авангард расширил границы искусства до предела,
до невозможного. Оно вышло из музеев, концертных
залов и переместилось на улицу, на обложки глянце-
вых журналов, в дома, переходы метро, в места мас-
совых скоплений людей.
Большая часть философов стали историками и ме-
тодологами, которые, как нищие на паперти, встали
около храма науки, полагая, что им что-нибудь да пе-
репадет от ее щедрот. Продвинутая часть интеллек-
туалов переместилась поближе к политике, к власти,
создавая информационные шумы. Политтехнологи
размножились, как крысы, став членами ордена зо-
лотого тельца.
Темное облако скуки накрыло Галилею филосо-
фии. Философия сегодня забавляется тем, что она
продолжает мыслить мыслимое, встретившись с не-
мыслимым.
2.	О входном билете в философию
Греки научили нас мыслить мыслимое, преду-
предив, что мыслить немыслимое нельзя. Если мы это
сделаем, то станем жалкими аутистами, а не успеш-
ными реалистами. Все это значит, что они тождество
бытия и мышления сделали входным билетом в фило-
софию. Если у тебя есть билет, то входи в круг пос-
вященных. Не будь дураком и верь, что мир устроен
так, что взаимодействием его частей воспроизводит-
ся и мир, и мысль в мире. И у тебя есть место в этом
мире, за которое нужно заплатить тем, что границы
твоего сознания будут всегда, как говорил Витген-
штейн, очерчены языком. И ты всегда сможешь ска-
зать то, что хочешь.
Человек понимает больше, чем язык может ему
это позволить выразить. Иногда слова не нужны нам
для понимания. А это значит, что не границы созна-
10 •	Ф. Гиренок. Удовольствие мыслить иначе
ния очерчены языком, а границы языка очерчены со-
знанием. И к этому сознанию мы обращаемся за по-
мощью, когда нам нужно помыслить немыслимое.
Поскольку мысль — это всегда новая мысль, а бы-
тие — это всегда одно и то же бытие, постольку мыш-
ление и бытие не могут встретиться. И поэтому мысль
может начинать себя всякий раз заново без оглядки
на бытие. В итоге входным билетом в современную
философию становится не тождество бытия и мыш-
ления, а идея самоактуализации самости. Благодаря
свойству самоактуализации самости возникает ре-
альность.
Но только пусть не говорят нам, что мы субъек-
тивные идеалисты, ибо мы скажем в ответ: лучше са-
мость без Я, чем Я без самости.
3.	Зачем нам самость без Я
Самость без Я — это мыслящий хаос, т. е. то, что
может стать иным, только воздействуя на себя. Это
мыслящая, но не разумная субстанция.
Сегодня честный человек поставит в центр не мес-
тоимение Я, не его активную форму, а пассивный
оборот, страдательный залог. Он не скажет, я вижу
деревья, он скажет, это они смотрят на меня. Пра-
вильнее говорить, не я почувствовал, а мной что-то
почувствовало себя.
Несовершенный вид действия оттесняет совершен-
ный вид. Ускользающее «что» обессмысливает пред-
метность, ибо никто не может сказать, что он сделал.
Ты можешь говорить только о том, что находишь себя
в режиме делания. Ты больше не субъект, а значит,
и не мыслитель. И самовыражаться тебе ни к чему.
Если кто-то все же говорит «я думаю», то это
не значит, что в этот момент сознание встретилось
с языком, а это значит, что Я встало на место «оно».
В тебе подумала себя какая-то инстанция. И ты торо-
пишься заменить ее рефлексивным штампом, ибо Я
никогда не думает, оно только рефлектирует. А ду-
мать и рефлектировать одновременно невозможно.
...О философии
• 11
Освободив себя от надзирающего ока Я, совре-
менной философии удается приостановить действие
трансцендентальной иллюзии, суть которой состоит
в том, что она возможное наделяет преимуществами
по отношению к наличному.
Трансцендентализм вообще оправдывает агрес-
сию условного по отношению к обусловленному.
И эта агрессия будет совершаться до тех пор, пока
действует магия реальности, пока мы не избавимся от
порядка, навязываемого бытием. И, следовательно,
пока мы не откроем горизонт актуализации действия
нереального, невозможного, которое представлено
нашей самостью. Самость без Я — это невозможная
фактичность или, что то же самое, актуальная не-
реальность. Самость виртуальна, ибо в ней фактиче-
ское всегда равно возможному.
Распад Я лишает феноменологию причины ее
существования. Феноменология имеет смысл при
сопоставлении возможного и наличного в порядке
реальности. Если актуальное выходит за пределы
реальности, то опыт выходит за пределы вербально-
го. Современная философия отказывается понимать
опыт как всегда вербальный опыт, а сознание как не-
пременно языковое сознание.
Чтобы кристаллизовались смыслы актуального,
требуется не Фрейд, не психоанализ речи, а визуа-
лизация и театрализация невозможного, т. е. внут-
реннего опыта. Наши сны не столько говорят, сколь-
ко актуализируют невозможное, пересекая пределы
внутреннего опыта. Предельным пунктом внутреннего
опыта являются так называемые симулякры, беспред-
метность которых разрушает объективирующие функ-
ции сознания, лишает смысла его интенциональную
структуру. Сознание — это уже не целесообразность
без цели, не надежда, структурирующая мир, а чистая
самость, спонтанное раздражение себя своими гал-
люцинациями. Применительно к «самости без Я» бес-
смысленно говорить, вышла она как бессознательное
на поверхность или не вышла, зацепилась она за слово
или она зацепилась за случайную материю. Бессозна-
12 •	Ф. Гиренок.. Удовольствие мыслить иначе
тельное — это неудачное сознание. Самость же — это
не вместилище мыслей и чувств, удач и неудач созна-
ния. Это присутствие себя по отношению к себе. Это
напряжение, которое, как морская волна, исчезает
и вновь появляется. Самость обладает свойством са-
моактуализации. Благодаря этому свойству она су-
ществует вне и помимо индивидуальных усилий чело-
века стать человеком. В самости можно пребывать или
не пребывать. В ней возникают структуры без всякого
воздействия извне. Сознание является результатом ее
самоактуализации, а не высшей степенью возможного
в составе реального. Одно и то же множество эмоцио-
нальных, спонтанно действующих элементов есть ак-
туализация подобного внутри самости.
Когда я бодрствую, я автомат, мои действия
ускользают от меня самого. Например, я читаю, но
я не понимаю прочитанное, то есть мои действия
развертываются в пространстве сознания-языка и
не развертываются в пространстве самости, действия
себя на самого себя. Поэтому я могу смотреть и не ви-
деть, слушать и не слышать.
Сознание— это, как хорошо сказал Мамарда-
швили, не глубинные структуры языка и не после-
довательность внешних действий. Это неожиданное
«вдруг», это твое взбрыкивание, когда от тебя ждали
одно, а ты предложил другое. И в этом предложении
находится твоя свобода и твое сознание.
В эмоциональном воздействии на себя всегда есть
уже-сознание. В воздействии на Другого образуется
его знак. Уже-сознание — это внутреннее знание, ко-
торое достигается серией уподоблений с невозмож-
ным, а внешнее знание достигается приспособлением
к реальности.
4.	Почему философия нуждается не в опыте,
а в воображении
Сегодня еще живут люди, которые всерьез по-
лагают, что только посредством соотношения с за-
падной мыслью можно обеспечить себе пребывание
...О философии
• 13
в сфере мыслительной культуры. Но западная мысль
основана на таких понятиях, как реальность, бытие,
сущность, субъект. Отказ от этих понятий, их пере-
осмысливание составляет содержание тех способов,
которыми существует современная философия. То
есть современная философия доопределяет себя
вдали от центра устойчивости, именуемого «запад-
ной мыслью». Когда-то Булгаков понял, что Карл
Маркс не прав, что капитализм и земледелие не-
совместимы, что крестьяне — это не рабочие, а пра-
вославные — это не протестанты. И написал книгу
«Капитализм и земледелие». А затем два тома этой
книги представил на ученый совет как докторскую
диссертацию по экономике. Но Маркс — это евро-
пейское светило, а Булгаков — никто, моська, ко-
торая лает на слона. И ученый совет приравнял его
работу не к докторской, а к магистерской диссерта-
ции, ибо Булгаков хотел обеспечить свое пребыва-
ние в мысли без соотнесения с западной культурой.
Булгаков поумнел, перестал критиковать европей-
ских мыслителей и написал новую диссертацию под
названием «Философия хозяйства». Смысл этой
работы мало кто понял. Но докторскую степень по
экономике Булгакову присудили. Хотя в ней мало
было экономики и много рассуждений о всеединстве
и софийности хозяйства.
Философия перестала быть картиной мира. Она
не отражает мир, а изобретает его. Не царское это
дело — обобщать случайные содержания наук. Ее
дело — бродить в поисках пределов возможного.
Предел возможного — невозможное. Предел
реального — нереальное. Возможное и реальное —
интеллектуальные двойняшки, близнецы-братья.
За их пределами находится невозможное и гипер-
реальное. С реальным сопоставим опыт. С гиперре-
альным — воображение. Опыт всегда идет по следам
воображения.
Современная философия нуждается не в опыте,
а в воображении, потому что опыт линейно упорядо-
чен, вербально выразим. Опыту нужна память. Вооб-
14 •	Ф. Гиренок. Удовольствие мыслить иначе
ражению нужна галлюцинация, вневременная одно-
моментность, то, что не раскладывается в последова-
тельности знаков. Поэтому любой текст, даже если он
проглотил бесконечность, является ущербным, ибо
в нем нет представленности целого. В нем есть плос-
кость, но нет объемности воображения. Глупо при-
равнивать мир к тексту. Мир — это не текст, а объ-
ективированная галлюцинация. Если когда-нибудь
философия прекратит поиск пределов мысли, то она
перестанет мыслить, превратившись в банальность,
в коммуникативный шум. От такой философии как
черт от ладана будут бежать все порядочные люди.
Философия — это, конечно, имена. Нет имен, нет
философии. Поэтому нам нужны имена. И глупо ис-
кать философов в институтах, энциклопедиях, учеб-
никах и словарях. Ее там нет. Социальная институ-
ция — это морг мысли. Прибежище для анонима, для
культурологов, то сеть любителей зонтиковедения.
А поскольку анонимной философии не сущест-
вует, постольку нет причин для существования школ
и традиций. Хотя они иногда и существуют. Но отно-
сятся они уже не к философии, а к культуре, которая
всегда анонимна и невменяема. Философская шко-
ла — это прежде всего точка расхождения ума и без-
умия, место умирания философии.
Мысль — это не замена одних знаков другими,
не поиск одного и того же. В мысли соединяются во-
ображение и опыт. Предел мысли — в немыслимом,
в безумном, или, как хорошо сказали обэриуты, в за-
умном. Поэтому история философии — это не история
ума, а археография связей опыта и воображения, ума
и безумия. Многие «умные вещи» не могут философи-
ей восприниматься всерьез в силу их недостаточной
безумности, в силу того, что в них мыслится мыслимое,
возможное и не мыслится невозможное, немыслимое.
5.	Почему ум тоскует по безумию?
Сам по себе ум осторожен. У него есть социаль-
ный статус, ученая степень. Он знает, что можно,
...О философии
• 15
а что нельзя. Ум — филистер, который готов все
оправдать задним числом.
Безумие опасно. Его боятся. От него бегут, по-
тому что оно не знает меры и нарушает социальный
порядок. Безумие резвится, где хочет, не считаясь
с правилами публичности и логикой. В безумии мысль
не соединена со словом, воображение — с опытом.
В нем ум расплавлен страстью.
Проблема же состоит в том, что истоки ума на-
ходятся в безумии. Безумие — это не отсутствие ума.
Это то, что может подарить себе ум. И поэтому куда
бы ум ни пошел, он будет идти по пути, структура
которого ведет к месту его рождения. И только за-
умность человеческой жизни спасает ум от полного
безумия, от полного разрыва между воображением
и опытом, между словом и мыслью.
Любовным трением ума о безумие создавалась
мысль. Любой философ освобождает безумие, таяще-
еся в уме, и одновременно прививает ум безумию. Это
не нравится власти и русской интеллигенции, которая
пытается отделить ум от безумия, от необходимости
мыслить немыслимое. Власть сажает безумие, как
злую собаку, на цепь, изолирует его в доме для дура-
ков. И поэтому власть всегда глупа. Причину глупости
всякой власти нас научил понимать М. Фуко, согласно
которому ум — это безумие, которое философы при-
ручили, сделали домашним. В русской философии я
знаю два примера одомашнивания безумия. В одном
случае— это Сергей Булгаков. В другом— Андрей
Белый.
В начале XX века в России все интеллигенты были
марксистами. Как сегодня интеллигенты — постмо-
дернисты. Но Андрей Белый не пошел на поводу у мо-
ды. Не стал называть себя марксистом без исследова-
ния марксизма. Он пошел в магазин, купил три тома
«Капитала» и стал считать. Жить ему оставалось
8 лет. Это он знал мистериально. Из них три года ему
нужно было отдать на изучение Маркса. Кроме это-
го Белому нужно было написать один том по истории
символизма, да еще один том поэзии, да еще проучить
16 •	Ф. Гиренок. Удовольствие мыслить иначе
Блока, действовавшего ему на нервы. Подумал-поду-
мал Белый и решил не изучать Маркса. Так Белый
не стал марксистом. И это было единственно верное
решение, ибо марксистов у нас много, а Белый один.
Марксизм без Маркса, фрейдизм без Фрейда,
христианство без Христа — это как кофе без кофеи-
на. Пустой знак, симулякр. И многие из нас сегодня
вовлечены в этот обмен пустыми знаками, ибо ско-
рость смены событий так велика, что смыслы нами
не успевают извлекаться и мы ничего не успеваем
понять. Так мы и живем в режиме неизвлеченных
смыслов и расширяющихся симулятивных пустот
культуры. Этой пустоте может противостоять толь-
ко уже-понимание, но оно ограничено воздействи-
ем себя на самого себя. Чтобы достать из глубины
смыслы уже-понимания нужна визуализация теоре-
тического дискурса, а также его театрализация. Ибо
в них объект дан вместе с языком его понимания, то
есть объект дан в горизонте субъективирующего
мышления. А это значит, что кризис понятийного
мышления состоит в отделенности объекта от языка
его понимания.
Ближайшим следствием визуализации и театрали-
зации теоретического дискурса является изменение
характера философии. Философия не может быть
больше такой, какой она была еще в XX веке. Филосо-
фия начинает осознавать себя как драматургия. У нее
появляется сценарный план. Она должна упаковать
себя в ясные минималистские формы. В философии
слово начинает выходить за свои пределы, образуя
философские просодии, то, чего нет в языке, но что
мы понимаем. Что может нас радовать, печалить или
веселить.
Сказанное философией может иметь смысл толь-
ко на фоне несказанного, недоговоренного и од-
новременно на фоне сверхсказанного. Вот они-то
и подлежат символизации. Тогда как понятия огра-
ничиваются сказанным, вернее тем, что может ска-
заться в бесконечности. Итак, ум тоскует по безумию
потому, что это его родина.
.„О философии	• 17
6.	Почему история философии губит
философию?
1.	Предмет философии — сама философия. Суть
философии состоит в ее самооговаривании. Но само-
оговор нельзя редуцировать к разговору, а филосо-
фию нельзя свести к истории философии. Если исто-
рия — это повествование, рассказ, то философия —
это испытание пределов возможного. К сожалению,
философия состоит из индивидуализированных,
авторских знаков. Авторский знак — это не знак,
а символ, который нельзя перевести на язык знаков.
Если бы его можно было перевести, то тогда фило-
софию можно было бы свести к истории философии.
Но, слава Богу, искусствоведы не могут заменить ис-
кусство, а историки философии — философию.
Поэтому Гегель, например, по-прежнему воспри-
нимается не как историк философии, хотя он напи-
сал историю философии. Гегель — философ-иллю-
зионист. Он галлюцинирует персонажами из исто-
рии, раздражает себя ими, возбуждается и мнит себя
Наполеоном. Историк же создает оптическую иллю-
зию, заставляющую видеть историю мысли в том, что
мыслью не является.
Историк философии появился недавно. Ему ис-
полнилось всего каких-нибудь 150 лет. Но социаль-
ная роль его велика, хотя он и является простым хра-
нителем того, к чему не имеет никакого отношения.
Поэтому, например, Диоген Лаэртский — это не фи-
лософ, а свидетель, кладовщик идей и текстов.
Когда Мамардашвили читает Канта, он страшно
далек от профессии историка. Для него Кант — это
не текст, а набор метафор, универсальная индиви-
дуальность. Если Делез пересказывает Лейбница, то
не потому что он историк философии. Он философ,
то есть пионер-мичуринец, человек, который делает
прививки одного смысла другому, заставляя Лейбни-
ца говорить не то, что он сказал, а то, что подумалось
Делезу. Делез приводит в движение Лейбница, ожив-
ляет его, заставляя его быть в качестве суррогатной
8 9	ф. Гиренок. Удовольствие мыслить иначе
матери своих идей. И мы слышим живой, а не могиль-
ный голос Лейбница. Когда же Лейбница читает Куно
Фишер, он создает из него кладбище мыслей. Мы слы-
шим голос только Фишера. Лейбниц молчит.
Фишер— историк философии, а не философ. Он
не прививает смыслы. Он их как орехи выколупливает,
он мошенничает, то есть достает из текста то, что туда
подложил. Историк создает оптическую иллюзию, за-
ставляющую видеть мысль в том, что мыслью не являет-
ся. Вывод: философию понимают только философией,
а не историей. Историки знают, но не понимают. Зна-
ние убивает понимание, рефлексия убивает мысль.
2.	История — чистая репрезентация философии,
означающее без означаемого. Это присутствие, кото-
рое не указывает на отсутствие. Немногие почувство-
вали, как совершился переход из пространства мысли
в пространство текста, производство и потребление
которого может существовать, в свою очередь, лишь
имитируя мысль, создавая иллюзию ее существова-
ния. История философии ничем не отличается от ис-
тории пуговиц и шляп.
Историк производит симулякры, которые, как
ракушки, налипают на интеллигибельное тело фило-
софии и мучают его, паразитируя на нем, расширяя
симулятивные пустоты культуры. Историкам фи-
лософии не нужна больше философия. Им нужны
детали, обстановка. Им надоело быть посредника-
ми и проводниками к истине, причиной которой они
не являются. Они хотят быть поверенными истины,
ее творцами. Сообщение о философии они сделали
философией. Но пусть они не мешают тем, кто чер-
пает из источников самого разума. Пусть они, как
говорил Кант, подождут, пока мы делаем свое дело,
чтобы потом возвестить миру о случившемся. Ис-
торик — страж культуры, а философия — занятие
антикультурное. Историки, презрев необходимость
искать пределы мысли, взяли реванш, навеяв золотой
сон культуры на неискушенные умы.
3.	Если бы философия говорила о том, что лежит
за пределами философии, то она говорила бы не сво-
...О философии	• 19
им голосом. Однажды философия не удержалась,
сфальшивила, заговорила не своим голосом, и в ре-
зультате этой ошибки возникла наука. Еще раз ошиб-
лась, и возникла теология. Ошибки философии упои-
тельно плодотворны. Но не об этом сейчас речь.
Свой голос был у философии только в юности,
в обворожительной Античности, в момент, когда
светлый день Возрождения пришел на смену ночи
греческого Средневековья. В этот день у греков поя-
вился малоазийский акцент. Гомера потеснил Фалес,
а «Илиаду» стали затмевать разговоры философов,
пришедших с берегов Малой Азии.
Чарующий голос философии стал искажаться
уже у римлян. Типичный пример искажения — Цице-
рон. А затем он у нее и вовсе пропал.
Тысячу лет философия испытывала репрессии
всемогущей теологии. Затем власть переменилась.
Теолога сменил ученый. Авторитаризм науки разда-
вил хрупкую энтелехию философии, и она стала на-
укообразной. В ней появилось что-то холодное, ме-
таллическое, фабричное.
4.	У философии нет отличного от нее предмета,
нет своего языка и нет специального метода. Пред-
ставления о методе, языке и предмете философии
выдумали преподаватели философии. А поскольку
преподаватель говорит анонимно, не от своего имени,
а от имени своей дисциплины, постольку он не фило-
соф, а дисциплинарный историк.
5.	Беспредметность философии ставит под вопрос
любое знание, которое всегда случайно. Философия
ничего содержательного сказать не может. Но это от
нее никто и не требует. Важно, что она бытийствует
в момент исполнения своего бытия, в момент своего
говорения. И это ее говорение не имеет внутри себя
смены состояний. Философия — это длящаяся веч-
ность выговариваемого ею смысла. Это как бы уже
пройденная бесконечность. Историк измеряет беско-
нечность конечными началами. Ему тяжело нести фи-
лософские смыслы, бесконечность надламывает его,
и он отказывается от нее, хватаясь за спасительную
20 •	ф. Гиренок. Удовольствие мыслить иначе
соломинку случайного исторического знания «здесь
и сейчас».
6.	Философия не нормирована, своевольна. Ис-
торик философии — транслятор норм. Это лазутчик
культуры, соглядатай власти.
Ему не нужно длить немоту бесконечного смыс-
ла, и поэтому он желает прервать самооговаривание
философии, ее сакральное бормотание. Он хочет за-
ставить ее замолчать, чтобы дать себе слово. Для ис-
торика философия хороша, когда она молчит.
Историк философии— это душегуб философии,
тот, кто втайне лелеет мысль о ее смерти и уже видит себя
ее патологоанатомом. Для него философия была всегда
вчера, в прошлом. Поэтому последнее слово историк
оставляет за собой. Любая история философии — это
набор некрологов и медицинских диагнозов идей.
7.	Философия не системна, фрагментарна. Ее
мышление парадоксально. Ее мысль не завершает-
ся знанием. Она о невозможном. Чтобы поместить
философию в представление о философии, ее нуж-
но упростить. Историк философии, создавая схемы
упрощения, ищет то, что позволяет мысли завершить-
ся, стать системой, то есть умереть.
Без философии, без ее безумия человек задохнется
в скорлупе своей субъективности. Историк лишает фи-
лософию ее безумия. Философ — это «волонтер духа»,
способный разогреть себя до плазменного состояния
своей самости. Историк видит в философии какие-то
знания о мире. Но философия — это не знания, а один
из важных органов самопорождения человека, орудие
самосоздания человеком в себе человеческого.
Философия — это наше уже-сознание. История
философии — это событие языка, шум которого за-
глушает сознание.
7.	Почему в современном мире мыслит
не мыслитель, о менеджер?
1.	В рассказе Гофмана «Угловая комната» пара-
лизованный человек пытается научить здорового че-
...О философии	• 21
ловека смотреть на тех, кто движется. Суть его визу-
альной антропологии состоит в отказе наблюдателя
от движения, в уподоблении себя тому, кто разбит
параличом.
Так вот, мыслитель— это человек, сознательно
потерявший способность двигаться. Это символиче-
ский паралитик, наблюдающий за жизнью из угловой
комнаты своего Я.
Все мы парализованы, когда сидим на лекции, на
концерте, в театре, в библиотеке, в грузинском рес-
торанчике на Волхонке. Но не все мы при этом попа-
даем в угловую комнату своего Я, пребывая только
зрителями или слушателями, а не участниками инду-
цированного внутри нас самих процесса мысли.
2.	Тот, кто мыслит, производит сегодня не мысли,
а тексты. Текст, в свою очередь, производен от пуб-
ликации. Мысль же не зависит от того, выставлена
она на всеобщее обозрение или нет.
Публикация — это социальный акт, затрагиваю-
щий множество институций, ролей и статусов.
Публикация может иметь стратегию, но она ли-
шена самости, как утюг лишен души.
Крах позиции мыслителя говорит о том, что глупо
выглядит тот, кто все еще пишет в стол, кто надеет-
ся, что потом, когда-нибудь его мысли будут найде-
ны и обнародованы. Мысль — это не то, что подумал
мыслитель. Это то, что опубликовано менеджером
в качестве мысли.
Поэтому мыслит не мыслитель, а менеджер мыс-
ли. Текст же — это убийца мысли. Понимать мир как
текст — значит накладывать запрет на внутреннее
знание, на то, чтобы кто-то пытался освободить ум
своего безумия.
3.	Что значит мыслить? И так ли уж необходимо
сохранять пространство мысли? Мыслил ли Расколь-
ников, когда брал в руки топор и шел убивать стару-
ху? Мыслил ли Коперник, пришедший к выводу, что
Земля вращается вокруг Солнца? Мыслил ли Галилей,
когда отказался от этой мысли? Мыслю ли я, зажигая
в сумерках лампу? Мыслит ли художник красками
22 •	ф. Гиренок. Удовольствие мыслить иначе
на полотне? Мыслит ли мошенник, обманывая свою
жертву? Мыслит ли мой сосед, когда он с трудом под-
бирает слова для того, чтобы выразить смуту своей
души?
Мысль — это простое, далее неразложимое дей-
ствие. Оно, как атом, неделимо и дано сразу полно-
стью и целиком. Например, вот мне грустно. Грусть —
это мысль или не мысль? Грусть — это не мысль, это
настроение, которое объясняется не указанием на
какую-либо реальность вне ее, а аутистическим са-
мовоздействием, раздражением себя. Для того что-
бы себя раздражать какой-то галлюцинацией, нужно
сознание. То есть грусть развертывает себя в плане
событийности и одновременно в плане сознания. Оно
и событие, и сознание события. А это значит, что грус-
тить — не значит мыслить. Но чтобы мыслить, нужно
грустить. До сознания нет события грусти. А без эмо-
ции нет сознания. Сознание нам нужно не для того,
чтобы что-то отражать, а для того, чтобы воздейство-
вать на себя при помощи образов и символов.
Грусть дана нам вместе с языком ее понимания.
Когда мне грустно, я не ищу в словаре статью под на-
званием «Грусть», чтобы узнать, что значит грустить.
Грусть относится к уже-сознанию, к тому, что уже
понятно. Чтобы мне было грустно, нужно, чтобы во-
обще была возможность самому действовать на себя
до Я, без всякого Я.
Тождество типа «я есть грусть» в дальнейшем
может быть заменено субъект-предикативной струк-
турой «я грущу». Или «мне грустно». Затем я пони-
маю, что «мне грустно, потому что пришла осень».
Но и в этот момент я не выхожу за пределы субъек-
тивирующего мышления. А вот когда я отделяю то,
что развертывается в плане события, от того, что
развертывается в плане сознания, я получаю чис-
тый событийный ряд, который я познаю, но кото-
рый не дан мне вместе с языком понимания. То, что
осень пришла, никак тогда не связано с тем, что я
грущу. Я вдруг оказываюсь в мире, в котором собаки
бегают, кошки мяукают, а солнце всходит и заходит.
...О философии
• 23
И все это совершается вне связи со мной, на меня это
не действует. Вернее, все это не связано с сознани-
ем, с воздействием меня на самого себя. Собака лает,
а мне и не грустно, и не весело. И вот этот мир я на-
чинаю познавать, я начинаю его мыслить, оказываясь
в мире суждений.
Себя можно чувствовать, а вот мир нужно мыс-
лить.
Первые мысли были бессубъектными. Они не за-
вершались знанием. Затем появились авторские мыс-
ли. Некоторые из них завершались знанием. А в кон-
це концов появилось знание, не нуждающееся в мыс-
ли, давая понять, что мыслить и познавать — разные
вещи, что мыслят невозможное, а познают то, что
есть. Чувство всегда предваряет мысль, ибо чувство
дает существование невозможному, а мысль вообра-
жает несуществующим то, что есть.
Если мысль дана нам сразу, полностью, в один
момент времени, то одно суждение сменяется другим
суждением. Но этот момент может сменить другой
момент. Время — это поток, волны которого смыва-
ют следы мысли. И вот тогда появляются те, которые
могут удержать себя в мысли, и те, которые не могут
удержать. Первых называют мыслителями, вторых —
свидетелями мысли. А еще есть пророки.
Вот, например, Пифия. Она, без сомнения, имеет
отношение к мысли, воспроизводя ее в себе. Но раз-
ве она мыслит? Пифия разогревает свою самость до
светоносного состояния, до утраты различий между
своим телом и чужим, до неразличимости сна и яви,
до уподобления идеи и материи. И начинает гово-
рить. Вернее, она не говорит. Она предоставляет себя
тому, что через нее говорит. Ею говорит само бытие
или сам бог, что одно и то же.
Ценой косноязычия, сакрального шепота ею вы-
сказывается истина, то есть мысль, не завершенная
знанием. Но Пифия не является субъектом относи-
тельно этой мысли. Пифия — не автор. Следователь-
но, она не может сказать: «Я мыслю». Ее истина, как
контрапункт в музыке, дипластична, и, следователь-
24 •	ф. Гиренок. Удовольствие мыслить иначе
но, в ней целое представлено так, как оно есть само
по себе в один момент времени.
Мысли Пифии сакральны, но не операциональ-
ны. Они складываются у нее вне субъект-объектной
структуры, то есть в мистерии.
Греческие философы научились удерживать мысль.
Но Пифия безумна в своей мудрости. Она уподобляет
себя сверхреальному и пророчествует. А философы
умны. Они рассуждают о реальности и различают, раз-
лагая простоту целого до множественности.
Аналитические операции над частями целого лишь
изредка прерываются у греков круговыми вихрями
сознания, разогретого эмоциями. В эти моменты им
являет себя абсурд, упакованный в неделимое целое,
в образ, называемый позднее у Канта синтетическим
априори. И в эти моменты они подобны Пифии. И все
же усилиями греков мысль была отобрана убытия
и стала принадлежать мыслителю.
А поскольку мысль удерживается во времени бла-
годаря усилиям того, кто мыслит, постольку появ-
ляется автор мысли, ее субъект. А это уже ни у кого
не оставляет никаких сомнений относительно того,
кто говорит. Пифия удерживает себя в мысли, а гре-
ческие философы пытаются удержать мысль.
Но тот, кто говорит, нуждается в языке, при по-
мощи которого можно выражать свои представления
о мире. Упорядочивая представления, располагая их
в последовательности, язык заполнил все норы бытия.
Все стало языком. Но язык различает, а не склеивает.
То, что было целым, он дробит и рассыпает в после-
довательность слов, уходящую в бесконечность.
Крах позиции мыслителя начинается в момент
осознания того, что все, что им может быть сказа-
но, уже сказано. В этот момент начинают говорить
о языке говорения, начинают самовыражаться или
самопредставляться. Тем самым язык обнаружива-
ет свою некреативность. Современная философия
не может не отказаться от представлений о какой-то
языковости мира. Есть только один язык. И это язык
сознания.
...О философии
• 25
Философия, отказавшись отЯ, смещая его из цент-
ра, приводит нас к состоянию, в котором нам нужно
уже не мыслить, а быть подобными Пифии. Поэтому
современный философ не мыслит, а пророчествует.
Он удерживает не мысль во времени, а себя в мысли.
Он не эксперт, а пифия, поэт, пророк.
8.	Почему человек — это аутист, а не реалист
Кризис современной антропологии состоит в том,
что философия, поставив под вопрос существование
реальности, тем самым лишила смысла идею приспо-
собления к ней. Теперь невозможно стало мыслить
человека как высшую степень возможного, как то, что
было подготовлено эволюцией. Человек — это не реа-
лист, а аутист. Даже реалисты должны мыслиться как
бывшие аутисты. А это значит, что представление о
биосоциальной природе человека лишено смысла, что
не труд создал человека, а абсурд. Что в основе искус-
ства лежит не принцип мимесиса, а бессмысленность
реакций галлюцинирующего сознания. Поэтому ре-
ализм в искусстве является неплодотворной метафо-
рой искусства. В изобразительном искусстве важно
не изображение, а воображение. Реальность — это
продукт самоактуализации самости человека. И в этом
смысле она ничем не отличается от сознания, которое
появляется не для отражения мира, а для воздействия
на самого себя, для причинения себе ущерба.
Внутренне знание, достигаемое симуляцией, пред-
шествует внешнему знанию, получаемому имитацией.
Симулируют невозможное. Имитируют наличное.
Поэтому симулякр — это не подделка, а способ об-
щения без сообщения. Аутист освобождает свое су-
ществование от необходимости отсылать к другому
существованию. Человек относится к невозможному
в составе наличного. При этом следует иметь в виду,
что если возможное реализуется, то невозможное
актуализируется.
Визуализация современной культуры и систем
мышления свидетельствует о реанимации статуса эмо-
26 •	ф. Гиренок. Удовольствие мыслить иначе
ции, о поисках приемлемых механизмов включения
самовоздействия человека. В этом самовоздействии Я
не играет, или почти не играет, никакой роли.
Каждый человек теряя самость, цепляется за Дру-
гого, за среду своей жизни. Реалист не может помыс-
лить себя без Другого, без социума. Если в коммуни-
кации реалиста с Другим, со средой обитания проис-
ходят разрывы, то у него меняется аппетит, дезорга-
низуется сон, появляются психоневрозы, нарушается
связь с социальной средой.
Сосредоточенность на Другом заменяет сосре-
доточенность на Я. Центром человека оказывается
не его Я, не мистическое мы, а социум, множество
поименованных Других. У героев Платонова на месте
Я оказывается идея революции, государства, партии.
Эти идеи, как молитва, непрерывно творимая, прони-
зывают всего человека, окрашивая его личную жизнь,
семейные отношения и сновидения.
Центрированный социумом человек должен быть
в постоянном движении, в действии. Его работа
не должна прекращаться ни на минуту. Даже во сне
он должен работать. Его действия исключают всякую
паузу, созерцание, размышление. Во всякое время он
готов ко всему. В нем ценится эмоция риска, поиск
нового, желание быть первым.
Реалист порывает отношения с тем, что его окру-
жает. Он не может ни с кем иметь долгие близкие
отношения. Внешнее становится неотчуждаемым от
его Я. То сеть между внешним и внутренним челове-
ку нельзя поставить свое Я, ибо оно дано уже вместе
с внешним. При разладе между Я и средой, происхо-
дит распад в Я, в душе. У реалиста нет самости. Он че-
ловек-функция, его Я сращено с его ролью.
Я — это просто мировая дыра, поименованное
другим несуществование. Ибо в социуме каждому Я
присваивается имя, которое не является актом са-
монаименования. Именованное Другим Я говорит на
языке Другого. Собственная речь Я пуста.
Язык создан не столько для обмена мыслями,
сколько для защиты внутреннего знания, т. е. уже-
...О философии	• 27
сознания. Язык — это кожа на теле самости без Я,
модель сознания. Поэтому в языке всегда два языка:
ритуальный и практический.
Языком пользуются, а не живут. Язык — не дом
бытия, а проходной двор. Сам по себе язык — это ве-
ликий немой. В нем нет ни мыслей, ни сознания. Без
воображения в нем нельзя построить и двух предло-
жений, а тем более связать их между собой.
Только речь соединяет язык и воображение, ре-
зультатом которого является мышление. Поэтому
мысли в речи не от языка, а от ума. Посредством язы-
ка можно обмениваться мыслями. А это значит, что
люди понимают друг друга только лишь потому, что
никто не имеет своего языка. Непонимание — это
факт присутствия сознания по отношению к самому
себе. Поэтому либо мир заставит тебя говорить на
своем языке, либо он заговорит на твоем языке.
28 •	Ф. Гиренок. Удовольствие мыслить иначе
II. О КОММУНИКАТИВНОЙ ПРИРОДЕ
СОВРЕМЕННОСТИ
Существует ли природа у современности или
не существует — не важно. Важно, что коммуникация
манифестирует насилие и глобализацию. И в этом
смысле она неприемлема.
1.	Как образуется современность
В слове «современный» важна та его часть, кото-
рая передается смыслом прилагательного «времен-
ный». Быть временным— быть не навсегда, на вре-
мя, на скорую руку, быть преходящим. Частица «со»
указывает на собранность, на скученность людей,
которые испуганны и потому объединены условнос-
тью преходящего. Мы все — временные, условные,
случайные. И эта наша условность делает нас совре-
менниками, теми, кого склеивает одна эмоция. Все мы
сдвинуты преходящим временем.
Никто из нас не на своем месте. Все мы смещены
в сторону от своего назначения. Современность —
это мир сместившихся людей, мир изнанки реально-
го, реализация бытия не на своем месте.
2.	Коммуникация
Быть на своем месте — значит самому себе дать
имя и тем самым овладеть полным бытием, которое
не нуждается в коммуникации. Абсолютное забвение
своей уместности составляет условие полной комму-
ницируемости. Сопротивление условности времен-
ного делает тебя одиноким, приближая к полноте
бытия. Быть на своем месте — значит быть молчали-
вым, тогда как вступать в коммуникацию — значит
сообщать о том, что ты не на месте, что тебя унесло
потоком времени, что ты частичное существо. Ком-
муникация — это просто способ сожительства со
временем, с условным, с частичностью.
...О философии
• 29
Современность принципиально коммуникативна.
Никто более не может уклониться от коммуника-
тивных связей современности. Все не на своем месте.
Всем, как заблудившимся в лесу, нужно подавать го-
лос, вступать в коммуникацию, плести связи диалога
и полилога.
Для того чтобы коммуницировать, то есть быть
вместе и одновременно быть в состоянии своей не-
уместности, нужно не только забыть о своей само-
сти, но и необходимо научиться лгать, обманывать.
Обман и ложь составляют содержание жизни ком-
муникативного целого. Истина некоммуникативна.
Поэтому она подлежит знаковому забвению. Истина
всегда сопряжена с символом, а символ с молчанием.
Не истина, а демагогия составляет коммуникативную
перспективу современности. Ибо язык коммуника-
ции говорит больше, чем хотят сказать.
Всякая коммуникация строится не в плане выра-
жения, не потому, что есть «что сказать», а в плане
ускользания слова к слову в порядке знака. Даже диа-
логи указательно беспредметны. В коммуникативном
проекте современности диалоги образуют речь, ко-
торая ведет к болтовне, к бессмыслице. От болтовни
уклоняются в нулевой коммуникации.
3.	Нулевая коммуникация
Разговор с самим собой неуместен, несовременен,
ибо он требует тишины молчания, в которой знак пе-
рестает быть знаком, отсылая к самому себе. Любой
монолог устремляет речь к молчанию, к тем смыслам,
которые в нем даны дословно, до коммуникации. По-
этому монолог как речь, стремящаяся к молчанию,
не может быть встроен в коммуникативный проект
современности. Люди коммуницируют в отсутствии
смысла. Тогда как в присутствии смысла они молчат.
Коммуникация с самим собой является автоком-
муникацией, в которой с самим собой коммуницируют
как с другим, то есть себе сообщают о себе на языке
другого. Если себе ничего не сообщают, то возникает
30 •	ф. Гиренок. Удовольствие мыслить иначе
нулевая коммуникация, в безъязыкости которой пол-
ностью устраняется другой и развертываются симуляк-
ры самотождественности: «мы»,Я, «вы», «они».
4.	Коммуникативное сознание
Идея коммуникации зарождается в сознании
частичного человека, в горизонте его отчуждения
от целого и одновременно в горизонте его свободы,
как оборотной стороны отчуждения. Безнадежная
попытка по преодолению частичности и составляет
нерв любой коммуникации, импульс к ее реализации.
Коммуникативное сознание напоминает тебе, что
ты не такой, как все, что ты выходишь из ряда. Вот
эта твоя непохожесть на другого и делает возмож-
ным твое участие в коммуникативном целом, всякий
раз требуя новой непохожести. И это будет продол-
жаться до тех пор, пока каждый человек не будет по-
ходить на самого себя. Для коммуникативного созна-
ния реально только то, что изменяется. Оно полагает,
что у всякого изменения есть причина. А у всякого
субъекта есть желания. В пространстве коммуника-
ции подчиняются следующим правилам.
1.	В коммуникации образ человека замещает че-
ловека.
2.	В пространстве коммуникации ни один человек
не должен оставаться наедине с собой.
3.	Ложь условие коммуникации.
4.	Коммуникация должна пониматься как обмен
пустыми знаками.
5.	Коммуникативному сознанию противостоит
уже-сознание.
5.	Уже-сознание
Уже-сознание предстает как носитель множест-
ва бессловесных смыслов, как предельный горизонт
их развертывания, на фоне которого, в свою очередь,
конституируется мышление. Будучи эмоцией, оно от-
деляет человека от реальности тел и их смеси и одно-
временно задает возможность самой чувственности,
...О философии
• 31
которая структурирует поле реальности. Это речь
без автора речи. Некое безличностное речение.
Уже-сознание мистериально, т. е. оно существу-
ет в хороводе, в пении очаровывающих себя самого
песен. Оно приводит к состоянию эмоционального
экстаза, в котором нет места оппозициям бинарного
типа, линейному взгляду на мир. Коммуникативное
целое замещает мистерию. В мистерии доминирует
эмоция, в коммуникации — язык. Эмоция склеивает
образы, язык рассеивает энергию образа. В коммуни-
кативный проект современности эмоция встраивается
как невербальная коммуникация, как жест, которым
дает о себе знать одиночество.
6.	Одиночество
Адекватным состоянием человека является оди-
ночество. Только между одинокими может быть на-
стоящее общение, потому что у одинокого есть вся
полнота бытия. В силу этой полноты он радуется
другому, если он есть, и радуется, если его нет. Что-
бы быть самим собой, нужно быть одиноким. Свобод-
но говорит только тот, кто говорит наедине с собой.
Коммуникативный человек не знает тишины одино-
чества. Он может уединиться, но он никогда не бы-
вает один. Частичность привязывает его к другому,
делает зависимым от него.
Одиночеством нас наказывают, когда, как детей,
отправляют в свою комнату, когда изолируют от дру-
гих, подвергая остракизму. Нас наказывают вербаль-
ной изоляцией, когда с нами не хотят говорить. Нас
наказывают, а мы иногда получаем удовольствие от
уединения. Если мы творим, то мы всегда одиноки,
изолированы. Хуже всего переживать одиночество
на людях, в момент осознания своего отщепенчества.
7.	Другой
Другой — это не тот, кто смотрит на тебя. Это
тот, кто достраивает тебя до завершенного целого.
Благодаря Другому ты можешь иметь полный обзор,
32 •	ф. Гиренок. Удовольствие мыслить иначе
а также можешь впервые увидеть себя. В конце кон-
цов, Другой нужен для того, чтобы с ним можно было
поговорить, чтобы можно было реализовать свою
потребность в общении.
Почему же ни одно Я не любит Другого? Потому
что оно заботится о самом себе и любит философию.
А философия — это разговор с самим собой и о себе.
Поэтому, по большому счету, никакой Другой нам
не нужен. Другой нужен толпе, тем, кто думает, что
истина рождается в споре. Правда, философия к этой
истине не имеет никакого отношения.
Другой — это удвоенное коммуникацией Я, т. е.
Я, которому больше не противостоит не Я. Если Дру-
гой — это нефилософский жест коммуникации, то
философия — это антикоммуникативный жест Я.
Согласиться с присутствием Другого, с тем, чтобы
он был частью твоего Я, значит согласиться говорить
не своим голосом, подчиниться дискурсу Другого.
Стать пустым.
8.	Стать пустым
В коммуникативной перспективе современности
Я существует в качестве того, что поименовано Дру-
гим. У поименованного Другим не может быть разго-
вора с самим собой. Вот эта невозможность и состав-
ляет смысл коммуникативного поворота к Другому.
До поворота Я могло спрятаться от Другого в склад-
ках своей души. После поворота нужно искать себя
на дне у Другого.
Там, на дне, к тебе приходит сознание того, что
Другой, если он и существует, то для того, чтобы был
язык. Ведь пока нет Другого — язык нам не нужен.
Нам нужно уже-сознание и связанное с ним чувство
страхорадости, т. е. страха, который одновременно
является и радостью. Другой — это не ты, а он. По-
явление Другого требует защиты от него. Вот язык
и является такой защитой. То есть язык существует
не для коммуникации, а для защиты непониманием от
Другого.
...О философии
• 33
Встреча с Другим рождает не смыслы, а знания
и ложь, не истину, а обмен пустыми знаками. Дру-
гой — это не Бог. Он не может предшествовать мне.
Бог — это не Другой, а Бог. До «ты» нет никакого Я,
а после Мы есть уже Я.
В коммуникативном пространстве современности
нужно все время говорить. Любая остановка речи по-
казывает тебе твою пустоту. Говорить — значит все
время ставить в центр Другого и вступать с ним ком-
муникацию. Мыслить — значит выпадать за пределы
коммуникативного пространства, ибо мыслить —
значит ставить в центр самого себя, выталкивая из
каналов общения коммуникативные заглушки. По-
этому нельзя одновременно и говорить, и мыслить,
ибо мысль смещает тебя в сторону от языка, а язык
уводит тебя в сторону от мысли. Никто не может пре-
бывать в индивидуальном языке. Ведь если бы мы там
были, то тогда делать и думать, что делаешь, было бы
не различимо. И значения слов учреждались бы тем,
кто говорит, оставаясь вне языка.
А это значит, что мы индивидуализируем язык
тогда, когда нам почему-то важно понять, кто гово-
рит. Усилие такого понимания носит не коммуни-
кативный характер. Ибо оно полагает, что сам язык
ничего не говорит, а говорит что-то неязыковое.
Для того чтобы редуцировать влияние неязыкового
в языке, нужно отказаться от неязыковой конститу-
ции значения и отдать судьбу значения в руки язы-
ка, которой превращает значение в величину, про-
изводную от языковых игр, от обмена знаками. Вот
эта производность значения и позволяет утверждать,
что коммуникация основана на принципе «неважно
кто говорит».
9.	Путь к одиночеству
Полная погруженность в себя — это знак само-
сти, дно нашего самосознания. Вернее, его исток,
место, где оно начинается. Возможно, что человек
ищет своего Другого, хочет найти того, кому он мо-
34 •	ф. Гиренок. Удовольствие мыслить иначе
жет сказать «ты», но ему вместо чаемого «ты» пока-
зывает себя его Я. Кто не был одинок, у того нет са-
мосознания. Одиночество рождается в тоске, в ужасе
и ведет к попытке заполнить свою пустоту наркоти-
ками, водкой, психоделикой. Даже потребность быть
включенным в группу вызвана осознанием утраты це-
лого, неприятием тебя другими, чувством покинуто-
сти, оторванности, ненужности. К одиночеству ведут
разочарование, крушение надежд. Все люди одиноки,
но не все это осознают. Если человека не поглощает
коммуникация, то у него возникает чувство одино-
чества. Если она его поглощает, то он становится пус-
тым. Каждый из нас прокладывает свой путь между
одиночеством и пустотой.
Поскольку для коммуникативного общения ис-
пользуется одна только информация, постольку от
нее отделяются смыслы. Отделение смысла от ин-
формации является признаком одиночества, которое
удваивается в случае, если Я и Другой похожи друг
на друга как две капли воды.
10.	Пустое Я как проблема коммуникации
Язык говорит и всегда недоговаривает. Молчание
немотствует в ожидании слова. Обнаружение не-
мотствующего и желание дать слово дословному со-
ставляет горизонт современного способа коммуни-
кации. Дело не в том, чтобы дать язык безъязыкому
в его совершенной форме. Дело — в жесте, в туннеле
между знаком и образом.
Только Бог может выговорить недоговоренное. Но
именно Он есть Слово. А это значит, что у него нет вер-
бального опыта. Неопытность ставит Бога вне диало-
га. Над коммуникацией. Слову не нужен язык. Ему нет
надобности в Я как точке отсчета субъектного языка.
Человек — не Бог. И потому ему нужен язык.
Язык, если он существует, то в пределах опыта
соединения слова с дословным или, что то же самое,
в пределах социума. Социум — это множество дру-
гих, сосчитанных из предельной точки социума. Из
...О философии
• 35
пустого Я. Я ничего не прибавляет к счету и ничего
не отнимает. Я — это социальный ноль. Пустое име-
ние места, которое начинает счет другим и завершает
этот счет, являясь соблазном для Другого.
Само Я не является элементом социума, оно же-
лает в нем все, кроме себя. Поэтому социальность
всегда испытывает нехватку Я, отсутствие которого
воспринимается другими как пустота. Пустое имение
места означивается Другим. Замещается обменом
знаков. Я, означенное Другим, становится поимено-
ванной точкой пространства. Его речь сводится к ре-
чи других. Иными словами, язык может пониматься
как «отсутствующий Другой» в ситуации недогово-
ренности, которая и принуждает обращаться к языку
в поисках имен и смыслов.
Всякое Я, не обнаружив себя в социуме, обра-
щается к языку в поисках своего имени. Отсутствие
имени в языке заставляет Я вернуться к себе в неком-
муникативном жесте самоименования. Лишь именуя
себя, Я может вернуть себе свою речь, сделать ее пол-
ной. Коммуникация отнимает у Я его собственную
речь. Речь Я становится пустой. Разрыв с коммуни-
кацией возвращает полноту речи, наполняет ее соб-
ственными значениями. Но Я может застрять в языке.
Не вернуться к себе. В последнем случае нельзя будет
дать голос немому, а слово — дословному. И говоря-
щий станет речиться с удвоенной говорливостью. Бы-
тие бытийствует в речи уже не только как бытие, но
и как «имя» бытия. Слова перестают отсылать к до-
словному, означающее — к означаемому и начинают
отсылать к самим себе. Самоотсыл языка указывает
на случившийся разрыв с безъязыким. Энергетика
разрыва расширяет перформативную практику язы-
ка и повышает статус самореференции.
Язык проникает всюду. Все становится языком.
Везде опыт заменяется текстом, в котором можно
увидеть движение означающих, игру знаков и значе-
ний. Но в тексте нельзя увидеть призыв и отклик на
призыв, зов и отзыв. Знаки не зовут. Значения не от-
зываются. Поэтому безъязыкое исходит жестами, со-
36 •	ф. Гиренок. Удовольствие мыслить иначе
храняя связь с мистерией. Реальность безъязыкового
описывается не в терминах присутствия или отсутст-
вия, а в терминах аутистического действия. Если вещи
даны, то безъязыковое действует.
Всякое Я обладает самоочевидностью. Коммуни-
кативный же акт предполагает преодоление само-
очевидности. Отказ от Я. Важно, чтобы в каждый мо-
мент коммуникативного действия Я не выходило за
свои пределы. Ибо этот выход будет восприниматься
другим как принуждение. И, следовательно, будет
разрабатываться технология ускользания от отчуж-
дения. Если же Я не выходит за свои пределы, то оно
находит себя в любой точке коммуникативного про-
странства. И поэтому всякий раз будет конституиро-
ваться положение вещей, при котором каждый знает:
это говорят не мне. Это я говорю. То есть я вменяемо
и свободно в коммуникации, если оно пусто.
Самоочевидность Я сопровождается свободой
так, что это сопровождение скрывает отчуждение Я,
его управляемость, подчиненность законам не своей
воли и ума, а законам ума и воли другого. Я видит
вещи не потому, что они есть, хотя они и есть. А по-
тому что Я воображает, что они есть. Ведь Я — точка,
откуда смотрят, куда сходится и исчезает бесконеч-
ное множество сцеплений причин и следствий.
Управление в системе коммуникаций строится
на базе самоочевидностей, как соразмерных Я, так
и несоразмерных ему. В последнем случае очевид-
ности измеряются в безличной форме: «так гово-
рят», «само собой разумеется» ит. д. Всякая мысль
есть движение языка из пустого в порожнее. Движе-
ние здесь понимается в качестве переноса значения
одного слова на другое. Если бы не было пустого Я,
то не было бы и языковых пустот. Не было бы пустых
слов, пустых смыслов, пустых значений. А без них не-
возможен перенос значений и невозможна коммуни-
кация. Случившаяся компрессия, или сжатие, языка
лишает нас возможности мыслить и говорить. Вернее,
говорить можно и на таком языке. Но на нем сказать
ничего нельзя. Человек, который создает язык мыс-
...О философии
• 37
ли, называет себя философом. А его язык называют
философским.
Пустота предстает в речи философа как тавто-
логия. Тавтология допускает замещение, повторение
первого вторым, что с точки зрения содержания рав-
но нулю. А у нуля нет собственного бытия. Ноль озна-
чает отсутствие чего бы то ни было. Следовательно,
движение языка может быть либо к нулю. Либо от
нуля. Но и в том и в другом случае тождественность
уступает место коммуникативной метонимии. Дви-
жению. Перебор метафор бесконечен. Нет ни одной
метафоры, которая сама по себе могла бы выступить
завершающей метафорой коммуникации. Следова-
тельно, любая философия может быть переосмысле-
на только метафорически, то есть в результате нара-
щивания нового слоя метафор.
Чтобы движение мысли завершилось, необходимо
выпадение из бесконечности переноса смысла. Любое
коммуникативное выпадение случайно. Но, случив-
шись, оно становится событием философии. И как
событие оно может быть рассмотрено картографи-
чески, как событие жизни определенного человека.
Картография подготавливает почву для археогра-
фии смысла коммуникативного движения философа.
Предельные смыслы этого движения обнаруживают
себя в антониме, в отрицании того, что утверждается.
От пустоты нонсенса мысль движется к пустоте тав-
тологии. Но само это движение требует непрерывно
возобновляемой пустоты коммуницирующего Я.
Коммуникативная метафора как тело языка фило-
софии предполагает ноль и бессмыслицу. Пульсиро-
вание языка между нулевым содержанием и бессмыс-
ленным составляет коммуникативный язык филосо-
фии. Тело этого языка — в дословности метафоры.
38 •	ф, Гиренок. Удовольствие мыслить иначе
III.	АНТРОПОЛОГИЧЕСКАЯ КАТАСТРОФА
Человек существует как человек не потому, что
есть общество. А общество существует не потому,
что есть люди. Социум и человека можно описы-
вать вне зависимости друг от друга. Как нечто са-
модостаточное. Как субстанции. Социальный че-
ловек возникает в момент наложения социальной
и антропологической реальности. А оно случайно.
Всякий социум требует равенства. Существование
же человека требует неравенства, нехватки, того,
что рождает волю и эмоции пассионариев. Человек
возникает как привилегия немногих быть людьми,
как неравенство, у которого нет конца, потому что
место человека всегда пусто. И никаким содержа-
нием не заполнить эту пустоту. То есть неравенст-
во — это форма, условие того, чтобы вообще что-
то было невыровненным. Хитрость мира состоит
в том, что он создает неравенство людей как иллю-
зию всякой возможности стать человеком.
Привилегия быть человеком — это фикция. Ми-
раж, который заставляет двигаться. Идти к нему,
чтобы никогда не прийти. Поэтому каждый может
попытаться стать человеком. Выйти в люди. Ведь
если быть человеком — это привилегия немногих,
то, может быть, и тебе повезет. И ты окажешься
среди немногих. Расширение круга немногих со-
ставляет антропологический смысл истории. Ведь
и свобода рождается как привилегия немногих.
И современность существует как привилегия не-
многих. И ум. И добро. Это потом, когда свобода
станет привилегией всех, она умрет. И исчезнет ум.
И перестанет манить добро. И человек перестанет
быть человеком. Устранение привилегий, расши-
рение равенства составляет социальный смысл ис-
тории. А когда неравенство заканчивается, тогда
начинается антропологическая катастрофа. Борь-
ба с привилегиями — это последний этап деантро-
пологизации мира. Расставание с умом и свободой.
...О философии
• 39
Ведь привилегия стала формой существования пус-
тоты. А без пустоты человеку не во что изменяться.
И он растворяется в бытии элеатов, в котором нет
привилегии немногих быть людьми. А социальная
история продолжается. Ибо существует еще много
всяких неровностей, которые нужно выравнивать.
Это и запрет на неравенство полов. И запрет на не-
равенство поколений, рас, религий и прочего.
1
В мире, в котором мы сегодня живём, происходит
невозможное. Рядом с нами Бог, а мы Его не видим.
Он нам что-то говорит, а мы Его не слышим. В нас Его
дыхание, а мы его не ощущаем. Наши сердца не бьют-
ся учащенно при слове Истина. Мы безбожники. По
самой своей сути. По способу жизни. По тому, как
звучит слово «человек». А звучит оно гордо. Мы пе-
рестали кланяться, и Бог перестал нас посещать. Он
к нам не приходит. А мы решили, что Его нет, ибо
мы полагаем, что воспринятое существует, а невос-
принятое не существует. Что только моё Я не может
не существовать, а всё остальное может как быть, так
и не быть. В составе случайного оказывается и Бог.
А всякую случайность полагается мыслить несущест-
вующей. Ведь мыслить — значит полагать несущест-
вующим.
Выбирая позитивный вывод, мы встраиваем
себя в горизонт теологической катастрофы. Но
в этом горизонте и человек оказывается чем-то
случайным. Неосновательным. И если быть по-
следовательным, то нужно признать несуществую-
щим и человека. Ведь если бы человек был, то его
существование было бы немыслимым. Оно бы бро-
сало вызов мышлению, указывало на его границы.
Ограничивало его. А поскольку ничто не ограничи-
вает мысль, постольку можно сделать вывод о не-
существовании человека. Чистое мышление, мысль
без пределов создает невыносимые для человека
условия существования. И поэтому либо его надо
40 •
Ф. Гиренок. Удовольствие мыслить иначе
ограничить, либо надо согласиться со своим суще-
ствованием в мире антропологической катастрофы.
Ограничивает мысль верующее мышление.
2
В мире антропологической катастрофы скорость
смены одного события другим так велика, что значе-
ния и смыслы не успевают осесть, кристаллизоваться.
А если они и кристаллизуются, то мы их не успеваем
сделать фактом сознания. Поэтому сегодня каждо-
му из нас приходится жить в режиме неизвлеченного
смысла. В мире неясного и неочевидного. А если мир
не ясен, если он лишен смыслов, то в нем невозможно
и напряжение воли. А если в мире нет воли, то в нем
нет и того, что существует, если мы хотим, чтобы оно
было. Предметы воли и веры исчезают, растворяют-
ся в мире причинных зависимостей. Мир как бы про-
седает. В человеке образуется пустота, заполняемая
социальными институциями. Чем хуже становится
человек, тем лучше становится общество. Социум
становится гуманным, человек — социальным. В нем
ценятся структуры рабочей силы. Профессия. Роли.
Личность не находит спроса и умирает.
3
В мире антропологической катастрофы язык
не является опорой человека. На него нельзя пола-
гаться. Его слова вводят нас в заблуждение. Живые
дела человека были и ушли, а слова остались. И пута-
ются под ногами. Отказ от языка, от его пустых слов,
делает нашу речь окольной, косвенной, косноязыч-
ной. Молчание превращается в наиболее адекватную
форму языкового существования человека. Жест
устранения мертвого языка очищает пространство
для непосредственности новых диких, для наивнос-
ти Иванушки-дурачка, для искренности примитива.
Знание раздавило человека. Сделало его бесчувствен-
ным. Опосредованным.
...О философии
• 41
4
В мире высоких скоростей невозможна искрен-
ность. Непосредственность и теплота. А если нет
искренности, то нет и условий для того, чтобы была
истина. И вера. Если нет непосредственности под-
линного, то нет и реальности вообще. В мире антро-
пологической катастрофы невозможны слова-утеше-
ния. А значит, невозможна и душа. Поэтому сегодня
мы живем в мире теней, симуляций и пустоты. Никто
не успевает воздействовать на самого себя. Ведь воз-
действовать на себя мы можем только во времени,
при малых скоростях событийной жизни. А если нет
воздействия на себя, то нет и того, что могло бы назы-
ваться нашей субъективностью. Антропологическая
катастрофа лишает нас субъективности, превращая
ее в нечто виртуальное.
5
Событийной стороне жизни пока еще сопротив-
ляется дословность быта. Смыслы, сохраненные по-
вседневностью. Еще не все ее значения переведены
во взвешенное состояние. Еще есть надежда на то,
что в эмоциях новых варваров зародится мысль, в до-
словности примитива родится слово, а в абсурдности
зауми родится вера. Возможно, что в немотствовании
наива мы вновь услышим человечески осмысленную
речь. Правда для этого нам придется приостановить
бег в тупике временной бесконечности. О надвигаю-
щейся антропологической катастрофе знал А. Хомя-
ков. И знал М. Хайдеггер.
6
Хомяков, будучи в Лондоне на Всемирной вы-
ставке, заметил дерево, укрытое в стеклянном кол-
паке, и сказал, что сделанное должно иметь почтение
к тому, что выросло. То же самое говорит и Хайдег-
гер в своих «Проселках», передавая разговоры дуба
и проселочной дороги. То, что делается, делается
42 •ф. Гиренок. Удовольствие мыслить иначе
быстро. То, что растет, растет медленно. И когда сде-
ланное замещает выросшее, наступает катастрофа.
Ибо в мире есть такая сторона, которая сопряжена
только с тем, что в человеке вырастает. С чем-то ор-
ганическим, а не с тем, что делается или сделано. Раз-
рыв между сделанным и органическим проблемати-
зирует существование человека.
7
Человек для самого себя стал проблемой по не-
скольким причинам. Главное в том, что сознание ис-
парило душу, умертвило инстинкты, чувства и эмо-
ции. На их месте остались «вмятины», антрополо-
гические пустоты. Вообще все было хорошо, пока
у человека были привилегии, которые ставили его
во главе мировой иерархии. У человека была приви-
легия на ум, на свободу, на волю. Знание поднимало
по этой иерархии, ибо знающий был выше верующе-
го и выше умеющего. А знающий о знании был выше
просто знающего. Знание знания представало как
полное бытие в себе и для себя. Когда ты наверху, ты
спрашиваешь не о себе, а о вещах. О том, что внизу.
О природе. Твое место как бы уже определено. И ста-
ли люди как боги. У них не было соперников. Ничто
им не угрожало. Кроме самих себя.
Знание природы своей тяжестью раздавило мировую
иерархию. Человек лишился привилегий. Он сам себя их
лишил. И вот уже нет ни верха, ни низа, ни начала, ни кон-
ца. И место человека не определено. Он потерял свою
сущность, то, что от Бога. Что не нуждается во времени.
Поэтому он стал испытывать нужду во времени. Погру-
зился в сферу субъективного, временного, непрочного.
Вот эта временность человеческого существования была
предъявлена человеку экзистенциалистами.
Во времени нельзя быть полным, законченным, опре-
деленным. Окончательное суждение о человеке также
невозможно. Ведь определения связаны с сущностью,
с как бы уже пройденной бесконечностью, а ведь эту
бесконечность еще надо пройти. Человеку еще нужно
...О философии
• 43
жить. Существовать. Поэтому экзистенциально чело-
век хватается, как за соломинку, за «здесь и сейчас».
8
А что «здесь и сейчас»? Забота, тоска, надежда.
И пустота. На что можно положиться? На себя? Но
ты не Бог. На друга? Но другой — это ад. Душа дис-
кредитирована, потому что она всегда делает не то,
что нужно уму, не то, что полезно человеку, а то, что
ей хочется. Душа коррумпирует волю. И воля уходит
из-под опеки ума. Разум тоже дискредитирован. Ибо
в нем есть правильность, но нет силы.
Поэтому что мы находим «здесь и сейчас»? То, что
нам досталось от природы. Свой пол. Он определяет
наше место. Психоаналитическая антропология воз-
вращает человеку его портрет. Человек — это существо
эротическое. Им овладевают влечения и желания. Стра-
дания и аффекты. И поэтому он болтается, как туча ко-
маров на ветру, то туда, то сюда. Но где же ум? Нет ума.
Вернее, он, может быть, и есть, да силы у него нет. А раз
у него нет силы — значит, ее где-то нужно занять. У ко-
го-то позаимствовать. Вот эта нужда и делает возмож-
ной эрозию ума. И «черный PR» со стороны страсти.
Если нельзя положиться на ум, то на что можно по-
лагаться? Не на что. Инстинктов нет, культура лжива,
общество лицемерно. Человек пуст. Он как бы никакой.
Вернее недоделанный. Неполноценный. Эта ущербность
дает человеку силу до определения. Природу доделать
нельзя. Поэтому недоделанное в человеке природой до-
делывается, как полагал Адлер, в социуме. Но его тео-
рия плохих людей и хорошего общества базируется на
положениях антропологии без человека.
9
Время временит и все делает временным. В том
числе и пол. И лицо. Теперь — это не константа.
Не то, что тебе даровано судьбой. А некие перемен-
ные. Все вовлечено в процесс делания себя.
44 •
Ф. Гиренок. Удовольствие мыслить иначе
Все трансцендирует, хотя нет никакой трансцен-
дентности, нет того, что заставляет выходить за свои
пределы. Человеческое оказывается не в человеке,
а в социуме. Социум становится все гуманнее, а чело-
век все более антигуманным.
10
Всякое сущее находится в промежутке между бы-
тием и человеком. И неизвестно, кому оно принадле-
жит. Тяжба между бытием и человеком, о которой
говорит Хайдеггер, еще не закончилась. Еще неизвест-
но, кто кого: бытие — нас или мы — его. Пока есть
человек, сущее находится у него в руках. Правда,
оно без бытия. Но и бытие без сущего. Если сущее
отобрать у человека и вернуть его бытию, то человек
сместится на периферию мира. Станет в нем маргина-
лом. Нужна ли нам такая деантропологизация мира?
Хотим ли мы человека без сущего?
11
Человек — это мистерия. Понимание данного об-
стоятельства привело русских философов к теории
поступка, в основе которой лежит идея отречения
от себя, от личности. Тогда как европейские теории
личности полагали в качестве поступка слово, то, что
завершает действия в сознании.
Русские философы заметили разрыв между чело-
веком и личностью. Все личности одинаковы, а люди
различны. Человек требует укорененности в почве,
в традиции. Ибо человек — это путь, который ведет
дальше цели. Соборность пути требует смещения Я из
центра. Ни одно Я не может отсчитывать от себя тра-
дицию. Вот этим смещением Я создается перспектива
существования не рационального человека, а сердеч-
ного. Его суть в вере. В живом знании.
Человек в понимании русских философов не ти-
тан, не автономная личность, а непрерывно доопре-
деляющееся в Боге существо.
...О философии
• 45
IV.	ПОЧЕМУ МЫСЛЬ ПРИВОДИТ СЛОВА
В ЗАМЕШАТЕЛЬСТВО?
1
Слово по существу своему не есть мысль. Ибо
по существу оно состоит из законченных смыслов
и значений и поэтому всегда готово к употреблению.
Не может быть так, чтобы ты обратился к слову,
а оно еще не было готово к употреблению, т. е. в нем
еще не осели смыслы и значения, и нужно немного
подождать, пока они осядут. Вот эта тотальная го-
товность слова к употреблению и исключает мысль.
Ни одна мысль не имеет права пользоваться готовы-
ми словами. Мыслить — значит приводить слова к него-
товности что-либо значить, приводить слова в негод-
ность, замешательство. На невозможности слова быть
полусловом и строится мысль. Мысль есть воздержание
от использования готовых слов, создание вербальных
пауз, смещение границ смыслов. Всякая мысль одной
своей частью коренится в слове, другой — в дословном.
Изобретение смысла и есть мысль.
Власть нуждается не в мыслях, а в словах. Пред-
ставительствовать от имени знания перед лицом
власти — значит иметь в распоряжении специали-
зированные смыслы слов, готовых к употреблению.
Интеллектуал как персонифицированный носитель
порядка знания уже одним тем фактом, что он есть,
претендует на власть. В каких дозах и формах эта
власть будет распределена между капиталом, госу-
дарством, знанием и идеологией — не имеет особого
значения.
2
Слово перестает быть словом, если оно становит-
ся чьим-то словом. Сказать своё слово — значит уста-
новить себя в дословном. Можно много говорить и
не сказать своего слова. А можно молчать. Молчание
говорит без слов, и эта бессловесность весомее ело-
46 *	ф. Гиренок. Удовольствие мыслить иначе
ва. Вот к этой дословности и должна быть обращена
мистическая сторона власти.
Говорить — не значит видеть. А молчать — не зна-
чит быть слепым. В мире случаются вещи, которые
могут отнять у тебя дар речи. Привести к немоте.
Похитить тебя у самого себя. Такова, например, на-
глость непристойного и чрезмерность восхититель-
ного. И то и другое являют чистую событийность.
Но приводит ли эта событийность к мысли? На этот
вопрос необходимо ответить положительно, сделав
лишь одну оговорку, а именно: она приводит к чистой
мысли. А мысль чиста, если она лишена смысла.
События говорят. Смыслы молчат. События об-
ладают видимостью. Смыслы укутаны непрозрачно-
стью дословного. Есть смыслы, существование кото-
рых обеспечивается отказом от понимания их собы-
тийности. Равно как существуют события, участие в
которых обеспечивается отказом от их именования,
от понимания их смысла. Само по себе событие ли-
шает человека права на молчание. Молчание возмож-
но, если не все вещи названы своими именами. Не всё
обнажено. События же работают по принципу обна-
жения. Чистой видимости. Событиям противостоят
смыслы, которые всегда что-то скрывают и хранят.
Нуждаясь в тишине молчания, они отказываются на-
зывать вещи своими именами. И этим отказом созда-
ют мистериальный порядок быта. Каждый выбирает,
говорить ему или молчать. Видеть или не замечать
увиденное. Встраиваться в событийный порядок мира
или следовать мистериальному порядку первобыта.
Предаваться немоте смысла.
3
Интеллектуалы производят события как сенса-
ции, как то, что бросается в глаза. Как непристой-
ность. Философы изобретают смыслы в тихой повсе-
дневности быта. Поэтому им нет места в простран-
стве СМИ. Все можно сделать событием, но не все
может стать смыслом. В мире прерванных сообщений
...О философии	• 47
между событиями и смыслами, в мире представлений
желательно иметь много актантов, полагая, что они
живут в лучшем из возможных миров. Либо так, как
есть, либо хуже. Но все эти субъекты должны быть
отлучены от власти, истоком которой является немая
речь дословного. Власть находится не в мире пред-
ставлений, а в мире воли. Представлений может быть
много, а воля одна.
48 •	ф. Гиренок. Удовольствие мыслить иначе
V.	ПОЧЕМУ АРХЕОАВАНГАРД
НЕ ПОСТМОДЕРНИЗМ
1
Чтобы быть в порядке, нужно быть на уровне.
А уровень мировой философии производится в Евро-
пе. Во Франции и Германии. Что из этого следует?
1)	Что философия — это производство. И не важ-
но, о чем ты думаешь, чего ты хочешь. Важно, что ду-
мают, о чем пишут и говорят в Европе. Тебе нужно
лишь уметь вклиниваться в разговор, подавать репли-
ки. В крайнем случае ты можешь составить коммента-
рий, как бы развить тему, поиграть словами. Произ-
водство производит, потребитель потребляет.
2)	Философы в России — это носители культу-
ры Европы. Все мы здесь сидим и ждем, что они там
сочинят, напишут. Чтобы написанное прочитать,
перевести и прокомментировать. Мы, русские, — по-
сторонние на европейском празднике мысли. Бедные,
что мы будем делать, если сломается машина, если
в Европе когда-нибудь перестанут думать? Ведь тогда
неизбежно в наших головах воспроизведет себя рево-
люционный вопрос: что делать?
3)	Порядок вещей в нашей жизни никак не связан
с порядком идей в наших головах. Кто-нибудь, может
быть, и попытался бы изменить порядок идей. Захо-
тел бы, допустим, почитать Данилевского. То есть за-
хотел бы разобраться в том, в чем мы запутались. Да
это непрестижно, неблагородно. Читать Леонтьева
с Данилевским — все равно что на «Запорожце» ез-
дить. Вот Фуко с Делезом — это другое дело. Это как
«Мерседес»: полный комфорт и ничего делать не на-
до.
4)	Прошло в России окаянное десятилетие —
а ничего не поняли. Переживание есть, но пережитое
не отложилось в словах, не изменило порядок идей,
не изобрело свои смыслы. А это значит, что все мы
существуем в подвешенном состоянии: наш мысли-
...О философии
• 49
тельный мир — без окон и дверей. В этом мире душ-
но: если его не проветривать, то в нем можно задох-
нуться. А кто отвечает за форточку? Философы. Это
их обязанность — следить за символическим строем
мышления. Прорубать окно в иное. Если современная
философия имеет двойную непрозрачность, то надо
лишить ее этой непрозрачности. Нужно найти для нее
антропологические конфигурации непроявленного.
Вот это и составляет археоавангардный дискурс со-
временной философии. А именно:
5)	Пора отказаться от идеи глобализма в фило-
софии. Нет никакой мировой философии. Есть не-
мцы, французы и русские и у каждого своя филосо-
фия. Ибо философ — это тот, кто думает сам. Кто
изобретает смыслы. Проветривает ментальный мир
и следит за тем, чтобы экран сознания экранировал,
то есть возвращал тебя к себе самому. А вот когда ты
на мировом уровне философии, тогда ты не в порядке
перед самим собой. В словах «мировая философия»
закодирован рык сильного, агрессия, воля к власти.
6)	Каждый философ — сам себе уровень. Никто
никому не указ. Лишь бы своевременно проделыва-
лись дыры-символы в скорлупе субъективности.
7)	Археоавангардистский дискурс русской фи-
лософии состоит в том, чтобы, оборачиваясь спиной
к Европе, успеть заглянуть в самого себя. Не обора-
чиваясь, в себя не заглянешь, от своего имени не заго-
воришь. Нам нет нужды отказываться от языка, тем
и проблематизаций европейской философии. Было
бы глупо калоши называть мокроступами. Нужно
обессмыслить язык европейской философии, пере-
строить его так, чтобы он работал на архе русского
человека, подчиняясь логике его дословного. Евро-
пейская философия — это загрунтованный холст, на
который мы будем наносить письмена своей души.
Изучая прошлое и будущее, археоавангард сталки-
вается с немотствующими черепками недавнего про-
шлого. Например, тексты Киреевского — это немот-
ствующие черепки современного русского сознания.
Чтобы дать им голос, их нужно оживить. То есть
50 •	Ф. Гиренок. Удовольствие мыслить иначе
пересказать в авангардных терминах. Тем самым мы
можем изменить смысл как авангарда, так и архе. Од-
новременно возрождая голос славянофилов в струк-
туре русского сознания. Дословное расширяет воз-
можности слова, голос немотствующего расширяет
возможности речи. Во всех этих случаях происходит
расширение сознания.
2
Термин «постмодернизм» появился перед Ок-
тябрьской революцией 1917 года. В нем фиксирова-
лись изменения в архитектурном стиле. Известность
этот термин получил благодаря французским фило-
софам. Французы переиграли немцев на рынке фи-
лософских идей, и вот уже сорок лет они являются
основными поставщиками интеллектуальной продук-
ции, торговой маркой которой стал «постмодерн».
1)	Французы, как, впрочем, и всякие экзистенци-
алисты, увлекаются психоанализом. И это увлечение
сказалось на их философии. Какой же состав идей
упакован в брэнд «постмодернизм»? Я начну с мо-
дерна. Модерн — это локальное течение в искусстве
конца XIX — начала XX века. Для основательности
я возьму в качестве сути модерна известное выска-
зывание Канта об эпохе Просвещения. Он говорил,
что человек должен иметь мужество пользоваться
собственным умом, должен думать сам. Так вот мо-
дерн — это полагание на свой ум, на необходимость
думать самому. Возникает вопрос: каждому ли чело-
веку нужно думать самому и всегда ли нужно пола-
гаться на свой ум? Ответ Канта прост, как сама исти-
на. Не каждому человеку нужно думать самому. Ведь
если каждый будет думать сам, то тогда люди не смо-
гут жить вместе. У них не будет совместного знания.
Не будет порядка и дисциплины. И всякое действие
человека окажется нерезультативным. Например,
не нужно думать простому человеку. Ему нужно
только знать назначения вещей. Не нужно думать
доцентам — им достаточно обладать способностью
...О философии
• 51
суждения, то есть уметь применять правила. Думать
нужно законодателям, ибо они сочиняют правила.
Всем остальным достаточно инструкций, которые им
заменять честь, совесть и ум. Мужество думать са-
мому принадлежит избранным, а избранные всегда
одиноки. У одиноких и должна быть развита совесть.
Ибо у них нет образа обобщенного другого. Иными
словами, думают немногие и одинокие, а пользуются
плодами их мысли все. Ум трансцендентен по отно-
шению к обычному человеку, запределен. В жизнен-
ном мире он лишь проявляет себя в виде инструкций,
рекомендаций, норм, экспертных оценок. Сам же ум
остается при этом непроявленным. И в этом качестве
его пытается исследовать метафизика.
2)	Стратегия кантовской мысли оставляла два воз-
можных хода для культуры. Либо мало-помалу мыс-
лить станут все и всегда. Либо мало-помалу все пере-
станут мыслить. Если мыслить станут все, то не нуж-
ны будут коммуникации с публичностью. А также
инструкции, смысл и прочее. В этом случае социаль-
ность разрушится. Возникнет анархия и хаос.
3)	Если никто не будет мыслить, то социальность
укрепится, как нечто само по себе разумное, а са-
мость — разрушится и непроявленное исчезнет. Но
и существование избранных также непродуктивно,
ибо оно производит неравенство. А французам хо-
чется равенства.
4)	Так вот постмодернизм — это реализация вто-
рой возможности. Это отказ от ума, от необходимос-
ти думать самому. И, следовательно, отказ от непро-
явленного, от дословного, от необходимости иметь
стыд и совесть.
5)	Как происходит отказ? Очень просто. В подчине-
нии всего существующего принципу производства. Ибо
производить — это значит обнаруживать, проявлять.
6)	Постмодернизм отказывается от глубин внутрен-
него и утверждает поверхность внешнего. Полагаться
на собственный ум значит центрировать себя, пускать
корень в почву. Постмодернизм децентрирует. Срубает
корень, практикуя принцип ризомы. Не дуб, а вьюнок
52 •	Ф. Гиренок. Удовольствие мыслить иначе
символизирует новую социальность. Не один корень,
а тысячи маленьких корешочков позволяют удержать-
ся на поверхности этой социальности.
7)	Поскольку нет непроявленного, постольку нет
и оригинала, первообраза. Поэтому все есть копия.
Одна копия отсылает к другой копии, и ни одна ко-
пия не отсылает к оригиналу. Все становится симу-
ляцией и симулякром. Если все — поверхность и все
на поверхности, то нельзя говорить и об оборотной
стороне медали. Две стороны — это теперь две по-
верхности. И ни одна из них не является непроявлен-
ностью другой. А это значит, что бытию противосто-
ит не ничто, а сверхбытие. Сытому — не голодный,
а пресыщенный.
8)	Если все равны и никто не выделяется, то вы-
делиться помогает власть. Только она может дать
и отнять привилегию быть не как все. Сама же власть
нецентрирована, а распылена по всем порам социаль-
ности.
9)	В выборе между самостью и коммуникаци-
ей постмодернизм выбирает коммуникацию, а ар-
хеоавангард — самость. Думать самому — значит
быть одиноким. Одиночество вредит социальности.
В основе любой публичности лежит отказ от само-
сти. Этот отказ закреплен постмодернизмом в точ-
ке неразличенности истины и лжи, симулятивного
и подлинного. Постмодерн полагает, что экономике
больше не противостоит неэкономическое, что рынок
становится имманентным обществу. А это значит,
что постмодернизм объявляет рыночным все поле
социальности, в котором больше невозможны следы
непроявленного, непроизведенного. И если в этом
поле по правилу чуда появится какая-нибудь непро-
явленность, то ее нужно будет устранить. Например,
все можно купить. А если появится неподкупный, то
можно будет нанять душегуба и убить неподкупного.
То есть цена неподкупности оказывается ценой услуг
киллера, устраняющего неподкупного.
10)	Общество постмодерна не имеет границ и тер-
риторий. Оно состоит из коммуникаций. Общество
...О философии
• 53
археоавангарда состоит из людей, раздавливаемых
тяжестью публичного. Архе превращает внешние
стимулы во внутреннюю мотивацию. В дисциплини-
рованный энтузиазм человека.
11)	Поэтому археоавангард не есть постмодер-
низм.
жизни
I.	Быть или казаться
Слово «бытие» в русском языке имеет то же зна-
чение, что и «существование». Быть— значит суще-
ствовать. Бытие сопряжено с бытом, с сутью, с су-
ществом, с тем, что делает человека бывалым. А вот
кажимость относится к небытию, к мерцанию смыс-
лов, к тени, отбрасываемой взглядом искоса гля-
дящего сознания. Кажимость складывается не без
участия рефлексии, возврата к самому себе после
расставания с собой. В ней есть неуверенность, сом-
нение в прочности бытия. Но это сомнение не мешает
кажимости быть проворной и занимать место того,
чем она притворяется.
Бытие — способ существования подлинного, до-
словного. Кажимость — способ существования си-
мулятивного, измышленного. Если я добр, и знаю,
что я добр, то моя доброта рефлексивная, знающая.
И в горизонте этого знания возможен обман. Я могу
обмануть другого своей добротой. Если же я добр и
не знаю, что я добр, то моя доброта натуральная. Она,
как воздух, доступна для всех, кто ею дышит. Но если
я зол и, скрывая свою злобу, делаю вид, что я добрый,
то я — цивилизованный человек. То есть, чтобы быть,
нужно быть вне цивилизации. А чтобы казаться, нуж-
но быть цивилизованным. За свою цивилизованность
люди платят распадом души.
...О жизни
• 55
Например, я — сердечный человек, и моя сердеч-
ность вытекает из моего устроения. Но с точки зрения
цивилизованного человека это плохо, почти неприлич-
но. Ведь я не субъект этой своей сердечности. Она во
мне, но от меня не зависит. И я могу ужиться в циви-
лизации лишь в качестве провинциала, человека из глу-
бинки. А вот если я — актер, если я играю, и моя сердеч-
ность вытекает из образа моих действий, а не из сердца,
я — приличный, цивилизованный человек.
Иными словами, быть — значит быть неозначен-
ным. А казаться — значит обмениваться пустыми зна-
ками. Делать вид. А что там у тебя за душой — не так
важно.
Поэтому-то русские философы выступали против
правового общества. Например, Константин Аксаков
полагал, что право делает ненужной совесть. Тог-
да как Кант всегда считал, что обманщик всегда бу-
дет обманут. Что злой человек, который делает вид,
что он добрый, становится добрым. В первом случае
нужно поступок согласовать с тем, что у тебя внутри.
Во втором, с тем, что вовне. С правилами, заданными
культурными формами.
Бытие совершается наедине с собой в присутствие
Бога. Кажимость коммуникативна. Она предназначе-
на для других. Быть — значит стирать в себе самом
следы зрительского присутствия. Казаться — значит,
в конце концов, потерять свои силы среди следов ос-
тавленных другими. Чтобы быть, не нужно убегать из
цивилизации. Нужно лишь научиться говорить с со-
бой о себе.
II.	Красота и безобразное
Есть тот мир и этот. Небесный и земной. Все, что
ведет человека на небо, называется красотой. Если бы
не было красоты, то ему было бы скучно и одиноко.
И он заблудился бы среди земных проблем. Потерял
бы веру. Потому-то красота и спасает мир.
Как узнать, что красиво, а что безобразно? Очень
просто. Красота, как воздух, которым мы дышим. Если
56 •	ф. Гиренок, Удовольствие мыслить иначе
он есть, мы его не замечаем. А если его нет, мы зады-
хаемся. Нам трудно дышать. Поэтому красота узна-
ется по дыханию. Или, что то же самое, «калокага-
тийно», в связи с добром. Вот если тебе все нравится,
ты всем доволен, ты не чувствуешь несправедливости,
неправды мира — значит, у тебя проблемы с красо-
той. Значит, ты притерпелся, смирился с безобрази-
ем. А если тебе не все равно, если ты переживаешь
эту неправду мира, то у тебя есть и чувство красоты.
У тебя эстетический взгляд на мир. И ты с этим своим
взглядом ничего не можешь поделать. Он в тебе, но
не зависит от тебя. Ты не властен над ним.
Но здесь существует одна опасность. Между фи-
зической и духовной красотой можно пробить брешь,
отделить одну от другой. Как только это случится,
возникнет проблема вкуса. Появятся дизайнеры и ви-
зажисты. Вкус — это власть дизайна над сознанием.
Это не чувство прекрасного, а способность держать
нос по ветру, то есть идти по следам моды. Того, что
случайно.
Между красивым и безобразным нет никакого
равенства. Красота царствует. Она держит безобраз-
ное, как буйное животное, на привязи под присмот-
ром. Но вот приходят революционеры и говорят, что
неравенство — это плохо, что это угнетение, что бе-
зобразное страдает, как минотавр в подземелье, и его
надо освободить. Превосходство красивого над бе-
зобразным ломали весь XX век. В итоге, безобразное
освободилось. Теперь оно — само по себе. И краси-
вое — само по себе. Они стали равны.
Красота теперь противостоит не безобразию,
а тому, что красивее красивого. Безобразное, в свою
очередь, узнает о том, что оно не так уж безобразно,
глядя на что-то совсем уж отвратительное. В первом
случае красоту заменяет мода. Во втором — безобра-
зие играет в прятки с реальностью, убегая от самого
себя.
Формальное эстетическое равенство красивого
и безобразного делает тебя вялым и равнодушным.
Тебе ни на что не хочется смотреть. Твой взгляд, как
...О жизни
• 57
бы пресытившись, ни на чем не задерживается. Чтобы
поймать твой взгляд, чтобы заставить тебя глядеть на
себя, мир тебя оглушает. Он показывает тебе непри-
стойность за непристойностью. Вот поэтому и нель-
зя позволять безобразному гулять самому по себе.
Его надо снова посадить на цепь, на привязь. Загнать
туда, где справедливо неравенство, где равному пола-
гается равное и неравному — неравное.
III.	Мужество мыслителя
Что человек должен сделать, чтобы начать мыс-
лить?
В своей работе «Что такое просвещение?» Кант
призвал нас рискнуть и положиться на свой ум. По-
чему рискнуть? Разве это не «так естественно»: ду-
мать? Проблема состоит в том, что тело не создано
для мысли. Оно наполнено всякими желаниями, вле-
чениями, фантазиями. Вот тебе захотелось подумать,
а тело тебе говорит: «Займись мной. Смотри сколько
вкусных вещей на витрине...» И ты смотришь. И ника-
кой мысли поймать уже не можешь.
Но тело — это еще не вся трудность. Мешает мыс-
лить язык. Он тебе предлагает свои слова, речевые
формулы, а они, как правило, банальны и сами собой
разумеются. Ведь говорить — значит быть в порядке
Другого, там, где уже существуют готовые смыслы
и значения. В языке есть только Другой и нет места
для тебя и твоей мысли. Так что однажды тебе нужно
вступить в борьбу с языком. Тебе придется, подобно
Моисею, разомкнуть воды словесного моря, чтобы
увидеть дно смысла и успеть рассказать об увиден-
ном на каком-то новом, неизвестном еще языке. И все
будет против тебя. Ибо никто тебя не поймет, и тебе
самому захочется вернуться к обыденному языку,
оставив мысль. Смелость мыслителя в том и состоит,
чтобы не испугаться репрессий языка и культуры по
отношению к сознанию и мысли.
Но и борьбой с языком все не заканчивается. Ведь
есть еще воображаемое, а оно противостоит знако-
58 •	ф. Гиренок. Удовольствие мыслить иначе
вому ряду культуры. И мыслитель должен построить
между ними переход, тоннель. Этот переход и есть
сознание. А быть все время в сознании трудно. Поче-
му? Потому что быть в сознании — значит вступить
с собой в нулевую коммуникацию, — то есть услы-
шать себя, узнать, что ты думаешь. Тогда как весь
мир снова будет против такой сосредоточенности,
заставляя тебя или замкнуться лишь на собственных
ощущениях, или полностью забыть о них и вернуться
в культуру. Но ты, несмотря ни на что, должен оста-
ваться в сознании. В этом, на мой взгляд, и состоит
мужество мыслителя.
IV.	Вера и верность
Греки и римляне были людьми образованными.
Они учились в академиях и лицеях и знали, что есть
законы природы и эти законы никому нельзя нару-
шать. А потом появились христиане, люди невежест-
венные и темные, ибо в академиях не учились и ду-
мали, что у них есть бог, которого можно поймать
и гвоздями прибить к кресту. Римлянам казалось не-
лепым называть богом того, кто смертен. Бог — это
Юпитер. Разве мог кто-нибудь из людей арестовать
Юпитера, заковать его в наручники, посадить в тюрь-
му. Юпитер испепелил бы людей, уничтожил мир, ибо
он бессмертен и всесилен.
В третьем веке нашей эры жил Тертуллиан. Он
был защитником христианства, апологетом, одним
из первых указав на сущность веры. Да, говорил он,
Христос распят, но мы этого не стыдимся, хотя это
и постыдно. Сын божий умер, мы верим в это, пото-
му что это нелепо. Погребенный он воскрес. И это
верно. Ибо невозможно. То есть греки и римляне от-
крыли горизонты знания, а христиане открыли гори-
зонты веры. Вера не нуждается в знании, в ссылке на
цепочку причин и следствий. Для веры нет оснований.
Если я знаю, то я не верю. Нельзя верить со ссылкой
на такие языковые формулировки как: «потому что»,
«если, то». Ибо эти ссылки уводят в мир наличного,
...О жизни
• 59
фактического. А мир этот всегда относителен, для
него есть понятия метафоры и аллегории. Но нет
символов.
Для того чтобы появился символ, нужна тайна.
Но в мире относительного нет тайны. Вернее она
есть, но носит характер языкового секрета. Носите-
лями таких секретов являются секретари. Онтологи-
ческая тайна — встреча абсолютного и относитель-
ного. Логически эта встреча невозможна. Ведь для
того чтобы встретиться либо относительное должно
перестать быть тем, что оно есть, либо абсолютное.
Тем самым сама встреча теряет смысл. Так вот, эта
встреча — тайна. Она требует веры, поэтому у веры
всегда есть символы, и нужно быть верным символу,
если даже ты веришь другу. Верный друг — это тай-
на. Здесь относительное встречается с абсолютным,
и дружба перестает быть простой полезностью.
Верен тот, кто верит. А тот, кто потерял веру, тот
не верен. Если я говорю, что у меня неверная жена, то
это не обязательно значит, что она мне изменяет. Это
значит, что я потерял в нее веру. Я ей не верю. Конечно
легче от фактического, наличного потребовать соот-
ветствия своему понятию, чем от себя потребовать со-
ответствия символу. Ведь твой друг это не тот, кто соот-
ветствует понятию друга, а тот, кому ты веришь, узнавая
в нем друга. Вера и верность не из мира фактического,
в котором все случайно и преходяще. Вера и верность
из мира символического. А символы неизменны, они
не подведут. Поэтому не следует искать человека или
человеческое среди возможного. Человека надо искать
среди невозможного, ибо человек — это его вера.
С верой связана верность. Но верность нельзя
понимать как правильность. Правила губят веру
и мысль. Верность нельзя заменить истинностью, ибо
истина требует соотношения с вещами, а верность со-
относима только с самой собой, с верой. В мире веры
простые мысли и твердые основания. В современном
мире много знания и мало веры. Поэтому в нем пре-
обладают сложные мысли, и человек строит свою
жизнь на зыбких основаниях.
60 •	ф. Гиренок. Удовольствие мыслить иначе
V.	Простота и пошлость
«Простота хуже воровства» — так народное со-
знание выразило свое отношение к простоте. Но
иногда это же сознание называет простоту святой.
Проблема же состоит в том, чтобы узнать момент
превращения того, что хуже воровства, в нечто свя-
тое. Вот например вывеска. На ней написано «ко-
фейня». Это понятно. Это просто. А вот упрощение
простого. Мир ведь большой и сложный, а наши го-
ловы маленькие. С маленькой головой в этом мире
даже кофе выпить сложно, нужного рычажка отыс-
кать не сумеешь. Для того чтобы хоть как ориентиро-
ваться в этом мире, его нужно научиться упрощать.
И тогда большой мир поместится в маленькой голо-
ве. Но и упрощение простого еще не хуже воровства.
Хуже воровства та простота, которая знает себя как
простоту, а вот ту простоту, которая не знает, что
она простота, называют святой.
Русские, в отличие от европейского сознания,
не любят быть актерами, играть роли. Мы требуем ес-
тественности и простоты. Нам лишь мила та модель
поведения, которая вытекает из сердца, носит сердеч-
ный характер, а не рассудочный. А европейское со-
знание называет эту модель плебейской, варварской.
Для них люди — актеры, которые не просты, а куль-
турны, ибо они играют роль. Для них важно не быть
умным, а играть роль умных, быть как бы умным.
Вот пример. Однажды в Ясной поляне встретились
Л.Н. Толстой и Н.Ф. Федоров. Федоров прост. Толс-
той сложен. Толстой вегетарианец. Федоров непри-
вередлив. Во время обеда Толстой сел в сторонку, за
отдельный столик и стал есть травку. Федоров сидел
за общим столом и ел вместе со всеми. После обеда
Федоров сказал Толстому: если ты вегетарианец, то
будь им просто, незаметно, тихо, не противопостав-
ляя себя другим. Иначе все это будет выглядеть пош-
ло. Если же простое принимает форму опрощения,
...О жизни
• 61
которое делается намеренно, сознательно, то она вы-
глядит пошло.
VI.	Про Новый год
Всякое событие бессмысленно, потому что смыс-
лы рождаются чувствами. В глубине. А событие уста-
навливается умом. На поверхности. Новый год явля-
ется, конечно же, событием. Во-первых, он установ-
лен произвольным движением ума. Во-вторых, Новый
год — это чистая временность, и в нем важна новизна
времен, а не глубина настоящего.
Запад устремлен к поверхности. К пространству
культурных форм. Восток притаился на глубине,
в пространстве ритуала и жестовых форм. На этой
глубине событию придается смысл и оно теряет свое-
временность. Появляются новые смыслы. На восто-
ке Новый год — это уже не новый год, а, например,
год Тигра. Или год Собаки. То есть событие лишено
событийности приписыванием ему смысла, который
символизируют те или иные животные.
В христианском мире столкнулись юлианский
и григорианский календари. Случайность столк-
новения поставила Новый год в двусмысленное
положение. Так, в православном мире сначала он
появляется как событие. Как то, что пронизано но-
визной, временит новым. И мы ощущаем себя ко-
чевциками. Затем он появляется как смысл. И от-
казывается от новизны времен. Мы чувствуем себя
оседлыми. То есть Новый год предстает как Старый
Новый год. Как смысловая пауза. Пространство со-
зерцаний, а не суждений.
VII.	О наивности
1.	Всякая культура агрессивна. Ибо она стремится
представить все сущее как феномен культуры. Везде
культура. Все носит на себе ее печать. Даже условия
существования культуры предстают в качестве про-
изводного от культуры.
62 •	Ф. Гиренок,. Удовольствие мыслить иначе
2.	Культура опосредует и нормирует. Воспитыва-
ет и образовывает. Она тратит, но нс зарабатывает.
Расходует, но не накапливает.
3.	Вне культуры — вера, искусство. У веры не-
культурный источник. Всякая культура противосто-
ит культу, т. е. связи с трансцендентным. Культ анти-
культурен. В культе смешиваются и переплавляются
нормы культуры. Онтологически культ предзадан
культуре, которая вообще возникает вторым шагом
в одностороннем мире. Культура появляется как за-
стывшая лава, то есть на уровне воспроизведения не-
воспроизводимого. Культура убивает искусство.
4.	Вера мистериальна. Она скрывает и утаивает.
Накапливает и творит. Жесту обнаружения и траты
она противопоставляет жест собирания и тайны.
5.	Наивность— тело дословности. И поэтому
оно внекультурно. В нем нет места опосредованию.
Дословность мешает описанию события замещать
событие. Непосредственность наивности коренится
в мистерии культа, а не культуры. Наив существует
как археоавангард мистерии — как то, в чем совпа-
дает прошлое и будущее, как пространство рождения
реальности. Искусство всегда наивно, потому что оно
мистериально.
6.	В культуре нет места наивности. Нет причин
для того, чтобы она существовала. А наивность су-
ществует и разрушает деление сознания на второй
и первый планы. Тяжба между телами дословности
и формами культуры рождает непрерывно возоб-
новляемый кинический жест культуры. Жест ее
саморазрушения. Перформанс и мат — метки это-
го жеста. На агрессию культуры тела дословности
отвечают агрессией.
7.	В перформансе выражена тоска по символам.
По тождеству символа и символизируемого. Наив-
ность отказа от понятийных структур, бесхитростное
ускользание из плена означивания и выражения обо-
рачиваются ростом и умножением мощи этих планов.
Культура паразитирует на содержаниях наивности,
представляя дословность наива как форму культуры.
...О жизни
• 63
8.	Перформанс — это не искусство. И Пиросма-
нишвили — это тоже не искусство. Это слово, предо-
ставленное дословному. Взгляд из глубины мистерии.
Сам этот взгляд, конечно же, не виден. Видно распо-
ложение виртуального и повседневного в простран-
стве полотна. Заметно выпадение визуального и зву-
кового ряда за пределы норм культуры.
9.	В современном искусстве важна попытка про-
рваться к жесту молчания. К энергетике мистерии.
Этот прорыв идет со стороны примитива. А еще он
идет со стороны интеллегента. Примитив наивен. Ин-
теллигент хитер. Его хитрость состоит в создании си-
мулятивных пустот культуры. Примитив же узнается
по немой речи. И дословному письму.
10.	Даже Клод Леви-Стросс утопил свой струк-
турализм в свежести наивного искусства. И отказал-
ся от культурного понимания человека. Ибо в таком
понимании человек является всего-навсего продук-
том предшествующих истолкований и манипуляций.
Леви-Стросс с его толкованием наивного искусства
близок к идеям, выраженным в переписке из двух уг-
лов В. Иванова и М. Гершензона.
И вот в контексте этой метафоры я постараюсь
изложить несколько тезисов, касающихся симуля-
ции и цивилизации. И чтобы это сделать, я возьму
две языковые формулы, смысл которых уже про-
анализирован в литературе. Это два выражения: «на
самом деле» и «как бы». Они употребляются в ре-
чевой практике довольно часто. В них проявляются
определенные интеллектуальные структуры. «На
самом деле»— это структура, указывающая на то,
что возможно знание истины. Она полагает сущест-
вование границ и привилегированной точки отсчета.
А структура «как бы»— позволяет вести речь вне
зависимости от того, есть истина или нет, проведе-
ны разграничительные линии или нет. Я как бы стою.
Как бы говорю. Как бы думаю. «Как бы» указывает на
подвижность, смешение границ, неопределенность.
Я не знаю, я не уверен, что я вижу, допустим, маль-
чика, а не девочку. Сама повседневность становится
64 •	ф. Гиренок. Удовольствие мыслить иначе
двусмысленной. Смешение границ разрушает струк-
туры модерна. Обессмысливает погоню за новым.
Ибо новое требует определенности. Постмодерн
представлен в феномене «юбка-брюки». В классиче-
ском смысле есть брюки. И брюки это брюки, а не юб-
ка. А юбка — это уже другое. Смешение границ — это
«юбка-брюки». Какое-то странное мерцающее соеди-
нение. Так вот, мы живем в мерцающем мире. В смыс-
ле смешения границ. Его неопределенности. Что не-
определенно? То, что не отвлечено. А не отвлечено
только тело. Только оно не является абстракцией.
Все остальное стало абстракцией, отвлечением. И по-
этому современная культура стала культурой тела.
Интеллектуальная структура «на самом деле» заме-
щается сегодня структурой «как бы».
Это «как бы» я встретил у Канта, которого я
не люблю за придание симуляции статуса нормы.
В его антропологии есть заключительные параграфы,
в которых он говорит примерно следующее: конеч-
но, мы, европейцы, странные люди. Мы полагаем, что
видимость добра гораздо лучше отсутствия добра,
а видимость человека гораздо лучше его отсутствия.
Почему? Потому что от видимости добра может ро-
диться добро. А видимость человека может породить
человека.
Такие предпосылки оправдывают симулятивный
разум. А если это не так? Если видимостью может
быть рождена только видимость? Тогда все провали-
вается в симулятивную пустоту. И добро неотличимо
от симуляции добра. Следовательно, археографию
наивности нужно понимать как критику чистого разу-
ма. А чистоту разума как симуляцию.
Одновременно я хотел бы обратить внимание на
то, что в эпоху модерна конкурировали два взгляда:
рефлексивный и натуральный. Соответственно было
два ума. Две категории умных людей. Могут быть
люди с натуральным умом и люди с рефлективным
умом. Когда человек умен и не знает о том, что он
умен. Это один вариант. Это натуральный ум. А еще
могут быть люди, которые умны и знают о том, что
...О жизни
• 65
они умны. Это другой вариант. Это рефлективный ум,
то есть ум, утративший наивность. Предполагалось,
что люди самосознания находятся на вершине куль-
турной эволюции. А вот те, которые умны, но не зна-
ют этого, они слишком наивны и непосредственны.
Это как бы манифестация идиотизма деревенской
жизни. Материал эволюции.
Реализация указанной посылки привела к тому,
что рефлективный ум потеснил натуральный. В куль-
туре не осталось места для наивных и непосредствен-
ных. А это значит, что стали невозможны состояния
созерцания, апатии, атараксии, в которых соединя-
лись мысли и чувства, и которые поддерживались
мистериями. В современной культуре разрушены
состояния атараксии и, следовательно, эстетические
созерцания стали невозможны. Рассудок обескровил
мистерии. Интеллигент придавил наивные чувства.
Так возникли симулятивные пространства. Сегодня
все симулируют. Все симулякры.
Доминирование структуры «как бы» привело
к антропологической катастрофе. Человек перестал
звучать гордо. Скорее человек пуст и ничтожен. Со-
временный человек это не то, что когда-то раньше
называлось человеком. У него нет бессмертной души.
Человек — это тело человека. Следовательно, это то,
что требует дизайна. Работы с поверхностью. Чело-
век обращен как существо поверхностное к дизайне-
ру, к тому, кто умеет работать с поверхностями. Я на-
помню одно замечание Тейяра де Шардена, человека
искреннего. Он говорил примерно так: Боже, Ты же
знаешь, Ты же ведаешь, что я могу вынести встречу
с какой-нибудь там былинкой, травой, животным, но
не вынесу встречу с другим человеком. Ты же знаешь,
общаться с ним непросто в силу того, что он пуст.
Резюме
Если человек пуст, то это значит, что его история
никуда не идет. И не надо беспокоиться, туда она идет
или не туда. Более того, в XX веке наконец поняли, что
66 •	ф. Гиренок,. Удовольствие мыслить иначе
в конце истории находится не конец. История — это
пат. Бесконечный тупик пустого человека. Следова-
тельно, всякие обоснования прогресса теряют смысл.
Основания заменяются как бы основаниями.
Наконец-то стало понятно, что наука — это не ис-
тина, а сила. Среди того немногого, что было понято
в XX веке, также и понимание механизма работы ци-
вилизации. Цивилизация — это не то, ради чего мож-
но было бы жизнь положить. Условием того, чтобы
была цивилизация, является распад души. То есть
распад души человека условие того, чтобы возникла
цивилизация. А история это не что иное, как история
распада. Жест обращения внутреннего во внешнее.
А смысл здесь вот какой. Существует разное отно-
шение к тому, что называется внутренним. Напри-
мер, Гегель описывает внутреннее как что-то наивное
и недоразвитое. Детское и неоформленное. Отсюда
желательно все, что внутри, выдавить вовне. Офор-
мить. Сделать культурным. И вот цивилизация (или
история) узнается по тому, что ей удалось выдавить
и организовать. Например, Европа в XX веке неимо-
верно состарилась. Она уже выдавила из себя все, что
могла. Больше выдавливать нечего.
Вот это выдавливание, этот акт приводит к созда-
нию так называемых пустот культуры. Эти пустоты
были замечены Розановым и Ницше. У Ницше есть
такое выражение «философствовать с молоточком».
Результатом философствования является выяснение
того, что за душой ничего нет. Что у людей есть толь-
ко культурная пленка. А того, чем держится эта плен-
ка, нет. Нет чувств, эмоций, воли. Нет страсти и веры.
Поэтому-то Розанов и говорит, что вообще культур-
ная пленка человека легко протыкается. Что в симу-
лятивные пустоты проваливается все: государства,
нации и целые цивилизации.
Теперь я резюмирую сказанное мною, чуть изме-
нив язык и тональность.
Симулятивность предполагает существование Дру-
гого. То, что он есть, и действует самим фактом своего
существования. И тебе нельзя уклониться от встречи
...О жизни
• 67
с ним без взаимодействия.Я утверждаю, что в этом взаи-
модействии рождается симуляция и затем она кладет
себя в основание нового ряда явлений. И поэтому ко-
пии теперь, в современности, всегда будут предшество-
вать оригиналу. А видимость — пониманию.
Присмотримся к Другому. Во-первых, Другой —
это граница индивидуализма. Во-вторых, это спо-
соб проблематизации существования единственного.
Нужно, чтобы кто-то поместил себя в центр и стал
выстраивать мир с отсчетом от этого центра, чтобы
в мире появился Другой, тот, кто не принимает ни-
какого участия в самоконституировании Я. Другой
невыводим из Я. Ведь если бы он был выводим, то Я
стало бы фикцией. Тогда откуда он? Пока Я в цент-
ре — Другой необъясним. Любая встреча Другого
и Я рождает симуляции. Например, диалог — это
культурная симуляция монолога. Чтобы Другой рас-
творился, исчез необходимо смещение Я, его сдвиг
в сторону от центра. Но этому сдвигу препятствует
фантомный диалог между Я и Другим.
Фантомный диалог расширяет сознание, и в этом
расширении оно не зависит от чувств. В сознании по-
является то, чего нет в чувствах. Что не обеспечено
энергетикой чувственности. Разрыв между сознани-
ем и чувствами, расширение сознания, результатом
которого является пустота, манифестируется су-
ществованием культурного человека. То есть всякий
культурный человек является пустым человеком. Эта
пустота маскируется непрерывно возобновляемой ре-
чью. Словом. Противостоит слову-речи не кто иной,
как варвар. Примитив. Я думаю, что третье тысячеле-
тие начинается с осознания возможных последствий
столкновения между культурным человеком и наив-
ностью примитива, словом и дословностью, симуля-
цией и непосредственностью.
Вот пример столкновения с симуляцией. Однажды
А. Белый захотел стать марксистом. Он пошел в биб-
лиотеку. Взял «Капитал» К. Маркса. А в нем три тома
и в каждом томе по 1000 страниц текста. Белый стал
делить, умножать и складывать. Хорошо, рассуждал
68 •	Ф. Гиренок. Удовольствие мыслить иначе
он, мне осталось жить лет восемь. Я должен написать
2 тома по истории символизма. Один том — поэзии.
А для того чтобы стать марксистом, нужно 2-3 года.
То есть для чтения Маркса не было времени. А из
вторых рук принимать творчество Маркса Белому
не хотелось.
То есть Белому надо было знак подать, чтобы быть
включенным в культурное движение. А он стал выяс-
нять, что там у марксизма «за душой». А для этого
ему нужно было непосредственно с ним познакомит-
ся. Нужно было самому добывать знания из живого
опыта. А это трудно. Вот в трудные для человека дни
и возникает симуляция. Умение знать не думая.
русской литературе
I.	А.С. Пушкин. Характер
Вот Михайловское. Усадьба. Здесь жил когда-то
Пушкин. Атам— Тригорское, Вульфы. К ним Пуш-
кин ходил в гости. Ухаживал за девушками.
Пушкин — это наше все. Когда я увидел кушетку,
на которой спал Пушкин, я ужаснулся. На ней трудно
поместить себя и обычному человеку. А здесь «наше
все» — и на маленькой кушетке. В смежной комнате,
на сквозняке.
В любом человеке есть что-то наигранное, де-
ланнное. Пушкин абсолютно естествен. Он, как ба-
бочка, не может не делать то, что делает. Бабочка
летит. Пушкин пишет стихи. Веселится. Или грустит.
Ну и грусть у него какая-то веселая, легкая, без исте-
рики. Не как у Достоевского.
Он никого не представляет, ни от кого не зависит,
нигде не служит. Пушкин разгуливает сам по себе.
Он свободен, и его мало волнуют всякие права, «от
коих не одна кружится голова».
И мало горя мне, свободно ли печать
Морочит олухов, иль чуткая цензура
В журнальных замыслах стесняет балагура.
Все это, видите ль, слова, слова, слова.
70*	ф, Гиренок. Удовольствие мыслить иначе
Так уж повелось, что одни зависят от царя, от
власти, другие — от народа. Но разница между ними
случайная, не важная. Пушкин ни от кого не зависит.
Вот что он говорит:
Не все ли нам равно? Бог с ними.
Никому
Отчета не давать, себе лишь самому
Служить и угождать; для власти, для ливреи
Не гнуть ни совести, ни помыслов, ни шеи;
По прихоти своей скитаться здесь и там...
... вот счастье! вот права...
Конечно, человеку легче в стае, в группе. Но за
эту легкость нужно платить обязательствами перед
корпорацией, т. е. своей свободой. Пушкин не чело-
век команды. Не элемент коллективного действия.
Его душа уже сама по себе соборна, ибо не тожде-
ственна себе. Свобода существует только в момент
твоего действия на самого себя. Она не существует
в пространстве воздействия на другого. И Пушкин
не сразу понял эту истину. И он глаголом жег сердца
людей. Вот как Пушкин описывает свой опыт сеятеля
свободы:
Свободы сеятель пустынный,
Я вышел рано, до звезды;
Рукою чистой и безвинной
В порабощенные бразды
Бросал живительное семя —
Но потерял я только время,
Благие мысли и труды...
Сеять свободу, т. е. вращать глазами и пытаться
изменить мир к лучшему, — значит попусту теряп
время. Свобода уже есть внутри тебя, и ты волен ее
принять. Как волен и отказаться от нее. Если ее нет
у тебя, то ее и не будет. Единственное, что тебе нуж
но для поддержания своей благопристойной незави
симости — это, говорит Пушкин, деньги. Но если теб(
...О русской литературе
• 71
не очень дорога благопристойность, то ты можешь
отказаться и от денег.
Сам по себе человек глуп, жаден и зол. Поэтому
сначала о людях нужно думать самое плохое, что мож-
но вообразить. А потом видно будет. Давая наставле-
ние своему брату, Пушкин говорил ему: Лева, презирай
людей, но самым вежливым образом. Будь холоден со
всеми. Не фамильярничай с начальством. И самое глав-
ное, не будь дураком, не проявляй услужливости, а так
же обуздывай свое сердечное расположение. Никогда
не принимай одолжений, не обольщайся дружбой, ибо
тебя все равно обманут, подведут. И, конечно, не за-
бывай умышленных обид. На оскорбление же не отве-
чай оскорблениями, будь немногословен. Лучше мол-
чи. И, ради бога, не делай долгов, терпи нужду. В чем
смысл этого наставления Пушкина? В том, что он пред-
упреждает брата о коварстве мира наличного, о том,
что в этом мире нет свободы, но есть соблазны. Этот
мир может поймать тебя и связать, сделать зависимым.
Пушкин — не демократ. Пушкин умный человек.
Он певец империи. Его даже масоны не сумели изме-
нить. В «Зеленой лампе» он оказался случайно. Во
время польских событий Пушкин всем сердцем желал
скорейшей победы русскому оружию. «Бунт и рево-
люция, — признавался Пушкин в письме к масону
Вяземскому,— мне никогда не нравились». Русская
жизнь — грустная вещь. Чего стоит одно только наше
исконное презрение к мысли. Уже от одного этого
можно прийти в отчаяние. Ведь любая мысль — это
целая философия. А она с неба не падает. Пушкин
вынужден признать, что философия по-русски еще
не изъяснялась. Да и сам русский язык наполовину
состоит из иностранных слов.
Пушкин — православный. Это не Чаадаев, любитель
низостей папизма и ярый критик византизма. «Ах, мой
друг, — писал ему Пушкин, — разве сам Иисус Христос
не родился евреем? И разве Иерусалим не был притчей
во языцех? Евангелие от этого разве менее изумитель-
но?» Чаадаев хотел Христа сделать католиком и масо-
ном. Пушкин был против этого.
72 •	ф. Гиренок. Удовольствие мыслить иначе
Пушкин — монархист, консерватор. У него цен-
зор — царь, а не какой-нибудь глупый чиновник.
Вместе с тем Пушкина невозможно представить по-
литкорректным. Он хулиган, хотя и не такой, как
Есенин. В «Гаврилиаде» Пушкин богохульствует. Его
Дева Мария говорит:
«...Один, два, три! — как это им не лень?
Могу сказать, перенесла тревогу:
Досталась я в один и тот же день
Лукавому, архангелу и богу ж
И в то же время Пушкин различает любовь от Бога
и любовь как мелкое чувство. Вот у Татьяны Лариной
любовь дарована небесами. Она не встречает слу-
чайно Онегина и затем в него влюбляется. Она сразу
узнает в Онегине того, кого она любит, т. е. она уже
мистическим образом знает. Для Онегина любовь —
это времяпрепровождение, для него любить — зна-
чит волочиться.
В красавиц он уж не влюблялся,
А волочился как-нибудь;
Откажут — мигом утешался;
Изменят — рад был отдохнуть.
Он их искал без упоенья,
А оставлял без сожаленья...
Женщина для Пушкина — это мотылек, лилея.
У нее душа легкая, ветреная. «Не чисто в них вообра-
женье: не понимает нас оно, и, признак Бога, вдохно-
венье для них и чуждо, и смешно».
Нельзя сказать, что Пушкин умен. Пушкин мудр.
В нем говорит голос дословного. Что-то ясное и про-
стое. Вот наша Родина. Россия. Как не прийти в уны-
ние от того, что она делает! Или что с ней делают.
В чем ее смысл? Зачем она? Нет ответа на эти вопро-
сы? Иду к Пушкину. Читаю:
Хоть убей, следа не видно;
Сбились мы.
...О русской литературе
• 73
Что делать нам!
В поле бес нас водит, видно,
Да кружит по сторонам,
А вот и ответ:
Два чувства дивно близки нам —
В них обретает сердце пищу —
Любовь к родному пепелищу,
Любовь к отеческим гробам.
Пока мы еще слышим эти слова Пушкина и откли-
каемся на них, все не так страшно. Еще ничего не поте-
ряно. Но ведь звук этих слов заглушают голоса граждан
мира. «О чем шумите вы, народные витии?» — спраши-
вал эти голоса Пушкин. Теперь уже можно сказать:
да все о том же. О правах, о свободе, о равенстве, о
гуманизме. И еще о Западе и Востоке, о России, и Ев-
ропе. Что говорит нам Пушкин? Не слушайте никого.
Наш спор давно судьбою взвешен. Россия не Европа.
Оставьте нас. Какое ваше дело, сольются или не соль-
ются в русском море славянские ручьи. «И ненавидите
вы нас...» Эти слова Пушкина, обращенные к Европе,
повторит Данилевский в «России и Европе» и объяс-
нит причины. Но пройдет время, и клеветники России
придут к власти в России и русская земля станет рос-
сиянской землей. И мы перестанем понимать, чем друг
отличается от врага. И слово русского царя будет бес-
сильно для Европы.
Пушкин и Чаадаев: Ум в поисках Слова
Россия, как компьютер, зависла в ожидании пере-
мен. Время идет, а наша история остановилась. Она
застряла где-то между Пушкиным и Чаадаевым, вы-
нуждая нас к существованию в режиме неизвлечён-
ных смыслов. У нас по-прежнему нет ответов на во-
просы о том, кто мы и с кем мы: с Пушкиным или с Ча-
адаевым. Эта тема является болезненной для нашей
культуры. Она нервирует нас, заставляет горячиться.
74 •	ф. Гиренок. Удовольствие мыслить иначе
И делать глупости. В смысле истории мы все еще на-
ходимся в XIX веке. И с Пушкиным, и с Чаадаевым.
Лицеист и гусар
Пушкин и Чаадаев познакомились в 1816 году
в Царском селе у Карамзина. Пушкин учился, Чаада-
ев служил в гусарском полку. Они сошлись, как лед
и пламень. С одной стороны, восторженный лицеист
по прозвищу «Француз», с другой— герой войны
1812 года. Пушкин смотрел на Чаадаева как на про-
рока, на мудреца, недремлющая рука которого могла
в любую минуту поддержать его. Но как смотрел Ча-
адаев на Пушкина?
О писателях принято судить по их сочинениям.
Что можно сказать о Пушкине? Ничего. По словам
Гоголя, каждый поэт отражается в своих стихах.
Один Пушкин — исключение. Он все время от нас
куда-то ускользает. Его нельзя застать врасплох,
увидеть таким, какой он есть. Поди улови его харак-
тер, если он в одном месте показывает себя одним
образом, в другом — другим. Характер Пушкина по-
тому и светоносен, что он дипластичен, эмоционален.
Амбивалентность Пушкина разогревает его до состо-
яния плазмы. Пушкин двусмыслен, изменчив. Он жи-
вой. Чаадаев схематичен, однообразен, как застыв-
шая кора огненной лавы.
Первый сумасшедший
У нас, у русских, есть странные символы: Царь-
пушка, которая ни разу не стреляла, Царь-колокол,
который никогда не звонил. И еще у нас есть великий
писатель, который ничего не написал. Это Чаадаев,
который в одном из писем брату признался: «Слов
ни на что не нахожу и с досадою бросаю перо». В дру-
гом письме Чаадаев заговорит уже о своей полной
бессловесности, вновь с досадой повторяя: «Сколько
ни брался за перо, ни строчки не могу написать»1.
1 Чаадаев П.Я. Сочинения. М., 1989. С. 311.
...О русской литературе
• 75
Тем не менее Чаадаев точно знает, что он фи-
лософ, мыслитель, которого высоко ценит сам
Шеллинг. Но философии нужны слова, много слов.
А у него их нет. Поэтому Чаадаев, как святой, вы-
нужден философствовать без слов. Но Бог милос-
тив, и в мире появился Пушкин с чудесным даром
слова. Чаадаев и обратился к Пушкину, мол, Пуш-
кин, ты мне нужен, ты ведь слово, а я — ум. А уму
никак нельзя без слова. Давай соединимся, давай из
твоих слов построим железную дорогу, по которой
помчится паровоз моего ума. «Нам суждено быть
вместе!»— восклицал Чаадаев2. Но Пушкин отне-
кивался, уклонялся от союза. О чем Чаадаев сожа-
лел. «Это несчастье, мой друг, — написал он Пуш-
кину в 1831 году, — что нам не пришлось в жизни
сойтись ближе»3. Я думаю, что это хуже, чем не-
счастье. Это судьба философии в России.
Там, где в Европе философу достаточно было
слова, в России нужно было поставить на кон жизнь.
В России философия сопряжена с сумасшествием.
И первым в ряду сошедших с ума стоит Чаадаев.
Масоны
В России не всегда были партии. Раньше их за-
меняли масонские ложи. Их знаки и сегодня можно
встретить везде, даже в Кремле и Донском монас-
тыре. Кругом циркули, мастерки и глаза, вписанные
в треугольник.
В окружении Пушкина, пожалуй, только Ари-
на Родионовна не была членом тайного сообщества.
Отец — масон. Дядя — масон. Друзья-декабристы —
масоны. Хромой Тургенев, как и его брат, — тоже
масоны. Говорят, Вяземский положил в гроб Пушки-
на перчатку как знак признания его братом по ложе.
Масоны — это наши учителя, сеятели идеи равенства,
братства и свободы. Пушкин — их нежный плод, легко
ранимое создание. В 1817 году он написал Чаадаеву:
2 Чаадаев П.Я. Указ. соч. С. 351.
3 Там же.
76 •	ф. Гиренок. Удовольствие мыслить иначе
Товарищ, верь: взойдет она,
Звезда пленительного счастья,
Россия вспрянет ото сна,
И на обломках самовластья
Напишут наши имена!
При чтении этого послания мне чудится Пушкин
с циркулем, Чаадаев с мастерком, под ними — об-
ломки, над ними — всевидящее око звезды и надпись
«Товарищи на стройке». Ода «Вольность» — это, на
мой взгляд, масонская идея в восприятии Пушкина,
ее материализованный смысл. В ней Пушкин говорит
так, как будто это юный Гайдар стреляет в тамбов-
ских крестьян:
Самовластительный Злодей!
Тебя, твой трон я ненавижу,
Твою погибель, смерть детей
С жестокой радостию вижу.
Конечно, от православия здесь у Пушкина нет ни-
чего. Это не неистовство протопопа Аввакума. Здесь
Русью совсем не пахнет. Здесь витает дух вольных ка-
менщиков. По наблюдениям Ивана Ильина, Пушкин
двигался от революционного бунтарства — к свобод-
ной лояльности, к мудрой государственности. Ма-
сонский дух «Арзамаса» рассеялся уже к 1825 году,
в октябре которого Пушкин написал:
Ура, наш царь! так! выпьем за царя.
Он человек! им властвует мгновенье.
Он раб молвы, сомнений и страстей;
Простим ему неправое гоненье:
Он взял Париж, он основал лицей,
А через два месяца декабристы вышли на Сенат-
скую площадь. И Пушкин мог быть с ними. «И я бы
мог»,— написал Пушкин на страницах рукописи
«Евгения Онегина», пометив среди нарисованных им
профилей Пестеля, Кюхельбекера и Рылеева свой. На
...О русской литературе
• 77
прямой вопрос Николая I: где бы он был 25 декабря,
Пушкин так же прямо заявил: на площади. Но, я ду-
маю, не потому что он якобинец, а в силу благород-
ства и личного достоинства.
Дед
Чаадаев имел восьмую степень посвящения в ма-
сонские тайны. Его дед, князь Щербатов, тоже не чер-
носотенец, а очень влиятельный масон, он увлекался
утопиями, переводил социалиста Фенелона, а также
написал «Путешествие в землю Офирскую».
Что же хотели масоны? Прежде всего раздавить
гадину, то есть церковь. Они хотели построить соци-
ализм консервативного типа, создать светское госу-
дарство. Для этого им надо было освободить госу-
дарство от пут христианской веры, а также от связи
государства с народными традициями, с националь-
ными элементами общества.
Для Щербатова православие — это отсталое умо-
начертание, идиотизм деревенской жизни, который
должен быть заменен рациональным вероисповеда-
нием. Если Щербатов возлагал надежды на естест-
венную религию, то его внук Петр Чаадаев доволь-
ствовался малым. Он жаждал замены православия
католицизмом. Идеи князя Щербатова нашли свое
отражение в «Философских письмах» его внука,
Петра Чаадаева.
Разногласия
Пушкин прочитал первое философическое пись-
мо Чаадаева еще в 1830 году, упомянув о нем в своем
письме к Погодину. Прочитал и промолчал. В 1836 го-
ду Чаадаев, пытаясь сделать себя более известным,
опубликовал письмо в «Телескопе». Пушкин очень
удивился. Зачем он интимные мысли выставил на все-
общее обозрение. Ведь они написаны им частному
лицу. Пушкин был недоволен. Впрочем, как заметил
Тургенев, вся Москва опрокинулась на Чаадаева. Все
78 •	ф. Гиренок,. Удовольствие мыслить иначе
стали его критиковать. Даже друзья, ибо Чаадаев не-
явное сделал явным вслух заговорив о том, о чем сле-
довало бы молчать. Масоны знают, что многие вещи
надо делать тихо, негромко, за ширмой.
А что же Пушкин? Он как всегда гуляет сам по себе.
Он не охотник, чтобы устраивать облаву, а Чаадаев —
не зверь, которого надо обложить. Было бы странно,
если бы Пушкин вместе со всеми в одном порыве него-
дования кричал Чаадаеву: «ату его». Это был бы уже
не Пушкин, а Евтушенко или Вознесенский.
Пушкин не согласен с Чаадаевым, но говорит ему
об этом мягко, доброжелательно. Да, разъедине-
ние церквей отделило нас от Европы. Но у нас свое
особое предназначение. Если бы наши пространства
не поглотили татар, то мы бы не спасли Европу. Та-
тары — это не мавры. Они не принесли нам алгебру.
Не научили нас читать Аристотеля. От татар у нас не-
свобода, деспотизм и жестокость.
Да, наше духовенство отстало, но не в религиоз-
ном смысле, а в том, что оно носит бороду. Вот и все.
Петр I обрил бояр. А народ отстоял бороду и каф-
тан. И был доволен своей победой, глядя равнодуш-
но на обритых бояр. И духовенство было с народом.
Не университетам, а монахам мы обязаны своим про-
свещением. Православие — это не то, что вылилось
из грязного истока христианской веры, это черта рус-
ского народа. То, что мы сами в себе открыли, взяв из
христианства то, что у нас уже было. Поэтому дело
не в православии, не в том, что оно нас отделяет от
Европы. В конце концов православная Греция— это
тоже Европа, а не Азия.
Разве можно говорить, что у нас нет истории, что
мы исторически ничтожны, что Россия сонная, немая
и пассивная. У нас другая история. У нас Петр I — это
целая всемирная история. Правда, его реформы об-
рекли духовных лиц на бедность и невежество, родив
в народе презрение к попам. До Феофана Прокопо-
вича склонного к католицизму, и Стефана Яворско-
го, малоросса, заражённого протестантизмом, у нас
были патриарх и поместный собор. И была собор-
...О русской литературе
• 79
ность, симфония властей, которую Петр по научению
Лейбница заменил коллегиальностью.
Но Петр I — царь, а царей не выбирают: они ни-
сходят к нам. В России общие дела граждан вел царь,
то есть человек родившийся с этим правом. Царь —
помазанник Божий. Бог определяет ту душу, кото-
рая должна родиться и быть монархом. Демократия
же позволяет заниматься общими делами частным
лицам, и поэтому она делает возможным, чтобы об-
щие дела велись в частных интересах какого-либо
лица. Следует заметить, что если закон формален, то
сознание чиновника неформально. Следовательно,
оно корыстно. Чтобы избежать корысти, демокра-
тии нужно деперсонализировать правоприменение,
формализовать действие так, чтобы любой его мог
исполнить. А это значит, что если все люди равны, то
и кухарка может управлять государством. То есть де-
мократия колеблется в исполнении общих дел между
корыстью и некомпетентностью.
Поэтому Пушкин называет демократию «забавой
взрослых шалунов». К коим, видимо относился и Ча-
адаев.
Пушкин — империалист
В России было два человека, которые говорили
о том, что Пушкин — самый умный человек России.
Это Николай I и Чаадаев. Царь — цензор Пушкина.
Он не в счет. Ибо он сразу понял, с кем имеет дело.
А вот Чаадаев не сразу признал Пушкина. Ведь он
и сам не дурак. У него авторитет, его уважают. Его
первое философское письмо рассматривалось мно-
гими как луч света в темном царстве, как выстрел
в ночи. Хотя какой это выстрел, если все, что написал
Чаадаев, проговаривалось в беседах в домашнем кру-
гу среди близких.
Герцен, глядя на Россию из Лондона, видел в Чаа-
даеве единственного оставшегося после декабристов
борца за свободу. Хотя когда и с кем боролся Чаада-
ев, так до сих пор и неясно. Чаадаев легко согласился
80 •	ф, Гиренок,. Удовольствие мыслить иначе
сыграть выпавшую ему роль легального диссидента.
Все тот же Герцен, имея ввиду Чаадаева, говорил:
вот, смотрите, в России страдает всякий, кто не хочет
быть скотиной, кто хочет жить по-человечески. Като-
лик де Кюстин поддакивал Герцену и хвалил Чаада-
ева за смелость, с которой он критиковал греческую
веру в пользу католицизма.
Затем случилось страшное: Пушкин написал
«Клеветникам России» на взятие Варшавы русскими
войсками. Масоны всполошились, заерзали как пауки
в банке, проведя заседания своих лож, подготовив ре-
акцию общественного мнения. Рупором этого мнения
.стал Вяземский, друг Пушкина. Офицер, герой мно-
гих сражений, человек, под которым во время войны
с французами были убиты две лошади, а он не покинул
боевых порядков. Вяземский назвал стихи Пушкина
промахом, ошибкой. Нам,— говорил он,— надоела
географическая фанфаронада. Ну, разлеглась Рос-
сия от Перми до Тавриды. И что? Чем же здесь мож-
но хвастать? Ведь у нас от мысли до мысли пять тысяч
верст. Конечно, никаких мыслей в патриотических
стихах Пушкина Вяземский не видел. А Чаадаев уви-
дел и назвал Пушкина первым умом России и ее нацио-
нальным поэтом, который связал ум со словом.
По характеристике Пушкина, Вяземский принад-
лежал к людям, не любящим Россию, критика прави-
тельства — это так, для отвода глаз. Конечно, Вязем-
ский — это не Печорин, не настоящий либерал. Что-
бы быть настоящим либералом, нужно понимать, как
сладостно Россию ненавидеть.
Кавказ
В XIX веке Россия вела войну на Кавказе. С одной
стороны воевала империя, с другой — свободолюби-
вые дикие горцы. Пушкин мог, как либерал, выступить
в защиту малых народов, встать на площадь. Но он
не встал, не выступил с протестом на Сенатской пло-
щади, не обратился за поддержкой к Европе. Пушкин
поддержал империю, ее цивилизаторскую функцию.
...О русской литературе	• 81
Ибо вместе с империей на Кавказ пришли самовар,
книги и христианские проповедники.
Самосостояние
В 1830 году во Франции происходила очередная
революция. Чаадаев следил за событиями, ждал вес-
тей, нервничал, ночи не спал, все думая, что же с ми-
ром там происходит, куда он идет и к чему. «У ме-
ня, — писал Чаадаев Пушкину, — навертываются
слезы на глаза, когда я вижу, что покой мира закон-
чился и счастье народов расстроилось»4.
Пушкин тоже видел, что происходит во Франции,
но слезы на глаза у него не навертывались. Почему?
Потому что для Чаадаева Россия — это пустыня,
а Европа — это центр мира, мировая цивилизация.
Для него имеет значение истина и не имеет значения
место, в котором ты родился и живешь. У Пушкина
другой взгляд на мир. Он пишет:
Два чувства дивно близки нам —
В них обретает сердце пищу —
Любовь к родному пепелищу,
Любовь к отеческим гробам,
В них основано от века
По воле Бога самого
Самостоянье человека,
Залог величия его.
Вот есть эти два чувства и ты стоишь на своих но-
гах, у тебя есть родина и ты самостоятелен. И тогда
Франция оказывается от тебя далеко, и есть вещи, ко-
торые тебя не касаются. А если у тебя нет этих чувств,
если у тебя нет самостояния, то тогда ты оказыва-
ешься величиной, производной от событий, не тобой
устроенных, не в тебе коренящихся. Чаадаев — без
самостояния.
4 Чаадаев П.Я. Указ. соч. С. 354.
82 •	Ф. Гиренок,. Удовольствие мыслить иначе
Он пишет Пушкину о важности идей Сен-Симо-
на, о мудрости Провидения, которое устроило цар-
ство Божие в Европе, о том, что мир разумен, раци-
онален, и что войн больше не будет. Разве что будут
смешные воины, что поток крови людей благодаря
Европе остановлен. Пушкин читает все это с какой-
то отстранённостью и молчит, подбираясь к истории
Пугачевского бунта.
«Бунт и революции мне никогда не нравились», —
говорил Пушкин Вяземскому еще в 1826 году. Любые
изменения в обществе хороши, если они происходят
от одного улучшения нравов, от воздействия себя
на самого себя. Революции же происходят от того,
что люди хотят изменить мир, не меняя самих себя.
Любые изменения в обществе возможны, если они
не ставят под вопрос существование государства.
Чаадаев же тем и знаменит, что поставил под вопрос
само существование России.
Наше все
Петр I расколол Россию на части, на верх и низ,
на левое и правое. Сами собой эти части уже не дер-
жались вместе. Чтобы их удержать, нужна была
не культура, а власть, государство. В Пушкине эти
части соединились. В нем идея свободы опиралась на
имперскую идею.
Империя — это единозаконие, отсутствие при-
вилегий. Свобода рождается вовне как привилегия
немногих. Империя не церемонится с внешней сво-
бодой. Не видит в ней особой ценности, оставляя
возможность для актуализации внутренней свобо-
ды. Внутренняя свобода может быть без внешней.
Она самоценна. Это не привилегия, а произвол.
Бремя, от которого трудно отделаться, ибо оно со-
стоит в воздействии себя на самого себя. И в этом
действии ты ни от кого не зависишь. В том числе
и от себя. «Ты сам свой высший суд» — так форму-
лирует Пушкин принцип актуализации внутренней
свободы.
...О русской литературе
• 83
Действовать свободно — значит действовать по
совести. «Жалок тот, — говорит Пушкин, — в ком
совесть нечиста». Свобода не невинна. Она губитель-
на для тех, кто не может выдержать ее абсурд, не мо-
жет пробиться через её хаос и произвол. Государ-
ство — это всегда стеснение свободы и одновремен-
но обуздание зла и произвола. Не может быть так,
чтобы государство стесняло свободу и одновременно
не обуздывало зло.
Для Пушкина свобода — это «по прихоти своей
скитаться здесь и там». Это свобода творчества, сво-
бода, рождающаяся внутри него. Для Чаадаева сво-
бода — это по преимуществу политическая свобода
или материальная. То, что рождается и существу-
ет вне его. Без политической свободы жить можно.
А вот без свободы внутренней жить нельзя. «Не до-
рого ценю я громкие права», — говорил Пушкин.
Но, когда царь, избрав в качестве примера Вальте-
ра Скотта, стал учить его, как ему нужно писать «Бо-
риса Годунова», Пушкин возмутился. Никто не имеет
права вмешиваться в процесс творчества. Оно долж-
но быть свободным. Иным образом оно просто не су-
ществует. Никакая цензура не смеет касаться и се-
мейной переписки, ибо на ней также лежит печать
внутренней свободы.
Чаадаев олицетворяет свободу, которая ведет не-
прерывную войну с государством. И в этом смысле он
может быть поставлен в связь с русской интеллиген-
цией. Пушкин не имеет никакого отношения к рус-
ской интеллигенции, совместив в себе идею империи
и свободы.
Народ
Чаадаев смотрел на русский народ косо. Вот ита-
льянцы или французы хороши. У них даже простые
лица «одушевлены и выразительны»5. Анаши лица
угрюмые, немые. «Там, в Европе — кругозор, здесь,
5 Чаадаев П.Я. Указ. соч. С. 23.
84 •	ф. Гиренок. Удовольствие мыслить иначе
в России — бессмысленность жизни без опыта». Мы,
по словам Чаадаева, относимся к народам, стоящим
на самых низших ступенях социальной лестницы.
Что, видимо, Пушкина задевало. Ведь обидно стоять
внизу социальной лестницы.
У Пушкина тоже нет никаких иллюзий насчет на-
рода. Народ — это чернь, которая
...Легко пустой надежде предана,
Мгновенному внушению послушна,
Для истины глуха и равнодушна,
А баснями питается она.
Наш народ как будто окаменел в своей бесчувст-
венности. Так, Пушкин в отчаянии говорит:
Нет, милости не чувствует народ:
Твори добро — не скажет он спасибо;
Грабь и казни — тебе не будет хуже.
И все же Пушкин не Чаадаев. Чаадаев, имей он день-
ги, с удовольствием бы уехал к тем народам, которые он
нежно полюбил, и легко бы оставил свой, который он
мудро возненавидел. «Клянусь честью, — писал Пуш-
кин Чаадаеву, — что ни за что на свете я не хотел бы пе-
ременить отечество или иметь другую историю, кроме
истории наших предков, какой нам Бог ее дал»6. Хотя
и он и в юности мог в запальчивости сказать: «Я прези-
раю мое отечество с головы до ног».
Резюме
У Пушкина была Арина Родионовна, у Чаадаева
ее не было. Поэтому у него не было вкуса к русской
жизни, и он не мог сказать: «здесь русский дух, здесь
Русью пахнет». Однажды Пушкин ехал вместе с анг-
личанином и, как всякий русский, немного лебезящий
перед иностранцем, сказал вслед проходящему мимо
6 Чаадаев П.Я. Указ. соч. С. 523.
...О русской литературе
• 85
мужику: «Какое это несчастье — быть рабом». Англи-
чанин, изумившись, воскликнул: «Да где же вы видите
рабство? В его поведении ни тени рабского унижения!»
В последствии Пушкин повторил это уже от своего
имени. В «Путешествии из Москвы в Петербург» Пуш-
кин писал: «Взгляните на русского крестьянина: есть
ли и тень рабского унижения в его поступках и речи?
О смелости и смышлености и говорить нечего... В Рос-
сии нет человека, который бы не имел собственного
жилища. Нищий, уходя скитаться, оставляет свою избу.
Этого нет в чужих краях. Иметь корову везде в Европе
есть признак роскоши, у нас не иметь коровы есть знак
ужасной бедности». Пушкин, в отличие от Чаадаева,
человек достоинства, свободный певец империи.
II.	Н.В. Гоголь. Сущность человека и его грезы
Жил-был Аксентий Иванович Поприщин, мечта-
тель и фантазер. Он был титулярный советник, носил
потертую шинель старого фасона и чинил перья гене-
ралу. У генерала была дочь как ангел. И Поприщин
влюбился в нее. Но она любила балы и предпочла ему
камер-юнкера. Тогда Поприщин возненавидел жен-
щин и камер-юнкеров, которым достается все самое
лучшее в этой жизни.
Вскоре ему стали являться видения, и он попал
в мир симулякров, самоактуализирующихся феноме-
нов. В результате самоактуализации Поприщин по-
лучил имя Фердинанда VIII и стал королем Испании.
Экзекуторы социальной службы поместили его в дом
для сумасшедших. В доме он призвал своих грандов
к спасению луны. И они бы ее спасли, если бы им
не помешали надзиратели.
Надзиратели лечили его болью. Они били его пал-
кой и лили ему на голову холодную воду. Но вылечить
они его не смогли, ибо он был король, они были в его
глазах хуже инквизиции.
Такова история превращения Поприщина в Фер-
динанда VIII, описанная Гоголем в «Записках сума-
сшедшего».
86 •
Ф. Гиренок. Удовольствие мыслить иначе
Сущность Поприщина раскрылась в момент, ког-
да он воскликнул, обращаясь к самому себе: «Отчего
я титулярный советник и с какой стати я титулярный
советник? Может быть, я какой-нибудь граф или гене-
рал, а только так, кажусь титулярным советником?»7
Подобную смуту души испытал и Лебядкин из
«Бесов» Достоевского. «Сударыня, — рассуждал
он, — я, может быть, желал бы назваться Эрнестом,
а между тем принужден носить грубое имя Игна-
та — почему это, как вы думаете? Я желал бы назы-
ваться князем де Монбаро, а между тем, я только
Лебядкин... Я поэт, сударыня, поэт в душе, и мог бы
получать тысячу рублей от издателя, а между тем
принужден жить в лохани...»8
Разочарованием Поприщина заражен и герой
Саши Соколова из «Тревожной куколки», который
вместо того, чтобы родиться в Буэнос-Айресе, ро-
дился в России, говорит по-русски, а не по-испански
и «оказывается неизвестно кем, кем угодно, вернее,
не кем иным, как только самим собой».
Для Поприщина быть самим собой значит гре-
зить, а не служить социальному порядку, элементом
которого Поприщин так и не стал. Повторяя как за-
клинание, то, что он не титулярный советник, Попри-
щин возражал против редукции его самости к соци-
альной роли. Больше всего в своей жизни Поприщин
любил ходить в театр, смотреть спектакль про дурака
Филатку, и лежать на диване, лелея свои иллюзии.
И этим Аксентий Иванович отличался от большинст-
ва нормальных людей, которые делают карьеру, бес-
покоятся о достатке и постепенно матереют, не отли-
чая себя от социальной роли, которую им довелось
исполнять.
Как же служил Поприщин, если служба была ему
в тягость? Видимо, через пень-колоду, без особого
усердия. Ему уже пятый десяток пошел, ему уже на
пенсию пора, а он все еще находится в самом низу
7 Гоголь Н.В. Собр. соч.: В 4 т. Т. 2. М„ 1968. С. 165.
8 Достоевский Ф.М. Собр. соч. Л., 1974. Т. 10. С. 374.
...О русской литературе
• 87
социальной лестницы. Но для Поприщина быть вни-
зу социальной лестницы значит только то, что жизнь
у него еще только начинается, что у него все еще впе-
реди. Что он молод и полон сил. Поприщин не чув-
ствует ритма времени. Поприщин не сделал карьеры
потому, что, как говорит его начальник, у него в голо-
ве полный ералаш и он может запутать любое дело.
Поприщин хочет реванша, головокружительной
карьеры, которая придала бы ему вес, сделала бы
его значительным, заставила бы всех оказывать ему
знаки внимания. Поскольку чины с неба не падают,
постольку для Поприщина оставался только один
выход: галлюцинаторный способ удолетворения сво-
их желаний.
Поприщин с самого начала твердо знает, что он
есть не то, что он есть. Что он не титулярный советник.
Но вот кто он в замысле Божьем, этого он не знал. Это
для него оставалось загадкой. Момент узнавания ста-
нет для Поприщина точкой отсчета его безумия.
Поприщин, несомненно, любит себя и делает все,
чтобы быть в порядке перед самим собой. Себялю-
бие — это первый признак глупости, которая, согласно
Гегелю, является легкой формой помешательства. Был
ли Поприщин глуп? Скорее всего да, ибо ум всякого че-
ловека состоит в том, чтобы согласовывать элементы
субъективного мира с порядком наличного существо-
вания. А вот этим-то согласованием он и не занимался.
У Поприщина, как у всякого себялюбивого чело-
века, есть две логики. Одна касается посторонних.
Другая самого себя. По отношению к другим Поп-
рищин реалист. По отношению к себе он идеалист.
В нем идеалист побеждает реалиста, а восприятие
предмета замещает сам предмет. К примеру, своего
начальника он называет цаплей, хотя тот делает ему
вполне справедливые замечания. А вот своего генера-
ла он считает небожителем, человеком большого ума
и государственных дарований, хотя он скорее всего
глуп как пробка.
Все, что касается его самого, Поприщин помеща-
ет в горизонт согласия с собой. Аксентий Иванович
88 •	ф. Гиренок. Удовольствие мыслить иначе
никогда не противоречит себе. Его ум напрочь лишен
парадоксальности. Все, что может разрушить его
согласие с собой, он тотчас относит к проявлениям
враждебного мира. Недовольство своего начальни-
ка Поприщин объясняет действием зависти. Однако
он не может назвать ни одной причины для зависти.
Хотя его объяснения по-своему осмыслены и логич-
ны. Поприщин чинит перья для генерала и поэтому
сидит в его кабинете. Вот этому факту, полагает он,
и завидуют те, кто лишен такой привилегии. Правда,
титулярного советника используют как мальчика на
побегушках, как слугу, но этого Поприщин не заме-
чает. И самое главное. В кабинет иногда заходит дочь
генерала. И хотя Поприщин всего лишь титулярный
советник, а она генеральская дочь, все же, мечтает
Поприщин, чем бог не шутит, вдруг между ними воз-
никнет роман. Может быть, она потому и заходит
в кабинет, чтобы послать ему благосклонный взгляд.
Ведь нет же никаких законов природы, которые за-
прещали бы генеральской дочери полюбить титуляр-
ного советника.
Согласие с самим собой стало для Поприщина
тем зеркалом, которое не отражало ничего реально-
го. Созерцая себя в этом зеркале, Поприщин видел
не столько себя, сколько свои грезы, свою мечту, про-
бужденную его самомнением. Поприщин не мог го-
ворить о себе на языке истины, не мог видеть себя со
стороны сознания, ибо его переживания еще не рас-
пались на предмет и на язык описания, не зависимый
от предмета. Поприщин не мог видеть себя объектив-
но в социальном пространстве и времени, так как его
Я было еще недостаточно пустым. Оно не стало нейт-
ральной точкой отсчета его взгляда. Вместо Я у него
работал механизм отложенной эмоции, отсроченной
грезы. Эта отсроченность разрушала чистоту рефлек-
сивного экрана отражения реальности. Содержатель-
ное Я — это сумасшедшее Я. Отличие героя Гоголя
от героя «Записок из подполья» Достоевского в том
и состоит, что безумие Поприщина развертывалось
в согласии с самим собой, а безумие героя «Записок
...О русской литературе
• 89
из подполья» — в парадоксальном несогласии с со-
бой. В первом случае мы имеем дело с безумием без
бреда. Во втором мы видим бред без безумия. Попри-
щин как ребенок. Его безумие разновидность детства,
следствие пропущенной возможности взросления.
Все началось с кареты, вернее с дочери генера-
ла, которая ехала в карете. Вот этого факта, внеш-
не ничтожного, случайного, достаточно было для
того, чтобы запустить механизм внутреннего са-
мовоздействия, благодаря которому Поприщин
ясно и отчетливо услышал невозможное: разговор
между собаками. У Поприщина начались галлюци-
нации, видения. Он влюбился, ибо любовь — это не
что иное, как социально приемлемая галлюцинация.
Позже, гораздо позже Аксентий Иванович узнает,
что женщина может любить только черта, а не че-
ловека. И этой истине он уже не изменит никогда.
Ибо лучше ходить в театр за иллюзиями, чем лю-
бить женщину. Ибо любовь к ней — беспричинная,
а все беспричинное по смыслу своему есть нечто
безумное. Я Поприщина — это Я без Другого. Поп-
рищину никакой другой не нужен, ибо этот Другой
лишает его Я безумия. Он знает только один тип
разговора: это разговор с самим собой, в котором
рождается не истина, а Другой.
Резюме
Человек становится природой для самого себя
лишь в той мере, в какой он способен грезить. Такой
природой стал для самого себя Аксентий Иванович
Поприщин. У Поприщина нет никакой иной приро-
ды, кроме грез. Его грезы — это сущность, которая
сама себя раскрывает и показывает. О том, что бывает
с теми, у кого она раскрывается, говорит финальный
монолог героя. «Боже! Что они делают со мной! Они
льют мне на голову холодную воду! Они не внемлют,
не видят, не слушают меня. Что я сделал им? За что они
мучат меня? Чего они хотят от меня бедного? Что могу
дать я им? Я ничего не имею. ...Спасите меня! Возьми-
90 *Ф. Гиренок. Удовольствие мыслить иначе
те меня! Дайте мне тройку быстрых, как вихорь, коней!
Садись, мой ямщик, звени, мой колокольчик, взвей-
тесь, кони и несите меня с этого света»9.
На этом свете нет места тем, кто воображает
и грезит. Объективная реальность льет нам на го-
лову холодную воду, выбивает из нас наши смыслы,
нашу субъективность, заставляя нас говорить на язы-
ке другого, отказавшись от самоименования. После
пронзительного финального монолога кажется, что
Фердинанд сломался и готов остаток жизни провес-
ти в качестве титулярного советника Поприщина. Но
Гоголь есть Гоголь. Он и здесь показал нам кукиш,
захихикал, а потом отвернулся, вложив в уста Фер-
динанда бессмысленную фразу: «А знаете ли, что
у алжирского дея под носом шишка?»10 И не понятно,
кто к нам обращается, Гоголь или Фердинанд. А это
значит, что в мире всегда будут те, кого порядок на-
личного не сможет излечить от грез болью. Их единст-
венным упованием остается надежда на абсурд, ко-
торый может подарить им смысл. Ведь грезы челове-
ка — это его самораскрывающаяся сущность.
III.	Страсти по Л.Н. Толстому
Толстой — это вечная антиномия. У него дом
в Хамовниках, а он говорит, что он бездомен. У него
есть Ясная поляна, а он хочет на жизнь зарабатывать,
как крестьянин. Ты ему, как Фет можешь дать шесть
рублей, а он тебе может сшить хромовые ботинки на
заказ. Толстой промышлял сапожничеством. Он хо-
тел быть оседлым. А умер, как кочевник, в пути, по
дороге, которая ведет дальше цели.
У Толстого не сложились отношения с наукой.
И поэтому у него сложные отношения с наукой. Он ее
недолюбливал. И не потому, что он не учился в уни-
верситете. Он учился, да недоучился. Бросил его.
В офицеры пошел. А вот, например, Тургенев не бро-
’ Гоголь Н.В. Там же. С. 185.
10 Там же.
...О русской литературе	• 91
сил университет. Тургенев образованный. У него два
диплома. Он полный специалист. Он наш резидент во
Франции, и у него генеральское звание. Толстой ему
завидовал. А Тургенев на Толстого смотрел свысока.
Тургенев — барин. Толстой — мужик и мужик косил-
ся на барина и окосел в косноязычные ремесла.
Толстой жил в то время, когда наука и просве-
щение разошлись. Между ними появилась трещина,
зазор. И этот зазор заполонился на какой-то миг
просвещающим светом морщин мужика. Морщины —
складки на поверхности тела крестьянина — просве-
щают светом глубокого. Наука эти складки разглажи-
вает. Она производит абсолютно гладкий ум интел-
лигенции. Толстой это заметил. И испугался. И пе-
рестал писать о декабристах. Что о них писать? Они
французы. Толстой не интеллигент. Он с народом,
а народ — это сморщившаяся поверхность тела крес-
тьянина. След встречи с землей. Морщины — плата
за глубину дословного. Народ чарует и очаровывает.
Он очаровал Толстого и Толстой умер в очаровании,
предложив народу новый завет.
Толстой — это наша философия. У Толстого есть
рассказ «Холстомер», в котором жизнь человека пред-
ставлена глазами лошади. И это необычно узнать, что
думает лошадь, глядя на тебя. Так вот Толстой — это
наше отстранение от жизни, это наша умная лошадь,
глазами которой мы можем иногда посмотреть на
себя.
Поздний Толстой — это наша мрачная филосо-
фия. В ней много аскетического и мало веселого. Все
есть в Толстом: и христианство, и язычество. Они
в нем, как кошка с собакой, мирно уживались. Еще
будучи молодым, Толстой хотел создать новую рели-
гию, ощутив в себе силу пророка. Поздний Толстой
эту свою дерзость осуществил, предложив людям
свой Новый Завет. «Власть тьмы» Толстого нельзя
читать без ужаса, переходящего в отвращение к че-
ловеку. Это как приложение к «Московскому комсо-
мольцу». В нем описываются измены, обман, интриги.
После «Власти тьмы» ты легко соглашаешься с мыс-
92 •
Ф. Гиренок. Удовольствие мыслить иначе
лью о том, что женщина — исчадие ада, порождение
дьявола. Что от нее в мире зло. Мужчина — это так,
флюгер, величина, устремленная к нулю, вещь не са-
моценная. Он либо как Петр из «Власти тьмы», боль-
ной и старый, либо, как Никита, молодой, глупый
и трусливый. А рядом с ними женщины: умные, хит-
рые, властные. Они всем заправляют и за всех реша-
ют. Анисья травит своего мужа, как крысу. Спокойно
и расчетливо. Ей помогает Матрена, мать ее любовни-
ка. Приемная дочь Анисьи, Акулина, забеременела от
возлюбленного матери. Ребенка, которого она роди-
ла, убивают все вместе, вчетвером. На женщинах это
убийство никак не сказалось. Они пили, ели и весели-
лись на свадьбе у Акулины. И только бесхребетный
Никита страдал, ибо он не мог предать хруст костей
убиенного ребенка. То есть у него были проблемы
с памятью, а не с чувством вины. За это, видимо, Тол-
стой заставил его покаяться, а потом отправил в Си-
бирь, на каторгу.
Все люди делятся Толстым на тех, кто знает о сво-
ем одиночестве и тех, кто не знает. В «Иване Ильи-
че» Толстой исследует феномен позднего узнавания
своего одиночества. Сначала у Ивана Ильича жизнь
складывалась удачно. И настолько удачно, что у него
появился тон легкого недовольства правительством,
а это значит, что Иван Ильич перестал пробривать
подбородок и дал свободу бороде расти, где она хо-
чет. Так на лице Ивана Ильича появился знак уме-
ренной либеральности. Затем герой женился. Потом
пошли дети, и жизнь испортилась. Если уж кому-то
привелось жениться, то жизнь надо проводить вне
дома, на работе, среди друзей. Иван Ильич так и сде-
лал, обнаружив у себя затаенную вражду к жене, ко-
торая, во-первых, оказалась ворчливой, а во-вторых,
у нее к тому же дурно пахло изо рта. Однажды Иван
Ильич даже подумал о разводе с ней, но затем эта
мысль куда-то испарилась.
Болезнь пришла к Ивану Ильичу незаметно, тихо,
в сорок пять лет, разгораясь день ото дня. И вместе
с болью к нему пришло сознание одиночества. Для
...О русской литературе
• 93
позднего Толстого адекватным состоянием человека
является, без сомнения, одиночество. Только между
одинокими возможно настоящее общение, то есть об-
щение душ. Как возникает оно у хозяина и работника
в критический момент. У одинокого есть вся полнота
бытия. Но приходит эта полнота с болью. Потому что
ее, полноту, вместить в себя трудно. Публичный че-
ловек не знает тишины одиночества. Он может уеди-
ниться, но он никогда не бывает один. Иван Ильич всю
жизнь соблюдал приличия, делал вид, обменивался
пустыми знаками. А умирание, по словам Толстого,
есть акт неприличный. Смерть, как и истина, анти-
культурна, некоммуникативна. Для того, чтобы люди
могли быть вместе им нужно лгать. Ложь — условие
коммуникации, скрытый нерв любой семейной жизни.
Лгут все, все притворяются: жена, дети, сослуживцы,
доктора, любовницы. Для сослуживцев смерть Ивана
Ильича — это новая вакансия, прибавка к жалова-
нью. Для жены — это возможность вытянуть из казны
все, что можно вытянуть из нее под предлогом смер-
ти мужа. И только боль не лжет. Она всегда говорит
правду. Иван Ильич прожил жизнь не свою, а ту, что
была поименована другим. У поименованного другим
не может быть разговора с самим собой. Не может
быть своей речи. Вот эта невозможность и открывает
пустоту одиночества Ивана Ильича. На мой взгляд,
Толстой в рассказе об Иване Ильиче говорит о том,
что никакое Я не может спрятаться на дне у Другого.
Боль возвращаеттебя к себе. От нее нельзя укрыть-
ся в коммуникативных складках. Ей нельзя солгать.
Иван Ильич искал себя на дне у другого, а нашел себя
у себя в момент смерти.
В пространстве социума нужно все время гово-
рить. Любая остановка речи показывает тебе твою
пустоту. Говорить — значит все время ставить в центр
Другого. Мыслить — это значит умирать, то есть вы-
падать за пределы коммуникативного пространства,
ибо умирать — значит ставить в центр самого себя,
а не Другого. Таков, на мой взгляд, смысл рассказа
Толстого о смерти Ивана Ильича.
94 •	Ф. Гиренок. Удовольствие мыслить иначе
«Крейцерова соната»— это рассказ о том, как
галлюцинирующий человек, раздражая себя своими
галлюцинациями, женился, а затем убил свою жену.
В итоге получилось: один труп, тюрьма и пять несчаст-
ных детей.
Толстой не называет Позднышева аутистом, чело-
веком галлюцинирующим, он называет его эгоистом.
А напрасно. Ведь дело же не в том, что Позднышев себя
любит, а в том, что он не знает реальности, границы
своих фантазмов. Ведь реальность — это то, что тебе
сопротивляется, что не подчиняется логике твоих меч-
таний, с чем ты должен сообразовывать свои желания.
Если бы Позднышев не галлюцинировал, то он бы не лю-
бил. Ведь любовь — это галлюцинация, самообман. А за
самообман надо платить. Герой «Крейцеровой сонаты»
был не готов платить. За свой самообман он заставил
заплатить свою жену, на которой он непонятно поче-
му женился. Просто пришла пора ему жениться, а тут
подвернулась она. И он женился. А кто его жена — он
не знает. Что она думает, он не знает. Да ему и не нужно
этого знать. Позднышев воображает. Он ее изобретает.
И удивляется, когда придуманное не совпадает с тем,
что есть. Позднышев своими фантазмами вводит себя
в заблуждение. В «Крейцеровой сонате» слово дано
Толстым только Позднышеву, убийце. Он лишает сло-
ва его жертву, жену. Мы знаем только то, что подумал
Позднышев, а не то, что подумала его жена. У нее нет
прямой речи. Она дана в изложении рефлексирующего
человека, который живет по формуле: «я думал, что она
думает». То есть Позднышев имеет дело не с женой, а
с образом жены, с галлюцинацией. Он сам спрашивает
и сам же себе отвечает.
Вот, например, как Толстой описывает их первую
ссору. Цитата: «Кажется, что на третий или четвер-
тый день я застал жену скучную, стал спрашивать...
стал обнимать ее, что, по-моему, было все, что она
могла желать, а она отвела мою руку и заплакала.
О чем? Она не умела сказать. Я стал допрашивать.
Она сказала, что ей грустно без матери. Мне показа-
лось, что это неправда».
...О русской литературе
• 95
Она все-таки умела сказать, только он не умел
услышать? Ведь если ему говорят, что грустно без
матери, так, значит, оно и есть. И невежливо думать
иначе. Я привел эту цитату для того, чтобы показать
солипсизм Позднышева, его убежденность в том, что
все, что нужно его жене — это он и его объятия. Но
ей много чего нужно и помимо этих объятий. Ведь по
признанию Позднышева, он был с нею как человек,
без гордыни, без прав и привилегий всего один раз,
когда ранил ее и потом пожалел об этом.
Между героями «Крейцеровой сонаты» труд-
но устанавливалось речевой общение. Им не о чем
было говорить. У них было пятеро детей. Но ничто
их не связывало. Они были неинтересны друг другу.
Между тем в речи соединяются воображаемое и ре-
альное. Герои Толстого научились присваивать тело
друг друга, но не научились говорить. Вот еще одна
цитата из «Крейцеровой сонаты»: «Говорить, быва-
ло, когда мы останемся одни, ужасно трудно. Какая-
то это была сизифова работа. Только выдумаешь, что
сказать, скажешь — опять надо молчать, придумы-
вать. Говорить не о чем было».
Но зачем же убивать, если говорить не о чем?
Зачем было испытывать жену, проверять ее на проч-
ность, как Иова. Да, она любит музыку, ей интерес-
но с музыкантом. Но дело не в музыке, не в сонате
Бетховена, не в том, что она с жиру бесится, что ее
раскормили и что она, — как застоявшаяся лошадь,
с которой сняли узду. Хотя она, может быть, и хочет
вволю нагуляться. Дело в ущербности Позднышева,
в его маленькой душе, в отсутствии у него великоду-
шия. Толстой полагает, что причины убийства лежат
в первом месяце замужества, ибо в этот месяц жена
Позднышева забеременела, а его внешняя связь с нею
продолжалась. То есть они получали удовольствие
вне связи с рождением ребенка. Что, по мысли Толс-
того, было свинством. Но если даже это так, если это
свинство, то почему Позднышев не застрелился, по-
чему он думал о самоубийстве, но не убил себя? По-
чему Толстой убивает не Позднышева, а его жену?
96 •	ф. Гиренок. Удовольствие мыслить иначе
Или вот сцена убийства. Позднышев неожиданно
возвращается домой и находит жену не одну, а вмес-
те с музыкантом. Музыкант понял, что дело плохо,
и бросился убегать. И вот в этот момент Позднышев
думает: прилично или неприлично бежать за ним, за
любовником жены, в носках. И решает, что это будет
смешно. Ибо ему хотелось быть страшным, а не смеш-
ным. И вот всю свою страшность он обратил к жене,
заранее зная, куда он ее ударит кинжалом. Поздны-
шев — убийца. Его надо было бы исследовать на пред-
мет помешательства. Хотя Толстой представляет его
как сторонника идей Николая Федорова.
Где же здесь добро? Ведь добро еще нужно уз-
нать как добро. Но здесь-то и начинаются проблемы.
Здесь возникает то, что Соловьев называет «подде-
льным добром». А Ильин позднее заговорит о самом
ужасном: об изнасиловании добром. Ведь когда гово-
рят, что добро абсолютно, тогда полагают, что есть
трансцендентная перспектива и носители этой перс-
пективы всегда лучше тебя знают, что хорошо и что
плохо. И в этом смысле Толстой, как тиран, принуж-
дает тебя к добру, которое не узнается тобой как
добро. Абсолютное добро — это добро террориста,
аскета и насильника.
Человек должен быть счастлив. Это и есть абсо-
лютное добро. Если он несчастлив, то он виноват.
И ищет причины своего несчастия. Счастливый чело-
век говорит всегда спасибо. Кто счастлив, тот и прав.
А вот какие мысли формулирует Толстой в пос-
лесловии к «Крейцеровой сонате».
1.	Половое общение, не является необходимым
для поддержания здоровья. Эта необходимость —
выдумка науки и врачей;
2.	Половая связь, если она не связана с деторож-
дением, это преступление;
3.	Воздержание желательно и возможно;
4.	Проституция неестественна. Целомудрие выше
распущенности.
Толстой явно симпатизирует купцу, который
в начале рассказа предложил свой рецепт решения
...О русской литературе
• 97
проблемы полов. Суть его такова: в женщине должен
быть страх перед мужем. Любит она его или не лю-
бит — не так важно. Не любит, так полюбит. Женщи-
не спервоначала надо давать укорот, и тогда не бу-
дет ни Крейцеровой сонаты, ни измен, ни ревности,
ни убийства. Все беды от образования. Согласно Тол-
стому, любовь — это эффект от избытка пищи и празд-
ной жизни. Чтобы этот избыток мужчина не направ-
лял на женщину, ее нужно одеть в нескладный капот.
При этом она должна сидеть дома и не выставлять на
всеобщее обозрение свое тело.
Вопреки Толстому современная культура вооб-
ще носит порнографический характер. Она меняет
знаки, выворачивает на изнанку. По словам одного
француза: отныне больше не говорят: «у тебя есть
душа, и ты должен ее спасти», — но говорят так: «у
тебя есть пол, и ты должен знать, как его правиль-
но использовать; у тебя есть бессознательное, и ты
должен научиться его освобождать; у тебя есть тело,
и ты должен научиться им наслаждаться; у тебя есть
либидо, и ты должен знать, как его расходовать».
Резюме
1. Сегодня на смену писателю-автору приходит
скриптор. Тексты скриптора отличаются тем, что
в них нет смысла, они пусты. Они не говорят тебе —
«вот смысл, возьми его». Они, как дети, говорят
«дай». Они требуют, чтобы ты их пустоту заполнил
смыслом. Тексты скриптора — это тексты вампира.
Толстой — автор. Он тебе дает, иногда навязы-
вает свои смыслы и значения. И пока будут жить эти
смыслы — автор не умрет в литературе.
2. Мне все-таки больше нравятся свободные нра-
вы и свободные женщины, нежели несвободные. Мне
нравится соблазняющий вид одежды нынешней мо-
лодежи. С женщинами в чадре, в нескладном капоте,
без макияжа, без парфюма, без кокетства, без их ума
и таланта жизнь была бы такой гнусной и нежелан-
ной, как и без Толстого.
98 •	ф. Гиренок,. Удовольствие мыслить иначе
IV. Ф.М. Достоевский. Записки аутиста
1
В «Записках из подполья» Достоевский расска-
зал об одном забавном человеке. Было ему уже за со-
рок лет, и хотя дольше сорока лет жить неприлично,
этот человек жил, ни с кем не общаясь, работая по
необходимости. Себя он называл умным человеком.
Его любимое занятие — это грезы наяву. В его жизни
ничего не происходило. Один раз он стал свидетелем
трактирной драки. Это событие очаровало его. Ему
захотелось, чтобы и его кто-нибудь побил. Но его
не побили. И тогда он стал мечтать о мщении тому
офицеру, который проигнорировал его, поставил
ниже себя на социальной лестнице, не побил. Через
полтора года он намеренно столкнулся с ним на ули-
це, полагая, что тем самым он поставил себя с ним на
один социальный уровень.
Другой раз этот забавный человек за неимением
друзей решил сходить в гости к бывшему школьному
товарищу. У товарища были еще товарищи. Вместе
они решили дать обед в честь их другого общего при-
ятеля. Забавный человек напросился на вечеринку
в ресторан. Вечеринка стала одним из главных собы-
тий его замкнутой подпольной жизни. На вечеринке
его, конечно, третировали, ибо он был для всех чу-
жой. К тому же он был беден и неуспешен в делах ка-
рьеры. Чтоб поправить свое реноме, человек из под-
полья решил вызвать обидевшего его сотрапезника
Ферфичкина на дуэль. Но этот вызов всех насмешил.
И только. Затем компания его бросила и уехала в пуб-
личный дом. Забавный человек обиделся и поехал за
ними, чтобы им отомстить. Когда он приехал, никого
уже не было. Все разошлись по номерам. И тогда он
сам предался разврату. По утру он Лизе-проститутке
стал объяснять, что иметь семью и любовь лучше, чем
торговать телом. А пухленький розовенький ребенок,
теребящий рукой грудь, не идет ни в какое сравнение
с костлявой беззубой старухой, коей она непремен-
...О русской литературе
• 99
но станет, если будет заниматься проституцией. Лиза
полюбила его за благородство речей. Ментально со-
блазненная, она неожиданно приходит к нему домой
и застает нашего героя в неприглядном свете. Сово-
купившись с ней, он дал ей деньги и как продажную
тварь выгнал из дома. Вот и весь сюжет «Записок из
подполья».
Герой «Записок из подполья» — аутист. Вот его
кредо: «Я-то один, а они все»11. Они — бараны в ста-
де, похожие друг на друга. На меня, говорит герой
подполья, никто не похож, и я ни на кого не по-
хож. «Я привык думать и воображать все по книжке
и представлять себе все на свете так, как сам в мечтах
сочинил»12. К аутисту нельзя относиться серьезно,
ибо он может только на словах поиграть и в голове
помечтать. На самом деле ему нужно только спокой-
ствие. «Да я за то, чтоб меня не беспокоили, весь свет
сейчас же за копейку продам. Свету ли провалиться
или вот мне чаю не пить? Я скажу, что свету прова-
литься, а чтоб мне чай всегда пить»13.
Вот с этого принципа, а именно: «чтоб свету
провалиться»,— начинается человек вообще. Этот
принцип назовут депривацией, стадией пещеры, на
которой реализм останется животным, а человек
выберет грезы аутиста, т. е. человека, у которого
самовоздействие доминирует над внешними на него
воздействиями. Как начинаются «Записки»? Возь-
мем первый абзац. В нем слово Я употреблено 18 раз.
Можно подумать, что Достоевский готовит чемпио-
нов по проговариванию рефлексивных штампов. Но
Я — это не штамп. Это прокол, дыра в бытии, изъян
в структуре. Герой Достоевского отбивается от на-
стигающего его миропорядка, завоевывая позиции
для сознания. Содержание высказываний человека из
подполья могло 18 раз подчиниться центробежным
силам, могло отделиться от Я и объективироваться,
11 Достоевский Ф.М. Собр. соч. Т. 4. М., 1956. С. 237.
12 Там же. С. 238.
15 Там же. С. 237.
л*
100 •Ф, Гиренок. Удовольствие мыслить иначе
то есть могло стать описанием упорядоченного мира.
И не стало, не объективировалось, а растворилось
в хаосе событий. А это значит, что герой подполья
не может наблюдать за миром извне, сочиняя конс-
татирующие формулы. Он не может просто сказать
«идет снег». Он говорит: «Мокрый снег валил хлопь-
ями... мне было не до него. Я решился на пощечину»14.
В нем внутреннее доминирует над внешним.
2
Я у Достоевского — это разрыв в прочной тка-
ни непоименованной реальности. Непоименован-
ное бытие уколами пустого Я превращается в нич-
то, в пену, в скопище воздушных пузырьков, нечто
неструктурное и безосновное. В результате это-
го превращения реальной для героя из подполья
оказывается не реальность, а ее блики. Например,
офицер, с которым столкнулся герой подполья, бу-
дучи на службе, сам по себе для него ничего не зна-
чит. Дело не в нем, а в его сабле. Но и сабля сама по
себе тоже ничего не значит. Что-то значит не она,
а стук, звуки, грохот, которые она вызывает. Все
дело в звуках. А что такое звук? Нечто беспредмет-
ное, проникающее в душу, действующее на нервы.
И вот человек из подполья тратит полтора года
своей жизни на борьбу с грезами реальности, со
звуком, фактически с самим собой.
3
Быть в подполье — значит скрежетать зубами
на самого себя. Страдать бессонницей от стыда.
Вредить самому себе и больше никому. Внутрен-
не тайно грызть себя зубами, пилить и сосать себя
до того, что даже горечь обращается в сладость.
В подполье раздражают себя собственной фантази-
ей. У аутиста есть только одна привилегия — быть
человеком сознания.
н Достоевский Ф.М. Собр. соч. Т. 4. М., 1956. С. 205.
...О русской литературе
• 101
4
Сознание — не из структуры бытия, не из мира
предельных оснований. Оно из подполья вечного ста-
новления. Всякий сознающий выходит не из природы,
а, как говорит Достоевский, из реторты. Человек явля-
ется делом не химии, а алхимии. Сознание не сущест-
вует по законам природы. Оно из подполья. Чем при-
рода отличается от подполья? В природе — законы,
в подполье — абсурд, дипластия воображения. И, сле-
довательно, в нем противоположности переплетаются
и кишат, как черви. Если ты с сознанием, то ты сущест-
вуешь в мире, как мышь на кухне. Тебе никто не рад,
тебя отовсюду гонят. Ты подвергаешься репрессиям.
Тебе хорошо только в подполье. В мире своих грез. На
поверхности жизни ты пуглив и не уверен в себе.
С законами природы согласуется инстинкт. Эта
модель поведения реализуется животными. Другую
модель реализуют нормальные люди. Нормальный
человек отличается тем, что он свой аутизм заковал,
посадил на цепь. У нормального всегда есть основа-
ния, а у человека с сознанием их нет. Подпольный че-
ловек отрицает основания, а вместе с ними и бытие.
К одному вопросу его сознание подводит столько не-
разрешимых вопросов, что получается абсурд. Или,
как говорит Достоевский, бурда. Тебе надо дело де-
лать, а оснований для этого нет. Есть одни вопросы
и сомнения. То есть идея основания — это выход из
подполья, убегание от аутизма, создание мира нор-
мы. Например, справедливость — это основание, и на
этом основании можно действовать. Если я считаю
что-то справедливым, то я буду этого добиваться.
Имея основание, ты, как бык, можешь переть к цели.
Ты можешь мстить. Но ты уже не сможешь себя раз-
дражать собственной фантазией, и, следовательно,
ты перестаешь существовать как человек сознания.
«Страдание— это единственная причина созна-
ния»15. И одновременно оно есть величайшее для че-
ловека несчастие. Перестать раздражать себя своими
15 Достоевский Ф.М. Собр. соч. Т. 4. М., 1956. С. 161.
102 •	ф. Гиренок. Удовольствие мыслить иначе
фантазиями — значит перестать сознавать и чувство-
вать. Цитата из Достоевского: «Сознание бесконечно
выше, чем дважды два. После дважды два уж, разуме-
ется, ничего не останется не только делать, но и узна-
вать. Все, что тогда можно будет это — заткнуть свои
пять чувств и погрузиться в созерцание. Ну а при со-
знании хоть и тот же результат выходит, то есть тоже
будет нечего делать, но по крайней мере самого себя
иногда можно посечь, а это все-таки подживляет.
Хоть и ретроградно, а все же лучше, чем ничего»16.
Сознание — это возможность посечь самого себя.
Другой — это не факт, а событие в жизни аутис-
та. Герой подполья Другого ненавидел, презирал,
боялся, ставил выше себя. Сам по себе Другой не су-
ществует. Другой — это объективация грез аутиста,
способ терзания самого себя благодаря полаганию
иного в самом себе. Другой — это не тот, кто смот-
рит на тебя. Другой — это тот, кто позволяет тебе
видеть себя в неприглядном свете. Так, например, вся
история отношений героя подполья и Лизы — это
история превращения Лизы в Другого, Она другая
в самости аутиста. Лиза не хотела быть другой. Она
хотела любить, она уже полюбила, но человек из под-
полья использует Лизу в качестве Другого, того, кто
позволяет ему видеть себя с новой, омерзительной
точки зрения. «Я тебе, — говорит он Лизе, — никогда
не прощу того, что ты застала меня в этом халатике,
когда я бросался, как злая собачонка... как паршивая
лохматая шавка на своего лакея»17.
Человек из подполья угрюм, беспорядочен и оди-
нок. Ему, забившемуся в свой угол, в свою пещеру,
кажется, что на него смотрят с омерзением. И дело
не в том, что на него кто-то смотрит. На него, мо-
жет быть, вообще никто не смотрит. Дело в том, что
он сам на себя смотрел с омерзением. Он думал, что
у него на лице подлое выражение, и потому держал
себя независимо, чтобы его не заподозрили в подлос-
16 Достоевский Ф.М. Собр. соч. Т. 4. М., 1956. С. 162.
17 Там же. С. 237.
...О русской литературе
• 103
ти. Он считал, что у него лицо глупое, а хотел, чтобы
оно выглядело умным, и поэтому говорил, говорил
и говорил. Аутист, то есть порядочный человек, дол-
жен быть трус и раб. Конечно, он может похрабрить-
ся над чем-нибудь, но «все равно перед другим сбрен-
дит»18. Таков единственный и вековечный выход.
Подполье — место фантазий, капризов и желаний.
Часть желаний можно удовлетворять галлюцинаторно.
Но другая часть остается неудовлетворенной. Яд не-
удовлетворенных желаний раздражает, причиняя зло.
Поэтому естественно быть злым. В подполье — залежи
зла. При этом в подполье зло есть, а предмета его нет.
И злиться аутисту не на кого. «Меня унизили, — гово-
рит человек подполья Лизе, — так и я хотел унизить;
меня в тряпку растерли, так и я власть захотел пока-
зать... а ты уж думала, что я тебя спасать нарочно тогда
приезжал...»19
5. Достоевский делит людей на нормальных и на
тех, кто с сознанием. Нормальные существуют на све-
ту, в окружении норм, задач и оснований. У них и зло
предметное, и добро предметное. Они действуют ис-
ходя из норм и оснований. Чем же плох нормальный
человек? Согласно Достоевскому, нормальный человек
ограничен возможным в составе наличного. Он вынуж-
ден пасовать перед невозможным, перед тем, чего нет
в порядке бытия. Невозможное— это как каменная
стена, которую нельзя прошибить лбом. Это законы
природы, против которых не пойдешь. Это безликое
дважды два, математика. «Дважды два четыре смот-
рит фертом, стоит поперек вашей дороги руки в боки
и плюется»20. И всегда найдется какой-нибудь аутист,
который «...упрет руки в боки и скажет нам всем: а что,
господа, не столкнуть ли нам все это благоразумие
с одного разу, ногой, прахом, единственно с тою целью,
чтоб все эти логарифмы отправились к черту и чтоб нам
опять по своей глупой воле пожить!»21
18 Достоевский Ф.М. Собр. соч. Т. 4. М., 1956. С. 169.
19 Там же. С. 236.
20 Там же. С. 161.
21 Там же. С. 153.
104 •
Ф. Гиренок,. Удовольствие мыслить иначе
Если ограничиваться возможным, если принимать
то, что есть, то нужно признать, что в составе налич-
ного бытия и его возможностей нет места для челове-
ка. Человек — это невозможное, а не высшая степень
возможного. Человек существует в невозможности
своего существования. У него нет первых причин
и последних оснований. Любая причина всегда ведет
к другой причине, и, следовательно, она уводит в бес-
конечность. Поэтому умный человек не может ни на-
чать своего дела, ни закончить. Удел сознания — бол-
товня, переливание из пустого в порожнее. Нормаль-
ный человек действует, умный — грезит.
Зло — это то, что прерывает скольжение аутиста
по бесконечной цепочке причин и следствий. То есть
изначально действует человек не по первой причине,
а по злости, распыляя вокруг себя яд неудовлетво-
ренных желаний. Из подполья появляются бесы, ре-
волюционеры. Революционер — это аутист, прервав-
ший свой бесплодный бег к бесконечности, человек,
решивший реализовать свои грезы, задумавший пере-
делать мир.
Норма — это абстракция. Ни один человек не яв-
ляется по своей сути нормальным человеком, то есть
фортепьянной клавишей. Если бы он был нормаль-
ным, то он бы действовал из одной своей выгоды. Но
у каждого человека есть еще авось, риск, упрямство
и своеволие. Это своеволие становится выше выгоды.
Следовательно, истоки человека не в норме, не в вы-
годе, а в том, что выше выгоды: в стремлении пожить
по своей воле, по своему капризу.
Цитата из Достоевского: «Человеку надо — од-
ного только самостоятельного хотения, чего бы эта
самостоятельность ни стоила и к чему бы не приве-
ла»22.
Но если человек — это произвольное действие
себя на самого себя, то он и страдает от себя. Созна-
ние — это действие на себя, это страдания. Поэтому
нельзя отделить страдания от сознания. Поэтому
22 Достоевский Ф.М. Собр. соч. Т. 4. М., 1956. С. 153.
...О русской литературе	• 105
человек — это человек, а не органный штифтик. Ум
всегда знает часть, а действовать может целое. В са-
мостоятельном хотении человека умещаются и ум,
и почесывания. Любой человек имеет право быть глу-
пым, имеет право на банальность. Иными словами,
чтобы быть, человек откажется и от истины, и от рас-
судка, и от счастья.
Вот, например, человек ждал-ждал и дождался.
Ему дают полное счастье. А он, говорит Достоев-
ский, возьмет его и из одного пасквиля какую-
нибудь мерзость с ним сделает. Он, как аутист,
применит к своему счастью пагубный элемент,
уничтожит его своими собственными руками и тем
подтвердит, что человек — это все-таки человек, а
не органный штифтик.
Чтобы пожить по своей воле, а не по разуму, че-
ловек готов сойти с ума, готов раздражать себя сво-
ими фантазиями. И нельзя его переделать так, что-
бы он себя не раздражал. Чтобы он всегда знал цель
и видел средства, которыми можно реализовать эту
цель. Почему нельзя? Потому что: «разломать иногда
что-нибудь тоже очень приятно»23. Ведь цели, сред-
ства, ум — все это из мира бытия. А человек — не из
этого мира. Он из абсурда. Для него движения — все,
а цель — ничто. Он любит хаос. А хаос он любит по-
тому, что он любит сознавать, то есть страдать, тер-
зая себя своими фантазиями. И от этого страдания
никогда не откажется. Потому, что человек не толь-
ко существо неблагодарное, но и комическое.
6. Нормальный человек сам о себе лжет. Он с са-
мим собой не может быть откровенным. Человек во-
обще тяготится быть человеком, «все мы, — по словам
Достоевского, — отвыкли от жизни, все хромаем...»,
рождаясь не от живых отцов. Мы — мертворож-
денные. Аутист — это человек, который доводит до
крайности норму, показывая правду в ее неприличной
форме, в ее несовместимости с фантомным существо-
ванием «общечеловека», с его политкорректностью.
23 Достоевский Ф.М. Собр. соч. Т. 4. М., 1956. С. 161.
106 •
Ф. Гиренок. Удовольствие мыслить иначе
Аутист не может любить. Потому, что любить —
для него значит тиранствовать и нравственно пре-
восходить. Человек из подполья видит смысл любви
в добровольно дарованном от любимого предмета
праве над ним тиранствовать.
Герой подполья чтением книг заглушает наки-
певшее внутри раздражение. Но чтение книг это
не жизнь. Это виртуальная реальность. Жизнь — это
когда ты что-то сделал, и тебя за это в окно выбра-
сывают. Наказывают. Аутист захотел жизни, чтобы
и его в окно выкинули. Но это, оказывается, не так-
то просто. С ним поступили как с мухой. От него от-
махнулись. Его не заметили. Этого было достаточно,
чтобы потрясти самость аутиста, чтобы злоба начала
душить его, а внешне все эти потрясения выглядят
как что-то мелкое, дешевое. Например, герой подпо-
лья, чтобы выглядеть поприличней, пришил к старой
шинели новый воротник.
Резюме
Читая «Записки из подполья», я понял несколько
вещей.
Суть человека проявляется не в «я мыслю», а в «я
хочу». В эмоции. Здесь человек дан весь, вместе со
своими бородавками, без ретуши.
Свою жизнь человек устраивает так, чтобы все
время что-то искать и никогда не сыскать разыски-
ваемое. В жизни человека ничего не кончено, нич-
то не завершено. В ней есть все и все течет. Ничего
не ухватишь, не представишь в совершенном виде.
А ухватишь, отметишь словом — тотчас все станет
ложно.
«Посмотрите, — говорит Достоевский, — кто
счастлив на свете и какие люди соглашаются жить?
Как раз те, которые похожи на животных и ближе
подходят под их тип по малому развитию их созна-
ния. Они соглашаются жить охотно, но имеют под
условием жить как животные ...есть, пить, спать, уст-
раивать гнездо и выводить детей...»
...О русской литературе
• 107
Если ты однажды спросил себя, задал себе вопрос
о себе, то ты уже не можешь быть счастливым, то есть
не можешь в своей жизни быть цветком или коровой,
чтобы получать наслаждение. Тебе Бог нужен. Без
Бога не может быть человека.
Социум— это глыба, которая раздавливает в че-
ловеке человеческое. Достоевский, сдвинув эту глыбу,
обнаружил, что человек — это не продукт социума,
не производное от культуры. Человек производен от
самого себя. Поэтому его лучше рассматривать в под-
полье, вне систем внешних детерминаций. Человек —
это аутист. А аутизм — это процесс вечного несовпаде-
ния с самим собой. Различие, порождающее различие.
Это ветвящиеся различие не незавершенность человека,
не ускользание его «что», а способ его неустойчивого
существования, в котором нет места глаголам совер-
шенного вида. Несовпадение с самим собой ставит че-
ловека в порядок становления, а не бытия. Если бы че-
ловек мыслился в порядке бытия, то тогда у него было
бы место в этом порядке, он был бы элементом структу-
ры и полностью исчерпывался бы своим присутствием.
Бытие требует от человека совпадения с самим собой,
идентичности, объективации, то есть редукции к соци-
альным ролям и социальным статусам.
А поскольку человек невозможен и место его пус-
то, постольку он одинок, решает одну задачу, а имен-
но: все ли ему дозволено? У реалиста нет таких про-
блем, ибо у него есть граница, предел возможного.
А у аутиста нет границ, нет пределов, нет ничего вне
его, нет никакой реальности, того, что бы ему сопро-
тивлялось. Поэтому он изобретает Бога. Реалисту
Бог не нужен, Бог нужен человеку, ибо без Бога ни-
чего нельзя, а с Богом не все можно.
Несовпадение с самим собой дает человеку воз-
можность самому воздействовать на себя. Эта воз-
можность открывает перед ним пространство эмо-
ций и чувств. Если бы человек был в порядке бытия,
то тогда эмоции ему были бы не нужны. Он совпадал
бы с самим собой, обладая некой идентичностью. Но
человек не объектная структура мира, у него есть со-
108 •
Ф. Гиренок.. Удовольствие мыслить иначе
знание. А сознание это предел несовпадения с самим
собой. Бытие не властно над человеком, ибо человек
сам действует на самого себя. А бытие может дей-
ствовать только через другого. Оно пакостит испод-
тишка, из засады, извне, полагая себя как причину.
Но человек лишь тогда может быть сам, когда для его
действия нет причин. Если бы у него были причины,
то не было бы лица.
Достоевский относит первичную презентацию
свободы в подполье, в котором подчиняет себе, свое-
му произволу, мир обстоятельств. В подполье выби-
рают. Но этот выбор — это не выбор чего-то объект-
ного, это выбор себя, своей субъективности. Несов-
падение с собой обрекает нас на сознание. Ничто
не может быть причиной моего действия, кроме меня:
ни чудо, ни среда, ни Другой, ни тайна, ни Бог. Чело-
век — это невозможность, поэтому его нет среди по-
именованных Другим.
Человек не имеет истории своего происхождения,
его нельзя рассматривать в генетических терминах, он
всякий раз находится в момент своего рождения, на-
ходится у начала, отодвигающего концы. В этом нача-
ле Алеша Карамазов, Зосима, князь Мышкин. Все они
аутисты. Им противостоят те, кто уже поименованы
другим, люди с социальным рефлексом. Реалисты, то
есть Федор Карамазов, Смердяков, Свидригайлов. Ре-
алист — это бывший аутист, человек, который в своем
подполье выбрал не себя, а среду, развил в себе не со-
знание, а социальный рефлекс. Их самость забетони-
рована в саркофаге социальной объективации, поэто-
му между аутистом и Другим не может быть диалога,
Другой — это чистое насилие. Оттуда, из-под почвы
дает о себе знать человеческая магма, оттуда идут
толчки, все эти любимые Достоевским истерии, скан-
далы, вихри, ураганы и эксцентризм. Неравновесное,
неустойчивое, ни к чему не направленное человече-
ское в человеке хаотично, противоречиво. Всякая ве-
щественность, устойчивость плавится в котле абсур-
да. Поэтому нельзя говорить, что человек часть мира.
Напротив, мир — это часть человека, его застывшая
...О русской литературе
• 109
лава. Поэтому-то Достоевский говорит, что слишком
широк человек, хорошо бы его сузить. Если бы чело-
век был как стул, вещью, объектом, то он был бы всег-
да недоделанным, недостроенным, на нем сидеть было
бы невозможно и у многих бы появилось бы желание
доделать его, завершить. Таким доделыванием зани-
мался Бахтин, придумавший идею полифонии и хро-
нотопа. Согласно Бахтину, завершенность человека
придает всегда Другой. Но это значит, что человек пе-
рестал у Бахтина быть невозможным и стал вершиной
возможного, того, что всегда наличествует. Тем самым
Бахтин и Достоевский оказываются принципиально
несовместимыми в своих взглядах на человека. А диа-
логизм героев Достоевского — это всего лишь фантом
в аутистическом сознании Бахтина.
V.	А.П. Чехов. Мираж, или Оптическая
несообразность
У Чехова есть рассказ под названием «Черный мо-
нах». Этот рассказ не такой, как все остальные рас-
сказы. Он выбивается из общего порядка. Он менее
всего чеховский. Иногда этот рассказ рассматривают
как пародию медика и атеиста на экзальтированных
героев Достоевского. Герои Чехова — светские люди.
Ничто не указывает на их принадлежность правосла-
вию. От религиозной веры остался один черный мо-
нах. Да и тот — мираж, или как говорит Чехов, опти-
ческая несообразность.
Как бы то ни было, Чехов в этом рассказе про-
должил, на мой взгляд, исследование границы между
умом и безумием, начало которому в русской литера-
туре положили Гоголь и Достоевский.
Герой рассказа —- философ, преподаватель. В от-
личие от Достоевского, Чехов отказался от языка
описания, редуцированного к самонаблюдению ге-
роя, к его внутренней речи. Его герой живет нормаль-
ной жизнью, работает, вступает в диалог, совершает
поступки, за которыми наблюдает автор и мы, чита-
тели.
по*
Ф. Гиренок. Удовольствие мыслить иначе
Философ знает, что он болен, что у него изноше-
на нервная система, но он не придает этому большого
значения. Он привык жить с раскрепощенным вооб-
ражением. Песоцкие, с которыми общается герой
не знают, что он болен. Они знают, что он талант, что
он почти гений. Но гениальность — это вид психиче-
ского расстройства, избавиться от которого можно
лишь одновременно с гениальностью. Этому опыту
избавления были принесены в жертву жизнь, любовь,
дружба и талант героев рассказа.
Рай и ад
В « Борисовке», родовой усадьбе Песоцких, жили
счастливые люди, отец и дочь, Егор Семенович и Таня.
Отец любил дочь. Дочь любила отца. И вместе они хо-
лили и лелеяли фруктовый сад, который был их гордо-
стью, богатством и художественной ценностью.
Жили Песоцкие, как в раю, ибо рай — это любовь
и Бог, который где-то совсем рядом, недалеко. Все
счастливые люди одинаковы, ибо для счастья никто
из нас не нуждается в другом, другой нужен для тела,
для удовольствия. А для счастья достаточно самого
себя. Но Песоцкие нарушили этот закон и пригласи-
ли к себе в гости давнего знакомого Андрея Василь-
евича Коврина, которого они считали своим. И рай
незаметно для них превратился в ад, ибо ад — это не-
нависть и Бог, который так далеко, что его не слыш-
но. Ад начинается в момент, когда свой оказывается
миражом, за которым скрывается чужой. Но самое
главное, что в аду ты не найдешь ничего нового, в нем
все то же, что и на земле. Ад — это наши желания,
доведенные до предела. В аду мы купаемся в озере
своих иллюзий. Никто нас в него силой не погонит.
Ад — это то, что мы выбрали сами.
Таня вышла замуж за Коврина не потому, что
этого хотел Коврин, а потому, что этого она хотела
сама. А хотела этого она потому, что полюбила Ков-
рина за его талант, за оригинальность, не зная, что
талант — это легкая форма помешательства. Следо-
...О русской литературе
• 111
вательно, она полюбила не Коврина, а свою иллюзию,
к которой Коврин не имел никакого отношения. Таня
Песоцкая — это не Наташа Ростова, которая была
предоставлена самой себе. Ее жизнь присвоил отец,
подчинивший ее себе. Проблема Тани состоит в том,
что она позволила ему это сделать. «Наша жизнь, —
говорит Таня, — ушла в сад. Мне даже никогда ни-
чего не снится, кроме яблок и груш»24. Для нее Ков-
рин — это тот кто мог бы избавить ее от бесконечного
повторения самой себя, то есть одного и того же. Но
Коврин избавил ее не от одного и того же, а от себя
самой, оказавшись жалкой иллюзией счастья.
Егор Семенович выдал свою дочь замуж не по-
тому, что она на этом настаивала, а потому, что он
любил свое дело и ему хотелось иметь преемника.
Отцу Тани удалось объективировать свои грезы в со-
зданном им саду. А это значит, что сам он остался
без грез. «Я — садовод», — говорил Егор Семенович
с гордостью. Но именно поэтому он не мог, как Поп-
рищин, воскликнуть: Я — не титулярный советник.
В силу этой невозможности его человеческая история
завершилась уже давно. А он все живет. Поскольку
ему делать было нечего, постольку он стал тиранить
свою дочь, третируя всех возможных ее поклонни-
ков. Особенно его раздражал «ферт со скрипкой»,
который мог пиликать на скрипке и не мог яблоню
отличить от груши.
Таня и отец — обычные люди. Коврин же оказал-
ся ненормальным. Если бы Песоцкие заранее навели
о нем справки, то они бы поняли, что он не гений,
а больной. Узнав о болезни Коврина, отец с дочерью,
являясь добропорядочными людьми, сразу же ста-
ли его лечить. И сделали ошибку. Коврин вылечился
и утратил свою оригинальность, но таким как они, он
не стал, ибо возненавидел свою бездарность и возне-
навидел Песоцких, как причину своей посредствен-
ности. А они возненавидели его, ибо он оказался
не таким, каким они его вообразили.
24 Чехов А.П. Рассказы и повести. М., 1981. С. 442.
112 •
Ф. Гиренок. Удовольствие мыслить иначе
Надежды отца Тани скоро угасли. И он умер. Сама
Таня постарела, осознавая, что приличным девушкам
не стоит выходить замуж за магистров, а тем более
философов, ибо у каждого их них есть свой черный
монах. Между тем сад запустел. Попал в чужие руки
и был, видимо, продан. Все, что герои Чехова считали
реальностью, оказалось не реальностью, а объекти-
вированной галлюцинацией.
Магистр
В Ковринке, недалеко от Борисовки, в своем ро-
довом имении гостил Андрей Коврин. Он был фило-
соф и магистр. И хотя ему было уже под сорок лет,
он все равно был молод и талантлив. И близкие звали
его просто «Андрюша». Коврин, как и Кант, в браке
не состоял и девушками не интересовался, он грыз
гранит науки, учил итальянский язык и готовился
стать профессором. Практическая сторона мира его
не интересовала. Он, как и все герои Чехова, хотел
работать, то есть читать и писать, чтобы в будущем
улучшились нравы человечества. Коврин не чуждал-
ся и мелких радостей жизни: выпить вина, выкурить
трубку. Вино и трубка разогревали его фантазии,
стимулировали воображение. Иногда у Коврина на-
чинались грезы наяву. И тогда ему являлся черный
монах, с которым можно было поговорить по душам.
У каждого человека есть потребность в иллюзиях,
была она и у Коврина. Но Коврин эти иллюзии мог
еще и создавать, подтверждая то общее правило, что
философия — это один из способов реализации оди-
ночества человека, его пребывания наедине с собой.
Но Коврин нарушил это правило, открыв двери
своей души для сферы публичного. Он женился, но
не потому, что полюбил, хотя он и полюбил, а пото-
му, что воспламенился от разговора с черным мона-
хом, перевел себя в экстатическое состояние и в со-
стояние эйфории, устремился навстречу ожиданиям
со стороны Песоцких. Коврин как и всякий не прак-
тичный человек, подвержен суггестии и делает то,
...О русской литературе
• ИЗ
что от него ждут. Таня Песоцкая^стала его женой, но
она не стала его грезой, его черным монахом. Коврин
не мог с ней говорить как с самим собой. Поэтому
она оказалась для него тем, кто заставляет смотреть
на себя с омерзительной точки зрения, то есть Дру-
гим. Адекватной формой сосуществования с Дру-
гим является непонимание, утаивание и умолчание.
Женившись, Коврин спустился с небес на землю, на
которой для него начался ад. Здесь стали лечить его
самораскрывающуюся сущность. Коврин должен был
стать поименованным Другим. А он не хотел быть как
все. О чем и заявил в своем душераздирающем моно-
логе: «Зачем, зачем вы меня лечили?.. Я сходил с ума,
у меня была мания величия, но зато я был весел, бодр
и даже счастлив, я был интересен и оригинален. Те-
перь я... такой же, как все: я — посредственность, мне
скучно жить... я видел галлюцинации, но кому это ме-
шало?.. Как счастливы Будда и Магомет или Шекспир,
что добрые родственники и доктора не лечили их от
экстаза и вдохновения... Если бы Магомет принимал
от нервов бромистый калий... то после этого человека
осталось бы так же мало, как после его собаки...»25
Коврин взывал к небесам, но небеса немотствова-
ли. За возможность возвращения к себе, к своим гре-
зам, Коврин заплатил своей жизнью.
Диалоги
В рассказе Чехова «Черный монах» есть два
типа диалогов. С одной стороны, это диалоги меж-
ду Ковриным и Песоцкими, а с другой — между
Ковриным и черным монахом, то есть эти диалоги
сводились к разговору Коврина с самим собой, к его
мышлению вслух. Диалоги с другими в конечном
итоге заканчиваются непониманием, умолчанием
и актерством. Диалог с собой всегда сопровождает-
ся ясностью. Все диалоги героев Чехова распадают-
ся на монологи. Монолог — это речь, устремленная
25 Чехов А.П. Рассказы и повести. С. 464.
114 •
Ф. Гиренок. Удовольствие мыслить иначе
к молчанию, к тому, что устанавливается наедине
с собой. Диалог опасен тем, что в нем другой уста-
навливает меру твоего сознания. Возьмем, к приме-
ру, первый диалог между Ковриным и Таней. Таня
говорит Коврину: «Но как бы то ни было, Андрюша,
мне хочется, чтобы вы считали нас своими»26. Пре-
дикатом этого высказывания является слово «свой ».
Но в каком смысле свой? Свой в смысле Коврина —
это люди, которые грезят, у которых есть автоном-
ная речь. Свои в смысле Тани — это люди, которые
живут одними и теми же заботами и близки, как
родственники. Но Таня не своя для Коврина. Если
бы она была своей, то Коврину нужно было сделать
своими костры из навоза, шаровидные дубы, и ста-
тьи по садоводству.
Свой — это не слово-перекресток в диалоге Ков-
рина и Тани. Это место их непонимания. Это про-
странство рождения их трагедии. В диалоге в сто-
ловой Коврин принужден быть актером, чтобы
беседуя с самим с собой вслух, делать вид, что он
беседует с Песоцкими. Думать вслух — значит за-
ранее обрекать диалог не неудачу. Диалог требует,
чтоб в нем обменивались недостающими фрагмен-
тами готовых знаний. В нем нельзя думать вслух,
потому что то, что ты знаешь, превосходит то, что
ты можешь сообщить другому. И это превосходство
иногда сказывается на внешней речи. Неудача диа-
логов Тани и Коврина определена тем, что у них нет
уже-понимания. К примеру, Таня полагает, что ге-
ний — это нормальный и здоровый человек. А Ков-
рин точно знает, что нормальный и здоровый чело-
век — это человек из стада посредственностей. Что
гений и безумие, талант и болезнь сопряжены и не-
раздельны. Сознание Коврина не зависит от того,
что от него услышит другой. А это значит, что в его
речи не для всего есть слова. Для некоторых вещей
еще существуют и видения. То есть невыразимое
в словах.
26 Чехов А.П. Рассказы и повести. С. 464.
...О русской литературе
• 115
Резюме
Новая жена Коврина, Варвара Николаевна, спо-
койно, не ведая ни о каком черном монахе, похоро-
нила Коврина и получила пенсию в качестве жены
профессора, который скучным, тяжелым языком
излагал студентам обыкновенные и притом чужие
мысли.
VI.	И.А. Бунин. Иконостас русской жизни
1
Бунин — консерватор, то есть человек, который
не дает хаосу прорваться наружу и затопить все су-
щее. Он высок, сух, желчен. Мне кажется, он никогда
не был молодым, ибо быть молодым — значит быть
революционером.
Революция — это хаос, производное ума. Кон-
серватор коренится в глубинах чувства, потому что
там складываются условия того, чтобы вообще что-
то было. В жизни либо ничего не бывает, либо не все.
Вот это не все и есть Бунин, русский консерватизм.
Слава Богу, что Бунин стал писателем, а не актером,
что его не соблазнил Станиславский и он не сыграл
роль Гамлета во МХАТе. Ведь все революционеры —
это актеры. Потенциальные самоубийцы.
2
Русская литература всегда казалась мне стран-
ной. У всех она просто литература. У нас она еще
и философия. В ней как в сундуке хранится наше
сознание. Всякое же сознание дискретно, то есть
у него есть предел делимости, порог, ниже которо-
го оно перестает существовать. А это значит, что
сознания либо вообще нет и бессмысленно искать
его следы в языке, либо для него есть какой-то ми-
нимум. Так вот литература — это критический ми-
нимум русского сознания. Наши философы — это
писатели.
116 •
Ф. Гиренок. Удовольствие мыслить иначе
3
Литература как философия составляет «Золотой
век» нашего самосознания. В нем чувство и ум вза-
имно поддерживают друг друга. Но этот век длился
недолго. Ум самоопределился в качестве чего-то не-
человеческого, универсального. Эмоции и чувства
обнаружили в себе неистребимый регионализм, связь
с антропологией.
Философия универсальна. Литература регио-
нальна. И универсальность ума нельзя соединить
с региональностью чувства. Символом литерату-
ры без философии стал Бунин. Символом литера-
туры без литературности стал Розанов. И оба они
из Ельца, из золотого треугольника Центральной
России.
Плотность языка Бунина делала его пригодным
для выражения эмоций и чувств. Но на этом языке
нельзя было мыслить. Он не был пористым, пустым.
Розанов превратил чувство в орган умозрения, созда-
вая прецедент для клипового мышления.
Между Буниным и Розановым расположил-
ся Андрей Платонов, поселивший в языке эмоций
и чувств пустоту газетных штампов и казенных
слов. Пустые слова разговорили немотствующий
язык чувств, освободили энергетику языка вещей;
заставили универсальное работать на региональ-
ное.
В сенситивном взгляде Бунина родилась и набо-
ковская «Лолита». Предметом эксперимента стал
пол. В воображении Розанова родились ОБЭРИУты
и Хлебников. Предметом их эксперимента стал язык,
слово. Раскалывая слово они хотели получить что-то
первобытное, региональное.
Философом пустых слов, то есть чистой литера-
турностью был Мережковский, от него произошли
Венедиктов и Пелевин с Сорокиным. В XX веке писа-
тели доопределились, то есть отделились от филосо-
фии. И литература перестала хранить в себе русское
сознание. Она стала пустой игрой ума.
...О русской литературе
• 117
4
В текстах Бунина легко заблудиться. Чтобы
не блуждать, я взял в качестве путеводителя пяти-
ярусное строение иконостаса и совершенно произ-
вольно сгруппировал тексты Бунина по чинам. Но
у иконостаса оказался свой особый смысл. И он, мне
кажется, непреднамеренно скоординирован с тем,
что сделал Бунин.
Что я имею в виду? Для примера я возьму такой
феномен, как музей. Латинское museum означает
грот, пещеру, в которой скрываются музы. А если
они укрываются, то это значит, что они не даны на-
туральному зрению. Их нельзя увидеть естественным
образом, просто открыв глаза. Значит, нужно было
что-то специально сделать, чтобы открыть закрытое
бытие. В музей нужно войти, чтобы открыть его из-
нутри для себя.
Так вот все, что я сказал о музее, можно ска-
зать и об иконостасе. Музей изобрели греки. Иконо-
стас — русские. Музей стал порождающим механиз-
мом европейской культуры. Иконостас стал точкой
интенсивности русской культуры.
Вот ты вошел в православный храм и видишь:
в центре храма алтарь. В алтаре происходит бого-
служение. Вне алтаря — молятся Богу. Существуют
две стратегии культуры, две модели человека. Одна
из них требует открытости алтаря. Ведь если его за-
крыть, то тогда ты не увидишь того, что в нем про-
исходит. И тебя кто-то сможет водить за нос. Тебя
можно будет обмануть. Более того, тебя как профана
явно противопоставляют клиру, посвященным. А это
обидно.
Другая модель отделяет алтарь от мирян. Скрывает
его. Иконостас — это стена из икон, отделяющая ал-
тарь от любопытствующего взгляда. Зачем его нужно
отделять? Затем, что если мы его откроем, то увидим
физические действия клира. И эти физические дейст-
вия сделают невидимым символический ряд событий.
Физика убивает символ, редуцируя его к уровню про-
118 •
Ф. Гиренок. Удовольствие мыслить иначе
стых чувств и мыслей. Для того чтобы она не убивала,
не редуцировала трансцендентное к уровню обычных
чувств, нужно построить стену из икон. Эта стена бу-
дет возвышать чувства до понимания символического
смысла действий в алтаре. Ведь там встречаются абсо-
лютное с относительным. А увидеть это физическими
глазами нельзя. Икона и есть то окно, которое позво-
ляет увидеть встречу абсолютного и относительного.
Так вот Бунин возвышает наши чувства до понимания
символического смысла того, что физически в России
мы уже никогда не увидим.
Западная культура открывает алтарь мирянам,
лишая культуру ее мистериальных истоков, повышая
статус истины-алетейи. Русская культура закрывает
алтарь от мирян, повышая статус истины как мисте-
рии и понижая статус истины-алетейи. А ведь все на-
чалось с Василия Великого, с того случайного факта,
что он увидел, как помогающий ему диакон засмот-
релся на красивую прихожанку. И Василий Великий
построил стену.
В классическом русском иконостасе 5 рядов: мест-
ный, праздничный, деисусный, пророческий и праот-
цовский.
5
В творчестве Бунина изображен конфликт сим-
волических и знаковых структур культуры, а также
конфликт слова и образа. Бунин, как иконостас, от-
деляет от нас жизнь дореволюционной России. «Я по-
следний, — говорит Бунин, — чувствующий прошлое,
время наших отцов и детей». И я думаю, что он прав.
Он последний. И сегодня мы можем почувствовать
мистериальный смысл русской жизни благодаря фи-
зике сочинений Бунина.
Иван Бунин самый нефилософский писатель Рос-
сии. Чудовищная плотность его языка годится для
выражения эмоций, для демонстрации докогиталь-
ных чувств. Но она же делает почти невозможной
рефлексию, игру ума, иронию. Его язык иконописен.
...О русской литературе
• 119
Бунин — барин, но у него крестьянский взгляд на
вещи. Ему была недоступна сама возможность об-
разовывать абстракцию. Ведь абстракция нуждает-
ся не в плотности языка, а в его пустотах. Бунин был
совершенно не приспособлен для счета в уме. Его
неспособность к арифметике заставила его два года
просидеть в третьем классе гимназии. А затем и вооб-
ще уйти из гимназии. Тем более что его отец разорил-
ся и стал пить.
Бунин — продукт домашнего образования. У него
не было не только университетского, но и гимнази-
ческого образования. И все же Бунин — не Горький.
Бунин не интеллигент. Он не мыслит. Он предчувст-
вует и вспоминает. Для него мир состоит из осязае-
мых вещей, из цвета, формы, звуков и запахов. Для
Бунина, например, дерево — это не слово. Это то, что
можно срубить, посадить. Бунин видит дерево как
лесник, а не как писатель. Лексика Бунина конкрет-
на. Она позволяет ему видеть ситуацию зримо, грубо,
материально.
Вот возьмем самый нижний ряд иконостаса его
сочинений. Это местный ряд. Что в этом ряду? Ну, ко-
нечно, «Деревня». А также «Суходол». Здесь, в этом
ряду, находится и вход в русскую жизнь, которую он
чувствовал. Кто нас встречает у входа? Молодая. Мо-
лодая — это не имя, не кличка, а существо; главное,
что может быть у женщины: молодость. Тихон Иль-
ич, герой «Деревни», заметил эту молодость. Ему 50,
а у нее ресницы в пол-лица. И эти ресницы сводят его
с ума. Тихон женат, но жена его какая-то чахлая. Она
ему детей родить не может. Тихон не бабник, не пре-
любодей. Он мужик, и когда он видит, как Молодая,
подоткнув подол, моет пол, он даже не пытается со-
противляться своему хабитусу. Для Тихона Моло-
дая — это необходимый элемент производства детей.
Она ценна для него не как источник наслаждений,
а как корова, которая может отелиться.
Что делает русский мужик Тихон Ильич? Он
даже не пытается создать ситуацию соблазнения,
не ухаживает за женщиной, не добивается ее бла-
120 •
Ф. Гиренок. Удовольствие мыслить иначе
госклонности. И так, как бык подходит к корове, он
подходит к Молодой. Что он ей сказал в первую же
секунду своего возбуждения? Не то, что она красива,
а «четвертного не пожалею. В полсапожках ходить
будешь, в платках шелковых». Сказал и затем изна-
силовал ее.
Что у нее, у Молодой, там, за душой, мы не знаем.
АБунин не рассказывает. Мы незнаем, почему она
молчит, когда ее насилуют. Почему она не кричит?
Почему не пошла в суд, не подняла скандал? Почему
она все терпит? Потом уже мещане бессмысленно, без
мотивации, ступой жестокостью, из одного озорства
напоили Молодую, задрали ей подол и полуголую под-
весили к дереву. Зачем они это сделали? Ведь они же
не садисты. Нет ответа на этот вопрос. Мне кажется,
Молодая — это Россия. Только ее Тихоны меняются.
Здесь же в местном чине бунинского иконостаса
нас встречает и Натали из «Суходола». И Юшка, ее
насильник. И вера Натали в неминучее. И вновь по-
корное молчание.
В постинтеллектуальнбй прозе Ивана Бунина
завершилось расставание ума и чувств, литературы
и философии. Взгляду Бунина открылось различие
тела и плоти. У Бунина тело показывает себя цветом,
запахом, формой, текстурой. Плоть же всегда скры-
та одеждой, движением, маской. Обнаружить в теле
плоть — значит вынести наружу потаенное. В сочи-
нениях Бунина почему-то никто никого не ласкает.
Ласки вообще не рассматриваются Буниным как
способ присвоения тела другого. Даже Митина лю-
бовь освобождает плоть грубо, по-животному. Но
самое удивительное — это то, что примитивность
чувственного аппарата нигде у Бунина не разреша-
ется в непристойность. Если, конечно, под непри-
стойностью понимать то, что само бросается в гла-
за, что показывает свою плоть тогда, когда никто об
этом не просит.
Второй чин бунинского иконостаса — это, на
мой взгляд, «Легкое дыхание» и «Темные аллеи».
...О русской литературе
• 121
В них вещи приобретают человеческие значения.
Вот легкое дыхание Ольги Мещерской. Что это?
Это не фантом, не пустые слова, это состояние гим-
назистки. В это состояние попадают или не попада-
ют, но оно существует и тогда, когда в него никто
не попал. И одновременно это эскиз отношений че-
ловека и мира. То есть человека еще не было, а эс-
киз этот уже был. В легком дыхании теряет смысл
оппозиция психического и физического. Здесь по-
рок обнаруживается до всякой фактической по-
рочности. Склейки значения и вещи предпосыла-
ются любому сознательному выбору Мещерской.
В «Темных аллеях» уже все случилось. И его герои
живут в момент, когда объем того, что помнят, ра-
вен объему того, что забыли.
В третий чин бунинского иконостаса я бы по-
местил «Господина из Сан-Франциско». Это са-
мое философское сочинение Бунина. Хотя в нем
нет никакой философии. Некий буржуа, господин
X отправился на пароходе в путешествие. Имени
этого господина мы не знаем. Не знает его имени
и Бунин. Если б мы его поименовали, то он стал бы
к нам ближе. У него бы обнаружилась душа. И мы
бы стали ему сочувствовать. А так он никто. Ано-
ним. Вещь, вернее тело. И жена его — тело, то, что
берут с собой как чемодан. И дочь — тело с при-
пудренными прыщами. Между собой эти господа
не общаются. Им нечего сказать друг другу. Если
бы у них не было слуги, то им был бы не нужен
язык. Мир, в котором они живут, производит впе-
чатление прочности, надежности.
Сомнения в прочности этого мира появляются
в момент, когда ты узнаешь, что все-таки одна пара
на корабле ненастоящая. Она на корабле для того,
чтобы играть в любовь за деньги. Для развлечения
публики. Ее неподлинность заставляет усомнить-
ся в подлинности всей жизни буржуа. Ключевым
моментом в рассказе Бунина является эпизод с за-
понкой. И вот, когда господин из Сан-Франциско
122 •
Ф. Гиренок. Удовольствие мыслить иначе
не может попасть запонкой в манжету, ты начина-
ешь ловить себя на мысли, что что-то здесь не так.
Ну что он — идиот, этот господин из Сан-Францис-
ко, зачем он сдавил свое горло тугим воротником?
Ведь приличия — это приличия, а не жизнь. Ведь
ему неудобно, некомфортно, его лицо становится
серым. И с этим лицом он последний раз в своей
жизни идет в ресторан.
Господин X умер за чтением газеты в ресторане
в одну секунду. И ничего не осталось от «человека
первого сорта». И дочь его— это уже не королева,
не собеседница принца, а полубезумная девица, ко-
торая бегает по гостинице с голой грудью, что крайне
неприлично. Господина X по-быстрому упаковывают
в ящик из-под содовой воды.
В тексте рассказа нет ни одной фразы, ни одной
реплики, которая раскрывала бы бунинскую фи-
лософию смерти. Все упаковывается в один звук.
Смерть — это как прыжок лягушки в воду. Сначала
хлопок и брызги, а потом опять болотная тишина.
В четвертый ряд бунинского иконостаса я бы по-
местил его «Жизнь Арсеньева». Арсеньева Бунин
сплел из предчувствий и воспоминаний. В Арсеньеве
Бунин грезит наяву.
Пятый чин бунинского иконостаса — это «Окаян-
ные дни». Здесь хорошо показана физиономия нелю-
бимой мною интеллигенции. В стране голод, разруха,
а петербургская интеллигенция устраивает презента-
ции, банкеты. И все время что-то жует. Бунин наблю-
дает Маяковского и Горького — главных русских ин-
теллигентов. Маяковский — похабен, у него корыто-
образный рот, на него смотрят, как на лошадь, кото-
рая попала, в банкетный зал. Маяковский — плебей.
Он ест с чужих тарелок. Горький — тоже плебей. Он
все это видит и хохочет. Бунин — барин. Он смотрит
на них, как на тараканов, ибо он полагает, что есть
вещи, которые человек не может делать ни при каких
обстоятельствах.
...О русской литературе
• 123
VII.	Платонов, Сорокин и пустота
По пути Платонова идет в своих текстах Сорокин.
Из наблюдений аспиранта
Идет, так идет... Проверяю. Беру раннего Плато-
нова, когда он еще не был Платоновым, а был жур-
налистом, то есть умел ясно и коротко излагать свои
мысли. Вот, например, его миниатюра «Одна душа
у человека». В ней читаю: и первой функцией «челове-
ка была не мысль, не сознание, а половая страсть...».
Замечу мимоходом, что эта мысль, как ни странно,
еще и сегодня плохо понимается. Вернее, совсем
не понимается. Что из нее следует? Что мысль — это
крокодил, пожирающий эмоции, страсти. Что созна-
ние изгоняет из жизни первобытные чувства. Конеч-
но, Платонов за сознание и против страсти, ибо он за
пролетариев и против буржуев, то есть он еще не зна-
ет, что сознание и эмоция близнецы-братья.
Итак, у Платонова мысль — мечта, невеста чело-
века. А как же быть с чувством, с эмоциями? Плато-
нов отсылает нас к Достоевскому, которого он пони-
мает не так, как Бахтин, не диалогично. Для Плато-
нова мысль — это Мышкин, страсть — Рогожин, а их
единство — Настасья Филипповна, вернее, сам До-
стоевский. Что же это за единство? Это мыслечувство,
то есть «самый опасный, смертельный, неустойчивый
момент, висение над бездной на травинке»27. Вот это
«висение над бездной» и есть архаическое непрерыв-
но возобновляемое состояние, которое делает чело-
века человеком. Это хаос, в котором не живут, а ищут
жизнь. В нем царствует дипластия, конъюнкция того,
что исключает друг друга. Это мир «где ничего нет,
где свобода, пустота и вихри мертвых пустынь»28.
В пустоте нет никакой предметности, а есть одни
симулякры. Если мы пробьем гранитную стену жизни,
образуем в ней провал и рискнем провалиться в этот
27 Платонов А. Государственный житель. М., 1988. С. 532.
28 Там же.
124 •	Ф. Гиренок. Удовольствие мыслить иначе
провал, то он приведет нас к миру свободы, пустоты
и вихрей мертвых пустынь. «Это тот мир, — говорит
Платонов, — откуда истекают все другие миры —
и Мышкин, и Рогожин...»29.
Этот путь давно пройден Вселенной, отгорожен
от нас деабсурдизацией мира. Но он никуда не дел-
ся. Он рядом с нами. А Платонов думает, что раз он
пройден, то он исчез. И только Достоевский со своей
душой — Настасьей Филипповной — отстал и бродит
там один, зовет нас и молится.
У раннего Платонова чудесный русский язык. Вот,
например, как он видит Рогожина: «Рогожин — сама
земля, ее черные мощные недра, вырвавшаяся еще
бессознательная жизнь...» А вот взгляд на Мышкина:
«Мышкин — наш родной брат. Он вышел уже из власти
пола и вошел в царство сознания». Рогожин — не про-
снувшееся, почти не живущее существо, разница между
ним, деревом и ветром небольшая. Мышкин — рыцарь
мысли, великий дух. Любовь Мышкина к хилому, полу-
живому Платонов хочет превратить в борьбу за жизнь,
в постройку железных дворцов. Мышкин тлеет, Плато-
нов жаждет пламени, взрыва. Ему 21 год. И вот что он
говорит в газете «Красная деревня » о любви. «Безмол-
вие любви — последнее познание двух душ, что одно.
И женщина знает, что мир и небо и она — одно, что она
такая неуловимая и непонятна, потому что отдалась
всему, приобрела сердцем каждое дыхание»30.
Любовь — это когда множество (двое) узнает, что
оно одно, единое. Я думаю, что эта формула любви
перемигивается с формулой Плотина, то есть Плоти-
ну подмигивает какая-то богом забытая воронежская
газета «Красная деревня». И я не совсем уверен, что
сегодня преподаватели философии, не говоря уже о
журналистах и студентах, находятся на уровне газет-
ных статей Платонова.
Не скрою, мне нравится крестьянский язык Анд-
рея Платонова, но я не житель города. Мне проще
29 Платонов А. Государственный житель. С. 532.
30 Там же. С. 534.
...О русской литературе
• 125
подобраться к Платонову. А вот каким образом под-
бирается к нему московская интеллигенция, мне не-
понятно. Один пример. У Платонова есть рассказ под
названием «Корова». Этот рассказ одновременно яв-
ляется непреднамеренным описанием детства Васи-
лия Розанова. Мальчик Вася пишет сочинение: «У нас
была корова. Когда она жила, из нее ели молоко мать,
отец и я. Потом она родила себе сына — теленка, и он
тоже ел из нее молоко. Корова еще пахала и возила
кладь. Потом ее сына продали на мясо. Корова ста-
ла мучиться, но скоро умерла от поезда. И ее тоже
съели, потому что она говядина. Корова отдала нам
все, то есть — молоко, сына, кожу, внутренности
и кости. Она была доброй».
Если мы попробуем перевести этот рассказ
на язык живописи, то кисти Рафаэля будет мало.
Не хватит и таланта Репина. А вот примитивизма
вкупе с авангардизмом и минимализмом будет до-
статочно. Если этот рассказ перевести на язык теат-
ра, то нужно будет отказаться от психологического
театра, ужать до минимализма вербальную состав-
ляющую, дать возможность заговорить паузе, и тог-
да мы получим современный театр, а не театр Люби-
мова с Захаровым и Табаковым. Если же его пере-
вести на язык философии, то мы получим не Канта,
не Ницше, а философию Розанова. И самое удиви-
тельное, Платонов видит связь истины и ести, как
будто он читал Флоренского. Платонов знает, что
за наивность и искренность нужно платить голодом,
гражданской войной, крестьянским способом жиз-
ни и сиротством. У него голодные не играют, у него
играют сытые, расширяющие не смысловой, а собы-
тийный состав жизни.
Вот второй пример. Платонов рассуждает о при-
роде немотствования рыбы: «Поскольку рыба стоит
между жизнью и смертью, постольку она немая и гля-
дит без выражения. Телок ведь и тот думает, а рыба
нет — она уже все знает». Иными словами, в момент,
когда ты ни жив и ни мертв, ты — рыба. И ты все зна-
ешь. В этом примере фактически дано различие меж-
126 •
Ф. Гиренок. Удовольствие мыслить иначе
ду египтянами, которые все знают, и греками, кото-
рые не все знают. Между мудрыми и философами.
Теперь что касается детства и наивности геро-
ев Платонова. Я думаю, что в современном мире нет
места для наивных. А это значит, что в нем нет места
и для детей. Дети неуместны в современном мире, как
они были неуместны в Средние века, да и в античные
тоже. Сегодня дети сразу же рождаются взрослыми.
Последними детьми были крестьяне. Обо всем этом
и рассказывает Платонов, наблюдая за формирова-
нием современного мира. Было бы глупо думать, что
наивное сознание будет возможно всегда. Что но-
сителями этого сознания будут дети, что у детей ум
еще не отделился от чувства, что они поэтому мыс-
лят конкретно, а не абстрактно. И не стоит ожидать,
что настанет время, когда пропадет их косноязычие,
и они станут мыслить абстрактно.
Многие бы хотели поместить Платонова в кон-
текст культуры XX века, который связан с авангар-
дом и космизмом. Вот с ним-то и состыковывают
Платонова. Сама по себе эта задача благородная.
Только Платонов вообще плохо стыкуется. У него
все время либо чего-то не хватает, либо что-то ока-
зывается лишним. Платонов вот уже несколько лет
торчит, как гвоздь, из культуры XX века и царапает
культурологов. Мы, конечно, можем взять, напри-
мер, пространство и время Платонова и сравнить его
с пространством и временем картин Шагала и сде-
лать вывод, что их пространства похожи. А потом
не согласиться с собой и сказать, что они не похожи.
Вот, например, «Чевенгур». Где он расположен? Да
где-то среди степей, на дороге, то есть не важно где.
Везде, где ищут град Китеж, где строят коммунизм.
Чевенгур детерриториализован. Жить в нем, это то
же самое, что жить в некотором царстве, в некотором
государстве.
Платонов помещает вещи в пространство смысла.
А смысл несобытиен. В нем время устремляется к ну-
лю, и на первый план выступает бессобытийный быт,
то есть быт без поступков, без сюжетов ит. д. Быт
...О русской литературе
• 127
пузырится смыслами. Но смыслы бывают полными,
оформленными и неполными, неоформленными. Эти
последние являются смыслами-калеками, зацепивши-
мися за материю. Если авангардисты фиксируют сле-
ды ускользнувших событий, то Платонов фиксирует
смыслы двух указанных выше родов. Авангардисты
изображают последствие действия высоких скоростей
событийного мира. У Платонова нет времени, у не-
го, как у Филонова, едва различимое мелькание тел
или их нагромождение. Как после аварии. Конечно,
можно сравнить картину Шагала «Я и деревня» с де-
ревней Платонова. В центре деревни Шагала — голо-
ва коровы. Вокруг головы — храм с головой Шагала,
мужик с косой, дерево с плодами, яблоко с удаленной
четвертинкой. Внутри головы коровы какая-то жен-
щина доит корову. И все это само по себе. Вне смысла.
У Платонова же доминирует бессобытийный смысл.
У Шагала — набор следов ускользнувших событий.
Платонов — археоавангардист. Шагал же — авангар-
дист. Платоновские персонажи все время стремятся
прикоснуться, прижаться друг к другу, стараются
сбиться в единое тело. А почему они это делают? По-
тому что сбиваясь в кучу, понимая друг друга, они обо-
гревают себя теплом человеческих тел. И поэтому они
всегда остаются каким-то аморфным, неструктуриро-
ванным образованием. У них нет формальной связи,
нет законов. И эта нехватка компенсируется тем, что
люди Платонова взаимно поддерживают друг друга.
Они уже понимают и поэтому неспособны разорвать
связь понимания. То есть взаимным перемигиванием,
сбиванием в кучу у них компенсируется неразвитость
социальной жизни. Все, что выходит за пределы чело-
веческого, лишается знака человечности. Но постро-
ить социальный мир, не лишая его знаков человечнос-
ти, нельзя. Архаичное состояние шевелящегося кома
человеческих тел существует в мире, который своими
опосредованиями и формализациями исключает этот
архаизм. Либо архаика теплоты человеческих тел,
либо формализм социума. Платонову нравится арха-
ика, авангардистам — формализм.
128 •
Ф. Гиренок. Удовольствие мыслить иначе
Теперь возьмем Сорокина. Сорокин — бесспорно
одаренный человек. Но это не Платонов. Он из другой
эпохи. Платонов сообщен с иным миром. Он — пове-
ренный открывающейся ему истины. Он прорицатель.
Около него должны бродить философы и истолковы-
вать его слова и действия. Сорокин ни с чем не сообщен,
ни о чем не вещает, он работает с языком, как слесарь
с металлом. Он профессионал. Ему не нужны филосо-
фы, и он сам не нужен философам. Это мастеровой. Он
сделал текст, как стул, мы прочитали, как будто сели на
него. И все в порядке. У Сорокина удивительная спо-
собность к языковым симуляциям. Вот, например, его
ранний рассказ: «Свободный урок». В нем смоделиро-
ван диалог завуча и ученика 5-го класса. В этой модели
есть энергетика, ритм. В ней есть куда двигаться, и это
движение обеспечивается языковыми средствами, а
не психологическими, социальными или метафизиче-
скими. У детей свободный урок, и они шалят. Завуч их
должна построить, приструнить. Сначала идет все хо-
рошо. Завуч задает стандартные вопросы: как тебя зо-
вут? Как ты учишься? Кто у тебя родители? И вот куль-
минация. Завуч пытается узнать у школьника, зачем он
девочке задрал юбку. Тот, конечно, не знает, зачем он
это сделал. Просто хотел посмотреть, что у нее под юб-
кой. Может быть, там и нет ничего, но ведь это само по
себе уже является прикосновением к чему-то запретно-
му, тайному и опасному. Ведь там можно увидеть что-
то такое, что, как медуза Горгона, лишит тебя зрения,
парализует.
Завуч не верит простому ответу школьника и уси-
ливает на него давление, то есть вводит в дело языко-
вые заглушки. Не может быть так, чтобы пионер, —
а мальчик пионер, — задрал юбку девочки. Вот если
бы он был не пионером, то тогда пожалуйста, а пио-
неру никак нельзя. К тому же оказалось, что мальчик
еще и участник городской олимпиады по геометрии.
Ну, а олимпийцу тем более никак нельзя нарушать
правила поведения.
Сорокин считает, что указание на то, что ты пио-
нер, участник олимпиады — это всего лишь языковая
...О русской литературе
• 129
закупорка для сосудов нормального общения между
людьми. Сорокину смешно. Он хочет снять эту «при-
шлепку», рассеять ее. А мне не смешно. Потому что
между мальчиком-пионером и мальчиком-непионе-
ром большое различие. В одном случае есть идео-
логия и система воспитания, в другом — ничего нет.
Вернее, есть принцип: «как повезет, или будь, что бу-
дет».
Но дело сделано. Юбка задрана. Зачем? Этим
вопросом Сорокин сжимает пружину, чтобы затем
она разжалась. Затем, чтобы посмотреть, что там.
А что там? Нижнее белье, трусы. Но ведь, наверняка,
не нижнее белье объект внимания. Интересно, что
там, под трусами. И Сорокин снимает, как листья ка-
пусты, один предметный смысл вопроса за другим. Он
подводит нас к тому, о чём не принято говорить, что
является интимным, тайной. Вот эту-то интимность
и нужно Сорокину выставить на всеобщее обозрение.
Ему нужно лишить тайну таинственности.
А поскольку познавательное отношение к миру
не является невинным, постольку Сорокин заставляет
завуча продолжать диалог с мальчиком в том смысле,
что спрашивает: есть у него сестра или нет. Вот если
бы она у него была, то тогда она бы ему всё показала,
и не было бы никаких проблем. А поскольку её нет,
то завуч поможет своему ученику увидеть и даже
потрогать то, что прячется под юбкой. В итоге завуч
совращает школьника, а Сорокин подчиняет завуча
раз принятой им, завучем, модели языка. Пружина
разжалась. Язык доделал то, что человек не всегда
делает. Завуч совращает школьника.
Сорокин честно предупреждает, что он бедный,
что у него нет стиля, что он, как паразит, использует
манеру речи или письма других людей. Сорокин па-
родист. У него язык говорит больше, чем говорит сам
Сорокин. Сорокин без идей, без мировоззрения. Он,
как бомж, ковыряется в речевом мусорном ведре, то
в одном, то в другом. То он прислушивается к тому,
как говорят на поминках, то к тому, как говорят бан-
диты во время убийства своей жертвы. И почти всегда
130 •	ф. Гиренок. Удовольствие мыслить иначе
точно схватывает ритм, интонацию и, веселясь, дово-
дит языковую манеру до той черты, за которой язык
вываливается за пределы языка. Но здесь-то Соро-
кин и останавливается. На большее у него нет ни сил,
ни таланта. Он останавливается там, где начинается
Платонов.
современном искусстве
I. Исход к искусству археоавангорда
1
Я начну с напоминания о том, что значит слово
«современный». Порядок современности образован
так называемой антропологической катастрофой.
Исчезновением человека. Человек исчез, а следы его
остались. И искусство идет по этим следам. Но па-
мять тускнеет, и следы человека теряются. И поэто-
му мало кто помнит, что человек — это душа. А лич-
ность — это принципы. Так вот душа человека распа-
лась, а принципы остались. Современное искусство
представляет собой крик человека, редуцированного
к личности. Искусство археоавангарда слышит этот
крик и сочувствует человеку.
2
Когда рождается ребенок, глупые родители на-
девают на него памперсы. А умные сажают его на
горшок. Чтобы он не писал, где попало. Умные его
окультуривают. Приучают к движению по логике
смысла. Ибо естества самого человека недостаточно
для того, чтобы стать человеком. Современное искус-
ство поставляет «горшки» для повзрослевшей лич-
ности. С тем различием, что в горшке есть предмет-
132 •
Ф. Гиренок. Удовольствие мыслить иначе
ный смысл, а в предметах искусства нет предметного
смысла. В них есть как бы вторая половина, а первая
находится у зрителей. Но зрители об этом не зна-
ют. В них нет структур, порождающих эту вторую
часть. Они с ней не соединены. И поэтому предмет
искусства — это как бы пустое место, которое надо
чем-то заполнить. Репрезентировать. Вот если ты за-
полнил пустую клеточку у предмета-символа, то ты
уже культурный человек. Тебе можно себя уважать.
И предмет становится произведением искусства. Что
там за предмет, что на нем изображено — все это
не важно. Иными словами, искусство — это одно.
Что-то далекое. А вот песни петь в компании близких
людей — это другое. Что-то понятное и нерепрезен-
тативное. Как свадебная песня.
Современное искусство ориентировано на репре-
зентацию. В нем доминирует рефлексирующее созна-
ние. Поэтому оно не нуждается в интуициях гения.
Ведь гений работает за пределами сознания. Его пред-
ощущениям нельзя найти вербальный эквивалент.
А рефлексирующему сознанию можно. Предмет его
искусства вполне можно заменить табличкой с крат-
ким описанием содержания.
3
У каждого человека есть второй план сознания
и еще есть первый. И все знают, что если у кого-то
второй план сознания выйдет на первый, то он ста-
нет юродивым. Или святым. Но никто не хочет быть
юродивым. Все хотят быть цивилизованными людь-
ми. И если второй план иногда все-таки выходит на
первый, то людей, у которых это случилось, называ-
ют наивными. Или варварами, ибо они примитивно
устроены: не умеют скрывать задние мысли.
Современное искусство не для наивного варвара.
Оно призывает быть себе на уме. Держать язык за зу-
бами. Не проболтаться. Оно удерживает второй план
на месте, не давая ему возможности прорваться на
первый плйн. Поэтому современное искусство стало
.„О современном искусстве
• 133
средоточием неискренности. Безэмоциональности.
В нем нет наивности. В нем сохранилась хитрость ума
и пустая игра воображения. Современное искусст-
во перенасыщено интеллектуальными фантазиями.
И поэтому от него тошнит.
4
Когда второй план сознания совмещается с пер-
вым, тогда меняется жизнь. Рушится линейная пер-
спектива, и распадается субъективная дуальность.
А на горизонте появляется первочувство. Или, что
то же самое, первомысль. То есть мысль как возмож-
ность того, чтобы вообще что-то мыслилось. Мысль
как устроение бытия, благодаря которому его (бытие)
можно понимать, видеть и воображать. Но для этого
нужно обнаружить свою причастность изначальной
целостности бытия.
Человек не может жить в мире, который он не по-
нимает. В мире, законами которого не воспроизводится
понимание этого мира. А если оно воспроизводится, то
мы всегда уже что-то знаем. Но знаем не рассудочно,
а мистериально. Запредельным сознанием.
Современное искусство лишено мистериально-
сти. Оно придает забвению сопричастность человека
миру иного. Оно создает мир, который исключает его
понимание, исключает человека.
Совмещение двух планов сознания можно сегодня
найти в иконописи. В наивном искусстве, в том, что со-
единяет нас с первобытием, что его символизирует.
5
В русском языке есть симптоматичное выраже-
ние. Я имею в виду словосочетание «чистая совесть».
В момент, когда говорят: «У меня совесть чиста», —
происходит совмещение твоей жалкой случайной
органики с тем, что трансфеноменально. Вообще-то
совести нет. Вернее, она всегда нечиста. А чистая со-
весть — это некое архаическое предельное состояние
134 •
Ф. Гиренок,. Удовольствие мыслить иначе
человека. И вот иногда человеку хочется испытать
это состояние, вложить себя в него. Совместиться
с ним, чтобы убедиться в своей причастности к це-
лому. И это совмещение является сегодня условием
существования правды, софийности и искренности
человека.
Европейская культура, сколько мне известно,
культивировала ум, и для культивации ей требовалась
архаическая чистота ума, чистое сознание, вкладывая
в которое эмпирического человека можно было полу-
чить личность субъекта. То, что ниоткуда не следует,
а наоборот, само определяет следствия. Так вот, со-
временное искусство помешалось на редукции субъек-
та к чистым формам ума. Ради него искусство пожерт-
вовало человеком, предметностью и наивностью.
6
Современное искусство утратило понимание того,
что нет никакого настоящего, за которым скрывается
прошлое и впереди которого маячит будущее. Что нет
никакого впереди, у которого было бы позади. Мо-
мент, когда прошлое, продавливая настоящее, оказы-
вается в будущем, я называю археоавангардом. Нет
никакого авангарда, не совмещенного с архе. Есть
прошлое в формах будущего. Нет отсталых и передо-
вых. Есть индивидная множественность существую-
щего и попытки совмещения случайной фактичности
с первосмыслом. Эти попытки могут быть удачными.
А могут быть и неудачными. Так вот, современное
искусство стало собранием духовных неудач, куль-
турных увечий, всего того, что получило травму при
попытке совмещения будущего с дословностью пер-
вобыта.
Археоавангард отменяет деление на авангард
и арьергард. История никуда не идет. В ней непрерыв-
но возобновляется ситуация пата. И поэтому нелепо
высылать вперед охранение. Никто никого не может
вести за собой. А если ведут, то так, как у Брейгеля.
Слепые ведут слепых.
...О современном искусстве
• 135
Современное искусство, реализуя принцип искус-
ства ради искусства, фактически признает свою сле-
поту и никчемность.
7
Никчемность художника заставляет его быть бел-
кой в колесе. То есть заставляет его помещать себя
в процесс непрерывного делания, цели которого ему
неясны и поэтому недостижимы. Любая приостановка
этого делания обнаруживает неплодотворную пус-
тоту художника. Для того чтобы скрыть ее, худож-
нику нельзя останавливаться. Он должен все время
творить, создавать один продукт за другим. Поэтому
все, что современный художник называет творчест-
вом, оказывается боязнью своей пустоты, убегани-
ем от самого себя. Нежеланием столкнуться с собой
один на один.
Современный художник по существу своему си-
мулянт. Его задача состоит в расширении симулятив-
ного пространства культуры.
8
Без сомнения, роль художника в составе соци-
альных институций преувеличена. Искусство, лите-
ратура и театр не имеют сегодня никакого значения.
Они не делают нас ни хуже, ни лучше. Современный
художник стал профессионалом. И в этом смысле он
ничем не отличается от пекаря или сапожника. Пора
перестать обращать внимание на художника. Нужно
предоставить его самому себе.
9
Археоавангард отказывается от идеи личности.
Ведь личность начинается с распада души органи-
ческого человека. Она не ищет совмещения с перво-
бытной природой человека. Люди перестали делать
то, что хочется душе. Они теперь делают то, что им
выгодно. Это разумно. Личность плоха тем, что она
136 •
Ф. Гиренок. Удовольствие мыслить иначе
сама себя делает и запрещает чему-либо участвовать
в этом делании. Она навязывает это самоделание че-
ловеку, превращая его в какой-то конструктор под
названием «сделай сам». Личность ничего не про-
пускает в себя без своего на то согласия. Для нее нет
места в органической жизни. Она вне времени и про-
странства. Следовательно, для нее нет причин. Ни
одну личность не связывают вяжущие связи бытия.
Традиции и нравы. У нее нет ни папы, ни мамы. Авто-
ром личности является сама личность.
Современное искусство если и пытается освобо-
диться от личности, то каким-то удвоением личности.
Какой-то дутой смертью автора.
10
Личность раздавила человека, заполнила все
его поры, не оставила в нем места для иного мира.
И теперь ему нужно делать все самому. Но есть
вещи, которые нельзя получить развертыванием
принципа самости, полаганием Я в качестве точки
отсчета. Даже простое чувство любви не является
результатом твоего личного усилия. Ведь для того
чтобы у человека были ум, чувство и вера, нужна
помощь трансфеноменального. Для этого мало са-
модетерминации сознания. Для этого нужна пусто-
та органического человека. Нужен зазор, не пробе-
гаемый самостью. Пустота органического человека
оберегает его от личности и делает его открытым
для иного. И в этом зазоре возможно сопряжение
с иным миром, с тем, что усиливает твои усилия,
расширяет их так, что происходит синергия. Но
если происходит синергия, то ее результаты — это
уже не результаты развертывания самости. Не ре-
зультаты действия личности.
Для того чтобы происходила синергия, нужно
сдвинуть Я из нулевой точки отсчета и освободиться
от самости.
Современное искусство не оставляет место синер-
гии личности и человека.
...О современном искусстве
• 137
1 1
Сопряжение с иным миром всегда мистериаль-
но. Поэтому искусство археоавангарда обращается
к поискам истины как мистерии, а не истины але-
тейи. Конечно, рисунок художника — это не образ
предмета, а иероглиф. Символ иного по отношению
к тебе мира. И эти символические коды нужно уметь
расшифровывать. Уметь прочитывать кистью в руке,
спектаклем на сцене или романом в голове. Никому
не дано увидеть мир таким, каков он есть. Ибо он есть
такой, какой есть ты. Все вещи мира засижены сло-
вами, словно мухами. И эти отходы словотворчества
нужно иметь мужество стереть, чтобы увидеть до-
словность вещи. Ибо слова уводят по пути условно-
го, временного. Вот этому временному противостоит
подлинность дословного, ставшая темой искусства
археоавангарда.
12
То, что художник может увидеть карандашом,
простой варвар видит своим телом. Самим собой.
Сегодня носителем мистериальных порядков, сооб-
щенное™ с миром иного является, скорее, необразо-
ванный человек, чем образованный. Наивность при-
митива дает такой опыт сознания, который утрачен
современной культурой. И прежде всего — это опыт
слушания речи вещей, того, что они говорят самими
собой. Эту речь можно услышать в паузе молчания,
добиться которого почти невозможно. Чтобы полу-
чить эту паузу, нужно приостановить непрерывно
возобновляемую речь интеллигента. Приостановить
в себе поток пустых слов культуры. Что, в свою оче-
редь, угрожает тебе затоплением немоты. Немотству-
ющая речь мира пребывает как некий зов мира, кото-
рый иногда находит отзыв у людей. Вот этих людей
и называют сегодня новыми дикими.
Современное искусство никого никуда не зовет.
Вернее, оно зовет, но куда-то вперед. И поэтому
138 •
Ф. Гиренок. Удовольствие мыслить иначе
оно не получает никакого отзыва. А это значит, что
произведения современного искусства перестали
быть тем, после чего ты можешь иметь свои чувст-
ва, свои эмоции и свои мысли. Они и не отражают
мир, и не отражают его. Остается одно применение
для продуктов современного искусства. Утилитар-
ное. Они нас должны занимать. Они помогают убить
время. Допустим, тебе спать хочется. Ты зеваешь,
а заснуть не можешь. А ты интеллигентный человек.
То есть ты берешь «Улисса», читаешь и засыпаешь.
Джойс — фармацевт. Он производит снотворное для
интеллигенции. Пруст производит транквилизаторы
для шизофреников. Его романы — как стакан водки
для алкоголика.
Конечно, кто-то любит есть паштеты, а кто-то лю-
бит музыку Шнитке. Шнитке — это Троцкий. В музы-
ке. Его слушают и наслаждаются перманентной рево-
люцией звуков. И оба эти наслаждения неотличимы
в мистериальном порядке жизни. Или вот Кандин-
ский. Он разрушил речевое содержание живописи.
Он корчился и мычал. Из его мычания складывалась
«Композиция №4». Что на ней изображено? Ничего.
Что об этом можно сказать? Тоже ничего. Кандин-
ский — это Ленин в живописи. Революционер. Его
«Композиция» строит мир из чистых форм.
]3
Археоавангард, отказываясь от личности, отказы-
вается и от свободы, ибо свобода рождается произво-
лом личности. Условием свободы является не Бытие,
а Ничто. Современный человек нуждается в Ничто,
потому что оно делает его свободным и разумным.
Только в пространстве Ничто ты можешь положить
себя в основание нового ряда явлений. Поэтому Нич-
то стало темой современного искусства.
Свобода как узаконенный произвол в горизонте
Ничто конституирует в этом горизонте вещи, для ко-
торых нет никаких оснований. Нет никаких причин
для того, чтобы была красота, было добро, был ум.
...О современном искусстве
• 139
А раз нет причин, то ум, добро и красота усажива-
ются на иглу воли. Они становятся пузырями Ничто.
И красота начинает существовать стремлением к кра-
соте. Но стремлением к красоте существует не красо-
та, а мода. Мода оказывается тем, что красивее кра-
сивого. Стремлением к добру существует не добро,
а капитал. Деньги. Ничто представляет его в качестве
удвоенного добра. Ибо это добро существует вне за-
висимости от существования добрых людей.
Современное искусство ориентируется не на пер-
вочувство красоты, а на моду. И поэтому оно дегра-
дирует.
14
Современное искусство, конституируя Ничто,
делает Бытие чем-то производным от Ничто. От со-
знания. Ведь быть значит сегодня уметь держаться за
сознание. Оно смотрит на нас отовсюду. На всем его
следы. Например, удовольствие существует сегодня
как сознание удовольствия. Красота — как сознание
красоты. Вера — как сознание веры. Но знание веры
убивает веру, а удовольствие несводимо к знанию об
удовольствии.
Бытие, помещенное в континуум Ничто созна-
ния, можно, как машину, настраивать, регулировать.
Поэтому современная культура стала серийным про-
изводством одинаковых личностей. А современное
искусство стало «горшком» для социокультурного
автомата, генератором скуки. Вот «канон» Поликле-
та. В нем симметрия и соразмерность. Палец. Локоть.
Рука. Но какая скука! А вот Шемякин. В его «Петре»
дисгармония и несоразмерность. Как уродливо! Но
тоже скука.
15
Археоавангард реабилитирует органического че-
ловека, сдвигает Я в сторону от центра и этим сдви-
гом образует плодотворную пустоту. Обращенность
140 •
Ф. Гиренок. Удовольствие мыслить иначе
к миру иного. Не свобода, а прозрачность пустоты
является условием восприятия трансцендентного
мира, того, что действует в нас, но от нас не зависит.
Что не может быть произведено никакой волей, ника-
кими стремлениями.
Только через опустошение человек может вер-
нуться к изначальным формам самого себя. Случай-
ность содержаний эмпирической жизни загоражива-
ет тебя от самого себя. В этих перегородках есть, по
крайней мере, один плюс. Они не оставляют человека
один на один с собой. Если человека оставить наеди-
не с собой, то он себя разрушит. Каждый враг само-
му себе. А перегородки не позволяют это сделать.
Но за эту невозможность нужно заплатить отказом
от синергии человека с трансфеноменальным миром.
Отказом от наивной подлинности человеческого су-
ществования.
Археоавангард отказывается от платежей, пола-
гая, что кто не был опустошен, тот никогда не видел
себя. А кто не видел себя, тот не вернул себе перво-
бытие.
16
Искусство — это жучок-короед. Паразит. Разо-
рение мифа. Вот был миф. И была в нем энергия пер-
вочувства. А искусство, как вампир, выкачивало эту
энергию. И выкачало. Иссякла сила первочувства.
И увял миф. Окультурился. И поблекло искусство.
Скукожилось. Промотали залежи первослова масте-
ра метафоры и воображения.
Миф — это детские фантазии человечества. Рож-
дение мира. Мы уже — не дети. Нашу способность
к продуктивному воображению все время нулит. Мы
быстро состарились. За две тысячи лет ни одного све-
жего чувства. Ни одного мифа. Все устарело. Даже
Евангелие.
Новая Европа, конечно, напряглась. Поднатужи-
лась. И родила миф о Мазохе и де Саде. Ну и Рос-
сия от Европы не отстает. Старается. Не осрамилась
...О современном искусстве
• 141
она, матушка, в вечно бабьем деле. И разрешилась от
бремени легендой об интеллигенции. Вот и вся новая
мифология. Все, что мы сможем предъявить в Суд-
ный день. Искусство умирало в муках. Оно умирало
и умерло. А искусствоведы остались. И остались ар-
тисты с художниками. И бродят они, осиротевшие.
И нет им покоя. Нет пристанища людям с необъекти-
вирующим мышлением. Одичали они в своей забро-
шенности. Опускались поэты, опускались и опусти-
лись. Вывернулись наизнанку. Объективировались.
Люди искусства научились полагать свои чувст-
ва напоказ. В виде объекта. Они научились избегать
страданий. Ведь объекты созерцаются, а не пережи-
ваются. В мире сплошных объективаций нет места
для людей с необъективирующим мышлением, с кос-
ноязычием того, что внутри. Искусство — это теперь
бытовая избыточность. Оно овладевает и насилует.
Кто же нас утешит? Некому. Нет мифа. Нет утеше-
ния. Нет и причин для того, чтобы было искусство.
Резюме
Искусство археоавангарда не репрезентирует.
Оно дает голос безгласному, образ — невидимому,
речь — немотствующему. Время представлений за-
кончилось. Искусство возвращается втихую повсе-
дневность быта.
II.	СТРАННОЕ ИСКУССТВО И СТРАННЫЕ
ХУДОЖНИКИ
1
Семема слова «странный » — сторона. Быть стран-
ным — значит быть сторонним, нездешним, чужим.
Для художника естественно быть посторонним и не-
естественно быть своим. Он прохожий в том мире,
в котором мы живем. Для нас он какой-то особенный,
чудной. Не такой, как мы.
142 •
Ф. Гиренок. Удовольствие мыслить иначе
Мы обыватели. Он поверенный иного мира. Мы
мещане. На нем видны следы неуместности его пре-
бывания в мире. Художник — это политкорректное
обозначение нестандартного способа существования
шизофреника. Его удел — погибать, сходить с ума,
бунтовать. Художник — это юродивый, больной и од-
новременно блаженный. Он, как Пифия, что-то гово-
рит, а ты его слушаешь и стараешься понять смысл
сказанного. Разгадываешь. Ибо он говорит на ка-
ком-то неизвестном языке. Вернее, это говорит не он,
а что-то неведомое высказывает себя через него.
Сначала это неведомое пыталось говорить уста-
ми философа. Но философ человек практичный. Он
довольно быстро обжил мир повседневности, уко-
ренился в нем. И неведомое оставило его. Теперь
философу ничего не останется делать, как бегать за
художником, слушать, что он говорит, и пытаться ис-
толковать сказанное.
Вот и я пошел по странным следам искусства.
И пришел в Малый театр. К Ю. Соломину. На пре-
мьеру «Трех сестер». Я хотел найти странного ху-
дожника, а нашел измученных борьбой за жизнь
профессионалов средней руки. Глядя на артистов, я
думал о том, что, будь я их работодателем, я бы по-
высил им зарплату, ввел надбавки за вредность труда
и улучшил бы их жилищные условия.
С середины спектакля я уже смотрел не на сцену,
а на зрительный зал, на лица людей и на их реакцию.
Ирина, одна из чеховских героинь, ходила по сцене
и говорила о том, что придет время, и все узнают,
для чего существуют страдания. А пока люди этого
не знают, надо жить и надо работать, работать и ра-
ботать. И эти ее слова повисали в воздухе, не доходи-
ли до зрителей, ибо зрители понимали, что все это ли-
тература, театр, а на самом деле нужно не работать,
а хорошо устроиться в жизни. А когда Ольга, одна из
трех сестер, произнесла чеховский текст о том, что
все мы умрем и нас забудут, но наши страдания пе-
рейдут в радость для тех, кто будет жить после нас,
...О современном искусстве
• 143
зрительный зал не откликнулся на эти слова, не за-
аплодировал ей. Он находился от этих слов на кос-
мическом расстоянии. Никто не хотел страдать ради
будущего. Все хотели хорошо жить сегодня. А что бу-
дет завтра — это неважно.
Знаменитое «В Москву! В Москву!» звучит смеш-
но. Ибо в Москве то же, что и везде. Плебейство
и глобализация. В «Трех сестрах» Чехова важны
не сестры, а Наталия Ивановна, жена Прозорова.
Это она и Протопопов — хозяева жизни. Это они
сидели в зрительном зале и смотрели на себя, на то,
как им комфортно находиться в складках буржуаз-
ного стиля жизни. У Протопопова ничего не перепу-
талось в голове. У него с головой все в порядке. Все
перепуталось у Ирины. Только ее не жаль. Она вызы-
вает у зрителя раздражение, а Чехов — недоумение.
В «Малом театре» много театра и мало странности.
Не обнаружив странного искусства в Малом те-
атре, я отправился в театр к Анатолию Васильеву.
Театр представлял действие под названием «Из Пу-
тешествия Онегина».
Обращает на себя внимание изменение статуса
слова в спектакле. Если бы Татьяна в который раз
рассказала нам свой сон, мы бы его приняли. Но было
бы скучно и захотелось бы пойти в буфет. Формаль-
но Татьяна в этом спектакле делает все, что нужно
делать: она пишет письмо Онегину, видит сон. Но
Васильев сдвигает слова в сторону, смещает их, и на
освободившемся месте появляются обряд прово-
дов зимы и встречи весны, дуэты и подтанцовка, ин-
термедия заключительной сцены оперы «Довольно,
встаньте». Слово, обработанное паузой, становится
магией, выступлением, которое действует не только
содержанием, но и каким-то изначальным ароматом
вещи, в спектакле сохранившимся. Васильев убирает
барьер между зрителем и актером. Ты не в зале, а ак-
тер не на сцене, и у тебя нет возможности бросить из-
вне взгляд. Васильев меняет технику чтения актерами
текста Пушкина. Текст состоит из предложений, ко-
144 •
Ф. Гиренок. Удовольствие мыслить иначе
торые подчиняются грамматике. Но переход от одно-
го предложения к другому грамматике не подчиня-
ется. Васильев разбивает одно предложение на ряд
реплик, которые произносятся разными актерами
и грамматический смысл куда-то испаряется. И появ-
ляется новая смысловая связь, а именно: связь между
репликами диалога. То есть на наших глазах и вмес-
те с нами изобретается новый, дотоле не слышанный
Пушкин. У Васильева две Татьяны, три Ольги и не-
сколько Пушкиных, и все это перемигивается друг
с другом, сгущается и разряжается. В театре поют,
танцуют и вместе со зрителями устраивают бал.
И хотя Татьяна по-прежнему пишет письмо
Онегину, а Ольга, вернее, сразу три Ольги, танцуют
на балу, и слышен глас вопиющего приятеля поэта
в пустыне словесности, все это, взятое вместе, обво-
лакивает тебя, действует на тебя, переводит тебя из
одного состояния в другое. Васильев — как колдун,
а его театр — это мистериальное действие, в котором
аналитические истины не имеют никакого значения.
2
Современное искусство почему-то всегда с изъ-
яном, с дырой, которую хочется заштопать, замазать,
но она не замазывается. И поэтому искусство оста-
ется незавершенным, фрагментарным, разъятым на
части. Как будто для завершения художнику не хва-
тило времени.
Мне всегда хотелось узнать: а что же там было на
месте этой дыры. Какой образ был изъят из искус-
ства, что без него все смешалось в одну кучу. Вот я
смотрю на «Иоанна Крестителя» Леонардо да Винчи.
Это не то юноша, не то девушка с какой-то странной
полуулыбкой, не то сам Леонардо да Винчи, отчего-
то пожелавший быть неузнанным. Конечно, Дмитрий
Мережковский догадался и сразу понял, что стран-
ность Леонардо в том, что он вообще не человек. Что
он антихрист. И Христос у него в «Тайной вечере »по-
этому-то и не удался. Не получился. Хотя Леонардо
...О современном искусстве
• 145
и писал это полотно 15 лет, а потом бросил и сбежал
во Францию, скрылся, как диссидент. У него Христос
равен Иуде. Да и «Мадонна» Рафаэля, как, впрочем,
и «Сикстинская мадонна», никакая не Богоматерь,
а так, девица с ребенком. Или тетка с рынка.
Христос в изображении художников как бы при-
знает нелепость своего подвига и ненужность его вто-
рого пришествия. Со времени Возрождения человек
равен Христу. Во всяком случае, это равенство видно
в «Мистерии» Микеланджело, в прощании Бога с Ав-
раамом, в разъединении их перстов. Авраам как сын
Божий. Он занимает место Христа. Да ему и Отец не ну-
жен. Он уже сам силен и крепок. Иными словами, чело-
век навсегда покидает небеса и отправляется на землю.
Где он теперь главный и никому не подсуден.
Вот этот изъян, эта метафизическая дыра в по-
лотне художника делает невозможным реализм в ис-
кусстве. Художник начинает бегать за собой, пытаясь
поймать свое первое впечатление. Словно он собака,
которая ловит свой хвост. Можно, как Моне, рисо-
вать только то, что видят твои глаза. Но тогда лучше
всего заснуть и не просыпаться.
Раздробленность мира не смогли скрепить даже
геометрические скрепы Сезанна. Ибо разъятым ока-
зался сам человек, который теперь в искусстве посто-
янно находится в модусе ускользающего что. Реаль-
ности больше нет. Художнику остается либо стать
фотографом и заняться гипернатурализмом, либо
шизовать, т. е., закрыв глаза, строить виртуальные
миры своего сознания.
Сталкиваясь с искусством сегодня, нельзя не по-
нимать две вещи. 1. Бессмысленная событийность мира
приближается к скорости света. Поэтому у тебя, как,
впрочем, и у художника, все мелькает перед глазами.
Мир становится абсолютной абстракцией. И ты ниче-
го в нем не можешь увидеть. И ничего не можешь по-
нять. Мира нет, и ты живешь с неизвлеченным смыс-
лом. Современное искусство лишает тебя возможно-
сти созерцания. И в этом его странность. Оно как бы
говорит тебе: ну, что ты стоишь как вкопанный? Беги,
146 •
Ф. Гиренок. Удовольствие мыслить иначе
мчись, ускоряйся. Искусство как разгонный аппарат,
разгоняет тебя до нужной скорости, чтобы вывести
тебя на заданную орбиту. Ибо только на ней ты пони-
маешь вторую вещь. А именно: 2. Ты сам превратился
в нечто незавершенное, в фрагментарную реальность.
Тебя нет, а современное искусство — это бессубъект-
ный взгляд художника на безобъектный мир. И все
попытки вернуть объектность миру неудачны. Даже
у Слепышева. Или у Гришковца.
Вот Гришковец сочинил действие под названием
«Осада». В нем несколько новелл. Спектакль выпол-
нен в стиле археоавангарда, т. е. в нем время не течет,
а меняет декорации. Например, Сизиф не катил когда-
то в прошлом камень в гору, а продолжает его катить.
Только зовут его уже не Сизиф, а, допустим, Иван.
И он не грек, а наш русский парень, который попал на
Кавказ и там несет службу. А рядом село. И в селе есть
вдова. И Сизиф, т. е. Иван, конечно же прилепился
к этой вдове. А та ему рассказала об одном деревенском
чудаке, который уже много лет подряд закатывает в го-
ру камень и никак не может закатить. Ну, наши солдаты
люди добрые. Пошли они в самоволку, выпили по стака-
ну водки и закатили камень в гору. А странный мужик
ушел к себе, в дом, закрылся в нем и стал чахнуть. Как
будто нарушился порядок в мире. Нечего в нем стало
делать. Что этим сказал художник? То ли пусть все идет
так, как идет. То ли не делай добра, не получишь зла? То
ли еще что-то.
Гришковец странный художник. В нем еще есть
что-то дикое, первобытное и поэтому заторможен-
ное. Вот отпустят его тормоза, и он перестанет быть
странным, разгонится до космической скорости и ста-
нет абсолютной абстракцией. Но это уже будет скуч-
но. Исчезнет как странное искусство, так и странный
художник.
3
Ничего — это все-таки ничего. И больше ничего.
Вот, например, «Ленком». Это не театр, а цирк, вер-
...О современном искусстве
• 147
нее, зоопарк. В нем показывают динозавров совет-
ского кино. И называют все это «Чайкой». Вместо
«Чайки» ты видишь пошлость и местечковый юмор.
Вот Чурикова залезла зачем-то на Янковского и что-
то изображает. А вот уже Янковский бегает в трусах
по сцене, видимо соблазняя дочь Марка Захарова.
Зритель доволен. Зритель смеется. А мне грустно.
Спектакль Захарова заставляет думать, будто Треп-
лев — это талантливый человек, который все время
что-то ищет, творит. Но Треплеву холодно и неуют-
но, потому что он пустой, бездарный. Треплев гово-
рит: «Я одинок, не согрет ничьей привязанностью,
мне холодно, как в подземелье, и, что бы я ни писал,
все это сухо, черство, мрачно». И Нина Заречная это
знает. Она не может полюбить бездарного человека.
Поэтому Чехов отдает ее чувства Тригорину. Триго-
рин — талант. Хотя и нехороший человек.
Театр «Ленком»— для командированных и ли-
митчиков. Ничего странного в нем нет. А это значит,
что он вне искусства, но в системе всеобщей полез-
ности.
III.	Лунгин. Двое на острове
Идет война. Два человека, Тихон и Анатолий, по-
падают на остров. Вокруг никого. Только они и слепой
случай, вечно играющий с нами в чет и нечет. Этот слу-
чай подвесил жизнь каждого из них, сделав ее неопре-
деленной. Видимо, Бог решил сыграть с ними в кости,
одновременно посмотрев, что они будут делать, чтобы
спасти свою жизнь. Как они будут умирать...
Тихон молод и красив. У него есть чувство соб-
ственного достоинства. Он не боится смерти. И с вы-
зовом, т. е. с папиросой в зубах, смотрит ей в лицо.
Анатолий слаб, малодушен. Он взывает к милос-
ти и просит пощады. Страх парализует его сознание
принадлежности к человечеству.
Тихон — герой. Анатолий — предатель, жалкое
пресмыкающееся существо. Ценой смерти Тихона
Анатолий хочет спасти свою жизнь.
148 •
Ф. Гиренок. Удовольствие мыслить иначе
А потом был взрыв, который должен был уничто-
жить Анатолия вместе с Тихоном. Но вопреки зако-
нам природы, оба они остались живы.
Тихона неизвестно кто спас, Анатолия спасли
монахи. Тихон, видимо, попал в госпиталь. Анатолий
оказался в монастыре.
Тихон обласкан жизнью. Он стал адмиралом.
У него есть семья. Анатолий обласкан Богом. Он стал
провидцем, у него появился дар исцелять людей. Воз-
никает вопрос: а почему Бог одарил трусливого Ана-
толия, а не храброго Тихона? У Лунгина нет ответа на
этот вопрос.
Тихон в жизни заурядный человек. У него баналь-
ность написана на лице. Анатолий почти святой. Вновь
возникает вопрос: почему герой стал обыкновенным че-
ловеком, а малодушный человек стал почти святым. Вот
на этот вопрос в фильме Лунгина не только нет ответа,
но он даже не поставлен достаточно внятно.
Тихон не знает себя. Он не знает пределов сво-
ей души. И поэтому не может преступить ее. У него
душа — вещь в себе, т. е. ее как бы и нет. Анатолий
знает пределы своей души. На нем лежит грех. Он
преступник. И поэтому для него душа не заповедник,
не вещь в себе, а обременение страданием.
Страдание от греха оказалось плодотворным.
Грех открывает, вернее, дал возможность Анато-
лию открыть свою душу. Тихон безгрешен. Но его
безгрешность неплодотворна. Она у него мелочная,
плоская.
Тихон повернут к миру, открыт для его житей-
ских истин. Его сознание знает, но не страдает. Оно
наполнено интенциями, а не смыслами уже сознания.
Анатолий открыт для своей души, повернут к сво-
ей самости. Его сознание не знает, а причиняет ему
ущерб, укоряет, заставляя его страдать.
Анатолий действует на самого себя. Тихон дей-
ствует на других, руководит другими, помогая им.
Как, например, в эпизоде со своей дочерью.
Действие на других подлежит забвению, раство-
ряясь в мире объективации. Действие на самого себя
...О современном искусстве
• 149
не подлежит забвению, ибо оно вне времени, прежде
смены состояний.
Тихон поименован другими. Его речь пуста, а со-
знание, как монолит. Оно не знает расщепления. Ти-
хон живет, как все. И говорит на языке другого. Ана-
толий именует себя сам. Он не такой, как все. Его речь
является полной, т. е. символической. Он говорит на
автономном языке.
Отец Анатолий выделяется даже среди монахов
монастыря, ибо все монахи, как монахи. А он юро-
дивый. А вот почему он юродивый? Этого авторы
фильма не знают. То есть они не знают, что монахом
может быть и обычный человек, для которого душа
является простой вещью в себе, как у Тихона.
Отец Анатолий — исключение из правил. Но как
он тогда может жить в монастыре, если монастырь —
это устав, правила общежития. Для монаха монас-
тырь — это то же, что для обывателя социум. В нем
есть порядок, расписание, т. е. нечто высшее, кото-
рым поддерживается внутреннее. Для отца Анатолия
монастырь — это не соблюдение порядка службы,
для него — это врачевание душевных ран, снятие сер-
дечной боли. Это остров спасения от самого себя.
Там, где душу терзают грехи, где имеет место са-
моедство, нет пространства, свободного для соци-
ально приемлемого поведения. А это значит, что оно
граничит с безумием. В мире поименованных других
нет места для воздействия себя на самого себя и его
безумия.
У монаха вера в Бога встроена в последователь-
ность внешних действий, как у обывателя вера в со-
циум встроена в самую ткань его ожиданий. Монах —
человек. Все, что он делает, он делает не от своего
имени, а автоматически, редуцируя свою волю к бес-
сознательному действию рефлекса, тем самым он до-
стигает идентичности с самим собой. Напротив, отец
Анатолий двойственен, парадоксален. Его смыслы
мерцают и перемигиваются, мешая самоидентифика-
ции. Отец Анатолий играет самого себя, полагая, что
он не есть то, что он есть.
150 •
Ф. Гиренок. Удовольствие мыслить иначе
Монахи монастыря, которых мы видели в фильме
Лунгина, земные люди. У каждого из них есть своя
история и, следовательно, есть забвение, без которо-
го история была бы не историей, а актуальностью.
У отца Анатолия нет истории. Она у него остано-
вилась в момент совершения греха. И теперь он этот
момент может только длить, не прерывая. Внутри
этого момента нет смены состояний. Нет времени.
Между тем Бог всегда там, где нет смены состояния.
А поскольку при замораживании времени внутри
себя нужно еще жить во времени вне себя, постольку
получается юродство. Монахи — не юродивые. У них
время идет своим чередом, от молитвы к молитве.
Тихон, явившийся отцу Анатолию чудесным об-
разом, снимает с него грех, прекращает терзания его
души, возвращая ему способность к забвению. А зна-
чит и историю возможного превращения отца Анато-
лия в обыкновенного человека. Но эта тема уже для
другого фильма. Это другая история.
Таковы, на мой взгляд, причины, порождающие
юродство отца Анатолия из фильма Лунгина «Ост-
ров», эстетика которого построена йена мимесисе,
а на самоограничении галлюцинирующего сознания.
В фильме Лунгина «Остров» этическое начало
враждует с эстетическим. В нём мораль убивает са-
моценный язык кино, его говорящие символы. Этот
фильм прост, как «Менты» или «Улицы разбитых
фонарей». Его персонажи статичны, как маски. Со-
бытийный ряд фильма исчерпывается эпизодами,
связанными с разными людьми, приезжающими на
остров. В фильме нет столкновения событий со смыс-
лами, нет изображения метафизической войны, кото-
рая идет между ними. Смысловой ряд фильма не ли-
шает события их событийности, а событийный ряд
не лишает смысла их осмысленности. В результате
зрители не могут не видеть различия между тем, что
хотят сказать авторы фильма, и тем, как это ими Го-
ворится. Вот это несовпадение и составляет причину
эстетической неудачи фильма.
...О современном искусстве
• 151
Вот мы видим какую-то испуганную девушку.
Она, по всей видимости, в институтах не обучалась,
книг не читала, живет в глуши и верит в чудеса. Ока-
зывается, эта девушка испугалась своей беременно-
сти и приехала к старцу на остров за благословением
на аборт. Уже сама по себе эта мысль нелепа. Непо-
нятно, как она могла прийти в голову авторам филь-
ма. В этом эпизоде всё выглядит глупым: и девушка,
и Мамонов, вещающий прописные истины о том, что
нехорошо убивать детей. Девушка боится, что с ре-
бенком она не выйдет замуж. Мамонову нужно было
не топать ногами, а сказать: «Милая, не делай глу-
постей. Избавишься от ребенка — выйдешь замуж.
Муж будет пить и бить. Сохранишь ребенка — замуж
не выйдешь. Ребенок будет тебе радостью и утешени-
ем, а государство не даст вам пропасть».
Эпизод с мальчиком на костылях ничего нового
не прибавляет: народу нужны чудеса, церкви нужна
вера.
История отношений отца Анатолия и настоятеля
монастыря приблизительна и очень поверхностна.
Настоятель ходил в удобных сапогах и думал о Боге.
Отец Анатолий сказал, что он изгоняет бесов, и сжег
сапоги. Теперь настоятель принужден ходить в нос-
ках и думать о сапогах. Когда смотришь этот эпизод,
думаешь о том, будет ли Сухоруков до конца фильма
ходить в носках или нет. Если не будет, тогда зачем
авторы фильма придумали эту сцену с изгнанием бе-
сов из кочегарки.
Конечно, в Европе на этот фильм будут смотреть
иначе. В нём увидят, прежде всего, экзотику. Рассказ
о борьбе машин желаний и тел без органов. В отце
Анатолии наверняка будет усмотрена шизоидная
личность, которая в своем неприятии общества при-
обретает черты социального извращенца. Обществу,
олицетворяемому Тихоном, угрожают не революци-
онеры, а маргиналы и безумцы, вроде отца Анатолия,
который говорит не на языке общепринятой логики,
а на языке парадокса и абсурда. Будучи деконструи-
рованным субъектом, отец Анатолий отвергает нор-
152 •
Ф. Гиренок. Удовольствие мыслить иначе
мы разума в угоду своему бессознательному, своей
имманентной машине желаний. Либидонозные пото-
ки энергии не увлекли дочь Тихона и отца Анатолия
в недифференцированный опыт бессубъектной жиз-
ни. Она вылечилась, а он умер. Конец фильма.
IV.	Начало музыки Мартынова и конец времени
композиторов
Мартынов говорит: «Классическая музыка умер-
ла в собственной постели». Никто ее не убивал. Ее
продолжают исполнять и слушать. Как будто смерти
и не было.
Для того чтобы понять, что сказал Мартынов, я
стал читать его книги. Читая «Зону opus posth», я по-
нял то, что не мог понять, слушая музыку Владимира
Мартынова. Что я понял?
1.	Что музыка и мысль плодотворно совмести-
лись, и получился Мартынов— археоавангардист31,
хотя он об этом своем имени и не знает. Также я по-
нял, что если наступил конец времени музыки компо-
зиторов, то этого никто не заметил. Так же как никто
не заметил и конца философии, ибо преподаватели
философии успешно создают иллюзию ее существо-
вания, играя в бисер с философскими именами и тек-
стами. Мысль не завершилась знанием, научившись
отсылать одну мысль к другой. И этот отсыл делает
невозможной любую систему мысли. Последователь-
ность, систематичность позволяет тебе думать, что
ты поймал истину и держишь ее за поводок. А если
система невозможна, то и истина на поводке невоз-
можна, и поэтому не надо искать то, что замыкает,
завершает мысль, превращая ее в нечто законченное.
31 Я называю «археоавангардом» концепцию, которая исходит из
того, что жизни достаточно языка чувств, а истине — языка мышле-
ния. Но язык мышления неприменим к жизни. И в момент отсутствия
истины, ее децентрирования этот язык образует самозамкнутое симу-
лятивное пространство культуры (см. в: Гиренок Ф.И. Философский
манифест археоавангарда// Философия хозяйства. Альманах Центра
общественных наук и экономического факультета МГУ им. Ломоно-
сова. 2001. № 2. С. 162).
...О современном искусстве
• 153
Да и само общество уже давно перестало быть систе-
мой, а социологи и политики этого не замечают, де-
лая вид, что оно существует в виде чего-то завершен-
ного, хотя оно уже существует как внутренне пустое
и внешне упорядоченное образование, как симулякр,
как живой труп.
Наоборот, поскольку ничто не завершено и все
временно, нестабильно, постольку нужно искать то,
что не позволяет системе замкнуться, что размыка-
ет ее, будоражит. Ведь если она замкнется, то мир
пропадет, мысль исчезнет. Поэтому-то симулякры
и являются онтологически плодотворными, что они
вяжут и связывают концы и начала, смерть и жизнь,
хотя нам остается лишь реконструировать условия
уже состоявшейся мысли и повторно переживать об-
наруживаемые базовые метафоры философии. То
есть мы уже не мыслим, а сопереживаем мысли. Хотя
и тех, кто переживает, и тех, кто выражает мысль, ос-
талось немного, ибо умножилось число тех, кто ею
просто манипулирует. А поскольку симулякр мысли
основан не на мысли, и даже не на переживании мыс-
ли, а на публикации, на организационных ресурсах,
постольку сегодня мыслят не мыслители, а менед-
жеры. Тенденции мысли актуализируются не в фи-
лософах, а в издателях и организаторах философии.
Все это и означает конец философии, которая теперь
только делает вид, что существует, хотя она не су-
ществует. Я думаю, что ее нет давно, что ее похорони-
ли неоплатоники, а все оставшееся время она только
делала вид, что есть.
2.	Далее, я понял, что можно пребывать в бы-
тии, и тогда нет никакого искусства, ибо в бытии нет
ни естественного, ни искусственного, а есть только
сверхчувственное, гиперреальное. То есть бытие —
это бог, а не существование. Внутри этого бытия зву-
чит музыка опус факт, а также пребывает мысль как
опус факт. И это бытие дает о себе знать, если в те-
бе душа поет. А если ты вне бытия, если ты в составе
наличного, то ты переживаешь, исполняя не бытие,
а свое сознание. То есть тебя, как ребенка, просят
154 •	ф. гиренок. Удовольствие мыслить иначе
сыграть что-нибудь для публики, и ты играешь, на-
пример, «Турецкий марш» Моцарта. Это время пред-
ставлений, и тогда получается проективное отноше-
ние к миру. Либо объект доминирует над субъектом
и тогда получается опыт. В том числе и художест-
венный. В этом опыте субъект изменяет самого себя.
Вот это время и является временем композиторов
и философов. Вот оно-то и закончилось: выражения
остались, а переживаний больше нет, ибо наступило
время киборгов.
3.	И еще я понял, что есть музыка opus posth, что
Мартынов — сознательный симулякр музыки. Его
тема — смерть искусства и философии, которые вы-
шли из храма, прошли через концертный зал (аудито-
рии) и умерли в наушниках. В конце концов оказался
не конец, а пат, бесконечный тупик, или, как говорит
Мартынов, опус пост. В рамках любого дела воля вы-
ходит за пределы знания, и поэтому в каждом из нас
есть то, что не делается, а растет. Возможность симу-
ляции связана сегодня с делом, со знанием. За преде-
лами этой возможности находятся варвары, примити-
вы и наивные. На них и надежда. От них и страдания.
мысли в Советской России
I. Советский дискурс
Осознание и терминологическое оформление
особенностей русского умостроя являются результа-
том деятельности славянофилов. При этом славяно-
филы выступают вне своей оппозиции к западникам,
потому что западники — тоже славянофилы, и хо-
тя они сознательно ориентируются на европейские
стандарты философствования, в их способах орга-
низации мысли дают о себе знать те специфические
особенности русского мировосприятия, содержание
которых зафиксировано славянофилами.
Первая особенность русского дискурса определе-
на православием. Она состоит в представлении о том,
что истина связана не со словом, а с образом. Самого
Иисуса Христа мы называем образом. Истину скорее
можно увидеть, чем помыслить. Или тем более пред-
ставить ее как продукт мышления. Истина от Бога.
Она не продукт мышления. Такого рода представле-
ния составляют ограничение для возможностей от-
влеченного понятийного мышления, не сопровожда-
емого созерцанием.
Вот эта «картинность» русского дискурса делает
его близким литературе и одновременно далеким от
терминологической философии. Русская философия
возникает и существует как вид литературы. И в этом
156 •
Ф. Гиренок,. Удовольствие мыслить иначе
смысле она отдает предпочтение не языку исследова-
ния, а языку повествования. В то время как европей-
ская философия создается в форме науки, ориенти-
рованной на язык исследования.
Описание картины, образа выступает на первый
план, а терминологическое различение уходит на
второй план. Русский дискурс не рефлексивен. Он
является по преимуществу содержательным. И в этом
смысле он неустойчив. Текуч. Аморфен.
Вторая особенность русского дискурса состоит в его
принципиальной неметафизичности. Ведь метафизика
требует достаточно изощренной рефлексии, которая
без терминологических различений и опыта удержа-
ния различенностей продлиться долго не может. Она
угасает, то есть уступает место объективным терминам.
Русская философия восстанавливает связь с дослов-
ностью, с тем, что делает возможным слово. И поэто-
му русский философ, оставаясь в языке, безразличен
к языку. Он стремится ускользнуть к безъязыкому.
Невозможность раскрытия дословного в слове, неязы-
кового в языке проблематизирует само существование
русской философии. Если слово скрывает дословное,
то в этой его сокрытости становится возможным пре-
вращение философии в профессию. А это значит, что
философия есть просто работа. И как работа она пред-
полагает сопротивление материала, а также предпола-
гает отвлечение от того, что сопротивляется, от рабо-
ты с языком. Если философия — это работа с языком,
то она перестает быть поступком и становится языком
в языке. А это бессмысленно.
Третья особенность русского дискурса связана
с особой преверженностью феноменам жизни и како-
му-то безразличию к феномену сознания. В русском
дискурсе категории жизненного плана доминируют
над категориями сознания, что приводит к формиро-
ванию языка дословности.
Четвертая особенность русского дискурса обус-
ловлена приверженностью соборным способам пред-
ставления мира, внутри которых собранный субъект
ближе к правде, чем одинокий индивидуум.
...О мысли в Советской России
• 157
Особенности русского дискурса не позволяют
представлять его как производное от одной право-
славной веры, и в этом смысле неудача русских фило-
софов состояла в том, что они попытались отождест-
вить русское и православное в акте своей мысли.
Русский дискурс состоит по крайней мере из не-
скольких элементов. Во-первых, это национальные
идиомы, смыслы, коренящиеся в пословицах, пого-
ворках, сказках, притчах, прибаутках и т. д. Во-вто-
рых, это язык, на котором говорили славянофилы и,
следовательно, все тематизации этого языка. В-тре-
тьих, культурно-символические содержания, вос-
ходящие к православной вере. В-четвертых, русская
философия — это рационализация крестьянского
сознания.
Эти рационализации и были разрушены советской
философией. Советский дискурс — это дискурс ин-
теллигенции без корней и без религиозной веры. Без
неба и земли. Он утвердился в России после 1917 года
и нашел свое обоснование в советской философии.
Знаками культуры советского мышления стали три
имени: Э. Ильенков, М. Мамардашвили и Г. Щедро-
вицкий. Этими тремя именами исчерпывается вся со-
ветская философия.
Несмотря на то что А. Лосев издавал свои сочине-
ния в советское время, он оставался русским филосо-
фом, и поэтому его нельзя отнести к знаковым обра-
зованиям советской мысли. Хотя возможность стать
«знаком» у него была. В 20-е годы Лосев попытался
усвоить диалектический способ мышления на свой
манер. А не на манер Деборина. Его манерность со-
стояла в чудовищном смешении диалектики с фено-
менологией, а также с элементами русского дискур-
са. Но в этой гремучей смеси не кристаллизовалась
советская ментальность, и поэтому Лосев принужден
был создать миф, внутри которого он жил и сохранял
приверженность темам русской философии. Симпто-
матично, что ни один советский философ не зани-
мался изучением русских философов. Единственное
исследование мировоззрения В. Соловьева принадле-
158 •
Ф. Гиренок. Удовольствие мыслить иначе
жит А. Лосеву. У жизни в структуре мифа свои мет-
ки, свои знаки, которые еще нужно будет прочесть.
Напротив, М. Бахтин вполне репрезентативен для
советской ментальности. Но его сочинения не стали
пространством идентификаций с советским спосо-
бом представления мира, так как это пространство
было «замусорено» проблемами исследования лите-
ратуры и языка, которые воспринимались в качестве
специальных научных дисциплин. Между тем фило-
софия поступка М. Бахтина является одним из пер-
вых образцов нового дискурса.
Сочинения Библера, Трубникова, Петрова и Зи-
новьева составляют второй план советской филосо-
фии, и поэтому их можно не принимать во внимание.
Советский дискурс возник в результате двояко-
го разрыва. Во-первых, с православием. Во-вторых,
с русским дискурсом. Или, что то же самое, с языком
дословности. На языке дословности говорил и пони-
мал себя, свои чувства общинный крестьянин, веру-
ющее мышление которого было разрушено атеизмом
телеграфиста. Крестьянин запутался в своих мыслях.
Распутала их советская ментальность, базировавшая-
ся на космополитических представлениях полуобра-
зованного слоя России.
Культивирование обезличенного языка науки за-
полняет образовавшиеся после разрыва пустоты и со-
ставляет тело кодирования советского дискурса. Идео-
логические упрощения марксистов сделали мир понят-
ным. Эти упрощения выступали и как самоочевидность
и как заглушка для мышления и веры, а также как средст-
во самоконтроля человека над своим поведением.
Наиболее яркое письмо на теле бесцветности при-
надлежит Э. Ильенкову, М. Мамардашвили и Г. Щед-
ровицкому. Советский дискурс определен трояким
образом:
1.	Языком, на котором разговаривала новая де-
мократия и левая интеллигенция. В этом языке слова-
фикции доминировали над словами-предметами так,
что даже реальность могла быть в нем представлена
только через слова-фикции.
...О мысли в Советской России
• 159
2.	В нем была развита языковая поверхность. То
есть в советском дискурсе не было дна, конечной ин-
станции понимания. Не было места национальному
образу мира. На этом языке нельзя было понимать.
На нем можно было симулировать.
3.	Советская философия — это эффект работы
с языком. Это языковое явление, утратившее связь
с неязыковой реальностью.
II.	Власть публичного. Э.В. Ильенков
Советская власть, ментальность предъявили себя
в виде деятельностной парадигмы. И тем самым они
показали нечто невозможное в русском дискурсе,
ориентированном на невыразимую сторону мира. Де-
ятельностная парадигма снимала эту невыразимость,
сводя жизнь человека к деятельности по опредмечи-
ванию сущности человека. Жизнь — это деятельность,
а деятельность организована по модели самосозна-
ния. На первый план были выдвинуты контрольные
функции сознания, занятого выяснением соотноше-
ния целей, средств и результатов деятельности.
Э. Ильенков — гегельянец, стремящийся устра-
нить всякую интимность единичного, невыразимую
сторону мира в тождестве бытия и мышления. Де-
монстрацией силы деятельностного понимания мира
стала его работа со слепоглухонемыми. Предметная
совместно-разделенная деятельность делала чудеса.
Она рождала мыслящего человека. Власть публич-
ного не оставляла места в философии Ильенкова для
самоопределения индивида. Ильенков теоретически
оправдал возможность и необходимость всеобще-
го опосредования, благодаря которому человек мог
услышать ушами другого, видеть глазами другого
и думать головой другого.
В теории идеального, понимаемого Ильенковым
как момент публичной деятельности, постулируется
существование чувственно-сверхчувственных вещей.
В теории восхождения от абстрактного к конкрет-
ному предполагается, что жизнь, как и мысль, может
160 •
Ф. Гиренок. Удовольствие мыслить иначе
быть истинной и ложной. Абстрактная жизнь ложна,
конкретная — истинна. Э. Ильенков обосновывает кол-
лективистские представления советского дискурса,
которые не имеют никакого отношения к принципу
соборности хотя бы потому, что собор ориентирован
на обычай и традицию, а коллектив — на интересы.
В соборе доминирует дословность. В коллективе —
публичность.
В споре о том, существует ли идеальное под че-
репной коробкой или не существует, Ильенков отда-
вал предпочтение объективированной в пространстве
социума процессуальности. Тем самым он удовлет-
ворял потребность интеллигенции в спекулятивном
мышлении. То есть философия Ильенкова — это
обоснование возможности и необходимости фило-
софствования в эпоху доминирования позитивного
знания. Э. Ильенков разорвал связи истины и дослов-
ности и тем самым разрушил возможности созерца-
ния, характерного для русского дискурса. Он истину
связал со словом, сознание — с предметной деятель-
ностью, устранив игру тел дословности в жизни и со-
зерцании. В терминах философии Ильенкова нельзя
сформулировать проблему индивидуализации, пото-
му что в рамках его философии внутреннее задается
предметностью, а движение по логике предмета со-
ставляет смысл человеческого существования.
III.	Последний европеец. М.К. Мамардашвили
Европейская философия создала представление
об автономном человеке, сознание которого она опи-
сала в терминах когитальной и трансцендентальной
философии. Феноменология обнаружила в автоном-
ном человеке внутренний мир и создала возможнос-
ти для экзистенциального прочтения внутреннего
опыта человека. Постмодернистское выворачивание
наизнанку внутреннего опыта человека как будто бы
поставило под сомнение идеалы автономного сущест-
вования личности, ибо эту личность оно отождестви-
ло не с нормой, не с порядочным человеком, а с не-
...О мысли в Советской России
• 161
порядочным человеком. Разговор о внутреннем мире
порядочного человека стал скучен. Следовательно,
скучна стала и феноменология, равно как и экзистен-
циализм.
Но Мамардашвили с такой интенсивностью во-
зобновил разговор о ценностях, казалось бы, уже за-
бытой автономной личности, что его можно назвать
последним европейцем. Вот эта «европейскость» Ма-
мардашвили интересна во многих отношениях.
Во-первых, она указывает на близость философ-
ского дискурса к записи сновидений. Мамардашви-
ли грезил наяву. На глазах у публики. Например, он
говорил о философии как о деле личности, хотя ни-
каких дел у личности не осталось. И она сама стала
лишней, разрешившись в индивидуализм и эгоизм.
Во-вторых, европеизм Мамардашвили чудесным
образом совпадал с его советскостью. Советская
ментальность зародилась в подсознании Европы.
И в этом смысле советский дискурс являлся истиной
европейского философствования. Его перспективой.
Мамардашвили —'советский философ. Ясно осозна-
вавший свою чуждость русскому дискурсу и прежде
всего идеалу соборного существования человека. Со-
борность двуцентрична. Она составляет, как заметил
Г.П. Федотов, геометрическую фигуру в виде эллип-
са. Мамардашвили тяготел к одному ее полюсу, к ин-
дивиду.
Ильенков испытывал приближение к другому ее
полюсу — к коллективу. Русский дискурс был раз-
рушен с двух сторон. Этот факт обусловил двусмыс-
ленность позитивного содержания советского дис-
курса. Симулятивный обмен смыслами между двумя
способами философствования создавал характерную
особенность советского дискурса: его двуличие. Ма-
мардашвили получил известность как человек, кото-
рый изобрел метод анализа превращенных форм, то
есть как марксист-новатор. Мамардашвили придал
двусмысленности двуличия позитивное значение
чувственно-сверхчувственных вещей. Устранив вто-
рую (трансцендентную) сторону мира, он ввел пред-
162 •
Ф. Гиренок. Удовольствие мыслить иначе
ставление о двойственности временной, о том, что все
в мире совершается два раза. Один раз — бессмыс-
ленно, другой раз — со смыслом. Его концепция ин-
теллигенции радикально расходится с классическими
теориями интеллигенции в русской философии. Ма-
териал для реконструкции марксистского понятия об
интеллигенции Мамардашвили находил в «тюремных
тетрадях» А. Грамши.
Философская одаренность Мамардашвили про-
явилась в его работе «Сознание и символ », написан-
ной вместе с А. Пятигорским, а также в «Классических
и неклассических идеалах рациональности».
В теории сознания Мамардашвили реализует
представление о пустой предметности символа, за-
полнение которой фиксируется в виде различения
между сознательным и бессознательным. Тем самым
он демонстрирует неприятие самой возможности су-
ществования соборного сознания. В неклассической
рациональности Мамардашвили увидел возможность
преодоления субъект-объектной дуальности. Но это
преодоление поставило перед Мамардашвили про-
блему, которую он так и не смог разрешить. Иными
словами, он хотел избавиться от дуальности, сохра-
нив рациональность. Кроме того, преодоление субъ-
ект-объектной дуальности ведет к соборному созна-
нию, к описанию мира в терминах живого знания. Что
для Мамардашвили было совершенно неприемлемо.
Мамардашвили — философ голоса. Машина речи,
в которой плавились и переплавлялись смыслы совет-
ско-европейской философии.
IV.	Формализм мыследействия.
Г.П. Щедровицкий
Ильенков и Мамардашвили стали знаками полно-
го разрыва с русским способом философствования.
Ильенков допускал возможность создания такой
предметно-деятельностной ситуации, которая бы де-
терминировала существование человека. Мамардаш-
вили оставлял в этой ситуации зазоры индивидуации.
...О мысли в Советской России
• 163
Но оба они полагали невозможным соборный спо-
соб существования человека. Г.П. Щедровицкий до-
вел эту работу до логического конца. Он полностью
отказался от рассмотрения феномена жизни и ввел
представление о деятельнсти как универсуме, внутри
которого и по законам которого существует человек.
Рефлексия становится доминирующим способом су-
ществования человека в универсуме деятельности.
Щедровицкий выкинул «картинность» русского дис-
курса, а также запретил обращаться к невыразимой
стороне мира, создаваемой телами дословности. Уже
в анализе атрибутивного строения знания ясно вид-
ны контуры проектируемого изгнания дословности
из жизнедеятельности человека.
В теории системности и мыследеятельности Щед-
ровицкого обессмысливался как личный опыт авто-
номного человека Мамардашвили, так и коллекти-
вистские ценности человека Ильенкова. Эффектив-
ность становится единственным резоном в универ-
суме деятельности Щедровицкого. Она, как кислота,
разъедала соборное сознание русского человека,
а также дословную структуру его жизни. Формализм
мыследействия Щедровицкого имел смысл в предпо-
ложении, что мыслит не человек, а коллектив. В по-
следние годы Щедровицкий допускал возможность
того, что мыслит даже не коллектив, а универсум
деятельности. Равно как и действует не человек, а дея-
тельность.
V.	Моральная экономика: третий путь.
И.А. Стебут
К тому немногому, что поняли в XX веке, относится
и понимание того, что назначение вещей универсально,
а значения слов локальны. Вещи противостоят словам
еще и потому, что назначение вещей рождается циви-
лизацией, а значения слов — культурой.
За противостоянием вещей и слов стоит проти-
востояние цивилизации и культуры. Выход из этого
противостояния возможен двоякий. Либо универса-
164 •
Ф. Гиренок. Удовольствие мыслить иначе
лизм вещей достраивается до универсализма слов,
либо локальность слов расширяется до локальности
вещей. В первом случае вещи вытесняют слова, а ци-
вилизация — культуру. Во втором — слова заменяют
предметы, а культура — цивилизацию.
Первая стратегия ведет к созданию удвоенной
цивилизации, сокращению естественного и расши-
рению терминологического языка. Эта цивилизация
заполняется вербальными химерами. Вторая стра-
тегия ведет к созданию культуры локальных вещей,
заполняемых вещественными химерами. Химера, как
и любое кентаврическое образование, происходит от
слияния несочетаемого: бытия и небытия, вещи и те-
ни вещи. Так вот, химеры удерживают в своей власти
естество бинарными ловушками, в которых создается
пустота неполноты. Одна из этих ловушек устроена
в виде пустоты, скрываемой бинарными отношения-
ми таких химер, как социализм и капитализм. А то,
что пустота скрываема, видно хотя бы потому, что
экономикой стали называть хрематистику, т. е. нечто
прямо противоположное экономике.
Выход из бинарных ловушек полувербальной, по-
лувещественной природы получил название третьего
пути. Третий путь — это непрерывно возобновляемое
стремление ускользнуть из химерического пространс-
тва, создаваемого бинарными структурами и достиг-
нуть центра. При этом центр понимается не в качестве
точки равноудаленной от крайностей, а в качестве не-
развернутых еще противостояний, в качестве виртуаль-
ного состояния. Любое бинарное отношение структу-
рируется, т. е. движением к одному полюсу полагается
существование другого полюса. Достигнуть центра,
двигаясь по третьему пути, это значит оставить край-
ности, бинарные полюса неопределенности.
Вот на таком выходе из бинарных оппозиций
и возникает третий путь, или моральная экономика.
Философия хозяйства, возникающего на этом пути,
резюмируется в нескольких тезисах.
Во-первых, хозяин в хозяйстве необъяснимо яв-
ляется и так же необъяснимо исчезает. И в силу этой
...О мысли в Советской России
• 165
необъяснимости он перестает быть субъектом, а хо-
зяйство перестает быть объектом. Мерцание хозяй-
ства скорее указывает на некий тип жизни, чем на
определенную методику ведения хрематистики.
Во-вторых, в хозяйстве возможно и необходимо
мистическое касание земли. Этим жестом касания
рождается крестьянин, но уже не как экономическая
категория, а как археоавангард жизни.
В-третьих, процессы хозяйствования скорее вы-
разимы в аналогах медиального залога, в бессубъект-
ных структурах и безличных выражениях.
В-четвертых, в хозяине личностные структуры не-
отделимы от структур рабочей силы, а место работы
совпадает с домом, если под домом понимать несиму-
лятивное пространство подлинного.
К пониманию моральной экономики я пришел
в результате чтения работ И. Стебута. В воспомина-
ниях Стебута есть один забавный эпизод, относящий-
ся к пореформенной жизни в России. В те времена
многие были увлечены идеями прогресса, экономи-
ческой эффективности и всеобщего благоденствия.
Стебут решил сдать крестьянам часть принадлежа-
щих ему земель в аренду. Договорились об арендной
плате. Спустя какое-то время Стебут снизил аренд-
ную плату, рассчитывая на то, что крестьяне могут
взять в аренду больше земли. Но произошло другое:
крестьяне соразмерно снижению арендной платы
уменьшили количество арендуемых земель. Этот факт
можно описать в терминах рациональной экономики,
т. е. предполагая отделение рабочей силы от лич-
ностных структур, места работы — от дома, средств
производства — от производителя. И тогда действие
крестьянина нельзя не представить как действие ир-
рациональное, а самого крестьянина нельзя не обоз-
начить как человека патологически ленивого.
Но этот же факт можно описать и в терминах
моральной экономики, т. е. экономики семейного
трудового хозяйства. Во-первых, это хозяйство стро-
ится не в терминах экономической эффективности,
а в терминах морали. А это значит, что в нем нет места
166 •
Ф. Гиренок,. Удовольствие мыслить иначе
зарплате. Мотивы хозяйственной деятельности коре-
нятся не в прибыли, а в воспроизводстве типа жизни,
в котором, в свою очередь, на первый план выступает
соразмерность напряжения труда и удовлетворения
потребностей хозяйствующей семьи.
Внутри моральной экономики возможно не сак-
ральное отношение к собственности. Так, Киреев-
ского занимал один эпизод, который произошел
недалеко от его поместья. Крестьянин нарубил лес,
погрузил его на телегу и повез к себе в деревню. Его
остановили и стали укорять за кражу господского
леса. Когда крестьянина назвали вором, он пришел
в ярость, уверяя, что никогда в жизни ничего не украл
чужого. Тогда ему указали на лес. Ну, это другое
дело. Ведь лес же, он ничей. Он божий. Его никто
не сажал, за ним никто не ухаживал. Поэтому лес для
всех, как воздух. А вот если бы к нему был приложен
труд, тогда другое дело. Тогда речь могла бы пойти
и о воровстве.
Таким образом, в моральной экономике — собст-
венность связана с трудом. Но точно так же крес-
тьянин относится не только к вещам, но и к словам.
Слово не свято. Оно принадлежит крестьянину на
правах его собственности. Он слово дал, он слово
взял. Правда не вербальна. А потому ложь словесная
совместима с абсолютной правдивостью.
С помощью одних лишь категорий капиталисти-
ческого производства мы не в состоянии осмыслить
действительность, поскольку очень большая часть хо-
зяйственной жизни, в частности большая часть сферы
аграрного производства, основана не на капиталис-
тических, а на совершенно иных принципах, началах
семейного хозяйства. В семье отсутствует категория
зарплаты. В ней имеется свой специфический мотив
хозяйственной деятельности, а также свое понима-
ние рентабельности. Как известно, большей части
крестьянских хозяйств России и большинства неев-
ропейских и даже многих европейских стран чужды
категории наемного труда и зарплаты. Выражение
«семейное хозяйство», «трудовое хозяйство», «тру-
...О мысли в Советской России
• 167
довое семейное хозяйство», «семейное трудовое хо-
зяйство» будет означать хозяйство крестьянина или
ремесленника, в котором не используется наемный
труд, а напротив — используется труд исключитель-
но членов этого хозяйства.
VI.	Почему хозяйство софийно. С.Н. Булгаков
I.	Когда-то Гераклит придумал «логос»— тер-
мин, в котором выражена суть западного мировоз-
зрения. Каждый человек при столкновении с другим
становится или господином, или рабом. Или управля-
ет другими, или позволяет управлять собой. Так вот,
для того, чтобы управлять другим, нужно научиться
управлять собой. Стать господином самого себя. За-
мыкание на себе требует рефлексии и знаний. Поэто-
му западный человек строит свои отношения с другим
в пространстве логоса, развертывая рефлексивное
отношение к себе во властное отношение к другому.
Булгаков рассматривает предельный вариант от-
ношения к другому. Вот что делать тебе, если тебе
не хочется управлять другим? Если ты не желаешь
быть господином? Во-первых, тебе не обязатель-
но учиться управлять собой. Во-вторых, отношение
к другому, выстраиваемое не на основе господства,
будет софийным. Или соборным. При этом миними-
зируется рефлексия и расширяется опыт непосредст-
венного.
II.	Булгаков делает вывод, что капитализм стро-
ится в пространстве логоса. В нем доминирует созна-
ние полезности. Ему не хватает софийности, т. е. та-
кой вяжущей связи между людьми, когда ты делаешь
не то, что надо, а то, что душе хочется, и это деяние
не ущемляет другого.
Софийность хозяйства требует преодоления
акосмизма трансцендентальной философии и рели-
гиозного преодоления капитализма. Если протестан-
тизм лежит в основе этики капитализма, то правосла-
вие лежит в основе софийного хозяйства, являясь его
философией.
168 •
Ф. Гиренок. Удовольствие мыслить иначе
III.	Одной из отличительных черт самочувствия
нашего времени является, бесспорно, философия
хозяйства. Усилиями Ю.М. Осипова она стала фак-
том нашего самосознания, наших интеллектуальных
настроений. Чтобы уяснить природу этого факта,
я проанализирую речь С.Н. Булгакова на защите сво-
ей докторской диссертации.
Что же заставляет Булгакова смотреть на мир
как на хозяйство? Во-первых, скорость. Чудовищная
скорость смены одного события другим. Во-вторых,
масса. Материя того, что сдвинулось, переместилось
и оказалось не на своем месте, стала так велика, что
дух приблизился к нулевой отметке. Стал бесконечно
малой величиной. В скорости время выходит за пре-
делы своего бытия. Капитализм делает все события
несвоевременными, всю материю неуместной. Собы-
тийность бытия обессмысливает всякий смысл. Тако-
ва природа того, что загипнотизировало все челове-
чество. Такова природа капитализма.
Вот как говорит сам С. Булгаков: «Человек в хо-
зяйстве побеждает и покоряет природу, но вместе
с тем побеждается этой победой и все больше чувст-
вует себя невольником хозяйства»32.
Я хотел бы обратить внимание на то, как Булгаков
строит свою мысль. Он строит ее в дискурсе абсурда.
Нонсенса. Ведь побеждать и одновременно побеж-
даться победой — это нонсенс. Чепуха. Тем не менее
мы не сможем не увидеть эту чепуху мира, если будем
смотреть на него со стороны софийного хозяйства.
Или вот еще одна мысль Булгакова. Она звучит
так: человек в хозяйстве покоряет Природу. Человек,
который покоряет, не хозяин в хозяйстве. Он титан.
Самозамкнутая личность. Тот, кто самому себе дает
закон. А если ты полагаешься на себя, то тебе не ну-
жен Бог. Забота о самом себе исключает трансцен-
дентный источник смысла хозяйства.
Хозяин — не титан. Не личность, а тот, кто в се-
бе оставляет место для другого, для со-творчества
32 Булгаков С.Н. Философия хозяйства. М., 1990. С. 299.
...О мысли в Советской России
• 169
и благодати. Хозяин в хозяйстве становится богом
по благодати, а не менеджером. Его поведение нельзя
описать по модели целерационального поведения. Он
делает не то, что выгодно, а то, что хочется, полагаясь
на инстинкт и навык. И вот эти-то инстинкты и навы-
ки утратили свою непосредственность. Началась, как
сказал Булгаков, эпоха «экономического гамлетиз-
ма». Отныне экономисты празднуют свой бенефис.
1.	Каждому экономисту нужно суметь превзойти
экономический материализм. Экономика не явля-
ется той последней реальностью, за которой более
ничего нет.
2.	Хозяйство — наиболее непосредственное, близ-
кое, привычное. Но это не значит, что оно понятно.
Не понимая природу хозяйства, нельзя понимать им
что-то другое.
3.	Когда-то нужно будет решить, что более
фундаментально: человек или хозяйство? Нужно
ли понимать хозяйство как функцию человека.
Или же нужно истолковывать человека в терми-
нах хозяйства? Согласно Булгакову, человек выше
хозяйства.
Что же такое хозяйство и кто такой хозяин?
Хозяйство и материализм никак не связаны. Впол-
не мыслим и экономический мистицизм, а не только
экономический материализм.
4.	Для того чтобы экономическая мысль считалась
зрелой, ее нужно довести до философии. Развернуть
в философскую систему. Иначе она будет как бы ви-
сеть в воздухе. Будет неукорененной.
Представления о том, что следы экономики те-
ряются в бухгалтерии, неприемлемы. Ибо они ведут
к отказу от философии хозяйства.
5.	Булгаков на манер кантовской философии по-
лагает существование трансцендентального субъекта
хозяйства. Это значит, что хозяином является не ин-
дивид, не этот или тот конкретный человек или кол-
лектив, а все человечество как таковое. На хозяйству-
ющем субъекте лежит обязанность действовать не из
своих частных интересов, а исходя из всеобщего.
170 •
Ф. Гиренок,. Удовольствие мыслить иначе
6.	С. Булгаков называет хозяином того человека,
в котором обнаруживается живое единство духов-
ных сил и потенций человечества.
7.	Человек как микрокосм воздействует на мак-
рокосм, полагая, что космос — это виртуальное тело
человека.
8.	Трансцендентальный субъект хозяйства — это
мировая душа. Если бы не было такой души, то хо-
зяйство потеряло бы свой мистический смысл и стало
бы синонимом экономического пространства с пози-
циями и диспозициями рабочего скота. Выдрессиро-
ванной рабочей силы.
9.	Хозяйство держится не на рабочей силе, а на
творчестве радушных существ.
В хозяйстве человек осуществляет свою индиви-
дуальность. Преодолевает свою абстрактность. По-
этому лишить человека хозяйства — значит лишить
его свободы.
Философия хозяйства Булгакова базируется на
положении о том, что индивидуальность неустрани-
ма в хозяйстве. Иначе говоря, с одной стороны, субъ-
ект хозяйства — все человечество. А с другой — по
каким-то капиллярам эта субъектность может быть
реализована только индивидом. Человеком33.
10.	Бессмысленно сводить жизнь людей к хозяй-
ственным интересам и мотивам. Ведь еще существуют
и волевые корни жизни. Волевые корни мышления.
Иначе говоря, в мире есть вещи, которые существуют
потому, что мы хотим, чтобы они были. А не потому,
что в их существовании кто-то хозяйственно заинте-
ресован.
11.	В центре философии хозяйства стоит не эко-
номика, а антропология. Необходимость познания
человеком себя в мире и познания мира в себе.
12.	Философия хозяйства С. Булгакова далека как
от экономического материализма, так и от трансцен-
дентализма.
Главное понятие в ней не экономика, а жизнь.
33 Булгаков С.Н. Философия хозяйства. С. 394.
...О мысли в Советской России
• /7/
Булгакова интересует религиозный смысл хозяй-
ства. Его не устраивает акосмизм трансценденталь-
ной философии.
В философии хозяйства Булгаков пытается пе-
ревести Канта на язык Маркса, а Маркса — на язык
Бёме.
VII. Социализм как социальная алхимия.
А.В. Чаянов
Хуже богатых могут быть только бедные. Это ска-
зал Исократ. Мне нравится сказанное греком. Но мне
нравится и формула русских, согласно которой бед-
ность — не порок. Как совместить оба взгляда в одной
голове? Я понимаю, что головы людей маленькие, а мир
большой. И чтобы большой мир поместить в маленькие
головы, его нужно упростить. Схемы упрощения со-
ставляют то, что можно назвать идеологиями. В про-
странстве идеологии возникают ненаблюдаемые пред-
меты. Идеологические сущности. Отвечая на вопрос
«почему», ты используешь эти сущности. Ты исполь-
зуешь их. Они используют тебя. Водят тебя за нос. Так
вот, социализм и капитализм суть две идеологические
сущности. Две химеры, борющиеся друг с другом. Они
борются, а мы страдаем. Капитализм виртуален. В нем
полно демагогии, симуляции и денег. Социализм равня-
ет и выравнивает. В нем очаровывает простота решений.
И раздражает монотонность и единообразие. И капи-
тализм, и социализм нуждаются в своих шаманах. В со-
циальных алхимиках, чтобы пустоту бытия они напол-
няли полнотой сущего.
Место человека всегда пусто. Никогда не занято.
Это открытие принадлежит археоавангарду. И эту
пустоту, это место не заполнить институциями. Со-
циальными качествами. Ее можно компенсировать
собором. Взаимным обогревом тел, сбивающихся
в кучу. Все социальные способы заполнения пустоты
подобны алхимии. Выдают желаемое за действитель-
ное. Теперь я прокомментирую сказанное, анализи-
руя взгляды симпатичного мне А. Чаянова.
t72 •	ф. Гиренок. Удовольствие мыслить иначе
Свою первую небольшую работу «Кооперация
в сельском хозяйстве Италии» Чаянов написал еще
студентом. В этой работе он приводит рассказ одного
русского крестьянина московским статистам. «Везу я
сенцо продавать, —рассказывал крестьянин, —а сен-
цо-то плачет, а я его утешаю, вот погоди, придет зима,
я тебя втридорога выкуплю»34. Другими словами, на-
стало время платежи делать, а денег у крестьянина
нет. Вот и везет он в неурочное время сено продавать.
Смысл этого рассказа столь же прост, сколь и поучи-
телен. Крестьянину нужно снять с себя ярмо посред-
ников и перекупщиков. Но как ему это сделать? И Ча-
янов отвечает: при помощи кооперации. Кооперация
хороша не сама по себе. Она нужна для того, чтобы
крестьянин мог обойтись без посредников. А для это-
го ему нужно по-новому организовать земледельче-
ское производство, обобществляя в нем такие функ-
ции, которые можно обобществить. «Но напрасно
бы мы приписали кооперации универсальное значе-
ние, — писал Чаянов, — она дает благоприятные ус-
ловия только тем, кто еще может встать на ноги, т. е.
средним классам общества...»35 Если крестьянин еще
стоит на ногах, то ему поможет и кооперация. А ес-
ли нет? «Для низших слоев общества кооперация еще
не дала ключа в царство небесное», — отвечает Чая-
нов. Для тех, кто и встать-то на ноги уже не может,
предназначена коллективная аренда36.
В 1912 году в двух своих работах — «Крестьян-
ское хозяйство в Швейцарии» и «Очерки по тео-
рии трудового крестьянского хозяйства»— Чаянов
формулирует главную свою мысль: «Задача трудо-
вого хозяйства — доставление средств существования
хозяйствующей семье, и поэтому экономическая де-
ятельность в нем направляется соизмерением степе-
ни удовлетворения потребностей с тягостностью до-
34 Чаянов А.В. Кооперация в сельском хозяйстве Италии. М.,
1909. С. 3.
35 Там же. С. 5.
36 Там же. С. 7.
...О мысли в Советской России
• 173
бывания средств существования, а вовсе не исканием
высшего процента на капитал или высшей оплаты
труда»37. Позднее Чаянов придаст этой мысли мате-
матическую формулу, и она станет известна в науч-
ном мире под названием «кривые Чаянова».
Крестьянское хозяйство ищет не прибыль. Оно
ориентировано на валовой доход. Доходное хозяйство
не всегда прибыльно, а прибыльное — не всегда доход-
но. Крестьянин скорее выберет большой валовой доход
и меньшую прибыль, чем большую прибыль и малый
доход. Но если подмеченная Чаяновым особенность
крестьянского трудового хозяйства верна, то в лице
этого хозяйства капитализм встречает серьезное пре-
пятствие для своего распространения. Самое удиви-
тельное состоит в том, что трудовое хозяйство сохра-
няет в системе товарно-денежных отношений какую-то
внутреннюю независимость от этих отношений. Подчи-
няясь правилам игры на рынке, трудовое крестьянство
выпадает из этой игры в непосредственном процессе
производства, демонстрируя элементы семейного тру-
да. Капитализация сельского хозяйства ведет к рас-
крестьяниванию деревни. Окрестьянивание села —
к капитализации. «Сельская жизнь, — скажет Чаянов
в 1928 году, — естественное состояние человека, из ко-
торого он был выведен демоном капитализма»38. Путь
фермерский нами всегда нацело отрицался39.
Понимая природу трудового крестьянского хо-
зяйства, Чаянов видел опасность в бездумной коллек-
тивизации. Наивно полагать, говорил он, что управ-
лять народнохозяйственной жизнью можно из одного
центра, «только распоряжаясь, подчиняя, национали-
37 Чаянов А.В. Крестьянское хозяйство в Швейцарии. М., 1912.
С. 19.
38 Чаянов А.В. Основные линии развития русской сельскохо-
зяйственной мысли за два века // Крцимовский Р. Развитие основных
принципов науки о сельском хозяйстве в Западной Европе. М., 1927.
С. 201.
39 Чаянов А.В. Записка о современном состоянии сельского хо-
зяйства СССР по сравнению его с довоенным положением и положе-
нием сельского хозяйства капиталистических стран// Изв. ЦК КПСС.
М., 1989. С. 10-12.
174 •
Ф. Гиренок. Удовольствие мыслить иначе
зируя, запрещая, приказывая и давая наряды, словом,
выполняя через безвольных исполнителей план народ-
нохозяйственной жизни»40. Видимо, не без оснований
в наши дни Чаянова станут называть, как пишет про-
фессор социологии Манчестерского университета Те-
одор Шанин, «новым крестьянским Марксом, создав-
шим принципиально новую политэкономию». Но, как
известно, нет пророка в своем отечестве.
В апреле 1917 года создается Лига аграрных ре-
форм, членом распорядительного комитета которой
стал А.В. Чаянов. «Трудовое хозяйство, — говорил
он в одном из своих выступлений на Лиге, — должно
лечь в основу аграрного строительства России»41.
«Нам не нужен, — развивал свою мысль Чая-
нов, — черный передел наличного количества мате-
риальных благ, нам нужно перераспределить нацио-
нальный доход», — так формулирует свою позицию
Чаянов. Необходимо поддержать хозяйства, кото-
рые не нуждаются в наемном труде. Вполне возмож-
но и укрупнение хозяйства. Важно только помнить
о том, что крестьянское трудовое хозяйство не без-
размерно. Оно не может укрупняться сверх опреде-
ленного оптимума. «Сама природа земледельческого
производства ставит естественный предел укруп-
нению сельскохозяйственного предприятия». Если
«пространственно» крестьянское хозяйство не мо-
жет расти вширь, то оно имеет все возможности рас-
ти вертикально, т. е. обобществлять свои функции че-
рез кооператив и кооперативные комбинаты. Такого
рода укрупнения позволяют использовать результа-
ты технического прогресса, одновременно они сохра-
няют индивидуальность отдельного крестьянского
хозяйства, не разрушая традиционный способ соеди-
нения крестьянина с землей.
В 1918 году Чаянов обобщает свои мысли в кни-
ге «Основные идеи и формы организации крестьян-
40 Чаянов А.В. Путешествие моего брата Алексея в страну крес-
тьянской утопии. М., 1920. С.14.
41 Чаянов А.В. Что такое аграрный вопрос? М., 1917. С. 17.
...О мысли в Советской России	• 175
ской кооперации». После Октябрьской революции
1917 года широкое распространение получила идея
коммуны, в которой предлагалось обобществить все
процессы сельскохозяйственного производства. Но
трудовая коммуна, по словам Чаянова, всегда будет
слабее трудового кооперированного хозяйства. Она
будет проигрывать во внутрихозяйственных связях.
Переход от частичной кооперации к полной, к ком-
муне, с технической точки зрения не может считать-
ся, доказывал Чаянов, явлением прогрессивным.
«Можно ли крестьянину привить социализм
и сколько лет нам на это потребуется?»— этот во-
прос для Чаянова не имел смысла. Он знал, что в де-
ревне ничего не прививается, кроме земли и воли. Со-
гласно Чаянову, капитализм — это не эпоха и не этап,
а уродливый придаток в народном хозяйстве. И чем
скорее он пройдет, тем лучше. Социализм был зачат
как антитеза капитализму, а не крестьянству. Зачем
же его прививать деревне? А родился социализм где?
В застенках германской капиталистической фабри-
ки. Выношен же он был психологией измученного
подневольной работой городского пролетариата.
А ведь что такое пролетариат? Нам говорят, что это
гегемон. Может быть, и так, но ведь прежде всего это
люди, говорит герой повести Чаянова «Путешествие
моего брата Алексея», поколениями отвыкшие от
всякой индивидуальной творческой работы и мысли.
Пролетарий мог мыслить идеальный строй только
как отрицание строя, окружающего его. А государ-
ство — это ведь, конечно, не лучший прием организа-
ции социальной жизни. Его бы разгрузить от всяких
общественных дел, смотришь, и тогда бы мы с вами
встречались с ним гораздо реже. Разве это плохо?42
Революция 1917 года породила у крестьян и крес-
тьянских идеологов надежду на то, что аграрный
вопрос в России наконец-то будет решен. Эту надеж-
ду питал не только «патриарх русского земледелия»
42 Чаянов А.В. Путешествие моего брата Алексея в страну крес-
тьянской утопии. С. 29-31.
176 •
Ф. Гиренок. Удовольствие мыслить иначе
И.А. Стебут, представлявший умонастроение народ-
ников 60-х годов XIX века, но и новое поколение тео-
ретиков трудового крестьянского хозяйства, кото-
рые сами себя относили к «неонародникам». Ведущее
место среди них, бесспорно, занимал А.В. Чаянов. Но
шло время, вернее, уже наступил четвертый год ре-
волюции, а никаких признаков того, что аграрный
вопрос будет решен в пользу крестьянства и всего
экономического организма страны, не было заметно.
Для многих «неонародников» идеалы революции по-
тускнели. И хотя некоторые из них были на виду у но-
вой власти и участвовали в разработке планов пре-
образования деревни, все же нельзя было не видеть,
как их усилия, не встречая поддержки у руководства
молодой республики, уходили в песок. А.В. Чаянов
часто размышлял о причинах такого положения дел.
Ведь ему, к примеру, было грех жаловаться не невни-
мание лидеров новой России. «Оставьте в покое Ча-
янова, нам нужны умные головы». Эти слова Ленина
дошли и до Александра Васильевича. Революция дала
ему должность директора Научно-исследовательско-
го института сельскохозяйственной экономики. Он,
профессор, читал лекции в престижном коммунисти-
ческом университете им. Свердлова. В конце концов
он, член коллегии наркомата земледелия, является
фактическим руководителем кооператоров России.
Его знали многие видные большевики, с ним общались
В.П. Ногин, М.М. Литвинов, Л.Б. Красин. И все же...
На многое ему открыл глаза «главный литера-
тор партии» Вацлав Боровский, который осенью
1919 года прочел лекцию о Герцене и затем в начале
1920 года опубликовал ее под названием «Был ли Гер-
цен социалистом?». Конечно, Герцен по-прежнему
стоял слишком далеко от народа. Но ведь он-то, Ча-
янов Александр Васильевич, сын крестьянина и сто-
ронник крестьянских методов ведения хозяйства,
лишен, кажется, этого недостатка. Тогда почему же
Боровский, мимоходом, пробегая по одному из чи-
новных коридоров, как-то бросил фразу, из которой
следовало и то, что Чаянов ему симпатичен, и то, что
...О мысли в Советской России	• 177
у него (у Чаянова) нет будущего. Нет будущего... Что
бы это значило?
Ответ на этот вопрос дает предисловие к книге
Чаянова «Путешествие моего брата...». В этом пре-
дисловии было сказано много интересного. Написал
его П. Орловский. Этот псевдоним, видимо памятуя
о своей ссылке в Орел, взял себе Вацлав Боровский.
С присущим ему литературным даром Боровский
прочертил линию, по одну сторону которой оказа-
лась революция и марксисты, а по другую — Чаянов
и мелкие производители. Ни один марксист не сомне-
вался в том, что пролетариат ведет крестьянство к со-
циализму. Проблема здесь состоит в другом. Но по-
чему? И Боровский тактично, но твердо поясняет: да
потому, что крестьянин сам до социализма не дойдет.
Ему мешает хозяйство. Крестьянина надо освободить
от этого хозяйства, а такие люди, как Чаянов, этому
делу мешают. Ведь что говорит Чаянов: ну хорошо, вы
освободили крестьянина, так и оставьте его при сво-
их интересах, зачем же его еще вести куда-то. Теперь,
может быть, он и сам куда-нибудь дойдет43.
Комментируя взгляды Чаянова, Боровский разъ-
ясняет азы научной идеологии, внять которым «нео-
народники» почему-то никак не могут. Разве так
трудно понять, что пролетаризация крестьян рево-
люционна, и если вы против пролетаризации, то вы
против революции. А «пролетаризация» — это всего
лишь условное обозначение обезземеливания крес-
тьян, которое тоже революционно, и если кто-то
не может себе представить крестьянина без земли,
то он наверняка контрреволюционер. Как, например,
Чаянов. Ведь еще сам Маркс писал о том, что мелкие
крестьяне не только не смогут додуматься до обеззе-
меливания, но они, как дети малые, не смогут даже
представить себя в парламенте. Они должны быть
в нем кем-то представлены, и этот представитель бу-
дет вместе с тем и их господином. Боровский, разъяс-
43 Чаянов А.В. Путешествие моего брата Алексея в страну крес-
тьянской утопии. С. 29-31.
178 •	ф. Гиренок. Удовольствие мыслить иначе
няя эту мысль, говорит о том, что представлять крес-
тьян и решать за них могут интеллигенты-партийцы,
но уж никак не интеллигенты-кооператоры, как ду-
мает Чаянов44. Дай волю Чаяновым, так они, пожа-
луй, и «грядковую культуру» сохранят. А разве эта
«культура» допускает интенсивность труда? И, от-
вечая на этот вопрос, Боровский делает вывод о том,
что это они (Чаянов и другие) не хотят освобожде-
ния крестьянина от проклятого труда. Труд человека
надо заменить машиной, но разве поместится маши-
на на крестьянской грядке? Нет, не поместится. Вот
и держится крестьянин, да и вся система сельского
хозяйства трудового крестьянина на самоэксплуата-
ции. Разговорами о том, что машина может заменить
человеческий труд, но не может заменить личность
крестьянина, на самом деле прикрывается стремле-
ние сохранить «забитого мужика». В то время, когда
стоит задача по его социалистической переделке.
Дидактическая мысль Боровского настойчиво дер-
жалась одной позиции: Чаянов толкает крестьянина на
путь самоэксплуатации, разрушения его организма от
физически тяжелого труда, а революция спасает крес-
тьянина от гибели. Для того чтобы крестьянин жил хо-
рошо, у него нужно отобрать землю. Чем больше будет
сельскохозяйственное предприятие, тем меньше будет
забот у крестьянина. Чаянов никак не может понять,
что государству нужна большая масса прибавочного
труда, которая пошла бы на содержание общественных
институтов. Мелкое же хозяйство работает на самого
крестьянина и дать этой массы не может. В какой-то
момент государство будет вынуждено насильно устра-
нять мелкое производство и создавать хозяйство, ос-
нованное на машинной технологии и наемном труде.
Только нанимать теперь уже будет государство, владе-
ющее рабочими местами.
Более того, иронизировал Боровский, Чаянов
реакционен еще и потому, что он лишает крестьяни-
44 Чаянов А.В. Путешествие моего брата Алексея в страну крес-
тьянской утопии. С. 29-31.
...О мысли в Советской России	• 179
на картин Боттичелли, музыки Моцарта и романов
Горького. Ведь с мелким хозяйством, за которое ра-
тует Чаянов, «внутренне неразрывно связаны коло-
кола, белые рубашки половых, бабки», но не высокая
профессорская культура45. Ростовский звон коло-
колов плохо гармонирует с музыкой слов «Мы наш,
мы новый мир построим». Через 10 лет вспомнит о
колоколах и Е. Ярославский: «Для Чаянова является
крайне обидным, сняли колокола, к которым он при-
вык прислушиваться, потому, что эти колокола гово-
рят ему о том, что для него является родным и близ-
ким». Чаянов этого и не скрывал. По словам героя
его повести, в умах людей все еще блуждала какая-то
смутная жалость к прошедшему, а паутину буржуаз-
ной психологии все еще не вытравить.
Свое предупреждение Чаянову Боровский напи-
сал дружелюбно и незлобливо. Он еще разъясняет
идеологические заблуждения «неонародников». Че-
рез два года А. Крицман повторил эти упреки более
обстоятельно и научно. Он будет изъясняться опре-
деленнее, и в голосе его уже зазвучит идеологиче-
ский металл. Еще бы. Теория концепции Чаянова
намекала на какой-то третий путь развития страны.
Она не требовала никаких новых начал хозяйствова-
ния. Крестьянин, как заметил Александр Васильевич,
туго поддавался коммунизации. По его мнению, за-
дача состояла в утверждении старых вековых начал,
испокон веков бывших основой крестьянского хо-
зяйства. Эту свою мысль он выразил и в записке на
имя Молотова.
45 Чаянов А.В. Путешествие моего брата Алексея в страну крес-
тьянской утопии. С. 29-31.
России
Русская философия возникает за пределами фи-
лософии. Она с самого начала показывает свою связь
с литературой. Ее отношение к науке является чем-
то второстепенным. Вторичным. Русская философия
возникает в XIX веке как философия славянофилов.
Ю.Ф. Самарин — поворотная точка в развитии
русской философии. Одна ее линия поведет к В. Со-
ловьеву, другая — кН. Данилевскому. Соловьев стал
неудачей русского сознания, ее софийным тупиком.
К. Леонтьев и В. Розанов составили перспективу су-
ществования философского сознания России, внутри
которой появились евразийство и авангард.
Антропология русского сознания обусловлена
разрывом между философами и интеллигенцией.
Интеллигенция стала чистой негативностью русско-
го сознания. Она все разрушает. Философы восста-
навливают разрушенное. По выражению К. Аксако-
ва, они ищут пути возвращения домой. К обжитому,
обитаемому, родному.
В России всегда было слишком много интеллиген-
ции. И мало философов. Интеллигенция — неудач-
ное изобретение русской истории.
Русские никогда не любили человека. Не горди-
лись им. Не ставили ему памятники. Сам по себе че-
ловек не интересен. В самом по себе человеке много
скверного. Тварного. Ни одному человеку не дано
...О России
• 181
быть выше мира. И пока есть то^что выше человека,
возможны действия «во имя ». Этими действиями дер-
жится мистериальный порядок культуры.
I.	Россия как поле ллистериальных игр Бога
«Мистериальные игры Бога»— это, если верить
одной моей знакомой, тайный смысл слова Россия.
Ее эзотерическое имя, известное индийским мудре-
цам. Я не знаком ни с мудрецами, ни с санскритом.
И не могу проверить достоверность этого сообщения.
Да мне и не нужно ничего проверять, ибо достаточно
того, что указанная расшифровка соответствует мое-
му понимаю России.
Во-первых, Россия — это назидание. Пример неле-
пости сочетания подобного с неподобным. Бытия с те-
нью бытия. С ничто. Это только в гегелевской «Науке
логики» бытие встречается с ничто и затем рождает
становление. Нечто более высокое. И конкретное.
У греков есть миф о царе Иксоне. Велики были
его заслуги перед Зевсом. И боги сделали его бес-
смертным. А однажды они пригласили его на банкет.
На пир. Иксон, конечно, пришел. И напился. Ну, хо-
рошо, напился, так иди домой. Проспись. А Иксон
не пошел. Да еще на Геру, жену Зевса, глаз положил.
Приставать к ней стал. И тогда Зевс укрыл Геру об-
лаком. Спрятал ее. А Иксон принял облако за Геру.
И вступил в ним с связь. От этой связи Нёфела, т. е.
облако, родила кентавра. Двусоставное существо.
Полулошадь, получеловек. То, что не является полно-
той бытия. Так вот, Россия — это кентавр. Результат
слияния с неподобным. Сочетание с облаком Европы.
И одновременно — это вечно пьяный Иксон, ищу-
щий этого сочетания. За что Боги наказали Россию?
На кого она положила глаз? И долго ли еще она бу-
дет рожать кентавров, одной частью которых будут
любоваться на Западе, другой — в России? Почему
Свиридов хорош для нас, для русских? Шнитке и Гу-
байдулина — для Запада? Отчего мы любим Лескова
и Достоевского? А они — только Достоевского?
182 •
Ф. Гиренок. Удовольствие мыслить иначе
Во-вторых, Россия — это идея.
Русские — странный народ, вернее, мы не народ,
а так, идея народа, и редко какой русский долетит до
середины этой идеи. Летит он, летит, да где-нибудь
и упадет. Куда-нибудь да свалится. И кабы он знал
куда, кабы ведал где, а то ведь и не знает, и не ведает.
А уважения к себе требует. И не со стороны ближних,
а со стороны дальних. Как будто вся его жизнь зави-
сит от того, уважают ли его по ту сторону Пиренеев
или не уважают. И кто знает, что было бы, если бы мы
не раскинулись от Берингова пролива до Одера, а при-
лепились бы где-нибудь к Карпатам или затерялись
в муромских лесах... Нас бы и не заметили... Атак
все-таки заметили. И дали мы что-то миру или не да-
ли — решение этого вопроса стало второстепенным.
Мы — одинокие. Нет с нами рядом никого. Мы одни, и
с этим нужно считаться любому политику.
Русские — это русская идея, т. е. то, чего никогда
не было и чего никогда не будет. И поэтому мы воз-
можны как метафизическая конструкция, как спе-
кулятивный объект, на котором записываются наши
несбыточные желания. Мы их одной рукой пишем,
а другой зачеркиваем. И много узоров нарисовали мы
на объекте своих желаний, но нет на нем одного —
национального. Мы не нация, потому что, если бы
мы были нацией, мы бы не были идеей, а мы — идея,
и поэтому нет следов нашего эмпирического суще-
ствования. Для нас Россия — это то же, что для Гер-
мании — культура или для Франции — цивилизация.
Русский мыслит и чувствует не национально, а тер-
риториально, или, что то же самое, телесно, т. е. дер-
жавно. Вот когда мы так мыслим и чувствуем, мы —
русские. И есть что-то, что мы не можем не знать. Но
не сознанием, а телом, вернее, сутью тела, нутром.
А кто ты там национально — это дело десятое.
Ты русский, когда ты здесь, в Расторгуеве, чув-
ствуешь, что тебе никак нельзя без Босфора. Что без
него тебе сапоги ноги жмут, ходить неудобно, ды-
шать трудно. Или какие-то там острова Курильской
гряды. Ведь эти острова — это не острова, а ворот
...О России
• 183
косоворотки. Без них ворот тугой. Он тебе на горло
давит. Вот если он тебе мешает, ты русский. А если
у России ногу отняли, а у тебя пальцы не болят, то ты
русскоязычный. И сколько бы ты потом ни вчитывал-
ся в письмена русской идеи, расшифровать их будет
трудно, потому что это — письмена не твоей души.
Вот, например, Иван Киреевский. Приехал он
в Германию и видит, что все здесь хорошо. И Гегель
ему руку жмет, и Шлейермахер ему улыбается. А он
капризничает и немцев дураками называет. И все
ему не так, и ничто ему не мило. Киреевский был мо-
лод, а значит, глуп. Вернее наивен. Он в Европе ис-
кал цельности, непосредственного и того, что внут-
ри. А внутри у нее пусто. Ведь если бы Европа была
не пустой, то она была бы глупой, т. е. у нее не было
бы рациональности. Но Европа рациональна. А за ра-
циональность, за оформление внешнего, вернее, за
мир явлений, нужно платить. Чем? Расколом мира на
две половины, на субъект и на объект. Ну, да ладно,
предположим мир раскололи. Но человека-то зачем
делить? Вот и разозлился Иван Киреевский на немцев
и дубинами их назвал, а сам затем двенадцать лет
у себя в деревне сидел и молчал, а потом теорию це-
лостного человека сочинил.
Иначе говоря, если человек что-то знает, то
не умом, а всем тем, что он есть, собой целым, поэто-
му истина — не дело, логики, она живая, к ней ближе
святой, чем ученый.
Вот все говорят: «гражданское общество», «граж-
данское общество». Для того чтобы оно появилось,
нужно было города огораживать и изгороди ставить.
А мы не ставили, и у нас сгущения масс не происхо-
дило. То есть у всех во всеобщей толкотне и сумятице
что-то толковое было, какая-то мысль держалась, а
у нас не держалась. От наших городов толку не было,
они ветрами продувались, в них потолковать не с кем
было. Например, захотел как-то А. Хомяков по душам
поговорить, а не с кем. Он и поехал к Шеллингу душу
отвести. Нам задушевную беседу провести не с кем.
А мы хотим гражданское общество строить.
184 •	ф, Гиренок. Удовольствие мыслить иначе
Вот и Белинский хотел, а Константин Аксаков не хо-
тел. И поссорились они, потому что Аксаков фрак
не любил. Он сапоги носил и косоворотку. Таким
образом он в одежде закодировал свое непонимание
того, чем же гражданское общество лучше общинно-
го. В общине — народ, в обществе — массы, т. е. об-
щина уберегала нас от того, что производит массу, ко-
чевую орду, неопределенных личностей. В обществе
господствует другой, в нем власть другого и поэтому
в нем преобладает внешнее. А в общине — ты сам. То
есть ты своей субъективностью стираешь следы дру-
гого. Здесь доминирует внутреннее, т. е. существует
по крайней мере два типа социальности: в одном слу-
чае — коллектив, в другом — собор. В первом — пра-
во, во втором — мораль. В обществе внешнее стоит
над внутренним, в общине — внутреннее над вне-
шним. В гражданском обществе рационализируется
зависимость от внешнего мира. И это право. В об-
щине реализуется независимость от внешнего мира.
И это мораль. То есть мораль и есть то, что делает
нас независимыми, от внешнего мира. Европа выбра-
ла первое, Россия — второе (вообще-то лучше бы она
не выбирала, но она выбрала, и теперь уже с этим ни-
чего поделать нельзя). И вот эта неотвратимость ко-
дируется в русском умострое разными загадочными
словами. Например, соборностью. Правда, для того
чтобы она, соборность, была, нужна любовь, внутри
которой возможно свободное единение многих. То
есть любовь — это не психологическое состояние,
а структура бытия русских. Нет этого бытия — и нет
русских. Вот не было любви, и никакого собора не по-
лучилось у Алексея Хомякова с Шеллингом. И от-
ставной поручик с чем приехал, с тем и уехал, и все
потому, что органически целого бытия не оказалось.
Почвы не было.
Почва — это условие того, чтобы что-то мог-
ло состояться без посредников. Но как много стало
посредников! И как мало непосредственного! Чувств!
Везде сознание, во все оно вмешивается, а в почве
важна ее бессознательность, т. е. искренность.
...О России
• 185
Или вот личность. Если она бытийствует испол-
нением самости, это одно. Это Европа. Если она бы-
тийствует исполнением отказа от самости, это дру-
гое. Это Россия. Отказ от личности — предельный
способ существования личности потому, что в нас
появляется то, что может быть, если есть во имя,
а «во имя» дает отречение от себя. Иначе говоря, это
дает община, а не общество. И поэтому община выше
личности. Вернее, она сама как личность. Есть в ней
что-то мистериальное, какой-то символический код.
Да вот декодировать его некому.
И бьемся мы, русские, бьемся, да как рыба об
лед, все впустую. И не потому, что мы слабые (мы-
то как раз сильные). А потому, что мы бедные, т. е.
жалкие. Нас пожалеть хочется. Вернее, нам самим
себя жалко. Нас еще не было, а жалость к нам уже
была. Мы себя уже по голове гладили. В ней-то,
в жалости, мы и зародились, из нее-то мы и вылупи-
лись. И много воды с тех пор утекло. И много слов
было сказано. А воз и поныне там. Вообще-то время
идет. Но в смысле истории оно остановилось. Как
застряли мы в начале истории, так там и остались
в неведении, что начало — это не конец. А мы-то
думали, что начало — это конец. Мы и сейчас так
думаем, а все потому, что мы град Китеж искали,
по правде жили, вернее, хотели жить, т. е. думали,
что есть же что-то, что тебе даром дают, ты не за-
служил, а тебе дают, т. е. оно, это что, как бы само
собой достается, с неба падает. И вот сидим мы
и ждем, а оно (мы даже не знаем что) все не падает и
не падает, то ли с ним что-то случилось, то ли у нас
что-то не вышло. И это — наши представления. Но
у всех представления как представления, и связаны
они с истиной, вернее, с театром и словом. У всех
истина — спектакль, а у нас она смерть. И нет в ней
ни знаков, ни значений. И когда уж мы преставимся,
т. е. умрем и одновременно обнаружим себя, одно-
му Богу известно, хотя, наверное, и ему это неизве-
стно, потому что, если бы ему что было известно,
то он бы не удержался да и шепнул нам, что так,
186 •
Ф. Гиренок. Удовольствие мыслить иначе
мол, и так, не ломайте комедию, не смешите людей,
а устраивайте свою жизнь вне зависимости от того,
как разрешится вопрос о правде-справедливости.
А мы смешим, т. е. ломаем, вернее, бьемся, да и как
нам не биться, если наша жизнь зависит от правды-
истины, вернее, даже не истины, потому что истина
слишком правильна, а нам эта правильность поперек
горла, т. е. нам надо то, что пусть и неправильно, но
зато верно. И это правда, иначе говоря, правда то,
что мы люди веры, а не истины, но не в том смыс-
ле, что мы холим и лелеем свое православие, мы его
не холим и не лелеем, хотя пора его уже и холить, а
в том смысле, что у нас и неправославные, как пра-
вославные, т. е. они одной с нами веры и поэтому
наша жизнь строится вокруг того, что существует,
если к нему относятся как к чему-то действитель-
но существующему. И поэтому-то наша жизнь вер-
ная, т. е. не потому она верная, что чему-то соответ-
ствует (она ничему не соответствует). А потому, что
в ней было что-то, что мы очень хотели, чтобы оно
было. Словом, была у нас жизнь верная, а сейчас она
неверная, хотя она, может быть, и правильная, и ис-
тинная, а все-таки нет в ней того, что существует, ког-
да мы к нему относимся как к чему-то действительно
существующему. Жаль, что не пожалели мы эту нашу
жизнь верную. Пусто без Китежа. Тоскливо.
II.	Цивилизация и усадьба: два истока русского
сознания
Русская усадьба XVII-XIX веков — это простран-
ство подлинного. Мир понятного, обжитого. В нем
был досуг и несимулятивное согласие верха и низа.
В усадьбе встречалось желание повелевать с желанием
повиноваться. Здесь нельзя было делать вид. Ведь что-
.бы казаться добрым в космосе усадьбы, нужно быть
добрым. В усадьбе возникало и непрерывно воспро-
изводилось различие между тем, что делается, и тем,
что может только вырасти. Между органикой и про-
изводством. Усадьба — это не производство, а хозяй-
...О России
• 187
ство, то есть место, в котором хозяин необъяснимо
являет себя и так же необъяснимо скрывает себя. Хо-
зяйство дарует и непредсказуемо лишает дара. В нем
хозяин является органическим телом целого, ходячим
всеединством. Без всеединства «мир как хозяйство»
может прийти в запустение. В русской усадьбе воз-
никло русское самосознание и возник русский язык.
К началу XX века русская усадьба разрушилась.
Хозяйство было лишено хозяина. То, что могло
только расти, стало заменяться тем, что может быть
только сделано. С распадом мира усадьбы русскому
народу надо было научиться организовывать себя
вне зависимости от дворян. Но этого-то он и не мог
сделать. Дворяне лишили русский народ способности
к самоорганизации и управлению. Они лишили его
воли к власти.
Русская усадьба, лишившись всеединства, может
существовать только как заповедник, как музей былой
подлинности. Цивилизация города видит в усадьбе
тромб, закупорку для своих сосудов, и поэтому низ-
водит усадьбу к даче, к участку, к тому, что не может
удержать в себе ни русское самосознание, ни русский
язык, ни всеединство органического целого.
В цивилизации доминирует целерациональная мо-
дель поведения и бюрократия как чистый тип легаль-
ного господства. В усадьбе доминирует софийный
тип поведения, то есть здесь доминирует душа. А она
бывает низкой и высокой. В усадьбе не приживается
бюрократия, и наперед заданный порядок. Здесь все
рождается как бы заново в отношениях барина и слу-
ги. Например, Пушкин — барин. И Хомяков — барин.
Они не бюрократы. А вот Соловьев — интеллигент.
Хотя тоже не бюрократ.
Русские философы ориентированы либо на В. Со-
ловьева, либо на А. Хомякова.
Соловьев — человек бездомный. Некое перекати-
поле. Он жил у друзей. Тратил деньги отца. Раздавал
налево и направо все, что попадало к нему в руки, Со-
ловьев не был ни отцом, ни супругом, ни хозяином.
Боткин ему говорил: женись, а не то рано умрешь.
188 •
Ф. Гиренок. Удовольствие мыслить иначе
А он не женился, и поэтому рано умер. Незадолго до
смерти у Соловьева были видения. К нему приходил
черт, и Соловьев говорил с ним. Следы этой беседы
заметны в «Трех разговорах...».
Среди философов Соловьев известен как автор
концепции всеединства, Софии и мировой души.
В этой концепции он решал проблему множествен-
ности и одновременно он решал проблему тьмы. Ведь
множество — это не что иное, как тьма тьмущая.
Что-то бездонное. Во тьме множества обнаружива-
ется тьма темноты. Хаос. В темноте хаоса рождает-
ся желание. И этим желанием существует множест-
венность. Что же просветит хаос, укротит желания?
Соловьев полагал, что это сделает единое. Ибо есть
в нем что-то аскетическое, какая-то монашеская
сдержанность. Мир един, если ты монах. Всеединство
мира существует сдержанностью человека, торможе-
нием его желаний.
Соловьев выбрал всеединство. За всеединство нуж-
но платить. Космизм Соловьева и есть эта плата. Пер-
вым поплатился Бог, ибо у него обнаружили темное
пятно. Хаос — тайна Бога. Бог любит хаос в его небы-
тии и хочет, чтобы он существовал. Если принять эту
мысль Соловьева, то нужно тогда согласиться и с тем,
что в хаосе Бог состоялся как абсолютный шизофре-
ник. Вообще-то Он может существовать и без челове-
ка. Но если Бог не нуждается в человеке, то соловьев-
ская теория богочеловечества лишается смысла.
Мировая душа не может не грешить. Не падать.
Вот она отпала от Бога, и мир существует. Она гре-
шит, и в нем есть множественность. Всякая душа со-
пряжена с хаосом, а не с порядком. Распад мировой
души означает обрыв прямого действия Бога. Он
не властен над нами. И хаос становится основой бы-
тия. В мире появляется хаос, в Боге — четвертая ипо-
стась. София. И эту софийность нужно узнать в не-
телесном единстве множественного существования.
Рациональность существует в речи. София — в Боге.
В терминах всеединства, Софии и мировой души
Соловьев обозначал существование не русского са-
...О России
• 189
мосознания, а общечеловеческих ценностей, к поряд-
ку которых он призывал приспосабливаться русский
народ.
Хомяков — не Соловьев. Хомяков жил в усадьбе. Он
барин, хозяин, хотя и был ленив. Его запирали в комна-
те, чтобы он писал свои «Семирамиды». Если Хомякову
было плохо, он садился на коня и устраивал охоту за
зайцами. Когда его крестьяне заболели холерой, он по-
ехал их лечить. При этом сам заразился и умер.
Среди философов Хомяков известен своей кон-
цепцией живого знания, соборности и общины. Жи-
вое знание — это вера. Все, что делается в соответ-
ствии с верой, является верным. Истинным. И эта ис-
тинность не совпадает с истиной соотнесения целей
и средств. Есть вещи, которые мы знаем не потому,
что думаем, а потому, что живем. И это знание Хо-
мяков называет живым. Живое всеединство софийно,
ибо в нем нет ничего, что рождалось бы из ничего. Из
пустоты свободы. Не свобода, а воля лежит в основе
общинного миропорядка. Соборный человек ориен-
тируется не на право, а на правду. Ведь право мож-
но уступить, можно изменить, а правда одна. И она
не зависит от человека.
К Хомякову восходят истоки русского самосозна-
ния и понимания России как цивилизации усадьбы,
общины, а не города. В столкновении Хомякова и Со-
ловьева побеждает пока Соловьев. Пока побеждает.
III.	К трансгрессии политкорректности
1
О чем бы ты ни подумал, сила воображения обя-
зательно приведет тебя к поискам пределов возмож-
ности мыслить иначе. А это значит, тебе надо гово-
рить о том, о чем принято молчать, т. е. тебе нужно
совершить трансгрессию пределов молчания. Но
трансгрессировать нельзя. Ведь если ты это сделаешь,
то получишь рознь, распрю. А это не политкоррект-
но. И Парламентом введен запрет на трансгрессию.
190 •
Ф. Гиренок. Удовольствие мыслить иначе
Если не сделаешь, то мысль пропадет, истина рас-
сеется. Так как, где истина — там и распря, а где ее
нет — там политкорректность и лицемерие. Но явля-
ется ли лицемерие признаком цивилизованности?
2
Быть цивилизованным — значит соблюдать пра-
вила приличия, быть вежливым, корректным. Если
ты проехал пол-Европы и ни с кем не поссорился,
никому не нагрубил, не показывал своим видом свою
партийную и религиозную принадлежность, то ты
можешь считать себя цивилизованным.
В XVIII веке в России цивилизованным был Ло-
моносов. Он сочинял оды предержащим, славословил
своим покровителям, угождал царским особам. А Ра-
дищев не был цивилизованным. Он был демократом.
Ломоносов — актер, Радищев — хам. И когда Ради-
щев обвинил Ломоносова в лизоблюдстве, в низко-
поклонстве, Ломоносова защитил Пушкин, который
напомнил о том, что Ломоносов не холоп, а цивили-
зованный человек. Что когда над ним попытался под-
шутить его начальник, граф Шувалов, Ломоносов ему
сообщил, что он, Ломоносов, не токмо перед вельмо-
жами, но и перед самим Господом Богом в дураках
не ходил и ходить не будет.
3
Или вот сам Пушкин. Он не лицемер. Он цивилизо-
ванный человек. Но когда царь стал учить его творче-
ству, стал говорить, как ему писать и о чем, Пушкин со-
вершил трансгрессию пределов умолчания, напомнив о
том, что он свободный человек, что творчество питает-
ся свободой и не любит подчиняться инструкциям.
4
Пушкин — православный. Но еще он поэт. И од-
но в нем не мешало другому. Вот возьмет Пушкин
Библию, почитает, а в ней полно эротических сцен.
...О России
• 191
Они есть даже в Новом Завете. И пригрезилось
однажды Пушкину любовная история, в которую
были вовлечены Мария, Бог, Сатана и архангел
Гавриил.
Посмотрел как-то Бог на землю и увидел там Ма-
рию, красивую еврейку юных лет. У нее был муж —
старый Иосиф, но была Мария невинна и очень уж
хороша. Полюбилась она Богу. А Бог любит с рев-
ностью. И послал он к ней архангела Гавриила с по-
ручением. Мол, пойди узнай, что там и как, и попро-
буй договориться. Архангел так и сделал. Подлетел
он, огляделся и стал с Марией беседовать. Нет слов,
понравилась она ему. Гавриил, не будь дураком, сам
решил испытать свое счастье и стал соблазнять ее.
И соблазнил. А Богу доложил, что все в порядке, что
Мария ждет его.
Все было бы хорошо, да от дьявола никуда не деть-
ся. Он все время рядом, все видит, все знает. И про
себя думает, а чем я хуже других. И тоже к Марии
подлетел. Вскружил лукавый голову Марии. Повери-
ла она ему и отдалась. Не успела Мария опомниться,
как к ней явился Бог в виде голубка и стал ей нежно
что-то ворковать. Когда он улетел, усталая Мария
подумала:
«Вот шалости какие!
Один, два, три! — как им не лень?
Могу сказать, пережила тревогу:
Досталась я в один и тот же день
Лукавому, архангелу и Богу».
5
Написал Пушкин эти стихи, и ничего. Правосла-
вие не рухнуло. Православные не разрушили дом на
Мойке, не стали жечь редакции, правительство не за-
претило переписку стихов, Пушкина не посадили
в тюрьму, а Синод не отлучил его от церкви. Ведь мы
цивилизованные люди, и у нас свобода слова. Хотя
Толстому не повезло. Его все-таки отлучили от церк-
ви. Но это ее бесспорное право.
192 •
Ф. Гиренок. Удовольствие мыслить иначе
6
По сравнению с Пушкиным или Розановым рисун-
ки датских карикатуристов46 — просто невинные ша-
лости. За одним исключением. Пушкин и Розанов —
это наше внутреннее дело. А внутренние дела отно-
сятся к ведению мистики. Православный понимает
православного мистически. Поэтому «Гаврилиада»
Пушкина нам не страшна. Она мистически изжива-
ется и принимается. Но что делать, когда христианин
сталкивается с мусульманином? Когда датчане не по-
добающе изобразили пророка Мухаммеда? Между
христианами и мусульманами нет мистических от-
ношений. Между ними, подсказывает нам Леонтьев,
должны быть эстетические отношения. А эстетиче-
ские отношения формальны, несодержательны. У те-
бя эстетический взгляд на мир, если ты смотришь на
него со стороны, безучастно, как посторонний. Когда
ты смотришь безучастно, ты видишь красоту. Но эта
красота убивает добро, мораль. Эстетический взгляд
на мир — вне морали. Европа смотрит на мир эстети-
чески, мусульмане — морально. На стороне морали
сила, на стороне эстетики свобода. Леонтьев говорит
мусульманам: откажитесь от морального взгляда на
Европу, от мистических с ней отношений. Смотрите
на нее эстетически, и все будет нормально. Европа
останется со своими ценностями, а вы — со своими.
И не надо будет жечь посольства и убивать людей.
7
Я понимаю тех людей, которые поддержали ка-
рикатуристов. И я бы их поддержал. Вернее мы под-
держали право на свободу мысли и право на свободу
ее выражения. Но нас мало. Остальным эта свобода
ни к чему. Европа сыто зевнула и отвернулась от сво-
боды слова в сторону политкорректности. Она не вы-
шла на улицы, не блокировала посольства стран,
46 Речь идет о скандале, разгоревшемся в связи с публикацией
в нескольких датских газетах карикатур на пророка Мухаммеда.
...О России
• 193
не потребовала право называть вещи своими имена-
ми. Европа одряхлела.
Но я понимаю и мусульман. Уж коль началась
глобализация мира, то все мы начинаем жить как бы
в одном доме. А отношения в этом доме моральные,
а не эстетические. Вопрос лишь в том, кто будет этот
порядок наводить. Европа стала старой и лицемер-
ной. Ей главное, чтобы ее жизненный уровень не па-
дал. И мусульмане это чувствуют. И грозят пальцем
бывшей царице мира. Ведь в Европе одни святыни,
а у них другие. И никто не смеет осквернять чужие
ценности.
8
Но меня интересует не Запад и не Восток. Меня
интересует Россия. Вернее, правящий класс России.
Откуда он взялся и на каком основании он правит.
Я думаю, что и Западу и Востоку есть что отста-
ивать. А вот нам-то что делать, за что драться, за
какие идеи? Я боюсь, что у правящего класса России
нет никаких ценностей, нет никаких идей, ему не-
чего отстаивать. У него за спиной одни грехи и ни-
каких великих дел. Поэтому он стремится быть по-
литкорректным. Если бы эти ценности у них были,
то законы не падали бы на нас сверху, как снег на
голову. Они бы просачивались к нам в сознание со
стороны жизни, прочувствованными, и им остава-
лось бы их оформить и принять. И мы бы охотно их
исполняли.
Нашему правящему классу не дорога ни свобода
слова, ни религиозные святыни. Им что Европа, что
Азия. Все едино. Если бы им были дороги религиоз-
ные святыни, то мы бы уже давно изучали бы в школе
основы православной жизни. Они во имя политкор-
ректности готовы запрещать думать иначе, снимать
рекламные ролики, закрывать газеты, ограничивать
доступ к СМИ. Но ведь была же еще в России сво-
бода слова, а не только политкорретность, но им это
невдомек.
194 •
Ф. Гиренок. Удовольствие мыслить иначе
У них только один бог — деньги. В жертву это-
му богу они принесли много человеческих жизней.
И еще много принесут. Обновить этот класс нельзя.
Его можно только полностью заменить. Пока же
они с удовольствием белое называют черным, а чер-
ным розовое. Но мы хотим вещи называть своими
именами.
9
В России много дураков, но особенно их много
среди политиков. Их идеал — это образ какого-то
монстра, выдуманного в недрах института этноло-
гии. Какого-то полуатеиста, полуправославного,
полумусульманина, полуиудея. Одним словом —
россиянина. И бродит этот монстр по просторам
России и нигде нет ему места. Везде он не у дел.
А мы ждем, когда он обрусеет и станет полным на-
конец.
10
О какой свободе мы можем говорить, если
у нас и парламент, и конституция никакой опо-
ры не имеют, кроме воли правителя. Как же могут
они его ограничивать, если они на него опираются.
У нас дух святой исходит только от отца — само-
держца. На всем остальном он только лежит. В том
числе и на законах парламента. Он от этих зако-
нов не исходит, он ими не рождается. Нам чуж-
да мысль о филиокве. Поэтому наш народ будет
выбирать депутатов, как выбирал своих старшин
и голов, но не будет придавать им никакого иного
значения, как только слуг царя, как только испол-
нителей воли президента.
Поэтому русский депутат — это, как заметил ког-
да-то Данилевский, просто шут гороховый, а русская
конституция, русский парламент... возможны только
как мистификация, как комедия. Вот эту комедию мы
ломаем уже 13-й год. И когда будет этому конец, од-
ному Богу известно.
...О России	• 195
IV.	Эйдос русской империи
1
Русское сознание хорошо видит различие между
родиной и отчеством. Родина — это родимая земля,
что-то близкое, теплое, уютное. Родина рождает.
На родине тебе сочувствуют. Она, как мать, встре-
чает тебя словами утешения. Родина мила, но на нее
нельзя полагаться. Она не опора. Ей самой нужна
поддержка. Отечество — в отдалении. Из этой от-
даленности слышен строгий голос отца. Холодный
и повелительный. Отечество требует служения. Оно
надзирает, наказывает и поощряет. В нем сила. От
него исходит порядок.
Русский человек сторонится порядка, бежит от
его монотонности к согревающему душу материн-
скому хаосу. Он убегает. Отечество его догоняет. Он
прячется. Отечество его ищет и находит.
Спрятавшись, русский человек не покинет своей
берлоги, не пойдет на агору, на собор для изъявления
своей воли. Его туда нужно притащить, сволочь. Оте-
чество его тащит и называет сволочью, а родина укры-
вает и оправдывает. Поэтому у нас, у русских, есть
те, кто ходит сам, а еще есть те, кого волокут. Кто на
помочах. Первых мало. Вторых много. Если бы у нас
сволочей было мало, то мы бы не прятались. И у нас
были бы дороги. И избы наши топились бы по-бело-
му. А поскольку мы прятались по медвежьим углам,
постольку дорог мы не строили. Боялись, что по этим
дорогам к нам придет отечество и обложит данью.
По этим же причинам и избы наши топились по-чер-
ному. Из опасения встречи с отечеством, наша куль-
тура строилась вне связи с цивилизацией. Оттого-то
у русских много культуры и мало цивилизации.
В Европе отечество выходило за пределы роди-
ны. Вот эта его запредельность сделала возможной
империю, т. е. возможность для одного народа от-
давать приказы другому народу. Возможность свой
порядок распространять среди чужих и называть все
7*
196 •
Ф. Гиренок. Удовольствие мыслить иначе
это просвещением. Отечество без родины создает им-
перского человека, космополита. Этот человек сам
себе император. Он умеет сам себя держать в ежовых
рукавицах.
Русский человек не самодержец. Он собой не во-
лен распоряжаться. Он от себя бежит, страшась своей
оформленности. Русское отечество вместо того, что-
бы выходить за пределы родины, занималось ловлей
беглецов. Поисками ускользающей родины и оформ-
лением аморфного. Отечество поймало нашу родину
только тогда, когда бежать ей уже было некуда. На
берегах Тихого океана. Здесь родина русского чело-
века и его отечество совпали.
Вот эта пойманность русского человека Отечест-
вом и составила смысл русской империи. Если в Ев-
ропе совпадение родины и отечества составило в кон-
це концов основу для национального государства, то
в России совпадение родины и отечества составило
русскую империю. Обычно империи держатся волей
автономных индивидов, самостоятельными людьми.
Русский же человек ищет поддержку вне себя. В дру-
гом, в трансцендентном по отношению к нему само-
держце. Мы цепляемся друг за друга, сбиваясь в кучу,
в социально неструктурированную массу. Империя
является для нас необходимым костылем, внешней
опорой. В России не империя опирается на человека,
а человек на империю. Империя позволяет нам под-
няться, встать. Распрямиться. Распрямившись, рус-
ский человек видит, что под ногами у него — родная
земля, а над ним — имперская крыша. И все это вмес-
те с ним называется Россией.
Русское сознание содержит в себе постоянную
возможность отказа от империи, от крыши. Время
от времени оно заставляет нас отбросить имперский
костыль, отказаться от идеи служения, дабы остаться
наедине со своей родиной. Реализуя такую возмож-
ность, русский человек приходит к родине без оте-
чества. К хаосу. К своему падению. К национализму,
т. е. неумению сопрягать свои мысли и чувства с веко-
вой историей русского космоса.
...О России
• 197
С осознания того, что русский человек стоит с им-
перией, а без империи он падает, начинается наше
сознание. В горизонте имперского сознания русский
человек строит свое понимание государства и церкви,
а также понимание самого себя.
2
Русское сознание — это славянофилы. Это они
замкнули наше сознание на самое себя, создав экран
отражения мысли. Благодаря им наше сознание стало
рефлексивным, а не только содержательным.
Всякая мысль проходит точку взросления, из-
бавления от инфантилизма. Такой точкой в истории
русской мысли стал Ю. Самарин. После него уже
невозможно сладостное славянофильство Хомякова
и Киреевского. Вернее, теперь оно возможно как дет-
ский лепет.
После Самарина русская мысль могла развивать-
ся либо в терминах всеединства, либо в терминах мес-
торазвития. Персонификацией первой возможности
стал В. Соловьев. Персонификацией второй возмож-
ности стал Н. Данилевский. Соловьев — это русский
папаша глобализма. Данилевский — имперский анти-
глобалист. Воспроизводя соловьевский ход мысли,
мы неизбежно воспроизведем симулякры всеединст-
ва: мировой разум, человечество, прогресс. Т. е. вос-
произведем тупиковое движение русской мысли. Ее
непрозрачность для себя. Чтобы не быть тупиковой,
наша мысль должна самоопределиться как импер-
ский антиглобализм.
Зачем русскому человеку империя?
Во-первых, затем чтобы не быть нацией. Русские
никогда не были нацией, никогда не ставили перед
собой и не решали национальных задач. Мы не уме-
ем этого делать. Для этого у нас нет национального
самосознания. Русские всегда были и будут идеей.
Тем, чего нет, что невозможно осуществить. Мы
всегда существовали в невозможности своего су-
ществования. Определяя себя как идею, мы опреде-
198 •
Ф. Гиренок. Удовольствие мыслить иначе
ляем себя в качестве апофатиков-нигилистов, анти-
глобалистов. И одновременно в качестве романти-
ков, социально наивных людей. Всеединство — это
отказ от возможности быть идеей. Призыв к рас-
творению в фактичности. Конечно, глупо искать
какую-то содержательную русскую идею. Мы
не американцы. Это у них есть какая-то идея, меч-
та. А у нас ее нет. Если бы она у нас была, то мы бы
ею владели, как владеют вещью. И овладев, стали
бы нацией. Наша идея — это мы сами в невозмож-
ности нашего национального существования. Мы
необратимо имперский народ. Быть для нас — зна-
чит быть империей.
Во-вторых, поскольку мы не нация, постольку
мы всегда решаем наднациональные задачи. Если
бы мы решали задачи нашего национального су-
ществования, то мы бы занялись удобствами жиз-
ни, комфортом существования. Т. е. мы построили
бы цивилизацию. Но так как мы решаем наднацио-
нальные задачи, мы принуждены быть бедными при
всем нашем богатстве. В любой момент жизни нам
нужно во что-то верить. Нам нужна идеология. Им-
перскость нашего существования вынуждает нас
постоянно обновлять государство, а не цивилиза-
цию повседневной жизни.
Третья причина имперскости нашего существова-
ния — это наше безволие. У русских нет воли к влас-
ти. А это значит, что у нас нет пространства, в кото-
ром бы встречались возможность повелевать с воз-
можностью повиноваться. У русских возможность
повиноваться существует вне связи с возможностью
повелевать. И наоборот. У нас повеление существует
вне связи с повиновением.
Для того чтобы у русских появилась воля к влас-
ти, к земному, нужно чтобы мы стали автономными
индивидами. Чтобы мы перестали служить, научив-
шись вращаться вокруг своего Я. Чтобы создать такое
вращение, нужно когда-то убить Бога. А также нам
нужно еще и отказаться от души. Ведь пока у нас есть
душа, а не сознание, мы все время будем делать не то,
...О России
• 199
что нам выгодно, а то, что нам хочется. И в нас будет
жить Бог, ибо он живет этим нашим хотением.
Русские существуют без воли к власти потому,
что наше Я смещено из центра. Незамкнутость су-
ществования со смещенным из центра Я делает нас
соборными, т. е. беззащитными в столкновении с ав-
тономными личностями.
Поскольку русские превратили бытие в быт, по-
стольку эта превращенность накладывает запрет на
трансгрессию быта. И следовательно, на возмож-
ность быть нацией. Русская империя — дело Бога.
Нация — дело экономики и интеллигенции. Нацией
может стать только тот народ, каждый элемент ко-
торого заставляет жизнь вращаться вокруг своего Я.
Ничто больше не должно иметь своего центра вра-
щения. Поэтому западные нации составляют лейб-
ницевские монады. Что может обеспечить взаимное
притяжение монад? Только интересы. Интересы выше
нации. В конце концов и нация — это все тот же опре-
деленный интерес, а не какая-нибудь самоценность.
Русские не монады. У нас всякая целостность имеет
свое Я, свой центр вращения. И все эти центры смеще-
ны имперским сознанием. Если целью нации является
интерес, то целью империи является сама империя.
Любой нацией можно пожертвовать ради интересов.
А империей нельзя. Потому что она не определена
как содержание. Наоборот, ради империи можно по-
жертвовать интересами. Смещение Я из центра дела-
ет оправданной имперскую идею служения. Все это
говорит о том, что Россия не может быть без русских.
Без русских она станет Евразией. Пространственным
понятием. Лесом и степью, которые может заселить
кто угодно.
Можно ли удержать Россию только силой право-
славной веры? Забвение имперского бытия русского
человека превратит Россию в новую Византию. Рус-
ские не греки. Но именно поэтому Россия стала по-
лем мистериальных игр Бога, непреднамеренной ко-
ординацией отечества, родины и империи; земли пра-
вославной веры и русского человека.
200 •	ф. Гиренок. Удовольствие мыслить иначе
V.	В тоске по имперскому сознанию
1
В XX веке прекратило свое существование тру-
довое общество. Труд перестал быть ценностью. Он
стал обыкновенным природным ресурсом, наряду
с нефтью, газом и лесом. Но не тоска по трудово-
му обществу составляет имперское сознание. Хотя
и жаль идею труда. На смену экономической осед-
лости пришел номадический капитал. Детерриториа-
лизованный. Номады поставили под вопрос сущест-
вование национальных государств. Но и не тоска по
национальным государствам составляет имперское
сознание. Сегодня капиталу противостоит не труд,
не национальные государства, не культура оседлос-
ти. Капиталу противостоит сам капитал, так же как
моде противостоит только мода. Поэтому классовые
войны потеряли характер столкновения идеологий
и утопий. Но суть империи не в классовых войнах. На
всем теперь видны следы движений симулятивного
капитала. Почему симулятивного?
Потому что капитал вовлекает в свое движение
сознание, превращая его в свой главный ресурс. Экс-
плуатация сознания приносит прибыль. Поэтому ка-
питал производит сознание и потребляет его. И сам
состоит из производных сознания: из лейблов, марок,
знаков, акций, статуса, престижа и проч.
Из этой новой роли сознания в экономике следу-
ет экономика постмодерна, у которой свой порядок
столкновения слов и вещей, цивилизации и культу-
ры. Цивилизация несет с собой универсализм вещей.
Культура сохраняет локальные значения слов. То
есть в любой ситуации всегда найдутся слова, для ко-
торых нет вещей. И всегда найдутся вещи, для кото-
рых нет слов. А это означает невозможность извлече-
ния смыслов. Неосмысленный режим существования
человека — это плата за экономические симуляции.
Тоска по империи первоначально возникает как тос-
ка по смыслу.
...О России	• 201
Итак, экономика нуждается в сознании. Но созна-
ние само по себе не существует в трансцендентальном
модусе, в пригодном для экономики виде. Сознание
не бывает ничейным. Оно всегда локально, то есть оно
существует как протестантское, или как православ-
ное, или как японское, или как русское сознание и т. д.
А это значит, что всякая экономика питается своим
сознанием, воспроизводит свою непрозрачность, то,
что не исчисляется всевидящим оком экономиста.
Сохранение непрозрачностей сознания в движе-
нии капитала можно назвать национальным в эконо-
мике.
Устранение локальных непрозрачностей сознания
можно назвать глобализацией экономики. Глобаль-
ная экономика нуждается в упростительном смеше-
нии сознаний, носителем которого является средний
класс. Средний класс стоит в очереди в «Пиццу-хат»,
смотрит «Матрицу», читает «Властелина колец», по-
купает порошок «Тайд», мечтает о «Хонде», засыпа-
ет на противохраповой подушке. Будь его воля — он
в Большом театре устроил бы казино, а в Зимнем
дворце — элитный жилой комплекс. Прежде всех он
любит себя и не думает о целом, элементом которо-
го является. Поэтому ему показывают «За стеклом»,
«Слабое звено» и юмор Петросяна.
Глобализм в экономике репрессирует локальное
сознание, лишает человека субъектности, превращая
его в биомассу, в носителя рабочей силы. Поэтому
всякий глобализм антикультурен и антисоциален.
Благодаря глобализации экономика трансгрес-
сирует, выходит за свои пределы, меняя свой смысл.
Рыночной становится уже не экономика, а общество,
естественной формой существования в котором яв-
ляется демагогия и коррупция.
Поскольку национальные государства ничего
не могут противопоставить глобализации, постольку
в этой ситуации возникает тоска по имперскому со-
знанию, по нерыночному обществу. Когда тоскуют
по империи, тоскуют по тому, чтобы быть самими со-
бой.
202 •
Ф. Гиренок. Удовольствие мыслить иначе
2
Империя — это один из плодотворных способов
разрешения конфликта между глобальным и нацио-
нальным. Россия никогда не была национальным
государством, ибо русские никогда не были нацией,
а были идеей — тем, что нельзя осуществить.
Русское сознание хорошо видит различие меж-
ду родиной и отечеством. Если отечество выходит
за пределы родины, то возникает империя. Такие
империи являются классическими. Но и если родина
выходит за пределы отечества, тогда тоже возника-
ют империи. Только странные, неклассические. Вот
Россия и есть эта странная, неклассическая империя,
чудовищную громадность которой должна нести на
себе ее экономика. И пока экономика несет на себе
эти тяготы, она является имперской. Или, если угод-
но, национальной. А как только она сбросит с себя
эти тяготы, она станет глобальной сделает ненуж-
ными всякие локальные непрозрачности империи;
включая сознание как малых, так и больших народов
империи.
Так вот для того, чтобы не произошло смеситель-
ное упрощение сознаний и культур, нужно имперское
сознание. Нужно сознание важности существования
России как империи.
Поскольку Россия — это не национальное госу-
дарство, постольку мы решаем всегда наднацио-
нальные задачи. Без миссионерских проектов Рос-
сия перестает существовать. Она рассыпается. А для
того чтобы осуществлять их, нужна имперская эко-
номика.
Всему миру Россия известна как империя модер-
на. Проблема же состоит в том, удастся ли России
сохранить себя как империю в эпоху постмодерна.
Чтобы реализовать этот проект потребуется научить-
ся мыслить власть вне связи с государством, структу-
рируя бессознательное как язык производства. А это
значит, что нужно искать в православии пределы
языческому культу денег.
...О России
• 203
VI.	Империя после модерна
Безусловно, Россия самоопределилась в качестве
империи. Но это самоопределение произошло в эпо-
ху модерна. А на смену модерну пришел постмодерн.
Империя трансгрессировала, изменила свой смысл.
В чем суть этих изменений, и что нам делать с рус-
ской империей?
Империи модерна завоевывают территории, при-
соединяют новые земли. Они имеют дело с качеством,
с органикой, с телами, различия между которыми но-
сят глубинный характер и описываются в бинарных
терминах.
Для империи важна универсальность, всеобщ-
ность, источником которой является разум. Разум
в качестве империи обращен не к себе, а к тому, что
вне его, что существует не по законам разумности,
а по каким-то иным неимперским правилам. Разум
устраивает репрессии по отношению к неразумному,
особенному, единичному. Но в эпоху модерна мир
еще был переполнен всякими локальностями, ор-
ганикой. И от репрессий империи еще можно было
спрятаться в зарослях единичного, в непрозрачности
почвенного. Например, тебя империя захотела выта-
щить на свет сознания, а ты от нее сбежал в деревню,
в глушь, в семью, к себе. Или еще дальше: на Дон, на
Юг, к Тихому океану. И там, вдалеке, в твоей голо-
ве появлялись мысли, которые существовали по за-
конам твоей головы, а не по законам обезличенного
разума империи. За непроницаемостью локального
скрывалось внутреннее. Проходила граница между
сознательным и бессознательным. Империи разума
можно было противопоставить национальное госу-
дарство, классовое сознание, корпоративную этику,
чувство собственного достоинства. В конце концов
империя останавливалась у ворот земства, перед ре-
лигиозными и половыми различенностями, в склад-
ках которых можно было скрыться, переждать, что-
бы набраться сил жизнеспособного целого. В эпоху
204 •
Ф. Гиренок. Удовольствие мыслить иначе
модерна жизнь еще бросала вызов разуму, поднимая
бунт и добиваясь успеха. Империи модерна еще сами
были содержательными и поэтому несли в себе не-
которую непрозрачность. У них были свои границы
и территории, свои языки и центры власти. Империи
постмодерна разлагают. Они детерриторизованы. Их
поле действия — сознание, в котором устанавлива-
ется механизм серийного, монотонного различения.
Они работают с поверхностью, не замечая качества.
После модерна все изменилось. Деревни исчезли.
Семья разрушилась. Регионы потеряли качество. Со-
словия — почву, а человек — достоинство. Постмо-
дерн стирает различия между сознанием к бессозна-
тельным. Бессознательное, утратив контроль над со-
знанием, вовлекается в процессе производства. Про-
изводится все: и сознание, и бессознательное. Все
становится языком. Постмодерн окружает человека
соблазном, редуцируя его к атомарным желаниям.
После модерна из империи ускользнула всякая
содержательность. Она стала чистой универсально-
стью, разумом как таковым. Вместе с содержатель-
ностью ушло бинарное строение ума, ушло напряже-
ние существовавшее между центром и периферией,
трудом и капиталом, левым и правым, силой и бес-
силием. В империях модерна есть север и юг, запад
и восток. Они пространственно ориентированы. Им-
перии постмодерна лишены пространственных из-
мерений. У мысли нет ни севера, ни юга. У стоимости
нет территории.
Империи постмодерна возникают в точках нераз-
личенности, благодаря которым можно разложить
любую структурированную реальность. Например,
труд структурируется и осознает себя как некоторую
целостность, если различается производительный труд
и непроизводительный. Непрерывно удерживая это
различие, нельзя труд не противопоставить капиталу.
А если это различие не удерживать, то можно разло-
жить целостность труда. Империи после модерна стро-
ятся на разложении трудового общества, на изменении
социального статуса работника. Приравняв бессозна-
...О России
• 205
тельное к языку, империя берет под свой контроль со-
знание, лишая рабочего экрана непрозрачности, ней-
трализуя возможности его внутренней эмиграции. Его
отщепенства. Рабочий, оставаясь рабочей силой, пере-
стает быть ее субъектом. Теперь не он, а его биомасса
стала носителем труда. Труд, как нашинкованная ка-
пуста, имеет потребительские свойства, но перестает
быть цельным, труд теряет способность к сопротивле-
нию. Новые империи платят не за труд, не за служение,
а за существование. Биомасса труда нуждается не в по-
литике, а биополитике. Капитал же испытывает нужду
не в государстве, а в планетарной сети серийных разли-
чений сознания.
Самовозрастающей стоимости противостоит не
труд, а сама стоимость. Всякая же стоимость уже де-
территоризована, т. е. она делает отличие себя от самой
себя способом своего существования. Капиталу мало
собственности на средства производства. Ему нужна
собственность на трудовую биомассу. Империи после
модерна нуждаются в новых крепостных, в новых рабо-
тах. Они устраняют всякую локальность. От них неку-
да скрыться. У них всевидящее око и во все проникаю-
щие детерриториализованные щупальца: рынок, СМИ,
мода, реклама, капитал. Новые империи не нуждаются
в органической силе, в земле. Все опространствленные,
органические образования прежних империй гибнут,
как динозавры. Их крошат и нарезают, редуцируют
к молекулярному уровню. Например, федерализм ис-
пользуется империей после модерна не для того, чтобы
создать непрозрачность локального, а для того, чтобы
измельчить целое в некое желе. В биомассу, удобную
для использования. Этим же целям служит и выделение
88 субъектов России.
С исчезновением органических локальностей исче-
зает и сама реальность. На месте реальности образу-
ются пустоты, а первым действием в пустоте является
нулевое действие. Новые империи нуждаются в пусто-
те, которая больше, чем ничто, но меньше, чем бытие.
Современная Россия недостаточно пуста для новой им-
перское™. В ней не все редуцировано к нулю.
206 •
Ф. Гиренок,. Удовольствие мыслить иначе
Новые империи деантропологизируют мир лиша-
ют человека метафизических качеств. У человека нет
больше чувства меры. Он не видит различий между
приличным и неприличным. Империи постмодерна
редуцируют внутренне, разлагая непрозрачности со-
знания. В результате разложения образуется качест-
венно однородная антропологическая масса. Желе из
желаний.
Русская империя должна или приспособиться
к постмодерну. Или обессилить его силу. Приспосо-
бившись, она потеряет всякий смысл. Бросив вызов,
она должна научиться связывать энергию неравен-
ства, коренящегося в почве, в органике локального,
в непрозрачности единичного.
Модерн закончился. Начался постмодерн. Евро-
па агонизирует. Она становится Империей. Призрак
империи бродит по России. Русские сосредоточива-
ются.
VII.	Есть ли у империи столица?
После переворота 1917 года в России не было
столицы несколько лет. Лишь в 1930 году столицей
России (СССР) была официально объявлена Москва.
Случилось то, о чем мечтали Аксаков и Хомяков. Но
радоваться этому было уже некому.
Русские странный народ. Была у нас столица в Кие-
ве. Но нам показалось, что здесь много тепла и мало
холода. И столица переехала в Москву. В Москве
много суши, мало топи. И тогда, как говорит Гоголь,
Бог дал нам Петербург.
Если Москва нечесана, то Петербург щеголь. Мос-
ква домоседка. Петербург — проныра. Москва кор-
ректная. Петербург — иностранец. В нем нет ничего
русского. Петербург построили среди чухонцев, за
пределами эйдоса русского народа. Петербург — это
наша собственная Европа. Он отравляет нашу жизнь
отходами европейской цивилизации. Одна надеж-
да была у нас на Москву, на то, что она-то пронесет
мысль о всей русской земле.
...О России
• 207
Прошло время, и Москва стала нам чужой. Нерус-
ской. Неимперской. В ней прижились и размножи-
лись люди неизвестной веры и неидентифицируемой
культуры. Из большого села она стала городом-кос-
мополитом. Городом, который живет сам по себе.
У России больше нет столицы. Нет головы. И ог-
ромное тело России бьется в конвульсиях, разрыва-
емое на части своими врагами. Но есть еще надежда
на Сибирь. На юг. На имперский импульс народа.
Эта надежда умрет последней. Конечно, юг России
нуждается в империи, как нуждается в нем Сибирь,
Украина, Дальний Восток и Белоруссия. Империя
нуждается в юге, в естественном пределе. Без импе-
рии возникает напряжение перекрестка. Имперское
сознание стало исчезать в России в конце XIX века.
И исчезло. Демократизировалось...
VIII.	Переживет ли Россия постмодерн?
То, что Россия больна, — ясно всем. А вот чем она
больна, — это вопрос. Это непонятно. Весь XX век
Россия избавлялась от структур традиционного об-
щества. И избавилась. Построила однородное соци-
альное общество, в котором не было языковых пе-
регородок, социальных барьеров. А это значит, что
случайную болезнь какой-либо социальной группы
нельзя было локализовать, изолировать. И это за-
болевание могло захватить все общество, заразить
всех людей.
Первой начала раздваиваться интеллигенция,
которая, используя средства массовой информации,
заразила весь народ. В конце 80 — начале 90-х годов
«шизовали» все: министры и дворники, академики
и артисты, домохозяйки и шахтеры. Все как с цепи
сорвались. Никому ничего было не жаль: ни империи,
ни СССР, ни Украины, ни Кавказа. Мы — рязанские.
А из Франции доносились слова Ж. Делёза: «Разру-
шай, разрушай. Шизоанализ идет путем разрушения,
его задача — полное очищение бессознательного, аб-
солютное выскабливание».
208 •
Ф. Гиренок,. Удовольствие мыслить иначе
Ну, мы и выскабливали, очищали. Сначала бес-
сознательное, затем сознательное. В результате мы
оказались без памяти, без традиций, без государства.
Франция все-таки была структурирована социальным
неравенством. В ней шизоанализ был локализован
в университетах. А у нас не было противоядия. Мы
все заразились идеологией социальных отщепенцев.
А поскольку носителем эстетики постмодернизма яв-
ляется извращенец, постольку извращения нужно еще
более извратить, чтобы дистанцироваться от постмо-
дернизма, структурируя социальную однородность.
Итак, в каком случае Россия переживет постмо-
дерн?
1.	Если она сможет оттеснить на периферию фи-
гуру интеллигента-отщепенца. Сможет построить
пропасть между извращенцем и властью.
2.	Если научится мыслить власть вне связи с го-
сударством и структурировать бессознательное как
язык производства.
3.	Если империя будет самовоспроизводиться вне
указания на свои территориальные границы.
4.	Если вспомнит, что она — цивилизация крес-
тьян, а не торговцев. Поэтому в ней нагромождение
тел. Событий и вещей. У нас тела. В Европе — знаки
телесности. Всеобщий эквивалент. У нас события.
У них — знаки событий. Сообщения. А сообщение
важнее сообщаемого. События. При столкновении
тела со знаком телесности побеждает знак. Ибо тело
отсылает к самому себе, а знак отсылает к друго-
му знаку. Первое — конечно. Второе — бесконечно.
А бесконечность измотает любую конечность.
5.	Если не забудет, что она, Россия, полюбила
Бога. И не полюбила человека. Она памятников ему
не ставила. В человеке важен отклик. Отзывчивость,
а не личность. Не права человека, а установленность
к Богу. Признавая права человека, мы ограничиваем
в правах Природу и Бога. И поэтому гуманисты разо-
блачают Россию. Как некий симулякр.
Россия потому и симулякр, что она ничего не на-
чинает. В мистериальном поле вяжутся концы, а не на-
...О России
• 209
чала. Нам никогда не удается связать концы с нача-
лами. Ибо если мы это сделаем, мы перестанем быть
Россией. Мы — похоронная команда. Мы провожаем
в последний путь. Социализм, капитализм, гуманизм,
антропологизм — все это мы уже похоронили.
Россия — цивилизация человеческих, слишком
человеческих содержаний. У нас взаимные подми-
гивания. Внутренние понимания. Знание изнутри,
а не порядок институций. У нас теплота неформаль-
ных отношений, а не холод права.
Россия — радикально амбивалентна. Например,
Европа отказывается от национализма. Пытается от-
казаться. Мы отказались от нации. Мы — не нация.
IX. Сталин как эстетический жест
Сталинистами не рождаются. Сталинистами стано-
вятся. Вот Я. Я не поклонник Сталина. Но если дело пой-
дет так, как оно идет, то я стану сталинистом. Конечно,
я это буду скрывать, не показывать вида, лицемерить.
Но где-то в затылочном сознании у меня будет запря-
тана мысль о том, что вообще-то пора ему появиться.
Не надолго, на полгода. На месяц. Чтобы успеть навести
порядок в умах и делах. Чтобы призвать к ответу. Кого?
Меня, так меня. Соседа, так соседа. За что? За измену.
За линию Бейкера — Шеварднадзе, за Крым, за южную
Сибирь, за Новороссийские губернии Малороссии. За
Россию, которая потеряла моря и не имеет выхода.
Не ужасно ли думать, что русские люди строили
государство, создавали свои церкви, вели войны, воз-
водили Днепрогэс и Магнитку, запускали космические
аппараты для того только, чтобы какой-нибудь пуче-
глазый демократ обучал своего ребенка в Сорбонне,
чтобы мелкий лавочник раскатывал на мерседесе, чтобы
чиновник купал свое тело в джакузи. Для того ли сотни
лет русские люди терпели нужду и проливали кровь,
чтобы жирел чиновник на даче-крепости, чтобы носила
жемчуга торговка.
«Сталин» — это жест отчаяния. Последняя надеж-
да найти управу на глупцов. Сталин — душегуб. И Ель-
210 •
Ф. Гиренок. Удовольствие мыслить иначе
цин — душегуб. Но душегубство последнего мелочное.
Пошлое. Оно нарушает законы не из великой страсти,
а из лавочной хитрости, грязного порока. Пьянства.
У Сталина были дела, под которыми струилась кровь
русского народа. В наши времена есть только кровь.
И нет никаких дел. Есть наркотики и нет мечты.
Сталин — это эстетический жест восстания про-
тив мерзости, которая подняла голову в твоей душе.
Против того, чтобы ты брал взятки. Хотя для этого
есть все основания. Против диктатуры денег, кото-
рые стали последней целью.
К Сталину взывают от бессилия и бессмыслицы,
от ужаса перед всеобщей продажностью. Каждый из
нас должен ответить за то, что последние десять лет
мы не строили ракеты, не бурили скважины, не строи-
ли заводы, не писали книги. За то, что мы только пили
и крали, крали и пили. И ходили на презентации.
Сталин должен прийти, чтобы ужас появился на
блудливом лице лавочника. Прийти и уйти. Но ведь
он не уйдет. Вот в чем проблема.
P.S.
Объем того, что мы ещё помним, равен объему
того, что мы уже забыли. Поскольку мы помним, по-
стольку можем вернуться к началу. Поскольку забы-
ваем, постольку можем начинать всё сначала. Вот эта
двойственность срабатывает при всяком разговоре о
Сталине.
Сталин — это грузин, который никогда не говорил
о том, что он грузин. Он считал себя русским маркси-
стом. Его называли великодержавным шовинистом,
а он был противником национализма. В 1922 году Ста-
лин (и это мне нравится) предлагает включить в состав
России: Украину, Белоруссию, Кавказские республики
без права выхода из неё. Грузин понимал имперский
смысл России. Русский Ленин не понимал этого смыс-
ла, и поэтому предложение Сталина отвергли.
Сталин — это отец. Его дети — это новая элита,
правящий класс. Ну, получила она власть, устроила
...О России
• 211
новый порядок. И далее этой элите захотелось не-
много расслабиться, пожить по-человечески, пова-
лять дурака. А для этого ей надо было переменить
знаки и она их переменила. Она расшалилась, ушла
в иронию. Её представители, как дети, передрались
между собой, им надоело служить государству, им
захотелось уклониться от службы, дезертировать.
А тут раздается суровый голос отца: «Мол есть ещё
идея порядка, есть тяготы службы, и вам нужно
не обогащаться, а работать. Никто не должен увили-
вать от ответственности. Власть — это бремя, и надо
кому-то об этом напоминать.
Модернизм в России — это время доминирования
голоса отца с его суровыми нотками, это время патри-
архальных порядков. Постмодернизм — это время дет-
ской инфантильности, вседозволенности, уклонения
от порядка, это время необязательных разговоров о
личности, о свободе, о творчестве, о правах. В России
20-е годы как раз и были временем постмодернистского
десятилетия. Временем детей. Временем детей, остав-
шихся без присмотра отца. Им ничего было не нужно:
ни империя, ни государство. Им нужны были привиле-
гии без ответственности. Традиции без прошлого. В это
время в России все пришло в движение, стало мобиль-
ным, непрочным: семья, работа, друзья, жильё, всё! Ми-
лиция не имела права останавливать граждан и спраши-
вать наличие документов, можно было легко жениться
и легко развестись (достаточно было послать открытку
в ЗАГС), в учебных заведениях были отменены оценки,
прописки не было.
Власть в центре мира ослабла, и её нужно было за-
ново создавать. Власть — это сила и произвол. Если
у власти есть руки, но нет пальцев рук, щупальцев,
то это не власть. Вот Сталин и занимался властью на
капиллярном уровне. Сталин и постмодернизм не-
совместимы. Постмодернизм испарился в 30-е годы.
В 1931 году появился ГУЛАГ, в 1932-м— расстрелы
за хищения, учреждена прописка. Постмодернизм за-
кончился модерном. Возникает вопрос: чем закончит-
ся постмодернизм 90-х XX века в России?
редосте реже ния
I.	О Европе
Современное общество децентрируется. На мес-
те центра образуется дыра. Пустое место. К этому
месту устремляется периферия. Второй план высту-
пает как первый. И опустошается. Социальное бытие
становится пустым, а мир — плебейским. Пониже-
ние уровня человеческого в человеке заставляет нас
закидывать образовавшуюся онтологическую дыру
различными содержаниями. Заштопывать ее. Но нет
никакой надежды на успех. Ибо своими действиями
мы только ускоряем процесс опустошения.
Например, история. Кто делает ее пустой и бес-
смысленной. А.Т. Фоменко. Почему? Потому что гра-
ниц больше нет. Все смешалось. И потому у Фоменко
ханы и великие князья России — это одно и то же,
а все русские летописи подделаны историками динас-
тии Романовых.
История имеет иудеохристианские корни. Греки
приспосабливались к космосу. Мы — к истории. Но
ничто не вечно. Христианство слабело. История угаса-
ла. И вот христианская вера совсем ослабла. А мы стали
свидетелями конца истории. И дело здесь не в Фукуя-
ме, Фоменке или еще ком-то. Они санитары. Добивают
поверженного. Как гиены. А вот что делать нам? Как
жить, к чему приспосабливаться? Уже Н. Данилевский
Предостережен ия
• 213
поставил под сомнение научное деление истории на
древнюю, среднюю и новую. Его вывод прост: спасайся,
кто как может. Держитесь за «почву», традиции и быт.
А там видно будет. Так думаю и я.
Когда я говорю, что Европа висит, то не потому,
что она висит (хотя она, может быть, и висит), а по-
тому, что я вижу ее подвешенной. Она подвешена
к необходимости мыслить непрерывно. Для чего? Для
того, чтобы не заглядывать внутрь. За ширму. Эта
необходимость делает возможной науку, а вместе
с наукой дает возможность того, чтобы Европа была
всегда новой.
Новая Европа быстро состарилась. Это не значит,
что Европа не мыслит. Она мыслит, но как-то глупо.
По-стариковски.
Непрерывно мыслит не человек. Человек загля-
дывает внутрь самого себя. А это уже не дело мысли.
Того, кто никогда не заглядывает внутрь себя, назы-
вают трансцендентальным субъектом. Он и мыслит
непрерывно. Почему? То ли потому, что ему некогда;
то ли потому, что у него нутра нет. И вот этот-то не-
человеческий трансцендентализм исчез из Европы.
И оборвалась метафизическая нить непрерывного
мышления, на которой висела Европа.
В Европе много стало человеческого. Но не пото-
му, что Бог умер. Хотя он и умер. А потому, что был
прогресс, и были усилия немногих, непрерывно мыс-
лящих, пересилить силу трансцендентного. И они ее
пересилили. И оборвалась нить, на которой висела
Европа.
Конечно, мы — Европа, а Европа — это сдвинутое
сознание. Сдвинутое во что? В левое. Все мы левые.
Даже не правые. То есть левым противостоит не пра-
вое, а то, что левее левого. Кто левее левых? Маркси-
сты. Были марксисты, а теперь постмодернисты. Они
удвоенные левые. И те и другие участвуют в погоне за
идеей равенства. Они за ней, а она от них. И догнать
ее невозможно. И это прогресс. Он связывает то, что
приходит и уходит, с сущностью. Прошлое приходи-
ло, а сущность оставалась. И эта сущность говорила
214 •
Ф. Гиренок. Удовольствие мыслить иначе
на языке бессознательного. Все могло обмануть. Но
бессознательное не обманывало. Оно говорило прав-
ду. Вот на этом непрерывном говорении правды бес-
сознательным и держалась Россия. И эта нить тоже
оборвалась. Интеллигенция победила коллективное
бессознательное. И уже нельзя сказать, что то, что
было, было сущностью того, что есть. Нет света в про-
свете бытия, если прошлое, как прохожий, проходит
бесследно. Нет следов прошлого в памяти бессозна-
тельного. Всюду интеллигенция. Везде образина об-
разованности. Прошлое и бессознательное, истина
и бред больше не связаны. Бред бессознательного —
это только бред. Сновидения ничего не говорят, даже
если они что-то и говорят. Мы закончены до конца,
определены до определения. Европа еще, кажется,
висит на ниточке материальной необходимости идти
до конца, т. е. в ней доживают остатки апокалипти-
ческих структур сознания. Но эта нить тонкая. В Рос-
сии она уже не держит. В России пат.
Иными словами, духовную ситуацию нашего вре-
мени определяет судьба Европы, время которой, ка-
жется, прошло. Идеалы нового времени больше ни-
кого не интересуют. Истина — как дверь. Ее теперь
приоткрывают. Она стала кокетливой и изощренной.
Она никому не нужна голой. То есть голая она урод-
лива. Эстетика изящного перевесила истину и при-
крыла ее одеждами, чтобы она выглядела желанной.
Европа — не нудистка. Она расчетливая дама, т. е.
она истину связала с представлением, со спектаклем.
Но в России преставиться — значит умереть и од-
новременно обратить на себя внимание, т. е. истина
желанна мертвой. А это уже некрофилия. От хрис-
тианской Европы остались одни декорации да мечта
о новом Средневековье. Что же заменит декорации?
То, что я называю новым язычеством. Из мертвой
иудеохристианской скорлупы выполз птенец. И если
в этом птенце есть что-то живое, то говорит оно по-
новоязычески. Дело не в том, что я люблю новое язы-
чество. Я его как раз не люблю. А в том, что оно уже
говорит. И я не могу его не слышать.
Предостережения
• 215
II.	Этос глобализма
Когда я узнал, что будет обсуждаться «этос гло-
бального мира», я подумал: а почему не этосы?47 Есть
миф о том, как рождался кентавр. Я имею в виду его
родителей — Иксиона и Нефелу, встречу двух разных
природ. Если встречается бытие с отрицанием бытия,
то в результате встречи появляется «полу», нечто по-
ловинное, состоящее из разных сущностей. И оно, как
минотавр, занято пожиранием естественности. Мож-
но подумать, что речь идет о существовании каких-то
кентавров или химер, т. е. существ, образовавшихся
в результате слияния реальности и видимости реаль-
ности. Совмещения несовместимых природ. Это —
во-первых. Во-вторых, тему этоса глобального мира
можно описывать на универсалистском языке Соло-
вьева. И это будут одни результаты. А можно описы-
вать на позитивном языке Данилевского-Леонтьева.
И это будут другие результаты. Иными словами, тему
глобалистики можно обсуждать как столкновение
двух конкурирующих философских стратегий.
Идея глобальности возникает в эпоху географи-
ческих открытий и затем воспроизводится в XIX ве-
ке, удерживаясь в сознании как проблема промыш-
ленного общества.
Вместе с появлением машинной цивилизации по-
является и следующая проблема: люди начинают что-
то делать, и это «делаемое» сказывается на других.
«Сказываемость» принуждает людей к разговору,
который никак не связан с их конфессиональной или
культурной принадлежностью. Это как коммуналь-
ная квартира, в которой живут разные люди. В ней
нужен какой-то порядок. Зачем гадить? Поэтому по-
шел разговор о том, чтобы не гадить, не затрагивая
существа воззрений каждого участника разговора.
Глобальная тематика возникает вне религиозной
этики. Она формирует то, что я называю новоязы-
ческой стратегией. Мировые религии, утратив мисте-
47 Кюнг Г. Этос глобального мира. М., 2000.
216 •
Ф. Гиренок. Удовольствие мыслить иначе
риальную истину, ослабели. И поэтому появились
языческие стратегии в поисках новых тотальностей.
Возник глобальный эволюционизм. Появились пред-
ставления об этосе глобального порядка.
Ослабление мировых религий заставляет искать
истоки новых мистерий. В рамках новоязыческой
стратегии происходит всеобщее понижение требова-
ний к уровню формирования человека. Формируется,
на мой взгляд, очень простая, плебейская культура,
истончаются аристократические начала. И место
этих начал занимает этос глобального мира.
Современный человек похож на кочевника. Он
существует как элемент номады. И это кочевничество
фиксируется в словах, в стремлении к новизне, услов-
ности. Например, у Н.Лумана нечеловеческий взгляд
на мир. Человек-кочевник выводится за пределы об-
щества. Он не является частью общества. Теперь уже
человек мыслится как некая среда. Ауман проблема-
тизирует границу человеческого. Коммуникативная
структура номады не нуждается в территориальных
границах. Структуры ее обновления нельзя отделить
от структур разложения. Это одна и та же структура.
Ориентация кочевника на время — это становление
неподлинности. Это путь ускользания реальности.
Личность пытается сохранить себя на этом пути,
остаться в потоке времени, в погоне за временем.
Этой номадической культуре я противопоставляю
культуру, ориентированную на то, что выражает свое
настоящее. Расшифровка слова «настоящее» указы-
вает на состояние, которое больше ориентировано на
замкнутость, на обживание пространства. На топос.
Время обжить нельзя. Обживают места. Простран-
ство, которое не нуждается в развитии.
Археография этоса глобального мира, поведение
в этом мире выстраивается в зависимости от ответа на
вопрос: признаем ли мы за человечеством статус по-
зитивности? Ведь для того чтобы появился глобаль-
ный порядок, нужно, чтобы человечество приобрело
статус реальности. Для этого мало заселения всей
планеты, а также мало коммуникативной сообщен-
Предостережения
• 217
ности. На мой взгляд, человечества не существует.
И нет причин для того, чтобы оно было. Однако до-
пустим, что человечество существует. Это значит, что
в нем сочетаются разные природы, разные сущности.
Для того чтобы родилось человечество как нечто ре-
альное, необходимо, чтобы провзаимодействовали
бытие и отрицание бытия. Чтобы произошло сцепле-
ние видимости вещей с вещами, как они есть. Но та-
ким образом рождаются химеры, кентавры, минотав-
ры, т. е. то, что не имеет причин для существования
в силу своей принципиальной неполноты. Получело-
век не существует. Равно как не существует и полу-
конь. Всякое «полу-», любая половинность означает
несуществование. Когда в контексте каких-либо рас-
суждений появляются ссылки на человечество, то их
нужно понимать как отсыл к кентаврическим образо-
ваниям, к химерическим существованиям. Человече-
ство — это химера.
Предположим, что мои рассуждения о кентав-
рической природе человечества ошибочны. Но тогда
срабатывает принцип одновременности. Человечест-
во существует как человечество, если существует аб-
солютная одновременность событий, а исторические
часы синхронизированы. Для того чтобы состоялось
одновременное событие, нужно отказаться от разли-
чия племен, народов, наций, культур, цивилизаций,
религий, полов, поколений, социальных групп, тра-
диций, быта. Лишь онтологический редукционализм
может представить, например, Рождество Христово
как одновременное событие, которым держится че-
ловечество. Иными словами, в основании концепции
одновременности событий лежат отказ от человека
и признание смерти в качестве единственного собы-
тия, которое может стать событием единственным
и универсальным. Именно поэтому логичнее пред-
положить, что одновременные события не сущест-
вуют. А это значит, что разные народы существуют
в исторически разное время и потому никак не могут
составить единое человечество. Но если человечество
не существует, то бессмысленно говорить о каких-
218 •
Ф. Гиренок. Удовольствие мыслить иначе
либо общечеловеческих ценностях. Равно как нет
смысла говорить и о прогрессе.
Археография этоса глобального мира приводит
к выводу о том, что глобальный мир мыслим вне свя-
зи с человечеством, прогрессом и общечеловечески-
ми ценностями. Порядок в глобальном мире устанав-
ливается не религиозно и не этически, а эстетически.
Ибо отношения между разновременными события-
ми носят либо эстетический характер, либо волевой
с демонстрацией силы. В отношениях между государ-
ствами нет места морали.
Этос глобального мира, если он и возможен, то
как этос коммунальной квартиры, в которой делят
неделимое. Известно, что добро неделимо. И исти-
на неделима. И поэтому ни то ни другое не является
условием человеческого существования. То есть для
того чтобы жить вместе, людям нужна не истина,
а ложь. Не добро, а комфорт. Этос глобального мира
выступает скорее как превращенная форма редуци-
рования божественного в человеке и форма всеобщей
приемлемости лжи.
Читая Кюнга, я понял следующее.
Первое. Кюнг принимает мир, если в нем нет
того, что совершается избыточно относительно мира.
А это значит, что в нем сытому противостоит пре-
сыщенный, а голодному — изголодавшийся. То есть
глобальный мир — это мир несостоявшейся встречи
сытого с голодным. Что и определяет его этос.
Второе. Принцип ответственности, провозглаша-
емый Кюнгом, имеет смысл, если события отсчитыва-
ются от Я, которое самим собой начинает новый ряд
явлений. Но никакое Я не может удостоверить дру-
гое Я. Интерсубъективная реальность проблематич-
на в силу отсутствия традиций. Когда есть традиции,
тогда отсчет действия идет не от Я, а от традиций.
А это значит, что Я сдвигается в сторону от центра.
То есть нужно говорить не об этике ответственности,
а об эстетике существования людей со смещенным
центром. Нельзя сделать так, чтобы «гадили» в Теха-
се, а чувство ответственности было на Сахалине.
Предостережения
• 21
Третье. Кюнг радеет ради социального в челове-
ке и человеческого в обществе. Первое он называет
этикой ответственности, второе — гуманизмом. Но
в обществе должно быть социальное, а не человече-
ское, в человеке — божественное, а не человеческое.
Именно поэтому человек никогда не должен высту-
пать в качестве самого себя — того, кто полагается
на свой ум и свою волю. Например, Савва Дорофей
рекомендует не держаться своей воли, ибо воля есть
меднаястенамеждучеловекоми Богом.И нужнооста-
вить свою волю, чтобы идти к Богу. Если, конечно, ты
к нему идешь. Точно так же Савва Дорофей не реко-
мендует полагаться на свой ум. Но эти рекомендации
не совпадают с мировоззрением Кюнга.
Четвертое. Этос глобального мира, предлагаемый
Кюнгом, ориентирован на целерационального чело-
века Европы, а не на этос крестьянина, доживающе-
го свой век в мире мифов и традиций. Поэтому Кюнг
не обсуждает тему «моральной экономики», а также
не обсуждает проблему третьего пути, возвращающе-
го нас в лоно экономики из чрева хрематистики. Для
Кюнга мировой рынок требует мирового этоса.
Пятое. Идея равенства может быть реализована
только при абсолютности одного события — смерти.
Или в лагере для заключенных.
Безразличный глобальный мир Кюнга пугает
меня тем, что в нем, видимо, сможет выжить новый
язычник, гермафродит и посредственность. Думаю,
люди не равны и никогда не будут равны. Кюнг по-
казал, как устроены бинарные ловушки. Почему-то
он не обсуждает проблему еще одного пути — пос-
тоянно воспроизводящейся попытки ускользнуть из
бинарных ловушек. По моему представлению, Кюнг
строит новоязыческий мир. Почему? Потому что,
если я продолжу его идею о принадлежности челове-
ка к человечеству, тогда я должен говорить о принад-
лежности человека к живому, затем к космосу. Тем
самым мы вступаем на путь, ведущий к новоязыче-
ству. Но поскольку я все-таки культурно отношу себя
к православным, постольку мне это чуждо.
220 •
Ф. Гиренок.. Удовольствие мыслить иначе
III.	Герменевтика катастрофы,
или Что случилось с Америкой
11 сентября мы были зрителями телевизионной
передачи, в ходе которой взрывались самолеты и па-
дали небоскребы. Я смотрел... и не видел — эмоцио-
нально я был не с Америкой...
Энергию моих эмоций источили события по-
следнего десятилетия. Я помню расстрел российского
Белого дома в 1993 году. Я помню, как сотни граж-
дан моей страны стояли на набережной, пили пиво
и смотрели на танки, стреляющие по парламенту.
Семь выстрелов, сотни трупов. Чем больше выстре-
лов, чем больше трупов, тем ближе к Европе, ближе
к цивилизации...
А потом была Чечня. Телевидение с чудовищной
назойливостью показывало мне одну и ту же картин-
ку: Грозный, площадь, подбитый танк, и наполовину
вывалившийся из танка обгоревший труп мальчика —
солдата моей армии...
А еще я помню, как бомбили Белград. И я был
с югославами, ибо там — в Белграде — бомбили пра-
вославную цивилизацию.
Запад стрелял в меня и в совсем кошмарные дни,
когда дома взрывались здесь в Москве, рядом со
мной. Причем взрывали их те, кого мы научили стро-
ить дома.
В XX веке мы, русские, убили самих себя. Мы жи-
вем после смерти. Без эмоций, без чувств...
Когда я смотрел на разрушающийся Центр меж-
дународной торговли, я ожидал увидеть жуткие кад-
ры и ошибался. Американское телевидение гуман-
нее — оно не показывало и не показывает всему миру
своих раздавленных граждан...
Мир, в котором мы сегодня живем, лжив и двули-
чен. Ни одно его слово не внушает доверия. Если еще
можно чему-то верить, так это первым реакциям своей
души, спонтанным движениям своего сознания. В пер-
вых реакциях повседневного сознания проступает еще
что-то первичное, не опосредованное теориями, про-
Предостережения
• 221
ступает твое чувство, принадлежащая тебе эмоция. Уже
в следующий момент времени появится «язык-Цербер».
неизвестно откуда возьмутся «правильные» слова, ко-
торые скажут тебе: что ты должен чувствовать, что ты
обязан переживать. Но это будут уже не твои эмоции.
Это вообще будут не эмоции, не чувства и не сознание.
Это будет язык — форма культуры, которая приво-
дит в движение «слова-заглушки», «фразы-тормоза»,
«тексты-стрелки», предназначенные только для того,
чтобы перевести твои мысли с одного пути на другой,
как будто это не мысли, а железнодорожные вагоны.
Чем агрессивнее культура, тем универсальнее ее
язык. Слова этого языка проникают во все поры жи-
вого сознания, вызывая его скрытое и открытое со-
противление.
Пустые слова о гуманизме, о свободе, о личности,
о правах заполонили мир. Подозрительное отноше-
ние к эмоциям, чувствам и дорефлексивному созна-
нию стало глобальным. Современный культурный
мир лишает дословное слова, отделяет немотствую-
щее от языка. И когда немотствующее вдруг загово-
рит, где-то падают небоскребы...
Любая цивилизация накапливает негативную
энергию обид и энергию эмоций, не связанных речью.
В любом человеке есть сила чувства, свободного от
рефлексивной опеки. И эта сила может дать о себе
знать во всякий момент. Она может верующих в одно
мгновение превратить в неверующих, а гуманистов —
в антигуманистов. Поэтому пусть развяжутся языки
молчания...
Взрывы в Америке — это голос дословного,
ищущего слово. Это косноязычная речь немотству-
ющих ушей. О чем нельзя говорить, о том не следует
молчать. Ибо однажды, умалчиваемое, недосказан-
ное пробьет культурный слой заглушек и выйдет на
поверхность, и этот выход будет восприниматься, как
катастрофа, как событие без последствий.
В основе любого мирового порядка лежит такое
событие. Взорвавшийся Манхэттен сорвал «заглуш-
ки» сознания, отбросил тормозные «башмаки» куль-
222 •
Ф. Гиренок. Удовольствие мыслить иначе
туры и заблокировал переводные стрелки мысли.
Рухнувшие небоскребы обессмыслили бесконечное
количество слов, сказанных теоретиками и идеолога-
ми общечеловеческих ценностей. Они показали пус-
тоту надвигающейся глобальной цивилизации. В этой
пустоте явила себя отмененная, ускользнувшая от че-
ловека реальность...
В Америке столкнулись тела дословного с пусты-
ми формами культуры. Ведь современная Америка
культурнее самой культуры — она ее образец. И вот
эту силу образца обессилила фактичность бытия.
«Зачем?» — спрашивают американцы, глядя на раз-
валины торгового центра. «Какой в этом смысл?» —
вопрошает Америка, подсчитывая убитых и раненых.
Неожиданно для себя жители Америки стали герменев-
тиками, и первым открытием, которое им придется сде-
лать на этом пути, будет осознание того, что вопрос о
смысле лежит в иной плоскости, чем вопрос об истине.
Что истина лежит вне смысла, а смысл — вне истины...
Все уже смирились с тем, что знание уже не свя-
зано с просвещением. Придется с этим смириться
и Америке. Истиной вне смысла устанавливаются
действия и события. Америка создала цивилизацию
событий, где одно событие заменяется другим с не-
человечески огромной скоростью. Цивилизация вы-
соких скоростей имеет несколько смыслов и понима-
ний. Смысл отстает от событий, не успевает осесть,
и поэтому каждому человеку приходится жить в ре-
жиме неизвлеченного смысла, в модусе неверия. Если
смыслы лишают события состава событийности, то
события обессмысливают смыслы. Между событиями
и смыслами идет война...
Например, Советского Союза уже нет, а слова,
которые ему говорила Америка, остались. Оста-
лись и институты, существованию которых прида-
вал смысл исчезнувший гигант. И Америке теперь
нужно приостанавливать действие пустых слов,
пустых смыслов и пустых институтов. Американ-
цам решать — будет ли устремлена Америка к по-
верхности, к пространству, к развертыванию но-
Предостережения
• 223
вых событий или она устремится вглубь, к почве,
к смыслу.
Взрывы в Америке показали, что погоня за но-
вым — это бег в бесконечности, превращающий все
сущее в нечто временное, неустойчивое. Рухнувшие
небоскребы стали чистой событийностью Амери-
ки, неким ее упоением. В ней Америка возвращается
к самой себе. И теперь, после взрывов, у Америки по-
явилась редкая возможность приобрести почву под
ногами.
Америка может сделать бросок на Юг, может
пойти войной на Восток, но ей уже не уйти от себя, от
конечности своего существования, о котором возвес-
тили взрывы в Нью-Йорке.
Американцам и всем нам придется признать, что
общечеловеческой цивилизации не существует, что
единого человечества нет. Запад грохочет события-
ми, Восток таится на глубине, придавая смысл каж-
дому событию. Между ними мы. С окаменевшими
чувствами, навечно распятые между смыслами и со-
бытиями.
IV.	В тоске по тотальности смысла
Современный смысл обессмыслил смыслы обита-
емого мира и заполнил свои смысловые пустоты со-
бытиями разумного мира. Событие — это трансгрес-
сированный смысл, т. е. смысл, вышедший за границы
смысла. И тем самым потерявший реальный смысл.
Теперь важно не то, что случается, что производит-
ся силами реального, а то, о чем говорят, сообщают,
пишут, показывают. Информация о событии сама
становится событием. Если события первого порядка
случайны, то события второго порядка неслучайны.
Средства массовой информации стали способом
производства реальности. Они переводят реальное
в режим представления, репрезентации. Представле-
ние перестает сопоставляться с реальностью и само
становится реальностью. Виртуальной. Представлению
противостоит не реальность, а другое представление.
224 •
Ф. Гиренок. Удовольствие мыслить иначе
У каждого представления есть свой субъект, свои
режиссеры и актеры. Объективированный смысл
представления неслучаен.
Представление можно забыть. Реальное забыть
нельзя. Оно дает о себе знать через немоту дословно-
го, нерепрезентативного.
Всякая повседневность пузырится смыслами,
а не событиями. Чтобы получить виртуальную реаль-
ность, нужно раздуть смысл, превратить его в собы-
тие. Заставить его выйти за свои пределы, совершить
трансгрессию. СМИ выхватывают смысловые пузыри
обитаемого мира, раздувают их до события и подают
как чистую репрезентацию. Как объективированное
представление, как спектакль.
Масс-медиа превращают смысл в событие, а со-
бытие — в представление события. В сообщение.
Этими превращенными формами существует субъект.
А именно: идеология, капитал, власть, знание. СМИ
не нейтральны. Они прикрывают, делают невидимым
субъекта производства реальности.
V.	Философия и интеллигенция
1
Философия — это непрерывно возобновляе-
мый разговор о дословном. Попытка дать слово
немотствующему. Эта попытка сближает филосо-
фию с поэзией. В той мере, в какой философия го-
ворит, она — не религия. А поскольку она говорит
о несказанном, постольку она не наука. На своем
языке она говорила только в античные времена
(хотя Цицерон был уже не философом, а популя-
ризатором философии). Сначала философию реп-
рессировала религия, затем — наука. Сегодня фи-
лософия снова пытается говорить своим языком.
2
Философия нужна не для того, чтобы у большин-
ства был ум, а для того, чтобы у меньшинства не было
Предостережения
• 225
глупости, т. е. философия — граница между боль-
шинством и меньшинством.
3
Есть производители философии, и есть ее потре-
бители. Сегодня среди производителей доминирует
Франция и Германия. Их стремится теснить Америка.
Россия — потребитель философии. У нас философия
не играет какой-либо самостоятельной роли. Она не да-
ет большого символического капитала и является одним
из вариантов европейского культуртрегерства.
4
В России доминируют не философы, а интелли-
генты. Если русская философия заявила о себе под
лозунгом возвращения к своим истокам, к своему
дому, то интеллигенция обживала смысловые поля
европейской философии и, следовательно, была ин-
теллектуально беспочвенной.
5
Интеллигенция стремится к власти. Философия
создает барьеры на ее пути (хотя и довольно зыбкие).
Интеллигенция — это самое нелепое чудовищное
изобретение истории. Я оставляю в стороне вопрос о
различных теориях интеллигенции: Мангейма, Марк-
са, Федотова с Бердяевым, Михайловского. В любом
случае интеллигенция может быть представлена как
речевой способ заполнения симулятивных пустот
культуры. Мы знаем две интеллигенции — русскую
и советскую. Русская интеллигенция закончила тер-
роризмом. Советская интеллигенция пошла на рынок
и обменяла свою наивность на симулятивный разум.
Она продалась, закончив свое существование полным
ничтожеством. Я думаю, что отныне интеллигенция
прекратила существование. Русская интеллигенция
просуществовала лет шестьдесят, советская — чуть
больше, лет восемьдесят.
226 •
Ф. Гиренок.. Удовольствие мыслить иначе
6
Задача философии России: укротить интеллиген-
цию, посадить ее на цепь, поставить под подозрение.
Философия — это граница между властью и интел-
лигенцией. Если философия станет когда-нибудь
рвом, который интеллигент не сможет перепрыгнуть
на пути к власти, то это значит, что философия у нас
состоялась.
7
Философия как и мысль вообще антикультурна.
Это жест «первого шага», расплавляющий нормы
и законы того, что воспроизводится «вторым ша-
гом».
VI.	Россия и Европа: время ризом и симулякров
Восемнадцать дней в пригородах Парижа хозяй-
ничал космохаос, сталкивая возможное с невозмож-
ным в составе наличного. Теперь, кажется, стихия
успокаивается, абсурд уходит и порядок вновь возвра-
щается во Францию. А значит и в Европу. Но это уже
неважно. Деабсурдизация сил хаоса ничего не меняет.
Тео Ван Гог убит. Лондон атакован. Мадрид подорван.
Теперь вот горит Париж. У Европы появился новый
хозяин. Он без комплексов, без лицемерия. Я точно
знаю, что никогда не увижу Парижа французско-
го, домагрибского. Париж французов умер. Париж
Магриба родился. От прежнего Парижа остались
камни, башня и поля, на которых еще держится аро-
мат жизни, созданный королями Франции. Но запахи
выветриваются очень быстро. Пройдет не так много
времени, и Эйфелева башня в Париже будет стоять,
как пирамида фараона в Египте. Уже нет народа ее со-
здавшего, нет веры, символом которого она являлась,
а она стоит, и арабы-экскурсоводы торгуют не им при-
надлежащими мифами и преданиями. Вот так же стоит
сегодня и Европа, создавая иллюзию существования
того, что уже не существует.
Предостережен ия
• 227
Париж обречен пузыриться симулякрами, пы-
таясь соединить декларацию прав человека и ислам.
Если он не будет симулировать ту жизнь, которой
у него уже нет, он перестанет существовать. Францу-
зы говорят арабам: станьте такими, как мы. А мы —
это как если бы христиане. Будьте и вы как если бы
мусульмане. А те не хотят терять свою идентичность.
Сопротивляются. Франция заменила живой галль-
ский ум скользкой идеологией политкорректности.
Франция шизует, критикуя ум сточки зрения без-
умия. У Франции не осталось никакой живой связи
с христианской культурой. Вместо Христа у них поя-
вились симулякры общечеловеческих ценностей, упа-
ковки, в которых ничего не упаковано и которые, как
пленка, легко протыкаются арабскими пальчиками.
Французы левые. У них даже правые — это не пра-
вые, а те, кто левее левых. До сих пор французам
удавалось быть и левыми, и сытыми. Долго ли еще
им будет сопутствовать эта удача? Сознание, сдви-
нутое влево требует жертв. Оно требует равенства,
абсолютная реализация которого ведет к концу ис-
тории, к пустоте. В эту пустоту устремился Магриб,
Север Африки, присваивая себе права гражданина,
ему не принадлежащие. А вместе с ним во Францию
устремилась и неравенство. Но было это неравенство
уже не социальным, но антропологическим, цивили-
зационным. А это неравенство не устраняется бит-
вой между трудом и капиталом, перераспределени-
ем доходов между бедными и богатыми, колониями
и метрополией. Магриб пришел со своим уставом
в чужой монастырь и потребовал признать право
араба быть арабом в Европе, во Франции. И у ле-
вой Франции не нашлось аргументов против. И дело
здесь не в чувстве исторической вины, не в желании
вернуть долг когда то покоренным народам, а в неже-
лании прослыть расистами и антигуманистами. Время
гуманизма давно уже прошло. Но Европа этого не за-
метила. Европа слишком высоко возносит человека,
поклоняясь ему. Она надеялась на ассимиляцию ино-
родцев, и на ассимиляцию людей с Востока. Но новая
228 •
Ф. Гиренок. Удовольствие мыслить иначе
социализация означала необходимость писать социо-
культурные коды по уже написанному. В результате
через европейскую социализацию проступали коды
другой культуры. Так создавались психологические
взрывпакеты для бессознательного, которое говорит
помимо воли и ума человека.
Ризома политкорректности обессилила силу
Франции децентрировала ее волю к сопротивлению.
Магриб же пустил в ней корни, в глубь, в почву. И эти
корни без боли вырвать теперь нельзя. Французы
утратили свои корни. Они, как клубника, цепляют-
ся за поверхность символическими усиками. У них
не корни, а присоски граждан мира. Франция, как
Косово, исчезнет вполне демократическим решени-
ем простого большинства ее жителей. Для мавров
культура Франции — это пустыня, среда, которую
надо обжить. Здесь ничто их не связывает, ничто для
них не свято. Магрибу мало пособий, образования
и работы. Он здесь хочет жить цивилизационно, а
не только социально.
Французы без Бога, а мавры — мусульмане. Они
пассионарии. И они не хотят отказываться от циви-
лизационного неравенства, требуя одинаковых со-
циальных прав, а также права на отличие от Европы.
Магриб успокоится, когда на экране телевизора он
увидит свое смуглое лицо, когда женщины наденут
хинджаб, а президент Франции будет совершать на-
маз, когда у каждой улицы будет арабское название
и охранять людей будут полицейские из Северной
Африки. И французы как гуманисты не смогут от-
казать арабам в этом праве, ибо этот отказ будет
для них логически не обоснован. Поэтому французы
должны смириться, что у них не будет национально-
го государства, не будет дома. Европа — это не дом,
а предание, которое подлежит забвению.
Сегодня арабы в Париже и французы свободны,
ибо свободными можно быть и на эшафоте. Я думаю,
настал момент, когда они могут исследовать пределы
возможности быть иными. Для этого им нужно при-
знать, что люди не равны, что смешение рас и циви-
Предостережения	• 229
лизаций ведет к концу цивилизации. Что нет никаких
общечеловеческих ценностей, что свобода рождает-
ся как привилегия немногих и, когда она становит-
ся привилегией всех, она умирает. Что социальный
смысл истории требует равенства, а антропологиче-
ский смысл — неравенства. Что демократия — это
зло, с которым трудно примириться приличному че-
ловеку, ибо демократия создает иллюзию участия че-
ловека во власти.
Французы молчат о том, о чем следует говорить.
А говорить следует о том, что есть целое цивилиза-
ции и у него есть защитники. Что у целого есть права,
и эти права выше прав человека. Конечно, у францу-
зов есть еще в запасе Ле Пен, Но Ле Пен — это уже
другая история. Я думаю, что и она может быть всего
лишь отсрочкой для неминуемого.
Европа постепенно забывает о фашизме. Но про-
блемы, которые его породили, остались. И эти про-
блемы требуют решения, а не симмуляции решения.
Переживет ли Европа время ризом и симулякров?
Вот что сегодня беспокоит нас, русских.
* * *
Какой вывод мы должны сделать из всего про-
исходящего? Во-первых, что конфликт цивилизаций
начался в Европе, а не в России. И это хорошо. И нам
нужно сделать все, чтобы он закончился там, где на-
чался.
Во-вторых, в конфликте столкнулись вера и зна-
ние, религиозное и светское общество. При этом
Европа не имеет опыта совместной жизни с мусуль-
манами. У нее нет соответствующей прививки и, сле-
довательно, иммунитета. И поэтому ислам будет вос-
приниматься Европой в качестве постоянной угрозы
для его комфорта, бытовых удобств. Напротив, евро-
пейский стиль жизни будет восприниматься исламом
как бытовое антиисламство.
В-третьих, России конфликт цивилизаций не гро-
зит. Нам все равно, кто победит в этом конфликте.
230 •
Ф. Гиренок. Удовольствие мыслить иначе
Если победит Европа — мы быстро найдем с ней об-
щий язык, потому что у нас все-таки была одна вера,
один Бог и, к счастью, у нас есть противоядие от
нее. За триста лет мы многому научились от Европы.
В том числе ее лицемерию и коварству. Если победит
ислам — то и это нам будет на руку. Уж с кем с кем,
а с мусульманами мы живем бок о бок не одну сотню
лет. И ничего. Притерлись. У нас есть опыт совмест-
ной жизни. Более того, ислам имеет некоторые за-
слуги перед Россией. Он не враждебен по отношению
к нашей духовной основе — православию. А вот ка-
толицизм и протестантизм — враждебны. Этот факт
разъяснили нам еще евразийцы. Ведь католицизм,
например, хоть и христианское вероисповедание,
а не имеет столь любимой нами аскезы, мистики. Что
делает его, на наш взгляд, пустым. А ислам, как, впро-
чем, и буддизм имеют духовные практики, что сбли-
жает их с православием. Я оставляю сейчас в стороне
теорию «потенциального православия», но замечу,
что бытовое исповедничество характерно и для ис-
лама, и для православия, в том смысле, что у нас суть
веры, конечно, не в теоретическом мышлении, как
в Европе, а в укладе жизни. Вера и быт у нас взаимно
поддерживают друг друга.
В-четвертых, не надо забывать о том, что первич-
ной в России была, все-таки, религиозная идентифи-
кация, а не этническая. Этнос возобладал в Европе,
породив национальное государство. Арабский этнос,
оказавшийся в Европе предлагает местным этносам
подвинуться, уступить им место. А для этого Евро-
пе надо либо отказаться от идеи национального го-
сударства не понарошку, а на самом деле, либо дать
жизненное пространство для нового государства.
Русская культура сверхэтнична. Русский — не эт-
нос и не нация, мы имперский народ в том смысле, что
у нас все — русские, даже евреи, украинцы и татары.
У нас совпадение административных границ и нацио-
нальных порождает только национализм. Поэтому
федерализация России ошибочна. Она должна вос-
приниматься как угроза для целостности России.
Предостережения
• 231
Искусственные конструкты типа «россиянина» или
«советского человека» мало что дают для нашей
идентификации. Они тебе говорят только о том, что
ты везде русский, кроме России, ибо в России ты —
россиянин. «Русский» выражается прилагательным,
а не существительным. Русский язык указывает нам
на нашу несубъектность, что радикально меняет
смысл слова «государство». У нас государство —
не сторож, а поводырь и защитник. В Европе чело-
век — субъект. На Востоке он покорен судьбе, а мы,
как говорил Соловьев, свободно повинуемся. То
есть мы соборны. То есть у нас истина соотносится
не с высказываниями, а с существованием. Поэтому
у нас царствует не истина, а правда. Но поэтому же
у нас никогда собственность никогда не будет свя-
щенной, как бы этого ни хотелось нынешней элите.
У нас служение государству всегда будет выше пра-
ва собственности.
В России либо не будет государства, либо оно
будет реализовывать не национальные проекты,
а наднациональные, имперские. В России либо ниче-
го не будет, либо будут идеалы. Но тогда их нельзя
будет заменить интересами. Это только в Европе ин-
тересы ставятся выше всего, в том числе — выше су-
веренитета.
В-пятых, из-за имперской природы России конеч-
но страдает народ, происходит его депопуляция, ибо
мы всегда модернизируем государство и забываем о
себе. Но в конфликте цивилизаций нам не надо забы-
вать о себе, нам нужно найти новый баланс между За-
падом и Востоком. Арабам мы должны сказать: кон-
фликтуйте, требуйте себе места под солнцем в Евро-
пе, вы — люди, и у вас все права. Европе мы должны
говорить: защищайся, у тебя есть традиции, иди до
конца, до абсурда, до империи. Откажись, как мы, от
самой себя, и тогда ты увидишь, кто ты. И поймешь,
почему русские стремятся не к перемене времени,
а к перемене мест. Почему для нас горизонт — это
не горизонт, а небо — это не небо. Почему мы хотим
слить горизонт с небом.
232 •	ф. гиренок. Удовольствие мыслить иначе
VII.	Почему я пессимист
1.	Потому что я не верю в исторический про-
гресс. Ведь история — это необратимость времени.
А необратимость определяется возможностью из-
влечения смысла. Пока события меняли друг дру-
га медленно, люди успевали извлечь смысл. Но при
больших скоростях смены событий смыслы не из-
влекаются. И потому люди начинают жить в режи-
ме неизвлеченного смысла, т. е. за пределами исто-
рии. Или, что то же самое, в патовых пространствах
истории.
2.	Грубо говоря, вся история помещена в про-
странство пата. У нее есть то, что можно назвать
днем, и то, что можно назвать ночью. День сменяется
ночью. День — это Возрождение. Ночь — это Сред-
ние века. Днем зародилась национальная экономи-
ка. Днем возникло национальное государство. Днем
появилась философия. В ночи появляется хозяин.
И вера. Ночь дробит, разделяет и размножает. В ночи
возникает империя. Не день определяет содержание
ночи, а то, что удалось накопить предыдущей ночью.
3.	Новое время началось, когда сжигали Джорда-
но Бруно. А закончилось оно в 1863 году, когда чело-
век стал обезьяной и перестал быть падшим ангелом.
День закончился. В XX веке были уже сумерки. На-
ступило время ночи. И нужно учиться жить в эпоху
иррационального.
4.	Но есть люди, которые не хотят учиться. Кото-
рые хотят и ночь превратить в день. Эти люди — гло-
балисты. Они пытаются технически разрешить про-
блему ночи и наталкиваются на сопротивление ритма
органики. Социалисты хотели устроить день ночью.
Фашисты попытались вызвать ночь днем.
5.	Демократия — изобретение дня. Поэтому я
не люблю демократию. Ей можно простить многое,
в том числе коррупцию и демагогию. Но нельзя про-
стить иллюзию участия человека во власти, т. е. днев-
ные грезы. Демократия позволяет перенести желае-
мое в интеллектуальный план действий человека, ко-
Предостережения	• 233
торый думает, что он думает, хотя в его голове думает
кто-то другой. Ей нужен не пастух с бичом, а бараны,
которые сами себя загоняют в стойло. Ей нужны лич-
ности с самостью.
6.	Россию обучают рынку, учат жить днем. Но этой
учебе мешает ночная природа русского человека. Что
сделает человек в ситуации голода с двумя мешками
зерна? Он либо продаст один мешок умирающему
соседу, и это будет экономически рационально, ибо
возникнет цепь продаж и покупок, стимулирующих
развитие экономики. Либо же просто отдаст один
мешок своему соседу, и никаких стимулирующих це-
пей рынка при этом не возникнет. Чтобы построить
рынок русскому человеку, нужно убить душу. Поэто-
му я за имперское хозяйство. Оно неэффективно, но
с душой.
7.	Экономика, реализующая культ денег, — это
самое опасное изобретение дня. В ней эквивалент-
ный обмен уступает место символическому обмену.
Рыночным она делает не производство, а общество.
Экономика и экономисты занимают сегодня неоп-
равданно преувеличенное место в жизни общества.
В момент, когда схлопнется радужный пузырь эконо-
мики, мы узнаем, что пришла ночь и пора разрушать
идолы культа денег. Так мы узнаем, что пришло время
империй Нового Средневековья. Что нет ни прошло-
го, ни будущего, а есть вечное возвращение к одному
и тому же.
Содержание
ВВЕДЕНИЕ, или ИНАЧЕ МЫСЛИТЬ..............3
...О ФИЛОСОФИИ...........................6
I.	Философия как исследование пределов
возможности мыслить иначе..........6
II.	О коммуникативной природе
современности.....................28
III.	Антропологическая	катастрофа....38
IV.	Почему мысль приводит слова
в замешательство?.................45
V.	Почему археоавангард
не постмодернизм..................48
...О ЖИЗНИ..............................54
I.	Быть или казаться.................54
II.	Красота и безобразное............55
III.	Мужество мыслителя..............57
IV.	Вера и верность..................58
V.	Простота и пошлость...............60
VI.	Про Новый год....................61
VII.	О наивности.....................61
Резюме...............................65
...О РУССКОЙ ЛИТЕРАТУРЕ.................69
I.	А.С. Пушкин. Характер.............69
II.	Н.В. Гоголь. Сущность человека
и его грезы.......................85
III.	Страсти по Л.Н. Толстому........90
IV.	Ф.М. Достоевский. Записки аутиста.98
V.	А.П. Чехов. Мираж, или Оптическая
несообразность...................109
VI.	И.А. Бунин. Иконостас русской жизни ....115
VII.	Платонов, Сорокин и пустота....123
...О СОВРЕМЕННОМ ИСКУССТВЕ.............131
I.	Исход к искусству археоавангарда.131
II.	Странное искусство и странные
художники........................141
III.	Лунгин. Двое на острове........147
Содержание
• 235
IV.	Начало музыки Мартынова и конец
времени композиторов...............152
...О МЫСЛИ В СОВЕТСКОЙ РОССИИ ...155
I.	Советский дискурс..................155
II.	Власть публичного. Э.В. Ильенков..159
III.	Последний европеец.
М.К. Мамардашвили..................160
IV.	Формализм мыследействия.
Г.П. Щедровицкий...................162
V.	Моральная экономика: третий путь.
И.А. Стебут........................163
VI.	Почему хозяйство софийно.
С.Н. Булгаков......................167
VII.	Социализм как социальная алхимия.
А.В. Чаянов........................171
...О РОССИИ.............................180
I.	Россия как поле мистериальных игр
Бога...............................181
II.	Цивилизация и усадьба: два истока
русского сознания..................186
III.	К трансгрессии политкорректности.189
IV.	Эйдос русской империи.............195
V.	В тоске по имперскому сознанию.....200
VI.	Империя после модерна.............203
VII.	Есть ли у империи столица?.......206
VIII.	Переживет ли Россия постмодерн?.207
IX.	Сталин как эстетический жест......209
ПРЕДОСТЕРЕЖЕНИЯ.........................212
I.	О Европе...........................212
II.	Этос глобализма...................215
III.	Герменевтика катастрофы,
или Что случилось с Америкой.......220
IV.	В тоске по тотальности смысла.....223
V.	Философия и интеллигенция..........224
VI.	Россия и Европа: время ризом
и симулякров.......................226
VII.	Почему я пессимист...............232
Научное издание
Гиренок Федор
УДОВОЛЬСТВИЕ МЫСЛИТЬ ИНАЧЕ
Компьютерная верстка
О. Ситникова
Редактор
В. Кузнецов
Корректор
А. Конькова
ООО «Академический Проект»
Изд. лиц. № 04050 от 20.02.01
111399, Москва, ул. Мартеновская, 3.
Санитарно-эпидемиологическое заключение
Федеральной службы по надзору в сфере
защиты прав потребителей и благополучия человека
№ 77.99.60.953Д.002432.03.07 от 09.03.2007 г.
По вопросам приобретения книги
просим обращаться в ООО «Трикста»:
111399, Москва, ул. Мартеновская, 3.
Тел.: (495) 305 3702,305 6092; факс: 305 6088.
E-mail: infc@aprogect.ru
www.aprogect.ru
Подписано в печать с готовых диапозитивов 04.12.07.
Формат 84x108/32. Гарнитура MyslC.
Бумага писчая. Печать офсетная. Усл. печ. л. 12,60
Тираж 1500 экз. Заказ No 289.
Отпечатано в полном соответствии с качеством
предоставленных диапозитивов
в ОАО «Дом печати — ВЯТКА»
610033, г. Киров, ул. Московская, 122