Невольный переулок
Переписка Сигизмунда Кржижановского и Анны Бовшек
1924
1925
1926
1927
1928
1929
1931
1932
1933
1934
1938
1940
1942
1945
1946
Письма Анны
1924
1925
1926
1927
1928
1929
<1930>
1931
1932
1933
1934
<1935>
<1937>
<1939>
1940
<1946>
Воспоминания о Сигизмунде Кржижановском
Киев
Москва
Абрам Арго. Альбатрос
Наталья Семпер. Человек из Небытия
Приложения: переводы, документы, письма
Черешни
Похороны
Светозар
Зима бедняков
Апрель
Вечер
У окна
Сорок весен
Автобиблиография
В. Н. Топоров. «Минус»-пространство Сигизмунда Кржижановского
Два письма
В Институт мировой литературы
«Упоминательная клавиатура» Сигизмунда Кржижановского
Комментарии
Алфавитный указатель к Собранию сочинений С. Д. Кржижановского
Иллюстрации
Суперобложка
Text
                    Сигизмунд
 Кржижановский


Сигизмунд Кржижановский Собрание сочинений в шести томах Том шестой
Сигизмунд Кржижановский Невольный переулок Переписка Сигизмунда Кржижановского и Анны Бовшек Воспоминания о Сигизмунде Кржижановском Приложения: переводы, документы, письма Фотографии Москва — Санкт-Петербург b. s.g. -press / symposium 2013
УДК 82-6 ББК 83 К81 Составление, подготовка текста и комментарии Вадима Перельмутера Художественное оформление и макет Андрея Бондаренко В книге использованы фотографии М. С. Наппельбаума Кржижановский С. Д. К81 Собрание сочинений: в VI т. Т. VI / Сост., подгот. текста и коммент. В. Перельмутера. — М.: Б.С.Г.-Пресс; СПб.: Симпозиум, 2013. — 688 с. ISBN 978-5-93381-315-6 (Б.С.Г.-Пресс; Т. 6) ISBN 978-5-89091-131-5 (Симпозиум) Пять предыдущих томов собрания сочинений представили читателям практически все творческое наследие С. Д. Кржижановского таким, каким он сам его видел. В шестой том включены обнаруженная недавно новелла «Невольный переулок», переписка с женой, воспоминания о писателе, исследовательская работа В. Н. Топорова «„Минус“-пространство Сигизмунда Кржижановского», некоторые документы и многочисленные фотографии. УДК 82-6 ББК 83 ISBN 978-5-93381-315-6 ISBN 978-5-89091-131-5 О В. Г. Перельмутер, 2012 О Симпозиум, 2012 О Б.С.Г.-Пресс, 2012
Невольный переулок новелла
Невольный переулок (Панка писем — от одного лица разным адресатам) 1 Тверская 4 и, кажется, 3. 4-й этаж, слева. Шести продолжительным звонкам. Я познакомился с вами, проделывая зигзаг вашей узкой и достаточно темной лестницы. На квартирной доске — по белому, врамленному в красное, — внизу стояла ваша фамилия. Но я забыл ее, простите. Помню только, что вы шестизвонковый. Это — уже характеристика*. Первый, по возможности короткий звонок, забирает себе наиболее почтенный жилец квартиры. Обычно это отвработник*, человек с портфелем. Ему некогда вслушиваться и пересчитывать звонки. После первого металлического толчка о слух он перестает считать и возвращается к своим цифрам и докладам. Человек о двух звонках уже не существо с портфелем, а существо при портфеле*. Оно достаточно почтенно, состоит на сверхпайке*, но работает и в сне и в яви*, все двадцать четыре в сутки. Ну, а шестизвонковый жилец, он и не в счет. Это терпеливый человечек, которого терпят за терпение. И только. И я знаю, что вы, терпеливо отсчитывающий ваши шесть, настолько покорны, что долистнете эти страницы не¬ 7
Невольный переулок прошенного письма до последней. Это единственное, что мне, в сущности, надо. Быть выслушанным. Странная болезнь, скажем — письмомания, овладела мной вот каким образом. Это началось года два тому, когда водка создавала внезапные и длинные очереди, а сдачу с рублей давали почтовыми марками*. Я пью*. Что меня заставляет пить, спросите вы. Трезвое отношение к действительности*. Я стар — у меня ры- же-серые волосы и рыжие зубы, а жизнь юна — следовательно, меня надо смыть, как пятно, вытравить водкой начисто. Вот как. Утро свое я начинал тогда так. Встав спозаран- ками, я выходил к перекрестку и ждал. Как охотник на току. Вскоре, а иной раз и невскоре, с той или иной улицы перекрестка показывалась телега, груженая деревянными ящиками. В ящиках — запрятанный под стекло и пробки алкоголь. Я выходил из неподвижности и шел за телегой — куда бы она ни поворачивала — вплоть до остановки и разгрузки. Чувство такое, будто почтительно шествуешь за катафалком, на рессорах которого твой же собственный прах. Но не в этом дело. Дело в марках, которыми платили тогда, по недостаче мелочи, сдачу. Что делать человеку, живущему на отшибе от людей, отодино- ченному от всех, с марками? Эти клейкие рубчатые прямоугольнички для общающихся, сросшихся сердцами, вклеивающихся друг в друга. Марок у меня накопилось препорядочное количество. Они лежали в стороне, на отодвиге, у края стола. И просили работы, осмысления. Я как-то — на полпьянии* это было — оторвал рубчики от рубчиков и решил (мы, пьянчуги, знаете, не злы) доставить удовольствие марке. Но кому писать? хоть шаром. И ни конверта, ни почтового листа*. Но все-таки я набросал мое первое письмо, сложил бумагу лодочкой, приклеил марку 8
Невольный переулок и сверху: «Первому, кто подымет». Затем оставалось открыть форточку и бросить в нее, как в почтовый ящик. Ну вот, так и повелось. Мы, я и мой соавтор, водка, постепенно пристрастились к эпистолярному делу. Нечто вроде духовной закуски. Не обижайтесь. Впрочем вы, шестизвонковые, и не должны слишком быстро обижаться. Кстати, на каком звонке у вас возникает волнение? На четвертом, или может быть на пятом? Ведь если вы он, то ждете ону, а если она, то ждете она*. А я вот стар и никого уже не жду. И ходит ко мне только проклятое оно: вонзится в душу безглазием в глаза, холодом в кровь — и иногда так станет тошно, так захолодеет сердце, что вот бы... впрочем, к чему это я. Бутылка до конца. Пойду за другой. По дороге брошу в ящик письмо. А там и меня в ящик. Ну, пока. Точнее — навсегда. 2 Арбат, 51*- 3-й этаж, первое окно слева, у правого подъезда. Кому бы то ни было. Нарочно наклеил в шесть раз больше марок, чем нужно, — их у меня хоть на вей-ветер швыряй*. Авось, почтальон смилостивится и не испугается странного адреса. Я про вас знаю, гражданин кто-бы-то-ни-было только одно: что над подворотней вашего дома цифра 51, и что в самую глубокую ночь, когда тьма перевалит через зенит и сотня окон вашего нелепого, облого* дома потухнет, только ваше окно горит*, пряча свет за белой занавеской. 9
Невольный переулок Я это знаю, потому что люблю гулять по ночам. Очевидно, вы не в дружбе со сном. И когда все уже отдумали свои дневные мысли и расцепили контакты мозговых полушарий*, вы продолжаете идти вслед за мыслью. И я тоже. Нас только двое. Знаете, среди многого множества побратимств есть и такое: братья по свече. Это из старины. Когда людям не хватает полушек*, чтобы купить обетную свечу*, они покупают ее, сладившись*, и держат ее вместе, пальцы к пальцам. Так вот, мы с вами братья по свече. Друзья по негаснущему думанию. Хотя и не знаем друг друга, ни разу не видели один другого и вряд ли увидим. Итак: люблю гулять по ночам. Днем, когда пространство заполнено лучами солнца и по всем излучи- ям города кружение колес и дерги шагов, время слабо ощутимо. Оно — лишь тень пространства. Но вместе с ночью, когда вещи, живые и мертвые, бездвижутся, тень выступает на место вещи, тем самым оттесняя ее в сны, в тенеподобную жизнь*. Над пустыми улицами горят циферблаты часов. И время, шевеля остриями черных стрел, как вот я сейчас острием пера, вписывает свои мысли в тьму. Наше время — это время времени. Мы отказались от захвата пространств, от аннексии территорий. Но мы захватили себе время, аннексировали эпоху. И эта новая социалистическая собственность должна быть тщательно и додонно изучаема. Я это делаю, как умею. Глубокоуважаемое негаснущее окно, я часто беседую с вами, стоя на противолежащем тротуаре. Никто нам не мешает, кроме редких голосов пьяниц и набегающего грохота ночных грузовиков. Время мне представляется то вихрем секунд, то водопадом, падающим вниз: в грядущее*. Если у ветра секунд хватило баллов, чтобы сорвать с меня шляпу (а иным это стоило сорванной головы), то значит ли это, что я раскла¬ 10
Невольный переулок нялся с революцией? Вот в этот вопрос — как капля в камень — и вдалбливаются все мои мысли. Сейчас надо жить, распрямясь во всю душу. Уровень жизни так поднялся, что подбирается к горлу. Легко стать утопленником смысла. Но что делать тем, чья душа старчески ссутулена? Или горбатому? Обращаться — как консультирует пословица — за помощью к могиле?* Очевидно, так. Вы не отвечаете, окно. Вы молчите светом. Хотя как-то на днях мне показалось, что я получил от вас, именно от вас, строку в три слова. Строка золотилась круглыми буквами по черной дощечке: «Уходя, погаси свет»*. 3 Почтальону. Товарищ почтальон, это письмо не надбавит шагов к вашей ходильной работе и не сделает вашу сумку тяжелее ни на единый грамм. Боюсь только, что привычка носить письма заставит вас отнести и эти строки к себе на квартиру. Но я советовал бы вскрыть его немедля, прочесть и выбросить: в ближайшую урну. Я очень уважаю труд почтальона. По-моему, между словами «почта» и «почтенная» есть даже какое- то родство. И все-таки, я утверждаю — только не торопитесь обижаться, — что ни одно письмо ни до кого, никогда и ни разу не дошло. Полностью. До последнего своего смысла. Разумеется, я не хочу этим хоть в самой малой степени порочить работу почтальона. Почтальон добросовестно стучится в дверь. Но стучать в сердце 1 1
Невольный переулок и достучаться до него — это не входит в круг обязанностей письмоносца. Почтальон вручает конверт. Но уверяю вас, что письму со штемпелем «Владивосток», врученному в Москве, предстоит гораздо более длинный путь, чем тот, который оно уже проделало. Мы ликвидировали, или почти ликвидировали, неграмотность. Это очень хорошо. Кто спорит? Но что мы сделали для ликвидации духовной неграмотности? Ведь все мы понимаем друг друга по слогам, еле-еле, не умеем читать чужое чувство, суть, спрятанную в букве. И все-таки я угадываю в вас, мой случайный адресат, некое ощущение обиды, а то и скуки, которая вот-вот — через секунды — швырнет мое письмо прочь. Потерпите еще пару строк. Дело в том, что по мере того, как в чернильнице — капля за каплей — убывают чернила, в пишущем — рюмка за рюмкой — прибывает водки. Вы сами, вероятно, иной раз не прочь. Ваше здоровье. Недавно, после двух флаконов, я взял да и написал открытку Господу Богу. Так и заадресовал: «Богу. В собственные руки». Ей-богу. И идя за третьей скляницей*, опустил открытку в ящик. Проспавшись я и забыл о ней, но она обо мне нет. Через два дня получаю письмо обратно со штемпелем: «За нена- хождением адресата». Скажите после этого, что наша почта не четко работает. Ваше здоровье. Но о чем бишь мы? Ах, да, о конвертах. Мысли боятся солнца, отдергиваются от нахлеста лучей. Впрочем и я, кажется, нахлестался. Перед глазами рябь какая-то и прыг пятен. Да, сперва мысль под теменем, в костяном конверте, потом в бумажном конверте. И легче проломить костяной, чем вскрыть — пойми ты, вскрыть — бумажную кожуру до... Фу ты черт, мысли шатаются, как пьяные. И чернильница почему- то на полу. Чернильница. Не догнусь. А перо всхт-*. 12
Невольный переулок 4 Невольный переулок, д. 16*, кв. 1. Госспирты* стали открываться почему-то только в 11. Вышел в 10 и принужден был бродить, пока не снимут железной решетки. Сперва пошел по Варгуни- хиной горе и постоял рядом с обезглавленной единоверческой церквушей*. Внизу, где раньше был голый берег, теперь веселый зеленый сквер. Если всмотреться, за Москвой-рекой и за Бережками виден черный циферблат Брянского*. Золотая стрела тянула по его кругу минуты медленно и натужно, как носилыцик, работающий сразу на двоих пассажиров. Потянуло ветром. Я повернул ему спину и вошел в Варгунихин- ский переулок*. Несколько коленчатых поворотов — и нежданно для себя я очутился в незнакомой улочке, обставленной одно- и двухэтажными домиками. Ничего в ней не было, останавливающего внимание. Как и все другие. Только вот название — белыми буквами по синему фону: «Невольный переулок»*. Вас еще нет здесь, человек, которому пишу. Нет уже потому, что домов у переулка всего четырнадцать, а № 16 только строится, растет кирпичами вверх. Мне не хочется, чтобы это письмо дошло слишком скоро. Пусть оно доберется до ваших глаз вместе с будущим, о котором сейчас думаю. Невольный переулок: четырнадцать с половиной домов, а вот мне показалось — на минуту показалось — будто длиннится он, выкрючивая колена из колен, сквозь всю Россию, и будто не счесть невольных вселенцев его, таких вот как я. Ведь я и мне подобные, а нас не так уж мало, все мы живем в Невольном переулке истории. 13
Невольный переулок Что мы сделали, чтобы пришла Она, вы знаете о чем я говорю. В лучшем случае мы выкликали ее, как в деревнях выкликали весну. Веснянками*. И веснянкам нашим нужна была в сущности так, веснишка. А пришла весна, пугающе юная, настоящая весна. Цветение ее слишком ярко для наших глаз. И мы прячем глаза под консервы*. «Оханьем поля не перейти»* — а мы хотели перейти его именно... оханьем. В то время, как другие, подымая на плечи тяжелые плиты дней, мостили ими дорогу в революцию, подлинную дорогу гигантов, мы отрывали календарю легонькие листочки, изредка лишь взглядывая, на сколько секунд прибавилось солнце и что на сегодня предлагает отрывной: бульон с гренками или раковый суп. Да, какой может быть праздник в Невольном переулке. Невольный. Какая радость? «Нечаянная», как озаглавил ее еще Блок*. А жить можно только чаян- ным, бытие с чужого плеча — небытию сосед. И все мы, как это учили нас в школе, — «возлЪ», «нынЪ», «подоЬ»*. А что подлее «подлЪ»?* Из него «вчужЬ». Это для меня стало теперь — «noc/rfc» — «въяв'Ь», и исход лишь в том, что — «вкратцЬ», «вскоре»*... Но зачем об этом так вот, «вообще»... 5 Человеку на марке. Вот я вижу вас в вашем зеленом бумажном окошечке. Ваши плечи выдвинуты над рубчатым подоконником, а поднятая вверх голова охвачена суконным шлемом*. Вот я вас приклеиваю к письму вам же адресованному. Я, человек не умеющий ни к чему при¬ 14
Невольный переулок клеиться*. Бесклейное существо. Бесклейное, но келейное. Я завидую вам. Это благородная профессия: отдавать жизнь не минутами и не часами, а сразу всю, не раздробью, а целиком. Загородить своим трупом свое от чужого. Я тоже, собственно, кандидат в трупы. Потому что живой перегораживаю дорогу своему к своему. Логика требует: убрать*. Но кроме логики есть еще и... Сперва, когда это случилось, пробовал вместе с другими. С вами. Голосовал, заседал, говорил речи, одним словом — во все открытые двери. Но как-то рабочий один, лицо у него было похоже на ваше, отслушал одну из моих речей и сказал: «с февралевой душой, да в октябрьские дела»*. Занозил он меня. Обидно. Но обиднее обиды то, что верно. Конечно, было много и другого. Не сразу я понял, что вот скачу задом и передом, а дело своим чередом*. Ну а там руки плетью. И к чему, в самом деле, вставлять палки в колесо катафалка, на котором тебя везут*. От людей я отошел и завел дружбу с бутылкой. Пью. Теперь даже детишки с нашего двора, увидев меня, кричат: «дяденька красный нос». Ну что ж, лучше красный нос, чем нос по ветру. Как вы полагаете, человек на марке? 6 Арбат, 51. 3-й этаж. Негаснущее окно у правого подъезда. Я опять к вам, окно. Наверное, вы писатель. Кому другому бодрствовать у ночной лампы. Признаться, я не люблю наших писателей. Одинаковые какие- 15
Невольный переулок то и все про одно. Жизнь выбросила уйму тем, сюжет на сюжете и сюжетом погоняет. А они трусят сюжета. Только у них и темы, что, мол, не те мы. Правильно. Ну а дальше? Чернильницей вы, писатели, пользуетесь так, как осьминог своим чернильным мешком: для самозащиты. Замутит свое вокруг и «отмежевался». И каждая последующая книга удирает от предыдущей. С осьминогам проворством. В общем не то литература, не то игра в перышки* и пятнашки: чуть пошалил перышком, сейчас тебя и запятнают. И опять сначала. Но у вас, наверное, свое окно в мир, и вы поймете меня. Сам я, разумеется, никакой не писатель, а так... записыватель. Если какой-нибудь образ увяжется за мозгом и начинает преследовать меня, я иду на него с пером, как с рогатинкой. Вот, например, выписываю подряд*, не пробуя суразить несуразицу: — Подтянитесь, — сказали человеку. «Хорошо», ответил тот, пошел и повесился. Покойный был льстюга. Он даже и в петлю попробовал без мыла пролезть. Сначала повесничал, а после повесился. Не будет преувеличением, если сказать о висельнике: он в натянутых отношениях с жизнью. Ну и так далее, около дюжины вариантов: вроде вариаций Шуберта на тему*. Сижу и придумываю, пока не перепротивню противное. Тогда легче как-то. Но вам, другу бессонниц, я хочу предложить одну тему. Пожалуй, даже две. Не откажитесь от скромного 16
Невольный переулок подарка. Ведь всякая мысль, всякий замысел тянется к форме. У меня ее нет. Но там, под желтым светом вашей лампы, авось замыслам не будет отказано в том, о чем они просят. Первая тема, в сущности, и не придумана, а наблюдена. Еще в молодости я знавал одного любопытного старика крестьянина. Звали его Захар. Про свою старость — а было ему под 80 — он говорил, что она обижает его. Именно обидчивое отношение к своей немочи, к грузу годов, отнявшему возможность работать в поле и по хозяйству, заставило Захара покинуть избу и разросшуюся семью и уйти в сторожа. Сторожил он где-то под городом, на складах*. Работа не требовала мускульной силы (тряси колотушкой и только). Нужна была лишь способность бодрствовать: от всех вечерних до всех утренних зорь. Старик и так спал чрезвычайно мало, легким и будким сном. Теперь, честно выполняя обязанность, он стал жить на сплошном бдении. Во время ночной работы он иной раз как бы прикручивал фитиль сознанию, но никогда не гасил его. С первым брезгом* старик проделывал несколько верст, отделявших склады от его дома. Здесь он тоже никогда не ложился. То присядет на завалинке, подставляя голову теплому солнцу, то помогает сыну в какой-нибудь легкой работе, то подшивает лапоть, штопает валенок или одежду. А с вечерними сумерками опять на работу. Я был тогда молод, платил сну третью жизни — полностью, и для меня был крайне занимателен и непонятен этот своего рода феномен. Не раз я спрашивал Захара, как ему удается жить врозь со сном. Старик, ясно улыбаясь, отвечал: «А что спать-то по мелочам? как-нибудь завалюсь и сразу на веки веков». Взгляд у Захара был очень зоркий, острый. Он различал породы птиц, присаживающихся на даль¬ 17
Невольный переулок них нитях телеграфных проводов. Казалось, несмежа- емость глаз надбавляла им силы, а непрерывность сознания уменьшает его рывкость, дает какое-то преимущество перед другими сознаниями, каждодневно обрываемыми сном и снова стягиваемыми узлом при пробуждениях. Захар говорил мало, но всегда веско и точно. Если ему прекословили, замолкал. Молчал он как-то сверху вниз. И вот однажды, отсторожив ночь, Захар вернулся — как обычно — к своим. Сперва он посидел под стылым осенним солнцем. Потом, по просьбе сына, взялся за одну из ручек пилы, чтобы помочь ему распилить тележку. Зубья заходили было, разрывая древесные нити, как вдруг старик отвел руку, отошел к крыльцу и только с порога повернулся к удивленному сыну: — Иди за попом. Сегодня засну. Сын стоял оторопело на месте. — Ну чего испугался, дурак? Делай, что говорят. Вскоре пришел священник Захар, успевший одеть чистую рубаху, исповедался и причастился. Сделал распоряжения по хозяйству: починить свиную кровлю до дождей, подоткнуть забор, чтобы ветром не сносило. Затем сел на завалинке. Домашние и соседи опасливо оглядывали старика. Ходили в полшума. Кто-то спросил его: не перейти ли в избу. Старик не ответил. Он слегка поклевывал носом, и тугая зевота растягивала ему рот. Сперва он подоткнул голову локтями. Но так было неудобно. Прилег вдоль завалины и разогнул ноги. Лицо его было повернуто к холодному осеннему солнцу. Жена робко подошла к спящему: — Захар Егорыч, пошел бы на полати. Захолодит тут тебя. 18
Невольный переулок Не слыша ответа, она притронулась к опавшей руке спящего. Действительно, его уже захолодало: смертью. Ну вот вам одна тема. Может, не побрезгуете. Ну, а другая, не знаю, стоит ли... Лучше отложим. Устал. Если факт мой подойдет вам, советую подлитературить его, кое-что соскоблить, убрать. А то еще какой-нибудь дурак скажет: мистика. Кстати, давно собираюсь спросить: соседи ваши — за то, что жжете столько электричества, — наверно учиняют вам склоку? 7 Адрес тот же. Другая моя тема: обо мне. Прилагаю несколько копий моих писем. Написал их по памяти: большинство завалилось в беспамятье. Материала, конечно, мало. Но все-таки. Заглавия не подсказываю, сами лучше моего придумаете, но мне, персонажу, хотелось бы: Невольный переулок. Письмо это — последнее. Больше не буду беспокоить. Все бы это, может быть, тянулось бы и тянулось, если б не один пустячнейший случай. Сегодня утром видел, как в сумятице колес раздавило автомобилем пса. Выдавило кишки и... но не в этом дело. Пес был еще жив. Ему оставалось несколько секунд. Породистый, сильный зверь. Он встал на качающихся ногах, вытянув вперед залитые кровью глаза. Хозяин бросился к нему. Вслед за ним и еще несколько прохожих. И в ответ на протянутые руки пес стал кусать, яростно кусать все что ни попадало под 19
Невольный переулок зубы. Круг людей испуганно расширился. Пес, издыхая, продолжал лязгать зубами. Его слепнущие глаза видели перед собой смерть, неминуемую смерть, и он защищался. Защищался до последнего. Мудрый зверь. Потом короткая конвульсия, и все. Я тотчас же вернулся домой, так и не дойдя до госспиртовой вывески. Невольный переулок пройден. Теперь я не неволен. И сегодня я чокнусь с судьбой. Но в рюмке моей будет не водка: другое.
Переписка Сигизмунда Кржижановского и Анны Бовшек
Письма Сигизмунда 1923 1 4/VII Милый Друг, я, пожалуй, и без Вашего сообщения догадался бы, что адресоваться к Вам надо на Раскидайловскую*: по крайней мере, в Кубасевом деле* Вы, как я вижу, из сличения писем к нему и ко мне, придерживаетесь несколько раскидайловской тактики. Но хотя от Кубасе- ва нетерпежа, в который Вы его вгоняете, страдаю до известной степени и я, но у меня нет причин даже жаловаться: делайте, конечно, что хотите, Вам и «обратные расписки» в руки. Я тощ, но письма от Вас тощее: двадцать разгонистых строк — и все. И при том все (простите старого брюзгу) во втором, например, письме, кроме слова «милый» (во 2-й строке) и беглого «родной» в 7-й строке, не по существу. «Beau-freres’bi»*, «имянины», «пирожные», «солнце», — мне не светят, не услаждают, не радуют и не роднят ни с чем. От Вас я прошу лишь Вас: это глупо сочинять какие-то правила для писем; пишите, как пишется. Но в дальнейшем я постараюсь Вам отомстить, отвечая Вам по-Вашему. Вот. От Анат<олия> Констант<иновича>* письма, как можно было ожидать, не получал. На днях принесли в мое 23
Переписка Сигизмунда Кржижановского иАнныБовшек отсутствие какую-то синюю папку с нотами (вероятно, для передачи Вам?). Температура в Москве 15° по R*. Удостоверения от Сорабиса* о квадратуре не получал. Ходил с Кубасем в Эрмитаж и на симфонический в Сокольники. 1 июля вернулись Северцевы*. Алекс<ей> Ни- к<олаевич> кисл. Людмила Борисовна заботлива и мила: добрый, приятный и легкий «человек». Вчера был на диспуте «Леф» с участием Сергея Дмитриевича*: бросил в яму вечер и последние деньги. Принципиально ленюсь. Живу одиноко. Гуляю редко и то без компаньонок. В трудные дни вспоминаю о докторе Шротте (Влад<имир> Васильевич знает его)*, и это мне помогает. Пирожные будут куплены 29 июля: по степени их черствости (к моменту Вашего приезда) будем судить о Вашей черствости по отношению к Москве. Москву сейчас трудно любить: прежде, в незапамятные времена, в ней жили «московиты»; сейчас — москиты. В таком роде можно писать до бесконечности. Но я не буду. Ваш Зима. 2 14/VII Милый Друг — медлил с письмами — думал: авось произойдет что- нибудь, чем интересно и радостно будет с Вами поделиться. Ничего. Живу тупо и скучно. Уж чего: мои сандалии и те разносил, а скука что-то не разнашивается. 24
Письма Сигизмунда Не думаю, а так как-то «полудумаю»; встреч с людьми избегаю — а и встретишься иной раз, всегда потом пожалеешь. Только одной встречи жду с нетерпением и живостью: с Вами. Правда. «Пока» не работаю: и не знаю, где конец этому пока. Очевидно, перо мое зацепилось за какой-то препятствующий ему смысл. Читаю — правда, с перебоями — Ленина, Плеханова, Каутского, Бернштейна et cetera, стараясь решить мучающее меня «или — или»*, и не знаю, право, кто я*, шахматист, слишком долго задумавшийся над очередным ходом, или пар- тач,уже проигравший игру. Впрочем, м<ожет> б<ыть>, все, даже победители, умеют лишь проигрывать время на выигрыш своей игры. Итак, я «свечу» весьма тускло, а мой соперник, тем временем, уже успел, наверное, перекрасить Вас в черный цвет, сделать Вас здоровее и радостнее. Смотрите, поправляйтесь как следует, до отказа, потому что здешние «солнца» укутаны либо в тучи, либо в скуки и умеют только портить настроение и здоровье. Засим сообщаю перечень фактов: по воскресеньям играю в «городки» в Филях, но почти не купаюсь — холодно; у Веры Георгиевны не был; у Сергея Дмитриевича почти не бываю (он очень занят)... Факты получаются какие-то смешные, из неделания. Еще один такой же факт: от Кубася по-прежнему никаких новостей. У меня хватает энергии, чтобы слегка обеспокоиться этим, но на то, чтобы написать ему письмо, — нет. С отвращением думаю о предстоящем сезоне и вместе с тем хочу его скорее придвинуть к себе: мелкая суетня все же лучше, чем мертвый штиль. Чаще всего встречаюсь с Леон<идом> Львовичем* (вот уже 3-4 раза за Ваше отсутствие). Екат<ери- 25
Переписка Сигизмунда Кржижановского иАнныБовшек на> Мих<айловна> с Машей уже вернулись в Москву: дача была неудачной. Пока, простите, милая. Ваш Зима. 1924 3 12/VIII Милый Друг — разница наших положений в том, что при мысли — «две недели разделяют нас» — мне не «и радостно, и больно», как Вам, а просто... радостно. И только. Сегодня я открыл новый способ удачно вытягивать, сидя у моего стола, ноги: открытие это для меня чрезвычайно важно. Приедете: покажу. Думаю, если просидеть так еще десяток лет, стиснув зубы, — то зубы (дело к старости) выпадут, и нечего будет стискивать. А вместе с тем: познакомили меня, почти случайно, с редактором «России»*: и после трех двухчасовых разговоров вижу: надо порвать. М<ожет> б<ыть>, это последняя литерат<урная> калитка. Но я захлопну и ее: потому что — или так, как хочу; или никак. Пусть я стареющий и немного даже смешной дурак, но моя глупость такая моя, что я и стыжусь, и люблю ее, как мать своего ребенка-уродца. Но ну ее к ляду, вся эту «литературу». «Письмо в письме» было своевременно получено и передано Вере Георгиевне. Не беспокойтесь. Вера Георгиевна попросила у меня Ваш одесский адрес и уехала к матери в Орловс<кую> губ<ернию>, где 26
Письма Сигизмунда пробудет до середины сентября. Белый, приблизительно то же, что и Вы: загорает и ничего не пишет*. Раз в неделю захожу к Сергею Дмитр<иевичу>: к концу августа выйдет из печати две его книги*: меня это волнует и радует, как если б это было мое. Вот кто достоин признания и славы. Вчера проиграл в шахматы и очень удручен этим: видно, даже и для этой игры я не гожусь. Пивнушами Вы меня попрекали напрасно: расчисленные по дням копейки не разрешают мне ни пива, ни (что гораздо хуже) завершения цикла экскурсий, удачно было начатого мною. Мне кажется, все эти старые, забытые камни и я — понимаем друг друга с полувзгляда: и мне видимо в них что-то, мимо чего смотрят все распроархиархеологи. Кланяйтесь от меня Киеву. Мне с ним уже не предстоит встреч. Кстати: есть тут в Москве один старый брюзга, который ворчит о том, что все для него перечеркнуто, что, кроме нет, ничего у него нет, а сам тем временем, заслышав свистки на Брянском вокз<але>*, торопит самое время и думает «скоро ли», хотя ничего, кроме никогда, брюзга не заслужил. Ваш Зима. 1925 4 17/VII Милый Друг! Пусть у меня нос чуть опущен — зато у моих новых полуботинок носы бодро вздернуты кверху: 27
Переписка Сигизмунда Кржижановского иАнныБовшек очевидно, они надеются дотоптаться до лучшего будущего. Серьезно: бросьте, милая, печалиться обо мне. Живу я вовсе не так плохо: д-р Шротт хоть и бродит за мной по пятам, но мне ловко удается уворачиваться от встреч с ним — нос к носу. А вот плохо другое: слишком рано начал скучать по Вас. И за тысячу верст не спрячешься от Ваших глаз: смотрят, хоть ты что! Когда доработаюсь до свободных денег, начну бить время пространством, то бишь, говоря популярнее, займусь экскурсиями. А пока кропаю корректуру — и еще корректуру. Кстати, когда я в первый раз принес в издательство корректуру, то насмешил всех мрачной оговоркой: «Вот вам — карикатура». К Суслову много раз, но бесплодно, звонил* и ходил, пока удалось, наконец, его дня 4 назад увидеть: «Зайдите через неделю». Завтра я, конечно, зайду, — но заплатят ли они Вам, без новых отлагательств, следуемое, — «наверное не скажу, но, вероятно, навряд ли». Но это ничего: не позднее 5-6 августа я смогу накроить Вам пару червонцев и выполнить обещание. Жаль, что вчера сорвался один хороший заработок, на кот<орый> я очень рассчитывал, — полумесячная работа в одной типографии. Но это ничего: откуда-нибудь, да набежит. Источник моих всегдашних горестей — литературная невезятина — и летом не иссякает. «Авт<обиографию> трупа» переселяют (ввиду сокращения объема «России» наполовину) из 6 № в 8 №*. Можно сказать, дождался мой «труп» приличных похорон. Но у меня большой запас «пустей»: пусть. Тем более что Лежнев по-прежнему очень сердечно относится ко мне и даже дважды забегал ко мне на квартиру, желая наладить, — правда, пока неудачно, — рабо¬ 28
Письма Сигизмунда ту для меня в типографии. Сам он: в тисках. Отсюда — беды. На днях Лундберг* собирается отвезти несколько моих вещей в Ленинград. Кой-что передано уже Кричевской (к кот<орой> меня адресовал Лундберг же) для прочета в «Круг»* и дожидается приезда Пильняка*, будь он неладен. Значит: опять сквозь строй. Ну-ну, поживем — увидим: пусть Вас печет солнышко, меня сечет дождичком. А там встреча, и значит — радость, радость, которую никаким раздатчикам прав на счастье и славу — не отнять. Будьте ж радостны, милая: наперед, в кредит, как я. Ваш Зима. 5 22/VII Милый Друг, — старая лестница на Трубном запломбировала себе нижнюю ступеньку и ждет Вас. Я — тоже. Но Вы не торопитесь менять солнце на «солнце», семейственную Одессу на безнравственную Москву, где даже ртуть в термометрах «низко пала». Живем мы здесь весьма осклизло и зябко, мой друг, и я, хоть и соскучился по Вас, посоветую вобрать в свои поры побольше юга; так как мысль о Вашем здоровье часто меня мучает: собирали Вы тепло месяц, а расходовать его придется в течение 8-ми месяцев зимы. Недели три (после прощания с Вами) я плющил свой матрац, изучая все разновидности дремы, — после отряхнулся и стал плющить несчастных Шамиссо и Уэллса*, бросаться за деньгами на «Словарь» Френкеля*, в редакц<ию> «Театра и мира»* и т. д.: в 1Уг неде¬ 29
Переписка Сигизмунда Кржижановского иАнныБовшек ли намакулатурил 5 печатных листов, что импонирует даже Сергию Дмитриевичу. Меня поддерживает предчувствие, что, дав разгон перу на макулатуре, доскачу на нем и до литературы. Денег мне пока еще нигде не заплатили, но рано или поздно, не здесь, так там, заплатят: во всяком случае, к первым числам Вы можете смело рассчитывать, милый друг, на мою помощь и возвращаться без риска очутиться в «матерьяльном тупике». Кстати: удостоверение Сорабиса (о добав<оч- ной> площ<ади>), наконец, доставлено по назначению; требование новое — о размере оклада, но с этим Домком подождет. Живу нелюдимо: даже у Северцевых бываю редко: то мешала спячка, сейчас — работа. Завтра будут у меня гости: Сергей Дмитриевич с Софьей Павловной* (перед отъездом в Крым), — поведу их — показывать один московский раритет. Вижу, что был неправ, обвиняя Вас в медлительности в деле Кубася: заключительный шаг Ваш — талантлив. 2-3 раза был в Филях, пробуя подчернить кожу: солнца — ни-ни. Утешаюсь лишь тем, что хоть карта на Шамиссо мне, кажется, «дана». Впрочем, пока не подписан договор, повоздержусь с «гоп». До свидания. Зима. 6 25/VII Милый-милый Друг! Досадно, что мое письмо, отосланное 17-18 июля, очевидно, не дошло. 30
Письма Сигизмунда Беспокоиться обо мне Вам не надо: только первую неделю было круто, а там повернуло, в смысле материальном, куда лучше, чем я ожидал: обедаю каждый день, а это — уже много. Итак: «ша!» Вчера, добившись свидания (второго по счету) с Сусловым, убедился, что на скорую получку Вашего гонорара надежды нет. Но пусть это Вас особенно не огорчает: как я уже писал Вам в своем заблудившемся письме, — к 5-6 августа я вышлю Вам два червонца. Хотел бы и раньше, но с корректурой, которой, единственно, пока питаюсь, — сейчас довольно тихо. Лундберг не оставляет меня своими заботами: предполагается в скором времени работа по библиографии при его издательстве, кот<орая> даст, хоть и мало, но даст. Собираюсь строчить для «Энциклопедии» — по заказу Серг<ея> Дмитр<иевича> — статью об Авенариусе*, скучно, но... Что еще? Собираюсь писать рассказ, в котором изображу Ваши глаза*: убедительные глаза! Как видите: жив курилка. «Заглавие» передал в Госиздат*, послезавтра ответ. Готовлюсь к «не подходит». «Фотогения», что ни день, делается беспокойнее и суетливее и втягивает в себя довольно много времени. Повесили вывеску, приладили телефон; заставляют меня заседать, куда-то ходить, с кем-то договариваться и что-то храбро обещать. Лето получается, как видите, довольно топотли- вое и несуразное, но встреча с Вами, хоть медленно, но все же близится — и это делает меня радостным той радостью, которой я, быть может, и не заслужил. Часто и подолгу разговариваю с Вами, мой друг. И притом так нежно, как я не умею при встречах с реальной Вами. Да, два месяца разлуки — это неплохая 31
Переписка Сигизмунда Кржижановского иАнныБовшек школа терпения; в школе — всего двое: постараюсь ее окончить первым. В самом деле, давайте на пари: кто к кому приедет? Если Вы ко мне, выигрываю я, если я, и т. д. Только таким мошенническим путем и можно у Вас выиграть: не правда ли? Ну, будьте радостны, мой друг. — Одно из двух солнц. (Это не «комплимент» Вам, а моя подпись.) 7 27/VII Неточка — извещаю Вас о дальнейших своих достижениях в ничегонеделании. Похвалите. Выискиваю предлоги: то еду в Звенигород к Лидии Васильевне показывать ей свое скучающее лицо, то отдаю дни приехавшему из Киева Коле Пусен; и выходит всегда так, что маленькое «надо» оттесняет большое надо. Впрочем: иногда — по ночам — играю сам с собой в шахматы*. Приедете — придется Вам быть моим партнером. Конечно, это еще не точка, Неточка, но меня не оставляет сумасшедшая надежда, что, когда дойду до нее, доленюсь до конца, «проиграю себя в шахматы» в один из своих ночных сеансов, — тогда я как бы «выиграю проигрыш» (не ясно?) и поверну в подлинный труд. Хотя, м<ожет> б<ыть>, и не успею: из зеркала на меня смотрит лоб с седеющими висками; скоро и Endspiel. Сейчас читаю «Ист<орию> социальн<ой> утопии»*: тема щекочет мозг. Иногда возникают замыслы. Вообще: Вы и замыслы — это единственное, что меня еще радует. 32
Письма Сигизмунда Осуществлений что-то не предвижу: правда, мы с Леонид<ом> Льв<овичем> задумали одну театр<альную> переработку* (опять «пере-»), он даже написал о ней Таирову, но я пока и пером не пошевелю. Скучная это работа. Упорно думаю о большом рассказе «Жесткий вакуум»*: все это чернильной тучей давно нависло надо мной, а «гроза» не получается. А вдруг получится такая, как в М.Х.Т.: лучше совсем не надо*. Вы спрашивали дважды о матерьяльных обстоятельствах. Теперь могу ответить прямо: было очень трудно, сейчас спасен долгожданным гонораром из «Жизни», который дает мне возможность безбедно прожить август. Так как из лета все равно ничего не вышло, думаю заполнить время до Вашего приезда экскурсиями в Троице-Серг<иев> Посад, Коломенское и т. д. Звенигород был началом. Спутником моим обещает быть Леон<ид> Льв<ович>. Сейчас иду в Фили к Коле Пусен, кот<орый> пробудет еще 2-3 дня. Получил письмо от Евгения Михайл<овича>*: он очень тепло пишет о Вас. Мой совет: заверните в Киев, остановитесь у Кузьминых. Будьте здоровы и радостны, Нетеныш. Всегда Ваш Зима. 8 8/VIII Милый Друг! Вчера ко мне — во время обычного сидения на бульварной скамье — подошла цыганка: «Дай погадаю: письмо получишь, хорошее письмо». Верно: сегодня 33
Переписка Сигизмунда Кржижановского иАнныБовшек утром я уже получил его, «хорошее письмо». И отвечаю без промедлений. Мне очень хотелось бы написать Вам слова, от которых загорелась бы — это вот — бумага, но... тогда письмо может не дойти. Лучше попытаться в стиле деловитом и дружески-сдержанном. Отвечаю на вопросы: «уехали ли Северцевы». — Почти: завтра, с вечерним поездом. «Видели ли Вы Веру Георг<иевну>». — Видели мы Вер<у> Георг<иевну>, но она была в расстройстве чувств, и мы ушли, посидев немного. «Что слышно о Бор<исе> Никол<аевиче>»?* — Б. Н. прилагает все усилия к тому, чтобы о нем ничего не было слышно. Я ему в этом не мешаю. С литературой — тихо. Настрочил, преодолевая отвращение, «Авенариуса». Серг<ей> Дмитр<иевич> нашел, что «очень хорошо». Я: не знаю — написанного даже не перечел. Д ля «Фотогении» — в срочном порядке — накропал сценарий для Моссельпрома. Называется: «История о Мосе, Селе и сыне их Проме»* Q/г печатного листа). Как видите, и я могу... а 1а Арго-Адуев* и т. д. Сейчас прилаживаюсь к не то заказанной, не то не заказанной Серг<еем> Дм<итриевичем> статье «Авантюрный роман»*. Думаю, это могло бы у меня получиться, но можно ли будет за это... получить, — не знаю. В Госиздате дело мое — очередной щелчок — провалилось*: нашли, что «очень интересно», но... идеологически и т. д., и предложили дать письмо Полонскому в «Печ<ать> и Рев<олюцию>»*. Я, разумеется, отказался. Лежнев кроит и мастерит свой «тришкин кафтан» с поистине муравьиным терпением. Но, после описанного мною в перв<ом>, самый интерес к «России» у меня значительно упал, и я без волнения слежу за его подготовительной работой. 34
Письма Сигизмунда Лундберг, вместо того, чтобы ехать в Ленинград, уехал в Киев: дело с рукописями, т<аким> обр<азом>, попадает в долгий ящик: «сюочно», мой Друг. Но не надо быть требовательным: хорошо хоть то, что вот уже более месяца как д-ру Шротту не удается меня разыскать: хотелось бы, чтобы вообще старичишка как-нибудь обиделся на меня или потерял мой адрес, что ли... Серг<ей> Дм<итриевич> всерьез строится*: пустырь, отведенный ему, обведен забором, за забором груда кирпича. В роли «приобретателя» милый Сер<гей> Дм<итриевич> чувствует себя немного сконфуженно, но радостно. Есть еще всякие подотчетные пустяковые новости, но, поразительно, до какой степени я не умею писать: разрешите поэтому, тов<арищ> Друг, и пустяки, и я, мы подождем. Ваш Зима. 1926 9 16/VI Милый мой Друг! Сегодня я как будто уезжаю*. Вы, вероятно, уже цвета кофе со сливками, а я... я получил систему д-ра Киша*, по которой — людям, занимающимся загоранием на побережьи юж<ного> Крыма — в первый день надо выставить солнцу только пятки, на второй день надлежит обнажиться по щиколотку, на третий — 35
Переписка Сигизмунда Кржижановского иАнныБовшек на фут выше... — при моей длине я не успею догреть себя до макушки, это ясно. Перед тем, как писать Вам, взглянул на себя в зеркало: смесь усталости с тупостью. Ну, а Вы, Нет: наверное, сидите среди выбитых градом окон и вертите ручку швейной машины. Целую милую ручку (не швейной машины, конечно) и еще раз прошу — если чем огорчил, простите. Виноват не я, «он»: каждый самому себе только сосед. Отжил я этот десяток дней тихо-скромно: как будет дальше... почем я знаю. Пейзаж «Киммерии», куда везет меня сегодня поезд, мне понравился (на фотогр<афии> в путеводителе): абстрактный: небо — камни — море. Вчера заходил проститься к Сергею ДмитрСие- вичу> и Софье Павл<овне>. Мне даже как-то совестно уезжать: мне — солнце, а Серг<ею> Дм<итриевичу> — лампа с зеленым колпачком. Мысль у меня сейчас об одном: как бы московские злыдни не пролезли за мною в вагон*; из ковра я сегодня вытряхнул всю пыль, а вот из головы... Собственно, следовало бы за 3-4 дня до выезда на отдых выключать себя из общения с людьми, а то люди всегда на прощание стараются как-нибудь тебя занозить. Ну, Неточка, кончаю — надо идти за дорожными покупками. Пишите мне (до сред<ины> июля) по адресу: Крым, Коктебель Феодосийского уезда; Дача М. А. Волошина. Привет всем Вашим. Целую Вас крепко. Зима. 36
Письма Сигизмунда 10 1/VII Милый Друг! Хотя и ведомо мне, что Вы великий «неписа- ха», но неписание Ваше показалось мне чуть длиннее обычного, и я уже стал беспокоиться. Житие мое у Максимилиана Александровича протекает, по сравнению с ожидаемым, менее ярко, но зато более мирно и спокойно. Встретил он меня радушнее, чем я мог рассчитывать, и относится ко мне, поскольку могу судить, тепло и по-хорошему. Сам он — обаятельное сочетание мудрости и наивности, язвительности и любви; огромный и грохочущий, он напоминает мне «Воскресенье», окруженное нами — приезжающими и уезжающими — «днями». И я опять человек, к<ото>рый был, кто знает, м<ожет> б<ыть>, и Четвергом*. До сих пор отдых мой сильно замутила внезапная болезнь Евг<ения> Львовича*, который слег (сильн<ый> стоматит) на третий день после моего прибытия. Сейчас он поправляется, хотя еще очень слаб. Каждый день купаюсь и самосжигаюсь; только, вот, моя северная кожа плохо держит загар — до бронзы мне еще далеко. Хотя настроение у меня не прогулочное, но все- таки совершил две-три экскурсии в лодке — вдоль побережья, на лошадях — в Судак. Исходил всю территорию развалин Судакской Крепости*: теперь мне отчасти понятна влюбленность в нее Алек. Алекс. Развалины — первый сорт. По вечерам тут устраиваются иногда чтения: читал и я — как будто бы с успехом*. 37
Переписка Сигизмунда Кржижановского иАнныБовшек Живут здесь все несколько разреженно-малыми группами, встречи — только за чаем. Я механистически включился в группу Ланна и его присных — опять- таки по нежеланию делать лишние усилия — тот ли, этот ли человек — все равно. Кстати, встретил тут довольно много полузнакомых: авось, дознакомимся. К работе я себя не понуэвдаю: сидеть у моря и слушать прибой — это куда интереснее возни со словами. Ну, а Вы как, маленькая? Обо мне лучше не раз- мечтывайтесь, я не стою этого; старайтесь спать без снов и бодрствовать без грез — как стараюсь я, хотя это и не всегда у меня выходит. Серьезно: всячески стараюсь не думать об Вас, а Вы, хитрая, все-таки пробираетесь в мысли, как и в прошлую разлуку. Ну вот — крепко прижмитесь ко мне и — будет. До свиданья. Зима. Кланяются и приветствуют Ланны. 16 июля предполагаю выехать в Москву. Но до этого получу еще одно письмо из Одессы? Правда? 11 10/VII Что же это, Неточка, Вы мне ничего не пишете? Жду-жду — хоть бы слово. Нехорошо так мучить: мне и так печально и неспокойно, а тут еще Ваше молчание. Напишите сейчас же — о чем молчите? Слышите? Или Вы не получили моего письма перед отъездом из Москвы. На всякий случай вот еще раз адрес: Крым. Коктебель, дача Волошина. 38
Письма Сигизмунда Милая Нетусь, друг мой единственный, обещаю Вам писать каждую неделю, но только если и Вы будете делать то же: око за око, письмо за письмо. А не то — сам теперь вижу — очень мучительно получается. Пишите о себе всё, до мелочишек, — и мелочишки мне эти дороги, потому что Ваши. Я и здесь, Нетеныш, не могу выкарабкаться из чувства ожесточения и горечи. Ни бризам из меня не выдуть, ни солнцу из меня не выжечь подлой накипи, бессмысленного гневного «за что», которое умный человек не должен пускать к себе в ум. Списался с Анат<олием> Конст<антиновичем> и в среду (13 августа)* еду к нему, а затем с ним в маленькую экскурсию — Судак, Алушта и ее окрестности. Но, если в течение двух дней, отделяющих меня от поездки в Судак, не получу от Вас письма, то и эта экскурсия не доставит мне никакой радости. Вот Вы какая злокозненная Аннерле. Встречи и разговоры здесь — у добрейшего Максимилиана Александровича — по касательной: постепенно во мне накопляется все больше и больше и умного и глупого (особенно последнего), и нет со мной моей Неточки, которой можно головой в колени и до- рассказаться до конца. С работой не тороплюсь, да и ну ее, кому она нужна! Иной раз мечтаю, как на будущий год (если будет будущий год) поедем вместе, хоть ненадолго, к морю. Хотите? Обнимите меня — издалека. Спасибо. Зима. 39
Переписка Сигизмунда Кржижановского иАнныБовшек 12 18/VII Милый мой Нетеныш! Пишу, не дождавшись ответа, помня обещание о еженедельнике. Ваше второе письмо, если не считать непрочета, пришло все-таки вовремя — за несколько минут до моего чтения, — я успокоился и легко овладел текстом «В зрачке»*. Рассказ произвел впечатление более сильное, чем можно было ожидать. По окончании я увидел себя окруженным глазами с пристальностью и хорошим долгим молчанием. Затем Волошин, вообще скупой на баллы, заявил, что это «великолепно и безжалостно». Через день автобус увез меня и Анат<олия> Конст<антиновича>, а еще через день пароход вез нас сначала в Алушту, потом в Ялту. Экскурсия наша была — из-за несуразицы в расписании — скомканной и короткой, но все же я немного проветрил свою скуку. С радостью думаю, что уже более половины срока, разлучившего нас, прошло. Может быть, Вы, маленькая, приедете на несколько дней раньше конца отпуска? Поедем с Вами в Троицкий посад*, отдохнете день-другой в Цекубу* или где-нибудь еще: и отдых, как работа, требует некоторого разнообразия. Только вот, пока не восстановите и не добавите фунтов, не попадайтесь мне на глаза. Слышите? Мне здесь тоже как-то не так: сутолочно и вместе с тем одиноко. В будущем, если жизнь позволит, я буду приезжать к Максим<илиану> Алекс<андровичу>, но на неделю-полторы, не больше. С работой все еще не ладится, очевидно, общая атмосфера действует на меня. К тому же я, как Вам известно, прирожденный лентяй. 40
Письма Сигизмунда Шенгели* после чтения предложил свести меня с издателем, который — по его убеждению — возьмется издавать меня. В ответ я кивал головой и благодарил и ни на секунду не верил. Начали ли Вы работать, моя маленькая-боль- шая Нета? Если нет, то, наверное, мучаетесь — ведь мы оба с Вами из тех, кто и праздностью трудится, и мне, и Вам не дает роздыха проклятое «иди». Когда же письмо? Целую нежно и долго. Зима. 13 2/VIII Милая Неточка! Вот Вам несколько слов перед отъездом. Настроение мое из двух слагаемых: грусть + покорность. «Свояси» московские меня не слишком притягивают, хотя праздность утомительна. В общем, все это рассуждения биллиардного шара, по которому уже ударили кием. Позавчера произошла неожиданная и потому вдвойне радостная встреча: Г]рин — я. Оказывается, он живет в Феодосии*. Узнав, что я намарал «Штемпель: Москва»*, оживился и пригласил к себе, т<ак> ч<то> завтра — перед поездом — надеюсь побыть у него пару часов (кстати, я передал ему одну из своих рукописей, которую он завтра должен мне возвратить). Знакомство это — Вы знаете, почему, — для меня очень ценно и нужно. В мастерской Максим<илиана> Ал<ександрови- ча> по утрам дочитал ему — с глазу на глаз — «Клуб убийц букв» и прочел «Швы»*. С радостью выслушал 41
Переписка Сигизмунда Кржижановского иАнныБовшек и похвалу, и осуждение: вижу — мне еще много надо поработать над отточкой образа — и, если жизни мне осталось мало, то воли — много. Ну как, дитятко мое милое, Ваше плавание? Надеюсь по приезде в Москву застать два письма: «ураганное» и... зефирное. Последние дни прошли гораздо лучше, чем ожидал. Причина: необычайная деликатность и духовная вежливость хозяев — даже в мастерской был для меня создан возможный уют, и я был окружен заботой о моем покое и удобстве. Удивительные люди. Ну, маленькая, пишите. Самое хорошее в мире то, что встреча наша близится. Не так ли. Обнимаю. Зима. 14 10/VIII Милый Друг! Я устал Вас ждать. Серьезно: это очень изматывающее занятие. Если я и прибавил в весе (в Коктебеле) на 1 золотник, то сейчас ожидание, иссушающее и тягучее, слопало мой золотник. То 15, то 22 авг<уста> (ведь, уезжая, Вы собирались назад к 15)... мучительница! Вы меня будите по утрам (раньше времени), вну- триваетесь в мою служебн<ую> работу (что ни день, я все рассеяннее — скоро меня прогонят из-за Вас): безусловно, образ Ваш беспокойнее, капризнее («ка- призульнее») реальной Вас. Так что, если уж выбирать, то лучше Вы, чем он: приезжайте, а он пусть... уезжает. А пока я живу по принципу: «всё на борьбу со скукой». Для этого: 1) не хожу к людям, т<ак> к<ак> лю¬ 42
Письма Сигизмунда ди главные источники скуки, 2) завел себе радиоприемник и коротаю вечера, слушая концерты и трансляции опер, 3) 2 дня убил на бегах (это стоило денег — но иначе нельзя). 4) придется, кажется, прибегнуть к хождению на футбол, бокс и т. д., пока не расправлюсь с 12 днями, разделяющими нас. Да, забыл: вчера просидел целый вечер на аукционе (в итоге сахарница (?) за 8 гривен). Вот видите, куда Вы меня толкаете. Получил очень хорошее письмо из Крыма от Веры Георгиевны, такое письмо, на которое человек не имеет права не отвечать... и не ответил. Нажил себе еще одного «судью». Кстати, не позабыть себе приобрести непромокаемый жилет (до 22). Ну, Нетусь, дайте дотянуться до Вас — через версты и версты — и губами к губам. Будет. Жду. Ваш Зима. 1927 15 7/VII Милый Нетеныш! Отвечаю без промедления, похвалите меня за это. Очень хорошо, что Вам хорошо, но меня беспокоит, как бы Вы не простудились, — лето ведь на редкость пакостное. У нас льют дожди, холод, иной раз попадается прохожий в шубе, я кашляю и чихаю и чувствую себя «пасынком природы». 43
Переписка Сигизмунда Кржижановского иАнныБовшек Лучше бы Ваш лес бросил звукообразность морю, и вообще, поменьше б ветра и побольше солнца. «Мюнхгаузена» читал Ланнам, Анток<ольскому>, Шторму* и 2-м артисткам из 3-й студии: дамы помалкивали, мужчины «восхищались» формой, но разошлись во мнениях относительно содержания последних двух глав — Ланн находит, что здесь я изменил чистой «хронике» первых 6-и глав, сорвавшись в «немецкий сентементализм», — Антокольскому это-то и нравится больше всего. Впрочем, многое в их восприятии вещи осталось для меня неясным. Редактора меня пока не беспокоят, — я и рад: «зачем, — говоря словами моего М<юнхгаузена>, — блюду торопиться к ужину». Плохая погода пробирается помаленьку в настроение*. из дождливости получается брюзгливость. Думаю на днях вернуться к диктанту и перестучать дождь. Два дня тому назад встретился в кино с Влади- мир<ом> Васильевичем: по радостному лицу, прежде слов, понял, что он накануне отъезда в Одессу, и просил его передать мой привет всем Вашим. Ни с кем почти не встречаюсь и встреч не ищу. Даже до сих пор не навестил Тины* и не зашел к Софье Павловне, что с моей стороны очень нехорошо. Ну, милая Неточка, целую Вас крепко. Набирайтесь тишины и покоя. Ваш Зима. 16 29/VI Маленькая моя Аннерле! Следующее письмо «с прилагательными» Вы адресуете: Крым, Коктебель Феодосийского уезда, дача 44
Письма Сигизмунда Волошина и т. д.* И опять я буду Вас встречать в Москве, а не Вы меня. Вышло это так: Фаина Абрамовна* задержалась с отпуском на месяц, и я еду — скоропалительно, не предупредив, как следует, Волошина, — 2 июля* (билет в кармане). Чехарда эта мне по вкусу — легче и лучше заполнить время трудной разлуки с Вами: вместо темного московского томления — несколько дней сборов — затем месяц у моря — а там полторы недели — и Вы. Во мне, Неточка, тоже восклицают всякие знаки и ворошатся многоточия — когда уже очень исколют сердце, надеваю тесные ботинки и гоню себя по булыжникам: возвращаюсь измученный и выжатый, что и требовалось. Полезная все-таки вещь — тесная обувь. Еще немного прошло дней, разлучивших нас, а во мне, в голове, столько накопилось глупостей и гнева на жизнь (тоже — глупость, не жизнь, а гнев) — и некому сказать. Представьте, Друг, так желчился и злился, что не мог писать и даже думать о писании (кстати, тема о Мюнхгаузене — волей обстоятельств — мне окончательно испорчена*: надо выселить ее из головы). Но сейчас опять взял себя в узду и думаю, что во время отпуска хоть немного продвинусь в работе. Неожиданно для автора выползла тема «Неуюта»* — из полутени в свет — и надоедает: м<ожет> б<ыть>, попробую начать эту длинную «гисторию». Ранний отъезд хорош и тем, что обеспечивает мне встречу с Анат<олием> Конст<антиновичем>. Кстати, три ночи кряду «крестили», как выразился Серг<ей> Дм<итриевич>, его новый роман*. 18 печатных листов отчитать и отслушать — не шутка, но о ночах ни секунды не жалел, потому что вправду очень хорошо развернута вещь; правда, есть промахи и некоторая недокомпонованность, но не могут изменить общего впечатления настоящей вещи. 45
Переписка Сигизмунда Кржижановского иАнныБовшек Завтра, маленькая, вышлю Вам — как мы условились — денег. В дальнейшем, когда понадобится, обещайте написать об этом немедля. Привет всем Вашим. Ну, привстаньте на цыпочки, дотянитесь (на 1500 верст) и поцелуйте меня. Обнимаю Вас крепкокрепко. Зима. 17 21/VII Милая Неточка! Когда я, как и рассчитывал, 18/V1I, приехав с вокзала, вошел к себе в комнату — тотчас же в дверь постучался и возник... Кубась: нелепый и трогательный Кубась. В течение этих 3-х дней Кубась + работа, которую на меня навалили, не дали мне возможности Вам написать, моя капризуля. Сейчас — встав пораньше — строчу. С Волошиным мы простились наилучшим образом: я получил приглашение приезжать, когда захочу, и акварель* (в виде напутственного подарка) с надписью: «Дорогому Сиг<измунду> Дом<иниковичу>, собирателю изысканнейших щелей нашего растрескавшегося космоса». Ланны остались там до начала августа (кстати, они просили всячески Вас приветствовать). И еще одно «кстати»: Мак<симилиан> Ал<ександрович> очень хорошо называет Алекс<анд- ру> Влад<имировну> — «Лань». В коктебельских ухаживаниях буду отчитываться устно (еще есть время обдумать, как это сделать). А вот по Вас, что ни день, скучаю сильнее и сильнее: боюсь, что, когда встретимся, скажу «комплимент». 46
Письма Сигизмунда Чтений в Коктебеле было немного, но моих, пожалуй, слишком много: три*. Споров по поводу их было довольно много, но, как всегда, все видели только «проблему», забывая о форме, оказывавшуюся у меня всегда какой-то невидимкой. Серг<ея> Дмитр<иевича> застал в полузамучен- ном состоянии, но бодрящегося, как всегда. Софьи Павл<овны> до сих пор так и не видел. О себе я не знаю: не то поправился, не то не поправился. Разбираться в этом придется Вам, когда увидимся: показания знакомых, как всегда, расходятся. Одно скажу — лень моя поправилась: разрослась и окрепла — делать ничего не хочется, хоть плачь. Теперь о Вас, милая: слова «грустно проходит лето», конечно, не случайность, — и они очень обеспокоили. Если это грусть такая, от которой можно уехать, то напишите или телеграфируйте, и я тотчас (не дожидаясь начала августа) вышлю Вам на дорогу. Конечно, Вам надо взять побольше солнца, да и Москва, что она может дать в обмен на грусть? — но ведь Вам, милая, все это ощутимее: решайте, как лучше. Во всяком случае, 2-го августа (точно), если не получу никаких директив от Вас, Неточка, отправляю — как было условлено — Вам перевод (можете быть абсолютно спокойны). Ну, миленыш, целую Вас крепко-крепко. Искренний привет Вере Кузьминишне* и всем Вашим. Зима. 18 11/VIII Милое мое горе, моя Нетусь! Вы мне делаете больно: вот уже около двух недель ни одного письма. Или наше условие односто¬ 47
Переписка Сигизмунда Кржижановского иАнныБовшек ронне и обязательно писать должен только я? Вы ведь знаете мою фантазию, которая когда-нибудь слопает меня самого без остатка, — зачем Вы даете ей мучить меня? Сейчас я немногим лучше маниаков: всюду и везде мысль о встрече, везде одно и то же: Вы. Вы мне путаете работу, прогоняете из головы все мысли, превращаете меня в воплощенное ожидание — ожидание существа, которое отказывает и в себе, и даже в той частице себя, которую можно переслать в почтовом конверте. Москва меня встретила не слишком гостеприимно. Слоняюсь, не зная, куда деть вечера. Без Вас мне скучно, неписаха моя: негодую на себя, но вижу, что... ничего не поделаешь. Ну, будьте радостны. Целую долго-долго. Зима. 1928 19 12/VI Милая моя Неточка! Письма наши гоняются друг за другом и не могут догнать. Вы написали мне второе письмо, не дождавшись ответа, и я — в свою очередь, — не дождавшись ответа на ответ, пишу вот это. Солнечные дни вернулись, скоро вернетесь и Вы, моя маленькая женушка: по ночам я иногда почти ощущаю вкус Ваших губ на губах и прикосновение горячего тела. А Вы? 48
Письма Сигизмунда Только сейчас оправляюсь от хвори (д<олжно> быть, бронхита): а то с трудом таскал себя на службу. Литерат<урные> дела — черт бы их побрал — не вырешились, но предчувствия у меня неважные. Общая литер<атурная> ситуация в «Красной Нови» для меня сейчас весьма неблагоприятна*: этим, вероятно, объясняется молчание Раскольникова*. Но я жду — пусть говорит он первым. Сегодня мне звонил секретарь Нарбута*: рукопись моя, отданная Нарбутом «на рецензию»*, вернулась к нему, но он уезжает в Одессу (на VA недели) и просит разрешения взять рукопись с собой. Я не возражал: пусть изучает. Относительно того, какова рецензия, я не спросил, зная, что они вправе на это не ответить. С «Журналом для всех»* пока не предпринимал ничего. Расчет у меня такой: в случае успеха большой вещи (т. е. принятия ее), он верно распространится и на мелкие новеллы, но не обратно. Тем более что мне уже поздно торопиться: литературный успех уже не может дать мне настоящей радости. На днях звонил мне с Курск<ого> вокзала Анатолий Константинович: он проезжал через Москву в Тифлис, куда приглашен для прочтения лекций о музыке, и хотел меня видеть, но я не мог бросить служебной работы, и мы ограничились разговором по телефону. Навестил бедную Тину: она все еще не может получить место в санатории и получит его не ранее, как через две недели. Настроение там очень угнетенное. Влад<имир> Ва<сильевич>, уезжая, передал мне ключ к Вашему чемодану. Виделся с Малкиным*: одно слово, чудак-человек. А впрочем, и я ведь из чудаков! Целую Вас, Нетусь, крепко-крепко. Зима. 49
Переписка Сигизмунда Кржижановского иАнныБовшек 20 11 /VIIL Коктебель Милая Неточка! Только что получил Ваше письмо и, как пай- мальчик, отвечаю немедля. Кстати, не писали Вы довольно долго, и я уже начал беспокоиться. Начинаю с самой важной новости: вчера получил телеграмму из Москвы сл<едующего> содержания: «Землефабрика» приняла вашу книгу к изданию*. Привет. Мстиславский». Я тотчас же ответил Серг<ею> Дмитр<иевичу> письмом, в котором благодарил его за новость, чувствуя себя весь день именинником. Это, конечно, еще не победа, но предвестие борьбы «до победного конца». И надо запасаться силами и хладнокровием, чтобы и в этом литературном сезоне «иттить и иттить», никуда не сворачивая и не сдавая без боя ни единой запятой. Максим<илиан> Алекс<андрович> по-прежнему трогательно заботлив и добр, хотя нам редко удается беседовать тет-а-тет — все разрывают его на части. Туг сейчас гостит Зоя Петровна*, которая была очень огорчена, увидав, что я приехал один, без Вас. Живет она очень как-то изолированно, работая над Шубертом, так что мы видим друг друга лишь издали. Из новых знакомцев (их немного) интересен, напр<имер>, поэт Всев<олод> Рождественский*, некоторые стихи которого я переписываю сейчас в тетрадку (для Вас). Неожиданно пришло уведомление от Ланна, что он приедет в Коктебель 10 авг<уста> вместе с Алекс<андрой> Влад<имировной>, но затем телеграмма отодвинула срок их прибытия на 14 авг<уста>, так что мы будем видеться всего лишь в течение Уг дня: 15 утром я уезжаю. Ужасно досадно. 50
Письма Сигизмунда Читал 2 главы из «Мюнхгаузена» и «Локоть»*: слушали очень хорошо. Еще раз убедился в читабельности повести. Кстати, на чтении присутствовал секретарь редакции «Недр» (Леонтьев)*, неожиданно рассыпавшийся в похвалах. Судьба — ужасная гримасница. Погода тут препоганая — то дождь, то холодные ветра. В течение уже нескольких дней приходится воздерживаться от купания, так как t моря 10-12°. Сейчас это перестало меня волновать, — все равно через три дня в Москву. Простите меня, маленькая, за то, что я в наши пароходные дни был нехороший, и пишите почаще в Москву, где я буду один — без друзей, но среди забот. А пока что целую Вас крепко. Ваш Зима. Вере Кузьминичне и всем Вашим — привет. 21 22/VIII Милый Друг! Письмо мое дожидалось «результатов», но, не дождавшись, отправляется к Вам без оных. Преследую ускользающую Москву телефонными звонками, но она отвечает — «занято», «завтра», «позвоните через недельку» и т. д. С ЗИФ’ом дело затягивается, в виду нового отъезда Нарбута, при том рукопись оказывается принятой «условно» (что они хотят с нею делать, пока не знаю), а книга, если выйдет, то с предисловием, в котором меня, вероятно, здорово разругают*. Пусть. Цензура отложила свой ответ (это уже пишу о «Никит<инских> Суб<ботниках>»)* на неделю — послезавтра истекает срок. 51
Переписка Сигизмунда Кржижановского иАнныБовшек Реально только одно достижение: кажется, «Новь» возвращает мне «Неуют». Сказочно! Москва сейчас будто обмелела — почти никого из знакомых, — но погода ничего себе, терпимая. Первые дни после приезда было даже теплее, чем в Крыму. Кстати, провожали меня коктебельцы весьма сердечно, и немало дамских ручек махало вслед моему удаляющемуся автобусу. Вот как! С Даннами, приехавшими 14-го, накануне моего отъезда, видались мало и суматошно, но по очень хорошему. Вам, Нета, приветы от них и Волошиных. С Серг<еем> Дмитр<иевичем> много успели проговорить всяких тем. Он бодр, помолодел; написал очень интересную вещь «Повесть о черном Маголе»*. Я же не пишу и не собираюсь скоро браться за это дело, над бровями у меня ничего не прыгает, но — рано или поздно — я заставлю краснонововцев попрыгать. С Евдоксией Федоровной* виделись мельком (она собиралась в театр «Кабуки»)*. Хорошо то (с моей эгоистической точки), что она на поправку уезжает не на Кавказ, как предполагалось, а всего лишь в подмосковную, так что работа издательства не прервется. В общем, впечатление такое, что никто меня в Москве особенно не ждал, кроме клопов, жадно бросившихся из всех щелей мне навстречу. Но и их я смертельно разочаровал: вместо ответного чувства им был предложен кипяток. Ну, пока что прощайте, моя маленькая. Боюсь, что у меня не наберется в ближайшие дни радостей даже на 5-6 телеграммных слов. А «бросать» в Вас возможными неудачами, пожалуй, незачем. Поправляйтесь изо всех сил и приезжайте. Целую крепко. Зима. 52
Письма Сигизмунда 1929 22 11/VII Милая-милая Неточка! Жизнь моя сейчас продолжает приобретать все более и более изматывающий характер. Похороны Ку- бася (привезли его только 4 июля) израсходовали меня — в той или иной мере — не только морально. Гробовые хлопоты еще не вполне закончены и сейчас. По линии вытряхивания монет из кино тоже дело обстоит довольно скверно: сам себя я растряс — из последних сил настрочил УЛ печ<атных> листа, а теперь оказывается, что надо делать все сначала. Сначала так сначала, но откуда взять сил и времени? Внешне я не протестую, соглашаюсь писать «по Протазанову»*, но внутренне во мне все кипит, и я близок к тому, чтобы вообще послать их всех к черту. Тем более что никакого реального плана у Протаз<анова> нет, а так, кой- какие обрывочки, которые ему кажутся, разумеется, ценнее моего стройного темоведения. Сейчас я прохожу через самое скверное: не могу еще преодолеть отвращение к вдруг опостылевшей работе + болит сильно зуб + растрепавшиеся нервы, заключив союз с клопами, не дают спать по ночам. Но это надо из себя вырвать — и зуб, и отвращение... Я, маленькая, уж не знаю отчего, устал, — настолько, что вот и сейчас перо как-то вяло путается в строчках, вместо того чтобы все толком и подряд. 9-го, проездом через Москву на Кавказ, приходил ко мне на службу Анат<олий> Конст<антинович> (с Еле¬ 53
Переписка Сигизмунда Кржижановского иАнныБовшек н<ой> Ник<олаевной> и Людм<илой> Ник<олаевной> — зачем этот багаж?)*. Серг<ей> Дмитр<иевич> завтра уезжает на Север; а я должен торчать над какими-то дурацкими кадрами и гранками и не знаю даже, удастся ли мне без задержек, к 1 авг<уста>, выпрыгнуть из этой чепухи. Не сердитесь, Неточна, на эти капризные и злющие полстраницы — но надо же мне хоть как-нибудь, хоть двумя-тремя каплями чернил, отреагировать на ситуацию (у Вас на этот предмет имеются под ресницами другие капли). Двадцать дней, разделяющих нас, будут мне казаться ужасно длинными, хотя «Межрабпом-Фильм» и взял на себя труд не давать мне скучать. Расскажите подробнее о словарях, о словомете (то есть Софье Захаровне), о новых знакомствах, погоде. Но, прежде всего, о работе над репертуаром — начали или еще отдыхаете. То, что две комнаты с верандой сплющились в одну, — огорчает меня, хотя у меня и было желание испытать — в течение хотя бы месяца, — что это такое за штука: занимать «квартиру», пусть крохотную, но квартиру. Пожелайте мне, хоть кой-как, хоть на три с минусом, сдать свой экзамен. А и провалюсь — не беда. Целую крепко в губы и другие дорогие места. Зима. 23 15/VII Друг мой Неточна! В Вашем втором письме Вы так жалостливо пишете о влиянии моих писем и, особенно, отсутствия их на Ваше самочувствие, что я спешу написать, нет — 54
Письма Сигизмунда прописать Вам несколько строк, которые прошу рассматривать как рецепт. Прежде всего старайтесь поменьше обо мне думать: «по одной капле через сутки», — я, вот, попробовал было думать о Вас, отходя ко сну, и сна не получилось, попробовал Вас мысленно голубить и ласкать утром — по пробуждении, — в результате опоздал на службу, и глаза у меня были «томные» и в свинцовом обводе, хотя я ничего и не строю... если не считать проклятущего сценария, который скорее разваливается, чем складывается. В течение трех дней пытаюсь настроиться на протазановский лад, написал, перечеркнув все старое, всего лишь Уг печ<атных> листа, да и то плохо: с некоторой даже веселостью жду «трагической развязки» — не в сценарии, а... со сценарием. В дальнейшем от этих кинолюдей надо подальше. Пока я работал, как скаженный, над сколачиванием кадров, они тиснули в газете: «реж<иссер> Протазанов работает над составлением сценария «Праздник Йоргена». И всё. В ответ на вполне корректное письмо Серг<ея> Дм<итриевича>, просившего выяснить, состоит ли он консультантом М<ежрабком>-фильма или нет, они по-хамски ничего не ответили (т<аким> о<бразом> наши надежды на ежемесячный приработок кракнули). Только позавчера закончил (как будто бы) по- слепохоронные хлопоты: поставил урну в колумбарий (при Крематории), приладил дощечку и пр<очее>. Одним словом, развлекаюсь на все лады. Не столько «дела для», а чтобы отвлечься, позвонил в ЗИФ Черняку*: завтра предстоит разговор о «Том Т]ретьем»*, — он не даст, конечно, матерьяльн<ых> результатов, но хоть на час-другой переведет мои мысли на литературу. Хотя мысли и сами — без спросу — лезут именно сюда: вчера перед диктантом просидел часа полтора в кафе и вместо того, чтобы готовиться к сцени- 55
Переписка Сигизмунда Кржижановского иАнныБовшек рованию, обдумывал новые куски моей «Поэмы в рубленой прозе»*, что очень скверно сказалось на диктанте. Зубная боль, мучившая меня двое суток, утихла, но жара такая, что самая легкая работа кажется трудной. Ну, милый Нетусь, целую Вас в губки, в груди, в шею, в плечи — Вы оцелованы вся Зимой. P. S. При сем прилагаю я десять поклонов: можете их раздать по своему усмотрению. 24 24/VII Миленько-маленький-миленький Нетусь! Пишу всего лишь несколько слов — чтобы подравняться в числе писем (3 против 3-х), а также и потому что хочется (очень!), хоть «в письме увидеться». Положение мое продолжает оставаться пиковым, и я никак не могу перевести игру в другую масть. Мне иногда до смерти хочется затопать ногами на ки- ноков и крикнуть «не хочу-у», но мы, увы, не в детской, а во взрослом серьезном мире, и договор не игрушка, которую можно выбросить, когда она надоест. Volens-nolens пришлось отложить отпуск на 3-4 дня: рассчитываю приехать к Вам 4-го августа утром (если произойдут изменения, напишу или телеграфирую). Последние дни, желая форсировать сценарий (чтоб ему ни дна, ни покрышки, — впрочем, он и сам по себе без сюжетного дна и идеологической покрышки), бросил пить — голова, действительно, посвежела, «но возу»... точнее — воз еле шевелит спицами. Подумать только, за этот месяц я написал более 56
Письма Сигизмунда 6 печ<атных> лист<ов> этой дряни (последнее слово я не согласен закавычивать — пусть платят червонцами, без всяких аллегорий!). Пробую в последние дни — как и Вы — рассеять себя встречами с людьми. Мало, знаете, помогает: Георгий Аркадьевич, как и я, — одиночествующий без своей Нины Леонтьевны* (она в Коктебеле), до трогательности милый... каталог*; Ланн занят своими болезнями и переводами; был в редакции у Черняка — на двухчасовые его восхищения моим пером нельзя купить дюжины обыкновенных, дешевых, из штампованной стали перьев; приходил Машбиц-Веров*, предлагал дать что-нибудь для «Октября» — я было обещал, потом раздумал... скучный это танец — кадриль. А по ночам, Неточка, я просыпаюсь (все чаще и чаще это случается) от ощущения Вас — вытягиваю руки за 100 верст — ласкаю Ваши плечи, груди, все. Это все-таки будет, не так ли, маленькая? Мы будем жить всемером: две души + два тела + три словаря. Как хочется отдыхать... работой! Ну, вот, поцелуйте меня. А теперь — и письмо и себя — по конвертам: особенно глух и прочно заклеен мой конверт, никак из него не выберешься. Будьте терпеливы, мой добрый друг. Ваш Зима. 1931 25 19/VII Милая Неточка! «Во первых строках моего письма» сообщаю, что я уже начал — так, краем сердца — скучать по Вас. 57
Переписка Сигизмунда Кржижановского иАнныБовшек Единственное, что заслоняет меня от нудной пропыленной московской жизни, это работа: денно — корплю на службе, нощно — над итальянскими вокабулами и пр<очим> (надеюсь к отпуску сильно продвинуться в знании языка). Мыслям (в летние месяцы) вход в мою голову строго воспрещается, — если какие и протиснутся под темя, немедленно заливаю их водкой. Свой отъезд хочу, по возможности, придвинуть: вероятно, выеду 1-2 авг<уста>, не позже. Свой отшельнический режим на этот остающийся десяток дней думаю смягчить «прогулками к людям». Кстати, приехали Шенгели и приглашали зайти. Не ограничиваясь живыми, собираюсь навестить Толстого в Ясной Поляне — на днях туда едет экскурсия (ага! я раньше). Жаль — испарился Лундберг: хотел расспросить его о кавказских маршрутах и ценах*. Ничего не поделаешь — давайте натыкаться на сюрпризы. В общем, чувствую себя, Нетеныш, бодро и как будто не очень уставшим. Смотрите, встретьте меня круглощекой и загорелой. Пишите. Работа лежит у локтя и ждет. Целую Вас крепко-крепко. Ваш Зима. Привет всем Вашим. 26 25/VII Милый друг Неточка! Только-только вернулся из Ясной Поляны и снова с головой — в работу. Поездка эта была проверкой 58
Письма Сигизмунда моих сил, моей «мобильности», и дала положительный результат: я почти не устал, несмотря на бессонную ночь в вагоне и целоденную беготню. Об этой странной, я бы сказал, Пасмурной Поляне (хотя солнце и светило вовсю) — при встрече*, а сейчас о наших отдохновенческих делах. Я уже подал заявление, прося об отпуске с 1 авг<уста> и буду пытаться достать билет на 31 июля (о результатах сообщу телеграммой). Билеты берите, пожалуй, на пароход-экспресс, так как отпуск мой куц и хотелось бы подольше побыть в Батуми, а с побережьями мы с вами уже более или менее знакомы. Приеду я к Вам, вероятно, задрипанный и отвратный: ботинки отказываются чинить (нет кожи) и сломанный о гусиную кость зуб отказываются лечить (нет времени), — боюсь, поцелуи мои будут щербаты. Затрепан я всячески: службой, заседаниями, комиссиями и, наконец, упрямой работой над итальянским словарем. Как всегда в периоды перенапряжения, бросил на время пить (как хорошо иметь в запасе дурные привычки — есть от чего отказываться) и, освободив мозг от балласта, не снижаю лёта. Ну, ничего, еще несколько дней сутолоки и потом, — может быть, отдых. Может быть. Жаль, что денег у нас будет небогато, но будем по одежке «протягивать ножки», пока окончательно их не протянем. Арбат накатывают асфальтом, выравнивая мне путь к вокзалу. Ну, миленькая, целую Вас крепко, будьте умницей, как всегда, и только в одном не будьте умницей: любите меня, если можно. Ваш Зима. 59
Переписка Сигизмунда Кржижановского и Анны Бовшек 27 28/VII Милый Нетеныш! Это письмо будет состязаться в скорости с телеграммой, которую я только что Вам послал. Выезжаю я 1-го августа пассажирским 9.05 веч<ера> (очевидно, не совсем тот, которым уезжали Вы; на всяк<ий> случай — № поезда 41). Я стопроцентно выполнил Вашу программу- максимум, т<ак> к<ак> пишу уже третье письмо. А от Вас только одно — нехорошо. Поездка в Ясную пробудила во мне путешество- вальческий зуд: теперь я уже планирую нашу сентябрьскую поездку в Углич и т. п. Итак, берите билеты на экспресс Одесса — Ба- тум, помня, что 3-го августа днем я уже буду в Одессе; берите непременно 1-го класса — наши дела несколько поправились, так как Сергей Дмитриевич (сверх моих чаяний) возвратил долг. Будем «кутить». Я уже, собственно, и начал: приехав на Городскую станцию у 9-ти и увидев столпотворение у «жестких» касс, я стал в маленькую «мягкую» очередь — и через 1А часа билет (один из последних!) был у меня в кармане. Разница — в сущности — незначительная, и в будущем так будете поступать и Вы (я уж об этом позабочусь). Работы у меня по-прежнему гибель, чехарда заседаний, визиты к зубному знахарю, какие-то рукописи молодых авторов, выматывающих из меня «мнения» и т. д. Ну, пока прощайте, my little thing*, целую Вас звонко. Ваш Зима. 60
Письма Сигизмунда 1932 28 8/VII Милая Неточна! Только пять дней прошло с тех пор, как паровоз просвистел на мотив «нет — и точка» и увез Вас от меня, а уже скучновато без Вас. Единственный друг человеку в таких случаях — работа. Поэтому деятельно читаю, накупил целую пачку книг об Арктике и т. д., хожу к Ланнам (пока и они не укатили), был у Шенгели и у Звягинцевых, на днях затеваю с Наумом Мих<айловичем>* маленькую экскурсию. На днях бросит меня и редактор нашего журнала* — это прибавит мне работы. Таким образом я постараюсь загонять время, сделать его «худее». Есть, конечно, и другой способ — утопить мириады длинных минут в алкоголе, — но, увы мне, Ваше пожелание (прощальное, помните?) оказалось роковым: в Москве сейчас — по непонятным причинам — совершенно исчезло вино, так что мы, пьянчужки, в полной растерянности. Сейчас, например, по стеклу окна барабанит дождь, а в хрустале моей рюмки засуха. Шенгели — к которому я отправился прямо с вокзала — угостил меня приятным миражом. Якобы вскоре будет издаваться Узбекская энциклопедия*. На предложение «в случае, если бы» и т. д. ответил поспешным согласием принять участие в этом деле. И не раскаиваюсь: во-первых, они не станут спешить реализовывать мое спешное «да»; во-вторых, дело это было бы мне по душе. 61
Переписка Сигизмунда Кржижановского иАнныБовшек От Лундберга пока ни слова. Я тоже не тороплюсь с третьим либретто*. Шторм взялся протежировать мне в делах литературных. Именно: намечается возможность заключить договор на написание биографии Эдисона* (в цвейговском стиле — как инструктирует издательство). Я не отказываюсь от этого. В первый момент я не испытывал ничего, кроме матерьяльной заинтересованности, но сейчас к этому присоединилось ощущение, что... может быть, и литературно у меня эта тема получилась бы не очень провально. Ну, вот — на этом кончается длинная «часть эгоистическая». Теперь поговорим о Вас. Вернее, послушаем Ваши чернила: что-то они мне расскажут. Загорайте, полнейте, вбирайте в себя соленый воздух, прикосновения волн... о, как бы я хотел быть на их месте! Я постараюсь Вам писать аккуратно: знаю, запоздавший грамм бумаги может грабительски отнять у моей Неточки килограммы веса. Целую крепко-крепко. И чувствую ответное прикосновение губ. Зима. 29 16/VII Милая Нетусь! Прежде всего простите, что пишу на каких-то обрезках бумаги, притом запечатанных в глуповатый, как «розовые надежды», конверт. Под руками у меня нет сейчас ничего другого, а заставлять Вас ждать было бы еще хуже. Письмо, друг мой, из двух частей: а) грустной и б) тайно-грустной (или, скажем, сдержанно¬ 62
Письма Сигизмунда грустной). Это заставило долго взвешивать причины: что ж, если причины неустранимы, тогда надо отразить следствия. Вы поехали отдыхать? — Отдыхать. — Как отдыхать? — Отдыхать работой: своей работой от утомляющей чужой. Но если это почему-ли- бо не ладится, если работа и здесь, у своих, натыкается на чужое, то не лучше ли усталости противопоставить «просто отдых» — элементарное ничегонеделание. Это все-таки даст чисто физическое возобновление сил; тридцатисуточное накапливание сна, полусна, четвертьсна и т. д. даст Вам некий запас, который впоследствии Вы разменяете на московские бессонницы и удвоенные яви. А тем временем я Вам подготовлю матерьял. Уже и сейчас прилежно читаю Рабле, вырезал для Неты интересное интервью с Ролланом, которое ей поможет теснее сдружиться с «Кола Брюньоном»*, и даже «Маленькому человеку»*, как он ни мал, кажется, не удастся замести свои букинистические следы: мне, хотя и смутно, но обещали достать нужный сологубовский том. Живу так — ни два, ни полтора, — скорее, пожалуй, «полтора», поскольку прошла только меньшая половина разлуки, и, следовательно, Вы только как бы полувернул ись... Я почти никуда и ни к кому не хожу. Ко мне тоже никто ни ногой. Когда иной раз (это обычно бывает после визитирования людей) ко мне приходит — с ответным визитом — чувство несправедливости, то я притворяюсь, что меня нет дома. От летней жары, — впрочем, не слишком жестокой — спасаюсь чтением книг об Арктике. От Лундберга по-прежнему ни слова, в магазинах по-прежнему ни капли водки: а ведь мозгу необходим хоть какой-то малый % иллюзий. Впрочем, я умею обходиться и без «необходимого». 63
Переписка Сигизмунда Кржижановского иАнныБовшек Поправляйтесь, малыш. Время сейчас нам попутно — оно течет в сторону нашей встречи. Целую Вас странствующим повсюду в пределах Неты неутомимым поцелуем. Зима. Привет Вере Кузьминишне и всем Вашим. 30 25/VII Милый Друг Неточка! Много раз перечитывал Ваше последнее (второе) письмо: такое оно хорошее. Сейчас у меня период — как Вы это называете — «светлой тоски» по Вас. Чтобы не дать тоске переодеться в черный цвет, всячески ей заговариваю зубы: проглатываю книгу за книгой, занимаюсь ремонтом языков, подготовляю кой-какой матерьял для Вас. Наконец, настрочил еще одно либретто для Лунд- берга. Молчание его меня не очень беспокоит. Дело в том, что он (как я узнал от Ланнов) получил еще одну должность — заведующего издательством Курупра*. Я очень надеюсь, что моему курортному сценарию это не может повредить*. Послезавтра Ланны уезжают в Боржом. Перед отъездом Евг<ений> Льв<ович> сильно разболелся — пришлось отложить отъезд. Но несмотря на хворь, он (что с его стороны очень трогательно) написал Горькому письмо о Вашем покорном слуге и, пользуясь встречами Шторма с М. Горьким, передал письмо (вместе с некоторыми рукописями) по назначению*. Таким образом, мой прах опять побеспокоили. Впрочем, я нечувствителен и безразличен в этого рода делах, как всамделишный «прах». 64
Письма Сигизмунда Только что — получас тому — встретил Арго*. Он долго провожал меня, велел Вам передать сердечный привет и требовал, чтобы я приехал в свободный день к нему на дачу. Я охотно согласился. Это будет моя первая загородная поездка в этом сезоне — сижу, как заклятый. В голове у меня, Неточка, толпится целая орава новых тем, но я их гоню прочь: «Местов нет!» Ну, напишите, маленькая, как Вам там — у волн — живется, работается и думается. Жду. Целую крепко и сладко. Зима. Привет Вере Кузьминишне и всем Вашим. 31 4/VIII Милая Неточка! Тороплюсь написать Вам это последнее «пред- встречное» письмо. Надеюсь, оно не намного раньше меня коснется Ваших пальчиков. То, что Вы приедете на три дня раньше, пожалуй, единственная радостная весть, какую я получил за последние недели. Так, вообще, все обстоит благополучно, но в этом «обстоит», в стоячести, в молчании друзей, в оставлении всех моих вопросов (немых и полусловных) без ответов есть нечто раздражающее, желчащее мысль. От моей хорошей созерцательности не осталось и следа. Как ветром свеяло. Вероятно, от какого-нибудь неловкого психического движения я вывихнулся из себя, и теперь все меня как-то раздражает. Служба, от которой я удачно изолировал себя, вдруг вторглась в меня всеми свои¬ 65
Переписка Сигизмунда Кржижановского иАнныБовшек ми унижениями и мелочишками. Притом, вместо того, чтобы реагировать вовне, разряжаться, я реагирую вовнутрь, т. е. отравляю себя совершенно недостойным мыслящего человека вздором. Ну, ничего, еще день-другой и вправлюсь. Ведь не случилось ничего печального, кроме... печали. Значит, прогнать ее, как прогнал «темы» — и все. С Владимиром Васильевичем старался быть — как только мог — радушней и мягче. Но приезд его, увы, совпал с периодом, когда и мой кошелек, и его хозяин были (каждый в своем смысле) пусты. Поэтому не мог его как следует угостить, что еще больше омрачило мое настроение. Вы спрашиваете относительно Пастернака, не слишком ли он интимен для эстрады. Нет, это особая «интимность», вывернутая мехом наружу, а местами даже интимность-прием. Что я для Вас приготовил? Боюсь, что к моменту встречи, вследствие резкого падения работы, удушливой жары и пр<очего>, я не успею сделать все, что хотел. Но, во всяком случае, Вас будет дожидаться Рабле (2 отрывка) «Я жгу Париж»* и текст «Маленького человека» Сологуба. Хотел еще перевести для Вас один маленький рассказ Барбюса*, но — благодаря случайности — книга уехала из Москвы и вернется только недели через три. Ну, Неточка, целую Вас долго. Еще и еще. Прижмитесь ко мне покрепче. Ваш Зима 32 11/IX Милая Неточка, menin altbn qasyq*. 66
Письма Сигизмунда Пишу Вам, не дожидаясь прибытия и устроения в Самарканде, т<ак> к<ак> боюсь, что, если отложить посылку письма на день-два, оно может не застать Вас в Мурманске*. Итак, это единственное письмо, которое нагонит Вас за полярным кругом, с другим Вы встретитесь в Москве. Дорога идет пока хорошо. Поезд настроен исследовательски: он останавливается на каждой станции, полустанке и разъезде. Но ведь и я хочу рассмотреть всё поподробнее и пообстоятельнее. На каждой остановке — шумливый восточный базар. Мы приезжаем — съедаем весь базар — едем до следующего — опять его проглатываем — и так далее до... очевидно, до Самарканда. Моя винная бутылка раскаялась и каждый день наполняется молоком. Съедаю каждый день втрое больше, чем в Москве, а трачу меньше. Так что с этой стороны будьте спокойны. Сейчас — тоже спасибо медлительности поезда — только что вернулся после обстоятельного объезда и обхода Ташкента. 3-4 часов, которыми я располагал, конечно, мало, но как раз накануне в поезде я познакомился с одним знатоком Средней Азии (и с его женой — очень симпатичная пара), который оказался прекрасным чичероне. В первый день в Самарканде я тоже буду под его крылышком — надеюсь, что он — как опытный человек — поможет устроиться... себе, а заодно и мне. Впечатлений так много, Неточка, что я еле успеваю их осмыслять. На знаю, конечно, пока трудно забегать вперед, но кажется, это путешествие принесет мне довольно много матерьяла. Понемногу делаю, пока робкие, попытки заговаривать по-узбекски. Пока что не очень успешно. Начал работать над Барбюсом, но бросил — чувствую, что сейчас нельзя отнимать времени от своего здесь: 67
Переписка Сигизмунда Кржижановского и Анны Бовшек несколько своевременно усвоенных узбекских слов сейчас мне нужнее тома французских измышлений. По прибытии в Самарканд — через день-два — сделаю попытку поехать в Бухару (хотя бы на одни сутки). Ну, маленькая, целую Вас крепко и нежно. Не подморозьте там сердца, смотрите. Ну, прижмитесь ко мне покрепче. Зима. 33 16/1X Милый друг, Неточка! Я уже пятый день как в Самарканде. Очень любопытно. Первый день я метался, стараясь сразу охватить все, а затем понял, что лучше не форсировать неизвестное, а брать его постепенно. Упрямо подучиваю узбекский язык, но опыты восточных конверсаций — обычно — кончаются довольно мизерно. Надежда на помощь (рекомендательн<ые> письма) оказалась обманчивой: адресаты встретили меня не слишком радушно. Приходится все разыскивать самостоятельно. Живу я на экскурбазе, в одной из келий медресе Тилля-Кари (XVII в.). Вначале, когда я занимал старинную гудусру (келию) один, — было удивительно хорошо, но после, когда стали ко мне вселять других туристов, настроение мое сильно понизилось. Но все это пустяки! Завтра вечером собираюсь уехать дня на два в Бухару. Затем вернусь — тоже на день-два — в Самарканд — и тут-то мне предстоит неприятный момент 68
Письма Сигизмунда (точнее, часы, м<ожет> б<ыть>, дни): получение места в обратном поезде. Ну, как-нибудь обойдется. Жизнь здесь — по сравнению с Москвой — довольно дешевая. Питаюсь я хорошо, хотя жара и блуждания мешают пополнеть. Только что вернулся из довольно дальней экскурсии (в одиночку, разумеется) в окрестную деревню и застал у нас во дворе медресе мусульманское богослужение. В голове у меня сейчас не совсем пусто. Особенно по утрам, когда я сижу в чайхане над своей пиалой и разглядываю посетителей и прохожих. Ну, а как Вам ездилось, милая: приготовьтесь к подробному отчету. Целую Вас крепко и жарко-жарко. Жар, чтобы поцелуй, пробыв шесть дней в дороге, все-таки не успел бы остынуть. Ваш Зима. Как только двинусь в обратный путь, с одной из первых же станций пошлю телеграмму о дне приезда. 1933 34 4/VIII ' Милая Неточка, ау, где Вы? Ничем и никак не дотянуться — разве лишь длинными мыслями. Каждый день либо звоню, либо хожу к Вам на Земледельческий*, но ремонт движется более чем мед¬ 69
Переписка Сигизмунда Кржижановского иАнныБовшек ленно. Пока что поставлен калорифер (в 14 батарей, под подоконником). Боюсь, что это будет еще долго тянуться. Два дня тому назад получил, наконец, первые деньги — аванс от Союзфильма* — и начал отъедаться после долгой проголоди. Пить же — наоборот — пью значительно меньше, стараясь заменять водку легким столовым вином. Я понял, что это необходимо, иначе нервы не выдержат и работа кракнет. Часть работы сдал и завтра принимаюсь с утра за диктант основного текста «Гулливера». Помогите мне мыслью издалека. Силенок во мне мало, но я хочу сделать и сделаю хорошо. Вслед за сценарием придется еще день-два поработать над заявкой «Машины времени»* для того же Со- юзкино. Тема им очень понравилась, и они торопят меня зафиксировать ее, чтобы успеть включить в их план. Надеюсь, что к середине августа горячка спадет и я смогу немного передохнуть: буду ездить за город, гулять. Во всяком случае, матерьяльно я уже вышел как будто из тупика и к концу месяца смогу помочь и Вам, милая. Помимо кино, в ближайшие дни предстоит, кстати, пара мелких получек (из «В бой за технику», Academia, куда я сдал уже работу). В Academia я — на ближайшее время — от работы отказался: уж больно нищенски они ее оплачивают. Шум, поднятый Данном, в сущности, был почти что «из- за ничего». Но Данн продолжает держать меня в опале — уклоняется от встреч и, чего я уже от него не ожидал, уклонился от действенной помощи, когда я в его совете и поддержке очень нуждался. Конечно, я в высокой степени это заслужил и принимаю как справедливое наказание, но мне все-таки... больновато. 70
Письма Сигизмунда Зато Левидов с необыкновенным тактом и заботливостью, почти как нянька, хлопочет около меня. Раз в два-три дня я, по его настоянию, захожу к нему, и он всегда находит слова ободрения, а то даже говорит о постороннем, но так, что я ухожу повеселевший и успокоенный. С Лукьян<овым> все по-прежнему. Встретил Юрия Матв<еевича> и обещался, когда основная работа схлынет, приехать к ним на дачу. Непременно это сделаю. Симоновская студия продолжает поддерживать со мной связь* (не далее как вчера был у меня зав. лит. частью театра). На послезавтра назначена читка в тесном режиссерском кругу. Но, поскольку они меня уже два раза обманывали, не уверен, что она состоится. Очень, разумеется, меня обрадовало то, что Вы пишете о хлебе. Ничего, помаленьку жизнь наладится. Обнимаю Вас, другинюшка, и крепко целую. Привет Вашим. Зима. 35 11/VIII Милая Неточка! Сейчас нет еще и 7 утра, а я уже за работой. Впрочем, не торопитесь разжалобиться. Основную свою кино-работу я сдал вчера, и хоть они, конечно, заставят меня переделывать, но в дальнейшем, думаю, будет легко. Сейчас же я кончаю заявку на «Машину времени», разросшуюся у меня почти в либретто (мог бы сейчас — так ясно вижу тему — писать и сценарий) и начинаю диктант статьи для «В бой за технику», черт бы ее побрал! 71
Переписка Сигизмунда Кржижановского иАнныБовшек Нашел прекрасную машинистку: дороговато берет, но зато работать с ней одно удовольствие — схватывает налету. И живет она очень удобно — почти рядом со столовкой Горкома: это обстоятельство заставляет меня каждый день обедать. В дальнейшем, даже вернувшись к Анне Алекс<андровне>, хочу не порывать связи и с этой машинисткой. Поезд о двух паровозах идет быстрее. Работа в Вашей комнате совсем замерла — до 13 авг<уста>. Меня-то это, если хотите, спасло, так как я не знаю, смог ли бы я закончить сценарий в срок, вычитая из работы по несколько часов в день, но вообще-то это нехорошо. Хоть бы они к Вашему приезду убрались вместе со своей грязью. Позавчера заходил ко мне Вл<адимир> ВасСиль- евич>, — если предположения его оказались верными, а решение неизменным, то сейчас он у Вас на Фонтане. Очень рад за него, но значительно меньше радуюсь тому, что он, очевидно, увез с собой мои кооперативную книжку, карточку и пропуск в ЗИФ. Виноват в этом, конечно, я сам — забыл спросить о них, точнее — мы оба забыли об этой прозе проз. 7-го читал свою комедию в студии Симонова. Был весь коллектив (даже художник и музыкант). Успех был подготовлен, но все же превзошел мои ожидания. Хвалили меня и так, и этак. Но из всей кучи хвалений я отобрал в память два высказывания: 1) стихи и проза на одном уровне; 2) каждая, самая маленькая роль в пьесе индивидуализирована и есть роль (помните, что говорил Амаглобели?*). Но деловая сторона откладывается со дня на день. Яхонтов* — в ответ на мой звонок — обещал на другой же день придти и сказал, что переписал кое- что из данного матерьяла. Но в условленный час вместо него пришел какой-то юноша с рукописями и изви¬ 72
Письма Сигизмунда нением: Владимир Николаевич, мол, заболел ангиной и просит свидание отложить. Но самое приятное — к концу: помирился с этой уродиной Данном. Целую долго и крепко. Зима. Привет Вере Кузьминичне и всем Вашим. 36 18/VIII Милая Нетусь! Сейчас раннее утро. Через полчаса отправляюсь вместе с Леонидом Львовичем на Истру. Сегодня у меня вторая передышка. Работаю, как лошадь. Хорошо и весело. Решил поставить рекорд: в месяц 6 печ<атных> листов. После либретто «Машины времени» отдиктовал и сдал большую статью для «В бой за технику»*, написал проспект «Литер<атурного> пейзажа»* и кончил (очень четко и точно) «Серый фетр»*. Берусь за Шекспира*. В работу мою вторглась смешная болезнь. Третьего дня встал утром, протянул руку к платью, а она у меня, глупая, упала, как плеть. Пошел к моему лейб-медику Софье Павловне. Оказывается, ущемление локтевого нерва, того самого nervus radialis, в который вгрызся мой локтекус*. Так тема отомстила автору: мы квиты. Сейчас постепенно рука приходит в нормальное состояние, а то было трудновато на одноруком положении. Попросите Владимира Васильевича все-таки выслать мне карточку и пропуск: я остался на август и сентябрь без сахару к чаю. С пьесой обстоит так. Когда Симоновская студия обратилась в Гос<ударственную> Оперетту*, там зары¬ 73
Переписка Сигизмунда Кржижановского иАнныБовшек чали и сказали, что сами хотят ставить. Я сунулся было идти объясняться, но Симонов меня удержал: сейчас он уехал дней на десять и в начале сентября займется этим делом сам. Был несколько дней тому назад (первая передышка) у Соколовых на даче*. Очень хорошо отдохнул. С кино дело — как полагается — тянется, денег почти не платят, но одного я все-таки добился — я их «отравил»: им ужасно как не хочется признать мое авторство, но к старому варианту вернуться им тоже нельзя. Посмотрим. Ну, маленькая моя, обрываю, а то опоздаю на поезд. Целую Вас дальним-дальним поцелуем. Пишите все о себе. Ваш Зима. Привет Вере Кузьминичне и всем Вашим. 37 24/VIII Милый друг Неточка! Не знаю, последнее ли это или предпоследнее письмо: будет зависеть от того, когда Вы выедете. Ваше резко упавшее настроение как раз совпало с моим погрустнением. На день-два бросил даже работу, но затем взял себя в руки и снова вошел в ритм. Надеюсь, и Вы справились с собой. Нельзя давать власти над собой предчувствиям и ожиданиям неприятного; надо копить силы для встречи с ним. Но у меня нет права на поучающий тон: я часто сам позволяю «льзя» одолеть «нельзя». 74
Письма Сигизмунда Но сейчас — по крайней мере — у меня были некоторые основания для минора. Киношники, которым я давно сдал работу, не платят вот уже почти две недели — и я опять вынужден был влезть в долги (правда, небольшие). Комната Ваша ни с места. Боюсь, что так до Вашего приезда ремонт и не будет закончен. Работаю по-прежнему: написал 3 рассказа («Строка петитом», «Состязание певцов», «Серый фетр»)*, проспект «Литературного пейзажа», который отнес вчера в из<дательст>во «Советск<ая> литература»*. Там как будто очень заинтересовались темой. Дня через три получу ответ. Вчера же, увидев, что «В бой за технику» колеблется — печатать или нет статью, — взял ее оттуда и отнес в редакцию ежемесячника «Литературный критик»*. Там, опять-таки, очень благожелательно отнеслись к теме, но — по правде сказать — статья мне не очень-то удалась, и будет справедливо, если они ее возвратят или потребуют переработки. Передо мной выстроились в ряд еще с десяток маленьких рассказов: буду их щелкать один за другим, пока не накопится сб<орник> «Чем люди мертвы»*. Рано встаю и стараюсь распределять время так, чтобы максимально сохранять силы. Каждый выходной день езжу на целый день за город. Вот и сегодня (хотя с погодой что-то не ладится) отправляюсь во второй раз к Соколовым. Прошлая поездка с Леонидом Львовичем была очень удачной. Шенгели получил новую службу — редактора восточной секции в ГИХЛ’е. Рекомендовал меня как «переводчика» (горе мне!) с узбекского. А я вполовину забыл то немногое, что знал. Ну, маленькая, будьте умницей и приезжайте скорей: соскучился. 75
Переписка Сигизмунда Кржижановского иАнныБовшек Целую Вас крепко и нежно. Ваш Зима. Рука моя поправляется, хотя и медленновато. Но это пустяк. Приветы — Вере Кузьминишне и всем-всем. 38 30/VIII Милая Нетусь! Только что получил Ваше письмо от 27/VTO. Что ж, если надо еще остаться на несколько дней, разумеется, оставайтесь. Но только воспользуйтесь этими днями, чтобы окончательно допоправиться. Ранние осенние дни особенно полезны организму. Я не стану ныть, что, мол, соскучился и хочу скорей Вас (хотя, признаться по секрету, таки соскучился по Вас: и по женщине, и по другу). Начну с печальной новости: вчера мы хоронили Софья Яковлевну Парнок*. Очень жаль, подлинно жаль человека. В ней было редкостное сочетание: талант и честность. От грустных мыслей стараюсь уходить в работу. Это — единственное лекарство. Написал еще три рассказа — «Окно», «Гулливер ищет работы» и «Невольный переулок» (последний еще не вполне закончен — он довольно длинный)*. В кино мне предлагают писать сценарий из жизни Красной армии*. Для этого придется поехать куда- нибудь в лагеря, чтобы познакомиться с бытом красноармейцев. Получится нечто вроде отпуска, в котором я очень нуждаюсь. Поездку я постараюсь оттянуть на вторую половину сентября. 76
Письма Сигизмунда В «Советской литературе», хотя я туда еще не ходил за ответом, но знаю стороной, моим предложением и автором предложения как будто заинтересовались*. М<ожет> б<ыть>, что-нибудь и выйдет. Лежнев предлагает написать статеечку для ленинградской газеты* — тоже согласен. Надо работать широким фронтом: не здесь, так там добьешься хотя бы малого, но чего-то. «Лит<ературный> критик» предлагает мне переработать статью*, усилив литературную сторону и сжав техническую. Забавно, что в журнале меня приняли за инженера, такие технические «знания» я обнаружил. Пришлось разубеждать. Лодырь-Анатолий* — ни гу-гу. Сегодня пишу ему: надо расшевелить. С деньгами пока перебиваюсь со дня на день, но это ничего. Скоро положение должно перемениться в лучшую сторону. Простите, мастерица моя милая, что не поблагодарил за брюки в прошлом письме. Целую потрудившуюся для меня ручку. Сегодня же зайду к Сераф<име> Ал<ександров- не> и выясню и улажу дело. Несколько времени тому видел афишу: «Парк культ<уры> и отд<ыха>. Цусима. Постановка А. Бов- шек»*. Приятно было встретиться хотя бы с Вашим именем. Целую Вас долго и нежно. Зима. Вере Кузьминишне и всем Вашим искренний привет. 77
Переписка Сигизмунда Кржижановского иАнныБовшек 1934 39 20/VII Милая Неточка! Я задержался на один день с письмом, дожидаясь оформления договора с Театром Пионера*. Вчера мы подписали его, и я получил аванс. Он невелик, но все-таки несколько больше той суммы, на которую я рассчитывал. Если к нему прибавятся деньги, обещанные Анат<олием> К<онстантиновичем>, то этого будет достаточно, чтобы безбедно прожить месяц на Фонтане и сделать небольшую поездку. Но еще одно обязательство: пьесу надо сдать к 15 октября, не знаю, как я управлюсь. Ободряет меня лишь то, что, торопя меня, они и себя самих связали жестким сроком — театр должен поставить «Четвертого дурака»* не позже 1 февр<аля> 35 года. После этого я получаю право отдать «дурака» в любой театр. Живу я, почти не высовывая носа из своей конуры. Перечитываю и пере-перечитываю Шекспира. Надо добиться пианистической беглости — не столько для статьи, сколько для будущего доклада. Видеть людей нет ни малейшего желания. Даже к Миловидовым, точнее, к Борису Михайловичу, с которым мы условились покорпеть над клавиром, никак не могу собраться второй раз. Монтаж Чехова еще не начинал*. Ну, и все в таком роде. Левидов уезжает завтра с группой интуристов в качестве корреспондента «Известий»*: недель на пять. Счастливец: поупражняется в английск<ом> яз<ыке> и увидит много интересного. 78
Письма Сигизмунда Не могу научиться рано вставать, вернее — слишком основательно разучился это делать. А для работы — или хотя бы обдумывания ее — мне нужен очень длинный день. Скорей бы уже оставить эту Москву, смесь из дождей и духоты, и дорваться до моря. Надеюсь, Вы встретите меня уже Аидой. Поскольку я сижу дома, нигде не бываю, то и новостей у меня никаких. И о себе самом — тоже. Целую Вас крепко-крепко. Приветы всем Вашим. Вере Кузьминишне особо. Ваш Зима. 40 22/VII Милый Друг Неточка! Рад, что могу прислать Вам пару неплохих новостей. Конечно, через неделю-месяц все это может перекувырнуться, но пока что... Во-первых, на следующий день после Вашего отъезда, был у меня пристальный разговор с Яхонтовым. Пришел он вместе с женой-художницей*, очень симпатичной особой, приказавшей называть себя «Фиалкой», сидели они у меня часа три-четыре; я прочел несколько отрывков, после чего Яхонт<ов> предложил мне вечер специально из моих вещей. Я дал ему кой-какие мате- рьялы, и дня через два нам предстоит встретиться снова. Второе: получил телеграмму от Херсонского* с просьбой срочно придти на кино-фабрику. Он предложил мне переработку (по форме и по существу) сценария Рошаля* «Новый Гулливер». Сделать это надо очень скоро, т<ак> к<ак> фильм пошел уже в про¬ 79
Переписка Сигизмунда Кржижановского иАнныБовшек изводство. Я согласился, — ведь это самый простой и радикальный выход из полного моего безденежья. Сценарий — по прочтении, — действительно, оказался дребеденью. Через три дня я должен представить план и некоторые стихотворные номера (фильм будет звуковым). Тогда только мне можно будет стучаться в окошечко их кассы. Но самая интересная — третья новость: Симонов, ознакомившись с моей пьесой, заявил, что никому ее не отдаст и что хочет ее ставить, не откладывая дела в дальний ящик. Завтра у нас назначено свидание. Конечно, хотелось бы дать пьесу сразу с двух сцен. Но если придется выбирать, то выбор мой решит... третья. Говорю о Ленинграде*. Ведь сущность выбора в данном случае такова: матерьяльный или художественный успех (точнее — возможность их). При перенесении матерьяльной опоры в Ленинград<ский> театр, я могу себе позволить роскошь отказаться от матерьяльн<ых> преимуществ Оперетты. Пока же что надо выжидать. Во всяком случае, Мих<аил> Юльевич* ходит сейчас с видом именинника, повторяя: «А я говорил!» Херсонский, наоборот, погрустнел и говорит, что внимание мое сосредоточится теперь на театре и кино отойдет на второй план. Но я его успокоил: с пьесой мое авторское дело, собственно, кончено, а с кино еще и не начиналось. На днях читал у новых знакомцев «Катафалаки»; просят в ближайшее время повторить. Частый мой гость — Владимир Васильевич*. Он очень беспокоится об укреплении своего положения в Театре Оперетты (не сегодня-завтра все это определится) — ходит со мной советоваться. Ну, милая Нетусь, пишите о себе все: мне все интересно. Целую Вас крепко-крепко. Зима. 80
Письма Сигизмунда Сердечный привет Вере Кузьминичне и всем Вашим. 41 26/VII Милый Друг! Пишу Вам лишь несколько слов, т<ак> к<ак> новостей у меня мало. Только что вернулся с дачи Василенко*, где провел вчера весь день и ночевал. Мы отобрали с ним ма- терьял для радиомонтажа. Так как заключение договора они переносят на нач<ало> сентября, то торопиться мне некуда и некому растормошить мою лень. Нигде не бываю (Василенко — исключение), мало читаю. Езжу обедать, перед вечером, либо в Центральный Парк (на поплавке), либо в Зоопарк. Сперва пробовал питаться всухомятку, но с этим много возни, да и невкусно. Вернулись Ланны: из поездки Москва — Уфа (по рекам). Я думаю — а уж не предпринять ли и нам с Вами такого рода плавание. Перед началом осенней работы совершенно необходимо отрегулировать нервы. Занимает эта поездка 19 дн<ей>, место в двухместной каюте 1-го класса — 210 <рублей>. Ну, вернется моя Неточка, мы это обсудим. Как у Вас? Надеюсь получить от Вас, милая, еще хотя бы одно письмо. Повторяю: если Вам там спокойно и Вы поправляетесь, задержитесь еще. Я же подожду: жизнь научила меня терпению. Ну, целую Вас нежно и крепко. 81
Переписка Сигизмунда Кржижановского иАнныБовшек Сердечный привет мамочке и Вашим. Зима. 42 28/VII Милая Неточка! Четверть часа тому получил одновременно письмо от Вас и открытку от Варвары Александровны — «приходите... вам придется с неделю пожить у нас, т. к. работа ведется медленно и нерегулярно». Поскольку Ваше письмо меня обрадовало — постольку сообщение о недельном исключении из свободы огорчило. Дело в том, что как раз сейчас на меня навалилась работа, которую я при моем теперешнем крайне пониженном тонусе тащу еле-еле, из последних сил. Так, через час мне надо ехать за город на кино-фабрику подписывать договор (крайне для меня невыгодный, но который я принимаю, чтобы физически спасти себя), послезавтра надо окончить и отнести правку для «Academia» и т. п. Конечно, завтра с утра я отправлюсь в Земледельческий и надеюсь удачно сочетать работу сторожа и литератора. И все это пустяки, о которых не стоило бы и писать, если б не крайне расстроенная нервная система, которая иногда совершенно выходит из повиновения. Вот вчера, например. Я, стегая свой усталый мозг, как ломовую клячу, заставил его в течение 2-3 дней придумать целых 2 варианта «Гулливера», которые и изложил в Союзкино, представив ряд мате- рьялов. Они слушали с раскрытыми ртами, признали, что я распрямил тему во весь ее рост, что это перекрывает их сценарий, над которым работало несколько 82
Письма Сигизмунда человек в течение 10 месяцев, но... т<ак> к<ак> старый сценарий уже в производстве, типажи и декорации готовы, то мне придется вернуться к первоначальному сценарию, углубляя и утончая его моими образами и словостроем. Я еле удержался, чтобы не сказать, что за тему о «Гулливере» не следовало браться... лилипутам, но что-то вроде этого — достаточно резкое — сказал. А после этого смирился и принял трудные условия. Яхонтов, о котором писал Вам в первом письме, куда-то запропастился (м<ожет> б<ыть>, раздумал). От Анат<олия> Конст<антиновича> ни слова. Ланна не видел ни разу. Только Левидов — спасибо ему — помогает мне пока своим оптимизмом, а вскорости обещает помочь и... деньгами. Вообще, пока я забыл, как они пахнут — эти самые деньги, но дня через 2-3 надеюсь получить некую сумму от кино. Думаю, это починит мою психофизику и даст возможность подсобить матерьяльно и Вам. Виделся с Симоновым: говорит, что хочет ставить пьесу во что бы то ни стало в марте-апреле 34 г<ода> (даже если Оперетта не уступит права первенства, готов дублировать), что комедия сделана математически точно — нельзя ни выпустить, ни вставить ни одного, мол, слова — и как раз то, что ему нужно. Был назначен день, когда он, проведя пьесу через худож<ественный> совет, должен был перевести вопрос на чисто-деловую почву, но срок прошел — вести нет. Ну, вот, целую Вас, маленькая Анна. P. S. Не сердитесь на меня за то, что я злой и нехороший. 83
Переписка Сигизмунда Кржижановского иАнныБовшек 43 7ДХ Милая Неточка! Пишу с некоторым запозданием. По приезде — вместо работы — предаюсь лени. Не хочется никуда ни шагу и трудно шевельнуть рукой. Даже путешествие на Земледельческий откладываю со дня на день. Очевидно, я такой человек, что хоть брось... меня. Вместо диктанта читаю турецкий словарь и Бен Джонсона* (в голове строится пьеса «Неистовый Бен»*) — и все-то у меня получается сплошное «вместо». Виделся с Волькенштейнами, Тарловскими, Ле- видовыми. Пока ниоткуда никаких просветов. Правда, Вла- д<имир> Мих<айлович>* говорит о желании Бебутова непременно работать со мной — но мне с этим «папи- льоном» не очень хочется связываться*. Мелькнула было какая-то возможность относительно «Школы конферансье»*, но тотчас же и погасла. Настроение какое-то такое: никакое. Все говорят, что я поправился. Но чувствую, что уже начинаю терять приобретенное — благодаря нелепому образу жизни. У Влад<имира> Васильевича взял только 30 руб- <лей>, немного прихватил у Левидова (тоже половину того, что он предложил). Не знаю, из каких сумм буду отдавать. Надо приниматься за работу, а не то окончательно впаду в ничтожество. Погода в Москве на редкость хороша — ничем не хуже одесской, но я сижу дома. Надо, разумеется, преодолеть инерцию. Уже сегодня утром зеркало дало мне предостерегающий сигнал. Нет охоты писать подробно — ведь скоро мы увидимся. 84
Письма Сигизмунда Поправляйтесь, маленькая, изо всех сил — Москва быстро выкачает из Вас значительную часть поправки. Письмо у меня что-то не вяжется — простите, милая, мою временную бездарность. Как у Вас на Фонтанном высокобережьи? Вижу ясно: пляж, тени в саду, спящего в углу Шарика. Не обижайтесь, что в этот перечень не включены Вы. Дело в том, что Вас я всегда вижу не совсем ясно; в каком-то реяньи. Привет всем Вашим — нет, нашим. Мою глубокую благодарность передайте Вере Кузьминичне. Котику скажите, что некий Кот скребется в мое сердце. Поцелуйте милую Женю. И Володю*. Помимо Володи веселого, привет Вл<адимиру> Ник<олаевичу> Кислому. Обнимите от меня Андрейчика и не забудьте обнять себя. Ваш Зима. 1938 44 14/VII Милый Друг Неточка! Отвечаю через три часа после получения письма. Ответил бы и раньше — если б не необходимость отправиться — вместе с Сергеем Никиф<оровичем>* — в радиокомитет для оформления наших отношений. С этого и начинаю довольно длинный ряд новостей, в общем, хороших. С коллективом Попова*, кот<орый> будет выступать с «Попом и поручиком» в Радио, работа идет 85
Переписка Сигизмунда Кржижановского иАнныБовшек к концу*. Радио на днях обязуется заключить с нами договор, денежно мало выгодный, — но ведь тут дело не в этом. К концу июля мне нужно представить им монтаж пьесы на 55 мин<ут> исполнения. 8/VII читал лекцию о Шекспире Воронежскому т<еат>ру*. Читал с подъемом, очень легко. В результате нечто вроде овации и предстоящее на днях получение гонорара (200 р<ублей>). Пять провинц<иальных> театров затребовали «Попа и п<оручика>»* (в том числе Харьковский). Имел разговор начистоту с Ковбасом о редактировании I-го тома Шекспира*. Назвал все своими именами. И вдруг оказалась странная вещь: 17 сентября 37 года на мою сберкнижку поступила полностью сумма, следуемая мне за работу. Никто меня об этом не известил. А мы-то сколько раз за это время сидели без денег. В общем, я получил довольно много — около 1500 р<ублей>. Таким образом, Ваша сотня пусть спокойно дожидается возвращения своей хозяйки. Зато деньги, в которых я был уверен, — за редактирование однотомника Б. Шоу* — до сих пор не получены. Сегодня отсылаю Литовскому «Мурата» и музко- медию*. Он хочет завтра провести их на заседании Совета театра. Таиров вдруг загорелся желанием возобновить хлопоты об «Онегине». Он снова связался с Прокофьевым*. Боюсь, как бы он мне не напортил, этот несуразный человек. Завадский, вернее, его секретарша, вернули мне, к моей большой радости, две «упакованных» пьесы*. Ну, вот — деловой отчет моей женушке как будто окончен. Уф! Теперь о другом. Через пять минут после того, как Вы уехали, я стал скучать. Искал спасения: спер¬ 86
Письма Сигизмунда ва в лекции — потом в зоопарке — потом в поездке во Влахернское*. Василенки угостили меня великолепным, со льда, квасом и гениальным, с пылу, с жару, Филатовым*. Сперва Владимир Петрович несколько косился на меня, говорил как сквозь стену, но не то третий, не то четвертый мой парадокс заставил его распахнуть двери. Кончилось тем, что он увел меня к себе в комнату и читал свои стихи — робко и взволнованно, как ученик (!?). Взял с меня слово, что я приеду еще и что мы вообще будем видаться. Сердце мое в первые дни после Вашего отъезда вело себя неважно, но Серг<ей> Ив<анович> дал мне микстуру*, которая очень хорошо мне помогает. Вы очень мало, моя радость, пишете о Ваших и ни слова о маме. Почему? На полученные деньги куплю для Вас несколько хозяйственных предметов и несколько книг. Целую горячо. Зима. Сердечный привет маме и всем Вашим. 45 20/V1 Милый Друг Неточка! Вы уехали, а лень осталась. Лучше бы наоборот. Ничего почти не делаю. Единственное извинение — жара. Хотел это второе письмо отправить с Женей*, да она что-то тянет с отъездом. Хожу к Вам каждый день — на мысленное свидание — убираю в комнате, поливаю цветы и целыми часами вспоминаю о первых встречах с Вами. 87
Переписка Сигизмунда Кржижановского иАнныБовшек Событий мало. Да я их и не тороплю. Литовский сообщил, что обе пьесы (Мурат и Поп) ему «очень нравятся» и что он их передал дирекции. Со сборн<иком> Шоу (с получением денег) дело что-то застопорилось — но я и не нажимаю, пока что у меня есть, приедет Серг<ей> Серг<еевич> — он все устроит. Пью микстуру — и самочувствие мое значительно лучше. Стараюсь помогать этому, переходя с водки на красное вино. Это стоит дороже, но здоровье еще дороже. Поскольку получил немного денег, то устроил и запроектировал ряд «дружеских угощений»: сегодня, например, пригласил Наума Михайл<овича> в Эрмитаж на бутылку вина. В ближайшие дни условился об этом же с Мих<аилом> Юльевичем и Павлом Ник<олаевичем>*. Вы не сердитесь? — Ведь я ищу способа избавиться от одиночества. А также и закрепить — пусть очень наивно и примитивно — дружеские связи. Думаю, маленькая, что Вам все-таки надо задержаться в Одессе еще на неделю-другую. Ведь что же это за отдых — каких-то двадцать дней?! А поехать нам вместе вряд ли удастся. Ну, милая, целую Вас страстно. Привет всем Вашим. Ваш Зима. 1940 46 ll/TV Милая Неточка! Среди причин, мешавших мне Вам написать, дело решила одна очень глупая: на почте здесь нет конвертов. 88
Письма Сигизмунда Физически я обставлен здесь очень хорошо: просторная светлая комната, тишина, березки за окном*, регулярная и вкусная пища. Но моральная обстановка для меня тут очень тягостна. Мне об этом не говорят, но ощущают меня как некий призрак, привидение от литературы. Притом ничуть не страшное. Я «являюсь» к чаям и ужинам, затем «рассеиваюсь» за дверью комнаты № 8. Сегодня утром раскрыл Даля и загадал. Вышло: «Ушел завтра — вернулся вчера». Вам не нужно объяснять этого, Неточка. Было и еще другое, что толкало меня бросить свои манатки в чемодан, захлопнуть и его и дверь и уехать в Москву с первым поездом. Но я пересилил себя и заставил остаться. Долго не работалось. Я прятал голову, как страус в песок, в россыпь далевских пословиц. Мешало и то, что комната моя (в отличие от других) отапливается двумя печками: от жары — хотя форточка и днем и ночью была открыта — я положительно задыхался. После долгих просьб я, наконец, добился снижения температуры — и перо мое сразу же зашевелилось. Написал я пока немного, но та легкость, с которой заскользил стих, несколько меня успокоила*. Мне очень совестно перед Танечкой, что я так безучастно и пассивно встретил ее, — но это было как раз в тот день, когда я сам себе стал видеться как привидение. Добрейший Ланн, предвидевший грязь, которая облепит мои ботинки, не предполагал того и тех, кто будет окружать мой мозг. Не звонил Вам, милая, потому что застать Вас труднее трудного, да и не умею я говорить по телефону. 89
Переписка Сигизмунда Кржижановского иАнныБовшек Итак, 15-го, часам к 4-5, буду у Вас. Если Хозяйки не будет дома, пусть она оставит записку, когда Ее ждать. Целую губы, руку и еще раз в губы. Зима. 47 30/V Милая Неточка! Пишу только несколько слов. Извините, что разговор наш по телефону принял такую нелепую форму: разбуженный длинными звонками, я долго не мог понять, чего от меня надо какой-то девушке «Рузе», а когда понял, что это из Рузы*, было уже поздно — Вы положили трубку. Болел, но вылечился 65-часовой абсолютной диетой. Дела поэтому заросли крапивой. Надо ее вырвать (хотя бы и обжигая руки): сейчас отправляюсь по всяким канцеляриям (на сегодня 5 №№). Комнату Вашу держу в полном порядке. Надо бы и себя. Пересылаю 2 письма. Открытку от Тины оставляю — в ней ничего существенного. Старайтесь поправляться и не думать ни о чем — особенно обо мне. Побольше ешьте и гуляйте. Мой привет Лундбургам и Мстиславским (если последние не уехали). Целую крепко — и руку и в губы. Ваш непутевый Зима. 90
Письма Сигизмунда 48 6/VII Милый Друг Неточка! Час тому говорил по телефону с Нин<ой> Ста- н<иславовной>*. Вместо меня приехало к Вам, в Хотьково, вот это письмо, оно лучше меня, поверьте. После последней нашей встречи я понял, что следующую я должен заслужить. А в таком состоянии, как я сейчас, я не стою того, чтобы видеть Вас. На сегодня я все еще полуболен, рожа кислая, голова пустая, сердце пустое, но болит, короче, «0,6 человека»*. К тому же запустил работу — две недели не добавили к «Суворову» ни буквы. Сегодня решил погнать самого себя кнутом к машинистке. Делать нечего. Вас, Неточка, тут, кроме меня, ждут: Денежный перевод (повестка) на 261 р. 64 к. Получить должны Вы, по предъявлении паспорта. Срок получения — один месяц. NB. Вы, м<ожет> б<ыть>, приедете за переводом, прихватите в Хотьково и меня, если я к тому времени превращусь из дроби в единицу. Затем: Письмо от Тины: все хорошо отдыхают, приглашают Вас, Николка и его Галя не то поженились, не то поженятся на днях. Рабинович прислал привет и новый свой адрес: Кропоткинский пер., 19, кв. 14. Таня Левдикова прислала Вам длинное письмо: по счастью, в нем только о том, что она на курсы не приедет, что сестра Станислава получила орден* + лирика. Мужской голос из Клуба Строителей почти застонал, узнав, что Вы вне Москвы, и настоятельно про¬ 91
Переписка Сигизмунда Кржижановского иАнныБовшек сил Вас в первый же приезд зайти к ним, предварительно позвонив. Проклятая бумага! Буквы расползаются. Крепко целую Вас. Ваш Зима. 1942 49 29/Х Милый Друг Неточка! В снах Вы мне не снитесь, а наяву снитесь. За спиной уже половина пути. Сегодня будем в Новосибирске*. Солнце. В вагоне +16. Вчера сверх обеда в ресторане заглотал кусок творогу и кружку молока. Надо бы думать о предстоящих лекциях, о «ст. Суетиха»*, а у меня мысли о другом. Жаль, что так слабо, в научн<ом> отношении, подготовился к поездке. Теории придется «пристраиваться в хвост» опыту. Настроение спокойное. Как только приеду в Иркутск, телефонирую. А Вы, пожалуйста, шлите на адрес Театра (Иркутск) «Ник<олаю> Федор<овичу> Медведеву для С. Д. К.»* Поцелуйте ручку Ольге Ивановне* (ем ее масло — вспоминаю). И свою + целую крепко-крепко. Всегда Ваш Зим-Сибирский. 92
Письма Сигизмунда 50 5/XI Маленькая Неточка! Урываю минуту, чтобы написать Вам. Знаю: будете беспокоиться без писем. Работы здесь выше темени. Дейсмор*, разумеется, не приехал — и я работаю один за двоих и принимаю не две, а пять постановок. Шетет не труд, а чувство ответственности. Но я делаю свое дело четко, не жалея сил. И — еще одно «разумеется» — натыкаюсь на косность, цеховщину и эгоизм. Энергии моей никому и ничему не сломить. Но... брови сжал и зубы стиснул. Об этом всем — по возвращении. Сергея Дмитриевича и Софью Павловну разыскал*, был у них дважды: впечатление сложное: сперва радость, потом... не знаю, как это назвать? Провел уже, за 4 дня, две беседы + две лекции. Условия, в которых читаю, весьма нелегкие. Но я был все время в нерве и не позволял колкам раскручиваться. Бытовая обстановка тоже «не ахти» (например, уже третий день сижу без хлеба — такова «распорядительность» здешнего администратора); ну и черт с ним, с бытом; важно одно — нагрузить свой мозг сибирскими впечатлениями, оставаться во всем и всегда писателем, пополнить свою «копилку образов», уметь отнестись к настоящему, как к прошлому. Письма от Вас пока нет как нет, мой милый Нет?! Дня через два еду дальше, в Улан-удэ. Оттуда — прямо в Москву Боюсь, что к 15-му вернуться не успею, а так, к 19-20-му. Целую крепко-крепко. Зима. 93
Переписка Сигизмунда Кржижановского иАнныБовшек 1945 51 21/III Милая Нетусь! Сижу у моря, в Махачкале*, и жду погоды (она здесь очень переменчива). Еще нетерпеливее жду Вашего письма. Здоров. В Осетии работал неописуемо. И здесь: за четыре-пять дней — пять постановок, три лекции, два собрания, встреча с представителями Совнаркома, драматургами, итоговое собрание и тому подобное. В Осетии — гостеприимство, в Дагестане — сверхгостеприимство. Очень мучает, что не могу разделить куска и бокала с Вами, мой Друг. Обещаю привезти яблок и лимонов (на худой конец). Скучаю. Скучайте и Вы, моя женушка. Постарайтесь выполнить то, о чем просил. Ваш Зима. 1946 52 31/VII Милая Неточка! Чувствую себя, как андалузский бык на арене: бодайся — не бодайся, шпага тореодора сделает свое дело. Решил все-таки бодаться: толкнулся еще в три 94
Письма Сигизмунда редакции (до агро-пропаганды включительно; завтра на очереди «Огонек»); закончил и сдал (30/VII) «Кола»*, развернув рукопись с 56 страниц до 74; трижды ездил в кооперативы, куда и уплыли все деньги — как Ваши, так и мои, — превратившись в муку, сливочное масло, девять банок деликатесных консервов (эту девятку решил не трогать до Вашего возвращения) и пр. Расчет на Лейтеса провалился*: новой работы не дал, а за старую платеж отложен на полмесяца. И все в таком роде. Пришлось идти в Литфонд за новой минимальной ссудой. С сегодняшнего же дня принимаюсь за Фредро и «Раненную Москву»*. М<ожет> б<ыть>, они вытащат из ямы. Никого (почти) не вижу. «Почти» относится к Лундбергу и Аксюку. Аксюк*, бедняга, бьется хуже моего, да еще донимает его язва желудка. Свидания с редакторами не в счет: это встречи автомата с автоматами. И только. Звонила Людмила Борисовна, расспрашивала о Вас, посылает меня снова на посмеяние в Редотдел Академии. Я пойду. Пусть длится мое «Путешествие из Москвы в Москву». Получил для Вас в Камерном 470 р. Приложу все усилия, чтобы произошло не вычитание, а сложение (470+х). У меня (на Вашей территории) никого не бывает. Даже бутылка — очень редкая гостья. Молите, Нетеныш, бога или замбога, чтобы работа моя не прекращалась: это укорачивает время и низменные потребности. Звоню каждый день Владимирову, но вызвонить его не удается: боюсь, как бы он, Шантеклеру подобно, не обиделся на солнце и не стал бы доказывать, что оно сплошь из пятен. Тут я подражаю самооценке «по¬ 95
Переписка Сигизмунда Кржижановского иАнныБовшек эта» С. Васильева*: на днях — в столовке — я слышал, как он рассказывал о своем последнем турне: «Мне говорят „нет билетов даже для генералов“, а я им: генералов у нас тысяча, а поэтов — хороших поэтов — десяток, не больше». Думаю, меньше десятка. Но в кратком их списке не вижу ни фамилии С. Васильева, ни фамилии С. Кржижановского. Питаюсь я пока что очень хорошо. До 1/VIII поглощаю по два обеда в день + сливочное масло, которое выдали в кооперативе на Мало-Остроумной улице* (нет, вру — в Вашей «Рыбе») в значительном количестве и которое все равно начало (жара длится!) таять. Что ж, помогаю ему таять. В письме моем много о съестном, но мало о святом... искусстве. 23/VI был на «Гкбели Надежды»*. Леон<ид> Львович острил, что в постановке Ганшина* сплошная «гибель» и никакой «надежды», но я не согласен с его мнением. Ганшин, присяжный неврастеник, неврастенизи- ровал, конечно, и постановку. Но подлинно даровитые из труппы выпускников все-таки постояли за себя. Вахрушев (директор конторы), Корнеева (его жена) и Ки- сарова (вдовушка-рыбачка) играли прекрасно, как вполне сформировавшиеся актеры. Но я и ждал от них хорошего исполнения. А вот приятно удивил меня Серов, которого я расценивал под цвет его фамилии! Свою маленькую роль бухгалтера он сыграл виртуозно. Ну, Неточка, целую крепко. Поправляйтесь. Ваш Зима. Пересылаю немного сладкого. Хотел добавить пастилок, но они слипаются в одну пастилище. Приедете — расклеивайте. P. S. Приветы: Вере Кузьминичне, Котику, Тине, Володе Довганю и Довганю Младшему.
Письма Анны 1920 1 Милый друг*, я не умею воевать с жизнью и бороться за счастье, но видит Бог, я умею любить и я люблю Вас... Что хотите, то и думайте. Если я этим огорчаю Вас, простите, если Вам радостно, то не бойтесь ни меня, ни жизни... Вверяюсь Вашей чуткости в остальном. Анна Бовшек. 2 18 июня 1923 Мой добрый-добрый, мой хороший друг, бесконечно обрадовалась Вашему письму, беру его с собой к морю, в степь и стараюсь из-за строк видеть Вас. По-видимому, я огорчила Вас своими короткими легкомысленными посланиями, но я живу в разоренной дикой местности: на версту кругом ни чернил, ни пера, ни бумаги. К моему ужасу, «Кубасиада» поглотила все мои бумажные запасы, и я, оставшись без почтовых принадлежностей, почувствовала себя так, как чувствуют себя матросы, убедившись, что 97
Переписка Сигизмунда Кржижановского иАнныБовшек на корабле не осталось ни капли воды для питья. Листы, на которых я пишу сейчас, достались мне почти с такой же трудностью, с какой они достаются выброшенным на необитаемый остров, так что, при Вашем воображении, мой конверт, вероятно, покажется Вам бутылкою! Ну, вот видите, я опять не по существу. Зи- мик, родной, мне надо много, много рассказать Вам. Событий со мной не происходит никаких. В городе не была и не буду до самого отъезда, никого кроме своих не вижу, но оттого, должно быть, что я отдохнула, чувствую себя так, как будто у меня впереди радостная и важная работа, к которой нужно как можно скорей приступить. Первые две недели я ни о чём не думала, было жарко, легко, спокойно и я просто дремала, а сейчас много, много и часто думаю о Вас, думаю неясно, радостно и с благодарностью, думаю о Москве и, конечно, немного нервничаю. Не хочется оторваться от моря и хочется Ваших глаз умных и добрых, хочется Вашего голоса и я, о ужас! летом в мою любимую жарищу считаю дни. Милый, на вокзал не приходите: я, вероятно, буду с Влад<имиром> Васильев<ичем>, но дома у себя будьте: если я приду и Вас не застану, мне будет больно. Выеду 29, и только и только в несчастном случае 31, поезд приходит днём. Одновременно с Вами пишу и Юрию Казимир<овичу>. Если он сейчас не приедет, то я не верю его чувству к Л., пожалуйста, так и скажите ему. О том, что из себя представляет Лидочка и о всех моих беседах с ней расскажу при встрече, так как Вас это, вероятно, не так уж сильно интересует. Юрий Казим<ирович> может устроиться здесь на Ф<онтане>; наши и сама Лидочка ему в этом помогут, так, по крайней мере, мы с нею условились. Хорошо тут, так что я все время думаю о том, что за та* кую красоту и радость можно зимой и пострадать, если суждено за всё платить. Я часто вспоминаю, как Вы, 98
Письма Анны сидя у окна Студии, советовали мне чаще смотреть на Москва-реку, чтобы сохранить радость от неё и для зимы, а я всё время думаю о том, что Вас нет здесь и что Вы-то больше чем кто-либо могли бы насладиться морем и солнцем, и Вам не мешало бы очиститься от московской скверны. Только, милый, здесь надо «хорошо лениться», а я теперь вижу, что ничего не делать и лениться, это тоже трудно, так как я часто не знаю, где кончается беспечная радостная лень и начинается острая, тревожная, страшная тоска. Она здесь усиливается еще и тем, что нигде и никогда я не видела такого контраста между красотой природы и безобразием человеческих дел. Уцелевшие жилища такая редкость, что не развалины, а они вызывают жалость и недоумение. И всё же мне хотелось, чтобы Вы всё это видели, очевидно, в «Узкое» Вам не удалось попасть*: Вы, должно быть, поленились, но, милый, это здесь можно лениться, а там, в Москве, нельзя, и я всё же хотела бы, чтоб Вы побывали там, так как боюсь, что Вам будет нехорошо зимой. Ну, теперь скоро... Будьте здоровы, родной, да хранит Вас Господь Ваша Нета. Если увидите Людмилу Борисовну и Алекс<ея> Никол<аевича>, передавайте привет и скажите, что я ужасно хорошо себя чувствую. Никаких признаков Буцкого, Курбаса или Кунина* нигде нет, — очевидно, что-нибудь у них не выгорело с дачей. Удержите Юрия Казим<ировича>. от телеграмм, впрочем, Вы, кажется, это с успехом уже проделали. Сегодня посылаю и ему письмо, и досаднее всего, что к нему письмо полетит соколом, а к Вам черепаха. Спешную почту я прямо возненавидела, так как она несправедливая. Единственно меня утешает то, что он, вероятно, Вам читает мои письма, и я все же лишний раз общаюсь. На Фон¬ 99
Переписка Сигизмунда Кржижановского иАнныБовшек тан писать можно, письма приносят, но дольше — это, впрочем, ничего. Последнее письмо пошлите не позже 18 июля. Как Узкое? Обнимаю Вас, мой милый друг. Будьте благословенны. А. Бовшек Кончила письмо немилое, начинаю милое. До сих пор Зимик, от Вас ни строчки. Боюсь, что запутала Вас сменой адресов. Знаю, что оставила Вас без денег, и хотела бы знать, как Ваши дела с издательством. Выиграла ли я пари насчёт Шамиссо? Это единственное пари, которое я с удовольствием проиграла бы. Мой добрый, родной, если б Вы знали, как мне хорошо сейчас. Я только всё время думаю, что за такую радость и покой, должно быть, жестоко придётся расплачиваться. Но пусть... Никаких мыслей в голове; солнце сделало меня совсем здоровой и счастливой. Смотрите, родной, Вам предстоит большая работа зимой, так надо будет <нрзб.> его в силе. Представьте моё огорчение, милый, когда я узнала, что теперь на Фонтане нет почты и письма не приносят на дом. Мне всё кажется, что Вы уж написали мне и теперь письмо начнёт странствия. Пишите родной по такому адресу: Одесса Раскидайловская 8 кв. 9. Если нужно, сообщите этот адрес и Юрию Казим<ировичу>. В Люстдорф* по его делу я еще не ездила, так как было сыро после дождя, а я из всех сил лечусь от кашля. Мой новый bean-frere оказался очень добрым, простым легким человеком. Все сообща кормят меня на убой, лечат. Я ничего не делаю, очень разленилась. Обратно выеду в Москву тотчас же после именин обоих сестриных мужей — оба Владимира 28 июля. Боюсь августовского тарифа. Как Ваши денежные дела, как Ваши компаньонки по прогулкам? На всякий случай готовьтесь к пирожным, потому что солнце здесь хорошо работает 100
Письма Анны и пари выиграю, конечно, я. Будьте здоровы и счастливы. А. Бовшек. 3 Милый, родной мой Зимек, как Ваши дела? Мысли о Вас туманят горизонт моего бездумья. Тде Вы были за это время? как Вам дышится и живется? как наши друзья? Что слышно с моим отоплением? У нас здесь на Фонтане всё как будто по-прежнему и вместе не по-прежнему. Пустые дачи... все мысли, дела и надежды сосредоточены на будущих уроках. Напряжение сил огромное, такое, как бывает, когда ставка — жизнь. Я после зимы сразу почувствовала себя ослабевшей и не могу еще собрать себя как следует. Начала работать, но словно сквозь сон... Чувствую, что силы мои восстановятся скоро, потому что, хотя и нашим очень трудно, — питаюсь я всё же регулярнее, чем в Москве, а главное — солнце и море, которые действуют на меня чудесно. Вода теплая, погода ровная, хорошая. Пожалуй, слишком жарко. Боюсь, что не досижу до сентября, так как не хочется быть в тягость, а жизнь невероятно дорога. Пока решила об этом не думать и каждый грамм сил и здоровья копить впрок. Первые дни я очень была потрясена видом мамы, на ней после болезни словно печать обреченности, несомненно, что мысль о возможности рецидива не отпускает её; но сейчас я ли отупела или мамочка -повеселела, но уже и ей, и мне не так страшно. Когда приеду, Зимек, много расскажу об одесских впечатлениях, в письме же не сумею. Очень, очень беспокоюсь о Вас и прошу преодолеть свои трудности и написать мне о себе все и по¬ 101
Переписка Сигизмунда Кржижановского иАнныБовшек скорей. Мой любимый, мой милый, мой добрый друг, целую Вас и нежно, и крепко... Люблю Вас... Ваша Нега. 4 29 июня Сейчас отправляюсь на почту, сдам письма, Ваше и Юрия Василь<евича>, и так как он, увы! Получит свое раньше, то Вы от него и узнаете о страданиях молодого Вертера. С почты прямо на Фонтан к морю. Пока могу доложить Вам, что пульс у меня 84, наполненный и крепкий, температура 36,6, самочувствие превосходное, аппетит зверский, почти такой же, как у нашего общего друга. Кунин в дороге оправдал мои надежды, так как он, так же, как и я, ориентировался на вагон-ре- сторан. Зато Влад<имир> Вас<ильевич> совершенно разбил меня. У него оказалось всё: предусмотрена была подушка, плед, пища, — всё с заранее обдуманным намерением. Это дало ему возможность смотреть на меня с нескрываемым презрением. Я страдала. Но час мести настал, и я гордо с Куниным прошла в вагон-ресторан и даже имела дерзость пригласить и его. Теперь, родной, не хочу терять ни минуты. Прощайте. Горячо целую Вас и благословляю Бога за Вас. Пишите на Фонтан. Нега* 102
Письма Анны 1924 5 Мой милый, милый, добрый друг, сегодня неделя, как я приехала, и первый день, когда я предоставлена самой себе. Все время живу на даче, но как-то не чувствовала ее, так как у мамы окончились занятия, и все время к нам приезжали с прощальными пикниками. Я старалась быть любезной и помогала в хозяйстве, а Вы знаете, как я это люблю... Но сейчас все уехали в город, тихо, радостно, и-я с удовольствием думаю о том, что через несколько часов станет прохладно, я пойду в Люстдорф, море будет слева, степь справа, потом опущу письмо в ящик, и оно пойдет к Вам. Произойдет «смычка» между Москвой и Одессой. Кстати, украинское население очень смущено словом «смычка», т. к. украинский глагол «смыкать» значит «очищать». Были ли Вы у Веры Георгиевны? Что наладилось у Вас? Как денежная сторона? Тревожит меня она; не знаю, на кого или на что надеяться для Вас. Как работается Вам? Мне пока сейчас очень хорошо, живу в состоянии бездумности, бездеятельности и беспечности, но все эти три «без» я себе спокойно разрешаю, потому что летом в Одессе все так живут, так что никто ни видом, ни делом не может послать мне упрека. Одесса понемножку разрушается, но это стало ее особенным состоянием, пока тихо, безмятежно — и прежней кипучей жизни в порту еще по-видимому нескоро суждено возродиться. Мамочка по-прежнему бодра, деятельна и своей неутомимостью приводит меня — лентяйку — в сму¬ 103
Переписка Сигизмунда Кржижановского иАнныБовшек щение, но она одна-единственная бодрствует. На днях приезжает из Харькова Ясенгорка*, у нее опасно болен был Василек* — сейчас поправляется; в Харькове их на службе, конечно, обманули — обещали большую ставку, но получить ее никак не удается; вероятно, им придется вернуться вновь в Одессу совсем... Милый, родной, думаете ли Вы обо мне? Скоро ли начнете скучать? Состояние, в котором я Вас оставила, мне не совсем понятно было... Когда я раздумываю о нем, меня поддерживает вера в Вашу жизнеспособность и упрямство. Вы можете, конечно, и даже должны обрушиться на меня. В самом деле, себе я разрешаю и бездумность, и безделие, а когда к Вам приходит такая полоса, я многозначительно начинаю почесывать затылок и обсуждать вопрос: «да что же это?»... Простите, родной, каждый лучше угадывает, что ему нужно. Милый, любимый, родной, обнимаю Вас. Будьте благословенны. Ваша Нета. Одесса. Болын<ой> Фонтан. Станция Ковалевская. Дача Бовшек. Анне Гавр<иловне> Бовшек. 6 14 июня 1924 Зимик, Зимик, нехорошо так долго молчать. Я очень хорошо знаю состояние, когда не пишется, но и тут можно как-то овладеть собой. Я понимаю, что Вам нечего беспокоиться обо мне, но письмо мне нужно не ради меня, т. е. я хочу знать о Вас, а не о себе. Остались Вы и без денег, и без работы. И, конечно, меня точит мысль о Вас. Солнце, море и все вокруг так 104
Письма Анны же чудесны, как в прошлом году, но какой-то легкости, какая была в прошлом году, нет, — быть может, я обнаглела и не так страстно ощущаю природу и отдых, а быть может, что-нибудь предощущаю... хотя нет — и тревоги нет... сказала бы, совсем живу бездумно, если бы не думала о Вас... Вчера ходили с компанией гулять далеко-далеко, на обратном пути зашли в Люст- дорф выпить пива... вдруг за соседним столиком Ценин* с какой-то дамой... что он делает в Люстдорфе, не поняла; он что-то болтал о рыбном промысле, будто поселился на берегу, как рыбак, в шалаше, и стал ловить рыбу с кем-то в компании, потом будто их разогнали, и так кончилась его трудовая жизнь. В качестве нетрудового элемента он по-видимому чувствует себя тоже хорошо, толст и весел. Кстати, каково теперь Ваше отношение к пивному производству и не вызовет ли хоть это воспоминание о столь любимом Вами предмете маленькую улыбку на Вашем лице, пока все еще неподвижном и равнодушном. Нет? Ну, пойдем дальше. Очень, очень прошу Вас повидать Веру Георгиевну и вручить ей мое послание к ней. Дело в том, что я знаю ее адрес, но не помню точно окончания фамилии и боюсь быть невежливой; ей, пожалуйста, этого не говорите; в своем письме к ней я ссылаюсь на незнание точного адреса, и этой причиной объясняю запоздание моего письма. Что слышно нового в политике? Какие новые законы и декреты? К нам ничего не попадает, а если попадает, то в виде слухов, а Вы знаете, что их количество обратно пропорционально достоверности. Есть ли известия от Юрия Казимир<овича>? Непременно навещу Лидию Алекс<андровну> и хочу на обратном пути в Москву навестить киевлян. На днях напишу письмо Анатолию Конст<антиновичу> и Евгению Михайл<овичу>*, чтобы предварить о наез¬ 105
Переписка Сигизмунда Кржижановского иАнныБовшек де и выяснить, у кого удобнее будет остановиться. Родной, если у Вас серьезная причина молчания, тогда, детко, я всей душой принимаю ее, а если просто так, — тогда не надо... Будьте здоровы, радостны и благословенны. Ваша Нета. 7 Мой добрый-добрый, милый друг, кажется, Вы не получили одного из моих писем: оно не более ценное, чем другие, но в него было вложено письмо к Вере Георгиевне. Я немного смущена, так как обещала ей написать. Впрочем, это легко поправить. Итак, между мною и Вами осталось 3 недели: и радостно, и больно... В Москве я буду либо 24, либо 26 утром. В Киеве остановлюсь на 2-3 дня... Ваше сообщение о гонораре, наконец-то полученном, меня успокоило и прибавило мне на 10 ф<унтов> веселости, так что я сейчас не решилась бы взвешиваться при посторонних: непосвященные истолковали бы мой значительный вес обидно для моего женского достоинства. Ах, если б не пивные!!! Они иногда приходят мне в голову, а Вам попадаются навстречу... Что слышно о тех, кто гастролирует в Новгороде-Се- верском*, горят или блистают? От Екатерины Михайловны* получила письмо — узнала, что они, к сожалению, не могут приехать и хотят попытаться снарядить Леон<ида> Льв<овича> в Крым. Впрочем, Вы все это знаете лучше меня. Если «Жизнь» не прекратит своего существования* и Ваша статья будет напечатана, пошлите Полонской номер. Это будет первая Кагзаксукова <?> ра¬ 106
Письма Анны дость. А говорят «лиха беда начало». Как видите, во мне как в истинной женщине сидит начало мести. Несколько дней тому назад приехал сюда Владимир Никол<аевич> Твердохлебов*. Он поселился недалеко от нас вместе со своим товарищем, проф<ес- сором> Зайцевым*. Меня это очень обрадовало, так как мы по вечерам гуляем в степи и болтаем о всех новостях в мире «Верхнем», «Нижнем» и «Здешнем». Столь учеными беседами я стараюсь пополнить пробелы в моем социальном образовании. На днях читала очень хорошую книгу Конрада Берковичи*: «Дочь укротителя». Это томик рассказов из цыганской жизни в Румынии. Автор — еврей, но пишет по-английски. Рассказы определенно хороши, если попадутся Вам, прочтите. Милый, родной, теперь уже скоро увидимся. Женечка и Владимир Васильевич* приехали 3 дня тому назад из Харькова, просят передать Вам привет. Ребенок их страшно исхудал, очень бледненький, но выскочил благополучно. Моя тревога о нем тоже рассеялась, так что мне совсем-совсем хорошо. Хочу, чтобы и вам было хорошо. Будьте счастливы, родной. Ваша Нета. 1925 8 Мой милый, милый, мой добрый друг, из того, что я пишу Вам, Вы можете смело умозаключить, что со мной не произошло никакой катастрофы в доро¬ 107
Переписка Сигизмунда Кржижановского иАнныБовшек ге. От Киева до Одессы становилось все холодней, так что на Фонтане меня встретила совсем суровая погода. Солнце сконфуженное и запрятавшееся в тучи: для Вас, как видите, совсем не опасно. Правда, оно смелеет с каждым днем и начинает греть понемногу. Вчера я уже купалась и делала вид, что лежу на солнце, но загара не произошло. В доме у нас все благополучно: настроение у всех радостное, Володя на службе, и я до сих пор не видела его, он приезжает только в субботу. Сейчас материальные дела наших неплохи, но зимняя кампания у них была настолько тяжелой, в смысле безденежья, что они чинят старые прорехи. Если Вам удастся получить мои деньги (только ради Бога не хлопочите о них больше, чем мы договорились), то пришлите на мое имя переводом. Деньги приносят на дом и паспорта не спрашивают. Оказалось, что удостоверения у всех просрочены, так что мы все одинаково грешны, но это не играет роли. С моими подарками произошло много недоразумений, всех насмешивших, но я расскажу о них по приезде. Меня мучит то, что самый благополучный из периодов моей жизни каждого года совпадает с Вашим самым неблагополучным, и моя беспомощность в этом вопросе меня убивает. Детко мое ненаглядное, любимый мой, черкните мне скорее, что слышно у Вас. Знаю, что ничего хорошего не предвиделось, но ведь спасение от клещей всегда у нас с Вами нежданное и не с той стороны, где хлопотали. Как Ваша работа? Целую Вас, мой добрый, мой любимый, и жду вестей. Ваша Нета. 108
Письма Анны 9 22 июля 1925 г. Зимочка, милый, разве можно так волновать меня! Если я пишу редко, это дурно, правда, но это не может Вас тревожить, потому что я у родных, меня греет солнце, моет волна и питают близкие мои. Событий никаких — ни больших радостей, ни больших тревог... А Вы, милый, в других обстоятельствах. Знаю наперед, что тяжелых, и для меня весь вопрос в степени тяжести. При моем подлом воображении, мне нетрудно представить себе разные виды опасностей, осложнений и затруднений Ваших. Если Вы не пишете, потому что сил нет собраться, — это еще понятно, но если Вы таким образом хотите уберечь меня от огорчений — это плохая тактика. Мы всегда и всем делились, чем могли. Детко мое родное, мне всё снилось сегодня ночью, что Вам плохо, что Вы ужасно выглядите, а потом снилось, что я Вас потеряла — не знаю, как, во сне это было непонятно, но я чувствовала только, что Вас как-то нет у меня и что тяжесть какой-то невероятной потери мучит меня. Потом я искала Вас в каком-то невероятно большом доме с множеством лифтов, и беда была в том, что я не знала, в какой Вы квартире, наконец, в большом вестибюле натолкнулась на Вас, и Вы странно мне обрадовались, но были бледны и изнурены. Фуй! Милый, во сне являетесь, а наяву — хоть бы строчку... Как вырешился вопрос о корректуре? Что Лундберг? Какие статьи Вы написали для журналов?* О душевном и матерьяльном состоянии немедленно дайте отчет! О себе писать нечего: всё в порядке, приеду — увидите... Несколько дней пробыла у нас Анна Федоровна, недельки через две уезжает снова в Рим, на 109
Переписка Сигизмунда Кржижановского и Анны Бовшек прежнее место, просила передать Вам привет. Муж Лидии Алекс<андровны> Вырлан <?> погиб в марте месяце, говорят, кончил самоубийством, потому что тело нашли в море, следов ограбления не было. Я не видела ее, в Люстдорфе она по-видимому не живет, так как ставни ее мезонина всегда закрыты. Увидеться бы хотелось, но брать на себя инициативу встречи... не знаю, что-то меня удерживает, а я себе верю... должно быть, нечаянно свидимся... Милый, родной, солнышко мое, храни Вас Бог, целую вас крепко. Пишите мне. Ваша Нета. 10 2 августа 1925 г. Родной мой, я получила оба Ваши письма; только первое с очень большим запозданием. Судя по штемпелям, оно шло 10 дней, тогда как второе добралось в 3 дня. Ваше пари я, конечно, принимаю, но на этот раз счастлива была бы вдвойне, проиграв его, так как мало того, что увидела бы Вас, но еще показала бы Вам Фонтан и всех моих близких! Ах, милый, это была бы такая радость, каких в жизни почти не бывает. Несколько успокоилась насчет Ваших материальных испытаний... Фотогения меня смешит*, она, как неродившаяся душа у Метерлинка*, непременно хочет родиться... Ну что ж, по моей теории «сильного желания», она, очевидно, родится. Видели ли Вы Веру Георгиевну, и что слышно о Борисе Николаевиче?* Уехали ли Северцовы за границу? Анна Федоровна уезжает 13 августа пароходом, я провожаю ее с большой грустью, так как теперь уже 110
Письма Анны не знаю, увидимся ли? Она гостила у нас на даче, и все наши к ней еще больше привязались. Милый, к Суслову не ходите больше. Я постараюсь получить деньги по приезде и тогда рассчитаюсь с нашими. Этот вопрос меня не тяготит. Если у Вас хоть капельку будет затруднений в деньгах, то тоже не высылайте. На дорогу я использую деньги сестры моей, приготовленные ею для покупки материи в Москве. Ах, милый, зачем Вы меня смутили этим «пари», знаю, что Вы меня дразните, но мне всё представляется Ваш силуэт шагающим по Фонтанским обрывам... Нехорошо. Самое чудесное в жизни здесь, на море, что нет никаких желаний, кроме одного, чтоб Вы были близко; но так как я на этом фронте терпела от Вас всегда решительные поражения, то я знала: этих мыслей нельзя пускать в душу. И, в конце концов, привыкаешь к «нельзя»... Ах, Вы! возмутитель! Поправилась я, как обычно, много купаюсь, лежу на солнце. Хозяйство ведем сами в этом году, но это совсем нетрудно, так как наша основная пища — овощи и фрукты. Аппетит волчий, но мы его удовлетворяем — так что страданий никаких. Буду немного черна при встрече, но Вы уж мне простите. Любимый мой, нежный мой, друг мой, обнимаю Вас, целую, до скорой встречи. Ваша Нета. 11 14 августа Очень, очень благодарю Вас, мой родной, мой добрый друг, за деньги и за письмо. Хоть тон Ваших 111
Переписка Сигизмунда Кржижановского иАнныБовшек посланий довольно бодр, но боюсь, не пробили ли Вы у себя брешь в Ваших финансах. Но так как теперь мы уже скоро увидимся, то я смогу произвести на месте точное расследование, берегитесь: «иду на вы!» Думаю я выехать 28-го, в пятницу, значит, в воскресенье, 30-го буду в Москве. Наши удерживают меня дольше, но я решила 27 августа проводить Анну Федоровну (она к этому пароходу не поспела), а на следующий день отправить себя. Если что-нибудь изменится, я, конечно, сообщу. Чувствую, что я, как говорится, одной ногой уже, если не в Москве, то на вокзале. Такому ощущению способствует и резко изменившаяся погода. Только-только <было> тепло, а ветер уже гонит перед собой желтые листья, забирается в трубы и подымает на море волны. Не рискую купаться: вода теплее воздуха. Я с жадностью хватаюсь за последние лучи солнца и голубые куски неба. Говорят, что такая погода бывает здесь только в конце сентября, в начале октября. Ваш соперник — солнце — совсем бессилен, он не удержал бы меня и двух дней, если б ему не помогали все наши. Когда я думаю о Москве, я чувствую большую, большую радость от встречи с Вами и в то же время знаю, что попаду в тучу мелких забот, которые кусают меня, как комары или москиты... Ну, что же, за все надо платить!.. Прощай фонтанское солнце! свети московское!!! (чтоб было легче московскому, я поставила три восклицательных знака за ним). Перед отъездом обещала почитать нашим, кстати, тут и Влад<имир> Ник<олаевич> Твердохлебов. Думаю читать Лескова*. Один вечер из стихов я уж устраивала им, так как-то сам собою вышел, очень понравился им. Бутыли появляются у нас в этом году реже, так как Володя уже служит и приезжает только по воскресеньям, но на прощанье не удержимся, вероятно... 112
Письма Анны Родной мой, добрый, милый, скоро, скоро я буду глядеть Вам в глаза, пилить Вас за разные промахи (это, скажете Вы, уже хуже) и просить о комплиментах. Подумайте, взвесьте и рассудите, так ли все это хорошо!!! Ах, сколько дел в Москве и как не хочется за них браться. Фотогения, чего доброго, еще выживет!!! Впрочем, милое дитя, может быть, вырастет на радость родителям и на утешение отечеству. Ваш опыт сценария меня очень обрадовал*, хотя, с другой стороны, нечем будет Вас укорять. Родной мой, любимый, целую, обнимаю. Будьте здоровы в мое отсутствие и счастливы в моем присутствии. Ваша Нета. 12 25 августа Зимек, милый, через неделю — рука в руке... я буду слышать Ваш голос, волноваться Вашими новостями... Кое-что надеюсь узнать еще здесь. По моим расчетам, сегодня или в понедельник я дощкна еще получить письмо от Вас, т<ак> как из Москвы я еще ничего не получала, и только мое воображение поставляет мне вымышленные известия — то радостные, то мрачные... Еду я, милый, очень доброй, радостной и с запасом сил. Буду в Москве в воскресенье, 2 сентября. На перроне Вы, вероятно, увидите Владим<ира> ВасСилье- вича>, так как Женя выезжает тем же поездом. Билеты уже заказаны, но если что-либо изменится, я протелеграфирую Вам. Что касается денег, то мне пришлось из
Переписка Сигизмунда Кржижановского иАнныБовшек заплатить за свое жилье, так что на дорогу я пока взяла из дому, с тем чтобы на эти деньги сделать в Москве покупки или выслать их оттуда. Не писала Вам об этом, потому что такая комбинация менее хлопотна и удобна для «августа». Волнуюсь перед отъездом, как школьница... Но это всякий раз, когда мне приходится надолго расставаться с морем. Одесса на этот раз была мне особенно дорога, и я думаю — исключительно потому, что я перед ней получила для души пищу, и потому, что рассталась с Вами только на месяц. Больше всего я рада душевному равновесию — последние годы оно было самым уязвимым моим местом. Зимек, милый, защитите меня в Москве. Привет моему доброму другу, господину Жилету. Он всегда в трудные минуты находил для меня слова утешения, согревал в ненастные дни и занимал в долгие зимние вечера. Милый, добрый друг — мой привет ему. Надеюсь, Вы не ревнуете к нему? Ведь Вы же сами сознались мне, что и Вы тоже даже летом не можете обойтись без Него. Ну, вот, потом Вы будете уверять, что я письма свои наполняю «чепухой», — а у меня ни одной даже самой маленькой новости, живу, как в Хосте, утром каждый день погружаю тело в морские волны, вечером погружаю душу в сон. А в промежутке иногда думаю о Вас. Ну, милый, пока не настанет воскресенье, получите мой воображаемый поцелуй, причем я позволяю Вам самому придать ему нужную Вам крепость, горя- честь и прочие качества. Ваша Нета. 114
Письма Анны 1926 13 21/III Зимочка, милый, пишу Вам по адресу: На деревню. Дедушке... Мало надежды на то, что Вы получите моё письмо. Но поговорить хочется. Как-то Вы доехали? Ifte остановились, как питаетесь? И что Ваша напарница? У меня после Вашего отъезда совсем упали нервы. Думала: вот когда я много сделаю, все приведу в порядок и собой займусь. На деле вышло не так. Подушка моя единственная мечта и мой единственный собеседник. Виной тому были и очень усилившиеся морозы. Но вот 14 марта подул тёплый ветер, солнце тоже постаралось, и весна заявила о своём прибытии. Правда, она еще ведёт упорную борьбу с зимой: ночью морозы в 16-18 градусов, а днём всё течёт, смеется и бодрит всех нас, усталых и замерзших. Вероятно, у Вас там совсем хорошо. Часто на улицах вижу мимозы и вспоминаю о Вас. Впрочем, я, увы!!! Вспоминаю не только, когда вижу мимозы да голубое небо... Беспокоит меня многое в Вашей поездке, и хоть я рада, что Вы сейчас не в Москве, а на юге, но всё же дни считаю... Вероятно будет 4-я неделя поста, когда Вы вернётесь, а на четвёртой неделе обычно бывает уже хорошо. Бытовые Ваши дела здесь в порядке... но о них Вам лучше и не знать: «довлее же дневи злоба его»...* Я всё лежу и мечтаю о том дне, когда я начну уничтожать все последствия печки; думаю, с какого угла начать и как повести борьбу... Ну, это неинтересно... 115
Переписка Сигизмунда Кржижановского и Анны Бовшек А что интересно? Видеть Вас. Быть с Вами. Даже сердиться на Вас... Ну, милый, все-таки напишите скорей. Может быть, моему письму повезет. Крепко целую Вас. Нета. 14 Мой милый, милый друг, наконец я знаю, где Вы. Моё положение было отчаянным. Я убедилась, что для самой пламенной фантазии необходим реальный отправной пункт. До 15 июня я в своих мечтах распоряжалась Вами довольно удачно; начиная же с этого рокового числа вплоть до 22, когда я получила, наконец, Ваше письмо с извещением об ответе, я помещала Вас то в поезд железной дороги и заставляла выходить на всех станциях покупать землянику, молоко и пр., то немедленно перебрасывала на Арбат*, причем Вы в таких случаях у меня лежали на своём синем возвышенном ложе и мрачно думали об энциклопедии, которая решила продержать Вас в московской пыли до июля. И когда я, возмущённая и негодующая, чувствовала, что голова моя наполняется самыми страшными словами и мыслями по адресу Большой Сов<етской> Энциклопедии*, Москва тихо уплывала... Вы уже лежали у меня на берегу моря в трусиках, так как разговоры о последних и важная роль, которая им приписывается в Коктебеле, по словам бывалых людей, заставляет меня представлять Вас в них и теперь. Милый, честное слово, возя вас ежедневно с севера на юг, да еще по нескольку раз в день, я переутомилась. И потому Ваше письмо было для меня не только большою радостью духовной, но физическим облегчением. Особенно трудно мне было, честное слово, не смейтесь, в шторм. 116
Письма Анны Было несколько дней, когда Чёрное море сильно бушевало, и мне было крайне неприятно, что Вам трудно перенести сильную качку, да и опасно, к тому же я не знала, как Вы вообще переносите море. Мой милый, родной, хорошо ли Вам сейчас? Как Вы устроились? Какие у Вас установились отношения с М. Волошиным и окружающими? Хорошая ли подобралась компания? Если Ланны с Вами*, — мой сердечный привет им от всей души. Возьмите у солнца побольше тепла для зимы, и пусть оно Вас раскрасит под арапа: во-первых, мне любопытно, как Вы будете выглядеть разделанным под бронзовый колер, а во-вторых, и моя окраска в ваших глазах приобретёт повышенную оценку. Что до меня, я чувствую себя хорошо; выучила Ионыча, пробую взяться за Гейне — не в состоянии: мучит перевод; пока решила продолжать Чеховскую программу. Усердие моё объясняется тем, что дни были не очень жаркие. На днях прочла роман Карин Ми- хаэлис* «Семь сестёр»; автор очень против брака и доказывает это при помощи 7-ми сестер, выдавая их по 3 раза замуж, так что всякий читающий, видя столько несчастных случаев, может все понять. Жаль только бедных сестёр, что автор так много их мучит. Кроме этой книжки, у меня ничего нет под руками. А жаль — хочется почитать. Милый, мне очень не хочется кончать письмо, пишу под теснотку, больше нет бумаги. Мне остаётся использовать оставшиеся три строчки, чтобы поскорей успеть Вас поцеловать, милый, любимый, и пожелать Вам прожить это время на берегу моря как можно радостней. Солнце абсолютно уничтожает злыдней*, так что за Вас в этом смысле я не боюсь. Мне страшно приятно, что мы ждём погоды, т. е. бездельничаем, у одного и того же Чёрного моря. Нета. 117
Переписка Сигизмунда Кржижановского иАнныБовшек 15 30 июня Милый, милый, не хочу ждать ответа на свое первое письмо, иначе наша переписка обратится для меня в подвиг терпения. За неимением точных данных о Вашей жизни в Коктебеле, я все еще упражняю свою фантазию, и она, бедненькая, совсем устала... Хорошо ли Вам на юге? Что Ваши злыдни присмирели — не сомневаюсь, хотелось бы получить извещение об окончательном поражении их. Вчера начала работать над Гейне, и он переполнил меня и тоской, и любовью, и радостью — так что нестерпимо захотелось видеть Вас, захотелось читать его при Вас. За это страстное предчувствие возможного счастья, конечно, придётся зимой расплатиться неудачей — и та будет при Вас, конечно. С переводом мелких вещей я помирилась, а крупных вообще мы отобрали немного — думаю, что вполне пригодного материала хватит. Работаю пока каждый день и, чем больше работаю, тем больше верится, что что-то выйдет. Пишу Вам об этом не из хвастовства, а потому что очень радостно. Если это иллюзия, то ведь и счастливых обманов у нас мало, и они все реже приходят, да и мы все меньше верим им. По вечерам утешаю себя тем, что лунный шест на море, несомненно, попадает в поле Вашего зрения, и я по нему могу добраться до Вас. Видите, милый, как я подробно пишу о себе; теперь Вы дайте мне точные сведения, и поскорей. Есть ли у Вас новые интересные знакомства, как Вам понравился М. Волошин, как отдыхаете и загораете. Привет мой Ланнам и Лунам*, если они там. Танцуете ли фокстрот? Носите ли трусики, и как отнеслось 118
Письма Анны местное общество к тому, что у Вас одна рука длиннее другой, т. е. один рукав длиннее другого? Я с огорчением думаю о том, что если Вам нужно возвращаться в Москву 15 июля, то половина Вашего отдыха уже отхвачена у Вас. Ну, милый, целую Вас. Пока прощайте... «мой первый друг, мой друг бесценный»* (первый — потому что лучший, к тому же из песни, да еще пушкинской, слова не выкинешь). Нета. 16 8 июля Милый, наконец-то получила Ваше письмо. За неимением или, вернее, отсутствием Вас, прижимаю милые строчки... милые-милые... Надеюсь, что, если я стрельну сейчас письмом, то еще застигну Вас в Коктебеле. В те тихие грустно-радостные мысли, которые бывают в часы расставания с югом, когда особенно остро чувствуется красота моря, берега, неба — всего оставляемого, — хочется пробраться и мне к Вам. Больно и обидно, что всё хорошее так спешит уйти. Пожалуйста, сделайте напоследок хорошую дезинфекцию в душе, чтоб злыдней не осталось, а то Москва коварна и зла; хорошо бы приобрести иммунитет. Так как мне свойственно мечтать, то я часто представляю себе, что этак дня за 3 до Вашего отъезда приходит письмо от Сергея Дмитр<иевича>, в котором Вам разрешается продлить отпуск еще... ну хотя бы на полмесяца. Милый, как хотелось бы мне увидеть Вас... что-то грустно проходит лето. 119
Переписка Сигизмунда Кржижановского иАнныБовшек Прервали мое письмо. Перечла последнюю фразу — не придавайте ей значения — то был минутный стих такой... т. е. видеть-то Вас мне бы страстно хотелось, а что грустно проходит лето — не совсем точно: а именно — лето действительно проходит, но не всегда грустно. Очень, очень прошу Вас, если у Макс<имилиана> Алекс<андровича> есть что- нибудь из его вещей, подходящее для меня и моих сил, достаньте*. По нескольким чертам, отмеченным в Вашем письме, нарисовала его образ — и чувствую, что М. А. должен быть интересен, и мне как-то радостно, что Вы общаетесь с ним и что, конечно, в душе что-то останется ценное от этих дней. Как не хочу я отдавать Вас Москве, пока на конверте штемпель: Коктебель*, — я знаю, что мы глядим на одно и то же море и солнце одинаково поджаривает Вас и меня. Вас даже больше, вероятно, судя по географическим данным... а Москва — всё другое. Находится ли Ваша дача на берегу и удалось ли Вам дознакомиться с полузнакомыми? Кто они? Что Вы ничего не делали, это очень хорошо, только так и можно набраться сил. Когда мыслям и словам пора будет придти, они и придут. На днях получила письмо от Людмилы Борисовны — живут с Ал<ексеем> Ник<олаевичем>* в Posifolo под Неаполем, счастливы и работой и природой, но мечтают о возвращении в Россию; осенью, после курса лечения в Кисингене, собираются в Москву, страшно горюют о таможенных строгостях, придётся то, что купили за границей, там и оставить. Прошу передать мой поцелуй Алекс<андре> Владимировне и болыной- болыыой привет Евгению Львовичу*. Сейчас запечатаю письмо и пойду морем в Люст- дорф, чтоб к 5 часам поспело — тогда оно сегодня же поедет в Одессу и... дальше... люблю эту дорогу... 120
Письма Анны Милый, крепко целую Вас, любимый. Пора. Нета. 17 14 июля Зимек, милый-милый... Целую Ваше письмо, Ваши глаза, Вас... родной, любимый, тоскую мучительно... тоскую. Всю эту неделю пережила целую бурю надежд и огорчений — в результате сижу у разбитого корабля, т. е. нет, хуже — корыта. Мне сказано было, что билет в Феодосию стоит 8 рублей, и я решила ехать в Судак. Написала Анат<олию> Конст<антиновичу> и Фоминым. В результате получили телеграмму от Фоминых, очень милую — пригласительную. И вдруг узнаю, что билет будет стоить 23 рубля II классом, пароходом нельзя будто ехать III. Так<им> образ<ом>, поездка обошлась бы мне не <в> 30 рублей, как я предполагала, а, по моему последнему подсчету, minimum, 70 р. Вы знаете услужливую гибкость моей фантазии, и Вам нетрудно поверить, что я уже плыла по морю, слышала биение сердца корабля, видела несущихся за нами чаек и, наконец, на берегу, Вас. Зима, я не могу сейчас вспоминать обо всем этом... Не дали дописать письмо, и на этот раз, кажется, к счастью, не то я бы и Вас, и себя раздразнила. Погодите, кажется, опять мои дела поправились; у меня еще состояние предслезное, и потому боюсь радоваться. Говорят, утро вечера мудренее. Сегодня оно оказалось и добрее. Опять новые сведения о тарифах, и почти наверное будут деньги. Одним словом, Зимек, сейчас скучно объяснять, но, кажется, я приеду на 2-3 дня в Судак. Думаю, что я выеду либо во 121
Переписка Сигизмунда Кржижановского и Анны Бовшек вторник, 19, либо в воскресенье, 24, вернее всего последнее, тогда буду в Судаке 26 рано утром. Фомины просили телеграфировать. Не знаю, милый, как быть дальше; думаю, что Вам лучше приехать к Анат<олию> Конст<антиновичу>. Я остановлюсь у Фоминых, зайду к Анат<олию> Конст<антиновичу>, там решим всё. Чтобы Вам напрасно не быть связанным, решим так, что, если я выеду в другое время, не 24, а раньше, то и Вам протелеграфирую. Чувствую, милый, что не могу не видеть, не слышать Вас; может быть, оттого, что раздразнила себя. Боюсь одного — как бы не обидеть Фоминых: хотелось бы мне познакомить их с Анат<олием> Конст<антиновичем>. Во всяком случае, там увижу: надо, чтобы всем было хорошо. Детко мое любимое, Вы ради Бога пишите, не взирая на мой план. Пока не будет в кармане билета, я еще не верю вполне... а Вы, пожалуй, и писать перестанете. Милый-милый-милый, целую Вас крепко. Родной мой, хороший. Быть может, через 10 дней поцелую по-настоящему. Ваша Аннерле. 18 Милый, сижу в Морагентстве в ожидании парохода. Нравы провинциальные, поэтому мне удалось невинно присесть к столу, незаметно похитить ручку... и вот я опять болтаю с Вами. Билеты продают только на пристани и только после прибытия парохода, т. е. в 11 час<ов>, а сейчас 10Уг. Итак, через полчаса я снова на пароходе, на том же самом «Желябове», ко¬ 122
Письма Анны торый привез меня в Судак, совершил свой рейс до Батуми и снова подбирает меня. Я очень рада такому совпадению: там и боцман, и нянька знакомые. Капитан опять подымет руку к козырьку. Только ехать-то назад куда грустнее. Города не успею осмотреть, вероятно, потому что не следует отлучаться, пока всё не будет в порядке, да я и не стремлюсь. После чудес Судака и Коктебеля город мне не совсем приятен. Милый, билет в кармане. Представьте совпадение: та самая каюта № 6 и та самая койка, — очень странно, точно я снова еду к Вам. Радость моя, солнышко мое, прощайте до Москвы. Привет М<аксимилиану> Алек<сандровичу> и Марье Степановне. Горячо-горячо целую. Ваша Аннерле. 19 Радость моя, Зимик милый, пишу Вам, не дождавшись письма от Вас, так как опять соскучилась. Не знаю, что случилось со мной, но я проспала Коктебель и не видела его с моря; должно быть, оттого, что на пароход долго не пускали, была большая погрузка, и пассажирам пришлось долго ждать. Я решила, войдя в каюту, прилечь на 20 минут, но тут меня охватил такой глубокий сон, что только пароходный гудок перед Судаком вернул мне сознание. Я отыскала все дорогие мне места, послала последний привет «Моругол- ку», шашлыкам и бузе и только тут остро почувствовала, что «все это» уже позади. Ну, ничего, «Москва» у меня впереди. Знаете, Зимочка, я не на шутку влюбилась в Вас... ужасно неприятно... Как быть?.. 123
Переписка Сигизмунда Кржижановского иАнныБовшек В пятницу высадила Вас на Курском вокзале и стала думать да гадать, что приготовила Вам Москва. Знаю, милый-милый мой, что нерадостно и что Вам вновь придется надевать тесные ботинки, чтобы разгуливать дурные мысли и тоску. Я что-то ничего не делаю. Душа полна еще виденным и пережитым накануне — и мне не хочется вспугнуть свои воспоминания. Хорошо ли Вам, милый, было в последние дни у М<аксимилиана> А<лександровича>, берегла ли Вас «царица Таиах»*, было ли Ваше чтенье? Как расстались с Коктебель- цами? То, что я виделась с Вами и так много получила, дало мне силы на оставшиеся дни... У меня сейчас «светлая тоска», я не сержусь ни на кого, не раздражаюсь и думаю, что по-настоящему наберусь сил, если не придет «она» — мрачная сестра — «черная тоска». Милый, не пускайте ее ко мне, Вы знаете средство: она — «черная» — боится Ваших писем. Прощайте, любимый мой, боль моя... Целую Вас. Ваша Аннерле. 20 12 августа Зимек, милый, еще неделька — и с Вами. Выезжаю 19, значит, в воскресенье, 21, — в Москве. Как ни люблю я море, но на этот раз покидаю его почти без боли. Не то чтобы мне было плохо, а так как-то никчемно. Чувствую себя, как персонаж из чужой пьесы, случайно забредший в не в ту комедию. Уж пятый акт идет к концу, а я всё еще не впуталась в интригу. Должно быть, потому что я, милый, больше с Вами, чем здесь... Как бы то ни было, главное сделано: сил я на¬ 124
Письма Анны бралась, желание жить, работать есть, Москва — ужасная Москва — кажется дорогой. Спасибо, милый, за деньги; завтра Володя закажет билет в городе, и если бы что изменилось, я дам телеграмму. Во всяком случае, измениться может только в сторону ускорения, т. к. я пока еще не получала от Фомина разрешения на официальную отсрочку. В понедельник, пятнадцатого, обещала нашим устроить вечер чтения... как-то пройдет?.. Страшно хочу знать — услышать от Вас все, что говорил Вам М. Волошин о Ваших вещах, и как прошла Ваша встреча с Г]рином. Очевидно, рано или поздно всё приходит, и весь вопрос в том, «как» оно приходит и «насколько нужно». Когда это письмо попадет к Вам, между нами будет всего несколько дней, вероятно, 4 или 5. Милый, милый-милый... Как я хочу скорее видеть Вас, держать Вашу руку в своей... Пожалуйста, не сердитесь на меня за мое сердитое письмо... из Москвы я еще ни строчки не получила от Вас... впрочем, нет, на переводе была пара строк, но они не в счет... Знаете, Зимек, я пришла к тому выводу, что человеку так же нужны «поступки» для проверки своей «человечности», как художнику выступления — для проверки своей работоспособности и силы. Когда так долго отдыхаешь, то как-то утрачиваешь именно ощущение «человечности». Надо начать, хоть больно и плохо, но поскорей — лишь бы «жить». Ну, милый, получите мое одесское «пока...» и отнеситесь к нему со всей возможной снисходительностью, приняв во внимание, что оно гораздо короче, чем то, которое я могла оставить Вам при прощании в Москве и даже короче Коктебельского. Мой милый и любимый, обнимаю Вас. Ваша Нета. 125
Переписка Сигизмунда Кржижановского иАнныБовшек 1927 21 22 июня Зимик, милый, всё еще не могу оторваться от Москвы, т. е. от мыслей о Вас. Ноги топчут Фонтан- ский гравий, а глаза еще не видят ни моря, ни безукоризненно голубого неба. Люблю Вас и тоскую по Вас, милый... Ну-с, о жизни моей... Пока еще не наладила: вчера приехала на дачу, сегодня еду в город навестить маму, немножко волнуюсь, хотя по-видимому с ней дело обстоит благополучно, постольку поскольку можно говорить о благополучии в применении к болезни. Не дали писать, хотела вчера же опустить письмо в городе... помешали. Зато сегодня я уже совсем на рельсах и могу говорить с Вами почти так, как если бы Вы сидели на диване и я смотрела бы Вам в глаза. Зи- мочка, Вы меня... Пожалуйста, не протестуйте! Видно по лицу. А потом — Вы же на книжке написали!* Как Ваш прострел? Милый-милый... Боюсь, что это лето мне будет труднее выносить срок, который, по Вашей теории, должен быть чрезвычайно полезным, но на практике очень мучительным. Так как Вы сейчас улыбнулись, то мне в этот же миг полагается смеяться. Зимик, милый-милый! — целую Вас. Письмо мое выходит глуповатым, я, кажется, злоупотребила одним прилагательным, тем более что я и в жизни часто ставила себе задачу воздержания от прилагательных, а в письме это уж совсем не годится, но мне так хочется видеть Ваше тонкое доброе лицо с бьющейся у бровей мыслью и нервные губы, — ну вот, сейчас я не пишу прилагательного, но вызовите в памяти у себя самое до¬ 126
Письма Анны рогое для Вас. Тут должно быть многоточие и большая пауза. Но, если мое настроение будет идти crescendo, то мое последнее письмо к Вам будет состоять из одних восклицательных знаков, многоточий и пропусков. Попробуем поговорить о деле. Дела, как видно, у меня хорошие. И на самом деле: мама молодец, перенесла болезнь мужественно, в понедельник перевезем ее на дачу, и тут уж надо поухаживать за ней. Володя держится вполне корректно, думаю, что его личная жизнь выправилась, во всяком случае, нет нервности в атмосфере. С завтрашнего дня начну работать — пока возьмусь за английский, а еще через пару дней попробую учить что-нибудь для клубов. В этом году мы с мамою переменили комнату. Прямо в окно мне глядит башня, она почти такая же высокая, как Вы, в ней 22Уг сажени...* все-таки ассоциация... Когда Ваш отпуск? И как идет работа? Милый, любимый, страница идет книзу, а письмо к концу. Целую Вас, родной мой. Ваша Аннерле. 22 2 июля 1927 г. Две недели, как я рассталась с Вами — и ни одного письма. Не знаю, чего больше во мне: негодования, боли или страха за Вас. Если Вы просто ленитесь, то это просто бесчеловечно. Вы знаете, что мне легче перенести обиду от случая, обстоятельств, жизни, — чем от человека, потому что моя единственная ставка — на «человека». Нельзя, чтобы один другому приносил 127
Переписка Сигизмунда Кржижановского и Анны Бовшек боль, — нельзя. Я больше не поеду на Фонтан. И солнце, и море, и тепло достаются мне слишком дорого... Возможно, что Вы не виноваты, и мне никто не может ничего сообщить о Вас... Вы ведь умеете становиться на чужое место и смотреть на факты из чужой души. Побывайте во мне, — мой бедный и милый, если Вам плохо; — противный, если ленитесь и небрежничаете. Писали ли Вы в Коктебель, как Ваш отпуск? Как работа? Какое впечатление осталось от романа Сергея Дмитриевича? Только что почтальон принес письма — всем, кроме меня. Завтра воскресенье, значит, тоже писем не будет. Послать Вам телеграмму — обидно быть глупой, если это только лень. Я великолепно могла бы существовать без Ваших писем, если бы во мне не было тревоги. Все мы посмеиваемся над мещанским счастьем — но там все-таки уважают друг друга... Мне трудно работать. Не могу и не хочу писать Вам больше. Нета. 23 6 июля Зимек, друг мой, — надо писать, хоть разбирает лень; не то следующий почтовый пароход, пожалуй, не застанет Вас в Коктебеле... Расставшись с Вами, я сразу впала в молчание; самаркандца больше не видала, а Михаил Ильич был так добр, что в течение 2 дней говорил один, не дожидаясь моих ответов. В последнюю ночь плавания поднялся хороший ветер, и, наконец, настала пора качки, к которой Вы взы¬ 128
Письма Анны вали. Пассажиры присмирели и стали с нетерпением ждать Одессы. Приехали в 6 часов утра. Небо черное от туч, море черное от волн и проливной холодный дождь. Бедный Мандес, во все время своих странствий ни разу не раскрывавший зонта и добросовестно таскавший его, в самую нужную минуту отдал зонт мне. Пришлось взять — так как он действовал энергичными убеждениями и я поняла, как важно и хочется ему быть джентльменом. Теперь боюсь за него — с тех пор не видела, — несмотря на огромный зонт и пальто, я вымокла, пока добралась... Что же стало с ним? Как назло, в порту нет прикрытия, а в город извозчик едет шагом по мокрой горе. Дня три в Одессе было холодно — сейчас неясная, мягкая, теплая погода, которую я особенно ценю после кавказской жары. В голове появились мысли — и пока неплохие... Я на юге начала было побаиваться хронического отупения... Появились и заботы: очень беспокоит мамино здоровье. Все хотят, чтобы мама оставила школьную работу, я, конечно, присоединяюсь к этому. Теперь надо будет походить с мамой по контрольным врачам и комиссиям, чтобы оформить уход... Милый Зимек, как чувствуете себя Вы, как встретились с Макс<имилианом> Ал<ександровичем>? Кто из Ваших знакомых живет там и как Ваше настроение? Читали ли Вы что-нибудь из своих работ у М. А.? Поминаете ли Вы меня и как? Должно быть, Ваша подруга сейчас «задумчивая лень» — да будет она благословенна и верна Вам во все дни отдыха... Хотелось бы знать, как Вы устроились и не стеснены ли помещением... Пока целую Вас нежно и крепко. Ваша Нета. 129
Переписка Сигизмунда Кржижановского иАнныБовшек 24 7 июля Милый-милый, родной мой, — отослала Вам письмо по Московскому адресу 4 июля и в тот же вечер получила от Вас. Очень рада теперь, что Вы это второе мое письмо прочтете лишь по приезде из Крыма, т. к. я в нем очень свирепствовала. Причина урагана — сильная тревога, длившаяся 15 дней в период Вашего молчания; последствия — сильное похудение. Вы, конечно, злорадствуете: «Как она меня любит». Нет, Зимек, пока Вы не уехали в отпуск, мне, правда, тревожней было, — теперь — и радостней, и спокойней. Ifte и как устроились? Хорошо ли живется? Видели ли Анатолия Конст<антиновича>? Моя жизнь течет мирно, бездумно. Володя и Котик уехали к своим родным, мама поправляется; от скуки я шагаю по английским переводам «Академии», но книг взяла с собой мало, так что мне хватит занятий еще на пару недель. От художественной работы увиливаю; потом возьмусь. Мое мирное житие будет скоро нарушено, так как приехала Зоя Лодий* с мужем, с пианисткой и своей belle-soeur*, сняла дачу по соседству; в пятницу переезжает жить — будет шумнее. Чувствую, что это последний мой приезд на Фонтан, по крайней мере, на такой большой срок. У меня иногда легкое, а иногда и очень сильное чувство стыда перед собой. Нельзя так просто отдыхать, когда так мало осталось жизни, и нельзя ездить все в одно место, когда столько неведомых мне краев. Какая умница Озаровская* — у нее отдых всегда полезен и заполнен работой. И мне так хочется сейчас что-то заготовлять, собирать и двигаться вперед. К сожалению, в этом году еще труднее будет, чем в прошлом, сосредоточить¬ 130
Письма Анны ся: английский я могу проходить при всех, а для моей настоящей работы — нет угла и, главное, я как-то не соображу, за что взяться. Есть еще одно соображение, отстраняющее меня от Фонтана: с тех пор, как мой приезд стал регулярным, я 5-й год приезжаю, мне кажется, он не так много доставляет радости моим, во всяком случае, ощущается не так остро... Ну, довольно... Улыбнитесь... еще... еще шире. Хотите, мы у Вас в комнате, на Вашем жестком сооружении, полка пытается разбить то Вашу, то мою голову, а мы всё болтаем и болтаем — час-другой-третий-пятый-седьмой, можно всё это перенести на стонущие пружины моего дивана. Милый, любимый, очень хочется видеть Вас. Пыталась угадать, что Вас волновало и злило перед отъездом, но вещей, портящих жизнь, так много, что легко запутаться. Мой любимый, милый, не мучьте меня молчанием: я всё же жажду набраться и сил, и фунтов. Да, деньги получила — спасибо, родной. Пока больше не надо. Если увидите А. К, ему привет. Вас, мой милый, милый друг, утешеньице мое, целую. Ваша Аннерле. 25 29 июля Милый друг, Ваши Коктебельские грехи, должно быть, очень тяжки, если Вам понадобится месяц для обдумывания формы их изложения. Разделяющий нас срок достанется мне значительно легче, чем Вам, так как моя добродетель в это лето осталась несокрушимой, как та башня Ковалевская, которая у меня постоянно перед глазами. Думаю, что прекрасный образ 131
Переписка Сигизмунда Кржижановского иАнныБовшек этой башни в значительной степени способствовал незыблемости и моей твердыни. И если бы Гейне был моим современником, не госпожа Пипер, но, конечно, я* была бы представлена им как образец приличности, честности, набожности и добродетели. Чувствую, что Вы уже отворачиваете от меня своё лицо. Милый, я бы сама с удовольствием отвернула от себя лицо. Как оно мне бывает минутами ненавистно... Но это — минутами, я иногда бываю и привлекательна. Пожалуйста, умоляю Вас, вспомните те случаи, когда я бывала привлекательна, и, пожалуйста, побольше думайте о них... Ваше письмо после Коктебеля меня страшно обрадовало: даже в том, как буквы схватили друг друга, как прыгают слова, мне почувствовалось что-то бодрое в Вас, и я думаю, что, если не телом, так духом Вы все же приободрились. Безумно боюсь, что Москва, дав три-четыре хороших удара по голове, выбьет оттуда все хорошие воспоминания о море и его радостях. Большое спасибо Вам за предложенную денежную помощь, если я захочу раньше выехать, милый, очень, очень благодарю. Выехать я хочу 20 августа, чтоб быть в Москве 22, и хотела бы получить деньги в начале августа. О моей жизни здесь очень трудно рассказать, потому что внешне всё обычно, а что внутри происходит — не пойму: не то это «с жиру бесится», не то «какой-то психический процесс», в котором ничего не разбираю. Вас прошу не придавать этому решительно никакого значения: во-первых, это бывает с каждым взрослым человеком, а во-вторых, Вы правы, я во-первых, во-вторых, ...в-двадцатых, «капризуля». К тому же, меня всегда вывозил мой «орган счастья» — вывезет и теперь, если его только не вырезали вместе с прочим. Очень прошу, не делайте таких перерывов в письмах, как в Коктебеле, — тяжело. 132
Письма Анны Итак, 22 я с Вами... хорошо... Ну! Время! Погоняй!!! Крепко целую Вас, милый. Нета. P. S. Все просят передать привет. А. 26 11 августа Милый Зимек, опять нет писем от Вас, знаю, что Вы заняты и рады не брать пера в руки. Но меня все же не следует огорчать. Получила деньги — спасибо; вчера ездила в город, в профсоюз, сняла себя с учёта; думаю в следующую пятницу выехать — о чем довожу до Вашего сведения, чтоб Вы своевременно взяли меня на учет. Между нами каких-нибудь десять дней, поэтому не хочется писать о важном, мелочи же преходящи и не любят укладываться в строки. Неделю тому назад был Юрий Казимир<ович>, я нашла его исключительно бодрым и помолодевшим. То ли это он был возбужден, то ли в нем какой-то хороший подлинный подъем на работу. Во всяком случае, вечер был хороший. Впоследствии я узнала, что в Москву приезжала Мэри Пикфорд*. Интересно, совпали ли даты их пребывания в Москве? Ну, Вы уж мне расскажете и покажетесь, так как Кубась наговорил о Вашем внешнем виде много хорошего. Я очень поправилась, и мое настроение совсем выправилось, мне совсем хорошо; покидаю наших и море с грустью, а еду с надеждой. Боюсь, что Вы за этот месяц растратили бодрость и силы, что работа сожрала Вас. Милый, родной, любимый-любимый, так хотелось бы застать Вас 133
Переписка Сигизмунда Кржижановского и Анны Бовшек крепким. Пока прощайте, сейчас иду в Люстдорф, хочу воспользоваться случаем и опустить письмо. По получении его немедленно включите меня в свои дни. Обнимаю Вас и целую. Нета. 1928 27 5 июня Зимек, милый, мне надо рассказать Вам очень, очень много — и как я села в поезд, и как ехала, и как водворилась на жительство, но так как нас отделяют всего две недели, то все это по приезде. Пока скажу Вам, что мне очень хорошо, что живу в прекрасных условиях и отдыхаю в полном смысле слова. Оказалось, что там, где я временно остановилась, есть комната, которая как раз до 15,16 июня свободна, — я и взяла ее. Дом в возвышенной части города, последний — за ним небольшая лужайка, и лес. Он шумит так же, как море. А когда спадает ветер, то тишина и покой, которые бывают только на севере и в средней полосе. Я мало знала раньше природу средней России, а здесь она так выявлена, что с каждым днем я все больше поддаюсь ее очарованию. Таруса очень древний город, когда-то богатый и торговый, теперь почти заброшенный. Обмелела Ока, судоходство прекратилось. Железная дорога далеко; впрочем, о памятниках старины ничего не могла узнать — да пока и не стараюсь. Может быть, жите¬ 134
Письма Анны ли хвастают насчет старинного происхождения. Живет нас в доме на 5 комнат 4 человека: хозяйка, Елена Алекс<андровна> Соколова, очень милая молодая девушка, московская учительница (дачу она получила в наследство от умерш<их> в дни революции родителей); ее подруга, Марья Титовна, управляющая домом, садом, огородом и всем хозяйством; одна пожилая полная дама, Алекс<андра> Петровна, страстная любительница растений (все дни и часы она проводит, рассматривая их в бинокулярную лупу и срисовывая в красках в огромный альбом; и лупа, и альбом вызывают во мне чрезмерное уважение к ней) — и, наконец, я. В первый же вечер выяснилось, что мои новые знакомые знают Вас; выяснилось при таких обстоятельствах, что я долго еще улыбалась, вспоминая о них. Очень культурные и в хорошем смысле слова интеллигентные, они в первый же вечер завели разговор о литературе. Елена Алек<сандровна> сказала: только раз за всю зиму мы пришли услышать интересную вещь. На субботнике у Никитиной читал один писатель; к сожалению — его не печатают. — «Кто такой?» — Ваше имя. Я улыбнулась. «Вы его знаете?» Пришлось сознаться. Мне было страшно радостно. Потом спрашивали — не приедете ли Вы сюда? — «Нет». Зимек, милый, как прошло Ваше чтение Мюнхгаузена и как Ваши дела литературные и душевные? Прощайте пока, мой милый и добрый! Горячо целую Вас. А. Бовшек. Адрес: Таруса Калуж<ской> губ<ернии>, Порт- Артур, Пушкинская, 17, Марье Титовне Зайцевой для меня. Нета. 135
Переписка Сигизмунда Кржижановского иАнныБовшек 28 6 июня Мой милый, милый, вчера отправила Вам письмо, а сегодня опять «руки тянутся к перу». Что-то вроде легкой, светлой тоски по Вас, как маленький, едва заметный дымок на горизонте моря. Еще не знаешь, фикция это или настоящее, а уж глаз не оторвешь и ждешь, чтоб вероятное стало реальным. Но, Зимек, мои мысли о Вас хорошие, мне легко, и я охотно прожду у моря свои две недели, пока дымок не обратится в Вас. Здесь все для меня ново. С моими новыми знакомыми, очень милыми людьми, ходила сегодня за ландышами. Лес, не Кермесский, правда*, но все же густой, настоящий, за ним лужайка, вся в ландышах, внизу — сине-сиреневая стремительная Ока. По ту сторону — снова лес: Улан. На обратном пути зашли в дом, где жил, работал и умер Борисов-Мусатов. Узнала и места, с которых он писал свои вещи. Недалеко от усадьбы — простенькое кладбище над Окой, и под синим крестом в треугольнике — могила Борисова-Мусатова. Раскинувшиеся дали, быстрые воды реки... Какая- то новая для меня очаровательная смесь грусти, неясности покоя и в то же время скрытой, самосознающей творящей силы. Думаю, что отдыхать, бездельничая, хорошо в Крыму, отдыхать, работая, можно только где-то вот так, как здесь, в средней России. Моя душевная смута, как туман под лучами солнца, отходит, но работать еще пока не надо. Пусть дойдет на солнце. 7 июня. Все это было вчера. Сегодня было уже настолько тепло, что я раскинула Ваш плед, с которым пока не приходилось ни на минуту расставаться, — раскинула Ваш плед на лужайке в лесу. Положи¬ 136
Письма Анны ла руки за голову и уставилась лицом в небо. Это были первые горячие лучи... Приободрившись, взялась за стихи Звягинцевой*: было так легко, что я выучила треть книги... Однако боюсь, потому что реагировала я на них, если не так, как при «Кончине Моисея», то все же не вполне артистически... Лучше опять за доброго старого Диккенса. Я взяла его Шмн Рождеству* и читала его со всех сторон, заставив себя, как непроницаемой стеной, словарями. Язык трудный, но тем интересней. Кончаю письмо; быстро темнеет, а мне хочется снести его в город поскорее. Раз уж я впала в такую письменную добродетель, то надо держаться. Зимек, не забывайте свою подругу по ту сторону Оки. Милый, умоляю Вас, напишите, как Ваши литературные дела? Как вечера у Ланнов? Какое настроение? Вероятно, к моему приезду у вас кое-что выяснится. Милый, милый, горячо обнимаю и целую Вас. Нета. 29 10 июня Зимек, милый-милый, Вы умница вообще и умница в частности, так как вовремя отправленным письмом не дали моему хорошему состоянию перейти в плохое. Если бы я не получила от Вас письма в субботу, то пришлось бы ждать до вторника, да еще до 5 часов вечера: в воскресенье и понедельник здесь почта не функционирует. Пожалуйста, имейте это в виду, милый. Последнее письмо, которое Вы можете мне отправить, надо опустить не позже четверга днем, так как во вторник, 19, я отсюда выеду и буду в Моек- 137
Переписка Сигизмунда Кржижановского иАнныБовшек ве около 10 часов вечера Тульским поездом. Иногда он приходит без четверти 10, иногда с маленьким запозданием. Но Вы на запоздание не рассчитывайте. Сегодня у нас первый настоящий солнечный день: теплый и ясный; я слегка загорела. Сидя на скамейке в саду, я думала: надо было иметь исключительно большую жажду тепла и радости, чтобы выходить все предыдущие дни в 4-5 градусов с таким видом, будто всё обстоит благополучно и я действительно греюсь; и острые свежие лучи, изредка вырывавшиеся из-за туч, принимать за солнце. Правда, я схватила- таки кашель, но должно было бы быть хуже. Сегодня я получила усиленную порцию тепла, — вероятно, теперь будет хорошо, и Вы не беспокойтесь: прогреюсь до костей. В Тарусу я влюбляюсь все больше и больше — и новые места, и новые люди... есть очень интересные, и мне жаль будет покинуть и то, и другое... Есть какая-то здесь полнота, можно работать изумительно, так как рядом с собой и вокруг — повсюду чувствуешь большую скрытую мощь и невидимое, но непрестанное движение — рост — не знаю, что, — не могу назвать. Я мечтаю, Зимек, о том, чтобы Вы попали сюда, я знаю, что Вам понравится и Вас это захватит. И это очень несправедливо, что Вы шагаете по Москве, «и поливает Вас дождь, и посыпает Вас пыль»...* Страшно рада, что у Вас с Мюнхгаузеном «по- хорошему». Редакторов Вы, вероятно, заставили призадуматься. Они сидят, уткнувшись в рукопись, чешут затылки и думают-думают долгую думу: вернуть неловко — оставить боязно — и снова... Зимек, миленький, мне очень-очень хорошо. Настроение мое из andante moderato перешло в allegro, когда я буду ехать в поезде, будет accelerando — на вокзале con passione*. Не пропустите момент. Пока пере¬ 138
Письма Анны хватите мой поцелуй и не понижайте своей квалификации как корреспондент. Ну, ну... ловите же поцелуй! Ваша Нета. 30 Милый-милый Зимек, хоть нас отделяет всего 3 дня, но я всё же пару слов еще успею Вам послать. Если Вы на них лишний раз улыбнётесь, и то хорошо. Вчера приехали Софья Захаровна и Николай Петрович*. Въезд в Тарусу был чрезвычайно импозантен: 25 пудов багажу, коляска рессорная, телега с поклажей, Джали...* Два дня они разбирают вещи, устраиваются. Получается у них очаровательно, и сами они очень милы, добры, не знаю, как это рассказать, но ко всему укладу и ритму Тарусской жизни подходят чрезвычайно. Николай Петрович снова возвращается в Москву в воскресенье, я же выезжаю во вторник, так как меньше народу будет и легче попасть на мотор. Кстати о моторах: последнее время они ужасно портятся в пути, так что у всех страх опоздать к поезду. Если бы случилось, что я не окажусь во вторник на Московском перроне, то значит, плохо дело с мотором и придется провести ночь на станции Ока. Говорю это, чтобы снять с себя вину за возможные недоразумения и чтоб Вы не волновались. Впрочем, кажется, таких случаев не бывало, и меня только дразнят, — во всяком случае, не уходите с вокзала, пока не уйдут все-все... Всеми моими мыслями и желаниями я с Вами, и, я думаю, они так велики, что, если даже испортится машина, то они будут двигать мотор + течение, так как мы будем плыть по течению. 139
Переписка Сигизмунда Кржижановского и Анны Бовшек Зимек, милый, я пишу Вам глупое письмо, но я знаю, Вы нежно прощаете мне глупости, тем более что я сейчас глупею от радости свидеться с Вами. В истории, в жизни и в литературе случаи такого внезапного поглупения ведь уже известны. О Москве — как о Москве — стараюсь не думать. Вас я помещаю в «гдето-тамии»... Мой добрый, мой милый друг, сейчас уже ночь, все в доме спят. На столе стоит старинная керосиновая лампа под мягким абажуром. Она у самого окна, так что за тёмными стёклами видны качающиеся ветви сирени. Люблю Вас, Зимек, люблю, мой родной, мой нежный, мой добрый... Обнимаю Вас... Спокойной ночи. Ваша Нета. 31 18 августа Зимек, милый, как обрадовало меня известие от Мстиславского* — Ваша такая маленькая и такая большая новость. Знаю, что это только «право на бой» и многого еще надо добиваться, но в этом году я как-то уверенней и веселей смотрю на предстоящие трудности... Кажется, и Вы тоже. Как встретила Вас Москва?.. Брюзгливая, недобрая старуха — она всегда готовит какой- нибудь сюрприз, и я, приближаясь к ней, стараюсь угадать: какой... всегда тревожно. На этот раз осенние новости хороши, и я приободрилась. Любимый мой, Вы знаете: если Вам будет хорошо, должно быть хорошо и мне. Мы столько раз сдвигались бокалами с вином в одном и том же желании, что, может быть, в кон¬ 140
Письма Анны це концов мечта обратится в реальность. Виделись ли Вы с Евдоксией Федоровной и что слышно по поводу Ваших тех книг*. Каково на том фронте? Что узнали от Сергея Дмитриевича и от «Земли и Фабрики», виделись ли с Нарбутом? Все это меня чрезвычайно волнует. Хорошо было бы сейчас сидеть на диване, держать Вашу руку, следить за прыгающей над бровью мыслью и слушать подробно-подробно — что Вам сказали и как Вы ответили. Милый, если Вы что-либо узнаете, телеграфируйте мне — ведь Вам приятна была телеграмма от Сергея Дмитр<иевича>, — подумайте же о том, что и я не капризничаю — радостью и болью надо перебрасываться тотчас же, а я получила от Вас письмо 16 августа, т. е. на 6-й день позже того, как Вы узнали, и вообще первое известие от Вас на 1б-й день после разлуки. Говорят, в Москве ужасная погода, Людмила Бори<совна> прислала мне знакомого доктора с письмом от нее и с просьбой помочь устроить его на даче. К счастью, удалось исполнить ее просьбу. Но о Москве он мне насказал много огорчительного... боюсь за Вас... Здесь, напротив, погода установилась, дни стоят нежные, мягкие, ночи теплые, море фосфоресцирует, и я по вечерам держу в руках его черную блестящую пену... <зачеркнуто> Только мама беспокоит... Хлопочу о ее здоровье и пенсии... Кажется, наладится. Работать нельзя, принимаю это как факт неизбежный и не мучусь. Если наладятся мои хлопоты с мамой, постараюсь приехать в Москву раньше, но думаю, что все же задержусь до 31 августа и буду на месте 2 сентября. Очень прошу Вас, не томите письмами, обещаю Вам написать, не ожидая ответа на это письмо. Милый, горячо-горячо целую Вас. Ваша Нета. P. S. Простите за зачеркнутую фразу: она глупа без очаровательности. 141
Переписка Сигизмунда Кржижановского и Анны Бовшек 1929 32 28/VI Зимек, солнышко мое, окончательно последних несколько строк: надо торопиться на почту, так как вынимают в 10 ч<асов>. Страшно хочу, чтоб это краткое послание Вас еще застало в Москве. Я переменила комнату: будем жить в очень хорошей, — правда, маленькой — комнате, в той же усадьбе, где я в прошлом году жила. Потому и пишу, что я уже переехала, так что, если Вам надо будет телеграфировать или если мы почему-либо при встрече разминемся, чего, я надеюсь, не случится, то знайте, что наш новый адрес такой: Пушкинская, д. 17, Соколовой. Захватите почтовой бумаги, а главное конвертов — я пишу на московской. Мой родной и любимый, простите, что обрываю: надо торопиться на почту. Сегодня я первую ночь провела в новой комнате, думаю, что Вам будет хорошо. При одной мысли о том, что Вы будете также сидеть у этого стола и также смотреть в окно, я чувствую себя счастливой. Не нравится мне Ваша задержка. Мы уговоримся так: 1 августа я выйду Вас встречать, это будет генеральная репетиция для прессы, что оправдает мое мрачное состояние духа при возвращении домой, а в воскресенье веселая премьера, ведь 4 августа — воскресение. Должна предупредить Вас, что ехать будет труднее, так как массы будут ехать на Серпухов в субботу, поэтому на вокзал придите пораньше. ^ Ну, Зимек, отпустите меня, нельзя же так задерживать, раз я Вам в самом начале сказала, что тороплюсь на почту — Ваше же письмо отправить. 142
Письма Анны Целуйте же меня скорей. Милый-милый-милый. Ваша Нега. 33 5 июля Милый Зимек, только сегодня собралась Вам написать, так как до сих пор была на бивуачном положении: «Не так склалось, как ждалось»... Видите ли, еще в Москве, накануне своего отъезда, я получила письмо, из которого узнала, что все мои переговоры предварительные о помещении, телеграмма и задаток были ни к чему. Елена Алекс<еевна> и Марья Титовна* извещали меня о своих колебаниях в выборе и успокаивали обилием комнат. Вам я не хотела ничего говорить, чтобы напрасно не тревожить. Но, приехав, я выяснила, что положение в Тарусе весьма критическое, так как из тихого и безлюдного городка она вдруг обратилась в курорт для москвичей, убоявшихся голодного Крыма. Два дня я бродила из дома в дом, отыскивая комнату, и до того отчаялась, что, к стыду своему, стала подумывать о возвращении в Москву. Такое положение было неожиданным для моих друзей, которые, сидя у себя на даче, не подозревали, что делается вокруг. Они казались совсем смущенными и стали усердно помогать в поисках. Тут же оказался художник Пастушков Павел Георгиевич, он знает Вас, встречал у Шифриных*, он уж который год живет в Тарусе, так что почти старожил. Случай со мной оказался подходящим для проявления его альтруизма. Он, наконец, привел меня к тому домику и той старушке, у которой я и поселилась. Хозяйка ми¬ 143
Переписка Сигизмунда Кржижановского иАнныБовшек лая, ухаживает за мной, комнатушка чистенькая, из окна виден лес. К Вашему приезду, может быть, найду что-нибудь пообширнее, но на худой конец и это неплохо, вроде Коктебельской Маврикиевны, только деревянный пол и без ковров. Во всяком случае, этот месяц проживу с удовольствием, а там посмотрим, либо продлим эту комнату, либо еще что найдем. Заплатила я 25 рублей вперед и накупила припасов. Завтра начинается жизнь. Хочу рано вставать и уходить в лес, пока там не душно. Простите, родной, что всё письмо о быте, он Вас и в Москве убивает, но я эти 3-4 дня употребила на мелочи, чтоб впредь с ними не иметь дела. Теперь, родной, о Вас. Как подвинулась Ваша работа? Довольны ли Вы своим Доргеном? К чему привела встреча с Протазановым? Если Вам не тяжело, сообщите все, что узнали о Кубасе? В первый день по приезде мне вдруг стало страшно: не слишком ли я захвалила Вам Тарусу, не было ли это моим весенним безумием, но сейчас 4-й день, и вижу, что она все же хороша и что отдохнете Вы здесь лучше, чем на юге, особенно в нынешнее лето. Была только у Софьи Захаровны, которая все еще лежит в постели. Со мной она очень мила. Николай Петрович ходит, словно влюбленный. Взор томный с поволокой: он строит зимний дом — и макет его, и бревна для него я осмотрела с величайшим вниманием. Милый, милый, любимый Зимек, пора кончать: буквы близятся к краюшке, а день к ночи. Темновато. До лампы успею еще крепко поцеловать Вас. Милый, милый... 144
Письма Анны Новый адрес мой такой: Таруса Калужской губернии Коммунальная ул., д. 21 Марье Афанасьевне Барначинской для А. Г. Бовшек. Пишите скорее, мой любимый. Ваша Нета. 34 11 июля Сегодня уж десять дней, Зимек, как я не вижу Вас — и ни строчки. Я оставила Вас в Москве в таком запутанном сплетении всех обстоятельств, что сейчас не решаюсь обращаться с упреками — но мне так хотелось бы знать, что у Вас там делается, так хотелось бы реальной близости, хотя бы в виде письма... Ведь все так хрупко, так непрочно... Трудно избавиться от тревоги... То я представляю Вас по делам в Ленинграде, то в беседе с Протазановым, то за диктантом — еще, еще и еще переделывающим Доргена*, словом, нет спасения — от Вас живого еще можно удрать, но от образа чертовски трудно. Пока что, если б не эти Ваши преследования, то всё было бы совсем хорошо. Держусь жесткой программы: встаю в 7 утра, в 8 иду в лес и занимаюсь до 11 часов, потом купаюсь, читаю и чувствую себя свободной все время от полудня до вечера, ложусь в 9 или 10. Работается так легко и увлекательно, как очень давно не работалось. Очевидно, на меня в этом отношении совершенно исключительно действует лес, обширное пространство, где можно дать во всю величину голос и слышать себя, пробовать... 145
Переписка Сигизмунда Кржижановского иАнныБовшек Выучила несколько стихотворений Антокольского из Парижского цикла* и больше половины Чеховской «Дамы с собачкой». Три дня подряд идут грозы, но жара такая, что в поле и лугах через час после ливня можно сидеть на пледе, как ни в чем не бывало. Думаю, милый, что и Вам будет хорошо. Спокойное течение Оки, простор полей, мягкий шум леса и то, что никто никуда не торопится, что все добры и немножко ленивы, от этого всего покойней и легче дышится. А если соскучитесь — проедетесь по городам, как хотели, — там увидим. Ну, милый, не надо мучить друг друга. Какая Вам польза от того, что вдруг ка- кая-нибудь строчка Антокольского, абзац Чеховской повести проваливаются в воспоминания или тревожную мысль о Вас, — ведь никакой, а мне надо сражаться. Ну, любимый мой, обнимаю Вас и жду. Ваша Нета. Коммунальная, д. 21, М. А. Барначинской — мне. 35 16 июля Зимек, милый, ну-ка постучите в дверь и улыбнитесь. — Да-да, входите! Дверь на запор, песнэ на комод, а Зимек на диван... Чего же Вы смеетесь — дела- то неважны. Милый-милый... по Вашему письму видно, что Вас сильно измотало и не до улыбок сейчас. Не надо этого Межрабпома, ведь мы жили и без денег. Во-первых, сейчас не очень старайтесь: что будет, то будет; а во-вторых, не дарите им ни одного часа после 31 июля, хотя бы пришлось потерять 1000 — все равно им нельзя верить... 146
Письма Анны Никогда еще я не чувствовала так сильно потребности для Вас отдыха, т. е. даже не отдыха: я не знаю, возможен ли он когда-либо теперь, но освобождения от московской путаницы. Я всё чаще и чаще начинаю беспокоиться о том, удовлетворит ли Вас Таруса, — ведь это все-таки большая деревня. Боюсь, что целый месяц Вам будет скучновато здесь. Быть может, было бы большим облегчением для Вас сначала съездить в Севастополь — Балаклаву, пусть глаза насытятся новыми, незнакомыми местами, голова вытряхнет все мысли, тогда в Тарусе хорошо поработать и подумать над своим. Поезд из Севастополя проходит мимо станции Тарусской. Чтоб легче было вынести разлуку, я приеду на несколько дней в Москву и провожу Вас. Боюсь, что другой проект: путешествие по маленьким старинным городам, вроде Углича, — сейчас несколько беспокоен для Вашей и без того взвинченной психики. Я очень тоскую по Вас, Зимек, и уже не той хорошею светлою тоской, которая бывает вначале, но злой, черной, — и все-таки мне хочется всё устроить так, чтоб Вы полностью зачерпнули здоровья, покоя, сил и радости. Мой милый, мой добрый друг, мой родной и хороший... Я очень мало вижусь с людьми, бываю у Софьи Захаровны, которая всё еще температурит, выходит днем греться на солнышко и временами имеет совсем притихший вид; новый дом ее растет. Пока не тянет к людям, но на днях потянусь... Лучшее — это утром в роще заниматься, слышать себя и проверять, а вечером — лодка. Ока широкая, увлекательная, неожиданная и такая красивая! Милый, не томите — пишите. Ведь у меня здесь нет ни близких, ни любимых. Крепко целую. Нета. Привет от Соф<ьи> Зах<аровны> и Ник<о- лая> Петр<овича>. 147
Переписка Сигизмунда Кржижановского и Анны Бовшек Р. S. Не успела вчера послать письмо Вам, зашла вечером к Соф<ье> Зах<аровне>. Она уверяет, что я делаю ошибку — советую Вам вначале испробовать Крым, так как он не уйдет и потом, если Вы соскучитесь, а в Тарусе сейчас хорошая погода, и надо ею воспользоваться. Это правда, погода мягкая и, если можно так выразиться, трогательная. Правда, почти ежедневны дожди, но они какие-то краткие и благодатные. Тучи куда-то торопливо разбегаются, точно виноватые в произведенном беспорядке; солнце торжественно выплывает и начинает быстро убирать влагу. И вот опять сухо, тепло и не очень жарко... Ну, Зимек, еще и еще обнимаю Вас, крепко, крепко целую — пока так, а ровно через две недели — по-настоящему. Ваша Нета. 36 23/VII, 1929 г. Зимек, милый, меня отделяют от Вас теперь 8 дней, а когда Вы будете бродить глазами по строчкам, останется 6, — поэтому слушайте внимательно мои дорожные наставления. Как весело писать их!!! Итак, 31 или 30 Вы до службы, в 9 часов, идете на Городскую Станцию. Очутившись перед главным входом в «Метрополь», войдете, однако, не в него, а в маленькую дверь с улицы, налево от главного входа и почти рядом с ним. Это будет так называемый VI Зал. В маленькой комнате с этим громким названием есть сейчас же налево от входа касса, кажется, № 35. Билет до станции Ока, 31 в 11 ч. 55 м. Вы садитесь в Севастопольский поезд и едете до УА часов ночи, стараясь спать урывками и ни в коем случае не проспать 148
Письма Анны Оку. Сойдя на станции, постарайтесь кого-нибудь нанять, чтобы снести вещи к мотору. Идти придется с горы к реке так приблизительно квартала 3 по вязкой грязной земле. Мотор — разыщите Тарусский, иначе Вы очутитесь в Прилуках*, — Вас уже ждет, Вы входите в него и сами начинаете ждать. В 5 часов он двинется — и тогда я уже начну ждать, потому что в 8 часов мотор покажет мне Вас таким действительным, каким не могла представить, мечтая. Все это будет 1 августа, т. к., я надеюсь, Вам незачем задерживаться в Москве. Так как во всем есть грустная сторона, то я не скрою от Вас того, что при Ваших странствованиях с Вами будет подушка и теплое одеяло — не морщитесь, это совершенно необходимо. Английских книг без определенных надобностей не везите. Здесь есть хорошая библиотека иностранных книг. Еще один скучный пункт. При отъезде Домком у Вас возьмет Заборную книжку*, а Вы от них непременно получите квитанцию, удостоверяющую, что книга от Вас взята. На основании этой квитанции, здесь — это очень легко и просто, в минуту делается — Вам дадут местную Заборную книжку. Иначе Вас никто не будет кормить, так как ни одного грамма хлеба нельзя получить ни по какой цене. Я вначале этого не проделала, и мне пришлось провести сложную переписку с моим Домкомом и налаживать все по почте. Не забудьте, родной, это проделать. Погодите, Зимек, только что ходила в город и узнала, что можно проще поступить. Есть правило, что, если человек уезжает не больше, чем на месяц, то у него Домком не забирает книжки, поэтому скажите, что Вы едете на 2-3 недели и старайтесь удержать Московскую Заборную книжку, — оказывается, по ней все дают. Со мной вышло сложнее, т. к. я уехала на 2 месяца. 149
Переписка Сигизмунда Кржижановского иАнныБовшек Так или иначе, постарайтесь привезти Москов<скую> книжку, это надо не столько для нас, сколько для тех, кто столует нас. Боже мой, о такой чепухе приходится столько писать... Кажется, у нас будет маленькая, но хорошая комната к 1 августа — там же, где я была в прошлом году, Пушкинская, 17, но я боюсь заранее радоваться. Ну, милый-милый, бумаги остается ровно на столько, чтобы попрощаться с Вами. My darling, my beloved I embrace You with all my tenderness*. Фраза взята из старого английского романа. Всё правильно, и все слова хорошие. Мой милый-милый. Жду. Нета. <1930> 37 Мой милый, милый Зимик, уже 1б-е, а от Вас ни строчки. Вы не лишены воображения. Подзовите-ка его да порасспросите, как люди чувствуют себя при таких обстоятельствах. Солнышко, не сравнивайте себя со мной: ведь я живу в хороших условиях... у меня не происходит никаких событий, никаких встреч... Хороший, здоровый полусон-полубдение, Вы знаете обо мне все даже тогда, когда я ничего не пишу... Я же о Вас не знаю ничего, кроме того, что Вам не может быть хорошо. Прекрасная почва для всяких мыслей! Чем здоровей и крепче я становлюсь сама, тем тревожнее и беспокойнее прислушиваюсь к тому, что может делаться у Вас. Как налаживается Ваша экскурсия*? Какие новые планы? Удастся ли Вам еще пора¬ 150
Письма Анны ботать до отъезда, или Вы делите досуг между сном, друзьями и вином?., на долю кого и чего приходится большая часть... Впрочем, досуга очень мало — задача распределения очень несложна. Я начала правильно заниматься — по утрам, работается хорошо. К сожалению, я не могу вставать так рано, как в Тарусе, так как наши ложатся часов в11и12, ая все же и сон берегу. Как бы то ни было, часа 2-2Уг у меня есть полной тишины и покоя, пока не подымется весь дом и меня не позовут к чаю; это всё же хорошо. В работе тянет всё к Пушкину* по понятным причинам, и я не противлюсь. На днях напишу письмо Сладкопевцеву, а немного погодя и Анатолию Константиновичу*, боюсь, что он пока еще не приехал. Зимек, милый, проснитесь же Вы, наконец, ну, вспомните, что я существую. Если б в моей было власти, я нагнала б на Вас такую тоску, что пальцы сами бы тянулись к чернильнице и Вы бы почувствовали бумажный призыв с предельной остротой. Пока прощайте и знайте, милый, что я очень, очень люблю Вас и что самый коротенький привет от Вас для меня большая-болыная радость. Мое солнышко, мой милый-милый, целую. Ваша Нета. 38 21/VII Милый, милый Зимек, правда, я получила уже ответную телеграмму и слегка успокоилась, но тоска не унимается. Письма все-таки до сих пор — ни одного. Или Вы очень поздно послали, или наша Большефонтанная почта застряла. Вот уж 3 недели, как я ни¬ 151
Переписка Сигизмунда Кржижановского иАнныБовшек чего-ничего не знаю о Вас, ничего, кроме 5 слов телеграммы. Милый, перед отъездом пошлите мне письмо заказным: тут вместо почтальона бегает какой-то мальчишка, местности он не знает и, очевидно, не очень хочет узнать: что он делает с письмами, я не знаю. Потерял две денежных повестки Тезавровскому, загубил, вероятно, и Ваши письма. Как налаживаются Ваши дела с экскурсией, когда выезжаете? Слышно ли что- нибудь о книге? Как работаете и проводите время? Мне мучительно обидно сознавать, что все, что я представляю себе о Вашей жизни, должно <быть>, не соответствует действительности и что я мечтаю впустую. Зимек, в дни экскурсии непременно черкните мне и непременно укажите, куда я могу писать «до востребования». Мысль о том, что я, даже если сейчас и получила от <Вас> весть, буду снова обречена на молчание и неведение, не даёт мне радоваться ни морю, ни теплу. Огорчать меня ведь не входит в ваш план... Одновременно с Вами пишу Буцкому и Сладко- певцеву. Предполагаю отсюда выехать 10 августа и буду, таким образом, 12 в Ленинграде, за 3 дня до Вашего приезда. Может быть, в зависимости от ответов, которые я получу, выеду раньше... Что сказать Вам о себе? Живется мне хорошо, т. е. всё было бы очень хорошо, если бы не почтовые страдания, в которых, я знаю, Вы не повинны, и потому я не намекаю... Я очень посвежела, но весу как будто не прибавила, надеюсь еще прибавить. Работаю хорошо и, главное, с большою радостью, хотя время выбрать трудновато. Все наши сейчас в сборе, живут мирно и очень тихо, стараясь забыть зимние болезни и невзгоды. Же- нюра очень поправилась, что меня очень окрыляет. Море, как всегда, прекрасное, даёт мне силы и помога¬ 152
Письма Анны ет работе. Выучила «Медного всадника», переработала «Метель», выучила с десяток лирических вещей. Мечтаю показать Вам. Милый, милый, как я хочу скорей увидеть, родной мой, любимый, думаете ли Вы обо мне? ждете ли? Целую Вас, мой добрый, мой любимый, мой хороший. Ваша Нета. Зимек, милый, Ваше второе письмо, наконец, получила. Как я рада! А первое, увы, пропало. 39 26/VII Милый, милый Зимек, не знаю, застанет ли уже это письмо Вас, но все же мне хотелось послать Вам напутственный привет. Набирайтесь впечатлений, знаний и сил. Смотрите внимательно-внимательно, чтоб рассказать обо всем. Через 3 недели, даже, может быть, раньше — свидимся. Очень трудно без Вас... Дни томительно жаркие, ночи душные, мысли в голове поворачиваются вяло. Каждый день уж все надеемся: вот будет дождь... собираются черные тучи, сверкают зарницы, деревья качают вершинами, но все напрасно... Великолепные декорации, а постановки нет... Правда, очень томительное состояние... Вероятно, Вам на севере будет лучше... Милый, пишите оттуда. Каковы Ваши спутники, сколько их? И сколько времени займет экскурсия? Читала в «Известиях» о приезде Шоу*. Очень рада Вашему согласию перевести Шоу* — это интересно в смысле языка. Читаю сейчас «Записки Пиквик- ского клуба» в прекрасном издании, кажется, я в про¬ 153
Переписка Сигизмунда Кржижановского и Анны Бовшек шлом году Вам его показывала. Очень легко. Словаря со мною нет, и я почти не ощущаю необходимости в нем... Работать из-за жары трудновато, но все же от плана я не отстаю... Письма в Ленинград написаны*. Что они мне принесут в ответ, не знаю... Чуть-чуть волнуюсь... Ну, Зимек, подойдите же ко мне, поближе... вот так... Ну, теперь целуйте крепко... неотрывно, как обещали в письме. Ну, теперь хорошо, солнышко мое, будьте счастливы и радостны! Ваша Нета. 40 2/VIII Зимек — радость моя, пишу Вам на Мурманск*, но надежды у меня мало, что Вы получите мою весть. Пока от Черного моря и до Белого доберется мое письмо, Вы, должно быть, уже куда-нибудь унесетесь. Единственная надежда, что Вы раньше совершите свои всякие экскурсионные набеги. А затем уже завершите их Мурманском. Родной мой, как ни сутолочна, быть может, Ваша поездка, — она все же радость. Мысленно брожу с Вами по Северу, а при свидании жду подробного рассказа. Получила телеграмму от Буцких с приглашением, очень милым, и спешное письмо от своей ученицы также с очень приветливым приглашением. Думаю выехать 12 и остановиться пока у своей ученицы, так как уж очень она трогательно уговаривает. После Вашего приезда, возможно, соберемся под один кров. Пока, думаю, так будет лучше. У Ан<атолия> Конст<антиновича> я, во всяком случае, буду ежеднев¬ 154
Письма Анны но справляться о Ваших письмах и буду ждать телеграммы и приезда, чтобы честь честью встретить. Солнышко мое милое, родное, сейчас Вы лицом к лицу с незаходящим солнцем. Там, в той стране, коротенькое лето, у меня же обычно коротенькая зима, т. е., вернее, у меня зимой незаходящее солнце... Что-то запуталась, но Вы меня поймете, т. к. я все время намекаю на Вас. Пишу же я немножко нервно, так как у нас на террасе сидят двое знакомых, которые стремятся в город, я же просила их подождать, чтобы послать Вам пару строк. Письмо на два дня будет раньше, если опустить его на вокзале. Солнышко мое милое, любимое. Скоро, скоро буду с Вами. Все наши шлют привет. Я же целую нежно-нежно, долго-долго. Мой милый, мой любимый, мой добрый друг. Ваша Нета. 1931 41 17/VII Зимик, милый, я уж в Одессе, как нетрудно догадаться; чувствую себя ужасно хорошо: и тепло, и светло, и радостно. Дорогу проглотила, как скверную пилюлю, и тотчас же позабыла о ней. Поезд мой пришел точно по расписанию в 11 ч<асов> 20 минут утра, или дня, как хотите, называйте. Сравнительно со скорым, он запаздывает на 6 часов или немного меньше (ведь он позже уходит). Скорый же приходит в 5 ч. 20 м. утра. Так что я перед вашим приездом переночую в го¬ 155
Переписка Сигизмунда Кржижановского иАнныБовшек роде. Телеграммы доставляют на Фонтан очень небрежно. Обе телеграммы — и Твердохлебова, и Тезав- ровского — были доставлены после приезда; поэтому телеграмму пошлите тотчас же, как купите билет, — тут же, на Городской Станции, есть телеграф, — и короткое письмо. На всякий случай, я еще и подробный адрес с указанием Вашего маршрута вышлю, хотя твердо верю, что на этот раз Вас получу прямо из вагона. Что касается нашего плана относительно Ба- тума*, вести все хорошие... Два чудесных новых парохода, «Г]рузия» и «Крым» довозят до Батума в 2 Уг суток с остановками в главных портах, так что Севастополь можно будет осмотреть. Это экспрессы, но можно будет выехать обыкновенным почтовым и ехать 5 дней. Пароходы старые, неусовершенствованные, тогда как в новых даже приличные каюты 3 класса. Кормят хорошо, достать билеты нетрудно. Мне нужно, чтоб Вы непременно в следуюгцем же письме (очень боюсь, не будет ли оно и первым) сказали, как Вы хотите ехать. 1 августа вернется сюда с Кавказа (кажется, из Тибер- ды) Вл<адимир> Николаевич, он подробно расскажет о своем пути, и можно будет воспользоваться его опытом... С продуктами здесь легче, и я питаюсь очень хорошо. Не забудьте захватить с собой документы и отпускное свидетельство со службы, так как в вагоне и на пароходе проверяют. В вагоне не всегда, а на пароходе непременно. Влад<имир> Ник<олаевич> пишет, что ему его рассеянность (он забыл у нас свои документы) стоила больших огорчений. К счастью, на пароходе нашлись знакомые, которые удостоверили его личность... Ну, Зимик, пока что не скучайте: пока мы будем сговариваться о том, о сём, время пододвинется, а там билет в Вашем кармане, билеты в моем, и хлебнете отдыха, который, может быть, и обрадует Вас, если не наполнит силами. 156
Письма Анны Наши страшно обрадовались тому, что Вы, хоть и на миг, но мелькнете здесь. Крепко, крепко целую Вас, мой милый, милый, любимый-любимый. Ваша Нета. 42 25/VII Зимик, милый мой, спасибо Вам, солнышко мое, что Вы, не дожидаясь моего письма, черкнули мне: сразу спокойнее стало. Очень рада, что Вы пододвинули отпуск и мы скорее свидимся. Вероятно, это будет моим последним письмом, а потому слушайте внимательно и намотайте на ус. В тот же день, как купите билет, телеграфируйте так: Одесса. Большой Фонтан. Ковалевский пер., дача пять, мне*. Буду третьего (или четвертого) скорым (или каким другим) вагон 5 (или...). Я буду искать Вас у помеченного вагона, а то на Одесской платформе легко затеряться, не столько от устройства ее, сколько от темперамента одесситов. Очевидно, я еще получу от Вас письмо с указанием на Ваши пароходные пожелания. Только по получении Вашей телеграммы я смогу купить билеты. Эти дни я внимательно рассматриваю Кавказские маршруты по путеводителю и карте. Когда приедете, я представлю Вам три проекта... В смысле встречи, мне удобнее было бы получить Вас в 11 час., так как 5 ч. 40 м. утра это... ужасно боюсь проспать. Впрочем, Зимка, мне стыдно, что я это написала. Ради Бога, простите. Конечно же, лучше и удобнее ехать скорым... Наши ждут Вас тепло и хорошо, обещаю не задержать Вас долго. Живется мне хорошо, я очень поправляюсь 157
Переписка Сигизмунда Кржижановского иАнныБовшек и весела. Весь дом занят исключительно малюткой Котиком, и мне приходится принимать участие в общих интересах. Эта почти исключительно растительная, бездумная и здоровая жизнь сейчас как раз кстати. Долго я бы не могла, но ненадолго это очень, очень хорошо... Погода несколько капризничала, но сейчас как будто установилась, море тихое, вода теплая. Думаю о Вас и все время улыбаюсь, и так мне хорошо, мой добрый, мой милый, мой добрый-добрый. Итак, сначала до телеграммы, потом до поцелуя. Ваша Нета. 1932 43 Милый мой, родной Зимик, я на месте назначения, тут, как всегда, хорошо, а мне что-то грустновато... и потому даже писать не хочется. Почему не по себе? В Одессе голодно, но кормят меня хорошо, и я, конечно, поправлюсь, наберусь сил, чувствую, что я ни материально, ни морально не в тягость, и это хорошо, а все же больновато. Думаю, во-первых потому, что моя ставка на работу покачнулась. Зимой я нервничала, выбирая часы для работы, а сейчас нет комнаты и выбрать места нельзя. Когда же у меня будет право на работу? Я на второй же день уже принялась заниматься, а сейчас уже опять нельзя. Невозможно жить все время на нервах и эксплуатировать свое горенье. Вторая причина грусти — Ваше отсутствие — и тут что-то нелепое!!! Ну, ладно, будем брать у жизни 158
Письма Анны пока всё, что возможно, — когда-нибудь прекратятся все желания, все стремления, будет поспокойней! Моей жалобе не придавайте значения, Вы знаете, что я отходчива и упряма. Что, милый, у Вас? Собственно, мне бы следовало внимательно вообразить Вашу жизнь в Москве, чтобы понять, что сравнение не в мою пользу. Деточко мое родное, что у Вас нового, хорошего, что слышно о Вашем сценарии?* Сколько стоит билет в Туркестан? С кем водите знакомство и коротаете вечера? Пишите, солнышко, мне поскорее. Ведь только у вас и могут быть перемены. Мои дни текут ровно. Привет Вам от всех. Я же целую Вас нежно-нежно, крепко-крепко. Нета. 44 15/VTI Во-первых, простите, милый Зимек, что я наградила Вас хлопотами об Евгении Гавриловне, а во-вто- рых, спасибо Вам, родной, за письмо. Летом у нас с Вами всходят надеэвды, как цветы. Только бы не унесло их осенним ветром. Ну, что будет — неизвестно, а пока я рада, рада и верю!.. И Эдисон хорошо, и энциклопедия интересно* — тем более, что начинать не сейчас. Я бы сказала, что и алкогольная засуха хорошо, если бы мы не расходились так серьезно в оценке этого явления. Родной мой, солнышко мое, мне очень неловко, что в первом письме поддалась грустному настроению. У меня всё наладилось хорошо, я купаюсь, поправляюсь, круглею и здоровею. Наладилось и с работой; использовала пустую кухню, она — в полуподвале, в ней про¬ 159
Переписка Сигизмунда Кржижановского и Анны Бовшек хладно, кругом тихо, и дело пошло. Выучила начерно Кола Брюньона и Спекторского. Буду отделывать выученные и понемногу возьмусь за Павленко*. Текст Кола сам в душу лезет, перевод хорош, ритм, как будто, нашла верный, но всё еще пока грубо и неточно, нечетко. Я часто думаю об игре Казадезюса*. Эти мысли то тянут меня к работе, то пугают. Мой аппарат никогда, никогда не будет близким к совершенному, и все же работать надо и тянет. Вам, Зимек, спасибо за сокращения, они сделаны так внимательно, с такой экономией и чувством ритма*, что я часто прерываю свою работу, чтобы отдаться чувству благодарности к Вам, тут же сержусь на себя за интервалы и опять, опять думаю о Вас и о том, как много, как много Вы мне дали и даете. Радость моя, хороший мой... целую Вас... Несколько смущает меня очень большая интимность и автобиографичность «Охранной грамоты»*. Иногда кажется, что при жизни автора нелегко читать об этом с эстрады. Как Вы думаете, это ощущение имеет какое-нибудь основание? Как видите, у меня все хорошо, кроме сознания, что Вы в Москве, ходите на службу, глотаете пыль и получаете все те «удовольствия», которыми награждает город летом. Как наш Туркестан? И в какой стадии все Ваши дела и надежды? В ожидании хорошего будущего обнимаю Вас крепко, крепко, родной мой, хороший. Ваша Нета. 45 9/IX Милый Зимек, через час уезжаю из Москвы. Решила всё же написать Вам, хотя еще не произошло 160
Письма Анны ничего знаменательного, написать, потому что смертельно тоскую по Вас, как никогда, трушу перед путешествием, хотя, казалось бы, нечего, ужасно горюю, что Вас нет со мной... Вчера весь день волновалась: получила документы из ОПТЭ*, билет... Гляжу маршрут: Ленинград — Мурманск — Белое море — Архангельск. В первую минуту у меня ноги подкосились от радости, но через 1А часа они сгибались уже от страха. Спрашиваю у кассы: а что, Белое море уже оплачено мной? — Нет. — А сколько это будет стоить? — Не знаю. — А сколько дней ехать? — Не знаю. А справочное — при Туристе, я знаю, при городской станции, — уже закрыто. Я вспомнила Махачкалу... четвертый класс — Каспийское море...* И решила добывать деньги. Мобилизовала Софью Васильевну, Женю, — в результате деньги, 90 рублей, со мной. Думаю, что это слишком много и я привезу обратно, тем более что поездка будет — это я выяснила, во всяком случае, — я буду разворачивать версты, не боясь Белого моря. Да, еще курьез. Вечером, перебирая все возможности получить нужные мне сведения, позвонила Тарловско- му*, — нет, он позвонил мне; долго подробно расспрашивал — была ли я на вокзале в день Вашего отъезда, как Вы себя чувствовали и что произнесли в последнюю минуту, наконец, удовлетворив его, я просунула и свой вопрос: далеко ли от Мурманска до Архангельска и как он думает, сколько дней ехать и сколько будет стоить билет. Он сразу же заявил, что столько же, сколько от Одессы до Батума, — со мною обморок, но на ногах; чувствуя мою подавленность, он принялся изучать вопрос... Через час снова звонит: он прочел книгу о Карелии и Мурмане*, но об Архангельске ничего не может найти, пароход, по его мнению, будет идти сутки, так как останавливаться негде, кроме того, он может меня в Хибиногорске* направить к своей 161
Переписка Сигизмунда Кржижановского иАнныБовшек двоюродной сестре, но адреса, к сожалению, не знает и с сестрой не в очень хороших отношениях. Я благодарю его, и мне сразу делается весело. Зимек, милый, скорей бы увидеться или подержать листок со словами от Вас. Это поезд, который будет меня увозить все дальше и дальше от Вас — что это, что это? Мне почти не хочется... Из Ленинграда, где мы пробудем, кажется, 2 или 3 дня, я напишу еще. А пока целую Вас, моя радость, крепко-крепко в самые губы. Пишите же скорей о себе. Ваша Нета. P. S. Ланнов в Москве еще нет. 46 11ДХ Милый Зимек, пишу Вам — радость моя — из Ленинграда. Завтра выезжаем. Задержались на 3 дня, так как долго не могли организоваться, друг друга найти и установить маршрут. В группе 6 человек, из них 3 совсем горе, а 2 ничего. После долгих мытарств выяснили, что пароход из Мурманска в Архангельск выходит 22, едет 4 суток, стало быть, в Москву я попаду числа 28 или 29. Пришлось послать извещение в библиотеку. Наша группа узнавала, нельзя ли заменить или продать группой билеты, — нельзя. Тоскую я по Вас и без Вас отчаянно, успокоюсь только, как буду знать, что мы приближаемся друг к другу, так как мысль и душа летят наперекор верстам. Един-' ственная надежда, что, когда двинемся, — дорога увлечет. Накануне самого отъезда получила приглашение преподавать в ТРАМ’е*, там, где Окунчиков* и Доронин*. Конечно, принципиально согласилась. О подроб¬ 162
Письма Анны ностях договоримся при приезде. Сейчас должна идти к Анат<олию> Конст<антиновичу>, но идет отчаянный ливень, гроза, гром. Впрочем, вероятно, скоро пройдёт. Все мои мысли сейчас и надежды — получить от Вас письмо в Мурманске — очень трудно вынести разлуку без писем. Ну, солнышко, пожелайте мне благополучия в моих скитаниях, напишите все о себе... Целую Вас и обнимаю горячо-крепко много-много раз, и поскорее бы свидеться, только бы свидеться. Ваша Нета. 1933 47 Милый Зимик, я ехала, доехала, приехала благополучно. Дорога пыльная, душная, томительная, но всё же она дорога — и потому всегда заманчива. Сейчас чувствую себя точно в полусне; нервы сразу упали, тянет к постели... Не работается... Еще дня 3-4 поленюсь, а там начну заниматься, иначе, если на реке Лени бросить весла, так течение так занесет, что не остановиться. Страшно хочу окрепнуть, набраться сил и потому каждый глоток воздуха ловлю с жадностью и благодарностью. Пока у меня тоска «светлая» — по Вас, и, милый друг, помогите ей остаться «светлой». Я так раскаиваюсь, что позволила Вам дождаться моего письма для ответной вести. Сейчас письма идут дольше, чем раньше, и ждать мне очень долго. Что Вам написать о наших? Живут дружно, спокойно, рады были вниманию с Вашей стороны. Раз навсегда посылаю Вам привет от них... С деньгами жмутся, но пита¬ 163
Переписка Сигизмунда Кржижановского иАнныБовшек юсь я не хуже, чем в Москве, чувствую, что бременем на них не легла. Погода очень хорошая, не слишком жарко, вода в море приятно-свежая. В первый же день погрузилась в голубые волны и почувствовала себя в родной стихии. Женюрка поправилась настолько, что купается в море, хотя последнее меня очень смущает... Котик тоже здоров. Словом, тут все хорошо. Родной мой, теперь Вы. Как Ваше самочувствие и всякие большие и небольшие заботы... Пишите, родной мой, хоть я и богаче Вас сейчас и солнцем, и теплом, и бездельем, и прочими благами, но тревога за Вас со мной ложится и со мной встает. Ну, мой добрый, милый, мой хороший-хороший, обнимаю Вас, отдыхайте от меня, но не забывайте. Целую крепко-крепко. Нета. (Телеграмма — вне нумерации) Беспокоюсь здоровьи телеграфте Нета 48 10/VIII Зимик, милый, здравствуйте и слушайте: во-первых, вы умница, что ограничили себя в питье, во-вторых, умница, что сбросили с плеч корректуру в «Academia». Лучше всеща перетерпеть, но не впрягаться в чужую работу, обычно идешь на нее как на временную муку, а потом оказываешься в длительном плену, а настоящее «свое» где-то там... И не прощает. Наконец, в-третьих, вы умница, что не томите меня отсутствием писем. 164
Письма Анны Итак, трижды умный человек, крепко, крепко целую Вас. Да, надо сказать, что Вы умница вообще... и в частности, в общем и целом!!! Как пошла Ваша работа по «Гулливеру» и принята ли «Машина времени»? Как дела с Симоновым? Больше половины нашей разлуки уже прошло, и мысль о том, что мы вот-вот увидимся, раздвигает мои губы в улыбку. Хоть Москва мне страшна, страшна, как обычно, и я всеми силами гоню мысли о ней. Не надо мне сейчас на них останавливаться. Вот Вы представьте себе теплый мягкий августовский день... На деревьях уже пробивается кое-где золотой лист, но море еще великолепное, синее, спокойное, с таким же синим бездумным и спокойным небом. Зимой за такой денек отдал бы невесть что... А тут он вот... весь твой... это мое «сегодня». Правда, в этом «сегодня» нет Вас со мной, и это грустно, но не больно, не тяжко. Все-таки Вы же есть, милый, хороший, и Вы мой друг, и Вы мой муж, и еще будут такие же теплые, хорошие дни, и мы будем с Вами... Работаю я неплохо; выучила Тургеневскую программу всю, но еще недовольна ею, работа была черновая, «нетворческая», но я не боюсь... Придет... Да и время еще есть... Кое о чем надо посоветоваться с Вами... По приезде... Ох, беда, бумаги у нас не достанешь, а уж места едва-едва осталось, что поцеловать Вас на прощание, обнять крепко-крепко, мой милый друг. Нета. 49 21/VIII Зимик, милый, вчера получила от Вас такое чудесное письмо, и так стыдно мне стало за мое преды¬ 165
Переписка Сигизмунда Кржижановского и Анны Бовшек дущее послание: вероятно, оно не отозвалось радостью в Вашем сознании и не помогло Вам жить, а ведь мои настроения мимолетны. Я почти наверное выеду 1-го сентября, так что 3-го «будь готов» — пожалуйте на Брянский вокзал. Да, так как я в прошлый раз забыла Вам написать о Ваших карточках, пропуске и кооперативной книжке, то давайте скорей от этого отделаемся. Все Ваше наследство оставлено в Леонтьев- ском переулке* на попечение некой Анны Дмитриевны Николаенко. Сия гражданка — соседка Тезавровских. Дверь ее комнаты влево от двери Евгении Гавриловны. Там в коридоре все Вам укажут. Образ жизни она ведет мирный, трудолюбива и почти всегда бывает дома. Ей обычно Тезавровские поручали все свои покупки, она высокий спец по кооперативным выстаиваниям, награждена от природы неистощимым терпением, и ей поручено достать и на Вашу долю все доступное. Попытайтесь у нее спросить о Ваших покупках. Ей Тезавр<овские> написали письмо, так что она подготовлена к Вашему появлению...Ну, кончено!!! Кроме этого письма, я, вероятно, успею Вам написать еще и, несомненно, от Вас получу еще, но если почему-либо Вы не получите, то, значит, я действительно выехала первого. Свое задание относительно поправки принялась выполнять рьяно, со свойственным мне темпераментом и обещаюсь явиться в надлежащем виде... Надеюсь, что гулливеровский текст у Вас есть*: я очень много думаю о нем и заинтересовалась Вашим разрешением темы. Принесите с собой «Серый фетр»... Увидимся... наговоримся и прочтем. Ваши выи ходы в свет, я разумею дачные визиты, меня тоже радуют: хороший показатель Вашего самочувствия... И потом, как хорошо Вы двинули «Литературный пейзаж», — очевидно, это для «Academia». Судьбу всех этих 1 66
Письма Анны начинаний я, очевидно, буду непосредственно наблюдать... Как помирились Вы с Данном, не могу без улыбки представить себе формы Вашего примирения. Очень хорошо, что Вы не углубили Вашего кризиса к моменту примирения, и это дало Вам преимущество. Ах, Зимек, Зимек, кто-то, очевидно, нас бережет, а может, даже и любит, и мы это только потом, потом узнаем... Ну, ненаглядный мой, давайте в обнимку и до свиданья. Крепко, крепко целую. От мамочки и всех наших привет: все они прочли «Попа и поручика», — не нахвалятся, очень довольны. Ну, еще раз — горячей!! Нета. 1934 50 29/VI Зимек, милый, как порадовали Вы меня и тем, что быстро отозвались, и теми вестями, которые переслали мне. Итак, в каком положении сейчас Ваши дела? Что удалось, а что сорвалось? Для моей полной и глубокой радости надо только знать, что Вы не сидите без денег, что самочувствие поднялось и работа спорится. Я очень заинтригована темой и разработкой «Нового Гулливера». Собственно, тема-то определенно Ваша, но Вам, очевидно, придется идти по чужим следам. Как поладили Вы с Данном и как дела с Луном? У нас здесь стало много лучше. 3 дня тому назад открыли 80 коммерческих магазинов с хлебом. 167
Переписка Сигизмунда Кржижановского иАнныБовшек Вы не можете представить себе, какая это для всех радость. Не знаю, как дальше пойдет, но сейчас это так изменило всю жизнь... вызвало столько надежд на лучшие дни и бодрости. Все повеселели, шутят, радуются и болтают, болтают с той беспечностью и неугомонностью, которая так свойственна одесситам. Я уже успела подрумяниться и чуть поздороветь, а теперь начну, как на дрожжах, подыматься и круглеть. Работала довольно исправно и напряжно, выучила много. Отделывать и углублять работу еще как-то трудно, но мне пока главное: черновую — как наиболее скучную часть — пройти. Мамочка и Женя поправляются на моих глазах, и это меня страшно радует. Общая радость, охватившая всех с появлением хлеба, захлестнула и меня, а тут еще радостные вести от Вас. Это дает мне право и возможность лежать бездумно на берегу, как и полагается летом. Страшно хочется набраться сил и подлечить нервы. Я стараюсь каждый глоток воздуха принимать как целебный и каждым лучом солнца насытиться и прогреться. Мое солнышко, моя радость, со мной, как видите, хорошо. Надо столько заработать денег, чтоб можно было и Вам набраться сил — иначе будет плохо и несправедливо. Пишите, мое солнышко, моя радость, Зимек любимый мой, пишите так, чтоб я не тосковала по Вас черной тоской. Не хочется мучиться, огорчаться. Ведь сейчас так хорошо. Заходили ли Вы ко мне на квартиру? Что там? Обнимаю Вас, милый, крепко, крепко. Ваша Нета. 168
Письма Анны 51 31/VI Зимек, родной мой, хороший, как встревожилась я письмом Вашим. Когда получите Вы деньги от Левидова? Обедаете ли Вы? Очевидно, что Ваше самочувствие и нервы — все это в тесной связи и с безденежьем, и с плохим питаньем. Обо мне, пожалуйста, родной, не беспокойтесь, сейчас здесь появился коммерческий хлеб, и я не являюсь нашим в тягость, то, что я перерасходую, я выплачу честно... А Вы... Как только улучшится Ваше положение, немедленно напишите, а то Вы знаете муку «воображения» и сладость «черных мыслей». Очень обидно и с Гулливером. Это до такой степени Вата тема, что уродовать ее, кромсать и сгибаться в уровень прежних сценариев, — конечно, нестерпимо мучительно. Детко моё родное, солнышко, когда же можно будет распрямиться во весь рост и дать работу во всю силу... То, что Симонов не дал о себе знать в назначенный день, — это не беда. Ваши темпы вообще страдают, а летом — в особенности. Ваша же связь с Симоновым меня чрезвычайно радует. Постановка будет действительно хорошей, и «слово» они донесут; возможно, что донесут и замысел. Видели ли Вы Покровских?* Когда наладите немного свою психику и материальную сторону, повидайтесь. Ведь это реальность, а мы с Вами так устали от обещаний и заманчивых надежд. Мейерхольду я не могла передать пьесы, так как мы с ним разминулись. Пожалуйста, милый, напишите, на каких условиях Вы подписали договор о Гулливере и будете ли Вы потом получать авторские, и сколько они дадут Вам сейчас. Не увлекайтесь охраной моей ком¬ 169
Переписка Сигизмунда Кржижановского иАнныБовшек наты. Ведь работа обычно прекращается в 4 часа. Вероятно, Варвара Алексеевна просто боится оставаться одна и думает обольстить Вас при помощи меня. Простите, моя радость, за подброшенные Вам заботы, Вам, конечно, не до них... Ну, любимый мой, хороший, всей душой с Вами, простите, что так мало могу Вас утешить. Привет Вам от всех наших. Крепко, крепко и нежно целую Вас. Ваша Нета. 52 19/VII Милый Зимек, три дня была спокойна за Вас, а со вчерашнего вечера вдруг заскребло на сердце. Считаю числа, когда может придти письмо. Считаю, сколько дней до встречи, гоню тревоги и страхи за Вас и спешно ремонтирую себя. Работать не могу: чувствую утомленность и отталкивание от умственной работы — и пусть!!! Погода стоит мягкая, теплая и покойная; в море вода чудесная, и я хочу быть в дружбе с покоем и ленью — пусть — потом платить. Это то замечательное время, когда не происходит ничего... никто никуда не торопится... и все, как пена на воде... Подробнее писать о себе и наших не хочется, ведь мы скоро увидимся... Я мысленно все снаряжаю Вас в дорогу, оправляю, сажаю в поезд и встречаю в Одессе. Итак, надеюсь, Вы не забыли, что 27, в 9 утра, Вы отправляетесь в Метрополь, зал № 8, окно 1 или 2. Открыты кассы с 9 до 3, но надо придти пораньше, чтоб место было 170
Письма Анны получше. В пути все есть, захватите только хлеб. Приедете в Одессу Вы в 8 ч. 33 м. утра. Если бы мы почему- либо разошлись на вокзале, то сесть надо на 18 номер трамвая, ехать до театра, т. е. до конца, и пересесть на 19, ехать тоже до конца*. Наши все Вас ждут с нетерпением, любовью и радостью; очень огорчились, что я без Вас приехала. Комната у нас будет та же, где мы с Вами жили 3 дня до отъезда на Кавказ. С питанием тоже будет хорошо, понемножку собираю продукты, чтобы потом за ними не ездить... Алексевне написала открытку с напоминанием о Вас... Ну, теперь Вы рапортуйте о себе: принимаете ли Вы лекарства? С кем видитесь и как проводите дни? Что слышно с «Литературным критиком»?* Хорошо бы скорей забыть о всех московских делах, видеть над собой только голубое небо и ни о чем, ни о чем не думать. У Лидии Карловны* на даче живет какая-то бригада молодых московских писателей, на днях приезжает Олеша*, но этим я Вас вряд ли прельщу. Итак, Зимик, скорей, скорей, скорей, дайте теперь поцелую Вас крепко, крепко и побегу к почтовому ящику. Жду, целую, люблю, Ваша Нета. 53 Милый Зимек, выяснилось, что Владимир Васильевич* получил командировку в Москву. Передайте ему ключ от моей комнаты. Как Вы себя чувствуете? Как настроение? Возможно, что я уж больше не буду писать Вам: через 10 дней увидимся — пока поправляюсь и крепну, когда Вы приедете, примусь за Вас. Непременно привези¬ 171
Переписка Сигизмунда Кржижановского и Анны Бовшек те чаю, и очень хотелось, чтоб Вы купили себе туфли. Относительно карточек хлебных — если Вы вернетесь в конце августа в Москву, то, вероятно, можно не открепляться, подать сейчас сентябрьский стандарт или поручить кому-нибудь подать, а потом получить в самый последний день; так в прошлом году сделал Тезав- ровский — а впрочем, я не знаю, посоветуйтесь... Пока горячо целую и жду. Нета. 22/VII 1934 г. 54 24/VII Зимек, милый, здравствуйте, у меня вот какая просьба к Вам. Владимир Васильевич Довгань пробудет в Москве 4-5 дней. Дайте ему ключ от моей комнаты, будьте к нему добры и внимательны: ведь он мне сделал много, много хорошего. Кутните с ним за мое здоровье — Бог с Вами, — если найдете, чем наполнить рюмки. Он очень добрый и компанейский человек — у него командировка от завода. Обо мне он Вам расскажет, я же о себе расскажу в особом послании: это не в счет. Второе Ваше письмо получила. Пока крепко, крепко целую. Нета. 55 29/VII Радость моя, Зимик, получила Ваше третье письмо и устыдилась своей медлительности. Как встрети¬ 172
Письма Анны лись Вы с Владимиром Васильевичем и как проводили время? Не причинило ли это Вам хлопот? Все Ваши новости меня взбудоражили... Я ведь каждый раз начинаю верить сначала — и потому, что хочется, и потому, что твердо знаю, что какой-то «раз» будет «настоящим». И вообще мне как-то думается, или, вернее, чувствуется, что этот год будет легче и лучше. Может быть, поэтому я как-то весело ремонтирую себя снаружи и изнутри. Пусть осень сшибет задор, а пока держу нос кверху. Думаю вернуться к Вам в Москву 12, так как это Ваш свободный день и можно будет провести его с Вами. Но я еще напишу Вам, так как не знаю, когда Володя вернется в Одессу, и потому не уверена в получении билета. Так или иначе, спишемся. Я со всем возможным увлечением впитываю в себя солнце, тишину и радость искрящегося моря, звездных ночей, нежных, душистых вечеров и ясных, ласковых утр. Каждый день думаю: вот если бы такое среди зимы, хотя бы один раз в месяц, я бы ждала, ждала этого раза, и опять работала, и опять ждала. Больно, стыдно и совестно, что Вас нет и что Вы один, и в пыли, и в неволе служебной, и — совершенно для меня несомненно — полуголодны днем и совсем голодны вечером. Что Вам работается хорошо — это чудесно. Хоть Вы и разогнали Ваши новые темы, как назойливых гостей, но я все же мечтаю о том часе или тех часах, когда буду сидеть, поджавши ноги, на диване, а у вас над бровью будет биться мысль, и Вы будете меня с ними, вновь появившимися, знакомить. Я люблю, Зимек, эти часы, и так как мне их посылает зима, то, очевидно, и ее надо встретить приветливо. Что отыскали вы мне для работы? Я выучила «Охранную грамоту» и оба отрывка Павленко — и с кукольным театром, и с ложкой. Было трудно, потому 173
Переписка Сигизмунда Кржижановского иАнныБовшек что много лиц проходит сразу и нужно двумя-тремя чертами дать им жизнь, но потом как-то утряслось. За натурализмом я не гонюсь, а просто стараюсь дать им и их речам ритмическую правдивость. Думаю, что отрывки очень эстрадны и смогут взволновать аудиторию, если только я их не испорчу. Солнышко мое, счастье мое, спасибо Вам за все, за все... Да, каждый раз в письме собираюсь Вам рассказать и забываю. Еще в самом начале по приезде сюда я получила письмо от Софьи Павловны очень милое и доброе, но меня несколько смутившее: она просила узнать, не смогла ли бы мама приютить и прокормить Ирочку* за какую угодно плату. Поговорив с мамой, я выяснила, что это невозможно, так как до крайности трудно с продуктами, да и маму жаль обременять было заботой. Я совершенно откровенно написала обо всем Софье Павловне. Так как я писала искренно и правдиво, то думаю, что она не могла обидеться. Ну, Зимек, я разболталась, и у меня совсем не осталось листа, чтоб поцеловать Вас на прощание, встав на цыпочки и дотянувшись до Ваших губ. Милый, солнышко... Ваша Нета. 56 4/VIII Зимек, милый, радость моя, это последнее письмо мое; договоримся так, что я буду в Москве 12 скорым, если что-либо изменится, я дам телеграмму. Очень смущает меня отсутствие Владимира Васильевича и известий о нем. Не знаю, кто достанет мне билет, вернее, как достать его, а потом — будет ли моя комната свободна и у кого будет ключ. Вероятно, 174
Письма Анны со дня на день все это выяснится. Во всяком случае, если Володя, уезжая, не успеет передать вам ключ и не успеет завезти его сюда, то он у Серафимы Александровны оставит, и хорошо было бы, если бы Вы с вечера получили его, накануне моего приезда, а то ведь она с раннего утра уходит на реку купаться, и мы застынем перед дверью. Родной мой, очень волнуюсь, рада видеть Вас, но оторваться от покоя, лени, красоты и хорошей работы — трудно. Боюсь зимы, боюсь холода — гололеда и всяческих забот. Опять библиотека — лучше пока не думать. Еще несколько дней без дум... Прочь, прочь!!! Я жадно-жадно смотрю на каждый зеленый листик, чтоб унести его и как можно дольше держать в себе, пока вся это радость не будет растоптана в шуме и грохоте московских колес, перебранок, гудков и толков. Зимек, Зимек, один Вы и только Вы — утешение и поддержка. И с каждым годом мне всё страшней и страшней встречать осень. Милый, милый, утешение мое, помощь моя... Не хочется ступать в холод и ненастье. Ну, друг мой и товарищ! — руку и на будущее жилет! — попривыкну. От Вас надеюсь получить еще письмо; вероятно, я слегка встревожила Вас тем, что с моим третьим письмом проканителилась. В течение 3 дней его никак не могли опустить. От всех наших и мамы Вам привет. Мама очень, очень искренне огорчается тем, что Вас нет здесь, и, строя планы на будущее, всегда отводит Вам видную роль. Ну, радость моя, целую Вас так крепко, чтоб можно было забыть в поцелуе и море, и небо, и все то, что так прекрасно вокруг меня и что я постараюсь довезти до Вас. Милый, целую. Ваша Нета. 175
Переписка Сигизмунда Кржижановского иАнныБовшек 57 18/VIII Милый друг мой, Зимек, бесконечно рада всему, что узнала о Вас со слов Вл<адимира> Вас<ильевича> Тезавровского и из Вашего же письма. Спасибо Вам, что пишете исправно... Тосковать по Вас я начала очень сильно и нехорошо, но и ехать боязно. Чувствую себя, как пожелтевший лист. Пока еще он висит на ветке, вместе со всеми шумит и играет с солнечными лучами, и живет одной жизнью со всем деревом... но вот-вот оторвется, и погонит его ветром, а там чей-нибудь каблук вдавит в грязь... Осень... зима... нехорошо... Ну, о себе лучше не буду писать, а то у Вас составится неверное представление о моем состоянии. Я, знаете ли, сегодня ночью что-то не спала, и те самые «мысли, как чёрные мухи»*, о которых поётся в романсе, пробовали «кружиться над бедной моей головою». Но ведь за ночью идет день, а потом еще и еще день... и, наконец, посветлеет... Не знаю еще точно, когда приеду в Москву, если 1, 2 сентября маме придется пойти на рентген — то я задержусь числа до 3-4 сент<ября>, если же отложится курс лечения, то я буду 3 уже в Москве; во всяком случае, выеду не раньше первого и еще напишу Вам. Только бы у Вас все было хорошо, и наши мечты и надежды не оказались бы обезглавленными и растоптанными в первые же дни осени. Нынешним летом я не очень поправилась. Может быть, оттого, что застала все и всех в тяжелом положении, из которого еще не совсем выбрались наши, может быть, оттого, что слишком жадно и трудно работала. Решила сейчас прекратить до отъезда занятия и купанье и все силы употребить на поправку. Очень 176
Письма Анны я любила ощущенье своей «легкости» — неужели не найду его? Обещала не писать о себе, а все к себе возвращаюсь!.. Это оттого, что нет поблизости Вашего «жилета». Кстати, я сшила Вам брюки, они со мной, но плакать «в брюки» не принято... Зимек, милый мой, единственный, любимый, целую Вас крепко, а писать больше не могу... Ваша Нета. P. S. Привет от мамочки и всех наших. 58 27/VIII Зимек, спешу черкнуть Вам несколько строк; сейчас едут в город, и письмо можно будет опустить на вокзале. Я не смогу выехать первого, как предполагала, так как хочу переждать мамин рентген. Задержусь еще дней на 5 и сообщу Вам о приезде либо письмом, либо телеграммой. Очень мне стыдно, что Вы хлопочете о квартире моей. Если за время моего отсутствия Вам придется еще побывать у меня в Земледельческом, очень прошу: повидайте Серафиму Александровну и помогите мне вот в каком деле. Я, уезжая, оставила ей 50 р. за два месяца квартирной платы — больше у меня не хватало, а между тем, меня предупреждали, что на топливо возьмут еще рублей 40. Вероятно, там не хватит еще рублей 10. Если они у Вас будут, очень прошу, дайте ей, если нет, попросите добавить от себя, я немедленно погашу при приезде. Срок 2 платежа 10 сентября. Почти наверное к этому времени я буду сама, но пишу на всякий случай. Простите, род¬ 177
Переписка Сигизмунда Кржижановского и Анны Бовшек ной, что к Вашим заботам прибавляю свои. А так как все это доставит Вам мало радости, то спешу вызвать и улыбку. Во-первых, я действительно по-настоящему поправилась и поправляюсь, во-вторых, чувствую себя хорошо, в-третьих, очень люблю Вас, в-четвертых, тоскую по Вас, в-пятых, крепко-крепко, горячо, нежно целую. Ну? Улыбнулись? Ну??? Всего доброго, радость моя. Ваша Нета. 59 2/IX Милый Зимек, сейчас еду с мамой в город на рентген, спешу черкнуть Вам весточку, чтоб опустить в городе. Заказала билеты на 7 число, стало быть, 9 буду утром в Москве. Если случится какое-нибудь изменение, то дам Вам телеграмму или еще напишу. Всей душой, мыслями и чувствами с Вами, мой добрый, милый и хороший друг. Ваша Нета. P. S. От всех наших привет. 60 12/IX 1934 г. Милый Зимек, Ваше письмо не очень меня успокоило. Вероятно, я сделала нехорошо, задержавшись в Одессе, а тут еще вышло так, что я заказала билет на 19, стало быть, буду в Москве только 21. Меня просила Женя и наши провести выходной день 18 числа вме¬ 178
Письма Анны сте в последний раз... Погода стала мягче, нет жара, небо бледней, дни серебряные, невыразимо очаровательные. Я гоню мысли о Вас, но уйти от тревожного, живого и сосредоточенного плена не удается. Я уже давно живу в «тени Москвы». В смысле работы сделала то, что предполагала по своему плану, но еще очень начерно. Работы много... В смысле денег плохо, приеду без единой копейки, вся надежда на Вас... Почему- то не волнуюсь и почти не думаю об этом. Вот какая просьба к Вам. 20 должен придти полотер, непременно накануне побывайте у Варвары Алексеевны, оставьте ей ключ от комнаты и 6 руб. денег для полотера. Мыть комнату предварительно не надо; полотер сам все сделает. Я писала Варв<аре> Алексеевне, что приеду 17, но тогда еще не знала, что задержусь. Хорошо было бы, если ключ после полотера Вы опять взяли к себе, но такими чрезмерными хлопотами не решаюсь Вас затруднять... Итак, 21 увидимся. Очевидно, что Вы не напишете мне ни одного письма, из того же, что я получила от Вас, ничего не узнала, и это меня глубоко огорчает. Приветы всем передала: каждый, получив свое назначение, остался очень доволен. Все всё время вспоминают о Вас и в свою очередь шлют приветы. Простите, что пишу как-то несобранно: сердце щемит, а по какой такой причине — не знаю... Увидимся еще не скоро, а знать ничего не знаю... Вы очень жестоки в этом отношении, хотя наши и засыпают Вас похвалами, но Вы все-таки жестоки. Ну, пока, мой друг, пока... Спешу отправить Вам письмо, чтоб Вы 17 не разлетелись на Брянский <вок- зал>... Пока получайте свой поцелуй и будьте умницей. Ваша Нета. 179
Переписка Сигизмунда Кржижановского иАнныБовшек 61 15ДХ Милый Зимек, уже писала Вам, что буду в Москве 21. Сейчас билеты в руках, стало быть, не будет перемен. Еду скорым, вагон 4-й. Писем от Вас за все время — только одно. Очень томлюсь и беспокоюсь... Все наши обнимают Вас и приветствуют. Итак, до 21. Крепко, крепко, горячо-горячо целую. Ваша Нета. <1935> 62 6/IX Мой милый, сижу за столом на Вашем любимом месте, откуда Вы любили по утрам наблюдать планирующие в небе аппараты*, а в остальные часы сидеть с толстой книжкой Шекспира. По-прежнему тепло и тихо и ясно. Сегодня выходной, поэтому тишину и покой прерывает только голос Володи. Вот уже 6 дней, как Вас нет, а наши не перестают вспоминать Вас и огорчаться, что от таких чудесных дней Вам пришлось уехать... Говорят так тепло и так хорошо, что я каждый день чувствую себя именинницей, и, если б не тревога за Вас, то чувствовала бы себя и счастливой. А тревога сидит упорная, назойливая и непрошенная. Так не хочется ни о чем думать и так приятно знать, что пока я еще сильнее своей думы, потому что ведь зимой бывает наоборот... Вчера ходила с Коти¬ 180
Письма Анны ком и Влад<имиром> Николаевичем к Киппену за виноградом*. Никогда не ела такого чудесного, крупного, сладкого винограда; это гамбургский мускат, из него делают розовое вино с запахом чайной розы* и на вкус чуть-чуть сладкое. Киппен дал слово, что на будущий год припасет для меня несколько бутылок. У него 3 десятины земли под виноградом. Земля была ему подарена уже после революции, и он за 8 лет развел такое образцовое хозяйство, что посмотреть есть что и стоит. Влад<имир> Ник<олаевич> принялся ему в моем присутствии превозносить Вас, и я обещала Вас познакомить. Ну, у нас все так просто, что Вам легко себе представить; я с нетерпением и тревогой жду; что у Вас; считаю по пальцам ближайший день, когда почтальон может снять с меня груз тоски и тревоги. 9, если 10 не будет от Вас письма, я знаю себя: не £пать мне ночью, не радоваться днем. Не могу не огорчаться, что Вы в такие дни уехали. Правда, 2 и 3 был на море сильный шторм, но и это было красиво и великолепно. Сейчас в нашей комнате со мной — мама, но в первые дни я была одна, и так сладко мучительно было ожидать, что вот-вот скрипнет гравий, потом дверь — и Вы. Женя просит меня выехать 20, но я пока не соглашаюсь, во всяком случае, если и оттяну отъезд, то не позже 17, и тогда специально напишу о выезде. Ну, все, конечно, прочие передают Вам свои приветы, а я, перекрываю их, вставши на цыпочки и перехватив Ваше дыхание поцелуем. Ваша Нета. 63 Зимек, милый, так как новостей у меня никаких нет, а мои заочные улыбки и поцелуи не могут разо¬ 181
Переписка Сигизмунда Кржижановского иАнныБовшек гнать облачности, если таковая имеется на Вашем горизонте, то вместо них посылаю Вам солнечные лучи с нашего неба. Зайчата как раз прыгают сейчас по листам моей бумаги, и я надеюсь прихлопнуть их конвертом. Сегодня 7-е, осталось шесть дней. Дни неясные, добрые, сентябрьские дни, но мне не жаль отдать их за радость скорейшего свидания. Марья Антоновна прислала мне книгу «Go big»* с очень милым письмом на английском языке. Делать мне нечего, и я читаю, но, увы! рассеянно... Хотя я и решила не думать и впускать мысли с разбором и только «по пропускам», но они находят свои щели. Не хочу грешить против них: большинство из них мои друзья и почти все о Вас (только не зазнавайтесь). Берегите, мое солнышко, свои силы, будьте умницей, почаще работайте на Плющихе*. Там все же спокойнее и удобней. Опять ничего не спрашиваю, хотя вопросы выстроились в длинную очередь и уже затеяли спор из-за места. Жду телеграммы. Манечка, Котик, Володя шлют Вам привет, целуют. Обнимаю Вас крепко, крепко, целую. Ваша Нета. 7/IX 1935 г. <1937> 64 6/IX Давайте поболтаем, Зимек, милый мой — хороший. Можно по порядку. Проводила Вас; к часу ночи сидела на городской квартире за чашкой чаю. Утром 182
Письма Анны проснулась, как обычно, в семь, и вдруг почувствовала, что Вы от меня уже верст за 300, и все едете, едете, а я на месте. В одиннадцать утра была уже на Фонтане, вошла в нашу комнату, она все та же и не та... Ночью легла на Вашу кровать — мне казалось, что от этого я буду ближе к Вам, но, видно, Ваша подушка ревниво отнеслась ко мне, так как не давала спать всю ночь... Тогда я решила ехать за Вами со станции на станцию. Сегодня уж третий день, как я без Вас. Никаких событий у нас не произошло... Разве что приехал Николай* и Кора так бурно встретил его, что весь вечер было как-то от этой собачей ласки всем хорошо. Шарик погрустнел и по примеру Коры тоже пробует получить ласку, бедняга чувствует общий разъезд. На другой же день после Вашего отъезда читала пьесу Пашкова* у них на террасе. Если Вы вспомните орфографию Бети, то легко представите себе все трудности во время чтения. О самой пьесе говорить сейчас не хочется, — вероятно, привезу, — может, прочтете, а если нет, расскажу. На чтении присутствовали, кроме самого М. В., Бети и Лидии Карловны, канадская певица и украинский писатель Болобан*. Последний взял на себя весь труд критики, и так как высказался весьма положительно, то впечатление у автора осталось, по-видимому, хорошее. Сегодня у нас маленькое огорчение. Володя покрасил крышу два дня тому назад, и она высохла, но небольшой кусочек, недоделанный раньше, закончил сегодня. С утра было чудесно: ясно и тепло. Как вдруг набежала грозовая туча, пролилась коротким, но на этот раз вредным дождем. Красная краска, увы, смыта!!! Зимек, милый, болтаю обо всем, так как знаю, что Вам приятна моя болтовня. Вам же не задаю вопросов. Телеграмма от 8-го числа, как Вы обещали мне, даст весточку о Вас, а когда приеду 13 (кстати, билет 183
Переписка Сигизмунда Кржижановского и Анны Бовшек уже у меня в руках, вагон 6, место 16), узнаю все от Вас лично. Помните, Зимек, и в Ваши радостные, и Ваши тревожные минуты сейчас, что, о чем бы я ни говорила сейчас, что бы ни видела, что бы ни делала — я все время с Вами и всей душой, всегда, всегда хочу, чтоб Вам было легче и лучше. Ну, давайте руку, мой друг, мой милый, а теперь губы. Вот так хорошо... а Вам? Ваша Нета. Самый теплый привет от всех наших. <1939> 65 Зимек, милый, кончается первый день моего пребывания здесь, — и мне хочется поделиться с Вами впечатлениями. Мне хорошо; комната моя небольшая, но очень чистая, просто и удобно обставлена. Дом деревянный, двухэтажный, с несколькими верандами. Столовая, библиотека, биллиардная и службы в другом здании. Вероятно, это была усадьба, так как она в стороне от большой дороги и от деревни. Внизу маленькая речушка Вертушинка; над нею лес. Первый человек, которого я увидела, вступив на территорию Дома, был Сергей Дмитриевич. Он здесь с Софьей Павловной. Вы, конечно, легко представляете себе, как я обрадовалась им и как в то же время огорчилась, подумав, что Вас нет с нами. Говорю «с нами», потому что хозяйка, узнав, что я знакома с Мстиславскими, усадила меня за общим с ними столом. Здесь система небольших столиков. 184
Письма Анны Огорчительно то, что 30 мая Сергей Дмитриевич уезжает и Софья Павловна тоже, если не удастся выхлопотать еще 4 дня. У меня к ним чувство такой нежности и теплоты, что от одного этого я надеюсь окрепнуть душой. О теле заботится хозяйка: питает замечательно. Боюсь, что привыкну есть много и тогда... что буду делать в Москве? Погода, на мое счастье, весь день была мягкая и теплая; по уверению отдыхающих, они сегодня впервые вышли без пальто. Я с первого же дня решила установить режим. После утреннего чаю и завтрака, с 10 до 2 работала; после обеда 2 часа лежала в постели, отдыхая, после чая час гуляла. В вечерние часы решила читать и писать письма. Думать не буду совсем; вероятно, это мне удастся, потому что, когда я гуляла сегодня вдоль речки — то в голове было пусто и, я бы сказала, легко. Вспомнив Сергея Ивановича, его упреки Вам в не- уменьи различать пенье птиц*, стала прислушиваться. Стая зябликов, как мне это потом объяснили, гонялась за кукушкой. Их пенья я теперь сумею отличить: это и в самом деле хорошо. Лиственница стоит совсем еще голая, черная, и только кое-где на березе почки едва-едва раскрылись. Наверное, завтра покажутся листочки — только бы не было холодного ветра и зимы. С отдыхающими я хоть и раскланиваюсь, но не знакома. Здесь супруги Бродские*, Лукачи*, Родовы*, одиночки Чекин*, Лагин...* других не знаю. Всей душой хотела бы Вас увидеть здесь, потому что, хоть Вы и мое горюшко, но Вы и моя жизнь, моя радость, моя теплота. Ну, милый, довольно с Вас на первый раз. Обнимаю Вас, целую и умоляю поберечься. Нета. 185
Переписка Сигизмунда Кржижановского иАнныБовшек P. S. Когда надумаете приехать, дайте телеграмму. Нет необходимости ждать четного числа. Правда, писательская машина ходит по четным, но каждый день тут автобусы на Рузу и Верею от станции Дорохо- во. Они ждут того поезда, с которым я приехала. Нужно взять место в автобусе на Рузу и попросить остановиться у Дома писателей. Правда, от этой остановки придется полкилометра пройти пешком. Ну, всего хорошего. Нета. 66 1/VI Спасибо Вам, милый, за Ваше письмо и другие пересланные мне письма. Последние дни я уж начала томиться отсутствием вестей и начала было считать дни до отъезда. Правда, Ваше письмо не очень успокаивает. Что за болезнь? Действительно ли Вы сейчас здоровы? Почему 65 часов диеты? Ну ничего, приеду — наведу порядок. Осталось всего семь дней. Приеду 8-го в 11 часов вечера или около одиннадцати. Если бы Ваше здоровье позволило, было хорошо бы встретиться на вокзале. А впрочем, можно и дома. Теперь о себе и своей окружении. Мстиславские уезжают только 4-го, таким образом, я среди друзей. Чувствую себя хорошо, поправилась, зимняя глубокая усталость расходится, как туман, думаю, что когда вернусь, буду покойней и веселей, Лундберги берут меня на прогулки, и я, кажется, заслужила их доверие в качестве приемлемого или, вернее, терпимого сотоварища. Третьего дня Сергей Дмитриевич читал в тесном кругу (только при мне и Лундбергах) свою новую пье¬ 186
Письма Анны су о Баумане*. Читал хорошо, и пьеса хорошая; очень порадовалась за него. Это был хороший вечер, потому что можно было говорить правду и приятно было ее говорить. Часто говорили о Вас: всем очень хотелось бы, чтоб и Вы были тут. Милый, Лундберг 2-го — 3-го пребудет в Москве, вернется сюда четвертого, приезжайте, радость моя, с ним. Ведь Вы ничем не рискуете: всем будет приятно, и мне чудесно. Хозяйка здесь добрая, милая, заботливая. В Доме тихо, никто никому не мешает, все работают, кто как может. Если Вы пребудете даже только 2 дня, это все же Вам что-то даст. Ну, Зимек, милый, скажите себе: да, — и двиньтесь! Вам будет хорошо. Я успела здесь кое-что сделать с «Войной и миром», так как работала каждый день довольно много. Теперь мне нужны Ваши советы; у меня все-таки нет концовки. Читаю, перечитываю, пробую, а остановиться ни на чем не могу. Здесь очень неплохая библиотека; перечитала «Большие ожидания»* и «Холодный дом» Диккенса — ищу материал для вечера, для себя и «моих». «Большие ожидания» — изумительны. Прочла 1-ую часть «Енбели Парижа»*, а что думаю о нем, расскажу, когда свидимся. Странно, такое чувство, как будто я в Малеевке давно-давно. Вероятно, это потому, что первые дни после приезда всегда кажутся насыщенными и длинными. Дышишь свежим пахучим воздухом и не надышишься; смотришь на молодые тоненькие березки, на клочки голубого неба, и не насмотришься. Сейчас подняла глаза, и прямо на меня смотрит молодой месяц. Он и в Москве есть, да не такой и не так смотрит... Не хочется шума, телефона, суеты, но очень, очень хочется Вас. Ну давайте же скорей, я Вас крепко, крепко поцелую, не болейте больше, не хандрите. Скоро увидимся. Ваша Нета. 187
Переписка Сигизмунда Кржижановского иАнныБовшек 1940 67 Милый Зимек, просила Ниночку Сухоцкую поговорить с Вами по телефону и убедить на день-два приехать сюда. Видно, ей не удалось мое поручение, постараюсь устроить свои дела так, чтобы девятого вечером быть в городе, десятое провести с Вами, а одиннадцатого очутиться в «Правде». Сейчас моя работа значительно облегчена, так как Олимпиада приходится на 41 год по распоряжению МК. Дети еще пока ничего не знают, но руководители частично совсем освобождены, частично продолжают занятия. Я отношусь к последней группе, если бы не печальная необходимость работать на два лагеря и трудности в переезде, то чувствовала бы себя совсем хорошо. Отпуск мне дают с 1 августа по 15 сентября. Из «Светлицы трех сестер» совсем уехала Навро- зова, Ниночка собирается жить с 10 до 20. Вместо На- врозовой к нам приехала пока библиотекарша, девушка милая и серьезная; но веселый дружный наш ансамбль все же расстроен... Грустно... Очень удивилась, когда, выйдя однажды на крылечко своего дома, увидела Ольгу Ивановну Преображенскую. Встреча вышла неожиданно теплой и радостной. Оказалось, что с 8 числа она переезжает в нашу квартиру, вернее, в нашу избу; комната напротив моей. Киногруппа поселилась здесь для съемок; нужны кадры тайги к картине «Золото». Москва любезно предоставила свои леса. Места у нас действительно чудесные. Недаром 188
Письма Анны в 15 минутах ходьбы знаменитая Левитановская «Ах- тырка»*, а на 57-й версте Абрамцево* (в 2 верстах от нас). В Ахтырку ходила с ребятами; они радостно вопили, открывая все новые и новые красоты, но мне не мешали. Первые дни беззаботности и легкомыслия миновали; нервы упали, и я понемножку начинаю подумывать о Москве и о других делах; мысли и заботы, очевидно, торопятся заполнить пустое пространство, освобожденное олимпиадой... И все же мне хорошо. Кругом молодо, весело, шумно и бестолково. Очень хотелось бы порассказать о своих впечатлениях от испанского лагеря. Там много интересного, но я надеюсь 9 или 10 свидеться, обнять Вас крепко, крепко и поговорить обо всем всласть. Девятого назначаю Вам свидание на Плющихе, возможно, что приеду поздно, часам к 10, не беспокойтесь. Если не Сможете быть, ключ оставьте у Варвары Алексеевны. Целую Вас крепко, милый, любимый. Нета. 7/VII1940 г. <194б> 68 31 июля Милый Зимек, сегодня ровно неделя, как я в Одессе. Пора браться за перо. Ну что же... Доехала благополучно. На вокзале нас встретили Котик и Володя с машиной. Погрузили вещи, нас — пассажиров и доставили без аварий и катастроф на дачу. Мамочка и Ти¬ 189
Переписка Сигизмунда Кржижановского и Анны Бовшек на не были предупреждены о нашем приезде, так как телеграмму мы направили в Дом отдыха на 11-ю станцию*, а оттуда не успели сообщить нашим. Было много радости при встрече и много грусти: все мы порас- строились и сдали за эти годы. На даче и в саду тоже запустение и заброшенность. Травы и цветов нет, деревья, изнуренные засухой, частично засохли и торчат мертвыми стволами, частично пытаются еще сохранить жизнь. Все эти годы не было воды и не было поливки. Зной нынешнего лета сказался и на городских посадках. Листья пыльные и преждевременно пожелтелые. Прекрасны по-прежнему море и южное небо. Те же изумительные краски, тот же покой и размеренность в плеске волн, движении облаков. Морем и берегами можно пользоваться свободнее, чем до войны. В обрывах много спутанной колючей проволоки, но она не мешает движению, так как собрана в кучи. Спуски к морю и самый пляж даже лучше стали. Я купаюсь ранним утром, когда солнце еще низко стоит над морем, и на берегу никого нет. Вода теплая... Стараюсь ни о чем не думать и побольше спать. Наши очень много перенесли, душа у них наболела, и им хочется обо всем рассказать. Я слушаю их в каком-то оцепенении и воспринимаю в общем ритме как что- то, что уже далеко отошло. Вероятно, потому что и для них это тоже звучит, как отошедшее, а может, потому что всем хочется отдыха. Питаюсь хорошо. Возвращаться в Москву будем только все вместе: сесть мне с ними легче в поезд, а билеты будет всем доставать Володя Довгань одновременно. Машиной тоже можно воспользоваться только раз для всех. Выедем с таким расчетом, чтоб быть в Москве 1-2 сентября. Ну, в общих чертах, о себе все. Теперь рапортуйте Вы. 190
Письма Анны Как продвигается Ваша работа? В каком состоянии «Кола»?* Продвинулись ли Вы со статьей о Фред- ро? Как Ваши материальные дела? Получили ли деньги в Камерном?* Как прошел студийный спектакль «Гибель „Надежды“»? Как Вы ладите с Алексеевной? Но так как я уже добралась до Алексеевны, то прошу передать ей и всем Преображенским привет. Вас же крепко-крепко, милый, обнимаю и напоминаю об обещанных 2 письмах. Помните, что они идут сюда долго. Ну, целую, будьте умницей. Постараюсь вернуться здоровой. Нета. Привет от всех наших. 69 10 августа Милый Зимек, должно быть, я начинаю поправляться по-настоящему. На душе у меня покойней, и я начинаю подумывать о Москве... Правда, лень неописуемая, но только в голове ей привольно, на деле же заботы и работы и здесь достаточно. Живем мы коммуной. Как живем, расскажу по приезде. А пока мне важно одно: сообщить Вам. что я здорова, очень жадно пью воздух, насыщаюсь морем и солнцем, иногда сплю на воздухе (в очень жаркие ночи), очень поглупела, что, по-моему, тоже на пользу. В пятницу буду на 11-й станции, в санатории у Володи Довганя, хочу провести у них весь день, с утра до вечера. Попрошу Володю заказать мне билет в Москву. Очень возможно, что мне придется ехать одной. Будет трудно, так как на плацкарт нет надежды, 191
Переписка Сигизмунда Кржижановского иАнныБовшек но задерживаться здесь, как предполагают остальные москвичи, я не хочу, да и по деньгам не смогу. Котик очень просит Вас поцеловать. Они, бедняжки, удручены болезнью Андрея, в которой есть новые осложнения. Андрей ростом едва ли не выше Вас, во всяком случае, выше Николая и Васи. Но в глазах, в выражении лица столько ребячей наивности, что он кажется совсем малышом. Очень застенчив, как это часто бывает с юношами в 16 лет. Хочется верить, что в конце концов поправится. На даче композиторов отдыхающих свыше 100 человек. Из них москвичей мало, известных имён совсем нет, большинство киевлян, харьковчан и местных одесситов. Ни с кем из них я не знакомлюсь. Мамочка держится молодцом, хотя, конечно, и она сдала очень. В нашем коммунальном хозяйстве больше всех достается Тиночке. Очень жаль ее, так как тяжелые годы на ней сказались очень. Но обо всем и обо всех — когда увидимся. Простите за душевную пустоту: я сознательно задерживаю свой «фармацевтический сон» ведь впереди скучная вереница дней, невыгодно отличающаяся от той <нрзб.>, которую я сейчас прохожу, одним тем, что буду без солнца и без голубого неба. Одна надежда на Вас... Не обманите... В залог поцелуйте мне так же крепко как я Вас. Ну, милый, до свидания. Привет ото всех. Нета. 70 23/VIII Милый Зимек, в следующую субботу мы уже будем вместе (е. б. ж). 192
Письма Анны Заказала билеты на 29, обещали мне вручить их в понедельник. Если всё будет, как мы наметили, т. е. отъезд точно произойдет в четверг, то, возможно, я не дам телеграммы. Очень буду рада, если Вы меня встретите. Поезд приходит днем, кажется, около 5 часов, впрочем, точно не знаю. Билеты Володя Довг<ань> достает через санаторию по частям. Я попросилась в первую очередь вместе с Варварой Петровной. Уезжать и не хочется, и хочется; видеть Вас определенно хочется. Мое отвращение и недоверие к бумаге, так же как и недостаток ее, дают мне все основания повесть о моем пребывании на юге изложить в устной форме при свидании. Смотрите, Зимек, не очень переоценивайте мою поправку и мой внешний вид: красивей я не стала, зато много-много бодрей, здоровей и спокойней. Ваше последнее письмо меня встревожило — не столько содержанием, сколько почерком: и вкривь, и вкось... Что это? Душевное смятение, внутренний непорядок или «внешний непорядок»? Ну, там разберемся. Итак, милый друг, до субботы. Крепко жду, крепко целую, крепко люблю. Ваша Нета.
Воспоминания о Сигизмунде Кржижановском 13*
АннаБовшек Глазами друга (Материалы к биографии СигизмундаДоминиковича Кржижановского) Всю мою трудную жизнь я был литературным небытием, честно работающим на бытие. С. Кржижановский Киев I Киев. 1920 год. Я иду по улице вдоль сплошной стены снега и выбеленных инеем деревьев. Огромные сугробы на тротуарах и мостовой стоят неподвижно, терпеливо дожидаясь первых теплых лучей солнца, чтобы, превратившись в шумные водные потоки, заявить о приходе весны. На улице мало прохожих, еще меньше проезжих. Изредка слышится тревожное цоканье копыт, проносится одинокий всадник или целый отряд конных. По тому, как выглядят всадники: в широких красных штанах, с оселедцами на головах и с пиками наперевес, в черных мохнатых шапках или в серых шинелях и фуражках с пятиконечной звездой, — можно определить, чья власть в городе: петлю¬ 197
Воспоминания о Сигизмунде Кржижановском ровцев, белых или красных. Сейчас в Киеве большевики и относительный порядок. Проходя мимо дверей консерватории, я замечаю прибитое четырьмя гвоздиками небольшое печатное объявление: ЭКОНОМИЧЕСКОЕ ОБЩЕСТВО УЧАЩИХСЯ КОНСЕРВАТОРИИ СЕМИНАРИЙ по ОБЩИМ ВОПРОСАМ МУЗЫКИ А. К БУЦКОГО С. Д. Кржижановский Чтения и собеседования по вопросам искусства 6 чтений первого цикла 1. Четверг 1 марта 2. Понедельник 5 3. Четверг 8 4. Понедельник 12 5. Четверг 15 6. Понедельник 19 Культура тайны в искусстве Искусство и «искусство» Сотворенный творец (И. Эригена)* Черновики. Анализ зачеркнутого Стихи и стихия Проблема исполнения Чтения будут проходить в зале консерватории. Начало в 8!4 вечера. Абонементы на все чтения 500 рублей. О Кржижановском, его лекциях, выступлениях по вопросам музыки я слышала не раз. Все говорили: интересно. В самом деле, объявленный цикл любопытен. Надо послушать; если можно, познакомиться с лектором; но у меня нет пятисот рублей, необходимых для покупки абонемента, и не предвидится скорой получки. Можно бы зайти в консерваторию, там почти наверно встречу кого-нибудь из знакомых, кто за меня поручится, но я поздно вышла из дому и теперь спешила к назначенному часу в наробраз* куда была вызвана на совещание. Сегодня там решался вопрос о польском театре: организацию его предлагала известная польская актриса С. Э. Высоцкая*. Я уже кое-что знала о ней, видела ее в Москве, когда она при¬ 198
Анна Бовшек. Глазами друга езжала к Константину Сергеевичу Станиславскому побеседовать с ним, познакомиться с основными положениями его «системы» и режиссерским методом. Она не раз приходила на занятия студии театра, особенно в те дни, когда их вели Константин Сергеевич или его талантливый ученик Евгений Багратионович Вахтангов. Очень высокая, статная, прямая, с правильными чертами крупного лица и низким, грудным голосом, она походила на рисунки с изображением римских матрон. Казалось, что именно такой должна быть трагическая актриса. Очутившись случайно в Киеве и не имея возможности вернуться на родину — в Польшу, она тосковала без любимой работы и задумала создать здесь польский театр. Когда я вошла в комнату наробраза, там уже собралось человек двенадцать. Среди присутствовавших — мой бывший преподаватель театральной школы Владимир Владимирович Сладкопевцев*, талантливый автор и исполнитель юмористических рассказов. Встретившись со мною в Киеве, он взял меня под свое покровительство и нередко называл мою кандидатуру для выполнения заданий, связанных с жизнью театра и театральных школ. Высоцкая докладывала о характере будущего театра, о плане работы. В Киеве не было польских акте- ров-профессионалов, труппа должна была состоять из любительской молодежи. Спектакли будут на русском языке, но репертуар исключительно польский: пьесы Словацкого*, Выспянского*. Начались высказывания. Сидевший рядом со мной Сладкопевцев указал мне на высокого, слегка сутулившегося человека в зимнем пальто, большой шапке, закрывавшей пол-лица, и сказал — это Кржижановский. Разглядеть Кржижановского было трудно, тем более что он сидел в темном углу. Не разглядела я его 199
Воспоминания о Сигизмунде Кржижановском и тогда, когда ему было предложено высказаться. Не поднимаясь с места, он заметил только, что высоко ценит поэзию Словацкого, талант Высоцкой, большой актрисы, но от суждений о возможной судьбе театра отказывается, не имея данных о труппе и ее подготовке к классическому репертуару. Высоцкая просила дать ей помещение для театра и выделить некоторую сумму денег на содержание труппы и оформление декораций. На совещании решили дать ей помещение и командировать человека для знакомства с составом труппы, планом работ будущего театра, но от денежной субсидии пока воздержаться. Сладкопевцев и на этот раз не подвел меня, предложив поручить мне задачу ознакомления с новым делом. Я чувствовала себя недостаточно опытной и достойной для выполнения возложенного поручения. Высоцкой вряд ли могла понравиться моя кандидатура, но мне хотелось поближе познакомиться с замечательной актрисой и режиссером; к тому же в те дни не принято было отказываться от заданий. Через два дня я уже сидела на репетиции, заняв место в партере и стараясь быть как можно меньше замеченной. Это было нетрудно: Высоцкая, не видя никого из посторонних, с увлечением рассказывала исполнителям о будущем спектакле, любимом писателе, давала характеристики персонажей его пьесы. Репетировали «Балладину»* Словацкого. Должно быть, моя молчаливая почтительность и внимание к работе примирили Высоцкую с возложенной на меня официальной ролью, и на третий день она предложила мне взять на себя главную роль в «Балладине». Роль была не в моих данных, и я, не доверяя себе и попросив Высоцкую прослушать меня, прочла ей из еврейских мелодий Лермонтова: «Скорей, певец, скорей, вот ар- 200
Анна Бовьиек. Глазами друга фа золотая»*. Она выслушала молча, но, должно быть, что-то во мне ее заинтересовало, так как она повторила предложение сыграть «Балладину» на этот раз настойчивее и теплей. В течение месяца мы с небольшими перерывами вели работу, но положение театра не улучшалось. В труппе не хватало актеров, никто не получал платы, стиль Словацкого — польского романтика — плохо воспринимался современной молодежью. Воспитанные в традициях русской реалистической школы, молодые исполнители не могли удовлетворить требованию режиссера. Чтение стихов просто убивало. Театр распался. Вскоре после того, как последние польские части, хозяйничавшие в стране, покинули Киев, Высоцкая вернулась в Варшаву, основала свою студию, а позднее заведовала драматическим отделением консерватории. В те дни начинания, подобные польскому театру, возникали одно за другим, как грибы после веселого летнего дождя. Некоторые были интересны и полезны, другие фантастичны и нелепы. В наробраз то и дело приходили с увлекательными предложениями. Там терпеливо выслушивали прожектеров, иногда помогали помещением и людьми, но денег не давали. Страна терпела разруху, в домах не топили, в магазинах не торговали, связь с Москвой была слабой. Поезда ходили редко, от случая к случаю. Работа держалась на энтузиастах и энтузиазме. II Каждая литературная новинка, проникавшая из Москвы в Киев, вызывала огромный интерес. Ее списывали друг у друга, читали, спорили. Особенно вол¬ 201
Воспоминания о Сигизмунде Кржижановском новали имажинисты, но не потому, что нравились. Непонятны были истоки и цели их поэтических исканий; стихи вызывали недоумение и искусственным построением образов, и совершенной оторванностью от жизни. В конце двадцатого года в Киев попала поэма Блока «Двенадцать». Замечательное произведение всех взволновало. Только и разговоров было, что о поэме. Ярче, лучше нельзя было отразить то смятение духа, тот порыв в неизвестность, ту жажду священного безумия, которые так свойственны были стихии революции. Хотелось без конца повторять вслух, петь простые и в то же время насыщенные дыханием жизни строки: Черный вечер. Белый снег. Ветер, ветер. На ногах не стоит человек — Ветер, ветер На всем белом свете. Со мной незадолго до того произошёл один случай, который теперь все приходил на память, особенно при чтении стихов: «А Катька где? Мертва, мертва... Простреленная голова». Выйдя однажды рано утром из парадной двери во двор, я заметила шагах в двадцати перед собой какую-то скорченную фигуру. Во дворе была большая круглая клумба, обнесенная невысокой узорной чугунной оградой. Фигура лежала, упершись головой в ограду. Подойдя ближе, я увидела, что это была женщина в ситцевом с разводами платье и с небольшим платком на плечах. Лежала она неподвижно, голова откинута назад, ноги согнуты в коленях, у спины небольшая лужица крови. Не было сомнений в том, что в женщину стреляли и, вероятно, в спину. Лицо молодое, красивое, с правильными чертами, какие часто 202
Анна Бовшек. Глазами друга встречаются у украинок, очень спокойное, почти благостное. Пока я стояла над трупом, не зная, что предпринять, подошли еще две-три женщины, а там собралась и небольшая толпа. Смерть в то время мало кого трогала, никто не торопился разыскать убийцу, а в адрес женщины сыпались и лестные, и нелестные замечания. «Это Ленка из прачечной. Догулялась», — только я и узнала. Но образ этой молодой несчастной женщины не выходил из головы. Он как-то странно сливался с ритмом стихов: «Черный вечер, белый снег... И опять идут двенадцать, за плечами ружьеца...» Я и раньше любила Блока, но сейчас он стал мне особенно близок, я благодарна была ему за открытие в себе нового восприятия эпохи. Понятно поэтому, как я обрадовалась, когда живший в то время в Киеве литературовед Александр Осипович Дейч* предложил устроить совместно литературный вечер, посвященный Блоку. А. О. брал на себя вступительное слово, а вся поэтическая часть отводилась мне. Программу я составила из любимых мною стихов и включила в нее поэму «Двенадцать». Была ранняя весна, цвели каштаны, было тепло, радостно и в то же время немного страшно: я впервые выступала с целым отделением, предшественников- чтецов у меня не было, и я не знала, выдержит ли публика сорок пять — пятьдесят минут слушанья стихов. Вся надежда моя возлагалась на поэму. В нее я верила больше, чем в себя. Я хотела, чтоб ее услышали, узнали, приняли. Литературные и музыкальные вечера в те дни посещались охотно, и надо отдать справедливость их устроителям: программы составлялись ими интереснее, чем в нынешние дни. Жажда знаний казалась ненасытной. Все чему-то учились, хотели что-то пе¬ 203
Воспоминания о Сигизмунде Кржижановском ределывать, открывать новое. За стеклами окон всюду можно было видеть при свете солнца или коптилки группы людей, слушающих, записывающих, жадно хватающих на лету то, что им преподносили многочисленные руководители. И наш вечер, вечер Блока, как и следовало ожидать, собрал многочисленную аудиторию. Прошел он с большим подъемом. Во время чтения поэмы «Двенадцать» в зале стояла та особая тишина, когда уже нет барьеров между слушателями и исполнителями. По окончании вечера А. О. подвел ко мне очень высокого, худого, слегка сутулящегося человека с бледным нервным лицом и сказал: «Сигизмунд Доминико- вич Кржижановский хочет поблагодарить вас». Кржижановский молча пожал руку. Было еще светло, когда закончился вечер. Время было переведено на два часа вперед, но после девяти часов вечера запрещалось хождение по улицам. К счастью, оказалось, что нам с Кржижановским по дороге: я жила у Золотых ворот, он — на Львовской, несколькими кварталами дальше. Теперь, когда прожита долгая трудная жизнь, можно, оглядываясь назад, выбрать из нее наиболее значительные события, печальные и радостные. Мне и тогда было очень хорошо, а сейчас кажется, что то был один из лучших дней в моей жизни. Я жила в дни великих ожиданий, небывалого общего подъема, я впервые перед аудиторией читала Блока, притом гениальную его поэму, читала как настоящий художник, со мною рядом шел человек, о котором я уже не раз задумывалась, человек, которого я еще не знала, но значительность которого и обаяние я уже ощущала. И странно, несмотря на как будто отпугивающую замкнутость и отчужденность этого человека, хотелось ему довериться. 204
Анна Бовшек. Глазами друга Кржижановский был довольно популярен в Киеве как лектор. Он часто выступал в театре, в консерватории с вступительным словом к музыкальным программам, говорили, что он блестящий оратор с большой эрудицией, мыслящий смело и оригинально. По дороге я с некоторым стеснением расспрашивала его о предстоящих выступлениях, он отвечал неохотно, спросил меня о моих планах. Я тоже не распространялась, так как не знала, буду ли выступать в дальнейшем с концертами. В это время я преподавала практику сцены в студии бывшего Соловцовского театра* и Театральной академии. Мое выступление в тот вечер было случайным. Разговор оборвался. Некоторое время шли молча — и вдруг как-то случилось, что оба заговорили об одном и том же и тут же решили дать совместно ряд литературных вечеров. Выбор тем я предоставила Кржижановскому и пригласила его завтра же зайти ко мне договориться подробно о работе. Исчезло стеснение, стало легко и говорить, и молчать. Мой спутник отпускал меткие остроумные замечания о людях и предметах, встречавшихся на пути, я от души смеялась. У ворот моего дома расстались как хорошие знакомые. III На следующий день ровно в двенадцать часов Кржижановский сидел у меня в комнате за столом. Онгвообще всегда был точен и аккуратен во времени, в одежде, в работе. При дневном свете он показался мне еще худей и бледней, чем накануне. Все мы жили тогда в голоде и холоде, и похвалиться полнотой никто не мог, но его худоба и синеватая бледность лица 205
Воспоминания о Сигизмунде Кржижановском казались болезненными. Большинство выступлений были бесплатными. Несколько позже, когда жизнь стала налаживаться, за выступления стали платить натурой, то есть крупой, мармеладной пастой и другими продуктами. В таких случаях исполнители — члены бригады честно делили между собою «натуру». Но пока приходилось очень трудно. К сожалению, в моем хозяйстве не оказалось ничего, кроме яблок, подаренных мне одной из моих учениц, только что вернувшейся из деревни. Яблоки были огромные, сочные, красные. Мне кажется, что я в течение всей последующей жизни таких чудесных яблок не видала. У них была своя история. Моя ученица возвращалась из деревни на тендере паровоза. Поезд в пути остановили какие-то бандиты, пробовали отнять у нее яблоки, а ее ссадить с поезда, но храбрая девушка под защитой кочегара выдержала нападение и привезла в Киев драгоценную ношу. Кржижановский, получивший от меня яблоко, впоследствии подсмеивался надо мной, утверждая, что я действовала методом Евы. В то утро мы договорились о первой литературной программе: Саша Черный и Андрей Белый*. Этих поэтов я мало знала и потому попросила разрешения достать книги и познакомиться с ними. Кржижановский объяснил мне свой замысел и основные положения доклада. Мне надо было согласовать с ним отобранный материал. Поэты были мне не очень близки, но я страстно хотела, чтобы вечер прошел удачно, как в конце концов и произошло. Очень важным событием для меня было укрепившееся в процессе работы над этой программой знакомство с молодым композитором, с человеком разносторонне образованным и замечательным организатором Анатолием Константиновичем Буцким. Он вошел в наш вечер в качестве пианиста, так как Кржи- 206
Анна Бовшек. Глазами друга жановскому казалось, что включенные в программу «Сарказмы» Прокофьева помогут раскрыть тему. Успех привел к тому, что был объявлен цикл литературных вечеров, получивший название «Сказка- складка». А. К стал нашим неизменным участником и даже предоставил для концертов зал в помещении Государственного музыкально-драматического института, директором которого он к тому времени был назначен. Первый вечер цикла мне был особенно дорог. Это была сказка Адальберта Шамиссо «Чудесная история Петера Шлемиля». В сказку я сразу влюбилась. Меня волновал ее философский смысл, мастерское развитие сюжета, трагическая биография автора. Исполнительская задача была трудной: я впервые читала прозу, читала наизусть два с половиной часа. Сигизмунд Доминикович в процессе работы помог мне разобраться в философском и политическом значении сказки, в ее стилистических особенностях. На вечере он великолепно рассказал о Шамиссо и его трагической судьбе, и хотя сюжет сказки был не связан, или, вернее, лишь отдаленно связан, с революционной действительностью, аудитория реагировала бурно. Впоследствии мы несколько раз повторяли сказку, а однажды в каком-то учреждении даже получили за нее три миллиона. Чувствуя себя несказанными богачами, мы возвращались домой по тихим, пустынным улицам Киева, все трое держались за руки. На небе была полная луна. Набежавшая туча ее обволокла, но один луч прорвался сквозь облачную ткань. Он падал как-то странно, прямо на нас и некоторое время ше¥ за нами. Буцкий запрокинул голову и, глядя вверх, сказал: «Как знать, может, это душа Адальберта Шамиссо». Нам хотелось поверить в эту чудесную нелепость, ведь мы были так недавно в сказочной стране, и мы радостно подхватили: «Ну да, конечно». 207
Воспоминания о Сигизмунде Кржижановском Праздник закончился пиршеством. Буцкий указал на одно оконце в первом этаже на Рейтарской улице. Он знал, что тут продаются пирожные. Мы постучали, оконце отворилось, показалась голова старика, обменявшего нам три миллиона на три «наполеона». Эта была поистине чудовищная растрата. Во время литературных концертов я обычно слушала первое отделение, то есть вступительное слово Кржижановского, желая войти в настроение, глубже понять автора, которого предстояло исполнить. Постепенно от раза к разу у меня составилось представление об особенностях Кржижановского как лектора, о методе подачи материала и приемах воздействия на аудиторию. Он всегда мыслил образами и силлогизмы строил из образов. Дав ряд впечатляющих образных построений, он обрывал цепь их, предоставляя слушателям самим делать вывод. Тут надо было торопиться следовать за ним, не упустить подсказываемый вывод. Возможно, что не все, о чем он говорил, доходило до слушателей, но он их беспокоил оригинальностью мыслей, образов, заставляя думать и после того, как они покидали зал. Беседуя с аудиторией или читая лекцию, он не переходил с места на место, жест его был скуп, но выразителен, особенно выразительны кисти рук, белые, с тонкими длинными пальцами. Обладая великолепной памятью, он никогда не пользовался выписками, а цитировал целые страницы наизусть. Повторять одну и ту же лекцию он не мог, постоянно внося момент импровизации. Голос низкий, слегка приглушенный, богатый обертонами, казался насыщенным волевым посылом и увлекал слушателей неожиданностью интонаций. Александр Яковлевич Таиров, слушавший его много позже, не раз говорил, что по силе воздействия на аудиторию Кржижановский напоминал ему Жореса*, 208
Анна Бовгиек. Глазами друга хотя между этими двумя ораторами было мало общего. Думаю, что секрет воздействия Кржижановского на аудиторию заключался в страстной сосредоточенности его мысли, влюбленности в тему и, конечно, мастерстве. IV Знакомство с Анатолием Константиновичем, постепенно переходившее в дружеские отношения, дало мне возможность узнать некоторые подробности о жизни Кржижановского, вообще не любившего говорить о себе. Буцкий был прирожденным опекуном, он постоянно о чем-то хлопотал, о ком-то заботился. Медлительный в движениях и речи, он в то же время был легок на подъем и поспевал всюду, где требовалось его присутствие. Большие круглые глаза под роговыми очками смотрели чуть насмешливо и, казалось, спрашивали: «Ну как? Все в порядке?» С Сигизмундом Доминиковичем он был знаком уже несколько лет. Высоко ценя его интеллектуальные и нравственные качества, он в то же время относился к нему несколько покровительственно и был озабочен его материальным неустройством. — Человек без профессии. Вы понимаете, у него нет профессии, — повторял он мне. Профессия у Кржижановского была, но он с ней расстался. По окончании гимназии он поступил в университет на юридический факультет, одновременно прошел и весь курс филологического факультета. Был назначен помощником присяжного поверенного при Киевском окружном суде. По поручению своего патрона защитил несколько мелких дел, вло- 209
Воспоминания о Сигизмунде Кржижановском жив в них свою обычную страстность и проявив недюжинные способности. Волной революции смыло весь старый государственный строй, а с ним и законы. Кржижановский легко расстался со своей профессией, так как все силы и внимание в то время уже отдавал литературе и писательскому опыту. В результате двух летних образовательных поездок за границу, побывав в Швейцарии, Франции, Италии и Германии*, он написал два путевых очерка об Италии, напечатанных в «Киевской мысли». В юношеском журнале «Рыцарь» появилось стихотворение «Бригантина» и, наконец, в первом номере журнала «Зори» за 1919 год уже вполне зрелый рассказ «Якоби и „Якобы“». О Сигизмунде Доминиковиче Буцкий говорил всегда охотно. От него я узнала, что Кржижановский киевлянин, родился и воспитывался в польской католической семье. Его отец, Доминик Александрович, прослужив недолго на военной службе и выйдя в отставку, поступил бухгалтером на сахарный рафинадный завод, где проработал тридцать пять лет. По оставлении службы он получил полагавшуюся ему небольшую сумму денег, которую употребил на покупку дома на Демиевке*. В этом доме и проживала семья Кржижановских. Мать, умная, добрая женщина, всецело преданная семье, была хорошей музыкантшей. Она любила играть, знала все сонаты Бетховена, часто исполняла Шуберта, Шумана, Шопена. Должно быть, ей Кржижановский был обязан музыкальностью. В юношеские годы у него обнаружился хороший голос — баритональный бас. Некоторое время он брал уроки у известной в Киеве преподавательницы Кружилиной, занимавшейся с ним бесплатно и даже подумывавшей об оперной карьере для своего ученика. Кржижановский был младшим ребенком в семье и единственным сыном. К матери он относил¬ 210
Анна Бовшек. Глазами друга ся с величайшей осторожностью, нежностью и впоследствии, когда мы стали ближе друг другу, рассказывая о ней, часто с живостью повторял: «Фабиана... не правда ли, какое красивое имя Фабиана Станиславовна?» Из четырех сестер старшая, Станислава, уже в то время была известной актрисой, выступавшей под фамилией Кадмина на ролях героинь в крупных провинциальных городах. Впоследствии, в советские дни, она получила звание заслуженной артистки и была награждена орденом Ленина*. Средняя — Елена, красивая, очень женственная, болезненно хрупкая, — несмотря на разницу в летах, дружила с братом. С ней одной в семье ему было хорошо, и ей одной он поверял свои юношеские планы и мечты. Она была замужем за полковым командиром, уехала сестрой милосердия на фронт в ту часть, в которой он сражался. Муж был убит. Потеря любимого человека и трудные условия жизни привели к тому, что притушенный было туберкулез снова вспыхнул и она вскоре умерла. Две другие сестры — Юлия и Софья — жили своими семьями, были очень далеки от брата, не искали с ним встреч и совершенно его не понимали. Брат отвечал им взаимностью, то есть равнодушием. «Кровное родство, — говорил он, — это еще не родство. Надо выдержать экзамен на родственника». Как это часто бывает в жизни, одна беда приводит за собой другую и одна смерть открывает дорогу другим смертям. За последние три-четыре года Кржижановский потерял отца, мать, сестру и дядю — брата отца, Павла Александровича. Смерть последнего была для него большой моральной утратой. Дядя видел в молодом человеке нечто отличавшее его от других юношей, ценил его ум, разносторонние способности. У Павла Александровича была небольшая усадьба 211
Воспоминания о Сигизмунде Кржижановском под Киевом с прекрасным садом, в котором он разводил редкие сорта роз. Он вообще был опытным садо- водом-любителем, выписывал книги, вел переписку с другими садоводами, давал консультации. В семье Кржижановских его любили и приезды его встречали с радостью: дядя вносил в дом живую струю. Мать, всегда чем-то опечаленная, не получившая удовлетворения в замужестве, в его присутствии оживлялась, молодела, смеялась. Усадьбу и какую-то сумму денег дядя завещал племяннику, но от его щедрот остались лишь старый деревянный письменный стол, попавший в печку и давший иззябшим людям немного тепла, да чесучовый пиджак. В весенние и летние дни этот пиджак бессменно служил Кржижановскому. Должно быть, дядя был довольно полным, так как пиджак висел на племяннике, как на вешалке, подчеркивая его худобу. V Несмотря на трудные условия, холод и голод, культурная жизнь в городе крепла, развивалась, принимая широкий размах. Уже Марджанов показал в драматическом театре замечательную постановку Лопе де Веги «Овечий источник»*. Уже прошли вечера древней литературы, средних веков, Возрождения, немецких романтиков; прозвучали Шекспир и Шиллер, отмечены юбилеи Франциска Ассизского и Данте*. Наши концертные выступления принимались рабочей, красноармейской и интеллигентской аудиторией с все возраставшим интересом и успехом. В них участвовали такие мастера, как Генрих Густавович Нейгауз*, обычно с блеском исполнявший «Поло¬ 212
Анна Бовшек. Глазами друга вецкие пляски» Бородина, певица Караулова*, чудесная исполнительница партии Шамаханской царицы из «Золотого петушка», певцы из оперного театра и другие. Мне всегда боязно было смотреть на иззябшие руки молодого Нейгауза. Он играл в перчатках с отрезанными пальцами. До выхода на сцену все сидели в зимних пальто, шапках, ботах и валенках, но выступали перед публикой в строгих парадных платьях, стараясь придать концерту праздничный, торжественный характер. В театральных школах молодежь бурлила, мечтая и споря о новом театре, новых пьесах и постановках. Приходилось менять привычный театральный школьный репертуар. Психологические драмы, тонкие переживания никого не интересовали. Захватывали пьесы с революционным содержанием, яркие комедии с острыми ситуациями. Система Станиславского номинально еще существовала, но утратила свою сущность. Оставался этюдный метод, но характер этюдов, их содержание и исполнение были иными. Я с удовольствием вспоминаю свою постановку фарса «Адвокат Патлен»*. В работе мне помогала одна из моих учениц, Вера Строева*, тогда уже обнаружившая режиссерские способности и смелую выдумку. Небольшого роста, с огромными быстрыми глазами, очень легкая в движении, она поспевала всюду, где намечалось что-нибудь интересное, зажигая товарищей рассказами о последних новостях в художественной жизни города. Кржижановский преподавал в Государственном музыкально-драматическом институте имени Лысенко и в еврейской студии. У молодежи он пользовался популярностью и любовью. Его лекции посещали не только студенты, но и заинтересованные слушатели со стороны. 213
Воспоминания о Сигизмунде Кржижановском Однажды в еврейской студии была получена партия кем-то пожертвованной одежды и обуви. Си- гизмунду Доминиковичу предложили подать соответствующее заявление. Он написал: «За лекцию о Глинке прошу ботинки, за подход с литературной стороны — штаны». Перед отъездом в Москву ему удалось получить в студии еще и демисезонное пальто, очень поношенное, неопределенного цвета, но зато по росту. VI Несмотря на то, что политическую жизнь города лихорадило, наробраз не снижал активности. Но задания его часто носили неожиданный, аварийный характер, что, конечно, сказывалось на качестве выполнения их. Участие в одном таком задании стоило мне напряжения, о котором я и сейчас вспоминаю не без волнения. Мне предложили выступить в бывшем Со- ловцовском театре в большом концерте с чтением революционного стихотворения поэта Казина*. Вручили мне стихи за день до концерта. Об отказе не могло быть и речи: моя фамилия стояла на афишах, писанных от руки и расклеенных по всему Крещати- ку. А между тем я привыкла подготовлять исполнение произведения загодя, хотя бы за два дня, и потому не доверяла своей памяти, не говоря уже о беспокойстве за качество работы. Наступил вечер... Я на сцене перед переполненным залом, произношу с трепетом первую строчку: «Я медный вопль тревоги...», за ней вторую, третью и вдруг теряю рифму, за исчезнувшей рифмой исчезает весь текст. Меня охватывает ужас, хочется самой исчезнуть, прова¬ 214
Анна Бовшек. Глазами друга литься сквозь пол. Кровь приливает к корням волос. Не знаю, что делать. Уйти? Продолжать? Но что говорить? И тут меня осенило, какая-то сила подхватила, я начала импровизировать — очень нескладно, но с какой-то непостижимой силой, убедительностью, какой в себе до сих пор не подозревала. Помню, что часто повторяла строчку: «Я медный вопль набата... Бам... бам, бам». Вероятно, это длилось несколько секунд. В сознании с удивительной ясностью возникла третья строка, а за нею и весь текст. Я начала все снова. Охватившее меня волнение придало исполнению яркую выразительность и силу. По окончании зал бушевал от аплодисментов, криков, требований повторить. А я, добравшись до кулис, почувствовала, что ноги меня не держат и что меня подхватили чьи-то услужливые руки. Придя в себя, я с трудом добралась домой и тут же, не раздеваясь, повалилась в постель и крепко заснула. На другой день встретивший меня Дейч спрашивал: «Говорят, вы вчера потрясающе читали. Что такое вы читали?» Пришлось открыть правду о причине успеха. Очень напряженная работа с постоянно меняющимся репертуаром привела к тому, что я совсем потеряла сон. Меня устроили в первый открывшийся к тому времени дом отдыха в Киево-Печерской лавре. Так же, как и я, в Лавре жил известный литературовед — специалист по Достоевскому профессор Чиж с женой*. Жена жаловалась на отсутствие удобства в Лавре, плохое питание и все увеличивающееся нервное расстройство мужа. Через три дня они уехали. Я осталась одна на весь дом в предоставленной мне огромной комнате со сводчатым потолком и стенами такой толщины, что в оконном проеме могла поместиться двуспальная кровать. Из Лавры выехали и высшие духовные чины, и администрация: осталось несколько 215
Воспоминания о Сигизмунде Кржижановском не знавших куда себя определить монахов. Они обычно показывали редким посетителям пещеры, усердно посещали службы в церкви и выполняли задания по хозяйству. Навсегда запомнился мне один монах. В черной длинной рясе, с огромной черной гривой волос, с черными пылающими глазами, он клал поклоны с неистовой дикостью, как будто и впрямь был одержим злым духом и тщетно пытался изгнать его из себя. Он падал на пол так, как пловцы бросаются в воду, — широко распластывая руки, бился головой о каменные, плиты пола, затем с таким же неистовством вскакивал и снова падал. С пещерами я познакомилась впервые. Они произвели на меня тяжелое, горько-обидное впечатление. Страшно было за силу человеческого духа, отданную религиозному безумию и изуверству. Какая жестокая нелепость. На земле все сияло радостью. В широких кронах деревьев шумела зеленая листва. Днепр спокойно катил свои синие воды, воздух звенел от птичьего гомона, а человек уходил под землю в вечный мрак и глухое молчание. И делал это во славу Бога. Хотя Лавра расположена довольно далеко от города, меня навещали, иногда приносили кое-что из еды. Приходили и Буцкий с Кржижановским. Я как- то пожаловалась им на то, что в первые два-три дня я с непривычки всю ночь просыпалась от звона чудесных мелодичных курантов Лавры: они отзванивали каждые четверть часа. Кржижановский написал об этих курантах стихотворение «Восемь звонов восходящих, восемь звонов нисходящих». Буцкий положил его на музыку. Это было единственное стихотворение, услышанное мною в те киевские годы. Говорили, что 216
Анна Бовшек. Глазами друга Кржижановский пишет стихи, но никому не показывает и не любит говорить о них. Только после смерти Сигизмунда Доминикови- ча, разбирая его архив, я нашла две тетради его юношеских стихов*. Очевидно, это была проба пера, тщательная подготовка к предстоящей литературной работе. Впоследствии С. Д. пользовался стихотворной формой только при переводе зарубежных поэтов и для своих оперных либретто: «Поп и поручик», «Суворов», «Фрегат „Победа“»*. В стихах ранних лет чувствуется влияние таких поэтов, как Александр Блок и Саша Черный. Вполне оригинален и интересен небольшой, из восьми стихотворений, цикл «Философы»*. Каждому философу отведено особое стихотворение, в котором автор пробует перевести на язык образов сущность системы данного философа. И влияние таких разных поэтов, как Блок и Саша Черный, и цикл «Философы» очень показательны для понимания творческих путей Кржижановского, для понимания пережитого им кризиса в процессе самоопределения и окончательного выбора профессии. Цикл «Философы» явился мостом, переброшенным от абстрактного мышления к образному, от философии как науки к искусству, к художественной литературе. В Киеве С. Д. знали как интересного лектора, преподавателя, широко и разносторонне образованного человека, но, по словам Буцкого, человека без профессии. Между тем именно эти последние годы его жизни в Киеве были началом литературной жизни. Именно в эти дни в Киеве рождались и созревали его маленькие философские новеллы, которые три года спустя он объединит в сборник «Сказки для вундеркиндов»*. 217
Воспоминания о Сигизмунде Кржижановском VII Когда проходишь в жизни полосу, насыщенную большими событиями и яркими впечатлениями, нет времени и желания задерживаться на анализе их. То же бывает и при встрече с исключительными людьми. Кржижановский был таким исключительным явлением, и не хотелось задумываться над разгадкой его личности. Все же совместная работа над литературными программами, частые встречи, мирные беседы и споры понемногу открывали некоторые черты его характера. Привлекало необычайное благородство натуры, скрытая, сдержанная страстность, чувство собственного достоинства в соединении с исключительной скромностью. Благородство сказывалось и в высоком строе мыслей, и в тонком понимании искусства, и в отношении к окружающим. Наделенный от природы острым, цепким, критическим умом, хорошо эрудированный, он в общении с людьми, в беседах и спорах никогда не высказывал своего превосходства, боясь обидеть, унизить собеседника; всегда терпеливо, с уважением относился к чужому мнению, к чужим мыслям. В то же время он не допускал и малейшего проявления насилия в отношении себя и других, в чем бы это насилие ни выражалось — в области мысли или быта. Так же нетерпим он был к лжи и несправедливости. Лицо его, сохраняя наружное спокойствие, мгновенно бледнело, глаза и губы вспыхивали острым, уничтожающим огнем. У него были тонкие нервные губы, чувствительные к смене настроений и всех оттенков душевных движений, — настоящий барометр души. Обычная доверчивая, внимательная улыбка вдруг исчезала, острые зрачки глаз и губы вспыхивали, выдавая иронию, горечь, насмешку, боль обиды и нена¬ 218
Анна Бовшек. Глазами друга висть возмущения. И плохо приходилось тому, кто вызывал это возмущение. У Кржижановского был хорошо подвешен язык, и он не боялся говорить правду кому бы то ни было. Удары его были сокрушительны и неотразимы. Разбирая архив, я среди заметок, афоризмов, планов, зарисовок нашла небольшой бумажный лоскут с такой автохарактеристикой: Я сдержан, но чувствителен к обиде; Я скромен, но себе я знаю вес, Я переменчив, но и semper idem*, Я терпелив, но терпелив в обрез. Должно быть, у меня на то похоже: Под внешней кожей — две-три скрытых кожи. Вероятно, эти строки появились много позже*. Жизнь ломала человека, вела по извилистым путям, требуя действий, поступков, меняя характер, сообщая ему сложность и противоречивость, но некоторые из отмеченных черт проступали уже в те годы. Тревожила уже тогда чувствительность к обиде, граничившая с мнительностью. Вспоминается такой случай. Мы шли теплым весенним вечером по Николаевской улице. Нам достали билеты на симфонический вечер: в помещении бывшего театра оперетты на Мерингов- ской исполнялась симфоническая поэма Чайковского «Франческа да Римини»*. Мы шли и спорили о том, на котором слоге в словах итальянского языка стоит преимущественно ударение. Я утверждала, что на третьем с конца и надо произносить да Рймини, а не да Римини. С. Д. не соглашался; тут я вспомнила, что почти все названия дней недели звучат именно так, как я говорила: lunedi; märtedi; mercolodi; giovedi; vdnerdi; sabato; domenica*. 219
Воспоминания о Сигизмунде Кржижановском Заговорили о недавно состоявшемся вечере, посвященном Данте. Кржижановский делал вступительное слово, Нейгауз играл Листа «Apres la lecture de Dante»*, я читала третью песнь из «Божественной комедии», историю Паоло и Франчески. Вечер удался, и было приятно вспоминать о нем. Впереди нас шли два молодых человека. Они оживленно о чем-то спорили, широко размахивая руками. Один из них посреди фразы внезапно обернулся, скользнув по нас взглядом. Кржижановский, вспыхнув, остановил его требованием: «Повторите, что вы сказали. Нет, повторите, что вы только что сказали». Я стояла в стороне и не слышала объяснений молодого человека, но, должно быть, они были настолько невинны и искренни, что все трое рассмеялись. Кржижановский извинился, все пошли своим путем. Я так и не узнала, о чем шла речь. Некоторое время С. Д. шел молча, смущенный своей вспышкой. Но то был хороший вечер, и все было для нас и за нас. У ворот стояла женщина с огромной охапкой только что срезанных веток белой сирени. С. Д. купил у нее чудесную пахучую ветвь с большими тяжелыми гроздьями, вручил мне. Сирень была махровая, в каждом цветке было больше лепестков. Не надо было искать счастья: оно смотрело из каждого цветка. Я объяснила С. Д., как ищут счастье. Он улыбнулся. — Что же, это хорошее предзнаменование, — сказал он уже совсем весело. Когда мы вошли в театр, зал был уже заполнен. В большинстве это были красноармейцы. Во время исполнения симфонии они сидели тихо, с серьезными важными лицами, выходили из театра осторожно, чуть не на цыпочках, точно уносили в себе что-то, что боязно было растерять. Я наблюдала их и думала: неужели это те самые красноармейцы, что ободрали 220
Анна Бовшек. Глазами друга и унесли всю бархатную обшивку в театре, что делали самокрутки, разрывая на части листы бесценных книг? Что это, культурный сдвиг или в душе каждого человека лежит чувство красоты, жажда светлого, чистого? VIII Двадцать первый год шел к концу. Гражданская война утихала. Уже никто не сомневался в том, что постоянные хозяева города — большевики и что за ними будущее всей страны. Редкие набеги банд, так же быстро исчезавших, как и налетавших, все же мешали городу справиться с разрухой. Дома по-прежнему не отапливались, единственное тепло зимой шло от маленьких железных печурок буржуек, полки в магазинах пустовали в ожидании товаров, и население несло свои пожитки, остатки белья, предметы домашнего скарба на Бессарабку* в надежде продать или обменять на продукты. На этом красочном и жестоком рынке по-прежнему величественно восседали на возах с сеном полногрудые, краснощекие «жинки» в цветастых платках. Они с наигранной небрежностью осматривали, щупали руками товар и, глядя куда-то в сторону, назначали цену или, отводя рукой предлагаемый предмет, так же величественно произносили: «Не треба». Но жизнь шла своим чередом, постепенно стабилизируясь. Стали выдавать на паек муку, восстанавливался транспорт, налаживалась связь с Москвою. Редкие приезжие из Москвы рассказывали о новых достижениях революции, новых течениях в театре, в искусстве, в театральной жизни, волнуя, будя и укрепляя 221
Воспоминания о Сигизмунде Кржижановском мечты о возвращении в столицу. Буцкий и Сладкопевцев решили ехать в Ленинград. Я наметила отъезд в Москву, приурочила его к первому весеннему месяцу — марту. С Сигизмундом Доминиковичем расставались ненадолго. В конце марта собиралась ехать в Москву еврейская студия всем своим составом*, с преподавателями и студентами. Они обязались доставить в Москву и Кржижановского. Друзья помогли мне получить билет в пассажирском поезде. По тому времени это было очень трудно. Со мной был небольшой чемодан с вещами, книгами и мешок муки — мой паек за два месяца. Расставаться с местом, где прожита часть жизни, исполненная тревог, волнений, радости, творческих исканий, где оставались друзья, оставался прекрасный город с его тополями и каштанами, великолепным Днепром, Владимирской горкой, — было грустно. Ехать в Москву после пятилетнего отсутствия в ней было боязно. Кто оставался там из друзей? Все ли они живы? Как встретили они революцию? Но сила сильнее горести разлуки и страха перед возможными бедами толкала вперед. Вместе с опасениями поднималось и захлестывало чувство радостного любопытства, веры в возможность лучшей жизни для всех, а значит, и для меня. В пассажирском вагоне ехала я только до станции Бровары — совсем недалеко от Киева. Туг пассажирам сказали, что в нашем вагоне загорелась ось, велели всем выйти и дожидаться товарного поезда, который нас должен подобрать. Проэвдав на морозе шесть часов, мы, наконец, погрузились в теплушку и через двое суток, промерзшие, голодные, усталые от бессонницы, въехали в Москву. 222
Анна Бовшек. Глазами друга Москва I В Москве я остановилась у известной киноактрисы и моего друга Ольги Ивановны Преображенской*. Мы вместе служили в одной драматической труппе, сблизились и с тех пор не теряли друг друга из виду. Она была старше меня, опытней и часто давала советы полезные и в работе, и в театральном быту. Ольга Ивановна и муж ее Владимир Ростиславович Гардин* приняли меня тепло. Они жили на Раушской набережной в том доме, где сейчас гостиница «Бухарест». Работали в совсем еще молодом, но уже много обещавшем советском кино. Поначалу Москва произвела на меня не то впечатление, какого я ждала. Она и радовала, и в то же время вызывала недоуменную растерянность. И не потому, что после тихого Киева ошеломляла шумным разнообразием жизни, пестротой множества начинаний, многолюдством уличного движения, магазинами с долгожданными товарами. Вероятно, пугало отсутствие привычной стабильности, неустойчивость нового быта, только искавшего и не всегда находившего для себя нужную форму. В конце марта приехал в Москву с еврейской студией и Кржижановский. Надо было начинать битву за жизнь, отвоевывать свое право на место под московским небом. При отъезде из Киева друзья Сигизмунда Доми- никовича снабдили его несколькими письмами к москвичам. Визит к Бердяеву с первым письмом оказался неудачным. Из беседы выяснилось, что и фило¬ 223
Воспоминания о Сигизмунде Кржижановском софские, и политические позиции Н. Бердяева так же шатки, как и самое его пребывание в Москве*. Второе письмо, к профессору Авинову*, открыло Сигизмун- ду Доминиковичу двери дома этой семьи, но что-то и тут удержало его от закрепления знакомства. Он решил не повторять бесполезных хождений. Оставшееся, третье, неиспользованное письмо надолго застряло в боковом кармане его пиджака. Однажды, когда он сидел в малой аудитории университета, слушая доклад профессора Иванцова*, пустили по кругу лист, на котором присутствовавшие должны были поставить свои фамилии. Расписавшись, он передал лист сидевшей влево от него женщине в скромном темном костюме с серьезным, строгим лицом. Она подписалась: Северцова. Именно к ней и было адресовано третье письмо. Людмила Борисовна тут же прочла письмо, познакомила С. Д. с мужем Алексеем Николаевичем и предложила пройти после лекции к ним на чашку чая. Дом Северцовых и в жизни С. Д., и в моей сыграл очень значительную роль. Здесь, в этом доме, мы встречали таких замечательных ученых, как Вернадский*, Зелинский*, Ферсман*, Ольденбург* и других. Здесь мы впервые слушали доклад о расщеплении атома, знакомились с новыми научными сообщениями. Алексей Николаевич, большой, грузный, похожий на сказочного медведя, неизменно любезный и приветливый, как большинство профессоров, смотрел на искусство несколько свысока: «Что ж, милое, приятное занятие, но можно жить и без него». Нас это не смущало и не огорчало: он был настоящим большим ученым, можно почудить и покапризничать. Это было тем более простительно, что он все же любил литературу, любил слушать сказки, фантастические истории, всегда просил меня что-нибудь почитать, толь- 224
Анна Бовгиек. Глазами друга ко не очень жалостное, да и сам грешил: в свободные часы рисовал. Из-под его пера выходили болотные черти, лешие, какие-то чудовища: звери не звери, люди не люди, речные омуты, причудливые деревья. Рисунки он дарил даже не на память, а просто так, не зная куда девать. С окружающими был прост, обходителен, но, сохраняя некоторую важность, часто любил повторять: «Мы, воронежские дворяне...» Дальше следовал какой-нибудь непередаваемый, с хорошим чувством юмора, рассказ из собственной жизни или богатой приключениями жизни его замечательного отца. В студенческие годы Людмила Борисовна была его ученицей, вышла за него замуж после смерти его первой жены. Научной работы не оставляла. Некоторые из ее трудов по бактериологии были переведены за рубежом и получили там признание. Она была его секретарем, сопровождала всюду в командировках по Советскому Союзу и за рубежом, переводила его труды на иностранные языки, после его смерти написала его биографию для серии «Жизнь замечательных людей». По годам она была много моложе A. H., подходила к нашему возрасту и искала сближения с нами. «Добрый, простой, милый человек», — говорил о ней С. Д. Д ля него она сразу же нашла комнату. Было введено положение о десятипроцентной норме. Каждый дом должен был сдать в свой Райжилотдел десять процентов жилой площади. О получении ордера нечего было и мечтать. Предлагаемая ею комната была без мебели, маленькая, в шесть метров, числилась за графом Коновницыным и не состояла на учете. Г]раф не просил за нее денег, но предлагал брать у него платные уроки английского языка. Условия оказались приемлемыми, и Кржижановский, недолго думая, перетащил свои вещи по адресу: Арбат, 44, квартира 5. Уроки 225
Воспоминания о Сигизмунде Кржижановском продолжались недолго; граф был стар, вскоре заболел и умер; графиня переехала на другую квартиру. По приезде нового жильца комната стала приобретать жилой вид. Появились деревянная койка с волосяным матрацем, простой некрашеный стол с двумя ящиками, перед ним кресло с жестким сиденьем, на противоположной стене полки с книгами. Самодельная скатерть и одеяло из кустарной материи покрыли стол и постель. Несколько фотографий по стенам и две акварели с подписью: «М. Волошин»* дополняли более чем скромное убранство комнаты. В таком виде она сохранилась до самых последних дней жизни Кржижановского. По инициативе Людмилы Борисовны и благодаря ее связям администрация ЦЕКУБУ (Дома ученых) предложила С. Д. провести совместно со мной цикл литературных вечеров. В этот цикл вошли киевские программы и вновь подготовленные. Выступления имели значительный успех и расширили круг наших знакомств. II Живую радостную струю в жизнь первого московского года внесло знакомство и работа с театральной молодежью, объединившейся вокруг Григория Львовича Рошаля*. Это знакомство состоялось благодаря стараниям уже полюбившейся нам по Киеву и приехавшей почти одновременно с нами Ве^ ры Строевой. Свойственное ей стремление быть там, где намечается что-нибудь интересное, и острое «чувство нового» привели ее в группу Рошаля. Репетировали какую-то комедию Мольера, предполагали создать 226
Анна Бовшек. Глазами друга свой театр. Сигизмунд Доминикович читал ребятам лекции, беседовал о Мольере, его эпохе, комедии — словом, обо всем, что требовалось знать в процессе работы. Метод у Рошаля был свой, особый, отличный и от системы Станиславского, и от системы, широко применявшейся в те дни в молодежных студиях и известной под названием «биомеханика»*. Театр не удалось создать, но большая часть из ребят рошалевской группы впоследствии заняла командные посты в качестве режиссеров и ведущих актеров. В группе занимались: Окунчиков, Колесаев, Са- жин* и др. Сам Рошаль и Вера Строева, увлекшись блестящими перспективами молодого советского кино, отдали ему все силы юности и опыт зрелости. Ряд постановок этих крупных мастеров вошел в золотой фонд кинематографического искусства. Вере Строевой, ее умению находить интересных людей мы обязаны были и знакомством с Яхонтовым. III Кржижановский был страстным путешественником. В пути он оживлялся, шагал уверенно, бодро, высоко откинув голову и глядя куда-то вдаль. Перед отъездом в незнакомую страну он тщательно изучал географию, историю этой страны, ее городов, исторические места, памятники, а если путь лежал за пределами родины, то и язык народа. Перед приездом в Москву он не проделал нужной подготовки и решил брать город немедленно: приступом, с бою. Времени у него было достаточно, и он, не щадя подошв своих единственных и без того обветшалых ботинок, шагал по Москве, проделывая по пятнадцать-двадцать кило¬ 227
Воспоминания о Сигизмунде Кржижановском метров из конца в конец. Москва ему нравилась, нравился и процесс ее освоения. Он с радостным увлечением рассказывал о ее достопримечательностях и курьезах. Возникла мысль дать несколько очерков. Газета по его просьбе прикомандировала к нему фотографа. В результате появились «2000» (улиц), «Московские вывески», «Уличные фотографы»*, а несколько позже большая статья с философским обобщением наблюдений «Штемпель: Москва». Напечатанная в журнале «Россия», она принесла автору не только солидный гонорар, но и хорошее знакомство с редактором Лежневым. Обилие московских впечатлений не отвлекало Кржижановского от литературной работы. Он пишет рассказы «Собиратель щелей», «Чудак», «Автобиография трупа», пополняет сборник «Сказки для вундеркиндов» маленькими новеллами*. Это было время больших планов, больших ожиданий, веры в свои силы и упорного, упрямого труда. Он вообще был трудолюбив, хотя и считал себя отъявленным лентяем; позднее в письмах постоянно жаловался на неспособность работать, длительные паузы, перерывы, даже отвращение к работе. Творческий процесс каждого художника имеет свои особенности, можно воспитывать в себе те или иные способности, но нельзя насиловать самый процесс. С. Д. мог легко с разгону написать в два-три дня шесть печатных листов, а потом неделями страдать от невозможности выжать из себя хотя бы одну строчку. А между тем именно в эти изводившие его так назын ваемые «творческие пустоты» он не переставал вынашивать в себе замыслы, не отдыхая ни минуты. Голова его работала и тогда, когда он, лежа на диване, смотрел широко раскрытыми глазами куда-то вдаль, и тог¬ 228
Анна Бовшек. Глазами друга да, когда шагал по московским улицам, и когда тихим вечером, сосредоточенный, ушедший в себя, сидел на скамье какого-нибудь бульвара. Сюжет ложился на бумагу только после того, как был продуман, выстрадан, определена система образов, найдена композиция, отысканы нужные слова, отточены фразы. Вначале он писал от руки, но постепенно выработалась привычка к диктанту*; ему необходимо было мыслить вслух, воспринимать текст в звучащем слове. Сам он не только не владел машинкою, но даже никогда не думал о приобретении ее для личного пользования. Его нередко приглашали читать свои рассказы, и он читал много, часто, всюду, где только проявлялся интерес к нему. Одно время было даже модно «приглашать на Кржижановского». Завязывались знакомства, устанавливались дружеские связи. IV Как-то мой большой друг режиссер Камерного театра Леонид Львович Лукьянов попросил у меня для прочтения «Сказки для вундеркиндов». Спустя несколько дней при встрече он сказал: «Знаете, эти маленькие новеллы Кржижановского хороши, даже замечательны. Из него выйдет большой писатель. Я не удержался, рассказал содержание некоторых сказок Таирову: Александр Яковлевич загорелся желанием познакомиться с автором. Нельзя ли это устроить?» Первые же встречи Кржижановского с Таировым надолго определили их взаимоотношения, сначала внимательные, затем теплые, дружественные. 229
Воспоминания о Сигизмунде Кржижановском Таиров был известным режиссером, создателем своего собственного театра — Кржижановский неизвестным начинающим писателем, но что-то влекло этих разных людей друг к другу. Таирову нравилось своеобразие дарования Кржижановского, упрямство в достижении намеченных целей, стойкость под ударами бесчисленных невезений, или, как он шутя их называл, «невезятин». С своей стороны, Кржижановский уважал Александра Яковлевича не только как режиссера с большим вкусом и фантазией, но и как художника принципиального, всегда отстаивавшего свои позиции, сохранившего за своим театром название Камерного, несмотря на все невыгоды такого названия и «советы свыше». Постановка трагедии Расина «Федра» с Коонен в главной роли* была в те дни высшим достижением в театральном искусстве. До сих пор не могу забыть первого выхода Федры. Высокая, прямая, в длинном греческом хитоне, спадающем мягкими складками, Коонен шла очень медленно, как если бы каждое движение стоило ей нечеловеческих усилий. И вместе с нею выходил на сцену самый дух трагедии. Как большой художник, Таиров не мог не чувствовать дыхания революции, не мог не восторгаться героикой современности, гуманностью выходивших декретов, размахом планов строительства, но драматургия тех дней его не удовлетворяла. Он был бесконечно счастлив, когда ему удалось получить для своего театра первую подлинно художественную пьесу, отразившую пафос революции: «Оптимистическую трагедию» Вишневского. И он первый ее поставил^ и поставил с присущим ему мастерством. Положение его было трагическим: понимая и принимая революцию и современность, он так и не сумел отразить эпоху в своем творчестве. Репертуар театра, высокохудо¬ 230
Анна Бовшек. Глазами друга жественный, оригинальный, не отвечал требованиям актуальности, и спектакли у широкой публики не имели успеха. В первую же встречу Александр Яковлевич предложил Кржижановскому прочесть курс лекций по истории искусства в недавно открывшейся школе — так называемых Государственных экспер