АЛЛА ТРУБНИКОВА
„КОРОЛИ“
СНИМАЮТ
ТАБЕЛЬ
ИЗДАТЕЛЬСТВО
ЦК ВЛКСМ
„МОЛОДАЯ
ГВАРДИЯ"
1965
Самое большое счастье выпало на долю Челове-
ка — право трудиться, радость видеть плоды сво-
его ума, своих рук.
И только преступлением можно назвать отказ от
этого права, нежелание работать для людей, для
себя, для жизни.
В этой книге ты, дорогой читатель, прочтешь
о бывших «королях», любителях острых ощущений,
легкой жизни, ты прочтешь о том, как возвращают
их к настоящей, человеческой жизни, снимают с них
шутовские маски.
Журналистка Алла Трубникова, автор этой пове-
сти, сама под видом тунеядки отправилась на ме-
сто поселения тунеядцев. Там, на поселении, она
вела своеобразный дневник.
В книге рассказывается и о другом поселении,
где автор побывала уже как журналист.
Напишите, что вас заинтересовало в этой книге,
какие возникли вопросы.
Наш адрес: Москва, А-30, Сущевская, 21, изда-
тельство «Молодая гвардия», «Ровесник».

ИЗ ДНЕВНИКА
„ТУНЕЯДКИ*
ГАЛКИНОЙ

День первый
ПОНЕДЕЛЬНИК
то-то трясет меня за
плечо:
— Вставайте! Скоро
Париж!
Париж! Опять Па-
риж!.. Я счастливо улы-
баюсь — всего несколько
месяцев назад подъезжа-
ла я к этому прекрасно-
му городу.
Вскакиваю: что за
ерунда! Спросонок никак
не могу сообразить, поче-
му за окнами вагона мер-
цают редкие огоньки, по-
чему еле тащится сквозь
ночь наш поезд, ревмати-
чески поскрипывающий
тормозами. И с какой
стати милицейский капи-
тан, обращаясь ко мне,
командует:
— Быстрее собирайте
ваши вещи, Галкина! Че-
рез пять минут Париж.
Нет, тут явно какое-
то недоразумение. Про-
тираю глаза. Пассажиры
начинают поглядывать
на меня с подозрением.
5
— Придите же в себя, Галкина! — ледяным голо-
сом советует капитан.
И тут, наконец, я окончательно просыпаюсь и по-
нимаю, что его слова относятся ко мне. Ведь я-то
и есть Галкина, «тунеядка» Галкина, которую пре-
провождают на место поселения! Да, я журналистка.
Но была же я паломницей, бродила по монастырям
с крестом на шее в качестве «рабы божьей». И писа-
ла потом обо всем увиденном документальные пове-
сти. Так почему бы и теперь, когда я задумала рас-
сказать о поселении, мне самой не стать «завзятой
тунеядкой»? Вести дневник и изо дня в день записы-
вать все, что будет происходить на моих глазах.
При том непременном условии, конечно, что никто
ни в районном отделении милиции, ни в самом сов-
хозе и понятия не будет иметь, кто скрывается под
видом новой поселенки. Никто, кроме сопровождаю-
щего меня капитана.
Однако, при чем тут Париж? Ведь совхоз, куда
меня направляют, называется «Первомайский»...
— Станция Старый Париж, стоянка одна мину-
та, — простуженным голосом объявляет проводник.
Поезд замедляет ход, мы поспешно спрыгиваем
на платформу. Ах, вот в чем, оказывается, дело —
крохотная станция, на которую мы приехали, назы-
вается... Старым Парижем. И все попытки переиме-
новать ее в Веселый Кут остались безрезультатны-
ми — жители упорно продолжают называть ее по-
прежнему.
Спотыкаясь, бредем по еле освещенному перро-
ну — неоновые лампы аэродрома Орли, что под на-
стоящим Парижем, здесь, естественно, отсутствуют...
Час от часу не легче — выясняется, что, помимо
Старого Парижа, существует еще и Новый. И что
именно в селе Новый Париж расположено мое по-
селение. Но до него добрых двадцать километров
с гаком, поэтому ночь мне предстоит провести в здеш-
ней милиции.
— Указница? — Дежурный по отделению окиды-
вает наметанным взглядом мое цветастое платье,
модные с обтрепанными носами туфли и кокетливо
повязанную косынку с экзотическими пальмами.
6
До утра меня помещают в камеру предваритель-
ного заключения. Что и говорить, комната выглядит
не очень-то уютно, когда на окнах вместо занавесок —
решетки. На мое счастье, кажется, в этот день не
«выловили» ни одного нарушителя общественного
спокойствия. Впрочем, нет, здесь уже примостилась
какая-то особа женского пола.
— Новенькая? Небось к нам, в Первомайский?
Молча киваю и укладываюсь на скамью. Закры-
ваю глаза. Жестковато. Уснуть все равно не удается:
Нинка Лычкина, как запросто она себя величает, не
умолкает ни на минуту.
— Подумаешь, велика беда, набила морду сосед-
ке. Ничего, скоро вернусь, еще добавлю. — И Нинка
сжимает в кулак руку с затейливой татуировкой:
«Боже, избавь меня от врагов, а от друзей я и сама
избавлюсь».
— Наколочки-то, похоже, тюремные? — позевывая,
как бы невзначай спрашиваю я.
— Они самые, — не без гордости констатирует
Лычкина. — Нинка уже кое-где побывала, так что
совхоз для нее — детские игрушки, — и она небреж-
но сплевывает на пол.
Исподволь начинаю расспрашивать о житье-бытье
на поселении.
— А ты что, видно, тоже сачковала? — в свою
очередь, интересуется Нинка. — Так вот, имей в ви-
ду: сачковать там не приходится. У нас, представля-
ешь, какой порядочек заведен? Раз не выйдешь, два
не выйдешь, а на третий — принуд. Кой-кому дали.
После этого все как миленькие на наряд затрусили.
Так что лучше сразу идти. Это тебе не кто-нибудь
говорит, а Нинка Лычкина. А Лычкина трепаться
не любит...
Ранним утром меня вызывают в дежурную. Уса-
живаюсь в уголок. Происходит смена дежурных по
отделению. Милиционеры настроены отнюдь не агрес-
сивно.
— И много дали? — не без сочувствия спрашива-
ет тот, что сдал дежурство.
-— Три.
7
— Это еще по-божески. А будете работать — вооб-
ще половиной срока обойдется, — подбадривает тот,
что принял дежурство.
Никто, кроме капитана Только, не знает, что ту-
неядка Алла Галкина и журналистка Алла Трубни-
кова — одно и то же лицо. Значит, надо хорошо иг-
рать свою роль.
— Работать? — Я кривлю ярко накрашенный
рот. — А знаете, как в песне поется?
Пусть работает папа,
Пусть работает мама,
Пусть работает трактор,
А гулять буду я.
Благодушие сползает с лица дежурного.
— Что ж, — лейтенант, только что вступивший
на дежурство, придавливает тяжелым пресс-папье
разлетающиеся от сквозняка бумаги, — тогда будете
отбывать от звонка до звонка. Понятно? — И он про-
вожает меня к «лимузину» с решеткой.
— Передай там Людке Чувакиной, — кричит мне
вслед выскочившая на крыльцо Лычкина, — чтоб не
очень зарывалась! Скажи: «Нинка вернется, она тебя
«приласкает».
По тряской, в колдобинах и ухабах дороге мы
выезжаем из Старого Парижа и держим путь
в Новый.
День второй
 ВТОРНИК
I—I . п	Г ГТ
I I овыи Париж еше меньше Старого. Протяжен-
ность села не более двух километров. Здесь все-
го одна улица и всего одна площадь.
«Резиденция» коменданта ничем не отличается от
других домиков. Самого коменданта, Николая Семе-
новича Каляду, еще очень молодого человека, мы за-
стаем за обедом. Он поспешно застегивает распахну-
8
тый китель и, к явному неудовольствию супруги,
встает из-за стола.
— Вот еще одна краля на нашу голову. — Ко-
мендантша с сердцем отодвигает тарелку. — Откуда
только такие берутся?! Может, их всех до Парижу
сгонять решили?!
Капитан Только вкратце информирует комендан-
та: доставлена некая Галкина, осуждена на три года,
бедовая. И он требует, чтобы со мной обращались
построже.
Видя, как хмурится комендант, я про себя усме-
хаюсь: чего мне бояться? Ведь рядом будет капитан,
который знает, кто я, и, как было условлено, не вы-
пустит меня из поля зрения,
Вдруг резко, рывком открывается дверь. Вбегает
запыхавшийся парнишка.
— Товарищ капитан! — скороговоркой выпалива-
ет он. — В контору из милиции звонили. Просят, чтоб
вы срочно в район ехали.
Я меняюсь в лице: отъезд капитана никак не вхо-
дил в мои планы. Между тем Только, не глядя в мою
сторону, но, безусловно, для меня роняет:
— Непременно вернусь к вечеру.
— Вот что, Галкина, — комендант берется за
фуражку, — пойдем-ка в столовую.
Мы идем по селу. Под яркими солнечными луча-
ми белые домики выглядят нарядно. На улицах ни
души: «в самом разгаре страда деревенская».
В парижском «ресторане» всего несколько че-
ловек.
— Обед у нас вывозят в поле, — поясняет
комендант. — Только те, кто поблизости работает,
заходят в столовую. А ну-ка, Чувакина, зачислите на
довольствие двадцать третью выселенную. Деньги
после удержим.
Становится неловко — пожалуй, не расплатиться
с совхозом: вряд ли хватит заработанного мною.
— Как фамилия? — Чувакина перестает убирать
со стола и вынимает список.
— Галкина, — с непривычки я запинаюсь.
— Галкина? — Чувакина начинает давиться от
смеха. — А может, Елкина?
9
— Интересно, с чего это тебя так разобрало? —
возмущаюсь я. — По-моему, быть Галкиной в сто
раз лучше, чем Чувакиной.
— А ты, собственно, из каких Галкиных бу-
дешь? — тотчас интересуется кто-то. — Случаем, не
Степана Глухого сродственница?
И тут выясняется, что все село сплошь состоит из
Елкиных и Галкиных. Дернула же меня нелегкая по-
добрать себе именно эту фамилию!
— Между прочим, соловья баснями не кормят.
Может, мне все же дадут поесть в этом доме?
Чувакина наливает объемистую миску борща.
Ужасно горячо и ужасно невкусно: надо же умуд-
риться так испортить продукты!
— А куда тебя деть, Галкина, ума не приложу, —
комендант в раздумье почесывает бровь. — Ну пой-
дем, пошукаем.
В первом же домике, в который мы входим, двери
и окна всех комнат открыты настежь. На стенах —
платья, под кроватями — чемоданы. А людей нет —
только одна женщина лежит на кровати. Однако она,
по-видимому, не испытывает ни малейшего смущения
от того, что в разгар рабочего дня комендант застал
ее в постели с книгой.
— Как отдыхаете, Гвоздева? — почему-то без
всякой иронии спрашивает Каляда.
— Мочи моей нет от того отдыха, Николай Семе-
нович. Осточертело! Не знаю, как пять дней выдер-
жала. Еще семь, прямо вам говорю, мне не дотянуть.
Как хотите, а завтра пойду на наряд...
Всматриваюсь в обветренное, почерневшее от
солнца лицо. Так может выглядеть только человек,
большую часть времени проводящий в поле.
— Новенькая, что ли? — кивает на меня Гвозде-
ва. — Тогда понятно, почему удивляется. Небось ду-
мает, что Гвоздева отлынивает? Так вот, к вашему
сведению, в законном отпуске я нахожусь. Правду
говорю, Николай Семенович?
Комендант подтверждает: выселенным, как и всем
трудящимся, положен раз в году отпуск. Конечно,
в том случае, если они работали.
— А я разве не работала? — Гвоздева открывает
10
тумбочку и достает оттуда захватанную тетрадку. —
Вот посмотрите, убедитесь.
Смотрю, убеждаюсь: «Январь — тридцать один
рабочий день, заработано пятьдесят шесть рублей
пятьдесят три копейки. Февраль — двадцать два ра-
бочих. дня, заработано тридцать четыре рубля девя-
носто семь копеек».
— Думаешь, я в феврале баклуши била? Вовсе
нет! Просто отпускали доченьку навестить — она
у меня в интернате...
Свободной койки в домике нет. Мы выходим на
улицу.
— Гвоздева, — замечает комендант, — два года
назад была выслана сюда как пьяница и лодырь.
В первые же дни запила. За мной то и дело прибега-
ли мальчишки: «Посмотрите, там ваша тунеядка пья-
ная под забором валяется». А теперь наша Гвоздева
меньше нормы никогда не дает.
— Ис чего бы это она так вдруг к работе при-
страстилась? Перевоспитали, что ли, к тридцатой го-
довщине со дня рождения? — не без иронии спраши-
ваю я, стараясь вызвать коменданта на откровенный
разговор.
Но Каляда и не думает сердиться. Подробно, доб-
рожелательно и, как я подозреваю, не без «педагоги-
ческой цели» принимается он рассказывать, как за
два года удалось сделать из пьянчужки человека.
— Прежде всего я решил узнать, почему женщи-
на запила, — говорит комендант. — Проще простого,
конечно, вызвать в кабинет: «Выселенная Гвоздева,
поясните, по какому такому поводу позволяете вы
себе напиваться до самого неприличного состояния?»
Но я решил действовать по-другому. Однажды
в клубе шел праздничный вечер. Все «подопечные»
были налицо. Отсутствовала одна Гвоздева. Пошел
к домику, где она жила, — так и есть: в окошке свет
горит. Постучал. «Кого там еще черт несет?» — за-
кричала Гвоздева. Вошел. «Меня, — говорю, — черт
несет. Можно?» — «Можно, — махнула она рукой, —
садитесь!» На столе полный ассортимент: лук зеле-
ный, колбаса нарезана кружочками, стакан и початая
поллитровка — видно, грамм двести уже выпито.
11
А к буханке хлеба фотография прислонена. Глядит
на нее Гвоздева и чуть не плачет.
«Вот, — говорит, — товарищ лейтенант, какая
у меня Верушка! Горькой сиротинкой теперь на све-
те осталась». Смотрю я на фотографию: девчушка
лет восьми. Косички, школьная форма, все ребячье,
а глаза по-взрослому грустные, будто слишком много
плохого для своих малых лет видели.
«Садись, лейтенант, может, выпьешь со мной для
компании? — И Гвоздева снова потянулась за стака-
ном. — Что молчишь, начальник? Осуждаешь небось?
А что сердце у меня от тоски разрывается, это ты по-
нять можешь?» И с пьяными слезами принялась
Гвоздева рассказывать, какой у нее попался пьяни-
ца муж, как бил ее смертным боем и пить приучал,
В пьяном виде угодил под машину. И она стала уже
одна «завивать горе веревочкой». Выпьешь, оно вро-
де и легче. «Только вот Верушку жаль, ни за что ни
про что ребенок страдает». Гвоздева опять распла-
калась. «Не увидеть мне больше моей кровиноч-
ки». — «А это, между прочим, исключительно от вас
самой зависеть будет», — говорю я. «Нет, <— мотает
головой Гвоздева, — от меня теперь ничего не зави-
сит. Отобрали у меня девчонку, в интернат определи-
ли. А мне без Верушки жизни нет, в пору руки на
себя накладывать...» — «Ну, — говорю, — сейчас
у вас голова несвежая, завтра встретимся. Теперь вам
лучше всего спать лечь. И уж пить больше не со-
ветую».
На следующий день Гвоздева ни свет ни заря за-
явилась. «Почудилось мне, что ли, с пьяных-то глаз,
или ты и вправду мне Верушку повидать посу-
лил?» — «Вправду, — подтвердил комендант. —
Я так понимаю, Гвоздева. Вы страдаете алкоголиз-
мом. И как всякому больному, вам лечиться нужно».
Она отнекивается. «Да кто же меня теперь вылечит?
У меня эта напасть лихая теперь в крови». Но я ее
обнадежил — мол, ничего, и похуже болезни выле-
чивают. Только нужно, чтобы она сама захотела вы-
лечиться, без этого никаких результатов не добиться.
«Нет, — говорит, — никуда я не поеду, зряшная это
все затея. Конечно, мы люди подневольные, если на-
12
правят...» Ну, я, признаться, даже тогда рассердился.
«Да вы что же, — говорю, — слепая, что ли? Не ви-
дите, что вам же помочь хотят...» Задумалась Гвоз-
дева. А потом вскинулась и так это озлобленно:
«Не твоя, комендант, печаль чужих детей качать», —
и хлопнула дверью.
Стал я с нее с тех пор глаз не спускать, — про-
должал свой рассказ комендант. — Гляжу: день не
пьет — держится. Два не пьет. А надо вам ска-
зать — руки у нее золотые. Мастер своего дела. Ко-
гда трезвая — горы свернет. Ну, а на третий день
не утерпела — опять напилась. И тут я решил риск-
нуть. — Комендант делает паузу, закуривает. •—
На следующее утро вызываю к себе Гвоздеву, подаю
ей оформленные документы. «Поезжай дочку прове-
дать». Она даже не поверила. «Шутишь, комен-
дант?» — «Нет, — говорю, — не шучу. Поезжай и
скажи дочке: «Жди меня, Верушка, каждое последнее
воскресенье месяца в гости...»
Приехала она от дочки веселая, трезвая. За ра-
13
боту взялась — смотреть любо-дорого. А на пятый
день опять не стерпела, напилась-таки. Я очень, ска-
зать по правде, огорчился. Но только на следующий
день чуть свет Мария ко мне домой прибегает. «Ни-
колай Семенович! — просит, а на самой лица нет. —
Отправьте меня, бога ради, лечиться. Самой-то мне
не справиться». Ну, мы на следующий же день и от-
правили ее.
Вот ведь какая у нас история с той Гвоздевой
произошла. Не простая история. Да, тут за каждого
человека бороться приходится... — говорит париж-
ский комендант.
Послушать его — рассуждает, как заправский пе-
дагог. Но я-то знаю, что у младшего лейтенанта ми-
лиции нет специального педагогического образования»
Работал каменщиком, без отрыва от производства
окончил строительный техникум, стал прорабом. Под
его началом оказались те самые люди, с которыми
он, Николай, сложил не одну стену. И не только ка-
менщики, но и штукатуры, плотники, разнорабочие —
словом, целая армия людей. И ответственность он
стал нести уже не только за стены.
Однажды молодого прораба вызвали в райком
комсомола. «А как ты, дружище, посмотришь на одно
трудное задание? Парень ты молодой, энергичный».
Тот без обиняков согласился: «Раз трудное — да-
вайте».
Думал, на дальнюю стройку направят, а ему вы-
дали милицейскую форму и послали в далекое, глу-
хое село. Распрощался паренек со строительством,
а заодно и с благоустроенной городской квартирой —
только въехали, даже и пожить толком не пришлось.
Так всей семьей — с женой Галей и пятилетним сы-
нишкой — и приехал он в Новый Париж комен-
дантом.
...День клонится к закату. Поиски квартиры ко-
мендант оставляет на вечер, а пока советует мне за-
пастись постельными принадлежностями.
Проходит добрых три часа, прежде чем мне с тру-
дом удается разыскать завхоза.
— Найдем все в наилучшем виде,— приговарива-
ет завхоз и сует мне такую затасканную простыню,
14
как будто ее долго жевала одна из совхозных коров.
Но я принимаю без оговорок.
Безропотно расписываюсь и за жеваную просты-
ню и за такое же жеваное одеяло. Но полотенце, за-
ношенное, как портянка, переполняет чашу моего тер-
пения.
— Да разве таким можно вытираться?!
— Ну, таким бездельницам, как ты, и это слиш-
ком хорошо, — насмешливо произносит сзади жен-
ский голос. — Постирай, милочка, потрудись, погни
спинку.
Оборачиваюсь — и вздрагиваю: пока я занима-
лась своими делами, в склад набилась уйма народу.
— Ай да бухгалтерова жинка! — пьяно гогочет
завхоз. — Вог так отчебучила!
— Бессовестная ты баба, и больше ничего! —
вмешивается в разговор еще одна из стоящих позади
женщин. — Тунеядками обзывает, а сама сидит за
мужниной спиной и баклуши бьет...
— Пошли, новенькая, я за тобой, — сквозь толпу
протискивается коренастая женщина. — Тимонюк моя
фамилия. А ты зови просто тетей Марусей, меня все
так называют. Ты теперь у меня в звене. Так что не
бойся — в обиду не дам. Только один уговор: на ра-
боту нажимать. Поняла?
С пылающими щеками пробираюсь сквозь толпу
следом за тетей Марусей, которая снова приводит
меня в столовую, на этот раз «вечерять».
В столовой полным-полно. Здесь на равных пра-
вах едят все, кто работает в поле, независимо от то-
го, является ли он совхозным рабочим или выслан-
ным для трудового перевоспитания.
— А ты, новенькая, не горюй, — утешает меня
сосед по столу, веселый тракторист Сашко, видя, что
кусок не лезет мне в горло. — Правда, поначалу
привыкнуть к месту вроде бы трудно.
Я слушаю тракториста невнимательно. Устала.
А где-то еще придется ночевать?
На выручку снова приходит тетя Маруся.
— К нам пойдем, — говорит она решительно. •—
У нас сегодня Маргаритина койка пустует. Сама
15
Маргаритка отпросилась к врачу, наверняка загу-
ляет в Старом Париже.
В маленькой комнатке три кровати: одна -— тети
Маруси, другая — бабы Кили, как здесь называют
еще не старую, но степенную сорокалетнюю Акулину,
третья — Марго.
«Марго? Это еще кто? — силюсь припомнить я.—
Ага, вспомнила. «Королева Марго с Приморского
бульвара» — это же кличка Людмилы Ткаченко...»
Вся стена возле койки Маргариты сплошь заве-
шена фотографиями мужчин. На многих снимках изо-
бражена и сама Маргарита в откровенно низком де-
кольте, со взбитой прической.
— А ведь она прехорошенькая, ваша Маргари-
та! — замечаю я, рассматривая фотографию.
— Та ни! — баба Киля морщится. — Червоне
яблучко, та в сердцевыни червяки...
Начинается дождь. Только его не хватало. На ду-
ше и без того невесело. Беспокоит мысль, что капи-
тан Только не вернулся, а тут еще этот дождь. Дол-
го прислушиваюсь, как дробно барабанят капли
о крышу нашего домика.
День третий
 СРЕДА
| | очь не обошлась без происшествий. Просыпаюсь
от осторожного стука в окно.
— Тетя Маруся, откройте...
— Никак Маргошка приехала? — Тетя Маруся
зажигает свет и идет открывать дверь.
Появляется знаменитая «Марго с Приморского
бульвара» — в насквозь промокшей нейлоновой
блузке, с босоножками под мышкой. Моргая ресни-
цами, с которых на щеки стекает синяя краска, Мар-
го с нескрываемым любопытством рассматривает то-
го, кто занял ее койку. Я поспешно вскакиваю.
— Нет, нет! — в три голоса уговаривают меня
16
тетя Маруся, баба Киля и сама Марго. — Оставай-
ся здесь. Марго ничего не стоит добежать до своей
подружки Светки Гулидовой. Это же совсем рядом.
И не успеваю я возразить, как промокшая Марго
опять выбегает под дождь.
...Встаем в шесть. Дождя, правда, нет, но пасмур-
но. Вместе со всеми иду «на наряд» — распределение
работы, которым ведает совхозный бригадир.
— Правильно начинаешь, Галкина, — одобри-
тельно кивает мне Каляда.
Нас, высланных, направляют на прополку. Что ни
говори, а есть что-то символическое в том, что имен-
но тунеядцев «бросают» на борьбу с сорняками.
Тетя Маруся добыла мне сапку. Но вот беда: сап-
ка совсем тупая. Бегу в кузню — времени в обрез.
— Я тебе так наточу, дочка, — добродушно улы-
бается кузнец, — что меньше двух норм никак не
выполнить.
И действительно, вскоре лезвие сапки сверкает.
— А вечерком зайди, ручку сменю, эта для тебя
тяжела больно! — кричит кузнец мне вслед.
Наскоро перекусив, залезаегл в кузов машины.
Понемножку начинаю узнавать вчерашних знакомых.
Вон та, с обветренным лицом — Гвоздева: пришла-
таки! И Марго тоже здесь и баба Киля в чистеньком
наглаженном платье с белехонькой косыночкой на
голове. И, разумеется, тетя Маруся. И даже жена
коменданта чернобровая Галя.
Тетя Маруся отмеряет каждому по четыре по-
лоски. Себе и бабе Киле — по шесть. И Надежде
Головань — тоже шесть. «Ишь ты, — думаю
я, — по полторы нормы отрабатывают!»
— Це по блату, — смеется баба Киля, — ведь
мы родычи: на одному сонци онучи сушилы.
Мне тетя Маруся отводит почему-то только две
полоски. Хорохорюсь: что я, хуже других, что ли?!
А кроме того, мне известны здешние порядки — за
половину нормы и есть, чего доброго, не дадут!
— Хорошо, если для начала и это осилишь, —
звеньевая усмехается.
17
— Совхозных-то рабочих сюда небось не гонят,—
ворчит тетя Маруся. — Им, видишь ли, не выгод-
но: эта норма рубль девяносто тянет, а на другом
больше заработаешь. Совхозные за телятками уха-
живают, а нас норовят послать, куда Макар телят
не гонял.
Совхозных сюда действительно не посылают.
Но ведь не следует забывать, что поселенцы, между
прочим, не просто поселенцы, а наказанные.
Тетя Маруся ловко орудует сапкой. А у меня ни-
чего не получается: продвигаюсь, как черепаха. Уже
где-то далеко-далеко маячит белая косынка бабы Ки-
ли, давным-давно обогнала меня Марго со своей не-
разлучной подружкой Светой — обе в коротеньких
трусиках и майках, они движутся легко, как будто
танцуют.
Горячий пот заливает лицо. Сбрасываю кофточку.
Налегаю что есть мочи, но тщетно: все равно тянусь
позади всех. Уже чуть ли не на горизонте размерен-
но машет сапкой тетя Маруся.
— И какого черта, — вдруг слышу я, — ты из
себя вылазишь?!
Я разгибаюсь: оказывается, у меня есть «конку-
18
рентка»: на земле разлеглась ширококостая женщина
с одутловатым лицом.
— А ты, новенькая, ложись позагорай! — совету-
ет мне она. — И учти: от работы даже лошади
дохнут.
— А как же норма?
— Что норма? Был бы выход на поле. Раз выход
есть, ко мне не прицепишься... — И она нарочито
громко запевает сиплым голосом:
Милый мой живет в Казани,
А я на Москве-реке...
— И чего ты, Любка, опять лежишь, как галуш-
ка? — возмущается тетя Маруся, которая уже успела
закончить первый ряд и возвращается, допалывая
второй.
— Да у меня с утра чтой-то живот тянет, — хны-
чет Любка.
— Як до дила, так и сила, — подает голос баба
Киля, которая тоже почти справилась со вторым ря-
^ом. — Кожный день яки-нибудь небылыци.
— Эх, выслать бы тебя, где раки зимуют, — тетя
Маруся с сердцем выдергивает разросшийся куст
бурьяна.
19
— Верба товста, та в середини пуста, — поддаки-
вает баба Киля.
Любка демонстративно продолжает петь:
...Не любовь, а наказанье —
Друг от друга вдалеке.
Любовь Воробьева попала сюда недавно — пол-
года назад. Перед отъездом из города я побывала
в том доме, где она жила. Рано утром старенькая
акушерка Парфентьева из квартиры номер восемь
уходила, как обычно, в родильный дом, потом от-
правлялась на завод хрупкая Лизочка Светлова из
квартиры номер три, работавшая стеклодувом, спе-
шил на лекции в институт Игорь Павлов из пятой
квартиры. И только Воробьева никуда не торопилась.
За многие годы она так и не удосужилась сделать
ничего полезного.
Сколько раз предупреждали эту не знающую ни
заботы, ни труда особу! Сколько раз она бездумно
чирикала: «Я, Воробьева, обязуюсь...» Но всякий раз
ей удавалось под каким-нибудь предлогом увильнуть
от своих трудовых обязанностей.
...Полдень. Солнце уже изрядно припекает, когда
я, наконец, добираюсь до конца своего первого ряд-
ка. Только первого! А уже обед.
Столовая приехала в поле.
К огромному дымящемуся котлу подходят в по-
рядке очереди — по принципу: «Кто лучше работает,
тот лучше ест».
Первой очереди удостаивается звеньевая. Боль-
шущим черпаком она вылавливает солидный кусок
мяса и капусту.
Баба Киля тоже черпает со дна погуще.
Затем каждый достает себе то, что ему больше
по вкусу, — в этом поистине волшебном котелке есть
чохом все: и мясо, и овощи, и крупа.
Однако когда очередь доходит до меня, на мою
долю достается только жижица с желтыми развода-
ми жира.
Баба Киля вынимает из узелка пучок зеленого
лука и солидный ломоть брынзы.
— Куштуй, Галочка, будь ласка.
20
Я «куштую» все подряд: и суп, и лук, и брынзу.
Воробьева тоже не отстает — требует вторую
порцию.
— Исть за вола, а робить за комара, — замечает
баба Киля.
— В работе «ох», а ест за трех! — подхватыва
ет Гвоздева.
Но Воробьева продолжает невозмутимо уписы-
вать за обе щеки.
После обеда полагается отдых. Блаженно растя-
гиваюсь на земле. И как же она изумительно пах-
нет, эта земля!
— Да ты не кручинься, Галочка, смотри весе-
лей, — ободряет меня баба Киля, которая по-своему
комментирует выражение моего лица.
Эх, знала бы она, чю я тревожусь совсем о дру-
гом — не знаю, куда мне запрятать свои записи.
Не носить же их все время за пазухой! А капитана
Только, которому я могла бы их передать на хране-
ние, все нет и нет.
Однако пора и за работу. После еды работать на
поле еще тяжелее. Тем не менее приступаю к новому
ряду.
— А ты лучше по старому рядку пройдись, —
мягко советует мне звеньевая.
— По старому? — недоумеваю я. — Но ведь я
его уже до самого конца прошла.
— А ты еще разок, — настаивает звеньевая. —
У тебя, я глядела, и росточков много лишних по-
оставлено и сорняк встречается.
Что ж, приказ есть приказ. Переделать так пере-
делать.
Да только где ее теперь найдешь, эту разнесчаст-
ную полоску?
— Твою-то полоску я разом отыщу, — с готов-
ностью вызывается мне помочь звеньевая.
Есть отчего покраснеть до корней волос — вы-
ходит, моя работа настолько плоха, что даже бро-
сается в глаза. Принимаюсь работать с остервенени-
ем, словно школьница, которую заставили из-за клякс
заново переписать все задание.
21
— Ей-богу, даже смешно, — снова подает голос
Воробьева, — да по мне, пропади всё пропадом!
Я молча продолжаю полоть.
К концу рабочего дня еле волочу ноги. Однако
предстоит еще пройти пешком километра четыре —
машина почему-то не пришла. Да, что ни говори,
а любители легкой жизни здесь поймут, как зара-
батывается хлеб. Но вот только научат ли их зара-
батывать этот хлеб?
...По очереди над большой лоханью окатываемся
холодной водой. Сразу становится легче.
— Как на ваш взгляд, — спрашивает меня Мар-
го, — какой из мальчиков лучше? Этот, беленький,
или тот, черненький с усиками? — Она тычет паль-
цем в развешенные на стенке фотографии. — Пред-
ставьте, этот мне больше не нравится. Впрочем, и тот,
белобрысый, мне тоже быстро надоел. Вон тот, с та-
туировкой, красивый малый, а тоже больше не вол-
нует. Только в книгах врут, что есть любовь. Где же
она, эта любовь? Покажите мне ее. За свои двадцать
три года я ее и в глаза не видела...
— А что ты вообще в жизни любишь? — допыты-
ваюсь я. — Ну, предположим, стихи, музыку?
— Ага! — Марго оживляется. — Угадали. В са-
мую. можно сказать, точку попали. Стихи я уважаю.
22
И музыку тоже. Особенно мне нравится «Марина».
Знаете такую песенку? — И она принимается напе-
вать, отбивая такт босоножкой.
Меня семнадцать лет зовут Марина,
В меня влюбился парень из Турина,
Но я к нему глубоко равнодушна...
Мне становится жаль эту девчонку. Эх, Людмила,
Людмила, ты себе на иностранный манер не только
имя выдумала. Ты и жизнь себе попыталась вы-
думать шиворот-навыворот. И какая же она оказа-
лась неинтересная, твоя выдуманная жизнь, без ра-
боты, без стихов, без настоящих чувств, без свойст-
венных юности идеалов, без мечты и романтики!..
Уже смеркается, а у меня все еще нет места для
ночлега. Выжидающе посматриваю на дверь: не вой-
дет ли капитан Только? Но нет, видимо, капитан
еще не вернулся.
— Да вы оставайтесь на моей коечке, — гостепри-
имно приглашает меня Марго. — А я опять пойду
к Светланке.
— Как же так? — для приличия возражаю я, а са-
ма только и мечтаю, как бы поскорее улечься на эту
железную койку с продавленным матрацем.
— И очень даже просто, — безапелляционно за-
являет тетя Маруся.
Подчиняясь нашей звеньевой, мы все садимся за
стол и отдаем честь и тети-Марусиному салу, и
брынзе бабы Кили, и шоколадным конфетам Марго,
и копченой колбасе, прихваченной мной в дорогу.
День четвертый
 ЧЕТВЕРГ
егодня я уже чисто выполола свои две полоски.
Правда, это всего полнормы, но звеньевая меня
похвалила — для начала, мол, и это хорошо. Во-
23
робьева за целый день умудрилась «доконать», по
ее выражению, лишь одну полоску.
От гнева баба Киля даже покраснела.
— Через одну погану вивцю вся отара пропадае.
— За тебя, безрукую, прямо хоть сама допалы-
вай, — чуть не плачет звеньевая. — Ну, как я брига-
диру доложу? Директор и без того нас не шибко
любит. Тунеядками, скажет, были, тунеядками и оста-
лись.
— А у меня, может, жар, — откусывая увеси-
стый кусок сала с хлебом, беззастенчиво врет Во-
робьева.
— В гарячци лежить, а без памяти исть, — от-
плевывается баба Киля. Лицо у нее от солнца стало
красным, словно созревший помидор.
Вечером, когда мы пьем чай и я опять думаю
о ночлеге, в комнату входит комендант.
— Вот что, Галкина, — распоряжается он, -—
идите пока ночевать на место Лычкиной.
— Но ведь Лычкина через несколько дней вер-
нется. Куда же я тогда денусь?
— Места у нас хватает. Только с кроватями
загвоздка, — ободряет меня комендант.
Делать нечего, приходится идти. Нехотя собираю
вещички. Впрочем, комната, где живет Лычкина, не-
далеко, в том же домике.
Здесь стоят всего две кровати. Одна, застеленная,
временно поступает в мое пользование. На другой
сидит молодуха в халате и изо всех сил трясет за-
шедшегося от крика малыша.
— Да разве ж так можно? — Я беру у молодухи
ребенка, разворачиваю. Так и есть — мокрехонек.
Перепеленываю крохотное худенькое существо
в чистую, сухую тряпочку, и оно, успокоившись, сра-
зу затихает. Разбираю свои вещи, перестилаю по-
стель, ложусь и сквозь полузакрытые веки наблюдаю
за своей новой соседкой.
Эх, Светлана Цымбалова! Если бы ты только мог-
ла предположить, как много я о тебе знаю! Я ведь по-
бывала в том самом родильном доме, где в 1956 году
ты родила своего первенца Сережу. Тебя там хо-
рошо запомнили — ты была единственной матерью,
24
которая не хотела кормить своего новорожденно-
го. Ты всегда втихомолку норовила отнять у него
грудь, надеясь, что малыш умрет от истощения и
тем самым освободит тебя от ненавистных уз мате-
ринства.
Ездила я и в детскую инфекционную больницу,
куда ты попала уже несколько позже со своими
двойняшками Юрой и Андрюшей. И там у всех в
памяти беспрецедентный случай — внезапно во-
шедшая медсестра обратила внимание, как странно
лежат подушки. Каково же было всеобщее возмуще-
ние, когда оказалось, что подушки ты уложила на
головы своих малюток. Здесь ты была единственной
из матерей, которая не только не дрожала за жизнь
своих детей, но мечтала об их смерти. Врачи потре-
бовали лишить тебя материнских прав, обратились
в прокуратуру. Состоялся суд — и тебе предложили
сдать ребят в Дом малютки.
Разыскала я и Дом малютки, где растет твой
сын Андрей, «старший» из двойняшек. «Младшего»,
Юру, усыновили. Заведующая Нина Васильевна Про-
нина с законным возмущением рассказывала мне,
что ты никогда не приходила навестить своих детей,
ни разу не справилась, хотя бы письменно или по
телефону, об их здоровье. Когда же нашлись хоро-
шие бездетные люди, мечтавшие усыновить ребенка,
они потратили бездну времени, прежде чем им уда-
лось разыскать «нежную мамашу». А когда, на-
конец, они тебя нашли и не без робости поведали
о своем желании, опасаясь могущего последовать
отказа, ты шутя, с облегчением, с невиданной легко-
стью написала свое отречение: «Я, Светлана Цымба-
лова, мать Юрия Цымбалова, отказываюсь от прав
матери на своего ребенка...» Чтобы не разлучать
двойняшек, супруги хотели усыновить и Андрея.
Но ты цинично заявила им: «И к чему вам второй
мальчишка? Лучше приезжайте на будущий год —
я вам к тому времени нарожу девчонку».
Ты так и не дала усыновить Андрея. И хотя все
были возмущены, но существует законоположение,
по которому решающее слово принадлежит матери.
А разве ты мать? Вот теперь ты опять родила. Прав-
25
да, снова мальчика. Но разве и его не ждет в самом
ближайшем будущем участь братишек?..
— Вот еще мне обуза, — Цымбалова со злостью
сует грудь надрывающемуся от плача малышу.
«И откуда только берутся такие матери? Кошка,
и та своего котенка лишний раз облизнуть старается.
А ведь ты не животное — человек как-никак», —
с неприязнью думаю я, глядя на свою соседку. Но об
этом я молчу. А вслух говорю:
— Вот гляжу я на тебя, Светлана, как ты своего
сынка кормишь, и вспоминается мне другая мать.
Случилось это во время войны. Эшелоном из блокад-
ного Ленинграда эвакуировали раненых и больных.
Среди них оказалась и одна женщина с грудным ре-
бенком. Сама-то совсем молодая, и мальчонка у нее
крохотный, трехмесячный всего. У женщины той мо-
локо пропало. А ребенок голодный, плачет. Ну, она
его все водичкой с сахаром подпаивает. А вода —
она и есть вода. Мальчик совсем ослаб. И пустышку
в рот не берет — вроде понимает, что пустышка
эта — один обман. Исходит ребенок плачем, даже
весь синенький сделался. Девчонка-мать тоже ревет.
И раненые, на них глядя, места себе не находят.
Жалко до слез. А что будешь делать? Одна надеж-
да на остановку. Но ведь поезда тогда ходили без
всякого расписания. Какое там расписание — фаши-
сты то и дело с воздуха бомбят. Видят, конечно, пре-
красно, что поезд санитарный, с красным крестом,
как не видеть — низко летали, на бреющем полете.
И раненые их тоже отлично видели — под огромны-
ми очками, как чудища, выглядывали. И вот как на-
чинается бомбежка, девчонка наклонится всем телом
над сыночком, как будто она заслонить его могла!
Два раза смерть пронеслась совсем близко — бомбы
попали в задние вагоны. А эшелон пошел дальше...
Только, бывало, поезд остановится, девчонка ре-
бятенка в охапку и — прыг из вагона. Выскочит на
перрон и кричит: «Есть здесь кормящие матери?
Женщины, помогите! Спасите мне ребенка, жен-
щины!»
Кормящие, на ее счастье, всегда находились.
У девчонки немного, но все же кое-какие вещицы
26
имелись. И денег сколько-то было. Сперва она их
все совала тем, кто кормил. Только ни одна женщи-
на не взяла. Многие даже возмущались: «Не иначе,
ополоумела ты с горя!»
Вот так они и ехали целых четырнадцать дней.
За это время того малыша, наверно, пятьдесят ма-
терей выкормило...
— И что же, он выжил? — В бесцветных Свет-
ланиных глазах мелькает что-то: простое любопытст-
во или нечто большее?
— Выжил. Да, тогда он выжил, — каждое слово
дается мне с трудом, и я поспешно отхожу к окну,
чтоб Светлана не заметила, что я плачу.
В комнате, в которой только что отгрохотали
взрывы, отстучали колеса, где только Нто плакал го-
лодный ребенок и металась его обезумевшая от горя
мать, в комнате, где голосами пятидесяти матерей
говорило само великое милосердие, теперь воцаряет-
ся необыкновенная тишина. Слышно только сонное
чмоканье умиротворенного Вовки.
— Надо ж такое — полсотни баб чужого ребенка
выкормили, — обычно резкий голос Светланы звучит
приглушенно, как будто она впервые боится разбу-
дить того, кто спит в бельевой корзине...
День пятый
 ПЯТНИЦА
утра коменданта атаковали Воробьева и две по-
селенки, которые живут с ней в одной комнате.
Воробьева жаловалась, что те снова заперли дверь
и вечером не пустили ее домой. Соседки, в свою
очередь, заявили, что и впредь пускать не будут —
они люди рабочие, им ночью отдыхать нужно, а эта
и работать не работает да еще все ночи напролет
гуляет. А под утро является и им еще спать мешает.
Комендант пытается вразумить праздную гуляку.
Но все его строгие слова для нее, видимо, трын-тра-
27
ва: на поле она, как и обычно, тотчас же укладывает-
ся подремать.
— Чтой-то не то в поясницу вступило, не то в но-
гах ломит, — позевывая, жалуется она.
Впрочем, всем ясно: лентяйка Воробьева просто
не выспалась после ночной гулянки...
Однако едва раздается удар половника о котел —
сигнал прибытия полевой кухни, — как Воробьева
вскакивает.
В шесть часов вечера наша звеньевая «подбивает
итоги». У всех, кроме Воробьевой, по сто процентов
выработки, а у многих и больше.
«Да, — думаю я, — если бы вы у себя в колхо-
зах работали так, не попали бы сюда. Но интересно,
почему вы здесь стали грудиться? Что явилось сти-
мулом к тому: материальная ли заинтересованность,
стремление ли освободиться «по половинке», как на
местном жаргоне называют укороченный срок, или
же наконец-то пробудившаяся потребность человека
в труде?»
И вот вечером сидим мы и не спеша попиваем
чай с баранками. К нам в гости (по-прежнему все
свое свободное время я провожу у тети Маруси) при-
ходит Надежда. Ей нет еще и двадцати трех лет, но
она дружит с тетей Марусей и бабой Килей, хотя обе
ее старше. Как я понимаю, в основе их дружбы ле-
жат три обстоятельства: все они из одной местности,
все трое выселены сюда по решению общих собра-
ний колхозников, и все, как говорится, «горят» на ра-
боте.
— Поначалу, как я сюда ехала, — вспоминает
тетя Маруся, — зарок себе дала: с места не двинусь,
пропади она вовсе пропадом, эта чертова работа.
Я и дома до нее не шибко охоча была. Бывало, спо-
заранку бригадир стучит в окошко: «А ну, Кондрать-
евна, сей же час выходь на работу. Знаю я тебя,
соню да лентяйку». И честит и честит. А меня зло
разбирает: «Ах, значит, соня? По-твоему, выходит,
лентяйка? Ладно, покажу я тебе, как над Кондрать-
евной насмешки строить». И сколько он, бывало, ни
орет, я — ноль внимания. Перевернусь на другой
бок — и будь тут посевная, будь уборочная — с печ-
28
ки не слажу. Мои-то денежки несеяные росли — гри-
бов-ягод насобираю — ив райцентр на рынок. Наши
деревенские злятся: «Маруська опять на промысел
отправилась». А я и в ус не дую. Торжествую да-
же — вот, мол, без вашего колхоза сыта-обута.
Ну, предупредили меня разок. Предупредили другой.
Я опять-таки во внимание не приняла — пустые угро-
зы, чего они со мной сделают. А тут — бац! — и со-
брали общее собрание. Чуть не силком они меня на
то собрание привели. Чего там было — сказать не-
возможно! Уж они меня крыли, крыли. Только я си-
дела, как будто и не про меня речь идет, и семечки
лузгала. Зло меня разбирало на всех пуще преж-
него, а как они свое решение объявили — и вовсе
взбеленилась, — тетя Маруся сделала паузу, как
бы показывая, что с тех пор прошло порядочно
времени.
— И вот такая злющая-презлющая приехала я,
значит, сюда. И вот не успела, можно сказать, с ма-
шины спрыгнуть, гляжу — идет мне навстречу моло-
дой человек в шинельке и говорит с эдакой улыбоч-
кой: «Добро пожаловать, Мария Кондратьевна, на
новое местожительство». — «Добро, — озлилась я,-—
хорошо добро, когда силком пригнали. Издевается,
что ли, часом?» Однако Марией-то Кондратьевной
меня давно никто не величал. А комендант, это был
он самый, дальше — больше: «Пойдемте, — гово-
рит, — Мария Кондратьевна, посмотрите вашу ком-
нату. У нас пока еще поселенцев мало, так что мест
свободных сколько угодно. Выберете себе жилье по
вкусу». Тут меня прямо-таки взорвало — подшучива-
ет комендант надо мной, беззащитной. Какое тут
может быть жилье по вкусу — камера она и есть
камера. Известное дело — на двери замок, на ок-
нах — решетки. Ну, плетусь все-таки за ним. «Вот
и пришли», — говорит комендант. Глянула я и гла-
зам своим не поверила: домик чистенький, новенький,
даже еще краской пахнет. А комендант улыбается:
«Вижу, приглянулось вам помещение. Вот имейте
в виду — домики только что выстроены. Так что но-
воселами будете. И, чур, уговор — порядочек соблю-
дать. Располагайтесь как дома. Сегодня отдыхайте
29
с дороги. А завтра утречком в шесть я за вами зай-
ду — на работу пойдем».
У меня аж в голове все кругом пошло: я-то при-
готовилась огрызаться, представляла себе, как меня
унижать и оскорблять будут. А тут... «Ну, — ду-
маю, — если к тебе, Мария Кондратьевна, с таким
уважением, то и ты уважь человека. Дай, — думаю,-—
выйду на поле. Пусть этот Каляда порадуется».
Ну выйти-то я вышла, а только работаю через пень-
колоду. Проходит неделя, другая. Комендант мимо
меня пройдет, взглянет, а говорить ничего не гово-
рит — присматривается. Только мне тот взгляд ~
хуже ножа острого. Руки как-то само собой за работу
хвататься начинают. А комендант будто невзначай
и остановится и как бы между прочим нет-нет да и
обронит: «А как по-вашему, Мария Кондратьевна,
пшеница ныне большая вымахает?» Или: «А как вам
кажется, не стоит нам лучше весь луг скосить, а уж
завтра всем вместе на прополку навалиться? Вы ведь
в сельском-то хозяйстве специалист». А я глаз-то ско-
шу и посматриваю: не смеется ли, часом, комендант,
не шуткует ли надо мной? Нет, вижу, серьезно разго-
варивает, без улыбки. А однажды он мне доверитель-
но, вроде бы по секрету, сообщает: «Эх, кабы вы
только знали, Мария Кондратьевна, как мне трудно
на этой работе. Ведь я в городе прорабом был, а сю-
да меня по комсомольской путевке направили. Вы уж
помогайте». — «Ладно, — говорю, — Николай Семе-
нович (в первый раз я его тогда по имени-отчеству
назвала), в чем могу, так и быть, подсоблю. За мной
остановки не будет». И мне его даже вроде бы жал-
ко сделалось — за что парень с нами, дурными,
мается?
А эдак через неделю приходит ко мне комендант
сам не свой: «Выручайте, Мария Кондратьевна.
С нормами у нас полный зарез получается. Многие
поселенцы городские проса от ячменя не отличают.
Так что нам боевая звеньевая требуется». И не успе-
ла я ахнуть, стала звеньевой. Вот и мотаюсь, как
белка в колесе, — тетя Маруся вздыхает, однако по
ее лицу видно, что свою хлопотливую должность она
ни за что никому не уступит.
30
— И знаешь, Галочка, — продолжает тетя Мару-
ся. — У себя-то в селе я все больше задами про-
шмыгнуть норовила. А вслед мне шипели: «Бездель-
ница, лоботряска, дармоедка! Опять на гулянку от-
правилась». А теперь я иду по селу, как царица. Лю-
ди мне еще издали кланяются: «Здрасте, тетя Ма-
руся».
Баба Киля энергичным движением отодвигает
чашку.
— А следом за Марусей и мы потянулись. Как
говорится, одна головешка и в печи гаснет, а две
и в поле горят... Оно, конечно, у каждой из нас свои
думки булы. Надежда, например, тут человика по-
встречала. Дуже гарный работник совхозный. Разве
такому яка-нибудь нероба буде по душе? И стала
наша Надя так робити, что на нее не нахвалятся.
А мени, тоби скажу, принарядиться захотелось.
А ведь работать не заставят, так и есть не посадят,
как говорится. Ось погляньте, скильки я за этот год
накупувала, — баба Киля выдвигает из-под крова-
ти объемистый деревянный сундучок. — А ведь я сю-
ди без ничого приехала. Так я на себя зла, Галочка,
так зла! Да коли б в колгоспи я гак робила, я б те-
перь як наречена с приданым була. А у меня за ци-
лый рик всех трудодней — шисть.
Кто-то стучит в окно.
— Надя, случаем, не у вас? — спрашивает муж-
ской голос.
Надя вспыхивает и, поправив косыночку, скры
вается за дверью.
— Жених Надюшкин, — степенно замечает тетя
Маруся. — Поженятся скоро. Она уж назад не по-
едет. Туточки жить собирается. Хозяйство есть, оба
работают. Плохо ли?
Вот ты небось думаешь, как это Надюшку сю-
да попасть угораздило, — едва закрывается дверь,
обращается ко мне наша звеньевая.
— Думаю, — сознаюсь я.
— Ас ней вот какая история произошла, — сло-
воохотливо принимается рассказывать тетя Мару-
ся. — Мы ведь с ней из одного села. И родителей
я ее хорошо знаю — первые у нас работяги. Стар-
31
шие-то ребяга ихние тоже все у нас в колхозе рабо-
тают. А Надюшка-то — младшенькая, известное де-
ло, набалованная. Кончила девчонка десять классов.
Председатель ей на выбор: хочешь — на птицеферму,
хочешь — в лабораторию, хочешь — в доярки.
А только она ото всего нос воротит. «В навозе, —
говорит, — копаться желания не имею». Родители
прямо даже столбом застыли. «Мы, — говорят, —
испокон веку на земле трудимся». — «И трудитесь
себе на здоровье, — отвечает. — А мне при моем
образовании теперь только в город дорога. Выучусь
на большого специалиста. И в деревню даже носа не
покажу».
Что там с ней в городе приключилось, Надюшка
нам уже здесь рассказывала, — продолжает тетя
Маруся. — Ну, приехала в город деревенская девчон-
ка и, конечно, растерялась. Институтов-то, оказы-
вается, этих — вагон и маленькая тележка. В какой
податься? Тяги-то у нее ни к какой особенно науке
не было, ради гонора поехала. Ну, только теперь от-
ступать поздно было. Недолго думавши, подала бу-
маги в первый попавшийся. Мудреное название, не
выговорю. Готовится экзамены сдавать. Да какое
там! До них и дело не дошло! Вызвали ее для начала
да как стали пытать: почему, мол, именно сюда ре-
шила? Да знает ли она, что после окончания рабо-
тать придется в этой... как ее? — вечной мерзлоте.
Надюшка наша, как говорится, схватила в охапку
кушак да шапку и бежать... Побегла в другой инсти-
тут. Так там на первом же экзамене провалилась.
Куда деваться? Обратно в деревню — стыдно людям
на глаза показаться. И стала она по городу шатать-
ся — где постирает, где пол помоет, а когда и вовсе
ничего не делает. А ночевать на вокзале приходи-
лось. Там, в зале ожидания, и задержала ее милиция.
«Какое твое занятие? А, неопределенное. Вот мы те-
бя и определим». И прямиком, значит, сюда...
Надюшкины-то родители, — помолчав, замечает
звеньевая, — и сейчас ни о чем понятия не имеют...
Она своим старикам сообщила, что, мол, все в по-
рядке, учится, и в село Новый Париж на практику
направлена. А что это на самом деле за «практика»,
32
им отродясь не догадаться. Отец с матерью ей сюда
всё посылочки шлют. И домой зовут на каникулы —
соскучились, да и в колхозе нынче побывать любопыт-
но — большие перемены происходят.
...Уже давно перемыты чашки, уже давно заснули
мои собеседницы, и причмокивает во сне пустышкой
Светланин сынишка, спит и сама Светлана, а недав-
ний разговор за чаем все не идет у меня из ума. Вот
как, оказывается, вышли на правильную дорогу три
землячки. Каждая по-разному, каждая по-своему.
Но все-таки первой-то была тетя Маруся. А кто зна-
ет, что произошло бы, не научись человек в милицей-
ской форме действовать так, как учил Макаренко:
«Как можно больше требований к человеку и как
можно больше уважения к нему...»
День шестой
^СУББОТА
егодня суббота. Трудовая неделя окончена.
Комендант доволен, норма выполнена в среднем
на сто двадцать процентов. Правда, за этой «сред-
ней» цифрой и полторы нормы тети Маруси, и пол-
нормы Воробьевой, и недовыполненные сто процен-
тов таких, как Гулидова, Цымбалова. Но в общем-то
самого главного удалось достичь — люди в большин-
стве своем потянулись к труду, почувствовали себя
коллективом, прониклись духом соревнования, узнали
вкус труда. И сто двадцать процентов — это, что ни
говори, неплохо.
Интересно, каким станет лицо директора, когда
он узнает об этом? Директор терпеть не может высе-
ленных. Он уверен, что им следует работать только
под охраной.
...Возле конторы замечаю хорошо одетую, интел-
лигентного вида женщину. Она оживленно беседует
с комендантом. Это мать Светки Гулидовой. Светка,
вертлявая, с наглыми глазами, «из молодых, да ран-
33
них». Ей всего двадцать лет, но она уже прослави-
лась шумными скандалами в ресторанах и кафе род-
ного города. А ведь девочка из хорошей семьи: мать —
врач, дедушка в прошлом старый кадровый рабочий,
теперь пенсионер. Но вот не сумела опытный врач
вырастить свою дочь морально здоровой, не смог
приучить к настоящему труду свою внучку и прора-
ботавший чуть не полвека дед. Перевоспитанием
Гулидовой пришлось заняться милиции.
История Светки известна всем.
По прибытии Гулидова не вышла на работу —
ни в первый, ни на второй, ни на третий день. Она
фланировала по селу в модной юбке с разводами
и туфельках на каблучках-«шпильках». Время было
горячее — шла уборочная.
— Работать, как негр на плантации? Ну, знае-
те ли! — цинично заявляла Гулидова.
На четвертый день она исчезла. Впрочем, комен-
дант вскоре обнаружил след беглянки. Она стояла
на перроне об руку с кавалером и, судя по всему, на-
меревалась ближайшим поездом удрать в город.
— Ах, какая встреча, лейтенант! — Гулидова по-
лыхала папиросой. — Насколько я понимаю, вы
желаете пригласить меня прокатиться на своем пер-
сональном «козлике»? Не так ли? Что касается меня,
то я, хоть и без удовольствия, принимаю ваше пред-
ложение...
На другой день было созвано общее собрание вы-
сланных. Поначалу Гулидова держалась, как обычно,
нахально. Однако лишь до того, как большинством
голосов утвердили решение: «При повторном про-
ступке Гулидова должна быть без всякого предуп-
реждения направлена в колонию на принудработы
как не поддающаяся перевоспитанию в условиях пе-
реселения». После такого решения спесь с Гулидовой
разом слетела. Дрогнувшим голосом Света дала обе-
щание подчиниться существующему порядку, соглас-
но которому каждый высланный обязан работать,
а уходить с места поселения имеет право только
с разрешения коменданта.
На следующий день Гулидова впервые вышла на
работу.
34
...С тех пор прошел год. Нет, и сейчас еще комен-
данту нечем особенно порадовать мать. На работу
Светлана когда выходит, когда не выходит.
— А вы с ней построже, — просит мать.
«Построже, построже», а сама навезла кучу но-
сильных вещей и продуктов, хотя здесь есть магазин,
в котором можно купить и конфеты, и колбасу,
и многое другое. Правда, для того чтобы купить, на-
до иметь деньги, а для того чтобы иметь деньги, на-
до их заработать. За питание, жйлье, постельные при-
надлежности совхоз вычитает всего-навсего девятна-
дцать рублей, а заработки здесь раза в три-четыре
больше. Впрочем, не у Гулидовой.
...Уже часов с трех начинается предвоскресная
суета: гладятся платья, зашиваются чулки, чистятся
до блеска туфли.
Марго с насурмленными бровями и ресницами
раскручивает бигуди и тянет тоненьким голоском:
Париж, весна, фиалки,
Париж мне будет жалко,
35
Париж, ты мой Париж,
И девушку зовут Марго...
Марго вместе со Светкой собирается в Старый
Париж. Туда же раньше всех уходит и Воробьева
с припомаженными волосами, в шелковом платье,
обтягивающем ее тучное тело.
...Что же, поселенцы не арестованные. Но пра-
вильно ли отпускать их на целых два дня куда-то на
сторону? Ведь перевоспитание заключается не толь-
ко в том, чтобы прививать трудовые навыки.
Вечером, когда я помогаю Светлане купать ма-
лыша, приходит комендант и как бы между прочим
говорит:
— Кстати, у меня к тебе просьба, Галкина.
По опыту тети Маруси я уже понимаю: Каляда
ищет «подход» ко мне.
— А что, если мы вас, Галкина, подключим стен-
газету выпускать? — спрашивает Каляда, а сам по-
сматривает, как я на это его предложение «отреаги-
рую» — если начну сильно отпираться, так можно
будет на крайний случай и что другое придумать. —
Да вы не бойтесь, — ободряет он меня, — редактор
у нас сильный, неполное среднее образование имеет.
А в случае чего мы вам поможем — подскажем, ка-
кие наболевшие вопросы осветить требуется. Может,
и самой охота придет заметочку написать. Тут стес-
няться нечего — не выйдет, редколлегия поправит.
Договорились?
— Если поможете, считайте, что договорились, —
соглашаюсь я.
Видно, у Каляды и впрямь есть чутье на людей:
ведь не предложил же он мне организовать кружок
струнных инструментов!
...В окошко заглядывает месяц, в небе зажглись
звезды, но спать еще рано. Света, убаюкивая малы-
шонка, что-то мурлычет себе под нос. У нее уже чет-
вертый ребенок, а она, видимо, так и не знает ни од-
ной колыбельной песенки, и поэтому импровизирует
и мотив и слова. Впрочем, песня ее немногословна:
«Спи, мой мальчик!»
И снова: «Спи, мой мальчик!»
36
Однако надо видеть, какое у нее при этом лицо!
Словно она впервые разглядела своего малыша. Ко-
гда ребенок засыпает, она долго еще возится в кух-
не — стирает пеленки.
День седьмой
 ВОСКРЕСЕНЬЕ
D доме — тишина. Каждый занимается своим де-
лом. Баба Киля стирает. На ней и в поле всег-
да чистое ситцевое платье. Чувакина вышива-
ет гладью. К Соломахе приехал муж. Они чинно про-
гуливаются по селу: она — высокая, костистая, он —
маленький, щуплый. Бывшая самогонщица Соломаха
горделиво посматривает по сторонам — пусть, мол,
все видят, что у нее есть законный муж, который ее
ждет не дождется.
Гвоздева затеяла побелку. Она немного выпила.
— Я же бывший маляр. А все маляры любят ба-
ночку. Мне в праздник без этого никак нельзя, —
37
благодушно оправдывается она под моим укоризнен-
ным взглядом. — Ио дочке тоска. Поглядела бы ты,
какая у меня Верушка! Чистое золото, ей-богу! Де-
вять лет всего, а понимает, как большая, честное
слово!..
Окно открыто настежь, и полевые цветы щедро
напоили своим ароматом наше скромное жилище.
Малыш спит, причмокивая соску. Света старательно
примеряет, как половчее перекроить свой байковый
халат на распашонки. Видимо, делает она это впер-
вые, и поэтому моя консультация приходится кстати.
— А знаешь, сегодня приходил ко мне комен-
дант, — она берет ножницы и решительно отрезает
полу. — Насчет мальчонки все беспокоится. Что
я с ним делать собираюсь, удочку закидывает. «Ко-
нечно, — говорит, — дело твое, захочешь, можешь
везти Вовку в город. И, как тех троих, в Дом малют-
ки сдать. Там, конечно, примут, не откажутся. А за-
хочешь, найдутся и здесь хорошие люди, твоего сын-
ка, как родного, любить будут. Только до каких же
ты пор, Светлана Сергеевна, как кукушка своих птен-
цов кидать будешь?» Так и сказал, как кукушка. —
Света откладывает ножницы. — И знаешь, меня да-
же за сердце взяло — представила себе, как моего
сына чужая женщина к груди приложит, как за руч-
ку поведет, как он ей, а не мне первый раз «мама»
скажет. Чуть не разревелась даже. А тут мне комен-
дант и говорит: «Между прочим, в яслях есть одно
свободное место. Мы перед совхозным начальством
походатайствовать можем, чтоб оно именно тебе пре-
доставлено было. А на воскресенье ты своего Вовку
домой забирать будешь. Так и не заметишь, как он
из пеленок вырастет...»
Света принимается сметывать распашонку.
— Знаешь, — она делает крупные неумелые стеж-
ки, — я ведь тех своих детей и не любила вовсе.
А к этому вот привязалась. Может, и вправду
оставлю.
Она откладывает шитье и подходит к корзинке,
в которой безмятежно посапывает Вовка, не ведая,
что, возможно, сейчас решается вся его дальнейшая
судьба.
38
День восьмой 
И СНОБА ПОНЕДЕЛЬНИК
IJ оробьева с самого утра, даже не взявшись за
сапку, залегла в посадках, как здесь называют
недавно посаженный молодой лесок. Ей опять «не-
вмоготу». Марго, осунувшаяся, бледная, вяло ковы-
ряется в земле. Гулидовой на работе нет, она тоже
отправилась в Старый Париж, продала там приве-
зенную матерью кофточку и напилась. Вот что наде-
лала сердобольная родительница!
Понедельник, будь он неладен, всегда считался
тяжелым днем. Сегодня, наверное, нормы не вытя-
нуть. Тетя Маруся представляет себе лицо директо-
ра и как он торжествующе выговаривает Каляде:
«Я же вам говорил, что работать они будут только
за колючей проволокой», — и начинает бегать по по-
лю, подгоняя отстающих.
Когда, отужинав, мы в сумерки возвращаемся из
столовой, вдруг откуда-то из-под плетня выскакива-
ет парень в широченных плисовых штанах и красной
рубахе навыпуск.
— Фу ты, чертяка непутный! Напугал как! — не-
годует тетя Маруся. — И чего тебя только в нашем
Париже носит?!
— Да не кричи ты, ради бога, тетя Маруся, —
жалобно уговаривает разошедшуюся звеньевую па-
рень в плисовых штанах. — Ты мне только ска-
жи: вернулась моя Фатима или нет? И я исчезну,
как утренний туман. Но только скажи, не томи
сердце.
— Эх ты, горе луковое! — укоризненно качает
головой звеньевая. — Сперва натворил бед невпрово-
рот, а теперь ему, вишь ты, опять Фатима понадо-
билась. Да не вернулась она еще. Недели не про-
шло, как справлялся, опять тут как тут. — Но, ви-
дя огорченное лицо, прибавляет более мягким то-
ном: — Вроде как через месяц ей срок должон
выйти.
39
Парень исчезает так же внезапно, как и по-
явился.
— Это еще кто такой? — спрашиваю я.
— Да Фатимкин Володька, — поясняет звенье-
вая. — Была тут у нас одна цыганка, Фатимой зва-
ли. Да такая история получилась, и угодила девка
в тюрьму.
«Фатима? Цыганка? Стоп, — говорю я про се-
бя. — Да ведь я же ее знаю! Когда я в Управлении
общественного порядка знакомилась с делами своих
будущих товарок, меня особенно заинтересовала ис-
тория цыганки Калбаш. Естественно, что в офици-
альных документах она была пересказана весьма
скупо. Но оказалось, что эта самая Калбаш находи-
лась неподалеку — в городской трудовой колонии,
где отбывала наказание за совершенный на поселе-
нии проступок. И я, обрадовавшись, что смогу неза-
медлительно познакомиться с таким колоритным пер-
сонажем, отправилась тогда к ней.
Никогда до этого мне не приходилось бывать
в трудовых колониях, и я, по правде говоря, просто
растерялась, когда, миновав караульную будку и ча-
совых, узнала, что заключенная Калбаш сейчас заня-
та — выступает на смотре художественной самодея-
тельности.
Смотр самодеятельности в таком месте! Этого я
даже представить себе не могла!
И вот я сижу в битком набитом зале, где зрите-
ли — заключенные, и те, что выступают на сцене,
тоже заключенные.
— Калбаш, цыганский танец, — объявляет кон-
ферансье.
Появляется худенькая женщина. На ней само-
дельный цыганский костюм, в руках самодельный бу-
бен. Но этот неповторимый жест плечами, эти сколь-
зящие движения рук и этот возглас: «Эх, чавела!» —
подлинно цыганские.
А потом мы сидели с Фатимой за кулисами, и она
рассказывала мне свою грустную повесть.
— С малых лет я осталась сиротой, — вспомина-
ла она. — Босая, вечно голодная, бродила по доро-
40
гам, и если не крала, то не имела куска хлеба. В две-
надцать лет угодила в колонию для малолетних, там
впервые в жизни сыта была. А вышла — куда по-
даться? Опять прибрела в табор. Так тянулись го-
ды... — Фатима замолчала, как бы перебирая в па-
мяти события той невеселой поры. И, будто вспомнив
наконец что-то важное, оживилась. — Однажды раз-
били мы стоянку возле большого города и разбре-
лись кто куда. Одна наша пожилая цыганка взяла
меня с собой «на практику». Вот стоим мы возле
магазина и к покупателям в карман заглядываем —
примеряемся. Вдруг откуда ни возьмись появляют-
ся двое, хватают нас за рукав и тащат: «А ну, по-
шли на расправу». Мы, признаться, здорово струхну-
ли, а потом глядим — наши же, тоже цыгане. Сразу
от сердца отлегло. «Чего, — говорим, — привяза-
лись? Ваше, что ли, место заняли? Так мы люди не-
здешние». А они как набросятся: «Нездешние? И от-
куда только вас принесло на нашу голову! Пошли
к королю, он вам растолкует, что к чему». Тут нас
прямо озноб забил. Шутка сказать, к самому королю
угодили! Мы и раньше краем уха слыхали, что есть
такой цыганский король, но в глаза его никогда не
видывали. Ну, привели нас к какому-то дому, прово-
дили в комнату. Сидим ждем. Наконец открывается
дверь, и входит он. Конечно, я не думала, что король
обрядится в золотую корону. Но только король в мед-
ной каске пожарника — это хоть кого с толку со-
бьет. Ну, пока мы раздумывать стали, как с коро-
лем здороваться положено, он уж сам к нам подошел
и так это по-простому: «В чем, мол, у вас до меня
дело?» — спрашивает. Только мы и рта раскрыть не
успели, как уж те, что нас привели, и про магазин
и про карманы ему выложить успели. Король ужасно
рассердился. «Вы что наш народ позорить вздумали!
Вы что думаете, слово «цыган» по-прежнему значит
барышник, перекупщик, плут, обманщик? Нет, бита
та крапленая карта. Мы, цыгане, теперь деньги чест-
ным трудом зарабатывать будем. Из брандспойта,
что ли, вас окатить, чтоб поняли?» Разревелась ста-
рая. «Я, — говорит, — новых-то обычаев не знаю».
А король ей в ответ: «Пора бы и знать, не первый
41
десяток лет на советской-то земле живешь. Помни
мой наказ и другим передай».
Ну, вернулись мы восвояси ни живы ни мертвы.
Рассказали обо всем нашему таборному атаману,
а он сразу команду дал — сниматься с места.
«Нам, — говорит, — с таким королем не по пути...»
Надолго мне та встреча в сердце запала, — Фа-
тима похрустела длинными пальцами. — Сперва ре-
шила я убежать из табора. А потом испугалась. Ку-
да я одна-одинешенька подамся? Как по-новому жить
начну? И потащились опять вслед за табором. —
Фатима замолчала, задумчиво вертя тоненькое позо-
лоченное колечко.
— Много лет кочевали мы под молдавским не-
бом, — продолжала она. — Там и любовь свою
встретила. Володей звали мою любовь. — В чуть
раскосых глазах Фатимы появились слезинки. — Ну,
полюбили мы друг друга и, как водится по нашему
цыганскому обычаю, свадьбу сыграли. Регистриро-
ваться, конечно, не стали — у нас этого и в заводе
нет. А тут милиция облаву устроила. «Чем занима-
ешься? Понятно, цыганка молодая, давайте пога-
даю?!» Велели мне на работу устраиваться. Разов де-
сять все вызывали, все предупреждали. А я и зна-
чения не придавала И тут разразилась гроза над
моей бедной головушкой — выслали меня на пять
лет. Володя тоже со мной поехал, поселился в том
же селе. И вдруг узнаю: гуляет он с одной из наших.
Не стерпела моя цыганская кровь — избила я до
полусмерти злую разлучницу Марго. За это и угоди-
ла сюда. А в то время уже ребенка под сердцем но-
сила. Только Володя ничего о том не знал. Уже здесь
я и родила. Хочешь, пойдем поглядим, какой сынок
у меня.
Мы отправились в детские ясли. Они помещались
в таком же типовом здании, как и на воле, с такими
же верандами, с такими же комнатами для игр.
И так же, как и там, здесь на специальной кухне
для детей готовили специальное питание.
— Вот мой красавчик, — Фатима с любовью гля-
дела на маленькое существо с такими же чуть кося-
щими, как у нее, глазами. — Скоро мой срок кончает-
42
ся. Вернусь обратно на место поселения. Что ж, я тру-
да не боюсь. Для своего ребенка день и ночь рабо-
тать стану — не будет он ни грязным, ни голым, ни
голодным, как я в детстве. На все я для своего ре-
бенка заработаю — и на шелковую рубашку хватит.
Я ведь теперь даже грамотная стала. Да, да, здесь
меня обучили. Не веришь? Давай покажу, как я
свою фамилию подписываю.
— Верю, — улыбнулась я. — Конечно, верю. Но
скажи мне, Фатима, а как же Володя? Он знает, что
родился маленький?
— Убежал он после того скандала, — Фатима
хмурится. — Но, если узнает, что сын родился, на ко-
ленях приползет. Только вряд ли прощу. Умом по-
нимаю — во всем виновата та, проклятая, оплела его
своими крашеными волосами, но сердце мое от оби-
ды окаменело...
И вот теперь этот-то самый Володя и повстречал-
ся нам.
— Неподалеку работать устроился, в кузне, —
рассказывает мне тетя Маруся, — и все свою Фа-
тиму поджидает. Весь прямо высох парень. Неда-
ром, видно, говорится: любовь — она не
в один прием не выроешь, — тетя Маруся
и уже до самого дома мы идем молча.
картошка,
вздыхает,
День девятый 
СНОВА ВТОРНИК
| |орма, наконец-то норма! Тетя Маруся
поздрави-
ла меня. Однако по вечерам, добираясь до до-
му, чувствую страшную усталость. Все кости ло-
мит. Я уже предвкушаю, как сейчас посплю, но тут —
неприятная неожиданность.
Вхожу и вижу — все мои постельные принадлеж-
ности как попало сброшены в угол, а на кровати
растянулась Лычкина с папироской в зубах.
— Сматывайся отсюда, — она сплевывает пря-
мо на пол, — хватит, поскрипела моей коечкой.
43
Я молча собираю вещи в узел и, раздумывая,
куда бы податься, бреду к тете Марусе.
— Иди, иди, мы тебе завсегда рады, — привет-
ливо приглашает звеньевая, видя мою унылую, не-
решительно застывшую на пороге фигуру.
— Ложитесь на старое местечко, а я на полу ля-
гу. — Марго с готовностью стаскивает с кровати свое
одеяло.
В конце концов нам удается раздобыть для меня
раскладушку, которую мы и водружаем торжествен-
но возле окна.
Теперь можно и почаевничать вволю.
— Тут, случаем, нет Чувакиной? — Дверь рыв-
ком распахивается. Входит Лычкина. От нее еще из-
дали несет винным перегаром. — Она тут у вас не
сховалась? — Узенькие глазки подозрительно обша-
ривают комнату. — А то требуется старые счеты све-
сти. Уж теперь-то она у меня не отвертится — все
сполна получит.
— Слушай, Лычкина, — я никогда не видела те-
тю Марусю такой рассерженной, — и заруби себе на
носу: если ты только пальцем Чувакину тронешь, мы
тебя всем обществом судить будем. И тогда хоро-
шего не жди. Хватит, натерпелись от твоих
хулиганств. И слова с тобой тоже никто не скажет,
пока ты у Людки прощенья не попросишь. Понятно?
Лычкина так и затряслась от смеха.
— Прощеньица просить? А может, еще в ножки
поклониться да ручку поцеловать прикажете? Ну,
так знайте наперед — Лычкина плевать хотела на
все ваши разговорчики. Понятно? Привет! — и она
трясет рукой с татуировкой. Сползший рукав закры-
вает первую половину надписи, и видна только вто-
рая: «а от друзей я сама избавлюсь».
Громко хлопнув дверью, Лычкина уходит.
— Смотрите, девчата, — напоминает звеньевая, —
помните уговор: с Лычкиной ни слова, ни полслова,
как договорились. Надо ее раз и навсегда отучить
рукам волю давать. Ничего, дойдет до нее. Вот по-
смотрите — еще как дойдет-то!
44
Лень десятый 
ЕЩЕ ОДНА СРЕДА
о время обеденного перерыва мы — Марго и я —
лежим в некошеной луговой траве. Где-то непо-
далеку, в лесочке, кукует кукушка. Марго загады-
вает, сколько ей еще осталось здесь жить, и взды-
хает — кукушка, как строгий прокурор, добавила
пару лет.
— Рассказала бы ты мне, Галкина, чего-нибудь
такое про любовь. — На лице Марго появляется
мечтательное выражение. — Люблю слушать всякую
ерунду — кто кого обманул, кто кого бросил, кто
кому отставку дал или с носом оставил.
— Ерунда, говоришь? А если настоящая лю-
бовь?
Марго сплевывает надкушенный стебелек.
— А где она, настоящая-то? О ней только в книж-
ках сочиняют.
— Почему же сочиняют? Она и в жизни встре-
чается. Мне как раз вспоминается одна история...
— Валяй рассказывай, — Марго зевает и устраи-
вается поудобнее, всем своим видом показывая, что
такого рода байки наводят на нее скуку и сон.
— Так вот. И имей в виду — это чистая правда.
Рассказал мне один официант, — начинаю я после
некоторого раздумья.
Марго оживляется: официант — знакомая фигу-
ра из того мирка, в котором сама Марго была «ко-
ролевой».
— Звали его Иваном Александровичем, — про-
должаю я. — И вот однажды приметил этот Иван
Александрович парочку. Молодые совсем. Ей не боль-
ше лет семнадцати. Даже с бантом в косе. И дер-
жатся так неуверенно, что сразу видно — в таких-то
местах не часто бывают, а может, и вообще в пер-
вый раз пришли. Похоже, что растерялись даже в ре-
сторанной сутолоке. Оглядываются кругом, к двери
45
жмутся. А мест свободных, как назло, ни одного нет.
Ну, приглянулись они тому Ивану Александровичу,
освободил он им свой служебный столик. Обрадова-
лись. Сели. Иван Александрович, как положено,
меню подает.
— Эх, я б сейчас котлеты деваляй за милую душу
слопала, — размягченно тянет Марго. — Я всегда
эти котлеты заказывала. Самые дорогие. Шик мо-
дерн. Ну, а она что заказала?
— Вот молодой человек и спрашивает свою де-
вушку: «Какое твое, Анечка, самое любимое блюдо?»
Анечка в ответ так озорно засмеялась. «Куропат-
ка, — говорит. — Куропатка с брусничным вареньем.
Правда, я сама еше такого блюда не пробовала, но
в бабушкиной поваренной книге так это аппетитно
описано». Ну, посмеялись они, но все же эту самую
куропатку заказали. И бутылку шампанского в при-
дачу. Ивана Александровича к столу приглашают.
Иван Александрович отнекивается — в ресторане
обслуживающему персоналу не положено с посети-
телями выпивать. А молодой человек, Юрием его
звали, не отстает. «Сегодня, — говорит, — папаша,
случай особенный, из ряда вон выходящий. По та-
кому случаю нельзя отказываться. Ведь мы с Анеч-
кой только что из загса. Расписались». Ну, раз такое
дело, Иван Александрович не захотел обидеть —
чокнулся с молодыми, пожелал счастливых долгих
лет в их совместной жизни. И для приличия пригу-
бил шампанское, самую чуточку, конечно. После
официант не раз вспоминал ту парочку — очень уж
они ему по сердцу пришлись. Вспоминать-то вспоми-
нал, а видеть не видел — не приходили они больше.
И вот однажды подходят к нему молодой человек и
девушка. Он сначала и не признал их: суета кругом,
народу тьма. А молодой человек его за руку тянет:
«Иван Александрович! Неужели вы нас забыли? Мы
же у вас год назад свадьбу справляли?» Вгляделся
попристальнее — да это же Аня с Юрой! Выросли,
конечно, возмужали, но вообще-то все такие же!
Только посерьезнее.
— Развод праздновать, наверно, пришли, — иро-
низирует Марго.
46
— А ты не спеши, — обрываю я. — Рассказали
они официанту, как старому знакомому, про свое
житье-бытье. «Хорошо, — говорят, — живем, лучше
некуда». А жили они, между прочим, в шестимет-
ровой комнатенке. И финансы весьма скромные име-
ли — стипендия у него, стипендия у нее. И одеты
были не ахти как. А настроение — отличное. «Чем
же угощать-то вас, друзья дорогие?» — спохватился,
наконец, Иван Александрович. А Юрий в ответ толь-
ко смеется: «Да куропаткой, конечно, будь она
неладна. Костей в ней, правда, больше, чем мяса, но
раз моя жена хочет...» Словом, съели они свою ку-
ропатку, распили бутылочку шампанского: юбилей
одногодичный — событие торжественное. Распроща-
лись с Иваном Александровичем, как добрые друзья.
На прощанье пообещали: «Ждите нас, Иван Алек-
сандрович, ровно через год в это же число, шестого
декабря то есть...»
— Ну и что же, пришли они на следующий
год? — Марго приподнимается на локте.
— Нет, не пришли, — с грустью говорю я.
— Ага! — торжествует Марго. — Так я и знала.
Нагляделась я на эти сантименты. «Куропатка, кото-
рую так обожает моя любимая жена!» А сам небось
уже себе другую подыскал и смылся.
— Да нет же, — морщусь я, как от боли.
— Ну тогда она подыскала,— безапелляционным
тоном утверждает Марго. — Иначе почему бы им не
прийти?
— За это время началась война, — говорю я ти-
хо. — Понимаешь, Марго, война? Ты, конечно, не
знаешь, что такое война, да еще в блокадном Ленин-
граде...
— Ну, а когда война кончилась? — нетерпеливо
прерывает молчание Марго.
— После окончания войны Иван Александрович,
который с первого дня ушел на фронт, снова вернул-
ся в ресторан. Подходит он как-то к столику заказ
принять. Стоит ждет. И слышит, вдруг кто-то таким
знакомым голосом говорит: «Как всегда, Иван
Александрович, куропатку с брусничным вареньем».
Он так весь и дернулся — чуть поднос не уронил
47
Так и есть — они! Ох, как же изменились! Худые,
одни глаза. У него все виски седые. А у нее возле
губ морщинки. А ведь им всего по двадцать с не-
большим! Заказали они себе ужин. Куропатки, ко-
нечно, никакой и в помине тогда не было. В меню,
спасибо, котлеты значились с пшенной кашей. Да и
то по талонам. Но шампанское нашлось. Иван Алек-
сандрович попросил, чтоб его ради такого случая
подменили. И уселись они за столик втроем. В тот
вечер разговорам конца-краю не было. Через что
только не пришлось им пройти за эти годы!
Юрий в первые дни войны ушел на фронт. Аня
работала в родном Ленинграде, рыла траншеи. Ро-
дители умерли во время блокады, осталась она одна,
и от Юрия вестей никаких. Чего только ей не при-
шлось пережить! А тут бомбежки, голод, ранение,
эвакуация с госпиталем на Урал. Но все время, не
переставая, ждала она вестей от Юрия. А он в окру-
жение попал, потом к партизанам перебрался. Вот
и встретились только после салюта Победы.
Марго нервно теребит стебелек.
— А теперь что с ними? — спрашивает она уже
просто, у нее явно пропала охота острить. — Или вы
не знаете? — Она вопросительно и требовательно
смотрит на меня.
— Почему же, знаю, я ведь изредка вижу Ивана
Александровича. Так вот он каждый год шестого де-
кабря ставит на маленьком столике в углу табличку
«Занято». Опускает в серебряное ведерце со льдом
бутылку «Советского шампанского». И собственно-
ручно выбирает вместе с шеф-поваром самую мяси-
стую куропатку. Словом, приготовляет все к их при-
ходу. Он знает — в этот день они непременно при-
дут. И они приходят. Да, конечно, многое за это
время изменилось — оба давно окончили инсти-
туты, он успел построить десятки домов, она выучила
многих. И только их любовь осталась неизменной и
по-прежнему молодой.
— Целых двадцать лет! — удивленно говорит
Марго.
— Двадцать три, — уточняю я.
48
— Бывает же такое, — Марго смотрит на меня
изумленно.
И теперь я впервые замечаю, какие у нее синие,
до невероятности синие глаза.
День одиннадцатый
ЕЩЕ ОДИН ЧЕТВЕРГ 
егодня спозаранку к нам ворвалась Лычкина и
с искаженным лицом принялась орать на всю
комнату, что у нее «сперли юбку», которую она по-
весила на дворе сушиться, и что «это дело рук Люд-
ки Чувакиной, которая осмелела благодаря тети-
Марусиному покровительству», и что она, Лычкина,
выведет всех на чистую воду. И если юбка не оты-
щется, без никаких натянет или вельветовую юбку
Маргошки, или коричневую от костюма самой звеньев
вой. И Лычкина подкрепила свое заявление потоком
слов, которые недаром относят к «подзаборным».
Мы: баба Киля, тетя Маруся, Марго и я, как
вскочили с кроватей, так и стояли, словно нас помоя-
ми облили. Но, как ни безобразна была форма, в ко-
торую облекла свое возмущение эта хулиганствующая
особа, по существу-то она была права — юбка про-
пала на самом деле.
Сгоряча тетя Маруся, кое-как одевшись, а сле-
дом за ней и мы в наспех накинутых платьишках
бросились к Чувакиной. Та еще спала. Спросонья
никак не могла понять, чего от нее хотят. Поняв,
разревелась. Рывком вытащила из-под кровати чемо-
дан. Начала лихорадочно выбрасывать свои пожит-
ки. «Нате смотрите, проверяйте! — вне себя кричала
она. — Сдалась мне ее тряпка, когда у меня три от-
реза лежат».
Беспрецедентный случай взбудоражил поселенцев.
Такого еще не бывало. Комендант стал сам не свой.
И что же это будет, если один у другого начнет тас-
кать вещи? Сегодня у Лычкиной недостает юбки,
49
завтра, к примеру, кто-то хватится кофточки. Нет,
воровство надо пресечь в корне. Чтоб больше непо-
вадно было.
Вот о чем говорил Каляда, когда собрал нас
всех после работы прямо в поле. Потом выслушали
Лычкину. Потерпевшая сперва было привычно руг-
нулась. Но Каляда ее сразу же осадил. Та только
плечами передернула.
— Может, я и заругалась, только такое слово я
лично руганью не считаю, потому как на работе его
всегда приходится применять.
Однако под строгим взглядом коменданта осек-
лась.
— Ну вот, — пояснила она, — постирала я вчера
50
вечером юбку и повесила у нас во дворе на вере-
вочке. Пускай, думаю, за ночь просохнет. Вот она
и просохла. Вовсе испарилась...
— Да на кой лях она сдалась, твоя тряпка, —
рассвирепела Гвоздева. — Что, у нас своего барах-
ла, что ли, мало?
— Да за это барахло, может, двадцать два рубля
тридцать копеек плачено! — вскипела Лычкина.
— Дело не в том, сколько она стоит, та юбка,—
покачала головой одна из женщин. — Пусть ей даже
цена копейка...
— Нехай всех обыскивают, — в сердцах предло-
жила звеньевая. — Прямо сейчас отрядим несколь-
ких человек, пусть они обыск произведут, а мы ту-
51
точки подождем. И уж у кого та юбка, будь она
трижды неладна, отыщется, с тем мы своим судом
расправимся...
Все принялись горячо обсуждать тети-Марусино
предложение.
— Нет, — не согласился Каляда, — нет, обыска
мы устраивать не будем. Это же что тогда получит-
ся? Что из-за одной нечистой руки всех под подозре-
ние взяли? Давайте посмотрим, может, после сего-
дняшнего разговора пробудится совесть у того, кто
взял, может, возвратит юбку хозяйке. Ну, а уж если
в течение недели юбка не отыщется, все вместе сло-
жимся и купим тебе, Лычкина, новую юбку.
Все опять загудели. Ничего себе! А если завтра
у кого-то шуба пропадет, что ж, тогда и шубу поку-
пать?
— Покупать, — упрямо подтвердил комендант. —
И шубу придется покупать, если подымется рука
украсть ее у своего же товарища...
На том и разошлись. Шли молча, нахмуренные,
злые. Кто? Кто же из нас воровка?
День двенадцатый
ЕЩЕ ОДНА ПЯТНИЦА 
1*^1 снова ночь. Тетя Маруся не успевает дойти до
койки, как сразу засыпает. Баба Киля обычно
долго вертится с боку на бок, охает, шепчет молит-
ву. Марго всегда тихонько лежит, свернувшись ка-
лачиком, и неизвестно, спит она или не спит.
Но сегодня, лежа в постели, Марго что-то горячо
шепчет.
— Ты что, Маргоша, никак молитву творишь? —
Баба Киля с удивленьем приподнимается на локте.
Марго смеется.
— У меня своя молитва.
— Неужто в бога поверила, шалопутка? — все
еще сомневается собеседница, которая и сама-то но-
52
сит крестик только «по обычаю», как она объяснила
нам.
— Почему именно в бога? — вскипает Марго. —
Ты что же думаешь, кроме твоего всевышнего, и ве
рить не во что? Держи выше.
— Вот ведь балаболка, право, — примирительно
вздыхает баба Киля. — Не гневила бы господа —
вдруг ненароком услышит? — И она принимается
жарко шептать «Верую, господи» и снова «Верую,
господи» и шепчет это так много раз подряд, как
будто хочет убедить в этом самое себя.
Но даже когда сморенная монотонной молитвой
баба Киля начинает выводить носом невероятные ру-
лады, даже тогда Марго все продолжает шептать и
шептать. А потом потихоньку плачет в подушку.
И снова шепчет. Впрочем, даже мне, лежащей совсем
неподалеку на своей раскладушке, не удается уло-
вить из этого шепота ни единого слова.
А юбку, между прочим, так никто и не подкинул.
День тринадцатый!
ЕЩЕ ОДНА СУББОТА
П
I I од вечер в дверях нашей комнаты появляется
незнакомая девушка.
— Никак санкомиссия из отпуска приехала! До-
станется нам теперь на орехи! — Тетя Маруся прини-
мается оправлять кровать и взбивать подушку.
С нескрываемым интересом рассматриваю «сан-
комиссию». Копна волнистых волос, миловидное ли-
цо. Платье сшито по-модному, но без дешевого шика,
каким отличаются наряды Марго. Пришедшая, в свою
очередь, с не меньшим интересом разглядывает меня.
— Вроде новое пополнение прибыло? — Она
улыбается. — Будем знакомы — Лиза Узбаш...
В поездах, в самолетах, на пароходе — словом,
в дороге люди обычно знакомятся быстро. Может
быть, поэтому здесь мы тоже быстро нашли общий
53
язык — ведь, по существу, все, кто сюда попал, тоже
были в пути — в пути к новой жизни.
— Как вам у нас нравится? — спрашивает Лиза
без тени насмешки и, не ожидая моего ответа, до-
бавляет: — Ничего, поживете — понравится. У нас
не воздух — сплошной озон и «аш два о» какая!
Разве сравнить с водопроводной! Но вот мух разве-
ли зря, товарищ звеньевая! — Узбаш распахивает
настежь окно, о которое бьется с дюжину мух.
Тетя Маруся приглашает Лизу к столу, но та от-
казывается.
— С удовольствием бы, тетя Маруся, да некогда.
Надо еще успеть платье погладить, переодеться.
Сами знаете — ведь сегодня суббота.
И снова субботний вечер. Снова предвоскресная
суматоха. Но Марго почему-то не принаряживается.
Она валяется на койке и с отсутствующим лицом чи-
тает какие-то исписанные листки.
Вбегает Светка Гулидова с «интересными теня-
ми» под глазами, наведенными лиловыми чернилами,
и в бигуди.
— Тоже мне читальщица выискалась! Нашла чем
заниматься в субботний вечерок! Уж не метишь ли
ты, подруга дорогая, в старшие помощники млад-
шего лейтенанта? Давай-ка я тебе лучше по-быстро-
му голову накручу, — и она протягивает руку к тум-
бочке, где хранится заветная коробка с пудрой, по-
мадой и драгоценным пузырьком «Кармен», который
здесь считается «высшим шиком».
— Отстань, — резко обрывает ее Марго, — нику-
да я не пойду. Хватит с меня вашего Парижа, сыта
по горло, — и она демонстративно углубляется
в чтение.
Светка корчит гримасу, означающую: «что на эту
чудачку наехало?», и молниеносно исчезает — торо-
пится на гулянку.
Вечереет, в комнате тишина. Баба Киля и тетя
Маруся, обе со свежевымытыми волосами, обе в на-
крахмаленных кофтах, обе наодеколоненные «Кар-
мен», уже давно сидят на завалинке, щелкают под-
солнухи и без умолку судачат с соседками о том, что
случилось и чего не случилось.
54
Марго все читает. Пользуясь случаем, я под видом
писем к родственникам строчу свой дневник. Однако
пишется плохо — сквозь раскрытое настежь окно тя-
нет таким неповторимым запахом свежескошенного
сена, парного молока и соснового бора, что я в конце
концов прекращаю свое писание и решаю пойти по-
дышать деревенским воздухом.
— Не помешаю? — Марго вскакивает с кровати.
— Нисколько, — отвечаю я.
И вот мы сидим на лужайке возле самой опушки.
Сидим и молчим — слушаем лесную симфонию из
шелеста ветра, стрекота кузнечиков, перестука дятлов
и тысячи других таких необыкновенных звуков, кото-
рые не под силу ни флейте, ни скрипке, ни виолон-
чели.
— А как по-вашему, красивое имя Людмила? —
вдруг тихонько спрашивает Марго и при этом так
смотрит на меня своими синими глазами, как будто
от моего ответа зависит многое.
Я киваю — да, Людмила очень красивое, старин-
ное имя. Гордое. Женственное. Недаром Пушкин даже
свою героиню так назвал.
— А ведь это и есть мое настоящее имя, — с гру-
стью говорит девушка. — А Марго меня окрестили,
когда я стала «божьей коровкой», — и она с корнем
вырывает уцелевшую от покоса ромашку.
«Божья коровка»? Это еще что за невидаль та-
кая?» — так и подмывает меня спросить. Но я вовре-
мя удерживаюсь от готового сорваться вопроса, пони-
маю — сейчас минута откровения, сейчас ни о чем не
надо спрашивать: человек сам расскажет о том, что
у него наболело.
И я молчу. И лес тоже настороженно притих
в ожидании, шевеля мохнатыми ушами веток. И стоя-
щие у края поля подсолнухи тоже наклонили рыжие
головы, как бы приготовившись не пропустить ни
слова.
...Свою сознательную жизнь Люда помнила с того
времени, когда отец, и без того обычно неласковый,
вдруг крикнул матери: «И запомни раз навсегда:
надоело мне чужую девчонку на своей шее держать».
С тех пор ссоры между матерью и отчимом стали воз-
55
никать все чаще и чаще. И девочка все острее и ост-
рее понимала, что ссоры эти возникают из-за нее, что
она, Люда, в этом доме совсем-совсем лишняя. А ког-
да Люда училась в шестом классе, мать ей прямо
заявила, что пора самой копейку добывать, а не
есть чужой хлеб. Кстати, сейчас на примете одно от-
личное местечко на фабрике. Люда расплакалась —
ей хотелось учиться. Она надеялась, что учителя не
разрешат матери забрать ее из школы. Однако во-
преки Людиным ожиданиям школа почему-то решила
не вмешиваться. «Это ваше семейное дело», — замя-
лась классная руководительница, к которой Люда
бросилась за помощью.
На работу мать повезла Люду далеко за город.
— Устроим тебя как сиротку, чтоб общежитие
дали. Скажешь: «Мать неродная, отец неродной —
пожалеют люди, оставят» — наставляла дорогой
дочку предусмотрительная мамаша.
Люду приняли ученицей на прядильную фабрику.
И большие цехи, и светлые комнаты общежития
с аккуратно застеленными кроватями, и фабричный
клуб, где по вечерам играла музыка, и библиотека,
в которой столько новых книжек, — все понравилось
Люде. Она с усердием принялась за работу. Посту-
пила учиться в школу рабочей молодежи. Все нала-
дилось в ее жизни. И только мысль о доме омрачала
жизнь.
Прошел, пожалуй, почти целый год, прежде чем
«нежная» родительница выбралась, наконец, прове-
дать дочь. А она, Люда, так ждала этой встречи!
Однако уже с первых минут стала ясна цель при-
езда Евдокии Петровны: окрестные леса заполонила
земляника, и экономная хозяйка решила запастись
даровой ягодой.
Провожая мать до автобуса, помогая ей грузить
тяжелые ведра, Люда с горечью думала о том, что
вот мать даже не поинтересовалась, как же она,
Люда, живет, учится, работает. Только деловито
осведомилась: «А получаешь-то прилично?» И, узнав,
что зарабатывает Люда хорошо, милостиво разре-
шила: «Как получку получишь, заезжай».
Видно, велика была тоска по теплу, по ласке,
56
если» несмотря ни на что, девочка стала ездить к род-
ным. Ездила два раза в месяц — в дни получки.
Но однажды Люда приехала в неурочное время.
— Я совсем, мама, — несмело застыла она на
пороге с чемоданчиком в руках.
— Совсем? А мы тебя уже из домовой книги
выписали, — последовал ответ.
Люда не помнила, как очутилась за дверью. Вы-
гнали! Даже не поинтересовались, что с ней про-
изошло!
А произошло вот что.
Однажды Люда проспала и по глупости решила
вовсе не пойти на работу. Мастер потребовала на-
казать ее построже. Люда испугалась: неужели уво-
лят с фабрики, которая стала для нее тем родным
домом, которого у нее, по существу, никогда не
было?! Нет, Ткаченко не уволили. А согласно при-
казу «за нарушение трудовой дисциплины, выразив-
шееся в самовольном прогуле одного рабочего дня»,
перевели на низкооплачиваемую работу сроком на
два месяца.
Со следующего дня Люда взялась за метлу. Что
и говорить, не было у нее ни стойкости, ни силы
воли. Да и что удивительного — ведь ей с детства
вдалбливали, что и никудышная-то она и никчемная.
И вот, отработав положенный срок, Ткаченко по-
просила расчет. «Раз так себя опозорила, нечего
больше здесь оставаться».
— Да куда же ты пойдешь? — мимоходом поин-
тересовался секретарь комитета комсомола.
Люда закусила губу, чтоб не расплакаться. Да,
конечно, она не комсомолка, и, может, секретарю нет
до нее никакого дела. Но ведь все же знают ее не-
радостную биографию...
Что было потом? Пока Люда рассказывает,
я ясно представляю себе, как сидит она, жалкая,
обиженная, у дверей родного дома. Смеркается.
В комнате зажегся экран телевизора. И все: и мать,
и отчим, и сводные сестры — смотрят какую-то весе-
лую комедию, в то время как она...
— Да чего же ты сидишь здесь одна на холоде?—
Ласковое лицо соседки склоняется над озябшей фи-
57
гурой. — Заходи, ложись в кухне, мы, все соседи,
приглашаем тебя.
А ночью соседи проснулись от криков: это роди-
тели чинили суд и расправу над Людой.
Так начались Людины мытарства. Ночевала то
в сарае, то на чердаке. Устроиться на работу без
прописки нельзя, а в прописке мать ей категорически
отказывала. Получался какой-то заколдованный
круг.
Выход нашелся совершенно неожиданно.
Как-то в парке ее окликнул долговязый пижон.
— Эй, королева Марго, — развязно раскланялся
он, — разрешите представиться, — Макс, первые уз-
кие брюки области.
Люда горько улыбнулась: хороша королева —
дырявые туфли, старое ситцевое платьишко.
Но, взглянув на верзилу, невольно прыснула — сам
с версту коломенскую, а на брючишки не больше
полметра пошло.
Ну, слово за слово, пригласил ее этот «узко-
брючник» в ресторан. Хотела было Люда отказаться,
да не устояла — голодна была. В ресторане позна-
комил ее новый знакомый со своей компанией. Все
они показались девушке ужасно странными — разо-
деты, как попугаи, и кличут друг друга чудно: Сэм,
Аф, Гортензия.
На следующий день они снова кутили в ресторане.
А потом Макс похвалился, что он-де является предсе-
дателем клуба «божьих коровок», и предложил про-
ехаться, «как это он выразился? — припоминает
Марго, — ах да, «туда, где не пахнет нафталином
предрассудков».
— Ну, меня любопытство взяло, что это еще за
«божьи коровки» такие, и поехала я с ним, — Марго
замолкает и принимается с ожесточением обрывать
лепестки на ромашке, а когда остается одна желтая
сердцевина, крошит ее в ладонях.
...Постоянного места у «букашек» не было. Соби-
рались в том доме или на даче, где отсутствовали
«предки», то есть родители. Двери тотчас запирались
на все затворы. Для начала у обескураженных девиц
отбиралась верхняя одежда и сумочки — так отре-
58
зался путь к отступлению. Завешенные одеялами
окна глушили звуки разнузданной какофонии и кри-
ки сопротивлявшихся. «Джентльмены» веселились
вовсю: пили коктейли, «изысканно» сквернословили,
«откалывали рок», били посуду и «галантно» хлеста-
ли партнерш по щекам. А наутро Макс, он же Мак-
сим Рыльников, недвусмысленно грозил потерпевшей
стилетом:
— Имей в виду, острый — до сердца достанет.
Посмей только пикнуть, крошка...
И крошки молчали. Как молчала и она, Марго.
Сперва, правда, сильно горевала. Даже руки на себя
хотела наложить. Но потом втянулась. И пошло: ре-
стораны, кутежи, пьянки... Так в конце концов пере-
стала она быть Людой и стала «королевой Марго
с Приморского бульвара» — эта кличка так и при-
липла к ней.
— Но кто же были эти «божьи коровки»? —
интересуюсь я. — Шайка бандитов, занимающаяся
грабежом?
— Нет, — качает головой собеседница. — Грабе-
жом они не занимались.
И тут, к моему удивлению, я узнаю, что «божьи
коровки» даже где-то работали и чему-то учились.
Само собой разумеется, что учились они чему-ни-
будь и как-нибудь, а работали спустя рукава.
«Трудиться? — цинично смеялся приятель Макса
Сэм. — Да за кого вы меня принимаете?» И прогу-
ливал неделю-другую.
«Пусть другие строят дома, — разглагольствовал
студент строительного техникума Макс, — что ка-
сается меня лично, я бы охотно построил себе лавоч-
ку. Во мне проснулся частник», — утверждал уроже-
нец 1939 года, в глаза не видавший живого нэп-
мана.
— Ну, а куда же смотрели папеньки и мамень-
ки? — возмущаюсь я. — Разве они не знали, не ве-
дали, что творят чернокрапчатые?
— Знали, конечно, — Марго откусывает кусочек
стебелька и морщится — горько. — «Букашки» швы-
ряли на свои кутежи большие деньги. Мне сперва
противно было — я ведь деньги своим трудом добы-
59
вать привыкла, с малых лет знала им цену. А тут
щенок, который за всю жизнь и копейки не зара-
ботал, запросто десятками бросается. Ясно, не из
своего кармана те денежки были — из папенькино-
го. И при этом, заметьте, ему не надо было лезть
в карман. Папаша сам давал «на мелкие расходы».
Хороши мелкие! А посмотрели бы, как эти нежные
родители своих чад на суде выгораживали! И втя-
нули-то их, бедненьких! И затащили-то, несмышле-
нышей, в дурную компанию, а уж их-то сынок такой
пай-мальчик, каких и не сыщешь! Пуще всех Максо-
вы родители распинались: виноват, мол, сосед по
лестничной площадке, какой-то там Тихонравов. Ку-
да, спрашивается, он смотрел, пока они, горемычные,
по заграницам разъезжали и по курортам обрета-
лись? Ну, после суда разослали «божьих коровок»
кого куда. В колонии и на поселения. Вот так и очу-
тилась она, Марго, в Новом Париже...
— Третий год здесь живу, — тихо говорит де-
вушка. — Работать я, конечно, работаю. Но ведь,
кроме работы, тут и податься некуда. Скучища...
Поневоле опять загуляешь...
Уж давно крупные многовольтные звезды затея-
ли игру в мигалки с электрическими лампочками,
горящими в хатах, когда мы, наконец, отправились
домой.
По дороге нам встречается Воробьева. Она силь-
но навеселе, а потому в отличном настроении.
— Эй, Марго, — таращит она глаза с пьяным
удивлением, — ты чего это не на гулянке? Заболела,
что ли?
— Какая я тебе Марго, — огрызается девуш-
ка. — Затвердили: «Марго да Марго». Людмила я.
И нечего меня обзывать. Понятно?
И мимо застывшей в виде вопросительного знака
Воробьевой моя спутница проходит не своей обыч-
ной вихляющей походкой, а как-то особенно прямо
переставляя ступни маленьких ног.
...Сегодня я долго сижу над своими записями.
Мне хочется по свежей памяти записать все расска-
занное Людой. С горечью думаю я, что судьба ее
могла бы и не быть искалеченной, не окажись жесто-
60
кой мать, безучастными школьные педагоги, нечут-
ким комсорг и многие другие, на чьих глазах прохо-
дила жизнь этой девушки. Ведь это по их общей
вине превратилась в «божью коровку» Людмила
Ткаченко. А сделать из «божьей коровки» человека
куда труднее.
День четырнадцатый 
ЕЩЕ ОДНО ВОСКРЕСЕНЬЕ
Мы с тетей Марусей и бабой Килей немного за-
держались — ходили к Гвоздевой посмотреть, как
она разделала под трафарет свою комнату. Тетя
Маруся стала уверять, что и нам такая работенка
вполне по плечу. Стоит только захотеть. Что ж, мы
с бабой Килей согласны попробовать свои силы на
новом поприще. Остается уговорить четвертую жи-
лицу — Марго. И тогда можно сразу приступать
к делу — пока тепло, краска быстро просохнет.
Открываем мы дверь в свой дом — и от неожи-
данности застываем на пороге. Марго стоит посреди
комнаты, а возле стола сидит парень — волосы ру-
сые, загорелый, в белой рубашке. Все честь по че-
сти. «Наконец-то приличный ухажер нашелся», —
решаю я и тяну тетю Марусю — пойдем, мол, по-
гуляем.
А тетя Маруся и не думает реагировать на мои
тайные знаки, прямо перешагивает порог и только
так, для виду спрашивает:
— Не помешаем?
— Конечно, нет, — улыбается парень. — У нас
никаких секретов нет. Ну, продолжай, я тебя слу-
шаю.
Марго краснеет.
— Прямо при них?
— А почему бы и нет? — подбадривает ее па-
рень. — Все равно рано или поздно они это услышат.
Марго хрустит пальцами. Розовые пятна бегут по
61
ее лицу. Видно, что она очень волнуется. Интересно,
что же такое собирается Марго рассказать своему
приятелю?
— Ав Москве я котиковое пальто имела, — на-
чинает она несмело, — я котиковое пальто на кокаин
променяла. — И уже с надрывом: — Мне осталось
жить два лета. А потом отравлюсь кокаином от гро-
мадного порошка.
Баба Киля испуганно застывает на месте. Пачка
печенья, которую она достала из навесного шкаф-
чика, видимо собираясь попотчевать гостя, с глухим
стуком падает у нее из рук на пол.
— Да ты что, девка, в своем уме? — набрасы-
вается на Марго оторопевшая было тетя Маруся.—
Рехнулась, не иначе!
Марго не обращает на слова тети Маруси ника-
кого внимания. И начинает отчаянным голосом петь:
Поутру объявленье в газете,
Что ее на бульваре нашли,
В пять часов на снегу, на скамейке,
И в приемный покой отвезли.
— Ох, тоска... даже клопов нету... чистоту соб-
людают. Скажи, почему здесь чистоту соблюдают?
Тетя Маруся окончательно выходит из себя.
— Да ты что, девка, вконец ополоумела, что ли?
Зачем чистоту соблюдают?
— Зачем? — продолжает Марго. — Зачем мне
гигиена? — И начинает кричать так, что из соседней
комнаты прибегают девчата. — Зачем мертвецу му-
зыка? Все это ложь. Я знаю с детства. Я в воспита-
тельном доме на голубой кроватке спала, боженьке
пупок лизала, на горохе голыми коленками стояла.
Меня по четырнадцатому году мадам Аглая бабьей
любви обучила. Я ненавижу эти чистенькие подушки
с детства. Это ложь! Перековка, переделка, воспита-
ние, газеты... Кого пугают? Тюрьма, значит тюрьма...
Тетя Маруся даже лишилась дара речи, она толь-
ко крутит головой — жест, означающий: «И с чего
это с ней такое приключилось? Ну дошла, оконча-
тельно дошла».
Баба Киля так и застыла, как приросшая, даже
62
не подняв драгоценное печенье, которое особенно це-
нится, потому что оно «покупное».
И только парень доволен.
— Да это же просто здорово! Да ты же настоя-
щая Татьяна Самойлова!
Марго отмахивается.
— Скажешь тоже, — но по всему видно, что она
очень горда такой похвалой. — А знаешь, Петя,
я ведь когда-то и впрямь мечтала актрисой быть.
Да перевернулась моя жизнь вверх тормашками.
— Еще ничего не поздно, — ободряет ее па-
рень. — Теперь, знаешь, из художественной само-
деятельности прямо на сцену Большого театра шага-
ют. У кого, конечно, талант имеется.
— Шутишь? — с придыханием вырывается
у Марго.
— Какие могут быть шутки? Вполне серьезно.
— Выходит, вы здесь театр разыгрывали? — при-
ходит, наконец, в себя тетя Маруся.
— Именно, — улыбается парень. — Скоро со-
стоится первое представление. «Аристократы» назы-
вается. Николай Погодин написал. Очень здорово
написал. Мы эту пьесу специально подобрали. Пото-
му как «Аристократы», они тоже вроде вас были.
Только вас вот в совхоз, а их на строительство Бе-
ломорканала направили.
— Представляю, как те аристократы у воды про-
хлаждались, — ехидничает Любка Воробьева, кото-
рая стоит у раскрытой двери.
— Почему прохлаждались? Они канал построили.
Строили и построили.
— В театре чего не выдумают, — машет рукой
Воробьева.
— А вот ошибаетесь. На сцене играли то, что
в жизни произошло, — и парень с увлечением начи-
нает рассказывать о том, как драматург нашел своих
прототипов.
...Вот, собственно, при каких обстоятельствах я
впервые увидела секретаря комсомольской органи-
зации Петра Богатько.
Уже лежа в кровати, Марго опять начинает шеп-
тать. Теперь-то я знаю — это она роль разучивает.
63
— Знаешь, Галкина, — Марго поворачивается ко
мне, — роль эта мне всю душу перевернула.
Уж больно мою жизнь напоминает.
— Ну, а дальше что будет? Чем там все кончает-
ся? — спрашиваю я, как будто никогда не читала
«Аристократов». Просто мне интересно, как ответит
на этот вопрос бывшая «королева Марго».
— Дальше? — раздумчиво переспрашивает Люда
и замолкает, как будто прислушивается к себе са-
мой. — Дальше ко мне, к Соньке то есть, приходит
начальник, вроде нашего Каляды. И подбирает к ней
подходящий ключик. И Сонька становится совсем-
совсем другой. Только я до этого места еще не до-
шла. Конец мне трудно дается...
День пятнадцатый	
С
егодня денек выдался на редкость жаркий.
Под палящими лучами работать было тяжелей
обычного. Но ведь солнце или дождь не учитывает-
ся — норма есть норма. И чтобы ее выполнить, при-
ходится изрядно попотеть в самом буквальном смыс-
ле этого слова.
После работы (закончили мы ее часа на полтора
позже обычного) не торопясь идем домой.
Домовитая баба Киля насобирала в кустах при
дороге малины.
— Насушу, с чайком зимой хорошо пойдет и от
лихоманки помогает.
Дома взяла она чистую газетку и полезла на чер-
дак, чтоб там ягоды рассыпать.
Только прибегает с чердака мигом сама не своя.
— Бабоньки! — кричит. — Гляньте-ка, что я за
ягоду нашла!
Глядим — что-то зеленое. Баба Киля разворачи-
вает — да это же пропавшая лычкинская юбка! Те-
перь ясно — всю неделю она так и провисела на
64
чердаке, куда ее повесила хозяйка. Повесила, а с пья-
ных-то глаз и забыла, где именно. И как это никому
в голову не пришло слазить на чердак!
Прямо с развевающейся юбкой в руках мы разом,
не сговариваясь, побежали к коменданту.
Николай Семенович очень обрадовался.
— Да ведь не в тряпке суть, — говорит. А сам об-
легченно, как будто сбросил большую тяжесть, улы-
бается. — Да этой юбке цена никак не меньше мил-
лиона. Миллиона, понимаете?
Мы понимаем. Мы отлично понимаем...
После того как Лычкиной вручили ее злополуч-
ную юбку, с ней опять никто не разговаривает. Даже
Воробьева. Разудалая личность заметно погрустнела.
— Да тут с вами глухонемой сделаешься, — не
выдерживает она наконец, когда звеньевая на паль-
цах показывает ей, сколько она, Лычкина, выработа-
ла. — И долго вы еще над беззащитной женщиной
измываться думаете?
Марго хихикнула было — «нашлась тоже безза-
щитная», но под строгим взглядом тети Маруси осек-
лась.
День шестнадцатый 
И ТРЕТИЙ ПО СЧЕТУ ВТОРНИК
IVI не необходимо хотя бы посмотреть директора
совхоза в лицо. Собственно, в лицо-то я его
видела — при въезде в село высится на шесте двух-
метровый портрет. И под тем портретом крупными
буквами обозначено, что это-то и есть сам Алексей
Петрович Деревяшко собственной персоной.
Из-под косматых, сросшихся на переносье бровей
хмуро смотрят на совхозное хозяйство серые холод-
ные глаза. Один глаз немного прищурен. Как будто
одно око у директора «дреманное», а другое «недре-
манное». Интересно только, на что товарищ Дере-
вяшко предпочитает зажмуриваться .— на хорошее
или на плохое?
65
За все время пребывания в селе мне так и не уда-
лось увидеть совхозное начальство в натуральную ве-
личину — здесь не заведено представлять нового по-
селенца. Правда, рассказывают, что поначалу комен-
дант попытался это сделать, но сразу же получил
резкий отпор.
— Да на что они мне сдались, твои тунеядцы? —
рассвирепел Деревяшко. — Буду я еще голову себе
забивать, как их звать. От них одно требуется —
пусть план дают. А все остальное мне, как говорит-
ся, до лампочки...
Конечно, не в интересах коменданта было снижать
авторитет руководителя совхоза. Но сам Деревяшко
и не думал делать секрета из своего отношения к вы-
селенным. Он не упускал случая разразиться злоб-
ной бранью в адрес «дармоедов, которых сбагрили
на совхозную шею».
Обо всем этом мне было известно. И все же я ре-
шила с эдаким наивным видом явиться в его каби-
нет — так, мол, и так, разрешите представиться •—
новая поселенка Галкина.
В правлении толкалось порядочно народу. А меж-
ду ними сновала курносая черноглазая делопроиз-
водитель Анечка и, чуть не плача, уговаривала каж-
дого:
— Да не стойте вы зря! Вы же сами знаете —
приемные часы только с шести до восьми. Товарищ
Деревяшко ни одной минуткой позже никого не при-
мет. Можно подумать, вы первый раз, граждане.
Лучше записывайтесь на прием в следующий вторник.
— А если у меня дело неотложное? Если оно от-
лагательства не терпит? Тогда как? — наступает на
девушку мужчина в брезентовом плаще.
— Ну я-то что могу сделать, Федор Михайло-
вич? — чуть не со слезами взмолилась девушка. —
Да если б от меня зависело, — и она безнадежно ма-
шет рукой.
Мужчина хмурится и усаживается на место —
авось повезет.
Стрелки ходиков подползают к восьми. Дверь
кабинета широко распахивается, и на пороге его
вырастает большая, грузная фигура. Лицо точно как
66
на портрете — художнику удалось уловить недо-
вольное, хмурое выражение.
К Деревяшко бросается пожилая женщина.
— Алексей Петрович, отец родной! Моя сейчас
очередь. Который раз достояться не могу. Хво-
рая я. Тяжело идти-то. Выдай ты мне, ради Христа,
справку для пенсии. И всех дел-то на пять минут.
Деревяшко колеблется — задержаться или нет.
— Дел у меня, мать, невпроворот, — говорит он
и неохотно кидает Анечке: — Ну, так и быть, строчи.
Анечка поспешно хватается за ручку — успеть бы
написать справку, пока управляющий не раздумал.
— Пиши, — важно диктует Деревяшко, —
«Справка. Выдана сия Петрову Михайле Матве-
евичу...»
— Да как же Петрову, — робко вставляет жен-
щина, — Михайла-то Матвеевич помер, царство ему
небесное, — и она мелко крестится, — справку-то,
не Петрову, а мне, Петровой, выдавать надо...
— А ты не встревай, необразованная, — переби-
вает ее Деревяшко. — Я как-нибудь лучше тебя
знаю, что надо. Пиши, Анечка: «Выдана сия Петро-
ву Михайле Матвеевичу, рабочему совхоза «Перво-
майский», в том, что он действительно умер...» Когда
твой-то помер, мать?
— Еще на третий день пасхи, Петрович, — и, ви-
дя, что тот недовольно морщится, поспешно добав-
ляет: — на второе мая, выходит.
— «...в том, что он действительно умер второго
мая сего года», — диктует Деревяшко. — Написа-
ла? Давай подмахну!
Деревяшко лихо делает витиеватый росчерк. По-
хоже, что он долго упражнялся на досуге в написа-
нии своего автографа.
— Держи, мать, — он протягивает справку обес-
кураженной старушке. — Можешь быть спокойна —
с таким документом тебе пенсия обеспечена. —
И обращаясь к Анечке: — Если кто будет спраши-
вать — скажи, уехал, мол, по неотложным делам.
И он быстрым шагом проходит сквозь столпив-
шихся людей.
— Известны его неотложные дела, — человек
67
в брезентовом плаще трет в раздумье давно не бри-
тую щеку. — Накопает червей и на всю ночь рыба-
лить закатится. А в совхозе хоть трава не расти.
Эх, видно, самому решиться...
— Да ведь вам не впервой, Федор Михайло-
вич, — утешает его Анечка. — Ив полевых рабо-
тах вы хоть кому сто очков вперед дадите.
Выхожу на улицу. Вот я и познакомилась с ди-
ректором Деревяшко.
68
День семнадцатый 
И ТРЕТЬЯ ПО СЧЕТУ СРЕДА
IJ ечером к нам забежала та самая курносенькая
черноглазая Анечка, которую я видела в прав-
лении.
— Як тебе, новенькая, — она с облегчением
опускает на стул тяжелую стопку книг. — Ты у нас
еще библиотекой не охвачена.
Я с готовностью соглашаюсь — пускай «охваты-
вает», раз тут так заведено. Я читать любительница.
— Ну, значит, договорились, — улыбается черно-
глазая. — Имей в виду — як вам раз в неделю
приходить буду. А если раньше прочтешь — мило-
сти просим, приходи в правление. Я тебе всегда кни-
гу подберу. Только ты мне скажи, Галкина, что те-
бя больше всего на свете интересует?
— А ее интересует, как бы отсюда поскорее вы-
катиться, — бросает Лычкина, которая, несмотря
на то, что с ней никто не разговаривает, продолжа-
ет приходить к нам в комнату.
— А ты всех-то на свой аршин не меряй, Лыч-
кина, —- обрывает ее Аня, которая уже успела раз-
вязать бечевку й разложить на столе книги. — Вот
ты посмотри, Галкина, и выбери себе по вкусу.
Ну, к примеру, может, тебе нравится фантастика,
про межпланетные путешествия и тому подобное.
Тогда возьми вот эту. Или хочешь про любовь и
дружбу? А может, тебе лучше познакомиться
с классиками, с Антоном Чеховым, Львом Толстым?
4 хочешь про прошлое? Очень здорово написано
у Мамина-Сибиряка и Ильфа и Петрова.
Я перебираю книги.
Марго интересуется «про любовь». Анечка про-
тягивает ей стихи Евтушенко. Марго открывает
первую попавшуюся страницу.
— Это я прочитаю. Запиши за мной, — просит
она Анечку. И, взгромоздившись на кровать, по-
гружается в чтение.
69
Тетя Маруся меняет «Кавалера Золотой Звезды»
на «Золотого теленка».
Баба Киля с завистью посматривает на книги.
Ей еще рано менять. Она третий месяц никак не
осилит «Украинские сказки».
— Ас вами у нас особый разговор, баба Ки-
ля, — обращается к ней Анечка. — Вот погодите —
управимся с уборочной, и как снежок выпадет —
опять за учебу засядем. Вы не беспокойтесь, я не за*
буду — это мое комсомольское поручение.
Баба Киля довольно кивает. Она знает: если
Анечка что пообещает — это крепче камня. Золо-
тая дивчина! И ведь ни копейки она за то не по-
лучает. Раньше-то она, баба Киля, только и знала
что расписаться. А теперь хоть по складам, а читает.
Спасибо девчонке. Да если так дальше пойдет,
к весне можно домой письма писать. Вот там небось
удивятся!
Между тем Анечка уже проворно собирает кни-
ги, увязывает их в стопку.
— Ну, пока! — кричит она весело.
И след ее простыл.
День восемнадцатый 	®
И ТРЕТИЙ ПО СЧЕТУ ЧЕТВЕРГ
^3 егодня Лычкина не выдержала — подошла
к тете Марусе и уже без обычной своей наглой
манеры попросила:
— Теть Марусь, а теть Марусь, да прекрати ты,
за ради бога, эту молчанку. Ну, проучили малень-
ко Нинку Лычкину. Ну, поняла Нинка Лычкина, что
к чему. Слово даю — не подойду я к той Чуваки-
ной на километр.
— Я что? Как народ решит, — нехотя цедит
сквозь зубы звеньевая. — Только имей в виду —
ручку можешь не целовать, а прощенья просить
придется. От этого тебе не отвертеться. Иначе я зря
и людей-то тревожить не стану.
70
Нинка уныло кивает головой в знак согласия.
И вот после работы, прямо на поле, собираемся
мы всем скопом; и задира Лычкина, смущаясь и за-
пинаясь, дает слово никогда больше не затевать
никаких ссор и тем более драк.
При этом для верности трясет рукой. И мы ви-
дим, что от затейливой татуировки сохранилась толь-
ко первая фраза: «Боже, избавь меня от врагов»,
а вторая, насчет друзей, — густо замазана черни-
лами.
Теперь, пожалуй, и не установишь, кому перво-
му пришло в голову применить бойкот к Лычкипой.
Но одно очевидно — мера эта была принята без
подсказки коменданта. И это уже само по себе хо-
рошо.
...Вечером не сидится в комнате. Хочется побро-
дить по селу. Время — одиннадцатый час — доста-
точно поздно для людей, которые встают чуть свет.
Редко где блестит огонек. Только из полуоткрытых
окон клуба тянутся светлые полоски. Подхожу бли-
же. И слышу вроде знакомый голос: «Ребята, как
хотите — выручайте!»
Ба! Да это же наш комендант! Интересно, кого
и в чем он просит помочь.
Приподымаюсь на цыпочки и заглядываю в ок-
но. Теперь мне видна вся комната и те, кто в ней
находится. За столом сидят светловолосый паренек
Петр Богатько — тот самый секретарь комитета
комсомола, который тогда репетировал с Марго. Ря-
дом с ним дымит папиросой тракторист Сашко. Тут
же Анечка и высокий худой Костя — руководитель
кружка художественной самодеятельности. Что за
чрезвычайное событие обсуждается здесь чуть не за
полночь в разгар полевых работ?
— Вы поймите, ребята, — говорит Каляда, —
Лиза — дивчина неплохая. И если мы ей отметим
день рождения — это будет большим событием не
только для нее. Ну, вроде бы день рождения ново-
го человека, понимаете?
— Да кто против этого возражает, Коля, —
Сашко устало трет лоб. — Конечно, отметим твоей
Лизавете — на всю жизнь память останется.
71
— Поздравим честь по чести, — поддерживает
его Анечка, — цветов нарвем, подарок купим.
— Можно и стих сказать коллективно, — ожив-
ляется Костя.
— Добре, добре, — обрадовался Каляда. —
Но только у меня и другая задумка есть. Вы же
знаете нашего директора. Он к поселенцам непра-
вильно относится. За людей их не считает. Сами по-
нимаете, как это мешает их перевоспитанию. Мало
того, что начальство в сторонке стоит, еще спасибо
надо говорить, когда оно палки в колеса не ставит.
Конечно, если мы Елизавету поздравим — это будет
тоже хорошо. Но представьте себе, что ее сам дирек-
тор поздравит!
Каляда окидывает взглядом присутствующих.
Всех по очереди. И ни на одном лице не видит под-
держки.
— Ишь, чего захотел! — машет рукой Сашко. —
Хорошо-то оно хорошо, кто будет отрицать.
Но чтоб наш Деревяшко поселенку поздравлением
удостоил — факт не из его биографии.
— Сам знаешь нашего директора, — вздыхает
Петр Богатько, — его, кроме как рыбной ловлей, ни-
чем не прошибешь.
Каляда огорченно опускает голову. Все тянутся
к лежащей посредине стола пачке папирос. Воца-
ряется молчание.
— Есть крючок! — закричал вдруг Костя таким
радостным голосом, каким, наверно, кричал матрос
с корабля Колумба, обнаружив землю. — Клюнет
наш директор на эту приманку! Еще как клюнет!
— Я лично очень даже сомневаюсь, — Сашко
бросает окурок в пепельницу, — чтоб нашлась такая
блесна.
— А ты заранее у Кости энтузиазм не охлаж-
дай, — обрывает его Петр. — Ну, говори, Констан-
тин, в чем дело, а то время позднее...
— А что, если... — пять голов сближаются над
столом, и Костя что-то жарко шепчет им. — Понят-
но? — говорит он уже громким повеселевшим голо-
сом. — В общем самого я беру на себя...
72
— Ну и выдумщик же ты, Костька! — вскакива-
ет с места Анечка. — Молодец!
— Подожди хвалить раньше времени, — недо-
верчиво тянет Сашко.
— А все же попробовать стоит, — как бы гово-
ря свое «добро», поднимается и Петр. — Конечно,
задача нелегкая, но...
Я быстро зашагала прочь. А интересно, что при-
думал неугомонный Костя?
День девятнадцатый 
И ТРЕТЬЯ ПО СЧЕТУ ПЯТНИЦА
овеем свыклась со своим положением и; сказать
по правде, не очень задумываюсь над тем, как
и когда буду отсюда выбираться. Но сегодня комен-
дант сообщил:
— Дня через три с первым конвоем приедет Фа-
тима Калбаш. Она с ребенком. Так что вы ее встреть-
те как положено. Да что это у вас, Галкина, лицо та-
кое кислое стало?
А лицо у меня действительно перекосилось. Дело
в том, что Галкина, то бишь корреспондент Трубни-
кова, ведь уже знакома с Калбаш. Именно у нее-то
в трудколонии я и побывала перед самым своим
отъездом.
...И вот Фатима с минуты на минуту должна при-
быть сюда. Само собой разумеется, она узнает меня.
И скажет всем, кто я на самом деле. Что же делать?
Единственный выход — бежать. Когда? Лучше
всего в понедельник. Сказавшись с утра нездоровой,
остаться дома. А там — дождаться, пока все уйдут
на работу, подхватить чемоданчик, выбраться на до-
рогу и на попутной машине доехать до станции.
Ну, а если убежать не удастся и бдительный ко-
мендант, как в свое время Гулидову, задержит и ме-
ня?! Тогда, конечно, сраму не оберешься. Ох, как же
подвел меня капитан Только!..
73
Вечером в клубе созывается общее собрание.
- А по какому, собственно, поводу это собра-
ние? — интересуюсь я.
Но тетя Маруся не успевает ответить. В президиу-
ме, где сидит парторг совхоза, поднимается наш ко-
мендант. В руке у него листок бумаги.
Воцаряется настороженная тишина. Здесь при-
выкли: бумага — вещь серьезная: по одной бумаге
люди выходят на волю, по другой — попадают
в тюрьму.
— «Рапорт начальнику районного отделения ми-
лиции подполковнику милиции Дорошу от комендан-
та районного отделения милиции младшего лейте-
нанта милиции Каляды, — отчетливо выговаривая
каждое слово, читает Николай Семенович. — Ста-
ниславская Нина Федотовна, 1936 года рождения,
прибыла в 1961 году сроком на три года. К работе
относилась добросовестно, выполняла ее «на отлич-
но». Своим честным трудом и примерным поведением
в быту Станиславская заслуживает досрочного ос-
вобождения».
Все, в том числе и парторг, дружно аплодируют.
Только Гулидова сидит безучастно. Лицо у нее из-
желта-бледное. Видно, опять пьет втихомолку.
Сама Станиславская чуть не плачет от радости.
— Видишь? — шепчет мне тетя Маруся. — По
половинке люди уходят, а ты в грусть-тоску впада-
ешь...
День двадцатый	
И ПОСЛЕДНЯЯ ПО СЧЕТУ СУББОТА
^3 УтРа лихорадочно обдумываю план бегства. Ра-
бота из рук валится. Вот так история!
И вдруг — так бывает только в кинокомедиях со
счастливым концом—на одноколке едет не кто иной,
как капитан Только. Он сходит с лошади и журавли-
ной походкой прямиком направляется ко мне. Де-
74
лаю вид, что я его не вижу, и начинаю усердно ору-
довать сапкой.
— Если бы вы только знали, в какую мы передря-
гу угодили! — извиняющимся тоном говорит Только.
Он, видите ли, угодил в передрягу! Но сейчас не
время сводить счеты — неподалеку люди, поэтому
я тихонько шепчу:
— Во вторник возвращается Калбаш. Она меня
видела в трудколонии. Так что необходимо как мож-
но скорее уехать отсюда.
— Все организуем наилучшим способом, — за-
веряет меня капитан Только и, видя, что я полна не-
доверия, виновато улыбается. — Что ж, вы думаете,
если один раз оплошность вышла, значит так и даль-
ше пойдет?
И, стремясь наверстать упущенное, капитан при-
нимается усердно щелкать серию фотографий «Ту-
неядцы за работой», ту самую серию, о которой мы
договорились еще перед отъездом.
— Сегодня редколлегия, — напоминает мне ве-
чером Каляда. — Хорошо бы вам, Галкина, прийти.
Присмотритесь, что к чему.
— Ладно, — говорю я, — приду.
Итак, отправляюсь в клуб.
Редколлегия еще только собирается. Заглядываю
в зал. Там идет репетиция. По сцене в своем самом
хорошем платье из черной тафты разгуливает Марго.
Напротив нее стоит Петр Богатько — комсомольский
вожак. Внизу бегает Костя — руководитель художе-
ственной самодеятельности, он же и режиссер-поста-
новщик, суфлер и рабочий сцены.
— Да, кстати, я все хотел тебя спросить, — го-
ворит Марго Петр Богатько, — какое твое настоя-
щее имя? А то все заладили: Марго да Марго. Так и
вспоминается Дюма с его «Ожерельем королевы
Марго».
— Ну, у меня ожерелья нет, одни бусики. А что
касается имени — в детстве Людой звали.
— Запомним. А теперь, — командует Костя, —
начинаем. Помни, Петя, ты хоть и начальник, но
начальник настоящий, то есть ты чувствуешь, чем
дышат твои люди. Ты, Люда, заметь, что Сонька —
75
совсем не пропащая, у нее уже начинают возникать
кое-какие сомнения: а правильно ли прожита жизнь?
Нет ли ошибок? И можно ли эту ошибку исправить.
Понятно? Тогда продолжайте.
Петр-начальник. Я про тебя слыхал. А ты
еще молодая.
Марго-Соня. Смотря для чего.
Петр-начальник. Для того, чтобы жить.
Марго-Соня. С кем?
Петр-начальник. Смела.
Марго-Соня. Не скрываю.
Петр-начальник. Ты второй месяц отказы-
ваешься работать.
Марго-Соня. Ошибаетесь, я пятнадцать лет
отказываюсь работать.
Петр-начальник. Куришь, конечно?
Марго-Соня. Ну, ну, без подходов...
— Стоп, стоп! — кричит Костя. — Последнюю
фразу ты не так говоришь. Представь себе на ми-
нутку, что перед тобой твой комендант Каляда. И что
он предлагает тебе закурить. Предлагает потому, что
знает — в лагере с куревом тяжело, а ты — куря-
щая. И он тоже курящий. И понимает: когда куря-
щий человек, наконец, до своего курева дорывается,
то ему вроде и на душе легче становится. А он имен-
но того и хочет, чтобы тебе душу облегчить. Теперь
понятно? Ну, начинаем сначала...
И они снова принимаются за репетицию погодин-
ских «Аристократов».
Между тем на столе уже разложен большой поч-
ти полностью исписанный лист бумаги — будущий
номер стенгазеты. Главный редактор-тракторист Саш-
ко. Редколлегия — Анечка, застенчивый паренек,
ученик здешней школы Василек. От поселенцев — я.
С любопытством заглядываю — о чем-то там на-
писано? Передовая носит название «Равняться по
лучшим». Подписана самим Деревяшко. Среди упо-
мянутых в статье нет фамилий ни тети Маруси, ни
бабы Кили, а ведь кое-кто из выселенных работает
не хуже совхозников и перевыполняет нормы. Дере-
вяшко остается верен себе.
Ага! Рядом статья Каляды. Да, он упоминает фа-
76
милии поселенцев, не преминув при этом сказать, что
труд уравнивает всех.
Художник Василек старательно, буковка к буков-
ке, выводит заголовок последнего отдела: «С улыбкой
и без». Вписывает броской красной тушью: «Запом-
ни: одна пчела дороже сотни мух. Одну голову две
руки кормят».
77
— А ты, Галкина, заполняй тут пустое место, —
распоряжается Сашко. — Да не робей. Придумай
только сначала, о чем писать будешь.
Через полчаса я подаю Сашко густо исчерканный
помарками листок. Он морщится:
— Неужели такую простую вещь написать не мо-
жешь? Ну, так и быть, для первого раза Анечка за
тебя перепишет. Но только смотри — для первого
раза.
По дороге домой меня нагоняет комендант.
— Ну как, понемногу привыкаете? — спрашива-
ет. — Я, знаете, раньше тоже все по Сибири тоско-
вал. А теперь привык. И здесь хорошо. Прошлые го-
ды все на старые места в отпуск норовил съездить.
А будущей зимой твердо решил — махну на меся-
чишко в Казахстан.
— В Казахстан? Зимой? — удивляюсь я. — Да
там мороз — не продохнешь.
— Нам, сибирякам, мороз нипочем, — смеется
Каляда. — Ав Казахстане мне своих повидать надо.
— Ну, это дело другое, — соглашаюсь я. — Если
родственников навестить...
— Да не к родственникам. Я, знаете, Галкина, вы-
читал, что в Казахстане есть поселение вроде наше-
го. Только порядки там поинтереснее — документов
будто у выселенных не отнимают, охранять их не
охраняют. Пользуются они полной свободой. А бе-
жать не бегут. И даже наоборот, что ни день — обя-
зательно кто-нибудь лишний оказывается. Это, значит,
к ним из других поселений своим ходом прибывают.
И очень меня интересует, почему оттуда люди не
бегут? Как вы думаете, Галкина?
Я молчу. Затруднительно ответить на такой во-
прос.
— Вот и я не знаю, — просто признается Каля-
да. — Съезжу, посмотрю, что к чему. Может, и
у себя такой порядок заведем...
И до чего же неугомонный этот наш комендант
Каляда! Как неистощима энергия и как же велико
желание младшего лейтенанта милиции стать настоя-
щим воспитателем!
н
78
День двадцать первый 
ПОСадНЕЕВОСШСЖ^
О ечером клуб показался мне непривычно уютным.
Ах вон оно что! Просто постирали занавески,
пол начисто вымыт, на сдвинутых столах постелены
чистые скатерти. Всюду полевые цветы, свежие, толь-
ко что сорванные. Народу полным-полно. Все посе-
ленцы, начиная с тети Маруси и кончая Воробьевой,
принаряженные, отутюженные. Но особенно красивой
выглядит сама виновница торжества — Лиза. Наш
комендант уже, конечно, тоже здесь. Вместе с черно-
бровой супругой. И вся комсомольская братия в сбо-
ре. Не видно только Кости. Однако начинать все еще
не начинают. Чего-то ждут. Каляда поминутно по-
глядывает на дверь и заметно нервничает. Так прохо-
дит добрых полчаса. Каляда советуется с Петром —
придется, видно, начинать, не ждать же до вторых пе-
тухов. Я тоже беспокоюсь. И хотя не знаю, как имен-
но собирались комсомольцы затащить на это празд-
нество твердокаменного Деревяшко, понимаю, что
затея сорвалась. А жаль!
Николай Семенович приглашает всех к столу, где
расставлено угощение.
Воробьева с ходу тянется к миске с салатом. Баба
Киля чинно усаживается и старательно оправляет
туго накрахмаленную юбку. Надежда сидит с каким-
то рослым парнем — это, по-видимому, и есть ее
будущий муж. Тетя Маруся солидно откашливает-
ся — готовится сказать приветствие. Марго-Люда
сегодня накрашена меньше обычного, и от этого ее
внешность только выигрывает. Гулидова и Цымбало-
ва, перемигнувшись, придвигают к себе поближе
графин с красноватой жидкостью, не ведая о том,
что там налит всего-навсего морс. Каляда встает,
собираясь открыть торжество. И в этот самый момент
дверь широко распахивается и входит «сам» дирек-
тор, за которым, запыхавшись, следует какой-то не-
знакомый субъект в очках, с черными усиками и
79
фотоаппаратом через плечо. За этими двумя как-то
боком, видимо с чувством неловкости, протискивает-
ся парторг. Директора как будто подменили — лицо
его так и сияет.
— Где у нас виновница торжества? — весело
спрашивает он и бросается пожимать руку вконец
смущенной Лизе.
Субъект с усиками быстро подбегает.
— Хотелось бы запечатлеть.
— Запечатляйте, молодой человек, запечатляй-
те, — не выпуская Лизиной руки, Деревяшко, оскла*
бясь, смотрит в фотообъектив.
Вспыхивает магний. Аппарат щелкает.
— Итак, можно считать, что нас увековечили для
потомства. — Деревяшко, наконец, оставляет Лизи-
ну руку. — Очень прошу вас, дружище, не забыть
прислать мне экземпляров десять газет, когда это
появится...
— Непременно, — обещает корреспондент. —
Непременно.
Каляда так и сияет.
Все шумно усаживаются за стол. Деревяшко, ед-
ва успев усесться, подымается, держа в руках гране-
ный стакан. И, выпятив грудь, обращается к Лизе:
— Мне хотелось бы, многоуважаемая, извините,
не знаю, как вас по имени-отчеству...
— Лиза, Лизавета, — подсказывают в несколько
голосов сидящие за столом.
— Елизавета Сергеевна, — уточняет комендант,
который, наверное, даже если ночью разбудить, так и
то без запинки перечислит имена и отчества посе-
ленцев.
— Итак, позвольте мне, уважаемая Лизавета Сер-
геевна, поздравить вас с днем вашего рождения (от
директора так и веет добродушием). Поздравить
с днем вашего рождения и пожелать вам... пожелать
вам... — Деревяшко ставит стакан и лезет в кар-
ман. Достает помятую бумажку, расправляет ее.
Подносит к самым глазам. — Ну и почерк у тебя,
Григорий, как курица лапой...
Парторг смущенно заглядывает в бумажку, под-
сказывает: «Пожелать вам наилучших успехов».
80
— Пожелать вам наилучших успехов, — повторя-
ет Деревяшко. — И снова берет бумажку себе. —
Я всегда знал и говорил, — читает он запинаясь, —
что дело перевоспитания есть наше общее дело.
Что мы не можем стоять в стороне от тех задач,
которые на нас возложены. Что мы не собираемся
наказывать дважды людей и без того уже наказан-
ных...
Каляда поглядывает на сидящих за столом — ра-
ди них и притащили сюда этого Деревяшко. Поселен-
цы довольны — похоже, что директор сменил гнев
на милость.
— Я считаю... — продолжает дальше читать по
бумажке Деревяшко и вдруг, как бы вспомнив что-то,
оборачивается к обладателю фотоаппарата. — Вы,
между прочим, молодой человек, успеваете записы-
вать? Я не слишком быстро говорю?
— Вполне, — наклоняет голову тот. — Я стено-
графирую особым способом. — И он снова прини-
мается строчить в своем блокноте.
Директор удовлетворенно хмыкает.
— Итак, я считаю, что, — Деревяшко опять
углубляется в бумажку, — что я считаю? Да, что
научить людей трудиться можно и не из-под палки.
У меня все, — и он бросает скомканную, уже боль-
ше ненужную бумажку на пол.
Деревяшко поспешно опрокидывает стакан и вста-
ет из-за стола.
— Дела неотложные, сами понимаете.
Парторг смущенно уходит следом. И тогда со
своего места подымается Каляда. Он волнуется, наш
комендант, говорит сбивчиво. Но сколько тепла и
искренности в этой его заранее не написанной и не
прочтенной с чужого голоса речи!
— Мне хочется от души поздравить вас, Лиза, —
говорит он просто. — Ведь сегодняшний день не про-
сто день вашего рождения. Сегодня день вашего
второго рождения, Лиза. И с этим днем я и хочу
вас поздравить...
— Позвольте и мне сказать, — с места порывисто
подымается комендантова жена Галя, та самая, что
по приезде так в штыки встретила меня. — Вот, при-
81
знаюсь откровенно перед всеми, — поначалу я вы-
сланных терпеть не могла. Даже говорила своему:
«Давай побросаем здесь все и поедем назад на стро-
ительство. Что это за дело с дурными девками во-
зиться?» Но я ведь не слепая, вижу: оно, конечно,
здесь не так, как на стройке — стену сложил, она и
видна, а не сложил, так и место пусто. Здесь, может,
того сразу не углядишь, как люди растут. Но это...
Очень хорошо, когда они растут, даже лучше, чем
когда растут стены...
После Гали говорил Сашко, потом тетя Маруся,
а когда были произнесены все речи и вручены все
скромные дары, завели патефон...
«Корреспондента» уже давно след простыл. Ай да
молодец, этот Костя! Сдержал-таки свое слово, при-
волок Деревяшко. И роль свою сыграл превосходно.
Похоже, что никто, кроме посвященных, так и не
узнал в «корреспонденте» своего односельчанина.
Вот, значит, на какую удочку клюнул Деревяшко!
Директор не прочь, оказывается, покрасоваться в га-
зете, прогреметь, так сказать, в областном масштабе!
А то, что его слова не отражают подлинных дел, для
него не имеет ровно никакого значения...
Лиза не танцует. Уселась со мной в уголок.
— Садитесь и вы с нами, Николай Семенович,—•
приглашает она Каляду. — По душам поговорить
хочется. Вы ведь знаете одно — какая плохая попала
к вам сюда Узбаш. А хотите знать, как это все про-
изошло? (Комендант кивает.) Росла я у тети с дя-
дей,— взволнованно начала Лиза. — Конечно, балова-
ли меня, души не чаяли: «Сиротинка бедная, надо
ей счастливое детство создать». Но кончилось детст-
во, уже и медучилище позади, а они все продолжали
со мной нянчиться. Нужно, например, в больницу на
дежурство идти, а тетя за голову хватается: «Ах, де-
точка недоспит... Ах, деточка всю ночь глаз не сом-
кнет!» Я сперва смеялась: «Да полно вам, тетя, я
же потом двое суток гулять буду, успею выспаться.
А тетка свое: «Не по тебе эта работа, не для того ты
на свет родилась, чтоб по ночам надрываться». Ну и
стала я с теткиных поблажек прогуливать. Раз не
вышла, два не пришла, — Лиза заметно нервнича-
82
ет.— Времени свободного у меня хоть отбавляй. А тут
компания подвернулась — рестораны и прочее. Ра-
ботать стало вовсе некогда. Днем отсыпаюсь, вече-
ром гуляю. И ведь вот что странно — ночные «де-
журства» в ресторане не вызывали у тетки никаких
возражений. Наоборот, тетя даже поощряла меня:
«Гуляй, гуляй, девочка, пока мы с дядей живы. Ус-
пеешь еще наработаться на своем веку». Вот так и
закрутилась моя жизнь. А чем все это кончилось, вы
и сами знаете, Николай Семенович...
Да, Каляда отлично помнит, какой приехала
сюда Узбаш. Работать она не хотела упорно. Сколь-
ко актов он тогда составил, сколько выговоров объ-
явил, сколько вынес предупреждений! Туго ему при-
ходилось: он ведь тоже только начинал свою комен-
дантскую жизнь. «Нет, — сказал он себе однаж-
ды, — видно, одними выговорами работать не за-
ставишь».
— А помните, Николай Семенович, ваш «индиви-
дуальный подход» ко мне? — улыбается Лиза. —
Пришли вы ко мне, а я на кровати валяюсь. Волосы
разлохмачены, сама вся мятая-перемятая, в зубах
папироска. А на дворе — белый день, товарки по
комнате на работе давно. Ну, думаю, и всыплет мне
сейчас комендант за милую душу! А вы спокойно так
поздоровались.
«Все лежите?» — «Все лежу». — «А ведь, между
прочим, вы как человек с медицинским образовани-
ем должны знать, что человеку необходимо дви-
гаться». — «А вы пришли лекции мне читать, что
ли?» — «Какие там лекции, — говорите вы и так ус-
тало на стул опускаетесь. — Я и без лекций заму-
чился. Просьба у меня к вам, Елизавета Сергеев-
на». — «Просьба? Скажите прямо — приказание».
А сама думаю: «Плевать я хотела на твои приказы».
А вы опять: «Нет, именно просьба, Елизавета Серге-
евна». — «Ну, — говорю, — раз так, выкладывайте
вашу просьбу и топайте отсюда». Тут вы мне и объ-
яснили по-человечески: люди, мол, сюда понаехали
разные, культура отсутствует, грязь непролазная.
Словом, по-вашему выходило, что без Узбаш поряд-
ка никак не навести. И предложили вы мне тогда
83
санкомиссию возглавить. Я про себя очень этому
удивилась. Но, конечно, даже и виду не подала, что
ваше предложение мне по сердцу пришлось. Вот
с этого, наверное, и началось.
— Сперва, кажется, силос закладывала? — при-
поминает Каляда.
— Закладывала, — подтверждает Лиза.
— А потом вроде навоз подвозила?
— Подвозила.
— А летом коров пасла?
— Пасла.
А потом Узбаш копала картошку, гнула спину на
кукурузе, сгребала зерно на элеваторе. Пожалуй, не
было такой работы, которой не испытали бы ее руки.
Вот о чем я узнала в день рождения Лизы Уз-
баш. Видно, недаром поздравляли ее со вторым рож-
дением.
День двадцать второй	
ЕЩЕ ОДИН И ПОСЛЕДНИЙ ПОНЕДЕЛЬНИК
I | асов в семь вечера, когда мы только собираемся
пить чай, появляются комендант и капитан. Ка-
ляда явно взволнован.
— Вот что, Галкина, — его голос полон суровос-
ти, — собирайте свои вещи, да побыстрее. Есть при-
каз отправить вас сейчас же. Похоже, вы что-то еще
похуже натворили.
Что тут стало! Баба Киля запричитала. Тетя Ма-
руся принялась меня ободрять: мол, еще ничего не
известно, может, меня и выпустят. Люда растерянно
захлопала накрашенными ресницами. А Нинка Лыч-
кина значительно процедила: «Это неспроста, дело
пахнет керосином».
И вот на виду у сбежавшихся со всех сторон лю-
дей — плохие вести расходятся быстро — сажусь
в кузов машины.
— Ты нам адресок отпиши, — кричит вслед
84
звеньевая. — Посылочку пришлем. У нас фрукты-ово-
щи скоро поспеют.
— Я тоби носочки теплые вывяжу с козьего пуха,
не змерзнешь в камере-то, — доносится до меня го-
лос бабы Кили.
Это последнее, что я слышу, — наш «лимузин»
с решеткой трогается с места. «Прощай, Париж, моя
деревня!», как поется в старой французской песенке.
И вот, пока мы едем к железнодорожной станции,
я думаю о том, что пришлось мне увидеть за три
такие короткие и такие длинные недели. И в первую
очередь я думаю о нашем коменданте Каляде. Что
он, бесспорно, воспитатель по призванию. Я ни разу
не слышала, чтоб комендант кричал на кого-нибудь
или разговаривал в раздраженном тоне, чтобы он
придирался или обидел кого-нибудь незаслуженным
упреком. А между тем Каляду побаиваются. Пору-
ченные им задания выполняются беспрекословно. Все
знают: комендант строг, но справедлив. Не цыкань-
ем, не угрозами достиг этот молоденький лейтенант
того, что трудовая норма выполняется не менее чем
на сто процентов в среднем. Но как часто еще не
хватает Каляде педагогических знаний и педагогиче-
ского опыта! Ведь будь у него это, не пришлось бы
ему брести на ощупь, «открывать Америку», а под-
час и расписываться в своей беспомощности...
Теперь, уезжая, я, пожалуй, могу попытаться от-
ветить на тот самый важный вопрос, который был
для меня загадкой, когда я сюда ехала. А именно:
«Перевоспитываются ли на поселении люди и если
перевоспитываются, то почему, а если нет, то опять
же почему?»
Что ж, теперь я на него отвечу. Да, перевоспиты-
ваются. Не все, но в большинстве своем. Почему?
Здесь нельзя ограничиться перечислением причин —
ведь как нет одинаковых людей, так не существует и
одинаковых причин. Конечно, есть и такие, которые
спешат выйти «по половинке», а так как срок уко-
рачивают только тем, кто хорошо себя проявил на
работе, они стараются работать хорошо. Но ведь и
привычка к труду, которую они при этом непременно
получат, сыграет свою роль, уже независимо от того,
85
хотят этого вчерашние тунеядцы или не хотят. Что
скрывать, есть на поселении и такие, которых рабо-
тать заставила материальная заинтересованность. Но
ведь опять-таки, для того чтобы заработать совхоз-
ный рубль, надо набить не одну трудовую мозоль.
Так что и в этой причине подспудно кроется положи-
тельное зерно. Но, конечно, особую ценность, на мой
взгляд, представляют те, кто почувствовал наконец-
то потребность в труде, понял, что от того, будут ли
они в дальнейшем работать, зависит вся их будущая
жизнь. И таких на поселении уже немало — это не
только незадачливые в прошлом колхозницы тетя
Маруся и баба Киля, но и «рабочая косточка» —
маляр Гвоздева, и «без пяти минут врач» — Лиза
Узбаш, и многие другие. Ведь разве не примечатель-
но, что таких, как злостная лентяйка Воробьева,
считанные единицы? Более того, те самые поселенцы,
которые два-три года назад лодырничали, возмуща-
ются теперь воробьевским ничегонеделаньем. Для них
Воробьева — вчерашний день, и в их отношении
к ней разве не отражено отношение к собственному
прошлому?! Как сложится их жизнь дальше, конеч-
но, трудно сказать. Но мне кажется, что ни наша
звеньевая, ни баба Киля, ни Лиза Узбаш, ни многие
другие уже не вернутся на прежнюю обочину. Что,
разъехавшись по домам, они и без Каляды займутся
настоящим делом. И кто знает, может, годы спустя
приеду я в какой-нибудь совхоз и в передовой его
работнице узнаю свою старую знакомую тетю Ма-
русю? Или из дверей районной больницы, о которой
потребуется написать очерк, выйдет навстречу кор-
респонденту доктор в белой шапочке на пышных во-
лосах? И этим доктором будет не кто иной, как Лиза
Узбаш. Мне почему-то кажется, что так непременно
будет...
Но беспокоит другое: произойдет ли переворот
в душе поселенцев, изменится ли моральный облик
поселенцев Нового Парижа? Ведь от этого зависит,
станет ли потом Люда Ткаченко снимать свой рабо-
чий табель или снова превратится в «королеву
Марго с Приморского бульвара». И если говорить
начистоту, как раз в моральном облике поселенцев
86
есть еще очень много наносного, грязного, что тяже-
лым балластом лежит на их душах. Возможно, на
таких, как Лычкина, лучше подействовал бы более
строгий режим. Может быть, и перевоспитанием
злостной нарушительницы трудового распорядка Во-
робьевой следовало заняться в условиях трудовой
воспитательной колонии. Но помочь Люде вылезти из
пестрых лоскутьев убогой королевы уличных подон-
ков можно было бы и здесь.
Естественно, что, будучи сама «тунеядкой», я не
имела возможности поговорить обо всем этом ни
с директором, ни с парторгом. Впрочем, я на себе
ощутила занятую ими в корне неверную позицию эта-
кого презрительного, сверху вниз, взгляда на выслан-
ных. Возможно, конечно, что, когда в село привезли
«новоселов», они показались не очень-то желанными
гостями, все эти спекулянтки, дармоедки, самогон-
щицы и пьянчужки. Но ведь приехали они в Новый
Париж не для того, чтобы гнать самогонку или спе-
кулировать кофточками. Их ведь привезли сюда
работать, и работать не где-нибудь, а на полях совхо-
за «Первомайский», на его животноводческих фер-
мах. Работать и жить бок о бок с другими совхоз-
ными рабочими, питаться с ними в одной столовой и
смотреть кино в одном и том же клубе. Вот бы и
надо всем вместе: и коменданту, и совхозному руко-
водству, и общественности заняться одним общим
делом: перевоспитанием. Помнится, очень хорошо
сказала баба Киля: «Одна головешка и в печке гас-
нет, а две и в поле горят!»
ПОНЕДЕЛЬНИК	
Двадцать два часа
по московскому времени
|/| вот мы опять в поезде. Капитан Только вытаски-
вает из чемоданчика учебники: он, оказывается,
учится на пятом курсе автодорожного техникума.
87
— Ox, — хватается капитан за голову, — у меня
же экзамен на носу. Очень прошу вас — погоняйте
меня по билетам.
— С огромным удовольствием. Наконец-то мне
удастся взять реванш за все, — говорю я. — Теперь
только держитесь, — и я принимаюсь читать билеты,
подыскивая вопрос потруднее.
— А ну-ка, уважаемый товарищ Только, расска-
жите, пожалуйста, что вы знаете о технологическом
процессе правки шатуна? — строго спрашиваю я по
билету номер семь.
И Только, собравшись с мыслями, отвечает, что
шатун правится усилием мастера, поворотом и про-
меряется шаблоном. А я по ассоциации думаю о том,
что «шатуны» вроде тех, что остались в совхозе
«Первомайском», правятся тоже усилием мастера
и поворотом. С той только разницей, что человече-
ские характеры не поддаются никакому шаблону.


Запись первая
| |ачальник Управления
охраны общественно-
го порядка от души по-
смеялся над злоключе-
ниями «тунеядки» Галки-
ной.
— Что ж, об одном
поселении вы теперь, по-
жалуй, имеете представ-
ление. А мы тут сделали
некоторые цифровые об-
общения. И знаете, что
они показали? Тунеядцы
в большинстве своем мо-
лоды ил следовательно,
вполне трудоспособны,
большинство из них —
пьяницы. Но цифры циф-
рами, — говорит гене-
рал, однако «для пол-
ноты картины» совету-
ет мне съездить еще
в одно поселение, на этот
раз к тунеядцам мужско-
го пола.
Я охотно соглашаюсь:
почему бы не проследить
за какой-нибудь искале-
ченной судьбой с самого
начала? С того момента,
когда дело тунеядца по-
ступило в суд?..
91
Запись вторая	
слмо?"ошкнЯЁннаПЕло
^3 екретарь суда удивленно вскинула брови.
— Вы хотите слушать дело Тенькина? Но ведь
это самое обычное, ничем не примечательное дело.
Заурядный случай.
— Спасибо, — благодарю я. — Так вы говорите,
оно слушается во вторник?
Секретарша недоуменно пожимает плечами, но
я-то знаю, что мне нужно именно такое, самое обыч-
ное, ничем не примечательное дело, совсем заурядный
случай.
В назначенный день прихожу в зал заседаний од-
ного из народных судов города. Прихожу как раз во-
время — на скамье подсудимых уже сидит широко-
плечий детина в черном свитере. Места за судейским
столом еще пустуют.
В зал с шумом влетает пергидрольная блондин-
ка. Осторожно оправляя плиссированную юбку —
«не смять бы!» — она втискивается рядом со мной и
тотчас начинает сыпать сто слов в минуту.
— Ой, вы только посмотрите, он же совсем мо-
лодой! Интересно, кого он убил, кого он ограбил,
92
этот красавчик? — громко, на весь зал тараторит
блондинка.
— Себя, — невозмутимо констатирую я.
— Ой, какой кошмар! — Дамочка топорщит на-
мазанные ресницы, но тут же спохватывается. —
Нет, вы смеетесь! Неужели вы думаете, я настолько
глупа? По-вашему, выходит, что этот обворожи-
тельный брюнет залез сначала к себе в карман, а по-
том на самого же себя наложил руки! Ха-ха! Так я
и поверила!..
— Суд идет! — раздается голос секретаря.
Все встают. Разговоры обрываются на полуслове.
Со скамьи подсудимых развязно поднимается па-
рень.
— Почему не работал? Я работал, — неуверенно
бубнит он. — За февраль у меня три рабочих дня, за
март почти неделя.
— И это вы называете работой?!
Да, время от времени
Тенькин действительно
устраивался на работу.
До первого аванса. А
потом... Потом здоровен-
ный балбес день-день-
ской пьянствовал, сквер-
нословил, скандалил.
— Итак, заработки
ваши были случайными.
На какие же средства
вы, Тенькин, имели воз-
можность вести такой об-
раз жизни? — в упор
спрашивает судья.
Верзила сутулится.
Голова с подстриженной
по-модному челкой опус-
кается так низко, что не
видно больше ни одутло-
ватого лица, ни безволь-
ных губ.
Тенькин стоит, не по-
дымая глаз. Ведь иначе
93
его взгляд встретится с глазами двух женщин, сидя-
щих в первом ряду. Они смотрят на него в упор, не
отрываясь, эти две женщины — мать и бабушка.
У матери вздутые вены на натруженных руках, у ба-
бушки от старости трясется голова. Жалованье убор-
щицы, старушечью пенсию — все пропивал «любя-
щий» сынок и внучек.
Решением суда «Николай Тенькин, 1942 года рож-
дения, ранее не судимый, нигде не работающий, ве-
дущий паразитический образ жизни, высылается из
Одессы и направляется на поселение сроком на три
года с обязательным привлечением к труду».
Зал постепенно пустеет. Решение суда о Теньки-
не встречено присутствующими одобрительно. «Дав-
но пора не давать спуску лодырям». Недовольна
только «химическая» блондинка.
— Подумаешь, удивили! Мальчик не хочет рабо-
тать! Так за это его уже надо выслать, чтоб он моря
не видел?! Что касается меня лично, так я тоже пред-
почитаю не греметь табелем, — и, пренебрежительно
передернув плечами, она уходит.
Рука об руку, поддерживая друг друга, направ-
ляются к выходу мать и бабушка Тенькина. Старуш-
ка украдкой утирает слезы.
Я решаю выждать неделю-другую, а потом отпра-
виться вслед за Тенькиным и посмотреть, как будет
происходить его «лечение» трудом.
Запись третья
ОСОШ'ПРИМЁТАИ
^/| не повезло — Василий Владимирович Бойченко
из Управления охраны общественного порядка,
«главный капитан над всеми тунеядцами», как раз
собрался в совхоз «Степное» навестить двадцать де-
вять своих подопечных.
— Значит, увидим двадцать девять Обломовых,—
усмехаюсь я.
94
— Не только Обломовых. Там и Ноздревых хва-
тает, и Остапы Бендеры тоже водятся, — уточняет
капитан.
Капитан раскрывает папку, в которой собраны
«дела» всех двадцати девяти, все биографии, все
справки из вытрезвителей, все протоколы о наруше-
ниях, все акты о скандалах и драках. Здесь же за-
полненная на каждого «Тенькина» анкета, где, поми-
мо обычных параграфов, имеется еще специальная
графа: «особые приметы». Тут же подклеены и фото.
Само собой разумеется, что все они выглядят по-раз-
ному: у одного из них короткая шея, у другого, на-
оборот, длинная с кадыком. Один отек от пьянства,
другой по этой же причине высох. Однако есть у всех
двадцати девяти одна общая особая примета — все
они тунеядцы, бездельники, дармоеды, живущие за
счет чужого труда.
В папке есть, конечно, и анкета Николая Теньки-
на. Но ведь ни одна анкета не расскажет о том, как
и почему человек становится тунеядцем. А именно
это мне хотелось знать, прежде чем я отправлюсь на
поселение вслед за своим «героем».
И поэтому я решила еще до поездки побывать
в доме на Дегтярной улице, где до ареста жил Ни-
колай.
Вот и квартира номер десять. Две маленькие,
очень чистые комнатки, обстановка скудная.
— Все у нас было, — горестно вспоминает мать
Николая. — Коля ведь у меня сантехник. Хорошо
зарабатывал. Да толку-то что? Магнитофон купил?
Купил. Пропил. Приемник купил? Купил. Пропил.
Костюмы хорошие справил? Справил. А где они? —
Женщина тихонько сморкается в уголок фартука,
чтоб не видно было ее слез.
— Но как все это началось? — спрашиваю я, ко-
гда она успокаивается.
Мать беспомощно разводит руками.
— Улица, улица испортила. Компания такая по-
палась, затянула...
Компания. Улица. Я понимаю, что вкладывала
в это понятие мать Николая. Улица — это азартные
игры на деньги, улица — это папироса в зубах мало-
95
летнего пацана, улица —
это обслюнявленное, переходя-
щее изо рта в рот горлышко
бутылки, изощренная ругань,
пьяная драка в подворот-
не. Такой улицей обычно
верховодят всякие темные лю-
дишки, стремящиеся подчи-
нить себе безусых молокосо-
сов. Сначала они делают их
своими собутыльниками, по-
том соучастниками нечисто-
плотных делишек.
Но ведь на этой же самой
Дегтярной, более того, в этом
же самом доме выросли стоя-
щими парнями многие Никола-
96
евы сверстники. Почему же Николай променял за-
вод на пивную? Почему отбился, как говорится,
от рук?
Не в том ли причина, что рос парнишка без отца,
что не могла уследить за ним вечно занятая работой
мать? Что не под силу было слабохарактерной, души
не чаявшей в единственном внуке бабушке совладать
со своенравным подростком? И вот безнадзорный и,
в сущности, предоставленный самому себе Николай
становится «уличным».
С тяжелым сердцем вышла я от Тенькиных. А про-
ходя по двору, увидела, как какие-то великовозраст-
ные парни с гиканьем и улюлюканьем гоняли голу-
бей. Возле забора на опрокинутом ящике шло
жаркое картежное сраженье, и каждый взмах захва-
танной карты сопровождался отборной руганью.
...Я вспоминаю об этом по дороге в совхоз, где
живет рабочий народ, где, как сказал мне капитан,
«создана атмосфера общественной нетерпимости к ту-
неядцам», где их учат жить в труде. Чтобы не уподо-
бились они тунеядам — насекомым, или паразитам-
растениям, что существуют за счет других. А чтобы
стали они людьми.
Запись четвертая
"ПОСЛЕДНИЙ ДЕНЬ ПОМПЕИ"
-П
| |режде всего зайдем к коменданту, — говорит
капитан, когда мы, наконец, добираемся до це-
ли нашего путешествия — села Отрадного.
97
Лейтенанта Ливанского мы находим без труда —
он живет в общежитии вместе с совхозными рабо-
чими и переселенцами.
— Как дела? — осведомляется у него Бойчен-
ко. — Что, неукротимый Пшеничный все еще воюет?
— В камере предварительного заключения вою-
ет, — лейтенант мрачнеет. — Оформили по 206-й.
За хулиганство.
— Ну, а Жирков?
— День работает, два гуляет.
— А Севастьянкин как?
— В порядке. В общем все на уровне. Вот только
новенький...
— Давай-ка пройдем по комнатам, посмотрим,—
и Бойченко направляется к двери.
Первым, кого я увидела в общежитии, был мой
«старый знакомый» Тенькин.
— Новенький, — комендант кивнул в его сторо-
ну. — День-деньской матрац продавливает.
Тенькин, словно речь идет вовсе не о нем, невоз-
мутимо курит и следит за колечками дыма.
— Как можете вы спокойно смотреть на такое? —
вскидываюсь я, когда мы выходим в коридор.
— Нагляделся. — Лейтенант достает из портсига-
ра сигарету. — Что здесь два года назад творилось,
когда привезли первых поселенцев! Залегли все по
койкам, и конец. Дела, говорят, не голуби, не разле-
тятся.
— А теперь-то они работают? — допытываюсь я.
— Теперь? Да вы, товарищ корреспондент, луч-
ше свежим глазом сами посмотрите.
И «товарищ корреспондент» стала все смотреть
«свежим глазом». Увидела книги на тумбочках, музы-
кальные инструменты. И не без удовольствия отме-
тила: в комнатах ни души.
И еще одна любопытная деталь так и просится
в мой блокнот: заведующая совхозным магазином
полушутя, полусерьезно жаловалась: не выполняет-
ся-де план товарооборота из-за того, что мал здесь
спрос на... вино-водочные изделия.
Вечером, когда в общежитии стал собираться на-
род, мое внимание привлек худощавый мужчина. Он
98
занимался рисованием. По красному полотнищу он
старательно выводил: «Повысим производительность
труда».
— Наглядная агитация, — поясняет комендант, и
неизвестно, что он имеет в виду: самый плакат или
то, что поселенец во внеурочное время по собствен-
ному почину занимается нужным для совхоза делом.
— Куровский, наш художник, — не без гордости
рекомендует худощавого лейтенант. — Что новень-
кого задумал нарисовать, Григорий Александрович?
Куровский тщательно вытирает запачканные крас-
ками руки, после чего лезет в деревянный сундучок
и выкладывает пачку литографий. Бережно перебрав
99
пачку, он кладет для всеобщего обозрения довольно
потрепанный лист.
— Вот поглядите — «Последний день Помпеи».
Правда, здорово? Я, откровенно говоря, большие на-
дежды на эту самую Помпею возлагаю.
Наши недоуменные лица подогревают пыл рас-
сказчика.
— Все очень даже просто, — невозмутимо про-
должает наш собеседник. — Расчерчиваю я всю
Помпею на квадраты и тютелька в тютельку срисо-
вываю. Картина богатейшая. Так что эффект огром-
ный, сами понимаете. А кроме того — прощай От-
радное. Как в песне поется: «Последний нынешний
денечек гуляю с вами я, друзья».
— Это еще почему? — опасаясь подвоха, насто-
раживается лейтенант. — Бежать, что ли, собрался?
— Зачем бежать? Все на законном основании.
Да меня за такую Помпею, если хотите знать, вы же
сами первый, товарищ лейтенант, досрочно освободи-
те. «Иди, — скажете, — Куровский, иди, милый че-
ловек, на все четыре стороны, раз ты для нашего
клуба такую замечательную вещь написать поста-
рался. Недаром ты потрудился. Теперь с открытой
душой возвращайся к своей жене, которая честно
барахтается в торговой сети, и к малютке сыну, ко-
торый в свои семь лет уже печатается во всемирно
известном журнале «Мурзилка». Надеюсь, я пра-
вильно передаю ваши мысли, гражданин комен-
дант?
Гражданин комендант сосредоточенно молчит.
— Я только в одном сомневаюсь, — с жаром
продолжает Куровский, — может, мне лучше другую
картину нарисовать? Вот эту — «Не ждали». Пред-
ставляете, нарисовал «Не ждали», и сам нежданно-
негаданно досрочно домой заявился, а? Так или ина-
че, за мной остановки не будет. Мне бы только холс-
том раздобыться, а то прямо хоть простыню
используй.
— Но-но, — сердится Ливанский, — простыня —
имущество казенное.
— Знаю, что казенное, — огрызается Куров-
ский, — так ведь и я не для себя, кажется, стараюсь.
100
Наутро, когда общежитие опустело, в коридоре
я снова увидела знакомую долговязую фигуру
«художника», как здесь прозвали Куровского. Весь
заляпанный белилами, Куровский проворно водил
кистью по потолку и время от времени покрикивал
на своего напарника, нехотя колупавшего штука-
турку.
— А ты пошевеливайся, любезный. Если так даль-
ше бездельничать будешь, я, ей-богу, не посмотрю,
что ты мой бывший начальник...
«Любезный» чертыхается, однако принимается
яростно отдирать порченые куски.
Лейтенант между тем разъясняет мне, что теперь
в подчинении Куровского находится его бывший про-
раб, у которого тот когда-то работал маляром. Оба
вместе они и попали сюда за пьянство, прогулы и
халтуру на стороне.
— Ты, похоже, забыл, Петрович, — снова раз-
дается глуховатый голос Куровского, — что нам за
неделю все общежитие покрасить надо? А я еще за-
думал трафарет навести. Так что придется работать.
Ясно?
Петрович со злостью бросает кусок штукатурки
на пол.
...Я далеко не уверена, что, даже если Куровский
скопирует «Помпею», из него получится второй Брюл-
лов. И, конечно, не за картину как таковую ему мо-
гут «скостить срок». Важно другое: вкус к труду он
наверняка почувствовал.
Запись пятая
ХОРА С ГИТАРОЙ
|у|ы сидим у Ливанского. Комендант подробно
знакомит капитана с происшествиями за послед-
ние два месяца. Вдруг из-за стены доносится брен-
чанье гитары и чей-то простуженный голос с хрипот-
цой тянет:
101
Сижу па нарах, как король на именинах.
И пайку серого мечтаю получить...
Бойченко оживляется:
— Вроде бы знакомый тенор.
— Совсем запамятовал вам доложить, товарищ
капитан, — спохватывается комендант. — Никак не
приберем к рукам того фарцовщика, что у иностран-
цев чулки-носки скупал. Помните? Жора с гитарой,
который месяца два назад прибыл в Отрадное?
Еще бы не помнить! Капитан отлично запомнил
этого парня.
Дойнас прибыл в совхоз с гитарой под мышкой и
в таких узехоньких брючках, что вылезти из них
можно было только с посторонней помощью. На цве-
тастой рубашке взапуски резвились попугаи. Однако
предметом наибольшего удивления видавших виды
поселенцев стали нацепленные на его не блещущую
чистотой шею медные побрякушки.
— Это еще что за штукенции?
— Боже ж мой, какая серость, какое бескуль-
турье! — Жора презрительно сплюнул. — Это же
а-му-лет!
— Омлет?! И чего ради ты его на шею-то приспо-
собил, этот омлет? Вера, что ли, такая нынче в мо-
ду вошла? — насмешливо переспросил бывший слу-
житель религиозного культа, некто Хоменко.
— Поверьте моему честному слову, папаша, ва-
ше развитие находится на уровне мхов и папоротни-
ков. — Жора опять сплюнул. — И да будет вам из-
вестно, что, во-первых, не омлет, а а-му-лет. И по-
верьте, ничего общего с яичницей-глазуньей он не
имеет. А во-вторых, папаша, такой амулетик дейст-
вует почище любого вашего крестика. Вот этот, на-
пример, спасает от дурного глаза. А другой бережет
от огня. Между прочим, заморская штучка. У нас —
увы! — не освоена...
— А омлетиком, чтоб от работы спасал, ви-
дать, еще не обзавелся! — иронически протянул Хо-
менко.
Вопрос потонул во взрыве смеха.
— Ша! — Жора скривил губы. — Дыни, между
102
прочим, созревают, лежа на боку. Неужели вы пола-
гаете, что Жора будет работать?
— Голод не тетка, — заметил один из бывалых
поселенцев, — выгонит и на холод.
Вместо ответа Жора схватил гитару и, подмиги-
вая наглым карим глазом, затянул во все горло:
За что же Ваньку-то Морозова?
Ведь он ни в чем не виноват,
Она сама его морочила,
А он...
— А ну-ка, братва, — прервал его ответственный
по комнате, — давайте ложиться, тушите свет. Зав-
тра рано вставать.
— Боже ж мой, в десять часов вечера они уже
бай-бай! Жора привык в это время только начинать
свой день. В это время Жору можно уложить в пос-
тель только по приговору народного суда. — И он
принялся нехотя стягивать модные, давно не чищен-
ные ботинки. Покряхтев, отлепил клетчатые носки и,
вскинув на спинку кровати грязные ноги, облегченно
вздохнул.
— Похоже, ты больше работаешь ногами, — иро-
нически заметил Севастьянкин. — И вдруг с возму-
щением: — Убери свои конечности, дышать нечем.
— Позвольте вас заверить, благородный гидальго
в ушанке, если бы вы попробовали один только раз,
один только вечер кидать рок, вы бы имели весьма
бледный вид. Нет, я не кровожаден, но с удоволь-
ствием посмотрел бы, как ваш бездыханный труп
увозит карета «Скорой помощи».
Когда все улеглись, в ногах у Жоры примостил-
ся бывший пономарь.
— Внемли моему слову, отрок, — страстно зашеп-
тал он. — Я сам великий грешник перед богом и
людьми — в лености и праздности дни свои проводил.
И я говорю тебе: сей семена хлеба насущного...
— А шли бы вы, батюшка, к такой-то матуш-
ке. — Жора лениво ругнулся и повернулся спиной
к разобиженному Хоменко.
На следующий день Дойнас получил наряд на
чистку коровника.
103
м

— Комендант, — Дойнас
понизил голос до конфиденци-
ального шепота. —
знали, тореадора из
получится. Меня, к
сведению, в детстве
корова, и с тех пор
естественную неприязнь к пар-
нокопытным. Что касается мо-
чтоб вы
меня не
вашему
боднула
я питаю
лока, то, видите ли, после грудного я сразу же пере-
шел на «старку». Надеюсь, гражданин комендант,
я достаточно популярно изложил свое мирное воз-
зрение?
— Уж чего ясней! — Комендант нахмурился. —
Но только имей в виду, Дойнас, отлынивать от ра-
боты тебе не удастся. Надеюсь, я тоже достаточно
популярно изложил нашу установку?
После полудня Жора появился в коровнике. Шла
дойка.
— Откровенно говоря, здесь не пахнет «Красной
Москвой» и даже «Серебристым ландышем». — Жо-
ра брезгливо сморщил нос. — Впрочем, мадемуазель,
ваше присутствие способно украсить даже такое
место.
Молоденькая доярка густо покраснела, пальцы ее
заработали еще быстрее. Тогда, вытащив из карма-
на смятую салфетку с меткой «Кафе «Европа» и вы-
104
терев вспотевший лоб,
Жора, который явился
сюда со своей неизмен-
ной гитарой, оперся о
притолоку и взял не-
сколько аккордов. Коров-
ник огласился звуками
его хриплого голоса.
Корова закрутила ше-
ей и так двинула копы-
том, что едва не опроки-
нула подойник.
— Шел бы ты отсю-
да, непутевый, — рассер-
дилась доярка.
Ухмыльнувшись, Жо-
ра стряхнул приставшие
к брюкам соломинки и
расхлябанной походкой
направился к выходу.
Около дверей он, демон-
стративно откашлявшись,
снова стал исполнять что-то из своего репертуара...
Жориным «портом» стало Отрадное. Эта «тихая
гавань трудяг», как Жора окрестил совхоз, все боль-
ше разочаровывала любителя острых приключений.
Вернувшись из коровника, Дойнас рассчитывал най-
ти партнеров и перекинуться в картишки, однако
общежитие встретило его открытыми настежь две-
рями. В комнатах не было ни одной живой души,
105
если не считать кота, по прозвищу «Туник», который
блаженно посапывал на Жориной койке. Жора с до-
сады хватил кота вдоль спины гитарой и уселся на
согретое Туником место.
— Так все и поешь? — удивились соседи по ком-
нате, когда, возвратившись вечером домой, застали
новичка бренчащим на гитаре.
— А почему бы мне, собственно, и не петь,
джентльмены? — Не меняя позы, бездельник сплю-
нул на пол.
На него не обращали внимания. Каждый спе-
шил переодеться, умыться и отправиться в столовую.
После работы на свежем воздухе никто не стра-
дал отсутствием аппетита. Впрочем, и провалявший-
ся весь день лежебока тоже успел изрядно проголо-
даться.
— Представляю себе, чем кормят в вашем феше-
небельном ресторане «От-рад-ное», — протянул иро-
нически Жора, проворно надевая ботинки. — Просто
ума не приложу, что мне заказать, котлеты деваляй
или ростбиф по-гамбургски?
— Да ты никак в столовую собрался? — спросил
его кто-то.
— Вы угадали, сэр. Так и быть, почту своим при-
сутствием вашу убогую таверну. Рискну попробовать
бифштекс по-деревенски.
— Не попробуешь, лучше не рискуй. — В глазах
соседа по койке сверкнули лукавые искорки. — По-
есть тебе не придется.
— Не беспокойтесь, мосье, — Жора ухмыль-
нулся, — у нас еще имеются рупии.
— Рупии? А кому они нужны, твои рупии? Что,
ты их заработал? — вмешался Севастьянкин.
— Вы только послушайте, что мелет этот мистер
в телогрейке! Между прочим, в отличие от ваших са-
пог, которые вы смазываете чем-то необыкновенно
вонючим, тугрики не пахнут.
— Э нет, ошибаешься. Еще как пахнут, — и муж-
чина в телогрейке, засучив рукава, поднес к самому
носу Жоры свою пропитанную мазутом руку. — Так
что можешь не спешить. У нас здесь такой принцип:
кого работать не заставят, того и есть не посадят.
106
Кассы в нашей столовой не имеется. Кормят за те
денежки, что заработал. Прямиком из бухгалтерии
их, значит, и начисляют.
Жора заметно сник.
— Что же, по-вашему, выходит, сеньоры? Значит,
молодой человек, полный, между прочим, жизненных
сил и энергии, должен помирать с голоду?
— Зачем помирать, — успокоили его. — Просто
молодой человек, полный этой, как ее, энергии, дол-
жен работать...
Комната снова опустела. Все ушли ужинать. Толь-
ко Жора остался лежать на застеленной койке. Петь
уже не хотелось. Туник потерся было о ножку крова-
ти, выпрашивая подачку.
— Ну за что тебя кормить, паразит толстобрю-
хий? — Жора пнул кота ногой. — Или ты мышей
ловишь? Только и умеешь чужую колбасу лопать.
Мотай отсюда, пока жив!
На следующее утро Дойнас поднялся задолго до
сигнала подъема.
— Решил, стало быть, парень за ум взяться, —
улыбнулся сосед по койке.
— Вы не знаете Жору, но вы его еще узнаете,—
многозначительно пообещал тот, подтягивая свои
«техасские» брючки с «молниями».
Однако ни в коровнике, ни на свиноферме, ни
в мастерской Жора так и не появился. Он ввалился
в общежитие поздним вечером. Из увесистой авоськи
недвусмысленно выглядывали два бутылочных гор-
лышка и кульки со снедью. От самого Дойнаса ра-
зило спиртным.
Он плюхнулся на кровать и во всю мощь хмель-
ного голоса загорланил:
Кушай сало, пей вино.
Жисть пропала все равно...
— Вот что, парень, — сурово оборвал его Се-
вастьянкин, — закрывай свою шарманку. У людей
завтра рабочий день.
...Шли дни. Каждое утро Дойнасу выписывали на-
ряд. Но Жора, хотя изрядно осунувшийся и проле-
завший в свои брючки уже без посторонней помощи,
107
продолжал с независимым видом слоняться по сов-
хозу с неизменной гитарой под мышкой.
— Эх, отрок, — пробирал его пономарь в отстав-
ке, — на целый-то год грошей не наберешься. Что де-
лать-то будешь, когда весь прохарчишься?
— Жора, конечно, не миллионер, — усмехался
Дойнас, — к сожалению, у него нет счета в лон-
донском банке. Но у Жоры все же есть золотой
фонд. Перманентные чувихи позаботятся о своем
Жорике.
И действительно, спустя неделю на имя Дойнаса
поступила объемистая посылка. Она пришлась как
нельзя более кстати — Жора разменял свой послед-
ний рубль.
Жора подошел к висевшему на стене плакату. Вы-
резал бритвой две буквы. С кривой усмешкой про-
читал вслух: «Кто не работает — ест». После чего
накрыл тумбочку вафельным полотенцем и вынул из
чемоданчика затейливую вилку-трезубец.
— А вилочка-то вроде меченая, — заметил Хо-
менко, рассмотрев четкую гравировку «Отель
«Одесса».
— Взял для коллекции. Я, видите ли, папаша,
страстный коллекционер, — колдуя над посылкой, не-
брежно пояснил Жора.
— А ты, отрок, видать, не одни вилки собираешь?
Полотенчико что, тоже для коллекции? — продол-
жал интересоваться въедливый служитель культа.—
На полотенчике-то вон тоже буковки отпечатаны:
«Южная железная дорога».
— Я вижу, папуля, вы опять занялись своей лю-
бимой религиозной пропагандой и мечтаете научить
меня заповеди «Не укради». Прошу вас, не трать-
те понапрасну свое красноречие и не портите мне
аппетита.
Жадно жуя маслины и запивая их коньяком, Жо-
ра сперва с подъемом запел было свою коронную пе-
сенку: «Кушай сало, пей вино...», но потом зачерты-
хался — кушать-то было нечего: ни хлеба, ни колба-
сы в посылке не оказалось.
— Не голова, а сплошной перманент, — плевал-
ся он, — нет чтобы положить несчастному голодаю-
108
щему пару французских булок и кусок голландского
сыра.
— Шел бы ты работать, Дойнас, — не раз угова-
ривал бездельника комендант. — В твоих же соб-
ственных интересах.
— Взялся бы ты, дурья башка, за ум, — от души
советовал Жоре «мистер в телогрейке» — бывший
алкоголик слесарь Севастьянкин.
— Прозри, отрок, — усовещивал Жору бывший
пономарь, который выполнял ныне по две нормы на
садовых работах.
Однако Жора, заметно спавший с лица, то и дело
подтягивающий брюки, оставался непреклонен: он,
Жора, до работы не унизится, не замарает свои ру-
ки навозом.
Но, наконец, на безоблачном Жорином небе сгус-
тились тучи. И над его беспечной головой собралась
разразиться гроза.
Однажды утром, когда он по обыкновению в пол-
ном одиночестве тренькал на гитаре, в комнату во-
шел комендант.
— Пошли, с тобой директор поговорить хочет.
— О, понимаю, — Жора с готовностью вско-
чил.— Мне хотят преподать правила хорошего пове-
дения для молодых людей, не так ли? Наконец-то
сбылась моя хрупкая мечта, и я удостоюсь чести
предстать перед самим Большаком, — Жора цере-
монно раскланялся.
— Перестань паясничать, Дойнас, — обрезал его
комендант. — Лучше причеши свои вихры — ишь,
торчат, как у попа.
— Надеюсь, наш разговор будет происходить тет-
а-тет, что в буквальном переводе означает «голова
к голове»? — осведомился Жора, когда они подошли
к двери директорского кабинета.
— Да, директор хотел поговорить с тобой с глазу
на глаз, — комендант открыл дверь и снова закрыл
ее за Жорой.
По подсчетам коменданта Ливанского, Жора про-
был в кабинете часа полтора, не меньше. О чем они
говорили? Может, рассказывал Большак, как в детст-
ве был беспризорником, как три раза бегал из детдо-
109
ма, а потом угодил в колонию и наверняка убежал
бы и оттуда, если бы не был там воспитателем Иван
Викторович. И вот ему-то и суждено было сыграть
решающую роль в жизни оборванного, вшивого и
в свои двенадцать лет глубоко разочарованного и
обозленного мальчишки.
Впрочем, о чем именно рассказывал тогда Жоре
Большак, так и осталось неизвестным. Весьма воз-
можно, что он рассказывал вовсе не о детстве,
а о юности. О том, как комсомольцем в составе прод-
отряда отбирал хлеб у кулаков. Может быть, и не об
этом, а о том, как воевал на фронте. Или как закла-
дывали в степи этот самый совхоз. И хотя, о чем
шел разговор между директором и отпетым тунеяд-
цем Жорой, так никто и не узнал, но только факт
остается фактом — вышел Жора из кабинета не сво-
ей обычной танцующей походочкой и в голосе его
не слышалось никакой бравады, когда он сказал под-
жидавшему его коменданту:
— Знаете, верблюда раз спросили: «Почему у те-
бя шея кривая?» А он отвечает: «А что у меня пря-
мое?» Вот так и со мной, комендант...
Весь остаток дня Жора был непривычно задум-
чив и даже грустен.
Когда товарищи по комнате вернулись с работы,
Жора лежал, отвернувшись к стене, всем своим ви-
дом показывая, что не имеет никакого желания под-
держивать разговор.
На следующее утро он впервые встал вместе со
всеми. Комендант обрадовался. «Проняло-таки парня.
Хоть на затравку хватит, а там всем, как говорится,
миром навалиться можно будет». Однако Дойнас и
не собирался брать наряд.
— У меня есть дельце поважнее, — многозначи-
тельно сообщил он коменданту и зашагал к конторе.
Выждав, когда в кабинете директора никого не
было, Жора вошел. Большак поднял голову. Ожи-
вился.
— Ну так что ты, парень, надумал, выкладывай.
— А вот что, Лев Давыдович, — слова застрева-
ли в Жорином горле, и язык с трудом ворочался, как
будто прилипал к гортани. — Я сегодня, если хотите
110
знать, ночь не спал. Но нет, не думайте, культурная
революция во мне не совершилась. Просто лично вы
мне симпатичны. И поэтому я хочу предупредить,
чтобы вы на меня не надеялись.
Большак не успел ничего ответить — в кабинет
вошло сразу пятеро, и у каждого из них было неот-
ложное дело к директору. Воспользовавшись этим,
Жора тотчас выскользнул за дверь...
Жора по-прежнему бил баклуши.
...— Что же с ним делать? — советуется с капи-
таном озабоченный комендант.
Капитан раздумывает.
— Видимо, одними уговорами и разговорами с та-
ким типом не обойдешься, — говорит Бойченко и
встает. — Пойдем-ка к нему...
При нашем появлении Жора вскакивает с кро-
вати.
— Жора был и остается галантным кавалером,—
и он, паясничая, отвешивает в мою сторону церемон-
ный поклон и развязно капитану: — Привет началь-
ству. А с вами, гражданин комендант, если мне па-
мять не изменяет, я уже имел несчастье беседовать
на зорьке вопреки моей настоятельной просьбе, ко-
торую так красиво выразил один неизвестный мне
поэт: «На заре ты меня не буди». Звучит, не прав-
да ли?
Комендант хмурится.
— И так вот каждый раз.
— Скажите, Дойнас, есть ли хоть какая-нибудь
работа, которая могла бы вам прийтись по вкусу? —
Капитан смотрит на Жору в упор.
— Ей-богу, вы меня смешите, гражданин началь-
ник, — Жора развязно потягивается. — «Смотри
в корень», как сказал Козьма Прутков. Так вот, ког-
да я однажды последовал его совету, то обнаружил,
что в корне слова «труд» лежит слово «трудно».
С тех самых пор, откровенно говоря, я понял, что это
не для меня. Я, видите ли, предпочитаю легкую
жизнь. Пища — дело другое, пища пусть будет тя-
желой. Прошу прощенья, но у меня еще не кончи-
лись часы мертвого сна, — и он демонстративно ны-
ряет под одеяло.
111
— Ну вот что, Дойнас, — голос капитана звучит
строго. — Видимо, хорошие советы действуют на те-
бя, как горох об стену. Ты, наверно, думаешь, что и
здесь можно безнаказанно лодыря гонять. Но ты
ошибся. Три месяца мы все ждали, пока ты за ум
возьмешься. А больше ждать не намерены. В суб-
боту обсудим тебя на общем собрании.
— А что мне может сделать этот ваш парла-
мент? — Жора криво усмехается.
— Увидишь. Во всяком случае, или ты будешь ра-
ботать, или...
— Или что? — осведомился Жора, но видно бы-
ло, фасон с него малость слетел.
— А там увидишь, — оборвал его комендант. —
И помни, тебя предупредили...
...На следующий день Дойнас исчез. Хватились —
ни гитары, ни ее владельца. Исчез в неизвестном на-
правлении, «накинув плащ, с гитарой под полою».
Впрочем, милиции вскоре стало известно это на-
правление.
— А после побега он опять будет жить в Отрад-
ном? — интересуюсь я.
— Нет, — качает головой капитан. — Сначала
Дойнаса будут судить за побег. Потом его направят
в лагерь. Заметьте, в лагерь, а не на поселение. При-
дется применить к нему более крутые меры. Ведь
Жора не просто тунеядец, он, так сказать, тунеядец-
рецидивист. Лагерь с его строгим режимом, работа
под охраной часового — это, вероятно, единственный
способ воздействия на злостных тунеядцев такого
рода....
Запись шестая	
АВАГИС - НОЧНАЯ ОБЕЗЬЯНА
^^днажды, сидя у коменданта, я задала ему вопрос,
который давно вертелся у меня на языке:
— А каким этот Жора был раньше?
112
Комендант вместо ответа подошел к письменному
столу и, порывшись в одном из ящиков, достал тре-
паную тетрадку в клеенчатом переплете.
— Вот это вам, пожалуй, многое объяснит, —
сказал он. — Тетрадку «великолепный» Жора, види-
мо, впопыхах забыл в тумбочке.
Листаю страницу за страницей, с каждой из ко-
торых так и торчат ослиные уши трутня и циника.
Впрочем, чтобы не быть голословной, я приведу эти
небрежно сделанные карандашом записи.
«Январь 1963 года. Всю неделю праздновали но-
вый год. Блеск! С этого завода, конечно, тоже потури-
ли за прогульчик, но я чихать хотел. Когда Ньютона
стукнуло по голове яблоком, он открыл закон все-
мирного тяготения. Сейчас, когда меня «стукнули»
на заводе, мой чердак тоже осенила гениальная идея.
А на что она мне вообще сдалась, эта принудиловка?
Февраль. Целый месяц полной свободы личнос-
ти от труда. Классное житье! Правда, у меня, к со-
жалению, нет папаши-профессора. Но еще, слава бо-
гу, не вымерли бабушка и дядя. И они хотя и чис-
лятся инвалидами труда, но вдвоем ухитряются за
день поклеить целую уйму конвертов. Я считаю, что
тоже вношу в это дело посильную лепту, ибо увесе-
ляю их игрой на гитаре. А вообще скука адская, от
зевков скулы сводит. С тоски начал набрасывать
в блокнотец кое-какие мыслишки для потомства.
Лишь бы убить время до вечера. А уж вечером я
свое беру — напиваюсь в дым. На какие пфенниги?
А все очень просто — у меня есть закадычные друж-
ки, у этих дружков есть приличные предки. На их
фартинги и пьем. Банально, но факт. Между прочим,
заманиваем девчонок на пустую Володькину дачу
(его маман и папан укатили в отпуск). И начинает-
ся детский писк на лужайке.
Март. От нечего делать выписываю для освоения
и пуска в оборот некоторые словечки. Как-то: «Ава-
гис» — ночная человекообразная обезьяна, водится
в лесах Мадагаскара». Прямо зависть берет. Вот
устроилась: висит себе, бродяга, вниз головой и знай
113
лопает апельсины! Не жизнь, а сплошной фестиваль!
«Эль» — род пива. «Сули» — по-корейски водка.
(Далее следовал ряд нецензурных выражений на
разных языках.)
Март—-апрель —май —июнь. Все время напи-
ваемся в дугу. Когда не хватает золотых кружочков,
оставляем в кабаках пиджаки в залог. Во всех пи-
тейных заведениях нашего города их уже целая кол-
лекция. Вопрос стоит остро: где бы раздобыть туг-
риков?
Июль. Делаю отличный бизнес — в порту знаком-
люсь с интуристами и потом скупаю у них барахло.
О’кэй! На апельсинчики хватает... Между прочим, ре-
бята прозвали меня «Авагис». Мне это импонирует.
Август. Ура! Я расту в собственных глазах — мо-
ей скромной особой начинает интересоваться ми-
лиция.
Сентябрь. Все течет, все меняется: раньше я бе-
гал в школу, потом стоял за станком. Затем валялся
на кровати. Сейчас я сижу в камере. В ожидании
суда заставляют копать землю. Никакой выдумки!
То ли дело в Америке! Я как-то вычитал, что началь-
ник детской тюрьмы в Пенсильвании оказался не-
плохим педагогусом. Он предложил, чтоб за время
пребывания в тюрьме подростки, обвиненные в уго-
не автомашин, проходили курс автомобильного дела.
Тогда в случае, если по отбытии срока они снова
сопрут машину, то уж по крайней мере будут уметь
с ней профессионально обращаться.
Октябрь. Жестокая судьба всем раздала арбузы
и дыни, а на мою долю достался огурец. Меня при-
говорили к высылке на три года «с обязательным
привлечением к труду». Ха! Давно я так не смеял-
ся — эти наивные люди думают, что Жора будет ра-
ботать вместо трактора. Как бы не так».
На этом записи обрывались.
Я захлопываю тетрадь. Вот теперь ясно, что пред-
ставляет собой пресловутый Жора. Разве не свой
собственный портрет, сам того не ведая, набросал он
114
на одной из страниц этой тетрадки? Эдакий получе-
ловек-полуобезьяна в заграничной одежонке с чужо-
го плеча. Пьет до звериного образа и изрыгает не-
пристойности.
Труд очеловечил обезьяну. И сейчас единственный
способ сделать такого Жору человеком — это на-
учить его трудиться.
...Неделю спустя комендант ходит по общежи-
тию — зачитывает приговор по делу Дойнаса. Рас-
толковывает — вот ввиду того, что Дойнис не выпол-
нял своих трудовых обязанностей на поселении, да
к тому же еще совершил побег, к нему применены
более крутые меры — он будет в продолжение трех
лет находиться в лагере строгого режима.
Надо сказать, что Жоре никто не посочувствовал.
Даже мягкосердечный служитель религиозного куль-
та санкционировал приговор библейским изречением:
«Наказуемы мы за грехи свои».

Запись седьмая	
"ДИРЕКТОРУ В СОБСТВЕННЫЕ РУКИ"
|~£омендант как бы между прочим показывает мне
подшитый в папку документ. Я равнодушно про-
бегаю глазами первую строчку. Однако дальше начи-
наю читать уже с явным интересом.
«Все мы, рабочие совхоза «Степное», ранее вы-
селенные по указу, обязуемся добросовестно выпол-
нять порученную работу.
Строгой критике будем подвергать каждого, кто
не признает честного труда.
Крепить авторитет среди рабочих совхоза своей
дисциплиной и сознательным отношением к труду.
Не иметь ни единого дисциплинарного проступка
или прогула.
Взяв на себя вышеуказанные обязательства, вы-
зываем на соревнование всех поселенцев области!»
115
Вот это да! Комендант Ливанский краешком гла-
за наблюдает за мной, но помалкивает. Однако по
всему видно — доволен, очень доволен. А ведь он
сам признавался мне, что чуть было не смалодуш-
ничал: как увидел поначалу, что тунеядцы по койкам
валяются, решил просить о переводе: «Разве с такими
справишься?»
А теперь я сама убедилась — поселенцы лежат
на койках только тогда, когда всем людям положе-
но спать, чтобы поутру встать отдохнувшими и на-
чать новый трудовой день.
— Но как удалось всего этого добиться? — Я за-
даю этот вопрос уже не только коменданту, но и
директору Большаку и парторгу Ярову, когда мы
поздним вечером сидим в директорском кабинете.
У директора на двери не висит табличка с распи-
санием приемных дней и часов. Сюда заходят за-
просто. До и после работы. Все знают — Большака
застанешь и за полночь. Дверь маленького кабинета
всегда распахнута настежь. Здесь с трудом вмещают-
ся стол и несколько стульев, но просто удивительно,
сколько сюда народу набивается. Набивается пото-
му, что нужд и забот — хоть отбавляй. А тут еще
прислали тунеядцев.
— Конечно, народ трудный, — признается Боль-
шак. — Вот, к примеру, тот же Жирков. Никак его
к рукам не приберем. И ничего удивительного —
ведь мы сталкиваемся с многолетней привычкой
к безделью, страшной привычкой. Сколько лет этот
Жирков первым бездельником слыл! Само собой, что
так сразу его не перелицуешь. Тут срок понадобится
и усилия немалые. Со временем, будем надеяться, мы
из него человека сделаем. Как сделаем? А вот
как, — директор принимается пространно объяснять,
что прибывших не сажают в стеклянную колбу. По-
селенцам дают одинаковую с вольнонаемными рабо-
ту. Поселяют жить бок о бок с совхозными рабочи-
ми. Именно таким образом поселенцы волей-неволей
оказываются втянутыми в общий темп совхозной
жизни. Стоит кому-нибудь не выйти на работу, уж
его так застыдят — только держись. Ну, а к особо
упорным бездельникам применяются и другие меры:
116
общественное воздействие — собрание, а иногда и
суд. Впрочем, это мера самая крайняя.
— Но позвольте, — возражаю я, — ведь и рань-
ше все эти лодыри тоже жили не на пустом месте!
— Да, конечно, — соглашается директор. — Но
в городе труднее уследить за каждым. А здесь, в се-
ле, весь человек как стеклышко просматривается. Да,
кстати, — замечает директор, — надо поговорить
с Чубрицкой, что-то там у них опять не ладится.
Парторг Яров удивленно вскидывает брови —
Чубрицкая одна из лучших доярок, надои у нее от-
личные, он сам только вчера был на ферме. Но парт-
орг — новичок в совхозе, он еще не знает многого.
— Схожу к ней вечерком домой, — говорит ко-
мендант.
Он с полуслова понял — не о надоях беспокоится
директор. С тех пор как вышла их Ольга замуж за
этого поселенца Чубрицкого, сама не своя стала жен-
щина. Да оно и понятно — живет как на вулкане.
Пока Чубрицкий не пьет — все идет как нельзя луч-
ше. И работник он толковый и хозяин рачительный.
Но стоит выпить — и пиши пропало: забуянит, в дра-
ку полезет, рубашку последнюю спустит.
Я слушаю, как разговаривают между собой Боль-
шак и Ливанский. Не это ли «чувство локтя» и помо-
гает им легче справиться с трудностями, как бы ве-
лики они порой ни были? Мне вспоминается париж-
ский комендант Каляда. И он, конечно, добивается
больших успехов, но ему приходится «воевать» не
только с трудновоспитуемыми подопечными, но и
«грудью отражать» непрерывные атаки директора.
Парижский директор всегда норовил противопоста-
вить поселенцев совхозным рабочим; Отрадненский
же директор стремится приобщить поселенцев к об-
щим интересам, к общему делу и тем самым урав-
нять их с совхозниками.
Конечно, прав Большак, если человека уверить,
что он не может ходить, он начнет ползать. А если
уверить, что он может летать, он почувствует себя
окрыленным.
...В кабинет входят два паренька, оба худощавые,
смуглые, черноволосые.
117
— Товарищ директор, — говорит тот, что повыше
ростом, — как насчет моего отпуска?
— Все в порядке, Дариоглу, можешь с первого
числа оформлять.
Второй парнишка, тот, что поменьше ростом, не-
решительно комкает в руках кепку, порывается что-
то сказать, но, видимо, никак не решается.
— Нет, Урун, — опережает его директор, — те-
бе еще в отпуск рановато. Потрудись, как твой дру-
жок, тогда, пожалуйста, езжай себе на здоровье,
а сейчас придется повременить...
Когда парни уходят, Большак рассказывает мне
их историю.
Спустя полгода после того, как Дариоглу-млад-
ший, увиливавший от работы в колхозе, попал сюда,
Дариоглу-старший решил проведать непутевого сы-
на. Он ничего хорошего не ожидал. Дома с лодырем
никакого сладу не было. Приятель сына Урун, такой
же шалопай, увязался за ним, рассчитывая прове-
дать друга и заодно весело провести время. Приеха-
ли — и старик Дариоглу не поверил своим глазам:
мороз, ветер, а его лентяй на самом юру вовсю ору-
дует вилами, грузит навоз. Да еще как грузит-то!
По-хозяйски, аккуратно. Сперва утрамбует как следу-
ет, а уж потом везет. И так до позднего вечера —
только часов в десять смогли они толком поговорить.
Уселись в общежитии, а старик и советует дружку
сына: «Ты, — говорит, — заблаговременно местечко
себе присмотри. Вон в углу койка свободная, не ина-
че — тебя дожидается».
— И поверите ли? — директор смеется. — Слов-
но в воду смотрел. Месяца через три Урун и впрямь
угодил к нам. Старик Дариоглу теперь ждет не до-
ждется возвращения сына домой: сейчас-то он не на-
хлебником — добрым помощником будет...
— А вот отцу Пшеничного нам тяжеленько отве-
тить, — замечает комендант.
Пшеничный? Уж не тот ли это «герой», о котором
в момент нашего приезда докладывал комендант, что
он «воюет в камере предварительного заключения»?
Да, оказывается, тот самый.
118
Директор достает из письменного стола конверт и
протягивает его мне.
— Читайте.
«Совхоз Отрадное. Директору, в собственные
руки».
Вынимаю убористо исписанный листок бумаги.
«Мой сын Иван как тунеядец выслан к вам в сов-
хоз, — читаю я прыгающие строки (наверно, у ста-
рика дрожала рука). — Видимо, за три месяца он
себя показал, не знаю только, с какой стороны».
Директор тяжело вздыхает: с некрасивой сто-
роны показал себя отпрыск Пшеничного. Системати-
чески отлынивал от работы, пьянствовал, хулиганил.
И откуда только взялась в нем эта гнильца? Отец —
заслуженный человек, еще тринадцатилетним под-
ростком участвовал в гражданской войне, жизнь от-
дал партийной работе. А сынок...
«Мой сын, — читаю я дальше, — получил от со-
ветской власти высшее образование. Он обязан ис-
купить честным трудом свою задолженность перед
государством. Как больно сознавать все это отцу.
Но я уверен — неисправимых нет. Подскажите, —
просил в заключение Илья Иванович, — в каком на-
правлении мне действовать, чтобы общими силами
вывести его на правильный путь».
— Легко сказать: «подскажите», — Большак мор-
щится й трет лоб. — Если бы мы сами знали, как его
вывести.
Уже давным-давно вычищены и опрокинуты вверх
дном котлы в столовой. Уже погнали коней в ночное.
Уже в бараке, где живет трудовой народ совхоза, по-
гашен свет, а в тесном директорском кабинетике еще
и еще раз анализируют, обдумывают и проверяют
все, что связано с Пшеничным. Может, слишком
с ним нянчились? Слишком мягко усовещивали? Мо-
жет, с ним надо покруче, порезче? Может, прикрепить
к нему кого-нибудь из «перевоспитанных», скажем,
того же Дариоглу? А может...
Лампочка на потолке вдруг начинает подозритель-
но мигать — это совхозная ГЭС подает условный
знак, что, мол, время позднее, пора выключать свет.
— Ничего, ничего, — директор чиркает спичкой
119
и зажигает стоящую наготове керосиновую лампу,—
впотьмах не останемся, а разговор наш еще не кон-
чен...
И долго-долго еще сидят в кабинете трое — ди-
ректор, парторг и комендант — в глубоком раз-
думье над судьбой человека, вверенной в их руки.
Когда мы, наконец, выходим на улицу, стоит уже
ночь. Темно — ни зги не видно. Хлещет не по-летне-
му холодный дождик. Отрадненский тротуар, который
в отличие от московского не асфальтирован, успел
превратиться в скользкое месиво. Кляня себя за фа-
сонистые туфельки и куцый плащик, которые немед-
ленно намокают, я припускаюсь бежать так, будто
собираюсь установить новый рекорд бега по пересе-
ченной местности. А директор шагает себе в своем
видавшем виды неуклюжем дождевике и здоровенных
кирзовых сапогах.
«Дома», завернувшись в одеяло, я еще долго не
могу уснуть и все думаю о Большаке. Я знаю, что
Лев Давыдович Большак — один из тех тысяч ком-
мунистов, которые по зову партии двадцать лет на-
зад отправились на самые трудные участки. Ему по-
ручено было организовать совхоз буквально на
голом место. Ну, казалось бы, организовал, и все
в порядке. Можно уезжать назад, в город. Ведь за-
дание выполнено. Но Большак остался. И вот уже
третий десяток лет живет нуждами и заботами своего
детища. Впрочем, на вопрос, почему он так поступа-
ет, этот человек, в возрасте которого многие уходят
на пенсию, я, пожалуй, могу ответить. Не одного та-
кого Большака повстречала я во время своих частых
поездок по Союзу. Многие посланцы партии, что бы
они ни делали — строили ли города, прокладывали
ли дороги, разрабатывали ли месторождения полез-
ных ископаемых, считают себя в бессрочной команди-
ровке. И эта командировка действительна, пока бьет-
ся сердце.
Проснувшись ни свет ни заря — на новом месте
обычно плохо спится, я тотчас бросаюсь к окошку по-
смотреть, что за погода. Вот невезенье — дождь про-
должает лить как из ведра. Сквозь его серую пелену
я вижу человека в брезентовом плаще и кирзовых
120
сапогах, шагающего размеренным шагом по направ-
лению к конторе. Я не могу разглядеть его лица. А в
этой спецовке, какие носят все совхозные, ни за что
бы не отличить директора от рабочего. Но есть одно
обстоятельство, по которому я безошибочно узнала
директора, — дело в том, что он выходит на работу
задолго до того, как люди идут получать наряд.
Запись восьмая 
АЛКОГОЛИК СО СТАЖЕМ
| | о совхозу разнеслась новость — Тенькин пропил
рубашку и майку. Вернулся из соседнего села в
одних штанах и сильно навеселе.
— Так вот ты каков! — не может сдержать го-
речи комендант. — Мы-то целую неделю надеялись:
одумаешься, за ум возьмешься. А ты мало того, что
бока отлеживал, еще и в пьянку пустился. Хорош!
Тенькин невнятно бормочет:
— А я что? Я — ничего. Так, с горя дернул по
маленькой.
— С горя? — не выдержал, вступил в разговор
Дариоглу. — Да какое у тебя горе? Откуда оно взя-
лось?
— А насчет «маленькой» это ты брось, парень, —
сердито пробубнил бывший «специалист по рюмочке»
Севастьянкин. — Я тебе уже сколько раз доказы-
вал, до чего может довести человека эта «малень-
кая».
— Судить тебя будем, Тенькин! — Комендант ре-
шительно встает, показывая тем самым, что разговор
окончен.
Тенькин меняется в лице.
— И что же со мной сделают? — упавшим голо-
сом спрашивает он.
— Что товарищи решат, то и сделают. А кроме
всего прочего, еще и домой сообщим, каков ты есть.
— Товарищ комендант, — Тенькин шмыгает но-
121
сом, — очень прошу вас, не пишите домой. Бабушка
у меня совсем хворая, да и мамаша чуть дышит.
— Видать, ты ночей не спишь, о них думаючи.
И когда последнюю рубашку спускал, тоже о матери
думал? Нет, теперь я один ничего предпринимать не
буду. Как все решат, так с тобой и поступим...
Когда в кабинете директора снова заходит раз-
говор о Тенькине, Большак мрачнеет.
— Молоко еще на губах не обсохло, а туда же,
в завзятые алкоголики метит! Надо сразу же взять
его в оборот. Если пьянство войдет в привычку,
пропадет парень. Знали бы вы, — обращается ко мне
Лев Давыдович, — сколько горя хлебнули мы с ал-
коголиками! Одним из первых привезли к нам года
два назад Севастьянкина. И так это, полушутя, полу-
серьезно советуют: «Относитесь к нему чутко, он за-
пои переносит на ногах». Посмотрел я на этого Се-
вастьянкина — пьянчуга горький, так на лице и на-
писано. Поинтересовался, что за личность. И между
прочим, узнал заключительный эпизод из вольной
жизни поклонника Бахуса.
Оказывается, после суда, вынесшего решение
о выселении Севастьянкина Е. А. «как лица, ведуще-
го паразитический образ жизни и систематически
пьянствующего», тот обратился с настоятельной прось-
бой об отсрочке исполнения решения «ввиду необ-
ходимости похоронить безвременно усопшего друга
юности, не имеющего никого родных или близких
по духу», кроме него, Севастьянкина. Причину сочли
уважительной, и осужденный был отпущен на сорок
восемь часов
Севастьянкин не соврал: он действительно отпра-
вился на похороны. Однако благоразумно умолчал
о том, что «безвременно усопший друг юности» был
ему близок именно по винному духу и что смерть за-
булдыги последовала в результате отравления дре-
весным спиртом. Впрочем, последнее обстоятельство
еще более усугубило скорбь собутыльника и укрепи-
ло в нем желание проводить дружка в последний
путь честь по чести. Севастьянкин разорился на пол-
литра очищенной, которую и положил «на дорожку»
прямо в гроб, под изголовье. А потом, окончательно
122
разжалобившись, сунул туда же банку «Бычков в
томате».
Предав земле проспиртованные останки друга
юности, вконец расстроенный Севастьянкин выпил
«на помин души», как позднее признался, «по рюмоч-
ке, по маленькой, чем поят лошадей».
Короче говоря, являться в милицию Севастьян-
кину не пришлось — в полубесчувственном состоя-
нии он был доставлен прямо в вытрезвитель.
На следующий день, когда мы с комендантом
разговаривали в одной из комнат общежития, там
появился Севастьянкин — приземистый мужчина лет
сорока. В такой же, как у всех, телогрейке, в таких
же заляпанных грязью сапогах. Небритый, угрюмый.
И почему-то при его появлении все начали пересме-
иваться.
— Ну, сейчас начнется потеха! — предупреждает
кто-то.
Вошедший не спеша исподлобья обводит комна-
ту колючим взглядом и, мрачно уставившись на ко-
менданта, монотонно, без всяких знаков препинания,
начинает тираду:
— На работе будь здоров вкалываю, а как всяко-
му трудящемуся мне законный отпуск положен, об
чем я не раз говорил лейтенанту, а он затвердил од-
но, как, мол, тебя отпускать, попадешь, чего недобро-
го, в вытрезвитель, а чего я не видал в этом вытрез-
вителе, как будто я одесских вытрезвителей не знаю,
ца я по всему Союзу в каждом городе вытрезвитель
указать могу.
Последние слова тонут в хохоте — смеется вся
комната.
— Ну, и чем дело кончилось? — капитан спраши-
вает, конечно, только для того, чтобы еще раз по-
слушать прирожденного комика — он-то ведь уже на-
верняка знает, чем окончилась эта эпопея с отпуском.
Стоило Севастьянкину снова открыть рот, как
вся комната мгновенно притихла — ясно было, что
его импровизированные рассказы пользуются здесь
успехом.
— Все-таки я уломал лейтенанта. Подписал он
мне отпускное, — все тем же бесстрастным тоном
123
продолжает рассказчик. — Но печати не хватало —
заедешь, говорит, в райцентр, все равно мимо про-
езжать будешь.
Слушатели, тоже, видимо, неоднократно слышав-
шие эту историю, буквально закатываются от хохота.
— Ну, ехать мне надо было еще через два дня, —
все с тем же индифферентным видом шепелявит Сева-
стьянкин. — Дай, думаю, подлечусь немного, а то
нехорошо в дорогу отправляться, когда под ложеч-
кой сосет. Как бы воспаление легких не подхватить,
думаю. И взял перцовочки — она, заметьте, от всех
болезней помогает. Пропустил я ту бутылочку исклю-
чительно как лекарство. Только это меня по-настоя-
щему прохватывать начало, вдруг — бац! — началь-
ство откуда ни возьмись понаехало. И стукни мне
в дурную башку — самый, мол, подходящий момент,
чтоб печать пришлепнуть. Ну и пришлепнул...
Все смеются — ведь именно поэтому-то злополуч-
ного неудачника и не пустили в очередной отпуск.
— Вам бы в больнице полечиться, — робко со-
ветую я. И не понимаю, почему такой разумный совет
вызывает новый взрыв смеха.
Оказывается, история лечения Севастьянкина то-
же стала здесь своего рода фольклором. Однако Се-
вастьянкин не заставляет себя упрашивать — он с
готовностью повторяет ее для меня.
— Что же, я не лечился, что ли, — говорит он
своим скучным голосом, и все сразу притихают. —
Еще в шестидесятом угодил на принудлечение, а тол-
ку чуть. Врачи первым долгом как придут: «Ну-ка,
больной, дыхните». Я дыхну, они за голову хвата-
ются: «Да от него же за версту несет». И ну сестер
распекать. И строжайший наказ дают, чтобы «к это-
му пьянчужке», ко мне то есть, ни под каким видом
алкоголь не допускать, чтобы никаких посетителей,
значит, и тому подобное, а ко мне и так никто не хо-
дит. А разит все по-прежнему. Ну, в конце-то кон-
цов они дознались, высмотрели, как я ихней же мик-
стурой опохмеляюсь. Если нос зажать да всю склян-
ку разом махнуть, очень даже действует — микстур-
ка-то на чистом спирту изготовлена. После этого за-
изолировали меня и стали поить проклятущей
124
микстурой по одной ложке. Противно, аж с души во-
ротит...
После выписки из больницы «алкоголик со ста-
жем» был направлен на поселение.
И хотя рассказывал Севастьянкин о себе по-преж-
нему комично, смеяться уже не хотелось. Какой тут
смех, когда судьбу человека решает «белая головка»!
Впрочем, когда на следующий день спозаранку
я увидела вчерашнего рассказчика в ремонтной мас-
терской, трудно было представить себе, что это тот
самый Севастьянкин. Как старательно возился он
с мотором, как ловко вывинчивал какие-то малю-
сенькие винтики, как умело орудовал слесарным ин-
струментом!
— Механики чертовы, — ворчал он на совхозных
трактористов. — Не понимают, что трактор такой же
механизм, как и человек: ему, сердечному, тоже смаз-
ка требуется.
И не без досады я подумала о том, что не зло-
употребляй Севастьянкин некоей «смазкой», не при-
страстись к бутылке, как много мог бы он достигнуть
со своей недюжинной сметкой, с природным чувством
юмора, с ловкими руками, способными не только от-
купоривать бутылки.
Запись девятая
"ПРОСТО ВЕРА”
У"] упросила директора, чтобы меня послали за кни-
гами, которые надо было отобрать для пополне-
ния Отрадненской библиотеки. Очень и мне хотелось
хоть чем-нибудь быть полезной для «своего» совхоза.
И вот отобрала я в соседнем селе положенное ко-
личество литературы и отправилась восвояси. Еду по
проселочной дороге в легонькой бричке, не спеша
еду, ибо, будучи человеком городским, наслаждаюсь
местным ландшафтом. Вокруг тянутся желтые квад-
раты пшеницы, подсолнухов, зеленые квадраты лугов.
125
И вдруг впереди на дороге замечаю маленькую
фигурку с большущим чемоданом. Подъезжаю ближе:
девица в модной яркой кофточке на неимоверных каб-
луках-«шпильках» еле тащит свою поклажу.
— Садитесь, — предлагаю я, — подвезу.
Ну, девица себя просить не заставила, тотчас
вскарабкалась рядом. Ехали сперва молчком. Она
молчит. И я молчу. Хотя мне, сказать по правде, и
хотелось бы знать, что за гостья катит в наши края.
— Скажите, пожалуйста, — не выдерживает, на-
конец, моя новая спутница, — далеко до Отрадного?
— Скажу, пожалуйста, — отвечаю я, — не мень-
ше двух, но зато и не больше трех километров.
Пока мы ехали эти два, а может, и все три ки-
лометра, моя спутница весьма туманно намекнула,
что из города в совхоз ее привело «очень и очень
важное дело, от которого зависит жизнь одного че-
ловека, а может быть, даже и двух людей», и что по-
этому ей «необходимо как можно скорее перегово-
рить с самим товарищем директором».
Я, не без задней мысли узнать нечто интересное,
сама повела приезжую к товарищу директору.
Так, держась вдвоем за ручку чемодана, мы и по-
явились перед Большаком. «Сам товарищ директор»
просматривал пухлую кипу бумаг. Но он тотчас под-
нял к нам свое озабоченное лицо и выжидающе по-
смотрел на обладательницу модной кофточки и мод-
ных туфелек.
— Мне сказали, что в деревне нужны дефицит-
ные специалисты, — бойко отчеканила приезжая.
— Что правда, то правда, — согласился Боль-
шак, — хотя мы, между прочим, не деревня, а село.
Но специалисты нам действительно нужны.
— Ну, село или деревня — все равно не город, —
девушка нетерпеливо переступила с ноги на ногу —
видно, остроносые туфельки ей изрядно нажали но-
ги. — Так или иначе, а я хочу работать у вас.
— Что ж, мысль хорошая, — Большак тянется за
папиросой и с наслаждением затягивается. — Ну, а
что у вас за специальность?
— Самая что ни на есть дефицитная.
— Неужели зоотехник? — обрадовался дирек-
126
тор. — Так зоотехники нам действительно позарез
нужны!
Прибывшая отрицательно качает головой — нет,
она не зоотехник вовсе.
— Тогда, может, агроном? — с надеждой в голо-
се осведомляется директор.
Девица пожимает плечами — нет, на место аг-
ронома она не метит.
— А, понял! — иронически тянет директор. — Вы
поставили перед собой задачу охватить отсталую
сельскую молодежь этим, как его? Рок-н-роллом.
Так вот придется вас огорчить — у нас в степи один
тустеп танцуют.
— И при чем здесь рок-н-ролл? — обижается де-
вушка. — Да я его, если хотите знать, и сама-то
танцевать не умею.
— Ну ладно, — миролюбиво замечает Лев Давы-
дович и, сделав последнюю затяжку, бережно тушит
окурок о край пепельницы. — Знаете что, милая де-
вушка, может, мы не будем больше тут с вами ребу-
сы-шарады разгадывать. И вы мне просто скажите,
что у вас за специальность такая?
— Паразитолог я, вот какая моя специаль-
ность, — с гордостью говорит девушка.
— Как? Как вы сказали? — переспрашивает ди-
ректор. — Па-ра-зи-то-лог?
— Ну да, — с достоинством подтверждает девуш-
ка.— Специалист по уничтожению бытовых парази-
тов. Голову кладу наотрез, что паразитологов у вас
как раз нехватка.
— Так ведь у нас и паразитов мало осталось,—
шутит директор, — пожалуй, один Жирков.
— Чтоб вам было понятнее, — снисходительно по-
ясняет девушка, — под бытовыми паразитами имеются
в виду клопы, тараканы, блохи, мыши и...
— Ах, вон оно что! — смеется директор. — Но
с чего вы взяли, что именно на наше Отрадное рину-
лись тараканьи полчища, что клопы заедают наш
век, а мыши взялись уничтожать наши семенные фон-
ды? — И директор со смешинкой смотрит на «моло-
дой дефицитный кадр».
«Молодой дефицитный кадр» явно надулся.
127
— Ну, я пошутил. Не сердитесь, пожалуйста.
И скажите-ка лучше, что за причина привела вас
именно в совхоз «Степное»? Чтобы не было между
нами никаких туманов-растуманов.
Воцаряется неловкое молчание.
— Тенькин Николай у вас работает? — запыхав-
шись, как будто она вскарабкалась на крутую гору,
робко спрашивает девушка.
— Тенькин Николай у нас действительно есть.
Правда, к сожалению, он отличается пока не на
работе...
— Ну, так вот, — по лицу девушки бегут красные
пятна, куда девалась вся ее самоуверенность! —
я его невеста.
— Так бы сразу и говорили, — мягко укоряет
Большак. — А то заладила: паразитолог да паразито-
лог. Невеста, вот это действительно дефицитная спе-
циальность, тем более верная невеста. Ну так вот,
невеста, на работу мы вас обязательно устроим. Толь-
ко не борцом с паразитами. У нас такой должности
по смете не предусмотрено. Вот на молочную ферму,
пожалуйста.
— Да ведь я коров боюсь, товарищ директор, —
еще больше смущается девушка. — Они же бодаются.
— Не без того, — улыбается директор и на ми-
нуту задумывается. — Значит, коровы отпадают.
Ну что. ж, тогда в полеводческую бригаду вас опре-
делим.
— Не будет с меня толку в поле, — упавшим го-
лосом говорит девушка. — Я, знаете, в прошлом году
так опростоволосилась! Поехала к тете в Узбекистан
погостить. Вышла в поле и давай удивляться: «Ах,
какая у вас высокая картошка вымахала! Ах, как она
у вас красиво растет, не то что у нас в России».
А люди меня на смех подняли: «Какая же это кар-
тошка, ханум, когда это вовсе хлопок!»
Большак смеется — вот она, городская-то моло-
дежь, хлопка от картошки отличить не может!
— Ну вот что, разборчивая невеста, — делает ре-
шительный жест директор, — отправляйтесь-ка вы на
птицеферму. У птицы нет ни рогов, ни копыт, а пету-
ха от курицы, надеюсь, отличить нетрудно.
128
— На птицеферму я с удовольствием, — девушка
с готовностью хватается за ручку чемодана.
В чемодане что-то предательски звякает.
— Случайно не горючее для сердечного друж-
ка? — настораживается директор.
— Что вы! — пугается девушка. — Мы ведь с Ни-
колаем, если хотите знать, только из-за проклятой
водки и ссорились. А это я дезинсекталь прихватила,
паразитов опрыскивать. Очень даже сильнодействую-
щее средство. Может, побрызгать для профилак-
тики?
— Что ж, разве что для профилактики, — благо-
душно соглашается директор. — Впрочем, если вам
очень повезет, так и в натуральную величину пара-
зита увидите. Сейчас я дам вам записку в общежи-
тие, — директор подвигает чистый лист бумаги и бе-
рет ручку. — Так как же вас зовут, невеста?
— Вера, — карие глаза доверчиво смотрят на ди-
ректора.
— Просто Вера? — понимающе переспрашивает
Большак.
— Просто Вера, — подтверждают карие глаза.
— Чудесное имя. Многозначительное, — и Боль-
шак выводит своим крупным почерком: «Прошу по-
дательнице сего Вере обеспечить место в общежитии
для девушек». И протягивает записочку девушке.
— Устраивайтесь, Вера, осматривайтесь. Пови-
дайтесь со своим Тенькиным и пристыдите его хоро-
шенько. А завтра приступайте к работе — чего хоро-
шее дело откладывать? Ну и, само собой разумеется,
добро пожаловать в наш совхоз.
Большак встает и обеими руками пожимает
худенькую Верину руку.
«Просто Вера», как пушинку, подхватывает свой
большущий чемодан-сундук.
— Вы не думайте, я ведь совсем приехала и шубу
прихватила, — говорит она и устремляется к выходу.
Сквозь раскрытую дверь видно, как она с разбе-
гу спускается на своих тоненьких каблучках-«гвоз-
диках» с крыльца, нимало не заботясь о том, что бу-
тылки с клопиной жидкостью угрожающе чокаются.
129
Я понимаю, почему Большак не стал выспраши-
вать у вновь прибывшей анкетные данные. Это всегда
успеется. Большак же увидел значительно больше,
чем могут сказать самые многочисленные пункты
самой подробной анкеты. Вот она стояла перед ним,
тоненькая городская девушка, лет двадцати от роду.
Копчики пальцев у нее изъедены кислотами — не не-
женка, значит. И ведь бросила все — город, родных —
и прикатила сюда. Значит, эта невеста умеет любить
по-настоящему — безоглядно, крепко. Вот, выходит,
что за человечек в яркой кофточке и модельных ту-
фельках, по имени «просто Вера», заявился в совхоз
«Степное».
Запись десятая 
СУББОТА - ДЕНЬ БАННЫЙ
(3 убботу в Отрадном называют банным днем не
только потому, что в жарко натопленной баньке
можно отмыть въевшуюся за неделю грязь, попарить-
ся, похлестаться горячим веничком. Банный день
имеет еще и символическое значение: в субботу в клу-
бе происходят итоговые недельные собрания, на кото-
рых комендант Ливанский имеет обыкновение устраи-
вать головомойку провинившимся.
Листаю протоколы общих собраний. Скупые, лако-
ничные строчки: слушали, постановили. А за ними
сложная, нелегкая, чреватая неожиданными перипе-
тиями жизнь разношерстного коллектива.
...На одном из таких собраний обсуждалось слу-
чившееся ЧП. Молдавчук, которого за его «рвение»
к работе прозвали «Лодырничук», в компании с Се-
вастьянкиным, вместо того чтобы отвезти зерно в со-
седнее село на мельницу, сложились и купили «на
двоих» бутылку денатурата. Произошло тяжелейшее
отравление. Молдавчук и по сю пору находится
в больнице. А заводила и виновник Севастьянкин,
изжелта-бледный, с запавшими глазами, предстал
130
тогда перед возмущенным собранием. Один за дру-
гим говорили те, кто жил рядом с Севастьянкиным,
кто работал с ним на поле и ел в одной столовой.
— Братцы, — не выдержал вконец пристыженный
обвиняемый, — да я вам зарок даю: никогда в жисть
свою спиртного в рот не возьму.
Хотя собрание и «приняло к сведению» раскаяние
Севастьянкина, этим дело не ограничилось. Всего
в нескольких строчках сформулировано решение. Но
как оно весомо, это решение коллектива: «Севастьян-
кину зарплату на руки не выдавать. Оплачивать сто-
ловую, переводить десять рублей на магазин. Осталь-
ные деньги отправлять жене, поскольку у него дома
двое ребятишек...»
И действительно, Севастьянкину больше зарплату
на руки не выдавали. И по сей день не выдают. И по
сей день где-то в далеком маленьком городке мать
двух ребятишек, всю жизнь перебивавшаяся на гро-
ши, выуженные у забулдыги мужа, с радостью от-
кликается на стук почтальона.
— Гражданка Севастьянкина, получите, вам опять
перевод из совхоза. От мужа. Видать, наконец, за ум
взялся...
И сегодня тоже общее собрание. Все двадцать
девять поселенцев в сборе. И комендант и парторг
тоже присутствуют. Нет только Большака — ночью
у директора был сильный сердечный приступ.
Сперва честь по чести избирается председатель и
секретарь, после чего Анатолий Мартынов принимает-
ся вести собрание, а Криворученко выводит на листе
бумаги: «Протокол». Первое слово берет комендант.
Обстоятельно подводит итоги рабочей недели. С нор-
мой все обстоит благополучно, но вот новенький,
Тенькин, натворил бед...
Поведение Тенькина — в центре внимания.
Я вглядываюсь в лица собравшихся. На лице Хомен-
ко — упрек, нечто вроде: «Эх, отрок, отрок, попутал
же тебя лукавый!» Севастьянкин сидит, не поднимая
глаз, — похоже, вспоминает свое собственное, набо-
левшее и клянет себя за загубленные вот также мо-
лодые годы. Чубрицкий беспокойно ерзает на стуле —
как бы разговор с Тенькиным не свернул на него.
131
Хотя эту неделю он чист как стеклышко, но ведь
было — срывался. Потом сам себе противен, и перед
людьми стыдно, да и Ольгу жалко — ни за что баба
страдает.
Вера сидит в уголке как в воду опущенная.
И только один Жирков ухмыляется, показывая всем
своим видом: «Подумаешь, выпил парень, так его
уж и судить за это? Небось на свои пьет».
Сам виновник сидит с таким растерянным видом,
словно не может понять, как такое могло случиться.
Неужели это он лодырничает и пьянствует да еще
пропил рубашку и майку? Краска стыда заливает его
лицо. Он потихоньку бросает растерянные взгляды
в угол, где сидит Вера. Но ведь и в Одессе на суде
он тоже сидел сконфуженный, не смея встретиться
глазами с матерью и бабушкой. Теперь ему также
стыдно смотреть на окружающих. Нет, поселенцы не
верят Тенькину — они так резко хлещут его словами
правды, что он готов сквозь землю провалиться. Для
них Тенькин — их недавнее прошлое, и поэтому они,
как никто, понимают Николая, как никто, осуждают
и, как для себя, хотят раз и навсегда исключить для
него возможность возврата к такому черному дню.
Нет, не только для формы принимали поселенцы
свои соцобязательства. Вот здесь сейчас передо мной
претворяется в жизнь один из основных пунктов:
«Строгой критике будем подвергать каждого, кто
не признает честного труда».
— Ты, парень, не крути, ты прямо перед всем на-
родом отвечай, — «ножом к горлу» пристает к нему
Груша, — собираешься ты работать и жить как поло-
жено или намерен и дальше баклуши бить? Ты но-
венький, и, возможно, кое-что до тебя еще не дошло.
Так вот заруби себе на носу — у нас много чего рас-
тет, а лень не растет. Климат не тот, понял?
Тенькин еще ниже опускает голову.
— Да не вертись ты, — строго выговаривает ему
Куровский, с досадой принимаясь действовать резин-
кой. — Не видишь, что ли, с тебя карикатуру рису-
ют? Будь уверен — завтра в стенгазете увидишь се-
бя на самом видном месте. Рядом с Жирковым твою
физиономию пропечатаем.
132
— Дался тебе Жирков, — недовольно бурчит носи-
тель этой фамилии, — все Жирков да Жирков.
— А я уж на твоей личности, друг любезный, руку
набил, — невозмутимо отвечает художник. — Ты сам
посуди, кого еще протаскивать, кроме тебя?
Напоследок поднимается со своего места Дари-
оглу и просит собрание удовлетворить его просьбу.
Пусть ему разрешат взять под свою опеку Тенькина.
Ведь он сам на себе испытал, что значит товарище-
ская опека. Когда поначалу он вздумал лодырничать,
запил и его уже совсем было собрались перепра-
вить в лагерь, товарищи по комнате взяли над ним
шефство и прямо-таки не спускали с него глаз. Утром,
хочешь не хочешь, подымали на работу. Не давали
никуда отлучаться. В конце концов спасибо им — по-
могли. А теперь он, в свою очередь, будет контроли-
ровать Тенькина. Как за родным братом,,станет при-
сматривать за этим непутевым.
Собрание единогласно одобряет предложение
Дариоглу.
— А деньги, как и Севастьянкину, пусть ему на
руки не выдают, — предлагает Дариоглу. — Пусть,
сколько положено, за харчи вычтут, а остальное
Отсылают мамаше.
Все голосуют «за».
«Постановили, — записывает секретарь, — деньги
Тенькину на руки не выдавать. Отсылать матери по
адресу: Одесса, Дегтярная, 10».
Представляю себе, как обрадуется старая мать
этим трудовым деньгам, полученным от сына.
Запись одиннадцатая
ТУНЕЯДЦЫ С КРЕСТОМ 
аннее утро. Но разве в страду утро бывает ран-
ним? Все давным-давно на ногах. Даже Тенькин.
Он расстался, наконец, со своим черным свитером,
облачился в клетчатую рубашку, и я вижу, как вме-
133
сте со всеми собирается на поле этот долговязый, не-
уклюжий парень.
Со двора доносится шум перебранки. Выделяется
густой бас. Выхожу на крыльцо. Обладатель баса
отнюдь не похож на Геркулеса, как можно было пред-
положить по его мощному голосу, — это щуплый бо-
родатый человечек. Однако надо видеть, с какой си-
лой упирается он костылем в землю, словно хочет
врасти в глинистую рыжую почву.
— Не поеду в Одессу — и баста! — багровеет
он. — И на черта она мне сдалась, ваша Одесса-
мама! Хороша мама! Самая настоящая мачеха.
А где у меня гарантия, что я возвернусь обратно?
Думаете, Хоменко дурной, не понимает, к чему дело
клонится? Опять на паперти стоять, руку протяги-
вать: «Подайте, Христа ради». Нет, баста! Никуда
отсюда я не поеду...
— И что ж это такое? — увидев капитана, Хомен-
ко решил апеллировать к начальству. — Только стал
собственные деньги зарабатывать, только себе сбер-
книжку завел — бац! Опять хватают и опять везут.
И главное куда? В ту самую Одессу, из которой вы-
везли!
— Но вам ведь необходимо в больницу, — угова-
ривает его капитан Бойченко. — Подлечите ногу, и
мы вас опять заберем.
— Честное слово? — Хоменко все еще полон не-
доверия. — Смотрите, если не заберете, я теперь
сюда и сам дорогу найду.
— Вот видите, — обращается ко мне капитан, —
убедительный пример того, как поставил крест на
своей прошлой жизни один из тунеядцев с крестом.
— Один из тунеядцев с крестом? — так и заго-
раюсь я. — С каких же это пор религиозные туне-
ядцы находятся в компетенции милиции?
Нет, разумеется, Управление охраны обществен-
ного порядка меньше всего склонно бороться за «чи-
стоту церковных кадров». Милицию, конечно, нисколь-
ко не заботит, исправно ли снимает табель к заутрене
некий работник религиозной нивы, тщательно ли гото-
вится он к проповеди или несет отсебятину.
...Хоменко много лет подряд служил пономарем
134
в церкви. Был охоч до выпивки. «Вино — божья
кровь, не грех и приобщиться», — любил говаривать
он при случае, а когда пономарского жалованья
перестало хватать на выпивку, стал запускать ру-
ку в церковный карман. Его уличили в присвоении
денег, которые верующие адресовали богу. И, к ве-
ликому изумлению, «всем можно, а мне одному, по-
чему-то нельзя», выгнали. Так Хоменко очутился на
паперти. Стал побираться.
— Он и в святцы-то не заглядывает, ему душа
праздники подсказывает, — возмущались односель-
чане, видя, как еще не старый, совсем здоровый муж-
чина выклянчивает подаяние.
Милиция неоднократно предлагала Хоменко вый-
ти на работу.
— У бога дней впереди много, еще нарабо-
таюсь, — каждый раз отнекивался тот.
В конце концов терпение милиции лопнуло: в су-
де было возбуждено дело о выселении «помазанника
божьего», как обыкновенного тунеядца.
Когда за Хоменко пришли, он не спеша поднялся
с лавки, степенно огладил густую бороду и, глядя
ясными глазами в лицо оперуполномоченного, за-
явил:
— Имейте в виду, со мной произошло то же са-
мое, что с апостолом Павлом: «Уже я не живу, но
живет во мне Христос».
— Что касается Иисуса Христа, — снисходитель-
но усмехнулся оперуполномоченный, — то он у нас
не прописан. А вот вы, гражданин Хоменко, числи-
тесь в списках жителей села и поэтому будьте лю-
безны...
— Вот и сбылось пророчество Иоанна: «Вознена-
видеша мя туне», то есть понапрасну, — бывший по-
номарь вздохнул и стал собирать вещи.
— А за что ж вас любить, если вы «туне»? По-
тому-то и хотят вас научить трудиться, — вежливо
заверил его милиционер.
— «Втуне и о суетном печется», как сказано
в Ветхом завете, — грустно процитировал пономарь
в отставке.
135
— В ветхом? А вам давно по новому завету жить
пора.
— Так ведь и в Новом сказано, — оживился уво-
ленный служитель культа.
Уполномоченный только рукой махнул — ясно
было, что они говорят о разных вещах и на разных
языках.
Уже уходя, Хоменко вдруг спохватился.
— Надеюсь, мне дозволено будет взять с собой
святое семейство?
— Пожалуйста, папаша, о чем речь, — заулы-
бался уполномоченный. — Многие и жен и детей
с собой забирают. А потом так всей семьей на новом
месте и жить остаются.
Пономарь укоризненно возвел очи к небу и бро-
сился снимать со стены икону, изображавшую божью
матерь с младенцем.
Когда церковного попрошайку доставили в сов-
хоз, был он одет в заплатанное рубище, невероятно
грязен и вшив.
— Господи, спаси и помилуй, — мелко крестился
он, пугливо озираясь по сторонам, — не дай заблу-
диться, ведь сам знаешь, господи, дальше своего
прихода я нигде не бывал. А тут... — и он тоскливым
взглядом окидывал бескрайнюю степь.
«Новосела» прежде всего хорошенько пропарили
с веничком в бане, обрядили в чистую спецовку, сыт-
но накормили, а уж потом дали наряд на свинофер-
му: начинай, мол, гражданин, свой трудовой стаж.
А у Хоменко даже лицо исказилось.
— Братцы, ослобоните меня от свинарника, —
взмолился он, — ведь это же у самого черта на ку-
личках. Лучше уж на какую ни есть работу возле
дома определите. Вот те крест, не подведу, — и он
истово закрестился.
Хоменко пошли навстречу — послали сторожить
оборудование, метров за пятьдесят от общежития.
Он поблагодарил и отправился отдавать первую
в своей жизни дань общественно полезному труду.
К вечеру все заволокло густым туманом. И вдруг
из серой мглы донесся истошный крик нового сторо-
жа: «Люди, спасайте, Христа ради, погибаю!»
136
Кто был поблизости, бросился на помощь. При-
бежали. Видят, Хоменко стоит себе, цел и невредим.
— Небось уж время ужинать подошло, — невоз-
мутимо пробасил Хоменко, — утроба, понимаешь,
она свое требует. А в этом проклятущем тумане раз-
ве найдешь, где столовая?..
После этого случая Хоменко наотрез отказался
ходить на работу. Этому немало способствовало и то
обстоятельство, что вскоре в Отрадное прибыл еще
один его «коллега по культу». Однако вопреки ожи-
даниям между «братьями во Христе» не только не
возникло взаимопонимание, но, наоборот, то и дело
возникали ссоры. Они не упускали случая побольнее
уязвить друг друга. Как выяснилось, «братья» бы-
ли разного вероисповедания: Хоменко «страдал»
во славу православной церкви, Криворученков же
был сектантом-субботником. У них возникало мно-
жество разногласий. И только одно обстоятель*
ство роднило «деятелей религиозного культа» —
желанный для обоих культ праздности...
Вначале все происходило приблизительно так.
Стоило заговорить о работе, как разгорались горя-
чие дебаты.
— Да ведь сегодня суббота. А господь повелел:
«Чти день субботний». «Субботы мои сохраните», —
стоял на своем один.
— Господь сотворил мир за шесть ден, а отды-
хать повелел на седьмой, — возражал другой.
До поры до времени комендант терпеливо слу-
шал всю эту галиматью. Но в один прекрасный день
комендант пришел не один, а с Екатериной Семенов-
ной Черновой, или попросту Катей, ибо совхозный
специалист по садоводству был еще слишком молод,
чтобы его называть по имени-отчеству.
— Так вот, хочу вам по-дружески посоветовать,
граждане, — спокойно, но очень твердо начал Ли-
ванский, — забудьте-ка вы свои распри и идите-ка
работать. Самое что ни на есть райское место вам
подобрал — сад. Знаете, тот самый, что по краю
оврага? А вот и бригадир. Уж куда лучше, — и он
кивнул в Катину сторону.
Начетчики святого писания оторопели:
137
— Неужели мужчина, высшее творение господа,
может подчиниться женщине?
— Не только может, — разъяснил им комен-
дант, — должен. Иначе... — И он популярно изло-
жил им, что, если завтра «высшие творения» не со-
изволят выйти на наряд, они, как и все трудновоспи-
туемые, будут препровождены в трудколонию. Не до
второго же пришествия ждать, на самом-то деле...
«Братья» заметно приуныли. И грустно перегля-
нулись, в первый раз за все время почувствовав
единство мыслей.
На следующее утро чуть свет неугомонная Катя
уже стучала в окно.
Те, к кому этот стук имел непосредственное отно-
шение, завздыхали, заохали, закрестились, но делать
нечего: поднялись-таки с належанных мест — не по-
зориться же, в самом деле, перед «низшим творением
господа».
Дорогой завязалась беседа.
— А я, между прочим, тоже верующая. — Катя
исподволь кинула лукавый взгляд на своих спутни-
ков: какое впечатление это на них произведет!
Те сразу оживились — вот приятная неожидан-
ность! Да ведь если так, то они обретут общий язык
с отроковицей! Договорятся, как обойти коменданта.
— Нашей веры, конечно? — деловито поинтересо-
вался один.
— Наша вера одна подлинная, — вскипел
другой.
— У меня своя вера, — пояснила Катя.
— Какая? — так и вскинулись оба разом. Уж
не завлекли ее, случаем, те, что кличут себя истинно
православными христианами? Может, и она, не при-
веди господь, двумя перстами крестится?
— Я всеми десятью перстами зараз действую, —
рассмеялась Катя. — Вера у меня такая — в руки
свои верю. И вам советую. Хорошая вера, настоящая.
Катины спутники надулись и весь остальной отре-
зок пути шли молча.
В саду Катя проворно раздала инструменты, по-
казала, как ими пользоваться, распределила обязан-
ности.
138
— Вот этот ряд вам, папаша, — за бороду она
называла так Хоменко. — А это вам, — показала
она на другой ряд Криворученкову. — А тот край-
ний мой будет. Деревьев в рядах поровну. Так что
посмотрим, кто кого обгонит. Но и о качестве, ко-
нечно, не забывайте.
И неуемная в работе Катерина задала такой
темп — только держись. Ее напарники еле успева-
ли за ней.
Трудно сказать, что именно сыграло решающую
роль: нежелание ударить в грязь перед предста-
вительницей «слабого пола рода человеческого»?
То ли извечное соперничество между представителя-
ми различных религиозных толков? Так или иначе,
но работа в саду закипела.
Теперь по вечерам им было уже не до религиоз-
ных дебатов. Обсуждали, разжечь ли костры: как
бы не померзли деревья. Спорили, когда лучше про-
изводить опрыскивание, и под дождем бегали на дру-
гой край села к Кате за советом.
А сейчас мы идем по разросшемуся совхозному
саду. Ветки тянутся к небу, откуда, как из худого
решета, сеет дождик. И в этом открытом всем вет-
рам месте я вижу прилежно работающего Кривору-
ченкова.
В прежние времена консистория, наказывая про-
винившихся попов, для «тонкости нравственных пы-
ток» приговаривала их к бессмысленной, бесполезной
работе — толочь воду в ступе. Совсем иные прин-
ципы заложены в современных методах перевоспи-
тания. Не пытка бессмысленной работой, а труд,
дающий ощутимые материальные результаты. Труд,
возвращающий человеку уважение окружающих,
рождающий в нем чувство собственного достоинства,
сознание того, что он приносит пользу обществу и
общество нуждается в нем, — вот что день за днем,
по капле проникает, укореняется в сознании посе-
ленцев. А капля, как известно, и камень точит. Быв-
ший сектант старательно подрезал сухие сучья, при-
вивал черенки, смолил стволы и опрыскивал от вре-
дителей фруктовые деревья. Я смотрела на него и
думала: если таких людей еще и не перевоспитали
139
окончательно, то научили очень важному — находить
удовольствие в работе.
— У нас тут, почитай, круглый год настоящая
благодать божья, — с оттенком хозяйской гордости
говорит Криворученков. — Отцветет черешня — пой-
дут персики, отойдут персики — пойдут яблоки.
Райские кущи, да и только, — и он посмотрел на
ветки с поспевающими грушами — плодами упорно-
го каждодневного труда, затраченного им и его то-
варищами.
— Фруктов у нас: ешь — не хочу. И людям от
этого сада большая радость.
И ведь это говорил тот самый Криворученков, ко-
торый еще совсем недавно предпочитал «труд на
ниве божьей» труду на совхозном поле!
Впрочем, тот ли самый Криворученков?
Запись двенадцатая
	ПОЖАР
| | росыпаюсь от топота ног в коридоре и гомона
многих голосов. Спросонья в темноте, натыкаясь
на табуретки, бросаюсь к выключателю. Выключа-
тель щелкает впустую — света нет. Чиркаю спич-
кой — на моей ручной «Заре» еще далеко до зари —
всего три часа ночи. Видимо, что-то стряслось.
Кое-как одевшись, выскакиваю в коридор. Ни ду-
ши. Выбегаю на крыльцо. Вблизи нет ни одного
человека, но спрашивать, собственно, уже нет необ-
ходимости: где-то неподалеку, километра за два,
видно яркое зарево. Как будто из гигантской керо-
синовой лампы взметнулись вверх, в черное небо,
языки пламени, высвечивая его, как стеклянный
купол.
— Свиноферма горит! — кричит мне на ходу
какой-то мужчина с ведром, и я опрометью броса-
юсь туда, куда уже со всех сторон бегут и бегут
люди...
140
Когда мы прибегаем к месту происшествия, пла-
мя уже полыхает вовсю. Задняя часть свинарника,
выстроенного в виде длинного сапога, уже вся объя-
та огнем. Горячий и буйный, он как будто только и
ждал своего часа, чтобы вырваться на простор и
вволю побеситься и понеистовствовать. Однако боль-
шая часть свинарника уцелела от горячего на-
пора, хотя крыша уже занялась...
Люди с перемазанными копотью лицами оттаски-
вали занявшиеся доски, лили воду из шланга на
начинающую тлеть крышу. Возле колодца стоял Се-
вастьянкин, Он проворно вытягивал ведро и выпле-
скивал воду в другое, порожнее. А потом опять прини-
мался тянуть за веревку. Между тем наполненное
ведро уже подхватывал Куровский и, в свою оче-
редь, из рук в руки передавал его своему бывшему
прорабу. А к ведру уже тянулся Дариоглу и, схватив
его за мокрую скользкую ручку, без промедления
совал вконец растерянному Тенькину. А последним
по цепи был парторг. Он бросился с ведром к самому
пламени...
Из свинарника доносились испуганное хрюканье
и пронзительный визг. Вдруг в дверях свинарника
показался человек. В тлеющей одежде, с лицом, на
котором видны были только белкй глаз, он бросил
на чьи-то с готовностью протянутые руки двух по-
детски визжащих поросят, жадно глотнул воздух
пересохшим ртом и снова скрылся в дверном проеме.
— Да что же это ты над собой делаешь, Леня!
Хоть бы о детях-то подумал, шальная голова твоя! —
истошно запричитала вслед женщина. Растрепанная,
простоволосая, обезумевшая от страха, она все про-
должала кричать в черный пустой проем.
А «Леня» — Леонид Груша уже снова тащил из
огня совхозное добро. На этот раз это был здоровен-
ный кабанчик. Животное визжало, всячески пытаясь
вырваться из рук своего спасителя.
— Да беги ты, глупый, — шлепнул кабанчика
Груша, стараясь отогнать его подальше.
— Не смейте больше рисковать, Груша! — сквозь
толпу протискивался к Груше Большак. — Слышите?
Я вам запрещаю? Слышите?
141
Слышит ли Груша? Конечно, он слышит. Слышит
и то, что кричит ему жена. И то, что приказывает
директор. Но, как знать, может быть, именно в эту
минуту Груша впервые услышал голос своей сове-
сти? Голос, который потребовал, чтобы именно он
не отдал на погибель народное добро. Груша, схва-
тив ведро, опрокидывает его на себя и в мокрой ды-
мящейся куртке опрометью бросается в огонь.
Двадцать три штуки свинячьего поголовья уда-
лось спасти Леониду Груше, тому самому Леониду
Груше, которого когда-то выслали из колхоза «Заря»
за лодырничанье.
Я не ездила в колхоз «Заря». Не знаю, каким об-
разом там «упустили» своего односельчанина. И хо-
тя с Грушей дело, безусловно, пошло на лад, я вовсе
не собираюсь делать обобщение, что имеет смысл
высылать в целях перевоспитания из одного совхоза
в другой. Может быть, и такая мера — это расписка
в собственной беспомощности, в желании переложить
тяжесть собственных дел на чужие плечи? Секрет
же того, что произошло с Грушей, прост — нашлись
наконец-то люди, которых по-настоящему обеспокои-
ла его судьба, которые помогли ему стать человеком.
И теперь этот самый Леонид Груша уже два
с лишним года выращивает поросят, заботится о со-
хранности опороса, о привесе свиноматок.
Как ни старались люди, отстоять свиноферму не
142
удалось — она сгорела дотла. Погибло много живот-
ных. И теперь, когда уже тлели головешки, гнев об-
рушился на голову виновника. Им был Жирков.
С бледной, как-то сразу осунувшейся физиономией,
он выл по-бабьи, в голос. Хмель разом слетел с него.
— Вот до чего докатился, дармоед проклятый,—
презрительно, как плевок, бросил ему в лицо Дари-
оглу.
— Нашли кому доверять! — гудел народ. — Это
же первый трутень! Судить его надо! По всей стро-
гости судить!
Теперь уже все знали, что послужило причиной
пожара. Пришел Жирков на работу «в ночную».
Затопил печку, а сам, вместо того чтобы чистить
свинарник и варить поросятам еду, завалился спать,
так как по своему обыкновению был сильно выпив-
ши. Тем временем из печки выпала головешка.
От головешки мигом занялась подстилка из соломы.
Но даже когда Жирков спохватился, что начался по-
жар, даже тогда он мог спасти, если не свиноферму,
то по крайней мере все поголовье. Ведь печка нахо-
дилась в задней части помещения, а дверь — в пе-
редней. Однако вместо того чтобы позаботиться
о совхозном имуществе, Жирков, к тому же еще
с пьяных глаз плохо соображавший, только выскочил
наружу и продолжал стоять столбом возле все раз-
горающегося пожара.
143
Теперь-то он ревел — понимал, что так не обой-
дется. Придется отвечать по всей строгости.
Народ стал расходиться. Доктор Володя, такой
же перемазанный копотью, как и все, уже оказав-
ший первую помощь обожженному Груше, настаи-
вал, чтобы тот непременно отправился с ним в боль-
ницу.
— Да пустяки, — отнекивался Груша, — на мне
все и так хорошо заживет.
Но доктор в конце концов все-таки настоял на
своем. Жена Груши тихонько всхлипывала, разма-
зывая по лицу смешанные с копотью слезы, но по
всему видно было, что эта измученная женщина,
хлебнувшая немало горя с лодырем мужем, теперь
гордилась им и радовалась за него.
Большак, парторг и комендант уходили с пожа-
рища последними. Они шли медленно.
— Спешить некуда, не на пожар, невесело
пошутил Большак.
— И как мы будем ферму строить? — огорчен-
но произнес парторг. — Лесов-то кругом нет.
— Из самана, — как уже о деле решенном, заме-
тил Большак. — Ферма — еще полбеды. Вот с по-
головьем туго придется. Разве что у соседей взаймы
попросить...
Некоторое время все шли молча.
— Да, кстати, а у этого вашего Груши, — спра-
шивает директор Ливанского, — у него ведь как буд-
то жена и двое ребятишек?
— Да, Лев Давыдович, — подтверждает комен-
дант. — Двое пацанов. Он недавно сюда семью вы-
писал. Наказал жене дом продать. У него ведь скоро
срок кончается. Так он думает здесь навовсе обосно-
ваться. Вот только не решался с вами разговор
о постоянной прописке завести. Боялся, как бы не
отказали.
— Я думаю, неплохо будет, если такие, как этот
Груша, поселятся в Отрадном постоянно. Ты как
думаешь, Яков?
— Согласен, — говорит парторг.
— Так скажи своему Груше — пусть приходит.
144
Оформим ему постоянную прописку, — решает ди-
ректор.
Комендант Ливанский довольно улыбается — он
знает, постоянная прописка в их Отрадном не про-
стая проформа. Право работать и жить в совхозе
«Степное» надо заслужить.
Запись тринадцатая
СВАДЬБА С ПРЕПЯТСТВИЯМИ
| | оначалу в этой истории не было ничего необык-
новенного: он и она полюбили друг друга, он и
она решили пожениться. Загвоздка состояла в дру-
гом: она, то есть Катя Чернова, была не только сов-
хозным садоводом, приехавшим сюда год назад по
окончании техникума, но и дочерью заместителя
председателя райисполкома. А он был поселенцем
Анатолием Мартыновым, которому предстояло еще
год «отрабатывать срок». И папе Чернову кандида-
тура жениха пришлась явно не по вкусу. Как, впро-
чем, и маме Черновой тоже.
— Он же тунеядец! — вне себя кричал папа.
— Бывший, — спокойно парировала дочь.
— Ему же еще надо целый год отрабатывать
в этом стоящем у черта на куличках совхозе! — ло-
мала руки мама.
— Больше, значительно больше года, мамочка,—
уточняла дочь. — Мы с Толей решили навсегда по-
селиться в Отрадном.
Но сколько ни противились родители Черновы,
сколько доводов ни приводили против замужества
своей единственной дочери, сама дочь твердо стояла
на своем — она любит Анатолия, и они должны по-
жениться.
И вот в одно из воскресений будущие супруги ру-
ка об руку отправились на совхозном «газике», укра-
шенном по такому случаю пучками полевых цветов,
в село Дубки, где находится райисполком, и перешаг-
145
шшпяя

4ЯПй£>
нули обветшалый порог
брачного ведомства.
Нет, не заметили они
ни унылой комнаты, ни
облупленной печки, ни го-
лого подоконника без
единого цветка. Их гла-
зам даже мигавшая впол-
накала лампочка, види-
мо, казалась факелом,
зажженным в их честь, а
обвязанная крест-накрест
платком заведующая
брачными узами чем-то
вроде наследницы Гиме-
нея по женской линии.
— Женишься раз, а
плачешься век, — вме-
146
сто приветствия авторитетно заявила наследница Ги-
менея. — Жениться-то легко, а вот разжениться
трудно. Так что вы над этим, молодые люди, пораз-
мыслите на досуге, а там, глядишь, и передумаете.
Все к лучшему и обернется.
Но молодые люди считали, что любовь уже про-
шла ОТК их сердец. И вежливо попросили присту-
пить к соблюдению необходимых формальностей.
— Каких еще там формальностей? Мы вас вооб-
ще регистрировать не собираемся.
— То есть как это? — опешили молодые.
— А очень даже просто, — представительница
Гименея продолжала невозмутимо лузгать семеч-
ки. — Папаша не хочет, и вся недолга. И распоряже-
ние его у нас имеется.
Обычно тихая Катя так и взорвалась.
— Но ведь я же совершеннолетняя. И выхожу-то,
между прочим, замуж я, а не мой отец!
— Я даже права голоса не лишен, не то что
права жениться! — вспылил Анатолий.
Однако как ни мужественно сражались за свои
права жених и невеста, им пришлось возвратиться
назад ни с чем.
Грустное это было возвращение. Напрасно поста-
рались товарищи Анатолия и путем добровольного
уплотнения выделили молодоженам маленькую ком-
натку. Напрасно совхозная стряпуха тетя Поля на-
пекла целую груду своих знаменитых пирожков с яб-
локами и большой торт с вензелем «АК». Свадьба,
на которой молодым под предлогом дать лишний раз
поцеловаться многократно кричат «горько», оказа-
лась горькой всерьез.
На следующий день сам директор совхоза поехал
в райцентр. Люди, знавшие его долгие годы, говорят,
что давно не видели Большака таким рассерженным.
Рассказывают, что в Дубках он немедленно прошел
в кабинет председателя райисполкома товарища
Прохорова. Что через десять минут туда же был вы-
зван и заместитель председателя товарищ Чернов,
являющийся по совместительству и отцом Кати.
А еще через десять минут туда же спешной походоч-
кой проследовала и заведующая загсом.
147
Потом события стали разворачиваться в обратном
порядке: сперва из кабинета пулей выскочила вся
в розовых пятнах заведующая. Следом за ней выбе-
жал папа Чернов, и при этом лицо его пылало, как
сердцевина перезревшего арбуза. Потом, тяжело ды-
ша и оттирая пот, вышел Большак и, отойдя в сто-
ронку, не откапал, а прямо налил на сахар неполо-
женное число капель лекарства.
...В следующее воскресенье Катя и Анатолий сно-
ва рука об руку, снова на совхозном «газике» напра-
вились в районное отделение загса.
— Желаю вам всяческого несчастья, — от души
«поздравила» молодоженов Гименея, швыряя брач-
ное свидетельство. — И ведь непременно разводить-
ся придете, так что уж до скорого свиданьица!
...Остается добавить, что все вышеизложенное
произошло больше года назад. И рассказали мне
о нем в связи с тем, что Мартыновы на этих днях сно-
ва отправились в загс. Однако к пророчествам Гиме-
неи, «схватившей», как и папа Чернов, выговор за
злоупотребление служебным положением, это не име-
ло ровно никакого отношения. Молодая чета поехала
регистрировать своего первенца. Ехали не без опа-
сения, как шутили некоторые: «А вдруг папаше
взбредет в голову не признать и внука?» Впрочем,
все обошлось благополучно — маленькому Коле Мар-
тынову было беспрепятственно выдано метрическое
свидетельство, удостоверяющее, что он действитель-
но родился в Отрадном.
Запись четырнадцатая 
"КОРОЛЬ" БОЛЬШОГО ФОНТАНА
| оварищ капитан, разрешите обратиться? —<•
к капитану Бойченко подходит не по годам
грузный мужчина. С одутловатого лица недобро гля-
дят неестественно маленькие запухшие глазки.
148
— Слушаю вас, Мохов, — капитан Бойченко,
с которым мы шли на птицеферму, останавли-
вается.
— Просьба у меня имеется, — когда мужчина
открывает рот, видно, что все передние зубы у не-
го золотые. — До каких же это пор я с буряка-
ми копаться буду? Я, как вам известно, шофер
первого класса. Почему мне не дают, сидеть за ба-
ранкой?
— Все полегче работу ищете? — хмурится ка-
питан. — А вас сюда не на курорт направили, а
наказали. Поработайте как следует, а там посмо-
трим.
Мужчина недовольно хмыкает и медленно, еле
передвигая ноги, направляется к полю.
— Знаете, кто это? — кивает вслед уходящему
капитан. — Это один из скрытых тунеядцев.
И капитан разъясняет мне, что в отличие от «от-
крытых» тунеядцев, которые беззастенчиво у всех на
149
виду лодырничают, пьянствуют и дебоширят, «скры-
тые» тунеядцы имеют определенное место работы.
«Скрытый» тунеядец уверен, что надежно прикрыт
своей трудовой книжкой. А работает-то он только
так, для отвода глаз, на какой-нибудь маленькой
должности. И зарплату получает соответственно не-
большую. А между тем, глядишь, у него и дачка вы-
росла, и гардеробом, как у американской кинозвез-
ды, обзавелся, и в ресторанах кутит, и по ку-
рортам всем семейством разъезжает.
Откуда течет Волга — знает каждый школьник.
И какие притоки образуют эту быстроходную голу-
бую реку, тоже знает. Но вот за счет каких притоков
денежных средств образуется быстроходная голубая
«Волга» у такого рода субъектов, покрыто мраком
неизвестности. До той поры, впрочем, пока этим не
заинтересуется милиция.
— Пожалуй, это самая колоритная фигура такого
тунеядского племени, — замечает капитан. — Это
ведь, знаете, кто? Сам «король» Большого фонтана.
Так это и есть тот самый экс-король, о котором
я читала в толстом томе судебного дела!
По мере того как я листала страницы, мне стано-
вилось ясно, как превратился в «короля» некто
А. И. Мохов.
Обычно королями становятся по наследству.
Из рода в род восседали на троне Бурбоны. Дина-
стия Валуа передавала трон от отца к сыну. В жилах
Мохова не текла голубая кровь. Однако королевский
размах пришелся ему по вкусу. Мысль добыть по-
истине королевские средства была назойлива, как оса.
«С чего бы начать?» — терзался претендент на коро-
левское житье.
По преданию, когда задумали строить город Одес-
су, прежде всего принялись искать воду. Искали, ис-
кали. Наконец нашли. Место, где брызнула обильная
струя, назвали Большим фонтаном.
Когда Арсений Иванович Мохов задумал стать
«королем», он стал искать не воду, а землю. И на-
шел ее именно в районе Большого фонтана. Отлич-
ный участок земли находился возле самого синего
150
моря. Вскоре на облюбованном райском местечке
выросла королевская резиденция.
Безусловно, выстроенный дворец был по своим
габаритам несколько меньше Лувра или, скажем,
Версаля. Зато у тамошних владельцев и в помине не
было ни телевизора «Темп-1», ни холодильника
«ЗИЛ». В отличие от королевских конюшен, на кото-
рых ржали разномастные жеребцы в одну лошади-
ную силу каждый, в гараже Мохова красовался се-
ренький «Москвич» в сто лошадиных сил. Впрочем,
вскоре выяснилось, что «Москвич» маловат для ко-
ролевских выездов. Поэтому его место в самое бли-
жайшее время заняла голубая «Волга». А вскоре
следом за «Волгой» блестящим черным жуком вполз
комфортабельный «ЗИМ».
И зажил «король»!
И хотя это происходило у всех на глазах, люди
только ахали, охали, негодовали, сетовали, но никто
не вывел «короля» на чистую воду. До тех пор, по-
ка «делами его величества» вплотную не занялась
милиция.
— Скажите, пожалуйста, гражданин Мохов, —
вежливо осведомился следователь, — на какие, соб-
ственно, средства вы приобрели свои машины и от-
грохали такой домик?
— То есть как это на какие? — «король» возне-
годовал. — Я же работаю в гараже.
— Да, шофером. Нам это известно, — успокоил
его следователь. — И что оклад у вас вместе с про-
грессивкой не превышает ста рублей в месяц, нам
тоже известно. Поправьте меня, если я ошибаюсь, -г-
и следователь протянул Мохову листок, на котором
с Точностью до копейки были учтены все доходы и
все расчеты семьи за круглый год.
Но Арсений Иванович не склонен был снимать
корону.
— По вашим подсчетам моя дражайшая полови-
на должна, видите ли, покупать себе четыре платья
в год, — вознегодовал он. — А может, все пятна-
дцать лет нашей счастливой супружеской жизни
я держу ее в черном теле и одном-разъединственном
платье?
151
— Маловероятно, — следователь недоверчиво по-
качал головой.
Как ни петлял Мохов, как ни прикрывался шо-
ферской спецовкой, в ходе следствия было вскрыто:
«Извлекал нетрудовой доход с земельных участков».
«Король» был низвергнут.
И вот теперь мне довелось получить у него
аудиенцию.
— У нас этих скрытых тунеядцев целая компа-
ния, — говорит капитан. — Приучаем их к честному
труду.

Запись пятнадцатая
ЧЕЛОВЕК - ЧЕЛОВЕКУ 
утру «короля» здорово скрутило. Он лежал
бледный, с запавшими щеками. Холодный лип-
кий пот покрывал его лоб.
— Его надо немедленно отвезти в больницу, —
распорядился комендант.
Через каких-нибудь десять минут подъехала «ка-
рета скорой помощи» — серая лошадка, запряженная
в телегу. Охающего «короля» уложили на сено, и
возчик бережно, объезжая колдобины, повез боль-
ного в местную больницу. К счастью, ехать было не-
далеко — миниатюрная больничка находилась на
краю села. Молоденький доктор Володя тотчас ос-
мотрел больного. По его мнению, это был «баналь-
нейший приступ аппендицита», требовавший срочного
хирургического вмешательства, которое он, Володя,
и намерен произвести. Возможно, потребуется пере-
ливание крови.
— Но это же, насколько я понимаю, займет
уйму времени, — заволновалась я, — ведь пока до-
ставят кровь в такую глухомань, можно упустить мо-
мент...
— Не упустим, — снисходительно улыбнулся
доктор своей совсем мальчишеской улыбкой, — кровь
152
у нас всегда под рукой. Однако вы меня извините,
товарищи, я сейчас очень занят, — он вежливо вы-
проводил нас из приемной.
Мы с Ливанским поворачиваем назад, к обще-
житию.
— Вот вы, товарищ корреспондент, заинтересова-
лись, откуда в нашей, так сказать, захолустной боль-
нице имеется кровь, а это факт весьма примеча-
тельный, — комендант медленно закуривает сигаре-
ту, и мне кажется, что он делает это чересчур мед-
ленно. — Откуда же взялась эта кровь?
Оказывается, все было так.
Этот самый доктор Володя недавно окончил ин-
ститут, его прочили в аспирантуру, а он выбрал себе
дальнее село и решил, что писать диссертацию мож-
но и здесь. С самого начала он никакой работы не
чурался — вместе с медперсоналом больничку свою
отремонтировал, так что любо-дорого. А потом на-
чал всякие новшества вводить. И вот в один пре-
красный день явился доктор в общежитие. И начал
агитировать поселенцев кровь сдавать. Разъяснил
им,, что дело это очень важное — когда поступают
тяжелобольные, они нуждаются в срочном перелива-
нии крови. А как же это сделать, если село от рай-
центра далеко, да и дороги весной и осенью непро-
лазные? Ждать, пока ампулы на тракторе со
скоростью четыре километра в час доставят, не всег-
да возможно. А вот если каждый всего по двести
пятьдесят граммов сдаст — это будет прекрасный
выход из положения. Поселенцы расшумелись. «Ишь,
чего придумали, — разворчался этот самый «ко-
роль», — кровь продавать! А по какой цене, интерес-
но, вы можете оплатить драгоценную жидкость, те-
кущую в моих жилах?»
— Напрасно беспокоитесь, — успокоил его док-
тор, — кровь сдается безвозмездно.
— Безвозмездно? Ну, дудки, я свою кровь зада-
ром проливать не намерен.
— А если я, к примеру, свою кровь не пожалею,
меня от работы освободят, чтоб я мог вдоволь по-
валяться? — вмешался в разговор Жирков.
153
Доктор разочаровал лодыря, сказав, что донор-
ство не влечет за собой ущерба для здоровья и,
следовательно, не требует постельного режима.
— Прости меня, грешного, господи, — закрестил-
ся пономарь, — не сумел я, червь земной, возлюбить
человеков более себя самого...
Словом, сколько ни уговаривал доктор, ни один
из поселенцев так и не пожелал стать донором. Во-
лодя ушел от них сильно не в духе и на прощанье
не удержался — высказал начистоту, что он о них
думает.
На другой день шли поселенцы с работы — доро-
га как раз мимо больницы проходит — и видят:
толпится возле крыльца народ. Их даже страх
взял — уж не тиф ли, случаем, напал? Подходят
ближе. «В чем дело?» — спрашивают. А им разъ-
ясняют — ничего, мол, такого особенного, просто
совхозники кровь сдавать пришли. И видят посе-
ленцы: стоят, своей очереди дожидаются и шофер
Свиридюк, и доярка Анна Дайсун, и парторг, и ди-
ректор.
— Эй, ребята, — стали их звать совхозные, —
идите скорее, а то доктор спешит, его в деревню на
роды вызвали.
Ну, такие, как Жирков, только «ручкой сдела-
ли» — привет, мол, доктору. И «король» туда же.
И служители религиозных культов по тропке за-
трусили. Но нашлись и другие. И первым из них
был Севастьянкин.
— Неладно получается, братцы, — покрутил он
головой, — очень даже неладно. Ведь для нас в сов-
хозе никто никаких различий не делает, никто нам
в глаза не тычет: «Вы, мол, не совхозные, вам, мол,
этого не положено». Нас здесь всегда на равных пра-
вах держат. А тут что же выходит: хлеб-соль вмес-
те, а табачок врозь?
И пошел Севастьянкин первым из поселенцев сда-
вать свою кровь. И хоть кровь у него, как у алко-
голика, наверняка была незавидная, доктор Володя
взял, как и у всех, двести пятьдесят граммов —
боялся обидеть человека. А за Севастьянкиным по-
тянулись сдавать и другие поселенцы — Куровский
154
со своим бывшим прорабом, Дариоглу с Уруном,
Груша.
Вот о чем рассказал мне комендант, пока мы воз-
вращались из больницы...
На следующее утро мы навестили больного. Опе-
рация прошла благополучно. «Король» лежал в ма-
ленькой боковушке, которая носила громкое назва-
ние «послеоперационной», хотя и могла вместить все-
го две койки. Но в комнате было много света, на
подоконнике буйно цвела герань, а на выскобленном
до белизны полу играли солнечные зайчики. «Ко-
роль» чувствовал себя неплохо, но разговаривать
ему еще доктор не разрешил.
Ему и самому было стыдно разговаривать: ведь
он пожалел то, что другие легко и просто, как само
собой разумеющееся, отдали для него.
Чья кровь течет теперь в «королевских» жилах?
Кровь веселого шофера, трудолюбивой доярки или
неутомимого директора? Трудно сказать. Да ведь
это, собственно, и неважно. Важно другое — это
кровь людей, понимающих, что человек человеку —
брат, друг и товарищ.
Запись шестнадцатая
Я САДЫ ДЛЯ ВСЕХ
^3 егодня в совхоз пришла телефонограмма из
райисполкома с просьбой выделить рабочих для
посадки деревьев вдоль шоссе. Посадки должны про-
водиться в нерабочее время и исключительно на доб-
ровольных началах.
По этому поводу вечером было созвано общее
собрание всех рабочих совхоза.
— Мы никого не неволим, никого не принуж-
даем. — Большак испытующе оглядел собравшихся,
как бы прикидывая, сколько народу откликнется на
это дело и сколько останется стоять в стороне. —
Я только хочу сообщить вам, товарищи, что такие
155
«сады для всех» уже высажены на всем пути от Кие-
ва до Ровно и от Ровно до Львова. А ведь между
этими городами добрых пятьсот километров. Я когда
ездил в командировку — сам видел, как сажали и
колхозники, и рабочие, и студенты, и школьники, и
наш брат совхозники. Словом, всем народом сажали,
потому как они для всего народа и предназначены.
Вот и на нашу долю выпало посадить деревья, ко-
торые, глядишь, лет через пяток уже плодоносить
начнут.
— Это что же выходит, — с места кидает реп-
лику Жирков, — я буду из сил выбиваться, а кто-то
моими яблочками закусывать?
— Почему кто-то, — директор на одну минуту
прикрывает глаза, но я вижу, как он устал. — Хоть
бы и ты, к примеру.
— Ну, нет, — крутит головой Жирков. — Я здесь
жить не собираюсь. Я как в песне поется:
Эх, яблочко, куды ты котишься,
С поселения уйдешь — не воротишься...
— Так вот, товарищи, — подытоживает Боль-
шак, — резолюций, думаю, принимать не будем.
Просто кто хочет, тот завтра к пяти часам пусть под-
ходит к конторе. — И потому, что директор тотчас
начинает толковать с парторгом совсем о других де-
лах, я понимаю, что Большаку уже ясно, кто отклик-
нется и кто останется стоять в стороне.
...Назавтра почти все совхозные рабочие были
в сборе, кроме тех, кому предстояло работать ночью
на фермах. Из высланных отсутствовали только Жир-
ков и «король», которому после операции доктор
запретил заниматься физическим трудом. Пришел и
Тенькин, возле которого, как пришитый, держался
Дариоглу.
Само собой разумеется, что и комендант Ливан-
ский тоже вооружился лопатой. Пришли и парторг,
и директор, и я, конечно.
Всех нас погрузили на грузовики — до шоссе
километров двадцать — и довезли до места.
Работа закипела. Добрых часа три люди дружно
копали неподатливую глинистую землю, аккуратно
156
сажали в вырытые ямки хрупкие саженцы, бережно
утрамбовывая вокруг рыжие комья.
Расцветали яблони и груши,
Поплыли туманы над рекой, —
звонко и задорно начинает Ольга — жена Чубриц-
кого. Видно, что она сегодня в прекрасном настрое-
нии — муж не валяется пьяный под забором, тут
же возле нее знай кидает лопату за лопатой. И от
этого весело на душе у женщины.
Тенькин и Дариоглу работают вместе. Они уже
посадили несколько саженцев. Я впервые за все
время замечаю у Тенькина пробудившийся к чему-то
интерес. Его обычно безразличное лицо оживленно.
Он даже мурлычет себе под нос какой-то несложный
мотивчик.
— Эй, Коля, подсоби, будь добр, — с задором
окликает его «просто Вера», — а то боязно, как бы
не поломать веточки.
— Сейчас, — с готовностью откликается Тень-
кин, — только свое доделаю.
Большак тоже сажает, несмотря на одышку.
А парторгу все нипочем — он молод, полон сил, ра-
бота веселит его.
Я тоже сажаю свое деревце.
И вот уже вдоль большого участка по обе его
стороны выстроились зелеными флажками вехи бу-
дущего.
Придет пора — зацветут эти деревья, поспеют
на них плоды. И каждый, кто захочет съесть румя-
ное яблоко или сочную грушу, сможет запросто со-
рвать их с дерева.
— Вот вы все интересуетесь корнями прошлого,
товарищ корреспондент, — задумчиво говорит мне
Большак, когда мы трясемся по дороге к совхозу
в кузове пятитонки. — А ведь у нас, как вы могли
бы сами убедиться, ростки будущего имеются. И на-
до вам сказать, ростки куда более ярко выраженные,
чем разные там пережитки...
157
Запись семнадцатая	
ЗАКЛЮЧИТЕЛЬНАЯ, НО НЕ ПОСЛЕДНЯЯ
| | а следующий день мы уезжали из Отрадного.
Большак, который, несмотря на воскресный день,
уже спозаранку явился в контору, вышел нас про-
водить. Прощаясь, капитан Бойченко, как само собой
разумеющееся, обещает директору:
— Еще трех поселенцев мы вам в этом месяце
подкинем.
— Что же, — соглашается директор. — Работы
у нас — край непочатый.
А кругом шелестят золотистые колосья, набухают
соками шершавые персики, наливаются янтарем ку-
курузные початки, и все это вместе взятое и есть
плоды труда человеческого. И есть во всем этом и
частица, сделанная руками поселенцев.
Не случайно, видно, когда по приезде я спросила
одного из совхозных рабочих:
— Ну, как тут у Bat тунеядцы?
Он даже обиделся:
— Тунеядцы? Какие тунеядцы? У нас тунеядцев
нет. У нас все работают.
На этом заканчиваются пока мои записки. То,
о чем здесь рассказано, происходило на самом деле.
Многих событий я была сама не только свидетельни-
цей, но и участницей. Однако я не назвала подлин-
ных имен работников милиции. Я сделала это с умыс-
лом — мне думается, что такого, как Каляда, узнают
не в одном коменданте. Что же касается двух совер-
шенно противоположных председателей совхозов, то
и они фигурируют под вымышленными фамилиями,
потому что являются также весьма типичными.
Будем надеяться все же, что таких, как Деревяшко,
значительно меньше. О том, что будет дальше с быв-
шими «королями безделья», покажет будущее.
158
Меня, впрочем, не покидает уверенность, что и «ко-
роли» и «королевы» получат вкус к труду и научатся
жить, как положено человеку. Из этих соображений
я не назвала и их настоящих фамилий, чтоб зря не
стыдить людей за их прошлые ошибки...
И кто знает? Может быть, спустя некоторое вре-
мя я опять вернусь к своим героям и напишу тогда
о тех поправках, которые они внесли в свои биогра-
фии. Поэтому-то и назвала я эту главу заключи-
тельной, но не последней.
СОДЕРЖАНИЕ
Из дневника „тунеядки" Галкиной................ 3
Из блокнота журналиста.........................89
Трубникова Алла Яковлевна
«КОРОЛИ» СНИМАЮТ ТАБЕЛЬ. М., «Молодая гвардия»
1965.
160 с., с илл.
Редактор Т. Костина
Художник А. Голицын
Худож. редактор Н. Коробейников
Техн, редактор Н. Михайловская
АО8812. Подп. к печ. 7/V 1965 г. Бумага SIXIOB1/».
Печ. л. 5 (8,4) Уч.-изд. л. 7,7. Тираж 90 000. Заказ 936
Цена 23 коп. СПОПЛ 1965 г., № 1600.
Сматрицировано в типографии «Красное знамя»
изд-ва «Молодая гвардия»
Москва, А-30, Сущевская, 21.
Отпечатано с матриц в 1-й типографии
Военного издательства Министерства обороны СССР
Москва, К«6, проезд Скворцова-Степанова, дом 3.
Цена 23 коп.