/
Author: Фрумкин К.Г.
Tags: социология социальная философия общественная мысль утопия социальная структура
ISBN: 978-5-9710-8030-5
Year: 2021
Text
К. Г. Фрумкин
СОБЛАЗНЫ
«ТУМАННОСТИ АНДРОМЕДЫ
Лейтмотивы
коммунистической утопии
от Томаса Мора
до Ефремова и Стругацких
URSS
МОСКВА
ББК 60.5 71 83 84 87.22 87.6
Фрумкин Константин Григорьевич
Соблазны «Туманности Андромеды»: Лейтмотивы коммунистической
утопии от Томаса Мора до Ефремова и Стругацких. — М.: ЛЕНАНД,
2021. —208 с.
Отталкиваясь от текста романа И. А. Ефремова «Туманность Андромеды»
как от тематического указателя по миру коммунистической утопии, автор анали¬
зирует важнейшие лейтмотивы утопической литературы: от Томаса Мора и Кам-
панеллы до советской фантастики 1960-х годов. Главная задача книги — проана¬
лизировать, каковы были главные позитивные ценности коммунистической уто¬
пии и чем она пыталась «соблазнять» на протяжении примерно 450 лет своего
непрерывного развития. В частности, автор доказывал, что утопистами двигала
«физиофобия» — отвращение к естественному, к природе, понимаемой и как
ландшафт, и как биосфера, и как природа человека. Отдельное внимание уделяется
такой теме, как разработка утопистами проблемы нестимулируемого и неоплачи¬
ваемого труда, «труда-наслаждения», теме упрощения социальной структуры,
а также теме метафор братства и семьи как символов идеала тотальной интеграции.
Книга адресована всем, кто интересуется историей общественной мысли
и отечественной культуры XX века.
Формат 60x90/16. Печ. л. 13. Зак. № АТ-9714.
Отпечатано в ООО «ЛЕНАНД».
117312, Москва, проспект 60-летия Октября, 11 А, стр. 11.
ISBN 978-5-9710-8030-5 © ЛЕНАНД, 2020
НАУЧНАЯ И УЧЕБНАЯ ЛИТЕРАТУРА
URSS
E-mail: URSS@URSS.ru
Каталог изданий в Интернете:
httpy/U RSS.ru
Тел/факс (многоканальный):
I + 7 (499) 724 25 45
Все права защищены. Никакая часть настоящей книги не может быть воспроизведена или
передана в какой бы то ни было форме и какими бы то ни было средствами, будь то элек¬
тронные или механические, включая фотокопирование и запись на магнитный носитель,
а также размещение в Интернете, если на то нет письменного разрешения владельца.
Вырастут ослепительной красоты здания из прозрачных и
полупрозрачных материалов, стадионы, бассейны, воз¬
душные парки, хрустальные распивочные и закусочные!
Лестницы в небо! Стройные гибкие женщины со смуглой
упругой кожей! Библиотеки! Мышцы! Лаборатории! Прони¬
занные солнцем и светом! Свободное расписание! Автомо¬
били, глайдеры, дирижабли... Диспуты, обучение во сне,
стереокино... Сотрудники после служебных часов будут си¬
деть в библиотеках, размышлять, сочинять мелодии, играть
на гитарах и других музыкальных инструментах, вырезать
по дереву, читать друг другу стихи!..
А. Стругацкий, Б. Стругацкий, «Улитка на склоне»
Оглавление
Введение. Почему «Туманность Андромеды»? 6
1. Роман Ефремова как «перекресток утопий» 6
2. Три контекста «Туманности Андромеды» 12
Часть 1. Утопия против природы 25
1. Мир без холода и акул 25
2. Дурные люди посреди инфернальной природы 38
3. Спасение - в дисциплине 46
4. Коммунистический аскетизм 56
5. Против мещан и утилитаристов 64
6. Диктатура наставников 74
7. Человек облагороженного образа 82
Часть 2. Утопический труд..... 96
1. О естественной склонности к труду 96
2. Труд как моральный долг 105
3. Труд как удовольствие 110
4. Наука как стержневой институт утопии 119
5. Труд ученого как эталон труда вообще 128
6. «Радость работать, жажда жертвовать...» 137
7. Культ фронтира 144
8. Проблема неприятного труда 148
9. Наука - удел не всех 163
Часть 3. Системные свойства утопического дискурса 166
1. Утопия как великая интеграция 166
2. Метафора братства 175
3. Утопия как великое упрощение 184
Подводя итоги: Утопия - одинаковая и эволюционирующая 199
Введение
Почему «Туманность Андромеды»?
1. Роман Ефремова как «перекресток утопий»
Чем дальше по времени отдаляется от нас советская эпоха,
тем больше возможностей отнестись к ней спокойно — не как к
политической проблеме, но как к чрезвычайно специфической
главе в истории России и мира, оказавшей огромное влияние на
мировое развитие, и воплощающей определенные тенденции в
эволюции человеческой цивилизации.
Сказанное о советской эпохе относится и к советской идеоло¬
гии, хотя бы потому что любая идеология — как бы лжива и без¬
дарна она ни была — высвечивает ценностные представления тех,
кто ее создавал. Если идеологи считали, что апелляция именно к
этим ценностям чрезвычайно важна и вероятно соблазнительна
для тех, кому адресована пропаганда, имеет смысл присмотреть¬
ся к этим ценностям, чья история и бытование явно выходят за
пределы собственно идеологических посланий.
В основе советской идеологии лежит представление о ком¬
мунизме как «светлом будущем всего человечества». Парадокс,
однако, заключается в том, что нихакого внятного «нарратива о
коммунизме» советской идеологией создано не было. Не было
никакого официального, утвержденного партийными докумен¬
тами и сколько-то подробного рассказа о коммунистическом бу¬
дущем. Однако советская культура выработала огромный пласт
подспудных полуофициальных материалов, содержащих описа¬
ние коммунизма — и наиболее подробные и наглядные картины
желанного коммунистического будущего содержались, несо¬
мненно, в советской научной фантастике, которая, взятая в этом
аспекте, хорошо вписывается в историю западной социальной
1. Роман Ефремова как «перекресток утопий»
7
утопии — и советские представления о коммунизме невозможно
рассматривать, не принимая во внимание контекст в виде исто¬
рии западной утопии начиная с Томаса Мора.
Если же задаться вопросом, в каком тексте советского перио¬
да в первую очередь нашла свое воплощение советская утопия, то
есть преставления о светлом коммунистическом будущем, то на¬
чать наш разговор нужно не с партийных документов и идеоло¬
гических текстов, толкующих о коммунизме, как правило, нев¬
нятно и абстрактно — а с романа Ивана Ефремова «Туманность
Андромеды».
Современный читатель, который решит прочесть роман Ива¬
на Ефремова «Туманность Андромеды», сможет убедиться, что
его литературные достоинства не просто низки — в литературном
отношении этот текст совершенно чудовищен.
Разумеется, в том обстоятельстве, что вышедший в 1957 году
роман Ефремова обладал колоссальной популярностью и влияни¬
ем на развитие фантастической литературы в СССР сыграл роль
эффект «чистого поля» — за 20-25 лет, предшествующих выходу
романа И. А. Ефремова, литературная фантастика в стране едва
не вымерла, а общественная мысль и социальная философия дос¬
тигли степени полного одичания и бессодержательности. Однако
немаловажно, что — как это отмечали впоследствии многие кри¬
тики — роман столь подробно описывает общество будущего, что
является во многом и не романом, а трактатом. Перед нами ро¬
ман-трактат, и не просто роман-трактат, перед нами — утопия,
продолжение той великой литературной традиции, вечный обра¬
зец которой дан в «Государстве» Платона, и которая была «пере¬
запущена» в эпоху Возрождения «Утопией» Томаса Мора. И здесь
стоит специально отметить, что хотя утопий в истории западной
литературы написано очень много и они обладали самой разной
идеологической направленностью, но самые известные западные
утопии — представленные такими именами, как Томас Мор, Кам-
панелла, Морелли, Фурье, Кабе, Беллами ит.д., относятся к раз¬
ряду коммунистической утопии — общества, смоделированные
наиболее известными западными утопистами, построены на от¬
рицании частной собственности, на общности имущества, равен¬
стве, всеобщности труда и распределении, имеющем явные черты
8
Введение. Почему «Туманность Андромеды»?
уравнительности. Самым поздним известным текстом этой тра¬
диции, видимо, является роман Олдоса Хаксли «Остров» (1962).
К линии европейской коммунистической утопии, несомнен¬
но, относится и «Туманность Андромеды», и влияние романа Еф¬
ремова на русскую культуру во многом той же природы, какой за
века до него было влияние на европейскую культуру книг Мора и
Кампанеллы. Мы забываем — или, скажем иначе: не будем забы¬
вать, — насколько же соблазнительна в свое время была утопиче¬
ская литература. Утопия была одним из важнейших — если не
важнейшем источником социалистической мысли (включая мар¬
ксизм) и социалистического проективизма, в исторической пра¬
воте которых в XIX-XX вв. не сомневались умнейшие люди своего
времени, к тому же утопия была одной из самых действенных
форм литературной социалистическох! пропаганды, как пишет
Е. Л. Черткова, «по силе воздействия на людей, по своим мобили¬
зационным возможностям все социальные теории меркнут рядом
с утопией»1.
Победа большевизма в России — во всяком случае с идейной
стороны — была во многом подготовлена этой всеобщей соблаз-
ненностью картинами общества без конкуренции, частной собст¬
венности, неравенства, нищеты ит.д., картинами, которые рисо¬
вались многими поколениями утопистов и коммунистов. И заме¬
тим, это же обстоятельство чрезвычайно ослабляло сопротивление
большевизму — несмотря на преступления, недостатки и полити¬
ческую амбивалентность последнего, ибо веру в утопические кар¬
тины будущего — того же генеза и тех же черт — в той или иной
степени разделяли многие противники большевиков, включая по¬
литических эмигрантов, включая носителей религиозного и даже
мистического мировоззрения (например, Даниила Андреева).
Хотя Ефремов никогда не был автором, полностью лояльным
к советской идеологии, хотя он — в отличие от братьев Стругац¬
ких — даже отказался изображать в своем мире будущего памят¬
ник Ленину, хотя в его романах ни разу не упоминаются слова
«коммунизм» и «социализм», его роман был сугубо социалисти¬
ческим в широком смысле слова — и потому он был напоминани¬
1 Черткова Е.Л. Специфика утопического сознания и проблема идеала // Иде¬
ал, утопия и критическая рефлексия. — М.: РОССПЭН, 1996. — С. 156.
1. Роман Ефремова как «перекресток утопий»
9
ем о том, что в идейном отношении большевики были лишь ма¬
лой частью огромного антибуржуазного, антикапиталистического
интеллектуального фронта. Правда была в том, что сталинизм в
глазах многих дискредитировал коммунистическую идею, однако
ее соблазны немедленно восстанавливались, если находился спо¬
соб предложить ее без связи с компрометирующими коннота¬
циями — и «Туманность Андромеды» была одним из вариантов
такого социализма в новом одеянии, по сути «социализма с чело¬
веческим лицом».
Эпоха Сталина была временем деградации не только мысли,
но и языка, на котором обсуждались общественные вопросы, а
«Туманность Андромеды» опять показала «краешек» той страны
умственных соблазнов, что была аттрактором для множества лю¬
дей, писателей, политических партий и идейных движений. Если
угодно, Ефремов вольно или невольно решил воспользоваться
«древней магией» — той магией, которая уже принесла мировую
славу и влияние Кампанелле, Фурье, Беллами, у которой в веках
были обкатаны секреты успеха, на что, в частности, обратила
внимание крупнейший советский исследователь фантастики
Т. А. Чернышева, написавшая: «В романе был подведен своего
рода итог многовековой работе человеческой мысли, закреплены
в сознании читателя основные принципы утопии. Может быть,
в этом и состоит непреходящее историческое значение книги
И. А. Ефремова, в этом секрет ее всемирного успеха2».
Но тут возникает вопрос — а, собственно, почему утопия во¬
обще, и утопия Ивана Ефремова в частности были так соблазни¬
тельны?
Вопрос этот тем более важен, что многие черты утопического
(«евтопического») социума зачастую сходны с чертами социума,
изображаемого в антиутопиях («дистопиях»).
Антиутопии по самому смыслу слова должны пугать, пока¬
зать страшный и некомфортный мир, однако и миры, изобра¬
жаемые в заведомо утопических произведениях современного
читателя часто пугают, то, что автору казалось воплощением
идеала — другому человеку может казаться тюрьмой. Если срав¬
2 Чернышева Т. А. О художественной форме утопии // Поэтика русской совет¬
ской прозы. — Иркутск, 1975. — С. 34.
10
Введение. Почему «Туманность Андромеды»?
нить мир, описанный Евгением Замятиным в «Мы», и мир «Ту¬
манности Андромеды», то у них можно увидеть много общих
черт, в обоих романах мы видим крайне рационализированное, в
значительной степени регламентированное общество, при этом
крайне прозрачное, с редуцированной частной жизнью и семьей,
общество холодное, лишенное значительного числа современ¬
ных страстей, и, конечно, ориентированное на организацию
космических полетов — и, как сказал В. А. Ковалев, многие стра¬
ницы «Туманности Андромеды» «можно легко трактовать как
антиутопию»3. Различие идет на уровне акцентов, интонаций, на
способе описания и, самое главное, на явности изображения на¬
силия: если Замятии честно описывает мир людей-номеров как
репрессивный, то в отношении вселенной Ефремова остается
много вопросов, в частности — насколько добровольно удаление
нежелающих участвовать в «общественных работах» на Остров
забвения.
Распад СССР серьезно изменил оптику прочтения утопиче¬
ских текстов, и сегодня многие видят в утопиях замаскированные
антиутопии, в частности, у современных авторов можно про¬
честь, что мир, изображенный в антиутопии Замятина, весьма
похож на мир, изображенный в изданном почти одновременно, но
подчеркнуто утопическом романе Якова Окунева «Грядущий мир»4,
прогрессоров Стругацких уже сравнивают с Благодетелем у Замя¬
тина5, строительство каналов на коммунистическом Марсе в уто¬
пическом романе Александра Богданова «Красная звезда» — с гид¬
ротехническими работами, проводимыми Угрюм-Бурчеевым в
антиутопических главах «Истории одного города»6.
5 Ковалев В. А. Наша фантастическая политика: социально-политические
утопии в современной фантастике. — Сыктывкар: Изд-во СыктГУ, 2014. —
С. 44.
4 Ануфриев А. Е. Образ будущего в социалистических утопиях 1920-х годов //
Вестник лаборатории аналитической филологии. — Йошкар-Ола: МарГУ, 2014. —
С.112.
5 Борода Е. Отечественная фантастика как реализация эстетического ресурса
русской литературы начала XX века: братья Стругацкие и Евгений Замятин. —
Тамбов: Издательство Першина Р. В., 2007. — С. 101.
6 Ковтун Я. В. Русская литературная утопия второй половины XX века. —
Томск: Издательство Томского университета, 2005. — С. 101.
1. Роман Ефремова как «перекресток утопий»
11
И все же утопия честно пытается соблазнять, она действи¬
тельно предлагает мир, в котором должно захотеться жить. Более
того — у нее часто получается. В свое время «'Гуманность Андро¬
меды» произвела на советских читателей очень сильное впечат¬
ление, и в частности, потому, что она действительно показала бу¬
дущее, в котором хотелось жить и работать — но далеко не всем,
восторг этот роман (точнее -- Вселенная этого романа) — вызыва¬
ет столь же часто, как удивление и отвращение, причем восторг —
чем дальше, тем меньше.
Но еще важнее представляется тот факт, что многие черты
общества, изображенные в «Туманности Андромеды» — что бы об
этом не думал сам автор и его поклонники — были удивительно
неоригинальны и представляли собой классические мотивы за¬
падной утопии, в XIX-XX вв. подхваченные фантастической ли¬
тературой, в том числе и русской. «Туманность Андромеды» — это
в полном смысле слова узел, зеркало классических для утопии
тем, для нее в полной мере подходит словосочетание, выбранное
Всеволодом Ревичем как название его книги о советской фанта¬
стике — «перекресток утопий». В этой связи крайне характерны
на первый взгляд противоречивые заявления Л. Геллера и
Ф. Нике, сначала пишущих, что в 50-60-е годы в советскую лите¬
ратуру под видом научной фантастики вернулась утопия, но за¬
тем сразу же утверждающих, что Иван Ефремов был «единствен¬
ным истинным утопистом»7. Действительно, среди других произ¬
ведений фантастики той эпохи «Туманность Андромеды» — един¬
ственный роман-трактат, который, подобно утопиям XIX века,
подробно описывает социум прекрасного будущего, можно даже
согласиться с современными российскими авторами в том, что
«Туманность Андромеды» — последняя классическая утопия в
истории мировой литературы8, что Ефремов исчерпал тему ком¬
мунистической и даже социальной утопии9, но с другой стороны,
7 Геллер Л., Нике Ф. Утопия в России. — М.: Гиперион, 2003. — С. 224-225.
8 Мартынов Д. Е. Роман И. А. Ефремова «Туманность Андромеды» как класси¬
ческая утопия // Иван Ефремов и русский космизм: сб. науч. ст. СПб.: СПбГИЭУ,
2012.-С. 212.
9 Комиссаров В. Советская интеллигенция 1960-1970-х гг. и переосмысление
общественных проблем в рамках научной фантастики // Клио. 2014. — № 6. —
С. 78.
12
Введение. Почему «Туманность Андромеды»?
примерно такой же социум — и хотя и не так подробно и не с та¬
кой теоретической проработкой — изображается и в других про¬
изведениях, советской фантастики той эпохи, так что поздней¬
шие исследователи утверждают, что советские фантасты 60-х
пришли к согласию относительно главных черт будущего10 и что в
произведениях Богданова, Ефремова, Мартынова, Стругацких,
Гуревича, Снегова «мы имеем дело с одной и той же утопией»11.
И в этом смысле «Туманность Андромеды» является идеальным
объектом для анализа, поскольку, вычленяя в ней отдельные
идеи, мы сразу же можем найти множество аналогов в традициях
утопической и фантастической литературы — от Платона до
братьев Стругацких, и, таким образом, можем, отталкиваясь от
текста Ефремова, задаться вопросом: а чем вообще и какими спо¬
собами утопия соблазняла людей все эти века? Почему, даже не
признавая практичность проектов вроде «Города Солнца», многие
поколения читателей признавали, что содержащиеся в них цен¬
ности — ценности позитивные?
Наша задача будет понять, чем же именно соблазняла «Ту¬
манность Андромеды» и через нее — вся европейская социали¬
стическая традиция.
2. Три контекста «Туманности Андромеды»
Текст «Туманность Андромеды» можно рассматривать в трех
отношениях: как пример научной фантастики, кроме прочего,
окончательно закрепившей в числе главных тем советской фан¬
тастики космическую экспансию; как часть культуры оттепели,
советских «больших 60-х», полной футуристическими элемента¬
ми, важнейшим проявлением чего было появление в программе
КПСС обещания построить коммунизм (это обещание едва не
вошло в советскую Конституцию); и, наконец — как продолжение
многовековой традиции европейской утопии, откуда «Туман¬
ность Андромеды» берет несколько важнейших тем, и в продол¬
10 Бритиков А. Ф. Русский советский научно-фантастический роман. — Л.: Нау¬
ка, 1970. - С. 307.
11 Долгих А. Ю. Утопия и антиутопия: Пути развития русской научной фанта¬
стики в XX веке. — Киров: Радуга-ПРЕСС, 2018. — С. 123.
2. Три контекста «Туманности Андромеды»
13
жении которой роман моделирует свое общество будущего. Глав¬
ные черты социума «Туманности Андромеды» утопичны в специ¬
альном, культурологическом смысле — то есть они такие, какие
мы находим в важнейших европейских социальных утопиях.
Современные исследователи, изучающие культуру советских
60-х, не без некоторого удивления обнаруживают, что это было
время совершенно обыденных и массовых размышлений о ком¬
мунистическом будущем, время утопических мечтаний — это, как
пишут современные авторы, был «период триумфа советской
официальной утопии»12, «время рукотворных очарований» и «по¬
следней волны социального оптимизма»13, время проникновения
утопизма в общественное сознание14, в частности — в эпоху отте¬
пели коммунизм стал довольно банальной темой литературы, его
постоянно обсуждают или хотя бы упоминают в разговорах герои
самых разных литературных произведений15. В это время возни¬
кает клиширование описывающая космическое и коммунистиче¬
ское будущее научная фантастика, и в это же время (точнее — с
1963 года) в вузах появляется научный коммунизм — особая, не
то философская, не то футурологическая дисциплина, так же, как
научная фантастика, претендующая на описание важнейших черт
коммунистического будущего. Можно сказать, что в эту эпоху
коммунистическая утопия воплотилась в двух важнейших фор¬
мах, не имеющих отношения к науке, но содержащих слово «на¬
учный» в своих названиях — в научной фантастике и научном
коммунизме. Важнейшим драйвером этого процесса была приня¬
тие программы КПСС, объявившей курс на строительство комму¬
низма — как написали Александр Вайль и Петр Генис в своей кни¬
ге о культуре 60-х, «Эра Коммунизма началась в Советском Союзе
12 Фокин А. Коммунизм не за горами. Образы будущего у власти и населения
СССР на рубеже 1950-1960-х годов. - М.: РОССПЭН, 2017. - С. 102.
13 Неклесса А. Политология будущего. Стругацкие: футур-текст и российский
контекст//Новый мир, 2014. — № 7. — С. 122.
14 Буряк Е. М., Томаров А. В. «Призрак коммунизма» в советской литературе.
Образ советского будущего эпохи оттепели // Весгник Удмуртского университета. —
Серия «История и филология», 2019. — Т. 29. № 1. — С. 54.
15 Сидорова Г. П. Идеал коммунизма в массовой литературе оттепели как худо¬
жественная репрезентация советской культуры // Вестник Орловского государст¬
венного университета. Серия «Новые гуманитарные исследования», 2011. — № 1. —
С. 86-89.
14
Введение. Почему «Туманность Андромеды»?
30 июля 1961 года»16 — в этот день в печати был опубликована
программа КПСС, между тем роман Ефремова появился в печати
за несколько лет до этого события, в 1957 году, он обогнал свое
время и поэтому не просто находился в контексте — он был кон¬
текстообразующим явлением.
Обратим внимание еще на одну книгу. После того как в
1961 году скорое построение коммунизма стало частью программы
партии, в 1962 году в Лондоне в качестве приложения к журналу
Surwey вышел сборник статей советологов, посвященных различ¬
ным экономическим, социологическим и философским аспектам
идеи коммунизма. Хотя статьи были скорее недоброжелательные
и часто ироничные, но уже в 1964 году эта книга под заголовком
«Будущее коммунистическое общество» переводится на русский
язык и издается в СССР — с грифом «для рассылки по специаль¬
ным спискам». И авторы предисловия к этому сборнику — веро¬
ятно, его редакторы У. Лакер и Л. Лабедз — отмечают, что посколь¬
ку Маркс не оставил подробных замечаний о том, каким будет
коммунизм, то «в поисках таких деталей нам придется обратится
к другим источникам, а именно к трудам бесчисленных авторов —
от Платона до Томаса Мора, и от Кампанеллы до Уильяма Морри¬
са и Г. Дж. Уэллса, которые в мельчайших подробностях описали
устройство различных идеальных обществ будущего». Более того,
редакторы сборника уверены, что «Маркс и все марксисты молча¬
ливо позаимствовали у утопических социалистов немало идей,
которые растворились в марксистском учении в качестве молча¬
ливых предположений»17. Среди свидетельств влияния старых
утопистов на советскую идеологию авторы предисловия приво¬
дят деятельность видного советского экономиста академика Ста¬
нислава Струмилина, который в ходе запущенной компартии
дискуссии об облике коммунизма на полном серьезе пропаган¬
дировал строительство для трудящихся универсальных дворцов —
подобий «фаланстеров» Фурье и «параллелограммов» Оуэна.
Впрочем, влияние Фурье на престарелого академика, получивше¬
го экономическое образование и работавшего статистиком еще
16 Вайль П., ГенисА. 60-е. Мир советского человека. — М.: Новое литературное
обозрение, 1998. — С. 14.
17 Будущее коммунистическое общество. М.: Издательство иностранной лите¬
ратуры, 1964. — С. 7.
2. Три контекста «Туманности Андромеды»
15
до революции, не кажется удивительным. Но, как отмечает один
из авторов этого сборника, Тило Рамм, тенденция к «воскреше¬
нию» утопизма усилилась после смерти Сталина18.
О том, что научная фантастика чрезвычайно органична для
футурологической направленности эпохи, было ясно уже сразу, и
в литературе о фантастике, публиковавшейся в 60-70-е годы,
можно прочесть, что создание комплексных произведений о
коммунистическом будущем представляется особенно важным
«в свете новой Программы партии»19, что роль фантастики воз¬
растает в переломные эпохи, а сейчас как раз эпоха перехода от
капитализма к социализму и коммунизму20, что фантастика явля¬
ется литературой о будущем — а это особенно важно в «нашу эпо¬
ху» — эпоху борьбы между коммунизмом и капитализмом21, по¬
следнее мнение, между прочим, принадлежит даже не филологу, а
руководителю кафедры научного коммунизма одного из регио¬
нальных вузов. Между тем «Туманность Андромеды» ознамено¬
вала появление новой волны фантастической литературы; этап¬
ному значению «Туманности Андромеды» для фантастики в свое
время также придавали огромное значение: в исследованиях со¬
ветской эпохи можно прочесть, что 1957 год — год публикации
«Туманности» — «положил начало новому этапу в развитии науч¬
но-фантастической литературы и оказался для нее решающим
рубежом»22, и даже что 1957 год был годом рождения советской
научной фантастики23.
При этом конечно, из всех появившихся в ту эпоху текстов,
так или иначе описывающих будущее, «Туманность Андромеды»
18 Рамм Т. Утопическая традиция // Будущее коммунистическое общество. —
М.: Издательство иностранной литературы, 1964. — С. 131.
19 БрандисЕ. П., Дмитревский В. И. Через горы времени: Очерк творчества
И. Ефремова. — М.: Советский писатель, 1963. — С. 217.
20 Федосеев Г. Ф. Утопии социалистических литератур в свете ленинской теории
отражения // Некоторые методологические и теоретические проблемы изучения
литературы. — Ставрополь: Изд-во Ставроп. гос. пед. ин-та, 1971. — С. 51.
21 Файнбург 3. И. Современное общество и научная фантастика // Вопросы фи¬
лософии. 1967. № 6. — С. 3.
22 БрандисЕ, П., Дмитревский В. И. Через горы времени: Очерк творчества
И. Ефремова. — М.: Советский писатель, 1963. — С. 125.
23 Балабуха А., Сморяков В, Научная фантастика — факты и проблемы // Звезда.
1980. — № 12.- С. 187.
16
Введение. Почему «Туманность Андромеды»?
отличалась не только яркостью — в конце концов, в литературном
отношении позднейшая фантастика 60-х явно была лучше и за¬
нимательнее, но и особой подробностью в описании коммуни¬
стического общества — и поэтому не приходится удивляться по¬
явлению в наше время утверждения, что в Советском Союзе идеи
коммунизма развивалась «не марксистами-ленинцами с соответ¬
ствующих кафедр, и тем более не идеологемами партийных ко¬
митетов», — нет, «их пытался представить в своих знаменитых
утопиях И. А. Ефремов»24. В текстах современных российских ле¬
вых имя Ефремова можно встретить в одном ряду с именами
Маркса, Энгельса, Ленина и Сталина25.
Таким образом, мы видим, сколь уникально положение «Ту¬
манности Андромеды» в российской культуре: роман, открывав¬
ший новую эпоху в истории русской фантастики, был одновре¬
менно завершением — или одним из завершающих текстов —
в истории западной коммунистической утопии и при этом был
одним из самых наглядных и подробных описаний коммунисти¬
ческого будущего в истории советской идеологии.
Говоря о научно-фантастической составляющей «Туманности
Андромеды», следует прежде всего отметить, что Ефремов нашел
уникальную по сбалансированности формулу того, какое место
космические полеты занимают в социуме: Ефремов смог масшта¬
бировать, но не рутинизировать космическую тему. С одной сторо¬
ны, космическая экспансия достигла больших масштабов, с Венеры
привозят драгоценные камни, на Меркурий ссылают преступни¬
ков, космические технологии поднялись на небывалую высоту —
но, с другой стороны, космический полет так и не стал рутиной,
для подготовки всякой межзвездной экспедиции земная экономи¬
ка должна напрягать все свои силы, и следующую межзвездную
экспедицию не отправляют, пока не вернулась предыдущая. Таким
образом, Ефремов во многом предугадал то отношение к космо¬
навтике, которое поддерживалось в СССР (да и в зарубежных стра¬
нах) в следующие 30 лет, но кажется, Ефремов остался единствен-
24 Ковалев В. А. Наша фантастическая политика: социально-политические уто¬
пии в современной фантастике. — Сыктывкар: Изд-во СыктГУ, 2014. — С. 43.
25 КашпурА. Н. Коммунизм — представление о будущем обществе. — М.: ИТРК,
2018.
2. Три контекста «Туманности Андромеды»
17
ньш и, может быть, уникальным советским писателем-фантастом
второй половины XX века, который ценил именно нерутинность
космического полета; Стругацкие и Георгий Гуревич считали как
раз обыденность космических путешествий характерной чертой
общества будущего. Так или иначе, как писал Е. Брандис, приоб¬
щение людей к «космическому мироощущению» было «едва ли не
главной заслугой автора „Туманности Андромеды*»26.
Конечно, границы между тремя контекстами, и в частности
между научно-фантастическим и утопическим контекстом, до¬
вольно условны.
В русской научной фантастике XX века мы видим целый ряд
повестей и романов, которые, безусловно, хотя и в разной степе¬
ни, являются продолжением европейской традиции коммунисти¬
ческой утопии и которые в истории русской литературы группи¬
руются вокруг трех хронологических волн.
К первой «волне», приходящейся на дореволюционный пери¬
од, относятся романы Александра Богданова о коммунистиче¬
ском строе на Марсе «Красная Звезда» (1908) и «Инженер Мэнни»
(1912) — в этот период в русской литературе появилось несколько
утопических романов, повестей, рассказов, но кажется, только
Богданов однозначно разрабатывал именно коммунистическую
утопию.
Вторую волну мы наблюдаем 1920-х - начале 1930-х годов, к
ней относятся теперь вспоминаемые практически только специа¬
листами романы «Страна Гонгури» Вивиана Итина (1922), «Гряду¬
щий мир» Якова Окунева (1924), «Через тысячу лет» Вадима Ни¬
кольского (1927), «Следующий мир» Эммануила Зеликовича
(1930), «Страна Счастливых» Яна Ларри (1931) — об этих четырех
романах можно прочесть, что они «следуют традициям Богдано¬
ва»27. Рядом с этими романами стоит поставить произведения по¬
эзии: творчество Владимира Маяковского, который в некоторых
своих и поэтических, и драматургических произведениях дает
достаточно яркие образы, связанные с предполагаемым коммуни¬
26 Брандис Е. Фантастика и новое видение мира // Звезда. 1981. — № 6. — С. 46.
27 Ануфриев А. Е. Утопическое мышление как знаковое явление в литературной
ситуации 20-х годов // Вестник Вятского государственного гуманитарного универ¬
ситета. 2012. - № 1. - С. 114.
18
Введение. Почему «Туманность Андромеды»?
стическим будущим, а также Смена Кирсанова, чтя поэзия полна
научно-фантастическими мотивами и который, в частности в 1928
году создает поэму о будущем «Последний современник».
Границы третьей волны утопической фантастики опреде¬
ляются как конец 1950-х - начало 1970-х, она воплотилась пре¬
жде всего в творчестве Ивана Ефремова и раннем творчестве
братьев Аркадия и Бориса Стругацких, но к ней же примыкают
многие фантастические романы и повести их современников —
«Внуки наших внуков» Юрия и Светланы Сафроновых (1958),
«Каллистяне» (1960) и «Гость из бездны» (1962) Георгия Марты¬
нова, «Путешествие длиной в век» Владимира Тендрякова (1963),
«Мы из Солнечной системы» Сергей Гуревича (1965), «Третье
Тысячелетие» Генриха Альтова (1974), «Галактическая разведка»
Сергея Снегова (1966). В этот же период научная фантастика,
несущая черты коммунистической утопии, создается в восточ¬
ноевропейских странах, незадолго до этого попавших под со¬
ветский идеологический контроль — укажем в этой связи н^ не¬
когда популярные и переведенные на русский язык книги Яна
Вайсса «Страна наших внуков» и «Магелланово облако» Стани¬
слава Лема.
Здесь стоит сделать очень важное замечание об историчности
наших литературных классификаций. Сегодня все эти романы
рассматривают обычно как часть истории российской научной
фантастики и об их связи с утопической традицией приходится
делать специальные оговорки. Но вот в 1920-х - начале 1930-х
годов, когда представление о фантастике как о полноценном
жанре, определяющем идентичность текстов и, что особенно
важно, специализирующемся на изображении будущего, еще не
сформировалось окончательно, связь романов о коммунистиче¬
ском завтра с утопической традицией была гораздо яснее. Так, в
авторском предисловии к роману Никольского «Через тысячу лет»
перечисляются писатели, которые тоже пытались «приподнять
завесы будущего» — pi называются такие имена, как Платон, Кам-
панелла, Томас Мор, Уильям Моррис, Беллами, Уэллс28. Таким об¬
28 Здесь и далее цитаты художественных произведений, включая утопические
романы, даются без специальных сносок, их тексты широко представлены в Ин¬
тернете.
2.Три контекста «Туманности Андромеды»
19
разом, Вадим Никольский сознательно вписывает себя в тради¬
цию социальной утопии, и это несмотря на то, что, с одной сто¬
роны, вопреки заявлению Никольского мы не можем сказать, что
Платон, Мор и Кампанелла писали именно о будущем, а, с другой
стороны, сам Никольский, будучи профессиональным инженером
и, что еще важнее, будучи типичным автором XX века, в отличие
от всех перечисленных им своих литературных предков интере¬
совался прежде всего техническими, а не социальными новация¬
ми будущего общества. Типичный научный фантаст XX годов пы¬
тается подчеркнуть свою связь с утопистами даже там, где ее
фактически нет, что, впрочем, возможно, связано с адаптацией к
идеологическим условиям — ведь одной из важных пропаганди¬
стских акций советского режима было начертание на обелиске в
Александровском саду имен великих социальных мыслителей и
революционеров, и среди них — упомянутых Никольским Мора и
Кампанеллы.
Еще более любопытно сопровождающее первую публикацию
романа Яна Ларри «Страна Счастливых» предисловие старого
большевика, публициста и литератора Н. Н. Глебова-Путилов-
ского, который специально задается вопросом — является ли кни¬
га Ларри утопией? — и приходит к выводу, что не вполне, по¬
скольку советский писатель стоит на твердой почве советского
строительства; не зная или не признавая термина «фантастика»,
Глебов-Путиловский использует для идентификации текста Лар¬
ри термин «фантазия»,х называет роман Ларри не утопией, а
«подлинной советской фантазией» и даже использует конструк¬
цию «утопии и фантазии». Тем не менее автор предисловия счи¬
тает нужным привести очерк идей важнейших утопистов — Пла¬
тона, Томаса Мора, Фурье и т. д. — и так вплоть до «Красной звез¬
ды» Богданова, вписанного в один с ними ряд.
С другой стороны, проходит около 30 лет — и жанр утопии
оказывается на периферии внимания, зато представление о фан¬
тастике как особом культурном явлении укрепляется. Поэтому
начиная с 1960-х годов перед советскими литературоведами
встала задача — заново интегрировать понятия фантастики и
утопии, но уже отталкиваясь от понятия фантастики как чего-то
более привычного, понятного и устоявшегося, в отличие от авто¬
20
Введение. Почему «Туманность Андромеды»?
ров 1920-х, которые отталкивались от утопии. В итоге авторам
1960-х годов приходится прикладывать даже некоторые усилия
для восстановления «родства» фантастики и утопии. В первой
монографии о творчестве Ефремова, написанной Е. Брандисом и
В. Дмитриевским, уже Кампанеллу вписывают в историю фанта¬
стической литературы29. На страницах журнала «Вопросы фило¬
софии» в 1967 году можно встретить протесты против противо¬
поставления утопии и научной\фантастики30. Возникают попытки
создать промежуточное понятйе: предлагается термин «роман-
предвидение», противопоставленный антиутопическому «рома¬
ну-предупреждению», причем с оговоркой что этот тип романа
«сложился в русле традиций социальной утопии»31, предлагается
термин «евтопия», означающий «новый вид утопии», родивший¬
ся именно в рамках советской научной фантастики и впервые
ставящий вопрос о реалистическом воплощении идеала32 — в по¬
следнем случае, как и в случае предисловия Глебова-Путилов-
ского к роману Ларри, подчеркивается реалистичность советских
грез о коммунизме.
Так или иначе, целый ряд советских фантастических текстов
можно считать прямым продолжением утопической традиции от
Платона до Беллами, и Герберт Уэллс, автор романа «Люди как
Боги» (1923), и эссе «Современная Утопия» (1905) важны именно
как пограничная фигура, соединяющая историю утопии с истори¬
ей научной фантастики.
Впрочем, сказав о трех волнах утопии в истории русской
фантастики XX века, мы можем в каком-то смысле говорить и о
четвертой — постсоветской, связанной с тем, что хотя обаяние
29 БрандисЕ.П., Дмитриевский В. И. Через горы времени: Очерк творчества
И. Ефремова. — М.: Советский писатель, 1963. — С. 127.
30 Файнбург 3. И. Современное общество и научная фантастика // Вопросы фи¬
лософии, 1967. - № 6. - С. 32-33.
31 Размахнина В. Научно-фантастический роман как модель социальных про¬
цессов: К вопросу типологии жанра //Типология и взаимосвязи в русской и зару¬
бежной литературе: Вып. 2. — Красноярск: Краснояр. гос. педагог, ин-т, 1977. —
С. 118.
32 Федосеев Г. Ф. Утопии социалистических литератур в свете ленинской теории
отражения // Некоторые методологические и теоретические проблемы изучения
литературы. — Ставрополь: Изд. Ставроп. гос. пед. ин-та, 1971. — С. 42,50.
2. Три контекста «Туманности Андромеды»
21
коммунистической идеи и классической утопии к концу XX века
было утрачено, но отчасти оно было «компенсировано» популяр¬
ностью творчества братьев Стругацких, и в том числе произведе¬
ний их раннего, «утопического» периода. В связи с этим начали
возникать тексты, в значительной мере ставшие «метацитирова¬
нием» Стругацких и их «Мира Полдня», изображающие утопиче¬
ский социум — однако с подчеркиванием его недостатков и того
негативного впечатления, которое он может производить на на¬
блюдателей. Прежде всего надо назвать три текста, содержащих в
себе рефлексию утопии по Стругацким: это роман Сергея Лукья¬
ненко «Звезды — холодные игрушки» (1997) с описанием утопи¬
ческой коммунистической цивилизации геометров, затем его же
роман «Спектр» (2002), описанная в котором цивилизация арана-
ков прямо названа похожей на миры Ефремова и Стругацких, и
роман Ольги Онойко «Сфера 17» (2014), с описанием такой же
коммунистической и утопической цивилизации Манты. Это не
утопии в полном смысле слова, поскольку они описаны отстра-
ненно и критически, при подчеркивании негативных сторон, но
это и не антиутопии, поскольку изображаемые социумы не осуж¬
даются безусловно и поскольку они описываются без нагнетания
ужасов. Скорее, для характеристики этих текстов можно было бы
использовать предложенный Ю. С. Черняховской термин «крити¬
ческая утопия»33, определяемый как изображение желанного со¬
циума при одновременном показе его противоречий; сама Ю. С. Чер¬
няховская называет «критической утопией» творчество Стругац¬
ких, но, как представляется, к поздним текстам постсоветского
времени, осмысляющим «Мир Полдня», этот термин применим в
еще большей мере.
Связь между традициями западной коммунистической уто¬
пии (Мора—Кампанелы—Фурье ит.д.) и всплеском интереса к
футуристическим темам в эпоху оттепели еще ждет своего иссле¬
дователя. Если начало возрождения советской научной фантасти¬
ки — и одновременно начало третьей волны русской утопической
фантастики датировать изданием «Туманности Андромеды» в
33 Черняховская Ю. С. Братья Стругацкие. Письма о будущем. — М.: Книжный
мир, 2016. — С. 197,
22
Введение. Почему «Туманность Андромеды»?
1957 году, то можно увидеть, что в течение 10 лет, предшествую¬
щих этой дате, в СССР активно издавались и переиздавались все
ведущие утопические коммунисты предшествующих веков. В это
время вышли книги Томаса Мора (1947 и 1953), Кампанеллы (1947,
1954), Дени Вераса (1956), Мелье (1954), Мабли (1950), Морели (1956),
Буонаротти (1948), Фурье (1951), Сен-Симона (1947, 1948), Оуэна
(1950), Джона Брэя (1956), Дезами (1956), Вейтлинга (1962), Авгу¬
ста Бебеля (1959). Многие из этих авторов издавались и в предше¬
ствующие годы, вообще интерес к утопическому коммунизму в
России был всегда чрезвычайно велик, и большевизм этот инте¬
рес только усилил, но, пожалуй, в истории советского книгоизда¬
ния не было периода, когда утопистов бы издавали столь интен¬
сивно, как в конце 1940-х - начале 1960-х. В этот же период, в
1956 году, была издана уникальная с точки зрения кругозора то¬
гдашних читателей монография английского историка утопий
Артура Лесли Мортона, откуда советский читатель мог почерп¬
нуть сведения о литературных фактах, о которых нельзя было уз¬
нать из иных источников.
За волной издания утопистов последовало возобновление их
активных исследований: в «большие 60-е» стало выходить немало
академический книг и статей об утопистах34. Так что роль рецеп¬
ции утопического коммунизма в развитии фантастической лите¬
ратуры в России еще предстоит оценить. Так или иначе, высокая
теснота связей между утопическим социализмом XVI-XIXbb.,
советской научной фантастикой и идеологизированными деба¬
тами о коммунизме 1960-х годов кажется несомненной.
34 Например: Авдеева К.Д., Белов, А. М. На острове Утопия. — Л.: Учпедгиз. Ле-
нингр. отд-ние, 1959; Волгин В. П. Сен-Симок и сен-симонизм. — М.: Издательство
Академии наук СССР, 1961; Волгин В. И Французский утопический коммунизм. —
М.: Изд-во Академии наук СССР,1960; Иоаннисян А. Р. Шарль Фурье. — М.: Изда¬
тельство Академии наук СССР, 1958; Кан С. Б. История социалистических идей. —
М.: Высшая школа, 1967; Новиков В. А. Утопический социализм в Западной Европе. —
Изд-во ВП.Ш и АОН, 1961; Плеханов Г. В. Утопический социализм XIX века. —
М.: Госполитиздат, 1958; Рутенбург В. И. Кампанелла. — Л.: 1956; Тумим-Альме-
дингенН.А. Педагогические опыты и взгляды Р. Оуэна. — М.: Учпедгиз, 1960;
ШтеклиА. Э. Кампанелла. — М.: Молодая гвардия, 1959; Шуваева Ф. Б. Дени Верас. —
М.: Издательство Академии наук СССР, 1956; Ярхо В. Я. Социальная утопия в коме¬
диях Аристофана. — М.: Тип. МГУ, 1947.
2. Три контекста «Туманности Андромеды»
23
Однако если утопию надо критически осмыслять, то только
потому, что она умела соблазнять.
Чем же соблазняли «Туманность Андромеды» и стоящая за
ней традиция? Что еще важнее: чем она пыталась соблазнить?
Отвечая на этот вопрос, важно подчеркнуть, что утопия, бу¬
дучи по своим функциям в значительной мере социальной кри¬
тикой, парадоксальным образом выражает свою критическую
интенцию в позитивной форме, через моделируемый социаль¬
ный идеал. О первой в истории утопии — книге Томаса Мора —
М. Ласки писал, что она представляет собой «зеркальный образ»
реальности, перевернутое отражение наблюдавшегося Мором
вокруг себя упадка35. Конечно, в отношении книги Мора это бо¬
лее чем ясно, поскольку собственно утопическим главам в ней
предпосланы остро критические. Но так бывает не всегда, и хо¬
тя без критических пассажей в адрес «прошлого-настоящего»
не обходится ни одна утопия, все же часто в своей «критиче¬
ской части» утопический текст многое не договаривает; чтобы
понять его социальный смысл, всегда требуется интерпретация
того, чему противопоставляется этот идеал, какие проблемы он
должен решать, на какое чувство дискомфорта он является отве¬
том — как выразился Ф. Джеймисон, утопическое повествование
надо анализировать через вытесненные негативные смыслы36.
Хотя, пожалуй, нельзя согласиться с радикальным высказывани¬
ем С. И. Гессена, что для утопии характерна лишь «мнимая по¬
ложительность», и что все конкретное содержание утопии — лишь
маска и «уловка воображения», за которой скрывается абстракт¬
ное отрицание реальности37 — однако, верно то, что положитель¬
ное содержание утопических проектов рождается из энергии от¬
рицания. Именно поэтому предложенное Расселом Якоби разде¬
ление утопий на проективистские и иконоборческие, то есть на
35 Ласки М Утопия и революция //Утопия и утопическое мышление: Антология
зарубежной литературы. — М.: Прогресс, 1991. — С. 175.
36 Джеймисон Ф. Прогресс versus утопия, или Можем ли мы вообразить буду¬
щее? // Фантастическое кино. Эпизод первый. — М.: Новое литературное обозре¬
ние, 2006.-С. 43.
37 Гессен С. И. Избранные сочинения. — М.: РОССПЭН, 1999. — С. 245 -252.
24
Введение. Почему «Туманность Андромеды»?
рисующие лучшее общество и критикующие современность38 —
может быть только условным, поскольку всякое лучшее общест¬
во оказывается лучшим, чем какое-то худшее — и, по сути, не
просто содержит в себе скрытую критику, но сами основания
своей «оптимальности» и «благости» питает этой скрытой кри¬
тикой. И именно выяснив эти вытесненные смыслы, можно по¬
нять, почему утопии бывают так соблазнительны и влиятельны
и почему они повторяют одни и те же темы из века в век.
То есть нужно понять, не только чем ценности Ефремова и дру¬
гих утопистов привлекательны, но и от каких анти-ценностей
они отталкиваются.
38 Jacoby R. Picture Imperfect — Utopian Thought for an Anti-Utopian age. —
N. Y.: Columbia University Press, 2005.
Часть 1
Утопия против природы
1. Мир без холода и акул
Прежде всего на страницах «Туманности» мы встречаем
чрезвычайно искусственное общество, явившееся результатом
тотальной рукотворной рационализации как всех социальных
отношений, так и окружающей природы. Роман Ефремова вполне
точно иллюстрирует мысль Георгия Флоровского: «Утопическою
волей движет постулат всецелой рационализируемости общест¬
венной жизни» !, или, как пишет современный автор, утопизм —
это рационализм, доведенный до логического конца1 2.
Рациональность предстает на страницах «Туманности Андро¬
меды» прежде всего как великий перераспределитель. Человече¬
ская воля перераспределяет ресурсы, все переставляет с места на
место, меняет местами. Речь идет и о перераспределении ресурсов
в обычном, экономическом смысле слова — бывает, нужно умень¬
шить потребление ради увеличения числа звездных экспедиций,
это понятно, но перестановки охватывают куда большие масшта¬
бы. Человеческие поселения сдвигаются к тропическим прибреж¬
ным районам, крупные известные нам города расселяются, север¬
ные средние широты отдаются под сельское хозяйство, в тайге ли¬
ственницы заменяются на секвойи, ну и в конце романа ставится
вопрос об изменении наклона земной оси. Переставляются мес¬
тами и климатические зоны: «Суровая природа отодвинута рукой
человека далеко на север, и живительное тепло юга пролилось на
эти равнины, когда-то стынувшие под холодными тучами».
1 Флоровский Г. В. Метафизические предпосылки утопизма // Вопросы фило¬
софии, 1990. - № 4. - С. 85.
2 Кирвель Ч. С. Притязания утопии и логика истории // Социология и социаль¬
ная антропология. — СПб.: Алетейя, 1997. — С. 134.
26
Часть 1. Утопия против природы
В рассказе Ефремова «Пять картин» (1965), также относящего¬
ся к «вселенной» «Туманности Андромеды», мы видим план гран¬
диозных гидротехнических работ: затоплены пустыни Калахари и
Намиб, огромные массы воды фантастическим способом перено¬
сятся из Антарктиды в Австралию для промывки засоленных зе¬
мель, ну и «после промывки засоленной почвы Австралии пред¬
стояло затопление Сахары, промывка Большой Соляной пустыни
Ирана, создание пресноводных озер-морей в Центральной Азии».
Ю. Черняховская замечает, что, таким образом, Ефремов, экс¬
траполируя, распространяет на природу социалистические пред¬
ставления о необходимости равномерного распределения эконо¬
мических ресурсов3. Стоит заметить, что преобразование приро¬
ды было важной частью советской индустриальной практики, и
за 10 лет до выхода «Туманности Андромеды» властями был при¬
нят т.н. «Сталинский план преобразования природы» — хотя дело
касалось создания лесополос, но одно только название этого пла¬
на будило воображение. Однако, кроме столь локальных и исто¬
рически преходящих причин, мы видим более широкий культур¬
ный и литературный контекст.
В своих планах преобразования природы Ефремов, выступа¬
ет как продолжатель классической европейской утопической
традиции, ибо классическая европейская утопия — это всегда в
том числе утопия городского планирования: начиная с Томаса
Мора и страны северамбов Дени Вераса, и заканчивая некоторы¬
ми авторами XX века — такими, как Хаксли с его «Островом»,
утописты расселяли граждан своих социумов по поселкам или
сравнительно небольшим городам, причем размеры этих горо¬
дов и поселков часто строго нормировались. О ликвидации горо¬
дов мы читаем и в «Четвертом ске Веры Павловны» у Н. Г. Чер¬
нышевского, где человечество расселяется по находящимся в
сельской местности дворцам — тут Чернышевский воспроизво¬
дит аналогичную идею Фурье; ликвидируются города и в «Кре¬
стьянской утопии» А. Чаянова.
Впрочем, в «Туманности Андромеды» гораздо более внуши¬
тельно выглядит деятельность по изменению природной среды,
3 Черняховская Ю. С. Метакультура: политико-философские конструкты И. Ефре¬
мова. б/м, Издательские решения, 2019. — С. 77.
1. Мир без холода и акул
27
которая трансформируется с безоглядной смелостью, причем эта
трансформация по большей части имеет селективный характер —
речь идет об уничтожении вредных и опасных явлений: растоп¬
лены полярные ледники, в атмосфере уничтожены бури, ураганы
и даже просто пассаты, в ландшафте уничтожены пустыни и бо¬
лота, среди животных уничтожены хищники, медузы и осьмино¬
ги, ну и заодно болезнетворные микробы. Школьникам в качестве
«экзамена на совершеннолетие» — так называемых подвигов
Геркулеса — велят уничтожать появившихся вблизи пляжей ось¬
миногов, и образ Геркулеса, конечно, тут не случаен, это первый
мифический преобразователь природы — он установил Геркуле¬
совы столпы, а главное — очистил землю от чудовищ. Мы не мо¬
жем возлагать какую бы то ни было ответственность за этот при¬
чудливую и антиэкологическую тенденцию лично на Ефремова,
поскольку вся риторика отношений человека и природы в пер¬
вой половине XX века была построена на милитаризированных
метафорах борьбы — завоевания — покорения, и в произведени¬
ях о будущем эта тема часто заострялась. Так, в «Красной звезде»
Богданова марсианин отрицает, что существование инопланет¬
ной коммунистической цивилизации счастливое и мирное -- хо¬
тя между людьми царствует мир, но «нет и не может быть мира
со стихийностью природы, и не может его быть». В 1928 году эту
мысль повторяет психолог Арон Залкинд в своей статье о психо¬
логии человека при коммунизме: противоречия даже при ком¬
мунизме останутся, но «противоречия вскроются в новой облас¬
ти: в отношениях человечества с окружающей средой. Мирозда¬
ние, среда всего мира — вот кто будет тем жестоким новым
„классовым врагом", на которого ринется все коммунистическое
человечество»4.
В романе Вадима Никольского «Через тысячу лет» говорится,
что мелодия гимна Единого человечества олицетворяет победу
человеческой воли над инертностью природы — возможно, в
этом видны отголоски знакомства и с Ницше, и с Шопенгауэром,
считавшим, что мировая воля непосредственно выражает себя в
музыке.
4 Залкинд А. Психология человека будущего // Жизнь и техника будущего. —
М.; Л.: Московский рабочий, 1928. — С. 468.
28
Часть 1.Утопия против природы
Но контекст выходит за пределы XX века. Дикая идея унич¬
тожения множества животных не оригинальна, такое же «пред¬
ложение» в своих футуристических проектах выдвигали Фурье и
Циолковский. Фурье обещал, что вредные и опасные звери исчез¬
нут, а на их месте появятся антильвы, антикиты, антиакулы, ко¬
торые будут служить человеку, перевозить на морях корабли, а на
суше людей, болота высохнут, вулканы потухнут, море изменится,
и вода его превратится в нечто наподобие лимонада, роса сдела¬
ется благовонной, полюсы за счет нового светила нагреются до
температуры Андалузии и Сицилии, в Санкт-Петербурге климат
будет такой же, как в Ницце. Таким образом, в своих природно-
климатических прожектах Ефремов выступал как чистый фурье¬
рист — тем более, Ефремов признавался в симпатиях к Фурье в
одном из писем5. Впрочем, и сам Фуре во многом заимствовал
идею преобразования природы, и в частности растапливания
льдов полюса у своего предшественника, писателя Никола Ретифа
де ла Бретонна6. Видимо, под влиянием Фурье вредные и даже
бесполезные животные уничтожаются в идеальном подземном
мире, изображенном в романе Эдварда Бульвер-Литтона «Гряду¬
щая раса» (1871). Эффективное регулирование погоды, устране¬
ние опасных бурь и полное, истребление вредных животных мы
видим также в вышедшем в 1907 году и переведенном на русский
язык в 1909 году романе Густава Гиттона «Жизнь людей в 3000 году»
(в русском переводе — «Жизнь людей через 1000 лет»). В романе
Паоло Монтегацца «3000 год» (1897; в русском переводе — «Буду¬
щее человечества») описывается полное уничтожение явно вред¬
ных лесов и болот в Африке и Амазонии. Уэллс в своей утопии
«Люди как боги» (которую сам Ефремов называл отправной точ¬
кой для «Туманности Андромеды») также уничтожает всех вред¬
ных или неприятных животных -- болезнетворных микробов, на¬
секомых, крыс, хищников и его не беспокоит, что вместе с насе¬
комыми погибают многие птицы. Циолковский же вслед за Фурье
требовал уничтожения не только акул, но и комаров. В «Следую¬
щем мире» Э. Зеликовича животные уничтожены не специально,
5 Переписка Ивана Антоновича Ефремова. — М.: Вече, 2016. — С. 409.
6 Иоганесян А. Р. Генезис общественного идеала Фурье. — М.; Л.: Издательство
Академии наук СССР, 1939. — С. 191-192.
1. Мир без холода и акул
29
а съедены во времена бушевавших до наступления коммунизма
войн — но результат в итоге тот же. Также уничтожены вредные и
бесполезные животные на коммунистической планете «Калли¬
сто» в романе Г. Мартынова «Каллистяне» (1960).
Чернышевский хотя и не мечтал о полном преображении
природы, и все же в «Четвертом сне Веры Павловны» мы видим
преображенный ландшафт: сады и плантации, разведенные в
бывшей пустыне и на некогда голых горах. Впрочем, в статье
«Экономическая деятельность и законодательство» — втором, по¬
сле «Четвертого сна», источнике футурологических взглядов Чер¬
нышевского — прогнозируется с уверенностью: «Мы принимаем
за арифметическую истину, что со временем человек вполне под¬
чинит себе внешнюю природу, насколько будет [это] ему нужно,
переделает все на земле сообразно с своими потребностями, от¬
вратит или обуздает все невыгодные для себя проявления сил
внешней природы, воспользуется до чрезвычайной степени все¬
ми теми силами ее, которые могут служить ему в пользу»7.
Нельзя не упомянуть и Николая Федорова, который отдельно
требовал противостоять вредным климатическим явлениям —
смерчам, ураганам, засухам, наводнениям — и преобразовать для
этого армии с их артиллерией в специальные силы метеорологи¬
ческой регуляции. Вообще, отталкиваясь от фантастики XX века,
в которой идея управления климатом изображена отчетливо и
внятно, мы видим, как в более ранних текстах утописты пытают¬
ся — не прибегая к магии, и исходя из небольших технических
возможностей своей эпохи — сделать хоть что-то, управлять если
не климатом, то хотя бы микроклиматом — отсюда их постоян¬
ная любовь к фонтанам в городской среде. В «Истории северам-
бов» Вераса эти надежды воплощены в сложную систему, вклю¬
чающую балконы, закрывающие улицы от дождя и солнца, фон¬
танов, цветников, воды, в случае необходимости текущей вдоль
улиц, и т. д. Чернышевский создает микроклимат в бывшей пус¬
тыне; используя натянутые тканевые пологи и кондиционирова¬
ние струями воды. Во многом утопия — мечта о кондициониро¬
вании, начиная с микроклимата, она дорастает до управления
климатом.
7 Чернышевский Я. Г. Сочинения в двух томах. Т. 1. — М.: Мысль, 1986. — С. 712.
30
Часть 1. Утопия против природы
В этой связи отдельно стоит сказать о теме изменения кли¬
мата, и в частности — об уничтожении холодов и обогреве теплых
районов планеты, — который стал стереотипным пунктом и фан¬
тастики и футурологических мечтаний XX века — по крайней ме¬
ре до 1960-х годов.
В «Открытии Риэля» Вивиана Итина, романе 1920-х годов, так
же, как в «Туманности Андромеды», люди живут лишь в теплых
районах планеты, а в более холодных, там, где вместо с плодовых
деревьев растут леса, человеческого жилья нет. Идеи резкого «по¬
догрева» северной природы развивались в публицистике Андрея
Платонова, названия статей которого говорят сами за себя: «Об
улучшении климата» и «Горячая Арктика». Столь же решительное
преобразование природы мы находим в посвященных будущему
стихах Маяковского: в стихотворении «Два мая» в будущем нет
ни осени, ни зимы и есть ключи, которыми можно включать и
выключать солнце, а пустыня Гоби засеяна растительностью; в
поэме «Летающий пролетарий» к «промышленной продукции»
отнесено и изготовление дождей. А вот замечательный отрывок
из поэмы Маяковского «Пятый Интернационал»:
Где раньше
река
водищу гоняла,
лила наводнения,
буйна,
гола, -
теперь
геометрия строгих каналов
мрамору в русла спокойно легла.
Где пыль
вздымалась,
ветрами дуема,
Сахары охрились, жаром леня,-
росли
из земного
из каждого дюйма,
строения и зеленя.
Глаз -
восторженный над феерией рей!
Реальнейшая
подо мною
вон она -
жизнь,
мечтаемая от дней Фурье,
Роберта Оуэна
и Сен-Симона.
Как видим, в сознании Маяковского идея преобразования
природы твердо увязана с «троицей» наиболее знаменитых уто¬
пических социалистов начала XIX века, выделенных прежде всего
потому, что упоминались Марксом и Энгельсом.
1. Мир без холода и акул
31
Разумеется, тема масштабного преобразования природы, и в
частности климата, широко эксплуатируется советской научной
фантастикой; в «Стране счастливых» Яна Ларри обсуждается вос¬
становление Берингова перешейка; в романе Григория Адамова
«Изгнание владыки» (1946) реализуется проект растапливания
арктических льдов путем перенаправления в Арктику Гольфст¬
рима; в один год с «Туманностью Андромеды» выходит роман
Казанцева «Полярная мечта», в котором северный морской путь
избавляется от льдов с помощью гигантского мола. Биография
героя «Магелланова облака» Станислава Лема, романа, переве¬
денного на русский уже после издания «Туманности Андроме¬
ды», но написанного на два года раньше, начинается с сообще¬
ния, что он родился в той точке Гренландии, где тропический
климат переходит в умеренный. В романе супругов Юрия и Свет¬
ланы Сафроновых «Внуки наших внуков» (1958) приводятся со¬
всем уж потрясающие планы: Берингов пролив перегораживается
дамбой, холодные воды Северного Ледовитого океана откачива¬
ются в Тихий океан, из-за наполнения Арктики теплыми водами
Гольфстрима средняя температура января в регионе поднимает¬
ся на 30 градусов, образовавшиеся из-за таяния ледников из¬
бытки воды сливаются в искусственные моря на территории Са¬
хары и Австралии, а над Антарктидой зажигается искусственное
атомное солнце.
В романе Георгия Гуревича «Мы из Солнечной системы»
(1965) Арктика еще не обогрета, полярные купола накрыты кли¬
матическими куполами, однако среди персонажей этого романа
упоминается «враг зимы, великий отеплитель, автор проекта
уничтожения полярных зон». Кроме того, узнаем, что на земле
«Позади столетие борьбы с пустынями, когда все безводные зем¬
ли мы превратили в увлажненные; историки называют его веком
орошения. Позади столетие борьбы с излишней влагой в тропи¬
ках, ликвидация ненужных нам болот, озер и морей — Северного,
Эгейского, Желтого» (склонность давать высокопарные названия
векам советские фантасты явно заимствовали у Ефремова, кото¬
рый, будучи палеонтологом и геологом, вероятно, выработал этот
прием по образцу геологических эпох). И если сегодня человече¬
ство обеспокоено уничтожением лесов в Амазонии, то в романе
Гуревича озвучено другое беспокойство: если кофейные планта¬
32
Часть 1. Утопия против природы
ции сократятся из-за производства синтетической пищи, то Бра¬
зилия опять начнет зарастать лесом и заболачиваться!
В «Туманности Андромеды» человечество переселяется в те¬
плые приморские области и обсуждается для регулирование кли¬
мата изменение наклона земной оси, но в написанном за чет¬
верть века до «Туманности» романе Э. Зеликовича «Следующий
мир» эта же проблема решена радикально, правда, ценой очень
сложных астрономический манипуляций: описываемая Зелико-
вичем коммунистическая планета Айю находится в двойной
звездной системе, ось этой планеты обладает сильной и быстрой
прецессией, так что в итоге планета хорошо обогревается со всех
сторон и на всей ее поверхности наблюдается тропический кли¬
мат. Это, конечно, не Земля, но такой тропический рай можно
устроить и на Земле: через 10 лет после «Туманности Андроме¬
ды» фантаст Сергей Снегов пишет «мягкую пародию» на косми¬
ческую фантастику — роман «Галактическая разведка», явно от¬
сылая к «Туманности», в которой опыт с земной осью для смягче¬
ния климата только обдумывается, пишет: «Конечно, с тех пор
как Управление Земной Оси научилось ориентировать в про¬
странстве нашу планету, различия в климате разных широт смяг¬
чились. Еще на моей памяти в Антарктике в иные зимы бушевали
бесконтрольные снежные бури. Лет пятнадцать назад всерьез об¬
суждалось, не установить ли на Земле стационарный климат
вечное лето в тропиках, вечную весну на высоких широтах».
Впрочем, в «Госте из бездны» Георгия Мартынова (1962) плани¬
руют изменить не только наклон земной оси, но и саму орбиту
Земли, пока же это не произошло в романе Мартынова, все пого¬
ды контролируются и меняются только по расписанию или по
заказам, а в полярных широтах светят искусственные солнца, мо¬
розы и зима во многих местах отменены.
Мы можем резюмировать, что авторы многих утопий исхо¬
дили из позиции, что климат Земли не лучший из возможных,
что погоды стоят плохие и что лучше бы это все поправить. Ну в
конце концов легенду об Эдемском саду можно считать первой в
истории климатической утопией — утопией, созданной в безвод¬
ной пустыне. Уже авторы античных утопий и легенд о золотом
веке мечтали о вечной благоприятной погоде. В античной утопии
«Острова Солнца» Ямбула употреблено выражение «вечная осень» —
1. Мир без холода и акул
33
для античного автора была важна возможность собирать плоды
круглый год. Похоже, что издавна — с античности и по меньшей
мере до 1960-х годов — метеорологические утопии писались от
имени — или для — отнюдь не самых благополучных жителей да¬
леко не самых благоустроенных городов, у которых зима и мороз
ассоциировалась не с зимними видами спорта, а с дороговизной
топлива и возможностью замерзнуть. Это было представление,
выработанное в эпоху, когда еще не могла появиться уверенность
в сравнительной независимости человека от погоды — уверен¬
ность, порожденная хорошей одеждой, а также жильем и транс¬
портом, оборудованными как отопительными приборами, так и
кондиционерами. Условия, при которых рождалось отвращение к
полярному холоду, вполне красноречиво описывается одним пас¬
сажем из статьи Оскара Уайльда «Душа человека при социализме» —
пассаже, как раз посвященном социалистическому будущему:
«Надежность общественных отношений не будет зависеть от по¬
годы, как это происходит сейчас. Если ударит мороз, мы не будем
иметь сотни тысяч безработных, слоняющихся по улицам или
просящих милостыню у соседей, или толпящихся у дверей ночле¬
жек ради куска хлеба и грязного пристанища на ночь»8. Конечно,
и сам Ефремов, действительно, натерпелся от сибирских морозов
во время своих длительных экспедиций, но желание заменить
морозы субтропиками — отнюдь не его личная тема.
Специалисты говорят, что в античной утопии есть две основ¬
ные линии: линия «Золотого века», которая предполагает жизнь
человека среди благодатной природы, и линия социальной уто¬
пии, возлагающей надежды на новую организацию общества9.
Разумеется, в истории классической утопической литературы по¬
бедила линия социальной утопии, но тоска по благодатной при¬
роде никуда не делась, и линия «Золотого века» продолжала жить
внутри социальной утопии как мечта о возможности «конди¬
ционировать» среду обитания, создать микроклимат — и в фан¬
8 Уайльд О. Полное собрание прозы и драматургии в одном томе. М.: Альфа-
Книга, 2008.-С. 950.
9 Панченко Д. В. Ямбул и Кампанелла (О некоторых механизмах утопического
творчества) //Античное наследие в культуре Возрождения». — М.: Наука, 1984. —
С. 99.
34
Часть 1. Утопия против природы
тастике XX века превратилась в мечту об искусственном, «своими
руками» преобразовании природы — в благодатную природу «Зо¬
лотого века».
Но, конечно, погода — часть планов преобразования приро¬
ды, и на стадии «критической утопии» Сергей Лукьяненко, созна¬
тельно смешивая элементы советской индустриальной практики
с предполагаемой фантастической, пишет, что в цивилизации
геометров на определенной стадии «Началось преобразование
материков, осушение болот и выравнивание гор, выправление
береговой линии, поворот рек в засушливые районы...».
И здесь важно вот что. Хотя автор «Туманности Андромеды»
явно любуется титанизмом людей, изменивших природу, хотя в
романе постоянно идет речь о жертвовании жизнью во имя науки
и развития — но все преобразования природы делаются во имя
того, чтобы природный ландшафт стал совершенно безопасным и
бессобытийным пространством, чтобы природа перестала быть
источником беспокойства. Все отклонения в метеорологии и
ландшафтах приводятся к среднему уровню. Если бы человечество
Ефремова могло, оно бы уменьшило расстояния между звездами,
уничтожило все метеориты и черные дыры, а также установило бы
единую температуру на поверхности большинства планет, чем,
собственно и занята фантастика 60-х: в трилогии Снегова «Люди
как боги» собираются создавать новые планеты, превращая про¬
странство в материю, в книге Гуревича «Мы из Солнечной систе¬
мы» новые планеты для заселения людьми создаются благодаря
разрезанию на части планеты Уран, в повести Генриха Альтова
«Третье тысячелетие» распыляется Юпитер для того, чтобы кос¬
мические корабли могли летать в этом распыленном облаке.
Безопасность — это, по выражению А. Ю. Долгих, одна из ин¬
вариантных черт обществ, описываемых в советских научно-
фантастических утопиях10.
Вообще слово «природа» используется в тексте «Туманности
Андромеды» чрезвычайно часто и в разных контекстах: иногда
как объект познания, иногда как источник красоты и предмет со¬
зерцания, иногда даже как то, с чем человеку можно быть «еди¬
ным», но чаще всего с крайне негативными коннотациями, как
10 Долгих А. Ю. Утопия и антиутопия. — С. 125.
1. Мир без холода и акул
35
враг, которого нужно «покорить» и «завоевать». Экологические
идеологии в момент создания «Туманности Андромеды» были
еще слабы, и поэтому единственного идейного противника своей
концепции преобразования природы Ефремов видел в руссоизме,
которому посвятил отдельный пассаж: «Горе-философы, мечтав¬
шие о возвращении назад, к первобытной природе, не понимали
и не любили природу по-настоящему, иначе они знали бы ее бес¬
пощадную жестокость и неизбежное уничтожение всего, не под¬
чинившегося ее законам».
Таким образом, титанизм преобразования природы — у Еф¬
ремова и в других утопиях фурьеристского типа является обрат¬
ной стороной природобоязни -- можно сказать «физиофобии».
Среди наиболее известных утопических текстов, пожалуй,
наиболее откровенно и разработанном виде идею физиофобии
мы встречаем у Герберта Уэллса в романе «Люди как боги» (1923).
Житель утопического общества в нем говорит, что природа «от¬
вратительна», своих детей она «лелеет их или бросает без ухода,
ласкает, морит голодом или мучает без всякого смысла или при¬
чины», «в ней, безусловно, есть что-то хорошее, поскольку всем,
что есть хорошего в нас, мы обязаны ей, но она исполнена и без¬
граничного зла», в ее творениях много «грязи, жестокости и бес¬
смысленной птусности», и до вмешательства человека «более по¬
ловины всех живых видов тоже были безобразны или вредонос¬
ны, бессмысленны, несчастны, замучены всяческими сложными
болезнями и до жалости не приспособлены к постоянно меняю¬
щимся условиям Природы».
Итак, как это ясно говорит Уэллс, природа отвратительна и
требует исправления (что и удалось). Именно в этом пункте —
отвращение к природе в сочетании с готовностью ее переделать ~
в наибольшей степени становится видна некоторая степень пра¬
воты философа С. Л. Франка, который улавливал в европейском
утопизме сходство с гностицизмом — поскольку утопизм содер¬
жит идею, что «человеческой воле, руководимой стремлением к
абсолютной правде, дана возможность коренного переустройства
мира — сотворения нового, осмысленного и праведного мира
взамен старого, неудачного и неправедного» — соответственно
«Человек берет на себя самого дело устроения мира на новых,
праведных основаниях; этот новый, праведный и разумный мир —
36
Часть 1. Утопия против природы
творение устрояющей нравственной воли человека — отчетливо
противопоставляется миру старому, исконному, исполненному
зла и неразумия — миру, созданному некой злой, слепой, хаоти¬
ческой силой»11. К слову, сам Уэллс использует гностический тер¬
мин — Логос, в тексте романа «Люди как боги» после проклятий в
адрес неразумной природы читаем: «С Человеком в мир вошел
Логос — Слово и Воля, чтобы наблюдать вселенную, страшиться
ее, познавать и утрачивать страх, чтобы постичь ее, осмыслить и
покорить». Литературовед Леонид Геллер, характеризуя мировоз¬
зрения Ефремова, пишет, что для мы видим в нем дуалистиче¬
скую метафизику «в самом традиционном смысле этого слова»,
тем более что Ефремов много и с симпатией говорил об орфизме
и маздеизме, и сходство мировоззрения Ефремова с учением Ни¬
колая Федорова тоже, по мнению Геллера, проявляется именно в
стремлении придать смысл мертвой бессмысленной природе12.
Соблазны утопии не были бы привлекательны, если бы ее по¬
тенциальный читатель не чувствовал свою уязвимость от природ¬
ных факторов. Возможно, опасность акул не так актуальна для
большинства читателей Ефремова или Циолковского, но тут важно,
что они выстраивают большой фронт опасных природных факто¬
ров: от смерчей до комаров, от болезнетворных микробов до по¬
лярных ледников — и уничтожают все разом, не давая труда обсу¬
дить судьбу каждого в отдельности, оставляя планету в качестве
комфортной теплицы; к слову — и Фурье перечислял с своих тек¬
стах опасных или неприятных (вроде клопов) животных в одном
ряду с болезнями — избавиться предстояло и от того, и другого, и
третьего. Если прибавить к этому то, что космос изображается Еф¬
ремовым прежде всего как полный смертельных опасностей, пода¬
ваемых если не параноидально, то с элементами хорора — с вне¬
запно появляющейся из пустоты невидимой «железной звездой», с
прячущимися в темноте смертельно опасными чудовищами-
медузами, то не приходится удивляться, что современные исследо¬
ватели подчеркивают в поэтике «Туманности Андромеды» нали¬
11 Франк С. Л. Ересь утопизма // Франк С. Л. По ту сторону правого и левого. —
R: YMCA-PRESS, 1972. - С. 99-100.
12 Геллер Л. М. Вселенная за пределом догмы. Советская научная фантастика. —
London: Overseas Publications Interchange, 1985. — С. 336.
1. Мир без холода и акул
37
чие враждебного внешнего мира как важного структурообразую¬
щего элемента, как вместилища вытесненных страхов и вытеснен¬
ной негативности: К. Е. Агапитова пишет, что для творчества Еф¬
ремова характерен сказочный принцип разделения мира на зоны
своего и чужого, причем «свое» — безопасное и «чужое» — крайне
(даже смертельно) опасное13; И. Каспэ отмечает, что для атмосфе¬
ры «Туманности Андромеды» характерно соприсутствие какой-то
чужеродной воли, мешающей в полной мере наслаждаться утопи¬
ческим счастьем и воплощающей страх перед утратой контроля, в
результате ощущается необходимость усилить изоляцию и защиту
утопического мира, находящегося перед угрозой вторжения «не¬
предсказуемого, непонятного, неподконтрольного»14.
Не будет большим преувеличением сказать, что здесь перед
нами утопия горожанина по преимуществу: идеальная жизнь яв¬
ляется предельно благоустроенной искусственной площадкой, в
которой полностью отсутствуют сколько-то заметные проявления
неконтролируемой биологической жизни, и вся дикая природы
вытеснена за пределы «кондиционированного» обиталища чело¬
века. Сатира на это мировоззрение есть уже в «Мы» Замятина —
в которой город «квадратной гармонии» отгорожен от природы
стеной, и автор-рассказчик не может себе представить жизни без
отгороженности стеной.
В этой связи кажется очень органичным и связанным с вы¬
шесказанным тот факт, что в «Улитке на склоне» — произведении
братьев Стругацких, в котором советские утопические футури¬
стические мотивы подвергаются и осмыслению, и пародирова¬
нию (о чем свидетельствует взятый оттуда эпиграф), отрицатель¬
ный персонаж Домарощинер грозится, что скоро на месте Леса —
то есть природы, будущего, вообще мира в его сложности — будет
«благоустроенная бетонная площадка».
Утопия конструирует интегральное представление о природе
как комплексе или узле опасностей, тут же моделируя соответст¬
13 Агапитова Е. К. Фольклорно-сказочная традиция в творчестве И. А. Ефре¬
мова // Проблемы исторической поэтики. Вып. 4: Поэтика фантастического. —
Петрозаводск: Издательство Петрозаводского университета, 2016. — С. 212.
14 Каспэ И. М. В союзе с утопией: Смысловые рубежи позднесоветской культу¬
ры. — М.: Новое литературное обозрение, 2018. — С. 174.
38
Часть 1.Утопия против природы
вующее комплексное решение этой проблемы — тем самым осво¬
бождая человека от страха перед диким, полным акул и болот ми¬
ром. Таким образом, Ефремов конструирует представление о
«плохой природе», «плохой естественности», и, как говорит А. Ку-
ляпин, по Ефремову человек должен помочь космосу в борьбе с
силами хаоса, «обеспечить победу упорядочивающему началу»15.
Действительно, иногда Ефремов поднимается до пафоса проти¬
востояния мировой энтропии — например, в начале повести
«Сердце змеи» приводятся слова из «известной оперной арии»:
«Не спи! Равнодушие — победа Энтропии черной!..» В «Туманно¬
сти Андромеды» постоянно подчеркивается, что суть жизнь —
борьба с энтропией, и рассматриваются возможности «очистки»
человеческого организма от энтропии. Впрочем, понятие «приро¬
ды» для Ефремова значит нечто большее, чем погода, ландшафт и
животные — поскольку дикость природы даже на уровне словес¬
ных выражений неотделима от несовершенства древних обществ.
2. Дурные люди посреди инфернальной природы
Характеризуя прошлое человечества, Ефремов в «Туманности
Андромеды» использует выражение «доисторическое прозябание
среди беспощадной природы»; так было раньше, теперь же чело¬
вечество освобождено «от тяжких забот и опасностей природы
или примитивного общества» — то есть два вида «плохой естест¬
венности» здесь, таким образом, идут «через запятую». Прими¬
тивность социального устройства и непокоренность природы —
это двойное социально-экологическое бедствие, которое было
вынуждено терпеть человечество в прошлом. Впрочем, древнее
существование потому и тягостно, что происходит посреди непо¬
коренной природы, этим объясняются и многие недостатки соци¬
альной организации. Здесь лозунгом утопии становится: все что
естественно — безобразно, включая традиционный социум и ди¬
кий ландшафт. Обозначение средних веков как «темных» исполь¬
зуется Ефремовым вполне искренне и без оговорок; фольклорист
и литературовед Е. М. Неелов обнаруживает, что в «Туманности
15 Куляпин А. Мифы Ивана Ефремова // Сибирские огни. 2011. № 3. — С. 180.
2. Дурные люди посреди инфернальной природы
39
Андромеды» это гностическое противостояние дурному естествен¬
ному присутствует даже не уровне поэтики цвета: «красный свет
жизни» совершенно по фольклорному противостоит черному мра¬
ку неорганизованных форм материи и черноте «темных веков»16.
А в романе «Час быка» (1969), действие которого происходит
в той же вселенной, что и «Туманность Андромеды», но в более
позднее время, для опасной и несущей горе природы, переходя¬
щей в «темные века» истории, придуман специальный термин —
«Инферно», который понимается, в сущности, как синоним дар¬
виновской эволюции — «слепой игры на выживание». «Это ин¬
туитивное предчувствие истинной подоплеки исторического раз¬
вития человеческого общества — в эволюции всей жизни на Земле
как страшного пути горя и смерти». «Естественный отбор приро¬
ды предстал как самое яркое выражение инфернальности, метод
добиваться улучшения вслепую, как в игре, бросая кости несчет ¬
ное число раз. Но за каждым броском стоят миллионы жизней,
погибавших в страдании и безысходности». Ефремов, не отрицая
дарвинизм, был все же склонен к теории номогенеза Л. С. Берга —
теории, считающей возможность развитие без механизма естест¬
венного отбора. Дарвинизм соответствовал действительности, но
был безнравственным, и героиня «Часа быка» — в дискуссии с
диктатором планеты говорит именно об этом: «Природа не счи¬
тается с жертвами в достижении цели. Человек мудрый так по¬
ступать не может».
Таким образом, разум и рациональность ломают, изменяют
не только природу, но и свойственные дикой природе механизмы
развития — через отбор. Марсиане в «Красной звезде» Богданова
тоже подробно развивают мысль, что полную конфликтов чело¬
веческую историю надо считать частью дарвиновской эволюции,
создающей и разрушающей множество «лишнего», так что «Вар¬
варство и жестокость — это только преходящие проявления той
общей расточительности в процессе развития, которою отличает¬
ся вся жизнь Земли» — марсиане Богданова как бы говорят про
«инферно от избыточности».
16 Неелов Е. М. Волшебно-сказочные корни научной фантастики. -- Л.; Изда¬
тельство Ленинградского университета, 1986. — С. 167-168.
40
Часть 1. Утопия против природы
Действие «Часа быка» происходит на планете Торманс, а на¬
звание «Торманс» заимствовано Ефремовым из романа англий¬
ского писателя Дэвида Линдсея «Путешествие к Арктуру» (1920),
и, хотя разница между романами велика, стоит отметить важную
черту идеологии, на основе которой написан роман Линдсея: та
же самая боязнь естественного. В сущности, Линдсей выступает
как гностик, в его романе силы («искры») чистого духа потусто¬
роннего мира пленены силами природы и ее творца-Демиурга
(называемого «Формирующим»), герой встает на сторону сил
Света (и «Духа») в их борьбе — приведем цитату из финала рома¬
на Линдсея — «против всего самого постыдного и безобразного —
против греха, притворявшегося вечной Красотой, против низо¬
сти, притворявшейся Природой, против дьявола, притворявшегося
Богом». Это сходство важно даже не потому, что роман Линдсея
был одним из источников Ефремова, и не потому, что мы видим
гностические моменты в мировоззрении советского фантаста, но
для того, чтобы подчеркнуть, что Ефремов находился в предельно
широком и плотном интеллектуальном контексте, он был подчи¬
нен великой интеллектуальной моде XIX-XX веков — вере в про¬
гресс — в благое развитие, охватывающее и человечество, и кос¬
мос. Внутри этого фронта мы видим марксизм и светских «про¬
грессистов», и теософов, мистиков вроде Даниила Андреева, са¬
мозваных гностиков вроде Линдсея, популяризаторов буддизма и
даосима вроде Алана Уотса, трансперсональных психологов — все
они говорили о «космической эволюции», об «эволюции челове¬
ка», о неблагоприятное™, безблагодатности нынешнего состоя¬
ния природы (полной хищников), человечества (страдающего от
нужды, эксплуатации, суеты, бездуховности) и, конечно, человека
(больного, неумного и бездуховного) и все они отталкивались от
дурного прошлого мира, надеялись на развитие с опорой на ду¬
ховные силы, а к числу таких духовных сил мог быть отнесен и
рационализирующий природу разум человека — в этом светском
варианте мифа о космической эволюции работал и Ефремов.
И здесь стоит назвать еще одного важного предшественника
Ефремова в теории «инферно» в советской культуре — это поэт
Николай Заболоцкий, находившийся в переписке с утопистом
Циолковским, считавшим себя его сторонником, и продвигавшим
в своей поэзии идею того, что миссия человека — рационализи¬
2. Дурные люди посреди инфернальной природы
41
ровать, спасти природу, погруженную в мир жестокости и смерти.
Здесь презентативным будет стихотворение Заболоцкого 1947
года «Я не ищу гармонии в природе» — созерцание героем приро¬
ды отнюдь не идиллично:
Когда огромный мир противоречий
Насытится бесплодною игрой,-
Как бы прообраз боли человечьей
Из бездны вод встает передо мной.
И в этот час печальная природа
Лежит вокруг, вздыхая тяжело,
И не мила ей дикая свобода,
Где от добра неотделимо зло.
И снится ей блестящий вал турбины,
И мерный звук разумного труда,
И пенье труб, и зарево плотины,
И налитые током провода.
Так, засыпая на своей кровати,
Безумная, но любящая мать
Таит в себе высокий мир дитяти,
Чтоб вместе с сыном солнце увидать.
На фоне этой торжествующей в советской натурфилософст-
вующей литературе «природобоязни» весьма информативным
становится замечание русского философа П. И. Новгородцева о
том, как следует понимать у Маркса понятие «царства свободы»
(то есть коммунизма): «Если Маркс и Энгельс называют идеальное
безгосударственное состояние „царством свободы", то менее все¬
го они имеют здесь в виду свободу индивидуальную: как извест¬
но, „царство свободы" они противопоставляют „царству необхо¬
димости". Это — освобождение человека от оков необходимости,
от слепого подчинения природе и общественной закономерно¬
сти, от уз иррационального и непредвиденного. Это — торжество
безличного объективного порядка, это — сплошная рационализации
жизни»17. То есть марксистская угопия не обещает социальной
17 Новгородцев П. И. Об общественном идеале. — ML: Пресса, 1991. — С. 317-318.
42
Часть 1. Утопия против природы
свободы, но она обещает гностическое торжество человеческой
воли над оковами природы и шире — «дурной естественности».
Именно с отвращением к «безобразному естественному» —
а не только с надеждами на благие возможности развития техни¬
ки — связана та любовь к гигантским проектам переустройства
природы, вплоть до сдвига земной оси, которую так часто встре¬
чаем в утопической фантастике последнего столетия (и, кстати,
не только в фантастике). Даже у такого питавшего отвращения к
коммунистическому гигантизму автора, как Даниил Андреев, ко¬
гда он начинает рассуждать о прекрасном будущем обществе, вы¬
рывается признание, что кое-что придется взять и у коммуниз¬
ма — и, в частности мелочность капиталистической экономики
будет заменена мегапроектами. В «Розе мира» читаем: «Те ги¬
гантские суммы, которые в капиталистических обществах до сих
пор идут на безграничное расширение производства, вызывая в
итоге перепроизводство и безработицу, кризисы, будут вклады¬
ваться в начинания, никакой прибыли не приносящие и никакой
экономической цепной реакции за собой, таким образом, не вле¬
кущие. Я имею в виду строительные и культурные мероприятия
всемирного размаха».
Но зачем нужны мероприятия всемирного размаха? Тут
очень важно принять во внимание замечания об идейных и пси¬
хологических основах культа глобальных проектов, высказанные
И. Т. Касавиным в его статье «Мегапроекты и глобальные проек¬
ты: наука между утопизмом и технократизмом»: глобальный
проект всегда следует не частной цели, а «сверхзадаче», высшей,
часто недостижимой цели, поскольку он отвечает глубинным
чаяниям народа, сверхзадаче, творящей историю и определяю¬
щей контуры будущего; в обоснование глобальных проектов
обычно включают элементы мифа, утопической идеологии, «на¬
циональной идеи», и самое главное — при планировании гло¬
бальных проектов фундаментальное значение придается идее
стихийной неравномерности развития, глобальный проект нужен
для скачка в развитии18.
18 КасавинИ. Т. Мегапроекты и глобальные проекты: наука между утопизмом и
технократизмом // Вопросы философии. 2015. №9 — http://vphil.ru/index.php?
option=com_content&task=view&id= 1236 <emid=5
2. Дурные люди посреди инфернальной природы
45
Итак, глобальный проект — вроде освобождения Арктики ото
льда, о чем мечтали такие разные авторы, как Фурье и Александр
Казанцев, — позволяет творящему историю народу совершить
скачок от плохого прошлого, это орудие создание разрыва с про-
шлым/естественным/безобразным.
Отталкиваясь одновременно от «ужасов» древней и средне¬
вековой человеческой истории и от ужасов живой природы, в ко¬
торой, говоря словами Заболоцкого, «червь ел траву, червя клевала
птица, хорек пил мозг из птичьей головы», советский просвети¬
тельский проект, наиболее ярко запечатленный в утопической на¬
учной фантастике, разумеется, наследовал просвещение XVIII века,
но с одной оговоркой: это было Просвещение, полностью очи¬
щенное от следов руссоизма, полностью свободное от сколько-то
романтического отношения к любым проявлениям естественно¬
сти — и именно тут видна важнейшая добавка, совершенная мар¬
ксизмом и вообще мыслью следующего XIX столетия.
Как уже говорилось выше, Ефремов считал своей отдельной
задачей полемику с руссоизмом; описанную в «Туманности Ан¬
дромеды»: Остров Забвения, куда не желающие жить «напряжен¬
ным трудом» люди удаляются, чтобы заниматься земледелием,
кажется для современного читателя чем-то вроде каторги для
тунеядцев, этот остров интерпретируют как «развернугую мета¬
фору советской тюрьмы»19, добровольность удаления на этот ост¬
ров кажется сомнительной, но Ефремов глядел на него в ином
контексте — концепция этого острова была создана именно из
полемики с руссоизмом, остров был предоставленной руссоистам
возможностью отступления и «отдыха».
На Острове Забвения в «Туманности Андромеды» мы стано¬
вимся свидетелями трех несовершенств естественного: несовер¬
шенства природы (герой подвергается опасности нападения сбе¬
жавших из заповедника тигров), несовершенства общества (земле¬
делие и рыболовство не позволяют прокормить население острова,
большой мир вынужден снабжать их консервами), несовершенства
человека (мы становимся свидетелями попытки изнасилования,
предпринятой эгоистичном и деморализованным человеком).
19 Вахитов Р. Советское общество в зеркале фантастики И. А. Ефремова // Бель ¬
ские просторы. 2014, № 11. — С. 119.
44
Часть 1.Утопия против природы
Отказ от руссоизма приводит Ефремова к тройному отвра¬
щению к дикой природе, древней человеческой истории и эгои¬
стической человеческой природе. Недаром в «Часе быка» для это¬
го тройного объекта критики используются демонологические
термины: если природа, мучимая естественным отбором, назы¬
вается «Инферно», то для описания дурной социальности Ефре¬
мов использует выражения «мощь Сатаны» и «стрела Аримана»:
«В этом и заключается сила зла, мощь Сатаны, как говорили в
древности религиозные люди. Чем древнее был народ, тем боль¬
ше в нем накапливалось, подобно энтропии, этого негативного
опыта». Что касается «стрелы Аримана» — то «так мы условно на¬
зываем тенденцию плохо устроенного общества с морально тя¬
желой ноосферой умножать зло и горе. Каждое действие, хотя бы
внешне гуманное, оборачивается бедствием для отдельных лю¬
дей, целых групп и всего человечества. Идея, провозглашающая
добро, имеет тенденцию по мере исполнения нести с собой все
больше плохого, становиться вредоносной».
Инферно, Сатана, стрела Аримана — эти парарелигиозные
термины описывают в «Часе быка» злую природу, злую социаль¬
ность, злых людей. Эта демонологическое отношение к «естест¬
венности» позволяет провести еще одну параллель между утопи¬
ей Ефремова и утопией Даниила Андреева, хотя последний, во¬
обще говоря, относился к проблеме взаимоотношений человека и
природы совсем иначе, требовал не покорения, а гармонии — но
он тоже видел в природе демоническое начало. В «Розе мира» чи¬
таем: «Что же до покорения природы — понятия, носящего агрес¬
сивный, империалистический, чуть ли не колониалистский оттенок
отношения человека к природе, то ему в противовес выдвинется
идея гармонизации взаимосвязей между природой и человеком.
После четкого осознания двойственного характера природы, ее
провиденциальных и демонических начал человек вмешается в
жизнь природы таким образом, чтобы бороться с демонизмом в
ней, а с ее светлой стороной установить теснейшее взаимопро¬
никновение. Он будет озабочен не только тем, чтобы извлекать из
нее новые и новые энергетические ресурсы, но и тем, чтобы спо¬
собствовать духовному развитию животного царства, гармонизи¬
ровать отношения между видами, совершенствовать растительное
2. Дурные люди посреди инфернальной природы
45
царство и весь природный ландшафт, а со светлыми стихиалями
установить отношения любви и дружбы».
В вопросе о духовном развитии животного царства Даниил
Андреев совпадает с Николаем Заболоцким, о сходстве которого с
Ефремовым говорилось выше —- и все три писателя совпадают в
вопросе о неудовлетворительном, неблагом состоянии дикой при¬
роды, которое предстоит исправить человеку.
Братья Стругацкие ближе всего подходят к ефремовскому
«тройному отвращению» к дикой природе, древней социальности
и ветхому человеку в повести «Трудно быть богом», где землянин
на средневековой планете вынужден смириться и с жестокостью
людей, и с дикостью общества, и с грязью и запахами, то есть с
недопустимым в утопическом социуме нарушением границ меж¬
ду сферой разума и дикой природой, причем, рассказывая своей
подруге Кире о далекой прекрасной Земле, дон Румата упоминает
«веселые сады на много миль без гнилья, комаров и нечисти» —
отсутствие комаров и гниющих растений, замена дикого леса
упорядоченным садом и тут выступает признаком утопизацми
реальности.
В карикатурном, концентрированном виде это тройное от¬
вращение к «ветхим» природе, социуму и человеку вышло на свет
в экранизации повести «Трудно быть богом» Алексеем Германом —
так что грязь этого фильма оправданна, прежде всего как описа¬
ние страхов и «подсознания» рационализирующего, утопически-
ориентированного разума.
Разумеется, произведения советской фантастики создавались
на фоне звучащих в советской пропаганде заклинаний о том, что
революция покончила с темным прошлым, своеобразное отвра¬
щение к прошлому как к полному несправедливости и эксплуа¬
тации было константой советской официальной культуры; и в
романе Георгия Мартынова «Гость из бездны» человек XXXVII века,
для которого Октябрьская революция — далекое прошлое, тем не
менее говорит: «Все, что было до Великой революции, кажется мне
сплошным мраком. Здесь зажегся первый луч света». Однако у Еф¬
ремова и в меньшей степени у Стругацких это отвращение доходит
зачастую до гностической радикальности.
Своеобразным символом этого «дурного прошлого» являются
образы «страшного архива» — то есть некоего хранилища артефак¬
46
Часть 1.Утопия против природы
тов прошлого, ценных когда-то, бессмысленных сегодня, но ос¬
тающихся смертельно опасными — в «Туманности Андромеды» это
наследие прошлого приобретает облик раскопанного археологами
хранилища ценностей — скорее всегда бессмысленных, поскольку
то, что было ценным людям иной эпохи — золото и оружие — не
особенно нужно людям будущего, однако само хранилище уже
представляет опасность для жизни археологов, едва избежавших
смерти. Позже этот же образ повторяется в повести Генриха Альтова
«Третье тысячелетие» (1974), где герои пытаются добыть скрытый
многие столетия назад на заминированном космическом корабле
архив, содержащий кровавые политические тайны прошлого — как
и в «Туманности Андромеды», у Альтова наследие прошлого смер¬
тельно опасно для тех, кто пытается к нему прикоснуться — и при
этом оно, в сущности, не нужно, а разве что любопытно.
3. Спасение — в дисциплине
Отрекшись от руссоизма и естественности, Ефремов и совет¬
ская утопия XX века не могли доверять человеческой природе, Еф¬
ремов фактически видел в человеке третье проявление «безобраз¬
ного естественного» — наряду с ужасами дикой природы и древней
истории. Ефремова беспокоит человеческая природа, с ее темными
инстинктами и самое главное — с опасностью эгоизма, которые
подлежат сложному постоянному исправлению с помощью дисци¬
плины и воспитания. Слово «инстинкт» очень часто употребляется
в текстах и «Туманности Андромеды», и «Часа быка», и почти все¬
гда в негативном контексте, как темное наследие, с которым следу¬
ет бороться. В «Часе быка» читаем: «Инферно для души — это пер¬
вобытные инстинкты, плен, в котором человек держит сам себя,
думая, что сохраняет индивидуальность» — заметим опять, сколь
велико отличие от руссоизма, ведь, скажем, в утопическом сочине¬
нии Дени Дидро «Добавление к „Путешествию" Бугенвиля» (1771)
жизнь таитян описывается как счастливая и благополучная именно
потому, что они «повинуются чистому инстинкту природы»20.
20 Дидро Д. Избранные атеистические произведения. — М.: Издательство Ака¬
демии наук СССР, 1956. — С. 184.
3. Спасение - в дисциплине
47
Здесь можно говорить о большом пути, который проделала соци¬
альная мысль со времени Просвещения; примерно через 60 лет
после Дидро, в 1839 году выходит сочинение англо-американского
социалиста и утописта Джона Брея «Несправедливости в отноше¬
нии труда», где тоже содержится проект социалистического обще¬
ства и где отношение инстинктов к социуму излагается уже вполне
в ефремовском стиле: «Когда человек находится во власти ин¬
стинктов, он не обладает никаким превосходством над животны¬
ми, он становится человеком только тогда, когда подчиняется ука¬
заниям разума. Нынешняя социальная система основана на ин¬
стинктивной, а не разумной природе человека... Она предоставляет
нашему эгоизму руководствоваться в образовании учреждений
нашим инстинктом, а не нашим разумом»21. Как можно видеть,
здесь упомянуты уже важнейшие концепты Ефремова: эгоизм как
порождение природных инстинктов, дурная социальность как по¬
следствие инстинктов и эгоизма, разум как средство их преодоле¬
ния — Брей, в частности, писал о «правильном управлении эгоиз¬
мом»22. О влиянии Брея на Ефремова ничего не известно, хотя все
же отметим, что перевод книги Брея на русский язык состоялся за
год до издания «Туманности Андромеды». Впрочем, дело не в Брее,
а в интеллектуальной традиции. В 1940-х годах один из коллег Еф¬
ремова, советский геолог Борис Дичков, в переписке с Вернадским
сформулировал две предпосылки «замены антропосферы ноосфе¬
рой»: «господство человека над внешней природой и господство в
самом человеке и человеческом обществе сил разума над низшими
инстинктами коллектива»23. Таким образом, в короткой формули¬
ровке сведены три сферы безобразного естественного: дикая при¬
рода, как таковая («внешняя природа»), инстинкты как сила, про¬
тивоположная разуму, и «дурная естественность» как порождение
этих инстинктов. Мы, таким образом, видим, что Ефремов был на¬
следником достаточно длительно просветительской традиции,
увязывавшей социальные проблемы с природой и инстинктами.
21 Брей Днс.Ф. Несправедливости в отношении труда и средства к их устране¬
нию или Век силы и век справедливости. — М.: Государственное издательство
политической литературы, 1956. — С. 63.
22 Там же. — С. 141.
23 Переписка В. И. Вернадского с Б. Л. Личковым (1940-1944 гг.). — М.: Наука,
1980.-С. 223.
48
Часть 1. Утопия против природы
При этом, хотя культ разума (и у Брея, и у Личкова, и у Ефре¬
мова), наверное, продолжает традиции Просвещения, в некото¬
ром смысле можно говорить об отступлении от Просвещения к
Средневековью, к христианской идее трудолюбивого, искусст¬
венного и преднамеренного преобразования человеком своей
греховной или скотской природы.
То, что боязнь греховной и эгоистической природы человека
находится в тесной связи с боязнью опасной и непокоренной
природы вообще, прекрасно выражается следующим пассажем в
«Туманности Андромеды»: «Океан - прозрачный, сияющий, не
загрязняемый более отбросами, очищенный от хищных акул,
ядовитых рыб, моллюсков и опасных медуз, как очищена жизнь
современного человека от злобы и страха прежних веков. Но где-
то в необъятных просторах океана есть тайные уголки, в которых
прорастают уцелевшие семена вредной жизни, и только бдитель¬
ности истребительных отрядов мы обязаны безопасностью и чис¬
тотой океанских вод. Разве не так же в прозрачной юной душе
вдруг вырастают злобное упорство, самоуверенность кретина,
эгоизм животного?» В «Туманности Андромеды» эгоизм сравни¬
вается с чудовищами из глубин океана, а в «Часе быка» — с неки¬
ми глубинными геологическими образованиями: «Подобно неф¬
ти и солям из глубин планеты, здесь из-под сорванного покрова
воспитания и самодисциплины поднялись со дна душ архаиче¬
ские остатки звериной психологии — пережитки первобытной
борьбы за выживание». Эгоизм прежде всего естественен и при-
роден, о чем свидетельствует следующий пассаж из «Туманно¬
сти»: «Эгоизм — это не порождение каких-то сил зла, а естествен¬
ный инстинкт первобытного человека, игравший очень большую
роль в дикой жизни и направленный к самосохранению. Вот по¬
чему у ярких, сильных индивидуальностей нередко силен и эго¬
изм, и его труднее победить. Но такая победа — необходимость,
пожалуй, важнейшая в современном обществе».
Итак, перед нами мир, населенный безобразными гадами —
природа полна вредных животных, клопов, гиен и акул, социаль¬
ная жизнь «населена» негативными социальными явлениями —
от нищеты до конкуренции, психическую жизнь населяют пороч¬
ные страсти, порожденные эгоизмом.
3. Спасение - в дисциплине
49
Что же противостоит «семенам вредной жизни» в человече¬
ской душе? В романе «Час быка» упоминаются некие органы пси¬
хологического надзора, но эта тема не развита и для утопии Еф¬
ремова, всячески избегающей демонстрацию насилия и власти,
она не могла быть выставлена вперед.
Но одно из самых важных понятий «Туманности Андроме¬
ды», чрезвычайно часто встречающихся в ее тексте -- это понятие
«дисциплина», которое очень тесным образом связано с такими
понятиями, как, с одной стороны, «эгоизм», а с другой стороны -
«воспитание». Антропологию Ефремова можно реконструировать
примерно так. Коммунистическое общество может существовать,
только если его члены преодолели свой природный эгоизм, что
является важнейшей задачей. Преодоление эгоизма происходит
через дисциплину, то есть подчинение себя авторитету общества,
и именно это и есть то, что называется культурой. Дисциплина же
достигается только тщательным воспитанием, которое опять же
становится важнейшей задачей человечества. Характерная для
текста романа словесная конструкция — «необходимость воспи¬
тания строгой общественной дисциплины». Почему есть такая
необходимость? «Перед человечеством, объединившим колос¬
сальные массы людей, стоял реальный выбор: или подчинить се¬
бя общественной дисциплине, долгому воспитанию и обучению,
или погибнуть». В другом месте автор «Туманности Андромеды»
пишет, что «самая великая борьба человека — это борьба с эгоиз¬
мом!» — и, соответственно, «поэтому так много сил и времени
уделяется воспитанию, так тщательно изучается структура на¬
следственности каждого». Только под руководством учителя ре¬
шается «Трудная задача» — «преодоление самого себя, самолюби¬
вой жадности и необузданных желаний». Если человек, как говорит
Ефремов, «не подчиняется авторитету общества, направленного к
мудрости и добру...» — в результате «Легко срывается покров дис¬
циплины и общественной культуры».
Но еще важнее — что дисциплина накладывает узду на эмо¬
ционально-волевую сферу человека. Ведь герои «Туманности...»
живут «в эпоху хорошо дисциплинированных чувств». Как гово¬
рит в романе педагог, обращаясь к учащимся: «Перед человеком
нового общества встала неизбежная необходимость дисциплины
желаний, воли и мысли. Этот путь воспитания ума и воли теперь
50
Часть 1. Утопия против природы
так же обязателен для каждого из нас, как и воспитание тела».
В результате такого воспитания человек лишается собственных
желаний и начинает на все смотреть с точки зрения коллектива:
«Изучение законов природы и общества, его экономики заменило
личное желание на осмысленное знание. Когда мы говорим „Хо¬
чу", то подразумеваем: „Знаю, что так можно". Еще тысячелетия
тому назад древние эллины говорили: метрон — аристон, то есть
самое высшее — это мера. И мы продолжаем говорить, что основа
культуры — это понимание меры во всем...»
Педагоги в мире «Туманности...» учат молодые поколения
«счастью отказа, счастью помощи другому, истинной радости ра¬
боты, зажигающей душу», при этом помогают им «освободиться
от власти мелких стремлений и мелких вещей и перенести свои
радости и огорчения в высшую область — творчество».
Тема дисциплины как важнейшей характеристики людей бу¬
дущего продолжается и в романе «Час быка», причем, что особенно
интересно, не только в тексте романа, но и в авторском предисло¬
вии, где Ефремов пишет: «Переход к бесклассовому коммунисти¬
ческому обществу и полное осуществление мечты основополож¬
ников марксизма о „прыжке из царства необходимости в царство
свободы" не просты и потребуют от людей высочайшей дисцип¬
линированности и сознательной ответственности за каждое дей¬
ствие». Ну а в тексте романа эта же мысль продолжается: «Чем
сложнее общество, тем большая в нем должна быть дисциплина,
но дисциплина сознательная, следовательно, необходимо все
большее и большее развитие личности, ее многогранность».
Также в «Часе быка» подробно объясняется высказанная в
«Туманности Андромеды» мысль о необходимости воспитывать
счастье отказа от мелких стремлений: «При отсутствии самоог¬
раничения нарушается внутренняя гармония между индивидом
и внешним миром, когда он выходит из рамок соответствия
своим возможностям и, пытаясь забраться выше, получает ком¬
плекс неполноценности и срывается в изуверство и ханжество.
Вот отчего даже у нас так сложно воспитание и образование,
ведь оно практически длится всю жизнь. Вот отчего ограничено
„я так хочу" и заменено на „так необходимо"». И далее: «Терпели¬
вое выжидание стало одним из основных качеств воспитанного
землянина».
3.Спасение - в дисциплине
51
Ну и самое главное: в «Часе быка» дается подробная «эволю¬
ционистская» теория, обосновывающая необходимость дисцип¬
лины тем, что слишком сложный и свободный индивид, в сущно¬
сти, не вписывается в слишком сложное общество. Фрагмент, где
излагается эта теория, достоин того, чтобы изложить его цели¬
ком: «Чтобы получить мыслящее существо, восходящая спираль
эволюции скручивается все туже, ибо коридор возможных усло¬
вий делается все более узким. Получаются очень сложные орга¬
низмы, все более сходные друг с другом, хотя бы они возникали в
разных точках пространства. Мыслящий организм неизбежно
резко выражен как индивид, в отличие от интегрального члена
общества на предмысленном уровне развития, как муравей, тер¬
мит и другие животные, приспособленные к коллективному су¬
ществованию. Качества мыслящего индивида в известной мере
антагонистичны социальным нуждам человечества. Хотим мы
этого или нет, но так получилось в становлении земного человека -
следовательно, и вашего. Это не очень удачно для искоренения
инферно, но, поняв случайность, мы пришли к абсолютной необ¬
ходимости дальнейшего, теперь уже сознательного скручивания
спирали в смысле ограничения индивидуального разброса чувств
и стремлений, то есть необходимости внешней дисциплины как
диалектического полюса внутренней свободы. Отсюда происте¬
кает серьезность, строгость искусства и науки — отличительная
черта людей и обществ высшей категории -- коммунистических».
Столь обширная подборка цитат необходима прежде всего
для того, чтобы показать, что данная педагогическая и антропо¬
логическая концепция для Ефремова — отнюдь не случайна, это
не походя брошенная фраза, она продумана, тщательно разрабо¬
тана и развернуга, она подается с разных сторон в нескольких
местах романа. По мнению Ефремова, условием существования
«нового общества» является радикальная трансформация челове¬
ческой психики и сознания в сторону самоограничения — без
этого цивилизация бы рухнула под напором необузданных эгои¬
стических желаний. В некотором смысле, эта педагогическая
концепция заставляет вспомнить, что Ницше (недоброжелатель¬
но) писал о цивилизационных задачах христианства и христиан¬
ской морали: «Христианство хочет приобрести господство над
дикими зверями; средством его для этого является — сделать их
52
Часть 1. Утопия против природы
больными. Делать слабым — это христианский рецепт к прируче¬
нию, к „цивилизации"»24. Примерно так же Ефремов рассматри¬
вает современников как диких зверей, которых надо сделать если
не больными, то, по крайней мере, дрессированными. Система
образования, открывающая детей от родителей, с раннего возрас¬
та нужна именно для решения этой важнейшей задачи — и, кста¬
ти, тем самым одновременно решается главный экономический
вопрос коммунистического общества: трудовой мотивации, ибо
только отказавшийся от эгоизма и подчинившийся «авторитету
общества» человек будет работать и без принуждения, и без воз¬
награждения. И тут приведем еще одну литературную ассоциа¬
цию: повесть Стругацких «Гадкие лебеди» рассказывает об особых
людях будущего -- «Мокрецах» — которые лишены нормальных
человеческих желаний — не тянутся ни к женщинам, ни к водке, и
при этом отрывают детей от родителей для их воспитания во имя
будущего.
Что прежде всего надо сказать об этой ефремовской теории
дисциплины, так это то, что она вполне ленинская. Ленин, когда
пишет о коммунистическом труде — тоже все время говорит о
дисциплине, имея в виду, разумеется, внутреннюю дисциплину,
самодисциплину, в результате которой достигается «победа над
собственной косностью, распущенностью, мелкобуржуазным эго¬
измом, над этими привычками, которые проклятый капитализм
оставил в наследство рабочему и крестьянину», в результате этой
победы родится «новая общественная дисциплина»25.
Влияние Ленина, чьи тексты читались, наверное, всеми обра¬
зованными людьми в СССР, исключать в данном случае нельзя,
тем более, что перевоспитание, создание человека будущего —
сквозная тема советской идеологии, и в 1960-х годах специалисты
по научному коммунизму писали о необходимости борьбы с ос¬
тавшимися от классового общества пережитками эгоизма26. Более
того, в советских идеологических текстах в то время тоже пыта¬
24 Ницше Ф. Антихрист. Проклятие христианству. — Харьков: Фолио, 2008. —
С. 51.
25 Ленин В. И. Полное собрание сочинений. Т. 39. — М.: Издательство политиче¬
ской литературы, 1970. — С. 5-6.
26 Петров Э. Ф. Эгоизм: философско-этический очерк. — М.: Наука, 1969. —
С. 185-206.
3. Спасение - в дисциплине
53
лись педалировать тему дисциплины как условия построения
коммунизма; в книге, написанной в начале 1960-х годов офици¬
альным философом, инструктором отдела науки и вузов ЦК КПСС
Николаем Марковым, можно прочесть что коммунизм — это вы¬
сокоорганизованный труд, высокая организованность всех чле¬
нов общества и коммунизм неотделимы, а «высокая организо¬
ванность невозможна без высокой, глубоко сознательной дисци¬
плины труда» — после чего автор приводит цитату Н.С Хрущева, в
которой отмечается, что один недисциплинированный рабочий в
условиях автоматизации может нанести производству большой
ущерб27.
Итак, и Ленин, и его последователи вроде инструктора ЦК КПСС
Маркова мечтали прежде всего о дисциплине как об интериори-
зированном принуждении, которое сделает возможным социали¬
стическую систему без ее внешних имперских примет вроде ап¬
парата насилия. Но Ефремов пошел в некотором смысле дальше
Ленина — во всяком случае, в теории, поскольку использовал (са¬
модисциплину не только в качестве источника трудовой моти¬
вации, но и как ограничитель потребления (на что Ленин в теоре¬
тических работах внимания никогда не обращал), и вообще как
ограничитель человеческих страстей и желаний.
Надежды Ленина и Ефремова на то, что человек сможет доб¬
ровольно подчинить себя общественной дисциплине, тоже нахо¬
дятся в контексте определенных литературных традиций, в част¬
ности, потому, что самодисциплина позволяет решить такую
важную задачу «Идиллического проектирования», как устранение
насильственной власти: власть не нужна, если человек не дает
повода корректировать свое поведение. По остроумному замеча¬
нию Ю. Черняховской, к выделенным Францем Нойманом трем
главным методам управления — убеждению, насилию и выгоде —
Ефремов прибавляет четвертый — самодисциплину28, хотя этот
метод и приближает человечество к состоянию общественного
насекомого — несмотря на проклятия «Муравьиному социализму»,
27 Марков Н. Физический и умственный труд при коммунизме. — М.: Советская
Россия, 1962.-С. 161.
28 Черняховская Ю. С. Метакультура: политико-философские конструкты И. Ефре¬
мова. б/м, Издательские решения, 2019. — С. 111-112.
54
Часть 1.Утопия против природы
которыми наполнен «Час быка» (не случайно М. Ласки, анализируя
европейскую утопическую традицию, обращает внимание на зна¬
чимость муравьев как метафоры идеального общественного уст¬
ройства, встречающейся в западной культуре вплоть до XIX века29).
Одна из причин того, почему тема дисциплины (точнее — са¬
модисциплины) так навязчиво присутствует в тексте романа Еф¬
ремова, заключается в том, что писатель стоял перед проблемой
моделирования жестко регламентированного коммунистического
общества (большинство коммунистических утопий жестко регла¬
ментированы), без авторитарной государственной власти. Со¬
временный читатель «Туманности Андромеды» все время подоз¬
ревает, что за кулисами утопии скрывается некая спецслужба,
жестоко карающая отступников от регламента, в качестве такой
спецслужбы называют упомянутую Ефремовым Академию чести
и права, однако факт заключается в том, что, как бы мы не до¬
мысливали закулисную жизнь утопии, в тексте романа государст¬
венного насилия почти нет, равно как и нет ничего похожего на
полицию. Несмотря на то, что граждане изображенного в «Ту¬
манности Андромеды» общества, по-видимому, живут в системе
довольно жестких правил и унифицированной жизни, мы не ви¬
дим в этом романе авторитарной власти, что автор специально
подчеркивает, на планете нет должности верховного правителя
между руководящими общественными делами планеты, несколь¬
кими советами и академиями нет явного главенства (хотя цен¬
тральным все же считается Совет экономики), все должностные
лица постоянно ротируются. И для понимания корней находяще¬
гося перед нами парадокса опять полезен будет анализ марксиз¬
ма, проделанный П. И. Новгородцевым. Тот же самый парадокс,
что мы видим в «Туманности...», Новгородцев увидел у Маркса и
Энгельса, которые, с одной стороны, отрицали государство после
победы социализма, а с другой стороны, настаивали на обобщест¬
влении и регламентации всей общественной жизни и хозяйст¬
венного оборота. На практике это, разумеется, означало торжество
централизованной государственности, но в теории было возмож¬
но и иное решение, и Новгородцев, анализируя статьи Маркса
29 Ласки М. Утопия и революция //Утопия и утопическое мышление: Антология
зарубежной литературы. - М.: Прогресс, 1991. — С. 170-174.
3. Спасение - в дисциплине
55
1840-х годов, и особенно статью «О еврейском вопросе», прихо¬
дит к выводу, что у Маркса речь идет о преобразовании человека —
причем именно через преодоление эгоизма: «Если современный
человек есть существо эгоистическое, надо превратить его в су¬
щество родовое. Если современное государство в силу логики
своего бытия является лишь призраком власти над обществом,
стоящим над отдельным человеком в виде отвлеченного единства,
неспособного обуздать его эгоизм, надо устранить этот призрак и
сделать принцип общения и единства внутренним законом каж¬
дого индивидуального человека. Если идеализм государства, обо¬
собленного от общества, неизбежно превращается в материализм
общества, распыленного на свои составные части, надо уничто¬
жить разделение общества и государства, надо вобрать государ¬
ство в общество при помощи такого обобществления личной
жизни, когда для правильного хода жизни уже не нужно будет
какой-то стоящей над человеком политической силы». В итоге
мы находимся перед лицом утопии, повествующей «о таком пре¬
ображении человеческой жизни, когда совершится благодатное
слияние личности с обществом, когда человек всецело и без ос¬
татка превратится в родовое существо, преодолев естественный
эгоизм своей природы»30.
Именно отсутствие в мире «Туманности...», столь характер¬
ной для многих старых утопий, начиная с «Города Солнца», жест¬
кой иерархии наилучшим образом подчеркивает природу вла¬
сти. Монструозный диктатор и элитарная группировка своим
блеском могут загородить тот факт, что власть — это собственно
не взаимоотношения подданных с правителями, а нечто большее
и более сложное: это система, охватывающая всех, вписанность
каждого индивида в сеть, в которой есть правила и унифици¬
рующие тенденции, это всеобщая подчиненность этим безлич¬
ным правилам и тенденциям. И эта подчиненность в еще боль¬
шей степени подчеркивается тем, что система воспитания при¬
вивает гражданам общества дисциплину, перестраивает личные
желания под общественный интересы, добивается отказа от эго¬
изма — то есть двигает людей, как мы их знаем, в сторону обще¬
ственных насекомых.
30 Новгородцев П. И. Об общественном идеале. — М.: Пресса, 1991. — С. 276-277.
56
Часть 1. Утопия против природы
Каким же образом должна преобразиться человеческая
природа?
Ни Маркс, ни толкующий его Новгородцев на это не отвеча¬
ют, ну а Ефремов дает определенные намеки, как же решить эту
проблему — намеки, которые затем в среде поклонников творче¬
ства братьев Стругацких вырастут в понятие ВТВ — «Высокой
(или „Великой") теории воспитания».
4. Коммунистический аскетизм
Безусловная заслуга Ивана Ефремова заключается именно в
том, что он больше, чем какие-либо другие утописты и фантасты,
был откровенен именно в вопросе вынужденного характера доб¬
родетели дисциплинированного альтруизма, и призванной фор¬
мировать его системы общественного воспитания, без которых
вся система рисковала бы погибнуть. Оказывается, что и общест¬
венное воспитание, и производимое им преодоление эгоизма
являются ценностями не столько позитивными и аттрактивными,
сколько вынужденными, это дисциплина, необходимая команде
попавшего в бурю корабля (хотя буря — лишь потенциальная, бу¬
ря страстей). И на фоне этого становятся понятными некоторые
совсем уж странные замечания Ефремова, касающиеся облика
людей будущего. В «Туманности Андромеды» мы узнаем, что
важнейшим пороком среди людей грядущего является болтли¬
вость; в «Часе быка» оказывается, что люди будущего всегда серь¬
езны, не любят шутить и дурачиться — вот тот пункт, который
резко отличает миры Ефремова и Стругацких. Искать в этих про¬
поведуемых Ефремовым монашеских добродетелях совсем уж
глубокий рациональный смысл, пожалуй, не стоит, но ясно, что
эти черты гармоничны с общим аскетическим духом двух рома¬
нов, в которых слишком яркая индивидуальность представляет
опасность для хрупкого утопического социума, и ее надо заковать
в броню сдержанности и самодисциплины. И упоминаемое в «Ча¬
се быка» ограничение деторождения — тоже продолжение духа
аскезы и сдержанности, но уже на другом уровне.
Стоит отметить, что в этом пункте находится очень важное
различие между духом ефремовской утопии и духом не только
4. Коммунистический аскетизм
57
руссоизма, но фурьеризма: по Фурье, счастье человека состоит
именно в том, чтобы иметь страсти и возможности их удовлетво¬
рять, занятия людям в системе Фурье подбираются сообразно их
страстям, как отмечает Ролан Барт, у Фурье страсть представляет
собой фундаментальную единицу, благодаря страстям возникают
удовольствия, в страстях, по Фурье, не следует ничего исправ¬
лять31. По Фурье нравственно то, что способствует развитию и
выражению человеческих влечений и инстинктов, и безнравст¬
венно то, что их заглушает — в этом смысле система Ефремова с
точки зрения фурьеризма безнравственна. Фурье не ограничива¬
ет страсти, а мечтает дать им полезное направление — например,
сделав благодаря этому сам труд более привлекательным.
Однако дело в том, что, насколько мы можем судить, глядя на
все, сказанное Ефремовым о дисциплине, последний просто боит¬
ся человеческих страстей, которые могут уничтожить его прекрас¬
ный мир, оказывающийся недостаточно прочным для их напора.
Борьба с эгоизмом, вообще говоря, выглядит «морально» —
в том смысле, что в нашей морали эгоизм считается достаточно
сомнительным достоинством, а альтруизм, безусловно, одобряет¬
ся. Однако Ефремов не собирается служить идеалам старой мора¬
ли бездумно — он обосновывает необходимость «дисциплины
желаний» целым комплексом причинам.
Тут важны и демографические факторы — дисциплина, по
словам Ефремова, оказывается «тем более важной, чем больше
увеличивалось население планеты». Без дисциплины нельзя про¬
жить на нашей планете «хотя ее природа довольно щедра, нет!» —
то есть даже щедрая природа не сможет прокормить людей, если
их желания не сдерживаются. Коммунизм обещал дать каждому
по потребностям — но это возможно, только если мы живем в ми¬
ре обузданных потребностей, даже экономика будущего не удов¬
летворит недисциплинированные потребности. И на страницах
«Туманности Андромеды» возникает довольно неожиданная, хотя
и не новая для утопической литературы тема бытового аскетиз¬
ма: «Но требование дать каждому все вызвало необходимость су¬
щественно упростить обиход человека. Человек перестал быть
рабом вещей, а разработка детальных стандартов позволила соз¬
31 Барт Р. Сад, Фурье, Лойола. — М.: Праксис, 2007. — С. 132.
58
Часть 1. Утопия против природы
давать любые вещи и машины из сравнительно немногих основ¬
ных конструктивных элементов подобно тому, как все великое
разнообразие живых организмов строится из небольшого разно¬
образия клеток, клетка — из белков, белки — из протеинов и т. д.
Одно только прекращение невероятной расточительности пита¬
ния прежних веков обеспечило пищей миллиарды людей». Дви¬
гаясь вслед за «Икарией» Этьена Каабе, где ассортимент бытовых
вещей и меню разрабатываются учеными комитетами, Ефремов
сообщает: «Мы прошли через непосильное усложнение жизни и
предметов быта, чтобы прийти к наибольшей упрощенности. Ус¬
ложнение быта приводило к упрощению духовной культуры. Не
должно быть никаких лишних вещей, связывающих человека, пе¬
реживания и восприятия которого гораздо тоньше и сложнее в
простой жизни. Все, что относится к обслуживанию повседневной
жизни, так же обдумывается лучшими умами, как и важнейшие
проблемы науки».
Кроме прочего, связь тем бытового аскетизма и дисциплины
должна проявляться и в бытовой аккуратности: без аскетизма
щедрая природа всех не прокормит, без аскетизма алюминиевые
дворцы утопии будут замусорены: «Уже много веков на планете
отсутствовали какие-либо специальные уборщики помещений.
Их функции выполнялись каждым обитателем, что было возмож¬
но только при абсолютной аккуратности и дисциплинированно¬
сти каждого человека». В романе «Час быка» к этому добавлена
еще одна деталь: «Личные помещения людей Земли, обставлен¬
ные просто, производили на жителей Ян-Ях впечатление полу¬
пустых, даже бедных».
Наконец, аскетизм — точнее, готовность снижать потребле¬
ние — является способом перераспределения ресурсов в пользу
глобальных космических проектов — когда в финале «Туманности
Андромеды» выясняется, что человечество не может снарядить
сразу три межзвездные экспедиции, выдвигается предложение:
«Пусть каждый на год отложит увеселительные поездки и путе¬
шествия, пусть выключат телевизоры наших аквариумов в глуби¬
нах океана, перестанут доставлять драгоценные камни и редкие
растения с Венеры и Марса, остановят заводы одежды и украше¬
ний. Совет Экономики определит лучше меня, что следует приос¬
тановить, чтобы бросить сэкономленную энергию на производство
4. Коммунистический аскетизм
59
анамезона. Кто из нас откажется сократить потребности только
на один год, чтобы принести нашим детям великий дар — две но¬
вые планеты в живительных лучах зеленого, приятного для на¬
ших земных глаз солнца!»
В литературе о Ефремове бытуют самые разные версии, по¬
чему фантаст даже и в описании благополучного общества буду¬
щего настаивает на бытовом аскетизме. Причину ищут и в старо¬
верческом происхождении Ефремова32, и в поклонении Ефремова
древнегреческим идеалам, в частности Спарте33 (если это так, то
туг Ефремов выступал духовным наследником Мабли и Бабефа), и
в том, что в тексте «Туманности Андромеды» отразились бытовые
трудности послевоенной эпохи34 — времени создания романа
(точно так же Берджес считал, что послевоенные трудности отра¬
зились в тексте «1984» Оруэлла). Однако до того, как искать под¬
сознательные причины, стоит все-таки прислушаться к тому, как
сам Ефремов обосновывает необходимость бытовой умеренности —
и тут мы видим, что Ефремов, в сущности, считает свой утопиче¬
ский социум крайне уязвимым, хрупким, с трудом построенным
«на болоте» — то есть в лоне «безобразного естественного» — не¬
совершенной природы, истории и человеческих страстей.
Отрицая руссоизм, Ефремов часто фактически выступает как
скрытый мальтузианец — он не уверен, что возрастающие по¬
требности действительно можно удовлетворить. Как ни неожи¬
данна эта тема в описании прекрасного светлого будущего, здесь
И. А. Ефремов выступает как преемник очень важной линии в ис¬
тории утопической литературы — а именно борьбы с роскошью.
Разумеется, отрицание роскоши — важнейшая тема моральной
философии вообще, и тут «Туманность Андромеды» пересекается
со множеством религиозных и, так сказать, «гигиенических» ре¬
комендаций, отрицание роскоши роднит «Туманность Андроме¬
ды» и с Руссо, и с русскими космистами, но важно то, что в утопи¬
32 Комиссаров В. В. Научно-фантастическая литература в жизни советской ин¬
теллигенции 1940-1980-х годов: некоторые социально-исторические аспекты. —
Иваново: ПресСто, 2010. — С. 42-43.
33 Черняховская Ю. С. Метакультура: политико-философские конструкты И. Ефре¬
мова. б/м, Издательские решения, 2019. — С. 98.
34 Вахитов Р. Советское общество в зеркале фантастики И. А. Ефремова // Бель¬
ские просторы. 2014. № 11. — С. 121.
60
Часть 1-Утопия против природы
ческих проектах запреты роскоши используются как важные кон¬
структивные особенности своих социумов, обеспечивающих ре¬
шение определенных задач.
На «Острове Солнца» Ямбула островитяне добровольно огра¬
ничивают потребности, «стремятся к простоте и принимают
только необходимую пищу», им неизвестны гастрономические
ухищрения других народов, порядок питания регламентирован
путем установления определенных дней для приема различных
видов животной и растительной пищи. Томас Мор, чей текст во¬
обще не аскетичен по духу, упоминает, что жители Утопии «пре¬
красно укрепляют себя против превратностей атмосферы уме¬
ренностью в пище», что касается одежды, то утопийцы имеют
только по одному ее комплекту для дома и для работы, меняют
его раз в несколько лет, и вся одежда у них одного цвета — не¬
крашеная; также одноцветную — правда, белую — одежду носят
солярии у Кампанеллы; через 400 лет в фантастическом романе
Яна Ларри о будущем СССР «Страна счастливых» портной будет
жаловаться, что люди сами не хотят носить одежду разных цве¬
тов. В «Христианополисе» Валентина Андреэ (1619) не говорится
про количество комплектов одежды, но говорится, что она всего
двух видов — для дома и для работы, и цвет у нее белый или се¬
рый. Говоря об утопии XVI-XVII вв., Т. И. Ойзерман отмечает:
«Удовлетворение всех потребностей в системах раннего утопиче¬
ского коммунизма предполагает, как ни парадоксально, всемер¬
ное их ограничение, повсеместный аскетизм»35. Морелли, самый
влиятельный утопист XVIII века — вполне осознавая, что склон¬
ность к роскоши угрожает системе коммунистического распреде¬
ления, вводит в законодательство идеального общества специ¬
альные законы против нее, разрешает жителям идеального обще¬
ства одеваться «по своему вкусу, но без чрезмерной роскоши», а
питаться, «соблюдая воздержанность в еде и напитках», и, кроме
того, предписывает «сенаторам и старейшинам сурово подавлять
излишества в этом направлении, подавая в то же время собою
пример скромности»36. Об отказе от роскоши и простоте быта все
35 Ойзерман Т. И. Марксизм и утопизм. -- М.: Прогресс, 2003. — С. 72.
36 Морелли Э-Г. Кодекс природы, или Истинный дух ее законов. — М.; Л.: Изда¬
тельство Академии наук СССР, 1956. — С. 223-224.
4. Коммунистический аскетизм
61
время повторяется в другой утопии XVIII века, в «Путешествии в
землю Офирскую» Михаила Щербатова — и хотя эта утопия вовсе
не коммунистическая, а, наоборот, консервативная и монархиче¬
ская, но и в ней бытовой аскетизм нужен для решения экономи¬
ческой проблемы — прежде всего балансирования производства и
потребления.
К. М. Андерсон отмечает, что аскетизм был характерен для
утопий именно XVIII, но не XIX века, и именно этот пункт отли¬
чает утопистов двух эпох — «утопистов-просветителей» и «утопи-
стов-индустриалов»37. Таким образом, мы видим, что отчасти Еф¬
ремов вернулся к традициям эпохи Просвещения, а именно — в
своем интересе к проблеме человеческой природы, как источнике
определенных моральных «кондиций» — хотя, в отличие от авто¬
ров XVIII века, Ефремов видит в исходной человеческой природе
большие опасности, требующие преобразования. Маркс и мар¬
ксизм отказались от Руссо, скорее нивелировав фактор человече¬
ской природы, приблизив ее к состоянию «чистой доски», содер¬
жание которой предопределяется социальным строем. По мнению
Ф. Джеймисона, отказ от эссенциалистской концепции «человече¬
ской природы» было важнейшей заслугой Маркса по сравнению с
утопией XVIII века38. Ефремов вернулся к традициям Просвеще¬
ния — но уже в качестве «Анти-Руссо», природа имеет значение —
но скорее отрицательное.
Впрочем, тема отказа от роскоши и рационализации быта не
исчезла в XIX в. полностью, во всяком случае, Н. Г. Чернышевский
брал на себя смелость прогнозировать уменьшения склонности к
роскоши по мере общественного развития, что и должно было
сделать экономику более эффективной: «С развитием просвеще¬
ния и здравого взгляда на жизнь будут постепенно ослабевать до
нуля разные слабости и пороки, рожденные искажением нашей
натуры и страшно убыточные для общества; будет ослабевать и
общий корень большинства этих слабостей и пороков — тщесла¬
вие», в результате, «все меньшая и меньшая доля его [труда] будет
37 Андерсон К. М. Конец традиции (Просвещение и утопии XVIII-XIX вв.) //
Культура эпохи Просвещения. — М.: Наука, 1993. — С. 9.
38 Джемийсон Ф. Политика утопии // Художественный журнал, 2011. — №84
http ://moscowartmagazine. сот/issue/13/article/173
62
Часть 1.Утопия против природы
тратиться на производство предметов бесполезных». В «Совре¬
менной утопии» Уэллса аскетическое самоотречение требуется не
от всего населения, а от руководящих обществом самураев, кото¬
рым предписано вегетарианство и запрещены курение, алкоголь,
азартные игры, выступления на сцене, держание слуг, торговля и
обогащение. Так же, как Даниил Андреев требует аскетизма от
членов предсказанной им «Лиги Розы». Август Бебель обещает, что
в будущем социалистическом обществе исчезнут «глупость и бе¬
зумство в сфере моды, поощряющее лишь расточительство», при
этом исчезнет быстрая смена мод -- «социализм внесет большую
устойчивость в жизненные привычки общества, он сделает воз¬
можным спокойное наслаждение и освободит людей от царящих в
наше время торопливости и возбуждения»39. Та же неприязнь к
моде двигала и Николаем Федоровым, собиравшимся чуть ли не
уничтожить всю текстильную промышленность — поскольку она
служит только половому разврату. Отсутствие роскоши является
одним из объяснений эффективности экономики коммунистиче¬
ской планеты Айю в романе Э. Зеликовича «Следующий мир».
Парадокс заключается в том, что и Томас Мор, и Чернышев¬
ский, и Ефремов видели в ограничении потребления способ по¬
вышения всеобщего благополучия. Важнейшая идея утопической
социологии и утопической экономики заключается в том, что
экономика становится более эффективной, если сократить «но¬
менклатуру продукции», если попросту выпускать меньше раз¬
ных товаров, если избавиться от всех излишеств — от бытовой
роскоши, или, как на этом настаивал Эдвард Белами, от слишком
большого числа магазинов и банков, если привести все к некоему
«оптимизированному среднему». Можно сказать, что в утопиче¬
ском хозяйстве избавление от излишеств не меньше науки и тех¬
ники значит для роста экономики. И еще очень любопытна
мысль, брошенная советским исследователем О. Ф. Кудрявцевым
в связи с «Утопией» Томаса Мора: ограничение потребления есть
способ облегчения бремени труда40 — это фактически означает,
39 Бебель А. Буду щее общество. — М.: Государственное издательство иностран¬
ной литературы, 1959. — С. 33-34.
40 Кудрявцев О. Ф. Хозяйственная этика утопийцев // История социалистических
учений, 1989. — М.: Наука, 1989. - С. 201.
4. Коммунистический аскетизм
63
что чем меньше потреблять, тем меньше приходиться работать,
производя предметы потребления (в романе Зеликовича «Сле¬
дующий мир» эта мысль повторяется буквально).
Говоря о контексте этих идей: многие утопические авторы,
не настаивая на ограничении потребления, не делая акцента на
преодолении роскоши и излишеств, просто вводят «разумное»
нормирование потребления. У Кампанеллы врачи составляют ра¬
цион людей в зависимости от характера работы. Валентин Андреэ
в своем Христианополисе позволяет жителям свободно брать
все, что им нужно, с общественных складов — но в пределах,
установленных общиной. В «Южном открытии» Ретифа де ла
Бретонна (1781) приводится текст закона, в соответствии с ко¬
торым после того, как будет выработана самая красивая и удоб¬
ная мода, все будут обязаны ей следовать, и специально огова¬
ривается, что женщины должны одеваться совершенно одина¬
ково. В «Путешествии в Икарию» Этьена Кабе (1840) специаль¬
ные ученые комитеты разрабатывают меню и состав «вещевого
снабжения», в соответствии с которым одинаково снабжаются
все семьи.
Также потребление жителей социалистического общества в
романе Эдварда Беллами «Взгляд назад» (1888) ограничено неким
годовым кредитом, фиксируемым в квази-денежных единицах
(при этом сумма кредита абсолютно одинакова для всех, незави¬
симо от характера работы). Сатирический вариант этого же ре¬
шения главной проблемы коммунизма мы видим в романе Вла¬
димира Войновича «Москва 2042» (1986), где в коммунистической
Москве торжествует лозунг «каждому — по потребностям», но са¬
ми потребности устанавливаются властями.
Отказываясь от любого принудительного нормирования, Еф¬
ремов приходит к жесткой необходимости внутренней дисцип¬
лины, которая так или иначе — в более или менее явной форме
присуща и другим изображаемым советскими фантастами в ту
эпохи коммунистическим обществам. Хотя Стругацкие нигде
прямо не подчеркивают аскетизм будущего быта в «Полдне», но
каким-то «шестым чувством» исследователи творчества Стругац¬
ких эту линию у них уловили — и поэтому А. Ф. Бритиков хвалил
фантастов 60-х за то, что они избавились от «потребительских
64
Часть 1. Утопия против природы
заблуждений насчет коммунизма»41, Д. Володихин и Г. Прашкевич
пишут, что в «Мире Полудня» «излишества вышли из моды»42, а
Сергей Лукьяненко говорит про изображаемую им цивилизацию
геометров (реплику «Мира Полудня»), что ей свойственен «не¬
брежный аскетизм жизни».
Разумеется, аскетическая сдержанность — лишь необходимая,
но не достаточная черта человека будущего, однако именно в ней
проявляется важнейшее требуемое Ефремовым антропологиче¬
ское преобразование — обуздание эгоизма и желаний.
5. Против мещан и утилитаристов
Можно ли говорить, что демонстрируемое Иваном Ефремо¬
вым недоверие к человеческой природе и неприятие человече¬
ского «органического» эгоизма было характерно и для братьев
Стругацких, и для другой утопической фантастики 60-х?
В ранних («коммунарских») произведениях братьев Стругац¬
ких нет такой развернутой теоретической проработки этической
проблематики. И все же разбросанные по их текстам указания
позволяют говорить, что, во-первых, их произведения находи¬
лись в общей канве публичной морали той эпохи — а значит, под¬
черкивали значимость альтруизма и коллективизма. Марк Аму-
син, рассуждая о моральных качествах человека из «Мира Полудня»,
говорит о приоритете альтруизма, готовности переступить через
личные желания и интересы, о солидарности и доминировании
коллективистского мировоззрения43. И кроме того, многие сквоз¬
ные мотивы творчества и публицистики Стругацких, в частности
концептуальное противопоставление «человека воспитанного» и
«человека невоспитанного», а также интенсивная борьба с ме¬
щанством и потребительством, показывают, что Стругацкие тоже
были не в восторге от человеческой природы и мечтали о ее пре¬
образовании, в явном виде это отвращение к человеку естествен-
41 Бритиков А, Ф. Русский советский научно-фантастический роман. — Л.: Нау¬
ка, 1970.- С.308.
42 Володихин Д. М., Прашкевич Г. М. Братья Стругацкие. — М.: Молодая гвардия,
2012.-С. 68.
43 Амусин М. От утопии к атараксии // Вопросы литературы. 2013. № 4. — С. 227.
5. Против мещан и утилитаристов
65
ному можно увидеть в следующем фрагменте из интервью Бори¬
са Стругацкого, где он говорит, что проблемой является «Ленивая
и жестокая волосатая обезьяна, которая так и сидит в нашем под¬
сознании с незапамятных времен». Что же с ней делать? «Надо
научиться ее как-то усмирять, дрессировать, уговаривать, если не
удается придушить совсем»44.
Столь важная для Ефремова тема борьбы с эгоизмом на стра¬
ницах ранних произведений Стругацких предстает как борьба с
мещанством. Герой повести Стругацких «Стажеры» (1962) по
имени Бэла Барабаш говорит, что мещанин опасен не только для
коммунизма, но для всего человечества, мещанин — это «человек
и скотина», чьи желания принимают чудовищные формы — жаж¬
ды власти, поклонения и т. д. О мещанах — скотах, способных по¬
губить мир, порождающих фашизм — говорится и в «Попытке к
бегству» (1962). Символом мещанства становится жуткий спрут,
внушающий людям эгоистические мысли из недописанной по¬
вести Стругацких «Дни Кракена» (1963). Жутковатое продолжение
этой борьбы с мещанством и эгоизмом мы находим в повести
«Понедельник начинается в субботу» (1965), где человек может
быть магом (а значит, полноценным сотрудником магического
института) «только тогда, когда начинает меньше думать о себе и
больше о других», и далее — «стоило сотруднику предаться хотя
бы на час эгоистическим и инстинктивным действиям (а иногда
даже просто мыслям)» — как его уши начинали обрастать шер¬
стью, и он начинал деградировать, превращаясь в нечто обезья¬
ноподобное. В повести «Хищные вещи века» (1965) мы видим це¬
лую страну, изображаемую в негативном ключе — поскольку ее
жители поглощены удовольствиями и потреблением и не желают
работать. Негативным символом потребительства в повести «По¬
недельник начинается в субботу» являются два созданных про¬
фессором Выбегалло магических существа («кадавра») — один из
которых постоянно поглощает еду, а второй «стяжает» матери¬
альные ценности. Как видно из общего контекста повести, мо¬
ральная вина этих экспериментальных существ состоит в том, что
44 Люц Ю. От человека разумного к человеку воспитанному. Интервью с Борисом
Стругацким — https://www.bez-granic.ru/index.php/int/1716-ot-cheloveka-razumnogo-
k-cheloveku-vospitannomu-intervyu-s-borisom-strugatskim.html
66
Часть 1. Утопия против природы
они сосредоточивают свои интересы именно на материальном
потреблении, а не на творческом, познавательном труде, а таким
образом, два «кадавра» профессора Выбегалло — концептуально
являются тем же, что и население неназванной страны в «Хищ¬
ных вещах века», а сам профессор Выбегалло — автор теории сча¬
стья, порождаемого удовлетворением материальных потребно¬
стей — концептуальный двойник философа Опира из «Хищных
вещей века», выдвигающего аналогичную теорию. В 1975 году
Аркадий Стругацкий озвучил эту свою обеспокоенность в высту¬
плении на «круглом столе» в журнале «Вопросы литературы», где
сказал, что важнейшей опасностью современного мира является
возникновение массового потребления как ценности существо¬
вания, так что потребительство становится «духовной инфекци¬
ей», расползающейся по земному шару45.
Различных инвектив в адрес мещан, виновных прежде всего
в том, что они предпочитают низменные чувственные матери¬
альные интересы познавательным, от Стругацких осталось много —
и в их художественных текстах, и в их публицистике, и интервью.
«Мещанство» согласно Стругацким виновно прежде всего в том,
что оно отказывается от труда — если и не де-факто, то как от
приоритетной ценности, и материальное благополучие, потреб¬
ление выступают как соблазны, отвлекающие от приоритетного
труда. Именно поэтому Саул в повести «Попытка к бегству» бес¬
покоится, что если на не прошедших все стадии исторического
развития аборигенов обрушить материальное изобилие, то полу¬
чатся «разжиревшие бездельники, у которых не будет ни малей¬
шего стимула к деятельности», а в раннем варианте повести
«Хищные вещи века» бы видим спор о двух концепциях револю¬
ции: если некий отрицательный персонаж-путчист говорит, что
«все великие революционеры дрались за изобилие», то главный
герой ему возражает: «И напрасно вы ссылаетесь на великих ре¬
волюционеров. Они бы не приняли ваш лозунг: теперь вы сво¬
бодны, развлекайтесь. Они говорили иначе: теперь вы свободны,
работайте. Они ведь никогда не дрались за изобилие для брюха,
их интересовало изобилие для души и головы» — что возможно —
хотя и не напрямую предполагает некоторое ограничение изоби¬
45 Стругацкие о себе, литературе и мире (1976-1981). — Омск, 1993. — С. 25.
5. Против мещан и утилитаристов
67
лия для брюха. Как выразился Леонид Геллер, «Стругацкие броса¬
ют людям обвинение в том, что, имея все возможности, распола¬
гая большими знаниями, усовершенствованной технологией, ог¬
ромными богатствами, они тратят силы на пустяки и не занима¬
ются самым важным делом — достижением „счастья для всех и
даром"»46.
В мировоззрении писателей существовало представление об
особой опасности, которое влечет за собой материальное благо¬
получие: наступление благополучия приводит к ситуации «вил¬
ки», после которой человек становится мещанином или комму¬
наром, человеком с Большой или маленькой буквы, займется
удовлетворением материальных потребностей или познанием —
и само материальное изобилие уже является опасностью и про¬
вокацией — поэтому, когда в «Хищных вещах века» отрицательный
герой говорит: сегодня изобилие — цель, завтра станет средством,
положительный отвечает: «Завтра может быть поздно». Это чрез¬
вычайно опасливое, иногда параноидально-подозрительное от¬
ношение к благосостоянию сохраняется вплоть до поздней пуб¬
лицистики Стругацких, в которой все идейные структуры, зако¬
дированные в их прозе, находят определенную концептуализа¬
цию, например: «XX век дал нам наконец ответ на старый вопрос:
что будет с массовым человеком, если он одет, обут и накормлен
досыта? Станет ли он добрее, честнее, умнее, вообще лучше? Ока¬
залось — нет. Удовлетворение потребностей вызывает лишь появ¬
ление новых потребностей. Каждый новый уровень „сытости"
проявляет в массовой человеке новые минусы»47. В 1975 году Ар¬
кадий Стругацкий в одном из своих публичных выступлений го¬
ворил — разумеется, для маскировки ссылаясь на капиталистиче¬
ские страны, — что невиданный уровень благосостояния вызвал к
жизни «явление ранее небывалое»: «Массовый сытый невоспи¬
танный человек»48.
Можно сказать, что в отторжении материального благополу¬
чия Стругацкие идут даже дальше Ефремова, и здесь они более
46 Геллер Л. М. Вселенная за пределом догмы. Советская научная фантастика. —
London: Overseas Publications Interchange, 1985. — С. 263.
47 Стругацкий А. Н., Стругацкий Б. Н. Куда ж нам плыть? (Сборник публицисти¬
ки). — Волгоград: Людены, 1991. — С. 86.
48 Стругацкие о себе, литературе и мире (1976-1981). — Омск, 1993. — С. 24.
68
Часть 1.Утопия против природы
органично смотрятся на фоне советской, даже шире — социали¬
стической официозной культуры, в которой велась борьба с «ве¬
щизмом» и личное богатство, как правило, ассоциировалось с
криминалом. Стругацкие, пожалуй, просто очень лично, и с боль¬
шой вдумчивостью переживают одно из положений публичной
морали той эпохи, прекрасную иллюстрацию к которой можно,
например, найти и книге Яна Вайсса «В стране наших внуков»
(1959); в этой книге перемежаются рассказы о будущем с замет¬
ками о современности, и указанный эпизод касается как раз со¬
временности: речь идет о том, что некая женщина, переехав из
общежития в отдельный дом, перестала быть активной коммуни¬
сткой, «с тех пор как она переехала в новый дом, она стала изо¬
бражать из себя барыню. Да что говорить! На собрание ее и на ар¬
кане не затащишь. Из этого, дядя, можно сделать вывод, что по¬
вышение жизненного уровня в некоторых случаях влечет за собой
понижение духовных интересов. Коммунистка стала мещанкой...»
Это было беспокойство не только Стругацких, но и целой эпохи —
эпохи послевоенного восстановления, во всяком случае, даже у
Даниила Андреева, который в утопических главах «Розы мира»
вообще говоря придерживается, совсем иного, чем Стругацкие, и
советская культура отношения к труду, но в этом пункте высказы¬
вает сходное беспокойство: «Если потребность в творческом труде
не станет неотъемлемым свойством личности, то в условиях об¬
щего достатка и прогрессирующего сокращения рабочего дня че¬
ловеку будут грозить пресыщение, опустошение, паралич духа».
Еще один интересный пример, как антимещанский дискурс
проникает в фантастику той эпохи — эпизод из фантастической
повести Владимира Тендрякова «Путешествие длиною в век», где
тоже изображается коммунистическое будущее, и которая была
написана в 1963 году — то есть сразу после главных утопических
произведений Ефремова и Стругацких. У Тендрякова враги благо¬
родной миссии служения будущему названы «утилитаристами» —
один из второстепенных персонажей, типичный утилитарист, за¬
являет, что человек «живет, чтоб жить, чтоб существовать!», что у
человеческой жизни «никакой другой сверхвысокой цели нет»,
«А для того, чтобы жить безбедно, по возможности счастливо, во¬
все не надо рваться куда-то в преисподнюю» — таким образом,
утилитарист ставит под сомнение необходимость столь важной
5. Против мещан и утилитаристов
69
для тогдашних фантастов-утопистов космической экспансии —
не забываем, что герой Ефремова ради очередной межзвездной
экспедиции был готов снизить потребление в планетарном мас¬
штабе. «Положительный герой» Тендрякова комментирует,, что
утилитаристы царствовали в каменном и бронзовом веке, но ны¬
нешнее, рвущееся в космос человечество отнюдь не таково, и при
этом, ставя окончательный диагноз идеологическому врагу, герой
Тендрякова вполне в ефремовском, антируссоистском духе гово¬
рит: «утилитаризм — атавистическая отрыжка, наследство жи¬
вотных, самых законченных утилитаристов».
Таким образом, показанная Стругацкими борьба с хмещанст-
вом, ставшая у Тендрякова борьбой с утилитаризмом, вполне
продолжает борьбу, которую Ленин ведет с «распущенностью и
мелкобуржуазным эгоизмом» а Ефремов — просто с «эгоизмом».
Обратим особое внимание, что утилитарист у Тендрякова
спорит именно о том, нужно ли человечеству полеты в космос;
эта тема — своеобразная «лакмусовая бумага», которая выявляет
«ветхого человека» в советской утопической фантастике. В основе
сюжета «Страны счастливых» Яна Ларри лежит борьба с консерва¬
торами за возможность развивать космический проект; в «Пол¬
дне, XXII век» Стругацких этой теме посвящен очень важный
спор, в котором провозглашается, что именно в занятиях меж¬
звездными полетами человек проявляет себя ИхМенно как познаю¬
щее существо, а не как «скот» — и во всех трех случаях — у Тенд¬
рякова, Ларри, Стругацких — аргументы противников космиче¬
ских полетов сводятся к тому, что у человечества слишком много
дел на земле. Можно также указать на две написанные в эту же
эпоху (конец 1950-х - начало 1960-х) новеллы — «Испытание
СКИБР» Стругацких и «Звезда и женщина» Яна Вайсса (входит в
сборник «В стране наших внуков»), в которых главный герой осоз¬
нает, что морально обязан пожертвовать своим личным счастьем,
своей любовью и любимой женщиной ради полета в космос, при
этом в новелле Вайсса мы встречаемся с ситуацией, что астронавт,
решивший отказаться от участия в экспедиции на Марс, сталкива¬
ется с жесточайшим давлением всех близких — матери, братьев,
любимой женщины, по сути, всего общества, складывается впе¬
чатление, что и родственники, и девушки любили в нем не его са¬
мого, а только его славу известного астронавта.
70
Часть 1. Утопия против природы
Космос является в некотором смысле тут синонимом «буду¬
щего» -- и космос, и будущее в данном случае являются примера¬
ми отдаленных, стратегических целей, к которым настоящий че¬
ловек должен стремиться — и этому мешают все текущие мелкие
интересы и мещане, как люди, приверженные этим текущим ин¬
тересам. Новеллы Стругацких и Яна Вайсса, в которых герой дол¬
жен выбирать между любовью и космосом, как бы иллюстрируют
мысль С. Л. Франка о противостоянии этики любви к ближнему и
этики любви к дальнему — под последней понимается борьба за
отдаленные, глобальные и потому необходимо умозрительные
цели, причем, как говорит философ, «Любовь к дальнему, стрем¬
ление воплотить это „дальнее" в жизнь имеет своим непремен¬
ным условием разрыв с ближним»49.
Разумеется, это безусловное предпочтение «этики любви к
дальнему» не являлось оригинальной чертой Стругацких или далее
фантастов — это было важной составляющей интеллигентской
культуры 1960-х. В текстах Стругацких мы видим то, что В. Сер-
биненко назвал «общим антимещанским пафосом литературы 60-х»,
примером которого Сербиненко считает прозу Ю. Трифонова — в
ней герои обличаются чрезмерным увлечением материальными
благами50. Действительно, инвективы в адрес «мещан» в конце
1950-х - 1960-х годах были распространены, это был предмет сати¬
ры, карикатур в журнале «Крокодил», поэзии и публицистики. Более
того: это противостояние мещанству выходит далеко за пределы
60-х, скорее фантасты этой эпохи подхватывают и используют в ори¬
гинальном фантастическом «интерьере» очень старую тему русской
и европейской культуры — заключающуюся в том, что интеллектуа¬
лы, которых отличает энтузиазм, живое отношение к абстрактным
идеям и забота о будущем — то есть «этика любви к дальним», проти¬
вопоставляются «мещанам», «обывателям» ит.п., ценящим лишь
низменные чувственные блага и материальное благополучие.
Вероятно, зарождение этой темы надо искать в начале XIX века,
в европейском, и прежде всего немецком романтизме, открывшем
49 Франк С Л. Фридрих Ницше и этика «любви к дальнему» // Ницше: pro et
contra: антология. — СПб: Издательство Русского Христианского Гуманитарного
Института., 2001.
50 Сербиненко В. Три века скитаний в мире утопии. Читая братьев Стругацких //
Новый мир. 1989. № 5. - С. 245.
5. Против мещан и утилитаристов
71
тему противостояния «филистерам» — которое потом незаметно
перешло в противостояние «буржуазности», «мелкобуржуазности» —
некоторые французские авторы XIX века, например, Флобер и Бе¬
ранже, называли этих духовных противников «бакалейщиками».
Много о мещанстве писал Герцен, характеризуя его как та¬
кое сословие, чьи ценности ориентированы на потребление51.
В 1868 году русский публицист-народник Петр Ткачев пишет ста¬
тью, чье название как будто специально призвано проиллюстри¬
ровать важнейшую смысловую матрицу фантастики 60-х годов
XX века: «Люди будущего и герои мещанства». Статья не особен¬
но примечательна, представляет собой рецензию на несколько
уже совершенно забытых европейских романов, но в ней — впол¬
не в коммунистическом духе выделяются «люди будущего» — эн¬
тузиасты: «Отличительный признак людей будущего состоит в
том, что вся их деятельность, даже весь образ их жизни определя¬
ется одним желанием, даже одной страстью — сделать счастли¬
выми большинство людей... и этой идее все подчиняется, все
приносится в жертву»52. Все по Стругацким: «Счастье для всех и
пусть никто не уйдет обиженным!» Разумеется, «герои мещанст¬
ва» — те, кто не понимает такой жертвенности.
С особой силой дискуссия о мещанстве в России вспыхивает в
1905-1909 годах, в ней в это время участвуют такие известные
авторы, как Мережковский, Бердяев, Горький Луначарский, при
этом дискуссия велась между двумя лагерями — «модернистами»
и «марксистами» — и обе стороны обвиняли противоположный
лагерь в мещанстве, только если марксисты (Горький и Луначар¬
ский) считали, что главный признак мещанства — индивидуа¬
лизм и пренебрежение интересами общества, то «модернисты»
(Бердяев и Мережковский) — обвиняли мещан в нечуткости к
сверхчувственным идеям. Так, Бердяев писал о «грядущем ме¬
щанстве», живущем «во имя самообожествления человека, само¬
удовлетворенности его, во имя благ человеческих, признанных
высшими и более ценными, чем сверхчеловеческие»53.
51 Герцен А. И. Собрание сочинений: в 30 т. — Т. 16. — М.: Издательство АН СССР,
1955.-С. 136-138.
52 Ткачев П. Н. Люди будущего и герои мещанства. — М.: Современник, 1986. — С. 115.
53 Бердяев Н. Демократия и мещанство // Sub specie aetemitatis: Опыты фило¬
софские, социальные и литературные (1900-1906). — СПб., 1907. — С. 413-414.
72
Часть 1. Утопия против природы
Вторая в XX веке вспышка дискуссий о мещанстве — точнее
дискуссий, использующих слово «мещанство» как жупел и нега¬
тивный концепт, — вспыхнула в 1920-х годах, в разгар НЭПа, пуб¬
лицисты очень заботились о том, чтоб оградить пролетариат от
мещанских влияний, Н. И. Бухарин писал что < мещан надо бить,
бить, и бить»54, своеобразный итог этих дискуссий содержит Малая
советская энциклопедия 1930 года, в которой мещанство опреде¬
ляется как «ограниченность кругозора, узость взглядов, обыва¬
тельское стремление к личному благополучию, оторванность от
общих интересов коллектива». При этом тогда же сложилось про¬
истекающее из коммунистической идеологии противопоставле¬
ние мещанства и будущего — точнее «строительству будущего», то
есть работе во имя коммунистической утопии. Иллюстрацией тут
может служить реплика одного из персонажей-коммунистов в по¬
вести Михаила Слонимского «Средний проспект» (1927): «— Какая
разница между нами и этими людьми? Та, что мы сознательно
строим счастливое будущее человечества. А для них нет будущего —
у них нет веры. Они думают только о себе, они только свое буду¬
щее и умеют и хотят строить. Жалкие, тупоголовые мещане!».
Подробную историю дискуссий о мещанстве в России в пер¬
вой трети XX века можно, в частности, найти в книге финского
историка Т. Вихавайнена «Внутренний враг», где с иронией отме¬
чается, что русская дореволюционная интеллигенция приписы¬
вала всем неприятным ей явлениям один источник происхожде¬
ния — мещанство55.
Глядя на эти дискуссии и сравнивая их с коллизиями 1960-х
годов, можно, например, констатировать, что Стругацкие заимст¬
вовали — или переоткрыли — все выработанные в русской куль¬
туре XX века обвинения в адрес мещанства, и прежде всего обви¬
нение в отказе «строить будущее», ставший важным в советское
время концепт будущего пришел на смену фигурировавшим в
дискуссиях начала XX века понятиям «сверхчувственного» и
«сверхчеловеческого», точнее будущее стало конкретизацией
54 Бухарин Н. О старинных традициях и современной культуре // Революция и
культура. 1927. № 1. — С. 20.
55 Вихавайнен Т. Внутренний враг: борьба с мещанством как моральная миссия
русской интеллигенции. — СПб.: Коло, 2004. — С. 184.
5. Против мещан и утилитаристов
73
«сверхчувственной цели», и, как писал В. Сербиненко, у Стругацких
«мещане — это те, кто упорно не желает посвятить себя благород¬
ной миссии служения будущему»56. Впрочем и более неопределен¬
ное противопоставление идеального и материального в дискуссиях
о мещанстве не было забыто, и через 60 лет после статей Бердяева
и Ко в советской публицистике о мещанстве говорил примерно то
же самое. Мещанами представители разных идеологических лаге¬
рей называли друг друга, например, в 1968 году литературный кри¬
тик М. П. Лобанов публикует статью «Просвещенное мещанство»,
статья явно направлена против «западников», просвещенные ме¬
щане обвиняются в подражательству Западу и подрыве устоев на¬
ции, но самое главное, что для мещанина «общие идеи — пустой
звук, его греет только то, что можно попробовать на ощупь, что
можно сегодня же реализовать на потребу брюху»57.
Итак, Бердяев, Мережковский, Стругацкие и молодогвардей¬
ский критик пользовались понятием мещанство в достаточно
сходном смысле, понимая под мещанством, прежде всего, особо¬
го рода духовную неполноценность — неспособность обладания
идеалистической, «идейной» мотивацией.
Что особенно любопытно: три пика дискуссий о мещанстве в
России XX века — 1900-е годы, 1920-е и 1960-е — практически
совпадают с пиками создания утопических литературных произ¬
ведений, и, видимо, это не случайно — когда общество начинает с
энтузиазмом рваться в будущее и пытаться определить его кон¬
туры, немедленно выясняется, что действительность, как некий
балласт, мешает быстрому переходу в желанное футуристическое
состояние, и, соответственно, выявляются враги, своей привязан¬
ностью к реальности, к настоящему мешающие наступлению бу¬
дущего. Любопытно также в этой связи замечание В. М. Бухараева
и Б. С. Аккуратова, что антимещанские кампании в советской
культуре вспыхивали в периоды общественного обновления и
замирали в моменты господства «большого стиля»58. В 1930-х года
56 Сербиненко В. Три века скитаний в мире утопии. Читая братьев Стругацких //
Новый мир. 1989. № 5. - С. 46.
57 Лобанов М. П. Просвещенное мещанство // Молодая гвардия. 1968. №4. —
С. 51-52.
58 Бухараев В. М., Аккуратов Б. С. Миф о мещанстве в культуре и социальной
науке России // История мысли. — М.: Вузовская книга, 2007. — С. 133.
74
Часть 1.Утопия против природы
сталинизм, уничтожив в литературе слишком необузданные меч¬
тания о коммунизме, прекратил и дискуссии о мещанстве — как
считает Т. Вихавайнен, в это время в идеологии было признано,
что СССР достиг общества без мещанства59. Чтобы возродились
мечты о будущем и одновременно обнаружилась опасность ме¬
щанства, должен был возникнуть некоторый уровень экзистенци¬
альной безопасности и материального благополучия, что было
достигнуто только ко второй половине 1950-х годов.
Советская фантастика 1960-х годов вошла в чрезвычайно
важную для русской культуры, по крайней мере со времен 1860-х
годов, культурную матрицу, противопоставляющую «интеллек¬
туалов» и «мещан», при этом интеллектуалы, интеллигенты, «но¬
вые люди», «люди будущего» определялись именно по своей тру¬
довой мотивации — направленной на идеальные и идеализиро¬
ванные отдаленные цели, а мещанство именно через отсутствие
этих мотиваций, тут мы имели дело вовсе не с социальными
группами — социальные группы оказывались лишь масками и
псевдонимами — отчасти для психологических типов, отчасти же
для идеологических абстракций, речь, в сущности, шла все о том
же сформулированном С. Л. Франком противопоставлении «люб¬
ви к дальнему» и «любви к ближнему». Концептуально эту куль¬
турную структуру первым в 1906 году описал Р. В. Иванов-Разум-
ник в «Истории русской общественной мысли», где говорится, что
интеллигенция и мещанство — это две силы, действующие в диа¬
метрально противоположных направлениях, причем мещанство
характеризуется просто как противоположность интеллигенции —
отсутствием творчества и активности, склонностью к трафарет¬
ным формам60.
6. Диктатура наставников
Значимость преодоления эгоизма в мире Ефремова логиче¬
ски предполагает высокую значимость системы воспитания, ко¬
59 Вихавайнен Т. Внутренний враг: борьба с мещанством как моральная миссия
русской интеллигенции. — СПб.: Коло, 2004. — С. 293-333.
60 Иванов-Разумник Р. В. История русской общественной мысли: в 3 томах. —
Т. 1.-М.: Республика; ТЕРРА, 1997. - С. 30-31.
6. Диктатура наставников
75
торая в мире «Туманности Андромеды» в самой жесткой форме
требует отрыва ребенка от семьи, так что Ефремов через своего
героя предлагает совершенно чудовищную формулировку: «Одна
из величайших задач человечества — это победа над слепым ма¬
теринским инстинктом».
За отрицание семьи Ефремова стали критиковать сразу же
после выхода его романа, однако по сути Ефремов не предпри¬
нимает какой-то специальной атаки на семью — скорее, ее отсут¬
ствие в построенной им Вселенной является интегральным по¬
следствие самых разных «вводных», среди которых — свобода
любви, общая редукция личной жизни и личного пространства,
отсутствие собственного жилья, отсутствие социального неравен¬
ства и материальной зависимости людей друг от друга, высокая
территориальная мобильность, связанная в частности, с постоян¬
ной сменой профессий, но самое главное — полный отрыв роди¬
телей от детей и передача воспитания детей в руки обществен¬
ных институций. В одной из брошюр, вышедшей в 1961 году, спе¬
циалист по научному коммунизму обещал, что в будущем «квар¬
тира — это единственное частное, что осталось у человека»61, од¬
нако Ефремов не оставлял героям даже квартиры. Современными
историками установлено, что нуклеарная семья исторически воз¬
никает в условиях, для которых характерны определенные общие
черты, в частности: наличие частной собственности, наследова¬
ние по праву первородства, брак на основе выбора партнера и
ведение собственного домохозяйства62. Поскольку почти все эти
предпосылки в социуме Великого кольца оказываются уничто¬
женными, то и отсутствие семьи представляется закономерным.
И тем не менее возникает очень важный вопрос: почему Еф¬
ремов настаивал на положении, которое явно не относится к чис¬
лу «соблазнов» утопических обществ, которое не увеличивало
привлекательность изображенного им социума и могло вызвать
заведомое неудовольствие читателей и с современников?
61 СтруковЭ.В. Человек коммунистического общества. — М.: Государственное
издательство политической литературы, 1961. — С. 62.
62 Бергер Б. Нуклеарная семья как первооснова цивилизации в исторической
перспективе // Вестник Московского университета. Сер. 18. Социология и полито¬
логия. 2003. № 3. - С. 95.
76
Часть 1.Утопия против природы
Дмитрий Володихин посвящает отдельную статью разбору
темы общественного воспитания детей у Стругацких и других
советских фантастов и выдвигает два объяснения: эта тема стала
последствием распространения детских домов и приютов в усло¬
виях советского массового сиротства, вызванного бурной истори¬
ей России XX века; и, кроме того, она явилась стремлением левых
интеллектуалов исключить посредников между личностью и го¬
сударством63. Однако, думается, обоих объяснений недостаточно.
И тут еще раз стоит повторить, что если основные «конституци¬
онные положения» изображенного в «Туманности Андромеды»
социума не оригинальны, то тема общественного воспитания де¬
тей вообще является классической и для западной утопии, и для
социалистической мысли — по словам Всеволода Ревича, коллек¬
тивное воспитание представляло собой «идефикс утопистов»64.
Эта тема стала важной уже начиная с XVII века; у Кампалеллы
говорится, что вскормленный грудью младенец передается на
попечение начальников и воспитывается вместе с другими деть¬
ми, причем неспособные отправляются в деревню. Идущий по
стопам Кампанеллы Дени Верас в «Истории северамбов» сообща¬
ет, что дети после 7 лет «посвящаются Солнцу», объявляются соб¬
ственностью государства и помещаются в особые государствен¬
ные учебные заведения. В «Кодексе природы» Морелли (1755) за¬
коны еще суровее — дети поступают в детские дома даже не после
7, а после 5 лет. В «Южном открытии» Ретифа де ла Бретонна в
идеальном обществе мегапатагонцев, хотя государственный школ
нет, но «отнятые от груди дети переходят к государственным вос¬
питателям» — из последних трех примеров мы видим, что обще¬
ственное воспитание детей вне родителей является совершенно
обыденным для французской утопии XVII-XVIII вв. — эпохи, ко¬
гда такое воспитание для детей аристократов также было доволь¬
но обыденным. Но из утопии идея перешла в социалистическую
идеологию. Гракх Бабеф мечтал о воспитательных коммунах, ко¬
63 Володихин Д. «Хорошо бы отдать его в интернат...»: Государство и дети в рус¬
ской фантастике // Володихин Д. Поклонение культуре: Статьи о братьях Стругац¬
ких. Севастополь: Шико-Севастополь, 2014. — С. 140-166.
64 Ревич В. А. Перекресток утопий (судьбы фантастики на фоне судеб страны). —
М.: Институт востоковедения Российской Академии наук, 1998. — С. 31.
6. Диктатура наставников
77
торые были бы эталонами национальной коммуны. Вильгельм
Вейтлинг мечтал об обязательной для всех «школьной армии».
Энгельс в «Принципах коммунизма» говорит, что необходимо
«Воспитание всех детей с того момента, как они могут обходиться
без материнского ухода, в государственных учреждениях и на го¬
сударственный счет»65, и хотя из-за краткости этого высказывания
остается не совсем ясно, идет ли речь о заведениях интернатского
типа, но поскольку Энгельс указывает на отсутствие материнского
ухода, то, видимо, да. В интернатах разного вида («домах детей»,
«дворцах детей» «Городах детей», «горных террасах») и т. д. воспи¬
тываются дети во многих русских фантастических романах начи¬
ная с самого начала XX века — в «Красной звезде» Богданова,
«Грядущем мире» Окунева, в «Следующем мире» Зеликовича,
«Каллистянах» Мартынов и, конечно, в «Туманности Андромеды»
Ефремова и в «Возвращении» и «Далекой Радуге» Стругацких.
Итак, огромное число утопистов и работающих в утопиче¬
ском ключе писателей считают общественное воспитание — часто
при минимальном контакте с родителями и с очень раннего воз¬
раста — совершенно необходимым для существования проекти¬
руемых миров. И чтобы ответить на вопрос «почему», вглядимся
в текст, являющийся фундаторским для всего жанра — в «Государ¬
ство» Платона. Платон не уделяет всеобщему воспитанию детей
такого внимания, как утописты Нового времени, однако он бро¬
сает два крайне важных замечания, касающихся проблемы учре¬
ждения идеального государства. Платон говорит, что для того,
чтобы создать государство «по божественному образцу», филосо¬
фам надо взять «государство и нравы людей», словно доску — и
предварительно ее очистить. Итак, идеальное государство учреж¬
дается с нуля, с чистой доски, задача состоит в прерывании пре¬
емственности — нужно, чтобы люди не обладали вообще преж¬
ними нравами. Но как же «очистить доску»? Хотя Платон призна¬
ет, что это совсем нелегко, один рецепт учреждения идеального
государства — и освобождение от преемственности с прошлым он
дает: философы — учредители «Всех, кому в городе больше десяти
лет, они отошлют в деревню, а остальных детей, оградив их от
65 Маркс К., Энгельс Ф. Сочинения. Т. 4. — М.: Государственное издательство
политической литературы, 1955. — С. 333.
78
Часть 1. Утопия против природы
воздействия современных нравов, свойственных родителям, вос¬
питают на свой лад, в тех законах, которые мы разобрали раньше».
Мы видим, что утопия — начиная со своих античных образ¬
цов — испытывает определенное недоверие к «человеку естест¬
венному», находящемуся во власти прошлого, во власти преемст¬
венности с предыдущими поколениями, воспринимающими
свойства своих родителей. Для учреждения утопии нужен совер¬
шенно новый человек, чьи «нравы» и свойства должны быть смо¬
делированы заново, и этому может помешать любая нить, связы¬
вающая человека с прошлым — начиная с его родителей. Поэтому
изолировать человека в рамках искусственного воспитательного
механизма, как бы это ни было сомнительно в глазах и читателей,
и даже в глазах некоторых персонажей утопии (и Ефремов в «Ту¬
манности Андромеды», и Стругацкие в «Далекой радуге» выводят
матерей, противящихся интернатскому воспитанию), однако это
является условием существования утопии, и даже более того —
одним из фундаментальных методов учреждения утопического
общества.
В «Туманности Андромеды» в репликах персонажей можно
найти тезисы, которые вполне ясно объясняют, почему автор —
несмотря на опасность быть непонятым, несмотря на явную уяз¬
вимость перед лицом критики — вынужден требовать общест¬
венного воспитания детей:
«Безвозвратно прошло время, когда общество удовлетворя¬
лось кое-как, случайно воспитанными людьми, недостатки кото¬
рых оправдывались наследственностью, врожденной природой
человека».
«Только коллективное воспитание детей специально ото¬
бранными и обученными людьми может создать человека нашего
общества».
«Новые общественные отношения без новых людей совершен¬
но так же немыслимы, как новые люди без этой новой экономики.
Тогда — понимание привело к тому, что главной задачей общества
стало воспитание, физическое и духовное развитие человека».
Смысл этой концепции примерно таков: как к сложной про¬
фессии требуется сложная подготовка, так к сложному обществу
будущего гражданина приходится готовить к детству, и это по-
настоящему профессиональная подготовка.
6. Диктатура наставников
79
В «Часе Быка» Ефремов, возможно, косвенно отвечая крити¬
кам «Туманности Андромеды», пишет: «Очень давно в ЭРМ (Эру
разобщенного мира. — К.Ф.), при зарождении коммунистического
общества сторонники капитализма издевались над этикой свобо¬
ды брака и общности воспитания детей, не подозревая, насколько
важно оно для будущего, и не понимая, на каком высоком уровне
надо решать подобные вопросы».
Жутковатое высказывание Ефремова о победе над материн¬
ским инстинктом иногда сопоставляет с записью, сделанной в
1930-х годах в дневнике М. Пришвина: «Так создается пчелиное
государство, в котором любовь, материнство и т. п. питомники
индивидуальности мешают коммунистическому труду»66. Однако
во вселенной Ефремова ставка больше: речь идет не просто о труде,
материнство и «островки индивидуализма» мешают выработке
нового человека, понимаемого как идеальный по форме кирпич
нового социума — последний не может существовать соответст¬
вующего антропологического материала.
У братьев Стругацких в публицистике, касающейся концеп¬
тов человека воспитанного и высокой теории воспитания, в сущ¬
ности, повторяются сходные тезисы: без нового человека желае¬
мое общество будущего невозможно, возникнуть новый человек
может только в результате некоего высокопрофессионального
воспитания. По словам Аркадия Стругацкого (сказано в 1975 году),
массовый невоспитанный человек появился потому, что «скачок
в уровне материального обеспечения не был подкреплен колос¬
сальной и кропотливой воспитательной работой»67, соответст¬
венно — повторяет он в интервью газете «Бауманец» в 1978 году —
нельзя обойтись «без тонко разработанной системы воспитания»,
«нужен БАМ в сфере воспитательной работы»68. Сходные мысли в
своих поздних интервью повторяет Борис Стругацкий: «Пробле¬
ма формирования человека воспитанного -- это проблема всех
проблем. И фигура учителя в этом процессе — наиглавнейшая.
Высокая теория воспитания и реализация этой теории на практике
66 Пришвин М. М. Дневник. 1930 год. // Октябрь. 1989. № 7. С. 102.
67 Стругацкие о себе, литературе и мире (1976-1981), Омск, 1993. — С. 24.
68 Там же. - С. 79.
80
Часть 1. Утопия против природы
есть фундаментальное условие нравственного прогресса, без ко¬
торого человек навсегда останется „дикарем с гранатометом на¬
перевес*». При этом: «Воспитанием должны заниматься профес¬
сионалы этого и именно этого дела. Лечить должны профессио¬
нальные врачи. Учить — профессиональные учителя. Воспиты¬
вать — профессиональные воспитатели»69. И еще один пассаж из
общей статьи братьев: «Нельзя ожидать сколько-нибудь серьезно¬
го изменения массового человека, пока господствуют формы вос¬
питания и образования, выработанные еще троглодитами. Новый
человек может быть сформирован только новой педагогикой»70.
В этой связи стоит заметить, что идея воздействующих на
психику излучателей в повести Стругацких «Обитаемый остров»
была, по сути, изнанкой их мечты о сверхэффективной научной
педагогике - разумеется, такое воздействие на психику осущест¬
влялось недопустимыми методами и в ужасных целях — но как
иначе радикально изменить человека, чтобы он стал идеальным
гражданином социума?
Между тем задача, стоящая перед педагогикой, перед «вели¬
кой теорией воспитания», была грандиозна — это видно по тому
вывиху нормальных мотиваций и реакций, который наблюдается
практически во всех известных коммунистических утопиях,
включая — и может быть в особенности — в текстах Ефремова.
Именно из важности воспитания для самого существования
идеального социума, в частности, вытекает, особое политически
значимое положение педагогов во многих утопических проектах.
В «Городе Солнца» Кампанеллы — утопии, созданной хмонахом и
во многом по монастырскому образцу, — преподавание и воспи¬
тание детей является одной из функций начальников и вообще
властей. В стране мегапатагонцев Ретифа де ла Бретонна, несмот¬
ря на равенство, воспитатели «почитаются особо» — «наравне с
двухсотлетними старцами». В «Икарии» Кабе учительство счита¬
ется «самой почетной профессией», при этом жители Икарии
69 Луц Ю. От человека разумного к человеку воспитанному. Интервью с Борисом
Стругацким. — https ://www.bez-granic.ru/index.php/int/l 716-ot-cheloveka-razumnogo-
k-cheloveku-vospitannomu-intervTU-s-borisom-strugatskim.html
70 Стругацкий А. К, Стругацкий Б. Н. Куда ж нам плыть? (Сборник публицисти¬
ки). — Волгоград: Людены, 1991. — С. 86-87.
6. Диктатура наставников
81
объясняют, что «воспитание рассматривается у нас как база и ос¬
нование общества». Аналогичную фразу можно найти в романе
Уэллса «Люди как боги», где человек будущего говорит: «воспита¬
ние и образование — вот наше правительство», вообще определе¬
ние утопии в романе Уэллса: «всемирное научное государство,
опирающееся на воспитание и образование».
В «Мире Полудня» Стругацких учителя наряду с врачами со¬
ставляют большинство Мирового совета. В «Часе Быка», романе,
вышедшем уже после «Полудня», Ефремов, пишет: «мы поставили
учителей и врачей выше всех других профессий на Земле» —
здесь Ефремов практически повторяет Стругацких, но зато в кон¬
тексте «Часа Быка» этот жест уже ясно объясняется: учителя и
врачи нужны для создания нового типа человека, полностью ци¬
тата из «Часа Быка» звучит так: «Подлинная борьба за здоровье
потомства и чистоту восприятия началась, когда мы поставили
учителей и врачей выше всех других профессий на Земле». В мире
геометров Сергея Лукьяненко, являющемся карикатурой на «Мир
Полудня», дело доходит до диктатуры обучающих детей настав¬
ников, которые не только выбирают людям профессию, но и ру¬
ководят воспитанными детьми всю жизнь, и к тому же обладают
монополией на телесные касания — простые граждане не жмут
друг другу руки и не занимаются сексом. Таким образом, настав¬
ники у Лукьяненко становятся очередным вариантом касты ин¬
теллектуалов, правителей-философов в «Государстве» Платона или
самураев в «Современной утопии» Уэллса. В романе Ольги Онойко
«Сфера 17» (2014) учителя также составляют большую часть Вер¬
ховного совета Манты (коммунистической цивилизации) — и это,
пожалуй, главная черта, позволяющая считать Манту Онойко —
репликой «Мира Полудня». Причем, как и у Лукьяненко, у Онойко
сатирически усиливается упомянутая Стругацкими политическая
роль педагогов: «Почти все члены Верховного Совета Манты —
бывшие учителя (характерная деталь, явно отсылающая к Стру¬
гацким. — К.Ф.). На Манте учитель — это самая политическая про¬
фессия. Профессия для честолюбцев и карьеристов».
Итак, вся социальная структура утопического социума ока¬
зывает сосредоточенной вокруг главной задачи — исправления
«ветхого человека» и производства «нового человека».
82
Часть 1. Утопия против природы
7. Человек облагороженного образа
Как пишут С. М. Поздяева и И. В. Фролова, идея «Нового чело¬
века» принадлежит к стандартному арсеналу социального уто¬
пизма и «всюду, где был обещан „рай на земле, а не на небе", фи¬
гурировал и новый человек, который должен был эту конструк¬
цию — социалистическое общество — на своих плечах удержать.
При этом, как отмечают исследователи, как правило, преобразо¬
ванный для нужд утопии человек напоминает „помесь монаха и
жизнерадостного робота"»71. Соблазнительность утопий де-факто
возникает не только потому, что в них изображаются общества с
другими конституциями и другими экономическими принципа¬
ми, но и потому, что волею авторов они населены людьми иной
природы — более моральными, более здоровыми, более красивы¬
ми, а кроме того, адаптированными к странной и уязвимой ком¬
мунистической экономике — готовыми работать, несмотря на
отсутствие стимулов, и сдерживать потребление, несмотря на от¬
сутствие принудительных ограничений. Утопия обязательно
должна включать в себя некоторую антропологию, причем, как
мы видим, антропология является обязательным дополнением к
утопической экономике и важнейшим способом рекламы самого
утопического проекта. И эта антропология часто может включать
в себя механизм производства нового человека. В итоге должен
появиться новый человек — Даниил Андреев называл его «чело¬
век облагороженного образа», Борис Стругацкий — с большой бу¬
квы «Человек воспитанным».
Мечтания утопистов о новом человеке можно условно разде¬
лить на две линии — на мечтания о новой телесности и о преоб¬
разовании психики.
По всей видимости, некие интуитивные представления о том,
что в реформированных, благоустроенных обществах и люди бу¬
дут выглядеть иначе, будут более красивыми и выше ростом стала
появляться в утопических текстах в XVIII в., возможно, и тут в
роли новатора выступил Ретиф де ла Бетон, хотя, возможно, что
высокий рост персонажей Ретифа — «мегапатагонцев» — вызван
71 Поздяев С. М., Фролова И. В. Социальная утопия: тип сознания, идеал, экспе¬
римент. —Уфа: Изд-е Башкирск. ун-та, 1997. — С. 129.
7. Человек облагороженного образа
83
влиянием текстов Рабле и Свифта о «прекрасных великанах».
Впрочем, уже в античной утопии Ямбула говорится, что жители
острова Солнца все ростом выше 4 локтей. Но в «Южном откры¬
тии» Ретиф пишет не только о росте, но и о красоте; когда учреж¬
дается идиллическая колония, то герой приходит в восхищение
«от красоты молодого поколения, которая, конечно, была следст¬
вием чистого воздуха и, особенно, отсутствия дурных страстей,
так как от природы человек красив так же, как и добр».
Восхищение красотой жителей утопий стало стандартным
мотивом начиная с конца XIX века, когда утопия стала прочно
ассоциироваться именно с будущим временем, и таким образом,
облик «утопийца» оказался результатом евгеники или жизни
многих поколений в новых условиях.
В «Вестях ниоткуда» Уильяма Морриса все встречные «статны
и стройны», и от них «веет здоровьем и силой», они «в большин¬
стве случаев отличаются физической красотой».
У Герберта Уэллса в тексте «Люди как боги» восхищение
«изяществом и красотой» утопийцев занимает несколько абзацев,
в частности, мы узнаем, что «У всех без исключения утопийцев
лица были открытыми, одухотворенными и красивыми, как лица
ангелов на итальянских картинах».
М. В. Михайлова, анализируя утопические элементы в твор¬
честве Бальмонта, Блока и раннего Маяковского, отмечает, что
для социального утопизма начала XX века было характерно недо¬
вольство слабостью и безволием современников, что выливалось
в различные вариант конструирования «нового человека» — здо¬
рового и сильного72.
В России планы «биотехнологического» преобразования чело¬
века довольно бурно бродили в умах в первое десятилетие боль¬
шевистского режима, повесть Булгакова «Собачье сердце» во мно¬
гом является производной той атмосферы, и сам Л. Д. Троцкий в
одном из своих выступлений начала 1920-х годов провозгласил
план изменения человеческой конституции: «Только при социа¬
листическом строе будут созданы условия для научного подхода к
72 Михайлова М. В. Идеи социального утопизма и литературный процесс в Рос¬
сии конца XIX - начала XX века // Научные доклады Филологического факультета
МГУ. Вып. 4. — М.: Изд-во Московского университета, 2000. — С. 167-168.
84
Часть 1. Утопия против природы
человеку. А он в таком подходе нуждается. Ибо что такое человек?
Это отнюдь не законченное и не гармоническое существо. Нет,
это существо еще весьма нескладное. В нем есть не только отросток
слепой кишки, который ни к чему не нужен, — только аппендицит
от него происходит, — если взять психику человека, то таких не¬
нужных „отростков", от которых происходят всякие заболевания,
всякие духовные аппендициты, у него сколько угодно. Человек,
как животный вид, развивался в естественных условиях не по
плану, а стихийно, и накопил в самом себе много противоречий.
Одно из таких тяжелых противоречий, не только общественных,
но и физиологических, выражается в половом вопросе, который
болезненно отражается на молодежи. Вопрос о том, как воспитать
и урегулировать, как улучшить и „достроить" физическую и ду¬
ховную природу человека, является колоссальной проблемой,
серьезная работа над которой мыслима только на основах социа¬
лизма. Мы можем провести через всю Сахару железную дорогу,
построить Эйфелеву башню и разговаривать с Нью-Йорком без
проволоки, а человека улучшить неужели же не сможем? Нет,
сможем! Выпустить новое, „улучшенное издание" человека — это
и есть дальнейшая задача коммунизма»73. В другом тексте той же
эпохи Троцкий высказывал надежду: «Человеческое тело станет
гармоничнее, движения ритмичнее, голос музыкальнее, формы
быта приобретут динамическую театральность»74.
Эта атмосфера, пронизанная ожиданием открытия возмож¬
ностей вмешательства в человеческую природу, разумеется, не
могла не породить того факта, что в утопической фантастике
1920-х - начала 30-х «новое издание человека» оказывается уже
выпущенным. Так, в романе В. Никольского «Через тысячу лет»
описание людей будущего происходит в следующих выражениях:
«Представьте себе гармонично слитые вместе силу и красоту, ум и
изящество, и вы получите бледную формулу внешности нового
человечества. Это была совершенно новая раса».
73 Троцкий Л. Д. Несколько слов о воспитании человека//Троцкий Л. Д. Сочине¬
ния. Серия 6 : Проблемы культуры. Т. XXI: Культура переходного периода. —
М.; Л.: Госиздат, 1927. — С. 110.
74 Троцкий Л. Д О культуре будущего (из набросков) // Троцкий Л. Д. Сочинения.
Серия 6: Проблемы культуры. Т. XXI: Культура переходного периода. — М.; Л.: Гос¬
издат, 1927. — С 449.
7. Человек облагороженного образа
85
Аналогичные выражения находим в романе Э. Зеликовича
«Следующий мир»: «Широкоплечие и пропорционально сложен¬
ные, они были необычайно стройны... они были так же подобны
нам, как и мы походим на пещерных людей. Все свидетельствова¬
ло о громадном расовом прогрессе и производило сильное и не¬
изгладимое впечатление: орлиные носы, резко очерченный пра¬
вильный профиль, высокие лбы, тонкие линии губ, длинные рес¬
ницы, спокойный, проницательный взор карих сияющих глаз и
гладко зачесанные назад блестящие черные волосы...»
Ну а в поэме Семена Кирсанова «Последний современник»
вспоминается, что жители 500 века даже не ходят в туалет:
«Но нет судна
у этих дядь!
Невыносимо мне!
Они ж не пьют
и не едят,
у них желудков нет».
В утопических главах «Розы Мира» Даниила Андреева, там,
где автор мечтает о новом «человеке облагороженного образа»,
он пишет: «Мне кажется, его телосложение будет стройным, дви¬
жения пластичными, походка легкой, мускулатура гармоничной,
а лицо — открытым, высоко интеллигентным, исполненным при¬
ветливости и как бы светящимся изнутри. Потому что в основу
физического развития кладется заповедь о дружбе со светлыми
стихиалями; ею с детства пронизываются спорт, танец, игра. И еще
потому, что он отчетливо сознает двойственность природы и не
дает проникать в свое существо инвольтациям темных сил».
Эти мотивы просуществовали до 60-х годов, и герой XX века,
попавший в XXXVII век персонаж романа Мартынова «Гость из
бездны» тоже впечатлен обликом человека будущего: «Незнакомец
был очень высокого роста, с могучей фигурой атлета... Загорелое
лицо обладало настолько правильными и красивыми чертами, что
даже производило впечатление какой-то искусственности, точно
классическая статуя, а не живое человеческое лицо... Каждое дви¬
жение чем-то неуловимым, отличалось от движений обычных лю¬
дей. Гибкость и точность их напоминали дикого зверя, и одновре¬
менно они были изящны, как движения гимнаста».
86
Часть 1.Утопия против природы
Красотой отличаются жители мира Ефремова — особенно
женщины и особенно на фоне жителей антиутопической планеты
Торманс, аналогичный контраст между землянином коммунаром
и убогими аборигенами виден в «Обитаемом острове» Стругац¬
ких. Прозвучавшие некогда в эмигрантских кругах обвинения в
адрес Ефремова, что для его романов характерен фашистский
культ молодости и здоровья75 — не то чтобы не верны, а не учиты¬
вают контекст — мечта о преображенном человеке, о молодых и
здоровых телах, наполнивших земные города, стандартна для
утопии — и во многом составляет один из стереотипных утопиче¬
ских элементов также и в фашистской идеологии — но не только в
ней, и Ефремов связан, конечно, прежде всего не с ней.
С описанием преобразования психики в утопических текста в
целом сложнее, хотя, в сущности, во всех утопиях, начиная с То¬
маса Мора, прямо или косвенно говорится об уникальных мо¬
ральных качествах жителей идеальных обществ, но мы очень ма¬
ло узнаем о причинах этого — хотя ясно, что другое социальное
устройство, в частности отсутствие частной собственности, влия¬
ет на мотивацию людей, и об этом подробно говорит уже Томас
Мор (подробнее о психологических и педагогических аспектах
отмены собственности будет сказано ниже). То, что человеческие
мотивации и человеческий характер изменятся более или менее
автоматически вслед за общественным устройством — было дос¬
таточно общим местом утопических текстов XVI-XIX вв., и в этом
смысле утописты предвещали тезис марксизма об общественном
бытии и общественном сознании.
В XX веке к этому тезису прибавился тезис о необходимости
особых усилий, направленных в сферу воспитания и образования,
на это обращал внимание Уэллс. Ефремов, признававший, что
отталкивается от текста «Люди как боги», развил его особенно
подробно, а вслед за ним тезис о педагогике как важнейшей сфе¬
ре утопического хозяйства стал ключевым пунктом в мировоз¬
зрении братьев Стругацких.
Ефремов подробно говорит, какие именно преобразования
в психике нужно внести путем воспитания, не касаясь, правда,
75 Спор об Иване Ефремове. Круглый стол редакции // Время и мы, 1978. № 33. —
С. 155,164-165.
7. Человек облагороженного образа
87
самого процесса, воспитания, то же самое можно сказать о брать¬
ях Стругацких, мечтающих о человеке воспитанном и размыш¬
ляющих о двух сценариях развития человека — по пути коммуна¬
ра или мещанина. В книге Яна Вайсса «В стране наших внуков»,
которая включает не только фантастические рассказы о будущем,
но и дневник писателя, пишущего рассказы о будущем, Вайсс
специально объявляет, что не хочет писать об идеализированных
людях: «Не хотелось бы также вместо людей создавать какие-то
совершенные образцы красоты и добродетели, лишенные недос¬
татков и страстей, не имеющие в жизни никаких проблем и наде¬
ленные чувствительными носиками, изнеженными язычками и
эстетическими нервами, — словом, воплощение совершенства» —
то есть подобные совершенства ко времени создания книги Вайс¬
са — концу 1950-х — уже виделись стереотипным элементом ли¬
тературы о будущем, и Вайсс, не отказываясь от общей утопиче¬
ской интенции, решает оттолкнуться от такой антропологии как
от литературного штампа.
Конечно, не будем забывать, что фантастика Ефремова и
Стругацких появилась в государстве, чьи идеологи в течение мно¬
гих десятилетий рассуждали о воспитании человека нового типа,
об изменении сознания — и при этом не пытались придумать ни¬
каких новых методов этого «антропогенеза» кроме тотальной
пропаганды, пронизывающей также всю систему образования.
В то же время контекст мечтаний о преобразованиях психики,
преобразований вполне «ефремовских», связанных с ростом са¬
моконтроля и регулирования темных инстинктов, возникает в 20-е
годы и он, в частности, связан с политизированной рецепцией
психоанализа.
В трудах Ленина по вопросам о преобразовании человеческо¬
го сознания не найти ничего, кроме замечаний о сознательном
подчинении общественной дисциплине и, пожалуй, главным тео¬
ретиком большевизма, который — по крайней мере в некоторых
своих трудах — осознавал всю антропологическую грандиозность
задуманного переворота, был опять же Л. Д. Троцкий. Его эссе
1922 года «О культуре будущего» рассказывает нам концепцию
тотального переустройства человеческой психики — под знаком
ее тотальной рационализации и подчинения сознанию: «Рацио¬
нализировав, т. е. пропитав сознанием и подчинив замыслу свой
88
Часть 1.Утопия против природы
хозяйственный строй, человек примется рационализировать себя
самого. Он поставит себе задачей внести в движение своих собст¬
венных органов при походке, при труде, при игре, наивысшую
отчетливость, целесообразность, экономию энергии и тем самым
красоту. Вместе с этим он захочет овладеть полубессознательны¬
ми, а затем и бессознательными процессами в собственном орга¬
низме: дыханием, кровообращением, пищеварением, а главное,
оплодотворением — и подчинить их контролю разума и воли...
Род человеческий перестал ползать на карачках перед богом, ски¬
нул царей, опрокинул капитал, подчинив себе свои собственные
производительные силы; захочет ли он ползать на брюхе перед
темными законами наследственности, слепого полового отбора и
проч.? Овладеть чувствами, понять инстинкты, сделать их про¬
зрачными, протянуть провода воли в подспудное и подпольное и
тем самым поднять человека на новую биологическую ступень,
создать более высокий общественно-биологический тип, если
угодно — сверхчеловека — вот какую задачу он себе поставит»76.
В 1920-е годы появляется несколько текстов, которые в сход¬
ном с Троцким стиле пытались, используя методы психоанализа,
предсказать изменение человеческой психики при коммунизме,
и это, в частности, побуждает А. М. Эткинда выдвинуть гипотезу,
что популярность психоанализа в России в 1920-х годах отчасти
объясняется его поддержкой со стороны Троцкого, тем более что
свертывание психоаналитического движения произошло син¬
хронно с опалой Троцкого77. Любопытна в этой связи изданная в
1924 году брошюра «Психоанализ коммунизма», автором которой
был Георгий Малис — в то время двадцатилетний психолог, заве¬
довавший педологическим кабинетом Дома детства НКВД в
Харькове, впоследствии известный психиатр, профессор, автор
вирусной теории шизофрении. О будущем человеческой психоло¬
гии Малис говорит несколько двойственно — с одной стороны
человек станет свободным, и ему не придется подавлять свои
76 Троцкий Л. Д. О культуре будущего (из набросков) // Троцкий Л. Д. Сочинения.
Серия 6: Проблемы культуры. Т. XXI: Культура переходного периода. — М.; Л.: Гос¬
издат, 1927. — С. 448.
77 ЭткиндА.М. Эрос невозможного: Развитие психоанализа в России. —
М.: Гнозис; Прогресс-Комплекс, 1994. — С. 229-331.
7. Человек облагороженного образа
89
стремления, он даст удовлетворение своим подсознательным
импульсам — но все это только благодаря достижению сознатель¬
ного контроля за подсознанием, человек при коммунизме «овла¬
дев стихией бессознательного в собственной душе, сосредоточит
все свои силы на творчестве новых, прекрасных, скульптурных
форм сотрудничества»78.
Эту амбивалентность свободы и контроля Ефремов в романе
«Час Быка» впоследствии закрепит в понятии «диалектическое
воспитание» — «С одной стороны, строго дисциплинированное,
коллективное, с другой — мягко индивидуальное» — как можно
предположить, индивидуальное по методам, но коллективистское
по результатам и целям.
В еще большей степени момент рационализма и контроля за
психикой можно найти в вышедшей в 1928 году футурологиче¬
ской статье одного из пионеров российского психоанализа и пе¬
дологии Арона Залкинда. Отдельно стоит оговориться, что эта
статья была опубликована в сборнике «Жизнь и техника будуще¬
го» — очень странной книге, на страницах которой перемежались
пересказы классических утопий, фантастических романов, научно-
популярные очерки и попытки добросовестной научной футуро¬
логии — например, очерк Чаянова о будущем сельского хозяйства.
Именно из этой книги Глебов-Путиловский заимствует сведения
о классической утопии для предисловия к «Стране счастливых»
Ларри. Статья Залкинда относится к категории научной футуро¬
логии, но впечатления научности она не производит, текст оди¬
озно идеологизированный, и в частности, в нем можно узнать,
что при коммунизме нас ожидают новые психические качества
человека: «Длительная, унаследованная внутриколлективистская
организованность превратилась в безусловный рефлекс, в новый
врожденный инстинкт... Совершенная рационализация поведе¬
ния, всех физиологических функций, всех психических процес¬
сов. Плановость поступков, творчества, доведенная до высших
пределов... Рационализация как дыхание. Рационализаторский
инстинкт»79.
78 Малые Г. Психоанализ коммунизма. — Харьков: Космос, 1924. — С. 77.
79 Залкинд А. Психология человека будущего // Жизнь и техника будущего. —
М.; Л.: Московский рабочий, 1928. — С. 467-468.
90
Часть 1. Утопия против природы
Проблема, однако, заключается в том, что хотя 1920-е годы
прошли под знаком мечтаний о вмешательстве в человеческую
природу, любые реалистичные (разумеется, реалистичные с точки
зрения научной фантастики) сценарии такого вмешательства, как
правило, не вызывали энтузиазма и ассоциировались с различ¬
ными формами социального зла. Хотя утопия грезила о новом
человеке, любая попытка создать этого человека прямолиней¬
ным, техническим способом атрибуировалась как антиутопиче-
ская. Как только в XX веке в поле зрения социально-ориентиро¬
ванных писателей стали попадать идеи о возможности некоего
биотехнологического вмешательства в человеческую психику, как
такое вмешательство стало маркером антиутопического дискур¬
са. Началом этого морализаторского отторжения биотехнологий
можно видеть уже в романе Уэллса «Остров доктора Моро» (1896),
повествующем о безнадежной и провалившейся попытки хирур¬
гическим путем очеловечить зверей — своеобразной «репликой»
этого романа, со всеми сопутствующими коннотациями, включая
отсылки к идеям революции и социализма, можно считать «Соба¬
чье сердце» Булгакова. И далее — история антиутопий все чаще
становится истории боязни биотехнологий: в романе Замятина
«Мы» героя, чтобы сделать лояльным гражданином, в результате
некой операции лишают фантазии, в «Дивном новом мире» Хакс¬
ли все полезные социальные навыки прививают с помощью гип¬
нопедии и манипуляции условными рефлексами, а психологиче¬
ские проблемы решают с помощью наркотиков; в этом же ключе
находится и упоминаемая в романе Алексея Толстого «Гипербо¬
лоид инженера Гарина» «мозговая кастрация», которая тоже
должна превратить человека в идеального пролетария — разуме¬
ется, идеального с точки зрения капиталистов-эксплуататоров.
Итак, утопия требовала нового человека, но боялась приме¬
нения к решению этой задачи грубых телесных методов. Братья
Стругацкие не только в своих текстах, но и в публицистике, и в
интервью всю свою жизнь высказывали мечты о некой сверхэф¬
фективной научной педагогике, «великой теории воспитания»,
призванной изменить человека — однако никогда не мечтали о том,
чтобы ускорить приход этой педагогики с помощью биотехнологий.
В повести Стругацких «Сказка о тройке» прибор-реморализатор
оказывается бесполезным; в повести «Трудно быть богом» — самой
7. Человек облагороженного образа
91
«ефремовской» по чувству отвращения к «ветхому человеку» —
главный герой (и в его лице человечество) отвергает «массовую
гипноиндукцию» как средство морального исправления населе¬
ния «средневековой» планеты — упоминаемая здесь гипноиндук¬
ция порождает слабую ниточку с гипнопедией из «Дивного нового
мира» Хаксли, дивный новый мир в королевстве Арканар (из
«Трудно быть богом»), таким образом, устраивать не хотят.
И поэтому очень точно и характерно, что Ольга Онойко, изо¬
бражая в своем романе «Сфера 17» коммунистическую цивилиза¬
цию Манту, и пытаясь довести до логического конца как пози¬
тивный, так и негативный потенциал коммунистической утопии
вообще, и утопии Стругацких, и Ефремова в особенности, в осно¬
ву своего утопического мира кладет именно биотехнологии; всем
детям в мире Манты делают особую операцию, превращая их в
«новых людей». Это именно то, чего утопия XX века боялась, что
она отвергала, но без чего весь этот проект — даже в воображении —
не мог бы состояться. В некотором смысле Онойко в своем вооб¬
ражаемом мире очень точно выполняет программу Троцкого о
новом издании человека, и в частности, о взятии под контроль
подсознания. На примере романа Онойко мы сталкиваемся с
примером того, что может быть, если за задачу воспроизводства
важнейших тем утопии берется человек, лишенных всех предрас¬
судков и предустановок XX века. Ниже приводится компендиум
цитат из романа Онойко, достаточно полно описывающий «ман-
тийский» социум:
«Взрослый мантиец может разорвать человека на части го¬
лыми руками. Они не знают болезней, устойчивы к ядам, они аб¬
солютно контролируют свое тело, начиная от рефлексов и закан¬
чивая кровотоком. Мягкие ткани у них регенерируют со скоро¬
стью неестественной для существа, созданного природой. Остроту
своих чувств они меняют по собственному желанию и могут дове¬
сти до уровня, недоступного даже специализированным живот¬
ным, только аппаратам. Уровень формального интеллекта у них
такой же, как у нас, зато уровень социального и эмоционального —
выше впятеро. Средний срок их жизни — полтора века. Родитель¬
ских чувств мантийцы не знают, как и вообще родственных
чувств. Эмоциональный интеллект и эмпатия, способность пони¬
мать тончайшие движения души собеседника и испытывать его
92
Часть 1, Утопия против природы
чувства. На Манте у нас коммунизм. У мангийцев нет товарно-
денежных отношений. Зато есть товарно-эмоциональные. Ман-
тийцы ничего нового не изобрели, они просто очень сильно сме¬
стили акценты. Смотри: тебе нужна какая-то вещь. Ты можешь
купить ее или попросить в подарок, но чаще ты ее покупаешь.
А мантиец — просит. Это довольно просто вообразить, и на пер¬
вый взгляд, кажется, что такое общество может быть даже ком¬
фортным — этакое общество друзей. Понятия цены и платы ни¬
куда не исчезают. Они не сводятся к деньгам. Дорого внимание,
дорога благодарность, дорога готовность оказать ответную услугу.
Еще дороже восхищение и радость. Очень дороги дружба и при¬
нятие. Необычайно дороги любовь и счастье. А оставаться в долгу
неприятно и нехорошо. Нет секса, нет любовной романтики —
этого электричества, на котором у нас тут все вертится. Нет
чувств между родителями и детьми. Весьма малую роль играют
всякие физические удовольствия вроде лакомств или танцев, да и
не очень их уважают. Зато счастье в труде. Нечего смеяться. Сча¬
стье в труде и полете мысли, в научном поиске и созидании. У нас
такое тоже бывает, но в это не очень верят. Для мантийца это
норма, а вот эротика или супружество — как раз повод похохо¬
тать. Но огромную ценность для них приобретает дружба. В их
языке сотни слов для обозначения разных видов дружбы. Если
мантиец говорит о любви, то это любовь к другу. Отсутствие сек¬
суального влечения ничего не значит. Это малость по сравнению
с тем, что ради друга мантиец готов на все. Дружба — вторая из
трех их страстей. А третья — жажда власти. Властолюбие мантий¬
ца имеет мало общего с первобытными человеческими инстинк¬
тами. Первично не место в иерархии, а величина эмоциональной
территории. Почти все члены Верховного Совета Манты — быв¬
шие учителя (характерная деталь, явно отсылающая к Стругац¬
ким). На Манте учитель — это самая политическая профессия.
Профессия для честолюбцев и карьеристов».
Прежде всего в описании цивилизации Манты в примерном,
едва ли не дидактическом порядке перечисляются все важнейшие
темы русской коммунистической утопии XX века, включая вряд ли
широко известную теорию Троцкого о подчинении работы орга¬
нов тела сознанию (хотя эта идея была проработана в известном в
советское время фантастическом романе Владимира Савченко
7. Человек облагороженного образа
93
«Открытие себя»). Кроме того, мы тут видим, повышенное здоро¬
вье и способности к регенерации (как у Максима Камерера — ге¬
роя Стругацких, и как результат процедуры «фукамизации» в их
повести «Волны гасят ветер»), повышенную эмпатию — как во¬
обще у героев идиллических советских романов, упадок чувств
между родителями и детьми — нужных для ликвидации семьи и
передачи воспитания в руки общества, склонность, восприимчи¬
вость к радости труда — без этого коммунистические утопии не
пишутся, и коммунизм не существует, и конечно высокая роль
педагогов.
И что самое характерное, большинство обычных людей, насе¬
ляющих разные планеты в романе Онойко, категорически не со¬
гласны, чтобы их вовлекали в цивилизацию Манты, чтобы их де¬
тям делали операцию и превращали в мантийцев, к этой возмож¬
ной участи они испытывают настоящее отвращение, которое не
вполне понятно. Да, конечно, мантийцы не похожи на людей, они,
так же, как и вестники будущего «Мокрецы» в повести Стругацких
«Гадкие лебеди», не знают нормального сексуального желания, но
этого, кажется, все-таки недостаточно, чтобы отвергать все блага
этой сверхцивилизации. Можем предположить, что одним из ис¬
точников этого отвращения является один из неписаных постула¬
тов советской коммунистической утопии — общее неприятие ис¬
пользования биотехнологических методов при решении задач
воспитания «нового человека», действительно для утопии необхо¬
димого. «Манта» Онойко оказывается слишком прямолинейным
решением поставленной утопистами головоломки.
Правда, стоит заметить, что хотя утопия не знала — а в XX ве¬
ке знала, но не признавала и не одобряла — технологические ме¬
тоды преобразования человеческого тела, она признавала идеи
селекции и евгеники применительно к человеку. Уже Платон в
«Государстве» с предельной прямолинейностью применяет спар¬
танский метод уничтожения слабых младенцев и заимствованный
из животноводства метод подбора пар для выведения лучших по¬
род людей. Эта идея Платона воспроизводится Кампанеллой, ко¬
торый вводит специальную медицинскую должность «начальник
деторождения» и систему начальников, дающих разрешения на
совокупления и подбирающих пары для улучшения человеческой
породы.
94
Часть 1. Утопия против природы
Этот же метод с конца XIX века иногда повторяется в науч¬
ной фантастике. В утопическом романе о будущем написанном в
1893 году итальянским врачом Паоло Монтегаццей «3000 год»
методы Платона повторяются практически буквально: младенцы
с врожденными заболеваниями или «преступным мозгом» не¬
медленно уничтожаются, для того чтобы дать потомство, паре
нужно получить разрешение «биологического сената». Намеки на
селекцию и евгенику можно встретить и у Уэллса в романе «Люди
как боги». Евгеника под именем «социальной мелиорации» тор¬
жествует на страницах романа советского фантаста Вадима Ни¬
кольского «Через тысячу лет»: «Естественный отбор уступил ме¬
сто искусственному. Только лучшее, здоровое, сильное и талант¬
ливое получало право на продолжение рода. Все слабое, хилое,
больное и вырождающееся хотя и имело все радости жизни, но не
имело лишь права передать свою слабость потомству. Этот же¬
лезный закон „социальной мелиорации" был принят не сразу, но
зато его благодетельное влияние не замедлило сказаться уже че¬
рез три-четыре столетия — новое человечество, сильное, мудрое и
прекрасное, населило нашу планету».
Идеи евгеники торжествуют даже в таком позднем тексте, как
«Час Быка» Ефремова, где мы узнает, что «дело генетиков было
взять от каждой лучшее, слив их в одно» и с помощью компьюте¬
ров «мы осуществили тщательную сортировку людей».
И все же евгеника не шла дальше подбора родительских пар.
Итак, утопия не всегда знает, какими методами должен быть
порожден новый человек, но тем не менее утопия требует нового
человека как релевантного конструктивного элемента своей со¬
циальной системы, эта система не рассчитана на обычных людей
как слишком хороший автомобильный двигатель не рассчитан на
низкокачественный бензин, так что человека нужно каким-то
способом трансформировать, прежде чем идеальная система
сможет быть запущена на полную мощность. Это представление о
человеке, трансформированном для того, чтобы стать релевант¬
ным утопии, хорошо оттеняется в рассказе Роберта Шекли «Город —
мечта, да ноги из плоти» (1967 год) — написанный в 60-х годах,
этот рассказ стал одной из целой серии текстов Шекли, посвя¬
щенных осмыслению утопического дискурса. В этом рассказе ге¬
рой попадает в идеальный, утопический город, и в итоге голос
7. Человек облагороженного образа
95
города так надоедает человеку рекомендациями по соблюдению
гигиенических правил и корректировке поведения, что герой, как
и остальное население этой утопии, бежит — поскольку иначе он
будет чувствовать свою неполноценность, обычный человек в уто¬
пии, как пишет Шекли, «чувствовал себя крайне виноватым, сла¬
бым, грязным, нездоровым и неряшливым... глубоко испорченным
человеком, и, более того, навеки обреченным на такое состояние,
если только он не изменится, приспособится, исправится».
Рассказ Шекли является совершенно необходимым добавле¬
нием ко всем важнейшим утопическим текстам XX века — по¬
скольку он напоминает, что утопия предназначена не для обыч¬
ных людей, утопия есть всегда еще и антропологическая фанта¬
стика — впрочем, в отношении «Туманности Андромеды» это ни¬
когда ни у кого не вызывало сомнения.
Часть 2
Утопический труд
1. О естественной склонности к труду
В большом количестве текстов западной традиции утопиче¬
ское общество выступает как общество трудовое — в том смысле,
что принудительно или морально труд в нем является обязатель¬
ным, и всеобщая причастность населения к труду является важной
частью утопических конституций и решением целого ряда про¬
блем. Например, Томас Мор считал, что тотальная трудовая моби¬
лизация поднимет всеобщее материальное благополучие, посколь¬
ку вовлечет в процесс труда не задействованные в ту эпоху катего¬
рии населения — а именно женщин и праздные классы. Дени Верас
напоминал, что труд избавляет от пороков и праздности, Эдвард
Беллами считал трудовую мобилизацию, кроме прочего, рецептом
против такой остро стоящей в эпоху написания романа социаль¬
ной проблемы, как безработица. Мы можем утверждать, что чем
более поздний текст мы берем в западной утопической традиции,
тем более сакральным становится отношение к труду, что, несо¬
мненно, связано с развитием социалистических теорий — которые
в итоге приходят к формулировкам делающим труд чем-то анало¬
гичным «служению», которое объединяет монахов в монастырях,
так что лишение возможности трудиться применяемое как наказа¬
ние в некоторых утопических проектах по сути оказывается анало¬
гом отлучения от церкви — то есть отлучении от возможности спа¬
сать свою душу вместе с сообществом других верующих.
Однако, хотя всеобщий труд в классических (а значит — как
правило, коммунистических) утопических обществах является
основой всего социального строя и необходимым условием бла¬
госостояния, но его привлекательность, всеобщая готовность им
заниматься часто выглядят проблематичными.
1.0 естественной склонности к труду
97
И в истории футуристического проективизма мы видим осо¬
бую линию, которую можно было бы назвать «борьбой за добро¬
вольность труда». И здесь особенно важно подчеркнуть следующее:
если всеобщность труда, которую мы видим в утопии начиная с
XVI века была призвана решать экономические и социальные
проблемы, наблюдавшиеся в действительности, то концепция
добровольности всеобщего труда должна была решить внутрен¬
нюю проблему утопии, выявившуюся особенно остро именно по¬
сле того, как всеобщность труда стала в некотором смысле «уто¬
пической рутиной» и была обкатана во множестве воображаемых
проектов.
Очевидная утопистам необходимость всеобщего участия в
труде в сочетании с наблюдающимся в реальности непривлека¬
тельности многих видов труда, естественно, породила мысль о
принудительности труда. Трудовая мобилизация должна была
заменить денежные стимулы в обществах, где волею утопистов
отменяются частная собственность и деньги — поскольку они яв¬
ляются источником неравенства нищеты и жадности.
Обязательность труда и наличие должностных лиц, наблю¬
дающих за соблюдением трудовой повинности — обыденная сто¬
рона многих и многих утопических проектов. В «Утопии» Мора
все граждане обязаны трудиться, и за их трудовым усердием сле¬
дят специально выбранные сифогранты. В написанной в XVII ве¬
ке коммунистической утопии английского идеолога диггеров
Джерарда Уинстенли «Закон свободы» существует всеобщая обя¬
занность трудиться до 40 лет, а тунеядцев наказывают кнутом и
обращают в рабство. Также обязателен труд в государстве севе-
рамбов в книге Дени Вераса. Комментируя утопию Вераса, Карл
Каутский отмечает, что «Общею для всех социалистов, не исклю¬
чая и нашего времени, мыслью является требование обязатель¬
ной для всех рабочей повинности»1. В утопическом законодатель¬
стве, предлагаемом в «Южном открытии» Ретифа де ла Бретонна,
лень карается высылкой с утопического острова. Гракх Бабеф
считал, что в истинно справедливом и братском обществе лень
будет единственным преступлением, караемым смертной каз¬
1 Каутский К. История социализма: Предтечи новейшего социализма. — М.: Ака¬
демический Проект, 2013.
98
Часть 2. Утопический труд
нью. В «Кодексе Природы» Морелли обязанность всех трудиться
является одним из трех «священных» конституционных законов
идеального общества. В «Путешествии в Икарию» Кабе обязан¬
ность трудиться сравнивается с налогом. Во «Взгляде назад» Эд¬
варда Беллами все граждане подлежат призыву в трудовую армию
сроком на 25 лет. В книге Августа Бебеля «Будущее общества»
обязанность трудиться тоже называется основным законом со¬
циалистического общества. В советской утопии, в романе «Мы из
Солнечной системы» Георгия Гуревича наряду с добровольным
трудом есть и обязательный распределяемый между гражданами
властями, при этом жителям даже запрещается добровольно ухо¬
дить из жизни до 50 лет — чтобы они своим трудом вернули долг
обществу, кормившему и учившему их до 25 лет. Иногда угро¬
жающие нотки в отношении жителей коммунистического обще¬
ства, которые не захотят трудиться, появляются даже в трудах по
научному коммунизму. Например: «Коммунизм — не царство ле¬
ни и ничегонеделания, пустого времяпрепровождения. Нет. Для
коммунизма характерна трудовая обстановка высокого накала...
осуществление коммунистического принципа „от каждого — по
способностям, каждому — по потребностям», не означает отмены
принципа «кто не работает, то не ест“»2.
Разумеется, зачастую утописты пытаются уклониться от под¬
робного обсуждения наказаний за нежелание трудиться, поэтому
хотя Морелли и объявляет труд обязательным, но в своем уголов¬
ном законодательстве не предусматривает статей за безделье --
наоборот, считает лишение возможности трудиться наказанием
за другие преступления. Этьен Кабе говорит, что в Икарии труд
обязателен, при этом сообщает, что лентяев в стране нет — и тут
же отмечает, что лень так же позорна, как воровство — двусмыс^
ленность двух последних поставленных рядом утверждений оче¬
видна. И все же сама по себе обязательность труда есть достаточ¬
но понятная концепция.
Перед теми утопистами, которые — в отличие от Бульвер-
Литтона — отказались и от рыночных стимулов, и — в отличие от
Томаса Мора, Вераса или Беллами — от принуждения к труду,
2 Марков Н. Физический и умственный труд при коммунизме. — М.: Советская
Россия, 1962. -С.162.
1.0 естественной склонности к труду
99
встал очень серьезный вопрос, какие же мотивации будут дейст¬
вовать на человека — и тут утопическая и научно-фантастическая
литература была вынуждена отвлечься от понятной и любимой
этими авторам сферы социальных структур и технических нова¬
ций, и погрузиться в ненадежную и темную область человеческой
психологии. Если посмотреть, что авторы великих утопий, социа¬
листические мыслители, советские фантасты, а заодно творившие
одновременно с советскими фантастами советские теоретики
научного коммунизма писали про мотивацию добровольного
бесплатного труда, можно увидеть, как они блуждают, перебирая
разные известные им психологические явления, разные случаи,
когда люди занимаются чем-то добровольно и бесплатно, разные
ситуации возникновения энтузиазма, и выражают надежду, что
могут сложиться обстоятельства, когда эти бывающие у людей
психологические состояния станут повседневными, всеобщими и
смогут составить основания экономики.
Такого рода блуждания по миру психологических феноменов
мы застаем уже у Кампанеллы, который — не очень логично и во¬
преки тому, что его «Город Солнца» является царством самой
строгой регламентации под руководством иерархически выстро¬
енной власти — от принудительности труда все-таки отказывает¬
ся. В результате Кампанелла в разных местах текста приводит три
разные, свойственные соляриям мотивации трудиться: 1) жители
города Солнца обладают любовью к родине «больше, чем у рим¬
лян», а римляне жертвовали собой ради отечества; 2) трудиться в
городе Солнца почетно; 3) это соответствует астрологически ус¬
тановленным естественным склонностям: «Так как должность
каждого определяется с детства сообразно с расположением и
сочетанием звезд, наблюдавшихся при его рождении, то благода¬
ря этому все, работая каждый в соответствии со своими природ¬
ными склонностями, исполняют свор! обязанности как следует и с
удовольствием, так как для всякого они естественны».
Любопытно то, что хотя последняя мотивация кажется наи¬
более фантастической, с точки зрения развития утопической ли¬
тературы она оказалась наиболее перспективной — поскольку и
другие утописты иногда прибегали к этой апелляции к некой, —
не всегда ясно понимаемой и расшифровываемой «естественной
склонности».
100
Часть 2. Утопический труд
Иногда эта апелляция к «естественной склонности» получает
довольно забавное, хотя и правдоподобное обоснование — а
именно, что люди могут себе позволить трудиться, потому что
сам процесс труда оказывается слишком ничтожным по объему, и
минимум труда означает удовлетворение потребности в движе¬
нии и в активности, свойственной человеку от природы. Это
апелляция к физиологической потребности в движении странст¬
вует по страницам утопической литературы — при постоянном
осознанном смешении движения с трудом, а потребности в дви¬
жении — с потребностью в творчестве.
К такому ходу мысли прибегнул уже Ретиф де ла Бретонн в
романе «Южное открытие», где он заявляет, что, когда все рабо¬
тают, труд легок, а когда труд легок, «работа становится тогда удо¬
вольствием, потому что порученная каждому работа никогда не
доводит до усталости, а лишь упражняет и делает гибкими члены
и скорее содействует, чем вредит умственному развитию».
К этому обоснованию прибегает Н. Г. Чернышевский в из¬
вестной и впоследствии цитируемой советскими философами
статье «Экономическая деятельность и законодательство», из ко¬
торой можно узнать, что поскольку в будущем труд станет все бо¬
лее производительным, а бесполезные вещи производиться не
будут, то «труд из тяжелой необходимости обратится в легкое и
приятное удовлетворение физиологической потребности, как
ныне возвышается до такой степени умственная работа в людях
просвещенных: как вы, читатель, перелистываете теперь книгу не
по какому-нибудь принуждению, а просто потому, что это для вас
занимательно и что было бы для вас скучно не посвящать чтению
каждый день известное время, так некогда наши потомки будут
заниматься материальным трудом, Тогда, конечно, производство
ценностей точно так же обойдется без всяких законов, как теперь
обходится без них прогулка, еда, игра в карты и другие способы
приятного препровождения времени»3.
Также и Бульвер-Литтон в «Грядущей расе», романе XIX века,
объясняя, почему тамошние ученые и изобретатели трудятся, не
ожидая ни денег, ни славы, говорит: «Человеку необходимы упраж¬
нения как для тела, так и для ума», важно также и то, что сам труд не
3 Чернышевский Н. Г. Сочинения в двух тома. Т. 1. — М.: Мысль, 1986. — С. 713.
1.0 естественной склонности к труду
101
тяжел: «Удивительные механизмы, приводимые в движение новой
силой, по своему могуществу и легкости далеко превосходившей
все результаты, полученные нами от применения пара или элек¬
тричества, под надзором детей, нисколько не утомляющихся этой
работой, скорее похожей для них на игры и развлечения».
Также и у Ленина можно прочесть, что коммунистический
труд, то есть «бесплатный труд на пользу общества», есть «труд по
привычке трудиться на общую пользу и по сознательному (пере¬
шедшему в привычку) отношению к необходимости труда на об¬
щую пользу, труд как потребность здорового организма»4.
На рубеже XIX и XX веков тема естественной потребности в
труде стала темой социальных наук — и вероятно, не без влияния
социалистической мысли. В конце XIX - начала XX века основа¬
тель американского институционализма Торстейн Веблен выдви¬
нул концепцию «инстинкта мастерства», якобы свойственного
всем людям, особенно тем, у кого он не загорожен свойственным
высшим классам склонностью к праздности, и побуждающего их
к результативным действиям на благо человечества, исключив
при этом бессмысленные траты времени и сил. В 1927 году из¬
вестный голландский социалист и социальный психолог Хендрик
Де Ман выпустил книгу «Борьба за радость труда» в которой, на
основе опроса промышленных рабочих утверждал, что труд, есте¬
ственно приносит радость, а тягостным его делают только капи¬
талистические условия. При этом данные положения хотя и имели
форму научных гипотез, воспринимались явно как социалисти¬
ческие идеологемы, так что известный сторонник либерализма
Людвиг фон Мизес в своей книге о социализме счел нужным раз¬
вернуто ответить Веблену и де Ману, заметив, что признание того,
что труд не является источником удовольствия, разрушает одну
из главных опор социалистической доктрины5.
Концепция органической потребности в активности, иногда
сопровождаемая темой сокращения количества труда, широко
использовалась в XX веке в русской фантастике.
4 Ленин В. И. От разрушения векового уклада — к творчеству нового // Ле¬
нин В. И. Поли. собр. соч., т. 40. — М.: Издательство политической литературы,
1974.-С. 315.
5 Мизес Л. фон. Социализм. Экономический и социологический анализ. —
М.: Catallaxy, 1994. С. 171.
102
Часть 2. Утопический труд
А. Богданов в своем утопическом романе «Красная звезда»,
отвечая на вопрос, почему на коммунистическом Марсе все рабо¬
тают добровольно, ограничивается скупым пояснением, что
«труд — естественная потребность развитого социалистического
человека», но в его теоретической работе «Новый мир» есть более
пространная разработка этого вопроса, там можно прочесть, что
«Труд — органическая потребность человека», что для нормаль¬
ного, развивающегося человека нормален крайне длинный рабочий
день, доказательством чего является поведение «сознательного»
рабочего царских времен, который после смены в 10-11 часов
еще занимался самообразованием, — «психология этих предста¬
вителей будущего общества в обществе современном достаточно
ручается вам за то, что грядущий социальный строй будет распо¬
лагать колоссальною суммой свободного труда», тем более что и
современные «паразитические классы», и «рантьеры» обычно
кем-нибудь да работают6.
Сочетание потребности в движении на фоне ничтожности
труда будет впоследствии, в 1920-х годах использована в фанта¬
стическом романе советского писателя Якова Окунева «Грядущий
мир», где на фоне рассуждений, что все равно большую часть ра¬
бот совершают машины, отмечается: «Организм каждого челове¬
ка требует движения, и этой потребности вполне достаточно для
той работы, которую должен выполнить каждый член нашего
общества».
Аналогичный по смыслу пассаж — в «Стране счастливых» Яна
Ларри: «Людям нашего времени, возможно, покажется странной
та необычайная тяга к работе, которая заставляет людей социали¬
стического общества вставать в очередь для того, чтобы получить
работу. Но дело в том, что в социалистическом обществе труд не
является тяжелой повинностью. Эго скорее спорт. Это приятная
привычка. Труд для каждого человека — такая же необходимость,
как вода, пища и воздух. Являясь частицами вечной, находящейся
в созидательном движении материи, мы живем только в этом
движении. Стоит нам остановиться, выключиться из этого общего
6 Богданов А. А Новый мир // Богданов А. А. Вопросы социализма. — М.: Политиз¬
дат, 1990; послед, изд.: М.: URSS, 2021.
1.0 естественной склонности к труду
103
движения, как тотчас же приступы невероятной тоски станут ря¬
дом с нами».
Идея дожила до 60-х годов: в романе Г. Гуревича «Мы из Сол¬
нечной системы» можно прочесть: «Нормальный, здоровый чело¬
век не выберет бездеятельность. Человеку присуща любовь к тру¬
ду, активность, стремление пускать в дело руки, ноги и мозг».
Итак, одно предложенное утопистами решение проблемы
добровольности — некая предполагаемая естественная «физиоло¬
гическая», «органическая» потребность человека в хоть какой-то
активности, в стремлении заполнить пустоту — которая тем более
будет полноценным мотивом трудиться, если сам труд не будет
особенно тяжелым (в связи с чем вопрос о сокращении рабочего
дня является в утопических произведениях тесно связанным с
вопросом о мотивации). Обобщенную формулировку подобного
рода упований сторонников коммунизма сформулировал англий¬
ский экономист Питер Уайлз: «Когда производительность будет
так высока и, следовательно, рабочая неделя так коротка, что ес¬
тественное отвращение людей к непрерывному безделью заста¬
вит их работать»7.
Обратим, однако, внимание, что Кампанелла говорил не про¬
сто о природной склонности — но о склонности именно к опреде¬
ленной работе, которую выявляли на основе астрологических
данных. Таким образом, тут Кампанелла дал начало еще одной
важнейшей теме утопической трудовой этики — надежды, что
между определенным видом труда и особенностями индивиду¬
альной человеческой природы может установиться синергия, ес¬
ли труд соответствует наклонности, таланту, характеру страстей
человека, то он будет заниматься им с таким удовольствием и
азартом, что материальные стимулы не понадобятся.
Кампанелле было проще, поскольку он верил в астрологию, и
в его проекте труд должен соответствовать астрологическому
«профилю» человека — в этом случае он будет автоматически со¬
ответствовать его наклонностям. Для того чтобы воспроизвести
этот же прием, но уже без помощи астрологии, Шарлю Фурье
пришлось разработать собственную психологию, особое учение о
7 Уайлз П. Человек и идеальная экономика // Будущее коммунистическое об¬
щество. — М.: Издательство иностранной литературы, 1964. — С. 65.
104
Часть 2. Утопический труд
страстях, которым должны соответствовать различные виды тру¬
да. Фурье распределял работы по страстям так же, как Кампанел-
ла — по звездам. Свою теорию человеческих страстей для этих
целей предлагает и Вильгельм Вейтлинг. К XX веку призывы сде¬
лать труд, соответствующий предрасположенностям, стали сте¬
реотипом социалистической литературы. В «Стране счастливых»
Яна Ларри читаем: «человек должен работать сообразно наклон¬
ностям, тогда труд превратится в волнующее и захватывающее
творчество». По мере того, как главной «моделью» для коммуни¬
стического труда становится труд творческий и интеллектуаль¬
ный, труд художников и ученых, характер риторики меняется —
вместо «склонностей» начинают говорить о «талантах» — и 1960-х
годах один из ведущих специалистов по научному коммунизму
пишет, что труд становится первой жизненной потребностью
«потому что превращается в форму проявления заложенных в
человеке задатков и талантов»8.
И конечно раскрытие таланта — в частности для нужд трудо¬
вой мотивации — становится важнейшей частью дикурса братьев
Стругацких (особенно Бориса Стругацкого), теме раскрытия та¬
лантов посвящен его поздний роман «Бессильные мира сего», а
одном из своих интервью он говорил: «Подозреваю, что в основе
воспитания должно лежать умение открыть и развить в человече¬
ском детеныше его Главный Талант — те его способности и задат¬
ки, в которых он превосходит своих сверстников. Это избавило
бы ребенка от тяжелых комплексов, от зависти, от ощущения не¬
нужности, второстепенности и создало бы условие для появления
важнейшего умения — умения любить свою работу и получать от
нее максимум наслаждения»9.
И в самой поздней попытке изобразить «Мир Полудня», ро¬
мане Лукьяненко «Звезды — холодные игрушки», наставники
подбирают человеку профессию, абсолютно соответствующую его
способностям и склонностям.
Итак, один предложенный Кампанеллой источник мотивов
для утопического труда — «естественная потребность» — активно
8 Глезерман Г. Е. Коммунизм и труд. — М.: Госполитиэдат, 1961. — С. 14.
9 От человека разумного к человеку воспитанному. Интервью с Борисом Стру¬
гацким.
2. Труд как моральный долг
105
использовался в социальной мысли и литературе будучи тесно
связанным с идеей количественного сокращения бремени труда.
Второй выдвинутый Кампанеллой мотив — почет — использовал¬
ся значительно меньше, именно потому, что он был слишком ра¬
ционален и слишком напоминал обычное общество прошлого.
Впрочем, Этьен Кабе в своей «Икарии» говорит, что все-таки не¬
обходим дух соревнования и поэтому лучшим работникам в Ика¬
рии присваиваются «публичные отличия» и даже «национальные
почести» — но среди известных утопических проектов в этом
пункте «Икария» скорее исключение. Третье стандартное реше¬
ние проблемы мотивации связано с категорией долга.
2. Труд как моральный долг
Очень часто в утопии труд предстает моральным долгом,
обязанностью, производным от любви к нации или к обществу, и
в своих пароксизмах трудолюбие даже может быть сравнено с
патриотизмом, проявляемым на войне. На первый взгляд, это
рассуждение разумное, ведь если человек готов ради любви к ро¬
дине отдать свою жизнь, то тем более он будет готов трудиться —
однако опыт показывает, что такого рода пароксизмы группового
альтруизма обычно не очень продолжительны по времени и воз¬
никают только в условиях реального конфликта с другой челове¬
ческой группой. Но, так или иначе, именно «Большей чем у рим¬
лян» любовью к Родине Кампанелла объяснял трудовую мотива¬
цию соляриев. К такой же милитаризованной аргументации при¬
бегает и Беллами в романе «Взгляд назад» — хотя в его утопии
труд принудителен, однако остается проблема уравниловки воз¬
награждения, и тут Беллами заявляет, что «когда дело касается
высшего разряда усилий», то люди руководствуются такими ве¬
щами, как «честь, надежда на благодарность людей, патриотизм и
чувство долга», так что «армия труда представляет собой армию
не только в силу своей превосходной организации, но также и по
той готовности на самопожертвование, какая воодушевляет ее
членов».
Кабе, автор «Путешествия в Икарию» заверяет, что у жителей
этой идиллической страны «воспитание уже почти достаточно
106
Часть 2. Утопический труд
внушает всякому желание быть более полезным обществу». В ро¬
мане Густава Гиттона «Жизнь людей через тысячу лет» также ут¬
верждается, что в будущем честолюбие заменяется стремлением
приносить пользу ближнему, вознаграждение для деятельных,
способных людей заключается в сознании пользы, которую они
приносят.
В. И. Ленин не считал, что верность долгу стоит сравнивать с
пароксизмом самопожертвовании на войне, его взгляды на ком¬
мунистический труд более сухи и унылы; в посвященной суббот¬
никам статье «Великий почин» он говорит, что истоком коммуни¬
стического труда будет «добровольное подчинение общественной
дисциплине», что «Коммунистическая организация общественно¬
го труда... будет держаться на свободной и сознательной дисцип¬
лине самих трудящихся»10, впоследствии понятие дисциплины
станет важнейшим в рассуждениях о воспитании в «Туманности
Андромеды» Ефремова — при этом в трудах по научному комму¬
низму, которые писались в ту же эпоху, что и главные романы
Ефремова, можно прочесть, что стремление работать при комму¬
низме будет диктоваться «стремлением принести пользу обществу,
естественным самоутверждением высоконравственной личности»11.
Это мнение разделяли большинство идеологов и специалистов по
научному коммунизму — так что в написанной в 1965 году бро¬
шюре «Твой труд и коммунизм», автором которой был видный
юрист, впоследствии крупнейший советский специалист по атом¬
ному праву Абрам Йорыш, концепция сознательности специаль¬
но противопоставляется концепции труда как потребности орга¬
низма: труд, пишет Йорыш, не биологическая потребность и не
привычка, он становится потребностью только при условии осоз¬
нания каждым членом общества необходимости труда на благо
всего общества12.
Тут стоит отметить, что полемика Йорыша с концепцией
биологической потребности не случайна. В советской марксист¬
10 Ленин В. И. Полное собрание сочинений. Т. 39. — М.: Издательство политиче¬
ской литературы, 1970. — С. 14.
11 Косолапов Р. И. Коммунизм и свобода (Проблема освобождения труда). —
М.: Издательство Московского университета, 1965. — С. 103.
12 Йорыш А. И. Твой труд и коммунизм. — М.: Политиздат, 1964. — С. 66.
2.Труд как моральный долг
107
ской философии труда характерная для утопии теория природной
склонности к труду не особенно одобрялась — поскольку для мар¬
ксизма вообще было характерно принижение роли каких-то вро¬
жденных свойств человека — поскольку марксизм склонялся к
социальном детерминизму, и все самое важное в человеке долж¬
но определяться не человеческой природой, а социальными усло¬
виями. Маркс о коммунистическом будущем писал мало, однако в
его рукописях все же было найдено определенное суждение о
коммунистическом труде: «Историческое назначение капитала
будет выполнено тогда, когда, с одной стороны, потребности бу¬
дут развиты настолько, что сам прибавочный труд, труд за преде¬
лами абсолютно необходимого для жизни, станет всеобщей по¬
требностью, проистекающей из самих индивидуальных потреб¬
ностей людей, и когда, с другой стороны, всеобщее трудолюбие...
разовьется как всеобщее достояние нового поколения»13. При
всей неопределенности этой фразы ясно, что ни о какой врож¬
денной потребности в активности речи не идет, коммунистиче¬
ское трудолюбие возникает только в ходе некоторых обществен¬
ных процессов.
В вышедшей в 1946 году фундаментальной монографии ве¬
дущего советского психолога С. Л. Рубинштейна «Основы общей
психологии» есть глава, посвященная труду, и в ней прямо гово¬
рится, что «первично» трудовая деятельность совершается не в
силу привлекательности самого процесса, а ради ее результатов,
и будет ли труд «испытываться как ярмо, как бремя, как прокля¬
тие человека или как „дело чести, дело славы, дело доблести и
геройства", — зависит от общественного содержания, которое
приобретает труд, т. е. от объективных общественных условий»14.
В некоторых сочинениях о коммунизме авторы, не удовле¬
творяясь одним решением и не веря, что один тип мотивации
достаточен, чтобы обеспечить добровольный и нестимулируемый
труд, приводят целые списки возможных мотивов, которые в
коммунистическом обществе будут действовать одновременно.
Самый обширный список такого рода из 10 пунктов можно встре¬
13 Маркс К. Экономические рукописи 1857-1861 гг. — М., 1980, Ч. 1. — С. 282;
послед, изд.: М.: URSS, 2019.
14 Рубинштейн С. Л. Основы общей психологии. — СПб.: Питер, 2002. — С. 372.
108
Часть 2. Утопический труд
тить в «Кодексе общности» Теодора Дезами (1842), согласно кото¬
рому, привлекать к труду в будущем обществе будут:
1) воспитание;
2) умеренность и разнообразие труда;
3) кратковременность труда;
4) чистота и удобство предприятий;
5) красота материалов;
6) применение машин;
7) привлекательность больших объединений;
8) сила общественного мнения, нетерпимого к лентяям;
9) желание заслужить общественное уважение;
10) любовь к равенству и братству;
Как мы можем видеть часть пунктов этого списка — со 2-го
по 6-й — говорят не столько о стимулах заниматься трудом,
сколько о различных средствах сделать бремя труда менее мучи¬
тельным — хотя компенсация минуса еще не всегда дает плюс; с
другой стороны, п. 8 говорит о возможности если не материальных,
то моральных методов принуждения. В советской утопии — и в
форме научной фантастики, и в форме научного коммунизма —
тему морального принуждения стыдливо обходили, однако чеш¬
ский писатель Ян Вайсс в новелле «Ваза с трещиной» (входит в
книгу «В стране наших внуков») решил развить эту тему с откры¬
тым забралом: его герой Франя, не испытывающий потребность в
труде, действительно может не работать, однако подвергается
настоящему остракизму, девушка от него уходит, знакомые и род¬
ственники уговаривают его начать работу, его дискриминируют в
футбольной команде ит.д., после чего «тунеядец» становится
жертвой грандиозного розыгрыша: ему говорят, что вокруг все
больше людей бросают работу, так что товаров и услуг становится
все меньше, достать кофе и сигареты становиться все более за¬
труднительно. И когда в душе героя происходит переворот, и он
ищет работу — оказывается, что свободной работы нигде нет. Как
выясняется в конце, розыгрыш устроил «санаторий по лечению
характеров»: «Лечебница располагает огромным аппаратом, в ее
распоряжении находится добровольное общество содействия, у
нее есть свои предприятия...» В этой лечебнице «излечивают гор¬
дость и заносчивость, эгоизм, чувство неполноценности и тру¬
2. Труд как моральный долг
109
сость». Эту лечебницу характеров вполне можно сопоставить со
службой психологического надзора, упоминаемой, но подробно
не описываемой, хотя и предельно важной в романе Ефремова
«Час Быка». Описываемая Вайссом ситуация как бы показывает,
что отказаться от труда в коммунистическом обществе можно
юридически — но не фактически. Обратим также внимание, что
от тунеядца у Вайсса уходит девушка, женская любовь оказывается
одной из сил, побуждающих к труду при коммунизме, с этой мыс¬
лью мы встречаемся и в «Люди как боги» Уэллса: «Если индивид
ленив, это не страшно, так как утопийского изобилия хватит на
всех, но такой человек не найдет себе пары, у него не будет детей,
потому что ни один юноша, ни одна девушка в Утопии не полюбят
того, кто лишен энергии и не хочет ни в чем отличиться».
Также большое число причин трудиться приводиться в «Вес¬
тях ниоткуда» Уильяма Морриса — романе конца XIX века, в ко¬
тором с большим чувством и пафосом, но не очень убедительно
проповедуется сокращение машинного производства и возрож¬
дение ручного труда. В этом романе имеется особая глава «О не¬
достатке побудительных причин для труда в коммунистическом
обществе», в которой среди мотивов неоплачиваемой трудовой
деятельности Моррис называет радость творчества, надежду на
почет и улучшение жизни, превращения труда «в приятную при¬
вычку, как в случае так называемой механической работы», чув¬
ство глубокого удовлетворения выполненною работой, в основе
же произошедшей в трудовой сфере революции лежит, во-
первых, точное соответствие характера труда человеческим на¬
клонностям и способностям и, во-вторых, сокращение количества
необходимого труда за счет отказа от производства вещей, кото¬
рые не признаны необходимыми или производство которых
слишком затруднительно: «Иной раз мы замечаем, что изготов¬
ление какой-нибудь вещи сопряжено со слишком большими за¬
труднениями и беспокойством. Тогда мы отказываемся от этой
вещи и обходимся без нее», — простодушно замечает Моррис, те¬
ма самым еще раз подтверждая идущее от Томаса Мора обосно¬
вание необходимости в утопическом обществе некоторого быто¬
вого аскетизма. Как мы видим, в данном случае Моррис приводит
едва ли не все причины, которые вообще бытовали в истории
размышлений о коммунистическом труде.
110
Часть 2. Утопический труд
В качестве примера такого «списочного» объяснения комму¬
нистического труда в теории научного коммунизма можно при¬
вести любопытную диссертацию Е. Г. Куделина (впоследствии —
заведующего кафедрой марксистско-ленинской философии и ос¬
нов научного коммунизма Горьковского сельскохозяйственного
института), защищенную в 1964 году и называющуюся «О пре¬
вращении труда в источник радости, в первую жизненную по¬
требность». В ней перечисляются 4 источника наслаждения тру¬
дом: 1) моральное удовлетворение, 2) эстетическое наслаждение
красотой труда, 3) радость творчества, 4) наслаждение победой
человеческой воли — последний компонент для научного комму¬
низма уникален и содержит ясные ницшеанские коннотации,
возможно, пришедшие в философию через Горького и другую
русскую художественную литературу первой половины XX века.
«Таким образом, — резюмирует Куделин, — радость труда — это
синтез многих духовных и физических наслаждений, известных
людям»15. При этом советский философ уверен, что все эти об¬
стоятельства -- включая красоту труда и радость победы — усили¬
ваются за счет научно-технического прогресса.
3. Труд как удовольствие
Как следует из вышесказанного, одна из самых распростра¬
ненных и, может быть, реалистичных версий мотивировки бес¬
платного труда, предложенных утопистами, заключается в том,
что в человеке есть естественная потребность в активности, кото¬
рой будет достаточно при условии, если самого труда станет не
очень много. Очевидно, что это решение не выглядит очень кра¬
сиво и пафосно, и к тому же оно фактически предполагает умень¬
шение роли труда в человеческой жизни. Поэтому версия «естест¬
венной склонности» хотя и широко использовалась утопистами,
ими же и критиковалась, и в конце XIX века Уильям Моррис в от¬
зыве на «Взгляд назад» Беллами писал: «Идеал будущего должен
15 Куделин Е. Г. О превращении труда в источник радости, в первую жизненную
потребность: Автореферат дис. на соискание ученой степени кандидата философ¬
ских наук. — М.: Мысль, 1964. — С. 4-6.
З.Труд как удовольствие
111
заключаться не в снижении человеческой энергии путем сокра¬
щения труда до минимума, а в уменьшении его тягостности, в
том, чтобы его бремя почти не ощущалось... Истинным стимулом
для счастливого и полезного труда должна быть радость, исходя¬
щая от самого труда»16.
Сделаем небольшое сопоставление. В 1920-х годах Горький
в повести «Мои университеты» — не убежденно, но в порядке
игры ума и наблюдения за окружающим — высказывает пред¬
положение: «а что, если действительно миллионы русских лю¬
дей только потому терпят тягостные муки революции, что ле¬
леют в глубине души надежду освободиться от труда? Минимум
труда — максимум наслаждения, это очень заманчиво и увлека¬
ет, как все неосуществимое, всякая утопия». Итак, труд противо¬
поставляется наслаждению, труд объявляется чем-то тяжким, и
утопия, и революция, оказывается, руководятся идеей освобож¬
дения от труда.
Как бы полемизируя с этой точки зрения, равно как и с общей
тенденцией сокращения бремени труда в классической утопии,
Ефремов в «Туманности Андромеды» выступает с развернутой
декларацией: «В древних утопических фантазиях о прекрасном
будущем люди мечтали о постепенном освобождении человека от
труда. Писатели обещали, что за короткий труд — два -три часа на
общее благо — человечество сможет обеспечить себя всем необ¬
ходимым, а в остальное время предаваться счастливому ничего¬
неделанию. Эти представления возникли из отвращения к тяже¬
лому и вынужденному труду древности. Скоро люди поняли, что
труд — счастье, так же, как и непрестанная борьба с природой,
преодоление препятствий, решение новых и новых задач разви¬
тия науки и экономики».
В появлении труда-удовольствия на страницах утопических
текстов, а затем трактатов по научному коммунизму, мы видим
прежде всего фазу в эволюции утопии, связанную с общей гума¬
низацией — так что в утопической литературе явно уменьшилась
«толерантность к насилию» — а значит, и к принуждению к труду.
Таким образом, идея труда-удовольствия решала не только некие
16 Цит. по: Мортон А. Л. Английская утопия. -- М.: Иностранная литература,
1956.-С. 190.
112
Часть 2. Утопический труд
проблемы реальности, от которых обычно отталкивается утопия,
а внутренние проблемы утопии — а именно те проблемы, кото¬
рые немедленно возникают, когда на фоне «Рая на Земле» про¬
возглашается отмена денег и прекращается стимулирование тру¬
да повышенным потреблением.
Утописты, такие как Томас Мор, Верас, Уинстенли, Беллами,
считавшие, что к труду надо принуждать, выбрали легкий, но не¬
привлекательный путь решения вставшей перед ними проблемы.
Другие же — и среди них Кампанелла и Ленин — долго искали иные
психологические причины труда без принуждения и вознагражде¬
ния, если угодно, мотивы для всеобщего волонтерства, находя их
то в любви к Родине, то в естественных склонностях, то в созна¬
тельной дисциплине — однако все же наилучшим решением стало
удовольствие, приносимое самим трудом. Но какой именно труд
приносит удовольствие? В трудах по научному коммунизму иногда
можно было прочесть честное признание: «К сожалению, мы не
имеем пока удельного представления о месте труда как потребно¬
сти среди других потребностей»17. Однако ответ все-таки был.
Первым кто в истории утопии — а возможно, и в человече¬
ской мысли вообще — открыл, что, возможно, главным мотивом
труда будет его привлекательность — был Шарль Фурье. Однако
его психологические изыскания на эту тему были экзотичны и
неубедительны, и Людвиг фон Мизес в своей книге о социализме
заметил, что если бы Фурье действительно смог показать, как
сделать труд привлекательным, он бы и в самом деле заслужил те
божественные почести, которые ему воздают18.
В XX веке в утопических текстах была заново открыта воз¬
можность любви к труду, привлекательность труда, возможность
труда как источника удовольствия и даже эйфории — а значит, и
более надежная возможность, уничтожение принуждения к труду,
от чего не могли отказаться реалистически мыслящие утописты.
Труд может быть удовольствием, и если это не так сейчас, то в
прекрасном светлом будущем, при коммунизме — он точно будет
17 Косолапов Р. И. Коммунизм и свобода (Проблема освобождения труда). —
М.: Издательство Московского университета, 1965. — С. 88.
18 МизесЛ. фон. Социализм. Экономический и социологический анализ. —
М.: Catallaxy, 1994. - С. 170.
З.Труд как удовольствие
113
удовольствием, более того — это было одно из немногих точно
известных черт коммунистического будущего, одно из немногих
известных положений довольно бедной содержанием советской
коммунистической футурологии.
И здесь перед исследователем встает вопрос, как в русской
культуре вообще выработалась связка «труд-удовольствие». Дан¬
ные национального корпуса русского языка показывают, что в
XIX веке слово труд хотя и довольно часто встречалось в сочета¬
нии со словами «радость», «удовольствие» и «наслаждение», но
упоминалось как нечто отличное от них или даже противостоящее
им, радости, удовольствия и наслаждения ассоциировались с досу¬
гом. Однако во второй половине XIX века появляются исключе¬
ния, и исключения очень характерные: все находимые в этот пе¬
риод отождествления труда с удовольствием — отождествления,
заметим, проводимые в порядке некоторого парадокса — это
характеристики своего труда, даваемые писателями и деятелями
искусств. Так, например, в дневнике литературного критика
А. В. Дружинина можно найти запись: «передо мною открыто ши¬
рокое литературное поприще, где самый труд доставляет мне удо¬
вольствие»19. Примерно такие же конструкции — относящиеся не в
труду вообще, но именно к «моему труду» — можно найти в письмах
Фета, Гончарова, Чайковского. Так, в письме Гончарова неустанов¬
ленному лицу читаем: «А сколько еще выработки предстоит —
ужасно подумать: одно только отрадно, что выработка — не груд, а
наслаждение»20. П. И. Чайковский пишет фон Мекк: «Первая часть
скрипичного концерта уже готова. Завтра приступлю ко второй.
С того дня как благоприятное настроение наступило, оно не ос¬
тавляет меня. В таком фазисе духовной жизни сочинение утрачи¬
вает вполне характер труда: это сплошное наслаждение»21.
Итак, по крайней мере, мы можем точно знать, что сфера
искусства и литературного творчества были областями бытования
представлений о труде-удовольствии, из которого они были за¬
имствованы позже социалистической идеологией и, в конечном
19 Дружинин А.В. Повести. Дневник. — М.: Наука, 1986. — С. 168.
20 Гончаров И. А Письма (1857). — М.: Директ-медиа, 2014. — С. 44.
21 Чайковский П. И. Переписка с Н. Ф. фон-Мекк: в 3 кн. — М.: Захаров, 2004.
С. 354.
114
Часть 2. Утопический труд
итоге, утопией. Заметим при этом, что Маркс, который вообще
про труд при коммунизме почти ничего конкретного не говорил,
один раз в «Экономико-философских рукописях» все-таки пред¬
ложил наглядный образ, приведя именно труд композитора как
пример свободного, но серьезного и напряженного труда — впо¬
следствии это сравнение Маркса бесчисленное число раз цитиро¬
вали в советских трудах по научному коммунизму.
Но то, что любовь композиторов и писателей к своему труду
не является универсальной моделью труда вообще, было во вто¬
рой половине XIX века достаточно понятным, и это, например,
доказывает подробный разбор этого вопроса, проделанный в на¬
писанном в 1860-е годы фундаментальном труде по педагогиче¬
ской антропологии известного педагога Константина Ушинского,
где он пишет буквально следующее: «человек, конечно, часто
принимается за труд для достижения через него каких-нибудь
наслаждений или для того, чтобы трудом избавиться от каких-
нибудь страданий. Но, трудясь, он не чувствует ни того, ни друго¬
го, так что труд сам по себе, независимо от тех целей, для которых
он может быть предпринят, удовлетворяет только потребности
души человеческой, ее стремлению к деятельности, не давая ей
ни страданий, ни наслаждений. Дело же психолога различать яв¬
ления, а не смешивать их. К самому труду, независимо от тех це¬
лей, для которых он может быть предпринят, человек побуждает¬
ся врожденным стремлением души, требующей деятельности; но
искать труда как наслаждения человек не может, потому что труд
сам по себе наслаждений не дает»22. Характерно, однако, что
Ушинский признает, что труд может удовлетворять некоторые
потребности в действии, таким образом, подтверждая то, о чем
писали Чернышевский и Бульвер-Литтон.
Вероятно, к началу XX века в русской культуре сложилось бо¬
лее или менее устойчивое представление, что труд может быть
удовольствием — но только в некоторых особенных случаях. Это,
например, видно в произведениях Горького, который поднимает
эту тему в достаточно проблематическом контексте. Так, один из
персонажей пьесы «На дне» говорит: «Когда труд — удовольствие,
жизнь — хороша! Когда труд — обязанность, жизнь — рабство».
22 Ушинский К. Д. Педагогическая антропология. Т. 2. — М.: Юрайт, 2017. С. 348.
З.Труд как удовольствие
115
В очерке Горького «О евреях» (1919) утверждается, что еврей, в
отличие от русского, запрещает себе «всякое праздное, не осно¬
ванное на труде удовольствие». Из этих цитат мы видим, что
Горького по меньшей мере беспокоит тема соединения труда с
удовольствием, но он понимает, что это бывает не всегда, не для
всех и не запросто. Проблематичность этой темы в начале XX хо¬
рошо иллюстрирует опубликованный в 1905 году очерк болыпе-
вика-публициста Вацлава Воровского «Лишние люди», в котором
говорится буквально следующее- «Труд вовсе не „счастье" и не
„восторг", — по крайней мере, для тех, кто вынужден трудиться.
Нормально труд — необходимость, и необходимость прежде всего
экономического свойства»23.
Однако в этот же период начинается еще одна важная тема
русской культуры: отнесение «труда-наслаждения» к прекрасному
будущему, то есть в сферу футурологических видений. Первым —
или одним из первых — примером этого является написанный в
том же 1905 году фантастический рассказ Александра Куприна
«Тост», действие которого происходит в XXX веке, и большая
часть которого представляет собой тост, произносимый в честь
борцов за светлое будущее 1000 лет назад — то есть революцио¬
неров XX века. Тост начинается с описания удивительных свойств
той будущей эпохи: «Ничем не стеснен наш ум, и нет преград на¬
шим желаниям. Не знаем мы ни подчинения, ни власти, ни за¬
висти, ни вражды, ни насилия, ни обмана. Каждый день разверза¬
ет перед нами целые бездны мировых тайн, и все радостнее по¬
знаем мы бесконечность и всесильность знания. И самая смерть
уже не страшит нас, ибо уходим мы из жизни, не обезображенные
уродством старости, не с диким ужасом в глазах и не с прокляти¬
ем на устах, а красивые, богоподобные, улыбающиеся, и мы не
цепляемся судорожно за жалкий остаток жизни, а тихо закрываем
глаза, как утомленные путники. Труд наш то наслаждение. И лю¬
бовь наша, освобожденная от всех цепей рабства и пошлости, —
подобна любви цветов: так она свободна и прекрасна. И единст¬
венный наш господин — человеческий гений!»
Таким образом, труд-наслаждение признается возможным,
но только в очень далеком будущем и среди таких невозможных
25 Боровский В. В. Литературная критика. Фельетоны. — М.: Юрайт, 2017. С. 79.
116
Часть 2. Утопический труд
достижений как смерть без страха, общество без власти, любовь
без пошлости — и т. д. -- то есть чего-то очень далекого и мало¬
правдоподобного. При этом мы можем предположить, что изо¬
бретая будущий труд-наслаждение, Куприн имел в качестве об¬
разца прежде всего самооценку труда деятелями искусства — это
нас заставляет предполагать весь контекст тогдашней культуры.
Говоря об этом контексте: очень важным для нашей темы
представляется воспоминание художника Юрия Анненкова о
встрече с писателем Евгением Замятиным, произошедшей в 1920-х
годах, в которых присутствует следующее рассуждение Замяти¬
на: «Будет время — оно придет непременно, — когда человечест¬
во достигнет известного предела в развитии техники, время, ко¬
гда человечество освободится от труда, ибо за человека станет
работать побежденная природа, переконструированная в маши¬
ны, в дрессированную энергию. Все преграды будут устранены,
на земле и в пространстве, все невозможное станет возможным.
Тогда человечество освободится от своего векового проклятия —
труда, необходимого для борьбы с природой, и вернется к воль¬
ному труду, к труду-наслаждению. Искусство только еще рожда¬
ется, несмотря на существование Фидия и Праксителя, Леонардо
да Винчи и Микеланджело, на Шекспира и на Достоевского, на
Гете и на Пушкина. Искусство нашей эры — лишь предтеча, лишь
слабое предисловие к искусству. Настоящее искусство придет в
эру великого отдыха, когда природа будет окончательно побеж¬
дена человеком»24.
Ход рассуждений Замятина, переданный Анненковым, таков:
труд-наслаждение возможен, но не сейчас, а только в будущем,
когда весь нынешний труд возьмет на себя техника, а человеку
останется нечто, напоминающее одновременно и отдых, и работу
великих деятелей искусства. Заметим, что данные рассуждения
Замятина о труде в общих чертах повторяют мысли, высказанные
четвертью века раньше Оскаром Уайльдом в его утопическом эссе
«Душа человека при социализме». Вообще же, Замятин вполне
согласен с мнением большинства авторов XIX века, что наслаж¬
дением труд является исключительно у людей творческих про¬
24 Анненков Ю. Дневник моих встреч. -- М.; Берлин: Директ-медиа, 2016. — С. 288.
З.Труд как удовольствие
117
фессий, который и является образцом для идеального труда в от¬
даленном будущем.
Этим же ходом рассуждений воспользовался в 1930-м году
автор фантастического романа «Следующий мир» Эммануил Зе-
ликович: когда ему понадобилось объяснить мотивацию труда
при коммунизме и его отличие от социализма (при котором лю¬
дям все-таки платят), он не находит ничего лучшего, как вспом¬
нить про труд художника: жители коммунистического общества
«работают именно из любви к искусству. Вся их деятельность яв¬
ляется творчеством свободных художников: они соединили став¬
ший наслаждением освобожденный труд и любовь к красоте и
прогрессу в одну общую гармонию, при которой работа является
неотъемлемой сущностью бытия».
Еще одним характерным примером соединения темы буду¬
щего, труда, наслаждения и искусства как образца для будущего
труда-наслаждения служит фантастическая поэма Семена Кирса¬
нова «Ночь под новый век», написанная в 1940 году и являющаяся
своеобразной репликой на «Тост» Куприна. Как и у Куприна, сюжет
сводится к празднованию Нового года в прекрасном светлом бу¬
дущем, как и у Куприна, значительную часть текста занимает но¬
вогодний тост, посвящены героической борьбе в XX веке, в поэме
мы также мы видим панораму победы коммунистической идеи и
достижений науки, но еще одна очень важная тема — охвативший
всех жителей будущего общества героический энтузиазм:
Люди мыслят:
«Какой бы получше,
прочнее, душистей
выдумать, выковать, вышить
в коммуне
кому-нибудь
свой ежедневный подарок?»
сидит безутешно в столовой.
Он-
человек, осужденный за грубое слово
на неделю
безделья.
118
Часть 2. Утопический труд
Жестокая кара!
По суровой традиции
судьи решают
и за проступок лишают
права трудиться
от суток
до месяца.
Вот образец:
понимаете муку
Фидия,
если отнят резец
и к паросскому мрамору
прикасать запрещается руку?
Или ноты, перо и рояль
отнять у Шопена?
Или сердцу стучать запретить?
Или птице - любимое пенье?
Без труда
страшно жить.
И неделя штрафного безделия
человеку — как прежде Бастилия.
Отметив мимоходом, что наказание через лишение права
трудиться было впервые придумано во французской утопии
XVIII века — в «Кодексе природы» Морелли, обратим внимание на
чрезвычайно характерный факт: для объяснения любви к труду,
свойственной людям будущего, Кирсанов — как и Зеликович за
десять лет и Замятин за полтора десятилетия до него — прибегает
к сравнениям с великими деятелями искусства, прежде всего с
художниками. Эта связка добровольного коммунистическою тру¬
да с искусством проникла и в официозный «научный комму¬
низм», разработкой этой темы — уже через четверть века после
Кирсанова — в частности занимался ленинградский философ
Н. И. Рудковский, чья диссертация называлась «Труд и эстетиче¬
ское развитие личности». В 1967 году Рудковский публикует статью
с прекрасным по откровенности названием — «Труд как наслаж¬
дение в период перехода к коммунизму», где, жалуясь, что данная
тема плохо разработана, утверждает, что «превращение труда со¬
4. Наука как стержневой институт утопии
119
циалистического в труд коммунистический, т. е. становление его
как первой жизненной потребности, возможно лишь в связи с
развитием его эстетического содержания, так как труд при ком¬
мунизме должен приносить личности духовную радость и эстети¬
ческое наслаждение»25. Ход мысли был, конечно, прекрасен: не
зная, какое же именно понятное и несомненное удовольствие
может приносить труд, философ решает, что это должно быть эс¬
тетическое удовольствие, что понятия «коммунизм» и «труд» на¬
до изучать в связке с понятиями «красота» и «творчество», что
при коммунизме возникнет «труд по законам красоты»26, и разу¬
меется труд будет творчеством, в котором будет отражаться ин¬
дивидуальность работника.
Приводимые примеры показывают, что, по крайней мере в
довоенную эпоху, возможность получать наслаждение от труда
чаще признается за деятелями искусства.
Важнейший переворот в футурологических представлениях,
произошедший во второй половине XX века, заключался в том,
что в роли наиболее часто приводимого образца для труда-
наслаждения — и в особенности будущего коммунистического
труда-наслаждения — наука встала рядом с искусством, а затем и
почти вытеснила искусство.
4. Наука как стержневой институт утопии
Тема радости труда в советской культуре стала еще более ак¬
туальной в послевоенный период ввиду обострения дискуссий о
коммунизме, когда Сталин, а затем Хрущев начинают подготовку
к включению тезиса о начале реального построения коммунизма
в партийную программу. В 1961 году обещание скорого комму¬
низма наконец становится официальным партийным лозунгом,
тема коммунизма активно обсуждается на всех уровнях — от
официальной философии до кухонных разговоров, в том числе и
в художественной литературе, при этом общество не может игно¬
25 Рудковский Г. И. Труд как наслаждение в период перехода к коммунизму //
Ученые записки кафедр общественных наук вузов г. Ленинграда. Проблемы науч¬
ного коммунизма, 1967. — С. 125.
26 Там же. — С. 133.
120
Часть 2. Утопический труд
рировать вопрос о стимулах труда при коммунизме, когда денег
не будет и потребление не зависит от заработка. Возможный от¬
вет был единственным: трудом будут заниматься, потому что это
будут потребность и желание. Утверждение, что при коммунизме
труд становится удовольствием, можно прочесть в художествен¬
ных текстах уже в 1950-х годах, при этом писатели даже утвер¬
ждают, что какие-то элементы коммунистического отношения к
труду уже наблюдаются вокруг. Так, в детективном романе Нико¬
лая Шпанова «Ученик Чародея» (1956) эта тема понимается в свя¬
зи с тем, что многие люди не хотят уходить на пенсию:
«— Ведь ежели поглядеть, то в большей части наших людей
горит какой-то удивительный огонь непокорства отдыху. У меня
не хватает слов, чтобы это выразить: сдается мне, будто наши
люди боятся не успеть сделать все, что могут, для построения того
удивительного, что строим.
— Вы что же хотите сказать, — несколько иронически усмех¬
нулся Грачик, — что для многих у нас — уже как при коммунизме:
труд — удовольствие.
— Не строй из себя осла, Грач! — рассердился Кручинин. —
„Удовольствие" — слишком мелкое словцо, чтобы прилагать его
в том смысле, какой я имею в виду. „Радость" — вот настоящее
слово, наслаждение быть полезным, пока можешь; сознавать,
что положенный тобою камень идет в дело, впаивается в фун¬
дамент...».
Сходное умозаключение встречаем — уже в авторской речи —
в повести Вадима Кожевникова «Знакомьтесь, Балуев»: «Мне ка¬
жется, если человек умеет работать для собственного удовольст¬
вия, испытывая самозабвенное наслаждение от своего труда, то
можно считать, что он уже стоит одной ногой в коммунизме».
Однако постепенно разговоры о труде-удовольствии сводятся
к его уподоблению творческому труду — что было в принципе не
ново, и к труду научному как приоритетной базе сравнения — что
отражала специфику эпохи.
Ирина Каспэ, рассуждая об энтузиазме, постоянно упоми¬
наемом в советской фантастике 1950-х, и особенно часто — в ро¬
мане Александра Казанцева «Полярная мечта», констатирует:
«Поведенческая модель, в которую вписывается аффект, заимст¬
вуется все-таки у одержимых научным поиском ученых, а заодно
4. Наука как стержневой институт утопии
121
у представителей других творческих профессий... Тот тип энтузи¬
азма, который демонстрируют персонажи анализируемых тек¬
стов, соотносятся с ценностями „высокой культуры", во всяком
случае, описывается в соответствующих категориях — „вдохнове¬
ние", „творчество"»27. Разумеется, эта мысль принадлежит отнюдь
не только советской культуре, так, еще в романе Уэллса «Люди как
боги» говорилось, что жизнь обитателей Утопии, «должно быть,
чем-то похожа на жизнь талантливых художников и ученых в
земном мире», и что на Земле подлинные художники и ученые
«подобно утопийцам, делают дело, которое становится частью их
души, высокой целью их жизни».
Важно, что упомянутые Ириной Каспэ «прочие творческие
профессии» представляли собой для русской культуры более ран¬
нюю и более традиционную модель, в то время как сравнение с
учеными стало более характерным для второй половины века —
хотя это сравнение стало очень быстро доминировать. В цити¬
руемом фрагменте из романа Казанцева характерно и то, что
ученый в списке творческий профессий упомянуты первыми, и
то, что других творческих профессий в перечислении количест¬
венно больше, для рассматриваемой эпохи ученый — это сравни¬
тельно новая и потому и сама модная фигура сравнения.
Если в первой половине XX века утопическое удовольствие от
труда конструировали чаще по образцу труда деятелей искусства
(которые оставили более всего признаний о радости труда в пре¬
дыдущем столетии), то во второй половине века на роль образцо¬
вых бескорыстных энтузиастов были взяты ученые — что было
тем более уместно, поскольку научное исследование было при¬
знано важнейшей сферой деятельности для людей будущего.
Замена художника на ученого произошло по понятным при¬
чинам — она произошла на фоне резкого увеличения количества
научных сотрудников, и значительного увеличения интереса
общества к науке, причем не только как к источнику новых тех¬
нических возможностей, но и как особому социальному инсти¬
туту и даже особой социальной среде. В этой связи стоит сделать
небольшое отступление от темы труда и поговорить о том, как
27 Каспэ КМ. В союзе с утопией: Смысловые рубежи позднесоветской культу¬
ры. — М.: Новое литературное обозрение, 2018. — С. 141.
122
Часть 2. Утопический труд
изменилась роль науки в советской культуре послевоенного пе¬
риода, и какое значение получила наука в коммунистической
утопии XX века.
В 1950-1960-е годы в СССР начинается резкий поворот вни¬
мания общества к науке — поворот, который социолог Александр
Бикбов называет «рождением государства научно-технического
прогресса»28. Среди указанных социологом примет новой эпохи —
десятикратное увеличение численности сотрудников Академии
наук за период с 1937-го по 1967 год, создание правительственно¬
го ведомства по делам новейшей техники в 1948 году, функции
которого в 1961 году расширяются до руководства всеми при¬
кладными исследованиям, доктринальное закрепления за наукой
роли важного участника государственного управления и преобра¬
зователя не только производства, но всех сторон жизни, и в каче¬
стве символического акта признания — преобразование павильона
ВДНХ «Северный Кавказ» в «Академию наук» в 1959 году.
Говоря, что утопия Ивана Ефремова предполагает предель¬
ную рационализацию природной и социальной реальности, мы
даем свою интерпретацию — сам Ефремов слова «рационализа¬
ция» и «рациональный» практически не использовал, но ему это
было и не нужно, поскольку он использовал другой эпитет — «на¬
учный». В тексте «Туманности Андромеды» мы дважды встречаем
этот эпитет в качестве характеристики общества будущего — а
именно в таких словесных конструкциях, как «совершенная фор¬
ма научного построения общества» и «переустройство жизни на
научных основах». В этих словесных выражениях Ефремов более
или менее соответствует духу советской идеологии с ее культом
«научного социализма», хотя революционным для своего време¬
ни был сам отказ от упоминания слова «социализм» в данном
контексте: если советские идеологические тексты чаще говорили
о социалистическом преобразовании общества, оговариваясь, что
сам социализм является научным, то Ефремов замыкает науку и
общество напрямую, и тут мы можем увидеть воспоминание о
понятии «просвещенное научное государство», употребленном
28 Бигбов А. Т. Грамматика порядка: Историческая социология понятий, кото¬
рые меняют нашу реальность. — М.: Изд. Дом Высшей школы экономики, 2014. —
С. 238-262.
4, Наука как стержневой институт утопии
123
Гербертом Уэллсом в романе «Люди как боги». Однако наука и
«научность» являются для «Туманности Андромеды» — как, впро¬
чем, и для всей русской утопии второй половины XX века — чем-
то куда большим, нежели просто способом создания плана пере¬
устройства общества.
Прежде всего наука — об этом не стоит и говорить — была ис¬
точником роста могущества человечества, способом покорения
природы. Вообще, уже начиная с Томаса Мора утопический рас¬
сказ всегда — хотя и с разной степенью подробности — был рас¬
сказом о каких-то технических способах повышения благополу¬
чия людей. У Томаса Мора это присутствует в минимальной сте¬
пени — у него мы видим довольно неопределенные рассуждения о
повышении эффективности ремесел. У Кампанеллы этот момент
уже присутствует больше — мы встречаем упоминания и о само-
движущихся машинах, и о неких книгах, содержащих секреты аг¬
рономии. У Фурье встречаются совершенно уже фантастические
надежды на технические чудеса, в том числе на новые породы жи¬
вотных. В «Икарии» Кабе, как и в «Грядущей расе» Бульвер-
Литтона, вообще говоря, благополучие изображаемого общества
держится на совершенно уникальных машинах, хотя сами маши¬
ны упоминаются лишь мельком, авторов больше интересует об¬
щественный строй — но, если вдуматься в смысл текста Кабе, то за
свое благосостояние икарийцы должны благодарить именно тех¬
нику, хотя автора техника не особенно интересует. Дело меняется
к XX веку — в первой половине века в текстах фантастов, пишу¬
щих о коммунистическом будущем, описание технических нови¬
нок занимает, по крайней мере, такое же место, что и социальные
и психологические инновации, и, наконец, во второй половине
века чудеса техники занимают большую часть авторского внима¬
ния и текста (хотя это не относится к фантастам первого ряда —
Ефремову и Стругацким). Именно поэтому большинство совет¬
ских фантастов — современников Ефремова, Гуревича, Мартынова,
Альтова, Снегова, Сафронова — нельзя строго говоря назвать уто¬
пистами; хотя они и описывают утопический коммунистический
социум, но его социальные черты занимают в их тексте второсте¬
пенное место по сравнению с размышлениями о перспективах
науки и техники.
124
Часть 2. Утопический труд
Но у науки в утопиях XX века были и другие функции: наука
была пространством наилучшего из всех видов труда — научных
исследований, занятие которыми объявляется Ефремовым глав¬
ной работой значительной части населения планеты, в тексте
«Туманности» говорится: «Все шире развивавшаяся наука охва¬
тила всю человеческую жизнь, и творческие радости открывателя
новых тайн природы стали доступны огромному числу людей».
И кроме того, наука должна быть главным источником поли¬
тических кадров — в сущности, способом образования политиче¬
ской элиты, и тут стоит особо отметить, что представление о по¬
литической власти интеллектуалов, мудрецов, носителей са¬
крального знания появилось в утопической литературе задолго
до того, как сформировалось новоевропейское понятие о науке —
но когда это произошло, утопическая литература легко и без яв¬
ных скачков перешла к концепции власти ученых и инженеров.
Глядя на длительную историю идеи интеллектуалов у власти, на¬
до признать, что концепция технократии (не имеющая точного
разграничения с концепцией меритократии) родилась гораздо
раньше, чем появился этот термин, и гораздо раньше, чем этому
термину придали современное значение власти высококвалифи¬
цированных инженеров и менеджеров. Любопытно в этой связи
замечание С. В. Макеева, что поскольку культура есть не что иное,
как в широком смысле техническое овладение природой, то и в
ранних, социополитических утопиях надо видеть предтечу тех¬
нократического сознания29. Почти сразу же, как в истории запад¬
ной культуры родилось представление об особом статусе носите¬
ля интеллектуальной квалификации — родилась и идея предос¬
тавления власти мудрецу, будь это философ в государстве Плато¬
на или математик в Пифагорейской общине. Традиция была об¬
ширна: в государстве Платона правили философы, в «Утопии»
Томаса Мора правителей избирали из числа ученых, в «Городе
Солнца» Кампанеллы правили ученые жрецы, обязательно обла¬
давшие астрологической компетенцией, высший правитель обла¬
дал также титулом Метафизика, в «Христианополисе» Андреэ у
29 Макеев С. В. Формирование исходных идей технократического сознания в
социально-утопическом творчестве от Платона до Ф. Бэкона // Вестник МГОУ.
Серия «Философские науки». 2008. № 2. — С. 100.
4. Наука как стержневой институт утопии
125
власти находился триумвират в составе теолога, судьи и ученого.
Очень любопытно замечание А. Э. Штекли что само упразднение
частной собственности у Мора отчасти имело цели освободить
интеллектуалам путь к власти — и именно это сделало утопию
популярной среди образованных современников: «Упразднение
частной собственности — единственное, что могло обеспечить
гуманистам их стремление занять в обществе место, подобающее
их учености, достоинствам и талантам, и, естественно, обеспе¬
чить за ними соответствующие привилегии»30.
В «Грядущей расе» Бульвер-Литтона власть принадлежит
единоличному пожизненному правителю («туру»), но коллегия
ученых (Академия наук) выполняет функции судебного арбитра¬
жа, совещательного совета при правителе, и именно из числа
членов коллегии выбирают следующего тура — если предыдущий
не назначил себе преемника. В проекте Вильгельма Вейтлинга
высшая власть принадлежит триумвирату («Трио»), избирающе¬
муся из среды самых крупных философов, которые в то же время
обладают наилучшими познаниями в медицине, физике и меха¬
нике. В «Современной утопии» Герберта Уэллса утопическая
мысль делает зигзаг и возвращается к сословным идеалам Платона,
разделяя человечество на классы в зависимости от его интеллек¬
туальных кондиций и отдавая власть «духовной аристократии» —
«Ордену самураев».
В утопических проектах Циолковского политической властью
обладали «гениальные люди».
«Аэлита» А. Н. Толстого не является утопией — и все же упо¬
мянем такой характерный для той эпохи жест: высший орган вла¬
сти Марса называется Совет инженеров. Жест этот вполне воз¬
можно — через какое-то число литературных и культурных опо-
средований — сен-симонистский, поскольку именно Сен-Симон
дал начало технократической составляющей в истории европей¬
ской социальной утопии, свое мировое правительство Сен-Симон
называл «Советом Ньютона» и поручал ему не только руководить
всеми общественными делами, но и «направлять просвещение»,
при этом в региональных правительствах председателем по Сен-
Симону является обязательно математик. Многочисленные Мировые
30 Штекли А. Э. Утопии и социализм. — М.: Наука, 1993. — С. 41.
126
Часть 2. Утопический труд
советы в советской фантастики, вероятно, в известной мере яв¬
ляются наследниками сен-симоновского Совета Ньютона.
Кто заполняет высшие советы (Совет экономики и Совет
Звездоплавания) у Ефремова прямо не говорится, но из хода по¬
вествования видно, что это ученые и высококвалифицированные
специалисты. При этом характерно, что в мире будущего по Еф¬
ремову некоторые органы власти называются «академиями» —
как отмечает Ю. Черняховская, в этом лексическом жесте видны и
технократизм и доверие науки и признание главенствующей ро¬
ли ученых в обществе31. Возможно, впрочем, что здесь велико
влияние и классических утопий — ведь в «Икарии» Кабе все сфе¬
ры жизни регламентировали некие «ученые комитеты», а Сен-
Симон в своей книге «Катехизис промышленников» предполагал
создание двух академий которым надлежало составить — «кодекс
интересов» и «кодекс чувств», необходимые для руководства вос¬
питанием граждан — тут видно явное смысловое сходство с еф¬
ремовской идеей Академии горя и радости.
В «Мире Полудня» братьев Стругацких в Мировом совете до¬
минируют учителя и врачи — это жест требует отдельного ком¬
ментария, ибо он не только содержит обычную для утопистов
мечту об интеллектуализации власти, но и призван реабилитиро¬
вать «низовые» интеллигентские профессии, издавна находив¬
шиеся в тени профессии ученых, и знаменует заботу о создании
нового человека как важнейшую в утопическом социуме; так или
иначе, как выразился Дмитрий Володихин в «Мире Полудня» мы
находим идею «интеллигентской власти»32. И разумеется, прин¬
ципу «интеллигентской власти» противостоит формула, озвучен¬
ная отрицательным героем «Трудно быть богом»: «Умных нам не
надобно, надобны верные».
Сергей Лукьяненко, описывая цивилизацию геометров на ос¬
нове старательных реминисценций к «Миру Полудня», повторяет,
что Мировой совет состоит из ученых, инженеров, но прежде все¬
го — из врачей и наставников.
31 Черняховская Ю. С. Метакультура: политико-философские конструкты И. Ефре¬
мова. б/м, Издательские решения, 2019. — С. 95.
32 Володихин Д. Поклонение культуре: Статьи о братьях Стругацких. Севасто¬
поль: Шико-Севастополь, 2014. — С. 21.
4. Наука как стержневой институт утопии
127
В романе Георгия Гуревича «Мы из Солнечной системы» в
Мировом совете доминируют воспитатели, писатели, историки,
философы, при этом члены Совета Планеты обладают титулом-
обращением «ум» (один раз этот совет так. и называют — Совет
умов Планеты).
В романе Георгия Мартынова «Гость из бездны» высшие ор¬
ганы власти называются Совет науки и Совет техники, и они
формируются из «величайших ученых земли».
Говоря о культе науки в советских 60-х, в эпоху, когда расцве¬
ла научно-фантастическая утопия Стругацких и Гуревича — Вайль
и Генис так формулируют политическую «программу», бытовав¬
шую в рамках этого футуристического культа: «Ученые должны
прийти на смену политикам. Точные науки заменят приблизи¬
тельную идеологию. Технократия вместо партократии поведет
страну к утопии, потому что в ее руках таблица умножения»33.
У идеи власти ученого в утопическом универсуме две функ¬
ции. Как решение внутренних конструктивных проблем утопиче¬
ского социума ученый у власти должен быть залогом того, что
утопический социум будет сохраняться и воспроизводиться в
предусмотренных автором рационализированном разумном ви¬
де: ученый правитель является одновременно знатоком и храни¬
телем все рецептов утопического общежития, всей конституции
счастливого общества. В некотором роде в утопическом социуме
ученый правитель — это тот, кто знает текст утопии и не позволя¬
ет от него отклоняться. С другой стороны, как орудие критики
окружающей автора утопии социальной реальности идея ученого
правителя является надеждой на интеллектуализацию власти, на
разумность политики, и в этом качестве она оказывается плодом
стереотипного отвращения утопистов ко всему естественному,
сложившемуся не по разумному плану, а в ходе стихийных процес¬
сов и борьбы. Присутствующее во многих утопических проектах
сочетание демократии с властью ученых является часто рацио¬
нально неразрешимым противоречием этих проектов, фактиче¬
ских — механическим сочетанием равно симпатичных, но отнюдь
не обязательно совместимых политических принципов.
33 Вайль П., Генис А. 60-е. Мир советского человека. — М.: Новое литературное
обозрение, 1998. — С. 103.
128
Часть 2. Утопический труд
Разумеется, Платон не было демократом, и идея власти уче¬
ных могла найти воплощение в прямо антидемократических,
олигархических политических системах. Также и в «Современной
утопии» Уэллса власть захватили некие интеллектуалы-альтру¬
исты, создавшие правящий «орден самураев», куда можно высту¬
пить после сложных испытаний, а населении поделено на разря¬
ды, в зависимости от интеллектуальных качества. Аналогичную
ситуацию мы видим в вышедшем в 1958 году (то есть практиче¬
ски одновременно с «Туманностью Андромеды») романе-эссе
Майкла Янга «Возвышение меритократии», где власть захваты¬
вают интеллектуалы, однако отчуждение и дискриминация тру¬
дящихся в конце концов приводит к их свержению — текст Янга,
пожалуй, можно считать классическим случаем не утопии, и не
антиутопии, а критической утопии, честно рефлексирующей над
традиционными утопическими рецептами.
Итак, наука, будучи основой общей рационализации социума,
причиной материального благосостояния, привилегированной
сферой труда, и источником политических кадров, оказывается
«тематическим узлом», в котором сошлось сразу нескольких со¬
вершенно фундаментальных для утопии «воображаемых благ» —
не будет большим преувеличением сказать, что утопия является
прежде всего повествованием о раскрытии благих возможностей
науки — или, говоря точнее, и учитывая, что наука есть явление
исторически сравнительно недавнее — о раскрытии возможно¬
стей тотальной интеллектуализации человеческого бытия.
Однако тот акцент на науке, который возникает в утопиче¬
ских текстах XX века, имел особое значение — а именно он сбли¬
зил в пространстве утопии темы интеллектуализации и тоталь¬
ной трудовой мобилизации.
5. Труд ученого как эталон труда вообще
Сочетание повышенного интереса к идее коммунистического
будущего в 1950-1960-х годах в сочетании с резком увеличением
интереса к профессии ученых и роста численности самих ученых
привело к тому, что в культуре было сделано «открытие» — та
особая любовь, которую ученые питают к своему труду, тот энту-
5. Труд ученого как эталон труда вообще
129
зиазм, который — искренне или нет — демонстрируют исследова¬
тели, вполне может быть образцом коммунистического труда — а
значит, и труда будущего. Об этом открытии пишут Петр Вайль и
Александр Генис, по мнению которых, в культуре 60-х ученые
стали восприниматься «аристократами духа», более того: «наука
становилась орденом, слившим цель со средством в единый твор¬
ческий порыв», в ученом видели «новый тип личности — лич¬
ность, освобожденную от корыстолюбия и страха, творческую,
полноценную и гармоничную». И далее: «Царство науки казалось
тем самым алюминиевым дворцом, в который звал Чернышев¬
ский. Счастливчики, прописанные в этом дворце, жили уже при
коммунизме»34. Свидетельство такого отношения к науке можно
увидеть в романе Даниила Гранина «Иду на грозу» (1961), где
главный герой доказывает, что ученый «воплощает в себе черты
человека коммунизма, поскольку работа для него — потребность,
удовольствие».
Разумеется, Вайль и Генис признают, что речь идет скорее о
ставшем популярным мифе, и туг важно добавить, что, по их сло¬
вам, «нагляднее и доступнее всего создавала и обслуживала миф о
науке как бы специально для этого придуманная фантастика. Не
случайно этот жанр стал самым популярным в стране»35. Таким
образом, развиваемый в научной — именно научной, то есть ори¬
ентированной на науку и ученых — фантастике миф о бескоры¬
стии и энтузиазме ученых стал решением проблемы, издавна тя¬
готевшей над утопической литературой, и позволил ей предпо¬
ложить, где можно искать спасение от принудительности труда.
Творчество ранних Стругацких было, наверное, наиболее
чистым выражением этого мировоззрения, и тут особенно важно,
что Стругацкие, как свидетельствуют многие оставленные ими
тексты, считали страсть к познанию особой антропологической
величиной, значимой частью человеческой природы, которая при
благоприятных обстоятельствах может стать доминирующей.
В XIX веке Бульвер-Литон в романе «Грядущая раса», говоря о
мотивации ученых подземного мира, пишет: «Побуждением к
34 Вайль П., Генис А. 60-е. Мир советского человека. — М.: Новое литературное
обозрение, 1998. -- С. 102.
35 Там же.-С. 103.
130
Часть 2. Утопический труд
изучению науки является простая любовь к истине, независимо
от всяких понятий о славе...» Однако в данном случае речь идет
только и именно об ученых. У Стругацких этот идеал становится
общечеловеческим. В Институте чародейства и волшебства в по¬
вести «Понедельник начинается в субботу» принята «рабочая ги¬
потеза», что счастье «в непрерывном познании неизвестного и
смысл жизни в том же» — то есть общечеловеческая формула сча¬
стья была скроена явно под вкус ученых, но, с другой стороны,
труд ученого был признан способным приносить счастье — ко¬
роткая формула имела, таким образом, двойной социальный
смысл; к тому же из этой формулы счастье вытекает очень жест¬
кая трудовая мобилизация: человек, пишут авторы «Понедельни¬
ка», становится магом, «когда работать ему становится интерес¬
нее, чем развлекаться, в старинном смысле этого слова», назва¬
ние романа, собственно, означает отказ сотрудников магического
НИИ от выходных, и важная часть сюжета романа заключается в
том, что сотрудники института в новогоднюю ночь отказываются
от празднования и приходят работать.
Любопытно сопоставить этот изображаемый Стругацкими
отказ от удовольствий в «старинном» смысле слова, то есть от
удовольствий досуга — с утверждением Горького о том, что имен¬
но евреи не позволяют себе развлечений, не основанных на труде.
Впрочем, именно Горькому принадлежит первенство и тематиза-
ции особого этноса ученых в русской литературе, поскольку
именно Горький дал первый в русской литературе развернутый
портрет ученого в своей пьесе «Дети Солнца», произведении тем
более знаменательном, что в его названии мы видим образ Солн¬
ца, отсылающий нас к утопиям Ямбула и Кампанеллы. Есть в этой
пьесе упоминание и о труде-наслаждении: главный герой пьесы,
химик Федор Протасов, увлеченный наукой человек, жертвующий
своим имуществом ради научных опытов в патетической речи,
посвященной будущему человечества, говорит: «Настоящее —
свободный, дружный труд для наслаждения трудом, и будущее —
я его чувствую, я его вижу — оно прекрасно». Не совсем ясно, о
каком труде идет речь, но произносит эту речь ученый-энтузиаст,
хотя обращается он при этом к публике, среди которых — двое
художников, и, собственно, название пьесы отсылает к картине,
задуманной одним из этих художников, творческий труд в начале
5. Труд ученого как эталон труда вообще
131
XX века прежде всего ассоциируется с искусством, творческий
энтузиаст в это время — пока еще скорее Микеланджело, чем
Эйнштейн.
Но во второй половине XX века наука обогнала искусство в
качестве главной модели бескорыстного труда не потому, что
ученые демонстрируют больший энтузиазм, чем художники, а
потому что наука оказалась более важным фактором преобразо¬
вания реальности, а самое главное, потому что сама профессия
ученого продемонстрировала свою возможность к масштабиро¬
ванию, она стала массовой, учеными в СССР стали десятки, а за¬
тем и сотни тысяч людей — и это создало иллюзию, что потенци¬
ально ученым или кем-то подобным ученому может стать любой.
Если допустить, что труд сводится прежде всего к познанию —
то допущение непреодолимой и бескорыстной страсти к познанию
решало одну из главных теоретических проблем научного комму¬
низма — как именно в коммунистическом будущем труд станет
потребностью. Бескорыстная страсть к познанию выглядела более
реалистичной, чем бескорыстная страсть к труду вообще, и поэто¬
му познание было необходимым буфером, соединяющим сферу
труда с миром безденежного коммунизма. Но именно поэтому
страсть к познанию является не только склонностью, свойственной
тем или иным людям, но, с точки зрения Стругацких, фактически
всеобщим долгом. Как говорит герой повести «Полдень, XXII век»,
человек становится человеком, только когда говорит «Хочу знать».
В написанном в 1962 году докладе «Человек и общество будущего»
Стругацкие утверждают, что человек по самой своей природе
стремится к познанию — и со временем это стремление станет ос¬
новной движущей силой общества36. «Самое высокое наслаждение,
доступное человеку — это творческий труд» — читаем в одном из
поздних интервью Бориса Стругацкого37. Очень точна в книге
Ю. С. Черняховской о братьях Стругацких глава, посвященная «Ми¬
ру Полудня» называется «Общество Познания»38. Любопытно также
36 Неизвестные Стругацкие: Письма. Рабочие дневники. — 1942-1962 гг. —
М.: ACT; Донецк: Сталкер; Киев: НКП, 2008. - С. 579.
37 Стругацкий Б. Н. Интервью длиною в годы: По материалам онлайн-интер¬
вью. - М.: ACT, 2009. - С. 469.
38 Черняховская Ю. С. Братья Стругацкие. — С. 185.
132
Часть 2. Утопический труд
замечание А. Бузгалина, что в романах Стругацких отразился «про-
токоммунистический образ жизни», возникший в советских науко¬
градах (чье появление — одно из достижений 60-х)39. И Сергей
Лукьяненко, изображая в своем романе «Спектр» цивилизацию
аранаков, отчасти пародирующую мир «Полудня», вставляет в ро¬
ман эпизод, в котором родители легко отпускают небольшого ре¬
бенка в далекое путешествие, поскольку ценность познания прева¬
лирует, и «познавательный аспект приключения перевешивает
риск для жизни».
Уверенность в том, что страсть к познанию — часть человече¬
ской природы, не была исключительным достоянием Стругацких:
герой фантастической повести Тендрякова «Путешествие длиною
в век» говорит: «В нас живет потребность познать новое. Потреб¬
ность — как голод, как сон, без нее нет человека. Когда люди на¬
сытятся знаниями и скажут: „Хватит!" — считай — смерть. Цель
жизни, смысл ее — познай непознанное!»
Заметим: хотя И. А. Ефремов вполне понимал и использовал
в своей утопии привлекательность творчества, для него творчест¬
ва самого по себе было недостаточно. Во-первых, в мире «Туман¬
ности Андромеды» существует не только творческий, но и обыч¬
ный труд, и бремя последнего отчасти облегчается через чередо¬
вание видов труда. Кроме того, вообще труд без принуждения и
вознаграждения существует только потому, что радикальная сис¬
тема воспитания изменила человеческую природу, очистив чело¬
века от эгоизма и подчинив его «общественной дисциплине».
И в-третьих — и это, пожалуй, самое главное, хотя этот момент не
развивается Ефремовым подробно — самой способности получать
удовольствие от творчества человек тоже должен научиться — в
ходе все того же радикального общественного воспитания. Как
говорится в «Туманности Андромеды», задача воспитания — «ос¬
вободиться от власти мелких стремлений и мелких вещей и пере¬
нести свои радости и огорчения в высшую область — творчество»,
и проповедуемый Ефремовым бытовой аскетизм был во многом
подчинен этой воспитательной цели: Ефремов, таким образом,
ставит вопрос о соревновании «мелких вещей» и «творчества» за
39 БузгалинА. Советский полдень: свет и тени (Заметки о потенциале и проти¬
воречиях «оттепели» 1960-х)//Альтернативы. 2016. № 3. — С. 9.
5. Труд ученого как эталон труда вообще
133
человеческое внимание, и когда в «Туманности Андромеды» го¬
ворится об аскетизме быта людей будущего, то отмечается, что
«Усложнение быта приводило к упрощению духовной культуры»,
и вообще — переживания и восприятия «гораздо тоньше и слож¬
нее в простой жизни.».
Братья Стругацкие были не просто согласны с этой мыслью,
но делали на ней далее больший акцент, чем Ефремов, возможно,
это проявляется в большей степени в их поздней публицистике и
интервью, чем в собственно литературных произведениях — од¬
нако не будем забывать, что эти интервью часто превращались в
комментарии к их утопическому проекту. Так, в одном из своих
offline интервью Борис Стругацких говорит, что цель Высокой
теории воспитания — «воспитание поколения людей, главным
наслаждением которых и главной потребностью является успеш¬
ный творческий труд»40.
Тут мы сталкиваемся с одной чрезвычайно важной коллизи¬
ей, о которой много размышляли Стругацкие и которая была
чрезвычайно важной для всей русской утопической фантастики
XX века. Хотя, как предполагали Стругацкие, страсть к познанию —
фундаментальная часть человеческой природы, но ее еще надо
создать, воспитать, вырастить - иначе она может не актуализи¬
роваться. Человека познающего еще надо разбудить в мещанине.
Кратко эта антропологическая теория задана одной репликой
персонажа в «Полдне»: «Сначала он (человек. — КФ.) говорит:
„Хочу есть4. Тогда он еще не человек. А потом он говорит: „Хочу
знать4. Вот тогда он уже Человек». Тут Стругацкие, несомненно,
идут вслед многими веками христианской, святоотеческой,
имеющей истоки у Платона традиции, различающей человека
телесного, духовного и душевного — духовного человека нужно
еще большими, в том числе аскетическими усилиями воспитать
из телесного. В тексте «Полудня» один из персонажей утверждает:
«Это от нас не зависит. Есть закон: стремление познавать, чтобы
жить, неминуемо превращается в стремление жить, чтобы позна¬
вать. Неминуемо!» Однако, как следует из многих текстов Стру¬
гацких, эта неминуемость отнюдь не гарантирована — если не
40 Offline интервью с Борисом Стругацким. — Март, 2009. -- http://www.rusf.ru/
abs/intO 126.htm
134
Часть 2. Утопический труд
выпестована и не поддержана. В упомянутом выше докладе «Че¬
ловек и общество будущего» Стругацкие, с одной стороны, утвер¬
ждают, что человек стремится к познанию по своей природе — но,
с другой стороны, эту его склонность надо лелеять, «Необходима
еще и огромная воспитательная работа, чтобы помочь человеку
подняться наконец с четверенек, освободить его духовные силы и
умственную энергию, помочь ему осознать тот факт, что он по
определению является существом, живущим для того, чтобы
мыслить и познавать»41. Человек познающий создается воспита¬
нием, «Великой теорией воспитания», у которой две задачи — на¬
хождение истинного таланта человека и обучения получению
удовольствия от творческого труда.
Громоподобные инвективы в адрес мещанства, которые мы
находим в повестях и публицистике Стругацких, объясняются
прежде всего тем, что «мещанство» есть альтернативный фокус
интересов человека, альтернативная комбинация человеческих
сил, не ориентированная на познание — они воплощают то самое,
сформулированное Ефремовым соревнование «мелких вещей» и
«творчества». По сути, Стругацкие представляют человеческую
природу — вполне в христианском стиле — как поле драматиче¬
ский битвы, как место соревнование двух соблазнов — в полном
соответствии с формулой из «Братьев Карамазовых»: «Тут дьявол
с Богом борется, а поле битвы — сердца людей». Только в роли
Бога здесь выступает познание, а в роли дьявола — едва ли не весь
спектр прочих человеческих интересов.
Человек может развиться в ученого или в мещанина, хотя ка¬
жется, что мещанин — это практически любой не-ученый. Как это
нередко бывает в утопическом дискурсе, то, что предстоит устра¬
нить, вычистить, ликвидировать, укладывается в довольно длин¬
ные списки, в то время как компенсация аскетична: либо идеаль¬
ное познание, либо многочисленные и разнообразные удовольст¬
вия, развлечения, «слава, почет и богатство».
В посвященной творчеству братьев Стругацких литературе
довольно часто можно встретить утверждение, что по-настоя¬
щему пророческим оказалась повесть «Хищные вещи века», кото¬
41 Неизвестные Стругацкие: Письма. Рабочие дневники. 1942-1962 гг.: М.: ACT;
Донецк: Сталкер; Киев: НКП, 2008. — С. 579.
5. Труд ученого как эталон труда вообще
135
рая рассказывает о торжестве общества потребления. Это не со¬
всем верно или, точнее, это верно постольку, поскольку жесткое
противопоставление познания и потребления в мировоззрении
Стругацких создает ситуацию самосбывающегося прогноза: с
точки зрения шкалы, заданной ранними текстами писателей, лю¬
бое отклонение от целей познания считается в конечном счете
потребительством, все богатство человеческих целей — карьер¬
ных, честолюбивых, деловых — это все «хочу есть» в широком
смысле слова — ну а раз так, то, конечно, потребительство обре¬
чено на победу. Идеал же Стругацких — аскетичный рыцарь по¬
знания, и тут они опять же совпадают с Ефремовым, последний в
романе «Час Быка», отвечая на вопрос, из чего складывается сча¬
стье человека будущего, говорит: «из строжайшей самодисцип¬
лины, вечной неудовлетворенности, стремления украсить жизнь,
расширить познание, раздвинуть пределы мира».
Такая дуалистичная антропология Стругацких отчасти объяс¬
няется тем, что ученый являлся в их мировоззрении антрополо¬
гическим образцом для человека будущего вообще — и в этой
связи крайне интересны слова, сказанные Аркадием Стругацким
на «круглом столе» «Взаимодействие науки и искусства в услови¬
ях НТР» в 1975 году. По словам А. Н. Стругацкого, его с братом, как
писателей, особенно интересует возникновение в эпоху НТР но¬
вых человеческих типов, и прежде всего — массового научного
сотрудника; проблема, однако, заключается в том, что рост коли¬
чества ученых в СССР приводит к снижению их качества, и в сре¬
де научных сотрудников, «помимо передовых, преданных делу
первооткрывателей, оказались и лентяи, и халтурщики, и бюро¬
краты»42. Это заявление в некотором смысле саморазоблачитель¬
но — а именно в том смысле, что антропологическая диспозиция,
которую Стругацкие накладывали на человечество вообще, роди¬
лась, в сущности, из анализа специфических проблем научной
среды — поскольку массовый научный сотрудник интересовал
писателей «в первую очередь» как новый — и, видимо, перспек¬
тивный человеческий тип.
Важнейшая, хотя и не бросающаяся в глаза черта, которая
объединяет утопии Ефремова и Стругацких — и даже не будет
42 Стругацкие о себе, литературе и мире (1976-1981). — Омск, 1993. — С. 23.
136
Часть 2. Утопический труд
большим преувеличением сказать, социальные учения Ефремо¬
ва и Стругацких, заключались в антропологической озабоченно¬
сти: писатели не доверяли человеческой природе и беспокои¬
лись, что возможен порочный сценарий развития человеческого
типа, который ставит под угрозу все проектируемое ими обще¬
ство. Предмет озабоченности был несколько различен: Ефремов
опасался скорее экологических и технологических последствий
хаотичных и эгоистичных человеческих действий, в то время
как Стругацкие больше беспокоились, что человек может отка¬
заться от труда и познания ради потребления; но оба беспокой¬
ства требовали максимизации педагогического воздействия на
человека.
Впрочем, познание — тоже удовольствие, вероятно, Стругац¬
кие могли бы сказать о нем примерно то же, что Мишель Уэльбек
говорил о сексе в романе «Возможность острова»: «Сексуальное
удовольствие не только превосходит по изощренности и силе все
прочие удовольствия, дарованные жизнью; оно — не просто
единственное удовольствие, не влекущее никакого ущерба для
организма, наоборот, помогающее поддерживать в нем самый
высокий уровень жизненной энергии; оно — на самом деле во¬
обще единственное удовольствие и единственная цель человече¬
ского существования, а все прочие — изысканные кушанья, та¬
бак, алкоголь, наркотики — всего лишь смешные, отчаянные
компенсаторные меры, мини-суициды, малодушно скрывающие
свое истинное имя, попытки поскорее разрушить тело, утратив¬
шее доступ к единственному удовольствию». Можно вполне по¬
пытаться в этом пассаже на место «секса» вставить слово «позна¬
ние» — хотя, конечно, не вполне ясно, в какой степени это обе¬
щание удовольствия от познания прочувствовано и продуманно,
тут чрезвычайно важным кажется замечание Ирины Каспэ, что
энтузиазм людей будущего в советской фантастике мы видим
лишь извне, мы не знаем, с какими структурами их личного
опыта он связан, по сути, метафора творческого вдохновения в
советской фантастике является фигурой умолчания — из-за не¬
возможности его объяснить43.
43 Каспэ И. М. В союзе с утопией: Смысловые рубежи позднесоветской культу¬
ры. — М.: Новое литературное обозрение, 2018. — С. 142.
6. «Радость работать, жажда жертвовать...»
137
Тем не менее именно здесь мы подходим к главной позитивной
ценности, которой пыталась соблазнить поздняя утопия XX века.
Утопическое коммунистическое общество обещало создать усло¬
вия, где все бы наслаждались своим творческим трудом, но более
того: оно обещало вас научить получать наслаждение от творче¬
ства. Платоновская академия, аристотелевский Лицей — вот чем
должна была стать утопия по Ефремову—Стругацким — и эти меч¬
ты, причем с отсылкой к текстам фантастов, иногда актуализиру¬
ются современными российскими левыми, например, в 2003 году
известный экономист и публицист Александр Бузгалин пишет, что
мы стоим на пороге «новой Касталии», мира творцов, путь в бу¬
дущее идет через приоритетное развитие «креатосферы», и имен¬
но о таком мире говорят книги Ефремова и Стругацких44.
6. «Радость работать, жажда жертвовать...»
Так или иначе, какие бы психологические гипотезы и какие
бы эталоны самоотверженного труда не использовались в утопи¬
ческой фантастике XX века, в целом ее авторы предполагали, что
проблема привлекательности труда решаема и в будущем будет
обязательно решена.
Поскольку утопия вообще стремится унифицировать опти¬
мум, она унифицировала и источники удовольствий — в утопии
Ефремова и ранних Стругацких главным источником наслажде¬
ния был провозглашен труд.
Вплоть до XIX века утописты имели с дело с трудом как пре¬
жде всего с тяжелым и неприятным обременением, которое дале¬
ко не все готовы взять на себя добровольно, поэтому утопическая
литература за первые 400 лет своего существования обдумывала
многие способы сделать труд менее тяжким, придавая большое
значение количественному уменьшению тяжести труда и рабоче¬
го дня и притом не забывая про принудительность. С середины
XIX века начался поиск иных решений в сфере труда, причем в
основу социалистического мировоззрения была положена радость
44 Бузгалин А. В. Ренессанс социализма (курс лекций, прочитанных в Молодеж-
ком университете современного социализма). — М.: URSS, 2003. — С. 405.
138
Часть 2. Утопический труд
труда. Коммунистической утопией — и фантастикой как ее разно¬
видностью — вместе с социалистической пропагандой (государ¬
ственной и добровольной) в XX веке создавался культ труда, по¬
нимаемого одновременно как предназначение и как источник
удовольствия. При этом коммунистическая утопия в данном слу¬
чае находилась в рамках большого идейного движения, которое
можно было назвать культом труда, и которое в XX веке охваты¬
вало огромный спектр участников.
В этом пункте сошлись атеисты с христианами, например, в
рамках католического богословия о важности труда писал Тейар
де Шарден, говоривший, что благодаря труду в нас возрастает Бог,
во второй половине XX века это мнение фактически стало офи¬
циальной доктриной церкви45.
К культу труда присоединились авторы теософского направ¬
ления, что можно, например, видеть на примере написанной в
начале 1930-х годов книге Александра Клизовского «Основы ми¬
ропонимания новой эпохи», представляющей собой изложение
учения Блаватской и Рерихов: «Если стремление к наслаждениям
приводит к отрицательным и весьма плачевным для человека
результатам, то истинное назначение жизни или труд, дают всю
сумму положительных результатов. Необходимо с самых ранних
лет воспитывать в человеке сознание необходимости труда как
единственного фактора для преуспеяния в жизни. Необходимо
освободиться от ложного представления о труде как проклятии
человека, ибо труд есть не проклятие, но благословение. Трудом
мы растем, трудом совершенствуемся, трудом приобретаем и ма¬
териальные, и духовные блага»46.
В XX веке возникает поэзия, воспевающая радость труда,
примером чего могут служить эти строки Брюсова, написанные в
сентябре 1917 года, то есть еще до большевистской революции и
до вступления поэта в большевистскую партию — впрочем, впо¬
следствии эти строки любили цитировать специалисты по науч¬
ному коммунизму:
45 См. Фрумкин К. Г. Философия труда накануне его исчезновения // Знамя.
2019. №5.
46 Клизовский А И. Основы миропонимания Новой Эпохи. — Ушверсггэцкае,
1996.- С. 244.
6. «Радость работать, жажда жертвовать...»
139
Великая радость - работа,
В полях, за станком, за столом!
Работай до жаркого пота,
Работай без лишнего счета,
Все счастье земли - за трудом!
Советская фантастика эпохи Ефремова и Стругацких участ¬
вовала в этом движении, но важно подчеркнуть важное отличие
между культом труда в официальной пропаганде, в частности в
рамках научного коммунизма — и фантастикой Ефремова и Стру¬
гацких, предназначенной для интеллигенции. Официальная про¬
паганда пыталась доказать возможность получения радости от
любого труда: например, на страницах написанной в 1960-е годы
книги по научному коммунизму можно встретить заявления мос¬
ковской ткачихи, утверждающей, что рабочие встают к станку
«для души», и что «труд сам по себе для нас источник наслажде¬
ния»47. Однако Ефремов и Стругацкие подчеркивали, что для того,
чтобы благой потенциал труда реализовался в полной мере, труд
должен быть творческим, и лучше всего научным, а человек дол¬
жен быть научен получать удовольствие от такого труда. Утопи¬
сты XVII-XIX веков в основном размышляли над тем, что делать с
непривлекательностью трудового бремени, но писатели XX века
открыли, что труд — источник удовольствия, эйфории, что труд
является сам в себе мотивом, однако тут, конечно, у советских
фантастов проглядывает вообще очень характерное для русской
культуры XX века смешение — не всегда честное и не всегда не¬
противоречивое неразличение труда вообще и творческого труда
ученых и художников.
В одном из поздних интервью Бориса Стругацкого он, опи¬
сывая параметры теоретически возможного светлого будущего,
говорит, что это «Мир, в котором человек не знает ничего нужнее,
полезнее и СЛАЩЕ творческого труда»48 — при этом слово «Сла¬
ще» выделено большими буквами. Тут, разумеется, можно задать
вопрос: собственного говоря, почему же человек не знает ничего
47 Афанасьева А. И., Нуруллаев А. А. Коллектив и личность. — М.: Мысль, 1965. —
С. 113.
48 Прашкевич Г. Свобода каждого есть условие свободы всех остальных: Интер¬
вью с Борисом Натановичем Стругацким // Проза Сибири. 1995. № 2. — С. 4.
140
Часть 2. Утопический труд
слаще? Причем — не какой-то человек, а любой — таким образом,
трудолюбие, которое исходно является свойством индивида, ста¬
новится свойством не индивида, но всего социума? Потому ли
нет ничего слаще труда, что индивида — поскольку быт утопии
аскетичен — лишили других «сладостей»? Или потому, что инди¬
виду так изменили сознание, что он перестал воспринимать что-
то другое как более сладкое? Или потому, что прекрасный новый
мир дает ему очень-очень интересный труд в больших количест¬
вах? В текстах Стругацких прямого ответа на это нет, но вот текст
«Туманности Андромеды» подробно отвечает: быт должен быть
аскетичен, человек должен быть соответственно воспитан, и
предложение «рабочих мест» на рынке труда соответствующим
образом изменено. Бытовой аскетизм, который прямо провоз¬
глашается Ефремовым и косвенно предполагается в мире Стру¬
гацких, также связан с трудовой мотивацией — поскольку он уби¬
рает иные соблазны и иные удовольствия, оставляя, кроме удо¬
вольствия от труда, — разумеется, труда творческого, интересного,
познавательного — но все же труда. И когда Ефремов или Стру¬
гацкие говорят, что в их мире научные исследования и творче¬
ский труд — это самое интересное, они тем самым утверждают и
аскетическую формулу, что в этом мире нет других удовольствий,
кроме удовольствия трудиться.
Советские фантасты пропагандируют удовольствие от «по¬
гружения в труд», от некоего почти мистического растворения в
трудовой активности, когда невозможно остановиться, хотя в
этом растворении две интенции — удовольствие от самого труда
и через труд — единство с коллективностью, обществом, челове¬
чеством «соборностью». Логику писателей тут реконструировать
можно: труд полезен для всего общества в целом, увеличивая его
могущество и богатство, труд продолжителен, занимая значи¬
тельное время жизни человека и в сутках, и в биографии, труд — и
особенно самоотверженный труд — одобряем современной мора¬
лью (а будущее должно быть одобряемо моралью настоящего),
наконец, труд, может, и не вызывает таких острых удовольствий,
как секс, но зато чрезвычайно стабилен во времени, и если труд
отождествить с радостью, то радость начинает пронизывать весь
социум. Иногда на страницах этих романов мы видим картину
едва ли не мистического растворения человека в процессе труда,
6. «Радость работать, жажда жертвовать...»
141
как в некоем потоке космической энергии, труд предстает как
способ соединения индивида с обществом и космосом.
В «Туманности Андромеды» ради этого погружения даже
жертвуют продолжительностью жизни: «И все равно большинство
людей — настоящих работников — живут только половину воз¬
можных лет из-за сильнейших нервных напряжений. Насколько я
понимаю, с этим медицина бороться не может — только запре¬
щать работу. Но кто же оставит работу ради лишних лет жизни?»
Таким образом, труд предстает как склонность к самопожерт¬
вованию — добровольному, но императивно требуемому комму¬
нистической моралью. Фосфорическая женщина, пришелец из
коммунистического будущего в пьесе Маяковского «Баня» гово¬
рит: «Будущее примет всех, у кого найдется хотя бы одна черта,
роднящая с коллективом коммуны, — радость работать, жажда
жертвовать, неутомимость изобретать, выгода отдавать, гордость
человечностью». Как можно увидеть из этого хотя и поэтичного,
но достаточно четкого перечисления личностных качеств, комму¬
на нуждается в двух главных свойствах: замене эгоизма альтруиз¬
мом («жажда жертвовать», «выгода отдавать»), и способности без¬
заветно и безвыгодно отдаваться труду, прежде всего творческому
(«Радость работать», «необходимость изобретать»).
Слово «жертвовать», которое произносит Фосфорическая
женщина и которая, кроме прочего, проявляется в готовности
героев «Туманности Андромеды» сократить потребление ради
новой космической экспедиции и, конечно, жертвовать своей
жизнью ради науки, немедленно заставляет нас вспомнить об
аналогичных этических проектах уже иного, не социалистическо¬
го, а религиозного и мистического характера, однако связанных с
рассматриваемой нами темы — и в XX веке проекты нового, пре¬
красного, освобожденного от эгоизма и буржуазности будущего
строили не только коммунисты, но и, скажем, авторы-мистики,
такие как Елена Рерих и Даниил Андреев, пересечений в творче¬
стве социалистов и «мистических футуристов» довольно много —
недаром существует традиция поиска связей между взглядами
Ефремова и «Живой Этикой»49. И, разумеется, самое главное пе¬
49 Еферова Л. Л, Иван Ефремов и Агни Йога // Наука и религия. 1991, № 4.; Ерё¬
мина О., Смирнов Н. Иван Ефремов. — М.: Молодая гвардия, 1915.
142
Часть 2. Утопический труд
ресечение — это вопрос об эгоизме и самопожертвовании. На¬
пример, в книге теософа Александра Клизовского мы узнаем, что
жертва является «законом жизни для всей Вселенной», что жи¬
вотные и люди «низшего сознания» жертвуют собой вынуждено,
для них «радость отдавания еще недоступна», но «закон роста че¬
ловека — „самопожертвование или отдавание“»50.
Если в течение 400 лет развития новоевропейской социаль¬
ной утопии ее авторы ставили вопрос прежде всего о сокращении
рабочего дня, то Ефремов и Стругацкие резко переломили эту
традицию и провозгласили лозунг увеличения трудового бреме¬
ни. И. Ефремов, рассказывая, как он обдумывал облик человека
будущего для «Туманности Андромеды», писал: «И, конечно же,
жизнь людей той эпохи окажется заполненной до краев: они все
время будут увлечены интересной работой, многообразной ин¬
теллектуальной и физической деятельностью. Это избавит их от
праздности, от постыднейшей необходимости как-нибудь “убить
время”. Наоборот — им будет чертовски не хватать времени!..»51
В 1962 году, выступая на «круглом столе» в журнале «Нева», Бо¬
рис Стругацкий говорил, что первая характерная черта человека бу¬
дущего — это любовь к труду, «поэтому мне странно слышать разго¬
вор о четырехчасовом рабочем дне — уже сейчас есть люди, которым
не хватает суток для творчества»52. Таким образом, Стругацкий здесь
смело отвергает всю многовековую утопическую традицию, в кото¬
рой — вплоть до XX века — сокращение рабочего дня было важней¬
шим лейтмотивом — но превращение труда в удовольствие отменя¬
ет необходимость сокращения трудовой нагрузки, казавшейся важ¬
ной всем предшественникам. В интервью Аркадия Стругацкого от
1982 года читаем: «В нашем обществе, несмотря на некоторые не¬
достатки, я вижу то здоровое, святое, если хотите, что делает челове¬
ка человеком. У нас считается неприличным не работать. А ведь
коммунизм — это занятие для всех голов и для всех рук»53.
50 КлизовскийА. Основы миропонимания Новой Эпохи. — Минск: Ушвератэц-
кае, 1996. — С. 337.
51 Ефремов И. А. На пути к роману «Туманность Андромеды» // Аврора. 1997.
№5-6.-С. 170.
52 Стругацкие о себе, литературе и мире (1959-1966). — Омск, 1991. — С. 20.
53 Третьяков В. «Герой фантастики не может не быть добрым» // «Московские
новости» от 3 января 1982. — С. 11.
6. «Радость работать, жажда жертвовать...»
143
На страницах «В стране наших внуков» Яна Вайсса мы можем
найти сатирическое изображение этого самолюбования трудовых
энтузиастов будущего — правда, слова насмешки, разумеется,
вложены в уста отрицательного персонажа: «Все работают как
одержимые и поднимают при этом невероятную шумиху. Люди и
звезды, смотрите, как я тружусь, как я люблю свою работу! Работа —
моя возлюбленная! Я не могу жить без нее! Загрузите меня до от¬
каза, я готов хоть на части разорваться! — паясничают они, по¬
клоняясь работе и прыгая вокруг нее, как сумасшедшие».
Некоторая органическая врожденная склонность к активно¬
сти, на которую надеялись утописты в ХГХ - начале XX века, вы¬
растает в послевоенный период в требовании беззаветного и ох¬
ватывающего всю жизнь энтузиазма, замешанного на радости
познания. Перед нами мировоззрения людей, считающих своим
достоинством неумение сидеть без дела, нуждающихся в посто¬
янной канализации своей энергии, не видевших никакой ценности
ни в отдыхе, ни в карьере, ни в успокоении ума и медитации —
вообще предельно далеких от ценностей буддийского ряда. И имен¬
но тут происходит важнейший пункт разногласий между совет¬
ской утопией и утопией Даниила Андреева, который, предсказы¬
вая будущее труда, ставрхт совсем иные акценты, называя трудом
те виды деятельности, которые для советских авторов не казались
серьезными. По словам Даниила Андреева, «Многие формы внут¬
реннего труда, раньше приравнивавшиеся к безделью, найдут
свою правильную оценку. Созерцание, размышление, религиоз¬
ная деятельность во всех ее видах, общение с природой, развитие
тела, гораздо более многообразное, чем нынешний спорт, экскур¬
сии или паломничества к великим очагам и памятникам культу¬
ры, занятая, пусть самые скромные, литературой и искусством,
творческая любовь женщины и мужчины, духовно оплодотво¬
ряющее общение друзей, — во всем этом усмотрится элемент
подлинного внутреннего труда, необходимого и благословенного,
и вместо жалких крох досуга этим занятиям будут1 отводиться по¬
четные и полноценные часы».
Во всем творчестве братьев Стругацких есть, кажется всего
одно место, в котором хотя и признается, что труд может сделать
человека счастливым, также указывается, что в моральном смыс¬
ле этого может быть недостаточно. Речь идет об одном месте в
144
Часть 2. Утопический труд
повести «Гадкие лебеди»: «Хорошо бы написать оптимистиче¬
скую веселую повесть... О том, как живет на свете человек, любит
свое дело, не дурак, любит своих друзей, и друзья его ценят, и о
том, как ему хорошо — славный такой парень, чудаковатый, ост¬
ряк... Сюжета нет. А раз нет сюжета, значит, скучно; и вообще,
если писать такую повесть, то надо разобраться, почему же этому
хорошему человеку хорошо, и неизбежно придешь к выводу, что
ему хорошо только потому, что у него любимая работа, а на все
остальное ему наплевать. И тогда какой же он хороший человек,
если ему на все наплевать, кроме любимой работы?»
7. Культ фронтира
При всей значимости научного и творческого труда в фанта¬
стике «больших 60-х», писатели все же не могли провозгласить
его единственным видом труда — и наряду с культом научных
исследований в советской культуре существовал куда более ши¬
рокий по предмету и потенциальной социальной базе культ «ин¬
тересной работы». Это культурное явление совершенно безбреж¬
но по количеству материала, оно чрезвычайно характерно для
русской культуры XX века и является системообразующим в со¬
ветской культуре второй половине века. Если же говорить о фан¬
тастике Ефремова и Стругацких, то их герои не только занимают¬
ся наукой — прежде всего они еще они летают в космос.
В «Туманности Андромеды» на уровне декларации провоз¬
глашается, что самой главной, самой интересной работой, несо¬
мненно, является научное исследование, однако в ходе повество¬
вания становится ясно, что к этому декларируемому положению
надо внести уточнение и даже поправку — поскольку автором в
сильнейшей степени руководит романтика фронтира, «муза
дальних странствий» — романтика освоения дальних и опасных
земель и пространств, которая в обстоятельствах научно-фантас¬
тического произведения о будущем имеет форму романтики
космической экспансии — и поэтому именно освоение космоса
становится самой интересной и самой главной работой. Хотя на
эту интенцию «Туманности» не могло не влиять участие Ефремова
в многочисленных геологических и палеонтологических экспе¬
7. Культ фронтира
145
дициях, эта тема, конечно, не является его оригинальным дос¬
тоянием, поскольку романтика дальних странствий вообще дов¬
лела над русской культурой XX века — примеры здесь укладыва¬
ются в ряд —- от поэзии Николая Гумилева до романа Вениамина
Каверина «Два капитана». В сущности, космонавт занял в космосе
Стругацких и Ефремова то же место, которое в предыдущие деся-
тилетия занимал полярный летчик, да и ранние рассказы Ефре¬
мова посвящены прежде всего участникам геологических экспе¬
диций, морякам и летчикам. Вайль и Генмс пишут об особой роли
темы Сибири в культуре 60-х: Сибирь была постоянным вызовом,
она выполняла для России ту же функцию, что и Дальний Запад
для Америки, Сибирь покоряли «русские конкистадоры», она соз¬
давала иллюзию безграничного запаса сил, и она играла роль по¬
ля деятельности, необходимого после крушения сталинщины54.
Очень любопытен в этой связи следующий пассаж из романа
Александра Казанцева «Полярная мечта»: «Ученые, писатели, ху¬
дожники, музыканты... — увлеченно продолжал Карцев. — Можно
назвать многих, кто ради своего высокого, вдохновенного труда
готов был на любые тяготы жизни. А в нашей стране творчески
вдохновенным стал любой труд. Вот почему молодежь пойдет
сейчас на север, как шла в поход на восток, поднимала целину,
строила атомные электростанции, поворачивала вспять великие
реки!» В этом пассдрке мы видим три противоречащих друг другу
тезиса. Во-первых, «каноническим», эталонным, беспроблемным
с точки зрения коммунистической идеологии является труд вдох¬
новленных художников и ученых, во-вторых, на абстрактном
идеологическом уровне к такому труду пытаются приравнять
«любой труд», однако, в-третьих, фактически, судя по перечис¬
ленным Казанцевым занятиям, речь идет все-таки не о любом
труде: эквивалентен труду ученого и художника только труд, свя¬
занный с продвижением фронтира, с освоением новых земель и
пространств.
Другой иллюстрацией этого же стереотипа может служить
рассказ Александра Казанцева «Новогодний тост», написанный в
1951 году — то есть еще до создания «Туманности Андромеды».
54 Вайль П., Генис А. 60-е. Мир советского человека. — М.: Новое литературное
обозрение, J998. — С. 81.
146
Часть 2. Утопический труд
Рассказ этот — как и цитируемая выше поэма Семена Кирсанова —
также представляет собой вариацию на тему рассказа Куприна
«Тост», что видно не только из названия, но и из замысла: оба
рассказа посвящены будущему, оба рассказа представляют собой
прежде всего записи новогоднего тоста, но если у Куприна люди
будущего поднимают бокал за прошлое, то у Казанцева автор —
житель XX века — поднимает бокал за далекое будущее. Рассказ
Казанцева крайне патетичный, и значительная часть его пафоса
уходит на прослеживание перехода — можно сказать, конверта¬
ции — землепроходческой романтики в космопроходческую. Ка¬
занцев начинает с того, что человек будущего знаком нам «поры¬
вом к подвигу, который совершают, не замечая его, в сумерках ли
арктических или антарктических будней» — так что уже сегодня
люди будущего встречаются «среди лучших людей настоящего,
среди героев войны и труда, среди моряков и полярников, среди
ученых и инженеров, среди тех, кто выиграл кровавую схватку за
жизнь ради того, чтобы в этой жизни выиграть еще одну схватку,
схватку за мир». И если «для нас вчера страной романтики и меч¬
ты была Арктика», то сегодня на место Арктики пришел космос, а
завтра, «Утоляя светлую жажду знания, полетит Человек будущего
к иным звездам».
Тут интересно само выделение особой категории людей
фронтира — моряков и полярников, ученых и инженеров, кото¬
рые уже сегодня являются «людьми будущего». Мы видим все тот
же настойчивый поиск непринужденного и не вознаграждаемого
энтузиазма, то есть в окружающей реальности, «в настоящем»
ищутся признаки тех психических явлений, которые должны лечь
в основу коммунистической экономики. Выделение этой приви¬
легированной, «гвардейской» категории «летчиков и полярни¬
ков» находит разработку в «Туманности Андромеды», где люди,
причастные к покорению космоса, тоже выделяются в особую ка¬
тегорию — но теперь уже на фоне социума будущего. Для них
один из персонажей придумывает специальный термин — «бре-
ванны»: «Так я прозвал всех недолго живущих — работников
внешних станций, летчиков межзвездного флота, техников заво¬
дов звездолетных двигателей. Ну, и нас с вами. Мы тоже не живем
больше половины нормальной продолжительности жизни. Что
делать, зато интересно!» Таким образом, еще раз поднимается
7. Культ фронтира
147
важный мотив самопожертвования — покоритель космоса жерт¬
вует возможностью жить до 170 лет ради — да, именно ради «ин¬
тересной работы». В другом месте «Туманности Андромеды» для
них находится еще более высокопарное наименование — «ангелы
неба» — то есть «Вестники неба, космоса».
Вслед за Ефремовым тема романтика покорения космоса ста¬
новится главной темой тех произведений советской фантастики
1960-х, которые в той или иной степени можно назвать «утопиче¬
скими» или близкими к утопической теме — то есть таких, дейст¬
вие которых происходит в благополучном, а значит, коммунисти¬
ческом обществе будущего. В некотором смысле романтика звез¬
доплавания загораживает утопию — и поэтому, поскольку дейст¬
вие многих фантастических произведений тех лет происходит в
космосе, то довольно трудно реконструировать — как же по мысли
писателей-фантастов устроен социум на земле.
Многие авторы отмечают романтизацию темы космического
фронтира у ранних Стругацких — так, по выражению Марка Аму-
сина, тема покорения новых космических «владений» присутст¬
вует у Стругацких «со всеми киилинговскими ассоциациями»55, а,
по мнению Дмитрия Володихина, для ранних произведений
Стругацких характерны «романтизм первооткрывательства, „звез-
допроходчества", тот же самый героический энтузиазм, та же са¬
мая искренняя любовь к науке и технике»56. В рассказе Стругац¬
ких «Частные предположения» говорится о великой жертвенно¬
сти участников межзвездных полетов, которые должны годами
терпеть страшные перегрузки. И в этом смысле очень любопытно
«саморазоблачение» этой романтики в тексте «Полудня» — когда
подростки, учащиеся в интернате, неожиданно для себя узнают,
«что в мире наибольшим почетом пользуются, как это ни стран¬
но, не космолетчики, не глубоководники и даже не таинственные
покорители чудовищ — зоопсихологи, а врачи и учителя» — но про¬
блема почета, как видно, не мешает выделять рыцарей фронтира
в особую категорию. Частью культа фронтира, наверное, является
и культ космических десантников в «Полудне».
55 Лмусин М. От утопии к атараксии // Вопросы литературы. 2013. № 4. — С. 227.
56 ВолодихинД. Поклонение культуре: Статьи о братьях Стругацких. — Севасто¬
поль: Шико-Севастополь, 2014. — С. 26.
148
Часть 2.Утопический труд
Ну а в диалоге персонажей повести Тендрякова «Путешествие
длиною в век» выясняется, что некоторые обитатели благоустро¬
енного будущего как раз испытывают нехватку романтики фрон-
тира — все слишком комфортно, и даже участники экспедиций к
спутникам Юпитера «спят-то они все равно в мягких постелях, в
комфортабельных каютах, а на необитаемые острова привозят
механических лакеев; если и настигает их смерть, то борются с
нею не они сами, собственными руками, а их машины......
Проблема, однако, заключается в том, что если труд ученого-
исследователя, и в широком смысле — творческий труд, или, в
крайнем случае труд покорителя космоса является привилегиро¬
ванным и достойным любви, то остается не ясно, что делать с ос¬
тавшимися видами труда. Здесь стоит привести цитату из книги
Яна Вайсса «В стране наших внуков», которая отражает достаточ¬
но стереотипное представление фантастов той эпохи о рынке
труда в коммунистическом будущем: «Всякий труд почетен и де¬
лает честь человеку... Однако большая часть общества занята
творческой работой. Это художники, ученые, изобретатели, нова¬
торы, астрономы, аэронавты, конструкторы новых машин, иссле¬
дователи, изыскатели, экспериментаторы». Прежде всего среди
перечисления явно творческих профессий присутствует и герой
фронтира — «аэронавт». Но важно еще то, что — так же, как и Еф¬
ремов, так же, как и большинство фантастов конца XIX-XX вв.,
размышлявших на эту тему, Вайсс соглашается, что творческий
груд является занятием большей части общества — но все же не
всего общества.
8. Проблема неприятного труда
До второй половины XIX века утописты считали, что труд
может стать легким, приятным, любимым — но все же это был
физический труд по производству материальных ценностей. На¬
чиная с конца XIX века утописты и близкие к утопии научные
фантасты часто исходят из представления, что занятия наукой,
или «науками и искусствами» — это главное занятие для людей в
идеальном будущем. Парадокс, однако, заключался в том, что хо¬
тя концепция творчества как главного труда будущего и господ¬
8. Проблема неприятного труда
149
ствовала в утопической фантастике, многим авторам все-таки не
хватало решимости и последовательности, не хватало «смелости
воображения», чтобы признать этот труд единственным видом
труда. Да, этот труд — в разных текстах — объявляется самым
главным, основным — но все же не единственным. И, например, в
романе Уэллса «Люди как Боги» говорится, что творческим тру¬
дом в сфере наук и искусств в Утопии заняты «почти все те, кто не
занят производством продуктов питания, строительством, здра¬
воохранением, образованием или координацией всех сторон
жизни общества» — список исключений, как видим, довольно
внушительный.
Но чем более ценным казался творческий труд, тем менее
привлекательным становились другие занятия — в этом заклю¬
чался очень важный момент эволюции утопической литературы в
XX веке.
В связи с этим важно замечание Б. Гудвин, противопоста¬
вившей «утопии интеллектуалов», построенные на культуре тру¬
да, и народные утопии, в которых содержатся фантазии о бес¬
платном отдыхе и сытости57 — и хотя все известные нам автор¬
ские памятники утопической литературы относятся в «утопиям
интеллектуалов», это различие оттеняет то обстоятельство, что
мечта о трудовом обществе скорее рождается в мозгу человека,
для которого труд прежде всего ассоциируется с умственным тру¬
дом, а это означает, что проблема других видов труда такой уто¬
пией, в сущности, не решается. Эту проблему формулирует эко¬
номист Питер Уайлз, анализируя тему труда при коммунизме.
Уайлз прежде всего очень точно отмечает, что прототипом добро¬
вольного и бесплатного коммунистического труда являются те
занятия, которым люди уже в наше время готовы отдавать себя
бесплатно на досуге — это, например, участие в органах местного
самоуправления, организация увеселений, руководство спортив¬
ными мероприятиями, преподавание — но поскольку все люди не
могут заниматься только этим, то, по мнению Уайлза, коммунизм
мыслим только при условии, что, «разочаровавшись в этих заня¬
тиях, но все же чрезмерно обремененные досугом, люди должны
57 Goodwin В. Economic and social innovation in Utopia // In Utopias, ed. P. Alexan¬
der and R. GIL — London: Duckworth, 1984. — P. 80.
150
Часть 2.Утопический труд
добровольно становиться мусорщиками, иначе вся система рух¬
нет». Уайлз иронически добавляет: «Когда Маркс говорил, что ут¬
ром он занимался бы охотой, а вечером был бы литературным
критиком, он ни словом ни обмолвился о собирании мусора»58.
Поставив трудовую мобилизацию в центр внимания и считая
ее в конечном итоге источником благополучия, утописты встали
перед проблемой необходимости заниматься неприятным или
неинтересным трудом — и предлагаемые в утопических текстах
решения имеют явные следы вынужденности. И Томас Мор, и
Кампанелла, и Верас, и Уинстенли допускают для наиболее при¬
влекательных или тяжелых работ существование рабов — из чис¬
ла преступников, провинившихся граждан, иностранцев и воен¬
нопленных, Томас Мор отправляет рабов прислуживать на кухню
под руководством женщин, Кампанелла, специально оговарива¬
ясь, что прислуживание за столом такой же почетный труд, как и
все остальные, отправляет рабов копать землю в сельскую мест¬
ность, в системе Уинстенли в рабов обращают как раз тех, кто ук¬
лоняется от труда — и мы тут опять вспоминаем, что тот, кто не
хочет заниматься напряженным трудом в мире «Туманности Ан¬
дромеды», вынужден заняться земледелием и скотоводством. Ва¬
лентин Андреэ в своем Христианополисе возлагает грязные рабо¬
ты на «провинившихся». То есть у любви утопийцев к труду есть
пределы.
Утопия Томаса Мора дает формулу, в которой в сжатом виде
показана вся проблематика привлекательности труда. Типичный
гражданин Утопии Мора является ремесленником, который, од¬
нако, регулярно (два года в течение жизни и еще каждый сезон)
обязан заниматься сельскохозяйственным трудом, а часы досуга
посвящает наукам, при этом если он преуспеет в науках, то может
перейти в разряд ученых, что означает освобождение от труда и
возможность занимать высшие должности. Томас Мор дает нам
портрет универсального человека, который, однако, является не
столько идеалом, сколько вынужденной мерой, а именно реше¬
нием проблемы неравенства видов труда: умственный труд при¬
влекательнее физического, а городской — сельского, и поэтому
58 Уайлз П. Человек и идеальная экономика // Будущее коммунистическое об¬
щество. — М.: Издательство иностранной литературы, 1964. — С. 65.
8. Проблема неприятного труда
151
сельский труд существует в статусе едва ли не воинской повинно¬
сти, а занятие умственным трудом — особое счастье, доступное
при наличии способностей.
Близкую систему организации труда мы имеем у Кампанел-
лы, который хотя и отрицает принудительность труда среди соля¬
риев, однако указывает, что если ремесла распределяются между
ними сообразно способностям, то сельское хозяйство и военное
дело положено всем без исключения гражданам, включая жен¬
щин, а наука же остается гражданам для приятного досуга. Также
и в «Кодексе природы» Морелли сельскохозяйственный труд яв¬
ляется обязательной повинностью всех молодых людей в возрас¬
те от 20 до 25 лет — комментируя этот факт, советский исследова¬
тель утопического коммунизма В. П. Волгин замечает, что и для
Мора, и для Морелли земледельческий труд казался слишком тя¬
желым, чтобы можно было рассчитывать на достаточное число
тех, кто занимается им добровольно59. Эта же мысль была вполне
понятна и К. Марксу, и Ф. Энгельсу, которые включили в свои про¬
граммные тексты 1840-х годов — «Манифест коммунистической
партии» и «Принципы коммунизма» — пункт «учреждение про¬
мышленных армий, в особенности для земледелия».
Позже Вильгельм Вейтлинг провозгласил, что во время жатвы
все университеты закрываются, и учащие, и учащиеся в них рабо¬
тают на полях, а еще позже Хаксли в «Острове» обязал всех граж¬
дан утопического государства работать на полях по 2 часа в день.
И только советский фантаст Георгий Мартынов в своем романе
«Каллистяне» берет на себя смелость вывернуть проблему сель-
хозтруда наизнанку: в прекрасном коммунистическом будущем
на планете Каллисто все любят заниматься сельхозтрудом, и по¬
этому механизация сельского хозяйства специально уменьшена:
«Каллистяне любят работать в поле или в саду. Нам это доставляет
удовольствие. Поэтому многое из того, что может делать машина,
мы делаем своими руками».
Однако дело не в сельском хозяйстве как таковом — дело в
тяжелом и непривлекательном труде. В конце XIX века Эдвард
Беллами встает перед такой же проблемой, но уже применитель¬
59 Волгин В. П. Коммунистическая теория Морелли // Морелли. Кодекс приро¬
ды. — М.; Л.: Издательство Академии наук, 1956. — С. 40.
152
Часть 2. Утопический труд
но к труду не земледельца, а чернорабочего — и поэтому в социа¬
листической утопии Беллами каждый вступающий в жизнь моло¬
дой человек обязан несколько лет отработать чернорабочим,
причем в числе охватываемых этой «рекрутской службой» про¬
фессий относится и прислуживание за столом, так беспокоившее
Мора и Кампанеллу. Вообще, то, что работа слуг и официантов —
удел молодежи — довольно частое решение, встречающееся в
трудах утопистов. Кампанелла хоть и говорит, что этот труд такой
же почетный как другие, но все же указывает, что на общих тра¬
пезах молодежь прислуживает тем, кому больше 40. В утопии Ре¬
тифа де ла Бретонна молодежь прислуживает старикам, в «Ика-
рии» Кабе хотя вообще проблема тяжелого труда решена с помо¬
щью машинизации, но прислуживание за столом обсуждается
отдельно: заявив, что утопическое государство избавлено «от би¬
ча слуг и от бича прислужничества», Кабе тоже отправляет рабо¬
тать официантами молодежь. У Беллами каждый вступающий в
жизнь молодой человек обязан несколько лет отработать черно¬
рабочим, причем в числе охватываемых этой «рекрутской служ¬
бой» профессий относится и прислуживание за столом. У Лукья¬
ненко, который в романе «Звезды — хорошие игрушки» своей
«цивилизацией геометров» осознанно пародирует (копирует) «Мир
Полудня» Стругацких, работа официантом — часть подготовки
подростков к трудовой жизни, и, комментируя этот факт, один из
героев отмечает «Существует большое количество профессий, ко¬
торые дают мало возможностей для самовыражения. Личность
должна быть готова и к такой судьбе».
Иногда подобие воинской службы нужно для особо тяжелой
работы: в «Великом семейном союзе» Вильгельма Вейтлинга для
горных, дорожных и тому подобных работ предусматривается
«Промышленная армия» с трехлетним сроком службы. «Подвиги
Геркулеса», которые в мире «Туманности Андромеда» служат чем-
то вроде экзаменов на аттестат зрелости и которые включают в
себя прокладку дорог и уничтожение вредных животных, во мно¬
гом тоже напоминают — или даже являются сознательно сконст¬
руированным эквивалентом военной службы, о чем говорит ее
продолжительность. Кстати, и в «Грядущей расе» Бульвер-Лит-
тона именно на детей возлагается уничтожение вредных живот¬
ных и некоторые другие работы. В «Стране счастливых» Яна Ларри
8. Проблема неприятного труда
153
некоторые виды труда, и прежде всего труда в промышленности,
является обязательным дежурством для всего населения, чья дли¬
тельность измеряется 5 часами в неделю — как подчеркивает
Ларри, в течение этих 5 часов в неделю у станка оказываются и
поэт, и профессор. В «Открытии Риэля» Итина все заводы нахо¬
дятся в ведении врачей, работать у стайка посылают нервноболь¬
ных — физический труд существует только в форме трудовой те¬
рапии. Самая сложная система трудовых повинностей существует
в романе Георгия Гуревича «Мы из Солнечной системы»: все гра¬
ждане должны работать 4 часа в день, и, чтобы уйти в длительный
отпуск, нужно «накопить часов» за счет сверхнормативных пере¬
работок, кроме того, 1 месяц з году все работают на скучных ра¬
ботах (вроде уборки), а молодежь — опять наследие воинской
службы — работает «скучно» даже 2 месяца в году.
Отдельно хотелось бы сказать о предвиденной Вейтлиншм
«Промышленной армии для дорожных и горных работ» — этой
идее в XX веке предстояло обширное будущее, и отнюдь не в уто¬
пическом контексте. Когда на США обрушилась Великая депрес¬
сия, из безработных действительно сформировали что-то вроде
рабочих корпусов — в частности, для прокладки дорог. После же
Второй мировой войны, в 1950-1960-х годах идея подобного кор¬
пуса дорожных работ стала навязчивой идеей западных фанта¬
стов — как место, где будут вынуждены работать неквалифициро¬
ванные люди в условиях, когда большая часть сколько-то при¬
личной работы будет автоматизирована. Так появился «корпус
реконструкции и развития» в «Утопии-14» Курта Воннегута, «Са¬
перный корпус» в «Возвышение меритократии» Майкла Янга,
«Работный пул» в «Высоком мнении» Фрэнка Херберта. В утопии
или антиутопии — но все авторы того времени стояли перед про¬
блемой тяжелого, непривлекательного труда, который будет по
тем или другим причинам вынужденным.
Исключение тут составляет Теодор Дезами, который через
несколько лет после Вильгельма Вейтлинга в своей книге «Кодекс
общности» также предлагает введение молодежных промышлен¬
ных армий для освоения новых земель и реализации крупных
проектов, однако Дезами был категорическим противником при¬
нуждения к труду, он был уверен, что такая армия будет возни¬
кать только благодаря призывам руководителей, на которые все
154
Часть 2. Утопический труд
будут счастливы откликнуться, и, как это могло бы выглядеть в
совершенно гротесковом виде, можно прочесть в романе Яна
Ларри «Страна счастливых» — там миллионы работников снима¬
ются с места и трудятся на восстановлении предприятий, подчи¬
няясь лишь призывам, передаваемым по радио.
Фактически извечная утопическая идея «универсального ра¬
ботника» является плодом размышлений над проблемой непри¬
влекательных видов труда, для которой было выработано три ре¬
шения: 1) занятие непривлекательным трудом может быть при¬
нудительно; 2) занятие непривлекательным трудом должно стать
делом всех или почти всех; 3) занятие непривлекательным тру¬
дом должно чередоваться с занятием привлекательным.
В СССР в 60-е годы эти решения так или иначе упоминаются
и в фантастике, и в теоретических трудах по научному комму¬
низму. Правда, в научном коммунизме была попытка выработать
промежуточное решение: понимая, что привлекательным может
быть только творческий труд, но в то же время не решаясь утвер¬
ждать, что все граждане коммунистического общества будут уче¬
ными или художниками, и что творческого труда в обыденном
смысле хватит на всех, советские философы и идеологи начинают
говорить о том, что творческая составляющая, творческое отно¬
шение могут быть привнесены в любой вид труда. Это решение
было хорошо еще и тем, что, таким образом, само превращение
труда из нетворческого в творческий перекладывается на инди¬
видов. В это, кстати, верили не только идеологи: Даниил Андреев
в «Розе мира» пишет, что «Воспитание способности вносить во
всякий труд творческое начало останется одним из краеугольных
камней педагогики».
Это решение проникло и в фантастику, что мы видим в рома¬
не Мартынова «Гость из бездны»: «В прежней жизни коммунист
Волгин изучал труды классиков марксизма-ленинизма и знал ос¬
новные черты будущего коммунистического общества на Земле.
Он понимал, что любой труд при коммунизме является трудом
творческим и что человек, чем бы он ни занимался, приносит
пользу людям. Но сложный и длительный процесс постепенного
изменения психологии людей и их отношения к труду прошел
мимо него. Его психика оставалась психикой человека двадцатого
века, и понимание ценности того или иного труда было на уровне
8. Проблема неприятного труда
155
его эпохи. Человек коммунистического общества мог всю жизнь
заниматься наиболее простым трудом, не требующим особых спо¬
собностей, испытывая творческое наслаждение и получая полное
удовлетворение от сознания приносимой пользы».
Однако наряду с этим явно лукавым решением и в научном
коммунизме, и в фантастике существовало более трезвое отно¬
шение к рутинным видам труда именно как к рутинным, и для
них приходилось придумывать особые конструкции. Например, в
книге Ричарда Косолапова поднимается вопрос о непривлека¬
тельных видах труда и утверждается, что если при коммунизме
такой труд и останется, то «логично ожидать при коммунизме
выполнение такой работы всеми гражданами общества» — и при¬
водя примеры этого, советский философ вслед за Мором и Кам-
панеллой опять начинает думать о прислуживании за столом,
приводя в качестве примера решения проблемы непривлека¬
тельного труда столовые самообслуживания60.
Однако Ефремов в «Туманности Андромеды», разумеется, об¬
ходится без принуждения. Из речи, которую учительница читает
перед учениками в «Туманности Андромеды», мы узнаем сле¬
дующее: «Автоматизация производительных сил общества созда¬
ла аналогичную рефлекторную систему управления в экономиче¬
ском производстве и позволила множеству людей заниматься
тем, что является основным делом человека, — научными иссле¬
дованиями». Итак, научные исследования признаются «основным
делом человека», ими могут заниматься множество людей — но
все-таки не все! Для остальных предлагается труд, который в вы¬
шеприведенной цитате характеризуется как «творческий, соот¬
ветствующий врожденным способностям и вкусам, многообраз¬
ный и время от времени переменяющийся». Однако, как мы видим
по ходу повествования, эпитеты «творческий» и «многообраз¬
ный», в патетическом пассаже Ефремова поставленные через за¬
пятую, фактически относятся к разному виду труда, и для многих
людей «многообразие» является компенсацией отсутствия «твор¬
чества». Дар Ветер, главный герой «Туманности», в течение жизни
работал в разных сферах — в сельском хозяйстве, на железной
00 Косолапов Р. К Коммунизм и свобода (Проблема освобождения труда). —
М.: Издательство Московского университета, 1965. — С. 86.
156
Часть 2. Утопический труд
дороге, на добыче титана, и хотя его работа всякий раз была свя¬
зана с управлением сложными машинами (он был «оператором»),
но ее вряд ли можно назвать творческой. Разумеется, надо пом¬
нить об эпохе, когда был написан роман: в те времена профессия
оператора сложной автоматизированной установки виделась
профессией меньшинства, она представляла собой высококвали¬
фицированный труд, доступный далеко не всем, в то время как
большинство было обречено на труд не только не творческий, но
и прямо тяжелый и физический.
Для Ефремова, так же, как и для теоретиков научного комму¬
низма, был важным отказ от некоторых наиболее тяжелых и не¬
приятных видов труда, Ефремов специально останавливается на
отмирании профессии уборщика помещений. Однако даже с этой
оговоркой труд оператора фруктоуборочного или подземного
комбайна не может быть назван творческим, и тем более это не
«основное дело человека». И поэтому, чтобы достичь психологи¬
ческого комфорта, труду придается новое качество: многообра¬
зие и сменяемость. Выдвигается гипотеза, что регулярно сменяе¬
мый высококвалифированный труд почти так же комфортен, как
труд творческий — особенно, если к нему добавить сознание слу¬
жения обществу.
Стоит отметить, что идея чередования занятий по очереди
весьма древняя. Мы встречаем ее уже в античной утопии — на
«Острове Солнца» Ямбула, и хотя Диодор Сицилийский оставил нам
всего одно предложение — что жители острова внутри небольшой
группы порядка 400 человек занимаются всеми делами, включая
общественные «по кругу», мы можем предположить, что мотивом
автора было именно то, что не все виды труда одинаково привлека¬
тельны, а значит, справедливо будет их разложить на всех.
В Новое время концепцию постоянной смены видов труда —
причем именно для того, чтобы сделать труд приятным — пред¬
ложил Ретиф де ла Бретонн, от Ретифа эту идею заимствовал Фурье,
а через Фурье она проникла в марксизм. Есть вероятность, что
Фурье имел в этом вопросе непосредственное влияние на Ефре¬
мова, при этом стоит отметить, что среди всех утопистов с ан¬
тичности до XX века Фурье разработал предложил наиболее раз¬
работанную комплексную программу повышения привлекатель¬
ности труда для достижения этой цели, по Фурье должен выпол¬
8. Проблема неприятного труда
157
няться целый ряд условий: труд должен обязательно произво¬
диться в коллективе («серии»), должен допускать проявление
творческой силы в человеке, быть не слишком продолжительным
и чередоваться с трудом иного характера, при этом Фурье уделяет
особое внимание соответствию труда свойствам человеческого
характера и даже страстям: лакомки и обжоры должны занимать¬
ся кухней; любители животных работать на конюшнях ит.д.
В сущности, именно краткое изложение этого учения Фурье мы
находим в формуле Ефремова: «труд творческий, соответствую¬
щий врожденным способностям и вкусам, многообразный и вре¬
мя от времени переменяющийся».
Авторов утопий можно расположить на шкале в зависимости
от того, как часто они предполагают менять занятия: Ретиф де ла
Бретонн не указывает сроки, а только оговаривается, что гражда¬
не поощряются к смене занятий, Фурье говорил о смене труда
каждые 1,5-2 часа, Вильгельм Вейтлинг «разрешал» менять заня¬
тие каждые два часа, Август Бебель колебался, приурочивать ли
смену работы к определенным часам или к временам года, герои
«Туманности Андромеды» меняют занятие раз в несколько лет, а
герои «Страны счастливых» Яна Ларри меняют профессию раз в
несколько десятилетий: некто Бойко из этого романа в 30 лет был
композитором, в 50 -- инженером, а в 60 переучился на врача.
В «Кодексе общности» Дезами не регламентируется частота сме¬
ны занятий гражданами будущего общества, им просто «разре¬
шается» иметь одновременно 3-4 профессии.
Вообще, конечно, для русской культуры главным источником
идеи сменяемости труда был не Фурье, а Энгельс, который в
«Принципах коммунизма» пишет, что «Воспитание даст молодым
людям возможность быстро осваивать на практике всю систему
производства, оно позволит им поочередно переходить от одной
отрасли производства к другой, в зависимости от потребностей
общества или от их собственных склонностей», — таким образом,
«общество, организованное на коммунистических началах, даст
возможность своим членам всесторонне применять свои всесто¬
ронне развитые способности», далее: «Отсюда вытекает, что про¬
тивоположность между городом и деревней тоже исчезнет. Одни
и те же люди будут заниматься земледелием и промышленным
трудом, вместо того чтобы предоставлять это делать двум различ¬
158
Часть 2. Утопический труд
ным классам»61. Еще известнее один абзац из «Анти-Дюринга»:
«Настанет время, когда не будет ни тачечников, ни архитекторов
по профессии и когда человек, который в течение получаса давал
указания как архитектор, будет затем в течение некоторого вре¬
мени толкать тачку, пока не явится опять необходимость в его
деятельности как архитектора»62.
Итак, формула Энгельса подхвачена русской утопией. На
смену профессий намекается в «Красной звезде» Богданова, но
там об этом говорится довольно скупо: что перераспределение
работников между производствами происходит с учетом их
склонности к перемене занятий, «для этого необходимо, чтобы
каждый мог видеть, где рабочей силы не хватает, и в какой имен¬
но мере. Тогда при одинаковой или приблизительно равной
склонности к двум занятиям человек выберет то из них, где не¬
достаток сильнее». В написанном в 1923 году романе Якова Оку-
нева «Грядущий» мир принцип архитектора с тачкой воплощает¬
ся с замечательной наивностью и буквальностью:
«— Прежде всего у нас нет профессоров, — отвечает Стерн.
— Ни профессоров, ни ученых, ни других специальностей.
Благодаря системе нашего общества и технике, у нас нет разделе¬
ния труда.
— Но разве всякий умеет читать лекции? — возражает Евгения.
— Всякий гражданин Мирового Города, достигший зрелости.
Сегодня я читал лекцию. Вчера я работал у экскаватора. Завтра я
намерен работать на химическом заводе. Мы меняем род дея¬
тельности по свободному выбору, по влечению».
Маяковский воплощает дуализм архитектора и тачечника в
одной известной строке: «Землю попашет — попишет стихи».
Эта идея перешла и в труды по научному коммунизму.
«Окончательно уйдет в прошлое пожизненная прикованность
человека к определенному роду занятий или к какой-либо одной
профессии» — обещает в 1961 году Григорий Глезерман — не про¬
сто рядовой философ, а руководитель кафедры диалектического и
61 Маркс К., Энгельс Ф. Сочинения. T. 4. — М.: Государственное издательство
политической литературы, 1955, — С. 336.
62 Маркс К., Энгельс Ф. Сочинения. T. 20, — М.: Государственное издательство
политической литературы, 1961. — С. 206.
8. Проблема неприятного труда
159
исторического материализма Академии общественных наук при
ЦК КПСС, впоследствии — заместитель ректора этой Академии63.
Иногда в истории утопической литературы принцип сменяе¬
мости занятий приобретал одну специфическую — и до извест¬
ной степени реалистичную форму. Одно очень странное, но в не¬
котором смысле провиденциальное решение проблемы сочета¬
ния интересного и неинтересного труда заключалось в том, что в
трудовой деятельности труд в обычном смысле должен быть до¬
полнен хобби, которое играет не меньшую роль и которое отчасти
компенсирует тягость собственно трудовой деятельности. Мор и
Кампанелла отводили часы досуга своих граждан для занятий
науками. В утопии Эдварда Беллами собственно труд — принуди¬
телен и напоминает 2 5-летнюю военную службу, но все люди по
достижении 45 лет покидают «промышленную армию», после че¬
го могут заняться «высшей и более обширной деятельностью»,
составляющей «Главную цель нашего существования», к которой
относятся занятия наукой и искусствами, но, кроме того, путеше¬
ствия, общение, «всяческие лично их интересующие занятия» и,
наконец, «заботы о своем увеселении» — «словом, это период
спокойного и безмятежного наслаждения».
В советской фантастике первым к этому решению, видимо,
пришел Вадим Никольский в утопическом романе «Через тысячу
лет» (1927). Труд у Никольского — как это было обычно у утопи¬
стов прошлого, как у Мора, Морелли, Беллами — обязателен, но
дело не в этом. «Мы достаточно богаты, —- говорит в романе Ни¬
кольского человек будущего, — и имеем достаточно свободного
времени, чтобы позволить себе в те часы, когда не заняты, обяза¬
тельным трудом работать над тем, что нам более всего по душе».
Обязательный же труд занимает не более одного-двух часов в
день, а в остальное время люди будущего заняты чем-то еще, на¬
пример ручной работой: «Правда, я трачу иногда на изготовление
того или иного предмета втрое больше времени, чем я потратил
бы его, стоя у станка на заводе, но то же самое и здесь — всякая
работа, если она связана с творчеством, для нас, людей XXX века,
самая чистая, самая глубокая радость. Если мы делаем какую-нибудь
63 Глезерман Г. Е. Коммунизм и труд. — М.: Государственное издательство поли¬
тической литературы, 1961. — С Л 5.
160
Часть 2. Утопический труд
вещь, то мы хотим, чтобы она не только была годна, но чтобы в
ней остался отпечаток нашего творческого ,,я“».
Что любопытно, Вадим Никольский, будучи профессиональ¬
ным инженером, вполне осознает, что этот дополнительный труд
является кустарным и малопроизводительным — но тем не менее
он представляет собой значимый компонент коммунистической
экономики, что заставляет вспомнить современные попытки
возродить производство hand made. При этом, объясняя готов¬
ность людей обременять себя именно малопроизводительным
трудом, Никольскрш — видимо заимствуя этот ход мысли у Чер¬
нышевского — опять прибегает к сравнению труда с прогулкой:
«А зачем ты тратишь на прогулку, которая тебе доставляет ра¬
дость? два часа, а не один? Зачем ты иногда идешь пешком, когда
мог бы проехать в автомобиле? То же самое и здесь — всякая ра¬
бота, если она связана с творчеством, для нас, людей XXX века,
самая чистая, самая глубокая радость».
Ничтожность физических трудовых нагрузок может инвер¬
тировать отношение к ним, сам факт нагрузки станет дефицит¬
ной ценностью — и хотя, как мы знаем, в реальности потребности
в физической нагрузке компенсируется не трудом, а фитнесом и
спортом, утописты имеют на этот счет иное мнение — притом
что о существовании спорта они знают, Чернышевский изнуряет
своего персонажа Рахметова гимнастикой - но и Рахметов вы¬
нужден иногда трудиться, поскольку, по мнению Чернышевского,
одной гимнастики для развития тела недостаточно, и современ¬
ник Чернышевского Джон Брей также писал, что труд «является
великим средством к сохранению умственного и физического
здоровья»64.
По этой же причине в романе Уильяма Морриса «Вести ниот¬
куда» рассказывается, что в коммунистическом обществе не
только отказались от производства многих ненужных вещей и
тем самым сократили бремя труда, но и сокращают механизацию,
хотя это влечет, казалось бы, прямо противоположный эффект —
но, по словам героя романа, «там, где можно найти удовольствие,
работая своими руками, машины не применяются».
64 Брей Дж. Ф. Несправедливости в отношении труда и средства к их устране¬
нию или Век силы и век справедливости* — М.: Государственное издательство
политической литературы, 1956. — С. 68.
8. Проблема неприятного труда
161
Аналогичное отношение к физическому труду как к хобби мы
находим в книге Яна Вайсса «В стране наших внуков», где отмеча¬
ется, что физический труд в коммунистическом будущем в дефи¬
ците, и он потому особенно ценен, так что вопреки экономиче¬
ской эффективности восстанавливаются заводы с ручным трудом,
и возрождается профессия сапожника, хотя фабричная обувь
вполне удобна — при этом автор специально говорит о спорте как
о морально неполноценной замене труда, хотя, казалось бы, он и
дает такие же физические нагрузки.
Такую же ценность физического труда — в сфере сельского
хозяйства и садоводства — мы видим в романе Георгия Мартыно¬
ва «Каллистяне», там художник в порядке отдыха ухаживает за
свои садом и одновременно производит фрукты, его сад является
частью «аграрного сектора» планеты.
Итак, в вышеприведенных примерах труд-хобби оказывается
физическим трудом, фактически это труд-спорт, но в других тек¬
стах, наоборот, именно хобби призвано удовлетворять потреб¬
ность в творчестве.
В романе Ларри «Страна счастливых» 5 часов в неделю все
обязаны поработать в промышленности или на транспорте, в ос¬
тальное время вольны самовыражаться, работать по душе или не
работать вообще.
В 60-х годах довольно подробную разработку темы дуализма
труда и творчества, труда и хобби мы встречаем в романе Георгия
Гуревича «Мы из Солнечной системы» (1965). У Гуревича в основе
воспитания людей находится концепция «пятиконечности», или
пяти лучей, предполагающая, что человек должен равно уделять в
своей жизни пяти сферам: труду, общественной работе, любви,
спорту и здоровью, и, наконец, хобби — и самое интересное, то
есть решение проблемы однообразного либо непривлекательного
труда происходит именно на стыке труда и «пятого луча» — хоб¬
би. Гуревич пишет: «Ведь не всем на земном шаре доставался
приятный труд, кто-то должен был ведать уборкой грязи, варить
обеды, кормить детей, ухаживать за больными — выполнять дела
тяжелые, скучные, однообразные, неприятные. Не все удавалось
перепоручить кибам. Люди с неинтересной работой отводили
душу на пятом луче. А некоторым надоедала своя профессия:
жизнь велика, одно дело может и наскучить. И не все знаешь с
162
Часть 2. Утопический труд
детства, что-то встречаешь и в середине жизни. Учись, пожалуй¬
ста. Времени хватает, поступай в любой институт, училище — му¬
зыкальное, художественное... Не хочешь учиться, иди в любитель¬
ский кружок, играй на сцене, снимай кино для собственного удо¬
вольствия. Пиши стихи, неси их в любой самодеятельный журнал.
Есть такие, где редакторов больше, чем читателей, а тираж... сорок
экземпляров. Журналы эти читают в издательствах, выбирают
достойное внимания целого города, страны, человечества».
Заметим: если у Гуревича хобби — скорее несерьезный труд,
то «Каллистянах» Георгия Мартынова на хобби фактически дер¬
жится все сельское хозяйство: отдыхая от основного (умственно¬
го, творческого) труда, каллистяие работают в садах и на полях.
Проблема данной дуалистической формулы заключается в
том, что тот творческий труд, который приносит удовольствие и
которой должен был придавать специфический характер всей
трудовой сфере «прекрасного будущего», оказывается не очень
важным: это лишь забава и дополнение, а все главное создается в
сфере труда обычного — принудительного, по Никольскому и
Ларри, или, может быть, труда машинного и безлюдного. Даже
если весь важный труд возьмут на себя машины, игра останется
игрой — и Борис Стругацкий в свое время пришел к выводу, что
созданный им «Мир Полудня» действительно столкнулся с этой
проблемой, ибо в мире Полудня человек стал беспечен, превра¬
тился в «человека играющего» —- почему? В том числе потому что
«все необходимое делается автоматически, этим заняты милли¬
арды умных машин, а миллиарды людей занимаются только тем,
чем им нравится заниматься. Как мы сейчас играем в шахматы, в
крестики-нолики или в волейбол, так они занимаются наукой,
исследованиями, полетами в космос, погружениями в глубины»65 —
шахматы и крестики-нолики Стругацкого вполне эквивалентны
тем «прогулкам», с которыми сравнивают труд в будущем Чер¬
нышевский и Вадим Никольский. Раздумывая над этим беспо¬
койным размышлением Бориса Стругацкого (беспокойным в том
числе и потому, что оно представляет собой комментарий к по¬
вести «Беспокойство»), можно сделать прогноз, что труд станет
65 Стругацкий Б. Комментарий к пройденному: «Улитка на склоне» / «Беспо¬
койство» //Если. 1999. № 1-2. С. 270 -271.
9. Наука - удел не всех
163
коммунистическим тогда, когда труд людей будет не очень важ¬
ным. Тогда всех будут интересовать не мотивы труда, а настройки
искусственного интеллекта. Но этот прогноз находится уже по ту
сторону утопии — во всяком случае, классической утопии.
Таким образом, проблема неприятного труда тоже решается
через чередование, но уже чередование труда с чем-то, что не в
полной мере можно назвать трудом.
9. Наука - удел не всех
Невозможность объявить всех членов социума учеными или
художниками объяснялась не только тем, что утописты вынужден¬
но признавали необходимость сохранить и другие профессии, но и
тем, что они далеко не всегда готовы были признать наличие у всех
людей талантов и способностей, нужных для занятий творчеством.
Более того — многие авторы не могли признать, что духовные
качества, необходимые для творческих занятий, действительно
станут всеобщим достоянием. В утопиях Нового времени мысли
подспудно — и часто вопреки основной эгалитарной интенции
этих текстов — возникло представление о чем-то вроде сословного
деления населения, возникшего из-за их разных способностей к
занятию наукой и творчеством. В ранних текстах у Мора, Кампа-
неллы, и Вераса это делалось достаточно откровенно, но и позже,
начиная с конца XIX века, близость к науке в сочетании с мораль¬
ными качествами иногда становилась основанием для социальной
стратификации, и утопии XX века неосознанно продолжали впол¬
не открытую решимость утопистов XVI-XVII веков предоставлять
привилегии для наиболее необразованных граждан. В редких и
довольно экзотических случаях мы и в XX веке видим юридиче¬
ское оформление сословий — как это происходит в «Современной
утопии» Уэллса, в «Дивном новом мире» Хаксли это решение Уэл¬
лса повторяется в антиутопической тональности, столь же пробле¬
матично эта проблема поднимается в «Возвышении меритокра¬
тии» Янга. В тексте Циолковского «Идеальный строй жизни» все
население в зависимости от умственных способностей делится на
4 класса, причем эти классы не только различаются политически¬
ми правами, но и являются классификаторами для евгенической
политики — деторождение происходит только внутри классов.
164
Часть 2. Утопический труд
Чаще, конечно, речь идет не о юридических сословиях — от¬
клонение от юридического и экономического равенства классиче¬
ские утописты, как правило, переживают очень болезненно —
а просто о фиксации внимания на том факте, что часть населения
не соответствует выдвигаемому идеалу «человека будущего» — то
есть, если смотреть на вещи с точки зрения этого идеала, является
неполноценным. Так, в романе Густава Гиттона «Жизнь людей че¬
рез 1000 людей» сообщается, что на планете осталось около двух
миллионов человек, по лени или по другой причине не смогших
заняться наукой — им поручается более простой труд, в основном
связанный с надзором за машинами. В повести Владимира Тенд¬
рякова «Путешествие длиной в век» существует некоторое число
«незанятых», которые не смогли заняться творчеством и ведут
жизнь наподобие хиппи, что вызывает большие переживания од¬
ного из главных героев, которому в результате — к концу повести —
удается разработать средства стимулирование развития мозга, в
итоге ликвидирующее умственное неравенство. В этой же повести
мы сталкиваемся с довольно причудливым эпизодом, повествую¬
щим, как спортивные люди признают, что их жизнь бесцельна и
бессмысленна, и они готовы отдать свои тела для имплантации на
них личностей других людей, интеллектуалов. Таким образом, ав¬
тор уверен, что отсутствие интеллектуальных успехов является —
и даже должно быть — источником самого жестокого комплекса
неполноценности, переходящего в суицидальные настроения.
Аналогом движения незанятых в повести Тендрякова являет¬
ся «Клуб независимых» в книге «В стране наших внуков» Яна
Вайсса — объединение презираемых всеми людей, не желающих
трудиться и не имеющих потребности в труде — тем более, что
коммунистическое распределение товаров это вполне позволяет.
Ригоризм Стругацких, их готовность к дискриминации ме¬
щан также предполагают выделение в нации «неполноценных».
В одном из писем Аркадия Стругацкого можно прочесть: «Для
меня коммунизм — это братство интеллигенции, а не всяких там
вонючих садовников»66. Разумеется, само по себе письмо, да еще
вырванная из контекста фраза ничего не «уличает» — но эта фра¬
за укладывается в проходящее через многие тексты разделение
66 Неизвестные Стругацкие. Письма. Рабочие дневники. 1963-1966. — М.: ACT;
Киев: НКП, 2009.- С. 71.
9. Наука - удел не всех
165
людей на тех, кто может, и тех, кто не может и не хочет занимать¬
ся творчеством или — это полноценная замена творчества — на¬
ходится в каком-то смысле на фронтире человечества, например
на космическом фронтире. О делении человечества на две кате¬
гории вполне ясно говорится в тексте «Стажеров»: «Представь
себе, Юра, — Жилин положил ладони на стол и откинулся в крес¬
ле, — огромное здание человеческой культуры: все, что человек
создал сам, вырвал у природы, переосмыслил и сделал заново так,
как природе было бы не под силу. Величественное такое здание!
Строят его люди, которые отлично знают свое дело и очень любят
свое дело. Например, Юрковский, Быков... Таких людей меньше
пока, чем других. А другие — это те, на ком стоит это здание. Так
называемые маленькие люди. Просто честные люди, которые,
может быть, и не знают, что они любят, а что нет. Не знают, не
имели случая узнать, что они могут, а что нет. Просто честно ра¬
ботают там, где поставила их жизнь. И вот они-то в основном и
держат на своих плечах дворец Мысли и Духа. С девяти до пятна¬
дцати держат, а потом едут по грибы... — Жилин помолчал. — Ко¬
нечно, хочется, чтобы каждый и держал, и строил. Очень, брат,
хочется. И так обязательно будет когда-нибудь».
Заметим, что в «Путешествии длиною в век» Тендрякова это
«когда-нибудь» уже наступило — но только благодаря искусствен¬
ному стимулированию мозга.
Любопытно, что в творчестве Стругацких дискриминирован¬
ное положение «Нетворческих людей» по сути является инверси¬
ей более реалистичной обратной ситуации, когда дискриминиро¬
ванным классом является сама интеллигенция, презираемая и
преследуемая нетворческим большинством, что в разных ракур¬
сах изображается в таких повестях, как «Трудно быть богом»,
«Попытка к бегству», «Хищные вещи века» и «Второе нашествие
марсиан». Таким образом, утопическая социология Стругацких
основывалась на идее, что творческие люди, интеллектуалы, воз¬
никая в человеческих обществах как преследуемое меньшинство,
постепенно становятся господствующим сословием или даже
численным большинством — однако напряженность между ними
и «обычными людьми» сохраняется, «Обычный человек» остается
вызовом, проблемой или даже нежелательным возможным сце¬
нарием развития человеческого типа.
Часть 3
Системные свойства
утопического дискурса
1. Утопия как великая интеграция
Отталкиваясь в нашем обзоре утопии от советской фанта¬
стики 1960-х годов, мы тем самым забываем о некоторых темах,
которые были чрезвычайно важны в первые века существования
новоевропейской утопической литературы, но которые почти не
упоминались в фантастике эпохи Ефремова и Стругацких. Речь
прежде всего идет о теме отмены частной собственности и вве¬
дения общности имущества. В советской научной фантастике
1950-1960-х годов при описании коммунистического будущего
отсутствие частной собственности предполагается по умолча¬
нию, но именно поэтому на ее отсутствии не фиксируется вни¬
мание, можно сказать, что фантастика времен «Великого кольца»
и «Полдня» о частной собственности не говорит ничего — ну или
почти ничего.
Однако интенция, которая заставляла утопистов предыдущих
веков настойчиво пропагандировать идею мира без собственно¬
сти, осталась и в XX веке. Эта интенция — мечта об обществе,
почти полностью лишенном социальных конфликтов.
Важнейшей характеристикой утопической и коммунистиче¬
ской мысли, породившей в Новое время сам жанр коммунисти¬
ческой утопии, является пониженная толерантность к социаль¬
ным конфликтам — никакие процедуры урегулирования кон¬
фликтов неприемлемы, нужно полное их отсутствие, и в этой
связи, возможно, перспективным является предложенная М. В. Мит¬
рохиной попытка анализировать утопию как некое подобие нев¬
ротической реакции на травмы и конфликты, как «завершение
1.Утопия как великая интеграция
167
гештальта»1 — невротической, поскольку, как замечает П. П. Гай¬
денко, для всех видов утопий характерно «Болезненно острое пе¬
реживание царящих в мире зла и неправды»2. Отсюда и радикаль¬
ность утопической мысли, искавшей рецепты, которые бы позво¬
лили устранить саму возможность травм и конфликтов. В сущно¬
сти, утопия представляет собой радикальный ответ на проблемы
социальной реальности — и в психологическом, и в логическом
смысле. В психологическом — поскольку утопия мотивируется
предельно болезненной, невротической реакцией на явления,
признаваемые проблематическими, а в логическом — поскольку
утопия возникает из наиболее радикальных, наиболее системных
решений этих проблем, решений, пытающихся не допустить само
возникновение негативных явлений, исключить даже условия их
появления, и часто путем создания прямо противоположных ус¬
ловий. Именно поэтому, обнаружив, что рабство и нищета связа¬
ны с частной собственностью, утопия радикально заменяет ее
собственностью обобществленной. Но поскольку для утопического
сознания характерна нулевая толерантность к конфликтам, то, по
выражению Гессена, утопия (Гессен пишет об утопистах XIX века,
но его высказывание можно распространить и на смежные века),
начиная с отрицания специфического капиталистического зла,
далее «забирает все глубже и шире и кончает отрицанием всякого
зла», так что обобществление собственности «должно положить
конец не только зловредному отношению капиталиста к рабоче¬
му... но возможности вообще насилия, даже не только на почве
собственности»3.
Если взглянуть на то, что авторы социальных утопий, начи¬
ная с Томаса Мора, говорят о частной собственности, то можно
увидеть, что они предъявляют к ней прежде всего два вида пре¬
тензий: 1) собственность побуждает собственников предприни¬
мать действия, невыгодные более слабым и социально незащи¬
1 Митрохина М. В. Утопическое творчество как завершение гештальта // Уто¬
пические проекты в истории культуры. — Ростов ы/Д.: Изд-во «Фонд науки и обра¬
зования», 2017. — С. 231-234.
2 Гайденко П. П. Христианство и утопическое сознание // Россия и современ¬
ный мир. 1994. № 3. - С. 90.
3 Гессен С. И. Избранные сочинения. — С. 252-253.
168
Часть 3. Системные свойства утопического дискурса
щенным, наносить им ущерб, эксплуатировать, доводить до ни¬
щеты; 2) собственность позволяет части людей уклоняться от труда,
что мешает равномерному распределению бремени последнего
между всем населением. Итак, собственность является важней¬
шим разделителем, делающим людей неравными и обладающими
несовпадающими интересами. Во многом отмена частной собст¬
венности в ранних утопиях имеет не экономический, а педагоги¬
ческий смысл — оно требуется, чтобы подорвать самые основы
эгоизма. Лишив человека собственности, можно ликвидировать
важнейший источник конфликтов — личный интерес человека.
Можно сказать, что отмена частной собственности является самой
эффективной из мер социальной педагогики, воспитывающей но¬
вого человека — поскольку забота о своем имуществе загоражива¬
ет заботу об общих интересах и даже конкурирует с ней.
В «Утопии» Томаса Мора отмечается, что в странах, где есть
частная собственность, «говорящие об общественном благополу¬
чии заботятся только о своем собственном», а в Утопии, где частной
собственности нет, «они фактически занимаются общественными
делами».
Еще яснее пишет об этом Морелли: «Устраните, однако, соб¬
ственность, устраните сопровождающий ее личный интерес, ис¬
корените поддерживающие ее предрассудки и заблуждения — и
люди перестанут сопротивляться и нападать друг на друга, исчез¬
нут яростные страсти, жестокие поступки, не будет понятий идей
нравственного зла»4.
Дидро, создавая свою руссоистскую утопию под видом описа¬
ния жизни таитян, отмечает, что всякая война — следствие «притя¬
зания на одну и ту же собственность», но собственность есть только
у цивилизованных людей5.
Важнейшая мысль всей социальной философии Габриэля
Мабли заключалась в том, что собственность порождает неравен¬
ство, неравенство — жадность, честолюбие и зависть, а они уже -
все остальные социальные бедствия. Разумеется, чтобы такая пе¬
дагогика была действенной, приходится отрицать, что эти пороки
4 Морелли Э.-Г. Кодекс Природы. — С. 162-163.
5 Дидро Д. Избранные атеистические произведения. — М.: Издательство Ака¬
демии наук СССР, 1956. — С. 183.
1. Утопия как великая интеграция
169
свойственны человеческой природе — Мабли пишет: «Честолю¬
бие и жадность — не матери, а дочери неравенства»6. Комменти¬
руя отношения домарксовых утопий к частной собственности,
Фредрик Джемисон пишет, что утопические законы, отменяющие
деньги, призваны «подавить в человеке жадность (как психологи¬
ческое зло)»7. Аналогично и Леже-Мари Дешан, чья философская
система включала в себе коммунистические утопические разде¬
лы, писал, что устранение собственности и неравенства нужно
для устранения утопических пороков — таких, как зависть, често¬
любие и корысть.
Эта мысль через множество литературных вариаций и опосре-
дований сохранилась до XX века, и когда в 1960-м году советский
писатель Федор Панферов открывал на страницах возглавляемого
им журнала «Октябрь» дискуссию о том, что такое коммунизм, он
писал: «Обладание мелкой, даже мельчайшей частной собственно¬
стью, не говоря уже о крупной, ведет людей к злой зависти, к раз¬
дорам и склокам, к сплетням и человеконенавистничеству»8.
Для большинства фантастов второй половины XX века про¬
блема новой морали и нового человека, несомненно, осталась,
они уже не считали, что решение лежит исключительно в сфере
собственности. Однако ведь и проблема собственности — лишь
частный случай более широкой проблемы: если взглянуть на то,
что беспокоит утопистов на протяжении 400 лет развития этого
вида литературы, то можно увидеть, что им не нравится наличие
различий между Людьми как таковое — а собственность только
как важнейшее, но не единственное из различий.
В частности, параллельно с собственностью угопия ведет атаку
на личное жилье, пытаясь ликвидировать не только юридическую,
но зачастую и психологическую привязку к нему. В «Городе Солнца»
Кампанеллы специально для того, чтобы избавить людей от привя¬
занности к собственности, личного жилья нет, а место ночевки ре¬
гулярно меняют по указанию начальников. В «Христианополисе»
6 Мабли Г. Б. Избранные произведения. — М.; Л.: Издательство Академии наук
СССР, 1950. - С. 94.
7 Джемийсон Ф. Политика утопии // Художественный журнал. 2011. № 84. http://
moscowartmagazine.com/issue/13/articie/l 7 Ъ
8 Панферов Ф. Что такое коммунизм//Октябрь. 1960. № 1. — С. 115-116.
170
Часть 3. Системные свойства утопического дискурса
Андреэ дома принадлежат общине, и семьи обязаны переезжать в
случае необходимости. Жители коммунистического будущего в
«Туманности Андромеды» живут фактически в гостиницах. На
планете Каллисто в романе Георгия Мартынова «Каллистяне» для
приема гостей с Земли немедленно освобождают чей-то дом —
потому что дома не могут никому принадлежать, они принадле¬
жат всем, а каллистяне все равно часто переезжают.
Но и жилье — лишь частный случай более общей проблемы.
Авторы коммунистических утопий сознательно или подсоз¬
нательно уделяли большое внимание тому, что сам факт разде¬
ленное™ и различия между индивидами, группами, вообще
субъектами создает условия возможности их конфликта, а значит,
и нанесения ущерба друг другу. В марксизме эта линия мысли
была воспроизведена в классовом анализе: разделение общества
на классы было признано главной причиной всех социальных язв,
наличие у классов антагонистических интересов — главным ис¬
точником социальных конфликтов, и в советских трактатах по
научному коммунизму можно было позже прочесть, что и сам
эгоизм — не более чем продукт разделенное™ общества на анта¬
гонистические классы и исчезнет вместе с ним9.
Редкий случай рефлексии этого механизма в советской фан¬
тастике мы видим в романе Г. Гуревича «Мы из Солнечной систе¬
мы», где обсуждается вопрос о том, добиваться ли возможности
омоложения сразу для всего человечества или, пока нет таких
экономических возможностей — лишь для избранных. Протест
против появления такого неравенства обосновывается именно
тем, что тогда в коммунистическое общество «опять» вернется
вражда и подлость: «На Земле нет нечестности двести лет, Лада,
потому что „каждому дается по потребностям". Нечестность не¬
приятна, а кроме того, не приносит никакой выгоды в наше вре¬
мя. Но „не вводи человека в искушение!" — если молодость давать
не всем, люди начнут бороться за ее получение, в том числе нече¬
стными приемами».
Если либерализм представляет собой систему социальных
технологий, позволяющих без чрезмерных издержек согласовы¬
9 Петров Э. Ф. Эгоизм: философско-этический очерк. — М.: Наука, 1969. — С. 9-74.
1.Утопия как великая интеграция
171
вать интересы разделенных индивидов с разными интересами, то
утопия в идеале мечтает о полном устранении и разделенное™ и
различии интересов. Как отмечает Т. Рамм, главным объектом
критики ранних социалистов была изоляция людей в либераль¬
ном обществе, делающая их врагами друг друга10.
В качестве прямого продолжения идеи недопустимости со¬
циальных конфликтов и столкновения интересов в XIX веке важ¬
нейшим объектом критики со стороны утопических социалистов
становится сама идея конкуренции, сама идея игры на выбыва¬
ние — нетерпимость к ней позже, в «Часе Быка» Ефремова пре¬
вращается в нетерпимость и самим дарвиновским принципам
естественного отбора. Прекрасную подборку того, что писали о
конкуренции сторонники утопического коммунизма в первой
половине XIX века, можно найти в книге П. Розанваллона «Обще¬
ство равных» — оттуда можно узнать, что проклятиями конку¬
ренции наполнены сочинения сен-симонистов, Оуэна, Фурье, Луи
Блана, что конкуренцию связывают с духом враждебности, что
Оуэн считал конкуренцию скрытой гражданской войной, и назы¬
вал ее буквально «виновницей всех бед со всех точек зрения», а
Луи Блан называл конкуренцию системой истребления народа11.
От Сен-Симона и до Ефремова сохранилось три главные ли¬
нии критики конкуренции — как источника душевного непокоя и
препятствия счастью, как источника вражды и конфликтов и как
слишком расточительного экономического механизма, порож¬
дающего разорения.
Иллюстрацией первой линии критики может служить цитата
из романа Бульвер-Литтона «Грядущая раса»: «Разве не видишь
ты, что первое условие счастья для смертных заключается в пре¬
кращении всеобщей борьбы и соревнования, только разрушаю¬
щих тот покой жизни, без которого немыслимо достижение сча¬
стья, как нравственного, так и физического?».
Типичный пример критики второго типа находим у Джона
Брея, по словам, которого конкуренция «приводит индивидов и
10 Рамм Т. Утопическая традиция // Будущее коммунистическое общество. —
М.: Издательство иностранной литературы, 1964. — С. 122.
11 Розанваллон П. Общество равных. — М.: Московская школа гражданского
просвещения, 2014. — С. 129-130.
172
Часть 3. Системные свойства утопического дискурса
классово враждебное столкновение друг с другом», она порожда¬
ет «несогласие, зависть, ненависть и всякого рода неприязнь»12.
Наконец, в романе Беллами «Взгляд назад» подробно разра-
батываётсй третья линия критики, в этом рохмане объясняется,
что порождаемые конкуренцией постоянные банкротства явля¬
ются огромной статьей расхода для экономики — и в идеальном
обществе этих издержек не будет так же, как расходов на войну.
Разумеется, заменой конкуренции в глазах утопистов должна
стать тотальная рационализация социальной жизни, в результате
чего каждый трудящийся через разумное распределение находил
бы свое место в экономическом механизме.
Утопистов не устраивает прекращение конфликта через ком¬
промисс — они хотят устранить саму возможность вражды, а для
этого им как минимум требуется унифицировать интересы и ха¬
рактеристики субъектов, а по максимуму — сделать некогда от¬
дельные субъекты составными частями единого субъекта, которому
в силу единственности просто не с кем враждовать.
Государства не должны воевать между собой — война расточи¬
тельна, и предприятия не должны конкурировать — поскольку эко¬
номическая война также расточительна. Самый лучший способ
устранения войн между государствами — слияние их в единое ми¬
ровое государство. Однако этот же принцип всеобщего мира уто¬
писты пытаются продвинуть и на других уровнях, для чего вводит¬
ся радикальное равенство, отсутствие собственности, бесклассовое
общество, преодоление разделения труда, этническая и антрополо¬
гическая однородность, мультифункциональность помещений,
единый климат без времен года, единый ландшафт, одинаковые
типы поселений, и даже полное единомыслие, сходство характеров
и индивидуальной морали — у современных исследователей даже
можно прочесть, что полное единомыслие и отсутствие внутренних
конфликтов является типологической чертой утопии13. Потому-то
12 Брей Дж. Ф. Несправедливости в отношении труда и средства к их устране¬
нию, или Век силы и век справедливости. — М.: Государственное издательство
политической литературы, 1956.— С. 147-148.
13 Флоря А. В. Нравственное превосходство коммунизма: романы А. А. Богданова
«Красная звезда» и «Инженер Мэнни» // Великая российская революция 1917-1922 гг. в
контексте историко-культурного развития страны. — Ставрополь: Логос, 2017. — С. 120.
1. Утопия как великая интеграция
173
в утопических обществах отменяются полиция и суды — ибо нет и
не должно быть конфликтов, и когда Чернышевский в статье
«Экономическая деятельность и законодательство» доказывает
преимущества общинного землевладения — он говорит, что оно
взывает в миллионы раз меньше юридических споров, а те спо¬
ры, что есть, решаются внутри общины.
И конечно, если речь заходит о космическом измерении, то
так же, как слияние государств, нужен некий альянс цивилизаций
разных планет, Ефремов воплощает эту идею в образ Великого
кольца, но еще до Ефремова марсиане в «Красной звезде» Богда¬
нова призывают к созданию «Союза миров», мотивируя это тем,
что «Единство жизни есть высшая цель».
Если отмена частной собственности является лишь частным
случаем преодоления различий, то само преодоление различий —
частным случаем еще более общей интенции, которая охватывает
большое количество не только социальных, но и метафизических,
религиозных и мистических концепций и которая заключается в
том, что разделенность ассоциируется со злом, а объединение,
слияние — наоборот, с добром, и целью всякого движения являет¬
ся так или иначе понятая интеграция. Как пишет о Ефремове
один современный автор, «в его картине мира единственным и,
вероятно, безальтернативным путем прогресса является добро¬
вольная интеграция в коллективное социальное тело; в нем нет
главенства, но в то же время отъединенность от сообщества рас¬
сматривается как источник страданий и боли»14.
В «Туманности Андромеды» отъединенность от коллектива —
источник страданий и прямой путь на Остров забвения, а в
«Красной звезде» Богданова эта отъединенность — последний из
возможных социальных конфликтов, который, в частности, явля¬
ется основой для сюжетов марсианского искусства, как говорит в
этом романе один из марсиан: «Разве не возникает глубоких про¬
тиворечий жизни из самой ограниченности отдельного существа
по сравнению с его целым, из самого бессилия вполне слиться с
этим целым, вполне растворить в нем свое сознание и охватить
14 Сергеев С. Мечтая об антиимперии: Иван Ефремов в поисках «третьего пути» //
Ab Imperio. 2017. № 3. - С. 144.
174
Часть 3. Системные свойства утопического дискурса
его своим сознанием?» Характерное для «марсианско-коммуни¬
стической» цивилизации в романе Богданова отрицание индиви¬
дуальности воплощается, в частности, в том, что на Марсе нет
культа покойных выдающихся личностей — все равно в работе
гения воплотились труды всех предшествующих поколений, «Че¬
ловек — личность, но дело его безлично», ну а что касается культа
выдающихся личностей на Земле, то марсиане его объясняют тем,
что «единое дело человечества для вас все еще не единое дело; в
иллюзиях, порождаемых борьбой между людьми, оно дробится и
кажется делом людей, а не человечества.»
В разных выражениях и ситуациях и Богданов и Ефремов гово ¬
рят о драматизме — или даже трагизме непогруженности человека в
коллектив. Всеобщее слияние («псевдонимом» которого является
туманное понятие «братство») — главный вектор «утопизации» со¬
циальных отношений. Метафизику этого движения можно увидеть в
философии Хомякова, обозначавшего всеобщее единение термином
«Соборность», у Владимира Соловьева, предложившего термин «Все¬
единства», у Теяра де Шардена предполагавшего, что мир, эволю¬
ционируя, сожмется в высокоорганизованную «точку Омега», или в
философии Николая Лосского, который говорил, что вообще любое
различие вещей во вселенной — следствие их греховного взаимного
отталкивания, вражды, и в перспективе нам предстоит слияние в
единое Царство Духа, где между субъектами не будет различий.
Вряд ли Тейяр де Шарден или Лосский влияли на утопистов
или фантастов, но все они находились под обаянием единого
«интегративного» идеала.
В политической мысли вопрос об интеграции человека общест¬
вом был поставлен еще Руссо в «Общественном договоре» — и по¬
скольку Руссо в «Общественном договоре» есть утопическая линия,
и поскольку Руссо повлиял и на Французскую революцию, и на
французский социализм, это представляется немаловажным. В чис¬
ле главных задач законодателя в будущем обществе Руссо называет
задачу «изменить, так сказать, человеческую природу, превратить
каждого индивида... в часть более крупного целого, от которого этот
индивид в известном смысле получает свою жизнь и свое бытие»15.
15 Руссо Ж-Ж. Трактаты. - М.: Наука, 1969. - С. 179.
2. Метафора братства
175
2. Метафора братства
« Эта установка на интеграцию, слияние и против разделейно¬
сти, выразилась также и в том, что в характерной для утопий и
социалистической мысли терминологии особенно почетное ме¬
сто стали приобретать термины, обозначающие социальную ин¬
теграцию — такие термины, как «единство», «ассоциация», «гар¬
мония» (последняя ассоциируется прежде всего с фурьеризмом),
«кооперация» (этот термин стал популярным в кругах оуэнистов
еще до появления собственно кооперативов). В знаменитой триа¬
де Французской революции «свобода — равенство — братство»
именно братство получило особе значение в патетическом поня¬
тийном аппарате утопистов, и значение большее, чем в языке
реальной политики той же эпохи. Как отмечают историки, в ло¬
зунговой триаде Французской революции, последний элемент —
«братство» — был самым загадочным, в историографии братство
называли даже бедной родственницей свободы и равенства, по¬
литические философы и политики эпохи Французской револю¬
ции уклонялись от подробной разработки этого лозунга; в поли¬
тике его использовали ситуативно, как синоним политического
единства — однако он с большим энтузиазмом был подхвачен
именно коммунистами-утопистами16. В «Кодексе Общности» Тео¬
дора Дезами дается определение: «Братство — это возвышенное
чувство, побуждающее людей жить, как члены одной семьи, со¬
единять в единый интерес все их разнообразные желания, все
присущие им индивидуальные способности»17. Наряду с «Братст¬
вом» важным конститутивным понятием будущего идеального
общество Дезами провозглашает «единство»: «Единство — это
неразрывное отождествление всех интересов и всех желаний,
полнейшая общность всех благ и всех невзгод»18.
При этом в утопических проектах братство всегда выступает
рядом с метафорой семьи, понимаемой как идеальное сообщество,
16 Обичкина Е. О. Лозунг братства во Французской буржуазной революции кон¬
ца XVIII века// Вопросы истории. 1989. № 4. — С. 55-56.
17 Дезами Т. Кодекс общности. — М.: Издательство Академии наук СССР, 1956. —
С. 80.
18 Там же. — С. 81.
176
Часть 3. Системные свойства утопического дискурса
в которой имеется единство интересов и нет разделения собст¬
венности (разумеется, тут имелась в виду традиционная или даже
патриархальная семья, современные превратности семейной
жизни, раздельные счета супругов и раздел имущества при раз¬
воде при конструировании этой метафоры не учитывались). Ба-
беф называл будущее общество «великой семьей», Вильгельм
Вейтлинг — «Великим семейным союзом», в «Путешествии в Ика-
рию» Этьена Кабе о гражданах идеального государства говорится,
что «все составляют одну семью, члены которой связаны в одно
целое узами братства». В романе Эдварда Беллами «Взгляд назад»
жители социалистического общества говорят: «Братство челове¬
чества, бывшее для вас лишь красивыми фразами, для нашего
образа мыслей и чувств является столь же действительной и столь
же сильной связью, как и кровное родство». Сходное выражение
встречаем и в романе Густава Гиттона «Жизнь через 1000 лет»:
«Современное общество представляет собой большую семью,
отечески управляемую наиболее честными и наиболее интелли¬
гентными ее членами».
В советской фантастике образ братства и семьи был популя¬
рен в 1920-х годах — как и все понятия, идущие от Французской
революции. В «Грядущем мире» Окунева про людей будущего го¬
ворится: «все слиты в одном устремлении к полному братству»,
«самые различные народы и расы стали единой, дружной и муд¬
рой семьей». В «Следующем мире» Зеликовича: «международный
класс трудящихся наконец объединился, образовав одну семью».
Ну а у Богданова семейственность доходит до стадии буквально
«кровного родства» — сделав свою фантастику орудием пропа¬
ганды своих медицинских теорий, Богданов выдвинул лозунг
«физиологического коллективизма» — это было одновременно
медицинская и идеологическая концепция, доводящая принципы
единства и равенства людей до обмена кровью между ними —
кстати, столь же утопический духовный смысл обменного пере¬
ливания крови мы видим в «Путешествии к Арктуру» Линдсея,
только переливание крови позволяет землянам выжить на плане¬
те Торманс. Таким образом, лозунг «слияния» приобретает гру¬
бый, натуралистический — но при этом отнюдь не сексуальный
смысл. Сексуальный смысл тема слияния цивилизаций приобрела
2. Метафора братства
177
у Ефремова — если в «Туманности Андромеды» начинается тема
влюбленности в инопланетную женщину, то в «Часе Быка» ученые
уже работают над тем, чтобы две гуманоидные цивилизации смог¬
ли слиться в одну и иметь общих детей, а в повести «Сердце змеи»,
инопланетянам-гуманоидам даже рекомендуется ради слияния с
иными расами радикально изменить свою биохимию.
Тут возникает отдельный любопытный вопрос, как семья в
буквальном смысле слова соотносится с Семьей с большой буквы —
семьей как метафорой слившегося в единстве социума.
Герберт Уэллс в романе «Люди как боги» пишет: «Нет, Утопия
не уничтожила семьи. Она освятила семью и раздвинула ее рам¬
ки, пока та не обняла все человечество». Это высказывание Уэллса
явно намекает, что семья в обычном смысле может восприни¬
маться как препятствие «великой семье», осознанно это провоз¬
гласил Кампанелла, лишивший своих граждан и семьи, и любых
родственных связей именно для того, чтобы лишить их эгоизма и
себялюбия; если Томас Мор считал частную собственность источ¬
ником эгоизма, то монах Кампанелла полагал родственные связи
психологическим истоком даже и самой частной собственности,
которая бы не имела смысла без семьи и наследников.
Однако если семья была не нужна как таковая, но она была
нужна как модель. Комментируя склонность утопистов XIX века
использовать для описания общественных отношений образ се¬
мьи, П. Розанваллон отмечает, что семья была для них «подходя¬
щей аллегорией общинного идеала», поскольку в идеальной об¬
щине как в семье равенство порождается самой естественной
связью, равенство вытекает из того, что все являются лишь час¬
тями некоего целого, и «конкуренция невозможна, поскольку в
этих условиях не существует автономного индивида в прямом
смысле слова», «индивид не существует как отдельный интерес
или как отдельное устремление: он проявляет себя только как
часть некоего целого»19, «речь идет о том, чтобы построит мир,
начисто лишенный всякой индивидуальности»20. Прямым тек¬
стом эту мысль можно прочесть у Джона Брея, который говорил,
19 Розанваллон П. Общество равных. — С. 136.
20 Там же. — С. 137.
178
Часть 3. Системные свойства утопического дискурса
что заставить эгоизм служить общему благу «может быть сделано
только лишь с помощью учреждений, в коих личность как таковая
неизвестна, в коих она растворяется в массе, в коих все интересы
и выгоды едины»21. И тут следует еще раз вспомнить те прокля¬
тия, которые в «Туманности Андромеды» Ефремов обрушивает на
эгоизм, считая его важнейшей опасностью для построенной им
социальности, а преодоление его — важнейшей задачей. Эгоизм
нужно преодолеть именно для того, чтобы не мешать всеобщему
слиянию, как писал Кампанелла — «когда мы отрешимся от себя¬
любия, у нас остается только любовь к общине».
Понимая, что семья — наиболее тесно сплоченный из извест¬
ных коллективов, утописты выдвинули лозунг слияния народа,
общества, человечества в Семью, в подобие семьи — и для этого
устраняли семью в узком смысле, вводили общность жен и детей —
чтобы в макромасштабах было все, как в настоящей семье.
Торжество принципа братства приводит к образованию абсо¬
лютно однородного социального пространства, в котором нет ни¬
каких различий: нет государств с их границами, конечно, нет со¬
циальных классов и различия доходов и имуществ, но и далее:
нет этничности, скорее всего, нет различия языков (или оно све¬
дено к минимуму — скажем, в романе Георгия Мартынова «Гость
из бездны» в XXXVII веке всего два языка — «пострусский» и
«восточно-азиатский»). Вероятно, смешались все антропологиче¬
ские и расовые типы — на это особое внимание обращал Ефре¬
мов, а в «Госте из бездны» об этом говорится как о планирующее¬
ся в будущем. Как писал, размышляя о коммунизме Н. И. Бухарин,
в коммунистическом обществе «род людской не разбит на враж¬
дующие лагеря: он объединен здесь общим трудом и общей борь¬
бой с внешними силами природы. Пограничные столбы срыты.
Все человечество без различия наций связано во всех своих час¬
тях и организовано в одно единое целое. Все народы — одна ве¬
ликая, дружная трудовая семья»22.
21 Брей Дж. Ф. Несправедливости в отношении труда и средства к их устране¬
нию, или Век силы и век справедливости. — М.: Государственное издательство
политической литературы, 1956. — С. 149.
22 Бухарин Н. И. Всеобщая дележка или коммунистическое производство // Ис¬
тория социалистических учений, 1989. — М.: Наука, 1989. — С. 237.
2. Метафора братства
179
Вслед за имущественным неравенством и ликвидацией на¬
циональной розни в идеальном социуме требуется устранить и
профессиональные различия — прежде всего те, которые порож¬
дают различия социального статуса, тут утопистов преимущест¬
венно беспокоят различия между городским и сельским, а также
умственным и физическим трудом; устранения этих противоре¬
чий добивались самыми разными способами, в частности через
регулярную смену труда и одновременную причастность к заня¬
тиям разных видов путем -- как у Энгельса, принуждения архи¬
тектора выполнять обязанность тачечника или — как у Яна Ларри —
через обязанность поэта и профессора становиться к фабричному
станку. Незаконченная повесть Генриха Альтова «Третье тысяче¬
летие» (которая, кажется, является самым поздним, последним
или одним из последних вариантов коммунистической утопии в
советской фантастике) посвящена именно возможности преодо¬
ления профессиональной специализации — последнего разде¬
ляющего людей различия в обществе будущего, для чего в повести
создается особая экспериментальная школа. С преодолением раз¬
личия профессий схожа и проблема «раздробления наук», которая
чрезвычайно волновала В. Ф. Одоевского, «решившего» эту про¬
блему в своей фантастической повести «4338 год» (1835) путем
создания сложных междисциплинарных коллективов — система
взаимной подчиненности ученых разных специальностей должна
была, по мысли Одоевского, породить из разных наук единую
Науку с большой буквы, универсальную утопическую науку.
На примере профессий и наук мы видим, что важная интен¬
ция утопического мышления — собрать рассеянное, сосредото¬
чить некие объекты и вещи, находящиеся в разных местах, в одно
«Благое место», которое благодаря этому приобретает характер
универсального, а собранные в нем различия приобретают новое
качество благодаря синергии. Таков универсальный работник,
универсальный гражданин утопического социума, соединяющий
в одном лице разные профессии и статусы, в реальности, распре¬
деленные по разным социальным стратам.
Впрочем, понятие «универсальное место» в утопической ли¬
тературе быстро получило и буквальный, пространственный (а
также и урбанистический, а затем и архитектурный смысл), то есть
180
Часть 3. Системные свойства утопического дискурса
утописты выдвинули мечту о сравнительно небольшом поселе¬
нии, общине, городе, затем даже об одном гигантском здании —
«осмазии» у Дени Вераса, «фаланстере» у Фурье, «параллелограм¬
ме» у Оуэна, которая бы обладала если не экономической, то бы¬
товой автаркией, которая бы соединяла все важнейшие функции
социальной жизни и играла одновременно роль политической,
хозяйственной и бытовой ячейки. Главное, что здания, дворцы
вроде фаланстеров Фурье, должны были соединять жилье и место
работы, но затем различные авторы добавляли в эти здания и
другие функции — кафе, биржи, ясли и детские сады, так что, ка¬
залось бы, авторы утопий пытаются добиться того, чтобы жители
фаланстеров не выходили из них.
К слову, несмотря на крайнюю популярность Фурье в России
XIX века, и несмотря на то, что фурьеристские дворцы присутст¬
вуют в футурологических видениях чрезвычайно влиятельного
Чернышевского, в русской фантастике XX века идеи универсаль¬
ных дворцов или универсальных общин почти нет, советские
фантасты предпочитают общину сразу планетарных или нацио¬
нальных масштабов, но зато идею этих дворцов пропагандировал
видный советский экономист и статистик, бывший заместитель
председателя Госплана СССР академик Станислав Струмилин. В пе¬
риод возникшего в начале 60-х годов ажиотажа вокруг третьей
программы партии Струмилин — вероятно, по зданию сверху —
пишет книгу «Наш мир через 20 лет», в которой, в частности, ри¬
сует картину гигантских зданий, объединяющих все возможные
виды торговли и сервиса, и при этом находящиеся рядом с про¬
мышленными предприятиями23. В «дворцах-коммунах» Струми-
лина предполагалось селить по 2-2,5 тыс. человек, в этих же
дворцах должны быть фабрики-кухни, бытовые комбинаты, ясли
и круглосуточные (!) детские сады — так что, по мнению акаде¬
мика, города уменьшатся в размерах, и исчезнет необходимость в
городском транспорте — то есть и тут мы видим, что идея сжатия
мира в точку Омега переходит на уровень урбанистики. Кроме
того, есть дворцы-фаланстеры с буфетами, клубами и столовыми
и у чешского писателя Яна Вайсса. 2525 Струмилин С. Г. Наш мир через 20 лет. — М.: Советская Россия, 1964.
2. Метафора братства
181
Гармонизация всех социальных отношений, идеальная при¬
тирка всех частей социального механизма приводят к тому, что в
поздних утопических текстах возникают мечты о совершенно
фантастическом «единомыслии» жителей утопических обществ,
психической гармонии, позволяющей им координировать свои
действия совершенно спонтанно и свободно, без какого бы то ни
было управления.
Начало этой темы можно найти в тексте, который, безуслов¬
но, играет важную роль в истории утопической литературы и ока¬
зывал разнообразные влияния, однако редко разбирался всерьез
в истории социальной мысли ввиду его явной гротесковости:
имеется в виду описание телемского аббатства в «Гаргантюа и
Пантагрюэле» Рабле. Как известно, устав телемской обители со¬
стоит из одного правила — «Делай, что хочешь», но автор тут же
делает пояснение, что «людей свободных, происходящих от добрых
родителей, просвещенных, вращающихся в порядочном общест¬
ве, сама природа наделяет инстинктом и побудительной силой,
которые постоянно наставляют их на добрые дела и отвлекают от
порока, и сила эта зовется у них честью».
Доверие к человеческой свободе, вообще к человеку у Рабле в
описании телемского аббатства удивительно для той эпохи, и в
этой связи очень интересно замечание Ю. В. Кагарлицкого, что
Рабле — единственный известный утопист, не находившийся под
влиянием Платона, и именно поэтому текст Рабле находится в
отношениях взаимного дополнения с текстами Мора и Кампа-
неллы24 25; и если Город солнца напоминает разросшийся до раз¬
меров города монастырь, то Телемская обитель является по вы¬
ражению Люсьена Февра «антимонастырем»25. Но все же, хотя
текст Рабле явно контрастирует с суровостью проектов Платона и
классических утопистов, Рабле, в сущности, надеется на то, что
самодисциплина, свойственная людям определенного воспита¬
ния, может с лихвой заместить принуждение — и в некотором
смысле телемская обитель предвидит размышления о дисциплине
24 Кагарлицкий Ю. В. Что такое фантастика? — М.: Художественная литература,
1974.-С. 276-277.
25 FebvreL. The problem of unbelief in the sixteenth century, the religion of Rabe¬
lais. — Cambridge, Harvard University Press, 1982. — S.165.
182
Часть 3. Системные свойства утопического дискурса
в «Туманности Андромеды». Да, слово «дисциплина» не упомина¬
ется — но «честь» и де-факто стоящее за честью воспитание ока¬
зываются сильнее дисциплины, причем в гораздо большей сте¬
пени, чем это можно предположить, ибо, как сообщает Рабле,
«Благодаря свободе у телемитов возникло похвальное стремление
делать всем то, чего, по-видимому, хотелось кому-нибудь одному.
Если кто-нибудь из мужчин или женщин предлагал: „Выпьем!" —
то выпивали все; если кто-нибудь предлагал: „Сыграем!" — то иг¬
рали все; если кто-нибудь предлагал: „Пойдемте порезвимся в
поле" — то шли все». Итак, власть, правила, внешняя дисциплина
не нужны, если воспитание позволяет удивительным образом
синхронизировать воли всех членов общества — в связи с этим
Д.Аганбен подчеркивает парадокс, что хотя телемская обитель
отменяет все правила и вводит полную свободу, ее цель, как и у
других монастырей — «совершенство жизни во всех отношениях
общей»26. Как именно это сделать — Рабле не объясняет, и поэто¬
му большинство утопий все-таки надеются на принуждение, но к
началу XX века все как будто вспоминают про телемскую обитель
(хотя можно сказать, что уже Фурье, вероятно, до известной сте¬
пени надеялся на возможность такой согласованности, когда про¬
возгласил, что среди главных страстей, управляющих человече¬
ской природой, имеется «композита» — результатом действия
этой страсти является восторженное согласие между членами
коллектива).
В романе Герберта Уэллса «Люди как боги» читаем: «Взрослые
утопийцы не нуждаются ни в контроле, ни в правительстве, по¬
тому что их поведение в достаточной мере контролируется и
управляется правилами, усвоенными в детстве и ранней юности».
По большому счету Уэллс не идет дальше Рабле: все дело в воспи¬
тании; вообще, по мысли Уэллса, его утопия возникает благодаря
переменам в образовании. А вот советский фантаст Яков Окунев
в своем романе «Грядущий мир» почти дословно повторяет Раб¬
ле: «каждый хочет того, чего хотят все». Объяснение этого, впро¬
чем, эпоха подготовила — синхрония наступает в бесклассовом
26 Аганбенн Д. Высочайшая бедность. Монашеские правила и форма жизни. —
М.; СПб.: Издательство Института Гайдара; Факультет свободных искусств и наук
СПбГУ, 2020. - С. 19.
2. Метафора братства
183
обществе: «У нас нет правительства, ни назначенного, ни выбор¬
ного; у нас нет политического строя. Но в нашем обществе царят
гармония, порядок, согласованность, товарищество. Вместо орга¬
нов насилия и принуждения мы создали органы учета и распре¬
деления... Правительство не нужно там, где нет классов и нет мо¬
тивов для принуждения. Каждый гражданин Мирового Города
живет так, как хочет. Но каждый хочет того, чего хотят все. У нас
нет ни классов, ни групп, ни конкуренции. Мы спаяны общно¬
стью. Мы — одна коммунистическая семья».
В «Стране счастливых» Яна Ларри миллионы граждан СССР
работают на восстановлении разрушенных метеоритом заводов,
починяясь исключительно призывам по радио — для координации
этих миллионов (буквально по тексту романа — 100 миллионов)
трудящихся не нужны не только наркомы, но даже бригадиры.
В «Следующем мире» Зеликовича «ийо» — жители коммуни¬
стической планеты Айю — настолько гармонично мыслят, что
правительство и приказы им не нужны даже для того, чтобы на¬
править военную экспедицию на другую планету — такая военная
экспедиция возникает как некая инициатива снизу. Объясняя это
удивительную согласованность, герой говорит: «Все мы живем в
масштабе планеты, как одна семья, и если вы зададите тысячам
ийо тысячи вопросов из области морали и мировоззрения, то по¬
лучите от всех них один и тот же ответ. ...нечего поражаться их
идеальной согласованности и спайке: бесконечные разногласия и
споры — атрибуты извращенности и множественности буржуаз¬
ной культуры. Из многих решений вопроса только одно является
наиболее целесообразным и рациональным, но понимание целе¬
сообразности относительно и зависит от культуры и принадлеж¬
ности к тому или иному социальному классу. Ийо же стоят в этих
отношениях на одной и той же и притом однородной ступени
развития во всех частях своего общества».
В романах третьей утопической волны 1950-1960-х годов та¬
ких комически звучащих радикальных высказываний уже не
найти — но чудеса «притирки» видны и тут, и герой романа Мар¬
тынова «Гость из бездны», человек XX века, попавший в XXXVII век,
восхищается чудесами их гармоничного поведения: «Люди всегда
и во всем думали о других, заботились о них, а не только о себе.
184
Часть 3. Системные свойства утопического дискурса
И привыкли к вниманию. В том, что любой человек, высказывая
ту или иную просьбу, позаботится об исполнителе, никто не со¬
мневался. Так было всегда, на протяжении многих веков так по¬
ступали все». Аналогичную деликатность земляне обнаруживают
на планете Каллисто в другом романе Мартынова «Каллистяне»:
«— Прямо военная дисциплинированность, — пошутил Второв.
Только Волгин нисколько не удивился. Он лучше друзей знал чут¬
кость и деликатность своих новых современников. Все они думали
так, как думала Мэри. И не нужно было предварительных распо¬
ряжений, как предполагал Второв, каждый сам понимал, как вести
себя». И, как в романе Зеликовича, в «Каллистянах» самодиципли-
на заменяет власть: «Каллистяне формально могли вести себя, как
хотели, ничто их не ограничивало. Но всегда и во всем они руко¬
водствовались велениями совести и общечеловеческой морали».
Стоит ли радоваться этой притирке?
Идея братства и слияния, возможно, вызывала бы большую
симпатию, однако в текстах утопических произведений в тех слу¬
чаях, когда «братство», «слияние» «единство», «семья» перестают
быть абстрактными и иррациональными понятиями, когда мы
видим не просто чудеса неизвестно откуда взявшейся социальной
и межличностной гармонии, а авторы демонстрируют их реаль¬
ную работу переструктурирования социальной жизни — то дело
обычно сводится к унификации и, главное, упрощению последней.
3. Утопия как великое упрощение
Над утопическими текстами (включая тексты советской фан¬
тастики, повествующей о светлом будущем) нависает закон ради¬
кального упрощения социальных отношений — и в некотором
смысле отношений вообще, компенсацией чего являются, конеч¬
но, очень сложные наука и техника, но они во всей своей сложно¬
сти в тексте присутствовать не могут.
Фундаторское произведение жанра, «Золотая книжечка» Томаса
Мора, дает вполне красноречивый пример того, как и почему про¬
исходит такое упрощение. Как известно, собственно утопические
главы «Утопии» Мора предваряет политический памфлет, посвя¬
щенный актуальной социальной реальности Англии того времени
3. Утопия как великое упрощение
185
и рисующий сложное, полное конфликтов общество, в котором
имеется множество институций, общественных классов и других
социальных явлений: рабочие и крестьяне, церковь и духовенст¬
во, королевская власть, помещики, огораживание, войны, суды,
рабочее законодательство и т. д. У многих этих институций име¬
ются собственные интересы, антагонистичные с интересами дру¬
гих, сложность общественных структур порождает множество
коллизий. Мор в своем утопическом проекте решается попросту
разрубить гордиев узел этих проблем через радикальное упроще¬
ние социальной структуры общества. В Утопии Мора не просто
царит равенство — там имеет место почти полная однородность
населения. Гражданина Утопии отличает универсализм: он обяза¬
тельно является земледельцем и одновременно — ремесленником,
а в часы досуга еще занимается наукой. Вместо сложного разли¬
чия сословий и институтов мы имеем однородное пространство
интеллигентных крестьяно-ремесленников, а семьи и «общины»
по сути являются только подразделениями, ротами и батальона¬
ми трудовой армии. Эту однородность нарушает только наличие
некоторого числа ученых, из которых формируются самые выс¬
шие должностные лица.
Впрочем, такую однородность и даже «атомарность» общест¬
венной структуры можно считать лишь первым шагом к превра¬
щению общества в податливый материал, в «тесто и глину», из ко¬
торых можно лепить уже новый, рационализированный социум —
не затрудняясь препятствиями традиционных, стихийно сложив¬
шихся, конфликтующих с другими структур, классов, учреждений.
Обобщая советские научно-фантастические романы о светлом
будущем, а также важнейшие социалистические утопии XIX века,
а зачастую и более раннего времени, мы видим следующее. В ми¬
ре светлого будущего нет сколько-то сложных институтов и запу¬
танных узлов социальных взаимодействий. Есть работа на обще¬
ство как тотального работодателя, семья зачастую заменяется
свободной любовью или регулируемыми половыми связями, не
приводящими к образованию семьи, есть обсуждение различных
общественных вопросов в коллегиальных органах власти, а далее,
говоря об утопическом социуме, приходится рассказывать не о
том, что в нем есть, а о том, чего в нем нет.
186
Часть 3. Системные свойства утопического дискурса
Стоит заметить, что некоторое упрощение институциональ¬
ной структуры общества во многом было целью и Великой Фран¬
цузской Революции, и вообще европейских буржуазных револю¬
ций XIX-XXbb.: они очищали общество от нагромождения фео¬
дальных институций, от сословий, ремесленных цехов, запутанной
системы судебных юрисдикций и феодальных прав и т. д. Но уто¬
пия, двигаясь в этом же направлении была, конечно, радикальнее.
В утопии упрощена природа — в ней нет вредных животных и
беспокоящих метеорологических явлений. Упрощена система
расселения людей — всегда есть оптимальный способ жизни, раз¬
ный у разных авторов, будь это мировой город или дома в сель¬
ском местности или небольшие поселки или отдельно стоящие
дворцы-фаланстеры — но всегда это единственный наилучший
способ расселения. Нет преступности и всех прочих явлений, ко¬
торые писатель считает негативными. До начала XX века авторы
утопий любили подчеркивать минимальные объемы законода¬
тельства своих стран, а также отсутствие или радикальное упро¬
щение юридической и судебной системы. В экономике нет кон¬
куренции, банкротств, разорений, безработицы. Нет собственно¬
сти, а значит, нет гражданского оборота, имущества и расчетов
между людьми. Нет сложных семейных отношений, разделов
имущества, спора из-за детей. Вместо многообразия доходов и
состояний — равенство, обычно воплощенное в некое нормиро¬
ванное потребление при незначительности или полном отсутст¬
вии собственности. Радикальное равенство упрощает социальную
структуру и набор социальных статусов — вплоть до слабой раз¬
личимости мужчин и женщин в «Красной звезде» Богданов. Из
быта исключается роскошь или все, что кажется роскошью, в эко¬
номике соответственно исчезает все, что связано с производст¬
вом роскоши и что Мабли называл «лишними и бесполезными
ремеслами».
Почти нет конфликтов — военных, экономических на почве
конкуренции и многих других. Писатель выбирает для граждан
своего мира оптимальные, самые лучшие, по его мнению, отно¬
шения и считает, что они единственно возможные или, по край¬
ней мере, доминирующие — и это отношения, как правило, до¬
вольно простые, в которых легко разобраться, которые легко опи¬
3.Утопия как великое упрощение
187
сать. Над утопической литературой витает дух недоверия к слож¬
ности. Любые слишком сложные отношения могут запутаться и
породить конфликт и страдания участников. Разнообразие соци¬
ального мира существует во многом за счет конфликтов, за счет
ситуаций, порождающих страдания, за счет разнообразных пре¬
ступлений, разнообразие природного мира — за счет источников
опасностей, разнообразие быта — за счет негигиеничной роско¬
ши. Любое сильное отклонение от оптимума порождает конфлик¬
ты, разорения, безработицу, болезни. В идеале история человече¬
ства должна быть проще, из нее нужно исключить войны и кри¬
зисы, жители коммунистического утопического Марса в «Красной
Звезде» Богданова говорят о себе: «Наша история, если ее срав¬
нить с историей земного человечества, кажется удивительно про¬
стой, свободной от блужданий и правильной до схематичности».
Даже если от темного прошлого что-то сохранилось — оно вос¬
принимается как избыточное, на идиллической планете, изобра¬
женной в «Открытии Риэля» Итина, в столице еще употребляют
табак и алкоголь, и герой-рассказчик называет эти привычки
«диковинными социальными наростами».
Стремление к оптимуму имеет своей обратной стороной
борьбу с отклонениями от оптимума, что, собственно, и порожда¬
ет утопическое упрощение социальной жизни — поскольку в ко¬
нечном итоге торжество оптимума означает тотальную унифика¬
цию всех сторон реальности.
Так, преобразование природы в конечном итоге должно при¬
вести к унифицированному ландшафту и унифицированному
климату — степень унификации последнего зависит лишь от сме¬
лости фантазии и от того, какую техническую мощь автор готов
приписать человечеству будущего, может ли оно, в частности, ме¬
нять наклон земной оси.
Работа с ландшафтом и погодой, которую авторы утопий
описали, начиная с Ретифа и Фурье, фактически подчинена об¬
щему принципу проектирования утопических обществ, сводяще¬
муся к установлению доминирования некой оптимальной версии
чего-либо, будь это оптимальный тип жилья, оптимальная систе¬
ма образования, оптимальный климат или оптимальный ланд¬
шафт (иногда — оптимальное меню и оптимальная мода) — и при
188
Часть 3. Системные свойства утопического дискурса
этом воцарения оптимума и устранение всех прочих, неопти¬
мальных вариантов иногда (а в случае с климатом — особенно
часто) напоминает устранение крайностей во имя торжества
среднего. В сфере благосостояния нужно избавиться от крайно¬
стей бедности и богатства, оставив лишь некий умеренный доста¬
ток, в сфере ландшафта надо уничтожить крайности слишком за¬
сушливых пустынь и слишком влажных болот, и погода тоже
должна быть средней, должны быть отменены и жара, и мороз, —
на это характерное отношение многих утопических текстов к
климату обращает внимание В. И. Мильдон, который отмечает,
что авторы утопий, считая климат важным условием, меняющим
природу человека, полагали идеалом «ровное и благоприятное
однообразие, отсутствие климатических крайностей», и такое
уравнительное отношение к погоде является частью более обще¬
го отношения бытию: «Возможно, имеем дело с типологическим
приемом, свойственным утопическому жанру, ибо равновесие
крайностей, пропорциональное смешение противоположных ка¬
честв — необходимая характеристика „благого места"»27.
О характерном экзистенциальном измерении этой усредняю¬
щей реформы климата замечательно — в стиле «а король-то голый!» —
проговаривается текст «Магелланова облака» Станислава Лема, в
которой ребенок, разговаривая со своей старшей сестрой, управ¬
ляющей климатом в метеослужбе, говорит: «Нам, мужчинам, как
раз нужны бури, ураганы, вихри, а не какой-то искусственный сла¬
денький климат». Должна быть унифицированная стандартная «хо¬
рошая погода» и унифицированный, стандартный «благой ланд¬
шафт» — благоустроенный город или сад, еще чаще «город-сад».
В унифицированном образе жизни стираются различия меж¬
ду жильем и работой — если они происходят в фаланстере, между
работой и отдыхом — потому что работа часто выполняет роль
любимого хобби, а еще и потому, что так будет организовано ра¬
бочее место: академик Станислав Струмилин в своих видениях
коммунизма обещал, что на заводах исчезнет шум, на территории
предприятий будут царствовать музыка и фруктовые деревья —
27 Мильдон В. К Санскрит во льдах, или Возвращение из Офира: Очерк русской
литературной утопии и утопического сознания. — М.: РОССПЭН, 2006. — С. 48.
3. Утопия как великое упрощение
189
так же, как однородной и искусственной становится усредненная
погода, так же однородным искусственным, «сладеньким» стано¬
вится и звуковой фон.
До XIX века, строгая регламентация жизни являлась довольно
рутинным элементом утопических проектов, регламентацию даже
считали характерной чертой утопий как жанра — например, Этьен
Кабе буквально радовался, что в его Икарии есть час пик, посколь¬
ку все граждане страны в одно время встают и в одно время от¬
правляются на работу. В важнейших произведениях русской фан¬
тастики XX века, описывающих будущее, ничего подобного встре¬
тить нельзя, и тем не менее описания будущей жизни все равно
оставляют впечатление, что эта жизнь страшно зарегулирована — и
причина этого впечатления заключается именно в том, что для
всех сторон общественной жизни, на которых фиксирует внимание
автор утопий, выбирается единственный вариант, наилучшая вер¬
сия организации — в результате мы имеем единственный вид об¬
разовательных заведений, единственный вид жилья, единствен¬
ный вид отношений с работодателем и т. д. и т. п. На это торжество
оптимума в «Туманности Андромеды», в частности, обратила вни¬
мание советский литературовед В. Размахнина, которая пишет, что
в романе Ефремова вообще снята проблем множественности про¬
явлений индивидуальности, на изображаемой стадии развития
должное и желаемое совпадают, «альтернатива вообще исключает¬
ся», и согласно этой логике все женщины будущего — красивы, и
красивы не в чьем-то субъективном восприятии, но абсолютно28.
Отклонения от оптимума должны «отмирать». Как верно от¬
мечал философ Джорж Л. Клайн, для марксистской, и в частности
советской идеологии очень важное значение играла «ботаниче¬
ская» метафора «отмирания» — очень многое в обществе должно
«отмереть», как старые листья дерева29. Однако, пожалуй, есть
еще более важная метафора: «утопизация» человеческого суще¬
ствования в огромном числе случаев может быть понята через
28 Размахнина В. Научно-фантастический роман как модель социальных процес¬
сов: К вопросу типологии жанра // Типология и взаимосвязи в русской и зарубеж¬
ной литературе: Вып. 2. — Красноярск: Краснояр. гос. педагог, ин-т, 1977. — С. 134.
29 Клайн Д. Л. Философия и практика // Будущее коммунистическое общество. —
М.: Издательство иностранной литературы, 1964. — С. 82-86.
190
Часть 3. Системные свойства утопического дискурса
метафору «очищения». Реальность очищается от грязи, при этом
и слово «очищение», и слово «грязь» имеют двойной смысл — бу¬
квальный (утопия — почти всегда торжество гигиены) и широкий
метафорический, символом чего может явиться фраза из романа
Зеликовича «Следующий мир»: «революции также логически не¬
обходимы для прогресса культурного общества, как очистка по¬
мещений от грязи». Жители XXX века говорят в романе Густава
Гиттона «3000 год»: «мы выселили из наших жилых помещений
все бесполезное, громоздкое и безобразное, и сделали это по со¬
ображениям столь же гигиены, сколько и эстетики. Мы не терпим
громоздких вещей в наших комнатах, да и боимся микробов».
Концептуализированную теорию очищения социального бытия
можно найти в написанной в 1922 году философско-футурологи¬
ческом наброске Льва Троцкого «О культуре будущего», в котором
предполагаемое социалистической революцией преобразование
описывается как последовательное, идущее в определенном по¬
рядке очищение разных сфер жизни от лишнего, вредного и не¬
нужного. Троцкий резюмирует свою теорию так: «Повышаясь,
человек производит чистку сверху вниз: сперва очищает небо от
Бога, затем основы государственности от царя, затем основы хо¬
зяйства от хаоса и конкуренции, затем свой внутренний мир от
бессознательности и темноты»30. Даже и Семен Франк, который в
своей статье «Ересь утопизма» обрушивает на социалистическую
утопию самые гневные обвинения, демонстрирует некоторую
соблазненность ею, когда речь идет об очищении экономической
жизни от разных негативных явлений. «Поскольку, — пишет
С. Л. Франк, — под социализмом разумеют только общую идею
необходимости и нравственной обязательности государственно¬
принудительных мер против эксплуатации бедных богатыми,
слабых — сильными или вообще против бедствий хозяйственной
„анархии", проистекающих от хаотического столкновения коры¬
стных воль, — он есть идея правомерная и бесспорная»31.
30 Троцкий Л. Д. О культуре будущего (из набросков) // Троцкий Л. Д. Сочинения.
Серия 6: Проблемы культуры. Т. XXI: Культура переходного периода. — М.; Л.: Гос¬
издат, 1927. — С. 448.
31 Франк С. Л. Ересь утопизма // Франк С. Л. По ту сторону правого и левого. —
R: YMCA-PRESS, 1972. - С. 92-93.
3.Утопия как великое упрощение
191
Поскольку утопический социум -- прежде всего социум очи¬
щенный, в соответствующих текстах часто можно встретить це¬
лые списки того, чего в счастливом социуме нет, от чего удалось
избавиться, — списки того, что удалось привнести нового гораздо
скромнее. Фредрик Джеймисон в своей книге «Археология буду¬
щего»32 доказывает, что утопия не может выполнить свою задачу
создания рассказа о счастливом обществе, в утопическом повест¬
вовании всегда будут сбои в виде возвращения вытесненного не¬
гативного — однако с определенной точки зрения это вовсе не
сбои, а важный конструктивный элемент всего «месседжа» — по¬
скольку утопия — это в значительный степени рассказ о том, от
чего нам удалось избавиться, рассказ об избавлении, очищении,
излечении — а рассказ об излечении не может обойтись без опи¬
сания болезни.
Уже в английской поэме XIV века о стране Кокейн (единст¬
венной средневековой утопии, по выражению Ле Гоффа) — мы
встречаем длинное перечисление того, чего в этой стране нет:
День постоянно, нет места ночам.
Ссор и споров нету, поверьте!
Живут без конца, не зная смерти.
В одежде и пище нет нехватки,
У мужа с женой не бывает схватки,
Нету ни змей, ни лисиц, ни волков,
Ни коней и кляч, ни волов и коров,
Нету овец, ни коз, ни свиней,
Конюхов-холуев - нет и тех, ей-ей!
Жеребцов и конюшен совсем не ищи,
Другие там вещи зато хороши.
В одежде, постели, во всех домах
Ни вшей нет, ни мух, не слыхать о блохах.
Снег не валит, ни града, ни грома...
Улиток с червями нет возле дома.
Ни тебе бури, как нет и ветров
32 Jameson F. Archaeologies of the future: The desire called Utopia and other science
fictions. — L., NY.: Verso, 2005.
192
Часть 3. Системные свойства утопического дискурса
Или дождя. Нигде нету слепцов.
Одни там лишь песни, веселье, бал,
Счастлив человек, кто туда попал.
(Стихотворное переложение А. Л. Мортона,
пер. О. В. Волкова)
Томас Мор в «Утопии» говорит, что надо уничтожить деньги,
а благодаря этому отомрут обманы, кражи, грабежи, ссоры, вос¬
стания, споры, мятежи, убийства, предательства, отравления — а
кроме этих социальных явлений, исчезнут и определенные пси¬
хические феномены: страх, тревога, заботы, труды, бессонница.
Стихотворная надпись на главных вратах Телемской обители
у Рабле прежде всего представляет собой перечисление тех кате¬
горий людей, которые в эту обитель не допускаются — лицемеры,
уроды, льстецы, палачи и т. д. — категорий не допущенных очень
много, гораздо больше, чем допущенных.
Герой романа Кабе «Путешествие в Икарию» перечисляет то,
чего нельзя встретить на икарийских улицах: здесь нет полиции,
борделей, низких кабаков, харчевен, кафе, биржи, позорных или
преступных развлечений, казарм, гауптвахт, жандармов, шпио¬
нов, публичных женщин, жуликов, пьяниц, аристократических
отелей, экипажей, тюрем и домов призрения — но зато чистые
общественные туалеты.
В «Кодексе общности» Дезами есть целая глава, посвященная
тому, чего в будущем не будет, и некоторые из пунктов вызывают
удивление: упраздняются уличные артисты (без объяснений), ка¬
баре, кафе, игорные и публичные дома, производство оружия,
заборы и замки вместе со слесарным делом, ручные часы и ча¬
совщики — поскольку время будут узнавать по башенным часам,
зонты — поскольку будут крытые улицы-галереи, кухонная утварь —
все трапезы будут публичными, суды, полиция, духовенство, на¬
логовая система и... медицина — которая заменяется гигиеной.
Эрфред, житель общества будущего из романа Уэллса «Люди
как боги» говорит: «Энергия грызущей крысы, жадная настойчи¬
вость волка, механическое упорство ос, мух и болезнетворных
микробов исчезли из нашего мира. Это верно. Мы уничтожили
многие силы, пожиравшие жизнь. И при этом не потеряли ничего,
Ъ. Утопия как великое упрощение
193
о чем стоило бы жалеть. Боль, грязь, унижение как для нас самих, так
и для любого другого существа, уже исчезли без следа или же скоро
исчезнут». В другом месте в этом же романе читаем: «В Утопии
нет ни парламента, ни политики, ни частного богатства, ни ком¬
мерческой конкуренции, ни полиции, ни тюрем, ни сумасшед¬
ших, ни слабоумных, ни уродов». В разговорах жителей Утопии в
романе Уэллса отсутствуют «ирония, умалчивание, неискрен¬
ность, хвастливость и искусственность земных разговоров».
В романе Зеликовича «Следующий мир», на вопрос земляни¬
на, что даже продвинутой техники планеты Айю не хватило бы,
чтобы поддерживать экономику при таком коротком рабочем
дне, местный житель отвечает, что их экономике не приходится
расходовать средства на роскошь, дикие и нелепые прихоти бога¬
чей, войну и военную индустрию, поддержку так называемых
«дипломатических» и «мирных» отношений между государства¬
ми; содержание армии, королей, правительств, полиции, судов и
тюрем, легионы чиновников, массу ненужных и вредных учреж¬
дений и коммерческих предприятий, бесконечное количество
ничего не производящих эксплуататоров, торговцев, спекулянтов
«и прочих разновидностей паразитов социального организма»,
рекламу, «огромную буржуазную литературу», газеты и т. д. «Я мог¬
ла бы перечислять вам до вечера все то, чего у нас нет», — добав¬
ляет рассказчик. На вопрос же, почему нет газет, следует ответ,
что им не о чем писать, поскольку в коммунистическом обществе
нет политики, финансов и происшествий.
Ну а если такого списка нельзя найти в самом тексте литератур¬
ного произведения, его легко реконструируют исследователи; на¬
пример, в биографии братьев Стругацких Д. Володихина и Г. Праш-
кевича можно прочесть что в «Мире Полудня» нельзя встретить
«ни одного мерзавца, корыстолюбца, дурака, лжеца, злодея»33.
Добавим, что по замыслу братьев Стругацких главы повести «Воз¬
вращение» (Полдень, XXII век) должны были перемежаться жест¬
кими рассказами из времен XX века — что должно было подчерк¬
нуть идилличность изображаемого будущего и, таким образом,
33 Володихин Д. М., Прашкевич Г. М. Братья Стругацкие. — М.: Молодая гвардия,
2012.-С. 66.
194
Часть 3. Системные свойства утопического дискурса
показывать, от какого настоящего человечеству в будущем уда¬
лось уйти. То есть утопия оказывается изнанкой дистопии — а вот
обратное утверждение будет верно гораздо реже.
Когда Борис Стругацкий в одном из своих поздних интервью
рассказывает о своем любимом концепте — о человеке воспитан¬
ном, — то он прежде всего опять же перечисляет то, чего этот че¬
ловек не будет делать: «В известном смысле воспитанные люди
все „причесаны на один манер" — не харкают на пол, не ковыряют
в носу, стремятся оказать помощь тому, кто в ней нуждается, не
убивают, не крадут, не лжесвидетельствуют, любят свою работу,
своих близких, своих друзей... И так далее. Нет среди них ни бан¬
дитов, ни стукачей, ни воров, ни корыстных лжецов, ни предате¬
лей, ни бездельников — „серенькие люди, причесанные на один
манер"»34.
Собственно говоря, именно потому, что утописты обладали
уверенностью — претензией, основаниями — довольно строго и
ясно разделять явления окружающей действительности — биоло¬
гические социальные и психические на «хорошие» и «вредные» —
они получали концептуальный инструмент, позволяющий по¬
строить «светлое здание идеала» — светлое именно в том смысле,
что в нем присутствуют только то, что маркировано как хорошее,
и отсутствует плохое — утопия враждует со смесями и предпочи¬
тает «чистые» материалы.
Связь утопии с концептом очищения воплощается — грубо и
буквально — в характерном для утопической литературы культе
чистоты, чистоты в буквальном смысле слова, культе, достигшем
своего апогея в XIX веке, когда могло создаться впечатление, что
утопия — это в первую очередь торжество гигиены и стерильно¬
сти, впрочем, надо помнить, что именно в эту эпоху гигиена воз¬
никает как особая наука и потому она кажется столь же модной
как кибернетика веком позже. В фантастической стране Икарии
Этьена Кабе герой-рассказчик все время восхищается тем, что
здесь чисты и улицы, и даже конюшни, и даже общественные туа¬
леты, «все устроено так, чтобы улицы были весьма чисты, мало
34 Люц Ю. От человека разумного к человеку воспитанному. Интервью с Борисом
Стругацким — https://4vww.bez-granic.ru/mdex.php/mtyi716-ot-cheloveka-razumnogo-
k-cheloveku-vospitannomu~intervyu-s~borisom-stmgatskim.html
3.Утопия как великое упрощение
195
портились и легко чистились», а дымовые трубы хотя и не ликви¬
дированы, но сделаны незаметными. Автор «Кодекса общности»
Теодор Дезами так верит в торжество гигиены, что даже предпо¬
лагает в связи с этим отменить лечебную медицину. «Какими это
способами вы достигаете, чтобы у вас все было так чисто и бле¬
стяще?» — вопрошает людей будущего герой романа Густава Гит-
тона «3000 год». На марсианских заводах в «Красной звезде» Бо¬
гданова нет «ни дыма, ни копоти, ни запаха, ни мелкой пыли».
Заметим, что эта фраза в романе Богданова — почти дословная
цитата из книги Августа Бебеля «Будущее общество», где утвер¬
ждается, что если бы предприниматели были готовы выделить на
это средства, то уже сегодня на промышленных предприятиях
«вопрос об устранении пыли, дыма, копоти, вони может быть со¬
вершенно решен»35. Описывая коммунистический Дворец детей,
Зеликович в романе «Следующий мир» пишет: «Здесь не могло
быть даже и пыли. Лес, максимальная вентиляция прозрачных,
залитых светом помещений, отсутствие орнаментов, — карнизов,
углов, постельного и нательного белья и тому подобных материй,
а также отсутствие в этой местности проезжих дорог уничтожили
возможность какого бы то ни было загрязнения».
С культом чистоты и с тягой к простоте оптимальных соци¬
альных отношений связано и часто проявляющееся в описании
утопического быта тяга к простым геометрическим формам и
блестящим, гладким поверхностям — эта склонность, несомнен¬
но, имела прежде всего эстетическую природу, но, кроме того, она
была связана и с представлениями о гигиене, а также с социаль¬
ными ассоциациями: кривой переулок ассоциировался с нище¬
той, значит, надо выпрямить улицы. Утопия в огромном числе
вариантов предстает как гладкое стерильное блестящее про¬
странство — которое оказалось таковым потому, что его очисти¬
ли, потому что из него убрали все лишнее, гладкость поверхности
и геометричность формы есть прежде всего простота, не чреватая
неприятными сюрпризами. Напомним еще раз, что грязь — это
прежде всего нечто, находящееся не на месте, а утопия предстает
35 Бебель А. Будущее общество. — М.: Государственное издательство иностран¬
ной литературы, 1959. — С. 49.
196
Часть 3. Системные свойства утопического дискурса
победой тотальной рационализации в которой всему — и прежде
всего человеку сообразно его наклонностям страстям или талан¬
там — находится свое место. В одном из писем Аркадия Стругац¬
кого говорится, что важнейшая задача — «воспитывать отвраще¬
ние к грязи и невежеству»36. Границы должны быть отчетливы и
контролируемы, всякое смешение, нарушение границ, всякое
столкновение в лабиринте кривых переулков — это в широком
смысле грязь, нужны гладкие, прямые поверхности, чтобы грязи не
было. Как говорят люди будущего у Густава Гиттона, «Стены наших
домов не имеют ни острых углов, ни украшений резной работы с
площадками, этими настоящими гнездами для пыли и микробов.
Все в них округлено и гладко». В «Следующем мире» Зеликовича
при обсуждении утопической системы транспорта отмечается:
«Тысячу лет тому назад Айю была изрыта тоннелями и покрыта
густой сетью проводов, рельсов и мостов и закопчена клубами
черного дыма... Но мы давно уже очистили нашу планету от всего
этого хлама, и теперь она блестит как новенькая». Прозрачные ку¬
пола, хрустальные окна, стеклянный паркет упоминаются в «Крас¬
ной звезде» Богданова, хрустальные купола и фарфоровые стены —
в «3000 году» Гиттона, сверкающие здания и зеркальные площади —
в «Стране Гонгури» Итина. Как мир стекла представлено будущее в
поэме Семена Кирсанова «Последний современник»:
А дальше
что словно
улицей текла,
медлительно слаба
не нужны.
в одеждах
Растительности
тонкого стекла
никакой
спокойная толпа.
в стране
Их небледнеющие дни
Стеклянных Дуг.
в стекло
На площади
погружены,
под колпаком
глаза ж
стоит
настолько холодны,
последний дуб.
36 Неизвестные Стругацкие, 2009. — С. 539.
3.Утопия как великое упрощение
197
Бодрийяр в книге «Система вещей» говорит, как о некоем
стереотипе, что стекло — материал будущего, ибо все знают, что
будущее будет прозрачным37. Кстати, прозрачные, стеклянные
дома есть и в «Мы» Замятина, они символизируют прозрачность
жизни людей-«номеров» перед лицом регламентирующей их
жизнь власти, но не будем забывать: это не просто антиутопия, а
во многом сатира на утопии, использующая многие их характер¬
ные мотивы.
Понимая, что на уровне материальных, чувственных образов
утопия прежде всего ассоциируется с блестящей и ровной по¬
верхностью, особое значение стоит предать той бетонной пло¬
щадкой, в которую отрицательный персонаж «Улитки на склоне»
Домарощинер обещает превратить лес: «в бетонированную пло¬
щадку, сухую и ровную». Бетон некогда считался «продвинутым»,
«утопическим» материалом, города будущего казались из «стекла
и бетона», и все же бетон соотносится со стеклом так же, как ре¬
альный советский социализм — с коммунистической утопией:
много сходства, но нет внутреннего света, бетон сухой и ровный
(очень важно, что ровный), но не блестящий и не прозрачный.
Бетон разоблачает потуги утопии — потуги не всегда тщетные по
результату, но тщетные в попытках дать всеобщее счастье — по¬
этому в тексте «Улитки» Домарощинеру немедленно грубо отве¬
чают: «Тебе если по морде вовремя не дать, ты родного отца в бе¬
тонную площадку превратишь». Но чему противопоставляется
эта бетонная площадка? Из второй части «Улитки на склоне» вы
узнаем, что забетонировать и сделать сухим и ровным пытаются
мир леса — избыточно сложный, жестокий, где буйство живых
форм неизбежно приводит к смертям и конфликтам, где живот¬
ное можно обнаружить внутри растения, где вещи растут как
овощи, где целые народы приносятся в жертву неким новым био¬
логическим видам, этот мир отнюдь не сухой и не ровный, он не¬
много напоминает планету Торманс в изображении Линдсея, он
вполне годится для иллюстрации мысли Ефремова об инфер¬
нальное™ живой природы, находящейся в плену дарвиновского
отбора, именно так представляет природу Заболоцкий, мечтаю¬
щий ее просветить человеческим усилием:
37 Бодрийяр М. Система вещей. — М.: Рудомино, 1995. — С. 34.
198
Часть 3. Системные свойства утопического дискурса
Сквозь битвы деревьев и волчьи сраженья,
Где пьют насекомые сок из растенья,
Где буйствуют стебли и стонут цветы,
Где хищными тварями правит природа...
Разумеется, на практике это буйство нельзя просветить, его
можно лишь заменить бетонной площадкой, которая будет —
простой, сухой и ровной. Конечно, мы не беремся утверждать бе ¬
зоговорочно, что вставляя в текст «Улитки» небольшой диалог о
бетонной площадке, братья Стругацкие действительно созна¬
тельно обыгрывали характерную утопическую поэтику гладких
поверхностей — но речь идет о культурной интенции, превы¬
шающей значения утопии. Речь идет о том, что в урбанистике, в
архитектуре, в дизайне, в гигиене, гладкая поверхность олице¬
творяет контроль, безопасность, победу цивилизации над дикой
природой, торжество кича и глянца — и утопии эксплуатировали
этот культурный стереотип, а Клавдий Октавиан Домарощинер из
«Улитки на склоне», предлагающий «бетонную поверхность»,
олицетворял именно эту тенденцию — но в грубом, «топорном»
исполнении варварской государственности, которое на уровне
идеологии обещает стекло и хрусталь, но может в реальности
предложить лишь бетон — впрочем, сравнительно гладкий.
На критику философов, например, рассуждавшего о «ереси
утопизма» Семена Франка, говорившего, что утопия требует пол¬
ного пересоздания мира и человека, адепты утопизма могли бы
ответить, что они добиваются нового качества сравнительно про¬
стой процедурой — вычитанием, исключением, подавлением не¬
которых негативных сторон и в природе, и в обществе, и в чело¬
веческом характере. И когда в утопии видят преувеличении воз¬
можностей разума, когда, например, Ч. С. Кирвель пишет, что
утопизм, будучи сверхрационализмом, предполагает некий
сверхразум, для которого нет тайн38, то надо иметь в виду, что для
этого сверхразума сильно упрощена задача — он имеет дело с
предельно простыми социальными отношениями, однородной
социальной структурой и зачастую с аскетичным бытом. В утопи¬
ческом мире сложна лишь техника.
38 Кирвель Ч. С. Притязания утопии и логика истории // Социология и социаль¬
ная антропология. — СПб.: Алетейя, 1997. — С. 134.
Подводя итоги:
Утопия - одинаковая
и эволюционирующая
Мы можем подвести некоторые итоги. Коммунистическая
утопия зародилась в Новое время прежде всего как проект общи¬
ны, в которой большинство населения обладает примерно одина¬
ковым социальным и сословным положением, вовлечено в трудо¬
вой процесс и обитает в искусственной, рационально спроекти¬
рованной архитектурной и урбанистической среде. Во многом
коммунистическая утопия являлась «невротической» (оставим в
стороне вопрос о плодотворности этой метафоры и поставим по¬
ка это слово в кавычках), то есть предельно радикализированной
реакцией на усматриваехмые в окружающей реальности пробле¬
мы. «Невротическая» реакция на неравенство воплотилась в тре¬
бования радикального равенства, доходящего до отрицания даже
мотивирования лучших работников, а также радикального уп¬
разднения большинства привилегированных классов и сословий.
По сути, утопия была прежде всего социумом, подвергнувшимся
серьезной хирургической операции, ставящей цель «ампутацию»
большого числа институтов и социальных слоев, а образовавшая¬
ся нехватка была заполнена прежде всего жесткой системой пра¬
вил, мелочно регламентирующих самые разные стороны жизни, а
также расширением компетенции властей, обреченных на куда
более активное, чем в реальности вмешательство в хозяйствен¬
ную жизнь и личный быт граждан.
Эта общая схема утопии почти не эволюционировала или
эволюционировала очень слабо — во всяком случае, очень многие
авторы полагали что можно говорить о типологических чертах
утопии на протяжении все 500 лет ее существования, и так же как,
по мнению Г. Честертона, есть некая «вечная философия», так, по
200
Подводя итоги: Утопия - одинаковая и эволюционирующая
мнению М.Абенсура, в литературе об утопиях сложилось пред¬
ставление о «вечной утопии» — неизменно тоталитарной, яв¬
ляющейся плодом абстрактного «математического» разума1.
Но, разумеется, в рамках этой схемы многие смысловые эле¬
менты развивались и дополнялись. В частности, серьезный пере¬
лом в эволюции Утопии произошел на рубеже XVIII и XIX веков, и
прежде всего благодаря Фурье, имевшему огромную популяр¬
ность, и Ретифу де ла Бретонну, у которого Фурье заимствовал
целый ряд идей. По словам М.Абенсура, Фурье «направляет уто¬
пию на путь прельщения»2. После Фурье в работах целого ряда
авторов XIX века — в частности, Т. Дезами, Н. Г. Чернышевского и
У. Морриса — проблематичным стал вопрос о характере и добро¬
вольности труда, принуждение к труду уже не казалось релевант¬
ным духу счастливого будущего, но для того, чтобы сделать труд
привлекательным, нужно было изменить и его самого — в раз¬
мышлениях об этом прошел весь XIX век, пока в XX веке не стало
ясно решение — труд большинства населения должен стать твор¬
ческим, и по большей частью научным, или, в крайнем случае,
связанным с освоением новых пространств и космоса — на этом
этапе такие утописты, как Ефремов и Стругацкие, сочли возмож¬
ным отвергнуть даже такую традиционную идею социальных
утопий, как количественное сокращение трудового бремени.
Впрочем, проблема того, что весь труд не может свестись к науч¬
ным исследованиям и что не все люди годятся для творчества, в
общем, осталась не решенной.
Почти сразу же, с момента своего возникновения, новоевро¬
пейская социальная утопия понимала, что одни только социаль¬
ные инновации недостаточны для достижения нового уровня
благополучия, и поэтому стремилась — кто смелее, кто нет — до¬
полнить их инновациями технологическими. Уже Томас Мор не¬
сколько неопределенно говорил о более экономичных способах
ремесленного производства, у Кампанеллы мельком упомина¬
лись некие самодвижущееся машины. После Маркса тесная связь
технологического и социального прогресса стала научным посту¬
1 АбенсурМ. Утопия // 50/50. Опыт словаря нового мышления. — М.: Прогресс,
1989.-С. 251.
2 Там же. — С. 252.
Подводя итоги: Утопия - одинаковая и эволюционирующая
201
латом, но и до Маркса эта идея часто интуитивно поддерживалась
утопистами, ну а начиная со второй половины XIX века, когда
утопические проекты стали относить к будущему, фантастиче¬
ская техника стала неотъемлемой частью утопических социумов,
а в XX веке она стала важнейшим предметом описания и в утопи¬
ческой научной фантастики. Впрочем, идея комплектования ор¬
ганов власти именно учеными — как продолжение платоновской
идеи власти философов — появилась практически уже при зарож¬
дении новоевропейской утопической литературы.
Также примерно после Фурье в число важнейших элементов
утопии стала входить идея радикального преобразования при¬
родной среды. Так же, как эгалитарная социальная структура уто¬
пии была результатом «невротической» реакции на неблагопри¬
ятные свойства социума — неравенство и бедность, также и идея
преобразования природы стала результатом невротической ре¬
акции на неблагоприятные для человека ландшафты и метеоро¬
логические явления, реакция на них была невротически ради¬
кальной — она заключалась в требовании полностью уничтожить
пустыни, болота, полярные холода, хищных животных и досаж¬
дающих насекомых. По мере того, как технический прогресс уве¬
личивал веру в человечества в свое могущество, эти планы стано¬
вились все более детальными, и в фантастике XX века они достигли
полного блеска — пока этот блеск не померк во второй половине
XX вейа под влиянием экологической пропаганды и разработки
учения об экологическом равновесии.
Идея общественного воспитания детей, как правило, в отрыве
от семьи — в числе вечных утопических тем, но только в XX веке
было наконец проговорено и отрефлексировано, почему это аб¬
солютно необходимо: потому что утопический социум, при всем
могуществе своих правил и регламентов, не может существовать
на базе обычного человеческого материала, потому что утопия
нуждается в новом человеке как в своем важнейшим конструк¬
тивном элементе, и если идею биотехнологического вмешатель¬
ства автору утопических текстов от Томаса Мора до Ефремова и
Стругацких в целом не одобряли, то к идеям евгеники, которую
выдвинул еще Платон в «Государстве», многие авторы, включая
Уэллса и Ефремова, относились благосклонно. Высокая значи¬
202
Подводя итоги: Утопия - одинаковая и эволюционирующая
мость педагогики привела и к довольно распространенной идее
превращения профессии наставников в привилегированную или
даже политическую.
Осмысление задач педагогики у Ефремова и Стругацких со¬
четалось с осмыслением того, от какого наследия в человеческой
природе мы должны отказаться, «эгоизм» и «индивидуализм»
качества, вообще не одобрявшиеся коллективистской советской
идеологией, — у Ефремова и Стругацких были практически де¬
монизированы, писатели опасались чрезмерного — как и в эко¬
номическом, так и в экзистенциальном смысле чрезмерного —
роста потребления, опасались честолюбия и недисциплиниро¬
ванности, но Стругацкие более всего опасались того, что цен¬
ность потребления сможет «загородить» ценность познания, «за¬
давить» готовность к активному труду и способность получать от
него удовольствие. Между тем в той версии коммунистической
утопии, которую мы видим в русской научной фантастике XX века,
творческий труд является главным источником счастья — все
потребительские ценности, ценности карьеры и успеха, ценно¬
сти личностного роста в каком-либо религиозном или мистиче¬
ском смысле оказываются на втором плане либо прямо дискри¬
минируются.
Если попытаться коротко сформулировать, чем коммунисти¬
ческая утопия XX века отличается от ее классической версии,
возникшей в XVI-XVII вв., то, пожалуй, главное отличие будет
заключаться в том, что в XX веке была «отменена» принудитель¬
ность труда, но зато к классической утопии были прибавлены
разнообразные и действующие на разных уровнях последствия
расцветшего в эту эпоху культа науки.
Отвечая на вопрос, который был задан в начале книги: чем
же, собственно, соблазняла утопия Ефремова—Стругацких и дру¬
гих фантастов XX века, надо прежде всего отметить, что эти уто¬
пии были написаны во многом для среды высококвалифициро¬
ванной интеллигенции, исходя из вкусов и сословных идеалов
этой среды. Человеку, который бы вообразил себя гражданином
этих утопических обществ, предлагалась в первую очередь поло¬
жение ученого-исследователя, увлеченно занимающегося люби¬
мым делом, получающего удовольствие от своей работы, при
Подводя итоги: Утопия - одинаковая и эволюционирующая
203
этом гарантированно получающего средний для данного общест¬
ва доход, практически не имеющего поводов для зависти к окру¬
жающим с точки зрения доходов и имущества и не знающего мук
невостребованности или беспокойства конкуренции. До некото¬
рой степени обладатель пожизненной должности профессора в
западном университете будет во многом пользоваться благами
такой утопии — но, конечно, лишь до некоторой степени. В каче¬
стве дополнительного бонуса предлагается участие в грандиоз¬
ных, захватывающих дух проектах по освоению космоса и преоб¬
разованию природы, при этом вам гарантирована среда, в кото¬
рой полностью исключены географические и метеорологические
неудобства — вам предлагается всегда хорошая погода, и куда бы
вы не пошли, вам не встретятся ни болота, ни пустыни, ни опас¬
ные для жизни холода, опасности ждут только в космосе. Разуме¬
ется, те проблемы, которые беспокоили утопии прошлых веков,
страдания и бедность трудящихся, праздность и грехи элиты
тоже решены, но это уже предполагается по умолчанию. Почти
полное отсутствие собственности вряд ли будет вас беспокоить в
этой ситуации. Однако некоторой платой за все это счастье долж¬
но стать преобразование вашей индивидуальности — вы должны
подавить (или вообще скрывать) слишком эгоистичные порывы, а
в наиболее радикальных версиях — также и свои склонности к
чему-либо, кроме творческого труда.
Нельзя отрицать, что эта картина действительно соблазни¬
тельна или, по крайней мере, может быть соблазнительна для мно¬
гих. И если сегодня миры утопической советской фантастики —
начиная с мира Ивана Ефремова — нас не столько соблазняют,
сколько зачастую пугают, удивляют и производят впечатления
безумия, — то это происходит, вероятно, не столько потому, что
эти писатели, очевидно, неверно угадывали те тенденции соци¬
ального развития, которые, насколько можно судить, действи¬
тельно формируют наше будущее, сколько потому, что в утопи¬
ях мы видим слишком прямолинейную наивность при описа¬
нии результатов действия этих тенденций, и в еще большей
степени — из-за желания унифицировать и сделать единствен¬
но возможными все выбранные в качестве наилучших социаль¬
ные конструкции.
204
Подводя итоги: Утопия - одинаковая и эволюционирующая
Переход от владения жильем или транспортом к шерингу и
аренде — явно наблюдаемая тенденция, но мрачное впечатление
производит желание лишить всех жилья и перевести на аренду от
«единой жилищной службы».
То, что развитие цивилизации связано с развитием самокон¬
троля индивидов, доказывал еще Норберт Элиас (хотя не все так
однозначно, о чем свидетельствует либерализация сексуальной
морали в XX веке), однако когда необходимость такой самодис¬
циплины провозглашается с мрачной торжественностью устава
духовно-рыцарского ордена, причем в этот орден принудительно
верстается все человечество, — то духом тоталитаризма веет не¬
зависимо от желания автора.
Интернаты — обычная образовательная практика, но при ус¬
ловии, что мы не делаем их единственно возможной формой обу¬
чения.
Работа ученого может вызывать всяческое уважение и даже
зависть, но немного пугает стремление всех сделать учеными, в
сочетании с атакой на тех, кто к этой работе по разным причинам
не склонен — причем эта атака включает широкий арсенал
средств, от моральной дискриминации до медицинского вмеша¬
тельства, и беспокоит великих законодателей в меньшей степени
отсутствие интеллектуальных способностей, а в большей — то,
что ваша этика не соответствует высокому званию коммунисти¬
ческого интеллектуала.
Очевидно, что во сколько-то разумные исторические сроки
попытка построения утопии не может оказаться ничем иным,
кроме как самой разрушительной революцией, и очевидно, что
травматический опыт XX века сегодня делает этот вариант скорее
неприемлемый — во всяком случае, тех, для кого он приемлем, не
может быть очень много. Но вопрос о том, нравится ли нам сама
перспектива — быть ученым в мире, где нет миллиардеров, где
политиков и крупных чиновников выбирают опять же из числа
ученых, а мусор собирают либо роботы, либо — в крайнем случае —
те же ученые в порядке дежурства — остается открытым. Ибо
иначе остается вопрос — какое счастье, какой социальный идеал
нам был бы притягателен, если не этот, и не является ли альтер¬
нативой — как этого боялись Стругацкие — просто безделье? Во¬
Подводя итоги: Утопия - одинаковая и эволюционирующая
205
прос о том, чем должен или может заняться человек, если ему бу¬
дут предоставлены свобода и удовлетворение его материальных
потребностей — например, в форме безусловного базового дохода —
стоит перед нашим обществом и утопия 60-х хороша, по крайней
мере, тем, что она дает хотя бы какой-то ответ на этот вопрос-
ответ, конечно, сопровождаемый многими нелепостями, наивно¬
стями и слишком дерзкими, слишком амбициозными и беском¬
промиссными надеждами настоять на единственном варианте
ответа. И все же это хоть какой-то ответ.