×ÓÄÜ
ÂÎËÎÃÄÀ • 2010

ЧУДЬ

Антология вологодской поэзии
Вологодского края. XXI век.
Редакторы:
Нина Писарчик
Валерий Синицын (Останкович)
Литературные консультанты:
Игорь Волков
Наталья Сучкова
Составители:
Елена Виноградова
Светлана Дурягина
Любовь Ефремова
Галина Лисенкова
Нина Писарчик
Денис Романенко
Валерий Синицын (Останкович)
Елена Фурман
Ольга Широкова
Галина Щекина
Художник
Антон Синицын
Экслибрис
Леонид Щетнев
Фото
Валерий Синицын

ISBN 978-5-91965-011-9

Содержание
Абакумова Елена.  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  6
АДЛЕР НАТАЛЬЯ .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  . 7
АКСЁНОВА КСЕНИЯ .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  . 11
АЛЕКСЕЕВ АЛЕКСАНДР .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  . 15
АЛЕШИНЦЕВ НИКОЛАЙ .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  17
Армеев Алексей .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  18
АРХИПОВ ВАЛЕРИЙ.  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  . 20
АСТАФЬЕВА АНАСТАСИЯ.  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  25
БАГРЕЦОВА ВЕРА .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  . 30
БАРХОЛЕНКО АВИГЕЯ .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  33
Бахтина Нина .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  39
БАШКУРОВА ВЕРОНИКА.  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  . 40
БОГДАНОВ СЕРГЕЙ .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  . 43
БОЕВА НАТАЛИЯ .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  47
БРАСЛАВСКИЙ МИХАИЛ .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  . 52
БУШЕНЕВ НИКОЛАЙ .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  54
БЫЧКОВА ТАТЬЯНА .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  56
ВИНОГРАДОВА ЕЛЕНА .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  60
ВОЛКОВ ИГОРЬ .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  63
ГАСИН ДМИТРИЙ .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  . 66
Груздева Нина .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  . 71
ГУСЕВА МАРИНА .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  . 74
ДЕГТЕРЁВ НИКОЛАЙ .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  75
Демашев Михаил.  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  79
Добрынин Александр .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  . 81
ДОНЕЦ СЕРГЕЙ .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  83
ДУБИНИН АЛЕКСАНДР .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  87
ДУДКИН АЛЕКСАНДР .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  91
Дурягина Светлана .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  . 92
ЕРМАКОВА ТАТЬЯНА .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  94
ЖИГУЛЁВСКИЙ МИХАИЛ .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  . 100
ЖМАЙЛО ТАТЬЯНА .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  . 108
Закуринова (Левитанова) Ольга.  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  . 115
ЗАХАРОВ ИГОРЬ .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  . 116
Зубакин Василий.  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  . 119
Казакова Анна.  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  . 121
3

КАЛИНИН МИХАИЛ .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .
КИРГЕТОВА ЛИЯ .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .
климов Андрей.  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .
КЛЮКИНОВА ЮЛИЯ .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .
КОЗЛОВ СЕРГЕЙ .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .
КОЗЛОВСКИЙ АНДРЕЙ .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .
КОЗУЛИН ВЛАДИМИР .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .
Коков Андрей .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .
Комлев Сергей .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .
Коротаев Виктор.  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .
КРЮКОВА ЕЛЕНА .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .
Кудрявцев Владимир .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .
КУЗНЕЦОВ АНДРЕЙ .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .
КУЗНЕЦОВ НИКОЛАЙ .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .
КУЗНЕЦОВА ОЛЬГА.  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .
КУЛИК ЕЛЕНА .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .
КУЛЬНЕВСКАЯ ОЛЬГА .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .
Леднев Юрий .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .
Макарова Галина.  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .
МАКСИМОВА ЕЛЕНА.  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .
МАКСИН ЮРИЙ .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .
МАРКОВА МАРИЯ.  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .
МАРТЮКОВ АНАТОЛИЙ .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .
МАСЛОВА (Круглова) НАТАЛЬЯ .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .
МАТКЕЕВ КОНСТАНТИН .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .
МЕТЛЯЕВА ИРАИДА .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .
Наугольный Андрей .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .
Несмирный (Смирнов) Иван  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .
Никитина (Чурбанова) Инга .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .
НИКОЛАЕВ АЛЕКСЕЙ .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .
Никонов Евгений.  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .
ПАХОМОВ СЕРГЕЙ .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .
Петухова Татьяна.  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .
ПОПОВ - ОСТРОВИТЯНИН ВЛАДИМИР .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .
РАМЕНСКИЙ ИВАН .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .
РЖАННИКОВА ТАТЬЯНА .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .
РОДИНА АЛЁНА .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .
РОМАНЕНКО ДЕНИС .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .
4

125
134
139
140
145
147
149
152
157
157
160
164
166
168
171
174
177
179
180
182
184
185
196
198
203
207
211
217
230
234
235
237
243
248
254
257
263
270

САБЛИНА ЕЛЕНА .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .
СИДОРОВА НАТАЛЬЯ .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .
СИНЁВА (Маркова) СВЕТЛАНА .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .
СИНИЦЫН (Останкович) ВАЛЕРИЙ.  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .
СИТНИКОВ ВАСИЛИЙ .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .
Смиренникова Елена.  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .
СОБОЛЕВА РЕГИНА.  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .
СОПИН МИХАИЛ . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Спасова Екатерина.  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .
СТАРИКОВА НАТАЛЬЯ.  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .
СУВОРОВА МАРИЯ .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .
Судаков Валерий .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .
СУЧКОВА НАТА .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .
ТАЙГАНОВА ТАТЬЯНА .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .
ТАЮШЕВ АНДРЕЙ .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .
Теплова Лидия .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .
ТИМОФЕЕВ ПАВЕЛ .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .
ТКАЧЁВ АЛЕКСЕЙ .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .
ТРУШИНА СВЕТЛАНА .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .
УСАНОВА НАТАЛЬЯ .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .
ФАЙЗОВ ДАНИЛ .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .
ФЕЩЕНКО-СКВОРЦОВА ИРИНА .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .
ФОКИН НИКОЛАЙ   . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Фокина Ольга.  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .
ФУРМАН ЕЛЕНА .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .
ХАЛВИЦКАЯ АКСАНА .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .
ХОХРЯКОВ НИКОЛАЙ .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .
ЧЕГОДАЕВА ЕЛИЗАВЕТА .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .
ЧЕРНОРИЦКАЯ ОЛЬГА .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .
Чулков Борис .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .
Шаранин Александр.  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .
Швецов Александр .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .
ШИРОГЛАЗОВ ПАВЕЛ .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .
ШИРОКОВА ОЛЬГА .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .
ЩЕКИНА ГАЛИНА .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .
ЮГАЙ ЛЕТА .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .
ЮРОВА НАДЕЖДА.  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .
ЯКУНОВ АЛЕКСАНДР .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .
5

275
279
284
287
296
299
303
313
330
331
335
336
337
341
344
351
355
362
364
367
371
377
384
387
391
394
401
409
412
414
419
420
422
426
430
434
439
441

Елена Абакумова
1988
Вологда
Сжигают осенние листья,
А мне их, действительно, жаль!..
Летели бы клином гусиным
В зелёную южную даль…
Иль спрятались снова по почкам,
Вздремнули до новой весны,
А с первой проталиной - точно Очнулись на ветках родных.
* * *
Резво стрелки побежали,
Указали мне на дверь...
Померещилось? Едва ли!
Это заговор, поверь.
«Это хлопоты пустые!» Улыбаются в усы
Электронные, простые
И швейцарские часы.
Пусть смеются! Мне приятно,
Если весело друзьям.
Трансгрессирует обратно
Время из воздушных ям!
* * *
Кружево, кружево душу завьюжило,
Сердце закрыло, судьбу замело.
Стану сложнее, серьёзней... А нужно ли?
Я не хочу превратиться в число!
Лёгкая светлая строчка вздохнула, С кончика ручки узорная вязь.
Так и живу! Поминая Регула,
6

Не обещаю быть честной… Стремясь
Изображать адекватность акулы,
Чувствую боль и смешную боязнь У сострадания узкие скулы.
Скалюсь я только, смеясь!
* * *
Заколдованное царство,
Без движенья, без забот...
Для меня оно лекарство,
Для мечты моей - оплот.
Невидимка-незнакомка
Я скольжу среди толпы,
За плечами дум котомка,
А вокруг меня - шипы.
Здесь, как птица в час полёта,
Поднимаюсь к небесам...
Мне не нужен больше кто-то,
Я читаю по глазам...

НАТАЛЬЯ АДЛЕР
1962
Вологда

            
СОБОРНАЯ ГОРКа 
Зеленый холм над Вологдой-рекой,
Рокочет гулко лодочка-моторка.
Ах, есть ли где еще приют такой,
Как эта Горка!
Средь зелени и истинных святынь
Как будто рая приоткрылась створка И солнце ярче, и яснее синь
Над этой Горкой!
А если жизнь бичует, что есть сил,
Есть, где укрыться от вседневной порки, Целебен воздух для поникших крыл
На этой Горке.
На набережной в светлый час постой,
7

Запоминая, словно поговорку,
Площадку меж Собором и рекой Святую Горку!
ПЕРЕД МАСЛЕНИЦЕЙ
То замерзнет, то оттает Время светлое пришло:
То февраль-шутник играет,
Ставит солнце на крыло!
Время легкое приходит,
Любо взору и душе:
Слева - церковь при народе,
Справа - торг при шалаше.
Свет - очам, а уху - звоны
Колоколен и синиц,
Смех заливистый девчонок Вологодских озорниц!
На реке крутые горки Береги себе бока! Так раскатаны! Подпорки
Ищет в воздухе рука…
В сногсшибательной атаке,
Приминая снег и лед,
С горки катится ватага!
Что ни санки - то полет…
Время Масленице править,
Пироги-блины творить.
То замерзнет, то оттает…
Время - солнцу! Время - жить!
РУБЦОВСКАЯ ОСЕНЬ
(Е.Волковой и И.Цветковой)
Сентябрь позолотил листву,
Как щедрый ювелир.
И осень грезит наяву,
Преображая мир.
И снова вяжет листопад
8

Свой кружевной узор,
И листья весело летят,
Усеивая двор.
Летят они машинам вслед,
Вдоль улицы, к реке,
На берег, где любил поэт
Прогулки налегке;
Любил вечерние огни
Над Вологдой-рекой,
Высокий холм и эти дни
С их тихою тоской.
И много было зим и лет,
Что счет вести былью?
Но смотрит бронзовый поэт
На Вологду свою.
И осень золотым жильем
Отрада и приют…
Недаром в Вологде ее
«Рубцовскою» зовут.
ВОЛОГДА
В тени особнячков полузабытых
Ты, город мой, хранитель старины,
Ты - быль и явь, и все еще видны
Следы твоих увечий неизжитых!
Ты все еще тишайший скопидом,
Свое добро хранишь по переулкам,
Стараясь уберечь в столетье гулком
Все то, что наживал с таким трудом!
Тебе милы родные лопухи,
Деревьев сень, холмы под изголовьем
Да звон синиц! Печали и грехи
Смываешь ты речной прозрачной кровью.
Пусть «светлая вода» не так светла,
Не едут сани с «волока на волок»...
Но слово прозвенело, как стрела,
Чей легкий путь стремителен и долог...
Незримой тьмой столетия прошли,
9

Теснили поколения друг друга,
Но сила этой северной земли
Была неизменяемо упруга.
Славянский и угорский колорит
Расцвечивает твой орнамент древний,
И до сих пор душа твоя хранит,
Наивную доверчивость деревни.
… Куранты бьют - часы, года, века,
Жизнь движется ни медленно, ни споро …
Но, неизменны город, и река,
И купола Софийского собора.
        
ДЕРЕВНЯ
Полтора часа - не сутки,
Так легко автобус шел.
И уже так близок хутор
С добрым именем - Подол.
Вдоль бетонки поле справа,
Поле - слева, прямо - лес.
Позади - мирская слава
И плетение словес...
Вот и отдых долгожданный,
Теплый дом, и в доме том
Чай из трав благоуханный
И целительный притом.
И радушие родное,
И душевное тепло,
Все живительным покоем,
Благодатью к нам пришло.
...Мотылек о стекла бьется,
Завтра вновь - гроза и зной...
И на счастье нам дается
Деревенский рай земной.
                          
ПРОГУЛКИ С СЫНОМ
Китайские художники пейзаж
По памяти рисуют. Созерцанью
Безмолвному - поток в горах, шалаш
10

Отшельника, цветка благоуханье Их с детства учат. Все, что карандаш
Иль кисть произведут, не уставая,
Их память цепкая хранит, как кладовая.
Так рассуждали мы и шли домой
По улице старинной и прямой,
Клейменой странным именем немецким,
Мы шли и предавались чувствам детским.
По улице, пустынной в поздний час,
Никто не проходил, не видел нас,
Как мы вдвоем, средь кущ отнюдь не райских,
Судили о художниках китайских.
А, между тем, куранты били шесть,
И по листве, скрежещущей, как жесть,
Мы двигались. И сумерки поспешно
Нас вовлекали в серый мир кромешный.
Октябрь немногословен. В эти дни
Осеннее величье искони
Предпочитает мудрость пылким чувствам
И созерцанье делает искусством.
Нет золота? Но осень так мудра,
Что ей покой важней, чем мишура.

КСЕНИЯ АКСЁНОВА
1990
Вологда
НА НАБЕРЕЖНОЙ
Осень. Холод. Фонари
Вереницей вдоль дороги.
Светят тихие огни –
Нет ни повода тревоге.
Пляшут блики на воде,
И река продрогла, будто.
Всё в прозрачной темноте –
То ли вечер, то ли утро.
Вечер. Холод. Только я
11

Тихий шаг не ускоряю.
Первый снег вокруг огня
Фонарей летит, не тая.
Осень. Ветер. Снегопад.
Всё в шальном кружится беге...
Я писала невпопад
О прекрасном
Первом
Снеге.
ПЕРВЫЙ СНЕГ
Скажи мне, мама, разве так бывает? –
Вчерашний вечер был угля чернее,
А нынче... Первый снег лежит - не тает
На черных четких контурах аллеи.
Скажи, нужна ли людям эта тайна,
Которой удивиться позабыли.
Она крылом коснулась нас случайно,
А мы её щедрот не оценили.
Идём-бредём, укрывшись жалкой ложью,
Мороку понавыдумали сами:
Работа и забота нам дороже,
Чем снег, подаренный седыми небесами.
А я гляжу на мир в метельной дымке,
Во власти безмятежного покоя,
И замечаю нитку-невидимку,
Которой нас – Господь - связал с собою
***
Чтоб вовремя – ни разу не бывало.
Всё впопыхах, все времени в обрез.
Автобус вновь, не удивив нимало,
За поворотом без меня исчез.
Погода уронила краски серой,
Наверное, ведро на свой мольберт,
Где мир – пейзажем на листе фанерном Собой представил самый скучный цвет.
Часы бегут, я снова опоздаю...
12

К чему спешить? Не выучен урок.
А времени всё время не хватает,
Чем дальше, тем быстрей несет поток.
В последний миг, перед последней нотой –
Отчаянный рывок. И снова я
Вписаться успеваю в повороты,
В авральную систему бытия.
Пока везёт. Пока не попадала
На острые уступы на камнях.
Чтоб вовремя – ни разу не бывало,
Всё времени в обрез, всё впопыхах...
ПРЕДОЩУЩЕНИЕ
Встрепенулась душа, заметив,
Что-то в мире не так стало.
Как и прежде, тоскует ветер,
И автобус идёт от вокзала.
Замерзающий город-остров.
Никого на пустых дорогах.
Только ветер на перекрёстках,
Да ворон, как всегда, много.
Точно так же, вороной серой,
Ночь нахохлилась в небе тёмном.
И скамейки пусты в скверах:
Слишком холодно для влюблённых.
И среди сумасшедшего бега
Тишины непривычны клочья…
Просто в воздухе пахнет снегом,
Может, выпадет этой ночью?
ТУМАН
Как будто сверху облака упали,
Не нарушая утренний покой.
Туман размыл, как акварелью, дали,
И нет границ меж небом и землёй.
В таком плену собьётся даже компас,
И всё кругом – белее молока.
И страшно: под крутым обрывом – пропасть,
Хоть знаешь, что внизу течёт река.
13

И знаешь, что туман – непостоянство,
Что только утром не видать ни зги.
Но, всё-таки, вцепляешься в пространство
И осторожней делаешь шаги.
ОТЧАЯНИЕ
Строки ртутью рвутся вызреть
Рьяно, вровень с рваной речью,
Врыться в строй ревущей жизни,
В день, заряженный картечью
Снов. Стреляют по наводке,
Ранят ночью руки, плечи,
Губы… Разве память лечат?
Говорят, что можно, водкой.
Разум века в чёрной раме,
Упокой раба Господня.
Что там дальше по программе?
Спи, люблю тебя сегодня.
Спи, а завтра будет завтра.
Жизнь, разбитая в ремонте.
Что? Вагон? Ах, да, плацкартный.
Память… Нет, пока не троньте,
Там ещё осталось что-то.
Лето превратилось в осень.
Значит, на перроне в восемь…
Да, благодарю за фото.
КАК БУДТО
Волны вымыли камни на отмели,
Изласкали ладонями влажными.
Оттолкнулась легонечко от земли
Наша лодка, как будто бумажная.
Вёсла к волнам привыкли, приучены
Солнце плавить на брызги искристые.
Я тобою как будто приручена
В этой лодке, плывущей от пристани…

14

АЛЕКСАНДР АЛЕКСЕЕВ
1962
Вологда
Что-то снилось мне русское поле…
Синий лес, ветхий домик вдали,
И над всем этим колокол стонет…
Нет, летят! То летят журавли!
А потом невысокий, негромкий
Снился город, огни вдоль реки.
Вечера на родимой сторонке,
И, конечно, конечно, стихи.
Снились голые ветки акаций,
Снился сон вековых тополей,
И закрытые двери редакций,
И открытые двери друзей.
А потом ресторан на причале,
Изреченья хмельных мудрецов…
Что-то снилось мне в русской печали?
Может Вологда? Может Рубцов?
Неужели осень? Неужели
Пролетит печаль высокой птицей,
И в её таинственном круженье
Замелькают дни, деревья, лица?
Невозможно, знаю, невозможно…
Эти чувства разные случаю,
Что же осень так неосторожно
Подружила красоту с печалью?
Одинокий, очень одинокий
Забредёт сюда холодный ветер
И сотрёт пленительные строки,
Как и нету осени на свете.
К сожаленью, право, к сожаленью,
Поутру опять туман разлился.
Неужели осень, неужели,
Пролетит, как сон, как небылица.
15

***
Ничего не разберёшь
В жизни этой, в мире этом,
Я прощаю этот дождь,
Что меня встречал с рассветом.
Я прощаю этот мир,
Где меня ты не любила,
И в дыму чужих квартир
Коротаю жизнь уныло.
И совсем не мой каприз,
А моя судьбе покорность,
Я прощаю этот мир
За бездарность и безвольность.
Всё простить хватило сил,
На душе, как будто, радость.
Я заочно смерть простил,
Лишь себя простить осталось.
***
Но смутные настали времена,
По городам, по деревням, по сёлам,
Россия стонет с задранным подолом –
Голодная и пьяная страна.
Кого винить? Кого на помощь звать?
Народ всегда своих вождей достоин,
Но для меня - нет истины суровей,
Чем эту землю Родиною звать.
Но так уж есть – чего греха таить.
Все времена безжалостны и смутны:
В России вечно – не война, так бунты,
Но всё же – как её мне не любить?
И кто поймёт тревожные слова?
Кому отдать хотя бы долю скорби?
Россия! Родина! Хочу оспорить!
Но только ты всегда, всегда права.

16

НИКОЛАЙ АЛЕШИНЦЕВ
1950
Великий Устюг
РЯБИНОВЫЙ КРАЙ
Мой рябиновый край распластался тайгой приполярной.
В глухомани кружит листопада густая метель.
Это осень идёт, зажигая калину огнями,
Комарьё разгоняя и летнюю тёплую прель.
Не могу не любить, не могу без печали и песен,
И осенний морозец я жадно вдыхаю в лесу.
Я боюсь, как бы в душу не вкралась коварная плесень,
Не убила бы песню, которую людям несу.
Потому и иду я тропинкой лесной позабытой –
К потаённым местам, где в осинах молчат глухари,
Где бежит родничок, под еловыми лапами скрытый,
Где пока не убиты закаты и утренний трепет зари.
Край, который люблю, с его вечно зовущею далью,
С его реками слёз, источившими древний гранит,
Никогда не предам. И пока Божий мир не оставлю,
Пусть горячей свечою любовь моя в сердце горит.
ВАЛЬС НА НАБЕРЕЖНОЙ
Слава Богу, что мне это счастье дано:
Я могу ранним утром встречаться с Россией.
Вот опять на востоке разлили вино
По небесной скатерти синей.
Не рассвет, а коня ошалевшего взлёт
С заблудившимся солнышком в сказочной гриве…
Чудо-город встаёт, словно лебедь плывёт,
В голубичном купаясь разливе.
Здравствуй, батюшка Устюг! В весёлый рассвет
Я пришёл, чтоб красою твоей подивиться,
Передать от лесов и от пашен привет,
Золочёным крестам поклониться.
Будь же славен наш город – во веки веков!
И пусть слышится вечно над бархатным лугом,
17

Как блаженно в объятьях своих берегов
Наша Сухона шепчется с Югом…
Будь же вечен коня предрассветного взлёт!
И пусть люди проснутся добрей и счастливей,
И пусть город встаёт, будто лебедь плывёт,
В голубом отражаясь разливе!
* * *
Опять всхожу на эшафот любви.
Ликуй, толпа! И камни, и проклятья
Бросай в меня. Не буду отвечать я,
Влюблённый, хоть собаками трави!
Рубите голову, а сердце - не отдам.
Мы с милой этот путь благословили.
Зато, встречаясь, мы вино такое пили,
Какое - и не снилось вам!
И зайчик солнечный на топоре дрожит…
Не бойся, маленький, я выпью свою чашу.
И кровью сталь холодную окрашу,
Но сберегу любовь от зла и лжи.
Я улыбаюсь, слыша птичий гам.
Пусть путь земной и двух шагов короче,
Зато у нас такие были ночи…
Рубите голову. Я сердце не отдам.

Алексей Армеев
1968
Вологда
Чем Вологодская Россия
Украсит Ваш небесный взор? —
Здесь море, океаны сини!
И нежный кружева узор!
Жемчужина России! Лето...
Мечты... Задумчивая грусть...
Восторг великого поэта —
Святая северная Русь!
18

...Шлюз «Знаменитый», новостройки...
Немного Сокол помнит дат...
Отсюда, с госпитальной койки
Вновь возвращался в строй солдат!
Сейчас, когда чуть-чуть устали —
Вдохнуть чтоб царственность услад,
И возвеличить синедали —
Здесь нужен парк, здесь нужен сад!
От Кубенского пролегает
Великосухонская гладь...
Лишь Миссисипи протекает
Как и она — обратно, вспять...
Обратно, вспять — весной приливной,
Как в расцветающемся сне!
Бутончатой, призывной, дивной
Весной! В весну! И по весне!
Кудесник Кадников кадушки
Груздями груздит! И я рад!
Как от волос родной подружки
Вдыхаю чуткий аромат —
***
Я погиб на войне
На чужой стороне...
Года не дослужил,
Не допел, не дожил...
Я лежу на земле
На чужой стороне...
Травы шепчут: — Прощай!
Я не слышу, а жаль...
Над моей головой
Кружит беркут степной,
А глаза смотрят вдаль,
Но не видят, а жаль...
Ветер негу принес,
Гладит пряди волос...
Здесь весна — там февраль.
Я не чувствую, жаль...
19

Жил — и не долюбил...
Жил — и не дострадал...
Меня кто-то убил...
Меня кто-то ведь ждал...

ВАЛЕРИЙ АРХИПОВ
1951
Вологда
ДЕРЖА В РУКЕ ЛИТЕРАТУРНЫЙ ПРУТИК

Памяти Татьяны Бек
Вобравшая в себя двадцатый век, по сути,
Нахохлившись, скользя по нити бытия,
Держащая в руке литературный прутик,
Осталась в ней совсем, и без нее нельзя.
И пусть неясный свет пронзит печали тризны,
Внезапный сей уход осмыслить нам должно.
Она - кусочек льда на палочке Отчизны,
Не прошлое, не тлен. Кино, кино, кино.
Кино, как мелкий дождь, как злое расставанье.
Ресниц печальный взмах иль бабочка в крови.
Когда-нибудь у врат отыщется свиданье
Ее высоких строф – лови, лови, лови.
Откуда же у ней воздушность, невесомость,
От Бога ли Отца, чей так всесилен бас?
Уклончивая речь, подчеркнутая скромность
Чуть-чуть не долетит, окутывая нас.
Стихи, стихи, стихи остались неизменны.
Зачем они живут, какой совет дают?
Ну, пусть летят, снуют – строги, благословенны –
То там они живут, а то присядут тут…
***
Белая береза, на березе
надпись: «Я любил в анабиозе».
Надпись, до обидного, проста.
Говорят, что нет на мне креста.
20

Новая не лучше полоса,
У нее раскосые глаза,
И какой-то сумрачный злодей
Выколол ей черных лебедей.
Рук ее банальное кольцо,
Крики одурелые в лицо,
Прорубь вожделенья и туман
Серых глаз, в которых спит обман.
Мачеха, любовница, жена,
Золушка, распутная княжна.
Нотки «ми» и, павшая, навзрыд
У тебя бессонница болит.
Белая береза, а на ней
Ножичком - про черных лебедей…
***
Позвонила мне и сказала:
«Умер Хой, я звоню с вокзала».
И заплакала, матерясь –
Неужели и дружбу в грязь?
Пусть твой голос дрожит, как стужа,
Пусть сегодня ты спишь без мужа,
я б тихонечко ревновать…
Да и сердце твое стучит
слишком редко, нетривиально,
как тебя понимать? Буквально –
«Буквоединкой» называть.
В этом детском нетрепетаньи
Вся любовь и вся боль моя,
Ты писала мне гениально,
а читала стихи страна.
И звались они неподсудно
Вместе с утреннею зарей,
неужели и впрямь со мной
Спишь по осени беспробудно…
Как мне голос твой слышать трудно,
Одолеть бы его, Бог мой…
21

***
А девочка сказала мне: «Пойдем».
Ну, а куда - вдруг Дон-Кихот Ламанчский
То буду я, и всякая беда
Прилипнет, не помогут и команчи,
И Санчо Панса, грешный инвалид,
И что-то на душе моей саднит,
То веера, то пара рваных туфель,
То яств не счесть, то всякая туфта,
Салат, давно отравленный, из трюфель…
Да, я изгой. Мне странен твой вопрос,
но нет на свете и милей, и горше –
зарыться в дивный сад твоих волос,
заснуть и кануть, и ни грамма больше.
***
Ты сказала, что любишь гения,
Ну, а мне послышалось – гея,
Я был сильно рассержен и запил от горя.
И пилась без меры всякая ерунда,
Ты боялась, что я вдруг сойду с ума,
Ты боялась, что я повешусь на рее,
Только это сущая ерунда.
Я же не был, простите, матросом еще никогда,
И не буду, пожалуй, совсем, но сопьюсь внезапно,
Как эротоман спивается от своих фантазий.
Выберу самую странную из всех стран,
Выберу самую странную женщину для забавы.
И умру в сингапурском борделе,
И ты будешь долго меня искать,
Чтобы в землю родимую закопать,
Ведь душа не должна оставаться в теле.
Ну, а гений этот, наверно, был я,
И в тебе, значит, буйствует кровь моя,
Белокурая ты моя лотерея!

22

***
Этот славный кошмар:
Он придуман, он создан не мной.
Пусть я пьян, как клошар.
Если пьян я, то пьян вашей лестью,
Вашей лестницей,
Очень похожей, - на план
В преисподнюю, где бы сгорели мы вместе.
Этот жгучий восторг,
От дыханья, которого ждёшь
И рыдаешь в тревоге,
Ведь всё уже здесь поразбито.
С «телефонной сюитой» свою паутиночку ткёшь,
Чтоб навеки остаться нетронутой, но незабытой.
Я не знаю, где «вы», ну а где по российскому «ты»,
Обращение к «вам» иль к «тебе» - объясненье так зыбко.
Не смотри на меня с райских кущ, с неземной высоты.
Я с ума не сойду, хоть и слышу, как мучают скрипку.
Как кастрируют стих, как коверкают имя твоё,
Над дебелым бельём твоя свежесть, как море, разлита.
Пусть сгорает в оранжевых красках жнивьё.
Ты не думай об этом, слегка утомлённая бытом.
Ну, и всё- таки в снах обернусь черно-бурой лисой,
Серым карликом злым напугаю тебя до запястья.
Ты сама – белый ангел, взлетишь над песчаной косой,
Над сиреневым облаком, имя которому – счастье.
***
Взяв залитый квасом бубен,
Я решил скорей по пьянке –
Пусть тебя целует Рубенс
Сквозь века, на полустанке.
Пусть тебя целует ветер,
В ноги бьётся ошалело.
В тыкве рыжей, не в карете
Ты своё лелеешь тело.
Рвёшься на свиданье с принцем,
Рыжий клоун он, намедни
23

У меня стрельнул он «Винстон»
На виду у всей деревни.
Ты бежала, хоть тихоней
Мне казалась поначалу,
А приснилась ночью – Сольвейг
С волосами как мочало.
Стало страшно. Ночь глухая,
Пропади она, посетуй,
Продавщица тётя Хая,
Дай мне водки, хоть вот этой.
Я опять напьюсь и с улиц
Побегу в поля пустые.
Пусть тебя целует Рубенс
Прямо в губы холостые.
ОКАЯННЫЙ
Качаясь, гаснет свет под потолком,
Немножко несговорчивый и вялый,
И мы сидим, безумные, тайком,
Чтоб нас не обнаружил окаянный.
Какой-то с виду вовсе не живой,
Хрустит, шуршит, и все так без ответа.
Ты посмотри, хоть глаз один открой,
Ведь у него совсем лица-то нету.
Без трепета не можешь ты никак.
Совсем тебя, бедняжку, запугали.
Как хорошо, что нету тут зевак,
Они бы нам, наверно, помешали.
Вот, как сказал, все стихло, и опять
Чудесный свет возник, как Аллилуйя,
А как хотелось в этот миг обнять
Твой поясок за миг до поцелуя.
***
Не разоряйте здешний сад, пусть будет он таким,
худым немного, будто взгляд с картины «Пилигрим».
А если он немного толст, уж это не беда.
Зато ложится он на холст художника Петра.
24

Пусть он фриволен – ничего, его мы пристыдим,
Его мы вымоем с утра, причешем - проследим…
Захочет пить - нальем вина и позовем друзей,
Как жаль, что ты мне не жена до самых страшных дней.
Ты не придешь, косынку смяв, не выплачешь угар,
Не будешь, руки расплескав, таить любовный жар,
Ты не напишешь в трех словах, как жить тебе светло…
Но только обомлевший Бах крутил веретено.

АНАСТАСИЯ АСТАФЬЕВА
1975
Вологда – Санкт - Петербург
ЗАБРЕЛА ЛУНА
Просто машина.
Просто попутно.
Просто он станет
Курить поминутно.
Будет неблизким путь до столицы.
Клином над трассой сонные птицы
Тянутся.
Некуда им торопиться.
Он порасскажет мне про дорогу.
Будет касаться руки понемногу.
Будет в глаза мне заглядывать смело.
Вдруг поцелует жадно, умело.
Жаль я, девчонка, послать не посмела!
Солнце лениво погасло за лесом.
Страсть по крови пронеслась мелким бесом.
Быстро созреет и выбросит споро
В теле любовь ядовитые споры.
Может, увижу его я нескоро?
Может, он будет ласковым, нежным?
Может, и встреча была неизбежна?
Верю, надеюсь, отдам безмятежно
Всю свою юность!..
Ах, как небрежно…
25

Толком, я помню, не сняли одежду…
Больше не буду такая, как прежде…
Это любовь?..
Или что-то так?
Между…
Просто машина.
Просто попутно.
Просто попутал…
***
Вот оно в первый раз!
Вовсе никакой не экстаз.
Слезы, истерики, корчи,
Вечер безнадежно испорчен.
Не едет день,
два,
неделю.
Сижу побито на полу у двери.
Кляну распоследними словами,
Шепчу растрескавшимися губами
Про нежное и ненавистное.
Надолго ли так зависну я?
Сейчас, кажется, – на целую жизнь.
Господи, меня удержи.
Господи, как это больно – душа.
Легче было бы не дышать…
Брось, это лишь биологический такт.
Помнишь, вчера было все не так!
Ну, зачем этот день белый?
Возьму, и сама позвоню, обнаглела!
Выпей капель – десять,
пятнадцать,
тридцать.
В клетку загнать тигрицу!
Да какая из меня хищница?
Спала с лица, синяки под глазищами.
В первый, да не в последний раз
Отравлена ядом ласковых фраз.
26

И этот,
и третий,
и седьмой,
И про каждого будешь думать – мой!
Будешь родное искать и в них.
Но, пока я не знаю других.
Пока, кажется, – на целую жизнь.
Господи, меня поддержи…
***
Ледоход на реке, ледоход!
Минул первой ошибке год.
И совсем успокоилась… вроде.
Но неймется весенней природе!
Птицы стонут любовно повсюду,
Греют кровь зимовавшему люду.
А мне лет-то всего девятнадцать,
Как могу в стороне оставаться?!
Разум кружится в стиле танго,
И любовники древнего Ганга,
Соблазняют искусством любви!
Рано мне воздыхать: «Се ля ви!..»
Ждет удача за тем поворотом,
И таких вот красавцев - рота!
Я иду, а они – в штабеля!..
Но ведь сил у души по нулям.
Год изводит обида сердечная,
Ноет мысль, что я тоже невечная,
Что торопятся стрелки бессонные…
Карты плохо перетасованы:
Рядом с дамою нет короля.
Дай, я встану сама у руля!
От любви до любви только шаг!
Враг поверженный выбросит флаг
Снежно - белый, как эта страница.
Удержу при себе хоть синицу.

27

***
Глоток вина, приглушен свет,
И музыка на весь этаж.
Сегодня вызовам в ответ
Твой королевский эпатаж.
Туникой платье. В пол каблук
вонзишь. Твой взгляд – вина пьяней.
Сегодня дан Амуру лук,
И цель ясна – сердца парней.
Изгибы тела, ловкость ног,
И рук стремительные всплески.
Ну, кто же устоять тут мог
Перед твоим чертовским блеском!
Кружила всех, к себе влекла,
Сжигала страстью поминутно.
Сама сгорела. Оплыла
свечой... В окно глядело утро.
Пустых бутылок ряд, паркет
засеян пеплом сигарет.
Понуро села. В горсть лицо…
Не окольцована кольцом
Того, кто о любви шептал…
Его глаза и ласки шквал!..
Сверчком тоска в груди поет.
Пройдет неделя, месяц, год,
И снова день вина нальет,
И вечер будет так же смел,
И ярость танца – беспредел!..
Твой выход – королева!
***
Осень жизни. Осень года.
Два прохожих человека. –
Утомленная природа
Остывающего века.
Унеслись листы столетий,
Голо дерево желаний.
Впереди широкой плетью
28

Обжигает страх познаний.
За чертою мирозданья
Темнота иль свет манящий?
Там пусты земные званья,
Там любви восторг пьянящий!
Прохожу под листопадом
Жизнь свою я без оглядки.
Здесь командует парадом
Осень века, как заплатки,
Листья желтые роняя
На прорехи наших судеб.
Но, боюсь, в угодьях Рая
Места нам с тобой не будет….
***
Заглянула Луна в мою комнату,
Разбудила меня не к месту,
И спросила она: «А, помните,
Как мы с вами мечтали вместе?
Вам тогда не спалось ночами,
И грустилось - то, и вздыхалось…
Вы в тоске пожимали плечами,
Говорили, что самую малость
Нужно вам для счастья земного Лишь того, с кем хотите быть рядом.
Как знакомо мне это - и ново,
Что побиты вы жизненным градом…»
И Луна улыбалась печально,
Озаряя негреющим светом.
Продолжала: «Все это случайно,
Просто зиму вы спутали с летом.
Просто розой назвали терновник.
Там, где грязь, вы увидели злато…
- Кто же этой ошибки виновник?
Для кого же наступит расплата? Вы спросили меня, но не знала,
Что сказать вам, и в тучах укрылась.
Но, сейчас я пришла для финала,
29

Тайна та для меня приоткрылась…
Вы теперь мирно спите ночами,
Не грустите, не плачете боле,
А вчера, пожимая плечами,
Говорил мне мужчина о боли.
Объяснял, что лишь самую малость
Просит он у судьбы, а не звезды
С неба… И грустилось ему, и вздыхалось,
Но не знал он, что все уже поздно…»
Помолчали с подругой печальной,
А потом я сказала: «Ответом
Передай ему: Это случайно,
Просто зиму мы спутали с летом».

ВЕРА  БАГРЕЦОВА
1960
Красавино
      
Всё тянется к свету:
И роща и поле,
И ветер, что машет
Широкой ладонью.
Всё тянется к свету,
В спеленатой почке
Стучится на волю
Зелёный росточек.
Всё тянется к свету
Смелее и выше:
Лес – каждою веткой,
А дом – новой крышей.
Всё тянется к свету
С далёкого детства:
Движение свято –
Движение сердца.
ЕЩЁ…
Ещё я многое могла –

30

Молчать, и плакать, и смеяться…
Я не любила притворяться
И чьи-то тайны берегла…
Ещё я оставалась той,
Вчерашней, не меняя русло…
Но для кого моё искусство?
Ещё я понимать могла
И жизнь оценивать невольно,
Смотреть на этот мир спокойно,
Не тратя попусту слова.
Ещё ответов я ждала
От этой жизни неумелой,
Любила петь, была несмелой,
И сил живых была полна.
Ещё я много отдала
Немых ночей достойным книгам.
Моё былое стало мигом…
Была ли я? Когда была?
* * *
Разве мало мне этих звёзд?
Почему я ищу другую?
Ту – единственную золотую –
За стволами ночных берёз.
Разве мало мне этих звёзд?
Безнадёжно пойму однажды,
Что звезда не падает дважды,
Что загадано мной – не сбылось.
Видно, мало мне этих звёзд.
В детстве месяц висел на крыше.
Только небо с годами выше.
А душа? Самый хрупкий мост
Разве может быть выше звёзд?
*   *   *
Качнулся блик и вмиг исчез,
В снопах лучей светлеет поле,
И ветру, кажется, давно ли
31

Махал студёной веткой лес.
У тихой заводи пруда,
Где в летнем свете тают ивы,
В своём теченье молчаливом
Струится чистая вода!
Какое множество цветов
В зелёном мареве рассвета…
Все краски солнечного лета
Мерцают меж тугих стволов.
Откройся, мир! Красив и чист
Твой лик, прекрасное творящий,
И как чудесен миг летящий,
Вплетаясь в птичий пересвист,
Как полевой цветок душист…
И я невольно замечаю,
Что с новым чувством открываю
В былинке каждой мир и жизнь!
* * *
Лишь избы вызолотит солнце,
Деревня, как иконостасОдно лишь низкое оконце
Подслеповато щурит глаз.
Изба, что ветхая старушка,
Видала много на веку –
Как обгоревшая горбушка,
Осела крыша на боку.
Ступеньки вытерты годами,
Давно натружено скрипят.
Порою кажется, что с нами
Простые избы говорят…

32

АВИГЕЯ БАРХОЛЕНКО
1933
Вологда
ХРАНИТЕЛЬНИЦА ОЧАГА
Вот приближаются те,
что ещё не родились.
Вот настигает то, чего не видели
глаза ни богов, ни людей.
Пустыни на месте житниц,
Храмы под толщей воды,
И рыбы снуют между колоннами.
Вал будущего стирает лицо земли,
И взор юношей холоден.
***
Когда мороз переваливает за двадцать,
Слышу холод в тёплой квартире —
Пустынный холод снежных дорог,
Заглохшие двигатели чьих-то машин.
Когда
стылый металл приваривает кожу
Чужих негнущихся рук,
И чёрная длань ночи тянется к сердцу
Сквозь ледники слишком быстро
предавших одежд, —
Я молюсь
из своей тёплой квартиры.
Молюсь, отсылая господней почтой
То, что имею:
Может быть, где-то станет теплее
На спасающий градус.
***
Если ты можешь, равняясь с Богом,
Создавать то, чего никогда не было,
Если слышишь, о чём просит
33

Бродячий ночной пёс,
Если в тебе делает остановку
Летящая откуда-то мысль,
И синицы садятся тебе на плечо,
То почему бы...
Почему?
Почему?
Песня шамана под звёздным небом
О, ты, первая, кого не было,
И кто стал!
Где бы разместились миры,
Если бы ты не явилась?
Тобою очерчены границы,
И каждую вещь ты держишь в руках,
Ибо она находится там, где находится,
И не находится там, где отсутствует.
К тебе сходятся нити желаний,
И верх, и низ - равны для тебя.
Ты подставляешь ладони тому,
Что родится,
И захлопываешь дверь за уходящим,
И ни уход, ни приход не возвращают
К хаосу,
Ибо ты на страже.
На страже ты, Пустота, хижина богов,
Первая, кого не было, и кто стал!
Надпись на камне, оторвавшемся от горы…
Великое происходит —
Взгляните, у кого есть глаза!
Вот опирается Бог на творение свое,
Вот доносится, наконец, ответ
На Его утонувший в мирозданье призыв.
О, возрадуйтесь — кончилось Его одиночество!
Вот по своему выбору устремляется к Нему
Убедившийся — тот, что был неразумным в Начале.
О, как умножилась сила Вселенной!
Уцепитесь за то, что надёжно,
Чтоб ликование Неба не сокрушило —
34

Единый возрос!
На новую бесконечность возрос Он.
***
Дворняжка в бурых лохмотьях
Приходит на автобусную остановку
И садится у жилой ноги человека.
Когда её замечают, она удаляется,
Предлагая себя забыть.
В новой волне покидающих
Она выбирает беседу
И, преданно слушая каждый голос,
Вычисляет возможное количество
доброты,
И радуется, что добрых так много.
Минуты добытого за день тепла
Складываются в медленно
остывающий час,
Который ночью греет её одиночество
На покрытой инеем крышке
Канализационного люка.
Она ожидает рассвета, чтобы вернуться
Домой,
На автобусную остановку.
***
А месяц назад река, которую
Видно из моего окна,
Река, каждое лето зараставшая
Жёлтыми кувшинками,
Вдруг сделалась рекламно-зелёной,
Зелёной, как медицинская ляпис-лазурь,
А к вечеру стала белой,
Белой, как гашёная известь.
Люди стояли на мосту,
Люди смотрели вниз,
Смотрели, как теченье уносит
Всплывающих крупных рыб,
35

Перевернувшихся
Кверху беззащитным брюхом.
Мальчишки хватали рыбьи трупы
Руками,
Чтобы сделать подарок к ужину,
И местное телевидение
Два дня
Демонстрировало этот будничный ужас.
Вороны телевидению не попались,
Вороны слишком малы и неэффектны,
Они замёрзнут сегодня ночью.
САМАЯ ДЛИННАЯ ЭПИТАФИЯ
Сиамская кошка по имени Майя
Была колдуньей.
Она слышала не свою боль
И приходила лечить.
Растянувшись вдоль человека,
Прикрывала глаза и тихо вибрировала,
Настраивая организм неразумного так,
Как нужно для жизни.
Справившись, она отходила в сторону
И тщательно вылизывала
короткую шерсть,
А потом надолго замирала
На какой-нибудь мебельной вершине.
Два голубых видящих неба
Сопровождали каждый мой шаг.
Если этого оказывалось недостаточно,
она,
Предупредив коротким единственным
возгласом,
Прыгала мне на грудь.
И если я в это время варила обед,
Это ей не мешало.
Она висела гирей,
Уцепившись за воротник,
36

И слушала горячим животом
Человеческое дыхание. Она работала.
Она не знала страха
И ни разу не обратилась в бегство.
Всегда вовремя заметив собаку,
Она, пренебрежительно не меняя позы,
Ждала сближения.
Взвизгнув, собаки сворачивали
в нескольких шагах.
Когда её, почти котёнком,
Впервые вывезли на дачу,
Она приняла таёжный лес
За расширившуюся квартиру
И за месяц истребила местное население
В радиусе двух километров от печки,
Устилая трупами протоптанные нами
тропинки.
Ондатры, ужи и змеи,
И мелочь вроде ящериц и землероек
Отчасти восстановились лишь через год.
Этот кровавый амок
Она больше не повторяла.
Может быть, повзрослев, согласилась
Со странным человеческим
утверждением
О любви к ближнему.
Лишь крысы остались вне закона,
Она продолжала раскладывать
обезглавленные тела
На видных местах.
Обычно она благожелательно
относилась
К нашим гостям. Но однажды,
Отдежурив на колене одного человека,
Она спрыгнула на пол
И села рядом с креслом.
И через полчаса такой медитации
37

Вцепилась в руку нашей гостьи.
Отдирать пришлось вдвоём.
Знак был очевиден,
Да и не единственный в нашей жизни
знак,
Но мы так и не научились подозревать,
А этот человек всё-таки предал —
Трижды, как обозначено в классике.
А она
Проходила по раскалённой плите
Так же неторопливо, как по половице,
И из росной травы возвращалась сухой.
За всю жизнь к ней не пристало
ни одной колючки,
Мы не видели её грязной,
И блохи на ней не задерживались.
Когда она смотрела в лицо
Двумя голубыми небесами,
Мне хотелось оглянуться, чтобы тоже
увидеть.
Она смотрела дальше зрачка,
Дальше глаза,
Может быть — в мозжечок.
Теперь мне кажется,
Что все звери смотрят именно так,
В какую-то неизвестную точку,
Выдающую о нас всё.
Вне сомнения, она видела мне
недоступное.
Навсегда врезалось в память:
Моя собака и моя сиамская кошка,
Только что привычно сидевшие около,
Вдруг разом —
Но кошка всё-таки на полсекунды
быстрее —
Поворачивают головы и смотрят вверх,
На высоту человеческого роста,
В свободное пространство между печью
38

и стеной,
Где для меня ничего нет.
У зверей были умные и спокойные лица
И приглашающий взгляд в мою сторону.
Она прожила около нас десять лет,
Тихо ушла и не вернулась.
Мы долго её ждали.
Мы долго ждали, надеясь,
Постепенно свыкаясь с неизбежной
мыслью,
Которая, тем не менее, не стала
окончательной.
Может быть, всё-таки... А может быть...
Она ушла, сумев остаться живой,
Майя, хранительница нашего очага,
Сиамская кошка.

Нина Бахтина
1938
Вожега
Почти забытая мной тень
Закрыла солнце в ясный день,
Дыханьем жарким обожгла,
И как тогда - с ума свела.
Пускай теперь, за далью лет,
Иного вижу человека,
Не покидай меня, нет, нет,
Останься, тень, со мной навеки.
***
Трава болотная,
Осока.
Растешь низка,
Глядишь высоко.
Стоишь сердито,
Недотрогою,
39

А я бегу
Своей дорогою
Бегу лавиночками
К милому.
Дай мне пройти,
Отзынь,
Постылая!
***
Спросли поэта:
«что в мире печальней всего?»
И ждали ответа:
Мол, подлость, измена...
Поэт отвечает:
- Нет, все ничего,
Но вот смех друзей,
Этот злой, откровенный...
***
...Оставь иронию себе,
когда идешь со мною рядом.
Я не смогу помочь тебе,
когда веселый летний дождь
в твоей душе пролился градом...

ВЕРОНИКА БАШКУРОВА
1989
Кадуй
ПОПЫТКА ПОБЕДИТЕЛЯ.
Заплутавши во трёх домах,
Потерявшись перед ором на мой стук в дверь,
Испугавшись мелко великодушных теней за шторами,
Я прекратила нелепую попытку быть услышанной
И, резко развернувшись,
Просто ушла.
40

ОТСУТСТВИЕ.
Я – пустота.
Я – вакуум.
В моих жилах – вода вместо крови.
Моё сердце – дряхлый механизм,
Изобретённый давным-давно.
Я мимикрична, как бабочка,
И меня свободно не замечают.
Даже сама себя
Я путаю иногда с окружающим,
Видя своё слияние в безликостью.
И когда я начинаю чувствовать
Всё это слишком остро,
Я начинаю
Очень хорошо понимать
Одну чудную
И чудовищную вещь:
Меня нет.
МАСТЕРСКАЯ.
Складывалась
я
медленно,
Но верно.
Упаковками глицина
И окриками Летова;
Мрачными дорогами,
Выводами самой себя
Из суицидных расстройств
За холодную руку;
Толканиями себя вперёд
Больно по спине;
Дидактическими книгами,
Оптимистичными или без этого вовсе,
Но всегда победными ярко;
Всплесками творчества
На разных стезях;
Добровольным и загнанным одиночеством,
Свирепо зарешёченным;
41

Любовью нараспашку,
Тупо бьющейся в общепринятые стены;
Смелостью и свободой,
Заточенными в законность;
Разочарованиями и страхами,
Что неустроенное неизменно;
Сильными людьми, друзьями, братьями
И просто своими;
Молчаливо ответствующим распятием
И стыдящим малым куполочком…
Оплавилась я в добрый металл,
Твёрдый в определенной степени.
Теперь знаю
толк
в плавке.
СЛЁЗЫ
Никто не считал слёзы,
Как они есть,
Целыми;
Не смотрел,
Что в них,
Откуда,
Сколько весит.
Не слушал их звука,
Не знал, куда теперь они?
Каждый
Видел по-своему,
Думая,
Что слёзы похожи,
Но подсознательно понимая,
Что у всякого они другие…
И нет равных слёз,
У всех они - свои,
Измученные именно собой,
Тешащие только себя,
Съедающие одного себя.
Сильные, весёлые, твёрдые,
42

страшные…
Каждый тянет своё.
О, никогда не берись тащить чужие слёзы!
Никто не слышал слёзы,
Их запах.
Чем они пахнут?
Копотью, потом или трепетом вечерних духов и вина,
Который забился впервые?
Или гнилью, плесенью и цветением?
Или водкой, дрожью и хохотом?
Или глиной и радужной в незнании верой?
Недешёвой кровью или теплом пыльной батареи?
Солью… или приторным, кокетливо размоченным кусочком
сахара,
Аккуратно подставленным взгляду
На нежно-розовом возвышенно-взволнованном личике?
Или мокрым гусиным пухом, безумием, ослеплением?!.
А ты знай, что они - кроткие,
Что они – невинные,
Что они –` из глуби,
Что они – чьи-то дети,
Может быть –
твои!

СЕРГЕЙ БОГДАНОВ
1966
Устюжна
             

Храм.
И в Храм пришёл…
                                  И потемнели лики,
И дрогнуло церковное крыльцо.
И, сворой обезумевшей, калики,
Плевали ржавой кровью
                                           мне в лицо.
Им было тесно в очереди к Богу,
А потому и склока, и бедлам.
43

44

И каждый был готов свою дорогу
Пройти по окровавленным телам.
Заросшая коростою старуха,
Грозила мне фальшивым кулаком,
И костыли свистели возле уха,
По голове – тумак за тумаком.
А инвалид бесчисленных отсидок,
Хрипел чахоточно – ату его, гони…
Но я стерпел…
                          Не подал даже вида,
Насколько безразличны мне они…
Я в Храм приполз!..
                                   В лохмотьях грязной кожи,
Истерзанный смятеньем и толпой…
Прости им всё,
                           Всемилостивый Боже!..
А мне даруй
                     молитвенный покой…         
***
Реактивная
                    тяга в трубе –
                                            искры в небо.
Пахнет квасом
                        и хлебом в избе,
                                                     свежим хлебом.
Молчаливо сидим
                                за столом –
                                                    я и память.
Еле слышно
                      скребётся в наш дом
                                                          снега замять.
Незаметно
                    проходят года –
                                                чередою.
В этот дом
                    возвращаюсь всегда –
За покоем…
45

***
Послесловие
И уходя – не улыбнуться.
В трагичной складке угол рта.
И даль хмелеюще-чиста,
И паутинки – словно рвутся,
За солнечный цепляясь луч.
Ложь – лишь иллюзия покоя.
Светило меркнет над рекою.
В овраге умолкает ключ,
Последней каплей переполнен.
Но мир – безжалостно огромен.
Перстами древних колоколен
Пронизан воздух.
                               Обескровлен
Последний день…
***
Позднее свидание
Пригоршню неба рассыпав в лужах,
Ночь обезличила суть явлений.
Я пробираюсь к тебе на ужин
По улице – тенью.
Лай собачий толкает в спину,
Катится эхом, громом небесным.
Наши желанья в разлуке – невинны,
Но, если мы вместе!..
Шляпу срывают ветра порывы,
Кажется, рухнет сейчас мироздание.
Мы с тобой живы. Пока ещё живы.
Каждым свиданием!
Каждым свиданием…
***
Бродит осень по двору,
Груды листьев шевелит.
Я тебе одной навру
46

Короб листьев о любви.
Хочешь – верь, не хочешь – верь,
Про тревогу, про тоску…
Между нами – только дверь,
Да и та в одну доску.
Осень – дурит и дурит,
Словно хочет нас изжить…
Но взгляни в глаза мои –
В них ни капли зла и лжи.

НАТАЛИЯ БОЕВА
1985
Вологда
я заклеиваю окна сушеными крыльями бабочек,
затыкаю щели сахарной ватой
из аптечки старшего брата
(он лейтенант запаса медицинской службы).
мы пьем чай с йодом,
когда хочется яда,
а еще он говорит, что раны души
должны дышать,
и не надо
заматывать их в бинты.
между рамами паучок распятый
на липких ленточках лейкопластыря
горько плачет над своей коллекцией
сушеных крыльев мотыльков и бабочек,
он, наверное, прототип
«коллекционера» фаулза…
и давно зарится на мои крылья –
в паутину меня,
долгожданного яда,
и долго сушить между рамами.
47

***
обезумевший,
скачешь, как какой-нибудь Гришка Мелехов
на коне, да с шашкой,
из шашек, да в дамки,
придворные дамы поджимают губы,
боясь запачкаться, подбирают подолы
проходя мимо.
а замирая смотришь подолгу
как трудится Молох
мельничный жернов
и листьев ворох
подсвечивается поздним солнцем.
***
лера болеет ветрянкой:
ее подхватило и носит по ветру.
она говорит, - мама, голова болит,
мама, еще болит глубоко где-то,
сама не понимаю что.
я верчусь между нею и мной,
ветряная мельница.
лера спрашивает, почему так темно.
это оттого, что я не зажигаю света,
радость моя, говорю, потерпи, скоро лето.
от тебя и так уже немного осталось,
скоро совсем развеешься, развоплотишься,
закрой глазки, что же тебе все не спится?
лера отвечает – начитала уже сто двадцать овец
и одну долбаную эолову арфу,
я не могу больше, мама,
когда же начнется штиль?
***
сидя в этой тюрьме,
постепенно сходишь на нет,
и не будет,
прислоняясь к одной стене,
48

оставляешь себе еще три – на выбор
и окошечко в потолке,
сквозь которое видно свет
или ночь.
или смотришь на руки
и, как в детстве шептала божьей коровке,
так шепчешь:
божья кара,
улети на небо
прямо с кончика пальца,
с моего мизинца.
не возвращайся, просто дай дышать.
но она кладет меня, как упрямый ребенок,
под стеклышко,
присыпает землей по краям,
называет своим «секретиком»,
помечает это место крестиком,
чтоб забыть его крепко-накрепко.
а. к.
я трава-трава
ветер согни меня
положи на лопатки
я была не права
так много меня
до того одинаковой
что можно менять
на других
как вкладыши жвачек
я лежу на земле
сквозь меня все трава-трава
а в моей голове война
а в моей голове уравнение не уравнивается
в каждой точке графика
игрек равно икс квадрат
меня так много но я одна
как семь бед и один ответ
49

ветер-ветер согни траву
сломай хребет
отчетливо катя
ты думаешь, что он рыба,
потому что у него чешуя и жабры,
а оказывается, он овен,
потому что по гороскопу.
это несовпадение озадачивает…
и размышляешь:
вот этот мужчина лежит на моей кровати,
должно быть, думает, что лучше б остался у кати,
насти,
нади,
еще кого-нибудь из нашей братии.
мысленно поправляю - сестричества,
впрочем, какая разница,
ведь, когда говорим «ленин», на горизонте маячит партия,
и если, в принципе, ты - наташа,
то при определенных условиях - отчетливо – катя…
думаешь, вот останется, рожу ему дочь...
чтоб узнать, что всю жизнь он хотел сына
от своей бывшей, кажется, кристины,
ходил к ней исправно на блины, именины, крестины,
даже на девичник и дни рождения мужа,
а ты - просто неплохо готовишь ужин,
что тебе до этой кристины расти и стараться
даже после двухсот пластических операций.
ты суррогат, китайская подделка-дешевка.
думаешь: мне нравится этот мужчина,
вслух говоришь - да пошел ты!
***
ты должна быть как Фрида Кало:
сотни раз меня уколоть
звуком голоса своего
звоном его колоколов.
50

пить из колодцев,
пополам расколоться,
тогда, пролившись, твоя вода
наполнит ладони мои, словно два неглубоких пруда,
а ты так беспомощна, но горда,
ибо все, что есть у тебя,
досталось тебе без труда.
а если я выпью воду с ладоней до дна
от тебя на память не останется ничего,
кроме маленьких уколов
от звуков голоса твоего.
***
он пишет ее имя на стене,
а она все никак листьями не обрастет к весне,
она пахнет деревом,
на ветру качается, отрекается от языка.
она будет деревом из могилы ее ясень вырастет.
Господи, смилуйся!
скажи ей, что смерти нету, пока.
былицы /Поленька/
в мой сон входит Поленька
негромко словно стесняясь собственной неуклюжести
говорит нам в школе задавали читать былины
в третьем классе
я тогда называла их «былицы»
взрослые исправляли а мне все равно так больше нравилось
теперь поняла что говорила неправильно
и сегодня еще узнала
что благодарность бывает сильней любви
прочней цепи
я теперь кот ученый
Поленька бегает от меня по комнате говорит былицы
но когда в коридоре включается свет
летит и кружит у лампочки
51

кричит что нашла золото
с утра думаешь вот приснится же всякая ерунда
выходишь из комнаты в коридоре танцует Поленька
говорит не изволите ли чаю говорит былицы
***
человек думает: «она моя»,
гладит кошку,
качается в кресле-качалке,
засыпает в любимой измятой футболке
и слышит настойчивый женский голос,
так разговаривает тишина.
человек думает: «она моя»,
рано утром едет куда-то в дождь
и думает про апрель - «февраль»
человеку дают горсть земли,
говорят, она, конечно, твоя,
только что тебе делать с ней,
если ты сам не свой?

МИХАИЛ БРАСЛАВСКИЙ
1946
Вологда
ЛЕТАЛИ БЕЗ КРЫЛЬЕВ
Ты слышал, как падают капли росы
В глухие предутренние часы?
Ты видел, как розовый отблеск зари
На ветках, росою покрытых, горит,
И гроздья рябины пылают в ответ
На робкий,
              ласкающий,
                    сказочный свет?
Так молоды были и я, и заря.
Прошло это время.
Вон старость – в дверях,
52

И фразы – свистящи,
                        и жесты – свои,
И разум всё чаще
                 на месте любви, –
Да я мол, да я...
Отложи-ка часы:
Ты слышишь, как падают капли росы?
       
Молодо, зелено...
Зелёным солнцем залиты,
Стоят леса,
Глядят зелёным заревом
Во все глаза.
Разбуженные, ринулись
Все листья в рост,
Не сомневаясь, приняли
Весну всерьёз,
А сколько их обманывал
Последний снег?
Забыли всё – и заново...
Вот так бы мне.
Белая жестокость
                     двери,
Хитрая усмешка
                   ночи:
«Ты ещё во что-то
                     веришь?
Ты ещё чего-то
                  хочешь?»
Темнота
           не обернётся,
53

Пустота не будет
                     светлой!
Я лечу на дно
                  колодца,
Непонятно,
               незаметно.
      
***
Нет проблемы прийти, нет проблемы уйти,
Демонстрируя гордость и сердце стальное –
Ведь тогда у тебя ещё всё впереди,
И судьба, и любовь. Да и всё остальное.
Но когда наше время поставит печать
На тебе, на любви, на твоих домочадцах –
Лишь тогда понимаешь, как надо встречать.
И встречать, и прощать.
И прощать, и прощаться.

НИКОЛАЙ БУШЕНЕВ
1946
Череповец

                    
Когда ещё не вызрели слова,
И в глубине сознанья смутно бродят,
И мельтешат, как на ветру листва, Тогда не по себе – и сладко вроде.
Пока что замерла с пером рука.
Но чувства окрыляют и возносят
В сияющий зенит, под облака.
Не ведаешь, куда оттуда бросят.
Но, чувствую уже: сойдёт туман.
Вот-вот наступит светлый миг прозренья…
Жар-птицею, попавшею в капкан,
Трепещется твоё стихотворенье,
ОСВАИВАЯ АЛФАВИТ
                              
54

М.Г.
Мир был тускл
                без тебя
                         и нем.
Ярким, звонким он стал:
                             открыта
Мной –
          недавно, увы, совсем –
В древней азбуке
                  буква «эм» Море Музыки, Маргарита,
Поблуждав среди сфер и вер,
Понял,
          чем привлекла пиита
И прекрасная буква «эр»:
Страстью встреч,
                  а не мглой химер.
Радость,
          Редкость,
                       Родная,
                               Рита!
Ничего не страшит уже,
Потому что твой взгляд                               божествен.
Он удержит на вираже.
Есть желанная буква «же».
О, Жемчужина среди женщин!
*   *   *
Не будем говорить о банках,
Не будем говорить о панках,
Не будем говорить о танках –
О планках будем говорить
И будем говорить о гранках.
Высоты будем брать, творить!
Как скучно говорить о ценах!
Что толку говорить о кренах,
О бестолковых переменах,
55

О бренных - тленных тех вещах?!
Куда важней о незабвенных –
О нежной: «О!», о ярком: «Ах!»
Не будем о плохом, не будем!
Живую душу не остудим.
Тянуться будем к добрым людям,
Осудим и отринем зло.
В аптеки яд сдавать принудим,
Чтоб чьим-то спинам помогло.
*   *   *
Как всё это удивительно – ах!
Утром вырвешься в ближайший лесок.
Почка лопается, и на глазах
Появляется зелёный листок.
Как он нежен, умиляющее-мал!
Как беспомощен, пока что, бескрыл!
И я первым подглядел-увидал,
Как он в мир свои глазёнки раскрыл.
Постою да побегу по делам.
Сил прибавилось и меньше тревог:
Видел я, как к добрым майским лучам
Тянет милые ручонки листок.

ТАТЬЯНА БЫЧКОВА
1957
Вологда
ДЕСЯТЬ ОСЕННИХ СТИХОВ
Посмотри, внутри у меня сердце.
Посмотри, от боли оно совсем сжалось.
Там суровый старик пилит скрипку, играя скерцо,
А еще там седая старуха по имени Жалость.
Угнездились, живут. Мое сердце - их дом, их крепость.
И они - то поют, то плачут, а то смеются.
Там темно и не слышно, но что-то там происходит:
Волны вольные плещут, и звуки свободные льются.
56

Это сердце мое - там места пока немного,
Но я строю его, чтобы было большим, как вечность.
Там живут мои люди, которые мне помогут.
Они молятся Богу, зажигая теплые свечи.
***
В моем детском дворе ничего не осталось от детства.
Фонари на заре замерцали и тихо погасли.
Остается проснуться, умыться, собраться, одеться
И уйти навсегда по дороге пустой и напрасной.
По напрасной дороге... Туда, где чудес не бывает,
Где лишь взрослые игры и скучные серые будни,
Где качели сломались и больше уже не летают,
Где того, что бывало, уже никогда не будет.
В моем детском дворе поселились чужие люди,
Поселились чужие дяди - я их не знаю...
И зеленые яблоки там не лежат на блюде,
И сосульки весной не висят, а сразу же тают...
Детский двор был привычным, знакомым и чуточку страшным,
А теперь там стоят гаражи и машины - и только.
Не осталось «гигантских шагов», кораблей и башен.
Отыскать мое детство там - что в стогу отыскать иголку...
***
В моем сердце - детских бубенчиков звон.
Звенят тихо-тихо, но я их слышу Словно капли дождя по железной крыше,
Но очень далеко и - с разных сторон.
Они не плачут, они тихо смеются.
И правда, смешно все, что есть на свете.
Такие странные взрослые - почти как дети,
Но только глупее... Стараются, бьются
Над проблемами жизни и смерти.
Что-то копят, приобретают, воруют или строят.
А зачем - не остановятся и сами себя не спросят.
И вот уже вся земля в язвах строек,
В струпьях свалок и разных отбросов.
57

А в сердце звенят детские бубенчики,
Но их, увы, никто не слышит.
Хотя взрослые тоже «божьи птенчики»,
Но они не умеют смеяться и почти не дышат.
***
Как я устала. Бабочка печали
Уже сомкнула крылья за спиной
И спит, присев на листик подорожника.
А я была такой неосторожной,
Когда решилась быть сама собой.
Сама с собой... Беседа бесконечна.
На все вопросы не было ответов,
Вот осени начало. Призрак лета
Ушел куда-то, не иначе - в вечность.
А я устала. Осени исток.
Дождей потоки приближались к устью
И наполняли то, что было пусто
Наивным смыслом: время... сон... песок...
***
Осень шуршит дождем по скверам, по нервам.
Тихо ласкает листья. Листы бумаги
Тоже шуршат, как осенние листья. Первым
Будет письмо в никуда. Наберусь отваги
И отпущу печали свои на волю.
И убегу сама за ними - туда же.
Нежная осень гуляет в далеком поле,
Ткет паутины дождей и сети вяжет.
В этих сетях запутался луч последний
Теплого солнца, мелькнувшего сном сквозь веки.
Лето ушло, и тихо за ним по следу
Я ухожу. До свидания, человеки.
***
Вот стайка одинаковых девчонок.
Не угадать, какая будет лучше.
Девчонок, изначально обреченных
58

Чего-то ждать, надеяться на случай,
Куда-то торопиться, красить губы,
Чтоб были ярче самой сочной вишни,
Чтоб нежный рот под слоем краски грубой
Скрывал печаль... Ну, кто тебя отыщет
Под этой маской? До свиданья, детство.
Теперь вы выросли. И взрослые печали
Вы получаете от бабушек в наследство,
Как бабушки когда-то получали.
***
Радость кругла и румяна, наивна, беспечна...
Облако сизой печали почти невесомо...
Помнится детство - дрова у пылающей печки,
Кислые яблоки - скулы сводило оскоминой.
Кислые яблоки жизнь преподносит на блюдечке,
Сладкие яблоки - в райских садах за заборами.
Где вы, подружки, Верочки, Наденьки, Любочки?
Как вам живется, с какими невзгодами боретесь?
С какими неправдами спорите? Радости, горести...
Все пересчитано, в меру судьбою отпущено...
Скоро конец этой маленькой, маленькой повести.
Можно бы было ее написать, и получше бы...
***
Сомнительных рифм столкновения в пляшущих строчках.
Лукавая Муза смеется: «Ну что, получилось?»
Напрасно смеется, ведь я у нее научилась
Размерам и ритмам, и звукам, и буквам, и точкам...
Всему научилась у Музы. Нестрогий учитель.
Беспечный, как ветер, как солнце, как песня капели.
Случайные тучи, как птицы, на юг улетели,
Закончился дождик, и радугу в небе включили:
Висит в пустоте, словно мост между сказкой и былью.
По этому мостику дети гуляют и боги.
И Муза, присев на крыльце после дальней дороги,
Играет на лире, присыпанной звездною пылью.
59

ЕЛЕНА ВИНОГРАДОВА
1962
Великий Устюг
Я МЕЧТАЮ
Рядом жить с высоким бором Не с громадиной-собором,
А с церквушкой деревянной
В дождь под небом оловянным.
Половик соткать всецветный,
Для гостимых ног приветный.
Без щеколд, глазков, обрезов
Жить легко укладом трезвым.
Чтобы печка не скучала,
А с ухвата нам вручала
В чугуне уху стерляжью.
За столом же дружно, важно
Разговор вести бы чинно
О делах сухой лучины.
На ладошку класть бруснику,
У кукушки счастья кликать.
Чтобы муж родной – Егорий
До утра со мною спорил
О премудростях наивных
Сладко, трепетно и длинно.
Было б ладно, было б дивно,
Чаю, и дитя качать мне с ним.
Да, мечтаю я о счастье!
НАЛЕГКЕ
Утро дохнуло – пора на свободу!
К дыму кострища (с ним смачней жара)
Едем автобусом, полным народу,
Вынута тыща, - заначек пора!
С нами собака домашней породы –
Собака-догиня, богиня-краса То-то узнает величье природы,
60

Что-то щенячье заплещет в глазах!
К закату рыбалка – немая забава,
Комар ошалелый лишь ногтя не ест…
Козу подоила нам баба Любава.
В ведре водоносном из щепочек крест.
- Добудешь водицы из речки студёной,
А ну-ко, как в гору! Расплещешь, ни нать?!
…Чугун духовитый с картошкой варёной,–
Пора нам гостинцы свои вынимать.
- Что, город-хозяин расстроился нонче?
Да как в ём с работой? Почём калачи?
Комар и в дому-то сговорчив не очень,
И нету с ним спасу на тёплой печи!
Комар соловьём нам выводит коленца,
Свою же не тронет, как чёрствый пирог,
И баба Любава сном кротким младенца
До самой зари не ворочает бок.
Собаке ж раздолье! Ромашковый роздых!
Железный ошейник лежит в рюкзаке.
В осоке - добыча! Размашистый воздух!
На лапах репейник! И жизнь налегке!
ПОЛОСКАЛКИ НА СУХОНЕ
Постирушек долгих с «полоскалки»
Под купанье мальчиков нагих
Зимним днём мне будет, ой, как жалко, –
Как сокровищ самых дорогих!
Тиною облепленных зелёной,
Скользких досок с детства не боюсь.
Жжёт глаза от ручейков солёных, Здесь из века бьётся баба-Русь.
Кубиком хозяйственного мыла
Половик-привратник не щажу.
Скоро внучке - Асеньке болтливой
Самый бабий навык покажу!

61

ВЁДРО
- Не говори, чего не разумеешь.
И даже разумеешь, так молчи!
Умей смолчать, а коли не сумеешь, –
Сидеть тебе от мира на печи!
Махорки закрутил и глаз прищурил,
- На небе вёдро, тучки ни одной! И замолчал. Большое дело – курит!
В фуфайке летом, до чего ж чудной!
Вздохнул отец отца – мой дед Зосима,
Тряхнув мундштук о жилистый кулак,
Но зашумела ветками осина,
Ей отозвался сгорбленный чердак,
Да флюгер на коньке завёлся бойко Мол, переменчивее из ветров – восток.
А я запнулась, по-девчачьи ойкнув,
Когда несла ведро под водосток.      
ПЕСНЯ ТРОТУАРУ
Улица, коня ярей Необъезжена - резвится.
Оттепель, да в январе!
Оттепель да катани́ца!
Ох, совсем не по поре
Старый ворон веселится.
Старый ворон щурит глаз,
Мокрым клювом шарит в перьях.
Старый ворон черномаз, Отвернусь из суеверья!
Выступил, где тротуар,
Гравий оспенною сыпью.
Засверкал от света фар, –
Как алмазы кто рассыпал…
Все примолкло до утра
Под картавинку капели,
В свете кротких фонарей.
Глянь, как кровли отпотели, –
Оттепель, да в январе!…
62

ИГОРЬ ВОЛКОВ
1970
Вологда
Я бывал в начале девяностых
В шумном ресторане привокзальном.
Все куда-то плыл безумный остров,
И официант во фраке сальном,
Шмыгая по дымному угару,
Разносил нехитрые закуски,
А моя подруга предлагала
С ней на пару чокнуться по-русски.
Говорила: «Это сделать нужно,
Чтоб жилось легко и бесшабашно».
Я не возражал ей, потому что
Чокнутому чокаться не страшно.
Мне не страшно, дорогая Мила,
Потому, что темень - непроглядна.
И она меня благодарила
Поцелуем пьяным и помадным.
В ресторане музыка гремела,
Тлела сигарета, догорая,
И шпана какая-то ревела:
«Здравствуй, моя Мурка дорогая…»
Снежный бес
Еще не ночь, а уж по-зимнему темно,
И целится пурга в трамвайное окно.
Кружат, кружат снега. Потряхивает вагон,
А он себе бежит – то тормоз, то разгон.
Вот клюкву раздавил на стеклах светофор,
Вот памятник в снегу, как белый командор,
И бьют над ним часы, тяжелые шаги…
Бессмысленно кричать: спаси и помоги.
Написано – не сжечь, что сделано – не смыть,
И алиби на то уже не раздобыть…
Прощай же, Дон Жуан, прощай же, старина…
63

Но, вот опять снега и в окнах пелена,
Скрипит железный мост, под ним лежит река,
И греет, как огонь, соседкина нога,
И веет на меня прохладою «Кензо»,
Железное стучит фортуны колесо.
Куда, куда ее трамвайчик привезет?
Она так молода, ей верно повезет.
А я смотрю в окно, вдали чернеет лес,
По улице моей гуляет снежный бес.
И что еще теперь привидится в пурге?
И кто я? Пассажир с билетиком в руке.
Синие факелы
И через триста лет февраль завьюжит
Единственную в сих краях дорогу,
И будет не почто вострить свои глаза,
Ведь, до весны никто не доберется
до этих позабытых Богом мест.
И что тут говорить, когда окрест Одни леса до неба тянут пики,
Нагородив на сотни верст вперед
Дремучих непролазных частоколов.
Здесь, рядом, нежный Батюшков живет,
Скрипит пером и курит до блевоты
Анисовый табак из чубука.
И я все чаял встретиться с поэтом,
Но видимо со встречей опоздал.
И вот не сплю. В печи трещат дрова.
Кого-то жду, дыша теплом на стекла.
Гляжу, гляжу, но точно знаю только,
Что в эту ночь расплещется в окне
Далеких синих факелов мерцанье.
***
За чугунной садовой оградой
Заплутать, потеряться в былом.
64

Где-то время проносится рядом,
Просияв «Мерседеса» крылом.
Шумно дышит бензинным угаром,
Кружит вальс под мобильника писк,
Но за боль, за обман, за удары
Вы ему не предъявите иск.
Облака серой шалью нависли,
Желто-алым полощется лес.
Я ищу свои чувства и мысли,
Что когда-то оставлены здесь.
У зеркальных прудов и у грота
Я хожу в освещении дня,
Я ищу, я ищу, может, кто-то,
Может, кто-то припомнит меня.
Но лишь ветер несется навстречу,
Широко заграждая мне путь,
Обнимает, хватает за плечи
И холодным ложится на грудь.
***
Желтая россыпь по черной Неве,
Холод парадный от мраморных лестниц.
Долгая фраза кружит в голове:
Над минаретом взошел полумесяц.
Ах, Мнемозина, как ты не мила,
Прошлое уж не восстанет из праха.
Утро придет, и затянет мулла
Тяжкую песню во славу Аллаха.
Утренний дождь по изгибам ветвей
С ветром смешается, с уличной грязью.
Над усыпальницей русских царей
Криво прольется арабскою вязью.
65

***
В черном сердце северных лесов
Землю белят долгие метели.
Гирями кукушечных часов
Тянутся тяжелые недели.
Не поддернешь вовремя, глядишь,
Из дверей, из окон, из подвала –
Отовсюду набегает тишь,
Будто бы и времени не стало.
Только треск в печи к исходу дня,
Да, по стенам разбегаясь, блики
Лижут светом желтого огня
Темнотой окутанные лики.

ДМИТРИЙ ГАСИН
1978
Вологда-Москва
Электричек сны полупустые.
Инея густая седина.
Осень выплакала очи золотые
До дна, до оцинкованного дна.
Тишина висит куском невзрачной,
Мокрой, размахрившейся пеньки.
Призрачно-прозрачной жизни дачной
Последние ноябрьские деньки.
Что же, подытожим то, что сможем,
Соберем страницы со стола:
Большинство в линеечку, положим.
И в клеточку какая-то была.
Часто я марал на обороте
Слов чужих безвестного жильца…
Словно телеграмма в дом напротив Листок прозрачный в луже у крыльца:
66

здравствуй… до свиданья… я приеду…
передай, что буду… не смогу…
в среду… в понедельник… точно, в среду…
пожалуйста… …желаешь и врагу…
Кто мы? Чьи слова на амальгаме,
Чей зеркальный почерк не понять?
Не хочу в одной чернильной гамме
Ни с кем свою судьбу объединять:
не пиши мне… позвони… подумай…
я подумаю… и наших угощай…
как всегда, встречаемся… угрюмый…
словно и не я писал… прощай…
***
Что хорошо – так это роща, озеро и клены,
И утки суетливые, и листья – на воде,
И мы с тобою – зяблики, продрогшие гулены,
И долгий день. И пригород. И нас не ждут нигде.
Что хорошо еще – маршрут по дачному поселку.
Одолжен фотоаппарат, погода – в аккурат
Такая, чтоб запечатлить собаку, утку, елку,
Брильянтовую паутинку в тысячу карат.
Тропинка упирается в заброшенный участок.
Старуха ветхая пасет козу навстречу нам,
Или коза ее пасет, оглядываясь часто,
С тоской во взоре, свойственной
                                                       завзятым ворчунам.
А главное, что хорошо в погоде и пейзаже –
Спокойное течение по жизненной стезе.
Нам нравится осенний день, а мы – ему, и даже
Наш скромный фото-бутерброд – взыскательной козе!
Этюд 
О, я кидал медузами в тебя!
В знак трепетной любви Их студенистым телом…
Иного знака дать не захотела
67

Судьба,
или природа…
И все бы хорошо будь мне четыре года,
Но мне-то тридцать лет!..
О, это был ВЕЛИКОЛЕПНЫЙ звук!
В нем, как на фотопленке, И мой восторг,
и твой испуг,
И - радость в маленьком ребенке,
Еще не знающем
ни «выброси»,
ни «кака»,
ни - «мое»…
«Какая крупная, однако!» и пальчиком
потрогала
ее...
  
***
Был бабушкин дом полон тайн и чудес!
За ним - государственный сказочный лес,
Где рыжий лесничий в сторожке.
Я знал, что он леший немножко.
Там с шишками ходики есть на стене:
За нами, мальчишками, смотрят оне.
И рюмки, бутылкины дети,
Пузато смеются в буфете.
Случается, также, шалит домовой:
Он полосу топчет с травой кормовой.
И жалобно смотрит корова Обижена на домового!
Там даже иконка есть - чей-то пророк.
У бабушки крестик зашит в уголок
Сорочки, а не на цепочке Поскольку партийная дочка.
И шкаф запирающийся был еще,
Я много чего из него перечел:
68

Там с лишними буквами книги,
И все про царей да интриги...
Но главное, в доме скрипучем, сухом Подушка, набитая сеном и мхом!
Так сладко спалось - этот сон был похож
На долгий глоток молока, если пьешь
Из кружки, горячей от зноя:
Густое, живое, родное...
***
Я говорю на птичьем языке,
Поэтому легко схожусь с котами.
При разнице огромной в воспитании,
Со многими из них накоротке.
На фоне, понимаете, меня
Кот выглядит особенно успешно,
Так внутренне подтянуто, и внешне
Достоинство кошачее храня.
Нет, отчего же... Можно снизойти
До этого (меня), который “свищет”,
Конечно, не компания, и нищий,
Но как чирикнет - Гос-по-ди, прости!
***
Мы стояли на камне - шумел прибой,
И подумалось: мало же мы с тобой
Повидали подобных памятных мест,
Где душа, стесненная красотой
До последней степени, вдруг пустой
Ощутит себя, поглядев окрест.
Нам с тобой разминуться совсем легко
В самом деле - много ли уголков,
Что запомнили - нас, сберегли, не мы - их.
Все пейзажи похожи - один к одному...
Да и голос мой тоже летит во тьму.
Где мы встретимся, робкие и немые?
У какой сосны, у какой воды?
Где трава сохранила твои следы,
69

Муравейник знакомый... Бывать почаще!
Даже за руки взяться не сможем мы...
Как двум листьям найтись на краю зимы? В жизни будущей, настоящей.
***
А в пятницу, (пришла б она скорее!),
Мы выдвинемся в парк, где два пруда.
Я буду пиво пить, а ты Андрея
Жвалевского почитывать. Туда,
Где город позволяет передышку,
Где смог - прозрачней, выхлопы – свежей,
Туда возьми с собой смешную книжку.
А я возьму сражения, пажей,
Вельмож с кинжалами, их госпожу с короной,
Укрытых под округлым корешком,
Под кружечку (и не одну) с «Короной»,
Кружкова перечту над бережком.
Так хорошо, что лучше не бывает!
Ты жмуришься, на солнышке сомлев.
Попросишь пива. Спросишь: «Томас Уайетт…
Так было принято - влюбляться в королев?»
Так было принято. Давно, в краю далеком…
О, Сокол лирики, над башнями кружись!
Пора нам в замок, слуги заждались –
И Холодильник, и Диван-под-Боком…
                                    
***
Может быть - предисловие или эпиграф,
Предстояние перед травой и водой,
Далеко не игра – не заходится в играх
Сердце так, не бывает – такой
Удивлённости предназначеньем,
Словно каждая капля тебя узнает,
Принимает на лист, одаряет свеченьем,
Место рядом с собою дает.
Мой зеленый феод с мускулистою жилкой!
И вдали белый храм – золотой аналой,
70

Посещаемый раз в полстолетия пылкой,
Вдохновенной и грозной пчелой.
Повезет – я увижу небесного тигра
И сверканье его серафических крыл…
Может быть – предисловие или эпиграф –
Этот миг, этот мир, эта жизнь. Я забыл.
***
Как хороши стихи, где знаки препинанья
И направляют мысль, и сдерживают строй.
Как хороши они, а не воспоминанье
О них - в стихах иных, где синтаксис с дырой!
Но хороши стихи без запятых и точек
Морзянки школьной без условностей пустых
Где только чистый звук без рытвин или кочек
Текучий зыбкий смысл укачивает стих
как хороши стихи без буков и без ведов
и аз не встретишь в них как ананас в борще
в них нету аффторья преведов и медведов
поскольку нету слов и звуков вообще
…Как хороши стихи без запаха и цвета Из зимней пустоты, из летней густоты!
Как хороши стихи, в которых нет ответа,
В которых нет меня, лишь Ты – и только Ты!

Нина Груздева
1936
Вологда
Встреча
Однажды он пришел за мной
В погожий вечер,
И наклонился шар земной
Ему навстречу.
И я совсем легко сошла
Ему на плечи...
71

Какая музыка плыла
В тот тихий вечер!
И эта музыка звучит
Во мне и всюду,
И кто-то шепчет мне в ночи:
— Мы есть и будем!
***
Просыпайся! И свободно
Глянь, каким ты стал с утра.
Человек живет сегодня,
А не завтра, не вчера.
Где вчерашние печали,
Боль, что трудно превозмочь?
Все на темном покрывале
Унесла с собою ночь.
Крыша

Николаю Рубцову

Мы были бездомными, Коля,
Но словно родная семья,
И те, кто не знал этой доли,
К нам не набивались в друзья.
Все вместе ходили мы к Неле,
В семейный налаженный быт,
И после брели еле-еле —
В общагу меня проводить.
Сказал разволнованный Чухин,
Нашедший у бабки приют:
— Вот ходят какие-то слухи,
Что нам по квартире дают!
И ты усмехнулся, невесел,
72

Прервав размышления нить:
— Сережа и уши развесил.
Ключи не забудь получить!
А годы неслись молодые,
И были с тобою друзья,
Такие простые, земные,
Как Неля, Сережа и я.
Спрошу я у Господа Бога,
За душу себя теребя:
Откуда сегодня так много
Друзей развелось у тебя?
И пишут, и пишут, и пишут,
И хвастают, совести нет,
А дали бы вовремя крышу —
И жил бы великий поэт!
***
Я водой заливала,
Засыпала песком,
А она расцветала
Самым ярким цветком!
Я ногами топтала,
Я косила косой,
А она выступала
Чистой-чистой росой!
Я косила — шептала:
«Не моя! Не моя!»
А она мне сказала:
— Нет, бессмертная я!
Не нужны мне хоромы,
Не нужны терема.
А меня похоронишь —
Станешь мертвой сама!
73

Не топи меня в речке,
Не старайся зарыть,
А заноет сердечко —
Не старайся забыть! —
Так любовь мне сказала...
...Занимался восток.
Я золой засыпала
Самый яркий цветок.
***
...А память, сдернув покрывало,
Вдруг обнажит былые дни...
Моментов светлых было мало,
Но тем и дороги они.

МАРИНА ГУСЕВА
1963
Кадуй
Не любить 
Доброта – жилетка для слез.
Широта души - хлама воз.
Вдохновение – не для творчества.
В центре города – одиночество.
Чувства – роскошь.
Лица – залиты воском.
Любовь – редкость.
Не любить – очень просто.
В центре города – пустота.
Окна слепы – темень густа.    
Небо звездное - далеко.
Не любить - совсем нелегко.

74

И любить 
Не хочу, совсем не хочу,
Чтобы было все по плечу.
А хочу оказаться хрупкой,
На морском дне лежащей, губкой.
Окунуться в прохладу леса.
Полетать мотыльком на лугу.
Отказаться от лишнего веса
И завьюжить на белом снегу.
В нашей комнате
Высветить светом
На безликой стене.
Стать ответом
На вопрос о женской любви.
Подхватить, поддержать,
Обнадежить,
Обаять, обласкать
Приумножить…
И любить,
                   И любить,
                                     И любить.

НИКОЛАЙ ДЕГТЕРЁВ
1986
Шексна
***
Просто так на качелях качаться,
Просто так до подъезда дойти,
И ни с кем уже не повстречаться
На знакомом и близком пути.
Просто так уходить спозаранку
В переулок, в метро, в переход,
Не выкручивать жизнь наизнанку
И не думать, что кто-нибудь ждет.
75

Просто так, без тоски и кошмара,
Посмотреть за ночное окно,
Где гуляет влюбленная пара,
Будто в сентиментальном кино.
Просто так, с ощущением рока,
Соглашаясь и вторя ему,
Говорить, что любая дорога
Обязательно канет во тьму.
***
Стоять у окна, и смотреть, и смотреть, и смотреть,
И с каждой минутой стареть, и стареть, и стареть.
И думать о том, что, наверное, все решено.
И легким движеньем внезапно свалиться в окно.
И вниз головою лететь, и лететь, и лететь,
Чтоб жизнь наугад в одночасье о камень стереть.
И робких прохожих пугая дыханьем своим,
На голом асфальте зачем-то остаться живым.
А после, к заклеенной раме башку приклоня,
Глядеть, как старушки на лавке гундят про меня,
Как старая мама посуду за мной уберет
И, будто ребенка, в коляске гулять повезет.   
***

Сане Иванову — поэту и рыболову
Тихо и спокойно у реки.
Догорает солнце вдалеке.
Долго-долго курят рыбаки,
Взгляд остановив на поплавке.
Раз-другой потипает — и взял!
Подсекай! Сорожка? Окунек?
“Ваське хватит”. Удочку собрал
И пошел до дому паренек.
76

И куда несутся все вокруг?
Так бы все сидел бы и сидел…
И не то, что жизнь свою, мой друг,
Даже смерть свою бы проглядел.
***
Когда я отчаюсь, так ясно представится мне
Знакомая местность и северный вечер короткий,
Развалины храма, где вьюн обвивает решетки,
И тихая речка, и поле на той стороне.
Как часто, от вечных сомнений пытаясь спастись,
Сюда убегал я дышать этим воздухом хвойным,
И вдруг становился таким неподвижно-спокойным,
Как древние сосны, навек устремленные ввысь.
И глупый мой страх пропадал неизвестно куда.
Душа оживала и высшего мира хотела.
И ясно мне было, что нет человеку предела,
И ясно мне было, что смерть не придет никогда!
ОТРЫВОК 
Ночь. Окраины. Из окон
Не видать ни зги. Испокон
Здесь суровый царил закон,
Не для тех, чья рука дрожала,
Здесь, где каждый горяч и груб,
Слабый помнил спиною грунт,
И за ворот с разбитых губ
Кровь горячей струей бежала.
Ночь. Окраины. Гаражи.
Лица ваши, как хлеб, свежи,
Души ваши, как сталь, не гнутся
И над болью своей смеются.
Малолетство свое презрев,
В закоулках ночных прозрев,
Вы из дома сбежать спешили, 77

Вот где школа твоя была,
Здесь, где мама тебя ждала,
Здесь, где ангельских два крыла
Сберегли тебя, сохранили.
Возвратился ты в эти края Родина ли? Не твоя.
Будто, в месте глухом проснулся.
Ночь. Окраины. Холод. Гарь.
Плачет дверь и молчит январь.
Может, это не ты вернулся?
Может, это не ты вон там На скамейке пел тополям
О любви безответной песни?
Может, кто-то совсем другой
Ворковал со своей дорогой
В темном и - не твоем - подъезде?
И не ты за подруг чужих
В темноте получал под дых?
И на койке лежал, заштопан,
Взглядом пьяным скользя по шторам?
Может, мама при ночнике
Вовсе не за тебя молилась?
Может, не по твоей щеке
Незаметно слеза катилась?
Нет, с тобою, с тобой одним
Под дождем, золотым, снеговым, Под любым - эта жизнь случалась.
Ночь. Окраины. Тот же дом.
То же детство в подъезде твоем,
То же сердце стучит о нем,
Как еще никогда не стучалось…
Автобиография
Как справиться с этим вихрем, с таким
Чудовищным вихрем дней?
Идет этот вихрь по моим родным,
Уносит родных людей.
78

Так был у меня отец, но он
Ушел однажды во тьму,
А может быть, за небесный кордон
К Господу моему.
И маму, и многих-многих других
Земля в себя приняла.
А жизнь шла по земле без них,
Как бы по их телам.
И время шло, стучали часы,
Стучали мои поезда.
И, будто звезды, склонялись весы
В сторону смерти. Да,
Я думал, что близок и мой конец,
И я принимал конец.
Но вдруг я увидел, что жив отец,
В ладони сжимая крест.
И в доме моем расступился мрак
Перед новой семьей,
Перед другими родными, как
Те, что слились с землей.
И в доме моем голоса звучат,
Машинка стирает белье,
Скрипит коляска, сердца стучат –
Сына, жены и мое –
Для новой жизни, для нового дня,
Которому нет конца!
А из коляски глядят на меня
Глаза моего отца.

Михаил Демашев
1944
Харовск
Если вдруг заскучаете Вы,
Приезжайте ко мне в тишину.
Будем вместе под шорох листвы
Пить вино и смотреть на луну.

79

	Звезды станут в ночи ворожить
И откроют нам тайну одну,
	Без которой незачем жить.
Приезжайте в мою тишину.
Если Вас не отпустят дела,
Я пойму – значит, жребий такой.
Догорю потихоньку дотла.
Растворюсь, как туман над рекой.
Из багряных осенних одежд
Лист последний дрожит на ветру.
В нашей жизни так мало надежд.
Приезжайте, а то я умру…
***
Озарение – это свет.
Свет небес стороны восточной.
Если в сердце сомнений нет,
Значит, выразишь мысли точно.
Торопись записать слова,
Что тебя посетили свыше.
Остальные, мелькнув едва,
Растворятся, как дым над крышей.
***
За горизонтом солнце красное
Укрылось в тучах до утра….
Не знаю, может быть, напрасно я
С тобой так резок был вчера.
Вина бутылка недопитая
Скрывает истину на дне.
Моя обида незабытая
Растает, может быть, в вине?
А в небе, наголо обритая,
Луна кривится за окном.
Не склеишь зеркало разбитое.
Печаль не вылечишь вином.

80

Александр Добрынин
1950
Череповец
Ни всплеска в тишине, ни огонечка,
И только над излучиной реки
Проносятся, сгущая одиночество,
Трассирующей пулей светляки.
И кажется: в обыденных желаньях
Мы сами, уповая на дела,
Над миром пронесемся светляками,
Не подарив ни искорки тепла.
***
я потерял себя в Находке
Туманной ночью,
В час, когда
Меня чуть валкою походкой
Ты заводила в невода.
Я растерялся,
На рассвете
Себя почувствовав в сетях,
Грешил на май, на ночь, на ветер,
На номер тот, где был в гостях.
Казалось,
Сеть порвать несложно
Или нырнуть туда, где дно,
Или с ругательством безбожным
Бежать на край планеты, но
БЫЛО ПОЗДНО!
***
Вращается судьбы калейдоскоп,
Дни-стеклышки сплетаются в узоре:
То счастлив ты, то ты убит тоской,
То, все презрев, остался беспризорен.
Но в памяти решив восстановить
81

Порядок низвергавшихся событий,
Лишь краткие мгновения любви
Отыскиваешь в давнем и забытом.
И эти возгорания сердец,
Как месяцы, предстанут вереницей,
Заставив убедиться наконец,
Что ради них и стоило родиться.
***
Здесь не греет весна,
Здесь теряются силы.
Бездна, боль и вина
Материнской могилы.
Здесь не пахнут цветы,
Здесь и розам не рады;
Бурой глины пласты
Между прутьев ограды.
Здесь минута, как год,
Здесь вино, как водица.
И с какой из невзгод
Эта может сравниться?
Здесь убоги слова:
В вопле руки воздеты.
Здесь кустится трава.
Здесь даются обеты.
***
Согнем былинки,
Соберем листьев ворох,
Костер разведем.
Но чувства скроем свои:
Опасно с огнем играть
***
Так много снега
Не падало никогда.
Растает ли он?
82

***
Подавляли, приучали,
Призывали, повели,
Прозевали, одичали,
Убеждали, провели,
Засылали, высылали,
Ущемляли, стерегли,
Принуждали, отбирали,
Убивали... Не смогли!

СЕРГЕЙ ДОНЕЦ
1952
Вологда
ГОРОДСКОЙ ЭТЮД
Улица Мира. Маски в снегу.
Окна в узорах. Навязчив
шпиль каланчи на речном
берегу как поднебесия хрящик.
Каменный мост. Фонари в забытьи.
Реквием постепенный тело холодное чёрной
ладьи,
выгнутое трёхступенно.
Желтые окна - карты вразброс ломберное пространство,
из смеха склееное
и слез,
рыцарства и хулиганства.
ЛЕСНОЙ ПЛЕНЭР
Я видел день он начинался солнцем.
Я видел ночь она с луной пришла.
83

Краснела кровью
клюква на болотце,
плащом серебряным
накатывалась мгла.
Молчальник лес,
объятый тишиною,
о чем шептался
листьями берез,
и что пророчил
ветер надо мною,
ладонями моих
касаясь слез…
УТРО ЛЮБВИ
Во мне любви
прорастает утро.
Рассвет ресницы
сдвигает с глаз.
Я жажду жить
влюблёно и мудро,
словно творец
в наивысший час
Лимоны щёк
у любимой алый
вишнёвый и пьяный
малюет сок.
Глаза,
напоённые небом пиалы,
огнём голубым
зажигает Восток.
СОН
Снилось чудо:
в сиянии лунном,
звёзды глаз
обращая ко мне,
ты смеялась
красиво и юно 84

так, клянусь,
не бывает во сне!
Поцелуем
меня обжигая где душа,
а где губы - в огне.
Ты любила меня,
дорогая так, клянусь,
не бывает во сне!
Каждый вечер,
прощаясь навеки,
когда лебедь
кричал в вышине,
я роднее
не знал человека так, клянусь,
не бывает во сне!
НА ТОЙ ТРОПЕ
Навек потеряна
заколка роговая,
еще хранящая
все запахи волос,
на той тропе,
где встречей роковою
два наших одиночества
сплелось.
Уже давно
цикады те пропали,
что песни сонные
нам пели по ночам,
и мы с тобою
у судьбы в опале:
любви сгорела
тонкая свеча.
А может быть,
всё это ещё проще как будто ты
85

привиделась во сне,
и потому под сенью
тихой рощи
твоих шагов
не слышно по весне –
там,
где ручей
глаза свои полощет
и длинные молитвы
шепчет мне.
РУКИ МАДОННЫ
Я беру лист бумаги и пишу о тебе,
О твоих, как мечта, полу - сжатых ладонях.
Кровь по венам стучит, как вода по трубе,
Или нет – как металл за окошечком домны.
Так неспешно бледнеет от строчки к строке
Синева моих быстрых, отточенных перьев.
Вьюсь удавом по тонкой лиане – руке,
Как тот змей – искуситель, трусливый и нервный.
Пробил час и второй. Был рассвет и роса.
Где – то гром прогремел неумелый устало.
Лишь потом на лугу засвистела коса
И уже не казалось усердие лезвия малым.
Счет пошел на тела и на тысячи глаз
Насекомых, живущих по травам.
Свет от радуги, вспыхнув, за горкой погас –
Будто кто – на небо выдвинул раму.
А в той раме небесной – неспешный полет
Несравнимых ни с чем двух воздушных ладоней…
Я пришел как на Кристи – на призрачный лот –
Не достать, но постичь, не купить, но воспеть
Совершенство твое, о, Мадонна!

86

ВИНО ИЗАБЕЛЛЫ
Плачет август вином Изабеллы
И сияет закатами дней.
Род занятий мой черный и белый
Среди полымя, между огней.
В суете, в лично приданной муке
Бьюсь как рыба – зрачками об лед,
Постигая успешно науку,
Воспевать уходящих в полет.
Поднимаюсь с последнею силой
Над янтарной слезою сосны.
Понимаю: извечно бескрылый,
Бесталанные вижу я сны.
Но надеюсь, однажды приснится
Мне такое, что жил я не зря.
И с последними криками птицы
Встречу первый рассвет сентября.
Я узнаю ушедшие лица,
И ладони достану рукой.
Будет осень – вся в золоте - длиться
Вечно – странно, как праздник какой.

АЛЕКСАНДР ДУБИНИН
1948
Грязовец
Очищение 
Их небо пусто и земля пуста.
Им дотянуть бы до креста.
Земля не примет. Небо изрыгнёт
Тела пустые… Их помёт
Рассеет ветер… Речка унесёт
Их ядовитый, жёлтый лёд.
87

Не слишком мудр и человек:
Им жить позволил. Сам померк.
Упавший с неба водород
Отравит землю. И народ.
Земля пустая. Жёлтый лёд.
Бог на такую не сойдёт.
Размер стиха 
И в гаме молний – фейерверков треск.
Войны последней призрачный гротеск.
Сметая всё, очистится земля
И выживет для нового ствола.
И похоронит шахты под корой…
И ты, поэт, безжалостно зарой
Всех тех, кто вызвал сумрак ножевой,
Смахнул с земли маяк сторожевой.
Обрушь в мозгу иллюзии свои,
Пусть нелюди клянутся на крови.
И мелко врут, и крупно врут.
Они получат смерть за труд.
Размер стиха – мой палисад:
Репья, крапивы. Вот он ад!
Свободный
Умей прикинуться своим,
Умей прикинуться смиренным.
Не важно, кем – уже другим;
Не так как все – обыкновенным.
Бери все блага наперёд,
Изобрази собой улыбку,
И процветай. Из-за… И под…
Подыскивай слабинку.
Наглея вовсе, не сорвись.
Да не смутится дух твой горний!
Смотри, куском не подавись,
Пихай его рукой, Свободный.
Когда поближе подойдёшь
Ты к сути человечьей, Не обессудь, пребудет ложь
88

В душе твоей паучьей.
И дух твой горний (помнишь ты?)
Да вознесёт тебя над миром.
Твоё величье пустоты
Почтим весёлым пиром.
На тризне выпьем не вина,
А пустоты надмирной…
Плюнь поскорее из окна,
А то тебя не видно!
Нищие 
Здравствуй, вития безоблачный!
Помнишь, как пел на заказ?
Разве ты думал, что кончится
Время такое для вас?
Время вас сделало нищими.
Нечего нищим терять.
На перекрёстках посвищите,
Приметесь нас убивать.
Цело корыто обильное,
Полным ему не бывать…
Стадо, вчера ещё мирное,
Нынче пойдёт убивать.
Русским писателям
Понарыли в поле окопов,
За деревней нарыли траншей.
Врыли танки. Нагнали холопов.
Штаб в избе, а хозяев – взашей.
Самогоном, ликёром и водкой
Угощались. Откушали щей.
Издевались над бабою кроткой,
Ну, а мужа, конечно, - взашей.
Хоронили. Справляли поминки.
По России. Позвали б...
Плыли окна. Валялись бутылки.
Хрип давился: «Не с нами – убей!»

89

***
И вот беремен мой живот:
Просёлком, рощей ставен.
Лист подниму. В нём кто живёт,
Кого ногою давим?
Лесные окна. Даль сквозит.
Стекол фасонистые рамы.
Лист, приглядеться, реквизит
Какой-то старой драмы.
Просёлок нас не прочадит,
Хоть не поддать нам газу.
Лист, с прошлой осени, лежит
И ельник, явно не облазан.
Прожилок, кочек – сграффито.
На вязком уровне – берёзка.
Играет солнышко в лото
На лета жалкие обноски.
Президиум: и клёнов, и дубов,
При бересты участье.
ОМОН всамделишних кустов
Нас заключил в объятья.
И чтобы, мать твою, никак!
Не смей и членом двинуть.
Замри. Ползи в навоз, червяк!
При этом делай мину.
На кол насажен мой костяк,
Как на растяжках руки.
Ах, осень, - разноцветный флаг.
Тебя берём мы на поруки.
Звезда 
Я уже потерял – без счёта,
Я уже высоко залез:
Полторы минуты полёта,
Вот и город уже исчез.
У багрового перекрёстка
Появилась своя звезда.
В небе тоже – как на подмостках:
90

Вот забрался, а как туда?
Там, где люди, живые люди.
Значит выход всегда один:
Облаков невозможные груди,
Оттолкнулся… «Ура! Летим».

АЛЕКСАНДР ДУДКИН
1967
Кадуй
о сложном просто
о многом скупо
о скучном долго
о пьяном трезво
дождём по снегу
огнём по льду
о мудром пошло
о власти робко
без слов о звуке
о Боге всуе
в душе скребутся
в глазах туман
лишённый веры
любви надежды
по миру волком
по лесу ветром
по ветру пеплом
о смерти мысли
а жизнь – взаймы
***
Желаю помнить и понять желаю
всё, что не помню и не понимаю,
все возгласы, все шёпоты, все стоны –
другие звуки, коих миллионы,
и тишину (всего одну безбрежность,
всевышнего случайную небрежность),
динамику простудных сквозняков
и смысл иных кромешных пустяков.
91

***
Впотьмах жизнь живёшь и вслепую,
на ощупь, по памяти лишь,
поэтому робко и всуе
встречаешь скорбящую тишь,
мычание утренней дойки
и жёсткий настойчивый дождь –
колючий и колющий, колкий
и кроющий хлёстко и сплошь;
смиренно клянёшь непогоду,
уродливый северный быт,
простую и злую свободу,
которая бьёт и кричит
уверенно и произвольно,
бессмысленно и непристойно…
***
Шум за окнами дома машин и деревьев.
В одиночестве лютом не трудно поверить
в неизбежность суда и в величие слова.
Слово значит теперь непростительно много,
и за плёнкою сотен нюансов цветных –
ослепляющих, бьющих – совсем не видны
все законные первые смыслы. И только
изначальностью болен поэт.

Светлана Дурягина
1957
Чагода
Мы уходим из этого мира
Постепенно, один за другим.
Что же, сердце моё, ты заныло
От раздумий: что там, впереди?
Как обидно, как странно, как больно,
Что у всяческой жизни есть срок.
И однажды мне скажет: «Довольно!» Ангел смерти, ступив на порог.
И не станет сияния солнца,
92

Пенья птиц и журчанья ручья…
Кто-то новому дню улыбнётся,
Но, увы, это буду не я.
Мир продолжит цвести, развиваться,
И свой облик изменит Земля,
И посёлок мой будет меняться,
Но увижу всё это не я.
А душа утешения просит,
Но не в силах помочь мне друзья.
Есть надежда одна – Бог не бросит,
И спасёт меня вера моя.
***
Как любимый, смотрит море
Изумрудными очами,
Манит в синие просторы
И в объятиях качает.
Обнимая мне колени,
К ним устами припадает
И морские звёзды в пене
Возле ног моих слагает.
Чайки в ревности и в горе,
Плача, кружат надо мною,
Словно об измене моря
Горько жалуясь прибою.
Зря, ревнивицы, кричите:
Уезжаю я отсюда.
Но до смерти не забуду
Моря очи-изумруды.
***
Взгляни на этот рай земной:
Какие краски! Сколько солнца!
Кленовый листик золотой
Над головами птицей вьётся.
Как отшлифованный рубин,
В оправе меди золотистой,
Горят в саду плоды рябин
93

И сочные калины кисти.
И птах весёлый благовест
Звенит, как в третий день творенья.
И снова верится, что есть
Моей душе успокоенье.
***
В моей душе, как в комнате пустой,
Тоска остановилась на постой.
Она глядит из окон глаз моих
И ждёт кого-то, слёзы затаив.
Не рада постоялице такой,
Гоню её, прошу уйти долой.
Она в ответ вздыхает и молчит, Молчанье это душу тяготит.
Мне жаль тебя, тоска, но как же быть?
С тобой я не намерена дружить.
Я так хочу, чтоб в душу мою вновь
Вернулась данная мне Господом любовь
И чтоб жила там, радуя меня,
До часа смертного мне преданность храня.

ТАТЬЯНА ЕРМАКОВА
1962
Белозерск
Девять строчек
Я
От любви
Пью горькое лекарство,
Компрессы расстояний, дней, ночей
Прикладываю к ранам и ушибам,
Но все не утихает эта боль,
И сердце снова в ожиданье чуда бьется,
И верится, что все еще вернется …
Верни любовь,
И сам, мой вор, вернись, вернись скорей, пустует Королевство…
94

Цветок алый
Улыбайся.
Ткань на пяльцах.
Ловко пальцы снуют.
            Шьют,
вышивают цветок алый
На свадебное покрывало.
Плач.
Готовит топор палач.
Прошлое на плаху
            Бух!
      с размаху.
Разрублено. Загублено.
Сочится раной алой
На свадебное покрывало.
***
Считая ночи, отнимет дважды
Злой казначей.
А мне писать бы еще пейзажи
С таких ночей,
Где ярким светом ночную темень
Крадет луна,
Туманов сладостных мне испить бы
Сполна!
А мне б послушать, как заиграет
Кудрявый Лель,
Как ранним утром, всё заполняя,
Поет свирель…
Я казначея своею песнею усыплю,
Я казначея звонкой монетою подкуплю.
К исходу лета длиннее ночи
И все темней.
Но, неподкупный, медлить не хочет
Злой казначей.
Островитянину
95

Ты теперь далеко-далеко,
И принять это очень непросто,
И дорогу найти нелегко
На далекий заоблачный остров.
Ты по жизни не был мне
Ни отцом, ни старшим братом,
Но к тебе я как к стене
Приходить могла когда-то.
Ты был близок, но не как
Друг иль враг,
Когда он нужен,
Просто на одних ветвях
Вили гнезда наши души.
Ты теперь высоко-высоко,
И, наверно, нашел все ответы,
И допеть без тебя нелегко
Песни те, что еще не допеты.
Ты был близок, но не как
Друг иль враг,
Когда он нужен,
Просто на одних ветвях
Вили гнезда наши души.
Ты ушел не досказав,
Дал сюжет для послесловий.
Одиноко так сердцам
Средь пустеющих гнездовий!
Деревня
«Как горушка, так и деревушка,
Как бугорок, так и хуторок»
народная поговорка
До деревни подъем
            крут,
У дороги крутой
            нрав,
Заросла она тысячью
            пут
Многолетних густых
            трав.
96

И деревни уж той
            нет,
Вдоль обочины - лишь
            ольха…
Эту землю пахал
            дед,
Да рассохлась его
            соха.
Лишь названье - домов
                  нет,
Лишь ветра - да со всех
               сторон.
А мне видится в окнах
               свет,
Слышен в кузнице
            перезвон.
Я из бывшего сада
            сорву,
Надкушу горько- сладкий
               дичок,
Как минер, проминая
               траву,
Отыщу родной
         родничок.
Тут чудила моя
            Чудь,
Веселилась моя
            Весь,
Будет внук, скажу:
         не забудь,
То, что корни твои
            здесь.
***
Темнее ночи утро в январе,
Иду, приглашена на чашку кофе,
Над головою - пятна фонарей,
А мысли в голове - вне философий.
97

Как хорошо сидеть вот так, вдвоем,
Пить кофеек, смотреть в глаза друг другу,
Рассеянно болтать о том, о сём.
Или молчать, молчать и слушать вьюгу.
И представлять, что комната – вагон,
Несущийся куда-то в бесконечность,
Все глубже погружаться в этот сон,
Волненье выдавая за беспечность,
И подавлять душевный трепет струй,
Слова любви не повторяя всуе,
И знать, что будет сладок поцелуй,
Но слаще - ожиданье поцелуя.
Снега нега
Ты будешь тихим и нежным,
И нежность будет безбрежной,
Я буду тихой и нежной,
А за окном будет снежность.
Снежинки, искры как-будто,
Тихонько будут кружиться,
И будет зимнее утро
Искриться и серебриться.
По негой снежного плена
Ветвей кораллы прогнутся,
Все будет так непременно,
Тебе с утра улыбнусь я.
Я буду тихой и нежной,
И нежность будет безбрежной,
Ты будешь тихим и нежным,
А за окном будет снежность.
Тишина снега,
Чистота снега,
Снега нега...
***
Осень как осень. Сырая листва,
Серая хмарь, поворот дней стремительный,
Осень расставит опять по местам И знаменатели все, и числители.
Лужи да лужи, дожди, да дожди,
Птицы на юг, поезда в пункты дальние.
98

Множат и множат они слово “жди”
На километры и на расстояния.
Осень как осень. На стеклах окна
Струйки воды, как пустые пророчества,
И превращает все чаще она
Уединение в одиночество.
***
Тебя не буду ждать,
Когда совсем не ждёшь,
Появишься опять,
Ты - как внезапный дождь,
         веселая гроза,
            небесный кегельбан,
И будем мы играть
            опять в самообман.
***
Под зимний дождь крыла свои подставив,
Летают галки, их режим - безвизовый,
Парковка туч над парковой заставой,
Январский дождь стучит морозам вызовом.
Из черных труб дымы - распад поленьев:
Тепло внутри, наружу – жижа едкая,
Вседневно тротуарное скольженье,
Скольженье сердца за грудною клеткою.
***
Солнце желтым языком
Лижет синие сугробы.
Лес закован серебром
Самой-самой высшей пробы.
Воротник еловых лап, Тут тебе не Акапулька!
И пока еще жива
Изумрудная сосулька.
Платье летнее
Пусть звучат сплошные “не”
Все нелепее,
99

Я сошью назло судьбе
Платье летнее,
Бело - набело холсты
Солнцем выбелю,
И по выкройкам простым
Счастье выкрою.
Шей иголка, шаг назад,
Два шага вперед,
Что судьба преподнесет,
Знать бы наперед.
Вышиваю я канву
Красным крестиком,
Вышиваю и пою
Песню-песенку.
Я сошью, назло судьбе, платье летнее,
Понадеюсь, что оно не последнее...

МИХАИЛ ЖИГУЛЁВСКИЙ
1990
Вологда
европа, не раз сапогами раздавленная
азия, дымящейся не раз оставленная
вздрогнули - стрелки приборов правильно
болеизвержение регистрируют пламенное
за нольвосемь-нольвосемь-нольвосемь
го нольвосемь-нольвосемьнольвосемь
лов нольвосемь-нольвосемьнольвосемь
ки нольвосемь-нольвосемьнольвосемь
по осетинским горным откосам
лавиной летит повторённое “восемь”
мы под обстрелом, помощи просим
эхо смеётся над нашим запросом
шапки газет глубоко нахлобучены
на фотографии с глазами мёртвых
“Таймс” будоражит планету заученно:
“русские в агрессии своей упёрты”
и передразнивают чужое горе
100

титры: “Россия обстреливает Гори” на кадрах грузины бомбят Цхинвали.
ложь
дождём
по раскалённой
стали
горы устали от боёв вспучиваться
со лба насильника морщины страха
медленно исчезают. Осетия-мученица,
мир
твоих
защитников
праху.
ДОЖДЛИВАЯ ИМПРОВИЗАЦИЯ
галки, как истребители под обстрелом дождь наискось, не целясь - дышите глубже как в молоке, в тумане - весь город белым
заволокло, и запенились мутным лужи.
кажется, это последний привет лета.
свежесть грозы кто сумеет на холст бросить?
всё разбежалось, и только стоит эта
песня под ливнем и больше дождя.
***
нам эта комната была
просторней царственного зала.
в тиши сидели досветла,
А на рассвете ты сказала:
“непрочен мир, непрочен свет,
и слабы, о, как слабы души...”
ты обернулась - силуэт
в оконной раме - и удушье
стеснило грудь, я уронил
какую-то пустую фразу,
я сжал виски, сжал со всех сил
и успокоился не сразу.
как? потерять тебя? страшней
101

угрозы не было на свете:
“она. она. мой мир на ней
сошёлся клином”. в силуэте
я обречённо угадал
то, с чем никак не мог смириться.
внезапно сжался в точку зал
на снимках исказились лица.
всё. стоп. довольно этих дней,
ночей, о них воспоминаний,
когда всё зиждилось на ней.
какой октябрь был...не странный,
а просто тронутый. Умом.
и синим инеем. утрами
я часто думал, что сойдём
за эти дни с ума мы сами...
...зима над миром. я с тобой
встречаюсь часто. ты с улыбкой
мне машешь. да, проигран бой
за жизнь с надеждой тёмной, зыбкой.
я улыбаюсь сам в ответ...
нет, ничего...мне безразлично...
- мой друг! ну здравствуй. сколько лет!
и улыбаемся вторично.
- пока. - и в снегопад она
ныряет. я курю спокойно,
ведь снег - надёжная стена.
надеюсь, ей за ним не больно.
***
натянулась струна, и лопнула - тонкий звон...
Иисус воскрес и ушёл на сто лет в запой.
Всем рассказывал, пьяный, что видел по смерти он,
И тактично молчал, за кого был распят, святой.
Раз зашёл он погреться в латинский огромный храм Сторож выгнал, и крикнул: “Сюда чтобы ни ногой!
Благодати не хватит, убогим и нищим вам”, И побрёл по дороге от храма себе ж изгой.
Агасфера он снова увидел - тот был богат,
102

Дом отстроил, всё время по дому без сна кружил,
И опять не пустил на пороги своих палат,
Но махнул Он рукой, мол, всё тот дурак-старожил...
он по странам далёким без цели ходил сто лет,
ничего не увидел, чего б не видал допрежь
к небу петлю приладил, ногой стоя на столе,
а что дальше случилось - у всех летописцев брешь.
НАрЕЛЬСОВОЕ
обрывки чужих сообщений распяты
на телеграфных крестах. так куда ты?
как поезда мир неустойчив, проклятый.
не верю я зеркалу. нет.
бледнее обычного тот, отражённый
перрон полируют подошвами жёны
окурены таинства проводов жжёным
углём. не забудь билет.
любовь разлагается массой творожной
разрезана сталью железнодорожной
во мраке бездонном мигает тревожно
негаснущий красный свет.
нААСФАЛЬТНОЕ
в таком состоянии прыгают с крыш
а ты всё спрашиваешь, твердишь:
малыш, ты слышишь меня, малыш?
я ветром прибитый к замле камыш
попавшая на асфальт мышь
прожекторы, солнца слепят глаза
хлопают крылья, визжат тормоза
свет. только свет. оглянусь назад тень. и тьма голосовавших за.
гонит по полю меня гроза
раздув свои паруса
квадратом улиц, цепочкой рук
меня заключает. дробится звук,
ломается цвет - разомкнулся круг
103

оставь на асфальте меня, мой друг
вдруг буря пройдёт...вдруг.
Girl
резиновой душе не бывать скиталицей
сядь - вспоминай - день вот-вот обвалится
а лунный обломок над домом пока не выполз
дни без неё не бывают скорыми
эхо смеётся над разговорами
в тёмной квартире снова туман и “beatles”
девочка курит и смотрит “Хауса”
девочка хлёсткой метелью давится
зиму свиданиями торопится перемерять
в мартовских сумерках бродит по берегу
тонет в стакане, ныряет в истерику
может быть, ты - не такая большая потеря
солнце провалится - взойдёт другое
нужно кого-то оставить в покое
если себя, то битлов, ради бога, выключи.
вас раздражают советами дельными
жизням идти двумя параллельными
вас только двое, а дней впереди тысячи.
СЕНТЯБРЬ
всё консервируется - овощи, кафе,
в пальто прохожие и в долгий сон деревья.
в линеечно-торжественной строфе
ни слога, что сумел бы, зеленея,
напомнить о тепле. пусть летний хмель
отгородится льдом стеклянным в лужах
от нас, когда, на крыши - как на мель наткнувшись, здесь на дно заляжет стужа
так объявлений пьяненькие флаги
раскачивают в вальсе ветра мачту
бетонную. так на архипелаге
летучем солнце опочило - плачьте средь бела дня. так листопад часов
104

остановить ты не находишь средства.
в осеннем гаме детских голосов
звучит и твой далёкий голос детства.
НЕПЕСНЯ ПРО ОСЕНЬ
есть песня, не написаная мной.
есть между нами вставшее стеной
пустое небо цвета трав, прибитых
осенним ветром. с осенью мы квиты.
да только осень не слегла больной.
всё время ночь. дни испускают дух.
зов очага - старательный пастух всех гонит по хлевам и по квартирам.
дом расстрелял окурки - спит, пунктиром
увядших клумб замкнулся, слеп и глух.
я упираюсь в небо цвета трав
на силу рычага умножив нрав придать хотя бы вид горизонтали,
хотя бы чтоб закаты перестали
стекать водой, тепло своё раздав
ночь дольше дня, но стороны равны
и с противоположной стороны
ты тоже упираешься устало
хотя бы чтоб надежда перестала
тревожить светом пасмурные сны.
Монолог Гамлета
        лучшему исполнителю роли - В.С.Высоцкому
что скажешь после грозного альбома
того, кто вам меня в лицо плескал
со сцены? на одной из древних скал
фигура приосанилась знакомо,
соткавшись из тумана, помнишь это?
веками провожая корабли,
набитые иудами земли
прогнившей, стал я монументом света
бесплодного как судороги мысли
105

сверкнувшего в тюремной темноте?
как висельников языки в тщете
бунтарской флаги датские повисли.
оставьте докурить - меня трясёт
от страха и от ненависти. сколько
мне умирать, пронзённым сплетней колкой?
любовь моя, прости меня за всё...
вы! про неё ни слова! ручьевой
волны набат стократ точнее скажет
чем все поэты. погребённый даже
я не желаю слушать ничего!
смерть среди нас и набирает прыть
норвежец бал откроет похоронный
пусть дерево династии от кроны
до корня содрогнётся, выбор - быть!
***
пускай война - меня не будет дома
когда привычно шумно топоча
она войдёт в жилище и искусство
с набором вечных штампов и метафор
кольцо блокады обручит со смертью
голодный гуманист сожрёт ребёнка
ожги его пощёчиной по левой
да глядь - и умер, правую подставив
и мироточит радио иконой
оркестр, марш “прощение славянки”
уходит поезд в вечность, а навстречу
передовая выгнулась опасно
кочуют полюса и оси мира
по льдинам вскок предатели альянсов
планета лижет язвы Хиросимы
и градус войн холодных повышает
опять волна “потерянных”, увечных
сирот и тех, кого уже не ждали
ползут они, раздув немые глотки
и просят пенсий, и любви и правды
излишки производства льются газом
106

в провалы глаз, и в моде смерть. мне страшно.
пускай в день Д меня не будет дома
но ты мне больше нравишься живая
ПИСЬМО
Клаус пишет письмо домой
мама, помнишь, я сказал, что земля умерла
а вчера, увидев танковое слепое стадо
ползущее за вожаком, бог мой...
я понял, что умерли мы. как дома дела?
как там сестра замужем? выбору рада?
мама, этот мир раздиагонален
как лист из тетради, стоившей миллионы
мир рассечён. теперь вы сыты, а ребёнок сестры
будет писать не на обоях, но из проталин
паром кровавым дымит разочарование. законы
одинаковы - значит, раздиагоналены все миры
мама, под двухголосную увертюру
двух артиллерий я вспоминаю тебя, сестру
дом, друзей детства, особенно рыжего Ф.
кстати, солдаты в соседнем окопе курят
бранясь на то, что санитар трус
а вовсе не на к-ов и не на ев.
Клаус пишет письмо матери
тебе ничего не говорит слово “Ржев”
я думаю, не скажет и внуку сестры
предчувствие - диарея атаки - в кратере
минном остатки корней жадно тянут гнев
выжившие - неизбежно тупы и хитры
мама, торжествует неприкрытый фрейдизм
утром фронт направляет чресла к востоку
семя его не во врагах - в нас
переписка с цензурой - система призм
в искренности звёзд немного проку
если взгляд снайперский в телескопе увяз
впрочем, я решил не отправлять письмо
три дня на фронте, миллион только здесь за год...
в духе нашего романтизма казармы
целую его. есл…
107

1938
Тире - разорваны стихи
на части, в каждой - выплеск!
Взрыв, буря! Знают пастухи
Предгорий, что навыпуск
Душа их края? А других
Нет описаний - значит,
Пока всё так, как, краем их
(Нескорым - старой клячей
Железной) проезжая днесь,
Живописала женщина,
Страшась, что танковая спесь
Империй хлынет - трещины
Расколют зелень
- вольных гор
- долин, цветущих маево.
Так пела
- варварам позор
- славянам мир
Цветаева.

ТАТЬЯНА ЖМАЙЛО
1956
Череповец
Осень-день
Осень-день.
Осень-ночь.
Осень - время дождями просеяно.
Осенён каждый миг.
Осиян и олицетворен
каждый лист, что кочует
по ветру в полете рассеянном
мимо всех, мимо всякого от сотворенья времен
до названья,
до чувства,
108

до имени, времени, вечности,
до понятия разума, до бесконечности, до
осознания, что интеллект –
проявленье увечности.
Созерцание – истина.
Кто сомневается в том,
пусть увидит, как падает лист
в равнодушном кружении,
что не следствие опыта,
просто круговорот
листопада в природе,
природное бого-служение:
осень-ночь,
осень-день –
осень-смерть
за собою зовет.
Чертополох №1
...тронь меня – колючки в ладонь вопьются.
наказанье – наколка зудящей боли.
но ладонь заполнится, словно блюдце, –
тем елеем, что кровью на раны пролит.
...зарастет. И – ни рубца, ни шрама.
лишь одну занозу, что в сердце колет,
оставляю, друже, себе на память.
человек живет, привыкая к боли.
...а казалось, быть больнее не может.
оказалось – может быть и больнее...
эта рана прежние раны множит.
оттого и я становлюсь сильнее.
Ты спишь. Дыхание  пунктиром...
1.
Ты спишь. Дыхание пунктиром
рисует область бытия,
границу между этим миром,
в котором я,
109

и тем, в котором ты, который
мне не доступен. Парой рифм
друг с другом стянутые шторы
хранят внутри
тепло и сумрак, а снаружи –
морозно, скоро рассветет.
Моим движением разбужен
дремавший кот.
А ты - все там же. И тенётам
сна – глубина, рассвету – мель.
Подобен спящий экспонату –
(меж нами тридевять земель) –
музейному. Не прикасаться!
на осязание – запрет!
И даже твой пиджачный лацкан
мне ближе незнакомых черт
твоих, которые размыты,
в которых притаилась смерть.
Такое лишь бессонный мытарь
способен зреть.
2.
Выплываешь из сна, как со дна
стайка рыб на огонь выплывает.
Трель будильника еле слышна,
и зевота грядет горловая,
и дремота, туманящая
взгляд сквозь полураскрытые веки.
Сон во впадинках и щелях
подсознанья укрылся навеки.
Лишь намеком в течение дня звуком, словом напомнит, оттенком.
И замрешь, руки вдруг уроня,
или взглядом уставившись в стенку.
Но прошло, унесло сквозняком,
отступило отсутствием жажды.
Сон таким говорит языком,
что услышит не каждый.
На пергаменте осени
Я пишу тебе это письмо на пергаменте осени.
той, дающей покой, – как легко принимается дань ее…
110

Мне вчера - ближе к ночи - котенка под двери подбросили.
Позвонили, оставив с расчетом на сострадание.
Был оправдан расчет... А подумать, такая безделица! –
существо пару месяцев отроду, только мне кажется:
на двоих одиночество поровну - надвое - делится,
как твой цитрус на дольки под рыжей шершавою кожицей,
что уже созревает и «фанты» пузырчатой запахи
рассыпает вокруг широты, где живешь ты. А мне – никак...
Выше - про одиночество – из буратиновой Азбуки,
дальше - тоже учебник. Скорее всего – ботаника.
Прописными те истины сделала жизнь. Не поэзия.
И Колумбовы дали открыты, и выверен свет в окне.
Мне бы выяснить только, к чему здесь я, да и есть ли я?
Что Гекуба тебе, что Гекубе ты – в смысле, кто ты мне?
Ставлю точку (прости!), восковую ладонь подоконника
исцарапав пером, как котенок когтями. Но в памяти
двух квадратов стекла отразится святая иконка.
Я пишу тебе это письмо на осеннем пергаменте...
Мольба
Ваша светлость октябрь,
перед вами стою на коленях,
горьких ягод отведав,
окрасив багрянцем ладонь.
Я – последний листок
из потерянного поколенья,
что вдоль осени
прихотью вашей
безвольно ведом.
Сколько было нас?
Воинство наше
бессчетно, несметно...
Наш языческий гомон
молитвой летел на восток.
Ваша светлость октябрь,
вы пришли, как всегда, незаметно.
111

Что осталось от братьев моих?
Я – последний листок...
Я не в силах бороться.
Извольте принять мою жертву.
Погребальный костер
соберет ежегодный оброк –
несмиренных и гордых,
что стаями шли против ветра.
Я – последний.
И кто сохранит
сей печальный урок?
Ваша светлость октябрь,
нет суровее казни, чем эта –
пережить всех собратьев,
и жить, изнуряясь тоской
по утерянной благости
краткого бабьего лета.
Я – последний листок,
отпустите меня на покой.
Диптих  «Два лета»

1.

Памяти
Замечательного художника.
А.Гаврилову - “Деду” - посвящается

Пройду по саду и узнаю  
то дерево, что нынче с краю,
а раньше – в центре рая было.
И я любила
ранет, помеченный запретом,
срывать, не думая при этом,
что я уже грешу познаньем.
Мое изгнание...
Я отреклась от райских песен,
и сад стал нестерпимо тесен...
Нагие, дети – рядом были,
но не лю-би-ли...
112

Пройду по саду, обгорелый
шиповник, раньше бывший белым,
сухие руки тянет в небо.
И мне бы
не было так грустно,
когда б, избрав иное русло,
катила волны речка Лета
в другое лето.
2.
То лето несравнимо с этим.
Но тонкостей мы не заметим
и, на бегу часы сверяя,
вернемся к раю,
где ржаво замкнуты ворота,
а на скамье убогой – вот он! –
Архангел Гавриил с ключами
гостей встречает.
Не без греха – рукою щедрой
плеснет святой водицы в недра
души, да так что по-над нами
взметнется пламя.
В душе - огонь спиртовки, но и
неопалимой купиною
мерцает жар извечной темы:
мол - те мы?
...Игра теней – на акварели
все тот же лес, все те же ели,
и день застывший длится, длится,
но вижу – в лицах:
нетерпеливыми мазками –
лик Авеля рисует Каин.
И Каинова лба коснется,
прощая, солнце.

113

Лилит 
От разлук не сходят с ума.
Уходи, мой друг, налегке.
Я плечу твоему сума,
крепкий посох твоей руке.
Сбросишь сумку – ненужный груз,
пепел писем в глаза метет.
Упирается посох в грудь
револьвером меж двух пустот.
Двух бездонных, где сам ты был.
За огляд – соляные столбы…
Из пустот, не кровь – пустота,
и сочится не медом из сот.
Засосет сквозь зрачки в никуда,
в никуда с собой унесет.
Лечит пепел, с тех самых пор,
как зажжен был первый костер.
Жги, пали, раздувай огонь!
Пей огонь, пусть нутро горит!
Заполняй пустоту другой,
все равно и она – Лилит,
станет мной, не зная сама.
Я – плечу твоему сума,
крепкий посох твоей руке.
Уходи, мой друг, налегке…

114

Ольга Закуринова (Левитанова)
1957
Вологда
Вьюга
Зимой в пушистое убранство
Оделась Матушка-Земля
В небесную лазурь пространства
Вписала вьюга вензеля,
Расшила платья кружевные
Жемчужной нитью, серебром,
Трепала волосы льняные
Снопов, забытых за двором,
Раскрасила все белым цветом.
И крыши серые домов
Так не сверкали даже летом
В лучах прозрачных
***
В сиреневых лучах заката,
В сиянье северной луны,
Как зов небесного набата,
Вливался в сердце звон струны:
- Не думать о грядущих бедах,
Не быть в печали о былом,
Любить в сей миг, - читаем в Ведах,
Жить под отеческим крылом.
Благодарение.
Ситара голос нежный струнный
Наполнил благозвучьем день.
Последний отблеск в небе лунный
Разгладил бархатную тень.
Поднявшись в Высшую обитель,
Минуя бездны крутизну,
За все Творца благодарите За чистых рек голубизну,
За каждый камень преткновенья,
Что встретился нам на пути.
За свет любви и вдохновенье,
За все что можем обрести.
115

ИГОРЬ ЗАХАРОВ
1963
Череповец
Привязываюсь к жизни все сильней,
Пытаясь преданно и как-то по-собачьи
В глаза ей заглянуть – глаза незрячи,
А путь тернист и без поводырей.
Живи, дыши, иди, ищи… Увы,
Прочитанный забыт первоисточник.
В оригинале жизненный подстрочник
Не вытянул бы даже и главы.
И что с того? Хоть сколь-нибудь соври…
Соври, что в план развития сюжета
Вошли по замыслу: любовь и смерть поэта,
Аптека, улица, ночные фонари…
Потом издай все это, назови:
«Пособие по жизни наудачу»,
В нем легкими штрихами обозначив
Реального как будто визави.
И допоздна исчезнув в толчее
Людей, домов, машин, дождя и ветра,
Из этого немыслимого спектра
Вдруг выделишь себя, о ремесле
Задумавшимся. Тщетно параллель
Чертя между собой и Летой,
И путаясь в вопросах без ответа,
Ты не расслышишь звонкую свирель.
И августу, по темным руслам трав
Текущему, ты просто незаметен.
И пыль времен с коростами отметин
Тебя едва ли впишет в свой ландшафт.
Всё столь привычно этой новизне.
Но сколько на «Replay» ни жми, всё тщетно.
116

И жизнь тебя подтащит незаметно
К незыблемой последней тишине…
***
Портрета в бархатной оправе
Едва касался зимний день.
Я удивился: он исправил
Неровность линий. Свет и тень
Ложились ровно на портрете.
И незнакомки взгляд слегка
Раскосый в этом бледном свете
Казался правильным. Когда
Я взгляд отвел, немой гитары
Обрисовался силуэт,
Шкатулка, шкаф не очень старый,
И в нем еще один портрет,
Образчик венских стульев в стиле
А-ля модерн, и жалюзи
На окнах, дерево за ними
В мельчайшем снежном конфетти.
Сгущался сумрак. Силуэты
Гитары, шкафа, стульев – все
Теряло четкость. На портрете
Чуть удлиненное лицо
Закрылось дымчатой вуалью.
И только взгляд раскосых глаз
Струил нездешний свет печальный,
Как звезды, вспыхивал и гас.
***
На захламлённый подоконник
Сквозь книги и черновики
Пробился луч и лёг на сонник,
Как след неведомой руки.
И я услышал, засыпая,
Как на протянутом луче
Вдали затих трезвон трамвая,
Запутавшись в ночной парче.
117

И, видно, сон из-под обложки
Струился, тоненько звеня
Во тьме назойливою мошкой,
И звал бесплотного меня.
Вплетались в сон ночные звуки.
И сонный мозг ткал кружева.
И неизвестные науке
Рождались новые слова.
Сквозь плотно сомкнутые веки
Читал я странные стихи –
На глянцевой гитарной деке
Мерцали точки и штрихи.
И смысл их предельно ясный
Вёл, словно сталкер, за собой
Туда, где жизнь, как случай частный
Преображается судьбой.
Как страшно в этот миг проснуться!
И - всё ещё во власти сна –
Из нереальности рвануться
К квадрату тёмного окна.
Прижавшись лбом к оконной раме,
Увидеть в бликах на стекле
Штрихов и точек тех же самых
Мерцанье в предрассветной мгле.
И до утра, изнемогая,
Под валидол писать стихи.
И сознавать, что жизнь – другая.
И от неё мы далеки.
ВЕНОК СТРОФ
Тетрадный лист до полночи был чист.
Я ждал, когда пробьют «24»
118

Часы с кукушкой в маленькой квартире,
Где воздух в полночь уплотнен и мглист.
Я ждал, когда пробьет «24»,
И принял позу нужную «на старт»,
Сжав крепче самописку, как штандарт,
В своей довольно северной Пальмире.
Часы с кукушкой в маленькой квартире
Не торопились полночь бить. И вот
Я вспомнил, что кукушечный завод
Недопоставил маятник и гири.
А воздух в полночь уплотнен и мглист
И полностью лишен разноголосиц.
Упал штандарт. Упал штандартоносец
На жаждавший стихов тетрадный лист.

Василий Зубакин
1937
Тарнога
Когда услышу тарногские речи
И окающий, с “перцем”, говорок,
Беру мешок с пожитками за плечи И рейсовым экспрессом на восток.
И скоро дома. Мать меня встречает.
По дому ходит споро и легко.
На стол пирог и карамельки с чаем…
И отдыхать. Глядишь – уж рассвело.
Заветный край! Осенние туманы,
И сонный бор за Уложкой-рекой.
Встаю бесшумно свежим утром ранним
И в лес по рыжики знакомою тропой.
Я здесь не гостем. Вроде бы притерся.
Но вот наступит поздняя пора,
За журавлями с первою порошей
119

Подамся, в Питер, вплоть до января.
И если вновь судьба заколобродит,
И позовет в родимые края,
В моей душе как будто месяц всходит!..
…И бьет в лицо морозная струя.
И вспоминаются мне травы-медоносы,
Какая синь! Какой простор в лугах!
И песни девичьи, и пепельные косы,
И звон гармошек в дальних берегах.
И это все родная мне обитель.
Здесь с детства рос и голос свой обрел.
О, Тарнога! Твоей земли я житель.
Летаю в облаках, почти орел.
Попутного дождешься ветра –
Уже внизу родной аэродром.
Какие-то там считанные метры –
И Тарнога - налево, за леском…

А.Я. Яшину
Он в жизнь ушел из северной глуши,
Таланту своему прекрасно зная цену.
И отличался мужеством души
Средь братии
В московских шумных стенах.
В родной земле талант его возрос.
С других и сам порою
спрашивая строго,
Он славу знал и в жизни был непрост.
Изранил сердце о ее пороги.
“Спешите делать добрые дела”, Своим друзьям он говорил недаром.
И сам спешил. Но смерть подстерегла,
Сразив его неслыханным ударом.
Не зарастет тропиночка к нему.
Угор Бобришный вновь дождался лета.
И над рекой в бревенчатом дому
Зажгутся свечи в память о поэте.
Эпитафия
120

Пусть я умру – не потускнеют дали,
И солнце вновь над родиной взойдет,
И на бессмертные скрижали
Ростком зеленым прорастет.

Анна Казакова
1986
Череповец
Крым
Крымский ветер –
В подолы девочкам,
Крымский ветер –
В матроски мальчикам.
Громкий смех,
Гувернантка сердится
И грозится немецким пальчиком.
Просолённые морем волосы
Растрепались до неприличия.
И хохочут лукавые зайчики
В загорелых ребячьих личиках.
Море, скалы,
Короткие платьица.
Век – Серебряный,
Год – семнадцатый.
Ветер в волосы –
Пахнет ливнями,
Виноградом
И эмиграцией.
Смейтесь, тонкие девочки
В ленточках,
С пожелтевших открыток
Из прошлого.
Я влюблен в вас,
121

Но так по-книжному,
Я влюблен в вас
Так понарошечку.
Я влюблен в ваши тонкие пальчики,
В вашу прелесть –
Такую неброскую.
Я влюблен в ваше чистое детское,
В ваше трагичное взрослое.
***
А у нее сплошной сквозняк
Полощет платье.
И ножки в черных башмачках Почти проклятье!
Звончее звона кастаньет
По переулкам старым
Летит ее смешок,
А вслед Гремят гитары!
Под этот гром,
Под этот звон
Еще смелее
Стучит каблук по мостовой,
И рот - алее!
И целый вихрь цветов к ногам
И крики “браво!”
И обожанье, и восторг,
А ей все мало!
Всегда бы так:
Кружить, кружить,
Сводить с ума прохожих!
Звенеть, греметь,
Влюблять, любить Чтобы мороз по коже!
А у нее сплошной сквозняк
Полощет платье.
Гремит, звенит,
122

А по ночам Рыдает у распятья.
***
Ах, насмешник вы, мой мальчик!
Все-то вам смешки,
Вафли, пряники, конфеты,
Сахарные петушки!
И в веселой балаганной
Давке вы как свой!
А, пойдем-ка, милый мальчик,
Танцевать со мной!
Удалой ты - нет сомненья Барабанят каблучки!
Да и я не из простушек На - ко, получи!
Закружу, захороводю,
У - ве - ду!
Ах, насмешник ты, мой мальчик,
Насмеял беду!
Что-то стал таким серьезным?
Смех у горла встал?
Ну, смотри, кто я такая?
Что, узнал?
Да - колдунья!
Юбки, косы - пыль в глаза!
Вон куда затанцевала,
А назад нельзя!
Не играть тебе на дудке,
Не влюблять девчат!
Слышишь, громко по деревьям
Вороны кричат?
Нет отравы, приворота
Моего сильней.
Осмеял мои любови,
А свою - посмей!

123

***
Я стелю вам постель
Из вереска.
Нет прелестней любовной
Прелести,
Нет ужасней любовной
Пошлости.
Я стелю вам постель
Из прошлого,
Невлюбленного и свободного.
Нет теснее
Любовного обода.
Нет острее
Любовного зрения.
Я стелю вам постель
Забвения,
Чтобы кроме моих,
Глаз не помнили,
Чтобы кроме моих,
Рук не трогали.
Я стелю вам не ложе –
Логово!
Нет страшнее любовной
Жалости,
Нет нежнее
Любовной ярости.
Я стелю вам постель,
Уставшему,
Ничего у меня
Не спрашивай.
Нет румяней любовной
Бледности.
Я стелю вам постель –
Верности.

124

МИХАИЛ КАЛИНИН
1988
Череповец
ДУАЛ (отрывки из поэмы)
I.
От приходящих
и уходящих
в помещении, пустотою выжженном,
полным-полно дверей скрипящих
и расшатанных шпингалетов – не сойти бельму!..
Качели –
Небо то ближе, то дальше…
Качели –
Небо то дальше, то ближе, но
Всё неподвижно…
Фальшь их,
скрипи мне, Икару качельному…
II.
Мне недавно сказали:
«Знаете, что, граф,
ставьте уже свой финальный автограф,
свою закорючку чернильную,
освобождайте от скелетов наш двустворчатый шкаф
и отправляйтесь в свою Камарилью…»
Мои скелеты – в чужих шкафах.
А мой открыть только потребуй,
если на обыск найдётся графа –
найдёшь в шкафу небывалое небо,
Под ним –
только лишь тень и я…
Подними
мою тень и вытяни,
Девушка тяжёлого поведения,
Ариадновой нитью,
чтоб выйти мне…
125

Рокочет опасность
на любовных трассах –
повсюду,
а страх – до исступленья упрощен:
Мои чувства переходят дорогу на красный,
а рассудок –
неважный регулировщик.
Но мне не дойти нельзя уж никак!
Пусть свисток срывает пластмассовые связки –
я же не зря шагаю в наушниках.
…а светофор, по-моему, сгущает краски…
Спросишь, не далеко залез ли я? –
На пушечный выстрел. Готовьте пушку.
Мои глаза – хирургические лезвия –
нынче не вскроют даже лягушку…
А ты, знаешь… пусть не со мной, но
будь моим Брутом… когда будет надо
Зарезать – просто взгляни спокойно:
безразличие – лучший наждак для взгляда.
Не боюсь быть порезанным на лоскуты,
Не страшусь испестриться больными прорехами –
для меня нет страшнее того, что ты
свои бритвы навеки занавесишь веками.
Ну что ж,
нужно ножи –
в ножны…
Чтоб резня была реже,
ты чаще решала,
будто мы отныне в противоположных
точках земного шара.
И так вот шагаешь по шару смело,
и дальтонизм вроде не мучает…
…А меломана обводят на улице мелом.
Каждый влюблённый – циклоп в лучшем случае…
И всех дорожных зебр полосатее
В зрячем глазу - ряби игра.
У мужчины болит под ребром при утрате
Созданной Богом из ребра...
126

А сквозь её рёбра попробуй пробиться,
окрылённый влюблённостью лётчик,
и точно,
самоубийца,
Сломаешь, как птица,
крылья из хрупких надежд, на их прочность...
«Занято!» –
из кабинки её сердца кто-то кричит.
- Выбей дверь да войди, - скажите! Просто как! –
Просто забил на отмычки и ключи…
А ещё забыл освежитель воздуха…
И в сонме снов
будут будни,
в коих спасения мне уже нет.
Говорят, повывелись волшебники путние,
что в Женеве Неву дарят жене...
Фантазёры
новые откроют озёра,
Мир от мора спасут и моря отфильтруют,
в то время как у меня, позёра,
роты
несказанных ртом
маршируют
по краю рая к оградам ада...
Слова столпились,
фразы роятся...
Ничего. От любовного яда плеяда
очарованных кротов успела скончаться.
А живым - идеальной любви напёрсток
в океане мечтаний вылавливать неводом.
...За моею спиной уже перекрёсток
зачеркнул черновик.
Переписывать некогда.
III.
Квитки расставаний друг другу –
и квиты.
Сердце обветрилось яблоком надкушенным,
127

А в душе душно и паровито –
я в душе отдраивал драную душу.
Нет, не отмыться...
Губам мегаполиса
целовать, какую хотел я сам...
Не в сердце зуд ревности. Он - ниже пояса.
С гигиеничкой – несчастные. Счастливые – с герпесом.
И что-то сегодня не шибко мне
счастье обнажает свои тридцать два.
На улицах
рвутся
больные улыбки
по вирусным швам.
Снеговик без морковки, как сифилитик,
потеет от весенней близости.
Не злите
нациста в космополите,
Нация достигнувших взаимности!
Сомкнуло отчаяние с силой медведя
Объятий стальные тиски...
Во мне
до икоты смешная комедия
способна вызвать приступ тоски.
Лишь Богу
так в любви одиноко он один, недотрога, на небе мается.
Не хочу быть правой рукой Бога я знаю, чем он ею занимается.
К позорным столбам слова приколочены
пусть будут все тотчас,
я, молча, буду по ней мироточить,
в иконе гроба корчась.
Когда терпишь крушение в любовной конфессии самой вечной из вер – вертясь, на грусти,
как на центрифуге, блюёшь песней,
сложенной в безбожии и богохульстве.
По мудрости, что пером столетий написана,
чем в сотый раз расколачивать лоб,
128

лучше мочиться на прописные истины,
Как бестыжий пёс на фонарный столб.
Тьмой подметай
тени вечерние,
друг мой, метай
грома и молнии,
терзай моё тело своими терниями,
затупи мой острый язык в безмолвии!
Словно бы сломанный и бессловесный,
твоим Пятницей стану, Робинзон Крузо?
Вместе
на кухне твоей небесной
цедить чаёк и семечки лузгать?
Хочешь союза?
И ты заскучал?
Печать печали спрячь под печку,
жарь семечки, друг, да заваривай чай...
И не забудь за меня
поставить свечку.
IV.
Любуйтесь мною,
скорбной громадой развалин, издали,
женщины!
Медленно, быстро ли,
приблизившись, разглядите копоть и трещины...
Чары отчалят от чутких причалов душ,
если сократить расстояние чем отчётливей тело, изувеченное жарою и стужами,
тем отчётливей разочарование.
Принцессы,
я не замок,
на замки запертый от бабищ дебелых.
Я - руины, в коих плутать и страшно, и зябко...
Желаю вам принцев на чём-нибудь белом и в чём-нибудь
белом.
На кокаине и в тапках.
Вот и весь разбор полётов... вас нет
129

в озябшем облаке, где летать палево без виз...
Если я и летаю, то преимущественно во сне.
Обычно - с крыш.
Как правило - вниз.
V.
Забавно, что так, а не иначе,
всё продолжаться внизу будет:
крысятся,
собачатся,
быкуют,
обезъянничают,
свинячат... Люди... Люди!
Орудие мести в самом укромном месте...
Пусть твой пёс-поводырь изучает азы, расстреливает сугробы у твоего подъезда
Мой мочевой пузырь.
VI.
Я сделал люфт на твоём колесе
и в компе все программы заставил висеть.
Я рисую продолжение чёрной полосе.
Нет смысла спешить, тебе за мной не успеть...
У подъезда твоего
я расставил бычьё.
Береги свои почки и кричи, если чё...
А вообще не напрягайся, не ори, чёртов лузер! Я споил участкового,
он лежит кверху пузом.
Это я в твоём лифте
нацедил целый литр,
на твоей двери написал, что ты пидор...
Слышишь местных бандосов голоса быдловские?
Это я замутил бардак в девяностые,
130

Мною придумана трудовая суббота,
и опилки в твоём “Баунти” моя работа...
Твой сын впервые со мной “травки” дунул...
Я подкидывал хворост к ногам Д`Арк и Бруно,
твою супругу лапал,
задерживал зарплату
и шептался перед казнью с Понтием Пилатом...
Давным-давно,
уже забыли глаза,
мальчика толкнули к образам,
а потом он сам
из образов уже не вылезал,
позёрил,
потом в гараже хлебнул растворителя,
рисовал пиктограммы боголюбивым родителям...
Видишь, я раскрылся тебя уже воротит...
Ещё залью за ворот, и хватит, вроде.
В каком-то роде
мы одной породы...
Как много подобий в природе,
Боже!
Мы так похожи... мороз по коже...
Ты пьяный уже, я пьяный тоже,
спьяну лажаем на любовном ложе,
прыщи на шее, прыщи на роже...
VII.
А на фразу
“Будь проще!”
обиделся, между прочим.
Хочешь - не хочешь, читаешь e-mail-почту,
а после точно
заскочишь на porno и точка...
Денёк не подрочишь - уже настроенье не очень...
Дать бы тебе, придурку, в руки метёлку...
131

Набить по холке? Или набить наколку?..
Я мог бы подстричь
твою идиотскую чёлку...
Я мог бы найти тебе тёлку...
...а … толку?..
Я мог бы сводить тебя в клуб ни больше, ни меньше...
Просидишь там, как пешка,
с фрэшем...
по кой леший?!
Взвешиваю
“за” и “против” на твой счёт
реже результаты всё те же...
Вешайся, придурок! вешайся же!..
...Ванна наполнена. Что я тебе, священник, а?
Стягивай треники,
хватит с тебя, шизофреника...
...Шпингалет защёлкнут,
Дверь можешь дёрнуть для верности...
...что же ты пялишься, чокнутый,
с рябящей поверхности?..
VIII.
Что ты заплакал, ворчун?
Шучу!
Кручу-верчу, себя запутать хочу...
Не нужно запар.
Вместе нам всё по плечу.
Пойдём в зоопарк.
А хочешь, пойдём к врачу...
Что ты ноешь
да
давишь в себе стоны?!
Меня тоже
пугают эти загоны!
Что,
может,
132

пойти за вещами мне?!
Делай, что хочешь!
Пиши завещание!
Либо уйди ты,
либо мы
будем оба убиты
моими бэд-трипами!
По пояс в воде, по ноздри в грусти...
Включи холодную, быстрей отпустит.
Скоро сгорю... сгораю в горе я.
Шланг шипит,
лупит в копну волос...
Череп раскроила страшная фантасмагория,
которую трудно воспринимать не всерьёз...
Давленье
меня разрывает надвое.
Срочно на воздух!
Срочно на воздух надо мне!
Пересохшим горлом глоток кислорода мозгу,
чтоб не взлетело сердце на воздух...
...видимо, здесь какая-то ошибка...
Под подушкой тикает часовая бомба.
Я знаю, каждая твоя улыбка в моих зубах новая пломба.
Сел в лужу.
Лучше, чем на суше
ходить простуженным вразвалку...
Мой ужин
просится наружу,
а тело просится на свалку.
Кажется, я
теряю сознание...
Высятся здания...
Высятся здания...

133

ЛИЯ КИРГЕТОВА
1976
Вологда - Москва
ну а если и быть собой, то не как обычно вполголоса и ссутулившись, а в полный рост и так, чтоб витрины звенели,
ты же видишь правду, ты знаешь ее отлично,
но зачем-то делишь воду на отрезки, мечты на цели.
ведет отчаяние - его пьешь, как фруктовый фреш,
отжимая душу двумя руками, иногда и тремя руками...
воздух так непривычно, так нестерпимо свеж,
если дышишь над облаками.
перестать уже быть собой - этим сгустком чего-то, нервного, до
посинения тупого,
химической реактивной смесью за пару секунд до разноса на
хлопья и едкий зелененький огонечек,
и что? или сжаться в точку, в долю атома, в четвертинку слова,
или расшириться и растаять везде-везде, где только захочешь.
ну а если и быть собой, то совсем не отражением в зеркале, да,
я об этом,
не - ох какая гадость! - выражением лица, чужими чертами,
если рассматривать дольше, чем привычные пять секунд.
уж никак не продавцом, простите, и тем более не поэтом.
и вообще никем, кто хоть сколь-нибудь в чем-либо крут.
это нечто неуловимое между вечным двигателем и обмороком,
даже комой,
похожее на проснуться в другой стране, с иной историей памяти, возрастом и походкой, внешностью и семьей.
и всё, - подчеркиваю, - все - неизвестно и незнакомо.
и всё - не я, - подчеркиваю, - все это - не со мной.
***
началось все с ангела - он временно замолчал,
он меня по глобусу вычислил, по пособиям изучал,
и дышал, и даже порою песни пел у плеча.
а потом устал, наверное, и заскучал.
134

говорит: я побуду здесь, а ты дальше пойдешь сама
у тебя и летом в душе зима и зимой - зима,
и еще пару лет и точно сойдешь с ума...
ну а мне за это так не хочется отвечать,
ты иди, не бойся, и тиснул на лоб печать...
пропустили меня после пары звонков наверх.
я у них в документах значусь, как белый стерх.
а на фото - глава отряда отборных стерв,
и характер скручен как самый зудящий нерв.
я иду и думаю: черт возьми, дожила в обе стороны от меня пустота и мгла.
и печаль - длиною в ладонь из груди игла...
я б еще тогда повернула, но не смогла.
подошел ко мне начальственный господин
говорит: заполни анкету, вопрос один:
что ты хочешь, детка, что выдать тебе подарком?
заполняй и дальше - налево и в эту арку.
но подумай, тебе осталось почти полвека...
я ему: а мне бы любовь одного человека,
чтоб ему без меня, как без воздуха, как без света...
а другого вроде бы больше желанья нету.
он внимательно посмотрел и пожал плечом
мол, с такою дурой вести разговор о чем?
ангел встретил у выхода: большего не смогла?
до сих пор длиною в ладонь из груди игла...
Че

***

полдень, Хигуэра, трое парней смеются, сжигая дом,
рядом с ним они расстреляли меня этим утром.
и ветки тростника не стали моим щитом.
это мудро:
135

устроить костер, чтоб избежать большого пожара
потом,
когда узнают, что здесь был убит Че Гевара...
теперь уже Hasta Siempre, “Навсегда с тобой”, такое имя, чёрт!
даже прозрачную душу печёт.
я всё выше
я всё вижу:
Боливия, Эквадор, Коста-Рика, Панама, Перу, Гватемала...
их немало местечек, где мы курили в лесах “гавану”
и строили дерзкие планы...
они связали мне руки, лишив права последней сигары...
и будь проклято это место
последнее место
Эрнесто...
Че Гевары.
***
то, что кажется печальным
с переменчивых высот,
что роскошным восьмибалльным
нас о скалы разнесет,
то, что впишет белым мелом
пару слов в моей судьбе.
то, что просто так хотелось
не рассказывать тебе.
внутривенно сильным ядом,
избавляя от оков,
что читается по взглядам
очень мудрых стариков,
словно узелок на память
лунной музыки мотив,
как всю ночь смотреть и таять,
и уйти, не разбудив.
словно создан так, как надо
неизбежный алгоритм,
136

тот что дышит где-то рядом,
перекрыв сердечный ритм
то, что днем - уже вчерашним растворилось за спиной,
и о чем мне будет страшно
разговаривать с тобой.
***
В груди – невзорванный снаряд
Отсчет обратный вниз – с пяти
Весь мир сегодня виноват.
Но что-то не дает уйти.
И наше «мы» игрой, войной,
Слепым упрямством не спасти.
Я – даже тенью – не с тобой.
Но что-то не дает уйти.
Теряю в лабиринте нить.
Теряюсь в каменном пути.
Мне – ничего – не изменить!
Но что-то не дает уйти.
Дышу землей который век,
Хвосты комет зажав в горсти…
Я – очень старый человек.
Но что-то не дает уйти.
***
Не хочет упрямый воздух
Делиться на твой и мой.
И кто-то, считая звезды,
Спокойно идет домой.
Такой непривычно тихий
Кружится вокруг июнь...
И мы – городские психи На нас уже только дунь –
И как одуванчик белый
Рассыплемся в прах и пух…
Торчали из сердца стрелы…
Сломаю одну из двух.
137

***
а мне думалось - подожду, и пойду туда...
но я все стою, и в сердце течет вода.
и сама - вода, и все, что вокруг - вода.
не ходи туда, шепчу себе, не ходи...
это тает лед, ступни мои - горячи.
а я все стою, и в сердце летят лучи.
и сама - лучи, и все, что вокруг - лучи.
ведь большое солнце село в моей груди.
не ходи туда, шепчу себе, не ходи...
позабудь о нем, ты дышишь едва-едва...
но я все стою, а в сердце растет трава,
и сама - трава и все, что вокруг - трава.
может, кто-то должен - так - постоять один?
ведь большое солнце село в моей груди.
не ходи туда, шепчу себе, не ходи...
***
На кольцевой рассеянно листаю
Словарь любви карманного формата.
Вороной белой выбилась из стаи.
Я – никуда, а прочие – куда-то.
Который круг – без цели и без толку.
Забыла город, адрес, номер дома…
И колет мысль пугающей иголкой Мы, вроде бы, еще и не знакомы.
И ни один кружок на карте белой
Подсказки не нашептывает тихо.
Ну где же он? – как я забыть посмела
Единственный и самый верный выход?
Круги банальны: встретиться – расстаться.
Уже бессильны памяти уловки.
Мне ни к чему именованья станций.
Мне нужно – Имя – имя остановки.
138

Уже почти неразличимы лица.
Уже почти не хочется домой.
Ты где-то спишь. Но пусть тебе приснится –
Я – все еще – кружусь на кольцевой.

Андрей климов
1963
В. Устюг
Я хуже всех? Увы, наверно, хуже:
Мне по душе и радуга-дуга,
И поле у реки, и в поле лужа,
И в луже отпечаток сапога.
Я хуже всех? Увы, наверно, хуже:
Земля моя мне очень дорога.
Я не бегу отсюда за границу,
Я не ищу богатую страну.
Кто пожалеет местную синицу,
Слетевшую доверчиво к окну?
Ко мне и с просьбой можно обратиться,
Я выслушаю даже тишину…
Я хуже всех! И не хочу быть лучшим.
Сегодня это значит быть крутым.
Гнать на других подмоченные тучи:
Пусть сырость достается только им!
Сегодня это значит яму вырыть
Для ближнего, для этих и для тех.
Я честно говорю большому миру:
Я не такой! Я хуже, хуже всех...
МУРАВЕЙ
(басня)
Мал Муравей, но он всю жизнь трудился:
Пахал и строил, строил и пахал.
И к пенсии удвоил капитал, —
Чему он сам немного удивился.
Об этом услыхал Навозный Жук,
139

Собрал дружков... И Муравья ограбил!
А сам достался очень важной Жабе...
А Жабу Цапля бросила на луг.
Мораль стара: в стране, как и в семье,
Все держится у нас на Муравье.
Жив Муравей, вокруг него все сыты:
И власть сама, и судьи, и бандиты.

ЮЛИЯ КЛЮКИНОВА
1967
Вологда - Подмосковье
ЧАСТИЦА «НЕ»
Частица «не» живет у нас в крови –
Не уходи, не бойся, не зови,
Не плачь, не вспоминай, не береди,
Не унывай, и вновь – не уходи.
Мы так боимся что-то потерять,
Что заклинаем снова и опять:
Не верь, не покидай, не отдавай,
Не спорь, не жди и не переживай…
И как же часто с нами так бывает,
Что силы заклинаний не хватает!
Друзья уходят, счастливы вполне,
А с нами остается только «не»…
***
Выжги, светлый огонь, выжги боль и печаль,
Освети, освяти эту смутную даль –
Все четыре угла, все четыре стены,
Бездну – замкнутый мир – где все шансы равны:
Шансы ждать – и отчаяться. Быть – и уйти.
Шансы сбиться с пути – и не сбиться с пути…
Все четыре стены, все четыре угла,
Бездна – замкнутый мир – перед нами легла;
И в ее непостижной, чужой глубине
Пляшут тени на светлой, неровной стене:
140

Это наша свеча на пустынном столе –
Как последний огонь на последней земле…
ИЗ «ЧЕРНОГО ЦИКЛА»
1
Затмение Солнца. В горящей короне
Светило на небе, как Ирод на троне.
Еще впереди избиенье младенцев,
Но холод уже утверждается в сердце.
Все земли затихли, накрытые тенью,
Хоть, кажется, были готовы к затменью.
Не ожидали, что будет так страшно –
Под огненным пологом – черная чаша…
2
Запад – черный. Солнца больше нет.
Гибнут бледные и слабые тварюшки.
Бог смахнул с доски бессчетных лет
Смертно надоевшие игрушки.
Точно так и я – одна из них –
Вне тоски, вне горя, вне надежды
Рушусь вниз, и треплет этот стих
Словно ветер, скудные одежды…
Богу все равно, во что играть.
Он – Творец. Он сотворит другое:
Правила, миры, малявок рать,
Солнце… Пусть живут, и все такое.
А потом смахнет и их к чертям,
Заскучает и уйдет – туда же,
Предоставив уцелевшим нам
Разбираться в этой мерзкой каше.
3
Зимней ночью затихший город
Замерзает, но терпит, терпит…
Ему страшно – вселенский холод
Заставляет думать о смерти.
141

Где-то здесь она. Смотрит с неба,
Давит стужей, стучится ветром.
Город жмется – укрыться где бы,
Но от ночи укрытия нету.
Звезды твердые, как кинжалы,
В окнах – редкие иглы света,
И не знают о слове «жалость»
Ни в небесном краю, ни в этом.
…Зимней ночью затихший город
Отдан звездам на растерзанье.
Отдан нам. Никому не дорог.
Ночь царит среди мертвых зданий.
4
Между нами – поле пепла,
Свечки черные деревьев,
Между нами – вдох и выдох
И несказанное слово.
Поле пепла – поле смерти.
Ни тебе, ни мне, ни Богу.
Сделал шаг – и задохнулся:
Клубы пепла между нами.
Вижу – нет, невероятно!
Там – зеленая полоска!
Возле ног твоих пробилась
И растет трава живая!..
Поле пепла – поле смерти.
Стоит выдохнуть легонько –
Ветер толстым серым слоем
Занесет твои травинки.
ДЖИНН
Как в пружине огромная сила,
Так во мне – неразжатая, злая.
Никогда и ничего не просила,
А все время лишь чего-то ждала я.
Годы шли, пружина – туже и туже.
142

В ней уже не просто сила – угроза.
Скажете, что стопор ей нужен…
Разве стопор держит летние грозы?
Дайте же освободиться пружине,
Выпустите ярость на волю!
Ведь известно: заточеные джинны
Больше всех на земле обездолены.
Я построю вам, что захотите,
Я разрушу, что пожелаете!
Джинн в пружине – многоразовый житель.
Обратитесь – не прогадаете…
СТИХОТВОРСТВО
Рожать привычно женщине – поэтому
Мужчинам тяжелее быть поэтами.
И про стихи мы говорим: «Вот, родила»,
Пока они уладят все свои дела.
«Вот, родила», - легко, светло срывается.
А что за этим, знаете, скрывается?
Лишь женщина, вынашивая плод,
О тяжести, которую несет,
Способна отозваться – мол, пустяк,
Не беспокойтесь, это просто так…
Вот, наконец-то рождено стихотворение.
Являются непризнанные гении,
И признанные – тоже тут как тут.
По косточкам ребенка разберут,
Укажут недостатки и достоинства Все с точки зренья своего, мужского воинства.
А мать все слушает, кивает, соглашается
И на глазах детеныша лишается.
Он обессиленный, истерзанный лежит,
Но ей уже он не принадлежит.
Теперь его читают все подряд.
Хорош ли, плох ли, - что ни говорят,
А он уже живет. Живет! И вот
С улыбкой его в люди отдает.
Она больна, устала и измучена,
143

Ей тяжело в тусовке этой скученной,
Ей хочется покоя и тепла –
Она стихотворенье родила…
***
Обычность, обыденность, серая муть,
Не обойти тебя, не обогнуть,
Не отвязаться, не обмануть…
В серости нечему нас обогреть,
Она позволяет нам только стареть,
Стареть незаметно – ни тлеть, ни гореть…
Дни одинаковы и не новы.
Жизнь проживать, не подняв головы,
Горько, тоскливо – привычно, убого…
ОСЕНЬ
Умирающие листья
В тишине аллей осенних
Гибнут молча под ногами,
Под колесами машин.
Сколько судеб невозвратных,
Сколько жизней драгоценных
Прахом стали на асфальте,
По которому спешим!
Кто оплачет их, погибших,
Марш сыграет похоронный,
Кто им памятник поставит,
Назовет их имена?
Нет таких. Неисчислимы
Жертвы осени бездонной,
Мириады желтых крыльев –
Не считает их она…

144

СЕРГЕЙ КОЗЛОВ
1958
Вологда
Алексею Швецову
Намела зима, намела на дороги снег игольчатый.
Увела меня, увела путь-дорога в путь раскольничий,
Где на голубые снега лег печалью крест узорчатый,
Где Мороз да баба Пурга бродят, словно злой окольничий.
Позовет меня, позовет приглушенный глас затворника,
Гранью изумрудных лесов указуя мир угодливый,
Где двенадцать верных друзей спорят у костра – раздорника,
И бреду я, как ротозей, по сугробам, непокорливый.
***
Нам не понять чужих затей, свои осточертели.
У хрупких дрогнувших дверей духовной цитадели,
В железной верности замку, вдруг стали осторожны,
И обнаженный меч не вдруг зайдет в тупые ножны.
Мы растерялись от долгов, прогнозов, суеверий.
Боимся цифр, грозящих вновь чредою потрясений,
И ждем тревожного звонка, глядя в дверные щели,
А сами мысленно грешим и у святой купели.
И молимся, кругом в грехе, распятому пророку.
Мы все, забывши о любви, покорны только року.
Больная истина 
Мираж: Жирной слюной на стекле,
болью голодной в желудке пустом.
Денежным студнем на нищем столе.
Стаей ворон в битве шутейной с котом.
Сытые волки, пасущие стадо овец.
Глупые овцы, жующие мирно траву.
Спит под забором чей-то суровый отец,
вверивший хмелю больную главу.
Мудрые мысли гложут, как крысы в шкафу.
Бомбы рекламы тощий дырявят карман.
145

Где-то мечтают денег скопить на софу.
Где-то хоронят, и гроб превращая в обман.
Счастье стекает бешеной пеной у рта.
Ночь-проститутка спящего грабит «вола».
Добрые дяди в плоскости белой листа
тайной вечерей щиплют седого орла.
Рваные мысли множатся множеством слов.
Рваные взгляды прячутся в рваный испуг.
Вянет надежда розой в плену сорняков.
Взгляд сатаны чертит безволия круг.
                                                         
***                   
Звезда светла.
Не отмолить нам у судьбы
Года неправедных решений.
Бессмыслен шёпот голытьбы,
Вымаливающей прощения.
Когда есть сила – ум не в счет,
Когда есть ум – бессилье мучит,
И глупостью берем расчет,
Когда безумие наскучит.
Страх поднимает к небесам
Глаза в покорность обращенных,
Но, все ж, с надеждой к чудесам
Идем походкой обреченных.
И смех, переходящий в крик –
Для нас лишь таинство рождений.
Великомученика лик
От нас скрывает суть движений.
А в этой сути плоти грех
Ненаказуемых деяний.
Горят в огне мирских потех
Листы послушных ожиданий.
Святых угодников дела
Не служат искренним примером.
Звезда по-прежнему светла,
Взошедшая над Вифлеемом.
И ропщет люд, целуя крест,
146

Прося в терпимости пощады.
Плывет печально благовест,
Где речи матерно площадны.
          

АНДРЕЙ КОЗЛОВСКИЙ
1959
Вологда
МОЯ ДОРОГАЯ
Нет холода в доме, пока есть вода и заварка.
Пока для гостей ни того, ни другого не жалко.
Копи - не копи, все равно не успеешь потратить...
Нам хватит...
Отведав вина, не считать на лозе виноградин.
Смотреть на огонь просто так, ни чего-то там ради….
Подальше от тех, о которых забудем - как звать их.
Нам хватит...
И все мы поймем и поможем подняться уставшим.
Так, что там кроить и делиться на «наши» и «ваши».
Пускай по счетам нам никто ничего не заплатит...
Нам хватит...
Нам хватит всего, нам всего понемногу досталось,
Еще бы хоть самую малость, но лень да усталость.
О чем промолчим на последнем, на главном закате?
Нам хватит…
***
Осенняя листва уже танцует вальс,
Подхваченная ветром и тревогой.
Кружит она по вымокшим дорогам,
Взлетает вверх, чтоб снова вниз упасть.
Самозабвенно, закрывая очи,
Несутся листья в замкнутом кругу,
147

И в парках, на аллеях, на лугу…
А были те, что даже на снегу
Плясали танец смерти днем и ночью.
И каждый лист на гибель обречен,Кто на костер взойдет, а кто в гербарий.
Но, зная это, листья танцевали
И тихо-тихо плакали... О чем?..
***
Если я буду жить еще,
Значит, я буду жить в воде.
Если я буду жить в воде, Стану акулой, и, может, тогда,
Хоть иногда кто-нибудь
Подумает обо мне.
Вдоль австралийских берегов,
Прямо над кромкою воды,
Скользит мой серебряный плавник. Будь осторожен, заметив его.
Беспечность оставь материку.
Задумайся обо мне.
Мед-лен-но плыть - к чистой воде,
Мед-лен-но жить - в чистой воде.
Те, кто на суше и кто - в глубине,
Помните обо мне...
***
Проще простого заклинаются змеи,
Сиди себе тихо, дуди на дуде.
Это любой, это каждый сумеет.
Смертельно опасно заклинать людей.
Человек не любит показывать жало.
Человек гениален в своей простоте.
Своих заклинателей он, пожалуй,
Сожжет на костре, иль распнет на кресте.
148

А потом придумает религий массу,
Откопает урановую руду,
Поделит - подобных себе - на классы,
Государства и прочую ерунду.
Змея бесхитростна, змея беспечна,
Ей немного тепла и чуть-чуть мышей.
Она никогда не убьет человечка
С богом в душе, с иконкой на шее.
И не поймешь, кто там, в окошко стучится,
Одинокая птица или медленный дождь.
Человек уснет, с ним ничего не случится.
У него под подушкой пистолет или нож.

ВЛАДИМИР КОЗУЛИН
1974
Вологда
Просыпаюсь ни свет ни заря,
Собираю себя по крупицам.
В красном мареве черные птицы
Возвещают приход сентября,
      Я читаю обрывки газет,
      Пью некрепкий предутренний кофе
      И рисую классический профиль
      На обертках вчерашних конфет.
Ничего не поделать с собой,
Понедельник - тяжелое дело.
В белый день, только названный белым,
Выхожу на маршрут беговой.
      Огорчая обрывками сна,
      Это утро горчит померанцем,
      Как с полотен далеких фламандцев,
      Ты глядишь на меня из окна.
Я такой же, как все, пешеход…
На открытый некрашеный ставень,
149

На меня беглый времени ход,
Как на прочих, отметины ставит.
      Я такой же, и сущность одна,
      Лишь с одним - но великим! - отличьем,
      Что главою склонившись по-птичьи,
      Ты глядишь на меня из окна.
***
Пожалуйста, тише, пока не забрезжило,
Пока сквозь осоку не выцвело пятнами,
Мы, левосторонние, левобережные,
Мы бережно ляжем друг другу в объятья,
      Как желтые листья ложатся в ладони
      В надежде согреться, в надежде продлиться,
      В воде отражаясь, как в сонме бессониц,
      Подставим под руки счастливые лица.
И станем, в отчаяньи, ждать наступления
Минуты подъема рассветного знамени,
Страшась генной памятью всех поколений,
Что мига рассветного не дожидались.
      И чтобы дождаться, и чтобы забыться,
      Мы руки сплетаем, как корни, неистово,
      Когда же рассвету пролиться случится
      В зеленую реку предутренней истиной?
Пожалуйста, тише, пока не забрезжило,
Пока не решилось, что станется с нами,
Пока в темноте мы сплетаемся бережно,
Шепча имена, будто бы заклинанья.
      Пожалуйста, тише, пожалуйста, тише…
***
Город в руках затишья,
Город во власти сна.
По мостовым неслышно
Катится тишина,
      Не дребезжат трамваи,
      Замерли голоса.
      Речка полуживая,
150

      Главный собор в лесах.
Где бы набраться силы
И заглянуть в окно
Там, где в руках у милой
Дремлет веретено,
      Как бы сорваться с круга,
      Жизнь, как кроссворд, решить,
      Вызволить ветер с юга,
      Чтобы не спать, а жить.
Ветер расправит крылья,
Ветер свое возьмет
И вперемешку с пылью
Новости принесет,
      Ветер смешает краски,
      Только-то и всего,
      Кончится этой сказки
      Сонное волшебство.
***
Я южным ветром в твой дом ворвусь,
Его от кухни и до прихожей
Я весь проветрю, в нем приберусь,
Как только ветер прибраться может.
      Я, долгожданный, к тебе пришел
      И, вот, касаюсь твоих ладоней,
      А ты смеешься: как хорошо,
      Что ветер в доме, что ветер в доме.
Не верь, что ветер - песок в горсти,
Что ветер - ветрен, что путь с ним труден.
Доверься просто и не грусти,
Ведь южный ветер - он врать не будет.
      Я жив тобою. И ты жива
      На всю катушку, не экономя.
      Пусть меж соседей идет молва:
      Вон, у нее-то лишь ветер в доме.
Махни рукою: ну, что с них взять!
Мы будем выше всех этих сплетен.
Позволь покрепче тебя обнять,
Как обнимает лишь южный ветер.
151

Андрей Коков
1963
Вологда-Финляндия
Год промотан в ускоренном темпе,
денег тоже до кучи на круг
промотал, невзирая на демпинг
конкурентов на рынке услуг.
В каждом новом ответственном деле
время шло прикладной ерундой;
самолёты, вагоны, отели
просквозили сплошной чередой.
Воз и ныне сравнительно тяжкий,
но назло набежавшим годам
всё тащусь пристяжным я в упряжке
по знакомым уже городам,
по знакомым маршрутам разлуки –
от столиц до медвежьих углов…
На мобильник с отключенным звуком
я ловлю драгоценности слов.
МЁД И МОЛОКО
Привычно в мире жёстком
и жестоком
мелькают километры, города.
Но если я и припаду к истокам,
то это будет летом,
и тогда
я вспомню всё и кокон детских сказок,
и землянику с козьим молоком,
и бабушкины мудрые рассказы,
и все луга, что пройдены пешком.
Я столько лет пылал щенячьим чувством так Нежности накрыла глубина,
загнала сублимацией в искусство,
но те прошли шальные времена ...
Впитавши летний мир такой горячий,
кручусь, как на орбите электрон 152

с житейской переменною удачей
и в постоянном прении сторон ...
А Нежность всё со мной,
всё та девчонка,
в губах которой мёд и молоко;
ласкается во сне, нежнее шёлка,
и ей со мной спокойно
и легко.
ГОСТЬЯ ИЗ ПРОШЛОГО
Мы с тобой
одногодки.
За спиной
сороковник лет.
К вечеру
купим водки
и классных нажарим котлет.
Вечер не будет длинным,
не будет долгих речей.
На потолке гостиной
тени
от двух
   свечей.
А впрочем,
изменим градус –
ни стен, и
ни потолка.
Я вижу лишь ближний ракурс,
и тихо скользит рука
вдоль шеи,
спины,
   коленей,
лица
и знакомых плеч -исчезая в последней
из наших нечастых встреч

153

АГНОСТИЧЕСКОЕ
Бог Абсолют безразличен к расе,
в форме служения смысла нет;
нет преференций кадилу, рясе, и неизвестно, на тот ли свет
двинем отсюда, коль склеим ласты,
или на этот? - на всё Творца
воля. Есть время Екклесиасту,
только у времени нет конца.
ВОЛОГОДСКИЙ ВЕТЕР
Вологодский ветер - а он в основном
с северо-запада и несет сырость, так вот, этот ветер как древний гном,
напяливший дождевик навырост.
Когда он стучит по раме дождем
и сдувает ворон с деревьев,
лучше дома сидеть вдвоем,
пониманием душу грея.
Ветер на родине создает настрой,
не ждущий милостей от погоды.
Может быть, это климат такой.
Может, мы люди такой породы...
Давление ветра сродни давлению
века плутония и прогресса.
Поэзия здешняя - словно течение
молодого вина из старого пресса.
А можно подумать, что стихи - это сны,
выплывшие вечером из-под пробки
бутыли, спрятанной до весны
в глубине черепной коробки.
Я БЕЗ ТЕБЯ ПУСТ
Вглубь ухожу, в тень
внутреннего склепа.
Глух без тебя день.
Тянется ночь слепо.
В тень ухожу, вглубь,
где я живу снами ...
Буду ли пьян, глуп, 154

нежность дружна с нами.
Не заглушить грусть
нервных моих клеток.
Я без тебя пуст,
словно с тебя слепок.
НОЧЬ В ВОЛОГДЕ
Ночь в Вологде. Завеса дыма
и вкус пожизненной тоски.
Гул поездов, бегущих мимо.
Любовь до гробовой доски
и впрямь ведёт до двери морга,
где между почерневших тел,
холодную покинув корку,
душа оплачет свой удел.
Покуда же, за водкой стоя, или по карточкам паёк,
развитие времён застоя, короче, каждый наш денёк
наполнен делом грубо, зримо,
и, в кухнях грея скудный чай,
обнимемся, и запах дыма
сопутствует нам, как печаль.
Страна печали. Крест заботы.
Во тьме бредём, не зная троп.
Ни Воскресенья, ни Субботы.
Землетрясенья и потоп
сопутствуют судьбе. И странно
нам узнавать в пустыне сей
и откровенья Иоанна,
и что пророчил Моисей.
РЕЖЕ, ЧЕМ МОЖНО
Всё такая же тишь и такая же гладь
убегающих вдаль линий.
Мы встречаемся реже, чем можно желать,
но таков уж расклад ныне.
Параллели в пространстве не сходятся, но
в недрах матрицы есть заводь,
где мы пьём поцелуев хмельное вино,
155

загружая тепло в память.
Ароматные свечи и маски теней это маленький наш праздник.
Протяжённые нежности греют сильней,
чем поспешный пожар страсти.
В СТОРОНКУ ОТОШЕДШАЯ СТРАНА
День
креозотом пахнет и колышется
над железнодорожным полотном.
Мне так знакомо и тревожно дышится
в окраинном моём
краю родном.
Через леса угрюмые и строгие
вдоль насыпи влачатся провода.
Рыбачат ребятишки босоногие
на берегу пожарного пруда.
На кладбище,
забытый и застенчивый,
с природой деревянный слился крест.
А на покосах – звонкие кузнечики,
и втОрит им пустынный
переезд.
Здесь голоса знакомые с рождения –
свистки локомотивов, стук колёс …
Но стало полосою отчуждения,
всё то, где я когда-то жил и рос.
Моя периферийная история
неброскими картинами полна –
задвинутая в угол территория,
в сторонку отошедшая
страна.
ПРЕДСТОЯНИЕ
Здесь молились чужие предки;
я не знаю их языка.
Прикурю от ольховой ветки,
на углях запеку сига...
Вот я здесь пред тобой, Создатель, –
не взыщи мне за то, что я
156

лишь земной красоты искатель,
и вторгаюсь в Твои края.
Верю в волю Твою и силу.
Мне не страшно слепое зло.
Смолкли птицы. Притихли ивы.
Воды озера как стекло.
Не дотлеет огонь вечерний;
подложу в костёр сушняка –
и во тьму отлетают черти,
и надёжна Твоя рука.

Сергей Комлев
1968
Череповец
Простанство занято собой.
Оно - растерянно-покорно,
живя предощущеньем формы,
как недостроенный собор.
На непросохших простынях
веселой мартовской разрухи
шалят разбуженные духи.
И кони, в стойлах отстояв
весь зимний сон, рвут удила
и жаждут беговоплощенья.
И мальчик в люльке ждет крещенья
и Пасхи ждут колокола.

Виктор Коротаев
1939
Вологда
Река работала, как лошадь
В оглоблях тесных берегов.
Она несла такие ноши,
Что мыло падало с боков.
Косилась охровая осень
На вороую масть воды,
157

И, как несмазанные оси,
Скрипели грузные плоты.
Река пыхтела от натуги,
Но все же, гордая судьбой,
Мосты железные,
Как дуги,
Несла высоко над собой.
И плотогоны в кепках пегих,
Со лба стирая пот рукой,
Стояли,
Будто на телеге,
Рассавив ноги широко.
Река несла свой жребий стойко
И продолжала трудный путь,
Мечтая в бухте,
Словно в стойле,
Хотя б часок
Передохнуть.
***
И уважение, и честь,
И дух достатка обитает...
Как будто все, что надо, -есть,
Все.
А чего-то не хватает.
И по колдобинам не лень
Трястись
и прыгать по кореньям,
Но хоть на месяц,
Хоть на день
Скорей из города в деревню.
Где ты не ведом никому,
И потому
В полночной дреме
Не угадать,
В каком дому
Тебе послелют на соломе.
Ты утром выглянешь в окно,
158

Услышишь дальний звон уздечки,
Увидишь сгнившее гумно
И чистый ельник возле речки,
Пройдешь осокою к пруду
И посветлеешь снова взглядом:
Тут все, что надо,
на виду,
А больше ничего не надо.
***
Матери рожают не солдат,
Матери рожают хлеборобов,
Докторов,
врачующих хворобы,
Скрипачей,
что так светло грустят.
Путь ребят осмыслен и велик.
Но однажды
От смычков и книг
Забирают их военкоматы,
Вот и получаются - солдаты.
Привыкают мальчики к стрельбе,
Роют землю,
Мерзнут у орудий,
Зная, что солдаты
это люди,
Не принадлежащие себе.
Но шинель не на век тяжела,
Парни к пирогам и чистым блюдцам Нет войны когда-нибудь вернутся,
Только бы судьба не подвела.
Матери ж,
надеясь, что сынки
Вырвутся под праздник ненадолго,
Чинят их рубашки и футболки
И опять утюжат пиджаки.
Спят.
159

И снова ждут своих ребят.
Страшно не дождаться им однажды.
Потому,
любви и мира жаждая,
Матери
Рожают
Не солдат.

ЕЛЕНА КРЮКОВА
1956
Вологда - Самара

                      
ТРОИЦА
Я вижу их в той комнате холодной,
За той квадратной льдиною стола:
Художник, в усмерть пьяный, и голодный
Натурщик, - а меж них и я была.
Натурщик был в тельняшке. А художник,
С потрескавшейся верхнею губой,
И в реабилитации - острожник,
Во лживом мире был самим собой.
Брал сельдь руками. Песню пел. И смелость
Имел - щедра босяцкая братва Все раздавать, что за душой имелось:
Сожженный смех и жесткие слова.
Натурщик мрачно, будто под прицелом,
Сурово, скупо, молча пил и ел,
Как будто был один на свете белом Вне голода и насыщенья тел.
Свеча в консервной банке оплывала
И капала на рассеченный лук.
И я, и я меж ними побывала.
И я глядела в жилы желтых рук.
И я глядела в желваки на скулах.
И скатерть я в косички заплела...
Морозным ветром из-под двери дуло.
Дрожал пиджак на ветхой спинке стула.
Звезда в окно глядела белым дулом.
...И я - дите - в ногах у них уснула.
...И я меж них в сем мире побыла.
160

ПРОРОК 
Лицо порезано
                      ножами Времени.
Власы посыпаны
                      крутою солью.
Спина горбатая                       тяжеле бремени.
Не разрешиться
                      живою болью.
Та боль - утробная.
                      Та боль - расейская.
Стоит старик огромным заревом
Над забайкальскою, над енисейскою,
Над вычегодскою земною заметью.
Стоит старик! Спина горбатая.
Власы - серебряны. Глаза - раскрытые.
А перед ним - вся жизнь проклятая,
Вся упованная, непозабытая.
Все стуки заполночь. Котомки рваные.
Репейник проволок. Кирпич размолотый.
Глаза и волосы - уже стеклянные Друзей, во рву ночном лежащих - золотом.
Раскинешь крылья ты - а под лопатками Под старым ватником - одно сияние...
В кармане - сахар: собакам - сладкое.
Живому требуется подаяние.
И в чахлом ватнике, через подъезда вонь,
Ты сторожить идешь страну огромную Гудки фабричные над белой головой,
Да речи тронные, да мысли темные,
Да магазинные врата дурманные,
Да лица липкие - сытее сытого,
Да хлебы ржавые да деревянные,
Талоны, голодом насквозь пробитые,
Да бары, доверху набиты молодью Как в бочке сельдяной!.. - да в тряпках радужных,
Да гул очередей, где потно - походя О наших мертвых, о наших раненых,
О наших храмах, где - склады картофеля,
О наших залах, где - кумач молитвенный!
161

О нашей правде, что - давно растоптана,
Но все живет - в петле, в грязи, под бритвою...
И сам, пацан еще с седыми нитями,
Горбатясь, он глядит - глядит в суть самую...
Пророк, восстань и виждь! Тобой хранимые.
Перед вершиною и перед ямою.                                                                    
БАРЖА С КАРТОШКОЙ. 1946 ГОД
Нет для писания войны
Ни масла, ни глотка, ни крошки...
По дегтю северной волны Баржа с прогнившею картошкой.
Клешнями уцепив штурвал,
Следя огни на стылой суше,
Отец не плакал - он давал
Слезам затечь обратно в душу.
Моряцкий стаж, не подкачай!
Художник, он глядит угрюмо.
И горек невский черный чай
У рта задраенного трюма.
Баржу с картошкой он ведет
Не по фарватеру и створу Во тьму, где молится народ
Войной увенчанному вору.
Где варят детям желатин.
Где золотом - за слиток масла.
Где жизнью пахнет керосин,
А смех - трисвят и триедин,
Хоть радость - фитилем погасла!
Где смерть - не таинство, а быт.
Где за проржавленное сало
Мужик на Карповке убит.
И где ничто не воскресало.
Баржа с картошкою, вперед!
Обветренные скулы красны.
Он был фрунжак - он доведет.
Хоть кто-нибудь - да не умрет.
Хоть кто-нибудь - да не погаснет.
Накормит сытно он братву.
Парной мундир сдерут ногтями.
162

И не во сне, а наяву
Мешок картошки он притянет
В академический подвал
И на чердак, где топят печку
Подрамником! Где целовал
Натурщицу - худую свечку!
Рогода драная, шерстись!
Шершаво на пол сыпьтесь, клубни!
И станет прожитая жизнь
Безвыходней и неприступней.
И станет будущая боль
Громадным, грубым Настоящим Щепотью, где замерзла соль,
Ножом - заморышем ледащим,
Друзьями, что в виду холста
Над паром жадно греют руки,
И Радостью, когда чиста
Душа - вне сытости и муки.
КУТЕЖ. ХУДОЖНИКИ
Поле боя - все дымится: рюмки, руки и холсты.
Дико пламенеют лица, беззастенчиво просты.
Пьяным - легше: жизнь такая - все забудешь, все поймешь.
Над тарашкою сверкает именной рыбацкий нож.
Это Витя, это Коля, это Костя и Олег
Разгулялися на воле, позабыв жестокий век.
И домашние скандалы. И тюрьму очередей.
И дешевые кораллы меж возлюбленных грудей...
Костя, беленькой налей-ка под жирнущую чехонь!..
Вьюга свиристит жалейкой. В рюмке - языком - огонь.
Колька, колорист, - не ты ли спирт поджег в рюмахе той?!..
Да, затем на свете были мы - и грешник, и святой, Чтоб не в линзу водяную ложь экрана наблюдать Чтобы девку площадную Магдалиной написать,
Чтобы плакать густо, пьяно от бескрасочной тоски,
Лик холщовый, деревянный уронивши в сгиб руки,
Потому как жизнь и сила - в малевании холста,
Потому как вся Россия без художников - пуста!
Первобытной лунной тягой, грязью вырванных корней
Мы писать на красных флагах будем лики наших дней!
163

По углам сияют мыши вологодским серебром...
Ничего, что пьяно дышим. Не дальтоники. Не врем.
Дай бутылку!.. Это ж чудо... Слабаку - не по плечу...
Так я чохом и простуду, и забвение лечу.
Стукнувшись слепыми лбами, лики обмакнув в вино,
Мы приложимся губами к той холстине, где - темно...
И пройдет по сцене жженой - где вокзал и где барак Упоенно, напряженно - вольной страсти тайный знак!
Ну же, Костя, где гитара?!.. Пой - и все грехи прощай!..
Этот холст, безумно старый, мастихином не счищай...
Изнутри горят лимоны. Пепел сыплется в курей.
Все дымней. Все изнуренней. Все больнее и дурей.
И, хмелея, тянет Витя опорожненный стакан:
- Наливайте... Не томите... Хоть однажды - буду пьян...

Владимир Кудрявцев
1953
Вологда
Космос
Изба в пять окон на восход.
За рамой зимней кисть рябины.
Двор, полный птицы и скотины.
За банькой - сад и огород.
Сирень и тополь под окном.
Столярка деда - лемех плуга.
В простенках снимки под стеклом.
Под образами красный угол.
Луна и солнце над холмом И днем и ночью свет над крышей.
Здесь я из люльки в космос вышел,
Которому названье - Дом...
***
С рябины ягоды бруснит медведь.
Стучат рога лосей в безмолвной рани.
И солнце бледное стоит в тумане Само себя не может обогреть.
164

Стекают листья, по стволам скользя.
Их больше, чем грибов, в моей корзинке.
А из тарелки желтого гуздя
Синичка клювом ловит по росинке...
В лесу
Иду неведомо куда.
Зову людей, но нет ответа.
Чем глуше лес,
Тем меньше света Неотвратимее беда.
Каким отмечен я грехом?
Куда идти Где дом?
Деревня?
Скрипят безмолвные деревья,
Окинутые едким мхом.
Течет неведомо куда
Река,
Скрывая дно оврага.
И будто соком
Волчьих ягод
Окрашена ее вода.
В глуши Ни птиц
И ни зверья.
Лишь камни серые
Угрюмо
Лежат,
Как брошенные думы
Людей,
Заблудших Как и я...
***
Я летом был в музее Грина.
И ночью, слушая прибой,
Вдруг вспомнил майский цвет калины
Перед шукшинскою избой.
165

Рубцовскую в снегах Николу,
Бобришный в листопад Угор,
Начальную родную школу,
Учусь в которой до сих пор...
***
Так у нас на Руси повелось.
За талант - пуля или презрение.
За послушность - дворцовая кость.
За свободу - Сибирь с поселением.
Наши храмы стоят на крови.
Или взорваны, или заброшены.
Сострадание в нас от любви,
А прощенье от веры в хорошее.
От ума - горе или петля.
От судьбы - взлеты или падения.
От природы - скупая земля.
А от Бога - любовь и терпение.
Так у нас повелось на Руси...
Потому и в часы потрясения
Никому не кричали: «Спаси!»
Мы в себе находили спасение!..

АНДРЕЙ КУЗНЕЦОВ
1965
Вологда
СОДРОГАЙСЯ, ЖИВИ
Потревоженных душ повелитель на час,
Кто поможет тебе, кто подскажет сейчас?
Ты же знаешь, актер – пересмешник судьбы,
Монолог – это форма стыда и мольбы.
Осторожной походкой – как будто во сне Ты уходишь, но тень замерла на стене.
166

Да хранит тебя Бог от картонной стены,
От дешевых похвал, балаганов дурных,
Где кулисы изменой пропахли насквозь,
И жестянкой звенит застарелая злость.
Лихорадит: «не смочь, не успеть, не сказать»…
Значит, душу придется раздеть и распять.
Так срывай мишуру, содрогайся, живи
Под прицелом толпы, под присмотром любви.
***
Свойство памяти - сберегать;
Свойство совести – настигать;
Свойство крови – шуметь, бурлить,
В мозг, артерии, в сердце бить.
Бить затем, чтоб уже потом
Это стало - сыном, стихом,
Или тайной твоей тоской,
Или взрывом и - пустотой.
МОНОЛОГ АКТЕРА
Я многое забыл и растерял,
Пока героев и шутов играл.
А после, оглянувшись, понял вдруг
Что бегал, суетясь, за кругом круг,
И в суете своей я позабыл
Ту роль, что знал когда-то и любил.
Кого играть, мне было все равно:
Тартюфа, Яго или Сирано;
Я лицедействовал, и зал
Взволнованно молчал.
Когда я улыбался – хохотал.
Когда я хмурился – он слезы лил, и вновь
Текла на сцене клюквенная кровь,
Текли потоки возбужденных слов…
Будь проклято притворства ремесло!
…Я к зеркалу в гримерке подхожу
И очень долго на себя гляжу.
167

Морщины, седина, припухлость век,
Не знаю я, кто этот человек –
Уставший лицедей, почти старик…
К чему пришел он и чего достиг
Своей игрой?… Мой выход. Мне пора.
Ответ на все вопросы даст игра.
Смех в зале, тишина и чей-то вздох,
И если я пока еще не сдох,
То только потому, что есть игра
И этот вздох. Мой выход. Мне пора.

НИКОЛАЙ КУЗНЕЦОВ
1936
Череповец
ИДУ НАЗАД
Иду назад по следу,
Снежок пушистый мну.
Давнишнему соседу
Я старый долг верну.
Когда-то я обидел
Его за будь здоров.
Скажу ему: «Простите» И массу тёплых слов.
Но замела позёмка
Мой одинокий след.
Реке моей, Костромке,
Назад возврата нет.
Обидно так за это
И совестно за то,
Что я кого-то где-то
Ударил ни за что.
И стыдно за другое:
Бывало, надо вот
Сказать бы слово злое,
А я молчал, как крот.
Одёрнуть хулигана
168

В трамвае не посмел.
И сам сквозь дно стакана,
Порой, на мир глядел.
И ложь, подчас, сквозила
В словах, пятная честь.
Да мало ли что было,
Всего не перечесть…
Гляжу на жизнь былую,
Она как черновик.
А где же взять другую?
Как сделать чистовик?!
***
А мама, а мама родная
Осталась в деревне одна,
Сутулясь и тяжко вздыхая,
Подолгу стоит у окна…
А в доме, который не тесен, Просторен, печален и тих,
Не слышно давно уже песен,
Каких-либо звуков других.
Утихли, давно отзвенели
Детей озорных голоса,
Куда-то они улетели,
Как птицы из гнёзд в небеса.
Теперь ей до слёз одиноко,
Осталось лишь это тепло:
На мир - примиренно - из окон
Глядеть сквозь двойное стекло.
***
Нас было семеро у мамы,
Сопливых, шустрых и упрямых.
Жизнь у неё была трудна –
Она на всех была одна.
На ней одной держался дом
С крикливой птицей и котом,
С коровой белою с приплодом,
С колхозным полем, огородом.
169

Средь плача, смеха, визготни,
Как заведённая - все дни!
Теперь живут с одним, двумя –
И то, глядишь, ревут ревмя!
Газ и вода – всё под рукой,
И телевизор, да какой –
Цветной! Лишь взглянешь на программу,
Невольно сразу вспомнишь маму,
Наш деревенский старый дом…
Как ты жила?!
Как мы живём?!..
ВОСПОМИНАНИЯ
Мела позёмка
Военных бед,
А я, мальчонка,
Семи был лет…
О хлебной корке
В мечтаньях весь,
Залез на полку,
И с полкой – хлесь!..
Из глаз, аж, искры!
И темь кругом.
Вскочил я быстро
И – прочь бегом!
Как заведённый,
Во весь опор
Бегу смятённый
Я до сих пор!
Сквозь горы,
Годы и города,
Сквозь самолёты
И поезда.
Костюм и шляпа,
И дождь, и ночь.
- Куда ты, папа?! –
Кричит мне дочь.
И тянет руки
С мольбой вослед,
170

Зовут и внуки:
- Куда ты, дед?! –
А я сквозь рощи
В мороз и зной.
Крестилась тёща:
- Господь с тобой! –
А я за поле,
А дни летят…
- Куда ты, Коля?! –
Друзья кричат.
Бегу, хоть знаю,
Что от стыда
Не убежать мне
Уж никуда…

ОЛЬГА КУЗНЕЦОВА
1974
Вологда
Зелень из тюбика ярче вон той, настоящей,
Возле скамейки на старом бульваре стоящей,
Пыльной, заплеванной, жаждой измученной вечной,
Молчащей, почти умирающей и потому человечной.
Зелень из тюбика ярче. Так красьте же ею заборы,
Пусть поругаются в щелки глядящие воры.
Но вот ведь - ею рисуют картины,
И тоскуют, и плачут над ними смешные мужчины,
И теряются стены пропахшей листвою квартиры,
И становятся музыкой старого леса былины...
А зелень из тюбика - ярче.
***
Орлы опять чертили в небе круг.
Бил колокол. Сквозь голые деревья,
Их не касаясь, поднимался звук,
Отыскивая дальние селенья.
Звенел ручей, лишась своих оков,
171

И рюмки наполняла медуница.
И люди выходили из домов
И поднимали горестные лица.
И взгляд искал опору в небесах...
***
Синело небо. Моря заблуждение
В своей бескрайности на многое легло.
Роз одичавших буйное цветенье
Казалось лишним - было, но прошло.
И кипарисов острые макушки
Кололи небо, Господи, прости.
Дома пустые - серые ракушки
У диких пчел вставали на пути.
И в раковину древнюю и белую
Свистело время, семь освоив нот.
На шахматной доске рукой умелою
Войну остановили - ждал цейтнот.
И лишним в этом пыльном запустении,
Где жизни все нелепы и малы,
Птенец вчерашний, позабыв о времени,
Вил гнездышко в расщелине скалы.
***
Ты будешь ловить на блесну наших местных акул,
Отъявленных хищниц с большими на солнце глазами,
С причудливым носом, лишенных каких-либо скул,
С тигровой расцветкой, размытыми сплошь полосами.
Ты будешь рыбачить. Я буду смотреть на тебя,
Ценя, как добытчика, значит, любя, как мужчину...
Но в хищнице мертвой я вдруг опознаю себя Я тоже когда-то носила такую личину.
По шелесту струй узнавала всей кожей весну,
Меня узнавали - плотва и малец босоногий.
Но вот обманулась, попала тебе на блесну.
И выхода нет. И спасения нет.
Слишком воздуха много.
172

***
От земли, но в лунном коридоре,
Кто-то цедит желтое пивцо.
В чьем-то следе отливает море
И свинца соленое словцо.
Песня пьяницы - унылая цитата,
Фольклористам сладкое питье,
Серых буден пестрая заплата,
Чем же заплачу я за нее?
Свет луны пронзительней и выше,
Шорох гальки от шагов твоих.
Отдалилось все и стало тише.
Бог нас создал, только нас двоих.
Белый свет течет через отверстье
В мглистом небе. Волосы влажны.
В краткий миг, когда с тобой мы вместе,
Зренья кож единственно важны.
Льют цикады древние тирады Звук вернулся, слово сотворив,
И толпятся, любопытства ради,
Рыбы, крабы, в общем, дикари.
КАМЕННЫЙ МОСТЪ
Вологодский Арбат,
хватит быть дикарем,
поскорей, поплотней заселяйся,
И безумный поэт, фонарем, звонарем,
Над далекой водой возвышайся.
Нарисованных окон воспой грубый холст
- в нищете и заплата - за благо.
И спесивую букву в названии «мостъ»-ъ Научи нас читать так, как надо.
Под глухою стеной, где укрыт парапет,
Потеснись, молодая торговка,
Ты за это узнаешь блаженства секретПригодится в обмане сноровка.
А картин – принесут! Их горящий букет
Станет праздником белого света.
173

А измятых рублей в торопливой руке
Ни к чему пересчет. До обеда.
***
Ты мне говоришь - предначертано свыше,
А я и не слышу, а я и не слышу.
Ты чертишь созвездья на серой бумаге
И машешь линейкой, подобием шпаги,
Твердишь про удачу, любовь и измену,
Пророчишь несчастье и мест перемену.
За долг без возврата предвидишь расплату,
Что вряд ли повысят мне нынче зарплату.
«До гроба», «удар», - ах, какие слова,
Кружится и кружится, ох, голова.
Паденье, как взлет, и взлет, как паденье,
И новое звучное стихотворенье Все это моей называешь судьбою,
А я лишь смеюсь да любуюсь тобою.

ЕЛЕНА КУЛИК 
1980
Вожега
     Бывают вечера такой усталости,
     Что даже думать ни о чём не хочется.
     И тянет плакать от тоски и жалости,
     Когда под люстрой виснет одиночество.
     Снаружи дождь бормочет опечаленно,
     Что зря укрылась я за плотной шторою,
     Что он скучает без меня отчаянно,
     А я, мол, на решения не скорая.
     Что слишком осторожна, недоверчива,
     И чувства подвергаю испытанию,
     Что вновь одна скучаю поздним вечером,
     Но не спешу принять его в компанию.
     - Не плачь – не плачь – не плачь - звучит под окнами,      Достаточно меня слезоточивого,
174

     И льёт на стёкла поцелуи мокрые,
     И вновь заводит песнь велеречивую.
     Не смолк ни на минуту, не утешился,
     Пока я комнату шагами мерила.
     Демонстративно на карнизе вешался,
     Лишь оттого, что я ему не верила.
     И я совсем забыла об усталости,
     С настойчивым дождём во всём поладила,
     И, повинуясь вечной бабской жалости,
     Из форточки рукой его погладила.
***
     Я уже понимаю неизбежность ухода.
     Вы уходите в осень. Прощайте. Желаю Вам счастья.
     Обретаю гармонию в единеньи с природой,
     С ней сливаясь, я стану её неотъемлемой частью.
     Я всего лишь янтарный рябиновый куст на ветру.
     Ощутить сопричастность вам будет непросто вначале.
     В ожиданьи чего Вы приходите в парк поутру? –
     Просто Вы очарованы этой осенней печалью.
     Облысевшие ветви украсит снегами зима,
     Вы услышите имя моё в ледяных перезвонах.
     И, безмолвно замёрзнув, снежинкою стану сама,
     Чтоб затем обречённо растаять на ваших ладонях.  
     Но прольются ручьи, и наступит весна как-то вдруг,
     Вновь в знакомые гнёзда вернуться усталые птицы.
     И, когда позабудете Вы теплоту моих рук,
     Синевой моих глаз робко взглянет на Вас медуница.
     
     Русалка 
     Она - как отраженье на воде –
     Прозрачный, хрупкий, зыбкий силуэт.
       Но бойтесь засмотреться - быть беде.
     Опасен глаз её зеленый свет.
     Она же улыбается бесстрастно.
     Обманчивостью водной чистоты
     Влечет кого-то добровольно в рабство,
     Ступить в объятья мертвой красоты.
175

     И онемел завороженный странник,
     Вмиг позабывший всё, чем раньше жил.
     За нею вслед, как преданный охранник,
     Шагнул на дно в холодный, вязкий ил.
           Лесная  ведьма 
           В темном ельнике густом, в чаще леса
           Ведьма юная живёт. Вот повеса!
           Ну, у Лешего и дочь уродилась,
           До неё – таких - в лесу не водилось.
           Беззаботна, весела, шаловлива,
           Красотою удалась всем на диво.
           В глубине бездонных глаз - бесенята.
           Разве в том, что хороша, - виновата?
           Без сомнений и стыда все проказит.
           Для самой себя ни в чем нет отказа.
           Грибников в дремучий лес заводила,
           На глухой недобрый след наводила.
           Как застонет да завоет, бывало,
           Бородатых мужиков в дрожь бросало.
           А рассердится – заклятье наложит,            Тут и знахарь, старый дед, не поможет.
           Ей любое озорство удаётся,
           Людям - слёзы, а она посмеётся.
           Как-то парень во бору загулялся,
           С юной ведьмой на беду повстречался.
           Кровь горячая бурлит - засмотрелся.
           Каруселью лес вокруг завертелся.
           А шалунье всё игра, всё потеха.
           Любо головы дурить – будет смеха!
           Для забавы, лишь на миг, полюбила.
           На болото, прямо в топь, заманила.
           Приласкала впопыхах и сгубила.
           Что ей, ветреной, жалеть?
***
           Каждая женщина – какой-нибудь зверь,
           А я – целый зверинец, хоть верь, хоть не верь.
176

           Захочешь, стану ласковой кошкой.
           Свернусь клубочком, промурлычу на ушко.
           Прискучила кошка? Пожалуйста, львица.
           Искусаю так, что в страшном сне не приснится.
           Могу быть брыкливой, как кобылица,
           Коварной и хитрою, словно лисица.
           Когда от всего на свете устану,
           я стану пугливой и дикой ланью.
           Вот на безмозглую курицу я не похожа.
           И покорной тёлкой не буду тоже.
           Так же нет во мне ничего от жабы,
           А от волчицы - есть, я - хищная баба.
           Бываю змеёй, хотя и не часто.
           Желаю не знать тебе этого счастья!
           Будь осторожен в своих поступках,
           Женщина-змея – опасная штука.
           Поступи с умом, приласкай немножко,
           И вновь я стану послушной кошкой.
           А в остальном я просто грешная Ева,
           И запретный плод сорвала уже с древа.
           Не бойся, возьми этот плод в руки.
           Надкуси и откройся для любви и муки.
           Всему на свете есть свое время.
Нас не пустят обратно в сады Эдема.

ОЛЬГА  КУЛЬНЕВСКАЯ
1958
Великий Устюг
ДЕТСТВО
Солнце скатится с крыши
И утонет в далёком овраге,
А по тропке знакомой
Мимо окон с закатным огнём
Выйдет с плюшевым мишкой,
С красным мячиком звонким С удивлённым доверчивым взглядом 177

Большеглазое детство моё.
И на светлой опушке,
Только в самое лучшее веря,
Среди жёлтых купальниц
В фиолетовой сонной траве
Буду слушать кукушку,
И уютно устроится лето
Рыжей бабочкой яркой
На пушистой моей голове.
От макушки до пяток
Я пропахну лесной земляникой,
И разбитых коленок
Будет вновь мне не жалко ничуть.
Буду верить, что пятен
Не бывает на солнце в помине…
Ах, наивное детство –
Наша самая светлая грусть!..
*   *   *   
Весна, как ты,
С цветами не спешит:
То снег, то дождь,
То серый лёд, то лужи…
Ну, сколько говорить,
Что ты мне нужен?!
…Весна, как ты,
С ответом не спешит.
Да разве был
Шальной восторг души,
Цветов и трав весенних
Полноцветье?
В каком году?..
В каком – забыла – веке?..
Весна, как ты,
С любовью не спешит.

178

Юрий Леднев
1929
Вологда
ИНГЕ ЧУРБАНОВОЙ
В литературу непреклонно
(Мы все об этом говорим!)
Вошла российская мадонна
С нерусским именем своим.
АЛЕКСАНДРУ ШВЕЦОВУ
Знают и ученые, и неучи:
Есть среди создателей стихов
Три гиганта — Александр- Сергеечи
Пушкин, Грибоедов и Швецов.
Подорожники
Провожали колодников, гнали острожников.
От Макарья до Юрья дорога текла.
А прабабушка наша с утра подорожники,
втихомолку слезу утирая, пекла
Открываясь, скрипели ворота железные были ржавы они и в петлях нелегки.
А прабабка внучат торопила: «Болезные...»
Те - к дороге.
В руках - куфтырьки-узелки.
И покуда гремят кандалы Белошейном,
и пока до Заречья подошвы пылят,
все-то молит прабабка для ссыльных прощения,
все надеется, будто их боги простят.
Неученая, темная, добро-наивная,
видно, сердцем в то лето она поняла,
что недаром в такую дороженьку длинную
революция наша закованной шла...
Нет прабабки давно.
Сгнил и крест над могилою,
потемнела от времени в Унже вода.
Но над миром горит с негасимою силою
179

пятикрылая, гордая наша звезда.
Не погибли в пути бесконечном острожники.
Сослужили им службу средь классовых
битв
вместе с верой в идею и те подорожники
с простодушной начинкой из слез и молитв.

Галина Макарова
1940
Вологда
С ума схожу по тишине.
Нет, не по белому безмолвью,
Когда, наплакавшись по-вдовьи,
Метель затихнет в зыбком сне.
И не по шелесту страниц
Тишайшему в читальных залах —
С ума схожу по пенью птиц
Сладчайшему в лесных кварталах,
Где ели держат на весу
Верхушек сумрачные пики,
Где розовеет волчье лыко
В ещё безлиственном лесу.
Где с виду чёрная река
Несёт неслышно воды в Воже
И половодье жадно гложет
Его глухие берега.
Весна. Опять без сна лежу.
Шумит шоссе. Дождь барабанит.
Не по какой-то глухомани —
По родине с ума схожу.
***
Полегли сугробы белогорбые,
Отошла метелей маета.
День-другой и мы поедем в Горбово,
В край, где Ёма берегом крута.

180

Нас уже заждался, верно, Паша.
Хлебосольный сельский старожил.
Мы придем к нему по теплой пашне,
Спросим, как он зиму пережил.
Он нальет нам простокваши в кружки, Хитро щуря синие
глаза.
Будет хрупать клевером в клетушке
Пашина кормилица коза.
Козье молоко, к нему краюха...
Незамысловат бобыльский быт.
Но в избе натоплено и сухо
И котенок малый не забыт.
А под грузди Пашиной засолки
Речь пойдет о лете за столом.
Вот обсохнут топкие проселки
И поедем к Паше - за теплом.
***
Нищим в храме делать нечего –
Нечем звякнуть о поднос.
Звоном истовым привечены
Крестятся в тени берез.
У кого просить копеечку?
Да у тех, что в церковь шли.
Нынче тоненькие свечечки –
И те по три рубли.
В восстановленной обители
Неземная благодать.
Жить бы, да умеют жители
Наши только выживать.
В ожидании спасителя,
Как и сотни лет назад,
Смотрят нищие просительно.
И у Спаса кроткий взгляд.

181

ЕЛЕНА МАКСИМОВА
1954
Череповец
МУКИ ТВОРЧЕСТВА
Немало мной написано и спето,
Но вновь и вновь я память ворошу.
Уж, вроде, отзвенело бабье лето,
И дум печальных в сердце не ношу.
Что поручил Незримый - без обмана
Исполнила. Пора бы на покой.
Но обнажилась творческая рана,
И снова я в бою сама с собой.
И снова, то в тревоге, то в сомненье,
То смело, то на ощупь в темноте
Ищу слова в своё стихотворенье,
И всё терзаюсь: те, или не те?
Порыв души строфой разбушевался,
И тут хоть плачь, хоть смейся - всё одно.
Нелёгкий путь в наследство мне достался Взлелеять в муках творчества зерно.
***
Не ищите во мне виноватую…
Я виновна немножечко в том,
Что любила порой предзакатною
Позабавиться - с детства - стихом.
Виноватая в том, что девчонкою
Я подметила в осени грусть.
Говорила соловушке: «Звонкую
Песню петь, как и ты, научусь».
Виноватая в том, что бессонница
Музу гостьей в мой дом привела.
Разве с нею мне быть не виновницей,
182

Коль вершатся такие дела?
Любо быть без вины виноватою,
Любо рифмой тоску разгонять.
Вот такую: душой непонятную Только любящий может понять.
Не ищите во мне виноватую…
ОСЕНЬ ГРУСТИ МОЕЙ
Дождик полощет озябшие стёкла,
От непогоды продрогла душа.
Я без зонта, и до нитки промокла,
В осень иду, никуда не спеша.
Треплет мой плащ разгулявшийся ветер,
Вечный бродяга по жизни моей.
Дождик студёный, испортивший вечер,
Остро пронзает до самых костей.
Плотно закрою все окна и двери,
Чтоб не пробрались в мой дом холода.
Я так давно в свою осень не верю…
Ветер утих. А в душе…
пустота.
Н. РУБЦОВУ
«Но если нет
Ни радости, ни горя,
Тогда не мни,
Что звонко запоёшь».
                                 Н. Рубцов
Когда мне совсем одиноко,
Тоска гложет душу мою,
Читаю Есенина, Блока,
Рубцова читая – пою.
Таланта великая сила
Немногим поэтам дана.
Кого-то она погубила,
Кого-то спасала она.
Листая Рубцова страницы,
Я чище душой становлюсь.
Тоску свою - синюю птицу 183

Спугнуть отчего-то боюсь.
Не знаю, талант - чем измерить,
Сравнить - с чем - ту радость и боль,
С которой любил он и верил…
И если есть райские двери,
Там петь ему, Боже, дозволь.
***
Тебя, Любовь, в своих стихах я славлю
И за тебя пред Господом пою.
Оставлю всё. Надежду не оставлю…
И видит Бог - Любовь не продаю!
РАСТРЕВОЖЬ МОЮ СОННУЮ ДУШУ
Приласкай же скорей, ненаглядный,
Душу сонную мне растревожь.
Ты сегодня весенний и пьяный,
И на месяц воскресший похож.
Приласкай нежным словом и взглядом,
Успокой в глупом сердце метель.
Будь вулканом, огнём, водопадом,
Ярь зари расплещи на постель.
Обласкай, чтобы я закачалась,
Как в полях васильковая рожь,
И чтоб дивная ночь не кончалась,
И в груди моей нежная дрожь.

ЮРИЙ МАКСИН
1954
Устюжна
Всю ночь шел дождь. Стекали капли
И мыли зимнее стекло.
И набирала воду в лапья
Сосна. И только рассвело,
Она умылась, посвежела,
Упругим ветром завилась,
И кудри колкие вертела
Весь день, в мое окно глядясь.
Глядел Господь на край умытый,
184

Обласканный на много верст,
И чистые слова молитвы
Я с чистым сердцем произнес.
***
Не колокольчика тоска
На много верст окрест.
Под ветром ветки ивняка
Играют Благовест.
А где-то там, на высоте,
Другой –ей красоте
Не обойтись без мук.
Что высший путь – то крестный путь,
И, взявшись крест нести,
Нельзя обратно повернуть
И поменять пути…
В пустой замерзший гулкий лес
Вхожу, как в Божий храм.

МАРИЯ МАРКОВА
1982
Кадуй - Вологда
НАД НИМИ СНЕГ ЦВЕТУЩИЙ
Нет никого вокруг. Такая тишь,
что время умирать, и ты - молчишь.
Растёт трава на языке обратно.
Под веком жар утраченного дня,
и ловчий смотрит жадно на меня
и думает о чём-то непонятном.
Я закрываю спящему глаза,
и сон его, как звонкая оса,
мне не даётся, жалуется, жалит.
Есть повод пить и плакать ни о чём,
и прижиматься маленьким плечом
к чужому телу в поисках печали.
185

Полынью пахнет и цветёт тимьян
из тёплых впадин, косточек и ран,
из темноты, из розовой землицы.
Внутри меня – подземная вода
песчаные смывает города
и руслом вены медленно струится.
Так время в нас томится и гудит,
и под ладонью в глубине груди
шевелится, незримое, живое.
Молчи, молчи, – и в этом что-то есть.
Слова теряют мёртвый скорбный вес
и шелестят листвой над головою.
***
Ничего, что у времени нет лица.
Есть вода, бегущая под землёй,
где в сосновых лодках лежат тельца
в тесноте прохладной и тьме льняной.
Там и место пусто, и несть числа
червецам безглазым и голосам.
Смерть ведёт заблудшую, как посла
государства мёртвого, по лесам.
- Ты держи меня за руку, ты держи.
Ты шепчи мне на ухо ни о чём.
Пусть земля под ногами живых дрожит.
Горячо от слов твоих, горячо. А душа заблудшая гребешком
тешит волос беленький и поёт.
Смерть – умерших - потчует молоком
и вином подземных холодных вод.
У кого ни спросишь, одна тропа
до реки. У берега – мгла густа.
Там касается ангел перстами лба,
и целует ласковый бес в уста.
186

Так темно вокруг, не видать ни зги,
- ты держи меня крепко, не отпускай. Души строят из тонких тростинок скит,
роют норы в сыпучих речных песках,
чтобы там жилось, чтобы там спалось,
чтобы ангел над тесным мирком кружил,
чтобы бес ходил по домам, как гость.
- но держи меня крепко, держи, держи…
***
По этому лесу, растущему из глубины
веков, из сусальной сказочной старины,
где ветви еловые тёмной присыпаны пудрой,
ночами блуждает в тумане сиреневом тать
и хочет у маленькой девочки куклу отнять.
У куклы льняные, белесые, мягкие кудри.
О, девочка милая, будешь ложиться в кровать,
клади свою куколку рядом, её обнимать
руками так сладко, и снятся потом в полудрёме
вязальные спицы и мамин воздушный подол,
под худенькой ножкой дощатый начищенный пол
и варится кашица жёлтая, пшённая в доме.
Не бойся, никто не зайдёт сюда, сон не спугнёт.
Медовые пчёлы летят из невидимых сот
и жалят в плечо, на плече зацветает грушица.
Вот нежное деревце сада и детской беды.
От тонкой лучины по комнате тянется дым,
и сумрачный тать наклоняется к речке напиться.
Ладони его так огромны, что страшно смотреть.
В ладонь его можно, как в землю свою – умереть,
зарыться лицом и остаться на долгую зиму.
Он пьёт то живую, то мёртвую воду реки,
и ходят к нему за последней травой старики,
и птица большая над ним зависает незримо,
теряя перо, как деревья теряют листву.
И сон его держит, как челн смоляной, на плаву,
качает и шепчет о девочке с куклой румяной,
187

которая спит, повернувшись к прохладной стене,
и видит его же и лес, шелестящий во сне,
где с неба спускается облако тёплым туманом.
***
В пространстве обжигая
небесный каолин,
горит звезда нагая,
и день ведёт кругами
наш корабельный клин.
От холода сквозного,
от птичьих кратких строф
познабливает снова
и не хватает слов.
Мы медленно уходим
армадой на восток,
и с неба смотрит в воду
сияющий цветок,
и с неба тянет воду
горячечный цветок.
В бреду, мы повторяем
молитвенно слова
о близкой кромке рая,
а ночь уже сгорает
на дальних островах.
Когда и кто заметит,
что в повседневной тьме
попутный резкий ветер
ведёт корабль к зиме,
что льдом прозрачным скован
и дом, и парк, и гул
мучительного слова,
прочитанного слова
на смутном берегу,
что, оставляя знаки
и выходя за дверь,
188

мы начинаем плакать
от страха и потерь,
что индевеет выше
Полярная звезда,
и нам никто не пишет,
и нас никто не слышит,
никто и никогда.
И если присмотреться,
прищуриться на свет,
то в небе меркнет сердце,
больное наше сердце,
и новой карты нет.
Созвездия не свиты
в одну тугую нить,
и нам под пляску Витта
теперь на ощупь плыть,
и нам блуждать в ознобе,
протягивать иглу
сквозь белые сугробы
и голубую мглу.
***
Газовый фонарик, голубой рожок.
Почему ты плачешь целый день, дружок?..
Посмотри на улицу, улица – бела.
Скорлупа стеклянная, сонная пчела,
ангелы бумажные, заводной олень,
кукольная армия, розовая тень.
Посмотри, как крутится детская юла.
В ней вот-вот сломается тонкая игла.
Можно дать шарманщику медный пятачок.
Пусть играет музыка, скрипочка, сверчок.
А усатый сбитенщик на снегу стоит,
он сегодня плачущим выпивать велит.
Хватит, хватит плакать тут. Выходи во двор.
Там таскает яблоки с ёлки пьяный вор.
У него, разбойника, в рукаве луна.
У него, разбойника, дома есть жена.
189

Он ей ленты алые нынче принесёт,
а жена разбойнику стопочку нальёт.
Выходи на улицу, хватит плакать тут.
Снег пойдёт над городом. Фонари зажгут.
***
Меняется ветер,
и в доме гудит, как в полой груди.
Усну на рассвете.
Меня не буди. Меня не буди.
Есть много такого,
что связано вместе уже до конца.
Последнее слово
и первое слово быстрее свинца.
Дорога выводит
всегда на развилку, а дальше – решай.
В прозрачную воду
лицо опускает больная душа.
Так хочется плакать,
так хочется думать совсем не о том.
Горячие маки.
Холодное время с обугленным ртом.
Куда нас уносит,
куда нас уводит, куда мы умрём…
Я – в жёлтую осень,
я – в белую воду, я – в детский свой дом.
Я выйду на холод
босая, слепая, с молитвой своей.
Мой маленький голод,
мой страх неуёмный, меня – пожалей.
***
Пространство, за что ты,
меня огибая,
несёшь свои воды
до самого рая,
190

за что ты растёшь
из моей сердцевины,
как тёплая рожь
и мои именины?..
Чернична суббота,
и берег так тонок.
Возьми меня кто-то
из синих пелёнок.
Я снова мала,
и в моей колыбели
мучнистая мгла
запечённой недели.
То заговор мой
на муку и реченье –
вернуться домой,
в вековое теченье.
Но пусто в груди
после долгой дороги,
и страшно войти
в пироги и пороги.
Ведь короток час
человека иного.
Горел и погас.
Равнодушное слово
опять облекло
в оболочку из звука
любовь и тепло,
расстоянье и муку
...и вновь отстранило
меня от тепла
за то, что любила,
но поздно пришла.

191

***
Начать с утра с вина, смотреть в окно.
Там пелена и глинистое дно,
готические стрельчатые башни.
Там, отражаясь в синеве витрин,
по русским улочкам плывёт Майринк
на ощупь, раздвигая сумрак влажный
руками. Он всю ночь писал и пил,
по комнатке гостиничной бродил
и бредил о княжне, и звал Исиду.
Тяжёлый сонный куст садовых роз
мучительно из тьмы и света рос,
и цвёл, и жёг, и пропадал из виду.
Ах, Густав, Густав, скоро умирать,
смотреть в окно и розы обрывать,
о Праге думать и в России мёрзнуть.
Дай, поцелую, дай, скажу секрет,
что смерти нет и нас с тобою нет.
Есть только эти сумрачные розы,
есть эти слёзы, ангел у окна,
и алый шип последнего вина,
и город, что во сне благоухает,
как розовое масло, как эфир,
и в воздухе ворочается мир,
и бабочка летает над стихами.
***
Снилось: книгу открывала.
Свет сквозил из всех щелей.
Кто поправил одеяло
детской памяти моей?..
Сон пришёл – глубок и ровен.
Синий снег и санный путь.
Перекатывалось слово,
забывалось как-нибудь.
Из глухой и тёмной ночи
сосны рыжие росли.
Я – росла. Болела очень
192

где-то на краю земли,
в воздухе, густом и гулком,
в паутине льдистых рек,
где над спящим переулком
падал мелкий-мелкий снег.
С чайной ложечки поили.
Дух анисовый витал
облаком домашней пыли
над горою одеял.
И в луче всегда скользила
лодочка, плыла ко мне.
Бабушка меня носила
на руках своих во сне.
Дом кружился, всё звенело.
Поезд шёл, и пел хрусталь.
Детское смешное тело
уплывало в лодке в даль.
Неуклюжие болезни,
белый жар и шёлк седин.
Звякни ложечкой железной
и прижми к своей груди.
Посиди со мной немного,
одеяло подоткни.
Под Угодником и Богом
шли неторопливо дни.
Я ли выросла, и ты ли
вдруг состарилась совсем?..
Вроде бы всю жизнь прожили
в золотом своём овсе,
в яблоках и зверобое,
в чайных блюдечках, в снегу.
В сени вышла за тобою,
но коснуться не могу…
Кто поправит одеяло,
лучшее из одеял?..
Снилось: книгу закрывала.
Свет потом всю жизнь сиял.
193

***
Есть в тишине и тайна, и порок.
Есть нежность неизбывная и нега.
Сегодня день твой бел и пуст от снега,
а ты – необычайно одинок.
А завтра всё изменится в момент.
Тебя обступят и дела, и люди,
и воздух вздрогнет от тоски и зуда
уже необратимых перемен.
Ах, сколько дел!.. И все – бегут, бегут.
Куда бегут? Чего они алкают?..
Вокруг зима прекрасная такая
из синевы, из детства, из простуд,
из мёда на ночь с тёплым молоком,
из шороха за окнами, из снега.
А эти – задыхаются от бега
и о побеге думают тайком.
Ведь можно просто спрятаться от всех,
тепло оберегая, с нежной мукой
смотреть, как мальчик целится из лука,
и золотой качается орех
на ели. Столько поздней красоты,
и радости нечаянной, и грусти
лишь оттого, что так легко и пусто,
пока один – с самим собою – ты.
***
Время наполнит песками сосуд,
высохшей пепельной кровью.
Нас на руках зарывать понесут,
сонной травою накроют.
Там, за известной чертою, уже
ждут нас с хлебами и солью
наши слова, но в другом падеже,
наша предложная доля.
194

Там повторяется тот же виток
жизни, застигнутой нами.
Леты и Вологды мутный глоток.
Память полна именами.
Верочка с косами, осень, тоска,
жёлтые липы больницы.
Мёртвым другого не знать языка,
но возвращаться и сниться.
Мёртвым вариться в огромном котле
в пене на голое тело
и замечать, как за них на земле
быстро у нас отболело.
Так закрывай равнодушно глаза
на расстояния меру.
Просто по осени в травах оса
нежно ужалила Веру.
Лёгкая, неомрачённая тень
сходит в разлом по спирали.
Вспомнит ли кто-то потом в суете,
как нас с тобой называли?..
***
...И день пройдёт, и вечность пролетит,
и там, где мне не суждено остаться,
останутся стоять, свернув с пути,
мои родные мёртвые скитальцы.
Они поставят дом, посадят сад,
родят детей и заведут собаку,
и будут жить не на земле, а над –
под сладким ветром и прозрачным флагом.
Как там писали: нужно взять чернил
и долго плакать, февралю пеняя,
что тут затёр, а тут чуть-чуть пролил,
а тут совсем – случайная, сквозная,
195

и воздух входит, всхлипывая так,
что жалко сердца и сердцеубийцу.
Любимые кивают из бумаг
и опускают сморщенные лица.
Мне их никак теперь не дописать,
никак не перечислить поимённо.
Они ушли гулять в февральский сад –
лиловый, белый, розовый, зелёный.
Над ними снег цветущий, рассыпной.
Над ними тень стремительного века.
А я стою – с ладонью несквозной –
и прикрываю каждого от снега.

АНАТОЛИЙ МАРТЮКОВ
1934
Великий Устюг
ПОСЛЕ ЗИМЫ
Щепу уносит талая вода,
И нет сильнее этого разбега.
Сгорел дымок растаявшего льда,
Исчез туман растаявшего снега.
Полупрозрачной тенью у весла
Волнуются серебряные струи…
И снова соловьиные леса
Поют, очнувшись,
Будто после бури.
ПАМЯТИ Л.Н. ЧУДИНОВА
Плачет ангел небесный от боли.
Плачет горестно, как человек.
Умер Лёва… и в тихой Николе
Свет для Лёвы навеки померк.
Кем он был? Как он жил? Что же будет?
Попадёт ли душа его в рай?
Есть ответы – они в книге Судеб.
196

Ты найди её и прочитай.
Вот он чистый лежит и скорбящий,
Мир людской навсегда потерял.
По лицу, как по белой рубахе,
Свет последнего дня просиял.
Вот уже на большие дороги
Он выходит не сам из избы
И впервые скорбящие ноги
Отдыхают от долгой ходьбы…
*   *   *
Ночная тень крадётся, словно кошка.
Ночная тень легла уже везде.
И вот свою прелестную ладошку
Луна большой подставила звезде.
И вижу я – над тёмными холмами
Она горит, как факел голубой.
Я эту ночь не освещу словами –
Она светла, светла сама собой.
Напротив в доме вижу белый локон –
Он на свету, и мне известно, чей…
Пусть льётся лунный - или свет из окон На этот чудный мир среди ночей.
У РЕКИ
Волны хлопали в ладошки,
Волновались пескари…
Ты сняла свои сапожки
И   сказала – не смотри!
И законность правил строгих
Я воспринял по-мужски.
Про твои босые ноги
Шепчут белые пески…
*   *   *
Весенний ливень – шум в лесу глухом.
Играет гром – звенят лихие пляски
И по стволам на молниях верхом
Проносятся зелёные коляски.
197

В листве трепещет гулкий стук колёс –
Природа будит к жизни чувства наши
И за здоровье сосен и берёз
Звенят вокруг серебряные чаши.

НАТАЛЬЯ МАСЛОВА (Круглова)
1945
Вологда
ХОЛСТЫ
Памяти бабушки Ефросиньи Ивановны
1.
"Кабы не пил ты
Водку горькую!
В светлой горнице
С темной горкою
Гну головушку
Виноватую:
Третий раз тебя
Нынче сватаю.
Третий раз пришел,
Опустив глаза,
И уйти никак
Без тебя нельзя,
«Всем ты взял Умом,
Статью гордою, Кабы не пил ты
Эту горькую.
У тебя ж в руках
Дело спорится,
И красильня новая
Строится.
Отдала б тебе
Свою зорьку я,
Кабы не пил ты,
Паня, горькую".
198

2.
Мама, матушка,
Как я счастлива,
Возвели на Паню
Напраслину Мол, не подойдешь,
Если во хмелю,
Ну, а он твердит
Мне одно — люблю.
Да и вовсе редко
Теперь хмельной,
Словно верный пес,
Ходит он за мной,
И свекровушка
Мной довольная Да и дом у нас
Чаша полная.
Целый день в дому
Белкой я верчусь,
Красить вечером
Я холсты учусь.
Сядет солнышко
За красильнею,
Из котла холсты
Выну синие,
Расстилаю их
Прямо у реки,
На лугу они,
Словно васильки.
А поднимется
Солнце ясное,
Достаю холсты
Ярко-красные.
Сарафаны шью
Кумачовые —
Бабы в очередь
За обновами.
199

Хорошо ты, матушка,
Сделала:
Замуж выдала
Меня в Белово,
3..
Кленовыми листьями годы
Летели один за другим.
Немало над Лежей
холодной
И весен промчалось, и зим.
Тринадцать детей
ты рожала,
Но семеро нынче с тобой —
Бывало, осиной дрожала
Над свежей могильной землей.
Твой муж, попивая
нещадно,
По-своему, все же, любя,
То - словом корил
беспощадным,
То - ласкою нежил тебя.
Но ты на судьбу
не роптала —
Надежды твои и мечты
Цветным — васильковым
и алым
Узором легли на холсты.
Тебя де влекут,
по-старинке,
Жар-птицы
и розы-цветы,
Брусники родные кровинки
На серые каплют холсты,
На бабьи твои сарафаны
Садятся цари-глухари,
Рассветы, седые туманы
И клюква - горстями бери.
200

Не зря на рассвете
вставала,
Работала ты на заре:
Чтобы краска твоя
не слиняла,
Подолгу искала секрет.
Однажды отправила мужа
С подводой печатных
холстов,
А дочери старшей подружек,
Гостей усадила за стол.
В гимназии дочка училась,
И радость, и гордость
твоя.
Для средней - машинка
строчила Приданое шила семья.
И младшие детки
резвились,
Играли на желтом полу...
Вдруг: "Фрося, скорее! Поплыли...
Ловите!» - неслось
по селу.
По Леже осенней,
холодной
Подвода с холстами плыла.
Ты с берега бросилась
в воду,
Ловила их, сколько могла,
В воде собирала бруснику,
Спасала царей-глухарей,
Пока голова не поникла...
Муж, пьяный, лежал
на бугре…
«Что ты, Лежа,
Со мною сделала,
Нарядила
201

В холстину белую,
Ты меня разлучила Не рано ли? С белым светом,
Детьми и Панею.
Что ты, Лежа,
Со мною сделала?..»
Над могилой береза
В Белове...
4.
Ты прости меня,
бабушка,
Слышишь, прости:
Но смогла я холсты
Подхватить, донести,
И в стихах передать
Тот немеркнущий цвет.
То ли быт задавил,
То ли мужества нет Не могу разгадать
Твоих красок секрет.
Я всю жизнь к нему шла,
И нелегок мой путь,
Вроде, вот, разгадаю,
Осталось чуть-чуть,
Будто все хорошо
На холсте, на листе,
Только краски не те
И слова все не те.
Видно, надо за ними
Но мукам ходить,
Может, верно, за них,
Надо жизнью платить,
Может, надо себя
Отдавать всю сполна...
Я не знаю,
Такая ль судьба мне
дана...
Я над Лежей стою,
Над вечерней рекой,
Наполняется сердце
202

Щемящей тоской,
Я смотрю, как зеленые
Ивы-кусты
Тихо в речке полощут
Тумана холсты.

КОНСТАНТИН МАТКЕЕВ
1951
Вожега
Красно  солнышко 
Росами вечерними умытая,
Отражаясь в белых облаках,
Родина печальная, забытая
Дремлет, как младенец на руках.
Побегу по травам и по брёвнышкам
	За лучами утренней зари:
Ты вставай скорее, красно солнышко,
Всех живущих светом одари.
Тех, кого нечаянно обидели,
И кого героем нарекли,
Стариков, что много в жизни видели,
И детей теплом не обдели.
Музыка  для  двоих 
Зорька вечерняя алая
Землю умыла росой,
Прячется солнце усталое
В дымке лесной.
В эти минуты рождается
Дивный ночной перезвон
И на поля опускается
Тихо, как сон.
Тропка заветная узкая
В поле двоих уведет,
Где, словно облако, музыка
В небе плывет.
203

Где чуть заметно смещение
Полутеней на траве,
И от соприкосновения
Хмель в голове.
Рожь у дороги уклончиво
Шепчет, шумит о своем,
Да коростеля настойчивый
Скрип за ручьем.
Запах ромашки и клевера,
Шорох неясный в ночи,
Словно под звездами севера
Песня звучит…
Скоро полоска багровая
Вспыхнет рассветным огнём,
Музыка явится новая
С первым лучом.
Только закаты с рассветами
Будут как прежде гореть.
И перезвонами светлыми
К  сердцу лететь.
***
	Будет новая осень,       
	Будет новая грусть.
Упаду среди сосен,  
В листопад окунусь.   
Надо мной поднебесье,
Подо мною листва.  
Было здесь мелколесье,
А теперь – дерева.    
А внизу, где ложбина  
И таится ручей,   
Все ольха да осина  
	Меж темнеющих пней.   
Я бывал здесь, и странно,
	Мне казалось тогда:
В жизни все постоянно,
	Как земля и вода.
То был миф, но красивый:
Мать не будет стареть,
Будет свет негасимый
204

В каждом доме гореть.
Будут вечно рябины
В сентябре полыхать…
Но все больше седины
Оставляют печать:
	Будет новая осень,
Будет лес вековой,
Но стоять среди сосен
Будет кто-то другой
***
Я утром погожим до солнышка встану,
Я острую косу возьму.
Пойду по росе на отцову поляну
Косить молодую траву.
Уже пламенеет заря на востоке,
И птичьи слышней голоса,
И чувствую сердцем, что наши истокиВот эти луга и леса.
Коса зазвенела серебряным звоном,
Ответило эхо вдали –
И травы рядами ложатся с поклоном
На влажное тело земли.
Широким покосом, пока не устану,
Я долго кошу в тишине.
Присяду в тени, погляжу на поляну –
И прошлое явится мне.Смахнули струящийся Пот
И трогали сено, и в небо глядели,
Увидев, что туча идёт.
Потом говорили, что внуки и дети
В большом перед ними долгу,
Что косы все реже звенят на рассвете,
И меньше людей на лугу…
Мне грустно немного от этого стало,
Ну, что ж, буду чай кипятить.
А солнце над лесом все выше вставало,
И сено пора шевелить…
    
Догоняя  лето 
     Мчаться листья лето догонять,
Всё стремятся дальше быть и выше
205

К  тучам, к небу, только бы узнать,
Под какой кочует лето крышей.
Кто им скажет, кто укажет путь?
Разве только птицы это знают,
Но они не смея отдохнуть,
Сами где-то лето догоняют.
Жёлтые, багряные, опять
Листья на дорогу и на крыши
Полетели лето догонять,
А хотелось дальше быть и выше…
Здравствуй, лес
Здравствуй, лес! О чём шумишь тревожно?
Не беда ли новая пришла?
Ты позволь коснуться, если можно,
Твоего зелёного чела.
Ты мой лекарь, мудрый и высокий,
Видишь всё, молчальник вековой.
Я хочу твои живые соки
Ощутить всем сердцем и душой.
Не грусти, не надо, друг мой шумный,
Будем жить, надеясь и любя.
И прости, что человек разумный –
Самый главный хищник для тебя…
И в ответ склонились ветки, словно
Он всё понял, но не мог сказать…
Вот и сердце стало биться ровно,
И души коснулась благодать.
Падает  снег
Декабрь 2000 года
Падает, падает   снег,
Лёгкий и белый, как пух.
Падает, падает   снег,
Неощутимый на слух.
Утром встречать снегопад
Выйдем с тобой на крыльцо.
Тихо снежинки летят
Мне и тебе на лицо.
Будем на небо смотреть,
206

Снежные хлопья ловить,
Будем вполголоса петь
О безответной любви.
Близкий мальчишеский смех
Что-то в душе всколыхнёт:
Этот загадочный снег
В будущем веке сойдет.
Только нам времени бег
Не суждено изменить.
В час, когда падает снег,
Надо молчать и любить.
***
Как же долго в людском океане
С четырёх необъятных сторон
Я искал тебя в белом тумане,
И всё время мне виделся сон:
Нас, круживших по вечному кругу,
Многоводная жизни река
Выносила навстречу друг другу –
И к руке прикоснулась рука.
И сошлись мы, как сходятся лодки
На прибрежной песчаной мели…
Как ребёнок, счастливый и кроткий
Обнимал я колени твои.

ИРАИДА МЕТЛЯЕВА
1964
Вологда
Новогоднее
Когда бедлам компаний надоест,
Среди зимы, еще на год старея,
Ты забредешь в какой-нибудь подъезд,
Где из живого только батарея.
Садись, и ты научишься добру.
Прижмешься, как последний бедолага,
207

Спиной к ее надежному ребру
И ощутишь, какое это благо…
Что мимо домочадцы не спешат
(Твое соседство, право, будет ново),
Но с батареей пить на брудершафт
Нельзя, увы, поскольку нет спиртного.
И денег нет. Но полно, мой дружок,
Ты справишь много праздников хороших.
А там, за дверью, падает снежок
На головы подвыпивших прохожих.
Им предстоит еще валиться с ног
В двух метрах от расправленной кровати.
А ты, дружок мой, как ты одинок,
Как ты далек сегодня от объятий.
Не надо, успокойся, не спеши,
Повремени, еще найдется случай.
Еще найдется рана для души.
Все будет, а пока себя не мучай.
Уж скоро рассветет. Вставай, пора.
Вот дворник бодро чистит мостовые.
Вот твой порог, за ним твоя нора.
«Ну, вот и я. Привет, мои родные».
* * *

   Н.Е.
Скажу: не надо, милый мой,
сходить с ума от этой смуты.
Я думала – часы, минуты…
Мы - столько лет - идем домой!
Идем домой, мой дорогой,
Идем. Сейчас займемся делом.
Я не права, я проглядела
тебя, и ты уже другой.
Но, все равно, давай забудем,
давай откупорим вина.
Ведь жизнь и скучна, и длинна.
А впрочем, коротка. И люди
все врут. А может, я сама
208

не та, не то, не так, некстати.
Но я хочу твоих объятий,
Иначе я сойду с ума.
Старость
Весь дом этот, некогда прочный, под знаком старенья.
Все звуки, его наполнявшие, прочь отлетели.
Молочное небо сосет ненасытное время.
И неба все меньше и меньше над кровлей, над садом,
над пледом согретым, усталым пергаментным телом.
Ему лишь седины, да всепониманье в награду.
Он, молча, положит худые дрожащие пальцы
на темные веки, которые старые сны позабыли
и новых - не видят. Сознаньем, уставшим цепляться
за дерн и ушедшим корнями в глубины немыслимых недр,
отрешившись от солнечной пыли
поющих медовых стволов и крон голубиных.
Знаменье забвения – ночью, вечером, утром, Жест этот длинный как плат, долгий и смуглый.
Заплачено щедро за смерть, за сиротство и мудрость.
За времени листья, за слезы в каминные угл
* * *
Что же это? Мне кажется, я уснула,
и кругом все спят.
И я вижу во сне твои конопатые скулы
и зеленый взгляд.
Как же так, за этой медной рекою,
где нас уже нет,
нашлось, кому махнуть мне рукою
и улыбнуться вслед.
Эти губы касались моей щеки,
и бровей, и рта.
Улыбнись еще, я запомню тебя таким,
чтобы думать там.
Там, куда я, даст Бог, приеду,
где есть муж и сын.
Где я как-нибудь буду в среду
среди осин.
209

Но сегодня ты, спокойный и очень взрослый,
в двух шагах стоишь.
Ты пока еще здесь, но что будет после –
Ленинград? Париж?
И мне предстоит дорога до утра, до начала дня
и полжизни потом.
И хочется, чтобы ты вспоминал меня,
не смотря ни на что.
Ночной этюд
Гуляй, тебя ничто не приютит,
Тоска моя в одеждах тополиных.
Среди ночей, необъяснимо длинных,
в чьих чутких, черных кронах – твой мотив.
Их нежной песни Ветер не услышит,
срывая кровлю с маленькой веранды,
в чужом краю, в тоске по олеандрам
и облаку над черепичной крышей.
Гуляй, родная! Как ты одинока…
А где твой Дождь? Возьми его в супруги.
Где спутницы твои, твои подруги
Любовь, Гитара? Как тебе немного
надо. Посмотри – стена,
и тень твоя на голубой эмали,
которую так нежно обласкали
две немощных руки в те времена,
когда совсем другие очертанья
имела ты. Не то, чтоб лоб, колени –
помимо этого. Прости, из лени,
из неохоты сочинять названья,
я умолкаю. Вот Гроза и Дождь.
Тоска моя, возьми его в супруги.
Теперь ты не одна – друзья, подруги.
Гуляй и пой. Ты хорошо поешь.

210

Андрей Наугольный
1966
Вологда
Памяти Шукшина
Забыто слово. Бреднем бредни.
Ты – из других времен – краев…
Из той, утраченной деревни,
Из тех, старинных, соловьев.
…Голуба жизнь,
Доколе мыкать?
Как ты держался до конца?
Презрев казенную музыку,
Ушел, не потеряв лица.
Жив голос твой, ты был услышан…
Холопья ненависть и спесь,
Нож под ребро!
…Но здесь. И выше.
Есть Правда,
Непременно, есть.
Ее клинком владеет бахарь,
Сказитель.
Вечен миф святой,
Как песню не испортил пахарь…
Иль Ангел
Нивы золотой?

В.М.Шукшину
Степная удаль в каждом жесте…
Жизнь состоялась, жизнь губя!
Ты из предгорий
Иль предместий
Иного, солнечного дня.
…Макарыч!
Жаль, что мы не вместе,
Что нынче с нами
211

Нет
Тебя!
…А в жизни личной?
Все прилично.
Все в пепле,
Будто бы с Везувия,
Обыкновенного безумия.

А.Ф.Камаеву
То - высота,
А то - высоты!
Прорвемся с боем,
В смертный час,
Чтобы заткнулись пулеметы,
Испепеляющие нас!
Пускай не счесть потерь, увечий…
Во всем довериться звезде.
Я – пехотинец русской речи,
Залегший в праздной борозде…
Генриху Асафову
В этой осени
Столько грусти!
Просто
Валится все из рук…
Грозно воет
За темным устьем
Океанский прибой разлук.
Перемены сродни изменам…
Защитит от тоски глухой
Портвешок, что журчит по венам,
Возвращая душе покой.
Что ж, вечер…
Вечен, фиолетов,
Озябший кучер тусклых дней…
Губителен он для поэта
212

Осенней ветхостью своей.
Поры нерадостной приметы,
Хоть я не раз себе твердил,
…Что вечность?
Ворох мокрых веток,
В чертог дождя
Чуток чернил…

Другу и Поэту
Юре Макарову

Хмурость осени,
След разрухи
Абсолютно на всем,
Везде…
Ветки дерева,
Будто руки,
Что раскинуты на кресте!
В этой хмурости
Выжить мне бы?!
Сердце трогает грусть берез.
Все обыденно:
Древо,
Небо…
Крест.
Голгофа.
Распят Христос…
Владимиру Кокоулину,
Добрейшей души человеку
Бывает страшно…
Ночи жуткий вид
Пронзает душу и терзает разум…
Как эта осень раны бередит!
Глушу вино…
И сочиняю фразы,
Задумавшись о том, что впереди…
Когда ж оно придет,
213

Преображенье
Моей судьбы?
Проиграно сраженье.
Я погребен на избранном пути.
…Не сожалею. Жизнь-самосожженье.
Досталась дудка.
Мучайся, дуди!
Все жизнь.
Какая?
Хоть какая!
Пускай - скандальна в мелочах…
Ксантиппа не в себе - без хая,
Но без нее б - Сократ зачах!
Верлен
Эх,
Образина - обезьяна!
Все пропито. Молчит свирель.
…Он изучает дно стакана,
как хитрую приманку зверь!
Попался, черт… Ему до фени,
Давно разматывая нить
Своих чудных стихотворений,
Он явлен чудо сотворить!
Но нынче пьет,
Ведь чудо – тайна…
Пора бы в логово, в свой дом,
Куда бредет из состраданья,
Чтоб ужин разделить с котом.
Все ж, друг…
А музыка повсюду!
Он болен. Аритмия слов.
Но – как ребенок, верен чуду,
состарившись средь пошлых снов!

214

ТИХВИНСКИЕ БОЛОТА
Памяти моего деда
И.Я.Ершова
…В подземном срубе,
В адской запруде!
	Красивые люди,
	Красивые люди.
Нет,
Не выжил никто из полка,
Если выжил, то в мир не вышел…
Слишком бурной была река,
А потом затянуло жижей!
Божья Матерь,
Храни солдат!
Души светлые грязь не тронет…
Помоги им прийти назад,
Из корней развернуться
В кроне…
…Пели б птахи,
Ведь лес притих,
Будто слыша живую муку,
Божья Матерь,
Спаси ты их,
Протяни им, сердечным, руку!
Родина
Обитель Святого Духа,
Божьей Матери – Дом.
Однако, война, разруха,
Живая жизнь на потом…
Мне б тенью тех поколений,
Как к палой листве – листу…
А – нет,
Преклоню колени,
Лобзая
Ступни
Христу!
Памяти А.Я. Яшина
Ты из Поэта стал Пророком,
215

Сердец тревожа вещий строй,
Сердец, которые до срока
Огонь утратили святой!
Великой радостью объята,
Была душа его – в слезах,
В слезах и горестных, и святых,
Как Храм
В строительных лесах…

Вечный огонь
…Память – грех,
Если все к суесловью.
Вижу снег, изъязвленный кровью!
Дед мой сбрендил на той войне,
В той атаке пылали лица,
Пеплом в пекле, как в страшном сне,
Где солдатская кровь - водица!
И не вырваться.
Нет, нельзя.
Как опомниться: Ты – то? Кто – ты?
…Ночь хмелела.
И шла резня,
Впрочем,
Будничные заботы.
Разве? Что же запомнил мало?
Да, Усть - Семушки…
Называл.
Что рассказывать!?
Не за славой
В каждый скошенный сеновал
Лезли, лезли, теряя силы,
Друга, недруга…
Свет в душе.
…Лишь потом, у братской могилы
216

Он очнулся…того уже…
Что ж, опомнился?
Рукопашным
Бредя слезно… И впредь
Печет!
Жить и помнить. Как это страшно!
Вот и сбрендил.
…Зачем? О чем?

Иван Несмирный (Смирнов)
1983
Вологда - Лос-Анжелес (США)
Без...
Приходила ко мне
с чёрной прядью вина
и с глазами, как белая в лужах луна...
Я ей: как же тебя по имени?
А она: нету времени.
Я ей: как же тебя по отчеству?
А она: одиночество.
Как вития из блоковского "Двенадцать",
только в женской реинкарнации,
приходила ко мне
с чёрной прядью вина.
Пили много... пошли раздеваться...
Я ей: как же тебя по имени?
А она: я без племени.
Я ей: как же тебя по отчеству?
А она: обхохочешься!
и смеётся, как дети в еловом лесу...
А целует меня, будто стаями сук
обливает,
и в чёрные пряди вина
окунает,
и бьётся, как камень в косу!
Я ей: как же тебя по имени?
А она: забери меня!
217

Я ей: как же тебя по отчеству?
А она: просто хочется!..
И входила в меня
с белой прядью вина
и с глазами, как чёрная в лужах луна...
...и без имени.
...и без отчества.
Грани
Я.
    собираю.
                 тебя.
                            по граням.
С каждого моря.
С каждой дороги.
Бойко по руслам пускаю "вани".
Падаю полем.
Падаю в ноги...
И собираю тебя по граням.
Сны эмигрантов...
Страсти провинций...
В говоре каждой не звуки - птицы.
В говоре каждой две Леты канет.
Пущены вены - ни чьей стихией
их не догонишь.
Спешат по миру.
Им бы и Землю назвать Россией.
Им бы и Землю назвать Россией!..
вспыхнуло мирро...
НЕТ!
Ты собираешь меня по граням!
С каждого запаха,
218

с каждого мига
нежно роняешь в мозаику Вани...
В Города лапах,
в камне из крика ТЫ.
       Собираешь.
                           Меня.
                                      По граням.
Родина...
Христос и  Гагарин 
Вообразите:
               летит Гагарин,
а на небе, заместо звёздочек,
                        сад,
и в саду волосатый парень
играет скрещёнными чёрточками.
" Ба! Иисус! Так не зря ж мы верили!"шепчет скафандр, а тот ухмыляясь:
- Да, брат! А папке вы все до фени, я здесь дежурю, за вами справляюсь!
Ух, надоело мне! Знал бы ты, Юра!
Вам бы потоп, да вода вся кончилась.
Адам у нас нытик, а Ева - дура,
хотя и печет отличные пончики.
Матушка мне говорит каждый вечер:
" Пли в них огнём да из райского дула!"
А я всё жалею: родился доверчивым
и в юности много читал Катулла.
Но раз уж ты здесь, передай моим деточкам,
пусть детки мои песни бросят кабацкие,
а то, как пить дать, подпалю им веточки,
и полетят мои деточки в котлы адские!
Бледнеет Гагарин: и сам же грешен;
летит на Землю да прямо на радио                      кричит:
" Там Бог!.. Подпалит нас всех к лешему!
Товарищи! Мы на последней стадии!"
И шар голубой от стыда румянится:
219

вопят священники, генсеки хмурятся,
молчат поэты, трезвонят пьяницы,
а остальные бегут по улицам...
И завтра на самой окраине Рая
апостол читает вселенскую почту:
"ВЧЕРА ПО ВИНЕ ХРИСТА И ГАГАРИНА
ПЛАНЕТУ ЗЕМЛЯ РАЗОРВАЛО В КЛОЧЬЯ".
Ореховый  остров
Станция «Луб...»
Станция «Бу-ум!..»
Воздух напуган - орёт в ушах!
Тихо к стене прислонилась
ты...
Слева - стонут.
Справа - спешат.
«Что это? Что случилось?!..»
«Бомба... вагон...»
Выпадают слова...
Снова сирена в уши.
Складками кожа.
Назад глава:
Память и бред - наружу.
Бум!
Сорок первый.
Блокадный «вальс»
воздух орёт над Невою.
Ты молодая - два сына - вас
эвакуируют с боем.
В остров Ореховый* чёрный сентябрь
дунул немецким ветром.
Блики снарядов, как отблески сабель.
До Ленинграда - метры...
Метры бездонной осенней воды.
220

Просит сынишка хлеба...
«Всех погрузили?!» - кричит «поводырь»
Слепо глядящим в небо.
Спит на руке твоей мальчик грудной:
плакать устал от боли...
- Как его?
- Сашенька.
- А второй?
- Коля зовут меня, Коля...
Тот, что постарше, смотрит в упор,
С мелким ознобом дерётся.
Дерева треск... и отходит паром.
Тает Орехово Солнце...
А на борту молчаливая жуть,
воздух сырой и скользкий.
До ленинградского берега путь
долог, как меч петровский...
  
Станция «Парк...»
Станция «Бу-ум!..»
Грохот...
«Пробоина!» - крикнул солдат,
в детский фальцет срываясь.
В теле парома немецкий гад
выкроил струек стаи...
Ты молодая - два сына - и
всё это - к чёрту! - тонет!
«Сашенька... Коленька! Глянь! Огни!
Там - Ленинград! Там - поезд
к папе...
Мы доплывём!»
Ты в охапку детей с борта - и в чёрную воду.
Тонет паром.
Принимай гостей,
невская непогода!
221

Два рукава у реки Невы.
Два рукава у мамы.
Саша на левом ревёт навзрыд.
Коля вцепился в правый.
Волны и метры... метры воды.
Ноги вот-вот отнимет!
Ты молодая - два сына - ты
выбрать должна меж ними!..
«Боже! На помощь!..» - орёшь в людей.
Недры в ответ бушуют,
кроют младенца лапой своей!
(Ты не была левшою...)
Колю на берег - там русский мундир...
Голос твой сорван мукой:
«В руку мне выстрели, командир!
Бог! Прострели мне руку!!!»
Станция «Луб...»
Станция «Парк...»
«Бу-ум!»...
Ноют сирены в метро Москвы...
Ты у стены, словно остов.
Вновь молодая - два сына - ты
видишь Ореховый остров*.
Жук

Навеяно Ф. Кафкa...
И жук лежал...
И умирать бы надо.
Но там внутри забытый человек
Забился в угол.
И среди кукол
Засохших братьев, свой доживших век,
* Ореховый остров - остров, на котором располагается город-крепость Шлиссельбург, захваченный немцами в сентябре 1941-го года. Захват Шлиссельбурга замкнул «кольцо» и положил начало блокаде Ленинграда.

222

Один он знал, что им он не был братом.
И жук лежал...  
И жук вставал...
Он дрыгал пятой лапкой,
Как сумасшедший в поисках покоя,
Как злой любовник.
И миг был пойман.
Соприкоснулся он с земной корою,
И слово билось под бронёю шаткой.
И жук вставал...
Он не был жук...
Срастаясь воедино,
Дрожали лапки и броня скрипела,
И изнутри забытый человек
Сползал на землю.
И шуму внемля,
Он принимал за благо тяжесть век,
И, скинув кладбище засохших кукол с тела,
Он узнавал забытые картины.
Он не был жук...
...Но жук лежал
В каком-то мутном сне.
И с каждым взглядом на себе подобных
Пугался человек, кидался наземь:
Не телом - взглядом.
Он чуял рядом,
Он в зеркале искал иссохший кладезь.
И вкус земли, застывший в горле словно,
Напоминал ему о той стране,
Где жук лежал......
Крылья
Наступило великое время.
У людей появились крылья.
И взлетели люди на небо,
И построили в небе кельи.
И построили в небе кельи,
И зачали Богу молиться,
223

В синеве рисовать иконы
Семицветною акварелью.
На земле же остались двое
Неприкаянных и забытых.
И прижались они друг к другу,
И с тоскою глядели в небо,
И мечтали : "Наступит время,
И у нас появятся крылья,
И поднимемся мы на небо В синеве рисовать иконы…"
Вот, проходят века-столетья.
Люди мрачно по небу летают Перестали Богу молиться
И забыли родные кельи.
И забыли родные кельи,
Не чертят в синеве иконы
Семицветною акварелью...
Лишь с тоскою глядят на землю.
На земле же остались двое
Неприкаянных и забытых,
И прижались они друг к другу
И с тоскою глядят на небо
И мечтают: " Наступит время,
И у нас появятся крылья,
И поднимемся мы на небо В синеве рисовать иконы..."
Мысли в метро...
Мы - маленькие люди:
шаги, слова...
Не знатоки, не судьи,
но суть молва.
Мы - маленькие лица
с Бульвара Звёзд.
Из нас встаёт столица
незримо в рост.
Поодиночке каждый длиной в колпак.
Но вместе, зло и важно,
мы суть толпа.
224

Стоокое цунами
бросаем в дни,
и крошится под нами
орех Земли.
И даже в Верхней Точке,
где самый Бог,
любого ангелочка
введём в порок,
заговорим-замелем
щекоткой слов.
Мы - рой колючей ели
среди дубов.
Нам ничего не нужно,
и, как всегда,
по мелочам, по нуждам
рвём города.
Мы ни во что не верим:
нам всё равно...
И свет в конце туннеля
у нас - в метро...
Эпиграфы
В разных странах я бывал,
Много чуда видел,
Но никак не забывал,
Что тебя обидел.
Город мой, прости меня,
И не плачь дождями!
Мы с тобой одна семья.
Останемся друзьями!
           Ваня Смирнов, 11 лет, Вологда
И вот...
Я в Вологде.
И небо, словно тело,
Сутулое, в намокших синяках.
Я жду удара - гром! - и полетело!
Сырой любовью сыплет за рукав.
225

И я иду... уже бегу и вижу По буквам в окнах пишется глава
О том, как этот город был обижен...
И вот, уже намокли рукава...
Прости меня!.. Нет, я тебя не знаю.
(Отсутствие строки)................
Я двадцать раз проснулся здесь весною,
Сны пряча в луж топлёные клоки.
И лишь из них смотрели солнцем лица,
Вставали в рост сутулые тела.
Я к ним бежал, чтоб вновь остановиться
У края... у незримого стекла.
...И снова возвращаюсь в сотый раз я
Глазеть на эти сны в апрель-воде,
К невинности твоей однообразной,
К той Вологде...
...Где небо, словно тело,
И душу льёт, как будущий монах.
И я иду, как я люблю, без дела…
С твоим дождём в промокших рукавах.
Боль осознания
Боль осознания!
Мне ли не знать тебя?
Мне ли не звать тебя
по имени?
А ты меня любишь,
как любит святых страдание,
как любит немых незнание
той музыки,
где муза - ты... веришь,
как верит в Себя анархия,
как верит Ему монахиня,
226

до времени
семя ли вырастет?
Так в небе растут нити ливневы.
Так режется новыми бивнями
боль нужная,
непослушная...
Боль осознания.
Невыносимое
Чечня...
На, покушай,
Мой Ванюша!
От еды не станет хуже.
Твой оскал январской стужи
мне не нужен.
Ешь! Ванюша!
Полежи, меня послушай!
Расскажу тебе, Ванюша,
я про то, как ты, живой,
ночи напролёт со мной
измерял родное небо
      сверху!
      снизу!
справа!
слева!
Я летала...
А теперь
ворон бьётся в нашу дверь.
Мне твердят - тебя в могилу!
Я б их всех за то убила!!!
Разве знают, дураки?!
Накормлю и приласкаю,
зверобою дам и чаю,
прикоснусь твоей руки!..

227

Встань же, милый мой Ванюша!
Ты мне нужен!
Ты мне ну - жен!!!
Истина
Ты родился.
Ты - пухлая истина.
Формой верная, но не найденная.
Сутью щедрая, но не сказанная.
Молоко из соска.
Ты играешь
И солнцем под лупою
Выжигаешь её изголовье.
Ты не знаешь, что любишь Любовью.
Да, цена велика.
Ты мечтаешь.
Пушок над губами
Вечно ловит картинки и взгляды,
Тратит в мир поцелуи-снаряды
И кричит: Я живу!!!
Дальше жизнь.
Только Жизни в ней мало.
Лишь бы вспомнить ту форму верную!
В первой ноте той сутью щедрою
Снова стать наяву!
Ты поник?
Соблазняет уныние?
Только верой на ужин отныне
Наедаешься, словно дыней,
Утонув с головой.
И в последний свой день рождения,
Не закончив с последним обедом,
228

Будто ловишь тот день, где, не ведая,
Ты являлся Собой.
Потеряли
Потеряли его...
Потеряли ребёнка в городе.
Зной машин,
рой жары перепутана каждая дверь!
Жёлтым солнцем мигрень,
и загадочный дяденька Полдень
свой открыл магазин,
где не фрукты, а красная смерть.
Потеряли ребёнка...
Он смыт водосточными трубами
и плывёт по реке,
и названия нету ей.
А над ним по мостам
ходят папы и мамы с утробами,
и в руках у них гномики необречённых людей...
Потеряли ребёнка
со снами, конфетами, сосками
и горошиной в теле,
что бьётся - не бьётся - дрожит...
И загадочный дяденька Ночь
застегнёт свою лавку с насосами.
Утолил!...
А взамен разорвал ненадёжную жизнь.
... И плывёт, и плывёт по реке
к тем местам, где казённые боги
подставляют нам щёки.
Младенцу же слышится грай...
Мамин запах застрял на груди,
отнимаются ноги...
Резкий залп тишины!
И темно...
И темно...
Это Рай.
229

Инга Никитина (Чурбанова)
1967
Вологда
Вблизи шиповник алый цвёл,
Стояла тёмных лип аллея...
Н. Огарёв. «Обыкновенная история»
Я помню, да, шиповник, цвёл.
Стояла тёмных лип аллея,
И под гуденье юных пчёл
Июнь вздымался розовея.
И пах шиповник слаще роз.
И сердце билось, будто в битве.
Но каждый день из сердца рос.
Светло слагаясь, как молитва.
И было весело не знать,
Что в мире всё перевернулось,
Что новоявленная знать
Переписала нашу юность.
И наши мальчики служить
Ушли страною незнакомой,
Они не научились жить,
Они учились, но другому.
А жить не страшно не уметь! Писали из военучилищ...
И не боялись умереть,
Как будто жизнь уже случилась.
***
Уже не чувствуя вины
И стыд забыв порою,
Я обучалась ждать с войны
Не своего героя.
Я обучалась не свою
Войну считать своею.
Бамут, Аргун и Ачхан-Юрт
Произносить смелее.
Ачхой-Мартан, Урус-Мартан
Искать на карте куцей
И думать, что назло врагам
230

И духам - все вернутся.
Что тот чеченский карачун Не на сто лет отрава,
И что испить ее хочу Хочу случайно, право.
Случайна, право, эта боль:
Болят чужие раны Я слишком увлеклась главой
Военного романа.
Роман - не мой,
Герой - не мой:
И нет мне оправдания...
... Но он пришел, пришел домой!
Конец моим страданиям!
***
Среди синеватой осоки,
Средь русел ручейных кривых Прохладные лета истоки,
Неявны, как запах травы.
Тот запах - ни мёда, ни мяты
(И будут ли мята и мёд?),
Намёками - плёсов прохлада
И чибиса чуткого взлёт.
Земля расправляет морщины,
В туманах глубоко дыша,
В колодцах болотных пучинных
Её оживает душа.
И мнится, все можно сначала От самых младенческих дней...
... А ветер осоку качает
И тихо смеется, злодей.
ВЕРЛИБР
Ночь глуха, и до утра нескоро,
Дождь собирается, печка истоплена, ветер.
Вдруг - стук под окном:
- Кто там? Кто там?
- Любовь.
231

Осторожно смотрю, полу глазом... Точно, она!
И как объяснить что дома Муж,
Что дети заснули некрепко,
Что стирка замочена.
Завтра с утра надо биться.
И рано вставать,
И соседка учует смятенье...
- !!!
- Кто там?
- Любовь.
Зашевелится красное платье
в шкафу,
Закарабкаются из кучи старой
обуви
Туфли на шпилечках тонких...
И как объяснить что скоро
Картошку копать,
Что луку насыпано море, Дом засыпан весь луком, И луково горе,
И некуда даже пустить
погреться.
Резиновые сапоги
С чувством выполненного долга
В почетном стоят одиночестве Всё, что ношу...
- !!!
- Кто там?
- Открой!
... А все мои блесточки
Серьги, мониста
Стаскала ворона-игрушка.
Обвешала ими пустые

на кухне углы,
Домашняя крыса сточила
И ручки, и карандаши,
232

Которыми письма писались,
И даже не помню - кому...
- Ты слышишь, не помню!
Сейчас, погоди, отопру,
Погоди, сейчас, эти двери-щеколды,

сейчас я их...
... Ночь глуха, и до утра нескоро.
Под окном - никого.
Собирается дождь,
Печь чуть теплая,
Ветер.
Босиком по рассыпанным луковицам
(сохнут луковицы и пахнут)
От окошка к окошку:
- Нет никого... нет никого...

нет никого!
И платье в шкафу повяло,
И туфли запутались на полпути.
Крыска сыта и в покое за печкою спит,
Муж, как ребенок.
Спит,
Ребенок - как ангел,
Но у ангела волосы до полу льются
С подушки.
Ресницы трепещут!
Приснится Что-то из Гоголя.
Того и гляди
Панночкой взглянет!
Того и гляди
Выплеснутся туманы из озерка,
А следом
Вылезет мокрое,
Станет стучать под окошком:
- Кто там?
-Любовь...

233

АЛЕКСЕЙ НИКОЛАЕВ
1963
Вологда
Царь Иван
Исторический эпос
..........................................................................
«Вот, се, Вассиан, яз терплю от них же,
В тронном ореоле детей Иуды.
Гибели моей, кадыки вздымая,
Алчут, проклятые.
Тлится лжою царство, что ржой. В холопех
Ни Христос, ни царь не помянут. Тянут
За корысть. Во всем умаленье стало
Дел за делишками.
..........................................................................
Коршуны и враны. Казну расхитив,
Жалованье-де то служилым людям,
На себя ковали сосуды златы.
	Златы да сребряны.
Царство по дворам растащить потщились.
На мздоимных блюдах поначертали
Предков имена. Полюбуйся, людье,
Се, мол, наследие.
..........................................................................
Сонмище злобесное, в царствах мняще
Зрети, что восхочет, венцом играя!» Так-то вот рек царь двадцатитрехлетний.
..........................................................................
Рябинка
На рябинке бусинки под одежду новую.
Пропадай, измучило, житие бедовое.
На рябине кровушки загустели капельки.
Буйная головушка ищет острой сабельки.
Гроздь рябины красная на ладошку просится.
Жизнь моя злосчастная,видно, в кукиш сложится.
234

Заплясал на веточках костерок рябиновый.
Все мы божьи деточки, да не все любимые.
Кто тебя, рябинушка, заломал сердешную?
Сам свою судьбинушку поломал, конечно, я.
Только вот не мной самим эта жизнь придумана,
С хитрыми откосами, с тропами заумными.
Наземь порассыпала бусинки рябинушка.
Шита ниткой гибели ткань моей судьбинушки.
И однажды скатится буйная головушка.
За свою поплатится за лихую волюшку.
На рябинке платьице облетит безропотно.
Знать, замля мне мачеха. Пропаду я пропадом.
Отгорит на веточках костерок рябиновый.
Все мы божьи деточки, да не все любимые.

Евгений Никонов
1933
Вологда
Вечерняя сказка
Я не забуду отраженья
В воде вечерней стройных лип.
Когда застыло вдруг мгновенье,
И призрак вечности возник.
Когда из глубины бездонной,
Слегка потупя мягкий взор,
Судьбе и времени покорны,
Нам слали предки свой укор.
Когда над шумной суетою
Луна повисла отразясь,
Как в танце, статностью нагою,
Прической рыжею гордясь.
Я не забуду сказки грустной
И отраженной красоты,
235

Когда в каналах петербургских
Качались арками мосты.
Когда застыло вдруг мгновенье,
Потом рванулось в пустоту...
Но туча бесконечной тенью
Закрыла лунную мечту.
Жалоба
В природе сбалансировано все:
На счастья грамм - несносный грамм несчастья,
На что-то среднее - лишь серое пятно,
На дни погожие - дождливое ненастье.
Дела на крыльях радости несут.
«Хирург от Бога», - говорят в народе
Но кто-то пишет жалобу в нарсуд...
Не вылечил, и ты убийца вроде.
Кричу березам: «Я не виноват!»
И шепчут белоствольные листвою:
«Больного не вернешь уже назад,
Лечи живущих, им нужней здоровье.»
Но пишущий, наверно, тоже прав:
Он одинок, он требует отмщенья.
Чтоб отомстить, хоть выдуманный враг,
От предков тяга к жертвориношенью.
Так на арене разъяренный бык
На тряпку красную бросается рогами.
Но я быть красной тряпкой не привык:
Я человек со всеми потрохами.
К чему же запоздалый строчек пыл?
Неужели хирург из подвортни
Напал, зарезал, с умыслом убил?
Ведь спас хирург не одного, а сотни.
Кричу закату: «Я не виноват!»
Закат уходит на свиданье с ночью,
236

А жизнь спешит и, может быть, инфаркт
Судьба - компьютер мне в ночи пророчит.

СЕРГЕЙ ПАХОМОВ
1964
Устюжна
Четыре осени запомнились душе…
Одна, как водится - светла, тяжеломедна,
Дождь, показалось, канувший бесследно,
Отыщется пичугою победной,
В соломою шуршащем камыше,
Где воздух чист от дуновенья ветра.
Другая осень горько-солона,
Увесиста небудничная ноша,
Краюха пепла, толика вина,
На перепутье долгая сосна
Скрипит, как под полозьями пороша,
Рыдает женщина, склонившись у окна.
О третьей: невозможно позабыть
Рассвет недообугленно-кровавый,
Прекрасный мир, жестокий и неправый,
Чужого горя, словно для забавы,
Сквозь сердце перематывает нить,
Я слышу кровь в лучах ничейной славы.
Последняя... Обыденно окрест,
Объято мглой, туманной поволокой,
Лишь изредка - то низко, то высоко
Луны невыразительное око
Воспрянет у прогалины небес
Взглянуть, как прячут в землю кокон.
АКВАРЕЛЬ
То ли брезжит река,
То ль безбрежит рассвет,
Снова осень строга,
Как библейский сюжет.
Некто, попросту Бог,
237

Вспомнил душу мою,
И соседний лесок
Сбросил охру свою.
И томится на дне
Отраженных небес,
Лучезарен и нем,
Весь, до капельки, лес.
***
Шёл день начала января.
Безлюдел холод, и дорога
Спешила к лесу. Лес, паря,
Свивался призрачному логу.
Оборки снега, неживой
Треск древесины, вереск, шорох Росли в лесу наперебой
И гасли в медленных просторах
Глухой зимы. Она округ
Плыла, цивикая по-птичьи,
То вымораживая сруб,
То сердце празднуя синичье.
И понапрасну потемну
Мужик вертелся у колодца,
Вода, примёрзшая ко дну,
Сумела только расколоться.
Не приведи в такой мороз
Копать для ближнего могилу,
Когда выходит на откос
Луна, подобная распилу;
Когда, безмолвствуя, он ждет
В гробу, обернут простынею,
Как будто по сердцу ведет
Своей дощатой пятернёю.
И каждый крестится не раз,
И заступы - быстрее, выше,
И чудится - торопят, слышат,
Прощают некрещеных нас.
***
О, темная заповедь луга,
О, шелест соснового бора,
238

Где сердце легко и упруго Не знает ни зла, ни раздора.
Где кроме печального лада
И вороха птичьего гнева Густая сверчков канонада
И ровное эхо распева.
Но скоро селенья осоки,
Кувшинок упругие луки
Отдарят гремящей протоке
Земли потемневшие звуки.
Едва придорожные ивы
Уронят зыбучие кроны,
Мы станем несметно счастливы
Под многострадальные звоны.
Мы станем опасно богаты,
Когда моросящей порою
Воды потаенные скаты
Пустынные пожни сокроют.
Мы станем горды безупречно,
Добры и чисты добровольно,
Мы станем безвременно вечны,
Безвременно - значит, не больно.
Где месяц - так юн и прозрачен,
Где снег без стыда и укора
Кружится, ничем не оплачен
На всем протяженье простора.
***
Лед ноздреват, пузырчат лед,
Снег бегл, вода мутна,
Вот-вот, и рухнет в небосвод
Подмытая сосна.
Как топляки, на бережке
Валяются челны,
О зимней кряжистой тоске
Досматривая сны.
Подернут легкою травой
Оттаявший бугор,
Как будто дымкой голубой
Аляповатый бор.
На большаке, забравшись в грязь,
Барахтается гусь,
239

И ясень - наг и долговяз,
Как мартовская Русь.
ЭЛЕГИЯ IV
Ещё душа, уставшая, не стынет
Листвой на дне дремучего колодца,
Звездою мерзлой в луже на дороге,
Иль - что уж горше? - мушкой между стекол.
Но близок час слепого умиранья!
Как близок час отчаянья немого!
Так знайте - узнаваемо словами
Безмолвие, лишь ими объяснимо.
А мир, что неизменно неумолчен,
Поэтому так дерзко скоротечен,
Как пар земной, клубящийся отвесно
И глупо устремляющийся к звездам.
***
Снова вечер - куда мудренее утра,
Снова ветер полощет в трубе.
Это осень сошла в колею, и пора
Поклониться обжитой избе.
Теребят небеса и трубят журавли,
Им завещан загадочный путь.
Ты советуешь взять горсть родимой земли,
Но назад мне земли не вернуть.
Я поставлю дорожную сумку к стене,
Разолью по стаканам вино
И не буду грустить о заросшей стерне,
Если убрано с поля зерно.
Где бы я ни бродил - а дорога одна,
Лучше зельем тревогу зальем,
И, когда приопустится к лесу луна,
Мы с тобой потихоньку споем.
О забытых дворах, о могилах своих,
Что сошлись на плакучей земле,
О таких же, как мы, безвозвратно живых
И затерянных где-то во мгле.
240

И, чтоб пьяной слезы в кулаке не толочь,
Я совру, что приеду сюда,
Где уже никогда никому не помочь,
Никого не вернуть никогда.
***
Давным-давно я слышу долгий скрип…
Телега осени, крестьянская недоля,
Морозный утренник, случайный белый гриб,
Усталое, седеющее поле.
В деревне прозябать невмоготу,
Бездарно притворяясь селянином,
Закапывать, как зерна в борозду,
Мгновенья участи тяжелой и недлинной.
Немудрствовать под бременем земли
Среди картин холодных и прекрасных:
Морозный утренник, грибочки, журавли . . .
Великие, но тихие соблазны.
Влюбиться в девушку и скромно окружить
Себя семьей, заботой по хозяйству,
А можно пить, бродяжить, ворожить,
Плевать в лицо уездному начальству
До той поры, когда из темноты,
Над жизнью потешаясь здешней сучьей,
Исчадья поздней осени - сады,
Оскалят окровавленные сучья.
***
Я забыл, как бывает
В этом мире чужом,
Как пурга завывает
За безлюдным стеклом.
Как в печи прорастает
Пламя хрупкой свечи,
Я забыл, как бывает
Одиноко в ночи.
Где ты бродишь, подруга,
241

Где скитаешься ты,
Подорожная вьюга
Заметает следы.
Я забыл, как любила
Ты сидеть у огня,
Я забыл, что забыла
Ты навеки меня.
Так свеча догорает
И уходит в распыл,
Я забыл, как бывает
И, как будет, забыл.
ПУСТОШЬ
Теперь в достаток на Руси
Погибших сел и поселений,
Одно из них я посетил
Запрошлым августом осенним.
Поскрипывали дерева,
Роняя листья понемногу,
Слетала зыбкая листва
На бесколейную дорогу.
Среди домов, как средь могил
Я проходил в оцепененье,
Пока, присев, не зацепил
Рукой внезапное растенье.
Я вынул несколько шипов,
Легко пронзающих мне кожу,
Шипы торчали из листов,
На перья ворона похожих.
По листьям желоб пролегал,
Где мутная алела влага,
А корень, путаясь, мелькал
Со склона мелкого оврага.
Дородный стебель пополам
У сердцевины был разделен
И многочисленным узлам
Соцветий будущих нацелен.
По трупам трав живая плоть
242

Растения вилась по саду,
Грозя желаньем уколоть
Любому встреченному взгляду.
И мне почудилось, что мир
Полутонов, теней, гармоний
Не флейта, не Гвадалквивир,
А это - мерзкое, живое…
Меж тем от дома напрямик
Растенье двинулось, как шелест,
Обожествляя в этот миг
Уродства сладостную прелесть.
Моей растерянной душе
Растенье хищною повадкой
Кралось - и виделось уже
Не столь уродливым и гадким.
Я отшатнулся: на стене
Двора, объятого тенями,
Растенье плакало по мне
Остроугольными шипами.

Татьяна Петухова
1942
Вологда
ОСЕННИЙ ТАНЕЦ
Ветер подул,
и желтый листок,
Маленький, легкий,
как мотылек,
Танец последний
свой закружил,
Он танцевал!
А дождь моросил…
Мне на ладошку
желтый листок
Вдруг отдохнуть
243

немножко прилег,
Но ветер опять
его подхватил,
Он танцевал!
А дождь моросил…
Ветер, подольше
листочек кружи!
Осень, не надо спешить,
подожди!
Прощаясь с березкой,
лист покружил
И тихо упал, а дождь моросил…
ВСТРЕЧА
Листья постарели,
мокнут за окном,
Серые дома
скучные кругом.
Воробьи озябли,
жмутся тесно в кучи.
Над городом повисли,
застыли мрачно тучи!
А ноябрьский ветер
трепал деревьев прядки,
Готовил торопливо
место для посадки.
И вот упали первые
снежинки - парашютики,
На березе, белые,
качаются на прутике.
А за ними следом
спускается зима,
Покрыла мягким снегом
деревья и дома.
Ее встречает город,
свои подставив плечи,
244

Опять красив и молод,
он радуется встрече!
СОЛНЕЧНЫЙ ДОЖДЬ
Брызнуло небо
теплым дождем.
Солнце над лесом!
Солнце и гром!
Падают капли
на лес и луга,
Вспыхнула ярко
в небе дуга,
Прогнулась над речкой,
над полем, светя,
Цветною гребенкой
в прядях дождя.
СОЛНЦЕ И РЕЧКА
Тихо было в речке.
Холодно. Темно.
Заглянуло солнце
на речное дно.
И светлее стало
в темной глубине!
Золотою рыбкой
солнышко на дне.
Шевелит лучами,
словно плавниками.
МАМИНЫ СЛЕЗЫ
Зачем у меня вырвалось снова
Злое, жестокое, дерзкое слово?
Как нелегко мне теперь подойти,
Как трудно сказать: "Мама, прости!"
- Обидел тебя я, родная, словами,
Но только не плачь, - умоляю я маму,
Ну, отругай! Накажи меня строго.
Но только прости, не сердись, ради Бога!
245

А мама моя улыбнулась вдруг мило
И тихо сказала: "Давно уж простила!"
Я маминых слез никогда не забуду,
И больше грубить никому я не буду!
ЗАЧЕМ СЛОМАЛИ ВЕТОЧКУ?
Почему ты плачешь,
Тонкий тополек,
Кто тебя весною
Так обидеть мог?
Росла и крепла веточка, смотрела в синеву,
Обломили веточку, бросили в траву.
Не услышит больше
Песен соловья,
Не увидит солнышка
Веточка моя.
Росла и крепла веточка, смотрела в синеву,
Зачем сломали веточку, бросили в траву?!
ЛОХМАТЫЙ ПОДАРОК
Каждый день с утра до ночи
Мы просили очень-очень:
Подарите нам щенка!
Но напрасно, и пока
Был один для нас ответ:
Не просите! Нет и нет!
...За окошком март-проказник,
Наступает мамин праздник.
Поздравляя с этим днем,
Мы торжественно несем
Нашей маме три цветка
И... лохматого щенка!
ЧЕРНЫЙ КОТ
Повстречался у ворот
Нам сегодня черный кот!
От усов и до хвоста 246

Ох, какая чернота!
И решили мы тогда:
Сами вымоем кота.
Мыли мылом и мочалкой,
Кот мяукал, но терпел,
Только после нашей бани
Он ничуть
не побелел!
ОБИДА
Наш кот сердит!
В углу сидит,
Хвостом стучит,
На всех фырчит.
Глаза горят,
Усы торчат.
Не ест, не пьет
Сердитый кот,
Себя погладить не
Дает!
- Не подходите близко,
Мне не нужна сосиска,
Кто, наконец, меня поймет?!
Я взрослый кот!
Я взрослый кот!
Хочу гулять один давно,
Хочу гулять, когда темно,
Удрать смогу я, все равно,
Через открытое окно!
Коту открыли
Сразу дверь,
Гуляет кот
ОДИН теперь!

247

ВЛАДИМИР ПОПОВ - ОСТРОВИТЯНИН
1962
Белозерск
Неудача – начало успеха,
Индикатор наличия курса,
Неудача – всего лишь помеха,
О которую больно споткнулся.
Как валежник, укрытый в бурьяне
На еще не промятой дороге –
Не жалею о нажитой ране:
Поломаю не душу, а ноги.
Ерунда, коль и мордой о камни –
Заживет еще прежнего пуще,
Для того и растет под ногами
Подорожник – трава идущих.
Заживет, и не вспомню без смеха
Синяки у судьбы на пороге:
Неудача – всего лишь помеха
На еще непромятой дороге.
Белозерск
Глубинка неустроенной страны:
Обыденный, слегка сентиментальный,
Российский городок провинциальный –
Осколок легендарной старины.
Достоинства и славы сочтены
Былые дни… Оплот Руси начальной,
Еще живой, он в путь как прежде, дальний,
Ладьи не пустит на простор волны.
Обращена в осенние печали,
Земля его хранит печали сон:
Еще варяг Синеус не причалил,
Рубеж донской еще не перейден,
Смятенья, мор… Минуешь ли беду ты
Костров иной, грядущей русской смуты?
248

***
Забытое еще не раз вернется:
В сырой траве вечерней на холмах,
В замшелых, позаброшенных домах,
В живом зрачке вечернего колодца.
История вдруг ликом обернется
Не тем – в хронологических томах…
В ее чертах оживший древний прах
Зовет и любит, плачет и смеется.
И ветхий сук поднявшая рука
Вдруг ощутит железный вес клинка,
Пахнет земля тяжелым конским потом.
И слышится в шуршаньи камыша:
Шаги, шаги – толкаясь и спеша…
Река. Непрядва. Там, за поворотом.
Острова
Мы – острова, скалистые утесы.
На сотни миль – полночный океан.
В ущельях ветер, изморось, туман,
Лишь кое-где гнездятся альбатросы.
Порою север льдистые торосы
Несет к пустым и мрачным берегам,
И на безмолвно-снежистые плесы
Глядит луны угрюмый истукан.
Нам не понять ни знойной позолоты
Тропических безветренных широт,
Ни звонких звуков праздничной охоты,
Ни смуглой томности полуденных красот.
Чужды и странны сладостные вздохи
И слов беспечных чувственный обман…
Лишь птичий крик, прибоя гул жестокий
Да смертный вопль, безжалостно-далекий,
Порой, штормя, доносит океан.
В благоговейном ужасе матросы
Хватаются за крест иль за стакан,
249

Когда влечет, как щепку, ураган
Корабль на наши грозные откосы.
Мы – дух морей. Чужие боль и слезы
Не тронут наших каменных сердец.
Мы просто бессердечны, наконец:
Мы – острова, скалистые утесы.
***
Хотя б на час оставь свои заботы,
Поговорим немного по душам…
Я в лед оконный лунку продышал
В ней темные вечерние пустоты.
Осточертело - дотошна, до рвоты,
Пустых речей бряцанье по ушам,
Нелепо прилепляющийся шарм
Богемности и внутренней свободы.
Не жду: ни распинаться, ни распять,
Сказать – и то бесстыдное желанье…
Но, сумерки опустятся опять,
Оставив по привычке в испытанье
Постельно - пограничное молчанье,
Когда не отступить и не понять.
***
Сошел закат, бранясь и причитая.
Темнеет. Лишь прожектор по тюрьме,
Разрушенная церковь на холме
И месяца большая запятая.
И где же ты, кондовая, святая?
Неужто здесь, в сгущающейся тьме,
Страницы жития покорные листая,
Еще живешь? В своем ли ты уме?
От прежних сел остались пепелища,
Жильцы их перебрались кто куда:
Одни с крестом на нищие кладбища,
250

С котомками другие - в города.
И все мы, Русь, как будто на чужбине,
Прохожие и дачники отныне.
***
Меня сплетают путами корней
Цветы степи на сумрачном кургане,
В них плоть моя рождается и вянет,
За веком век – все ярче и пышней.
Сойди к земле, прижмись щекою к ней.
Послушай: кровь клокочет в старой ране,
И слышны вопли в разоренном стане,
И топот дико мчащихся коней.
Россия… Вновь, пред новым Диким полем,
Меж тем, кто здрав, и тем, кто ложью болен,
Возведена засечная черта.
И тот же бой… Ни славы, ни победы.
Все та же боль, все те ж над нами беды,
Слезится та ж бессонная звезда.
***
Устал и жить, и мерить по шаблону,
Привычно быть, казаться, говорить,
Устал остерегаться, походить
Повадками на белую ворону.
К чему бродить мечтой по небосклону,
На грязных лужах лунный блик ловить,
На женщину смотреть, как на икону,
Искать судьбы утраченную нить?
Пора понять и, верно, примириться,
Что в гальке быта россыпь золотая
Подобна льду, что царствует, не тая,
Пока весна однажды не случится.
Но белая, наверно, тоже птица.
Пускай чуть-чуть, немного, нетакая?!
251

***
Все реже запахи солярки.
А хлеба - что и говорить…
Но сколь нежданные подарки
Умеет родина дарить.
Когда над выбитым проселком
Взведет заутреню петух,
И, посчитав спросонья, с толком,
Раскрыв поскотину, пастух
Погонит маленьким парадом
Десяток телок и коров…
Когда пахнет не просто чадом,
Хотя б от нескольких дворов,
А тем, что вовсе и не нюхом,
Но, сердцем чуется: давнымДавно забытым русским духом
Горячим. Сладким и ржаным!
Тем самым, черным,
С хрусткой коркой
(Куда там белым пирогам!),
Что, в доброй доле или горькой,
Один – и близким, и врагам –
Не ради чести или славы,
За «ради Бога», от души.
По всем провинциям державы.
Да за моря и рубежи…
На все века – свои химеры.
Свои распутья Бытия,
Дела, печать и символ веры,
И чаша – каждому – своя
Из общей меры отольется
В урочный срок и в свой черед,
Но здесь, у сельского колодца,
Я просто знаю: жив народ,
Назло всем тем, кто в пьяной коме,
Кто в безразличье глух и слеп,
Покуда - хоть в едином доме Еще печется черный хлеб.
252

***
И тени тоже, видимо, стареют…
На стеклах темь, за нею – фонари.
Их пятна, желтоватые внутри,
К утру до синевы заиндевеют,
Осыплются стеклярусом на наст
С незримо истончающихся нитей,
И лишь один, безмолвствуя в зените,
Насмешливо рассматривает нас ,
Еще чуть-чуть состарившийся за день,
Неряшливый и праздный старый сфинкс.
Ему плевать на то, что вечер скис,
Расплывшись темной строчкою в тетради
Холодных стен с намеком на уют,
Что только память в трещинах согреют.
Но тени тоже, видимо, стареют
И ненадолго нас переживут.
Родина…
Пристань лихих самозванцев.
С Рюрика, Гришки - до нынешних днейСколько замарано списков и святцев,
Сколько бродяжит бездомных теней?!
Сколько тянулось дороженькой скользкой
До золоченых софийских ворот,
К трону бесстыдной блудницы монгольской.
Кто их сегодня сочтет?
Ладно – варяги, татары, литвины…
Да не умерилась прыть Каждая сволочь нам лезет на спины
Грабить, буянить, мутить…
Родина!
Страшно, безумно и пристально
Смотришь с кержацких обугленных стен.
Что же ты,
Так и останешься пристанью
Или продашься совсем?!
253

ИВАН РАМЕНСКИЙ
1989
Вологда
Слёзки
Твои слезы
пахнут новокаином...
Слезы твои холодные,
неприкаянные твои слезы
первобытного отчаяния.
Избавленные от необходимости
объяснения,
несмелые слезы твои
со следами раскаянья.
В ожидании близости
и признания
тают они,
твои слезы,
слезы твои ненаглядные,
изчезая...
Ты
Дым масляных труб
слагает легенды о прошлом.
Позаброшенных
губ записные следы,
не пошлые.
Может быть,
это всё ты
в моём сердце,
тогда запорошенном,
а сейчас устремлённом в мечты.
Да, это всё...ты.
Знаю.
Точно.
Исповедь непатриота
Спасения корень
горек.
Я болен
в этом маленьком
254

городе
неизлечимо.
Перспективы
сбивают машины
на улице Мира.
Невыносимость
носителя
силы
решает проблемы
Здесь.
Старые темы,
новые схемы
ручного отжима.
Двужильная
хилость проспектов
и светофоров,
запоров, заторов
и прочей
мнимости жизни.
А письма,
как выстрел,
близкий.
Отчизна
похожа на то,
куда вставляется
клизма
Вдрызг
и там теряется
быстро.
"Please, mom!",
отпусти
и прости
за минус в харизме.
Не стану хорошим,
рождённый
при свечке.
Лечи - не лечи,
но в белой аптечке
только триган,
триста грамм
и зелёная речка.
255

Похожи на вечность
глаза мои...
Я прошу:
отпусти...
О Китайском разнорабочем
Китайский разнорабочий
тоже умеет чувствовать,
сочувствовать,
прочувствовать
То презрение, что вы,
люди русские, ему высказываете,
показываете,
рассказываете
О желтолицем своим знакомым,
которые вас поддерживают,
не сдерживают,
одерживая
Тем самым победу над собственной низостью.
А от ваших слов он заплачет,
поплачет,
переплачивая
За возможность находиться здесь.
И пойдёт дальше работат
Самолётики
Летели наши самолётики,
Всё было так смешно и правильно.
И траектории полёта их
Сходились, расходились заново.
Закатом красным небо плавилось,
Мы молча лишь держались за руки.
Сегодня небо не проставилось
Дождём осенним. Где-то нарики
Делили дозу необъятную,
Как наши чувства этим вечером.
Такие сильно-непонятные
Мне в память врежутся навечно.т

256

Она
Выбирать не приходится,
Поэтому я
Выбираю
Тебя.
Проходи!
Будем мешать алкоголь
С отблесками
Огня,
Будем смотреть друг другу
В глаза
И всё как всегда,
Ну, то есть
Рука в руке,
Или моя слеза,
Или твоя тоска.
А может, нет.
Ты покажешь мне то,
Что я сам
Никогда
Не смогу…
Проходи! А косу
Можешь оставить
В углу.

ТАТЬЯНА РЖАННИКОВА
1979
Череповец
НАЧАЛО
Я люблю. Потому и верю.
Потому до сих пор жива.
Я сижу за закрытой дверью
И молчу… Ни к чему слова.
Рост души – как же он - без боли?
Тесно в склепе телесном ей.
Спеет пьяным венком магнолий
Древо Вечной Любви во мне.
257

Вдоль по небу - в ночной рубахе
Босиком шелестит Луна…
Исчезают ночные страхи,
Неизбывна лишь – Тишина.
Так же было, когда ваяли,
Отколов от Адама кость,
Еву - деву земной печали,
С тем расчетом, чтоб разраслосьПусть не телом единым, - духом
Древо радости двух существ,
Упираясь корнями туго
В Землю Будущих Человечеств.
ЯБЛОЧНЫЙ СПАС
Отдать все, чтобы быть
Зеркалом в доме твоем…
Лелеять изгиб ресниц. Стыть
Изморосью стекла от
Ошпарившего дыханья.
Пройти по росе вещих слов,
Теплом лоскутным укрыть;
Лишь бы тебе – сон тих,
Незамутнен, покоен.
Отдать все, только б взгляд –
Этот гимнаст скользящий…
Загнать отторжение внутрь,
В сердцевину падальца – яблока.
Жизни срок мотать,
Удвоенный счетчик включив…
К чертям тормоза!
В пол педаль – и …
Пусть – обрыв…
Все отдать…
Лишь бы песням
Твоим – высь,
Духу – яблочный спас.
Погоди.
Позволь
258

Вызнать,
Выболеть,
Вызволить,
Выговорить Тебя…
Ах, да – как могла забыть –
Волен Ты…
Недолго
еще
я.
***
Богемные мальчики...
Грезят о вас меломанки.
Вы в сладком соцветии
Личиков, ножек, волос
Запутались накрепко,
Стали живою приманкой,
И целым составом
Пускаетесь под откос.
- Ах, чудная музыка!
- Знаете, это случайно...
- Ах, дивные строки!
- Я их накатал впопыхах...
С улыбками тузиков
Ищут в вас девушки тайну...
Но кто исповедует вас в ваших
Тайных грехах?
Богемные мальчики
В вечно прокуренных кухнях
В обнимку с портвейном
Душевный ведут разговор...
Отключены датчики
Здравого смысла,
И тухнет
Мое поколенье,
В ночной превратившись дозор.
Ни зов дримомании,
Ни позабытая доблесть 259

Не будят в вас отклика страсти,
Вы вечно одни...
Лишь изредка, может быть,
В вас просыпается совесть:
Вы что-то пытаетесь сделать,
Но тщетны они Попытки шокировать действием Время уходит...
И новые мальчики
Лезут в броневики...
Любимые, славные,
Это стихийное бедствие Я вижу, как вы зарываетесь
В черновики...
LADY DREAM
Он теряет ее - по чуть-чуть, даже не замечая.
Все идет как по маслу, но это уже маргарин.
Его внутренний мальчик в подернутом плесенью чае
Баламутит чаинки...
Безумная леди Dream!
Он хватал ее за руку в бурном потоке сознанья.
Перекусывал глотки ублюдкам за славу глоток.
Он теперь адаптирован к боли. Добился признанья.
Но мечта полысела, как тот оренбургский платок.
С кем там будет еще, весь во власти постельных этюдов,
Он - не так уж и важно, ему самому - все равно...
Память - ластик в руке.
Время – все доведет до абсурда.
Лунный образ Годивы - Мечты обращается в ноль.
!
ВИВАРИУМ
Я умею радоваться, умею плакать.
У меня две руки, две ноги
И интеллигентный овал лица.
Я уже не глотаю косточек 260

Ем только мякоть
Слегка подпорченных персиков...
Зачем Вам мои глаза?
Я могу не слушаться Вас,
Слушаться,
Быть полезной Вам-то не все ли равно,
Чем заполнить остаток дня?
В скудном таблоиде чувств
Для меня Вы - бездна.
Правда, забавно? Но
Для чего Вам я?
Нежно. По ворсу сердца
И против шерсти
Гладьте. Вот так.
Я Ваш
Вивариумный зверек.
Мой пароксизм любви
Не дотягивает
До совершенства.
А Вы наперед смогли б
Знать свой шесток?
***
Наша бабушка так же живет в параллельном пространстве.
И печет пироги, дожидаясь прихода внучат.
Так же сетует на докторов, прописавших лекарства.
Открывает семейный альбом, и преданья звучат.
Это дедушка. Он молодой, беспощадно красивый,
И ирония прочно гнездится на краешке рта.
Это братья его. Старший, полный отваги и силы,
Не ушедший еще на войну и не сгинувший там.
Это младший, еще не женившийся девять раз кряду,
Но любивший одну и оставшийся все ж бобылем.
И смущенно глядит со страниц в разноцветных нарядах
На себя та, что ныне живет в измеренье ином.
Вековая история пишется в четверть минуты,
Ровно столько скользит по одной фотографии взгляд.
261

Дети, внуки, праправнуки все как один - баламуты!
И у всех одинаковым цветом глазенки горят.
Наша бабушка так же живет в параллельном пространстве
Вместе с дедушкой. По вечерам и в предутренний час
Появляется странное чувство печального счастья От сознанья того, что они продолжаются в нас.
***
Куклы, книжки, фломастеры, нитки и ножницы...
В доме все кувырком, прибираться не хочется...
Может, как-то само все с годами уложится,
Обрастет ярлычками, обтреплется, сточится...
Пять минут тишины после шума ребячьего.
Лифт, вобравший гостей, пасть закрыв, удаляется.
Улыбаясь, вздохну: что ж вы так насвинячили!?
Сын ответит: " Не я!" Как же, кто сомневается...
Отдышись, одуванчик ты мой разлохмаченный!
Как подую на мордочку - сладко так жмурится...
Вспоминая бандитскую выходку мячика,
Словно маятник, люстра все кружится, кружится...
***
Конечно же, ты существуешь,
Вот здесь,
Между сердцем и горлом.
Но пеньем камлание это
Я вряд ли смогла бы назвать…
Конечно же, ты существуешь,
Но, выбравшим жизнь, богомолом.
Оттенку, видению, эху
Во мне еще долго блуждать…
Румянцем мое сновиденье
Чуть тронет рассвет предвесенний,
Иль в клавиши вплавятся пальцы,
Поймав безысходности спам…
Мой глухонемой в обретеньи,
Мой нежно-лиловый в забвеньи –
Твой глас истончается в фальцет,
262

Не в фальшь, из которой ты сам.
Однажды столкнемся случайно –
Щедры на распутья дороги!
У самого смертного слова,
У самой заветной канвы.
Чуть тронет совместная тайна
Уста…
Первобытные боги!
Я вас испрошу, чтобы снова
Мы не были больше на «вы».

АЛЁНА РОДИНА
1975
Череповец
О поэзии
А это – как-то
свыше мер и сил.
Стараний свыше, всех обрядов бытия –
Шаг – бытия, дыханье – бытия,
Когда не хлебом – слова крошкою сыта.
Когда беснуюсь я –
в поту душа,
А кажется – в крови – и не напрасно.
Взлет белых птиц-бумаг, карандаша:
Все ясно так – и ни черта не ясно!
***

Комочек нежности
Под левой грудью
В период снежности
Над зимней мутью...
Так бьётся ласково
И совершенно,
Что: – Не опасно ли? –

Г.Ф.

263

Спрошу блаженно.
Ответит кто-нибудь,
Старуха с клюшкою:
– Опасен этот путь,
Да не послушаешь...
Лунная Девочка

Л.О.
Луна накрыла Солнце и меня.
Я стала лунной девочкой с косичкой,
Когда вошла ты, лунностью маня,
Мой лунный зайчик. Лунная сестричка.
Мы медленно ходили по лучу
И вспоминали Понтия Пилата.
Ты вдруг шепнула: «Скоро улечу».
Я вздрогнула: так вот она, расплата.
Хотелось крикнуть: «Только не молчи!»
Хотя слова порой такая глупость!
Мне нравилось, как борется в ночи
С моей стальной твоя живая юность.
Ты научила с Богом говорить,
Рождаться, умирать и, воскресая,
Тебя до дрожи гибельной любить
В последний день удушливого мая.
«Не плачь! Ведь завтра лето и цветы,
А мне пора...» Оделась неуклюже.
Но только лишь, когда исчезла ты,
Я поняла, что лето мне ненужно.
И вот, как прокуратор, триста лет
Сижу без сна. Луна в зрачках. Привычка.
Мы не договорили. Дай ответ,
Мой лунный зайчик. Лунная сестричка.
Мотылек
Не захлопнуть блокнот со стихами –
Между строк сладко спит мотылек.
Он со мной по привычке ночами
Коротает свой маленький срок.
264

А я век коротаю. И вечность
Звезд комочками смотрит на нас,
И мне кажется: жизнь бесконечна
В этот сонный предутренний час.
Но – увы! – каждый день умирают
Птицы, люди, и путь их далек...
– Не могу подарить тебе рая,
Но дарю этот сон, мотылек!
Может, вправе так думать, не вправе:
Вот в такую же звездность – как знать?–
Кто-то даст мне, чуть крылья расправив,
Просто так на ладонях поспать.
Ангелочек
В Воскресенском на Рождество
Подпалили одно крыло
Ангелочку в розовой шубке
Свечкой маленькой – ради шутки.
« Сотвори, – все кричали, – чудо!
Ты же Божий любимец, будто!»
Он заплакал, смешной такой,
И по-детски махнул рукой.
«Все вам чудо, – сказал, – твори,
А потом свои глазки три!»
Не простился. Ушел по снегу.
По снежинкам. По звездам. К небу.
Долго смех еще не смолкал.
Пузо поп, хохоча, чесал.
Через год, – говорят, в метель,
Воскресенский дотла сгорел.
***

Марине Цветаевой
Мне кажется, что ты живёшь –
Там где-то, у высоких сосен.
Серёжу с юга в дом свой ждёшь
И хочешь, чтоб скорее – осень.
С тревогой смотришь, как растут
265

Цветы и дети. Что-то пишешь…
И каждый день одно: а тут
Не завалялся ли рубль лишний?
А в дневниках: любовь, балы,
Век «помпадурный», роскошь, счастье…
Но в жизни – горсть печной золы,
Одно – единственное платье.
Перемешались на столе
Черновиков листы и листья.
Тоска и боль в грудном котле
И пастернаковские письма…
Но там, где ходишь ты, живёшь, Есть я – в кошёлках и в посуде.
Твой мир на мой чуть-чуть похож:
Другие платья – но не люди.
Поэтому я так легко
Твои угадываю мысли,
И дверь на стук – одним рывком:
- Ведь ты! (Но неизменны числа)…
А как хотелось бы, чтоб – ты!..
И всё бы сразу стало ясно:
Забыть, что кошельки пусты,
Зато день прожит не напрасно.
Понять: есть дети, есть очаг,
Картошка, лук, кусочек хлеба,
Лист, карандаш, одна свеча
И вдохновенье во всё небо!
Ты научила б, как варить
Супы из рифм с парижским перцем,
Как детям строго говорить,
Что денег нет, с обидой в сердце.
Чтобы гордиться: в век двадцатый
В моей душе – стихи, не чаты.
Ты научила б не сойти
С ума в стране "шестой палаты".
В стране, где ты могла дышать
Лет сто, наверное, назад,
Ты научила б привыкать,
Что я здесь – полный неформат.

266

Друг и брат
Мне был дорог – друг.
Мне был дорог – брат.
Удружил мне друг
И по-братски – брат...
Не смогла никак
Я понять: кто – друг?
Кто мне – брат? (Кто – враг?)
Кто дороже двух?
Один – хлеб делил,
Другой – вина лил.
Один – сердцу мил,
Другой – дух пленил.
Поцелуем в лоб
Одарил один,
Другой – в губы, чтоб
Кров был наш един.
А потом меня –
За мешок монет...
Друг – дороже дня,
Брат – нужней, чем свет.
***
Прирученные волки, мы вонзаемся лапами в снег,
Мы бежим от хозяев, от их недоношенной жизни.
Наша пища – в лесах, ну а пьют волки прямо из рек,
На вес золота – когти, клыки. У нас нет дешевизны.
Нас не те выбирают, и мы выбираем не тех
На высоких уступах кривой и неправильной жизни.
Вправо – шаг, влево – шаг – и все тот же пронзительный смех,
Как ни крутишься – точно идешь к своей собственной тризне.
И поэтому мы выбираем стихи и абсент,
Ну, а нас выбирают шестые палаты с пеленок.
И пускай мы рождаемся только на несколько лет,
Зато жизнь мы вдыхаем ноздрями, и вкус ее тонок.
Наши роты редеют, отряды сомкнулись в каре,
У нас нету законов, а полные души заветов.
Тяжело нам в лесу, но еще хуже – жаться в норе,
Вымирающий вид уцелевших в России поэтов.
267

***
Все говорят, что с небосвода
падают только звёзды.
А сегодня упала Луна и разбилась
на тысячи маленьких серебристых осколков.
Я подобрала один
и унесла в свой дом.
У меня нет зеркала,
и я не вижу своего отражения.
Теперь у меня есть осколок Луны,
и я почти Нарцисс.
***
Мой муж - вампир. Его высокий лоб
Схож с лбом аристократа и убийцы.
Он курит трубку и почти не пьёт
И по ночам ему никак не спится.
Он тонко бледен. Любит трость и мех
Его мохнатый плащ тяжёл и страшен.
Но я люблю его холодный смех,
Когда рукою легкой в след мне машет.
Так и живём мы в домике у скал.
Я по утрам кормлю голодных чаек,
Он убирает книги со стола,
Готовит завтрак и печенье к чаю.
Я никогда не замечаю сор:
Мой муж по-королевски аккуратен.
И не бывает в нашем доме ссор,
Опережают мой упрёк объятья.
А по ночам приносит мне цветы,
Я засыпаю как в оранжерее…
Чуть рассветёт - он вновь со мной на «ты»,
Но по утрам он мягче и нежнее.
Люблю его, но что-то не даёт
Мне спать легко до самого рассвета.
Лицо испанки, шведки алый рот,
Взгляд итальянки жалят нас с портретов.
Любовниц галерея, слуг и жён…
268

Не позабыл ли он дыханье каждой?
И был ли смертью новой поражён?
И плакал ли по ком из них однажды?
Вы все увяли,- ночью ли, к утру,
А может, днём, как те цветы в корзине…
Не осуждайте, злясь. И я умру.
Шепнёт другая: «Про неё скажи мне».
***
А я вернусь в великий час Обмана,
Когда твой пёс задремлет у ворот.
Приду в твой дом и на пороге встану,
Когда гостей уже никто не ждёт.
И спать не дам до самого рассвета,
И в полусне не дам закрыть глаза.
Я расскажу тебе, как падают кометы
И как на море вьются паруса.
И ты задышишь шалой лихорадкой,
Озноб проймёт твою больную грудь.
А я скажу, как целоваться сладко,
Как сладко мне к щекам твоим прильнуть.
И будешь ты от ласк моих метаться,
Как вора, как беду из дома гнать.
А я скажу, как мне легко смеяться
И на твоих ладонях умирать.
Театру
И снова я на этой сцене,
Правдоискатель, лжец и шут,
Служитель гордой Мельпомены,
На зрительский представлен суд.
Но кто бы знал: когда отыгран
Спектакль, затих оркестр и свист, Я плачу над своей победой,
Над маской в полутьме кулис.
Цветы, поклоны, писем стаи…
Но лишь когда придёт покой,
В лицо перчатку мне бросает
Моя несыгранная роль.
269

ДЕНИС РОМАНЕНКО
1972
Вологда
И в старенькой халупе с дымной печкой
За этой печкой селится сверчок.
В любой душе найдётся уголок
Для маленькой иконки с тёплой свечкой.
***
Беззвучно и страшно падает снег,
Крутит колючие калейдоскопы.
А на дворе – начинается век,
И человеку вослед человек
Торит звериные тропы.
Жарко становится в лютый мороз,
Жалко непонятых маминых сказок.
И за кого-то обидно до слёз;
А может – за всех сразу.
Сыном ли Божьим для этого быть? Чтобы любить, не убить… не забыть…
Не возжелать, не украсть… не купить
Да не продать святое.
Богом ли быть – Человека молить
Не расставаться с душою?
В мире заснеженном,
Болью изнеженном,
Жить
УЛИЦА ГРЕКОВ
1
Улица Греков. Полдень.
Гончар разминает глину.
Замирает, о чём-то вспомнив.
Солнце сверкает в спину.
В тени обожаемой ветром
И временем базилики
270

Дети играют светом.
Ветер крадёт их крики...
Улица старых мифов.
Дома из седого камня.
Мысль : «каждый труд – сизифов» Изваяна в них руками
Каменотёсов, женщин.
Плотников, виноделов...
В чужую страну пришедшим
Не ведать её пределов.
Люди живут - годами.
Очнутся - и убегают.
А стены стоят веками.
Ветер в них собирает
Гомон детей, нередко
- Песен гудящее пламя.
Так почитают предков.
Так оставляют память.
2
Кому интересны стены?
- Времени или ветру.
Дело людей - перемены,
Музыка, звон монеты.
Но в перерывах между
Первым или последним
Мудрого и невежду,
И богачей, и бедных
Оберегает счастье,
Горе подстерегает.
Случается в одночасье
И медленно исчезает.
Известно - не повторится,
Ни это, ни то мгновенье.
И человек боится.
Страх - его восхищенье.
Страх не успеть до срока
271

Увидеть всё то, что сущще.
А значит - пора в Дорогу,
Охота - неволи пуще.
Человек берёт всё, что ценно
Сейчас. И уже навсегда
Уходит, оставив стены,
Составленные в Города.
Города не стоят пустыми
- Новые человеки
С другой стороны пустыни
Идут из варягов в греки.
И те, и другие - бродяги,
Умеют ценить мгновенья Нетронутый лист бумаги,
Розу в момент цветенья.
Красота мимолётна – мудрость,
Что нам уже неподсудна...
Улица Греков. Утро.
Гончар обжигает посуду.
Зверь
Я зверь. Я помню
			 - мне говорили:
- Будь добр, оскалься!
			 Не прячь клыки!
…Стальные когти
			 в крови калили.
Глаза - вулканы.
			 Слова - клинки…
Я зверь. Я помню.
			 Все люди - звери.
Все люди - жертвы.
			 Так учит жизнь.
Я это видел.
			 Я в это верю.
Я прячу когти.
			 Приди, сразись!
272

Я беззащитен.
			К чему кинжалы,
Я знаю - звери
			 умеют петь,
Умеют плакать.
			 И мне их жалко.
Все звери - люди.
			 Так учит смерть.
Склонись над лужей
			 - слеза искрится.
Планета плача
			 - луна плывёт.
Могло быть хуже,
			 но раз не спится…
Я зверь. Я помню.

И зверь поёт…
Баечка
Расскажи мне баечку, дружок, Что останется за дверью от меня,
Когда я шагну через порог
Сквозняки по улицам гонять.
Мне уже не светит назад,
В чистом поле светит звезда.
А как по чисту-полю шагать,
Падать, да уже не вставать.
Звёзды нас берут на испуг,
Точно слёзы, льются дождём.
Скоро ли увидимся, друг?
Час за год, да мы подождём…
Я вернусь в ненастный денёк
И войду без стука в твой дом.
Расскажи мне баечку, дружок.
И скажи мне: «Баиньки!» - потом.

273

Ноктюрн N 1

S
Знаешь, если ты только попросишь...
Знаешь, если ты будешь весел,
Я стану смеяться, как птичья песня,
Скажи - я затихну, как ранняя осень.
Твоя печаль - ножом мне по сердцу,
Твои глаза, что пью, как целую В них боль, - скажи, тебе помогу я!
Друг, ты молчишь, куда же мне деться…
Сеттер (Best of winds)

Сеньке и ЛИ
Ты будешь печален, ветер,
Улетишь налегке.
Рыжий шотландский сеттер
Скулит на луну в тоске.
А я не поддамся сказке
Танца пустых ветвей,
Я доверяюсь ласке
Улыбок косых дождей.
Лужи - это искусство
Выкроить форму круга.
Ветру в печали пусто Ветер отыщет флюгер.
И в дымоходе линий
Ветер занял свой пост,
Перья ершит гусыне,
Крутит сеттеру хвост.
И мы будем долго смеяться,
Косея косым дождём.
Капля, успев сорваться,
На нос тебе упадет.
Ты будешь расти, как трава,
Протянешь ладонь.
Улыбки - это слова,
Дождь - это сон.
Мокрый шотландский сеттер
Спит, свернувшись клубком,
Свежий и вкусный ветер
274

Лизнув языком.
Тридцать шестое чувство
Водит тебя во сне.
И дождик - совсем не грустно Десять улыбок в луне.
***
Уже не страшно потерять –
Боишься не вернуть потерю.
И страшно прошептать: - Я верю.
Уже решив не доверять.
Уже привычно – о делах
И непривычно – о здоровье,
Определяя хладнокровье,
Как смелость выказать свой страх.
Ещё не в силах подобрать
Определенья безрассудству,
И даже верность робин-гудству
Простой привычкой оправдать.
И день за днём звонить друзьям,
И отвечать на все улыбки,
И признавать свои ошибки,
Не засыпая по ночам.
Оставь насмешки до поры,
Признай – всё так и происходит,
Как видно, с опытом приходит
Тоска… и правила игры.

ЕЛЕНА САБЛИНА
1955
Вологда
Друзья и враги веселятся,
И тайно ликует родня.
Мне черные вороны снятся.
Любимый, ты бросил меня!
Мне пристань холодная снится,
И я замерзаю во сне.
Им есть, отчего веселиться,
275

Ведь ты не вернешься ко мне.
Ликуйте же, мести питомцы,
Но вам не представить себе,
Какое огромное солнце
В моей закатилось судьбе.
На смерть В.С. Белкова
Ты сомкнул тугие веки.
Ты поешь иль спишь?
И текут под ними реки,
И звенит камыш.
И гудят под ними сосны
Дебрей вековых,
И жарою сенокосной
Веет из-под них.
Видишь ты, как там, на круче,
Маленький монгол
Тянет, тоненько канюча,
Мамку за подол.
Высока под ними круча
Над большой водой.
Приглядись к нему получше –
Это пращур твой.
Тонкий ветер дует с юга,
Там, где ты сейчас.
Ты один бредешь по лугу
Или двое вас?
А в заснеженной России –
Холод, тьма, метель.
И глядит звезда Мессии
На твою постель.
Гроза
В майскую ночь
После долгой истомы
Город не спит, растревоженный громом.
Ибо еще с Воскресенья Христова
Люди не слышали грома такого.
По коридорам зашаркали тапки,
276

Плачут младенцы и крестятся бабки,
Кто-то, едва запахнувши подол,
Шарит на полке родной валидол.
Спит только он. Исхудавший и строгий.
После нелегкой и долгой дороги
В майскую ночь возвратившись домой,
Мой ненаглядный, единственный мой.
Город не видит, хотя и не спит,Огненный конь над землею летит.
Ноздри вздымая и жарко дыша,
Мощным копытом планеты круша.
Город не видит, как где-то вдали
Тихо копыта коснулись земли,
Как из развернутых громом небес
Быстрая молния канула в лес.
Вот уже мчится по тверди земной,
Сильные крылья сложив за спиной,
Сквозь буреломы и темные ели
К страстной, запретной, неслыханной цели –
Мчится к далекой реке, за которой
Гасит огни растревоженный город.
И не увидел никто на земле,
Как он скакал одинокий во мгле,
Как, обогнув монастырь и погост,
Огненный вихрь пролетел через мост.
Вот уже площадь, столбы, поворот,
Мокрые липы у ржавых ворот,
Вот покосившийся старый забор,
Куст бузины и тропинка во двор.
Вот он домчался, взвился и со стоном
Встал под распахнутым нашим
балконом.
Не просыпайся, единственный мой.
…Это за мной.
Птица над городом
Над городом черная кружится птица, Одна, бесприютна, свободна и зла,
277

С неясною целью в реке отразиться,
А может, перо обронить из крыла.
И чудится мне, что однажды когда-то,
Предельно постигнув себя самое,
Душа моя стала чужой и крылатой
И вырвалась прочь через горло мое.
И черною птицей, свободною птицей,
Над городом сонным она поплыла
С неясною целью в реке отразиться,
А может, перо обронить из крыла..
* * *

Русским
Кто из нас не хаял Бога,
Кто из нас не клял судьбу,
По ухабистым дорогам
Крест таская на горбу.
Напрягаясь, что есть силы,
Изнуряя животы,
На свои же на могилы
Мы несем свои кресты.
Чтоб с надорванной утробой,
Завершая крестный путь,
Под надежной крышкой гроба
Наконец-то отдохнут.
* * *
Не в меру высока,
Слегка сутуловата,
С походкой мужика,
С замашками комбата.
Ей в жизни может быть
Одно предназначенье –
Учить, учить, учить
До умопомраченья.
И не дано Вам знать
Ее великой цели,
Такая муштровать
278

Вас будет и в постели.
Уж не придется Вам
С утра тянуться к фляге:
По швам, по швам, по швам
В неистовом напряге!
Научат Вас ходить,
Научат одеваться,
Научат говорить,
Научат улыбаться.
И даже, может быть,
Не дав сомкнуться глазу,
Научат Вас любить
По первому приказу.
* * *

Ю. Малоземову
Как ни тянется в ясное небо,
Невысок этот дуб, невысок,
Как ни делится лаской и хлебом,
Одинок человек, одинок..

НАТАЛЬЯ СИДОРОВА
1953
Вологда
Позабудь легкий след на весеннем снегу.
Тех растаявших дней, тех снегов не вернуть.
Позабудь все, что я позабыть не могу,
Только алого утра мечту не забудь.
Где-то звонко упала капели слеза,
И почудился вздох чуть согретой земли.
Только раз мы взглянули друг другу в глаза
И, в смятенье, ни слова сказать не смогли.

279

Ни о чем не жалею и счастья не жду.
Той зари огневой мне хватило сполна.
Не живу, а иду по весеннему льду
С той поры, как судьбой эта встреча дана.
***
Я спою о прохладе бегущей волны,
Пусть колышутся легкие тени.
Я спою о дыханье далёкой весны,
Утонувшей в сиреневой пене.
Лишь о том, что так трогает душу мою,
Я сегодня тебе не спою...
Я спою о цветущем, сверкающем дне,
Где была даже пыль золотая,
Где резвилась у ног, словно в праздничном сне,
Мотыльков серебристая стая,
Но о том, что так трогает душу мою,
Я тебе, милый друг, не спою...
Будет песня моя и тиха, и светла,
И ничем твой покой не встревожит.
Та весна отцвела, догорела дотла;
Даже тенью коснуться не сможет,
А о том, что так трогает душу мою,
Я тебе никогда не спою...
***
Много дней так молилась молитвой одной Всей душой, истекающей кровью:
За холодное слово, за взор ледяной!
Накажи его, Боже, любовью!
Гордо жил, ни чужих, ни своих не щадя,
Вновь кричу голубому безмолвью:
Он не ведает страха предсмертного дня,
Вразуми его, Боже, любовью.
И когда заплутал, погибая во лжи,
Сам себя предавая злословью,
Все молила: у края спаси, удержи,
Подними его, Боже, любовью.
280

Ну, а если заплачет над жизнью своей,
Ангел тихий, склонись к изголовью.
Ради долгой и горькой молитвы моей
Награди его, Боже, любовью!
***
Осенний дождь мне шепчет о печали.
Счастливых дней нам не вернуть назад.
Испуганно деревья замолчали,
И птицы позабыли старый сад.
Померкла синева над головою,
Застыли руки, сжатые в мольбе,
Засыпанные мертвою листвою,
Дорожки сада грезят о тебе.
Совсем недавно музыка живая
Встречала нас, стрекозами звеня.
Осенний дождь, твои следы смывая,
Печалью выстилает голос дня.
Прощальных слов еще витают звуки,
Еще душа у нежности в плену...
Осенний дождь погасит боль разлуки,
Осенний дождь подарит тишину.
***
Случайная встреча в аллее Печальная память любви.
Наверное, снега белее
На миг стали щеки мои.
Чуть вздрогнули спящие ветви,
Осыпали нас серебром.
И шелест обычных приветствий
Звучал, как раскатистый гром.
Но взглядом уже не согреться.
И в воздухе стынут слова,
Озябшего, бедного сердца,
Дыханьем касаясь едва.
281

А помнишь, нам было теплее
В лучах исступленной весны?..
Зачем эта встреча в аллее
Встревожила зимние сны!!
***
Было тихо. Казалось, услышу,
Как в пруду замерзает вода.
О мою вдруг ударилась крышу
Отгоревшая чья-то звезда.
Будет в доме теперь холоднее,
В очаге остывает зола.
Если на небе стало темнее,
Значит, в мире прибавилось зла.
Снова тихо, но нету покоя
От своей, от чужой ли беды.
Ранил душу мне вечной тоскою
Пролетевший осколок звезды.
СРЕТЕНИЕ
По дорогам февраль гонит
Снежную пыль.
Затихает печаль,
Вспомнив нежную быль.
Быль далёких времён,
Как душа мудреца
В свитке детских пелён
Повстречала Творца.
В белом храме светло.
Дым кадильный разлит.
Стало сердцу тепло
От дыханья молитв.
И не страшно уже
Будет в трудном пути.
Ныне с миром в душе
Ты меня отпусти.
282

На дорогах судьбы
Кто любви не просил?
От тоски и борьбы,
Выбиваясь из сил.
Милосердный Господь,
Всех прощаешь, любя.
Средь житейских невзгод Только б встретить Тебя.
РОССИЯ СОКРОВЕННАЯ
Россия моя - страстотерпица.
Повидав палачей и пройдох,
Лампадками тихими теплится,
Вознося свой молитвенный вздох.
За тех, кто испил полной мерою
И страданье, и горечь потерь;
За тех, кто с горячею верою
Все простив, догорает теперь.
Блажен, кто измученный битвою,
Не предав, претерпел до конца...
Россия, ты дышишь молитвою…
И в молитве восходят сердца!
Тебя ли Господь не помилует?
Ты смеёшься и плачешь светло;
Умеешь ты крестною силою
Отражать восстающее зло.
Россия моя - сокровенная,
Искру Божью хранишь в глубине.
Только песня порой, вдохновенная,
Словно птица, звенит в вышине.!

283

СВЕТЛАНА СИНЁВА (Маркова)
1979
Вологда
Et tu, Brute?
Это вы, друзья?
Убивающие меня Идущие по мне!
Это вы, сплетни сводящие за глаза?..
Боящиеся отдать свой голос: "За!"
Всегда прячущие свое при себе...
Неужели настолько слабы вы,
Которым я доверяла
столько лет,
Которым никогда не говорила:
"Нет!"
Которые были для меня Рука и Свет!?
И не жаль было давать вам путь
И радоваться,
что не Вам уснуть,
И радоваться, что вы хороши...
Теперь хороните часть моей Души,
А ты, самая близкая, еще и спляши!
***
Давным-давно,
Еще зимой,
Когда не грела рук,
Шел человек,
Он шел домой,
Там было больше двух;
Шел человек
Рука в руке
С другим,
Плечо к плечу,
Шел человек 284

Я вместе с ним
Идти хочу!
Он в красном был,
Я рядом шла,
И напевали мы.
Шел человек,
Была зима и Не было зимы.
***
О высоком - непросто, о низком - несложно
Говорить и словами подтачивать слух.
Как-то я опустела, будто стала порожней
Бочкой, выпитым квасом, прогорклым на вкус.
Как-то я разменялась на работу, ученье,
Любовь...
Где-то мимо взрослевших друзей
Я прошла, не открыв ни планет, ни лучей, ни свеченья...
Я прошла... И никто не заметил подмены моей.
***
Привет, Эллада
Когда Кассандра в горе закричала
О том, что скоро Бог накажет Трою,
Седые волны бились у причала,
Седая женщина у пристани молчала,
И насмехались воины Эллады,
Кудрями черноглазых дев играя,
Своих наложниц.
И, кляня помеху
В лице Кассандры к пиршеству и счастью,
Ликует Троя,
к ночи ждет подарка.
***
Тест определил, что пахну я морем...
А я не морем пахну,
пахну - осенью,
285

Шелухой луковой,
в кастрюлю с кипятком
брошенной.
...горечью - вся насквозь прострелена...
Да и как иначе:
С колыбели в каждого из нас жизнь целится.
Да и как иначе:
если ветра нежность выдули,
И стала я ветряная-ветряная.
Да и как иначе:
если мужчины меня выдумали
И выдумывали каждый раз по-новому,
мною встреченные.
Да и как иначе:
если пыль-песок-камень-гора росла
и в пустоту метила,
Когда глаза мои, как две пули,
как два кола,
сквозили...
И кто их испытывал - меченные.
Да и как иначе, когда нас
- небо-земля, солнце-луна, вода-огонь Лики парные всегда тешили...
Вот я и пахну,
как заживо замороженная смола,
с предчувствием снега смешанная.
***
Моя жалость - каменная,
Не всякий выдержит.
Люблю памятью
И тем, что выжила.

286

ВАЛЕРИЙ СИНИЦЫН (Останкович)
1942
Вологда
Доверчив как дорога.
Глубок как горящий торф.
Крылатое туловище.
Вот и портрет готов.
***
Белые груди тумана
Колышутся Будто во сне
Плавают лебеди
В белом вине.
***
Во сне являются стихи
Как будто бы альпийский луг
а вниз
по кайнозою
то робкий ручеек
у кромки ледника блеснет
то далее змеится
allegro с порога на порог
средь заповедников седых

мохнатых
бурлит каскадом
за ним водоворот
свист
улюлюканье

шипенье пенно
то водопада гул
то омут темный
ряд запруд
вдруг озеро
долина
и тина
тина между могил*
* Могилы - остатки кристаллических пород на поверхности

287

***
Среди унынья
повседневной хмари
февральским утром
миг настанет,
когда еще восхода
не дождавшись,
какой-то луч
из перламутра,
платины
и стали
сквозь серую гуашь
и акварель
на небосклоне
мелькнет
в случайном камне,
витраже ли...
Мишенью –
мое сердце –
центр Вселенной.
Его прямое попаданье –
вот отрада,
кривизны миров
связующая тяга.
***
С яростью весенних всходов
Ветры южные вдыхаю.
Пусть конфессии чужие
Там рождались, умирали,
Бедуинов караваны
С миражами исчезали
В огнедышащих песках.
Их шакидные засланцы
Потому здесь и гуляют,
Что сугробы и морозы –
Вот начало новой жизни,
Вот предтеча тучных стад.
288

В них
И судороги молний,
И–
над корчею громов
ломкой акваторьей льдов –
Торжествующие стрелы
Стай.
***
была зима
Крым Бел
одолевал Десницу Ден
ещё ещё ещё хлопок
ещё хлопок на Ашик­Чам
в крови стволы и руки
и бассейн
и через 80 лет
все вспоминают цифру 7
по Ис сарскому шоссе
и истязателей
чей сон также Куняет не окорм
***
Весенний шум гневливого Раздана
доказывает с пеною у рта,
что юной силе нет предела,
ей нипочем ущелия узда.
А летний зной в долине Арарата,
плод зреющий и роз нектар
сливаются в долине поцелуев
с дыханьем гор, не ведая границ.
Но зрелый дух в тени Эчмиадзина —
не смея на вершину глаз поднять,
что символом была спасенья мира, —
в смятении пытается понять:
289

Как мудрость Матенадарана,
на гордом пьедестале задремав,
на зов опустошенного Севана
лишь сыпет пепел архаических страниц.
Как мать, родившая Давида,
Уже после всемирного потопа
позволила такой раздрай
***

Самоубийцы...
Путешествующие
При  помощи крыльев...
А.ркадий Тюрин

кто-то задохнулся в давке
в притворе церкви
проклиная её
кто-то в петле
проклиная себя
о ком же плакать
не о том ли самобичевании самоубийцы
взыскавшем все грехи
с трепетом и страхом
Христу подобно
взошед в смятении и плаче
отринув земную жизнь
в угасающем сознании
в конвульсиях предсмертных
на жизнь благословляяя...
а мне зачем она
строчат секунды без конца
они дарованы тобой
немым укором вдох
то воздух твой
дикует кровь
твоя в ней боль
290

291

сдерите кожу с меня живьём
бросьте Кырмыскабилу*
голым хочу быть
голью
чтоб видеть
как истекаю кровью
***
Ах
дайте выплакать любовь
что неизбывна
ах дайте выплакать мечты
что не взрастил
созвучья
что толпятся на краю могилы
и поцелуи
что не раздарил
прошу прощения
у камня
что не поклонился
у песен
что не спел
у тех дорог
театров
галерей
и филармоний
что меня не дождались
у женщин
с которыми роман не состоялся
у неродившихся у нас детей
у пены пепла и за...
Бога
что не благословил
***
Дитя мое любимое, прости
За то, что и тебе пришлось пройти
По этой окаянной жизни.
Нежнее звука нет твоей челесты,
Нет голоса нежнее на земле,
Никто среди живых не танцевал милее.
292

Дитя мое смятения и мрака,
Часов ночных любимец и певец,
Подлунных звездных всполохов стрелец,
Дитя мое любимое, прости,
Что версты превратились в блокпосты,
Контуженные солнечным ударом.
Дитя мое любимое, прости,
Что не преминул караван войны
Пройти мои молитвы и заставы.
Дитя мое любимое, прости
За то, что слишком ранние кресты
Воздвигнуты над нашим волхованьем.
***
Я узнаю тебя, любимый, в блеске молний

и в отблесках ее в воде,
В объятьях, шепоте и гневе ветра

и в шалом громе,
В белом и пурпурном, в касании прохладном шелка
И в колыханье злаковых полей,

и в возвышеньи шпилей пагод, храмов,
В росистой свежести, журчащем роднике,
В смиренном танце ивы с позолотой

и в щедрой шелковицы синеве,
Но, как же мне вернуть тебя, родимый,
Если вчера свирели на подносах

печально пронесли вслед за тобой.
***
Одинокие старики
последним куском
и с мухой готовы делиться.
***
Умереть бы у подножья водопада
Нет ни рая в нем

ни ада
Он как вечность
Не найдешь ни струй

ни звуков
293

О д и н а к о в ы х ни до

теперь

и даже после
Значит не было и вовсе
их
меня

сигнификатов
ХаоС.
***
Когда любовники уснут, цветы поникнут,
Окрашивает лунный свет в багрянец зелень.
В предчувствии росы лицо мое пылает ало,
Чернеет кипарис, ореха старого серебряные руки
Берут с балкона и несут меня над кроной миндаля
Во дворец лавровый. Снежинки звезд, сплетая нить сердец,
Соткут прозрачные одежды. И мне уже возврата нет
Из мира, в котором день за тыщу, и розовеют хризантемы
Превозношенья ниспровергни, преизбыточность распни.
Дар Его неизреченный пребыванья расточи.
В малом будет пусть достаток, лишнего не восполняй.
Досточтима разномерность, послушание в чести.
Уделяй по воле сердца, сей не скудно и пожнешь.
Нищетой обогащайся, поощрения умножь.
Утешайся утишеньем, помыслом благоговей.
Огорчайся принужденьем, не воинствуй во плоти.
***
Россия! Матушка! О, наконец-то
родная речь, благословенный дождь
На раны рваные разлуки, на длительный молчанья заговор.
Приеду в Вологду. Никто не встретит.
Сказать по правде - и не провожал.
294

Залезу с наглецой в беременный автобус.
Толкну кого-нибудь. Заговорю.
И так легко, спокойно станет сердцу в протяжном говоре,
В дремотной тишине проулков, речки, множества церквушек,
В валах прилуцких и монастыре,
где теплится огонь монашьих келий
И слышится молитва обо мне.
***
Не говорите бате, что меня убили.
Пропал, скажите, без вести сынок.
Его я не жалел по малолетству пусть без меня спокойно поживет.
Повисла моя жизнь безлунной ночью
в каком-то пьяном дележе,
Разбитым фонарем, бескрылой гроздью
на одиноком обесточенном столбе.
Наступит день.
Все так же рано поднимется, наверно,
Помолится, нечаянно взгрустнет, припомнив,
Как мы вдвоем весенним утром
тащили на реку ковер, и грязь веков
И прошлых поколений с водой проточной
капала с мостков.
Чувыркал соловей, и плыл над нами
сирени запах, пасся конь
Янтарный на прибрежных травах,
кося цыганским оком, и вздыхал.
Пускай всегда надеется на встречу,
до дней своих последних ждет
И за меня в день моего рожденья
за здравие стопарик замахнет.
Увидят все его походочку лихую
и связь времен во взгляде огневом.
И скажут - счастлив по недоразуменью.
Вдвойне ж - кто счастия такого оберег.

295

***
Здесь, на обочине, поговорим, дружище, о тумане.
Безветрие материализует пар, энергия молчанья рассеивает
свет.
Отрубленные руки ожиданья преображают окна в тьму,
Не ту, что под ногами, а в ту, что светится за образами
И дарит ощущение полета на невесомых крыльях в пустоту.
Не плачь, дружище, я там тебя найду.
***
Не учительской указкой,
не родительской подсказкой живы бабушкиной сказкой.
***
Секундная стрелка устанавливает пульс,
Минутная – скорость
Часовая – справедливость.
***
Время не отражает, но хранит

ВАСИЛИЙ СИТНИКОВ
1951
Великий Устюг
Я другого роду-племени,
Неказист и тих мой бег.
Я живу не этим временем,
Воду пью не этих рек.
Мои вёсны были ясными,
Сенокосными – лета.
Мои вёсла были красными,
Лодка – солнцем залита.
Пахло плахами смолистыми,
До утра дымил костёр.
Только б рядом друг был искренний,
296

Только б воля и простор…
Ветка ягодой убасена,
Васильковый взгляд во ржи…
Всё пройдёт – гуляй, орясина!
Девкам головы кружи!
Чирканёт искристым кременем,
Сгинет, сколько ни крути…
Из того хмельного времени
Не уйти мне, не уйти…
* * *
Никуда не пойду, кроме леса и поля.
Ничего не возьму, кроме лёгкости дум.
Чтоб душа захлебнулась простором и волей,
Растворяясь в дыхании трав на меду.
Чистотою наполнены синие чаны.
Высотою бездонной звенит тишина.
Кто-то к берегу возле излуки причалил,
Поднимая песчинки с холодного дна.
Так легко здесь стоять под распахнутой высью,
Не тревожа ничем этот сдержанный ритм.
В буйном росплеске трав, в тихом шелесте листьев
Языками ветров с нами Бог говорит…
Не утрачен ничуть в этой шири безмерной
Исцеляющий дар первозданных красот.
Только эта земля нас очистит от скверны,
Только эта земля нас простит и спасёт.
* * *    
А как бросили колокол,
Он упал нерасколотым.
В избах стёкла посыпались,
Задрожала земля.
А потом его - волоком.
А потом его - молотом.
Чтоб замолк этот колокол,
Противленец Кремля.
Он от боли ворочался,
297

Кособочился, корчился,
Под глухими ударами
Испустил страшный зык Дали дрогнули древние,
Стон прошёл над деревнями,
Будто целой Россиюшке
Вырывали язык,
Чтоб стояла безмолвная,
Проклятая, безвольная.
Чтоб её, беззащитную,
Всякий мог растоптать,
Учинить надругательство,
Обвинить в помешательстве,
И не смела родимая Ни роптать, ни восстать.
*   *   *
На любовь не действуют запреты.
Ты прости, прошу тебя, прости,
Что я зиму перепутал с летом,
Не цветы, а снег принёс в горсти.
Что ворвался с шумом в твои двери,
Сел и разрешенья не спросил.
Виновато ль сердце в том, что верит,
Бьётся птицей, выбившись из сил.
Видно, так уж на земле ведётся,
Чувствуя в житействе перелом,
Когда очень больно – мы смеёмся,
Когда грустно очень – мы поём.
МИША-ПЕЧНИК 
Сапоги у Миши с форсом,
Мятый ватник с чьих-то плеч.
Миша важно водит носом,
По заказу ладит печь.
Месит глину, курит “Приму”,
Чешет впалые бока.
Напустил с лихвою дыму
298

В дом до первого “дымка”.
А потом присел к окошку,
Чай покруче замесил,
Улыбнулся да гармошку
У хозяина спросил.
Эх, гармошка, не для слабых
Зазывала и вела…
Под неё плясали бабы,
Раздевались догола…
Под неё за рюмкой рюмка
Не спеша валила с ног.
Под неё лихие думки
Заступали на порог.
За стакан толкал по кругу
Свитер, вытертый до дыр,
И прослыл на всю округу,
Как опасный “рекетир.”
Миша, Миша, ветер свищет –
Прежним шалостям – шабаш.
Строишь двадцать лет жилище,
Не построил и шалаш.
Допоздна сидишь в сторожке,
Развесёлый и хмельной –
Ни одёжки, ни гармошки,
Едешь тридцать лет домой.

Елена Смиренникова
1980
Вологда
По голове – как по крыше.
Всюду усталые мыши.
Серые, мокрые. Слышишь?
Пишут мышиные песни,
Где лейтмотивом «не-вместе».
Или, напротив, «мы-вместе».
Бесимся-месимся в тесте.
А по ногам – каблуками.
299

Больно. И все же лукавим:
«Что вы, сеньоры, оставим!»
Серость дожди не смывают.
Серость блуждает по краю
И на краю исчезает.
В пропасть летит покрывало,
В пыль превращается ало,
С криком: «Вам этого мало?!» Край превращается в центр.
Крик обращается лентой.
Лента – как инструменты.
Выпилим ключ и - в дорогу.
Но, потерпите немного.
Дождь.
По мозгам, как по крыше.
Тише.

***
Должно же быть кипение страстей.
Но, нет страстей и, видимо, не будет.
И мы общаемся, пустые люди.
А в пустоте нет слов и мелочей.
Нет даже сора. Лишь глухое эхо
Подчеркивает нашу немоту.
Оно блуждает и блуждает тут,
Оно становится единственной помехой.
И мы его считаем заполнением,
Им заменяем важные слова.
И снится мне высокая трава
И горизонт под солнечным затмением..
***
Тихо, по запаху пота,
Тихо, по капелькам страсти
Я пробираюсь пульсом,
Пыль прогоняю пальцем.
Прах отгоняю. Страхи
Слушаю. Слышу.
Слишком
Много их.
Хватит!
300

Схватят
Пальцы.
Страхи пульсируют.
Каплю
Я выжимаю ладонью.
Страхи стекают в землю.
Чтобы вернуться солью..

Промокшее стихотворение
Они исчезали, как в черной дыре,
Один за одним пропадая в тумане.
А мне все казалось, что град Назарет
Промокшими днями слезится и манит.
А мне все казалось, что я никогда
Уже не уеду с пустой остановки,
Что медленно киснет в пакете еда,
И туфли давно превратились в кроссовки.
И четки, и черти, и - что не прочесть,
И призрачный вечер измученно плачет.
Прочертят часы: предначертано здесь
Такси и попутки ловить наудачу.
Так хочется крикнуть и выбежать вон,
И высушить дождь… Но, мне не по силам.
Лишь старый автобус, нырнувший в него,
Всплывет, подмигнув и спокойно, и мило
***
Я начинаю верить словарям,
И кажется, теперь уже не глупо
Расценивать себя в контексте трупа,
В контексте сна, в контексте января…
И верить: это память врет моя,
Все так, как чья-то камера сказала.
Ты видишь – девочка в углу большого зала?
Вот это я. Да, вроде, это я.
И не было ни пива за углом,
Ни слухов, ни вопросов сигаретных,
Не обсуждалось вовсе тем запретных.
В истории напишут не о том.
И дети высмотрят в учебниках эпоху.
301

И прочитав, скажу я: «Вот так да!
Неплохо, видимо, нам всем жилось тогда…»
И телевизор повторит: «Не плохо».
***
Девочка пишет стихи –
Вверх закорючка витая –
Словно под градом стихий
В облаке белом витает.
Словно из радуги слов
Капли воды выжимает,
И на десятки голов
Льется и льется живая…
Девочка пишет слова
Красным, лиловым, зеленым.
И, начиная зевать,
Ты засыпаешь влюбленным.
Видишь во сне снегопад
Желтый, оранжевый, синий…
И под ногами тропа Хрупкий коричневый иней.
Зябко застывшим мелком
Водит она по бумаге.
Катится розовый ком,
Рвутся бумажные флаги.
Ты открываешь глаза:
Время остановилось.
Девочка, что мне сказать:
Радуга снегом покрылась.

302

РЕГИНА СОБОЛЕВА
1987
ВОЛОГДА
Подружки
Детство мое, запеченное в кровяную корочку на коленке…
Я дарила игрушки свои подружке Ленке.
А потом мы писали друг другу письма
Из Вологды в Уренгой… из Уренгоя… мысли
Утекали в пруды, поросшие бурой ряской.
Мы купались в них из-за пиявок с опаской.
А потом - наперегонки с ветерком - да с горки.
А лопух, тысячелистник и подорожник - горькие.
И с разбитых коленок смывая водой из лужи
Пыль и травинки, мы точно знали, что дружим.
Сегодня Лена зашла ко мне на минутку.
Минуты этой хватила на «как дела?» и шутку.
Я отдала ей книгу. Она сказала: «Спасибо!».
Это дружба, либо приятельство, либо знакомство, либо…
Я не знаю, куда подевались дворовые игры:
«Птички на дереве», «прятки», «козлик, прыгни»…
Мы, как хитрые лисы, разбежались по норкам в горках,
С которых, как зайчики, катались столько,
Что краснели лица и синели губы, немели пальцы…
Мы не друзья друг другу. Мы – самозванцы.
Облилась горячим молоком
Облилась горячим молоком.
Ком
Застревает в горле.
Ни о ком.
Не о ком.
И потом…
Я всего лишь
Облилась горячим молоком.
Люто воет волк за стеной.
И сосед мой вторит за мной.
303

И жена его в этот вой.
Приплетает голос густой.
А в подъезде снова друзья…
Я
Выношу кружку чая,
Зная,
Что потом в этой кружке
Кружком
Разведут
Эфедрин,
Метадон.
Жутко холодно в голове.
Руки стынут, ног почти нет.
Веки слиплись в инее,
На спине
Зверем скорчился старый плед.
Облилась горячим молоком.
В нем
Ложка меда
И пиратский ром.
Ни о ком.
Совсем ни о ком.
Облилась горячим молоком.
Из дневных выпусков новостей
Да убоится сын отца, дочь матери.
Да не станет у вас Бога, кроме единого.
Да не сотворите себе идола
Из золота, со всего народа собранного.
Ибо гнев его опалит одиннадцать колен
Из двенадцати.
Да не злорадствуйте над умершими
И не хороните мертвых среди умирающих,
Ибо столб дыма священной скинии
Скрывает лишь избранных.
Когда я думаю о жертвах стихийных бедствий,
Вспоминаю только глаза одного мальчика.
В них ни ужаса не было, ни злобы.
304

Непонимание только. Удивление.
Так мысль сконцентрирована в виде картинки.
Затаилась и ждет озвучки,
Как диктофонная запись, на столе оставленная.
И, кажется, очень правильно,
Что дети без матери, матери без детей,
Что у этих людей ничего нет.
Эта грань, эта пропасть так, кажется, далеко,
Что невозможно серьезно относиться
К смерти.
Все очень легко.
Одно удивление.
Непонимание.
И мы опять хороним своих мертвых среди, еще не умерших.
И дым от святых скиний не скрывает от глаз наших
Трупы.
Мне приснился золотой телец со страниц библии.
Люди сидели возле и покрывались струпьями.
Проклятый, проклятый золотом жертв своих,
Он стоял невозмутимо.
И ни один не мог пройти мимо,
Отодвинуться,
Отвратить глаз.
Прикованный золотой цепью,
Умирал от нарывающих язв мужчина.
Какой из него мужчина?
Женщина прижимала к груди монетку,
Будто хотела напоить ее молоком,
И плакала над убитым золотом,
Как над неживым ребенком,
Что тут же лежал,
Растерзанный, кажется, волком.
Какого от этой женщины толка?
Старики и старухи протягивали к тельцу руки,
Молились ему о дожде и ветре.
Когда я проснулась,
Ко мне постучал брат и попросил у меня
Денег
305

На билеты
В кино.
Когда вспоминаю школу, вижу своих одноклассников.
Они сидят за партами позади меня и переглядываются.
Они очень сильно радуются
Возможности двинуть друг другу по морде
Кулаком,
Потом
Подставить лицо,
Губы для поцелуя.
Знаю эту игру я.
Этот туман перед их глазами,
Это всеобще незнание
Так понятно мне, так всепростительно.
Тем более – странно и удивительно,
Что, не видя во мне ни соперника, ни участника
Их бесконечного праздника,
Девочки бьют меня во дворе школы,
Отбирают тетради.
Мальчики дразнят б…ю.
Да убоюсь я человека,
Себя не любящего,
Себя не видящего, не осязающего…
Человека ничего вокруг себя не замечающего…
Человека, смотрящего на кухне дневные выпуски новостей.
Ветхий Завет
Это конец света
В моей квартире.
Я выключаю свет.
Это готовится
Шире и шире
Меня поглотить обед,
Съеденный мною
Восемь часов назад.
В моем желудке бурлят
Остатки
Двенадцати
306

Еврейских ягнят.
По одному
От колена иудина.
Это была
Театральная студия
Или
Студия звукозаписи,
Где заклание проходило
К вящей народа радости.
Будет дождь в пустыне,
Будут сыновей растить
Женщины наши.
Впредь и отныне
Ангельских дочерей краше…
Помните, как спустились
Сыны божии,
Дочерей человеческих
Взяв в жены…
Тогда законы
Соприкосновений
Были не так строги.
Как сами Боги.
Но пока не приснилось
Мне царство Давидово,
Соломонов гарем
В лилиях и садах…
Выключаю свет,
Потому что стыдно мне
Каждую ночь
Превращаться
В прах.
В большом сером городе
До четырех утра просидев за книгами,
Упадаю в сон, словно в дырку за ними,
Расставленными по полкам за стеклами.
И утра мне кажутся блеклыми…
Сонными, никому не нужными помойками
Сознания, которому платить неустойку
307

За невыдержанную паузу мхатовскую.
Я становлюсь непохожа на фотку с пропуска.
И мне не дадут отпуска
Еще года полтора.
Я желаю себе ни зла, ни добра,
Но что-нибудь доброе, вечное,
Ни мало - ни много, а человечное.
Во сне с маской огуречной
На, становящейся все свежее, морде,
Я живу маленьким серым человечком
В большом сером городе.
Тюрьма
Когда-нибудь выпьешь и вспомнишь эту тюрьму.
Она тебя вспомнит у последнего поезда
На Колыму.
В нем пахнет раскормленной печкой в плену
У холодного климата. Поезд на Колыму.
Мне рассказывал дядя, как возили людей на задворки
Вселенной, истины, совести, мира, страны. На полках
По три человека до самого потолка.
В вагон уместить – два с половиной полка.
Мой дед, когда выпивал, вспоминал институт МВД,
По-теперешнему. Раньше бывало: «Хорошо – не бордель».
Бабушка на диване, с тарелкой клубники спелой,
Рассказывала о самом вкусном военном хлебе.
Папа спасал людей из огня и пахнул всегда костром,
И никогда не рассказывал мне об этом. Всегда молчал о том,
Как человеческим мясом, жаренным над огнем,
Был заполнен каждый полуистлевший дом.
Мама моя не вспомнит меня, а я не помню ее.
Хоть упейся, нажрись, забудься пьяненьким сном.
Нет памяти – нет человека. Я не рождалась на свет.
Делайте вид, что меня просто-напросто нет.
Когда-нибудь выпьешь и вспомнишь эту тюрьму.
Большую Россию, непонятную никому.
В ней леса, будто степи, озера – моря, а реки
Песни поют и с каждым болтают, как человеки.
В ней клеток - на каждую клетку любого тела.
308

Страна кристаллических решеток графита и мела.
Чуть-чуть и – алмаз. Чуть-чуть – и степная воля.
Как в автобусе за 12 рублей, и непременно – стоя.
Мария с ребенком
Мария с ребенком
от туристической группы отстали.
Мария глядела на шпили
Готических замков.
Ее дитя плакало и просило
Его на руки поднять,
Повыше,
К каменным ангелам
И столбам.
Сновали бледные люди
В шортах, с крыльями за плечами.
Желто-оранжево-красно-зеленым
Расписана площадь
Какого-то там восстанья.
За решетчатыми воротами
Усыпала тайна
Монашеских подземелий
С мумифицированными
Святыми и богатыми купцами.
Мария с ребенком сели
На брусчатую землю.
Мария смотрела в цветные окна
Закрытых наглухо зданий.
Ее дитя плакало и повторяло
За матерью суммы названий
Дикого страшного места
Во глубине Италии.
Ватикан изобретал тиары,
Папские буллы,
Епископские владенья,
Аббатов,
Монастырские садики,
Огороды, библиотеки,
Приходы при школах
309

И сами воскресные школы.
Мария на площади тихо сидела,
Смотрела на встрепанные
Кудряшки сына.
И уходить не хотела.
И мысленно бога молила,
Просила…
Глядела мимо
Проходящих ангелов
С камерами на красных шеях.
Мария сочиняла прошение
К Римскому Папе
О всех возможных лишениях,
Испытываемых горгульей
На возвышении
В холод и дождь.
Маленький сын Марии
Сидел тихо у ног матери
И внимательно
Слушал хор ангелов
В сандалиях,
На носки надетых.
Итальянское лето
Кончалось автобусом,
Подъехавшем
Прямо к портикам.
Мария одернула на сыне
Хлопчатобумажные шортики
И в последний раз воззрилась
На чудо европейской готики.
Ее дитя удивленно
Внимало сиянью воды
В фонтане.
Тихим латинским
Valle
Прощалась его матерь
С безвоздушным пространством
Италии.
310

Мария с ребенком
От туристической группы отстали
Ровно на полчаса.
За это время
На площади всемирного
Восстанья, потопа, гибели
Приключились
Святого взгляда
Разные чудеса.
На мосту у реки
Милая крошка
Сдувает с ладошки крошки
Птичкам,
Швейцарским летчикам,
Которым все равно,
На что именно гадить.
Я бы хотела погладить
Того утенка,
Который этакой осенью
Вылупился из яйца.
Хотелось бы посмотреть на мать его
И отца.
И выскрести до конца
Из кармана пальто
Все зернышки.
Голуби, ощетинив перышки,
На ветках, как яблоки,
Сгнившие серым-серым
Небушком.
Им тоже – хлебушка.
У перил подростки.
Один из них кажется
Слишком взрослым.
У второго в глазах тоска.
Третий крутит пальцем у виска
И показывает на меня.
Я остаюсь серьезной.
Мальчики рожи показывают реке.
311

У каждого по перчатке
На каждой руке.
Мои руки вымазаны
Сладкой
Шоколадкой.
Мне шесть лет,
И я в психологическом тупике.
Можно ли на людях
Облизывать пальцы на левой руке?
На правой – конечно, можно.
Особенно, если
Испачкался мороженым
И идешь на каникулах
Погулять к реке.
город Вологда - улица Чехова
На улице драматурга Чехова,
Без пенсне, без сюртуков и бричек,
Я стояла, почти голая, и ловила птичек.
Такая вся легкая на улице в честь великого драматурга.
Бегала за голубями, называла их мясом
И после каждой неудачи начинала смеяться.
Такая вся насмерть прозрачная на улице живого писателя.
Вот на этой улице профессора медицины,
А может, простого доктора со стетоскопом старинным,
Такая вся глупая ловила себе на обед
Голубиного сокола.
На улице умного дяди Чехова.
На улице драматурга Чехова
Было тихо, но почему-то весело.
Без пенсне, ридикюлей и томиков Пушкина,
Как на какой-нибудь Пролетарской улице.
Дорогой Антон Павлович, будь умницей,
Уговори рогатого тебя отпустить на часок
На твоим именем зачем-то названную, улицу
Подойди почитать из раннего…
На улице драматурга Чехова
Без Чехова, Кюхельбекера и Ланского
Я уже совсем, можно сказать, готова
Расплакаться, потому что – где же Чехов?

312

МИХАИЛ СОПИН
1931
Вологда
ПРИСНИСЬ МНЕ, РОССИЯ
Россия, Россия,
Приснись мне, как прежде,
С серебряной Ворсклой,
С костром на горе!
В судьбе моей - осень.
Тускнеют надежды,
В которых так долго
Мог сердце я греть.
Зарядные вьюги
В глаза парусили.
Прошу на прощанье,
Пока не ослеп,
С дождями степными
Приснись мне, Россия,
С багровым закатом
В полынную степь.
Ревет, пролетая,
Метель над крестами,
Грядут мои дни.
Заметет добела.
Любовь и печаль,
Я тебя не оставил!
Вся в памяти смертной –
Какой ты была.
Я НЕ ОСЛЕП
Не заблудился я,
Но все же поаукай.
Я не замерз,
Но не гаси огня.
Я не ослеп,
Но протяни мне руку.
Я не ослаб,
Но пожалей меня.
313

*   *   *
Я был
Не по своей вине
Живой мишенью
Мертвых пашен:
Четыре года –
На войне,
Полвека –
Без вести пропавшим.
*   *   *
Когда первый мороз
Опушит
Тополя чистым мехом,
Кто-то в окна стучит
И зовет,
И ответ мне дает:
«Это я, твое имя,
Пропавшее без вести эхо,
Перекатная голь,
Беспризорное детство твое».
И туда обернусь,
И сюда погляжу:
Как ты? Где ты?
Я же сам очевидец:
Ты убито... Ахтырка... Бои...
А на темном стекле
Обнажено,
До резкого света:
Ирреальная явь,
Темно-красные слезы мои.
*   *   *
Все прозрачнее
Верб купола.
Что-то плачет во мне,
Что-то ропщет.
Это память
314

Беззвучно всплыла,
Как луна
Над осеннею рощей.
Вроде, не было
Явных причин...
Но душа
Что-то ищет незряче:
То ли кто-то,
Забытый,
Кричит,
То ли кто-то,
Отвергнутый,
Плачет.
*   *   *
Россия, властная держава!
В эпоху черного крыла
Твоя незыблемая слава
Моей трагедией была.
*   *   *
Преступно. Каторжно. Невинно.
Земные странные дела:
Одним - кровавая рябина,
Другим - черемуха цвела...
А мне шумят кресты и клены,
Шумят над белой головой:
«Вставай, проклятьем заклейменный!» Сквозь сумрак полувековой.
О братья, братья: так непросто В живом и мертвом я строю
Встаю, забитый на допросах,
Над бездной лагерной встаю.
*   *   *
И путь мой не длинный.
И плоть моя - глина.
И слезы - озера.
315

Грядущее - клином.
Прошедшее - ливни
По пеплу разора.
О доля, за что так?
В двенадцать окошек
Где дом мой лучистый?
Глухая толока.
И род мой подкошен
И вытоптан. Чисто.
И слово - улика.
И немость - улика.
А в сердце доныне
На месте калитки
Росинок улыбки
На стеблях полыни.
Ожегся на милом.
Согрелся на стылом
Душою земною.
А что это было?
А с кем это было?
Со мною. Со мною.
МОСТ
И мысль горит, и жизнь течет,
И есть у памяти свой счет...
Страшась отцовского клейма,
Пойдут сыны без биографий.
От сына отречется мать.
Ибо отрекшийся - потрафил:
Рассек связующую нить.
Ни доли общей нет, ни боли.
Кого отрекшимся винить
За четвертованную волю?
Так народится гриб-гибрид,
Зачатый страхом и пороком,
И мост Истории сгорит,
Края обуглив
Двум дорогам.
316

ГЛАЗА, ГЛАЗА...
Кипит снегами полынья,
Бьет по лицу, по синей коже Стоит над тундрой
Тень моя,
На сорок лет
Меня моложе.
Над белой бездной бытия Глаза, глаза...
Живых и бывших.
Читаю ли, молюсь ли я:
Прости, земля,
Меня убивших.
*   *   *
За все, что выстрадал
Когда-то,
За все, чего понять не мог,
Две тени –
Зека и солдата Идут за мною вдоль дорог.
После боев
Святых и правых
Молитву позднюю творю.
Следы моих сапог кровавых
Видны –
Носками к алтарю.
Есть в запоздалом разговоре,
Есть смысл:
За каждый век и год,
Пока не выкричится в горе,
Пока не выплачется в горе,
Любя, душа не запоет.
*   *   *
Ужель до смерти мне отпущен
Путь среди чуждых сердцу вех?
Мольбы раскаяний в грядущем
317

За непонятный прежде грех?
И так - чем дальше,
Тем суровей?
То слепо кайся, то греши.
На белом поле
Капли крови
Измученной моей души.
*   *   *
Когда мы родились,
У нашего царского ложа
Российская мать
Опалила нас
Совестью глаз,
Чтоб праведно жили.
Где лгали за славу –
Сытожим:
В витрину столетья,
На мир, на обзор, напоказ.
И слаще не надо,
И горестней этого плена.
Пройдет мое время,
Покатится солнышко вниз.
Еще покочуй, моя нежность,
В раскатах вселенной,
К ракитам закатным,
К морщинам полей прикоснись.
КРУГ
Суждено ли нам выйти из круга
Нищих благ,
Планетарных потерь?
Суждено ли понять нам друг друга
Не когда-то потом,
А теперь?
Суждена ль нам гармония в целом,
Если тело и дух не равны?
318

Если ваша душа не мертвела
На гигантских этапах страны?
Если ваша свобода –
В субботу?
Через пеплы, кровищу и грязь
Я ходил умирать за свободу,
Обретенной неволей гордясь.
*   *   *
Отчаяние? Нет. Я устаю
От трескотни речей,
От политралли.
От лжеповодырей,
Что обокрали,
На нищенство пустив, страну мою.
Зачем меня вести?
Я не ослеп.
Устал - не знаю,
Как сказать яснее? От мерзости,
Что жрет народный хлеб
Десятки лет,
Нисколько не краснея.
*   *   *
К разрубленным виями узам
Влачился с великим трудом,
Отторгнутый братским Союзом,
Искал я родительский дом.
И вижу, что нет его боле:
Звон вишен,
Кукушечий плес Обман.
На мираж колоколен
Ползу, как подстреленный пес,
Чтоб скрыться,
Уйти от бессилья,
К тебе, обновленной,
319

Стремлюсь,
Умытая кровью Россия,
Слезами омытая Русь.
*   *   *
Переход затменья
В темнолунье.
Ни фонарика, ни бубенца.
Убивающее наканунье
Длится над Россией без конца.
*   *   *
Рухнули
Своды
Идей,
Красные звездные своды.
Призраки
Вольных людей
Стонут
Под игом
Свободы.
РУКИ
Нечем думать
И веровать нечем.
Пролетарии,
Проданный класс,
Ветр столетья,
Прикрыв наши плечи,
Индевеет от вымерзших нас.
К небу,
В землю
Землистые лица...
Церковь в кружеве снежном –
Как челн.
Вздеты руки –
Крушить ли, молиться?
Но кого?
320

Но кому?
Но о чем?..
*   *   *
Свободой высвечены лица.
Страна на жестком вираже.
Сейчас история творится –
Шестое действие уже.
Межвластье.
Смута.
Незнакомо.
Герои первые в гробах…
Молитвы времени разлома
Блуждают смутно на губах.
*   *   *
С тех пор,
Как был распят Христос,
Мечом шла милость на немилость.
Так много крови пролилось,
Чтоб ничего не изменилось.
ТРЕТИЙ АНГЕЛ
Вновь третий ангел пред лицом
Ждет, когда дождь падет свинцом
И все затмит-зальет.
И проклянут
Отцы сынов.
Сыны пойдут против отцов
Сквозь красный гололед.
Разгул. Животность.
Ересь-речь.
Народ и есть народ, не боле:
То табунами
Церкви жечь,
То бандами
На богомолье.
То реки слез,
321

То крови брод.
Мне стыдно за такой народ:
За перекошенную внешность,
За нищедольные края.
Моя Россия –
Ум и нежность,
Душа.
Другая - не моя!
*   *   *
Век гильотинный,
Липкий,
Век железный.
И я прошу:
У пропастной межи
Останови нас,
Господи,
Пред бездной До жатвы до кровавой
Удержи.
*   *   *
Страшись
Безликой тишины,  
Когда в безумной круговерти  
И жизнь, и смерть
Обобщены  
В таинственное жизнесмертье,  
Где по команде
Слезы льют  
И выше смысла ставят фразу,  
И любят нищие салют,
И умирают по приказу.
СТЫД И ПАМЯТЬ
Бесконечно в юдоли земной
Стыд и Память
Плетутся за мной,
322

Год от года
И день ото дня
Загоняют в раздумья меня.
До Чечни
Со второй мировой
Поэтапно
Добрался живой,
Чтоб глядеть
Из сегодня
Туда
Через сумерки
Слез
И стыда.
ДВАДЦАТЬ ДЕВЯТОЕ МАРТА
Памяти Пермского ОМОНа
Все длишься ты, праздник,
В слезах о родимых и близких.
Убитых
Бригады
Глядят на сошедших с ума...
Я вижу Россию
В военных дождях,
В обелисках.
Солдат безымянных
Земля возвышает сама.
Мне стыло от мыслей.
На юге по-мартовски тало.
Психозно гудит над страной
Похоронный завей Я слышу, я вижу,
Я знаю, земля, ты устала
И плотью, и духом
Своих хоронить сыновей.
Сегодня
Засадой
Расстреляна
Группа ОМОНа...
323

Мне даже молитва
Казенно звучит, как вранье!
И память моя окликает ребят поименно:
Простите,
Простите,
Простите бессилье мое.
ПОМНИ
Нету на земле таких идей,
Чтобы ради них губить людей.
Помни, твое имя –
Человек:
Не ссылайся на жестокий век:
Вглядывайся, думай!
Не молчи.
Веком могут править
Палачи.
Если наши жертвы нипочем Государство стало
Палачом.
*   *   *
Смешалась боль
Святых и подлых.
Не панацея - меч и щит.
Понятный в молодости подвиг
Иначе в зрелости звучит.
Больных идей, пустых иллюзий
Нет сил осмыслить, Боже мой!
Куда бы мы ни уходили,
Какой бы бред ни городили,
Придется двигаться домой.
Ни бег нас не спасет, ни битва,
Ни триединство, ни чума.
В себе - алтарь.
В себе - молитва.
В себе - свобода и тюрьма.
324

*   *   *
Предпасхальное утро.
Снег. Апрельская слякоть.
Между Богом и мной
Кто-то стал толмачом.
Не могу я с толпой
Ни смеяться, ни плакать.
Я попозже... Потом.
Когда будет о чем...
И мучитель, и раб,
Сын слепых поколений,
Выйду в чистое поле
В вечерний четверг,
За слепцов и тупиц
Упаду на колени,
Чтоб Господь
Мою горькую мысль
Не отверг.
*   *   *
И опять согреваюсь
У белого стылого полымя,
Правым боком припав
К продувному судьбы пустырю.
И поет мне метелица
Голосом сизого голубя.
И с улыбкой замерзшей
Не помню уж сколько, стою.
Через снежное поле
Теплее ловлю колыбельную.
И хочу, чтоб так длилось,
И ветер прошу:
«Ты подуй...»
И зеленой звездою
Снежинка
В ладонь мою белую
Опустилась, как с елки,
В туманном каком-то году.
325

*   *   *
Родимая, что нам осталось?
Висков крутое серебро,
Неизреченная усталость
И недобитое добро.
И прежде, чем уйдем мы оба,
Я в остывающем дому
За не свершившуюся злобу
Стакан граненый подниму.
*   *   *
Так куролесит,
Так вьюжит Столбушки снежные,
Колодцы!
Теперь бы только жить да жить,
Да времени не остается.
Моей усталой жизни челн
Уносит к краю водопада.
Не говори мне ни о чем,
Не утешай, прошу, не надо.
Почти что сверстаны дела.
Лета разлуку прокричали.
Я не хочу, чтоб ты была
Последней пристанью печали.
Живи. Тепло души храни
И знай, что уходя в дорогу,
Я пережил святые дни
Благодаря
Тебе
И Богу.
ПРОШУ
1.
Дышит надсаженно лира,
Смотрит, не видя, вперед.
Мне
Из погибшего
Мира
Память
326

Уйти
Не дает.
2.
Прошу об одном лишь:
Пусть будет не поздней расплата
За слово, за немость,
За помысел тайный, за стих.
Избавь от победы,
От зависти, славы, от злата.
Пошли мне прозренье Прозренье до действий моих.
ВЕЧЕРНЯЯ СВЕЧА
За мной - стена. Передо мной - стена.
Душа от скверны освобождена.
От зависти, неправых слов сплеча.
Так много мы вокруг не замечали!
Теперь их нет.
Остался ровный свет –
Горит судьбы вечерняя свеча.
Глядят во пламя
Два зрачка печали.
И голова моя от дум седа,
От светлых дум...
Судьбу свою итожа,
Я счастлив тем,
Что выпало мне все же
Покаяться
До Страшного суда.
***
Кто мы?
Извечнейший вопрос.
Все под Законом
Тайным самым:
Скопленье одиноких звезд,
327

Беззвучно падающих в саван.
Вот почему душа в ночи
На дальний свет,
Сквозь наледь окон
Прощально так
Другой кричит,
Другой,
Такой же одинокой!
Свой знаменуя перелет
Над монолитом светотьмищи,
Поет она –
Она поет
Для очарованных  и нищих.
МОЛЮСЬ НА КОЛЕНЯХ, В ПЫЛИ
Кто сказал, что не чувствуют птицы?
Кто сказал,
Что не плачет трава?
И душа,
Перед тем, как разбиться,
Высочайшей печалью жива:
К маяку, к тростнику у болотца,
К тополям, что вросли в хутора,
Ко всему, что еще остается,
Ко всему, с чем прощаться пора...
Поглядишь на врага, как на брата!
Чуя сердцем непрочную нить –
Как же так,
Уходить без возврата,
Как же так,
Чтоб не стать,
Чтоб не быть?
Тяжко, душно –
Вон месяц над чащей!
И молюсь на коленях, в пыли –
Будто мне
По ошибке дичайшей
Приговор
328

Безнадежный
Прочли.
***
- Душа моя, о чем жалеть?
Так много здесь прошло бесследно На этой горестной земле,
На рубеже моем последнем.
- О том, что билось и рвалось,
О том, что плакало и пело,
О жизни,
Что любил до слез
Так тяжело и неумело.
***
В каком это будет году?
Буранами,
Яровью ль синей
Я прежней Россией пройду,
Представ перед новой Россией.
Упрека не выскажу я,
Свободный от плеток,
От клеток.
Я клял тебя Раб пятилеток.
Я был им.
И жил не живя.
Привет тебе, век, исполать,
Приветь меня, вечного мима!
О чем не пришлось мне желать Все мимо:
Ни дома, ни дыма.
Бог с ним, двум смертям не бывать.
Успеть бы к родимой купели.
Не стоит меня отпевать.
Еще в колыбели отпели.
Дождями прибьет лебеду.
Домой,
329

Через степь,
По туману
В простор на закат я пойду
И степью туманною стану.

Екатерина Спасова
1955
Горицы
Кириллов-град имонастырь....
Прошлостех порвековнемало,
Когда пришел монах Кирилл
И положилвсему начало.
Увы! Молчат колокола,
Здесь вороньезаселовгнездах.
Россия, матушка - земля,
Открикових ты не замерзла?
И ветрыдули сСиверка,
Над стенами кружилисьтени...
Господь, верниколокола!
Я тоже встану на колени
И припадукземлесырой,
Полынью сироюумоюсь
И здесь, за каменной стеной,
У храмов этих успокоюсь.
Кириллов-градимонастырь…
Горицкий монастырь
НаШексне-реке опечаленной
Монастырь стоитбелокаменный.
Совсея Руси гостеваюттут,
Норазвалиныбольно сердце жгут,
Стонутбашенки, купола, кресты,
Над могилками не цветы – кусты,
Судьбыженские неотпетые,
Кровной матерьюнесогретые,
Обрелипокойдаобительздесь…
330

ЛишьШексна-река онихпомнит днесь.
Встанем тихо мы на холмекрутом,
ЦерквиВведенья отдадимпоклон,
Монастырь она, словно страж,хранит.
Жизнь стремительно по землелетит.
ОбнищалаРусь идушой бедна,
Горе горькоеиспито до дна.
Но,прислушайтесь – певчихпение
По кельям летит - повечернее,
Над Горицами, надмогилами,
Наделяя нас, грешных, силами.

НАТАЛЬЯ СТАРИКОВА
1947
Вологда
Богоматерь нежная,
Душенька безгрешная,
Утоли мои печали,
Прикоснись ко лбу рукой.
Плохо спится мне ночами –
Не идёт ко мне покой.
Я любовно поцелую
Край одежды вышитой,
Не впущу тщету земную
В мир твой чистый и святой.
Благ земных, как подаянья,
Нет, просить не буду я.
Только сил на испытанья
Дай мне, кроткая моя.
Что имею – это свыше.
Остальное – суета.
Пустословья Бог не слышит.
Приложи печать к устам.
Скоро утро. Где-то, где-то
Свет рассеивает мрак,
И на грани предрассветной
Я увижу верный знак:
Блеск божественной улыбки
331

Мир печальный озарит.
- О, прости мои ошибки!
Слышу тихо:
- Бог простит.
***
Всё серое сейчас:
И серый снег,
И серая, разбитая дорога,
И серый дом…
У серого порога
Грустит о чём-то серый человек.
И настроенье серое с утра.
Вот пыль сотру да вымою посуду,
Потом бельё устало гладить буду –
Идёт однообразная игра.
А я, махнув рукою на бельё,
Оставлю всё Авось, не будет хуже!
И настроенье серое своё
Пойду топить в огромной серой луже.
***
Когда-то меня называли колдуньей,
А я колдовать не умела совсем.
Я просто бродяжка из полночи лунной,
Влюбленная в тайны старинных поэм.
Зелёные звёзды меня охраняли,
Когда я мечтала над сонной водой.
Была ли колдуньей? Не знаю… едва ли…
Но кто-то вздыхал, околдованный мной.
***
Куда иду, зачем? – я не пойму.
Дорога грязная.
Что даст сегодня сердцу и уму
Прогулка праздная?
Лукавая луна уже видна
Меж поредевших туч.
Всю душу мою выстудил до дна
Её колючий луч.
332

Тот дом, который я ищу теперь, Давно прошедшее.
Хозяин новый выставит за дверь
Меня, пришедшую.
Свой дворик детства узнаю с трудом:
Берёза срублена.
А кажется, что тем же топором
Вся жизнь загублена.
***
Лес окутан тишиной.
Лунный луч скользит по водам.
И русалки хороводом
Ночь встречают над рекой.
Вот вы где, мои подружки!
Я сбегаю к вам тропой,
Оставляя на опушке
Сарафанчик пёстрый свой.
Только белые туманы
Одевают нам тела.
Отражают танец плавный
Заводи, как зеркала.
На опушку леший вышел,
Поглазел и снова – в лес.
А туман – всё выше, выше…
Наконец, совсем исчез.
Посветлело. Скоро солнце
Засверкает над рекой.
Звёзд захлопнулись оконца.
Вот и всё, пора домой.
***
Серый дом
Крепостною стеною
Горизонт закрывает.
Каплет с крыши…
А выше –
Небо алым цветком расцветает.
Эти сложные переплетенья
Ветвей,
Что ни как не могу
333

На бумаге я удержать,
Пали тенью –
И стали зелёными,
Просветлёнными.
Детство крутится
На одной ножке,
Как запушенный мною волчок.
Юность
Плачет за шторой.
Зрелость
Молчит…
***
Словно кружево плетётся –
Сон по комнатам крадётся…
Всхлипы липы под окном
Проникают в спящий дом.
На оконных занавесках
Возникают арабески.
Золотые гроздья звёзд
Освещают Царство Грёз…
В гости к нам приходят сны
Из заоблачной страны.
В стороне той – вечно лето.
Вот бы нам узнать, где это?
***
Я возьму позолоту осеннего леса,
Синьку крохотной речки, прильнувшей к ногам,
Нарисую картину счастливого детства.
Буду вечно хранить, никому не отдам.
Остальные картинки дарю, не жалея.
Только эта мила по-особому мне.
На неё посмотрев, становлюсь я добрее,
И сильней, и мудрей становлюсь я вдвойне.
Хоть рисунок далёк от того совершенства,
Коим может гордиться художник иной,
И бесхитростны краски, но в памяти сердца
Моё детство наивное всюду со мной..
334

Валентина Старкова
1935
Вологда
Хорошо, когда женщине кажется,
Что в нее влюблено полмира.
Гре-то громко играет лютня,
Нежно вторит забытая лира.
И у ног ее все поэты,
Те, что пишут стихи про любовь,
И художники в мире этом
Прославляют женщину вновь.
Но лишь утром зеркало глянет
На морщинок густую сеть,
Сразу грустно на сердце станет,
Но оно не хочет стареть.

МАРИЯ СУВОРОВА
1988
Вологда
Буду скучать по выжженной нежности
утром, днем. Буду мечтать о завьюженной
улочке, где мы с тобой вдвоем вьюном
переплели веру запутанных между собой
душ. Я вдох или выдох – решишь сам,
а потом наступит ночь и скроет плач,
затянет раны и сгладит швы. С тобой
мне память не колет сердце, не бьет
изнутри. Буду скучать по выжженной
сладости жарких губ, буду просить
одного – не торопись увозить меня домой.
***
Больше не верю этим стихам.
Их боль – острие ножа. Рукой
провела по лбу – пот с лица:
335

так сложно держать удар
кулака, опущенного с небес
на меня, а ведь кажется –
мне еще не так далеко
осталось до самого дна,
где схоронен пламень, где
тайна слов, вырывающихся
изнутри, терзающих душу,
манящих туда, где никто
не слышит, что шепчешь,
сидя в углу коридора,
в непроглядной тьме, зная
одно – боль твоя висит
на тонком волоске и враз
ее не прочтешь, за раз
с корнем не возьмешь,
не вырвешь. Боль эта – плоть
из жизни, вопль падающего
с крыши на острие ножа –
не верю больше этим стихам!

валерий судаков
1942
Вологда
книга памяти
«Книгу Памяти» бабка берет,
Укрывает холщовой тряпицей
И, к груди прижимая, несет,
Водружает в избе на божницу.
А потом, не присев отдохнуть,
Становясь на колени к застолью,
Опускает знаменье на грудь
И вздыхает: «И хлебом и солью
Я встречала тебя много раз.
Все напрасно. И с новою силой
Я молилась. Услышан мой глас,
Наконец, ты вернулся, служивый»
С непокрытой стоит головой,
Лишь шевелятся старые губы:
336

«Ты воскрес. Ты вернулся домой,
Мой родимый, солдатик мой любый».
Так молитва была горяча,
Что за окнами никли березы...
И горела, горела свеча,
А Святитель не сдерживал слезы.

НАТА СУЧКОВА
1976
Вологда
это очень тонкая красная линия
оцарапанные колени и
невозможность просто назвать по имени
земляничное моё варение
разливается-льет радиола дедова
ты выходишь щенка своего проведать
а потом тебя позовут обедать и
и меня позовут обедать
укоризненно глянут на жаркий вид
по карманам велят похлопать
но в карманах моих и в карманах твоих
только семечки от укропа
***
Стоит октябрь и небо многолико,
А крикнешь в небо, и не слышно крика,
Лишь облышко, как перышко, парит
Над девочкой с медовым сердоликом,
Во рту ее язык, как земляника,
Такой же сладкий, что ни говорит…
Стоит октябрь, стоит, как дошколёнок,
Застенчивый, веснушчатый и рыжий,
А я по улице, неоном запалённой,
Бегу мимо него, его не вижу!
По улице Гагарина с продлёнок
На улицу Гончарную, где праздник,
Стоит октябрь, стоит, как дошколёнок,
337

А я бегу, бегу, как второклассник!
И с высоты своих, ну пусть, сто двадцать,
И с высоты своих, ну скажем, девять,
Я начинаю дошколёнку улыбаться
Всем тем презрением, которым я умею,
Всем тем умением, которым так гордятся,
Читать, кривляться, перелистывать тетрадь,
И звёздочкой октябрьской – октябрятской,
Такой холодной, если целовать.
Стоит октябрь, и улицы обломок
Мелькнет в пруду, и завидно признать,
Что это я – всего лишь октябрёнок –
Здесь пробегу, а он останется стоять.
***
Девочки идут на лыжах,
мальчики – в военкомат,
белый дым летит пожиже,
серый – гуще во сто крат.
Серый топится соляркой,
как в потемках, в том дыму
кочегары в кочегарках
крутят серую махру.
Белый топится дровами –
невесомый, точно вата –
над девчонок головами,
и над станцией юннатов,
и над флигелем больничным,
точно снег, его крошат,
выбирает симпатичных,
забирается под шарф.
На крылечке две медички
быстро курят, кривят рты,
разгоняя рукавичкой
серый дым и белый дым.

338

***
Городишко захолустный: винстон лайт да телик,
Убредёшь к часовне разве, подгоняем ветром,
Подойдёт к ограде робко, тихо спросит время –
Никогда здесь не бывало никого с мольбертом!
Широко расставив ноги, смотрит-ротозеет,
Имя спросишь – не ответит, кажется, с приветом,
В синих штопаных рейтузах, в кофте бумазейной,
С оглушительно шуршащим на ветру пакетом.
Городишко захолустный – росчерк карандашный,
Капнешь масло на подрамник, и сугробы – тают.
Улыбнётся, снова спросишь, тётка крикнет: «Машка!»
Городок провинциальный – все друг друга знают.
На пакете у Маруси золотое «Gussi»,
А в пакете банка с красным краснодарским чили,
Что она ни скажет дома – ни за что не пустят,
Есть ли кто ещё в ответе, чтобы приручили?
***
Спит твой Дубровский – стекло запотело,
Душно топили, а в щели сквозит,
Точно пустое безногое тело,
За балдахином шинелька висит.
Спит твой Дубровский – щека на перине,
Некому чаю с вареньем спросить,
На неуместном таком балдахине
Мечутся тени – зачем же он спит?
Ходики тренькают, дверка комода
Скрипнет, колышется наш балдахин,
Девка дебелая, точно колода,
Шепчет и шепчет гундосо за ним.
Где тут чего-нибудь вспомнить, проснувшись?
Полог качнется, просядет кровать,
Машенька, Машенька, только веснушки
Не позволяй никому целовать!
339

***
1. Сестрица Алёнушка:
бестолковый мой братец – шевроле лачетти, золотой вихор –
по каким гастролям ты нынче и сыт и пьян?
помнишь косы мои – всегда на прямой пробор?
помнишь дом-колодец, школьный двор, бурьян?
непослушный мой братец, о, как я тебя ждала:
никаких продлёнок, а за руку и – домой,
пацанов, которые пьют всегда из горла,
за пять вёрст обходили мы с тобой стороной.
а теперь на дне своих оркестровых ям
чьих хрустальных туфель ты ищешь, скажи, следы?
что за страсть такая в тебе к золотым кудрям,
что на жажду эту не напастись воды?
оттого ты всякую гадость и тащишь в рот,
оттого и льёт из тебя этот чёртов свет,
оттого и дудка твоя так прекрасно поёт,
ой, прости, кларнет.
2. Братец Иванушка:
Разве я сторож, скажи мне, моей сестре?
Да где угодно – мотается по стране!
Дива, модель, красота в золотой облатке,
Видишь лицо её вон на той шоколадке?
Пальцы мои всё ещё сладки.
Да, у меня по карманам игральные кости,
Да, невозможно нам вместе и плохо врозь нам,
Да, путешествую я налегке:
С марихуаною в спичечном коробке.
С дудочкой на языке.
Этот концертный кофр кое-где прожжён.
340

Каждый, любой, всё равно – мне теперь дирижёр,
Каждый, любой из меня извлекает стон,
А во втором коробке – майский жук погребён.
И да простится ей он.
***
Путь к реке такой скользкий, что ты осторожно ступаешь,
Подминая траву неуклюже: соцветья, колосья,
Слово кажется польским, но, кажется, ты понимаешь –
Это первое слово, которое ветер приносит.
В погремушке сухой перезревшие зёрна зашиты,
Перед тем как скатиться, на миг замерев на откосе,
Ты сломаешь стручок и рассыплешь горошек мышиный
На глухие и звонкие, что тебе ветер приносит.

ТАТЬЯНА ТАЙГАНОВА
1958
Вологда
ЗАЧЕРПНИ ПОЛНОЧЬ
Вокруг газовой плиты
На стене вдоль пустоты
Танго.
И надкрылья тараканов,
И их парные усы Танго.
Возле синего огня
Моей тени и меня Танго.
Возле жалкого костра
Два неродственных ребра
Щеткой шоркают посуду Танго.
Кухонное танго
Всюду.
341

***
Если
кофе захочешь,
кофе, которого нет, зачерпни
через форточку полночь.
Безлунную черную гущу
спешащих часов, фонарей, комаров
и печальной земли
зачерпни.
Выпей
чашку пьяного мата,
чужих горьких снов
и блудного бреда.
Выпей,
что сможешь.
Когда то захочешь,
чего нет у тебя, зачерпни чайником
полночь.
Зачерпни ее у соседа.
***
Старые
пальцы клюют хлебные крошки,
голодно гладят винные карточки,
считают полоски на старой кошке,
сушат корки мешочки и тряпочки.
...Холод колышет окно.
Пальцы крутят
Пряжу из стужи,
Из холода ткут полотно.
Старые
веники, пряники, валенки
342

скатерти, паперти, драники.
Зевки опустевших стаканов,
хриплый рев потревоженных кранов.
Сплетая воздушные сети,
старухи считают петли.
Чья-то забытая мать
Фартуком хочет поймать
Наш конец света
И, как больного младенца,
Запеленать и качать.
Веники, пряники, валенки...
***
Тенью
жмутся к бетонным стенам
старая кошка
и ее одиночество.
Вдвоем
уходят под землю,
под землю,
в сумерки
и в кирпичную крошку.
Сумерки
плачут кошкой.
***
Сыплются с неба
лужи.
Ветром
выметаются с улиц
складки
вымокших юбок.
Перепончатокрылых
зонтов
неперелетные стаи
и плащей
хлопающие паруса.
343

Собачьи хвосты
бездомных
подметают помойки.
Терпеливые нити грибниц
пришивают подошвы зданий
к земле.
***
День
глиняный
выпал из рук
катится
солнце
блюдце без донца
звон
стук
горло кринки
глотнуло
песок и прах
потекло
ночи черное молоко
в земной страх.

АНДРЕЙ ТАЮШЕВ
1968
Вологда
Не оставлю в ЖЖ записку,
Что уехал, мол, в Сан-Франциско
Погулять я на три недели,
Ибо до смерти надоели
Мне родные, представьте, веси…
Нет, по-прежнему здесь я. Весь я –
Погружён в непонятный морок,
Проклиная дурацкий климат.
Словно семьдесят лет, а не сорок,
Словно стержень какой-то вынут
344

Из меня. И лишённый воли,
Вопрошая едва: «доколе?»
Я живу, обрастая тиной.
Тут спокойно. Темно. Противно.
Хляби. Сырость. Туман и серость.
Как достало всё и приелось –
Что на улицу просто выйти –
Уже, кажется, это подвиг.
И на то не хватает прыти.
Лень и скука – всё время подле,
По две ходят, мои убийцы.
Ну, не вечно ж такому длиться!
Приморозит. Исчезнут грязи.
И наступит, конечно, праздник:
Завоплю я радостным голосом,
Подниму я себя за волосы,
Как Мюнхгаузен из болота.
«Что, не ждали? - скажу я, – то-то!»
Кузнечик
Изогнув, как он может один,
коленца,
Скачет кузнечик
с лицом младенца
или сказочного старика,
небывальщины, лугового духа,
дни считавшего - за века.
Целый мир ему - у реки поляна.
Натолкнувшись внезапно
на великана,
заслонившего вдруг
небосклон всей громоздкой,
необозримой тушей и в глаза глядящего,
словно в душу,
вероятно - "Ужас" - подумал он.
Вероятно, думал и Гулливер,
345

что нормален только его размер.
Может, он ничего и не думал просто,
не замечая разности роста
и того, что жизнь его,
на наш взгляд, короче,
он стрекочет,
о чем-то своем хлопочет,
опасается птиц да зеленых жаб.
Замирая, любуется небом он чей масштаб
одинаков: для нас,
для него,
для всех,
кто обращает свой взор наверх.
***
Пиши, пиши…
Пиши, пиши, скреби пером,
Пусть расшифруют всё потом
Те, кто придут за нами вслед
Через сто тысяч лет.
Не жди, что здесь тебя поймут,
Что кто-то тут оценит труд,
Твой труд над рифмою простой Твой выстрел холостой…
Ты разобрался, наконец,
Кто тут живой и кто мертвец,
И кто ты сам, и кто ты сам
И здесь, и там, и там.
Зачем нужны твои глаза,
Когда в них места нет слезам?
Вход по часам в универсам
С названием «Сезам».
Ты, как бы, жил-был, вдруг исчез,
Как будто, напортачил бес.
Вокруг – туман, завеса, дым,
Ты стал для всех чужим.
346

А стать своим не привелось,
Все смотрят – сквозь и слышат – сквозь
Тебя, не видя никого,
Не слыша ничего.
Почто тревожно на душе?
Отставка близится уже,
И ждёт давно могила-мать,
Чтоб горб твой исправлять.
И рать – неясно даже, чья Тебя встречает уж, крича,
И Ворон чёрный у плеча,
И кровь не горяча.
Как, равновесие держа,
Стоять на лезвии ножа,
Одновременно размышлять,
И говорить, и спать?
Весны предчувствовать приход,
Когда весну никто не ждёт,
Когда для всех ещё она
Иллюзия, обман?
И вот накатывает на
Тебя внезапная волна
Видений, слов, каких-то фраз,
Сплетающихся в речь,
Речь – словно мартовский ручей,
Ручей – ничей, он всё звончей,
От всех от нас сбежит тотчас
И дальше будет течь.
***
Баллада о старике с вороной
Крещенский огненный мороз
Мир заморозил вдрызг.
И к небу намертво примёрз
Луны холодный диск.
Вот дом построенный… но кем?
неважно... и когда....
347

Со стороны он мёртв и нем.
Зайдёшь ли ты сюда?
Глухая ночь, игра свечей
И странный индивид Старик с вороной на плече
У зеркала стоит.
Он смотрит в зеркало, и он
растерян, потрясён:
"Да кто же тут отображён?
Я сплю и вижу сон!
Свет-Зеркало, скажи, ответь:
Ужели это я?
Когда ж успела пролететь
Вся жизнь, вся жизнь моя?
Роскошен я и молод был,
Как заболоцкий волк,
Вполне здоров, в общенье мил,
И в дамах знал я толк.
Я потерял победам счёт Моя Ворона мне
Их приносила на плечо.
Но что теперь оне?
Что, что в итоге? Я – старик!" Он вскрикнул... А потом Ворона каркнула и вмиг
Исчезла за окном.
А вместе с ней - душа в полёт
Отправилась туда,
Откуда к нам уж не придёт
Никто и никогда.
Прошли года, потом века…
Тот дом стоит ничей.
Живёт в нём призрак Старика
С Вороной на плече,
И если ты найдёшь тот дом В него не заходи.
А если и зайдёшь - то в нём
В Зерцало не гляди.
348

***
Я курю на закате, твердя «хорошо, хорошо…
Что ушло – то ушло..» - и цитирую вслух Мандельштама:
«На вершок бы мне синего моря, на игольное только ушко…»
Вот тот вид... вот тот Понт…. наслаждается глаз панорамой,
Убегающей вдаль… яхты, словно ресницы в глазах.
Сколько их ни считай – непременно собьешься со счета.
Паруса, паруса, паруса, паруса, паруса.
Муравей непонятных времен, ты не знаешь про жизнь ни аза,
Лишь у края земли – ты пытаешься вымолвить что-то.
Как-то выразить нечто, сказать непонятно кому:
«Вот, я тоже здесь есть! Я живу в этом мире, заметьте»…
Те слова только ветер, услышав, уносит во тьму,
Что уже наступает от моря. Да, да, только ветер.
***
Денег нет, и не будет. О том не спорю.
Но если достану – поеду к морю.
Куплю бананы, «Массандру», фрукты…
В уединённом кафе у бухты
Сидишь под тентом
В плетёном кресле,
Глядишь на женщин, закат… и если
Что и коробит – лишь то, что раньше
Не стал свободен от липкой фальши.
Вино, свобода и южный ветер
Волнуют чувства твои и разум...
И только Богу на этом свете
Теперь отчетом ты стал обязан.
***
Всё, как и обещал себе ты жизнь назад:
Уехал в Крым… нашел кафе у бухты,
Где можно кофе пить и наблюдать закат…
Какого предпочтешь себя теперь из двух ты:
Осознавать «собой» – того, кто молодым
Повесой всё мечтал влюбить в себя планету,
Иль нынешнего – кто, седым приехав в Крым,
349

Давно похоронил иллюзии об этом?
Ну, у того, кто был – ещё всё впереди.
Он верит, что ещё все сложится прекрасно.
А этот – сам- с усам и в даль свою глядит
С иронией и без того энтузиазма.
Так кто из них был я? Два разных индивида
Объединяет лишь мечта одна – Таврида!..
Два я, хотя они по-разному глядят
На тот и этот мир, на море и закат.
***
Императрица Анна любила стрелять ворон
Из окон собственного дворца
В Петербурге, каждый раз нанося урон
Нашему поголовью; но истребить до конца
Нас, может, и не хотела (слава Богу, и не могла б,
Если бы и хотела); Мнящий себя царём,
Сверхчеловеком Ницше – тоже всего лишь раб
Времени и обстоятельств… Что говорить о нём?
Он (она) позабудется, станет одной строкой –
Дескать, «такой-то (такая) правили с… и до…»
Следом - пришла другая или пришёл другой
(Их имена историки вспомнят потом с трудом).
Императрица Анна правила десять лет,
Пачкала руки убийством, развязав против нас террор:
Всюду сеяла смерть. Многих их наших нет
(Вернее, не стало) с этих кровавых пор.
На спор она попадала – выстрел – и точно в глаз….
И падала, снег кровавя, одна из нас…
Императрица Анна – от скуки (сука!) схватив ружьё,
Целилась быстро, нажимала, шутя, курок…
Мы её пережили... мы всех вас переживём,
Воронофобы! Ибо за нас – Бог.
***
Мы с тобою поедем на «А» и на «Б»,
Пусть - кто хочет – сидит на трубе,
Наблюдая за тем, кто же первый помрёт,
Чей завтра наступит черёд.
Пусть себе наблюдают – а мы прыг да скок
350

С Украины - на Дальний Восток,
А потом в Сан-Франциско, а там – в Сан-Тропе…
То на «А», говорю, то на «Б»!
И Поля Елисейские нас уже ждут,
Ждут Израиль, Непал и Бейрут.
Ждут и в Вологде, там, где резной палисад
Из савойской сосны мастерят.
И… немало ещё на земле разных мест.
Мы поедем на east и на west,
И на south и на north - всюду есть наш народ
И никто никогда не умрёт.
Но не то, чтобы я был Бессмертный Кащей
С потаённой иголкой в яйце,
Просто знаю, что весь не умру я, вообще,
И начало пребудет в конце.

Лидия Теплова
1950
Сокол
Коля-дроля мой кудрявый,
В русых кольцах голова.
Он налево и направо
Сыплет ягоды-слова.
Переспелы, недоспелы, скороспелы
Всех цветов!
День и ночь мой лебедь белый
Сыпать ягоды готов.
Я все ягоды — в лукошко,
Коле-дроле — скорый суд.
И с лукошком — за окошко,
Пусть вороны исклюют!
Тропинка,
Покосившийся плетень,
От времени замшелый
Сруб колодца,
Зеленоглазые избенки
351

Деревень Все это Родиной моей
Зовется.
Краюху неба
На закате дня
Зальет заря
Тончайшей позолотой.
И промелькнет косынка
Вдоль плетня То мать спешит усталая
С работы,
Приносит ветер
Горький запах трав,
Волнуют кровь
Неясные желанья.
В дыханье матери,
К груди ее припав,
Я слышу Родины моей
Дыханье.
Я в лес иду охотницей бывалой,
Не убивать иду, иду любить.
Иду любить, не требуя за это
Ответного тепла, ответных слов.
К чему слова? Душа и так согрета
Касаньем трав и запахом цветов.
Держась рукою за ладошку ивы,
Нагнусь к ручью. В ручье мои глаза.
Ручей вдруг скажет: «Ты пришла, красивая?!»
Я вдруг пойму: он это мне сказал!
Учусь любить. Гоню из сердца память
На злой навет, на чей-то взгляд кривой,
Ведь я в лесу обласкана цветами,
Ведь я в лесу целована травой.

352

МОРОШИНА
Просвечивает ягода насквозь.
Жаль с кочки брать: Пережидая время,
Внутри ее пригрелось сладко семя,
Да не одно, не два! - Бельчонку в горсть!
От тяжести согнулся стебелек,
Топорщатся листочки жестковато,
Комар над кочкой кружит воровато,
Еще комар. Да их тут целый полк!
Всем хочется к морошине прильнуть
И с головою в сладость окунуться.
А я уйду. Мне выпал дальний путь.
Во мхах седых следы не остаются.
Но через год, как лучшую из тайн,
Я вспомню эту ягоду на кочке,
И буду думать, что с ней рядом дочки,
И в каждой снова горсточка семян.
Живой земли дыханье не остыло.
И, отгорев, морошина жива.
Я там была и я не наследила Хорошие, не правда ли. слова?
МОИ ДЕРЕВА
Чуть вечер, и я ухожу за околицу,
Где в сумерках плавится воском трава,
Где ветрено, гулко, где истово молятся
Навстречу мне вышедшие дерева.
Они беззащитны, исхлестаны ливнями,
Кора их шершава, а ветки ломки,
Меня узнают, окликают по имени,
Натужно сгибаются - так высоки!
Мне сладко и жутко в их призрачном царствии,
Где в каждой колодине чудится зверь,
Где правят кикиморы, лешие барствуют.
А может, вся нечисть исчезла теперь?
А может, ушла она по бездорожию
От рева машин, от сияний огня?
353

Ведь эта дорога не мною проложена,
Ведь кто-то ходил здесь еще до меня!
Кусты перемяты, избиты, истерзаны.
Мазутом - не мятою пахнет трава.
Он, лес за деревнею, ломоть отрезанный,
Они умирают - мои дерева.
И как же им страшно в ночи умирающим!
Приду, каждый ствол их оглажу рукой.
Не в силах помочь. Потеряла покой.
Добрые звери поплачут со мной.
ПЕСНЯ ТРАВЫ
Мне под твоим окном
Совсем не холодно расти.
Была я зернышком,
А стала травкою.
Куда бы ты ни шел,
Я на твоем пути:
Такая теплая,
Такая мягкая.
Мне под твоим окном
Совсем не холодно расти.
Вон рядом куст дрожит,
Под ливнем мается.
Я вижу, как ты спишь:
Ладошка на груди
То поднимается,
То опускается.
Мне под твоим окном
Совсем не холодно, поверь!
Я неизмятая и неуставшая.
Я - просто зернышко,
От всех твоих потерь
Травою ставшее.
Я, человек, за этот мир в ответе.
Вот нахожу родник в тени берез,
Очищенный от грязи и от веток,
354

И укрепленный ивами овраг,
И сосенки на вырубке зеленой,
И отвечаю чибису: «Чудак!
Мы все твои. Живи себе спокойно».
Последняя песня глухаря
Да, глухарь я! Глухой! Посмейся!
Да, глухой я, когда пою.
Ты мне в голову, в голову целься,
Но не целься в глухарку мою!
Да, глухой, но тебя я слышу,
По дыханью тебя узнаю.
Ты мой хвост над кроватью вывешай
Но не целься в глухарку мою!
Много здесь глухарей убито,
У болотечка на краю.
Ты стреляй, пока сердце открыть,
Но не целься в глухарку мою!
Да стреляй же! Картечью, дробью...
Я оглох уже, я пою!
Подавись глухариной кровью,
Но не целься в глухарку мою!
Впрочем, бей и ее, помолившись,
Раз уж выбрал нас на убой.
Пусть хоть дети мои, не родившись,
Не унизятся перед тобой!

ПАВЕЛ ТИМОФЕЕВ
1970
Вологда
СКАЗКА ПРО ДВУХ ИНДЕЙЦЕВ
Может случиться, что посреди
Города, даже пусть небольшого,
Один индеец на своём пути
Вдруг повстречает индейца другого.
На тротуаре неловко стоять
355

И они, присев на одном из газонов,
Выкурят трубку, чтоб поболтать
Про охоту, прерии и про бизонов.
Беседу начав со стандартных слов
И оборотов вполне приличных,
Они узнают через икс часов,
Что они из племён радикально различных.
Различен крой их мокасин,
Различен способ постройки каноэ,
Разведенья огня, плетенья корзин,
Различно одно, различно иное.
К тому ж, племена их ведут войну,
Причину которой - найти невозможно,
И один у другого украл жену,
Которую тот подставил нарочно...
В общем, встреться они в родных местах,
Представляли собой бы тогда два трупа,
Но здесь чужой город, на чужих верстах
И враждовать здесь довольно глупо.
И они уходят во мрак ночной
И, обнявшись, поют про индейское лето,
А я – отправляюсь к себе домой,
Чтоб поскорей записать всё это.
ВО СЛАВУ ВСЕГО…
Я прошёл много вёрст и почувствовал: что-то не так.
Я достал свой компас и не различил стрелы.
Огляделся вокруг в надежде увидеть мрак.
Но стоял ясный день, без какой либо мутной мглы.
Я поглубже вдохнул, в надежде учуять гарь,
Но воздух здесь оказался на редкость свежим.
Всё стало внезапно понятным, простым, как букварь.
Оставалось лишь быть внимательным и прилежным.
И вот, я внимаю, надеясь услышать шум,
Но в меня проникает тихий небесный хор.
Я заглядываю в сердце, пытаюсь напрячь свой ум,
Но внутри всё спокойно. Блаженство сочится из пор
Моей кожи. И я, наконец, обретаю мир,
356

Словно варвар косматый, впервые попавший в храм.
Я сажусь на обочине, извлекаю вино и сыр
Во славу всего, что здесь, и, возможно, того, что там.
ПОРА ДОМОЙ
Я был приглашён на одну вечеринку,
И всё, что увидел, мне было в новинку,
Представили Ольгу, Татьяну, Иринку,
Но я собирался домой.
Достойное всяких похвал угощенье –
Лишь перечень блюд вызвал слюнотеченье,
Но всё-таки было одно упущенье –
Ведь я собирался домой.
И все танцевали, смеялись и пели,
И все что-то пили, и все что-то ели,
Потом подустали и подзахмелели,
А я собирался домой.
О том и об этом пошли разговоры,
Потом были свечи и томные взоры,
Немые посланья и струн переборы,
Но я собирался домой.
Весь мир окружающий вдруг исказился –
Я с кем-то подрался, потом помирился,
Рефрен же от этого не изменился –
Я так же стремился домой.
Потом всё пошло, как по новому кругу –
Я помню себя, плохо помню подругу,
Я много болтал, хотя думалось туго –
Ведь я собирался домой.
Возможно, в тот вечер я выглядел глупым,
А к двум часам ночи совсем уж был трупом,
Проснулся в углу под каким-то тулупом
И стал собираться домой.
Похмельный синдром и ватные кости,
Подначки домашних исполнены злости.
Впредь, если пойду я к кому-нибудь в гости,
То лишь на минутку, - и сразу домой!
357

***
Всё позади. Скоро я успокоюсь.
Справлюсь с дыханьем, сердечным загоном.
Я опоздал, и отъехавший поезд
Мне улыбнулся последним вагоном.
Я ему тоже состроил улыбку,
Только немного с натяжкой и кисло.
В тысячный раз, совершая ошибку,
Тщетно пытаюсь собрать свои мысли.
В этой дыре куковать мне до завтра.
Здравые мысли, надеюсь, вернутся.
Можно в карьерный залезть экскаватор
Или на лавке у кассы свернуться.
Только опять беспокойные ноги
Выбрали сторону тёмной опушки,
Где громыханье железной дороги
Перемежается счётом кукушки.
Солнечный свет сквозь лесные прорехи
Красит мой путь, навевая усталость.
Вот и костёр. Я снимаю доспехи.
Всё-таки счастья краюшка досталась.
Тонкий дымок устремляется в темень.
Сонно гляжу на весёлое пламя.
Вечно гоняюсь за собственной тенью,
Не замечая алмаз под ногами.
Тихий костёр огоньками, тенями,
Искрами пишет полночную повесть.
Я всё читаю и вдруг догоняю,
Что обогнал свой отъехавший поезд.
Сезон катастроф
На исходе лето. Спадает жара.
Зори туманны, чудны вечера.
Я откладываю триллер и детектив,
358

На кримсводки внимания не обратив,
Мне не до ужастиков и блокбастерОв,
Я в ожидании. Скоро сезон катастроф.
Первая ласточка. Тряхнуло Китай.
Фучжоу в развалинах. Завариваю чай
В перерыве рекламы. Вдруг новая весть –
Цунами в Греции, жертв – не счесть;
И к тому же подкидывает в огонь дров
Столкновение танкеров. Открыт сезон катастроф.
Сводки проглатываю, а так же слюну:
Пассажирский лайнер пошёл ко дну.
Спасти удалось пассажиров треть.
Облегчённо вздыхаю, продолжаю смотреть.
Нет, я нормален, я вполне здоров.
Я всем им сочувствую. Просто сезон катастроф.
И я забываю, что ушла жена,
Сломался утюг, денег нет ни хрена,
Что я давно голоден, но лень готовить обед,
К тому же бессонница, и курева нет.
Мне дела нет до параллельных миров.
Скорей к телевизору, даёшь сезон катастроф!
Последние новости. На часах – ноль-ноль.
Вдруг мощный удар, резкая боль.
Дым и мрак, и нечем дышать,
Но вот я очнулся, помянул чью-то мать,
МЧС, Склиффоссовского, профессорОв.
Кости срослись, остановлена кровь.
Зализаны раны, я снова готов
Встретить очередной сезон катастроф.
На этой дороге...
На этой дороге оставлены странные знаки.
Китайская грамота, впрочем, причём здесь Китай?
Назойливый дождь горизонт размывает во мраке.
В ушах – звонкий гомон с утра растревоженных стай.
359

Листаю страницы, пытаюсь связать воедино
Значки, иероглифы, символы действий, людей
И вновь получаю коллаж вместо ясной картины,
Где вновь фигурирует некто, живущий нигде.
Нигде на земле не оставит он чёткого следа.
Всё будет развеяно ветром, размыто дождём.
Слепая догадка, как отблеск ушедшего лета,
Уткнётся в стекла черноту коченеющим лбом.
Айвазовский
Подул свежий ветер с моря,
Сделал упругим воздух.
Принёс солёную терпкость.
Ну как усидеть тут дома!
Скорее, скорей на море!
Без всякого промедленья;
К чёрту приготовленья,
Сэндвичи тоже к чёрту!
Скорее, скорей на море!
Благо, ходьбы – минута;
Лишь взойти на пригорок Сразу откроется взгляду
Бескрайнее Чёрное море.
Пусть не Атлантика,
всё же
Вздымается полной грудью.
На горизонте тучи
Закрыли почти полнеба.
Какие дивные краски!
Перехватило горло.
А ветер, меж тем, серчает,
А море дышит всё глубже.
Здесь, у прибрежной кромки.
Лазурно оно и прозрачно,
Чуть подальше – темнеет.
Волны взъерошили гривы.
Жаль, не взял бутерброды.
360

Похоже, на горизонте
Буря уже в разгаре.
И вот, возле самого неба,
Глядите, упругая мачта!
Должно быть, контрабандисты
Или баркас патрульный.
Ветром сорвало парус,
Флага тоже не видно.
Неравный бой со стихией.
Жаль, не взял бутерброды.
А море у горизонта
Совсем уж осатанело,
Бросает судно, как щепку,
Того и гляди, раскрошит.
В жерновах беспощадных.
Ещё постою немного,
И надо идти обедать.
И вот, Посейдон жестокий
Ужасным девятым валом
Славный корабль опрокинул.
И всё!
Не появится мачта.
Лишь кружит буревестник.
Перехватило горло.
В такую шальную погоду
Нельзя волнам доверяться.
Жаль моряков безвестных.
Море их успокоит.
А небо меж тем роняет
Тяжёлые первые капли…
Скоро начнётся ливень.
Надо идти обедать!

361

Crazy horse
Унижен. Иду, семеня. Почти уничтожен.
Дело – смешано с прахом, тело – раздавлено болью,
И всё же боятся меня, хоть я стреножен –
Смотрят со страхом вслед мне глаза-уголья.
Я знаю – внутри двора меня ждёт ловушка.
Друг мой вчерашний куплен, труп завтрашний продан.
Завтра, к восьми утра, я, словно подушка,
Набит буду пухом и выставлен для народа.
С вывеской – «Дикий Конь» – меж музейных клячек,
Глазом стеклянным – в пространство, вечности удостоен;
И вот, средь зевак стоит он, мой наследник – мальчик.
– Ну что же, дальнейших странствий тебе – теперь я спокоен!

АЛЕКСЕЙ ТКАЧЁВ
1944
Череповец
Сегодня день такой обыкновенный:
Ни дождика, ни солнышка, ни сна.
А на балконе ветер переменный,
И тихо начинается весна!
А мне бы в растревоженной Вселенной
Свое земное счастье обрести…
Вот только жаль, что день обыкновенный,
И с ветром мне давно не по пути!
Герань
Герань пылала на окне,
И ты пылала…
Заря светилась в стороне
Полоской алой.
И в этой утренней тиши,
У самой двери
Ты мне сказала: - не спеши,
362

И я поверил! .
Пуля
Вот пуля - кончик острого мизинца В заряженной обойме улеглась…
И есть у этой пули жесткий принцип:
Хлопок - и чья-то жизнь оборвалась!
Но для того ее и отливали,
Держали в арсеналах, взаперти,
Чтобы она, когда боек ударит,
Не разбиралась в принципах морали,
А прямо в цель вонзалась по пути!
Воспоминание из детства
Я помню, церковь разбирали;
Ее ломали не спеша,
Хотели клад найти в развале,
Да не нашли там ни гроша!
Крушили кладку вековую,
Срезали кровлю с куполов…
А от народа: - протестую!
Неслышно было голосов.
И лишь солдат один, безногий,
Стоял упорно на пути!
Но и того прижали строго,
Чтобы он воду не мутил!
И церковь вскоре разобрали;
Теперь там площадь и трамвай.
А люди молча, забывали
Свои обиды и права.
Вот и солдат безногий умер…
Не поклонившись до земли,
На старом кладбище без шума
Ему могилку отвели
Бегут по городу трамваи,
Дымит мартенами завод...
Но остаются негодяи,
Что незаметно разбирают
Христовых заповедей свод!
363

Девятая рота
Для чего в голове идиота
Зародилась, на радость врагу,
Мысль – представить девятую роту
Сексуально развратной пехотой
Для чего? - я понять не могу…
Режиссер может фильмом кичиться Изумительны кадры войны!
Выразительны кино-страницы,
Где солдаты представлены в лицах,
Как герои афганской войны!
Но уверен, что даже актеры
Не смогли бы играть срамоту,
Если б знали, как плакали горы,
На последнем афганском посту!
Да, у фильма большая удача
И успех у него не отнять!
Но решенная в нем сверхзадача
Может миной замедленной стать…!

СВЕТЛАНА ТРУШИНА
1965
Харовск
Бабье лето
Погрусти со мною, осень,
Загляни в моё окошко.
Одиночеством продрогшим
В никуда уходят дни.
В серых тучах неба просинь.
Машет клён вослед ладошкой
Птичьим косякам промокшим,
Исчезающим вдали.
364

Солнышко прольется светом,
Я не верю в постоянство.
Паутинкой бабье лето
Улетит куда–то ввысь,
Тая трепетным рассветом
В неизведанном пространстве.
Год спустя, порою этой,
Непременно, возвратись!
Ночь
Ночь в предрассветной дымке тает.
Костер стремится в высоту.
Взлетают искры, зажигая
На звездных небесах мечту.
Ушица. Поваром проворным
Хлопочет легкий ветерок.
А пламя, словно пес бездомный,
Украдкой лижет котелок.
Изрядно у реки продрогнув,
Пришла погреться чья–то тень.
Светает. Соловьи, умолкнув,
Нам обещают новый день.
Живет надежда потаенно:
Все ж будет клев у рыбака!
Небесной глубине бездонной
Шлет отражение река.
Сон
Бликами огненной краски на небе разлит,
Скоро закат, как костер, весь дотла догорит.
Нежно за плечи обнимет меня тишина.
Выйдет покой охранять золотая луна.
365

Сон не пришел, заблудился, бродяга, опять.
Буду смотреть на часы, огорчаясь, вздыхать.
Реку прикроет волшебной вуалью туман,
Русло её превратив в визуальный обман.
Ночь невесомая звездами смотрит с небес,
Травы баюкает птичьими трелями лес.
Ветер шумливый улегся за дальним селом,
Глазки смыкает деревня, окно за окном.
В берег, уткнувшись, уставшая лодочка спит.
Сон лишь усталость мою утолить не спешит.
Ох, непослушный, ну, где же ты бродишь, пойдем!
Из-за тебя скоро ночь перепутаю с дне
Новогоднее.
В вуали белой, незнакомкой,
Её величество, сама,
Хрустя прозрачных льдинок кромкой.
Пришла к нам зимушка-зима.
В меха окрестность нарядила,
Укрыла сном озябший лес.
Осенний сумрак превратила
В страну заснеженных чудес!
С делами справиться спешила,
Ночей холодных не спала:
Мела. По улицам кружила
Метели снежная метла.
Все рукодельница успела:
Соткать и вышить, и расшить
Узорным инеем умело.
По-русски щедро одарить.
Гирляндой звездной был украшен
В ночи морозной небосвод.
Погоде - королевой нашей
366

Наказ - быть доброй в Новый год.
Снежинок россыпью искрилась,
Дарила людям благодать.
Повсюду волшебство вершилось,
Шло время елку наряжать.
Нет лучше праздника на свете!
Накрою стол и при свечах —
Под бой часов, с друзьями вместе,
Я буду Новый год встречать!

НАТАЛЬЯ УСАНОВА
1987
Вологда
Клубника
Светила вонзаются в твердь, как бивни,
И плещутся струи дико.
В июле силу всех солнц и ливней
Впитает в себя клубника.
Срывая клубнику в зелёном храме,
Одна из изящных женщин
Сквозь ягодный бархат найдёт губами
Сияющий влажный жемчуг..
Десять хлебов
Белое тесто – как белое тело.
Сжалось, угрелось и стало послушным.
Я прикасаюсь к нему неумело.
Мне бы хотелось вдохнуть в него душу.
Тесто скатаю на десять клубочков,
Спрячу за спину горячей заслонки.
Каждый клубочек мне будет как точка
Или – как солнце с рисунка ребёнка.
Как испекутся – пущу их из печки.
Пусть себе ищут дороженьку сами.
367

Пусть от лисиц и ночных человечков
Катятся-катятся вдаль колобками.
Одуванчики
Мир мягок. И неважно, что на нём
Местами твердокаменная корка.
Посветим, да погреем, да вспорхнём
Как горстка одуванчиков с пригорка.
И будем мы не пух, и не перо,
А стая перелётных парашютов.
Мы в небе забелеем, как Пьеро,
Порвавшийся на тысячу маршрутов.
Нас крутит, нас качает, нас несёт!
Спеши смотреть, покуда дышит ветер.
Благословим прощальным взглядом всё,
Что есть на этом – тоже белом – свете.
Водолеи
Облака слагаются в аллеи,
И под сенью крон полуседых
Ходят молодые водолеи
С полными кувшинами воды.
Вся она, естественно, живая,
Дарит настоящее тепло.
Водолеи льют её, не зная,
Сколько капель в сутки утекло.
Там, где влага падает росою,
Непременно вырастет цветок.
Ступит человек ногой босою
На росу – не будет одинок.
Водолеи радуются чуду,
Забывают слушать поступь лет.
Захотят попить - пуста посуда,
Для самих себя ни капли нет.
Потому-то в тех седых аллеях,
Обрамлённых памятью веков,
368

Стало мало юных водолеев,
И полно печальных облаков.
Живая земля
Есть мёртвая земля, а есть – живая,
Трепещущий над космосом покров.
Притопни по нему – он завздыхает,
Надрежь его – пойдёт толчками кровь.
Не буду топать, резать - буду гладить.
Я землю назову своей, родной.
И на холме среди овсяных прядей
Родится колокольчик золотой.
Качая им, как маленьким кадилом,
Вкруг брошенных кварталов похожу.
Динь-динь, - он скажет нежно, - Дили-дили.
А я… А я ни слова не скажу.
Адам
Эти дикие чащи не ждали гостей,
Но учуяли пристальным слухом:
Человек. А при нём - сто возможных путей
Да хрустящего хлеба краюха.
Опустился бродяга на сваленный ствол,
Узелок у колена пристроил,
Попытался припомнить, откуда пришёл
И подумал про что-то ТАКОЕ.
Не сумели леса этой мысли понять,
Не бывает ТАКОГО в природе
Человек огляделся, и молвил опять
Потаённое слово: «Свободен».
Открывались цветы. Занималась заря.
Он сидел между твердью и небом
И давал имена яснооким зверям,
Подходящим за корочкой хлеба.
369

Яйцо кукушки
Ты пойди за тридевять городов,
Отыщи там старый узластый дуб.
На дубовой ветке растёт гнездо.
В нём яичко брошено на виду.
Дуют ветры. Покров. Первый снег крупой,
Палый лист внизу на корнях лежит,
А под хрупкой крапчатой скорлупой,
Чувство родины мёрзнет и хочет жить.
Наклони гнездо и возьми яйцо.
Подыши на него, приложи к груди.
Это дело святое – беречь птенцов,
За больным живым существом ходить.
Принеси найдёныша в мир людей.
Как за щит, пусти к себе в дом за дверь.
А какую кукушку винить в беде…
Ты не думай об этом. Чего теперь
Манна
Опускаются сверху туманы
В виде белой сиятельной манны
Да ложатся витками, как крем.
Подходите, друзья, хватит всем!
Все подходят – кто с плошкой, кто с ложкой –
И пытаются взять хоть немножко.
Тянут манну в раскрытые рты,
А во ртах – только вкус пустоты.
Что же мы, разлюбезные братцы,
Разучились небесной питаться?
Ведь записано в книжках: умели;
Как-то брали её, как-то ели…

370

ДАНИЛ ФАЙЗОВ
1978
Вологда-Москва
художника воспитывало лето
кормило обещаниями грело
вытаскивало из-за пазухи цвета
когда же он на солнце ошалело
смотрел то думал что звезда
не может быть такого радостного цвета
но это и неважно и вода
в реке давным-давно достаточно прогрета
лес разве смешанный да нет скорее хвойный
забавный со смешинкой неспокойной
вот улыбнулась пихта за спиной
в кармане хлеб и соль и острый нож
художник шел и думал: вот идешь,
куда идешь? Наверное домой
в корзине одинокий желтый груздь
малины горсть черники лист ольхи
купальница и незабудка не хватает
лишь синего и летних красок нежный груз
художника в июле оставляет
для счастья может быть довольно чепухи
***
Одна надежда птицы вырастают
Одна надежда птицы переждут
Терпение крылато не растает
И пролагает собственный маршрут
Течение небесных недотрог
Касается лишь тонкостей небесных
Им поклевать в преддверии дорог
Морошку голубику бестелесную
Лишь пенье их о том как мило дома
И тоньше ниточка багрового заката
И перышко той галки на ладонях
371

Гляди же милая, как перышко поет
Горит и бьется плачет и крылато
Красиво это перышко твое
***
Вот фотографии вот фотки посмотри
Здесь много нужного а много наносного
Здесь чудеса и отблески зари
и нас здесь много
вот мама ей всего семнадцать лет
вот средняя ей тоже лишь семнадцать
вот младшая из нас ей двадцать три
вот бабушка и ей немного лет
и сыну где-то возле двадцати
ну хорошо всего лишь девятнадцать
вот тут племянница волшебница сама
вот безобразья сына где-то в коктебеле
вот дружба нерушимая сама
вот песня что мы пели и не спели
когда-то у костра
слова забыли
чего-то не хватает. Вот опять
друзья приходят ночь не происходит
сын в папиной футболке верховодит
и дядя Юра снова верховодит
и мы не спим они не спят
никто не будет спать
ну и пускай все не уснут чего бояться
ведь их никто с утра не ждет и будут жить
никто случайно не умрет и неслучайно
а если только сильно постараться
на этих фотографиях пристрастных
им улыбаться жить и не тужить
***
Как жест нетверд, как время недвижимо.
На светофоре остановлена машина.
И вот ты катишься, и вот зеленый свет
372

Тому, о чем и думать не пристало
Во цвете лет.
Что сделал ты для жизни? – Не дорос.
И ручейки не выстраданных слез…
Так одеянья неудобны и тесны.
Нелепа музыка, звучащая в эфире.
Прости ее. Ведь все давно простили.
И прощены.
***
уточни а то ничего не понял
так ли любо тебе одному
ничего не ладится кроме кроме
тех потешек которые никому
не знакомы еще и не станет ясно
пыль полезна вода горька
смерть прекрасна пристрастна и деепричастна
всем кто отведал материнского молока
уточни и я больше не стану тревожить душу
я молчания не нарушу
только встану стеной за твоей спиной
даже если никто и не станет лучше
так любить всех сильней и горше
и зимой и летом и осенью и весной
***
у тебя все не так говорила москве природа
я вот меняюсь каждую четверть года
потому что все должно отдохнуть от себя самого
а у тебя неизменны даже булошная и ништо
нет чтоб дать отдохнуть своему метро
хочешь я его снегом на зиму завалю
и бомжей твоих сторожей и собак дворовых
и отправим москвичей твоих на трамваях
или пусть зимой по домам сидят и в русском бистро
чтоб не шастали по январю
по кавказским своим базарам
и москва отвечает на то я здесь
373

что тебя-то спросить забыли
оттого что ты это я и есть
если вдруг кому непонятно
и велит столица звонить и петь
и стоят солдатики оловянны
и у них на кокардах-погонах пятна
а в руках боржом сулугуни вина
и батон нарезная смерть.
***
Юлию Гуголеву
Но не знаешь
чем заплатить за снег
и за воду с газом
столько золота в мире нет
и в крыму тем паче
ну а хочется чтобы всем
и возможно сразу
и возможно лучше
качественней богаче
не придумали той цены
что всего прекрасней
да мне не то чтобы
хорошо
но на то и гожусь
чтоб барахтаться и плескаться
отделяя от моря брызги
складным ножом
умиляться что солнцу
что брынзе что гальке пляжа
коньякам-портвейнам
за все говорить спасибо
вы плещитесь милые
во всех моих фляжках
золотые
рыбки
374

***
Ни одного знакомого лица
и вообще ни одного лица
красоты
виды
и все для одного чтеца
платона и овидия
в березах и полыни адреса
забыты и потеряны с листа
до самой смерти
считал до ста
всего что есть на свете
и провалился и порезался осокой
плескался сон он был рекой глубокой
горбушка зачерствела в рюкзаке
и проступала кровь из неглубокой
из ранки на щеке.
***

Даниле Давыдову
жалея и плача говоря и споря
еле ворочая языком во рту набитом галькой
только дионисийское выдает в тебе насмешника трубадура
героя
грудь в крестах как коньячная этикетка в медалях
на патриарших выпили и не узнали горя
счастье бродило рядом но мы его не узнали
только дионисийское ветрено талантливо высоколобо
льет через край вырывается из гортани
выдохом после первой это такая свобода
занюхивать дрянной коньячок обратной стороной медали
говорить как же меня все это достало
за какую мелочь нас опять купили
какое пойло нам опять продали.
375

***
Никогда не кончиться детству,
голубому шару не сдуться,
Анна Русс
никогда не кончится детство
говорила мячу татьяна
это пирог для которого ты собираешь щавель ревень
и ни ты ни я не виноваты, это барто
это ей на рифму наступил медведь
это корзины грибов это кружки для ягод
это под молоко стаканы
это в учебнике русского языка слова деревянны
ты улетаешь в речку я остаюсь реветь
так и будет ты будешь плыть я смахну слезу
а соседский пацан будет кидаться
камнем сосновой шишкой
и говорить это у прокурора дела а у нас делишки
тебе ничего не станет даже
если отправишься плыть в грозу
я эту сказку выучила наизусть
а он еще долго останется тем
кем был соседским мальчишкой
передавай привет рыбам
мною не пойманным и лещу и сому
никогда ничего не случится
что бы не говорили на чтении и письме
только сойдет загар навсегда закончится лето
волга впадет в атлантический океан
больше не буду плакать
я буду думать об этом об осени и зиме
и о себе разбившей молока стакан
только плыви по течению до самого края света

376

ИРИНА ФЕЩЕНКО-СКВОРЦОВА
1954
Португалия*
ПОДМОЕТ КОРНИ ВКРАДЧИВАЯ РЕЧЬ...
Подмоет корни вкрадчивая речь
Так, словно ты – глагол или наречие.
И потеряешь право человечье
От этой некончающейся речи
Себя, хоть на мгновение, отсечь.
ВЕЩИ
«Я так люблю слушать, как поют вещи»
  			   Р. М. Рильке
Смотрите, какие разумные вещи
Выходят у мастера: чаша, и ложка, и стул.
Они и честнее, и чище людей,
потому что им проще
хранить чистоту.
Как лёгкая, ладная вещь,
повстречавшись, сама
и льстит нам, и льнёт к нам,
доверчивой лаской к тебе приникая.
На ком из людей
этой вещности вязкой
не сыщешь клейма?
А вещь - отпечатка людского
не носит - какая?
Вот брошь, и поёт она:
брошена, брошена,
два имени сколоты ею непрошено,
два имени сколоты – золото, золото,
два имени связаны – разные, разные –
Марины и Анны** … подаренной брошью.
Чей след
в этом звонком коротком ударе –
377

браслет?
- Пора повзрослеть!
Ну, зачем ей безделка такая?
Он кожи касался, теплел,
к исступленью её привыкая.
И бился, и путался пульс,
учащаясь до ритма,
и бился браслет,
ударяясь тихонько о стол.
И пусть
этот пульс
в серебристом металле остыл…
Дарите браслеты любимым,
навечно дарите!
Домашние вещи не могут,
как скалы,
меняться от солнца, от ветра.
Вещам
под руками людскими
стареть и ветшать.
Не требуя платы,
когда-то нарядное платье
довольно, что ветошью служит,
себя причисляя, по-прежнему,
к нужным вещам.
И в сумрачный вечер
не плачут они, что не вечны,
что пятен и трещин
щедрей и затейливей вязь…
А старые люди похожи на старые вещи,
и зреет меж ними незримая связь.
ГОЛОС
Читай меня… Читай меня, читай…
Согретый звук на языке катай,
на языке, связующем гортани.
Произнести –
не разумом постичь,
и свяжется, немыслимо почти,
378

Вселенная уместится в горстИ,
И ей - твоим дыханием расти,
гортанной и всеведущей печали…
Прости мой голос.
Всё ему прости
за то, что смертный он,
за то, что он отчаян…

***
Только Слово есть Бог, Инструмент просветленья печали…
Только Слово есть Бог, Инструмент накопленья любви…
И, сплетаясь в клубок, эти ритмы совсем не случайно,
Приручились слегка, на бумагу послушно легли.
Так легко, точно выдох, они у тебя зазвучали,
Будто отроду жили и жили бок - о бок с тобой.
Неужели так просто уходят большие печали?
И уходит из виду, из сердца, из памяти - боль?
Не ищи же ни стиля, ни формы, ни рифмы - не стоит.
Это теннис настольный, и кто-то играет с тобой.
Будь неистов в игре, будь азартен, упрям, будь достоин…
Ты поэт лишь настолько, насколько ты - Бог.
Из себя сотворивший кумир, не ищи себя зло и упрямо:
Ты поэт лишь настолько, насколько ты - Бог.
Мы заброшены в мир, как дитя, потерявшее маму:
Быть собою - и всё! Только кто притворится тобой?..
Это путь и исток, где мы все пребывали вначале,
Где мы были собой, и еще - и уже - не людьми.
Только Слово есть Бог - Инструмент просветленья печали.
Только Слово есть Бог - Инструмент накопленья любви.

379

МАРИНА ЦВЕТАЕВА
« Ты, стол накрывший на шесть душ, меня не посадивший - с
краю».
« Я - жизнь, пришедшая на ужин!»
                                                 М.Цветаева (из последнего стихотворения - 6.03.1941)
Марина примеряет смерть...
И кто - последний - был ей нужен
Перед последней из разлук?
Молчит, пришедшая на ужин,
Не приглашенная к столу.
Марина примеряет смерть...
Так платье ушивалось прежде,
Уже в иглу продета нить,
А все не сладить ей с надеждой:
Повременить бы с той одеждой.
Повременить... Повременить...
Марина примеряет смерть...
***
Тревожно загорается свеча…
Есть стёртые образы,
как золотые обрезы
у старых, слегка пожелтевших
от времени, книг.
Свеча,
снова образ твой тёплый
у сердца возник…
В подсвечник мастер не вложил,
А надышал тепла,
И он не жил, а лишь служил,
Он был – и светел был в ночи,
И суть его в огне свечи,
Как бытие, текла.
Живому – живое,
380

а ты, будто кровь, горяча.
И ты – уже возле,
у самого сердца, свеча.
Свечи слабые лишь на вид,
Что там бродит у них в крови?
Ты пойди-ка их разбери:
Мягко светятся изнутри.
Ну, ничем не проймешь свечу,
Хоть к сожженью приговори.
От нее не светлей ничуть.
А она все равно горит…
В бесформенной
ночи
мелодия звучала
готической свечи.
Тревожно загорается свеча,
своё тепло напрасно расточая,
истаивая соком молочая.
Тогда родится свет
и пальцами
разглаживает глину,
и длится ночи амфора
до звёзд.
***
Поспи, и всё пройдёт.
Благодари судьбу,
Лежи себе в постели,
Уют, домашний кров,
Горячий чай и мёд.
Её рука на лбу:
Вот славно, пропотели,
Теперь глаза закрой,
Поспи, и всё пройдёт.
Поспи, и всё пройдёт:
Болезнь, зима и мама,
381

Весь мир твоих затей
И этот чёрный кот.
И ты пришёл затем,
И жилы рвал упрямо...
Светает. Пропотей,
Поспи, и всё пройдёт.
Поспи, и всё пройдёт:
Тебе так сладко спится,
Твой жар уже утих
От маминых забот.
Она опять с тобой,
И не ночная птица –
Твоя душа летит
Сквозь лестничный пролёт.
Из цикла «Старость».
Вечер символами полон,
Только имя улови…
Ночь стирает всю палитру,
Купиной неопалимой
Проступает контур сути,
Отступает суета…
Если так
Стирает старость
Буйство красок
Сладострастья, Может там,
За гранью пола,
Тайна истинной любви?..
***
Перламутровым холодом
Ранняя рань.
Только «цинь» и «цзюань» –
защебечут в ветвях
птичьи речи.
Как вливается «инь»
в эту мягкую синь…
382

От меча
и от чаши
уводят следы
и до чистой
высокой воды.
Там под ясной луной
очищается сердце моё
и поёт
об изменчивом «инь»
всей лесной тишиной,
и зелёному ветру,
который
мне льётся на грудь.
Путь
заветный
звенит по камням,
и его
оттеняет скала…
И старик не заметил,
как ночь подошла.
***
Южная ночь.
Южная ночь не звенит, а мучительно ноет,
Тянутся руки её – запрокинуть и стиснуть.
Как тебе спится, любовь, в окружении
древних инстинктов?
Как тебе спится,
любовь?
Тёмное море колышется мерно над нами,
Мутное море, и, разве не рыбы на дне мы?
Только во сне - омывает и нежит дневное.
Вот, из глубин потянуло, плеснуло, подуло.
В сон возвращаемся снова запутанной тропкой.
Южная ночь с откровенной прохладой под утро.
Тянутся руки её – запрокинуть и стиснуть.
Может, озябла любовь во владеньях
могучих инстинктов?
383

Тонкий её колокольчик хрустального звона не трогай!
*Ирина Фещенко - Скворцова опубликована в данном издании, как член Вологодского отделения Союза российских
писателей.
** В воспоминаниях Л.К. Чуковской рассказывается, что
Анна Андреевна Ахматова однажды обратила внимание Л.К.
на две фотографии, свою и Марины Ивановны Цветаевой.
«Узнаёте», - спросила она, а затем пояснила, что у обеих на
платье видна одна и та же брошь, подаренная А.А. Мариной
Цветаевой.

НИКОЛАЙ   ФОКИН
1953
Великий Устюг
Проходят дни – меняет век личину.
Перегорев в числе бессчётных дел,
Я превратился в зрелого мужчину,
Но, постарев, ничуть не поумнел.
И Библию перелистав глазами,
Я понял приблизительно одно:
Что всё, что происходит между нами,
Предвидено, предсказано давно.
Что тщетны наши добрые потуги –
Мир глубоко увяз в людское зло,
Что ходим мы по замкнутому кругу
И молимся, чтоб грешным повезло.
Как дальше жить? Не вижу и не знаю,
И лишь природы милые черты
Меня ещё влекут к родному маю,
Где правят сердцем птицы и цветы!
ПОД  МАТИЦЕЙ
Мне не заснуть под наговор дождя…
Под тяжело нависшей в доме матицей.
С железом ржавым склоку заведя,
На крыше ветер сипло убивается.
384

Бессонницу тому не обуздать,
Кто болен совестью неизлечимою.
Подумать только - здесь когда-то мать
Качала своё дитятко родимое!
Всё реже он бывает здесь теперь.
Невыполнимо давнее намеренье
И крышу починить, и вправить дверь…
Заглядывает в завтра неуверенно:
«Чтоб дальше жить - избе нужён ремонт…»
Но, чем разжечь в хозяине заботу,
Когда, не помня плотницких работ,
Себя отдал он с юности заводу?
Избу продаст он завтра на дрова,
Не без души оплачет память рода
И на глазах у русского народа
Уйдёт в туман, притвор поцеловав.
УХОЖУ
Я устал над собой измываться,
Угождая твоей красоте.
Слышишь, в стёкла берёзы стучатся –
Значит, время пришло расставаться,
Хватит мяться моей простоте.
Выйду в ночь на сырые ступени,
Постою у окошек твоих
И пойду по дороге осенней,
Избавляя себя от мучений,
Никогда не избавясь от них.
Пожелаешь мне зла – не иначе,
Что не принял твою конуру,
Где бы мог я с мечтой об удаче,
На правах приручённой собачки,
Рифмовать за подачки муру.
Ухожу в ветровое раздолье,
Оставляя былое на суд.
Посмеюсь над удачею в поле
И поплачу над счастьем на воле,
Ну и что! Так поэты живут!
385

ГРЕХ
- Скажи мне, дед, куда свой держишь путь?
К кому спешишь в Покровскую субботу,
Когда полно на кладбище народу,
А ты - своих - не хочешь помянуть?
- Ничем греха того не оправдать,
Кто слаб умом, тот выбора не ищет.
Однажды мне велели распахать
Под озими старинное кладбище.
Исполнил я задание без слов.
Хоть невелик для пашни тот довесок, –
Весной на месте дедовских крестов
Взыграли всходы зеленью чудесной.
Легко душе, когда она чиста,
И пусть земля насущное родила,
Но зоркая могила праотца
Мне борозды погостной не простила.
С тех пор я головою занемог,
Всё кладбища мне видятся укором.
Так что над нами: совесть или Бог?
- Я совесть выбираю перед Богом.
СИНИЧКА
За окном синичка-северянка
По кусочку сала тук да тук!
Ах, синичка, мне твоя морзянка
Навевает в сердце теплоту.
Мне твои понятны позывные.
Наслаждайся, милая, - живи!
Эти крохи жизни даровые
От меня – признание в любви.
Все мы дети одного зимовья.
Всякий брат - для доброго - зачат,
Но, одни, всё видя, пустословят,
А другие, видя всё, молчат.

386

* * *   
Ночью с неба упала звезда,
Сердце ёкнуло – короток век!
И подумал я горько: ”Беда –
Где-то умер опять человек!”
А наутро взорвался рассвет.
Был по майски он яростно ал.
И подумал я радостно: ”Нет! –
Мир другого - красивее - дал!”

Ольга Фокина
1937
Вологда
ПОЧЕМУ ЗОВЕТСЯ СОДОНГОЙ РЕКА!
Речка Содонга по камушкам бежит.
Темный лес речонку чутко сторожит.
Заливаются пичуги в ивняке.
Кувыркаются ребята на песке.
Вон кудлатый бородатый мужичок
Расстилает на муравке бредничок.
Я спрошу у старожила-рыбака:
— Почему зовется Содонгой река?
— Стар я, доченька, и память-то плоха!
Знать не знаю, только разве что слыхал...
Поговаривали деды в старину:
Жили-были казаченьки на Дону.
Шибко вольницу любили казаки,
Покоряться было вольным не с руки.
Знать не знаю, ну а люди говорят:
Казаченьки не уважили царя.
Царь скорехонько об этом разузнал
И со Дона казаков поразогнал.
И пошли они бродяжить по земле —
Кто пешком, а кто в челне, а кто в седле.
Останавливались, будто, казаки
У лесной безвестной северной реки.
387

Становились намаленько отдохнуть —
Перекурить, сапоги переобуть.
Только сели, не успели закурить —
Начала речонка с ними говорить.
Запоигрывала в горле камешком,
Запобрызгивала искоркой-смешком:
— Уж вы вольные бродяги-казаки.
Поистерли же вы седлами портки!
Поизбили по дорогам сапоги.
Поистратили тугие кошельки!
Спали с тела, расковались скакуны —
Не пора ли, братцы, браться за умы?
Вам добро бы поселиться близ меня —
Будет где поить буланого коня.
Вы попробуйте, водица какова,
Какова в лугах, взгляните-ка, трава!
Вашим женушкам не скучно будет жить —
По морошку, по бруснику ли ходить.
Ваших детушек уважу, улещу —
Каждодневно будут удить по лещу,
По налиму добывать из-под камней
Да вычерпывать бессчетно окуней.
А уж вам-то, многосилым мужикам,
Приготовлена работа по рукам:
Уж который год дремучие леса
Подпирают от безделья небеса,
Стоном стонут исполины на бору
По наточенной пиле, по топору...
Подивились казаченьки на реку
И остались ночевать на берегу.
А поутру наточили топоры
И пошли рубить — один за семерых!
Стали жить да поживать они ладом
И все реже вспоминать про Тихий Дон.
Позабыть его, однако, не смогли —
Речкой Содонгой речонку нарекли.
А и нам позабывать бы не с руки:
Наши прадеды — со Дона казаки!
388

***
Ах, как строится нынче деревня!
Метит в плотники каждый мужик,
Дорогое даря подаренье
Для моей несторонней души.
Позабыв вековое: «Да ладно...
Что нам надо-то... как бы нибудь... »
Распечатали люди таланты,
Обнажили глубинную суть.
Как мальчишки, что стали отцами,
Вдруг значенье свое осознав,
Ходят гордо, глядят молодцами,
И в душе у любого — весна.
И в руках у любого — уменье,
Да не просто уменье — полет!
Не работа-нужда — вдохновенье!
И порхает топор, и поет.
***
По лесу: ay! ay! —
Сердечные, как приветы.
Но это не я зову,
Не мне отвечают это.
Мне некого звать в лесу,
Я тихо хожу по лесу,
Где капельки на весу,
Как будто они без веса.
Где, канув в гремучий ключ,
Шипит, застывая, сера,
Где папоротник дремуч,
Как будто до нашей эры. ...
Бруснику берет народ.
Мне много не надо ягод.
Брусничину брошу в рот
И в папоротник прилягу.
И будут в моих глазах
Качаться резные листья,
И будут ко мне свисать
389

Рябины большие кисти.
Я вольно опять живу,
Природа, в твоих тенетах...
По лесу: ay! ay! —
Как будто с другой планеты.
***
Песни у людей
Разные,
А моя — одна
на века:
Звездочка моя,
Ясная,
Как ты от меня
Далека!
Поздно мы с тобой
Поняли,
Что вдвоем — вдвойне
Веселей
Даже проплывать
По небу,
А не то что жить
На земле.
...................................
...................................
...................................
...................................
...................................
...................................
...................................

390

ЕЛЕНА ФУРМАН
1966
Харовск
Ангел
Ангел в небо взлетел и парил в вышине
В моем детском блистающем сне,
И, казалось, нигде нет печалей и бед Ангел снова вернется ко мне.
Но за ангелом вслед не смогла улететь:
Помешал груз потерь и обид.
Вот и ходит мой ангел теперь по земле.
Он уже в небесах не парит.
***
Разбита вечность на кусочки,
И каждый миг в ней—чья-то жизнь.
Душа ли, ум диктует строчки, Ты их попробуй, удержи!
Пусть мимолетное прозренье
Хоть в рифмах прикоснется к нам,
Даруя людям и стихам
Узнать свое предназначенье.
***
Смерть, увы, - конец ужасный,
Вечность – ужас без конца.
Но бессмертия напрасно
Ждем, как райского венца.
Что за радость в вечной жизни:
Вечность, как и смерть, страшна.
Может, ангелам - привычна,
Людям – не нужна она.
Праздной лености раздолье,
391

Коль бессмертны – не спешим.
Бесконечный праздник - тоже
Развращение души!
Идеал достигнуть сложно,
Если есть конец пути.
В вечной жизни невозможно
Не устать к нему идти.
Свеча.
Свеча дарила тихий свет,
Стекающий в ладонь.
Мне очертила круг от бед
Ее душа-огонь.
И мысль – легка, чиста, тиха –
Пришла тогда ко мне,
Что каждой строчкой жизнь стиха
Рождается в огне.
В огне души, прогнавшей тьму,
И в сердца глубине
Я благодарно свет приму,
Чтоб отдавать вдвойне.
…Так огонек свечи дрожал –
Не отвести глаза,
Но боль нес свечке этот дар,
Текла по ней слеза.
Стихи, рожденные в огне,
Вот так же дарят боль.
Но пусть огонь горит во мне,
Свет сохраняя свой..
Два полюса.
Два полюса передо мной.
Я между ними - по прямой Брожу в изогнутом пространстве.
Что мне до блеска дальних звезд –
Я притяженью полюсов одних
подвластна.
392

Они - мой свет. Они – мой звук.
И сердца непрерывный стук.
И нет на свете больших мук,
Чем прекращение движенья
По той прямой, что полюсам
Дает возможность притяженья
Со мной.
 Мелодия любви
Ночью ясной, ночью звездной
На просторе песня льется –
Всем сердцам, что в унисон звучат, слышна…
Всем, кому еще не спится,
Нужно с ритмом песни слиться,
В лунном свете раствориться вместо сна.
Словно ангел легкокрылый,
К нам со звезд неторопливо
Спустится мелодия небесная,
И - с земной - она сольется,
Чтобы этой чудной ночью
В любящих сердцах остаться песней.
***
Нитью дождя соткано утро –
Я ухожу в сумрачный свет нового дня.
Дождь все следы так умело запутал:
Каждый мой шаг – пусть и к тебе – но от меня.
Где-то во мне вечность осталась,
В мире дождя, мне разрешив что-то менять,
Но сквозь туман мне часто казалось:
Каждый мой миг – новый урок не для меня.
Время прошло мимо и скрылось.
Дождь в стороне что-то шептал, плача навзрыд.
И все следы мои мне открылись –
В каждом из них снова мне быть или не быть?

393

***
Когда свободно сердце от любви,
Оно грустить и радоваться может,
Но, за других - волненье не тревожит,
Когда свободно сердце от любви.
Легко дышать, идти и возвращаться.
Простор свободы – радуйся, живи.
Нет только одного – простого счастья,
Когда свободно сердце от любви.

АКСАНА ХАЛВИЦКАЯ
1988
Вологда
Стихотворное
Одно гениальное стихотворное –
Эта мысль совсем как снотворное,
Но, быть может, так время действует.
Ты все знаешь про «шесть утра».
Хрясь! Кнопка «Enter» свободная!
Щелк – и мышка с оторванным проводом
Пролетает над утренним городом
Под кошачьи вопли – «Ура!»
Беру ручку, но паста кончается,
Карандаш – на кусочки ломается.
И комочки бумаги по комнате
Так забавно кружились, ну вспомните,
То, что «завтра наступит вчера».
Строчка песни. А я пишу в воздухе.
Все проявится, если осознанней,
Когда мысль в первом утреннем возгласе
И наспех начиряканном образе.
Не пора еще, не пора…
394

Все равно ничего не вышло ведь,
Я слова выдыхаю чуть слышные…
Хочешь яблоко… тише… тише…
хочешь?..
Откровенность
Откровенность на откровенность – не иначе.
Вот незадача – слегка боюсь подпортить начало,
Хотя чихала я.
Вам также чихать и другие синонимы в кучу.
Вы думайте, что всех круче,
А вы такие, как я.
Вскрывайте реальности вены!
Откровенность на откровенность,
Что продолжим?
Давай, поговорим?
Давай, о чем же?
О городе, о боли, о тебе…
Улыбка – квинтэссенция безумства.
Формальности: «Ну, как твои дела?!
А я чи-ха-ла!!!»
Искусство умирает для искусства.
Мы больше не писали «про молчать»,
О том, что все умрем,
О том, что против
наркотиков,
правительства,
позерства…
А я совсем такая, как и Вы,
Слова на букву «л» я перечеркну,
Замолкну, потом снова закричу,
Что так хочу.
Всем все равно. Мне тоже.
Я ваши рожи, в скобках лица, в скобках все же…
Я не всерьез. Я просто откровенно.
И так бахвально
Подорвем систему мнений
395

о банальности,
причинности явлений,
а также, воспаления Тебя…
Расписывать в четыре рваных строчки
Кусочки непрожеванных себя.
Мы кнопочки, колесики, крючочки.
Мы крутим мир, щекочем рычажочки
И радостно трясем свои листочки,
Когда однажды попадаем в точку,
Случайно, как всегда.
А дальше вместе выбежим из круга,
Мы любим друга, также как друг друга.
Бежим по городу, заглядывая в окна.
От грязи мнений вместе не промокнем,
Но только вместе…
Странник, как и я,
Ты знаешь, кому пишу все это…
Да, в стиле, как поэт поэту, ну вроде как бы…
Мы не вдвоем, мы просто идем рядом.
Ты делай вид, как будто, так и надо.
Я все тебе скажу одним лишь взглядом,
Как бы сказала вам.
Фальшива, как и вы, и откровенна,
Вскрывая суть и уходя с арены.
Тянусь к тебе и ощущаю стены,
Как впрочем, и всегда.
***
Брызги тумана врезались в память.
Мне нравится запах последнего лета,
И я до рассвета тобой буду плакать,
Ты будешь меня выдыхать в сигаретах.
Возьмешься за пульс, поцелуешь в предплечье.
Я буду скрывать, что жила в твоих страхах.
В твоей груди бьюсь. Мы молчали о вечном.
И будем молчать. Мне так нравится запах…
396

***
В городе напряжение
Эмоции выжжены
До изнеможения
Уроки вождения
Нежеланные
Созданию нежному
Вежливому
В городе бешенном
Дожили
Создание морщится
Нервы скукожены
Сжаты
Ей вожжи бы
Лошадь
В лето влажное
Разукрашенное
Но важное
Сдержанное
В городе бешенном
Окажется
Недосказанным
По асфальту размазанным
Напряжением
Осенний дух
Твой терпкий запах влажных листьев,
Ожившей грязи, гнилых яблок
И в чем-то мистики
И сладок,
Как сладок ты,
Осенний дух.
И также полон он распада.
Щекочет взгляд кошачий пух,
Тревожит ржавая ограда
И манит вид осенних звезд
Сквозь дымку моих тайных слез
И мрак заброшенного сада,
397

Что дик, дремуч. На грани фола.
Как я наполнен рок-н-роллом
Осенний дух.
Промозглый, в ржаво-рыжем цвете,
Пусть с привкусом огня и дыма,
Еще не позабыл о лете,
Но сердце его уже льдина.
Свернулся на моих коленях.
Слегка дрожат ночные свечи.
Хочу найти сухих поленьев,
Накинуть плед тебе на плечи,
Осенний дух.
Ты как-то обмер,
Моих влекущих губ коснулся.
Еловое над нами лоно.
А ты как будто улыбнулся.
Из листьев тополя и хвои
Ковер, где мы с тобой сливались
В один пейзаж. Немного больно
Иголки в кожу мне впивались,
Но стал ты мне манящим кедром
И листьев ласковым прибоем.
Вошел в меня горячим ветром
И поглотил меня собою
Осенний дух.
***
Давай уедем в никуда-нибудь!
Уедем потому, что запретили!
Как пыль в своей неубранной квартире,
Запреты эти глупые забудь!
Ты только никогда не будь
Такими странно-грустными глазами!
Когда-нибудь случится это с намиВернуться в никуда-нибудь…

398

***
А потом я умру от передозировки витаминами.
Ты будешь на меня смотреть –
Глупенькую, инфантильную,
Дохленькую. А я остановилась на середине
Нашей истории. Я ее захлопну, а ты как хочешь.
Ты где-то между страниц, между точек.
А я повернула вспять, обернувшись ночью,
Как одеялом, ты подарил мне его почти даром –
Одеяло твоих откровенных взглядов,
Твоих сдержанных поцелуев, твоих ударов
По моей защите от тебя…
Ты останешься там же, ты не заметишь.
Ты в липком и сером. Ты сам себя обратил в фетиш.
И влип… там пропащий.
А я буду такой, как и раньше, совсем настоящей.
И каждый твой день так и будет нашим.
А ты будешь там. Один. Но даже
Твой утренний голос в моем плеере,
Запись, слова, в которые я верила.
Которыми дышала, останутся там же.
А я сначала и уже до концаДо обугленных слов и дрожащих коленей.
Я тебе в такт дышала от второго лица –
От меня за тебя, мой отчаянный гений…
***
ее острые каблуки отстукивают степ
по страницам чужих стенгазет
и к каждой «не» она рисует «т»
улыбается в ответ
рисункам из облаков
бежит по квадрату
из трех углов
запинаясь о каждый пятый
ее жизнь начинается завтра
может стоит немного правды
замерзающему стоп-кадру
399

завтра может ей будут рады
завтра будет всем также пофиг
и танцует лампаду
закрывая дел добрых офис
и танцует лампаду
оступаясь на каждом «ла»
и шепчет одними губами – ушла…
***
Ты идешь по грязи российской дорожной,
осторожно обходишь лужи,
а если никак осторожнос разбегу и прямо по лужам.
стараешься быть другой, ни на кого не похожей,
теряешься среди сотен таких же прохожих,
которые ни на кого не похожиес разбегу по лужам… быть может,
ты больше других хотела бы видеть больше,
но все же ты знаешь пределы своих «возможно»,
и учишь усердно правила, чтоб выйти за рамки..
эпатажные фотки… крики «палево»…
читаешь на гараже «паника»,
там где написано «панки».
что же с тобой происходит?
что тебя гложет?
что ничего не выходит,
моя хорошая?
ты запиваешь дым апельсиновым соком.
каждый осенний день мимо ввысь полу бокомчарующе невыносим!
каждый осенний час среди сотен таких же.
ты обложилась горой непрочитанных книжек,
ты увлеклась игрой, подошла к нему ближе,
умеешь просто дышать, только уже не дышишь…
с головой в одеяло и спать.
ну как же так вышло?
ты нажимаешь «печать»,
хотя ты почти не пишешь,
400

осталось одно добавить, где «ctrl + alt»,
случайно нажала ниже…

вячеслав хлебов
1939
Череповец
Брак по расчету
Случилось так, что птичье царство
Орла не выбрало в начальство.
Хотя Орел был жизни полон,
Власть захватил бездарный Ворон.
Тогда, откинув гордость прочь,
Орел завлек Воронью дочь.
Чтоб прочно сесть на царском месте
Хотя бы после смерти тестя.
Ел мясо, тухлое зловонье,
Усердно каркал по вороньи,
Но не увидел трона – нет...
Ведь ворон прожил триста лет.

НИКОЛАЙ ХОХРЯКОВ
1966
Череповец
Люди – как злые птицы,
Клювы у них тверды…
Плети, верёвки, спицы,
Стук ледяной воды…
Не для себя старались –
Истины ради! – но…
Видимо, мы сломались,
Нам уже всё равно,
Кто за стеною стонет,
Кто оборвался вниз…
«Век гуманизма» тонет
В золоте ржавых риз…
401

О, мой «духовный» гуру,
Чья доброта, как нож!
Ты береги фигуру,
Всё остальное – ложь…
Я бы сказал «согласен»,
Если б ты просто бил…
Больше не надо басен,
Я их не заслужил…
Диалог
«О, Витающий-в-облаке, знаешь,
Этот Путь никогда не пройдёшь!
Ты, как свечка церковная, таешь
И подарка от ангелов ждёшь.
Только быт донельзя прохудился,
И себя обустраивать лень.
Навсегда в небесах заблудился –
Твой бессмысленно прожитый день!»
«О, Меня-осуждающий, слушай –
Это я в небесах хохочу,
Поднимая не тело, а душу,
И спускаться к тебе не хочу.
Балансируя, радуясь, зная,
Как прекрасен был прожитый день!
Это просто дорога – Иная…
А крутиться в «реалиях» - лень…»
* * *
Не обдумывать каждый шаг,
Не заглядывать в завтра, зная,
Что хотел бы закончить так:
Не сомненьем себя терзая,
А летая во сне, творя,
Не жалея ни нот, ни строчки.
Каждый лист из календаря,
Обрываясь, не ставит точки.
Недосказанность – это дух,
402

Обещание, сны Пилата,
Обретение новых двух
Вместо старого, но – утрата…
Так вставай же, голодный день!
Выпей душу мою из вены!
Недосказанность – это лень
Возводить крепостные стены
И обдумывать каждый шаг,
И, шагая, смотреть под ноги…
Если б можно закончить так,
Как живут без оглядки боги!
Если можешь вершить – верши!
Но Вершина не будет взята,
Потому что поверх души
Вечность светится… тем и свята
Эта – бредить безвредно! – ночь
Сквозь бессонницу пред работой…
Вот ещё пара строк – и прочь,
Не снимая с мечты гарроту…
* * *
Как странный герпес на губах,
Туман налип промозглой пеной
На рёбра троп, на сучьев вены,
Официальщину рубах,
На горло, что озарено
Неверным светом зажигалки,
На белый след сварливой галки,
На – в просторечье – гуано…
Ноябрьским утром плачет парк,
Когда выгуливает мосек.
И лук торчит не из авосек –
Портфели шествуют из арк
В туман, неся наклонно галстук…
Дитя эффекта парника,
Терзает влага старика,
Плетя затейливые галсы
Его ногами. Геморрой
403

И вены, жёсткие как сучья,
И жизнь (напрашивается «сучья»)
Взялась нашёптывать: зарой…
В белёсом сумраке звонки
Мобил, очнувшихся от спячки.
Две шелудивые собачки
Друг другу чешут позвонки.
И день, как куцый доберман,
Бесхвостый раб, виляя задом,
Бежит, скуля, за тощим стадом
Людей, ныряющих в туман.
Всплывает медленно трамвай
Сквозь смог – пузатая акула
Стоящих кучно заглотнула,
Зевнула, за угол свернула,
И вслед за ней растаял лай…
* * *
Я вот думаю: спать ни к чему,
Если пахнет сопревшей листвою
Столь пронзительно, всё по уму,
И реальность дружна с головою,
Если пальцы чуть слышно дрожат
В предвкушении бега по грифу,
Если в левой ладони зажат
Серый пепел вчерашнего мифа
О себе совершеннейшем – где
этой лжи во спасенье граница? –
Если хрипло кричит на столбе
Саркастически чёрная птица.
Это время дождей и ворон,
И на кладбищах вихрь канители
Промокающих, злых похорон.
И какое-то бедствие в теле –
То ли, сон убивающий, зуд,
То ли зуд, что настойчиво снится…
Над собою устраивать суд –
Этак льзя окончательно спиться.
404

Просыпаясь, хватаясь, спеша
До вибрации струн прикоснуться
Электричеством жалит душа,
И раздумья о голову бьются
Изнутри сердцевины. Читай –
От листвы умирающей ласка –
То ли крепко заваренный чай,
То ли снов огуречная маска.
Освежающий внутренний шум –
Ощущения, листья, бемоли,
И на кончиках пальцев не ум,
А вибрация тающей боли…
***
Дождь, как котёнка дядя, топит осенний город
В разных проблемах, типа – лужи, вода и пр.
В этом сезоне слишком много хвостов и бород,
Словно неандертальцы бродят, зонты раскрыв.
Зонт это вроде как бы щит от больших осадков,
А заодно он словно жалюзи на глаза.
Вот бы в полёте капель как-то достичь порядка,
Чтобы они не смели на воротник и за
Струйкой стекать нелепой, как бытовые строки
(хочется о великом, но промокает плешь).
Вот и идёшь, сутулясь, мокрый и одинокий,
Бодрый да ироничный бывший всегда допрежь.
Встречным потоком окон нам любоваться глупо,
В каждом из них разлука, ярость, мольба и пр.
Город шумит по трубам, мутный как миска супа.
Сверху и снизу влага, в общем, полнейший бр-р…
Упряжь судьбы намокла. Тонкие руки всадниц,
Словно окурок в луже, мочат тоску в вине.
Боже мой, сколько в мире стройных, но глупых задниц
Лет двадцати и больше, взрослых кажись вполне.
Вот бы набрать терпенья, да и старанья тоже
Ради одной хранимой тесным твоим зонтом.
Дождь приглушает звуки, холод течёт по коже,
Город не материален – аура, дым, фантом.
405

Жизнь эгоиста – песня с лёгким и злым мотивом.
Впрочем, об этом нужно лишь психиатрам знать.
Город убого мыслит: ну-ка, сгоняй за пивом!
Глупо-то как, однако, пьёт городская знать.
Сказочник будет брошен или повешен позже
Прямо на этом ржавом – «лезь, не убьёт!» - столбе.
Так что не надо злиться, быстро хватаем вожжи,
Гикнем сквозь слой помады – и на прицеп к судьбе!
И раздвигая лужи грудью своих кроссовок,
Вдаль понесётся осень, листья метя хвостом.
Встречные окна прячут кучу таких уловок,
Что не добиться правды. Лучше уж быть скотом.
Лучше мяукнуть тонко, писк превращая в пену,
Рвать коготками кожу, чтобы надолго знал
Маленькой хрупкой жизни дядя огромный цену,
Чтобы от боли вскрикнув, тут же кулак разжал.
***
Бабье лето. А вечер хорош,
Как девчонка, сменившая брюки
На короткую юбку…ну, что ж –
Замечтавшись, придерживай руки.
До чего ж и они хороши –
Круговые движения бёдер!
По углам постаревшей души
Молодые желания бродят.
Воздух липок, прозрачен и нем,
Как варёная печень налима…
А девчонка идёт между тем,
Улыбаясь презрительно, мимо,
Светлой кепочкой в стиле «Гаврош»
Чуть прикрыв изумрудные очи…
Изумительно вечер хорош!
А вот с личною жизнью – не очень…
Извивайся пред нею, шути,
Раболепно заглядывай в глазки!
Но окажется не по пути
Этой статуе в гипсовой маске.
406

Для неё ты старик, полутруп,
Прохудившийся носик от лейки.
Так что, паря, пристраивай круп
На седые от задниц скамейки.
Так что, паря, давай, не дури,
Не буди невзначай экстремизма!
Будет девочка спать до зари,
Не узрев твоего оптимизма.
Будут волосы тёмные течь
По объёмному пузу подушки,
Будет сыпаться сонная речь
Про дурацкие козни подружки…
Будут горькие мысли шуршать
И тянуться рука к «Оболони»,
Будет холодом веять кровать
И стакан нагреваться в ладони.
И с какой из возможных сторон
Не посмотришь, всё будет простата
Вырабатывать тестостерон,
И природа во всём виновата!
Ну, а вечер и вправду хорош –
Стариковский, лиловый, как вены!
До чего же ты глупо живёшь,
До чего ж беспокойные гены!
* * *
Встречный ветер, шипя, в окно
Задувает остатки праздных
Слов серьёзных и трезвых, но
Для тебя уже незаразных.
Как сказал бы, наверно, Лец,
И у нас нет причин не верить –
Жизнь поездка в один конец,
И нельзя прислоняться к двери.
Кто-то едет в углу за так,
Изгибаясь, почище лука.
Кто-то смотрит уныло, как
Бьётся в стёкла, жужжа, разлука.
407

Адекватный, как сто коров
На лугу, как кроссворд, занятный,
Проезжающий, будь здоров!
Что не просишься на попятный?
Что колёса в мозгу стучат?
Ты уверен, что ТЕ «колёса»?
Провожаем в полёт внучат.
За проезд – по инфаркту с носа.
Как сказал бы, наверно, Ной –
Из того, что хранишь в печали,
Просто выбери по одной –
И помчали, дружок, помчали!
* * *
Размышляя над прошлым днём,
Непростительно раздражённый,
Загораешься злым огнём,
Грубо топчешь свой флаг прожжённый.
По привычке винишь себя –
Средоточие глупых правил.
…Мутный вечер, дождём скребя,
День в брезентовый плащ заправил.
Уходя – уходи, не гни.
Жизнь не повод всю жизнь прощаться.
Зажигая в ночи огни,
Злые тени бульваром мчатся.
Под шуршанье подошв колёс,
Под рычание губ мотора
Город яростно век пронёс
От проулка до светофора.
И дымятся за ним следы,
Но уже затихает пламя.
От сырой дождевой воды
Провисает на старте знамя…
Для кого-то рубеж – беда,
Для кого-то – сюжет для песен.
Вечерами острей года
И чернее на хлебе плесень.
408

Загоняя себя в дыру,
Где сырое окно на запад,
Под «Юритмикс» и «Баккару»
Ты вдыхаешь котлетный запах.
Как непросто смириться с тем,
Что кололо и раздражало!
Знаешь, если романтик нем,
То цинизм обнажает жало.

ЕЛИЗАВЕТА ЧЕГОДАЕВА
1988
Вологда-Москва
…И тогда я сказала: «Я буду ничья!
Лишь дурак ошибается дважды!»
И раскрыла объятия всем ветрам,
Позабыв многолетнюю тяжбу.
На высокой ноте оборвалась речь,
И не сыщешь внятной причины.
Я в ту ночь перестала себя беречь
И цепляться за годовщины.
Не обольщайся – я не со зла,
Я – навсегда. Это так красиво:
Любить не только твои глаза
И знать себя – впервые счастливой.
***
В дорогу! Поезда зовут,
Говорят: «Пора. Мы уже в пути.
Тихих комнат вечный уют
Твоей жажды не утолит».
Это сладко – тягу к иной судьбе
Превозмогать – и не превозмочь.
Я верю дорогам, как самой себе,
Я распахиваю двери в ночь.
И неважно, куда – к прохладе озёр
Или к лесам, где белый мох…
409

На востоке уже вспыхнул костёр.
В дорогу. И да хранит нас Бог.
***
Ты снова здесь, и в мире - провал,
Я бездумно сбрасываю туда всё,
Ведь у нас лишь сутки, а потом вокзал
Прямо в закат тебя унесёт.
Пусть никто не стучится в мою дверь,
Мне ничьих просьб сегодня не жаль Я тону в ворохе чёрных кудрей,
Отпуская на волю безумный жар...
А иного не дано – лишь экспрессы в ночь,
Лишь встречи на день, и ни слов, ни фраз!
Не всегда совпадают “хотеть” и “мочь” Я три года учила французский яз...
О-о, пей мою жизнь с пересохших губ!
Запечатывай мой болтливый рот,
Пока сны октября по окну бегут,
И мы можем не думать о том, что грядёт…
***
Они роняют тихо: “Sorry…”,
И опускается стена.
В окне – несломленная горем,
Непобедимая луна.
Всё это – лёгкая заминка,
Сегодня Бог не с той ноги…
В стакане вещие чаинки
Кричат: «Спасайся и беги!»
Но мы – команда альпинистов,
Подобранная точно в масть.
И, как ни хочется разбиться,
Тебе никто не даст упасть.
***
Шея опутана плеером, как удавкой.
Мы есть, мы будем, и никуда не деться.
410

Всё будет длиться годы, уколы булавкой
Понемногу выпьют твоё и моё сердце.
Я отдаюсь на заклание, потом сбегаю
С хирургического алтаря, от скальпелей занесённых.
Мы есть, мы будем, нам не обещали рая –
Лишь холод курилки, тьму общежитских комнат.
Голова шумит, горячий кран, мыло,
Учу латынь, раскачиваюсь на стуле.
…Мы есть, увы, и это не я решила,
Мы будем, да, и это не ты придумал.
***
Говорили, что морозы гремят по саду,
Что зимой вешним цветам нельзя расти,
А мы читали «Русскую правду»,
Над собой умирая от жалости.
Раны закладывали промокашками…
Мы к этому долго шли, но поняли –
Если я в прошлой жизни была букашкою,
Ты травою стелился мне под ноги.
***
А рай не нужен – его и так не миновать.
Мы ходим по стальным пружинам кроватей.
Свет погашен. Пустые лестницы спят.
На стенах деревья застыли, как солдаты.
Память колёсами катится по груди.
Нас расстреливают снам о нас, и покойтесь с миром.
Пой с разорванным горлом, не уходи –
Завтра мы все войдем в прямые эфиры.
Спеши, это последний мартовский бред,
Деревья на стенах давно уже посветлели.
Мы с тобой родимся когда-то, нас ещё нет –
Даже здесь, на этой узкой постели…
***
Хочешь медленно – ты получишь медленно.
Не я выбирала – выбрали за меня,
411

Всё было продуманно и преднамеренно:
Много ельника и много огня.
Не я выбирала из того, что посиживало
На холодную землю облокотясь,
Волосы прядями неострижеными
Из-под шапки ползли, змеясь.
Быстрые ответы, с собой не сладила,
Я успокаиваю наперёд
Дрожь руки, которая гладила
Ворот рубашки и то, что по.
***
А дождь виновен не больше, чем я,
Скрывая последние кадры России –
Мне дано всё, о чём просила:
Любовь, работа, семья…
Пафосных не нужно речей –
Просто что-то тает за бортом самолёта.
Чувство неба, чувство полёта,
Чувство сна на твоём плече…
Я не знаю, где мой дом.
Должно быть, там, где ты, кареглазый.
Поверь, этот дождь кончится сразу,
Как только мы перейдём кордон.

ОЛЬГА  ЧЕРНОРИЦКАЯ
1967
Великий Устюг – Москва
Я повинуюсь грустным облакам,
Они текут с рекой в одну долину,
Туда стремится улететь листва,
Желая ветви скучные покинуть.
Я повинуюсь ветру и реке,
Я повинуюсь облакам и Богу,
Я отправляюсь так же налегке,
Как и они, в бескрайнюю дорогу.
412

НЕЗАБУДКИ
Все часы и все секунды однозначны –
Просто время, перелитое в «когда».
Улыбаясь бесконечности невзрачной,
Увядают незабудки у пруда.
Незабудки, незабудки увядают,
Это значит – позабуду я тебя.
Не желая, неживая, пропадая,
Лепестки роняю в воду, не любя.
*   *   *
Я начинаю обретать себя,
Какую-то реальность в запределе.
Не слушая, кивая еле-еле,
Не закрываю двери, уходя.
Я начинаю слушаться листвы,
Тропинки, что уводит в темень чащи.
И, покидая всех ненастоящих,
Я прорастаю сквозь плетень молвы.
Припоминаю чьи-то имена,
Друзья звонят в безмолвие квартиры.
Я так излишня в этом долгом мире,
Что начинаю обретать себя.
ЛЬНЁНОК 
Львица ласкала детёныша-львёнка,
Прочие львята уснули в сторонке.
Этот глядел, не клоня головы.
Львёнок ли ты? Ты светлее, чем львы.
В поле, где лён, ты бываешь всё чаще.
Там, среди льна ты не виден, лежащий.
Льнёшь ты к любому. Не следует зверю
Ластиться к всякому, каждому верить.
Нежно и кротко на мир ты глядишь.
Разве ты львёнок? Ты льнёнок, малыш.
Льнёнок – зовут тебя в нашей пещере,
413

Льнёнок так мало походит на зверя.
Льнёнком смеётся над львами природа,
В наших лесах ты – проклятие рода.
Льнущих и льновых у нас не бывало!..
…Льновую шёрстку мать-львица лизала…
*   *   *
Отнимите дара чудо, боги от меня!
Можно, я мечтать не буду три последних дня?
Можно не любить последних трёх друзей моих?
Можно помнить мира бредни, но не слышать их?
Можно три последних слова брошу и уйду?
Пусть их буря разбивает на цветник в саду,
Чтоб последнего заклятья знать никто не мог,
Чтоб сомкнулись три объятья – Я, Душа и Бог?

Борис Чулков
1932
Вологда
БАБОЧКА В СЕНТЯБРЕ
Уж осень — невозможно
осязать луч солнечный:
тепла он дать не может;
и бабочка пытается
связать день нынешний и тот,
который прожит давным-давно.
Но крылья, несмотря на легкость
и врожденную сноровку,
стараются так зря, так зримо зря,
что делается больно и неловко...
ОСЕННЯЯ БЕРЕЗА
Нежность красок осенней березы!
Золотисто-жемчужную суть
лишь художник способен без прозы
в золотую же раму замкнуть.
414

А слова?..Ее шелест напевный
тихоструйно журчит в ветерке,
и грустит она юной царевной
в захолустном лесном уголке.
В час, когда еще бури лихие
не сошли с омраченных небес,
под крылом еще мирной стихии
озаряет она этот лес.
Что-то шепчет осине-подружке
у дремучих боров на краю
и царевной грустит на опушке,
а красу и не знает свою.
Я спешу, далеко не бесстрастный,
втиснуть в Слово всю прелесть ее,
но всегда бесконечно прекрасней
не слова, а само бытие.
Ветром, воздухом, светом, простором
вся описана лучше, чем мной, —
так трепещет она, что ей впору
стать Поэзии выше самой!..
***
На столах уже стулья — и свадьбе конец.
Где еще допивают юный муж и отец?
Всё до дна осушили и друзья и подруги:
им невесту пропить удалось наконец!
***
Никаких мне известий не шлет телефон...
Где друзья и подруги минувших времен?
Изменили друзья, а подруги — тем боле:
так привыкли они поступать испокон.
***
Видно, наших судеб не сложить черепки.
Как удел мой нелеп — не смежить черепки.
Я умру, вероятно, голодною смертью,
ибо где он — мой хлеб?.. Не срастить черепки!
415

***
Я, «исполнен отвагой, стою под окном»,
я, «с гитарой и шпагой»... Только что же мне в том?
Ох, испанские страсти! Доведут до напасти!
Им не верь и отчасти: Командор — за плечом!
***
Тот Пегас, что живет на картине моей,
мне теперь не дает ни былых скоростей,
ни вживанья в природу, ни в дело, ни в слово:
сам одрях, сам не тот: нет ни сил, ни страстей!
ЦАРСКОСЕЛЬСКАЯ СТАТУЯ
I
Видел однажды и я эту Деву с разбитым кувшином:
Дева в глухом забытьи скорбно-недвижна сидит.
Два уже века минуло, но неиссякаем источник:
влага, начавшая течь, с Временем в Вечность течет.
II
Льется и льется струя из разбитого Девой кувшина;
но из него не вода — Время течет и течет.
Так, видно, будет и течь до кончины невечной Вселенной..
Боже, ее возродив, Деву в свой час возроди!
РОДНОЙ ЯЗЫК
Не знаю, как справляться с языком!
Язык — сложнее всех нас, вместе взятых...
Уж, кажется, я в нем — без провожатых —
Ходил, знакомый с каждым уголком.
Уж, кажется, настолько с ним знаком —
Входил в его лачуги и палаты;
АН смотришь вдруг: пустырь какой-то... хаты...
И станешь пнем при случае таком.
Глядишь: и не ступала в этом месте
Не то что ли нога — и мысль моя...
Язык и приобщает нас, по чести,
К невиданным просторам бытия.
416

417

Неиссякаема его струя.
Язык — сильнее всех нас, взятых вместе.
Всё это, вместе взятые, и взвесьте!
слово
Так хочется простого слова —
со свежей, утренней основой,
что и слетает с губ толково
да и в сердца идет, здорово.
Желается такого слова —
оздоровляюще-иного,
чем лже-посыл с водою в ступе
и с иностранщиною вкупе.
Да! Бизнес-слово, слово-шоу —
оно с начинкою дешевой...
И жаждется другого Слова —
с издревле-русскою основой.
Но где ж найти? Все подло, лживо,
везде торгашество, нажива.
Царит — Процент. Власть — за Процентом.
Рифмуется он с Президентом!
Где Слово с верною основой?..
Идем к Заутрене. Там — Слово.
***
Как поздно все приходит к человеку!
Как поздно ты обрел вот эту реку,
в чем сущее-насущное обрел;
Как поздно на грядущее набрел!
Как поздно к человеку все приходит!
Леса, где буйно зелень хороводит,
где хороводят ягоды-грибы, не позден ли столь щедрый дар судьбы?
Как слепо нас отыскивает случай!..
Иль все наоборот?
И неминуче тебя до срока ждали роща-бор,
грибы, река, и воздух, и простор?
Как вовремя: чтобы достало веку
418

застать живой «и чистой эту реку,
невырубленным зелен лес обресть!
Как вовремя: и ты покуда - есть...

Александр Шаранин
1961
Вологда
До весны
Когда выходишь зимним утром
на балкон
И сумрачно глядишь на землю,
Не кажется ль тебе,
Что там, в сугробе, у берез,
зарыта голова?
Однако это - правда.
Холодные глаза уставив
в бесконечность,
она без мыслей там
лежит давно.
Зарыть ее нетрудно было,
А вот откопать?
Не знаю...
И нужно ли?...
Конечно, пусть лежит
Под снегом
До весны.
Русь!
О, Русь!
О! Русь!....
...Пойду одеколоном абожрусь.

419

Александр Швецов
1951
Вологда
Мам пу*
......................................................
...Стояла белая, большая!
И не мешала никому.
А возвышалась словно тшамья**
всего народа коми му.
Вокруг — под ней — шумела парма***,
всходила поросль от корней..
И главный волхв зырянский Пама****
лежал, задумавшись, под ней...
Уже седой, но круглолицый,
забыв о собственных летах,
чертил чего-то тонкой вицей,
чуть приподнявшись на локтях.
Мороку*****?
Может...
Что же Пама,
увлекшись, вдруг увидел в ней,
и так же явственно, как парму от верхних веток до корней?!
***
Он много знал — кудесник коми:
свои бескрайние леса,
* Мам пу - материнское дерево (коми)
**

Тшамья - охотничья кладовая, устроеная на столбе (коми)

*** Парма - тайга (коми)
**** Пама - лицо историческое, о нем упоминает Епифаний Премудрый.
***** Мороку - языческий рисунок, своего рода ассоциативное письмо.

420

а в них: и ягоды, и корни,
следы, повадки, голоса.
А через то ему открылись
и тайны дум, и тайны слов.
И сам душой он —
прежде кыйсьысь*,
а уж потом великий волхв!..
Он много ездил —
волхв зырянский,
не меньше слышал от других,
что есть за Русью
берег Фряжский,
и там немало слов родных!
***
Русь моя - извечная кручина.
Дым словесный застилает свет.
Вот и фраза «Русская община»
подана на блюдечке газет.
И ведь знаю, этот миф привьётся.
Не заметишь, как настанет миг:
светлым утром глянешь из оконца
в совершенно незнакомый мир...
Мне бы жизнь свою прожить
достойно не продаться бы и не сробеть.
И Москвой своей первопрестольной
по-сыновьи мучиться и впредь.
Да сынка бы вырастить мужчиной.
И на протяжении веков
оставаться с Русскою общиной
В мировом смешенье языков.
СВЯТОРУСЬ
Бьём славянство во имя Христа.
Треплем Веру во имя славянства.
*

кыйсьысь - охотник (коми)

421

И не видим хотя бы моста
между этих массивов пространства.
Как же это? Лишь вдаль посмотри
(лишь для слабого духа опасна) и предстанут вдруг Богатыри
православною темою Спаса.
А шатровые храмов верха?
На мякине нас, Пётр, не прокатишь.
Чисто русское чудо греха От шатровых кивориев капищ.
А житийное наше письмо?
Не в пример византийскому даже!
Да и «русское» - слово само! Православие? Тоже не наше?!
Нет! Язычество знало Христа!
И Господь наш радел о славянстве!
И не видим мы с вами моста
на едином - на этом - пространстве.

ПАВЕЛ ШИРОГЛАЗОВ
1985
Череповец
Биографическое
С чего начать? Ума не приложу.
Свою биографическую лжу,
Шучу - биографическую повесть Пожалуй, для начала расскажу
Про то, как у меня проснулась Совесть.
Случилось это много лет назад.
Во всем прошу винить мою натуру,
Когда я, широко раскрыв глаза,
Кудрявым мальчиком шагнул в литературу.
Смешно сказать, каким в те дни я был
Юнцом, до неприличия упрямым,
Всю страсть свою, весь юношеский пыл
Я водворял в жизнь пятистопным ямбом.
422

Поэзия — скупое ремесло,
Но не было до скупости мне дела,
И я писал... Ах, как меня несло
Без удержи, без всякого предела.
И на кого был только не похож
В своих стихах Эпохи Листопада,
Была бы пропасть вырастет и рожь...
Гремело сердце словно канонада.
Но как-то вдруг известным стал в кругу
Богемных мальчиков и девочек в придачу
Читал стихи, да душу гнул в дугу
Но к сожалению не чувствовал отдачи.
Судьбы моей неровная тропа
Петляла, извивалась анакондой
Я был похож на сумасшедшего попа,
Сбежавшего от прихожан в Макондо.
Швыряли зрители в меня десятки стрел,
И те, кто поумнее — томагавки
А я стоял с улыбкой и смотрел,
Беспомощный, как Йозеф К. У Кафки.
Окончен бал. Все дружно пьют вино,
А кто не пьет — ушел к неверным женам
И только я хочу залечь на дно
Чтоб не стараться выглядеть пижоном...

Геологам Коми
Его Величество Туман
Нас отвлекает от работы
И чтобы не сойти с ума
От скуки — травим анекдоты
Давно забыли про Инет,
Хороший сон и батарей
А бабы? Баб здесь тоже нет
И только уголь душу греет.
Геофизическую грусть
Сменяет сонная усталость
Давно мы знаем наизусть
Ту книжку, что еще осталась...
423

Пусть пальцем в области виска
Башку себе просверлит кто-то
По картам нас не отыскать
«Ответьте, База, я - Харота*.
***
Я иду по Руси босиком и с котомкой
Песню буйного ветра пою наизусть
А представится случай — глушу самогонкой
Свою грусть, беспричинную русскую грусть.
***
За душой у меня не гроша, не полушки
На башке вместо шапки терновый венец,
Я умру, оглушаемый залпом Царь-пушки,
Чтоб не видел никто мой печальный конец...
Русский постмодерн
Я слогаю стихи из подножного корма:
Лебеды, иван-чая и прочей травы.
Для меня содержание выше, чем форма,
И ее в моих виршах не встретите вы
В обиходе моем больше слов, чем у Даля
В бесконечно толковом его словаре.
Я не сэр Ланселот, что мне тайны Грааля…
Я люблю: Босиком. По росе. На заре.
***
Солнце ноги свесило
Людям стало весело
Полулюди. Полу-мир.
Я на блюде. Я — гарнир.

* Харота — взгорья Полярного Урала, в данном случае используется, как
позывной.

424


Н. Рубцову
Дальняя дорога. Думы о былом.
Вместо эпилога крикну: Поделом!
И уйду, взорвавшись залпом конфетти
Если мне, конечно, есть куда идти...
***
Осенний вечер листвой пропах.
Я им помечен ударом в пах.
Осенний вечер, встав в полный рост,
Я был замечен десятком звезд.
Осенний вечер, «увы» и «ах!»
Я опрометчив в своих словах...
***
Посмотрев нечаянно на луну,
Я залезу в спичечный коробок.
Там тебя вполголоса прокляну
И любовь, наверно, сверну в клубок,
Покатаю шариком по руке
И отдам котенку: играй, дружок!..
Я пожил бы в спичечном коробке,
Только где тот спичечный коробок?..
***
Я умру под колокольный стон
В дебрях Воскресенского проспекта.
И найдет меня, лежащего пластом,
Побирающийся пьяный Некто.
Как кольчугой, мелочью звеня,
Мой одутловатый современник
Ошмонает мертвого меня
На предмет имеющихся денег.
Будет невелик его навар:
Спички да полпачки «Апполона»,
И вздохнет вчерашний сталевар
И допьет флакон одеколона.
425

Сам себя не в силах превозмочь,
Он мою закурит сигарету
И уйдет, насвистывая, в ночь,
Реквием по русскому поэту...
***
Черный вечер. Белый снег.
Фонари. Аптека.
Позади -XX вексирый век-калека.
Он в отчаянье своем
(от того, что краток)
грозно целит костылем
мне промеж лопаток.
Я шепчу себе: «Не трусь.
Он прошел. Он сгинул».
Вру. По-прежнему боюсь.
Жду удара в спину...

ОЛЬГА ШИРОКОВА
1973
Шексна
Помню в радости и в горе,
Друг мой милый, друг мой строгий,
Как ромашковое море
Тёрлось ласково о ноги.
Как берёзовые страны
Мы с тобою навещали,
Знали все цветы и травы,
Всех любили и прощали.
И с тех пор в цветке ромашки,
Друг мой строгий, друг мой милый,
Бьётся свет скитаний наших,
Чудо-искра доброй силы.
И пока кружилась кругом
Голова от тихих сказок,
426

Стала милым строгим другом
Я трём парам серых глазок.
Сквозь зелёные ворота
И волшебные туманы
Сероглазая забота
Мчит в берёзовые страны.
Сероглазым прошепчу я,
Как и в радости, и в горе
Уберечь для них хочу я
То ромашковое море.
Евдокиюшка
Посвящается Евдокии  Пановой,
мастерице из Чёбсары
Тёмной речкой ночь бежала,
Деревеньку залила,
Лишь одно окно сияло:
Евдокиюшка ткала.
Долго плакала по сыну
Да смахнула с кросен пыль,
Лоскутки сплелись в картину,
То ли в сказку, то ли в быль.
- Всё, и радость, и беду,
И земную красоту
Я вплету, вплету, вплету,
Вейся, вейся, ниточка.
Где слеза падёт горька,
Вспыхнет церкви маковка
Из такого лоскутка,
Что светлее солнышка.
Смело выткала церквушки,
Величавы и стройны,
Удался ей даже Пушкин
И портрет его жены.
И народное гулянье,
Где частушки под баян,
И страданье, и стенанье
427

Раскулаченных крестьян.
Если рано или поздно
Тучи тёмные придут,
Дрогнут пальцы, скрипнут кросна
И не пустят к нам беду.
Слишком выстрадано много,
Слишком сильная любовь,
Слишком долгая дорога
Из чудесных лоскутков.
- Всё, и радость, и беду,
И земную красоту
Я вплету, вплету, вплету,
Вейся, вейся, ниточка.
Где слеза падёт горька,
Вспыхнет церкви маковка
Из такого лоскутка,
Что светлее солнышка.
Королева
Я – королева в ситцевой мантии,
Я – королева спаленки маленькой.
Принца наследного я поверну на бочок:
- Спи, светлячок.
Властвую здесь над слезами, улыбками,
Солнце ловлю занавеской, как рыбку я,
Тает в оконце мерцающий лёд.
Он не придёт.
Вышел он в путь поискать злата-серебра
Да затерялся у дальнего берега.
Рыцарь, любимец восторженных дам,
Золото ищешь не там.
Но властвую я над слезами, улыбками,
Как же любовь называют ошибкою?
Нет, безошибочно сердце стучит:
Не отучить.
Я – королева в ситцевой мантии,
Счастье баюкаю в спаленке маленькой.
428

Солнечный луч, не буди светлячка,
Пусть ему млечная снится река.
Разветвленье
В день воскресный первый шаг –
Воскресать без промедленья
В тень берёзовой аллеи.
Или в свет аллеи той?
Там с берёзами душа
Начинает разветвленье –
От ствола своё стремленье
За небесной чистотой.
Разветвляется душа,
Беспокоясь и болея,
О далёких сожалея,
О потерянных скорбя.
Каждой веточкой дыша
Здесь, в обители осенней
Я прошу у всех прощенья,
Каждой веточкой любя.
Мой земной и трудный дом
Ждёт в привычном нетерпенье,
Поднимаясь по ступеням,
Я объятья распахну.
Может быть, родным потом
Объясню про разветвленье,
А пока листок осенний
С чёлки весело смахну.
***
Остывали покосы
На Успение Девы,
Августовские росы
Пили «львиные зевы».
И заречные дали,
И небесная высь
Твоим голосом звали:
- Отзовись! Отзовись!
429

Георгины впитали
Всю палитру заката.
Как рябину глотали
Горсть разлук – горьковато.
Жить спокойно так просто,
Не ворча, не грустя,
Если по сердцу осень,
А под сердцем – дитя.
Песня ливня
Постигаю мир прикосновеньями:
Грянув осязающим потоком,
Заласкаю улицы с деревьями,
Обниму и близких, и далёких.
Я расправлю все листы и веточки,
Детские ладошки зацелую,
Птицею большою и доверчивой
В мир, как в руки добрые впорхну я.
Прикасаясь мокрым оперением,
Развяжу запутанные нити,
Только без усмешки и сомнения
Мне навстречу руки протяните!

ГАЛИНА ЩЕКИНА
1952
Вологда

Александру Дудкину
Здравствуй, лес, что не выше травы.
Этим соснам, пока годовалым
и расти, и потом не сносить головы лет полста будет мало.
Им придется, как людям, болеть,
под пилой воровскою валиться,
загреметь в дровяник или клеть,
постареют корою их лица.
Вот запрятала и сберегла
430

Тишина, мягче ситца и шелка,
место, где упоенье и мгла,
и крапива не колкая.
С высоты не видать волшебства!
Но, лицом утыкаясь в покровы,
Ты, поверженный верой в слова,
станешь глупо доверчивым снова.
Возносясь, эти травы - хвощи
над тобой головой закачают…
Ты ищи это место, ищи
за поляной с глухим молочаем…

Жаравину
Тело возьмет земля, Душу возьмет Господь.
Голос молитвы для - взлета небесный свод.
Не торопись уйти, холод могил кляня,
я узнаю мотив - будет нас не разнять
шелесту сосен над мраморным забытьем,
как много лет назад, мы помолчим вдвоем.
Голос чуть с хрипотцой, карих глаз угольки.
Тонет, тает лицо в темной глади реки.
Тайных снов теплоту плачь - не плачь - не вернешь,
но доверишь листу непритворную дрожь.
Тело возьмет земля, душу примет Господь.
Век его умолять царствовать над и под...

Н. Бурдыковой
Грехи идешь замаливать
под крестиком эмалевым,
со щек роняя капельки
среди латочков штапельных.
И ручкою фарфоровой,
смиря веселось норова,
Положишь знак магический
на плечи, лоб девический.
Старинная душа и стать,
тихонько станешь у креста
431

Просить святых о малости жестокому о жалости.
Просить тому, кто глуп и зол,
от зова совести ушел.
Простим его. Но он, увы,
пустой не склонит головы.
Ему да нам прощенья нет,
Пускай же хлынет горлом свет.
И золото его лучей,
и странность ласковых речей.
Любовь, пролейся горячей.
Звени, божественный ручей…

Д. Романенко
Налетев, стоишь, и немой вопрос
перед кассою с ассигнацией,
потому что сам задираешь нос,
усмехаясь ассоциациям.
Наплевать на все - тебе! Наперерез
реву джипов летишь по улице...
Так и жизнь пронеслась, не с тобой, а без,
только ты не успел нахмуриться.
Через вихри снега мокрый, как бес,
но счастливый, с пивом, как свечкою,
ты опять в историю глупую влез,
но кому доказывать вечное?
Россыпь капель талых на волосах.
Обдает ресторанным бытом…
Ты хмельной, но еже писах,
все уж сказано и забыто.

Регине Соболевой
Красота свернулась змеей,
только вспыхнут огнем глаза ей вполне понятно самой все и сразу иметь нельзя.
Только, свернутые в кольцо,
честолюбие и запрет
432

искажают это лицо,
но его таинственней нет.
Лишь восточно-еврейский след
институтки и инженю,
амазонки тугая плеть только окрик ее коню.
Философские кружева
да витая спираль волос
заставляют дрожать дерева голос девочку перерос.

Ивану Несмирному, Лос-Анжелес
Строки со рваными ритмами –
Чувствуешь, бесится пульс
у человека в момент катастрофы? –
Думает он - я еще, мол, вернусь!
Сяду за руль и поддам еще жару –
шепчет – но только уже перемолот,
как никогда, до горячего месива…
Боже, как он ослепительно молод!
Сколько уже пропустил
И, наверное, больше не включится
в самое лютое и грозовое,
самое быстрое - вброд и в распутицу...
Нет, не понять: это сон или нервы
проводкой дрожат послетоково Было же чудо! Оно только мимо летело, и снова кругами да около…
Чем же теперь затушить,
прекратить это колкое пьяное жжение,
сильное и бесконечное сердца
и памяти злое, пустое кружение?
Только глаза ее в сторону
вспыхнут счастливо и влажно мы, мол, увидимся снова ли?
Тут или там – да, неважно.

433

***
Шелест ветра, гулко от стен и ставен.
Голоса впитались в кирпич и доски.
Кто ты, женщина, кто тебе равен,
И кого ты видишь сквозь пыль известки?
Почему ты, женщина, родилась такая,
Как пеняла бабка – ни святая, ни божия?
Видишь, церковь не просто камень,
чаша Духа святаго, она поможет.
Неспроста и слезы горьки безутешные значит, душу - здесь очищать….
И порой одинокой с тоской нездешней
Помнить - дед и бабка, отец и мать…

ЛЕТА ЮГАЙ
1984
Вологда
Кораблик с пластмассовыми парусами плывёт по глади ковра.
А я стою с голубыми глазами, совсем не умею врать.
А я смотрю из окошка в небо: тучки сегодня львы.
У них барашковые причёски, диванный изгиб спины,
но, если желаете, в них заряд, убивший шесть человек,
если желаете вы, а им не открыть заснеженных век.
Львы всё добрее, львы всё тише. Кому такие нужны?
И я добрею в потоке речи, смотрю из окна на двор.
И каждое слово вбивает глубже якорь молчанья в паркет.
А что за своих не вступаюсь – просто не слышу ваш разговор,
ведь очень громко над головою хлопают паруса.
***
А ещё я помню сныть на уровне глаз
и сквозь сныть деревянную крышу, тёмную, как крыло.
Возвращались с Реки. Река в тот день удалась:
в кулачке аммониты и кварц – богатый улов.
У дороги голая печь преграждала путь
(пробежать горелые брёвна – убьёт, только задень).
И внезапно – как славка в траве – предстал летний день,
434

дался каждым пёрышком. Мы боялись его спугнуть.
А потом обвалилась печь, иван-чай врос в кирпичи.
Улетела и тёмная птица – соседский дом.
Только дикий хлеб, приготовленный в той печи,
до сих пор ароматен каждым погожим днём.
***
Старый камень стоит среди поля – невыбелен, невысок.
Старый камень вокруг себя всё обратил в песок:
это здание в стиле модерн, поток машин за спиной –
они выросли из песка и спадут, как ослабнет зной.
В этом камне, как в сердце, готовят великий день,
и засвечены лампочки в память тех, кто уже нигде.
Намывает солнце к празднику витражи.
Хорошо ли тебе в моём сердце, хочешь ли ты здесь жить?
Растекаются улицы – руки, ноги и хвост.
Всё равно он у первой школы, он в Вологде, Карлов мост.
Он сегодня расцвёл фигурами в рост, дамами и святыми,
оттого, что туманы особенно едки, мы дышим ими.
В голове всегда Кафка-замок, стараюсь реже будить.
Но впервые Гора пригорюнилась на груди.
Я прошу тебя: будь настоящим, волосы теребя,
покажи мне на свете то, чего не было до тебя.
***
У короля было четыре сына: Юг, Запад, Восток и Север.
И двенадцать дочек, по три на каждого сына.
А на перекатах – набросанный в речку клевер.
Дети любят, чтобы бессмысленно и красиво.
Взрослые любят, чтобы по-новому и богато.
Кто у вас прописан в этих широтах?
У каждого сына – по камню на перекатах,
у каждой дочки – в реке по водовороту.
И ещё у каждого по замку на дедушкином ковре:
у сыновей – это те четыре ромба, что по углам.
Помни, то, что хочешь забыть побыстрей,
можно и потерять, да так, что не сыщешь сам!
435

Бывает и насовсем. Запад-Запад, поспрашивай между своими.
Восток уже шарит в траве, найдёт – не отпустит.
Север из них самый гордый, недаром римское имя.
А Юг назван в честь реки, идущей в Великий Устюг.
И когда они вместе все – утром, вечером, в полдень,
а Юг, тот совсем уже в полночь – выйдут на поиски сути,
все двенадцать сестёр заиграют на флейтах из сныти.
Но как ты услышишь их в Городе, в Институте?
***
Чёрная курочка-тетёрка бежит по траве
между веток поваленных, стеблей скрещенных, бугров, кочек.
Бусина-глаз на маленькой голове.
Бежит, хлопочет. Взлетать не хочет.
«И куда тебе нужно, чтобы я взлетела? В такую осень
трава вся ушла в семена, ни силинки лишней,
тяжелеют тучи, заползают меж рам осы,
а ты – ну что ты пугаешь? Какой ты хищник».
Колыбельная для Ани
Не болей ты, не болей, не болей,
продержись огонь и стужу, и град.
Бела мельница стоит средь полей,
а на лопастях густой виноград.
Сзади – горы, а ручей – впереди,
сверху – тучи, под ногами – земля.
Победи их, этих всех, победи.
Расходитесь, все ручьи, все поля,
расколися, ледяная гора,
поглоти всю падаль, хворь, лебеду,
чтобы стала молоденька с утра,
чтобы не было обид на роду.
Будет море – отзовёт виноград,
а ручей взрастит тугое зерно.
Здравствуй, здравствуй сотни солнец подряд,
самых тёплых, словно хлеб и вино.

436

Август
1.
Осы прилетели испить чаю,
пчёлы торопятся проводить лодку.
Воску будет много, пыльцы много,
а мёд отдадим тому, кто отчалил.
Воздух густеет, устают ноги,
соберём с веток терпкие яблоки,
вишню, вишню мелкую с большой косточкой.
А мякоть нужна тем, кто в пути-дороге.
А мы опять за книги. Но по туману
перед тем пройдёмся до нашей речки.
Очень много ситок на нашей речке.
А глубина вся отдана океану.
2.
Мы вырастим из косточки дерево.
Выкормим пыльцой новых пчёл.
Свяжем из ситок плот
и переплывём океан.
Мы выпрямимся, что есть сил
крикнем: «догнали, вот,
Август, ведь ты соскучился?
Зачем же ты уходил?»
***
Среди всех рыб, окуней и щук, – Рыба-Кит.
Среди всех дней в году – Новый год.
Среди всех земель – та, над которой ангел парит,
Зависает в воздухе и не хочет лететь вперёд.
Он же знает, вперёд – это назад от центра земли.
Деревянная луковка прячется в облаках,
А вокруг на тысячу вёрст снега намели,
А в окошке греется свечка в родных руках.
437

Ей дано растопить и печаль, и снега, и тьму.
Лошадь сено жуёт, окно горит до утра.
Все дороги идут от дома. Все приводят к нему.
И трепещет ангел над крышей, не летит со двора.
***
Между нами песок молчанья,
земля междуречья,
заливные луга междуручья,
нейтральная бирюза.
Я временно исключаю
слова – щепки, колючки.
Ты понимаешь раньше,
что я хочу сказать.
Выброшены на пойму
коряги и перья совьи,
посылки прошлого лета
почтой водною скоростной.
И я говорю – вспомни,
вспомни своё верховье,
когда ты ещё не впала
в меня и не стала мной.
Мы ходим единым руслом
с тоскою о Чёрном море.
Не думай об этом соре,
что я несу по весне.
Свет воды твоей русой,
дна твоего история,
рыб моих траектория –
всё и тебе, и мне.
Внутренние поля
Когда время падает до нуля,
мы уходим во внутренние поля,
разбредаемся по долам.
В это время комната как Земля.
Мир её четырём углам.
438

НАДЕЖДА ЮРОВА
1959
Тарнога
Вот ты идешь… А я не узнаю
В чужом мужчине - близкого когда-то
Не от зазнайства. Я не виновата,
Что по другим лекалам жизнь крою.
Нет, я не лгу подругам и родне,
И даже верю в это абсолютно,
Что ты совсем не помнишь обо мне,
И я не помню. Разве только смутно.
Как все могло сложиться? Не могло.
Все лечит время сладостным забвеньем.
И лишь качнется в памяти мгновеньем
Той птицы Феникс жаркое крыло.
Но, нет причины прошлое терзать
И день грядущий строить не по плану.
Тебя я не могла бы не узнать.
И ты не мог. И это ли не странно.
Предновогодние
Я все еще переменю,
Год уходящий догоню,
Врагов прощу, долги отдам,
в грехах раскаюсь.
И непорочна, и чиста,
Всю жизнь, как с белого листа,
Начать, во что бы то ни стало,
постараюсь.
***
Поет, поет гармоника светло.
Ну, почему к нам счастье не пришло?
На склоне угасающего дня,
Ну, почему ты выбрал не меня?
Мне было так назначено судьбой –
Делить мечты и радости с тобой.
439

Но только та надежда не сбылась,
Я сорною крапивой обожглась.
Не знаю я, скучал ли без меня
И у какого грелся ты огня.
Не говори, не надо, помолчи.
Лишь за тебя молилась я в ночи.
Давным-давно искуплена вина.
Давным-давно по жизни я одна.
И не беда, что мне не повезло,
Поет, поет гармоника светло.
У судьбы на опушке
Я живу у судьбы на опушке,
У истоков Кокшеньги - реки
Здесь еще проживают старушки,
Доживают свой век старики.
Как сложилось, как вышло, не знаю,
В жизни нашей не стало тепла.
И деревня, такая простая,
На обочину жизни сошла.
Я иду, я бреду по сугробам,
Нет дороги и тропочки нет.
И, забытая миром и Богом,
На земле не оставлю я след.
Как же вышло и как получилось,
Что хранили мы - не сберегли,
И крестьянское счастье разбилось,
И мосты мы к возврату сожгли.
Я живу у судьбы на опушке,
У истоков Кокшеньги-реки.
Возвращайтесь в деревню, подружки,
Возвращайтесь домой, мужики.
Вражда
Дождь мирно меряет шаги,
Привольно.
Да, мы с тобой теперь враги…
440

Как больно!..
Стремится дождевой поток
В овраги.
Пусть говорят, грядет потоп.
То - враки.
Пусть говорят: - Ты не суди
Так строго,
А все, что будет впереди От Бога.
Нет, я не трушу, не кичусь
Отвагой.
Я от тебя отгорожусь
Оврагом.
И, сил не тратя на вражду
И войны,
Дождем на землю упаду
Привольным.

АЛЕКСАНДР ЯКУНОВ
1973
Череповец
Стихи к М.С.
“Не горюй,горевать не нужно...”
Бахыт Кенжеев
1
Когда болтать приятней, чем молчать,
предав девиз аквариумных рыбок...
Беседа терпка, словно алыча,
из полу-взглядов и полу-улыбок,
из чепухи и общего котла,
где жизнь нас всех слегка подрихтовала...
Когда снаружи только бла-бла-бла,
в душе вольфрам предельного накала...
441

2
Не горюй, горевать не нужно,
не пила, понимаешь, “Дружба”
поработала над тобой...
Ты еще при своих знаменах
и над стадом бычков влюбленных,
и любовью своей клейменных,
ты вполне, так сказать, ковбой.
Ничего, что пора настала
пробавляться росинкой малой,
подбирая ее в траве...
Где-то дремлют твои фонтаны,
и до времени спят вулканы...
Лишь бессмертные тараканы
кочевряжатся в голове...

3
Через ночь наведу мосты.
Были праздники, станут будни.
За работу возьмутся трутни псам окрестным крутить хвосты,
и пойдет коромыслом дым
в мешанине людей и судеб...
И уж ночи другой не будет
умереть молодым...
4
Если сна ни в одном глазу,
и душа удирает в пятки,
точно ей показал “козу”
незнакомый мальчишка гадкий...
Он пугать ее не хотел,
он, наверно, шутил, играя...
Но душа в такой духоте только пальцем двинь - удирает.
442

Если сна ни в одном глазу,
наважденьем душа объята...
А проверить тоску на зуб
страшновато...
5
Умирающий лебедь умер,
в сознание не приходя.
Сначала он обезумел,
просил все грозы, дождя.
Метался, как будто призрак
ЕЁ углядел вдали,
искал все знакомый призвук
в дыханье воды, земли
и неба... Затих, смирился,
бесчувствен на крик и лай...
И тихо переселился
в глухой лебединый рай...
6
Переведи тоску мою на слог
Шекспира, Байрона и иже с ними.
Над Темзой смог, в стакане теплый грог,
а лучше чай зеленый без жасмина...
Пока земля прохладна и чиста,
как хорошо бродить в потемках смысла считать до ста, переводить с листа...
пока тоска до смерти не загрызла...
Осень в городе
- Город. Кишенье людей и машин.
Трупные пятна земли.
Время не терпит.
Пространства аршин.
Счастье рядится в рубли… -

443

Так говорит молодой мизантроп
где-то в коробке моей.
Небо линяет. Колотит озноб
ветви нагих тополей.
Этой порой в городской суете
встретишь отчаянный взгляд –
место не то, да и люди не те
и не о том говорят!..
Скользкие, быстрые, точно угри,
катятся дни в водосток…
- Остановись на мгновенье, замри:
стань как опавший листок.
Ветер и треплет его, и несёт:
он бессловесен и мал
что с ним случится – едва ли не всё –
ветер уже предсказал… Так утешает меня фаталист
где-то в подкорке гнездясь…
Там, где упал приснопамятный лист,
будто бы рота прошлась…
Дождик докучный весь день моросит,
нет чтобы передохнуть…
Только под вечер, продолжив транзит,
Тучи пускаются в путь.
Сумрак холодный над нами простёрт.
Что там мерцает средь луж?
Осень моя разжигает костёр
для неприкаянных душ…

444

И.К.
В открытую осень
ворвемся на всех парусах…
Как ветер несносен,
дыханьем распада пропах!..
И как-то небрежно
швыряется пеной листвы…
Разлука безбрежна,
а мы, как ни странно, «на вы».
О, если бы ты знала
ту жажду – хоть парус порви! –
девятого вала,
девятого вала любви…
Осень в поле
В поле осеннем не сыщешь приюта.
Кажется, над головой
ветер то что-то бормочет кому-то,
то переходит на вой.
Русло дороги уже непролазно,
только не та это грязь,
где задышала ростком протоплазма,
бренная жизнь зачалась…
Рощи уже ослепительно голы
и оскорбительно чист
бледного неба распахнутый полог,
точно непаханый лист.
Ржа разъедает земные устои –
всюду раздрай и разброд.
Даже по вечному бархату хвои
темное пламя ползёт.
В поле застыть не велика наука,
вот и застыли стога.
Только вороны, шугая друг друга,
одушевляют луга…
Видеть вполглаза и слышать вполуха,
прах не тревожить ногой –
может, меня и минует желтуха,
445

да и краснуха – на кой?!..
День-коротень покатился под горку,
темен, как яблочный срез.
И на прощанье отдернул нам шторку
благообразных небес.
Веки прикрыть или спрятаться – поздно,
запад багрянцем затёк,
словно набухший от крови венозной
к ране прижатый платок…
Звезда
Она звездою мне казалась,
а может, и была звездой,
когда щеки моей касалась
своею кудряшкой озорной.
Недосягаемой и близкой
была она. И ветер нёс
дыханье свежести альпийской
и дуновенье вешних грёз.
Как зайчик солнечный, беспечна.
Над гнётом жизни скоротечной
смеялся ласковый огонь.
И вдруг, упав самозабвенно
из галактического плена,
она легла в мою ладонь…
Два сонета
Лингвистический
Эй, клёвая герла, хиляй сюда!
Фильтруй базар, салага, шмакодявка!..
И множится жаргон, как лебеда,
и стягивает горло, как удавка.
Да это не смертельная беда:
игриста наша речь и легкоплавка.
Опять же – молодежная среда:
над ней ни Патриарха нет, ни Главка!..
Язык, что переменчивый Протей:
вот, кажется, схватил его, владей
и облагай оброками и данью…
446

Но вывернется он семь раз на дню
и душу подавляет на корню
своей неумолимо тяжкой дланью…
Литературный
О ценности стихов, о вкусе их и сорте
Не прочь порассуждать и критик, и поэт,
к тому же так легко состряпать книжку в Word’е
иль вирши запустить в открытый Internet.
И для одних стихи – что мячики на корте:
один удачный финт – и вылетел сюжет.
Другие ставят их, как опыты, в реторте,
и плавятся слова, теряя звук и цвет.
Но есть еще и те, кто слышит шум в аорте,
кто чувствует прибой и сердцем пьет рассвет,
кто душу различит в последнем натюрморте
и пишет как живёт: семь бед – один ответ!
Пускай мне говорят, что жизнь – игра и опыт…
Волнуется заря, густеет крови шёпот…

447

Чудь: Антология поэзии Вологодского края. XXI век
Издатель Синицын (Останкович) В.А.
Вологда, 2010 - 448 с., илл.

ISBN 978-5-91965-011-9
Антология - букет с дальних лугов Вологодчины.
Стихи 112 авторов северного края
полны чудес, фантазий, мистики.
112 – служба спасения.

Формат 70х90/32.
Тираж 2000. Заказ 698.
Отпечатано ООО ПФ «Полиграф-Периодика»,
160001, Вологда, Челюскинцев, 3,
тел. (8172) 72-61-75,
Е-mail: forma@pfpoligrafist.com