/
Text
Посвящается Нине Александровне ЖИРМУНСКОЙ
лддоинр
МОСКВА
1993
ALEXANDRE
DUMAS
IMPRESSION
DE
VOYAGE
•
EN RUSSIE
MOSCOU
AAEKCAHDP
DïOMA
Ф
СОЧИНЕНИЕ В ТРЕХ ТОМАХ
МОСКВА
19 9 3
AAEKCAHDP
DDMA
-■&-
=====
СОЧИНЕНИЕ В ТРЕХ ТОМАХ ТОМ ТРЕТИЙ
©ЖтЕВЫЕ
ВПЕЧАТЛЕНИЯ
в России
МОСКВА
ББК 84.4 Фр. Д 96
Переводы с французского
Исторические справки С. Искюля
Аннотированный именной указатель С. Искюля, А. Таманцевой
Редакторы
Н. Жирмунская, А. Миролюбова
Состав иллюстраций А. Таманцевой
Оформление Д. Шимилиса
д
4703000000-014
593(03)93
Без объявл.
ISBN 5-86218-041-9 (т. 3) ISBN 5-86218-038-9
© Коллектив авторов (см. содержание), 1993.
© Д Б. Шимилис. Оформление, 1993. © Научно-издательский центр «Аадомир», 1993.
Репродуцирование (воспроизведение) данного издания любым способом без договора с издательством запрещается.
6
МОСКВУ
а следующий день в восемь часов утра мы попрощались с Санкт-Петербургом и сели на поезд, идущий в Москву. Русские железные дороги устроены довольно скверно. Однако у них есть одно преимущество перед нашими: в поездах есть ватер-клозеты.
От Петербурга до Москвы восемьсот верст1, то есть двести лье. На дорогу уходит двадцать шесть часов, а чтобы доехать из Парижа в Марсель, требуется всего восемнадцать часов, то есть на восемь часов меньше при расстоянии на двадцать лье больше. Надеюсь, этого маленького подсчета достаточно, чтобы доказать превосходство наших железных дорог над русскими.
Эта медлительность передвижения тем более досадна, что дорога из Санкт-Петербурга в Москву тянется то степью, то бесконечными лесами; нет ни малейшей возвышенности, которая придала бы пейзажу живописность. Единственное, что развлекло нас по пути — один из страшных пожаров, пожирающих леса ца много верст. Мы внезапно услышали, как наш паровоз засвистел во всю силу своих железных легких, потом движение, до этого довольно умеренное, ускорилось так, словно машина взбесилась.
7
И тут мы почувствовали сильный жар и увидели слева и справа, насколько хватало глаз, языки пламени. Мы мчались через самый центр пожара. Это было великолепно, тем более что наступали сумерки, и, хотя поезд шел очень быстро, мы не упустили возможности полюбоваться таким величественным зрелищем. Однако если декорации спектакля были прекрасны, то в зале было чересчур жарко, и вентиляция, право, была бы нелишней. Я уверен, что, несмотря на скорость, температура успела подняться градусов до шестидесяти. За шесть — восемь минут мы проехали верст восемь — десять.
Я прошел курс поджаривания, который через несколько дней, как вы увидите, возобновил, дабы насколько возможно усовершенствоваться в искусстве несгораемости. В обоих случаях я выдержал экзамен и теперь имею право вступить в преисподнюю без дальнейших испытаний.
Мы проехали станцию Вышний-Волочек, что на полдороге между Петербургом и Москвой. Она примечательна тем, что является местом встречи воров и скупщиков краденого из обеих столиц. Когда в Санкт-Петербурге совершается крупная кража, вор сейчас же выезжает в Вышний-Волочек, где встречается со скупщиком из Москвы; если крупное воровство происходит в Москве, грабитель тотчас находит в Вышнем-Волочке петербургского скупщика. Таким образом происходит оборот.
На следующий день в десять часов утра мы приехали в Москву. Женни, которую мы предупредили телеграммой, прислала за нами доверенного человека Нарышкина, Дидье Делан-
жа, с коляской; он ждал нас на вокзале. Этой коляской правил весьма щеголеватый русский кучер в маленькой шапочке с загнутыми вверх полями и павлиньим пером, в черном застегнутом сверху донизу сюртуке, в шелковой рубашке, брюках с напуском, заправленных в необъятные сапоги, и в кушаке восточного стиля.
На этот раз мы оказались в сердце старой России, то есть в настоящей России, а не в подделке под Россию, каковой является Санкт-Петербург. После Константинополя Москва —самый большой город или, вернее, самая большая деревня Европы. Ибо Москва со своими парками и лачугами, своими озерами и огородами, воронами, что кормятся рядом с курами, хищными птицами, парящими над домами; скорее огромная деревня, нежели большой город. Ее окружность — примерно десять французских лье, а территория —16120800 квадратных туазов2.
Все, что рассказывается про основание Москвы Олегом,— сказки. По-настоящему ее возникновение датируется XII веком. В 1147 году Юрий Долгорукий, сын Владимира Моно- маха, правил в Киеве, первой столице русских властителей. Он передал княжество Владимирское и Суздальское своему сыну Андрею по прозванию Боголюбский и пожелал сам поехать во Владимир, чтобы возвести его на княжение.
На его пути оказалась Москва, река не очень значительная, но протекающая меж красивых холмов. Он переехал реку, поднялся на один из этих холмов и с удовольствием обозрел открывающийся оттуда ландшафт. Это тот самый холм, на котором ныне построен Кремль.
И холм, и прилегающая местность принадлежали некоему Степану Кушке, Иванову сыну. Видимо, это восхищение великого князя его землями инстинктивно не понравилось Степану, ибо он отказался воздать Юрию подобающие, как тот считал, почести.
Тогда великий князь, оскорбившись, велел схватить Кушку и утопить его в пруду. Это неожиданное происшествие повергло семью погибшего в такое горе, что Юрий, тронутый подобным отчаяньем, прежде чем продолжить свой путь во Владимир, поручил дочь и сыновей покойного заботам Андрея. Улита, дочь Кушки, была красавицей. Великий князь женил на ней своего сына, а потом, посетив свои владения, отправился обратно в Киев, по той же дороге, что и приехал. Он снова побывал на берегах Московы, поднялся на полюбившийся ему холм и приказал построить здесь город. Этот город был назван Московой, по имени реки, на которой стоял3.
В России построить город ничего не стоит; важно его заселить. На смертном одре Юрию вспомнилась как сладкий сон его остановка на холме, и, узнав, что там по его повелению выстроено несколько домов, он дал сыну совет проследить, чтобы дома не стояли пустыми. Такой совет был равносилен приказанию для сына, заслуженно носившего имя Боголюбского. Правда, его престол находился во Владимире, но, дабы набожные русские способствовали росту и процветанию Москвы, он повелел построить в центре нового города церковь, пожертвовал туда икону Богоматери, которую привезли в Киев из Константинополя и которую, как говорили, написал святой Лука, украсил церковь золочеными куполами, подарил ей земли на
кормление и дал ей имя Успенской, что означает успение Пресвятой Девы.
Несомненно, новый город процветал бы, если б Андрей, отдалившийся от жены по причине своего благочестия, не был бы убит ею и ее семейством, которые отомстили сыну за злодейство, некогда совершенное отцом. Москва с той поры захирела, потом ее разграбили и сожгли монголы. Все погибло тогда в дыму этого первого пожара, и лишь в 1238 году снова появился князь Московский, а в 1280 году возродился город.
Данила, младший сын того самого Александра Невского, чья жизнь прошла в битвах с подданными, в их покорении и прощении, чей гений сделал его великим человеком, а добродетели — святым; Данила унаследовал земли на Москве-реке, в свое время захваченные Юрием у Кушки, которого он утопил. Данила нашел основанный Юрием город изрядно заброшенным, лучше сказать, несуществующим. Место, где сейчас стоит Кремль, заросло вокруг густыми лесами, и там, среди чащи, на островке, окруженном болотом, в которое, очевидно, превратился пруд, где утопили Кушку, обитал благочестивый отшельник, считавшийся святым. Данила превратил хижину отшельника в церковь Преображения, окружил остров частоколом и построил там дворец. Потом он основал монастырь, где и был похоронен. Его сын больше жил в Москве, чем во Владимире и Суздале, и поэтому получил прозвание «Московский».
Дмитрий Донской, заслуживший это прозвание своей победой над татарами, заменил частокол, поставленный Данилой вокруг Кремля, стеной, способной выдержать натиск мон-
голов, и дал здесь прибежище митрополиту, святому Алексию, который построил на острове Чудовскую церковь. Жена князя Евдокия построила там же знаменитый Вознесенский монастырь, куда постриглась сама и где была похоронена: тридцать пять великих княгинь и цариц, упокоившихся здесь же, составляют ее погребальную свиту.
При Иоанне III, сыне Василия Васильевича, Москва благодаря своему богатству и красоте своих зданий постепенно становится царицей русских городов. Иоанн III обогатил столь любимую им Москву добычей из Новгорода Великого, расширил городские пределы, обнес их новой крепостной стеной с массивными остроконечными башнями, крытыми зелеными и золочеными изразцами. Над воротами одной из них он поместил икону Христа-Спасителя, имя которого носит сама башня и ворота. Благодаря иконе ворота считаются святыми; ни один русский не приблизится к ним, не перекрестившись, а входят обязательно с непокрытой головой. Иоанн построил в Кремле Успенский собор. Его сын, Василий ГУ, продолжал эти труды; он построил в Кремле нынешнюю митрополию во имя святого Иоанна-Крестителя, прославленную своею колокольней — колокольней Ивана Великого, увенчанной пресловутым крестом: считалось, что он сделан из чистого золота, и французы увезли его при отступлении, но потом были вынуждены бросить в какую-то реку.
При Иоанне ГУ— Грозном —город продолжает украшаться. Строится знаменитый Покровский собор, в просторечии называемый «Василием Блаженным». О нем мы подробнее поговорим по другому поводу.
Да простится мне, что я посвятил несколько :траничек основанию и росту Москвы. Для нас Москва — легендарный город. Она узрела катастрофу, подобную крушениям Камбиза и Атти- лы;4 Москва — крайний пункт, где Франция вознесла свое знамя на севере, после того как водрузила его на юге, в Фивах. Вся наша революционная и имперская эпопея, величайшая после Александра Великого и Цезаря, заключена меж именем Бонапарта, начертанным на пилонах Фив, и именем Наполеона на стене Кремля. Поэтому не удивляйтесь, что у меня забилось сердце, когда я проезжал по городу Юрия Долгорукого. Впрочем, возможно, что оно трепетало и в предчувствии встречи с друзьями.
Женни ждала нас у ворот Петровского парка, а Нарышкин — на крыльце, откуда он наблюдал за выводкой своих лошадей. Этому приятному занятию он предавался каждое утро.
К слову сказать, у Нарышкина самая лучшая конюшня в России, он единственный владеет потомством принадлежавшего Григорию Орлову знаменитого рысака, имя которого я, к сожалению, забыл (в переводе на французский оно означает «Молодец»)5.
Наше появление было встречено криками радости; им уже не верилось, что мы приедем. Нарышкин прервал свой смотр. Женни повела показывать предназначенные нам комнаты. В наше распоряжение предоставили очаровательный павильон, отделенный от главного здания живой изгородью из сирени и цветущим садом. Специально для нас его заново обставили. Неслыханная роскошь в Москве: у каждого была отдельная кровать! Наша очаровательная хозяйка по-женски позаботилась обо всех ме-
13
лочах комфорта и туалета. Было ясно, что нас рассчитывают удержать здесь как можно дольше. К несчастью, у нас оставались лишь считанные дни: я хотел попасть в Нижний Новгород на знаменитую ярмарку, куда посылают своих представителей и Европа, и Азия.
Наши восторги и благодарности были прерваны звоном колокольчика, возвещавшего завтрак. Мы отправились в главное здание, где нас встретил повар с коленкоровым колпаком в руках.
Этот повар хотя и был лучше, чем у Куше- лева, тем не менее оставался русским поваром, то есть человеком с предрассудками. Правда, его неприязнь к французской кухне поддерживалась Нарышкиным, который, как старинный боярин, предпочитал кухню Ивана Грозного или, если хотите, грозную кухню Ивана. Но Нарышкину пришлось уступить долгу гостеприимства, и было условлено, что во время нашего пребывания в Петровском парке господин Кутузов — как видите, наш повар носил прославленное имя — будет подчиняться только мне. И он ожидал меня, чтобы засвидетельствовать верность и почтение своему сюзерену. Мы уже познакомились в Санкт-Петербурге, так что унижение было не столь болезненным. Однако между слугой и господином встало серьезное, хотя и преодолимое препятствие — слуга не знал ни слова по-французски, а господин— по-русски. Условились о том, что наша хозяйка будет служить переводчицей, сойдя с высот кокетства,— высот, на которых она выстроила. очередную свою обитель, помимо всяких зимних и летних дворцов и вилл.
Я высказал свои соображения относительно завтрака, который оказался лучше, чем я этого
9
ожидал от русского повара. Но зато я безмерно расхвалил отварную холодную севрюжину с хреном. Если я когда-нибудь обзаведусь поваром, это будет единственное блюдо, которое я разрешу ему позаимствовать из русской кухни.
После завтрака меня пригласили совершить прогулку по моему усмотрению. У Нарышкина — собирается ли он выезжать или нет — всегда стоит в пятидесяти шагах от крыльца коляска четверней. Лошади запряжены в один ряд как на триумфальной колеснице и при езде рассыпаются веером, что производит, надо сказать, замечательный эффект. Но я заявил, что днем никуда сегодня не поеду, а вечером посещу Кремль при луне. Сошлись на том, что я — хозяин и моя воля — закон. Нарышкин повиновался, как и остальные, один сел в свою коляску четверней и отправился в клуб. Мы смотрели, как он удаляется во всем своем величии, словно Аполлон, правящий солнечной колесницей. Когда же он исчез, завернув за угол живой изгороди — а в Петровском парке только такие и есть,— мы пошли на свежевыкошен- ную лужайку, чтобы, как школьники на каникулах, поваляться в сене.
Есть у меня в жизни несколько прекрасных воспоминаний — таких, которые предстают утешением в часы грусти, воспоминаний, полных свободы, нежности, приязни. Петровский парк — одно из таких воспоминаний. Спасибо милым, дорогим друзьям, кому я этим обязан!
День промчался, словно часы были секундами. Настал вечер, взошла луна и залила всю природу своим мягким, ласковым светом; этот час я избрал, чтобы увидеть Кремль.
Моя идея увидеть Кремль именно так была поистине вдохновением свыше. Места, которые посещаешь, разумеется, подвержены влиянию солнца, дня и часа, но более всего они зависят от настроения посетителя. Так вот, Кремль, который я увидел в тот вечер,—в нежном сиянии, окутанный призрачной дымкой, с башнями, возносящимися к звездам, словно стрелы минаретов,— показался мне дворцом фей, который нельзя описать пером. Я вернулся изумленным, восхищенным, покоренным, счастливым. Счастье! Это прекрасное слово так редко исходит из уст человека: самые буквы его заимствованы у ангелов.
ОЖАР
a следующий день после моего приезда Нарышкин пригласил отзавтракать с нами обер-полицмейстера Щетинского, чтобы я мог хорошенько порасспросить его о том, что меня интересовало.
Мы уже минут десять, как уселись за стол, когда без доклада вошел перепуганный жандармский офицер и произнес только одно слово:
— Пожар!
Обер-полицмейстер вскочил со своего места.
— Что случилось? — спросил я.
— Пожар! — ответили разом Нарышкин и Женни.
Пожар в Москве происшествие не редкое, но тем не менее всегда серьезное. Из одиннадцати тысяч московских домов только три тысячи пятьсот каменные, остальные — деревянные; мы говорим о тех, что находятся в черте города.
Если Санкт-Петербург считает годы своих несчастий по наводнениям, то Москва — по пожарам.
Само собой разумеется, что пожар 1812 года был самый ужасный.
С окраинами в Москве насчитывается около двадцати тысяч домов. Если верить автору «Истории разрушения
17
г
s
%•>
I
SJ
w M
к
Москвы в 1812 году», тринадцать тысяч восемьсот были превращены в пепел, от шести тысяч остались одни стены.
Мне очень захотелось увидеть это великолепное и ужасное зрелище.
— Где пожар? — спросил я у обер-полицмейстера.
— В двух верстах отсюда, у Калужской.
— Можете взять меня с собой?
— Если едете с нами тотчас же.
— Едем.
Я схватил шляпу, мы бегом кинулись к двери. Нас ожидала тройка обер-полицмейстера, запряженная крепкими вороными лошадьми, мы сели в нее.
— Гони! — крикнул господин ГЦетинский.
Посланец, явившийся к нам с сообщением,
был уже в седле; он пришпорил лошадь и полетел как молния. Мы — за ним.
До того как мне пришлось проделать эти две версты вместе с обер-полицмейстером, я и представить себе не мог, с какой скоростью способен мчаться экипаж, который несет скачущая в галоп тройка.
В какой-то момент я не то чтобы испугался, но содрогнулся — у меня перехватило дыхание.
Пока наши лошади бежали по проселочной дороге, покрытой щебнем, мы купались в клубах пыли, но стоило выехать на мощеную московскую улицу, как нас буквально забросало искрами.
Я вцепился в железный облучок дрожек, чтобы не вывалиться. Думаю, что обер-полицмейстер явно хотел покрасоваться передо мной, так как он то и дело, хотя скорей ехать казалось уже невозможным, подгонял тройку криком:
— Быстрей! Быстрей!
На выезде из Петровского парка мы увидели столб дыма: так как, на счастье, было безветрие, он стоял над местом пожара гигантским зонтом.
По мере нашего приближения к месту трагедии толпа становилась все гуще, но офицер, который скакал на корпус лошади впереди нас, кричал:
— Дорогу обер-полицмейстеру!
И тех, кто при звуке этого грозного имени не спешил освободить дорогу, он награждал ударами кнута.
Грохот, который мы производили, бешеная скачка, окрики курьера привлекали к нам все взгляды; как будто смерч, ураган, лавина освобождали нам дорогу.
Как молния меж двух облаков пролетели мы меж двух рядов живого частокола. Мне все время казалось, что мы обязательно кого-нибудь раздавим — но не коснулись даже чьей-нибудь одежды.
И пяти минут не прошло, как перед нами предстало место пожара.
Лошади наши остановились, дрожа, ноги у них подгибались.
— Прыгайте,— приказал мне господин Ще- тинский.— Я за лошадей не отвечаю.
И действительно, упряжные в клубах пара, чуть ли не огня, встали на дыбы, как у Ипполита. Мы уже были на земле.
Кучер развернул дрожки вокруг оси и умчался.
Горел целый квартал. Почти двести метров домов по фасаду были объяты пламенем, и с боков тоже.
К счастью, улица, на которую выходил этот сплошной пылающий фасад, была шириной метров пятнадцать — двадцать.
Но справа и слева было хуже: горящий квартал был отделен от соседних лишь переулками шагов пятнадцать в ширину. Эти два переулка были единственными проходами, откуда можно было бороться с пожаром с тыла.
Обер-полицмейстер изготовился ринуться в один из этих проходов.
— Куда вы? — спросил я.
— Вы же видите,— проговорил он.
— Вы собираетесь пройти по этому переулку?
— Непременно. Ждите меня здесь.
— Как бы не так! Я иду с вами.
— Зачем? Вам это вовсе не нужно.
— Хочу посмотреть. Если пройдете вы, пройду и я.
— Вы твердо решили?
— Да.
—- Держитесь за перевязь моей сабли и не отставайте.
Я так и сделал, и мы устремились вперед.
В течение нескольких секунд ничего, кроме огня, я не видел, ничем, кроме огня, не дышал; я думал, что вот-вот задохнусь, земля уходила из-под ног, я судорожно хватал воздух ртом.
К счастью, справа от нас оказалась какая-то улица, обер-полицмейстер бросился туда. Задыхаясь, я упал грудью на балку.
— Не вернуться ли вам за шляпой? —смеясь поинтересовался обер-полицмейстер.
Я обнаружил, что, пока мы сюда пробирались, шляпа у меня и вправду слетела.
— Ну уж нет,— ответил я.— Пусть себе остается там, где есть. Я бы вот только воды
выпил, надо загасить пламя, которого я наглотался.
— Воды! — крикнул обер-полицмейстер.
От одной из групп, наблюдавших за пожаром, отделилась женщина, вошла в дом, вышла оттуда с ковшом и поднесла его мне.
Никогда ни капское, ни токайское не казались мне столь вкусны, как эта вода. Пока я пил, до нас донесся какой-то грохот, словно раскат грома,— это приехали пожарные.
Поскольку пожары в Москве не такая уж редкость, пожарная служба тут достаточно хорошо поставлена.
Москва разделена на 21 округ, в каждом есть своя команда. Один человек с самой высокой колокольни в округе постоянно наблюдает, не начался ли где пожар.
Стоит только показаться огню, как он приводит в движение систему шаров, по которым, как по телеграфу, сообщает не только о самом бедствии, но и о его месте.
Сразу же запрягаются пожарные колесницы с насосами и направляются к месту происшествия.
Пожарные прибыли. И хотя ни минуты не было потеряно, огонь успел их опередить.
Пожар занялся в деревянном постоялом дворе из-за оплошности извозчика, который закурил во дворе, полном соломы. Ворота в него были распахнуты. Там был сущий ад.
Обер-полицмейстер бросился в тот же переулок, по которому мы прошли сюда, и появился снова с четырьмя пожарными насосами.
К моему великому изумлению, он направил струю воды не на очаг огня, а на крыши соседних домов.
Я поинтересовался, почему он выбрал это направление.
— Разве не вы, французы, говорите «Оставить огню его добычу»?
— Да, конечно.
— Ну так вот, огонь — он огонь и есть, я оставляю ему его добычу, просто хочу, чтобы он ею и удовлетворился.
— А почему вы направляете струю воды из насоса именно на крыши?
— Потому что, как вы могли заметить, крыши железные, от огня они раскаляются и, вместо того чтобы предохранять поддерживающие их балки, сами становятся причиной пожара.
Метрах в трехстах находился единственный по соседству колодец; когда в насосах кончалась вода* приходилось бежать к нему и наполнять их там водой.
— Почему вы не устроите цепочку? — спросил я обер-полицмейстера.
— Что значит «цепочка»?
Я объяснил ему, что во Франции, как только начинается пожар, все без какого бы то ни было приказа спешат к фонтану, колодцу, реке, чтобы встать живой цепочкой до места пожара — ведра передаются из рук в руки, и не нужно бегать с насосом к воде: вода сама подается к насосу, который таким образом может работать непрерывно.
— Хорошо придумано,, даже прекрасно,— проговорил он.—Я понимаю. Но у нас не существует закона, который мог бы заставить людей этим заниматься.
— У нас тож:е нет такого закона, но помогать готовы все. Я сам видел, как принцы стали
в цепочку, когда начался пожар Итальянской оперы.
— Дорогой господин Дюма,—возразил мне обер-полицмейстер,—это настоящее братство, русский же народ до братства еще не дорос.
— А ваши пожарные,— снова спросил я,— до чего доросли они?
— До повиновения. Идите посмотрите, как они работают, и потом мне расскажете.
Это лучшее, что я могу сделать, подумал я: ухватился за первый пустой насос так же, как раньше — за перевязь обер-полицмейстера, и, пройдя через семидесятиградусный жар, вновь очутился на широкой улице. Пожарные действительно трудились.
Они залезли на чердаки ближайших к месту пожара домов и, орудуя топорами, рычагами, помогая себе левой рукой в перчатке, разбирали крыши.
Но пожарные опоздали: в угловом доме уже задымились чердачные окна, затем посреди клубов дыма показались языки пламени.
Пожарных это нисколько не остановило — они пошли в атаку на огонь, как солдаты на врага.
Люди эти действительно были достойны восхищения.
То не был природный азарт наших французских пожарных, каждый из которых сражается со стихией в меру своего разумения, сам находит средства защиты, придумывает, как побороть огонь, нет, это было пассивное, полное, совершенное повиновение. Скажи им начальник: «Бросайтесь в пламя», и они бы с той же невозмутимостью бросились туда, хотя очевидно, что это неминуемая и бессмысленная гибель.
Тем не менее они вели себя мужественно, а мужество всегда прекрасно.
Но мужество это, по всей видимости, оценил один я: рядом стояло три-четыре тысячи человек, но они, казалось, не проявляли ни малейшего интереса к великому несчастью, ни малейшего сочувствия великому мужеству.
Во Франции бы орали, угрожали, подбадривали, стонали от ужаса, кричали «браво!», аплодировали, визжали.
Здесь — ничего подобного: угрюмое молчание, нет, не горестное, а равнодушное молчание.
И тогда я поразился проницательности обер-полицмейстера, сказавшего: «Русский народ не дорос еще до братства».
Сколько же революций нужно еще этому народу, чтобы он дошел до того, до чего дошли мы?
Это равнодушие опечалило меня больше, чем пожар.
Я попрощался с Муане, который, пристроившись в уголке, делал карандашный набросок происходящего. Сел в дрожки и приказал везти себя в Петровский парк.
Карета была запряжена, Кармушка сидел на своем месте, и моя очаровательная хозяйка ждала меня.
Что до Нарышкина, то он, устав дожидаться, отправился в клуб в экипаже, запряженном парой лошадей. Как полагается любезному хозяину, нам он оставил карету четвериком.
Условились поехать в Новодевичий монастырь.
Я попросил разрешения переодеться и причесать слегка обгоревшие волосы. Мне дали на это десять минут.
JY .
[Л)
щ
à
¥
i
ж
‘(£л
(Щ\
1
m
Ö
<JA
oli
Может показаться, что настойчивость, с какой я желал посетить монастырь, была вызвана тем пышным именем, которое он носит.
Нисколько. Мне было известно, что этимология названия монастыря ложная и название «Девичий» закрепилось за ним по искаженному имени первой его настоятельницы, которую звали Елена Девочкина. Меня влекло к этому дважды знаменитому, дважды историческому монастырю другое: среди прочих достопримечательностей тут находятся могилы Софьи Алексеевны и Евдокии Федоровны, чью трагическую историю я рассказывал.
Да и кроме воспоминаний, которые он вызывает, монастырь этот заслуживает посещения как один из красивейших, богатейших, один из живописнейших в окрестностях Москвы.
Датируется он 1524-м годом, а построен был великим князем Василием Ивановичем в ознаменование отпущения из столицы знаменитой иконы Смоленской Божьей Матери, которую потребовали назад в Смоленск в пору правления Великого государя Василия Васильевича; вывоз ее из Москвы сопровождался крестным ходом до Лужницкой заставы, и, прежде чем икона была перевезена через Москву-реку, был отслужен торжественный молебен.
Монастырь и был построен на том месте, где происходило прощание со святыней.
В монастыре восемь церквей, и стоит он на берегу Москвы-реки1.
Я так расхваливал Муане красоту этого монастыря, что мы поехали туда снова на следующий день, и, хотя моего товарища мало впечатляло русское зодчество, монастырь ему по-
i)
нравился и он сделал с него восхитительный карандашный набросок.
Посетив Новодевичий монастырь, я попросил на обратном пути снова заехать в Кремль. Мне хотелось при свете дня посмотреть на места, что произвели на меня ночью такое впечатление. Здесь, может статься, была написана величайшая, ужаснейшая страница нашей истории.
Это тут император, подобно Христу, омылся кровавым потом.
В тот момент, когда должна была осуществиться его мечта, в тот момент, когда, постучавшись в двери Индии на юге, он обращается к северу, в тот момент, когда после Смоленска и Москвы он занимает Кремль — дворец древних московских царей и может сесть на трон Владимира I, Софьи Палеолог и Петра Великого, неожиданно раздается этот крик, этот ужасный возглас:
— Пожар!
Он подходит к окну, и перед ним предстает весь город. Огонь занимается одновременно в двадцати разных местах.
Посмотрим, говорил при входе в Москву император, что будут делать русские,— раз они отказываются идти на переговоры, надо будет этим воспользоваться, зимние квартиры нам теперь обеспечены. Мы представим миру необычайное зрелище: французская армия мирно зимует в окружении вражеского народа. Французская армия в Москве будет как корабль во льдах. Весной — оттепель и победа.
Но корабль оказался не во льдах, а в огне.
Наполеон думал, что все предусмотрел в своей гениальности: кровавые битвы, суровые зимы, даже превратности судьбы. Он в Москве,
wfÇ
с ним двести тысяч человек, ему не страшны никакие катастрофы.
Он предусмотрел все, кроме одного — пожара!
Император сумрачен: опершись об оконную раму, он задумчиво смотрит на страшное зарево.
«Сципиону,—говорит Полибий,—когда он глядел, как горит Карфаген, пришло печальное предчувствие, что и Риму может быть уготована подобная участь!»
- — Так вот как они воюют! — воскликнул Наполеон, выйдя наконец из оцепенения.—Мы были обмануты цивилизованным Санкт-Петербургом, они так и остались скифами.
Затем он командует битвой против огня, как командовал бы битвой против вражеской армии.
Только теперь он имеет дело не с людьми, он вступает в борьбу со стихией. Против титана поднимается сила природы, превосходящая его по мощи.
Герцог Тревизский во главе корпуса должен перейти в наступление на огонь и погасить его.
Но на помощь огню приходит ветер. Блюхер идет на подмогу Веллингтону. Перед гигантским пожаром приходится отступить!
Огонь внезапно удваивает свою силу и меняет цвет: это вспыхивают внизу водочные, масляные и винные склады, расположенные в деревянных строениях. Река лавы вырывается из этого кратера, она растекается, языки пламени лижут соседние еще не тронутые огнем дома, они занимаются с фундаментов и вспыхивают одновременно со всех сторон.
а
Я»
I
%
Щ
%
Щ
ш
J/M
ж*
т
Наши борцы отступают, пламя преследует их.
У пожара больше нет ни границ, ни направления— пламя стонет, клокочет, сто отдельных кратеров превращаются в один. Москва становится просто океаном огня, колышимым порывами ветра.
Наполеон захлопывает окно и бросается на диван, сердце его разрывается от этого зрелища, но тут лопаются стекла, во дворец летят искры, от жара перехватывает дыхание.
Нужно оставлять дворец. Нужно бежать. Бежать! Этого слова Наполеон не знает. Он остается.
Огнем занялись дворцовые конюшни. Горящая солома падает во двор Арсенала. Там находятся зарядные ящики нашей артиллерии.
Там — опасность, у Наполеона появляется повод выйти из Кремля, он отправляется туда, чтобы сразиться со взрывом. Наполеон спускается во двор Арсенала.
Не отступать, а идти навстречу угрозе.
Канониры замечают его, толпятся вокруг: половина теряет голову и перестает бороться с огнем, половина хочет заставить императора уйти.
Генерал де Ларибуазьер, встав на колени, именем Франции смиренно заклинает его покинуть это место.
Удалиться умоляют его принц Евгений, маршалы Лефевр и Бессьер.
Он приказывает принцу де Невшательскому и Гурго подняться на самый высокий балкон дворца, это тот, что находится ближе всего к Ивановской башне. Они подчиняются; ветер настолько силен и воздух так разрежен, что их
чуть не уносит ураганом, они цепляются за балконную решетку с криком:
— Огонь окружает Кремль! Спасайте императора!
— Найдите проход, господин де Морте- мар,— говорит побежденный Наполеон,— и уходим. Хотя, возможно, лучше было бы умереть здесь,— добавляет он совсем тихо.
Господин де Мортемар возвратился. Из Кремля можно выйти через потайной ход на Москву-реку.
Император вздыхает, идет за своим провожатым и переступает порог проклятого дворца.
Сейчас он сделал первый шаг на том роковом наклонном пути, который приведет его к крушению; за этим горизонтом, что скрывает от него дым пожара, Святая Елена, ссылка, смерть! Но за ним же и его апофеоз!
Наполеон удаляется в Петровский дворец — причудливое строение из кирпича и камня, дикая помесь архитектурных стилей Людовика XIV и Людовика XV.
Я видел этот дворец, отправляясь в Новодевичий монастырь, он в каких-нибудь пятистах шагах от особняка Нарышкина.
В Москве есть место, куда должен совершить паломничество любой француз, ее покидающий,— это кладбище для иностранцев.
Отправляясь туда, он пройдет по берегу Яузы, именно на этой речушке царь Петр учился морскому делу.
Оказавшись на кладбище, путешественник не станет с любопытством читать имена, начертанные крупными буквами, и помпезные эпитафии, он примется искать среди этого поля мертвых самое уединенное место, и под зарос-
лями ежевики, покрывающими холм, который напоминает холм Персов в долине Марафона, найдет он камень, где чья-то благоговейная рука выцарапала острием кинжала:
Французам, погибшим во время и после оккупации.
И не следует ли сегодня, через пятьдесят лет, когда мир воцарился после грома пушек 1814-го и 1855-го, преподать нынешнему миру прекрасный пример: снять ежевику, что покрывает сей могильный холм, установить мраморное надгробие, обменять четыре французские пушки, стоящие у Кремля, на четыре пушки, захваченные в Севастополе, заставить Бари отлить из этих пушек мертвого льва, простертого на разорванном знамени, призвать в Москву двенадцать ветеранов русской армии, переживших Бородино, двенадцать ветеранов французской армии, оставшихся в живых после Березины, и французам и русским, рука об руку, пойти сотворить последнюю молитву на этой могиле, о существовании которой сегодня, возможно, знаю лишь я один и наверняка один я забочусь о ее судьбе.
О пожаре Москвы исписаны тома.
Когда падение Наполеона позволило безнаказанно возводить на него хулу, его обвинили в этом преступлении — абсурдное обвинение, поскольку не пожар ли опрокинул все его расчеты, разрушил все его надежды?
Голос истории устами французских писателей Сегюра и Гурго, русского историка Д. Бутурлина обвиняет в нем губернатора Москвы Ростопчина.
Ростопчин терпел это обвинение двенадцать лет; потом на тринадцатом году взялся за перо и в брошюре, озаглавленной «Правда о пожаре Москвы» и написанной по-французски, отклонил ответственность за это великое, но ужасное деяние и обвинил во всем случай.
Император Александр не одобрил пожара, но и не осудил его.
В 1841 году граф Ростопчин подал в отставку, которая была принята.
Молва утверждает, что Ростопчин был незаконнорожденным сыном Павла I, на которого был весьма похож, если не считать, что он был выше ростом и имел более прямую осанку; ум его,— а Ростопчин слыл в Москве человеком умным,— представлял собой странную смесь дерзости, насмешливости и пошлости.
Прокламация, которая была зачитана французам, арестованным по его приказу при подходе нашей армии и сосланным в Макарьев, дает представление о стиле этого человека — я переписал эту прокламацию с оригинала, написанного его собственной рукой,— вот она:
«Французы!
Вам император сказал в обращении к своей армии: «Французы! Вы столько раз уверяли меня в своей любви, докажите же мне ее еще раз, последовав за мной в гиперборейские края, где царит зима и отчаяние и где правитель отворяет двери англичанам, нашим вечным врагам».
Французы!
Россия дала вам пристанище, а вы только и замышляли против нее, и лишь для того, чтобы избежать избиения и не марать страницы нашей истории повторением ваших адских революционных ужасов, правительство вынуждено выслать вас. Вы поки-
даете Европу, вы отправляетесь в Азию, вы будете жить среди гостеприимного народа, верного своим клятвам, народ этот вас слишком презирает, чтобы причинить вам зло. Постарайтесь стать там добрыми подданными, так как вам не удастся заразить народ своими дурными принципами. Ступайте на борт корабля, что я велел приготовить для вас, подумайте о своей судьбе и постарайтесь, чтобы корабль этот не стал для вас лодкой Харона.
Граф РОСТОПЧИН».
Такая цитата убедительнее, чем что бы то ни было, говорит об этом человеке.
Кстати, он обошелся с Москвой не суровее, чем с собственной загородной усадьбой, которую собственноручно спалил, дабы не была она осквернена присутствием французов2.
%
ОАНН ГРОЗНЫЙ
расный цвет в России любимый, а значит, красный и красивый — синонимы. Если вы этого не знаете, но слышите «Красная лестница» или «Красная площадь», то начинаете искать алую площадь и пунцовую лестницу, однако ничего подобного и в помине нет.
Первое, что бросается в глаза при входе на Красную площадь,— это памятник Минину и Пожарскому.
Скульптура — одна из тех странностей, что встречаются в России. У нас, в стране равенства, о таком и подумать невозможно.
На одном пьедестале мясник Минин, который олицетворяет собой народ, и генерал Пожарский — представитель благородного сословия.
Минина прочили в предводители войска, но он указал на Пожарского, Пожарского прочили в цари, но он указал на Михаила Романова.
Группа поучительна, преисполнена красоты и благородства. Воевода Пожарский в античных одеждах — необъяснимая фантазия автора — изображен сидящим: в правой руке у него меч, а левой он опирается на щит. Нижегородский посадский человек Минин делает шаг
2 А Дюма, i 3
33
к нему, кладет левую руку на меч князя, воздевает вверх правую, словно призывая на помощь.
На пьедестале надпись:
(Посадскому человеку Минину и князю Пожарскому признательная Россия. Год 1818* I
V
Почти вплотную к памятнику подходят торговые ряды, называемые «Золотыми», потому что они почти полностью заняты золотых и серебряных дел мастерами или торговцами драгоценных камней.
Это здесь любители старинного золота и серебра покупают обычно чаши, стаканы, потиры, кружки, браслеты, пояса, кольца и кинжалы,— что именно, не имеет значения — и серебро и золото продается на вес.
Здесь же можно купить и прекрасную бирюзу, это редкость и предмет вечных поисков русских. Продают ее персы и китайцы, в оправах и без, если в оправах, то, как правило, в серебряных.
Даже трудно себе представить, как колеблется цена бирюзы в зависимости от ее цвета: чем больше напоминает она густую лазурь, тем ценнее, едва уловимая разница в цвете может поднять цену камня одного и того же размера на пятьсот франков.
Бирюза у русских не просто драгоценный камень, она предмет суеверия: друг дарит бирюзу другу, любовник — любовнице, любовница— любовнику, это дар на счастье при разлуке, бирюза—талисман. Чем гуще цвет бирюзы, тем могущественнее талисман.
Если в отсутствие любимого человека бирюза, подаренная им, начнет терять цвет, зна¬
чит, человек этот заболел или изменил. Мне
показывали бирюзу, которая «умерла» в тот же день, когда умер ее бывший владелец.
Камни были мертвенно-зелеными вместо прекрасного лазурного цвета. Особое отношение к бирюзе, как к живому и симпатическому камню, удваивает ее цену в Москве и Санкт-Петербурге. Уверен, что на бирюзе можно хорошо заработать, купив камни в Париже и продав их в Золотых рядах или на Миллионной улице.
В России также очень распространены «говорящие» кольца, это изысканная форма выражения чувств, почти что неизвестная у нас.
По расположению камней и первым буквам их названий можно прочесть в кольце имя дорогого вашей памяти человека.
Предположим, его зовут Ганс — вы записываете это имя с помощью гиацинта, аметиста, нефрита и сапфира. Составьте начальные буквы названия этих камней, и получится — Ганс.
Русские любят драгоценные камни так же, как их азиатские соседи, однако при взгляде на руку русского, а она зачастую унизана кольцами, больше всего на ней вы увидите бирюзы.
На ярмарке в Нижнем я видел, как продают бирюзу, рубины и изумруды мерками, как у нас орехи. Мерка драгоценных камней продавалась за сто, сто пятьдесят, двести тысяч франков.
Русские мастера — лучшие оправщики драгоценных камней в мире, никто лучше них не владеет искусством оправки бриллиантов.
Покинув Золотые ряды, я попросил провести меня через Кремль: мне хотелось взглянуть на могилу Матвеева, к которому я испытывал определенную симпатию,— вы помните, что именно он, проезжая через Киркино, обнаружил Наталью Кирилловну, ставшую матерью Петра I, и это его царевна Софья отдала во власть взбунтовавшихся стрельцов.
ê
^ i
W
!
w
к
Могила боярина находится у армянской школы и церкви на Мясницкой. Это скромная усыпальница, для которой стрельцы не только доставили камни, но, возможно, и построили ее.
Что до знаменитого собора Василия Блаженного или Покрова Богородицы, который возведен у Спасских ворот в Китай-городе, то это плод больного воображения безумного зодчего, который его строил.
Возведен собор был по велению Иоанна Грозного в 1554 году как благодарение за взятие Казани. Проезжая Казань, мы увидим еще памятник в честь этого события в более суровом духе, это — могила солдат, погибших во время штурма города.
Цели своей, однако, Иоанн Грозный достиг. Он приказал зодчему приложить все силы и создать шедевр архитектуры, и зодчий, по его мнению, настолько хорошо исполнил приказание, что царь велел выколоть ему глаза, дабы тот не смог больше ни у одного короля и ни в одном государстве построить ничего подобного.
Весь собор, который венчает не знаю уже сколько луковичных куполов, выкрашен в крикливые и пестрые цвета, среди которых преобладает светло-зеленый и ярко-красный.
Я нажил себе в Москве порядочно врагов, отказавшись разделить всеобщее восхищение собором Василия Блаженного. А вот Оружейная и Грановитая палаты в Кремле действительно заслуживают восхищения.
Здесь в огромных залах выставлены в безукоризненном порядке горы ценнейших вещей — от трона Владимира Мономаха до носилок, на которых несли раненого Карла XII,— вещи эти значительны либо по своей художест-
венной ценности, либо по той исторической роли, которую они играли.
Даже одни только троны, стоящие в огромном зале, могут рассказать историю России.
Первый и самый древний — это трон Владимира Мономаха, о котором мы только что упомянули. Владимир Мономах был внуком Великого князя Владимира, трон датируется началом XII века, поскольку Владимир Мономах в первый раз сел на него в 1113 году. Трон этот вырезан из орехового дерева, четыре небольшие колонны поддерживают над ним балдахин.
Трон состоит из двенадцати резных панелей, со следующими изображениями:
1. Русский князь, собирающий совет для объявления войны грекам.
2. Ратники вооружаются, чтобы отправиться на эту войну.
3. Выступление войск.
4. Штурм Константинополя.
5. Греческие города, сдающиеся перед силою русских.
6. Возвращение русских с добычей.
7. Война греков с персами.
8. Совет греческого императора, предлагающего русским мир.
9. Греческие послы, подносящие Владимиру Мономаху атрибуты власти.
10. Их плавание и путешествие из Константинополя в Киев.
11. Прием послов в Киеве.
12. И наконец, коронация Владимира Мономаха греческими послами.
А вот какие остальные троны:
1. Греческий трон из слоновой кости, на резных пластинах которого изображены священные предметы и предметы мирские в орна-
менте из фигур полулюдей-полуживотных, птиц и рыб. Он был поднесен в 1473 году царю Иоанну III послами, сопровождавшими из Рима в Москву царевну Софью Палеолог, к которой посватался царь. С этим годом связано значительное историческое событие. Софья была дочерью того Фомы Палеолога, который умер в 1453 году, став свидетелем перехода его империи под власть турок.
Таким образом, вследствие союза с последними потомками Палеологов Иоанн III рассматривал себя как наследника греческой короны и властелина Константинополя, а когда свадьба состоялась, он заменил в гербе России древнего славянского всадника на двуглавого орла. Это современный Российский герб. Владеть же гербом со всадником имеют право в настоящее время лишь две польские фамилии — Чарто- рыйские и Сангуско.
2. Трон знаменитого Бориса Годунова, подлинного создателя крепостного права в России, который убийством малолетнего Димитрия открыл дорогу всем Лжедимитриям; трон был прислан в дар Борису персидским шахом Аббасом I. Среди украшающих его драгоценных камней — 8824 бирюзы.
3. Трон Алексея Михайловича, отца Петра Великого. Он очень богато убран и исполнен в стиле восточной готики — спинка и подлокотники облицованы золотыми пластинами с орнаментом, 876-ю бриллиантами и 1224-мя другими драгоценными камнями. Ну, а жемчужин даже и не сосчитать.
На спинке два гения поддерживают императорскую корону России.
Трон был преподнесен царю от имени Армянской торговой компании в Исфагани.
01
9
9
щ
4. И наконец, трон царей Иоанна и Петра наборной работы, который был отлит в Гамбурге из массивного серебра. Поручень в середине разделяет его на два отдельных сиденья для каждого монарха.
В спинке трона есть отверстие, затянутое золотой парчой, за которой, как говорили, располагался третий трон для царевны Софьи, правившей от имени двух братьев, она якобы диктовала им оттуда ответы, которые они должны были произносить, или приказы, которые они должны были отдавать.
Как мы уже сказали и как вы могли убедиться, троны эти принадлежат истории.
За тронами идут скипетры, короны, шлемы, кирасы, щиты, золотая и серебряная утварь — посуда восхитительна, блюда похожи на щиты с поля битвы, где сражались гиганты.
К слову сказать, вся эта роскошь, в которой русские великие князья подражали своим греческим соседям, упоминается в сообщениях различных посланников своим монархам, где запечатлелось изумление чужестранцев при виде подобного богатства. Посланник Ченселор, которого король Англии Эдуард VI направил к Иоанну IV, рассказывает, что был зван на пиршество, где присутствовало более сотни гостей и каждому еда подавалась на золотой посуде; трапеза длилась шесть часов кряду, и за это время роскошно разодетые слуги четырежды меняли облачения.
Голштинские посланники при дворе Михаила Федоровича тоже не преминули оставить свое описание пира, данного им по велению Великого князя Павла. Среди прочей посуды, под тяжестью которой ломился стол и где один предмет был краше другого, они упоминают три золотые чаши, диаметром в фут;
подано им было тридцать восемь перемен, которые все вносились на серебряных блюдах.
Майерберг, посланник императора Леопольда при царе Алексее Михайловиче, писал, что во время трапезы, предложенной ему этим государем, стол был беспорядочно уставлен множеством кубков и чаш из позолоченного серебра, а на серебряных блюдах было одновременно подано сто пятьдесят кушаний.
Один только каталог находящихся в сокровищнице предметов составляет целый том, и я склонен думать, что, если оценивать только их материальную ценность, помимо художественной, сумма, по всей вероятности, составит от четырнадцати до шестнадцати миллионов.
Из всех этих сокровищ Наполеон, покидая Москву, взял лишь знамена, завоеванные русскими у турок за последние сто лет, икону Божьей Матери в окладе, как утверждали, украшенном бриллиантами, и крест с колокольни Ивана Великого, который, по мнению черни, был сделан из чистого золота, а на самом деле был лишь позолоченный.
Позволим себе сделать здесь несколько замечаний по поводу крестов, венчающих церкви. Почти все они попирают полумесяц.
Во время татарского ига татары всюду установили полумесяц над крестом.
Известно, что под татарами мы подразумеваем не только исконные племена Татарии, но и монголов Чингисхана, которые приняли имя побежденных народов, вместо того чтобы навязать им свое. В 1517 году до Москвы дошли татары с Перекопа.
1 В трех верстах от Москвы до сих пор существует Татарский брод — место, где они перешли через Москву-реку, там и сейчас действует на переправе паром.
Избавил Россию от этих диких завоевателей царь Иоанн Васильевич IV, прозванный Грозным.
Иоанн Грозный в России — личность легендарная. В первые четырнадцать лет своего правления он поднимается до высшей степени могущества, в течение следующих тридцати доходит до пределов ужаснейшей жестокости. Калигула рядом с ним — голубок, Нерон —агнец.
Правда, его рождение было отмечено последним вздохом российской вольницы, детство Иоанна прошло среди диких сатурналий последних правителей из дома Рюриковичей. Вокруг него рушится древняя Русь, а когда падет и он сам, ничего более не останется от древних времен, самое воспоминание о коих исчезнет при его сыне Феодоре и татарине Борисе Годунове.
Елена, его мать, одна воплощает в себе Мессалину, Поппею, Агриппину Севера. Она была второй женщиной-правительницей в России, первой была Ольга.
Согласно московским обычаям эта вдова Василия Иоанновича должна была бы удалиться в монастырь, сменив свой вдовий плат на монашеский покров. Однако литовка четыре года дерзко оставалась регентшей страны, ее любовник Тюленев правил как Великий князь.
Вдруг узнают сразу три неожиданные известия.
Елена умирает от яда.
Старый князь Шуйский объявил себя главой боярской Думы.
А посаженный в тюрьму Тюленев приговорен к голодной смерти.
Триумф Шуйского — это победа всего его семейства: Шуйские из поколения в поколение
провозглашались врагами Великого князя и боярской Думы, теперь настал их черед поквитаться с Думой и Великим князем.
Наследник короны, мать которого отравили, Иоанн IV, будущий Иоанн Грозный, попадет к ним в руки в возрасте семи лет.
Казна его разграблена, владения захвачены, еще чуть-чуть — и его выгонят из собственного дворца. Послов принимает Шуйский сидя, вытянув ноги в сапогах со шпорами на груди юного царя.
Иоанн присутствует на казнях, производимых ими, казнях, где Шуйские — судьи и палачи. На его глазах, невзирая на его мольбы, они душат в присутствии всей Думы князя Бельского, затаптывают боярина Воронцова, раздирают шпорами одеяния на митрополите, который пытается вырвать жертву у них из рук.
Но благополучие делает Шуйских неосторожными. В пору, когда Иоанну исполняется четырнадцать, его дядья Глинские добираются до него, в разгар охоты выходят из засады и с поощрения царственного юноши бросаются на Шуйского, хватают его и бросают собакам, которые сжирают временщика живьем.
Теперь после рабства у Шуйских юный правитель познает безграничную свободу. Глинские утверждают, что ему все дозволено: земли, богатства, жизнь подданных принадлежат ему. Они подстрекают его к бессмысленным расправам, к неограниченным тратам. И наконец им удается совершенно расшатать нравственность царя. Чтобы подтолкнуть его на человеческие убийства, они учат юношу мучить животных. Они заставляют его сбрасывать с высоты кремлевских башен собак, кошек, коз. Они заставляют его колоть копьем через прутья волков и медведей в клетках.
Однажды царственного юношу будят крики толпы и отсветы пожара. Москва горит в пятнадцатый или двадцатый раз. Глинские разорваны толпой, ему приносят куски их тел на остриях пик. И посреди этих выкриков, пламени, окровавленных пик с их отвратительными трофеями движется на царственного отрока один из тех одержимых, что в ту пору бродили по Руси и подобно еврейским пророкам, мусульманским дервишам без малейшего колебания бросали вызов самим правителям. С Евангелием в левой руке, воздев к небу правую, он приближается к Иоанну IV и заверяет его именем Господним, что гнев Божий вызван преступлениями князей, монах начинает перечислять жертвы: отравленная регентша, умерший от голода Тюленев, сожранный собаками Шуйский, разорванные на куски Глинские, охваченная пламенем Москва, затем следует бесконечное перечисление боярских имен, это—второстепенные жертвы, все без исключения перешли они из этого мира в иной с веревкой на шее или с кинжалом в груди.
И от красноречивых обличений монаха перед блуждающим взором юного Иоанна встают вызванные дерзким призраки.
В этот момент к нему подводят его юную и прекрасную супругу, он ищет подле нее спасения, прячет у нее на груди голову и обещает— не раскаяться, нет, он и так раскаивается,— он обещает исправиться.
К отважному монаху, целомудренной супруге присоединяется боярин, известный своей храбростью и прямодушием.
Четырнадцать лет будет благословлять Россия три имени — попа Сильвестра, Анастасии и Адашева.
За эти четырнадцать лет все приходит в покой и порядок: вводится регулярная армия — создаются отряды стрельцов, из семи тысяч немцев образуется постоянное войско, вводится плата за военную службу, все землевладельцы, собирающие по триста фунтов семенного зерна, должны содержать одного всадника с вооружением или платить равную этому содержанию дань. Великий князь встает во главе армии, берет Казань, завоевывает княжество Астраханское и возводит крепости для обуздания татар, а в это время двадцать четыре тысячи турок, отправленных в поход Селимом II, гибнут в пустынях, что протянулись от Урала до Волги. В довершение всего разбойник Ермак завоевывает Сибирь, присоединяет ее к Русскому царству и начинает слыть за человека выдающегося.
Это то, что касается войны, с миром дела обстоят следующим образом.
Открыта печатня. У Карла Пятого запрошено сто двадцать разных актеров, основан Архангельск, на севере России прорубается первое окно в Европу, царь Петр прорубит второе, основав Санкт-Петербург.
Это не все: социальные преобразования не отстают от военных и от преобразований в искусстве, начинается отмена боярских привилегий, алчность духовенства умеряется увеличением приходов, нравы священников выправляются, из обрядов исчезают остатки язычества, законы пересматриваются соответственно новому законодательству, а два добрых ангела — Адашев и Сильвестр — заставляют старейшин и видных людей городов и деревень вершить правосудие не за мзду.
К несчастью, добрый гений Иоанна отлетает на небеса, царица умирает.
44
Иоанн впадает в черную меланхолию. Голос тех, кому всегда претит мир, добро, справедливость, достигает слуха царя. От их нашептываний зарождается в душе Иоанна недостойное подозрение. Не была ли смерть его любимой Анастасии насильственной?
Царь видел столько насильственных смертей, что он легко верит клевете.
Это не все. По заверениям приближенных, собираются восстать бояре.
Как мог он знать, что происходит в России? Четырнадцать лет глазами царя были его два министра.
Откуда у Великого князя такое отречение от своих прав или скорее такое ослепление?
Он говорит сам, сам признает: не иначе, как с помощью магии й колдовства взяли Сильвестр и Адашев над ним такое влияние. В конце концов — в это безумие совершенно было бы невозможно поверить, не существуй соответствующего документа,—он обвиняет их в письме во всех благодеяниях, которые Россия ставит ему в заслугу!
Тюрьма станет наградой обоим министрам: Сильвестр отослан в монастырь на Белом море, Адашеву велено безвыездно оставаться в Фел- лине. Через два месяца после этого приказа последний скончался.
Сразу же после смерти царицы Иоанн погружается в беспутство и преступления, подобные тем, среди которых прошло его детство. Своей собственной рукой закалывает он кинжалом боярина Оболенского, который оскорбил Басманова — одного из его фаворитов; у подножия своего трона приказывает он убить Репнина, который имел смелость предостерегать его. Он отправляет в ссылку победителя Казани Воротынского с семьей, посылает на пытку воеводу
Шереметева, усмирителя тавров, и сам чинит ему допрос.
«Что сделал ты со своими сокровищами?» — спрашивает он.
«Отправил их Иисусу Христу через посредничество бедных»,—отвечает ему Шереметев.
С этого времени царствование Иоанна превращается в сплошное яростное безумие, в неутолимую лютость, в которой по нарастающей можно насчитать шесть приступов, и во время одного из них он скажет народу Руси: «Я — ваш Бог, как Он — мой».
И действительно, если доказательством божественности власти является пагуба, то не было другого бога, кроме Иоанна Грозного.
Любой боярин, в жилах которого течет кровь Рюриковичей, попадаясь ему, лишается головы, умирает от яда или на колу.
Их жены и дети ищут укрытия в лесах. На них охотятся, их преследуют на лошадях, насилуют, забивают кнутом до смерти.
В лесах больше не слышно завывания волков и рычания медведей. Там раздаются стоны матерей и жалобы детей.
Иоанну мерещится, что Новгород, покоренный его дедом, восстал против него. Он занимает город без сопротивления. Он пронзает копьем всех, кто попадается на пути. Сгоняет всех, кто не смог скрыться, в огромный палисад, обнесенный кольями, велит наделать прорубей во льду Волхова, велит привести на реку сотни пленников и натравливает на них медведей; собак и голодных волков, а так как пленники эти не могут выбраться ни на тот, ни на другой берег, где поджидает стража, их или раздирают дикие звери, или несчастные находят свою погибель на дне реки.
Затем, когда казни уже шли месяц безостановочно, когда двадцать тысяч невинных приняли там свою смерть, Иоанн уходит, серьезно заявив оставшимся в живых: «Молитесь за меня!»
Затем он отправляется в Тверь, в Псков, где совершает те же преступления или, вернее, те же безумства.
Москва узнает, что царь возвращается в ее стены, и Москва трепещет.
В день его прибытия население с ужасом видит, что на улицах складываются костры, на которые ставят огромные котлы, а на площадях строятся виселицы.
Пятистам уже сломленным пытками боярам, принадлежащим к самым известным фамилиям, висеть на этих виселицах и вариться в кипящих котлах.
Многие не дойдут до места казни — они будут разрезаны на куски по дороге кинжалами московских придворных.
Проскрипции Мария и Суллы касались только мужчин, Иоанн Грозный не щадит ни жен, ни детей.
Иоанн велит вешать жен на дверях жилищ, так что мужья, входя в дом, должны были отодвигать висящие трупы до тех пор, пока тела сами не упадут вниз, загромождая пороги так же, как раньше закрывали вход в дом.
Детей же прибивали гвоздями к их стульям и к обеденным столам. Отцам и матерям отныне суждено сидеть за трапезой рядом с этими немыми и недвижными гостями.
Согласитесь, что ни Фаларис, ни Калигула, ни Нерон не смогли изобрести ничего подобного.
Голодным волкам и собакам предстоит чистить город, когда на улицах скопится слиш-
ком много трупов, а воздух будет наполнен миазмами.
Но, так же как римским императорам мало было любовниц, и им нужен был инцест, так Иоанну IV нужны утонченные убийства — братоубийства и отцеубийства. Он заставляет Прозоровского убить брата, а Басманова — отца, он женится на семи женщинах, насилует свою сноху и, подозревая своего собственного сына Иоанна, убивает его рогатиной.
Тем временем снова появляются татары и идут на Москву, Швеция отнимает у него Эстонию, Стефан Баторий — Литву.
Иоанна берет страх, он бежит из Москвы и запирается в Александровской слободе, где вместе с тремя сотнями тех, кто в качестве палачей помогали ему в казнях, постригается в монахи.
Но уж таковы народы — они не могут обойтись без своих тиранов.
Кто отныне будет им защитником, если отважный Великий князь покинул их? Почему он бежал? Почему он их боится? Разве нет у него над ними неотъемлемого права казнить и миловать? Пусть он только вернется и наказывает их, как хочет. Государство не может жить без хозяина. Иоанн — их законный правитель. Если его не будет, кто сохранит чистоту религии, кто спасет миллионы душ от вечного проклятия?
Эта мольба трогает Иоанна, и он возвращается. Но кто может теперь его узнать?
«С отъезда Иоанна,— говорит один русский историк,— прошел лишь месяц, но тело его потеряло свое величие и крепость, широкие плечи, высокая грудь осели, голова с ниспадавшими густыми волосами облысела, редкие клочья,
то тут, то там торчащие на лице, украшением которому некогда служила борода, уродуют его; глаза потухли, а черты лица, в которых запечатлена была зверская жестокость, изменились».
Это приближается смерть, что не мешает Иоанну обезглавить князя Шуйского-Горбатого и его сына Петра.
Опричник Федоров обвинен в том, что хотел лишить царя трона,— Иоанн усаживает его на свой трон и закалывает кинжалом, он приказывает засунуть в раскаленную печь князя Щенатьева, разрубить на куски казначея Тутина и его четырех сыновей, он заживо сжигает князя Барятинского и сам подбрасывает уголь. Попавший в немилость Голохватов постригается в монахи, чтобы избежать его преследования,— он сажает несчастного на пороховой бочонок и взрывает бочонок, приговаривая: «Живущие в обители яко ангелы и должны летать в небесах». Он обливает горячим супом своего шута и, так как тот не смеется шутке, закалывает его; он отрубает воеводе Титову правое ухо, и тот благодарит его за то, что оставил хотя бы левое.
В 1584 году появляется комета. Она возвещает о смерти. Иоанн призывает колдунов и астрологов, дает им в Москве дом, определяет им содержание и каждый день отправляет беседовать с ними своего фаворита Бельского. Затем, поскольку астрологи предсказали ему конец и указали день, он всходит на паперть знаменитого собора Василия Блаженного и публично приносит покаяние, смиренно просит нищих молиться за него, пишет завещание, ука- [( зывает своим наследником сына Феодора (напоминаем, что Иоанна он убил), другой его сын Димитрий, который будет убит по велению Бон
риса Годунова и могилу которого мы увидим в Угличе, еще в колыбели. Иоанн ведет переговоры с Богом, дабы небеса благосклонно его приняли. А так как в этот день, который, по предсказаниям астрологов, должен стать для него последним, он чувствует себя лучше, то велит передать им, что умрут они, а не он. Он готовится сыграть партию в шахматы со своим фаворитом Бельским, но стоило ему дотронуться до первой пешки, как крик вырывается у него из груди, Иоанн встает, пятится, падает на ложе и испускает дух:2.
В Эрмитаже выставлен автограф Николая, датированный 17 марта 1808 года, в нем всего четыре строчки:
«Царь Иван Васильевич IV был строг и буен, из-за чего его и прозвали «Грозным». Но при этом он был справедлив, храбр, щедр к своим подданным и стране принес особое благополучие и процветание.
Николаи».
Юному правителю было двенадцать лет, когда он записал свое мнение об Иоанне IV.
НА МОСКВА-РЕКУ
еликолепной четверке лошадей Нарышкина пришлось изрядно потрудиться первые пятнадцать дней моего пребывания в Москве. Я посетил Царицыно, развалины недостроенного дворца, в который Екатерина не пожелала даже войти, заявив, что это вытянутое строение с шестью башнями по бокам напоминает ей могилу в окружении шести свечей1. Я побывал в Коломенском, загородном, дворце, сохранившем воспоминания о раннем детстве Петра: увидел соколиную и кречетовую башни, где Петр сам кормил птиц, четыре дуба, под которыми он занимался со своим учителем дьяконом Зотовым2. Ездил в Измайлово, где Петр нашел ту маленькую шлюпку, благодаря которой получил первые уроки навигации у мастера Брандта. Я поднимался на Воробьевы горы, откуда можно охватить взглядом всю панораму Москвы; объездил монастыри, церкви, музеи, кладбища, все исторические места, и ни один камень, ни один крест не обошел я своим вниманием или молитвой. Наконец, когда, расспросив знатоков московской старины, мне стало ясно, что смотреть больше нечего, я решил поехать на знаменитое поле битвы, которое в Европе называют дву-
51
мя разными именами: Бородино и Москва-ре- ка. И об этом снова позаботился Нарышкин, хотя сам он и не смог к нам присоединиться. Он приготовил превосходный экипаж и дал нам в проводники своего поверенного Дидье Деланжа, нашего соотечественника, довольно хорошо владеющего русским языком, который с помощью подорожной призван был избавить нас от всех хлопот с почтовыми лошадьми.
По возвращении в Москву нам предстояло всем вместе отправиться в Троицкий монастырь, а из него добираться до Елпатьева, имения Нарышкина, где 25 августа мы собрались открыть охотничий сезон. Затем я намеревался продолжить путешествие в Астрахань через Нижний Новгород, Казань и Саратов.
Седьмого августа тронулись в путь.
Покидая Москву, мы проехали по громадному Ходынскому полю, месту скачек и военных смотров, и последовали дальше Дорогомиловским предместьем.
Здесь, в этом предместье, на большом постоялом дворе, что находится с правой стороны при въезде в город, а при выезде, следовательно, окажется слева, останавливался Наполеон, прежде чем расположиться в Кремле.
Именно сюда, еще не зная, что Москва будет сожжена, видя, что город оставлен градоначальником, подвергается грабежу, пришли просить милости у победителя несколько горожан и московских купцов.
Генерал Гурго провел их к Наполеону.
Постоялый двор был выстроен из камня и к тому же находился на окраине города, поэтому он уцелел от пожара, и его до сих пор показывают приезжим как место пребывания Наполеона.
По дороге направо, не доезжая Поклонной горы, называемой так потому, что с ее верши-
ны богомольцам открывается вид на Москву, святой город, и они кланяются ей, стоит изба — генерал Кутузов держал в ней военный совет, на котором решено было сдать Москву.
На вершине Поклонной горы замедлила шаг вся французская армия — солдаты, подняв кивера на штыки и мохнатые шапки на острия сабель, разом воскликнули: «Москва! Москва!»
Наполеон, услышав крики, пустил коня в галоп и, подъехав ближе словно простой паломник, склонился перед святым городом. Действительно, с такого расстояния, с такой высоты Москва предстает во всем великолепии: настоящий восточный город, да что там: целая восточная провинция. Было утро 14 сентября 1812 года.
Как пишет г-н Д. Бутурлин, русский историк, изучавший нашу кампанию 1812 года: «14 сентября, в день вечного траура для истинно русских сердец, в три часа утра армия сняла лагерь с филевского поля и через Дорогомиловскую заставу прошла в город; чтобы выйти через Коломенскую заставу, ей пришлось пересечь Москву самым длинным путем. Москва представляла собой скорбное зрелище: вид русской армии на марше напоминал скорее похоронную процессию, чем шествие войска; офицеры и солдаты плакали в ярости и отчаянии»3.
Мы тоже остановились на вершине Поклонной горы; но мы из будущего возвращались в прошлое, скорбя о великом поражении, тогда как Наполеон и армия шли из прошлого в будущее, исполненные радости, надежды и гордости.
Затем мы продолжили свой путь, и вскоре проехали через село Вяземы4, некогда принадлежавшее Борису Годунову: церковь и ее при-
У
чудливая звонница были построены по его чертежам. За селом следовала Нара5, в 1654 году пожалованная Алексеем Михайловичем вместе с озером монастырю Святого Саввы в Звенигороде. Столбы, увенчанные орлами, указывают, что это —царское владение. Затем Кубенское; туда в это время входило овечье стадо, овцы шли сами, без пастухов; они принадлежали всей деревне, и каждая овца знала свою овчарню и самостоятельно возвращалась домой.
Я видел, как таким же образом расходилось стадо коров в Москве; это и дало мне повод сказать, что Москва — не город, а большая деревня.
Можете ли вы представить себе стадо коров, бредущее без присмотра по Лондону или Парижу?
Вечером мы были в Можайске. Там нам пришлось три часа прождать лошадей. Воспользовавшись этим, мы поднялись на утес, где находятся развалины древнего кремля, и побывали в церкви Святого Николая-чудотворца. Святой изображен с церковью в одной руке и с мечом — в другой6. Наполеон, проезжая через Можайск, приказал не осквернять церковь. На другой день после битвы на Москве-реке он остановился в маленькой деревушке неподалеку от Можайска, а 9-го утром довольно тяжелый бой пришлось дать, чтобы занять город. Когда император въехал в Можайск, улицы еще были усеяны убитыми и ранеными русскими. «Соратники,— говорит Ларре в своих «Мемуарах»,— бросили их без всякой помощи. Убитые лежали вперемежку с живыми»7. Очень странно, что Ларре удивляется картине, которая, должно быть, весьма часто представа- [(! ла перед ним.
Император оставался в Можайске с 9-го по 12-е. Местом пребывания он выбрал или, вер-
нее, квартирмейстеры ему присмотрели большой, еще не достроенный дом, без дверей, но с закрывающимися окнами.
Туда приносят несколько печей, ибо ночи уже холодные.
Император занимает весь нижний этаж.
Дом — большой, белый; стоит посреди площади, у него два входа, к которым ведут ступеньки.
Здесь Наполеон намерен возобновить занятия, прерванные пять дней тому назад; но три последние ночи, проведенные в палатке, совершенно лишили его голоса, и он не в состоянии диктовать. Он вынужден писать сам; семь секретарей, в числе которых граф Дарю и герцог де Нефшатель, Меневаль и Фэн, пытаются разобрать неразборчивые строки. Он составляет здесь реляцию о сражении, пишет императрице и дает епископам предписание петь «Те Deum» по всей империи.
Но прежде всего страх остаться без боеприпасов держит Наполеона в Можайске эти три дня. Только с нашей стороны произвели 91 тысячу пушечных выстрелов!
Император оставляет Можайск лишь успокоенный рапортом генерала де Ларибуазьера о том, что восемьсот артиллерийских повозок достигли Смоленска.
Только в три часа утра мы получаем лошадей и снова пускаемся в путь. На рассвете проезжаем мимо Ферапонтова монастыря;8 внутри французы устроили госпиталь, а в стенах наделали бойниц. Затем следует деревня Горки, принадлежащая царю, в которой во время Бородинского сражения располагалась штаб-квартира Кутузова. Между Горками и Бородино пересекаем Колочу, одну из пяти речек, бороздящих поле битвы,— все пять, кажется, предопределили роковую судьбу поля, по которому
они текут. В самом деле, вот их названия, мысль перечислить которые никому до меня не пришла в голову:
Колоча Огник С т о н е ц Война Сетунь борьба огонь страдания война стенания
После Бородина мы сворачиваем вправо и направляемся в Романцево, где просим пристанище и получаем его. Однажды вечером, еще в Петровском парке, я как-то сказал в присутствии молодого офицера, лейтенанта Измайловского полка Жоринова, что собираюсь совершить паломничество на поле у Москвы- реки. Он тотчас же написал своему другу, полковнику гвардии Константину Варгеневскому, живущему в очаровательном доме в трех верстах от поля битвы, чтобы сообщить ему о моем намерении. Спустя восемь дней я получил от г-на Варгеневского письмо, в котором он предоставлял свой деревенский дом, лошадей и коляску в наше распоряжение.
Мы приняли предложение и вот приехали. Встретили нас очень хорошо, особенно если учесть, что моя поездка в Бородино до последнего момента казалась воздушным замком, и на нда визит не очень рассчитывали. Нам подали обед, приготовленный на скорую руку, и предоставили для ночлега флигель. Утром мы отправились к месту битвы в коляске полковника, кроме того, слуга вел под уздцы двух лошадей на случай, если коляске будет не проехать. Я попросил полковника приказать кучеру отвезти нас за поле сражения, даже если придется сделать крюк, так, чтобы мы подъехали к нему той же дорогой, что и французская армия, и увидели бы равнину с той же точки.
Кучер отвез нас немного за Колоцкий монастырь. С колокольни этого монастыря Напо-
ь.
леон рассматривал местность и изучал будущее поле битвы сразу же после того, как наши выбили отсюда русских солдат.
Пятое число проходит в атаках на Шевар- динский редут, возвышающийся на самом крайнем холме справа. Несмотря на ожесточение русских, которые троекратно бросались на приступ, этот редут, попав к нам, так и не перешел в их руки.
Между Шевардинским редутом — крайней правой точкой — и главной дорогой, ограничивающей поле слева, сосредоточилась вся наша армия. Палатка Наполеона находится в крайней левой точке, по другую сторону дороги, прямо перед деревней Валуево. Это место стало священным, и никогда плуг, вспахивающий здесь поле, не проходил по нему. Следовательно, еще и сегодня оно хранит следы завоевателя.
Вечером дозорные кавалеристы генерала Орнано повели лошадей к реке на водопой.
«Как называется эта река?» — спросили они.
«Москва-река».
«Хорошо! Сражение, которое мы выиграем, назовут сражением на Москве-реке».
«Да будет так,— сказал в свою очередь император, которому передали эти слова,—не обманем надежд этих храбрецов».
На рассвете следующего дня император надевает свой серый сюртук, садится в седло, осматривает русские аванпосты и объезжает войска, говоря с командирами, приветствуя солдат. Генерал Пажоль как-то рассказывал мне, что, проезжая в то утро через его бивуак, Наполеон напевал давно забытую мелодию:
Победа с песней рушит все преграды.
Возвратившись с этого смотра перед битвой, он встретил у входа в палатку дворцового
i
<?)
is
SI]
Ji
yl
4$
r
к
%
i
57
префекта, г-на де Боссе, прибывшего из Сен-Клу, и полковника Фавье, явившегося из Внутренней Испании. Г-н де Боссэ привез письмо от императрицы и портрет Римского короля. Полковник Фавье привез новость о проигранном сражении при Арапилесе9. Наполеон пытается забыть второе донесение, чтобы целиком сосредоточиться на первом; он выставляет портрет Римского короля на холмике рядом с палаткой, чтобы все могли видеть это дитя, за будущее которого предстояло сражаться. Я делаю записи, сидя на том самом месте, где был выставлен портрет, и здесь же Муане зарисовал поле битвы. Представить себе общий вид поля чрезвычайно просто. На плоской равнине— всего несколько возвышений. Три из них принадлежат русской армии, два — нам. На одном из этих возвышений, перед палаткой императора, стоит сильная артиллерийская батарея. На другом, в противоположной точке, находится редут, взятый накануне генералом Компаном. Между этими двумя точками приблизительно одно лье; это — склон, поросший кустарником и кое-где мелколесьем.
Утром 7 сентября сто двадцать тысяч войска, то есть вся французская армия10, разместилась между этими двумя точками следующим образом.
Крайний левый фланг простирается до Беззубова, им командует вице-король принц Евгений; он будет стойко держаться; в его распоряжение предоставят такие силы, что враг не сможет его опрокинуть.
В центре, между главной дорогой на Москву, дорогой, которая лежит у наших ног, едва заметной дугой искривляясь к крайнему левому флангу русских и огибая таким образом поле битвы, находятся принц Экмюльский и Ней, которому в этот день предстоит доба-
вить к титулу герцога Эльхингенского еще и титул принца Московского. Так как это — ключевая позиция, их поддержат три кавалерийских корпуса короля Неаполитанского под командованием Монбрена, Латур-Мобура и Нансути. Кроме того, туда отправится император со своей гвардией.
На крайнем правом фланге будут действовать Понятовский и Мюрат. Они стоят спиной к Шевардинскому редуту, занятому нами накануне.
В этот момент, перед началом сражения, Кутузов приказывает внести в ряды русской армии чудотворную икону, взятую в Смоленске, ту знаменитую икону, которую торжественно, крестным ходом, перенесли из Москвы до места, где находится сейчас Новодевичий монастырь. На крайнем правом фланге Кутузов защищен крутыми склонами оврага Колочи и батареей на холмах Горок. Центр русских располагается на втором возвышении, находящемся в их лагере; на вершине этого холма, за которым чернеет сосновая роща, был воздвигнут редут, столь прославившийся под именем Большой редут.
Наконец, их крайний левый фланг упирается в деревню Семеновское, к которой, как и к Горкам, сзади подступает глубокий овраг.
Если бы Наполеон сохранил самоуверенность времен Маренго11 и имел бы дело с Ме- ласом, вот что он предпринял бы: он рискнул бы произвести маневр, который полностью переместил бы поле битвы. Он сосредоточил бы все усилия на крайнем правом фланге, хотя и с риском прорыва на левом, и таким образом наша линия, стоявшая спиной к закату, стала бы лицом на север. Вынужденная следовать за нашим перемещением, параллельная русская линия, стоявшая спиной к востоку, обернулась
бы лицом на юг. Тогда наше правое крыло, обогнув противника, достигло бы Московской дороги — ею бы завладели Понятовский и Мю- рат. Русская армия, отрезанная от столицы, была бы загнана в огромный изгиб Москвы-реки и оттеснена в нее. Но он имеет дело с Кутузовым, восьмидесятилетним стариком12, который, сменив Барклая де Толли, унаследовал от него стратегию выжидания. Наполеон пожертвует маневром, который может напугать русского главнокомандующего и заставить его отказаться от столь долгожданного сражения и отступить. Нет, Бонапарт возьмет быка за рога и атакует центр, рискуя оставить десять тысяч солдат в траншеях Большого редута.
Теперь слово русскому историку, которого мы уже цитировали и который нам покажет, что опасения императора не были лишены основания. «Слишком явное преимущество на правом фланге французской армии должно было вынудить русских к поспешному отступлению, в противном случае они рисковали быть отброшенными в Москву-реку и потеряли бы связь с Москвой и южными областями. Только от Наполеона зависело заставить русских сдать позиции без боя. Для этого ему было достаточно сделать маневр на правом фланге, угрожая коммуникациям с Можайском, но эти маневры только затянули бы войну».
Император желал битвы,— значит, его план был хорош. Ночью генерал Пуатвен перебросил четыре моста через речку Колоча, чтобы в зависимости от боевой обстановки принц Евгений мог быстро переходить с одного берега на другой. Также в течение ночи устанавливают артиллерию: кроме батареи в Беззубове, были развернуты две другие перед форпостом принца Экмюльского, и генерал Сорбье размещает в каждой из них по шестьдесят орудий из
резерва гвардии. Кроме того, генерал Пернет- ти собирает мобильную батарею в тридцать стволов, которая будет следовать за войсками принца Экмюльского или, вернее, предшествовать им. Наконец, генерал Фуше, командующий артиллерией маршала Нея, нацеливает шестьдесят орудий на центр русских, то есть на Большой редут.
Император почти не спит. Он отдает последние распоряжения — при первом проблеске зари вызывает дежурного адъютанта, которого находят закутанным в пелерину и прижимающим к губам портрет молодой жены. Он быстро прячет портрет на груди и отправляется исполнять приказы императора. Этот юноша в числе прочих останется лежать на Большом редуте.
В пять часов утра полог палатки Наполеона поднимается, офицеры, которых он потребовал к себе, ждут его.
Под действием морозного ночного воздуха император говорит слегка охрипшим голосом:
«Господа, сегодня утром немного холодно; но вот прекрасное солнце, это солнце Аустерлица».
Затем он садится в седло, скачет галопом на правый фланг, за ним — вся его гвардия;13 на поле бьют барабаны, оружие готовится к бою; полковники и капитаны читают вслух следующее воззвание:
«Солдаты!
Начинается битва, которой вы столь желали,— теперь победа зависит от вас. Она нам необходима; она принесет богатство, хорошие квартиры, быстрое возвращение на родину; сражайтесь, как вы сражались под Аустерлицем, Фридландом, Витебском, Смоленском, и пусть самые отдаленные потомки с гордостью вспоминают о том, как вы держались в этот день; пусть говорят: «Он был в великой
битве на равнинах Москвы»14. До русских доносятся крики «ура», бой барабанов и фанфары, которые сопровождают императора по всей линии. Он останавливается у подножия гласиса15 Шевардинского редута, откуда отчетливо видно расположение русских, от левого фланга в Смоленском до правого в Горках. В шесть часов с половиной Понятовский бросается в атаку на левый фланг. В семь часов слышатся первые пушечные выстрелы. В этот страшный день, когда, как мы уже сказали, только с нашей стороны была дана девяносто одна тысяча пушечных выстрелов, обстрел начал принц Евгений. У русских было шестьсот сорок орудий; сколько раз выстрелили они?16
Вероятно, мне не следовало бы подробно описывать эту ужасную битву, которая подобна лишь Геракл ейской, заставившей сказать Пирра, этого Эпирского Наполеона: «Еще одна такая победа, и мы погибли!»17 Но если однажды по моим следам, с моей книгой в руке, другой паломник из Франции придет к этой бескрайней усыпальнице, он будет счастлив найти на самом поле битвы все детали того страшного дня, собранные не в сводках, газетах, описаниях историков, а прямо там, где трепетала одна из последних гордых надежд Франции.
дни, предшествовавшие какому-нибудь большому сражению,— пишет генерал Гурго,— Наполеон всегда совершал объезд позиций верхом, чтобы оценить силы и расположение войск противника, изучить поле битвы, побывать на бивуаках своей армии. В ночь накануне сражения он снова посещал линии, чтобы еще раз подсчитать силы врага по численности его костров; за несколько часов такой инспекции он сменял несколько притомившихся лошадей. В день битвы Наполеон помещался в центральном пункте, оттуда мог наблюдать все происходящее. При нем были адъютанты и офицеры — порученцы, которых он рассылал с приказаниями во всех направлениях. На некотором расстоянии позади него стояли четыре эскадрона гвардии, по одному каждого рода оружия; но, отъезжая с позиции, он брал всего один взвод эскорта. Обычно Наполеон сообщал своим генералам и маршалам избранное им местопребывание, чтобы посланные от них офицеры могли легко его найти. Как только где-нибудь требовалось его присутствие, император мчался туда галопом».
И на этот раз, утром 7 сентября, в день битвы за Москву. император не изменил своим привычкам.
63
От Шевардина до позиций противника — не более восьмисот туазов \ Чуть-чуть слева возвышается редут, прикрывающий центр армии Кутузова; на самом левом крае, на высоте, различимы Горки, где расположился на ночлег главнокомандующий русской армии. Вот из пушек принца Евгения вырвались первые клубы дыма, обволакивающие Бородино. На крайнем правом фланге — деревня Семеновское, а за оврагом и лесом, ее прикрывающими,—три флеши, которые еще усиливают оборону.
Князь Экмюльский указывает Наполеону все эти подробности, которые острый взор императора уже заметил и оценил.
«Да,— говорит он,— позиция сильная, но не настолько, чтобы менять что-либо в моих распоряжениях. Редуты не закончены, рвы не глубоки, нет ни палисадов, ни кольев во рвах. У противника не более ста двадцати — ста тридцати тысяч человек; следовательно, наши силы равны».
Действительно, у русских насчитывалось сто тридцать две тысячи человек: сто пятнадцать тысяч регулярных войск, семь тысяч казаков и десять тысяч ополченцев. Они превосходили нас только в артиллерии, располагая шестьюстами сорока пушками.
Впереди ставки императора меж новой Московской и старой Смоленской дорогами расположились в боевом строю войска князя Эк- мюльского, маршала Нея и герцога д’Абрантес. Немного позади обоих флангов этих частей, на одной линии со ставкой, находятся три кавалерийских корпуса: Монбрена, Латур-Мобура и Нансути под общим командованием неаполитанского короля. Императорская гвардия, по-
строившись в каре, окружает императора как живая цитадель; молодая гвардия и польская дивизия генерала Клапареда составляют два крыла, наиболее приближенные к противнику. Батальон старой гвардии под командованием герцога Данцигского выстроен в полном параде; отборные батальоны маршала Бессьера стоят в резерве.
Император, до сих пор не покидавший седла, спешивается. И, словно по сигналу, слышится громовой раскат батареи генерала Сорбье. В грохоте этой грозы, в сверкании этих молний две дивизии идут в атаку на флеши, которые обороняют Багратион, Воронцов, Неверовский, принц Карл Мекленбургский и генерал Тучков, брат другого генерала Тучкова, попавшего ранее в плен в бою при Валутиной горе. Во главе французских дивизий — князь Экмюльский. Атакуемые редуты возвышались на том саЪюм месте, где сейчас находится Спасо-Бородинский монастырь, в котором похоронен генерал Тучков.
Со своей стороны Понятовский наступает на Семеновское по старой Смоленской дороге. Таким образом битва завязывается по всему фронту.
Внимание Наполеона сосредоточено на штурме, предпринятом князем Экмюльским. Но две дивизии под его командованием должны пройти через полосу густого кустарника и зарослей. В одной такой чащобе его солдаты даже заплутались. Выйдя из леса, они оказались на полвыстрела от батарей редута и попали под залпы картечи и огонь ружейных стрелков, укрывшихся в кустах и овражках. Французам пришлось отойти в лесок. Генерал Тест встретил на марше меньше трудностей, и ему
3. А. Дюма, т. 3
65
удалось преодолеть первый пояс укреплений, но генерал Компан ранен, его солдаты отступают, и генерал Тест, отрезанный от своих, вынужден оставить захваченную территорию. Чтобы заменить генерала Компана, немедленно по приказу императора послан Рапп. Генерал галопом преодолевает расстояние, отделяющее его от дивизии, которую он должен возглавить. Но за это время тяжело ранен генерал Дюплен, который вел свою часть в бой. Да и Рапп ранен, едва добравшись до линии огня. В окружении императора распространяется слух, что убит князь Экмюльский. Наполеон призывает неаполитанского короля и говорит ему заметно изменившимся голосом:
«Поезжайте посмотреть и, если это правда,— принимайте командование обеими дивизиями. Эти редуты должны быть взяты».
В тот самый момент, когда Мюрат бросается выполнять приказание, становится известно, что убита лишь лошадь князя Экмюля — это и послужило поводом для горестного сообщения. Но маршал Даву тотчас поднялся, отделавшись легкой контузией. Несмотря на инцидент, он не захотел покинуть поле сражения, распорядился подвести ему другого коня и поднял людей в третью атаку.
Тут к императору поступают донесения с нашего крайнего левого фланга. Вице-король, первая атака которого на Бородино была отбита, снова пошел на штурм, захватил деревню и закрепился там. Он посылает к императору курьера с этим сообщением, спрашивая, что ему делать теперь.
Император приказывает: Бородино оставить под охраной генерала Дельзона, а принцу Евгению, взяв из своего корпуса три дивизии — Mo-
рана, Жерара и Бруссье,— атаковать центральный редут противника.
Едва отдан этот приказ, как прибывает адъютант князя Экмюльского. Объединенные силы маршала Даву и маршала Нея, одновременно атаковавшие редуты у Семеновского, были встречены ужасающим огнем, но ничто не могло остановить их. Солдаты генералов Ледрю и Компана прорвались в промежутках меж укреплений, хлынули в редут и не дали русским времени даже откатить орудия. Редуты завалены телами убитых. Багратион вынужден был отступить. Отход прикрывал Тучков. Они отступали шаг за шагом, но все же отступали. Первый акт великой драмы, чьей развязкой было вступление в Москву, остался за нами.
Начинается второй акт. Багратион, понимающий важность утраченной им позиции, посылает к Кутузову гонца за гонцом, прося подкреплений. Они прибывают. Объединив их под своим командованием, он бросается на редуты. Но теперь там закрепились мы, и русских косит огонь их же собственных пушек; они гибнут у построенных ими же фортификаций. Но Багратион неутомим и в третий раз ведет своих солдат в огонь. В этот момент Мюрат обрушивает на него блестящую атаку — из тех, на какие способен лишь он один. Багратион и Тучков отступают, оставив на поле боя полторы тысячи человек убитыми. Большой общий маневр, который Наполеон замыслил против центрального редута, вот-вот завершится.
В то время, как принц Евгений покидает Бородино,— которое Кутузов упорно продолжает считать пунктом, откуда Наполеон хочет прорваться на Московскую дорогу,— и принимает командование над тремя дивизиями, ука-
занными императором, князь Экмюльский, оставив на редутах у Семеновской достаточное число защитников, разворачивается к центру. Лес, который наши с таким трудом форсировали, был от него справа; теперь он окажется за спиной. Император, следя за двойным движением Евгения и Даву, дает новую диспозицию вестфальцам, которые были в распоряжении Нея, но в которых тот более не нуждается. Герцог д’Абрантес беглым шагом приведет их и поставит между Даву и Понятовским, заполнив брешь, возникшую в результате маневра: эти силы закрепят победу или прикроют отступление.
Тогда Багратион, видя, что против него сосредоточены осйовные силы французов, снова настойчиво требует подкрепления от Кутузова, по-прежнему упорствующего в мысли, что главная атака направлена на Бородино. В конце концов заметная концентрация сил вокруг центрального редута открывает ему глаза. Исход сражения, которое он считал едва начавшимся, уже под угрозой. Взятие редута — это проигранная битва, русская армия получила удар в самое сердце! И впрямь, не успел Кутузов послать помощь Багратиону, как генерал Бруссье захватил овраг между Бородином и главным редутом; дивизия Морана под градом пуль замяла фланг укрепления таким стремительным ударом, что генерал Паскевич не смог оказать сопротивления. И наконец 30-й полк во главе с генералом Бонами прорвался на батарею. Кутузову нельзя терять ни мгновения. Он призывает двух преданных людей, которые головой отвечают за главный редут. Являются Кутайсов и Ермолов. Кутайсов — начальник артиллерии, Ермолов — командир части гвардейских войск.
Ермолов — человек под стать Мюрату и Нею, герой романа, герой стихов, воспетый Мар- линским и Лермонтовым. Два генерала собирают остатки дивизии Паскевича, пытаются ввести ее в бой, хотя она уже не более как рыхлая масса; прибывают и новые подкрепления. 30-й полк окружен со всех сторон. Ермолов, полу чивший в свое распоряжение три креста Свято го Георгия, показывает их солдатам, идет впе ред, невзирая на убийственный огонь, достига ет подступов к редуту и забрасывает кресты в окопы с криком:
«Кто их хочет — пусть берет сам!»
И, подавая пример, первый бросается в траншеи. Подавленный численностью про тивника, 30-й полк вынужден отступить, пыта ясь увлечь за собой и генерала. Бонами цепля ется за пушку, не хочет покидать редута, но помощь не приходит, и он попадает в плен.
Кутузов теперь ясно видит шахматную до ску, на которой разыгрывается сражение; он понимает, как необходимы Багратиону подкрепления, и посылает туда Остермана и генерала Багговута с их армейскими частями. Этот маневр не ускользает от внимания Наполеона: наибольшей опасности подвергается дивизия генерала Фриана, которая занимает позицию за оврагом. Он посылает туда на помощь генерала Рогэ с молодой гвардией, а Лористон выставляет против центра Кутузова батарею из двадцати четырех орудий. Эта огненная стена должна остановить русских. Те бросают на нее кираси ров. В ответ Наполеон посылает карабинероь генерала Лепольтра и генерала Шуара, кираси ров генерала Сен-Жермена, гусаров генерала Пажоля и конных егерей генерала Брюйера. Ужасная схватка вскоре превращается в крова
вую бойню, из которой мы выходим победителями.
«Время настало!» — говорит император, видя, что наша кавалерия оттеснила русскую, а русская пехота отступает перед артиллерийским огнем.
И он дает прржаз снова овладеть редутом и прорвать центр.
Едва отдан этот приказ, как с крайнего левого фланга доносится громовое «ура», и целая лавина повозок, фур, прислуги в полнейшем беспорядке несется к тому месту, где раскинута палатка императора. Как видно, войска принца Евгения, атакованные в Бородине превосходящими силами, не смогли там удержаться и снова отошли за реку Колочу.
Император останавливает движение молодой гвардии; быть может, она ему понадобится. Он хочет разобраться в обстановке. Из более десятка разноречивых донесений как будто следует, что Кутузов бросил резервы из Горок на Бородино, наш левый фланг обойден, и окруженная дивизия Дельзона едва успела построиться в каре. К этому добавляют, что вице-королю пришлось искать прибежища в 84-м полку.
Наполеон вскакивает в седло, пускает лошадь в галоп, подъезжает к берегу реки и узнает, что виновники суматохи — семь тысяч казаков корпуса Платова, форсировавшего Колочу. Что же касается кавалерийского корпуса Уварова, то после трех атак на наши каре, оставляя на поле после каждой атаки по три-четыре сотни убитыми, он переправился обратно за реку. Впрочем, стычка была серьезной. Под принцем Евгением убита лошадь, один из его адъютантов — Морис Межан — ранен, другой — Жиф-
фленга — выбит из седла. Но все усилия этой тучи всадников разбились о штыки 84-го полка, который еще раз оказался достойным своего девиза: «Один против десяти!»
С этого фланга уже нечего было опасаться. Наполеон возвращается. В Семеновском продолжается резня. Русские в третий раз перестраивают свои линии. Были уже две битвы, мы одержали верх уже дважды. Нужно нанести решающий удар. В действие одновременно вступит вся имеющаяся артиллерия, и под прикрытием ураганного огня все войска пойдут на приступ.
Понятовский сообщает, что он двинулся с крайнего правого фланга и вышел из леса, но его останавливает очень крутой овраг. Наполеон приказывает преодолеть это препятствие и добавляет:
«Скажите князю, что его противники, должно быть, утомлены, а поляки никогда не знают усталости».
С левого фланга принц Евгений, укрепив Бородино всеми имеющимися под рукой частями, встает во главе трех дивизий — Морана, Жерара и Бруссье — и готовится идти на Большой редут. Путь им укажут уцелевшие солдаты 30-го полка, который ворвался на батарею при первом штурме.
Генерал Моран ранен; его заменяет генерал Ламбер. Сам император руководит центром; он выезжает вперед и прорывает линию обороны противника вплоть до Семеновского. Тщетно гремит вся русская артиллерия одновременно; французские колонны, как пишет один из русских историков, смыкают свои редеющие ряды и настойчиво движутся вперед. Тогда гвардейские пехотные части русских переходят
I
ч?
ж
Ц
в штыки. Кавалерия Корфа, Палена и кавалергарды во весь опор мчатся в атаку. Завязывается жестокий рукопашный бой.
Но невозможно заставить отступить таких людей, как Ней и Даву. Они очищают пространство перед собой и прокладывают путь Мюрату, который с хлыстом в руке летит во главе кирасиров. Земля дрожит от топота шести тысяч лошадей; русские полки раздавлены, изрублены саблями. Падает смертельно раненный Багратион; его уносят на глазах у солдат, которые считают его убитым. Ней совершает чудеса храбрости. Даву снова становится «человеком Экмюля»2. А Мюрат остается самим собой: архангелом битв.
По его приказу один из кирасирских полков делает быстрый разворот налево. Центральный редут все еще держится. Трижды взятый нашими, он трижды отбит русскими. Ермолов, прекрасный, как Клебер, храбрый, как Мюрат, кажется неуязвимым, как Ахилл3.
Честь последнего захвата редута принадлежит нашим кирасирам. Пушечное ядро уносит Монбрена, руководившего атакой. Его место занимает Огюст Коленкур, тот юный адъютант императора, которого утром ординарец Наполеона увидел целующим женский портрет.
Полк берет в галоп, проскакивает редут, исчезает в дыму, но тут же возвращается и врывается в укрепление с тыла, в тот момент, когда принц Евгений со своими гренадерами выбирается на парапет. Русские солдаты, возглавляемые двумя генералами, оборачиваются к новым противникам и стреляют в упор. Ламбер и Коленкур падают. Русские солдаты изрублены, артиллеристы перебиты у орудий. На этот раз редут захвачен прочно. Но какой ценой!
CAVI
'3
Приходят новые известия. Император получает их в разгаре боя. Понятовский со своими поляками одолел овраг у Семеновской и после рукопашного боя оттеснил оттуда русских. Генерал Тучков, в четвертый раз пошедший в атаку, был буквально разнесен в клочья снарядом картечи, разорвавшимся на расстоянии двадцати шагов от него.
Наконец, Большой редут взят, но Ламбер и Коленкур убиты. В тот момент, когда император получил это последнее донесение, рядом с ним был брат погибшего, обер-шталмейстер Арман Коленкур, герцог Виченцкий. Наполеон быстро взглядывает на него. Обер-шталмейстер не дрогнул, он кажется бесстрастным, но по его щекам текут безмолвные слезы.
«Вы слышали, — говорит император. — Не хотите ли удалиться?»
У шталмейстера нет сил ответить, но он благодарит Наполеона жестом и остается.
В этот момент пушки Понятовского гремят уже в тылу у русских. Противник полностью обойден. Император пускает коня в галоп и, не заботясь, следует ли за ним эскорт, едет вперед, приближаясь к противнику на расстояние ружейного огня. Он видит, как вражеские силы скапливаются в овраге у Псарева. Корпус Раевского, который перестал существовать, заменен корпусом Остермана. Уничтожен третий кавалерийский корпус Палена. Остатки этих двух соединений влились в корпус генерала Корфа. Однако то ли из-за отсутствия приказов командования, то ли из упорства отчаянья— русские, которые уже не могут обратиться против нас, упорно не желают отступать. Словно, не будучи в состоянии живыми
1
'ж
fi
вМ
т
*
г
№
кш
73
овладеть полем сражения, они хотят сохранить его за собой мертвыми.
Наполеон смотрит на них в раздумье и, казалось, колеблется. Ему остается отдать лишь один приказ — и поражение обернется разгромом. Окружающие его солдаты совершили подвиги, но они измотаны!
Мюрат и Ней шепчут импераюру:
«Гвардия, государь, введите гвардию!»
И в самом деле, в распоряжении императора есть сорокатысячная свежая армия.
«А если мне придется дать еще одно сражение,— отвечает он,— какими силами буду я его вести? Нет, пусть пушки довершат свое дело, иг поскольку русские упорно хотят оставаться под огнем наших батарей, стреляйте, пока есть порох и ядра».
И артиллерия, под командованием Ларибу- азьера, Сорбье, Пернетти, д’Антуара и Фуше, била по этим неподвижным людским массам с четырех часов дня до семи часов вечера, произведя двадцать две тысячи выстрелов.
ОЗВРАЩЕНИЕ В МОСКВУ
аполеон, находясь на Святой Елене, так отозвался об этом ужасном дне: «На стороне Кутузова были все преимущества: в пехоте, кавалерии, артиллерии; исключительная позиция; большое количество редутов. Он был побежден! Неустрашимые герои — Мюрат, Ней, По- нятовский — вам мы обязаны этой славной победой; история расскажет, как отважные кирасиры взламывали редуты и рубили саблями канониров у их пушек. Она, история, поведает о самозабвенной неустрашимости Монбрена и Ко- ленкура, которых смерть настигла в расцвете их славы, расскажет и о том, как наши канониры, не имея прикрытия, в разгар сражения ринулись на хорошо защищенные огневые позиции противника, и еще об этих дерзновенных пехотинцах, которые в самый критический момент, когда император должен был их ободрять, сами кричали ему: «Не волнуйся, твои солдаты поклялись победить, и они победят!»
Что это, похвальба? Жалоба? Во всяком случае, как известно, Наполеон в течение двух дней не решался опу- оликовать отчет об этой грозной битве.
Кутузов же не сомневался. В тот же вечер он известил
75
императора Александра, что господствовал и победил на всех позициях поля битвы. Он добавил: «Французы удаляются в сторону Смоленска, преследуемые нашими победоносными войсками» \
Император Александр получил депешу в семь часов утра, присвоил Кутузову звание фельдмаршала, распорядился, чтобы состоялся благодарственный молебен в Успенском соборе и чтобы во славу победы на поле битвы Бородина была воздвигнута колонна.
На следующий день вечером он узнал всю правду. Но Кутузов уже стал фельдмаршалом, молебен в соборе состоялся; все шло по-прежнему, и жители столицы были ошеломлены, когда узнали, что русская армия удаляется из Москвы в Коломну, а французская армия вступает в Москву через Дорогомиловскую заставу.
На поле брани мы были победителями, но не смогли закрепить эту победу.
Все, кто сражался, за исключением гвардии, были измучены. Ночью занимались только тем, что собирали и перевязывали раненых; стало холодно, резкие порывы ветра тушили факелы.
Раненых русских и французов лечили с одинаковым усердием. Вот что говорит Ларрей; это он, во мраке ночи, среди мертвой тишины, передвигался по полю битвы: «Было страшно холодно, густой туман обволакивал эту местность, дул пронизывающий северный ветер, сопутствующий наступающему равноденствию, лишь невероятными усилиями удавалось сохранить огонь зажженного светильника; впрочем, он был мне необходим лишь тогда, когда я перевязывал артерии.
Я задержался на три дня, с тем чтобы закончить перевязку раненых французов, а также
русских. Русские раненые были развезены по соседним деревням и остались там до полного излечения.
Среди одиннадцати солдат, которым я ампутировал руки до плеча, лишь двое умерли во время эвакуации; все остальные возвратились в Пруссию и Германию и выздоровели к моменту нашего возвращения туда. Наиболее замечательным из этих воинов оказался один командир батальона, который сразу же после операции сел на коня и прямым путем поскакал во Францию. На дорогах можно было встретить ампутированных, которые сумели смастерить себе деревянные ноги и, покинув перевязочные пункты, при помощи этих, хотя и грубо сработанных, протезов направлялись на родину. В общем у нас было от двенадцати до тринадцати тысяч вышедших из строя солдат и девять тысяч убитых».
Русских же, по сведениям их историков, погибло до пятидесяти тысяч. Приблизительно столько же было убито австрийцев в сражении при Солферино2. Теперь на обширной равнине остались лишь отдельные следы кровавой баталии; это площадка, на которой находилась палатка императора, Спасо-Бородинский монастырь, монумент в честь победы русских, воздвигнутый на том месте, где был расположен центральный редут. Спасо-Бородинский монастырь расположен на месте выдвинутого вперед (подле деревни Семеновское) редута, именно того, который защищал генерал Тучков.
Монастырь выстроен его вдовой, которая стала первой настоятельницей. Она прибыла сюда после окончания битвы, с тем чтобы найти среди убитых труп своего мужа, но, как я
уже говорил, силою полета картечи труп был разорван на куски и исчез.
Все, что осталось от смелого генерала,—это рука, оторванная немного выше запястья. Вдова опознала ее по обручальному кольцу с бирюзовым камнем, которое она подарила своему мужу.
Рука была похоронена в освященной земле; вслед за тем госпожа Тучкова распорядилась соорудить здесь церковь, а подле нее монастырь; через некоторое время эти сооружения были обнесены каменной стеной. Часовня воздвигнута на месте бывшего редута; могила находится при входе с левой стороны, покрыта простым камнем, на котором выгравирована надпись: «Всемогущий, в Вашем небесном
царстве не забывайте Александра, убитого на поле битвы, и его сына Николая».
Сын был похоронен с останками отца.
На противоположной стороне церкви находится могила вдовы генерала и ее брата. Над могилой такой же, как у мужа, простой камень с надписью:
4Всемогущий! Это я.
* * *
Основательниц Спасо-Бородинского монастыря настоятельница Мария*.
Над входом в церковь выгравированы следующие слова и даты:
1812, 26 августа Счастливы те, кого Ты избрал и кого Ты принял в свое лоно 16 октября 1826.
Известно, что русский календарь отстает от французского на двенадцать дней. Поэтому 26 августа соответствует нашему 7 сентября, дню сражения, а 16 октября соответствует 28 числу того же месяца3.
Мы посетили апартаменты прежней настоятельницы; нам показали ее одежду, ее портрет, ее посох; затем письмо, написанное императрицей Марией в связи со смертью княгини, супруги генерала Александра. Нас любезно приняла княгиня Урусова, нынешняя настоятельница монастыря. Я пообещал ей прислать иерусалимские четки. У меня имеются эти четки, привезенные не мною, а моей дочерью; они освящены патриархом, прикасались к гробнице Спасителя; но как можно послать четки из Франции в Бородино? Если кто-либо подскажет, как это сделать, я ему также преподнесу четки. Выйдя из монастыря, мы пересекли картофельное поле, которое за ночь подмерзло. Это было 9 августа.
В России бывают то сильные, то слабые заморозки, но заморозки постоянные.
Когда мы покинули Москву 7 августа, начали падать листья с деревьев, как у нас в октябре.
Из монастыря мы поднялись в Семеновское, бедную деревню в тридцать домов, которой суждено было стать ареной грандиозной битвы. Несомненно, три четверти обитателей деревни не знали, за кого и зачем ведется война. Из деревни Семеновское мы прошли по лощине, стоившей столько усилий маршалу По- нятовскому. Вскоре мы очутились среди болота с высокой травой, омываемого ручьем, который, судя по всему, был Огником; пройдя около версты, мы подошли к роще, покрывающей
восточный склон холма, где находился центральный редут, а теперь воздвигнута мемориальная колонна.
В этой роще были погребены тела погибших воинов; возвышающиеся там земляные холмики и есть их могилы.
Когда мы вышли из рощи и направились на запад, перед нами предстали позиции французской армии, и мы оказались у подножия колонны. Здесь мы увидели каменную глыбу с надписью; это гробница князя Багратиона, раненного, как мы уже упоминали, 7 октября. Он умер 24-го в селе Симы Владимирской губернии.
По повелению императора его тело было доставлено в Бородино и погребено на поле сражения.
Дидье Деланж, предусмотрительный человек, который, в отличие от меня, рассматривал поле брани с более философской точки зрения, приготовил отличный завтрак и пригласил нас под тень деревьев. Мы расположились под этой тихой сенью; и, подумав о могилах, я был принужден признаться, что могилы поля битвы, связанные с такими воспоминаниями, стоят, конечно, могил сельского кладбища, даже если последние воспеты Греем или Делил ем.
Двадцать восьмого октября французская армия вновь проходила по этим местам. Не станем обращаться к прекрасным страницам господина Филиппа Сепора, посвященным военной кампании в России, а приведем лишь некоторые проникнутые искренностью суждения господина Фэна, из его рукописи 1812 года:
«28 октября,— пишет он,— когда французская армия вышла на большую Смоленскую дорогу, левее Можайска, невдалеке от Бородино,
80
\
'i
<1
i
и мы оглядели равнину, где полегло столько наших соотечественников, сердца у нас содрогнулись. Эти мужественные воины были убеждены, что умирают во имя победы и мира. Мы осторожно прошли по их могилам, боясь, что земля покажется им тяжелой под шагами нашего отступления».
В Можайске и Бородине, кроме убитых, были и раненые, находившиеся на излечении; император обнаружил их в том самом Колоцком монастыре, с вершины колокольни которого он наблюдал поле московской битвы. Его сердце облилось кровью при мысли, что он бросит их здесь, и Наполеон приказал не оставлять раненых; каждая повозка должна была взять с собой соотечественника. Он начал со своих собственных экипажей, в которых тоже повезли раненых, а также распорядился, чтобы врачи Риб и Леминье в течение всего пути следили за больными французами, следующими с отправляющимся военным обозом.
Господин де Бово, молодой лейтенант карабинеров, у которого только что ампутировали ногу, оказался среди этих раненых. Он совершил отступление в ландо императора. Ларрей- подтверждает этот факт в своих мемуарах.
«В полевом госпитале, устроенном подле Колоцкого монастыря, все еще оставались русские офицеры, которым мы делали перевязки после сражения. Их раны залечились. Несколько офицеров пришли ко мне, чтобы поблагодарить нас. Я вручил им денег, с тем чтобы они смогли еще до прихода соотечественников купить у евреев-маркитантов вещи первой необходимости. Я просил их позаботиться о раненых французах, которые оставались здесь до
)>Ч'Т
81
w
4b
4
M
I
J
выздоровления, и был убежден, что русские офицеры окажут им помощь».
Если мертвые слышат что-нибудь из глубины могилы, то последнее, что донеслось до них и заставило вздрогнуть этих храбрецов, был проезд императора, звук его горячо любимого голоса; сон их слишком глубок, чтобы они могли ощутить в течение следующих пятидесяти лет шаги редких паломников, приходящих посмотреть на поле сражения.
В 1839 году император Николай устроил парад-представление Московской битвы с участием ста восьмидесяти тысяч воинов.
Девятого августа в пять часов вечера мы направились в Москву, куда прибыли через сутки в тот же час.
Я нашел Нарышкина несколько озабоченным; во время нашего отсутствия он узнал, что одна из его деревень, Дорогомилово, сгорела. Двести пятьдесят домов были превращены в пепел. По загоревшемуся мосту огонь, гонимый ветром, пересек реку и поджег другую деревню.
Если вы пожелаете составить представление о старинном русском боярине, вам следует присмотреться к Нарышкину. Он всюду владеет землями и домами: в Москве, в Елпатьеве, в Казани, Бог знает где еще — он сам не знает счета своим крепостным и деревням. Это дело управляющего. Не покривив душою, можно сказать, что управляющий ворует у него в год по сто тысяч франков. Его дом — дарохранительница беззаботной жизни, в котором царит полнейший беспорядок. Однажды Женни захотела поесть ананасов. Нарышкин приказал их купить.
Я видел, как один из мужиков нес охапку великолепных ананасов. Он удалился в сторону служебных помещений. Очевидно, во всем доме мужика увидел лишь я один; прошло семь или восемь дней, но на столе не появилось ни одного ананаса.
Однажды я спросил Нарышкина, который был недоволен десертом:
— Где твои ананасы?
— Да, ведь я велел их купить.
— И тебе их принесли, только забыли подать на стол; быть может, кто-то другой в твоем доме любит их.
Позвали всех слуг, от повара Кутайсова до кучера Кармушки, никто из них не видел ананасов, никто не понимал, чего от него хотят.
— Пойдем сами поищем,— сказал я Жен-
ни.
И мы принялись искать. Мы нашли ананасы в углу маленького погреба, куда надо было спуститься по лесенке и где хранились дичь и мясо.
Обнаружили сорок штук. Штука стоит двадцать франков, значит, общая сумма —двести рублей.
При доме находился охотник, который должен был поставлять дичь. Она появлялась неизвестно откуда, полагаю, что Нарышкин так же, как и я, не знал ее происхождения.
Каждую неделю охотник приносил корзины, полные диких уток, бекасов, зайцев. Если бы Женни и я не позаботились все это сохра- 'Л нить в должном состоянии и частью раздарить, J то две трети дичи погибло бы.
Однажды охотник пришел в сопровождении очень красивой борзой собаки.
— Откуда у тебя такая гГЬрода борзых?—спросил я Нарышкина.
— Года три или четыре тому назад,— ответил Нарышкин,— я велел купить пару борзых в Лондоне за тысячу экю.
— Кобеля и суку?
— Да.
— Прикажи, чтобы мне оставили одного из щенков.
— Кажется, от них уже есть взрослые. Позови Семена.
Пришел Семен. Это был охотник.
— Семен,— спросил Нарышкин,— есть у нас борзые в Елпатьеве?
— Да, ваше превосходительство.
— Сколько штук?
— Двадцать две.
— Как это двадцать две?
— Ваше превосходительство не давали никаких приказаний, все народившиеся борзые росли; некоторые подохли от болезней; но, как я имел честь доложить вашему превосходительству, у нас двадцать две здоровые борзые собаки.
— Вот видишь,— сказал мне Нарышкин,— для меня не будет никакого убытка, если ты возьмешь одну борзую либо пару, если захочешь.
Нарышкин имел табун лошадей, один из знаменитейших во всей России, может быть, единственный, где сохранилась особая порода рысаков Григория Орлова.
В этом табуне у него сотня коней, и ни один из них не предназначается для продажи; это лучшие рысаки России. Эти рысаки получают на бегах половину всех премий, доставляющих Нарышкину больше почестей, чем бары-
шей. Общая сумма премий достигает двухсот — трехсот луидоров. Табун обходится в пятьдесят тысяч франков. Но этот табун доставляет ему много радости.
Каждое утро Нарышкин в кашемировом халате усаживается на крыльце и наблюдает за выводом рысаков; одних выводят под уздцы, другие появляются с наездниками; и действительно, это было замечательное зрелище, когда появлялись великолепные рысаки безупречных статей.
Когда я вижу человека (иногда стесненного в средствах), позволяющего себе роскошь владеть табуном лошадей стоимостью в восемьсот тысяч либо миллион франков, я пожимаю плечами, вспоминая наших щеголей и их упряжки на Елисейских полях и Булонском лесу.
Заметьте, что Нарышкин, имея такой табун, сам пользовался коляской либо квадригой, запряженной наемными лошадьми, которые стоили ему пятьдесят франков в день.
Женни, в виде исключения, имела для своей кареты в Санкт-Петербурге двух рысаков, которые приводили в отчаяние великосветских русских дам: они негодовали, видя, как простая актриса мчится в своей коляске туда, куда ей хочется, вдвое быстрее их.
Когда было решено, что мы поедем на охоту в Елпатьево* мы поинтересовались, в каком состоянии находится помещичий дом. Нарышкин появлялся там дважды в жизни, правда, он ездил туда один.
Нарышкин, потомок старых бояр, умел окружить себя роскошью, но также мог не обращать на эту роскошь никакого внимания. Он даже не знал, имеются ли в Елпатьеве кровати. Было решено отправить туда Дидье Деланжа
Ь]
и г
М
а
(&у
Ш
Ш
и
в качестве квартирмейстера. Дидье Деланж направился в Елпатьево на почтовых лошадях. Четыре дня спустя он возвратился с описью предметов, необходимых для устройства жизни. За семь тысяч франков были приобретены простыни, матрацы, кухонные принадлежности. Все купленные вещи были погружены в три фургона, и Дидье Деланж направился в Елпатьево, чтобы все там устроить к нашему приезду.
Мы должны были пробыть в Елпатьеве всего три дня.
Понятно, что никакое русское богатство, как бы оно ни было значительно, не может выдержать подобного образа жизни, тем более если всем ведает управляющий, да еще не один, а два.
Перед отъездом из Москвы мы купили теплую одежду. Ведь нам предстояло провести зимнее время в степях Калмыкии и горах Кавказа. Предстояло испытать температуру в пятнадцать— двадцать градусов мороза.
Мы с Муане обзавелись наиболее удобной одеждой для путешествия. К тому же мы купили пальто из овчины, какие носят богатые мужики,— так называемые тулупы; наконец, мы пополнили наш московский гардероб меховыми сапогами и домашними туфлями из Торжка.
К тому же мы приобрели овчинные шапки, придавшие нам такой забавный вид, что мы сами чуть не лопнули со смеху.
Нам не хватало лишь двух вещей: несессера с самоваром для приготовления чая и переводчика, с помощью которого мы могли бы общаться с жителями тех мест, где собирались побывать. На базаре мы купили несессер,
те
»
Ъ)
л
ёг
№
Ьл
si ж
/0
%
%
86
и Женни, никому не доверяя, сама осмотрела, все ли там в порядке.
Что касается переводчика, то ректор университета, избрав одного из лучших учеников, предоставил его нам, отрекомендовав как человека вполне надежного.
Он носил звучное имя — Калино.
Шестого сентября вечером при свете луны, не менее яркой, нежели 4 августа, мы совершили последний визит в Кремль. Сохранившееся у нас воспоминание обязывало нас посетить его вновь.
На следующий день мы попрощались с нашим милым убежищем в надежде вновь побывать в нем. В Троицкое направились в двух колясках. Нарышкин, Женни и я в шарабане, Калино и Муане на телеге. Они предпочли этот вид транспорта, который не связывал их с нами, и чувствовали себя как школьники на каникулах.
Мы должны были встретиться в Троицком.
В пять часов утра Муане с Калино, обретя свободу, с радостью отправились в путь. Нарышкин, который не разделял их энтузиазма, пожелал начать паломничество лишь после плотного завтрака. Дидье Деланж, прибывший накануне, убедил нас в том, что теперь мы спокойно можем ехать, и если в Елпатьеве обстановка нам покажется менее удобной, нежели в Санкт-Петербурге, все же там будет так же уютно, как в Москве.
Излишне говорить, что Деланж входил в нашу компанию. Он словно тень следовал за Нарышкиным.
Что касается Кутайсова, то он отправился в последнем фургоне, с необходимыми ему кухонными принадлежностями. Так как ему не-
ï
Li
чего было делать в Троицком, он должен был нас ждать в Елпатьеве весь день 9 сентября.
Обед должен был быть подан в шесть вечера. Если мы опоздаем, он послужит нам ужином.
Семен был предупрежден, что охота состоится на следующий день.
Как говорят во Франции, мы начали прямо с белого хлеба. В полдень мы поскакали галопом в упряжке с четырьмя рысаками.
Перекладные были подготовлены на середине пути. Дорога от Москвы до Троицкого великолепная, усаженная деревьями; наиболее достопримечательные места, встретившиеся нам,— села Пушкино и Рахманово. Когда мы выехали из Москвы, наш взор привлек Мытищинский акведук, выстроенный Екатериной; из него течет вода в Сухареву башню — резервуар Москвы.
Каждые сто шагов на дороге встречались паломники, идущие в ту или в другую сторону.
хали мы довольно быстро и к заходу солнца добрались до Троицкого.
Трудно представить себе что-либо более ослепительное, чем этот огромный монастырь, величиной с целый город, в такое время дня, когда косые лучи солнца отражаются в позолоченных шпилях и маковках.
На подступах к Троицкому вы проезжаете по довольно обширному посаду, возникшему вокруг монастыря; он насчитывает тысячу домов и шесть церквей. Местность вокруг монастыря холмистая, что придает ей более живописный вид, чем это свойственно русским городам, обычно расположенным на равнинах; сам монастырь возвышается над всем; он окружен высокой и толстой крепостной стеной с восемью сторожевыми башнями.
Это живое средневековье — совсем как Эгморт, как Авиньон.
Внутри крепостных стен размещаются колокольня, девять церквей, царский дворец, дом архимандрита и кельи монахов. Завтра мы туда пойдем. А сегодня мы ужинаем и ночуем в монастырском заезжем дворе.
Сказав: ужинаем в заезжем дворе, я неправильно вы-
89
разился. Следовало сказать: ужинаем в помещении заезжего двора; то, как я отозвался о заезжих дворах Коневца и Валаама, насторожило Нарышкина, и в ящиках нашей кареты оказался уложенный Дидье Деланжем изысканный ужин, приготовленный в Москве. Так что речь идет только о комнатах и постелях. Комнаты грязные, а постели жесткие. Но в конце концов за чашкой превосходного чая и дружеской беседой можно без труда дотянуть до двух часов ночи, а если встать в шесть утра, то дело -сведется всего-навсего к четырем часам мучений.
Ну, а в обители святого Сергия вполне можно пойти на четыре часа мучений.
Впрочем, эти мучения становятся легкими и даже сладостными для некоторых паломников и паломниц. Троицкая лавра, как уверяют хорошо осведомленные люди, не просто место религиозного паломничества; она имеет и чисто мирские цели для тех, кто не боится прикрыть флером святосш человеческие страсти. Какой русский рискнет погрешить против истинного православия, запретив своей жене паломничество в Троицкую лавру? Подобный запрет был бы настоящим скандалом, и, нужно сказать, таких скандалов ни разу не случалось. Ну, а оказавшись в лавре, вы можете совершенно случайно встретить кого-то, чье присутствие будет для вас неожиданным, но, благодарение Господу, отнюдь не неприятным. Вы обмениваетесь парой незначащих слов, называете номер своей комнаты. Остальное уже зависит от смекалки вашего партнера и филантропической предусмотрительности зодчего, строившего заезжий двор на благо и процветание монастыря.
Ш
На следующий день вы возносите благодарность святому Сергию, даже не припоминая, хорошо или дурно вам было спать. Да и первые анахореты, отшельники Фиваидской пустыни, разве не спали на камнях?
Я был готов войти в монастырь, как только отворят ворота. Спор на историческую тему, которой я вел накануне за чаем с Нарышкиным, подстегивал мое любопытство.
Я утверждал, что у входа в Успенский собор, слева, находится надгробная плита в шесть футов длиной, распиленная на уровне пятого фута с той стороны, где должна находиться голова покойника.
Это связано с легендой о Петре Великом, которую при мне рассказывали моему старому другу господину де Вильнав.
Итак, я поспешно вступил под сводчатые ворота и по красивой аллее, усаженной деревь- ями, дошел до собора, окруженного решетчатой оградой монастырского кладбища.
Сделав четыре-пять шагов внутри ограды, я испустил радостный крик. Моя плита была тут, распиленная на уровне пятого фута, и хотя я плохо разбираю русские буквы, но, сопоставляя их с греческими, на которые они очень похожи, прочитал на плите имя Авраама Лопухина.
Я помчался объявить Нарышкину о своем триумфе. Он еще спал. Пришлось его разбудить. Это было ему наказанием. А вот и сама легенда.
Мы уже рассказывали о заговоре Евдокии Алексеевны Лопухиной в пользу ее сына Алексея. Мы говорили, как в этот заговор вступил влюбленный в нее боярин Глебов.
И наконец, мы рассказали, как он был посажен на кол на эшафоте, по трем углам которого на плахах были выставлены головы его сообщников.
На четвертой, пустой, плахе стояло имя Авраама Лопухина, ускользнувшего от гнева царя, который, несмотря на самые усердные розыски, не мог его схватить.
Авраам Лопухин укрылся в Троицком монастыре, постригся в монахи и умер своей смертью три или четыре года спустя. Его похоронили на монастырском кладбище.
Петр I, не знавший при жизни Лопухина, что он удалился в монастырь, услышал о его смерти от самого настоятеля, который, уповая на почтение Петра к монастырю, надеялся избежать кары. Первая мысль царя была —выкопать труп и обезглавить его, но, вняв просьбе настоятеля, умолявшего не совершать подобного святотатства, царь ограничился тем, что приказал распилить надгробную плиту на уровне головы. Не имея возможности обезглавить труп, он обезглавил накрывший его камень. В этой казни есть что-то одновременно от законника и от дикаря.
Нарышкина всегда изумляло, что я знаю историю России лучше, чем сами русские.
Удовлетворив свое тщеславие, я вернулся в собор; мне нужно было посмотреть там еще кое-что.
Это был алтарь, под покровом которого спрятала Петра I его мать Наталия в день, когда она укрылась в соборе, спасаясь от стрельцов. Я нашел алтарь: двуглавый орел указывает место, где происходила эта сцена.
Я продолжил свои поиски и нашел в углу гробницу Бориса Годунова, его сына Феодора
92
и дочери Ксении, изнасилованной Самозванцем (а может быть, кто знает, истинным Димитрием).
Их тела были перевезены в Троицкую лавру из Москвы. Борис всегда питал к лавре величайшее почтение и щедро осыпал ее дарами.
Иоанн Грозный, Иоанн Безумный, Иоанн Бешеный также глубоко почитал святого Сергия, в чью раку положил будущего тирана его отец Василий Иоаннович в самый день рождения.
Эта рака святого, куда был положен Иоанн IV,— проявление благочестия, которое, мимоходом будь сказано, не принесло России большого счастья,— вся из позолоченного серебра. Она находится в Троицком соборе, а не в том, где укрывался Петр I и похоронены Борис и его дети.
Над ней установлен серебряный балдахин, покоящийся на четырех столбах того же металла. Этот балдахин был подарен в 1737 году императрицей Анной. Он весит тысячу фунтов. Самые богатые дары святые обычно получают от распутных императриц и от жестоких царей.
Этот второй собор богаче первого, ош построен на месте, где патриарх Никон нашел тело святого Сергия после похода татар на Москву под водительством Едигея.
Само собой очевидно, что захватчики, будучи магометанами, полностью разорили монастырь. Само собой разумеется и то, что при их приближении монахи разбежались.
Предав Москву огню и залив ее кровью, татары вернулись в Казань, подобно тому как входит в свое русло разлившаяся во время половодья река.
Тогда возвратились и монахи, но не в свои кельи — татары сровняли их с землей,—а в руины монастыря...
Среди этих руин патриарх Никон обнаружил тело святого Сергия в полной сохранности. Это было в 1422 году. Он возвел новые жилые строения; ему помогли набожные князья; нетленность тела святого Сергия казалась чудом и привлекла со всех сторон любопытство и благоговение верующих. Монастырь богател за счет их даров и княжеских пожертвований. Мы уже говорили, что самыми щедрыми оказались Иоанн Грозный и Борис Годунов.
В Москве, во дворце этого самого патриарха Никона, нам показали некоторые из его священнических одеяний: омофор — нечто вроде столы, которую носили перекинутой через плечо, так что она ниспадала на грудь, и просторную тунику, всю расшитую жемчугом и драгоценными камнями, так что она весит пятьдесят русских фунтов.
В Смутное время, при Лжедимитрии, которого обвиняли в том, что он намеревался привести в Россию поляков, несметные богатства Троицкого монастыря пошли на то, чтобы заплатить защитникам старой Руси; они же нашли убежище за его стенами; поляки же, зная, что в одном этом монастыре хранится сокровищ больше, чем во всей Польше, осадили его в 1609 году под водительством великого гетмана Сапеги. Самым грозным их противником стал тогда простой монах; брат Авраам Пали- цын пошел бродить по стране, проповедуя священную войну, призывая бояр и князей поступиться ради отечества своими интересами, дружбой и даже ненавистью, что особенно трудно; это он убедил князя Пожарского пой-
иг
4h
А
m
m
ж
I
m
m
Ж.
VA
ти на Москву и привел к нему нижегородского мясника Минина.
Наконец, после семи месяцев бесплодной осады, поляки запросили мира. Он был подписан в 1616 году в деревне Деулино, одном лье от монастыря, которому она принадлежала.
В 1764 году, в год, когда Екатерина конфисковала имущество церкви в пользу государства, Троицкий монастырь имел в своем подчинении четырнадцать других монастырей и владел ста шестью тысячами восемьсот восемью крепостными душами.
Святой Сергий родился в Ростове в 1315 году. Решив предаться созерцанию и уединению, он попросил у князя Андрея Радонежского клочок земли, на котором построил свой первый скит. Вместо нескольких футов земли, о которых просил святой Сергий, князь дал ему квадратную версту.
Рядом со своим скитом святой Сергий воздвиг церковь, посвященную Троице. Отсюда и нынешнее название монастыря, который включает в себя эту маленькую церковь.
Могила князя Андрея Радонежского, первого дарителя земли, находится рядом с могилой святого Сергия, в церкви Троицы. Чтобы представить себе, какие богатства может заключать русский монастырь, нужно видеть сокровища Троицкой церкви. Десять больших залов заполнены драгоценными предметами: ризы, облачения митрополитов, надгробные покровы, врата алтаря, евангелия, требники, чаши, кресты, дароносицы. Глаза слепит сверкание алмазов и всевозможных драгоценных камней, как бы струящихся с тканей и священных украшений. Один-единственный алтарь оценивается в миллион пятьсот тысяч франков.
Среди всех этих сокровищ бросается в глаза в шкафу у двери конская уздечка и старый халат. Это уздечка князя Пожарского и халат Иоанна Грозного.
В числе наиболее драгоценных предметов посетителям показывают оникс, найденный в Сибири и подаренный митрополиту Платону Потемкиным. На нем виден естественный отпечаток распятия, у подножия которого молится коленопреклоненный человек. Наконец, как бы в противовес всем этим мирским сокровищам, нам показывают лохмотья рясы святого Сергия, который был, конечно, далек от мысли, что его преемник Никон будет носить тунику, отягченную пятьюдесятью фунтами драгоценных камней.
Когда-то в монастыре проживало триста монахов. Сегодня там не более ста1.
Из всех владений, сохраненных монастырем, одно из самых любопытных — ресторан «Троица» в Москве. Он принадлежит монахам и весьма посещаем, если принять во внимание, что славится ухой из стерляди.
Впрочем, там разрешено пить и напиваться, как во всех других кабачках. Единственное, что не дозволяется,— это запирать двери в отдельных кабинетах.
Думаю, что, если бы подобный запрет распространялся и на заезжий двор, это существенно сократило бы число паломников и паломниц в лавре.
Пока я разглядывал надписи на дурного вкуса обелиске, воздвигнутом посреди двора ми- \ трополитом Платоном, Калино подвел ко мне молодого монаха, говорившего по-французски; однако ни одна душа в монастыре не знала об этом, и он умолял меня не разглашать тайну,
и/,
fi
!
лЭ1
которая могла бы весьма повредить ему в глазах начальства,— он надеялся, что ему не придется раскаяться в горячем желании познакомиться со мной. Оказывается, еще два месяца назад монастырские власти были предупреждены о моем приезде в Санкт-Петербург, и им было предписано, в случае если я появлюсь в Троицком монастыре, остерегаться меня. Я так до сих пор и не могу понять, чего они должны были опасаться с моей стороны.
Пока мы выясняли это, к нам подошел Нарышкин. Он был не прочь самолично убедиться в знаменитом надрезе пилой, сделанном палачом Петра I на могиле Лопухина.
Увидев его собственными глазами, он проникся ко мне еще большим уважением.
Его приход преследовал еще одну цель: напомнить нам, что пора завтракать. У нашего боярина была твердая привычка: в любых жизненных обстоятельствах считать часы трапезы священными.
Мы вернулись в заезжий двор, где обнаружили благодаря Дидье Деланжу великолепный завтрак.
Я выразил желание посетить Вифанский монастырь — место рождения отца и матери святого Сергия.
Поскольку дороги были неважные, Дидье Деланж не счел уместным рисковать каретой своего хозяина. Поэтому он раздобыл нам средство передвижения, совершенно новое для меня, хотя весьма распространенное в России: тарантас.
Вообразите себе огромный паровозный котел на четырех колесах с окном в передней стенке, чтобы обозревать пейзаж, и отверстием сбоку для входа.
W
У
yL
>А
éjs
Ж
к*
4. A. Дюма.
Подножка для тарантаса пока еще не изобретена. Мы попадали в него с помощью приставной лесенки, которую по мере надобности прилаживали или убирали. Когда пассажиры погрузились внутрь, лесенку прицепили к козлам.
Поскольку тарантас не подвешен на рессорах и не имеет скамеек, он устлан изнутри соломой, которую не в меру щепетильные пассажиры могут, если пожелают, сменить. Если поездка предполагается длительная и едут своей семьей, вместо соломы постилают два или три матраца; благодаря этому можно сэкономить на ночлегах в постоялых дворах и ехать днем и ночью.
В тарантасе могут без труда поместиться от пятнадцати до двадцати путешественников.
Увидев это устрашающее сооружение, имеющее некоторое сходство с коровой Дедала или быком Фаларида, Муане и Калино заявили, что, поскольку расстояние, которое предстоит проехать, не превышает трех верст, они пойдут пешком.
Что до Нарышкина, то он, насмешливо взирая на нас с балкона своими славянскими глазами, пожелал нам всяческих удовольствий.
— Признайтесь,— сказал я Женни, помогая ей вскарабкаться в экипаж,— он вполне заслужил, чтобы мы поймали его на слове...
Нам потребовалось добрых три четверти часа, чтобы проехать три версты по отвратительной дороге, но среди прелестного ландшафта. Поэтому, когда мы прибыли, оказалось, что Муане и Калино уже двадцать минут как там.
Читатель знает мое мнение о достопримечательностях, которые посещают, чтобы осмо-
ь.
ж
м
V
м
А
треть их и в особенности чтобы потом сказать: «Я это видел».
Вифанский монастырь относится к их числу.
В церкви находится гроб, который святой Сергий променял на позолоченную раку; могила архиепископа Платона, его портрет на смертном одре; пейзаж, нечто вроде места отдохновения на лоне природы —с ручейками, лужайками и деревьями, где пасутся всевозможные животные, и картина священного содержания, привезенная из Италии Суворовым, тем самым, который изображен в виде Ахилла подле Мраморного дворца в Санкт-Петербурге.
После посещения церкви нам осталось осмотреть жилище знаменитого митрополита Платона, которого в современной России, как мне показалось, склонны ставить выше его древнегреческого тезки.
Впрочем, это совсем простой маленький домик, над входом в который начертано истинно христианское пожелание: «Кто бы ты ни был, входящий, да благословит тебя Бог!».
За исключением столика, подаренного Людовиком XVI, и занавесок, вышитых Екатериной И, вся обстановка отличается большой простотой.
В спальне подле кровати висит на гвозде соломенная шляпа почтенного митрополита. С другой стороны, как бы для симметрии, рамка с французским четверостишием одного русского поэта; я привожу его не потому, что считаю удачным, поймите меня правильно, а просто каково оно есть:
Его почтеннейшее имя всем знакомо.
Аарона дивный слог в речах он возродил
WJ)
%
Vrf
jWj_
л
i
&
к
%
99
И в красноречии легко бы победил И Августина он, и даже Хризостома*.
БЕЛАЗЕЦКИЙ
Если бы вы сочинили этот стишок, любезный читатель, вы бы не стали его подписывать, и я тоже.
Правда, если бы вам велели сочинить по- русски то, что написал по-французски господин Белазецкий, вы оказались бы в весьма затруднительном положении.
Но у вас было бы перед ним то преимущество, что вы бы этого вообще не стали делать.
Перевод И. Шафаренко.
а следующий день, после основательного осмотра Троицкой лавры, мы отправились в путь, оставив там Муане, чтобы он мог сделать столько набросков, сколько пожелает. Из лавры в Елпатьево ведут две дороги, если это вообще можно назвать дорогами.
Для того, чтобы увидеть нашими четырьмя глазами как можно больше,— два глаза Калино не в счет,— мы договорились, что Муане поедет по той дороге, от которой мы откажемся. У него были все основания полагать, что на своей телеге он проедет повсюду. Дорога вдоль озера ему не досталась.
Не ждите от меня никаких сведений об озере, кроме одного: в нем водятся сельди того же вида, что и в океане. Я пообещал Муане отведать их, чтобы убедиться в этом. Что до Калино, то, будучи малороссом, он никогда не едал сельдей, и я не мог на него сослаться.
Наша дорога считалась лучшей, так что мы ясно могли себе представить, какова была та, по которой следовал Муане.
Впрочем, благодаря ей я познакомился с любопытной вещью, до сих пор мне совершенно неизвестной: дорога
101
была проложена по трясине и состояла из сосновых стволов, уложенных в ряд и скрепленных друг с другом. Она имела футов тридцать в ширину.
Двигаясь по этому зыбкому настилу длиной с версту, сотрясавшемуся под копытами лошадей и колесами экипажа, я искренне пожалел о Муане; мне хотелось, чтобы он нарисовал эту своеобразную дорогу. По приезде в Елпатьево оказалось, что мое желание исполнено: первое, что показал мне Муане, был вид болота и моста, которые — готов поклясться — были наши. На самом деле, это было просто такое же болото и такой же мост. Нарышкин уверял, что в России множество таких болот и мостов, и мы напоминаем ему детей, которые, впервые попав на берег моря, набивают себе карманы галькой.
Дидье Деланж предупредил, что нам предстоит взобраться на песчаную гору, по которой забыли проложить настил из сосен, и что это дело трудное.
Мы ежеминутно спрашивали Деланжа:
— Мы уже у песчаной горы?
— Нет, нет,— отвечал Деланж.— Когда вы окажетесь там, вы сразу увидите.
На второй перепряжке в карету впрягли восемь лошадей вместо четырех, и мы поняли, что приближаемся к malo sitio*, как говорят в Испании.
С нашей восьмеркой лошадей мы сначала мчались как ветер и выглядели как Его Величество император и самодержец всея Руси.
После получаса этой великолепной езды мы увидели небольшую желтую траншею, прорытую в холме и поднимавшуюся ввысь.
— Этот пригорок и есть то, что вы называете песчаной горой, Деланж? — спросил я.
1
1Ï
д?
т
У/Л
я ft
Плохое место (исп.).
— Он самый.
— Ничего себе! Я ожидал увидеть что-то вроде Монмартра или Чимборасо, а, оказывается, ради этой вот кучки песка вы распорядились впрячь в карету восьмерку лошадей?
— Да, ради нее, и дай Бог, чтобы не пришлось впрячь еще восемь!
Я тогда еще не видел в Сураме шестидесяти двух волов, впряженных в карету английского посланника в Персии, поэтому счел шестнадцать лошадей чрезмерной роскошью для четырех человек.
— Ба! — сказал я Деланжу.—Будем надеяться, что обойдемся дюжиной.
— Пошел! Пошел! — крикнул кучеру Нарышкин.
Тот хлестнул лошадей, которые с удвоенной скоростью лихо помчались на склон горы. Но скоро они замедлили аллюр, с галопа перешли на рысь, потом пошли шагом и, наконец, совсем остановились.
— Ну? — спросил я.
— Ну вот то, что я говорил,— сказал Де- ланж.
Я высунулся из кареты; лошади стояли в песке по грудь, карета — по кузов.
— Черт возьми! — воскликнул я.— Кажется, пора разгрузить карету.
И, открыв дверь, я спрыгнул на землю.
Едва коснувшись песка, я испустил крик.
— Что случилось? — испуганно спросила Женни.
— А то,— ответил я, цепляясь за подножку кареты,— что я исчезну в зыбучих песках, совсем как граф Эдгар де Равенсвуд, если вы не подадите мне руку.
Три руки вместо одной потянулись ко мне; я уцепился за самую сильную, и мне удалось ступить на подножку.
— Ну как,— спросил Деланж,— что вы скажете о моей песчаной горке?
— Скажу, дорогой друг, что она более глубока, чем высока. Но дело не в этом; нужно выйти из кареты и выбраться на твердую почву.
— Как это? — спросила Женни, уже начавшая беспокоиться.
— О! — успокоил я ее.— Не бойтесь, мы будем следовать морскому закону — при кораблекрушении спасают прежде всего женщин.
— Прежде всего, я не выйду,—сказала Женни.
— Вот увидите, вы спуститесь и доберетесь до твердой почвы с легкостью трясогузки.
— Ничего лучшего и не надо, если вы гарантируете мне безопасность.
— Прежде всего встаньте, прелестная сильфида. Вставай, толстый лентяй!
Женни и Нарышкин встали.
— Вот у нас уже четыре подушки, еще две возьмем с козел, итого шесть. Подавайте мне две подушки, Деланж. Так, превосходно.
Нарышкин глядел на меня, ничего не понимая.
Я взял подушку, положил ее на песок перпендикулярно подножке, вторую кинул подальше, третью еще дальше.
— А! Понимаю,—сказала Женни.—Дорогой друг, теперь меня не удивляет, что вы сочиняете романы. У вас бездна воображения.
Я обхватил руками три остальные подушки и, пользуясь первыми тремя, установил если не мост, то, по крайней мере, опоры моста, так что последняя почти касалась твердой почвы.
— Пойдемте,— сказал я Женни.
Она перепрыгивала с подушки на подушку, как трясогузка скачет с камня на камень. Оказавшись на твердой почве, она испустила радостный крик.
— Ну вот, женщины спасены! Теперь займемся стариками: твоя очередь, Нарышкин.
— Старик, старик,—пробурчал он.—Я на два года моложе тебя.
— Это еще не значит, что ты не старик, не так ли, Женни?
Женни засмеялась, но не ответила.
Я последовал за Нарышкиным, Деланж за мной, подбирая за собой подушки.
— А что будем делать сейчас? — сказал Нарышкин.— Этот болван Деланж! Почему ты не выбрал другую дорогу?
— Во-первых, не ворчи, боярин, и присядь; тут три подушки для тебя одного; две для Женни и одна для меня. Как видишь, с тобой обходятся согласно твоему рангу.
— Со всеми этими проволочками мы не доберемся к обеду.
— Ну, значит, доберемся к ужину, это предусмотрено.
Потом, обратившись к Деланжу, я сказал:
— Деланж, дружище, вы говорили о дополнительных восьми лошадях, не так ли?
— О, я думаю, хватит и четырех.
— Ладно, пусть будет четыре, Деланж; но приведите двух мужиков, и пусть захватят доску.
— Слепо повинуюсь,— ответил Деланж.
— Хотел бы я знать, зачем тебе доска,—заметил Нарышкин.
— Это тебя не касается; я назначил себя капитаном тонущего корабля; спасательные работы— мое дело.
Деланж велел кучеру выпрячь одну из лошадей и так упорно тянул ее за повод, что наконец вытащил на твердую почву.
Как только лошадь стала на ноги, Деланж вскочил на нее и помчался во всю прыть.
— Да, кстати,— крикнул я ему вслед,— захватите веревки, покрепче и подлиннее.
Через десять минут Деланж вернулся с четырьмя лошадьми, двумя мужиками, веревками и доской.
— Ну вот, у тебя теперь все, что требуется,— сказал мне Нарышкин,— надеюсь, ты вытащишь нас отсюда.
— Если только ты не пожелаешь выбраться сам.
— Нет, черт возьми, ты же сказал, что это твоя забота.
— Тогда молчать и слушать мою команду. Деланж, установите по доске переправу от нас к карете. Прекрасно! А теперь поставьте ваших мужиков на доску, сами станьте на подножку и освободите карету от лишнего груза.
— Понятно,— сказал Деланж.
— Образуйте с мужиками цепочку.
Началась разгрузка экипажа. В мгновенье
ока чемоданы и саквояжи оказались подле нас; всего набралось около двухсот килограммов, о которых уже можно было не беспокоиться.
— А теперь? — спросил Деланж.
— А теперь распрягите лошадей.
—■ Всех?
— Всех.
— Значит, ты собираешься сам тащить карету?— спросил Нарышкин.
— Может быть.
Он пожал плечами.
— Лошади распряжены,— доложил Деланж.
— Попробуйте вытащить их из песка.
Лошади, свободные от груза, выбрались,
подстегиваемые ударами кнута; их вывели, как и нас, на твердую землю.
— А теперь внимание, Деланж.
— Слушаю.
— Привяжите к карете на всю длину веревки четверку свежих лошадей, а к ним восемь усталых.
— Право,— сказал Деланж,— право, господин Нарышкин, я думаю, все-таки дело пойдет.
— Черт возьми,— ответил я.
Четверку свежих лошадей впрягли в тяжелую карету на всю длину веревки, а к ним припрягли восемь усталых.
Двенадцать лошадей стояли на твердой почве. Они могли бы сдвинуть с места крупнокалиберную пушку. При первой же попытке они сдвинули карету.
— Ну, как? — спросил я Нарышкина.
— Хитро придумано! — ответил он.
— Сам знаю; это колумбово яйцо.
Потом я обратился к Деланжу:
— Теперь пусть ваши мужики снесут на руках на ту сторону горы чемоданы и ящики, а вы сами поднимайтесь на гору, но так, чтобы по крайней мере четыре лошади оставались у вас на твердой почве, а прочие пусть выкарабкиваются как могут.
— А мы, что же, пойдем пешком? — спросил Нарышкин.
— Неужели тебе трудно пройти пешком одну восьмую версты?
— Но мне кажется, когда есть экипаж, незачем идти пешком.
— О, мой друг! Какое заблуждение! Я никогда столько не ходил пешком, как тогда, когда у меня был экипаж!
Карета скатилась по ту сторону горы как на роликах. Багаж снова погрузили, и мы заняли свои места.
— Ну, а теперь,—сказал я Нарышкину,— дай этим славным людям четыре рубля.
— Ни копейки! Почему они не содержат свои дороги в лучшем состоянии?
— А почему в России в реках недостаточно воды, а на дорогах слишком много песка? Такая уж страна! Дай им четыре рубля, или я дам
восемь, и тогда знатным барином буду я, а ты все равно не станешь поэтом.
— Деланж, дайте им двенадцать рублей, и пусть катятся ко всем чертям!
— Деланж, дайте им двенадцать рублей и скажите, что князь благодарит их и желает им всяческих благ.
— Я не князь. Будь я князь, я велел бы избить их палками и не дал ничего.
— Вот первое разумное слово, которое ты произнес за целый день; пусть Женни поцелует тебя в награду за труд.
— Как мило! Значит, я должна расплачиваться за все издержки!
— Платите, платите, Женни; чем больше женщины платят этой монетой, тем больше им остается.
Не знаю, есть ли на свете человек, более ворчливый и одновременно более благородный, щедрый и великодушный, чем Нарышкин.
Поверьте, старый русский боярин, цивилизованный француженкой, прекрасная вещь.
Наши два мужика и восемь лошадей отправились восвояси, а мы продолжали свой путь без всяких приключений.
Только вместо того, чтобы прибыть в Ел- патьево в шесть вечера, мы добрались туда в девять и вместо обеда сели за ужин.
Все, что мы видели по дороге уже при лунном свете, выглядело очень красивым: мост, речка, довольно отвесная гора, где мы уже не застряли в песке, а чуть было не покатились кувырком вниз; наконец, аллеи старинного парка, по которым мы четверть часа ехали до господского дома. У дверей нас ждали Кутайсов, Кар- мушка и Семен. Да еще с дюжину мужиков, желавших знать, как себя чувствует барин.
Барин чувствовал себя отлично, но умирал от голода, поэтому он довольно неприветливо
принял знаки почтения со стороны своих смиренных подданных.
Но Женни шла за ним, и, я думаю, войдя к себе в дом, они вряд ли пожалели о потерянном дне.
После ужина, который делал честь Кутайсо- ву, мы пошли взглянуть на свои комнаты.
Кутайсов оказался на высоте, но Деланж превзошел самого себя.
В ста пятидесяти верстах от Москвы, в затерянном краю на берегу Волги, в доме, двадцать лет стоявшем нежилым, мы неожиданно застали не только все, что требуется для комфорта, но и настоящую роскошь.
У себя в комнате в Елпатьеве я обнаружил все свои туалетные принадлежности из Петровского парка, от зубной щетки до тульского стакана и ложечки.
Пока мы завтракали в Петровском парке, Деланж по приказанию Женни все это упаковал и уложил в карету.
Добавлю, что, когда я уезжал из Елпатьева, все было упаковано так же, как и при отъезде из Петровского парка. Так что сегодня, 10 июля 1861 года, сидя за этими строками на другом конце Европы, на террасе палаццо Кьята- моне, я пью воду со льдом, слегка подкрашенную неаполитанским самбуко, из того самого стакана, из которого я пил московский мед в Петровском парке и в Елпатьеве.
На другой день, на восходе солнца, мы с Женни пробежались по парку и спустили со сворки на лужайке двадцать две борзых, о существовании которых Нарышкин и не подозревал.
В одиннадцать часов нас ожидала охотничья линейка; только в России я видел подобного рода экипажи, чрезвычайно удобные. Это длинная повозка с очень низкими скамейками, на которых сидят спиной к бортам, как на им-
периале наших омнибусов, четыре, шесть или даже восемь человек, в зависимости от длины экипажа, ширина же всегда одинаковая, сколько бы ни было охотников. Он может проехать по любой дороге и благодаря небольшой высоте никогда не опрокидывается.
В ту минуту, когда мы должны были тронуться в путь, на пороге дома показался миниатюрный охотник, на которого мы не рассчитывали. Это была Женни, которая, никого не предупредив, заказала себе в Москве охотничий костюм наподобие наших и, с ружьем за плечами, явилась требовать своей доли в наших забавах.
Нам нужно было проехать около версты. Охота началась при выезде из парка, и дичь, не потревоженная никем, кроме Семена, не пугалась нас.
Впрочем, этот уголок России, суровый к своим детям, не был обласкан природой и наделен особым плодородием. Я уже говорил, как мало здесь птиц, известно, что и плотность населения реже, чем в любой другой стране, за вычетом необитаемых широт. Этот всеобщий закон заброшенности распространяется и на дичь: ее здесь встречается значительно меньше, чем должно было быть.
Правда, этот недостаток возмещается обилием волков: их здесь тысячи; и даже над Москвой трудно поднять глаза к небу, не увидев парящего в воздухе коршуна, сокола или ястреба.
Правда и то, что волк охотится не только за козлятами и зайцами, но и за другой добычей; с наступлением зимы, когда выпадает снег, приходит голод, и волк охотится за охотником.
Несколько лет назад зима была такой лютой, что, следуя поговорке: «Голод гонит волка вон из леса»,— волки вышли из лесов и, подойдя вплотную к деревням, нападали не только на скотину, но и на жителей.
Перед лицом такого нашествия правительство приняло решительные меры.
Устроили облавы, и за каждый предъявленный волчий хвост выплачивалась награда в пять рублей.
Было предъявлено сто тысяч волчьих хвостов, за них уплачено пятьсот тысяч рублей, то есть два с половиной миллиона франков.
Потом стали выяснять, наводить справки, произвели расследование и обнаружили в Москве фабрику по производству волчьих хвостов.
Из одной волчьей шкуры стоимостью в десять франков выделывали от пятнадцати до двадцати хвостов, которые приносили триста пятьдесят —- четыреста тысяч: как видим, сколько бы ни стоила сама выделка, доход составлял три с половиной тысячи на сотню.
Тем временем у нас были все условия для удачной охоты. Сотня крестьян загоняла нам дичь, а охотников было двое — Нарышкин и я.
Правда, зайцы, попадавшиеся мне навстречу, поначалу не внушали мне особого желания стрелять; одни были совсем белые, другие на три четверти белые. Это смахивало на охоту на ангорских кошек.
К великой радости Нарышкина, я промахнулся на первых трех-четырех выстрелах, этот цвет меня мало вдохновлял. Бедные животные уже начали менять его к зиме.
Русские зайцы относятся к иной разновидности, чем наши, их мех скорее напоминает серых кроликов, нежели рыжих зайцев, зимой, как известно, он меняет свой цвет и становится белым как снег.
Это защита от врагов, которой снабдила их заботливая природа.
Мы охотились четыре или пять часов и убили около двух десятков.
Огромное имение Нарышкина, шестьдесят или восемьдесят тысяч десятин земли, возделано едва на четверть; везде нехватка рабочих рук, повсюду человек не в силах справиться с землей, а земля между тем хороша и всюду, где только всходят посевы, урожай прекрасный.
У Нарышкина есть еще одно имение под Казанью, на берегу Волги. Оно больше елпать- евского — около ста тысяч десятин.
Итак, восемьдесят тысяч десятин невозделанной земли, производящей только сено. А сколько платят за сено? Две копейки за дюжину вязанок, меньше двух су!
Россия может прокормить в шестьдесят или восемьдесят раз больше людей, чем ее населяют. Но Россия останется ненаселенной и непригодной к обитанию до тех пор, пока будет существовать закон, запрещающий иностранцам владеть землей.
Что касается закона об отмене рабства, который должен удвоить если не число работников, то хотя бы объем производимой работы, то понадобится, по крайней мере, пятьдесят лет, прежде чем почувствуются первые его плоды.
За восемь дней, проведенных в Елпатьеве, мы охотились трижды.
В двух последних охотах участвовали Муане и Калино. Всякий раз мы проезжали много верст по невозделанной степи; на трех четвертях ее не растут даже травы, только никому не нужный вереск.
Я посоветовал Нарышкину превратить эти земли хотя бы в пастбища.
— Ладно! — сказал он.— Чтобы говорили Порций Нарышкин, как говорят Порций Катон.
НИЗ ПО ВОЛГЕ
ак бы судорожно я ни цеплялся за время, чтобы удержать его бег, к великому моему отчаянию, оно неумолимо двигалось, часы летели, за ними следом дни, за днями недели. Прошло уже больше месяца, как я приехал в Москву. Я думал пробыть там всего лишь пятнадцать дней, а пробыл месяц. В Елпатьеве я рассчитывал провести три-четыре дня, а провел восемь.
Нижегородская ярмарка, открывшаяся 15 августа, должна была продлиться только до 25 сентября. Пришлось расстаться с этими добрыми и дорогими друзьями, с которыми я охотно прожил бы всю жизнь.
Было решено, что я отправлюсь в путь вечером 13-го. Хотя неоо было великолепным, хотя комета пышно распустила свой огненный хвост, затмевая звезды, холод уже начал давать о себе знать; и можно было опасаться, как бы Волга не замерзла, прежде чем я завершу свое плавание.
Пропустить пароход, прибывавший в Калязин в воскресенье утром и совершавший рейс от Твери до Нижнего, значило опоздать на восемь дней, а они могли жестоко сказаться в конце нашего путешествия. К тому же нас по-
113
чти всюду ожидали: в Москве один молодой офицер, отвечавший за расквартирование армии, вручил мне бумагу, согласно которой мне должны были отвести в Казани полковничью квартиру.
Там же, в Москве, богатый астраханский купец, господин Сапожников, заранее дал знать своему управляющему, чтобы он предоставил в мое распоряжение его дом, лучший в городе.
И опять же в Москве очаровательная графиня Ростопчина написала, как я уже, кажется, упоминал, князю Барятинскому, чтобы предупредить его о моем приезде на Кавказ.
Затем, уже в Елпатьеве, нас навестило множество гостей, и в их числе полковой хирург калязинского гарнизона, который взял с нас слово не садиться на пароход, не предупредив его.
Два других гостя написали, каждый сам по себе, один господину Грассу в Нижний Новгород, чтобы обеспечить нам квартиру; другой— калмыцкому князю, в чьи степи я собирался съездить.
Словом, задерживаться долее было уже никак нельзя, и, должен сказать, помешать нашему отъезду могла только невозможность выехать...
За два дня до отъезда Дидье Деланж куда-то исчез; в тот самый вечер, когда мы должны расстаться, он вернулся с великолепной шубой Нарышкина.
Садясь в экипаж, я обнаружил эту шубу на дне дрожек; я хотел, в свою очередь, рассердиться.
— Брось! — сказал Нарышкин.— Как ты себе представляешь — неужели я отпущу тебя на Кавказ в мужицком тулупе? Если бы узнали, что ты жил у меня, я был бы обесчещен.
Что мне оставалось? Принять шубу. Что я и сделал.
ъ.
ж
Ir
V
В России в 1858 году эта великолепная шуба мало мне пригодилась; зато пришлась очень кстати в Италии в 1859 году.
Деланжу было поручено сопровождать нас до Калязина. Отпуская со мной Деланжа, Нарышкин жертвовал гораздо большим, чем шубой. Два дня, потраченных Деланжем на поездку в Москву и ооратно, день на проводы в Ка- лязин и возвращение в Елпатьево — это был отпуск, какого Деланж не получал за все пятнадцать лет службы. Но я в течение шести недель так жестоко обращался с моим милым боярином, что он безусловно был у меня в долгу за все мои труды по его перевоспитанию.
Минуты расставания были грустными; путешествие к калмыкам, татарам и на Кавказ не так уж безопасно; кто знает, свидимся ли? Мы разошлись только в два часа пополуночи. Никогда я не видел более прекрасной ночи, даже на берегах Сицилии; комета, все более яркая по мере приближения к полюсу, сверкала, прочерчивая по небу перламутрово-серебристый след; небо было глубоким и казалось бесконечным.
Кармушка понял, что, если он не возьмет все на себя, мы никогда не уедем. Он хлестнул своих двух лошадей кнутом, и легкий экипаж рванул с места, увлекаемый двойным галопом.
На горизонте полыхал огромный пожар; несомненно, это был один из тех пожаров, уничтожающих целые леса, о которых мы уже говорили.
Проделав за два часа езды шесть или семь французских лье, мы остановились, чтобы дать лошадям передохнуть, в селе Троицкое-на-Не- рли. Это свободная деревня.
Каким образом Троицкое-на-Нерли оказалось свободным? Выкупило ли свою свободу у правительства или у помещика? Сослужило ли какую-нибудь службу, за что получило воль-
i
ш
«
<9
§
1C
лж
т
115
ную бесплатно? Не знаю. Ни на один из этих вопросов хозяин трактира, куда я зашел, не мог дать ответа.
Он знал, что село вольное, вот и все; как оно стало таковым, ему было неизвестно. Но одно бесспорно — Троицкое-на-Нерли, судя по внешнему виду,— это совсем другая деревня, нежели любая крепостная, какую я когда-либо видел: чище, богаче, счастливее. В особенности же прелестен был маленький трактир с его кухней, выложенной изразцами. Когда я говорю — кухня, то подразумевается все понемногу: кухня, столовая, гостиная и спальня.
На худой конец она могла бы стать и танцевальной залой, ибо ее украшала гигантская шарманка.
Само собой разумеется, хозяин дома не преминул обратить наше внимание на этот шедевр. Пока мы сидели за стопкой его водки, он продемонстрировал нам целый репертуар русских мелодий.
А потом, внезапно распознав нашу национальность и, очевидно, желая преподнести нам сюрприз, он сменил валик и перешел на французский репертуар.
Мы хотели засвидетельствовать наше удовлетворение музыкой, заплатив ему вдвое за водку, он же, напротив, утверждал, что мы его гости и потому он не возьмет ни копейки ни за водку, ни за музыку. Я положил свой рубль обратно в карман, заменив его крепким рукопожатием.
Одна вещь меня чрезвычайно порадовала, когда я вошел в избу этого славного человека: вместо душной, зловонной, нездоровой жары, в которую погружается путешественник, шагнувший прямо со свежего воздуха в эту своеобразную печь — жилище русского крестьянина, мы почувствовали, что нас мягко обволакивает приятное тепло.
Во время моей поездки в Бородино, где, несмотря на август, ночи были холодные, я дважды пытался войти в эти избы, и оба раза меня отталкивали зловоние и жара.
В пять часов мы вновь пустились в путь и в семь прибыли в Калязин. Пароход приходил в полдень.
Похоже, что Калязин не является вольным городом; ибо я не видел ничего грязнее того трактира, где нам пришлось менять лошадей. Мы сделали попытку устроиться на некоем подобии антресолей, откуда нам пришлось выдворить добрый десяток ворон. Но через несколько минут ужасающий зуд в ногах вынудил нас пойти поискать другой ночлег.
Я остановился на мгновение у какого-то грязного двора, чтобы поглядеть, как дюжина русских девушек готовят квашеную капусту, напевая заунывную песню. Таких мелодий в России много, и они очень хорошо передают ту безмолвную меланхолию, о которой я говорил и которая сопутствует русскому среди его развлечений.
Впрочем, я торопился увидеть Волгу. В каждой стране есть своя национальная река: в Северной Америке — Миссисипи, в Южной Америке— Амазонка, в Индии — Ганг, в Китае — Желтая река, в Сибири — Амур, во Франции — Сена, в Италии — По, в Германии— Рейн.
В России это Волга, то есть самая большая река Европы. Она берет начало в Тверской губернии и, проделав путь в семьсот пятьдесят лье и образовав семьдесят восемь извивов, впадает в Каспийское море. Итак, Волга —это нечто величественное. И я поторопился поклониться ее величеству Волге.
К реке спускался своеобразный овраг, прорытый в городе потоками ливней, устремляв-
шихся в лоно своей госпожи и повелительницы; такие ливни частенько выпадают в России.
Издалека мы увидели высокий берег, под которым текла река, но самой реки не было видно.
И только подойдя вплотную к обрыву, мы увидели ее, стиснутую в глубине и шириной не больше наших малых рек — Орны или Ионны.
Весной во время таяния снегов она поднимается на двадцать футов и нередко выходит из берегов; но сейчас была осень, и Волга вернулась к самому скромному своему состоянию.
Возвратившись с этой экскурсии несколько разочарованными, мы встретили нашего хирурга. Деланж, человек слова, предупредил его о нашем приезде, и он примчался предложить нам позавтракать у него.
Мы с радостью приняли приглашение, тем более что благодаря нашей охоте и искусству Кутайсова, превратившего зайцев, тетеревов и куропаток в паштеты, были в состоянии внести свою лепту в припасы, а благодаря винному погребу Нарышкина, чьи образцы перекочевали в наши ящики, внести и свою долю напитков.
Такое богатство в сочетании с его собственными яствами придало нашему хирургу смелость, и он попросил у нас разрешения пригласить кое-кого из своих ^товарищей.
Понятное дело, разрешение было дано.
Но, по-видимому, весь офицерский состав был в числе его товарищей; ибо через час все, кто носил эполеты или погоны, от подпоручика до подполковника, заполнили его обширную гостиную.
Каждый принес то, что сумел раздобыть, так что по количеству вина наш пир достиг уровня свадьбы в Кане Галилейской, а по числу блюд — свадьбы Камачо.
Это еще не все: в свой черед явились заранее предупрежденные музыканты, и внезапно под окнами раздались громогласные звуки фанфар. Празднество было полным. Мы как раз сидели за кофе, когда ровно в полдень пришли сообщить нам, что пароход причалил и ожидает нас.
Господа пароходы не любят долго ждать, поэтому мы поспешили осушить бокалы и спустились рука об руку, как старые и добрые друзья.
Музыканты, которые, как вы понимаете, не были нами обижены и получили изрядную долю от наших щедрот, увидев, что мы направляемся к пароходу, рассудили, что им лучше всего последовать за нами. И они действительно пошли вслед, наигрывая самые веселые свои мелодии.
Население Калязина, никогда не видывавшее подобных празднеств, повалило за музыкантами.
Мы подошли к пароходу, к величайшему изумлению пассажиров, недоумевавших, кто же эти путешественники, в честь которых кричат «ура!» и вовсю трубят в трубы.
Но их изумление возросло вдвое, когда они увидели офицеров, поднимающихся по трапу на пароход. Музыканты, продолжая музицировать, последовали за ними. А самый веселый из этой компании крикнул мажордому:
— Гарсон, все шампанское, какое есть,— на борт!
Капитан решил, что настало время вмешаться.
— Господа,— смиренно обратился он к офицерам,— имею честь заметить, что мы отчаливаем через пять минут, и если только вы не хотите плыть с нами в Углич...
— А ведь действительно,— сказал я, смеясь,— почему бы вам не доехать до Углича?
— Да, да! Едем в Углич! — вскричали самые решительные из всей компании.
— Господа, — сказал подполковник, — обращаю ваше внимание на то, что без разрешения полковника вы не можете отважиться на подобную шалость.
— Ну что же, пошлем к полковнику депутацию,— закричали офицеры.
— Это было бы чудесно; но полковника нет в Калязине.
— Тогда, за отсутствием полковника, дайте вы нам разрешение.
— Это выходит за пределы моих полномочий, господа.
— О! Командир! Командир!— воскликнули они в один голос умоляющим тоном.
— Невозможно, господа; я не могу вам дать разрешение.
— Командир! — произнес я, в свою очередь.
— Но,— продолжал командир,— я могу дезертировать, как вы, и подвергнуться тому же наказанию, что и вы, отправившись проводить господина Дюма до Углича.
— Ура командиру! Да здравствует командир! В Углич! В Углич!
— И с музыкантами? — спросил я.
— А почему бы и нет? —решили офицеры.— Эй, музыканты, едем!
— Ах, черт возьми! — вскричал Деланж, подбрасывая в воздух шляпу.—Пусть боярин говорит что хочет, я тоже еду в Углич.
— Сколько у тебя бутылок шампанского, мажордом?
— Сто двадцать, ваше благородие.
— Что поделаешь! Это немного, но как-нибудь обойдемся. Давай сюда свои сто двадцать бутылок.
— В таком случае, господа, можно отчаливать?— спросил капитан.
— Когда пожелаете, друг мой.
И мы отчалили под звуки труб и хлопанье взлетающих пробок шампанского. Каждый из этих милых безумцев рисковал пятнадцатью днями гауптвахты ради того, чтобы провести со мной лишние четыре или пять часов.
Нужно видеть, как русские пьют шампанское, грузины — кахетинское, а флорентийцы— воду Тетуччо, чтобы измерить возможности некоторых привилегированных желудков.
Я воспользовался первым же удобным предлогом, чтобы покинуть их ряды и перейти от деятельного состояния к покою.
Поводом мне послужил поэт Лермонтов.
Русские, народ, родившийся вчера, не имеет еще ни национальной литературы, ни музыки, ни живописи, ни скульптуры; у них были поэты, музыканты, живописцы, скульпторы, но этого недостаточно, чтобы образовать школу.
К тому же художники в России умирают молодыми; можно подумать, что древо искусства еще не окрепло настолько, чтобы вырастить зрелые плоды. Пушкин был убит на дуэли в сорок восемь лет; Лермонтов был убит на дуэли в сорок четыре года; романист Гоголь умер в сорок семь лет. Живописец Иванов умер в сорок девять лет. Музыкант Глинка в пятьдесят*.
Лермонтов, о котором я уже говорил,—это ум, равный по силе и размаху Альфреду де Мюссе, на которого он очень похож, как в стихах, так и в прозе. Он оставил два тома стихов, среди них можно назвать поэму «Демон», «Терек», «Спор Казбека и Шат-Эльоруса» и множество других замечательных стихотворений.
В прозе его сходство с Альфредом де Мюссе еще более разительно. «Печорин, или Герой нашего времени» — родной брат «Сына века»,
Дюма ошибается во всех датах.
только, на мой взгляд, лучше построен и имеет более прочную основу. Ему суждена более долгая жизнь.
Русские, как всякий народ, бедный поэзией, испытывает восторг перед Пушкиным и Лермонтовым, а женщины в особенности перед Лермонтовым, как перед первыми поэтами, придавшими их языку ритмическую гибкость. Этот восторг выплескивается тем легче, что русский язык почти не известен за пределами пространства, тянущегося от Архангельска до Кракова и от Ревеля до Дербента, и другие народы не могут разделять его.
Поэтому самый верный способ угодить русскому — это попросить его перевести одно или два стихотворения Пушкина или Лермонтова, тем более что в целом русские превосходно владеют нашим языком.
На наших добрых и милых вечерах в Москве и в Елпатьеве переводчиков было более чем достаточно. Даже Нарышкин, этот старый боярин, вечно недовольный чужими переводами, снизошел до того, чтобы предложить свой.
Мы уже сказали, что женщины особенно увлекаются Лермонтовым.
Мне случалось видеть женщин, знавших наизусть все его стихи, даже вычеркнутые цензурой, которых нет в изданных двух томах. Доказательство тому я приведу в рассказе о своем путешествии по Волге.
Многие стихотворения Лермонтова очень легко могут быть положены на музыку: те, что действительно стали музыкальными произведениями, стоят у русских женщин на фортепиано, и они, не заставив себя долго упрашивать, охотно споют вам что-нибудь из Лермонтова.
Маленькое стихотворение в одну строфу, похожее на мелодию Шуберта и озаглавленное «Горные вершины», для всех русских девушек
то же самое, что для немецких — «Маргарита за прялкой» Гете.
Это маленькое стихотворение поражает своей глубокой меланхоличностью.
Вот оно: разумеется, настолько, насколько французский перевод может дать представление о русском подлиннике.
Горные вершины Спят во тьме ночной; Тихие долины Полны свежей мглой; Не пылит дорога.
Не дрожат листы... Подожди немного. Отдохнешь и ты.
Совершенно очевидно, что в этом стихотворении есть неуловимое, но вполне реальное очарование. Один из наших офицеров, к которому я обратился, с большим удовольствием оказал мне услугу, о которой я просил. Он перевел мне прекрасное стихотворение Лермонтова, под названием «Дума». Оно тем более примечательно, что в нем выражено суждение самого поэта о его соотечественниках. Я попробую дать о нем представление — примерно такое же, какое дает фотография о живом человеке.
Печально я гляжу на наше поколенье!
Его грядущее — иль пусто иль темно,
Меж тем, под бременем познанья и сомненья.
В бездействии состарится оно.
Богаты мы, едва из колыбели.
Ошибками отцов и поздним их умом,
И жизнь уж нас томит, как ровный путь без цели, Как пир на празднике чужом.
К добру и злу постыдно равнодушны,
В начале поприща мы вянем без борьбы;
Перед опасностью позорно малодушны И перед властню — презренные рабы.
Так тощий плод, до времени созрелый,
Ни вкуса нашего не радуя, ни глаз,
Висит между цветов, пришлец осиротелый,
И час красоты —его паденья час!
Мы иссушили ум наукою бесплодной,
Тая завистливо от ближних и друзей Надежды лучшие и голос благородный Неверием осмеянных страстей.
Едва касались мы до чаши наслажденья,
Но юных сил мы тем не сберегли;
Из каждой радости, бояся пресыщенья,
Мы лучший сок навеки извлекли.
Мечты поэзии, создания искусства Восторгом сладостным наш ум не шевелят;
Мы жадно бережем в груди остаток чувства — Зарытый скупостью и бесполезный клад.
И ненавидим мы, и любим мы случайно,
Ничем не жертвуя ни злобе, ни любви,
И царствует в душе какой-то холод тайный,
Когда огонь кипит в крови.
И предков скучны нам роскошные забавы,
Их добросовестный, ребяческий разврат;
И к гробу мы спешим без счастья и без славы,
Глядя насмешливо назад.
Толпой угрюмою и скоро позабытой Над миром мы пройдем без шума и следа.
Не бросивши векам ни мысли плодовитой,
Ни гением начатого труда.
И прах наш, с строгостью судьи и гражданина, Потомок оскорбит презрительным стихом, Насмешкой горькою обманутого сына
Над промотавшимся отцом.
Мы как раз заканчивали наш перевод, когда, проплывая по одной из излучин Волги, услышали возгласы наших спутников:
— Углич! Углич!
Я поднял голову и увидел на горизонте целый лес колоколен.
глич
отдался переводу Лермонтова с тем большим пылом, что невозможно представить себе что-либо более унылое, чем берега Волги от Калязина до Углича. На протяжении этих тридцати — сорока верст река течет, стиснутая меж крутых берегов; размытые весенним половодьем, они лишены даже прелести зеленого покрова.
Вблизи Углича, расположенного на повороте Волги, правый берег неприметно понижается и открывает плато, на котором стоит город.
Углич знаменит своей легендой.
В 1591 году там разыгралась страшная драма, имевшая серьезные последствия для судеб России.
Мы уже говорили подробно об Иоанне IV, которого русские прозвали Грозным, а другие современные ему государи — палачом, мы же назовем его Безумным. Трусливый и суеверный, он никогда не показывался на поле брани, где одерживались победы, прославившие его царствование; и все же с его именем связано известное историческое величие и народное почитание.
Ведь именно в его царствование поляки были отбиты, татары побеждены, перед русскими впервые замаячила
их великая судьба; и, собранные воедино его тиранической рукой, организованные его деспотизмом, они ощутили свою зарождающуюся силу. Мы уже рассказывали, как он умер. Умирая, он оставил, после семи или восьми супру- жеств, двух сыновей: Феодора и Димитрия.
Третьего, Иоанна, он, как вы помните, убил в минуту гнева. Феодор наследовал царю, а титул царевича перешел к малолетнему Димитрию, хотя греческая церковь признает законными лишь детей, рожденных от первых четырех браков. Димитрий же родился от седьмого.
Но поскольку Феодор был кроткого нрава и слаб здоровьем, ему предрекали недолгую жизнь и опасались, что, если престол не будет закреплен за Димитрием, после возможной смерти Феодора начнется смута.
Высшим удовольствием для Феодора было после истовой молитвы слушать чтение житий святых или самому звонить в колокола, сзывая верующих к церковной службе.
«Это пономарь, а не царевич»,— вздыхая, говаривал Иоанн Грозный.
Для человека подобного нрава и душевного склада невозможно было управлять такой державой, как Россия; и Феодор, целиком погрузившись в свои молитвы, чтение и религиозные забавы, передал бразды правления своему шурину Борису Годунову.
Фаворит выступил сначала под титулом конюшего, потом — под более значительным — управителя.
Бездеятельный монарх, потомок Рюрика, Феодор завел первого министра. Тот попал в милость еще при Иоанне, хотя и вел свой род от татарского мурзы. При прежнем царе
он занял место в царском окружении и, странное дело, завоевал расположение этого лютого зверя в человеческом облике тем, что, единственный из всех, дерзнул схватить его за руку, когда тот пронзил своего сына, а потом поднять умирающего царевича.
Этим расположением Годунов воспользовался, чтобы выдать за Феодора свою сестру Ирину.
Став управителем, он каждому отвел свою роль: Феодору ответственность, себе — действия, сестре — милости и благоволение.
Тем самым ответственность, то есть самое тяжкое бремя, пало на того, кто был далек от государственных дел.
Борису достались почести, его сестре — благодарность.
По завещанию Иоанна город Углич был назначен уделом малолетнего Димитрия.
Борис отправил мальчика в его удел и, под предлогом наблюдения за воспитанием юного князя, поселил там — вернее было бы сказать, сослал туда — вдовствующую царицу Марию Феодоровну и трех дядей царевича: Михаила, Григория и Андрея Нагих.
От своей сестры Борис знал, что у Феодора не будет детей, от лекарей он знал, что тот умрет молодым. И действовал соответственно.
В 1591 году, то есть в то самое время, когда Генрих IV осаждал и брал Париж, юному Димитрию было десять лет, в Угличе он держал свой маленький двор, который составляли дядьки и высокие чиновники. Само собой разумеется, иные из этих должностных лиц были шпионами на жалованье у Бориса.
Немалое денежное содержание молодого князя выплачивал секретарь канцелярии правителя по имени Михаил Битяговский, всецело преданный Борису Годунову.
Потребность в деньгах этого маленького двора и в особенности трех распутных дядей, любителей охоты и попоек, была довольно значительной, она приводила к спорам, в которых князья апеллировали к своему рангу, а казначей — к своим реестрам. Споры эти неизменно кончались торжеством Битяговского, которого поддерживал управитель. Битяговский мстил князьям мелкими притеснениями, которые всегда в распоряжении человека, держащего в руках ключи от кассы. Дяди царевича отвечали бранью. Царица принимала сторону братьев и внушала Димитрию ненависть к Борису.
Все это передавалось при дворе. Ненависть мальчика всячески раздувалась, слабеющее здоровье царя объясняли порчей, которую напустили на него три татарина; говорили, что один из них, а именно Михаил, держит астролога, который переписывается со своими французскими и итальянскими собратьями. Припоминали восковые фигурки, за двадцать лет до того приведшие на эшафот Ла Моля и Коконас- са; те же самые приемы были якобы пущены в ход и в отношении Феодора.
Что касается маленького Димитрия, то это был истинный сын Иоанна Палача; утверждают, что в десять лет он уже проявлял все кровавые инстинкты умершего тирана. Более всего он наслаждался видом избиваемых животных. Он истязал их своими руками с такой изощренной жестокостью, что чувствительное сердце Бориса обливалось кровью. Кроме того, и это было
ь.
самое большое преступление, однажды зимой, когда он играл под присмотром своих дядек, дети слепили несколько снеговиков, которым дали имена фаворитов Бориса. Самый большой получил имя правителя. Потом они побили их камнями, выдернутыми из полуобвалившейся стены, а маленький Димитрий, вооружившись деревянной саблей, сбил голову снеговика, названного Борисом, сказав при этом: «Вот так я поступлю, когда вырасту большой».
А теперь обратимся к простым историческим фактам.
Пятнадцатого мая 1591 года, около трех часов пополудни, Димитрий, которого только что покинула мать, играл с четырьмя детьми, своими пажами, и с дядьками, в обширном дворцовом дворе, границы которого различимы и ныне; двор этот заключал несколько отдельных строений, некоторые из них еще существуют. При нем были его нянька Василиса Волхова, кормилица и прислужница. В руках у него был нож, и он забавлялся тем, что метал его в землю, целясь в орехи.
Вдруг, не услышав ни единого вскрика, кормилица увидела, что ребенок лежит на земле и барахтается в собственной крови.
Она подбежала к нему; у него было перерезано горло и артерия. Он умер, не успев вымолвить ни слова.
На крики кормилицы прибежала царица Мария Феодоровна, увидев сына мертвым, она потеряла голову, схватила первое попавшееся полено и изо всех сил ударила няньку, которую сочла сообщницей убийц.
Затем, обезумев от горя, она позвала брать- ев. показала им на труп ребенка и возложила.
^ \ Дю.м,|
129
È
щ
è
Щ
к
всю ответственность за преступление на Битя- говского.
Один из трех братьев, Михаил Нагой, был пьян, как обычно. Он приказал звонить в колокола дворцовой церкви. При первых звуках набата народ сбежался, думая, что на пожар. Царица показала им мертвого мальчика, избитую, лежавшую без сознания няньку и, увидев появившегося Битяговского, шедшего с сыном и своими дворянами, закричала: «Вот они, убийцы!»
Битяговский пытался защищаться, говорил, что мальчик сам себя убил, упав на свой нож или наткнувшись на него в припадке эпилепсии, которой был подвержен; но на все его попытки отрицать свою вину мать отвечала только воплем проклятия, горя и ненависти: «Вот он, убийца!»
Битяговский увидел, что всякие оправдания бесполезны, он заранее осужден; двадцать рук уже поднялись, чтобы поразить его. Он попытался укрыться в одном из близлежащих домов, ему удалось забаррикадировать дверь и какое-то время обороняться; но потом дверь высадили, его убили ударами ножа, вилами и палками. Тут же убили и его сына.
Всеобщее неистовство достигло такой степени, что, когда нянькин холоп попытался нахлобучить ей на голову чепец, сорванный в знак сугубого поношения одним из Нагих, он был в тот же миг убит и растерзан. Сын няньки был зарезан на глазах у матери, начавшей понемногу приходить в сознание.
Василису и дочерей Битяговского укрыли снященыикм церкгш/т Сттягитетгя-
Sh
4
%
tç
<Л\
«в
if
*
щ
/А
Г&\
ä
ш
l\V
130
Слух об этой бойне дошел до Москвы; царь Феодор объявил, что намерен сам отправиться в Углич, чтобы расследовать это дело. В момент, когда он выезжал из Москвы, Борис Годунов велел поджечь один из кварталов города. Крик: «Пожар! Москва горит!» — донесся до ушей царя; он оборачивается, видит пылающую столицу, одно мгновение колеблется; но поскольку его присутствие может спасти Москву и не может спасти брата, уже умершего, он возвращается. К тому же Борис уже распорядился расследовать дело и наказать виновных.
Протокол расследования существует, и подлинник хранится в императорском архиве в Москве; вот только все историки заявляют, что не могут доверять документу, составленному под нажимом столь могущественного министра, каким был Борис Годунов.
Из этого протокола следует, что маленький Димитрий сам себя убил ножом, который держал в руке, и обвинения, выдвинутые царицей и ее братьями против Битяговского и его детей,— следствие безумия и ненависти. Приговор был вынесен со всей возможной торжественностью.
Вдовствующая царица была осуждена принять постриг под именем Марфы и отправлена в монастырь Святого Николая подле Череповца. Два ее брата — Михаил и Григорий — были сосланы за пятьсот верст от столицы. Все жители Углича были объявлены бунтовщиками, две сотни их погибли в застенках; еще одной сотне вырезали языки и заточили в темницу. Почти все население города в ужасе рассеялось кто куда, из тридцати тысяч душ осталось восемь.
Эти оставшиеся восемь тысяч были сосланы в Сибирь и основали там город Пелым.
Набатному колоколу также был вынесен приговор, как и всему, что имело касательство к этой драме, еще более страшной по своим последствиям, чем по главному событию. Колокол был осужден на вечное изгнание. У него вырвали одно ухо, высекли кнутом, лишили гражданских прав, то есть было навеки запрещено в него звонить.
В 1847 году жители Углича просили помиловать их колокол; помилование было даровано, и об этой новости сообщили губернатору Сибири.
В Иркутске, где находился колокол, устроили большое торжество: епископ реабилитировал его, и ссыльные приготовились проводить его с пением и гирляндами цветов, как это водилось, когда кто-нибудь из них получал помилование.
Но одного они не предвидели: расходов, в которые обошлось бы это возвращение за восемьсот лье. Когда подсчитали и увидели, что они составят около десяти — двенадцати тысяч рублей, никто не пожелал их оплатить, и колокол остался в изгнании.
Но его гражданские права были восстановлены, и именно в этот колокол теперь звонят в знак радости, когда какой-нибудь ссыльный получает помилование.
Мы рассказали об историческом факте, как он вырисовывается по протоколам Бориса Годунова.
132
A теперь вот легенда, которая основывается на аксиоме: «Ищи того, кому преступление выгодно, и ты найдешь виновного».
Итак, один-единственный человек был заинтересован в смерти маленького Димитрия,— это был Борис. И обвинили Бориса.
И вот глас народа, поднявшийся против него.
Царица уже давно разгадала цареубийственные намерения Бориса и бдительно охраняла сына. Летописец Никон определенно говорит, что царевича много раз пытались отравить, но все эти попытки провалились.
Тогда Борис, видя, что яд не смог причинить ребенку вреда, решился действовать железом.
Некоторое время он тщетно ищет убийц; но вот один из дядек царя Феодора приводит к нему человека, готового ради денег на все. Этот человек — Битяговский. Его сын, его племянник и он убьют царевича.
Но, как если бы троих было недостаточно для убийства десятилетнего ребенка, они вовлекают и сына няньки Осипа Волохова, и дворянина по имени Третьяков.
Эта банда убийц привлекает на свою сторону няньку, и Василиса берется увести царицу.
Мальчик остается на мгновение один на площадке перед дворцом. Все убийцы на своих местах.
Тогда Осип Волохов первый подходит к мальчику и, положив руку на его ожерелье, чтобы устранить всякое препятствие и открыть дорогу оружию, говорит:
«Это у вас новое ожерелье, князь?»
133
ж
т
ß
I
а?
fA
(И!
Si
Не успел он вымолвить эти слова, как почувствовал нанесенный удар и испустил крик, ибо пока был только легко ранен.
На крик царевича прибежали другие убийцы и прикончили его.
Но при этом крике звонарь собора, все видевший и слышавший, проскользнул в церковь и начал бить в набат.
С этого момента оба рассказа совпадают друг с другом.
Я предоставлю читателю свободу выбора между ними, если только он не пожелает принять третью версию, которую мы предложим ему в связи с Лжедимитрием.
Но, во всяком случае, народная молва единодушно обвиняла Бориса.
Через некоторое время после смерти маленького Димитрия царица Ирина, вопреки всем ожиданиям, забеременела. Для России это было великой радостью. Но Ирина разрешилась девочкой.
Тогда в России еще не существовал закон о праве женщин на престолонаследие. Бориса обвинили в том, что он подменил настоящего младенца царицы, мальчика, девочкой. Эта девочка умерла; Бориса обвинили в том, что он ее отравил.
Наконец, в 1598 году Феодор умер, и, хотя этого ждали давно, убийцей снова объявили Бориса.
В этом роке, преследовавшем остатки дома Рюрика, и в этом восхождении Бориса на престол есть что-то от ужасной легенды о Макбете.
Борис призвал на свет трех колдунов.
«Ты будешь царствовать».— скязя тти пни ему.
I Ш
ȕ
§
iv
А
I
ц
d
w
lifê
kV
134
«Ах!» — воскликнул Борис вне себя от радости.
«Но ты будешь царствовать всего семь лет»,—добавили колдуны.
«Что за беда! Хоть семь дней, лишь бы царствовать»,— сказал Борис.
Все эти исторические воспоминания влекли меня в Углич; я хотел увидеть дворец малолетнего царевича, каким он был в пору его гибели. Я хотел увидеть реликвии, сохранившиеся от этого предпоследнего потомка Рюриковичей.
Дворец царевича стоит между двумя церквами. Колокол, послуживший набатом, находился в той, чья колокольня накренилась.
Пока мы поднимались по склону холма, на котором расположен Углич, наступила ночь; накрапывал мелкий дождик, сопровождаемый холодным северным ветром. Со мной пошли все офицеры, полюбопытствовавшие взглянуть на Углич, которого они никогда не видели.
Музыканты остались на борту парохода. Все было заперто. Мы послали за ключами; к величайшему моему изумлению, явились два или три священника и все служки.
Мой эскорт произвел должное впечатление; священнослужителям сказали — не знаю, какой шутник до этого додумался,—что я английский посланник, а мои спутники-офицеры сопровождают меня по приказу императора Александра.
После такого сообщения можно не спрашивать, какой мне был оказан прием.
Мы начали с осмотра дома Димитрия. Его превратили в часовню, в которой сохранились
кое-какие его вещи и носилки, на которых тело везли в Москву.
Из дворца царевича мы перешли в церковь Димитрия-на-Крови, построенную столетием пбзже. Здесь сохранился серебряный гроб, в котором покоилось тело юного князя.
На гробе пластина из позолоченного серебра, размером с ин-кварто. По четырем углам пластины прикреплены скобами в виде когтей четыре ореха, которыми мальчик играл; посредине, в специально предназначенном для этого сосуде, видна горсть земли красного цвета.
Это грязь, пропитанная его кровью.
Можно задаться вопросом, откуда такое благоговение перед реликвиями и какой смысл был Борису выставлять эту смерть на всеобщее обозрение \
Политика узурпатора была проста: надеть маску благочестия. Борис был крайне заинтересован в том, чтобы смерть наследника престола стала широко известной всем. Во-первых, она открывала ему путь к престолу. Во-вторых, быть может, его недюжинный ум предвидел появление Лжедимитрия, и Борис хотел пресечь для него всякую возможность сыграть на общественном доверии.
В этом смысле он сделал недостаточно.
Вслед за голодом и чумой, которые обрушились на Россию в 1601 — 1603 годах и упорно толковались как предзнаменование скорого падения узурпатора, с границ Литвы донесся слух, распространившийся с ошеломляющей быстротой во всех провинциях государства.
Царевич Димитрий, убитый в Угличе, якобы объявился в Польше.
1
Vtf
Æ
il
sk
г
4
/0
n
й/j
t
m
Это был молодой человек двадцати двух лет, то есть как раз того возраста, какого был бы царевич, небольшого роста, но широкоплечий, как Иоанн Грозный, смуглый, как мать, царица Мария Феодоровна; рыжий, широколицый, скуластый, с крупным носом и толстыми губами, жиденькой бородкой и двумя бородавками на лице, одной на лбу, другой под глазом.
Претендент рассчитывал, что его опознают в особенности по этим двум бородавкам, которые были и на лице царевича Димитрия.
Вот как, согласно легенде, молодой царевич дал себя узнать.
Однажды в Брагине, когда Адам Вишневецкий был в бане, молодой камердинер, поступивший к нему на службу всего несколько дней назад, неумело выполнил приказание хозяина.
Князь, который был весьма вспыльчивого нрава и как все вельможи в те времена, скор на руку, обозвал его сукиным сыном — обычное оскорбление у поляков и у русских — и дал ему пощечину.
Молодой камердинер отступил на шаг и, ничуть не жалуясь, кротко молвил:
«О князь Адам, если бы ты знал, кто я, ты бы со мной так не обращался; но мне нечего возразить, поскольку я сам взял на себя роль секретаря».
«Кто же ты и откуда?»
«Я царевич Димитрий,— отвечал молодой человек,— сын Иоанна Грозного».
«Ты царевич Димитрий? — воскликнул князь.— Полно! Ведь всем известно, что царевич был убит в Угличе пятнадцатого мая тыся-
ча пятьсот девяносто первого года по приказанию Бориса Годунова».
«Все заблуждаются,— ответил молодой человек,— и вот доказательство тому — сын Иоанна Грозного перед вами».
Князь потребовал объяснений, и молодой человек рассказал следующее.
Борис, желая избавиться от царевича, призвал валашского лекаря по имени Симонет и предложил ему значительное вознаграждение, если тот согласится убить Димитрия. Решив, напротив, спасти царевича, лекарь притворился, будто разделяет намерения Бориса, а сам предупредил царицу. В результате в ночь, назначенную для убийства — ибо согласно рассказу претендента, оно совершилось ночью,— царевича спрятали за печью, а в его постель положили сына крепостного человека. Именно этот ребенок и был зарезан. Из своего укрытия царевич видел, как закололи кинжалом несчастного, который занял его место. Среди всеобщего смятения, последовавшего за убийством, лекарь сумел его увести и препроводил сначала на Украину к князю Мстиславскому, потом, после смерти князя, он направился было в Литву, но предварительно, сделав крюк, заехал в Москву, а затем в Вологду. Из этого-то города он и явился сюда и поступил на службу к князю Вишневецкому.
И поскольку после этого рассказа князь, по-видимому, еще сомневался, молодой человек вытащил спрятанную на груди русскую печать с именем и гербом царевича и осыпанный бриллиантами крест, который, как он сказал, подарил ему в день крестин его крестный отец, князь Иван Мстиславский.
Л>
г
Wfi
i
m
Rg
Ш
При этих словах и при виде печати и креста князь Адам перешел от изумления к полной уверенности, просил прощения у молодого человека за нанесенное словесное оскорбление и за пощечину и пригласил остаться в бане и дождаться его возвращения.
Жене князь велел заказать пышный ужин, ибо вечером он будет принимать у себя истинного царя Московии; конюхи наденут богатую сбрую на шестерку отборных серых в яблоках лошадей, которых поведут шестеро нарядно одетых конюших, кучер заложит карету, а управитель погрузит в нее подушки и самые дорогие ковры.
Когда приказания князя были выполнены, он вернулся в баню, повел молодого человека на балкон, под которым стояли лошади и карета, дал знак двенадцати слугам внести парчовые кафтаны, собольи шубы и оружие дамасской стали, отделанное золотом и серебром, и преклонить колени, сам опустился на колени и сказал:
«Благоволите, ваше величество, принять эту безделицу. Все, чем я владею, к вашим услугам»*.
Вот что рассказывали о том, как царевич дал себя опознать.
Князь тогда во всеуслышание представил его как сына Иоанна Грозного, и рассказывали, что, когда он впервые публично появился под этим титулом, какой-то русский, по имени Петровский, упал ему в ноги и объявил, что признает его царевичем Димитрием, у которого состоял на службе в Угличе.
* Мернме. Лжедимнтрий. (Примем, автора!
139
С этого момента все сомнения исчезли, и вокруг молодого человека собрался двор из поляков благородного происхождения.
Можно себе представить, какое впечатление произвели эти новости в Москве, при столь ненавистном царе, каким был Борис Годунов.
Ко всем этим подробностям присовокупляли другие, не менее важные. Молодой князь, требовавший или собиравшийся потребовать обратно русский престол, по-видимому, вполне освоился в своих новых дворцах; он превосходно ездил верхом, блистал ловкостью в воинских упражнениях, владел русским как родным, а по-польски говорил не хуже, чем по-русски, и даже знал несколько слов по-латыни. Словом, он получил воспитание настоящего дворянина, и притом хорошее воспитание.
Далее новости и события сменяют друг друга с нарастающей быстротой.
Князь с негодованием отвергает деньги, предложенные Борисом Годуновым, с тем чтобы он выдал ему претендента; он препровождает последнего к свояку Георгию Мнишеку, Сандомирскому воеводе, где его признает старый воин, взятый в плен московитами при осаде Пскова. Мария, младшая дочь воеводы, влюбляется в царевича.
Димитрий письменно обещает на ней жениться, когда вступит в Москву. Сигизмунд, заклятый враг русских, принимает его, признает царевичем, назначает ему содержание в сорок тысяч флоринов и разрешает полякам стать под его знамена. Пять или шесть тысяч поляков, восемь — десять тысяч казаков, несколько СОТ русских, изгнанных r Польшу, пбрячутпт_
%
т
$
и
*
140
большое войско, с которым он идет на Москву, встречает князя Мстиславского, выступившего против него с более чем сорокатысячным войском, выигрывает первое сражение, проигрывает второе, ищет убежище в Путивле, раскрывает заговор трех иноков, подосланных Борисом, чтобы отравить его, двоих заключает в темницу, вознаграждает третьего, который все открыл; отдает на расправу черни бояр, к которым были присланы эти иноки, пишет Борису, что готов проявить к нему милосердие: если тот немедленно удалится в монастырь и уступит ему престол, он простит ему его преступления и возьмет под свое высочайшее покровительство.
Это наглое обещание приходит к Борису в ту минуту, когда его сестра Ирина, всегда осуждавшая его за узурпацию престола, внезапно умирает в монастыре, куда она удалилась от мира; народ, всегда готовый обвинить Бориса во всех возможных преступлениях, твердит во всеуслышание, что ее отравили. Это новое обвинение да еще оскорбительное послание авантюриста наносят ему последний удар.
Тринадцатого апреля 1605 года на совете, который он созвал, Борис чувствует недомогание, поднимается с места, делает шаг и, покачнувшись, падает без чувств. Через несколько минут он приходит в себя лишь затем, чтобы облечься в монашеское одеяние, принять имя Боголюб и причаститься.
В тот же день он испускает дух на руках у жены и детей. И, как если бы преступление должно было сопутствовать ему и после смерти, все говорят, что он отравился, дабы уйти от мести царевича.
141
tsvi
à
я
И каждый при этом добавляет: «Туда ему и дорога».
Остальная история Лжедимитрия, а кто знает, быть может, истинного Димитрия, известна. 20 июня 1605 года он подошел к воротам Москвы. Почетные представители от всех сословий вышли ему навстречу с богатыми дарами, в том числе с хлебом-солью на массивном золотом блюде — символическим знаком вассальной преданности.
Их речь была краткой и целиком в духе эпохи.
«Все готово, чтобы принять тебя,— молвили они.—Возрадуйся: те, кто хотел пожрать тебя, уже не могут тебя укусить».
Его въезд был великолепен. Вся Москва высыпала на улицу. Ему пришлось ехать шагом, раздвигая толпу, чтобы добраться до церкви Архистратига Михаила, где он сотворил молитву у могилы Иоанна Грозного.
Вступив в храм, он преклонил колени перед могилой, плача поцеловал мрамор и громко произнес:
«О родитель мой, твой сирота воцарился на престоле, и этим он обязан твоим святым молитвам».
И при этих словах все воскликнули:
«Да здравствует наш царь Димитрий; он воистину сын Иоанна Грозного!»
Через одиннадцать месяцев под звуки трех тысяч московских колоколов, одновременно бивших в набат, при свете пожара, под выстрелы аркебуз и неистовые крики черни обезображенный,' истерзанный труп с раскроенным лбом, вспоротым животом и обрубленными руками проволокли по улицам Москвы и по
ш
р
л; н
ш
J/Д
г V*
/Г?0)
Л1Г 4
ж
§>
Ж
Д]
столам, расставленным посреди большой площади, чтобы все могли видеть и каждый мог ударом кнута или камня добавить еще одно надругательство ко всем прочим.
Это был труп отважного и дерзкого молодого человека, завоевавшего или, как говорят иные, отвоевавшего престол Иоанна Грозного.
Три дня он был выставлен в таком виде на рыночной площади.
На третью ночь с ужасом заметили голубой огонек, плясавший над трупом. Когда к нему приближались, огонек удалялся или исчезал, чтобы вновь появиться, когда присутствующие отходили. Этот феномен,— на самом деле не что иное, как газ, иногда поднимающийся от разложившихся трупов,— поразил народ глубоким ужасом. Какой-то торговец испросил разрешения увезти тело и похоронить его за чертой города на Серпуховском кладбище. Но словно все чудеса сговорились сопровождать злосчастный труп, страшный ураган разразился над улицами, по которым следовало погребальное шествие, и в ту минуту, когда оно достигло Калужских ворот, сорвал крышу с одной из башен, усыпав дорогу ее обломками. И это еще не все. Освященная земля не стала для этого бедного изувеченного тела местом упокоения. Хоть и видели, как две птицы какой-то незнакомой породы, но похожие на голубок, слетели на землю подле могилы; хоть и слышались вечером после погребения звуки столь сладостной музыки, что чудилось, будто это хор ангелов, на следующее утро могила оказалась развороченной, разоренной и пустой, а труп лежал на земле на противоположном конце кладбища.
*
143
Тогда стали кричать о магии и решили избавиться от этого тела, которое, по мнению большинства, могло быть только телом вампира.
Сложили огромный костер, положили сверху труп, подожгли и превратили его в пепел.
Потом этот пепел собрали столь же тщательно, как это делали в древности, когда почтительная забота родных сохраняла его в погребальной урне в колумбарии предков.
Но на сей раз его собрали совсем с другой целью.
Им зарядили пушку, подвезли к воротам, через которые мнимый царь въехал в Москву, ствол повернули в сторону Польши, то есть туда, откуда явился проклятый самозванец. Дали огонь, и прах того, кто, быть может, и был обманщиком, но бесспорно оказался достоин того ранга, до которого возвысился, развеяли по ветру!
Вот и вся история сына Иоанна Грозного, маленького Димитрия Угличского, как его зовут в России. Читатель волен прервать ее в десять лет или проследить до двадцати трех.
Я же могу только сказать, что встречал в России многих людей, твердо веривших, что все Димитрии были ложными, за исключением первого.
В Углич был сослан и Лесток — той самой Елизаветой, которую он сделал императрицей.
РАВЫЙ БЕРЕГ И ЛЕВЫЙ БЕРЕГ
пустившись по крутому и неровному склону от Углича к Волге, мы увидели среди глубочайшей тьмы сиянье трехцветных фонарей подходившего казан- кого парохода. Это было то самое судно, которого ждали наши офицеры, чтобы направиться в Калязин. Мы сели на этот пароход и устроились как могли. Кто играл в карты, кто спал, завернувшись в плащ, кто, собрав последние бутылки вина, оставшиеся от вчерашнего пира, молча пил. Утром, в пять часов, нужно было прощаться. Все встали продрогшие, разбитые, в плохом настроении. Никто бы не сказал, что это те самые вчерашние удальцы. Насколько веселой, шумной, непринужденной была их посадка на наш пароход, настолько, высаживаясь с него, они были молчаливы, угрюмы и скованны.
Деланж тоже покидал нас. Я просил его передать горячий привет дорогим друзьям. Нужно отдать ему должное: бедный Деланж, он держался изо всех сил, чтобы не заплакать, но слезы невольно текли у него из глаз.
Тем временем с парохода, увозившего наших каля- зинских друзей, мы получили еще одну весточку. Едва судно отплыло, как с палубы грянул духовой оркестр, приветствуя нас фанфарами.
145
Но музыканты были так же грустны, как и офицеры, и общее настроение отразилось на музыке.
Наще судно направилось вниз по Волге, а их — пошло против течения.
По мере того, как корабли удалялись друг от друга, звуки музыки становились все тише. Наконец пароход, шедший в Калязин, обогнул мыс и исчез из виду.
Еще в течение нескольких минут можно было разобрать мелодию, хотя музыка звучала все слабее и слабее, через какое-то время мы слышали только звуки самых громких инструментов, потом и они затихли; теперь ветерок приносил лишь мелодическую жалобу, похожую на вздох ветра; наконец жалобы и вздохи умолкли, как и все остальное,— прощание кончилось.
У нас на борту не было женщин, и капитан, который, как монахи в Угличе, принял меня чуть ли не за английского посла, выделил мне дамскую каюту.
Около полудня мы остановились на четверть часа в Mo логе: мы уже поднялись верст на тридцать к северу, по той излучине Волги, которая ближе всего к Северному полюсу.
Потом мы добрались до Романова, где делают лучшие тулупы в России, для чего держат романовских баранов, привезенных сюда еще Петром I. Царь Петр, который отнюдь не был ягненком, не погнушался дать им свою фамилию.
Градоначальник Романова оказался францу- зом, и звали его граф Люксембург де Линь.
146
Ночевали мы в Сомино.
Я не могу припомнить ничего более печального и однообразного, чем вид Волги, сплюснутой на 15 футов между плоских, чуть холмистых берегов. Время от времени попадается город, одинокий, печальный; ни одной виллы из тех, что делают окрестности наших городов столь живописными и веселыми. Ни одного острова, который нарушил бы однообразие этой огромной реки, ни одной лодки или барки, которая придавала бы ей жизнь,— всюду одиночество под мрачной тиранией своего законного властелина — безмолвия.
Муане, воспользовавшись тем, что вокруг не было ничего интересного, показал мне прекрасные рисунки, сделанные в Троицком, а также во время экскурсии в Переяславль, которую он совершил без нас. Название этого города— Переяславль-Залесский — означает, что он находится по ту сторону лесов. Говорят, что основал его Юрий Владимирович, у которого когда-то был город на Украине, Переяс- лавль-на-Трубеже1. Здесь, над озером Клетчи- но, он захотел построить город, во всем похожий на тот, что у него отняли, и назвал Трубе- жом речку, вытекающую из озера на юго-востоке.
Это озеро, как я уже упоминал, примечательно тем, что здесь разводят сельдь. Здесь же Петр Великий в 1691 году создал первую русскую эскадру; корабли этой эскадры курсировали в пределах озера и поэтому не могли приносить большой пользы; ныне здесь осталась только небольшая лодка, служившая самому Петру I2.
Если вы хотите представить себе богатство и могущество русского духовенства, нужно поехать в Переяславль. В городе с числом жителей не более двух тысяч — двадцать пять церквей, одна из которых, церковь Преображения, любопытна по своему стилю3.
В ней находятся мощи святого Николая Стилита, лежащие там в тех же цепях, что он носил при жизни.
На подходе к Ярославлю, где находится один из семи лицеев России, судно остановилось, чтобы принять двух дам. Я уже решил, что меня лишат каюты, но капитан сказал мне, что эти дамы, узнав, кто я такой, просят меня остаться и разделить каюту с ними.
Я спросил, кто сии гостеприимные дамы.
Капитан ответил, что это княгиня Анна Долгорукая и ее компаньонка.
Как все русские дамы из хорошего общества, княгиня Долгорукая прекрасно говорит по-французски. Они ехали из Ярославля, куда, вернувшись из Сибири, был отправлен на жительство помилованный Павлом I Бирон.
Ярославль славится своими красавицами и пылким темпераментом своих уроженцев: за два года пятеро молодых людей потеряли там рассудок от любви.
Не менее приятно для путешественников то, что в Ярославле находится одна из лучших гостиниц в России, может быть, единственная, за исключением гостиниц двух столиц, где имеются настоящие кровати. Она, по имени своего хозяина, называется гостиницей Пастухова. Ее владелец, кажется, дважды или трижды миллионер, но он разбогател не только
благодаря кроватям своей гостиницы, а еще и потому, что торгует железом по всей России. Эту монополию он делит с другим торговцем железом, Барковым. Все железо, продающееся на ярмарке в Нижнем, принадлежит этим двум крупнейшим дельцам.
Княгиня — женщина тридцати — тридцати двух лет, чрезвычайно образованная. Вообще в России — и это может на первый взгляд показаться странным — женщины более образованны, более начитанны и лучше говорят по-французски, чем мужчины, потому что они совершенно не занимаются ни делами, ни политикой, располагают всем своим временем и, превосходно зная французский язык, читают почти все, что публикуется во Франции.
Такова была и княгиня: истинно русская, как все, кто от рождения или в замужестве носит фамилию Долгоруких, одну из самых древних в России; она досконально знала всю старую московскую историю.
Она сообщила нам, что скоро мы прибудем в Кострому, что там будем стоять в течение часа и должны потратить этот час К2 осмотр монастыря Святого Ипатия4, дома Романовых и памятника Сусанину.
Как только пароход остановился, мы ринулись в шлюпку и высадились на берег.
В России удобно то, что у капитанов не спрашивают карантинного свидетельства, а у пассажиров не требуют паспорта. Вы можете сойти с парохода, возвратиться, посетить город, погулять в полях — и никто не пойнтере-
149
Мы вскочили в дрожки и по отвесному склону выбрались на берег. Поскольку Святой Ипатий был самым удаленным пунктом нашей экскурсии, с него мы и начали.
Монастырей в России столько же, сколько гор в Швейцарии, озер в Финляндии, вулканов в Италии. Наступает момент, когда горами, озерами, вулканами любуются только для очистки совести, их еще продолжают посещать, но перестают описывать.
Пусть читатель не беспокоится, ему уже не придется читать описания всех монастырей, которые нам осталось посетить, в том числе и монастыря Святого Ипатия.
Что касается дома Романовых, то это другое дело: история так привлекает нас, что мимо исторического места пройти мы не можем.
Мы знаем, как был убит юный Димитрий, знаем, как умер Феодор, эти два последних принца крови Рюрика,— мы знаем, наконец, как погиб Лжедимитрий.
Мирабо в одном из своих великолепных, неподражаемых порывов красноречия однажды сказал:
«Кай Гракх, умирая, собрал кровавую пыль, на которой он лежал, и бросил эту пыль в небо. Из этой пыли родился Марий».
То же самое произошло и с пушкой, заряженной прахом Димитрия, которая выстрелила в сторону Польши, чтобы послать мертвый прах туда, откуда явился прах живой.
От этого праха родились пять или шесть Лжедимитриев и пятнадцать лет междоусобиц и войн России с другими государствами. Эти
%
4
f
|7^>)
Щ
Щ
s'ifu
!>
YÉ
>(П
ш
м
[fife
отделяет династию Рюриковичей от династии Романовых. Все домогаются престола России; десять или двенадцать получают его, трое или четверо обагряют его кровью.
Но эти пятнадцать лет истории — позор для дворянства, как старого, так и нового, которое допустило, чтобы поляки взяли Москву, а шведы—Новгород,—были самой блестящей эпохой для русского духовенства.
Духовенство — единственное сословие в государстве, которое сопротивлялось разъединяющим силам тирании, много лет подряд, сменяя друг друга, господствовавшей над Россией. Благодаря своей сплоченности оно устояло, сохранило силу и национальный дух среди всеобщей продажности. Благочестие — это особая атмосфера, отличающая духовенство от других сословий, она заставляет его жить, следуя долгу и сохраняя веру; только духовенство противостоит предательству в стране, сопротивляется нашествию иноземцев, только одно оно, его герои и мученики, утверждают ту великую социальную истину, что никакая борьба партий и каст не может поколебать дух религиозной общины.
В 1612 году, когда в России, казалось, повсюду царило отчаяние, появляются три человека: Минин — из народа, Пожарский — из дворянства, Романов — из духовенства.
Об услугах, оказанных России двумя первыми, мы вкратце уже рассказали, описывая памятник, поставленный им на Красной площади в Москве.
Что до третьего, то есть митрополита Романова, то он два раза был в плену у поляков
и в цепях, под пытками стоял за свою родину и религию. Он до такой степени воплощал русскую национальную идею, что вокруг него объединилось все, что оставалось тогда от России, и Россия выбрала себе царя из его семьи.
Однако же этот властитель был не славянской расы. Если верить преданию, то род Романовых появился не на русской земле. В 1350 году никому не известный пруссак покидает отчизну и появляется на берегах Волги. Его сын берет себе жену из рода Шереметевых, одного из самых знаменитых в России5. Другой Романов — брат императрицы Анастасии, матери Феодора, последнего царя из Рюриковичей. Наконец, единственный Романов, спасшийся от убийства и ссылки всей его семьи, преследуемой Борисом Годуновым, который, кажется, предвидел свою судьбу, принимает постриг в Архангельске под именем Филарета. Это — отец Михаил, которого Россия в 1613 году избирает царем. Весть об избрании на царство застала Михаила в Костроме. Дом его семьи, в котором он тогда жил, существует и поныне: русские почитают этот дом и рекомендуют любопытным иностранцам посмотреть его.
Что касается Сусанина, памятник которому мы тоже хотели посмотреть в Костроме, то он, этот памятник, — еще одно свидетельство благодарности русских человеку из народа, простому крестьянину.
Взятый поляками в качестве проводника в маленькой деревне Карабаново, он, вместо того чтобы, повинуясь приказу, вывести доверенный ему армейский корпус на Московскую дорогу, повел его по ложному пути и завел
в дремучий русский лес, из которого если в нем заблудиться, то, как и из девственных лесов Америки, выйти можно только чудом.
В самой чаще леса Сусанин признался полякам, что завел их сюда нарочно, с намерением погубить. Ни угрозы, ни побои не могли заставить его вывести врагов на дорогу. Сусанин пал под ударами, но не двинулся с места. Его последний вздох отнял у поляков последнюю надежду. После тщетной попытки найти дорогу солдаты поняли, что заблудились окончательно и, умирая от голода, утопая в снегу, разбрелись в поисках спасения, но ни один не вышел из леса, все там и остались, и трупы трех тысяч поляков были растерзаны волками. Деревня Карабаново, где родился Сусанин, приказом царя Михаила Романова была навсегда освобождена от налогов и рекрутских наборов6. Злые языки утверждают, что такое благоденствие послужило тому, что Карабаново стала самой распутной деревней в России.
Памятник Сусанину представляет собой круглую колонну из розового финляндского гранита: на ней возвышается бюст молодого великого князя Михаила Романова; барельефы на пьедестале рассказывают героическую историю крестьянина из Карабаново.
Не без робости возвращались мы на свое судно.
Мы опоздали на три четверти часа, но княгиня обещала воспользоваться всем своим влиянием на капитана, который, принимая меня за важную политическую персону, и без того не был слишком требователен к моей пунктуальности. Добравшись до берега Волги, мы заме-
тили лодку на том же самом месте, где мы ее оставили; княгиня Анна стояла на палубе и высматривала нас, призывая капитана к терпению.
Нет ничего более отрадного, чем такое знакомство во время путешествия, которое за несколько часов превращается в старинную дружбу, продолжается всего день или два, а потом становится ничем не запятнанным воспоминанием и остается в памяти чистым, как просвет лазурного неба.
Моя встреча с этой милой женщиной — одно из таких воспоминаний.
Едва мы поднялись на палубу парохода, как он сразу же отчалил и ускорил ход, стараясь наверстать потерянное время.
Я с первых же дней заметил, что бедняга Калино, лучший студент Московского университета, получил настоящее университетское образование, то есть не знал абсолютно ничего из истории своей страны. К счастью, со мной была княгиня Долгорукая, которая хоть и не получила университетского образования и не претендовала на ученость, но показала себя в такой же степени знающей, в какой наш школяр был невежественным.
С истории разговор перешел на литературу. Я подумал, что поскольку наше внимание не привлекалось никаким живописным пейзажем, никаким историческим эпизодом, то настал момент сыграть на национальной гордости моих собеседников и попросить их перевести что-нибудь из Лермонтова. Но я где-то забыл свою книгу его стихотворений.
Княгиня Долгорукая тотчас вывела меня из затруднения.
— Вы ищете Лермонтова? — спросила она.
— Да,— ответил я,— кажется, я потерял эту книгу.
— Не расстраивайтесь,— сказала княгиня,— я знаю Лермонтова наизусть. Скажите, какое стихотворение вам нужно, и я вам его переведу.
— Выберите то, которое больше всего вам нравится, княгиня, я не настолько знаком с вашим поэтом, чтобы выбирать самому.
— Хорошо, тогда я вам переведу одно стихотворение, которое даст вам общее понятие о его манере.
Княгиня взяла перо, и с такой легкостью, как будто писала под диктовку, перевела мне одно из самых замечательных стихотворений Лермонтова.
Это стихотворение под названием «Дары Терека» все проникнуто местным колоритом. Мы уже говорили, что каждый народ имеет свою народную реку: Терек — река черкесов и приграничных казаков; приграничными называют тех казаков, которые живут на границе с Кавказом.
ДАРЫ ТЕРЕКА
Терек воет, дик и злобен, Меж утесистых громад,
Буре плач его подобен,
Слезы брызгами летят.
Но, по степи разбегаясь,
Он лукавый принял вид И. приветливо ласкаясь,
Морю Каспию журчит:
«Расступись, о старец-море, Дай приют моей волне!
Отдохнуть пора бы мне.
Я родился у Казбека, Вскормлен грудью облаков,
С чуждой властью человека Вечно спорить был готов.
Я, сынам твоим в забаву, Разорил родной Дарьял И валунов им, на славу,
Стадо целое пригнал».
Но, склонясь на мягкий берег,
Каспий стихнул, будто спит,
И опять, ласкаясь, Терек Старцу на ухо журчит:
«Я привез тебе гостинец!
То гостинец не простой!
С поля битвы кабардинец, Кабардинец удалой.
Он в кольчуге драгоценной,
В налокотниках стальных:
Из Корана стих священный Писан золотом на них.
Он угрюмо сдвинул брови,
И усов его края Обагрила знойной крови Благородная струя;
Взор открытый, безответный, Полон старою враждой;
По затылку чуб заветный Вьется черною космой».
Но, склонясь на мягкий берег, Каспий дремлет и молчит;
И, волнуясь, буйный Терек Старцу снова говорит:
«Слушай, дядя: дар бесценный! Что другие все дары?
По СГО от всей вселенной Я таил до сей поры.
Я примчу к тебе с волнами Труп казачки молодой,
С темно-бледными плечами,
С светло-русою косой.
Грустен лик ее туманный,
А на грудь из малой раны Струйка алая бежит.
По красотке-молодице Не тоскует над рекой Лишь один во всей станице Казачина гребенской.
Оседлал он вороного И в горах, в ночном бою,
На кинжал чеченца злого Сложит голову свою».
Замолчал поток сердитый,
И над ним, как снег бела,
Голова с косой размытой,
Колыхался, всплыла.
И старик во блеске власти Встал, могучий, как гроза,
И оделись влагой страсти Темно-синие глаза.
Он взыграл, веселья полный,—
И в объятия свои Набегающие волны Принял с ропотом любви.
Работа заняла у меня часть ночи. По мере того как княгиня делала подстрочный перевод на французский язык, я излагал его стихами.
На следующее утро княгиня должна была расстаться с нами.
Суда не ходят по Волге в ночное время, за исключением весеннего половодья: у Волги вязкое дно и капитаны обычно боятся сесть на мель.
Эту ночь мы провели в Плане.
Утром судно остановилось между Планой и Решмой. Настал момент прощаться. Княгиня высаживалась у одного из своих приволжских владений, где она должна была провести несколько дней.
Я первый сошел в лодку, чтобы помочь кня-
?
§
b
гине спуститься, и, хотя трап был довольно крут, она благополучно села в лодку. Но ста- рушке-компаньонке не повезло, она поскользнулась и упала в реку.
Тогда с силой, не уступающей мужской, княгиня схватила ее за руку и не дала погрузиться в воду, я же тем временем крепко держал княгиню в лодке. Общими усилиями нам удалось вытащить бедную женщину из реки, но она промокла до костей.
А ведь стоял ноябрь и вода была уже ледяная.
Согреть старушку возможно было только на берегу, поэтому наше прощание оказалось весьма кратким.
Пароход продолжал свой путь, а лодка, гребцы которой работали изо всех сил, достигла берега Волги; мы видели, как княгиня вышла на берег и в последний раз в знак дружбы помахала нам платком.
Еще одна чарующая реальность растаяла, оставив лишь дымку, которую мы зовем воспоминанием.
ИЖНИЙ НОВГОРОД
ы остановились на четверть часа в Реш- ме, чтобы принять еще около тридцати пассажиров; до этого в Костроме их уже прибавилось двадцать или двадцать пять. Чувствовалось, что мы приближаемся к Нижнему и нас ждет огромное скопление народа, хотя мы должны были прибыть туда только завтра.
Муане воспользовался остановкой, чтобы написать несколько волжских пейзажей, очень похожих один на другой; они различались лишь расположением изб на берегу.
С наступлением ночи мы, как обычно, остановились и бросили якорь посередине реки, против Балахны, города, где строится большинство грузовых судов России. Утром наш корабль был буквально наводнен пассажирами, едущими на ярмарку, и капитан начал волноваться, так как благодаря этому новому грузу корабль сильно осел, и уже перед Балахной мы чувствовали, что киль почти касается дна реки.
Около десяти часов до нас стал доходить страшный шум, похожий на гром небесный или скорее на гул перед землетрясением.
Это был гул двухсот тысяч голосов.
159
Позднее, на одном из поворотов реки, мы внезапно увидели, как она исчезает под лесом разукрашенных флагами мачт. Это были суда, на которых, курсируя вверх и вниз по реке, торговцы привозили на ярмарку свои товары.
С большим трудом проложили мы путь среди этих судов и пристали к Сибирской набережной.
Оживление, царившее на берегах реки, можно сравнить разве только с тем, чем становится улица Риволи вечером после фейерверка, когда почтенные французские буржуа после гуляния на площади Согласия отправляются к своим очагам, критикуя скупость парижских городских властей, которые не продлевают фейерверк на всю ночь. На берегу реки стояли тысячи дрожек и телег — на выбор любителям.
Мы наняли дрожки; они, несмотря на ряд показных или истинных усилий кучера, могли двигаться только шагом. Мы проехали мимо ипподрома, где в это время играли два знаменитых московских актера: Самарин и Живоки- ни; оставили ипподром справа, затем встали в очередь перед мостом, как перед входом в театр. В конце концов мы попали в ряд и въехали на понтонный мост, который каждый год строится и потом разбирается.
Через четверть часа достигли, окруженные такой же толпой, набережной Нижний Базар. Она ограничена с одной стороны островом, образованным двумя рукавами Оки, с другой — ярмаркой.
Мы очутились среди нагромождения ларьков, построенных на сваях. В ларьках были преимущественно национальные товары для народа: сапоги, рукавицы, шапки, тулупы и то-
1
%
tfÿj
Щ(
($T\vk
i
j/м
ГУМ
Ccs
*
^Vl
r
0
W
fk
160
Москва.
л ч
<и а
«5 gS
I £ ^
1. s64 ?
о с*
*4»
§N
а
X Q
3
с>
м-
г\оо Ье: ^
2. Москва. Собор Василия Блаженного.
Литография А. Дюрана. Фигуры Раффе. 1843 г.
3. Москва. Сухарева башня.
Литография А. Дюрана. Фигуры Раффе. 1845 г.
4. Новодевичий монастырь (на Девичьем поле) в Москве.
Гравюра К. Вейермана по фото Шерера. Вторая половина XIX века.
5. Юрий Долгорукий.
Литография И. Брауна. Вторая половина XIX века.
ского со шведами на Неве.
5
a S
а 5 о *»
о1 3 О s «о . а
Ils04
О С^>
И £ 6 в ою
о £*ю а к w
ctg = ц„ g
о s 8 5 g
д 5 J5 О О >S о в Ю ß И
s й5 о л „ ас « о 3 • но« 5 в я о И -Оно
5 й К « К ОО
ч«« s §ю2 ■ S 3 S.Ä* S о
г-* о S « ^ о (X
, в
>3 о
|^^=о
. <\>
SS&S
Q
1*1
§ § S 40 О
s.~
в;
в. i
о ^
ÊSfc! 3
8. Царь Иоанн Грозный.
Миниатюра из «Требника»
9. Козьма Минин призывает Пожарского на освобождение Моск-
Литография. 1879 г.
10. М. И. Кутузов.
Литография П. Боре- ля. 1862 г. С портрета Д. Доу. 1820-е гг.
П. М. Б. Барклай-де- Толли.
Литография Т. Боре- ля. 1862 г. С портрета Д- Доу. 1820-е гг.
12. Князь Багратион. Генерал от инфантерии.
Гравюра Г. Н. Плахова. 1812 г.
13. Наполеон Бонапарт.
Литография Г. Дельпьера. 1826 г.
14. Ф. РУБО и К. БЕККЕР. Атака на батарею Раевского. Масло, холст. 1913 г.
15. ГАЛИЦКИЙ P. Н. Подвиг Раевского с сыновьями.
Масло, холст. 1956 г.
15 сентября 1812 г.
Гравюра Л. Ругендаса. 1813 г.
Щ
H
H
О
«
<
*
§
&
«J
s
fct O
. a
^ s — CQ
§
a
lË
18. Троицкий монастырь. Северная часть.
Литография А. Дюрана. Фигуры Раффе. 1847 г.
Наконец мы достигли твердой земли и оказались у дороги, ведущей в гору к городу.
Дорога носит название Георгиевская; это великолепное шоссе, длиной почти с версту. Она стоила более миллиона и была дарована Нижнему императором Николаем1.
Проехав почти треть пути, мы увидели справа Строгановскую церковь, построенную купцами Строгановыми2, которых не следует путать с аристократами Строгановыми3. Наконец мы доехали до площади Фонтанов и очутились перед великолепной улицей, длиной почти с версту, которая начиналась за церковью и терялась вдали.
У меня, как я уже говорил, были письма для господ Грасса и Николая Брылкина, директора «Меркурия»; по моей просьбе нас подвезли к «Меркурию».
Я не преувеличу, если скажу, что в конторе «Меркурия» было, по крайней мере, человек триста; мы прошли сквозь толпу и подошли к господину Брылкину.
Мне не надо было себя называть: он меня узнал, прежде чем я открыл рот, хотя раньше никогда меня не видел.
— Вы немножко запоздали,— сказал он.— Но все же мы постараемся вам кое-что показать. Я провожу вас к Грассу, он приготовил вам квартиру. Затем вы передадите свою карточку губернатору, он предупрежден о вашем приезде, ожидает вас и приготовил вам сюрприз.
— Мне?
— Да, вам, и сюрприз удивительный, уверяю вас.
— А нельзя ли узнать, что это за сюрприз.
— Нет, никак нельзя.
— А как фамилия вашего губернатора?
— Александр Муравьев.
— Он из тех Муравьевых, которых вешают, или из тех, которые вешают? — спросил я, смеясь.
— Он из тех, которых вешают.
— Но он был в Сибири, насколько я знаю?
— Да; но вы, наверное, знаете также, что император даровал всеобщую амнистию и, так как Александр Муравьев был выслан в Сибирь без серьезных оснований, император счел своим долгом компенсировать это и назначил его губернатором Нижнего4.
— Но этот Александр Муравьев был замешан в заговоре тысяча восемьсот двадцать пятого года?
— Да. Об этом заговоре вы написали роман. У вас найдется о чем с ним поговорить.
Господин Брылкин распорядился, чтобы в его отсутствие все шло как положено, и вышел проводить нас. Вышли мы через другую дверь, и перед нами открылось такое зрелище, что я ахнул от удивления.
С высоты мы увидели слияние Волги и ее притока Оки, перед нашими глазами было все поле ярмарки, то есть почти два квадратных лье земли, покрытой ларьками; среди них сновала многонациональная толпа: русские, татары, персы, китайцы, калмыки и Бог знает, кто еще.
С высоты террасы «Меркурия» видны были четыре ярмарочных городка.
Первый — на острове между двумя рукавами Оки. Второй — между озером Багронтосово и первым каналом Мещерского озера.
Третий — между двумя каналами, которые образуют это озеро.
Наконец, четвертый городок простирался между вторым каналом и лесом. Этот городок
целиком населен женщинами, то есть попросту это городок проституток; в нем от семи до восьми тысяч обитательниц, которые приезжают сюда с самыми человеколюбивыми целями со всех концов Европейской и даже Азиатской России на шесть недель ярмарки.
Господин Грасс нас ожидал; мы только привели в порядок свой туалет после трех дней поездки по Волге и спустились по тем же сходням, по которым поднялись четверть часа назад.
1
Проходя мимо Строгановской церкви, господин Грасс обратил наше внимание на местную особенность. Церковь состоит как бы из двух церквей: зимней и летней; зимняя, в нижнем этаже, отапливается с помощью четырех огромных печей; летняя, в три раза выше зимней, завершается огромным куполом: во всю высоту ее украшает великолепный иконостас.
Я уже рассказывал, что ярмарка расположена на острове Оки, соединенном с нижним городом понтонным мостом длиной с полверсты. Каждый год во время половодья Волга выходит из берегов и затопляет ярмарку. Поэтому решили поднять уровень земли на семь-восемь метров. Это была веселенькая работа; с трех сторон вокруг места, которое хотели поднять, вырыли канал, соединяющийся с Волгой через Мещерское озеро. Земли, вынутой из этой огромной канавы, оказалось достаточно, чтобы поднять уровень площадки. Затем сделали свайное основание, на котором были построены две с половиной тысячи ларьков, их отдают в аренду за четыреста тысяч рублей, то есть за миллион шестьсот тысяч франков.
К этим ларькам, покрытым жестью и соединенным длинной галереей, покоящейся на
V)
ж
ж
I
М
т
6
Ж
a'/à
восьми тысячах чугунных колонн, можно добраться по судоходному каналу.
Церковь Святого Макария, покровителя ярмарки, высится над всеми сооружениями, справа от нее — армянская церковь, слева — мусуль майская мечеть.
Перед церковью Святого Макария — два ря да ларьков, расположенных перпендикулярно к церкви; они предназначены для китайцев, которые покрывают их фантастическими украшениями, каких другие народы не могут себе даже вообразить, однако китайцы их делают. Это вымпелы, знамена, флаги, украшенные змеями, драконами, птицами, зелеными, красными, си ними, желтыми, развевающиеся на ветру, над причудливыми крышами в форме пагод, распи санными теми кричащими красками, которые приобретают гармоничность под руками и ки сточками китайцев.
Здесь продают преимущественно чай; к мо менту нашего прибытия уже было продано тридцать две тысячи ящиков.
На ярмарке представлены самые разнооб разные товары: на ней продается на три мил лиона драгоценных камней и на четыреста ты сяч франков орехов.
Циновок продают на пятнадцать тысяч франков, икры — на два миллиона, шел ков —на восемь миллионов.
Одних только русских товаров продается ш девяносто миллионов.
Товаров других стран Европы — на восемна дцать миллионов.
Наконец, азиатских товаров из Китая, Буха ры, от киргизов, армян и персов — на семна дцать миллионов.
Понятно, нам невозможно было обозреть всю выставку. Мы ограничились беглым осмо
I
%
йдД
J
tf
<4
)i
/0
\i '
Щ
€
гром, но заметили, что все сделки совершаются за честное слово, без письменных контрактов, 5ез единого листа вексельной бумаги.
В прежние времена рынок был в Казани; но з 1554 году Василий Иванович, чтобы перене- :ти эту огромную торговлю в Россию, запретил :воим купцам приезжать в город, который еще зе был завоеван, и выбрал для обменной торговли Макарьев.
Наконец, в 1817 году для еще большей концентрации, а главное, для поддержания русской торговли, ярмарка была из Макарьева переведена в Нижний; тем не менее она остается юд покровительством Святого Макария5. Этот :вятой в России не имеет той плохой репутации, какую он имеет во Франции. На все время зроведения Нижегородской ярмарки Макарьев любезно одалживает ей мощи своего святого.
Франция представлена в Нижнем некоторыми модными товарами, ювелирными изделиями и сукнами из Седана и Эльбефа.
Должен заметить, что ни бриллианты, ни йоды не могут дать азиатскому населению до- :тойного представления о нашем вкусе.
Разумеется, мы не уделили внимания железным, чугунным, веревочным, кожаным ря- цам, валенкам и меховым шапкам и предпочли китайский, татарский и персидский базары. Мы отправились туда потому, что нам были интересны не только товары, но и сами продавцы.
Там были выставлены индийские шали, китайские и турецкие ткани, ковры из Смирны, кавказские шелка, пояса, украшенные бирюзой, сабли, кинжалы, пистолеты с насечкой разного рода, формы и цены, трубки от двадцати копеек до тысячи рублей, персидские седла, уздечки, попоны из Эрзерума, Нушки и Тегерана, из тех краев, в которых нам хотелось бы побы-
0
165
вать, ибо мы знаем их только по «Тысяче и одной ночи» и с трудом верим в их реальность.
Сначала толкотня и шум оглушают, и это длится весь первый день; все эти люди, снующие по своим делам, татарские разносчики, с неутомимой настойчивостью предлагающие разное тряпье, старое платье, всякого рода безделицы, кажутся сбежавшими из сумасшедшего дома. Среди них лишь турецкие торговцы, благодаря своей неподвижности, важности и молчанию кажутся разумными существами.
Около пяти часов вечера господин Грасс заметил, что пора вернуться домой, где нас к шести часам ждут к обеду. Нам надо было пройти лишь около версты, но это невозможно было сделать и за час, ибо приходилось пробираться сквозь густую толпу, расталкивая множество людей.
Проходя мимо дворца губернатора, я не смог оставить визитную карточку, ибо, уезжая из Франции, позабыл запастись этими летучими снарядами, поэтому пришлось просто написать свое имя на листе бумаги, который слуга торжественно обещал передать генералу.
Достойный слуга сдержал свое слово, и не успели мы отобедать, как пришло приглашение к губернатору на чай сегодня и завтра — на обед.
Я все время ощущал радостное нетерпение в ожидании сюрприза, обещанного Брылки- ным и Грассом.
Мы справились, и нам ответили, что в Нижнем пьют чай от десяти до одиннадцати вечера.
Не теряя времени надо было вытаскивать из чемоданов парадную одежду, черные брюки, белый жилет, белый галстук, лаковые ботин-
ж
ж
щ
ки — все, чем я не пользовался после Санкт-Петербурга.
Мы отправились ожидать часа чаепития на площадку, возвышающуюся над Волгой, то есть над ярмаркой.
Мне хотелось посмотреть, как освещается вся эта огромная сцена, на которой триста тысяч людей играют под открытым небом одну из тех комедий, в которых, как в античных пьесах, все решает бог Меркурий.
Эффект освещения был волшебным от его внезапности.
Менее чем за пять минут все зажглось: светильники, факелы, фонари.
Наиболее живописный эффект производили баржи, плавающие по каналам, пересекающие дорогу друг другу, сплетающиеся, сочетающие свои огни как фантастические письмена, соединяемые и разъединяемые некими духами.
Точно в десять часов мы прибыли в губернаторский дворец. Я узнал слугу, сунул ему три рубля в руку и вошел.
Генерал Александр Муравьев был пока еще в семейном кругу вместе с мадемуазель Галинс- кой, своей племянницей, княжнами Черкасскими и некоторыми близкими друзьями дома, среди которых был Карамзин, сын историка.
Как только я занял свое место в кружке, невольно думая о сюрпризе, который, судя по тому, что сказал генерал, должен был быть приятным, как дверь открылась, и было объявлено:
— Граф и графиня Анненковы.
Эти два имени привели меня в трепет и вызвали неясные воспоминания. Я встал.
Генерал взял меня за руку и подвел к вновь прибывшим.
— Господин Александр Дюма.
Затем, обратившись ко мне:
— Граф и графиня Анненковы, герой и героиня вашего «Учителя фехтования».
Я вскрикнул от удивления и очутился в объятиях мужа и жены.
Это были те Алексей и Полина, приключения которых мне рассказал Гризье и о которых я написал роман.
В 1825 году Анненков принял участие в республиканском заговоре, который привел на виселицу Павла Пестеля, Сергея Муравьева, Бестужева-Рюмина, поляка Каховского и поэта Рылеева; но так как Анненкова сочли менее виновным, чем других, он был приговорен только к вечной ссылке в Сибирь.
Молодая девушка, которую он любил, Полина Ксавье, хотя и не была женой осужденного, получила от императора разрешение присоединиться к нему на шахтах Петровского — самоотверженный поступок, совершенный среди тысячи опасностей.
Эта история дала мне сюжет для романа, строго запрещенного в России, что способствовало еще большей его популярности.
Княгиня Трубецкая, подруга императрицы, жены Николая I, рассказывала мне, как однажды царица пригласила ее в отдаленную комнату своей половины, чтобы вместе почитать мой роман.
Как раз в это время вошел император Николай. Госпожа Трубецкая, выполнявшая роль чтицы, быстро спрятала книгу под диванной подушкой. Император подошел и, стоя перед своей августейшей супругой, которая дрожала более, чем обычно, произнес:
— Вы читаете, мадам.
— Да, Ваше Величество.
— Сказать вам, какую книгу вы читаете?
Императрица молчала.
— Вы читаете роман господина Дюма «Учитель фехтования».
— Как вы догадались, Ваше Величество?
— Право, не трудно было догадаться, это последний роман, который я запретил.
Именно благодаря этому запрещению, как я уже сказал, роман «Учитель фехтования» стал таким популярным в России.
Настолько популярным, что торговец тканями на ярмарке продавал платки с изображением сцены из этого романа, а именно — нападение волков на телегу, в которой ехала Полина.
Нечего говорить, что мой герой и моя героиня не отпускали меня от себя весь вечер или, вернее сказать, я их не отпускал.
Теперь Анненков рассказывал мне о своих приключениях.
После года заключения в крепости его вывезли оттуда на телеге, с кандалами на ногах и на руках, и привезли в Иркутск. Их было четверо, но прибыл лишь один Анненков; другие остались в пути — умерли или тяжело заболели.
Прибыв в Нерчинск, он нашел там своих друзей: некоторые работали на серебряных рудниках, другие были заперты в читинской тюрьме.
Лишение свободы имело целью помешать ссыльным общаться с населением.
На самом деле с каждым годом население Сибири увеличивается. Среднее число ссыльных составляет около десяти тысяч. Когда Анненков приехал в Сибирь, там было двести тысяч поселенцев.
Среди этих поселенцев многие приехали добровольно. Благодаря заключенным — цвету интеллигенции,— которых сюда ссылали, южная Сибирь, великолепная, невероятно богатая
страна, значительно опередила в своем развитии другие области России.
Полина Ксавье, ставшая затем графиней Анненковой, соединилась со своим мужем в шахтах Петровского. Там же был осужденный за тот заговор Бестужев, впоследствии получивший известность как романист под именем Марлинский. Под этим именем он опубликовал «Аммалат-Бек», «Мулла-Нур», «Фрегат «Надежда» и три или четыре других романа, имевших успех в России.
Графиня Анненкова показала мне браслет, заклепанный Бестужевым у нее на руке, чтобы она не расставалась с ним ни в жизни, ни в смерти. Браслет и прикрепленный к нему крест были выкованы из кандалов ее мужа.
Они прожили в Сибири с 1826 по 1853 год, то есть 27 лет, и думали там же умереть, когда неожиданно пришло известие о помиловании.
Они уверяли меня, что восприняли это известие без всякой радости, так как привыкли к стране, которая стала им второй родиной, и превратились в настоящих сибиряков.
Бестужев их покинул давно, получив приказ вступить в армию и солдатом принять участие в кавказской войне.
АЗАНЬ
ри дня мы провели в Нижнем. За эти три дня мы дважды были у генерала Александра Муравьева вечером и один раз у него отобедали. Возвратившись из Сибири вместе с другими узниками, он очень удивился, когда нашел в Перми указ о назначении его губернатором Нижнего.
Анненков и его жена, чье имущество было конфисковано, еще не знали, какая участь их ожидает в России, поэтому генерал предложил Анненкову место своего секретаря, и тот согласился и до сих пор сохранил за собой, хотя новый император уже вернул ему тысячу двести крестьян из его прежнего состояния.
Генерал Муравьев — человек твердый и справедливый, за годы долгой ссылки в нем выработалось обостренное чувство законности.
Как раз незадолго до нашего приезда в Нижний он явил пример твердости — качества почти неизвестного в России, столь редко оно встречается среди высших государственных чиновников.
Через некоторое время после восшествия на престол нового императора и всего через два или три месяца после вступления генерала Муравьева в новую должность
171
нижегородский помещик Р. объявил своим крестьянам, что он, испытывая недостаток в средствах, вынужден их продать. Господин Р. не был безупречным хозяином, однако его крестьяне понимали, что они могут попасть и в худшие руки, поэтому они сложились и вручили помещику крупную сумму денег с условием, что он не станет их продавать.
Господин Р. взял деньги и неделю спустя продал землю вместе с крестьянами господину П. Последний приехал с купчей в кармане, чтобы вступить во владение своим новым поместьем.
Каково же было его удивление, когда крестьяне отказались признать его своим хозяином, поскольку они заплатили выкуп господи-
\
I
ну Р.
Центральное правительство, получив жалобы, с одной стороны, от господина П. и, с другой,— от крестьян, послало разобраться на месте молодого адъютанта императора, и тот, повинуясь неизвестно чьему внушению, приказал нижегородскому губернатору и городской управе ссылать в Сибирь крестьян, которые будут настаивать на расторжении купчей между господином Р. и господином П.
Однако генерал Муравьев наотрез отказался исполнять его распоряжение и обратился в Министерство внутренних дел.
Когда мы были в Нижнем, вопрос еще не рассматривался и генерал сильно опасался, что при его решении законность не восторжествует.
Мы бы задержались в Нижнем и долее, но наш достойный хозяин, господин Грасс, уезжал в Казань, куда его призывали неотложные дела. Поэтому мы простились с нашим славным губернатором, с нашими дорогими друзьями,
графом и графиней Анненковыми, и поплыли в Казань на судне под названием «Лоцман», что означает «вожатый».
Наш корабль должен был быть воистину достоин своего имени, чтобы пробраться между тысячами других судов, которые от одного берега до другого заполнили Волгу возле Нижнего. В конце концов ему удалось это сделать без больших повреждений, и мы вошли в фарватер.
Вечером мы заметили деревню Лисково, где и бросили якорь.
Она была владением некоего грузинского князя: в конце восемнадцатого века русские лишили его престола, и император Павел назначил ему пенсию в пятьдесят тысяч рублей, составлявшую, впрочем, лишь около четверти былых доходов от княжества.
Князь этот, известный лишь под именем КНЯЗЯ ГРУЗИНСКОГО, имел и в самой деревне, и на десять лье вокруг пережившую его репутацию чудака.
О его чудачествах я написал книгу новелл, которая увидела свет под заглавием «Безухий Жако». Не мне судить о том, плохая или хорошая получилась книга, но у нее есть, по крайней мере, одно достоинство: она дает совершенно точное представление о русских нравах.
На следующий день мы тронулись в путь на рассвете; я был уже не английским послом, а гостем господина Грасса, что в глазах капитана судна значило ничуть не меньше, и все, от капитана до последнего юнги, были с нами чрезвычайно обходительны.
Начиная с деревни Лисково нам стали встречаться представители какой-то новой народности. Они походили на цыган и говорили на особом языке — не русском, не татарском
и не калмыцком. Единственное занятие этих несчастных — тянуть волоком торговые суда, идущие вниз и вверх по Волге, то есть делать то, что у нас делается тягловыми лошадьми; их число в одной упряжи определяется водоизмещением буксируемого судна: однажды я насчитал до сорока человек за исполнением этой каторжной работы.
За двенадцать часов труда они получают двенадцать копеек, приблизительно десять су.
Они называются чуваши, и у них, по уверениям капитана «Лоцмана», есть столица, именуемая Чебоксарами. Полагаю, что они принадлежат к финским народам; почти все они христиане1.
Их одежда состоит из серой суровой холщовой рубахи, вышитой красным, и штанов, доходящих до колен.
Я всегда их видел простоволосыми и босыми.
В шестнадцатом веке этот маленький народ вдруг неведомо откуда появился в России, раздираемой усобицами, и, основав колонию между Нижним и Казанью, стал мирно там жить, совершенно не смешиваясь с другими народностями, сохраняя свой язык, прежние обычаи и не занимаясь никаким другим промыслом, кроме бурлацкого.
В полдень мы оставили слева по борту город Макарьев, где в былые времена, пока эта привилегия не перешла к Нижнему, устраивалась ярмарка. Маленький городок, возвращенный указом императора к своему первозданному запустению, совершенно не виден с Волги. Взор любопытного путешественника привлекает лишь знаменитый Макарьев монастырь2, образ которого будет каждый год покровительствовать ярмарке в Нижнем.
В Казани я купил прелестные ларцы из жести, напоминающие чистейшее серебро и сделанные в Макарьеве.
Именно в Макарьев были высланы французы, которых увез из Москвы Ростопчин при приближении Наполеона: в 1835 году бывший управляющий французского театра в Москве, господин Арман Домерг, опубликовал в Париже любопытные воспоминания об этой поездке и о случаях дурного обращения, которое были вынуждены сносить наши несчастные соотечественники в окружении фанатично настроен-
Часов в шесть вечера, с первыми тенями сумерек, мы увидели на холме в шести-семи верстах от реки минареты древнего татарского города, переделанные в колокольни. Уже стемнело, когда мы бросили якорь и высадились на крутом берегу, изрезанном оврагами.
Нам не пришлось ехать в город в тот же самый вечер. Господин Грасс имел свое дело в Казани, и в пятистах — шестистах шагах от пристани у него было нечто вроде большого склада, в котором досками выгородили жилое помещение.
Мы взяли двое дрожек для себя и телегу для багажа. После десятиминутной тряски по рытвинам и ухабам мы каким-то чудом без происшествий добрались до места назначения.
Казань — один из тех городов, что предстают перед вами в дымке истории. Ее татарские воспоминания еще столь свежи, что невозможно привыкнуть к тому, что она считается русским городом, и действительно, именно здесь до 1552 года, с точки зрения нравов и костюма, начиналась Азия.
Основанная Сеином, сыном хана Батыя, в 1257 году и входившая в огромную монголь-
175
) скую империю, Казань была столицей ханства, которое в середине XV века почувствовало се- I бя достаточно сильным, чтобы стать независимым от Золотой Орды; только сперва город располагался вовсе не там, где теперь, а выше Lno течению Казанки, верстах в двадцати от ее тслияния с Волгой4. История Казани на протяжении всего пятнадцатого столетия сводится к изнурительной борьбе между татарами _ и русскими, а затем к убийствам туземных пра- ! вителей русскими или русских правителей туземцами. Именно об этих временах повествует ' невнятное, но чрезвычайно распространенное предание о царице Сююнбеке. Подобно тому, как на Кавказе все замки построены царицей Тамарой, в Казани есть дворец царицы Сююнбеке, башня царицы Сююнбеке, могила царицы Сююнбеке. Такой почести обыкновенно удостаивают народы своих последних суверенных правителей.
В августе 1552 года Иоанн IV, для нас Иоанн Грозный, которого ни один историк не догадался еще назвать Иоанном Храбрым, переходит Волгу во главе многочисленной армии и становится лагерем на обширной равнине, простирающейся от Волги до моря, в том месте, где ныне высится памятник русским, павшим во время штурма второго октября.
Штурм этот был ужасен: русские вошли через брешь от взрыва бомбы, подложенной в подкоп под кремлем царским инженером Россмойбом. За каждый дом и за каждую улицу сражались с ожесточением, которое вкладывают и в нападение и в защиту враждебные по духу народы враждебных рас и религий5.
Прямо в день взятия Казани Иоанн приказал построить из готового сруба, привезенного им с собой, маленькую деревянную церковь,
и за шесть часов ее сложили всю целиком от основания до маковок. В ней отслужили благодарственный молебен и панихиду за русских, павших в этом сражении.
Церковь эта, по всей вероятности, была воздвигнута там, где ныне высится каменный монумент.
Сожженная в 1774 году Пугачевым — казаком, который пытался выдать себя за Петра III и которого, показывая народу, возили по Москве в железной клетке, Казань была вновь отстроена по приказу Екатерины и вновь сожжена в 1815 году. Пожар уничтожил двадцать две церкви, три монастыря и три пятых города6.
Вот чем объясняется то обстоятельство, что Казань с ее восточными воспоминаниями и исламом— совершенно русский город, в нем девятьсот восемьдесят улиц, десять мостов, четыре тысячи триста домов, пятьдесят восемь церквей, четыре собора, четыре монастыря, десять мечетей, две гостиницы для путешественников, семь трактиров, два кабака, пятьдесят две тысячи двести сорок четыре жителя, из которых пятнадцать тысяч магометан, а остальные христиане: православные, раскольники или протестанты.
Вы понимаете, что все эти подсчеты произвел не я, а ученый немецкий историк по имени Эрдман.
Немецкий народ собаку съел на статистике.
Вполне понятно, что на складе у господина Грасса и речи не могло быть о кроватях. Мы простились с кроватями в Елпатьеве, с тем чтобы встретиться с ними вновь только в Нижнем, а в Нижнем — чтобы встретиться с ними вновь лишь в Тифлисе.
Я не прав: еще одну кровать я нашел во
177
дворце князя Тюменя, у калмыков. Мы еще побеседуем об этой кровати, когда придет время.
Муане— он не мог привыкнуть к простой славянской доске — проснулся на рассвете и отправился на разведку местности. Он возвратился через час, испуская крики восхищения. Он не испытывал преувеличенного восторга в отношении России, и мне оставалось лишь поверить, что он и в самом деле обнаружил нечто такое, что заслуживало подобного энтузиазма.
Я соскочил со своей лавки и последовал за Муане, который жаждал быть моим чичероне.
Наш дом был расположен так, что мы могли увидеть Казань, лишь пройдя полверсты по диагонали. Мы пошли по нашей диагонали, и за окраиной своеобразного предместья, где мы остановились, обнаружили ту пространную равнину, на которой разбил лагерь Иоанн IV.
Ныне ее перерезает огромная дамба длиною в пять верст, такая прямая, будто ее строили по бечевке. Дамба эта, высотою в пять-шесть метров и такой же ширины, защищает от самых высоких половодий на Волге и даже во время самых сильных наводнений обеспечивает свободный и безопасный проход от реки в город.
Увиденная с дамбы, Казань словно поднимается из глубин огромного озера. Открываясь взору со своим старым кремлем, которого никогда не достигали никакие пожары, и колокольнями своих шестидесяти двух церквей, она являет собою зрелище самое фантастическое.
Однако более всего поражает величавая и вместе живописная громада памятника русским, цавшим при штурме; установленный в 1811 году, он, на мой взгляд, не может быть отнесен ни к какому из известных архитектурных стилей, а его низкие мрачные очертания
полностью соответствуют назначению погребального монумента, каковое задавалось архитектору.
Поднимаются к нему по четырем лестницам, ведущим к каждому из четырех фасадов. Внутри устроена часовня, а посреди часовни возвышается огромное надгробие, под которым захоронены головы.
Прочие останки находятся под часовней в своего рода катакомбах.
Это захоронение нам показал сторож, который утверждал, что трупы разбирали не так тщательно, как гласит молва: в число христианских скелетов, по его мнению, в свое время попали языческие, и, демонстрируя нам некоторые черепа с выступающими скулами и вдавленным лбом, он уверял, что узнает в них татарский тип.
Посетив гробницу, мы продолжили путь в Казань, которая представала перед нами с той стороны, откуда на нее открывается один из самых великолепных видов, то есть со стороны кремля.
Я никого не знал в Казани, но, как вы помните, вез с собой письмо от офицера-квартирь- ера на имя генерал-интенданта. Письмо давало мне право получить на складе полковничью палатку. Ничего более мне и не требовалось для того, чтобы на следующий день вся Казань узнала о моем приезде, и мне, при русском гостеприимстве, уже не о чем было беспокоиться: ни о житейских мелочах, ни о провожатых. Поэтому я отправился вручить письмо господину Яблоновскому — так звали интенданта.
На подступах к Казани нужно перейти по мосту овраг громадных размеров, за которым сохранилось арабское название Билак.
I
£r\vV
'Jh
di
4V
(?TI
)|
rä
t
M
Здесь начинается полумагометанское, по- лухристианское предание с татарским началом и русским концом.
В Банном озере жил огромный дракон. (В Казани два озера: озеро Черное и озеро Банное.) Дракон заключил договор с жителями Казани: он пророет канал, который даст воду городу, и будет служить ему защитой, если горожане, со своей стороны, возьмут на себя заботы о его ежедневном пропитании и каждое утро будут приносить ему на вершину горы, что в трех верстах от Казани, одного быка, двух свиней и четырех овец. По заключении договора дракон принялся за дело и так рьяно стал копать землю своим заостренным хвостом со стальным шипом на конце, что вырыл канал, который существует и поныне.
Первые пятьдесят — шестьдесят лет жители Казани держали слово, и каждое утро дракон у них на глазах выходил из озера, разворачивая в прорытом им канале свои огромные кольца, а потом поднимался на гору и пожирал там своего быка, двух свиней и четырех барашков.
По прошествии этого срока, когда договор начал тяготить горожан и они стали искать способ уклониться от его выполнения, в их края прибыли святой Амвросий и святой Геласий. Горожане изложили им суть дела.
Святые пообещали помочь.
Не очень-то хорошо, наверное, было нарушать слово, данное дракону, притом что дракон честно сдержал слово, но дракон был татарский, а с нехристями церемонии излишни.
Наутро дракон взошел на свою гору, но вместо привычного провианта обнаружил там лишь святого Амвросия.
Истощенный постом и покаянием, святой отнюдь не заменял быка, двух свиней и четы-
fl
[h
рех барашков. Поэтому дракон так грозно зарычал, что горожане содро нулись от страха.
Святой Амвросий тогд? объяснил дракону, что договаривался он с мусульманами, но теперь его соглашение с жителями Казани лишилось силы, потому что они обратились в христианскую веру. Дракон зарычал еще громче. Он находил, что это неудачная отговорка.
Тогда святой Амвросий добавил, что ежели он, дракон, хочет принять крещение и тихо жить в своем озере, питаясь обитающими в нем рыбами и даже падающими в него животными, то он готов не только не искать поводов для ссоры, но и числить дракона среди своих прихожан.
Вместо ответа дракон, раскрыв пасть, двинулся на святого Амвросия с явным намерением его проглотить.
Тогда святой Амвросий одной рукой поднял распятие, а другой перекрестился.
Не успел он перекреститься, как дракон издох.
Но со смертью дракона началась другая напасть: тело чудовища занимало пол-лье земли, поэтому увезти и зарыть было никак невозможно. Разлагающийся труп испускал зловоние, и в городе началась чума.
Тогда пришел черед святого Геласия завершить дело, начатое его собратом святым Амвросием. Все на той же горе он пал на колени и попросил Господа прекратить заразу.
Господь услышал своего слугу, и зараза прекратилась.
Вот почему у города два покровителя — святой Амвросий и святой Геласий, а на горе, где по заступничеству святых совершилось чудо, выстроен монастырь.
181
Впрочем, я не знаю ничего более живописного, чем длинная цепочка домов, деревянных, за редким исключением, которые выстроены по ту сторону оврага и сотнями своих окон смотрят в поле. В каждом окне каждый вечер загорается огонек, создавая подобие праздничной иллюминации.
Предместья находятся по другую сторону оврага: почти все жители предместья близ озера Банного и озера Черного — татары, но встречаются среди них и православные русские, у которых есть своя церковь.
Церковь и мечеть соседствуют и являют пример такого братского дружества меж крестом и полумесяцем, какое, пожалуй, можно встретить только в Казани.
Магомет, как известно, запрещает пить вино, но при определенных болезнях разрешает употреблять его в качестве лечебного средства.
В Казани на вывесках торговцев вином написано слово: «Бальзам», аптека.
Больной жаждой татарин заходит в аптеку, выпивает, под видом лекарства, бутылку вина и выходит исцеленный.
Магомету нечего сказать: это был больной, а не пьяница.
Другие запомнившиеся мне вывески, которые попадаются в городе едва ли не на каждом шагу,— это вывески парикмахеров: почти все они двусторонние, с одной стороны изображен мужчина, которого причесывают, с другой— женщина, которой пускают кровь.
Древняя мусульманская традиция утверждает превосходство мужчины. Он красив, и его предназначение покорять.
Женщина, напротив,— создание слабое и болезненное, годное лишь только для кровопусканий.
Мы пришли к господину Яблоновскому. Я не ошибся, он оказался прелестнейшим человеком и в тот же вечер пригласил нас на чай, а когда мы стали отказываться, говоря, что живем в пяти верстах от Казани, предоставил в наше распоряжение свой экипаж.
В тот же день он взялся выбрать для меня самую удобную палатку.
Кроме того, он выразил готовность показать мне все достопримечательности Казани.
Начали мы, естественно, с кремля. Самая высокая башня, четырехугольная, островерхая, состоящая из четырех этажей, была, по преданию, построена Иоанном IV из обломков разрушенных им мечетей.
Оттуда нам показали другую башню, пониже, за которой сохранилось название башни Сююнбеке.
Потом был большой собор, построенный в 1552—1562 годах все тем же Иоанном Грозным. Иоанн Грозный и царица Сююнбеке — самые популярные исторические личности в Казани, один — потому, что он сделал городу много зла, другая — потому, что сделала городу много добра. Там (в соборе) хранится чудотворная икона, известйая всей России как икона Казанской Божьей Матери7, и кости святого Руготена в позолоченном гробу. Я бы хотел, чтобы во Франции узнали этого, по-моему, почти неведомого там святого; но несмотря на все предпринятые мной разыскания, мне не удалось собрать о нем никаких сведений, достойных занесения в наши церковные архивы.
Все русские церкви строятся по одному образцу: у них всегда пять куполов, четыре малых и один большой; купола бывают больше или меньше размером, бывают лучше или хуже позолочены; вот и вся разница.
Осмотрев кремль, мы пошли по лавкам.
Казань славится кожами и мехами.
Думаю, что ни в каком другом городе на свете так не выделывают кожу, как в Казани; я привез три-четыре вещи, являющие собой чудо выделки; охотничью сумку, которую подарил мне генерал Лан, матрац и подушки, которые мне подарил господин Яблоновский, патронташ, погонные ремни и сапоги, которые я просто купил в магазине и которые оставляют далеко позади лучшие изделия в том же роде во Франции и даже в России, стране кож по преимуществу.
После кож идут меха. В Казани есть меха всех сортов, от медведя до куницы, белки и голубого песца. Меха эти привозятся из Сибири.
Мелких ценных пушных зверьков бьют из ружья. Чтобы не повредить им шкуру, охотник стреляет в глаз пулей величиной с горошину.
Что касается крупных зверей, всяк их ловит или убивает как может. Какой-то купец рассказывал, что одним из самых страстных охотников на медведя была женщина: за пять лет она поставила ему пятьдесят три шкуры.
Тот же самый купец — совершенно не поручусь за действенность этого рецепта — рассказывал, что один из самых распространенных в России способов поимки медведя — это с помощью медного котелка с узким горлышком и широким днищем. На дно медника, так называется сия национальная посуда, наливают мед; медведь хочет съесть мед, старается просунуть голову в горшок, просовывает, съедает мед, но не может вытащить голову из горшка и так с ним и остается.
Понятно, как легко поймать медведя, оказавшегося под таким колпаком.
Хорошая медвежья шкура, какая продается по пятидесяти рублей в Москве и по четыреста франков в Париже, в Казани стоит от двадцати до двадцати двух рублей, то есть от восьмидесяти до девяносто франков.
Обычные медвежьи шкуры стоят пять рублей, то есть двадцать франков.
Что касается соболя, песца и черно-бурой лисы, то цена их колеблется в зависимости от суровости холодов и количества убитого зверя. Но в целом, поверьте мне на слово, меха в России дороже, чем во Франции.
Мех лося, которым Нарышкин застлал мои дрожки, когда я уезжал из Елпатьева, оценивался в Казани в восемьсот рублей.
Делая покупки, мы повстречали ректора Казанского университета, каковой (университет, разумеется) был основан в 1804 году императором Александром. Уклоняться от приглашения было негоже, и нам пришлось проследовать за ним в его заведение.
Казанский университет похож на любой другой университет: там есть библиотека в двадцать семь тысяч томов, которые никто не читает, сто двадцать четыре студента, которые стараются заниматься как можно меньше, кабинет естественной истории, посещаемый только иностранцами8, но тем не менее обладающий уникальным экспонатом — зародышем, которого Спаланцани так выпрашивал у сицилийских пастухов и которого те, при всем своем желании, не смогли ему достать: чудовище с козлиным туловищем и человеческой головой.
После знакомства с этой редкостью приглашаю любителей преданий выслушать историю двух скелетов, замыкающих перспективу одно-
w
к
&
fA
а
то из залов и предстающих перед посетителем в самых причудливых позах.
Судорога, искривившая их кости, сказал мне ректор, есть следствие наказания, которое стало причиной их смерти.
В России не существует смертной казни, суд никогда не выносит смертный приговор: человека, в зависимости от тяжести совершенного им поступка, лишь приговаривают к пятистам, тысяче, полутора тысячам, двум тысячам ударов батогами.
Известно, что при самом могучем сложении после двух тысяч двухсот или двух тысяч трехсот ударов наступает смерть, но совесть судей спокойна. Почему у наказуемого не хватает сил выдержать до конца? Это его дело, а не дело судьи, вынесшего приговор.
Один из этих скелетов — их кости и поныне искажены страданиембольшой, другой маленький. Они принадлежат двум убийцам, которые своими преступлениями стяжали себе дурную славу во всей Казанской губернии.
Большой, солдат-дезертир, беглый каторжник, назывался Спайкин.
Маленький, простой крестьянин, но не без способностей, именовался Беков.
Судьбе было угодно, чтобы они встретились и признали друг за другом большие достоинства. Из этого взаимного признания родилось товарищество. Сие товарищество десять лет держало в страхе Казань и ее окрестности.
Вот при каких обстоятельствах и по какому случаю товарищество было вынуждено подвести итоги.
Под стенами кремля есть маленькая монастырская часовня. Эта маленькая часовня пользуется большой известностью.
Каждый день там служит службу монах.
Бедному пономарю по имени Федор, дурачку, поручили собирать пожертвования во время службы. Церковь славилась своей святостью, и жертвовали, по слухам, очень щедро.
Спайкин, солдат, решил, что бедный пономарь собирает пожертвования для себя и что, несмотря на кажущуюся бедность, он очень богат.
Федор жил в крошечной лачуге рядом с часовней.
Однажды монах, пришедший служить службу, тщетно прождал пономаря. Потеряв терпение, он решил сходить за ним в его жилище, где и обнаружил его, окровавленного, на кровати.
Дурачка любили. Он никогда не покидал церкви, и народ, унаследовавший некоторые восточные суеверия, считал его святым.
После столь трагической смерти его стали считать мучеником.
Монахи почли за благо не опровергать это убеждение, которое лишь делало честь их монастырю.
Несчастного выставили на публичное обозрение, но, к большому удивлению врачей, тело, не тронутое посмертным окоченением и разложением, на восьмой день казалось таким же свежим, как в первый.
Более того, раны оставались красными и по-прежнему кровоточили.
В народе заговорили о чуде.
Убийцу искали где только могли, но все напрасно, как вдруг на восьмой день после убийства к городскому полицмейстеру пришел какой-то человек и заявил, что убийца он.
Этот человек был Спайкин.
Вот что побудило его к столь опрометчивому поступку.
т
Во-первых, в ночь преступления, когда Спайкин понял, что совершил бессмысленное убийство, потому что у бедного пономаря не было ни копейки, он совершенно потерял голову и, натыкаясь на все стены, тщетно пытался обнаружить выход.
Тогда покойник приподнялся на кровати и рукою указал ему на дверь. Уже это заставило его сильно призадуматься.
На следующую ночь он проснулся и почувствовал, что у него влажные руки: он увидел, что руки в крови.
Так продолжалось несколько ночей подряд.
Тогда он бежал из Казани и укрылся в деревне.
Но явление повторилось.
К тому же молва о чуде дошла и до этой деревни. На седьмой день один крестьянин рассказал ему, что сам видел труп пономаря и что труп совсем свежий, а раны по-прежнему кровоточат.
— Ничего удивительного,—сказал убийца,— раз у меня каждую ночь руки в крови!
И, сломленный угрызениями совести, он пошел к полицмейстеру и донес на себя.
Однако полицмейстер ему намекнул, что хотя донос на себя — поступок, несомненно, похвальный, но, с тем чтобы его довершить и искупить свои преступления, он должен донести еще и на товарища.
Сие представлялось не столь логичным: Беков не имел ни малейшего отношения к убийству Федора.
Но поскольку чудо окровавленных рук продолжалось, а чудо выставленного тела развивалось своим чередом, Спайкин понял, что такой конец неизбежен, и не только донес на товарища, но даже подсказал, как его поймать.
шГ
(§ЛЧ
р
ê
%
fÿ?j)
188
л
ш£
Бекова поймали; обоих судили и приговорили к трем тысячам палочных ударов.
Спайкин, высокий, тощий и ослабевший от угрызений совести, скончался на две тысячи двести двадцать первом ударе.
Беков, маленький, коренастый и чуждый раскаяния, продержался до две тысячи четырехсотого.
Оба трупа по праву принадлежали анатомическому театру. Студенты сделали из них хорошие чистые скелеты и подарили их университету.
Само собой разумеется, что в день смерти убийцы у покойного Федора прекратилось кро вотечение, продолжавшееся тридцать два дня, и труп окоченел.
После такого предостережения обычай предавать тело земле покажется весьма разумным
Бедного дурачка похоронили в часовне, и время от времени, когда слабеет рвение веру ющих, он творит чудеса.
В университете к нам присоединился полицмейстер, который пришел засвидетельствовать свое почтение.
Повторяю — если только речь не идет о человеке совершенно неизвестном, я не знаю бо лее легкого, более удобного и более приятного путешествия, чем путешествие по России. На всем вашем пути к вам наперебой устремляют ся со всяческого рода любезностями, осыпают вас всевозможными подношениями. Добавьте к тому, что всякий дворянин, всякий старший чиновник, всякий известный купец говорит по-французски и незамедлительно предлагает вам воспользоваться своим гостеприимством, хлебосольством и экипажем, совершенно серь езно и с расчетом, что предложение будет принято.
Гг
Щ)
%
Г$)
щ
%(
(§\vs
щ
Ш
%
S'iïb)
*
w
Ж
I
(té
Например, уезжая из Нижнего, мы обнаружили в нашем багаже несколько лишних тюков. Знакомые слышали, как я говорил о своем пристрастии к чаю. От каждого я получил подношение.
Я увозил из Нижнего тридцать или сорок фунтов чаю, самого лучшего из имеющихся там сортов.
В Казани видели, как я рассматриваю кожи и шкуры, и каким-то образом заставили меня увезти с собой образцы всех кож и всех шкур.
Дабы не удивлялись тому, что я все время повторяю одно и то же, я скажу, что это моя единственная возможность доказать свою признательность людям, которые сделали мое путешествие по России одним из лучших путешествий за всю мою жизнь.
Если бы мы не захотели возвращаться к господину Грассу, то в городе, где утром у нас не было ни одного знакомого и где никто не знал о нашем приезде, мы получили бы двадцать приглашений на обед.
Но я спешил навести справки. Накануне мне сказали, правда, без полной уверенности, но как о чем-то вполне вероятном, что почтовая навигация по осеннему времени прекратилась и что если мы найдем судно, идущее до Астрахани, то будем обязаны этим лишь счастливому случаю.
Господин Грасс пообещал заняться этим вопросом в течение дня. Он исполнил свое обещание, но узнал только, что пароход из самой Астрахани, «Нахимов», который был здесь пять-шесть дней тому назад, должен ходить регулярно.
Пароход этот носит имя русского генерала, убитого в Севастополе.
Вечером у господина Яблоновского я высказал вслух свои опасения, все тотчас, раз отпадал речной путь, наперебой стали изыскивать иные средства передвижения. Но все они оказались сухопутными, а именно, почтовыми: телегой или тарантасом, что всем присутствующим казалось отнюдь не худшим из зол.
Но не мог же я сказать, что в денежном отношении я рассчитывал на пароходы, а не на почтовых лошадей. Правда, если бы я хоть словом об этом заикнулся, то в тот же вечер у меня достало бы средств на кругосветное путешествие.
Впрочем, денежные обстоятельства не столь уж маловажны для путешественников, а в особенности для людей искусства. С той минуты, когда вас узнают или же соответствующим образом представляют, путешествие по России становится самым дешевым из мне известных.
За время своего путешествия по России, то есть за десять месяцев* когда я проехал расстояние в четыре тысячи лье, я истратил немногим более двенадцати тысяч франков, из коих почти три тысячи составили расходы на покупки.
Вернемся к приему у господина Яблоновского.
Пронесся слух, что я охотник, и поэтому генерал Лан и его брат, полковник, который любезно делал вид, что был знаком со мною в Париже, уже распорядились через посыльных устроить облаву в лесу верстах в тридцати от Казани, как говорили, богатом зайцами. Я согласился, с условием, что «Нахимов» нас подождет.
Господин Лан все взял на себя. Он шепнул что-то на ухо полицмейстеру, и полицмейстер
пообещал, что документы для «Нахимова» будут готовы лишь на следующий день после охоты.
Деспотизм имеет много неудобств, но какую порой он имеет приятность!
Вечером следующего дня мы остались ночевать в Казани, чтобы наутро выехать как можно раньше.
Полковник Лан, живший холостяком, предложил нам воспользоваться его гостеприимством.
Мы выехали в шесть часов утра в трех разных охотничьих линейках. Нас было двенадцать человек охотников. Господин генерал Лан посадил меня к себе. Он происходил из очень знатного рода и служил адъютантом у императора Николая, о котором он говорил не иначе, как со слезами на глазах.
Он знавал всех знаменитых русских генералов, начиная от старика Ермолова, героя Кавказа, и кончая Меншиковым, защитником Севастополя.
Если бы Меншикову для обороны Севастополя достаточно было бы только его ума, Севастополь никогда не был бы взят.
Меншиков был один из самых остроумных людей России, что само по себе значит немало.
Как-то раз одна из великих княжон громко спросила у отца за столом, что такое евнух.
— О, Боже,— ответил, смешавшись, император,— право же, спроси у Меншикова: только он сумеет тебе объяснить.
Княжна повернулась к Меншикову.
— Княжна,— сказал тот,— это нечто вроде камергера при турецком султане, у которого еще есть ключ, но уже нет пуговиц.
Однажды, когда император уволил мини-
192
стра финансов, при Меншикове с тревогой заговорили о том, кто получит это назначение.
— Несомненно, я,—ответил он.
— Как вы?
— Так. Когда уже не осталось флота, меня назначили морским министром. Когда не осталось армии, меня назначили военным министром. Вы же видите, что сейчас нет денег, и меня не преминут назначить министром финансов.
В кампанию 1813 года генерал Александр Татищев взял Кассель, столицу нового королевства Вестфалия, которое просуществовало всего лишь четыре или пять лет.
Это был самый великий подвиг Татищева, и посему княгиня Татищева пользовалась всяким предлогом, чтобы вслух вспомнить о нем, хотя бы один раз в день.
А как-то раз, увлекшись своей обычной историей, рассказчица неожиданно забыла название столицы, которую взял ее муж.
В этот момент мимо проходил Меншиков.
— Князь,— кричит ему госпожа Татищева,— князь, как же называется город, который взял Александр?
— Вавилон, княгиня,— не задумываясь, отвечает Меншиков9.
Наша охота, как всякая облава, сопровождалась громкими криками, оглушительным стуком палок по деревьям и непрерывной пальбой.
Убили сорок шесть зайцев; из них двенадцать были мои, и на обратном пути мне устроили чествование.
По возвращении нас ожидала добрая весть: «Нахимов» прибыл и послезавтра отправляется в Астрахань, куда капитан обещал нас привезти через десять дней.
Пароход работал на дровах, а не на угле, и не реже, чем раз в два дня, ему приходилось пополнять запасы топлива и всякий раз стоять пять-шесть часов на погрузке.
Это обстоятельство причинило бы неудобства путешественнику, стесненному временем, но для нас, желавших увидеть страну, обернулось лишь дополнительным удовольствием.
С капитаном «Нахимова» мы сошлись на двухстах франках.
На следующий день, обогащенные или, скорее, обремененные пятью-шестью тюками, мы простились с нашими казанскими друзьями и легли спать уже на борту корабля, который ночью снялся с якоря.
АРАТОВ
ы уже говорили, что Волга берет начало в Тверской губернии. Добавим, что она берет начало в окрестностях Осташкова. Точно так же, как Россия — лишь одна громадная равнина, так и Волга длиною в четыре тысячи верст — лишь одно продолжительное колебание. Ниже Твери она течет с севера на юг. Через двести километров резко поворачивает на северо-восток. В середине Ярославской губернии она течет на восток, но уже отклоняясь к югу. Так она течет почти тысячу километров, мимо Ярославля, Костромы и Нижнего Новгорода, расположенных на ее берегах. Около Казани она вновь меняет направление и, описав излучину в сторону севера, на протяжении тысячи двухсот километров несет свои воды прямо на юг. Вступив в Астраханскую губернию, она делает еще один поворот и течет на юго-восток до самого своего впадения в Каспийское море.
Мы заметили такое отклонение, когда проснулись. Солнце, которое всегда находилось впереди или почти впереди по отношению к нам, оказалось теперь явно слева.
Впрочем, когда мы поднялись на палубу, нам открыл-
195
ся великолепный вид: мы проходили как раз то место, где в Волге совершенно меняется цвет воды, потому что в нее впадает быстрая Кама, текущая из Сибири. А по Каме, которая течет из более холодных краев, к тому же еще и плыли припорошенные снегом льдины, издали похожие на лебединые стаи.
Как известно, Кама берет начало в Уральских горах; водный путь по Каме безопасней и надежней, чем по Волге, поскольку на ней нет мелей; она чрезвычайно богата рыбой, в ней водятся те же породы, что и во всех других русских реках: севрюга, осетр, форель, судак, белуга, которая иногда весит тысячу четыреста фунтов, и сом, рыба у нас неизвестная, которая водится также в Волге и в Днепре и которую нельзя продавать без предварительного осмотра: в ее желудке, как в желудке акул, нередко находят человечину.
После слияния с Камой Волга становится шире и в ней появляются острова; левый ее берег все такой же низкий, а высота изрезанного правого после Нижнего достигает четырехсот футов; почва состоит из глины, известняка и песчаника без малейшей примеси скальных пород.
Первым более или менее крупным городом на нашем пути был Симбирск, столица одноименной губернии, да и он-то расположен в пятидесяти лье от Казани.
Именно безлюдье особенно поражает и более всего удручает в России. Становится ясно, что земля могла бы кормить в десять раз больше жителей, чем теперь; между тем Волга — самая крупная водная артерия России, по которой проходит единственный путь от Балтийского моря до Каспия, и ее берега привлекают больше населения, нежели берега всякой другой реки.
В Ставрополе она делает огромную излучину в сторону Самары и, описав почти замкнутый круг, возвращается к Сызрани.
Ночью мы миновали Симбирск и Самару; Золее смелый, чем то судно, на котором мы плыли в Нижний, «Нахимов» шел ночью, равно как и днем: капитан нам откровенно признался, что он опасается, как бы его не затерло льдом: приближался октябрь.
Всякий раз, когда «Нахимов» делал стоянку цля закупки дров, мы сходили на берег, но места, меняя названия, ничем не отличались одно от другого. Всюду деревянные избы, где обитают крестьяне в красных рубахах и тулупах. На каждой пристани мы покупали великолепную рыбу. Стерлядь, которая продается на вес золота в Москве, а тем оолее в Санкт-Петербурге, стоила нам не более трех-четырех копеек за фунт.
При ближайшем рассмотрении стерляди, к мясу которой русские питают пристрастие, на мой взгляд, сильно преувеличенное, я в конце концов понял, что это вовсе не какая-то особая порода рыбы, а просто мелкий осетр, accipen- ser ruthenus, идущий через астраханские пороги и поднимающийся вверх по реке.
Когда я рискнул заикнуться об этом, мне громко рассмеялись в лицо: русские не могут смириться с мыслью, что Провидение не создало особую породу рыбы для услаждения нёба северных гурманов.
Южным и западным же гурманам могу заявить, что как только рыбоводство почтит своим вниманием осетра и начнет выращивать его мальков, стерлядь будет водиться и у нас в Сене и в Луаре.
Между Ставрополем и Самарой мы увидели на левом берегу громадный курган, похожий по форме на головку голландского сыра; называют его «Царской горой», потому что после
197
взятия Казани Иоанн Грозный спустился вниз по реке и приказал подать обед на его вершину.
Город, виднеющийся вдали, чьи купола напоминают огромные кротовины, называется «Царский город», Царицын, вне сомнения потому, что там останавливался Иоанн!1
Через три дня после отправления из Казани мы прибыли в Саратов.
В Саратове капитану нужно было взять груз, и он предупредил, что, возможно, задержится там на два-три дня.
Это было довольно грустно. Мы не запаслись письмами в Саратов и, естественно, никого там не знали: все эти два дня нам предстояло маяться от скуки.
Поскольку я, со своей стороны, имел в распоряжении два дня, которыми я мог располагать по своему усмотрению, я условился с капитаном отдельно.
Когда мы следили по русской карте течение Волги и, соответственно, наш маршрут с генералом Ланом, он мне заметил, что было бы чрезвычайно любопытно осмотреть соленые озера, расположенные в киргизских степях по левую сторону от реки.
Мы могли бы высадиться в Камышине, взять телегу и устроить трехдневную экскурсию к киргизам; на третий день мы встретились бы с «Нахимовым» в Царицыне,— это место, где ближе всего от Волги до Дона.
Генерал Лан надеялся, что близ озера Эльтон я найду его друга генерала Беклемишева, казачьего гетмана; тогда именно он примет меня на соленых озерах со всем радушием.
На всякий случай я попросил у него письмо к генералу Беклемишеву.
— Помилуйте,— ответил он,— просто назовитесь: его жена знает вас наизусть.
И я уехал из Казани, обещая себе устроить экскурсию к киргизам, если представится такая возможность.
Покамест же мы были на верных полтора, а может быть, и на два дня привязаны к Саратову. Мы смирились с этой участью и сошли на берег.
С неба падала мелкая колкая изморозь, что в немалой степени усугубляло уныние этих мест.
Калино мы отправили собирать сведения, но мне не доводилось встречать другого столь же бестолкового человека по части сбора сведений, как Калино. Фраза: «Калино, займитесь сбором сведений» — была решительно ему непонятна.
— Сведений о чем? — спрашивал он.
— Обо всем, черт возьми!
Калино, понурив голову, спрашивал, сколько в городе жителей, на какой реке он расположен, сколько от него лье до Москвы, сколько домов сгорело во время последнего пожара и скольку тут церквей. Калино был прирожденный статист.
После часа скитаний по чудовищным мостовым грязных саратовских улиц — утреннюю грязь развезло на полуденном солнце — мы знали, что в Саратове тридцать тысяч жителей, что там шесть церквей, два монастыря и одна гимназия и что в пожаре 1811 года за шесть часов сгорело две тысячи семьсот домов2.
Всего этого едва ли было достаточно, чтобы заполнить полтора дня, и вдруг, подняв глаза, я прочел на вывеске:
АДЕЛАИДА СЕРВЬЕ
— О! — сказал я Муане.—Мы спасены, до-
199
рогой друг. Здесь есть французы, или, по край- ней мере, француженка.
И я устремился в магазин, который оказался бельевой лавкой.
При звуке открывающейся двери из задней комнаты вышла молодая женщина с парижскими манерами и чарующей улыбкой на устах.
— Здравствуйте, милая соотечественница,— сказал я.— Чем можно заняться, если у вас два дня в Саратове и вы боитесь соскучиться?
Она внимательно на меня посмотрела и рассмеялась.
— Это,— ответила она,— зависит, конечно же, от характера и рода занятий: моравский брат проповедует, коммивояжер предлагает свои товары, господин Александр Дюма ищет соотечественников, с ними обедает и с его, право же, блистательным остроумием старается сделать так, чтобы время протекло незаметно.
— Смотрите, Калино,— сказал я своему ученому лауреату,— видите, можно изъездить весь белый свет и не найти никого, кроме французов, кто бы вам так ответил. Но для начала, милая соотечественница, раз уж вы догадались, что мы не моравские братья и не коммивояжеры, давайте поцелуемся; за тысячу лье от Франции это дозволительно.
— Одну минутку! Позовем моего мужа. Пусть он хотя бы разделит нашу радость.
И она позвала мужа, подставляя мне обе щеки.
Он появился, когда я целовал вторую. Ему объяснили, кто я.
— Ну что же,— сказал он, пожимая мне руку,— вы отобедаете у нас, не так ли?
— Да, но с условием, что обед приготовлю я: вас испортила жизнь в России.
— Помилуйте! Не прошло еще и трех лет.
200
— Тогда я доверяюсь вам: вы не так давно покинули Францию, чтобы забыть традиции французской кухни.
— А что мы будем делать в ожидании обеда?
— Болтать.
— А после обеда?
— Беседовать. О, дорогой друг, неужели вы не знаете, что беседуют во Франции и только французы? У меня есть прекрасный чай. Вот Калино, которого московский ректор дал мне в переводчики, но он не поймет решительно ничего из нашего разговора, потому что мы говорим по-парижски, а это особый язык. Он сходит за нашим чаем, мы же время от времени будем говорить по-французски, чтобы доставить ему удовольствие.
— Ну, так входите, и пусть все будет так, как вы пожелаете.
Мы вошли в дом и стали болтать. Пока мы болтали, я вдруг кое-что вспомнил.
— Я видел, вы что-то тихо сказали мужу; что это было?
— Я предложила ему пригласить двоих наших друзей.
— Французов или русских?
— Русских.
— О-ла-ла! Я так и знал, что здесь измена... Кто они, ваши друзья?
— Один — князь, это его общественное по ложение, другая — поэтесса, это ее духовный статус.
— Женщина-поэт, дорогой друг! Вот уж занятие: ласкать ее самолюбие, с тем же успехом можно ласкать дикобраза.
— Нет, она талантлива.
— Ну, тогда уже легче. А ваш князь — настоящий князь?
— Полагаю, что да, все к нему так обраща ются.
201
— Как звать? Предупреждаю, что всех ваших князей я знаю наперечет.
— Князь Лобанов.
В этот момент дверь отворилась и вошел красивый молодой человек лет двадцати шести— двадцати восьми. Он услышал свое имя.
— По-моему,— сказал он,— во Франции есть пословица, в которой говорится, про волка речь...
— Бог мой, конечно: вы же знаете, я только что за вами послала.
— Нет, но я знаю, что в вашем доме сейчас господин Дюма, и я хотел вас попросить меня ему представить.
— А как вы узнали?
— О, дорогой друг, я только что встретил господина Позняка, полицмейстера, и он очень надеется, что все мы завтра у него отобедаем... Но представьте же меня.
Я встал.
— Князь,— сказал я,— мы давно знаем друг друга.
— Скажите лучше, что я вас знаю. Но вам, откуда вам знать какого-то татарина, сосланного в Саратов?
— Во Флоренции я был очень дружен...
— Ах да, с моею тетушкой и кузинами, княжнами Лобановыми. Они сто раз мне о вас рассказывали. Вы помните княжну Надин?
— Еще бы! Мы вместе играли в комедии, вернее, я был режиссером.
— Вон оно что! Как вы решили провести день? — спросил князь.
— Господин Дюма сам составлял программу: если она кажется вам нехороша, пеняйте на него.
— Какова же программа?
— Мы беседуем, обедаем, снова беседуем, пьем чай и опять беседуем.
202
— После чего господа идут ночевать ко мне, чтобы избавить себя от необходимости возвращаться на пароход.
— Я бы тотчас согласился, если бы не боялся вас стеснить.
— Сколько времени вы уже в России?
— Скоро пять месяцев.
— Тогда вы должны знать, что, предлагая кому-то ночлег, русский никак себя не стесняет. У меня дома восемь или десять канапе. Каждый из вас займет по одному. Господин Дюма займет два, и вопрос будет решен. У вас на судне есть кровати? В таком случае возвращайтесь на судно: предупреждаю, у меня дома кроватей нет.
— А у меня как раз есть матрац и подушка, которые мне подарили в Казани: я опробую их у вас.
— Сибарит!
— Калино, дорогой, принесите нам чай и пошлите за моими матрацем и подушкой.
Выходя, Калино посторонился, пропуская невысокую полную даму лет двадцати восьми-тридцати, с округлыми формами, живыми глазами и быстрой речью.
Она направилась прямо ко мне и протянула руку.
— А, вот и вы наконец,— сказала она.—Мы знали, что вы в России, но можно ли было верить, что вам доведется когда-нибудь приехать в Саратов... Здравствуйте, князь! Здравствуйте, Аделаида!.. В Саратов — иначе, на край света! А вы здесь. Добро пожаловать!
В России есть прелестный обычай. Я посвящаю в него не всех, а лишь достойных. Когда русской* даме целуют руку, она тотчас возвращает вам поцелуй в щеку, в глаза или куда придется, словно опасаясь, как бы с ней не случилось чего дурного, если она его сохранит.
Я поцеловал руку госпоже Зинаиде, и она тотчас вернула мне мой поцелуй. Привычка приветствовать друг друга подобным образом, как ни странно, оживляет знакомство. В старых русских нравах есть много хорошего.
— Так, значит,— спросил я ее,— мы пишем стихи?
— Что же еще, по-вашему, можно делать в Саратове?
— Вы их нам прочтете?
— Уж не понимаете ли вы, часом, по-русски?
— К несчастью, нет, но вы мне переведете.
— Если это доставит вам удовольствие. Дверь отворилась: вошел офицер в полковничьих эполетах.
— О-о! — сказала хозяйка дома.—Вот господин полицмейстер. Вам нечего здесь делать, господин Позняк, и вы нам здесь не нужны.
— Нужен или не нужен, но, предупреждаю вас, вам придется меня терпеть: в вашем доме находятся иностранцы, а мой долг — выяснить, кто они такие, и, если это личности подозрительные, отвести их в полицию, держать под присмотром и не давать им вступать в сношения с соотечественниками. Теперь попробуйте плохо меня принять.
— Дорогой господин Позняк, соблаговолите же сесть. Как госпожа Позняк? Как дети?
— Давно бы так! Вот и тот, кто заставляет забывать об оказанном вами поначалу приеме. Господин Дюма, мне известно, что вы любитель оружия — посмотрите, что у меня для вас есть.
И он достал из кармана чудесный кавказский пистолет с вороненым дулом и рукояткой (йЛиз слоновой кости, инкрустированной золотом.
^ — Если вы так чествуете подозрительных
Щ} личностей, то что же вы делаете для друзей?
204
— Когда я встречаю друзей, я приглашаю их позавтракать у меня на следующее утро, а если они отказываются, я с ними ссорюсь.
— Это ультиматум?
— Да, это ультиматум.
— В таком случае придется у вас позавтракать.
По этому разговору и по намеченным планам можно догадаться, как прошли те два дня, которых я так боялся, лучшие два дня за все путешествие. Маленькая парижская белошвейка с ее обаянием благотворно повлияла на нравы этого полурусского, полутатарского захолустья.
Что же касается нашей поэтессы, мне бы очень хотелось дать читателю представление о ее таланте, но единственное, что я могу сделать, а моих возможностей здесь будет явно недостаточно,— это как-нибудь переложить в рифму переводы двух написанных ею стихотворений.
Взгляните на карту, найдите Саратов и посмотрите, за сколько лье от нашей цивилизации родились эти два северных цветка, орошаемые ледяными водами Волги и склоняющиеся под суровыми ветрами Урала!
Не удивительно ли находить повсюду поэзию, общий язык больных сердец, которая в песнях араба отзывается рыком Атласского льва, а в уральских степях очаровывает самое вьюгу?
Если я когда-нибудь совершу кругосветное путешествие, я буду собирать песни любви повсюду, где ступит моя нога, и издам их, эти несхожие меты человеческой страсти, одинаковой на всех широтах, под названием «История сердца».
В восемь вечера мы оставили всех наших новых друзей, которые, я уверен, хранят такую же память обо мне, какую храню я о них. Они
«у*
_JlU'i
ш
посадили нас на борт судна и оставались с нами там до тех пор, пока не подняли якорь.
Отчалив, мы еще около получаса видели свет факелов, которые они зажгли на прощание и которыми махали нам вслед.
После я востребовал причитающиеся мне два дня, и мы договорились с капитаном, что он высадит нас напротив Камышина, в Николаевске, небольшом поселке на левом берегу Волги.
Мы должны были туда прибыть в девять утра. Часом ранее, извещенные капитаном, мы распорядились вынести на палубу тот скромный багаж, который должен был нам понадобиться во время экскурсии.
Итак, мы вышли в Николаевске и с подорожной в руках направились на почту.
По-моему, мы уже говорили, что подорожная— это распоряжение русских властей, обязывающее станционного смотрителя предоставить лошадей ее подателю. Точно так же, как во Франции нельзя путешествовать без паспорта, в России нельзя без подорожной взять почтовых.
Эти подорожные производят более или менее действенное впечатление в течение более или менее длительного срока.
Я получил подорожную в Москве; выдал мне ее губернатор, граф Закревский, который, будь на то его воля, ни за что не пустил бы меня в Москву. Мое присутствие во вверенном его правлению городе было тем более ему неприятно, что меня, в некотором роде, ему навязали, и поэтому едва я, в ознаменование своего отъезда, запросил подорожную, как он выдал мне подорожную поистине княжескую, по которой меня полагалось обслуживать очень быстро.
Когда я попросил у старосты пять лошадей,
те
206
то, увидев нашу подорожную, он не стал чинить обычных препятствий.
Вообще трудно сыскать большего жулика, чем станционный смотритель,— разве что два станционных смотрителя. Лошади очень дешевы: каждая лошадь стоит две копейки, то есть шесть лиардов верста,— и, как правило, старосты пускаются в махинации: сие означает, что они используют все возможные способы вымогательства, чтобы набить лошадям цену; самый обычный — сказать, что у них в конюшне пусто, но они могут достать лошадей по соседству. Единственно, что, добавляют они, лошади эти не казенные, а хозяйские, а хозяева не хотят отдавать их внаем иначе, как за двойную плату.
Если вы хоть раз попадетесь на эту удочку, вы погибли. Все, от станционного смотрителя до ямщика и от ямщика до станционного смотрителя, узнают о вашей невинности, и вам, как это почти всегда бывает, придется еще заплатить за то, чтобы расстаться с нею.
Но если вы имеете какое-то представление о почтовых законах в России, вы мне скажете: «Каждый станционный смотритель в каждой самой маленькой деревушке обязан держать в конюшне по меньшей мере три тройки, то есть девять лошадей».
Если вы очень сведущи в российских почтовых законах, то вы добавите: «Кроме того, на столе у каждого станционного смотрителя лежит почтовая книга, накрепко привязанная шнурком, который ему строго-настрого запрещается перерезать, и скрепленная восковой печатью уезда. Он лишается должности, если староста взламывает печать без основательной причины. В этой книге он отмечает количество проехавших через станцию путников и количество взятых ими лошадей».
Да, это совершенно верно, но, поскольку никто и никогда не проверяет книгу, при нали-
чии этой книги конюшня может быть постоянно пуста.
Когда с подобными затруднениями сталкиваются русские — а русские имеют привычку путешествовать по своей стране, то они обычно проверяют книгу, но не пером, а нагайкой: для того, чтобы в конюшне нашлась свободная тройка, достаточно, в общей сложности, пяти-шести ударов нагайкой по спине старосты.
Нагайка — это кнут, который, как правило, покупается в тот же день, когда берется подорожная. Настанет пора, когда для удобства путешественников и то и другое будут выдавать в одной канцелярии. В 1858 году их приходилось приобретать пока что врозь.
Путешественникам-иностранцам, надо им отдать должное, этот способ обращения поначалу претит, но через некоторое время, чувствуя себя жертвами собственной филантропии, они понемногу перенимают местные обычаи.
Заметьте, что со времен Екатерины П староста имеет офицерский чин. От кнута бывает еще и та польза, что, заставив старосту дать лошадей, он заставляет лошадей бежать, обрушиваясь, однако, не на спины лошадей, а на спину ямщика.
В России ничего не делается так, как в других странах, но, хорошо зная Россию, в конце концов достигаешь цели. Путь к ней несколько более неровен и долог, вот и все.
Проделав пять-шесть тысяч верст по России, вы вынуждены покупать новый кнут, однако вы не припомните, чтобы хоть один раз стегнули им лошадь.
Даем эти сведения как совершенно точные и, более того, чрезвычайно важные.
Справьтесь у первого встречного подданного Его Величества императора Александра.
«V
Mt
КИРГИЗОВ
ам предстояло проехать что-то около двухсот шестидесяти верст, примерно шестьдесят пять французских лье. По ровной местности и гладкой степной дороге это расстояние можно было одолеть в один день, если бы не приходилось тратить впустую по два часа на каждой станции.
Крест на шее, который для всякого русского чиновника обозначает ранг полковника, сокращает ожидание на полчаса или около того*.1 бляха на одежде, обозначающая ранг генерала, сокращает ожидание почти на час.
В России, как я уже говорил, все определяется чином. Напоминаю, что «чин» — это перевод французского слова «ранг». Только в России ранг не заслуживают, а получают, и с лицами, им обладающими, обращаются не в соответствии с их заслугами, а так, как полагается им по чину. Поэтому, по словам одного русского, чины — настоящая теплица для интриганов и воров. Вот русская иерархия (по нисходящей):
1. Действительный тайный советник.
2. Тайный советник.
3. Действительный статский советник.
209
>/
4. Статский советник.
5. Коллежский советник.
6. Надворный советник.
7. Коллежский асессор.
8. Титулярный советник.
9. Коллежский секретарь.
10. Губернский секретарь.
11. Коллежский регистратор2.
Россия — страна, в которой советников больше, чем где бы то ни было и которая меньше всех прислушивается к советам. Итак, все эти титулы являются ступенями чинов, которые соответствуют воинским званиям.
Таким образом, если на почтовой станции капитан получил лошадей и их уже запрягли в карету, а в это время появляется полковник, то полагается выпрячь лошадей из кареты капитана и запрячь их в карету полковника. Точно так же происходит в случаях с полковником и генералом или с генералом и маршалом.
В моей подорожной значилось: «Г-н Александр Дюма, французский литератор». Так как слово «литератор», не имеющее эквивалента в русском языке, было написано по-французски, а ни один смотритель почтовой станции не знал, что оно означает, Калино переводил мой титул как «генерал», и мне воздавались поче- сти, полагающиеся моему чину.
Нет ничего более унылого, чем эти бесконечно тянущиеся плоские равнины, покрытые серым вереском, настолько необитаемые, что увидеть на горизонте силуэт всадника — целое событие, и вы можете проехать тридцать или сорок верст, не увидев, как взлетает хоть одна птица. Между первой и второй почтовыми станциями мы начали издали замечать то здесь, то там киргизские кибитки. Как и кибитки кал-
Г:
мыков, они сделаны из войлока, имеют пирамидальную форму и отверстие наверху для выхода дыма от очага.
Киргизы — вовсе не коренные жители этих мест; они пришли из Туркестана и, возможно, происходят из Китая3. Они — магометане и делятся на три орды: большую, среднюю и малую. Некогда всю степь от Урала и до Волги занимали калмыки. Но однажды пятьсот тысяч калмыков оседлали коней, погрузили свои кибитки на верблюдов и, под вредительством хана I Убачи, отправились в Китай. Река возвращалась к своему истоку. Но что же было причиной переселения?
Одна из наиболее вероятных причин — систематическое ущемление в правах их главы и притеснение их как личностей, осуществляемое русским правительством. Незадолго до того Убача оказал русским ощутимую помощь в их походах против турков и ногайцев. Он самолично привел тридцать тысяч всадников для участия в знаменитой кампании, завершившейся осадой и взятием Очакова. Однако наградой ему были лишь новые ограничения в правах. Своей властью он обратился с призывом ко всей орде, и результатом была почти всеобщая эмиграция.
Екатерина сразу потеряла полмиллиона подданных. Правда, и Убача выиграл от этого немного. Снявшись с места 5 января 1771 года— в день, объявленный верховными жрецами как счастливый,— в числе семидесяти тысяч семей и пятисот тысяч душ, калмыки к концу того же года пришли в Китай, имея всего пятьдесят тысяч семей и триста тысяч человек4. Они потеряли двести тысяч за восемь месяцев пути и за те две тысячи пятьсот лье, которые они прошли.
211
В течение многих лет местность, покинутая Убачой и его ордой, оставалась необитаемой. Но в 1803—1804 годах там появились киргизские племена и с согласия русского правительства разбили свои кочевья на берегах Урала. Постепенно они продвинулись с востока на запад и дошли до берегов Волги.
Россия, весьма желавшая восполнить свои потери, уступила им семь или восемь миллионов гектаров между Волгой и Уралом: это было разумно для восьми тысяч семей, составлявших почти сорок тысяч человек. Но, в отличие от калмыков, племени доброго и смиренного, исповедовавшего ламаизм, киргизы, исповедовавшие магометанство, были настоящими грабителями. Нас об этом предупредили, и мы приняли это к сведению.
Мы видели их в 1814 году, этих блудных сыновей русской армии, одетых в остроконечные шапки и широкие шальвары, с их луками, стрелами и копьями, с их веревочными стременами и длинногривыми лошадьми. Они внушали ужас нашим крестьянам, которые раньше не имели представления о таких людях и особенно о такой одежде5.
Сейчас у большинства из них ружье уже заменило лук и стрелы, но некоторые все же, за неимением ружей, которые не всем по карману, или из верности национальным традициям, по-прежнему сохраняют лук и стрелы.
Их кибитки, мимо которых мы проезжали и у порогов которых толпились женщины и дети, имели у основания десять — двенадцать футов в диаметре, то есть тридцать — тридцать пять футов в окружности. В них помещались кровать или циновка, сундук для одежды и кое-какая кухонная утварь.
Мы проехали через два-три таких кочевья и издали видели еще несколько, по пять-шесть кибиток в каждом.
Чтобы увезти одну такую кибитку и проживающую в ней семью, нужно не менее четырех верблюдов или восьми лошадей.
Киргизские лошади малорослы, быстроноги и неутомимы. Они питаются степной травой, и лишь изредка хозяева уделяют им внимание сверх того, чтобы снять с них узду и дать возможность свободно попастись. Разумеется, о ячмене или овсе для них нет и речи.
Поскольку степи не представляли ничего интересного для глаза, мы решили ехать без перерыва, ночью и днем, до того места, где начнутся озера. Так как мы заранее знали, что не найдем в пути абсолютно никакой пищи, мы запаслись хлебом, крутыми яйцами и вином. Кроме того, наши друзья в Саратове приготовили нам в дорогу двух жареных кур и вареного судака.
С наступлением ночи нам стали чинить препятствия с получением лошадей. Основанием для вежливого отказа было то, что в темноте на нас могут напасть киргизы. В ответ мы показали наши ружья; к тому же мы были убеждены, что поблизости от столь значительного казацкого поста, как тот, что стоит на озере Эльтон, нам нечего бояться. Опыт показал, что мы были правы. Около двух часов ночи мы все же остановились на почтовой станции, но отнюдь не из-за того, что боялись киргизов, а потому, j что закоченели от холода. |
Заморозки, как я говорил, настигли нас еще j в Казани, снег — в Саратове, а в степи, где бес- j препятственно гуляет ветер, было, наверное, I шесть-семь градусов ниже нуля.
Мы уже говорили, что все русские почтовые станции построены по одному образцу: тот, кто видел одну, видел все. Четыре стены, беленные известью, две лавки, служащие по желанию кроватями или диванами, стол, две табуретки, пара стульев и печь с выступающей лежанкой; прибавим еще горячую воду, в которой заваривают местную траву, именуя ее чаем,— вот и все, что можно наверняка здесь найти. Но заметим, что в киргизской степи вода солоноватая, и люди с более изнеженным вкусом ее не пьют. Еды — никакой, абсолютно никакой!
Итак, в России, я не устаю это повторять, в путешествие надо брать с собой все необходимое: матрац, чтобы положить под бок, подушку, чтобы подсунуть под голову, пищу, чтобы было что положить в рот.
В перечне нашей провизии я назвал судака. Мои читатели, которым, может быть, когда-нибудь придется соприкоснуться с этой почтенной рыбой, позволят мне дать по ее поводу несколько разъяснений. Когда путешественник-гурман приезжает в Санкт-Петербург, он повсюду слышит разговоры о стерляди. Когда он говорит: «Я отправляюсь в путешествие по Волге», ему отвечают: «О, вам повезло! Вы будете есть стерлядь!» Пока же, в ожидании этого часа, его угощают супом из стерляди, который стоит пятнадцать рублей, ему подают фрикасе из стерляди, которое стоит пятьдесят. Он находит суп слишком жирным, а фрикасе пресным и, наконец, говорит: «Может быть, я ошибаюсь. Вот приеду на Волгу — посмотрю». И в самом деле, оказавшись на Волге, проехав Нижний Новгород, стоящий на слиянии Волги и Оки — этих стерляжьих рек,— он уже не видит ничего, кроме стерляди, ему подают толь-
ко стерлядь: русские, у которых нет усов, облизывают губы, чтобы не потерять ни крошки, те же, у которых усы есть, не вытирают их, чтобы подольше сохранить запах рыбы. И каждый поет хвалы, один —Оке, другой — Волге, единственным рекам России, где можно найти эту потрясающую рыбу. Ну, а я — я рискую выступить противником такого повального обожания. Здесь культ стерляди —не разумная религия, а фетишизм.
Мясо у стерляди желтое, мягкое, почти безвкусное, и его приправляют слабыми пряностями под предлогом того, чтобы не заглушить ее первоначальный вкус, на самом же деле потому, что русские повара, люди без всякого воображения и — что еще хуже — без органа вкуса, не сумели найти для нее подходящий соус.
Вы можете сказать: «Но в России есть и французские повара, почему же они не придумали какой-нибудь новый, еще неизвестный соус?»
Да потому, что наши повара впадают в порок, противоположный русским. У них орган вкуса слишком развит, что создает предпочтения, а это — роковая вещь для повара.
Повар, имеющий предпочтения, заставляет вас есть то, что любит он, а не то, что любите вы. И когда вы настоятельно требуете приготовить блюдо по вашему, а не по его вкусу, он говорит себе с той яростью, какую служба в доме вырабатывает у слуг по отношению к хозяевам: «Ах, ты любишь это блюдо? Ну, хорошо, я приготовлю то, что тебе нравится!»
И если к этому блюду полагается пикантный соус, он нальет туда слишком много уксуса; если это брондада, он положит больше, чем следует, чесноку, если это куриное рагу под белым соусом, он насыплет больше, чем нужно,
муки, если плов — переложит шафрана. В ре- ^ зультате вы, более не находя вкусными блюда, которые любили, теряете к ним аппетит, вы их больше не заказываете, перестаете их есть и, вспоминая о них на каком-нибудь сборище гурманов, говорите: «Раньше я очень любил блюдо, а теперь уже не люблю: знаете, вкусы ведь меняются каждые семь лет». Это не вы его i больше не любите, а ваш повар никогда его не любил.
Так вот, французские повара, которые не любят стерлядь, не дают себе труда придумать подходящий соус к рыбе, которая им не нра-1 вится. Все очень просто: тут дело не в кулинарии, а в философии.
Но послушайте меня, о путешественники, поднимающиеся вверх или спускающиеся вниз по Волге,— будь вы учениками Эгрефейля, Гримо де ла Реньера или Брийа-Саварена,— в одном ряду со стерлядью, рыбой аристократической и прославленной сверх меры, находится судак, рыба, доступная всем, обыкновенная, демократическая, незаслуженно презираемая, хо- ! тя по вкусу ее можно поставить между щукой и мерланом; способы приготовления его из- ( вестны: его варят со специями и едят с растительным маслом и острым уксусным соусом, соусом тартар или майонезом. Он всегда вкусен, всегда сочен, всегда ароматен, с каким бы соусом вы его ни ели, и притом стоит две ко-, пейки за фунт, а стерлядь, даже на Волге, сто- ( ит рубль.
Правда, Калино, который не объедался стерлядью, учась в университете, в качестве русского человека, проникнутого русским ду-zj хом, предпочитает стерлядь. Но, так как нас! было двое против одного, а все вопросы реша- J лись большинством, мы подавили Калино и си- ‘
216
лой вынудили его есть судака. Он его ел так много и с таким удовольствием, что, в конце концов, присоединился к нашему мнению и отдал предпочтение судаку.
Прошу прощения за то, что отвлекся. Вернемся к почтовой станции: ведь ничто так не наталкивает на мысль о еде, как пустой стол.
Два часа мы проспали, закутавшись в шубы, я — как старший по возрасту — на лавке, остальные— на полу.
На рассвете мы выпили по чашке чаю, и я смотрел, как эти господа, кроме чая, опрокинули еще по стаканчику водки, ужасной водки, приготовленной из зерна, к которой я никак не мог привыкнуть. Потом мы снова двинулись в путь.
Не видя ничего, кроме разбросанных там и сям кибиток да киргизских всадников с неизменными длинными копьями, двигавшихся от одного кочевья к другому, мы пересекали настоящую пустыню, даже не волнообразную, а совсем плоскую, без границ,— океан вереска, который весной, должно быть, выглядел свежим и зеленым ковром, а сейчас уже отцвел, покрывая всю степь ровной скатертью пыльно-серого цвета, лишь кое-где с рыжеватыми прожилками.
Я надеялся заметить хоть какую-нибудь дичь; но мой зоркий взгляд охотника уставал, притуплялся от этих огромных пустых пространств, не встречал ничего, кроме редких жаворонков да маленьких серых птичек вроде наших лесных жаворонков, которые, взлетая, издавали пронзительные крики и снова прятались в сотне шагов от того места, откуда их спугнули.
К полудню мы оставили справа озеро, названия которого я не знаю. Мне показалось, что
я видел, как над ним вились белые и серые точки, должно быть, дикие гуси и чайки. Но они были в трех верстах от нас, и я нашел, что не стоит труда отклоняться от пути ради одного выстрела, возможно, еще и бесполезного.
Мы продолжали путь с тем большим рвением, что оставалось всего две станции до его конца. И в самом деле, около трех часов дня мы увидели перед собой протянувшееся на горизонте, как гигантское серебряное зеркало, озеро Эльтон — первую цель нашего маршрута.
Час спустя мы уже остановились на его северном берегу у конторы соляных копей. Вокруг конторы возвышались несколько деревянных домов, казарма и конюшни казачьего поста. Вокруг суетились люди, и мы спросили о причине суматохи. Нам необыкновенно повезло. На озеро Эльтон вчера приехал объезжавший округу гетман астраханских казаков генерал Беклемишев, друг генерала Лана. Прежде чем подробно приступить к их подробному описанию, скажем несколько слов о знаменитых соляных озерах, составляющих богатство южной России. Озера, которые мы посетили тогда, замечательны тем, что находятся в трех или четырех сотнях верст от Каспийского моря. Поэтому их происхождение, в отличие от озер возле Астрахани и озер, расположенных между Тереком и Волгой, нельзя объяснить отступлением моря, оставившего гигантские лужи во впадинах, где уровень воды был ниже.
В России насчитывается сто тридцать пять таких озер — из них восемьдесят совсем или почти совсем не эксплуатируются.
Откуда же в озере Эльтон и сходных с ним озерах появилась соль, которую из них получают? Несомненно, солевые запасы, заложенные
природой в определенных пластах, являлись частью земной коры.
Малороссия изобилует соляными шахтами; в Тифлисе соль продается на площадях в базарные дни брусками, по форме и весу похожими на обычный строительный камень. Производительность эксплуатируемых озер в Астраханской губернии равна примерно двумстам миллионам килограммов в год.
Двадцать озер, где ведется добыча, на правом берегу Волги и вдоль Терека, в свою очередь, дают ежегодно в среднем от четырнадцати до пятнадцати миллионов килограммов соли.
Мы видели многие из таких озер полностью высохшими. Мы даже из любопытства пересекли их посуху, как некогда евреи Красное море; ни в одно из них не впадает никакая река, ни один ручей, и нет сообщения ни с какими подземными водами. Эти озера, пересохшие за осень и зиму, весной наполняются водой благодаря таянию снегов, а летом благодаря грозовым ливням.
В озерах сразу же растворяется некоторое количество соли, содержащейся в грязи и в пластах земли, поверх которых расположены водные массы; но вот наступает сильная жара, вода, откуда бы она ни появилась, испаряется и, испаряясь, оставляет большие слои кристаллической соли ярчайшей белизны; рабочим остается только набирать ее лопатами и грузить на телеги.
Совсем иное дело на озере Эльтон, которое имеет восемнадцать лье в окружности и никогда не пересыхает.
Вместо того чтобы остановиться на ночлег в конторе копей, отнюдь не похожей на гостиницу, или в одном из деревянных домиков, где
чистота по меньшей мере сомнительна, мы вытащили из телеги нашу палатку и поставили ее на берегу озера, водрузив на верхушке трехцветный флаг, изготовленный для нас еще в Саратове тамошними дамами. Пока мы занимались приготовлением обеда из остатков провизии, взятой с собой, и того, что оказалось возможным раздобыть на берегу Эльтона, я услышал топот множества лошадей, которые остановились поблизости от нашей палатки, и увидел приближающегося к нам русского офицера в простом и строгом казацком мундире.
— Простите, сударь,— спросил он меня на прекрасном французском языке в тот момент, когда я вырезал шесть котлет из бараньего бока, только что купленного Калино,— вы, случайно, не господин Александр Дюма, которого мы ждем здесь, в Астрахани, уже месяц?
Я поклонился, подтвердил, что это я, и спросил:
— Генерал Беклемишев, по-видимому?
— Он самый! Как, вы знаете мое имя, знаете, что я здесь — и не пришли ко мне пообедать?
— У меня были письма только к мадам,— ответил я смеясь.— Генерал Лан говорил мне
viFäjo госпоже Беклемишевой как об очарователь- ^ ной женщине.
— Ваши письма вы ей передадите лично, надеюсь,— сказал генерал.—Для нее будет большим праздником всех вас увидеть. Но какой черт занес вас в эту пустыню?
Я объяснил ему, что мне очень хотелось увидеть соляные озера.
— Вы очень любознательны,— сказал генерал, покачав головой,— если у вас возникло такое желание без особой необходимости. Здесь
Ф
W
I
'S у>
'.’Г
tv F*
-2' t- •
220
нет ничего интересного. Тем не менее считайте, что я в вашем распоряжении.
— Генерал Лан так и говорил мне, что вы чрезвычайно любезны.
— Так вы знакомы с генералом Ланом? Это мой друг, чудесный человек! Хотите объехать все озеро кругом?
— Может быть, достаточно будет половины?
— Прекрасно! Завтра, если хотите, часов в десять утра,— раньше или позже, как вам удобно,— мы сядем на лошадей. Ваша карета будет ждать на другой стороне озера, на казачьем кордоне. Там вы ее найдете со всеми вашими вещами.
— Наши вещи состоят из палатки и мешка со спальными принадлежностями,— как видите, это не очень обременительно. А трудность в том, что у нас здесь нет кареты. Наша телега, как и лошади с последней почтовой станции, находится, скорее всего, уже на обратном пути.
— Ну что ж, тем лучше,— ответил генерал,— мы поедем верхом до озера Бесту- жев-Богдо*. Мой тарантас находится в Ставке Караиской; вы воспользуетесь им и доедете до Царицына, там его оставите, а я потом заберу и вернусь в Астрахань, по возможности одновременно с вами. А вашу палатку и постель мы погрузим на лошадь, и вы их получите в Бесту- жеве-Богдо.
Мы с Муане переглянулись смеясь. Мы уже привыкли к тому, что в России все всегда устраивается. Это — врожденное гостеприимство русских, которое делает для них возможным и легким все что угодно, когда нужно оказать услугу путешественнику.
/
Озеро Баскунчак. (Примем. перев.)
•сказал я, протягивая генера-
— Согласны, - лу руку.
— Ну, а сейчас,— спросил он,—что вам прислать из моей кухни?
— На сегодня абсолютно ничего, а завтра— что хотите. Вы знаете, каковы здесь возможности, вы сами нас разыскали, так что тем хуже для вас!
— Хорошо. На чем вы собираетесь спать?
— На земле. Она мягче, чем кровати на почтовых станциях. У нас есть шубы, тулупы и одеяла. Этого достаточно. Единственно, о ком я попрошу вас позаботиться,— это наш друг Муане. Он у нас — хрупкая натура. Предупреждаю заранее — он любитель жарких стран и тень пальмы предпочитает тени елки.
— Ну, жару вы найдете по ту сторону Кавказского хребта.
— Тогда давайте поторопимся,— воскликнул Муане,—чтобы скорее туда попасть! В этой проклятой стране холод пробирает до мозга костей!
— Не обращайте внимания на его слова, генерал! Он до сих пор кашляет от простуды, которую подхватил в июле.
Генерал показал Муане дом, в котором жил сам, и удалился.
Мы пообедали, отметив превосходство баранины на озере Эльтон над всеми другими сортами баранины, которые нам довелось есть в России.
Назавтра мы получили естественное объяснение этого превосходства, увидев огромные стада овец, пасущихся на соленых лугах, которые простирались на версты вокруг. У здешних баранов те же достоинства, порожденные теми же причинами, что и у наших баранов, пасущихся на соленых лугах Нормандии.
ю ОЛОНЧАКОВЫЕ ^ СТЕПИ И ОЗЕРА
ы разложили большой костер из сухого вереска перед входом в нашу палатку, который повернули на заветренную сторону так, что в него от костра шло только тепло, а дым относило в сторону, к Астрахани, куда он тянулся длинной полосой, широкой и черной, как дым от парохода.
Я весь вечер писал. В нашей палатке был круглый столик, стоявший у среднего столба. В первый раз после моего отъезда из Франции ни стены дома, ни перегородки железнодорожного вагона, ни стенки пароходной каюты не давили на меня. Но лишь ценой огромных усилий я мог представить себе, что нахожусь между Уралом и Волгой, что слева от меня живут татары, справа калмыки, а я оказался посредине, между монгольскими племенами, которые пришли из Азии в Европу по следам Чингисхана и хромого Тимура! Казацкий кордон, в самой середине коего мы разбили свою палатку, окружают озера, где добывается соль, и предназначен ограждать их от набегов доблестных киргизов, которые, будучи прирожденными ворами, пробираются по ночам между постами, как бы близко они ни были расположены друг от друга, и уносят тюки с солью.
Линия кордонов проходит через два десятка озер с одинаковой концентрацией соли, хотя и разных по своему образованию, продолжается до Каспийского моря и вдоль его берега, окружая его чем-то вроде скобки, соединяющейся в Астрахани, и охраняет одновременно соляные и рыбные промыслы.
В тот момент, когда я уже совсем собрался улечься на мой тулуп, явился казак с записочкой от генерала Беклемишева и великолепной белой папахой. Папаха — это головной убор из каракуля, формой напоминающий шапки наших гусар, но более мягкий. Папаха предназначалась для защиты моей головы от ночного холода, а записка объяснила ее назначение. Эта великолепная шапка привлекла мое внимание уже при первом знакомстве с генералом, и я невольно два-три раза внимательно на нее посмотрел. Генерал, заметив мои взгляды, догадался, что мне очень хотелось бы иметь такой же головной убор, и прислал его мне.
Никогда не заглядывайтесь на вещь, принадлежащую русскому человеку: сколько бы она ни стоила, он вам ее непременно подарит!
Благодаря вниманию генерала Беклемишева я, при первой же ночевке на бивуаке, мог применить на практике первое гигиеническое предписание жителей востока — держать голову в тепле; второе предписание — держать ноги в холоде — исполнилось само собой благодаря ветру, задувавшему во все щели палатки.
Западная гигиена требует как раз противоположного.
täS На следующий день, в девять часов утра, ге- нерал Беклемишев прислал к нам гонца с сооб- vfe'j щением, что завтрак нас уже ждет. Мы немед- ленно воспользовались приглашением, j Выйдя из-за стола, мы нашли лошадей уже g Q запряжеными и
взнузданными, нашу палатку
224
свернутой и погруженной, эскорт готовым нас сопровождать.
Три часа мы потратили на то, чтобы объехать один из берегов озера, образовывавший громадный полукруг. Вид местности был везде одинаков: тот же порыжевший вереск поблизости от соленой воды. Можно было подумать, что вереск цветет,— ничего подобного! Просто само растение, выгорая на солнце, меняет цвет.
Нигде ни один, даже маленький, пригорок не возвышается над громадной плоскостью воды, которая тянется на три с половиной лье в длину и на два лье в ширину. На расстоянии в десять — двенадцать верст один от другого мы видели небольшие, по три человека, казачьи посты с маленькими конюшнями для трех лошадей. Этих постов, сколь они ни малы, хватает для охраны озера. Господа киргизы никогда не позволяют себе вооруженных нападений, как это делают черкесы, чечены и лезгины.
Около двух часов пополудни мы остановились на берегу второго озера, безымянного, хотя оно не меньше пяти лье в окружности. Оно расположено на полпути от озера Эльтон до озера Бестужев-Богдо.
Обед для нас был приготовлен под сводом нашей палатки, которая нас опередила и была уже поставлена на берегу озера.
Ничто не создает такого настроения — не могу удержаться, чтобы не повторить этого,— такого глубокого уныния, какое внушают эти необозримые равнины, всегда одинаковые, словно море в штиль, не предоставляющие путешественникам развлечения даже в виде бури, разве что это будет песчаная буря.
Правда, мы знакомились со степью в неблагоприятное для нее время, когда она уже высушена первыми зимними ветрами. Весной, когда полынь повсюду зеленая, когда цветут жел-
тые ромашки, а вереск — розовый, это уже не степь, а луга.
По окончании обеда у нас еще оставалось три часа дневного времени, и, поторопив лошадей, мы имели шанс поспеть к ночлегу в Ставку Караискую — маленькое местечко в четыре десятка домов, так что на следующий день могли бы уже быть в Царицыне. Ставка Караиская, как я уже сказал, насчитывала около сорока домов; шесть-семь из них принадлежат управлению и служащим. Остальные принадлежат армянам и представляют собой меблированные комнаты. Там и живут все русские офицеры, служащие на этом казачьем кордоне. Таким образом, на ночь я получил меблированную комнату. Обстановка ее состояла из плетеного соломенного стула, деревянной кушетки, стола, накрытого клеенкой, портрета императора Александра П с семьей и составляющего ему пару портрета Наполеона I в золотых эполетах с бахромою.
О нашем ужине заранее позаботился генерал, заказав его в местном ресторанчике. Там стоял и бильярдный стол, завезенный туда как главное развлечение в Ставке Караиской. Естественно, что он был расписан уже на два-три дня. Да и в самом деле, чем могут развлечься полтора-два десятка офицеров, оторванных от всего, в степях, посреди равнин, в которых нет дичи, у озер, в которых нет рыбы! Только и остается, что смотреть, как добывают соль! Это, может быть, и любопытно первые несколько часов. Это становится невыносимо однообразным к концу первого месяца. А вообразите, что так целый год!
После ужина мы потоптались вокруг бильярда и — так же как после завтрака — сделали круг вокруг озера.
Гостеприимство в России соблюдается так свято, что нам хотели уступить бильярд! Мы,
понятное дело, отказались. Если что и продлевает проявления заботы, так это умение не злоупотреблять ими.
На следующий день мы поднялись на единственную гору, которая есть в этих степях. От нее озеро Бестужева и получило свое второе имя — Богдо, что означает холм. Если стоять на вершине этого холма, повернувшись лицом к востоку, то Волга окажется позади. Слева— озеро, обозримое отсюда во всю длину, впереди — небольшой казачий форт; по ту сторону озера и справа — солончаковые степи, покрытые стадами овец.
Цель нашего путешествия была достигнута: мы проехали триста верст по степи; видели киргизские кибитки; посетили два самых больших соленых озера в России; и, наконец, познакомились с одним из самых храбрых и самых любезных офицеров русской армии. И сверх того, нашли тарантас, на который уже не рассчитывали.
В одиннадцать часов мы сели в него и распрощались с генералом Беклемишевым. Взглянув на Калино, я увидел, что у него появились сабля и казацкое ружье. Это были подарки генерала.
Два часа спустя мы на пароме переправились через реку Ахтубу, которая представляет собой не что иное, как рукав Волги.
Вечером, около пяти часов, мы были уже неподалеку от Царицына, а к закату увидели наш «Нахимов», который покачивался на воде у самого города.
Это зрелище несказанно нас обрадовало: мы прибыли на тридцать часов позже, чем было назначено, и, если бы «Нахимов» отправился в путь без нас, нам не на что было бы жаловаться.
Мы оставили тарантас Беклемишева в условленном месте, не теряя ни минуты прыгнули
в лодку и велели переправить нас на борт «Нахимова». Наш бравый капитан узнал нас издали и принялся энергично нас приветствовать. Мы поблагодарили его за то, что он так любезно нас подождал. Любезность эта тут же получила свое объяснение. Милейший Пастухов — так звали нашего капитана,— не предупредив нас, совершил небольшую сделку в Саратове: в Камышине нужно было взять на буксир баржу, груженную двадцатью пушками, назначенными для доставки в Астрахань.
Доставив нас в Николаевск, он, вместо того чтобы плыть далее вниз по Волге, поднялся вверх, к Камышину, где назавтра утром взял пушки на буксир. На эту работу ушло время до ужина. А вечером неблагоприятные для навигации условия вынудили капитана отложить отплытие до следующего утра. На следующее утро он отчалил. Но, отягченное буксиром, судно смогло достичь Царицына только на два часа раньше нас. Таким образом, если бы мы оказались, к несчастью, точными и прибыли бы накануне утром, не зная, что «Нахимова» еще нет, мы могли бы подумать, что он уже ушел, и постарались бы любым другим способом уехать сами. Итак, все сложилось к лучшему в этом лучшем из миров!
Однако не все оказалось к лучшему, подумали мы, когда капитан признался нам, что после пушек согласился взять на буксир еще одну баржу, груженную зерном.
Но это судно еще не кончили грузить: погрузка должна была завершиться только на следующий день к пяти часам. Тем не менее, по мнению капитана, это опоздание давало нам возможность прибыть намного раньше предполагаемого срока.
И вот каким образом.
Он нагрузит лесом не только «Нахимов», но еще два судна, и тогда мы сможем, имея на
228
борту достаточно топлива до конца пути, идти прямым ходом на Астрахань. Мы предложили капитану, если это его устроит, задержаться на два дня вместо пятнадцати или восемнадцати часов, которые он просил.
Мне принта в голову одна идея.
Так как Царицын был пунктом, наиболее близким к Дону, можно было бы нанять завтра на рассвете лошадей и проехать верхом шестьдесят верст, которые отделяют одну реку от другой1.
Птолемей был первым, кто заметил эту близость двух рек. Хан Селим первым подумал о том, что можно устроить постоянное сообщение между Волгой и Доном. Это было в 1559 году, когда он предпринимал свой поход, имевший целью вырвать Астрахань из-под московского владычества. Он даже поднялся со своей военной флотилией по Дону, имея приказ, как только достигнет Качалинской, немедленно прорыть оттуда канал для соединения с Волгой. Этот проект не был осуществлен из-за того, что турецкая армия отклонилась от намеченного маршрута и имела неосторожность углубиться в пустыни Маныча2.
Петр Великий тоже обдумывал эту идею. Он отправил в Дубовку английского инженера по имени Перри с приказом наметить направление канала, а когда оно будет намечено, энергично приступить к работам.
При императоре Николае в 1826 году были начаты и даже успешно завершены новые изыскания.
Сейчас или, вернее, тогда, когда мы проезжали Царицын, шли разговоры о том, чтобы заменить канал, который без конца проектировался, но так и не был построен, железной дорогой. Но цена доставки грузов на повозках столь невелика, что, скорее всего, этим способом сообщения будут еще долго пользоваться.
К сожалению, наш капитан твердо решил отправиться в путь в середине следующего дня, так что он не мог предоставить нам еще два дня, необходимые для нашей экскурсии. К тому же мы были в тех местах, где совершал свои знаменитые подвиги прославленный разбойник Стенька Разин, настоящий легендарный герой, как Робин Гуд, Жан Сбогар и Фра-Дьяволо.
Бандит Стенька Разин, которого четвертовали, ибо он был простой казак, мог бы стать, наверное, великим человеком и знаменитым завоевателем, если бы родился в королевской семье. Он обладал отвагой разбойника, прозорливостью генерала, мужеством конкистадора и, сверх того, такими впечатляющими свойствами, как красота, великодушие, своенравие и непредсказуемость поступков, которые придают популярность каждому out law*, как говорят наши соседи-англичане.
В 1669 году, при царе Алексее, Стенька Разин заявил о себе впервые, собрав отряд разбойников, грабя баржи, спускавшиеся и поднимавшиеся по Волге. Безнаказанность и успех удвоили его силы. Успешно напав на суда и завладев ими, он стал нападать на города и брать их.
Астраханский губернатор, напуганный его успехами, отправил против него войско. Стенька Разин один вышел к войску, состоявшему из казаков, и обратился к ним с речью на их языке. Казаки закричали: «Да здравствует Стенька Разин!» — и перешли на его сторону.
Тогда губернатор отправил против него русский корпус, под командой офицеров дворян и под предводительством стольника Богдана Сверова. Русский корпус выступил в поход, встретил войско Стеньки Разина или, скорее,
* Бродяга (англ.).
был захвачен им врасплох; в тот день более тысячи офицеров остались на поле боя.
Но победа не ослепила Стеньку Разина: он, чтобы дать время своей славе распространиться, удалился на реку Яик и обосновался в городе Ятске. Там к нему присоединился еще один авантюрист, Серега Косой, только что разбивший стрельцов на Волге. Объединившись, они напали на Персию, сожгли и разграбили все, что примыкало к Каспийскому морю, а затем отправились восвояси с огромной добычей, и еще увозя с собой сына правителя, Гиллана, который был взят в плен во время битвы.
Дальше уже начинает применяться обычная тактика бандитов в странах, где существует рабство, или странах, плохо управляемых. Стенька Разин объявляет себя посланцем Божьим, который восстановит справедливость, нарушенную власть имущими. Он — защитник слабых, освободитель рабов, враг притеснителей. Всякий, кто богат, становится заложником, за которого требуют выкуп, все аристократы объявлены вне закона. Деньги дворянства раздаются бедным, но таким образом, что три четверти богатств остается в руках бандита — вершителя правосудия. Все банды, оставшиеся от последовательного появления шести или семи Лжедимитри- ев, присоединяются к Стеньке Разину: у бандита в руках оказывается такая армия, что царь вынужден с ним считаться. Разин осаждает и берет Царицын, разбивает корпус стрельцов, посланных против него из Москвы, берет город Чернояр, где перерезает горло всем, кто убил хоть кого-нибудь из его людей, завязывает отношения с Астраханью, приближается к городу внезапно, ночью, со своим войском захватывает врасплох пригороды, истребляет весь гарнизон и часть населения, собственной рукой — ударом копья — убивает губернатора, князя Прозоровского, оставляет в городе двух
своих губернаторов, которые пытают и убивают архиепископа, произносившего проповеди против Стеньки Разина, и проникает в Россию, уже мечтая о завоевании Москвы3.
Князь Долгоруков развеял эту мечту. Он вступил в бой с войском Стеньки Разина и победил его4. Взятый в плен, Стенька Разин был привезен в Москву и публично казнен, но имя его осталось овеянным славой от Царицына до Астерабада: он был бы историческим героем, если бы одержал победу; он стал просто легендарным героем, поскольку был побежден.
Мы отбыли из Царицына в назначенное время, как и обещал нам капитан. Весь день мы следили глазами за полетом бесчисленных гусиных стай, которые составляли в небе самые сложные геометрические фигуры. Воздух начал теплеть. Чувствовалось, что мы движемся к югу. Самое время: мимо нас проплывали льдины, тая в теплой воде и оповещая о том, что Волга за нами начинает замерзать. Но мы опередили зиму и могли не бояться, что она нас нагонит.
Днем мы проплыли мимо Девичьего холма. С ним связана еще одна легенда, имеющая отношение к Стеньке Разину.
Влюбившись в дочь одного дворянина, разбойник прикинулся торговцем драгоценностями и явился в имение отца своей возлюбленной. Он сказал хозяину, что боится продолжать свой путь, так как опасается, что может попасть в руки приспешников Стеньки Разина, и попросил на время убежища. Доверчивый дворянин его принял; любопытная девица попросила показать украшения.
Это было уже после взятия Астрахани и ограбления Персии, и у разбойника были в руках сокровища, какие описаны в «Тысяче и одной ночи».
232
Как ни был богат дворянин, оказавший гостеприимство Стеньке Разину, он все же не в состоянии был купить у него и десятую долю его драгоценностей. Стенька Разин отдал их за бесценок, назначенный им самим. Так прошла неделя; в конце ее Стенька объявил девице о своем отъезде. Она, уже охваченная любовью, предложила ехать с ним вместе. Стенька Разин признался ей во всем, сказал, кто он на самом деле, и объяснил, какой опасности она себя подвергает, следуя за разбойником, привыкшим своевольничать и куражиться, да еще зависящим от своих товарищей не меньше, чем они зависят от него. На все эти доводы она отвечала одно: «Я тебя люблю!» Влюбленные уехали вдвоем. Еще два года они вели веселую жизнь победителей; потом наступили черные дни.
Для Стеньки Разина Волга была богиней-за- ступницей, живым существом, как для греков — Скамандр и Архелай. Подобно Писистра- ту, тирану Самосскому, бросившему в море драгоценнейший перстень в качестве искупительной жертвы, он, чтобы умилостивить Волгу, решил пожертвовать самым драгоценным из своих сокровищ. И в самом деле, Волга до тех пор всегда предоставляла ему надежное убежище на своих извилистых берегах и омываемых ею островах. Однажды ночью, когда он потёрпел первое поражение от русских войск, разбойник укрылся с сотней самых приближенных к нему людей на одном из холмов, который теперь носит имя Девичий холм, а тогда еще не имел названия. Там, пьянствуя, они забыли или, вернее, пытались забыть о том, что судьба отвернулась от них; но чем больше атаман пьянел, тем мрачнее становился.
Ему казалось, что Волга покидает его и что наступило время принести ей великую жертву. Он встал, взошел на утес, возвышавшийся над
233
рекой, и обратился к Волге с импровизированной песнью.
«Я потерял твою любовь,— сказал он,— а ведь раньше ты всегда помогала мне, сыну Дона, как своему родному сыну. Что мне сделать, чтобы вернуть твое покровительство? Какой самой дорогой жертвы ты хочешь от меня? Ответь мне, древняя Волга!»
Он прислушался, ожидая, что Волга ответит ему, и услышал эхо, которое глухо пророкотало: «Ольга!»
То было имя его любовницы. Он подумал, что ошибся, и повторил свое обращение. И снова эхо ответило ему: «Ольга!»
В ответе для Стеньки Разина прозвучал приговор судьбы. Он послал за девушкой, которая спала, но сразу же, улыбаясь, прибежала к нему.
Он повел ее к пику утеса, на самый край, где оба стали над водой. В последний раз он прижал возлюбленную к своей груди, поцеловал ее в губи, и, не прерывая поцелуя, вонзил ей в сердце кинжал. Девушка вскрикнула, разбойник разжал руки, и искупительная жертва упала в реку и исчезла.
С тех пор холм называется Девичьей горой или Девичьим холмом. И сейчас, если иметь свободное время, можно выйти на берег в этом месте Волги и убедиться, что там есть эхо. Когда крикнешь над водой «Волга!»,* до сих пор раздается в воздухе ответ: «Ольга!»
Через неделю после смерти возлюбленной, словно он принес своего доброго гения в жертву некоему злому существу, Стенька Разин был разбит наголову и взят в плен князем Долгору¬
ким.
©/•
РМЯНЕ И ТАТАРЫ
ели не считать нескольких расщелин и оврагов на правом берегу Волги, который по всему ее протяжению выше левого, открывающего огромные степные просторы, ландшафт почти не меняется. Только, по мере продвижения вперед, река становится все шире, а холод чувствуется все меньше.
У Водяной к вечеру второго дня с нашего отплытия от Царицына мы снова начали замечать листья на ивах. Правда, это были ивы, осенявшие ручей в глубине долины.
Вот уже более шести недель мы нигде не видели ни листочка — ни в Москве, ни в Санкт-Петербурге. И даже небо, казалось, снова стало чище.
Проехав с дюжину верст, мы обнаружили прекрасный ивняк, кое-где еще сохранивший зеленую листву. Под ивами лежали и жевали жвачку коровы, как на картинах Пауля Поттера. Деревья, которые почти совсем было исчезли после Казани, начали снова появляться. Мы опять увидели тополя с желтеющей листвой, расщелины и обрывы с водопадами и зеленью.
Мы проехали Серебряный остров: нам рассказали, что название происходит от того, что Стенька Разин на этом
235
острове делил между соратниками добычу, награбленную в Астрахани.
Воскресный день 24 октября не принес ничего особенного, кроме, пожалуй, первого появления орла. Он величественно парил над степью, потом опустился на берег и, совершенно неподвижный, следил за тем, как мы проплывали мимо.
Вечер был великолепный. Небо имело красноватый оттенок, какого я не видел ни разу после путешествия по Африке: это был настоящий восточный вечер. Назавтра мы увидели на правом берегу реки первые калмыцкие шатры.
Два орла, появившись, покружили над нами и, совсем как вчерашние, усевшись неподвижно на левом берегу, стали следить за тем, как мы плывем.
Около одиннадцати часов мы увидели калмыцкую орду человек в тридцать, которые вели своих верблюдов к реке на водопой. Небо буквально почернело от сонма перелетных птиц — гусей, уток, журавлей. Пара орлов на дереве, над гнездом, где самка должна была к весне вывести птенцов, сидела не шевелясь, хотя мы были от них на расстоянии всего ста шагов.
В тот же день мы заметили слева от нас, в нескольких шагах от берега, китайскую пагоду и дворец весьма причудливой архитектуры, которая, как нам показалось, не принадлежит ни к какому определенному стилю.
Некоторое количество калмыцких шатров окружало эти постройки.
Мы позвали нашего капитана и стали его расспрашивать. Это был дворец калмыцкого князя и пагода, посвященная далай-ламе.
ь.
щ
ш
4
¥
ш
М
э W
т
щ
Ж.
Мы находились еще в двадцати пяти или тридцати верстах от Астрахани. Вскоре эти строения, показавшиеся нам вехами, обозначающими границу европейского мира и воздвигнутые гениями мира азиатского, потерялись в тумане.
Наконец, в десять часов вечера, мы увидели множество огней, услышали громкий гул голосов, обнаружили большое движение судов. Мы входили в астраханский порт.
Было неудобно высаживаться на берег в тот же вечер и в такое позднее время явиться в дом господина Сапожникова.
Конечно, у нас было письмо к управляющему, но управляющий уже, наверно, спал, и наше появление стало бы событием, чего мне чрезвычайно хотелось избежать. Таким образом, мы провели еще одну ночь на борту «Нахимова» и рассчитались с нашим любезным капитаном, который, надо отдать ему справедливость, сделал все, что мог, чтобы нам жилось у него на корабле как можно приятнее.
На следующий день, в десять часов утра, лодка доставила нас на берег и наш багаж тоже; мы уселись в некое подобие дрожек, поместили наши вещи в телегу, и Калино самым торжественным образом возгласил:
— Дом Сапожникова!
Наш кучер доставил нас прямехонько к самому красивому дому в городе. И въехал во двор с таким видом, будто привез нас домой.
В конце концов, этот достойный человек был совершенно прав: уже более десяти недель тому назад управляющий был поставлен в известность о нашем прибытии и целый месяц ждал нас со дня на день.
Я бы не мог сказать, что нас препроводили в отведенные нам апартаменты — нет! Русские
V
â
%
щ
ÿtf
Stfl
%
*
<?v1
J!
ьс
ж
éJI
f
ii
ш
V\J
т
237
понимают гостеприимство гораздо шире: весь дом бьи полностью предоставлен в наше распоряжение.
Так как было одиннадцать часов утра и голод уже давал о себе знать, я попросил Калино уладить весьма важный вопрос о еде и спросить у управляющего домом, каким образом мы будем жить в Астрахани. Он сказал, что по этой части нам совершенно не нужно беспокоиться ни о чем: господин Сапожников распорядился, чтобы мы пользовались самым широким гостеприимством. В доказательство этого нам следует пройти в столовую, где завтрак уже подан.
Мы тут же убедились, к своему большому удовлетворению, что все соответствовало действительности. Несмотря на то, что в Астрахани собирают великолепный виноград, ягоды которого, благодаря искусственному орошению, величиной со сливу, вино, из него изготовляемое, весьма посредственного качества. Поэтому мы нашли на столе три сорта вина, выше всего ценящиеся в южной России — бордо, киз- лярское и кахетинское. Последнее я сначала не оценил вполне по достоинству. Его вывозят в бурдюках, и оно приобретает козлиный запах и привкус, который особенно нравится астраханским жителям, но, судя по моему опыту, доставляет мало удовольствия иностранцам. Во время завтрака нам объявили о приходе полицмейстера.
В противоположность другим странам, где появление полицмейстера всегда вызывает некоторое беспокойство, мы убедились, что подобный визит в России является символом радушного приема и первым звеном в цепи проявлений дружбы.
Я встал, чтобы самому проводить полицмейстера к столу, и потчевал его как бы от имени нашего хозяина, но он проявил полное равнодушие ко всему, кроме стакана кахетинского, которое смаковал с наслаждением.
Это напомнило мне фанатиков смолистого вина в Афинах, которые предлагают вам чудовищное питье, как будто это — настоящий нектар, вновь обретенный гурманами Самоса и Санторина.
В самом деле, кахетинское великолепно, когда оно не отдает кожей бурдюка. Вина Самоса и Санторина отвратительны, так как при изготовлении туда добавляют сосновые шишки, придающие горечь.
Но что поделаешь! Астраханцы любят кахетинское именно за то, что оно плохо пахнет, как афиняне любят свое смолистое вино за то, что оно горчит.
Как всегда, полицмейстер явился засвидетельствовать, что он поступает в наше распоряжение. Он уже сообщил о нашем прибытии гражданскому губернатору Струве и военному губернатору адмиралу Машину.
Господин Струве передал, что жщет нас в тот же день к обеду; адмирал Машин велел передать, что ждет нас к себе в любой другой день, когда нам будет удобно.
Я принял приглашение господина Струве; потом, перед тем как выйти на улицу, попросил у полицмейстера разрешения осмотреть дом нашего хозяина. Меня беспокоило одно обстоятельство: во время первого осмотра я видел множество передних, множество гостиных, множество просто комнат, множество кабинетов всех видов, но нигде не углядел ни одной кровати. Я произвел вторичный осмотр, столь же безрезультатный, как и первый.
I
I
«
*
ж
№
0 W &
ч
239
Полицмейстер сопровождал меня со все возрастающим любопытством: видя, как я открываю все двери, включая дверцы шкафов, он подумал, что я произвожу осмотр с целью обезопасить себя от нового Стеньки Разина. Наконец, подойдя к управляющему, я осведомился, где во дворце Сапожникова спят.
— Где угодно,— радушно ответил последний.
Я так и подумал уже, что спят повсюду, но только нигде не было ни одной кровати. Я спросил его, нет ли возможности добыть матрацы, одеяла и простыни, но он посмотрел на меня такими вытаращенными глазами, что мне стало ясно: либо он не понимает меня, либо считает мою просьбу непомерной. Пришлось прибегнуть к помощи полицмейстера, который, благодаря общению с иностранцами, оказался более цивилизованным, чем его подчиненные. Он ответил, что выяснит все возможности, и надеется, что окажется в силах удовлетворить мое желание. Мне это показалось тем менее трудным, что у меня были с собой матрац, одеяло, подушка и простыни, и мне нужны были еще лишь две простыни, подушка и матрац для Муане, у которого одеяло тоже было свое. Что касается Калино, то его такие Вещи совершенно не беспокоили. Он был русский и мог спать не только где попало, но и как попало. Я объяснил, как мог внятно, слуге, приставленному лично ко мне, что такое постель. Я отдал ему мой матрац, простыни и подушку, объяснив, как всем этим пользуются. Я сказал, что ему надлежит точно так же приготовить все для моего спутника, и попросил полицмейстера, чья карета стояла у ворот, отвезти меня к господину Струве.
Выйдя из дому, я увидел в нескольких шагах от крыльца весьма изящную коляску, запряженную парой прекрасных лошадей, и осведомился, чьи они. Полицмейстер ответил, что это коляска господина Сапожникова, а следовательно, моя. Так как я нашел ее более удобной, чем дрожки полицмейстера, то, вместо того чтобы занять место в его выезде, я предложил ему место в моем.
Господин Струве оказался мужчиной лет тридцати двух — тридцати пяти французского происхождения и поэтому говорил по-французски как парижанин: молодая жена двадцати пяти лет и двое детей составляли всю его семью. Его приглашение свидетельствовало о нетерпении, с каким он желал нас видеть. Он предоставил себя в наше полное распоряжение. Я решился высказать желание, которое овладело мной, когда я проезжал мимо пагоды князя Тюменя,— нанести ему визит.
Господин Струве ответил, что сию же минуту отправит к князю верхового в качестве гонца, и выразил уверенность в том, что князь не только с удовольствием нас примет, но и воспользуется нашим посещением как поводом для праздника.
Я путешествовал по стране, в которой ничего не бывает трудно, и уже верил в возможность чего угодно. Я твердо поверил и в праздник у князя Тюменя.
Обед был назначен на шесть часов. А был час дня. У меня оставалось еще пять часов, чтобы пробежаться по городу. Но, поскольку полицмейстер покинул нас, дабы заняться поисками матраца, я спросил господина Струве, нет ли в его ведомстве какого-нибудь русского молодого человека, хорошо знающего город, который мог бы пройтись с нами вместе.
— Я могу найти вам провожатого получше,— сказал он,—у меня есть на примете молодой француз, который, насколько мне известно, сын одного из ваших друзей.
Найти в Астрахани сына одного из моих друзей в тот момент, когда я попросил прислать мне чичероне,— это уже была просто сказка!
— Как же его зовут? — спросил я.
— Курно,— ответил Струве.
— О, Боже, это правда! — воскликнул я, хлопая в ладоши.— Я знал его отца, и близко!
Одно слово, одно имя отбросило меня на тридцать лет назад, в далекое прошлое — в то время, приехав в Париж, я оказался благодаря знакомству с господином Арно и его сыновьями в светском обществе Империи. Сыновья господина Арно ввели меня в дом к госпоже Мешен, госпоже Реньо де Сент-Жан д’Анже- ли, госпоже Амлен. Во всех этих домах танцевали мало, а играли много. Я не играл в карты по двум причинам: первая — у меня не было денег, и вторая — я не любил играть. Но я познакомился с другом моих друзей, который был на десять лет старше меня и который в то время занимался тем, что растрачивал свое небольшое состояние самым веселым и быстрым способом, каким мог.
Когда состояние его было проедено, он исчез. Никто не вспоминал о нем, кроме меня. Я узнал, что он уехал в Россию, стал гувернером и женился. Вот и все, что мне было о нем известно. Этот человек был Курно. Его сын был для меня лицом новым и потому неизвестным. Но, так как я много работал и репутация моя росла, мое имя приобретало все более широкую известность, и молодой Курно не раз
слышал от своего отца: «Дюма? Я его хорошо знал».
Он запомнил это высказывание, и, когда в Астрахани узнали, что я приеду и проведу в городе несколько дней, он, естественно, сказал господину Струве: «Мой отец хорошо знал Дюма». Вот почему господину Струве пришла в голову блестящая идея сделать Курно моим чичероне.
Господин Струве послал за Курно, предоставил ему на неделю отпуск и дал официальное поручение быть моим адъютантом. Надо сказать, что новая должность была принята нашим юным соотечественником с большой радостью.
Великий расцвет Астрахани восходит еще к легендарным временам, то есть к периоду, когда она являлась частью знаменитой империи Кыпчака, почти настолько же затерянной в глубине веков, как и славная некогда империя Катай. Разве хан Батый и Марко Поло не были современниками?1 Татары дали городу имя Астрахань, или Звезда Пустыни, и она была одним из самых богатых городов Золотой Орды2.
В 1554 году Иоанн Грозный захватил прикаспийское ханство и стал величать себя царем Казанским и Астраханским3.
Сейчас Астрахань уже не столица, она — губернский город. Астраханская губерния, имеющая около двухсот тысяч верст, или почти пятьдесят тысяч квадратных лье, т. е. на треть больше, чем Франция, насчитывает всего двести восемьдесят пять тысяч жителей, из них двести тысяч кочевников. (Это меньше четырех человек на одно лье.) На Астрахань из этой цифры приходится сорок пять душ.
Итак, фон — русский, узор — армянский, персидский, татарский и калмыцкий.
Татары, которых пять тысяч, занимаются главным образом скотоводством: именно они поставляют прекрасные овечьи шкуры всевозможных цветов, но особенно белого, серого и черного, известные у нас как подбивка для шуб под названием «астракаж. Они также выращивают породу овец с необыкновенными хвостами, которые, по словам многих путешественников, животные тащат за собой на специальных тележках, так как сами не в состоянии с ними передвигаться. Мы не видели таких тележек, но видели баранов и их хвосты. Мы даже отведали на озере Бестужев-Богдо такой хвост, который весил, наверно, десять— двенадцать фунтов; и хотя кроме хрящей он состоит из чистого жира, это одно из самых тонких на вкус и лакомых блюд, какие мне приходилось пробовать в жизни.
Когда-то в Астрахани жило некоторое количество индийцев, но они исчезли, породив в результате связей с калмыцкими женщинами племя метисов, очень деятельное, очень работоспособное и, скажу больше, очень красивое внешне, так как оно утратило раскосые глаза матерей и темную кожу отцов. Эти метисы— носильщики, извозчики, разносчики, матросы, которых мы видели повсюду,— в порту, на набережных, на улицах; в белых колпаках, напоминающих клоунские,— с первого взгляда их можно принять за испанских погонщиков мулов.
Армяне в Астрахани полностью сохранили свой первоначальный облик, так же, как евреи сохранили свой во всех странах мира; армянские женщины покидают дома только по вечерам, завернувшись в длинные белые полупро-
зрачные одежды. В сумерках они похожи на привидения. Эти покрывала, прекрасно уложенные, выгодно обрисовывают формы; при близком рассмотрении их складки напоминают изящные линии греческих статуй. Сходство с античными шедеврами удваивается, когда из кокетства живые привидения на мгновение открывают лица, чистые и нежные, соединяющие в себе греческую и азиатскую прелесть.
Такая роскошь, как мостовые, астраханцам совершенно не известна. Зной делает улицы города пыльной пустыней, дождь превращает их в озера грязи; в жаркие летние месяцы они совершенно безлюдны с десяти утра до четырех дня. Между четырьмя и пятью часами из домов, как пчелы из ульев, высыпают люди, улицы наполняются, на порогах домов появляются зеваки, в окна высовываются головы, с любопытством разглядывающие прохожих. Здесь можно увидеть образцы всех рас, азиатских и европейских; услышать вавилонское смешение всех языков.
Нас перед путешествием ужасно пугали астраханскими комарами. К счастью, мы приехали уже тогда, когда эти жуткие насекомые, тучи которых затмевают солнечный свет в августе и сентябре, уже исчезли.
Воды в Астрахани мало, и она неважная: волжская вода имеет солоноватый вкус, оттого что смешивается с водой Каспийского моря или, что вероятнее, от соляных пластов, которые река омывает, протекая мимо Саратова и Лебезинской. Русские власти одно время надумали прорыть там артезианский колодец, но на глубине ста тридцати метров зонд вместо воды, которая, по ожиданиям, должна была забить фонтаном, наткнулся на углекислый газ. Это обстоятельство использовали для уличного
м
Vf
1,
§
м
ш
ш
I)
11
освещения: с наступлением вечера газ зажигали, и он горел до следующего дня, распространяя яркий свет. Фонтан стал фонарем.
Нам очень хвалили астраханские арбузы. Их там так много, что, хотя они и отменны на вкус, их никто не ест. Мы много раз просили дать нам их попробовать, но нам все время отказывали, считая, что это еда, нас недостойная. Чтобы все-таки их отведать, пришлось купить самим. Нам их продали по четыре су за арбуз весом в семь или восемь фунтов, и, поскольку мы иностранцы, обманули, назначив двойную цену. Однажды я купил два арбуза за восемь копеек: так как мелочи у меня не было, я предложил продавцу рубль; но бумажные деньги, ничего не стоящие и в центре России, настолько обесценены на ее границах, что продавец предпочел подарить мне эти два арбуза, чтобы не отдавать сдачу в три франка двенадцать су. Правда, за крымские или херсонские арбузы платят очень дорого, хотя, на мой вкус, они ничем не лучше астраханских.
Остальные фрукты, кроме винограда, о котором я уже говорил, там посредственные, и, тем не менее, старинная пословица астраханские фрукты очень хвалит. Может быть, в самом деле, во времена татар, отлично владевших искусством ирригации, астраханские фрукты заслуживали славы, которая пережила их, но московское владычество — нечто вроде насоса, под ним ничто не успевает созреть из-за недостатка воздуха. Хвалят также фрукты Севильи, Кордовы и Альгамбры, но это было во времена владычества арабов. Единственные съедобные фрукты в сегодняшней Испании — это те, которые там растут сами по себе,— апельсины и гранаты.
I
I
is
w
yy?J)
Ж
(«'S
Г
v!
tçê
w
\t \
щ
r
In
m
246
Господин Струве, имеющий французского повара, не только соорудил для нас великолепный обед, но еще и сумел собрать у себя дюжину гостей, в обществе которых, окажись при закрытых дверях, мы не могли бы даже предположить, что находимся в тысяче лье от Франции.
Просто невероятно, каково влияние нашей цивилизации, нашей литературы, нашего искусства, наших мод на весь остальной мир!
Судя по платьям, по книгам, которые они читают, по спектаклям, по музыке, женщины здесь отстают от Франции не более, чем на ме- сяц-два. Беседовали о поэзии, о романах, об опере, о Мейербере, Гюго, Бальзаке, Альфреде де Мюссе, как если бы мы сидели не то чтобы в мастерской художника, но, уж во всяком случае, в каком-нибудь салоне в предместье Руль или Шоссе д’Антен.
Представьте себе, если отвлечься от некоторых заблуждений касательно Пиго Лебрена й Поля де Кока, то там высказывались суждения о людях и вещах, бесспорно более справедливые, чем они могли бы быть в любой французской префектуре, находящейся в полусотне лье от Парижа. И подумать только, что, открыв окно гостиной, ты можешь протянуть руку и коснуться Каспийского моря, неведомого римлянам, то есть находишься в Туркестане, в стране, не известной никому до наших дней!
Лукулл, побив Митридата и заставив его пересечь Кавказ той же дорогой, которая нынче ведет во Владикавказ, пожелал увидеть Каспийское море, о котором Геродот сказал: «Каспийское море — это единственное море, которое существует само по себе и не сообщается с другими морями; ибо все моря, по которым плавают греки,— то, которое находится за Геркуле-
совыми столпами, и то, которое называют Атлантическим, и Эритрейское,—считаются одним морем. Каспийское море — совсем другое: оно имеет такую длину, что судно, которое идет на веслах, может пройти его в пятнадцать дней, а в ширину, в самом широком месте,— в восемь. Кавказ обрамляет это море с запада, а на востоке тянутся широкие равнины Масса- гета» \
Итак, как мы говорили, Лукулл хотел увидеть Каспийское море, обособленность которого, столько раз оспоренная с тех времен, была открыта Геродотом за пятьсот лет до рождения Иисуса Христа. Весьма возможно, что он начал свое путешествие с того места, где сейчас находится Гори, пересек землю, которая потом стала называться Грузией, и добрался до степей, заключенных между Курой и Араксом. Там, говорит Плутарх, он встретил такое количество змей, что его солдаты перепугались и отказались двигаться дальше. И, когда оставалось всего два десятка лье до Каспийского моря, ему пришлось отказаться от своего намерения5.
Еще и сейчас в Моханнских степях змей так много, что на верблюдов, когда приходится пересекать эти места, надевают специальную обувь и намордники, чтобы обеспечить безопасность их ног и носов.
СТРАХАНЬ
ели изучить историю усилий, которые прилагал Петр I, чтобы не только укрепить свое влияние на Черном и Каспийском морях, но и овладеть ими, станет ясно, что он был твердо намерен вернуть Астрахани ее прежний блеск и направить через нее в свое государство товары, производимые в Индии. Он самолично отправился в Астрахань и осмотрел в устье Волги места, пригодные для навигации и представлявшие для судов наименьшую опасность сесть на мель. Доверяя только голландцам, он поручил им обследовать берега Каспийского моря, примыкающие к его владениям. Он наметил место для карантинной гавани, и когда в недавнее время, лет двадцать тому назад, после того как начатое строительство дважды прекращалось, строители пришли к тому, чтобы строить карантин там, где он находится сейчас, в архивах города был найден проект Петра I, указывавший для архитекторов то же самое место.
Дело в том, что Петр оценил особое местоположение Астрахани и понял, какую огромную роль_ она играла в XII, XIII и XIV веках в торговых взаимоотношениях Европы и Азии. Расположенная в устье самой крупной су-
249
доходной реки в Европе, она, сверх того, связывала Европу через Каспийское море с Туркестаном, Персией, Грузией и Арменией, а также перекидывала своего рода мост суши шириной в 15 лье к Дону и центральным провинциям русской империи, к Черному морю, Босфору и Дунаю1.
Ведь в самом деле, до того как Васко да Гама в 1497 году вновь открыл морской путь вокруг Мыса Доброй Надежды, уже открытый в 1486 году Бартоломео Диасом, пряности, ароматические вещества, духи, ткани, кашемир и многое другое не имели иного пути, как через Евфрат, и кончался он в Исфахани.
Там этот путь разделялся надвое: одна его ветвь кончалась на Черном море в Эрзеруме; другая через Тегеран и Астерабад вела к Каспийскому морю, а следовательно, в Астрахань. Оттуда караваны с Кубани и Волги доставляли товары на Черное море, а с Черного моря они поднимались вверх по Дунаю, в Венеции составляли конкуренцию тем, что шли из Тира, и, распространяясь к северо-западу, двигались дальше, обогащая Брюгге, Антверпен, Гранд, Льеж, Аррас и Нанси. Именно для того, чтобы завладеть столь выгодным путем, генуэзцы появились в тех местах в 1260 году, заняли побережье Тавриды и продвинули свои торговые конторы вплоть до города Тана, что на Дону.
И вот в то самое время, когда торговля отважных итальянских дельцов была в самом расцвете, разнеслась неожиданная весть — турки, под предводительством Магомета II, заняли Константинополь2.
Через двадцать лет все генуэзские колонии были в руках Оттоманской империи. Некоторое время с ней боролась еще Венеция, но и
она также, одну за другой, потеряла свои конторы на Архипелаге.
В конце концов, когда да Гама открыл путь в Индию, турки, как бы стремясь повернуть все направление движения товаров в Европу, преградили европейским кораблям путь через Дарданеллы.
С тех пор Астрахань стала приходить в упадок, а Смирна — возвышаться. Расположенная вне Дарданелльского пролива, Смирна унаследовала монополию на торговлю с Востоком, которую и сохранила до середины XVII века. Все это время Астрахань чахла, агонизировала и умирала, несмотря на то, что Иоанн IV, Алексей и Петр Великий старались делать все, что могли, чтобы гальванизировать труп великого татарского города.
Сегодня вместо Индии, которая насыщала своими замечательными товарами провинции Запада, Англия через Трапезунд наводняет Персию, Афганистан и Белуджистан своим коленкором и набивными хлопчатобумажными тканями, которых продает на сумму до пятидесяти миллионов франков в год. Поэтому, к моему глубокому огорчению, я тщетно искал в Астрахани великолепные индийские ткани, изумительное хорассанское оружие, которое надеялся там приобрести. В Астрахани осталось едва ли полдесятка персидских лавчонок, которые даже нет особого смысла посещать: ни одна из них не заслуживает названия магазина.
Единственная стоящая внимания вещь, которую я нашел, был великолепный хорассан- ский кинжал, с лезвием из дамасской стали и рукояткой из свежедобытой слоновой кости. Я заплатил за него двадцать четыре рубля. До того он три года провисел на стене у перса, ко-
торый мне его продал, и ни одному любителю не пришло в голову снять его с гвоздя.
На следующий день после нашего приезда полицмейстер приехал за нами и пригласил посетить несколько армянских и татарских домов. Он позаботился заранее выяснить, не заденет ли наш визит национальные или религиозные чувства хозяев. И в самом деле, несколько пуритански настроенных лиц выразили свое нежелание пустить нас к себе в дом, но другие, более цивилизованные, ответили, что примут нас с удовольствием.
Первая семья, которой мы были представлены или, скорее, которую представили нам, была армянская: она состояла из отца, матери, сына и трех дочерей. Эти милые люди не постояли за расходами, чтобы достойно нас принять. Мы нашли сына у очага за изготовлением шашлыка,— мы сейчас объясним вам, что такое шашлык,— в то время как мать и три дочери накрывали стол, уставляя его вареньями всех видов и виноградом трех или четырех сортов.
Меня уверяли, будто в Астрахани насчитывается сорок два сорта винограда.
Что касается варенья, то я не уверен, есть ли на свете кто-нибудь, кто готовил бы его лучше, чем армяне. Я попробовал пять видов варенья: варенье из роз, варенье из тыквы, варенье из редьки, варенье из орехов и варенье из спаржи. Надеюсь, на меня не будут в обиде, если я расскажу, как готовятся эти сорта варенья.
Вот их рецепты.
Варенье из роз. Сначала лепестки роз отваривают в горячей воде; потом отваренные лепестки кипятят в меду до готовности, то есть пока они не становятся желтыми. Тогда туда добавляют толченую корицу и разливают варенье в банки.
Варенье из тыквы. Сначала ломтики тыквы вымачивают в воде с содой трое суток; следующие шесть суток их вымачивают в холодной воде, дважды в сутки ее меняя; затем посыпают толченой корицей и кипятят в меду. После этого — разливают.
Варенье из редьки. Редьку натирают, как хрен, затем трое суток вымачивают в холодной воде, меняя ее два раза в день, на четвертый день редьку отваривают в горячей воде, отжимают в полотенце, чтобы удалить из нее всю воду до капли, посыпают корицей и кипятят в меду.
Варенье из орехов. Берут зеленые орехи, очищают кожу с ядра, кладут ядра в воду с содой на три дня, затем вынимают и на шесть дней оставляют в холодной воде, меняя ее два раза в сутки, затем вынимают из холодной воды и снова на сутки кладут в горячую. После этого кипятят, добавив корицы, в меду.
Варенье из спаржи. Чистят спаржу, особый сорт, который там называют «лачи», кладут в воду и десять минут кипятят. Затем ее перекладывают в холодную воду и держат там двое суток, меняя воду дважды в день; потом все посыпается корицей и варится в меду.
Как видите, корица — обязательный ингредиент. На Востоке обожают корицу и не могут без нее обойтись, как русские — без укропа, немцы — без хрена, а мы — без горчицы.
Что касается меда, то его употребляют по причине дороговизны сахара, поскольку сахар стоит два франка пятьдесят сантимов, а то и три франка за фунт. Само собой разумеется, что варенье на сахаре, из чего бы его ни варить, вкуснее, чем на меду.
Что касается шашлыка,—я думаю, что слово «шашлык» просто обозначает жареный,—то
нет ничего проще и легче, чем его приготовить, даже в пути или в таком месте, где нет не только кухонных принадлежностей, но и самих кухонь. Это — филе или любое другое баранье мясо, которое доступно везде, нарезанное на небольшие куски, выдержанное в уксусе в течение одного дня, если есть время и возможность, нарезанный лук, соль и перец. Мясо нанизывают на деревянный вертел, который поворачивают над тлеющими углями, а потом посыпают солью и перцем. Перед едой добавляют щепотку тутуба, и мы получаем отличное блюдо.
А теперь, если вы захотите бросить взгляд на три самых важных события в жизни армян— рождение, свадьбу и смерть, то вот что мы увидим.
Рождение. Когда рождается ребенок,— а радость бывает гораздо больше, если на свет появляется сын, а не дочь,— устраивают большой праздник, собирают вокруг постели родильницы всех родственников и друзей, особенно женского пола.
Назавтра приходит священник и окропляет ребенка святой водой. Через месяц или два отец ребенка выходит на улицу, находит юношу, чье лицо ему нравится, даже если он с ним не знаком, и просит его зайти к нему в дом. Незнакомец, догадываясь, зачем его зовут, никогда не отказывается. Молодой человек берет ребенка на руки и относит его в церковь, сопровождаемый всеми родственниками и друзьями, какие есть в доме. В церкви ребенка купают в теплой воде, священник мажет ему лоб оливковом маслом, свивает вместе белую и красную нитки, надевает их, как ожерелье, на шейку ребенка, скрепляет концы шариком из воска от свечи, на который накладывается
9
1)
печать с изображением креста. Шнурок на ребенке сохраняется до тех пор, пока печать не разрушится от длительного употребления или нечаянно.
Мать не встает с постели до крестин. После крестин крестный отец приносит ребенка, кладет его в постель к матери, и начиная с этого дня она уже может покинуть ложе. Все садятся за торжественный обед. Но всю посуду, использованную на этом обеде, бьют.
В первый день нового года, наступившего после рождения ребенка, крестный отец, в соответствии со своими возможностями, преподносит матери подарки.
Брак.
Браку всегда предшествует помолвка. В день, назначенный для помолвки, дом невесты наполняется родными, друзьями и особенно подругами.
Жених, тоже в сопровождении родных, является в дом будущей жены, делает предложение и подносит подарки.
Свадьба происходит через неделю, две недели или месяц, по желанию вступающих в брак.
В назначенный день жених приходит снова, с теми же сопровождающими, за невестой, которая ждет его в том же окружении, что и при помолвке.
Все отправляются в церковь, держа в руках зажженные свечи.
Дверь оказывается заперта. Священнику платят, и дверь открывается.
Священник служит молебен; брачующиеся обмениваются кольцами: супруги склоняются на несколько минут перед крестом, который их кум держит у них над головами, священник возлагает каждому венец, и кортеж направляется уже не в дом невесты, а в дом жениха.
Там в течение трех дней и трех ночей продолжается праздник и пир, на котором молодожены в венцах должны непрерывно присутствовать, не имея права уснуть ни на минуту.
На третий день снова появляется священник в сопровождении двух молодых людей, вооруженных саблями. Кончиками сабель они снимают венцы с жениха и невесты. С этого момента их оставляют одних и им разрешается спать.
В течение года жена находится в доме мужа, никуда не выходя и не видя никого, кроме его домашних. В конце года в дом приходят ее старые подруги. Они торжественно провожают ее в церковь на богослужение, потом приводят домой.
После этого она входит в категорию замужних и может выходить из дому наравне с остальными женщинами.
Смерть.
Когда в доме умирает важный член семьи— отец, мать, брат или сестра, все родственники появляются в доме в трауре, но лишь на третий день после его смерти. Траур носят целый год. Умершему кладут письма к родным и друзьям, которые покинули этот мир раньше, чем он, как бы поручая его душу их покровительству. В течение трех дней женщины в доме оплакивают умершего, причитают, и часто, боясь, что причитаний и слез семьи окажется для умершего недостаточно, нанимают плакальщиц, которые добавляют нужное для приличия количество слез к скудным слезам родственников, вернее — родственниц. В конце третьего дня наступает время прощания: в дом являются все остальные члены семьи и друзья, чтобы проводить тело в церковь.
В церкви служится заупокойный молебен, после чего тело провожают на кладбище. Там, на траве, рядом с могилой, уже расставлены хлеб и фляги с вином для тех, кто хочет есть и пить. После того как тело погребено, хлеб съеден и вино выпито, все возвращаются в дом умершего, где уже готова вторая трапеза: угощение состоит из оливок, бобов, соленой рыбы и сыра. Целый год в знак траура в доме соблюдается пост; в течение этого года близкие родственники покойного спят не в постели, а на полу, не сидят ни на стульях, ни в креслах, а только на полу; в течение года мужчины не бреют бороды и не расчесывают волос! Пятнадцать дней женщины проводят вместе, в слезах; мужчины, которые должны обеспечивать семью, могут заниматься делами, но в трауре; впрочем, они себя чувствуют спокойно — за них есть кому плакать дома.
Каждую субботу в церковь от имени умершего посылают обед для бедных. На сороковой день покупают мясо трех баранов и коровы. Мясо режут на куски и готовят с рисом: это большой обед для бедных. К шести бараньим и двум коровьим лопаткам добавляются две вареных курицы, фунт колотого сахара, конфеты, большая фляга вина и девять хлебов; это — обед для священнослужителей. Последние имеют право еще на три бараньи шкуры и одну коровью, так же, как и на одежду и белье умершего.
По истечении года снова дается большой обед для бедных и такой же для священнослужителей. В течение года траура служится сорок служб за упокой души умершего — по франку за службу. Потом, в годовщину смерти, женщины из других домов приходят снова и провожают женскую часть семьи в церковь:
это первый выход женщин, соблюдающих траур. По прошествии года о мертвом вспоминать уже не обязательно.
Покинув армянскую семью, мы посетили татарскую. Проникнуть туда было труднее, хотя то, что нам предстояло увидеть, было менее красиво.
Каждый татарин имеет у себя в доме гарем, к которому относится тем более ревниво, что в среднем классе этот гарем ограничен четырьмя законными женами, разрешенными Магометом.
Наш хозяин имел положенное количество жен, но у него в их число входила негритянка с двумя негритятами- У остальных жен тоже были дети; их общее число достигало восьми— десяти душ. Все они бегали, возились, скакали на четвереньках, как лягушки, сновали по мебели, как ящерицы, и все они были движимы одним общим желанием: оказаться от нас как можно дальше.
Четыре женщины стояли, вытянувшись, как по струнке, в ряд, неподвижные, как бы погруженные в себя; они были одеты в лучшие свои платья и находились как бы под защитой своего общего супруга, который стоял перед ними, как капрал перед взводом.
Все это вместе было заключено в маленькую комнату, примерно в двенадцать квадратных футов, где единственной мебелью служили огромный диван и большие деревянные сундуки с инкрустацией из перламутра, о которых так часто упоминается в «Тысяче и одной ночи» и которые служат для перевозки товаров, но особенно для прятания любовников. За несколько минут мы полностью оценили радости полигамии и прелести гарема, и, так как нам уже более чем хватило мусульманского сча-
стья, мы вышли на улицу, чтобы вдохнуть воздуха, менее насыщенного азотом и углекислотой.
Вернувшись в дом господина Струве, где уже определилась наша штаб-квартира, мы нашли там посланца от князя Тюменя. Князь передал нам свое приветствие, заверения в том, что мы доставим ему удовольствие, если посетим его через день, 29 октября, а также программу праздника, который он собирался устроить в нашу честь.
Нам была предоставлена возможность пригласить столько людей, сколько мы пожелаем. Так как в Астрахани мы не знали никого, мы попросили господина Струве распорядиться приглашениями по его усмотрению.
Следующий день у нас был полностью занят. Мне предложили присутствовать на торжественной закладке новой волжской плотины и сделать третий удар по ее первой свае. Право первого и второго удара было предоставлено гражданскому и военному губернаторам города.
Этой церемонии предшествовала охота на островах и рыбная ловля на Волге.
Адмирал Машин предоставил судно, на котором мы могли совершить нашу прогулку. Это же судно должно было стоять под парами в семь часов утра на следующий день, чтобы отвезти нас в гости к князю Тюменю: оказать нам большую честь в Астрахани было невозможно. В день, когда был принят этот двойной план, нас пригласили на обед к адмиралу. Обеда этого мы ждали с нетерпением. На нем господин Струве собирался обратиться к адмиралу с несколько нескромной просьбой: предоставить нам пароход, который отвез бы нас по Каспийскому морю в Дербент и Баку. Для начала ска-
жу, что обед удался на славу и наша просьба была удовлетворена. Но мне показалось, что адмирал дал согласие с некоторой заминкой. Я сказал об этом господину Струве, но тот меня заверил, что я ошибаюсь.
Путешествие предполагалось на китобойном судне русского флота под названием «Трупманн». Оно уже отбыло из Мазендерана, и его прибытия ожидали со дня на день. На следующий день, в восемь часов утра, мы отчалили от берега со всем охотничьим снаряжением. Нас уверяли, что на островах есть фазаны. Надо было проплыть около двадцати верст. Это было предприятие часа на полтора, но поскольку закладка плотины должна была состояться только в полдень, мы сели в лодку и отправились на охоту.
Те, кому надлежало участвовать в церемонии, должны были торжественно явиться с военной свитой и духовенством. Мы добросовестно охотились два с половиной часа, царапая руки и лица в тростниках, которые были на два или три фута выше нас, и не подняли ни одного жаворонка. Точно в полдень мы вернулись к месту, назначенному для церемонии, имея в качестве дичи двух-трех коршунов и пять или шесть ястребов. Эти птицы объяснили нам, почему не было фазанов, но не могли заменить их для нас.
На самой высокой точке берега был воздвигнут алтарь. Это место точно обозначало линию будущей плотины. Пушечный выстрел дал сигнал к молебну, который служил, видимо, кто-то из важных русских священников; одежда священнослужителей была великолепна. Мы прослушали молебен, окруженные двойным кольцом — солдат и местных жителей. Второе кольцо состояло из калмыков, та-
) тар и русских. Калмыки и татары, которые были в большинстве, явились просто из любо- ) пытства и не имели никакого отношения к ре- ! лигиозной церемонии, так как татары были ма-
* гометанами, а калмыки — ламаистами. Только I шестую часть зрителей составляли русские, лег- 7 ко узнаваемые по тулупам и кумачовым рубаш- 1 кам. В общем, все три народности по одежде
* и чертам лица заметно отличались друг от дру- > га. Русские, как мы уже сказали, носят тулупы, j кумачовые рубахи, широкие штаны, заправленные в сапоги, длинные волосы, длинные боро-
s' ды. У них добрые и терпеливые лица, свежий ) румянец, белые зубы.
fl У татар яркие, живые глаза, бритые головы,
) длинные усы, белые зубы. Их одежда —папахи, сюртуки с патронташем на груди, широкие I) шаровары, закрывающие сапоги, г У калмыков желтый цвет лица, узкие глаза, ^ редкие волосы и клочковатые бороды, длин- У ные облегающие халаты и широкие шаровары.
На головах у них желтоватые тюбетейки, пло- 5 ские и четырехугольные, как польские конфе- ) дератки. Особенно отличают калмыков от дру- jj гих народов смиренная манера держаться i и доброта лиц.
( Русские мягки. Калмыки — смиренны. Ча- <) сто говорят о сходстве близнецов, например, 7 о сходстве братьев Лионне. Мы упоминаем у именно их, потому что их знают все. Так вот, Анатоль меньше похож на Ипполита, а Иппо- f лит на Анатоля, чем любой калмык похож на L любого другого калмыка, который ему даже не i? родственник. Вот факт, дающий ясное пред- л ставление о подобном сходстве.
М Во время вторжения русских во Францию г в 1814 году князь Тюмень, двоюродный дед ^7 князя, правящего ныне, явился в Париж в сви-
те императора Александра3. Он пожелал иметь свой портрет, написанный Изабэ. Изабэ очень ревностно относился к своей работе и обычно просил свои модели позировать ему по многу раз. На двенадцатом или тринадцатом сеансе он заметил, что князь скучает.
«Вам скучно, князь?» — спросил художник через переводчика.
«Должен признаться,— ответил через того же переводчика князь,— что мне и в самом деле не особенно весело».
«Хорошо,— сказал Изабэ,— пошлите ко мне любого из вашей свиты, и я допишу портрет с него вместо вас. Получится точно то же самое».
Князь Тюмень велел позировать вместо себя другому калмыку, и портрет получился совершенно похожий.
После богослужения, шедшего под гром пушечных выстрелов, артиллерия смолкла и начала играть музыка.
Под звуки музыки адмирал Машин спустился с возвышения и сделал первый удар молотком по свае; господин Струве вышел после него и нанес второй; я вышел после губернатора и ударил в третий раз. Каждый удар был ознаменован пушечным выстрелом. В промежутках играла музыка. Затем присутствующим раздали хлеб, вино и соленую рыбу, и праздник запруды закончился большой братской трапезой сидящих рядом на траве русских мужиков, калмыков и татар. Русские и калмыки пили вино, а татары, будучи магометанами, утоляли жажду водой прямо из Волги, которая как питьевая не годится для нас, но вполне устраивает потомков Чингисхана и Тимура.
верен, что вы не могли не видеть на витрине магазина Шеве длинную рыбу, обычно достигающую шести, а подчас и семи-восьми футов, с необыкновенно вкусным мясом, напоминающим говядину. Рыбу эту по-научному называют sturio, а в просторечии — осетриной. Кроме самого мяса, стоит порекомендовать гурманам еще два продукта, тоже извлекаемых из осетра,— икру и вязигу. Итак, эта рыба, настолько редкая в наших западных морях, что ее появление в магазинах Шеве становится событием, считается столь же обыкновенной в Каспийском море, как сельдь у берегов Голландии. Поэтому именно рыбный лов на Волге снабжает Россию не только соленой рыбой, но также икрой и вязигой, которые известны как изысканные лакомства не только у русских, но и у всех восточных народов — татар, грузин и армян. Лов производится в течение трех различных периодов.
Первый длится с конца марта до 15 мая, то есть с начала ледохода до половодья. Это время называется временем икры, так как именно тогда рыба наиболее обильна икрой. Икра — это яйца осетра, а вязига — его спинной мозг. Это клейкое вещество извлекают из рыбы, и затем
263
даже посредственные повара с его помощью сооружают потрясающие желе с земляникой, с ромом, с киршем, прозрачные и дрожащие на блюде, а потом ваш слуга с гордостью подает их на стол в конце обеда.
Второй период лова бывает в июле и августе, в момент, когда вода опускается до обычного уровня и когда рыба, оставив икру в местах, где мечет ее, возвращается в море.
Третий период — это было как раз время, когда мы приехали,— длится с сентября по ноябрь; в этот период Волга доставляет, кроме осетров, еще белугу и севрюгу.
Существует еще и четвертый период лова, но он очень опасен: поскольку у побережья Каспийского моря вода замерзает, рыбаки остаются без работы и с риском для жизни отправляются по льду бросать сети за десять, пятнадцать, а то и двадцать километров от берега. Рыбаки уезжают по двое на одноконных санях. С собой они берут от двух до трех тысяч метров сетей, которые заводят под лед и вылавливают много рыбы разных сортов и даже тюленей.
И вот иногда случается, что сильный северный ветер ломает льдины и гонит их в открытое море; тогда несчастные рыболовы, даже если у них есть с собой достаточный запас еды, неизбежно гибнут, ибо вдали от берегов вода не замерзает, а на широте Дербента или Баку льдины, на которых они находятся, постепенно тают, и рыбаки оказываются в положении моряков, потерпевших крушение в открытом море. Правда, рассказывают случаи, когда ветер чудом менял направление и выбрасывал на берег отделившиеся льдины, сначала отнеся их на много миль к югу. Однако рыболовы считают,
и
о
ж
что такие несчастные случаи происходят только с теми, кто проявляет неосторожность, или с новичками. Обычно инстинкт лошади предупреждает хозяина об опасности. Благородные животные чуткими ноздрями улавливают изменения в атмосфере и направление ветра. Если лошади находятся в упряжке, то они сами галопом скачут к берегу.
Мы приехали к одному из самых значительных рыбацких поселений на Волге: жилища рыбаков образовали целую деревню, состоящую более чем из сотни домиков.
Рыбаки уже с утра были предупреждены, чтобы они не «поднимали» рыбу, а подождали нас с этой операцией.
Большая запруда, составленная из вертикально поставленных свай, вбитых на расстоянии пятнадцати сантиметров одна от другой, не пускала рыбу вверх по Волге, куда ее в это время гонит инстинкт метать икру. Поперек реки на расстоянии трех метров друг от друга были натянуты веревки, которые держались на кольях: на веревках висели железные цепи с очень острыми крючками. Сначала мне показалось, что на них не было наживки, они просто плавали в воде на разной глубине. Крупная рыба, двигаясь в реке, накалывается на один из крючков и, сделав несколько рывков, замирает, парализованная болью. Рыбаки на лодках продвигаются по реке, поднимают цепи и, если рыба попалась на крючок, чувствуют это по весу. Тогда ее вытаскивают на поверхность, что не трудно. Но там начинается борьба.
Когда имеешь дело с белугой в шесть-семь фунтов весом, иногда требуется пять или шесть лодок и восемь — десять человек, чтобы заставить такое чудище сдаться.
$
Т$)
щ
щ
J
lv
si ]|
/ш
m
265
В течение полутора часов мы добыли сто двадцать или сто тридцать рыб разного размера. Когда ловля была окончена, всю рыбу свезли на площадь вроде бойни, где производится отделение икры, вязиги и жира.
За год лова, в котором участвуют от восьми до девяти тысяч рабочих и двести пятьдесят ловцов тюленей на трех тысячах лодок, добывается в среднем:
осетров — от сорока трех до сорока пяти тысяч штук;
севрюги — от шестисот пятидесяти до семисот тысяч штук;
белуги — от двадцати трех до двадцати четырех тысяч штук.
Из этого количества рыбы получают приблизительно,— понятно, что подобный расчет не может быть точным,— от трехсот семидесяти пяти до трехсот восьмидесяти тысяч килограммов икры; от девятнадцати до двадцати тысяч килограммов вязиги и от двадцати до двадцати одной тысячи килограммов клея.
Нет ничего отвратительнее, чем зрелище извлечения из бедных животных икры, спинного мозга и жира. Известна живучесть крупной рыбы: особи, достигающие в длину девяти-десяти футов, еще бьются, когда у них уже вспорото брюхо и вынута икра, затем делают последнее судорожное движение, когда из них вытаскивают спинной мозг, любимое лакомство русских, вязигу, из которой приготовляют паштеты, рассылаемые во все концы России, — и, наконец, затихают. При этом сердце у них продолжает пульсировать еще более получаса. Каждая такая операция продолжается более четверти часа. Поистине жестокая процедура!
Для нас приготовили икру, добытую из самого большого осетра: он тянул на триста, а может быть, на четыреста килограммов; его икра заполнила восемь бочонков по десять фунтов каждый. Половина икры была засолена; остальное предназначалось для употребления в свежем виде. Свежую икру нам удалось сохранить до приезда в Тифлис, и по дороге она пошла на подарки.
Бочонки с засоленной икрой доехали до Франции, где, в свою очередь, нашли такое же употребление, но были приняты с меньшим восторгом, чем в Кизляре, Дербенте и Баку.
Есть две вещи, ради которых даже самый скупой русский готов на любые безумства,— икра и цыганки. Мне следовало рассказать о цыганках, говоря о Москве, но, признаюсь, эти чаровницы, поглотившие состояние многих сынков из русских богатых семей, оставили в моей памяти не очень сильное впечатление, и, говоря о достопримечательностях Москвы, я о них забыл.
В четыре часа дня нам загудел пароход; мы снова поднялись на его борт, обогащенные восемью бочонками икры, за которые ничем не смогли отдариться рыболовам; но они, по всей видимости, заранее получили распоряжение по этому поводу.
День был очень утомителен, и мы, несмотря на все настояния господина Струве, который во что бы то ни стало хотел, чтобы мы проехали к нему, все же вернулись в дом Сапожникова, где нас ждали обед и —постели!— ибо поиски полицмейстера оказались успешными. Для каждого из нас, или почти для каждого, была приготовлена постель. Я говорю «почти», так как у Муане были только ма-
трац, подушка и простыня. Ему нужно было добавить к простыне что-нибудь еще, чтобы защитить себя от холода при температуре 10—12 градусов. Но вторая простыня была сочтена излишней, так как можно было завернуться в первую. Впрочем, простыня Муане была сшита в форме мешка, только верхний и нижний его края были оставлены незашитыми, чтобы можно было свободно шевелить головой и ногами.
Моя постель имела то преимущество перед постелью Муане, что в ней имелось нечто вроде подголовника и одеяло; но вторая простыня, как и для Муане, была сочтена столь очевидно ненужной, что каждый вечер я находил ее сложенной вчетверо под подушкой, как носовой платок.
На следующий день в восемь часов утра нас ждал пароход «Верблюд». Только мы взошли на его борт, как от берега отчалила еще одна лодка, доставившая нам четырех дам, которым покровительствовал господин Струве. Одна из них была сестра жены князя Тюменя, княжна Грушка. Она была одета по-европейски, и на ее лице почти не было следов китайского происхождения. Княжна воспитывалась в одном из пансионов Астрахани, где обучалась русскому языку, и воспользовалась праздником, который намеревались для нас устроить, как поводом, чтобы повидаться с сестрой.
Три других дамы были: госпожа Мария Пе- триченкова, жена одного из гарнизонных офицеров в Баку, госпожа Екатерина Давыдова, жена морского лейтенанта, плававшего на том самом «Трупманне», который собирались предоставить в наше распоряжение, если он когда-нибудь вернется из Мазендерана, и мадему-
азель Врубель, дочь храброго русского генерала, весьма известного на Кавказе и недавно умершего. Она еще носила траур.
Все три дамы, с которыми мы уже встречались на вечере, данном в нашу честь господином Струве, говорили и писали по-французски как француженки.
Жены и дочери офицеров, эти дамы были по-военному пунктуальны. Что касается нашей калмыцкой княжны, то ее разбудил в 7 часов колокол ее пансиона.
Эти дамы, как я уже сказал ранее, были не только прекрасно образованы и воспитаны, но еще и весьма осведомлены в нашей литературе; правда, хорошо разбираясь в самих произведениях, они мало знали об их авторах. В результате мне пришлось рассказывать им о Бальзаке, Ламартине, Викторе Гюго, Альфреде де Мюссе, обо всех наших поэтах и прозаиках. Просто невероятно, насколько были точны и справедливы оценки и суждения о наших выдающихся людях, причем оценки интуитивные, этих молодых женщин, из которых старшей было не более двадцати двух лет! Разумеется, я не говорю о княжне Грушке, которая, едва владея русским и еще менее французским, совершенно не принимала участия в разговоре.
Так как я уже видел берега Волги, а увидев их однажды, можно считать, что видел их десятки раз, я мог оставаться с моими спутницами в каюте, в которой они оказали мне честь меня принимать. Не знаю, сколько времени длилось путешествие, но когда с трапа крикнули: «Подъезжаем!», я был уверен, что мы отъехали не более чем на десять верст от Астрахани. Мы и на самом деле двигались очень мед¬
ленно, так как плыли вверх против быстрого
269
течения и проделали всего около сорока верст за два с половиной часа.
Все поднялись на палубу.
На левом берегу Волги, вдоль набережной, на протяжении четверти лье, стояла густая разношерстная толпа калмыков — мужчины, женщины и дети всех возрастов. Пристань была украшена флагами, и, когда мы приблизились к причалу, артиллерия князя, состоявшая из четырех пушек, дала залп.
Наш пароход ответил выстрелом двух маленьких бортовых пушек.
Мы увидели самого князя, который ждал нас наверху, на помосте. Он был в национальном костюме, то есть в белом облегающем сюртуке, застегнутом на маленькие пуговицы, в шапке-конфедератке, широких красных шальварах и сафьяновых сапогах. Шапка и сапоги были желтые.
Я постарался заранее осведомиться о правилах здешнего этикета. Поскольку торжество устраивалось именно в мою честь, я должен был подойти прямо к князю, обнять его и потереться носом о его нос, что означало: «Я вам желаю всяческого благополучия ! »
Относительно княгини, мне объяснили, что если она протянет мне руку, то разрешается эту руку поцеловать, но предупредили, однако, что подобную честь она оказывает чрезвычайно редко. Так как у меня не было никакого права претендовать на такую милость, я заранее поставил на ней крест.
Судно остановилось в пяти-шести метрах от дебаркадера, и я спустился на сушу под залпы двух артиллерий. Предупрежденный о том, что мне надлежит делать, я уже не обращал внимания ни на господина Струве, ни на дам,
w
V
а торжественно поднимался по ступеням пристани— одновременно князь спускался ко мне навстречу не менее торжественно. Мы встретились на полпути. Он заключил меня в объятья. Я обнял его и потерся носом о его нос, словно всю жизнь был калмыком.
Я очень горжусь своей ловкостью, и не без основания: дело в том, что носы у калмыков, как известно, вовсе не являются выступающей наружу частью лица, и было совсем не так просто своим носом нащупать нос князя между костлявыми выпуклостями скул, которые охраняют его как два бастиона.
Князь посторонился, чтобы дать мне пройти, потом приветствовал господина Струве, но без всякого трения носов, а простым рукопожатием, после чего обнял свою сестру, проявив при этом полное отсутствие внимания к дамам, которые ее сопровождали. Как и всюду на Востоке, женщины у калмыков, видимо, занимают отнюдь не главное место в социальной иерархии.
Князь Тюмень, мужчина лет тридцати — тридцати двух, был несколько толстоват, несмотря на высокий рост, с очень короткими ступнями и очень маленькими руками. Так как калмыки проводят всю жизнь верхом, ступни у них плохо развиты; поскольку они все время опираются на стремена, нога растет в ширину не меньше, чем в длину.
Хотя калмыцкий тип был в нем ярко выражен, внешность князя Тюменя даже на европейский взгляд была приятна. Он выглядел могучим мужчиной, волосы у него были черные и гладкие, борода тоже черная, но очень редкая.
Когда все сошли на берег, он пошел впереди меня, не снимая шляпы с головы. На Востоке, как известно, таким образом выражают свое почтение гостю. От берега до его дворца было шагов двести. Дюжина офицеров в калмыцкой военной форме, с кинжалами, патронташами и саблями, украшенными серебром, стояла по обе стороны ворот, открытых настежь. От главных ворот мы, я и князь, прошли вдоль почетного караула, предшествуемые неким чином вроде мажордома, которому не хватало только белого жезла, чтобы изобразить Полония. Наконец мы оказались перед закрытой дверью: мажордом постучал в нее, дверь открылась изнутри, но не было видно тех, кто ее открывал.
Мы предстали перед лицом княгини и ее придворных дам. Княгиня восседала на некоем подобии трона; придворные дамы — шесть справа, шесть слева —сидели на корточках у его подножия. Все они были недвижны, как статуи в пагоде. Одеяние княгини было одновременно роскошно и причудливо. Оно состояло из платья персидской золотой парчи, прикрытого шелковой туникой, ниспадавшей до колен и совсем открытой спереди, так что был виден корсаж платья, весь расшитый жемчугом и бриллиантами. Шея княгини была закрыта батистовым воротником, по покрою напоминающим мужской и скрепленным спереди двумя крупными жемчужинами; на голове у нее красовался четырехугольной формы чепец, верхняя часть которого была увенчана красными страусовыми перьями, а нижняя вырезана так, чтобы открывать лоб; с одной стороны он доходил до начала шеи, с другой был приподнят до уровня уха, что придавало княгине кокетливый и задорный вид. Добавим, что княгине бы-
ло едва ли двадцать лет, что ее узкие глаза ей восхитительно шли, что под носиком, который можно было упрекнуть разве лишь в том, что он был слишком плоским, ярко алели губы, приоткрывая ряд жемчужин, белизна которых соперничала с белизной ее корсажа.
Признаюсь, я нашел ее прелестной настолько, насколько, на наш взгляд, может быть прелестна калмыцкая княгиня; но, может быть, именно потому, что ее красота приближалась к нашему представлению о прекрасном, она вызывала в Калмыкии меньше восхищения, чем если бы она совпадала с национальным типом.
Впрочем, может быть, это и не так, во всяком случае, князь казался сильно влюбленным в свою жену.
Рядом с княгиней стоял одетый по-калмыцки маленький мальчик лет пяти-шести, сын князя от первого брака.
Я приблизился к княгине, собираясь просто ее приветствовать, но в этот момент статуя ожила; она протянула мне маленькую ручку в белой кружевной митенке и дала ее поцеловать. Эта неожиданная честь наполнила мое сердце радостью. Не зная, требует ли этого этикет, я опустился на одно колено и почтительно прикоснулся губами к ручке, немного смуглой, но восхитительной формы, очень сожалея о том, что церемониал приветствия мужчин и женщин не одинаков. Мне безумно хотелось высказать наилучшие пожелания княгине, потершись своим носом о ее носик!
Двенадцать придворных дам не шевельнулись, а довольствовались тем, что следили за мной, скосив глаза, шесть — влево, шесть — вправо, чтобы не упустить ни одного мое-
V.
us
Ш
ffi)
L
№
<#
S>)
%
G
i
sw
J
Æ
Wik
ml
го движения. В этот момент вошли все мои спутники.
Увидев четырех дам, княгиня встала, и двенадцать придворных дам вскочили на ноги, как от толчка пружины. Княгиня нежно обнялась с сестрой и на калмыцком языке обратилась к моим спутницам с приветствием, которое князь перевел на русский язык, а господин Струве — для меня — на французский.
Приветствие звучало примерно так:
«На небе есть семь звезд, которые движутся по нему вместе и светятся в темноте; но вы трое столь же блистательны, как семь ваших соперниц».
Не знаю, что ответили бывшие со мной дамы, но сомневаюсь, что они нашли метафору, равную той, которой их встретили.
Окончив приветствия, княгиня поставила сестру рядом с собой, с другой стороны от ребенка, знаком пригласила трех дам сесть на диван и снова уселась на свой трон. Двенадцать придворных дам одним движением снова опустились на корточки, необыкновенно дружно. Князь остался стоять перед женой и обратил к ней краткую речь с просьбой помочь ему всем, чем она может, в его усилиях достойно принять благородных посетителей, посланных ему далай-ламой. Княгиня, приветственно кивнув в нашу сторону, ответила, что сделает все, что в ее силах, дабы способствовать гостеприимству ее супруга, и готова повиноваться любому его распоряжению.
Тогда князь повернулся к нам и по-русски спросил, будет ли нам приятно послушать молебен, который он заказал своему главному священнику и в котором он твердо приказал
1
%
%
за
è
ïl
4V
111 \té
/0
w
ы
fl
VSУЛ
274
просить у далай-ламы для нас всяческого счастья.
Мы ответили, что это доставит нам большое удовольствие.
Тогда князь, наверняка, чтобы нас успокоить, объявил, что молебен продлится недолго и что сразу после него мы будем завтракать.
Тут княгиня поднялась и направилась к двери. Двенадцать придворных дам, одетые почти так же, как их госпожа, и все с одинаковыми, видимо положенными по этикету, чепцами на головах, вскочили все вместе, как в прошлый раз, и дружным шагом последовали за ней, причем походкой, какой вышагивали бы двенадцать придворных дам, изготовленных в мастерской Вокансона.
У ворот дворца нас ожидали две роскошные коляски и десятка два лошадей, оседланных на калмыцкий манер, то есть с седлами, приподнятыми на фут над хребтом лошади, хотя расстояние от дворца до пагоды составляло не более четырехсот шагов. Князь спросил меня, что я предпочитаю: ехать верхом или с княгиней в карете. Я ответил, что честь побыть в обществе княгини слишком высока, чтобы я мог от нее отказаться, раз уж она мне предоставляется.
Княгиня посадила рядом с собой госпожу Давыдову, господина Струве и меня усадила впереди, а своей сестре поручила быть хозяйкой второй коляски, в которой поедут две другие дамы и Муане. Князь со своими телохранителями сели на коней. Оставались двенадцать придворных дам, которые держались по-прежнему прямо, словно проглотив аршин, как манекены на витрине.
Но по первому слову княгини, которая, видимо, разрешила им всем вести себя свободнее, они, испустив радостный вопль и подоткнув свои парчовые юбки, схватили под уздцы лошадей, вскочили, не пользуясь стременами, верхом в седло, затем, не заботясь о том, что их ноги в грубых сапогах обнажились до колен, пустились в галоп, неистовыми криками выражая бурную радость.
Лошади, уносившие двух моих компаньонов, Калино и Курно, сначала помчались за лошадьми придворных дам, но внезапно остановились как вкопанные — одна за тридцать шагов от дворца, другая за пятьдесят — словно вехи, указывающие путь. Я был в полном восторге: наконец-то я встретил нечто, совершенно неожиданное, иными словами — то, к чему стремится всякий путешественник!
У КНЯЗЯ ТЮМЕНЯ
вери пагоды были раскрыты настежь, но в храме царила тишина.
В тот момент, когда князь спешился, княгиня вышла из коляски, и все остальные, тоже выйдя из колясок и спешившись, вступили на порог храма, вдруг раздался страшный, оглушительный, чудовищный шум.
Этот шум, в сравнении с которым звук подземных адских труб из «Роберта-Дьявола» показался бы нежной музыкой флейт и гобоев \ был произведен двумя десятками музыкантов, расставленных в два ряда, один напротив другого, в главном проходе пагоды, ведущем к алтарю. Каждый из музыкантов либо дул в трубу во всю силу своих легких, либо с такой же силой во что-то ударял.
Те, кто ударял, били в тамтамы, стучали в барабаны или гремели цимбалами, те, кто дул, дули в трубы, в огромные морские раковины или в грандиозные тубы, двенадцати футов длиной. Они подняли такой грохот, что можно было сойти с ума.
Если произвести статистический подсчет усилий этих странных виртуозов, результат был бы следующий: те, кто дует в обычные трубы, могут продолжать это занятие
277
шесть лет; те, кто дует в морские раковины, не более четырех лет; те же, кто дует в тубы, не могут выдержать более двух лет. На исходе такого срока все дующие начинают харкать кровью; им дают пенсию и отпаивают кобыльим молоком. Некоторые из них поправляются, но это бывает редко. Ни один из музыкантов не учился музыке: это заметно с первой минуты. Все их умение состоит в том, чтобы дуть или колотить как можно сильнее. Чем громче шум, тем это больше нравится далай-ламе. Во главе музыкантов, рядом с алтарем, находится верховный жрец, одетый с ног до головы в желтое и стоящий на коленях на персидском ковре.
С другого края, рядом со входом, в длинном красном одеянии и желтом капюшоне, накинутом на голову, стоит главный церемониймейстер, держащий в руке длинный белый жезл.
Находясь среди звона всевозможных колокольчиков, грохота цимбал, гула тамтамов, стука барабанов, рева труб, можно подумать, что присутствуешь при шабаше, которым управляет сам Мефистофель.
Концерт длился с четверть часа. После этого все музыканты, которые во время игры сидели, откинулись и легли плашмя в полном изнеможении. Если бы они играли стоя, они бы все попадали с ног.
Я попросил господина Струве обратиться к князю Тюменю, чтобы тот сжалился над ними. Князь, который, в сущности, был добрейшим человеком и обрек своих подданных на такую пытку лишь из желания воздать почести гостям, пощадил их и тут же отпустил.
Однако когда грохот прекратился и нам захотелось поговорить друг с другом, оказалось, что мы друг друга не слышим. Мы решили, что оглохли. Постепенно гул у нас в ушах утих,
и мы снова обрели свое пятое чувство, которое уже считали навеки утраченным.
Затем мы тщательно осмотрели убранство пагоды. Что меня поразило больше всех фигур из фарфора, меди, бронзы, серебра и золота, какими бы бессмысленными они ни были; что мне показалось наиболее изобретательным и искусно выполненным среди всех знамен, расшитых змеями, драконами и химерами,— это был большой цилиндр,
в длину и четыре в диаметр , х
шен молитвенными фигурками, расположенными по его окружности, как знаки зодиака. Догадываетесь, что это такое? Госпожа де Се- винье дала бы за отгадку сотню, я даю тысячу. Но так как вы не догадаетесь и за тысячу, я вам скажу. Это была мельница для прокручивания молитв!
Правда, эта драгоценная машина служит только князю. Может случиться — и это преду- мотрено,— что князь, по рассеянности или обремененный государственными делами, забудет помолиться. Тогда кто-нибудь другой повернет ручку — молитва сотворена. Далай-лама ничего не теряет, а князь не утомляется, творя молитву сам.
Что вы скажете о подобном изобретении? Как видите, калмыки совсем не такой дикий народ, как нам пытаются внушить.
Несколько слов о духовенстве, религии и обычаях калмыков. Не волнуйтесь, я не злоупотреблю вашим вниманием, ибо отнюдь не ставлю себе целью обратить вас в их религию.
Итак, калмыцкое духовенство отчетливо подразделяется на четыре класса: верховные жрецы — баккаузы; обычные священники — ге- лунги; дьяконы — гетцупы и музыканты — ман- тчи. Все они подчиняются верховному жрецу ламаистской религии, пребывающему в Тибете. Калмыцкое духовенство, по всей видимости,—
ную шарманку, размером
самое процветающее и самое ленивое из всех видов духовенства. В этом оно превосходит даже русское. Оно пользуется всеми возможными льготами, оно свободно от каких-либо обязанностей, не платит никаких налогов. Народ обязан следить за тем, чтобы жрецы ни в чем не нуждались. Они не могут быть собственниками, но это лишь средство, чтобы у них было все, поскольку все, что принадлежит другим, принадлежит и им. Все они дают обет безбрачия, независимо от чина, но женщины почитают их настолько, что не смеют ни в чем отказать ни баккаузу, ни гелунгу, ни гетцупу, ни даже мантчи. Жрец, который хочет сказать женщине нечто наедине, ночью приходит к ее шатру и скребется в него определенным образом. Считается, какое-то животное бродит вокруг, и надо его прогнать. Женщина берет палку и выходит наружу, чтобы прогнать животное, и, поскольку домашние заботы всецело лежат на ней, муж допускает такую отлучку.
Так что калмыцкий ад не предусматривает кары за грех прелюбодеяния.
Когда калмычка чувствует приближение родов, она предупреждает жрецов, те сразу же прибегают и, стоя перед ее дверью, молят далай-ламу о благополучии будущего ребенка. Тогда муж берет палку, часто — ту самую, которую брала его жена, чтобы прогнать животное, скребущееся в шатер, и размахивает ею в воздухе, дабы отогнать злых духов.
В момент, когда ребенок появляется на свет, кто-нибудь из родственников выбегает из кибитки (так называются калмыцкие шатры): ребенку дается имя любого одушевленного или. неодушевленного предмета, который первым попался ему на глаза; потому ребенка могут назвать Камнем или Собакой, Козой или Цветком, Котелком или Верблюдом.
Браки,— речь идет о тех калмыках, которые занимают какое-то положение,— сопровожда-
ются теми же приготовлениями, что и все восточные браки, то есть будущий муж покупает жену и старается выторговать девушку у ее отца наиболее выгодным образом; обычно выкуп платится наполовину деньгами, наполовину — верблюдами. Но муж не покупает кого попало. Поскольку полигамия и развод у калмыков теперь уже не в ходу, они хотят любить женщину, которую выбирают; таким образом, когда симпатия уже установилась и выкуп внесен, остается только похитить жену или хотя бы изобразить похищение. Жених совершает умыкание в сопровождении дюжины молодых людей, его друзей. Семья сопротивляется ровно настолько, чтобы жених мог считать, что он завоевал жену. Едва усадив ее на лошадь, он с ней вместе пускается в галоп и уезжает. Этим, возможно, объясняется ловкость придворных дам княгини Тюмень в обращении с лошадьми. Калмыцкая девушка всегда должна быть готова к тому, чтобы вскочить на коня: ведь никогда не знаешь, что может случиться.
Как только девушку похитили, воздух оглашается криками ликования: гремят выстрелы, знаменующие победу. Всадники не останавливаются, пока не достигнут места, где поставлен треножник. На нем впоследствии будет установлен котел для новой семьи, и он должен занять место в центре кибитки, где будет праздноваться свадьба.
Тут молодые супруги спешиваются, становятся на колени на ковер и получают благословение жреца; после этого они поднимаются, оборачиваются лицом к солнцу и произносят молитву, обращенную к четырем стихиям. Затем они снимают уздечку и мундштук с коня, который их привез, и отпускают его на волю в степь; отныне им завладеет любой, кто смо-
281
9
Освобождение коня от узды имеет символический смысл: для девушки это означает, что она перестала быть собственностью отца и, став собственностью мужа, должна забыть дорогу к кибитке, где родилась.
Все кончается сооружением и установлением кибитки для молодых супругов; на ее пороге женщина сбрасывает покрывало, которое было на ней до этого момента. Муж берет покрывало и подбрасывает его в воздух.
Поскольку невесту всегда сопровождает другая девушка,— если невеста родовитая калмычка, то и подруга высокого ранга, а если она не занимает высокого положения, то подруга простая служанка,— любой калмык, подхвативший это покрывало, становится мужем подруги невесты, кто бы она ни была.
Похороны у калмыков тоже имеют особый характер. У них существуют, как у древних римлян, дни благоприятные и неблагоприятные. Если умерший скончался в «хороший» день, его погребают, как в христианских странах, и на его могиле прикрепляют маленький флажок с написанной на нем эпитафией. Если же смерть совпала с плохим, несчастливым днем, его тело оставляют на поверхности земли, покрывают войлоком или циновкой и оставляют хищникам заботу о его погребении.
Мы бы вернулись во дворец в том же порядке, в каком вышли оттуда, если бы Курно и Калино, которые, утратив несколько преждевременно доверие к калмыцким лошадям, не отпустили их на волю, как делают те, кто умыкнул невесту, и не возвратились пешком. Что касается двенадцати придворных дам, то они, сохраняя достоинство своего положения, вскочили на коней и вернулись верхом.
По возвращении я спросил князя Тюменя, к каким семьям они принадлежат.
— Ни к каким.
— Как ни к каким? — не понял я.
— Очень просто. Они — сироты. Я считаю, что больше смысла выбирать придворных дам среди сирот, чтобы девушки таким образом получили положение и уверенность в будущем, чем брать их из богатых родов, которые во мне не нуждаются.
Я получил от князя не единственный ответ подобного рода.
Когда мы вернулись во двор перед дворцом, он был запружен народом: там собралось оолее трехсот калмыков. Князь давал им всем обед в мою честь: для них зарезали коня, двух коров и двадцать баранов. Сырое филе из конины, нарубленное с луком, солью и перцем, подавалось перед обедом как закуска. Князь предложил нам по порции этого национального блюда, прося его попробовать. Каждый из нас съел по кусочку с орех величиной. Я не буду пытаться навязывать эту закуску нашим гурманам, но уверяю, что она куда лучше, чем некоторые блюда, которые мне доводилось пробовать за столом у русских аристократов.
Князь, еще до того как мы все уселись за стол, занялся своими калмыками, следя, чтобы у них не было ни в чем недостатка, и, словно он считал себя обязанным извиниться передо мной за эти заботы, задерживавшие нашу трапезу, сказал:
— Эти люди доставляют мне средства к жизни, так что, по справедливости, и я должен доставить им немного радости.
Мы видим, что князь Тюмень — истинный гуманист.
Он очень богат, но его богатство совсем не похоже на наше и не может быть оценено по нашим представлениям. У него около одиннадцати тысяч подданных, каждый кочевник платит ему десять франков в виде оброка или повинности; заплатив эту сумму, он освобождается от работы на князя. Стоимость его труда уже принадлежит самому подданному. Так что
прежде всего у князя есть доход примерно в миллион сто тысяч франков в год. Кроме того, у него есть пятьдесят тысяч лошадей, тридцать тысяч верблюдов, а что касается баранов, то их вообще никто не считает,—может быть, их десять или двенадцать миллионов. Около шестисот голов продается на каждой ярмарке, а ярмарок четыре в год — Казанская, Донская, Царицынская и Дербентская.
Князь приказал зарезать для нас молодого верблюда и шестимесячного жеребенка. Мясо этих животных в представлении калмыков — самая нежная и самая почетная еда. Филе, вырезка, отбивные котлеты из этого молодого мяса составили основные блюда поданного нам завтрака, но, кроме них, были еще баранина, куры, дрофы и другая дичь, причем в совершенно дикарском изобилии.
Пока мы завтракали, триста калмыков завтракали отдельно не менее обильно, чем мы.
Во время десерта князь попросил меня встать и подойти к окну с бокалом в руке, чтобы принять их тост и провозгласить ответный.
Я поднялся. Все калмыки встали, держа в одной руке деревянную чашу, а в другой наполовину обглоданную кость лошади, коровы или барана. Все троекратно прокричали «ура!» и выпили за мое здоровье.
Но мой бокал показался слишком маленьким, чтобы достойно ответить такой когорте воинов; мне принесли рог, оправленный в серебро, вылили в него полную бутылку шампанского, и, думая, что смогу выпить за здоровье одиннадцати тысяч подданных князя тринадцатую часть того, что Бассомпьер выпил за здоровье тринадцати кантонов2, я опустошил мой рог залпом — подвиг, который принес мне единодушную овацию, хотя и она не заставила меня этот подвиг повторить.
Эта трапеза была поистине гомерической! Я не присутствовал на свадьбе Камачо, но не
жалею об этом, побывав на празднестве князя Тюменя! Когда завтрак, сопровождавшийся грандиозным возлиянием всех видов напитков, закончился, нам объявили, что все готово для скачек. Мы поднялись. Я имел честь предложить руку княгине Тюмень. Мы пересекли двор под буйные крики «ура!». Сцена или помост, сооруженный в степи за время нашей трапезы, нас уже ждал; я препроводил княгиню на помост; ее придворные дамы уселись по обе стороны от нее. За помостом, продолжая его, полукругом стояли стулья для мужчин.
Скачки должны были проходить на расстоянии в десять верст (два с половиной лье), начиная от левой стороны полукруга и кончая правой его стороной.
Боролись за приз сто лошадей, и сидели на них сто всадников и всадниц, ибо здесь женщины достигли такого равенства с мужчинами, какого безуспешно добиваются француженки.
Бедняжка Олимпия де Гуж, желавшая, чтобы женщины получили право подниматься на трибуну, поскольку они могли подниматься на эшафот, была бы счастлива, видя, что в Калмыкии царит такое равенство обоих полов.
Призами на скачках были назначены халат из коленкора и годовалый жеребенок. Сто лошадей рванулись вперед как вихрь и мгновенно исчезли за пригорком. Прошло полчаса. Потом мы услышали стук их копыт, раньше чем появились они сами; затем мы увидели сначала одного всадника, потом еще шесть, а за ними всех остальных, растянувшихся на четверть мили. Возглавлял скачки мальчик тринадцати лет, который достиг цели, на пятьдесят шагов опередив следовавшего за ним соперника. Победителя звали Бука. Он подошел, чтобы получить от княгини коленкоровый халат, который был ему слишком длинен и тянулся за ним, как шлейф, а от князя — годовалого жеребенка. Не медля ни минуты, он надел халат, мгновенно
285
вскочил на жеребенка и с торжеством проследовал вдоль выстроившихся в ряд соперников, побежденных, но не таящих обиды.
Князь попросил нас оставаться на местах. Он собирался показать нам, как калмыки раскидывают свои шатры и снимают их с места. Но сначала примите к сведению, что в Калмыкии не существует тех двух явлений, которые так осложняют нам жизнь: землевладельцев и платы за землю. Земля принадлежит всем. Каждый имеет право занять любое место под солнцем, если оно не занято другим. Там не платят ни за почву, ни за воздух, налог на недвижимость так же незнаком им, как налог на двери и окна.
Перед нами появилось четыре верблюда, несущие на спинах кибитку и все необходимые в калмыцком хозяйстве вещи, животных вели отец семейства, мать и два сына. Верблюды остановились в двадцати шагах от трибуны и, по команде хозяина, опустились на колени так, что можно было с легкостью снять с их спин груз.
Едва эта операция была закончена, они, словно выучив свои роли в представляемой для нас комедии, встали и принялись щипать траву.
В это время кибитка устанавливалась и обставлялась на наших глазах со сказочной быстротой. Через десять минут каждый предмет обихода уже стоял на своем месте. Как только ее поставили, один из сыновей подошел к нам, приветствовал нас по восточному обычаю и пригласил вкусить гостеприимство под кровом его отца.
Мы приняли приглашение. В момент, когда я входил под свод кибитки, глава семьи возложил мне на плечи, в знак приветствия гостя, великолепную черную каракулевую шкуру. Это был подарок князя Тюменя. Мы все уселись на ковры, скрестив ноги на турецкий манер. Се-
V
мья тут же предложила нам выпить чаю по-калмыцки.
О, это было уже совсем другое дело!
Я, полностью доверившись этикету и помня, что калмыки близки Китаю через своих предков монголов, принял чашку чаю и поднес ее ко рту.
Уверяю вас, никогда ни одному христианину не доводилось пробовать более чудовищное питье. Я даже подумал, что меня отравили. Естественно, что у меня возникло желание узнать, из каких ингредиентов составляют это тошнотворное зелье. Основным элементом является кусок плиточного чая, который привозят из Китая: его варят в котле и добавляют туда молоко, масло и соль. Я видел, как готовят нечто похожее у Одри, в Варьете, в «Госпоже Жибу и госпоже Поше», но довольствовался тем, что смотрел, не пробуя.
Князь выпил две или три чашки такого чаю с наслаждением, и я с сожалением увидел, что моя очаровательная княгиня, которую я уже готов был вознести на высоты поэзии, выпила чашку, даже, скорее, чашу не поморщившись.
После чая подали водку из кобыльего молока; но на этот раз я уже был предупрежден и только чуть пригубил ее. Я изобразил удовлетворение, чтобы не обидеть хозяина, и поставил чашку на землю, постаравшись незаметно опрокинуть ее при первом удобном случае.
Каждый калмык, чтобы стать кочевником,— а расовый инстинкт заставляет его всячески к этому стремиться,— должен стать обладателем четырех верблюдов: именно четыре верблюда необходимы, чтобы перевозить кибитку и всю утварь, которая в ней имеется.
В общем, как все пастушьи племена, калмыки живут очень скудно. Молоко — их главная пища. Они почти не знают, что такое хлеб. Их главное питье — чай; кумыс для них — роскошь.
Без компаса, без самого первоначального знания астрономии они великолепно ориентируются в огромных безлюдных пространствах и, как все обитатели больших равнин, обладают чрезвычайно острым зрением. Видят они необычайно далеко: даже после захода солнца различают всадника на горизонте и могут сказать, едет ли он на лошади или на верблюде и, что совсем поразительно, какое у него оружие— копье или ружье.
Через десять минут, проведенных под гостеприимным кровом кибитки, мы все-таки распрощались с нашим хозяином и вышли наружу, чтобы снова рассесться, дамы — на помосте, мужчины — на стульях.
В ту же минуту семья кочевников принялась сниматься с места, что заняло еще меньше времени, чем устройство. Каждый предмет моментально занял положенное ему место на спине терпеливых и неутомимых животных, предназначенных для того, чтобы переносить груз из одного конца степи в другой, каждый из членов семьи легко и проворно вскарабкался на вершину движущейся пирамиды и уселся там, легко сохраняя равновесие. Первый — отец, ведущий караван, затем — мать, потом оба сына продефилировали перед нами, скрестив руки на груди, и, поклонившись, удалились самым быстрым аллюром, на который были способны верблюды. Через пять минут и люди и четвероногие превратились на миг в силуэты на фоне неба, а затем исчезли за возвышением в степи.
олько успела скрыться из глаз семья кочевников, как двое всадников, каждый с соколом в колпачке на руке, появились во дворе, сопровождаемые двумя колясками и двенадцатью или пятнадцатью лошадьми. Мужчина, уехавший на разведку по приказанию князя, объявил, что стая лебедей опустилась в излучине одного из малых рукавов Волги, которые огибают дворец князя и образуют остров в два-три лье окружностью.
Мы снова заняли места в колясках. Придворные дамы, к моей великой радости, снова вскочили на лошадей с обычными для них быстротой и непринужденностью; нам объяснили, как по возможности незаметно приблизиться к месту, где были лебеди, и мы двинулись.
Степь удобна тем, что по ней можно передвигаться без всяких дорог. Небольшие возвышения и впадины на почве были столь незначительны, что, едучи в коляске, мы едва замечали плавные подъемы и спуски; коляска катилась по широкому лугу, покрытому вереском, и мы ощущали толчки не более, чем если бы ехали по турецкому ковру.
Но на сей раз это уже не была та бешеная скачка, что
11 А Дюма, т 3
289
утром. Всадники, сокольничие и даже придворные дамы придерживали лошадей, стараясь не опередить коляски и не лишать гостей удовольствия от охоты.
Все хранили молчание, боясь спугнуть дичь и давая соколам возможность напасть на нее неожиданно и не упустить этого преимущества. Тишина была сохранена столь тщательно, что дюжина лебедей взлетела в двадцати шагах от нас.
В тот же миг с соколов были сняты колпачки и сокольничие подбросили их вверх с криками, какие издают псари, когда спускают собак. Через несколько секунд два крылатых хищника, которые рядом с их крупными и тяжелыми противниками казались черными точками, были уже в середине стаи, и она разлетелась, испуская крики ужаса.
Соколы словно колебались минуту, а потом каждый из них выбрал себе жертву и бросился на нее. Два преследуемых лебедя сразу учуяли опасность и с жалобными криками попытались подняться выше соколов, но у хищников были длинные остроконечные крылья, веерообразные хвосты и узкое тело, благодаря которым они обогнали лебедей на десять — двенадцать метров в высоту и сверху камнем упали на добычу. Тогда лебеди попробовали искать спасения в своем весе — они сложили крылья и рухнули вниз всей тяжестью тела. Но свободное падение не могло сравниться со стремительным полетом: на полдороге к земле они были настигнуты соколами, которые вцепились им в шеи. С этого момента лебеди поняли, что спасения нет, и больше не пытались ни улететь, ни защититься. Один упал в степь, другой— в реку. Тот, который упал в воду, воспользовался этим преимуществом, чтобы еще немного побороться за свою жизнь. Он нырнул, стремясь избавиться от врага, но сокол,
скользя по воде, ждал, пока лебедь вынырнет на поверхность, и каждый раз, когда несчастное водоплавающее высовывалось наружу, бил его по голове клювом. Наконец лебедь, весь в крови, теряя сознание, впал в агонию и стал биться, поднимая вокруг себя тучу брызг, еще раз пытаясь достать сокола белым костистым крылом; но сокол осторожно держался на расстоянии, пока лебедь не затих совсем. Тогда он опустился на уже недвижное тело, плывущее по течению, издал ликующий крик, и оставался на этом движущемся островке до тех пор, пока двое калмыков и один сокольничий не подплыли на лодке, чтобы подобрать мертвого побежденного и полного жизни победителя. Сокольничие тут же дали соколам в награду за их подвиги по куску мяса с кровью, достав их из кожаных сумок, привязанных к поясу. Скажу все же, что успех сокола, победившего лебедя над сушей, был меньше, чем у его соперника.
В общем, это живописное зрелище, благодаря костюмам наших калмыков, окрашенное восхитительным средневековым колоритом, было мне раньше знакомо: однажды я принимал участие в соколиной охоте в лесу Компье- ня, вместе с одним из моих друзей, у которого был великолепный соколиный двор, и один или два раза в замке Лоо вместе с королем и королевой Голландии1.
У князя Тюменя тоже был отличный соколиный двор, состоящий из дюжины отборных соколов, взятых еще птенцами и выдрессированных сокольничими. Хищные птицы не дают потомства в неволе, поэтому приходится ловить их дикими, так что кроме двенадцати дрессированных соколов у владельца соколиной охоты всегда имеется еще десяток, проходящих дрессировку. Хорошо выдрессированный сокол стоит от трех до четырех тысяч франков.
Охота увлекла нас на расстояние около лье от дворца. Было пять часов вечера. Обед —совершенно излишняя роскошь после завтрака, съеденного нами в полдень, ждал нас к шести часам. Мы возвращались вдоль берега реки, что давало возможность еще раз посмотреть на соколов в действии. И, как мы надеялись, к нам вылетела прекрасная серая цапля, и, хотя она поднялась в воздух на большом расстоянии от нас, сокольничие сорвали с соколов колпачки, и птицы взмыли вверх с такой скоростью, что ее можно уподобить только молнии. Так как цаплю атаковали сразу два врага, у нее почти не было надежды на спасение, тем не менее она попыталась все же защититься, чего лебеди не сделали. Верно, что ее длинный клюв — страшное оружие, на которое иногда накалывается даже сама цапля, когда падает с высоты, но, может быть, по собственной неловкости, а может быть, благодаря стремительности противников, через мгновение наша цапля упала на землю, где благодаря проворству одного из сокольничих была взята в плен живой и почти совсем не раненной. Птице спасли жизнь, но она была обречена с обрезанными крыльями служить украшением княжеского птичьего двора. Как ни странно, большие перелетные птицы — аисты, журавли, цапли — необычайно легко поддаются приручению.
Оба сокола получили еще по куску мяса и казались весьма довольными своей судьбой.
Мы прибыли во дворец, где, как я уже сказал, нас ждал обед. Гомеровское изобилие и гостеприимство Идоменея2 ничего не стоят в сравнении с гостеприимством и изобилием, которые предложил нам калмыцкий князь. Только один список блюд, из которых состоял обед, и список вин, предназначенных орошать трапезу, занял бы целую главу.
V.
Во время десерта княгиня и ее придворные дамы встали из-за стола.
Я хотел сделать то же самое, но господин Струве от имени князя попросил меня остаться на месте, так как короткое отсутствие княгини и ее свиты входило в программу праздника: они готовили нам сюрприз.
Князь взял на себя обязанность развлекать и занимать нас, и делал это так мило и умно, что нам оставалось только предоставить ему действовать по своему усмотрению; да, впрочем, и выбора у нас не было.
И в самом деле, через четверть часа после ухода княгини и ее дам появился церемониймейстер, по-прежнему в своем красном одеянии, все в том же желтом колпаке и с той же палочкой в руке, и сказал несколько слов на ухо своему повелителю.
— Господа! — возвестил князь.— Княгиня
приглашает на кофе в свои покои!
Приглашение было слишком почетным, чтобы не быть принятым с воодушевлением.
Я предложил руку княжне Грушке, которую ее европейское платье ставило в один ряд с цивилизованными дамами, и мы под предводительством князя Тюменя последовали за церемониймейстером.
Мы вышли из замка и направились к группе кибиток, находившейся шагах в тридцати. Это был сельский жилой дом княгини и ее приближенных дам или, вернее, любимое место ее пребывания, которое она предпочитала всем каменным зданиям на свете, построенным за всю историю человечества — от дворца Семирамиды до пагоды господина д’Алигре.
Там нас ждало зрелище поистине необыкновенно интересное: мы вступали в подлинную Калмыкию!
Кибитки княгини — их было три, и они были соединены друг с другом: первая служила
V
vi
fi
tns)
i?
щ\
$])
il
*
^Yl
)
éj)
%
(t(
fr&
293
г
ffl
4lS
g
м
Æ
прихожей и залом ожидания, вторая —- гостиной и спальней, третья — умывальной и гардеробной,— так вот, эти три кибитки были несколько больше обычных, но точно такой же формы и снаружи покрыты такой же тканью, как жилища простых калмыков. Что же касается внутреннего убранства, то здесь уже была существенная разница.
Средняя кибитка — самая главная — так же освещалась сверху через круглое отверстие в крыше, как и все, но внутри она была вся обтянута красным узорчатым дамасским шелком: пол был устлан великолепным ковром из Смирны, а внутренний проход в помещении покрывал войлок, вышитый хорасанскими мастерами.
Напротив входа в кибитку помещалась огромная тахта, которая служила диваном днем и постелью — ночью; у ее изголовья и изножья поднимались похожие на две этажерки, уставленные китайскими статуэтками, два алтаря, посвященные далай-ламе.
Над ними, позади, были развешаны знамена, флаги, вымпелы и штандарты всех возможных цветов, колыхавшиеся в воздухе, напоенном благоуханиями.
Княгиня восседала на диване, а у ее ног, на ступеньках, с помощью которых можно было взойти на это подобие трона, в тех же позах, в каких мы их застали, когда увидели впервые,— то есть сидящих на собственных пятках и хранящих полную недвижность,—находились ее двенадцать придворных дам.
Признаюсь, в тот момент я отдал бы все на свете, чтобы иметь с собой фотографа, который мог бы целиком запечатлеть всю эту картину, столь странную и столь живописную одновременно.
По всей внутренней окружности кибитки были разложены подушки, чтобы мы могли
I
%
&
А?
è
\îil
Æ
ы
si
ш
№
/Ù>
Vvt
II
m
усесться на них в свою очередь. Но, поскольку ширина дивана позволяла оказать такую любезность, княгиня, когда мы вошли, поднялась и пригласила наших спутниц сесть рядом с ней.
Не стоит и говорить, что князь все это время особенно старательно оказывал внимание дамам и проявлял вежливость и галантность, которых наверняка нельзя было ожидать от банкира с Шоссе д’Антен или от члена Жокей-клуба.
Принесли чай и кофе — на этот раз настоящий чай и настоящий кофе — которые были поданы по-турецки, то есть на полу. Я поторопился выяснить, не были ли это чай и кофе по-калмыцки; мне ответили, что это кофе мокко и китайский чай.
Когда кофе был выпит, одной из придворных дам принесли балалайку — нечто вроде русской гитары с тремя струнами, из которой она извлекала несколько унылых и монотонных звуков, вроде тех, какие можно услышать в Алжире; там их извлекают с помощью инструмента, тоже очень похожего на этот инструмент.
При первых же нотах — если подобные звуки можно назвать нотами — вторая придворная дама встала и начала танцевать. Я употребил слово «танцевать» только потому, что в моем лексиконе не нашлось ничего более подходящего: никакое иное слово не пришло мне на ум.
В самом деле, подобные телодвижения трудно назвать танцем. Это были наклоны туловища и кружение, изображавшие некую томительную пантомиму, но она выполнялась без малейшей грации, без тени темперамента, даже без всякого удовольствия.
Минут через десять танцовщица вытянула руки, встала на колени, чтобы изобразить мольбу, обращенную к некому невидимому духу,
поднялась, снова повернулась вокруг себя и подошла к другой придворной даме, которая встала, уступив ей свое место, и заменила ее в танце.
Вторая танцовщица произвела в точности те же движения, что и предыдущая; затем ее заменила третья, которая начала выполнять те же упражнейия без малейших изменений.
Я уже всерьез испугался, что все двенадцать придворных дам имеют одну и ту же инструкцию и будут сменять одна другую, а нам придется до полуночи созерцать это зрелище. Но после третьей танцовщицы, поскольку чай и кофе были выпиты, княгиня встала, сошла со ступенек, подала мне руку, и мы вышли.
Само собой разумеется, что двенадцать придворных дам тут же вскочили как по команде, зашагали в ногу и вернулись в замок такой же важной походкой, как и их госпожа.
За время нашего отсутствия дворец был иллюминован. Парадный зал сиял огнями, отражавшимися в великолепных стеклянных светильниках и граненых хрустальных люстрах, явно привезенных из Франции.
У одной из стен зала стоял рояль от Эрара. Я спросил у князя, играет ли кто-нибудь в доме на рояле. Он ответил, что — нет, но ему известно, что во Франции не существует гостиной без рояля (увы! — он был прав!) и что он тоже захотел иметь рояль у себя.
Так что клавиатура этого рояля, прибывшего всего месяц назад, еще сохранила совершенную девственности, и его только вчера настроил мастер, которого срочно вытребовали из Астрахани к приезду гостей, чтобы инструмент был готов в случае, если кто-нибудь из них умеет на нем играть.
Чтобы ответить любезностью на любезность, оказанную нам княгиней, я попросил Калино, который был большим мастером русской
пляски, исполнить национальный танец. Калино ответил, что он готов, если одна из дам выступит с ним в паре. Госпожа Петриченкова выразила согласие, мадемуазель Врубель села за фортепиано. Калино и его партнерша стали друг против друга. Если некоторые стороны университетского образования Калино были упущены, то его врожденные способности к танцевальному искусству, напротив, получили огромное развитие. Калино танцевал «русскую» с таким же совершенством, с каким Вестрис на шестьдесят лет раньше танцевал гавот. Он привел в восхищение присутствующих и получил похвалу от княгини. Тогда решили организовать французскую кадриль. Мадемуазель Врубель, которая была в трауре и не танцевала, осталась за фортепьяно, звуки которого явно доставляли княгине большое удовольствие.
Госпожа Давыдова и госпожа Петриченкова, приглашенные Карно и Калино, стали на свои места. Княгиня, уже весьма возбужденная русской пляской, пришла в совершенный восторг от французского танца. Она то и дело вставала со своего кресла, она глядела на танцующих блестящими глазами, она раскачивалась вправо и влево в такт танца, она аплодировала, когда танцоры выполняли сложные фигуры, ее прелестный свежий ротик сиял улыбкой. Наконец, когда закончилась последняя фигура — обмен партнерами,— она подозвала князя и сказала ему несколько слов шепотом, но очень горячо и требовательно. Я понял, что она просит разрешения потанцевать.
Я намекнул господину Струве, что, по моему мнению, ему следовало бы стать посредником в таком важном деле. Господин Струве, действительно, взялся за эту миссию и выполнил ее столь успешно, что я увидел, как он сам предложил княгине руку и стал в позицию для следующего контрданса.
Оставались придворные дамы, которые смотрели на княгиню глазами, полными зависти. Я кивнул Калино и отправился спросить князя, не будет ли нарушением калмыцкого этикета, если придворные дамы примут участие в кадрили вместе с княгиней. Князь был в таком расположении духа, что был готов на любые уступки. Думаю, что если бы в тот , момент у него попросили конституцию для его народа, он бы дал ее, не раздумывая.
Он разрешил общий танец.
Когда бедные придворные дамы узнали счастливую новость, они сразу же стали подбирать юбки, как для езды верхом; княгиня взглядом умерила их восторги.
Калино подал руку одной из придворных дам, Курно — другой; двое-трое русских, приехавших в Астрахань с нами вместе, пригласили прочих, а госпожа Давыдова и госпожа Петриченкова взяли на себя роль кавалеров еще для двух дам, наконец, последние, которым не хватило кавалеров, составили пару и заняли место в общем хороводе. Музыка дала сигнал к началу.
Я за свою жизнь брался рассказывать о многих вещах, даже, мне кажется, о том, о чем рассказать невозможно. Но рассказать об этом я не возьмусь.
Никогда такой шум, такая толкотня, такая суматоха не представали пред взглядами европейца. Фигур танца не было и в помине; когда требовалось движение направо, все двигались налево, все па выполнялись наоборот; одна из танцующих упрямо пыталась выстроить дам в цепочку, другая стремилась, в роли кавалера, выйти вперед; калмыцкие шапки падали и катились по полу, как шлемы воинов на поле битвы; все толпились и натыкались друг на друга, наступая на ноги кому попало; все смеялись, кричали и плакали от восторга.
Князь держался в стороне. Я взобрался на кресло в углу, откуда мне было видно все, и схватился за штору, чтобы не упасть.
Хохот уже перешел в истерику.
Если бы мадемуазель Врубель не остановилась, все это продолжалось бы бесконечно и ей пришлось бы играть до самого утра.
В конце концов танцоры и танцорки свалились бы замертво на паркет, но, несомненно, не остановились бы, пока держались на ногах. Княгиня была возбуждена настолько, что вместо того, чтобы вернуться на свое место, бросилась на шею мужу.
Она сказала ему фразу, которую я имел нескромность попросить перевести. Эта фраза в дословном переводе значила: «О друг моего сердца! Никогда в жизни мне не было так весело!»
Я был абсолютно согласен с княгиней, и мне тоже очень хотелось сказать кому-нибудь: «О друг моего сердца! Я никогда в жизни так не забавлялся!» Наконец все угомонились. После подобных упражнений было бы недурно часок передохнуть! За это время произошел эпизод, в реальность которого я бы никак не мог поверить, не участвуй я в нем сам!
Князь подошел ко мне в сопровождении господина Струве с альбомом в руках! Он попросил меня набросать в альбом несколько строк в стихах, обращенных к княгине, чтобы запечатлеть для будущих веков мое появление в Тюменистане. Так назывались владения князя.
Альбом в Калмыкии! Представляете себе? Альбом от Жиру, с бумагой, девственно белой, как клавиатура Эрара, и, несомненно, прибывший оттуда же, так как князю, конечно, сказали, что не бывает гостиной или салона без рояля и не бывает рояля без альбома!
Ь;
ш
I
ж
д'/к
О цивилизация! Если бы я и мог предвидеть, что где-нибудь встречусь с тобой и стану твоей жертвой, то уж никак не между Уралом и Волгой, между Каспийским морем и озером Эльтон!
Но надо было примириться с моей участью и приложить все возможные старания!
Я попросил перо. Я очень надеялся, что никто не найдет этого предмета во всех владениях князя Тюменя, и тем более был далек от предположения, что там может появиться перо от Марион.
Напрасно. Нашлись и перо и чернильница.
Теперь мне оставалось только сочинить мадригал. Вот шедевр, который я оставил на память о моем путешествии на первой странице альбома княгини.
КНЯГИНЕ ТЮМЕНЬ
Бог царству каждому отвел свои границы:
Тем — горы, тем — леса, где распевают птицы,
Тем — воды рек; а вам,— с извечной добротой,—
Он даровал простор и ширь степей без юэая,
Как пьедестал для той, кто здесь царит, блистая Волшебной грацией и дивной красотой.
Господин Струве перевел это шестистишие на русский язык князю, который перевел его на калмыцкий для княгини. Кажется, против обыкновения, мои стишки в переводе сильно выиграли, ибо княгиня произнесла пылкую благодарственную речь, в которой я не понял ни звука, но которая закончилась тем, что она протянула мне ручку для поцелуя.
Я считал, что мой долг выполнен. Я ошибался.
Княжна Грушка взяла под руку своего брата и сказала ему тихо несколько слов. Я не знал калмыцкого языка, но тут я понял все. Она тоже хотела получить стихи! Княгиня Тюмень
I
1Ï
ai
45 il
m
«
Si
Jlj
v£
Ù)
к
sLa
i
X
ite
i'Virt
300
объявила, что в любом случае я их должен написать не в ее альбом, и унесла его в своих прелестных коготках, как ястреб жаворонка. Княжна Грушка дала сестре унести альбом, пошла за тетрадкой — все от того же Жиру — и принесла ее мне.
Я взялся за работу, но — что делать! — стишок для княжны получился на одну строчку короче. Княгиня Тюмень имела право старшинства.
КНЯЖНЕ ГРУШКЕ
Бог каждому судьбу и род определяет.
Вы родились в степях, где Волга протекает,—
Чтоб украшали вы ваш край, он выбрал вас.
Зубов жемчужный ряд и блеск прекрасных глаз,
Как средь песков цветок, здесь взор любой пленяет.
1
1
I
Совершив второй подвиг, я попросил разрешения удалиться. Я боялся, что придворные дамы тоже захотят получить хоть по четверостишию, а я уже иссяк.
Князь собственной персоной проводил меня в свою спальню. Он и княгиня ночевали в кибитке. Я огляделся и увидел великолепный серебряный несессер с четырьмя большими флакончиками, поставленный на туалетный столик. Громадная кровать, покрытая стеганым пуховиком, красовалась в алькове. Китайские вазы и чаши светились в углах комнаты лазурью и золотом. Я совершенно успокоился. Я поблагодарил князя, потерся носом о его нос, чтобы показать, что желаю ему на ночь того же, что желал на день, то есть всяческого благополучия, и попрощался с ним.
Когда князь ушел, я стал думать о том, что мне в этот момент было нужнее всего. После дня, полного движений и пыли, после утомительного и жаркого вечера самым необходимым было облить тело как можно большим
количеством воды. Я был в таком состоянии, что хотелось нырнуть с головой.
Но ни в чашах, ни в вазах я не нашел ни одной капли воды! Весь этот китайский фарфор стоял лишь для красоты и не имел никакого другого назначения. Князь наверняка слышал, что в спальнях должны быть чаши, вазы и кувшины, как в гостиной должно быть фортепьяно, а на нем — альбом. Но, как и в случае с фортепьяно и с альбомом, нужен был повод, чтобы воспользоваться чашами и вазами. Мой случай предусмотрен не был. Я стал заглядывать во флаконы несессера в надежде, что найду в них туалетную воду, раз уж нет воды из реки или из источника. В конце концов это все-таки была бы вода! Но — ничего подобного! В одном был кирш, в другом — анисовка, в третьем — кюммель, в четвертом — можжевеловая водка. Увидев прелестные флаконы, украшающие несессер, князь решил, что они предназначены для ликеров. Тогда я повернулся к своей последней надежде — кровати. Белые простыни в конце концов могли заменить многое. Я снял пышный пуховик, так как всегда терпеть не мог эту постельную принадлежность. Он закрывал перину без простынь и одеяла, хранящую видимые следы того, что здесь была нарушена девственная чистота, которая имелась у клавиатуры фортепьяно и листов альбома. Я снова оделся, бросился на кожаное канапе и заснул, глубоко сожалея о том, что столь богатый, столь расточительный в изли шествах, столь добрый и щедрый князь был так беден в самом необходимом.
j\/s
!
%
Ь)
ЧЪ
Jl
f/ПУ)
ш
л
отя я улегся спать достаточно поздно, а остальные гости князя Тюменя легли еще позже меня, в семь часов утра все уже были на ногах. Князь предупредил нас, что день начинается в восемь часов, и этот второй день обещал быть не менее насыщенным; чем предыдущий.
И действительно, без четверти восемь нас пригласили подойти к окнам дворца. Едва приблизившись к ним, мы услышали нечто, движущееся к нам с востока и похожее на бурю, и почва под нашими ногами задрожала. В тот же миг туча пыли, поднявшаяся с земли к небу, затмила солнце.
Признаюсь, я ничего не понял в том, что происходит. Я верил в то, что князь Тюмень всемогущ, но не настолько, чтобы специально для нас устроить землетрясение. Но тут в туче пыли я начал различать нечто огромное, стремительно движущееся; я увидел, что мчатся четвероногие существа, и узнал диких лошадей. Вся степь, сколько можно было охватить взглядом, дрожала, запруженная бешено несущимися к Волге лошадьми. Вдалеке слышны были крики и ржание, вызванное болью или, скорее, яростью. Огромный табун диких лошадей летел на нас из пустыни, преследу-
303
емый и подгоняемый всадниками. Первые лошади, оказавшись уже у самой воды, на мгновение остановились, но, понукаемые всадниками, решительно бросились в воду. За ними кинулись все остальные.
Десять тысяч диких лошадей с ржанием переплывали Волгу, которая в том месте достигала ширины в три километра, стремясь на другой берег. Первые уже достигли правого берега, когда последние еще были на левом.
Наездники, подгонявшие лошадей,—их было человек пятьдесят,— прыгнули в воду вместе с ними. Но, оказавшись в воде, они нарочно соскальзывали с коней, которые с такой тяжелой ношей на спине не смогли бы проплыть и пол-лье, и хватались кто за гриву, кто за хвост.
Я никогда в жизни не видел зрелища, столь величественно-дикого, столь великолепно-ужасающего, как эти десять тысяч лошадей, плотной массой переплывающих гигантскую реку, преграждавшую им путь. Пловцы, находившиеся в. их гуще, продолжали подгонять их криками. Наконец четвероногие и люди достигли правого берега и исчезли в каком-то подобии леса, первые деревья которого, редкие и рассеянные, как цепь стрелков, подступили к самому берегу. *
Мы стояли, остолбенев, потрясенные увиденным. Я не думаю, что даже в южных пампасах и северных прериях Америки можно было бы показать путешественникам столь волнующее зрелище.
Князь извинился перед нами за то, что не смог собрать больше десяти тысяч коней —он был предупрежден о нашем посещении всего за два дня. Если бы его предупредили за четыре, он собрал бы тридцать тысяч.
Потом нас пригласили выйти на берег Волги и подняться на борт судна, так как в этот день нам предстояло совершить большую экс-
304
курсию по правому берегу реки. Мы не заставили себя просить: перспектива была заманчивая.
Нас несколько беспокоил вопрос о завтраке, но наше беспокойство сразу же прошло, так как мы увидели, что дюжина калмыков грузит на наш кораблик корзины, по форме которых нетрудно было угадать их содержимое. Потом выяснилось, что там было рагу из мяса жеребенка, филе из верблюжьего мяса, половины жареного барана, а кроме того, бутылки разнообразной формы, некоторые с посеребренным горлышком. Успокоенные в этом отношении, мы поднялись на борт одной из четырех приготовленных лодок, которые, как по команде, словно во время регаты, устремились к противоположному берегу.
Вода в реке еще бурлила после переправы лошадей. В середине течения Волги лодки немного отклонились от взятого направления, но, пройдя место, где течение особенно сильно, наверстали упущенное, выправили курс и подошли точно к тому месту, куда направлялись.
Во время переправы я разглядывал гребцов. Сходство между ними было поразительное. У всех были раскосые и полуприкрытые глаза, плоские носы, выступающие скулы, желтая кожа, редкие волосы, жидкая или вовсе отсутствующая борода, часто —усы; у всех были толстые губы, огромные и оттопыренные уши, напоминавшие ушки колокола или ручки кастрюли, у всех были маленькие ноги, все обутые в цветные сапожки, некогда, в давно прошедшие времена, желтые или красные. А вот головные уборы на всех были одинаковые — нечто вроде квадратной шапочки, желтой, с оторочкой из черного овечьего меха. Думаю, что в фасоне этого головного убора было нечто не только национальное, но и религиозное.
I
Ï
и
i
vj)l
Что касается женщин, то у них, видимо, по этому поводу имелись определенные предрассудки, так как, несмотря на все мои просьбы, обращенные к князю и княгине Тюмень, я не смог получить ни одного образца головного убора ни самой княгини, ни одной из ее придворных дам. Поэтому я в отчаянии, мои дорогие читательницы, оттого, что, вернувшись во Францию, не смогу привезти вам это средство подчеркнуть вашу красоту.
Едва коснувшись ногой правого берега реки, князь Тюмень вскочил на коня, который его уже ожидал, и проделал несколько замысловатых курбетов. На наш взгляд, он был скорее крепким, чем блестящим наездником. Седло у него было слишком высокое; стремена, слишком короткие по сравнению с нашим представлением о сбруе, вынуждали его ехать почти стоя, оставляя промежуток между седлом и тем местом, которым он должен был на него опираться. Так что конь скакал буквально между ногами у всадника, как Троянский конь скакал бы между ногами колосса Родосского1. В общем, все калмыки, если не садятся на лошадь совсем без седла, держатся на ней таким же образом. А садятся они на лошадь уже в раннем детстве, чтобы не сказать с колыбели.
Князь Тюмень показал мне колыбель своего сына: это было деревянное сооружение, выточенное таким образом, что оно облегало спинку ребенка; там имелся деревянный же выступ вроде того, на котором шорники натягивают седла. Ребенка сажают верхом на этот предмет, напоминающий заднюю луку седла, обернутый полотном, как и вся колыбель; там он помещается стоя, поддерживаемый в вертикальном положении с помощью ремней, которые затягиваются вокруг груди. За кольцо, приделанное позади этого приспособления, его вешают на стену. Седельце, на котором ребенок сидит верхом, полое и легко пропускает все, от чего
нужно избавиться маленькому всаднику. Когда ребенок вырастает из колыбели, где, как мы видим, он уже научается сидеть в седле, маленького калмыка сажают верхом на собаку или барана до того возраста, в котором он уже может сесть на настоящую лошадь или взобраться на верблюда. Поэтому калмыки, замечательные наездники, оказываются никуда не годными ходоками, так как у них слишком высокие пятки и слишком низкий подъем.
Однако вернемся к нашему князю, конь которого выделывал такие фантастические кульбиты, что осыпал его песком с головы до ног. По его знаку калмыцкие наездники погнали перед собой и вывели на берег реки табун лошадей в три-четыре сотни из тех, что недавно переплывали реку. Князь взял лассо, бросился в середину табуна, не обращая никакого внимания на враждебность животных, которые ржали, кусались, брыкались; он накинул лассо на коня, которого счел самым резвым, и, несмотря на все усилия животного вырваться, заставил его двигаться галопом за собой и вытащил из табуна. Плененный конь отделился от прочих с пеной на губах, со встрепанной гривой и налитыми кровью глазами.
В самом деле, надо было обладать неимоверной силой, чтобы усмирить неистовые прыжки, которыми дикое животное вырывалось от того, кто заставлял его подчиниться своей воле.
Как только конь оказался вырванным из табуна, шестеро калмыков бросились на него и повалили на землю, один уселся на него верхом, а остальные сняли лассо и дружно, как по команде, удалились. Минуту конь был неподвижен, потом, видя перед собой только одного человека и избавившись от остальных врагов, он счел, что свободен, и вскочил. Но он был покорен окончательно, так как силу веревок и людских рук сменила сила ловкости и ума.
\Q>
4
41
f
%
I
m
&Л
4
ÏL
1A тут между диким животным, никогда рань- ше не знавшим узды, и опытным всадником завязалась удивительная борьба. Конь скакал, вертелся, взвивался на дыбы, бросался в реку, кувыркался через голову, кидался то в одну, то в другую сторону, унося всадника прочь и возвращаясь обратно, ложился на него с размаху, вдавливая спиной в песок, вскакивая снова с ним вместе, и в конце концов опрокинулся навзничь. Все было напрасно: казалось, всадник сросся с конем. Через четверть часа конь был побежден и лег, задыхаясь и прося пощады. Трижды этот номер повторялся с участием разных коней и объездчиков, и трижды человек выходил победителем.
Тогда вышел мальчик лет десяти. Ему предоставили самую дикую из лошадей, какую нашли. Мальчик проделал все так же, как до него взрослые мужчины.
Несмотря на уродливые лица, всадники, наполовину обнаженные, в борьбе были великолепны. Их бронзовая кожа, жилистые члены, дикие физиономии, все, включая каменное безмолвие в момент наибольшей опасности, придавало им античный вид, и в этой жестокой схватке человека и коня они были похожи на кентавров.
Потом мы приступили к завтраку, чтобы дать время приготовиться к гонкам верблюдов. Я попросил князя, чтобы выступавших объездчиков и особенно мальчика угостили едой и питьем.
На берегу Волги был водружен шест с укрепленным на верхушке длинным развевающимся флагом: он обозначал финиш верблюжьих бегов. Старт был установлен в одном лье оттуда вверх по течению реки: участники бегов должны были двигаться вниз по течению, то есть с северо-запада на юго-восток. Князь выстрелил из ружья, мы услышали ответный выстрел— над рекой,— и бега начались.
Гу
Щ)
1
\С$)
5&
т
%
fr?j)
*
0
w
r
J { № VViy к
308
ж
ж
т
А'/к
Через пять минут мы увидели, что появились первые верблюды, вздымая за собой песчаный вихрь. Их галоп был не менее чем на треть быстрее бега лошади. Думаю, что они покрыли дистанцию в четыре версты не более, чем в шесть-семь минут. Первый верблюд пришел к финишу, за ним, отстав всего на десять шагов, следовал его соперник. Сорок восемь остальных добежали, как Куриации, один за другим с различными интервалами. Призом было прекрасное казацкое ружье, которое победитель принял с явной радостью. Потом были бега с бумажным рублем и с серебряным рублем. Всадники без седла и уздечки, управляя лошадьми только с помощью колен, должны были на всем скаку схватить бумажный рубль, обернутый вокруг палочки. Бега с серебряным рублем были еще труднее: монета лежала на земле. Все эти упражнения требовали поразительной ловкости. Награждены были все, даже побежденные.
Думаю, что трудно найти более счастливый народ, чем храбрые калмыки, и лучшего властителя, чем князь Тюмень.
Время шло: соревнования должны были закончиться борьбой. Призом в борьбе был роскошный патронташ и грубый, но богатый кожаный пояс, весь украшенный серебром. Я попросил дать мне его посмотреть. Князь принес его мне. Разглядев приз, я почувствовал непреодолимое желание приобрести эту дикарскую драгоценность.
— А можно мне вступить в соревнование с вашими борцами? — спросил я.
— Зачем? — спросил князь.
— Потому что мне очень нравится эта вещь, и я хотел бы завоевать ее.
— Возьмите себе этот патронташ,—сказал князь,— я очень рад, что он вам нравится. Я не решался вам его предложить.
J
IÏ
%(
(§v\
щ
W
%
*
JJ
й
к
\ï 1
Шз
%
'f
309
— Но, простите, князь, я хочу его заслужить, а не получить даром.
— Тогда,— сказал князь,— если у вас есть серьезное намерение вступить в борьбу, окажите мне честь бороться против вас.
На такое предложение нельзя было отвечать ничем, кроме согласия. Что я и сделал.
На берегу Волги была устроена круглая площадка. Зрители расселись по местам. Я храбро вошел в круг. Князь последовал за мной. Мы сбросили всю одежду, закрывающую верхнюю половину тела, и остались обнаженными по пояс.
Кожа князя была цвета светлого кофе с молоком. Его члены, хотя и несколько худощавые, как и у других калмыков, были все же намного более пропорционально развиты, чем у них. Думаю, что причина этого крылась не в благородном происхождении, а в лучшем питании.
Перед началом схватки мы под аплодисменты зрителей потерлись носами друг о друга, чтобы доказать, что мы по-прежнему лучшие друзья на свете. Потом началась борьба. Князь был более привычен к таким упражнениям, но я, совершенно очевидно, был гораздо сильнее его. Кроме того, должен признаться, что он проявил всю возможную любезность. На пятой минуте он упал. Я упал на него. Его плечи коснулись земли. Он признал себя побежденным.
Мы поднялись, снова потерлись носами, и я подошел к княгине, чтобы принять из ее рук патронташ, причем она была явно удивлена белизной моей кожи, разумеется, в сравнении с цветом кожи ее мужа. Князь пошел купаться в Волгу. Я не хотел отстать от него. Должен сказать, что в конце октября вода в Волге далеко не теплая. Возможно, что в десяти лье отсюда она даже уже покрылась пленкой льда. Но тем большее удовольствие я испытал, влезая обратно в свою одежду. Впрочем, те, кто со
Ь;
т
мной хорошо знакомы, знают, что я не очень чУвствителен к холоду. Когда все это было за "е) кончено, оказалось, что уже почти пять часов |1^ вечера
В пять мы сели в наши лодки, переправились через Волгу и вернулись во дворец. Было уже совсем темно, когда мы добрались до места. Пароход клубами дыма показал нам, что находится в полной готовности. Нам оставалось пробыть в Тюменистане всего несколько часов.
Эти два дня пролетели так, как если бы часы превратились в минуты.
Надо было снова садиться за стол и оказывать честь одному из устрашающих обедов, которые могли бы быть приготовлены для героев «Илиады» или титанов гигантомахии2. Нужно было снова брать в руки знаменитый рог, оправленный в серебро и вмещающий целую бутылку вина. Все это было проделано,— настолько машина человеческих обычаев покорна повелениям своего тирана. И наконец, что было совсем грустно, нужно было расставаться.
Мы, я и князь, снова потерлись носами, но на этот раз с особенным пылом, троекратно и со слезами на глазах.
Княгиня плакала искренне, простодушно и откровенно, без конца повторяя вчерашнюю фразу: «О, дорогой друг моего сердца, мне никогда в жизни не было так весело!»
Князь потребовал от нас клятвы, что мы вернемся. Вернуться в Калмыкию! Как это маловероятно! Поэтому я поклялся далай-ламой. Эта клятва ни к чему не обязывала. Княгиня снова протянула мне свою маленькую ручку для поцелуя и обещала, если я вернусь, с разрешения мужа дать поцеловать ее щечки, которые могли бы цветом поспорить со щеками
у
If
щ
Й] ml
%
%l
éi
J'/д
s-гШ
Si
r
№
/0
\\
КЗ
йC
№
311
ч
У
Ъу
ш
marquesa d’Amaegui*. Обещание соблазнительное; но Калмыкия — так далеко!
В десять часов вёчера мы снялись с якоря. Княгиня пришла проводить нас на пароход. Первый раз она поднималась на паровое судно. Она никогда не была в Астрахани.
Пушки князя Тюменя снова дали залп, бортовые орудия парохода ответили им. Зажгли фейерверк, и мы увидели все местное население, и так довольно фантастическое, то в красном, то в зеленом, то в желтом освещении, в зависимости от цвета бенгальских огней.
Было десять часов вечера. Больше нельзя было задерживаться. Мы обменялись последними словами прощания, князь, княгиня и ее сестра, которая оставалась, вернулись на берег. Судно закашляло, захрипело, вздрогнуло и двинулось.
Еще целое лье мы слышали отзвуки пушечных выстрелов и видели пагоду и дворец, горевшие разноцветными огнями. Потом, за излучиной реки, все исчезло, как сон.
Два часа спустя мы приехали в Астрахань, и три моих спутницы написали в моем альбоме под словами бедной княгини Ростопчиной:3
«Никогда не забывайте своих друзей в России и среди них Евдокию Ростопчину» следующие слова:
«Никогда не забывайте также ваших спутниц Марию Нетриченкову,
Марию Врубелъ,
Екатерину Давыдову!
Волга, на борту парохода «Верблюд»
Маркизы д’Амегуи (um.).
ы помните, что, начиная свою маленькую экскурсию в Калмыкию, мы выехали из Астрахани, где пробыли целую неделю, не считая двух дней, у князя Тю- меня, а в Астрахани за одну неделю можно много чего увидеть.
Трудность состояла в том, чтобы выехать из Астрахани.
В какой-то пьесе Локруа один господин, кажется Ариаль, говорит: «Из Астрахани не возвращаются». Был момент, когда мы подумали, что эта аксиома соответствует действительности.
А ведь наступало уже второе ноября: пора было уезжать.
Мы не забыли, что адмирал Машин предложил переправить нас в Баку или, по крайней мере, в Дербент, на «Трупманне», когда это судно вернется из Мазендерана.
Мы посетили адмирала; этот визит имел целью узнать у него новости о «Трупманне».
«Трупманн» прибыл во время нашей поездки в Тюме- нистан и должен был уйти на следующий день.
Это был его последний в текущем году рейс в Баку, так что надо было воспользоваться случаем.
Адмирал прекрасно помнил о данном обещании, но
313
очень хвалил сухопутную дорогу и твердил, что я напрасно отказываюсь от такого чудесного путешествия.
Я догадался, что дело тут нечисто и просил адмирала забыть на время национальную гордость и откровенно сказать свое мнение о путешествии по Каспийскому морю.
Адмирал, которого мы приперли к стене, а вернее, пробудили в нем голос совести, признался, что может отправить нас на «Трупман- не» и готов исполнить свое обещание, но, полностью отвечая за наш отъезд, никак не может отвечать за наше прибытие в Баку.
Нет ничего более удивительного, чем русский флот на Каспийском море. Из его пяти судов два сидели на мели, у третьего вышла из строя машина, у четвертого сломалось колесо, оставался только «Трупманн».
Но бедный «Трупманн» потратил восемнадцать дней, чтобы вернуться из Мазендерана; машина его была ненадежной, и поэтому он шел главным образом на парусах.
Вот почему, учитывая переменчивые ветра зимнего сезона, нельзя было ручаться, что мы прибудем в Баку.
Мы могли только погрузить на «Трупманн» свой багаж, чтобы продолжать путешествие налегке.
Но я слишком дорожил всем тем, что вез из России, чтобы расстаться со своими сокровищами, ведь если мы не были уверены, что сами доберемся до Баку, то нельзя было также поручиться, что туда доберется наш багаж.
Теперь посмотрим, какова причина такого плохого состояния русских пароходов в Астрахани?
Чины.
Я уже объяснял, что такое чин, и говорил о том, что чин в России обладает большим могуществом.
Чин — быть может, происхождение этого слова нужно искать в китайском языке —означает не только ранг, занимаемый каждым, но также преимущества, присущие этому рангу.
Чин военного инженера дает ему право строить пароходы.
И так как на постройке парохода он зарабатывает сто, а может, и двести тысяч франков, он пользуется своим правом и строит как можно больше пароходов.
Он ничего не понимает в строительстве пароходов, но он будет строить их до тех пор, пока хоть немного не научится.
Такое обучение военного инженера обходится русскому правительству в пять или шесть миллионов — не важно! Правительство могло бы заказывать пароходы промышленным компаниям; пароходы стоили бы на сто или двести тысяч дешевле, и платить за них надо было бы только в том случае, если бы они ходили исправно.
Но это было бы слишком просто, а выгодно только сложное.
Кроме того, это нарушило бы какое-то звено административной машины, а что может произойти, если одно из звеньев так хорошо налаженной машины окажется нарушенным!
Сами русские рассказывают о неслыханном воровстве, совершаемом администрацией, особенно военной.
Все знают об этом воровстве, знают и воров, а все-таки воры продолжают воровать, и воровство становится все более явным.
Единственный человек, который ничего не
315
знает ни о воровстве, ни о ворах,— это император.
В царствование Его Величества Николая I, в особенности во время Крымской войны, воровство достигло таких размеров и стало до того фантастическим1, что приходится признать у совершавших его воров великое богатство воображения.
Попытаемся реабилитировать Неаполь, докажем, что воры есть не только на юге, но и на севере, не только в Неаполе, но и в Санкт-Петербурге.
Мы говорим здесь не о мелких кражах, состоящих в том, чтобы стащить платок, табакерку или даже часы.
Мы говорим о тех огромных кражах, которые не только обогащают вора, но придают ему благородство, и которые хорошо воспитанные люди называют спекуляцией.
Вообще говоря, в России выгоднее всего спекулировать крупным рогатым скотом. Русские спекулянты должны были бы, подобно египтянам времен фараонов и Птолемеев, построить храм, посвященный быку Апису2.
Во время Крымской войны компания, снабжающая воинские части мясом (Воловьи ряды), получала от главного начальника снабжения. пятьсот быков, а квитанцию давала на шестьсот.
Таким образом, начальник снабжения получал сразу же стоимость ста быков, то есть приблизительно сорок тысяч франков.
Пятьсот быков оставались у компании.
Сейчас мы увидим, сколько из этих пятисот быков получали солдаты.
Что касается ста быков, приписанных в квитанции, то компания должна была отчитаться в них, и это уж ее дело, каким образом.
га
J Y
Ш
g)
F
<SL
WS
Y
f
I
M
Э M
m
rÀjjb
§
U
Если представители компании не могли достать этих сто быков в поселках, расположенных по пути, они просили старосту какой-нибудь деревушки дать им свидетельство о падеже одного быка; это стоило рубль. За четыреста рублей (сто шестьдесят или сто семьдесят франков) они получали сто удостоверений.
Один офицер рассказывал мне, что во время отступления русских от берегов Дуная он видел, как представитель компании на протяжении трехсот или четырехсот верст вез в телеге мертвого и замороженного быка. В каждой деревне он требовал свидетельство о падеже и продавал одного живого быка. Таким образом он набивал свой карман, однако солдатские желудки оставались пустыми.
Из пятисот быков, полученных компанией, солдаты съедали не более десяти.
Во время последней войны правительство получило официальный рапорт, где сообщалось, что предлагается партия в тысячу восемьсот быков по сто пятьдесят рублей за голову.
Может быть, это было дороговато, но во время войны не приходится торговаться. Эти тысяча восемьсот быков были куплены, и пришлось их кормить.
Их кормили в течение пяти месяцев.
Пять месяцев спустя, когда был заключен мир, надобность в этих быках отпала; их забили. Пришлось их засолить. Купили соль.
Каждый из этих фантастических быков обошелся в триста рублей (тысячу двести франков) — цена, заплаченная за них самих, за их прокорм и соление.
Всего приблизительно два миллиона франков.
Само собой разумеется, что ни один из этих быков никогда не существовал.
*
êvi
О
\у
шя
à
К
irte
Калино, наш Калино, Калино-танцор, в 1853 году поступил ополченцем в армию. Он рассказывал мне, как шел со своей ротой из Нижнего Новгорода в Крым.
Капитан, командовавший ротой, получал сто двадцать рублей в день на покупку быка в солдатский котел. Он купил быка в Нижнем.
Каждый раз, когда кто-нибудь из высшего начальства встречал эту роту, командиру задавали один и тот же вопрос: «А что это за бык, капитан?»— «Я купил этого быка сегодня утром. Вечером мои солдаты его съедят».
И генерал или полковник говорили:
«Очень хорошо, капитан».
Вечером капитан вел свою роту ужинать: солдаты ели какую-то дрянь, приправленную свечным салом.
Бык прибыл в Крым живым и здоровым; он был жирнее всех солдат в роте, потому что во время похода он один наедался досыта.
Бык был в таком прекрасном состоянии, что, добравшись до Крыма, капитан продал его на треть дороже, чем этот бык ему стоил.
Во время всего пути он получал деньги на покупку одного быка на каждом переходе; всего он должен был купить от ста пятидести пяти до ста шестидесяти быков.
Надо иметь в виду, что в России есть такое правило: подчиненный никогда не может быть прав перед своим начальником.
Существуют инспекторы, которые осматривают и проверяют одежду, снаряжение и съестные припасы солдат. Они даже обязаны принимать их жалобы. Но только все жалобы солдат поступают к их начальникам.
Солдат имеет право жаловаться, но под любым предлогом полковник может назначить этому солдату пятьсот ударов шпицрутенами, а
когда спина у него заживет, он назначит ему еще пятьсот ударов, и так до тех пор, пока солдат не умрет.
Поэтому солдат предпочитает, чтобы его обкрадывали, только бы не выносить пятьсот, тысячу, тысячу пятьсот ударов шпицрутенами.
Военный министр, который обо всем этом осведомлен, допускает все это, не замечает этого, и, в то время как солдат получает удары шпицрутенами, министр получает ленты и звезды.
Самые выгодные дела делают полковники, которые обязаны кормить свои полки.
Поэтому в России, если каким-нибудь полковником недовольны, его производят в генералы.
Вот как действуют полковники — вы увидите, что это легко и в рамках закона — как говорят в России обо всех ловких жульничествах и мошенничествах, обо всем, что не является прямым грабежом на большой дороге.
Мука для изготовления солдатского хлеба предоставляется правительством в достаточном количестве.
Часть этой муки конфискуется полковником и продается; деньги он берет себе. Таким же образом он ворует сукно и кожу.
Если полк кавалерийский, он так же ворует сено и овес.
Затем он зарабатывает на «справочных ценах». На этих ценах выгадываются значительные суммы, по сравнению с которыми остальное просто мелочь.
«Справочной ценой» называют цену того, что может идти в пищу солдат или лошадей, в городе или деревне, где размещается полк.
Эти «справочные цены» обсуждаются полковником с местными властями.
Власти предлагают цены, которые полковнику оплачиваются. Цены вздувают; местные власти получают одну треть надбавки, а полковник— две трети.
И все это скрывают от императора, чтобы не огорчать Его Величество.
Так скрыли от Николая результаты битвы при Альме, тоже для того, чтобы не огорчать Его Величество, так что когда Его Величество узнал истинное положение вещей, он отравился, не вынеся столь неожиданной катастрофы3.
Но так как император получил это известие через секретного курьера, министру не пришлось страдать от того, что он огорчил Его Величество.
Не огорчать хозяина — это главная забота каждого русского, от крепостного до премьер-министра.
«Что у вас нового?» — спрашивает помещик у мужика, прибывшего из деревни.
«Ничего, батюшка,—отвечает крестьянин,— только вот кучер сломал ваш нож».
«А как этот дурак мог сломать мой нож?»
«Да когда он сдирал шкуру с вашей белой кобылы».
«Так, значит, белая кобыла подохла?»
«Да, когда она везла вашу матушку на кладбище, она сломала ногу и ее пришлось прикончить».
«Да отчего же умерла матушка?»
«От разрыва сердца, когда увидела, что горит ваша деревня».
Вот как хозяин узнал о постигших его несчастьях.
Как и деревня этого русского помещика, Астрахань недавно горела.
Пожар начался в порту, неизвестно каким
образом. В России никогда не известно, как начинается пожар.
Сгорело семьдесят домов и двести судов.
Один из пароходов, отнесенный течением, обрушился возле порохового склада, от искры склад загорелся и взорвался, от сотрясения река вышла из берегов.
Так что потом на улицах и во дворах находили рыбу.
В главе о соленых озерах я рассказывал, как встретился с генералом Беклемишевым, гетманом астраханских казаков, который подарил мне в знак братства папаху и поручил передать жене, что он совершенно здоров и через несколько дней надеется увидеться с нею.
Я подумал, что пора исполнить это поручение. К мундиру русского ополченца я добавил папаху, подаренную генералом, и явился к мадам Беклемишевой.
Нечего и говорить, что я был прекрасно принят.
Мадам Беклемишева устроила себе за четверть версты от Астрахани совершенно парижский уголок для уединения и отдыха.
Просто невероятно, чего может достичь женщина со вкусом, занимаясь внутренним убранством своего дома. Особенно прелестен был камин в гостиной, построенный уступами с китайскими вазами и фигурками, задрапированный дорогими тканями; он был так мил, что Муане даже сделал с него набросок, чтобы потом использовать для какой-нибудь декорации.
Через три или четыре дня после моего визита к его жене приехал сам генерал Беклеми шев, это случилось как раз в момент наиболь шего замешательства по поводу нашего отъезда из Астрахани.
Гг
Щ) те »
«ii
щ\
&
т
}1
Ш-з)
4V
(«i
i
w
$
KL#
|£
к
№
12 А Дюма, т 3
321
0
я
Мы помним, что Машин не отвечал ни за что, даже за нас, если бы мы отправились на «Трупманне».
С другой стороны, нам сказали, что ехать через Кизляр невозможно из-за кабардинцев и чеченцев, которые грабят и убивают путников. Рассказывали много случаев, один мрачнее другого, называли имена погибших.
Одно время я думал снова отправиться вверх по Волге до Царицына, пересечь пространство, отделяющее Волгу от Дона, снова спуститься по Дону через Ростов, через Таганрог и проплыть по Азовскому морю до Керчи. Из Керчи проплыть в Редут-кале, Поти и Тифлис.
Но тогда я не увижу ни Дербента, ни Баку.
Генерал Беклемишев разрешил наши сомнения, заверив нас, что раз дорога небезопасна, то он предоставит нам необходимый эскорт.
С этой целью он вручил нам письма ко всем начальникам казачьих постов.
Со своей стороны адмирал Машин был так доволен, что освободился от ответственности за нас, что в качестве военного начальника написал на моей подорожной, чтобы мне отдавали такие же почести и снабжали меня такими же эскортами, как это полагается генералам.
Последняя любезность адмирала заставила нас решиться. В такого рода путешествиях опасность, когда есть возможность ее избежать, даже привлекает. Нужно было только достать тарантас. Начальник полиции за шестьдесят пять рублей предложил нам тарантас, еще не совсем развалившийся.
Его отдали каретнику, который обещал отремонтировать его за четыре рубля, после чего готов был ручаться, что этот экипаж благополучно доедет до Тифлиса.
А сколько оврагов надо было пересечь до прибытия в столицу Грузии!
Во вторник второго ноября мы пошли попрощаться с господином Струве, у которого встретили князя Тюменя.
Ему сообщили о нашем отъезде, описали, по какой дороге мы поедем, и сказали, что мы страшимся не того, что нас убьют, а голодной смерти; и в самом деле, от Зензилинской, первой станции, до самого Кизляра, то есть на протяжении более четырехсот верст, нам не встретится ни одной деревни, только почтовые станции через каждые тридцать верст и один или два казачьих лагеря.
— Пусть эти господа не беспокоятся,— сказал князь,— я берусь накормить их.
Мы поблагодарили князя со смехом, думая, что он шутит, но, когда князь ушел, господин Струве уверил нас, что он говорил серьезно и что нам остается только выехать в назначенное время и без всякой тревоги ждать исполнения обещанного.
Тем временем господин Струве пригласил нас на другой день к себе на обед и предложил забрать из остатков обеда все, что могло поместиться в сундуках нашего тарантаса.
Со своей стороны, управляющий домом Сапожниковых наполнил корзину холодными закусками и винами.
В крайнем случае, экономя провиант, как это делают потерпевшие кораблекрушение, и к тому же при холодной погоде, мы могли бы продержаться в течение трех дней.
Но, учитывая задержки, которые неизбежно возникают, когда имеешь дело с почтовыми, нам не удастся прибыть в Кизляр раньше, чем через пять или шесть дней.
У нас не будет времени умереть с голоду, но будет время почувствовать изрядный аппетит.
День прошел, а мы так ничего и не услышали о князе Тюмене и продолжали пребывать в уверенности, что он пошутил; хотя господин Струве утверждал, что князь не способен шутить по такому серьезному поводу, как пища.
В пять часов вечера мы попрощались с нашим управляющим и с домом Сапожниковых, в котором нам было оказано такое любезное гостеприимство.
Наш тарантас, нагруженный до предела, повез нас к господину Струве, где мы пообедали. Остатки огромного филе, зажаренного для нас, изрядную часть которого мы съели за обедом, должны были напоминать нам в сердце пустыни, которую нам предстояло пересечь, о гостеприимстве этого города.
В восемь часов мы простились с господином Струве и его семьей. Курно и одному из адъютантов адмирала было поручено проводить нас до края деревни, где находилась почтовая станция и устранить все препятствия, которые могли возникнуть.
Тарантас погрузили на широкий паром, предоставленный губернатором, туда же принесли сундуки и ящики, которые не поместились в тарантасе и должны были следовать за нами в телеге; весла в первый раз ударили по воде: этот первый взмах веслами в расставании означает то же самое, что в смерти — первая лопата земли, брошенная на гроб.
Погода стояла прекрасная: чистое небо, светлая луна. Словно для того, чтобы мы с большим сожалением вспоминали о ней. Астрахань, довольно невзрачная днем, окуталась всей той поэзией, которую ночь придает
Ip)
Ж
ш
V)
It
1
э м
т
восточным городам. «Звезда пустыни», как окрестили ее татары, ее первые хозяева, была облита перламутровым светом, каким проникнута в южной России ночная мгла — не темнота, а скорее отсутствие солнца.
С каждым взмахом весел контуры церквей с высокими куполами расплывались и город понемногу принимал неясную и таинственную прозрачность, как будто стоял на берегу царства теней; в конце концов он, казалось, растаял в тумане, и, когда мы причалили к другому берегу, перед нашими глазами простиралась лишь водная гладь шириной в три четверти лье, сверкающая под лучами луны как расплавленное серебро.
Выйдя на другой берег, мы попали в пустыню.
В Астрахани, за столом у господина Струве, за чаем у адмирала, мы были в Париже, в Петербурге, в Берлине; среди искусств, цивилизации, в светском обществе, наконец.
На другом берегу Волги мы действительно оказались за тысячу лье от Парижа, затерянные в песках, где проваливаешься по колено, среди войлочных палаток, верблюдов, калмыков, татар, на границе пустыни, в которую мы, атомы, почти неразличимые в безбрежном пространстве, собирались проникнуть.
Благодаря вмешательству адъютанта, говорившего от имени военного начальника, и Курно, выступавшего от имени губернатора, нам дали телегу, которую не надо было загружать и разгружать на каждой почтовой станции; мы имели право пользоваться ею до самого Кизляра.
Телега была загружена; решили, что тарантас повезут три лошади, а для телеги достаточно двух. Тарантас поехал во главе нашей ко-
ЧсР
V
j
i
$
Ш(
щ
J
41
4У
si г Vi
С
Ife
\г ■
kUs
С
¥
325
лонны, телега двинулась следом; мы в последний раз послали с Курно прощальный привет всей семье господина Струве, пожали руку адъютанту адмирала, просили его передать адмиралу наши пожелания удачного плавания «Трупманну», и, так как у нас не было никакого предлога, чтобы откладывать отъезд, разве что ждать известий от князя Тюменя, а это казалось нам бесполезным, мы дали знак ямщикам, которые галопом погнали свои упряжки.
В первую же ночь мы проехали восемьдесят верст.
Мы проснулись в Батмашаковской. Простите за это название!
Смею уверить вас, что не я придумал его и мне стоило больших трудов его написать.
Почти за три версты от станции мы увидели слева одно из тех соленых озер, какие так часто встречаются между Волгой и Тереком.
Оно было буквально покрыто дикими гусями.
Я подумал было, что нас напрасно пугали, предупреждая об отсутствии провианта. Выбравшись из тарантаса, я попытался подойти поближе, но старая гусыня, стоявшая на страже, испустила тревожный крик, и вся стая улетела.
Пуля, которую я послал вслед, пропала даром.
То, что гуси всполошились на таком расстоянии, заставило меня призадуматься.
Если все стаи в этих краях так же хорошо охраняются своими часовыми, как и первая, тут уж ничего не поделаешь, нужно искать другие способы доставать еду.
Когда я садился в тарантас с этими малоутешительными мыслями, я заметил, что на горизонте, на той же дороге, по которой ехали мы,
мелькает желтая шапка калмыка, мчащегося верхом на верблюде; судя по скорости этого верблюда, он должен был пробегать около сорока лье в час.
Сколько бы вы ни видели верблюдов, идущих по степи с калмыком на спине, каждый новый верблюд, появившийся с новым калмыком, привлекает ваш взгляд: так величественно живописны бесконечные горизонты степи, прерванные лишь этой группой человека и животного. Я следил за калмыком с тем большим любопытством, что он, казалось, старался догнать нас.
По мере того как он приближался,— а он приближался быстро, хотя наши упряжки бежали рысью,— я все яснее различал что-то на его руке. На расстоянии двухсот шагов я разглядел, что это сокол, и при виде сокола у меня возникло неясное воспоминание о князе Тюмене.
И действительно, это был один из сокольничих князя Тюменя, которого он нам посылал, исполняя обещание, данное у господина Струве, обещание короткое, но вполне определенное: «Я берусь кормить этих господ».
Кроме того, достойный князь, который так благородно отомстил за сомнения, возникшие у нас на его счет, был столь внимателен, что послал нам сокольничего, немного говорившего по-русски; таким образом, через посредство Калйно мы смогли узнать, зачем этот славный человек присоединился к нам. Впрочем, скоро представился случай проверить талант сокольничего и его птицы.
Вскоре мы увидели, за версту или две от нас, одно из тех соленых озер, каких очень много в степи. Как и на первом, которое нам встретилось, на нем виднелось множество ди-
ких гусей. Нам ничего не нужно было говорить. Калмык направил своего верблюда прямо к озеру.
У этих пернатых до того острое чутье, что их название стало символичным, но на этот раз инстинкт изменил им.
Они не привыкли видеть, чтобы путешественник выходил из экипажа и пробирался к ним, прячась подобно галлу, пытающемуся проникнуть на Капитолий, поэтому я испугал их, и они улетели, стоило мне приблизиться на двести шагов. Но они по десять раз в день видели, как калмыки верхом на верблюдах едут вдоль берегов озера, не мешая птицам спокойно пастись. Они не заметили на руке у этого калмыка ничего необычного, что могло бы их встревожить.
Ни один гусь даже не поднял голову.
Подъехав на пятьдесят шагов к стае, калмык снял с сокола шапочку, тот испустил пронзительный крик, увидев дневной свет и при этом свете такую превосходную и многочисленную добычу.
Гуси же, при виде врага, которого они тотчас же узнали, сразу поднялись, волоча ноги по земле, ударяя по ней крыльями, и полетели, пронзительно крича от страха.
Сокол какое-то время парил над стаей, потом вцепился в спину одного из гусей, который некоторое время нес своего врага на себе, но, поскольку тот беспрестанно бил его клювом, ослабел и, вместо того чтобы подниматься выше, упал где-то в степи.
Однако же, подавая пример братства, какое среди людей не часто встречается, другие гуси повернули назад и тоже спустились, но, не касаясь земли, стали с оглушительными криками летать вокруг своего товарища или, вер-
нее, вокруг сокола, нанося ему удары клювами, от которых он в конце концов погиб бы, если бы наш калмык не поспешил ему на помощь, стуча в прикрепленный к седлу маленький барабан, для того ли, чтобы подбодрить свою птицу, возвещая о приближении союзника, или для того, чтобы испугать гусей, объявляя о присутствии врага.
Мы тоже вышли из тарантаса и побежали со всех ног на помощь нашему добытчику; когда мы прибыли на поле боя, раненый гусь лежал на земле, мучительно трепыхаясь, но сокол, к нашему удивлению, исчез.
Тогда калмык, который ожидал нас, чтобы похвастаться умом своего воспитанника, мгновение понаблюдал* как мы ищем сокола глазами, потом, подняв крыло гуся, показал нам свою птицу — она нашла себе укрытие, где могла не бояться ударов с воздуха и в то же время продолжать бить противника или, вернее, добивать жертву.
У нашего сокольничего не было, как во время охоты с князем Тюменем, кожаного мешочка со свежим мясом; он отрезал голову гуся, разрубил его череп и угостил сокола гусиным мозгом.
Сокол ел неторопливо, с жестоким наслаждением; потом он снова сел на руку своего хозяина, и мы продолжили путь, вполне уверенные в том, что у нас каждый день будет жаркое.
Калмык сел на верблюда и поскакал галопом впереди нас в том же направлении, куда ехали мы; гусь с кровоточащей шеей был привязан к его седлу.
Приехав на почтовую станцию, мы увидели верблюда, припавшего к земле и вытянувшего
шею на песке, а чуть поодаль — и нашего калмыка, ждавшего на пороге.
Густой дым выходил из подземной кухни, куда при виде нас калмык смело спустился и откуда вышел через минуту, неся на доске зажаренного гуся.
Князь Тюмень прислал нам не только сокольничего, но также мастера жарить дичь — такая гага airs * редко встречается в одном лице, как заметил еще Брийа-Саварен.
Мы съели грудку гуся, которая была жесткая, немного недожаренная, но вообще довольно вкусная.
Остатки мы отдали нашему сокольничему, смотрителю станции и бедному маленькому калмыку лет пяти или шести; полуголый, он смотрел, как мы едим, и в его раскосых глазенках выражалось сильнейшее желание полакомиться.
Бедный ребенок был так счастлив, когда ему дали кусок хлеба и жареной гусятины, так доволен, когда он попробовал из рюмки несколько капель нашего вина, что мне страшно захотелось осчастливить его еще больше, взяв с собой во Францию.
К несчастью, а может быть, и к счастью,— кто знает, что ждало бы его в нашем цивилизованном мире? — в то время как я считал его круглым сиротой, покинутым всеми, на самом деле в какой-то калмыцкой деревне у него был родич, который имел на него права и чье согласие необходимо было получить.
Ребенок, в восторге от вкусной еды, готов был следовать за нами на край света — ведь ел он не каждый день, а хлеба, мяса и вина попро-
* Редкая птица.
бовал, может быть, в первый и в последний раз в жизни.
Он горько плакал, когда мы уезжали; он признавал своими родными только нас, накормивших его, что же до того, кто оставил его умирать с голоду, то какая польза от такого родственника?
Сокольничий, ставший благодаря своей незаменимости самым интересным членом нашего отряда, тронулся в путь вместе с нами.
Его верблюду достаточно было четырех часов отдыха в день, и эти четыре часа калмык всегда мог предоставить ему, потому что верблюд бежал быстрее лошадей.
Вскоре вид степи изменился. Мы увидели вдали нечто вроде желтоватого океана с неподвижными волнами. Нам в самом деле предстояло пересечь одно из песчаных морей, которые часто встречаются в пустынях калмыков и ногайских татар и которые, когда поднимается ветер, становятся такими же опасными, как песчаные моря Сахары.
В тот момент в воздухе не ощущалось никакого дуновения и песчаное море было так же неподвижно, как ледяные моря Шамуни или Сплугена.
Любопытно видеть те формы, которые ураган, внезапно прекратившись, придает податливым почвам, где он только что бушевал. Здесь — словно улицы, обрамленные домами, там —башни, крепостные стены, долины.
Как и в степях, на этих песчаных морях никто не живет, кроме маленьких черных птиц, по форме и оперению похожих на нащих ласточек. Там, где почва устойчивее, в особенности там, где есть отвесные обрывы, они устраивают норки, на краю которых сидят, жалобно чирикая. Без сомнения, в эти норки можно
проникнуть только с одной стороны, потому что при нашем приближении их хозяева, вместо того чтобы спрятаться там, улетали и садились на самые высокие из песчаных холмов. Именно в той пустыне, где мы находились, исчезла турецкая армия Селима II, так же, как армия Камбиза исчезла в песках Египта.
В тот же день с шести часов утра до двух ча сов ночи мы проехали восемьдесят верст. Чтобы поспать несколько часов, мы остановились в Черносской, где можно было достать только солоноватую воду, которую мы не могли пить,
Наши кучера и сокольничий пили ее с наслаждением.
С минуты на минуту мы ждали переправы через Куму, обозначенную на нашей карте. Эта река, в которую впадает Маныч, беспрестанно тревожила нас, вернее, меня, потому что я не считал нужным делиться своими опасениями со спутниками. На карте, где была обозначена река, я не заметил ни одного моста; и, не надеясь на то, что специально для нас устроят паром, видел только один способ переправы: пе реплыть на другой берег, держась за хвосты наших лошадей, так, как калмыки переплыва ли Волгу.
Наконец на четвертый день, когда мы ели великолепную дрофу, которую достал наш сокол, я решился спросить, скоро ли мы доедем до Кумы.
Наш сокольничий, которому этот вопрос перевел Калино, заставил повторить его два раза, потом поговорил с ямщиком, и те сказа ли, что мы и не заметили, как проехали ее, потому что в Куме, которую таяние горных сне гов в мае и июне превращает в грозную реку, зимой не остается ни капли воды.
-V/
У\
Щ
я
V
э &
ßkr
4VV
Когда мы приехали на станцию Куминская, там не оказалось лошадей, и нам пришлось заночевать на этой станции, но в утешение смотритель сообщил нам, что даже если бы лошади были, их запрещено давать путникам, у которых нет эскорта. За несколько дней до этого- трое путешественников все-таки ехали без эскорта, так как было еще светло; двое из них убиты, а один увезен в плен, несмотря на тяжелую рану.
Ночью лошади и казаки вернулись; мы предъявили нашу подорожную, подкрепленную письмом генерала Беклемишева, и получили эскорт: унтер-офицера и десять солдат.
Наше путешествие, став немного опасным, приобрело также и новый характер.
Здесь начинались станции кавказских казаков; их оружие, в украшение которого каждый вкладывал немного фантазии, воинственный вид, лихая посадка на лошади — все это радовало глаз и заставляло сердце биться сильнее.
Мы показали им свое оружие и заверили их, что, если представится случай, мы будем стрелять вместе с ними; они с энтузиазмом закричали «ура!» и в образных, почти уже восточных выражениях заявили:
— Мы не только проводим вас до следующей станции, но, если надо, снесем туда на руках!
И снова крикнули «ура!».
Ездить по ночам было запрещено, вечером к нашему экипажу поставили караул. Я предпочел спать не на станции, а в тарантасе, закутавшись в свою шубу. Муане, завернувшись в одеяло, спал в телеге. Что до Калино, то он, будучи русским, больше всего боялся холода, и утром мы узнали, что он спал на печи.
Солдаты эскорта совсем не ложились спать. Они провели ночь за выпивкой, потому что мы послали им три бутылки водки.
Мы прибыли к развилке двух дорог: одна ведет до Владикавказа и не представляет особых опасностей, это самый короткий путь в Грузию, вот почему всегда везут по этой дороге.
Другая, более длинная, более опасная, огибает Кавказ, вместо того чтобы пересечь его, проходит через владения Шамиля — Шамиль в то время еще не был побежден4 — и ведет в Дербент, город Александра, и в Баку, город Парсиса. Я, конечно, захотел ехать по этой дороге.
Когда я точно объяснил свое намерение, меня попросили заплатить вперед за три станции, чтобы в случае, если нас убьют на первой или на второй, государство ничего не потеряло бы, а, наоборот, получило бы доход.
Мы проехали две станции и не встретили никого, кроме вооруженных путешественников.
Эти вооруженные путешественники придавали дороге большую живописность; она теперь была не так однообразна; равнина стала холмистой, начали попадаться ольшаники, песчаные моря окончательно остались позади, диких гусей, хозяев соленых озер, обитателей степи, сменили куропатки, словно одетые в бархат, которых русские называют «турача- ми», что, между прочим, позволило нашему соколу немного разнообразить нам еду. Не хватало только питьевой воды: мы не видели ее уже двести верст, и один лишь Калино упрямо пил чай.
В пять часов вечера мы прибыли в Коркар- шиную. Смотритель станции, старый солдат,
Mt
кавалер Георгиевского креста — известно, что в России Георгиевский крест уважают больше других наград — просил нас переночевать на станции из-за того, что на дороге впереди множество оврагов.
В самом деле, неровности почвы при приближении к Кизляру становятся оврагами. В этих оврагах прячутся кабардинцы и чеченцы или банды татар, выдающих себя за таковых, и они пользуются, особенно по ночам, преимуществами рельефа, чтобы неожиданно нападать на путешественников.
Немного о Георгиевском кресте, которым солдаты награждаются только за выдающийся подвиг, а офицеры и генералы —за завоеванное знамя или захваченную батарею, взятый приступом город или выигранную битву5.
Если солдат имеет Георгиевский крест, его жалованье удваивается; офицерам, заслужившим его, он приносит только славу.
Милорадович, знаменитый генерал от кавалерии, которого называли русским Мюратом за его блестящую храбрость, занимая несколько постов в армии, получал от двухсот пятидесяти до трехсот тысяч франков жалованья, но из-за расточительности ему никогда не хватало на жизнь.
После русской кампании, где он проявил чудеса храбрости, император Александр сказал ему:
«Милорадович, я, кажется, сделал для вас все, что мог, если я забыл вознаградить вас за что-нибудь, просите у меня смело».
«Ваше Величество,— ответил Милорадович,— у меня всегда была одна прихоть, если бы вы, государь, захотели исполнить ее, мне ничего не осталось бы более желать».
«Чего же вы хотите?»
«Я хотел бы иметь простой Георгиевский крест, солдатский крест».
«Солдатский крест?» —с удивлением спросил Александр.
«Ваше Величество, как вы думаете, заслужил ли я его?»
«Но у вас ведь есть Георгиевский крест первой степени».
«Я ведь сказал Вашему Величеству, что это моя прихоть».
«Завтра у вас будет свидетельство».
На следующий день Милорадович получил крест.
В конце месяца он явился к кассиру, который хотел выписать ему жалованье из расчета двести пятьдесят тысяч франков в год, что составляет около пяти тысяч рублей в месяц.
«Простите, — сказал Милорадович, — вы
ошиблись, друг мой, нужно десять тысяч рублей, а не пять тысяч».
«То есть как?»
«У меня солдатский Георгиевский крест, который удваивает жалованье, значит, если до того, как я получил крест, мое жалованье было двести пятьдесят тысяч франков, теперь оно должно быть пятьсот тысяч».
Дело показалось настолько серьезным, что о нем доложили императору, и тогда он понял прихоть Милорадовича, которой не понимал до тех пор.
«Таков закон,— сказал он,—платите».
И Милорадовичу платили за солдатский Георгиевский крест до 1825 года, когда он был убит выстрелом из пистолета во время республиканского восстания в Санкт-Петербурге.
Теперь скажем несколько слов о славных казаках, которые в молодости внушали нам та-
кой страх и которые на поверку оказались очень симпатичными людьми.
Станица казаков, которые сопровождали нас уже две станции, находится справа от Кизляра; их берут оттуда на три месяца, чтобы они охраняли путешественников; затем на следующие три месяца их отпускают, заменяя на это время другими.
Экипируются они сами: начальник получает двадцать пять рублей в год, тридцать шесть фунтов муки, семь фунтов крупы и шестьдесят фунтов овса в месяц.
Простые солдаты получают такой же паек, но только тринадцать рублей в год.
На эти тринадцать рублей они должны одеваться и доставать себе лошадь и оружие.
Если лошадь убивают в бою или даже она погибает из-за несчастного случая во время службы, им платят за нее двадцать рублей (восемьдесят франков).
Они устраиваются как могут. Каким образом выкрутиться, не совершая беззакония,— это уже их дело. Россия — страна неразрешимых арифметических задач. Повар императора, например, получает сто рублей в месяц, и из этих ста рублей он должен платить своим помощникам. У него их двое: первый получает сто пятьдесят рублей, второй — сто двадцать!
Мы проехали по степи приблизительно сто лье, и единственное, что обнаружили на последней станции — это немного уксуса и два десятка яиц.
Замечательно в России то, как долго здесь живут мухи. В ноябре мух столько же, сколько летом.
Мухи — один из бичей России. Когда русским говорят, что у нас в хорошо содержащих- ся домах нет мух, они не хотят этому верить.
337
ь.
г
ш
U)
у,
I
т
Ш
Ж.
лЧк
Хотя с утра небо было серое и облачное, воздух стал теплее, чувствовалось, что мы все дальше продвигаемся на юг.
Мы выехали из Коркаршиной на рассвете. С нами был эскорт в десять человек и боевое знамя, знамя Святого Георгия. Если отличился весь полк и невозможно наградить каждого из его солдат, им дают знамя Святого Георгия. Это знамя удваивает жалованье всего полка, так же, как крест удваивает жалованье солдата. Вероятно, благодаря почету и достатку солдаты нашего эскорта были лучше одеты и казались веселее, чем все те, которых мы видели прежде. Их нарядная форма — красная, с патронташем, обшитым серебряными галунами, стоит пятьдесят рублей. Три дня назад на почтовую карету напали: двое казаков были ранены, один убит.
Один из солдат нашего эскорта воевал против французов в Крыму. Он рассказал товарищам о шестизарядных пистолетах — это показалось им выдумкой.
Он обратился к Калино с просьбой узнать у нас, действительно ли такое чудо существует во Франции.
У меня как раз был пистолет: я показал его солдатам и выпустил одну за другой все шесть пуль.
Во время первой трети пути мой пистолет был предметом разговоров и восхищения для всего эскорта.
Потом, так как мы приблизились к оврагам, разговоры прекратились, двоих солдат послали вперед на разведку, двоих оставили позади, а шесть ехали вокруг тарантаса и телег; у них находилось знамя.
Когда мы уезжали, нас предупредили, чтобы мы держали оружие наготове. Наш кал-
s
à
i
if#]
i'«
(CT\V[
Jl
CSrA
¥
r
Vit
ù
\%
jv
éji
f
(ftô YViy
338
мык, который на своем верблюде не слишком тревожился по поводу кабардинцев и чеченцев, обогнал нас, чтобы поохотиться вдоль дороги.
Для большей надежности в трех или четырех шагах от нее поставили стражу в двенадцать человек, на возвышенности, с которой можно было видеть всю равнину и броситься, куда потребуется.
Услышав выстрелы наших солдат, а главное, сообщение часового, который прохаживался взад и вперед перед воротами, казаки вышли с поста, построились и отдали честь знамени. К полудню мы без всяких приключений прибыли в Туравновскую. Опасность миновала. Туравновская — последняя станция перед Кизляром.
Прежде чем расстаться, я показал нашему эскорту еще одну удивительную для них вещь: мое ружье Лефоше6.
Они никогда не видели ружья Лефоше, так же как и пистолетов.
Стайка «турачей» опустилась на куст; я вышел из тарантаса и пошел по направлению к ним. Я убил одного, другой упал и с писком побежал по земле, но я так быстро сменил патрон, что не успела птица сделать и десяти шагов, как я выстрелил в третий раз и попал в цель.
Казаки подумали, что из этого ружья, не перезаряжая его, можно стрелять три раза, так же как из револьвера — шесть раз.
Я сказал им, что из ружья можно стрелять много раз без перезарядки, и показал им его механизм. Пришлось потратить двенадцать патронов, но, пожертвовав ими, я оставил в станице такое воспоминание, которое, я думаю, никогда не изгладится.
В Туравновской нас ждал наш калмык с тремя «турачами».
Ему было разрешено расстаться с нами только здесь. Он попросил, чтобы я написал свидетельство о том, что он хорошо выполнил свое задание. Я счел это вполне справедливым.
Калино взял перо, и я удостоверил, что если мы не умерли с голода по пути от Астрахани до Кизляра, этим мы обязаны нашему сокольничему и его соколу.
Я добавил к свидетельству десяток рублей, и мы — сокольничий, сокол и я — распрощались, надеюсь, очень довольные друг другом.
Наше расставание имело место 7 ноября 1858 года, в два часа дня.
В лице одного из последних на моем пути представителей калмыцкой расы я попрощался с Россией Рюрика и Иоанна Грозного.
Въезжая в Кизляр, я приветствовал Россию Петра I, Екатерины II и императора Николая.
Если вы желаете, дорогие читатели, узнать о продолжении нашего путешествия от Кизляра до Поти, я отсылаю вас к моей книге под названием «Кавказ».
ИСТОРИЧЕСКИЕ
СПРАВКИ
МОСКВА
1 Укажем, что от Петербурга до Москвы по Николаевской железной дороге — 609 верст.
2 Добавим, что в пределах Камер-Коллежского вала площадь Москвы в середине прошлого столетия равнялась 6539 десятинам, или 63 кв. верстам. Москва была в несколько раз больше Берлина, почти равна по площади Парижу, но в 1,5 раза меньше Петербурга.
3 Предания русской старины об основании Москвы похожи в большей степени на позднейшие вымыслы, нежели на факты истории. Тем не менее Дюма следует им более или менее точно, хотя известные факты, связанные с историей семейства суздальского боярина, относятся скорее не к основанию Москвы, а к событиям гибели князя Андрея Боголюбского. Известно, что за какое-то преступление князь Андрей казнил брата Иоакима Кучки Петра, после чего Иоаким составил заговор, и Андрей Бого- любский был убит 29 июня 1174 г. Братья были сыновьями первой жены князя Андрея. Брат последнего князь Михаил Юрьевич в 1176 г. казнил убийц Андрея Боголюбского. Таковы более или менее достоверные факты, а рассказы о том, что князь Юрий убил Степана Кучку или же о неверности второй жены Андрея, которая
341
увлеклась будто бы одним из Кучковичей, вероятно, следует считать романтическим вымыслом.
Дальнейшую историю становления Москвы Дюма излагает довольно точно и в отношении дат, и в том, что касается событий.
4 Находя сравнения в прошлом, Дюма далее имеет в виду Камбиза, второго царя древней Персии (529—522), который с успехом продолжал завоевательную политику своего отца Кира, но во время похода в Нубию (как сообщает Геродот) войско Камбиза весьма претерпело от разного рода лишений и тягот. Говоря об известном царе гуннов Аттиле, правившем с 433 по 453 г., Дюма имеет в виду, вероятно, то, что после битвы в Каталаунской равнине (близ Труа) силы гуннов были столь ослаблены, что Аттила не пошел далее, а воротился в Германию, за Рейн.
5 Имеется в виду знаменитый орловский рысак, выведенный на заводе графа А. Г. Орлова (осн. 1778).
ПОЖАР
1 Дюма не совсем прав, не довольно точен, когда пишет о Новодевичьем монастыре, полное название которого — Богородице-Смоленский Новодевичий женский 1 класса монастырь (в Москве, на Девичьем поле, в Хамовниках). Монастырь был основан в 1525 г. Великим князем Василием Ивановичем в память о присоединении Смоленска; в XVI в. монастырь именовался «обителью Пречистыя Богородицы Одигитрии новым девичьим монастырем». К 1859 г. в монастыре было 6 действующих церквей.
2 Что касается Ф. В. Ростопчина (1763—1826), то не многим деятелям российской истории давалось столько разнообразных и большей частью противоречивых и даже непримиримых характеристик, как Ростопчину, обер-ка- мергеру, главнокомандующему Москвы в 1812—1814 гг. и члену Государственного совета. Уже одно это свидетельствует о том, что «сумасшедший Федька» (Екатерина II) был личностью незаурядной, оригинальной, с трудом укладывающейся в рамки общепринятых понятий. «Не¬
342
умолимая жестокость башкира» сочеталась у Ростопчина с «любезностью француза XIX в.». Современники при упоминании его имени кляли Ростопчина, как Герострата, или превозносили, как римского патриота. Он сам, в сентябре 1812 г. страдавший разлитием желчи и беспричинными обмороками, казалось, предвидел суд потомства: «Я буду за все и всем отвечать, меня станут проклинать сперва барыни, а там купцы, мещане, подьячии, а там и все умники и православный народ... Я знаю Москву!» Поставленный в сложное положение стремительным ходом событий, полной неизвестностью относительно исхода военных действий и тонким, дипломатичным поведением главнокомандующего русской армии, Ростопчин после завершения кампании 1812 г. столкнулся с враждебным к себе отношением со стороны придворных сфер и, выйдя в отставку, ехал за границу для лечения. Не в пример России прием Ростопчину в Европе был оказан благоприятный, и, как писал сам Ростопчин, «мне делают почести и признают главным орудием гибели Наполеона (по крайней мере, когда своим не угодил, то чужие скажут спасибо)». Покинув Россию неоцененным, Ростопчин, обосновавшись в Париже, мог надеяться, что со временем его заслугам воздадут должное, но о нем и не вспоминали. Когда же и за границей о нем стали забывать, Ростопчин решил вернуться в Россию и позаботился о том, чтобы примириться с общественным мнением. С этой целью он подготовил и издал в Париже собственное сочинение «Правда о московском пожаре», о котором упоминает Дюма. Барский дом Ростопчина в подмосковном его селе Вороново был к тому времени благополучно отстроен, и Ростопчин мог вернуться в свое поместье. 14 декабря 1823 г. Ростопчин получил от Аракчеева указ об увольнении из Государственного совета с сохранением звания обер-камергера. Ростопчин ответил Аракчееву: «Извещение о всемилостивейшем увольнении меня от службы я имел честь получить. Теперь остается мне единственно — избрать кладбище, где, соединясь с прахом вельмож и нищих сего мира, пролежу до Страшного суда, на коем предстану с чистою совестию пред правосудием Божиим...»
343
ИОАНН ГРОЗНЫЙ
1 Действительно, первое, что бросилось Дюма в глаза, едва он ступил на Красную площадь в Москве,— это памятник Минину и Пожарскому; в те времена, то есть с момента его открытия в 1818 г., памятник стоял не там, где стоит сейчас, а ближе к противоположной части площади. Козьму Минина, известного деятеля Смутного времени, Дюма называет мясником, а между тем нижегородский гражданин, земский староста и начальник судных дел у посадских людей Козьма Минин (?—1616) был продавцом мяса и рыбы в Нижнем Новгороде, «излюбленным человеком» за честность и «мудрый смысл».
Добавим, что памятник был создан выдающимся русским скульптором И. П. Мартосом.
2 Главное место в повествовании Дюма занимает образ Иоанна Грозного, едва ли не самого популярного героя сочинений иностранцев о России. Художественность описаний и прямая речь — это, вероятно, плод творчества самого Дюма, в остальном заметно внимательное прочтение знакомых ему французских авторов. Нельзя исключать знакомство Дюма с эпохой Грозного по курсу наук, написанному Э.-Б. де Кондильяком совместно с Мабли для принца Фердинанда Пармского (последние тома этого многотомного курса посвящены истории), но в распоряжении Дюма могли быть сочинения и более скромных, хотя и красноречивых авторов. Такие сочинения были весьма популярны, ибо представлялись неискушенному читателю правдивым изложением истории далекой и неизвестной России. Такие сочинения питались сведениями, которые сообщали иностранцы, побывавшие в тогдашней Москве, сдобренными изрядной долей фантазии, ибо Россия весьма долгое время была той страной, о которой можно было рассказывать решительно все, что душе угодно. Можно найти в повествовании Дюма отражение суждений современников и в какой-то степени ученых споров. Большинство иностранцев видело в Грозном кровожадного тирана и стремящегося к завоеваниям государя, причем последнее обстоятельство вызывало у иностранных сочинителей отрицательное отношение к самим русским, которых как варваров, по их мнению, не следовало бы пускать в Европу. Если Дюма и допускает отдельные
344
преувеличения в изложении фактов и в характеристике умственного и нравственного образа Иоанна Васильевича, то это объясняется тем, что сложный характер Грозного — трудно разрешимая психологическая загадка, тем более что, нервный и страстный от природы, Грозный был скорее личностью созерцательной, нежели практической, обуреваемой порывами раскаяния, которые сменялись порывами раздражения и жестокости.
ПОЕЗДКА НА МОСКВУ-РЕКУ
1 К тому, что сообщает Дюма о Царицыно, добавим, что при царе Феодоре Иоанновиче это село принадлежало царице Ирине. Подробную историю строительства в Царицыно см. в книге А. Михайлова: БАЖЕНОВ. М., 1951, с. 111—161 и в позднейшей литературе. Екатерина действительно осталась недовольна парадным дворцом. «Своды оказались слишком тяжелыми,— писала она барону Гримму,— комнаты слишком низкими, будуары слишком тесными, залы слишком темными, лестницы слишком узкими». Дворец «внутри должен быть изменен, ибо так в нем было бы невозможно жить»,— писала Екатерина наследнику-цесаревичу.
2 Речь идет о Никите Моисеевиче Зотове (ум. 1718), который в 1677 г. был рекомендован царю Феодору Алексеевичу. Учительские способности Зотова были испытаны Симеоном Полоцким, после чего Зотову поручили образование пятилетнего Петра.
3 Дюма не во всем точно и с купюрами цитирует отрывок из пятой главы «Histoire militaire de la Campagne de Russie en 1812. Par le colonel Boutourlin», t. 1. A Paris.—A Petersbourg, 1824, p. 363—364. Главная неточность в том, что на самом деле Бутурлин относит излагаемые им события к 2 сентября 1812 г. Участник войн 1812—1814 гг., Дмитрий Петрович Бутурлин (1790—1849) писал свои военно-исторические сочинения отчасти на основе собственных воспоминаний, отчасти используя редкие в то время и весьма ценные архивные документы. Его история русской кампании была вскоре переведена на русский язык.
Упоминаемое Дюма село Вяземы — село Московской губернии, Звенигородского уезда, на реке Вяземки.
345
Село это действительно было вотчиной Бориса Годунова, где была построена церковь Преображения Господня.
5 Село Нара находилось в то время в Московской губернии и в Верейском уезде, на р. Наре.
6 К тому, что говорится о Можайске, добавим, что речь идет о древнем можайском соборе Святого Нико- лая-Чудотворца с чудотворной иконой этого весьма почитаемого на Руси святого.
7 Далее Дюма пишет о выдающемся французском хирурге — Жане-Доминике Ларрее (1766—1842) и цитирует его «Mémoires de medecine et de la chirurgie militaires et- campagnes» (1812—1817).
8 Говоря о Ферапонтовом монастыре, Дюма имеет в виду Лужецкий мужской монастырь города Можайска на правом берегу Москвы-реки. Монастырь был основан в 1408 г. преподобным Ферапонтом Белозерским, учеником Святого Сергия Радонежского.
9 Так французы называли битву при Саламанке 28 июля 1812 года.
10 Эта численность русской армии при Бородине составляла 120 тыс. человек при 640 орудиях, французская же армия имела некоторое численное превосходство — от 130 до 135 тыс. человек, но при 587 орудиях.
11 При Маренго в северной Италии в сражении 14 июня 1800 г. генерал Бонапарт одержал решительную победу над имперской армией фельдмаршала М.-Ф. Ме- ласа.
12 Дюма неточен. Кутузову (р. 1745) при Бородине было не 82, но 67 лет; здесь Дюма следует за мемуаристами и историками, которые охотно добавляли Кутузову лишние годы ввиду его преклонного возраста.
13 Наполеон, разумеется, не мог скакать галопом в сопровождении всей своей гвардии; речь идет об особом охранении императора (ведеты) и штаба.
14 Дюма довольно точно цитирует по известным ему источникам приказ Наполеона, отданный им в ночь перед битвой при Бородино.
15 Гласис — фортификационный термин, обозначающий насыпь, непосредственно примыкающую к внешнему краю рва, укрепления.
16 Вопрос, сколько раз выстрелила русская артиллерия при Бородино, поставлен Дюма, разумеется, лишь с точки
346
зрения того, какой тяжкий урон могла нанести артиллерия. В устах военного историка этот вопрос мог бы прозвучать в иной плоскости, отчасти даже иронично. Дело в том, что в артиллерийском резерве русской армии находилось 306 орудий, которые во время сражения использованы не были.
17 Дюма излагает известное высказывание эпирского царя Пирра (319—272 до н.э.). Победа у Гераклеи над римлянами была одержана Пирром в 280 г.
НА ПОЛЕ БИТВЫ
При описании сражения при Бородино Дюма использует критическое сочинение Гурго «Napoléon et la Grande Armée en Russie ou Examen critique de l’ouvrage de Ségur» (1824) и, естественно, сочинение самого графа де Сегюра, а также сочинение барона А.-Ж. де Фэна и многих других авторов.
1 Туаз — старая французская мера длины (1,949 м).
2 Говоря о том, что Даву снова становится «человеком Экмюля», Дюма имеет в виду, что в сражении при Экмю- ле (Нижняя Бавария) 22 апреля 1809 г. маршал Даву, действуя вполне самостоятельно во главе союзных войск (французы, баварцы, вюртембержцы), одержал решительную победу над австрийскими войсками, обратив их в бегство. За эту победу Даву получил титул принца Экмюль- ского.
ВОЗВРАЩЕНИЕ В МОСКВУ
Посещая места, связанные с достопамятными событиями русско-французского противоборства, А. Дюма, сын славного наполеоновского генерала, не мог пройти мимо того, что одушевляло его воображение, ибо составляло славу Франции и величие былых побед. Нет сомнения, что Дюма читал «Memorial de Sainte-Héléne» Лас-Каза, эту настольную книгу его поколения, другие книги людей, разделивших с Наполеоном изгнание на острове Святой Елены, некоторые мемуары современников и описания войны в России — такие, как книги упомянутого автором барона Фэна и весьма популярные в то время воспоминания графа де Сегюра. Поэтому повествование Дюма — не
347
только семейные предания и то, что буквально носилось в воздухе, но и знания, почерпнутые из книг деятельных участников событий или их близких знакомых.
1 Если Дюма имеет в виду донесение М. И. Кутузова от 27 августа 1812 г., то он не точен. Это донесение командующего не было столь категоричным (о том, что «баталия... совершенно выиграна» Кутузов писал 30 августа в письме к Ф. В. Ростопчину, губернатору Москвы); напротив, оно было составлено в приличествующих моменту весьма дипломатичных выражениях, но тем не менее не ввело в заблуждение императора Александра I и было опубликовано в «Северной пчеле» в купюрах. Вместе с тем, желая поддержать в народе уверенность, император принял рапорт как известие о победе, что повлекло за собою производства, награды и пожалования, в том числе Кутузову 100 тыс. рублей. То, что у Дюма Кутузов «добавил» к своей депеше Александру I, мы в этом документе не обнаружим.
2 Что касается потерь, то в вышедшей в 1856 г. «Истории Отечественной войны 1812 года по достоверным источникам» М. Богдановича, о которой Дюма, разумеется, мог и не знать, потери русской армии были определены «безошибочно» до 44 тыс. человек, французов — свыше 28 тыс. (в последнем случае историк опирался на подсчеты французских авторов, в том числе Б. Деннье). Таким образом, сравнение потерь любой из сторон с потерями австрийской армии при Сольферино (24 июня 1859 г.) едва ли разумно. В этом кровавом сражении погибло 22350 австрийских солдат.
3 История основания Спасо-Бородинского монастыря, как передает ее великий романист, в целом соответствует действительности. Однако автор не останавливается перед некоторыми добавлениями к общеизвестным фактам. Маргарита Михайловна Тучкова не смогла найти тело своего горячо любимого мужа генерала Александра Алексеевича Тучкова 4-го, и на предполагаемом месте его гибели она задумала построить храм. На основание этой церкви император Александр I пожертвовал 10 тыс. рублей, к чему добавились деньги, вырученные от продажи бриллиантов М. М. Тучковой. Храм был отстроен и освящен в 1820 г., и вдова внесла в него драгоценную для себя реликвию— икону Нерукотворного Спаса, бывшую прежде
348
в походной церкви Ревельского полка, где служил А. А. Тучков. Сын Тучковых, Николай Александрович, действительно был там похоронен. Чтобы почтить соборными молитвами годовщину битвы при селе Бородино, М. М. Тучкова стала приглашать духовенство окрестных сел приходить 26 августа в Спасо-Бородинский храм, а затем, когда вокруг Тучковой собралось уже до сорока человек, служивших панихиду по павшим в этот скорбный для России день, она обратилась к императору Николаю I с просьбой утвердить Спасо-Бородинскую общину, что и свершилось в том же 1833 г. Через несколько лет, в 1839 г. во время открытия памятника на Бородинском поле, император Николай, всегда оказывавший уважение вдове Тучковой, пригласил ее присутствовать при соборной панихиде и благодарственном молебне, а затем, уже во время торжеств, протянул ей руку, сказав: «Кланяюсь Вашему Превосходительству. Грустен для вас этот великий день. Разделяю вашу скорбь. Да поможет вам Бог».
ТРОИЦКИЙ МОНАСТЫРЬ
1 Троице-Сергиева лавра — знаменитая русская обитель, место, священное для всякого русского человека. Монастырь был основан святым преподобным Сергием, печальником земли Русской, в 70 верстах от Москвы около 1335 г. Дополняя повествование Дюма, скажем, что обитель принадлежала Серпуховскому князю Андрею Ивановичу, затем его сыну Владимиру, после этого перешла к Василию Васильевичу Темному, Великому князю Московскому, потому что, по словам волоколамского игумена Иосифа, князь Василий Ярославович Боровский, не в пример своим предшественникам, круто обходился с монастырем. Еще при жизни преподобного Сергия Радонежского внешний вид обители весьма изменился благодаря поступлению в монастырь смоленского архимандрита Симона, «со многим имением» пришедшего. В монастыре была построена просторная церковь, по ее сторонам— монашеские кельи, трапезная и другие здания. По совету константинопольского патриарха Филофея и с благословения митрополита Алексия, св. Сергий первым ввел на севере России общинножительный устав. Оградой обители служил деревянный тын. В 1408 г. Троице-Сер-
349
гиева лавра была сожжена татарами, но вскоре вновь отстроилась. В 1422 г. был выстроен второй храм, на этот раз каменный, над могилой св. Сергия. В 1476 г. псковскими мастерами была построена новая каменная церковь во имя Св. Троицы. Во время малолетства Иоанна Грозного монастырь был опоясан каменной стеной, для чего в 1540 г. было разрешено «рыть камень» даром везде, где найдут. Великий князь освободил троицких крестьян от сбора пошлин, а в 1545 г. с той же целью, ради ускорения постройки, крестьяне были освобождены князем от вспомоществования на казанский поход. С каждым новым царствованием обитель украшалась новым храмом и другими постройками. Важно отметить, что 12 башен крепостной стены служили как военным, так и хозяйственным целям, были погребная, кузнечная, плотничья башни. На башнях монастыря находилось 90 орудий разных наименований и назначения; 20 орудий стояли под навесами. Внутри водяной башни помещался огромный котел на 100 ведер, в котором во время неприятельской осады варили смолу и лили ее со стен на врагов. Внутри ограды монастыря были особые хоромы для царя. Первым игуменом Троице-Сергиевой лавры был Митрофан, т. к. Сергий не пожелал сначала взять на себя эту обязанность. Когда же игуменом стал Сергий, монастырь скоро приобрел большую славу и стал играть роль в отношениях между князьями. В 1356 г. Сергий Радонежский убедил ростовского князя подчиниться Великому князю Московскому, в 1356 г. уговорил нижегородского князя Бориса возвратить Городец, согласно желанию Дмитрия Донского, князю Дмитрию Константиновичу. Велика была роль Троице-Сергиева монастыря во время Куликовской битвы, где пали два инока этого монастыря — Пересвет и Ослябя. В 1385 г. Сергий помирил рязанского князя Олега с Дмитрием Донским. И после смерти Сергия в 1392 г. монастырь продолжал свою деятельность, оставаясь оплотом русской национальности, вселяя веру и мужество в сердце русского народа в период Смутного времени. Монастырь был не только весьма популярным местом богомолья, но и служил местом спасения для русских царей в трудные времена.
К моменту посещения А. Дюма лавры (монастырь стал ею в 1744 г.) в ней было 11 храмов. Почти все постройки лавры являются достопримечательностями и связаны с теми или иными событиями русской истории.
350
УГЛИЧ
1 Царевич — сын царя Иоанна Грозного и его седьмой (пятой венчанной) жены Марии Федоровны Нагой —родился в 1581 г. По восшествии на престол Феодора Иоанновича Димитрий вместе с матерью и ее родственниками (Нагими), по решению «всех начальнейших людей» молодого царя, был отправлен на житье в Углич. Это было сделано из опасений, как бы родственники Димитрия не воспользовались его именем и присутствием в Москве для учинения смуты ради низложения Феодора и провозглашения царем Димитрия. Но, живя в Угличе, Димитрий представлялся весьма опасным если не для Феодора, то для Бориса Годунова. Носились слухи, будто Димитрий унаследовал жестокий нрав отца, а Нагие воспитывают царевича в ненависти к Годунову, брату жены царя Феодора Иоанновича. Из летописей мы узнаем, что Годунов якобы задумал устранить со своей дороги опасного соперника, пытался отравить Димитрия, а когда это не удалось, послал в Углич убийц — Михаила Битяговского с сыном Данилой и племянником Никитой Качаловым. 27 мая 1591 г. два последних вместе с сыном мамки Димитрия Осипом Волоховым зарезали царевича во дворе царского дворца и вслед за тем были растерзаны сбежавшимся народом. Было назначено следствие, производили которое окольничий Андрей Клешнин и боярин князь Василий Иванович Шуйский. Следствие представило факт смерти царевича в ином свете: будто, играя «в тычку», Димитрий, захваченный припадком падучей, сам случайно наткнулся на нож. В результате последовали суровые наказания для Нагих и угличан как виновных в мятеже и самоуправстве. Первые были разосланы в заточение по разным дальним городам, из вторых многих казнили, но большую часть сослали в Сибирь. Противоречия и явная тенденциозность следственного дела вынуждают с недоверием относиться к изложенным в нем фактам и выводам следствия. Тем не менее многие историки (Миллер, Щербатов, Карамзин и др.), те, которые были ко второй половине XIX в. наиболее авторитетны, признавали достоверность летописного рассказа и считали виновным в смерти царевича Годунова. То же можно сказать и о сочинениях большинства иностранных авторов.
351
После смерти бездетного царя Феодора Иоанновича имя, принятое на себя самозваными Димитриями, послужило поводом к началу Смутного времени. Василий Шуйский, по вступлении на престол, желая доказать самозванство первого Димитрия, приказал перенести тело царевича из Углича в Москву; при этом то обстоятельство, что тело при вскрытии гроба найдено нетленным, дало повод к канонизации Димитрия, с установлением трех празднеств в его память (день рождения, смерти и перенесения мощей).
ПРАВЫЙ БЕРЕГ И ЛЕВЫЙ БЕРЕГ
1 Переяславль-Залесский был основан на месте мерян- ского поселения не позднее 1152 г. суздальским князем Юрием Владимировичем и назван так потому, что находился в дремучем лесу, отделявшем его от других городов.
2 Озеро Плещеево, известное как Переяславское (замечательно то, что Дюма называет озеро так, как его называют в летописях — Клещино), упоминается автором в первую очередь в связи с деятельностью Петра Великого. Эскадра Петра, о которой упоминает Дюма, сохранилась для потомков в особом доме в селе Веськово; дом этот был построен стараниями владимирского дворянства, стремившегося увековечить память о петровских делах. Этой цели служил и поставленный там же памятник Петру I.
3 Дюма прав, когда говорит, что в Переяславле-Залес- ском было 25 церквей, но там было еще 4 монастыря. О Спасо-Преображенском соборе необходимо еще сказать, что он был построен в XII в. и служил усыпальницей переяславских князей.
4 Ипатьев-Троицкий мужской 1 класса кафедральный монастырь, о котором Дюма говорит как о монастыре Св. Ипатия, был основан около 1330 г. на месте предполагавшегося явления Божией Матери с апостолом Филиппом и святомучеником Игнатием татарскому мурзе Чете (в св. крещении Захарию), родоначальнику Годуновых. Йсторическую известность монастырь приобрел при конце Смутного времени, ибо именно там находился Михаил
352
Феодорович Романов, в марте 1613 г. принявший царскую корону.
5 Родоначальником русского дворянского рода Романовых был Андрей Иванович Кобыла, отец которого (согласно традиции — Гланда-Камбила Дивонович, в св. крещении Иван) приехал на Русь в последней четверти XIII в. из Литвы или «из Прусс». То, что литовский выходец Иван взял в жены девицу из рода Шереметевых — это становится известным, вероятно, только из рассказа Дюма.
6 Что касается Ивана Осиповича (отчество недостоверно) Сусанина, крестьянина Костромского уезда, села Домнина (бывшей вотчиной Романовых), то в дополнение к повествованию Дюма укажем, что более или менее определенных сведений о жизни его не сохранилось, а потому личность Сусанина является в известной степени легендарной. Единственный документальный источник, сообщающий некоторые данные о жизни Сусанина,— грамота царя Михаила Феодоровича от 30 ноября 1619 г. зятю Сусанина, крестьянину села Домнина Богдану Сабинину. Последующие жалованные и подтвердительная грамота 1641, 1691 и 1837 гг. ничего нового к тому, что говорится в грамоте 1619 г., не прибавляют. Впервые связный рассказ о Сусанине как о спасителе первого царя из рода Романовых становится известным из исторической литературы второй половины XVIII в.; с тех пор эти известия в ряде случаев дополнялись данными позднейших архивных разысканий, но тем не менее личность Сусанина,— как это всегда бывает, когда молва не подтверждается в полной мере документальным материалом,—и обстоятельства, связанные с его жизнью, не раз вызывали порою острые ученые споры (как, например, в конце прошлого века между Н. И. Костомаровым и др. историками, в частности, С. М. Соловьевым).
НИЖНИЙ НОВГОРОД
1 После посещения Нижнего Новгорода императором Николаем I в 1834 и 1836 гг. по его повелению в городе были предприняты разного рода улучшения: построены казармы, пожарные каланчи, арестантские помещения, вокруг кремлевских стен устроен бульвар, проведены две
13. А. Дюма, т. 3
353
набережные (одна по берегу Волги, другая по гребню горы от Георгиевской башни), устроен верхнебазарный гостиный двор, террасы и сады на Волжском откосе, а также четыре так называемые съезда (спуска): Зеленский, Похвалинский, Казанский и Георгиевский, о котором, вероятно, и говорит Дюма.
2 Дюма имеет в виду замечательную соборную церковь Рождества Богородицы, заложенную именитым человеком Г. Д. Строгановым и построенную в 1719 г.
3 Речь идет о так называемых именитых людях, владельцах соляных варниц, купцах, которым в Уложении царя Алексея Михайловича была отведена особая статья и которые подлежали личному царскому суду, что существенно выделяло Строгановых в среде купеческого сословия. В 1722 г. Петр I пожаловал последнего «именитого мужа» Г. Д. Строганова и его сыновей Николая, Александра и Сергея в баронское достоинство; таким образом трое братьев Строгановых стали родоначальниками трех ветвей «аристократической» фамилии Строгановых.
4 Об Александре Николаевиче Муравьеве (1792— 1863) дополним, что он, будучи полковником Генерального штаба, основал «Союз спасения» (1816), стал членом «Военного общества» (1817), но затем вышел в отставку в 1818 г. и отошел от участия в деятельности тайного общества. В 1826 г. Муравьев был присужден к ссылке в Сибирь, но с 1828 г. находился на различных административных постах. В 1837—1839 гг. он был гражданским губернатором Архангельска, а в 1856—1861 гг.—военным губернатором Нижнего Новгорода.
5 Не случайно Дюма, обращает внимание на знаменитую Макарьевскую ярмарку, но, дополняя Дюма, укажем, что Макарьевская ярмарка была учреждена в середине XVI в. у Макарьева монастыря на Волге. С середины 20-х гг. XVII в. Макарьевская ярмарка, наряду с Москвой, была в центре деятельных торговых отношений тогдашней России. На этой ярмарке сбывали пушнину, ткани, рыбу, металлы, зерно. После пожара 1816 г., уничтожившего гостиный двор и принесшего огромные убытки, макарьевские торги переносятся в Нижний Новгород, где таким образом была учреждена Нижегородская ярмарка.
354
КАЗАНЬ
1 Основную роль в этническом развитии чувашей сыграли тюркоязычные волжско-камские болгары, занимавшие в последней четверти I тысячелетия н. э. правобережье Волги, где они смешивались с местными угро-финскими племенами. Дальнейшую тюркизацию местных племен усилил разгром монголами Волжско-Камской Болгарии в XIII—XIV вв. Таким образом то, что говорит Дюма, весьма приблизительная и общая картина. С середины XVIII в. чуваши в большинстве своем православные.
2 Дюма имеет в виду Макарьев-Желтоводский-Троиц- кий монастырь в Нижегородском уездном городе Макарь- еве, основанный в конце XIV в. преподобным Макарием, иноком Печерского Нижегородского монастыря.
3 Дюма имеет в виду книгу А. Домерга «Россия в эпоху войн Империи 1805—1815 гг.», в которой автор ставил в вину Ростопчину его «жестокий, вспыльчивый и мстительный характер, делавший его страшным пугалом даже в глазах мирных обитателей Москвы». Французская колония в Москве состояла из 3600 человек, и губернатор усматривал в ней серьезную опасность. Он счел необходимым учредить надзор за известным числом наиболее влиятельных и беспокойных соотечественников приближавшегося к Москве неприятеля. 1 сентября 1812 г. Ростопчин приказал арестовать жительствовавших в Москве французов в их квартирах, доставить их в Лазаревский дворец, а оттуда тотчас же выслать из столицы, отправив в более «безопасные» места. Арестованных посадили на барку и отправили в Нижний Новгород. Перед отправкой арестованных из Москвы им была прочитана речь, написанная скорее всего самим Ростопчиным, разукрашенная разными не подходящими к месту шутливыми комментариями. В число этих сорока жертв Ростопчина вошел и Арман Домерг, оторванный от семьи и осыпаемый незаслуженными оскорблениями.
Казань на нынешнем своем месте существует только с XV в., а до этого находилась близ деревни Кназь-Кама- евой (Старая Казань). В русских летописях Казань упоминается впервые под 1361 г. в связи с разрушением ее новгородцами. В 1399 г. Казань была до такой степени разо¬
355
рена, что для ее возобновления было найдено новое место.
5 Дюма правильно датирует покорение Казани и отмечает, что в 1552 г. город был взят после решительного штурма, сопровождавшегося подкопами под городские стены, дополним — с применением артиллерии.
6 Добавим, что Казань опустошалась пожарами еще и в 1842, 1846, 1848 и 1859 гг. Особенно памятными для жителей были пожары 1842 и 1848 гг., истребившие весь город.
7 О Казанской иконе Божьей Матери Дюма говорит как о хранящейся в одном из казанских соборов. Это, разумеется, не так. Явившаяся в 1579 г. и ставшая предметом особого почитания в 1612 г., когда с казанским ополчением прибыла в Москву, икона в 1710 г. по повелению Петра Великого была перенесена в Петербург и с тех пор находится там.
8 Дюма правильно указывает дату основания Казанского университета (ноябрь 1804 г.), но в остальном он излишне критичен. К тому времени, в особенности за период ректорства Н. И. Лобачевского (1827—1846) значение Казанского университета весьма выросло. Библиотека университета была приведена в образцовый порядок, была построена астрономическая лаборатория, физический кабинет, анатомический театр, о котором упоминает Дюма, а все учебно-вспомогательные учреждения университета признавались по тем временам лучшими. Число студентов после Крымской войны продолжало возрастать: перед приездом Дюма их число составляло 680 человек. Казанский университет был признанным средоточием изучения восточных языков; при существовании некоторых ограничений в университет допускались и магометане, прошедшие курс не только в казанских, но и других гимназиях.
9 Отметим, что Дюма вправе был обратить внимание на такую замечательную фигуру николаевского времени, как светлейший князь Александр Сергеевич Меншиков (1787—1869), который во время Восточной войны 1853— 1856 гг. был главнокомандующим в Крыму. Анекдоты Меншикова и его забавные bon mots были у всех на слуху. Правда, здесь, как и не раз, когда особенно следует быть точным, Дюма допускает ошибку. Столицу Вестфальского
356
королевства в кампанию 1813 г. в результате смелого рейда легкой кавалерии удалось взять не князю Татищеву, а Александру Ивановичу Чернышеву (1785/86—1857), в будущем генералу кавалерии, светлейшему князю и военному министру России.
САРАТОВ
1 В очерке о Саратове у Дюма мало что вызывает сомнение в смысле достоверности. Единственное, за что зацепляется глаз, это утверждение «вне сомнения» о том, что Царицын назван так потому, что в нем «останавливался Иоанн» (вероятно, Иван). Здесь явная, хотя и простительная ошибка, поскольку Царицын впервые упомянут в грамоте царя Феодора Иоанновича (1589 г.), сына Грозного.
2 Сведения о числе жителей города Саратова не точны: к 1859 г. их было около 70 тыс. человек (около 30 тыс. их было в 1811 г.). Из учебных заведений Дюма называет только одно. В Саратове действовали мужская и женская гимназии, духовное училище и духовная семинария, институт благородных девиц, основанный в 1854 г.
К приводимым сведениям Дюма мог присоединить упоминание о том, что в Саратов ссылали пленных французов, которые с 1813 г. были там заняты общественными работами: выравнивали улицы, засыпали овраги, строили плотины. Многие из этих пленных остались в России, приняв российское подданство, и заселили в Саратове два квартала немецкой слободки.
У КИРГИЗОВ
1 Для Дюма остался непонятым такой очевидный факт тогдашней российской действительности, что не орден определял чин того или иного лица, а, наоборот, чин являлся определяющим моментом при решении вопроса о награждении.
Дюма весьма вольно дает иерархию чинов Российской империи — кстати сказать, не по восходящей, как можно понять, а по нисходящей линии:
357
1
кл.
2
кл.
3
кл.
4
кл.
5
кл.
6
кл.
7
кл.
8
кл.
9
кл.
10
кл.
11
кл.
12
кл.
13
кл.
14
кл.
Канцлер, действительный тайный советник Действительный тайный советник Тайный советник
Действительный статский советник Статский советник
Коллежский советник, военный советник Надворный советник Коллежский асессор Титулярный советник Коллежский секретарь Корабельный секретарь Губернский секретарь Провинциальный секретарь Коллежский регистратор
3 Основное ядро киргизской народности или один из основных компонентов, вошедших в ее состав, имеет центральноазиатское происхождение. Ранняя этническая история киргизов связана с древнейшими племенными союзами гуннов и динлинов. В позднейшую эпоху тюркских каганатов и кочевых объединений (VI—X вв.) племена, вошедшие затем в состав киргизов, формировались в среде тюркоязычного населения Саяно-Алтая, Прииртышья и др. районов.
4 Дюма с точностью до дня называет дату начала перехода калмыков в Джунгарию, что было вызвано ограничениями ханской власти со стороны российского правительства. Однако исход калмыков был вызван также и борьбой за власть среди родовой калмыцкой аристократии.
5 Отдельные киргизские отряды действительно входили в состав российской армии во время походов 1813— 1814 гг. Французы знали об этой разновидности иррегулярной русской конницы еще раньше. Знакомство с ними отразилось в гравюре того времени, где изображен российский император, представлявший Наполеону в 1807 г. в Тильзите казаков, калмыков и киргизов. Французы, не раз сталкивавшиеся с киргизами, называли их в шутку «амурами» за луки — столь необычное в начале XIX в. оружие.
358
СОЛОНЧАКОВЫЕ СТЕПИ И ОЗЕРА
1 Точнее говоря, Дон и Волгу разделяет пространство в 70 верст, по которому с давних пор был проложен волок от посада Дубровка на Волге до Качалинской пристани на Дону.
2 Поход крымско-турецкого войска под командованием султана Селима II был предпринят в 1569 г.
3 Основные сюжетные линии восстания С. Разина Дюма передал без особых отступлений от известных фактов.
Приведем некоторые подробности тех событий, о которых говорит Дюма.
Весной 1669 г. Разин отправился к «трухменской земле», куда делал набеги со Свиного острова. Персы выступили против казаков флотом из 70 судов под начальством Менедыхана, но были разбиты, причем казаки убили (а не взяли в плен) сына Менедыхана и пленили его дочь, «персидскую княжну». Затем, предвидя ответные действия персов, казаки отправились в устье Волги и напали на купеческую бусу, ограбили ее, взяли в плен сына хозяина, за которого потребовали выкуп.
Что касается Астрахани, то, несмотря на предпринятые меры, 21 июня 1670 г. город был сдан практически без боя. Воевода князь И. С. Прозоровский был тяжело ранен и находился в церкви, где был исповедан и приобщен Св. Тайн митрополитом. Когда туда пришел Разин, в церкви находились также искавшие в ней спасения дьяки, стрелецкие начальники, купцы, дворяне, дети боярские. Разин учинил суд и расправу над всеми, кто был в церкви. Первым пал Прозоровский, собственноручно сброшенный Разиным с колокольни; вслед за ним были перебиты и все остальные. Тела убитых отвезли в Троицкий монастырь, где похоронили в общей могиле.
4 Уточним также, что фактически поражение разин- ской ватаге нанес воевода Ю. Н. Барятинский, который пришел на помощь осажденному в Симбирске боярину И. Б. Милославскому и соединился с ним, когда тяжело раненный Разин после безуспешных атак был вынужден отступить.
359
АСТРАХАНЬ
1 На вопрос, поставленный Дюма, можно в известной степени ответить положительно: Батый умер в 1255 г., когда Марко Поло исполнился год.
2 Уточним, что татарское государство со столицей в Астрахани возникло в результате распада Золотой Орды. В XIV в. Хаджи-Черкес, эмир Золотой Орды, захватил Астрахань и превратил ее в самостоятельное владение. В 1459—1460 гг. Астрахань окончательно обособилась. Первым правителем Астраханского ханства был Махмуд, сын хана Ахмата.
3 В 1554 г., после завоевания Казани в 1552 г., русское правительство, стремившееся получить выход к Каспийскому морю и защитить границы России от крымско-турецких набегов, послало войско во главе с князем Ю. И. Шемякиным-Пронским, которое прогнало из Астрахани ставленника крымского хана Ямгурчея и посадило на его место ставленника хана Ногайской орды Исмаила Дервиш-Али. В 1556 г., когда Дервишем-Али была предпринята попытка выйти из подчинения Москве, русские войска вновь совершили поход на Астрахань, и Астраханское ханство было окончательно присоединено к России.
4 Более или менее точная цитата из первой книги («Клио») «Истории» Геродота (Геродот, I, 202—204).
5 У Плутарха («Лукулл») ничего о змеях не говорится; сказано только, что римские солдаты бунтовали из-за непривычного для них климата и постоянной задержки с выплатой жалованья.
АРМЯНЕ И ТАТАРЫ
1 Дополним, что описание берегов Каспийского моря Петр I повелел составить в 1717 г., тогда же приказал осмотреть и изучить «сообщения» с Бухарой и Хивой по древнему руслу Амударьи. К 1721 г. эта-работа была закончена и составлена первая карта всего Каспия. С окончанием Северной войны Петр обращает особое внимание на Каспийское море для обеспечения торговых сношений России с Востоком. В 1722 г. Петр I предпринял первый поход в Персию, что дало реальный толчок к органи¬
360
зации морской флотилии на Каспийском море. Персидский поход доставил Российской империи значительное пространство береговой полосы с крепостями Дербент, Баку, Астрабад и убедил Петра в необходимости постоянной Каспийской флотилии, местом нахождения которой была им избрана Астрахань. В конце 1722 г. Петром I здесь были учреждены Адмиралтейство, верфи и портовое управление.
2 Это произошло в 1453 г., когда с 300-тысячным войском при 420 кораблях Магомет II начал правильную, как говорили в прежние времена, осаду Константинополя. Против этих сил город смог выставить лишь 6000 греческих воинов под командованием последнего византийского императора Константина Палеолога и 3000 солдат под руководством генуэзца Дж. Джустиниани. Тем не менее осада длилась несколько месяцев, и только в конце мая Константинополь удалось взять.
3 То, что сообщает Дюма об участии астраханских кал¬
мыков в русской кампании 1812 г. и последующих походах, вполне соответствует действительности. Дополним, что в 1811 г. было сформировано два конных «пятисотенных» полка; эти полки состояли: Nq 1 Дербенев¬
ский— под командой Джамбо-Тайши Тундутова и № 2 Хошеутовский — под командой Сербеджана Тюменя. Сформированные в августе 1811 г., полки принимали участие во многих делах и сражениях русско-французских войн 1812—1814 гг. Отметим, что тюменевский полк до самого вступления в Париж шел в авангарде российской армии. Командир первого калмыцкого полка за отличия в боях был награжден золотой саблей с надписью «За храбрость»; сам же Тюмень получил чин майора и подполковника, а также ордена Св. Георгия 4-й степени за Лейпциг, Св. Анны 2-й степени, Св. Владимира 4-й степени с бантом и золотую саблю. Многие калмыки обоих полков были награждены Георгиевскими крестами и произведены в офицерские чины.
ПРАЗДНИК У КНЯЗЯ ТЮМЕНЯ
1 Роберт-Дьявол — легендарная личность, весьма популярная в средневековых преданиях: нормандский рыцарь, отличавшийся чрезвычайной жестокостью, но искупа¬
361
вший свои грехи раскаянием и подвигами благочестия. Дюма, разумеется, имеет в виду знаменитую оперу Ж. Мейербера, для которой либретто написал Э. Скриб.
2 Швейцария к началу XVIII в. состояла из 13 кантонов. Дюма упоминает в связи с этим протокольный эпизод приема, описанный известным дипломатом и мемуаристом маршалом де Бассомпьером и относящийся ко времени посольства Бассомпьера в Швейцарию в 1625 г.
ПРОДОЛЖЕНИЕ ПРАЗДНИКА
1 Компьенский лес — один из самых больших во Франции — был излюбленным местом охоты королей франков и французских королей позднейших времен— от Франциска I до Людовика XV. Короли заботились об удобных сообщениях, строили дороги, издавали постановления, охранявшие эти заповедные места.
Замок Лоо, о котором идет речь далее, находился в Гвельдрской провинции Нидерландов и служил летней резиденцией королевской семьи.
2 Речь, естественно, может идти о пирах, часто описываемых Гомером. См., в частности, пир у Алкиноя, описание которого содержится в первой книге гомеровской поэмы «Одиссея». Далее скорее всего имеется в виду гостеприимство Эвмея, который принял у себя в доме вернувшегося из странствий Одиссея и у которого он впервые после долгой разлуки встретился со своим сыном Телемахом.
ДИКИЕ ЛОШАДИ
1 Троянский конь едва ли нуждается в комментарии. О колоссе Родосском поясним, что речь идет об одном из семи чудес света, огромной статуе бога Гелиоса, которая была сооружена скульптором Харесом на острове Родос и составляла в высоту 70 локтей (около 35 метров).
2 О гигантомахии поясним, что речь идет о битве сыновей Геи гигантов с олимпийскими богами, когда в ход шли обломки скал, горящие деревья и даже острова Средиземного моря. Из описаний гигантомахии у Гомера и Гесиода явствует, что боги Олимпа во главе с Зевсом одержали победу благодаря помощи циклопов и Геракла.
362
3 Графиня Евдокия Петровна Ростопчина «бедная» под пером Дюма главным образом потому, что, выйдя замуж за графа Андрея Федоровича Ростопчина, она не нашла счастья в браке, и это обстоятельство наложило отпечаток на все творчество поэтессы. Отчасти здесь имеется в виду и то, что Ростопчина после возвращения из-за границы, где пребывала в 1845—1846 гг., лишилась доступа ко двору, вероятно, из-за политического смысла, который читающая публика вкладывала порою в ее стихотворения. В последний раз Ростопчина взялась за перо в конце 1858 г., чтобы написать для А. Дюма, бывшего тогда в России, свои краткие воспоминания о Лермонтове. Письмо Ростопчиной Дюма получил на Кавказе, в декабре 1858 г., когда Ростопчиной уже не было в живых.
СТЕПИ
1 То, что сообщает Дюма о воровстве и спекуляции, весьма близко к действительности. Князь А. П. Щербатов приписывал поражение в Крымской войне прежде всего тому, что все «запасы хлеба, сена, овса, рабочий скот, лошади, телеги — все, что могло дать население» — было направлено на бумаге к услугам армии, а на деле разворовывалось до такой степени, что «армия терпела постоянный недостаток в продовольствии; кавалерия, парки не могли двигаться...». К таким результатам, писал он, «привела вся система тогдашнего режима», например, низкое жалованье младших офицеров и унтер-офицерского состава армии. Князь А. С. Менши- ков даже и не пробовал обратить внимание императора на «оргию грабительств», от которой прямо-таки погибала армия, ибо был воспитан в привычке сообщать только приятное. Тем не менее Николаю I было известно об имевших место злоупотреблениях. Рассказывали о разговоре Николая с сыном и передавали такие слова императора: «В России только два человека не воруют, это — ты и я».
2 Египетский бог Апис, изображавшийся в виде быка, являлся символом царской власти; у Дюма здесь могли быть собственные ассоциации, например, с библейским золотым тельцом.
363
3 Слухи о самоубийстве императора Николая I, даже если они были вообще лишены оснований, не только были широко распространены в России и Европе, оказывая свое воздействие на умы, но им верили люди, отнюдь не грешившие легковерием и легкомыслием. Например, историк Н. К. Шильдер, автор двух томов большой биографии Николая I, человек, что называется, вхожий в сферы, отвергал официальную версию и решительно склонялся в пользу предположений об отравлении. Распространению слухов способствовало случайное обстоятельство: вследствие неудачного бальзамирования лицо покойного необычайно изменилось и раздулось, так что его вынуждены были прикрыть плотной материей. Быстрый исход болезни императора, славившегося железным здоровьем, также способствовал распространению слухов.
4 Действительно, Шамиль лишь в конце августа 1859 г. по предложению главнокомандующего сдался на милость победителя. Принятый в Петербурге императором Александром II, Шамиль затем поселился в Калуге. В 1870 г. Шамиль был отпущен в Мекку, где и умер в марте 1871 г.
5 Уточним, что военный орден Святого великомученика и победоносца Георгия имел четыре степени. Он предназначался «единственно» для воинских чинов и давался преимущественно за боевые подвиги. Однако в статуте ордена предусматривалась и другая возможность: поскольку «не всегда верному сыну отечества такие открываются случаи, где его ревность и храбрость блистать может», претендовать на получение ордена могли и те, «кои в полевой службе 25 лет от обер-офицера, а в морской 18 кампаний офицерами служили».
6 Дюма имеет в виду ружье парижского оружейника Казимира Лефоше, который около 1852 г. предложил заряжающееся с казны охотничье ружье с так называемыми унитарными патронами.
Дабы читатель мог с большей объективностью составить представление о том, как проходил визит А. Дюма в Россию, издательство сочло необходимым привести наиболее интересные сообщения из газет и журналов того времени, выдержки из мемуаров очевидцев, а также некоторые сообщения современных исследователей.
* * *
Сын Отечества, СПб., 1858, N° 24, с. 682—683.
<... > Так, например, носятся слухи о скором приезде сюда давно ожидаемого Юма и совсем неожидаемого великого (sic!) Дюма-отца. Первого приводят сюда различные семейные обстоятельства, второго — желание людей посмотреть и себя показать, я думаю, что второе еще более первого. То-то, я,думаю, напишет он великолепные impressions de voyage, предмет-то какой богатый! La Russie, les Boyards russes, нанщ восточные нравы и обычаи— ведь это клад для знаменитого сказочника, на целых десять томов остроумной болтовни хватит! Да чего impressions de voyage —целый роман из русских нравов может написать великий Дюма, да еще какой, с местным колоритом, с русскими фразами, с глубокими воззрениями на особенности наших нравов, с тонкими намеками на то, какой фурор произвел автор в русском обществе, каких почетных и высоких знакомств он удостоился, ка¬
367
кой торжественный прием встретил между русскими... Увидите, что слова мои сбудутся, напишет, ей-богу, напишет... а мы купим и прочитаем, да и не мы одни — и французы купят, немцы купят, да еще переведут, пожалуй! Впрочем, и с нами может случиться то же самое, и у нас найдется, чего доброго, аферист-переводчик, который передаст уродливым языком в русском переводе французские россказни о России... Но шутки в сторону, приезд Дюма в Петербург сам по себе — очень интересная новость... особенно за неимением других.
* * *
Сын Отечества, СПб., 1858, N5 25, с. 708.
В то время, как мы описали г-д Дюма и Юма, они уже были здесь. Великий сказочник, как слышно, начал с блестящим успехом свое поприще в нашей столице, толки о его приезде занимают не один праздный язычок, и великий король благеров своими начинаниями обещает доставить материал не на один десяток анекдотов. Так, например, уже теперь рассказывают, что он привез с собою или написал здесь (с него и это станется) целую книгу (видите, как сбываются мои предположения!) и теперь только собирает некоторые исторические сведения для ее дополнения.
Уже рассказывают его суждения о нас. Недавно один очень наивный господин сообщил мне с восторгом, что Дюма сказал про Петербург: «Péterbourg ce n’est pas encore la Russie» * — и удивлялся глубине и меткости суждений знаменитого романиста. В самом деле, какое новое воззрение, не правда ли.
Говорят, что он поедет в Москву и в Малороссию все с тем же русским вельможей, спутником которого он явился в Петербург. Интересно знать, что он скажет о Москве, вероятно, что-нибудь вроде: «Moscou, voilà la Russie»** — это будет еще глубокомысленнее первого изречения.
* Петербург еще не Россия (фр.).
** Москва — вот Россия (фр.).
368
* * *
Хранить навсегда
Его Императорского Величества Собственной Канцелярии Отделение III, экспедиции 3, N5 125* **.
«Об учреждении надзора над французским подданным писателем АлександрЬм Дюма», на 16 листах , л. 1.
Г-ну начальнику 2-го округа корпуса жандармов
Известный французский писатель Александр Дюма (отец), прибыв в недавнем времени из Парижа в С.-Петербург, намерен посетить и внутренние губернии России, для каковой цели собирается ехать и в Москву.
Уведомляя о сем Ваше Превосходительство, предлагаю Вам, во время пребывания Александра Дюма в Москве, приказать учредить за действиями его секретное наблюдение и о том, что замечено будет, донести мне в свое время.
Генерал-адъютант князь Долгоруков***.
* * *
Иллюстрация, N5 26 от 3 июля, N5 28 от 17 июля, N5 29 от 24 июля, N5 30 от 31 июля 1858 г.
Творец сотни романов, пьес, путешествий, повестей, очерков, биографий, рассказов разного рода — в Петер-
N3 658
ПОДОБНОГО ЖЕ СОДЕРЖАНИЯ:
Начальнику 5-го округа К. Ж. с обозначением, вместо Москвы, Одесса —N3 659.
Начальнику 7-го округа К. Ж. с обозначением
в Нижнем Новгороде — N3 660.
18-го июля 1858 г.
* ЦГИА СССР, фонд 3-й экс., N5 1858, ед. хр. 125.
** Далее — Дело III Отделения о Дюма.
*** Долгоруков Василий Андреевич (1804—1868) — князь, русский государственный деятель. С 1853 г. военный министр, в 1856— 1866 гг.— шеф жандармов и Главный начальник III Отделения.
369
бурге. Его можно видеть всякому; он очень любезен и охотно себя показывает. В лучах его известности греется множество темных личностей. Иногда он является окруженный если не такими же неистощимыми болтунами,— в этом у него нет соперников,— то подобными ему литературными промышленниками, разумеется, только в меньших размерах. Зачем он приехал к нам? Какое впечатление оставит в нем наше отечество, наблюдаемое им сквозь призму окружающих его лиц, которые могут дать ему не слишком прямое понятие о нашем обществе и его направлении? Истощился ли у него запас сюжетов для бесконечных романов и он приехал позаимствоватъся им у нас, чтобы потом выдать за свои — произведения русской музы, как выдал за собственные сочинения романы немца Лафонтена* и драмы Иффланда?** Не собирается ли он издать какой-нибудь роман, traduit du russe? На все это может ответить его биография. Расскажем ее спокойно и беспристрастно, не увлекаясь оханьем барынь и барышень, проливавших слезы над сказкою «Монте-Кристо», не скрывая фактов, из ложного уважения к русскому гостеприимству, которое никогда не заставит нас поклоняться всякому заезжему промышленнику. Мы не затворяем им дверей в русское общество, но и не станем приходить от них в восторг только потому, что они сделали честь пожаловать к нам, может быть для того, чтобы отплатить потом в печати какой-нибудь нелепой клеветой или пошлостью о России. Тем более не станем мы сами выписывать таких людей для того, чтобы они потом разнесли на удивление зевакам весть о нашем барском гостеприимстве. Александр Дюма, бесспорно,— человек даровитый, рассказчик занимательный, но литературная деятельность его далеко не безукоризненна, и если он принес пользу литературе, то сделал ей также немало вреда. Мы это увидим ближе из его биографии.
* Лафонтен (La Fontaine) Август Генрих Юлий (1758— 1831) — популярный при жизни, плодовитый немецкий романист, написал около 200 томов романов и повестей; являлся ведущим представителем сентиментального семейного романа.
** Иффланд (Iffland) Август Вильгельм (1759—1814) — известный немецкий актер, режиссер и драматург. На сцене с 1777 г. Был актером (и руководителем) Мангеймского театра, Берлинского королевского национального театра. Писал сентиментально-мещанские драмы.
370
А. Дюма сам позволяет исследовать его статьи и литературные проделки. Вот что говорит он в первом номере своего «Мушкетера»:
— Вы продолжаете ваши записки?
— Да.
— Напрасно!
— Почему же?
— Они раскрывают много обстоятельств, которые бы вам лучше оставить неизвестными.
— По-моему, ничто не должно оставаться неизвестным: хорошее должно выходить из тьмы для одобрения, дурное должно быть вытащено на свет для осмеяния и поругания.
— Но в ваших «Записках» вы нападаете не на одни обстоятельства, но и на людей.
— Люди — отцы обстоятельств; отцы отвечают за детей.
Дело, стало быть, ясно: наши права определены и признаны, и мы можем начать историю этого лица.
Александр Дюма родился в Вилье-Котре 24 июля 1802 года.
Не будем разбирать его генеалогических претензий. Его дед, маркиз Антуан-Дави-де-ла-Пальетри, женился (другие говорят, нет) на сандомингской негритянке, Тье- нетте Дюма. У него все-таки герб с лазурью, золотыми орлами и серебряным кольцом. Антуан Дави-де-ла-Палье- три был несколько времени губернатором в Сан-Доминго и, воротясь во Францию, привез с собой мулата, которого признавал сыном.
Когда старый маркиз женился на своей ключнице, мамзель Рету, мулат пошел в солдаты, приняв прозванье своей покойной матери, отличился храбростью (это было в 1792 г., когда производство шло скоро) и постепенно дослужился до звания дивизионного генерала. В Империю ему не повезло, он вышел в отставку и умер, беден, в Вилье-Котре, около 1806 года. Знаменитый воин был очень хорош собою, если верить его сыну, сообщающему о его красоте в своих «Записках» весьма оригинальные подробности.
Госпожа Дюма по смерти мужа осталась в крайности, что не совсем вероятно, потому что Наполеон I не оставлял без пенсий генеральских вдов.
371
Александр начал свое образование под руководством одного аббата Грегуара, который едва мог выучить его по-латыни и не добился выучить арифметике. Ученику больше нравилось ловить птиц на свисток, бегать по аллеям, ездить верхом, фехтовать и стрелять из пистолета. Все это развило у него то сильное здоровье, которого до сих пор ничто не могло расстроить. Он говорит о себе, что был «хорошенький мальчик».
Восемнадцати лет он определился писцом к Менесо- ну, королевскому нотариусу в Вилье-Котре. Там жило семейство Левен, изгнанное из Парижа, по возвращении Бурбонов. Водевилист Адольф Левен сказал молодому Дюма, желавшему составить себе состояние:
— Сделайтесь драматическим писателем, мой милый; театр — золотое дно, а я буду вашим сотрудником.
Вследствие этого, Александр отправил в Парижские театральные дирекции три пьесы; их не приняли, но это не лишило его бодрости. Левен уже уехал в Париж; Дюма отправился туда же с старшим клерком нотариуса Ме- несона. У обоих карманы были пусты и по ружью за плечами; дорогой они стреляли и продавали дичь и так добрались до Парижа, где Адольф Левен принял своего юного сотрудника с распростертыми объятиями, дал ему билет видеть Тальму*, ввел его за кулисы и наконец представил великому трагику. Тальма принял его благосклонно; всматривался в него и открыл в его взоре и челе несомненные признаки гения.
«Александр Дюма,— сказал он ему,— посвящаю тебя поэтом, во имя Шекспира, Корнеля и Шиллера. Возвратись в провинцию, возвратись к своему нотариусу, и дух поэзии найдет тебя везде, поднимет за волосы, как, дре- вле, пророка и перенесет туда, где тебе будет работа...»
Это предсказание Тальмы, приводимое самим, достойным доверия, автором «Путевых впечатлений», все в тех же знаменитых «Записках», вскоре оправдалось, и злой дух литературы перенес Дюма окончательно в Париж, на беду новейшим писателям.
* Тальма (Talma) Франсуа Жозеф (1763—1826) — французский актер. С 1787 г.— в театре «Комеди Франсез» (Париж); во время Великой французской революции участвовал в создании «Театра Республики» (1791—1799). Крупный представитель классицизма и реализма, реформатор костюма и грима.
372
Александр Дюма выиграл себе на бильярде свои путевые издержки, взял у матери пятьдесят франков, а у избирателей энского департамента несколько рекомендательных писем к старым генералам Империи, и поместился на чердаке, place des Italiens. Маршал Журдан* принял его плохо, Себастиани** дурно, герцог де-Бетюн*** вовсе не принял. Наконец нашелся покровитель — генерал Фуа****; видя, что у молодого человека недурен почерк, он записал его в канцелярию герцога Орлеанского*****, на 1200 франков жалованья.
Дюма признается, что был тогда страшный невежда; дёла в канцелярии принца было не много, он стал читать Вальтер-Скотта, Шекспира, Гете и Шиллера, предвидя, что все это ему впоследствии очень пригодится. Он сказал генералу Фуа, что «покамест жйвет своим почерком, но будет жить своим пером»,— и надо было сдержать слово. Он написал две комедии, за которые театры «Ambigu» и «Porte St. Mertin» платили ему по четыре франка за представление, перевел «Фиаско» Шиллера, не зная ни слова по-немецки, написал трагедию «Гракхи» — их не приняли. Как человек, понимающий литературную экономию и знающий пользу всего, Дюма впоследствии выкро¬
* Журдан (Jourdan) Жан-Батист (1762—1833) — граф (1816), маршал Франции. Участник революционных и наполеоновских войн, командовал итальянской армией, был начальником штаба испанского короля Жозефа Бонапарта.
** Себастиани (граф Орас Sebastiani de la Porta, 1775—1851) — маршал Франции; отличился в итальянской кампании 1796 г.; после Амьенского мира был посланником в Турции и руководил обороной Константинополя против англичан; в 1809 г. командовал корпусом на Пиренейском полуострове и хотя действовал успешно, но, вследствие разногласий с королем Иосифом, должен был оставить армию. Участвовал в кампаниях 1812—1814 гг. При Людовике-Филиппе был министром иностранных дел.
*** Бетюн — старинная французская дворянская фамилия, из которой вышли многие выдающиеся лица, в том числе маршал Сюлли, министр короля Генриха IV.
**** фуа Максимильен-Себастьен (1775—1825) — французский генерал; прикрывал отступление испанской армии в 1814 г. Был ранен при Ватерлоо. При Реставрации был либеральным депутатом. Его похороны вылились в народную манифестацию.
***** герцОГ Орлеанский Луи-Филипп (Louis-Phillippe; 1773—1850) — французский король в 1830—1848 гг. Из младшей (Орлеанской) ветви династии Бурбонов. Возведен на престол после Июльской революции 1830 г. Правил в интересах верхушки буржуазии. Свергнут Февральской революцией 1848 г.
373
ил лоскутки из этих пьес и пришил их к своему «Генриху III» и к другим позднейшим пьесам.
После «Гракхов» явилась «Христина». Карл Нодье* замолвил за нее слово барону Тайлору, комиссару «Французского Театра». Пьесу приняли — но Тайлор вдруг уехал на Восток, за обелиском; актеры воспользовались этим и отказались от пьесы. Дюма раскричался, наконец обе стороны положили спросить решение у Пикара**. Пикар посоветовал Дюма оставить литературу и служить.
Пикар был жесток и, скажем правду, несправедлив: презирая пьесу Дюма, он оскорблял Гете, потому что Дюма, уже сознавая, что ничего не может выдумать, составил свою «Христину» из «Mémoires de Mademoiselle», а у Гете взял все лучшие драматические положения.
Что касается до «Генриха III», игранного по протекции герцога Орлеанского в следующем году, то он весь состоит из обрезков, взятых у Анкетиля***, из журнала Пьера де л’Этуаль****, у Вальтер-Скотта и Шиллера; это можно доказать сравнением и выписками. Пьеса имела полный успех, благодаря присутствию покровителя, герцога Орлеанского. Это было 10 февраля 1829-го.
Вскоре Дюма получил место библиотекаря Паля-Ро- яля,— милость чрезвычайно большая, потому что эта служба доставляла ему содержание, не стесняла его и не отнимала у него времени. Как же Дюма доказал свою благодарность?
Настал 1830 год, когда во всех умах поднимались замыслы славы и честолюбия. Дюма недовольствовался одними литературными пальмами; он говорил сам, что «с этого дня его занимала одна политика и литература была забыта».
На голову принца, покровителя Дюма, упала корона,— какой счастливый случай! Скорее давайте нам почести,
* Нодье (Nodier) Шарль (1780—1844) — французский писатель-романтик, автор популярного романа «Жан Сбогар» (1818).
** Пикар (Picard) Луи-Франсуа (1769—1828)—плодовитый французский драматург.
*** Анкетиль (Anquetil) Луи-Пьер (1723—1806) — французский историк.
**** Л’Э туаль Пьерде (1446—1611) — французский писатель, составитель точного, детального и подробного «Journal des choses advenues durant le règne de Henri III» (1621) и «Mémoires pour serviz à l’histoire de France depuis 1574 i us qu’en 1611».
374
места, министерский портфель!.. Но Дюма плохо расчел. Благосклонность герцога Орлеанского не обязывала короля Луи-Филиппа. Было бы странно поручить Дюма бразды правления...
Дюма дали понять смешную сторону его претензий и безумие его надежд. Он раскричался.
— После одной революции,— говорил он,—-должно возненавидеть людей, но после двух — можно только презирать их! — Сказав это, он отправился в Вандею, «в сердце роялистской партии».
Потом, когда прошла мода на ружейные выстрелы, Дюма взялся опять за перо и написал драму в шести актах и девятнадцати картинах под названием «Наполеон Бонапарте, или Тридцать лет истории Франции».
Воспевать славу своего отечества похвально, и мы не упрекнули бы в этом Дюма, если бы он откровенно высказал свою оппозицию, но поступал он крайне неловко: чтобы заставить Луи-Филиппа верить в непоколебимость его убеждений, Дюма три раза переменял знамя, с целью— угрозами взять то, что не давалось происками. Он делался то роялистом, то бонапартистом, то республиканцем. Он думал, что испугаются его поездки в Вандею,— вызовут его и дадут ему чего он хочет. Он славил Наполеона,— а герцог Рейхштадтский* тогда был еще жив, и кто знает, что могло случиться.
Наконец он явился республиканцем — последнее превращение. Король не принимал Дюма. Дюма написал ему, как новый Брут**, завернувшись в тогу и в красном колпаке, ожидая, что ему бросят, по крайней мере, министерство, чтобы укротить его:
«Государь, я давно написал и напечатал, что во мне литератор только предисловие к политическому человеку. Для меня наступает возраст, когда я могу сделаться членом обновленной палаты; и надеюсь быть избранным, когда мне
* Наполеон II (Жозеф-Франсуа-Шарль-Бонапарт; 1811 — 1832), сын Наполеона I, провозгласившего его французским императором при своем отречении от престола в 1815 г. Никогда не правил, жил при дворе своего деда — австрийского императора Франца I, с 1818 г. титуловался герцогом Рейхштадтским.
** Брут Марк Юний (85—42 гт. до н. э.) — в Древнем Риме глава (вместе с Кассием) заговора 44-х против Цезаря. По преданию, одним из первых нанес ему удар кинжалом.
375
исполнится тридцать лет. Государь, мне уже двадцать восемь...— (увы, его предчувствие не сбылось!) — преданность к принципам должна идти впереди преданности к людям; от первой рождаются Лафайеты*, от второй — Ровиго... Прошу Ваше Величество принять мою отставку...»
От должности библиотекаря... Увы, не помог и республиканизм, милости не пришли! Тогда он написал в негодовании и раздражении:
«Властители и граждане равны пред поэтом. Он приподнимает саваны мертвецов и срывает маски с живых, он казнит смешное и клеймит преступление, его перо — то бич, то раскаленное железо. Горе тем, кто заслужил удар! Горе и стыд тем, кто заслужил клеймо!..»
Вы сами, г-н Дюма, написали эти страшные строки. Очевидно, что, отчаявшись получить кусочек жирного политического пирога, вы перенесли ваш аппетит на черствый литературный хлеб. Мы знаем, что вы взяли себе в любезные литературу тогда только, когда не удались вам другие ухаживания, и теперь нам понятно, почему вы так нецеремонно-грубо с нею обходитесь...
Продолжаем наш очерк, возвращаясь к 1829 году. «Генрих III» принес пятьдесят тысяч франков автору, который, чтобы больше пустить в ход пьесу, участвовал в составлении на нее пародии («Le roi Pétaud»). Он переселился из улицы Сен-Рени в Университетскую, в богатый дом, и повел веселую жизнь. «Христина» все еще не была принята во «Французской Комедии». Дюма превратил ее в романтическую драму в стихах и представил на «Одеоне»**. На
* Лафайет (La Fayette) Мари-Жозеф (1757—1834) — маркиз, французский политический деятель. Участник Войны за независимость в Северной Америке 1775—1783 гг. (в звании генерала американской армии). В начале Великой французской революции командовал Национальной гвардией. Будучи сторонником конституционной монархии, перешел после народного восстания 10 августа 1792 г. на сторону контрреволюции. В период Июльской революции 1830 года командовал Национальной гвардией; содействовал вступлению на престол Луи-Фи- липпа.
** «О д е о н», или «Французский театр» — театр в Париже на площади Одеон, основанный в 1783 г.; реконструирован в 1819 г.; с 1807 г. включен в число привилегированных театров.
376
этот раз он брал уже не у одних умерших писателей, он грабил живых и заимствовал стихи десятками, то у Виктора Гюго, то у Альфреда де Мюссе*, то у других. Его собственные стихи очень плохи. «Христина» была посвящена герцогу Орлеанскому, тогда еще не бывшему королем и напрасно старавшемуся выпросить у Карла X красную ленточку для автора. Под впечатлением этого неучтивого отказа Дюма геройски сражался против Бурбонов в июльские дни и получил июльские кресты, чем доказывается, что Лафайет, по крайней мере, был ему Друг-
Видя, как выше сказано, что Луи-Филипп упрямится и не дает ему портфеля, Александр Дюма сыграл с ним штуку, написав своего «Наполеона Бонапарте». С этой пьесы начинается тайное сотрудничество. Дюма заставляет работать своих собратий по литературе и оставляет себе всю славу работы. Он один подписывается под драмою «Наполеон», в которой больше труда Корделье-Делану, нежели его собственного, под «Антони», в котором помогал ему Эмиль Сувестр**, под «Карлом VII», которого Жерар де Нерваль*** и Теофиль Готье**** написали ему почти целиком.
Виктор Гюго показывал Дюма рукопись своей «Машеньки Делорм», задержанную цензурой. Дюма дал характер Дидье своему «Антони». Когда наконец явилась пьеса Гюго, Дюма, сам испугавшись предстоящего скандала, напечатал разные оговорки в «Revue des Deux Mondes», в которых, между прочим, сказал, что «если есть
* Мюссе (Musset) Альфред де (1810—1857)—французский поэт-романтик. Меланхолически-скорбными мыслями, пессимизмом проникнут цикл поэм «Ночи» (1835—1837), пьесы; глубиной психологического анализа выделяется роман «Исповедь сына века» (1836).
** Сувестр Эмиль (1806—1854) — французский писатель, автор многочисленных романов, драм и водевилей.
*** Нерваль (Nerval) Жерар де (наст, имя Жерар Лабрюни, La- brunie; 1808—1855) — французский поэт-романтик, первый переводчик «Фауста» Гете на французский язык. Наиболее известны его поэтический сборник «Галантная богема», блестящие путевые очерки «Путешествие на Восток» и др.
**** Готье (Gautier) Теофиль (1811—1872)— французский писатель и критик, автор приключенческого романа «Капитан Фракасс» (1863).
377
тут литературный подлог, то виновный — должно быть, он сам».
Он делает еще признание, не менее оригинальное: характер «Антони», безумца, бешеного, почти зверя — его собственный характер!..
Пойдем далее.
Анисё Буржуа* помог ему написать «Терезу», «Анжелу», «Катерину Говард», «Калигулу», Жерар де Нер- валь — «Алхимика», граф Валевский** — «Девицу де Бель- Иль» и проч. История «Нельской башни» известна; Гальар- де представил эту пьесу в театр «Porte St.-Martin»;*** директор просил Дюма ее поправить; Дюма, переделав немногое, отдал ее на сцену под своим именем. Завелся процесс, Гальарде его выиграл; после процесса была весьма странная дуэль, ничем не кончившаяся.
После представления «Сен-сирских воспитанниц», пьесы, написанной в сотрудничестве с г-дами Левен и Брюнс- вик, Ж. Жанен**** разбранил ее. Дюма отвечал тем же, Жанен написал еще статью, и на этот раз победа осталась за ним. Дюма был взбешен и поклялся убить Жанена. Он послал к нему секундантов, переговоры продолжались три недели; наконец решили драться. Придя на место, Дюма, которому предоставили выбор оружия, выбирает шпаги.
— Нет,— говорит рецензент,— нельзя. Я знаю такой удар, которым разом вас отправлю на тот свет. Из великодушия я выбираю пистолеты.
* Буржуа А н и с е-Огюст (1806—1871) — французский драматург, автор главным образом мелодрам («Горбун», «Рокамболь»).
** Валевский (Walevsky) Флориан-Александр-Жозеф-Колонна (1810—1867) — французский государственный деятель, внебрачный сын Наполеона I и полячки, граф. В молодости занимался в Париже журналистской деятельностью, в 1838 г. написал комедию, не имевшую успеха.
*** «Porte S t.-M a r.t i n» — театр «Порт-Сен-Мартен» открыт в Париже на бульваре Тампль в 1781 г., подлинного расцвета достиг в 1830-х годах при постановке драм В. Гюго и А. Дюма; в 1840-е годы на его сцене шли главным образом мелодрамы; театр пользовался любовью у молодежи и демократических кругов населения.
**** Жанен (Janin) Жюль (1804—1874) — известный французский критик-фельетонист, член Французской Академии; автор знаменитого в свое время романа «Мертвый осел и обезглавленная женщина» (1830).
378
— Пистолеты! Вы с ума сошли, мой милый Жа- нен! — восклицает Дюма.—Да я убиваю муху в сорока шагах, а вы потолще мухи.
Убедясь, что каждый из них имеет вернейшее средство повергнуть соперника во прах, Дюма и Жюль Жа- нен, явившись на место поединка, извинились, поцеловались как братья, которым всегда следовало бы любить и уважать друг друга,— и разошлись. Эту мирную развязку предвидели...
Не раз сотрудники ссорились с Дюма за его вечное старание гасить их. Некоторые грозились повторить скандал «Нельской башни». Великий человек предложил им подписываться под пьесами поочередно. Но, увы! По странному случаю, все пьесы, которым эти несчастные давали свое имя, не имели успеха...
Но если на драматическом поприще Дюма делал уступки, он вознаградил себя за них вполне в романе. Его «Джакопо Ортис» — просто перевод «Ultime lettere di Jacopo Ortis» Уго Фосколо*. Его «Приключения Джона Де- ви» взяты из «Revue Brittanigue». Его «Галлия и Франция» выписаны из Огюстина-Тьерри** и Шатобриана...*** Это можно доказать, сличая целыми страницами. Его «Капитан Арена», «Альбина», «Записки Доктора» — переделки и переводы... Исчислить их недостанет сотни страниц.
Дюма перешел к другим проделкам. Журналы покупают у него его произведения, он не успевает удовлетворять многочисленным требованиям издателей. Почему не завести фабрику в больших размерах? Он заводит ее. Все рабочие пером — за делом; завязки прядутся, романы строятся, и всякий работник спешит работой. Неаполитанец Флорентино несет подрядчику рукописи «Коррико-
* Фосколо (Foscolo) Уго (1778—1827) — итальянский писатель, автор романа «Последние письма Якопо Ортиса» (1798).
** Тьерри (Thierry) Огюстен (1795—1856) — известный французский историк.
*** Шатобриан (Châteaubriand) Франсуа-Рене де, виконт (1768— 1848) — французский писатель, романтик. В книге «Гений христианства» (1802) защищает христианское богословие от атеистической критики.
379
ло» и «Сперонаре», Поль Мерис*— «Асканио», «Амори», «Две Дианы», Мельвиль — «Жоржа», Огюст Макё, самый плодовитый из литературных поденщиков, один поставляет пятьдесят томов: «Кавалер д’Арманталь», «Мушкетеры», «Двадцать лет спустя», «Бражелон», «Сильванди- ра», «Граф Монте-Кристо» (лучшие эпизоды которого выписаны слово в слово из «Записок полицейского архива» Пеше, а история Мореля —из «Колесо фортуны» Арну). «Женская война», «Королева Марго», «Дочь регента», «Мо- леон», «Кавалер Мезон-Руж», «Графиня Монсоро» — словом, все, что поставило Дюма в глазах современников чудом изобретательности, беспримерной плодовитости. В последний процесс Дюма с Макё было ясно доказано, что Дюма только исправлял, а не писал эти романы.
Ипполит Ожё, один из работников Александра Дюма, .находя, что фабрика мало платит, отправился искать счастья в России. Книгопродавец Белизар, издававший в Петербурге «Revue Etran-gére», принял писателя. Оже назвал себя и предложил свой роман — «Олимпию»... Эта «Олимпия» — роман, который Дюма присвоил себе, назвав его «Фернандой», но которого Бюлоз не принял, потому что Оже еще не написал конца. Следовательно, «Фернанда», от первой стоки до последней, принадлежит Ипполиту Оже!
Если в материальном отношении эксплуатация отвратительна, то как назвать ее, когда она простирается на ум, знание, чувства, способности человека? От нужды и отчаянья люди заключили постыдный договор, другой человек сказал им: вот пища, вот одежда, я покупаю ваш ум... И находятся люди, которые защищают г-на Дюма! Они смеют рассуждать, что скульпторы, живописцы так же заставляют работать своих учеников, а произведение оконченное все-таки считается работой учителя. Странный парадокс! В живописи и скульптуре есть сторона чисто материальная, которой нет в литературном труде,— разве работа переписчика, но сотрудники Дюма уже
* Мерис Франсуа-Поль (1820—?) — французский писатель. В 1848 г., став редактором «Evenement», защищавшего идеи В. Гюго, подвергся тюремному заключению за статью Шарля Гюго против смертной казни. Автор ряда пьес. В соавторстве с Ж. Санд написал несколько романов.
380
нисколько не переписчики. Ученик, который подмалевывает полотно или обмывает мрамор, но участвует в творчестве; он только готовит форму, которую оживит учитель. Тут нет и сравнения с литературным делом, которое все в создании, в начальной мысли. Наконец, учителя-художники никогда не заставляли учеников работать в видах производительности: они приказывали им трудиться, чтобы научиться; то было посвящение, а не эксплуатация.
Все итальянские школы богаты мастерами и прекрасными произведениями. Что выйдет из литературной кузницы Дюма? Стыд для него, усталость и ничтожество для других. Художники учили вдохновению, стремлению к красоте; Дюма указывает только дорогу, ведущую к деньгам, учит насмехаться над искусством, привязывает к себе и заставляет трудиться, подкупая... За небольшой труд учителя-художники платили ученикам, развивая их талант; Дюма дает деньги за талант, который берет весь. Сотрудники в литературном деле должны быть совершенно равными друг другу; где нет этого равенства, там страдает нравственность...
Обогатясь чужой работой, истинный фабрикант переселился из Университетской улицы в другую и занял великолепные палаты. К его благополучию недоставало одного — красной ленточки. Луи-Филипп еще был сердит на него. Сын его, герцог Орлеанский, принимавший автора «Генриха III» однажды в Версале, доставил ему случай встретить короля. Александр Дюма смиренно покаялся в своих винах; ему при всем дворе сказали: «Большой школьник!» (grand écolier), но красная ленточка связывалась с этим маленьким унижением и наш герой не жаловался.
Через несколько месяцев он действительно сошкольничал, и довольно неприлично: привез мамзель Иду Фер- рье (актрису театра «Porte St. Martin», постоянно игравшую в его пьесах) на бал герцога Орлеанского. Принц подошел к этой чете и сказал с большим достоинством слишком нецеремонно поступившему автору:
— Без сомнения, любезный Дюма, вы могли представить мне только жену вашу?
381
В этих словах было приказание: ослушаться — значило бы попасть в немилость. Дюма женился; вся литература была на свадьбе; Шатобриан удостоил быть свидетелем. Дюма в церковных книгах расписался маркизом де ла Пальетри. Он и его супруга жили безумно роскошно и наконец разошлись. Маркиз остался в улице Бле, маркиза уехала жить во Флоренцию.
Благодаря плодовитости сотрудников Дюма выручал на двести тысяч франков в год, но этого было едва достаточно для его роскошной жизни.
Получив орден, Дюма захотел быть академиком. Казимир Делавинь* умер, оставляя две вакансии: одну — академика, другую — биолиотекаря в Фонтенбло. Дюма расчел, что академическое наследство принадлежит ему по праву, а место библиотекаря годится сыну его Александру. Но покровителя его, герцога Орлеанского, не было больше на свете. Происки о месте библиотекаря не удались; Дюма, думая схватить другое, напечатал в «Siècle» письмо к редактору, в котором уверял, что слухи об его искательстве места ложны, а если бы он смел надеяться и желать заменить знаменитого автора «Messéniennes» и «Школы стариков», то единственно только в академии. Это единственно не помогло, Дюма не выбрали.
Много помогла этому одна брошюра, явившаяся в то время и открывшая свету, что известность Дюма не из таких, которые награждают. Секреты фабрики были обнаружены; многие рабочие стыдились и разошлись. Продавец фраз не мог исполнить всех принятых им на себя поставок. «Presse»** и «Constitutionnel»*** завели с ним
* Делавинь (Delavigne) К а з и м и р-Жан-Франсуа (1793— 1843) — известный французский поэт и драматург, выступавший как эпигон классицизма, стихи его отличались напыщенностью и сентиментальностью.
** «Press е» — «La Presse» — «Пресса», французская ежедневная общественно-политическая газета, выходила в Париже с 1836 по 1866 г.; в период Июльской монархии — умеренно-оппозиционный орган, в период революции 1848 г.— орган буржуазных республиканцев, после революции— орган бонапартистов; редактор Эмиль Жирарден.
*** «Constitutionnel» — «Le Constitutionnel, journal du commerce, politique et littéraire» — «Конституционалистическая газета политики, коммерции и литературы», французская ежедневная газета, выходила в Париже с 1819 по 1870 г.; в период Июльской монархии — орган конституционной оппозиции, в период революции 1848 г.—орган консерваторов, после революции — орган бонапартистов; редактор Адольф Гра- нье-Кассаньяк.
382
процесс*. Даже верный Маке грозил уйти как другие, если, хозяин не позволит ему подписывать свое имя, по крайней мере, на театральных пьесах. Делать было нечего, Дюма уступил. Ему были нужны деньги: он строил свою виллу «Монте-Кристо», а без рукописи ни Жирарден, ни Верон не давали ни копейки. Маке, довольный тем, что выручил как-нибудь частичку известности, стал работать так, как бы следовало работать самому Дюма, и вилла «Монте-Кристо», из тщеславия одного человека поглотившая столько золота, была окончена. В течение двух лет в ней соединялись самые дорогие фантазии. Дю-
* Известный русский литературный критик и мемуарист Павел Васильевич Анненков (1812 или 1813—1887) писал из Парижа 20 февраля 1847 г.:
«Никто не предполагал, что по части скандальёзных происшествий будет в нынешнюю зиму нечто получше. Процесс Александра Дюма с журналами «Constitutionnel» и «Presse» доказал, что парижская публика во всех сомнительных случаях имеет право надеяться на своего любимого автора. Господин этот обязался первому журналу поставить в продолжение года 9-ть волюмов1 романов, столько же второму, вместо того дал им волюмов пяток, и за ним теперь осталось не то 150 тысяч, не то 200 тысяч, положенных обоюдными контрактами. Об этих именно ненаписанных строчках идет дело. Редакторы журналов складывают их к подножью фемидиного престола и взывают о правосудии. Не то чтобы автор исписался или изнемог под тяжестью неблагоразумных контрактов их. Взяв с редакторов 30 фр. задатка (каждый том Дюма ценится нынче в 4500 фр.), автор вдруг стал писать пять разных фельетонов для пяти других журналов, потом поехал в Испанию показать ей гений французского народа в своей особе2, потом поехал в Алжир и застрелил всех львов и тигров, существовавших под вековой тенью Атласа, потом переехал в Тунис и спас жизнь французскому отряду. Взял и совершенно забыл об этих геркулесовых работах. Все это он сам рассказал в знаменитое заседание коммерческого суда, с прибавкой только непередаваемого хвастовства, нахальства и кичливости маркизским происхождением своим. Жалко, что нет нынче ни одного истинного комика во Франции, подобные явления умрут, может быть, незамеченные, а их бы стоило увековечить. В речи Дюма каждая фраза была гасконада, каждая мысль — нелепая претензия и каждое слово — уморительное самохвальство. Это — Хлестаков в самом крайнем, колоссальном своем развитии».
Через некоторое время П. В. Анненков напишет, что на том «уморительном процессе» Дюма «произнес... на самого себя ядовитейший пасквиль, достойный того, чтоб автора посадили в тюрьму за диффамацию3 себя...» (Анненков П. В. Парижские письма. М., Наука, 1983, с. 100, 108).
' В о л ю м (от фр. volum) — том.
Речь идет о поездке Дюма на бракосочетание герцога Монпансье, сына короля Луи-Фи- липпа, с испанской инфантой Луизой Фернандой, которое состоялось 10 сентября 1846 г. Диффамация (от фр. diffamation) — клевета.
383
ма выписал двух арабов, которые убрали ему комнату по-алжирски, расписали стены стихами Корана и письменно обещались не повторять своей работы ни для кого в Европе. Там были готические павильоны, башенки с колоколами, сады, острова, водопад и знаменитый киоск с лазоревым сводом, усеянным звездами, служивший рабочим кабинетом Дюма. Около перистиля*, в богатых скульптурных медальонах были написаны заглавия всех произведений Дюма. Там была мастерская для художников, двенадцать комнат для гостей, беседка для обезьян, беседка для попугаев, беседка для собак, конюшня почти королевская. В приемной, убранной шелком и золотом, были собраны чудеса искусства; в маленькой интимной приемной, или будуаре, оконные драпировки были из настоящих кашмирских шалей. Было тесно от картин, статуй, мебели Буля**, редкостей; где недоставало вкуса, там было чванство. Несмотря на богатство и великолепие, на всем лежал мещанский отпечаток и в замке царствовали закулисные нравы.
На фасаде не забыли выставить герб маркиза де ла Пальетри, на щите был девиз: «Люблю тех, кто меня любит». «Монте-Кристо» открылось пиром на шестьсот человек, потом был спектакль; представили пьесу, сочиненную нарочно на этот случай и называвшуюся «Шекспир и Дюма». Ее, однако, не напечатали, посовестились.
Фабрика восстановилась; вместо прежних набрались новые рабочие. В течение года Дюма напечатал более шестидесяти томов. Он писал и для сцены, но частые, не совсем безукоризненные проделки с директорами театров поставили его в невозможность сбывать свои произведения. Однажды, например, Гарель обещал ему четыре тысячи франков за пьесу; Дюма принес ему тетрадь, связанную розовой ленточкой, взял деньги и ушел. Гарель развертывает тетрадь — пусто, одна белая бумага...
* Перистиль — крытая галерея, образуется с одной стороны рядом колонн, выходящих на открытый воздух или на широкое внутреннее пространство здания, а с другой — стеною этого здания, причем расстояние от каждой колонны до стены обычно равняется расстоянию между двумя соседними колоннами.
** Буль (Boulle) Андре-Шарль (1642—1732) — французский мастер художественной мебели. Представитель классицизма, украшал строгую по формам мебель сложным мозаичным узором (маркетри, металл, кость и др.).
384
19. Троице-Сергиевская лавра. Успенский собор. Литография А. Дюрана. Фигуры Раффе. 1847 г.
21. Дворец
Димитрия-царевича в Угличе. XVI век. После реставрации.
Фото В. А. Еутуса. 1891 г.
20. Церковь св. царевича Димитрия (на крови). Углич.
Фото В. А. Бутуса. 1891 г.
22. Царица Мария перед трупом царевича Димитрия.
Литография 1879 г.
23. Смерть Ивана Сусанина. Литография 1879 г.
24. Ярославль. Рождественский собор.
Литография А. Дюрана. Фигуры Раффе. 1846 г.
25. Вид собора св. Софии в Новгороде. Литография. Середина XIX века.
26. Нижний Новгород. Вид ярмарки. Литография по рисунку Л. Дитца. Середина XIX века.
27. Вид всей Казани во время разлива. Литография по рисунку Э. Турнерелли. 1839 г.
28. Развалины татарского Дворца и башня Сюимбека.
Литография А. Дюрана. Фигуры Раффе. 1846 г.
29. Баскунчакское соляное озеро.
Фото. 1873 г.
30. Разработка соли на озере. Фото. 1873 г.
31. Вид города Астрахани со стороны Волги.
Гравюра Ф. Герасимова. По рисунку А. Н. Нисченкова. Вторая половина XIX века.
32. Калмыцкая княгиня.
Фото. 1873 г.
34. Кибитки с семействами калмыков.
Фото. 1873 г.
33. Калмык. Фото. 1873 г.
35. Борьба калмыков. Фото. 1873 г.
36. Татарская женщина. Фото. 1873 г.
37. Киргизский хан с женой.
39. В харчевне.
Гравюра второй половины XIX века.
38. Воскресенье в деревне.
Гравюра с акварели Н. Д. Дмитриева. Вторая половина XIX века.
40. Трактир и почтовая станция на дороге из Костромы в Ярославль.
Литография А. Дюрана. Фигуры Раффе. 1847 г.
41. Возвращение с медвежьей охоты.
Гравюра с картины Н. Сверчкова. Вторая половина XIX века.
42. Куда кривая не вынесет! Либо в сук, либо в тетерю!
Литография В. Тимма. 1859 г.
Говорят, что подобную штуку сыграл он и со своим покровителем, заказавшим ему «Историю французских полков». Дюма сговорился по пяти тысяч франков за том, подрядил одного сержанта, Паскаля, написать ему эту историю по сто пятьдесят франков за том, и через неделю принес принцу первый том. Герцог обязательно приказал выдать сумму за него и вперед, за следующий, второй, том, и принялся за чтение. Прочтя первую главу, он вертит страницу, и опять «Глава первая», вертит дальше: «Глава первая»... Вся тетрадь состояла из тридгугти первых глав... Конечно, и эта история и драма, отданная Гарелю, были написаны потом, но гораздо позже.
После виллы Дюма задумал выстроить театр для представления исключительно своих пьес. Гостейн, директор театра «Gaité», доставил ему архитектора, план, фонды. Герцог Монпансье, тогда очень молодой человек, продолжавший как покойный брат его, Орлеанский, протежировать Дюма, доставил ему привилегии и позволил назвать новый театр своим именем. Дело становилось серьезным. Луи-Филипп, у которого было чутье на денежные проделки, сказал сыну:
— Берегись, Монпансье, ты не богат; пожалуй, строй себе театры, но помни, что члену королевской фамилии непозволительно быть банкротом.
Испугавшись, покровитель взял свое слово назад. Театр вместо «Монпансье» был назван «Историческим». Дюма передал привилегию Гостейну за сто тысяч франков, и, пока театр строился, съездил в Испанию, был на свадьбе герцога Монпансье, истратил огромную сумму для поддержания своей литературной известности при дворе Изабеллы*, расписался на свадебном контракте и, простясь с благородными гидальго, уехал из Кадикса на казенном кораоле, который был отдан в его распоряжение министром Сальванди**. С ним поехал сын его Александр, живописцы Жиро*** и Дебаролль и Огюст Макё,
* Изабелла II (1830—1904) — испанская королева в 1833— 1868 гг.
** Сальванди (Salvandy) Нарцисс-Ахилл, граф де (1795— 1856) — французский государственный деятель и публицист. В 1841—1843 гг. был послом в Мадриде. В 1843 г. назначен посланником в Турин, в 1845 г. занял место министра народного просвещения в кабинете Гизо.
***Жиро (Giraud) Пьер-Франсуа-Эжен (1806—1881)— французский живописец, проживший долгие годы в Италии. Сопровождал А. Дюма в его поездках в Испанию (1844) и на Восток (1847).
15. А. Дюма, т 3
385
alter ego писателя. Пристали к африканскому берегу, Дю- Mà посетил разные города, охотился за львами, освободил (это он сам рассказывает) двенадцать пленных из рук Аб- дель-Кадера и возвратился во Францию. Пленные уверяют, что Александр Дюма не думал освобождать их, что они откупились сами, но это все равно. Едва он вернулся на родину, как один неучтивец-депутат вздумал с трибуны спросить министерство о причине путешествия одного антрепренера фельетонов на казенном корабле. «Для чего эта трата общественных сумм?» Министры не посмели защищать Сальванди, которого, к счастью, не было в палате. На другой день Дюма напечатал в журналах статью, где не объяснял ни снисходительности министра, ни цели этого африканского путешествия, но зато представил апологию своей особы и своих достоинств, одну из тех апологий, какие только он один умеет составлять о самом себе.
Из Мадрида и Туниса Дюма привез множество знаков отличия, и в день Св. Филиппа знаменитый фабрикант фельетона, владелец «Монте-Кристо», начальник сен-жер- менской национальной гвардии, явился в Тюльери с пятью крестами, четырьмя звездами и тремя орденскими цепями на груди. Шарль Нодье, перед которым он однажды павлинился во всем этом величии, сказал тем добрым отеческим тоном, за который ему все прощалось:
— Ах, милый мой, бедный Дюма, что на вас навешано! Неужели вы, негры, никогда не изменитесь и вас вечно радуют стеклышки и погремушки?
«Исторический театр» открылся 20 февраля 1847 года. Дали «Королеву Марго»; за нею следовали другие пьесы, в которых Огюст Маке, угрожая, что перестанет работать, вытребовал, чтобы объявили его сотрудничество. Другие драматические рабочие не были так счастливы: хозяин один присвоил себе перевод «Гамлета», пьесы «Застава Клиши», «Зеленая шаль», «Совесть» (переделка из Иффланда), «Ромул» (переделка из романа Августа Лафонтена), «Молодость Людовика XIV», остановленную цензурой, переделанную в «Молодость Людовика XV», потому что для Дюма тот или другой король все равно, и об истории он не хлопочет, но все-таки драма не принадлежит ему, а рабски переведена с одной немецкой пьесы Максом де Гернц...
386
Дюма не скрывается: уже лет двадцать назад он обнародовал свое прославление литературного заимствования, то есть грабежа. Вот оно:
«Изобретает не человек, а люди. Всякий, приходя в свой час и в свою очередь, берет известное отцам, пускает в дело новыми соображениями и умирает, прибавив несколько крох к сумме человеческих знаний. Что же касается до полного сознания чего-нибудь, я считаю его невозможным. Когда глупый критик упрекал Шекспира в заимствовании иногда целой сцены у какого-нибудь современного автора, Шекспир отвечал: «Эта сцена — девушка, которую я вывел из дурного общества и ввел в хорошее». Мольер говорил еще наивнее: «Беру свое добро где попадется». И Шекспир и Мольер правы: гений не продает, он завоевывает... Я вынужден высказать это, потому что, вместо благодарности за то, что я познакомил публику с неизвестными ей сценическими красотами, мне указывают на них пальцем как на подлог, как на кражу. Мне осталось, правда, в утешение сходство с Шекспиром и Мольером: порицатели их были так ничтожны, что ничья память не сохранила их имен...»
Стало быть, все, что до сих пор мы считали принадлежащим перу Дюма, принадлежит не ему, а всему роду человеческому, потому что «изобретает не человек, а люди». Ему бы уже следовало и подписываться не «А. Дюма», а «Род человеческий»... Если всякий «берет известное отцам», и Шекспир, Гете, Шиллер и Кальдерон брали у других, почему не взять у них? Обокрасть вора вдвойне приятно. И никто не «благодарит» за это! Это называют «подлогом», «кражей»! Дюма презирал этих «глупых критиков»: Сент-Бёва*, Густава Планша**. Продолжайте грабить иностранные сцены, но так как парижские театры поглощают
* С е н т-Б ё в (Sainte-Beuve) Шарль-Опостен (1804—1869) — французский критик и поэт, создатель биографической и исторической критики, опирающейся на солидную документацию. Автор многочисленных работ, посвященных как истории французской литературы, так и произведениям своих современников.
** П л а н ш Гюстав (1808—1857) — литературный критик, сотрудник солидной газеты «Revue de De Mond».
387
в год до тысячи пьес, то у них скоро ничего не останется. Тогда попробуйте брать у своих; у старика Корнеля много хорошего, возьмите у Расина тоже; есть недурное и у Вольтера, а Мольер не вступится, когда вы у него возьмете свое где попадется, как он брал у своих предшественников. Разработав этот прииск, можно идти дальше: есть творения Виктора Гюго, Скриба; вы откроете в них «неизвестные красоты» и угостите ими публику... Смешно, если кто скупится. Но все не вечно: театральный запас истощится. Что же, бросьте тогда театр, возьмитесь за эпопею, перед вами «Илиада», «Энеида», «Божественная комедия», «Потерянный Рай», «Освобожденный Иерусалим», перепишите все это и подпишитесь: «Александр Дюма»... Вы говорите: «Гений не крадет, а завоевывает». Нет, это та же кража. Понятно, что автор «Тартюфа» и творец «Гамлета» отыгрывались словами, но и они были не правы, тем более что могли жить своим и не брать чужого. Дурное и в великих людях не пример. К тому же Дюма поступал наоборот их отговорок: «он уводил девушку из хорошего общества в дурное» и «брал не свое добро...».
Невозможно привести полного списка всех книг и пьес, подписанных именем литературного торговца. Даже то, что написано им без сотрудников, не принадлежит ему; его «Путевые впечатления», например,— это компиляция общих мест, анекдотов из разных «увеселительных альманахов». У Дюма на письменном столе всегда тридцать — сорок книг, из которых он делает выписки.
В течение двадцати лет Дюма загородил для молодых писателей всякую дорогу к известности; он убил литературу, собирая вокруг себя людей с уступчивой совестью, не уважающих достоинства слова, и с их помощью, искажая историю, составляя произведения раздражающие, неизящные, лишенные значения. Он испортил вкус публики, которая уже не замечает красот языка, скучает истиной... Это, может быть, слишком строго, но потомство будет еще строже нас. Случается, что Дюма даже не читает того, что печатается под его именем. Однажды кто-то из его усердных поклонников среди похвал осмелился за¬
388
метить, что в один из его романов вкралась непростительная географическая ошибка.
— В самом деле? Вы находите? — спрашивает знаменитый писатель.
— Это в «Кавалере д’Арманталь»,— отвечал поклонник.
— Я его не читал! — восклицает, забывшись, г-н Дюма.— Кто это меня поддел... Да, Огюст... Я ему намылю голову!
В революцию 1848 года, которую, по словам Дюма, он вызвал своей «Песнью жирондинцев», он вышел на бульвар в великолепном мундире начальника Национальной гвардии и начал говорить к народу. Ему отвечали насмешками.
— Замолчи! — неучтиво крикнул ему мальчишка в блузке и колпаке.— У тебя в губах еще торчит окурок сигары Монпансье!
Дюма проглотил это и продолжал высказываться демократом. Он завел журнал и назвал его «Свобода». Ему хотелось заменить роман-фельетон, которого читать было некогда, увеселительной политикой; но время было серьезное, шутки не удавались; Дюма был похож на фокусника, которому вздумалось показывать шутки на похоронах. Его «Свобода» вскоре скончалась. Он начал издавать «Месяц, историческое и политическое обозрение», с эпиграфом: «Провидение диктует, мы пишем». Но вольнодумная республика оскорбила секретаря Провидения, не покупая его издания. Устав от журнализма, Дюма пробовал попасть в учредительное собрание; в клубах ему сказали почти то же, что мальчишка на улице. В Корбейле он явился сам к избирателям. Кто-то заметил, что на нем слишком много орденов для республиканца.
— Что же делать,— возразил он,—ношу поневоле, из учтивости; не огорчать же этих бедных королей, которые мне дают ордена!
Все это не помогло; политические прыжки не удались, и Дюма воротился к театру. Время для театров было дурное. Он заложил «Монте-Кристо» для поддержки «Исторического театра», но эта жертва была напрасна. Театр упал, «Монте-Кристо» было продано. Огюст Маке, кото¬
389
рому Дюма был много должен, согласился ждать только на условии, составленном и подписанном по всей форме, что впредь на всех романах, написанных им для Дюма, будет стоять его имя, рядом с именем знаменитого романиста. Дюма бросил дела и уехал в Бельгию; он мог бы и не ехать, но Виктор Гюго в это время отправился в изгнание, и Дюма воспользовался случаем показаться тоже изгнанником, а в самом деле он ехал поправить свои литературные дела после размолвки с Маке. В Брюсселе живет много республиканцев, литераторов, людей не занятых, Дюма взял их в сотрудники. Но, увы, ничто не помогло! «Исаак Лакведем», первый плод демократического и социального сотрудничества Эскироса и Ноэля Нарфе, испугал редактора Верона и поссорил Дюма с «Constitutionnel»...
Биография может обратиться в целые томы, если мы станем разбирать «Мушкетер», журнал, в котором Дюма старается гальванизмом поднять свою мертвую славу, если мы затронем «Записки», которые могут быть записками кого угодно, потому что для них Дюма заимствует сведения у всякого сколько-нибудь известного лица,— если мы будем говорить о его «Causeries»... Великий урок будущим писателям — история Александра Дюма! Мы хотели набросать только беглый очерк проделок писателя, бесспорно даровитого, но которым могут восхищаться только лица, не знающие его или думающие подслужиться ему, чтобы снискать бессмертие в записках или посвящение какого-нибудь нового выкраденного романа. Дюма— образец французских болтунов и хвастунов.
* * *
Дурылин С.* Александр Дюма- отец и Россия.—Литературное наследство, № 31-32. М., Журнально-газетное объединение, 1937, с. 533—534.
В Москве он [Дюма] жил в Петровском парке, на роскошной даче Нарышкиных. Давняя приятельница Дюма,
* Дуры лин Сергей Николаевич (1877—1954) — российский литературовед, театровед, педагог, доктор филологических наук (1943).
390
артистка Женни Фалькон (род. 1825), дебютировавшая в 1841 г. в Париже в театре «Gymnase», перешла в Петербург, в Михайловский театр. Выступая несколько лет в Петербурге, она, по словам Дюма, «оставила театр и создала один из самых элегантных петербургских салонов. Нет ни одного выдающегося француза, который бы не посетил при проезде через Петербург ее салон. Один из моих давних друзей, принадлежащий если не к самой древней, то к одной из самых известных фамилий России, в течение 10—12 лет вместе с ней принимает гостей в этом салоне. Этого друга зовут Дмитрием Павловичем Нарышкиным [1795—1868, камергер императорского двора.— С. Д]». Дюма был на короткой дружеской ноге с Нарышкиным. О своем прибытии в Петербург он известил их запиской:
Дорогие друзья,
Я приехал и обнимаю вас. Женни я прижимаю к моему сердцу справа, Нарышкина — слева.
Ваш Дюма.
Одной Женни Дюма писал в Петербурге записки более интимные, вроде следующей:
Относительно обеда я вполне полагаюсь на вас; только обязательно должны быть раки и карп, вино к угрю, не перетушенному и не переперченному. Я приготовлю матлот и раков. Я слишком доволен, чтобы быть остроумным. Могу только целовать вам ручку, завидуя тому, кто целует то, что я не целую. Конеч но, я очень рад пообедать вместе с д’Оссуна [испанский посол.— С. Д], мой друг [художник Муане.— С. Д] целует шнурки ваших ботинок.
Сердечно преданный Дюма.
* * *
С.-Петербургские Ведомости, N° 129 от 15 июня 1858 г.
<...> Но если мы с грустью заметили, что появление между нами такого художника, как г-н Иванов, прошло
391
незаметно, то, конечно, без грусти заметим, что точно так же произошло и появление Александра Дюма (отца, а не сына), маркиза де ла Пальетри, приехавшего в Петербург в прошлый вторник.
Известно, что автор «Мушкетеров», «Монте-Кристо», «Королевы Марго» и сотни сотен других романов, с таким наслаждением прочитанных нашими провинциальными барынями и барышнями, собрался съездить на Восток, посетить Палестину, хотел даже для этого вооружить на свой счет пароход; но вместо того, приехав в Марсель, занялся совсем другим. Великий охотник до всякого рода торжеств и оваций, он хотел, чтоб и марсельцы почтили его каким-нибудь триумфом, и поставил с этой целью на марсельский театр новую драму, написанную будто бы в несколько часов и, следовательно, нигде еще не игранную. Драма эта оказалась не новою, написанною давным-давно, игранною на петербургском театре, под названием «Les gardes forestiers»*, да сверх того принадлежащая не г-ну Дюма, а Иффланду; но все это не помешало добрым и доверчивым марсельцам исполнить его желание, т. е. сделать ему овацию.
Удовлетворив таким печальным образом эту главнейшую потребность свою, г-н Дюма отдумал ехать в Палестину, вернулся в Париж, познакомился там с одним из русских и принял его приглашение посетить наш далекий Север, который он не видел еще, хотя и выводил в своих романах. Вы, вероятно, помните анекдот о часовом, который замерз на часах, да еще как-то так, что когда он упал, то голова его отломилась и откатилась на несколько шагов... Что-то порасскажет г-н Дюма теперь, побывавши у нас? Посмотрим. А между тем можем известить всех, кому о том знать любопытно, что г-н Дюма в Полюстро-
* «Лесники» (фр)-
392
ве, на даче графа Кушелева-Безбородки*, т. е. на берегу Невы, за новым Арсеналом.
Вместе с Дюма приехал к нам не менее знаменитый, но только в другом роде, г-н Юм, который, как нас уверяли, пленил сердце одной из наших соотечественниц и же-
* Широко возвещенный литературный вояж Дюма был de facto его частной поездкой в качестве гостя одного из богатейших людей в России — графа Григория Александровича Кушел ева-Безбородко (1832—1870). Этот наследник несметных богатств князя А. А. Безбородко, статс-секретаря Екатерины II и канцлера Павла I, принадлежал к числу тех русских людей, которые решительно не знали, что с собой делать, и потому делали то, что попадалось под руку: он попечительствовал над Нежинским лицеем, куда дарил рукописи Гоголя, когда-то там учившегося, издавал «Шахматный листок», основал приют «для приема кормилиц и для вскармливания детей», сочинял «Очерки и рассказы» на русском языке, но под украинским псевдонимом ГрицкаГри- горенка, был камер-юнкер и водил дружбу с поэтами из литературной богемы, давал средства на издание «памятников старинной русской литературы» и на содержание женской богадельни и т. д. и т. п. От всего этого делового безделья граф поехал в 1857 г. отдыхать за границу и в Риме встретился со спиритом Даниилом Юмом. Верчением столиков и вызыванием «духов» скучающий граф увлекся до того, что пожелал породниться с медиумом. Свояченица графа, Александра Кроль, была помолвлена с Юмом, но свадьба отложена до Петербурга. В Париже Дюма сделался частым посетителем первого этажа гостиницы «Трех императоров», где жил Кушелев-Безбородко, и вскоре получил приглашение поехать в Петербург, чтобы быть на свадьбе его свояченицы.
Но новый друг графа Кушелева-Безбородко и будущий шафер на свадьбе «шотландского колдуна», как называл Юма сам Дюма, ехал в Россию в расчете на гостеприимство другого русского аристократа — Дмитрия Павловича Нарышкина, своего старого знакомого, женатого на давней приятельнице Дюма, артистке Женни Фалькон. Литературная поездка Дюма в Россию была его гостинами у русских аристократов. <...> J
Поселившись у Кушелева и став постоянным посетителем салона Нарышкиных, Дюма сделался предметом праздного любопытства светских кругов. Его отлично знали там как увлекательного рассказчика и ценили как писателя, который не досаждал дворянскому читателю ни новизной социальных идей, ни смелостью критики или обличения. Тем, кому был несносен суровый реализм Бальзака и кого смущала социальная правда Гоголя и его последователей, тем был особенно приятен неисчерпаемый вымысел Дюма, вызывавший увлекательные миражи в унылой пустыне Франции Наполеона III и России Николая I и его наследника. Читатели и критики петербургских салонов готовы были ставить роман Дюма недосягаемым образом для Тургенева, Гончарова, Писемского с их «тенденциозностью». Очередной роман Дюма был непременной принадлежностью каждого светского будуара или гостиной, где не находилось место для «Рудина», «Обломова» или «Тысячи душ». Вот почему личный успех Дюма в петербургском светском и полусвет- ском кругу был предопределен. (Примен. С. Дурылина.)
393
нился на ней. Г-н Юм живет там же, где и г-н Дюма. Мы полагаем, что полюстровские дачи, остававшиеся до сих пор незаметными, поднимутся в цене и что вообще По- люстрово сделается модным гуляньем в Петербурге... Говорят даже, что один господин, пописывающий в каком-то журнальчике и носящий прическу à la Dumas, т. e. сильно взъерошенные волосы, произвел недавно в Полю- строве сильное волнение, потому что какому-то шутнику вздумалось выдать его за Дюма.
Это напоминает нам, что лет двадцать тому назад, когда ждали в Москву Бальзака, кому-то вздумалось на одном из балов Дворянского собрания выдать одного господина за автора «Шагреневой кожи» и «Эжени Гранде»; за ним долго ходили целыми толпами; там, где он останавливался или садился, тотчас же становилось тесно; некоторые заговаривали с ним, наконец убедились, что этот господин —не Бальзак. Эпитет Бальзака остался, однако ж, за ним, и он носит его, вероятно, и по сей час, если в живых обретается. То же будет, может быть, и с господином, прослывшим недавно за Александра Дюма.
* * *
С.-Петербургские Ведомости, N5 135
от 22 июня 1858, г.
<...> Кстати о безбородкинском саде. Появление в Петербурге г-на Александра Дюма и Юма, которого наш корректор женил уже в прошедшее воскресенье на одной из наших соотечественниц, тогда как у нас в рукописи было сказано, что г-н Юм только собирается жениться, не произвело решительно никакого впечатления. Только полюстровские жители рассказывают, что г-н Дюма успел приобрести себе некоторую популярность тем, что покупает у разносчиков хлопушки. Разносчики затвердили его фамилию и, по русскому обыкновению, склоняют ее, как и всякое другое иностранное слово, кончающееся на гласную: Дюма, Дюме, Дюму, Дюмой и так далее. Склоняют даже во множественном числе, потому что г-н Юм тоже слывет за Дюму. Впрочем, с фамилией Дюма обошлись еще милостливо, не переделав ее совершенно на русский лад; верно, не нашли соответствующего ей по звукам русского слова, которое могло бы
394
в то же время характеризовать самую личность французского литератора. Известно, что генерал Бистром*, славившийся быстротою своих атак, прослыл у русских солдат за генерала Быстрова. Под Москвою в селе Всесвятском жила когда-то на даче, подаренной Императором Александром I, если не ошибаемся, княгиня Маврокордато; мужики очень любили добрую старушку, равно как и дочь ее, занимавшуюся домашней медициной и лечившую их от разных недугов, но никак не могли привыкнуть к их мудреной фамилии. А часто приходилось им говорить про добрую княгиню и дочь ее, делавших им много добра. Не долго думали мужички и сделали из княгини Маврокордато княгиню Мавру Кондратьевну. Видно, фамилию Дюма нельзя переделать на русский лад.
Вероятно, автор «Монте-Кристо» начал уже сочинение о России, которое, конечно, будет состоять не менее как из десяти томов. Любопытная, должно быть, выйдет вещь... Сколько новых, верных сведений о нашем отечестве почерпнут из них все читающие по-французски!..
* * *
Иллюстрация, N5 25 от 26 июня
1858 г.
<...> Но я заговорил вначале о новостях и не сказал о главной из них, о которой прогремели уже почти во всех газетах,— именно о приезде в Петербург известного французского писателя Дюма-отца, романы которого прочитаны почти всеми нашими барынями и барышнями... Кто из них не вздыхал и не просиживал ночей за его «Мушкетерами» или «Монте-Кристо»? Дюма гостит до сих пор в нашей столице на даче графа Кушелева-Безбо- родки; из Петербурга он отправится в Москву, Ниж- ний-Новгород, Одессу, на Кавказ и потом в Константинополь. Не так давно, ради такого гостя собралось в куше- левском саду множество любопытных, посмотреть, как выразился кто-то в пестрой публике, Дюму, говорят, была там же и мисс Пастрана, которая гуляла в саду под ву¬
* Бистром Карл Иванович (1770—1838) — генерал-адъютант, родом из старинной остзейской дворянской фамилии. Прославился многочисленными боевыми подвигами.
395
алью и потом пила в гостях чай. Дюма сидел в саду с открытой головой, так что можно было совершенно рассмотреть его интересную (несмотря на шестьдесят лет) наружность... Потом Дюма посещал разные другие места общественных гуляний и на прошедшей неделе, в четверг, вместе с одним из наших писателей, гулял в Павловске на музыке, где также барыни толпами окружали его и даже забыли на время о пляшущем Штраусе (какое непостоянство!).
Вместе с Дюма приехал известный вызыватель духов Юм, который, говорят, женится в Петербурге на русской. Кроме этого фокуса, он не показывал здесь других... Воображаем, какой вздор напишет Дюма о России, особенно окруженный такими знатоками нашего отечества, которых мы видели вокруг него и которые так и льнут к знаменитому болтуну, надеясь, разумеется, в его будущих записках о России получить названия великих покровителей искусства (и фокусов), меценатов, представителей русской литературы... Отчего при случае и не прославиться, хоть в сочинениях иностранного писателя, если ровно ничего не значишь в своем отечестве...
Вот интересное известие, не всем известное — о знакомстве Дюма с нашею русскою певицею г-жою Леоновою*, с которой он встретился в Берлине и которой он оказал большую услугу своим участием. Г-жа Леонова отправилась за границу с целью артистическою, чтоб научиться кой-чему у иностранных музыкальных студий. Приехав в Берлин, она поспешила с рекомендательным письмом к Мейерберу**, но вечно занятый композитор назначил ей прием на третий день. Между тем, возвратив¬
* Леонова Дарья Михайловна (1829, по др. данным 1834— 1896) — русская певица (контральто). Солистка Мариинского (Петербург) и Большого (Москва) театров. В концертах пропагандировала русские народные песни, произведения М. П. Мусоргского и других русских композиторов.
** Мейербер (Meyerbeer) Джакомо (1791—1864) — композитор. Жил в Германии, Италии, Франции, писал для театров этих стран. Создал стиль большой героико-романтической оперы: «Роберт-Дья- вол» (1830), «Гугеноты» (1835), «Пророк» (1849; в России под названием «Осада Гента», затем «Иоанн Лейденский»), «Африканка» (1864) и другие.
396
шись в гостиницу, она встретилась там с Дюма, который, узнав о намерении г-жи Леоновой видеться с Мейербером, вызвался устроить дело поскорее: написал тотчас письмо к великому маэстро, и через полчаса г-жа Леонова имела удовольствие видеть того, от которого зависел приговор ее таланту. Мейербер выслушал г-жу Леонову и на другой же день назначил ей прием. Прием был самый лестный, какого только могла желать артистка: взяв с собой итальянца для аккомпанемента, она явилась в доме Мейербера, где встретила несколько незнакомых лиц; испытание началось. Г-жа Леонова начала петь глинковские романсы; во время пения Мейербер замечал: «Qulle belle voix! Quelle force! Quelle sentiment!» — наконец до того увлекся, что стал сам аккомпанировать. По окончании пения маэстро стал аплодировать и сказал, что диапазон у г-жи Леоновой совершенно такой же, как у г-жи Виар- до-Гарсиа*. В заключение Мейербер выбрал новый свой романс и дал спеть г-же Леоновой: когда она спела, Мейербер заметил: «Я не желаю лучшего исполнения; теперь я за долг сочту сообщить об вас не только в здешних газетах, но написать в Париж и в Петербург. Очень рад, что с вами познакомился; поезжайте в Париж, я скоро буду там, приезжайте прямо jro мне. Надеюсь что-нибудь устроить для вас. Я бы здесь даже доставил вам случай петь при дворе, но, к сожалению, наш двор разъехался. На обратном пути устроим это». Нет нужды прибавлять о восторге г-жи Леоновой: сама судьба благоприятствует ее таланту. Обо всем этом читатели узнают из берлинских газет. На прощанье Дюма дал г-же Леоновой несколько писем в Париж, они помогут нашей артистке в Париже, консерватория которого раздает венки и славу талантам всего света.
* В и а р д о-Г а р с и a (Viardot-Garcia) Мишель Полина (1821 — 1910) — французская певица (меццо-сопрано), композитор. Автор романов, комических опер на либретто И. С. Тургенева, ее близкого друга.
397
* * *
Панаева А. Я. * Воспоминания. М., Правда, 1986, с. 234—244.
Панаев** <...> был большой любитель дальних прогулок; ему было нипочем пройти двадцать верст, и часто, пригласив своего гостя «пройтись», он приводил его обратно в самом плачевном виде от усталости.
Кто знал, что значит у Панаева «пройтись», тот, идя с ним гулять, заранее делал условие, чтобы он не заводил его слишком далеко.
В 1858 году у нас на даче гостил молодой литератор Д. В. Григорович***. Впрочем, он часто исчезал на целые недели на дачу к графу Кушелеву, которого тогда окружали разные литераторы. Кушелев был сам литератор и издавал журнал «Русское Слово». При его огромном богатстве, конечно, у него было много литераторов-поклон- ников.
Знаменитый французский романист Александр Дюма, приехав в Петербург, гостил на даче у графа Кушелева, и литератор Григорович сделался его другом, или, как я называла, «нянюшкой Дюма», потому что он всюду сопровождал французского романиста.
Григорович говорил как француз ****и к тому же обладал талантом комически рассказывать разные бывалые и небывалые сцены о каждом своем знакомом. Для Дюма он был сущим кладом.
Григорович объявил нам, что Дюма непременно желает познакомиться с редакторами «Современника» и их сотрудниками, и горячо доказывал, что нам следует принять Дюма по-европейски. Я настаивала только, чтобы чествование Дюма происходило не на даче, а на городской квар-
* Панаева (Головачева) Авдотья Яковлевна (1820—1893) — русская писательница, автор романов «Три страны света» (1848—1849) и «Мертвое озеро» (1851), оба совместно с Н. А. Некрасовым.
** Панаев Иван Иванович (1812—1862) — русский писатель и журналист. С 1847 г. совместно с Н. А. Некрасовым издавал журнал «Современник». Писал повести, критически изображающие светскую жизнь; сатирические очерки.
*** Григорович Дмитрий Васильевич (1822—1899/1900) — русский писатель. Повести «Деревня» (1846) и «Антон-Горемыка» (1847) из жизни крестьян носят антикрепостнический характер. Романы 50-х годов («Рыбаки» и «Переселенцы») насыщены этнографическим материалом. Автор повести «Гуттаперчевый мальчик» (1883).
**** Мать Д. В. Григоровича была француженка.
398
тире, потому что наша дача была мала, да и вообще мне постоянно было много хлопот с неожиданными приездами гостей, потому что было крайне затруднительно доставать провизию, за которой приходилось посылать в Петергоф, отстоявший от нашей дачи в четырех верстах. По моей просьбе решено было принять Дюма на городской квартире, сделать ему завтрак и пригласить тех сотрудников, которые на лето оставались в Петербурге.
Григорович уехал опять к Кушелеву на дачу, с тем чтобы пригласить Дюма через неделю к нам на завтрак на нашу городскую квартиру.
Прошло после того дня два; мы только что сели за завтрак, как вдруг в аллею, ведущую к нашей даче, въехали дрожки, потом другие и третьи. Аллея <... > была длинная и обсаженная густо деревьями, а потому трудно было издали разглядеть едущих. Мы недоумевали, кто бы это мог ехать к нам, и притом так рано. Панаев решил, что это, верно, какие-нибудь дачники явились посмотреть парк, и уже встал из-за стола, чтобы разбранить извозчиков; но я, оглядевшись, воскликнула: «Боже мой, это едет Григорович с каким-то господином... без сомнения, он везет Дюма!»
Я не ошиблась,— это был действительно Дюма и с целой свитой: с секретарем и какими-то двумя французами, фамилии которых не помню, но один был художник*. А другой — агент одного парижского банкирского дома, присланный в Россию по какому-то миллионному коммерческому предприятию.
Эти французы приехали к Дюма в гости, и он захватил их с собой. После взаимных представлений я поспешила уйти, чтобы распорядиться завтраком. Так как нашествие французов было неожиданно, то я должна была употребить весь запас провизии, назначенный на обед, им на завтрак. Виновник нашествия французов также пошел вслед за мной на кухню, оправдываясь, что он ни телом, ни душой не виноват в происшедшем. Я накинулась на
* М у а н е (Moynet) Жан-Пьер (1819 — умер после 1874) — парижский художник, ученик Л. Конье (Cogniet) (1794—1880), отличный рисовальщик, обладавший быстрым, четким и нежным карандашом; его первые работы появились в Парижском салоне в 1848 г. Путешествие Дюма дало ему известность: его русские и кавказские пейзажи и жанры, сделанные во время путешествия, долгое время (вплоть до 1874 г.) появлялись на парижских выставках и охотно раскупались. (Примен. С. Ду- рылина.)
399
него за то, что он, зная, как затруднительно достать провизию, не остановил Дюма ехать к ним да еще со свитой.
— Голубушка, я всеми силами отговаривал Дюма,— отвечал Григорович,—но его точно какая муха укусила; как только встал сегодня, так и затвердил, что поедем к вам. Гости к нему приехали, я было обрадовался, но он и их потащил с собой... Войдите в мое-то положение, голубушка, я молил мысленно Бога, чтобы вас не было в саду, потому что, желая заставить Дюма отложить его намерение, я наврал ему, что вы очень больны и лежите в постели!..
Положение друга Дюма показалось мне так смешно, что я рассмеялась...
— Не сердитесь, голубушка, на меня...—продолжал он.—Накормите их чем-нибудь! Французы так же голодны, как были голодны их соотечественники в тысяча восемьсот двенадцатом году: они останутся довольны всем, чем бы вы их ни кормили.
— Хорошо,— отвечала я,— накормить их завтраком у меня хватит провизии, но что, если они останутся обедать?..
Я не договорила, угадав по выражению лица Григоровича, что Дюма останется обедать, и поспешила послать кучера в Петергоф за провизией.
Действительно, французы были голодны, потому что ели с большим аппетитом за завтраком. Дюма съел даже полную тарелку простокваши и восторгался ею. 5
Впрочем, он всем восторгался — и дачей, и приготовлением кушанья, и тем, что завтрак был подан на воздухе. Он говорил своей свите:
— Вот эти люди умеют жить на даче, тогда как у графа все сидят запершись в своих великолепных комнатах, а здесь простор! Дышится легко после еды.
Я сказала тихонько Панаеву, чтоб он предложил французам «пройтись». Дюма было заартачился, но его уверили, что в парке везде есть скамейки, а на берегу моря беседка, где его будет обдувать ветерок, так как день был очень жаркий.
Дюма умилился, когда я отказалась принять участие в общей прогулке, отговорясь тем, что мне надо присмотреть за обедом. Он начал уверять, что видит первую женщину-писательницу, в которой нет и тени синего чул¬
400
ка. Без сомнения, он радовался более тому, что его накормят хорошим обедом.
За обедом Дюма опять ел с большим аппетитом и все расхваливал, а от курника (пирог с яйцами и цыплятами) пришел в такое восхищение, что велел своему секретарю записать название пирога и способ его приготовления. Мне было очень приятно, напоив французов чаем, проститься с ними. Дюма уверял, что с тех пор, как приехал в Петербург, первый день провел так приятно, и в самых любезных фразах выражал мне свою благодарность за прекрасный обед и радушное гостеприимство.
Я надеялась, что теперь не скоро увижу Дюма, но, к моему огорчению, не прошло и трех дней, как он опять явился с своим секретарем, причем последний держал в руках довольно объемистый саквояж.
Я пришла в негодование, когда Дюма с развязностью объявил, что приехал ночевать, потому что ему хочется вполне насладиться нашим радушным и приятным обществом, что он после проведенного у нас на даче дня чувствует тоску в доме графа Кушелева, притом же не может переносить присутствие спирита Юма, который в это время гостил на даче у Кушелева.
— Извольте,— говорил Дюма,— обедать в обществе людей и смотреть, как одного дергает пляска Святого Витта*, а другой сидит в столбняке, подняв глаза вверх. Весь аппетит пропадает, да и повар у графа какой-то злодей, никакого вкуса у него нет, все блюда точно трава! И это миллионер держит такого повара! Я в первый раз, по выезде из Парижа, только у вас пил кофе с удовольствием, и так приятно видеть, как chère dame Panaieff готовит его. Очень мне нужна севрская чашка, в которой подают у бедного графа скверный кофе!
Комнат у нас было так мало, что Панаев, уступив свой кабинет гостям, должен сам был спать на диване в другой комнате вместе с Григоровичем.
Я пользовалась обществом Дюма только во время обеда, завтрака и чая. Дюма, как только приехал, попросил у меня позволения надеть туфли и снять сюртук, потому что он привык в этом костюме всегда сидеть в саду у себя дома.
* Пляска Святого Витта — обиходное название хореи, нервной болезни, которая проявляется в непроизвольном подергивании, несогласованных движениях.
401
Роль секретаря Дюма была прежалкая. Дюма помыкал им, как лакеем. Секретарь был из робких людей и, должно быть, не очень умный, как я могла заключить из разговора с ним.
Наружность секретаря была тоже невзрачная: маленького роста, с убитым выражением лица! Дюма заставил его срисовать карандашом нашу дачу, уверяя, что хочет построить себе точно такую же в окрестностях Парижа.
Перед обедом Панаев и Григорович повели Дюма пройтись. Я завела разговор с секретарем, который рисовал дачу, и спросила его, не скучает ли он по Парижу?
— Очень, очень скучаю! — отвечал он.— Я привык к семейной жизни, и мне очень тяжелы эти скитания. Мосье Дюма очень живого характера, он не может дня посидеть на одном месте. Ему-то хорошо, а мне крайне стеснительно постоянно находиться в чужом доме. И не знаю, какую выгоду получу из моего путешествия? Сердце все изныло о жене и детях.
— Почему же вы не вернетесь в Париж?
— Как же вернуться ни с чем? Все мое жалованье получает жена. В сущности, у меня расходов нет. Мосье Дюма обязан содержать меня во время путешествия: давать мне комнату и стол. Но ведь он постоянно гостит у кого-нибудь, и я обязан быть всегда при нем. Вот захотелось ему срисовать вид вашей дачи или что-нибудь записать для памяти, и я обязан это исполнить.
«Ну, — подумала я, — работа не большая — записать, как делается курник, и срисовать дачу».
— Мосье Дюма,— продолжал секретарь,— опишет свое путешествие по России и получит много денег за издание этой книги, но у него денег никогда нет! Очень он любит бросать их, много, очень много проживает. Вот и здесь успел уже истратить десять тысяч франков на одну француженку, на которую и не посмотрел бы в Париже. Ах, как много наживают здесь парижанки!
Я полюбопытствовала узнать у секретаря — правда ли, что Дюма последние свои романы заказывал писать другим, маленьким литераторам, а сам только редактировал их.
— О нет!.. Когда я вел переговоры с ним о поступлении к нему секретарем, то имел счастье видеть, как он сочиняет свои романы. У него в загородном доме большой
402
кабинет, он то ходит, то ляжет на турецкий диван, то качается в гамаке, а сам все диктует и так скоро, что его секретарь едва поспевает писать. Я видел рукопись; в ней ничего нельзя понять; для сокращения вместо слов поставлены какие-то знаки. Секретарь испишет лист и бросит его на стол другому секретарю, который должен переписать, превратить знаки ц слова. До дурноты доводит их мосье Дюма работой, встает сам рано и до двенадцати часов не дает передышки — все диктует; позавтракают, опять за работу до шести часов. И как только у мосье Дюма хватает здоровья! Ведь он каждый день обедает с компанией, потом едет в театр, потом ужинает до рассвета. Удивительный человек!
— Хорошо он платит за работу? — спросила я.
— Очень хорошо! Он платит секретарям не по листам, а когда выйдет его роман, то и дает им денег: откроет ящик в столе и возьмет рукой, сколько попадется... Если ему попадутся в руки крупные бумажки — счастье того. Если же попадутся мелкие, то секретари не заикаются, что мало, а ждут, когда он получит хороший куш от книгопродавцев; тогда идут снова просить денег. Зато уж не приступайся к нему, когда у него нет денег. Знаете ли вы, что он мог бы быть миллионером, если бы не бросал так деньги! Весь свет читает его романы.
Насколько было правды в рассказах секретаря, не знаю,— передаю то, что слышала.
Дюма был для меня кошмаром в продолжение своего пребывания в Петербурге, потому что часто навещал нас, уверяя, что отдыхает у нас на даче.
Раз я нарочно сделала для Дюма такой обед, что была в полном убеждении, что, по крайней мере, на неделю избавлюсь от его посещений. Я накормила его щами, пирогом с кашей и рыбой, поросенком с хреном, утками, свежепросольными огурцами, жареными грибами и сладким слоеным пирогом с вареньем и упрашивала поесть побольше. Дюма обрадовал меня, говоря после обеда, что у него сильная жажда, и выпил много сельтерской воды с коньяком. Но напрасно я надеялась: через три дня Дюма явился как ни в чем не бывало, и только бедный секретарь расплатился вместо него за русский обед. Дюма съедал по две тарелки ботвиньи с свежепросольной ры¬
403
бой. Я думаю, что желудок Дюма мог бы переварить мухоморы.
Григорович очень хлопотал, чтобы его другу Дюма сделали официальный обед, и, зная, что я буду противиться этому, тихонько от меня уговорил Панаева созвать литераторов. Когда мне объявили об этом, я отказалась наотрез хлопотать об обеде. Григорович умасливал меня тем, что Дюма восхищается моими кулинарными способностями и моим радушным гостеприимством.
— Он, голубушка, когда будет писать о своем путешествии по России, посмотрите, как вас расхвалит,— в увлечении говорил Григорович.
Я невольно расхохоталась.
— Ах! Неужели вам не будет приятно, что вся Европа будет читать о вас! — твердил Григорович и не хотел верить, что мне было бы гораздо приятнее, если бы Дюма избавил меня от своих посещений.
Обед, однако, состоялся; наехали все приглашенные литераторы, и Григорович был в восторге, что чествование Дюма устроилось.
В день петергофского гулянья я ждала к себе своих племянниц-девочек и сестру, чтобы свезти их посмотреть на иллюминацию и фейерверк; они должны были остаться ночевать у меня.
Утром я была занята приготовлением им помещения в своей комнате наверху, как вдруг горничная объявила мне, что «едут гости», я спустилась вниз и выбежала на аллею, чтобы их встретить, и обомлела от ужаса: это был Дюма с своим секретарем и с саквояжем. Дюма вообразил, что я выбежала встретить его, и воскликнул: «О chère dame Panaieff!», и чуть не порывался обнять меня. Тут только я вспомнила, что Григорович за завтраком рассказывал виденный им сон, будто я была в больших хлопотах от того, что ко мне, кроме родных, наехало ночевать много гостей. Я была в величайшем негодовании на Григоровича и, не стесняясь, выбранила его за то, что он, зная за неделю о приезде моих родных в этот день, не мог предупредить Дюма, чтобы тот не вздумал явиться к нам.
— Голубушка, я с секретарем Дюма на сеновале переночую.
— У меня нет ни подушек, ни одеял для вашего Дюма,— отвечала я.
404
— И так поспит на диване!
— Как хотите, а извольте его увезти ночевать куда хотите.
— Куда же я его повезу, ведь в Петергофе сегодня не только в гостиницах, но и в трактирах- не найти свободного угла.
— Ночуйте в парке, мне все равно.
В это время приехали мои гости, и я пошла их встретить и поведать мое горе. Я упросила племянниц притворяться, что они не говорят по-французски, для того чтобы мне под этим предлогом не разговаривать с Дюма.
Мне пришлось снова взволноваться, когда я узнала, что Дюма повезут в нашей коляске в Петергоф. Панаев убеждал меня, что нельзя же не отвезти Дюма, потому что достать извозчиков в этот день не было возможности.
— Везите его на телеге, ему надо же испробовать эту езду, чтобы описать ее в своей книге о России! Я обещала племянницам повезти их на гулянье и не дам коляски для Дюма.
Однако меня уговорили, обещая, что Дюма отвезут пораньше и оставят в Петергофе, а коляска вернется, и тогда я повезу племянниц.
Дюма не мог не заметить, что я не говорю с ним ни слова, и даже спросил меня — почему сегодня chère dame Panaieff так озабочена? Григорович все время имел потерянный вид, боясь, чтобы я не выразила чем-нибудь своего гнева на бесцеремонность Дюма, и утешал меня, что Дюма не вернется из Петергофа ночевать к нам.
— Уж я, голубушка, разорвусь на мелкие части, а устрою так, что он ночует в Петергофе.
Но, к моему ужасу, Дюма вернулся, и мне пришлось на маленькой даче уложить спать семь человек гостей. Подушки и тюфяки прислуги все пошли в ход на эту ночь.
Боже мой, как я обрадовалась, когда Дюма приехал наконец прощаться перед своим отъездом на Кавказ! Дюма, прощаясь со мной, наговорил мне много комплиментов и так расчувствовался, что обнял меня и поцеловал.
Это так было неожиданно для меня, что я не успела увернуться от его трогательного лобызанья...
В это лето французы положительно одолели нас своими посещениями. Недели через две или три после отъ¬
405
езда Дюма Панаев читал мне и Некрасову только что оконченный им фельетон для августовской книжки «Современника» о посещении Дюма Петербурга*.
Мы сидели в саду, Некрасов был закутан в плед, потому что уже давно стал чувствовать боль в горле, и в этот год голос у него совсем пропал. Он лечился у доктора Шипулинского, который находил очень серьезной болезнь его горла. Настроение духа у Некрасова было самое убийственное и раздражение нервов достигло высшей степени. Он иногда по целым дням ни с кем не говорил ни слова. Ему казалось, что он должен скоро умереть, и трудно было отвлечь его от этих мрачных мыслей.
Было около двух часов; чтение Панаева подходило к концу, когда я, завидев в аллее дрожки, сказала: «Кто-то едет к нам». Мы были в уверенности, что это кто-нибудь из сотрудников, и крайне удивились, увидя, что какие-то два незнакомые господина сошли с дрожек и стали приближаться к нам. Один из них на французском языке спросил Панаева, вышедшего к ним навстречу, не с редактором ли «Современника» он имеет честь говорить.
Я сказала Некрасову, что, вероятно, Дюма прислал каких-нибудь своих приятелей-французов знакомиться с нами.
На лице Панаева я заметила недоумевающее выражение, когда он подошел к нам и рекомендовал посетителей. Один оказался французом с весьма типической наружностью и манерами парижанина (конечно, фамилии не помню): средних лет, брюнет, среднего роста, с черными живыми глазами, с усами и эспаньолкой; в петличке его сюртука виднелась какая-то орденская ленточка.
Другой был тоже француз, друг его, как отрекомендовал сам доктор. Оба француза старались держать себя с какой-то официальной важностью.
Панаев пригласил их сесть. Доктор заговорил первый, обращаясь к Некрасову, что он специально приехал из Парижа в Петербург, для того чтобы лично объясниться с ним. Панаев поспешил предупредить доктора, что Некрасов не говорит по-французски, а Некрасов спросил Панаева:
— Что сказал мне француз?
* Неточность: А. Дюма уехал из Петербурга 22 июля 1858 г., а фельетоны Панаева публиковались в июльской и августовской книжках «Современника».
406
Панаев перевел ему слова француза, который продолжал:
— Это очень жаль, потому что я должен сообщить мосье Некрасову очень для него важную вещь без свидетелей.
Я вышла в стеклянную галерею, недоумевая, какое может иметь важное дело доктор-француз до Некрасова и притом специально для этого приехавший из Парижа.
Вдруг у меня в голове мелькнула мысль — не явился ли он обясняться по поводу стихотворения «Княгиня», напечатанного в «Современнике» 1856 года.
Некрасов написал это стихотворение, когда все петербургское общество только и говорило что о смерти одной русской аристократки, графини Воронцовой-Дашковой, которая вторично вышла замуж в Париже, уже с лишком сорока лет, за простого доктора-француза и умерла будто бы одинокая, в нищете, в одной из парижских больниц* **. Ходили даже слухи, что изверг-доктор страшно тиранил ее и наконец отравил медленным ядом, чтобы скорей воспользоваться ее деньгами и бриллиантами на огромную сумму.
В сороковых годах эта аристократка считалась в высшем кругу первой львицей по оригинальной своей красоте, богатству и по живости своего характера.
Лермонтов писал о ней:
Как мальчик кудрявый, резва,
Нарядна, как бабочка летом...
Вторичное замужество аристократки-львицы наделало страшного шума; об этом долго толковали, и едва разговоры стали затихать, как известие о ее смерти снова дало им новую пищу. Все, кто прочел стихотворение Некрасова «Княгиня», тотчас узнали героиню.
В стихотворении «Княгиня» было сказано о муже ее:
Тут пришла развязка. Круто изменился Доктор спекулятор: деспотом явился! Деньги, бриллианты — все пустил в аферы,
* А. К. Воронцова-Дашкова после смерти И. И. Воронцова-Дашкова (1854) вышла замуж за барона де Пойли. Панаева допустила две неточности. Умерла А. К. Воронцова-Дашкова в 1856 г. в возрасте 37 лет; Некрасов написал стихотворение «Княгиня» (Современник, 1856, N5 4) До кончины графини.
** Из стихотворения М. Ю. Лермонтова «К портрету» (1840).
407
А жену тиранил, ревновал без меры.
И когда бедняжка с горя захворала,
Свез ее в больницу... Навещал сначала,
А потом уехал — словно канул в воду!
Я нетерпеливо ждала ухода французов, чтобы узнать, в чем дело и подтвердится ли мое предположение. Вскоре я увидела Некрасова, идущего к галерее с Панаевым. Некрасов как-то особенно был хмур, а у Панаева на лице выражалась сильная тревога. Я вышла им навстречу и была поражена словами Панаева:
— Это безумие с твоей стороны было принять вызов!
Затем, обратясь ко мне, Панаев прибавил:
— Не дал мне ничего говорить, только твердил одно французам: вуй, вуй!
— Пожалуйста, оставьте меня в покое! — раздражительно проговорил Некрасов.— Надо было их оборвать сразу, чтобы они не вообразили, что я испугался их вызова!
И Некрасов пошел по аллее к морю.
Панаев потерянным голосом произнес:
— Я сейчас поеду в Петербург. Надо, чтобы все убедили Некрасова в нелепости драться на дуэли из-за таких пустяков.
Из дальнейшего объяснения Панаева я узнала, что доктор-француз был вторым мужем умершей графини и вызвал Некрасова на дуэль за стихотворение «Княгиня», найдя, что Некрасов взвел на него чудовищную клевету.
Странно было, как доктор-француз мог узнать об этом стихотворении в Париже. Вероятно, кто-нибудь указал ему на него и подбил требовать от Некрасова удовлетворения, рассчитывая, что он откажется драться и выйдет скандал. Недоброжелателей у Некрасова, да и вообще у «Современника», было много*.
* Узнал доктор-француз об этом стихотворении Некрасова, конечно, из «Впечатлений» Дюма, которые уже в 1858 г. печатались в Париже в виде отдельных «писем» и только потом были собраны в книгу. Дуэль удалось предотвратить. Но кто обратил внимание Александра Дюма на стихотворение «Княгиня», кто ему перевел его; словом, кто был инспиратором обличительного выступления Дюма против Некрасова? Конечно, Григорович! Этим и объясняется враждебно-насмешливый тон Авд. Панаевой не только по отношению к Дюма, но, вместе, и по отношению к Григоровичу. (Из примечания В. Л. Комаровича к книге Д. В. Григоровича. Литературные воспоминания. Л., Academia, 1928, с. 483.)
408
* * *
Из письма И. А. Гончарова П. В. Анненкову от 20 мая 1859 г. — Г о н ч а - ров И. А. Собр. соч. в 8-ми томах, т. 8. М., Гослитиздат, 1955, с. 323.
А вот Вам нечто свеженькое и любопытное о Некрасове. Дюма в своих записках рассказал содержание того стихотворения Некрасова, где описана история Воронцовой-Дашковой, и, должно быть, не очень ловко выразился о французе, который был в связи с графинею, да еще, может быть, сослался на Некрасова. Я сам не читал и не знаю, но знаю только, что француз этот счел себя обиженным и нарочно приехал сюда требовать у Некрасова удовлетворения.
* * *
Панаева А. Я. Воспоминания.—
Цит. изд., с. 264, 265.
Некрасов поехал в город по делам журнала и, вернувшись на дачу, предупредил меня, что к завтрашнему обеду приедут несколько сотрудников. В числе приехавших на другой день гостей находился и Добролюбов.
За обедом Григорович потешал всех рассказами о литературных приживальщиках графа Кушелева, около которого они увивались и бесцеремонно тащили с него деньги; особенно комически передавал он сцены, происходившие между этими приживальщиками и Дюма, когда последний гостил у Кушелева.
<...> Панаев ушел, а я, увидав из окна своей комнаты, что все, в том числе и Добролюбов, отправились на прогулку, вышла в сад и села читать на скамейку у дома. Вдруг, к крайней моей досаде, я увидала Добролюбова, идущего ко мне. Он объяснил, что вернулся назад, потому что не любит больших прогулок; да притом же ему скучно в обществе людей, которых он мало знает.
— Я думаю, и им приятнее быть в своей компании,— сказал Добролюбов и спросил меня: — А вы отчего не пошли на прогулку?
409
— Вам скучно находиться в обществе людей, которых вы мало знаете, а мне оттого, что я давно их знаю,— отвечала я.
Добролюбов на это сказал мне:
— Я заметил, что вы ни с кем не разговаривали весь обед.
— Я так давно знаю всех обедавших, что мне не о чем с ними разговаривать.
— Мне интересно знать, что за личность Дюма? Он ведь у вас часто бывал?
— Интересного ничего не могу сообщить о нем.
— Однако какое он сделал на вас впечатление?
— Он произвел на меня одно впечатление, что у него большой аппетит и он очень храбрый человек.
— В чем он проявил свою храбрость?
— Ел по две тарелки ботвиньи, жареные грибы, пироги, поросенка с кашей — все зараз! На это надо иметь большую храбрость, особенно иностранцу, отроду не пробовавшему таких блюд...
* * *
Григорович Д. В. Литературные воспоминания. М., Гослитиздат, 1961, с. 88, 160-161.
<... > Достоевский между тем просиживал целые дни и часть ночи за письменным столом. Он слова не говорил о том, что пишет; на мои вопросы он отвечал неохотно и лаконически; зная его замкнутость, я перестал спрашивать. Я мог только видеть множество листов, исписанных тем почерком, который отличал Достоевского: буквы сыпались у него из-под пера, точно бисер, точно нарисованные. Такой почерк видел я впоследствии только у одного писателя: Дюма-отца.
<...> Я пользовался свободными днями, посещая моих знакомых, и в том числе графа Г. А. Кушелева-Безбо- родко, проводившего лето на своей даче в Полюстрове. Странный вид имел в то время этот дом, или, скорее, общество, которое в нем находилось. Оно придавало ему характер караван-сарая, или, скорее, большой гостиницы для приезжающих. Сюда по старой памяти являлись родственники и рядом с ними всякий сброд чуже стран -
410
ных и русских пришлецов, игроков, мелких журналистов, их жен, приятелей и т. д. Все это размещалось по разным отделениям обширного, когда-то барского, дома, жило, ело, пило, играло в карты, предпринимало прогулки в экипажах графа, нимало не стесняясь хозяина, который, по бесконечной слабости характера и отчасти болезненности, ни во что не вмешивался, предоставляя каждому полную свободу делать что угодно. При виде какой-нибудь слишком уже неблаговидной выходки или скандала,— что случалось нередко,— он спешно уходил в дальние комнаты, нервно передергивался и не то раздраженно, не то посмеиваясь повторял: «Это, однако ж, черт знает что такое!» — после чего возвращался к гостям как ни в чем не бывало.
Вчуже больно было видеть, как беспутно разматывалось огромное состояние, доставшееся ему в наследство. У графа Кушелева я присутствовал на свадьбе известного престидижитатора* Юма, венчавшегося с сестрою жены графа, урожденной Кроль. Шаферами со стороны Юма были, между прочим, присланные государем Александром II два флигель-адъютанта: граф А. Бобринский** (учредитель Золотого банка) и граф А. К. Толстой, автор трагедии «Смерть Иоанна Грозного» и многих других сочинений. На этой свадьбе познакомился я с Алекс. Дюма. Во время поездки в Париж граф Кушелев, узнав о намерении Дюма сделать путешествие по России, пригласил его, проездом, остановиться у него в Полюстрове. Дюма, не успевший еще хорошенько осмотреться, был, кажется, несколько удивлен бестолковщиной, его окружавшей.
Он рад был встрече со мной и просил дать ему случай познакомиться с кем-нибудь из настоящих русских литераторов. Я назвал ему Панаева и Некрасова, живших тогда на даче между Петергофом и Ораниенбаумом. Он ра¬
* Престидижитатор — фокусник, отличающийся ловкостью и проворством рук.
** Бобринский Алексей Алексеевич (1800—1868) — известный сельский хозяин, изобрел и усовершенствовал несколько агрономических инструментов; занявшись свекло-сахарным производством, построил в местечке Смеле Киевской губернии образцовый завод, оснащенный с учетом новейших технических достижений. В Киеве ему был поставлен памятник.
411
достно принял предложение к ним ехать. И. И. Панаев, которого я предупредил, так же был очень доволен. Мы условились о дне и вдвоем отправились на пароходе. Я искренно думал угодить обеим сторонам, но ошибся в расчете: поездка эта не обошлась мне даром. Не называя прямо по имени, меня впоследствии печатаю обвинили, будто я, никому не сказав ни слова, с бухты-барахты, сюр- призно привез Дюма на дачу к Панаеву и с ним еще несколько неизвестных французов*. Прочитав обвинение, я стал припоминать, как было дело, и пришел к заключению, что оно происходило несколько иначе. Привезти гостя, и притом иностранца, да еще известного писателя, к лицам незнакомым, не предупредив их заблаговременно, было бы с моей стороны не только легкомысленным, но крайне невежественным поступком по отношению к хозяевам дома, которых мы могли застать врасплох, и, наконец, против самого Дюма, рискуя явиться с ним в дом в такое время, когда хозяева могли отсутствовать. Трудно предположить также, чтобы Панаев, предупрежденный мною, забыл сообщить об этом у себя дома. По случаю этой поездки досталось также и Дюма. Рассказывается, как он несколько раз потом, и также сюрпризом, являлся на дачу к Панаеву в сопровождении нескольких незнакомых французов,— однажды привез их целых семерых,—и без церемонии остался ночевать, поставив, таким образом, в трагическое положение хозяев дома, не знавших, чем накормить и где уложить эту непрошеную ватагу... Подумаешь, что здесь речь идет не о цивилизованном, умном французе, в совершенстве знакомом с условиями приличия, а о каком-то диком башибузуке из Адрианополя. Я был всего только один раз с Дюма на даче у Панаева; в тот же день, вечером, мы уехали обратно на пароходе в Петербург. Не знаю, сколько раз удалось потом французскому писателю повторить свой визит, он не сообщал мне об этом; знаю только, что он давно ждал письма с Кавказа и, получив его, немедленно выехал из Петербурга.
* В первой публикации «Воспоминаний» А. Панаевой Григорович был зашифрован под инициалом N.
412
* * *
Из письма И. А. Гончарова А. В. Дружинину от 22 июля 1859 г.— Г о н ч ар о в И. А. Письма к А. В. Дружинину. Под ред. П. С. Попова. М., 1948, с. 78.
Теперь Петербург опустел: только Григорович возится с Дюма и проводит у Кушелева-Безбородко дни свои. Там живет и Дюма: Григорович возит его по городу и по окрестностям и служит ему единственным источником сведений о России. Что будет из этого — Бог знает.
* * *
Из письма А. Ф. Писемского А. В. Дружинину от 2 июля 1858 г.— Писемский А. Ф. Письма, М., Изд-во АН СССР, 1936, с. 121.
Григорович, желая, вероятно, получить окончательно европейскую известность, сделался каким-то прихвостнем Дюма, всюду ездит с ним и переводит с ним романы.
* * *
Из письма А. Ф. Писемского А. В. Дружинину от 18 июля 1858 г.—Там ж е, с. 122, 123.
Друг наш Мей*, бывши у Кушелева и выпивши достаточное количество, [разбранил] объяснил Дюма откровенно все, что думают об нем в России, чем ужасно оскорбил того, так что он хотел вызвать его на дуэль.
Григорович зато состоит постоянно при Дюма и сделался совершенным прихлебателем Кушелева.
* * *
Панаев И. И. Петербургская
жизнь. Заметки нового поэта.— Современник, 1858, т. 70, N5 7, с. 78—89.
Александр Дюма-отец в Петербурге. — Несколько слов Жюлъ-Жанена по случаю отъезда Дюма в Россию. —Мое зна-
* Мей Лев Александрович (1822—1862) — русский поэт и драматург; автор исторических драм «Царская невеста» (1849) и «Псковитянка» (1849—1859), на основе которых Н. А. Римским-Корсаковым были созданы одноименные оперы; писал лирические стихи, занимался переводами.
413
комство с Дюма и проч. — Приезд в Петербург знаменитого Юма.<...> —Слух о петергофских праздниках.
Автор «Антони», «Монте-Кристо», «Трех мушкетеров» и других неисчислимых романов и драм, известный всему читающему миру — и по своим произведениям, и по своим литературным процессам,—Александр Дюма уже около месяца в Петербурге. Это самая замечательная петербургская новость июня месяца. Вот как напутствовал его один из его литературных собратов, Жюль-Жанен.
«Александр Дюма отправляется в долгий путь. Он едет в Россию и везет с собой большую неизданную драму. Мы хотели бы подписать здесь паспорт этому блестящему и остроумному человеку, который был так долго балованным дитей парижской праздности. Обнаружьте ему свою заботливость, примите в нем участие, милостивые государыни и милостивые государи тех стран, через которые он проезжает в сию минуту!.. Он был вашею ра- достию, вашим праздником. Выслушайте его рассказы и похождения! Дайте полную волю его речам... Он восхитит вас. Он настоящий чародей с палочкой феи в руке; он — сын европейской Шехеразады; у него неитощимый запас сказок, рассказов, повестей, драм, романов, воспоминаний, приключений, путешествий; он будет рассказывать вам о магнетизме, о разных редкостях, о зданиях, о кухне, обо всем на свете — и всегда с полною добродушною веселостию. У него такая светлая голова, такой находчивый ум, такое удивительное воображение! Он, как щедрый барин, горстями бросает серебро, которое у него в кармане сегодня, золото, которое он будет иметь завтра, и мастерские характеристики и черты, которые у него постоянно в запасе. В счастливые годы он был любимым поэтом Франции и даже Парижа: он был сотоварищем во всех путешествиях, другом всех пиршеств, гостем всех замков, сверхкомплектным членом всевозможных увеселений. Он был плотником, садовником, философом, историком, журналистом... он даже был журналистом!.. и он теперь еще журналист. Он обещал нам в своем объявлении совершить поездку по блистательному Средизем¬
414
ному морю и взять нас с собою. Все острова с нетерпением ожидали его, все берега с нетерпением призывали его к себе: вся Греция (за исключением Виотии) готова была встретить этого нового Антенора* самыми нежными приветствиями. Прекрасно!.. Но когда его воображают на Юге, он вдруг очутится на Севере, когда думают, что он в песках,— он в снеге!..
Потеря его для нас велика. В этом человеке столько жизни и в ней столько грации и изобретательности! Мы поручаем его гостеприимству России и искренно желаем, чтобы он удостоился лучшего приема, чем Бальзак**,— Бальзак, наставник России (?)! Он явился в Россию не вовремя— тотчас после г-на Кюстина — и потому, как это часто случается, невинный пострадал за виновного. Что же касается до невинности... невиннее г-на Александра Дюма ничего быть не может. Поверьте, милостивые государи, что он станет рассказывать обо всем, что увидит и услышит так мило, так безобидно, с таким тактом, с такими похвалами и с таким веселым расположением духа! Он будет так доволен самим собою и в то же время всеми вами, господа! Он навезет вам с собою столько прехитрых мыслей, столько дозволенных переворотов, столько веселости и живости, что с вашей стороны было бы преступленьем, если бы вы не протянули ему дружескую руку, если бы вы не были любезны с этим исполином драмы и романа, повести и рассказа.
Вспомните, петербургские милостивые государи и московские милостивые государыни, что мы вас на время ссужаем Александром Дюма! Мы его ни за какие блага в мире не отдадим вам совсем... Он наш... Мы так привыкли
* Антенор, Атенор — у Гомера самый благоразумный между старейшинами Трои, взывавший к примирению. Дал в своем доме гостеприимство Одиссею и Менелаю, когда те явились в Трою требовать выдачи Елены; сопровождал Приама в греческий лагерь для постановления условий единоборства между Парисом и Менелаем и после единоборства Аякса с Гектором советовал, хотя и тщетно, выдать Елену. Позднейшее сказание представляет его другом греков и даже изменником родного города. Его дом не был тронут греками во время грабежа. По некоторым сказаниям, он основал на развалинах Трои новое государство, а по другим — покинул Трою и поселился в Кирене, тогда как позднейший миф представляет его переселившимся во главе племени генетов (венетов) в Италию, где Атенор основал город Патавию (Падуа).
** См. исследование Л. Гроссмана «Бальзак в России», опубликованное в Nq 31—32 «Литературного наследства» (1937).
415
его видеть, он доставляет нам столько удовольствия своими рассказами изустными и печатными... И кроме того, он принадлежит нам по праву рождения и по праву своих побед, и мы иначе не хотели с ним проститься, как до свидания.
Прощай же, неистощимый и вечно веселый изобретатель, не имеющий соперников, с постоянно бодрствующим воображением и с умом одинаково блестящим вчера и сегодня и который, наверно, будет так же блестеть завтра! Прощай, само движение, сама шутка, сам энтузиазм, прощай, милый забавник человечества, избалованное дитя, на которое часто сердишься, но которое всегда любишь!.. Ненавидеть этого человека невозможно, как бы вы ни сердились на него; когда он проходит мимо вас — нельзя удержаться, чтобы не взглянуть на него, когда он разговаривает с вами — нельзя не поклониться ему, когда он улыбнется — нельзя не простить ему все!.. В нем бездна злой хитрости и ни малейшей злобы, в нем бездна тщеславия и ни на копейку гордости; он падок к отчаянию и исполнен бесконечными надеждами! Он нищ, как Ир...* и не знает числа своим дворцам в воздушных пространствах. Дайте во владение его целый мир — он промотает его. Дайте ему кусок ржаного хлеба— он будет доволен им!.. Он вообразил себя однажды лакомкой (gourmand)... о, фантазер! но он не сумеет отличить тюрбо от копченой сельди и «Бордоского» от «Макона»!
Мы вам ссужаем его таким, каков он есть, и предупреждаем вас, что он человек неутомимый и счастливый и на него угодить не трудно...»
Господин Жюль-Жанен может быть совершенно покоен. Город Петербург принял г-на Дюма с полным русским радушием и гостеприимством... да и как же могло быть иначе? Г-н Дюма пользуется в России почти такою же популярностию, как во Франции, как и во всем мире... между любителями легкого чтения, а легкие чтецы составляют большинство в человечестве. Г-н Моне — живописец, путешествующий вместе с г-ном Дюма, заметил мне, говоря о популярности Дюма повсюду, что в этом факте нет ничего удивительного, потому что никто так легко не читается, как г-н Дюма; действительно, тайна его успеха
* Ир — библейский герой.
416
заключается в этих двух словах, но как будто так легко добиться до того, чтобы легко читаться? Для этого все-таки надобно иметь... прежде всего талант, потом неистощимый запас воображения, веселость, смелость (ею г-н Дюма владеет в высшей степени!), бойкость в рассказе, уменье расположить интригу... и мало ли что еще!..
Здесь не место рассуждать о литературном значении г-на Дюма и критически рассматривать его произведения... да и не время. Как образованные и любезные хозяева, мы не должны позволить себе произнести в присутствии его что-нибудь такое, что могло бы возбудить в нем хоть тень неудовольствия... да и к чему послужили бы эти критики? Что сказали бы они нового? Кто же, наконец, не знает, к какого рода таланту принадлежит талант г-на Дюма?.. По всему этому, нам очень стыдно за некоторых русских фельетонистов, позволивших себе неприличные шутки и выходки против знаменитого французского автора, в минуту, когда он гостит у нас. Пробегая эти неприличные шутки, невольно нам пришел на память знаменитый мизинчик г-на Булгарина*, пущенный некогда в ход его сорокапятилетним (я полагаю, что теперь это можно сказать?) другом г-ном Гречем...** против критиков его друга. Теперь бы очень кстати, против этих шут- нико8-фельетонистов, в подражание заслуженному литератору (пережившему свой литературный юбилей), употребить в дело мизинец г-на Дюма, который, уже во всяком случае, несравненно значительнее мизинчиков г-д Греча и Булгарина в совокупности.
Несмотря на этих шутников, весь Петербург в течение июня месяца только и занимался г-ном Дюма. О нем ходили различные толки и анекдоты во всех слоях петербургского общества; ни один разговор не обходился без его имени, его отыскивали на всех гуляньях, на всех публичных сборищах, за него принимали Бог знает каких господ. Стоило шутя крикнуть: «Вон Дюма!» — и толпа на¬
* Булгарин Фаддей Венедиктович (1789—1859) — русский журналист, писатель. Издавал консервативную газету «Северная Пчела» (1825—1859; с 1831 г. совместно с Н. И. Гречем), журнал «Сын Отечества» (1825—1839; совместно с Гречем) и другие. Писал политические доносы на русских литераторов.
** Греч Николай Иванович (1787—1867) — русский журналист, писатель, филолог. Сторонник официальной народности.
16- А. Дюма, т. 3
417
чинала волноваться и бросалась в ту сторону, на которую вы указывали. Словом, г-н Дюма был львом настоящей минуты...
В Павловском вокзале один из русских литераторов, сопровождавших его, представил его одной даме и произнес громко его имя. При этом имени сейчас же все взволновались кругом, многие вскочили на скамейки и стулы, чтобы лучше его видеть...
— Что такое? Что там? — спрашивали друг у друга гуляющие, бросившись туда, где стоял г-н Дюма.
— Что случилось? — спросил какой-то господин у проходившего мимо мещанина.
— Ничего-с,— отвечал он,—французского Дюма пока- зывают-с.
На г-не Дюма даже спекулируют.
К нашему литературному другу, который взял на себя роль чичероне г-на Дюма по Петербургу, явился сын одного известного умершего русского художника. Отец оставил ему в наследство несколько не сбытых им картин.
— У меня до вас большая просьба,—сказал сын умершего художника литератору,—зная ваши отношения к хозяину дома, в котором остановился господин Дюма (надобно заметить, что этот хозяин дома — человек очень известный и владеющий огромным состоянием), я решился побеспокоить вас. Не возьмете ли вы на себя труд... так, сторонкой, заговорить с хозяином дома... до меня дошли слухи, что он очень хочет сделать подарок господину Дюма... ну что же он может подарить ему? Какие-нибудь бриллианты! Сибирские меха!.. Для господина Дюма было бы гораздо интереснее что-нибудь такое, что напоминало ему об России... Помилуйте, чего же лучше ему иметь русские виды, к тому же написанные русским художником?.. Если вы мне это устроите,— прибавил сын умершего художника, мигая своими черными, хитрыми взглядами,— мы с вами, почтеннейший друг, славно пообедаем...
— Нет-с, покорно вас благодарю,—сказал литератор,— зачем же?..
— В таком случае,— подхватил сын умершего художника,—я вам подарю одну из батюшкиных картин...
— Помилуйте! — возразил более и более смущающийся литератор...
418
— Ну так что-нибудь деньгами...—перебил бойко сын умершего художника,— я с удовольствием поделился бы с вами, если бы вы мне устроили это дельце... Тысячки бы три... что такое такому богачу три тысячи?..
После этого литератор счел уже необходимым дать почувствовать сыну умершего художника, что он вовсе не желает вмешиваться в такого рода сделки; но сын умершего художника не унимался: в какое бы время ни приходил литератор к г-ну Дюма, он постоянно заставал у него сына умершего художника; владелец русских картин егозил перед французским романистом, выпрашивал у него автограф, осыпал его пустыми вопросами и пошлыми комплиментами. Он, по-видимому, не теряет надежды сбыть свои русские виды...
К г-ну Дюма являются ежедневно какие-то не слыханные им соотечественницы, единственно для того, чтобы с чувством пожать руку такому знаменитому человеку. Он получает беспрестанно из отечества самые нелепые просьбы: один просит определить его жену и его самого к петербургскому «Французскому театру», на том основании, будто бы он. вызван в Петербург для устройства наших театров; другой, вообразив, что г-н Дюма путешествует по России для каких-то важных целей и по поручению русского правительства, просит принять его секретарем; третий — отыскать ему богатую невесту в России, и так далее.
Чичероне г-на Дюма по Петербургу, о котором я упоминал выше,—один из самых известных наших литераторов по таланту, по живости, по остроумию. Он, с свойственной ему любезностью и горячностью, принял на себя эту роль. Он показывал своему знаменитому собрату по искусству все замечательности Петербурга и его окрестностей. И лучшего путеводителя по Петербургу г-н Дюма не мог бы найти! Его любезный чичероне в Петербурге как у себя дома: ему знаком Петербург во всех его подробностях, начиная от аристократических салонов до самых последних и темных закоулков Толкучего рынка; он изучил Петербург со всех сторон, как наблюдательный литератор и артист... в особенности как артист... Всякая малейшая артистическая редкость и драгоценность в Петербурге, у кого бы она ни находилась, ему известна; никто лучше его не знает Императорского Эрмитажа и всех
419
замечательных частных галерей в Петербурге, он в полном праве faire les honneurs...* При всем том он обладает неистощимым запасом веселости и изобретательности и в этом случае не уступит самому г-ну Дюма. Слова г-на Жюль-Жанена о г-не Дюма, вышеприведенные нами: «его невозможно не любить, и нет никаких средств на него сердиться: когда он проходит мимо вас» и прочее... могут быть совершенно приложены и к нашему живому и остроумному соотечественнику. Между русскими литераторами— он редкость... Сравнительно с ним мы все тяжелы, скучны, мрачны, неуклюжи, неповоротливы, и надобно приписать счастливой звезде, сопутствующей, вероятно, повсюду г-ну Дюма, что он прежде всего в Петербурге сошелся с ним...
Ему-то я обязан двумя приятнейшими днями, которые я провел в обществе автора «Монте-Кристо»...
Счастливый г-н Дюма!.. Ему все... даже и петербургская суровая погода благоприятствует. В течение всего пребывания его в Петербурге стоит теплая... мало этого— жаркая, ясная, чудная погода. Небо сине, как в Италии, и на нем ни одного облачка. Окрестности петербургские развертываются перед г-ном Дюма во всей своей красоте при ярком, солнечном освещении; петербургские фонтаны бьют и плещут для него, играя на солнце и рассыпаясь радужными брызгами; море расстилается перед ним гладкое, как стекло; солнечный закат разбрасывает, как будто нарочно для него, южные, эффектные тона по небу; даже для прохлаждения его (в этом нельзя сомневаться) дуют — не ветры... а что-то вроде зефиров... Зефиры в Петербурге! Это забавно...
И если самая неприветливая в мире петербургская природа улыбается г-ну Дюма, как же нам не встретить его с улыбками и восторгом!..
Первая встреча моя с г-ном Дюма была под тенью кленов, ясеней и дубов в одном из загородных парков. Я еще не видел его, но уже издали слышал его звучный, веселый голос, его громкий и добродушный смех.
В эту минуту мы оканчивали наш обед на широкой, зеленой (немного, впрочем, спаленной солнцем) площадке сада, и когда Дюма (ехавший из Петергофа, где он обе¬
* Оказывал честь (фр.).
420
дал, в Ораниенбаум) показался из-за деревьев — высокий, полный, дышащий силой, весельем и здоровьем, со шляпою в руке (он надевает шляпу только в самых крайних случаях), с поднятыми вверх густыми и курчавыми волосами, с сильной уже проседью,—мы (три или четыре литератора, тут бывшие) отправились к нему навстречу.
Господин Дюма всем нам крепко и дружески пожал руки своей широкой и мощной рукой и начал тем тоном добродушия (bonhomie), который прежде всего поражает в нем:
— Господа, я к вам являюсь запросто, без церемоний. Мы люди свои,—артисты... Я очень рад с вами познакомиться...
Но ему не дали продолжать, раздались крики:
— Здоровье господина Дюма!
И бокалы запенились.
С г-ном Дюма был г-н Моне — очень талантливый живописец, который сопровождает его повсюду, и наш друг и собрат —его петербургский путеводитель.
Господин Дюма, несмотря на то, что должен был чувствовать некоторую усталость после осмотра Петергофа, был очень весел, любезен и говорил без умолку, по-видимому, в самом довольном расположении духа (это, впрочем, кажется, его нормальное состояние), он подсел к нашему столу и пробовал наш национальный ликер, т. е. наливку, которая ему очень понравилась.
Речь зашла о французских «Revues» вообще и о «Revue des Deux Mondes» в особенности. Я спросил его, между прочим, читал ли он статью г-на Монтегю (привилегированного критика этого «Revue» в настоящую минуту), о последней драме его сына «Le Fils naturel» («Побочный сын»), которая, как известно, имела огромный успех в Париже в последнюю зиму. Г-н Монтегю не слишком благосклонен к г-ну Дюма-сыну и в заключение своей статьи об его комедии восклицает: «И вот чем угощают публику под именем комедии в отечестве Рабле и Мольера, Вольтера и Бомарше! Бедный французский ум — этот промотавшийся вельможа поневоле говеет в настоящую минуту...»
— Чью статью? — спросил меня г-н Дюма.
— Монтегю в «Revue des Deux Mondes»...
421
Господин Дюма улыбнулся и положил мне руку на плечо.
— Поверьте мне, mon cher monsieur, что я в глаза никогда не видал этого господина и не имею об нем никакого понятия и я уверен, что сын мой также не знает его. Мы этих господ не читаем и мало заботимся об их критиках. Мы все — я, Ламартин*, Виктор Гюго —заранее знаем, что будут говорить о нас в таком или в другом журнале. Все это — дух партий, cauteries... «Revue des Deux Mondes»—это журнал орлеанистский.
— Однако Монтегю — человек известный,— заметил с важностию петербургский француз, находившийся в нашем обществе,—он заменил Густава Планша...
— Allons donc! — вскрикнул горячо г-н Дюма, махнув рукою на воздух.— Какая известность! Кто знает всех этих господ! У нас на них люди не обращают внимания. Этот господин... Как вы его называете?.. Монтегю, что ли?.. Он... Да! Это он, если я не ошибаюсь, осмелился нападать на нашу национальную славу — на кого же? На Беранже!..** Вот каковы эти господа! Как же принимать их серьезно?..
Господин Дюма остановился на минуту и прибавил:
— Конечно, Беранже еще не Бог знает какой поэт сравнительно, например, с Виктором Гюго или Альфредом Мюссе!.. Но читали ли вы, что осмеливались писать эти господа о Гюго?..
— Кстати, о Гюго,— спросил я,— в каком положении теперь его дела? Сохранил ли он свое состояние?
— Он не нуждается,— отвечал г-н Дюма,— у него есть, по крайней мере, четыреста тысяч франков... А! Вот человек-то! — прибавил он.— Это и талант великий, и характер такой же. Это мой лучший друг...
Парк, в котором мы обедали, сельский домик, построенный в швейцарском вкусе в этом парке, и вообще окрестности петергофские очень понравились г-ну Дюма.
* Ламартин (Lamartine) Альфонс (1790—1869) — французский писатель-романтик, политический деятель. Член Временного правительства в 1848 г.
** Вот, между прочим, фраза из статьи Монтегю о Беранже: «...Этот славный малый (так бесцеремонно г-н Монтегю называет Беранже) более изменчив, чем хамелеон, и легко ускользает, в то время, как Вы думаете, что он у Вас в руках. (Примеч. И. И. Панаева.)
422
Его и г-на Моне смущают только наши зеленые крыши, они равнодушно не могут видеть этих зеленых крыш.
— Вот эта дача очень мило и со вкусом выстроена,— сказал г-н Моне, указывая на одну из дач на горе, на так называемых новых местах, — но зеленая крыша все испортила!
— О! Ваши зеленые крыши, это ужасная вещь! — воскликнул г-н Дюма...
Петергоф и Ораниенбаум очень заинтересовали г-на Дюма по своим историческим воспоминаниям, и он осматривал дворцы и парки с величайшим любопытством и входил в мельчайшие подробности.
Ночь провел г-н Дюма в Ораниенбауме в трактире под вывескою: «Francfort sur L’Oder». Эта прибавка sur L’Oder очень понравилась ему и сделалась для него неистощимым предметом шуток.
— Как вы провели ночь во «Франкфурте-«^-0^- ре»?—спросил я его на другой день...
— Отлично! — отвечал он,— а я вам скажу, что с этим «Франкфуртом-tttf-O^é?» шутить нельзя... Нет! Это удивительное заведение... Здесь все чисто и очень порядочно...
Честь и слава содержателю ораниенбаумского «Франкфурта- на-Одере», который, к сожалению, оказался немцем!
Он легко приобретет теперь — и притом вовсе неожиданно— европейскую известность, если попадет в путевые впечатления г-на Дюма, что очень легко может случиться.
Здесь, кстати, можно пожелать, чтобы все загородные гостиницы около Петербурга, не отличающиеся ни чистотою, ни удобством, правда, с цветами на окнах и с занавесами, но с грязными скатертями, с оборванной и полупьяной прислугой и с различными насекомыми, взяли бы себе в пример этот «Франкфурт-«^-ОЛ^», замечательный простотою и чистотой, но не имеющий на окнах ни цветов, ни занавесок и никаких бесполезных для путешественников украшений...
Обратимся к нашему путешественнику. Деятельность, подвижность и энергия г-на Дюма изумительны. В этом случае он не уступит никакому молодому человеку, несмотря на то, что ему 58 лет (по его словам). Мы приехали в Ораниенбаум в 11 часов вечера — и в 12 часов он уже был с пером в руках за работой и писал до 2 часов; от 7
423
до 11 утра он также работал, потом осматривал ораниенбаумские дворцы; после осмотра их он снова принялся за перо и писал до половины шестого, т. е. до самого обеда. Г-н Дюма хочет передать своим соотечественникам роман г-на Лажечникова «Ледяной дом» с помощью одного из известных наших литераторов, и уже я видел первые полчасти этого романа, переведенные и написанные собственною его рукой.
— Нравится ли вам этот роман? — спросил я его.
— Очень,— отвечал он,— это замечательное произведение, этот роман замечателен по развитию и по мастерству концепции.
— Как было бы приятно слышать это от вас его автору,— заметил я,— жаль, что его нет теперь в Петербурге.
— А разве он жив? — спросил Дюма.—О, я был бы очень рад пожать ему руку за то удовольствие, которое он мне доставляет!
При конце обеда... за шампанским — надобно заметить, что г-н Дюма кушает с аппетитом и большой охотник до пива,— провозглашено было снова его здоровье и при этом обращено было к нему несколько слов одним из наших литераторов.
Господин Дюма, обедавший в белом пикейном* сюртуке, без жилета, с открытою грудью, запросто,— так как он работал,—вскочил с своего стула и обнял литератора...
— А! Право, господа, вы меня конфузите,—сказал он,— ваш искренний и простой прием меня тронул. Я полюбил вас всех от души...
Тотчас после обеда он снова принялся за работу и работал до чая.
В это время я оставался с г-ном Моне.
— Что, похож ли его сын на него? — спросил я у г-на Моне.
— Нисколько,— отвечал г-н Моне,—между ними нет ничего общего. Г-н Дюма, как вы его видите,—человек простодушный, добросердечный, открытый, щедрый, имевший огромные суммы и все проживавший, а тот — человек положительный, расчетливый, дорожа-
♦Пике (фр. piqué, от piquer — простегивать, прострачивать материал) — шелковая или хлопчатобумажная ткань с продольными рельефными узкими рубчиками (или выпуклыми геометрическими узорами) на лицевой стороне. Из пике шьют платья, блузки, воротнички и др.
424
щий каждой копейкой, составляющий себе состояние. Он понял, что в сию минуту в Париже —- деньги, биржа, ажиотаж — составляют все насущные интересы, и он бьется из того, чтобы сделаться богатым, и уже почти достиг этого...
— А господин Дюма имеет ли теперь какое-нибудь состояние?
— Господин Дюма,—-сказал он,—всегда может достать своими трудами большие деньги...
Чай был подан, и г-н Дюма должен был прекратить свою работу. Он явился к нам живой, веселый и разговорчивый по-прежнему.
— Скажите, Дюма, что вы были в молодости,— спросил его один из наших собеседников,—если вы теперь так здоровы, деятельны и энергичны?
— Но, mon chèr, — отвечал он,— я в молодости был то же самое, что теперь! Я не чувствую никакой перемены.
Перед чаем ему предложили простоквашу. Он заметил, что это молоко имеет вид очень привлекательный, взял, однако, первую ложку с некоторою недоверчиво- стию, но, когда проглотил ее, вдруг пришел в восторг.
— Mais c’est magnifique ça! * — повторял он после каждой ложки, попросил еще и расспрашивал, каким образом приготовляется это молоко. Потом он принялся за чай, попросив, чтобы его налили для него в чашку.
— Из стаканов я пить не умею,— заметил он,— я обжигаю руки.
Кто-то спросил о том, как идет подписка Ламартина?
— Очень плохо,— сказал он,— но дело в том, что у него состояние, правда, в долгах, но все-таки хорошее состояние, притом он торгует вином и получает большие деньги за свой журнал. Он имеет двадцать тысяч подписчиков, жизнь ведет он теперь очень скромную, и я совершенно не понимаю, отчего дела его в таком расстройстве!..
Разговор был живой и одушевленный. Г-н Дюма рассказывал нам обо всем: о Людовике-Филиппе, о герцоге Орлеанском, о его жене, о Кавеньяке**, о принцессе Ма¬
* Но ведь это восхитительно! (фр.)
** Кавеньяк Луи-Эжен (1802—1857) — французский генерал. Будучи в 1848 г. военным министром и главой исполнительной власти Французской республики, руководил подавлением Июньского восстания 1848 г.
425
тильде *, которую он очень хвалил, и о господине Бонапарте (так называет он Наполеона III**), к которому не питает, по-видимому, особенного расположения.
— Господа!— произнес он в заключение.—Я на своем веку пережил восемнадцать переворотов (и он начал перечислять их). Довольно с меня, не правда ли?
Время бежало незаметно. Нам всем казалось, что мы уж Бог знает сколько лет знакомы с этим человеком, хотя мы в первый раз в жизни увидели его только накануне. Такое впечатление он производит на всех. К кому бы ни явился, он сейчас располагается бесцеремонно, как у себя дома, говорит без умолку, кушает, пьет в большом количестве пиво, идет работать в кабинет хозяина, сбрасывая с себя верхнее платье и надевая туфли, потом снова возвращается, кажется еще любезнее и веселее прежнего... и все общество воскресает и оживляется при его появлении, а между тем, как он работает в кабинете хозяина, г-н Моне берется за свой портфель, чинит карандаш и рисует местность, если она нравится г-ну Дюма и ему. Г-н Моне владеет и карандашом и кистью.
Глядя на г-на Дюма и слушая его, убеждаешься, что г-н Жюль-Жанен характеризовал его в немногих словах
* Матильда Летиция-Вильгельмина (род. 1820) — дочь Жерома Бонапарта и Фредерики, принцессы Вюртембергской, в 1841 г. вышла замуж за князя Анатолия Демидова-Сан-Донато, с которым развелась в 1845 г. Ж1ила в Париже и сумела занять видное место в высшем обществе. Когда ее двоюродный брат, Людовик-Наполеон, был избран в президенты республики (1848), она приобрела определенный политический вес. После восстановления Империи Матильда была включена в число членов императорской фамилии. Ее дом был одним из литературных центров Парижа.
** Наполеон III (Луи-Наполеон Бонапарт; 1808—1873) — французский император в 1852—1870 гг. Племянник Наполеона I. Используя недовольство крестьян режимом Второй республики (декабрь 1848 г.), добился своего избрания президентом; при поддержке военных совершил 2 декабря 1851 г. государственный переворот. 2 декабря 1852 г. провозглашен императором. Придерживался политики бонапартизма (контрреволюционная военная диктатура крупной буржуазии). При нем Франция участвовала в Крымской войне 1853—1856 гг., в войне против Австрии в 1859 г., в интервенциях в Индокитай в 1858—1862 гг., в Сирию в 1860—1861 гг., Мексику в 1862—1867 гг. Во время франко-прусской войны (1870—1871) сдался в 1870 г. со стотысячной армией в плен под Седаном. Низложен Сентябрьской революцией 1870 г.
426
чрезвычайно верно и что к этой характеристике трудно что-нибудь прибавить.
В половине десятого вечера мы сели с Дюма в коляску и отправились в Петергоф к пароходной пристани. В это время начинал накрапывать дождь. Дюма был в одном сюртуке.
— Смотрите не простудитесь,— сказал я ему,— наш климат очень коварен.
— Не бойтесь, я никогда не простужаюсь,—отвечал он, и при этом еще снял шляпу и всю дорогу, несмотря на дождь, проехал с открытой головой.—Это освежает!—говорил он.
Мы расстались на пристани, совершенно уже как старые знакомые. Г-н Дюма крепко пожал мне руку, заключил меня в свои объятия и произнес:
— Sans adieu!..*
Через пять минут пароход отчалил от пристани.
Мы воображали по слухам, что г-н Дюма, заведя фабрику романов, сложил спокойно руки и беспечно наслаждается жизнью... Какой вздор! Трудно представить себе человека деятельнее и трудолюбивее его, и в этом случае он может для нас, русских литераторов, людей вообще несколько ленивых (надо быть откровенным), служить поучительным примером.
Господин Дюма пробудет в Петербурге еще несколько дней, а потом отправится в Москву, Нижний Новгород (на ярмарку); из Нижнего на пароходе по Волге до Астрахани, а оттуда —на Кавказ.
Я совсем было забыл сказать еще одно. Мы перевели г-ну Дюма вступление к «Медному всаднику» Пушкина, первые строфы, начинающиеся:
На берегу пустынных волн
Стоял Он, дум великих полн... и проч.
Господин Дюма через несколько минут передал нам эти строфы в прекрасных и звучных стихах...
И г-н Юм, знаменитый Юм, о котором столько толковали французские и английские газеты, в настоящую ми¬
* Не прощаюсь! (фр.)
All
нуту находится в Петербурге. Я не видел г-на Юма, но много слышал о нем. Говорят, это человек тщедушный, больной, тихий, малоинтересный в обыкновенном состоянии, а в состоянии экзальтации еще никто не видел его в Петербурге, потому что, по его собственному сознанию и выражению, духи оставили его...
<...> Носятся слухи, что 11 июля в одном из загородных дворцов будет бал и что к 22 июня готовится праздник с великолепной иллюминацией.
* * *
Панаев И. И. Заметки нового поэта. Еще несколько слов о Дюма.— Современник, 1858, т. 70, N5 8, с. 258-260
В конце июня (28) скончался г-н Монферран...* На похоронах его присутствовали некоторые из русских литераторов и художников, французские артисты и артистки—и во главе их Александр Дюма. Кстати, о Дюма. В начале июля он совершил на пароходе поездку в Финляндию и заезжал, между прочим, на Валаам и в Коне- вец. Г-н Дюма и его неразлучный спутник г-н Моне в восторге от живописной местности Валаама, особенно от церкви в византийском стиле, построенной г-ном Горностаевым**. Дюма очень много расспрашивал об этом художнике. Он находит, и весьма справедливо, что г-н Горностаев обладает замечательным талантом. Г-н Дюма был, между прочим, очень тронут гостеприимством настоятеля Валаамского монастыря. Валаам обогатил альбом г-на Моне множеством рисунков. Чем чаще видишь г-на Дюма, тем более изумляешься его неутомимой деятельности, его силе и здоровью. Он был в продолжение пребывания своего в Петербурге в беспрестанных разъездах,
* Монферран Август Августович (Огюст Рикар де Монферран; 1786—1858) — русский архитектор, по происхождению француз. С 1816 г. работал в России. Переход от позднего ампира к эклектизму: Исаакиевский собор (1818—1858), Александровская колонна (1830— 1834) — в Петербурге.
** Горностаев Алексей Максимович (1808—1862) — русский архитектор. Использовал орнаментальные мотивы и композиционные приемы древнерусского зодчества.
428
успел осмотреть все петербургские достопримечательности, все царские загородные дворцы (в Ропшу он ездил от Красносельской станции Петергофской железной дороги на телеге), появлялся на всех гуляньях и работал без устали. Он не разлучается никогда со своим портфелем и при первой возможности принимается за перо. Он переводит «Ледяной дом», пишет для своего журнала «Монте-Кристо» свои путевые впечатления и еще принялся за новый роман.
— Ну что, как понравился вам наш национальный экипаж — телега? — спросил я его после поездки в Ропшу.—Я думаю, вас порядочно порастрясло?
— Да, потрясло немного,—отвечал Дюма.—Но это хорошо, это придает аппетит.
А бедный тщедушный Моне не может без ужаса вспоминать о телеге!..
* * *
Львов Н *. Опыты биографий.— Весельчак, СПб., 1858, N5 34, с. 270.
Посмотрите вы, с каким увлечением, с какой сердечной теплотой рассказывает он** в июльской книжке этого журнала о двух приятнейших днях, проведенных им в обществе автора «Монте-Кристо»... Ему даже кажется, что ежели мы, петербургские жители, пользовались нынешнее лето чудной погодой, то и этим даром природы обязаны не иному, как г-ну Дюма <...>. И все это для Дюма! Скажите; а я в простоте моего сердца — пока не прочитал этих строк, долженствующих быть напечатанными золотом,— полагал, что все, так прекрасно написанное Новым поэтом в его заметках, <...> совершалось для моего знакомого губернского секретаря Афанасьева, приехавшего одновременно с г-ном Дюма из Курска в Петер- бург для подыскания места службы!
* Львов Николай Михайлович (1821—1872) — драматург. Писал комедии, заведовал (с мая по ноябрь 1858 г.) редакцией «Весельчака» — «журнала всяких разных странностей, светских, литературных, ху- Дожествеииых и иных». Скончался в доме для умалишенных.
Имеется в виду И. И. Панаев, он же Новый поэт, чья статья опубликована в «Современнике».
429
* * *
Весельчак, СПб., 1858, N5 22,
с. 174-175.
<...> Но так как, несмотря на все обстоятельства, вы, мои многоуважаемые читатели, все-таки ездите за город, если сами не живете на даче, то я вам посоветовал бы съездить к нам в гости на дачу графа Кушелева-Безбород- ки. Тут вы отыщете такое диво, какого в другом месте не скоро отыщете: это —Дюма, который, как вам известно, приехал в Россию на некоторое время, тот самый Дюма, который заставил вас, мои чувствительные читательницы, глотать «Монте-Кристо», как гастрономы глотают устрицы, тот самый Дюма, который, возвратясь во Францию, напишет про нас такие вещи, какие, вероятно, нам и во сне не снились... Да, этот Дюма по временам гуляет по безбородкинской даче, возбуждая удивление и любопытство посетителей. Хороший мой приятель, лавочник Егор, торгующий в этом саду пряниками, так рассказывал мне о первом посещении сада французским романистом: «Был здесь господин Дюму, подходил к моей лавке, купил хлопушек и совершенно доволен изволил остаться». Как знать? Может быть, в каких-нибудь новых «Impressions de voyage» и явится глава под названием: «О хлопушках как одном из увеселений русского народа...»
* * *
Библиотека для Чтения, СПб., 1858,
т. 150, N5 7, с. 96.
На даче графа Кушелева-Безбородко живет Александр Дюма <...>. На гуляньях он составляет предмет любопытства; в Павловске, например, публика соберется вокруг него толпою и смотрит по целым часам...
* * *
Письма Ф. И. Тютчева к его второй
жене (1854-1858). СПб., 1915, с. 132.
На днях вечером я встретил Александра Дюма... Я не без труда протиснулся сквозь толпу, собравшуюся вокруг
430
знаменитости и делавшую громко ему в лицо более или менее нелепые замечания, вызванные его личностью, но это, по-видимому, нисколько его не сердило и не стесняло очень оживленного разговора, который он вел с одной слишком известной дамой — разведенной женой князя Долгорукова, кривоногого. Ты согласишься, что это соединение было неизбежно, и рамка, которая их окружала, эта толпа любопытных зевак, была вполне подходящей. Дюма был с непокрытой головой, по своему обыкновению, как говорят; и эта уже седая голова, несколько напоминающая Лаблаша*, довольно симпатична своим оживлением и умом.
* * *
Северная Пчела, N5 141 от 28 июня 1858 г.
<...> Общий разговор крутится около картины г-на Иванова «Иисус, идущий креститься от Иоанна», картины, выставленной в Академии художеств. Занимает нас и появление романиста Александра Дюма, живущего на даче графа Кушелева-Безбородко. Автор «Монте-Кристо», богатый воображением, привлекает на эту дачу толпу любопытных: как не посмотреть на человека, известного чуть не во всех частях света! Дюма своеобразен пером и фигурою. Большой рост еще ничего, но огромные курчавые волосы с проседью, стоящие дыбом, бросаются в глаза каждому. Лицо умное и веселое. Глаза живые. В прошедшее воскресение Дюма обманул ожидание многих. В семь часов отворились ворота в собственный сад графа, толпа хлынула, стеснилась у крыльца, а Дюма нет. Начались вопросы: где же Дюма? Этот, что ли? Нет, не он! Да кто же это с рыжими усами, тонкий, невысокий, сутуловатый, в фуражке без козырька, сложенной корабликом и с шифром на левой стороне, с хитрым взглядом? Это г-н Юм или Гом, тот самый, который в Париже творил чудеса, пророчествовал, разрешал непостижимое, словом,
* Л а б л а ш (Lablache) Луиджи (1794—1858) — итальянский певец (бас). Пел во многих театрах мира, в том числе в Итальянской опере в Петербурге. Прославился в партиях Джеронимо («Тайный брак» Чима- розы), Дон Паскуале («Дон Паскуале» Доницетти).
431
нечто вроде графа Калиостро*. Хотя в наш век и не верят подобным делам, но они совершаются, когда ум и хитрость найдут легковерие и невежество. Говорят, что г-н Юм нашел в Петербурге клад —богатую невесту. Верно, посчастливилось схватить цветы папоротника; может быть, даром пророчества и заклинаний усмотрел клад в земле или на земле. Сколько вывезли умные иностранцы денежек из России? Отчего им так удается? Верно, умеют нас заговаривать.
* * *
Господин Александр Дюма и карикатуры на него.—Живописная Русская Библиотека. СПб., 1858, т. 3, N5 27, с. 212-213.
<...> Помещаемые карикатуры чрезвычайно удачно напоминают маленькие слабости и разные стороны г-на
* Калиостро (Cagliostro) Александр (1743—1795) — известный мистик и чародей-шарлатан. Подлинное его имя — Жозеф Бальзамо. Родился в Палермо, в купеческой семье. Воспитывался в монастыре, откуда бежал и, преследуемый за два воровства, принял фамилию Калиостро и графский титул. После долгих странствий по Египту и Европе близко сошелся с немецкими масонами. Получая от них громадные денежные средства, стал вести роскошную жизнь в Лондоне, делая большие благотворительные пожертвования. Обыватели, не знавшие источников его дохода, верили, что он владеет философским камнем. Затем Калиостро основал новое египетское масонство, допускавшее использование таинственных сил природы.
Объездив Северную Италию и Германию, он явился в 1779 г. в Митаву и был радушно принят в семье графов Медемов, занимавшихся алхимией; Калиостро лечил больных, вызывал духов для желающих и, наконец, стал преподавать магические науки и демонологию. В 1780 г. он под именем графа Феникса прибыл в Петербург, но вынужден был ограничиться ролью безвозмездного (большей частью) врача и близко сошелся только с А. П. Елагиным и кн. Потемкиным; связь последнего с красавицей женой Калиостро была причиной его быстрого удаления из Петербурга. Через Варшаву и Страсбург он проехал в Париж, где пользовался славой великого магика. Скомпрометированный известной историей с ожерельем королевы, переселился в Лондон, но, изобличенный журналистом Морандом, скоро бежал оттуда в Голландию, а затем в Германию и Швейцарию. В Риме он основал ложу египетского масонства, но, по доносу одного своего адепта, был заключен в 1789 г. в крепость Св. Ангела и как «еретик, ересеначальник, маг-обманщик и франкмасон» приговорен, уже под настоящим своим именем, римской инквизицией к смертной казни (1791). Папа заменил смертную казнь пожизненным заточением в крепости Св. Ангела, где Калиостро спустя четыре года и умер.
432
Дюма... Путешествие его в Россию снова возбудило веселую фантазию земляков его. Они придумали небывалые приключения его, которые в карикатурах, верно, рассмешат его самого. Мы знаем, что г-н Дюма в Петербурге вел себя очень скромно, редко являлся публике и ограничивал свое общество тем кругом, посреди которого жил. Наше мнение о даровании г-на Дюма известно читателям «Ж. Р. Б-ки». Вот что писали мы о нем в 1856 году (т. 1, с. 123): «Его порицают, иногда очень справедливо, но в нем столько поэтической силы и необыкновенного ума, что в некоторых своих сочинениях он несравненно выше многих своих порицателей и хулителей. Да, надобно быть литературным изувером и пошляком, чтобы не признать дарования в преобразователе французской драмы, в авторе «Монте-Кристо», «Записок доктора» и множества произведений, где видно изумительное богатство воображения и иногда истинное творчество; но Дюма повредил и своему дарованию, и своей славе безрассудною деятель- ностию, думая не о достоинстве писателя, а о временных, мимоходных успехах и о благах, слишком земных. И при всем этом, всегда и везде вы видите в нем не только писателя, но и человека необыкновенного».
* * *
Иллюстрация, N5 27 от 10 июля
1858 г.
Подробного описания России у нас еще нет; есть география, статистика, сборники материалов для статистики, но и самые учебные книги не изъяты от ошибок. Причина ясна: составители книг не могли проверить на месте собранных ими сведений.
Частные описания поверхностны. До сих пор русские путешествуют со вниманием только за границею, а не по России. Россию они проезжают и не заботятся узнать места и их историю; а если и узнают что-нибудь случайно, то ленятся высказать это — еще более — печатно. Мудрено ли, что иностранцы считают всю внутренность России дикою страною, редко населенною полулюдьми. Дюма серьезно рассказывает (в «Mémoires d’un maitre d’armes»), что
433
на дороге от Перми до Екатеринбурга нет ни селений, ни станций и что несчастные путники, каждую ночь, спасаясь от снежных ураганов, делают ограды из снега, прорывают проходы сквозь лавины, падающие с гор, и выдерживают не только сражения против волков, огромных, величиною с осла, и медведей, но даже осады от них, при которых гибнет, по крайней мере, треть каравана.
Дюма, конечно, не знал, да многие ли из русских знают, что от Перми до Екатеринбурга проведено шоссе губернатором Модерахом, гораздо ранее выдуманного Мак-Адамом* и лучшее изо всех шоссе в мире (оно не из битого камня, а из речного мелкого гравия), по которому беспрерывно тянутся обозы торговцев с Сибирью и Китаем. Не мог знать он и того, что на том шоссе едва ли есть десятиверстное расстояние, не обрамленное деревнями богатейших крестьян: он поленился даже посмотреть на карту, где увидел бы, что на этой дороге есть город Кун- гур с 25000 жителями, с 1242 домами и со 101 фабрикою.
Как смеялся я над рассказом Дюма, пролетая на прекрасных обвинских и вятских лошадях, иногда в сутки с небольшим 160-версгное пространство от Перми до Екатеринбурга.
* * *
С.-Петербургские Ведомости, № 177 от 14 августа 1858 г.
<...> Если вам вздумается выписать этих сухарей, то советуем, адресуя требования на имя г-на Торгара (Тшг- gar) в Норвич, писать ему непременно по-английски, потому что он не знает другого языка и, пожалуй, по недоразумению вышлет вам совсем не то, чего вы требовали, как это случилось однажды с Александром Дюма-отцом, в Швейцарии. Он остановился в гостинице, в которой не говорили иначе, как по-немецки. Он очень любил свежие жареные грибы. Ему захотелось этого кушанья. Не зная немецкого языка, он очень справедливо догадался, что содержатель гостиницы, которого он потребовал, не поймет его, если он станет говорить по-французски; но, как
* М а к-А дам (Mac-Adam) — английский инженер, изобретший способ покрытия дорог щебенкой.
434
человек находчивый, взял уголь и нарисовал на стене подобие вожделенного гриба. Хозяин, увидев рисунок, весело показывал разными знаками, что совершенно понял, в чем дело. «Наконец-то! — воскликнул Дюма, когда тот ушел,— и как же это было трудно! Счастье еще, что я так находчив, а то не видать бы мне этого блюда грибов. Однако вот и хозяин; я слышу его шаги». Хозяин действительно вошел, неся торжественно в руке дамский зонтик.
* * *
Ведомости Московской Городской полиции, N5 160 от 26 июля 1858 г.
В САДУ «ЭЛЬДОРАДО»* в воскресенье, 27 июля дан будет большой великолепный ПРАЗДНИК под названием:
«НОЧЬ ГРАФА МОНТЕ-КРИСТО», эпизод из романа Александра Дюма.
Сад будет великолепно убран сообразно празднику и с сумерек осветится тысячами разнообразных огней, живописно расположенных Федором Вальцом.
Оркестр музыки под управлением ДЖОНА ВИЛЛИАМА ФОН РАНКЕНА исполнит по программе три отделения любимых пиес, между коими некоторые в 1-й раз. Тирольские певцы из Инспрука исполнят под управлением ГЕОРГА ПИЭГГЕРА 2 отделения любимых национальных песен. Пение и пляска хора цыган под управлением Григория Соколова; 2 хора военной музыки САМО- ГИТСКОГО ГРЕНАДЕРСКОГО ЭРЦ-ГЕРЦОГА ФРАНЦА-КАРЛА полка и МОСКОВСКОГО ГРЕНАДЕРСКОГО ПОЛКА будут попеременно играть с 6 часов вечера новейшие пиесы.
С 87г часов будут спускаться ВОЗДУШНЫЕ ШАРЫ и КАРИКАТУРЫ, некоторые из них осветятся бенгальскими огнями; с сумерек ВЕЛИКОЛЕПНАЯ ИЛЛЮМИНАЦИЯ из МНОЖЕСТВА ОГНЕЙ.
На пруду при освещении ЭЛЕКТРИЧЕСКИМ СВЕТОМ с двух сторон будет исполнена СЕРЕНАДА на гон¬
* «Эльдорадо» — увеселительный сад на окраине Москвы, в Су- Щеве, содержавшийся А. Педотти.
435
долах тирольскими певцами и ИНСТРУМЕНТАЛЬНОЙ МУЗЫК0Й.
В заключение блистательный ФЕЙЕРВЕРК
из 12 перемен и освещение САДА бенгальскими огнями.
Начало военной музыки в 6 часов. Начало концерта в 772 часов.
Цена за вход 1 р. сер. с персоны; дети платят половину.
Сезонные билеты в сей день недействительны.
* * *
Иллюстрация, N5 33 от 21 августа 1858 г.
<...> В это время приезжал в Москву Александр Дюма. Успех Мореля* вскружил голову содержателю сада «Эльдорадо». Ему пришла гениальная мысль показать за деньги в первый раз в Москве «Дюму», и вот на третий день после его прибытия является на афише гулянье под названием: «Ночь графа Монте-Кристо, эпизод из романа Александра Дюма», с пущенным в свет известием о вероятном присутствии на празднике знаменитого романиста. Результат оказался самый блестящий. Давно уже «Эльдорадо» не видало такого стечения публики. Огромная площадь была заставлена каретами избранного общества посетителей, и седовласый любитель всевозможных оваций, Дюма, с любезностью француза откликнулся на вызов Пе- дотти, и появлением своим на гулянье произвел настоящий фурор. Целые три часа публика любовалась зрелищем, как сидит Александр Дюма, как ест и пьет Александр Дюма, как смотрит фейерверк и, наконец, как уезжает Александр Дюма**. Через два дня пробовали было
* М о р е л ь (Morel) Август-Бенедикт (1809—1873) — крупнейший представитель французской психиатрической школы.
** Сад в этот день убран был великолепно; на главной площадке красовался в венке из живых цветов транспарантный фонарь с надписью имени виновника торжества, который, то есть фонарь, а не Дюма, скоро сгорел и через четверть часа был заменен новым. (Примеч. автора статьи.)
436
сделать повторение этой волшебной ночи; но этот раз шутка не удалась. Г-н Александр Дюма не приехал.
* * *
Герцен А. И. А. Дюма. — Колокол от 15 сентября 1858 г.
Со стыдом, с сожалением читаем мы, как наша аристократия стелется у ног А. Дюма, как бегает смотреть «великого и курчавого человека» сквозь решетки сада, просится погулять в парке к Кушелеву-Безбородко. Нет, видно, образованным не станешь, как ни соединяй по несколько аристократических фамилий и как ни разоряй по несколько тысяч душ,—«Nation of flunkeys»*, говорит «Daily Telegraph», рассказывая об этом. Наши аристократы, действительно, составляют дворню и оттого у них не много больше такта, как вообще в передних. Несколько месяцев тому назад la fine fleur** нашей знати праздновала в Париже свадьбу***. Рюриковские князья и князья вчерашнего дня, графы и сенаторы, литераторы, увенчанные любовью народной**** *****, и чины, почтенные его ненавистью,— все русское население, гуляющее в Париже, собралось на домашний русский пир к послу; один иностранец и был приглашен, как почетное исключение,— Гек- керн, убийца Пушкина!
Ну найдите мне пошехонцев, ирокезов, лилипутов, немцев, которые бы имели меньше такта.
* * *
С а л о в И. А. Из воспомина-
ний.— Исторический Вестник, 1906, т. CVI, октябрь, с. 169—171.
<...> В этом же году я встретился с Дюма-отцом. Встреча эта произошла в Бородинском монастыре, у игуменьи того монастыря, которая когда-то училась вместе
* Лакейская нация (англ.).
** Цвет, сливки (фр.).
*** Кн. Н. А. Орлова с кн. Екатериной Николаевной Трубецкой.
**** И. С. Тургенев.
***** Салов Илья Александрович (1835—1902) —автор множества Драм, повестей, рассказов и проч.
437
с моей матерью в Смольном монастыре и вместе с нею участвовала в институтских спектаклях. Нечего говорить после этого, что мать находилась с нею в дружеских отношениях. Фамилию этой игуменьи я забыл, но помню, что происходила она из какого-то знатного рода.
В то же время у игуменьи гостили две сестры Шуваловых. Это были две старых девы, из которых старшая, Прасковья Николаевна Шувалова, находилась в миру, а другая приняла монашество и состояла игуменьей Зачатьевского монастыря в Москве, и звали ее Аполлинарией. Обе эти сестры были отчаянные говоруньи, всегда говорили на французском языке, который знали в совершенстве, но выговор у них был чисто семинарский. По старости лет они были почти беззубы (вставных зубов тогда еще не было и в помине, по крайней мере, я никогда о них не слышал, потому, может быть, что не имел надобности), а потому они шамкали, подсвистывали и даже брызгали слюной. Они так и сыпали словами, трещали и поминутно перебивали друг друга. Коль скоро они начали говорить, то перебивать их не было возможности. Дюма уж на что был великий говорун, но и тот спасовал перед ними.
Помню, что Шуваловы засыпали его вопросами: расспрашивали о тогдашнем парижском обществе, о театрах, о литературе, но отвечать на эти вопросы не давали, так как мгновенно же высыпали перед ним кучу других вопросов. Дюма долго силился вставить от себя хоть единое слово, но все его усилия оказывались тщетными, и только за завтраком, сервированным на гранитных подножиях Бородинского памятника, мне удалось послушать Дюма.
Дело в том, что сестры Шуваловы, насколько любили болтать, настолько же и любили покушать, а потому за завтраком, когда они принялись усердно обрабатывать какую-то рыбу, обгладывать и обсасывать ее косточки, облизывать даже пальцы и засовывать в рот чуть не целые ломти хлеба и целыми ложками какой-то очень вкусный салат,— то Дюма, как бы воспользовавшись этим, принялся говорить и заговорил о Бородинском сражении, о великом патриотизме москвичей, не задумавшихся даже, ради спасения своего отечества, зажечь Москву, о величайшей ошибке Наполеона, опьяненного победами и рискнувшего идти на Москву.
438
— Но,— добавил он,— великие люди делают и великие ошибки.
Говорил он много, громко и несколько театрально и театрально жестикулируя. Это был мужчина высокого роста, гигантского телосложения, с крупными чертами смугловатого лица, и мелко вьющимися волосами, словно шапкой накрывавшими его большую голову. Я не мог достаточно налюбоваться им, не сводил с него глаз и восхищался каждым произнесенным им словом.
По поводу сожженной Москвы говорил он много и красноречиво, но сестры Шуваловы, успевшие покушать, и тогда не задумались перебить его и начали доказывать, что Москву подожгли не русские, а французы; но Дюма на этот раз не выдержал: вскочил с места и, ударяя себя в грудь, принялся опровергать высказанное ими. Он чуть не кричал, доказывая, что Наполеон сумел бы остановить французов от такой грубой и пошлой ошибки, так как гением своего ума не мог не предвидеть, что под грудами сожженной Москвы неминуемо должна была погибнуть и его слава, и его победоносная великая армия.
— Наполеон,— кричал Дюма,— как великий человек, мог делать великие ошибки, но как гений, не мог делать глупых.
Меня никто не представил Дюма. Было ли это сделано по рассеянности или намеренно,—я не знаю; но думаю, что последнее вернее, так как стоило ли такого мальчугана, каким я был в то время, представлять всемирной известности. Однако, так или иначе, а я все-таки познакомился с ним. Дело это произошло так. Когда завтрак был окончен, вдали показалось несколько городских экипажей, быстро мчавшихся по направлению к памятнику. Сестры Шуваловы с явным любопытством принялись в лорнеты рассматривать экипажи, уверяя, что это непременно мчатся из Москвы поклонницы Дюма, проведавшие о его поездке в Бородино, которые, по правде сказать, не давали ему ни прохода, ни проезда. Так случилось и в описываемое время. Как только сестры Шуваловы и игуменья занялись экипажами, я подошел к Дюма и сам отрекомендовался ему. Боже мой! В каком я был восторге, когда Дюма ласково протянул мне руку и крепко пожал мою. А когда Шуваловы заметили это, то тотчас же подлетели к Дюма и принялись рекомендовать меня, как
439
начинающего писателя. Рекомендация эта до того переконфузила меня, что я готов был проклясть этих неугомонных болтуний и растерялся до того, что не знал, куда смотреть, куда деваться, что говорить... Я весь вспыхнул и намеревался было бежать, куда глаза глядят, а Дюма между тем, не выпускавший моей руки, еще крепче пожал ее.
На мое счастье подлетели приехавшие из Москвы экипажи, переполненные блестящими поклонницами Дюма. Все они, грациозно выпорхнув из экипажей, окружили Дюма, рассыпаясь в любезностях. Все это были представительницы московского beaumonde’a*. Они чуть не все разом подхватили Дюма под руки и пошли гулять по Бородинскому полю. Дюма словно переродился: оживился, повеселел, и любезности одна другой щеголеватее и остроумнее посыпались из его уст.
* * *
Дело III Отделения о Дюма, л. 4—6.
ОТ НАЧАЛЬНИКА 2-ГО ОКРУГА КОРПУСА ЖАНДАРМОВ
Шефу жандармов; господину генерал-адъютанту и кавалеру князю Долгорукову 1-му.
Сентября 18 дня 1858 г. N5 67 Москва
Во исполнение секретного предписания Вашего Сиятельства от 18-го июля сего года за № 658 я имею честь донести,
что французский писатель Д ю -
~ . ма (отец) с приезда своего
писателе в Москву в июле месяце се-
дюма го года жил у гг. Нарышки¬
ных**, знакомых ему по жизни их в Париже; многие почитатели литературного таланта Дюма и литераторы здешние искали его знакомства и были представлены ему 25 июля на публичном гулянье в саду «Эльдорадо» лите¬
* Высшего света (фр.).
** Нарышкины — Дмитрий Павлович (1795—1868), камергер императорского двора, и его орат Константин Павлович (1806—1880), гофмейстер двора.
440
ратором князем Когушевым*, князем Владимиром Голицыным и Лихаревым, которые постоянно находились при Дюма в тот вечер; 27-го же июля в означенном саду в честь Дюма устроен был праздник, названный «НОЧЬ ГРАФА МОНТЕ-КРИСТО». Сад был прекрасно иллюминован, и транспарантный вензель «А. Д.» украшен был гирляндами и лавровым венком.
В тот день, в честь Дюма, князь Голицын давал обед, и оттуда прямо Дюма приехал на праздник в «Эльдорадо»; в этот вечер с ним были двое Нарышкиных, живописец Моне и м-м Вильне, сестра бывшего в Москве французского актера, которая, как говорят, постоянно путешествует вместе с Дюма**.
В Москве Дюма посещал все достопримечательности и ездил в предместия Москвы; в начале августа с сыновьями генерала Арженевского он ездил в имение отца их, находящееся близ села Бородина, где осматривал памятник и бывшие в 1812 году батареи; был в Спасо-Бородинской пустыни, в Колоцком монастыре и в Бородинском дворце, который в то время отделывался в ожидании Высочайшего приезда Императорской фамилии..
В семействе Нарышкиных, где жил Дюма, его очень хвалят, как человека уживчивого, без претензий и приятного собеседника. Он имеет страсть приготовлять сам на кухне кушанья и, говорят, мастер этого дела.
Многие, признавая в нем литературные достоинства, понимают его за человека пустого и потому избегали или сдерживались при разговорах с ним, опасаясь, что он выставит их в записках и будет передавать слышанное от них вопреки истине.
7-го сего сентября Дюма выехал из Москвы с семейством Д. П. Нарышкина, в имение его Владимирской гу¬
* Кугушев Григорий Васильевич (1824—1871) — князь, автор известной в свое время повести «Корнет Отлетаев» и нескольких имевших успех пьес.
** Игривый намек московского жандарма, что г-жа Вильне была постоянной «сопутешественницей» Дюма, не оправдывается на деле: ни один из казанских, саратовских и астраханских коллег московского осведомителя не упоминает ни о каких других спутниках Дюма, кроме художника Муане и студента II курса физико-математического факультета Московского университета Александра Калино (род. 1835), специально откомандированного ректором университета в качестве переводчика для Дюма. (Примен. С. Дурылина.)
441
бернии Переяславль-Залесского уезда, село Елпатьево, где, как говорят, намерен пробыть дней 15, а оттуда, вместе с живописцем Моне, намерен отправиться в Нижний Новгород.
Владимирскому и нижегородскому штаб-офицерам корпуса жандармов сообщено о сем для зависящего с их стороны распоряжения к секретному наблюдению за Дюма.
Генерал-лейтенант Перфильев.
* * *
Буянов М. Дюма в Дагестане, М.,
Прометей, 1992, с. 63.
Велось ли жандармское наблюдение за спутниками Дюма, которых полицейские именовали Моне и Калино?
По просьбе пишущего эти строки сотрудница ЦГАОР СССР Ольга Исхаковна Барковец просмотрела все документы фонда III Отделения, и никаких упоминаний о них не обнаружила. Иными словами, за Муане и Калино наблюдения не было, и они не могли быть в числе жандармских агентов, приставленных к писателю.
* * *
Ваза, Ы 31, СПб., 1858, с. 247.
Великолепный петергофский праздник без сомнения будет описан нашим парижским гостем г-ном Дюма в издаваемом им журнале «Монте-Кристо». В настоящее время плодовитый французский писатель, вероятно, в Москве, а может быть, и далее. По крайней мере, он предполагал совершить большое путешествие по России: посетить Нижний Новгород, Астрахань; проехать в Грузию и даже проникнуть в лагерь Шамиля. «Знает ли Шамиль наше имя,— говорит г-н Дюма при начертании маршрута для своего путешествия,—и позволит ли он провести ночь под своей палаткой? Отчего же нет? Бандиты Сьерры знали его и позволили нам провести три ночи под их шалашами». Затем г-н Дюма намерен побывать в Ставрополе, Таганроге, Керчи, а оттуда переехать в Севастополь и Одессу. Дальнейшее путешествие его уже не касается
442
России. И весь этот длинный путь будет описан во всех возможных отношениях, со всеми подробностями, какие только попадутся под руку словоохотливого туриста. Он уже начал печатать в журнале «Монте-Кристо» свои «Путевые впечатления», и, кажется, они будут заключать в себе длинную галерею русских портретов, людей прошедшего времени и современных, знаменитых и незнаменитых. Насколько будет во всем этом правды —увидим...
* * *
С.-Петербургские Ведомости, N° 189 от 30 августа 1858 г.
От серьезного перейдем к смешному, от писем графа Местра к болтовне Александра Дюма.
В Петербурге много говорят о Юме и о чудесной, невероятной способности, которою он одарен. Мы не видали чудес г-на Юма и потому не могли ничего вам рассказать о нем. Александр Дюма явится нам на выручку. Он знаком с ним, путешествовал с ним вместе, вместе с ним приехал к нам в Россию и напечатал недавно в своем журнале «Монте-Кристо» его биографию. Мы воспользуемся ею, слагая с себя всякую ответственность за справедливость всего в ней рассказываемого. Сам А. Дюма просит не забывать, что написал ее ad narrandum поп ad probandum;* этот же девиз принимаем и мы.
Господин Юм —молодой человек или, лучше сказать, ребенок двадцати трех или четырех лет, среднего роста, тоненький, слабый и нервный, как женщина. Лицо его было слегка оттенено румянцем и изредка покрыто веснушками. Волосы у него того желтого цвета, который составляет средину между русым и рыжим, глаза светло-голубые, брови редкие, нос маленький и вздернутый, усы одинакового цвета с волосами, прикрывают симпатический рот, а из-за несколько бледных и тонких губ видны прекрасные зубы. Его белые, женские, изящные руки покрыты кольцами. Одевается он с изяществом и, хотя носит нашу одежду, но на голове его почти всегда шотландская шапочка с серебряной пряжкой, представляющей руку, вооруженную шпагой, с девизом «Vincere aut
* Для того, чтобы рассказать, а не для того, чтобы доказать (лат.).
443
mori»*.
* * *
Буянов M. Дюма в Дагестане.—Цит. изд., с. 61—62.
Прочитав в газетах о том, что я изучаю маршрут поездки Александра Дюма по России, один из читателей предложил проанализировать одно сообщение о пребывании Дюма на Волге. Читатель этот — Георгий Герасимович Гецов —инженер и журналист, автор многих публикаций на всевозможные книжные темы. В 1984 году в журнале «Распространение печати» (Nq 11, с. 30) он напечатал очерк «Почему «Граф Монте-Кристо»?», в котором шла речь о Матвее Яковлевиче Грине — авторе многих эстрадных скетчей, сценариев и фельетонов. В очерке Г. Гецова приводится беседа с М. Грином.
«В 1971 году Волгоградская филармония обратилась ко мне с просьбой написать программу для эстрадного коллектива. Первые дни поисков материала в Волгограде не принесли успеха. И тут выяснилось, что у старого учителя Ивана Петровича Мастакова есть уникальный архив газет, афиш. Еще дед и отец его собирали. В дни войны архив был закопан в землю. Вырезки пахнут землей. «Сберегла родная земля мое богатство»,— говорит Мастаков.
Так в руках у меня оказалась афиша, извещавшая о том, что 27 июля 1858 года в Царицыне будет дан бал «Граф Монте-Кристо». Почему,—удивился я,—такой бал за тысячу верст от Парижа? На афише я обнаружил слова: «С участием автора романа господина А. Дюма».
— Да, был здесь господин Дюма,— сказал Мастаков.— Неделю прожил, рыбку удил, на зайцев охотился и почтил своим присутствием бал. Вот газетные вырезки тех лет.
Читаю красочное описание, как к пристани причалил пароход «Княгиня Ольга» и на берег сошел господин в заморском платье и выразил неудовольствие, почему «так мало публик и совсем нет музик». Это был писатель из Франции Александр Дюма. Газета же сообщала о бале «Граф Монте-Кристо», данном в честь писателя, о выпи-
* Победить или умереть (лат.).
444
санных из Парижа туалетах дам, об обещании Дюма написать роман о Волге, о России. «Сюжета еще нет,— сказал Дюма,— но роман будет называться «Сто лет спустя». Это произнесено было в 1858 году.
Сто лет спустя! — значит, Дюма имел в виду наше время! Это обстоятельство и явилось отправной точкой для программы. «Мог ли даже такой выдумщик, как Дюма, представить наше время — жизнь на этих берегах через сто лет? Тут даже и его фантазия, наверное, оказалась бы бессильной».
Вот так повествует о пребывании Дюма в Царицыне столь длинная цитата из очерка Г. Гецова.
Что тут верно, а что нет? Кому верить — М. Грину или жандармским донесениям? Я думаю, что последним.
Исходя из жандармских донесений, Дюма пробыл в Царицыне не неделю, а всего лишь несколько дней, если вообще недолго останавливался в этом городе. О бале «Граф Монте-Кристо» в Царицыне в книге «Из Парижа в Астрахань» ни слова. Видно, что-то тут крепко перепутано. И ходил Дюма не в заморском платье, а в русском...
* * *
Дело III Отделения о Дюма, л. 8
ОТ ШТАБ-ОФИЦЕРА КОРПУСА ЖАНДАРМОВ, НАХОДЯЩЕГОСЯ ВО ВЛАДИМИРСКОЙ ГУБЕРНИИ
N5 133
Шефу жандармов и Главному начальнику III Отделения Собственной Его Величества Канцелярии, господину генерал- адъютанту и кавалеру князю Долгорукову 1-му
6-го октября 1858 г.
Имею честь почтительней- ше донести Вашему Сиятель- г Владимир ству, что известный писатель
Александр Дюма (отец), пробыв в Переяславском-За- лесском уезде, в имении тамошнего помещика Дмитрия Павловича Нарышкина, в селе Елпатьеве, несколько дней, отправился с ним вместе в Нижний Новгород, о чем сообщено мною тамошнему штаб-офицеру; во время пребывания его во Владимирской губернии ничего предосудительного за ним не замечено.
Полковник Богданов.
445
* * *
Дело III Отделения о Дюма, л. 7
НАЧАЛЬНИК 7-ГО ОКРУГА КОРПУСА ЖАНДАРМОВ
Секретно
Шефу жандармов и Главному
1-го октября 1858 г. N5 94
начальнику III Отделения
Собственной Его Императорского
В Казани Рукой Долгорукова: Доложено Его Величеству 10 октября
Величества Канцелярии г-ну генерал-адъютанту и кавалеру
князю Долгорукову.
Корпуса жандармов подполковник Каптев от 26-го минув¬
шего сентября за № 364-м донес мне, что французский писатель Александр Дюма во время пребывания своего в Нижнем Новгороде отправил в Париж 24-го того же сентября конверт по адресу в Амстердамскую линию в дом № 77-й*. Письмо это отправлено через Москву, по объему надобно полагать, что оно заключает в себе статью литературную.
Ныне г-н Дюма прибыл из Нижнего-Новгорода в Казань в сопровождении студента Московского университета Колино и художника Моне и, как известно, намеревается выехать в города: Симбирск, Самару, Саратов и Астрахань, а потому я дал предписания штаб-офицерам этих губерний, чтобы они имели за действиями Дюма самое аккуратное секретное наблюдение и о последствиях мне донесли.
Почтительнейше донося о сем Вашему Сиятельству, на основании предписания от 18 июля сего года за № 660-м, имею честь присовокупить, что о пребывании в Казани и выезде из оной Дюма я буду иметь честь донести особо •Вашему Сиятельству.
* Paris, Rue d’Amsterdame 77— адрес квартиры А. Дюма, куда он высылал свои путевые письма для «Monte-Cristo».
Генерал-лейтенант Львов.
446
* * *
С.-Петербургские Ведомости, Nq 215 от 3 октября 1858 г.
<...>А что делается в Париже, кроме объяснений о лингвических способностях древних кошек? Ничего, или почти ничего: Парижа нет дома, Париж путешествует, Париж на водах, в деревне, на даче, в Биарице и везде кроме Парижа. Литераторы не отстали от прочих обыкновенных смертных и также направились куда глаза глядят. Ал. Дюма-отец, пожив в Петербурге, осмотрев Москву и Нижний и спустившись вниз по матушке-по Волге, углубился в горы Кавказа для отыскания новых впечатлений. Между тем Шамиль, которому Творец послал «росу неба и жар земли» (восточное выражение), сидел, поджавши ноги, на ковре отдохновения и курил кальян самодовольствия, читая французский роман в парижском издании Мишель-Леви. Внимание имама было нарушено входом одного из его верных мюридов, который после обычных трех поклонов, скрестив руки на груди, произнес:
— Повелитель правоверных! Благородный туземец с курчавыми волосами на голове и с винтовкою в руках карабкается на неприступные утесы, окружающие твое священное жилище.
— Как несомненно,— отвечал Шамиль,—что мать моя родилась у подошвы Эльбруса, где коршуны терзают печень Прометея, так верно, что этот путешественник, должно быть, великий поэт, идущий к нам на поклон. Прими его с почетом, не спрашивая об имени, ибо в Коране написано: «Господь знает, а вы не знаете».
Только что имам успел произнести эти слова, в саклю вошел путешественник и произнес:
— Здравствуй, Шамиль!
Несмотря на изнурительное путешествие по горам и утесам, никаких следов усталости незаметно было в новоприбывшем госте: он утомился не более, как если б исписал том романа или драму в двадцати четырех картинах.
— Александр Дюма! — сказал Шамиль с поклоном.—Дух носится по воле: он возвестил мне твое при-
447
бытие, да будет благословен твой приход, и ты не одолжил бы меня более, если б явился передо мною с солнцем в одной руке и месяцем в другой.
А. Дюма, вместо всякого ответа, приложив руку к сердцу, сел поджавши ноги на ковре ожидания подле Шамиля, и тут началась оживленная беседа между двумя великими людьми. Они передавали друг другу малейшие о себе подробности: поэт рассказывал о Париже,
имам — о Тифлисе, первый явился на свет в местечке Виллер-Коттре, второй родился в горах Дагестана, который, как известно, считается колыбелью рода человеческого. А. Дюма нарисовал свои первые битвы, лучше сказать первые победы: «Генрих III», «Антони», «Христина в Фонтенбло»; Шамиль описал свои бесчисленные набеги от моря Черного до моря Каспийского, от Дона до Волги, от Волги до Кубани, от Кубани до Терека и Сулака, до самых Черных гор, соседственных с Белыми, над которыми господствует зуб Казбека.
— Посмотри,— сказал имам,— во второй раз я с наслаждением перечитываю твою эпопею «Три мушкетера». Ар- таньян — мой герой, дитя моего сердца. Русские с своими большими пушками <...> не возбуждали во мне таких тревожных и вместе приятных ощущений, как твой роман. Еще раз приветствую тебя! Скажи мне, однако, что-нибудь о твоем собрате Поль-Мерисе, написавшем прекрасную драму, названную «Шамиль». Передай ему мой селям: он вывел меня на бульварную сцену в наилучшем свете, превратил в настоящего француза, одетого в черкеску и бешмет: очень благодарен.
А когда оба героя наговорились вдоволь, рабы и невольники принесли светильники, накрыли столы, подали шешлык, вареный рис с шафраном, жареную серну и мед диких пчел для десерта. После обеда Шамиль со своим гостем уселись пить кофе и курить, между тем как хор прелестных невольниц услаждал их кейф песнями Грузии и живописными плясками, между которыми первое место занимает страстная лезгинка.
448
Дело III Отделения о Дюма, л. 9—10.
НАЧАЛЬНИК 7-ГО ОКРУГА КОРПУСА ЖАНДАРМОВ
Секретно
Шефу жандармов и Главному начальнику III Отделения
Октябрь 9-го дня 1858 г.
N5 102
Собственной Его Императорского Величества Канцелярии,
господину генерал-адъютанту и
кавалеру князю Долгорукову 1-му
В Казани Рукой Долгорукова: Доложено Его Величеству 19 октября
Честь имею донести Вашему Сиятельству в исполнение докладной записки моей от
1-го сего октября за № 94-м, что французский писатель Александр Дюма, во время своего пребывания в Казани в продолжение одной недели, не посещал никакого общества высшего круга,—жил все время в конторе пароходного общества «Меркурий» в самой отдаленной части города, посещал дом полковника Жуковского, управляющего Казанскою комиссариатскою комиссией, которому был рекомендован из С.-Петербурга, и часто по целым дням пребывал в семействе подполковника инженеров путей сообщения Лан; посетил университет, где два раза был приглашен на чай к ректору университета, действительному статскому советнику Ковалевскому*, и также сделал визит г-же начальнице Родионовского института, которая визитом этим осталась весьма недовольна, как по причине весьма неопрятного одеяния, в котором Дюма к ней приезжал, так и по причине неприличных выражений его, употребленных им в разговорах с нею. Вообще Дюма в Казани не произвел никакого хорошего впечатления. Многие принимали его за шута по его одеянию, видевшие же его в обществе нашли его манеры и суждения общественные вовсе не соответствующими его таланту писателя.
Четвертого октября Дюма отправился на пароходе через Самару в Астрахань, куда от меня предписано штаб- офицерам— самарскому и астраханскому иметь за Дюма
* Ковалевский Осип Михайлович (1800—1878) — известный ориенталист, член-корреспондент Академии наук.
17 А Дюма, т 3
449
секретное наблюдение. Донесения сих штаб-офицеров по сему предмету я буду иметь честь довести до сведения Вашего Сиятельства.
Генерал-лейтенант Львов.
* * *
Дело III Отделения о Дюма, л. 11—12.
Шефу жандармов и Главному начальнику III Отделения Собственной Его Императорского Величества Канцелярии, господину генерал-адъютанту и кавалеру князю Долгорукову 1-му
В дополнение докладной записки моей от 9-го сего октября за N5 102, честь имею Вашему Сиятельству донести, что, как видно из донесений штаб-офицеров: французский писатель Александр Дюма отправился из Казани в Астрахань; в Симбирск не заезжал, в Самару прибыл на пароходе и с оного на берег не сходил и вскоре отправился в Саратов, куда прибыл 8-го числа сего месяца, потребовал извозчика, поехавши с ним по городу, расспрашивал у него — не живет ли кто в Саратове из французов, и когда узнал о проживании там француза Сервье, торгующего дамскими уборами, отправился к нему в магазин, куда вскоре приехал саратовский полицеймейстер майор П о з н я к и пробыл тут, пока Дюма пил кофе и ел приготовленную для него рыбу, а в 8 часов вечера г-н Дюма возвратился обратно на пароход. На другой день в 10 часов утра были у г-на Дюма на пароходе чиновник, состоящий при саратовском губернаторе, князь Л о б а н о в-Ро- стовский и полицеймейстер Позняк, с которым Дюма, ездя по Саратову, заезжал к фотографу, снял там с себя портрет и подарил его г-ну Позняку и потом отправился обедать к нему; тут же были: председатель Саратовской казенной палаты статский советник Ган, полковник, служащий в VII округе путей сообщения, Терме и князь Лобанов-Ростовский. После обеда г-н Дюма при сопровождении вышеозначенных лиц отправился на пароход
НАЧАЛЬНИК 7-ГО ОКРУГА КОРПУСА ЖАНДАРМОВ
Октября 23-го дня 1858 г.
№ 111
В Казани
450
и в 5 часов вечера отплыл в Астрахань (откуда я донесения еще не получал). Разговор г-н Дюма вел самый скромный и заключался большей частью в расспрашивании о саратовской торговле, рыбном богатстве реки Волги и разной промышленности саратовских купцов и тому подобном.
Генерал-лейтенант Львов.
* * *
Дело III Отделения о Дюма, л. 14—16.
Весьма секретно
Начальнику 7-го округа корпуса жандармов; господину генерал- лейтенанту и кавалеру Львову 1-му Корпуса жандармов полковника Сиверикова
РАПОРТ
№ 12
26 октября 1858 г. г. Астрахань
Во исполнение секретного предписания Вашего Превосходительства от 4 сего октября за № 97, имею честь почтительнейше донести.
Французский литератор Александр Дюма, по прибытии в г. Астрахань 14 октября, остановившись на указанной ему квартире в доме коммерции советника Сапожникова, немедленно сделал визиты астраханскому военному губернатору контр-адмиралу Машину и управляющему Астраханской губернией статскому советнику Струве , у которого в этот день обедал и провел весь вечер; на другой день, по распоряжению управляющего губернией, были ему показываемы армяне, татары и персы в домашнем их быту и в национальных костюмах, потом он обедал у военного губернатора и вечером, в сопровождении г-на статского советника Струве, сделал визит персидскому консулу, а после того посетил на несколько минут танцевальный вечер в доме Благородного собрания.
* Струве Б. В. (ум. 1889) — сын знаменитого астронома, воспитанник Царскосельского лицея; астраханский гражданский губернатор с 1857 по 1861 г.
451
16 октября, по приглашению контр-адмирала Машина, присутствовал на торжественном молебствии, бывшем по случаю начатия работ по углублению фарватера реки Волги верстах в 15-ти от Астрахани, оттуда в сопровождении старшего чиновника особых поручений начальника губернии Бенземана, адъютанта военного губернатора Фермора и нескольких охотников отправился на охоту и для осмотра обширных рыбных ловлей Учужной конторы, откуда возвратился в Астрахань на частном пароходе и ужинал у г-на управляющего губернией; 17 числа утром на казенном пароходе «Верблюд» в обществе военного губернатора и лиц, сим последним приглашенных, отправился вверх по Волге в имение калмыцкого князя Тюменя, где провел 17 и 18 числа в осмотре быта калмыцкого народа, их народных плясок, разных увеселений и конских скачек, откуда возвратился в Астрахань в ночь на 19 число. Утром 19 числа занимался описанием того, что видел и что было ему показано, обедал в своей квартире, а вечер провел у атамана астраханского казачьего войска генерал-майора Беклемишева; 20 числа поутру ездил в персидские лавки и покупал азиатские вещи, обедал у г-на статского советника Струве, где провел и вечер; 21 числа утром писал письма в Петербург, Москву и Париж, куда также отправил по почте брошюру своих путевых впечатлений о России, обедал у лейтенанта Петриченко, с женой которого познакомился на пароходе «Верблюд»; вечером 21 и утром 22 числа занимался составлением путевых записок и приготовлением к поездке; окончив занятия, поехал с прощальными визитами к генерал-майору Беклемишеву и управляющему губернией, а в 4 часа пополудни выехал по частной подорожной, взятой в Астрахани, в г. Кизляр, откуда намерен проехать через укр. Те- мир-Хан-Шуру, Тарки, г. Дербент, креп. Баку, г. Шемаху, Елисаветполь и Тифлис. По этому пути астраханский военный губернатор снабдил его открытым предписанием на взимание безопасного конвоя: путь же этот избрал г-н Дюма потому, что по позднему осеннему времени, или по иным причинам, ни один пароход не мог в скором времени отправиться в море.
Как при прежних посещениях иностранцами г. Астрахани, так в особенности и при этом случае управляющий губернией г-н статский советник Струве старался оказыва¬
452
емым вниманием привлечь этого иностранца к себе для удобнейшего за действиями его надзора и во избежание излишнего и, может быть, неуместного столкновения с другими лицами или жителями: ежели и случалось, что г-н Дюма бывал в другом обществе, то никогда иначе как в сопровождении особого от управляющего губернией чиновника или полиции, и все это устраивалось весьма благовидно под видом гостеприимства и оказываемого внимания.
Во время нахождения г-на Дюма в Астрахани он вел себя тихо и прилично, но заметно разговоры его клонились к хитрому разведыванию расположения умов по вопросу об улучшении крестьянского быта и о том значении, какое могли бы приобрести раскольнические секты в случае внутреннего волнения в России. Я узнал от статского советника Струве, что он отказал г-ну Дюма в выдаче заграничного паспорта потому, что г-н Дюма перед отъездом за границу будет в Тифлисе, где и может получить заграничный паспорт от наместника кавказского.
Кроме сего, имею основание думать, что управляющий губернией об образе мыслей и любимых предметах разговора г-на Дюма поставил в известность наместника кавказского, так как узнал я, что от статского советника Струве отправлена на этих днях эстафета в Тифлис, а по наведенным мною в разных его канцеляриях справкам, по делам в отправлении эстафеты к наместнику кавказскому не представлялось никакой надобности и об ней не имеется нигде официально переписки.
[Подпись]
* * *
С.-Петербургские Ведомости, № 223 от 12 октября 1858 г.
<...>Но не довольно ли о серьезном? Позвольте сказать слова два о веселом, хоть об Александре Дюма и его «Монте-Кристо», в котором он рассказывает свои похождения в России. Впрочем, до сих пор похождений мало, а все еще тянутся исторические о нас сказания. История России, написанная г-ном Александром Дюма-от- цом — можете представить, что это такое! Собственно пу¬
453
тешествие по России начинается в Ш 30-го сентября. С первых же шагов, т. е. с первых строк, г-н Дюма начинает перевирать собственные имена и рассказывать невероятнейшие небылицы. Он называет знаменитого художника, отлившего статую Петра Великого и притом еще француза, т. е. своего соотечественника, Фоконетом! Он спрашивает, в честь кого назван пароход «Кокериль», на котором он плыл из Кронштадта. Г-н Дюма не слыхал о Кокериле! Но среди множества промахов и небылиц встретили мы несколько дельных строк. Дело идет о петербургской мостовой.
«Представьте себе,—говорит г-н Дюма,—овальные булыжники, из которых один величиною с череп патагонца, а другой с детскую головку самого маленького размера; они расположены один возле другого, качаются в своих ячейках, по ним прыгают кареты, а в каретах прыгают седоки. Прибавьте к этому находящиеся в середине улицы камни, точно на проселочных дорогах, кучи камней, которые ожидают своей очереди вступить в должность в качестве мостовой, а покуда остаются еще сверх штата. Местами улицы вымощены длинными, движущимися досками (?), которые как качели, наклоняются в одну сторону, когда въезжает на них карета, а потом в другую, когда карета достигает их оконечности. За досками следует четверть версты мак-адама (шоссе), обращенного в пыль, потом опять булыжники, потом опять камни, опять доски и опять пыль. Вот петербургская мостовая!»
А не хотите ли знать, как охотятся в России за волками? Вы, верно, этого не знаете. Приближается зима, вам, может быть, вздумается поохотиться — рассказ г-на Дюма не будет, следовательно, лишним.
«Трое или четверо охотников, вооруженных ружьями, садятся на тройку. Тройкой называется какой бы то ни было экипаж, дрожки, кибитка, коляска или таратайка, запряженный тремя лошадьми. От них-то он и получил свое название, а не от формы своей.
Одна из трех лошадей, средняя, должна всегда бежать рысью; правая же и левая должны постоянно скакать. Средняя бежит рысью, склоня голову, и называется снего- едом (menegur de neige). Остальные две управляются, каждая одной вожжой, припряжены к оглоблям среди¬
454
ною тела, а скачут головами врозь, одна вправо, другая влево. Их называют бешеными (les furieux).
Заложенный таким образом экипаж представляет вид веера.
Кучер, в котором уверены, если только есть на свете кучера, в которых можно быть уверену, управляет тройкою.
Сзади экипажа привязывают веревкой, или, для большей верности, цепью, молодого поросенка. Веревка или цепь должны иметь около двенадцати метров длины.
Молодого поросенка бережно везут в экипаже до въезда в лес, в котором предполагают начать охоту. Там его спускают, а кучер дает волю лошадям, из которых средняя мчится рысью, а боковые вскачь.
Поросенок, не привыкший к такому бегу, начинает пищать, потом вопить.
На эти вопли показывает морду первый волк и пускается преследовать поросенка, потом являются два волка, потом три волка, потом десять волков, потом пятьдесят волков. Все спорят о поросенке, дерутся, чтоб к нему приблизиться, награждая его, по очереди, ударами зубов.
Вопли несчастного животного переходят в крики отчаяния. Эти крики будят волков в отдаленнейшей глуши леса. Все волки, находящиеся на три мили в окружности, сбегаются, и целое стадо их преследует тройку.
Вот тогда-то важно иметь хорошего кучера.
Лошади, инстинктивно боящиеся волков, становятся бешеными. Бегущая рысью пытается пуститься вскачь, а скачущие пытаются закусить удила.
Во все это время охотники стреляют наудачу; целить нет надобности.
Поросенок кричит, лошади ржут, волки ревут, ружья стреляют, все это производит такой концерт, которому позавидовал бы и Мефистофель на шабаше.
Тройка, охотники, поросенок, стадо волков — все это превращается в уносимый ветром вихорь, взметающий снег, вихорь, подобный громовой туче, которая, скользя в воздухе, отрыгает гром и молнию.
Пока кучер владеет лошадьми, все хорошо; все хорошо, как бы ни были лошади бешены. Но если он уже не владеет ими, если тройка за что-нибудь зацепит, если экипаж опрокинется — тогда все кончено.
455
Через день, через два, через неделю находят остатки экипажа, ружейные стволы, лошадиные остовы, кости охотников и кучера».
Каков рассказец! Г-н Дюма воскресил давно минувшие времена своего соотечественника Маржерета*. Это возобновленное «Не любо не слушай, а лгать не мешай» Мюнхгаузена.
* * *
С.-Петербургские Ведомости, Ne 231 от 22 октября 1858 г.
* Маржерёт (Margeret) Жак (ок. 1550 или 1560 — после 1618) — французский авантюрист; участвовал в войнах лиги, сражаясь на стороне Генриха IV. Когда во Франции водворился мир, Маржерет поступил на службу к князю Трансильванскому, потом к королю Венгерскому, участвуя в их войнах с турками, затем перешел на польскую службу капитаном пехотной роты и, наконец, в 1600 г., по предложению русского посланника Афанасия Васильева, был принят на русскую службу Борисом Годуновым, который сделал его капитаном немецкой роты и дал ему отряд всадников. По смерти Годунова Маржерет нанялся к Лжедими- трию, который поручил ему роту немецких алебардистов, составляющих царскую охранную стражу. Лжедимитрий оказывал Маржерету особенное внимание и с большим интересом слушал его рассказы о Франции, с которою собирался вступить в сношения. По низвержению самозванца Маржерет, в числе других его приверженцев, был удален из России, получив, впрочем, богатый подарок от Шуйского. Возвратясь во Францию, Маржерет рассказывал о неизвестной Московии историку де’Ту и королю Генриху IV, выдавая тому и другому самозванца за истинного царевича и, наконец, напечатал два сочинения, вышедшие в русских переводах под названиями: «Состояние Русской Державы и великого княжества Московского» и «Сказания современников о Дмитрии Самозванце». Маржерет, между прочим, писал, что «русский народ не знает никакой промышленности, весьма ленив, работы не любит и так предан пьянству, как нельзя более; духовенство не уступает в этом мирянам, если еще не превосходит их». Позже Маржерет опять поехал в Россию, поступил на службу к Тушинскому вору, от него перешел к полякам, участвовал под знаменами Жолкевского в клушинской битве. 19 марта 1611 г., когда Гонсевский, теснимый князем Пожарским, отступил в Китай-город, Маржерет подоспел к нему на помощь и отразил нападающих. Убедившись, однако, что полякам не устоять против всей России, Маржерет в том же году удалился в Польшу. В январе 1612 г. Маржерет был уже в Гамбурге, откуда просил у русского правительства дозволения прибыть в Архангельск, изъявляя готовность поступить на русскую службу и сражаться с поляками. Бояре поспешили укрепить Архангельск, подозревая, что Маржерета подсылает польский король Сигизмунд с каким-либо злым намерением; просьбу же Маржерета оставили без ответа. На повторное предложение Маржерета последовал резкий отказ. По всей вероятности, он умер на родине.
456
<...> Кстати о театре. Александр Дюма-сын, талантливый автор «Demi-Monde» и «Le Fils Naturel», едва было не сделался недавно жертвою несчастного случая. Он был в Булонском лесу и возвращался в Париж аллеею Елисейских полей в кабриолете, запряженном кровною лошадью, которою сам правил. Вдруг лошадь его понесла и опрокинула экипаж насупротив одного из домов (hotel «Lehon»); однако Дюма отделался незначительными ушибами; но кабриолет был изломан в куски, а лошадь, у которой переломились обе передние ноги, надобно было убить. Происшествие случилось почти на том самом месте, где еще недавно убился князь Гика*.
Что касается до Александра Дюма-отца, то, пока он ищет новых впечатлений в горах Кавказа и долинах Грузии, американский дантист мистер Фоулер приобрел за 75 тысяч франков знаменитый замок «Монте-Кристо», на постройку которого автор употребил до 400 т. фр. Известно, что этот писатель, удивляющий современников изумительною плодовитостию, принадлежит к числу людей, которых называют panier-percé**: деньги и замки у него не держатся.
* * *
С.-Петербургские Ведомости, N5 237 от 30 октября 1858 г.
<...>На этом представлении был, как говорится, весь Париж, то есть всевозможные знаменитости и известности, между прочим и молодой Дюма, только что оправившийся от опасного падения из кабриолета. В антракте знакомые и приятели забросали его вопросами.
— Имеете вы известия из России о вашем отце?— спросил его один из почитателей автора «Мон¬
* Гика Григорий Александр (1807—1857) — внучатый племянник молдавского господаря (князя) Григория III Гики, учился в Париже, по возвращении в Валахию был в либеральной оппозиции против господаря Стурдзы (1795—1884), сторонника России; после его падения (1849) был господарем Валахии; содействовал основанию школ, улучшению путей сообщения. После вступления русских войск в Валахию (1853) бежал, но вновь стал во главе правления после удаления русских (1854). В 1856 г. срок его полномочий продлен не был. Кончил жизнь самоубийством.
** Дырявый карман (фр.).
457
те-Кристо».— Пишет он вам? Разнесли слухи, что он умер.
— Нет, он жив и здоров. Отец мой хоть и писатель, но писать писем не любит. Я получил от него на днях, чрез одного москвича, только визитную карточку, на которой карандашом нацарапано:
«Que contre le destin ton coeur soit affermi!
Je t’aime, je t’embrasse et t’envoie un ami» *.
Вот и вся корреспонденция. Остальное можете прочесть в журнале «Монте-Кристо».
— А сами вы, что теперь пишете? — спросил другой приятель.
— Я ленюсь и ничего не намерен делать целый год: я получил наследство.
— Наследство? После кого?
— После моей лошади. Вы слышали, она хотела меня убить и сама, бедная, убилась; но после нее осталось мне три тысячи франков годового дохода —ровно столько стоило ее содержание.
Если автор вздумает завестись новою лошадью, мы, верно, получим новую комедию. A quelque chose malheur est bon**.
* * *
С.-Петербургские Ведомости, Ne 249 от 13 ноября 1858 г.
<... > Парижский журнал, присвоивший себе имя севильского цирюльника, известен своим остроумием, которое брызжет через край, как бокал, наполненный искрометным аи***. «Фигаро» никому не дает пощады, отбреет хоть кого. Всякий знает, что известный писатель и фельетонист парижского «Монитера», Теофил Готье, отправился в Россию вскоре после А. Дюма. Теперь «Фигаро» рас¬
* Да укрепится твое сердце против судьбы!
Я люблю тебя, обнимаю и шлю к тебе друга (фр.).
** Нет худа без добра (фр.).
*** А и — обобщенное название шампанского, производное от имени старого городка во французском департаменте Марны в Шампаньи, где производится шампанское лучших сортов.
458
сказывает, что Теофил Готье, имеющий страсть описывать с величайшей подробностью все встречаемое им в путешествии: виды, картины, костюмы, животных — вздумал нарисовать с натуры великолепного белого медведя, но возился с ним так долго, что медведь успел его съесть вместе с рукописью.
— Каким же образом описание медведя могло появиться в «Монитере»? — спросите вы.
Очень просто. Александр Дюма, путешествуя по России, убил медведя, вытащил из него статью и отослал в редакцию газеты: вот и все.
* * *
Библиотека для Чтения, СПб., 1858, т. 151, U 10, с. 186—187.
В Петербург приехал Теофил Готье... а между тем — странное дело — приезд его не произвел на петербургских жителей тысячной доли того впечатления, какое произвело появление между нами пресловутого Дюма. Мы еще так несовершеннолетни в деле искусства и эстетической критики, что до сих пор верим в непогрешимость дарования Дюма, дарования, конечно, несомненного, но совершенно свернувшего с прямой дороги, дарования, сделавшегося чисто внешним, отбросившего даже мысль о чем-нибудь серьезном...
Русское общество знает и любит Дюма, русские читатели поглотили неизмеримые романы его. Зато, спросите, многих ли других писателей знают они? Мы уже не говорим о писателях серьезных, историках, философах и т. п. Очень понятно, что эти доступны меньшинству. Но возьмите даже французских романистов: мы почти не читали Карра* , Мери**, Готье, Сандо***, у которых есть человеческая правда; зато мы не пропустили ни одного романа Дюма, Сю, Феваля...**** Вкус наш до того извра¬
* Kappa (Carra) Жан-Луи (1743—1793)—французский литератор и политический деятель.
** Мери (Mery) Жозеф (1798—1865) — поэт, романист и публицист. Параллельно с А. Дюма и Э. Сю создал во французской литературе жанр романа-фельетона, т. е. романа, из номера в номер печатавшегося на страницах какой-либо газеты.
*** Сандо (Sandeau) Жюль (1811—1885) — французский беллетрист, член Французской академии.
**** ф е в а л ь Поль (1817—1887) — французский писатель, автор приключенческих романов «Горбун», «Лондонские тайны».
459
щен, в нем так мало трезвости, что, сознавая здравым смыслом всю нелепость, всю дикость вымыслов этих господ, мы все-таки жадно читаем их... В чем же тайна нашего поклонения какому-нибудь Дюма, приезжающему свысока взглянуть на Россию и собрать дань всеобщих восторгов? Мы рекомендуем нашим читателям замечательно блестящую статью г-на Павлова в т. 16 «Русского Вестника» под заглавием «Вотяки и г-н Дюма» * . По этому случаю г-н Павлов высказывает несколько чрезвычайно метких и остроумных мыслей о Дюма и, между прочим, говорит: «Зачем было знакомиться и так восторженно? К чему эта торопливость, эта предупредительность, это забавное радушие, это жалкое унижение своей собственной личности, как бы незначительна, как бы ничтожна она ни была?»
* * *
Развлечение, 1860, т. 3, N5 12, с. 142.
Уже было рассказано несколько эпизодов о путешествии Александра Дюма по России. Вот еще один новый, рассказанный еще одним русским.
На другой день приезда Александра Дюма в Петербург ему доложили, что целая депутация с нетерпением ожидает возможности его увидеть. «А! а! — сказал он.— Это, как кажется, русская высшая аристократия, наслаждавшаяся чтением моих романов, желает мне сделать этот почет». Вот сходит он вниз, в большой зал гостиницы, где его ожидало человек двести в черных фраках, в белых галстуках и жилетах; все, при появлении его, низко поклонились ему. Один из толпы отделился и, подойдя к знаменитому писателю, сказал: «Как только узнали мы о приезде знаменитого писателя Франции, искусство которого делает такую честь нашей скромной профессии, мы все тотчас же поспешили явиться, чтобы засвидетельствовать ему наше уважение...» «Это не аристократия,— подумал Александр Дюма,—это должны быть литераторы; те приедут позднее». Однако Россия вовсе не так запоздала, как думают во Франции. Вот двести или триста писателей, которые, как по всему заметно, гораздо лучше делают дела свои, нежели члены общества литературы в Париже, потому что они одеты, как князья.
* См. наст, изд., с. 464—486.
460
«Господа,— отвечал он,— прием, который вам угодно было мне сделать, будет служить мне лучшим воспоминанием, которое я унесу из России. Позвольте мне заключить этот славный день несколькими бокалами французского вина. Мальчик, подай шампанского!» Бутылки сменялись, стаканы наполнялись; романист блистал красноречием и умом. Его собеседники слушали разинув рот, смеялись каждому слову, кричали «браво!» каждой остроте. Не знавшие французского языка заставляли своих соседей переводить слова Дюма и аплодировали громче прочих. Несколько времени спустя после того, как Александр Дюма перебил речь оратора, избранного обществом, и отдался весь болтовне, он подумал, что наконец пора узнать имена некоторых своих сотоварищей, вследствие чего попросил оратора, чтобы тот представил его каждому отдельно.
Тотчас же воцарилось молчание, и все собрание полукругом сгруппировалось около великого человека. Оратор подошел к правой стороне полукруга и, указывая на крайнего господина, стоявшего в первом ряду, с чувством собственного достоинства провозгласил: «Главный повар графа Н...да!..» Знаменитый писатель казался крайне пораженным, но повар графа Н...да сделал несколько шагов вперед и низко поклонился. Дюма был принужден отдать поклон за поклон. «А вот,—продолжал корнак,—повар князя Д...го,— новый реверанс и новый поклон,—повар князя О...а, повар князя М...ва, повар князя Б...го,— и т. д., пока не прошел все ряды поварского батальона.— Что же касается до меня,— прибавил корнак, отвешивая поклон чуть не до земли,—я повар князя Т...го и буду считать себя совершенно счастливым, если вашему сиятельству угодно будет согласиться научить меня: как вы готовите достославный шпинат вашего изобретения, кото-
S[ имел такой блестящий успех на ужине господина рардена».
* * *
С.-Петербургские Ведомости, N° 252 от 16 ноября 1858 г.
Целый лист < «Знакомых» > посвящен г-ном Степановым* карикатурам на А. Дюма, которому достается по¬
* Степанов Николай Александрович (1807—1877) — русский художник, автор графических и скульптурных шаржей, карикатур на внутренние и международные темы. С 1859 г. издавал (совместно с поэтом Курочкиным Василием Степановичем; 1831—1875) революционно-демократический журнал «Искра».
461
рядком, и совершенно поделом. Тут в одной сцене автор «Монте-Кристо» хватает Шамиля за черкеску. «М-г Дюма, оставьте меня в покое,—говорит имам,—я спешу отразить нападение русских...» — «Об этой безделице можно подумать после,— отвечает Дюма,— а теперь мне нужно серьезно переговорить с вами: я приехал сюда, чтоб написать ваши записки в 25-ти томах, и желаю сейчас же приступить к делу...»
В другой сцене Дюма пишет свои очерки со слов русских— с длинными ушами и с лорнеткою в глазу... Но всего не расскажешь. Издание это, окончив год, прекратилось в ноябре, и, как объявлено, «Знакомые» переходят в «Искру», новый журнал, основанный г-ном Степановым.
<... > Мы упомянули выше об А. Дюма. На днях попался нам один из последних нумеров его журнала «Мон- те-Кристо», где под рубрикою «De Paris a Astrakhan» этот господин описывает первые дни пребывания своего в Петербурге. Автор, как говорят французы, не «стесняется красными строками», il ne se gêne pas des alineas, и не лазит в карман за красным словцом. Сначала бежит он chez un menai*, чтобы французское золото превратить в русские бумажки. Меняла, немного объяснявшийся на языке Вольтера, Руссо, Корнеля и Расина, не только не обсчитал знаменитого путешественника, а еще дал ему 28 франков лишних за лаж** на золото. Но Дюма поражен редкостью волос на бороде промышленника и особенным звуком его голоса, за voix fluttée***, напомнившим ему некоторых певцов Сикстинской капеллы. По этому случаю он распространяется о секте, к которой принадлежат менялы.
В рассказах его о раскольниках истина до такой степени перемешана с ложью, действительные события с вымышленными (не говорим уже о русских названиях и именах, которые исковерканы без милосердия), что краснеешь за автора. Вот уж именно, как говорится, «слышит звон, да не знает, откуда он». Вероятно, большую
* К меняле (фр.).
** Лаж — отклонение в сторону превышения рыночного курса денежных знаков, векселей и др. ценных бумаг от их нарицательной стоимости.
*** Голос словно звучание флейты (фр.).
462
часть сведений о России автор почерпнул из бесед в так называемой «французской колонии», обитающей на берегах Невы, от магазинщиков и модисток, а известно, что эта колония, не имея ни малейшего желания узнать гостеприимную Россию и звучный язык ея, довольствуется гармоническими звуками русского золота, добываемого из тряпок и водевильных куплетов преимущественно. Эти господа и госпожи только телом живут на русской почве, а душою и мыслями пребывают в отчизне. Мудрено ли после этого, что петербургские французы насказали Дюма небылиц, которые он без всякой проверки, с свойственным ему легкомыслием и неисправимою ве- треностию, поспешил внести в свои заметки, и, таким образом, он подпустил нового тумана в чужих краях относительно неведомой, но интересной России. Et voila comme on écrit Phistoire!* Пока наш язык не сделается у иностранцев предметом изучения (а до этого, кажется, очень далеко!), до тех пор Россия останется для них все тою же «Московиею», темною страною, terra incognita. Без знания языка нельзя узнать народа.
Но вот и еще один французский писатель в Петербурге. Он явился к нам тихо, скромно, без шума, не так, как пресловутый Дюма-отец. Он не имеет ничего общего с литературными Дулькамарами: фельетонные напутствия не возвестили Европу о том, что едет-де такой-то в страну варваров; никакой Жюль-Жанен не молил нас о том, чтобы мы его пригрели, накормили и не обидели. Правда, две-три французские газеты известили об отъезде г-на Теофиля Готье в Петербург, но известили так, как извещают у нас в конце газеты о выехавших и приехавших— лаконически, в трех словах; правда и то, что наша «Летопись» больше месяца назад сообщила о скором прибытии сюда г-на Готье; но сам г-н Готье не хлопотал о доставлении своей поездке гласности. Один из ежемесячных журналов, красноречиво воспевший петербургские подвиги Дюма-отца, усомнился даже в справедливости сообщенного нами известия и, в знак недоверия к нему, перепечатал его с оговоркою и курсивом.
* И вот так пишется история! (фр.)
463
* * *
Па в л ов Н. Ф.* Вотяки и г-н Дюма.— Русский Вестник, 1858, т. 16, N5 8, с. 697-716.
По железной дороге от Москвы до Петербурга я поехал чрезвычайно приятно. Будущность моя была обеспечена. Спокойно глядел я вперед. Нас было трое, и нам досталось в полное распоряжение отделение с диванами, на которых мы ночью могли протянуться во всю нашу длину. Эта надежда, что сон наш не станет возмущаться от приискивания удобного положения, какого напрасно добивается человек, осужденный спать в креслах, давала свободу нашим мыслям и светло настраивала наш дух. Один из моих товарищей оканчивал свое путешествие из Вятки, другой из Рима. Один с бледным лицом, с приметно слабою грудью, отдыхал в чужих краях от служебной деятельности и не без боязни за свое здоровье, за время, которое, может быть, погибнет даром в напрасных усилиях, возвращался к прежним занятиям. Другой, с более здоровым выражением лица, с большим спокойствием в чертах и в осанке, видимо, погружался в тихие, приятные мечты. Того беспокоила уверенность, что в конце железной дороги лежал непременно Петербург; этот, казалось, наслаждался убеждением, что впереди уже не было Вятки. Просвещенные взгляды обоих, благородное направление, серьезное знание того, о чем говорили, желание добра, пользы и славы нашей России одушевляло их умные, дельные речи. Гремела дорога, мелькали кусты и болота, проносилась мимо и все не кончалась дикая пустыня, а разговор становился час от часу занимательнее. Путешественник с милого северо-востока далекой родины рассказывал об изобилии этого края, о богатстве всего вообще народонаселения, купцов, крестьян, духовенства, о многочисленности и великолепии церквей. Деревянные изделия туземцев, посланные на показ к знаменитому столяру Гамбсу, изумили его, и он не хотел верить, что это были произведения Вятской губернии. За вещь, вроде портфеля, стоящую на месте 12 руб., Гамбс, чтобы сделать ее в Петербурге, просил 50 руб. Но эти утешитель-
* Павлов Николай Филиппович (1803—1864) — русский писатель, автор остросоциальных повестей «Именины», «Аукцион», «Ятаган» (сб. «Три повести», 1835).
464
ные, сладкие сведения занимательный рассказчик отравил печальною картиною другой стороны жизни, другого, былого времени. Из его слов оказалось, что Крутогорская губерния не есть вымысел своевольного воображения или ожесточенного дарования, а горькая истина, не подверженная сомнению; что доктор, с корыстным умыслом растравлявший рану у здорового человека,—не риторическая фигура гипербола, а живое лицо, живое не в смысле художественном, но в простом, обыкновенном. Способность жителей к производству деревянных изделий породила в них особенную страсть к тому материалу, который требуется для этой промышленности. Из всего растительного царства они всегда любили преимущественно дерево и, следовательно, питали естественную нежность к лесам. Этой полезной страсти издавна оказывалось там покровительство, и нисколько не задерживалось ея развитие. Вследствие чего, между прочим, и случилось некогда, что на сплавной реке было остановлено шестьдесят тысяч дерев, вырубленных в казенных дачах, когда на ярлыках, выданных для сплава, стояло, вероятно по ошибке писаря: из владельческих дач. Под этим позволительным знаменем, с соблюдением всех законных форм неслась по зеркальной поверхности гостеприимных вод эта масса запрещенного товара, когда раздалось сверху грозное veto, помешавшее благополучному исходу коммерческого предприятия, вопреки латинской пословице, которая говорит, что тот половину сделал, кто хорошо начал.
Шестьдесят тысяч дерев — много, чрезвычайно много, но любовь к предмету не знает пределов. Эта порубка была произведена на семнадцати верстах и так искусно, что никто из телохранителей, строго исполнявших свою обязанность, не заметил такого опустошения. Счастье служит иногда удивительно человеку. Когда этим местом проезжал кто-нибудь для осмотра, то, по его собственному признанью, какой-то чародейственный сон смыкал его вежды, и просыпался он, обыкновенно, не прежде, как перед ним являлась непроходимая чаща, где преступный топор человека не посягал еще на девственность природы. В этой спячке никто не учинил ни малейшего запирательства.
Исконные жители Вятской губернии, вотяки, недавно бывшие идолопоклонниками, обращены в христианство, но до сих пор еще коснеют отчасти в прежних суевериях,
465
и глушь лесов населена еще для их воображения присутствием божества, называемого Керемети. Там, вдали от христианского мира, поклоняются они своим идолам. Когда толкуют вотякам, что они — христиане, что им теперь не следует сохранять языческие обряды и что Керемети их — кусок дерева, ничего более, вотяки отвечают: «А не молиться ему, не будет хлеба, Керемети дает хлеб». Эта мысль крепко сидит у них в голове испокон века. Что прикажете тут делать? Но, однако ж, люди, принимавшие более или менее участие в этом вопросе, не оставались равнодушными зрителями, не впадали в отчаяние и не смотрели, сложив руки, что выйдет само собою из течения времени и обстоятельств. Никогда вотякам не давали покоя. Брались меры для окончательного искоренения бессмысленных заблуждений, и, во времена оны, откупщики с своей стороны оказывали деятельное содействие к распространению истинного света. Они отправлялись от верного положения: если истребить орудие преступления, то, по крайней мере, нечем будет совершить его, а если нечем ни сегодня, ни завтра, то ум отвыкнет думать о преступлении. Что правда, то правда; что хорошо, то хорошо, как бы зависть человеческая ни перетолковывала поступки ближнего. Поэтому откупщики с просвещенным рвением опрокинулись на кумышку. Кумыш- ка — род браги, которую вотяки варят и пьют при совершении своих языческих обрядов. Без кумышки вотяку нельзя шагу ступить и показаться перед своего Керемети. Было запрещено варить ее. Разумеется, невежественные вотяки не поняли благой цели, стали приготовлять брагу тихонько, возникли процессы, преследования, взыскания и страшное перекладывание денег из одних карманов в другие. Нашлись люди, облеченные властью, более равнодушные в деле веры и лишенные этой энергической воли, которая не пугается крутых мер и при истреблении зла любит исторгать его с корнем. Они вступились за вотяков, доказывая, что запрещение кумышки не может иметь желаемых последствий. Оно ведет только к разорению вотяков. Покуда убеждение не проникнет в их душу, они будут непременно варить свою брагу, но только варить тихонько. Это прекратится только тогда, когда начнут они думать, что Керемети не дает хлеба, и когда пример последователей истинной веры и их поступки до¬
466
кажут им осязательно, на деле, что правда, добро и заботы об утолении голода, как физического, так и духовного, истекают из других понятий о божестве. Вероятно, защитники вотяков употребили большую силу красноречия, потому что откупщики, несмотря на благородный жар своего рвения, дозволили варить кумышку, но никаким образом не хотели вовсе отклониться от благодетельной цели. Понимая, что кумышка получает значение от опьяняющей силы, а эта сила, мать пороков, заставляет человека и коснеть в невежестве, и с тупоумием слушать преподавания чистого учения, они определили известное число градусов, выше которых кумышке запрещалось подниматься. Таким образом, казалось, все стороны были примирены. Вотяки оставались с своим любимым напитком, а напиток не затемнял их ума к восприятию истины. По имени это была все та же кумышка, угодная Керемети, по духу приближалась уже она к христианскому питью, квасу. Но, однако ж, удовлетворив вотяков, потешив их суеверие, откупщики не забывали, что дело шло о спасении заблуждавшихся братий и что при этой поблажке следовало все-таки напоминать им беспрестанно и давать чувствовать, что есть другой мир, мир лучший, что есть другие напитки, превосходнее и крепче кумышки. Они обязали каждое селение вотяков брать известное количество ведер вина за известную плату. Все это было сделано, чтобы вводить между ними произведения образованности, распространять просвещение, а вместе с тем и для испытания, до какой степени они наклонны к развитию и прогрессу, вовсе же не с той целью, чтобы спаивать их или давать им возможность спаивать других. В условленное вино примешивалась какая-то дрянь. Его нельзя было ни продавать, ни пить. Постепенность нужна во всем. Найдено было за полезное, чтобы вотяк сначала познакомился с наружным видом вина, пригляделся к нему, беспрестанно думал о нем. Это уже отвлекало его от гибельных помыслов язычества. С другой стороны, тут таилось верное средство узнать, в каком сердце посеянные семена добра пустили хоть чуть видные отростки. Если вотяк, не удовлетворенный преобразованною кумышкой и заплатив деньги за вино, неудобное для употребления, прельщался его наружным видом, шел в кабак и платил новые деньги, то уже не было никакого сомнения, что он поддается
467
впечатлениям образованности, вступает на прямую дорогу и холодеет к кривым путям язычества. Между тем вотяки не поняли ничего. Оказалось, что они не слыхивали, какой зверь градусы, что у них не было орудий для испытания их и, наконец, что не находилось никакого средства вбить в их язычески настроенную голову, зачем они должны брать вино и платить за него деньги, когда, вдобавок ко всему остальному, этого вина и пить невозможно. При таком положении дёла самые благорасположенные люди приходили в отчаяние. Непонятливость народов не раз ставила в тупик великих гениев. За откупщиков было право и чистота намерений, за вотяков — их тупоумие и суеверие. В таких затруднительных обстоятельствах делается, обыкновенно, очевидным, что настоящее, действительное воспитание народа совершается под влиянием именно такого рода событий, которые касаются его ежедневных нужд. Все поучения, обращаемые к нему, все народные книжки — это часто противоречие, ложь или сладкая мечта, исчезающая без всякого впечатления и плода при действии других явлений жизни, более осязательных и более близких человеку, обремененному заботами, как бы укрыться от стужи и не умереть с голоду. Он не поймет, чему его учат, но поймет, как с ним обходятся. Это обхождение, придет ли он просить суда, правды или объяснять свое неведение градусов, этот взгляд, который бросится на него, эти звуки голоса, какими про- изнесется приговор ему и самый смысл приговора — вот настоящие просветители народа, вот где образуется он и получает верные сведения о том, какие достоинства ему необходимы и чего в самом деле хотят от него. На что уроки нравственности и проповедники добродетелей, когда самая жизнь, когда каждый день требует других свойств, другого оружия, чтоб укрыть от глаз или отстоять невинную кумышку? Невежество делает иной народ нестерпимо подозрительным. Его станешь убеждать — будь истинным христианином, а ему придет в голову, что это значит — пей вино; ему скажешь — не вари кумышки в честь Керемети, а он, пожалуй, подумает: «Говорит, в карман норовит». Впрочем, после вышеизложенных мер, после таких усилий со стороны ревнителей образованности можно было смело надеяться, что доброе, послушное племя вотяков не замедлит вполне уразуметь
468
несостоятельность своих верований и открыть глаза истинному свету.
Перебрав эти сказания далекого Северо-Востока, мы воспользовались способностью мысли перелетать пространства быстрее электрической искры и из Вятки очутились в Риме. Из мрака лесов, посвященных языческому божеству, мы перенеслись в средоточие католического христианства, откуда человек, тоже нечто вроде какого-то божества, шлет еще с вершины портала Св. Петра, над простертым перед ним народом, свое благословение городу и миру*. Рим древний, Рим художнический, Рим папский! Один из моих собеседников разглядел со вниманием эти три Рима, и последний был ему не по душе. Все папа, везде папа. Там, в вятских лесах, идол преграждал путь лучам христианства, тут человек заслонял Христа. Я старался умерить несколько желчь нападений припоминанием некоторых заслуг, оказанных католицизмом. Католицизм не оставался равнодушным зрителем проходящей мимо истории, а был в ней ревностным деятелем. Его влияние на государственные учреждения и на общественный быт, исполненное иногда истинно христианского жара, отразилось благодетельными последствиями на развитии человечества. Он совершил великий подвиг, показав в примерах, осязательных для массы, что действие духовного оружия также существенно, как действие штыков и ядер; он, во имя силы духа, превознес своего главу над всеми теми, которые обладали другим могуществом, более понятным. Не без следа в истории, не без влияния на умы и сердца осталось записанным на ея страницах, что некогда Генрих IV в одежде кающегося грешника, в рубашке, босоногий, с веревкой на шее, являлся три дня кряду на двор замка в Канозе. Но и к этой стороне католицизма мой римский собеседник оставался нечувствителен. Над ним тяготели еще недавно полученные впечатления. Эти ряды папской гвардии в храме Св. Петра при отправлении богослужения, эта честь, отдаваемая ружьем и звуками военных труб при возношении святых даров, эти статуи пап чуть не в большем количестве, чем образа, оскорбили его православное, христианское чувство. От солдат мы перешли к другим защитникам тиары,
* Известное «urbi et orbi», то есть ко всеобщему сведению. (Примеч. Н. ф. Павлова.)
469
к ея другой гвардии, более надежной, к иезуитам*. Заметив, что они теперь, при регенте, начинают действовать в Пруссии, мы оставили, впрочем, европейских иезуитов в покое, может быть из некоторого чувства деликатности. Что уже об них говорить? Кто над ними не издевался и кто не проклинал их? Нам показалось и любопытнее и живее их пребывание в России. Я узнал от моего спутника, что у него в руках находятся редкие материалы об этом времени и что он написал историю иезуитов у нас. Она совершенно уже готова к печати, остается ему проверить только некоторые ссылки и прибавить в немногих местах вновь приобретенные сведения, но для этой окончательной работы он не знает, как уделить время от служебных занятий. Нельзя не порадоваться такому труду и не пожелать скорейшего появления серьезной книги. Утешительно, что много журналов, но странно, что так мало книг.
От папы, Рима, иезуитов мы перебрались в католические страны, между прочим во Францию, во Франции остановились на ея нынешнем политическом состоянии, на ея общественном настроении, на ея ученых, литераторах и, наконец, на г-не Дюма, приехавшем, как известно, недавно в Россию. Таким образом, совершив из вятских лесов почти кругосветное путешествие, сладко было воротиться в приятной компании с известным писателем и с чувством сына, покидавшего отеческий дом, в недра милой родины, но только, слава Богу, не в Вятку, а в Петербург. Мой римский собеседник несколько дней назад был в Петербурге на самое короткое время и теперь только возвращался в него на постоянное жительство. В прошлый раз как ехал он в Москву, то туда же ехал и г-н Дюма в особом отделении. На одной из станций случилось следующее замечательное происшествие. Когда французский литератор явился в залу, то его окружили любопытные. Не забудьте, что поезд шел из Петербурга, и, следовательно, это были или его просвещенные жители, или
* Иезуиты — члены католического монашеского ордена (лат. «Societas Iesu» — «Общество Иисуса»), основанного в 1534 г. в Париже Игнатием Лойолой. Орден стал главным орудием Контрреформации. Основные принципы организации ордена: строгая централизация, повиновение младших по положению старшим, абсолютный авторитет главы ордена.
470
люди, более или менее не чуждые уже блеску той утонченной образованности, которою с таким серьезным убеждением гордится каждый петербуржец перед своими соотечественниками. Тут нашлись, разумеется, мужчины и женщины, отцы, матери и дочери. Мой спутник слышал своими ушами, как из этой толпы начали раздаваться слова: «Monsieur Dumas, permettez moi de vous présenter ma femme»;* как, наконец, представленная таким образом жена провозглашала в свою очередь: «Monsieur Dumas, permettez moi de vous présenter mes filles»**. Затем г-н Дюма сел за стол, начал говорить, толпа не расходилась, слушала, но уже собеседник мой не полюбопытствовал наблюдать за дальнейшим продолжением этой сцены, утолившей его душу, и отправился на противоположный конец отыскивать утоления желудку. Я не понял его равнодушия. Мне кажется, что ему не следовало пропустить тут ни одного слова, ни одного взгляда, ни одного положения. Ведь это было не пошлое знакомство человека с человеком, которое не имеет никакой занимательности для постороннего зрителя. Оказывались почести уму, таланту, известности, совершалось коленопреклонение перед могуществом человеческой мысли. Г-н Дюма не мог ни одному из предстоявших отцов семейства доставить чина, креста, выгодного места, дать денег взаймы, выхлопотать аренды; он не был женихом для дочерей нежно смотревшей на него матери, даже не представлялось никаких видов, что через него можно будет познакомиться с женихом или что когда-нибудь получится приглашение на чудесный бал во французском вкусе. Нет, тут не было грубых побуждений, тени расчета, не было даже надежды, что г-н Дюма в своих сочинениях назовет по именам этих поклонников чистого огня и наделит их бессмертием. Напротив, они могли быть уверены, что если, чего надо ожидать, упомянется о них в путешествии литератора по России, то упомянется глухо, без прямого указания, что они потонут без вести под оскорбительным названием толпы, что ни чья личность не отделится от нея и не дойдет до отдаленного потомства. Никто из них не походил на смышленого вотяка, и они преклонялись пе¬
* Г-н Дюма, позвольте представить мою жену (фр.).
** Г-н Дюма, позвольте представить моих дочерей (фр.).
471
ред талантом, без мысли о том, что Керемети даст хлеба. Вот у нас беспрестанно обвиняют Петербург в холоде! Неужели и это холод? Да такого жару дай Бог отыскать и в Неаполе. Незнакомая дама, почтенная мать, верная жена подходит на станции к писателю, и ничего более как писателю, видит его в первый раз и говорит ему: «Monsieur Dumas, permettez moi de vous présenter mes filles». Позвольте же узнать, вы, строгие противники северной зимы, безжалостные наблюдатели градусов сердечной теплоты, что ж это, как не безотчетное движение сердца, его невольный порыв, энтузиазм и соединенное с ним преувеличение чужого достоинства, забвение всех приличий. Конечно, не всякая толпа может взять на себя выразить таким образом свое удовольствие. На это имели право только люди, ехавшие из Петербурга. Им своя воля. Они что ни сделай, их нельзя заподозрить в недостатке образованности. Европа и что там творится, известно им как свои пять пальцев, следовательно, если они отступают в чем-нибудь от ея обычаев или мнений, то потому, что так хотят, не потому, что не знают. Мы не намерены и не смеем связывать личности образованного человека и отнимать у него права на оригинальность. Но французский писатель едет в Астрахань. Пожалуй, и там, в калмыцких улусах, вздумают тоже: «Monsieur Dumas, permettez moi de vous présenter ma femme». Этого уже допустить нельзя. Это равенство было бы ни на что не похоже. Тем, которые не имеют одинаковых с проезжими из Петербурга прав и едут в эту минуту откуда-нибудь из Саратова, из Тамбова, считаем долгом посоветовать прибегнуть к другого рода выражениям восторга и на станциях обойтись как-нибудь без представлений. Разумеется, наш совет может им показаться недовольно уважителен, а потому мы подкрепим его мнением Европы, станем на ея точку зрения. Доказательства, если они справедливы, должны быть убедительны и тогда, когда человек не ссылается ни на какой авторитет, кроме разума, но мы не надеемся на их и нашу силу, мы сообщим, как думает Европа о женщине, о таланте г-на Дюма и что подумает она, если передать ей подробно описанную нами сцену. Англичанин промьгаит едва внятно: «О!», не переменит положения, не изменит лица и не скажет более ни единого слова, как о предмете, не подлежащем ни его вниманию, ни его рас¬
472
суждению. Француз улыбнется и с веселым видом прого: ворит скороговоркой: «Ah, monsieur Dumas! C’est comme s’il élait allé chez les peaux rouges»*. Немец напишет, может быть, статью о том, что русская женщина не высвободилась еще из того унизительного положения, в каком находилась до Петра, что в 1858 году весы и мера в России не были определены с математическою точностию и что железная дорога развила в нас, особенно в проезжих из Петербурга, новое качество, не обнаруженное до сих пор историею,— наивность.
Конечно, актеры рассказанной нами драмы имели некоторый повод дать женам и дочерям второстепенные роли. Есть обстоятельства, смягчающие эту дикость. Женщина не сидит более царицей на турнирах, никто не бродит по свету, чтобы где-нибудь да кого-нибудь убить во имя своей прекрасной или чтобы иметь удовольствие самому умереть, посылая к ней последний вздох. К женщине не подходят к ручке, не с прежним рвением бросаются поднять платок, когда она его уронит, женщине подают руку как мужчине. Женщина курит папиросы, ходит пешком, обедает в ресторациях, вопиет против стеснений, хочет свободы, требует равенства. По самоновейшему учению Прудона** о справедливости, потуплено с женщиною, как и с историей, очень неучтиво. Женщина поставлена во всех отношениях ниже мужчины; она получила оскорбительно страдальное назначение; грубая цель указана ей. Эти нововведения и теории лишили ее, казалось, того характера нежности и слабости, которым давать первое место над грубою силой так приятно человеческой гордости. По-видимому, муж-философ, муж, наблюдающий за нравами и следящий за развитием научных воззрений, мог сказать себе: ведь это обращение прибыло к нам из Европы, стало, нечего церемониться, надо попросту, дай-ка я представлю мою жену проезжающему гению, тем более что ей этого так хочется. Но Европа, несмотря на свое поступательное движение, не дошла еще до такой простоты. Изменились формы, сущность осталась. Потомки рыцарей не вырвали, не могли
* Это все равно, как если б он поехал к краснокожим (фр.).
** Прудон (Proudhon) Пьер-Жозеф (1809—1865) — известный французский экономист, теоретик анархизма.
473
и не должны вырвать из сердца то чувство благоговения к представительнице красоты, любви и слабости, которое в разные эпохи возносило женщину на разные пьедесталы. Женщина все еще остается кумиром; к ее ногам, в конечном результате, кладутся трофеи славы и наработанные или награбленные сокровища. Женщина все еще шлет на смерть, разоряет, сводит ангелов с неба и вызывает из преисподней чертей для своего мнимого властелина. Поверьте, все по-прежнему. Не обольщайтесь бесцеремонным обхождением Европы. Это храбрость трусости. Это все хитрости англичан. Европа не велит прикладываться к женской ручке, таять на коленях, вздыхать под окном, а между тем всех своих героев, всех гениев, знакомя с женщиной, строго приказывает подводить к ней. Мы понимаем, до какой степени такое двоедушие может не понравиться откровенному сыну Севера. По-нашему, кажется, если попросту, то в самом деле попросту. Европа выдумала разные теории о равенстве женщины с мужчиной, а попробуйте отступить от тех принятых условий, которыми воздаются ей почести и в которых выражается ея первенство. Попробуйте оскорбить ее на улицах Парижа, и вы увидите, что вырастут из земли новые рыцари, только не в кольчугах, а в блузах. Она едет уже не в карете, не с лакеями, а одна, в вагоне железной дороги, едет часто шестнадцати, семнадцати лет и не имеет надобности ни в каких защитниках, ибо не подвергается никаким опасностям. Я уже не говорю о Новом Свете. Страшно и подумать, что было бы с вами, если б вы решились не поцеремониться с нею на улицах Нью-Йорка. Грубые американцы не посторонятся, кажется, и для паровой машины, но расступаются перед женщиной. Там уважение к ней создало своего рода промышленность. Сметливый мужчина, имея надобность продраться сквозь толпу, отправляется на ближний рынок, нанимает какое-нибудь существо прекрасного пола, берет чинно под руку и таким образом легко прокладывает себе дорогу во всякой тесноте. На днях известный Севедж Ландор, английский поэт, старик лет около осьмидесяти, вздумал переступить границы должного благоговения к женщине и вследствие разных семейных несогласий напечатал пасквиль на свою знакомую миссис Йескомб. Ни лета, ни известность, ничто не спасло его от общественного негодования. Паск-
474
видь на женщину! Вся Англия возмутилась. Суд обвинил Ландора и приговорил к тысяче фунтов стерлингов пени, но, что еще ужаснее, все журналы Великобритании предали позору и растерзали имя несчастного поэта. Женщина все-таки везде главная, везде ей дается первое место и свободный пропуск. Не думайте, что проволочный канат положен недавно на дно Атлантического океана для заоблачных целей, выражаемых пышными фразами. Электрическая искра соединила два света затем, чтобы можно было мгновенно узнать, здорова ли и не грустит ли та, которая осталась где-то далеко на старом или новом материке; затем, чтоб она не была ни на секунду жертвой напрасного беспокойства и не вообразила, что верный друг ея погребен заживо волнами морской пучины. А война с Китаем? Неужели это для распространения европейских принципов на всех точках земного шара, для внесения лучей истины в вековечный мрак? Да нет, нет, тысячу раз нет. Пекин напуган единственно с тем намерением, чтобы легче было доставлять женщинам и китайский атлас, и китайский фарфор. Кровь льется в Индии, а что мерещится грозным завоевателям? Не индийцы же, извлеченные торговлей из нищеты, озаренные светом христианства, богатые, свободные и святые! Англичане предаются, конечно, другим более привлекательным грезам и, верно, думают, как бы устроить со временем в долине Кашмира загородные дома для своих прекрасных англичанок, где б могли они, после Лондона, подышать чистым воздухом. Вот почему, приняв во внимание все эти данные, следовало, если уже желание знакомиться на станции было непреоборимо, пополнить вышеприведенную французскую фразу незначительною прибавкой и сказать: «Mr. Dumas, permettez moi de vous présenter à ma femme»*.
Теперь настает другой вопрос, вопрос последний и более важный. Зачем было знакомиться, и так восторженно? К чему эта торопливость, предупредительность, это забавное радушие, это жалкое уничтожение своей собственной личности, как бы незначительна, как бы ничтожна она ни была? Если раскрыть событие во всей наготе и разоблачить его тайный смысл, то окажется, что неизвестные
* Г-н Дюма, позвольте представить Вас моей жене (фр-).
475
особы, обступившие на железной дороге странствующего писателя, поступили так, а не иначе, не потому, что сумели измерить своим умом и чувством его литературное достоинство, но потому, что он очень известен. Другой причины не было, да и быть не могло. В его творениях нет ничего, что сводит с ума, проникает до глубины сердца, заставляет рекомендовать жен и нисходящее потомство. По правде, эта рекомендация делалась не господину Дюма, а в лице его Европе. Проезжим захотелось воспользоваться случаем, чтобы ввести свое семейство в ея лестный круг. Они вообразили, что если в ней нет почти угла, куда б не проникли сочинения писателя, то, следовательно, она высоко его ценит, а если ценит, то уже нам нечего рассуждать, давай представляться. И точно, кто незнаком с произведениями г-на Дюма? Кажется, надо сгореть от стыда, если вас уличат, что вы не знаете из них ни слова. Между тем в любом европейском салоне, в обществе европейских ученых, литераторов вы можете смело сказать: я не читал ни одной страницы из г-на Дюма, и никто не заподозрит вас в невежестве или равнодушии к искусству. Напротив, вы дадите еще о себе выгодное мнение, про вас подумают, что вы строги в выборе книг для вашего чтения, что вы одарены тонким чувством, взыскательным умом и что вы посвящаете время серьезным занятиям. Да, вы не упадете, а вырастете в глазах просвещенного общества. Но если вы скажете, например, что вовсе не читали Диккенса, Теккерея, Жорж-Санда, то произойдет другое впечатление, станут сомневаться, уж читаете ли вы что-нибудь.
По примеру Европы, есть у нас гостиные, где хозяйка дома, недовольная блеском своей красоты, или за неимением этого источника приятной жизни, осуждает себя на участие в умственной, политической и художественной деятельности общества, иногда по искреннему влеченью, иногда из желания стать выше других, обратить внимание. Физиология этих гостиных была бы занимательна, но мы коснемся их постольку, поскольку относятся они к нашему предмету. В них милая, прекрасная или честолюбивая женщина старается соединить представителей ума и таланта, принимает меры, чтобы это были не мимолетные гости, а верные планеты определенного для них
476
солнца. При устроении этих миров являются свои трудности, но у нас они еще преодолимы. Редкость народонаселения мешает скоплению массы на данном пространстве, а потому с одной стороны представителей, о которых идет речь, не оказывается в таком ужасающем количестве, чтобы разбежались глаза, а с другой, за отсутствием какого-то нравственного порядка и своего рода деспотизма, называемого общественным мнением, позволяется производить в известность, в талант, в гении кого угодно. Не затрудняет также и духовная пища. Пошлость современности и жажда новизны не сбивают у нас с места стойкого разума. Можно говорить лет тридцать все то же и о том же. Из этого ясно, как завидно у нас положение женщины с высшими стремлениями. В Европе для такого похвального дела требуется гораздо более хлопот и условий. Но там и здесь не все заключается в выборе людей, в уменье заманить их, сделать ручными, подобрать гармонически, как цвета радуги, и дать возможность каждому самолюбию выказать себя,— самая комната должна быть убрана сообразно с целью. Тут, понимается, все зависит от степени средств, какими располагает хозяйка дома. Но каковы бы ни были средства, есть в этих средоточиях непременное украшение, без которого не обходится ни богатство, ни бедность. Это столик или стол с разбросанными журналами и книгами. Разбросать их, конечно, не мудрено, но что именно разбросать и в каком количестве, это не без затруднения. Тут при малейшей неловкости сейчас обнаружатся задушевные думы и притаенные наклонности, тут можно подметить и тонкость вкуса, и светлость ума, и понимание современности, того, что из нея забудется с завтрашним восходом солнца, и того, о чем станут говорить в продолжение нескольких дней. Не мужчина, а женщина служит центром, следовательно, в этой выставке умственных произведений не должно быть ничего педантического. Действие происходит в салоне, а потому исключается все не в меру глубокомысленное и слишком специальное, приличное для убранства кабинета. Прелесть беседы заимствуется особенно от животрепещущих интересов, но надо отгадать из них те, в которых подобает принять участие, на которые необходимо обратить внимание и которые составляют явления, пол¬
477
ные смысла и последствий. Поэтому, какую книгу положить на стол, есть своего рода искусство, хитрость или врожденный дар. Конечно, журналы и книги вы встретите теперь без различия почти во всякой гостиной, но мы берем нарочно такие местности, куда допускаются они с аристократическою исключительностию, с преднамерением и где оценивает их самый верный судья — чувство самосохранения хозяйки. Просвещенная женщина или женщина, Бог знает из каких благ полагающая свое счастие в том, чтобы казаться влюбленною в историю человеческого духа, ожидая к себе действительные или воображаемые знаменитости, не положит ни за что на свой заветный столик какое бы то ни было произведение г-на Дюма. Она побоится внушить подозрение, что читает его или что любит читать. Мы не разбираем еще, основано ли такое предубеждение на справедливости, но сообщаем факт. Всякий публичный деятель, естественно, проходит сквозь длинный ряд общественных капризов и подвергается превратностям судьбы. Г-н Дюма бывает также жертвою другой, непостижимой странности. Случается иногда, что его роман, его драма, отрывок из его путешествия прочтется и человеком строгим, требовательным, про- чтется, если хотите, с удовольствием, а спросишь мнения, то непременно получишь в ответ: «Однако я не мог оторваться». Что значит это однако? Зачем это злоумышленное слово, этот ядовитый намек? И вы, неизвестные, вы, путешествующие теперь, может быть, не по железной дороге, не в приятном обществе с французским литератором, а посреди пыли, скуки, однообразия, не находя кругом ни одного предмета, куда бы поместить излияния легко восторгающегося сердца, ведь и вы, не правда ли, не могли оторваться, когда читали, например: «Le collier de la reine».* или «Monte-Christo»? Вы с жадностью перевертывали листы, вам хотелось поскорее узнать, уж не королева ли украла ожерелье; вы думали, что вот еще немного и получите достоверные сведения, каким образом вдруг, сейчас, сию минуту, без труда и дальних хлопот, прио- бресть миллионы, несчетные миллионы, какие бросает во все стороны счастливец Монте-Кристо. Вы надеялись, что
* «Ожерелье королевы» (фр-)-
478
он, как благорасположенный христианин, поведает вам великую тайну. Ведь это заманчиво, обаятельно, истинно интересно. Вы, добрая мать, с возрастающим нетерпением пожирая страницы романа, искали на них доказательств, что Монте-Кристо точно существует, может существовать, вы убеждали себя, что тут нет ничего сверхъестественного, тем более что любая из ваших дочерей составила бы счастие такого хорошего человека. А вы, нежные плоды благословенного семейства, только что зарумянившиеся на живительных лучах солнца, вы с благородным жаром юности верили искренно, что где-нибудь, как-нибудь и скоро, скоро сойдетесь с этим лучшим из людей. Сколько надежд, сколько мечтаний, сколько здоровой пищи доставил один роман! Но вот герой его погиб без вести и тайну о миллионах унес с собою в могилу; но утомились материнские глаза, отыскивая по свету ему равного и подобного; но дочери еще не замужем, и нет никаких данных, что Монте-Кристо воскреснет, представится где-нибудь на станции и предложит руку. Что ж у вас осталось от этой суматохи воображения, от этих судорог любопытства? Какой образ, исполненный художественной красоты, удержался в вашей памяти? Какие сцены, разительные по своей жизни, простоте и истине, напитали вашу душу плодотворными впечатлениями? Что вынесла она из этих терзаний алчности, корыстолюбия, тщеславия, зависти, из этих беспрестанных применений к себе самому: ах, если б я был Монте-Кристо, ах, если бы мне выйти замуж за Монте-Кристо? На каком слове, на какой мысли задумались вы, погружаясь во внутреннее значение страстей, чувств, человеческой судьбы? Вы ничего не помните; кроме того, что Монте-Кристо богат, чрезвычайно богат.
Не забыли вы также, что не могли оторваться от чтения, и думаете, что в этом-то заключается высокая прелесть литературного произведения. Да, от г-на Дюма нельзя оторваться, а от Гомера, Шекспира, Гете можно. Как же согласить эти явления и сделать из них вывод, выгодный для вашего автора? Никто, конечно, не обладает такою способностью раздражать любопытство, как г-н Дюма; между тем, кто ж осмелится вспомнить его имя, говоря о тех, которыми гордится человечество? Дело
479
в том, чье любопытство раздражается, чем раздражается, и в том, что уменье действовать на него и на него только, есть второстепенное качество, низшее, чтобы не сказать более. Любопытна сказка, любопытен анекдот, любопытны сплетни, любопытно, если хотите, все на свете, но не в одинаковой степени и не для всех. Как распутаются нагроможденные обстоятельства, делается любопытным в сфере художества и в глазах просвещенных людей тогда только, когда между этими обстоятельствами есть внутренняя связь, заимствованная от страстей, мыслей, чувств и воли человека; когда в игре обстоятельств узнается он и когда из их сцепления выходит ясно его живой образ, определенный правильными очертаниями. Но там, где человек на заднем плане, где человека нет, а есть только какая-то путаница случайно сплетенных обстоятельств, что тут любопытного, разрешатся они удовлетворительно или пребудут в вечном хаосе?
Обильно, неистощимо воображение г-на Дюма, оно мастерски изобретает тьму неожиданных и затейливых положений, тьму так завязанных узлов, что, кажется, для них потребуется снова меч Александра, тьму лабиринтов с красиво укатанными дорожками, где приятно заблудиться и откуда не думаешь найти выхода; но в то же время оно не создало ни одного характера, и в этих внешних явлениях вы напрасно ищете закона, который связал бы их с внутренним миром человека. Воображение г-на Дюма не прямодушно, оно обращается к читателю, не прельщаясь само своими вымыслами, а, как холодный обольститель, без намерения, без желания и уже с утраченною способностию сказать задушевное слово, слово любви и правды. Мало выступить на свете в заколдованных доспехах таланта. Придется все-таки, как сказочному богатырю, остановиться на распутай и из трех дорог, лежащих впереди, выбирать одну по произволу. Есть талант, а надо еще не покориться его прихоти, не шутить с ним, не делать его игралищем каких-то посторонних целей и дурно понятого духа времени. Г-н Дюма, по словам одного из наших лучших журналов, говорит: «Я, Гюго, Ламартин», но этим сопоставлением своего имени рядом с знаменитыми писателями Франции он не может установить ни родства, ни сходства с ними. Они жили в другой
480
43. Журнал «Монте-Кристо».
Карта Российской империи.
Карикатуры на А. Дюма, помещенные в журнале «Живописная Русская Библиотека» (СПб., 1858, т. 3, № 27, с. 212—213).
45. Г-н Дюма отправляется в Петербург под покровительством Нептуна, Тритонов и всех мифологических божеств.
47. Русские мужички несут г-на Дюма, как редкость своего рода, посреди изумленной толпы.
46. Г-н Дюма приближается к Петербургу, где публика встречает его оглушительными криками радости.
48. Признательный к гостеприимству русских, г-н Дюма препровождает в музей редкостей карманное издание избранных своих сочинений. Для полного собрания его сочинений еще не придумано формата.
49. А. Дюма с сыном.
50. Портрет А. Дюма, помещенный в журнале «Иллюстрация» (1858, № 30 от 31 июля).
51. Дюма (отец) получает из Петербурга приглашение сообщить дух национальности журналу «Русская речь».
52. Дюма устраивает баррикады из своих творений, но и эти твердые оплоты распадаются перед мелким, но сильным честолюбием его преследователей.
«Дюма в Петербурге». Карикатуры Н. Степанова из его альбома «Знакомые». 1858 г. (№ 51—55).
53. Дюма, преследуемый литераторами и другими личностями, набегает на толпу дам с альбомами. Все: М-г Дюма, напишите мне что-нибудь на память; вы так мало сочиняете.
54. Дюма бежит от литераторов и других личностей, имеющих претензию на европейскую известность.
Все хором: М-г Дюма, не забудьте сказать в ваших записках, что в Петербурге живут Г., К., М., Н. и проч.
55. Дюма, пораженный паническим страхом, летит из Петербурга. Горы, леса и реки ему не преграда. Он летит без оглядки.
56. Шамиль. М-г Дюма, оставьте меня в покое, я спешу отразить нападение русских.
Дюма. Об этой безделице нужно подумать после, а теперь мне нужно серьезно переговорить с вами; я приехал сюда, чтобы написать ваши записки в 25-ти томах и желаю сейчас же приступить к делу.
57. Один смелый медведь решается съесть самого Дюма, но по неосторожности начинает с головы и давится волосами знаменитого писателя.
58. Дюма, преследуемый славою истребителя медвежьего бифстека.
59. А. Дюма в угодность русским надевает национальное их платье, но не может сладить со своею прической и обращается к русским куаферам.
60. Все это будет помещено в журнале «Монте-Кристо» с другими путевыми впечатлениями и замечательными очерками, писанными со слов русских, знающих очень хорошо Россию из иностранных источников.
«А. Дюма в России». Карикатуры Н. Степанова из его альбома «Знакомые». 1858 г. (№ 56—60).
61. Карикатура на
А. Дюма (отца), помещенная в журнале «Сын Отечества». 1858 г.
62. Дача И. И. Панаева в Петербурге, на которой бывал Александр Дюма (отец). Рисунок Д. В. Григоровича. 1858 г.
63. Обложка дела III Отделения об учреждении надзора за Александром Дюма (отцом). 1858 г.
64. Автограф Александра Дюма (отца). Перевод стихотворения М. Ю. Лермонтова «Горные вершины».
65. Вид Метехского замка и части Тифлиса. Акварель Ж. Муане. 1858 г.
66. Мельница в Кавказских горах. Акварель Ж. Муане. 1858 г.
67. Майданский мост в Тифлисе. Акварель Ж. Муане. 1858 г.
68. Развалины старинного замка в горах Кавказа Акварель Ж. Муаие. 1858 г.
69. Вид на Куру в Тифлисе. Акварель Ж. Муапе. 1858 г.
70. Беседка в саду. Акварель Ж. Муане. 1858 г.
сфере, действовали с другими побуждениями, стремились к другим целям, искали затронуть иную струну человеческого сердца. Перед ними носились какие-то идеалы, ложные или истинные,— все равно, они строили теории, хотели преобразовать искусство, проложить ему новые пути, у них были по всем отраслям их публичной деятельности заветные убеждения, слепые верования, которым принесли они разные жертвы и все усилия их талантов. У г-на Дюма нет идеалов, нет заветных мыслей. Он говорил обо всем, говорил без остановки, прелестно, рассказывал тысячу одну ночь и ничего не сказал. Этого мало. Он даже не хотел и не чувствовал потребности сказать что-нибудь. Много пролито крови, много израсходовано денег в его бесчисленных драмах и нескончаемых романах, но какой же результат от этих тамерлановских* избиений, действующих пагубно на развитие народонаселения, и от этих безумных трат, уменьшающих народное богатство? Мы пришли только к убеждению, что г-н Дюма легко читается. Да, очень легко, тут спор невозможен. Но эта-то легкость и есть именно великий недостаток как его, так и целой школы французских романистов. Мы не хотим сказать» что всякое чтение должно доставлять такую работу, от которой трещала бы голова, но если нет ровно никакой работы, если душа не воспитывается под стройными впечатлениями искусства, если мысль не растет от прикосновения с мыслями писателя, а скользит по гладкой, невозмутимой поверхности, не зная куда, не зная зачем и не получая никаких напоминаний о том, что под обманчивым зеркалом есть бездонные пропасти, а вверху — бесконечное небо, то, право, не за что было воздвигать статуи Гутенбергу** и нечего радоваться ни размножению типографий, ни наводнению книг. Легко читается! Да ведь это сущее бедствие. Это у г-на Дюма и у иных французских романистов не значит, что предмет должен быть выражен ясно, просто, увлекательным языком. Тут
* Тамерлан (Тимур; 1336—1405) — среднеазиатский государственный деятель, полководец, эмир с 1370 г. Создатель государства со столицей в Самарканде. Разгромил Золотую Орду. Совершал грабительские походы в Иран, Закавказье, Индию, Малую Азию и др.
** Гутенберг (Gutenberg) Иоганн (ок. 1399—1468) — немецкий изобретатель книгопечатания.
1У А. Дюма, т 3
481
кроется другой смысл, более глубокий, который и придает достоинству легкости такую прелесть в глазах массы читателей. Тут есть нововведение, к которому иные французы стремились во все времена и которые успел осуществить г-н Дюма в неподражаемом совершенстве. Он, наконец, отнял у мысли прирожденное ей свойство и в ея область внес материальный комфорт. Это мысль преображенная, это материализация мысли. Дело не в красоте слога. Слог — пустяки. Оно гораздо важнее, подвиг более серьезен. К книге приложен закон равенства, и она обращена в чувственное наслаждение. Все устроено чрезвычайно удобно, комфортабельно. Перед вами человеческие трупы, нищета, слезы, обман, клевета, ревность, корысть, все истязания, насылаемые на человека; но это расположено так мило, с таким почтением к вашей особе, что вы сидите спокойно в ваших креслах, ничто не тревожит ни вашей мысли, ни вашего сердца, а между тем не остаетесь без подобающего волнения, производится какое-то наружное, материальное сотрясение в ваших нервах. Вам и хорошо и неопасно. Вы ощущаете удовольствие и не дрожите за ваш полусон. Вы и увлечены, и не можете оторваться, и знаете, что это шутка, как те намалеванные рожи, которыми китайцы пугали англичан*. Немало тру¬
* О. Э. Азаровская рассказывала:
«Однажды Дмитрий Иванович < Менделеев > вернулся из-за границы очень довольный.
— Что я из Парижа привез!
Дюма был его любимым автором. Таких писателей, как Лев Толстой, Достоевский, Дмитрий Иванович не в состоянии был читать: «Мучения, мучения-то сколько описано! Я не могу... Я не в состоянии!»
Дмитрий Иванович одетый, в сапогах лежит на кровати. Глаза завязаны. Я сижу у окна и читаю Дюма.
Я читаю громко и внятно, а главное, «с чувством», в том приподнятом тоне, в каком написал Дюма эти романы, читаю что-то вроде:
«В это мгновение рыцарь поднялся, взмахнул мечом, и шесть ландскнехтов лежали распростертые на полу таверны...»
— Ловко,— одобряет с детским восторгом Дмитрий Иванович.— Вот у нас плаксиво продолжает он, — убьют человека — и два тома мучений (намек на роман Достоевского «Преступление и наказание»), а здесь на одной странице шестерых убьют, и никого не жалко.
<...> С двух часов дня до 11 часов вечера с двумя маленькими передышками читала я в тот день.
От усталости начала ежеминутно кашлять. Ну, думаю, сейчас отпустит, невозможно слушать такое чтение. Какое там! Слушает, по-детски
482
дов, мастерства и таланта понадобилось для такого успеха. Но справедливость требует заметить, что нельзя приписать его одной или нескольким личностям. Он приготовлен издавна и воспитан народным духом, хотя произошел не от недостатка народного, а от достоинства. Известно, что французы обладают преимущественно перед всеми способностью сглаживать с предмета национальные угловатости, отнимать у него характер местности и популяризировать, делать общедоступными, обращать в ходячую монету идеи, учреждения, обычаи, выработанные другими народами. Это призвание, источник величия и смысл французской истории, истинное в корне, явилось ложью в некоторых результатах. У г-на Дюма и у его последователей популяризация сделалась уже не уяснением мысли, а посягательством на самую мысль, как на что-то все-таки мудреное, шероховатое, не общедоступное, и как на помеху приятному, сладкому течению жизни. Оттуда же взялась и эта фамильярность, этот дружеский тон, обращение запанибрата с важными событиями, с историческими лицами и с серьезными идеями. Легкое чтение не боится никаких трудностей и не признает никакой святыни. Презрение к истине художественной, к истине человеческой организации, искажение исторических фактов, имен, местностей — все извиняется по милости беспощадной говорливости неугомонного языка. Где не путешествовал г-н Дюма, чего не видал, чего не пересказывал, но в чем усомнился, к какому предмету подступил с боязли- востию, и когда подумал, что недостаточно одного взгляда для уразумения истории и нравов народа? Он описывал все страны света, все эпохи, он облетел воображением всю поднебесную, теперь достанется и России. Вероятно, он расскажет, и расскажет чрезвычайно мило, наше прошедшее, настоящее и будущее; но, спрашивается, какой историк осмелится сослаться когда-нибудь хоть на одну строку из его путешествий? Неужели это легкое чтение
захваченный интересом. Пришлось самой сказать, что мне пора ехать на поезд.
— Да ведь рано, поди, совсем? A-а, одиннадцать. Ну, поезжай, с Богом! Очень, очень благодарен. Только как же далыне-то? Может кто-нибудь другой кончит, а ведь вам, поди, самой интересно? Нет уж, отложите книжечку в сторонку, а завтра приходите сами кончать, а?» (Из воспоминаний О. Э. Азаровской. М., Федерация, 1929, с. 128—131.)
483
есть нормальное состояние человеческого слова?* Неужели в самом деле оно имеет какую-то прелесть даже и тогда, как не внушает ни малейшего доверия и звучит в ушах, лишенное своего настоящего значения, когда рассчитывает не на благородные, не на высокие потребности души, а на умственную лень, на праздность сердца, на то удовольствие, какое ощущает невежда-читатель, видя, что книга есть пустая забава, не предъявляющая никаких требований вне сферы его узкого понимания? Точка исхода сливается иногда с точкою цели: есть в образованности роскошь, которая граничит с невежеством. Древние народы не имели понятия о легком чтении. Это плод новей¬
* Интересны суждения Л. Н. Толстого о Дюма.
Свидетельство Евгения Скайлера [(1840—1890), американский консул в Москве (1867-1869)]:
— Во французской литературе,—говорил он [Л. Н. Толстой],—я ценю выше всего романы Александра Дюма и Поль де Кока. <...>А что касается до Дюма, каждый из романистов должен знать его сердцем. Интриги у него чудесные, не говоря об отделке: я могу его читать и перечитывать, но завязки и интриги составляют его главную цель (С кай л ер Е. Граф Л. Н. Толстой двадцать лет назад.— В кн.: Л. Н. Толстой в воспоминаниях современников. В 2-х т., т. 1, М., Художественная литература, 1978, с. 201—202).
Свидетельство Владимира Федоровича Аазурского [(1869—1947, репетитор для занятий греческим и латинским языками с сыновьями Толстого, Андреем и Михаилом (1894)]:
— Я [т. е. Л. Н. Толстой] помню, когда семнадцати лет ехал в Казанский университет, купил на дорогу восемь томиков «Monte-Cristo». До того интересно, что не заметил, как дорога окончилась. Тогда вся большая публика увлекалась им, а я принадлежал к большой публике. Но он [т. е. Дюма] очень талантлив, как и сын (Л а з у р с- кий В. Ф. Дневник.—Там же, т. 2, 1978, с. 62).
Свидетельство Александра Владимировича Жиркевича [('1857—1927), военный юрист, поэт и беллетрист]:
Я [т. е. А. В. Жиркевич]: Но когда же писать? Тогда или, когда есть на то потребность, или надо засаживать себя за труд? Мне, например, корреспондент «Нового Времени» Молчанов говорил, что знал лично Дюма и Золя, которые признавались ему, что каждый день засаживали себя на известное количество часов за работу. Они говорили Молчанову, что при таком способе, написав десять посредственных вещей, им удавалось написать одну хорошую.
Толстой (гневно перебивая меня): Ради Бога, не слушайтесь разных Молчановых, Золя, Дюма! Писать так, как писали Дюма, Мопассан и другие французские романисты, не стоит. Это опять-таки и во Франции та же история, что с нашей литературой: торжество формы над глу: биной содержания (Жиркевич А. В. Встречи с Толстым.— Там же, с. 13-14).
484
шей, французской образованности. У них чтение было серьезным занятием, общественным праздником. Мы не станем тужить о давно прошедших временах и любоваться стариной в укоризну современности, но нельзя не пугаться этого страшного книгопечатания и этого легкого чтения, которое бесплоднее всякой механической работы. Многие боятся влияния иных книг, полагая, что они вызывают на дурные дела. Не место здесь опровергать это мнение и доказывать, что между книгой и поступком есть еще бездна, наполняемая другими материалами, менее видными, менее гласными, но более действительными. Нам кажутся страшными только те книги, которые уже ровно не вызывают ни на что, кроме потери времени и пустого занятия*.
Господин Дюма, по словам того же журнала, упомянутого нами выше, говорит с пренебрежением об одном критике парижского периодического издания «Revue des Deux Mondes»у г-не Монтегю: «Мы не знаем этих господ». Напрасно: с ними не мешает быть знакому. Это представители серьезной, мыслящей Франции. Правда, она тоже очень неблагосклонна к сочинениям г-на Дюма.
* М. П. Чехов вспоминал: «По мысли Антона Чехова, Суворин [Александр Сергеевич (1834—1912) — русский журналист и издатель] затеял издание романов Евгения Сю («Вечный жид») и Александра Дюма («Граф Монте-Кристо», «Три мушкетера» и прочие). Чехов настаивал, чтобы романы эти, в особенности А. Дюма, были изданы в сокращениях, чтобы из них было выпущено все ненужное, только лишний раз утомлявшее читателя, не имевшее никакого отношения к развитию действия и удорожавшее книгу. Суворин согласился, но выразил сомнение, что едва ли у него найдется лицо, которое сумело бы сделать такие купюры. На это Антон Павлович вызвался сам. Ему были высланы в Мелихово книги, изданные еще в пятидесятых и шестидесятых годах, и Антон Павлович принялся за яростные вычеркивания не щадя текста, целыми печатными листами. Это было в то время, когда гостил у нас Свободин [Павел Матвеевич (1850—1892)—талантливый русский актер, исполнитель комических и характерных ролей]. Милейший Поль Мать- яс [прозвище Свободина, производное от его имени-отчества] уединился в уголок, и в самый тот момент, когда, сидя на турецком диване, Антон Павлович занимался избиением младенцев, нарисовал на него карикатуру: сидит Чехов с «Графом Монте-Кристо» в руках и вычеркивает из этой книги целые страницы; за его спиной стоит Александр Дюма, и горькие слезы струятся у него из глаз прямо на книгу. Эту карикатуру Антон Павлович бережно хранил у себя в бумагах...» (Чехов М. П. Вокруг Чехова. Чехова Е. М. Воспоминания. М., Художественная литература, 1981, с. 118—119).
485
Мы знаем, что наша статья не уменьшит нисколько числа читателей у его романов; что по-прежнему в каждой кондитерской, если вы увидите в руках нарядной конторщицы книгу, то это будет непременно роман г-на Дюма. Мы знаем, что он останется, и, может быть, надолго, любимым чтением полуобразованной и необразованной публики на материке Европы. Мы не имели намерения, даже если б и достало у нас сил, лишать этого, впрочем, невинного удовольствия ни французских модисток, ни иных русских дам, а сочли только своею обязанностью предостеречь некоторых жителей отдаленных губерний нашего любезного отечества от ошибочной и неупотребительной в Европе фразы: «Mr. Dumas, permettez moi de vous présenter ma femme».
* * *
Коган Э. P. Александр Дюма на Ладожском озере.—Встречи с прошлым. Вып. 2, М., Советская Россия, 1976, с. 36-38.
В Петербурге Дюма познакомился с французским художником Ипполитом (или, как его называли в России, Ипполитом Ипполитовичем) Робийяром (Робильяром). Робийяр приехал в Россию в начале 1840-х годов. Он был «почетным общником» Российской Академии художеств. В 1857 году его картины были выставлены в залах академии и в этом же году Робийяр за свою художественную деятельность был награжден орденом Почетного легиона. В конце 1850 — начале 1860-х годов Робийяр занялся фотографией; у него было свое фотоателье в Петербурге, и его фотоработы пользовались большим успехом среди петербургской знати. В последние годы жизни Робийяр находился в стесненном материальном положении. В 1883—1885 годах Министерство Императорского двора выплачивало ему денежное пособие.
В ЦГАЛИ хранится личный фонд И. Робийяра, очень небольшой по своему объему. В нем был обнаружен автограф Дюма — четверостишие, относящееся к периоду его пребывания в Петербурге с 3 по 18 июля 1858 года. Возможно, что оно адресовано И. Робийяру. Вот это четверостишие:
486
Vous voulez que deux mots constatent la mémoir De cinq jours écoules comme un rêve enchanteur. De ce voyage, hélas, voilà toute Phistoire.
Vous la conserverez vous dans votr memoire —
Je la garderai dans mon coeur.
Prés le lac Ladoga.
A. Dumas
Перевод:
Вы хотите, чтоб я изложил в двух словах воспоминание
О пяти днях, промелькнувших, как волшебный сон.
Вот, увы, и окончилось это путешествие!
Сохраните его в Вашей памяти.
А я сохраню его в своем сердце.
Близ Ладожского озера.
А. Дюма
В этом четверостишии имеется интересная деталь — помета «Близ Ладожского озера». Очевидно, петербургские друзья Дюма организовали для него пятидневную прогулку по Неве и по Ладожскому озеру, а возможно, и посещение острова Валаам, славящегося своими природными красотами. Как известно, на Валааме любили бывать и работать многие художники. Вполне возможно, что это было сделано по инициативе Робийяра. Поездка Дюма на Ладожское озеро до сих пор оставалась неизвестной, и, таким образом, данной публикацией впервые вводится новый факт в биографию французского писателя.
* * *
Северная Пчела, N5 262 от 27 ноября 1858 г.
Для многочисленных поклонниц и поклонников даровитого Дюма представляем в переводе письмо его, написанное из Казани пред отправлением в дальнейший путь:
«Бесценные читатели! Письмо это в расчет путевых записок и впечатлений не входит; в качестве человека, вам близкого, считаю нужным предупредить вас о том, что может случиться.
487
Согласитесь — трудно цолучать мне «Монте-Кристо» * в Финляндии или в Сибири: так что я никак не могу сказать: на чем бишь мы остановились? Я в Казани, в царстве татар. Положив портфель мой на колени, пишу к вам с берегов Кабанского озера, а спутник мой, Муане, бьется над абрисом минарета, который препроводит на ваше рассмотрение.
За мною стоит высокий, бледный белокурый молодой человек двадцати двух лет, с крымскою медалью в петлице. Это студент Московского университета, сопровождающий меня в качестве толмача и переводчика. Вокруг меня из любопытства толпятся татарские женщины, нельзя сказать, чтоб очень взрачные, и мужчины — тоже. Смотря на них, полагаю, что больших улучшений в расе татарской не произойдет, а если и произойдет, так не скоро. А между тем, даром что они грязны и растрепаны, все же очень картинны. Вот перечень пути, мною уже пройденного, и имена городов, в которых мне удалось побывать: **
Из Парижа выехал я 15-го июня, прибыл в Петербург 23-го июня же; сперва осмотрел город, потом окрестности: Павловск, Царское Село, Гатчину, Петергоф, Ораниенбаум, Ропшу, Красное Село и проч.
Засим отправились мы в Финляндию.
Побывали в Шлиссельбурге, на острове Валаам, на Иматре.
Возвратились чрез Выборг в Петербург. Потом направили путь к Москве, и там снова начались обозрения местностей.
Первым делом было посетить Бородинское поле. Потом побывали мы в Каменском, в Царицыне, в Разумовском, в Преображенском; порывшись в Кремлевских архивах и осмотрев монастыри примосковные, поехали в Троицко-Сергиеву Лавру, в Переяславль и Елпатьево.
В этой последней местности, принадлежащей доброму моему приятелю Дмитрию (Павловичу) Нарышкину, пожили мы по-дворянски и даже по-крестьянски. Отсюда
* Журнал, в котором Дюма помещает свои статьи из России. (При- меч. автора статьи.)
** Скажем мимоходом, что орфография собственных имен нами исправлена; да и не правда ли, совсем не новость наказать на то, что французы коверкают наши собственные имена? (Примеч. автора статьи.)
488
отправились мы в г. Калязин, где сели на пароход, были в Угличе, в Романове, в Ярославле, в Костроме, в Нижнем.
Здесь видели мы в гигантских размерах ярмарку: на ней собираются люди всех наций.
Отсюда чрез Чебоксары, главный город чувашей, о которых вы, вероятно, не слыхивали, добрались мы до Казани.
Взгляните на путь, о котором мы уже прежде вам объявляли, и вы убедитесь в том, что, несмотря на трудность переходов, мы ни на шаг не уклонились от наших предположений.
До сих пор и данное слово держали свято. Часто утомленный до невероятности, по ночам — так как дни употреблялись на переезды — заготовлял я статьи в «Монте-Кристо».
И это потому, что худо ли, хорошо ли, да почта делает в России свое дело, и до сих пор мы на нее жаловаться не можем.
Завтра едем в Астрахань,— но как? — прислушайтесь.
С 1-го октября правильное сообщение по Волге прекращается. С 1-го октября в России — зима.
Следственно, приходится нанимать лодку и плыть на ней. Уверяют, что льды нас захватят.
Захватят льды, так мы схватимся за льды. Провизии хватит у нас хоть до Шпицбергена. Потом, когда мы схватимся за льды, понимаете, в то время, когда их прихватит мороз,— очутимся в степи. В первом городе купим мы повозку, тарантас, телегу — все равно, а если нет этих удобств, так сядем верхом на лошадей и, кочуя по степи, спустимся вдоль течения Волги.
Мы только что получили палатку — она укроет нас от дождя.
Волчьи и медвежьи шкуры, купленные нами, спасут нас от стужи. Штуцеры и ружья спасут от беды.
Впрочем, казаки — ребята добрые, а трехцветный флаг наш, развевающийся над палаткой, тоже будет нам большим спасением.(!) А в это время я стану писать да писать, да только кого я отправлю с письмами?
Вероятнее всего, самого же себя, по крайней мере до Тифлиса.
Вот предстоящий нам путь.
489
Из Казани в Самару; из Самары в Саратов; из Саратова в Астрахань, где г-н Сапожников, один из самых богатых московских купцов, предоставил в наше распоряжение самый лучший дом в Астрахани.
И вот мы уже в земле калмыков, в гостях у хана Тума- ни. (Здесь уж мы не стоим за орфографию.)
Засим плывем по Каспийскому морю в Дербент, город, основанный Александром Македонским, в Баку, где найдем первых огнепоклонников. Из Баку едем в Тифлис; из Тифлиса напишу письмо к Шамилю(?) и стану просить у него гостеприимства дня на два, на три. Откажет — так сколько возможно ближе подойду к нему с аванпостов князя Барятинского*, к которому имею рекомендательное письмо от графини Ростопчиной**, невестки знаменитого Ростопчина***, испепелившего Москву, и знаменитейшей русской писательницы.
Из Тифлиса сядем на корабль в Редут-Кале. Посетим Трапезонд, Тамань, Таганрог, Балаклаву, Инкерман, Севастополь, Одессу и по Дунаю двинемся в Белград.
Согласитесь, что во всех этих передвижениях могу только дать вам слово писать и писать, но за получение писем отвечать не могу.
Стало быть, если б случилось, что столбцы «Мон- те-Кристо» верстались по неделе и по две без моих статей, пожалуйте не гневайтесь на меня: путешествие мое так занимательно и я так пламенно желаю поделиться с вами этою занимательностью, что никак не думаю, чтоб вы сердились на меня за подобные проволочки. Честное слово даю, что, возвратясь (если возвращусь), наверстаю все.
Вырвалось у меня слово — если возвращусь; но в нем есть хула и неблагодарность: в жизнь мою удалось мне проехать двадцать или двадцать пять тысяч миль, и никаких бед со мною не случалось. Господь, охраняющий дни мои
* Барятинский Александр Иванович (1814—1879) — знаменитый военачальник, прославившийся боями на Кавказе, генерал-фельдмаршал. С августа 1856 г. по декабрь 1862 г. состоял в должности кавказского наместника.
** Ростопчина Евгения Петровна (1811/12—1858) — русская писательница.
*** Ростопчин Федор Васильевич (1763—1826) — граф, русский государственный деятель. В Отечественную войну 1812 г. московский генерал-губернатор, выпускал антифранцузские листовки («афишки»).
490
от самого моего детства, провел меня по тревожному полю жизни если не стезею счастия, то шумною стезей известности. Он же охранит меня до конца, как охраняет отец богобоязненного сына, всегда признательного и никогда в нем не сомневающегося.
С отъезда из Парижа сделал я уже около тысячи четырехсот миль; остается проехать еще тысячу шестьсот или семьсот миль, чтоб снова увидеть Париж: таким образом эти три тысячи миль придется подвести к прежним двадцати пяти тысячам.
Засим, так как некогда писать и к самым коротким приятелям, а многие из них, быть может, беспокоятся обо мне, не дивитесь, бесценные читатели, если письмо это явится в такой газете, на которую число подписчиков побольше, нежели на моего «Монте-Кристо», и, таким образом, подалее разнесет воспоминания обо мне, и мои задушевные желания.
Сказав сии слова, молю Господа: да охранит он вас.
Александр Дюма.
Казань, Татарский квартал, 10-го октября 1858 г.».
* * *
Северная Пчела, N5 274 от 12 декабря 1858 г.
«Чем на мост нам идти,—
Поищем лучше броду».
Крылов
В то время, когда читающий люд Европы, от знойных африканских берегов до холодных финских скал, следя по газетам за переездами пресловутого Дюма, ожидает услышать от него много нового и чудесного о посещенных им странах и народах, г-н Писемский* втихомолку совершил путешествие вниз по Волге и, обозрев умственным оком астраханские улицы и рынок, тиснул в октябрьской книжке «Библиотеки для Чтения» статью «Астрахан¬
* Писемский Алексей Феофилактович (1821—1881) — русский писатель, автор романа «Тысяча душ» (1858) о продажности чиновничества и разложении дворянства.
491
ские армяне», которая по научной строгости воззрений на предмет, по новости и точности сообщаемых ею этнографических и статистических данных и по обширности знакомства автора с учеными трудами других исследователей этого предмета может, не краснея, занять почетное место рядом с настоящими и будущими путевыми впечатлениями («Impressions de voyage») г-на Дюма; основательностью же глубокомысленных, непреложных выводов астраханский турист заткнул, как говорится, за пояс своего прототипа в ученых трудах, к невыразимому удивлению высокопросвещенных поклонников автора «Монте-Кристо», «Мушкетеров» и других бессмертных творений. А мы, в простоте душевной, думали, что прошли уже те времена валовых, голословных обвинений целых наций или сословий, да и после статьи г-на Писемского остаемся убежденными в том, что в наше время такие обвинения, оскорбляя чувства человеческого достоинства, не достигают своей цели, тем более в деле такого народа, как армянский, народа исторического, в продолжение сорокавековой своей жизни приходившего в столкновение почти со всеми народами древнего и нового мира.
Судить о таком народе, о его нравственном складе и т. п. можно только вследствие основательного знакомства с его минувшей жизнью и глубокого изучения его богатой литературы.
* * *
С.-Петербургские Ведомости, N«11 от 15 января 1859 г.
Лишь только речь коснется сказок, невольно вспоминаешь Александра Дюма-отца, великого современного сказочника. В своем журнале «Monte-Cristo» он печатает теперь целую Шехерезаду — на тему путевых впечатлений по России, с присоединением переводов «Ледяного дома», повестей и стихотворений Пушкина и Лермонтова. Последнее письмо его к известному поэту Мери адресовано из Баку, и, так как в нем заключаются некоторые любопытные подробности, то мы сообщаем его здесь, для угождения почитателям талантливого рассказчика:
492
< Баку —бывшая Персия, ныне Азиатская Россия.
«Дорогой Мери,
Я прочел в одной русской газете, что в Париже и даже во Франции распространился слух о моей смерти и что этот слух огорчил моих многочисленных друзей. Газета забыла прибавить, что это само собою понятно.
Однажды вы уже опровергли от своего имени подобное сообщение обо мне, в этот раз напечатайте от моего имени, что я не так глуп, чтобы расстаться с жизнью столь преждевременно.
Мне было бы тем более тягостно, мой друг, прервать путь во Францию, что я совершаю чудное путешествие, такое чудное, что если бы я действительно умер, то готов был бы являться ночью, чтобы рассказывать — подобно Св. Бонавентуре*, который, правда, в сравнении со мною имел преимущество быть святым, что значительно облегчает восстание из мертвых,— являться, чтобы продолжить мои прерванные мемуары. >
Строки эти пишу я к вам, любезный друг, из Персии, из России, не знаю наверное откуда, может быть, даже из Индии. Но в настоящую минуту я нахожусь, как нельзя более, в стране парсов. Зердуст, Зарадот, Зеретостро, Зо- роастр**, как угодно вам назвать его по-персидски, по-пехлевски, по-зендски или по-французски, но он теперь — мой пророк, и окружающий меня огонь — мое божество. Земля, огонь, воздух — все здесь пылает, и, если некоторые говорили и писали, что я умер, они к этому
* Бонавентура (Bonaventura, собств. Джованни Фиданца, Fidanza; 1221 —1274) — философ-мистик, представитель августиновского платонизма; глава францисканского ордена, кардинал. Пользовался огромной популярностью. В 1482 г. причислен Сикстом IV к лику святых, а в 1587 г. Сикстом V — к пяти величайшим учителям церкви.
А. Дюма, по-видимому, впадает в заблуждение, имея в виду «Ночные бдения», публиковавшиеся Ф. Шеллингом (1775—1854)—знаменитым немецким философом, представителем немецкого классического идеализма — под псевдонимом Бонавентура.
** Зороастр (грен.), Заратуштра (иран.) (между X и 1-й половиной VI вв. до н. э.) — пророк и реформатор древнеиранской религии, получившей название зороастризм.
493
могли бы даже прибавить, что я <, подобно Талейрану*, уже> в аду**. Однако я тут не по грехам моим, а просто для собственного удовольствия.
Вам известно, любезный Мери, что Баку считается у гебров *** священным местом по находящимся там нефтяным колодцам. Эти колодцы — род предохранительных клапанов, при содействии которых Баку смеется над землетрясениями, опустошающими соседнюю Шемаху. Шестьдесят колодцев пылают вокруг меня, вроде маленьких вулканов, и только ждут распоряжения Общества Кокорев и К° ****, чтоб приняться за выделку свечей. Титан < Анселад***** > открывает мелочную лавочку, в противоположность современным лавочникам, которые корчат из себя титанов. Ничто не может быть любопытнее пылающего храма гебров, который я посетил вчера,— разве
* Талейран (Талейран-Перигор; Talleyrand-Périgord) Шарль-Морис (1754—1838) — французский дипломат, министр иностранных дел в 1797 —1799 гг. (при Директории), в 1799—1807 гг. (в период Консульства и Империи Наполеона I), в 1814—1815 гг. (при Людовике XVIII). Глава французской делегации на Венском конгрессе 1814— 1815 гг. Один из самых выдающихся дипломатов, мастер тонкой дипломатической интриги; беспринципный политик.
** Дюма имеет в виду известный рассказ о посещении королем Людовиком-Филиппом Талейрана. Пораженный сильными страданиями, испытываемыми Талейраном, король, недолюбливавший великого дипломата, спросил его:
— Вероятно, вы испытываете ужасные страдания?
— Да, Ваше Величество, точно в аду.
— Уже?!
*** Г е б р ы — приверженцы зороастризма в Иране. В Индии потомков гебров называли парсами.
**** Кокорев Василий Александрович (1817—1889)— русский предприниматель, сыгравший значительную роль в развитии промышленности и торговли. Из мещан. Разбогатев на винных откупах, стал миллионером. Был учредителем многих железнодорожных компаний, пароходств, промышленных и торговых предприятий. В 1859 г. открыл первый нефтеперегонный завод, на базе которого в 1873 г. учредил Бакинское нефтяное общество. Основанный им Волжско-Каменский банк (1870) находился в руках его наследников до 1917 г. В период подготовки Крестьянской реформы 1861 г. занимал либеральные позиции, предлагал на средства купечества выкупить усадьбы помещичьих крестьян, выступал за замену откупов налогом. В дальнейшем критиковал в печати экономическую политику правительства, защищая интересы русского национального капитала. Воспоминания Кокорева В. А. опубликованы в «Русском Архиве» (1885—1887).
***** Анселад — главный из титанов, восставших против Зевса (иначе Янет и Уавел).
494
только пылающее море, которое мне удалось видеть сегодня *.
Представьте себе, что те самые газы, которые, пробежав подземными проводниками тысяч пять лье**, пышут пламенем на поверхности земли, отогревая труп религии гебров, потом, проходя под водою, горят над равниною моря. Обстоятельство это оставалось в неизвестности; можно было только заметить, что в некоторых местах море кипело и клокотало, как котел, и слышался кругом тяжелый запах нефти, заставлявший путешественника думать, что попал в прихожую Этны или в коридор Везувия. Подобная неизвестность продолжалась до тех пор, пока один морской офицер, делая промеры среди кипевшей влаги <и принимая это явление за миниатюрный Мальстрем***>, не бросил в воду зажженную спичку, которою он закуривал сигару. Море, только и ждавшее этого случая в продолжение пяти или не знаю скольких тысяч лет, внезапно воспламенилось на пространстве квадратной версты, и моряк, думавший плавать по Каспию, очутился на Флегетоне****. К счастию, в то время дул довольно свежий вест, < давший возможность спастись от громадного кипящего морского котла, в котором варился суп из осетрины и тюленей >.
Сегодня вечером мы возобновили опыт; море было, по обыкновению, очень любезно и задало нам даровой спектакль с бенгальским освещением. При фантастическом блеске этого нового фейерверка я мог набрасывать заметки, а Муане рисовать.
* Описание храма огнепоклонников в Баку, сделанное Дюма, интересно сравнить с рассказом А. Ф. Писемского, посетившего в 1856 г. тот же храм с таким же удобным «чичероне», как бакинский градоправитель (Писемский А. Ф. Путевые очерки. VI. Баку. — ПСС, т. VII. СПб., изд. А. Ф. Маркса, С.539—541). Описание Дюма поражает своим гиперболизмом сравнительно с точным и сжатым изложением Писемского. (Примеч. С. Дурылина.)
** Знаток Кавказа, бывший собственник письма Дюма к Мери,
B. Д. Карганов указывает на непомерный гиперболизм Дюма в исчислении пути, проходимого по трубам нефтяными газами: «Длина труб в нефтяных колодцах редко превышает, даже в начале XX в., один километр, во времена же пребывания Дюма в Баку длина эта не превышала одной десятой километра, тогда как он пишет о 5000 лье — 25 000 км, видимо, не зная, что весь диаметр земного шара—12000 км. (Примеч.
C. Дурылина.)
*** Мальстрем — бурное течение.
**** Флегетон, Пирифлегетон — огненная река в подземном царстве.
495
Но, чтоб попасть в этот браминский рай, надобно было перейти по Мухаммедову мосту, то есть переправиться через горы Кавказа. Мы обогнули владения Шамиля и два раза поменялись выстрелами с воинами имама. С нашей стороны пали три татарина и казак, черкесы же оставили пятнадцать трупов, с которых наши сняли оружие и потом бросили тела в пропасть. Муане воспользовался этим случаем для анатомических наблюдений, без платы за субъект. Скажите его жене, что у ней экономный муж.
Голова человека — странная машина. Знаете ли, чем я был занят, пока мы дрались с черкесами и смотрели разные чудеса? Я невольно думал и невольно переводил в уме оду Лермонтова, которую мне читали еще в Петербурге. Название ее «Дары Терека», и так как она запечатлена местным характером, то посылаю вам ее».
Затем следует довольно слабый перевод этого прелестного стихотворения, один из трех переводов, с отступлениями и амплификациями* **, которые делают только французы, как говорится, сплеча, обращаясь с автором без малейшей церемонии. Есть и забавные промахи, как водится при подобных случаях. У Лермонтова, например, Терек говорит Каспию:
Я, сынам твоим в забаву,
Разорил родной Дарьял,
И валунов им на славу Стада целые пригнал.
Переводчик, которому, вероятно, дурно растолковали смысл этих стихов, принял фигуру уподобления валунов (камней, округленных действием воды) за настоящее стадо и написал:
A peine sortant de ma source,
J’ai dévasté le Darial;
J’ai pris un troupeau dans la plaine,
Vieux Caspis, et je te l’amène .
* Амплификация (от тшт. amplificatio — расширение) — стилистическая фигура: нагнетание в тексте повторяющихся однородных конструкций или синонимических тропов, т. е. употребление слов в образном смысле, при котором происходит сдвиг в семантике слова от его прямого значения к переносному.
** Едва выйдя из родника,
Я опустошил Дарьял;
Я захватил стадо на равнине,
Старый Каспий, и тебе его веду.
496
< Приведем окончание письма А. Дюма к Мери: «Стихи! Вы уж, конечно, не ждали, не правда ли, получить от меня стихи с Кавказа? Что ж, дражайший Мери, вы всегда были посвящены в мои поэтические грезы. В 1827 г.— о наша несчастная юность, где ты? —в 1827 г. я декламировал вам стихи «Кристины» на площади Лувра, в 1836 г. я вам декламировал стихи «Калигулы» — это было на Орлеанской, в 1858 г. я вам декламировал стихи «Ореста» на Амстердамской улице* — в будущем году я вам пришлю их из Афин, из Иерусалима или из Хартума, потому что порок путешествий, дорогой Мери, заключается в непреодолимой потребности путешествовать. Правда, здесь я путешествую по-княжески. Русское гостеприимство великолепно, подобно золотым рудникам Урала. Мой эскорт составляли почти пятьсот человек, под предводительством трех татарских князей.
До свидания, милый друг, вспоминайте иногда о том, кто часто вспоминает о вас.
А. Дюма.
25 ноября 1858 г., при 25 градусах жары. >
* * *
Евлахов И. Дюма (отец) в Шемахе (из кавказских воспоминаний).— Новое обозрение, (Тифлис), N5 1060 от 1887 г.
С автором «Монте-Кристо» я встретился в первый раз в Шемахе в ноябре 1858 года. Прежде чем мы увидели Дюма, молва о нем уже бежала впереди в газетных и всяких других рассказах; само собой разумеется, что такая личность многих заинтересовала, в особенности нетерпеливо желали видеть его некоторые из дам, начитавшиеся в первой молодости его романов: «Возможно ли! Дюма в Шемахе?.. Надобно видеть его поближе!»
— То есть как это поближе? — насмешливо говорил один из ревнивых мужей своей не в меру любопытной половине.
* Дюма имеет в виду свои драмы в стихах: «Кристина», «Калигула» и «Орест».
497
Атлетическая дородность Дюма, здоровое смуглое лицо и густые черные курчавые с проседью волосы придавали ему оригинальность, которая бросалась в глаза. Он был в каком-то неопределенном костюме, вроде ополченки, дорожных сапогах; в них он являлся и на базаре и в гостиной. Дюма начал свой шемахинский день официальными визитами. С ним были живописец Муане (compagnon de voyage) — приличный молодой человек, и некий Калино в качестве переводчика...
Дюма принадлежал к числу личностей, для изучения которых не нужно много времени. Добряк, словоохотливый, неутомимый и приятный собеседник, он высказывался весь с первой же встречи. По крайней мере таким он явился в Шемахе, где провел два дня, простота его общения и откровенность сразу же делали его как бы старым вашим приятелем. Не стесняясь в незнакомом обществе, он свободно выражал свой взгляд на все, что бы ни было предметом разговора. Может статься, к этому располагали радушный прием, простота и нецеремонность наших провинциальных нравов.
После сделанных визитов местным властям Дюма с компанией был приглашен на завтрак в дом коменданта. Хозяин дома О-ий, старый служака, начавший первую свою молодость различными приключениями в Молдавии и проведший много лет среди кавказской боевой жизни, отличался гостеприимством и хлебосольством: редко кто проезжал через Шемаху, не погостив у него. Живя, что называется, нараспашку, почтенный ветеран имел привычку с первого же знакомства обходиться с каждым бесцеремонно. Так он обошелся и с Дюма. «Послушай, Дюма,— сказал он,— я не калякаю по-французски, а вот у меня веселись сколько душе угодно; пообедаем сегодня вместе».
— «Карашо!» —отвечал Дюма.
Гость и хозяин подружились не на шутку, чему много содействовали хозяйка дома, женщина во вкусе Бальзака и страстная обожательница «дюмовских романов», из которых ей в особенности нравились «Сорок лет спустя», «Три мушкетера» и «Монте-Кристо», и сестра хозяина дома, г-жа С-чь, женщина пожилых лет, но с пылким воображением, много читавшая и странствовавшая на своем веку, единственная из шемахинских дам, которая могла
498
объясняться на французском языке. Дюма был до того доволен сделанным ему приемом, что испещрил все стены дома карандашом. Если вам случится проехать через Шемаху и побывать в комендантском доме, то, наверное, вам укажут, между прочим, надпись Дюма над камином в гостиной:
«Souvenir reconnaissant de mon voyage à Chemaka»*.
Всматриваясь в Дюма, мы вспомнили про его портрет, помещенный перед тем в одном из номеров «Иллюстрации» (№ 26, 1858), тотчас отыскали его и показали оригиналу. Взглянувши на изображение, имевшее с подлинником едва заметное сходство, Дюма сказал со смехом хозяйке: «Берегите этот портрет, чтобы пугать им детей в случае, если они расплачутся или расшалятся».
Дюма приехал в Шемаху через Кизляр, Темир-Хан- Шуру и Баку. Много сожалел он, что настоящая поездка его не происходила несколько ранее, когда кавказская природа красуется во всей своей прелести и величии. Несмотря на это, он был восхищен некоторыми местностями от Дагестана до Баку. Предприняв поездку в Россию, единственно для свидания с некоторыми знакомыми в Петербурге и Москве, Дюма не предполагал заехать так далеко и поэтому запасся небольшими денежными средствами. Но благодаря гостеприимству русских путешествие обходилось ему чрезвычайно дешево, так что из умеренного запаса своего он рассчитывал еще привезти остаток на родину.
Вечером нас пригласили к одному из зажиточных ше- махинских мусульман, Нахмуд-беку, только что отстроившему дом в восточном вкусе. Пестрота обстановки, узорчатые стены и зеркальный потолок произвели эффект. Мы вошли в залу, убранную совершенно в восточном вкусе... Дюма с компанией, прохлаждаясь фруктами, курил кальян; сцена была из любой восточной кофейни с примесью нескольких человек из русских чиновников, приглашенных к Нахмуд-беку. Автор «Монте-Кристо», восхищаясь красотою и пестротою отделки дома, справедливо заметил, что в нем весьма некстати были налеплены и развешаны на расписанных стенах лубочные картинки,
* Я храню самые приятные воспоминания о моем путешествии в Шемаху (фр.).
499
изображавшие события персидской и турецкой войны времен Паскевича* и Дибича**, идиллические сцены с амурами и пастушками, которыми приличнее было украсить скорее какую-нибудь харчевню, чем стены великолепного дома. Здесь много говорили о судьбах Востока, коснеющего в невежестве, несмотря на то, что он довольно уже сблизился с Европою, о Ламартине, о Франции в особенности. «Быть передовым народом, создавать идеи для того, чтобы ими пользовалось человечество и пробуждалось к умственной и политической деятельности,— вот назначение Франции»,— сказал Дюма, оканчивая свою беседу.
На последовавшем затем персидском вечере, «увлеченный прелестями Нисы»*** , Дюма после второго блюда встал из-за стола, подошел к ней, приподнял покрывало и поцеловал ее в пояс. Публика, в особенности почтенные гости из местных мусульман, сидевшие за столом, с удивлением смотрели на Дюма.
— Извините, господа: смелость везде и во всем — это преимущество, свойственное только французам,— проговорил Дюма, сознавая нецеремонность своего обращения с публикой.
«Аллах! Чего ж ожидать от простых гуяров, когда в ученых так мало совести»,— перешептывались между собой мусульмане, покачивая головой.
Ужин кончился довольно скоро; гости Нахмуд-бека начали расходиться. В полночь мы возвратились к коменданту, где ожидали нас знакомые лица.
* Паскевич Иван Федорович (1782—1856) — граф Эриванский (1828), светлейший князь Варшавский (1831), русский генерал-фельдмаршал (1829). Был близок к императору Николаю I. В 1827—1830 гг. наместник на Кавказе, главнокомандующий на Кавказе во время русско-иранской и русско-турецкой войн, с 1831 г. наместник Царства Польского. Руководил подавлением Польского восстания 1830—1831 гг. и Венгерской революции 1848—1849 гг. В Крымскую войну командовал войсками на Дунае (1853—1854).
** Д и б и ч-Забалканский Иван Иванович (1785—1831), граф (1827), русский генерал-фельдмаршал (1829). В 1813—1814 гг. начальник штаба русско-прусских войск, был близок к императору Александру I, с 1823 г. начальник Главного штаба. Главнокомандующий в русско-турецкую войну (в 1829) и при подавлении Польского восстания 1830— 1831 гг.
*** Танцовщица.
500
Начались танцы гросфатером*, в котором усердно упражнялся толстый Дюма. Калино плясал в промежутках казачка, Муане трудился над альбомными рисунками. Уморившись от гросфатера, Дюма потребовал бумаги и на память для желающих написал несколько стихотворений Лермонтова, переведенных им на французский язык. В три часа ночи он простился с нами, а на другой день, утром, выехал из Шемахи, оставив по себе воспоминания настоящего француза — доброго, веселого малого и страстного обожателя женщин».
* * *
С.-Петербургские Ведомости, N3 81 от 16 апреля 1859 г.
Мейербер сделался теперь парижским львом, все об нем говорят и пишут, малейшие подробности о нем слушаются и читаются с жадностию. Знаменитый маэстро имеет 300 тысяч франков годового дохода, но живет очень скромно один в отеле, близ церкви Магдалины. Семейство его находится в Берлине. У него нет ни приемов, ни обедов, и сам он почти ни у кого не бывает. Обедает он обыкновенно в ближайшем ресторане, у Вильмо, друга и сотрудника Александра Дюма-отца,—его Маке по кухонной части <...>.
Другой лев — Александр Дюма, возвратившийся из далеких странствий, дает также обильную пищу для толков и рассказов. Друзья предполагали дать неистощимому романисту великолепный обед на 150 кувертов**, с музыкою; но зала м-ра Вильмо оказалась слишком тесною для такого числа гостей, и ресторатор должен был ограничиться сорока человеками — как в академии. Подписная плата назначена по тридцати франков, и первым подписался сын Дюма и отец «Дамы в камелиях». Накануне давал большой праздник с танцами и маскарадом известный Père Enfantin; но молодой Дюма, человек очень серьезный и большой домосед (не в батюшку), отделался словцом: «Je ne suis plus asser jeune pour ces enfantillages-la!***)>
* Гросфатер — старинный немецкий шуточный танец, сопровождался пением.
** Куверт (фр. couvert) — столовый прибор.
*** «Я не так молод, чтобы делать такие глупости!» (фр.)
501
Мы просим позволения привести вполне карту обеда, данного автору «Монте-Кристо», по трем уважительным причинам: для любопытства гастрономов и светских людей, как материал о кухонно-литературной истории нашего времени и, наконец, чтоб показать, какой обед можно иметь в Париже за 30 франков, тогда как, например, в Петербурге за 8,5 с персоны в наших знаменитых ресторанах подают самую обыкновенную, будничную трапезу, составленную из общих мест кулинарного не искусства, а ремесла; обед, где все проза и пошлость, без малейшей дозы той поэзии, виртуозности, того, что итальянцы обозначают словом: maestria, которым должен отличаться обед высшего полета. Вот карта: прочтите со вниманием, как подобает человеку с изящным вкусом, аматёру:
Первая перемена: Potage aux Mohicans et printanier; hors d’oeuvre. Relevés: turbot aux laitances de câpres et de homards; jambon d’York à la Porte-Maillot; filet de boeuf à la Montmo- rancy. Entrées: canetons de Rouen, sauce Bigarade; perdreaux à la Henri III; anguille de rivière à la Christine; poulardes à la Monte-Cristo. Sorbets au rhum.
Вторая перемена: Rôt à la Veron (блюдо, предписываемое доктором этого имени противу всех не хронических болезней); entremets: — écrevisses à la Vuillemot; asperges en buissons, sauce hollandaise; timbale à la vénitien; croûte à la Dumas; salade à la D’Artagnan; vase d’Aramis; bombe à la Dame de Montsoreau; fraises, compotes, ananas*.
Вина: мадера, сент-эмильон, шатомовиль 1847, шато-икем 1847, кло-вужо 1846, бузи 1854, шампанское разных фирм, кофе, ликеры и проч. и проч., не считая других приправ, как то: остроумия, веселости, радушия, каламбуров, куплетов, букетов и т. д.
* Первая перемена: суп с могиканами [«Могикане Парижа»] весенний; закуска. Следующие блюда: тюрбо [рыба] с молоками в каперсах и омарах; ветчина из Иорка а-ля Порт-Майо; филе говядины а-ля Монморанси. Первые блюда: утята из Руана, соус Померанец; молодые куропатки а-ля Генрих III [«Генрих III и его двор»]; угорь речной а-ля Кристина.; пулярки а-ля Монте-Кристо. Шербет с ромом.
Вторая перемена: жаркое а-ля Верон (блюдо, предписываемое доктором этого имени противу всех не хронических болезней); легкие блюда, подаваемые перед десертом: раки а-ля Виймо, спаржа кустиками, соус голландский; кушанье, запеченное в тесте по-венециански; закуска а-ля Дюма; салат д’Артаньян; кубок Арамиса; мороженое а-ля мадам де Монсоро; клубника, компоты, ананасы.
502
В середине обеда, garçon, человек, впрочем, женатый, величаво подходит с букетом к виновнику торжества и произносит сценическим тоном:
Voici des fleurs, maître,
Qu’en vos main l’on m’a dit de remettre!*
Все залились смехом при этой уморительной пародии известных стихов Скриба**.
— Кто прислал цветы, мужчина или дама? — спросил Роже де Бовуар.
— Ни тот, ни другая,— отвечал очень серьезно гарсон.— Это м-р Гризье, который не велел себя называть.
Тогда Александр Дюма встал, и потрясая свою добрую толедскую чашу, провозгласил тост:
— За здоровье и в честь Гризье, первого фехтовальщика в свете и моего друга, во славу человека, который помешал большему числу дуэлей, нежели строжайшие законы, который сохранил более жизней, нежели искуснейшие эскулапы!
По окончании обеда раздалось единогласное «Bis/». Пиршество будет повторено при возвращении Дюма из нового вояжа, который он затевает. В ожидании этого всем присутствующим поднесены были портреты Дюма в черкесском платье, снятые известным фотографом-ли- тератором Надаром.
Между тем А. Дюма печатает перевод «Аммалат-Бе- ка» Марлинского*** в фельетоне «Монитера» и намеревается издать путевые свои впечатления по России в особом журнале, под названием «Le Caucase», который заранее прозван его завистниками «Le Caucasse» (забавник, балагур). Это издание будет продолжаться тридцать дней, и в него войдет множество удивительных приключений, которые в наше время случаются только с романистами на манер автора «Монте-Кристо». В ожидании появления этого журнала сообщаем небольшое стихотворение, напи¬
* Вот, мой мэтр, цветы,
Которые меня просили передать лично вам! (фр.)
** Скриб (Scribe) Эжен (1791—1861) — французский драматург.
*** Бестужев (Марлинский) Александр Александрович (1797— 1837) — штабс-капитан, писатель, декабрист. Соиздатель альманаха «Полярная Звезда». Приговорен к 20-ти годам каторги, с 1829 г. рядовой в армии на Кавказе. Убит в бою. Писал романтические стихи и повести.
503
санное Дюма в альбом одной хорошенькой дамы, во время пребывания его в Казани. Оно некоторым образом в восточном вкусе:
À la Princesse Groucha.
Dieu de chaque mortel régie la dectinée;
Au milieu du désert, un jour vous êtes née
Avec vos dents d’ivoire et votre о eil enchanteur,
Afin qu’ait sur ses bords la Volga fortunée,
En son sable une perle, en sa steppe une fleur*.
Сомнения нет, что и это пятистишие к княжне Груше помещено будет в означенном журнале, который уже куплен спекулянтами по тысяче франков за нумер, итого 30 тысяч. Другие барнумы** вызываются уплатить за клип- пер (небольшая яхта), который Дюма заказал для себя в Скире. Они предоставляют это судно в полное его распоряжение на целый год с тем условием, чтобы, по окончании путешествия, им дозволено было показывать яхту в Лондоне по примеру большой китайской джонки, которая красовалась на Темзе во все время большой выставки. Рассчитывают, что клиппер, стоящий всего 18 тысяч франков, принесет по крайней мере 250 тысяч, полагая по шиллингу за вход с персоны, а с детей, как водится, половину.
* * *
Дело III Отделения о Дюма, л. 2
19-го июля 1858-го г.
N5 676
Г-ну Наместнику Кавказскому.
Известный французский писатель Александр Дюма (отец), прибыв в недавнем времени туристом из Парижа
* В руках Всевышнего мы все подобны глине.
С глазами ясными вы родились в пустыне,
Сверкает ряд зубов жемчужной белизной,
И степи волжские украсили отныне Цветы лазурные и чистый перл речной.
(Переа. М. И. Миримской.)
** Барнум — предприниматель, разъезжающий с цирком; производное от имени Барнума Финеаса Тейлора (1810—1891) — американского антрепренера, владельца знаменитого цирка, устраивавшего сенсационные зрелища.
504
в С.-Петербург, отправляется ныне вовнутрь России с намерением быть также в Тифлисе.
Сообщаю о сем Вашему Сиятельству, с тем не изволите ли Вы, милостивый государь, признать нужным учредить за Александром Дюма во время его пребывания в Тифлисе секретное наблюдение, покорнейше прошу о последующем почтить меня Вашим отзывом.
Генерал-адъютант князь Долгоруков. * * *
Дело III Отделения о Дюма, л. 3
Главному начальнику III Отделения Собственной Его Императорского Величества Канцелярии
Вследствие отношения ко мне Вашего Сиятельства от 19 июля настоящего года за Ne 676, по предмету надзора за г-ном Дюма, честь имею сообщить вам, милостивый государь, что по приезде г-на Дюма в Тифлис мною будет назначен для нахождения при нем, в качестве переводчика и путеводителя, благонадежный чиновник, которому вместе с тем поручено будет и наблюдение за ним.
Этой мерой, я полагаю, совершенно удовлетворительно заменить и полицейский надзор.
Генерал-адъютант князь Барятинский. * * *
ЕГО ИМПЕРАТОРСКОГО ВЕЛИЧЕСТВА
НАМЕСТНИК КАВКАЗСКИЙ
20 августа 1858 г. № 715
В Боржоме
Об учреждении надзора за г. Дюма
Буянов М. Дюма в Закавказье. М., Прометей, 1993, с. 144, 145.
А. И. Барятинский воспринимал себя в первую очередь как носителя древнейшей княжеской фамилии, как одного из столпов российской государственности. Ярый
505
англоман, Барятинский уважал свободу других людей и когда ему приказали наладить жандармское наблюдение за Дюма, он на словах согласился с этим, но на самом деле никакого наблюдения, видимо, не установил. <...> Каких-либо документов не сей счет я не обнаружил.
* * *
С.-Петербургские Ведомости, N5 137 от 25 июня 1859 г.
С нашим приятелем Александром Дюма случилась маленькая неприятность, впрочем, не первая в этом роде. Известно, что знаменитый романист и турист, возвратившись из России, принялся, между прочим, издавать свой тридцатидневный журнал «Кавказ». На днях судебный пристав, подкрепляемый полицейским комиссаром, отобрал экземпляры этого издания у четырех книгопродавцев, которым оно отдано для продажи, по жалобе Эдуарда Мерлье, автора книги «Souvenirs d’une française, captive de Chamyl», напечатанной в 1857 году; книга эта составлена из рассказов гувернантки, попавшейся в плен вместе с княгинями Чавчавадзе и Орбельяни, и, кажется, переведена по-русски. Сочинитель обвиняет творца «Монте-Кри- сто» в бесцеремонном похищении и перепечатании из его книги целых страниц, без указания источника, и указывает на нумера 14, 20 и 21 «Кавказа». Из этого возникает процесс, которым вскоре будут потешаться журналы и публика.
В одном обществе литераторов зашла речь о неистощимой плодовитости автора «Королевы Марго». Случившийся тут изобретатель «Дамы в камелиях», желая объяснить эту изумительную способность быстрой передачей принятых впечатлений, сделал замечание, вроде того, которым Гамлет попотчевал одного из придворных короля Клавдия:
— Отец мой также мало утомляется, как губка, которую стоит только выжимать, всякий раз после погружения в воду.
Вот уж можно сказать: «Не поздоровится от этаких похвал!»
506
* * *
Русский Художественный Листок, 1859, № 28, с. 94.
В прошедшем 1858 году Дюма посетил Петербург и затем проехал всю Россию до самого Кавказа. Путевые заметки об этом путешествии он помещает в своем журнале («Монте-Кристо»). Поговаривали, что во время своего пребывания в нашей северной столице Дюма принялся с одним из наших писателей за перевод романа Лажечникова «Ледяной дом». Чтобы дать понятие о его путевых заметках, приведем одно литературное открытие, сделанное знаменитым путешественником на Кавказе. Он объявил в «Монитере», что им найдена в Дербенте рукопись одного русского романиста, в которой обрисована жизнь горцев, и что дочь дербентского коменданта перевела ему эту литературную редкость на французский язык. Из помещаемого же в «Монитере» перевода рукописи оказывается, что это не более не менее как всем известная повесть Марлинского «Аммалат-Бек». Хорошо открытие!
* * *
Дурылин С. Александр Дюма (отец) и Россия.—Цит. изд., с. 525, 560, 561.
При помощи Григоровича Дюма перевел для своей книги ряд стихов Некрасова, Пушкина, Вяземского. Не без его же помощи он набрел на «Ледяной дом» Лажечникова. Роман этот начал печататься в «Monte-Cristo» с № 13, вышедшего 15 июля 1858 г., с постскриптумом Дюма к его «Петербургскому письму»: «Дорогие читатели! Вы видите, я не медлю сделать ничего, что могло бы, как мне кажется, доставить всем удовольствие: как только я приехал сюда, мне назвали, как обладающий большими достоинствами, роман Лажечникова «Ледяной дом». Один из моих друзей перевел этот роман под моим наблюдением, и вот перед вами первая глава. Читайте роман с доверием: мне представляется невозможным, чтобы то, что интересует меня, не было бы интересным для вас». Кроме этого постскриптума, имя Лажечникова исчезает со страниц журнала навсегда. Под первой же главой «La maison de glace» стоит безоговорочная подпись: «Alex. Dumas» — и продолжает стоять до эпилога романа, под
507
которым подписано «Alex. Dumas. Fin.»*. Читателю пред латалось принять «La meison de glace» за новый роман самого Александра Дюма.
<... > А. А. Бестужеву-Марлинскому, его жизни и творчеству Дюма уделил немало места в книге «Le Caucase». В Дербенте он посетил могилу Ольги Нестерцовой, которую любил Бестужев, написал в память ее стихотворную эпитафию, которая была высечена на отдельном камне, и посвятил любви к ней Бестужева целую главу: «Oline Nesterzof». Следующая, XIX глава «La grande muraille de Caucase» представляет не что иное, как перевод «Письма о великой Кавказской стене» Марлинского (1832), извлеченного из собрания его сочинений. Глава XXV — «Adieux à la mer Caspienne» в большей ее половине представляет также перевод статьи Марлинского «Прощание с Каспием», причем Дюма дает такую оценку его статье: «Подумаешь, что эти страницы написаны Байроном, а между тем имя человека, написавшего их, даже неизвестно у нас! Сколько будет зависеть от меня, я постараюсь упразднить это забвение, которое, по моему мнению, есть почти святотатство». В Тифлисе Дюма ревностно принялся за выполнение этого обещания. Его спутник, студент А. Калино, «лишь только начинало светать, брал перо и оставлял его в полночь, переводя с остервенением сочинения Лермонтова, Пушкина, Марлинского». Эти переводы с русского на французский были сделаны для пользования Дюма. «В Тифлисе,— говорит он,— я успел написать часть моего путешествия и почерпнуть два или три романа из кавказских легенд и из незаслуженно непризнанных, по моему мнению, трудов Бестужева (Марлинского)». «При Николае I не осмеливались признавать его талант как человека неблагонадежного. Постараюсь воскресить во Франции то, что забыто в России». Описы¬
* «Monte-Cristo», 1858, N2 13, 15 jujllet, р. 206. Первая глава «La maison de glace» помещена в этом номере на с. 206—208; эпилог — в N2 44, 17 février 1859, р. 718—719. Ни при одной главе романа нет никакого упоминания о Лажечникове; под каждой стоит неизменная подпись: Alex. Dumas — точно такая же, как под оригинальными его романами в том же журнале. Ни малейшего упоминания о том, что это перевод с русского, нет ни при одной главе. Наоборот, печатавшиеся в том же «Монте-Кристо» повести Пушкина «Выстрел», «Метель», «Гробовщик» (N2 24, 25, 26, 27, 29) снабжены подписью «Pouchkine. Traduction d’Alex. Dumas». (Примеч. С. Дурылина.)
508
вая условия своей работы в Тифлисе, Дюма добавлял: «Итак, любезные читатели, если роман «Султанетта» и легенда «Шахдаг» не понравятся вам, вините в том плохую бумагу, на которой они написаны, а не меня». По приезде в Париж Дюма торопил Нарышкиных с высылкой ему сочинений Марлинского и благодарил их затем за доставку книг. Плодом всех этих занятий Марлинским был роман Дюма «Sultanetta». В Дербенте Дюма показали могилу Султанетты, возлюбленной Аммалат-Бека, героя одноименной повести Марлинского. Переводом-переделкой этой повести и является роман Дюма «Sultanetta». Другая повесть Марлинского, «Фрегат «Надежда», безоговорочно авторизованная Дюма под ее подлинным названием, была переведена для него А. Калино.
* * *
Долинский С. М. Из прошлого Дербента.—Труды Ставропольской архивной комиссии, 1912, вып. 1, отд. IV, с. 1—4.
Дербентская крепость издавна стяжала себе военную кровавую славу. Она видела под стенами полчища греков во главе с великим Александром, римские легионы, толпы крестоносцев, персов и, наконец, русские войска — тысячи людей, стремившихся для наживы с севера на юг через так называемые каспийские ворота. Много людей полегло костями под стенами грозной крепости на холме, разлегшемся в узком месте между берегом Каспия и кавказскими горами. Немало хозяев переменила крепость в течение многих веков своего существования, пока не замерла окончательно после присоединения к России. Окутывавший Дербент кровавый мираж рассеялся; время затушевало легенды; вещественные памятники былого уничтожены или разрушены... Стены крепости употребляются жителями в качестве строительного материала, а железная дорога проделала в них широкие бреши... Словом, военная песенка Дербентом спета. Любознательному туристу остается любоваться в цитадели намеками на бывшие ханские постройки, в которых ныне содержит караул, варит пищу, сушит белье и разводит клопов с десяток гарнизонных солдат; или, спустившись с кручи к бе¬
509
регу моря, обозревать тщательно охраняемую, но совершенно мифическую* землянку Петра I. Громко вещающих о былой славе Дербента памятников не разыщешь, как не услышишь и связных повествований о его прошлом. Не задаваясь, однако, широкими задачами, и в Дербенте можно натолкнуться на кое-что интересное. Скажу несколько слов об одном факте, связанном с пребыванием в этом городке известного писателя Александра Дюма во время его путешествия по Кавказу в сороковых годах прошлого столетия.
При первом же посещении в 1893 году остатков цитадели, венчающей кручу, с которой домики городка сбегают к морю, я заинтересовался стройным, пирамидальным, из серого плитняка памятником, уединенно стоящим на самом гребне обрыва невдалеке от крепостного вала. Приблизясь, я увидел на одном боковом фронтоне иссеченную из камня надпись: «Здесь покоится тело дочери цехового — Ольги Нестерцовой, 20 лет», а на другом — изображение вылетающей из тучи и пронзающей сердце стрелы. Среднюю часть памятника занимает подписанная «Александр Дюма» французская надпись, в которой автор сравнивает Ольгу с безвременно погибшей от осеннего ненастья розой и просит тяжелую землю пухом лечь над покоящимся под нею нежным цветком. Долгое время памятник оставался для меня неразрешенной загадкой, и только после нескольких посещений Дербента я мог собрать о нем кое-какие скудные сведения.
В начале тридцатых годов прошлого века в Дербенте жил разжалованный в солдаты гвардейский штабс-капитан и писатель Александр Александрович Бестужев (псевдоним— Марлинский), вступивший в половую связь с дочерью цехового — Ольгой Нестерцовой. Из слышанных рассказов я заключил, что связь для Бестужева была только физической и некоторое время поддерживалась вследствие исключительной красоты Ольги. Затем с его стороны наступило охлаждение, и Ольга, горячо любившая Бестужева, начала терзаться ревностью. Обостренные отношения разрешились кровавой драмой. Однажды Ольга оказалась в квартире Бестужева и на его посте¬
* Исторически закреплено, что Петр Великий при осаде и взятии Дербента не присутствовал. (Примен. С. М. Долинского.)
510
ли — мертвой, с простреленной грудью. По словам любовника, Ольга, придя к нему на квартиру и увидя женскую перчатку, обезумела от ревности и, схватив пистолет, выстрелила в себя. Началось следствие, и образована была военно-судная комиссия. Последняя по большинству голосов пришла к заключению, что объяснения Бестужева справедливы и что Ольга Нестерцова, в припадке умоисступления, сама себя лишила жизни. Мне говорили также, что производства по делу Бестужева оказались кем-то изъятыми из полицейского и военного архивов. Словом, были приняты все меры, чтобы обелить Бестужева и предать забвению это щекотливое дело; но оно снова заставило говорить о себе и неожиданным для власть имущих образом. В сороковых годах Дербент посещал А. Дюма и случайно узнал о происшествии. Он мог собрать о нем сравнительно подробные и свежие сведения от находившихся в живых родных и няньки Нестерцовой. После всесторонней анкеты чуткий и гуманный романист, вероятно, пришел к заключению, что решение военно-судной комиссии «si non e vero e ben trovato» *, почему, возвратясь в Париж, выслал оттуда описанный выше памятник, который укрыл под собою тело несчастной Ольги Нестерцовой и, словно птица, парит над городком, морем и каспийскими воротами. Иссеченная на камне надпись А. Дюма опоэтизировала образ безвременно погибшей русской девушки и шлет немой, но красноречивый укор прошлому...
* * *
Алексеев М. П. Этюды о Марлин- ском.—Сб. трудов Иркутского гос- университета, 1928, т. XV, с. 139,
153-154.
<...> Еще в 1858 г. А. Дюма слышал рассказ о смерти Бестужева со слов некоего кн. Тарханова, объяснявшего ее самоубийством на романической подкладке после эпизода с Ольгой Нестерцовой; составлялись целые циклы подобных легенд, которые попадали и в печать.
* Если не правда, то хорошо выдумано (um.).
511
<...> Путешествовавший по Кавказу (1857) А. Дюма отметил в своих путевых воспоминаниях интерес к истории Аммалат-Бека и бегло набросал ее в своей записной книжке. Проезжая мимо татарского кладбища, около Дербента, Дюма был очарован живописностью его местоположения. Большой холм в виде амфитеатра, с версту длиною, возвышавшийся над морем, украшен был надгробными камнями, обращенными к Востоку. Спутник Дюма показал ему небольшой памятник, кокетливо окрашенный розовой и зеленой краскою. «Вот могила Салта- неты,—сказал он.—Я стыжусь за свое невежество,—отвечал я,—но кто эта Салтанета?.. Есть предание, легенда? — Даже лучше, целая история; вам расскажут ее в Дербенте. Это самое романическое происшествие.—Хорошо, я напишу из этого целую книгу,—отвечал я.—Вы напишете четыре, шесть, восемь, сколько хотите. Но неужели Вы думаете, что ваши парижские читатели будут интересоваться любовью аварской ханши и татарского бека, хотя он и потомок персидских халифов?.. Аммалат-Бек, любовник Салтанеты, убивший полковника Верховского, который спас его от виселицы, вырывший труп его из земли, чтобы отрубить голову, и принесший эту голову Ах- мет-хану, своему тестю, который за эту цену отдал ему руку своей дочери, навряд ли будет понят графинями Сен-Жерменского предместья, банкирами Мон-Бланской улицы и княгинями улицы Бреда.— Это будет ново, любезный князь, а я рассчитываю на это».
* * *
С.-Петербургские Ведомости, N5 158
от 22 июля 1859 г.
Литературный акробат Александр Дюма-отец, еще недавно изумивший свет романами в сорока томах и драмами в десяти действиях и 24-х картинах, вздумал удивить современников чем-нибудь совершенно эксцентрическим. Китай, Гималаи, Перу, Средняя Африка, Лунные горы и озеро Чад — кто там не был! Все это давно известно и тысячу раз было описано. Надобно придумать нечто совершенно оригинальное, новое, и творец «Монте-Кристо» отправился на Кавказ. Нужно ли говорить, что ни одно из чудес этой баснословной страны не ускользнуло от внима¬
512
ния и пера путешественника, что он освежил свое пылающее чело в чистом эфире Эльбруса и Шат-горы; что он утолил жажду водами Кумы, Терека, Куры, Кубани и Фаза; купался в теплых ключах Константиногорска, разговаривал с кабардинцами, абазехами, осетинами, кумыками, шайтаками, кратаевцами; что он поднес полный экземпляр своих сочинений Шамилю, от которого получил в дар богатый кинжал, и написал четверостишие в альбом любимой супруге эмира? Все это очень обыкновенно.
Знаменитый романист, как уверяют, рассказывал даже своим друзьям, что он видел самого Прометея, по-прежнему прикованного к скале Эльбруса; что классический ворон продолжает терзать печень полубога; что он имел продолжительный разговор с сыном Иапета и обещал представить парижской академии надписей надгробный мемуар, для опровержения басни об освобождении похитителя небесного огня Геркулесом или самим Юпитером.
Между тем, чтоб не терять времени, А. Дюма рассказывает в своем журнале «Кавказ» приключения двух русских княгинь в плену у Шамиля, писанные будто бы со слов самих пленниц. Но вдруг оказывается, что эти приключения заимствованы целиком из книги: «Souvenirs d’une Française, captive de Schamyl». Мы уже говорили, что г-н Мерлье, автор этой книги, позвал А. Дюма и его издателя к суду за контрафакцию; теперь можем сообщить, для интересующихся знаменитым романистом (а таких на Руси довольно), об отношении этого процесса. А. Дюма в оправдание свое говорит, что он писал историю двух пленниц по их рассказам, дополняя некоторые подробности из русской книги г-на Вердеревского*. Суд, однако, не принимает к делу подобных оправданий и приговаривает автора «Антони» и его издателя к уплате пени в 100 франков. Но Дюма заранее отмстил за себя чрез своего адвоката, который публично прочел в заседании следующее письмо г-на Бурдилья, директора торгового дома «Librairie Nouvelle»:
* Вердеревский Евгений Александрович — автор книги «Кавказские пленницы, или Плен у Шамиля семейств кн. Орбельяни и кн. Чавчавадзе» (СПб., 1856 и М., 1857).
20 А.Дюма, т.З
513
«Любезный Дюма! Вы спрашиваете меня, в какой степени вы могли нанести убыток автору и издателю книги «Souvenirs d’une Française, captive de Schamyl»? Мне кажется, вы оказали им большую услугу, упомянув об этой книге в вашем журнале, и я охотно предлагаю г-ну Мерлье войти со мною в согласие для напечатания его сочинения вторым изданием».
Конец концов, перо А. Дюма, как! копье Ахилла: наносит раны и тут же их лечит. Необыкновенный человек!
* * *
С.-Петербургские Ведомости, Nq 163 от 30 июля 1859 г.
<...> Александр Дюма (отец) также сильно огорчен миром. «Это почему?» — спросите вы. Он, видите ли, затеял было маленькую спекуляцию — не литературную, нет, другого рода. Знаменитый романист намеревался вооружить на свой счет корабль и в качестве корсара отправиться в архипелаг, на охоту за австрийскими купеческими судами. Он уже заранее рассчитал выручку: два миллиона франков, не меньше, и предполагал разделить эту сумму на три части: себе, дочери и сыну А. Дюма 2-му, желая, вероятно, отвлечь последнего от сочиняемой им драмы: «Блудный отец». Но план не удался, и теперь остается издателю «Кавказа» заниматься крейсерством разве на литературном море-океане.
* * *
Витте С. Ю. * Воспоминания. В 3 т., т. 1, М., 1960, с. 57.
Когда я был еще совсем мальчиком, на Кавказ приехал Дюма-отец, его приезд я хорошо помню. Совершая свое путешествие, Дюма-отец со свойственным ему балагурством описывал всевозможные чудеса на Кавказе. Как только Дюма приехал на Кавказ, он оделся в черкеску, и в таком виде его всюду возили, заставляя пить массу вина.
* Витте Сергей Юльевич (1849—1915) — граф, русский государственный деятель.
514
* * *
Русская Старина, 1882, т. 34, N5 4, с. 238.
Говорить подробно о путевых впечатлениях на Кавказе А. Дюма-отца нет особой надобности; они в том же роде, как и все другие его так называемые путевые впечатления по разным странам; они всем и каждому читающему французскую беллетристику более-менее известны; изящно, весело и остроумно написанные, эти дорожйые записки испещрены описаниями проезжаемых местностей, рассказами о разных исторических событиях, выхваченных отовсюду, без разбора, в которых истина до того смешана с вымыслом, что, без всякого сомнения, читателю, незнакомому с делом, трудно разобраться в этой путанице, и даже самому несведущему читателю иногда невольно должно прийти в голову: «Эк, куда его занесло!» Читаются эти путевые впечатления легко, наблюдательности много, и мог бы, кажется, А. Дюма при его несомненном и громадном таланте написать что-нибудь дельное: пропустить сквозь сито эти три тома о Кавказе, и останется почти ничего или очень мало — зато собственное «я» не забыто, это «я» играет в этих книгах большую роль.
* * *
Д у р ы л и н С. Александр Дюма (отец) и Россия.— Цит. изд., с. 553— 554.
В своей книге «Caucase» Дюма рассказывает о двух вооруженных встречах с горцами — о случайной перестрелке с абреками во время охоты (глава «Les abrecks») и об участии в ночном «секрете» во время остановки в Ха- сав-Юрте (глава «Le secret»). Вероятно, об этом последнем эпизоде Дюма говорит в сохранившемся письме к Женни Фалькон, жене Д. П. Нарышкина:
Дорогая Женни,
Этот молодой человек, родственник Димитрия, был так любезен, что обещал рассказать вам все мои новости и успокоить вас относительно опасностей, которым мы
515
можем подвергнуться. Сначала от этих опасностей у нас захватывало сердце, а кончалось тем, что мы находили их однообразными. Сегодня вечером для меня устраивается небольшая экспедиция к черкесам. Подробности напишу по приезде в Баку. Передайте мою любовь Димитрию, взяв себе хороший ее кусочек, и верьте, что у подножия Кавказа я остаюсь тем же, каким был на Михайловской площади, в Петровском парке и в Елпатьеве. С почтительнейшей любовью
А. Дюма.
Ни та, ни другая перестрелка никак не могут назваться схваткой «со знаменитым предводителем мюридов», т. е. с самим Шамилем. От легкой перестрелки с двумя-тремя горцами до встречи с отрядом Шамиля — «дистанция огромного размера»!
* * *
Оленин А. П. Александр Дюма в «Орлином гнезде».—Исторический Вестник, 1903, т. XCI, февраль, с. 593-600.
I
Кавказское утро, свежее, бодрящее, вышло из-за, цепи гор. Алмазами и рубинами блестит снеговая вершина. Вдали чернеется ущелье, откуда с ревом вырывается горная речка Каракойсу, чтобы бурной рекою Сулаком домчаться до Каспийского моря.
Вдали, на крутом выступе, напротив ущелья, стоит одиноким дозорным сторожем Метлинская башня; в ней посрочно проживает военная команда, которой поручается надзор за горцами: они нередко спускаются в долину, в Ногайскую степь, к городу Кизляру, к окрестностям урочища Чир-Юрт... За эти набеги им иногда больно достается.
Пушечный выстрел, перенимаемый по «линии», извещает о набеге. Для этого-то и настроены эти маленькие укрепленьица почти в неприятельском стане...
Справа от укрепления высятся Кубарския высоты, а за ущельем влево начинается Гимрийский спуск. Белесова¬
516
то-серые дымки поднимаются из ущелий и, чем выше, тем более принимают радужную окраску... вскоре края их становятся огненной каймой...
Наконец, солнце выплыло из-за гор и озарило Сулак и взгромоздившееся на высоком утесе «Орлиное гнездо» нижегородцев. Славный полк много лет тому назад сам устроил это гнездо — свою штаб-квартиру на такой высоте. Внизу стальной лентой, словно перехваченной кое-где яркой зарею восходящего солнца, течет река. По ней камышовые островки, в которых часто ютятся горцы-хищники в надежде отбить скот или захватить неосторожного жителя, смелую казачку из слободки в плен.
«Тот» берег идет крутыми обрывами. Далее начинаются холмы и горы, перерезанные лесистыми «балками» и ущельями...
А совсем вдали, точно гряда белых облаков, «снеговой хребет». На холмах часто можно увидеть чеченцев: на своих горных конях, словно изваяния, стоят они и зорко следят за утренними занятиями — военными и мирными— в «Орлином гнезде»... Близ этого гнезда на всякий случай бодрствуют сторожевые эскадроны.
В одно такое утро, в конце пятидесятых годов, по той стороне реки, степной зигзагообразной дорогой, у самого подножия гор, тянулась так называемая «оказия» —при орудиях и казачьей охране. Она то спускалась, то поднималась, перебираясь через горные «отроги», и, наконец, вступила на укрепленный мост, перекинутый через Сулак в двух верстах от драгунской штаб-квартиры.
У этого моста расположился «пехотный» Чир-Юрт, в котором квартировал стрелковый батальон.
Скоро «оказия» вступила в «Нижегородскую» слободку, в которой раскинулись домишки семейных «служивых». В них квартируют офицеры Нижегородского драгунского полка. Казармы же, дом командира, церковь, больница и разные полковые постройки расположились вокруг огромной платформы, за которой из виду вон, к Каспию, к Кизляру, тянутся испещренные лесами и камышами ногайские кочевья... Там разбросаны лиманы и озера, покрытые богатою водяною растительностью и кишащие дичью... В лесистых местах водятся во множестве олени, кабаны и фазаны...
517
II
Грозно высится «Орлиное гнездо». Лихой отважный полк издавна грозит оттуда храбрейшим племенам Кавказа: лезгинам, чеченцам, ауховцам, назрановцам, карабула- кам, которые под властью своего грозного «имама» ведут многолетнюю борьбу с нами и отличают «наш» полк, называя его «шайтан-солдат» и считая непобедимым.
Облекшись в полное чеченское одеяние, я, командир «охотничьей» команды полка, вышел из своей уютной квартиры.
На площади среди слободки стоял большой, дорожный тарантас, прибывший с «оказией». В нем на мягких подушках помещалась «вальяжная» фигура, которая сразу показалась мне знакома. Лицо какого-то светло-пепельного цвета, курчавые короткие волосы такого же оттенка; одежда — ополченский кафтан с двумя звездами по обеим сторонам груди... Рядом с «фигурой» виднелся юноша, плохо болтавший по-французски, с еврейским типом лица. Заинтересованный странною личностью, осанисто развалившеюся на подушках, я подошел и спросил у юноши еврейского типа по-русски, кто это приехал. На это на ломаном русском языке я получил ответ, что это путешествует «французский» генерал (?) Дюма; что он очень огорчен тем, что в Хасаф-Юрте, штаб-квартире знаменитого Кабардинского полка, у него пропала любимая собака, за находку которой он сулил щедрую награду.
— Это собаку кличут Дюмой,—добавил слезший с козел курьер,— а сами они «генерал».
Я сразу сообразил, это «генерал» не кто иной, как знаменитый французский писатель Александр Дюма, и понял, почему «фигура» показалась мне знакомой: портреты автора «Трех мушкетеров» были в то время распространены везде.
Я обратился к «его превосходительству» с предложением «солдатского» гостеприимства. По-французски я говорил правильно и изящно.
Дюма выказался сразу истым французом, признающим главным образом «образованными» людьми тех, кто свободно владел французским языком, и отвечал мне несколько витиевато, что он, Александр Дюма, enchanté d'avoir affaire à un homme distingué, qu'il accepte avec bon-
518
heur la bonne chance d’avoir recours à ma hospitalité... Qu’il ma pris d’abord, vu le costume, pour un indigène et c’est pour ça, qu’il n’a pas risqué de m’adresser la parole... etc. etc*.
Я назвал себя и прибавил, что я офицер знаменитого боевого Нижегородского полка, в гнезде которого и приветствую le célébré écrivain m-r Alexandre Dumas... «Votre arriveé, monsieur, — продолжал я, — sera fêtée par tout notre régiment...**»
Дюма выслушал, не скрывая удовольствия, мое приветствие и в свою очередь выразил свою радость, что увидит прославленный (illustre) полк, и удивление «qu’il est connu ici!»***
Я ему объяснил, que toute la jeunesse russe lit avidement ses admirables romans à mésure qu’ils paraissent et que je suis le premier pour lui certifier, que je les ai dévoré touts sans exception...**** На это Дюма любезно ответил, qu’il est très flatté*****, и с сияющим лицом вылез из тарантаса и последовал за мной в мою квартиру, где вскоре и сделался полновластным хозяином.
III
Наши офицерские квартиры обыкновенно состояли из трех комнат: одной — окнами на улицу, другой — спальной и небольшой туалетной: в ней у меня стоял шкаф с душем. В спальне на азиатском ковре, прибитом к стене, было развешано всевозможное оружие.
Нежданному гостю я предложил свою спальню. Сам я спал под открытым небом на плоской (по азиатскому обычаю) крыше моего домика, осененной ветвями деревьев.
На этой же крыше происходили и наши лихие офицерские пирушки.
* Восхищен тем, что имеет дело с образованным человеком, что он с восторгом принимает мое гостеприимство, что сперва по костюму он принял меня за туземца и поэтому не решился обратиться ко мне сам... и т. п. (фр.).
** Ваше прибытие будет отпраздновано всем полком (фр.).
*** цто он известен у нас (фр.).
**** цто вся русская молодежь зачитывается вашими романами, как только они появляются, я первый, уверяю вас, что я поглотил их все...
(Фр-)
***** Что он крайне польщен (фр.).
519
После незатейливой закуски на скорую руку я предложил Дюма заняться туалетом и освежиться.
Между тем по нашей слободке быстро разнесся слух о прибытии ко мне знаменитого, нежданного гостя. Вся «наша» молодежь тотчас собралась ко мне и устроила Дюма, когда он вышел, свежий и веселый, сочувственную овацию. Я же тотчас дал знать командиру полка, кн. А. М. Дондукову-Корсакову, о прибытии знаменитого писателя. Немедленно последовало от князя приглашение на обед, и прибыл экипаж. Поболтав с нами некоторое время, Дюма, довольный, сел в коляску, мы же, молодежь, сопутствовали ему верхами до квартиры князя. Встреча была радушная, чисто русская.
За обедом знаменитый писатель обворожил всех своим прелестным, остроумным разговором. Это был, как говорят французы, «intarrisable, admirable conteur»*. Трудно мне теперь, через 45 лет, припомнить все, что говорилось. Александр Дюма восторгался всем, что видел во время своего путешествия в России, и выражал свои симпатии к «мощному», как он высказывал, русскому народу: расспрашивал о местных легендах, о характере туземцев; восхищался приемом, который был ему оказан везде в образованном русском обществе.
Проезжая по «линии», он мог любоваться только далекими уступами гор; здесь же, в Чир-Юрте, он впервые приблизился к ним и видел вблизи грозное таинственное ущелье.
Не могу забыть его полудетский восторг, когда он узнал, что далее, на пути в Темир-Хан-Шуру, он проедет совсем близко от этого ущелья, что «оказия» пойдет неприятельской землей, под усиленным конвоем, и что,— лучше всего,— возможно, что будет и «перестрелка»...
Беседуя с нами «по-товарищески», Дюма восхищался, что разговор шел на его родном языке, что называется — «tambour battant» **, и что почти все принимали в нем участие.
После обеда, за которым было провозглашено немало тостов за процветание Франции, за здравие знаменитого гостя, загремел оркестр, и мы вышли на выступ над Сула-
* Неистощимый, прекрасный рассказчик (фр.).
** Под барабанный бой (фр.).
520
ком, с которого когда-то лихой командир Крюковской* грозил разъезжающим на том берегу чеченцам. И теперь, вдали и на вершинах передовых холмов, неподвижно стояло несколько вражьих пикетов. Дюма мог отчетливо видеть их в трубу и следить за ними.
Кофе и коньяк, от которого Дюма не отказывался, закончили радушный прием князя, и Дюма тем же порядком, в сопровождении нашей кавалькады, вернулся ко мне и лег отдохнуть.
IV
К вечеру ко мне собрались мои товарищи, и началась лихая кавказская пирушка, в которой «председательствовал» Дюма.
На его выразительном лице сказывались новые впечатления. Надо было видеть его восхищение, когда в темной комнате загоралась синим огнем «жженка», и прибывший 'оркестр грянул «Марсельезу»: он воспрянул во весь свой недюжинный рост и сосредоточенно слушал родные звуки. Единодушный возглас «Viva la France!» покрыл звуки гимна. Стаканы жженки мигом были опорожнены и налиты вновь. Стоя среди нас, Дюма с увлечением провозгласил заздравный тост «За Россию». Загремел тут и русский гимн.
Дюма братался с офицерами, отдаваясь общему восторженному настроению...
Допив оставшуюся жженку, мы перешли на двор, осененный развесистыми деревьями. Запели-загудели эскадронные песенники. Мы расположились «по-восточному» на коврах. Образовался большой круг, и заплясали молодцы-солдатики... «Русская» и «лезгинка», которую с оживлением протанцевали офицеры-грузины, увлекли гостя...
И пошли разговоры; вспоминались легенды лихого полка, рассказы о славных битвах и победах, о бы- лом-прошлом... Эти восторженные речи захватывали нашего нового «товарища»...
Конечно, вновь заварили жженку, и ея голубое пламя особенно пленяло писателя. Над веселой пирушкой тем¬
* Убит в звании атамана терского линейного полка. (Примеч. А. Оленина.)
521
ным пологом лежало кавказское небо, усеянное яркими звездами... Мало-помалу, из-за далеких сторожевых великанов встала бледная луна и серебряным светом облила снеговые вершины, засверкала-заискрилась в сонном Су- лаке. Далеко, на той стороне, как стройные черные призраки, вырезались на побледневшем небе фигуры сторожевых горцев, невозмутимых даже при этом веселье вражеского стана, лихие отголоски которого долетали до них. Все окружающее как-то особенно настраивало воображение, и мы видели, что и знаменитый писатель весь отдался этому не изведанному еще им настроению. Любуясь пляской солдат, слушая непонятную нашу родную песню, он то и дело повторял: «Oh, les braves!»
Наконец сознание, что дорогому гостю, ошеломленному массой новых впечатлений, жженкой и кахетинским, надо дать покой, положило конец пирушке.
Все понемногу разошлись. Кончилась лихая кавказская забава, шумная, веселая, с песнями, пляской, с неожиданными выстрелами, посланными кверху в порыве увлечен ния...
Уснуло «Орлиное гнездо»... Изредка перекликались часовые да в сонном Сулаке плескались в камышах утки... Ночь стала бледнеть перед близким рассветом.
V
Наутро, во время кофе, прибыл верхом князь отдать визит Александру Дюма. За завтраком Дюма не находил слов, чтобы выразить весь свой восторг от вчерашнего приема: «Toute ma vie,—говорил он,—je me rapellerai votre chaude hospitalité, cette vertu eminement russe. Mes impressions d’hier resteront innefassables dans mes souvenirs»*.
Князь, увлеченный интересным собеседником, оставался довольно долго. Затем подали оседланных лошадей. Дюма ловко вскочил на белого княжеского иноходца. Мне подвели моего Карагеза, туркменского жеребца, с горящими черными глазами, бело-молочной «рубахой», с черными хвостом и гривой. Конь был бешеный, и на
* Никогда в жизни не забуду ваше радушное гостеприимство — эту чисто русскую добродетель. Впечатления вчерашнего дня не изгладятся из моей памяти (фр.).
522
нем рядом с другими следовать было нельзя. Во время переезда Дюма любовался лихими курбетами моего скакуна.
Когда мы приехали, сделав порядочный круг по Чир-Юрту, у князя был уже накрыт обеденный стол.
И опять полилась оживленная речь, пересыпанная меткими и игривыми замечаниями любезного гостя. Повторилось вчерашнее восхищенное настроение. Вечером опять у меня собралось офицерство, но на этот раз уже не было пирушки. Разговор принял более интимный и серьезный характер. Дюма дарил нас горячими выражениями своей признательности... Вечеринка закончилась поздно, и мы невольно вспоминали героев романов нашего гостя, восхищаясь редким обществом, выпавшим на нашу долю.
VI
На следующее утро знаменитый путешественник был спозаранку готов продолжать свое странствие по направлению к Темир-Хан-Шуре. Князь со многими офицерами приехал проводить его... И много было на прощанье выпито заздравных чарок, много было произнесено теплых напутственных пожеланий. Наш гость горячо отзывался на наши приветствия.
Наконец «оказия» под усиленным конвоем выступила и проследовала через «пехотный« Чир-Юрт, направляясь вдоль крутых обрывов берегов Сулака к Метлинской башне. Оттуда Сулак бешеным потоком вырывался на свободу из черного ущелья, с грохотом и ревом.
Александр Дюма, сначала севший в тарантас, пожелал перейти на коня.
Окруженный многими из нас, отправившимися проводить его, он уверенно ехал на добром иноходце, отдаваясь не покидавшему его восторженному настроению.
Никем не тревожимая «оказия» спокойно прошла несколько верст; вдруг послышались выстрелы в авангард. Вихрем вынеслись вперед наездники-драгуны и казаки. Справа и слева в некотором отдалении показались конные чеченцы.
Дюма словно преобразился. Во весь опор вынесся он с нами вперед туда, где завязалась лихая кавказская пере¬
523
стрелка. То наскакивая, то удаляясь, горцы перестреливались с нашими. Курились дымки выстрелов. Пули щелкали, долетая до самого обоза.
Во все время «схватки» Дюма сохранил полное самообладание и с восхищением следил за отчаянной джигитовкой казаков, за смелыми наскоками лихих драгун на неприятеля. Вскоре горцы увидали, что не могут вследствие своей малочисленности затеять серьезное дело, и, обменявшись последними выстрелами, ускакали восвояси. У нас, к счастью, убитых не оказалось: были только ранены казак и лошадь.
Сделали привал, и в последний раз заходили-загуляли заздравные чарочки. В последний раз мы поприветствовали отъезжающего гостя... и долго смотрели ему вслед, махая фуражками и крича прощальные приветствия... И затем под драгунской охраной вернулись, полные новых впечатлений, в родной Чир-Юрт.
* * *
Д у р ы л и н С. Александр Дюма-отец и Россия.—Цит. изд., с. 556.
М. П. Хаккель (ум. в 1929 г. в возрасте почти 90 лет), бывший около 1880 г. личным секретарем князя Ал. Мих. Дондукова-Корсакова, главноначальствующего на Кавказе, сообщил <...> следующий комментарий к перестрелке с мюридами, упомянутый Дюма (в письме к Мери). В то время Нижегородским драгунским полком командовал кн. А. М. Дондуков-Корсаков, который— как он сам рассказывал— радушно принял на своем бивуаке Терской области знаменитого писателя. После ряда угощений и попоек он с небольшим отрядом выехал провожать на несколько верст своих гостей, т. е. группу путешественников, среди которых был Дюма. У первой опушки леса князю пришла мысль позабавиться симуляцией нападения горцев, для чего было послано несколько солдат-драгун в лес разыграть стычку с воображаемым Шамилем. После перестрелки романисту рассказали разные небылицы о сражении в лесу и, в подтверждение, показали ему какие-то лохмотья, обмоченные в крови барана, заколотого к обеду.
* * *
524
С.-Петербургские Ведомости, N5 133
от 6 сентября 1859 г.
Жены Шамиля — предмет любопытства многих петербургских барынь; полные самого трогательного сострадания, петербургские барышни при вести о взятии Шамиля* прежде всего воскликнули: «А что же будет с его женами? Бедные! Как же они останутся одни?» И тут начинаются рассказы об этих женах; одни утверждают, что у Шамиля их двадцать семь штук, другие, что пять, третьи считают дюжинами и т. д. У меня под рукою есть на этот счет только одно свидетельство, которому, впрочем, слишком опасно верить на слово. Это свидетельство Александра Дюма. Читателям нашим, может быть, известно, что этот господин написал целую книгу под заглавием «Le Caucase» — результат своего путешествия по Кавказу. Но стоит только раскрыть первую страницу, чтоб сейчас же увидеть, с кем имеешь дело... В одной очень старой русской эпиграмме были стихи:
Большое сходство Клим с календарем имеет:
Он лжет и не краснеет.
Эти стихи, как нельзя лучше, можно применить к Александру Дюма: он никогда не краснеет. Предложите ему объяснить вам теорию растений, прочесть курс патологии, рассказать всю древнюю, среднюю и новую историю, он ни на минуту не затруднится: Бог весть откуда выкопает ученые цитаты, факты, о которых никто никогда не слыхал, легенды, поверья, пересыплет все это, как перцем, чисто французскою болтовнею-—и книга готова— готово услаждение для почитателей его дарования, число которых, увы, еще слишком велико. По поводу какой-нибудь собачонки, принадлежащей русской графине, он напишет целые десятки страниц —и все это делается с таким сознанием собственного достоинства, рассказывается таким тоном, который ясно говорит: «Слушайте ме¬
* Шамиль (1799—1871) — 3-й имам Дагестана и Чечни (1834— 1859), руководитель освободительной борьбы кавказских горцев против царских колонизаторов и местных феодалов под лозунгами мюридизма, основатель имамата. 26 августа 1859 г. взят в плен русскими войсками в ауле Гуниб и сослан в Калугу. Умер по пути в Мекку, в Медине (Аравия).
525
ня и поучайтесь! Вы все олухи, я просвещу вас!» И право, нельзя винить этого отчаянного болтуна за такое самодовольство: его так избаловали. Припомните, например, как бегал за ним Петербург, как уставлялся он на него, словно на дикого зверя!
Возвращаюсь, однако, к его «Кавказу», из которого хочу почерпнуть для читателей, и, особенно, для читательниц несколько сведений о женах Шамиля; сведений, полученных будто бы г-ном Дюма от одного офицера, бывшего в плену у горцев. Но прежде того, так как уж беседа наша зашла о Кавказе, позвольте в кратких словах рассказать вам, что такое этот «Кавказ» г-на Дюма, чтоб вы еще раз могли увидеть, с какой легкостью этот борзописец берется за самые серьезные предметы. На первой же странице вы встретите громкое заглавие: «Кавказ от Прометея до Шамиля». Вы ждете, что история такого периода займет огромный том; ничуть не бывало: Дюма с такою же легкостью, с какою объявляют, например, что суп подан, говорит своим читателям, что он расскажет им, «что такое Кавказ в топографическом, геологическом и историческом отношении» (topographiquement, géologiquement, historiquement perlant). Все это описание занимает четыре листка, и, Боже мой, чего только тут нет! И ссылка на Страбона, и цитаты из Виргилия, и свидетельства Зоро- астра, и Мухаммед, и римская история, и наша русская история, в которой г-н Дюма нашел царя Бориса Годероно- ва, в другом месте называемого тем же г-ном Дюма Борисом Годеоновым, и предания о Петре Великом, и история Шамиля, и т. д. и т. д. и т. д. Нужно быть Александром Дюма, чтобы вместить на четырех листах столько фактов, из которых большая часть обезображена самым комическим образом, и обо всем этом толковать с невозмутимым хладнокровием и уверенностью, как будто о своем халате или своей собственной комнате.
После такого ученого введения г-н Дюма начинает возить нас за собою по Кавказу, посвящая целые страницы описанию фактов, касающихся большею частью его собственной личности... Он так дорожит этой личностью, он так уверен, что и мы все сильно дорожим ею! Я никогда не кончил бы, если бы стал знакомить вас подробно с этим новым произведением болтливого француза; но, чтобы показать читателям, как бесцеремонно г-н Дюма
526
обращается со всем, что попадается ему под руку, приведу здесь перевод стихотворения Лермонтова «За все, за все тебя благодарю я»:
«Eh bien, soit, je te rends grâce pour toute chose,
O Dieu! qu’en mon erreur je tremble d’accuser Pour l’impur limaçon qui rampe sur la rose,
Pour le poison amer qui coule du baiser.
Je te rends grâce aussi pour la trempe de l’arme Dans l’assassin dans l’ombre atteint son ennemi;
Je te rends grâce encore pour la sanglante larme Que tire de nos yeux l’abandon d’un ami!
Grâce enfin pour la vie, énigmatique aurore (!)
Que le monde maudit de Werther à Didon (!!!)
Mais tâche que ma voix n’ait pas longtemps encore A te remercier de ce terrible don» *.
Господин Дюма не удовольствовался таким бессовестно-бесцеремонным переводом; он почему-то захотел, чтобы Лермонтов, написав это стихотворение, сейчас же умер. Александру Дюма стоит только захотеть — и он, нимало не затрудняясь, вслед за переводом прибавляет: «Желание поэта сбылось; через восемь дней после этого он был уже убит». Стихотворение «За все, за все тебя благодарю я» написано в 1840 г., а Лермонтов умер в 1841-м: откуда же г-н Дюма почерпнул такие сведения? Впрочем, смотреть серьезно на этого господина нельзя; да и я слишком уже заговорился о нем. Спешу к тому, по поводу чего я вспомнил о Дюма и о его «Кавказе», т. е. к женам Шамиля. Тут г-ну Дюма можно поверить, потому что он довольно верно перевел рассказ о женах Шамиля из описания пребывания в плену у горцев княгинь
* Ну что ж, благодарю тебя за все то,
О Боже! За что ошибочно я боюсь обвинять,
За нечистую улитку, ползущую по розе,
За горький яд, струящийся из поцелуя.
Благодарю тебя за закалку оружия Убийцы, во мраке поражающего своего врага;
Благодарю тебя за кровавую слезу,
Что извлекает из наших глаз предательство друга!
Спасибо, наконец, за жизнь, загадочную зарю (!)
Пусть свет проклинает Вертера из Дидона (!!!),
Но старайся, чтобы мой голос недолго Тебя благодарил за этот ужасный дар!
(Перев. М. И. Миримской.)
527
Орбелиани и Чавчавадзе, напечатанного в «Отечественных Записках».
У Шамиля в настоящее время три жены: Заиде, Шу- анета и Аминета. Заиде — происхождения татарского; ей двадцать девять лет, и она считается первою жодой, то есть старшею. Все дети и слуги Шамиля повинуются ей, как самому имаму. У нее в руках все ключи, и она — главная хозяйка. От этой жены Шамиль имеет дочь удивительной красоты и чрезвычайно умную; только ноги у нее выворочены внутрь! Имя ее — Наважата. Второй жене, Шуанете, тридцать шесть лет. Она небольшого роста, с лицом очень хорошеньким, но простым. Шуанета — дочь богатого армянина; двадцать лет назад она со всем семейством попалась в плен к Шамилю. Армянин предлагал сто тысяч выкупу; но Шамилю нравилась Шуанета, и он изъявил согласие выпустить ее семейство на волю не за сто тысяч, а на условии, чтобы молодая девушка вышла за него замуж. Шуанета согласилась, и брак был заключен. «Шуанета,— говорит Дюма,— ангел-хранитель пленников и, особенно, пленниц Шамиля. Княгини Чавчавадзе и Орбелиани имели в ней покровительницу, которая услаждала плен их всем, что только было в ее силах». Наконец, третьей жене, Аминете (которую, впрочем, Шамиль оставил за бесплодие), двадцать пять лет; она моложе и красивее двух первых.
Говорят, что еще очень недавно, когда Дюма уже напечатал свое путешествие, Шамиль взял в плен еще одну молодую армянку удивительной красоты и тоже женился на ней; это, впрочем, слух, который не выдаю вам за верное.
Теперь, когда вы отчасти знакомы с женами Шамиля, вот вам портрет его самого, нарисованный тоже Александром Дюма со слов того же самого русского офицера: «Шамиль высокого роста, с лицом кротким, спокойным, величественным и с постоянным выражением задумчивости. Но стоит взглянуть на него, чтобы понять, что мускулы этого лица, выпрямляясь, могут придать ему выражение самой сильной энергии. Цвет лица его бледен, брови хорошо очерчены, глаза очень темно-серого цвета и почти всегда полузакрыты; борода рыжая, старательно приглаженная; губы румяные; зубы ровные, маленькие, белые и острые, как у шакала; рука маленькая и белая;
528
походка медленная и величественная... Шамиль — чрезвычайно нравственный человек и не терпит никакой слабости. Рассказывают, что одна татарская вдова, бездетная, была в связи с одним лезгином, обещавшим на ней жениться. Она сделалась беременною. Шамиль узнал об этом и велел обоим им отрубить головы». «Я видел,— прибавляет Дюма,— у князя Барятинского топор, которым совершена была эта казнь и который отнят в последнюю экспедицию».
* * *
T. М. Кавказ. Путешествие Александра Дюма. Тифлис.—Библиотека для Чтения, 1864, октябрь — ноябрь, с. 16-27.
Многие русские, вероятно, читали были и небылицы Казака Луганского*, после которого писалось много былей и небылиц, как малороссийских, так и великороссийских, и больше всего писалось путешественниками-тури- стами. Один заморский журнал, «The Westminster Review», поместил статью о России; в этой статье лишают нас многих качеств честной и толковой нации**. А то странствующий историк, какой-то Духинский из Киева, изгоняет нас из европейской семьи, потому что мы — евреи, китайцы, монголы, словом, туранцы; мы — ренегаты, переменившие веру еврейскую, языческую, мухаммедан- скую на христианскую; мы — самозванцы, мы —не русские, а московиты. Он проповедовал об этом во многих местах, но более всего ему посчастливилось во Франции, где слушали его многие именитые люди. Другой наш журнал*** пожалел тех именитых слушателей, да так пожалел, что лучше бы посмеялся над ними.
* Д а л ь Владимир Иванович (1801 — 1872) — русский писатель, лексикограф, этнограф, член-корреспондент Петербургской Академии наук (1838). Сочинял очерки под псевдонимом Казак Луганский. Составил сборник «Пословицы русского народа» (1861 —1862). Создал «Толковый словарь живого великорусского языка» (т. 1—4, 1863—1866), за который был удостоен звания почетного академика Петербургской Академии наук (1863).
** Как думают о нас в Европе.— Библиотека для Чтения, 1864, май. (Примеч. T. М.)
*** Отечественные Записки, 1864, июль. (Примеч. T. M.J
529
А ведь смешны все небылицы, которые пишут про нас в Европе! Да что в Европе? Мы и в России пишем про себя небылицы! Вообще мы мало путешествуем по России, а все лезем за границу. Не думаю, чтобы причиной была нелюбовь к России — или что у нас нет ничего любопытного и интересного. Мне кажется причина — жадность к узнанию чужого,-—свое-де не уйдет. Оттого мы мало знаем, что у нас делается дома. Знаем ли мы, например, Кавказ, этот край чудес и поэзии, беспрестанных ужасов, рыцарской доблести и зверской мести. Нет, мы, как видно, тяжелы у себя на подъем. Отчего же другие легче нас? Вот хотя бы один этот чудодей, который, несмотря на свою тучность, взял да и поехал в Россию и проехал, как ему показалось, чрез Кавказ. Он составил описание, которое переведено на русский язык под заглавием: «Кавказ. Путешествие Александра Дюма. Тифлис»*.
Мы не знаем, для чего Дюма удостоил нас своим посещением, для чего составил описание своей поездки; это его дело. Но для чего же переводить такую небылицу, как его сочинение?
Мы — народ гостеприимный, в чем нам никто не откажет. Ешь, пей, да не смейся же над нами и не брани нас. Вестминстерский журнал и Духинского из Киева едва ли так кормили у нас, как Дюма; между тем тех вывели на свежую воду, а про путешествие Дюма как-то вскользь было сказано в газетах, а про перевод, кажется, ничего. Пусть смеются и бранят нас по-французски; зачем же смех этот и брань переводить на наш гостеприимный язык? Вот так-то платят за нашу хлеб-соль.
Цель переводчика описания путешествия Дюма была доставить легкое чтение, смешное, а не тяжелое и не серьезное. Он видит в сочинении этом «увлекательность изложения»; в авторе — «.меткий взгляд на предмет, а если и искажены факты, то в немногих частностях».
Может быть, Дюма шутя написал эти небылицы, а переводчик смотрит на них как на серьезное наблюдение путешественника; если и были небольшие промахи, или
* «Кавказ» в переводе П. Н. Роборовского выпущен в 1988 г. тбилисским издательством «Мерани». М. И. Буянов, подготовивший книгу к печати, восстановил купюры, не вошедшие в первое издание 1861 г., написал вступительную статью и послесловие, составил примечания и комментарии, подобрал иллюстрации.
530
как сказано в предисловии, «искажения.», то «они устранены лицом, знакомым с краем»*. Теперь бисми-лля** (во имя Бога) приступим к сочинению. Сочинение состоит из двух книг или из двух выпусков. В первом выпуске четыре периода: 1) от Прометея до христианской эры; 2) от христианской эры до Мухаммеда И; 3) от Мухаммеда II до Шамиля и 4) до наших времен.
Фантазия Дюма разыгрывается не вдруг, оттого он мало сказал про птицу Анку, которая у него осталась только огромной птицей. Переводчик ограничился вопросительным знаком в скобках; между тем как эта баснословная птица играет на Востоке большую роль; она называется еще Симург*** и соответствует греческому Фениксу. (См. какой угодно персидский словарь.)
Потом, откуда деление Абхазии на большую и малую, которую, т. е. малую, пересекает река Кубань и «протекает по всей Черкесии».
Сам ли путешественник нашел какую-то Черкесию или кто сказал ему про нее, только нам пора бы знать, что ни Черкесии, ни черкесов нет и не было; впрочем, француз ни над чем не призадумается; он прочитал, что в Колхиде было золотое руно, за которым Страбон посылал греков. Сейчас готово разъяснение: «золотой песок собирали сванеты, или мингрелъцы(?), бараньими шкурами».
Сколько добивались узнать происхождение слова «Кавказ»? Сколько писали об этом, спорили! Я сам, грешный, даже татарские стихи написал о слове «Кавказ»! — и все-таки не добились. Дюма сразу рассек этот гордиев узел; у него Кавказ получил «название от пастуха Кавказа, которого убил Сатурн».
До сих пор Дюма был историк, а вот он язычник. Если теперь на Кавказе много различных языков, то прежде их было не меньше. На каком же древнем азиатском языке див значит остров и великан? А потом на следующей странице: адам—человек, отличается от Ада (остров) только одной буквой?
Мы привыкли видеть евреев смирными и трусливыми, а Дюма видел воинственное племя евреев в участке Рача.
* Это значит, что один господин поправил перевод. (Примеч. T. М.)
** Молитва, без которой ни один мусульманин не приступит ни к одному делу. (Примеч. T. M.J
*** Симург — в иранской мифологии вещая птица.
531
Там же Александр Македонский носит отцовские рога, оттого и называется зулъкарнайн (двурогий); устами Магомеда просил его какой-то народ построить стену от набегов ядгугов и мадгугов. (Верно, джудж и маджудж, гоги и магоги, т. е. массагеты.)
Отсюда фантазия путешественника переходит в пророчество,— и вот на с. 22 говорится, что «никто не покорит горцев после нея» (Тамары). Увы! Пророчество не сбылось: Шамиль мирно живет в Калуге; Магомед-амин смешался с толпой, от которой скоро и следа не останется.
Потом автор пытался разделить все кавказские племена на роды и означить число душ. Не знаю, кто ему сообщил эти сведения, только, не во гневе сообщителю, цифры далеко не верны; не верно и число родов, особенно в племенах — чеченском, осетинском и лезгинском.
Говоря о ногайском племени, автор делает примечание: «не надобно смешивать племена, которые имеют пять родов\ с ногайскими степными татарами, с давних пор подчинившимися России».
Какие это степные ногайские татары? А разве заку- банские ногайцы не подчинены издавна России.
Вот еще промахи Дюма:
1) Границы Адигского племени не простираются до Каспийского моря, как сказано на с. 31, и обитают ногайские племена не между Ставрополем и землею черкесов (там же), и чеченское племя не простирается до Те- мир-Хан-Шуры.
2) Никогда Шамиль не требовал, да и не мог требовать самоубийства от мюрида; мюрид не послушал бы его, не говоря уже о том, что религия запрещает самоубийство. Кроме того, курить — не есть «одна из первых потребностей горг^а», напротив, очень немногие горцы курят. А что «деньги, назначенные Шамилем на покупку табака, были употреблены на покупку пороха», это выдумка.
Давно еще я видел на сцене трагедию, кажется «Дмитрий Донской», в которой Мамай, или кто-то из его начальствующих, спрашивал, сколькр убито у них и сколько у русских. Из ответа было известно, что у русских было убито меньше, нежели у Мамая. Мамай или начальствующий, сожалея о своих, велел написать своих меньше, а русских больше, нечего-де жалеть неверных.
532
Мамай, по крайней мере, жалел своих, кого же жалел Дюма, написавши, что «1 -го ноября 1831 года Кази-Магома напал на Кизляр и отрубил шесть тысяч голов»? Напрасно кто-то уверил путешественника, будто Шамиль пел и плясал в кофейной в селении Гимрах, когда там и кофейной никогда не было.
Неверно и то, будто Шамиль после убиения Кази-Магома остался на поле битвы.
«Шамиль, принимая титул имама, отказался от звания эфендия и принял имя Шамиля». Что это такое? Шамиль принял имя Шамиля. Он прежде был Шамиль и теперь есть Шамиль,—только прежде был эфенди (священник), а потом стал имамом (первосвященником); впрочем, имамом называют всякое духовное лицо, молящееся в мечети впереди всех.
На с. 42 Шамиль пожалован в пророки (?!). До сих пор путешествие заключалось в четырех периодах. Потом эти периоды как-то соединились и Дюма отправился путешествовать по главам.
Первое чудо, попавшееся ему в первой главе, — караван татар-калмыков или караногайцев. Неужели не улыбнулся бы Дюма, если бы кто написал, что он встретил францу- зов-поляков, т. е. савойцев? «Армянин продает все, что продается, и даже все то, что не продается». Остро, но темно.
Дюма был не в духе до тех пор, пока его не покормили; и говорит, что «в России все зависит от чина; это слово означает степень и, мне кажется, происходит от китайского». А чтобы в России поступали с ним, как с важным господином, он привесил к своему костюму русского ополчение испанскую звезду Карла III.
Далее Дюма говорит, что татарином называют всякого бандита.
Глава вторая и третья: не любо — не слушай, а лгать не мешай. В ней он нападает на донцов за то, что они будто не умеют «искусно владеть ружьем и управлять конем». Верно, он не спросил об этом земляков, которые помнят 1812-й год.
Станица Каргалинская названа деревней Клргатемской, а Шелкозаводская — Щуковой.
В четвертой главе автор, говоря по-французски, зафантазировался, рассказывая про казаков и офицеров, а выражаясь прямо, по-русски, он просто заврался, особенно ко¬
533
гда рассказывает про доктора, капитана и про батальонного командира, у которого была кошка по имени Турок и собака по имени Русский; он заставлял их всегда драться— и кончалось тем, что Русский, т. е. собачонка, брала верх. Потом говорит, что у казаков каждый эскадрон (?) имеет своего козла, и козел есть эскадронный начальник. Щедринская станица названа крепостью. Слово «абрек» значит «человек, который дал клятву идти навстречу всем опасностям и не бежать ни от одной». Не помню, когда и где я объяснял, что такое абрек; теперь же, не любя повторений, скажу, что абрек значит беглец и преступник против правительства или общества.
Единоборство абрека с конвойным казаком Дюма (в V главе) — выдумка.
В VI главе — все небылицы и очень мало были. Там, между прочим, говорится, что в Червленской станице мужчины почти все раскольники. Слово почти лишнее, потому что не только в Червленской станице, но и во всем Гребенском полку все раскольники, и не только мужчины, но и женщины.
Следующая глава написана на авось.
Ту сторону Терека называют стороной непокорной, но что «она скоро будет покорна». Вероятно, там он и прочитал на надгробном памятнике по-арабски, чтобы семейство убитого отомстило убийце. Никогда ни из Терской области, ни из Дагестанской не посылали непокорные продавать пленных на трапезонский рынок, как сказано на с. 127.
Слово «Ак-булат-юрт» Дюма переводит «деревня стальных клинков», между тем как оно значит деревня белой стали.
Фамилия Майдель переведена Мюдель. Там же был у Шамиля какой-то аргванский комендант. Верно, аргунский наиб*.
В VIII главе, под заглавием «Татарские уши и волчьи хвосты», автор лжет и не краснеет.
Черная речка называется Кара-су, а не Тара-су. Откуда взял он, что горцы испрашивают дозволения продавать
* Наиб — в некоторых странах Ближнего Востока заместитель или помощник начальника или духовного лица. В имамате Шамиля — его уполномоченный, осуществляющий военно-административную власть на определенной территории.
534
своих быков и баранов? И что им запрещено продавать чай? Стыдно так лгать, а еще предосудительнее клеветать, что будто бы за каждую отрубленную голову горца назначалось вознаграждение 10 руб., а князь М. счел достаточным, чтобы доставляли правое ухо.
Говоря о горских красавицах, Дюма пишет, что, когда «.мужчина подходит к ним или касается их», они не только не отталкивают его, но сочли бы за обиду помешать ему сорвать с них столько лилий и роз, сколько нужно для порядочного букета. Если мухаммеданка нечаянно коснется руки мужчины, то должна вымыть руки, иначе не может молиться.
Из укрепления Хасау-юрт путешественник отправился на обед к кумыкскому князю Али-султану, куда путь лежал будто через владения Шамиля(?). У Али-султана Ка- занолипова есть дома в Андреевой деревне, в Янги-горте и в Чонте-ауле. Где же там дорога через владения Шамиля? Или бесстрашный романист струсил, или полковник К. посмеялся над его храбростию. Там он видел траву, доходящую до груди лошади, и что траву не косят. Если бы Дюма знал те беспрестанные ссоры и тяжбы за покосы на пространстве, где он ехал с таким трепетом и откуда «Шамиль выставил свои пикеты» (?!), он не написал бы, что траву никто не косит.
Путника встретил Али-султан с шестью пажами. Это только дремота, а вот сон с привидениями: «экипаж катился, минуя направо и налево скелеты людей и лошадей»; под Дюма «в одном месте не было земли и открылось глубокое ущелье; на дне его шумела река Акташ, на вершине аул князя, по правую сторону стены неприятельской деревни», а там, где он проезжал, была крепость, «эта цитадель, воздвигнутая Петром I».
Дюма, ехавший в экипаже по почтовой дороге, видел скелеты людей. Это небылица первого сорта. Потом, разве Андреевская деревня принадлежит одному Казаноли- пову? Кроме его есть несколько владельцев, и только земли, но не людей. А где там неприятельская деревня? Да и могла ли она быть и прежде, вблизи бывшей крепости— внезапной и оборонительной башни, построенной в 1846 году. Глубоким ущельем Дюма называет каменистое ложе Акташа, где белеются камни. Должно заметить, что на Кавказе женщины не носят чадр, как в Закав¬
535
казье. В этом отношении Дюма противоречит себе: прежде говорил, что женщины позволяют даже прикасаться к себе и срывать лилии и розы, а потом пишет, что они прячутся под чадрой. Недоставало приключения с самим Дюма. Вот и приключение подоспело. Когда он подъезжал к Чир-юрту, то на расстоянии полуверсты они заметили «ясно на горе чеченского часового?! Он стоял так, как коршун на дереве, готовый устремиться на добычу при первом удобном случае. Но с нашим конвоем из 50-ти человек трудно было решиться на это. Чеченец, исправлявший у своих в одно и то же время обязанности часового и телеграфа, начал ходить на четвереньках, что значило, вероятно, что у нас есть кавалерия, и поднимал пять раз на воздух обе руки, что можно было перевести так: «эта кавалерия состоит из 50-ти человек».
На пути из Андреевской деревни до Чир-Юрта нет никаких деревень, не только непокорных, но и покорных, кроме Янги-юрта и Чонт-аула, находящихся на Сулаке и далеко от дороги; деревни эти принадлежат кумыкским князьям Казанолиповым. Но там уже Дагестан, а Чечня далеко осталась даже от того места, где Дюма видел скелеты. Не преследовал ли один из скелетов путешественника в образе чеченца на четвереньках? Потому что живых чеченцев нет около Чир-юрта.
В XII главе автор говорит о татарах, китайцах и монголах, основываясь на источниках; но все это коротко и не ясно.
В крепости Унтер-кале (Кум-тур-кале) автор встретил линейных казаков?! За Сулаком нет линейных казаков.
Следующие три главы похожи на XII. После этой главы автор проголодался, оттого и говорит, что русские не умеют есть. «/\ля них все равно, лишь бы только кипел самовар, дымился чай в стаканах, будет ли это экономный чай китайского императора или калмыкский чай князя Тюменя». Извините, г-н Дюма! Русские знают толк в чае лучше, нежели вы; калмыкский чай в самоваре не варят и не пьют его из стаканов.
Из всех русских он похвалил только князя Б. За то, что он «любил Францию».
Говоря о постелях, путник только в Дербенте нашел нечто похожее на тюфяк и постельное белье.
Описание кавказской стены взято из сочинения Мар- линского, и это единственная глава, написанная легким
536
и приятным языком, остальное все тяжело написано. Напрасно только сказано, что рассказ Марлинского «решились передать вместо нашего, в уверенности, что читатель нисколько от этого не потеряет». Не только не потеряет, но в этой главе и найдет читатель что-нибудь правдиво-интересное и увлекающее, а остальное — плохо.
Потом Дюма говорит о Г. П.; он «полицеймейстер, вероятно, он же и судья, имеет от роду 40 лет, ростом 5 фут. 8 вершк., с талией пропорциональной величины, носит русский мундир и татарский папах». Особые приметы: «он так произносит каждое русское слово» (по-французски не говорит), «с такой интонациею голоса, что понимаешь все, что он хочет сказать». Дюма хотел похвалить Г. П., а вышло, что похвалил себя.
Говоря о гебрах, путешественник похвастал больше, чем по-французски; он велит читателям заметить, что имеет пред многими этимологами преимущество, в том отношении, что излагает предмет коротко и ясно. Где же доказательства? Вот они: «гебр происходит от слова гяур, ман- джу — от слова маг, парс — от слова фарс или фарсистан».
Зато польстил князю Х.У., сказав, что ему 35 лет, а ему будет лет пятьдесят.
Наевшись и напившись, наш барин с испанской звездой коснулся наших университетов по поводу того, что «сопровождавший его К., благодаря бедному воспитанию, которое получается в русских университетах, имел мало понятий о драме «Шах-Гусейн». Не знаю, какое получил воспитание испанский кавалер, и, не кладя нарекания на учебные заведения Франции, скажу только то, что не знать драмы «Шах-Гусейн» еще не значит, что наши университеты дают бедное воспитание; но писать о том, чего не знаешь, и писать самонадеянно, ложно и даже дерзко, неужели это показывает богатое воспитание?
Последняя глава первого выпуска носит название «Прощание с Каспийским морем». Жаль, что Дюма, прощаясь с Каспийским морем, не простился и с Кавказом; тогда бы и мы простились с его путешествием и не читали бы второго выпуска. В этом выпуске его не пугали ни чеченцы, ни скелеты; миновалась мнимая опасность, миновалась и трусость Дюма. Его многое удивляло, особенно его поразило «стадо баранов, пасшихся на крыше дома». Тут и прозорливость его не угадала, как зашли на крышу
537
овцы. Бараны возбудили аппетит, а как в то же время его не удовлетворили, то Дюма стал бранить русскую кухню, которая «с обстановкой цивилизованной имеет варварское основание». «Вы думаете, что едите мясо, а оказывается, что это рыба; вы думаете, что кушаете рыбу, выходит, что это каша или крем». Дюма желает, чтобы какой-нибудь гастроном составил лексикон русской кухни.
Отличительная черта характера Дюма: когда голоден — ругается, накормят его — начинает хвастать и рисоваться. В Шемахе он был всем доволен и когда возвращался в 3 часа с бала домой, то думал, что «Шемаха в первый раз видела европейца, так запоздавшего». В ошибках главы XVIII едва ли виноват Дюма, потому что писал по слуху, если только сам не переиначил. Первое — Шамилю по наружности можно дать не едва ли 40 лет, второе — Шу- анет (жена Шамиля), урожденная Улуханова, взята была в плен не со всем семейством и не получала после наследства, третье — жены Шамиля никогда не входили, «когда он сидел в совете мюридов».
На с. 351 Дюма удостоил шашлык присоединить к французской кухне, за то, что видел, как горские женщины едят рис «с чудною ловкостью маленькими палочками наподобие китайских». (Рис, т. е. плов, едят руками или ложками.)
Глава XXIX называется «Казенный дом князя Т...». Чей же это в самом деле? Казенный или князя Т...?
В целой главе этой ничего не говорится о казенном доме, а говорится, что в подорожной Дюма — генеральский чин и что он нигде не находит тазов и кувшинов, потому что «потребностей французской цивилизации» нет в России (на Кавказе у последнего бедняка несколько тазов и кувшинов). Он советует своим землякам, если им придется быть в России и встретится надобность в этих вещах, не забыть, что они в лексиконе называются «лоханка», которую, во всяком случае, советует иметь в своей шкатулке, а то в России не найдете.
Удивительная утонченность французской цивилизации, даже лоханку помещают в шкатулке; в России лоханка находится в приличном ей месте.
Говоря о воде и руках, он сравнивает русские реки с русской цивилизацией: «они широки, но не глубоки». Затем, как видно, хотел сказать что-то дельное, правдивое, на¬
538
верно, трудно было, и он объявил, что «хорошо приняли его люди, а не страна», что «он обязан русским, а не России».
После такого великого изречения он, верно, всю дорогу спал, иначе не советовал бы «обязать все почтовые станции иметь по два деревянных дивана, один стол и два табурета, стенные часы, один кувшин, таз и воду для умывания».
Его удивляет, что воду на руки льют, а не сама она льется,— и «если есть у вас платок, вы им вытираете руки, нет — вы оставляете обсохнуть их естественным образом.». Как же моют лицо? «Простолюдины набирают воды в рот, выпускают ее в горсти и руками трут себе лицо. Об утирании и не думают, это дело воздуха». Неправда, ваше превосходительство, наш простолюдин давно знает и употребляет полотенце. Жаль, что вы не видели, как умываются порядочные люди, которые никогда для этого не запираются. Вот иностранцы, может быть, «выжидают дождя, и, когда идет дождь, они снимают, шапки и поднимают носы вверх». Напрасно также изволите говорить, что в России нет ночных шкапчи- ков и ватерклозетов. Вот то-то и есть, многое хорошее называете дурным и красивое — безобразным, а ночные чашки изволили назвать вазами и кофейниками.
Этим оканчивается глава XXIX, а казенного дома нет: зато есть непромокаемое азиатское сукно, «вода скользит по нем, никогда не проникая сквозь него».
Как татарское сукно не промокает, так и небо по-татарски называется «гуак».
Что вы (извините) за обжора, г-н Дюма! Едите на каждой почти странице, а главное, говорите, что, кроме вас, никто не умеет есть. Прежде говорили, что в России не умеют есть, теперь и «на Кавказе едят вообще дурно». Едите, едите, да еще с собой что-нибудь возьмете! (Надобно заметить, что Дюма все берет на память, но не дает.) Так, от князя Т. взял на память ружье и ковер, «от Мамед-ха- на — шашку и пистолет, от князя Ивана — чугунные вещи и одеяло... от Б... — шаровары и от молодого медика — пояс.
Если Дюма бранится, когда его кормят и дают подарки, что ж было бы, если бы не кормили и не давали ничего? А вот что: за Сигнахской станцией он не взял конвоя, оттого смотритель следующей станции принял их за людей неважных и сказал, что нет лошадей; когда же путники сказали, что подождут, смотритель отвечал, что и к ночи не будет лошадей.
539
На эти объяснения ничего не оставалось отвечать, как обратиться к помощи плети.
«Возьмите плеть,— сказал я К.,— она в моем чемодане».
После этого приказания они плотно поели (опять?!), прилично выпили, взяли плеть и вышли к смотрителю, стоявшему на крыльце.
«К.! — сказал я. — Требуйте лошадей!»
К. передал требование. Смотритель с жестом нетерпения отвечал: «Разве я вам не говорил уже, что их нет».
«К.! Скажите ему, что мы очень хорошо это слышали, но все-таки уверены в его лжи».
«Не поколотить ли его?» — спросил К.
После того К. отправился в конюшню, посмотреть, есть ли лошади, и возвратился оттуда и яростью и поднятой плетью», сказав, что там есть лошади. Смотритель сказал, что те лошади с другой станции.
«Ступайте, К., и освидетельствуйте лошадей; если они в поту, то смотритель говорит правду, в противном случае он лжет».
К. воротился бегом. «Он лжет, — сказал он,—лошади совершенно сухие».
«Ну, теперь бейте его!..»
При третьем ударе смотритель спросил: «Сколько вам лошадей?» Им дали лошадей, и они приехали в Тифлис. Положим, что подобная храбрость, ярость и удальство выказывают человека, получившего богатое воспитание иностранное, но не бедное русское; не будем говорить и о том, что едва ли какой-нибудь станционный смотритель позволит бить себя плетью: но, во всяком случае, это похоже: посади за стол... и ноги на стол...
В Тифлисе путешественник остановился в одном доме около театра. Дом был приготовлен для него бароном Ф., который жил на «герской улице, около Св. Давида».
Он рассказывает, как за убийство вешали двух армян, при этом палач был «неопытен в своем искусстве, не тянул страдальцев за ноги и не садился им на плечи. Эта тонкость Запада не в употреблении на Востоке». Бог с ней, с этой тонкостью Запада! Потом выказывается самолюбие, вместе с хвастовством, в том, что цирюльник потому остриг Дюма слишком гладко, что имел большое требование на волоса его со стороны прекрасных обожательниц его талан¬
540
та. Потом, когда он собрался делать визиты, то не соглашался надеть чужой шляпы. (Своей у него не было.) Барон Ф. уговорил его тем, что шляпа, которую вы будете носить, сделается святыней, будет переходить от отца к сыну, останется в семействе и будет висеть на стене».
Этот же барон рассказывал про грязь, какая бывает в Тифлисе: шел небольшой дождь; этого было достаточно, чтобы грязь была по лодыжки; если дождь продолжится, то завтра грязь будет по пояс». А если бы еще упорствовал дождь, то, верно, грязь дошла бы до языка рассказчика,— и мы не услышали бы многих диковин, а грузины, которые «боятся, чтоб у них не отняли барона Ф.», действительно испугались бы, увидев его в грязи.
Дюма был в главном(?) караван-сарае, где в числе азиат- цев, или «представителей наций Востока» видел арабов, индийцев, китайцев, калмыков, сибиряков и Бог знает кого. Все эти представители наций могли быть только в воображении путешественника; иначе их трудно увидеть в Тифлисе, потому что их там не бывает.
Все удивлялись прозорливости Дюма, когда ему случилось видеть человек до пятнадцати хромых или с подвязанными руками и ногами; он узнавал, что люди эти были выброшены из дрожек, ехавших по тифлисской мостовой.
Когда Дюма и К° были в серных банях, то они проходили через комнату, которая была полна моющимися женщинами!
Моющегося будто поддерживают над ванной, на простыне...
В главе LXII опять неправда, и неправда злая: «пусть судят о столь восхваляемой быстроте сообщения в России»: княгиня употребила 18 часов на переезд в 11-ть миль. «Вы мне скажете, может быть, что Грузия не есть Россия; отвечаю, что в России на это понадобилось бы не 18, а 36 часов?!!!»
Жен Шамиля назвал женами пророка. Генерал N взял два дивизиона пехоты, а Дюма нашел в Тифлисе французскую колонию; про армян говорит, что они играют роль жидов, а грузины считают за великую честь прослыть первостепенными пьяницами, и что они «имеют носы, каких нет ни в какой стране света». На с. 587 опять плеть, значения которой Дюма не понимал до вступления в Россию, а на следующей странице говорит, что если грузин-смотритель скажет, «что лошадей нет, ему можно верить, если
541
русский — нет». Похвалив грузин, он в то же время говорит, что видел в духане «мальчика, олицетворявшего собою такую бедность, о. какой мы даже не имеем понятия в наших образованных странах». Правда ли? Потом уверяет, что на Кавказе, «за исключением богатых лиц», он везде находил только одну плитную соль, а мелкой нет. Одна ложь влечет за собой другую, третью и т. д., и вот Дюма съел пять картофелин и заплатил за них 5 руб., т. е. по четыре франка за каждую. Это было в Суреме. Не по этому ли случаю он вспомнил о плети и, чтобы воротить путевые издержки, пустился на спекуляцию: приглашает «тех из читателей, которые пожелали бы путешествовать по России, обратиться к нему за формой плети». Сам дрался да и земляков учит. В Молити Дюма видел имеретина красивого, на котором был грузинский костюм с длинными рукавами, бешмет под архалуком(!). Женщины их не хотят быть проданными и, чтобы не даться в плен, защищаются, как мужчины; «совершенно противное бывает с черкесскими женщинами, которые считают за великое счастие быть проданными!!!». Дюма составил себе мнение, что имеретины, гурийцы и мингрельцы более турки, чем русские!!!
Дальше Дюма становится еще храбрее и смотрителей бьет не плетью, а кулаками.
Глава LXIII называется «Рынок невольников». Где же этот рынок? На пароходе «Сюлли», где подшкипер довольно грубо принял Дюма, думая, что он русский генерал, а Моне—его адъютант?!
Главу эту следовало назвать «Пароходом невольников» да прибавить, что при всем том, что путешественнику Дюма нравится быть генералом,— он нисколько не похож на генерала, хотя он и сказал Моне на пароходе: «уж и видно, что мы вступаем в эту прекрасную страну, именуемую Францией». Да, это он увидел из обращения с ним подшкипера.
Пароход вез из Абхазии невольников, чтобы продать их в Турции.
Вот вам Кавказ Дюма! Не знаю, насколько русские, прочитавши это путешествие, узнают Кавказ, но французы, прочитавши его, может быть и поверят всему, о чем написал Дюма.
Вот такие-то туристы и авантюристы у нас принимаются с хлебом-солью! Можно бы сказать еще многое про
542
оригинал и перевод, но читатели и сами оценят по достоинству то и другое, я же прибавлю одно, что писать небылицы в романах простительно, но в описании путешествий... не только не простительно, но едва ли и добросовестно.
* * *
Иллюстрированный Семейный Листок, СПб., 1860, К 61-62, с. 94.
Последнее его путешествие по России очень оригинально: в нем множество несообразностей и опрометчивых суждений. Кажется, он не совсем доволен приемом, сделанным ему в России, хотя не может пожаловаться и на пренебрежение. Но он так самолюбив, что ожидал, вероятно, триумфальных арок и блистательных встреч.
Кто-то сказал, что лучшее произведение Дюма —его сын.
* * *
Достоевский Ф.М.
Ряд статей о русской литературе. Введение.—Время, 1861, N5 1, отд^ II.
Приезжие французы совершенно не похожи на немцев; это что-то обратно противоположное. Француз ничего не станет переводить на санскритский язык, не потому чтоб он не знал санскритского языка — француз все знает, даже ничему не учившись,—но потому, во-первых, что он приезжает к нам окинуть нас взглядом самой высшей прозорливости, просверлить орлиным взором всю нашу подноготную и изречь окончательное безапелляционное мнение; а во-вторых, потому, что он еще в Париже знал, что напишет о России; даже, пожалуй, напишет свое путешествие в Париже еще прежде поездки в Россию, продаст его книгопродавцу и уже потом приедет к нам — блеснуть, пленить и улететь. Француз всегда уверен, что ему благодарить некого и не за что, хотя бы для него действительно что-нибудь сделали; не потому что в нем дурное сердце, даже напротив; но потому что он совершенно уверен, что не ему принесли, например, хоть удовольствие, а что он сам одним появлением своим осчастливил, утешил, наградил и удовлетворил всех и каж¬
543
дого на пути его. Самый бестолковый и беспутный из них, поживя в России, уезжает от нас совершенно уверенный, что осчастливил русских и хоть отчасти преобразовал Россию. Иные из них приезжают с серьезными, важными целями, иногда даже на 28 дней, срок необъятный, цифра, доказывающая всю добросовестность исследователя, потому что в этот срок он может совершить и описать даже кругосветное путешествие. Схватив первые впечатления в Петербурге, которые выходят у него еще довольно удачно, и, кстати, рассмотрев при этом критически английские учреждения, выучив мимоходом русских бояр (les boyards) вертеть столы или пускать мыльные пузыри, что, впрочем, очень мило и гораздо лучше величавой и чванной скуки наших собраний, он решается наконец изучить Россию основательно, в подробностях, и едет в Москву. В Москве он взглянет на Кремль, задумается о Наполеоне, похвалит чай, похвалит красоту и здоровье народа, погрустит о преждевременном его разврате, о плодах неудачно привитой цивилизации, о том, что исчезают национальные обычаи, чему найдет немедленное доказательство в перемене дрожек-гитары на дрожки-линейку, подходящую к европейскому кабриолету; сильно нападет за всё это на Петра Великого и тут же, совершенно кстати, расскажет своим читателям свою собственную биографию, полную удивительнейших приключений. С французом все может случиться, не причинив ему, впрочем, никакого вреда, до такой степени, что он после своей биографии тотчас же начинает рассказывать русскую повесть, конечно истинную, взятую из русских нравов, под названием «Petroucha», имеющую два преимущества: во-первых, что она верно характеризует русский быт, а во-вторых, что она в то же время верно характеризует и быт Сандвичевых островов. Кстати уж обратит внимание и на русскую литературу; поговорит о Пушкине и снисходительно заметит, что это был поэт не без дарований, вполне национальный и с успехом подражавший Андрею Шенье * и мадам Дезульер **, похвалит Ломоносо¬
* Шенье (Chénier) Андре-Мари (1764—1811) — французский поэт и публицист. В элегиях воссоздал светлый мир Эллады, оживив лирическое начало во французской поэзии.
** Дезульер (Deshoulières) Антуанетта (1637/1638—1694) — французская поэтесса.
544
ва, с некоторым уважением будет говорить о Державине, заметит, что он был баснописец не без дарованья, подражавший Лафонтену, и с особенным сочувствием скажет несколько слов о Крылове, молодом писателе, похищенном преждевременною смертию (следует биография) и с успехом подражавшем в своих романах Александру Дюма. Затем путешественник прощается с Москвой, едет далее, восхищается русскими тройками и появляется наконец где-нибудь на Кавказе, где вместе с русскими пластунами стреляет черкесов, сводит знакомство с Шамилем и читает с ним «Трех мушкетеров»...
Повторяем, говоря это, мы вовсе не шутим, вовсе не преувеличиваем. Между тем мы сами чувствуем, что слова наши как будто отзываются пародией, карикатурой. Правда ведь и то, что нет такого предмета на земле, на который бы нельзя было посмотреть с комической точки зрения. Все можно осмеять, скажут нам, сказать то, да не так, передать почти те же самые слова, да не так их выразить. Согласны. Но возьмите же сами самое серьезное мнение о нас иностранцев, и вы убедитесь, что все сказанное нами нисколько не преувеличено.
* * *
Фердинандов Б. А. Дюма в России, ЦГАЛИ, ф. 2392, on. 1, ед. хр. 370, л. 75-77.
Если бы Александр Дюма знал, что он все время состоит под непрерывным наблюдением жандармского управления, вероятно, он приходил бы в меньший восторг от хорошего французского языка русских полицмейстеров и от их отменного знания французской литературы. Дюма не подозревал, что если он играл в трактире в карты или в биллиард или пил пиво, то партнерами и собутыльниками его были сотрудники III Отделения. <...>
III Отделение организовало Дюма стычку с горцами, т. е. один полк разделили на две части: одна осталась в солдатской форме, другая была переодета горцами, причем знаменитый французский писатель принимал участие в этом нарочном сражении.
21 А.Дюма, т.З
545
Дюма удивлялся на страницах своего журнала, как дешево стоила поездка по России: «Денежные детали для путешественников по России, в особенности для артистов,—несущественны. С того момента, как вас узнали или снабдили вас рекомендациями, путешествие по России делается одним из самых дешевых, какие я только знаю». <...>
Если бы Дюма видел чудовищные счета, которые сотрудники III Отделения представляли своему начальству по поводу пребывания Дюма в России, он бы меньше удивлялся дешевизне русской жизни.
* * *
Дурылин С. Александр Дюма-отец и Россия.—Цит. изд., с. 492—512, 517, 525-528.
Одиннадцатое февраля 1829 г.—день первого представления драмы Александра Дюма-отца «Генрих III и его двор» в парижском «Théâtre Français» — был днем, с которого началась эра его необыкновенного успеха и широчайшей известности. Дата эта вписана крупным шрифтом не только в биографию Дюма, но и в историю романтизма: успех пьесы Дюма был первым триумфом романтической драмы.
Успех Дюма-драматурга быстро перешел за пределы Франции. Через восемь месяцев его «Генрих Ш>> уже шел в Петербурге. В воспоминаниях известной артистки А. М. Каратыгиной читаем: «14-го октября 1829 года играна на нашей сцене первая пьеса А. Дюма «Генрих III и его двор». Герцога и герцогиню де Гиз играли муж мой [В. А. Каратыгин] и я; успех был колоссальный. Через два года Е. М. Хитрово* привезла нам полученную ею из Парижа пьесу Дюма «Антоний», которую мой муж перевел для своего бенефиса. Вслед за тем перевел он «Ричарда д’Арлингтона», «Терезу» и «Кина» — все три пьесы того же автора. Эти пьесы произвели совершенный переворот на на¬
* Хитрово Елизавета Михайловна (1783—1839) — дочь Михаила Илларионовича Кутузова и Екатерины Ильиничны Бибиковой, друг А. С. Пушкина
546
шей сцене, на которой до тех пор господствовал классицизм, а с тех пор вытеснен был романтизмом». Каратыгина не преувеличивает русского успеха драм и мелодрам Дюма. Их петербургские премьеры обычно следовали за парижскими с промежутком всего в несколько месяцев*.
Публика, переполнявшая театр в вечера их представлений, состояла не только из обычных его посетителей — чиновничества и купечества, но и из представителей высших кругов дворянства, редко заглядывавших в русскую драму, предпочитая ей балет, итальянскую оперу и французскую комедию. В одном из набросков Пушкина к «Египетским ночам», зарисовывающих петербургский высший свет, «княгиня Д.» замечает: «Вчера мы смотрели «Antony»».
Княгиня вспоминает здесь бенефис В. А. Каратыгина, бывший 11 января 1832 г. и привлекший высшее общество столицы. В профиле самой «княгини Д.», набросанном Пушкиным, приметны черты Е. М. Хитрово, от которой Каратыгин и получил «Antony». В другой раз Е. М. Хитрово снабдила новой драмой Дюма самого Пушкина. 9 декабря 1830 г. поэт, только что вернувшийся из Болдина, писал ей: «По возвращении в Москву я нашел у кн. Долгоруковой пакет от вас. Это были французские газеты и т р а г е д и я Д ю м а» **. Е. М. Хитрово была ревностной пропагандисткой драматургии Дюма в России, а великий русский поэт не без внимания следил за его драматургической деятельностью.
Шесть лет спустя Н. В. Гоголь был встревожен успехом мелодрам Дюма на русской сцене. В своих «Петербургских записках 1836 года», помещенных в 1837 г. в пушкинском «Современнике», Гоголь, отдавший в этом году в театр «Ревизора», писал с тревогой и возмущением: «Уже лет пять, как мелодрамы и водевили завладели те¬
* «Antony» был поставлен в Париже 3 мая 1831 г., в Петербурге—11 января 1832 г.; в январе 1833 г. были поставлены в Петербурге «Ричард д’Арлингтон» и «Итальянка» («Тереза»), прошедшие в Париже 10 декабря 1831 и 9 февраля 1832 г.; «Кин», поставленный в Париже 31 августа 1836 г., в Петербурге шел уже 11 января 1837 г. (Примем. С Дуры- лина.)
** Имеется в виду трагедия Дюма «Stockholm, Fontaine bleau et Rome» (1830), переделанная из его .же трагедии «Christina».— В библиотеке Пушкина сохранилась мистерия в 5-ти действиях Александра Дюма — «Дон-Жуан де Маринья». (Примеч. С. Дурылина.)
547
атрами всего света. Какое обезьянство! И пусть бы еще поветрие это занесено было могуществом мановения гения! Когда весь мир ладил под лиру Байрона, это не было смешно; в этом стремлении было даже что-то утешительное. Но Дюма, Дюканы и другие стали всемирными законодателями!.. Клянусь, XIX век будет стыдиться за эти пять лет».
Этот выпад против нашествия мелодрамы (примечательно, что первым в ряду ее творцов назван Дюма) был в устах Гоголя тем естественней и горячей, что как раз в это время автор «Ревизора» возводил здание реалистической комедии, все драматургические и идейные основания которцй были противоположны мелодраме.
Статья Грголя, с тревогой отмечавшая семилетний, все растущий успех Дюма на русской сцене, борется с его мелодраматическим романтизмом во имя того сатирического реализма, который сделал из «Ревизора», шедшего на Александрийской сцене рядом с мелодрамами Дюма, обвинительный акт против реакционного режима Николая I*.
* Для характеристики отношения Герцена к Дюма в 40-х годах приведем его отзывы о пьесах Дюма. Во втором «Письме из «Avenue Marigny», из Парижа (3 июня 1847 г.), Герцен пишет: «До чего может пасть вкус публики и даже всякий смысл, всего лучше доказывает возможность давать гнусность вроде «Chevalier de Maison rouge» A. Дюма/ Я ничего не знаю ни отвратительнее, ни скучнее, ни бесталаннее, а идет!» После разгрома революции 1848 г. Герцен писал: «Помню еще представление «Катилины», которого ставил тогда на своем историческом театре крепко нервный Дюма. Форты были набиты колодниками, излишних отправляли страдать в Шато д’Иф, в депортацию, родные бродили из полиции в полицию, как тени, умоляя, чтобы им сказали, кто убит и кто остался, кто расстрелян, а А. Дюма уже выводил июньские дни в римской латиклаве на сцену. Я пошел взглянуть... У меня сперся дух. Давно ли за стенами этого балагана, на улицах, ведущих к нему, мы видели то же самое, и трупы были не картонные, а кровь струилась не из воды с сандалом, а из живых молодых тел? Я бросился вон в каком-то истерическом припадке, проклиная бешено аплодировавших мещан». (Примеч. С. Дурылина.)
О монархической драме Дюма «Кавалер Красного дома» П. В. Анненков писал:
«Мы остановимся на новой пьесе Дюма, и —просим извинения у многочисленных петербургских и московских почитателей его таланта — остановимся с упреком. Кто же виноват, что знаменитый писатель построил сам для себя театр и намерен 5 или 6 раз в году удивлять Европу отсутствием исторической добросовестности, систематической порчей народных понятий об отечественных событиях и дерзостью пред-
548
Но успех Дюма возбуждал тревогу и в другом, противоположном лагере, по совершенно другим основаниям. В том же году, когда появилась статья Гоголя, против Дюма выступил влиятельный театральный критик Фаддей
ставлять известнейшие лица истории как на ум придет. Новая пьеса его взята из времени Жиронды, но так ловко, что на всяком провинциальном театре, где нет 20 человек статистов, можно, пожалуй, и выкинуть Жиронду. Впрочем, можно также выкинуть и всю интригу, оставив только народные сцены, или, наоборот, выкинуть народные сцены, а сохранить только басню. Пьеса удобная, как видите, до крайности. Содержание ее можно рассказать в двух словах: одно роялистское семейство купило домик возле Тампля, где содержится вдова злополучного Людовика XVI1. Домик этот особенно тем знаменит, что имеет туннель, связывающий его с внутренним двором темницы. Почему же и не быть такому дому, когда есть бесчисленное количество домов без туннелей? Душа всего заговора — небывалый Кавалер Красного дома. Он является во всех видах — и кавалером, и блузником, и национальным гвардейцем, и даже тюремным сторожем в Conciergerie* 1 2; так и видно, что полиция времен террора была крайне благодушна и терпелива. Обе попытки освободить великую узницу, сперва в Тампле, а потом в Conciergerie, где заговорщики будто бы и жандарма убивают, будто бы и в комнату заключения пробираются,— остаются безуспешны. Здесь мы должны отдать полную справедливость автору: он не решился показать освобождение королевы, не решился вывезти ее из Франции и передать в руки беспокоящегося августейшего семейства ее. И он тем более заслуживает похвалы и поощрения, что Жюль Жанен в разборе пьесы как будто упрекает его за этот недостаток смелости, в чем мы никак не можем согласиться с остроумным фельетонистом «Journal des Débats». Когда попытки не удались, кавалер уходит, как и следует, неизвестно куда. Остается для ответа роялистское семейство, в котором муж, по весьма нелепым причинам, развитым в драме, предоставляет жену эшафоту, а сам желает спастись. Эти причины заключаются особенно в том, что жена его в хлопотах разных coup-de-main3 влюбилась в одну горячую голову, молодого республиканца, который, сам того не зная, служил заговорщикам средством к достижению предприятия. Едва арестовали жену, как горячая голова является в тюрьму, отказывается от своих убеждений и решается умереть со своею милой — да не тут-то было. У него есть друг, владеющий двумя билетами, с помощью которых можно погулять по тюрьме да и выйти. Друг уступает им эти билеты, а сам остается на их месте, рассуждая весьма основательно, что влюбленным надо жить, а иначе какая же польза от любви может быть, а что он, друг, теперь покамест свободен, так, пожалуй, и умереть можно. Подымается задняя занавесь, и сцена представляет осужденных жирондистов, собравшихся на последнее пиршество и встречающих зарю последнего своего дня воздыманием кубков и патриотическим гимном.
Из рассказа этого вы уже, вероятно, заметили неуважение к историческому ходу происшествий, но вы не могли заметить великого неуважения к лицам. На эпоху, в которой происходит действие, смотрели много и с разных сторон, но никто еще не смотрел на нее как на арле-
^ ' М^эия-Антуанетта (1755—1793) — жена французского короля Людовика XVI
1 Conciergerie — Консьержери, знаменитая французская тюрьма в Париже, в которой содер¬
жалась Мария-Антуанетта после казни Людовика XVI.
3 С налету (фр.).
549
Булгарин. Вспомнив, по поводу первого представления «Кина», ряд мятежных или, по крайней мере, необузданных героев прежних пьес Дюма, этот литературно-театральный агент политической полиции писал в своей рецензии: «Наконец мы видим бешеного Кина, знаменитого развратника, которого Дюма на этот раз выбрал своим героем. Внимательный наблюдатель может заметить одну странную и совершенно ложную идею, постоянно господствующую во всех драмах Дюма. Избрав своим героем какое-нибудь лицо, которое родится с печатью отвержения на лице, человека, которого порядочное общество весьма справедливо не может допустить в свой круг, он силится представить по этому случаю несправедливость людей, всячески унизить их своим героем, надругаться над обществом его устами. Если метрическое свидетельство ваше в порядке — вы никогда не будете героем Дюма».
кинаду, способную тешить всякую разгулявшуюся ярмарку. Эту сторону отыскал в ней г-н Дюма: ему показалось, что заседания тогдашних sections* 4, например, были импровизированные буфонства, и в этом смысле дает он на сцене образчик одного из них. Дурачатся как будто по заказу. Ему показалось даже, что сам трибунал с публичным своим .обвинителем был панталонада5, и действительно, выведенный им на сцену трибунал сильно отзывается переулком, что ему показалось также, что и писатели тогдашнего времени позволяли себя прогонять пинками. Последнюю вещь Жюль Жанен считает высоким местом драмы наравне с известным «qu’il mourût»6 и другими вещами подобного рода. Он удивляется при этом случае, как могли современники, как может потомство ужасаться эпохе, которая была только смешна, и то еще, по свидетельству Дюма, самым пошлым и неблагородным образом! С намерением остановился я на этой пьесе так долго. Она показывает странный способ, принятый одной частью здешней публики, отвечать на возрождающиеся воспоминания бурного революционного времени, на множество «Историй» его, появляющихся одна за другою. Странное опровержение, которое, вместо серьезного и полезного разбора дела, хочет отделаться дерзостью лжи, ругательством и карикатурой». (Анненков П. В. Парижские письма.— Цит. изд., с. 129—130.)
4 Секций (фр.)
4 Панталонада — производное от панталоне, типа устной народной итальянской ко¬
медии и фарса.
* «Пусть умрет» (фр.).
550
Булгарин указывал в этой рецензии если не на политическую, то на социальную неблагонадежность мелодрамы Дюма. Герой его мелодрамы — всегда человек, у которого неблагополучно с его происхождением, или, хуже того,— это человек, который сошел со своего узаконенного социального места и ищет выхода за те пределы, которые существующий общественный строй ставит чувству, воле и мысли отдельной личности.
Русская цензура старалась вытравить из мелодрам Дюма малейший оттенок политической мысли, изъять оттуда мельчайшую деталь свободомыслия. Рассматривая переведенную В. А. Каратыгиным драму Дюма «Ричард д’Арлингтон», цензор Ольдекоп докладывал: «Пиеса сия принадлежит к новейшим сочинениям французского искусства, следственно, основана на ужасе, и сочинитель достиг своей цели, прибавляя к сему споры при выборах депутатов для английского парламента... Без сомнения, что сия уродливая пиеса не могла быть представлена на театрах в России, но г-н Каратыгин-старший, который занимался переводом сей драмы, умел устранить все неприличное и несвойственное для сцены, как, например, весь пролог и выборы депутатов. В сем виде пиеса имеет нравственную цель».
Чтобы сделать драму Дюма цензурной, Каратыгину пришлось выбросить сцену, изображающую такое обычное явление политической жизни Запада, о котором не смел ничего знать верноподданный Николая I.
Однако мелодрама Дюма делала свое дело, завоевывая репертуар театра столиц и провинции. У нее было и то, что называется succès d’horreur*, и то, что зовется succès des larmes:** ужасая или умиляя зрителя, она открывала пред ним, приученным к кругозору казенной благонамеренности и прописной мещанской морали, возможность иных чувств, свободу иных желаний, вольность иных стремлений. Романтический яд, хотя и допускаемый для русского зрителя в гомеопатических дозах, оказывал свое действие.
* Ужасный успех (фр.).
** Успех сквозь слезы (фр.), букв.: пиррова победа.
551
Скоро этот романтический яд Дюма перешел из театра в книгу. Характерно, что одним из первых пропагандистов Дюма-романиста явился будущий идеолог русской демократии, Белинский. В 1834 г. в «Телескопе» Надеждина появились его переводы из А. Дюма —«Месть. Из путевых впечатлений» и «Гора Гемми. Из путевых впечатлений». Суждение критика о Дюма было в ту пору восторженным. Давая отзыв на книгу «Современные повести модных писателей. Собраны, переведены и изданы Ф. Кони», Белинский писал: «Выбор пиес не слишком строг, ибо только первая повесть «Маскарад», которая в кратком, молниеносном очерке заключает глубокую поэтическую мысль и живую картину человеческого сердца и носит в себе яркую печать мощного и энергического таланта знаменитого Александра Дюма, достойна особенно внимания».
Отзыв этот свидетельствует о том, что молодой Белинский был настолько пленен яркостью, страстностью и жизнерадостностью таланта Дюма, что готов был приписать ему и то, чем он никогда не был богат,— глубину мысли и правдивость психологического анализа. Внимательным читателем Дюма в эту эпоху был и Герцен. 5 декабря 1836 г. он писал своей невесте, Н. А. Захарьиной, из вятской ссылки: «Попроси, чтоб тебе достали 16 Nq «Телескопа», прочти там повесть «Красная роза» [А. Дюма]; ты найдешь в Бианке знакомое, родное твоей душе».
Успех Дюма у русского читателя был велик и прочен. В тридцатых и сороковых годах переводы его романов и повестей не переставали появляться во всех журналах, без различия направлений,— в «Телескопе», «Библиотеке для Чтения», «Отечественных Записках» и др. В 1829 г. появилось и первое русское издание отдельного произведения Дюма — это был перевод драмы «Генрих III и его двор». За ним последовали отдельные издания повестей и романов. Но апогей русского успеха Дюма-романиста падает на более поздние годы (конец 40-х — 50-е годы): в 30-х и в первой половине 40-х годов первенство в успехе бесспорно принадлежит Дюма-драматургу.
Дюма знал об этом успехе. Когда Каратыгин с женою приехали в 1845 г. в Париж, они нашли однажды у себя на столе записку. «Когда мы прочитали записку,— расска¬
552
зывает А. М. Каратыгина,—то увидели, что это был Александр Дюма-отец, который узнал от встретившегося ему русского, что Каратыгины в Париже. Он приглашал нас в это же утро заехать на минуту в театр «Ambigu-Comiq- ue», где он будет на репетиции своей драмы «Les Mousquetaires», назначенной к представлению на днях. Мы тотчас же поехали, послали на сцену сказать ему о себе, и он побежал к нам с криком: «Arrivez-donc, cher Caratiguini!»* — и кинулся к мужу моему на шею. На благодарность мою, что он встречает нас как бы старых знакомых, он отвечал, что он действительно давно нас знает коротко по рассказам наших соотечественников и французских путешественников и что он считает себя обязанным моему мужу, который перевел лучшие его пиесы и сам с женою разыграл их так, как многие не были разыграны и в Париже».
В среду 10 апреля 1839 г. в Париже, в «Théâtre de la Renaissance», состоялась премьера новой драмы Дюма «L’Alchimiste» («Алхимик»).
Драма эта, построенная по тем же чертежам, которые приносили неизменный успех мелодраматическим постройкам Дюма, не встретила приветливого приема у критики. Ф. Боннер в «Revue de Paris» две трети своего отчета о спектакле «Алхимик» посвятил обнаружению тех авторов, из которых обильно черпал Дюма, и прямо указывал, что «Алхимик» — копия драмы «Фацио» англичанина Мильмана (1791—1868),— «копия, сделанная в более холодных тонах, чем оригинал, это правда, но, однако, и менее правдивая, и менее эффектная».
Молва утверждала,—и это подтвердилось впоследствии,— что, плохую или хорошую, эту копию Дюма писал большею частью рукою Жерара де Нерваля, двумя годами раньше написавшего для него же либретто оперы «Piquil- 1о». Позже называли и второго его сотрудника — Корде- лье-Делану.
Дюма оказывался не совсем чужд преступлению своего алхимика. Но, как бы ни встречен был «Алхимик» парижской печатью, появление новой драмы прославленного автора было событием парижского дня: Дюма был
* Входите же, дорогой Каратыгин! (фр.)
553
и оставался неизменным, ни с кем не сравнимым любим- цем большой парижской публики.
Двенадцатого мая 1839 г.— задолго до того, как «Алхимик» Дюма появился в печати — один из бесчисленных знакомцев Дюма, французский журналист, имя которого мы тщетно бы искали в словарях, бывший редактор «Journal de Francfort», Шарль Дюран (Charles Durand, ум. ок. 1848), обратился со следующим письмом к русскому министру народного просвещения Уварову:
Перевод:
Секретно
Его Превосходительству графу Уварову, министру народного просвещения в России
Ваше Превосходительство!
Возвратясь в Париж после десятилетнего отсутствия, я не могу передать Вам в одном письме все перемены, которые я нашел там как в людях, так и в делах. Теории легитимистов* забыты; республиканские павианы укрощены; примирение принято по необходимости и за неимением лучшего; интересы перестают мало-помалу называться мнениями, и все разумные люди превратились в людей деловых,— вот зрелище, которое нельзя себе представить сразу. Одним из сюрпризов, наиболее приятных для меня, было видеть, что смешное предубеждение, существовавшее во Франции против того, кто является самым священным в Вашей стране и в Ваших сердцах, если и не вполне уничтожено, то, во всяком случае, в большей мере изжито. Газеты не смеют еще отречься от предубеждения, но у людей, уже почти у всех, открылись глаза не столько на политику, сколько на личность Вашего великого Императора.
* Легитимисты (лат. legitimus — законный) — сторонники так называемой легитимной (буквально: «законной») королевской династии, например во Франции — сторонники свергнутой революцией 1830 г. династии Бурбонов.
554
Граф Моле* , г-н Монталивй** и г-н Гаспарен*** мне подробно говорили о нейтралитете, который намеревается сохранить Франция во всех восточных делах, и о короле Луи-Филиппе, который всегда сожалеет о том, что он не может открыто действовать для России без риска поссориться с Австрией, так же сйльно настроенной против вас, как и Англия (дословно). Либеральные журналисты из снисходительности принимают то тут, то там несколько мелких статей какого-нибудь польского графа, но сами они их больше не пишут, и Ваше Превосходительство были бы сильно поражены теми признаниями, которые, как слышу, делают многие из них, а именно: что до сих пор очень плохо знали свойства личности Императора. Отличие, пожалованное Орасу Верне, было прекрасным политическим жестом. Все артисты Франции почувствовали себя награжденными или
* Моле (Mole) Матье-Луи (1781—1855)—французский государственный деятель, член Французской академии, граф. После Июльской революции получил в первом министерстве Луи-Филиппа департамент иностранных дел и добился признания Июльской монархии со стороны иностранных правительств, придерживаясь политики невмешательства. По выходе в отставку первого министра Тьера (ок. 1836 г.) Моле было поручено образование нового, консервативного кабинета, в котором он занял пост министра-президента и министра иностранных дел. Сначала одним из его товарищей был Гизо, но в 1837 г. последний, вместе со своими друзьями, вышел из кабинета и через некоторое время примкнул к большой коалиции, образовавшейся против Моле ото всех групп оппозиции. Ему ставили в вину чрезмерную уступчивость по отношению к королю и слабость по отношению к иностранным державам. В марте 1839 г. министерство Моле пало под ударами коалиции.
** Монталива (Montalivet) Март-Камилл-Башассон (1801— 1885) — французский государственный деятель, граф. После Июльской революции получил портфель министра внутренних дел, затем ненадолго—министра народного просвещения, после чего вернулся на прежнюю должность. Кровавое подавление возникших по поводу похорон генерала Ламарка беспорядков и объявление столицы в осадном положении сделали его управление ненавистным, и 11 октября 1832 г. он должен был оставить свой пост. Позже он снова был министром внутренних дел в первом министерстве Тьера и в преобразованном министерстве Моле. В качестве заведующего королевскими доходами основал Версальский музей, увеличил Лувр и реставрировал замки Фонтенбло, По и С.-Клу.
*** Гаспарен (Gasparin Agénor-Etienne де, граф; 1810—1871) — французский политический деятель и писатель. Принадлежа к консерваторам, выказывал, однако, большую независимость, ратовал против подкупов во время выборов, отстаивал религиозную свободу и громил рабство.
555
призванными к награде, и имя Императора Николая стало популярным среди них.
Со старой литературой покончено. В новой подымаются два замечательных человека: Гюго, великий поэт и, по моему мнению, посредственный драматург, и Дюма (Александр) — самая- плодовитая драматургическая голова нашего времени, хотя, как поэт, он уступает Ламартину и Гюго.
Первое место, занимаемое Александром Дюма в драматургическом мире, озарено особенно ярким блеском в тот момент, когда весь Париж склоняется одновременно перед «M-lle de Belle-Isle» у «французов» и перед «Алхимиком» в театре «Renaissance».
Поднести свой манускрипт Его Величеству Императору Николаю в знак уважения и удивления — вот мысль нашего первого писателя-драматурга. Он просил у меня совета, к кому он должен обратиться с просьбой низложить к стопам Императора драму, написанную его рукой, с несколькими маленькими украшениями, сделанными его друзьями — первыми художниками Парижа. Я, радуясь, что французское образованное общество идет по пути, который я имел честь первый указать всем благомыслящим, посмел обещать Александру Дюма адресовать его манускрипт Вам, лично Вам, так как близко знаю Ваш благородный характер и высокую просвещенность, с просьбой довести его рукопись до высокого назначения.
Примите, Ваше Превосходительство, эту миссию, достойную Вас, она, может быть, тронет сердце Его Величества.
Небезразлично видеть такие почести, оказываемые Императору от сердца страны, где он так долго был неизвестен, человеком сердечным и талантливым, достойным подать великий пример своим соотечественникам.
Ввиду того, что это письмо вполне секретное, я покорнейше прошу Ваше Превосходительство принять следующее замечание, как переданное в совершенной тайне.
Император Николай роздал несколько наград. Вполне возможно, что Его Величество сочтет своим долгом ответить на почтительное подношение Александра Дюма почетным знаком своего Императорского благоволения. В таком случае, Ваше Превосходительство, для того, чтобы нанести парижским полякам удар сокрушительный
556
и необходимый, не было ли бы уместно посоветовать Его Величеству пожаловать именно орден Св. Станислава 2-й степени?
Если наши первые французские гении будут награждены царем, то не благоугодно ли было бы видеть их прогуливающимися перед поляками и их друзьями, нося на шее польский орден, пожалованный единственным истинным властителем Польши?
Ваше Превосходительство обдумаете эту мысль, которую я Вам почтительнейше представляю, прибавляя, что г-н Дюма уже награжден несколькими орденами.
Благоволите принять уверение в преданности, вопреки времени и расстоянию, граф,
Вашего Превосходительства покорнейшего слуги
Ш. Дюрана
Париж, 12 мая 1839 г.*
Это «письмо» французского журналиста есть секретное донесение тайного агента русского правительства. Агентом, с согласия Николая I, Дюран состоял с 1833 г. Он находился в прямых сношениях с шефом жандармов графом Бенкендорфом, которому посылал свои письма, обращая их к вымышленному «monsieur de Saint-George». В конце 1834 и начале 1835 г. Дюран приезжал в Петербург и был представлен самому императору. Дюран занимал место главного редактора «Journal de Francfort», издававшегося бароном де Врэн (de Vrints) в консервативно-монархическом духе с целью противодействовать либерализму французской демократической печати. В тайной депеше графа Меттерниха**, посланной из Вены гра¬
* ЛОЦИА, Архив внутренней политики. «Дело Канцелярии министра народного просвещения о поднесении Его Величеству драмы Александра Дюма и о пожаловании ему подарка». Начато мая 28 дня 1839 года. Кончено ноября 30 дня 1839 года. На 19 листах. (Примеч. С. Дуры- лина.)
** Меттерних (Меттерних-Виннебург; Mitternich-Winneburg) Клеменс (1773—1859)— князь, министр иностранных дел и фактический глава австрийского правительства в 1809—1821 гг., канцлер в 1821—1848 гг. В Австрийской империи установил систему полицейских репрессий, разжигал национальную вражду. Противник объединения Германии; стремился помешать укреплению позиций России в Европе. Во время Венского конгресса 1814—1815 гг. подписал 8 января 1815 г. секретный договор с представителями Великобритании и Франции против России и Пруссии. Меттерних — один из организаторов Священного союза.
557
фу Бенкендорфу от 27 апреля 1839 г. (следовательно, за полмесяца до письма Дюрана к Уварову), мы читаем: «Уже несколько лет, как петербургский и берлинский кабинеты, наряду с нами, признали полезным влиять на консервативное направление «Франкфуртского Журнала». Вашему Превосходительству известно, что г-н Дюран, главный редактор газеты, получал до сих пор субсидию от наших трех правительств. Этот журналист, обладающий несомненным талантом, посвящал этому делу свое перо не столько по убеждению, сколько из-за выгоды»*.
Доволен ли был прусский коллега Меттерниха работой Дюрана во «Франкфуртском Журнале», издаваемом на русско-прусско-австрийские деньги, мы не знаем, но русские заказчики Дюрана были отменно довольны его трудами. В письме к «Сен-Жоржу» — Бенкендорфу от 30 июня 1839 г. Дюран, напоминая ему о каком-то исполненном поручении в Тёплице, писал: «Там я имел честь Вас видеть и убедился, что моя деятельность ни в чем не вызвала Вашего неудовольствия. Вы были так добры, Вы подтвердили, что мной доволен человек [Николай I.— С. Д], которому я хочу угодить больше, чем кому-либо на земле. Я был счастлив. Если Вам угодно вспомнить, я имел честь спрашивать Вас, одобряете ли Вы то направление, в котором велся журнал в последнее время. Вы мне совершенно справедливо ответили, что именно в журнале подобного рода Россия может получать защиту. Это мнение открыло мне глаза на многое. С тех пор меня не покидала мысль вернуться во Францию. Я вспоминал слова Императора, голос которого до сих пор звучит в моих ушах:
«Господин Дюран, я никогда не забуду, что Вы первый в Германии осмелились защищать истину». Тогда я сказал себе: «Почему же я не могу сделать в Париже того, что сделал в Германии?»
Уход Дюрана из редакции «Франкфуртского Журнала» и переезд его в Париж, о котором Меттерних заранее, до настоящего письма Дюрана, с неудовольствием предуведомил Бенкендорфа, объяснялись просто: поднявшая
* Архив революции. Фонд III Отделения, 1 эксп., N5 761. Дело «Об агентах и журналистах в Германии, к которым посылались деньги по представлению барона Швейцера. Об агенте Дюране». Часть 5, л. 32—33. (Примеч. С. Брылина.)
558
голову бонапартистская оппозиция перекупила ловкого журналиста для того, чтобы поставить его во главе бонапартистского издания «Le Capitole». Но, переходя в лагерь сторонников будущего Наполеона III, Дюран никак не хотел оставлять своей службы Николаю I. Наоборот, он заверял, как истый верноподданный, что именно «ради пользы службы» царю ему следует переехать из Франкфурта в Париж и стать во главе бонапартистской газеты. Он ставил пред Бенкендорфом вопрос: в какой парижской газете выгоднее всего обосноваться литературному агенту Николая I для того, чтобы успешнее всего действовать в интересах русского царя и его правительства? Связаться с католической прессой («Quotidienne») невозможно: там не выносят Николая I за то, что он нанес удар папе насильственным уничтожением унии в Литве и Белоруссии. «Легитимисты во Франции,—предваряете Дюран Бенкендорфа,— заключили тайный союз против Императора с иезуитами в Литве и с католическими патриотами в Польше. Церковь никогда не прощает. Мои попытки связаться с «Journal des Débats» были тщетны: по-видимому, он субсидируется Англией». Министр внутренних дел Людовика-Филиппа, граф де Монталива, по словам Дюрана, «заигрывал» с ним, предлагая участие в газете, близкой к правительству. «Я ответил министру: «В продолжение семи лет я постоянно поддерживал русскую идею, чувствуя нечто вроде поклонения к России и ее Императору. Несмотря на всю справедливость моей идеи, она пока еще не популярна во Франции. И для ее распространения и укрепления вы хотите соединить меня с г-ном Жирарденом* и с «La Presse», т. е. с самым непопулярным человеком и самой непопулярной газетой в Париже?».
* Жирарден (Girardin) Эмиль де (1806—1884) — французский журналист. Задавшись мыслью увеличить спрос на периодические издания, решил, что для этого прежде всего необходимо значительно понизить их стоимость. Так появилось несколько изданий с тиражами до миллиона экземпляров. Смелый, резкий, парадоксальный Жирарден скоро нажил себе много врагов, особенно после основания им новой политической газеты «La Presse», подписная цена которой была вдвое дешевле всех других подобных изданий. Жирарден совершенно верно рассчитал, что при большом числе подписчиков объявления будут печататься по преимуществу в его газете и плата за них с избытком покроет дефицит от слишком низкой подписной цены. Своей консервативной газете он дал оттенок независимости, проповедуя почти полный индифферентизм в вопросе о форме правления. Для привлечения подписчиков Жирарден ввел печатание романов фельетонами (романы А. Дюма, Э. Сю, О. Бальзака, В. Гюго).
559
Дюран отлично осведомлен, что Николай испытывал презрение к Людовику-Филиппу, считая его похитителем престола, колебателем всех основ легитимизма, защищать которые русский император почитал своим призванием. Вот почему Дюран с особым удовольствием спешит доложить Бенкендорфу: «По моему глубокому убеждению, младшая линия будет и/хрствоватъ недолго. Короля ненавидят. Самые влиятельные из близких к нему людей так запачканы, что нельзя выразить испытываемое к ним презрение». Буржуазия оставила своего ставленника. Вспоминая недавнее революционное выступление бланкистов*, Дюран со злорадством замечает: «В последних беспорядках участвовало не больше четырехсот или пятисот бродяг, которые в течение двух дней держали правительство в замешательстве, и ни один буржуа не схватил ни одного бунтовщика за шиворот». С достаточною зоркостью опытного шпионского глаза Дюран предрекает: «Конец подходит уже явно, потому что недовольство охватило всех. Несомненно, совершенно несомненно, что во Франции готовится новая революция. Вопрос только в том, в чью она будет пользу?»
Сам Дюран уверен, и сыщицкое чутье его не обмануло, что переворот (а не революция, как он пишет) в конце концов будет в пользу Луи-Наполеона.
Но каковы бы ни были зигзаги истории, утверждает агент Бенкендорфа, «для Императора Николая могут быть благоприятны разные комбинации».
Одной из таких комбинаций и является та, которую Дюран намерен проводить в новой бонапартистской газете. «Читайте внимательно выходящие номера,— просит Дюран шефа жандармов,— Ваш острый ум скоро увидит сквозь либеральную оболочку, необходимую для французского читателя [газета Дюрана заигрывала даже с рабочими.— С. Д], тайную мысль автора — си л ьная мо-
* Бланки (Blanqui) Луи-Опост (1805—1881) — французский коммунист-утопист, участник революций 1830 и 1848 гг. В 30-х гг. руководил тайными республиканскими обществами. Придерживался сектантской тактики, успех социальной революции связывал с хорошо подготовленным заговором тайной организации революционеров, которых, по его мнению, в решающий момент поддержат народные массы.
560
нархия, крупное военное имя, союз с Россией и ненависть к Англии».
Бенкендорф наложил на донесении Дюрана резолюцию: Ютветитъ ему, что с удовольствием читаю «Le Capitole», но боюсь, что на зыбкой почве Франции его основания не очень устойчивы»*.
Другою — гораздо более маленькою — «комбинацией» Шарля Дюрана в пользу Николая I было предпринятое им обращение популярнейшего писателя Франции в приверженца и поклонника Николая I.
С этой «маленькой комбинацией» Дюран обратился и к более мелкому лицу из правящей петербургской верхушки. С министром народного просвещения, С. С. Уваровым, Дюран был знаком еще со времени своего пребывания в Петербурге. У Уварова в Париже было два своих «корреспондента министерства народного просвещения»—князь Элим Мещерский (1808—1844, с 1833 г.), чьей миссией было пропагандировать в парижских литературных кругах официальную идеологию империи Николая I, и Я. Н. Толстой (1791—1867), призванный защищать на почве французской журналистики политические интересы самодержавия и посылавший свои «корреспонденции» больше (а потом и исключительно) шефу жандармов, чем министру народного просвещения. Дюран становится третьим «корреспондентом» министра народного просвещения. Его «корреспонденции» Уварову носят совершенно такой же характер, что и донесения Бенкендорфу: они озабочиваются повышением курса Николая I на бирже парижского общественного мнения. Но Уваро¬
* Резолюция Бенкендорфа на донесение Дюрана легла в основу его письма к Дюрану, подписанного «George» и помеченного 13 июля 1839 г. Дальнейшая история Дюрана сводится к следующему. Через Дюрана бонапартистами делалась попытка завязать сношения с русским правительством. После ареста одного из видных бонапартистов, маркиза Круи Шанеля (Grouy-Chanel), был арестован и Дюран. При обыске у него были захвачены документы, устанавливающие его сношения с русским правительством. Французское правительство, вопреки мнению русского посла, сочло за лучшее не доводить дела до суда. Дюран был освобожден, но III Отделение прервало всяческие сношения с ним. «Capitole» закрылся 3 декабря 1840 г. Дюран, заболевший душевной болезнью, умер в Бельгии. Ввиду слухов, что вдова Дюрана намерена продать переписку мужа, она в 1849 г. была арестована в России, куда приехала искать места учительницы французского языка, но никаких бумаг мужа у нее обнаружено не было. (Примеч. С. Дурылина.)
561
ва Дюран держит в стороне от тех сложных парижских политических контраверз, в которые до глубины посвящает Бенкендорфа: quod licet Jovi, non licet bovi*. Так, Бенкендорфу — правда, на полтора месяца позже — Дюран открывает в подробностях, как низко пал политический курс Людовика-Филиппа, и не скрывает, что еще ниже стоит в Париже курс Николая I. Уварову, наоборот, Дюран «корреспондирует», что все обстоит благополучно.
Оказывается, «король-гражданин» — ревностный сторонник царя-самодержца: он охотно поддержал бы Николая I в его наступательной политике на Востоке, если бы не опасения нарваться на осложнения с Австрией. Недавний, на одну треть своих шпионских возможностей, слуга Меттерниха, Дюран шепчет Уварову на ухо, в надежде, что шепот дойдет до Николая I, совет короля — опасаться дружбы с Меттернихом, которому, после свидания с императором Францем в 1833 г., Николай вернул свое полное доверие. Свои приятные новости Дюран слышал, по его словам, из первоисточников: глава правительства граф Моле, образовавший в 1837 г. реакционный кабинет, просуществовавший до 1839 г. включительно, его ближайший помощник, министр внутренних дел граф де Монта- лива, и, наконец, граф де Гаспарен, член палаты пэров в 1836 г., бывший министр внутренних дел — вот те лица, которые осведомили Дюрана о приятных для русского министра новостях.
Но самые приятные новости впереди. Они связаны с намечающейся переменой в отношениях французского общества к польскому вопросу. Известно, каким взрывом ненависти был встречен в Париже восемь лет назад разгром польского восстания 1831 г. Теперь,— если поверить Дюрану на 100%, а ему следует верить на 10%,— теперь не то: интерес к Польше идет на убыль, а вместе с тем убывает и прежнее негодование против ее поработителя. Дюран, однако, не сочиняет, он только преувеличивает: установившийся режим крупной буржуазии меньше всего был способен рисковать потерей хотя одного франка из-за политической и военной поддержки Польши, но в то же время мало переменился в своих чувствах к петербургскому обер-полицеймейстеру Европы. Дюран был
* Что дозволено Юпитеру (богу), не дозволено быку (лат.).
562
прав в одном, в указании на рост реакционных настроений буржуазной Франции: в тот самый день, когда он ~ писал свою «корреспонденцию» Уварову, 12 мая 1839 г., в Париже было раздавлено революционное выступление бланкистов. Дюран спешит поделиться с Уваровым планом использования этих реакционных настроений для попыток реабилитации имени Николая I во французском общественном мнении. Русский император должен, согласно этому плану, поправить свою плохую репутацию, выступив в Париже под гримом покровителя искусств и литературы.
Сделать это, полагает Дюран, тем легче, что еще недавно на глазах Франции и Европы Николай I отлично сыграл роль такого покровителя. Дюран имеет в виду йридворный триумф, устроенный в Петербурге знаменитому живописцу Орасу Верне (1789—1863). Признанный первым баталистом своего времени, Верне мог бы считаться и одним из лучших дипломатов своей, богатой переменами, эпохи. В 1811—1815 гг. он прославлял своею кистью походы Наполеона I, пожаловавшего ему за это орден Почетного легиона. Реставрация не помешала Верне сделаться в 1826 г. членом Академии художеств и заручиться покровительством герцога Орлеанского, а через него и милостью Карла X. Верне стал теперь живописать баталии Людовика XIV. Любой император и король Европы готов был признать его великим художником, так как каждый мечтал видеть его летописцем своих военных предприятий и придворных парадов. Слегка повздорив с Людовиком-Филиппом, требовавшим изобразить Людовика XIV на «Осаде Валансьена», при которой он не присутствовал, Верне, занимавший в это время пост директора Королевской академии изящных искусств (L’Académie Royale des Beaux Arts), решил поискать другого заказчика, покрупнее и пощедрее. Николай I знал, что никто лучше Верне не мог бы составить живописных реляций потомству об его победах над турками и поляками, и потому сам первый поднял пред знаменитым баталистом шлагбаум в Петербург.
Парижский меценат с русскими миллионами и итальянским титулом князя Сан-Донато, Анатолий Демидов, состоявший при русском посольстве в Париже, писал 16/28 мая 1836 г. министру императорского двора князю
563
П. М. Волконскому: «Его Величество Император уже давно говорил маршалу Мезону и г-ну Баранту [французским послам при русском дворе.—С. Д] о своем желании видеть Opaca Верне в России. После предложении, сделанных ему г-ном Ладурнером (Ladurneur), он вступил с ним в переписку. Убедившись, что его приезд будет приятен Императору, он решился отправиться в Петербург. Спешу известить Вас, что он поедет в середине июня на пароходе и прибудет в конце месяца. Прошу Вас известить Его Величество об этом приезде. Хотя репутация г-на О. Верне слишком хорошо известна и заслуженна, чтобы нуждаться в рекомендациях, осмеливаюсь просить для него Вашей благосклонной поддержки, будучи уверен, что Вы окажете ему наилучший прием. Мы все должны гордиться тем, что можем оказать гостеприимство в нашей стране столь крупному художникупребывание которого в нашем отечестве еще более выдвинет его»*.
Желанный гость Николая I, Верне встретил в Петербурге блистательный прием. Верне был, как говорили в ту пору, «обласкан» царем. Император, а за ним и петербургская знать завалили Верне заказами. Верне писал для Николая батальные картины, дворцовые и гвардейские сцены, делал эскизы трех коронаций — Павла I, Александра I, Николая I и т. д. Батального живописца Николай I награждал по-батальному: при посещении им Царскосельского арсенала, 17 июля 1836 г., царь подарил ему «четыре предмета оружия». 18 августа 1836 г. последовал «Указ» Николая I «капитулу российских императорских и царских орденов»: «В ознаменование благоволения нашего всемилостивейше жалуем Кавалером Императорского и царского ордена нашего Святого Станислава третьей степени французского подданного живописца Гораса Вернета, повелевая капитулу снабдить его орденским знаком при установленной грамоте»**. Николай пожаловал французского баталиста польским орденом, принятым в число российских орденов при присоединении Польши. В один из следующих приездов в Россию Верне отблагодарил Николая I за польский орден картиной, воспевающей крупнейшую польскую по¬
* ЛОЦИА, фонд Канцелярии министерства двора 1836 г. Дело «О живописце Горацие Вернете». (Примен. С. Дурылина.)
** Там же. «Указ капитулу орденов о пожаловании г-ну Вернету ордена Св. Станислава 3-й степени». (Примен. С. Дурылина.)
564
беду царя, предшествовавшую падению Варшавы в 1831 г.,— «Взятие укрепления Воли». Николай I щедро платил художнику (так, за картину «Шествие Их Величеств из Царскосельского арсенала в карусель» было заплачено 50000 франков) и осыпал его подарками (художнику были подарены рысак с санями, яшмовая чаша и т. д.). В 1843 г. Верне были пожалованы алмазные знаки ордена Св. Анны 2-й степени*.
Целый поток золота, подарков, наград! За все это Орас Верне оставил Николаю I целую галерею картин, создавших апофеоз царской — придворной и военной — России. Апофеоз этот писался с лишком двадцать лет. В 1839 г. было видно только его начало, но это начало было так удачно, что Дюран желал повторить с блестящим французским писателем то, что уже осуществилось с замечательным художником: Дюма должен был сыграть роль второго Верне.
Роль эта должна была быть проведена сходно до подробностей: до Станислава, жалуемого Николаем для того, чтобы дразнить им польских эмигрантов, живших в Париже.
Писательская известность Дюма представлялась Дюрану гораздо шире, чем известность Гюго: имя Дюма было на устах тех, кто не заглядывал в иные книги, чем романы Дюма, или даже тех, кто не заглядывал ни в какие книги, но посещал театр, где Дюма был первым драматургом по популярности. Орден, данный Николаем I, будет на груди Дюма виднее, чем у любого из других французских писателей. Успех у широкой публики одновременно двух драм Дюма — «Алхимика» в театре «Ренессанс» и «М-е11е de Belle-Isle» в «Comedie Française» (2 апреля 1839) —делал эту царскую награду особенно приятной и демонстративной.
* Там же. Дела «О подаренном живописцу Вернету из Царскосельского арсенала оружии»; «О выборе рысака и саней для подарка живописцу Вернету»; «Об отправлении за границу яшмовой чаши для подарка художнику Вернету»; «Об изготовлении рамы для картины Верне- та, изображающей шествие Их Величеств из арсенала в карусель и об уплате за картину 50000 фр.». См. также дело Кабинета Е. В. «О зарплате г-ну Вернету за написанную для Его Величества картину «Взятие укрепления Воли», посредством векселя» и в книге высочайших указов по Кабинету Е. В. «О выписке в расход брильянтовых знаков ордена Св. Анны 2-й ст., пожалованных Вернету». (Примем. С. Дурылина.)
565
Насколько Гюго был неблагонадежен с точки зрения царского сыска на парижской территории, настолько в благонадежности Дюма невозможно было сомневаться. Дюма отнюдь не тяготился покровительством власть имущих, не мудрствуя лукаво об источниках и существе их власти. Он только любил, чтобы, покровительствуя, его не оставляли знаками этого покровительства.
Дюран, как опытный агент по литературно-политическим делам, действовал наверняка, внушая честолюбивому Дюма мысль «повергнуть к стопам» русского императора своего «Алхимика», а Уварова —склоняя содействовать этому предприятию.
Успех Opaca Верне при дворе Николая I был в устах Дюрана лучшим аргументом в пользу его предложения— и Дюма признал его исчерпывающую вескость: он приготовил парадный экземпляр «Алхимика» для подношения Николаю I. Уже по письму Дюма к царю, сопровождавшему этот писательский дар, Уваров мог заключить, что пышная риторика знаменитого писателя, читаемого всей Европой, могла удовлетворить самым строгим требованиям почтительнейшего угодничества, к которому привык царь.
Дюма писал Николаю I:
Перевод:
«Государь!
Не только к самодержавному властителю великой империи осмеливаюсь я обратить дань своего благоговения, но и к наиболее просвещенному монарху-цивилизатору, который своими личными достоинствами сумел среди этой бурной эпохи заставить всю Европу отдать должное его познаниям, его воздержанности, его любви ко всем созданиям образованности.
Государь, в наш век, столь материалистический, поэт и артист спрашивает себя: остался ли еще на свете хотя бы один покровитель искусства, который воздал бы должное их славному и бескорыстному служению? —и они с удивлением и восхищением узнают, что божественному провидению угодно было именно на престол великой им¬
566
перии Севера поместить гения, способного их понять и достойного быть ими понятым.
Государь, я позволяю себе с благоговением, в надежде, что мое имя ему небезызвестно, поднести в виде дара мою собственноручную рукопись Его Величеству Императору Всея России.
И когда я писал ее, то был воодушевлен надеждой, что Император Николай, покровитель науки и литературы, не посмотрит с безразличием на писателя Запада, записавшегося в число первых, наиболее искренних его почитателей.
Остаюсь с благоговением, государь, Вашего Величества покорнейший слуга
Алекс. Дюма».
Уваров был опытный делец в области западноевропейской литературной политики Александра I и Николая I: недаром он так хорошо умел, прикрываясь титулом «друга Гете», направить несколько ручейков мировой славы автора «Фауста» на мельницу русского самодержавия,—он сразу оценил, какой эффект произвело бы на европейского читателя письмо Дюма к Николаю I, напечатанное в виде посвящения к его драме, которой, конечно, суждено было быть не только под биноклем парижского зрителя, но и в руках европейского читателя. Николай I изображался в этом посвящении покровителем высокого идеалистического искусства в грубый «материалистический век», выставлялся «блистательным монархом-просветите- лем». Приобрести для Николая эти имена, взамен столь широко известных имен угнетателя Польши и обер-поли- цеймейстера Европы, было бы недурным завоеванием литературной дипломатии. Уваров не мог не знать о крупном успехе Дюма у русского читателя и зрителя, и та аттестация, которую знаменитый французский писатель давал Николаю I в своем посвящении, была пригодна и для внутреннего употребления. Она гласила читателям Пушкина и других русских писателей, преследуемых царями: излюбленный вами, прославленный во Франции й во всей Европе писатель чтит нашего императора как величайшего деятеля культуры.
567
Свое послание к Николаю I Дюма подкрепил письмом к Уварову. Из него видно, что Дюран и Дюма замышляли поднести «Алхимика» русскому царю еще до представления пьесы на сцене. Почему это не случилось, мы не знаем. Письмо Дюма полно похвал Уварову: Дюма восхваляет в нем меценатство вельможи, «великие труды» ученого и государственную деятельность министра. Эта триада восхвалений показывает, что Дюма усердно слушался указаний Дюрана, отлично знавшего, чем и как угодить честолюбию одного из своих заказчиков. Письмо Дюма было, в глазах Уварова, отличным образцом писательской почтительности, которой ему так приятно было тешить свой слух после убийственно-непочтительного послания Пушкина («На выздоровление Лукулла», 1835), называвшего министра «большим негодяем» и «шарлатаном».
Перевод:
«Его Превосходительству г-ну Уварову, министру народного просвещения
Господин министр,
Императорский двор С.-Петербурга, где царствует один из наиболее просвещенных монархов, которыми когда-либо обладала Европа, естественно, приковывает взоры писателей и артистов.
Со своей стороны, желая отдать Его Императорскому Величеству дань моего благоговения, я взял на себя смелость поднести ему манускрипт одной из моих драматических работ перед представлением ее в Париже. На мои вопросы г-ну Дюрану о способе, которым лучше всего можно было бы довести до Его Величества мое подношение, он указал мне на Ваше Превосходительство, как на наиболее естественного посредника, и обязался, имея честь быть с Вами знакомым, передать посылку Вашему Превосходительству. Я опускаю из скромности, которая мне, однако, дорого стоит, те подробности, которые дал мне г-н Дюран относительно Вашего Превосходительства, как о Вашем покровительстве искусству, так и о Ваших великих трудах и, наконец, об ответственном политическом посте, который занимает министр народного просве¬
568
щения в великой империи, где литература и наука так прекрасно направлены на путь прогресса.
Я ограничусь тем, что выражу Вашему Превосходительству, насколько я польщен тем, что мое имя Вам небезызвестно и как я буду счастлив, если именно по Вашей рекомендации Его Величество бросит взгляд на манускрипт, который я имел честь ему преподнести. Благодаря посольству во Франкфурте, пакет адресован Вашему Превосходительству. Г-н Дюран, вооруженный этой миссией [нрзб.], что пакет последовал своему назначению. Будет большой радостью, г-н министр, если я узнаю, что это послание не имело несчастья Вам не понравиться и что Вы согласны почтить мой литературный труд Вашим блестящим покровительством перед Его Величеством.
Имею честь оставаться с глубоким уважением, г-н министр, Вашего Превосходительства покорный слуга
Алекс. Дюма
Кавалер орденов бельгийского Льва, Почетного легиона,
Изабеллы Католической».
Подпись Дюма под письмом перечисляла его ордена: кроме нового бельгийского Ордена Льва и Почетного легиона, он был кавалером испанского Ордена Изабеллы Католической. Все это мимоходом сообщалось автором «Алхимика» Уварову, чтобы он не забыл, что Дюма очень хочется, по примеру Верне, быть кавалером российского Святого Станислава, присвоенного от Польши.
Организатор всего предприятия, Шарль Дюран, со своей стороны, в особом письме предупреждал С. С. Уварова, что он должен быть единственным цензором посылаемой драмы Дюма и что «он один останется судьей в вопросе, повергать ее или нет к стопам Его Величества».
Самую доставку рукописи Дюма в Петербург Дюран организовал особым образом. Он направил пакет во Франкфурт, к П. У бри, русскому посланнику при Германском союзе, с которым был хорошо знаком в качестве редактора «Франкфуртского Журнала», причем заранее предупредил его особым письмом об этом пакете. У бри, в свой черед, послал пакет не прямо в Петербург, а кружным, но более верным путем: через Гамбург, откуда, со¬
569
провождая принца Ольденбургского, отъезжал в Петербург некий граф Толстой*.
Дюран не хотел, чтобы кто-нибудь из непосвященных узнал о подношении Дюма, которое могло быть отвергнуто не только тем, кому предназначалось, но и отстранено предварительным ценителем романтического дара французского писателя русскому царю —С. С. Уваровым.
В начале июня 1839 г. «Алхимик» достиг наконец Петербурга.
Уваров ознакомился с рукописью Дюма, с его письмом к царю и донесением Дюрана и во всем согласился с последним: драма Дюма показалась ему пригодной для того, чтобы быть «повергнутой к стопам» Николая I, а представленные Дюраном мотивы, по которым следовало это сделать, показались вполне уважительными.
Восьмого июня н. ст. (27 мая ст. ст.) Уваров «поверг» рукопись «Алхимика» пред Николаем I вместе со следующим «всеподданнейшим докладом»:
«При письме бывшего редактора «Франкфуртского Журнала» Карла Дюрана, в подлиннике при сем прилагаемом, получил я из Парижа от известного писателя Александра Дюма собственноручный список драмы: «L’Alchimiste». Эту рукопись, украшенную виньетами Иза- бея и других художников, Александр Дюма подносит Вашему Императорскому Величеству; в письме его на Высочайшее имя излагает он побуждения свои к сему приношению.
Если бы Вашему Величеству угодно было, милостиво приняв этот знак благоговения иноземного писателя к августейшему лицу Вашего Величества, поощрить в этом случае направление, принимаемое к лучшему узнанию России и ее государя, то я со своей стороны полагал бы вознаградить Александра Дюма пожалованием ордена Св. Станислава 3-й степени. Почетное место, занимаемое им в ряду новейших писателей Франции, может дать Дюма некоторое право на столь отличный знак внимания Вашего Величества, тем более что в отношении к заграничным литераторам пожалование им российских орденов не
* Предполагаем, что принца Ольденбургского сопровождал в Россию граф Иван Матвеевич Толстой (1806—1867). (Примеч. С. Аурылина.)
570
подчиняется узаконенным формам обыкновенной службы.
Сергей Уваров».
В своем «докладе» царю Уваров повторил предложение Дюрана наградить Дюма орденом Станислава, но осторожно понизил степень ордена: вместо 2-й степени, предлагаемой Дюраном, поставил 3-ю, которую в свое время получил Верне. Вместо своей мотивировки, почему должно наградить Дюма именно Станиславом, Уваров приложил к донесению подлинник письма к нему Шарля Дюрана, отлично зная, что парижский агент лично известен Николаю I.
Любопытно, что министр обратил внимание царя на художественную ценность рукописи Дюма: именно таков смысл упоминания имени одного из ее украсителей. «Иза- бей» — это превосходный акварелист Евгений Изабе (Lo- uis-Eugene-Gabriel Isabey, 1863—1886), сын и ученик Ж.-Б. Изабе. (Примечательно, что впоследствии этот иллюстратор «Алхимика» Дюма написал две картины «Алхимик»— одну в 1845-м, другую в 1865 г.).
Препровождая Николаю I рукопись драмы Дюма и его письма, Уваров, осторожно уклонился от собственного суждения о них: он предоставил Дюма самому говорить за себя.
Осторожность была не лишней.
Резолюция Николая I оказалась далеко не в тон планам Дюрана с Уваровым и чаяниям самого Дюма.
На докладе Уварова «Его Императорского Величества собственной рукою» написано карандашом:
«Довольно будет перстня с вензелем».
Пожалование «императорским и царским орденом» есть государственная награда: полученная от главы государства, она ставит награжденного в известные почетные отношения к данному государству и его верховной власти, публично свидетельствуя о заслугах награждаемого пред государством. Наоборот, награждение «перстнем», хотя бы и с вензелем императора, есть простой подарок, который, по воле дарящего, может быть вручен любому лицу, без всякого отношения к государству и к заслугам пред ним.
571
Заменяя орден перстнем, Николай, вопреки планам Дюрана и Уварова, отказывался придать награждению Дюма характер государственного акта, имеющего политическое значение, а только отдаривал его подарком за подарок, ценным перстнем за художественный манускрипт.
Самая форма резолюции: «Довольно будет...» — свидетельствует о явном недовольстве Николая I предложением дать Дюма орден: такое награждение французского драматурга представлялось царю чрезмерным и незаслуженным.
Почему же Николай I, не пожалевший Станислава для Opaca Верне, решительно воспротивился дать его Дюма?
Уваров оказался недостаточно осведомленным о театральных вкусах Николая I. Вот что читаем в записках А. М. Каратыгиной, жены любимейшего актера Николая I, прозванного А. И. Герценом «лейб-гвардейским трагиком»: «Государь вообще не любил переводных драм и бывал доволен, когда мы [трагик В. А. Каратыгин и его жена] брали в бенефисы свои оригинальные произведения.
— Я бы чаще ездил тебя смотреть,—говорил он моему мужу,— если бы не играли вы таких чудовищных мелодрам. Например, сколько раз зарезал ты в нынешнем году или удушил жену твою на сцене?!»
Николай I любил мелодрамы, но мелодрамы отечественного производства — Н. В. Кукольника, Н. А. Полевого, П. Г. Ободовского, где весь сюжет, все действие основаны на догматах официальной идеологии: «православие, самодержавие, народность». Частый посетитель театра, Николай постоянно бывал на патриотических мелодрамах Полевого («Параша-Сибирячка», «Купец Игол- кин») и Кукольника («Рука Всевышнего отечество спасла», «Скопин-Шуйский»), ценил их удачливую пропаганду официальной идеологии и награждал их авторов и актеров ценными подарками. Драма Дюма — как и целый ряд подобных мелодрам — была совершенно лишена этих достоинств; наоборот, она была сомнительна, благодаря своему живому изображению безудержных страстей и необузданных чувств. Вспомним приведенные выше отзывы цензора и Булгарина о драмах Дюма, шедших на петербургской сцене; отзывы эти почти буквально совпадают с только что приведенным суждением Николая I: бурная
572
«неистовость» романтических героев граничила, по мнению царя и его слуг в цензуре и в критике, с неблагонадежностью их авторов.
Самая рекомендация Дюрана в глазах Николая I была не на пользу Александру Дюма: царь знал, что осторожный Меттерних предупреждал Бенкендорфа, что Дюран переходит на сторону бонапартистов, а к этим последним и к их претенденту, Людовику-Наполеону, царь питал столь же мало симпатии, как и к Людовику-Филиппу. И рекомендатель, и рекомендуемый, и Дюран, и Дюма, оба были, по мнению царя, представителями Франции, «изменившей» «законному» королю и кипящей революционным брожением,—той Франции, которую Николай I считал враждебной своему самодержавию.
Вот почему Николай I согласился наградить Дюма за манускрипт «Алхимика», за вещь, подносимую в подарок царю, но решительно отказался наградить Дюма за драму —за литературное произведение.
Через полгода «Алхимик» проник на русскую сцену, но не в переводе, а в переделке. Он шел в Александрийском театре 10 января 1840 г. в бенефис Каратыгина. Но успеха «Алхимик» ни у зрителя, ни у критики не имел и быстро и навсегда исчез с афиш русского театра.
Вернемся к резолюции Николая I. В самый день, когда она последовала, т. е. 8 июня, Уваров известил о ней министра императорского двора — кн. П. М. Волконского, а 13 июня (н. ст.) министр двора уже обратился к Уварову со следующим отношением:
«Господину министру народного просвещения
Во исполнение Высочайшего повеления, объявленного мне Вашим Высокопревосходительством в отношении от 29-го минувшего мая за Nq 691-м, имею честь препроводить при сем к Вам, милостивый государь, перстень брилли-
N5 3549 КАБИНЕТ
ЕГО ИМПЕРАТОРСКОГО ВЕЛИЧЕСТВА
Отделение 2, стол 1 В С-т. Петербурге
1-го июня 1839 г.
N5 2447
С препровождением перстня с вензелем Ею Величества
573
янтовый с вензловым Его Величества именем, всемилостивейше пожалованный известному французскому писателю Александру Дюма за доставленный от него собственноручный список с драмы его «L’Alchimiste», украшенный рисунками Изабея и других художников французских,—прося покорнейше о получении оного перстня меня уведомить.
Министр Императорского двора князь Волконский, вице-президент, гофмейстер».
Перстень был отправлен к Дюма тем же способом, как его рукопись к Николаю I,— с курьером министерства иностранных дел. Уваров послал вместе с перстнем свои письма к Дюма и к Дюрану. Перстень почему-то долго не мог добраться до Парижа. Как видно из подлинного дела, извещенный о награде, но долго не получая ее, Дюма спрашивал в письме к Уварову о причинах неполучения перстня, и Уваров вынужден был запрашивать об этом министра иностранных дел графа Нессельроде*.
Наконец, не позже 13/25 ноября 1839 г., царский перстень был вручен Дюма русским послом в Париже, графом Паленом, и 25 ноября Дюма обратился к Уварову со следующим письмом:
Перевод:
«Его Превосходительству г-ну Уварову, министру народного просвещения в Петербурге
Господин министр,
Господин Анатолий Демидов соблаговолил наставить меня от имени Вашего Превосходительства в тех шагах, которые я должен был предпринять для того, чтобы получить тот милостивый знак отличия, которым Его Величество меня почтил. Пасол империи вручил мне этот залог, навсегда драгоценный для меня, как августейшая память.
* 11 августа 1839 г. Уваров запросил Нессельроде о причинах задержки перстня, а 19 августа министр иностранных дел заверял Уварова, что перстень уже отправлен в Париж. (Примеч. С. Дурылина.)
574
Ваше Превосходительство, который мне был всегда благосклонным посредником, согласится, вероятно, повергнуть к стопам Его Императорского Величества выражение моей глубокой и благоговейной признательности.
Имею честь оставаться с чувством величайшего уважения г-н министр, Вашего Превосходительства покорнейший слуга
25 [ноября] 1839 г*.
Алекс. Дюма».
Письмо Дюма своей краткостью, сдержанностью и сухостью тона резко отличается от его писем к царю и Уварову, предшествовавших поднесению манускрипта. В нем сквозит недовольство Дюма тем подарком, который он получил от Николая I: Дюма по-прежнему мог подписываться кавалером только тех трех орденов, какие у него уже были до посылки «Алхимика» в Петербург. Бриллиантовый перстень не заменил ему Станислава.
С получением ответа Дюма казенное «дело об его награждении» окончилось.
Но не окончилось неудовольствие Дюма на Николая I, не пожелавшего включить его в число «кавалеров» своей империи.
После того наипочтительнейшего письма, которое Дюма написал Николаю I, и после ценной награды, полученной от царя, естественно было ожидать,— и Уваров, конечно, ожидал этого,— что драма «Алхимик» будет посвящена в печатном издании Николаю I. Но на первой странице «Алхимика» мы читаем:
Л Madame I. F.
Et vous, vous m'avez dit de votre voix chérie:
«Faites vite pour moi ce drame». — Le voilà!
* Этот ответ Дюма, шедший через Дюрана, дошел до Уварова только 30 ноября (ст. стиль). Из письма Дюма явствует, что он был хорошо знаком с А. И. Демидовым, бывшим в составе русского посольства. Русским послом в Париже был в то время (1835—1851) граф Петр Петрович Пален (1778—1864). (Примеч. С. Дурылина.)
575
Перевод:
Госпоже И. Ф.
И вы, вы мне сказали вашим прелестным голосом:
«Напишите скорей для меня эту драму». — Вот она!
«Алхимик» оказался посвященным не русскому императору, а возлюбленной Дюма, актрисе Иде Феррье (Ida Ferner), исполнявшей в драме главную роль Франчески.
Но если в печатном издании «Алхимика» Николай I не нашел ожидаемого «посвящения», то в новом романе Дюма, появившемся вслед за тем в фельетонах «Revue de Paris», он нашел произведение, которое могло доставить ему немало неприятных минут и часов.
Это были «Записки учителя фехтования, или Восемнадцать месяцев в С.-Петербурге» («Mémoire d’un maître d’armes, ou dix-huit mois à Saint-Pétersbourg»). Под этим заглавием скрывалась история декабриста Ивана Александровича Анненкова и его жены Прасковьи Егоровны Анненковой, урожденной Полины Гебль. В то время, когда роман Дюма печатался в «Revue de Paris» и затем в 1840 г. вышел в двух отдельных изданиях в Брюсселе, декабрист Анненков, осужденный в 1826 г. по 2-му разряду в каторжную работу на 20 лет, получив в 1839 г., по сокращении сроков, разрешение служить в Сибири по гражданской части, отправлял должность канцелярского служителя 4-го разряда в Туринском земском суде.
Источник, откуда Дюма почерпнул сведения о трогательной любви француженки-модистки Полины Гебль к конногвардейскому офицеру И. А. Анненкову, с которым она разделила жизнь в Сибири на каторге, назвала сама Полина Гебль в своих записках. «В это время [1826] я познакомилась с Гризье, бывшим учителем фехтования в Москве, у которого и Иван Александрович [Анненков] брал уроки. Рассказы Гризье впоследствии дали повод Александру Дюма написать по поводу меня роман под заглавием «Mémoires d’un maître d’armes». Сама же Полина Гебль, рассказывая в своих записках свою жизнь, указала и на ту степень исторической достоверности, какою обладает роман Дюма: «Если я вхожу в подробности моего детства и первой молодости, это для того, чтобы... пре-
576
кратить толки людей, не знавших правды, которую по отношению ко мне и моей жизни часто искажали, как, например, это сделал Александр Дюма в своей книге «Mémoires d’un maître d’armes», в которой он говорит обо мне и в которой больше вымысла, чем истины».
В самом деле, в повествовании Дюма, поскольку оно не стремилось передать подлинную историю декабриста Анненкова, «больше вымысла, чем правды». В романе Дюма рассыпано множество исторических несообразностей, фактических ошибок, романических измышлений, психологических несуразностей и политических нелепостей*. Начиная с того, что Анненков превратился под пером Дюма в «графа Ванинкова» («comte Waninkoff»), в романе заключено много извращений подлинной суровой истории декабриста, брошенного всей своей богатой родней и возвращенного к жизни и счастью своей любовни- цей-модисткой, сумевшей пробиться к нему в Сибирь, стать его законной женой и сделаться источником бодрости в тяжких испытаниях. Во многих случаях Дюма смягчает суровость этой истории: так, холодная и важная барыня А. П. Анненкова, не хотевшая знать своего сы- на-«преступника», превращается у Дюма в сердобольную мать, не знающую, чем облегчить участь родного страдальца и его самоотверженной подруги; Полину Гебль сопровождает у Дюма в Сибирь царский фельдъегерь, оказывающий ей всевозможные услуги; comte Waninkoff оказывается, по Дюма, ссыльным «в Козлове, маленьком селе на Иртыше», вместо того, чтобы быть каторжным в Чите, ит. д. В других случаях,— что гораздо хуже,—Дюма опошляет самый образ декабриста. Достаточно привести один пример. Почти перед самым 14 декабря у Анненкова происходит беседа о заговоре с «учителем фехтования», от лица которого ведется весь рассказ; в разговоре Анненков является «кающимся»: он не верит в успех заговорщиков, и на вопрос собеседника, зачем же он бросается добровольно в пропасть, отвечает: «Теперь слишком поздно идти на попятный путь. Скажут, что я — трус. Я дал слово товарищам и должен идти с ними... на эша¬
* Ф. М. Достоевский говорил о том, что А. Дюма «перековеркал» первоначальную историю И. А. Анненкова (Достоевский Ф. М. Дневник писателя.— Поли. собр. соч. в 30-ти томах, т. 22. —Л., Наука, 1981, с. 32).
22 А.Дюма, т.З
577
фот». Учитель фехтования недоумевает. «Но почему вы, вы —человек знатного рода?» В ответ Дюма вкладывает своему «comte Waninkoff» реплику: «Что вы хотите?.. Люди сошли с ума. Во Франции парикмахеры сражались, чтобы стать большими господами, а мы будем сражаться, чтобы стать парикмахерами».
Эта реплика есть повторение известной пошлой остроты, сказанной придворным «остроумцем» кн. А. С. Меншиковым после подавления восстания декабристов. Нужно ли говорить, что ее мог произнести мифический «comte Waninkoff», на грудь которого Дюма повесил Станислава, не полученного им самим, а никак не настоящий декабрист Анненков?!
<...> Страх перед пером Дюма остался у Николая I надолго.
В феврале 1852 г. русский тайный агент в Париже, Я. Н. Толстой, получил запрос: «Несколько времени тому назад в Париже появился пасквиль г-на Дюма, написанный в форме романа и озаглавленный «Набаб и его дочь», или «Северный набаб», или что-то в этом роде. Говорят, что, когда этот роман появился, бывший префект полиции г-н Карлье приказал скупить все экземпляры с целью извлечь этот роман из продажи. Его превосходительство граф 0[рлов, шеф жандармов.—С Д] желал бы получить точные сведения относительно опубликования этой работы и особенно о том, действительно ли так поступил г-н Карлье».
Какой-то, якобы появившийся в Париже, памфлет Николай I принял на свой счет, решив, что под «Северным набабом» нельзя изобразить никого другого, кроме русского царя, и приписал авторство памфлета ненавистному для него автору «Записок учителя фехтования» — Александру Дюма.
Русское посольство в Париже и Яков Толстой принялись за поиски «Набаба» и за разоблачение авторства Дюма. Подняли на ноги книгопродавцев и парижскую полицию. Министр полиции Мопа отвечал, что такой книжки не существует, а потому префекту полиции не пришлось скупать этот роман у книгопродавцев. Книгопродавцы Боррани и Драз заявили: «Мы убедились, что и Александр Дюма не написал ничего под таким названием. Это, может быть, только эпизод из одного из его романов, если
578
только он писал на эту тему. Нам также не удалось найти книги с таким заглавием какого-либо другого автора». Яков Толстой запросил Александра Дюма-сына, не знает ли он что-нибудь об этом памфлете. Тот отозвался, что никогда о нем не слыхал и что, во всяком случае, ни его отец, ни он сам не являются авторами подобного памфлета.
Николай I продолжал требовать поисков «Набаба» и разоблачения Александра Дюма-отца, как его автора,— и русский тайный агент не без отчаяния доносил министру иностранных дел, гр. К. В. Нессельроде, что ему никак не удается «найти и схватить этого злополучного «Набаба», о котором сообщают из Петербурга, но который здесь неизвестен. Александры Дюма —отец и сын — заявили моему книгопродавцу, что они ничего не знают. Александр Дюма-сын прибавил к тому же, что он «ничего не писал ни за, ни против России». Этот ответ также не удовлетворил слуг Николая I. Они порешили, что «Набаб» мог явиться в Бельгии, где в то время жил сам Александр Дюма-отец. По просьбе русского посольства брюссельские власти обратились к автору «Трех мушкетеров», и «государственный советник Баквухт» мог вскоре сообщить русскому посольству: «Ал. Дюма-отец
утверждает самым категорическим образом, что ни он, ни его сын ничего похожего не печатали. Несмотря на это, полиция ему указала, что подобная книга повлечет за собой немедленное удаление автора с бельгийской территории».
Но удалять Дюма-отца из Бельгии не пришлось: сочиненный им на Николая памфлет «Северный набаб» существовал только в испуганном воображении Николая I. Царь не мог забыть романа о декабристе и — у страха глаза велики — боялся, что перо, больно оцарапавшее его «Учителем фехтования», еще больнее кольнет его «Северным набабом».
<...> Для характеристики отношения демократической литературы и журналистики к Дюма и его русскому путешествию представляют значительный интерес два листа карикатур Н. Степанова из его альбома «Знакомые» (СПб., 1858).
В листе XXVI (цензурное разрешение от 17 июля), озаглавленном «Дюма в Петербурге», Степанов сатириче¬
579
ски изобразил историю приезда Дюма в русскую столицу. В петербургских литературных кругах в то время уже было известно, что граф Г. А. Кушелев-Безбородко предпринимает со следующего года издание журнала «Русское Слово», и не менее было известно, что Дюма привезен в Петербург этим графом. Степанов обобщил эти два факта в одной карикатуре: граф Кушелев, мизерный и жалкий, вручает огромному Дюма два мешка с червонцами. Сзади виден паровоз под парами; из паровоза протягивается рука с длиннейшим пером, которым она водит по бумаге: намек на быстроту, с какой писались «путевые очерки» Дюма. Под карикатурой подпись: «Дюма (отец) получает из Петербурга приглашение сообщить дух национальности журналу под названием «Русская речь». Другая карикатура объясняет читателю основную причину поездки Дюма в Россию — его бегство от литературных процессов и падение его успеха у читателей. Подпись под карикатурой гласит: «Дюма устраивает баррикады из своих творений, но и эти твердые оплоты распадаются перед мелким, но сильным честолюбием его преследователей».
Две карикатуры высмеивают петербургские «успехи» Дюма. На одной писатель изображен убегающим «от литераторов и других личностей, имеющих претензию на европейскую знаменитость». Преследующие Дюма говорят ему «все хором»: М-г Дюма, не забудьте сказать в ваших записках, что в Петербурге живут Г., К., М., Н. и проч.». Эту фразу Бобчинского произносит вместе с другими и «Г.» — Григорович, уцепившийся обеими руками за фалды Дюма и пытающийся таким способом приобщиться к европейской известности. На другой карикатуре — «Дюма, преследуемый литераторами и другими личностями, набегает на толпу дам с альбомами». В результате— «Дюма, пораженный паническим страхом, летит из Петербурга» через «горы, леса и реки».
Лист XXXI своих «Знакомых» Степанов назвал: «Ал. Дюма в России» (цензурное разрешение от 13 сентя- бря).
Лист открывается блестящей карикатурой на хвастливое обещание Дюма, данное им перед отъездом из Парижа своим читателям, побывать в гостях у Шамиля. Дюма изображен ухватившимся руками за одежду Шамиля, который пытается вырваться и кричит: «М-г Дюма, оставьте
580
меня в покое, я спешу отразить нападение русских». На это Дюма отвечает: «Об этой безделице можно подумать после, а теперь мне нужно серьезно переговорить с вами: я приехал сюда, чтобы написать ваши записки в 25 томах, и желаю сейчас же приступить к делу». Весь лист высмеивает литературный гиперболизм Дюма-путешественника. Степанов зло и остроумно издевается над беспардонным беллетристическим «завирательством» путевых очерков Дюма. Вот писатель появляется с тростью, «предшествуемый славою истребителя медвежьего бифстека» (намек на эпизод в «Записках учителя фехтования», где жена декабриста со своим спутником, едущим в Сибирь, усиленно питается медвежьими бифштексами) — и медведи в панике бегут от Дюма. Соседняя карикатура иллюстрирует текст: «Один смелый медведь решается съесть самого Дюма, но по неосторожности начинает с головы и давится волосами знаменитого писателя». Злая карикатура высмеивает «изучение» французским писателем русского народа: «Дюма в угодность русским надевает национальное их платье, но не может сладить с своею прической и обрагцается к русским куаферам». «Русские куаферы»— два здоровенных мужика — расчесывают граблями шевелюру Дюма, переодевшегося в русский кафтан, шаровары и сапоги.
Под этими карикатурами сделан анонс: «Все это будет помещено в журнале «Монте-Кристо» с другими путевыми впечатлениями и замечательными очерками, писанными со слов русских, знающих очень хорошо Россию из иностранных источников».
Эти «русские» изображены тут же в виде восседающих в креслах ослов, одетых по последней моде; с их слов Дюма записывает свои «impressions de voyage». Нетрудно догадаться, что злая карикатура эта метит в Кушелева-Без- бородко, Нарышкина и других великосветских друзей Дюма, снабжавших его сведениями по части «Rossica».
В «Листке знакомых», представляющем собою текст к альбому «Знакомые» (1858, № 12, 20 октября), обозревая содержание всего альбома, Степанов ставит себе в заслугу, что среди других раритетов изобразил и двух «фокусников — Кактома и Александра Дюма». Первый из них был действительно фокусником. Дюма был показан Степановым как фокусник от литературы.
581
В «Сыне Отечества» (1858, N5 52, 28 декабря, с. 1575) Степанов поместил еще одну карикатуру на Дюма.
Он нарисовал французского писателя с большой шевелюрой, без шляпы, в заносчивой позе; почтительно стоя перед ним, его приветствуют два кавказца:
«М-г Дюма! Мы кланяемся вам —снимаем шапки; отчего же вы не отвечаете тем же? Могли бы и вы снять шапку.
Дюма: На мне шапки нет; а что я никому не кланяюсь, хожу по улицам в фантастическом костюме и являюсь в порядочные дома с грязными ногами, то это потому, что я оставил вежливость в последнем европейском городе — Петербурге».
Знаменитый карикатурист, будущий редактор демократической «Искры», ополчился на Дюма за то, что по Кавказу он путешествовал, как «колонизатор» по завоеванному африканскому захолустью: с чванным презрением к «варварам».
Карикатуры Н. А. Степанова поддерживали тот отрицательный прием, который Дюма встретил в демократических литературных кругах Петербурга.
<... > Когда Дюма вернулся в Париж, он писал оттуда Д. П. Нарышкину:
«Какое это было прекрасное путешествие, дорогой друг! Скоро вы это узнаете, так как я отдаю в типографию приказание отсылать вам первому номера журнала iКавказ», который я начинаю издавать. Там в течение 30 дней будет помещено все мое путешествие от Кизляра до Потир.
Еще позднее, в 1865 г., Дюма издал роман «Le comte de Moret*» со следующим посвящением Д. П. Нарышкину:
«Дорогой Нарышкин! Прошу Вас принять посвященный Вам роман «Comte de Moret» на память о царственном гостеприимстве, оказанном мне Вами в России. Ех imo corde**.
А. Дюмар.
* «Князь Море» (фр-)-
** Из глубин сердца (лат.).
582
В сущности, Дюма мог бы расширить посвящение и посвятить свой роман не одному Нарышкину, а всем, кто оказывал ему «царственное гостеприимство в России»—всем полковым командирам, комендантам, полицеймейстерам, губернаторам, наместникам от Казани до Поти.
Увы, если бы Дюма мог доискаться до источников этого гостеприимства в России, ему пришлось бы посвятить свой роман шефу жандармов.
Невольно для себя Дюма хорошо отплатил за это казенное гостеприимство, весь размах и цену которого он особенно почувствовал на Кавказе: его «Caucase» — в сравнении с «En Russie» — оказался книгою весьма благонамеренною. В ней нет никаких неприятных для Александра II экскурсий в прошлое Романовых и их двора. Русские завоеватели Кавказа изображены в ней европейцами, приобщающими народы Кавказа к цивилизации.
В 1861 г. из типографии Главного управления наместника кавказского вышла книга: «Кавказ. Путешествие Александра Дюма. Перевод с французского П. Роборов- ского» (712 с.). Это был почти полный перевод книги Дюма: в его книге, за двумя-тремя штрихами, не оказалось ничего непозволительного с точки зрения царской цензуры.
Дюма увидел на Кавказе лишь то, что можно было видеть из золотой клетки гостеприимства; он рассказал о Кавказе лишь то, что ему разрешили рассказать его невидимые цензоры, его незримые тюремщики, которых он считал любезнейшими в свете меценатами. Описывая иллюминацию в свою честь в Баку, Дюма гордо замечал: «Нет сомнения, что самый богатый владыка в целом свете за исключением императора Александра II не в состоянии устроить себе в своем государстве такой вечер, который был дан нам, простым артистам. Дело в том, что искусство есть царь над императорами и император над царями».
Дюма жестоко ошибался: в России он был в тесной тюрьме, когда считал, что находится на вольном празднике в честь знаменитого художника.
583
* * *
Буянов М. К истории двух путешествий.— Литературная Грузия, 1981, N3 7, с. 156-161.
<...> Искусство — это ложь, позволяющая лучше узнать истину, считают многие. Но чем меньше правда прибегает к помощи лжи, тем лучше. Много ли лжи в сочинениях Дюма о России? Во всяком случае, о Кавказе?
Я внимательно перечитал эту книгу и нашел в ней мало грубых погрешностей. Знакомясь с ней, не перестаешь удивляться феноменальной трудоспособности, проницательности и энциклопедичности этого человека. Не понимая русского языка, прожив в России всего около 8 месяцев, он понял страну куда лучше многих исконно русских писателей. «Кавказ» — по существу, первая в истории книга, которая обстоятельно знакомила западного читателя с историей, географией, бытом и нравами кавказских народов (в первую очередь грузинского). Хотя бы поэтому ее следует оценить в высшей степени положительно. В ней — как и в других книгах Дюма о России и Кавказе— приводится много отрывков из произведений Пушкина*, Лермонтова, Вяземского, Рылеева, Некрасова. Это своеобразная хрестоматия, написанная добродушным, но в то же время дотошным иностранцем в расчете на нерусского читателя. Поражаешься, как за столь короткое время Дюма так много узнал о Кавказе. Пишущий эти строки исколесил весь Кавказ, много лет изучал его историю и культуру, но, читая «Кавказ», обнаруживал много пробелов в своих знаниях — Дюма же все это знал хорошо. Подозрение в том, что это компилятивная работа, не снижает ее высочайшей оценки: чтобы сделать хорошую компиляцию, нужно иметь большой талант, отличную интуицию (не говоря об эрудиции) — это громадный труд, с которым Дюма справился в удивительно короткое время. Это не исключает некоторых ошибок и неточностей в описаниях Дюма, но они вполне естественны для иностранца, и было б удивительно, если б их не было. Ины-
* Существует очень интересная статья академика М. П. Алексеева об истории публикации А. Дюма стихотворения «Во глубине сибирских руд». (См.: Алексеев М. П. К тексту стихотворения «Во глубине сибирских руд».— Временник Пушкинской комиссии. Л., Наука, 1971, с. 20-42.)
584
ми словами, положительное в книгах Дюма о России и Кавказе куда более весомо, чем отрицательное, однако, поддаваясь инерции общественного мнения, многие и сейчас думают, что все, что вышло из-под пера Дюма,— это развесистая клюква. Кстати, выражение «развесистая клюква» пошло тоже от Дюма.
<...> Есть главы, в которых ни разу не упоминается местоимение Я — тут речь идет лишь о том, что писатель видел и слышал. Вот, например, самое, если так можно выразиться, эгоцентрическое описание тбилисской жизни.
«Два палача уложили меня на одной из деревянных лавок, позаботившись подложить под голову намоченную подушку, и заставили протянуть обе ноги и руки во всю длину тела. Тогда они взяли меня за руки и начали ломать мне суставы. Эта операция началась с последнего сустава пальцев. Потом от рук они перешли к ногам, затем очередь дошла до затылка, позвоночника, поясницы. Это упражнение, которое, по-видимому, должно было совершенно вывихнуть члены, совершалось очень естественно, не только без боли, но даже с некоторым чувством удовольствия. Мои суставы, с которыми никогда не случалось ничего подобного, выдерживали так, будто до того постоянно подвергались ломанию. Окончивши первую часть разглаживания членов, банные служители повернули меня, и в то время как один вытягивал мне изо всей силы руки, другой плясал на моей спине, иногда скользя по ней ногами, и странно, что этот человек, который мог весить 120 фунтов*, на мне казался легким как бабочка. Он снова влезал ко мне на спину, сходил с нее, потом опять влезал — и все это составляло ряд ощущений, производивших невероятное блаженство. Я дышал как никогда, мои мускулы нисколько не были утомлены, а, напротив, приобрели невероятную гибкость: я готов был держать пари, что могу поднять распростертыми руками весь Кавказ. Наконец, к моему великому сожалению, ломание членов кончилось и приступили к последнему этапу, который можно назвать мыльным. Человек с перчаткой, находя, что обычной воды недостаточно, взял какой-то мешочек. Я вскоре увидал, что он надулся и испустил мыльную пену, которой я совершенно покрылся. За исключением глаз, которые мне немного жгло, я никогда не испытывал более приятного чувства,
* Около 50 кг.
585
как то, которое было произведено этой пеной, текущей по всему телу. Почему Париж, этот город чувственных наслаждений, не имеет персидских банъ? Почему никакой спекулянт не выпишет двух банщиков из Тифлиса?»
В этом описании нет ни слова неправды. Точно так же рассказывал о посещении этих бань Пушкин. Точно так же рассказывает каждый, кто хотя бы один раз побывал в них. Так же обстоятельно и точно он передает содержание легенд и историй, слышанных на Кавказе. Например, в Баку Дюма посетил все то, что обычно посещает и современный путешественник. Рассказ Дюма о Девичьей Башне (Кыз-Галасы), о Старом городе (Ичери-Шехер), о храме огнепоклонников в Сураханах и т. д.—все достоверно, без всяких фантазий и все занимательно. 10 октября 1858 г. Дюма видел праздник в честь мусульманского святого Хуссейна. Он был потрясен. «Шииты отличаются своей нетерпимостью. Ненависть их к христианам столь велика, что шиит ни за что не сядет за один стол с христианином, хотя бы ему пришлось умереть с голоду, а христианину — от жажды, так как шиит из опасения осквернить свою чашку никогда не предложит ему воды»,— сообщает Дюма. Изуверский фанатизм шиитов никогда не проявляется в большей степени, чем во время праздника шахсей-вахсей, который застал Дюма. Описания этого праздника, данные Дюма, совпадают с тем, как описывали его А. В. Елисеев и другие путешественники, побывавшие здесь до и после Дюма.
И здесь Дюма не допускал никаких выдумок. Он скорее выступал в роли ученого, чем романиста.
<...> Существует легенда, будто Дюма был несравненный обжора и гурман. Во всяком случае, именно таким его рисуют авторы художественных сочинений. На самом же деле все обстояло иначе. Дюма спиртного не брал в рот (особенно во время посещения России), не курил и всю жизнь держал себя на строгой диете, хотя поесть любил, а еще больше любил поговорить об этом. К тому же, где бы он ни находился, он везде записывал рецепты местных кушаний и по возвращении в Париж публиковал их. Не мудрено, что его воспринимали как отъявленного гурмана. Можно представить, как тяжело было Дюма на Кавказе из-за того, что приходилось бди¬
586
тельно следить, чтобы его не обкормили и не опоили коварным кавказским вином — уж в таком случае Дюма вряд ли что-нибудь запомнил бы из того, что ему рассказывали словоохотливые собеседники.
<...> Россия и Кавказ были той частью света, которая давала Дюма безграничную возможность развернуться в творческом домысливании фактов. Но тут фантазия Дюма оказалась беднее реальности: история великого государства и таких ее составных частей, как Грузия, располагала обилием головокружительных, почти неправдоподобных сюжетов, перед которыми даже такой сказочник, как Дюма, терялся. И когда он добросовестно записывал все, что рассказывали сопровождавшие его лица, то читатели во всем мире воспринимали эти рассказы как очередную фантазию неистощимого выдумщика. Так и пошла слава о его «русских книгах» как о какой-то чепухе, сочиненной бессонными ночами. На эту удочку попадались многие авторитетные биографы величайшего развлекателя новейшего времени, попадались и благодаря этому еще больше распространяли досужие вымыслы о Дюма.
* * *
Буянов М. Дюма в Закавказье.—
Цит. изд., с. 156—159, 209—210.
В 1845 году бездарный журналист Эжен де Мерикур, незадолго до этого отвергнутый Дюма на роль помощника, желая отомстить автору «Трех мушкетеров», напечатал брошюрку «Фабрика романов «Торговый дом Александра Дюма и К°». В этом сочинении Мерикур обвинил писателя во всех смертных грехах и в первую очередь в эксплуатации литературных негров и присваивании чужих трудов.
Дюма немедля подал в суд против клеветника и безо всякого труда выиграл процесс. Как сообщает А. Моруа, клеветника приговорили к двухнедельному тюремному заключению и обязали опубликовать официальное извещение об этом приговоре в газетах.
587
Дюма и Мерикур — слон и моська. О том, что против Дюма была затеяна мерзкая интрига, знали все. О том, что Дюма наказал лжеца, никто не хотел вспоминать. Ложь рождала ложь, ее повторяли даже достойные люди. «Г-н Александр Дюма подвергнулся судебному процессу по делу, которое не делает ему чести; в судилище, при публике он говорил речь, исполненную гасконского бесстыдства и хвастовства, похваляясь нагло, что сорок членов знаменитой академии, все вместе, не напишут того, что пишет он со своими сотрудниками», — возмущался «Неистовый Виссарион», в общем неплохо относившийся к Дюма.
Белинский был неверно информирован: не на Дюма подали в суд, а подал он и выиграл его.
Что касается «бесстыдства и хвастовства», о чем писали Белинский и многие современники, то они ошибались: теперь-то мы видим, что Дюма был абсолютно прав. Пока еще не нашлось сорок академиков, способных составить конкуренцию Дюма.
Белинский был максималистом, он предъявлял к литературе высокие требования, поэтому, думая о французской литературе, удивлялся: «Неужели теперь во Франции только и романов, что «Монте-Кристо» да «Три мушкетера»?
Прошло много десятилетий. Утихли страсти. Все стало на свои места. И всем стало ясно, что хотя французская литература, понятно, не исчерпывается романами Дюма, но без романов Дюма французскую литературу представить невозможно. В сокровищнице мировой литературы книги Дюма — ярчайшие, несравненные алмазы.
<...> Как вообще работал Дюма, по крайней мере, дома?
Вот что об этом говорит его сын:
«Мой отец никогда не работал запоем. Он начинал работу, как встанет, и по большей части продолжал ее до обеда. Завтрак был самым незначительным перерывом. Когда он завтракал один, что бывало редко, ему приносили в его рабочий кабинет маленький стол с завтраком, и он съедал с большим аппетитом все, что ему доставляли. После этого он поворачивался на своем подвижном кресле от столика к письменному столу и снова брался за перо. Он пил воду, слегка подкрасив ее вином, или белое
588
вино с сельтерской водой, но не разрешал себе ни черного кофе, ни ликеров, ни табака. В течение дня он пил только лимонад. Порой он работал вечером, но не поздно, и всегда хорошо спал. Он проводил много дней, даже месяцев в такой работе, прежде чем почувствует усталость. Тогда он ехал на охоту или пускался в небольшое путешествие, в течение которого очень много спал и не думал ровно ни о чем. Приехав в какой-нибудь интересный город, он шел осматривать его достопримечательности и делал заметки по поводу них. Перемена труда служила ему отдыхом.
В течение многих лет я видел его только два или три раза в сильной лихорадке, с пульсом 120 или 130, после такой ежедневной и неустанной работы. При этих припадках он требовал себе на ночной столик огромный стакан лимонада, ложился спать и храпел, как паровая машина. Время от времени он просыпался, принимал несколько глотков своего питья и снова засыпал. По прошествии двух-трех дней болезнь проходила: он вставал, принимал ванну и опять начинал работать. Он был всегда здоров, никогда не разрешал себе полного отдыха, кроме работы и путешествий. Я никогда не видел, чтобы он отдыхал у себя дома. Иногда, днем, он спал, так сказать, по желанию четверть часа с сильным храпом и снова брался за перо. Писал он без помарок и прекрасным почерком. Покончив с работой, находясь в обществе друзей, у себя дома или у знакомых, он проявлял неистощимую веселость, в которой незаметно было ни малейшей усталости от дневной работы. Работал он повсюду,— в дороге, в первой попавшейся гостинице, на уголке стола. Долгое время он страдал болезнью, которая пробуждала его ночью сильными болями. Когда он видел, что не может заснуть, он начинал читать; когда боль усиливалась, он принимался ходить по комнате, а когда страдания делались невыносимыми, он садился за стол и принимался за работу. Мозг его пересиливал все. Работа была его панацеей против всех невзгод и печалей».
Итак, писатель Дюма вел почти такой же образ жизни, как и большинство писателей всех времен и народов, зараженных неизлечимым вирусом творчества. Это еще раз подтверждает, что гений всегда нечеловечески трудо¬
589
любив: без этого качества даже самый большой талант не разовьется.
О Дюма судачили каждый во что горазд. Его обвиняли во всех существующих грехах. И в первую очередь в использовании наемного труда.
Дюма был шутник, любитель розыгрышей и эпатирования, поэтому он иногда заявлял, будто лишь очень немногие книги созданы лично им от начала и до конца: в основном это ранйие драмы и дюжина других произведений. В сочинении же всех наиболее известных романов, навеки прославивших его имя, мол, принимали участие с десяток литераторов, среди которых попадались весьма талантливые. Назовем хотя бы выдающегося поэта Жерара де Нерваля или драматурга и романиста Огюста Маке (1813—1888), имевших собственные литературные имена и устойчивую репутацию. Маке был главным и постоянным помощником Дюма: «Три мушкетера» с продолжением, «Граф Монте-Кристо», «Королева Марго», «Кавалер де Мэзон-Руж» и многие-многие другие могли бы быть подписаны двумя именами.
Отечественному читателю трудно представить, чтобы Лев Толстой, Пушкин, Лермонтов или Достоевский пользовались наемным трудом, чтобы какие-то безымянные люди писали «Войну и мир» или «Евгения Онегина», а потом Толстой или Пушкин проходились по этим заготовкам рукой мастера и через 2—3 недели отправляли все это в печать под собственным именем. Однако во Франции подобная практика считалась само собой разумеющейся. И Гюго, и Жорж Санд, и многие другие выдающиеся писатели не видели ничего плохого в использовании литературных негров.
Кто шел в литературные негры? Ведь никто не заставлял умных и образованных людей выбирать для себя такую унизительную роль. Шли неудачники и лентяи, шли люди, способные что-то создать, но не умеющие это выгодно продать; шли просто восторженные почитатели того или иного писателя; шли люди — образованные, начитанные, но недостаточно литературно одаренные. К последним и относился Маке. По природе своей он был, видно, неплохой человек, трудолюбивый, настойчивый, чрезвычайно много знающий. Но всего этого было весьма мало для того, чтобы стать хорошим писателем.
590
Маке сам обратился к Дюма за помощью. Тот выправил несколько его произведений, и они пошли в печать. Благодарный Маке после этого неоднократно приносил Дюма развернутые заготовки романов с просьбой довести их до приличного уровня. Добряк Дюма, человек щедрой души, неистощимой благожелательности и феноменального трудолюбия, обладавший уникальным свойством, которого не было ни у Маке, ни у миллионов других литераторов,—обладавший гениальным литературным талантом, внимательно просматривал рукописи Маке и переписывал их заново. Вместо скучных, педантичных перечислений или случайных упоминаний о тех или иных поступках или явлениях, созданных рукой Маке, гений Дюма строил стройный, захватывающий воображение сюжет, лепил замечательные образы, так игриво и ярко показанные в Д’Артаньяне и его друзьях. Маке только перечислял события, Дюма же превращал их в литературный феномен. По-видимому, Маке понимал явное несоответствие своего таланта таланту Дюма и, несмотря на ущемленное самолюбие, чувство своей творческой ущербности ит. д., осознавал, что именно благодаря Дюма он смог остаться в истории литературы.
Периодами Маке владело глубокое недовольство своим подчиненным (добровольно им выбранным!) положением. Этим пользовались недоброжелатели Дюма и спровоцировали Маке на судебный процесс против своего благодетеля. Кончился он ничем, ведь Дюма всегда признавался в том, что Маке помогал ему в работе.
Но как же можно оценить участие Маке в создании шедевров Дюма? Было ли это равноправное сотрудничество или Маке был всего лишь подмастерьем, поставлявшим подготовительный материал, наводившим необходимые справки, переписывавшим незначительные по содержанию главы?
Чтобы ответить на этот вопрос, лучше всего обратиться к тем произведениям Маке, которые были написаны им совершенно самостоятельно: именно сравнение их и покажет, был ли у Маке талант, равный создателю «Трех мушкетеров», или нет.
С 1851 года Дюма и Маке писали порознь и практически не встречались. Последняя их встреча произошла во
591
время похорон Дюма — Маке приехал на могилу и произнес прочувственную речь.
После 1851 года Маке написал несколько драм и романов: «Прекрасная Габриэль», «Дом купальщика», «Долги сердца» и т. д. По ним чувствуется, что это был человек не без литературных способностей, но не более того. Таких книг в Париже, да и во всем мире, всегда выходило очень много, и они проходили незамеченными публикой и прессой. О Маке же ныне знают только оттого, что он принимал участие в создании шедевров, достойных гения. Он не был соавтором. Его судьба быть подмастерьем. В этом его несчастье, хотя Маке, быть может, был достоин лучшей участи. Но в этом и его счастье: не будь Дюма, он не смог бы полностью реализовать даже то, что в нем было заложено*.
* Рекомендуем читателю ознакомиться с книгами М. И. Буянова, президента Российского общества друзей Александра Дюма, «Дюма, гипноз, спиритизм» (М., 1991), «Путешествие трех вольнодумцев» (М., 1992), «Дюма в Закавказье» (М., 1993), «Дюма в Дагестане» (М., 1992) и «По следам Дюма» (М., 1993), а также с исследованием Е. Б. Черняка «Три трилогии Александра Дюма» (М., 1993).
592
УКАЗАТЕЛЬ ИМЕН*
Аббас I (1571-1629), шах Ирана (с 1587) из династии Се- февидов. III, 38.
Аббатиса Мария, см. Тучкова Маргарита Михайловна.
Абрантес, см. Жюно.
Август Гай Октавий (с 44 до н. э.— Гай Юлий Цезарь Окта- виан) (63 до н. э.), римский император (27 до н. э.—14 н. э.), основатель особ, полит, режима под названием Принципат (от лат. «принцепс» — первенствующий в Сенате). I, 145.
Август III Фридрих (1696— 1763), король польский, курфюрст саксонский. I, 190, 204, 207, 231.
Авраамий Палицын (ум. 1626), русский политический деятель, писатель. Келарь Троице-Серги- ева монастыря, активно содействовал победе ополчения Минина и Пожарского в 1612. Руководил защитой монастыря от войск королевича Владислава. II, 427; III, 94.
Агриппина (16—59 н. э.), римская императрица, дочь императора Германика и мать императора Нерона. I, 135, 140, 425; III, 41.
* Исключая «Дюма глазами русских».
Адам, согласно библейской традиции, первый человек, созданный Богом. И, 361.
Адашев Алексей Федорович (ум. 1561), русский государственный деятель, начальник Челобитного приказа и постельничий при Иоанне Грозном, член Избранной рады. III, 43—45.
Адриан (в миру — Алексей) (1636—1700), патриарх всея Руси. I, 203, 430; II, 132.
Адриан Публий Элий (76— 138), римский император (с 117) из династии Антонинов. Способствовал централизации государственных учреждений. Происходившее при Адриане восстание в Иудее было подавлено римлянами. II, 132.
Александр I Павлович (1777— 1825), император Всероссийский (с 1801), политика которого, особенно в первые годы царствования, строилась на либеральных началах и царствование которого было отмечено крупными военно-дипломатическими событиями. I, 46, 50, 55, 58, 164, 362-390, 424, 443; И, 69-104, 115, 118, 130-135, 166, 364, 365, 407-412, 424; III, 76, 185, 208, 262, 335, 348.
593
Александр II Николаевич (1818—1881), император Всероссийский (с 1855), в царствование которого был осуществлен ряд важнейших социально-экономических реформ (освобождение крестьян в 1861 году и др.). I, 257, 272, 273, 288, 308, 32А 333, 345, 416, 439; И, 11, 12, 67, 127, 130, 138, 139, 163, 164, 198, 311, 325, 326; III, 31, 135, 226, 364.
Александр Македонский
(356—323 до н. э.), царь Македонии, выдающийся полководец. Сын царя Филиппа II и воспитанник Аристотеля. Держава, созданная в результате завоеваний Александра Македонского, простиралась от Инда до Дуная и являлась крупнейшим государством древности. I, 78, 224, 305, 432, 434; И, 84, 330.
Алексей Михайлович (1629— 1676), русский царь (с 1645), сын Михаила Федоровича Романова. Алексей Михайлович принимал участие в управлении государством (первым среди русских государей стал подписывать собственные указы, читал челобитные), поощрял отечественное купечество, проводил активную внешнюю политику, в результате которой международное значение России возросло. I, 53, 181, 187, 188, 335—339, 439, 440; III, 38, 40, 54, 230, 251, 354.
Алексей Петрович (1690— 1718), царевич, старший сын Петра I от его первой жены. Стал участником оппозиции, противодействовавшей реформам Петра I. Был арестован, принужден к отречению и, по существующей версии, убит приближенными Петра в Петропавловской крепости. I, 175, 176, 241-245; 285; III, 91.
Алексий (р. между 1293— 1298 —ум. 13/8), русский митрополит (с 1354). Канонизирован в 1448-1449. III, 12, 349.
Алкивиад (ок. 450—404 до н. э.), афинский политический деятель, полководец, воспитан¬
ник Перикла, ученик Сократа. И, 153.
Альфьери Витторио (1749— 1803), итальянский поэт, автор трагедии «Мирра». И, 264.
Анастасия, см. Захарьина Анастасия Романовна.
Андрей Юрьевич Боголюб- ский (ок. 1111—1174), князь Владимиро-Суздальский, сын Юрия Долгорукого. III, 9—11, 341.
Анна Иоанновна (1693—1740), российская императрица (1730). Дочь Иоанна V Алексеевича, племянница Петра I. I, 151, 427; И, 26-42, 49, 118, 232, 236, 337; III, 93.
Анна Леопольдовна (1718— 1746), правительница Российской империи при Иоанне VI Антоновиче. До перехода в православие (1733) — Елизавета-Ека- терина-Христина. Дочь герцога Мекленбург-Шверинского и Екатерины Иоанновны, дочери Иоанна V Алексеевича. II, 401,402,424, 425.
Анна Мекленбургская, см. Анна Леопольдовна.
Анна Петровна (1708—1728), дочь Петра I, жена герцога Голь- штейн-Готторпского, мать Петра III. 1,162,180,246,255; II, 29,41.
Анненков Иван Александрович (1802—1878), поручик лейо-гвар- дии Кавалергардского полка, декабрист, член Северного общества. Осужден на 20 лет каторжных работ, срок был сокращен до 15 лет. П, 129,130; III, 167-173.
Анненкова Прасковья Егоровна (урожд. Полина Гебль, у Дюма ошибочно Полина Ксавье; 1800—1876), жена декабриста Анненкова, прототип образа Луизы Дюпюи, героини романа А. Дюма «Учитель фехтования». П, 129, 130,412; III, 167-173.
Алтей, в греческой мифологии великан, сын Посейдона и Геи. Был непобедим, пока соприкасался с землей (Гея — богиня земли), но, оторванный от земли, в единоборстве с Гераклом погиб. II, 253.
594
Антон-Ульрих Брауншвейгский (1714—1776), принц
Брауншвейг-Люнебургский, супруг правительницы Анны Леопольдовны, регент при малолетнем Иоанне Антоновиче. II, 29,38.
Антуар-Врэнкур Шарль-Никола д’ (1773—1852), французский дивизионный генерал, начальник артиллерии корпуса Эжена Бо- гарне в 1812 году. III, 74.
Апис — в древнеегипетской мифологии священный бык, почитался как воплощение бога Пта. 111,316.
Аполлон, в греческой мифологии бог света и солнца, покровитель искусств. Сын Зевса. 1,79; III, 15.
Апостол Даниил (1654—1734), представитель казацкой старшины, участник походов против Турции и Крыма, участник Северной войны, гетман Левобережной Украины (1727-1734). И, 118.
Апраксин Петр Матвеевич (1659—1728), русский государственный деятель, сподвижник Петра I. Брат Ф. М. Апраксина и царицы Марфы, жены царя Федора Алексеевича. В 1702— 1704 одержал ряд побед над шведскими войсками. Сенатор и президент Юстиц-коллегии. I, 200.
Аракчеев Алексей Андреевич (1769—1834), русский государственный и военный деятель, генерал от артиллерии, граф, военный министр и председатель Департамента военных дел. С 1815 фактически сосредоточил в своих руках руководство Государственным советом, Комитетом министров, Собственной Его Императорского Величества Канцелярией. I, 442, 443; И, 85-93, 113, 410; III, 343.
Арбузов Антон Петрович (1797 или 1798—1843), лейте¬
нант Гвардейского экипажа, декабрист. Один из основателей «Оощества Гвардейского экипажа», член Северного общества, активный участник восстания на Се¬
натской площади. Приговорен к вечной каторге, срок был сокращен до 20 лет. II, 106.
Аргамаков Александр Васильевич (1776—1833), полковник, командир 1-го Егерского полка, в 1801 — поручик, дежурный адъютант лейб-гвардии Преображенского полка, участник переворота 1801.1,373-375.
Арендт Николай Федорович (1785—1859), врач-хирург, лейб- медик Николая 1.1,398—401,406.
Аристофан (ок. 445—ок. 385 до н. э.), древнегреческий поэт- комедиограф. И, 117.
Арсений Коневский (Коневец- кий; ум. 1447), преподобный основатель Коневецкого монастыря (1398), подвижник христианской веры. II, 427.
Аттила (ум. 453), вождь гуннов (434—453), при котором гуннский союз распространил свое владычество до Рейна, датских островов, Дуная и Кавказа. I, 81,305; II, 97,310; III, 13,342.
Ахелой (греч.), речное божество. Сражаясь с Гераклом, принял образ быка. 1,191,429.
Ахилл, герой древнегреческих мифов, участник Троянской войны, был неуязвимым, поскольку был закален в водах Стикса своей матерью богиней Фетидой; был убит в поединке с Парисом, который стрелой попал в пятку — единственное уязвимое место Ахилла. 1,160,177,273,303; III, 72,99.
Багговут Карл Федорович (1761—1812), генерал-лейтенант. В 1812-м командовал 2-м пехотным корпусом в армии Барк- лая-де-Толли. Убит при Бородине. III, 69.
Багратион Петр Иванович (1765—1812), генерал от инфантерии, князь. Во время войны 1812 командовал 2-й армией, сражался при Бородине, где был смертельно ранен. III, 65—72,80.
Байрон Джордж Ноэл Гордон (1788—1824), английский поэт,
595
основоположник и один из видных представителей романтизма. 1,79,181,422; II, 322.
Бальзак Оноре де (1799— 1850), французский писатель-романист. И, 195; III, 247,269.
Бальи Жан-Сильвен (1730— 1793), французский ученый и политический деятель. Умер на эшафоте. 1,389.
Бари Антуан-Луи (1795— 1875), французский скульптор и живописец. III, 30.
Барклай-де-Толли Михаил Богданович (1761 —1818), генерал- фельдмаршал, князь, военный министр. В 1812-м командовал 1-й Западной армией. На посту главнокомандующего был сменен Кутузовым. III, 60.
Барятинский Александр Иванович (1815—1879), князь, генерал-фельдмаршал, командующий войсками на Кавказе и наместник государя (1856). Принимал деятельное участие в подавлении восстания Шамиля. II, 301; 111,114.
Барятинский Федор Сергеевич (1742—1814), гвардейский офицер, участник переворота 1762 г. Впоследствии занимал придворные должности. II, 270,294,296.
Басманов Алексей Данилович (ум. 1570), русский политический и военный деятель. Участник многих войн и походов, отличился при взятии Казани, один из деятелей опричнины. III, 45,48.
Батеньков Гавриил Степанович (1793—1863), подполковник, декабрист. Сотрудник М. М. Сперанского. Член Северного общества декабристов. По приговору суда содержался с 1826 и одиночной камере Петропавловской крепости. В 1846—1856 жил на поселении в Томске. II, 104,105,132,136-139,413-415.
Батый (ум. 1255), монгольский хан, внук Чингисхана. Участвовал во всех походах татаро-монголов. В 1236—1243 возглавлял походы монголов в Восточную Европу. III, 175,243,360.
Безбородко Александр Андреевич (1747—1799), русский государственный деятель и дипломат. С1775 по 1792 секретарь Екатерины II. 1,53-57,278-290,413,422;
II, 70,302,327,328.
Беллини Винченцо (1801— 1835), итальянский композитор. I, 80,81.
Бельский Богдан Яковлевич (ум. 1611), участник ряда походов и сражений Ливонской войны, оружничий, фаворит Иоанна Грозного. III, 49,50.
Бельский Иван Федорович (ум. 1542), русский боярин, воевода, активный участник борьбы боярских группировок за власть. В 1540—1541 фактически возглавлял правительство. В 1542 был свергнут, сослан на Белоозе- ро и там убит. III, 42.
Беннигсен Леонтий Леонтьевич (1745—1826), граф, генерал от кавалерии. Один из участников заговора и дворцового переворота 1801.1,373-382.
Беранже Пьер-Жан (1780— 1857), французский поэт. I, 339, 386,440.
Беринг Витус Ионассен (Иван Иванович; 1681—1741), русский мореплаватель, выходец из Дании. Капитан-командор русской службы (1730). Участник двух камчатских экспедиций. I, 254; II, 227.
Бернадот, см. Карл XIV.
Бернс Роберт (1759—1796), шотландский поэт. II, 323.
Бертье Луи-Александр (1753— 1815), маршал Франции, принц Невшательский и Ваграм ский. Начальник штаба Великой армии.
III, 28.
Бессьер Жан-Батист (1768— 1813), маршал Франции, герцог Истрийский. III, 28,65.
Бестужев (лит. псевд. Марлинс- кий) Александр Александрович (1797—1837), русский писатель. Штабс-капитан лейб-гвардии Драгунского полка. Декабрист. Член Северного общества. Приговор 20 лет катарги был заменен Бестужеву ссылкой в Якутск, а за¬
596
тем он был переведен на Кавказ, где погиб в стычке с горцами. И, 95,104-106,116; III, 69,170.
Бестужев Михаил Александрович (1800—1871), декабрист. Штабс-капитан лейб-гвардии Московского полка. Активный участник восстания на Сенатской площади. Приговор к вечной каторге был сокращен Бестужеву до 20 лет.1,106-108,389.
Бестужев Николай Александрович (1791—1855), декабрист, капитан-лейтенант. Член Северного общества декабристов и его Верховной думы. Республиканец, активный участник восстания. Приговор к вечной каторге был сокращен до 20-ти лет. II, 106-108,120.
Бестужев-Рюмин Алексей Петрович (1693—1766), государственный деятель и дипломат. Граф, генерал-фельдмаршал. В 1740—1741 — кабинет-министр, в 1744—1758 — канцлер. С1762 — первоприсутствующий в Сенате. И, 30, 53-55, 118, 241, 248, 249, 403.
Бестужев-Рюмин Михаил Павлович (1803—1826), подпоручик, член Южного общества декабристов. В 1825 содействовал объединению «Общества соединенных славян» с Южным обществом. Во время восстания Черниговского полка был ближайшим помощником С. Муравье- ва-Апостола. По приговору суда был повешен. И, 95, 104, 105, 114, 118, 125; III, 168.
Бетанкур Августин Августинович (1758—1824), русский инженер-архитектор. И, 429.
Бибиков Александр Ильич (1729—1774), русский государственный деятель, генерал-аншеф, выдвинулся во время Семилетней войны, впоследствии был одним из усмирителей восстания Пугачева. II, 267.
Бирон Эрнст Иоганн (1690— 1772), курляндский дворянин при дворе Анны Иоанновны в Курляндии. Обер-камергер ее двора, герцог Курляндский, фаворит императрицы Анны Иоанновны. Регент при Иоанне VI Антоновиче. В результате дворцового переворота в 1740 был арестован Минихом и сослан в Сибирь. Возвращен в Петербург Петром III. I, 151, 162; II, 30-54, 118, 232, 236, 252,
337-341, 399-401; III, 148.
Бироны, дворянский род во Франции, одним из известных представителей которого был Арман де Констан, барон де Бирон (1524—1592), маршал Франции. II, 30, 400.
Битяговский Михаил (ум. 1591), дьяк, близкий Борису Годунову, обвиненный в убийстве царевича Димитрия и растерзанный толпой в Угличе. III, 128-133, 351.
Богарне Эжен-Наполеон
(1781—1824), пасынок Наполеона, принц Империи, вице-король Италии. И, 32; III, 28, 58-72.
Бодуэн I (1171 — ок. 1206), император Константинополя. I, 262.
Бонами Шарль-Огюст (1764— 1830), французский дивизионный генерал, отличился в войне 1812 в сражениях при Смоленске и Бородино. III, 68.
Бонацц Джованни (работал в конце XVII — начале XVIII), скульптор. II, 206.
Борис Федорович Годунов (ок. 1552—1605), фактический правитель Русского государства в 1584—1598. Русский царь (1598—1605). Будучи крупным государственным деятелем, был избран Земским собором царем, лично занимался управлением страной, проводил политику по дальнейшему укреплению самодержавной власти. И, 302; III, 38,
597
41, 50, 53, 92-94, 126-141, 346, 351.
Брандт Карстен (ум. 1693), голландский корабельный мастер при царе Алексее Михайловиче, починивший ботик и научивший Петра I управлять этим судном. I, 186, 187; И, 8, 397; III, 51.
Браницкая (урожд. Энгельгардт) Александра Васильевна (1754—1838), племянница Г. А. Потемкина. I, 101; И, 333.
Браницкий Владислав Ксаве- рьевич (1782—1843), граф, обер- шенк сенатор. I, 101, 103, 106.
Бретей Луи-Опост де Тонне- лье (1733—1807), барон, французский дипломат, посол в Петербурге (с 1760), затем в Польше, Голландии, Австрии. Министр королевского двора (1783). II, 250.
Брийа-Саварен Антельм
(1755—1826), французский гастроном, автор сочинения «Психология вкуса». И, 201; III, 216, 330.
Броке Алексей Александрович (1802—1871), поручик лейб-гвардии Московского полка. Следствием по делу декабристов было установлено, что членом тайных обществ Броке не был, но агитировал солдат полка не присягать Николаю I. Был переведен на Кавказ. И, 106.
Бруссье Жан-Батист (1766— 1814), граф, французский кавалерийский дивизионный генерал, командовал дивизией в корпусе Эжена Богарне. III, 67, 68, 71.
Брынковяну (Бранковяну) Константин (1654—1714), господарь Валахии. I, 234.
Брюйер Пьер-Жозеф (1772— 1813), барон, дивизионный генерал, командир 1-й дивизии легкой кавалерии в 1812. III, 69.
Брюллов Александр Павлович (1798—1877), архитектор, брат художника К. Брюллова. И, 207.
Брюн Гийом-Мари-Анн
(1763—1815), маршал Франции, отличившийся в ряде кампаний, особенно в Голландии и Италии, дипломат. I, 59.
Булатов Александр Михайлович (1793—1826), полковник. Декабрист, участник восстания 14 декабря 1825. И, 106.
Булгарин Фаддей Венедиктович (1789—1859), писатель, журналист, редактор «Северного архива», «Литературных листков», «Северной пчелы», «Сына отечества». I, 386, 402.
Бутурлин Дмитрий Петрович (1790—1849), русский военный историк, генерал-майор, флигель-адъютант, сенатор. Автор ряда трудов, в частности, по истории 1812. III, 30, 53, 345.
Бутурлина (урожд. Воронцова) Анна Артемьевна, жена графа Дмитрия Петровича Бутурлина. II, 261.
Бюффон Жорж-Луи Леклерк (1707—1788), граф, французский естествоиспытатель, автор «Всеобщей естественной истории». I, 78.
Василий II Васильевич Темный (1415—1462), великий князь Московский. Сын Василия I Дмитриевича, внук Дмитрия Ивановича Донского, отец Иоанна III. 1П, 25.
Василий III Иоаннович (1479—1533), великий князь Московский (с 1505), сын Иоанна III, продолжал политику отца, энергично борясь за централизацию государства и безопасность границ. III, 25, 41, 93, 165, 342.
Василий Иоаннович Шуйский (1552—1612), русский царь (1606—1610). Вступил на престол после убийства Лжедими- трия I. Неудачи правительства Шуйского в борьбе' с польско-шведской интервенцией
598
и недовольство дворян и боярства внешней политикой привели к свержению Шуйского и пострижению его в монахи. III, 351, 352.
Васко да Гама (1469—1524), португальский мореплаватель, завершивший поиски морского пути из Европы в Индию. I, 427; III, 250, 251.
Вашингтон Джордж (1732— 1799), главнокомандующий армией колонистов в период борьбы североамериканских колоний за независимость (1775—1783), первый президент США (1789— 1797). I, 61; И, 116.
Великий канцлер, см. Воронцов Михаил Илларионович.
Великий князь Московский — Петр II.
Великий повелитель — Карл XII.
Веллингтон Артур Уэлсли (1769—1852), герцог, английский полководец и государственный деятель. В войнах против французской империи командовал союзными англо-испанскими войсками на Пиренейском полуострове и англо-голландской армией при Ватерлоо. I, 273; III, 27.
Велио Иосиф Иосифович (1795—1867), барон, ротмистр Конного полка, впоследствии генерал от кавалерии. II, 112.
Верди Джузеппе (1813—1901), итальянский композитор. I, 80, 81.
Верне Пьер, актер французского театра в Петербурге при Александре I (1809). И, 155, 156.
Верне Орас-Эмиль-Жан
(1789—1863), французский живописец. II, 301.
Веста, в древнеримской мифологии богиня домашнего очага, культ которой носил общегосударственный характер. И, 41.
Виельгорский Матвей Юрьевич (1794—1866), граф, камергер. Музыкальный деятель, виолончелист. I, 403—408.
Виллье (Вейль) Яков Васильевич (1765—1854), лейб-хирург, президент Медико-хирургической академии, принимал участие во многих походах начала XIX в. и путешествиях Александра I. II, 96, 98—101.
Вильбоа Никита Петрович (ум. 1760), участник петровских войн со шведами, главный командир над Кронштадтским портом (1743). I, 170-174, 198, 210, 250.
Вильгельм III Оранский (1650—1702), английский король (с 1689). Вступил на престол в результате государственного переворота («Славная революция») и свержения короля Якова II (1688). До 1694 правил совместно с женой Марией II Стюарт. И, 142.
Виотти Джованни Баттиста (1755—1824), итальянский скрипач, ученик Пуньяни, вел большую концертную деятельность в Европе, в том числе и в России. И, 323.
Витгенштейн Петр Христиано- вич (1769—1843), граф, затем князь, генерал-фельдмаршал. В 1812 во главе пехотного корпуса прикрывал Петербург, составляя правый фланг русской армии. Во время русско-турецкой войны 1828—1829 — главнокомандующий русской армией. И, 104.
Вице-король, см. Богарне Эжен.
Владимир (I) Святославович (после крещения Василий; ум. 1015), князь Киевский, сын Святослава Игоревича; во время его правления происходило принятие Русью христианства (в конце 987 или нач. 988). I, 148, 149; III, 26.
599
Владимир Всеволодович Мономах (1053—1125), князь Киевский. Опытный военачальник. Писатель. Сын Всеволода Ярос- лавича и дочери византийского императора Константина Моно- маха. И, 301; III, 9, 36, 37.
Вогюэ Эжен Мельхиор де (1848—1910), французский писатель, историк. I, 309—312.
Волков Владимир Федорович (ум. 1828), штабс-капитан лейб- гвардии Московского полка. Декабрист, участник восстания на Сенатской площади. После следствия по делу декабристов был переведен на Кавказ. II, 106.
Волконский Петр Михайлович (1776—1852), князь, русский государственный деятель, генерал- фельдмаршал, генерал-адъютант. Министр императорского двора и уделов (1826). II, 81.
Волконский Сергей Григорьевич (1788—1865), князь, генерал- майор, командир бригады пехотной дивизии. Декабрист, член Союза благоденствия и Южного общества. I, 295; II, 104, ИЗ, 128, 411.
Волынский Артемий Петрович. (1689—1740), русский государственный деятель, дипломат. Кабинет-министр при Анне Иоанновне. Дворцовые интриги привели к его аресту и казни. II, 54.
Вольтер (псевд; наст, имя Франсуа-Мари Аруэ) (1694— 1778), французский писатель, историк, философ-просветитель. I, 175-179, 284, 428; II, 238.
Воронцов Михаил Илларионович (1714—1767), граф, государственный деятель и дипломат. Участник дворцового переворота 1741 г. Действительный камергер. Вице-канцлер (с 1744), канцлер империи (1758—1762). И, 43, 44, 48, 272, 283, 340, 401.
Воронцов Михаил Семенович
(1782—1856), граф, светлейший князь. Русский государственный и военный деятель. Генерал- фельдмаршал. В 1812 командовал гренадерской дивизией, был ранен при Бородине. Новороссийский генерал-губернатор (с 1823), новороссийский и бессарабский генерал-губернатор (1828—1854), наместник на Кавказе (1844-1854). I, 72; II, 98; III, 65.
Воронцов Федор Семенович (ум. 1546), русский государственный деятель, боярин. После свержения Шуйских (1543) у руководства правительства Иоанна IV, обвинен в измене и казнен. III, 42.
Воронцова Елизавета, см. Полянская Елизавета.
Воронцова-Дашкова Александра Кирилловна (1818—
1856), в первом браке Воронцова-Дашкова (ее муж И. И. Воронцов-Дашков умер в 1854), во втором — баронесса де Пуайи. Барон де Пуайи горячо любил свою супругу и был предан ей до конца ее жизни. Воронцова- Дашкова — героиня стихотворения Н. А. Некрасова «Княгиня», в которой отразилась нашумевшая в петербургском обществе история Александры Кирилловны, жертвы якобы непорядочности ее второго мужа. Известно, что де Пуайи, прочитав французский перевод поэмы Некрасова, прибыл в Петербург с целью вызвать поэта на дуэль. Только благодаря вмешательству друзей Некрасова дуэль не состоялась. (См. об этом: Н е к paco в Н. А. Поли. собр. соч., т. 2. Л., 1981, с. 342.)И, 215-218, 418.
Воротынский Михаил Иванович (ок. 1510—1573), русский полководец. Активно участвовал в осаде и взятии Казани. Боярин. Разбил войска Девлет-Гирея
600
(1572), но подвергся опале и казнен. III, 45.
Вяземский Петр Андреевич (1792—1878), князь, поэт, литературный критик, журналист. Один из участников литературного общества «Арзамас». Близкий друг Пушкина. I, 275, 373, 378, 403, 405, 436, 444.
Гагарина Анна Петровна (1777—1805), княгиня, любимица императора Павла I. Камер- фрейлина и кавалерственная дама (1798). I, 374, 375.
Ганнибал Абрам Петрович (1697—1781), «Арап Петра Великого», прадед Пушкина. I, 386, 444.
Ганнибал Барка (247 или 246—183 до н. э.), крупнейший полководец древности, карфагенский государственный деятель. I, 78, 432; II, 393, 429.
Гейсмар Федор Клементьевич (1783—1848), барон, генерал-адъютант, командир корпуса. II, 114, 411.
Генрих III (1551-1589), французский король. Боролся с Генрихом Наваррским и с Гизами. I, 239.
Генрих IV Наваррский (1553— 1610), французский король (1589), первый из династии Бурбонов, правление которого отличали умеренная религиозная политика и укрепление абсолютизма. I, 272; И, 77; III, 127.
Георг III (1738—1820), английский король (с 1760). В 1811 в связи с болезнью короля было назначено регентство принца Уэльского (с 1820 —Георг ГУ). I, 370, 443.
Геракл — в древнегреческой мифологии величайший герой, сын Зевса и смертной женщины Алкмены, наделенный необычайной силой, совершил множество подвигов, из них наиболее
известные двенадцать. I, 58; II, 198; III, 247, 362.
Геродот (р. между 490 и 480 — ум. между 430 и 424 до н. э.), древнегреческий историк, автор «Истории». III, 247, 248, 360.
Гете Иоганн Вольфганг (1749—1832), немецкий поэт, мыслитель, выдающийся деятель Просвещения. I, 181, 422; II, 322; III, 123.
Гетц фон Берлихинген — рыцарь, герой одноименной драмы Гете (1773). I, 53.
Глинка Михаил Иванович (1804—1857), композитор, создатель русской национальной оперы. III, 121.
Глинские — княжеский род XV—XVIII вв., пользовались особым влиянием в последние годы жизни Василия III и в начале регентства Елены Глинской, жены Василия III (1526). III, 42, 43.
Гоголь Николай Васильевич (1809—1852), русский писатель. III, 121.
Годунов, см. Борис Федорович Годунов.
Голицын Александр Михайлович (1723—1807), вице-канцлер, обер-камергер, действительный тайный советник. И, 407.
Голицын Григорий (Георгий) Сергеевич (1780—1848), князь, генерал-адъютант при Павле I, сенатор. I, 68.
Головин Федор Алексеевич (1650—1706), русский государственный и военный деятель. Ближайший помощник Петра I по созданию русского флота. I, 195, 198; II, 222.
Головкин Михаил Гаврилович (1705—1775), граф, сын канцлера Г. И. Головкина, сенатор, вице-канцлер. Как лицо, доверенное Анне Леопольдовне, был обвинен в государственной измене, приговорен к казни, замененной ссылкой в Якутск. II, 50, 340.
601
Гомер, легендарный древнегреческий поэт, которому приписывается создание величайших памятников древнегреческой литературы, поэм «Илиада» и «Одиссея». I, 79; И, 322; III, 362.
Гончарова Екатерина Николаевна (1809—1843), сестра H. Н. Пушкиной, жена Дантеса. I, 396.
Гордон Патрик (1635—1699), сподвижник Петра I, советник по вопросам организации и обучения войск, участник Азовских походов (1695—1696) и подавления стрелецкого восстания (1698). I, 191, 196-199, 202.
Горностаев Алексей Максимович (1808—1862), архитектор. II, 374.
Готье Теофиль (1811—1872), французский писатель, поэт, критик. I, 143.
Гракх Гай (153—121 до н. э.), политический деятель Древнего Рима, трибун, проводивший ряд реформ с целью остановить разорение крестьянства и принятия мер к укреплению государства. Спровоцированный на вооруженное восстание, погиб. III, 150.
Грей Томас (1716—1771), английский поэт, его «Элегия, написанная на сельском кладбище» — образец лирики сентиментализма. III, 80.
Греч Николай Иванович (1787—1867), писатель, журналист, редактор «Сына отечества», «Северной пчелы». I, 402.
Григорий XVI (1765-1846), римский папа (с 1835). I, 282.
Григорович Дмитрий Васильевич (1822—1899), русский писатель. I, 385; II, 195-212, 298.
Гризье Огюстен-Франсуа — мастер фехтования, преподавал во Франции, затем в России, где провел 10 лет. II, 129, 130.
Гудович Иван Васильевич (1741—1820), русский гене¬
рал-фельдмаршал, граф. Участвовал в русско-турецких войнах. В 1809—1812 — главнокомандующий в Москве, член Государственного совета и сенатор. И, 280, 281, 292.
Гуж Мари-Олимпия де (в замужестве — Обри) (1748—1793), французская писательница и деятельница французской революции. III, 285.
Гумбольдты — Александр фон Гумбольдт (1769—1859), исследователь тропической Америки и Центральной Азии, известный своими трудами по геологии и пр., и его брат Вильгельм фон Гумбольдт (1767—1835), выдающийся германский лингвист. I, 141.
Гурго Гаспар (1783—1852), французский генерал, участник многих кампаний. Сопровождал Наполеона на о. Святой Елены. Мемуарист. III, 28, 30, 52, 63, 347.
Густав II Адольф (1594—1632), король Швеции. Крупный полководец и видный реформатор. I, 256; И, 311.
Густав III (1746—1792), король Швеции (с 1771), пришел к власти в результате дворцового переворота. Попытки проведения политики в духе просвещенного абсолютизма сопровождались непопулярной внешней политикой Густава III. В результате Густав III был убит. II, 312, 424.
Густав IV Адольф (1778— 1837), король Швеции (1792— 1809). Деспотический образ правления и военные неудачи послужили причиной организации военного заговора. Был изгнан из Швеции. II, 325.
Гюго Виктор (1802—1885), французский писатель. I, 137; III, 247, 269.
Даву Луи-Никола (1770— 1832), маршал Франции, герцог
602
Ауэрштедтский, принц Экмюль- ский. Один из ближайших сподвижников Наполеона, выдающийся полководец. III, 58—72, 347.
Далай-лама — с XVI в. чтитул тибетских первосвященников. III, 236, 278, 279, 311.
Даль Владимир Иванович (1801—1872), врач, писатель, автор «Толкового словаря живого великорусского языка». Друг Пушкина. I, 399, 404—408, 439, 444, 445.
Данжо Филипп де Курсийон де (1638—1720), маркиз, автор придворной хроники 1684—1720 французского двора. I, 105.
Данзас Константин Карлович (1801—1870), лицейский товарищ Пушкина, его секундант в дуэли с Дантесом. I, 397—403.
Даниил Александрович
(1261—1303), князь Московский, сын Александра Невского, родоначальник московских князей. III, 11.
Данте Алигьери (1265—1321), итальянский поэт, провозвестник Возрождения, автор «Божественной комедии». I, 322, 439; И, 138.
Дантес Жорж-Шарль (1812— 1895), барон, приемный сын Л. Геккерна. Убийца Пушкина. I, 395-398.
Данцигский, герцог, см. Ле- февр.
Дарий II, персидский царь из династии Ахеменидов, сын Артаксеркса I. Правил в 423—404 до н. э. I, 222.
Дарю Пьер-Антуан Брюно (1767—1829), граф, французский военный деятель, главный интендант Великой армии, в 1812 — генеральный комиссар армии. III, 55.
Дашков Михаил Иванович (1736—1764), камер-юнкер, муж Е. Р. Дашковой. И, 262.
Дашкова Екатерина Романовна (1744—1810), княгиня, урожд. графиня Воронцова. Деятельница российского Просвещения. Участница дворцового переворота 1762. В 1783—1796 — директор Петербургской академии наук и президент Российской академии. II, 261—269, 276, 283, 293, 422.
Делиль Жак (1738—1813), французский поэт, мастер описательной и дидактической поэзии. Член Французской академии. III, 80.
Дельзон Алексис-Жозеф (1775—1812), французский дивизионный генерал. III, 66, 70.
Диаз (Диас де ла Пенья) Нар- сис-Виржиль (1808—1876), французский живописец. Занимался, в частности, росписью по фарфору. I, 126.
Диаш (Диас) Бартоломеу (ок. 1450—1500), португальский мореплаватель, руководивший экспедицией с целью открыть морской путь в Индию, первым из европейцев обогнул Африканский материк. III, 250.
Дибич-Забал канский Иван Иванович (Иоганн Карл Фридрих; 1785—1831), русский военный деятель, генерал-фельдмаршал. Начинал службу офицером лейб-гвардии Семеновского полка. В 1812 — обер-квартирмей- стер и генерал-квартирмейстер. В 1828 фактически руководил военными действиями на Балканах, находясь при престарелом главнокомандующем Витгенштейне. I, 353, 354; И, 95, 97, 103.
Дидона, в древнегреческой мифологии и поэме Виргилия «Энеида» дочь царя Тира и сестра Пигмалиона, основательница Карфагена, возлюбленная троянца Энея, покончившая с собой, когда он покинул ее по воле богов. II, 386.
603
Димитрий Иоаннович (1582— 1591), сын Иоанна Грозного и Марии Нагой. Погиб в отданном ему в удел Угличе при невыясненных обстоятельствах. Канонизирован. III, 38, 49,
126-144, 150, 351.
Диоген Синопский (ок. 400 — ок. 325 до н. э.), древнегреческий философ, ученик Антисфе- на. И, 46.
Дмитрий Иванович Донской (1350—1398), великий князь Московский и Владимирский (с 1359), сын Ивана Ивановича Красного и внук Ивана I Даниловича Калиты. Преодолев сопротивление соперников в борьбе за великое княжение, провел ряд мероприятий по централизации власти и управлению военными делами. Первый среди русских князей возглавил борьбу против татар, разбив татарского темника Мамая в Куликовской битве (1380). III, 11, 350.
Долгоруков Василий Владимирович (1667—1746), князь, русский военный деятель, генерал- фельдмаршал. Участник Семилетней войны. Главнокомандующий на Кавказе (1726). Дядя невесты императора Петра II Екатерины Алексеевны Долгоруковой. Член Верховного тайного совета. В 1731—1741 — в заключении и в ссылке. Президент Военной коллегии (1741). I, 151.
Долгоруков Иван Алексеевич (1708—1739), князь, одна из жертв гонений на род Долгоруковых по воцарении Анны Иоанновны. Сосланный в Березов (1730—1738), он был возвращен, осужден вторично (на колесование) и казнен в 1739. I, 151; И, 222, 232—235.
Долгоруков Петр Владимирович (1816—1868), публицист и историк. С 1859 — эмигрант. Автор книги: «О знатных фамилиях в России». I, 386.
Долгоруков Юрий Алексеевич (ум. 1682), князь, русский государственный деятель, стольник, воевода, боярин, участвовал в составлении Соборного уложения 1649; в 1670 возглавил войска, действовавшие против Разина. III, 232.
Долгоруков Яков Федорович (1639—1720), князь, русский государственный деятель, сподвижник Петра I. Участник Азовских походов. Возглавлял военно-административную и военно-судную части новой армии. Состоял во главе Военного комиссариата (1711), президент Ре- визион-коллегии (1717). I, 150.
Долгорукова Наталия Борисовна (ум. 1771), жена И. А. Долгорукова (урожд. Шереметева), после казни мужа постриглась во Фроловской обители (под Киевом) под именем Нектарии. I, 150, 151, 257, 258, 270.
Доницетти Гаэтано
(1797—1848), итальянский композитор. I, 80, 81.
Друз (ум. 33 н. э.), сын Герма- ника и Агриппины, квестор, авгур, префект Рима, примкнул к заговору и был обвинен перед императором Тиберием как государственный преступник. Заключенный в дворцовую тюрьму, умер. II, 336.
Дюбуа Гийом (1655—1723), кардинал. После смерти Людовика XIV посланник в Лондоне; подготовил договор о т. н. Четверном союзе, по которому в 1748 был подписан акт о союзных отношениях между Францией, Англией, Голландией и Испанией. II, 141.
Дюплен Жан (1771-1813), барон, французский бригадный генерал, в войну 1812 командовал бригадой. III, 66.
Дюфур Огюст-Анри (1798— 1865), парижский книгопродавец. I, 333, 337.
604
Евгений принц — Богарне Э.
Евдокия Дмитриевна (ок. 1351—1407), великая княгиня Московская, дочь нижегородского князя Дмитрия Константиновича, жена Дмитрия Ивановича Донского. III, 12.
Едигей (1352—1419), эмир Белой Орды. Основатель Ногайской Орды (1396). В 1399 золотоордынские войска Едигея разбили соединенные силы литовского князя Витовта и хана Тох- тамыша. Глава Золотой Орды (1399). В 1408 во время похода на Русь не смог восстановить прежнего ордынского господства. III, 93.
Екатерина Иоанновна (1692— 1733), дочь царя Иоанна V Алексеевича, супруга Карла-Леопольда, принца Мекленбург- Шверинского. И, 464.
Екатерина I Алексеевна (1684—1727), императрица Всероссийская (1725). До принятия православия Марта Скавронская. Церковный брак с Петром оформлен в 1712. После смерти Петра была возведена на престол гвардейцами под руководством А. Д. Меншикова, в руках которого и сосредоточилась вся власть. I, 48, 170-174, 198-218, 231-279, 301, 432, 433; И, 29, 41, 203, 204, 220, 221, 337, 339, 399, 401, 402, 419.
Екатерина II Алексеевна (1729—1796), императрица Всероссийская (1762). Урожд. Со- фия-Фредерика-Аугуста, принцесса Анхальт-Цербстская.
Свергнула своего мужа Петра III, предоставив расправу над ним преданным ей лицам (Орловы и др.). Внутренняя и внешняя политика Екатерины II была отмечена важными актами (жалованная грамота дворянству, 1785), крупными военно-дипломатическими событиями (войны с Турцией, вмеша¬
тельство в дела Польши) и территориальной экспансией. Активно участвуя в государственной жизни, Екатерина II поддерживала тесные отношения с представителями европейского Просвещения, занималась обширной литературно-публицистической деятельностью. I, 53-67, 162, 180, 280-285, 294, 295, 300, 349, 356, 361, 362, 422, 428, 436, 442; И, 12, 26, 53, 59—63, 70, 133, 238-294,
328-348, 399—426; III, 95, 99, 177, 208, 340, 342.
Елизавета Алексеевна (урожд. Луиза-Мария-Аугуста, принцесса Баден-Дурлахская; 1779—1826), императрица Всероссийская (с 1801), супруга императора Александра I. И, 97, 99, 101, 102, 410.
Елизавета Петровна (1709— 1761), императрица Всероссийская (с 1741), дочь Петра I. При Елизавете Петровне был осуществлен ряд важных мероприятий, способствовавших оживлению и подъему экономической жизни (отмена внутренних таможен и проч.) и поощрению просвещения. В войнах (Семилетняя война и др.), которые велись при Елизавете Петровне, русские полководцы добились крупных успехов. I, 175, 246; И, 26—67, 118, 119, 146, 238-263, 311, 337—348, 399—405, 419, 425, 426; III, 144.
Ермолов Алексей Петрович (1777—1861), генерал от артиллерии, участник войн с Францией в 1805, 1806-1807. В 1812 начальник штаба армии Барклая- де-Толли. В 1816—1827 командовал Кавказским корпусом, главнокомандующий на Кавказе. II, 87, 88, 153; II, 68-72, 192.
Жадовская Юлия Валериановна (1824—1883), русская поэтесса. I, 385.
Жанна. д’Арк (ок. 1412—1431),
605
народная героиня Франции. I, 251.
Женни Фалькон (р. 1825),
актриса, дебютировала в 1841 в Париже, затем переехала в Петербург и поступила в Михайловский театр. Салон Женни Фалькон, по словам А. Дюма, был «одним из самых элегантных». I, 334-337; II, 384; III, 8, 13, 17, 82-87, 98, 103-109.
Жерар Морис-Этьенн (1773— 1852), граф, французский дивизионный генерал (1812), впоследствии маршал Франции. I, 101, 281, 312, 319; III, 67, 71.
Живокини Василий Игнатович (1805—1874), русский актер, артист Малого театра. Выступал в некоторых спектаклях с М. С. Щепкиным, часто гастролировал в провинции и выступал в Нижнем Новгороде в театре Рязанцева. III, 160.
Жиффленга Александр
(1775—1830), граф, бригадный генерал, адъютант Эжена Богар- не. III, 71.
Жорж Санд, см. Санд Жорж.
Жуковский Василий Андреевич (1783—1852), русский поэт. I, 399-410, 444, 445;11, 87.
Жюно Андош (1771-1813), герцог д’Абрантес, адъютант Наполеона, дивизионный генерал, в 1812 командовал корпусом. III, 64, 68.
Завадовский Петр Васильевич (1739—1812), русский государственный деятель. Кабинет-секретарь и фаворит Екатерины И. Первый министр народного просвещения (1802—1810). И, 331.
Загряжская Екатерина Ивановна (1779—1842), фрейлина, тетка H. Н. Пушкиной. I, 408.
Задлер Карл Карлович (1801— 1877), доктор медицины. I, 399, 400.
Захарьина Анастасья Романов¬
на, вторая жена Иоанна Грозного (1547). III, 43, 45.
Захарьин-Юрьев Никита Романович (ум. 1586), боярин, брат царицы Анастасии, матери Федора Иоанновича. III, 151.
Зотов Никита Моисеевич (ок. 1644—1718), думный дьяк, граф (1710). Учитель царевича Петра. Глава Ближней канцелярии и Печатного приказа. III, 51, 345.
Зубов Платон Александрович (1767—1822), князь, русский государственный деятель, фаворит Екатерины II. Генерал-губернатор Новороссии, командующий Черноморским флотом. Участник заговора против Павла I. I, 61, 361-382, 442;11, 12, 333.
Иванов Александр Андреевич (1806—1858), русский живописец, автор картины «Явление Христа народу» (1837—1857). III, 121.
Идоменей, герой древнегреческих мифов, внук критского царя Миноса, царь Крита. Будучи одним из 80 женихов Елены, принял в силу заключенного между ними условия обязательство участвовать в Троянской войне. III, 292.
Изабэ Жан-Батист (1767— 1855), французский художник, живописец-миниатюрист и рисовальщик. III, 262.
Измайлов Михаил Львович (годы жизни неизв.), генерал-майор (1762), генерал-поручик (1786). II, 272, 291, 292.
Иоанн Креститель (библ.), ближайший предшественник и предвестник Христа. I, 160, 340, 342.
Иоанн III Васильевич (1440— 1505), великий князь Московский (с 1462), старший сын Василия II Васильевича Темного. Крупный государственный деятель. При Иоанне III завершилось складывание основной тер¬
606
ритории Русского государства и централизованного аппарата власти. Окончательно было свергнуто татаро-монгольское иго. I, 48, 178, 428; И, 140, 415; III, 12, 38.
Иоанн IV Васильевич Грозный (1530—1584), великий князь (1533), царь (с 1547), крупный государственный деятель. Единолично проводил политику деда Иоанна III и отца Василия III по укреплению самодержавной власти. Во внешней политике основным содержанием становится расширение территориальной экспансии на Восток и овладение берегами Балтийского моря. Во внутренней — борьба с действительными и часто мнимыми врагами. Террористический режим («опричнина») и разорительные войны во многом способствовали возникновению впоследствии т. н. Смутного времени. I, 58, 179, 180, 190; И, 16, 69, 70, 300; III, 12-14, 36-50, 93-96, 125-144, 176, 178, 183, 198, 243, 251, 340-357.
Иоанн V Алексеевич (1666— 1696), русский царь (с 1682), сын царя Алексея Михайловича, брат Петра I. До 1689 за него правила сестра, царевна Софья, после ее свержения — Петр I. I, 181—185, 189, 192, 197, 335, 344, 429, 439; II, 29.
Иоанн VI Антонович (1740— 1764), император всероссийский (1740—1741), правнук Иоанна V. За Иоанна VI правили Бирон и мать, Анна Леопольдовна. Свергнут гвардией и заключен в тюрьму, где и был убит при попытке его освободить. И, 29, 30, 49, 238, 249, 252, 258, 275, 336-350, 400, 401, 425, 426.
Иов (библ.), известная библейская личность,величайший праведник, образец веры и терпения. I, 50, 421; И, 135.
Ирод (Великий), иудейский царь, основатель идумейской династии на иудейском престоле, назначен царем Иудеи в 40 до н. э. по указанию римских властей. II, 318.
Иродиада, внучка Ирода Великого, с ее именем связана история гибели Иоанна Крестителя. И, 318.
Исаков Яков Алексеевич (1811—1881), русский книгопродавец и издатель. I, 333.
Исида, в древнеегипетской религии богиня плодородия, воды, ветра, мореплавания. Охранительница умерших. Изображалась в виде женщины, на голове которой были рога коровы. I, 180, 428; II, 335.
Калигула Гай Цезарь (12—41), римский император (с 37), из династии Юлиев-Клавдиев, сын Германика. Установил террористический режим и обожествление власти императора, что явилось дальнейшим развитием принципата в неограниченную монархию. III, 41, 47.
Калино Александр (р. 1835), студент Московского университета (1858). III, 87, 96-112, 199, 200, 216, 240, 276, 296-298, 318, 332-340.
Камбасарес Жан-Жак-Режи (1753—1824), герцог, деятель французской революции и Империи, архиканцлер. И, 378.
Камбиз, царь Ахеменидской державы (530—522 до н. э.), полководец, был признан царем Египта, где основал новую (XXVII) династию фараонов. III, 13, 332, 342.
Кантемир Дмитрий Константинович (1673—1723), молдавский ученый и политический деятель (с 1710 —господарь), советник Петра I. I, 234.
607
Карамзин Николай Михайлович (1766—1826), русский писатель, историк. I, 179, 426; III, 351.
Карамзина Екатерина Андреевна (1780—1851), жена H. М. Карамзина, друга Пушкина. I, 404, 444.
Карл Великий (742—814), франкский король. Император (с 800), из династии Каролингов. Его завоевания привели к образованию в Европе огромной империи, а политика способствовала формированию феодальных отношений. I, 157; И, 322.
Карл V (1500—1558), император Священной Римской империи. Династические браки и завоевания сделали государство Карла V державой, в которой, по отзывам современников, не заходило солнце. Религиозная политика Карла V привела к войне империи против протестантских князей, в которой император потерпел поражение. II, 387; III, 44.
Карл VI (1685—1740), император Священной Римской империи, сын императора Леопольда I. И, 219.
Карл IX (1550—1611), король Швеции (с 1604), младший сын Густава Вазы, короля Швеции. I, 361; II, 311.
Карл XI (1655—1697), король Швеции (с 1660), самостоятельно правил с 1672. I, 190, 204.
Карл XII (1682—1718), король Швеции (с 1697), выдающийся полководец и государственный деятель. I, 166, 205—209,
222-239, 256, 271, 431, 432; И, 245, 425; III, 36.
Карл XIII (1748-1818), король Швеции (с 1809). II, 312.
Карл XIV Юхан (Бернадот Жан-Батист) (1763—1844), маршал Франции, усыновленный королем Карлом XIII, с 1818 стал королем Швеции. II, 312.
Карл, принц Мекленбург- Шверинский (1783—1833), генерал-лейтенант русской службы. Участвовал в войнах с Францией и Турцией. В 1812 командовал гренадерской дивизией 2-й Западной армии, обороняя Шевар- дино, был ранен, но остался в строю, приняв участие в Бородинском сражении. III, 65.
Карл-Леопольд, принц Мек- ленбург-Шверинский — муж Екатерины Иоанновны, сестры императрицы Анны (1716). II, 424.
Карл-Фридрих (1700—1739), герцог Шлезвиг-Голштейн-Гот- торпский, муж Анны Петровны, дочери Петра I. И, 32, 341, 342.
Катков Михаил Никифорович (1818—1887), публицист, издатель. И, 210.
Каульбах Вильгельм фон (1805—1874), немецкий художник, украсивший по приглашению прусского короля живописью стены парадной лестницы Нового музея в Берлине. I, 143, 144.
Кауфман Константин Петрович (1818—1882), ученик Инженерного училища, с отличием служил на Кавказе, участвовал во взятии Карса. Директор канцелярии Военного министерства (1861). И, 151.
Каховский Петр Григорьевич (1797—1826), декабрист, один из активных участников восстания 14 декабря, член Северного общества. Казнен по приговору суда. I, 389; II, 104-107, 114, 119-125, 411; III, 168.
Кибела, фригийское божество, «Великая матерь богов», в Риме ее культ был установлен как государственный (с 204 до н. э.). II, 335.
Клавдий (10 до н. э. — 54 н. э.), римский император (с 41), из династии Юлиев-Клавдиев. Правление Клавдия характеризуется дальнейшим укрепле¬
608
нием военной диктатуры и императорской власти, заменой сената авторитарными бюрократическими структурами. II, 357.
Клебер Жан-Батист (1753— 1800), французский генерал, одержавший ряд побед на Рейне и во время Египетской экспедиции Бонапарта. III, 72.
Клейнмихель Петр Андреевич (1793—1869), граф, русский государственный деятель, адъютант Аракчеева. Один из приближенных Николая I. Главноуправляющий ведомства путей сообщения. (1837-1853). И, 88, 89, 92.
Клеопатра (69—30 до н. э.), царица Египта из династии Птолемеев. I, 432; И, 63.
Клодомир (511—524), франкский король из династии Меро- вингов. II, 336.
Клодт Петр Карлович (1805—1867), русский скульптор. II, 153.
Клотер I (497—561), франкский король, убивший двух своих племянников, сыновей Кло- домира. И, 336.
Кок Поль де (1794-1871), французский романист. III, 247.
Коконасс Анчибаль (ум. в 1574), граф, пьемонтский капитан, авантюрные приключения которого послужили темой для Дюма при написании романа «Королева Марго». III, 128.
Коленкур Арман де (1772— 1827), герцог Виченцский, дивизионный генерал, французский посол в России в эпоху Первой Империи. III, 73.
Коленкур Опост-Жан-Габри- эль (1777—1812), граф, дивизионный генерал, комендант главной квартиры Наполеона, смертельно ранен при Бородино. I, 48; И, 88, 409; III, 72—75.
Колумб Христофор (1451— 1506), мореплаватель, открыватель Америки. II, 323.
Коммод Луций Эмий Аврелий (161—192), римский император (с 180), старший сын Марка Аврелия. В поисках популярности выступал в цирке в гладиаторских боях. II, 144.
Компан Жан-Доминик
(1769—1845), граф, французский дивизионный генерал, в 1812 отличился в боях под Салтановкой и Бородином, командовал дивизией в корпусе Даву. III, 66, 67.
Коновницын Петр Петрович (1802—1830), подпоручик гвардейского Генерального штаба, декабрист, член Северного об- щества.Н, 105.
Константин Николаевич
(1827—1892), Великий князь, воспитанник адмирала
Ф. П. Литке, руководил Морским ведомством на правах министра (с 1855), способствовал возрождению российского флота после севастопольского погрома. I, 168, 170.
Константин Павлович (1779— 1831), цесаревич, младший брат императора Александра I, главнокомандующий польской армией в Царстве Польском, фактически наместник. I, 63, 288, 367, 371, 420; И, 92, 94, 98, 103-109.
Копьев Алексей Данилович (ум. 1846), придворный, драматург и острослов конца XVIII века. I, 349-353.
Корнелий Сулла Луций (138—78 до н. э.), римский военный и политический деятель, установивший (после победы в гражданской войне) в Риме неограниченный диктаторский режим единоличной власти, что сопровождалось террором
и прокрипциями граждан. III, 47.
Корнелий Сципион Африканский Старший Публий (ок. 235—ок. 183 до н. э.), римский полководец и политический деятель. Воевал с Карфагеном, на¬
23 А.Дюма, т.З
609
нес поражение Гасдрубалу Барке (207), Ганнибалу при Заме (202). Оскорбленный обвинением в самовольной растрате средств из военной добычи, удалился от дел и умер в поместье. II, 69, 208.
Корнелий Сципион Эмилиан Африканский Младший Публий (ок. 185—129 до н. э.), римский полководец и политический деятель. Будучи консулом, в 146 возглавил римскую армию, осаждавшую Карфаген, взял город и по приказу сената разрушил erb. III, 27.
Корнелий Цинна Луций (ум. 84 до н. э.), политический деятель Древнего Рима. Сторонник Мария. Соперник Суллы. С помощью Мария захватил Рим. Консул (86). Убит при подавлении солдатского мятежа. И, 211.
Корнель Пьер (1606—1684), французский драматург, поэт. И, 48.
Кочубей Виктор Павлович (1768—1834), князь, затем граф, член «Негласного комитета», министр внутренних дел
(1802-1807, 1819-1823). Председатель Государственного совета (с 1827). И, 70, 73, 74, 133, 409.
Краевский Андрей Александрович (1810—1889), русский журналист и издатель. II, 210.
Крылов Иван Андреевич (1769—1844), русский писатель, баснописец. I, 302, 322, 385.
Ксавье Полина, см. Анненкова Прасковья Егоровна.
Ксения Борисовна Годунова (ум. 1622), царевна, после воцарения Лжедимитрия I пострижена в Белозерском монастыре под именем Ольги. III, 93.
Куракин Алексей Борисович (1759—1829), русский государственный деятель, при императоре Павле I был обер-прокурором, в 1807—1811 министр иностранных дел, впоследствии канцлер
российских орденов. II, 133, 409, 413.
Курций Руф Квинт (I в.), римский историк, автор «Истории Александра Великого». I, 78.
Кутайсов Александр Иванович (1784—1812), граф, генерал-майор, в 1812 командовал артиллерией 1-й Западной армией. Убит при Бородине. III, 68.
Кутайсов Иван Павлович (1759—1834), обер-гофмейстер, фаворит императора Павла I. I, 305, 306, 361, 363, 364, 443; И, 88, 399.
Кутузов Михаил Илларионович (1745—1813), русский военный деятель и дипломат, генерал-фельдмаршал, участник многих войн, которые вела Россия в конце XVIII —начале XIX в. В 1812 сменил Барклая-де-Толли на посту главнокомандующего. I, 305; III, 53, 76, 346, 348.
Кучка (Кушка) Степан Иванович, боярин (1147). III, 10, 11, 341.
Кушелев-Безбородко Григорий Александрович (1832— 1870), граф, меценат. По его личному приглашению А. Дюма прибыл в Россию в 1858. I, 258, 283, 423; II, 195, 196, 300, 327, 370; III, 14.
Кювье Жорж-Леопольд-Кре- тьен (1769—1834), французский естествоиспытатель, автор «Уроков сравнительной анатомии». I, 78.
Кюхельбекер Вильгельм Карлович (1797—1846), русский поэт. Декабрист, участник восстания 14 декабря; был осужден на смертную казнь, замененную каторгой. Друг А. С. Пушкина. II, 107.
Лагарп Фредерик Сезар де (1754—1838), швейцарский политический деятель, республиканец. Воспитатель Великих кня¬
610
зей Александра и Константина (1784-1795). И, 70, 408.
Ламартин Альфонс (1790— 1869), французский поэт и политический деятель. I, 137; II, 322; III, 269.
Ламбер Урбэн-Франсуа
(1773—1814), барон, французский бригадный генерал. III, 71,
73.
Ланской Александр Дмитриевич (1758—1784), генерал-поручик, фаворит Екатерины IL II, 332, 597.
Лаперуз Жан-Франсуа (1741 — 1788), французский мореплаватель. I, 254.
Ларибуазьер Жан-Амбруаз-Ба- стон (1769—1813), французский генерал, в 1812 начальник артиллерии Великой армии. III, 28, 55,
74.
Ларошфуко Франсуа де (1613—1680), французский писатель-моралист, принимал участие в интригах против Ришелье, был участником Фронды. Автор сочинения «Размышления, или Моральные изречения и максимы». II, 201.
Ларрей Жан-Доминик (1766— 1842), французский хирург, основоположник военно-полевой хирургии. Участник походов Наполеона. III, 76, 81, 346.
Латур-Мобур Мари-Виктор- Никола (1768—1850), маркиз, в 1812 командир кавалерийского корпуса.Ш, 64.
Левенвольде Карл Густав (ум. 1735), граф, деятель Верховного тайного совета, известный русский дипломат, полномочный посол в Вене и Берлине. И, 36, 37, 50.
Левенгаупт Адам Людвиг (1659—1719), граф, шведский полководец. После поражений при Лесной и Полтаве сдался в плен, умер в русском плену. I, 224-227.
Леминье Теодор (ум. 1836), лейб-медик Наполеона, участвовал в Бородинском сражении. III, 81.
Ленский Дмитрий Тимофеевич (1805—1860), русский драматург и актер. II, 153, 154.
Леопольд I (1640—1705), австрийский государь (1657— 1705), император Священной Римской империи (с 1658) из династии Габсбургов. I, 166, 190, 196, 429; III, 40.
Лепольтр, см. Поль де Ламот.
Лермонтов Михаил Юрьевич (1814—1841), русский поэт. I, 385-397; II, 144; III, 69, 121-125, 154, 155, 363.
Лесток Иоганн (1692—1767), лейб-медик императрицы Елизаветы Петровны. Пользовался большим влиянием при дворе, которого лишился по удалении из России французского посла Шетарди. В 1748 был арестован, подвергнут пытке, приговорен к смертной казни, замененной ссылкой в Углич. Освобожден Петром III. II, 44: 46-49, 54, 55, 254, 340, 344, 401-404; III, 144.
Лефевр Франсуа-Жозеф
(1755—1820), маршал Франции, герцог Данцигский. Участвовал во многих кампаниях времен Первой Империи. III, 28, 65.
Лефорт Франц Яковлевич (1656—1699), на русской службе с 1678. Сподвижник Петра I. Адмирал. Генерал-лейтенант. В Азовских походах командовал русским флотом. I, 187—189, 191, 196-198, 203, 430.
Лефоше Казимир (1802— 1852), французский оружейник. III, 339, 364.
Лжедимитрий I (ум. 1606), авантюрист, самозванец, выдававший себя за царевича Димитрия Иоанновича, русский царь (1605—1606). Во время восстания москвичей против поляков, прибывших на свадебные тор¬
611
жества (свадьба Лжедимитрия I с М. Мнишек) был убит заговорщиками. III, 136—144, 150.
Лжедимитрий II (ум. 1610), авантюрист, самозванец, выдававший себя за Лжедимитрия I, якобы спасшегося во время восстания 1606. Прямой ставленник Польши, убитый в Калуге после неудачных приступов к Москве во главе польских и казачьих войск. III, 94.
Ливен Александр Карлович (1801—1880), граф, светлейший князь, участник подавления восстания на Сенатской площади. Генерал от инфантерии. II, 109, 110.
Ливий Тит (59 до н. э. —17 н. э.), римский историк, автор «Римской истории от основания" города». I, 78.
Лович Жанетта Антоновна (урожд. Грудзинская; 1799— 1831), княгиня, супруга Великого князя Константина Павловича. II, 598.
Локруа Жозеф-Филипп
(1803—1891), французский драматург. III, 313.
Лопухин Авраам Федорович (ум. 1718), родной брат первой жены Петра I, примыкал к оппозиционной группировке, действовавшей в пользу царевича Алексея Петровича. Был арестован, заключен в Петропавловскую крепость, казнен. I, 243; III, 92, 97.
Лопухин Петр Васильевич (1744—1827), русский государственный деятель, князь. Генерал-прокурор Сената (1798— 1799), министр юстиции (1803— 1810), председатель Государственного совета и Комитета министров; в 1826 был председателем Верховного уголовного суда по делу декабристов. II, 114, 121, 411.
Лопухина Анна Петровна (1780—1805), вторая дочь
П. В. Лопухина. Фаворитка Павла I. I, 347, 348.
Лопухина Евдокия Федоровна (1669—1731), дочь боярина, первая жена Петра I, была пострижена в монахини Суздальского Покровского монастыря (1698). I, 232, 241—243, 347, 433; II, 29, 337; III, 25, 91.
Лористон Александр-Жак- Бернар Лоу (1768—1828), военный и государственный деятель, дипломат. Посол в Петербурге (1811—1812). В 1812 был направлен Наполеоном для переговоров с Кутузовым. В сражении при Лейпциге был взят в плен и вскоре перешел на сторону Реставрации Бурбонов. III, 69.
Луи-Филипп (1773—1850), французский король, глава младшей линии династии Бурбонов, сын герцога Филиппа Орлеанского. Возведен на престол после Июльской революции 1830, свергнут Февральской революцией 1848.1, 339; II, 141, 143, 415.
Лукулл Луций Лициний (ок. 117 —ок. 56 до н. э.), римский полководец. II, 378; III, 247, 248.
Лунин Михаил Сергеевич (1787—1845), подполковник лейб-гвардии Гродненского гусарского полка, декабрист, член Союза спасения, Союза благоденствия и Северного общества. Находился под надзором полиции, в заключении (в течение 10 лет), затем на поселении. II, 104.
Людовик IX Святой (1214— 1270), король Франции (с 1226) из династии Капетингов. II, 31.
Людовик XIII (1601—1643), король Франции (1610) из династии Бурбонов, фактическим правителем страны был Ришелье (с 1624). И, 96.
Людовик XIV (1638—1715), король Франции (с 1643) из династии Бурбонов. Период самостоятельного правления (с 1661) — вершина французского
612
абсолютизма. Возвеличиванию королевской власти стремился подчинить достигшие в то время расцвета науку, искусства и литературу. Вел многочисленные войны (Деволюционная война, Война за Испанское наследство), чему в немалой степени способствовала меркантилистская политика Кольбера. I, 190, 203, 218, 254, 434; II, 142; III, 29.
Людовик XV (1710—1774), король Франции (с 1715) из династии Бурбонов. До совершеннолетия управление находилось в руках регента герцога Бурбона. I, 126, 240; II, 142; III, 29, 362.
Людовик XVI (1754—1793), король Франции (с 1774 по 1792) из династии Бурбонов. Вступил на престол в условиях крайнего кризиса абсолютизма. Попытки проведения реформ (Тюрго, Неккер) лишь усугубили положение, ускорив наступление революции. Был свергнут народным восстанием 1792, заключен в тюрьму, судим Конвентом и казнен. I, 355; II, 239; III, 99.
Магнус Эриксон (1316—1374), король Швеции (в 1319—1363, формально до 1371, норвежский король). Вел неудачную войну с Новгородом в условиях сопротивления крупных феодалов и церкви укреплению королевской власти. II, 376.
Магомет, см. Мухаммед.
Мазепа Иван Степанович (1644—1709), гетман Левобережной Украины (1687—1707). Во время Северной войны (1700—1721) принял сторону шведов. После Полтавской битвы бежал в Бендеры вместе с Карлом XII. I, 224; 344.
Макарий Св. (1349—1444), преподобный, основатель Макарьева Желтоводского и Макарьева Унженского мужских мона¬
стырей. Сын нижегородского посадского. III, 164, 165, 355.
Манфред, герой одноименной поэмы Байрона (1817), воплощение веры в силу человеческой мысли. I, 53, 422.
Манштейн Христофор Герман (1711—1757), родился в Петербурге, сначала на прусской службе, затем приближенный к русскому двору, в своих записках дал ценное описание придворной жизни России 1727—1744.
II, 37, 38.
Марий Гай (ок. 157—86 до н. э.), римский полководец и политический деятель. Реформатор армии и воинской службы. Участвовал в гражданских войнах эпохи Римской республики.
III, 47, 150.
Мария-Антуанетта (1755— 1793), французская королева, супруга Людовика XVI. II, 239.
Мария Федоровна (урожд. София-Доротея-Августа-Луиза, принцесса Вюртембергская; 1759—1828), императрица Всероссийская, супруга императора Павла I. I, 60. 371, 379; III, 79.
Марк Аврелий Антонин (121—180), римский император (с 161), философ» писатель. II, 69, 407.
Мармье Ксавье (1809—1892), французский писатель. II, 309, 316, 322, 323.
Матюшкин Федор Федорович (1799—1872), лицейский товарищ Пушкина. I, 391.
Махмуд II (1784—1839), турецкий султан (1808—1839), проводил реформы в целях преодоления феодальной раздробленности, создания централизованного государственно - административного аппарата. I, 202.
Межан Морис-Ромен (годы жизни неизв.), в 1812 командир эскадрона, ранен под Малоярославцем, адъютант Эжена Богар- не. III, 70.
613
Мейербер (Якоб Беер) Джакомо (1791 —1864), немецкий композитор, автор оперы «Роберт- Дьявол» и др. I, 80, 81; III, 247, 362.
Мелас Михель (1730—1806), барон, австрийский фельдмаршал, участник многих войн против Французской республики. Был разбит Бонапартом при Маренго (1800). III, 59, 346.
Менгден Юлия Магнусовна (1719—1786), баронесса, любимая фрейлина Анны Леопольдовны, добровольно отправившаяся с нею в ссылку и делившая все тяготы и лишения. II, 45, 50, 340.
Меневаль Клод-Франсуа
(1778—1850), барон, секретарь Жозефа Бонапарта, затем Наполеона. III, 55.
Ментенон Франсуаза д’Обинье (1635—1719), маркиза; после смерти своего мужа, поэта Скар- рона, тайно обвенчалась с Людовиком XIV (1697), детей которого воспитывала. Пользовалась влиянием на короля. I, 240; II, 355.
Меншиков Александр Александрович (1717—1764), сын А. Д. Меншикова, в звании обер-камергера 14-ти лет от роду разжалован и сослан в Березов вместе с отцом, возвращен в 1731. Генерал-аншеф. II, 226-236, 419.
Меншиков Александр Данилович (1673—1729), русский государственный и военный деятель, генералиссимус. Сподвижник Петра I. Участвовал в Азовских походах и других войнах Петровской эпохи, в ряде случаев самостоятельно руководил войсками. Граф. Светлейший князь. Возвел Екатерину I на престол, став фактическим правителем России. При Петре II попытка породниться с царским домом закончилась опалой и ссылкой
Меншикова в Березов. I, 48, 185, 187, 196-223, 250, 427, 434; И, 51, 140, 219-231, 237, 238, 334, 418.
Меншиков Александр Сергеевич (1787—1869), генерал-адъютант, адмирал, начальник Главного морского штаба, командующий русскими войсками во время Крымской войны. II, 162; III, 192, 193, 356, 363.
Мессалина (ок. 25 до н. э.—48 н. э.), римская императрица, жена императора Клавдия, мать Британника. III, 41.
Метастазио Пьеро (1698—
1782), итальянский поэт, автор ораторий и кантат. II, 323
Меттерних Клеменс Венцель Лотарь (1773—1859), граф, австрийский министр иностранных дел (1809—1821), канцлер (1821-1848). II, 85, 86.
Микеланджело Буонарроти (1475—1564), итальянский живописец, скульптор, архитектор и поэт. I, 145; II, 57.
Милорадович Михаил Андреевич (1771 — 1825), граф, русский военный деятель, генерал от инфантерии, участник русско- французских, русско-турецких войн, в 1812 в основном командовал арьергардом, при Бородине—правым флангом 1-й армии. Военный губернатор Петербурга. Убит П. Г. Каховским во время восстания 14 декабря 1825. II, 107, 411; III, 335, 336.
Мильвуа Шарль-Юбер (1782— 1816), французский поэт.И, 323.
Минин (Захарьев-Сухорук) Козьма Минич (ум. до сер. 1616), нижегородский посадский человек, один из руководителей ополчения в период борьбы против польской и шведской интервенции, думный дворянин. III, 33, 34, 95, 151, 334.
Миних Бурхардт Кристоф (Христофор Антонович; 1683— 1767), граф, русский военный
614
и государственный деятель. Президент Военной коллегии, руководил осадой Данцига (1734). После смерти императрицы Анны устранил Бирона и сам стал первым министром. В 1742 сослан императрицей Елизаветой Петровной в Сибирь, возвращен Петром III. I, 252, 254; И, 33-39, 45-51, 252, 284—294, 337-344, 401, 422.
Минкина Настасья (ум. 1825), домоправительница А. А. Аракчеева. II, 90, 91.
Мирабо Оноре-Габриэль Ри- кетти де (1749—1791), граф, деятель Французской революции. Выступал активным противником абсолютистского режима, оставаясь сторонником умеренной парламентской монархии, перешел впоследствии на позиции соглашения с двором. III, 150.
Мирович Василий Яковлевич (1740—1764), подпоручик Смоленского полка, казнен за попытку освободить из тюрьмы Иоанна VI Антоновича. I, 344; II, 343-348, 425, 426.
Митридат VI Евпатор (132—63 до н. э.), понтийский царь (с 121). I, 50.
Михаил Павлович (1798—
1848), сын императора Павла I. Великий князь. Член следственной комиссии по делу декабристов, генерал-инспектор по инженерной части. Главный начальник Пажеского и всех сухопутных кадетских корпусов. II, 91, 94, 106—109, 112, 151.
Михаил Федорович Романов (1596—1645), русский царь, родоначальник династии Романовых. Сын Федора Никитича Романова (позднее патриарх Филарет), двоюродный племянник царя Федора Иоанновича. По изгнании поляков из Москвы был избран по инициативе боярства на престол Земским собором
в 1613. Фактически правителем государства был Филарет. I, 150, 153, 181, 426; III, 33, 39, 153, 353.
Мишле Жюль (1798—1874), французский историк. I, 176, 284, 345.
Мнишек Мария (ок. 1588— 1589 — не ранее 1614), авантюристка, дочь польского магната Ежи Мнишека. Вступила в брак с Лжедимитрием I и короновалась в Москве 1606. После гибели Лжедимитрия I и Лжедими- трия И, признанного ею «спасшимся» мужем, на некоторое время сходится с предводителем казаков И. Заруцким, но, выданная казаками, погибает в тюрьме. III, 140.
Мольер Жан-Батист Поклен (1622—1673), французский комедиограф, актер. I, 121.
Монбрен Луи-Пьер (1770— 1812), граф, бригадный генерал, командир кавалерийского корпуса в 1812. Убит при Бородине. III, 64, 72, 75.
Моне Анна Ивановна, дочь виноторговца, сестра Виллима Монса, наложница Петра I. I, 241.
Моне Виллим Иванович (1688—1724), генерал-адъютант генерала Боура, участник сражений при Лесной и Полтаве, камергер при дворце царицы, судим по обвинению во взяточничестве и казнен. I, 245—247, 250-252, 433.
Монферран Август Августович (Огюст Рикар де; 1786—1858), известный архитектор, по происхождению француз. С 1816 работал в России. I, 262, 434.
Мопертюи Пьер-Луи Моро (1698—1759), французский математик, президент Берлинской Академии наук. II, 312.
Морозини Франческо (1618— 1694), венецианский адмирал,
615
весьма способствовал завоеванию Пелопоннеса и Афин Венецией. I, 196.
Мортье Эдуар-Адольф (1768— 1835), маршал Франции, герцог Тревизский. I, 128; III, 27.
Моцарт Вольфганг Амадей (1756—1791), австрийский композитор. I, 80, 81.
Мстиславский Иван Федорович (ум. 1586), политический и военный деятель эпохи Иоанна Грозного, боярин. Возглавлял Казанский поход 1552 и походы в Ливонию. Руководил вместе с И. Д. Бельским Земщиной. В результате борьбы с Годуновым подвергся опале, пострижен и сослан в монастырь. III, 138, 141.
Муане Жан-Пьер (1819— 1876), французский художник, ученик Л. Конье. Отличный рисовальщик. Путешествие в Россию вместе с Дюма принесло ему известность. Пейзажи, выполненные Муане во время пу- те-шествия, экспонировались на парижских выставках. I, 120, 143, 147, 261, 262, 273, 290, 308, 412, 413; II, 7, 9, 205, 208, 298—308, 327, 349—389; III, 24, 25, 58, 86-112, 147, 159, 178, 199, 221, 222, 240, 267, 268, 275, 333.
Муравьев Александр Николаевич (1792—1863), полковник Генерального штаба. Декабрист. Брат М. Н. и H. Н. Муравьевых. Один из основателей Союза спасения и Союза благоденствия. С 1818 —в отставке. По приговору суда сослан в Якутск. В 1855—1861 — нижегородский губернатор. III, 162, 167, 171, 172, 354.
Муравьев Артамон Захарович (1794—1846), полковник. Декабрист, члекг Союза спасения, Союза благоденствия и Южного общества. В решающий момент восстания Черниговского полка не поддержал его действиями своего Ахтырского полка. При¬
говор (20 лет каторжных работ) отбывал с 1826 по 1839, затем на поселении. II, 96, 103, 104, 411.
Муравьев Никита Михайлович (1796—1843), капитан гвардии. Декабрист. Один из основателей Союза спасения и Союза благоденствия, затем принял деятельное участие в создании Северного общества. Член директории Южного общества. Сторонник конституционной монархии. В восстании 14 декабря не участвовал, но как активнейший член декабристских обществ был приговорен к смертной казни, замененной каторгой, затем на поселении. I, 288.
Муравьев (Карский) Николай Николаевич (1794—1866), русский военный деятель. Брат декабристов А. Н. и М. Н. Муравьевых. Генерал от инфантерии, генерал-адъютант. В 1854— 1856 — наместник на Кавказе и главнокомандующий Отдельным кавказским корпусом. И, 86, 128, 144, 416.
Муравьева Александра Григорьевна (урожд. гр. Чернышова; 1804—1832), жена декабриста H. М. Муравьева. II, 128.
Муравьев-Апостол Иван Матвеевич (1765—1851), русский государственный деятель и писатель. Посланник в Гамбурге, затем в Мадриде (1797—1805). Трех своих сыновей — Сергея, Матвея и Ипполита — воспитал в духе высокого патриотизма. Все трое — декабристы. II, 117.
Муравьев-Апостол Матвей Иванович (1793—1883), подполковник в отставке. Декабрист, один из основателей Союза спасения, член коренной управы Союза благоденствия, представитель Южного общества в Петербурге. Участник восстания Черниговского полка. Приговорен к 20-ти годам каторги, заменен¬
616
ной 15-ю годами каторжных работ. II, 113, 114, 118.
Муравьев-Апостол Сергей Иванович (1795—1826), подполковник Черниговского полка. Декабрист, один из основателей Союза спасения, член коренной управы Союза благоденствия. Возглавил выступление Черниговского полка, был ранен. По приговору суда казнен. I, 389; И, 95, 104, 113-125, 411; III, 168.
Мухаммед (Магомет) (р. предп. между 570—580 — ум. 632), религиозный и политический деятель. Согласно мусульманской традиции и Корану последний посланник Аллаха и величайший пророк. I, 237; II, 335; III, 182, 258.
Мухаммед II (Магомет) Ал-ад- дин (ум. 1220), хорезмшах государства Хорезмшахов, при котором государство достигло пределов своего могущества и территориального расширения. Воевал с Чингисханом (Джучи) на берегах Иргиза, впоследствии потерпел поражение и погиб. III, 250, 361.
Мухаммед-Али (1769—1849), правитель Египта (1805—1848). I, 202.
Мэн Огюст де Бурбон (1670—1736), герцог, сын Людовика XIV и герцогини де Мон- теспан. Предпринимал безуспешные усилия к восстановлению своих прав на престол, признанных Людовиком XIV, интригуя с этой целью против регента Франции (герцога Орлеанского). II, 142.
Мюрат Иоахим (1767—1815), французский военный деятеЛь, маршал Франции. Великий герцог Бергский и Клевский (1806). Король Неаполитанский (1808). В 1812 командовал кавалерийским корпусом. III, 59, 60,
66—75, 335.
Мюссе Альфред де (1810— 1857), французский поэт. III, 121, 247, 269.
Нагая Мария Федоровна (ум. 1612), царица, последняя жена Иоанна Грозного. III, 127—131, 137, 351.
Нагие — дворянский и боярский род в XIV—XV вв. тверского княжества, затем Москвы. III, 127-131, 351.
Нансути Этьен-Морис (1768— 1815), граф, дивизионный генерал, в 1812 командир кавалерийского корпуса. III, 64.
Наполеон I Бонапарт (1769— 1821), император французов (с. 1804). Выдающийся государственный деятель и полководец. I, 59, 145, 235, 239, 251, 256, 424, 425; II, 74, 82-84, 116, 325, 407, 409; III, 13, 26-30, 40, 52-75, 81, 226, 343, 346, 347.
Наполеон III (Луи-Наполеон Бонапарт; 1808—1873), император французов (1852—1870). Племянник Наполеона I. I, 424; II, 141, 415, 416.
Напье Чарлз (1786—1860), английский адмирал, командовал флотом на Балтике. I, 169.
Нарышкин Дмитрий Павлович (1795—1868), камергер императорского двора. Во время своей поездки в Москву А. Дюма жил в Петровском парке, на даче Д. П. и К. П. Нарышкиных. I, 335, 337; II, 384; III, 8, 13-17, 24, 29, 51, 52, 82-92, 97, 115, 122, 195.
Нарышкина Елизавета Петровна (урожд. Коновницына; 1802— 1867), жена декабриста М. М. Нарышкина. II, 128, 412.
Нарышкина Мария Антоновна (урожд. княжна Четвертинская; 1779—1854), жена Д. Л. Нарышкина, фаворитка Александра I. II, 86, 410.
Нарышкина Наталья Кирилловна (1561—1594), царица, су¬
617
пруга царя Алексея Михайловича, мать Петра 1.1, 181—185, 335, 336, 439, 440; III, 35, 92.
Нарышкина София Дмитриевна (1808—1824), внебрачная дочь императора Александра I и Нарышкиной М. А. II, 86, 87, 410.
Наяда — в греческой мифологии нимфа рек и озер. II, 204, 205.
Неаполитанский король, см. Мюрат Иоахим.
Неверовский Дмитрий Петрович (1771—1813), генерал-лейтенант, во время войны 1812 отличился, командуя пехотной дивизией в сражениях под Красным, Смоленском, Бородино, при Бородине был ранен. III, 65.
Невшательский принц, см. Бе- ртье.
Ней Мишель (1769—1815), маршал Франции, герцог Эль- хингейский, принц Московский. В войне 1812 командовал корпусом при Бородине — центром французской армии. I, 48; III, 58—75.
Некрасов Николай Алексеевич (1821—1878), русский поэт. I, 385; И, 197—215.
Нерва Марк Кокцей (30 или 35—98), римский император (с 96), первый из династии Антонинов. II, 70, 408.
Нерваль Жерар де (1808— 1855), французский поэт-романтик. I, 125.
Нерон Клавдий Цезарь (37— 68), римский император (с 54). Жестокий тиран, Нерон меньше всего занимался делами, передоверив их своим отпущенникам. Репрессиями восстановил против себя различные слои римского общества (заговор Пизо- на); покинутый даже преторианцами, покончил с собой. И, 31, 252, 408; III, 41, 47.
Николай-чудотворец — архиепископ Мирликийский (г. Мир
в Ликии), великий христианский святой. III, 346.
Николай I Павлович (1796— 1855), император Всероссийский (с 1825). I, 63, 168, 178, 272, 273, 282, 295-301, 333, 390, 419; И, 12, 70, 91-168, 205-207, 274, 412-416; III, 50, 82, 161, 192, 316, 320, 340, 349, 353, 364.
Никон (1605—1681), церковнополитический деятель XVII в., патриарх (1602). В 1653 начал проведение церковной реформы в целях исправления книг и обрядов по греческим образцам и унификации культа. Рост недовольства среди духовенства (раскол) вызвал расхождение между патриархом и царем в вопросах о целях реформы, что привело к низложению Никона. I, 339, 440; III, 93-96, 133.
Оболенский Евгений Петрович (1796—1865), князь, поручик лейб-гвардии Финляндского полка. Декабрист, один из основателей Северного общества; назначен руководителем революционных сил во время восстания 14 декабря, когда Трубецкой не явился на площадь. Приговорен к смертной казни, замененной пожизненной каторгой. II, 104, 105; III, 45.
Овидий Публий Назон (43 до н. э —17 н. э), римский поэт эпохи принципата Августа. II, 207.
Одоевский Александр Иванович (1802—1839), князь, корнет лейб-гвардии Конного полка, поэт. Декабрист, активный участник восстания на Сенатской площади, приговорен к 8-ми годам каторги. Написал стихотворение-отклик на «Послание в Сибирь» А. С. Пушкина. II, 105.
Одри Жак-Шарль (1779— 1853), известный французский актер. Будучи курносым, обыгрывал эту особенность своего
618
лица в комедийных ролях. III, 287.
Олег Святославович (ум. 1115), князь Владимир-Волынский, Тмутараканский, Черниговский и Новгород-Северский. Сын князя Святослава Ярославовича. III, 9.
Ольга (крещ. Елена) (ум. 969), великая княгиня Киевская, жена Игоря, мать Святослава Игоревича. III, 41.
Орлеанский герцог, см. Филипп III Орлеанский.
Орлов Алексей Григорьевич (1737—1807/8), граф, брат Г. Г. Орлова, один из участников дворцового переворота 1762. И, 12, 59, 60, 108, 112, 267-296, 329, 332, 344, 351, 352, 406, 407, 422.
Орлов Алексей Федорович (1786—1861), генерал-адъютант, генерал от инфантерии. Командир лейб-гвардии Конного полка. С 1844 г. шеф жандармов и начальник III Отделения. II, 146, 155.
Орлов Григорий Григорьевич (1734—1783), граф, фаворит Екатерины И, один из организаторов дворцового переворота 1762. I, 100, 424; II, 53—64, 260-268, 273; III, 13, 84.
Остерман Андрей Иванович (Генрих Иоганн Фридрих; 1686—1747), русский государственный деятель, дипломат, граф. С 1723 вице-президент Коллегии иностранных дел, в 1725— 1741 — вице-канцлер, с 1726 — член Верховного Тайного совета. Воспитатель Петра II. С 1731 — фактический руководитель
внешней и внутренней политики России. После дворцового переворота 1741 был предан суду, приговорен к смертной казни, но сослан в Березов, где умер. I, 254; И, 32, 39—54, 337, 340, 403.
Остерман-Толстой Александр Иванович (1770—1857), генерал-
лейтенант, в 1812 командир пехотного корпуса. III, 69, 73.
Оттон I (1815—1867), принц Баварский под именем Фридриха-Людвига, король Греции (1832). II, 207, 417.
Павел I Петрович (1754— 1801), император Всероссийский с 1796 г. Внутренняя и внешняя политика проводилась Павлом I вполне самостоятельно, являясь своеобразной реакцией на предшествовавшее царствование. Политика, направленная на упорядочение деятельности государственных структур, была продолжением деятельности отца, Петра III. Введение новых армейских порядков, ущемление в ряде случаев дворянских интересов и перемены во внешнеполитическом курсе правительства неизбежно вызывали недовольство оппозиционеров из числа деятелей предшествовавшего царствования, которое вылилось в заговор и убийство императора. I, 55—68, 180, 272, 303, 305,
340-387, 422, 423, 442; И,
15-21, 28, 61-146, 265, 328, 329, 333, 341, 399, 408; III, 31, 148, 173.
Пажоль Клод-Пьер (1772— 1844), граф, французский дивизионный генерал, в 1812 командир кавалерийской дивизии. III, 57, 69.
Пален Петр Алексеевич (1745—1826), граф, петербургский генерал-губернатор. Один из участников убийства Павла I. I, 361-384, 442, 443.
Пален Петр Петрович фон дер (1778—1854), генерал-адъютант, генерал от кавалерии. В 1812 за отличия в авангардных боях и почти во всех главных сражениях произведен в генерал-лейтенанты. Участник заграничных походов. III, 72, 73.
619
Палисси Бернар де (1510— 1589), французский керамист, живописец. I, 75.
Палицын, см. Авраамий Пали- цын.
Панаев Иван Иванович (1812—1862), русский беллетрист, писатель, вместе с Некрасовым издавал журнал «Современник». II, 197, 208-212, 218.
Панин Никита Иванович (1718—1783), граф. Русский государственный деятель, дипломат. Воспитатель цесаревича Павла Петровича. Принимал участие в перевороте 1762. В 1763— 1773 —во главе Коллегии иностранных дел. Противоречия во взглядах на цели внешней политики России и скрытая оппозиция Екатерине II вынудили Панина в конце концов отойти от дел. И, 263—266, 275, 406, 426.
Панины, русский графский и дворянский род, восходящий ко второй половине XVI в. Наиболее известными его представителями были, кроме Никиты Ивановича, его брат Петр Иванович (1721—1789), генерал-аншеф, направленный Екатериной II на подавление восстания Пугачева. I, 148.
Пардессю Жан-Мари (1772— 1853), видный французский юрист, автор свода законов по морскому праву. I, 159.
Парис — в греческой мифологии сын царя Трои Приама, которому Зевс поручил рассудить спор о красоте между Герой, Афиной и Афродитой. I, 428; И, 64.
Паскевич Иван Федорович (1782—1856), генерал-фельдмаршал. Граф Эриванский, светлейший князь Варшавский. Участник ряда войн начала XIX в., командующий Отдельным Кавказским корпусом, наместник Царства Польского (1832). III, 68, 69.
Паскевич Ирина Ивановна (урожд. гр. Воронцова-Дашкова), жена Ф. И. Паскевича. II, 218.
Пассек Петр Богданович (1735—1804), поручик Преображенского полка, деятельный участник переворота 1762, действительный камергер (1762), генерал-поручик (1766). Президент Вольно-Экономического общества. II, 265—267, 280.
Паткуль Иоганн-Райнгольд (1660—1707), лифляндский дворянин, граф, генерал-комиссар российской службы, дипломат. I, 204—206.
Паулуччи Филипп Осипович (1779—1849), маркиз, генерал-губернатор Лифляндии, Эстлян- дии и Курляндии (1821—1825). I, 167.
Пеллико Силвио (1789—1854), итальянский писатель, участник движения карбонариев, за что был арестован, приговорен к смерти, но оставлен отбывать заключение в тюрьме. Автор книги «Мои темницы». И, 132.
Пернетти Жозеф-Мари
(1766—1856), виконт, дивизионный генерал, начальник артиллерии Даву в 1812. III, 61, 74.
Пестель Владимир Иванович (1789-1865), брат П. И. Пестеля. Корнетом участвовал в заграничных походах 1813—1814. Полковник (1824). Участвовал в подавлении восстания на Сенатской площади. Флигель-адъютант. Действительный тайный советник и сенатор. II, 412.
Пестель Иван Борисович (1765-1843), отец П. И. Пестеля, генерал-губернатор Иркутский, Тобольский и Томский. II, 132, 412.
Пестель Павел Иванович (1793—1826), полковник, командир лейб-гвардии Литовского полка. Декабрист, член Союза спасения (был автором его уста¬
620
ва), основал управу Союза благоденствия, был создателем Южного общества, автором программы преобразований России «Русская правда». Арестован и по приговору суда повешен. Во время восстания ему было 33, а не 30 лет, как пишет Дюма. I, 288, 389; II, 86, 104, 113—132, 411; III, 168.
Петр Святой, согласно библейской традиции один из апостолов, который первым провозгласил Иисуса Мессией и стал первым римским епископом. I, 178, 282; II, 8, 272, 279.
Петр I Алексеевич (1672— 1725), русский царь (с 1682), император (с 1721). Младший сын царя Алексея Михайловича от брака с Натальей Кирилловной Нарышкиной. Выдающийся государственный деятель, полководец, реформатор. I, 150—302, 335, 336, 347, 386—444; II, 7, 8, 9, 29, 32, 41, 48, 54, 85, 98, 118, 122, 139, 220, 227, 233, 245, 246, 257, 311, 334, 337, 339, 397—403, 422, 428; III, 26-51, 91-93, 97, 146, 147, 229, 249, 251, 340, 345, 352, 360, 361.
Петр II (1716—1730), российский император (с 1727). Сын царевича Алексея Петровича. Фактически при нем правили А. Д. Меншиков, затем Долгоруковы. I, 151; И, 32, 47, 220, 222, 228, 229, 233, 419.
Петр III Федорович (1728— 1762), российский император (с 1761). Внук Петра I, сын Карла- Фридриха, герцога Голштейн- Готторпского. I, 59, 62, 162, 180, 201, 285, 341, 349, 360, 440; II, 29, 32, 59, 60, 237—297, 341, 343, 401-423; III, 177.
Пий IX (1792—1878), римский папа (с 1846). I, 102, 282.
Пирр (319—273 до н. э.), царь Эпира (307—302, 296—273),
крупный полководец Эллинистической эпохи. III, 62, 347.
Писемский Алексей Феофи- лактович (1821—1881), русский писатель. I, 385.
Писистрат (ум. 527 до н. э.), афинский тиран (560—527), захватил власть с помощью военной силы, проводил политику, в интересах крестьянства и ремесленных слоев демоса, против родовой знати. III, 233.
Платов Матвей Иванович (1751—1818), генерал от инфантерии, граф. Во время войны 1812 командовал Донским казачьим корпусом, участвовал в арьергардных боях, в Бородинском сражении и др. III, 70.
Платон (в миру Левшин Петр Георгиевич; 1737—1812), московский митрополит, наставник Великого князя Павла Петровича. I, 78, 355; III, 96, 99.
Плетнев Петр Александрович (1792—1865), поэт и критик. I, 400.
Повало-Швейковский Иван Семенович (1787—1845), полковник, командир Саратовского пехотного полка. Декабрист. В декабре 1825 во время восстания Черниговского полка отказался принять в нем участие. Приговорен к 20-ти годам каторжных работ. II, 95, 103, 104, 411.
Пожарский Дмитрий Михайлович (1578—1642), князь, один из руководителей освободительной борьбы против польской и шведской интервенции в начале XVII в., участвовал в 1-м, затем во 2-м ополчениях. В 1613— 1618 — руководитель военных действий против интервентов. I, 152; III, 33, 34, 94, 96, 151, 344.
Полежаев Александр Иванович (1804—1838), русский поэт. В 1826 за сатирическую поэму «Сашка» был отдан в солдаты (Дюма ошибочно называет поэму «Машка»). Участвовал в военных действиях на Кавказе.
621
Был знаком с Герценом и Огаревым. И, 145, 146.
Полибий (ок. 200 —ок. 120 до н. э.), древнегреческий историк, автор «Истории» в 40 книгах. III, 27.
Поло Марко (1254—1324), венецианский путешественник, путешествовал из Венеции в Пекин в течение трех лет. III, 243, 360.
Поль де Ламот Пьер-Луи- Франсуа (1774—1840), виконт, французский бригадный генерал. III, 69.
Полянская Елизавета Романовна (урожд. Воронцова; 1739— 1792), дочь генерал-аншефа Р. И. Воронцова, фрейлина, фаворитка императора Петра III, с 1765 замужем за статским советником А. И. Полянским. II, 243, 247, 248, 261, 272, 290-293.
Помпей Секст (ок. 75—35 до н. э.), римский полководец. I, 197.
Понятовский Станислав-Август (1723—1798), последний польский король (1764—1795). II, 58, 59, 244, 249, 269, 274; III, 59-79.
Понятовский Юзеф-Антоний (1763—1813), князь, племянник Станислава-Августа. Военный министр Великого герцогства Варшавского (с 1807). В войне 1812 командовал польским корпусом в составе Великой армии. Маршал Франции (1813). I, 61.
Потемкин Григорий Александрович (1739—1791), русский государственный и военный деятель. Фаворит Екатерины. Генерал-фельдмаршал. Светлейший князь Таврический. Участник дворцового переворота 1762. Отличился в ряде крупных сражений русско-турецкой войны 1768—1774, талантливый администратор Новороссийской, Азовской и Астраханской губерний. Президент Военной колле¬
гии. I, 101, 280, 281, 436; II, 12, 85, 278, 279, 294, 329-333, 344; Ш, 96.
Поттер Пауль (1625—1651), голландский художник-анима- лисг. Ш, 235.
Принц Уэльский — Георг Ш.
Птолемеи — царская династия, правившая в 305—30 до н. э. в Египте в эллинистический период его истории. П1, 316.
Пуатвен Жан-Этьенн-Казимир (1772—1829), виконт, французский дивизионный генерал, начальник инженерных войск корпуса маршала Нея в войне 1812. Ш, 60.
Пугачев Емельян Иванович (1740—1775), предводитель крестьянской войны 1773—1775, донской казак. II, 296, 405, 406; Ш, 177.
Пульчинелло — персонаж итальянской комедии (то же, что и Полишинель во французской). I, 74.
Пушкин Александр Сергеевич (1799—1837), русский поэт. I, 291, 292, 360, 385-410, 444, 445; II, 74, 87, 144; III, 121, 122.
Пушкин Сергей Львович (1770—1840), статский советник, отец А. С. Пушкина. I, 410, 444.
Пушкина Наталья Николаевна (1812—1863), жена А. С. Пушкина. Во втором браке —Ланская. I, 398—407.
Пущин Иван Иванович (1798—1859), офицер гвардии конной артиллерии, затем чиновник уголовной палаты и судья. Декабрист, член Союза спасения и Союза благоденствия. Участник восстания 14 декабря. Приговор к смертной казни был заменен 20-ю годами каторги, с 1839 на поселении. I, 392; П, 105, 143.
Радзивилл Казимир-Станислав (1734—1790), политический и военный деятель, выступал
622
противником партии Чарторый- ских. И, 57-59, 62, 405.
Разин Степан Тимофеевич (ок. 1630—1671), донской казак, предводитель казацкой «вольницы» и восставших в крестьянской войне 1670—1671. I, 187; III, 230—240, 359.
Раевский Николай Николаевич (1771—1829), генерал от кавалерии. В войне 1812 командовал корпусом, особенно успешно под Смоленском и при Бородино. Был близок к декабристам. III, 73.
Разумовский Алексей Григорьевич (1709—1771), русский государственный деятель. Фаворит Елизаветы Петровны. После переворота 1741 камергер, генерал-поручик, фельдмаршал. В 1742 вступил в брак с императрицей. II, 43, 44, 49—61, 342, 401-403.
Разумовский Кирилл Григорьевич (1728—1803), русский государственный деятель, граф. Последний гетман Украины (с 1750). Камергер. Активно участвовал в перевороте 1762. Сенатор. Президент Петербургской Академии наук (1746—1765). Генерал-фельдмаршал. I, 53, 54; II, 263, 406.
Рамбюто Клод-Филлибер-Бер- тело (1781—1869), граф, французский государственный деятель, пэр Франции, префект департамента Сена. I, 418.
Рапп Жан (1773—1821), граф, французский дивизионный генерал, адъютант Наполеона. III, 66.
Рафаэль Санти (1483—1520), итальянский художник. И, 57.
Рейс (Рейш, Рюйш) Фредерик (1638—1731), голландский анатом. I, 198.
Реньер де ла Гримо Александр-Лоран (1758—1838), французский гастроном. III, 216.
Репнин Аникита Иванович (1668—1726), князь, генерал.
Сподвижник Петра I. I, 206, 223, 246, 264, 265.
Репнин Михаил Петрович (ум. 1564), князь, боярин и воевода при Иоанне Грозном. III, 45.
Риб (Рибе; 1755 —после 1842), французский врач, главный хирург императорской квартиры в 1812. III, 81.
Ришелье Арман Жан дю Плес- си (1585—1642), кардинал, глава королевского совета. I, 240.
Ришелье Арман Эммануэль де Плесси (1766—1822), герцог, французский эмигрант. Генерал-губернатор Новороссии (1805-1814). С 1814-во Франции, министр правительства Людовика XVIII. II, 88.
Рогэ Франсуа (1770—1846), граф, французский дивизионный генерал. III, 69.
Роланд (ум. 778), маркграф, префект Бретонской марки. Во время испанского похода Карла Великого отличился в бою в Ронсевальском ущелье, где погиб. Герой эпоса («Песнь о Роланде»). II, 199.
Романов, митрополит — Захарьин-Юрьев H. Р.
Романов Михаил Федорович, см. Михаил Федорович Романов.
Романовы — боярский род, с 1613—царская, а с 1721 —императорская династия в России. I, 180, 181; II, 76; III, 152.
Ромодановский Федор Юрьевич (ок. 1640—1717), князь, русский государственный деятель. Сподвижник Петра I. Глава Преображенского приказа
(1686). Обладал правом розыска по делам о государственных и политических преступлениях. I, 191, 198.
Россини Джоакино (1792— 1868), итальянский композитор. I, 80, 81.
623
Ростопчин Федор Васильевич (1763—1826), русский государственный деятель, граф, фаворит Павла I, фактический руководитель Коллегии иностранных дел 1801). В отставке с 1801. Главнокомандующий (генерал-губернатор) в Москве (1812—1814). I, 438, 442; 1П, 30—32, 175, 342, 343, 348, 355.
Ростопчина Евдокия Петровна (урожд. Сушкова; 1811—1858), графиня, поэтесса. I, 385; III, 144, 312, 363.
Румянцев-Задунайский Петр Александрович (1725—1796), граф, фельдмаршал. I, 53, 55.
Рунеберг Иоганн Людвиг (1804—1877), финский и шведский поэт. II, 322—324.
Рылеев Кондратий Федорович (1795—1826), поэт. Декабрист, член Северного общества, один из руководителей восстания 14 декабря 1825. По приговору суда повешен. I, 288, 389, 390; II, 104, 114-125; III, 168.
Рюрик, согласно летописной традиции варяжский князь, пришедший в 862 году в Новгород с дружиной. Последующих за Рюриком киевских князей называют Рюриковичами. I, 150, 190, 258, 262, 426; И, 76; III, 46, 135.
Савонарола Джироламо
(1452—1498), флорентийский религиозно-политический деятель, приор монастыря Св. Марка во Флоренции. I, 100.
Саломон Христофор Христофорович (1797—1851), петербургский врач, статский советник. Вместе с другими врачами лечил раненого Пушкина. I, 400.
Салтыков Петр Семенович (1696—1772), генерал-фельдмаршал, граф. Командовал русской армией в Семилетней войне. В 1764—1771 генерал-губернатор Москвы. II, 61, 241—248, 257, 420.
Салтыков-Щедрин Михаил Евграфович (1826—1889), писатель и публицист. I, 385.
Самарин Иван Васильевич (1817—1885), известный актер и педагог. В 1837 вступил в труппу Малого театра, прославился исполнителем ролей Чацкого и Гамлета, выступал главным образом в классическом репертуаре, а также и в мелодрамах. С 1862 г. преподаватель Московского театрального училища, с 1874 — руководитель драматического класса Московской консерватории. III, 160.
Сангушко (Сангуско), княжеская фамилия литовского происхождения. III, 38.
Санд Жорж (псевд. Авроры Дюпен), по мужу Дюдеван (1804—1876), французская писательница. П, 195.
Сапега Ян-Петр (1569—1611), князь, староста Усвятский, с одобрения Сигизмунда III и канцлера Льва Сапеги прибыл к Лже- димитрию II, в сентябре 1608 осадил Троице-Сергиев монастырь, был вынужден снять осаду в 1610. I, 150; III, 94.
Светоний Транквил Гай (ок. 70 — после 122), римский историк, автор сочинения «Жизнь 12 цезарей». I, 78.
Святой Людовик, см. Людовик IX.
Сепор Филипп-Поль (1780— 1873), граф, французский генерал, в 1812 — бригадный генерал в Генеральном штабе армии. Историк, автор сочинения «История Наполеона и Великой армии в 1812 году» (1824). III, 30, 80, 347.
Селим II Грозный (1467/68 или 1470/71—1520), турецкий султан (1512). III, 44, 229, 332, 359.
Сен-Жермен Антуан-Луи (1761—1835), дивизионный гене-
624
рал, в 1812 году командовал кирасирской дивизией. III, 69.
Сенковский Осип (Юлиан) Иванович (1800—1858), писатель-востоковед, журналист. И, 210.
Сент-Илер Этьен-Жофруа (1772—1844), французский естествоиспытатель, сотрудник Кювье, автор многих трудов по зоологии. I, 78.
Серафим (в миру Глаголев- ский Стефан Васильевич) (1763—1843), митрополит Петербургский. И, 362.
Сервантес Сааверда Мигуэль де (1547—1616), испанский писатель. И, 413.
Сергий Радонежский (в миру Варфоломей Кириллович) (ок. 1321—1391), крупнейший церковный деятель Руси, основатель Троице-Сергиевой лавры, печальник земли Русской. III, 90-97, 346, 349, 350.
Сигизмунд III Ваза (1566— 1638), король польский и великий князь литовский с 1588, король шведский (1592—1599). Поддерживал Дмитрия Самозванца; в 1609, осадив Смоленск, открыто вступил в войну с Россией. III, 140.
Сильвестр (ум. ок. 1566), русский политический деятель и писатель, один из руководителей Избранной рады при Иване IV, сблизился с кругами боярства, оппозиционных царю и его родственникам; в 1560 удален от двора, постригся в монахи и в дальнейшем пребывал в монастырях. III, 43—45.
Сисмонди Жан Шарль Леонар Симонд де (1773—1842), швейцарский экономист и историк. I, 176.
Скотт Вальтер (1771—1832), английский писатель. I, 88.
Скриб Огюстен-Эжен (1791— 1861), французский драматург, член Французской Академии.
Автор водевилей, комедий, исторических пьес и оперных либретто. II, 44, 200, 264, 312, 401, 424; III, 362.
Собеский Ян (1629—1696), король (под именем Ян III) Речи Посполитой, полководец. I, 190, 300, 429; II, 415.
Сорбье Жан-Барт елемо
(1762—1827), граф, дивизионный генерал, начальник гвардейской артиллерии в 1812. III, 60, 65, 74.
Софья Алексеевна (1657— 1704), царевна, правила государством в 1682—1869 при двух царях, ее братьях — Иоанне V и Петре I. I, 181-201, 235, 241, 302, 335, 428.
Софья Палеолог (ум. 1503), племянница последнего византийского императора Константина II Палеолога, супруга Великого князя Иоанна III Васильевича (1472). I, 178, 428; III, 26, 38.
Спасский Иван Тимофеевич (1795—1861), доктор медицины, домашний врач Пушкиных. I, 400, 403, 407.
Сперанский Михаил Михайлович (1772—1839), государственный деятель, ближайший советник Александра I, автор плана либеральных преобразований России. В 1812—1816 —в ссылке. В 1819—1821 — генерал-губернатор Сибири. II, 115, 132—137, 412, 413.
Ставассер Петр Андреевич (1816—1850), русский скульптор. II, 206.
Стерн Лоуренс (1713—1868), английский писатель. И, 384, 428.
Стюрлер Николай Карлович (уб. 1825), полковник, командир лейб-гвардии Гренадерского полка, убитый Каховским на Сенатской площади во время декабрьского восстания. II, 107, 411.
Суворов Александр Васильевич (1729—1800), граф Рымник-
625
ский, князь Италийский. Русский полководец, генералиссимус. I, 273. 302-307, 356-361, 435, 438; III, 99.
Сулла, см. Корнелий Сулла Луций.
Сулье Фредерик (1800—1847), французский романист и драматург. И, 195.
Сусанин Иван (ум. 1613), крестьянин Костромского уезда, герой освободительной борьбы русского народа против польской интервенции. III, 149—153, 353.
Сутгоф Александр Николаевич (1801 — 1872), поручик лейб- гвардии Гренадерского полка. Декабрист, член Северного общества, активный участник восстания 14 декабря, был осужден на смертную казнь, замененную 20-ю годами каторжных работ. И, 105, 611.
Сухинов Иван Иванович (1794—1828), поручик. Декабрист, член Южного общества, участвовал в восстании Черниговского полка. По приговору суда отбывал вечную каторгу; замышлял поднять восстание среди каторжан, но, выданный предателем, был приговорен к наказанию кнутом, накануне экзекуции повесился. II, 104.
Сухтелен Петр Корнильевич (1751—1836), граф, инженер-генерал, управляющий свитой Его Императорского Величества по квартирмейстерской части. I, 309, 312.
Сципион, см. Корнелий Сципион Африканский Старший Публий или Корнелий Сципион Эмилиан Африканский Младший Публий.
Тараканова Елизавета (ок. 1745—1775), авантюристка-самозванка, выдававшая себя за дочь Елизаветы Петровны и графа А. Г. Разумовского. Обман¬
ным путем была арестована в Италии в 1775 А. Г. Орловым и заключена в Петропавловской крепости, где и умерла. II, 57_64, 404—407.
Татищев Александр Иванович (1762—1833), генерал от инфантерии, военный министр, по ошибке упоминается Дюма как взявший в 1813 Кассел. II, 411; III, 193.
Тезей (Тесей), легендарный афинский царь (ок. XIII в. до н. э.). Совершил много подвигов. I, 434.
Тенар Луи-Жак (1777-1857), французский химик. И, 208.
Теп лов Григорий Николаевич (1717—1779), государственный деятель, сенатор, статс-секретарь. Деятельный участник переворота 1762. И, 294, 295.
Тест Франсу а-Антуан (1775— 1862), французский дивизионный генерал, при Бородине командовал бригадой корпуса Даву, был ранен. III, 65, 66.
Тизенгаузен Василий (Вильгельм-Сигизмунд) Карлович (1779—1857), полковник, командир Полтавского пехотного полка. Декабрист, член Южного общества. По приговору суда отбывал два года каторги, затем — на поселении. И, 95, 104.
Тимур (Тамерлан) (1336— 1405), среднеазиатский полководец, эмир. В борьбе с эмиром Хусейном захватил Самарканд и сделал его столицей своего государства, затем, победив хана Тохтамыша, разгромил Золотую Орду. III, 223, 262.
Тит Флавий Веспасиан (39— 81), римский император (79—81) из династии Флавиев. В Иудейскую войну разрушил Иерусалим (70). II, 69, 407.
Толстой Алексей Константинович (1817—1875), русский писатель. I, 235, 309.
Толстой Лев Николаевич
626
(1828—1910), русский писатель. I, 385.
Тревизский, герцог, см. Мор- тье.
Трубецкая (урожд. Лаваль) Екатерина Ивановна (1800— 1854), графиня, жена декабриста С. П. Трубецкого. II, 128.
Трубецкая Софья Александровна (урожд. Вейс) (1796— 1848), фрейлина. III, 168.
Трубецкой, Никита Юрьевич (1699—1767), князь, генерал- фельдмаршал. Президент Военной коллегии и генерал-прокурор Сената. Один из активных участников борьбы против вер- ховников в пользу императрицы Анны. I, 257-270; II, 271, 273.
Трубецкой Сергей Петрович (1790—1860), князь, полковник гвардии. Декабрист, один из основателей первых декабристских обществ Союза спасения и Союза благоденствия. Один из организаторов Северного общества. Накануне восстания 14 декабря был избран диктатором выступления, но на Сенатскую площадь не явился. Приговорен к смертной казни, замененной каторгой, затем на поселении. I, 167, 390; И, 104-106, 111, 128.
Тургенев Александр Иванович (1784—1845), общественный деятель, археограф, литератор. Близкий друг Пушкина. I, 403, 408-410.
Тургенев Иван Сергеевич (1818—1883), русский писатель. I, 385; И, 195.
Тучков Александр Алексеевич (1778—1812), генерал-майор, в 1812 командовал бригадой пехотной дивизии, убит при Бородине. III, 65—78, 348, 349.
Тучков Павел Алексеевич (1776—1858), генерал-майор, в войну 1812 действовал в составе 2-го пехотного корпуса, был
взят в плен в сражении у Валу- тиной горы. III, 65.
Тучкова Маргарита Михайловна (урожд. Нарышкина; 1781 — 1852), жена А. А. Тучкова, на месте гибели мужа у Семеновских флешей построила церковь (1820), постриглась в монахини под именем Мелании и основала Спасо-Бородинский монастырь. III, 77, 78, 348, 349.
Тьерри Огюстен (1795—1856), французский писатель. I, 176.
Уваров Федор Петрович (1773—1824), генерал от кавалерии, участник ряда войн с Францией в начале XIX в. В 1812 командир резервного кавалерийского корпуса. III, 70.
Уэльский, принц, см. Георг III.
Фавье Шарль Никола (1783— 1855), полковник, адъютант маршала Мармона. III, 58.
Фаларис, тиран Агригентский (2-я пол. VII в. до н. э.), прославившийся неслыханной жестокостью. И, 31; III, 47.
Фальконе Этьенн-Морис
(1716—1791), французский скульптор, в 1766—1778 работал в России, автор памятника Петру I (Медный всадник). I, 272.
Фарина Джованни Мария (1685—1766), итальянский химик. I, 133, 138.
Феодор Алексеевич (1661 — 1682), русский царь с 1676. I, 181, 439, 440.
Феодор Борисович Годунов (1589—1605), русский царь (апрель-июнь 1605), сын Бориса Годунова. После смерти отца был провозглашен царем, но вскоре свергнут в ходе восстания горожан. Был убит по приказу Лжедимитрия I. III, 92.
Феодор Иоаннович (1557— 1598), русский царь (с 1584). Последний царь из династии Рюри¬
627
ковичей. Ill, 41, 49, 126—134, 150, 345—347.
Филипп III, герцог Орлеанский, герцог Шартрский (1674— 1723), племянник Людовика XIV, регент при малолетнем Людовике XV. II, 142.
Филипп V (1683—1746), внук Людовика XIV, герцог Анжуйский. Король Испании (1700— 1746), основатель испанской ветви Бурбонов. Вступление на престол Филиппа V вызвало войну за испанское наследство. И, 142.
Фома Палеолог, деспот Морей из семьи Палеологов, принесший римскому папе около 1460 в подарок голову апостола Андрея. Умер в Риме в хлопотах по восстановлению своих прав на престол. III, 38.
Францен Франц Микель (1772—1847), финско-шведский поэт, историк литературы. II, 322, 323.
Франциск I (1494—1574), король Франции с 1515 из династии Валуа, стремившийся превратить Францию в абсолютную монархию. Во время войн в Италии в 1494—1559 был пленен (1525) и увезен в Мадрид. Преследовал ересь, покровительствовал искусствам. И, 204; III, 362.
Фриан Луи (1758—1829), граф, дивизионный генерал, командир дивизии в 1812. III, 69.
Фридрих I (1657—1713), под именем Фридриха III — кур¬
фюрст Бранденбургский, первый Прусский король (с 1701). I, 190.
Фридрих II (1712-1786), прусский король с 1740 из династии Гогенцоллернов, выдающийся просветитель, писатель, крупнейший полководец. I, 142, 146, 349, 351, 352, 423;11, 246.
Фуше де Карей Луи-Франсуа (1762—1835), французский дивизионный генерал, начальник ар¬
тиллерии корпуса Нея. III, 61, 74.
Фэн Агатон-Жан-Франсуа (1778—1837), секретарь-архи- вист, сопровождавший Наполеона во всех кампаниях до 1814. III, 55, 80, 347.
Хвощинский Павел Кесаревич (1790—1852), полковник лейб- гвардии Московского полка, член Союза благоденствия. Во время восстания 14 декабря ранен декабристом Щепиным- Ростовским. Участие в Союзе благоденствия по следствию о декабристах было оставлено без внимания. Флигель-адъютант. Генерал-майор. II, 107, 411.
Цезарь Гай Юлий — см. Юлий Цезарь Гай.
Циммерманы — Робберт Циммерман (1824—1898), германский философ; Вильгельм Циммерман (1807—1878), германский историк. I, 141.
Чарторыйские — княжеский род, происходивший от литовского князя Гедымина. Из наиболее известных — князь Адам Чарторыйский (1770—1861), деятель Александровской эпохи. И, 58; III, 38.
Черсолор Ричард (ум. 1558), английский мореплаватель, положивший начало русско-английским отношениям, посол Эдуарда VI к Иоанну IV. III, 39.
Чингисхан (ок. 1155—1227), основатель первого в истории монгольского государства, полководец. I, 49; III, 40, 223, 262.
Шамиль (1799—1871), руководитель освободительного движения горцев Дагестана и Чечни против царских колонизаторов и местных феодалов. I, 50; III, 334, 364.
Шампольон Жан-Франсуа
628
(1790—1832), французский египтолог. I, 121.
Шафиров Петр Павлович (1669—1739), русский государственный деятель и дипломат, сподвижник Петра I. I, 236, 237.
Шварц Григорий Ефимович (в обер-офицерском чине с 1804 по 1867, в отставке), полковник, командир лейб-гвардии Семеновского полка, своим жестоким обращением вызвавший выступление солдат («Семеновская история»). II, 85, 118, 340.
Швейковский, см. Повало- Швейковский.
Шекспир Уильям (1564— 1616), английский драматург и поэт. I, 134.
Шереметев Борис Петрович (1652—1719), русский военный деятель и дипломат. Генерал- фельдмаршал, граф, сподвижник Петра I. Участвовал в Азовских походах и других войнах Петровской эпохи. I, 196, 197, 207-211, 223, 234.
Шереметевы — древний русский боярский (с начала XVIII в. графский) род. I, 153; III, 46.
Шетарди Жак-Иоахим Тротти (1705—1758), маркиз, французский дипломат и генерал. Активный участник переворота 1741. II, 46, 50, 54, 55, 401, 402.
Шиллер Иоганн-Фридрих (1759—1805), немецкий поэт, драматург. I, 385; И, 383.
Шольц Вильгельм Богданович (1798—1860), доктор медицины. Автор записки о болезни и смерти Пушкина. I, 399, 400.
Шуар Луи-Клод (1771—1843), барон, в 1812 командир кавалерийской бригады карабинеров, бригадный генерал. III, 69.
Шубин Алексей Яковлевич (1707—1766), ординарец Великой княжны Елизаветы Петровны, пользовался ее симпатией. Был сослан императрицей Анной в Сибирь, возвращен при во¬
царении Елизаветы Петровны. II, 52, 403.
Шувалов Александр Иванович (1710—1771), граф. Генерал- фельдмаршал. Участник дворцового переворота 1741. В 1746— 1763 — начальник Тайной канцелярии. I, 175; II, 271.
Шувалов Андрей Петрович (1802—1873), церемониймей¬
стер, камергер, жених Софьи Нарышкиной. II, 87, 410.
Шувалов Иван Иванович (1727—1797), русский государственный деятель, обер-камергер, сенатор, генерал-адъютант. Как фаворит Елизаветы Петровны оказывал большое влияние на внутреннюю и внешнюю политику, содействовал развитию науки и искусства. В 1757—1763 президент Академии художеств. II, 53, 56, 401, 410.
Шуйские — княжеский и боярский род в России XVI— XVII вв., ветвь нижегородских и суздальских князей. III, 41, 42.
Шуйский Иван Петрович (ум. 1588), военачальник и государственный деятель 2-й пол. XVI в. Боярин, член Регентского совета после смерти Иоанна IV, подвергся опале и умерщвлен в ссылке. III, 41—43, 351, 352.
Шуйский (Горбатый) Александр Борисович (ум. 1565), военачальник, государственный деятель. Член Избранной рады, фактически глава русской армии при осаде Казани (1552), был отстранен от дел и казнен вместе с сыном Петром при введении опричнины. III, 49.
Щепин-Ростовский Дмитрий Александрович (1798—1858), князь. Капитан лейб-гвардии Московского полка. Декабрист, участник восстания 14 декабря. По приговору суда отбывал
629
20 лет каторги (до 1838). II, 105—108.
Эдип, герой фиванского цикла древнегреческих мифов, царь Фив. II, 391, 428.
Эдуард VI (1537-1553), английский король (1547) из династии Тюдоров. По молодости лет короля страной фактически управляли протекторы. III, 39.
Экмюльский, принц, см. Даву.
Эней, герой троянского цикла древнегреческих мифов, один из немногих, спасшихся после падения Трои. II, 385, 428.
Эскулап, в древнеримской мифологии бог врачей. II, 240.
Эсхил (ок. 525—465 до н. э.), древнегреческий поэт, драматург, «отец трагедии». И, 118.
Юлий Цезарь Гай (102 или 100—44 до н. э.), римский государственный деятель, полководец, писатель. Добившись успеха в Галльских войнах, Цезарь в союзе с наиболее влиятельными деятелями того времени (Помпей, Красе), а затем и против них добился фактически монархической власти. Проводил реформы в области государственного аппарата, судопроизводства и др. Был убит заговорщиками из числа староримской республикански настроенной знати. I, 78, 171, 197, 235, 256, 305; II, 78; III, 13.
Юм Даниель (1833—1886), стал известным благодаря своим спиритическим сеансам. I, 78—
108, 141, 155, 261, 262, 270, 420; И, 302-308.
Юпитер, в римской мифологии верховный бог, соответствует греческому Зевсу. II, 70.
Юрий Владимирович Долгорукий (кон. 90-х XI в.—1157), князь Суздальский и Киевский, сын Владимира Всеволодовича Мономаха. В годы правления Юрия Долгорукого впервые появляется упоминание о Москве (1157), благодаря чему Юрий Долгорукий считается ее основателем. III, 9—13, 352.
Ягеллоны, королевская династия в Польше в 1386—1572, в Великом княжестве Литовском (1377—1401, 1440-1572), Венгрии (1440—1444, 1490—
1526), Чехии (1471—1526). I, 152, 156, 258; И, 58.
Яков II (1633—1701), английский король (1685—1688) из династии Стюартов, низложен в результате государственного переворота 1688—1689 («Славная революция»). II, 142.
Яков III (1688—1766), претендент на британскую корону, сын Якова II Стюарта, пытавшийся в 1708 и позднее завладеть престолом. II, 30, 400.
Якубович Александр Иванович (1792—1845), капитан. Декабрист, участник восстания 14 декабря. Отказом от решительных действий осложнил реализацию плана восстания. По приговору суда отбывал 20 лет каторги, срок которой был сокращен до 13 лет. И, 105-107.
СПИСОК ИЛЛЮСТРАЦИЙ
В списке иллюстраций приняты следующие сокращения:
РНБ — Российская национальная библиотека, г. Санкт-Петербург.
ГТГ —Государственная Третьяковская галерея, г. Москва.
ГИМ — Государственный исторический музей, г. Москва.
ЦГАЛИ — Центральный государственный архив литературы и искусства, г. Москва.
ЦГАОР —Центральный государственный архив Октябрьской революции, г. Москва.
ГМИИ — Государственный музей изобразительных искусств им. А. С. Пушкина, г. Москва.
ТОМ I
Фронтиспис. Александр Дюма.
Грае, на дер. Боде Ш. С фот. Пъера-Пёти. 1880-е гг. РНБ.
1. Г. А. Кушелев-Безбородко.
Лит. музей, Москва.
2. Кронштадт.
Литогр. С рис. Д’Оссоара. 1840-е гг. Литогр. цв. РНБ.
3. Царь Михаил Федорович Романов.
Грае. Меку И. С портр. Беннера Г. 1817 г. РНБ.
4. Царь Алексей Михайлович.
Грае. Серяков Л. Л. С грае. Вортмана. 1744 г.
Альбом 200-летнего юбилея Императора Петра Великого. 1672—1872 / Сост. П. Н. Петров, С. Н. Шубинский.—СПб.: Г. Гоппе, 1872.
5. Царица Наталья Кирилловна.
Грае. Серяков А. Л. С грае. Колпакоеа Н. 1766 г. Там же.
6. Петр I.
Грае, с портр. Кнеллера Г. 1697 г.
Портреты и другие изображения Петра Великого. Альбом памяти 30 мая 1872 г. / Собрано Г. К. Фридебургом, дополнено А. А. Васильчиковым, Г. Н. Геннеди и В. В. Стасовым.— СПб., 1872.
7. Село Измайлово — место, в котором Петр Великий провел свое детство.
Грае, на дер. Вейерман К. По рис. Бореля П. 1860-е гг. С грае. XVIII е.
Альбом 200-летнего юбилея Императора Петра Великого. 1672—1872 / Сост. П. Н. Петров, С. Н. Шубинский.— СПб.: Г. Гоппе, 1872.
8. Ботик, найденный Петром I (1688) в селе Измайлове.
Грае, на дер. 1880-е гг. По рис. Беггроеа А. К. 1820-е гг. Там же.
9. Первый российский солдат Сергей Леонтьев, сын Бухвостов.
Грае. Махаее М. Втор. пол. XVIII е. РНБ.
10. Петр'1 среди заговорщиков, 1695 г.
Грае, на дер. С карт. Шарлеманя И. 1889 г.
Сорок картин из русской истории. Худож. альбом с кратким объяснением картин. Бесплатное прил. к газете «Сын Отечества*.— СПб.: С. Добродеев, 1889.
11. Ге H. Н. Петр I допрашивает царевича Алексея.
Масло, холст. 1871 г. ГТГ.
12. Репин И. Е. Царевна Софья.
Масло, холст. 1879 г. ГТГ.
631
13. Суриков В. И. Утро стрелецкой казни.
Масло, холст. 1881 г. ПТ.
14. Сражение при Полтаве. Начало сражения 27 июня 1709 г.
Грае. Лармессен Н. По карт. Мартена-младшего П. Д. После 1724 г. РНБ.
15. Петр I, Император Российский.
Грае. Хубракен Я. 1720-е гг. По портр. Моора К. 1717 г. РНБ.
16. Екатерина I.
Рис. на камне Борелъ П. 1870-е гг. С грае, портр. Хубракена Я. По портр. Моора К. 1717 г. РНБ.
17. Петр Великий на Лахте спасает погибающих во время бури 1 ноября 1724 г. Грае, на дер. Вейерман К. 1860-е гг. По карт. Шамшина И Я.
Альбом 200-летнего юбилея Императора Петра Великого. 1672—1872 / Сост. П. Н. Петров, С. Н. Шубинский.— СПб.: Г. Гоппе, 1872.
18. Английская набережная.
Аитогр. Жакотте Ж. По рис. Шарлеманя И. Фигуры Дюрюи. 1850-е гг. Литогр. це. РНБ.
19. Дворцовый мост.
Литогр. Жакотте Ж. и Башелъе. По рис. Шарлеманя И. Фигуры Дюрюи. 1850-е гг. Литогр. це. РНБ.
20. Католическая церковь и Михайловская улица.
Литогр. Жакотте Ж. и Регамей. По рис. Шарлеманя И. Фигуры Дюрюи. 1850-е гг. Литогр. це. РНБ.
21. Невский проспект.
Литогр. Жакотте Ж. и Регамей. По рис. Шарлеманя И. Фигуры Дюрюи. 1850-е гг. Литогр. це. РНБ.
22. Зимний дворец.
Литогр. Жакотте Ж. и Регамей. По рис. Шарлеманя И. Фигуры Дюрюи. 1850-е гг. Литогр. це. РНБ.
23. Биржа.
Литогр. Жакотте Ж. и Обрен. По рис. Шарлеманя И. Фигуры Дюрюи. 1850-е гг. Литогр. це. РНБ.
24. Вид Исаакиевского собора в Санкт-Петербурге.
Литогр. 1867 г. РНБ.
25. Смольный монастырь.
Литогр. тон. Перро Ф. 1840-е гг. РНБ.
26. Церковь Св. Николая.
Литогр. тон. Перро Ф. 1840-е гг. РНБ.
27. Адмиралтейство.
Грае. Мартенс. 1840-е гг. РНБ.
28. Собор Казанской Богородицы.
Литогр. тон. Ланг К. 1830—1850-е гг. РНБ.
29. Александринский театр.
Литогр. 1840-е гг. РНБ.
30. Решетка Летнего сада.
Арх. Фелътен. Фот. 1913 гг. РНБ.
31. Памятник Суворову.
Грае, резцом и акватинтой неизв. гравера. Копия с гравюры Е. Скотникова. Лит. музей. Москва.
32. А. В. Суворов.
Литогр. Борелъ П. 1860-е гг. Портретная галерея русских деятелей.—СПб.: А. Э. Мюнстер, 1865, т. I.
33. Павел I.
Грае. Клаубер С. По портр. Вуаля. 1797 г. РНБ.
632
34. Павловский дворец.
Литогр. Жакотте Ж. и Обрен. По рис. Шарлеманя И. 1850-е гг. Литогр. цв. РНБ.
35. Кипренский О. А. А. С. Пушкин.
Масло, холст. 1827 г. ГТГ.
36. Брюллов А. П. H. Н. Пушкина.
Акварель. 1831—1832 гг. Всесоюзный музей Пушкина. Санкт-Петербург.
37. Чернецов Г. И. А. Крылов, А. С. Пушкин, В. А. Жуковский, Н. И. Гне- дич. Этюд к картине «Парад на Марсовом поле».
Масло, холст. 1832 г. ГТГ.
38. В. А. Жуковский.
Трав. Вендрамини Ф. По портр. Кипренского О. А. 1817 г. РНБ.
39. В. И. Даль.
Серое В. А. Масло, холст. 1872 г. ГТГ.
40. Дом Волконского на Мойке, в котором скончался А. С. Пушкин.
Литогр. Тимм В. 1861 г. Русский художественный листок В. Тимма, 1861, Ne 32.
41. Крещение киевлян при князе Владимире.
Литогр. тон. 1879 г.
Альбом русской истории от Рюрика до русско-турецкой войны 1877— 1878 гг.— М.: Литография А. В. Малюкова, 1879.
ТОМ II
Фронтиспис. Александр Дюма.
Грае, на дер. Брейон Л. 1882 г. РНБ.
1. Троицкий мост.
Литогр. Шуман Т. 1830—1850-е гг. РНБ.
2. Домик Петра I.
Литогр. 1826 г.
Виды Петербурга, изданные А. Плюшаром: [Альбом].— СПб., 1826.
3. Внутренность домика Петра I в настоящем его виде. Рабочий кабинет государя, называвшийся у современников его «токарною».
Грае. Серякое Л. А. По рис. Нисненкоеа А. Н. Втор. пол. XIX е.
Альбом 200-летнего юбилея Императора Петра Великого. 1672—1872 / Сост. П. Н. Петров, С. Н. Шубинский.— СПб.: Г. Гоппе, 1872.
4. Троицкий собор на Петербургской стороне, освященный 10 июля 1711 г. Грае. Вейерман К. По рис. Нисненкоеа А. Н. Втор. пол. XIX е. Там же.
5. Императрица Елизавета Петровна.
Грае, на дер. Даммюллер Э. По рис. Брожа К. С грае. Вагнера. XVIII е. Там же.
6. Граф Бурхард Христофор Миних.
Литогр. Иванов И 1840 г. РНБ.
7. Флавицкий К. Д. Княжна Тараканова.
Масло, холст. 1864 г. ГТГ.
8. Император Александр I.
Литогр. Борель И 1860-е гг. С ориг. Доу-Райта. 1825 г. РНБ.
9. Император Николай I.
Грае. Крюгер Ф. 1838 г. РНБ.
10. Император Александр II.
Фото. Конец XIX в. РНБ.
11. Гуляние на Царицыном лугу в Санкт-Петербурге в день совершеннолетия... цесаревича и Великого князя Николая Александровича 8 сентября 1859 г. Литогр. Тимм В. 1859 г.
Русский художественный листок В. Тимма, 1859, N5 29.
633
12. Приветствие народа за освобождение крестьян 19 февраля 1861 г.
Литогр. тон. Соколов А. Ф. 1879 г.
Альбом русской истории от Рюрика до русско-турецкой войны 1877— 1878 гг.— М.: А. В. Малюков, 1879.
13. Сергей Петрович Трубецкой.
С акварели Бестужева Н. А. 1839 г.
Декабристы: Альбом / Сост. и пояснит, биогр. текст П. М. Головачева. Вступ. статья В. А. Мякотина.— М.: М. М. Зензинов, 1906.
14. Евгений Петрович Оболенский.
Фото Кенига А. Нан. 1860-х гг. Там же.
15. Александр Александрович Бестужев (Марлинский).
Неизв. грае. 1839 г. С автопортр. Бестужева А. А. 1833 г. Там же.
16. Нанесение смертельной раны графу Милорадовичу 14 декабря 1825 г.
Грае, по рис. Шарлеманя А. И. 1862 г. ГИМ.
17. Кольман К. И. 14 декабря 1825 года на Сенатской площади.
Акварель. 1830-е гг. ГИМ.
18. Манизер Г. М., Табурин В. А. Декабристы.
Фототип. С грае. Линтона В. А. 1855 г.
Декабристы: Художественный альбом. 36 портр., исполненных художниками Г. М. Манизером, В. А. Табуриным с оригиналов того времени; текст И. Н. Божерянова.— Пг.: Русь, 1917.
19. Павел Иванович Пестель.
Фототип. К. Фишера. Конец XIX — нач. XX вв.
Декабристы: Альбом / Сост. и пояснит, биогр. текст П. М. Головачева. Вступ. ст. В. А. Мякотина.— М.: М. М. Зензинов, 1906.
20. Кипренский О. А. Кондратий Федорович Рылеев.
1820-е гг. Бумага, карандаш.
21. Михаил Павлович Бестужев-Рюмин на допросе. Фрагмент.
С рис. Ивановского А. А. Бумага, картон. 1826 г.
Декабристы и Сибирь / Сост. и авт. текста М. Д. Сергеев.—М.: Сов. Россия, 1988.
22. Мазинер Г. М., Табурин В. А. Сергей Иванович Муравьев-Апостол. Фототип. С литогр. Скино А. Ок. 1851 г. С акварели Уткина Н. И. 1815 г. Декабристы: Художественный альбом. 36 портр., исполненных художниками Г. М. Манизером, В. А. Табуриным с оригиналов того времени; текст И. Н. Божерянова.— Пг.: Русь, 1917.
23. Петр Григорьевич Каховский.
Неизв. худож. 1820-е гг.
Декабристы. Альбом / Сост. и пояснит, биогр. текст П. М. Головачева; вступ. статья В. А. Мякотина.— М.: М. М. Зензинов, 1906.
24. Гавриил Степанович Батенков.
Фото Якушкина Е. И. 1850-е гг. Там же.
25. Михаил Михайлович Сперанский.
Аитогр. Борелъ П. С ориг. Доу -Райта. 1825 г. РНБ.
26. Мазинер Г. М., Табурин В. А. Иван Александрович Анненков.
Фототип. с литогр. Смирнова П. 1861 г. По портр. Кипренского О. А. 1823 г. Декабристы: Художественный альбом. 36 портр., исполненных художниками Г. М. Мазинером, В. А. Табуриным с оригиналов того времени; текст И. Н. Божерянова.— Пг.: Русь, 1917.
27. Прасковья Егоровна Анненкова.
Художник Бестужев Н. А. Бумага, акварель. 1840-е гг.
28. Наталья Дмитриевна Фонвизина.
Неизвестный художник Металл, масло. 1840-е гг.
29. Мария Николаевна Волконская.
Грае. Унгер. Офорт по оригиналу Соколова П. Ф. 1826 г:
634
30. Елизавета Петровна Нарышкина.
Бест)Mes Н. А. Бумага, акварель. 1832 г.
31. Михаил Юрьевич Лермонтов.
Грае, конца XIX в. РНБ.
32. Александр Иванович Полежаев.
Грае, конца XIX в. С акв. Бибиковой Е. И. 1834 г. РНБ.
33. Большой фонтан в Петергофе.
Литогр. Шульц К. По рис. Мейера Ж. 1850-е гг. РНБ.
34. Вид Монгплезира в Петергофе.
Литогр. Шульц К. По рис. Мейера Ж. 1850-е гг. РНБ.
35. Ставассер П. А. Мальчик, удящий рыбу.
Мрамор. 1839 г.
Скульптура XVIII —нач. XX вв.: Каталог / Сост. Г. М. Преснов и др.; авт. вступ. статьи Л. Шапошникова.—Л.: Искусство, 1988.
36. Бельведер.
Литогр. Борель П. По рис. Циглера. 1853 г. Литогр. цв.
Альбом видов окрестностей Петергофа / Сост. А. Кожевников.—СПб.: Мюнстер, 1853.
37. Иван Иванович Панаев.
Литогр. Борель П. Втор. пол. XIX в. РНБ.
38. Крамской И. Н. Николай Алексеевич Некрасов.
Масло, холст. 1877 г. ГТГ.
39. Дмитрий Васильевич Григорович.
Литогр. Барышев М. 1858 г. РНБ.
40. Иван Иванович Лажечников.
Литогр. с фото Даутендея. Втор. пол. XIX в. РНБ.
41. Князь Александр Данилович Меншиков.
Грае. 1891 г. РНБ.
42. Суриков В. И. Меншиков в Березове.
Масло, холст. 1883 г. ГТГ.
43. Императрица Екатерина II.
Литогр. Борель П. 1862 г.
Портретная галерея русских деятелей.—СПб.: А. Э. Мюстер, 1865, т. I.
44. Император Петр III.
Гелиограв. По портр. Рокотова Ф. С. 1762 г. РНБ.
45. Княгиня Екатерина Романовна Дашкова.
Грае. Шюблер Ю. С грае, портр. Скородумова Г. И. 1777 г. РНБ.
46. Князь Григорий Александрович Потемкин (Таврический).
Грае. Пожалостин И. 1875 г. По портр. Ламп и И. РНБ.
47. Императорский дворец в Ораниенбауме.
Литогр. Шульц К. По рис. Мейера Ж. 1830—1850-е гг. РНБ.
48. Шлиссельбургская крепость.
Литогр. Дюран Л. Фигуры Раффе. 1848 г. РНБ.
49. Валаам. Монастырь с южной стороны.
Литогр. Балашов П. 1862 г. Литогр. цв.
Балашов П. И. Собрание видов местностей острова Валаам, рисованных с натуры художником П. И. Балашовым: Альбом.—СПб., 1863.
50. Валаам. Скит Святителя Николая Чудотворца в одной версте от монастыря. Литогр. Балашов П. 1862 г. Литогр. цв. Там же.
51. Валаам. Скала Дивного острова с южной стороны.
Литогр. Балашов П. 1862 г. Литогр. цв. Там же.
635
52. Валаам. Ледяные горы у скалы острова Сосновца в 12-ти верстах от монастыря. (Зимний вид).
Литогр. Балашов П. 1862 г. Литогр. ив. Там же.
ТОМ III
Фронтиспис. Александр Дюма.
Литогр. Тимм В. 1859 г.
Русский художественный листок В. Тимма, 1859, N5 7.
1. Москва. Кремль.
Хромолитогр. Роттмана Л. По рис. Вейса Ж. 1840-е гг. РНБ.
2. Москва. Собор Василия Блаженного.
Литогр. Дюран А. Фигуры Раффе. 1843 г. РНБ.
3. Москва. Сухарева башня.
Литогр. Дюран Л. Фигуры Раффе. 1845 г. РНБ.
4. Новодевичий монастырь (на Девичьем поле) в Москве.
Грае. Вейерман К. По фот. Шерера. Втор. пол. XIX в.
Альбом 200-летнего юбилея Императора П'^тра Великого. 1672—1872 / Сост. П. Н. Петров, С. Н. Шубинский.—СПб.: Г. Гоппе, 1872.
5. Юрий Долгорукий.
Литогр. Браун И. Втор. пол. XIX в.
Исторический альбом тысячелетия России. Портр. царского дома Земли русской с 862 по 1862 гг.—СПб.: К. Соловьев, 1875.
6. Битва князя Александра Невского со шведами на Неве.
Грае. етор. пол. XIX в. По рис. Васнецова В.
Альбом произведений русских художников, посвященный истории и быту.—СПб.: В. Е. Генкель, 1862—1865.
7. Дмитрий Донской, сопровождаемый князьями и боярами, объезжает Куликово поле после битвы 8 сентября 1380 г.
Грае. втор. пол. XIX в. По рис. Шарлеманя А. 1868 г. Там же.
8. Репин И. Е. Иоанн Грозный.
Этюд. ПТ.
9. Козьма Минин призывает Пожарского на освобождение Москвы.
Литогр. тон. 1879 г.
Альбом русской истории от Рюрика до русско-турецкой войны 1877— 1878 гг.—М.: А. В. Малюков, 1879.
10. М. И. Кутузов.
Литогр. Борелъ И 1862. С портр. Доу Д. 1820-е гг.
Портретная галерея русских деятелей.— СПб.: А. Э. Мюнстер, 1865, т. I.
11. М. Б. Барклай-де-Толли.
Литогр. Борелъ П. 1862 г. С портр. Доу Д. 1820-е гг. Там же.
12. Князь Багратион. Генерал от инфантерии.
Грае. Плахов Г. Н. 1812 г. РНБ.
13. Наполеон Бонапарт.
Литогр. Делъпъер Г. 1826 г. РНБ.
14. Марченко Г. М. Атака на батарею Раевского.
Масло, холст. 1967 г.
15. Галицкий P. Н. Подвиг Раевского с сыновьями.
Масло, холст. 1956 г.
16. Пожар Москвы 15 сентября 1812 года.
Грае. Ругендас Л. 1813 г.
17. Жакотте Ж. Вид Бородина.
Литогр. раскраш. Середина XIX в.
636
18. Троицкий монастырь. Сев. часть.
Литогр. Дюран А. Фигуры Раффе. 1847 г. РНБ.
19. Троице-Сергиевская лавра. Успенский собор.
Литогр. Дюран А. Фигуры Раффе. 1847 г. РНБ.
20. Церковь св. царевича Димитрия (на крови). Углич.
Фот. Бутуса В. А. 1891 г.
Альбом фотографических снимков в память 300-летия кончины св. царевича Димитрия Угличского. 1591 — 1891. Фотографировал В. А. Бутус.—М., 1891.
21. Дворец Димитрия-царевича в Угличе. XVI в. После реставрации.
Фото Бутуса В. А. 1891 г. Там же.
22. Царица Мария перед трупом царевича Димитрия.
Литогр. тон. 1879 г.
Альбом русской истории от Рюрика до русско-турецкой войны 1877— 1878 гг.—М.: А. В. Малюков, 1879 г.
23. Смерть Ивана Сусанина.
Литогр. тон. 1879 г. Там же.
24. Ярославль. Рождественский собор.
Литогр. Дюран А. Фигуры Раффе. 1846 г. РНБ.
25. Вид собора св. Софии в Новгороде.
Литогр. тон. Сер. XIX в.
26. Нижний Новгород. Вид ярмарки.
Литогр. по рис. Дитца Л. Сер. XIX в. Литогр. ив.
Виды русских городов XVII—XIX вв. Альбом репрод. / Сост. М. К. Гуренок, Н. И. Федышин.— М.: Изобразительное искусство, 1983, вып. 2.
27. Вид всей Казани во время разлива.
Литогр. по рис. Турнерелли Э. 1839 г. Литогр. тон.
Виды Казани, рисованные с натуры Э. Турнерелли. 1839 (Литогр. выполнены англ, литографами).—СПб.: 1840.
28. Развалины татарского дворца и башня Сюимбека.
Литогр. Дюран Л. Фигуры Раффе. 1846 г. РНБ.
29. Боскунчакское соляное озеро.
Фото. 1873 г.
Астрахань. Альбом видов и типов жителей / Д. К.— Б. М., 1873.
30. Разработка соли на озере.
Фото. 1873 г. Там же.
31. Вид города Астрахани со стороны Волги.
Грае. Герасимов Ф. По рис. Нисченкова Л. Н. Втор. пол. XIX в.
Альбом 200-летнего юбилея Императора Петра Великого. 1672—1872 / Сост. П. Н. Петров, С. Н. Шубинский.—СПб.: Г. Гоппе, 1872.
32. Калмыцкая княгиня.
Фото. 1873 г.
Астрахань. Альбом видов и типов жителей / Д. К.— Б. М., 1873.
33. Калмык.
Фото. 1873 г. Там же.
34. Борьба калмыков.
Фото. 1873 г. Там же.
35. Кибитки с семействами калмыков.
Фото. 1873 г. Там же.
36. Татарская женщина.
Фото. 1873 г. Там же.
37. Киргизский хан с женой.
Фото. 1873 г. Там же.
637
38. Воскресенье в деревне.
Грае, с акварели Дмитриева Н. Д. Втор. пол. XIX в.
Альбом произведений русских художников, посвященный истории и быту.—СПб.: В. Е. Генкель, 1862—1865.
39. В харчевне.
Грае. втор. пол. XIX в. Там же.
40. Трактир и почтовая станция на дороге из Костромы в Ярославль.
Литогр. Дюран А. Фигуры Раффе. 1847 г. РНБ.
41. Возвращение с медвежьей охоты.
Грае, с карт. Сверчкова Н. Втор. пол. XIX в.
Альбом произведений русских художников, посвященный истории и быту.—СПб.: В. Е. Генкель, 1862—1865.
42. Куда кривая не вынесет! Либо в сук, либо в тетерю!
Литогр. Тимм В. 1859 г.
Русский художественный листок В. Тимма, 1859, N5 7.
43. Журнал «Монте-Кристо», 1857, N3 18.
44. Карта Российской Империи.
45—48. Карикатуры на А. Дюма, помещенные в журнале «Живописная Русская Библиотека» (СПб., 1858, т. 3, N3 27, с. 212—213).
49. А. Дюма с сыном.
Фотография. ЦГАЛИ.
50. Портрет А. Дюма, помещенный в журнале «Иллюстрация» (1858, N3 30, 31 июля).
51—56. «А. Дюма в Петербурге».
Степанов Н. А. Знакомые.—СПб., 1858, лист XXVI.
57—61. «А. Дюма в России».
Там же, лист XXXI.
62. Карикатура на А. Дюма (отца), помещенная в журнале «Сын Отечества» (1858, N3 52, с. 1575).
63. Дача И. И. Панаева в Петербурге, на которой бывал Александр Дюма (отец). Рисунок Д. В. Григоровича. 1858 г. Лит. музей, Москва.
64. Обложка дела III отделения об учреждении надзора за Александром Дюма (отцом). 1858 г. ЦГАОР.
65. Автограф перевода Александра Дюма (отца) стихотворения М. Ю. Лермонтова «Горные вершины». Музей писателей Грузии, Тбилиси.
66. Вид Метехского замка и части Тифлиса.
Акварель Ж. Муане. 1858 г. ГМИИ.
67. Мельница в Кавказских горах.
Акварель Ж. Муане. 1858 г. Там же.
68. Майданский мост в Тифлисе.
Акварель Ж. Муане. 1858 г. Там же.
69. Развалины старинного замка в горах Кавказа.
Акварель Ж. Муане. 1858 г. Там же.
70. Вид на Куру в Тифлисе.
Акварель Ж. Муане. 1858 г. Там же.
71. Беседка в саду.
Акварель Ж. Муане. 1858 г. Там же.
За помощь в подборе иллюстраций и организации фоторобот издательство выражает благодарность сотрудникам РНБ:
В. А. САННИКОВОЙ, Т. В. ТАРАНКОВОЙ, А И. ШИШОВОЙ
638
СОДЕРЖАНИЕ
Москва. Пер. 3. М. Потапова 7
Пожар. Пер. О. В. Кустовой 17
Иоанн Грозный. Пер. О. В. Кустовой 33
Поездка на Москва-реку. Пер. А. П. Романова ... 51
На поле битвы. Пер. 3. М. Потапова 63
Возвращение в Москву. Пер. М. С. Трескунова ... 75
Троицкий монастырь. Пер. Н. А. Жирмунской ... 89
Дорога в Елпатьево. Пер. Н. А. Жирмунской .... 101
Вниз по Волге. Пер. Н. А. Жирмунской ИЗ
Углич. Пер. Н. А. Жирмунской 125
Правый берег и левый берег. Пер. А. Н. Тетеревни-
ковой 145
Нижний Новгород. Пер. М. С. Трескунова 159
Казань. Пер. И. А. Пановой 171
Саратов. Пер. И. А. Ниновой 195
У киргизов. Пер. И. Я. Шафаренко 209
Солончаковые степи и озера. Пер. И. Я. Шафаренко . 223
Астрахань. Пер. И. Я. Шафаренко 235
Армяне и татары. Пер. И. Я. Шафаренко 249
В Калмыкии. Пер. И. Я. Шафаренко 263
Праздник у князя Тюменя. Пер. И. Я. Шафаренко . . 277
Продолжение праздника. Пер. И. Я. Шафаренко . . 289
Дикие лошади. Пер. И. Я. Шафаренко 303
Степи. Пер. А. Н. Тетеревниковой 313
Исторические справки. Сот. С. Н. Искюль .... 341
Дюма глазами русских. Сот. Ю. А. Михайлов . . . 365
Указатель имен. Сост. С. Н. Искюль, А. А. Таманцева . 593
Список иллюстраций 631
ДЮМА. А
Д 96 Путевые впечатления. В России. В 3 т. Т. 3: Пер. с фр. / Ист. справки С. Искюля. — М.: Ладомир, 1993 —640 с., ил.
ISBN 5-86218-041-9 (т. 3)
В томе публикуется окончание впервые полностью переведенных на русский язык знаменитых «Путевых впечатлений» Александра Дюма (отца), посетившего Россию в 1858—1859 гг. Впервые в разделе «Дюма глазами русских» собраны воедино наиболее интересные сообщения, опубликованные в газетах и журналах того времени, приведены выдержки из мемуаров очевидцев, а также некоторые сообщения современных исследователей. Издание богато иллюстрировано. Часть иллюстраций публикуется впервые.
„ 4703000000-014 ^
Д —, ^— Без объявления
м 593(03)-93
ISBN 5-86218-038-9
ББК 84.4 Фр
АЛЕКСАНДР ДЮМА
ПУТЕВЫЕ ВПЕЧАТЛЕНИЯ. В РОССИИ в 3-х томах Том 3
Технический редактор Суровцева С. И.
Корректор Наренкова О. Г.
ЛР N3 063160 14 декабря 1993 г. Сдано в набор 28.12.92. Подписано в печать 15.04.92. Формат 84х108'/з2. Бумага типогр. N3 1. Печать офсетная. Печ. л. 20. Тираж 30000 экз. Заказ N3 4494.
Научно-издательский центр «Ладомир» при содействии «ВРС», 103617, Москва К-617, кор. 1435.
Отпечатано с готовых диапозитивов в полиграфической фирме «Красный пролетарий» 103473, Москва, Краснопролетарская, 16.