За фасадом. Вторая часть: еще 30 писем об истории петербургских домов - Шишкин А., Новопашенная Э.

Author: Шишкин А. Новопашенная Э.

Tags: краеведение страноведение история города культура россии история санкт-петербурга культурное наследие

ISBN: 978-5-04-181409-0

Year: 2025

Similar

Легендарный Колчак. Адмирал и Верховный Правитель России (Последние герои Империи)

Тайны московских особняков. Дома самых богатых людей своей эпохи внутри и снаружи

Архитектура. Что такое хорошо и что такое плохо: ключ к пониманию

100 величайших памятников архитектуры

Text

ЭЛЯ НОВОПАШЕННАЯ
АЛЕКСЕЙ ШИШКИН

ЗА ФАСАДОМ
В ТО РА Я Ч АС Т Ь

ЕЩЕ 30 ПИСЕМ ОБ ИСТОРИИ
ПЕТЕРБУРГСКИХ ДОМОВ

СОДЕРЖАНИЕ
Предисловие Алексея Шишкина . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 6
Предисловие Эли Новопашенной . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 8

ЖЕНЩИНЫ В МУЖСКОМ МИРЕ
Как киевлянка, учившаяся в Петербурге, стала символом эмансипации
для всего поколения . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 12
Здесь учились первые в России женщины-архитекторы . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 24
Невский проспект, 120. Дом Айн Рэнд — литературной иконы
и аптекарской дочки из Петербурга . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 34
Миллионный проект инженера-кутилы. Здесь жила поэтесса,
написавшая одну из главных песен белой эмиграции . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 42
История революционерки Веры Слуцкой и здания с подсолнухами
и маками на фасаде, в котором она жила в 1917 году . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 52

ОКНО В АЗИЮ
Больше 100 лет назад принц Сиама влюбился
здесь в русскую девушку. А потом Бортко снимал «Собачье сердце» . . . . . . . . . 66
Отреставрированный дом Вавельберга, где в XVIII веке жили послы
из Китая . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 84
Здесь при дворцовой оранжерее жили Буш, Камерон и потерявшийся
в океане японец . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 102
Здесь жил «тибетский доктор» Николая II . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 116

ЗВЕРИНЕЦ
Сарай для императорских лам, ставший фотостудией,
а затем жилым домом . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 134
Красносельские ворота в Царском Селе. Все, что осталось
от царских слонов . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 148
Хозяин этого дома подарил Фаберже жирафа. Здесь Врубель встретил
демона в гостях у Рериха . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 156
Одна из пожарных частей дореволюционного Петербурга.
Здесь жили героические борцы с огнем, их кони и козел,
а теперь — торгуют кроссовками . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 166
Здесь снимал дачу Пушкин, а потом построили доходный дом
с собачьим питомником . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 174

КРАСНЫЙ ЦИКЛ
Здесь жил Красин — инженер и организатор, придумавший вооруженное
восстание в 1905 году и опасавшийся его в 1917-м . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 186
Здесь Ленин под винегрет и пирожки писал «Декрет о земле» . . . . . . . . . . . . . 194
История станции Цветочной, с которой лишь однажды в путь отправились
пассажиры. Это были Ленин, Крупская, Бонч-Бруевич и их соратники
в 1918 году . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 202

ЛЕНИНГРАДСКОЕ ВРЕМЯ
Дом «Иностранный ударник» — кооператив для немцев, финнов
и венгров, помогавших СССР в индустриализации . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 212
«Все ходят в темной одежде, в табачных магазинах нет открыток», —
как Иван Билибин вернулся в Ленинград из эмиграции . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 220
Жилища физиков и лириков . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 232
История собирательницы антиквариата, жившей так,
будто революции не было . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 242

БОГЕМА И АНДЕГРАУНД
Здесь разворачивался скандальный роман Маяковского
и обитал Шаляпин . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 260
Дача художника Верещагина, где он не успел пожить . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 272
Здесь Петров-Водкин писал своих «мадонн» . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 282
Дом конкурента Нобелей и Ротшильдов. За офисной работой в этом здании
скучал Марк Шагал, а Олега Гаркушу в саду поколотили гопники . . . . . . . . . . . 294
Здесь Цой и Майк сыграли подпольный концерт.
Все благодаря подготовке к капремонту! . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 308

ВИНЕГРЕТ
Скромный дом первого российского чемпиона-велосипедиста . . . . . . . . . . . . . 320
Как чуть не засыпали канал Грибоедова . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 332
Куда петербуржцы ездили в отпуск во время Первой мировой?
Где обшивали модниц Ленинграда? . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 342
Старейшие петербургские бани. Скульптуры на их фасаде изваял
основатель пионерии . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 354
Благодарности . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 362
Все о фотографах . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 364

ПРЕДИСЛОВИЕ АЛЕКСЕЯ ШИШКИНА
Но, впрочем, город мало изменился.
Анна Ахматова

Привет, друзья! Это уже вторая книга, в которой мы, Алексей Шишкин
и Эля Новопашенная, рассказываем
удивительные истории петербургских
домов и их жителей.
В декабре 2017 генеральный директор интернет-издания «Бумага»
Кирилл Артеменко на пару со мной
придумал еженедельную e-mail рассылку о петербургских зданиях, связанных с ними людях и событиях.
Вскоре к проекту подключилась Эля,
а еще пару лет спустя издательство
«Бомбора» предложило собрать лучшие письма под книжной обложкой.
Мы с радостью согласились. Но всего
за несколько месяцев до того вышла
книга моих друзей, Максима Косьмина и Юли Галкиной, «Истории домов
Петербурга, рассказанные их жителями». Сборнику историй проекта «Удивительные истории петербургских домов и их жителей» требовалось новое
имя, под которым книжки, выпущенные к тому же одним издательством,
не перепутали бы на полках.
Вместе с другими сотрудниками
«Бумаги» мы собрались в уютной
мансарде на Петроградской стороне
и за пару часов сочинили с полсотни
вариантов, от банальных до безумных. Остановились на «За фасадом»,
и, кажется, это точное название. Ведь
в книге почти нет достопримечатель6

ностей первого ряда. Речь часто идет
о рядовых с виду домах, таких, которые едва ли покажут на обзорной
экскурсии по Петербургу. А мы предлагаем заглянуть за повседневный
фасад, как за фасад кукольного дома,
находя в истории не примечательных с виду зданий примечательные
сюжеты.
Первая книга выдержала четыре
тиража и попала на полки магазинов
в двух вариантах — в твердой обложке
и покетбуке. И вот в 2023-м мы с Элей
начали готовить к публикации продолжение.
У второго тома «За фасадом» есть
существенные отличия от первого.
И главное из них — редактура. Если
для первой книжки мы просто выбрали любимые письма из рассылки
и отдали в печать, то ради второго
пришлось попотеть. Каждую историю
мы по много раз перечитали, исправили фактические неточности и неудачные формулировки, подсыпали
новых интересных деталей и вычеркнули несущественные. Каждая глава
подготовлена специально для книги,
каждая нравится лично мне больше,
чем в «почтовом» варианте. В первом
томе было пять тематических циклов
по пять писем, во втором — циклов
семь, в каждом — от трех до пяти
историй.

П Р Е Д И С Л О В И Е А Л Е К С Е Я Ш И Ш К И Н А

* * *
За пять лет, которые существовала
рассылка, мы с Элей написали о более
чем трех сотнях петербургских домов.
За это время переменился мир вокруг,
переменились мы сами. Еще пару лет
назад я часто говорил, что краеведение — это хороший способ «присвоить» город.
Изучая старинные здания, мы выстраиваем эмоциональную и интеллектуальную связь с каждым адресом.
Прогуливаясь в чьей-нибудь компании, можем невзначай бросить:
«А знаешь, в этом доме в 1903 году...» — и тут же поделиться любимым историческим анекдотом. Заметив приоткрытую дверь в парадную,
можем подняться по истертой лестнице с особым чувством, зная, что те
же ступеньки перепрыгивал Иосиф
Бродский или, скажем, тайский принц
Чакрабон. И вот, благодаря таким
знаниям и впечатлениям, появляется чувство общности, причастности
к пространству. «Это мой город», —

как бы произносит про себя каждый
из нас. Ведь мы его изучили, мы понимаем больше, чем видно на первый
взгляд.
Теперь я думаю, что все происходит
ровно наоборот. Не мы присваиваем
город, а Петербург — нас. Он, построенный не из кирпичей, но из миллионов человеческих судеб, стоял, когда
мы не родились, и останется, когда мы
исчезнем с его улиц. Но «под аркой
на Галерной / Наши тени навсегда», —
написала в 1913 году Анна Ахматова.
Каждый из нас отдает свое время, свои
мысли и чувства городам, которые мы
навещаем или в которых живем, про
которые читаем и пишем. И чем глубже мы погружаемся в их историю, тем
крепче вплетаем в нее самих себя.
Наши следы остаются в петербургских, берлинских и таллиннских
подворотнях. Может быть, повезет,
и однажды их разглядит в тенях въедливый краевед.

ПРЕДИСЛОВИЕ ЭЛИ НОВОПАШЕННОЙ
Привет! Как в первой книге и в ряде
писем, я подхватываю Лешин рассказ.
Он закончил свое предисловие на лирической части, я же с нее начну.
На еврейский праздник Песах принято говорить: «На следующий год —
в Иерусалиме». Это вовсе не значит,
что все гости обещают взять билеты
и ровно через год приехать в Израиль. Мы обещаем другое: хранить
уверенность вернуться и встретиться
вновь. Мы говорим: «Мы обязательно вернемся сами, через своих детей,
воспоминаниями, песнями, книгами». Это обещание без срока, из которого вырастают надежда и сила
оставаться собой, оставаться людьми,
когда нас испытывает судьба и история.
Писать о Петербурге, не видя свой
город своими глазами уже два года,
было для меня делом странным. Недаром больше всего пометок, когда мы
вычитывали письма, гласили: «проверить», «оно осталось?», «они не закрылись?».
Но еще это дело — очень личное.
Ведь раньше я гуляла по Петроградке каждый день, теперь я гуляю там
по гугл-картам или во снах. Я думаю,
некоторые читатели тоже. Как и некоторые герои нашей книги — люди,
родившиеся в Петербурге, но большую
часть жизни проведшие в эмиграции.
И все-таки я верю, что любовь к городу, как настоящее чувство, не боится
разлук и расставаний. Я надеюсь, что
если вы пока не чувствуете то же, то
8

обязательно почувствуете, прочитав
эту книгу.
В конце 2023 года я смотрела много
новогодних и рождественских фильмов. Там все очень хорошо кончается,
есть счастливая случайность, а люди
за одну ночь находят своих. Вообще,
я не верю в счастливые финалы. Но
когда я думаю про Петербург, я на
кончиках пальцев ощущаю магию,
невысказанную теплоту воспоминаний, я думаю о том, как «срезать через двор», я вспоминаю, какой теплый
бывает дождь, я откусываю сметанник Фокина и запиваю его уже в WöD.
Жизнь в Петербурге — это было кино.
И я часто проходила мимо, не видя
его. Если вы покупаете эту книгу, поднимите голову и посмотрите в чужое
окно, в чужой дом. Они расскажут вам
историю, которую не сочинить сценаристам.
Я не верю в хэппи-энды в кино. Но
Ольга и Булат случайно встретились
и провели потом вместе всю жизнь,
принц Чакрабон увез свою Катю из
революции, «Летучая мышь» встретила своего погибшего возлюбленного
спустя 30 лет, а старуха Голод на руках
губернаторских телохранителей наконец увидела свои сокровища в музее.
В Петербурге такие истории возможны, и в этой книге вы сможете о них
прочитать.
Теперь несколько более приземленных ремарок. После выхода первой
книги нас иногда спрашивали про
источники и список литературы. Мы

П Р Е Д И С Л О В И Е Э Л И Н О В О П А Ш Е Н Н О Й

осознанно не даем его в конце, но
каждую цитату внутри письма даем
в кавычках и с указанием авторства.
Если вам понадобятся конкретные
ссылки, вы всегда можете нам написать. Также после выхода первого тома мы, как все начинающие авторы,
неотступно и нервно следили за комментариями и отзывами. Порой люди
были разочарованы, потому что про
дома в книге было мало, а намного
больше — про жителей. Так вот, сразу
разрушу ваши ожидания: в этой книге
про дома еще меньше, чем в предыдущей. Адрес для нас — это место действия, сцена, палимпсест судеб, а не

главный герой. Наши герои распределены тут по семи отдельным циклам,
так что просто выбирайте тех, кто вам
ближе или интереснее, и начинайте
читать с любого места!
Итак, друзья, на следующий год
в Иерусалиме! — мы обязательно
встретимся, и мы ничего не забудем. Мы встретим своих — в песнях
и книгах, в жизни и в соцсетях. В Петербурге в историях возможно чудо,
а для меня это — событие с очень
маленькой степенью вероятности.
И я искренне верю, что свобода — это
верить в чудеса.

Берлин глазами журналиста
ТГ-канал Эли Новопашенной

ЖЕНЩИНЫ
В МУЖСКОМ
МИРЕ
От Эли:
«Я пишу это предисловие и думаю, как это странно. Я родилась
в семье инженеров и математиков, но решила заниматься гуманитарными науками. И вот у нас на полках будет стоять уже вторая
моя книга. Очень страшно и порой невыносимо тяжело идти не со
всеми, искать себя и пробовать что-то новое. Особенно женщинам.
Я безумно рада, что книга открывается циклом про отважных и бесстрашных — про женщин, первых в своем деле: архитекторок, активисток, писательниц, журналисток. Некоторые имена вы знаете,
а некоторые, к сожалению, были забыты. Так, книги Айн Рэнд (еврейской девочки Алисы, родившейся в Петербурге в 1905 году) стоят
почти в любом книжном. А про девушку, ставшую символом женской эмансипации начала века и в то же время жертвой жестокой
травли, Анну Дитерихс, знают только специалисты.
Этот цикл открывается моим пожеланием: пусть имена наших
предшественниц снова обрастут историями и найдут свои адреса,
а современные талантливые и сильные женщины добиваются всего
задуманного — не через тернии и общественное неодобрение».

КАК КИЕВЛЯНКА, УЧИВШАЯСЯ В ПЕТЕРБУРГЕ,
СТАЛА СИМВОЛОМ ЭМАНСИПАЦИИ ДЛЯ ВСЕГО
ПОКОЛЕНИЯ
Невский проспект, 96, улица Маяковского, 1
Эта история не столько про дом,
сколько про его обитательницу, облик
которой стал одним из визуальных
символов эмансипации конца XIX
столетия. А заодно и про женское образование, за право на которое боролись несколько поколений российских
женщин.
Одной из важнейших тем для дискуссии в российском обществе середины XIX века было предоставление
женщинам права получать высшее
образование. Ни в среде чиновников,
ни в самих образовательных учрежде12

ниях не было единого мнения о том,
стоит ли допускать девушек в университеты.
В 1863 году правительство готовило
новый университетский устав. В связи
с этим вузы спросили, считают ли они
возможным допуск женщин к занятиям на правах вольнослушательниц.
В университетах Москвы и Тарту выступили категорически против, Петербург и Казань высказались за, а администрации Харьковского и Киевского
университетов предложили дать сту-

Ж ен щ ин ы в м у жско м м ире

денткам равные права с мужчинами.
Харьковчане оказались самыми прогрессивными: они выступили за возможность для выпускниц занимать
государственные должности.
В итоге устав приняли в наиболее
консервативной версии. Жаждавшие
учиться девушки со средствами получали образование за границей, прежде всего в Швейцарии. Но и борьба
за право учиться внутри Российской
империи не утихала.
Общественные деятельницы Евгения Конради, Надежда Стасова и другие, да и многие деятели-мужчины,
например педагог и организатор образования Николай Вышнеградский,
активно продавливали идею высшего образования для женщин хотя бы
в отдельных специализированных заведениях.
Первые так называемые Высшие
женские курсы были открыты почти

одновременно в Петербурге и Москве
в 1869 году. Постепенно их число возрастало, а образование, которое они
давали, становилось все более фундаментальным. В 1872 году при Медикохирургической академии открылись
Высшие женские медицинские курсы,
и, наконец, в 1878-м — Бестужевские
курсы — фактически женский университет с систематической программой
и несколькими разными отделениями-факультетами.
На улицах крупных городов появился новый типаж — «курсистка»,
прогрессивная девушка, получающая
высшее образование.
Курсистки имели свой узнаваемый
стиль. Вот как описывает его искусствоведка Ольга Хорошилова: «Курсистки носили строгие костюмы и не
любили красивых ювелирных безделушек. Их повседневной весенне-летней одеждой были шерстяные темных

Н. Ярошенко. «Курсистка», 1883

Ж ен щ ин ы в м у жско м м ире

тонов юбки, белые блузы с отложным
воротником, под который иногда повязывали косынку или галстук „нейви“, завязанный широким и свободным морским узлом. В более холодное
время предпочитали надевать тайеры
и строгие закрытые шерстяные платья
темных тонов... Невысокий воротничок и манжеты иногда гарнировали
кружевами... Среди курсисток была
распространена простая гимназическая прическа — гладко расчесанные
волосы, собранные в тугую косу и перехваченные темной лентой».
В живописи символом женской
эмансипации стала картина художника Николая Ярошенко «Курсистка»,
впервые выставленная на передвижной выставке 1883 года.
Картина (которая сегодня кажется
более чем безобидной!) мгновенно
вызвала скандал. Мало того, что она
стала самой популярной у публики,
так еще и вызвала буквально полярные отзывы в прессе. Художественный критик «Санкт-Петербургских
Ведомостей» Александр Ледаков, например, описал картину следующим
образом: «Бегущая во все лопатки, под
вечер, по улице, отрепанная, антипатичная девица, с выпученными глазами, в шапке набекрень и с пледом на
плечах».
Еще жестче высказался о «Курсистке» киевский правовед и публицист
Петр Цитович:
«Полюбуйтесь же на нее: мужская
шляпа, мужской плащ, грязные юбки,
оборванное платье, бронзовый или
зеленоватый цвет лица, подбородок
вперед, в мутных глазах все: бесцель-

ность, усталость, злоба, ненависть,
какая-то глубокая ночь с отблеском
болотного огня — что это такое? По
наружному виду — какой-то гермафродит, по нутру подлинная дочь Каина. Она остригла волосы, и не напрасно: ее мать так метила своих Гапок
и Палашек „за грех“... Теперь она одна,
с могильным холодом в душе, с гнетущей злобой и тоской в сердце. Ее
некому пожалеть, об ней некому помолиться — все бросили. Что ж, быть
может, и лучше: когда умрет от родов
или тифа, не будет скандала на похоронах».
В то же время для либеральной
публики картина стала одним из
символов перемен в обществе. Глеб
Успенский посвятил «Курсистке» целый очерк в «Отечественных записках». В наше время его слова звучат
неловко и даже обидно, но для той
эпохи были очевидно хвалебными:
«Художник, выбирая из всей этой
толпы „бегущих с книжками“ одну
самую ординарную, обыкновенную
фигуру, обставленную самыми ординарными аксессуарами простого
платья, пледа, мужской шапочки,
подстриженных волос, тонко подмечает и передает вам, „зрителю“,
„публике“, самое главное... Это главное: чисто женские, девичьи черты
лица, проникнутые на картине, если
можно так выразиться, присутствием
юношеской, светлой мысли... Главное же, что особенно светло ложится
на душу, это нечто прибавившееся
к обыкновенному женскому типу —
опять-таки не знаю, как сказать, —
новая мужская черта, черта светлой
мысли вообще (результат всей этой
15

Н. Ярошенко. Студент. 1881. © Государственная Третьяковская галерея, 2024

Ж ен щ ин ы в м у жско м м ире

беготни с книжками) ... Вот это-то изящнейшее, не выдуманное и притом
реальнейшее слитие девичьих и юношеских черт в одном лице, в одной
фигуре, осененной не женской, не
мужской, а „человеческой“ мыслью,
сразу освещало, осмысливало и шапочку, и плед, и книжку, и превращало в новый, народившийся, небывалый и светлый образ человеческий».
Революционерка Вера Фигнер признавалась, что видела в «Курсистке»
портрет поколения: «В ней просто
воплощается вся наша молодежь со
всем, что в ней есть свежего, чистого и искреннего». О том же писали
и многие другие симпатизанты картины Ярошенко.
Значительная часть публики считала
картину парной к «Студенту» того же
художника, написанному в 1881 году.
Существует как минимум два авторских варианта «Курсистки»: наиболее

канонический находится в Калужском
художественном музее, еще один —
в картинной галерее в Киеве.
Но все-таки при чем тут дом на Невском проспекте, 96, который мы вынесли в заглавие письма? А вот при
чем. Именно здесь проживала героиня
полотна в пору учебы на Бестужевских
курсах, отсюда она спешила на занятия на Васильевский остров. Звали эту
девушку Анна Константиновна Дитерихс.
Анна родилась в 1859 году в Киеве
в семье профессионального военного,
полковника-артиллериста Константина Дитерихса. Мать девочки, Ольга
Дитерихс (урожденная Мусницкая),
тоже происходила из дворянской семьи потомственных военных. Ее дед,
генерал Олег Мусницкий, был комендантом Киева, воевал с турками на
Дунае и против горцев на Северном
Кавказе. Кстати, именно он дал девоч-

ЗА ФАСАДОМ: ЕЩЕ 30 ПИСЕМ О ПЕТЕРБУРГСКИХ ДОМАХ

Анна Черткова в 1911 году

ке семейное имя Галя, которым она
пользовалась большую часть жизни,
хотя по документам всегда оставалась
Анной Константиновной.
Детство девушка провела в Украине и на Волге в купеческом городке
Дубовка недалеко от Царицына. Она
окончила женскую гимназию в род18

ном городе, много занималась музыкой. Анна захотела продолжить
образование, но в ту пору высшие
курсы в Киеве только готовились к открытию. В итоге она с матерью и сестрой Ольгой в 1878 году переехала
в Петербург, где семья сняла квартиру
с роялем в том самом доме Яковлева

Ж ен щ ин ы в м у жско м м ире

на углу Невского и Надеждинской, нынешней Маяковского.
Дом этот тогда был еще почти новостройкой. Его возвел в 1866–1870 годах по заказу хозяина экипажной
фабрики, купца Петра Дмитриевича
Яковлева, архитектор Михаил Макаров.
Основой для здания стал трехэтажный
дом 1830-х годов, сносить который
не стали ради экономии кирпичей.
Только реконструировали и нарастили
ввысь и вширь. Это была та самая «купеческая» коммерческая архитектура
эпохи Александра II, которую нещадно
ругали в дальнейшем и мирискусники,
и советские искусствоведы.
«Воздвигаются какие-то огромные
дома с „приятными“, „роскошными“ фасадами, открываются залитые
светом магазины, наполненные всякой мишурной дрянью — происходит, словом, что-то неладное, что-то

даже прямо неприличное», — писал
о подобных домах Александр Бенуа
в 1902 году.
Дом Яковлева был фактически машиной для зарабатывания денег. Весь
он состоял из арендных помещений
под магазины, экипажную фабрику
хозяина, склады, квартиры и многочисленные частные меблированные
комнаты. Одни из них — меблирашки
Кутузовой — были известны в узких
кругах тем, что их владелица была
определенно связана с Третьим отделением. За это комнаты любили революционеры средней руки — через
недалекую хозяйку можно было легко
дезинформировать своих противников.
Дитерихсы поселились по этому
адресу надолго.
В 1878 году Анна Константиновна
поступила на историко-филологическое отделение Бестужевских курсов.

ЗА ФАСАДОМ: ЕЩЕ 30 ПИСЕМ О ПЕТЕРБУРГСКИХ ДОМАХ

Учеба должна была длиться четыре
года, но фактически курсисткой она
пробыла аж до 1886-го — сказался
переход на естественно-научное отделение в разгар учебы. Некоторые
исследователи даже полагают, что
она успела поучиться на одном курсе
с Надеждой Крупской, хотя и была на
десять лет старше.
Обидно, но диплом о высшем образовании Анна в итоге так и не получила. Когда пришла пора сдавать
итоговый экзамен, девушка тяжело
заболела и не смогла явиться на испытание. А система пересдач тогда еще
не была развита.
Девушка идеально вписывалась в типаж курсистки. Всю жизнь болезненная, худая и бледная она одновременно
отличалась могучим упорством и жаж20

дой знаний. Кроме того, Анна с детства
удивляла знакомых тем, что терпеть
не могла ярких платьев («Антипатия
к ярким цветам у меня осталась на всю
жизнь») и зеркал, прямо заявляла, что
предпочла бы стать мальчиком.
Впервые в образе курсистки ее
портрет написал Григорий Мясоедов
в 1881 году. Но эта картина не приобрела большой известности в отличие от
полотна Николая Ярошенко. Тот искал
образ «прогрессистки» несколько лет.
В 1880-м он написал румяную молоденькую «Гимназистку», но в итоге
пришел к более суровому и драматичному образу. В поисках его он специально знакомился со все новыми
представительницами петербургской
учащейся молодежи. В финале работы
он взял за основу детали внешности

Ж ен щ ин ы в м у жско м м ире

своей знакомой Анны Дитерихс, омолодив ее на несколько лет, но обобщил
их, сделав более типичными.
Другими прототипами курсистки
с полотна искусствоведы называли
супругу художника Марию НевротинуЯрошенко, тоже учившуюся на Бестужевских курсах, жену брата художника Елизавету Шлиттер, общественную
деятельницу и феминистку Надежду
Стасову. Но все-таки образ Дитерихс
однозначно оказался для картины-хита ключевым. В дальнейшем Ярошенко еще не раз рисовал Анну Константиновну. В 1890 году он написал с нее
картину «В теплых краях», а кроме
того неоднократно делал комические
наброски с ее фигурой.
Еще во время учебы на Бестужевских курсах, в 1885-м, Анна начала
работать в издательстве «Посредник», учрежденном Львом Толстым
для печати дешевых и нравоучительных художественных книг. Там она
стала одновременно секретаршей,
корректоршей и редакторкой — одним словом, человеком незаменимым
(«Реально исполняла обязанности корректорши, конторщицы, компиляторши и помощницы редактора, писала
редакционные заметки, составляла
№ журнала „Свободное слово“, вела
сношения с типографией и прочее», —
сообщала она сама).
В редакции «Посредника» она познакомилась с самим Толстым и с его
ближайшим сподвижником и секретарем Владимиром Чертковым. С благословения духовного учителя Владимир
и Анна обвенчались в 1886 году в Казанском соборе.

После этого молодая семья уехала
из Петербурга, а остальные Дитерихсы
прожили в Петербурге в доме Яковлева еще два года. Анна и Владимир
Чертковы на многие годы остались
преданными сторонниками и популяризаторами толстовского учения и организаторами колоний толстовцев по
всему миру.
Кроме того, Анна стала собирательницей фольклора, писательницей,
поэтессой и журналисткой. Широко известной стала опубликованная
в Киеве статья «Как я стала вегетарианкой». В ней женщина утверждала, что переход на растительное меню по идейным соображениям дался
ей трудно, но в итоге не подорвал,
а даже укрепил ее слабое здоровье.
Позже Анна Черткова, прожив с мужем в Британии 11 лет (их выслали
из России в 1897-м за помощь духоборам, раскольникам-пацифистам),
в 1900 году составила «Практический
учебник английского языка, предназначенный для русских поселенцев
в Америке». Наконец, она славилась
среди знакомых как музыкантка и певица-любительница.
Черткова умерла в Москве в 1926 году. К тому времени написанная с нее
картина уже считалась классикой реа
листического искусства. В дальнейшем Советский Союз неоднократно
отправлял ее в том числе на международные выставки как символ русского суфражизма XIX столетия. В итоге
«Курсистка» вошла даже в школьные
учебники и учительские хрестоматии
в качестве возможной темы для сочинений.
21

Н. Ярошенко. «В теплых краях», 1890

Ж ен щ ин ы в м у жско м м ире

ЧТО ЗДЕСЬ ДЕЛАТЬ:
yy Посидеть в одном из фастфудов на первом этаже дома. Под панелями и слоями штукатурки здесь скрываются росписи начала ХХ века, заказанные хозяином располагавшегося здесь тогда ресторанчика «Бристоль». Стихи про это
кафе даже печатались век с лишним назад в петербургских газетах:
В минуту жизни трудную,
Теснится ль в сердце грусть,
Одну дорогу чудную
Я знаю наизусть.
Дорога та по Невскому
Ведет в кафе «Бристоль»
Предел там горю резкому,
Там стихнет сердца боль.
В него идти, хотя б с Морской,
Совсем не далеко,
Побыть же там часок-другой
Приятно и легко.

стественно, заказчиком публикации этих стишков был хозяин того самого
Е
кафе в доме Яковлевых. Название «Бристоль» сохранялось за кафе аж до самой
Великой Отечественной, и только в результате послевоенной реконструкции
оно стало молочным кафе «Ленинград» и пекарней. Они, в свою очередь, просуществовали вплоть до Перестройки.
yy Загляните во двор дома и подивитесь его внушительному размеру. Все дело
в том, что 100 лет назад вместо газона, кустов и парковки в нем находился
один из первых в городе железобетонных гаражей. Его выстроила в начале
1910-х годов фирма «Бодо Эгесторф», про которую мы когда-то тоже писали в рассылке «Бумаги». Заказчиком была располагавшаяся по этому адресу
авторемонтная фирма хозяев дома, купцов Яковлевых. Торговый дом и экипажная фабрика «П. Д. Яковлев» охотно ремонтировала первые петербургские
грузовики и легковушки, а заодно и продавала готовые европейские машины,
в том числе марок Mercedes и Renault. Здание гаража-мастерской снесли уже
в советскую эпоху в рамках кампании по урегулированию дворов.
yy Прогуляться по бывшей Надеждинской и выбрать самый красивый дом. По
пути к Литейному заметить: барельеф над бывшим въездом в арку здания
управления государственного коннозаводства (Маяковского, 15), нестандартный детсад, собранный из типовых панелей в 1970-х годах (Маяковского, 33),
дом с фигурой Люцифера над карнизом (Маяковского, 52) и особенно роскошную старинную деревянную дверь парадной (Маяковского, 36–38).

ЗДЕСЬ УЧИЛИСЬ ПЕРВЫЕ В РОССИИ
ЖЕНЩИНЫ-АРХИТЕКТОРЫ
Загородный проспект, 68

Не дайте себя обмануть украшениям в стиле модерн. Этот дом на углу
Серпуховской улицы и Загородного
проспекта — один из самых старых
в квартале, он возведен еще в 1847 году, но тогда был меньше и ниже. В конце XIX века дом принадлежал богатой
купеческой семье Целибеевых, занимавшейся производством и продажей
обуви, а также содержавшей знаменитые общественные купальни (улица
Некрасова, 14А и 14В).
Последний владелец здания из этого
клана, Николай Федорович Целибеев,
пошел не по коммерческой, а по во24

енной линии. Он в чине подполковника сделался военным комендантом
Варшавского вокзала, избирался гласным городской Думы, отвечал за воинский призыв в столице (на первый
взгляд удавшийся, но в итоге приведший к революционной катастрофе)
и за перемещения войск по железным дорогам западной части Российской империи. Именно этот господин
в 1904 году приказал перестроить старинное здание в доходный дом в стиле модерн со всеми удобствами.
Заказ взялись исполнить братьяархитекторы Ширшовы: Александр

Ж ен щ ин ы в м у жско м м ире

и Павел Ивановичи. Про Александра
мы знаем многое: он учился в Академии художеств, выпустился из нее
с дипломом классного художника,
работал сперва в Петербурге, а затем
в Полтаве, Миргороде, Кременчуге.
Про младшего брата Павла известно меньше: сохранилась только его
фотография в форменной студенческой тужурке (учился на архитектора)
и подпись на чертежах двух доходных
домов в Петербурге.
Уже два года спустя после реконструкции здания можно было наблюдать следующую картину: толпа
курсисток и студентов спешат по Загородному и Московскому проспекту, одни сворачивают сразу на углу,
дом 49 — Технологический институт,
другие идут немного дальше по Загородному и входят в доходный дом
Целибеева. На дворе зима 1906 года,
и в доме Целибеева только что от-

крылись Высшие женские политехнические курсы — первое высшее
техническое заведение для женщин
в России. Когда объявили об их открытии, поднялся настоящий ажиотаж —
на каждое место претендовало по три
кандидатки, в итоге к учебе 28 января
приступили 234 курсистки.
Курсы были платными — 100 рублей
в год и еще 10 «за пользование чертежными принадлежностями». Цена
была значительной: простые служащие
почты, земские учителя получали по
20 рублей, фельдшеры 35 рублей в месяц — а многие курсистки происходили
именно из семей разночинцев и мелких служащих. Уже год спустя после открытия в 1907 цена снова поднялась —
до 125 рублей, но девушек, жаждущих
знаний, это не останавливало.
Поначалу никакого разделения на
специальности не было, потом воз-

ЗА ФАСАДОМ: ЕЩЕ 30 ПИСЕМ О ПЕТЕРБУРГСКИХ ДОМАХ

никли четыре «факультета»: архитектурное, инженерно-строительное,
химическое и электромеханическое
отделения. На них преподавали звезды двух столиц: архитекторы Леонтий Бенуа, Федор Лидваль, Владимир
Покровский, Иван Фомин, Андрей
Белогруд, художник Иван Билибин,
историк Курбатов, химик Александр
Маковецкий. Ректором выбрали известного конструктора паровозов Николая Леонидовича Щукина. Обучение
длилось сначала 5 лет, а затем 7.
«Наши курсы представляют собой
свободное учебное заведение, не стесненное рамками традиции и устарелых программ. Поэтому многие предметы будут читаться иначе и, быть
может, даже шире, чем в мужских
учебных заведениях, установившихся много лет тому назад», — объявил
в своей речи перед первым набором

курсисток Владимир Пясецкий, секретарь попечительского совета и преподаватель истории искусств в новорожденном институте.
Вот как описывают учебный процесс в своей статье «Высшие женские
политехнические курсы (1905–1924)
и проблемы женского архитектурнотехнического образования в Петербурге конца XIX — начала XX века»
исследователи Дымшиц и Шаталова:
«Лекции сочетались с практическими занятиями. Курсистки изучали
точные науки: высшую математику,
начертательную геометрию, теорию
механики, гидравлики. Среди предметов были история искусств, архитектура и архитектурные формы,
декоративное искусство и строительное законодательство, устройство канализации и водоснабжения домов,
эстетика, черчение, рисование и ак-

Ж ен щ ин ы в м у жско м м ире

варельный рисунок, лепка, моделирование, выполнение шаблонов. Они
занимались переводами с иностранных языков, работали в лаборатории,
проходили практику на фабриках
и заводах. К необязательным предметам относились гигиена человека,
общественная гигиена, геология, политическая экономия, философия,
французский, немецкий, английские
языки».
Отдельно нужно рассказать о людях,
которые сделали открытие таких курсов возможным, — членах «Общества
изыскания средств для технического
образования женщин».
В состав комиссии учредителей вошли видные ученые, педагоги и общественные деятели: политолог Андрей
Байков, историк литературы Андрей
Веселовский, педагог и ученый Петр
Лесгафт, общественница Поликсена
Стасова и другие.

Но в первую очередь открытие
курсов — заслуга председательницы
общества, бестужевки, которую называют одной из первых русских феминисток, — Прасковьи Наумовны Ариян.
Известная как журналистка, переводчица и издательница, Ариян была
настоящей активисткой. Она родилась в купеческой семье, училась на
физико-математическом отделении
Высших женских курсов, по окончании которых могла бы стать домашней учительницей. Но она желала
сделать больше, в особенности для
простых людей: в 1884 году основала детский сад для детей рабочих,
а в 1899-м стала издавать «Первый
женский календарь» — журнал с полезными для дам и девушек сведениями, который помимо прочего
предоставлял рекомендации по возможностям образования для женщин,
в основном за границей.
27

ЗА ФАСАДОМ: ЕЩЕ 30 ПИСЕМ О ПЕТЕРБУРГСКИХ ДОМАХ

И вот в какой-то момент Прасковья
Наумовна решила сама побороться
с тем, что способным девушкам предоставляются возможности лишь за
рубежом, и выступила с инициативой
устройства в России чертежных курсов для женщин. Многие тогда посмеялись над ее инициативой. Например,
Владимир Курбатов, тот самый, который сам позже будет преподавать на
курсах, писал: «Особенно дикой каза-

лась мысль о женщинах-архитекторах,
потому что взбираться по лестнице
трудно при длинных юбках, которые
носили в то время». Доминирующей
в ту пору была мысль, высказанная за
пару десятилетий до того писателем
и чиновником, графом Владимиром
Соллогубом: «Женщины никогда не
бывают архитекторами. Им недоступно усвоение начал симметрии и разнообразия в единстве, которые так

Дом на Загородном, 68. Фотожурнал «Нива». 1906
28

Ж ен щ ин ы в м у жско м м ире

поразительны в природе, этом прототипе художественного творчества».
Скепсис мужчин не смутил Ариян,
и она сняла целый этаж, состоящий из
четырех квартир, в доме Целибеева,
переоборудовала помещения под учебные комнаты и открыла те самые первые технические курсы для женщин.
Журнал «Нива» так писал об их открытии в 1906 году в заметке «Первый в мире женский политехнический
институт»: «В начале нынешнего года Петербург обогатился еще одним
высшим женским учебным заведением: 15 января состоялось открытие
„женского политехнического института“. Женское техническое образование — предмет совершенно новый не
только в России, но и в Европе. До сих
пор женщинам удавалось проникнуть
лишь в сферу педагогики и медицины;
юриспруденция и область прикладной
техники оставались для них закрытыми. Но если женщин-адвокатов все еще

нет и теперь, то женщины-технологи,
женщины-архитекторы, несомненно,
в скором времени у нас будут».
Перенесемся на несколько лет вперед — в 1911-й. Число курсисток, которых стали называть «политехничками», выросло до 800. Среди них
20-летняя Катя. Она год назад закончила художественную школу в Казани
и примчалась в Петербург исполнять
свою мечту — стать архитекторкой.
Правда, когда она поступала, курсы
были просто курсами и максимум, на
что она формально могла рассчитывать, — стать учительницей. Но 1910-е
были десятилетием, когда правила
переписывались.
В 1911 году Высшие политехнические курсы приравняли к вузам, девушкам позволили сдавать экзамены и получать ученые степени. Уже
в 1912-м у курсов три блестящие выпускницы: первая женщина-химик
России Иваницкая и двое женщин29

ЗА ФАСАДОМ: ЕЩЕ 30 ПИСЕМ О ПЕТЕРБУРГСКИХ ДОМАХ

Екатерина Николаевна Максимова

электромехаников — Ничипуренко
и Соколова-Матренина.
Будущие инженерки и архитекторки
теперь проходят производственную
практику — например, на строительстве гостиницы «Астория», Балтийского завода или Дома Гвардейского
экономического общества (будущего
ДЛТ). Катя окончила курсы в 1915 году с отличием и защитила дипломный
проект «гостиницы-санатория». Пройдет несколько лет, прогремит революция, Катя переедет в Москву, и ее уже
будут знать как Екатерину Максимову,
первую женщину-архитектора в СССР,
яркую представительницу конструктивизма. Она поучаствует в проектировании Казанского вокзала, а потом
отправится в Самару и построит там
легендарную фабрику-кухню в форме
серпа и молота.
30

Жизнь Максимовой оборвалась при
неясных обстоятельствах в марте
1932 года. Она погибла под поездом
в подмосковном поселке Кратово.
В апреле, еще не зная о ее смерти,
за ней придут сотрудники НКВД, но
Максимова, видимо, привыкла быть
первой (эту мрачную шуточку Эли
я сперва хотел выкинуть, а потом решил оставить. — Прим. А. Ш.).
В 1915 году курсы переименовывают
в Женский Политехнический институт, осенью 1918 года — во Второй Петроградский политехнический институт. Тогда же вуз попадает в ведение
Народного комиссариата по Просвещению и переезжает на 10-ю линию
В.О., 3, а в 1924-м его упраздняют —
учащиеся распределены в Первый
Политехнический институт, ВХУТЕИН
и Институт гражданских инженеров.

Ж ен щ ин ы в м у жско м м ире

Как мы уже писали, институт занимал только несколько квартир на
одном этаже. После его переезда лекционные помещения отдали сперва
под обычную среднюю школу, а затем
под медицинское училище, которое
съехало с этого адреса только в 1980х. Кроме того, часть бывших квартир
числились за студенческим общежитием рабфака соседнего Технологического института. На первом этаже, как
и было задумано архитекторами первоначально, работали магазины. Здание оставалось жилым до начала XXI
столетия, а затем его расселили как
аварийное. Дольше всего традиционно
продержались коммерческие помещения — последние магазинчики в доме
закрылись уже в начале десятых.
Дальнейшая судьба дома долго оставалась предметом споров. Хотя здание
было формально защищено от сноса
законом «О зонах охраны», ценители
старины и активисты опасались, что
вместо ремонта его может ждать реконструкция со сносом и последующим воссозданием. Учитывая презен-

табельную внешность и историческое
значение постройки, в 2001 году дом
получил статус выявленного объекта культурного наследия (потенциального памятника архитектуры), но
в 2010-м по результатам историкокультурной экспертизы его лишился.
Это только усилило тревогу градозащитного сообщества относительно
перспектив дома Целибеева.
К счастью, волнения оказались напрасными (или, наоборот, привели
к нужному результату). Дом решили
капитально отремонтировать по государственной программе «Молодежи — доступное жилье». Это такой
современный аналог советских капремонтов. Дому сохраняют и ремонтируют фасад, отдельные фрагменты
интерьеров, но заменяют все коммуникации, перекрытия, а бывшие «барские» квартиры переделывают в жилье покомпактнее.
Ремонт после множества раундов
согласований начался в 2019 году, новые жильцы заехали в дом Целибеева
в 2021-м.

Самарская фабрика-кухня, спроектированная Максимовой
31

Ж ен щ ин ы в м у жско м м ире

ЧТО ЗДЕСЬ ДЕЛАТЬ
yy Прогуляйтесь до дома на Можайской улице, 3–5, где жил литературовед Виктор Мануйлов, а к нему в гости не раз приходила Анна Ахматова. Кстати, об
этом здании мы тоже подробно рассказывали в рассылке «Бумаги». Причем
то письмо стало первым, в написании которого поучаствовала одна из авторов этой книги, Эля Новопашенная. Через дорогу взгляните на здание на
Можайской, 16: дом совершенно не петербургский, а как будто бруклинский.
Историю о нем, о спиритическом салоне и жуткой мести вы тоже можете
прочесть в цифровом архиве рассылок на сайте или в первом томе бумажной
книги «За фасадом».
yy Сверьте время с часами института метрологии имени Менделеева (Московский, 19). Этот хронометр — эталонный часовой механизм, созданный по
проекту самого химика и установленный на специально построенной башне в 1905 году. Тут же стоит памятник знаменитому химику, а на стене рядом — монументальная таблица Менделеева, смонтированная на брандмауэре в 1935 году.
yy Если погода хорошая, прогуляйтесь до сада при усадьбе Державина, летом
в нем часто дают концерты. Рядом с усадьбой возвышается еще один из героев нашей первой книги «За фасадом» — дом Гарновского, переоборудованный
в XIX веке под казармы. Все сбылось прямо как в эпиграмме недовольного
соседом Гавриила Романовича:
Быть гложет, что сии чертоги,
Назначенны тобой царям,
Жестоки времена и строги
Во стойлы конски обратят.

yy Завершите прогулку сытным обедом в чебуречной на Вознесенском проспекте, 55. Это одно из старейших в городе заведений общественного питания,
работающих непрерывно без смены формата. Чебуречная функционирует
с 1962 года и успела стать легендарной у нескольких поколений ленинградцев и петербуржцев.

НЕВСКИЙ ПРОСПЕКТ, 120. ДОМ АЙН РЭНД —
ЛИТЕРАТУРНОЙ ИКОНЫ И АПТЕКАРСКОЙ ДОЧКИ
ИЗ ПЕТЕРБУРГА
Невский проспект, 120

Следующие две главы — про эмигрантов, а вернее — про эмигранток
начала ХХ века. Про женщин, детство
которых прошло в имперском Петербурге, а взрослые годы вдали от родины. Уже за границей они стали известными, но не забывали про город,
в котором выросли. Правда, воспоминания у них были разные.
Первая из двух героинь, писательница Айн Рэнд, вряд ли когда-нибудь сожалела о вынужденном отъезде. Кстати,
по ее поводу мнения у авторов книги
34

разошлись. Алексея эта американка петербургского происхождения — одна из
самых влиятельных женщин ХХ века
в западном полушарии — всегда скорее
раздражала. Он был против включения
«рэндовской» главы в книгу. Эля же пошутила, что нельзя не написать про
это «петербургское детство на рубеже
веков», намекая на классический текст
Вальтера Беньямина.
«Маленькие магазинчики с тусклыми витринами хмурятся блеклыми вывесками. Маленькие парки задыхают-

Ж ен щ ин ы в м у жско м м ире

ся чахлой травой, на которой слякоть
и пыль и снова слякоть наслаиваются
столетиями. Гранитные парапеты охраняют воду, изобилующую отбросами
и насильно заключенную в каналы...
А выше по Неве поднимаются чащобы
краснокирпичных труб, выплевывающих черные облака, которые долго
висят над старыми, сутулыми деревянными домами, над набережной из
гниющих бревен, над безразличной
рекой. Дождь медленно пробивается
сквозь копоть; дождь, дым и камень —
лейтмотив этого города».
Этот текст, описывающий городскую изнанку столетней давности, не
входит в пантеон классических литературных портретов Петербурга. Тем
не менее его авторка — писательница
Алиса Розенбаум, она же Айн Рэнд —
знала, о чем говорит. Она родилась
и провела немалую часть жизни в Петербурге-Петрограде-Ленинграде.

Алиса появилась на свет в 1905 году
в семье управляющего аптекой Зиновия
Розенбаума и его супруги, дантистки
Анны Розенбаум, урожденной Каплан.
Бизнес был семейным — аптека, которой управлял Зиновий, принадлежала
семье его жены, крупным еврейским
коммерсантам и промышленникам.
В первые годы после рождения Алисы семья жила в историческом районе
Семенцы — в доходном доме на углу
Забалканского (Московского) и Клинского проспектов. Но в 1910 году Зиновий Розенбаум переезжает с окраины
в центр города, на Невский проспект,
120, — он получил должность управляющего в известной «Александровской
аптеке А. Клинге», принадлежавшей
ученому-химику и издателю журнала «Химик и фармацевт» Александру
Клинге.
Для нового сотрудника хозяин аптеки снимает многокомнатную квартиру

ЗА ФАСАДОМ: ЕЩЕ 30 ПИСЕМ О ПЕТЕРБУРГСКИХ ДОМАХ

отразились вечные черты неподвижного каменного лика Петрограда. На
полпути вниз по проспекту поднимается высоко к облакам золотой крест
на небольшом золоченом куполе
Аничкова дворца, похожего на красный куб с прорезями незатейливых
серых окон. А совсем рядом в небо
взмывают запряженные в колесницу
кони, чьи копыта вскинулись над величественными колоннами Александринского театра. Дворец походит на
казарму, театр выглядит как дворец».

Айн Рэнд в 1943 году

прямо над своим заведением, которая
и стала главным петербургским адресом Айн Рэнд. В ней прошла бóльшая
часть детства будущей писательницы — в квартире в доходном доме Лапиной Розенбаумы-родители и трое
их дочерей, из которых Алиса была
старшей, жили с 1910 по 1918 год. Вид
из окна квартиры Айн Рэнд в будущем
опишет в романе «Мы живые»:
«От памятника Александру III (в считанных метрах от аптеки и квартиры,
сейчас на его месте обелиск. — Прим.
А. Ш.) — огромного серого всадника,
восседающего на огромном коне, —
тянутся серебряные рельсы, прямые
как стрела, к далекому зданию Адмиралтейства, к его белой колоннаде
и изящному золотому шпилю, взметнувшемуся над расколотым горизонтом словно корона, словно символ
Невского, в чьих домах с причудливыми башенками, балконами и кариатидами, нависшими над улицей,
36

Семья была очень состоятельной —
в последние годы перед революцией
Зиновий Розенбаум управлял уже не
одной, а несколькими аптеками. Заведение на Невском, 120, он выкупил
у Александра Клинге. Уже к девяти годам Алиса имела неплохое домашнее
образование, а летом 1914-го, в канун
Первой мировой, вместе с семьей совершила свое первое заграничное
путешествие — в Вену, Швейцарские
Альпы, Париж и Лондон.
По возвращении в Россию (которое
Алису совсем не обрадовало) девочку
отдали учиться в гимназию Стоюниной на Кабинетной улице, нынешней
улице Правды.
«Рэнд была мозгом своего класса, но
с ней никто не дружил. При этом сама
она была не против общения, но в то
же время крайне разборчива в выборе подруг. Была одна девочка, которая симпатизировала Алисе, — умная,
независимая и популярная в классе.
Рэнд спросила у девочки, что для нее
самое главное в жизни, та ответила,
что — мама. Такой ответ отбил всякий
интерес, и Рэнд разочарованно отвер-

Ж ен щ ин ы в м у жско м м ире

нулась», — писала исследовательница
жизни писательницы Анне Хеллер.
Одной из немногих подруг Розенбаум на третьем году гимназии, в 1917м, стала еще более богатая девочка
высокого аристократического происхождения — Ольга Набокова, дочь
крупного политика Владимира Набокова и сестра будущего писателя. Нелегко уложить это в голове, но, скорее всего, два русско-американских
литературных классика ХХ века были
знакомы друг с другом с детства: Алиса Розенбаум неоднократно бывала
в особняке Набоковых на Морской.
Еще одной знаменитостью, с которой Рэнд наверняка довелось пересечься, был Илья Репин — учениц
гимназии Стоюниной возили знакомиться с художником на его виллу «Пенаты» в Куоккале. Там же, на
Финляндской Ривьере, — в городке

Териоки — Алиса провела свое последнее «буржуазное» лето 1917 года.
После прихода к власти большевиков
аптеку у Розенбаумов отбирают, ее
помещения перепрофилируют сперва
под контору Союза потребительских
обществ, а затем под гастроном. Сейчас на месте заведения Клинге-Розенбаума открыта столовая, а в бывшей
квартире Айн Рэнд на втором этаже
работает мини-гостиница.
Розенбаумы, лишившись бизнеса
в Петрограде и пережив обыск с конфискацией ценностей (его девочка запомнит на всю жизнь), отправились
на юг распадающейся империи и временно осели в Крыму, в Евпатории.
Здесь Алиса окончила гимназию, курс
которой не успела пройти в столице.
Анна Розенбаум умоляла мужа уехать
из России и увезти детей, но тот уверял, что власть большевиков долго не

ЗА ФАСАДОМ: ЕЩЕ 30 ПИСЕМ О ПЕТЕРБУРГСКИХ ДОМАХ

продержится, а потому бросать страну
не имеет смысла.
После окончания Гражданской вой
ны Алиса вместе с родителями вернулась в красный Петроград, где
поступила в университет на курс
социальной педагогики. Окончив
курс в 1924 году, в возрасте всего
19 лет, будущая писательница поступила в Школу экранного искусства,
а в 1925-м в Петрограде вышла ее первая книжка — небольшая брошюрка
о популярной американской актрисе
и певице Поле Негри, которая, кстати,
тоже эмигрировала в США с территории бывшей Российской Империи.
В следующем году она через консульство в Риге получила гостевую
визу в США, откуда в родной город
больше не вернулась. Как утверждала
позднее сама Рэнд, родные провожали ее словами: «Если они спросят тебя
38

в Америке — скажи им, что Россия —
это огромное кладбище и что все мы
медленно погибаем». Свой опыт жизни в советской России Айн Рэнд отчасти отразила в романе «Мы живые»
и сценарии «Красная пешка». «Мое
чувство к России — это безграничная
ненависть. Ненависть ко всей стране,
включая царский период. Это самая
омерзительная и самая мракобесная
страна на земле», — говорила проповедница радикального индивидуализма позднее.
Ее отец скончался в 1939 году, мать
умерла в блокадном Ленинграде в ноябре 1941-го. Над захоронением Розенбаумов на Преображенском еврейском
кладбище высится монументальный
вазон полированного черного гранита.
От скромной белой надгробной плиты
на могиле их дочери его отделяет почти 7 тысяч километров.

Могила родителей Айн Рэнд на Преображенском еврейском кладбище
в Петербурге. Фото Дмитрия Абрамова

Ж ен щ ин ы в м у жско м м ире

ЧТО ЗДЕСЬ ДЕЛАТЬ
yy Пройти по 1-й Советской улице до угла с Суворовским проспектом, чтобы
оценить «Шляпу незнайки» — одно из знаковых сооружений в духе капиталистического романтизма в Петербурге. Первую пристройку к доходному дому
здесь возвели в 1962 году — это было популярное в Ленинграде кафе «Экспресс». Но в конце 1990-х строение радикально реконструировали в «центр
досуга», заодно расширив в несколько раз. Сейчас здесь офисы и магазины.
yy Попробовать заглянуть в парадную доходного дома Бернштейна на 2-й Советской, 10Б, чтобы восхититься настенной и напольной плиткой, витражами
и прочими деталями эпохи модерна. Еще недавно попасть в этот дом, один
из самых богатых по отделке в Петербурге, можно было свободно, но поговаривают, что жильцы все же решились установить домофон, борясь с назойливыми визитерами.
yy Выпить пива в баре «Бакунин» на первом этаже конструктивистского дома
по 2-й Советской, 25А. Пожалуй, из крупных игроков крафтового рынка эта
пивоварня — моя любимая. А сорт-фаворит — гозе с морской солью Salty Dog.
Кстати, в заведении можно увидеть любопытные фрагменты советской лепнины с серпами и молотами.

МИЛЛИОННЫЙ ПРОЕКТ ИНЖЕНЕРА-КУТИЛЫ.
ЗДЕСЬ ЖИЛА ПОЭТЕССА, НАПИСАВШАЯ ОДНУ
ИЗ ГЛАВНЫХ ПЕСЕН БЕЛОЙ ЭМИГРАЦИИ
Лиговский проспект, 44

«Первым, что меня встретило в парадном, был острый запах мочи. Света не было... Ноги на ступени лестницы я ставил наугад... Для верности
я взялся за перила. Это был по-своему
эффектный жест, вполне соответствовавший встрече с прошлым, но красивого скольжения вверх не получилось.
Вместо резной гладкости — ее помнила, повторяю, моя рука — я ощутил металлический остов, на котором
больше не было дерева», — в этом
фрагменте из романа Евгения Водолзакина «Авиатор» речь идет о попытке
42

героя «встретиться с прошлым» в одном из домов на Каменноостровском
проспекте.
Но Алексею, когда он читал его,
приходил на ум именно дом Перцова
на Лиговском, 44. Может быть, потому
что с 1999 года, когда происходит действие «Авиатора», многие питерские
парадные все-таки обзавелись освещением, новыми перилами и пусть
примитивным, но косметическим
ремонтом. Здесь же, в огромном привокзальном жилом комплексе 1910–

Ж ен щ ин ы в м у жско м м ире

1912 годов, изменений к лучшему не
заметно.
Вероятно, дело в том числе в огромности постройки: ее общая площадь — чуть меньше 50 000 квадратных метров. Это как половина нового
терминала аэропорта «Пулково» или
четверть торгового комплекса «Галерея». На момент строительства это
была крупнейшая жилая постройка
в Петербурге, лишь через пару лет
комплекс лишил этого звания «дом
Бенуа» на Каменноостровском проспекте.
В разное время на этом месте располагались фабрики, общежитие
для бывших смолянок, гараж фирмы
«Мерседес» и даже коночный парк.
Но в 1905-м (по другим данным —
в 1907-м) году обширный участок со
всеми строениями за Николаевским
вокзалом выкупил сибирский же-

лезнодорожный подрядчик, один из
строителей Кругобайкальской дороги
и совладелец инженерной конторы
в Красноярске Александр Николаевич
Перцов.
Через общество гражданских инженеров он объявил конкурс на постройку нового дома на этом месте, победу в нем, по оценке жюри, завоевал
тандем двух архитекторов-поляков,
Мариана Лялевича и Мариана Перетятквича. Но принят к воплощению
был вариант, занявший только четвертое место, его авторами были Ипполит Претро и Стефан Галензовский.
Возможно, сказалось личное знакомство последнего с домовладельцем —
какое-то время они вместе учились
в институте.
Дом был сооружен «на американский манер, на 400 квартир разных
размеров, с 18 лифтами, телефонами,

ЗА ФАСАДОМ: ЕЩЕ 30 ПИСЕМ О ПЕТЕРБУРГСКИХ ДОМАХ

ванными общего пользования, читальней для жильцов и т. п. Постройка со всем оборудованием обходится
свыше 5 миллионов рублей», — писал
журнал «Городское дело».
Галензовский при содействии Претро переработал свой проект, использовав в том числе идеи Перетятковича и Лялевича. В доме кроме обычных

арендных квартир были заранее предусмотрены меблированные комнаты
в краткосрочную аренду, кинотеатр
и гостиница «Селект». Дом, единственный во всем городе, имел даже
собственную телефонную станцию,
благодаря чему абоненты, звонящие
на Лиговский, 44, имели возможность
не запоминать номера жильцов. Достаточно было попросить соединить

Московский дом Перцовой. Фото Елены Крижевской
44

Ж ен щ ин ы в м у жско м м ире

Московский дом Перцовой. Фото Елены Крижевской

с «домом Перцова», а дальше дело
было уже за внутридомовыми телефонистками.
Гигантская стоимость стройки
(5 миллионов рублей 1912 года — это
около 9 миллиардов рублей 2024-го)
обеспечивалась не только личными
средствами Перцова, происходившего
из состоятельного семейства инженеров-железнодорожников, но и деньгами инвесторов, у которых вскоре
появились к инициатору стройки вопросы.
«Постройка эта, вовлекшая Александ
ра в крупную задолженность и сильно
осложнившаяся финансовыми оборотами брата, доставила и мне массу
хлопот. Роль моего участия в этом деле
сложилась для меня крайне тягостно:
помимо затраты сил, нервов и массы
времени, вынужденности частых моих
поездок в Петербург, ведения крайне

неприятных переговоров с вкладчиками, я терял на этом и материально, а в довершение со стороны брата
сложилось несправедливое и неблагодарное ко мне отношение. Я не мог не
относиться строго к бесцеремонному
пренебрежению братом интересов доверившихся ему лиц и преследованию
им лишь личных интересов», — пишет
в своих воспоминаниях родной брат
Александра Перцова, Петр Перцов,
тоже инженер и заказчик знаменитого
московского «Дома-сказки».
Тут же он добавляет и любопытную
характеристику своего родственника: «Брат Александр жил шире своих
средств, испортил отношения с женой,
вел себя в Петербурге более чем предосудительно, открыто показываясь
всюду с самыми недвусмысленными
особами, составил себе имя в ресторанах и испортил его себе у всех деловых
45

ЗА ФАСАДОМ: ЕЩЕ 30 ПИСЕМ О ПЕТЕРБУРГСКИХ ДОМАХ

людей, не говоря уже о расхождении
с родными и близкими ему людьми».
В 1917 году Александр Перцов продал дом на Лиговском, 44, домовладельческому кооперативу и отбыл
в одиночку на юг России, бросив в Сибири жену и детей, далее следы его
теряются. Возможно, он погиб в перипетиях Гражданской или отбыл в эмиграцию. Так или иначе, к дому, до сих
пор носящему его имя, он отношения
больше не имел. Летом 1918 года здание было отнято у владельцев и передано под ведомственное жилье Октябрьской и Мурманской железным
дорогам. Интересно, что еще многие
годы бывшее гостиничное крыло дома жильцы именовали «Селектом»,
а характерная для отелей трехзначная
нумерация (первый знак обозначает
этаж, следующие — порядковый номер квартиры) уцелела в здании и до
сих пор.
46

До революции в доме, похоже,
не проживало знаменитостей первой величины. Лишь гораздо позже,
в 1934 году, как раз в помещениях
бывшего «Селекта» успел пожить поэт
Михаил Кузмин, о чем оставил заметку в своих дневниках. И вряд ли ктото вспомнил бы скромного отставного
офицера, изобретателя-любителя, одного из первых русских конструкторов пулеметов Николая Волынцева,
снимавшего квартиру в Перцовском
доме перед революцией, если бы не
его талантливая дочь.
Не смотрите вы так сквозь прищуренный

глаз,
Джентльмены, бароны и леди.
Я за двадцать минут опьянеть не смогла
От бокала холодного бренди.
Ведь я институтка, я дочь камергера,
Я черная моль, я летучая мышь.
Вино и мужчины — моя атмосфера.
Приют эмигрантов — свободный Париж!

Ж ен щ ин ы в м у жско м м ире

Так начинается жестокий романс
«Институтка», он же «Черная моль»,
одна из знаковых песен русской эмиграции ХХ века, рассказывающая
о злоключениях молодой изгнанницы
из высшего общества, вынужденно
ставшей проституткой во Франции.
Написала текст к нему поэтесса Мария Вега, она же Мария Николаевна
Волынцева, проведшая часть своей
юности на Лиговском, 44. Не стоит
отождествлять ее с лирической героиней песни. И дочерью камергера она
не была, и родилась в 1898 году в сумрачном Петербурге, а не в солнечной
Одессе.
Данные о Волынцевой отрывочны
и противоречивы. Даже внешность ее
описывают радикально по-разному:
одни говорят о слишком высокой
и некрасивой мужеподобной даме,
другие — об элегантной аристократке
с природным шармом. Рискнем из-

ложить только версию, которая показалась авторам этой книги относительно стройной и доказательной.
Отец девушки, как уже было сказано,
был военным, а мать, как и две бабушки, — актрисой. Крестной девочки
была знаменитая Мария Савина. Брак
родителей Маши сложился по меркам
начала ХХ века довольно экстравагантно. Николай Николаевич, судя по
отрывочным сведениям, поймал супругу с любовником, после чего мать
семейства упорхнула в неизвестном
направлении, оставив дочь на попечении супруга-рогоносца.
До 1909 года Николай Николаевич
воспитывал дочь сам, а затем отдал
ее в Павловский женский институт
на Знаменской улице, теперешней
Восстания. Скорее всего, потому Волынцевы и подыскали жилье в новостройке неподалеку. Так что, о буднях
«институток» Мария знала не по-

ЗА ФАСАДОМ: ЕЩЕ 30 ПИСЕМ О ПЕТЕРБУРГСКИХ ДОМАХ

наслышке. Отец и дочь были очень
близки. Именно Николай Волынцев
придумал для Маши поэтический
псевдоним Вега — в честь одной из
самых ярких звезд, которые можно
видеть в России. Как и положено поэтическому маяку, Вега входит в созвездие Лиры.
На институтском балу девушка познакомилась с молодым моряком Михаилом Лангом. Между совсем еще
юной парой вспыхнули романтические чувства, но вскоре Лангу пришлось отбыть на службу на Черноморский флот. Его возлюбленная осталась
с отцом в Петербурге. Только во время
революции Волынцевы отбыли из мятежной столицы — через юг распадающейся страны они выехали в Европу.
В начале 1920-х Мария через некролог
в газете узнала о гибели своего возлюбленного.

риже, заявившись от России, хотя
национальной сборной страны на
соревнованиях не было. Почему-то
в большинстве источников не уточняют, в каком спорте она состязалась, —
это Art Competition, в которых конкурировали художники, скульпторы,
архитекторы (!), музыканты, писатели
и живописцы. Необычные соревнования проводились с 1912 по 1948 годы.
Медалей Мария Николаевна не завое
вала, но сам факт участия говорит о ее
успешной карьере.
В 1930-х Вега издала в эмигрантских
издательствах сборники «Полынь»
и «Мажор в миноре». Но прославилась
она не стихами и не картинами, а своими ироническими и «жестокими» романсами и комедийными скетчами из
эмигрантской жизни, к которым сама
всерьез не относилась. Парадоксально,
но самым известным ее творением
в итоге так и осталась легкомысленная
«Институтка».

Вскоре она вышла замуж за грузинского князя Нижарадзе (по косвенным
признакам, давнего товарища своего
отца). Мария жила во Франции, где
зарабатывала рисованием — непременной частью институтского курса
для барышень. Она сначала делала исключительно копии чужих картин на
продажу, а затем получила и диплом
парижского Салона, что дало ей право
реализовывать собственные оригинальные работы во Франции. Кроме
того, новоиспеченная княгиня Нижарадзе стала сотрудничать как журналистка в эмигрантской прессе, публиковать стихи и переводы. В том числе
она одной из первых переложила на
русский язык поэзию Рильке.

Вторую мировую Вега-ВолынцеваНижарадзе (уже то ли овдовевшая,
то ли разошедшаяся с грузинским
князем) пережила в Париже. А после наступления мира... вдруг вновь
встретилась с Михаилом Лангом.
Оказывается, морской офицер не погиб, а уехал в США и сделался американским гражданином. Уже неюные
Мария Николаевна и Михаил Максимилианович вновь сошлись и вместе
переехали в Майями. Но маленький
белый домик во Флориде не пришелся
поэтессе по душе, супруги сошлись на
нейтральной Швейцарии, где прожили
вместе десять лет с 1955 по 1965 год.

В 1924 году она даже участвовала
в летних Олимпийских играх в Па-

В начале 1960-х поэтесса стала отстраняться от эмигрантского со-

Ж ен щ ин ы в м у жско м м ире

общества. Вместо этого она начала
печататься в журналах, курируемых
советским Комитетом по связям с соотечественниками за рубежом.
В 1962 году она впервые со времен
Гражданской войны вместе с мужем
съездила в СССР по туристической
визе. Уже после смерти Михаила Максимилиановича Мария Вега получила
советское гражданство. В 1970 году
к вековому юбилею Ленина она посвятила революционному вождю стихи
(в эмигрантских кругах их объявили
«нечитаемыми»), а в 1975-м оконча-

тельно переехала в Ленинград. С собой она привезла урну с прахом Михаила Ланга и, по старинному обычаю,
развеяла его над Финским заливом,
нелегально договорившись об этом
с местным моряком.
В год возвращения Марии Ланг на
родину шансонье Аркадий Северный
включил ее «Институтку» в программу
своих концертов, сделав песню знаменитой и в СССР. Поэтесса скончалась
в Ленинграде в 1980 году, в Доме Ветеранов сцены, основанном ее крестной
матерью Марией Савиновой.

Ж ен щ ин ы в м у жско м м ире

ЧТО ЗДЕСЬ ДЕЛАТЬ
yy Осмотреть дворы, фасады и парадные
дореволюционного жилого комплекса.
Сейчас, по данным Смольного, в трех
корпусах дома Перцова (Лиговский,
44 А, Б, В) проживают 972 человека. За
последние годы они пожаловались на
1605 коммунальных проблем: дом действительно находится в удручающем
состоянии, особенно его дворовые флигели, но за упадком, мусором, лужами
мочи и трещинами (многие из них появились из-за строительства «Галереи»
рядом), все еще можно разглядеть прелесть архитектуры модерна.
yy Прямо в доме Перцова можно съесть
неплохой бургер в заведении Moo Moo
Burgers. Алексею нравятся «Швейцарец»
и «Чиличилл».
yy Исследователь городской изнанки не
имеет права, пользуясь случаем, не посетить комплекс бывших складов Кокоревых («Северного страхового общества») на Лиговском, 50. Сейчас это одно
из самых колоритных мест Петербурга.
Многочисленные краснокирпичные
склады и складики сдаются под офисы, магазины, клубы, бары, шавермы,
кальянные и многое другое. Загляните
в «Дюны» (хотя они и изменились не
в лучшую сторону), выпейте пива в клубе 1703 — отличный повод поностальгировать по наивным временам, когда
самой обсуждаемой темой в рунете были баттлы Oxxxymiron’а1 с Гнойным или
Johnyboy’ем.

Признан иноагентом на территории РФ.

ИСТОРИЯ РЕВОЛЮЦИОНЕРКИ ВЕРЫ СЛУЦКОЙ
И ЗДАНИЯ С ПОДСОЛНУХАМИ И МАКАМИ НА
ФАСАДЕ, В КОТОРОМ ОНА ЖИЛА В 1917 ГОДУ
15-я линия Васильевского острова, 70
Перекресток 14–15 линий и Малого
проспекта Васильевского острова —
одно из любимых мест Алексея во
всем городе. С одной стороны высится
громада табачной фабрики «Босфор»,
она же дом меблированных комнат
Теодориди, с другой — доходный дом
Кудрявцева с керамическим фасадом.
Да и вообще, окрестные кварталы богаты на любопытные строения.
Почти все они были возведены
в первые десятилетия ХХ века, когда
началась активная коммерческая застройка дальних линий Васильевско52

го. До того места эти имели репутацию окраины, на которой проживали
в основном матросы, ремесленники
и бедные студенты. Домовладельцам
требовалось впечатлить потенциальных платежеспособных квартиросъемщиков — вот они и соревновались
в отделке фасадов в модных в ту пору
стилях.
Пожалуй, заслуженную победу стоит
отдать Михаилу Митрофановичу Кудрявцеву, купцу 1-й гильдии и крупному отельеру и виноторговцу. Всего
Кудрявцеву принадлежали как мини-

Ж ен щ ин ы в м у жско м м ире

мум четыре доходных дома в Петербурге.

1910-го, исполнены с применением
этого материала.

По его заказу архитектор и гласный
городской думы (о нем и его супруге
мы подробно рассказывали в главе
про дом «Пекин» первого тома «За
фасадом») Михаил Еремеев возводит
на участке по 15-й линии, 70, крупный
доходный дом с флигелями.

При этом совсем от декора, в отличие от самых продвинутых «гигиенистов», Еремеев не отказывается.
К керамическому фасаду добавляется
лепнина (предположительно, ее автором был экстравагантный скульптор
Иннокентий Жуков, несостоявшийся
ученик Родена, см. последнюю главу
этой книги) и майоликовые вставки
с изображениями маков и подсолнухов, выполненные в мастерских фирмы
«Гельдвейн-Ваулин». Последний факт
говорит о том, что заказчик стройки крайне оптимистично смотрел на
перспективы района — пробиться со
своим заказом к модному Ваулину в ту
пору было непросто и очень недешево. Фабрика в селе Кикерино получала больше запросов на изготовление
керамики, чем могла исполнить, что
только подогревало ажиотаж.

Строительство этого дома знаменует поворот в творчестве Еремеева.
Если прежде он был, как правило, верен традиционному декоративному
модерну или кирпичной неоготике,
то с 1910 года начинает склоняться
в сторону более строгого «гигиенического модерна», набирающего популярность в Европе. Одной из черт
нового стилистического направления
была отделка фасадов глазурованным
декоративным кирпичом. Почти все
дома, построенные Еремеевым после

ЗА ФАСАДОМ: ЕЩЕ 30 ПИСЕМ О ПЕТЕРБУРГСКИХ ДОМАХ

Дом был рассчитан на покупателей
самого разного достатка. Здесь имелись как многокомнатные апартаменты в лицевом корпусе (4–5 комнат,
стандарт петербургского среднего
класса 1910-х), так и скромные квартирки, выходящие во второй и третий дворы. Из окон самых дешевых
квартир съемщики вынуждены были
наблюдать один только брандмауэр
соседнего дома. Участок был застроен
плотно — Кудрявцев явно рассчитывал
извлечь из строительства максимальную прибыль.
Возможно, именно это отпугивало
от этого адреса именитых квартиросъемщиков. Единственная прославленная жительница дома заселилась
в него уже после Февральской революции. В апреле 1917-го в дом Кудрявцева въезжает вернувшаяся из ссылки в Любань «старая большевичка»,
революционерка и одна из первых

женщин-дантисток в Петроградской
губернии — Вера Слуцкая.
Даже вокруг имени этой дамы до
сих пор ведутся споры — она выступала под псевдонимом Вера Климентьевна Слуцкая, иногда Клементьевна,
встречаются варианты Берта Климентьевна, Берта Калмановна, Берта
Брониславовна. В разных изданиях
Большой советской энциклопедии оба
последних варианта указаны как «настоящее имя».
Она была одной из самых преданных сторонниц Ленина и революционных социал-демократов. Уже в 24
года Берта-Вера впервые участвовала в работе подпольной типографии,
вела агитацию среди рабочих в Минске. Царские жандармы неоднократно
арестовывали и ссылали революционерку, правда, крайне непоследовательно. Слуцкую отправляют для исправления то в родной Новогрудок, то

Ж ен щ ин ы в м у жско м м ире

в Архангельскую губернию (по прошению заменена на Астраханскую), а то
и вовсе отпускают за границу. Именно в эмиграции Слуцкая знакомится
с Лениным, становится переводчицей
его статей и выступлений (Вера знала
шесть языков, включая древнееврейский) и подругой Надежды Крупской.

среди рабочих Василеостровского
района Петрограда можно было часто встретить пламенного агитатора
большевистской партии Веру Слуцкую. Большую часть своего времени
она проводила на заводах, фабриках,
в солдатских казармах», — указывает
брошюра «Фабрика Веры Слуцкой».

Начиная с 1912 года Слуцкая постоянно находится в ближних окрестностях Петербурга — она проживает
на станции Любань, где лечит зубы
железнодорожным рабочим, а заодно
склоняет их к революции. При этом
дама постоянно ездит в столицу, куда
въезд ей формально запрещен, — изу
чает политическую обстановку. После
того как Николай II отрекается от престола и власть переходит временному
правительству, Вера Слуцкая окончательно перебирается в Петроград,
как раз на 15-ю линию, 70. «В дни
подготовки Октябрьской революции

В это время Вера становится своеобразным рупором для революционно
настроенных жителей острова. Например, в конце июля 1917-го во время IV
съезда партии большевиков, на котором отсутствовали ушедшие в подполье Ленин и Зиновьев, арестованные
Троцкий и Каменев, а ведущую роль
играл Сталин, именно Слуцкая донесла до членов съезда требование
василеостровцев строго держаться
ленинской линии. Что интересно, требование было передано рабочими трубочного завода (сейчас завод имени
Калинина) именно через Веру Слуц57

Вера Слуцкая. Портрет на почтовой открытке

Ж ен щ ин ы в м у жско м м ире

кую, хотя на предприятии был свой
видный большевик — собственно,
Михаил Калинин. По всей видимости,
в 1917-м революционерка пользовалась в пролетарской среде даже большим уважением, чем будущий формальный глава советского государства.
На том же IV съезде Вера Слуцкая
присоединяется к тем, кто голосует за
продолжение революции путем восстания. Одновременно она занимается и легальной политической деятельностью. Вера становится секретарем
первого в Петрограде легального райкома партии — опять-таки Василеостровского. Он занимает здание всего
в паре сотен метров от дома революционерки, на Малом проспекте В. О.,
49. «Невысокую коренастую женщину
в сером», ораторку с «железным голосом», способную выстоять в одиночку
против агрессивной толпы оппонентов, неоднократно упоминает в своих

заметках американский журналист
Джон Рид.
В первые дни после Октябрьской
революции Слуцкая уезжает в южные
пригороды города — на помощь петроградцам, обороняющим мятежную
столицу от войск Керенского и Краснова. Бывшему премьеру удалось
к началу ноября 1917-го собрать отряд
в несколько тысяч человек, в основном казаков, и выступить на Петроград. Цель — восстановление власти
Временного правительства. Вера агитирует солдат на передовой, лично
развозит медикаменты на грузовике.
12 ноября Слуцкая во время одной из
таких поездок погибает — ее машину
накрыло прямым попаданием снаряда.
«Вот здесь, — сказал шофер, когда
мы поднялись на голый холм, — вот
здесь приняла смерть Вера Слуцкая...
Это случилось сегодня, рано утром.

ЗА ФАСАДОМ: ЕЩЕ 30 ПИСЕМ О ПЕТЕРБУРГСКИХ ДОМАХ

Она находилась в автомобиле с Залкиндом и еще одним товарищем.
Было перемирие, и они направились
к передовым окопам. Они разговаривали и смеялись, когда вдруг с бронированного поезда, в котором ехал сам
Керенский, кто-то увидел автомобиль
и выстрелил из пушки. Снаряд попал
в Слуцкую и убил ее», — такую версию
гибели революционерки приводит все
тот же Джон Рид в книге «Десять дней,
которые потрясли мир». Подтверждает ее в воспоминаниях и Надежда
Крупская, подруга Слуцкой.

василеостровцев Вера стала настоящим революционным тотемом. Уже
в 1918 году 15-я линия Васильевского
острова, на которой несколько месяцев жила революционерка, была
переименована в Линию Веры Слуцкой, такое название улица носила до
1944 года. Также имя Слуцкой получил
небольшой сад между Донской улицей и 15-й линией, обойная фабрика рядом с домом революционерки,
ситцевая фабрика в Гавани, больница
на 2-й линии и аптека на Малом проспекте, 32.

Слуцкую похоронили в Петрограде
на Преображенском еврейском кладбище (там же покоятся родители Айн
Рэнд и Иосифа Бродского). Но для

Как ни странно, на самом доме,
в котором жила революционерка, никогда не было ни доски, ни памятного
знака, ей посвященного.

Могила Веры Слуцкой на Преображенском Еврейском кладбище в Петербурге.
Фото Дмитрия Абрамова
60

Ж ен щ ин ы в м у жско м м ире

ТРИ ИНТЕРЕСНЫХ ФАКТА О ДОМЕ
НА 15-Й ЛИНИИ, 70:
yy Мастерская «Гельдвейн-Ваулин», которой приписывают майоликовые маки
и подсолнухи на фасаде здания, изготовила еще как минимум одну керамическую композицию для дома на Васильевском острове — на 12-й линии
Васильевского острова, 40. Тяжелый фриз с изображением грифонов и цветов украшал фасад небольшого деревянного здания, известного как особняк
Бремме, до 1971 года. После того как возникла угроза обрушения, фриз перенесли в фонды музея истории Санкт-Петербурга. Сейчас он отреставрирован
и выставлен в музее «Керамарх» в Петропавловской крепости.
yy Когда-то дом кроме цветов имел еще одно выразительное украшение — массивный лепной маскарон, напоминающий изображения Борея, античного
олицетворения северного ветра. Овальное окно чердака по центру фасада
было широко раскрытым ртом маски. Когда лепной декор пришел в неудовлетворительное состояние, его сбили — остались лишь небольшие фрагменты
прядей волос.
yy Дворы здания с поясками из цветных керамических плиток явно спроектированы под влиянием дворов дома Бажанова на улице Марата, 72, построенного на несколько лет раньше по проекту архитектора Павла Алешина. А вот
между фасадными корпусами сходства нет ни малейшего.

ОКНО В АЗИЮ
В книге и в рассылке мы любим немного покаламбурить и похулиганить. Еще в первом томе мы писали, что Петербург — это город
понаехавших. Но зачастую под иностранцами понимаются немцы,
голландцы, итальянцы. И вот в этом цикле мы решили сделать все
наоборот — рассказать, как европейская столица — Петербург — была связана с Дальним Востоком: как из Китая приезжали послы ко
двору Анны Иоанновны и их, считайте, споили; как Петербург стал
частью своеобразной японской Одиссеи; как хитрый тибетский доктор конкурировал с Распутиным за власть при дворе; и, конечно же,
про любовь, причем про любовь с первого взгляда, которая сильнее
расстояний, культурных и языковых различий.

БОЛЬШЕ 100 ЛЕТ НАЗАД ПРИНЦ СИАМА
ВЛЮБИЛСЯ ЗДЕСЬ В РУССКУЮ ДЕВУШКУ.
А ПОТОМ БОРТКО СНИМАЛ «СОБАЧЬЕ СЕРДЦЕ»
улица Моховая, 27–29

Здесь больше 100 лет назад принц
Сиама, теперешнего Таиланда, встретил свою судьбу — русскую девушку.
А еще в 1988 году режиссер Владимир
Бортко снимал здесь «Собачье сердце»
по Булгакову: «Пропал калабуховский
дом», — восклицал на экране Евгений
66

Евстигнеев, глядя на Дом страхового
общества «Россия». Кстати, здание на
Моховой улице во много раз крупнее
своего литературного прототипа. Это
вообще один из самых монументальных жилых комплексов Петербурга
начала ХХ столетия.

О кно в А з и ю

КАК НА МОХОВОЙ ПОЯВИЛСЯ ДОМ, ПОХОЖИЙ
НА ФРАНЦУЗСКИЙ ДВОРЕЦ ТЮИЛЬРИ,
И КТО В НЕМ ЖИЛ
В конце XIX века два участка по Моховой улице принадлежали братьям
Олегу и Саввину Корниловым, совладельцам знаменитого фарфорового
завода на берегу Невы неподалеку от
Петербурга. Завод этот считался передовым даже по европейским меркам.
По своей белизне и изяществу корниловский фарфор превосходил даже
изделия знаменитого Императорского
фарфорового завода.
За проектом дома Корниловы обратились к архитектору Александру
Федоровичу Красовскому, выпускнику Академии художеств. Этот выбор
не случаен — отец зодчего, бывший

государственный крестьянин Федор
Иванович, прежде расписывал фарфор
на заводе Корниловых, его считали
одним из самых умелых художников
своего времени. Сын не посрамил отца: со временем был удостоен звания
академика, стал одним из придворных
зодчих Романовых и личным архитектором богатых аристократов фон
Дервизов, не говоря уже о десятках
построек, исполненных им для менее
именитых заказчиков.
В 1882 году Красовский с помощником, техником Курзановым, построил
для Корниловых крупный жилой дом
«во вкусе Генриха IV», то есть стили-

ЗА ФАСАДОМ: ЕЩЕ 30 ПИСЕМ О ПЕТЕРБУРГСКИХ ДОМАХ

зованный под французские дворцы
рубежа XVI–XVII веков. Он стоит и по
сей день — длинный корпус, вытянутый вдоль Моховой между домом 25
и парадным двором дома 27–29.
В 1897 году Корниловы продали постройку страховому обществу «Россия». Эта компания была известна не
только на рынке страхования, по ее
заказу было возведено множество доходных домов в Петербурге, Москве
и других городах. Например, «России»
принадлежал любимый многими дом
«Росфото» на Большой Морской улице,
35 и дом на Лубянской площади, перестроенный при Советах в московскую
штаб-квартиру органов Госбезопасности. Новые хозяева решили радикально увеличить здание, застроив и соседний участок, и дворы за бывшим
домом Корниловых.

Теперь за дело взялся Леонтий Николаевич Бенуа, центральная фигура
в петербургской архитектуре рубежа
веков: зодчий, критик, редактор профессиональных изданий, преподаватель, лоббист. Вот как он сам писал об
этой работе:
«Часть этого обширного места
уже была застроена архитектором
А. Ф. Красовским в стиле, как тогда говорили, „Генрих IV“. Я спроектировал
большой cur d’honneur, слева поставил флигель в характере французской
архитектуры (камень с кирпичом),
а главное здание — в стиле французского ренессанса (сгоревшего дворца
Тюильри). Ансамбль получился богатый и интересный».
Стоит взглянуть на фото парижского дворца Тюильри, чтоб уловить

О кно в А з и ю

Дворец Тюильри, по образцу которого был пострен дом на Моховой. Гравюра
из сбрания художественного музея Кливленда

действительно немалое композиционное сходство. Старинную резиденцию французских монархов сожгли
восставшие парижские коммунары
в 1871 году. Руины дворца простояли
до 1882 года, когда их наконец решили разобрать, не найдя в бюджете
денег на реставрацию. Молодой Бенуа
вполне мог видеть дворец вживую,
а не на картинках.
Надо сказать, что жильцы в дом заселились тоже вполне «дворцового»
уровня. Например, в одной из квартир
разместилось посольство Болгарии,
в другой в 1913–1914 годах работало
дипломатическое представительство
Китая. Здесь же в 1914–1918 годах
проживал бывший министр финансов и премьер-министр Российской
империи граф Владимир Николаевич
Коковцев. Сейчас об этом напоминает
мемориальная доска. А вот о том, что
здесь жил один из самых знаменитых

помещиков Российской империи, вы
упоминания не найдете.
Квартиру на Моховой, 27–29, у общества «Россия» снимала чета Храповицких. Владимир Семенович Храповицкий в молодые годы пользовался
симпатией императора Александра
III, был сослуживцем наследника престола Николая Александровича по
лейб-гвардии гусарскому полку. Прия
тельские отношения с государем он
сохранил даже после воцарения Николая II.
Император с семейством бывали
в гостях у Храповицкого и его жены
Елены Ивановны в знаменитом на
всю Россию имении Муромцево под
Судогдой. Выйдя в отставку в чине
полковника, Владимир Семенович
занялся лесозаготовками и обустройством имения, а также благотворительностью. Часть времени он проводил в специально построенном замке
69

ЗА ФАСАДОМ: ЕЩЕ 30 ПИСЕМ О ПЕТЕРБУРГСКИХ ДОМАХ

в Муромцеве, а часть в Петербурге.
Храповицкие держали в доме на Моховой светский салон, в котором со-

стоялась роковая встреча, повлиявшая
и на ход судеб отдельных людей, и на
межгосударственные отношения.

КАК В ПЕТЕРБУРГЕ ПОСЕЛИЛСЯ
ПРИНЦ СИАМА ЧАКРАБОН
Даже по меркам блистательного
салона Храповицких Чакрабон Пувант, сын короля Сиама Рамы V Чулалонгкорна, был гостем высокопоставленным и экзотическим. Когда
принцу исполнилось 13 лет, отец решил отправить его в образовательную поездку — сначала в 1896 году
в Великобританию, потом к русскому
императорскому двору. Вместе с ним
поехал и его друг Най-Пум Сакара.
Най-Пум происходил из незнатной
семьи, но отличался острым умом
и усердием, за что получил королевскую стипендию.
70

Почему Рама V решил отправить
любимого сына именно в Россию?
Во-первых, Сиам в тот момент был
единственным государством ЮгоВосточной Азии, сохранившим независимость. Большинство прочих
территорий были поделены между
великими колониальными державами Европы. Россия имела громадный
вес на международной арене, но ее
империалистические устремления на
окрестности Сиама не распространялись. Царь мог стать важным союзником в борьбе за сохранение тайской
независимости, и отношения нужно

Принц Сиама Чакрабон на костюмирванном балу в Зимнем дворце, 1903

ЗА ФАСАДОМ: ЕЩЕ 30 ПИСЕМ О ПЕТЕРБУРГСКИХ ДОМАХ

было укреплять. А во‑вторых, сам Николай II еще в бытность наследником
трона гостил в Сиаме у Рамы V. Кстати, именно из этого путешествия
цесаревич привез одного из царскосельских слонов, про которых мы еще
расскажем в одной из следующих глав.
Вдохновленный впечатлениями юности уже после восшествия на престол
Николай предложил коллеге-монарху
отправить сына учиться в Петербург
за счет русской казны.
В итоге принц и его друг стали первыми тайцами, выучившими русский
язык. Еще в Британии им помогал
в этом русский публицист и историк
Павел Ардашев. Заодно он написал
о Чакрабоне статью для знаменитого
словаря Брокгауза и Ефрона.
Чакрабон и Най-Пум поселились
в Зимнем дворце, летом переезжали в Петергоф. Учились тайские гости в Пажеском корпусе, элитном военном учебном заведении для детей
особо знатных фамилий. Их готовили

к службе в гвардии и при дворе. Помимо военного дела и конного спорта
воспитанники занимались музыкой, изящными искусствами, танцами. У них
даже сложился небольшой ансамбль:
принц играл на балалайке, Най-Пум на
скрипке, а учитель музыки на гармонике. Най-Пум же особо ценился как знаток восточных единоборств и обучал
приемам царскую охрану. Обоих юношей возвели в звание камер-пажей, еще
во время учебы они стали нести караул
при императоре и дамах вдовствующей
императрицы Марии Федоровны.
Чакрабон и Най-Пум окончили Пажеский корпус в 1902 году. Чакрабон
стал лучшим учеником (11,75 баллов
из 12), Най-Пум — третьим (вторым —
сын начальника корпуса Келлера), оба
были выпущены корнетами в лейбгвардии Гусарский Его Величества
полк. Тот же, где прежде служил Николай II. Молодые люди оставались
в России и вели светский образ жизни:
приемы, балы, маскарады.

КАК ЧАКРАБОН ВСТРЕТИЛ НА МОХОВОЙ
СВОЮ ЛЮБОВЬ

Как раз на балу в квартире Храповицких на Моховой улице состоялась
встреча Чакрабона и петербургской
мещанки Екатерины Десницкой. Вот
как Константин Паустовский описывал
их встречу в своей «Повести о жизни»:

Принц был очарован. Маленький, раскосый, с блестящими, как вакса, волосами, он влюбился в Катюшу. Он уехал
в Сиам, но вскоре вернулся... инкогнито и предложил Катюше стать его женой. Она согласилась».

«На одном балу желтолицый принц
Чакрабон увидел Весницкую. Она танцевала вальс... перекинув косы себе на
грудь и надменно поглядывая из-под
полуопущенных век синими глазами.

Пожалуй, сегодня в приличном
обществе некоторых эпитетов здесь
стоило бы избегать. Да и вообще литератор обошелся с историей принца
вольно. В его изложении Десницкая

О кно в А з и ю

превратилась в Весницкую, а местом
встречи вместо Петербурга стал Киев.
Да и вся дальнейшая жизнь пары представлена в заведомо фантастическом
виде. Но все же это говорит о впечатлении, которое международный роман
произвел на современников.
Катя Десницкая происходила из семьи киевского юриста. Рано осиротев,
она переехала в Петербург, где жила
с братом. К моменту встречи с сиамцами она училась на курсах сестер
милосердия и планировала поехать на
Дальний Восток, где шла Русско-японская война.

Принц влюбился в русскую девушку.
Несмотря на его просьбы, Десницкая
все равно уехала на фронт и вернулась
оттуда с двумя медалями и Георгиевским крестом. В 1906 году Чакрабон
и Екатерина тайно обвенчались в Константинополе. Вот что она писала своему брату о чувствах к мужу: «Дорогой Ваня... Если бы ты знал, что это за
прекрасная, честная, добрая личность.
Конечно, многие, говоря о моем замужестве, упоминают только о богатстве
и роскоши, а о счастии молчат, но я скажу, что больше любить, понимать и уважать друг друга невозможно, и никому

Принц Чакрабон и Екатерина Десницкая
73

ЗА ФАСАДОМ: ЕЩЕ 30 ПИСЕМ О ПЕТЕРБУРГСКИХ ДОМАХ

Екатерина Десницкая с сыном принцем Чулой Чакрабоном

не желаю лучшей семейной жизни. Так
люблю его, как даже и не думала».
Когда отец-король отозвал принца на родину, Чакрабон сообщил про
жену — естественно, при сиамском
74

дворе никто мезальянсу не обрадовался. Чакрабона (временно) лишили
права наследования и содержания. Он
вернулся в Россию, но вскоре привез
Екатерину в Сиам. В 1908 году у них
родился сын, которого назвали Чула.

О кно в А з и ю

Екатерина прекрасно понимала, что
перед ней стоит тяжелейшая задача —
доказать всему Сиаму, что она достойная избранница: она выучила тайский,
уважала все обычаи, подружилась со

свекровью и получила новое имя —
На Питсанулок. Но одного она так
и не смогла принять — многоженства.
Чакрабон решил взять вторую жену,
свою двоюродную племянницу Чава-

Чула Чакрабон
75

ЗА ФАСАДОМ: ЕЩЕ 30 ПИСЕМ О ПЕТЕРБУРГСКИХ ДОМАХ

лит. «Прошу об одном — о сочувствии.
Думай обо мне как о больной, единственным лекарством для которой
являешься ты... Я все еще люблю тебя», — писала она мужу.
В 1919 году их брак распался, а через год Чакрабон умер от болезни.
В Россию принцесса вернуться уже не
могла, поэтому поехала к своему брату
в Шанхай. Позже она вышла замуж за
американского инженера Гарри Клинтона Стоуна и переехала в Париж. Сын
пары, Чула, остался в Сиаме с отцовской родней, но, когда подрос, его от-

правили на учебу в Британию, где он
смог вновь встретиться с матерью.
Спустя годы Элизабет Хантер, английская жена Чулы, привезет в Париж свою маленьку дочку Нарису —
познакомиться с бабушкой. Именно
благодаря ей, Нарисе Чакрабон, мы
знаем эту историю — в 1994 году она
написала книжку «Катя и принц Сиама». Кроме внучки про Катю и Чакрабона писали упомянутый выше
Паустовский, Шкловский, Кассиль, поставили балет и сняли как минимум
один фильм.

СПУТНИЦУ ЖИЗНИ В ЭТОМ ДОМЕ ОБРЕЛ
И ДРУГ ПРИНЦА НАЙ-ПУМ
Но не только для Чакрабона и Кати Десницкой тот вечер на Моховой
стал судьбоносным. Вместе с принцем
на светскую вечеринку пришел и его
друг Най-Пум. У него тоже завязались отношения... с хозяйкой салона,
замужней дамой Елизаветой Храпо
вицкой.
Елизавета Ивановна, урожденная
Чоглокова, происходила из русской
дворянской семьи, но родилась в Неаполе. За Владимира Семеновича Храповицкого она вышла в 20 лет, много
занималась устройством усадьбы
в Муромцеве и благотворительностью,
учила крестьянских детей музыке.
В 1904-м она была уже совсем не юна,
на 25 лет старше своих тайских гостей.
И тем не менее вскоре принц Чакрабон сообщил сотруднику министерства иностранных дел, «будто НайПум влюбился в замужнюю русскую
76

женщину, из-за этого отказывается
вернуться в Бангкок и хочет остаться».
Закончив обучение в Военной академии Генштаба, Най Пум действительно подал прошение о том, чтобы
остаться в России. Существуют разные
версии о том, что подтолкнуло его не
возвращаться на родину: возможно,
дело было в карьере — в Империи он
мог продвинуться по военной службе и достигнуть высокого положения,
а в Сиаме из-за низкого происхождения пути наверх для него были закрыты. Возможно, он боялся, что при
тайском дворе ему укажут, что он
недоглядел за принцем, раз тот тайно обвенчался с Десницкой. А может
быть, дело действительно было в романе со светской гранд-дамой Храповицкой. Най-Пум влюбился в Елизавету Ивановну и хранил ей верность до
конца своих дней.

О кно в А з и ю

Рама V не просто не удовлетворил
просьбу своего подданного о переходе на русскую службу, но и пригрозил
объявить его предателем. Най-Пум решения не изменил, принял православие и стал Николаем Николаевичем.
Почему Николаевичем? Потому что
его крестным отцом стал сам император Николай II, а крестной матерью —
Елизавета Ивановна.
Карьера Най-Пума шла в гору. На
русской службе он считался образцовым офицером — дослужился до чина
полковника, отличился на фронтах
Первой мировой, был награжден орденами. Но карты смешала революция.
Сиамца любили солдаты и на фронте
даже предлагали ему возглавить солдатский совет, но Николай Николаевич был верен крестному и новому отчеству. Он вернулся в Петербург и стал
жить вместе с Елизаветой Ивановной
Храповицкой на улице Гоголя, 8. К то-

му времени Елизавета уже не общалась со своим официальным супругом,
да и он тоже завел новые отношения.
В 1919-м Елизавета и Най-Пум вдвоем
отбыли через Одессу в Ниццу, в эмиграцию.
Жизнь изгнанников была тяжелой,
денег постоянно не хватало. Известно,
что уже после смерти официального
супруга (Владимир Храповицкий скончался в Висбадене в 1922 году) Елизавета Ивановна даже написала письмо
крестьянам в Муромцево с просьбой
о помощи: «Дорогие крестьяне! Обращаюсь к вам с просьбою: соберите,
сколько сможете денег и пришлите
мне. Вы владеете землей моего мужа
Владимира Семеновича Храповицкого, который скончался в нищете.
Я осталась теперь одна без всяких
средств на самую бедную жизнь. Мне
уже 68 лет, я больная и старая, работать не могу. Я счастлива, что теперь

ЗА ФАСАДОМ: ЕЩЕ 30 ПИСЕМ О ПЕТЕРБУРГСКИХ ДОМАХ

вы владеете землей, а у нас не было
детей: все равно желание мужа было
оставить землю крестьянам. Обращаюсь к доброму вашему сердцу, прошу
помочь мне, Бог вас не оставит. Прилагаю конверт с моим адресом. Да сохранит вас Бог всех».
Крестьяне добрых чувств к бывшей
помещице не питали и коллективно
написали такой ответ:
«Десять с половиной лет прошло
с того момента, когда мы изгнали вас
и вам подобных из нашей страны. За
это время мы достаточно научились
управлять государством и как строить свою жизнь. Там, где ранее царил
произвол и гнет помещиков и их прихвостней, мы имеем бывшее поместье
Муромцево (к которому за версту не
подпускали крестьян). Там вот уже
несколько лет открыт сельскохозяйственный техникум, в котором обуча-

ются дети рабочих и крестьян. Очень
странным показалось ваше обращение
к нам с просьбой о присылке денег.
Спрашивается, за что? За то, что вы
долгие годы, сидя на нашей шее, выматывая из нас последние силы, вели
праздную жизнь паразитов, раскатываясь по заграницам и соря деньгами,
добытыми на крови и поте крестьян?
За то, что в былые времена нас пороли кнутом и нагайками, за то, что наших жен и детей выгоняли плетьми из
лесу за сбор ягод и грибов, за то, что
в 1905 году на нашу просьбу обменять
землю, незаконно от нас отобранную
вами, были вытребованы стражники,
урядники и по приказанию вашему за
наше обращение — пороли плетьми
и сажали в тюрьмы; за то, что после
пожара на нашу просьбу об отпуске
леса за плату нас выгоняли? Да всего
и не перечислишь, за что вам, госпожа
Храповицкая, следует помочь. Мы не

О кно в А з и ю

можем даже и определить и попросту
скажем: „Валитесь от нас к ...“»
В 1935 году Елизавета Ивановна
скончалась в Ментоне. Най-Пум похоронил ее и переехал в Париж. Благодаря содействию принца Чулы, сына его
друга юности, бывший офицер стал
секретарем Екатерины Стоун-Десницкой. Чула также организовал ему
поездку в Таиланд и предложил преподавать в военной академии в чине
лейтенанта. Но Най-Пум, полковник
русской кавалерии, не согласился на
понижение. Он вернулся в Париж,
а в 1947-м отправился погостить к Чу-

ле в его дом в Корнуолле, где и скончался от внезапного сердечного приступа.
В память об истории Най-Пума
и Елизаветы Храповицкой в Ментоне
в 2019 году установили мемориальную табличку: «В память о Елизавете
Чоглоковой (Неаполь 1857 — Ментон
1935), „Душа самых лучших ночей
Санкт-Петербурга“». Чуть ниже, после виньетки проставлено: «Николай
Пум (Сиам 1883 — Корнуолл, Англия
1947). И в последней строке подпись:
«Друзья».

КАК ДОМ СТРАХОВОГО ОБЩЕСТВА «РОССИЯ»
СТАЛ ЖАКТОМ ИМЕНИ ТОВАРИЩА МАКОВЕЦКОГО
Если вы внимательно изучите фасад
дома, выходящий на Моховую улицу,
то обнаружите и еще одну мемориальную доску. «Жилищно Арендное

Кооперативное Товарищество имени
Ипполита Николаевича т. Маковецкаго. Моховая ул. № 27/29». Это уже
артефакт советского времени, но все
79

же исключительно редкий. Не только
имя товарища Маковецкого, но и сама эпоха арендных кооперативных
товариществ, кажется, сейчас позабыта. Доску установили жильцы дома на
Моховой в 1928 году.
Сам тип учреждения был характерен
для эпохи. В 1918 году все бывшие доходные дома перешли в собственность муниципалитетов. Но новой
эффективной системы управления
ими выстроено так и не было. Отсюда и «разруха в клозетах», и фразы про «пропавший калабуховский
дом». Чтобы справиться с кризисом
жилищного управления, Совет народ80

ных комиссаров в 1924 году учредил
ЖАКТы — арендные кооперативные
товарищества жильцов. Такие товарищества могли арендовать дома у государства на срок до 12 лет с правом
приоритетного продления договора.
ЖАКТы должны были распределять
жилплощадь между своими членами,
а излишки — и среди не членов ко
оператива. Именно на товарищества
ложилось бремя управления домами.
Ипполит Николаевич Маковецкий,
видный экономист и старый социалдемократ, сам жил на Моховой, 27–29
и активно участвовал в работе местного ЖАКТа. Он был заместителем пред-

О кно в А з и ю

седателя Северо-Западной областной
торговой палаты в Петрограде, основанной в 1921 году, и помогал новорожденному СССР выйти из экономической изоляции — устраивал первые
павильоны Союза на международных
выставках. Кроме того, его стараниями в городе возобновились торги на
бирже, открылся торговый музей. После того как в 1925 году Ипполит Николаевич скончался прямо на рабочем
месте, в своем кабинете, вышеупомянутый музей был назван его именем.
Аналогичное решение приняли соседи Маковецкого по дому — бывший
Дом страхового общества «Россия»
стал ЖАКТом имени товарища Маковецкого. Работу мужа по организации
в Ленинграде торгово-промышленной
палаты продолжила его супруга Елена
Нестеровна Маковецкая.
Система жилищно-арендных кооперативных товариществ просуще-

ствовала до 1937 года. В том же году
имена Маковецких были вымараны
из истории экономики СССР. Перебравшуюся в Москву Елену Нестеровну арестовали по делу «Польской
военной организации». В качестве
доказательств шпионажа предъявили
поддельные письма ее мужа, которые
еще в 1920-х сфабриковали его партийные недруги. Следователей 1920-х
фальшивки не убедили, а для эпохи
больших чисток вполне сгодились.
Елену Маковецкую расстреляли 15 ноября 1937 года.
Сегодня о семье талантливых ленинградских экономистов напоминают две таблички: металлический
прямоугольник «Последнего адреса»
в Москве на доме в Столешниковом
переулке, 14, откуда увезли Елену Нестеровну, и каменная визитка ЖАКТа
от благодарных соседей на Моховой,
27–29 в Петербурге.

О кно в А з и ю

ЧТО ЗДЕСЬ ДЕЛАТЬ?
yy Поднимите тост за ваших любимых авторов, за газету «Бумагу» и Paper Kartuli,
за долгожданные встречи в Петербурге с близкими и любимыми! Лучше всего
это сделать в «Сидрерии» на Моховой, 30, прямо через дорогу от дома из этой
главы.
yy «Разве где-нибудь у Карла Маркса сказано, что 2-й подъезд калабуховского
дома на Пречистенке следует забить досками и ходить кругом через черный
двор? Кому это нужно?» — восклицает профессор Преображенский в третьей
главе «Собачьего сердца». К бывшему дому «России» эта цитата тоже вполне
подходит — бóльшая часть жильцов сегодня попадает в квартиры по бывшим
черным лестницам для прислуги. И все же можно попробовать проникнуть
в грандиозный парадный подъезд в центральной части здания под башенкой. В нем уцелели богато украшенные квартирные двери, лепнина, плитка,
травленые стекла с узорами, шахта лифта времен Бенуа и Чакрабона. Сейчас
там почти никто не живет, бывшие коммуналки ремонтируют, при входе дежурит охрана.
yy Если внутрь попасть не получилось, изучите систему дворов дома. Они все
разные, во многих можно найти любопытные детали. Например — остатки
стеклянной пирамиды зенитного фонаря в осветительном «колодце» и старинные гаражи. Ну и, конечно, нельзя не упомянуть решетку и остатки термометра-барометра в парадном дворе. Совсем рядом с ними можно найти незаконно установленный «памятник профессору Преображенскому», скульптуру
пегаса из мусора и изготовленный жильцами мини-броневик.

ОТРЕСТАВРИРОВАННЫЙ ДОМ ВАВЕЛЬБЕРГА,
ГДЕ В XVIII ВЕКЕ ЖИЛИ ПОСЛЫ ИЗ КИТАЯ
Невский проспект, 7–9
Сейчас китайскими туристами в Петербурге никого не удивишь. Но как
в нашем городе впервые появились
подданные Поднебесной империи?
Где они жили, чем занимались в городе и зачем вообще приехали в далекий северный край? Конкретный

сюжет — визит китайского посольства
в начале XVIII века — подсказала наша
подруга, специалистка по Дальнему
Востоку Даша Смирнова. Ну а мы уже
привязали его к современной петербургской географии.

КАК В XVIII ВЕКЕ У АДМИРАЛТЕЙСТВА
ПОСТРОИЛИ ДОМА ДЛЯ МОНАХОВ
В 1710 году архимандрит Александро-Невской лавры Феодосий напи
сал письмо царю Петру I c просьбой об
84

устройстве в центре Петербурга монастырского подворья. Широкая и благоустроенная «Невская першпектива» от

О кно в А з и ю

Адмиралтейства до лавры еще не существовала, добираться от города до
едва основанного монастыря нужно
было 4,5 километра через леса и болота — иноки нуждались в постоянном
месте для отдыха и ночлега в городе.
По указанию монарха тогдашний руководитель морского ведомства генерал-адмирал Федор Апраксин выделил лавре участок как раз там, где
теперь стоит дом по Невскому проспекту, 7–9. Тогда это было первое
здание по дороге от Адмиралтейства
к Александро-Невскому монастырю —
остальное пространство между теперешней Малой Морской и верфью занимал широкий Адмиралтейский луг.
Подворье состояло из нескольких
деревянных домов-мазанок, расставленных вокруг вымощенного камнем
двора. В документах конца 1720-х годов указано, что подворье в Петербурге содержится «для приездов настоятельских к Синоду и постоя флотовых
и прибывающих из разных епархий
нуждопотребных монахов и монастырских служителей». Действительно,
после прокладки Невского проспекта
расстояние от центра до лавры стало
легко преодолимым. Теперь подворье
чаще служило чем-то вроде гостевого
дома, принадлежавшего монастырю.

Кроме монахов и моряков здесь
останавливались еще и знатные иностранцы. Положил начало этой традиции, похоже, картлийский царь
Вахтанг VI, сподвижник Петра I. Грузинского монарха, известного пророссийскими симпатиями, в 1724 году
изгнали с родины турки и их союзники. В итоге бывший царь поселился
в Астрахани, но сперва, в 1725 году,
наведался в Петербург, где останавливался как раз в доме Александро-Невской лавры на Невском.
Несмотря на внешнюю скромность,
подворье было довольно просторным.
Там поместился не только сам Вахтанг Леванович со свитой, но и сопровождавшие его 50 солдат — и это
не считая 17 человек монастырской
прислуги, занимавшейся бытом знатного грузина. В 1731 году подворье состояло из «комнат на шесть покоев на
первом этаже с двумя сеньми и двумя
поварнями, комнат на семь покоев на
втором этаже с тремя сеньми, на дворе
было еще две избы с сеньми, погреб,
конюшня, баня, поварня» — вполне
роскошная по меркам недавно основанного города усадьба. Именно здесь
весной 1732 года остановились первые
китайские сановники, добравшиеся до
Петербурга.

КАК В ПЕТЕРБУРГ ВПЕРВЫЕ ПРИБЫЛИ
ПОСЛЫ КИТАЙСКОГО ИМПЕРАТОРА
Цинский император Юнчжен (что
значит «гармоничное и справедливое
правление») уже не в первый раз отправлял дипломатов к русским царям

и их подданным, поволжским калмыкам — правитель Китая надеялся заручиться помощью последних в вой
не с Джунгарским ханством. Калмыки
85

ЗА ФАСАДОМ: ЕЩЕ 30 ПИСЕМ О ПЕТЕРБУРГСКИХ ДОМАХ

Император Китая Юньджен. Из коллекции Пекинского дворца-музея

к тому времени уже присягнули российской короне и не могли вступить
в конфликт без позволения России, но
ни императрица Екатерина I, ни Петр II
не спешили разрешать кочевому народу
участвовать в чужой войне. В итоге первые посольства Китая зря добирались
до Волги и до Москвы, своей цели они
не добились. Но Юнчжен не сдавался.
86

Узнав о смерти Петра и восшествии
на престол Анны Иоанновны, китайский император в 1731 году вновь
отправил в Россию послов. Одних
к калмыкам (им въезд в страну не
разрешили), других в Петербург поздравить новую императрицу и преподнести ей дары от властителя
Поднебесной. В незнакомую прежде

О кно в А з и ю

чиновникам Цинь столицу русских
варваров отправились маньчжурские
чиновники Дэйсин и Баянтай с секретарем Фолу. Их сопровождали 30 служителей и обоз с подарками.
Весной 1731 года посольство прибыло в Кяхту, на территории современной Бурятии, где несколько месяцев
прождало официального разрешения
на въезд и сопровождающих. Затем
через Томск и Москву послы отправились в Петербург. В сибирской деревне
Чирдат послы встретились с предыдущей миссией, отправленной в 1729 году, но добравшейся только до Москвы.
Эта встреча была чрезвычайно важна

для китайцев — им нужно было узнать, каков церемониал при русском
дворе, как кланяться русской царице,
чтобы не обидеть монархиню, но и не
уронить достоинство посланцев богдыхана.
Сперва Дэйсин и Баянтай хотели задержаться в Москве, но русские власти
требовали поторопиться и быть в Петербурге уже 26 апреля — за два дня
до второй годовщины коронации Анны Иоанновны. В итоге послы прибыли в Александро-Невский монастырь
на день позже, переночевали в лавре
и 27-го въехали в город под гром салюта
из 31 пушки на стенах Адмиралтейства.

ЧЕМ КИТАЙСКИЕ ПОСЛАННИКИ
ЗАНИМАЛИСЬ В ПЕТЕРБУРГЕ
Первый официальный визит китайской делегации в Петербург был
обставлен нарочито торжественно.
Послов разместили в описанном выше подворье Александро-Невской
лавры, там же, где прежде царя Вахтанга. К ним приставили охрану из 30
гренадеров, а сопровождающих китайцев русских чиновников обязали
готовить «повседневную записку», то
есть ежедневные доклады об их пребывании в городе. Приставом, то есть
приставленным к китайцам сопровождающим, был назначен Петр Квашнин-Самарин — он был обязан ежедневно навещать восточных гостей
и заботиться об их комфорте.
Судя по всему, отношения с Китаем
представлялись императрице и ее министрам весьма важными, поскольку
она приняла Дэйсина и Баятая в день
годовщины собственной коронации.
88

В Зимний дворец их доставили на
экипаже с эскортом, хотя идти до резиденции всего пару сотен метров.
Императрица приняла послов без свиты, на аудиенции присутствовал вицеканцлер Андрей Остерман, серый кардинал русского двора и фактический
руководитель имперской внешней политики. При первой встрече китайцы
и царица обменялись формальными
приветствиями, Анне передали завернутую в желтый шелк грамоту от повелителя Поднебесной.
Всего императрица встречалась с послами как минимум трижды. А жили
на подворье Александро-Невской лавры они с 27 апреля по 15 июля 1732 года. За это время они успели многое узнать о России, в том числе снять для
императора копии с документов, подтверждающих, что калмыки действительно приняли русское подданство.

О кно в А з и ю

Кроме того, Дэйсин, Баянтай и Фолу
много ездили на экскурсии. Им разрешили свободно гулять по Петербургу, показали им корабли русского
флота, отвезли их в Ораниенбаум,
Кронштадт, Петергоф. Посольство посетило Кунсткамеру (азиатские гости

оставили автографы иероглифами),
Академию наук (визит длился пять
с половиной часов!), Адмиралтейство
(на верфи спускали на воду новый
фрегат) и другие военные и гражданские учреждения.

КАК СЛОЖИЛИСЬ ОТНОШЕНИЯ КИТАЙЦЕВ
С РУССКОЙ ПИТЕЙНОЙ КУЛЬТУРОЙ
Востоковедка Ирина Тимофеевна
Мороз, составившая подробное описание посольства, приводит еще одну
интересную деталь пребывания китайцев в Петербурге: иностранных гостей
старательно спаивали в течение чуть
ли не всего визита в русскую столицу. То императрица им «жаловала по

рюмке вина», то адмиралы потчевали
их в своих каютах «чаем и разными
винами», то чиновники МИДа угощали кофе с вином. Даже посещение ученых в Академии наук не обошлось без
горячительных напитков!
Особенно тяжелыми выдались первые дни в Петербурге. На подворье

Александро-Невской лавры был организован «стол Ея императорского
величества» — банкет продолжительностью двое суток. Возлияния были столь обильны, что непривычные
к алкоголю китайские чиновники
оказались в неловком положении. Им
пришлось извиняться за то, что они
были «гораздо шумны» и, возможно,
«в шумовстве говорили что лишнее»,
то есть вели себя неадекватно. Петр
Квашнин-Самарин уверил их, что «все
было изрядно».
К концу визита в Петербург Дэйсин и Баянтай уже настолько привыкли к непрерывным застольям, что
удивились, когда на дневном приеме у канцлера Гавриила Головина
90

им не предложили напитки. Дипломат оправдался тем, что для чая уже
поздно, а для вина еще рано. Кстати,
все расходы китайцев на проживание
и питание брала на себя императрица. Она даже платила китайцам жалование (!) за время, проведенное в Петербурге.
Хотя задача привлечь калмыков на
сторону Китая в войне с Джунгарией
оказалась невыполнимой, посольство
достигло остальных своих целей: доставило императрице и двору подарки (и получило ответные), упрочило
связи с соседями, а главное — собрало
массу сведений об обновленной России. В Китай послы вернулись в конце
января 1733 года.

О кно в А з и ю

КОГДА НА МЕСТЕ МОНАСТЫРСКОГО ПОДВОРЬЯ
ПОЯВИЛИСЬ НОВЫЕ ДОМА
В 1736 году в Морской слободе, к которой относился участок подворья
Александро-Невской лавры, случился
разрушительный пожар. Двухэтажный
дом, помнивший кутежи маньчжуров
и русских, сгорел дотла.
До самого начала XIX века участок
пустовал, снова став частью огромного пустыря вокруг Адмиралтейства. Новые дома в строгом классическом стиле построили здесь только
в 1802 году, они получили номера 7
и 9 по Невскому проспекту. Сначала
принадлежавшие братьям-художникам Семену и Сергею Серниковым
в течение следующих 100 лет здания
неоднократно меняли хозяев и постепенно росли в размерах.

В 1820-х на углу с Малой Морской
работал известный ресторан англичанина Томаса Роби, в который захаживали Пушкин и Гоголь. В середине
XIX века хозяином дома 9 был Конрад
Руч, один из самых популярных в городе портных, а ближе к концу столетия на доме 7 со стороны Морской
появилась необычная стеклянная надстройка — павильон художественной
фотографии. Он был одним из первых
в городе специально построенных для
светописцев. Трудился в нем фотограф Николай Минин.
И все же подлинную славу этот адрес
обрел уже в ХХ столетии, когда дома 7
и 9 по Невскому проспекту выкупил купец Михаил Ипполитович Вавельберг.

ЗА ФАСАДОМ: ЕЩЕ 30 ПИСЕМ О ПЕТЕРБУРГСКИХ ДОМАХ

КТО ТАКИЕ ВАВЕЛЬБЕРГИ, ПОД ИМЕНЕМ
КОТОРЫХ МЫ ЗНАЕМ ЭТОТ ДОМ

Банковское дело семья Вавельбергов
начала в Варшаве в 1847 году. Тогда
дед Михаила, купец первой гильдии
Генрих Михайлович, открыл контору
по краткосрочным займам в Варшаве.
Дела шли успешно, и вскоре контора
превратилась в Банковский дом братьев Вавельберг.

преподавать Януш Корчак, вложился
в строительство рабочего квартала
в Варшаве, который получил название Колония Вавельбергов, содержал
в Вильне ряд кошерных кухонь, а после еврейских погромов в 1881–
1882 годов пожертвовал большую сумму для помощи пострадавшим.

Отец петербургского банкира, Ипполит, был известным общественным
деятелем: он учредил в Варшаве Механико-техническую школу, которая
потом стала Варшавским политехническим институтом, основал детский
образовательный лагерь для детей
всех вероисповеданий, где начинал

За 20 лет банк открыл филиалы
в Вене, Львове, Познани и Вроцлаве, а в начале 1869-го Ипполит Вавельберг учредил представительство
в Петербурге. А уже его сын Михаил
в 1911 году заказал архитектору Мариану Перетятковичу новое здание
банка на Невском.

ЗА ФАСАДОМ: ЕЩЕ 30 ПИСЕМ О ПЕТЕРБУРГСКИХ ДОМАХ

ПОЧЕМУ ЗДАНИЕ НА НЕВСКОМ, 7–9, НАЗЫВАЮТ
ПЕТЕРБУРГСКИМ ДВОРЦОМ ДОЖЕЙ
Учитывая место постройки, проект
был настолько ответственный, что
чертежи отвезли императору Николаю II в Царское Село. Он поставил на
бумагах одну букву «С», что означало
«согласен», и началась большая стройка. Торжественное открытие состоялось 1 марта 1912 года.
«На углу Невского проспекта и ул.
Гоголя более года строился дом, принадлежащий банкирскому дому Вавельберга. Только на днях сняты, наконец, леса, и фасад дома открылся
взорам публики. Дом действительно
нужно считать выдающимся по красоте. Сразу бросается в глаза его сход-

ство со знаменитым дворцом Дожей
в Венеции. Но в постройке сказалось,
видимо, желание владельца соединить
красоту с доходностью. И это отразилось на общем виде сооружения отрицательно. Верхняя часть не совсем
гармонирует с нижней и является несколько тяжеловатой. Стильные венецианские окна уступили место окнам,
характерным для обыкновенных доходных квартир», — писал 4 марта
1912 года обозреватель «Петербургской газеты».
В этом тексте как минимум одна
фактическая ошибка. Уже на поэтажных чертежах здания рукой Перетят-

ковича крупными буквами было начертано слово «Конторы» — палаццо
на Невском был не доходным домом с квартирами, а бизнес-центром
с офисами. Впрочем с апартаментами
для хозяина. Кроме самого Банкирского Торгового дома Вавельбергов или,
как он позднее стал называться, Петроградского торгового банка, в здании находилось еще множество учреждений и фирм. Например, автосалон
завода «Русский Рено», редакция журнала «Сатирикон», контора по продаже
геодезических и чертежных инструментов, представительства уральских
металлических заводов и так далее.
Еще один штамп в тексте газетчика — сравнение с палаццо дожей
в Венеции — укоренился и кочует из
публикации в публикацию до сих пор.
Сам автор здания, архитектор Перетяткович, отрицал венецианское происхождение фасадов:

«Я имел в виду не специально Палаццо дожей, но вообще готический
стиль, тот, который встречается в Северной Италии — в Болонье и во Флоренции. Верхняя часть дома выстроена в характере раннего Возрождения.
Вообще, я не задавался целью дать
буквальную копию Палаццо дожей.
Я ничего не делал бессознательно».
До 1917 года дела у финансистов Вавельбергов шли неплохо. Перед самой
революцией одна акция их банкирского дома оценивалась в 250 рублей
(5 тысяч фунтов хлеба, 625 бутылок
водки, 625 фунтов говядины, 125
фунтов меда, 10 недорогих билетов
в Мариинский театр). Но большевики,
придя к власти, банки у буржуазии
отобрали даже раньше доходных домов. Вавельберг с семейством эмигрировал сначала в Польшу, потом во
Францию, а здание стало принадлежать государству.
95

ЗА ФАСАДОМ: ЕЩЕ 30 ПИСЕМ О ПЕТЕРБУРГСКИХ ДОМАХ

КАК ЗДАНИЕ СОХРАНИЛО СВОИ ФУНКЦИИ
ПРИ СОВЕТСКОЙ ВЛАСТИ
Но стоило закончиться суровой эпохе военного коммунизма, и постройка фактически вернула себе прежние
функции: на ее верхних этажах расположились конторы советских заводов
и трестов, а на первом, выходящем
витринами на Невский проспект, —
антикварно-комиссионный магазин
Севзапгосторга. Правда, магазин этот
был специфический. Слово Валерию
Попову, автору книги «Зощенко. На
семейном фронте» (в писательскую
биографию магазин угодил потому,
что в нем закупалась жена Зощенко
Вера Владимировна Кербиц):
«На Невском — в красивом здании
банка Вавельберга, напоминавшем
роскошное палаццо Медичи (в нем
потом располагались кассы «Аэрофлота»), где в тридцатые годы был
комиссионный магазин. Не совсем,
впрочем, обычный: туда сдавали свои
вещи „лишенцы“ — лишенные прав
и высылаемые из Ленинграда. На сборы всем уезжающим в ссылку времени
практически не давали — объявляли
о выезде за трое суток, и люди вынуждены были все распродавать в спешке.
Там лежали роскошные ковры, висели
красивые люстры как напоминание
о чьей-то счастливой, но уничтоженной жизни».
Во время Великой Отечественной
войны часть бывшего дома Вавельберга занял Витаминный институт,
в котором под руководством химика
Беззубова разрабатывали лекарства
96

и витамины для горожан и фронтовиков. А изготавливали их из сорняков, опилок, табачной пыли и прочих
подручных веществ на бывшем заводе братьев Бремме на Васильевском
острове. В подвалах дома, спроектированных для сейфовых ячеек, располагалось бомбоубежище.
Ленинградцы послевоенных поколений знали дом на Невском, 7–9,
по двум знаковым учреждениям:
кассам «Аэрофлота» и магазину «Березка». «Березка» — сеть магазинов,
продававших импортные товары за
иностранную валюту и сертификаты,
позднее — за чеки Внешпосылторга
и Внешторгбанка. Сертификаты получали советские загранработники —
дипломатические, военные и технические специалисты.
Вот что пишут про «Березку» Софья и Лев Лурье в путеводителе по
Ленинграду Довлатова: «Продавался
советский дефицит (икра, хорошие
конфеты, ювелирные украшения,
книги из серии „Библиотека поэта“)
и набор импорта, напоминающий
ассортимент сегодняшнего Duty Free
(алкоголь, сигареты, трикотаж, парфюмерия). Советского человека, пытавшегося проникнуть в магазин,
ожидали неприятности, поэтому обладатель валюты договаривался со
знакомым иностранцем, а потом расплачивался с ним за покупки рублями
по цене выше официального курса.
Такими посредниками становились

О кно в А з и ю

чаще всего студенты из Африки или
стран Ближнего Востока, обучавшиеся
в ленинградских вузах».
Кроме того, в 1960-х здесь работал Ленинградский государственный
институт проектирования городов
и издательство «Аврора», выпускавшее искусствоведческую литературу.
А в 1970-х на втором этаже появилось
безымянное кафе, пользовавшееся популярностью у студентов, — говорят,
именно тут была установлена одна
из первых эспрессо-машин в городе.
В той же книге о реалиях Довлатовской эпохи Лурье упоминают, что этот
самый кафетерий под наблюдательный пункт облюбовали фарцовщики — с высоты второго этажа они, попивая кофе с коньяком, высматривали

иностранцев, курсирующих между Эрмитажем и гостиницей «Астория».
Детский писатель и поэт Михаил Яснов упоминает кофейню в своем трагикомичном стихотворении «Смерть
поэта», содержащем описание предсмертного променада второстепенного литератора по культовым местам
Ленинграда.
Все потом припоминали,
где его в тот день видали.
Выходило, как всегда,
В заведении питейном
(угол Невского с Литейным),
наверху, в «Аэрофлоте»,
где вы часто кофе пьете,
в «Доме Книги» возле Люси,
(с толстой книгою во вкусе
примитивном, как всегда).

КАК ДЕЛА У ДОМА ВАВЕЛЬБЕРГА В XXI ВЕКЕ
Во все эпохи дом Вавельберга ухитрялся сохранять свои функции: еще
в 2000-х здесь находились магазины,
рестораны и конторы самого разного
рода. Все изменилось в 2011 году, когда здание передали под реконструкцию в пятизвездочную гостиницу. На
долгие годы для простых смертных
двери дома оказались закрыты —
в них входили в основном строители,
реставраторы, чиновники и потенциальные партнеры-инвесторы. Работы
неоднократно критиковали за небрежное обращение с культурным наследием: и прежний губернатор Петербурга

Георгий Полтавченко, и комитет по
охране памятников. Впрочем, в итоге
злополучный ремонт все же завершился — почти 10 лет спустя после
начала.
В здании 16 апреля 2021 года заработал отель Wawelberg на 79 номеров,
27 из которых люксы. Бывший операционный зал теперь используют как
банкетный и театральный. «Китчевые
интерьеры из нулевых!» — критикуют в соцсетях одни, «Ну хоть что-то
в порядок привели!» — возражают
другие.

О кно в А з и ю

ЧТО ЗДЕСЬ ДЕЛАТЬ
yy Осмотрите как следует освободившиеся наконец от лесов фасады. Найдите инициалы основателя банковского дома Генриха Вавельберга, букрании
(украшения в виде бычьих черепов), маскароны в «шумерском» стиле, действующий фонтанчик.
yy Попробуйте попасть внутрь. Для этого придется пройти мимо консьержа пятизвездочного отеля Wawelberg. Но усилия будут вознаграждены — в приспособленном под гостиницу здании восстановлены неоклассические интерьеры
холлов и большого кассового зала на первом этаже.
yy Осмотрите другие здания банков начала ХХ века рядом. Прежде всего: банкирский дом «И. В. Юнкер и Ко» на Невском, 12, Первый частный коммерческий банк на Невском, 1, Азово-Донской банк на Большой Морской улице,
3–5, Русский торгово-промышленный банк на Большой Морской, 15. Еще два
финансовых учреждения строили на месте Института технологии и дизайна на Большой Морской, 18 и знаменитой Блокадной школы на Невском, 14.
Собственно, оба советских здания возведены на фундаментах дореволюционных банков, которые просто не успели достроить до начала исторических
потрясений.
yy Поднимитесь на третий этаж дома на Невском, 12, где работает кофейня
Opetit. Кроме отличного вида на дом Вавельберга и Невский к вашим услугам французская библиотека. Ну и, конечно, фирменные круассаны с кофе.

ЗДЕСЬ ПРИ ДВОРЦОВОЙ ОРАНЖЕРЕЕ ЖИЛИ БУШ,
КАМЕРОН И ПОТЕРЯВШИЙСЯ В ОКЕАНЕ ЯПОНЕЦ
Пушкин, Садовая улица, 14

КАК РУССКИЕ ИМПЕРАТРИЦЫ
ОБУСТРАИВАЛИ ЦАРСКОЕ СЕЛО
В середине XVIII века императрица
Елизавета Петровна решает перестроить Царское Село, превратив его из
скромной частной усадьбы Екатерины I в официальную летнюю резиденцию русских царей: парк расширяют,
устраивают новые «затеи», строят дворец в стиле рококо. Для обновленного
дворцово-паркового комплекса были
нужны питомники растений с оранжереями и дома для садовых служителей. Чтобы не таскать кадки с расса102

дой очень далеко, в 1751 году под них
отдали участок напротив Екатерининского парка в Служительской слободе,
на нынешней Садовой улице.
По одной версии, проект здания
оранжереи разработал Франческо Бартоломео Растрелли, автор соседнего
Екатерининского дворца — он упоминает ее в списке исполненных им
в Царском Селе построек. Сторонники
другой версии настаивают на автор-

О кно в А з и ю

стве русского мастера первой величины Саввы Ивановича Чевакинского.
«Против старого саду, по улице,
вчерне сделана каменная оранжерея
с двумя павильонами и залом, по длине на 62 саженях», — констатировал
в 1753 году управляющий Конторой
строения Села Царского полковник
Григорьев.
Оранжерея стала местом не только
работы, но и проживания дворцовых
садоводов. Именно здесь в одном из
павильонов обитал выписанный уже
Екатериной II из Англии садовый мастер Джон Буш, создатель новых нерегулярных «английских» садов в новом вкусе, прибывший в Царское Село
в 1771 году. Его идеи настолько зара
зили императрицу, что она обсуждала
их в переписке с Вольтером.
«Мои кедры уже достигли высоты
мизинца; каковы-то ваши? В настоя-

щее время я люблю до сумасшествия
английские сады, кривые линии, нежные скаты, пруды наподобие озерков и резко определенные береговые
очертания, и питаю глубочайшее отвращение к линиям прямым, похожим
друг на друга. Я ненавижу фонтаны
за ту пытку, которой они подвергают
воду, заставляя ее следовать направлению, противному ее естественному течению; статуям отведены места
в галереях, в передних и т. д., — одним
словом, англомания овладела вполне
моею плантоманиею», — писала она
философу летом 1772 года.
Когда в 1779 году в Россию прибыл архитектор Чарльз Камерон, его
тоже поселили в здании большой
оранжереи. Причем отведенная ему
квартира была отнюдь не каморкой
между грядок — в ней помещалась
немалая коллекция произведений ис-

103

ЗА ФАСАДОМ: ЕЩЕ 30 ПИСЕМ О ПЕТЕРБУРГСКИХ ДОМАХ

кусства, привезенная зодчим из Европы, и библиотека из 4 тысяч книг.
Год спустя после приезда в Царское
Село Камерон породнился с Джоном
Бушем, обвенчавшись с его дочерью.
Обустройство резиденции в английском вкусе стало делом семейным.
В ту пору императрица Екатерина
сходила с ума по архитектуре и обустройству парков: Буш и Камерон были настолько востребованы, что для
их удобства напротив оранжерей, где

они проживали, даже перебросили мостик через Малый каскад, отделявший
их дом от парка. Переправа на том же
месте сохранилась до сих пор.
Со временем к отцу в работе присоединился сын Джозеф Буш, порусски — Осип Иванович. Именно ему
довелось принимать в жилом флигеле
оранжереи одного из самых необычных гостей, прибывавших в Царское
Село.

КАК В ПЕТЕРБУРГЕ ОЧУТИЛИСЬ ПЕРВЫЕ ЯПОНЦЫ
Этим гостем был первый достоверно известный японец в Петербурге Дайкокуя Кодаю. Кодаю (это имя,
а Дайкокуя — фамилия) был купцом
и мореплавателем, иногда его даже
называют пиратом на службе богатей104

шего в Японии периода Эдо князя Симадзу, властителя провинции Сацума.
В 1783 году после вынужденного 7-месячного дрейфа к северу от японских
островов его поврежденный корабль
«Синсё-мару», груженый рисом и дру-

О кно в А з и ю

гими товарами, вынесло к Алеутским
островам, принадлежавшим России.
Четыре года Кодаю провел на
островке Амчитка, где зарабатывал на
жизнь охотой, — судна, чтобы отбыть
обратно в Японию или даже в русские
земли на континенте, на Амчитке не
было. Только в 1787 году поредевшему
почти вдвое японскому экипажу удалось отбыть на Камчатку. Спустя еще
полгода полуголодного существования шесть оставшихся к тому времени в живых моряков были отправлены
в Охотск, затем в Якутск и Иркутск.
Правительство предлагало японцам
перейти в русское подданство. Случайно оказавшиеся в России знато-

ки закрытой восточной страны даже
местным чиновникам казались удачным приобретением. Им передавали
деньги и оказывали содействие в быту, но вернуться в Японию не разрешали. В итоге несколько японцев все же
соблазнились новой русской жизнью.
Еще один умер в Иркутске. И только
капитан Дайкокуя и двое его наиболее упорных спутников Коити и Исокити выехали в Петербург в надежде
получить нужные для возвращения
домой бумаги. На эту идею их подбил новый иркутский друг — ученыйшвед на русской службе Эрик (Кирилл)
Лаксман. Он сам собирался в столицу,
чтобы доставить груз собранных в Сибири трав и лекарств императрице.

КАК ЯПОНЦЕВ ПРИНИМАЛИ
В РОССИЙСКОЙ СТОЛИЦЕ
Лаксман и Дайкокуя прибыли в Петербург 19 февраля 1791 года. К тому времени у шведа в голове родился план: вернуть японцев на родину,
заслужив тем самым благодарность
запечатанной для иностранцев страны, и установить торговые сношения
с Японией. Он писал графу Александру Воронцову спустя несколько дней
после прибытия в столицу: «...осмеливаюсь Вашему сиятельству всепокорнейше представить, не можно ли настоящего случая употребить в пользу
нашего отечества и завести с японцами знакомства с выгодою нашей торговле. Первым и надежнейшим к сему
приступом почитаю я, есть ли благородно будет сих японцев доставлять

в их отечество на нашем транспортном или купеческом судне».
С аналогичной просьбой о поддержке он обратился к фактическому руководителю внешней политики
Российской империи Александру Безбородко. Несколько месяцев сановники не давали Лаксману ясного ответа,
но оставалась надежда на личную волю императрицы. В мае Екатерина по
традиции переехала в Царское Село,
вслед за ней Эрик Лаксман перевез
и капитана Дайкокуя. Он поселился
в той самой дворцовой оранжерее на
квартире Осипа Буша.
«Этот Буш во время отсутствия императрицы присматривал за летним
105

ЗА ФАСАДОМ: ЕЩЕ 30 ПИСЕМ О ПЕТЕРБУРГСКИХ ДОМАХ

дворцом и вместе с тем управлял садами. Ему предлагали высокий чин,
но он отказался и служил без чинов,
получая жалованье в 1500 рублей серебром, кроме того, дополнительно
за должность 1000 рублей (по тем
временам — огромные деньги. Так,
на совершенствование знаний врача
Александра Шумлянского во Франции,
Англии и Вене в 1783 году было выделено на год 330 рублей. — Прим. Э. Н.).
У него все было казенное вплоть до
дома, слуг, кареты и лошадей. Его дом
примыкал прямо к дворцовому саду,
куда можно было свободно выходить,
и Кодаю, пока жил там, часто гулял по
саду и рассматривал его. Если в саду
ему случалось встретиться с императрицей, то он просто скрывался за
деревьями, если же спрятаться было
некуда, то отходил в сторону от дороги и стоял, почтительно прижав
руки к животу. Так же он делал, когда
встречал наследника или августейших
внуков», — так описывает жизнь японца в доме Бушей книга «Краткое изложение услышанного в северных краях», японский доклад для внутреннего
пользования, составленный в 1794 году по мотивам допросов вернувшегося
домой капитана Дайкокуя.
Наконец, 28 мая Лаксман получил от
Воронцова вызов во дворец на аудиенцию к царице, его приглашали вместе
с дальневосточным капитаном. Дайкокуя Кодаю облачился в японскую
одежду, взял с собой меч вакидзаси
и другие восточные предметы искусства и быта и отправился к Екатерине.
Так японец позднее описывал Екатерининский дворец: «Дворец имеет
пять этажей, пол в нем устлан от106

шлифованным камнем, который [порусски] называется мурамура (вид
белого мрамора с красными, зелеными и черными разводами). В нижнем
этаже находится помещение для министра двора и для лейбмедиков, на
втором этаже — столовый зал, на третьем помещается тронный зал».
Императрица ласково приняла японца и подала ему руку для трехкратного
лобзания. Выслушав историю Кодаю
и его спутников, царица назвала его
«бедняжкой» и посетовала о гибели
многих из экипажа: «Ох, жалко». Сенатора, который задерживал прежние
послания Лаксмана и Дайкокуя к императрице, она на неделю отлучила от
двора. В финале аудиенции Екатерина
уточнила у Кодаю, точно ли он хочет
вернуться в Японию. Тот подтвердил
твердость намерений. На этом первая
встреча закончилась.
В дальнейшем Дайкокуя Кодаю еще
несколько раз встречался с Екатериной, наследником Павлом Петровичем
и внуками царицы. Как-то по настоянию царской семьи он даже вернулся домой (хотя от дворца оранжерею
отделяли считанные метры) в карете
Павла. Семейство Бушей было в ужасе
от такой вольности и заклинали японца больше не повторять подобного
«святотатства». Сам уважающий иерархию азиат ночь промучился в кошмарах, которые считал воздаянием за
прикосновение простолюдина к транспорту императорской фамилии.
Наконец, в ноябре 1791 года Адам
Лаксман, сын Эрика Лаксмана, трое
японцев и русский экипаж снова двинулись на восток в составе санкцио

Медный всадник в Петербурге на японской гравюре в книге 1807 года

ЗА ФАСАДОМ: ЕЩЕ 30 ПИСЕМ О ПЕТЕРБУРГСКИХ ДОМАХ

нированной властями экспедиции.
Петербуржцы сердечно прощались
с гостями, буквально заваливая их
подарками. От императрицы они получили деньги и памятные медали.
Садовый мастер Буш одарил Кодаю
саженцами нескольких растений и чаем, его сестра Софья, супруга Чарльза
Камерона, преподнесла ему рубашку
и... сочинила про злоключения японцев песню:
Ах, скучно мне
На чужой стороне!
Все не мило,
Все постыло,
Друга милого нет,
Друга милого нет,
О том плачу я.
Не глядел бы я на свет,
Что бывало утешало,
О том плачу я.
Ах, скучно мне
На чужой стороне!

108

Всех, всех прошу:
Не покидайте!
Какие же вы бессердечные,
Какие же вы бессердечные!
Даже не посмотрите на меня,
Отворачиваетесь в сторону.
Как горько, как тяжело!
И сейчас остается только плакать.

Вскоре нерифмованный плач вовсю
распевали в Петербурге. А когда Лаксман-младший все же сумел в ноябре
1792-го доставить капитана и двоих его
спутников в порт Мацумаэ на острове
Хоккайдо, о ней узнали и в Японии. До
сих пор текст Софьи Буш-Камерон считается одной из первых русских песен,
прозвучавшей в этой стране.
Миссия, вернувшая моряков домой,
стала первым русским посольством
в Японии. Адам Лаксман сумел по
итогам странствия добиться для русских торговых кораблей права захо-

О кно в А з и ю

дить в гавань Нагасаки. Правда, впервые русские воспользовались им лишь
в 1804 году.
Дайкокуя Кодаю и его спутников, судя по всему, многократно допрашивали японские чиновники и ученые. Для
внутреннего пользования правительства сегуната Токугава был составлен

подробный доклад о России «Краткое
изложение услышанного в северных
краях» с пояснениями, взятыми из доступных в Японии голландских книг.
Кроме того, была создана его более
краткая и отчасти фантастическая
версия «Сны о России» и еще несколько текстов с вариациями.

ЧТО КАПИТАН ДАЙКОКУЯ РАССКАЗЫВАЛ
ЯПОНЦАМ ПРО ПЕТЕРБУРГ
Вполне возможно, что где-то японца
ввели в заблуждение местные «гиды»
в лице придворных, что-то он недопонял сам, а что-то мог перепутать
ученый Кацурагава Хосю, записавший
и отредактировавший рассказы капитана после возвращения в Японию.
Таким было первое японское общее
описание Петербурга:
«Новая столица России, построена
она в высшей степени красиво. Через
Петербург протекает большая река,
называемая Нева, на которой имеется три острова... Дома все кирпичные, высотой в 4–5 этажей. Жилища
простых жителей от домов правительственных чиновников особенно
не отличаются. Посредине улиц проведен канал шириной в 10 саженей,
в него направляется вода из Невы для
нужд населения. Оба берега выложены крупными кусками шлифованного
камня. Каждый такой камень имеет
площадь в 8–9 сяку, и поэтому даже во
время дождя можно ходить по берегам
канала, не боясь запачкаться в грязи.
Через каждые 20 саженей сделаны каменные лестницы, чтобы брать воду.

Кроме того, по обоим берегам реки
стоят железные перила высотой около трех сяку, они украшены сквозным
резным узором, а по краям обрамлены золотом; работа такая искусная,
что невозможно выразить словами.
С обеих сторон улиц через каждые 20
саженей стоят шестигранные медные
столбы высотой около 3 саженей со
стеклянными фонарями... Через канал
в удобных местах построены мосты.
Все мосты каменные, без опор, строились от обоих берегов, посредине
поднимаются... Через главное русло
Невы переправляются по наплавным
мостам».
А вот о Зимнем дворце: «Через главное русло Невы переправляются по
наплавным мостам... Царский дворец
стоит на южном берегу Невы... вокруг
него нет ни толстых с навесами стен,
ни высокой ограды, и он ничем не
отличается от домов простых людей.
Верно, у ворот дворца всегда стоит часовой с ружьем и охраняет его, только
этим он и отличается от других домов.
Главное здание дворца пятиэтажное,
сложено из кирпича. Построен дворец
109

ЗА ФАСАДОМ: ЕЩЕ 30 ПИСЕМ О ПЕТЕРБУРГСКИХ ДОМАХ

так искусно, что просто невозможно
и вообразить».
Японец обратил внимание и на
Мраморный дворец. Правда, история здания у него имеет мало общего с реальностью: «Рядом с дворцом
есть одно каменное здание. Оно четырехэтажное и сделано из мрамора.
Его длина 60 саженей, сделано оно
особенно искусно и красиво. История
этого здания такова: ныне царствующая императрица Екатерина приказала одному министру в ознаменование
ее восшествия на престол построить
из красивого камня храм. Но министр
из корыстных соображений храм не
построил, а из того камня выстроил
дворец для себя. Когда это обнаружилось, министра сослали в отдаленные
места, а дворец его отобрали, кое-где
переделали и превратили в отдельный
дворец царицы. Однако оказалось, что
в нем настолько сыро, что жить не110

возможно, и поэтому сейчас он стоит
пустой, на замке. Все стены обтянуты парчовой тканью, но говорят, что
от сырости она сгнила, обвалилась
и сейчас лежит так, сваленная в кучу.
Вообще, весь этот дворец сделан с исключительным великолепием».
Наконец, один из самых выдающихся фрагментов — описание Медного
всадника: «Остановлена большая глыба камня высотой в три с лишним сажени, окруженная каменной оградой,
а на камне высится статуя мудрого
царя-восстановителя Петра верхом
на коне. Под копытами у коня — изваяние растоптанной большой змеи.
Говорят, что, когда начал строиться
Петербург, в месте под названием Петергоф жила ядовитая змея, которая
наносила вред людям. Если кто шел
туда, обратно не возвращался. Услышав об этом, Петр вскочил на коня
и отправился туда. При виде его боль-

О кно в А з и ю

шая змея сжалась от страха и не могла
двинуться, а Петр направил на нее коня и растоптал насмерть. То место, где
жила змея, превратили в сад. Многие

из соседних народов, услышав о божественном могуществе Петра, стали
один за другим изъявлять ему свою
покорность».

КАК СЛОЖИЛАСЬ СУДЬБА ОРАНЖЕРЕИ
В 1820-х годах старинная оранжерея времен Елизаветы и Екатерины
обветшала и стала смотреться нелепо
на фоне новых зданий императорской
резиденции. По проекту архитектора Василия Стасова ее перестроили
в стиле позднего классицизма, мощные портики и колоннады сменили
легкие конструкции оранжерей времен садовников Бушей. После превращения императорской резиденции
в музей при советской власти историческое здание галереи передали под

аудитории Институту холодильной
и молочной промышленности. Такая
радикальная смена назначения потребовала очередной перестройки. Ее
в 1930-х годах с большой деликатностью произвел архитектор Всеволод
Иванович Яковлев.
Яковлев был не только практикующим еще с дореволюционных времен
в Петербурге и Пушкине зодчим, но
и первым назначенным в 1918 году
советским директором местных дворцов и парков. Его творения вы все на-

111

ЗА ФАСАДОМ: ЕЩЕ 30 ПИСЕМ О ПЕТЕРБУРГСКИХ ДОМАХ

верняка видели. Всеволод Иванович
разработал, например, пьедесталы
для памятника Чернышевскому рядом с парком Победы, Грибоедову на
Пионерской площади, спроектировал
новые здания Пулковской обсерватории во время ее послевоенного восстановления.

В случае с оранжереей Яковлев поступил с изощренностью знатока
старины. Он изучил чертежи Стасова
начала XIX века и взял их за основу. Оказывается, столетней давности
проект не был воплощен целиком.
В частичном соответствии с бумагами
эпохи Александра I советский архи-

О кно в А з и ю

тектор пристроил к бывшей оранжерее загибающийся полукругом корпус
со стороны Оранжерейной улицы.
Придумал он и другие щадящие решения, позволившие увеличить площадь здания, но не исказить его облик в целом.

В 1949 году Холодильный институт
сменил Сельскохозяйственный, которому отдали немалую долю бывших
построек императорской резиденции. Этому вузу (сейчас он СПбГАУ —
Санкт-Петербургский государственный аграрный университет) постройка
принадлежит и сейчас.

О кно в А з и ю

ЧТО ЗДЕСЬ ДЕЛАТЬ
yy У фасада со стороны Садовой улицы отыскать дореволюционные
канализационные люки. Изучить
клеймо завода «Новь». Его полное
историческое название — «Завод
„Новь“ Русско-Бельгийского общества керамиковых изделий», и он
работает до сих пор как часть Боровичского комбината огнеупоров.
yy Пройти вдоль набережной и осмотреть «кавалерские дома» на Садовой, 4, 6, 10 и 12 — еще несколько
жилых зданий, построенных специально для высокопоставленных служителей резиденции и почетных
гостей Царского Села. Если оранжерею с апартаментами садовых
мастеров в начале XIX века сильно
перестроили, то эти двухэтажные
здания сохранились почти в том же
виде, как во время визита капитана
Кодаю.
yy Подняться на Певческую водонапорную башню в Лицейском переулке, 7, и полюбоваться видом на
парк и Служительскую слободу.
В 2014 году в здании после реконструкции открылись несколько
ресторанов, сувенирный магазин
и обзорная площадка на уровне 7
этажа башни.
yy Заглянуть в кофейню-ресторан
«Мечта» на Конюшенной улице,
38 в двух кварталах от оранжереи.
Особенно рекомендуем ягодное пирожное с муссом на игристом вине.

ЗДЕСЬ ЖИЛ «ТИБЕТСКИЙ ДОКТОР»
НИКОЛАЯ II
Литейный проспект, 16

КАК ПОЯВИЛСЯ ДОМ НАПРОТИВ
БУДУЩЕГО САДА ДРУЖБЫ
Этот дом одновременно очень
старый и относительно молодой.
Формальная дата его постройки —
1798 год. Известно, что в самом начале XIX века на этом месте стояло
двухэтажное жилое здание. В 1831-м
по заказу каретного мастера Карла
Фольбаума его расширили и надстроили третьим этажом. Еще спустя 40 лет
архитектор Николай Бенуа добавил
четвертый этаж и расширил дворовые
116

флигели. Дом обрел ренессансный, по
тогдашней европейской моде, фасад
с богатым лепным декором и металлическими крыльцами под изящными козырьками. Этот облик дома
продержался еще 40 лет — до 1911 года, пока тогдашний хозяин участка,
потомственный почетный гражданин
Александр Михайлович Александров,
не решил вновь радикально изменить
вид постройки.

О кно в А з и ю

Александр Михайлович был предприимчивым бизнесменом во втором
поколении. В люди выбился еще его
отец — недавний крестьянин, перебравшийся в Петербург из Нижнего
Новгорода и развернувший в столице
масштабную торговлю мануфактурными товарами. В модный магазин
Александрова не стеснялись заглядывать даже аристократы. Кроме того,
у купца был собственный пароходный
флот, он сделал состояние на транспортировке товаров по России.
Со временем Александров-старший
стал вкладываться в недвижимость.
Был обласкан властями Петербурга
и введен в престижное сословие потомственных почетных граждан. Избирался в гласные городской Думы, то
есть был депутатом и влиял на хозяйственное развитие города. Его средний сын Александр вместе с братьями
учредил товарищество «М. А. Алек-

сандров» и придал отцовскому бизнесу новый размах. Например, кроме
доходных домов, пристаней и лавок
в обширных списках семейной недвижимости появился отель для купцов
при Апраксином рынке.
Именно Александр Михайлович
вновь превратил старый дом на Литейном в актив, соответствующий
вкусам публики эпохи Николая II.
Он нанял гражданского инженера,
архитектора Петербургской городской управы Владимира Федоровича
Иванова, чтобы тот переделал работу
знаменитого Бенуа. Иванов находился
тогда только в начале карьеры (пик ее
придется на советский период, когда
зодчий станет преподавателем Института гражданских инженеров, затем деканом строительного факультета и, наконец, проректором главного
архитектурно-строительного вуза Ленинграда — ЛИСИ), но уже успел вы-

117

ЗА ФАСАДОМ: ЕЩЕ 30 ПИСЕМ О ПЕТЕРБУРГСКИХ ДОМАХ

строить несколько доходных домов
в разных частях города.
Задача архитектора осложнялась тем,
что новый дом на Литейном, 16, предполагалось строить, используя стены
и фундамент старого. При этом постройка вырастала с четырех этажей до
семи с учетом мансарды. В доме нужно было изменить планировки, установить новые печи (они теперь стояли почти в каждой комнате), устроить
ванные, клозеты (в некоторых квартирах даже по два: для хозяев и прислуги!), пристроить шахту для лифта.
Городская управа постановила согласовать планы Александрова и Иванова по перестройке дома, но с условием замены старых деревянных
перекрытий на новые несгораемые.

Сотрудничество заказчика и исполнителя вышло настолько успешным,
что, когда Александр Михайлович три
года спустя, в 1914-м, затеял постройку еще одного, большего по размеру
доходного дома на Кирочной улице,
19, он вновь обратился к Владимиру
Иванову.
На Литейном, 16 часть дома сразу
после постройки отвели под меблированные комнаты (отель для командировочных и холостяков с полной
меблировкой), известно как минимум
три хозяйки мини-гостиниц по этому
адресу: Александра Воронцова (1911),
Вера Романова (1916) и Ольга Тобби
(1916–1917). Остальное пространство — под магазины и квартиры от
4 до 8 комнат.

КТО ТАКОЙ ПЕТР БАДМАЕВ — ЛЕКАРЬ,
ПРЕДПРИНИМАТЕЛЬ, ГЕОПОЛИТИК
«Литейной, дом 16. Доктору Бадмаеву ениралу Курлову. Ето ваш помогите
ему милой дорогой извиняюсь», — это
реальная телеграмма за подписью
«Григорий» отправленная на Литейный, 16, Григорием Ефимовичем Распутиным. Адресована она жильцу
дома Александрова, Петру Александровичу Бадмаеву, действительному
статскому советнику, знаменитому
лекарю и предпринимателю, лоббисту,
геополитику и просто одной из самых
колоритных фигур Петербурга начала
ХХ века. О смысле послания и взаимоотношениях Бадмаева и Распутина мы
еще расскажем ниже, а пока о самом
Бадмаеве.
118

Точная дата рождения Петра Бадмаева неизвестна. Сам он в 1919 году утверждал, что родился в 1810-м.
Его дочь Аида, появившаяся на свет
в 1907-м, уверяла, что в ту пору возраст отца перевалил за 100 лет. Дореволюционный словарь Брокгауза
и Ефрона указывает 1849 год, а советские источники — 1851-й. На собственном портрете 1880 года Петр
Александрович выглядит довольно
молодым человеком с темными волосами, бородой и небольшим количеством морщин — совсем не тянет
на 70-летнего старика. Скорее всего,
прибавка возраста была рекламным
трюком, призванным убедить потен-

О кно в А з и ю

циальных клиентов в эффективности
снадобий доктора Бадмаева.
При появлении на свет Петра Александровича назвали иначе — Жамсаран. Родился он в Восточной Сибири
в богатой бурятской семье скотоводов.

«Звали его Жамсаран, он был самым
младшим, седьмым сыном Засогола
Батмы, — скотовода средней руки.
Жили в шестистенной юрте и кочевали по агинской степи. Происходило это в мирные времена середины

Петр Александрович Бадмаев в молодости
119

ЗА ФАСАДОМ: ЕЩЕ 30 ПИСЕМ О ПЕТЕРБУРГСКИХ ДОМАХ

прошлого века. Семья Батмы была
известна в Аге, да и во всем Забайкалье. Среди монголов, бурят принято
знать своих предков до одиннадцатого колена. Эта традиция передается
из рода в род. Свой род Засогол Батма
вел от Добо Мергэна, того самого, что
был отцом Чингиз-Хана. Батма помонгольски цветок лотоса, — именно
так звали любимую дочь Чингиз-Хана», — так романтично писал о происхождении своей семьи внук Петра Бадмаева, писатель Борис Гусев.
Жамсаран был младшим и любимым
ребенком в многодетном семействе
Бадмаевых, таких по-бурятски называют «отхончик».
Его старший брат Сильтим в середине ХIX века стал практиковать тибетское врачебное искусство среди нерчинских бурят. В 1857 году он переехал
в Петербург, где с разрешения властей
120

стал экспериментировать с тибетскими лекарственными средствами
в военном сухопутном госпитале. Его
брат Жамсаран до 12 (или все же до
50 с лишним?) лет жил в степи. Затем
переехал в Иркутск, где учился в гимназии, а после к брату в Петербург.
В столице Жамсаран поступил
в 1871 году в университет на отделение восточных языков по китайско-монголо-маньчжурскому разряду.
Параллельно он знакомился с европейской врачебной наукой как вольнослушатель Военно-медицинской
академии. К тому моменту Сильтим
уже развернул в Петербурге бурную
деятельность, завел тибетскую аптеку
и связи при дворе, даже смог познакомить младшего брата с императором Александром II. Сам он крестился
и из Сильтима сделался Александром
Александровичем. Жамсаран выбрал

Окно в Азию

имя Петр в честь своего любимого
российского монарха Петра I. Отчество Александрович было дано братьям бурятам по имени крестного
отца — им стал наследник престола
цесаревич Александр, будущий Александр III.
В 1873 году Александр Александрович Бадмаев умер, и его младшему
брату и постоянному помощнику пришлось взять на себя непростой труд
по продвижению тибетской медицины в Петербурге. Кажется, энергии
у него хватало одновременно на все:
в 1875 году (одновременно с началом частной медицинской практики)
он делается чиновником азиатского
департамента МИДа Российской империи, затем совершает экспедиции
в Китай, разрабатывает планы расширения русского влияния на востоке.
А заодно присматривается к потенциальным коммерческим концессиям
в Азии.

Его главная мысль — проведение новой железной дороги через Монголию
до города Ланчжоу и использование
его в качестве плацдарма для присоединения к России Монголии, Китая
и Тибета. Причем присоединение он
предполагал осуществить не столько
грубой силой, сколько убеждением —
якобы власть императоров Поднебесной слаба, ненависть к колонизаторам
из Западной Европы на востоке велика, а вот русский «Белый Царь» найдет
симпатии в народе.
При благоприятных обстоятельствах
Петр Бадмаев надеялся присоединить
Китай к России за 3–4 года. Доклад об
этом он в 1893 году передал Александру III, но тот счел его излишне фантастическим: «Все так ново, несбыточно
и фантастично, что с трудом верится
в возможность успеха», — такой была
его резолюция.
Независимо от планов правительства сам Бадмаев в 1890-х годах раз-

121

ЗА ФАСАДОМ: ЕЩЕ 30 ПИСЕМ О ПЕТЕРБУРГСКИХ ДОМАХ

вил в азиатской части империи бурную деятельность. Пробовал на пару
с одним из великих князей добывать
в Забайкалье золото, разводил лоша-

дей, печатал в Чите газету. Но все же
главным местом приложения его усилий был Петербург, а сферой деятельности — тибетская медицина.

КОГО И ЧЕМ ЛЕЧИЛ «ТИБЕТСКИЙ ДОКТОР»
В ПЕТЕРБУРГЕ
В 1894 году Бадмаев официально ушел с государственной службы
и полностью посвятил себя медицине. По крайней мере формально. Неформально он продолжал лоббировать усиление русского влияния на
Дальнем Востоке, давая советы в том
числе Сергею Витте. Есть версия, что
именно давление Бадмаева заставило
русские власти объявить протест против условий мирного договора между
Японией и Китаем в 1895 году. По ним
Япония получала земли на материке,
а Бадмаев был жестким противником
такого поворота событий. Говорили,
что Витте (в ту пору он курировал отношения с китайским представителем
Ли Хунджаном) сперва был готов позволить договору вступить в силу, но
под влиянием доктора Бадмаева передумал.
Петр Александрович Бадмаев в Петербурге жил на два дома. Он снимал
квартиру в центре города (дольше
всего он прожил на Суворовском проспекте, 22), а кроме того, выстроил
особняк в стиле тибетского традиционного зодчества на Поклонной горе.
При особняке была открыта аптека
и врачебный кабинет, вокруг разбиты
плантации лекарственных растений.
Бурятский врач даже пролоббировал
122

открытие поблизости от дома трамвайной остановки — чтобы его пациентам было удобнее добираться до
экзотической усадьбы.
Лекарствами были порошки и травы, выращенные на месте или привезенные из Бурятии и Монголии.
Столичная врачебная общественность
критиковала Бадмаева и не принимала его популярности. Сам он категорически отрицал ненаучность своего
подхода и настаивал, что тибетская
медицина столь же эффективна, сколь
и европейская.
«Почему трудящийся рабочий люд,
имея даровое лечение, наполняет
приемную врачебной науки Тибета,
ежедневно сотнями ожидая очереди
по два, по три часа, платя последний
трудовой рубль... почему? Почему богатые также ожидают своей очереди
и платят 5, 10, 25 р., тогда как они, сидя дома, могли бы пригласить к себе
любую знаменитость, — почему?» —
вопрошал Петр Бадмаев в своей брошюре «Ответ на неосновательные нападки членов Медицинского совета на
врачебную науку Тибета».
Бадмаев перевел на русский язык
важнейший труд по тибетской медицине «Чжуд-Ши». Правда, эта книга не бы-

Петр Александрович Бадмаев

ЗА ФАСАДОМ: ЕЩЕ 30 ПИСЕМ О ПЕТЕРБУРГСКИХ ДОМАХ

ла рассчитана на профанов, разобраться
в ней могли в основном люди и без того
знакомые с восточной наукой. Прежде
всего сам Бадмаев и его ученики.
Преданным сторонником методов Бадмаева был крупный помещик
и политик Александр Дмитриевич
Протопопов, будущий министр внутренних дел Российской империи
в 1916–1917 годах (кстати, по одной
из версий, назначением он обязан
именно Бадмаеву). Сохранилось множество его телеграмм Бадмаеву, в которых пациент умоляет доктора дать
рекомендации по врачеванию бессонницы, проблем с пищеварением, слабости и прочих хворей. Вот, например,
от 17 июня 1903 года:
«Принимал шесть дней горнак,
срокзин — сон, самочувствие лучше.
Перерыв на четыре дня — ухудшение.
Усердно прошу телеграфируйте, при-

124

нимать без перерывов, сколько времени, прекращать сразу или постепенно.
Не опасно ли выработать привычку
к лекарствам? Прошу, пришлите габырь, срокзин, горнак. Не надо ли еще
других?»
Еще одним пациентом Бадмаева
был председатель фракции октябристов в Думе Михаил Александрович
Родзянко (через него Петр Александрович сливал в парламент и прессе
компромат на своих недругов). Известно, что у него лечился нефтяной
магнат Георгий Манташев (с ним Бадмаев затевал железнодорожную концессию), генерал Павел Курлов (еще
одна креатура Бадмаева в правительстве, вместе с ним лекарь собирался
строить Трансмонгольскую железную
дорогу), лучшая подруга императрицы
Александры Федоровны фрейлина Анна Вырубова.

Окно в Азию

Бывал у Бадмаева и поэт Александр
Блок. Правда, на него тибетский знахарь произвел скорее отрицательное
впечатление: «Умный и хитрый азиат, у которого в голове политический

хаос, а на языке шуточки и который
занимался, кроме тибетской медицины, бурятской школой и бетонными
трубами».

ЧТО ЗА ДЕЛА БЫЛИ У БАДМАЕВА С РАСПУТИНЫМ
Все тот же Блок называет Бадмаева
другом Григория Распутина. На самом
деле отношения двух целителей были
куда сложнее. Петр Александрович
появился при дворе намного раньше
«святого старца». Он знал Николая II
с юности был знаком еще с его дедом.
Начиная с 1900-х годов Бадмаев иногда облачался во фрак, садился в личное авто и отправлялся во дворец, где
лечил дочерей монарха. Сам он тоже
иногда присутствовал на процедурах.
В период восхождения Распутина Бадмаев сперва аккуратно поддерживал

его недругов при дворе. Например, он
заступался за иеромонаха-черносотенца Илиодора (Труфанова), который
поначалу был соратником Распутина,
а в 1912-м стал жестко конфликтовать
с царским фаворитом и публиковать
компромат на него.
Однако затем Александр Дмитриевич Протопопов помогает Бадмаеву и Распутину наладить отношения,
и они действуют уже сообща. Прежде всего — используют методы нетрадиционной медицины для лече125

ЗА ФАСАДОМ: ЕЩЕ 30 ПИСЕМ О ПЕТЕРБУРГСКИХ ДОМАХ

ния наследника престола цесаревича
Алексея.
«Ужас меня объял, когда прочитал
сегодня вечером бюллетень о состоянии здоровья государя-наследника. Со
слезами умоляю вас давать эти лекарства государю-наследнику в продолжении трех дней. Я убежден, что после
трех чашек отвара, принятых внутрь,
и одной чашки отвара для компресса
снаружи улучшит состояние государянаследника и изменит температуру.
Европа не имеет никаких средств против ушиба наружного и внутреннего,
кроме льда, иода и массажа, особенно
в острых случаях с высокой температурой. Если вам удастся уговорить
начать принимать мои лекарства, то
просите никаких других лекарств не
давать, как вовнутрь, так и наружу, не
исключая льда. Кушать только овсянку

126

на бульоне и молоко», — писал Бадмаев во дворец в октябре 1912 года.
Неизвестно, были ли приняты тогда
эти советы царской семьей, но Феликс
Юсупов в своих мемуарах о Распутине тоже упоминает лекарства Бадмаева. Причем в его версии выходит,
что принимали их не только дети, но
и сам Николай. Вот его малореалистичный, но все же зафиксированный
в воспоминаниях диалог с Распутиным об этом:
— А знаешь ты Бадмаева? Ужо познакомлю тебя с ним. Вот у него лекарства какие хочешь, вот уж это настоящий доктор. Что там Боткины да
Деревянки — ничего они не смыслят,
пишут всякую дрянь на бумажках, думают, больной-то поправляется, а ему
все хуже да хуже. У Бадмаева средства
все природные, в лесах, в горах добы-

Окно в Азию

ваются, насаждаются господом богом,
и, значит, божеская благодать в них.
— Григорий Ефимович, — перебил
я Распутина, — а что, государя и наследника тоже лечат этими средствами?
— Как не лечат. Даем им. Сама и Аннушка доглядывают за этим. Боятся
они все, что Боткин узнает, а я им
и говорю — коли узнает кто из ваших
докторов про эти мои лекарства, больному заместо пользы от них только
большой вред будет. Ну вот они и опасаются — все и делают втихомолку.
— Какие же это лекарства, которые
вы даете государю и наследнику?
— Разные, милый, разные. Вот ему
самому-то дают чай пить, и от этого
чаю благодать божия в нем разливается, делается у него на душе мир, и все

ему хорошо, все весело — да, ай-люли
малина. Да и то сказать, — продолжал Распутин, — какой же он царьгосударь? Божий он человек. Вот ужо
увидишь, как все устроим, все у нас
будет по-новому.
— О чем вы говорите, Григорий
Ефимович? Что будет по-новому?
— Ох уж больно ты любопытный.
Все бы тебе знать, да знать... Придет
время, все сам узнаешь.
Действительно ли у Распутина
и Бадмаева были какие-то особенно
масштабные планы насчет применения тибетских средств, неизвестно.
Вокруг обеих фигур слишком много
домыслов и слухов. Среди эзотериков,
например, популярна история о том,
что «святой старец» и бурятский целитель были агентами то ли японско127

ЗА ФАСАДОМ: ЕЩЕ 30 ПИСЕМ О ПЕТЕРБУРГСКИХ ДОМАХ

го, то ли тибетского ордена «Зеленый
дракон», который готовился вершить
их руками политику в России.
Скорее всего, реальность куда прозаичнее. Известно, что и Распутин,
и Бадмаев действительно использовали свое влияние при дворе. Например, помогали в получении концессий, пробовали влиять на назначения
в правительстве. В книге 1925 года «За
кулисами царизма» с подзаголовком
«Архив тибетского врача Бадмаева»
утверждается, например, что именно

в квартире-клинике доктора Бадмаева
на Литейном проспекте, 16, которую
он занимал с 1913 года, происходили
«смотрины» — знакомства целителей
с людьми, жаждавшими добиться с их
помощью денег и должностей. Именно об этом идет речь в безграмотной
телеграмме Распутина Бадмаеву, которую мы цитировали выше. Он просит
Бадмаева принять у себя знакомого
и оценить его перспективность и полезность для придворной партии,
к которой оба принадлежали.

ЧТО СТАЛО С «ТИБЕТСКИМ ДОКТОРОМ»
НИКОЛАЯ II ПОСЛЕ РЕВОЛЮЦИИ
Нельзя сказать, что Петр Бадмаев,
человек ловкий и умный, не чувствовал приближения революции. Еще
в марте 1916 года он постарался передать царю одну из листовок большевиков, разошедшуюся среди петроградских студентов. Этим он хотел
показать оторванному от реальности
монарху, какие идеи бродят среди политических радикалов. Причем выбор
именно этого партийного воззвания
показывает проницательность доктора. Он обличал врагов монархии
в органах госуправления и прямо
писал, что «плохая власть компрометирует трон». Пугая большевистский
радикализмом, доктор призывал монархистов сплотиться и защитить
царя. В ответ оппозиционеры причисляли Бадмаева к «темным силам»
вокруг трона. Он передавал во дворец
свои брошюры «Конец войны» и «Мудрость в русском народе», посвящен128

ные текущему политическому моменту. Последняя заодно обосновывает
новую систему продовольственного
обеспечения страны, которую Бадмаев
скромно готов был возглавить.
Вот что сам он писал в декабре 1916
сразу после убийства Распутина:
«Нелегко жить в этой смрадной атмосфере, которая создала вокруг темноту. Где? В высших сферах. Теперь,
бог даст, господь пошлет терпение,
мужество и постоянную заботливость
всем нам, любящим царя и отечество,
в борьбе с темными силами. Враги
трона и отечества называют нас темными силами, но ведь они действуют
так потому, что они вне веры, полные
атеисты, мы же идем вперед с богом».
Но усилий тибетского медика было недостаточно, чтобы переломить
ситуацию. В августе 1917 года Временное правительство выслало его

Окно в Азию

в Гельсингфорс вместе с Анной Вырубовой. Но если одиозная фрейлина
в Финляндию и правда уехала, то уже
пожилой бурят остался. У него были
в Петрограде не только связи и дела,
но и молодая жена с дочерью, дом,
аптека и два врачебных кабинета. Поначалу санкций за такое решение не
последовало.
В итоге Бадмаева арестовали уже
большевики. В 1919-м врача поместили в «Чесменку» — трудовой лагерь,
организованный на базе Чесменской
церкви и богадельни за московской
заставой. Там Петр Бадмаев дал пощечину коменданту лагеря — в ответ
на невежливое обращение. За это его
поместили во влажный карцер, где
старик заразился тифом. Его вторая
супруга, бывшая секретарша и заведующая аптекой на Поклонной горе,

Елизавета Федоровна, рвалась к мужу
в лагерь. Вместе с дочерью лекаря она
навещала его ежедневно, преодолевая
трудную дорогу из центра на дальнюю
южную окраину. Они даже ночевали
вместе с ним в тифозном бараке, но
остаться в лагере, чтобы выхаживать
Бадмаева, строго запретил сам Петр
Александрович. Он настаивал, чтобы
родные продолжали принимать больных в кабинете на Литейном, 16.
В итоге тяжелобольного Бадмаева все же отпустили домой. Вскоре,
в конце июля 1920-го, он умер в пятикомнатном домике, который власти оставили семье после реквизиции
особняка на Поклонной горе.
А дальше еще один неожиданный
поворот. После смерти мужа Елизавета Федоровна Бадмаева получает офи129

ЗА ФАСАДОМ: ЕЩЕ 30 ПИСЕМ О ПЕТЕРБУРГСКИХ ДОМАХ

циальную санкцию советских властей
на продолжение врачебной практики
мужа в статусе «опытной», то есть экспериментальной. Ее кабинет тибетской медицины продолжает работу на
Литейном, 16 до 1937 года. Во время
волны сталинских репрессий в Петрограде врачевательница Бадмаева
была арестована, но осуждена не по
политической статье, а за якобы незаконную медицинскую деятельность.
Видимо, договоренности с Ленгорздравотделом оказались недостаточно прочными. Елизавету Федоровну
осудили на 8 лет трудовых лагерей,
которые после заменили на ссылку
в провинцию, которую она отбывала сначала в Вышнем Волочке, а затем в Киришах. В 1946 году Бадмаева
вернулась в Ленинград, где и прожила
до 1954 года. Некоторые из потомков
Бадмаева позднее продолжали практиковать тибетскую медицину в Рос-

130

сии. Если вам захотелось еще прочитать про удивительного врачевателя,
обратитесь к книгам и воспоминаниям его внука, Бориса Гусева.
Экзотического вида дом Бадмаева
на Поклонной Горе разобрали в начале 1980-х из-за ветхости и ради строительства новой автодорожной развязки. Главным мемориальным адресом
остался Литейный, 16. Но и про него,
увы, сказать, что «эти стены помнят
Бадмаева» и его пациентов, можно
с немалой долей условности. Во время
Великой Отечественной войны в дом
попала бомба — он был сильно разрушен, но восстановлен с соблюдением
прежнего облика. А в 1964 году дом
еще раз был капитально отремонтирован с заменой перекрытий, всех коммуникаций и зачисткой большинства
исторических интерьеров. Частично сохранились только парадные лестницы.

ЧТО ЗДЕСЬ ДЕЛАТЬ
yy Войти во двор и полюбоваться причудливым нагромождением надстроек
и флигелей. Это следы многочисленных переделок дома в XIX, ХХ и XXI веках. К следам последних десятилетий относятся, например, высокие крыльца
во дворе.
yy Перейти дорогу и посидеть немного в саду Дружбы. Это место, хоть и находится на шумной магистрали, способствует спокойствию и размышлению.
Как ни странно, этот комплекс не имеет отношения к Японии. Его в качестве
подарка Петербургу на 300-летний юбилей преподнес Шанхай, наш город-побратим. Кроме всеми любимых деревьев тут есть львы-стражи ши-цза, пагода
и стена с керамическими цветными изображениями девяти драконов — защитников от злых духов. Бадмаеву бы понравился такой вид из окна.
yy Пройти по четной стороне Кирочной улицы от Литейного проспекта до Таврического сада. Почти весь этот отрезок застроен дорогими доходными домами начала ХХ века. Фавориты Алексея Шишкина: дом Екимова на Кирочной,
6, дом Верховского на Кирочной, 22, и дом Ратькова-Рожнова на Кирочной,
32–34. Тут же, на Кирочной, 24 находится и знаменитый дом Бака.
yy Если по пути вам захочется выпить кофе, сверните в переулок Радищева
к финскому консульству. Прямо напротив консульских ворот в полуподвале
расположена небольшая кофейня «Парадная». В ней подают спешелти и крутят винил.

ЗВЕРИНЕЦ
Нам всем в последнее время было тяжело, мы все устали от новостей без надежды. Иногда очень важно отвлечься — например, посмотреть видео с собаками и котами в соцсетях. Или почитать наш
цикл «Зверинец» — в нем вы найдете истории о самых необычных
жителях нашего города. Ламы, слоны и жираф — животные невиданной красы гуляли по Петербургу под небом голубым. А другие звери — козлы, кони и псы — трудились не покладая лап и копыт, помогая людям в их нелегкой работе. В цикле не обошлось без мистики,
императорской фамилии и аквадискотеки (спа-ванн с оркестром).

САРАЙ ДЛЯ ИМПЕРАТОРСКИХ ЛАМ,
СТАВШИЙ ФОТОСТУДИЕЙ,
А ЗАТЕМ ЖИЛЫМ ДОМОМ
Александровский парк, литера Н

Сейчас, оказавшись у этого здания,
вы едва ли поймете, что это такое, —
со всех сторон сооружение закрыто
лесами. Из-за полиэтиленовой обшивки проглядывает старинная кирпичная кладка, можно различить силуэт
высокой готической башни и проемы
окон. Чтобы вы все же получили полное представление об этом романтическом уголке Пушкина, в главе мы
поместили несколько исторических
изображений павильона. Но ничуть не
менее внешнего облика интересны его
нетривиальная функция и история.
134

У этого сооружения много названий. Ламский или Ламской павильон,
Павильон лам или — в дореволюционных документах — «здание Лам»,
именно так, с большой буквы.
В самом начале XIX столетия садовый мастер Буш, герой другого письма
из цикла «Окно в Азию» (он принимал у себя дома японского капитана
Дайкокуя Кодаю), предложил императорскому двору план переустройства
части царскосельского парка к востоку от императорских дворцов. В ту

Зверинец

пору здесь находился устроенный
еще в середине XVIII века зверинец.
Тогда этим словом назывались не зоопарки, а охотничьи угодья дворян
или монархов. Дичь здесь бродила
свободно, но покинуть территорию
не могла, зверинцы огораживали глухими высокими стенами. Такая была
и тут. В царствование Александра I
охота в загоне, к тому же не слишком большом, уже выходила из садово-парковой моды, и Буш предложил
разобрать стену, а на месте зверинца
разбить еще один пейзажный парк
в родном ему английском вкусе. Так
и сделали.
В 1809 году в зверинце появилась
императорская молочная ферма, сначала деревянная, перевезенная в Царское Село из Петербурга. Александр
Павлович интересовался сельским
хозяйством, а потому пожелал иметь

в своей резиденции и такую «сельскую» затею — в духе эпохи Просвещения с ее идеей близости к природе и простому крестьянскому труду.
Перестройка фермы в камне, а также
возведение других построек на бывших охотничьих угодьях были поручены архитектору Адаму Менеласу,
ученику знаменитого зодчего Николая
Львова, «русского Леонардо».
Сам Менелас был по происхождению шотландцем и считался специалистом по сложным инженерным
сооружениям. В 1817 году он заступил
на должность в Царском Селе, где получил особый статус «занимающегося
разными работами... по непосредственным повелениям». То есть Менелас выполнял капризы императора,
который активно интересовался перестройкой парка и навещал стройплощадку чуть ли не ежедневно.

КАК РОССИЙСКИЙ ИМПЕРАТОР ПРИКАЗАЛ
ПОСТРОИТЬ ДОМИК ДЛЯ ЛАМ
Пожалуй, самое необычное «непосредственное повеление» Адам
получил 24 января 1820 года, когда
Александр I поручил ему «постройку
каменного сарая для американских
зверей, называемых ламы, с жилыми
покоями и амбарами для корма». Но
шотландский зодчий был к такому
уже готов (не иначе как придворные
сплетни) — у него был эскиз и смета
для диковинной постройки, а также для расчистки леса рядом, засевки освободившегося места клевером
и окружения павильона рвом и пали-

садником. В маленьком городке о новых обитателях царской резиденции
к тому времени уже знали очень многие. Ведь прибыли животные в Россию
еще летом 1816 года.
Их привезли моряки Российско-Американской компании, основанной специально для торговли с заокеанскими партнерами и создания колоний
в Новом Свете. Они первыми сумели
доставить девять животных — четырех самцов и пять самок — живыми
в Европу. Предыдущие попытки, пред135

ЗА ФАСАДОМ: ЕЩЕ 30 ПИСЕМ О ПЕТЕРБУРГСКИХ ДОМАХ

принятые сперва испанцами, а затем
французами, заканчивались гибелью
лам. Русским же удалось уберечь 9 из
11 купленных животных. Откровенно
говоря, это были не только ламы, альпаки и гуанако, но и схожие с ними
внешне викуньи, а также метисы.
Колониальная компания решила
подарить лам императору, который
последовательно поддерживал ее деятельность. 23 июля их, а вместе с ними двух галапагосских черепах привезли в Петергоф, где отмечали день
рождения матери царя императрицы
Марии Федоровны. Но, как пишет
краевед Игорь Зимин в своей книге
«Александровский парк Царского Села», больше всего животные полюбились не имениннице, а супруге Александра I, Елизавете Алексеевне. Она
даже покормила лам с рук белым хле136

бом. Именно она в дальнейшем курировала обустройство «сарая для лам».
А «сарай» животным был и правда
необходим. Первое время ламы бродили по парку в Петергофе, а затем
в Царском Селе, неприкаянные. Хотя
двое матросов, пересекших вместе
с животными океан, были оставлены
при ламах на жаловании, и по мере сил заботились о них, отменить
осенние и зимние холода сторожам
было не под силу: в октябре того же
1816 года одно из животных умерло,
а зимой погибла одна из двух черепах.
Выход нашел архитектор Петр Васильевич Неелов. Он предложил на
время поселить лам... в дворцовых теплицах. Там они вместе с последней
черепахой и перезимовали. Этот немудреный выход, по-видимому, при-

Зверинец

меняли еще несколько раз. На лам закупали фураж, стригли их, лечили на
равных с другими животными придворной фермы. Александр и Елизавета не забывали своих диковинных
питомцев, исправно отпуская средства на их содержание, а кроме того,
в 1817 году царь дал указание искать
в фондах Эрмитажа и приобретать
за границей виды Южной Америки.
Видимо, уже тогда в голове монарха зрел замысел будущего ламского
павильона.

Итак, в январе 1820 года Адам Менелас наконец получает приказ заняться проектированием постоянного
и всесезонного дома для лам. Хотя
черновые наброски у шотландца были
уже готовы, стройка началась только
в 1822-м, а закончилась еще через год.
Для животных возвели целый замок
с трехъярусной башней и одноэтажным каре основного корпуса. Здание
вмещало собственно загоны для лам,
фуражные сараи, помещения для служителей и, конечно, покои для импе-

Долгое время лам не удавалось успешно переселить в Европу. Первые животные
этого вида прижились именно в Александровском парке Царского Села.
Фото Эли Новопашенной из Бранденбурга

Зверинец

ратора на случай посещения ламского
павильона, они же «кабинет». Все тот
же Зимин указывал, что оформлено
здание было во вкусе императрицы
Елизаветы Алексеевны, главной покровительницы лам.
По стенам кабинета были развешаны картины и гравюры с видами
Южной Америки, изображения фигур
в национальных костюмах, а главное — полотна с «употреблением лам
перуанцами для работы». Первые ламы прожили в Царском Селе достаточно долго, даже если считать, что из
Америки они были вывезены в совсем
юном возрасте. Обычно эти животные

живут около 20 лет, но источники николаевской эпохи упоминают, что еще
в 1838 году, то есть 22 года спустя после прибытия в Россию в павильоне
«осталось несколько горбатых лам,
которые очень ручны». Впрочем, это
могли быть и уже потомки тех первых
животных — известно, что в Царском
Селе родились как минимум несколько детенышей. Пару лам даже преподнесли в качестве экзотического
дара Юсуповым. Кроме того, к ламам
иногда подселяли других экзотических животных. Например, их дальних родственников — верблюдов или
тибетских коз.

КАК ЛАМСКИЙ ПАВИЛЬОН ПРЕВРАТИЛСЯ
В ФОТОСТУДИЮ СО СТЕКЛЯННЫМ КУПОЛОМ
Если Александр I и Николай I поддерживали сохранение изначальных
функций павильона (именно к царствованию Николая Павловича относится расцвет Александровского
парка как романтической резиденции
в английском неоготическом вкусе),
то следующий монарх — Александр
II, взошедший на престол в 1855 году, проводил совсем иную политику.
При нем во главу угла была поставлена экономия. И любимый Николаем Арсенал с коллекцией оружия
и доспехов, и экзотариум в Ламском
павильоне были признаны дорогими
излишествами. Неизвестно, что стало с жившими в ту пору в павильоне
зверями (да и вообще, остались ли
еще тогда в России живые ламы), но
в 1860 году архитектор Ипполит Мо-

нигетти одновременно с устройством
в резиденции «детской фермочки»
перестраивает павильон лам в фотографический павильон.
В целом здание сохранило оригинальный вид, но изменилось в деталях. На втором этаже появился
стеклянный купол, незаменимый на
первых этапах студийной фотографии, поменялась форма окон в башне,
а деревянные балки в павильоне были
заменены на металлические. В советской книге о Монигетти 1976 года издания также упоминается, что зодчий
нарисовал эскиз керамического пола,
который уложили на первом этаже
павильона. С той самой перестройки
у здания появилось еще одно название — «Фотография».
139

ЗА ФАСАДОМ: ЕЩЕ 30 ПИСЕМ О ПЕТЕРБУРГСКИХ ДОМАХ

Знаток царскосельской старины
Сергей Вильчковский в путеводителе
по городу и паркам от 1911 года так
пишет о современном ему состоянии
Ламского павильона: «На стенах сохранились иллюминированные гравюры... с видами Центральной и Южной
Америки... на месте галереи, находившейся над фуражным сараем здания
лам, устроен фотографический пави-

льон, пристроена лестница и еще одна
комната перед павильоном, а рядом
с кабинетом в башне фотографическая
лаборатория. В настоящее время в манеже для лам содержатся лани... В помещениях для присмоторщика сделаны квартиры для парковых сторожей,
а фотографический павильон стоит
пустой. Мебель в кабинете — русский
ампир 1820-х годов».

Любительские фото царской семьи. Из «Романовских альбомов», хранящийся
сейчас в Йельском университете

140

Зверинец

Вышеупомянутых ланей привез из
южной Монголии в 1907 году полковник 14-го Стрелкового полка Жуковский. Тот же Вильчковский с сожалением пишет о лугах, прежде
простиравшихся к северо-западу от
Ламского павильона и подступавших
к самому городу и Александровскому
дворцу. На них паслись тучные стада
императорской фермы, а заодно, может быть, и ламы. Увы, сетует Вильчковский, после 1895 года луга эти застроили казармами Императорского
конвоя и другими утилитарными придворными сооружениями. Речь идет
о знаменитой «Русской деревне» Николая II и Федоровском городке, признанных сегодня памятниках модерна. Хотя Вильчковский и пишет, что

фотографический павильон стоит пустой, на самом деле в 1900 и 1910 годы здание снова приобрело большую
важность. Просто здесь уже не снимали, как в царствование Александра II
и Александра III, а много проявляли
и печатали фотографии в башне.
Дело в том, что вся семья Николая II
была страстно увлечена фотографией.
Причем не официозной студийной,
а бытовой, неформальной, «мобилографией» своей эпохи. Отчасти именно
благодаря многочисленным снимкам
царской семьи и их приближенных
реставраторам удалось восстановить
интерьеры Александровского дворца,
а режиссерам снять фильмы, детально воспроизводящие эпоху последне141

ЗА ФАСАДОМ: ЕЩЕ 30 ПИСЕМ О ПЕТЕРБУРГСКИХ ДОМАХ

го императора. Ради царского хобби
было принято решение обустроить во
флигеле Ламского павильона настоящую профессиональную фотолабораторию. «Александра Федоровна снимала в основном сцены из семейной
жизни. В феврале 1897 года из личных сумм императрицы оплачен счет

А. Пазетти за приобретение одного
фотографического аппарата и принадлежностей к нему», — рассказывает
о специфике увлечения императрицы
историк фотографии Анатолий Попов.
Судя по счетам за фотографические
принадлежности, которые приводят
исследователи, царица увлекалась све-

Любительские фото царской семьи. Из «Романовских альбомов», хранящийся
сейчас в Йельском университете

142

Зверинец

тописью сильнее всех. Но и остальные
члены семьи имели «Кодаки» и умели
ими пользоваться.
Сам Николай II был почетным членом Императорского русского технического общества. Фотографии он
учился, как сообщает Попов, у филолога, спортсмена и фотографа Вячеслава Срезневского. У детей были не
только камеры, но и личные фотоальбомы. Один из них, принадлежавший царевичу Алексею, и по сей день
хранится в собрании Третьяковской
галереи.

«Фотографий в царской семье было
очень много, они бережно хранились,
их вклеивали в альбомы или вставляли в рамки и вешали на стены. После
Октябрьской революции фотографии, наряду с письмами, дневниками,
личными вещами Романовых, были
распределены между различными
архивами и музеями... Среди них —
уникальный альбом, принадлежавший наследнику цесаревичу Алексею,
в тканевом (лен) переплете темно-синего цвета, с золотым обрезом. В альбоме 25 картонных листов серо-голубого цвета размером 28,5×40 см. На
143

ЗА ФАСАДОМ: ЕЩЕ 30 ПИСЕМ О ПЕТЕРБУРГСКИХ ДОМАХ

обложке — серебряный вензель с буквами АН и короной. В таком же стиле
сделаны вензеля на альбомах великих
княжон, хранящихся в Государственном архиве РФ в Москве, и можно
предположить, что каждый из детей
получал в подарок такой альбом, куда вклеивались любительские фотографии их путешествий, развлечений
и портреты близких людей», — описывает экспонат сотрудница Третьяковки Майя Амелина в статье «Фотоаль-

бом наследника с детской половины
Александровского дворца».
В книге «Товарищ его высочества»
советский актер Георгий Светлани,
бывший в детстве юнгой на императорской яхте «Штандарт» и напарником царевича Алексея по играм,
тоже упоминает увлечение семьи
фотосъемкой. А заодно уточняет, кто
именно проявлял снимки в Ламском
павильоне. Якобы делали это не са-

Любительские фото царской семьи. Из «Романовских альбомов», хранящийся
сейчас в Йельском университете
144

Зверинец

ми монаршие особы: «Надо сказать,
что от безделья все княжны любили
щелкать фотоаппаратами. Им ведь во
зиться с пленками не надо было, этим
занимался личный фотограф двора
Его Величества господин Ган. Поэтому
я чуть ли не ежедневно от какой-нибудь княжны получал любительскую
фотографию».
Впрочем, тут может быть ошибка
детской памяти. Ведь «Ган» это даже
не фамилия придворного фотографа,
а бренд. Звали царского светописца
Александр Карлович Ягельский. Его
ателье, обслуживавшее только царскую семью, располагалось в Царском
Селе на Широкой улице. На паспарту
печаталось именно название студии
«К. Е. фонъ Ганъ и Ко», по имени совладелицы — Карлы Людовики Евгеньевны Якобсон, урожденной фон Ган,
но снимал Ягельский, отсюда и путаница. Так или иначе, сами, чужими

руками или вместе с Ягельским, царь
с царицей и их дети в башне бывшего
стойла для лам проявляли фотографии. По данным Игоря Зимина, в годы
пребывания Николая с семьей в Царскосельской резиденции в павильоне
в год проявляли до 2 тысяч фотопластинок.
Что стало с Ламским павильоном
в первые десятилетия после революции, неизвестно. Большинство источников сообщает лишь, что здание
было сильно повреждено во время
оккупации Пушкина в годы Великой
Отечественной. Совсем рядом с павильоном находились оборонительные
позиции испанской «Голубой дивизии» и неудивительно, что в боях за
город зданию был причинен существенный урон. Тем не менее сразу
после окончания войны павильон экстренно подлатали. Его, как и многие
другие сооружения в парках бывшей
145

ЗА ФАСАДОМ: ЕЩЕ 30 ПИСЕМ О ПЕТЕРБУРГСКИХ ДОМАХ

царской резиденции, решено было
отдать под коммунальные квартиры.
В полуразрушенном пригороде возник

жестокий жилищный кризис и заселяли буквально каждый подходящий
квадратный метр.

КАКОВО ЦАРСКОСЕЛАМ БЫЛО ЖИТЬ
В ПАВИЛЬОНЕ ПОСЛЕ ВОЙНЫ
Вряд ли обнаружатся воспоминания
царскоселов, заселившихся непосредственно в домик для лам и фотопавильон. Зато известно интервью Леонида
Ларионова, одного из сыновей многодетного семейства, поселившегося
в другом павильоне авторства Адама
Менеласа в Александровском парке.
Приведем их тут, они дают хорошее
представление о быте послевоенного
Пушкина:
«После войны прошел всего год, жилья катастрофически не хватало. Пушкин тогда был маленьким городом —
заканчивался Ленинградской улицей.
Отец знал, что циркумференции, Китайская деревня, Верхние теплицы,
Слоновьи ворота уже плотно заселены.
И все же решил обратиться к директору
музея Александру Ивановичу Иванову.
В 1946-м директор выделил для нашей
семьи башню „Шапель“... Помещение
внизу было разделено на два этажа.
Первый этаж — без окон, холодный
земляной пол. На второй вела деревянная лестница. Одно из трех высоких
окон заколочено досками. Так, ввосьмером, шесть детей и двое взрослых,
жили мы на втором этаже. Соорудили
в комнате печку-плиту для обогрева
и готовки. Мне даже пришлось сделать
небольшое отверстие в стене, чтобы
дым выходил. Электрического осве146

щения, конечно, в Шапели не было. На
нас всех — одна керосиновая лампа.
На первом этаже мы держали корову.
Родители получили ее в Бадаевском
совхозе взамен той, которую оставили
в родной деревне, и которая спасла нас
в войну от голода. Государство тогда
шло навстречу: понимали, что большой
семье без коровы не протянуть».
Ламской павильон пробыл жилым домом недолго. Уже к началу
1960-х годов здание, вновь изрядно
обветшавшее, расселили. К табличке
«Здание лам», повешенной музеем,
неизвестные остряки добавили букву
Х — «Здание хлам». По воспоминаниям царскоселов, несмотря на статус
архитектурного памятника, в позднесоветскую эпоху жители городка стали подворовывать кирпичи. Тогда же,
вероятно, исчез и керамический пол,
устроенный Монигетти. В описании
1976 года он упомянут как сохранившийся, но уже в 1990-х от плиток не
осталось и следа. Долгожданная реставрация началась в 2017 году, но
не окончилась до сих пор. В планах:
восстановление всех конструкций,
включая фотопавильон, воссоздание
окон и дверей, балконной решетки по
рисунку Менеласа. Правда, про заселение павильона ламами пока не слышно. А жаль!

ЧТО ЗДЕСЬ ДЕЛАТЬ
yy Побродить вокруг павильона. Совсем рядом расположены Большой и Малый
Ламские пруды, образованные небольшой речкой Кузьминкой, Ламские мостики через нее. Вокруг павильона высажены дубы и липы. Представьте, что
вы снова во втором классе, и пособирайте листья и желуди — на поделки.
yy Если у вас много свободного времени или погода не располагает к долгим
прогулкам, осмотрите Арсенал изнутри. Адам Менелас реконструировал
старинный охотничий павильон «Монбижу» по образцу одной из построек
в Виндзорском парке в пригороде Лондона. Внутри разместились апартаменты Николая I и царские коллекции оружия. Как и павильон с ламами, при
Александре II Арсенал был признан излишней роскошью, его коллекции в основном передали в Эрмитаж. Но сейчас зданию вернули историческое назначение и восстановили часть интерьеров. Внутри мечи, копья, ружья, доспехи.
Атмосфера — как в Рыцарском зале Эрмитажа, только людей поменьше. Прямо над входом висит облачение «конквистадора в панцире железном» — земляка лам из соседнего павильона.
yy Познакомьтесь с другими творениями шотландца Менеласа в Александровского парке. Совсем близко от Ламского павильона расположены Арсенал,
Грот и Ферма. Чуть дальше — Шапель и Белая башня. Отдельное внимание
уделите Слоновьим, или Красносельским, воротам. Кстати, следующее письмо
именно про них.

КРАСНОСЕЛЬСКИЕ ВОРОТА В ЦАРСКОМ СЕЛЕ.
ВСЕ, ЧТО ОСТАЛОСЬ ОТ ЦАРСКИХ СЛОНОВ
Александровский парк, дорога в Александровскую, Красносельские ворота
В этом письме речь пойдет о слонах,
которых в Петербурге нет с 1982 года.
Ленинградский зоопарк, отвечая на
вопрос об отсутствии в экспозиции
этих могучих зверей, ссылается на
правила содержания животных, которые за последние полвека стали более
строгими. В том числе, слонов нельзя содержать в неволе поодиночке,
ну а построить комфортный вольер
для нескольких особей не позволяет
размер территории зверинца в 7,4 га.
В итоге «на слона» горожане вынуждены ездить в Москву. Но в былые времена слоны обитали не только в зоопарке на Петроградской стороне, но
148

и в Александровском парке Царского
Села, где купались в прудах, свободно гуляли и даже изображали поезд.
Об этих «дворцовых» животных и их
странной судьбе и пойдет речь в сегодняшней рассылке.
На окраине Александровского парка, там, где он кончается и начинается Баболовский парк, стоят готические
башенки Красносельских ворот. Они
были сооружены в 1823–1826 годах
по проекту шотландского архитектора Адама Менеласа. В башенках по
сторонам ворот — караулках — жили
и дежурили отставные военные, пар-

Зверинец

ковые сторожа, оберегавшие покой
царской резиденции. Но есть у ворот
и еще одно название — Слоновьи. Сегодня оно остается одним из немногих напоминаний о царских слонах,
живших в Петербурге и его окрестностях более 200 лет.
Первый слон прибыл в Петербург,
судя по всему, в 1714 году. Он был
подарком Петру I от персидского
шаха, но в Петербурге не прижился.
Как пишет исследовательница петровской эпохи Татьяна Базарова,
уже к 1720 году слон умер, а в построенном для него сарае квартировал знаменитый Готторпский глобус,
выставленный сегодня в Кунсткамере.

Но надолго без элефантов новая столица не осталась. Уже в 1736 году персидский шах Надир прислал в Петербург посольство. По одной из версий,
правитель Ирана желал заключить
брачный союз с юной красавицей Елизаветой Петровной. В числе его подарков был и слон, которого поселили на
специально устроенном «слоновом
дворе» на месте теперешнего Михайловского замка.
Животное водили на прогулки на
строящийся еще Невский проспект,
при нем состоял специальный «слоновий учитель» — с 1742 года им был
крещеный в православие индус, известный как Павел Павлов. Для кормления слона он требовал ежегодно 365

Слон Николая II в Александровском парке
149

ЗА ФАСАДОМ: ЕЩЕ 30 ПИСЕМ О ПЕТЕРБУРГСКИХ ДОМАХ

пудов пшеничной муки, 28 пудов сахара и 100 ведер водки и вина.
В дальнейшем восточные монархи
продолжали присылать русским царям все новых слонов. Со временем
«слоновый двор» перенесли. Сперва
в район современной площади Восстания. В честь прогулок элефантов
оттуда и до водопоя на Неве получил
свое первоначальное название Суворовский проспект — до 1900 год он
именовался Слоновой улицей. Люди
сбегались смотреть на диковинных
зверей, но иногда сбегали и сами слоники: «Двое из слонов вскоре были
пойманы, а третий пошел через сад,
изломал деревянную изгородь, прошел на Васильевский остров и там изломал Сенат и Чухонскую деревню», —
писали газеты.
В 1828 году, по указанию Николая I,
слоновник вновь перенесли — в Цар-

150

ское Село. В теперешнем Пушкине на
территории Александровского парка
Адам Менелас (тот самый, что строил и домик для лам) к тому времени
выстроил отапливаемый слоновник
в стиле колониального зодчества британской Индии. Собственно, именно
с тех пор ближайшие к месту содержания животных Красносельские ворота парка и получили второе название — Слоновьи. При слоновнике
были устроены просторные и светлые
квартиры для «вожака» — смотрителя
слонов, а также парковых и дворцовых служителей.
Жилье «на слонах» считалось комфортным и престижным. Сам павильон для животных был разделен на
две половины тяжелой решеткой:
в одной половине обитали слоны, другую посещали желающие понаблюдать
за ними.

Зверинец

Слон Николая II в Александровском парке

Слоны в Царском Селе не переводились весь XIX век. Нам не встретилось сведений, чтобы они размножались в русской неволе, но, по крайней
мере, к царскому двору регулярно
доставляли новых животных. Например, в 1891 году цесаревич Николай
привез себе индийского слоненка из
путешествия в Сиам, нынешний Таиланд. Он прожил 11 лет (обычно слон
может прожить более 40) и скончался
в 1902 году.

К тому времени в Царском Селе обитал еще один слон, последний из доставленных к императорскому двору.
Его в 1896 году подарил Николаю II
правитель Абиссинии (Эфиопии) Менелик II в память о дружественной
позиции России во время итало-абиссинской войны.
Этот слон был знаменит тем, что,
кажется, лучше прочих прижился
в Петербурге. Он много гулял, общал151

ЗА ФАСАДОМ: ЕЩЕ 30 ПИСЕМ О ПЕТЕРБУРГСКИХ ДОМАХ

ся с гостями царской резиденции, купался в прудах и охотно фотографировался. Больше всего он сдружился
с наследником престола царевичем
Алексеем, который безбоязненно заходил внутрь слоновьей половины
и даже устраивал катания на спине
животного для гостей.
Вот как об этом вспоминал сын
дворцовой служительницы Иван
Андреев в мемуарах: «По команде
Алексея, слон ходил по расставленным по спирали тумбам и на центре,
ловко повернувшись на одной тумбе
кругом, звонил в подвешенный колокол, а Алексей кричал: „Станция
Березайка! Приехал, вылезай-ка!“
Потом Алексей постукивал слона по
передней ноге, и слон ложился на бок,
а Алексей забирался ему в ухо и закрывался, как одеялом, и что-то ему
говорил. Слон вставал, брал Алексея
152

хоботом и садил себе на шею. По воскресеньям на слона одевали седло
с боковыми ящиками-сидениями, садили в них желающих, а Алексей, сидя
на шее, командовал, и слон обходил
вокруг двора. Слон опускался опять на
колени, и пассажиры, довольные тем,
что покатались на слоне, выходили,
а на их место садились другие. В награду слон получал сладкие булочки,
которые очень любил».
История слона в царской резиденции окончилась печально. По одной версии (ее приводит, например,
Arzamas в материале «Слоны Романовых»), его в 1917 году застрелили
революционные матросы. Историк
и гербовед Евгений Пчелов приводит другую информацию: якобы слона пытались перевезти из Царского
Села в Гатчину, и он случайно погиб
при перевозке. Наконец, специалисты

Зверинец

Дарвиновского музея в Москве излагают третий вариант истории. Якобы
слона еще накануне революции решено было отправить в Москву, но по
пути зверь простудился и вскоре умер.
И эта версия — самая заслуживающая
доверия. Ведь именно в ведении Дарвиновского музея животное оказалось
после смерти.

«Его шкура была разделена на 3 части и засолена в бочках. Долгое время
она хранилась в Политехническом музее и лишь в 1927 году была передана
в Дарвиновский музей. После долгих
сомнений решили приступить к выделке шкуры. Свежая шкура слона весит более тонны, а ее толщина доходит до 5 сантиметров. Прошло 10 лет

153

ЗА ФАСАДОМ: ЕЩЕ 30 ПИСЕМ О ПЕТЕРБУРГСКИХ ДОМАХ

как ее сняли, весить она стала меньше,
но приобрела твердость доски», — рассказывают специалисты.
В итоге мастеру-таксидермисту Филиппу Федулову и его помощникам
удалось снова разгладить и размягчить слоновью шкуру. Из останков
животного изготовили соломенное
чучело в натуральную величину на деревянном каркасе. Сейчас оно выставлено как часть экспозиции «Саванна»
и, по словам работников, служит одной из визитных карточек музея.
Что касается павильона, где прежде
ночевало животное, то он был разрушен во время Второй мировой войны.
После освобождения Пушкина от немецкой оккупации хранители обна-

ружили, что от слоновника остались
лишь обгоревшие трубы. Восстанавливать «сарай для слонов» не стали.
Слоновьи ворота тоже были сильно
повреждены. Их привели в порядок
только к 2008 году. В том числе, вернули металлическую решетку ворот,
перенесенную в Баболовский парк
в 1846 году. Этот, соседний с Александровским, парк после революции
пришел в полное запустение, металлические столбы авторства Менеласа
в последние годы стояли фактически
посреди пустыря. В восстановленных
караулках снова были устроены дежурные пункты охраны и комнатки
для проживания парковых рабочих
и лесников.

Чучело слона Николая II в Дарвиновском музее в Москве. Фото Павла Иванова
154

Зверинец

ЧТО ЗДЕСЬ ДЕЛАТЬ
yy Погулять по Александровскому и соседнему Баболовскому парку под песню
«Слоны» с альбома «Биржевой» наших друзей, группы ПДNK. Там есть такие
строки:
«Я большой и робкий турецкий слон,
По гнилому мосту перешел Дон,
По важным делам в Петербург отправляли,
Исковылял пол-России по вертикали».

yy Осмотреть руины Баболовского дворца с огромной каменной ванной царицы Екатерины II. В такой «сантехнике» запросто можно искупать небольшого
слоненка.
yy Найти с помощью карты парка «могилу Распутина» — мемориальный крест
в память о первом месте захоронения убитого Феликсом Юсуповым с сообщ
никами старца. Правда, царскосельские краеведы сомневаются, действительно ли крестом отмечено правильное место. Исследователь Федор Рагин, например, полагает, что подлинная могила была за пределами парка в долине
реки Кузьминки. Так или иначе, сегодня захоронения в Пушкине нет. Тело
эксгумировали и увезли в Петроград. По одной версии, его сожгли в котельной Политехнического института, по другой — на Поклонной горе, во дворе
дома лекаря Петра Бадмаева. Подробнее о бурятско-тибетском врачевателе
читайте в одной из глав цикла «Окно в Азию».
155

ХОЗЯИН ЭТОГО ДОМА ПОДАРИЛ ФАБЕРЖЕ
ЖИРАФА. ЗДЕСЬ ВРУБЕЛЬ ВСТРЕТИЛ ДЕМОНА
В ГОСТЯХ У РЕРИХА
4-я линия В. О., 5

В 1877 году знаменитый русско-немецкий промышленник Леопольд Егорович Кениг приобрел три участка на
Васильевском острове, объединив их
в один большой. Все для того, чтобы
построить новый доходный дом, размером больше, чем все окружающие
строения.
Для Кенига это был в своем роде
мемориальный адрес. За 65 лет до
того, в 1812-м, его отец Иоганн Георг
Кениг прибыл в Петербург из Эльзаса,
занятого войсками Наполеона. Еще
156

на родине он выучился на булочника и продолжил заниматься в России
тем же делом. Сперва он поступил на
службу в булочную близ Театральной
площади, а после открыл собственное
заведение в самом немецком районе
города — на Васильевском острове, на
углу Большого проспекта и 3-й линии.
Иоганн Георг твердо вознамерился
вывести семейство в люди. Сына Леопольда он сумел отправить в английский пансион, а после Кениг-младший
там же, в Британии, начал получать
архитектурное образование.

Зверинец

Увы, стать зодчим Леопольду Егоровичу (Иоганновичу) было не суждено. Отцовский бизнес в 1836 году
в буквальном смысле прогорел: пожар
уничтожил семейный дом и булочную на 3-й линии, 6. В 15 лет он вынужденно возвращается в Петербург,
чтобы помогать семье. В следующем
1837 году Кениг-младший поступил
на работу на сахарный завод Пампе-

ля, а уже во время Крымской войны
1853–1856 годов заработал на поставках тростникового сахара первый
миллион рублей. Он купил сахарные
заводы в столице, построил новые
в Украине. Обустроил для себя, детей
и супруги имения под Харьковом и на
берегу Рейна в городе Бонн. Сейчас
в его немецком особняке резиденция
федерального президента.

КАК САХАРОЗАВОДЧИК КЕНИГ ПОДАРИЛ
ФАБЕРЖЕ ЖИРАФА
Ну, а самая наша любимая история
про сахарозаводчика Леопольда Кенига связана с его дружбой с ювелиром
Карлом Фаберже. Как рассказывает
краевед Георгий Зуев в своей книге
«Шувалово и Озерки», однажды Кениг
собирался отбыть на лечение в Африку и перед этим решил заглянуть
к Карлу, чтобы узнать, какой сувенир
он хотел бы получить с экзотического
континента. Вечно занятой Фаберже
отделался от друга нарочито абсурдным ответом: «Жирафа!» Но на этом
история не закончилась.
«Через несколько месяцев рано
утром... к Фаберже заявился растерянный дворник и, посмотрев на потолок,
глубокомысленно заявил барину: „Так
яму никак не пройтить в ворота!“ Фаберже долго не мог понять, о ком и чем
идет речь, и, лишь подойдя к окну,
с изумлением и испугом увидел огромную толпу около своего дома на Большой Морской и возвышающуюся над
людьми пятнистую шею и голову самого настоящего жирафа, которому дей-

ствительно было „никак не пройтить
в ворота“. Кениг, человек слова и дела,
добросовестно выполнил просьбу Фаберже. Жирафа со всеми предосторожностями ювелир немедленно отправил

Леопольд Кениг
157

ЗА ФАСАДОМ: ЕЩЕ 30 ПИСЕМ О ПЕТЕРБУРГСКИХ ДОМАХ

Зверинец в Хельсинки в начале ХХ века. В эту пустынную местность переселился
жираф Фаберже

в зоологический сад Гельсингфорса».
Кстати, сейчас в хельсинкском зоопарке Коркеасаари жирафов нет.
Вот такой вот человек затеял
в 1877 году большую стройку на Ва-

сильевском острове. От места, где
находилась в начале XIX века семейная пекарня Кенигов, участок под
новый дом расположен в считанных
метрах.

КТО ПРОЕКТИРОВАЛ ДОМ И ПОЧЕМУ В ПОДВАЛАХ
НЕЛЬЗЯ БЫЛО ЖИТЬ
«Один из самых крупных здешних
заводчиков, желая получить проект
большого доходного дома, пригласил
к участию в конкурсе архитекторов
К. К. Рахау, В. А. Шретера и Н. В. Трусова с тем, чтобы проекты, по заданной им в общих чертах программе, были представлены в шести или
158

восьминедельный срок. Составителю
лучшего проекта обещалось производство постройки, а остальным двум назначались премии, по 500 руб. каждая.
Ныне, по всестороннем и тщательном
рассмотрении проектов, первенство
признано за работой профессора Рахау», — писал журнал «Зодчий».

ЗА ФАСАДОМ: ЕЩЕ 30 ПИСЕМ О ПЕТЕРБУРГСКИХ ДОМАХ

Забавно, что из трех участников
конкурса только дотошный и аккуратный Виктор Шретер сдал проект
вовремя. Два его конкурента опоздали к подаче. Но это не помешало Кенигу остановиться именно на проекте
Карла Карловича Рахау, профессора
Академии художеств и одного из лучших рисовальщиков Петербурга. Вы
знаете как минимум две его работы:
декоративную решетку Литейного моста и фонари, расставленные вокруг
Александровской колонны на Дворцовой площади. А еще Рахау строил
дачи, особняки, доходные дома и даже
целые дворцы для петербургских промышленников и аристократов. Дом
Кенига стал одной из последних его
работ. Стройка закончилась в 1879 году, а в 1880-м Карл Рахау, возвращаясь
из отпуска, скончался в Висбадене во
время острого приступа психического
расстройства.

160

Нужно сказать, что, несмотря на
близость к бывшему родовому гнезду на 3-й линии, 6, (которое, кстати,
в 1890-х годах приобрел брат Леопольда, купец Александр Кениг, и устроил
на месте давным-давно сгоревшей пекарни семейный винный погреб), сам
Леопольд Кениг в построенном Рахау
доме не жил. Он отдал предпочтение
особняку при своем сахарном заводе
на Выборгской стороне.
После смерти Леопольда Егоровича
в 1903 году его многочисленные сыновья (многодетность была традицией: у Иоганна Кенига было 11 детей,
у Леопольда — 9) создали товарищество «Л. Е. Кениг — наследники».
Главным «наследником» был Юлий
Леопольдович, он возглавил товарищество, а заодно и стал собственником дома на 4-й линии, 5. При нем
в 1909 году на парадных лестницах

Зверинец

дома появились «подъемные машины», то есть лифты. Интересно, что
городские власти потребовали от заводчика гарантировать, что шахты

подъемников будут из несгораемых
материалов, а в подвалах дома, где
были установлены моторы лифтов,
никто не будет жить.

КАК В ЭТОМ ДОМЕ РЕРИХ В ПОСЛЕДНИЙ РАЗ
ВСТРЕЧАЛСЯ С ВРУБЕЛЕМ
Именно у Юлия Кенига снимал квартиру Николай Рерих в 1904–1906 годах. Он поселился с семьей в доме на
4-й линии, 5 вскоре после возвращения из большой поездки-экспедиции
по древним русским городам и работы в Талашкине у княгини Марии Тенишевой. «Эти дни все хлопотал с переездом и теперь могу сообщить мой
новый адрес: Васильевский Остров,
4 линия, № 5, кв. 9», — писал он ей
25 марта 1904 года.

Для Рериха переезд на Васильевский
остров был буквально возвращением
на малую родину. Рядом, на Университетской набережной, его родной
дом, тут же гимназия Карла Мая, которую он посещал (кстати, как и сыновья Леопольда Кенига), мастерская
его учителя Куинджи. Именно живя
в доме Кенига, Рерих начал собирать
коллекцию артефактов каменного века. Тут же родился его сын Святослав,
в будущем — знаменитый живописец.
161

Зверинец

А еще квартиру навещали друзья
Николая Константиновича, здесь состоялась его последняя встреча с Врубелем.
И от рассказа Рериха о ней мороз по
коже: «Незабываемо последнее посещение Врубеля, бывшее в 1905 году...
Помним, он пришел довольно поздно
вечером, и за чаем была беседа о новых задуманных картинах. Жили мы
в доме Кенига на пятой линии Васильевского Острова, столовая выходила во двор, и стояла полная тишина.
Вдруг Врубель примолк и насторожился. Спросили его, в чем дело. Он
прошептал: „Поет“. Спросили: „Кто
поет?“ „Он поет, как прекрасно“. Мы
встревожились, ибо была полнейшая
тишина. „Михаил Александрович, да
кто же, наконец, поет?“ Врубель както неожиданно остеклился: „Да, конечно, он, демон, поет“. При этом он

спешно махнул рукою, как бы прося
не мешать».
Юлий Кениг владел зданием на 4-й
линии до самой революции. Вместе
с ростом антигерманских настроений
в России после начала мировой войны
часть его многочисленного семейства
покинула Петроград, оставив «Домоправление Кенигов в Петрограде» распоряжаться ценной недвижимостью.
Но Юлий Леопольдович оставался
в России. В августе 1918 года большевики отобрали у Кенига доходные дома, а в декабре и сахарный завод, обустроенный его отцом. Только после
этого Юлий решился на эмиграцию. Из
охваченной уже Гражданской войной
России он выехал сперва в Голландию,
а затем во Францию. Бизнес-империя,
выстроенная тремя поколениями Кенигов в России за столетие, перестала
существовать.

163

Зверинец

ЧТО ЗДЕСЬ ДЕЛАТЬ
yy Осмотрите дворы дома и парадные. Они очень контрастные. Некоторые отлично отремонтированные и ухоженные, другие — запущенные и неуютные.
В одной из «неуютных» найдите выход в так называемый «Двор духов», разрекламированный благодаря организаторам «нестандартных» и «мистических» экскурсий. На самом деле крохотный дворик — это просто световой
колодец. В такие дворы запрещено было выводить окна жилых комнат, но
они давали свет кухням и санузлам. Хотя выглядит и правда атмосферно (если ухитриться пробраться внутрь).
yy Найдите при входе в арку колесные отбойники для экипажей и бывшие каретные сараи. Последние, что удивительно, все сохранили исторические деревянные двери с фигурными металлическими петлями.
yy Книгоманам стоит продолжить прогулку в сторону 8-й линии, 33, где во дворе
расположен один из лучших в городе магазинов «Старая книга». Путь пролегает мимо старинного Андреевского собора и нескольких любопытных зданий в стиле модерн.

ОДНА ИЗ ПОЖАРНЫХ ЧАСТЕЙ
ДОРЕВОЛЮЦИОННОГО ПЕТЕРБУРГА.
ЗДЕСЬ ЖИЛИ ГЕРОИЧЕСКИЕ БОРЦЫ С ОГНЕМ,
ИХ КОНИ И КОЗЕЛ, А ТЕПЕРЬ — ТОРГУЮТ
КРОССОВКАМИ
Загородный проспект, 37

Еще меньше века назад, в середине
1920-х, на углу Загородного проспекта и Гороховой улицы высилась своя
доминанта — деревянная каланча
бывшего съезжего дома Московской
полицейской части. Сооружение было внушительное — 31 метр в высоту
(выше современной пятиэтажки), что
обеспечивало хороший обзор дежурному наблюдателю.
166

Здание это было построено в первой четверти XIX столетия — предположительно, по проекту архитектора Викентия Беретти. Родившийся
в Риме Беретти в эпоху классики был
значимой фигурой в художественном
бомонде Российской Империи — членом комитета по постройке Исаакиевского собора, профессором Академии
художеств. Свою карьеру он начинал

Зверинец

архитекторским помощником Тома де
Томона на стройках Большого театра
на Театральной площади в Петербурге и Биржи на стрелке Васильевского
острова. Подмастерье справлялся хорошо и был награжден золотой табакеркой и бриллиантовым перстнем от
Александра I. В 1820–1830-х, уже став
самостоятельным зодчим, Викентий
Иванович спроектировал несколько
десятков казенных и частных зданий
в Петербурге: казармы, особняки, жи-

лые дома, даже гауптвахту на Сенной
площади. Ну и, конечно, сразу несколько пожарных частей.
Вместо итальянца Беретти архитектором здания иногда называют его русского коллегу Богданова, подпись которого стоит на чертежах 1838 года. Но,
скорее всего, бумаги исполнены постфактум и представляют собой не проектные эскизы, а фиксацию облика уже
построенного к тому времени здания.

КОЗЕЛ, СКАЧОК И «МАШИНА»
Викентий Беретти всегда оставался
верен строгому классицизму, вот и на
Загородном, 37, он возвел типичное
для этого стиля строение — 2 симметричных двухэтажных флигеля, посередине трехэтажный ризалит без лишнего декора, зато с функциональной
башней-каланчой.
Здание исторически делили полицейская и пожарная части полицейские заняли левую часть здания,
борцы с огнем — правую, дальше речь
пойдет именно о ней. Согласно описанию 1902 года, на первом этаже хранились насосы, снаряжение пожарных обозов, тут же находились кухня,
прачечная и казарма для семейных
пожарных. Второй этаж вмещал телеграф, квартиры семейных и холостых
пожарных, машиниста и главного помощника, на третьем жил местный
начальник, брандмейстер.
Профессия пожарного всегда была
важной для города — большая часть
жилого фонда была деревянной, на

окраинах деревянная застройка доходила до 80%.
В 1890 году, по сводкам пожарного ведомства, случилось 542 пожара,
а в 1900-м — 955! Самым трудным выдался 1901 год — 1021 пожар, рекорд за
100 лет. Больше всего возгораний происходило от невыясненных причин,
на втором месте — возгорание сажи
в трубе, на третьем — неосторожное обращение с огнем. Учитывала невеселая
статистика и возгорания при менее очевидных обстоятельствах, скажем, десятки случаев пожаров от лампад у образов
или от свечей на рождественских елках.
К концу XIX века город делился
на 12 пожарно-полицейских частей.
Борцы с огнем, как и прочие стражи
городского спокойствия, формально
подчинялись обер-полицмейстеру, но
их непосредственным начальником
был брандмайор, дававший указания
районным брандмейстерам. Его выезд
на пожар свидетельствовал о серьезности ситуации.
167

ЗА ФАСАДОМ: ЕЩЕ 30 ПИСЕМ О ПЕТЕРБУРГСКИХ ДОМАХ

По воспоминаниям художника Михаила Григорьева, пожарники неизменно вызывали восторг у петербургских детей. Одной из любимых
детских игрушек будущего классика
советской графики был игрушечный
пожарный обоз с раздвижной лестницей, а также пожарный насос из
папье-маше, оклеенный золоченой
фольгой. Прототипом игрушки была
пожарная «машина» — большой вертикальный котел с медной трубой,
к которому снаружи была приделана
паровая помпа и механизмы управления. Тащили машину на вызов крепкие кони, автомобили стали массово
заменять их только в 1920-х. Пожарные лошадей любили, гордились ими,
в каждой части они были своей масти.
Тот же Григорьев пишет о них: «Чудовищные по росту и силе кони». Однако
они были не единственной живностью
во дворе съезжего дома. Еще там жил
козел. Как ни странно, в книге «Милый старый Петербург. Воспоминания
168

о быте старого Петербурга в начале
XX века» аж несколько абзацев посвящено этому животному. Причем тому
самому — проживавшему на Загородном, 37:
«Как я впоследствии узнал, козел
был на дворе каждой пожарной команды и вообще козлов держали при
большом скоплении конного состава,
например, на извозчичьих дворах. Это
не было традицией, а имело то практическое значение, что мыши боялись
запаха козла. Козел с благородной
осанкой прогуливался по двору. Ребятам, как пожарным, так и полицейским, жившим в доме полицейской
части и гулявшим во дворе, строго
запрещалось дразнить козла. Однако, как только старшие недосмотрят
за ними, так какой-нибудь мальчишка подбежит к козлу и дернет его за
бороду, затем — наутек, чтобы не попало. Наблюдая за этой картиной, мне
и самому, грешным делом, хотелось

Зверинец

по-мальчишески (мне было тогда лет
девять) дернуть козла за бороду. Но
козел был для меня недосягаем, так
как на этот двор посторонних лиц не
допускали», — сожалеет об упущенных
возможностях старожил.
Существовала четкая система сигналов о возгорании. Днем при пожаре
над каланчой поднимали черные шары или цветные флаги, а ночью зажигали фонари.
Московская часть использовала
красный с синим флаг и комплект из
бело-красно-белых ламп. Только представьте: ночь, улица, вдруг над башней поднимают фонари. Со страшным
грохотом, будя окрестных жильцов, со
двора съезжего дома вылетает пожарный обоз — где-то поблизости заметили пламя.

мчался на коне пожарный, которого
называли «скачок». У него был свисток, пронзительным свистом которого он оглушал прохожих, оповещая их
об опасности нахождения на мостовой. За скачком неслась линейка и пожарные с брандмейстером во главе.
Тут же находился рукав поливочного
шланга. Затем — подъемная лестница.
И, наконец, несколько бочек с водой.
В линейку впрягались три-четыре лошади, в лестницу — две, в бочки — по
одной. На линейке находился горнист,
который душу раздирал у прохожих
своим тревожным сигналом. Если пожарная команда выезжала вечером,
когда на улице было уже темно, скачок скакал с факелом, зловеще оповещавшем о пожаре.

В воспоминаниях жившего неподалеку от Загородного, 37, Петра Алексеевича Пискарева, можно найти такие
строки:

Выезд пожарной команды сопровождался страшным шумом. Топот копыт и стук колес по булыжной мостовой, тревожная сигнализация скачка
и горниста — все это сотрясало землю
и воздух».

«Все приходило в движение. Я стрелой летел на улицу к депо, чтобы полюбоваться эффектным зрелищем
выезда пожарной команды на пожар.
А собирались они так быстро, что я не
всегда успевал к их выезду. Впереди

Бывали фальшивые тревоги, и немало. На такой случай было предписание
обязательного построения команды —
Московская часть вне зависимости от
времени суток строилась у Владимирской церкви.

ПОЖАР НА ШЕСТЬ ЧАСТЕЙ
В ночь на 17 января 1900 года случился пожар у Апраксина рынка. Горел
дом на углу Фонтанки и Апраксина
переулка, принадлежавший Надежде
Васильевне Струбинской. Возгорание
началось с «чуланов, набитых всевозможною негодною рухлядью», по-

сле огонь охватил лестницу, отрезав
жильцам выход. Поднялась паника.
Попытались дать знать пожарным, но,
как оказалось, сигнальная система во
дворе была неисправна — пришлось
другим жильцам бежать в управление
2-го участка Спасской части:
169

ЗА ФАСАДОМ: ЕЩЕ 30 ПИСЕМ О ПЕТЕРБУРГСКИХ ДОМАХ

«Тем временем жильцы 5-го и 6-го
этажей, оказавшись в огненной западне, видя себя обреченными на неминуемую смерть, уже не из желания
спастись, а лишь стремясь положить
конец мучительному поджариванию
живьем в пламени, один за другим
стали выбрасываться на двор из 6-го
этажа, с высоты более чем 11 саженей.
Все они, падая, попадали или на булыжную мостовую или проваливались
в каменные спуски, в подвалы, ударяясь головою об камни, причем у них из
ушей, носа и рта в момент удара била
фонтаном кровь. Большинство бросавшихся убивались на месте, некоторые
же, когда их поднимали, еще проявляли слабые признаки жизни, умирая
или тут же, на дворе, спустя несколько
минут, или по дороге в Обуховскую

больницу, куда их отвозили наваленными на легковых извозчиках».
В итоге первыми на место прибыли наши герои — команда Московской
части во главе с брандмейстером Яковом Ульяновичем Тутыгиным, хотя
формально к их зоне ответственности
адрес не относился. Сначала брандмейстер попробовал грозным окриком
прекратить панику, но попытка оказалась безуспешной — обезумевшие люди
продолжали выбрасываться с 6 этажа.
Пожарные попытались было растянуть
спасательный мешок для смягчения
удара, но никого не поймали. «Пожарные, видя, что им грозит опасность быть
самим убитыми падающими с высоты
людьми, бросив мешок, устремились
к своей лестнице, которую, как и вто-

Пожар на Апраксином дворе. Фото Карла Буллы
170

Зверинец

Брандмайор с помощником на пожаре. Фото Карла Буллы

рую, механическую лестницу Спасской
части, для ускорения пришлось провозить прямо через лежавшие на пути трупы разбившихся людей», — не жалели
мрачных подробностей хроникеры.
На шестом этаже уже никого не
осталось, зато удалось спасти больше
40 жильцов пятого. Сам Тутыгин со
своим помощником Котовичем, по-

жарными Шальтисом и Казеновым
залезли в горящий дом и помогли людям спускаться по лестнице. В разгар
борьбы с огнем на Апраксин переулок
съехались обозы целых шесть частей.
Вместе они потушили пожар, выгореть целиком успели только две квартиры. Четверо героев из Московской
части получили медали «За спасение
погибавших».

ЖЕРТВА ПРОГРЕССА
Один из страшнейших пожаров
в истории района произошел в самом
здании на Загородном проспекте, 37
в конце 1917 года. Но тушить его было
нельзя — революционные массы специально подпалили левую часть здания, занятую полицейским участком.
«Оплот старой власти» выгорел до

коробки стен. Судя по всему, пожарные все же помешали как минимум
распространению огня — даже деревянную каланчу в считанных метрах
огонь пощадил.
Погубил башню не пожар и не вой
ны с революциями, а технический
171

ЗА ФАСАДОМ: ЕЩЕ 30 ПИСЕМ О ПЕТЕРБУРГСКИХ ДОМАХ

прогресс. Спустя десятилетие после
революции на улицах советского Ленинграда стали появляться уже не
пожарные кареты, а новенькие алые
автомобили. Наблюдателя на каланче
с флагами и фонарями сменил дежурный у телефонной трубки. В 1930–
1931 годах на Загородном проспекте,
56, было построено новое конструктивистское здание пожарной станции. Вместо экипажных сараев в нем
были специально спроектированные
автомобильные боксы, а башня предназначалась уже не для наблюдения,
а для просушки пожарных рукавов
после выездов.
Перебравшись на новый адрес, теперь уже советские пожарные не посрамили славы дореволюционных
предшественников. Коллектив был
первым в городе удостоен звания «От-

личная часть». В годы Великой Оте
чественной войны именно пожарные
с Загородного проспекта пытались потушить пылающие Бадаевские склады,
заливали пожар на нефтебазе «Красный нефтяник».
Старое здание меж тем изменило
свой облик и функцию. Исчезла каланча, были заложены арочные проемы,
из которых прежде выезжали кареты.
В самом здании разместились коммунальные квартиры и склады, в 1930-х
в бывшей пожарной части проживали
несколько десятков семей. Со временем жилые помещения сменили конторы и магазины. Сегодня в здании
бывшего съезжего дома можно обнаружить хостел, продуктовую лавочку,
магазин электротехники, офисы нескольких фирм.

Разгромленный съезжий дом Московской части. Фото из коллекции Иона Дическу
172

ЧЕТЫРЕ ИНТЕРЕСНЫХ ФАКТА О ДОМЕ
НА ЗАГОРОДНОМ ПРОСПЕКТЕ, 37
yy Во время эпидемии холеры 1831 года в стенах съезжего дома был вынужден
укрыться от агрессивной толпы штаб-лекарь Московской части коллежский
асессор Карлицкий. Горожане не верили в болезнь и обвиняли лекарей в том,
что они якобы сознательно травят петербуржцев. Замеченного на улице врача
могли поколотить или даже убить. Как раз это и случилось с Карлицким, которого узнали, когда его экипаж ехал по Разъезжей улице. Коляску остановили, асессора попытались побить камнями. К счастью, врачу удалось вырваться
и добраться до безопасного укрытия на Загородном, 37.
yy Кроме полиции и пожарных, по тому же адресу в 1916 году находилась и одна
из первых в Петрограде станций скорой помощи «для подачи в экстренных
случаях». В основном же обязанность транспортировки больных в этом районе ложилась на госпитальные кареты соседней Обуховской больницы.
yy Первые пожарные автомобили появились в Петербурге еще до революции, но
число их было совсем незначительным. Интересно, что благодаря яркой окраске и шуму двигателей автопроизводители рассматривали пожарные машины
в качестве передвижной рекламы!
yy На месте сгоревшего в 1917 году полицейского флигеля съезжего дома Московской части уже в 2000-х был построен жилой дом с офисами и помещением под кафе на первом этаже. Это здание считается одним из ярких
представителей архитектурного «стиля» той поры, ядовито прозванного архитектурными критиками «стаканизмом».

ЗДЕСЬ СНИМАЛ ДАЧУ ПУШКИН,
А ПОТОМ ПОСТРОИЛИ ДОХОДНЫЙ ДОМ
С СОБАЧЬИМ ПИТОМНИКОМ
Набережная Черной речки, 49

«Болотистая, гнилая, мрачная, лишенная всякой растительности местность Черной речки (речки вонючей
со стоячей водою) может назваться
родоначальницей петербургских дачных местностей», — так писал о Черной речке краевед Петр Столпянский
в своей книге 1923 года «Дачные
окрестности Петрограда».
Но Столпянский прав. Именно отсюда начался когда-то «дачный бум»,
охвативший со временем ближние
и дальние окрестности Петербурга.
174

Традицию задали аристократы Строгановы. Горнозаводской магнат, барон
Сергей Григорьевич Строганов, приобрел участок под загородную виллу
у впадения Черной речки в Большую
Невку в 1743 году. Это тот самый
Строганов, по заказу которого на Невском был воздвигнут Строгановский
дворец. На Невском — то был его городской дом, а на Черной речке — загородная дача. В 1754 году Антонио
Ринальди, автор Катальной горки
в Ораниенбауме, построил здесь похожий павильон.

Зверинец

Кроме того, на даче Строганова имелись грот и хижина на острове, пристань с прогулочными лодками, пруд
со статуей Нептуна посередине и прочие живописные уголки. Уже сын Сергея Григорьевича, Александр, решил
открыть сад «всем порядочно одетым
людям», сделав его одним из излюбленных мест для отдыха горожан.
Гулял в этих местах, любуясь фейерверками, в том числе Иоганн Готлиб
Георги, автор первого путеводителя по
Петербургу, а также картограф, этнограф, биолог, геолог и в целом человек
эпохи Возрождения, в честь которого
назвали цветок георгин. Вот как он
описывал развлечения Черной речки
XVIII столетия в своей книге: «Вокруг
имеются палатки, в коих отдыхать,
глядеть, трактирщикам угощаемым
быть или с собою принесенные закуски съесть можно. Часто увеселяют

также мастера разных искусных телодвижений и прочего прогуливающихся безденежно».
В XIX столетии немалая часть дачи
Строганова оказалась сдана в аренду
сторонним лицам под отдых и разнообразные развлечения. Например,
на месте нынешнего дома 10 по улице Савушкина в 1834 году открылось
летнее заведение искусственных минеральных вод. В «Минерашках», как
прозвали место гости, торговали водой, приготовленной по рецептам
нарзана, вод из Карлсбада, Мариенбада, Висбадена и т. д.
Тут же петербуржцам предлагалось
за 2 рубля 80 копеек принять ванну
с морской водой, причем мужских
комнат было десять, а женских всего шесть. Во время процедур можно
было слушать оркестр, который играл
в саду «Минерашек».

175

ЗА ФАСАДОМ: ЕЩЕ 30 ПИСЕМ О ПЕТЕРБУРГСКИХ ДОМАХ

Метрдотель Александра I и Николая I, немец Федор Иванович Миллер, решил воспользоваться тем, что
место внезапно стало популярным,
и построил несколько шикарных
дач, чтобы сдавать их внаем. Миллер — первый известный владелец
интересующего нас участка на набережной Черной речки, 49. Согласно
книге Валерия Исаченко «По малым
рекам и каналам Санкт-Петербурга»,
в 1833 году на вилле Миллера по этому адресу поселился Пушкин с женой
и маленькой дочкой Машей.
Наталья Николаевна была очень
довольна. Дача располагалась в двух
шагах от фермы ее тети — Екатерины
Ивановны Загряжской. Мама Пушкина, Наталья Осиповна, тоже погостила у сына и отметила в своем письме
размеры усадьбы: «...при ней большой
сад и дом очень большой — 15 комнат
176

с верхом». Тем летом именно на этой
даче у Пушкиных родится второй ребенок — сын Саша. Но Пушкина даже
такое обстоятельство не могло заставить забыть про работу — он как раз
трудился над своей «Историей Пугачева». Как пишет пушкинист Павел
Анненков, каждый день поэт отправлялся с дачи пешком в архивы и биб
лиотеки центра города: «Как только
истощались его силы от усиленного
физического и умственного труда, он
шел купаться, и этого средства уже
достаточно было, чтобы вновь возвратить ему бодрость и способности».
Два года спустя, в 1835-м, семейство
снова квартировало здесь. На сей раз
Наталья Николаевна отдыхала после
четвертых родов и, по воспоминаниям, много каталась верхом с сестрами, танцевала в Строгановском саду.
Один из знакомых Пушкина, Сергей

Зверинец

Сухотин, оставил воспоминания об
этих балах и одной из первых встреч
Пушкина и Дантеса, произошедших
опять-таки на Черной речке: «В августе, по возвращении гвардии из
лагеря, на Черной речке на водах давались еженедельные балы, куда собиралось le mond elegant (изысканное общество. — Прим. авторов) и где
в особенности преобладало общество
кавалергардских офицеров. Расхаживая по зале, вдруг увидел я входящую даму, поразившую меня своей
грацией и прелестью: возле нее шел
высокий белокурый господин... сзади
Пушкин... Это была его жена, а белокурый господин — С. А. Соболевский.
Это трио подошло к танцующему кругу, из которого вышел Дантес и, как
мне помнится, пригласил Пушкину
на какой-то танец. Дантес очень много суетился, танцевал ловко, болтал,
смешил публику и воображал себя на-

стоящим героем бала: это был белокурый, плотный и коренастый офицер
среднего роста; на меня произвел он
неприятное впечатление своим ломанием и самонадеянностью».
Пушкинское место в своем оригинальном облике до нас не дошло. От
дачи Миллера не осталось и следа, уже
в конце XIX столетия адресные книги
видят на этом месте лишь пустырь,
сданный в аренду под огороды. Принадлежал он купчихе-кирпичнице Пелагее Ивановне Поршневой. Ее супруг,
потомственный почетный гражданин
Иван Дмитриевич Поршенев, выходец из Олонецких крестьян, владел
двумя кирпичными заводами в Шлиссельбургском уезде. На них трудились
порядка 500 человек, в год предприятия выдавали 12 миллионов кирпичей. Опознать их можно по не допускающему двусмысленностей клейму

177

ЗА ФАСАДОМ: ЕЩЕ 30 ПИСЕМ О ПЕТЕРБУРГСКИХ ДОМАХ

«ПоршневЪ» или укороченному варианту «И. П.». У фирмы был собственный магазин на Суворовском, 34.
На Пелагею Ивановну, в свою очередь, были записаны многочисленные
земельные участки на Черной речке:
45, 47, 49, 51, 53. Фактически, весь северный берег напротив дачи Строгановых принадлежал Поршневой. Часть
земель она, как и было сказано, сдавала под огороды, другую — под выпас
коров, а на третьей стояли домишки
с распивочной, сапожной мастерской,
мясной и мелочной лавками, богадельней.
К началу ХХ столетия стало ясно, что
район «врастает» в городскую ткань.
Здесь один за другим появляются уже
не дачи, а монументальные доходные
178

дома. Общему поветрию поддаются
и Поршневы. В 1902 году они отдают
под застройку свой первый надел —
Черную речку, 51, а в 1906-м кирпичные пятиэтажки возводятся на участках 47 и 49.
Дома строятся по проекту малоизвестного архитектора еврейского происхождения Мануила Александровича
Цейля. Собственно, помимо двух домов Поршневой, от него в Петербурге
осталась лишь одна постройка — на
противоположной, южной окраине
города. Тем не менее зодчему удалось
показать себя. На набережной Черной
речки, 49 Цейль выстроил эффектное
здание в стиле модерн, украшенное
цветочными орнаментами, балконами
различных форм с коваными решетками и игривой башенкой.

Зверинец

Последняя, правда, была утрачена
в советское время. Уже по архитектуре здания видно, что Поршневы верили в перспективы района. Основания
для этого были: популярное место
для развлечений недалеко от центра
города и одновременно — почти что
дачная местность, где еще десять лет
назад идиллически паслись буренки.
Если с превращением Черной речки
из периферии в почти центр города
домовладельцы не прогадали, то вот
о пасторальной тишине оставалось
только мечтать.

Согласно сборнику «Уголовный розыск. Петроград — Ленинград — Петербург» именно тут, на пустыре за
домом Поршневой, открылась первая
в России школа полицейских собак.
Образовывать русских псов решили
по бельгийской модели, и специально
для этого будущий основатель отечественной кинологии — Василий Иванович Лебедев — поехал в 1905 году
в город Гент и посетил уникальное
для того времени учреждение, специальную полицейскую псарню. Через
три года он создал «Российское общество поощрения применения собак

В начале ХХ века по всей Европе доберманов-пинчеров обучали полицейской
службе. Фото 1915 года
179

ЗА ФАСАДОМ: ЕЩЕ 30 ПИСЕМ О ПЕТЕРБУРГСКИХ ДОМАХ

Доберман Трефф

к полицейской и сторожевой службе»,
входящее в состав Департамента полиции МВД Российской империи.
Общество издавало журнал «Полицейская и сторожевая собака».
А в 1909 году на выделенном градоначальником участке в 5,5 десятины на
Черной речке открыли первую школу
кинологов и питомник. Начали с четырех собак и восьми человек обслуживающего персонала. Лекции читал
сам Лебедев, через четыре месяца полицейские псы были готовы к службе.
Уже первая четверка «студентов» школы могла похвастаться отличным выпускником — доберманом-пинчером
по кличке Треф. Ловкий пес, воспитывавшийся для службы в Московской
сыскной полиции, показал на экзамене выдающиеся результаты.
Интернет-журнал «Москва и москвичи» приводит следующие подроб180

ности: «На испытаниях первой группы
выпускников „Образцовой школы“,
состоявшихся 25 октября 1909 года,
судейская коллегия единодушно отдала первое место околоточному надзирателю московской городской полиции Владимиру Дмитриеву и его
четвероногому напарнику — родившемуся в Рижском питомнике 11-месячному доберман-пинчеру по кличке Треф, обладавшему особо острым
чутьем. Для начала Треф — некрупный коренастый кобель с короткой
сильной головой и довольно длинной
шерстью — показал свое умение искать преступника по следу.
Злоумышленника изображал дворник, нанятый на другом конце города, а потому совершенно незнакомый
собаке. За час до испытаний дворник прошел по питомнику, побродил
по окрестностям и зашел в трактир
в 2 км от места старта. Треф быстро

Зверинец

взял след, привел людей к трактиру и нашел „преступника“ среди
многочисленных посетителей. Затем
дворник выхватил револьвер и начал стрелять в Дмитриева холостыми
патронами. Треф тут же прыгнул на
„злоумышленника“ и выбил из его рук
оружие. В итоге Дмитриев получил
звание „Учитель дрессировки собак“
и серебряный кубок, а Треф диплом
сыскной собаки».
Вскоре пес с Черной речки стал настоящей звездой криминального мира
Москвы. Он ловил грабителей, убийц
и «политических», всего ему приписывают раскрытие порядка 1500 преступлений. Очерки о приключениях
Трефа и Дмитриева регулярно появ-

лялись в русских и зарубежных газетах. Якобы в 1917 году добермана даже прислали в Петроград — выследить
среди камышей Сестрорецкого разлива скрывавшегося там лидера большевиков Ульянова Ленина...
Во многом благодаря славе добермана Трефа кинологическая школа на
Черной речке быстро стала известной,
ученики съезжались со всей Империи:
Владивостока, Ашхабада, Кубани, Коканда, Терека и Ферганы. Интересно,
что среди слушателей была женщина — сестра начальника сыскарей из
далекого Самарканда. Перед ней была
поставлена задача организовать там
первый полицейский собачий питомник. Но это уже совсем другая история.

181

Зверинец

ТРИ ИНТЕРЕСНЫХ ФАКТА О ДОМЕ
НА ЧЕРНОЙ РЕЧКЕ, 49
yy Во многом благодаря славе добермана Трефа кинологическая школа на Черной речке быстро стала известной, ученики съезжались со всей Империи:
Владивостока, Ашхабада, Кубани, Коканда, Терека и Ферганы. Интересно, что
среди слушателей была женщина — сестра начальника сыскарей из далекого
Самарканда. Перед ней была поставлена задача организовать там первый полицейский собачий питомник.
yy В парадной на Черной речке, 49, уцелел витраж с растительным орнаментом. Для соседней Петроградской стороны — случай не исключительный,
но в Приморском районе, к которому административно относится здание,
адреса со старинными наборными стеклами можно пересчитать по пальцам.
Еще одно украшение подъезда — красно-желтая напольная цементная плитка
с опять-таки растительным узором. Чтобы его разглядеть, нужно быть весьма
внимательным. В отличие от почти вечной керамической метлахской плитки,
цемент легко стирается под ногами жильцов и гостей. Сейчас во многих местах рисунок в виде венков из листьев и ягод почти пропал.
yy Часть исследователей считает, что дача Миллера, которую снимали Пушкины, располагалась все-таки не здесь, а на соседней Белоостровской улице.
Впрочем, большинство сходится все же на Черной речке, 49. Официальная
«литературная» экскурсия от муниципалитета даже гордо величает бывший
дом Поршневой «Пушкинским домом». Естественно, в кавычках.

КРАСНЫЙ
ЦИКЛ
«Площадь Восстания», «шоссе Революции», «Улица Ленина», — на
карте Петербурга можно обнаружить десятки, если не сотни напоминаний о свержении самодержавия и государственном перевороте,
устроенном партией большевиков в ноябре 1917 года. То тут, то там
на фасадах встречаются мемориальные таблички, говорящие о совершенно невнятных при взгляде из XXI века событиях. В одном
доме в 1906-м состоялась первая встреча профсоюза булочников,
во втором Ильич писал очередной декрет или листовку, в третьем
располагалась конспиративная квартира... В этой части книги мы
попробовали рассказать несколько «красных» историй. В них вожди, революционеры и политики не только принимают исторические
решения или совершают судьбоносные поступки, но и лакомятся
винегретом, пишут письма семье, работают в офисах капиталистических корпораций. Пять поводов посмотреть на революционную
историю Петербурга-Петрограда под новым углом.

ЗДЕСЬ ЖИЛ КРАСИН — ИНЖЕНЕР
И ОРГАНИЗАТОР, ПРИДУМАВШИЙ ВООРУЖЕННОЕ
ВОССТАНИЕ В 1905 ГОДУ И ОПАСАВШИЙСЯ ЕГО
В 1917-М
Набережная канала Грибоедова, 25

В первые годы ХХ века Россию захлестнула волна террора. Радикальная
политическая оппозиция охотилась
на чиновников и полицейских. Для
пополнения партийных касс проводились «эксы» — экспроприации, ограбления банковских карет и контор.
Для того чтобы обеспечить террор
«адскими машинками», то есть бомбами, требовались по-настоящему промышленные мощности — и в России
был человек, готовый их предоставить.
186

«Товарищ Винтер», «товарищ Лошадь», «Никитич», «человек без тени», — под такими прозвищами был
известен талантливый инженер и организатор Леонид Красин, один из
лидеров партии большевиков и террорист-профессионал. Во время революции 1905–1907 года он был настолько популярен в среде радикальной
оппозиции, что даже соперничал
за руководство партией с Владимиром Лениным. Созданная Красиным

Красный цикл

«Большевистская техническая группа»
снабжала товарищей необходимым
снаряжением, а за деньги готова была
предоставлять свои ресурсы и другим
партиям, в частности эсерам-максималистам. Еще одной обязанностью
Красина была добыча финансирования для большевиков. Иногда «Группа» работала за долю в добыче.
«Партийцы знают теперь ту большую и ответственную работу, которую
нес Красин во время первой русской
революции пятого года по вооружению боевиков, по руководству подготовки боевых снарядов и пр.», —
писала уже после 1917 года Надежда
Крупская. Самое важное в деятельности Леонида Борисовича, судя по всему, скрывается как раз за этим «пр.».
В полной мере о его деятельности

предпочитали не распространяться
даже в советское время. Существует
версия, что именно Красин был ответственен в партии за самые тонкие,
но одновременно «грязные» дела. Скажем, когда в мае 1905 года на своей
вилле в Каннах был найден застреленным (официально покончившим с собой) промышленник и меценат Савва
Морозов, многолетний спонсор большевиков, основное подозрение пало
именно на Красина. К тому моменту
мертвым промышленник был партии
полезнее, чем живым, — его жизнь
была застрахована на крупную сумму,
а премия причиталась возлюбленной
Морозова актрисе Марии Андреевой,
помощнице Красина и стороннице
большевиков. Касса партии пополнилась на 60 тысяч рублей.

Леонид Красин. Архивное фото из собрания Библиотеки Конгресса США
187

Леонид Красин с семьей в Лондоне

Красный цикл

Нелегальную работу Леонид Красин
совмещал со вполне респектабельными позициями в русских технических
фирмах. В 1904–1905 годах он заведовал модернизацией электростанции
мануфактуры Морозова в ОреховоЗуеве, затем получил должность в петербургском «Акционерном обществе
электрического освещения» (1886 года). Если в студенческие годы властям
удавалось ловить Красина на деяниях
во славу революции, то теперь жандармам нечего было ему предъявить.
Когда в 1908 году Леонида Борисовича арестовали-таки в Хельсинки, его
быстро пришлось отпустить «за недостаточностью улик». Но осторожный
революционер покинул империю.
В Петербург Красин вернулся только
в 1913 году уже в совершенно новом
статусе. После 1908 года его взгляды
с лидером партии Владимиром Лениным окончательно разошлись —

Красин оказался радикальнее. Он,
например, был против работы депутатов-большевиков в «царской» Думе.
В итоге инженер-террорист сосредоточился на строительстве легальной карьеры и невероятно преуспел.
Когда Леонид Борисович приезжает
в Петербург и заселяется в «барскую»
квартиру на Екатерининском канале,
25 (теперешнем канале Грибоедова),
его социальный статус очень высок.
С 1912 года он занимает должность
управляющего всем российским
филиалом германской фирмы «Сименс-Шуккерт», ведущего европейского электротехнического концерна.
Кроме того, ему принадлежит значительный пакет акций компании.
Среди подвластных Красину активов — только в Петербурге турбинный
завод «Сименса» (нынешние «Силовые машины»), трансформаторный
(«Электроаппарат») и другие. Дом на

189

ЗА ФАСАДОМ: ЕЩЕ 30 ПИСЕМ О ПЕТЕРБУРГСКИХ ДОМАХ

Екатерининском канале тоже принадлежит компании.
Старинное здание, возведенное еще
в середине XVIII столетия, было выкуплено Сименсами и в 1894–1900 годах
перестроено под мастерские, склады
и корпоративные квартиры. Автором
перестроек были двое петербургских
зодчих немецкого происхождения.
Сперва Иероним Китнер переделал
часть здания, выходящую на канал,
затем его ученик Ричард Берзен пристроил к ней производственные помещения со стороны переулка.
В 1914 году вся собственность германского предприятия в связи с началом Первой мировой попадает под
наблюдение властей, оно вынуждено
разорвать связи с головным подразделением в Германии и перейти под

190

юрисдикцию «нейтральной» дирекции
в шведском Стокгольме. Несмотря на
революционное прошлое Красина,
он даже в новых условиях остается
руководителем российского подразделения «Сименса». Более того, ему
поручают еще и возглавить новый
пороховой завод Барановского на Выборгской стороне — важное оборонное
предприятие.
В итоге, живущий буржуазной жизнью крупного дельца Красин встречает февральскую революцию без
энтузиазма. Он отправляет семью
в Швецию, а сам остается в России,
лишь периодически навещая Стокгольм. В письмах к жене он фиксирует
перемены, происходящие в Петрограде. Вот что он, скажем, пишет осенью
1917-го, в очередной раз возвратившись из тихой Скандинавии в рево-

Красный цикл

люционную Россию: «Питер поражает
прежде всего, конечно, грязью и затем
какой-то отрешенностью, запустением, жалкой выморочностью. Улицы
и тротуары залиты жидкой грязью,
мостовые полуразрушены, сломанные
там и сям решетки, перила, водопроводные тумбы или люки — остаются
неисправленными, стекла не мыты, много пустующих заколоченных
лавчонок (хлебных, овощных) — все
в целом имеет вид города если не
оставленного жителями, то во всяком
случае населенного пришельцами».
В его письмах не только политика.
В основном — нежности в адрес супруги и дочерей, описание быта — руководитель русского «Сименса» хвалит
прислугу, жалуется на дороговизну
припасов, сложности с дровами, невозможность достать в Петрограде новое хорошее пальто. Красин описывает и деловые поездки на автомобиле
в Эстонию («Сименс» в 1917-м разрабатывает под Нарвой месторождения
горючих сланцев), на дачу в Царское
Село. В целом — ничего предвещающего грядущие глобальные перемены
и даже разрыв с семейством — демократка Любовь Миловидова, первая
супруга Красина, не примет диктатуру
большевиков и предпочтет остаться за
границей.
«Петроградцы гораздо менее забиты, напуганы, изнурены и утомлены, чем мы представляли по газетам,
очевидно, сгущающим краски против
действительности. Конечно, время было, есть и еще будет трудным, но ужасного пока еще ничего нет, и в частности у Сименс-Шуккерта, если бы не
безденежье, было даже сравнительно

Леонид Красин. Архивное фото из
собрания Библиотеки Конгресса США

спокойно, и товарищи за мое отсутствие как-то утихомирились», — пишет Красин 16 октября — за считанные дни до новой революции. Он не
упоминает, что еще несколько месяцев назад на заводе Барановского
его навещал старый знакомый Ленин
и предлагал вернуться в партию. Тогда
Красин ответил отказом.
Более того, в следующем письме
он осторожно пишет, что опасается
«сектантов» Ленина и Троцкого: «Все
видные большевики уже откололись
от Ленина и Троцкого, но эти двое
продолжают куролесить, и я очень боюсь, не избежать нам полосы всеобщего и полного паралича всей жизни
Питера, анархии и погромов». Вскоре большевики, что было внезапно
почти для всех, захватывают власть.
Рациональный Леонид Красин меняет гнев на милость и изъявляет го191

ЗА ФАСАДОМ: ЕЩЕ 30 ПИСЕМ О ПЕТЕРБУРГСКИХ ДОМАХ

товность воссоединиться с бывшими
однопартийцами. К моменту национализации активов «Сименс-Шуккерт» в России в 1918 году Красина
уже нет в Петрограде. Свою квартиру
на Екатерининском канале он меняет
на трехкомнатные апартаменты в московском «Метрополе». Остаток жизни Красин — видный советский деятель, дипломат и министр. Во многом
именно благодаря европейским связям Леонида Борисовича удается со
временем нормализовать отношения
с государствами Антанты, наладить
диалог с промышленниками из других
стран. Например, именно он вместе со
знаменитым кораблестроителем Крыловым курировал выкуп у англичан
необходимого советской России ледокола «Святогор» — в итоге уже после
192

смерти наркома возвращенное судно
переименовали в «Красин».
Бывший дом Сименса и после отъезда своего «хозяина» сохранил прежние функции. В первые годы после
национализации он обозначался как
«Центральный склад Электротехнического треста» — в трест превратился российский филиал «Шуккерта».
Затем постройкой успели попользоваться десятки организаций: «Ленторф», «Главзапстрой», фабрика игрушек и даже дирекция ленинградских
коллективов объединения «Союзгосцирк». В какой-то момент исчез без
следа балкон, на котором Красин выращивал герани.
Сейчас это жилой дом с торговлей
и офисами.

Красный цикл

ЧЕТЫРЕ ИНТЕРЕСНЫХ ФАКТА О ДОМЕ
НА КАНАЛЕ ГРИБОЕДОВА, 25
yy Красин в письмах к жене пишет о квартире на Екатерининском канале, 25
в женском роде — «к себе на Екатерининскую», будто канал — это улица. На
самом деле, скорее всего, имеется в виду народное название «Екатерининская
канава» — его канал получил за замусоренность и исходившие от воды миазмы. Подробнее об этом вы можете прочитать в этой книге, в одной из глав
финального цикла «Винегрет».
yy Автор последней перестройки дома под нужды «Сименсов», архитектор Ричард Берзен, много работал и с другими немцами-промышленникам, имевшими заводы в Петербурге. Например, он был автором производственных
корпусов завода «Курт Зигель» на нынешней улице Достоевского, фабрики
роялей «Ф. Мюльбах» на Васильевском острове.
yy Из примет старины в общедоступных интерьерах дома уцелела только метлахская плитка в одной из парадных. Кроме того, во дворе можно обнаружить
оригинальные створки дверей каретного сарая (уж не гараж ли это Красина?)
и круглый колесоотбойник XIX столетия. Сегодня он едва торчит из асфальта,
напоминая скорее шляпку гвоздя.
yy Дом на Грибоедова, 25, засветился и в трейлере компьютерной игры Call of
Duty Modern Warfare. Правда, ему почему-то понизили этажность и отказались от декора, хотя в целом узнать локацию можно. Удивляться нечему,
геймдизайнеры вообще вольно обошлись с петербургскими реалиями. Грифонов на Банковском мосту заменили на львов, а скромное неоренессансное
строение на Грибоедова, 27, — на массивный дом в стиле модерн, вариацию
на тему здания на Казанской улице, 2.

ЗДЕСЬ ЛЕНИН ПОД ВИНЕГРЕТ И ПИРОЖКИ ПИСАЛ
«ДЕКРЕТ О ЗЕМЛЕ»
Херсонская улица, 5–7
Для большинства сегодняшних петербуржцев «Бонч» — это технический
вуз, ну или кофейня на углу Большой
Морской и Кирпичного переулка, в помещениях бывшего ресторана «Кюба».
На самом деле это был целый клан
«красных аристократов» — бывших
польских шляхтичей, перешедших на
службу социализму. Об одном из них,
а также о доме, в котором он жил, мы
рассказываем в этой главе.
Мимо этого здания в Центральном
районе легко пройти и не заметить.
Рядовая постройка рубежа XIX–ХХ веков в формах, по выражению Алексан194

дра Бенуа, «пошлейшего германского
ренессанса». Дом был возведен по
проекту архитектора Алексея Соскова для профессиональной домовладелицы Софьи Семеновой. Эта дама
владела и управляла чуть ли не половиной всего квартала по Херсонской.
Ей принадлежали участки 5, 7, 9. Вообще, этот квартал на заре ХХ столетия относился к категории новостроек, участки под возведение домов по
Херсонской скупали крупными лотами. Скажем, соседу Семеновой, архитектору Карлу Шмидту, принадлежало
два участка — 11 и 13, по несколько
домовладений принадлежало и дру-

Красный цикл

гим семьям, например купцам Овсянниковым и Полежаевым. Сама Софья
Александровна тоже заселяется в дом
на Херсонской, 7, сразу после его достройки. Что любопытно, до того в петербургских адресных книгах она не
значится. Судя по всему, хозяйка дома
была из приезжих.
Дом был рассчитан на публику с достатком выше среднего. Район не из
самых престижных, зато оборудовано
здание вполне современно. В квартирах имелись фарфоровые ватерклозеты, ванны, водогреи (а в ту пору в этой
части города даже центральным водоснабжением могло похвастаться
не любое здание). В этом доме пятикомнатную двустороннюю квартиру
с балконом в 1908 году (по другим
данным, в 1909-м) снимает семейство известного журналиста, издателя
и политического активиста Владимира Дмитриевича Бонч-Бруевича.

К моменту заселения на Херсонскую
он (сам указывавший свою профессию
как «литератор») уже хорошо известен
русскоязычной читающей публике.
Под собственной фамилией и многочисленными псевдонимами (Семен
Гвоздь, Дядя Том, «один из провожавших» и еще множество) он печатает
статьи и книги о текущих событиях,
а также этнографические заметки.
Владимир Дмитриевич, например,
вместе со Львом Толстым и его окружением содействовал переселению общины сектантов-духоборов из России,
где их подвергали преследованиям изза радикального пацифизма, в Канаду.
Исследовал он и другие малые религиозные сообщества самого разного толка. Параллельно Бонч-Бруевич занимался и политической деятельностью.
От вполне легальной, вроде руководства большевистским издательством
«Жизнь и знание», формально ему

195

ЗА ФАСАДОМ: ЕЩЕ 30 ПИСЕМ О ПЕТЕРБУРГСКИХ ДОМАХ

и принадлежавшим, до очевидно незаконной. Скажем, во время революции 1905 года Владимир Дмитриевич
подготавливал в столице подпольные
оружейные склады. Даже в своей работе с сектантами он не забывал о цели — победе коммунизма. В общинах
он пытался наладить распространение
большевистской газеты «Искра».
Такой же, а может, и более радикальной, была и супруга Бонч-Бруевича,
вместе с которой они въехали на Херсонскую. Формально Вера Михайловна Величкина была докторкой, специалисткой с дипломами швейцарских
медицинских вузов и переводчицей.
Фактически — революционной активисткой, неоднократно попадавшей
под арест, и даже участницей одной

из большевистских «боевых групп» —
террористических отрядов прямого
действия.
При этом быт пары не носит внешних черт революционности. В их
квартире пять комнат: кабинет БончБруевича, личные комнаты Величкиной и их дочери Елены, гостинаястоловая и библиотека. Традиционно
неучтенными остаются каморка няни
и кухня. Помещения для прислуги при
описании дореволюционных квартир
в число комнат не заносили. Обходилась такая жилплощадь в 55 рублей
в месяц. Для сравнения, зарплата рядового рабочего в ту пору составляла
около 40 рублей, служанки (с бесплатным проживанием, униформой и питанием) — 3 рубля.

Переселенцы-духоборы в Канаде. Фото из собрания Библиотеки Конгресса США, 1902
196

Красный цикл

Квартира Бонч-Бруевичей прославилась в октябре 1917 года. Она была
удобно расположена — неподалеку от
Смольного института, где находился
штаб вооруженного восстания. 26 октября, когда стало очевидно, что большевикам удалось захватить власть,
именно на квартиру Владимира Дмитриевича, фактически ставшего личным секретарем вождя, отправляется
ночевать Ленин.
Гость задержался на Херсонской на
две недели. Все то время, пока для него
готовили кабинет и квартиру в Смольном. Именно по этому адресу был подготовлен «Декрет о земле» — один из
важнейших документов первого революционного правительства, во многом
закрепивший его власть. Ильич оккупировал кабинет Бонч-Бруевича, обедал и проводил время вместе с семьей
хозяина. Особенно ему полюбилась

стряпня здешней няни: винегрет, пирожки с капустой и мясом, домашний
студень. Даже после переезда в Смольный Ленин и другие лидеры советского
государства неоднократно навещают
этот дом. И только в марте 1918-го под
угрозой захвата Петрограда белыми
Бонч-Бруевич с семьей эвакуируется
из города (об этом подробнее в следующей главе).
В первые годы после отбытия большевистских властей в Москву дом на
Херсонской мемориальным адресом
Ильича не считается. Здесь организовали коммуналки, раздав квартиры
и комнаты советским служащим, причем не самым рядовым. Среди известных жильцов — начальник склада Леноблконторы Заготзерно, начальник
литейного цеха Кировского завода
(тогда — «Красный Путиловец»). Только в конце 1930-х годов, когда по всей
197

ЗА ФАСАДОМ: ЕЩЕ 30 ПИСЕМ О ПЕТЕРБУРГСКИХ ДОМАХ

стране создавалась целая система музеев Ленина (формально — филиалов
центрального музея Ленина при Институте марксизма-ленинизма), про
квартиру Бонч-Бруевича вспомнили.
К этому моменту подлинная обстановка была уже утрачена. Часть мебели уехала вместе с хозяином в новую
столицу, а интерьеры были переделаны последующими жильцами.
По удачному стечению обстоятельств, еще жив был сам Владимир
Дмитриевич Бонч-Бруевич. Собственной рукой он начертил план квартиры с указанием местонахождения всех
предметов: от ленинского письменного стола до водогрея в ванной комнате.
Известно даже, какие цветы в кадках
росли в квартире — финиковая пальма и филодендрон. Но экспонатов для
музея не хватало, даже несмотря на
на самоотверженные жертвы бывшего
хозяина квартиры. Один за другим он
передавал в экспозицию предметы из
собственной обстановки. Порой ока198

зываясь при этом в затруднительном
положении. Вот, скажем, что пишет
партиец в письме конца 1940-х — начала 1950-х годов по поводу трансфера в музей оригинального дивана,
стоявшего в квартире в 1917-м:
«Что касается вашего пожелания
получить диван, который у меня сохранился... Я хотел бы знать, прежде
чем решиться отдать диван, который
верой и правдой служил мне 34 года,
вам, — будет он поставлен сейчас же
на место, или будет сохраняться гделибо на чердаке? ... На нем сиживали
и Владимир Ильич, и Сталин, и очень
многие другие наши старые товарищи, из которых многие уже умерли. На
нем ночевали целый ряд товарищей по
партии, нелегальных и пр., что он является тем диваном, на котором я сам
спал в ночь Октябрьской революции,
когда мы пришли с Владимиром Ильичом из Смольного, и именно с него-то
я и видел, как Владимир Ильич сначала
прилег, а потом встал, зажег лампочку

Красный цикл

и стал писать декрет о земле... Кроме
того, к великому сожалению, я не могу вам его просто отдать потому, что
это единственный мой диван, которым я и в настоящее время пользуюсь,
и, отдавая его вам, должен буду купить
себе такой же, а теперь все это дорого
стоит. Лишних же средств на то, чтобы
купить диван, я не имею».
Схожим образом Владимир Дмитриевич описывает расставание с оригинальным письменным столом, а рояль
из квартиры и вовсе пришлось выкупать из комиссионного магазина.
При помощи Бонч-Бруевича удалось исторически достоверно оформить две комнаты квартиры из пяти.
Остальные были приспособлены под
служебные помещения и экспозиции,
посвященные социалистической современности. Музей в квартире просуществовал более полувека. Только

в самом начале 1990-х он был закрыт
во время ликвидации Центрального
музея Ленина. В 1992 году квартиру
передали новому музею «Смольный»,
объединившему многие «красные»
адреса Ленинграда. Та же организация
сегодня заведует, например, мемориальными музеями-квартирами Аллилуевых и Елизаровых в Центральном
и Петроградском районах.
Но, в отличие от них, музей на Херсонской вновь так и не открылся.
Сейчас квартира Бонч-Бруевича используется как склад картин на революционную тематику и реставрационная мастерская. Сами музейщики
надеялись, что воссоздать этот филиал
удастся сначала к 2017-му, годовщине
революции, затем к апрелю 2020-го,
к 150-летнему юбилею Ленина. Но на
сегодня и намека на скорое открытие
квартиры для посетителей нет.

199

Красный цикл

ЧЕТЫРЕ ИНТЕРЕСНЫХ ФАКТА О ДОМЕ
НА ХЕРСОНСКОЙ, 5–7
yy Если вас интересуют дополнительные подробности о квартире Бонч-Бруевича,
можете обратиться к литературе. Музей Ленина в Ленинграде издавал в начале 1980-х брошюры, посвященные каждому из своих филиалов. Есть такая
и по этому дому. Небольшая красная книжица «Херсонская, 5» написана исследовательницами Александровой и Кондаковой.
yy Если вы решите сами посетить этот адрес, обратите особое внимание на вход
в парадную. Сама историческая дверь в дом не сохранилась, но уцелела верхняя фрамуга с травленым стеклом с изображениями грифонов и пальмовых
листьев. В свое время такие стекла были отнюдь не уникальны, их заказывали
в лавках отделочных материалов по каталогам. Сегодня их сохранилось совсем немного.
yy По воспоминаниям работников музея, факт существования мемориальной
квартиры помог сохранить парадную от переделок и разрухи в советское
время. Ее ремонтировали по первому запросу.
yy Архитектор Сосков, выстроивший этот дом, возвел в Петербурге более двух
десятков зданий. В основном это доходные дома, принадлежащие к «рядовой
застройке» — с неярким оформлением фасадов и без «архитектурных излишеств». Многие здания работы Соскова были снесены в советское или даже
уже в постсоветское время. Такая участь постигла постройки на Большом
Сампсониевском, 6 и 12, Гаванской улице, 33, Куйбышева, 13, Ждановской,
10. Пожалуй, Алексей Петрович в этом смысле — один из самых невезучих
мастеров нашего города.

ИСТОРИЯ СТАНЦИИ ЦВЕТОЧНОЙ, С КОТОРОЙ
ЛИШЬ ОДНАЖДЫ В ПУТЬ ОТПРАВИЛИСЬ
ПАССАЖИРЫ. ЭТО БЫЛИ ЛЕНИН, КРУПСКАЯ,
БОНЧ-БРУЕВИЧ И ИХ СОРАТНИКИ В 1918 ГОДУ
Новорощинская улица, 3х

В начале ХХ века Санкт-Петербург
ский железнодорожный узел был
совсем не таким, как сегодня. Некоторые ветки еще не построили, другие с тех пор успели разобрать. Даже
список вокзалов отличался. Раньше их
было семь: Николаевский (сейчас Московский), Балтийский (многие горожане по старой памяти называли его
Петергофским), Витебский (прежде
Царскосельский), Варшавский, Финляндский, Приморский и Охтинский.
202

Последние два сегодня почти забыты.
Приморский вокзал стоял неподалеку
от теперешней станции метро «Черная
речка» — с него уходили пригородные
поезда на Сестрорецк. Охтинский,
или Ириновский, вокзал находился на
Свердловской набережной. Отходившая от него линия была узкоколейной
(750 миллиметров) и вела к поселку
Ириновка, и далее на Борисову Гриву.
Большинство городских станций
к 1917 году включены в единую сеть

Красный цикл

благодаря дополнительным второстепенным веткам. На одной из них, так
называемой Путиловской, соединяющей Витебский и Московский вокзалы
с Варшавским и Балтийским, а также с портом на Гутуевском острове,
и располагается станция Цветочный
пост. К началу ХХ века эти места —
промзона на глухой окраине. И вдруг
такое романтическое название. Все
дело в том, что Цветочный пост, или
Цветочная площадка, строился со
вполне конкретной целью, которая
и была отражена в названии крохотного вокзальчика.
В 1898 году стартовало регулярное пассажирское сообщение между
Санкт-Петербургом и французской
Ниццей, излюбленным курортом русских аристократов. Назад с Лазурного
берега едут не только поздоровевшие
и покрывшиеся загаром богачи, но

и фрукты, деликатесы... А еще цветы. И к экспрессу Ницца — Петербург
(прозванному Цветочным), и к парижскому поезду цепляют вагоны-садки —
первые рефрижераторы, заполненные
средиземноморской флорой. Их путь
занимал около трех суток, выращенные на Лазурном берегу гвоздики, розы и фиалки прибывали в Петербург,
не утратив свежести. Специально для
знатных заказчиков из Российской
Империи французские садоводы выводили «именные» сорта: «Княгиня
Лиза Трубецкая», «Княгиня Мария
Долгорукая», «Мадам генеральша Гурко» и десятки других.
«„Цветочный экспресс“ уходил с вокзала Ниццы раз в неделю в 2 часа дня
по вторникам и прибывал в Петербург
поздно ночью в пятницу. По правде
сказать, это был обычный пассажирский поезд, к которому цеплялись

Nord Express на участке Петербург-Остенде. К этому поезду прицеплялись вагоны
с цветами из Ниццы. Фото из архива Швейцарских железных дорог
203

ЗА ФАСАДОМ: ЕЩЕ 30 ПИСЕМ О ПЕТЕРБУРГСКИХ ДОМАХ

в разное время от 1 до 3 вагонов с цветами, в зависимости от сезона», — рассказывают в своей статье «„Цветочный экспресс“ Ницца — Петербург»
историки Арбатская и Вихляев.

небольшое одноэтажное кирпичное
здание. К сожалению, ни точная дата
его постройки, ни архитектор неизвестны. Справочники дают только дату открытия — 1902 год.

Судя по всему, первоначально цветы прибывали прямо на Варшавский
вокзал — главную «международную»
станцию Петербурга. Но со временем
это стало доставлять изрядные неудобства. Вагоны нужно было быстро
распломбировать, разгрузить скоропортящийся товар, провести его таможенный досмотр, распределить
по ожидающим своей доли оптовым
покупателям... Делать все это на территории многолюдного вокзала было
неудобно. Вместо этого вагоны-садки
стали отцеплять на свежепостроенной
Цветочной площадке. Для удобства
служащих станции было возведено

Для разгрузки цветов станция прослужила 12 лет. Прямое сообщение
с Парижем и Ниццей было прервано
с началом Первой мировой войны.
Петербургским туристам пришлось
выбирать другие маршруты для путешествий (об этом еще зайдет речь
в цикле «Винегрет»), а любителям роз
и фиалок — довольствоваться местной
продукцией, выращенной в теплицах.
Значение Цветочной площадки снижается... Но ей еще предстояло сыграть свою роль.
В прошлой главе мы уже рассказывали о революционере и литераторе

Цветочный рынок на Лазурном берегу на старой открытке.
Первая половина ХХ века
204

Красный цикл

Вокзал в Ницце. Начало ХХ века

Владимире Бонч-Бруевиче, в квартиру которого сразу после Октябрьского переворота заселился на несколько
недель Ильич. В первом советском
правительстве Бонч-Бруевич занял
должность управляющего делами —
на нем лежала ответственность за
все функционирование Совнаркома.
И именно Владимиру Дмитриевичу
в марте 1918 года поручили нетривиальную задачу — переезд центральных
органов власти революционной республики из Петрограда в Москву. Причин для такого перебазирования было
более чем достаточно. Еще Временное
правительство размышляло о переносе столицы, но конкретных решений
принято не было, в том числе и из-за
давления оппозиционеров-большевиков. Теперь же сами большевики
стали готовиться к эвакуации. Внутри Петрограда было слишком много

«контрреволюционного элемента»,
снаружи колыбели революции угрожали белые и германцы. Последние к началу марта заняли Нарву и подошли
почти вплотную к западным пригородам Петрограда — город оказался
в пределах досягаемости снарядов
немецкой дальнобойной артиллерии.
Решение об эвакуации, судя по всему, было коллективным, а вот координацией пришлось заниматься именно
Бонч-Бруевичу. Кандидатуры лучше
придумать было нельзя — ему уже
однажды приходилось заниматься
большим переездом. Ровно за 20 лет
до этого он помог перевести 7500 сектантов-духоборов из Грузии в Канаду.
Так что перебазировать несколько
десятков партийцев на 660 километров для него вряд ли было сложной
задачей. Правда, имелась масса «но».
205

ЗА ФАСАДОМ: ЕЩЕ 30 ПИСЕМ О ПЕТЕРБУРГСКИХ ДОМАХ

Например, отбытие из Петрограда
должно было состояться в атмосфере
глубокой секретности: во избежание
паники в городе и выступлений политических противников. Сперва отрицался сам факт грядущего переезда.
Хотя решение о нем было фактически
принято еще 26 февраля, до 7 марта
оно держалось в тайне. Кроме того,
были запущены слухи о том, что Совнарком уедет не в Москву, а в Нижний Новгород.
«Правительство хочет переехать, на
Волгу, — сказал я им (членам профсоюза железнодорожников, заинтересовавшимся эвакуацией. — Прим. А. Ш.)
почти на ухо. Поедем месяца через
полтора-два, можете ли вы взяться
разработать план переезда правительства туда на Волгу, причем нам
не хотелось бы заезжать в Москву, —
тихонько, „конспиративно“ прибавил
я», — записал в своих воспоминаниях
Бонч-Бруевич.
Управделами устраивал целые спектакли. Например, председатель Петроградского совета рабочих депутатов
и приближенный Ленина Зиновьев
демонстративно прилюдно входил
в бывший «царский» поезд с делегатами съезда рабочих депутатов, идущий
на Москву... и тут же покидал его через
другую дверь. Все, чтобы запутать потенциальных недругов, прежде всего
из эсеров с их опытом политического террора. Кстати, сам Зиновьев был
против переезда — его роль в государственном управлении после переноса
столицы явно снижалась.
Бонч-Бруевич лично гарантировал
Ленину, что правительство успешно
206

доедет до Москвы. В первые дни марта он взялся за дело: «Для того чтобы организовать самый отъезд, я за
десять дней до намеченного мною
срока, т. е. до 10 марта... вызвал к себе совершенно верного и преданного делу революции нашего товарища-коммуниста, бывшего в то время
одним из комиссаров Николаевской
ж/д, и сказал ему, что предстоит отъезд из Петрограда некоторых весьма
ответственных товарищей, которым
надо ехать на юг через Москву, и что
надо их отправить совершенно конспиративно, причем необходимо дать
вполне приличные мягкие вагоны.
Обсудив положение вещей, товарищ
предложил мне остановиться на Цветочной площадке соединительных
путей, примыкавших к Николаевской
ж/д., находящейся за Московской заставой. Площадка эта была совершенно заброшена, находилась в пустынном месте пригородных путей.
Решили накопить здесь постепенно
вагоны, потом сразу, когда потребуется, сформировать поезд и выехать
без огней, пока не достигнем главных
путей. Всю бригаду, начиная с машиниста, исподволь подбирали так, что
вполне могли на нее положиться и надеяться. Я отправился с одним из товарищей осматривать эту площадку,
чтобы детально ознакомиться с местностью. Место оказалось подходящим,
окраинным, пустынным».
На Цветочную площадку БончБруевич загнал целый караван — почти тысячу единиц техники от мягких
вагонов для самого поезда с высокопоставленными партийцами до санитарных вагонов и грузовых платформ.

Красный цикл

За перегонкой следили преданные
большевикам рабочие-коммунисты.
Обо всем подозрительном они должны были докладывать лично БончБруевичу, причем не в Смольный,
а на личную квартиру на Херсонской,
которая стала штабом переезда. Для
тех, кто все же узнавал о подготовке
составов на Цветочной, была придумана легенда — якобы на окраине снаряжают поезда для отправки на фронт
под Псков военных медиков.
Даже в последние часы перед отправлением он старается напустить
туману: на Николаевском вокзале
в момент отправления настоящего
правительственного поезда под номером 4001 с Цветочной стояли под
парами еще два состава с рядовыми
советскими чиновниками. Они играли роль официальных эвакуационных

поездов, но фактически ни Ленина, ни
Крупской, ни Троцкого в составах не
было.
«И вот наконец наступило время
отъезда Владимира Ильича. В девять
часов тридцать минут вечера 10 марта
1918 г. мы покинули Смольный институт. В нашем автомобиле ехали Владимир Ильич, Надежда Константиновна,
Мария Ильинична, Вера Михайловна
(Величкина, супруга Бонч-Бруевича.
— прим. А. Ш.) и я. Вера Михайловна
нас только провожала... Мы выехали
конспиративно и внезапно, по маршруту, находившемуся в стороне от
главной магистрали обычного движения, и не уведомляя никого о нашем
отъезде. Мы подкатили к последнему
поезду у Цветочной площадки, где нас
встретили мой постоянный сотрудник
М. Д. Цыганков и другие товарищи,

207

ЗА ФАСАДОМ: ЕЩЕ 30 ПИСЕМ О ПЕТЕРБУРГСКИХ ДОМАХ

которые, освещая путь маленькими
электрическими фонариками, бережно ввели Владимира Ильича и его
спутниц в предназначенный ему салон-вагон... Мы стояли на всех парах,
готовые к отходу. Наконец дан сигнал,
комиссар сел на паровоз. Без свистков
мы плавно отошли; состав не был освещен», — вспоминал Владимир БончБруевич.

Так почти в полной темноте с крохотного вокзальчика, куда прежде доставляли букеты, из Петрограда уехала верховная власть. Свет в вагонах
включили только у знакомой старым
большевикам станции Любань. Шесть
дней спустя перенос столицы был
официально узаконен. Начинался новый период петербургской истории,
да и вообще истории всей страны.

Красный цикл

ЧЕТЫРЕ ИНТЕРЕСНЫХ ФАКТА
О СТАНЦИИ ЦВЕТОЧНАЯ
yy Переезд правительства стал редким примером отправки пассажиров с Цветочной. Ни до, ни после регулярного пассажирского движения на ней не было.
yy Рядом со станцией Цветочная проходит и Цветочная улица. Как ни странно,
свое название она получила за 30 лет до открытия вокзала, в 1870-х, и совсем по другой причине — «по бывшим рассадникам цветов и растений Ботанического сада». К началу ХХ века «рассадники» уходят в прошлое. Зато
рядом стоят фабрики: обувная, граммофонных пластинок и изоляционных
материалов.
yy В 1980-х годах история переезда Совнаркома из Петрограда в Москву помогла
сохранить последний уцелевший дореволюционный паровоз серии С. Было
известно, что именно такой локомотив тянул поезд 4001, и по инициативе
ВООПИиК и железнодорожных активистов он был объявлен «тем самым».
Хотя реальности это и не соответствовало, лукавство позволило ускорить работы по ремонту памятника техники и уберечь его от распилки на металл.
Сейчас паровоз находится в железнодорожном музее на Балтийском вокзале.
Можно посетить и его, и станцию за одну прогулку.
yy Со станции Цветочная площадка, когда она работала по прямому назначению, цветы развозили по розничным магазинам. Главный из них так и назывался «Цветы из Ниццы». Он работал на Невском проспекте, 16. Кстати,
французские цветы в нем, да и других петербургских торговых точках, стоили
дешевле, чем в магазинах прочих городов Северной Европы. Спасибо низким
ввозным пошлинам.

ЛЕНИНГРАДСКОЕ
ВРЕМЯ
Советская эпоха началась в Петрограде в октябре 1917 года и символически завершилась 6 сентября 1991-го, когда городу было возвращено историческое имя — Санкт-Петербург. Почти четверть
своей истории город позиционировался как «Пролетарский Питер»,
«город Ленина», «колыбель Революции». Это были едва ли не самые драматичные годы в истории бывшей столицы Романовых. На
них пришлись голод и разруха времен Военного Коммунизма, разгул криминала 1920-х и НЭП, сталинский террор, блокада и многое
другое. И все это время в городе жили люди. Они ходили на работу,
строили дома и обставляли квартиры, собирали коллекции, творили,
спорили, влюблялись, закатывали вечеринки. В общем, делали все
то, что делают люди в любые времена и при любом режиме. Вслед
за «красным циклом» следующий — с историями Ленинграда и ленинградцев.

ДОМ «ИНОСТРАННЫЙ УДАРНИК» — КООПЕРАТИВ
ДЛЯ НЕМЦЕВ, ФИННОВ И ВЕНГРОВ, ПОМОГАВШИХ
СССР В ИНДУСТРИАЛИЗАЦИИ
Кронверкский проспект, 45

Петроградская сторона в начале
ХХ века была центром строительного
бума, а Кронверкский проспект или
«Эспланада», как его еще иногда называли, одной из самых престижных
в районе улиц. Еще бы — из стоящих
здесь домов открывался вид на парк,
а не на плотную застройку, а в окнах
на юг всегда было много света. И чем
светлее квартиры, тем они лучше
и дороже — об этом в Петербурге до
1917 года знали и квартировладельцы, и съемщики. И все же даже в таком востребованном месте к моменту
212

Октябрьского переворота еще оставались участки без монументальных новостроек в пять-шесть этажей. Как раз
такими были участки на Кронверкском, 41–45, сейчас имеющие единый
номер 45.
На них стояло трехэтажное кирпичное здание гостиницы «Кронверкская», деревянная избушка с резными
наличниками, построенная в середине
XIX столетия, и еще несколько небольших деревянных домиков, реликтов
старой Петербургской стороны. Но

Ленинградское время

уже к концу 1920-х годов возобновляется массовое новое строительство
в Ленинграде, в том числе со сломом
неэффективных старых построек. До
архаичной «Кронверкской» черед дошел в начале 1930-х, когда на ее месте решено было воздвигнуть новый
кооперативный жилой дом.
Кооператив носил необычное имя
«Иностранный ударник» и входил
в систему Ленжилстройсоюза. Иначе
говоря, его членами были работники
строительной отрасли и коммунального хозяйства города Ленинграда.
А если конкретно — иностранные
рабочие и инженеры, приглашенные
в СССР на волне индустриализации.
Они должны были познакомить местных работников с новыми технологиями производства, заместить необходимых специалистов на время
подготовки собственных советских

кадров, помочь с трудовой дисциплиной. Кроме того, приглашение в страну победившего социализма зарубежных трудящихся идеально ложилось
в русло идеологии Третьего Коммунистического интернационала. Первыми
в СССР приехали шведские железнодорожники. За ними потянулись немцы, финны, американцы, даже русские
реэмигранты.
По данным историка Владислава
Ходаковского, только в 1930–1931 годах советские власти планировали
пригласить из-за рубежа не менее 10
тысяч иностранных специалистов.
Точное общее число зарубежных рабочих и инженеров в СССР эпохи
первых пятилеток неизвестно, но по
состоянию на 1935 год их в стране
было порядка 35 тысяч человек. Часть
иностранцев были идейными, другие
приезжали из простого любопытства,

213

ЗА ФАСАДОМ: ЕЩЕ 30 ПИСЕМ О ПЕТЕРБУРГСКИХ ДОМАХ

третьи надеялись сбежать в СССР от
экономических проблем США и Европы и заработать. Не все их ожидания
оправдались. Прежде всего, иностранцы жаловались на плохую доступность продовольствия и необходимых для комфортной жизни товаров.
Пришлось даже организовать систему
«Инснаба» — снабжения иностранных
рабочих отдельно от советских граждан. Но еще важнее было решить проблемы с жильем — заставить зарубежных специалистов жить во времянках
и бараках было непросто. Многие выбирали отъезд на родину по причине
нехватки комфортных квартир.
Именно поэтому для иностранцев
обустраивались отдельные поселки —
«колонии». Известно, что в Ленинграде такая находилась на индустриальной Выборгской стороне. Кроме того,
иностранным строителям в начале
1930-х выделили землю под возве214

дение жилого дома на 101 квартиру
в самом центре, на проспекте Максима Горького, так тогда назывался
Кронверкский. Интересно, что участок
имел «немецкий» бэкграунд. Дворовая часть выходила прямо к бывшей
лютеранской церкви Святой Марии,
которую в то время как раз переделывали под клуб. Несколько лет спустя,
в блокаду, деревянную кирху разберут
на дрова.
Автор проекта дома для иностранных специалистов Владимир Мунц
наверняка легко мог понять их нужды. Еще его дед был чистокровным
голландцем, перебравшимся в Одессу.
Отец зодчего, Оскар Мунц был известным петербургским архитектором,
работавшим в том числе над проектом Волхвской ГЭС. Мунц-младший
начал самостоятельно работать только в 1926-м. А уже в 1931 году он
вместе с Андреем Левинсоном взял-

Ленинградское время

ся за крайне ответственный проект — ДК Промкооперации на улице
Красных Зорь (так с 1918 по 1934 год
называлась большая часть Каменноостровского проспекта). Мы знаем
его как ДК Ленсовета. «Иностранный
ударник» проектировался параллельно с ДК. Готовую работу Мунц опубликовал в «Ежегоднике общества архитекторов-художников» за 1935 год.
Помогал ему младший товарищ Леонид Асс. Мунцу к моменту завершения строительства дома было 32 года,
Ассу — 28.
Дом на Максима Горького, 45, был
комфортнее рядовых советских жилых построек той эпохи. В нем были
только отдельные квартиры, в каж-

дой свой санузел, горячее и холодное
водоснабжение, централизованное
паровое отопление, газовые плиты.
Из характерных примет эпохи — отсутствие личных кухонь. Предполагалось, что готовить жильцы будут
в общих кухнях-столовых на первом
этаже. Как пишет краевед Валентин
Привалов в книге «Улицы Петроградской стороны», это было непривычно
для иностранцев и порой приводило
к ссорам, разрешал которые товарищеский суд кооператива.
Несмотря на то что большинство
иностранных спецов были немцами
или экспатами из США, руководил
«Иностранным ударником» венгр по
имени Эмиль Хорти. Его офис распо-

215

ЗА ФАСАДОМ: ЕЩЕ 30 ПИСЕМ О ПЕТЕРБУРГСКИХ ДОМАХ

лагался не в самом доме, а на Фонтанке, 21, в бывшем Шуваловском дворце,
а тогда ленинградском доме Союза писателей. Хорти был не просто пролетарием (хотя и рабочим-электромонтером по специальности). Он был одним
из видных венгерских коммунистов,
сбежавших в СССР из Будапешта, членом ВКП (б) с 1918 года. А еще редактором немецкоязычной газеты Rote
Zeitung, выходившей в Ленинграде
и рассчитанной в основном на «иностранных ударников». Любопытно,
что Хорти в доме кооператива не жил.
До самого своего ареста в октябре
1938 года он квартировал на Красной
улице, 11, нынешней Галерной.
Уже к середине 1930-х годов отношение к иностранным специалистам
стало меняться с уважительно-восторженного на подозрительное. Особенно
не повезло немцам. Тем, из них, кто
возвращался в Германию из СССР по-

216

сле 1933 года, было трудно избежать
подозрений в связях с коммунистами
— теперь, в гитлеровском Рейхе «красные» страницы в биографии означали
реальную опасность. А в СССР многие
иностранные рабочие, не уехавшие на
родину, в годы Большого террора были репрессированы по надуманным
обвинениям. Иностранцев особенно
легко было объявить в шпионаже, диверсиях или даже просто «контактах
с иностранными государствами в контрреволюционных целях».
При этом формально в книгах памяти жертв сталинских репрессий «Ленинградский мартиролог» не упомянут
ни один житель кооперативного дома
на проспекте Максима Горького, 45.
Но из шести десятков известных имен
его обитателей уже в 1940-е всего одно
немецкое. Все, или, по крайней мере,
очень многие, иностранные жители
исчезли в неизвестном направлении.

Ленинградское время

После Великой Отечественной «Иностранный ударник» был уже обыкновенным многоквартирным домом.
Жилье здесь было престижным. Например, квартиру по этому адресу получил директор Ленинградского кораблестроительного института, кавалер
ордена Ленина Евгений Товстых. Соседние участки-лакуны тоже застраивались номенклатурными «сталинками». Через дорогу, на участке 35,
вырос задуманный еще до войны дом
Ленфильма, на Горького, 21, — дом
«Радиус» для партийной элиты, военных и артистов.
Меняла функции кухня-столовая
на первом этаже. Сейчас в ней, поде-

ленной на части, кофейня, табачный
магазин и пара закусочных, а на рубеже 1990–2000-х годов тут был компьютерный клуб. «Я все детство мимо
него по трамвайным рельсам ходила домой из музыкалки (Каменноостровский, 5). На первом этаже был
компьютерный клуб, где я за неимением компьютера дома распечатывала песни для гитары», — вспоминает
петербурженка Анастасия Свиридова.
Один из авторов этой книги, Алексей
Шишкин, тоже все детство ходил мимо этого дома — в зоопарк и планетарий, но заметил его уже в сознательном возрасте. Теперь это одно из его
любимых зданий на всей Петроградской стороне.
217

Ленинградское время

ЧТО ЗДЕСЬ ДЕЛАТЬ
yy Обратить внимание на необычные детали, например форточки. В отличие от
подавляющего большинства домов, у «Иностранного ударника» они расположены в нижней, а не верхней части окон. По задумке авторов, так их должно
быть легче открывать и закрывать.
yy Побродить по загадочному пустырю на пересечении Сытнинской и Кронверкской. Когда-то именно здесь стояла кирха Святой Марии. Уже в 2010-х
компания «УНИСТО Петросталь» попыталась выстроить на этом месте многофункциональный центр. Несмотря на наличие разрешительной документации, дальше проведения земляных работ дело не пошло. В грунте обнаружилось неизвестное до того кладбище петровской эпохи — 250 скелетов. В итоге
останки перенесли, а стройку отложили. По состоянию на 2023 год окрестные
жители все еще ратуют за создание сквера на месте некрополя, а бизнес не
теряет надежды вернуть инвестиции, застроив пустырь.
yy Сходите на Сытный рынок рядом: свежие продукты, узбекские расписные
тарелки, секонд-хенд с отличной подборкой одежды и умеренная доза джентрификации. К тому же памятник архитектуры.
yy Перейдите Кронверкскую улицу и загляните в арку дома 5. За ней откроется неожиданный вид на старейший павильон киностудии «Ленфильм». Он,
кстати, еще дореволюционный — построили здание как торговый павильон
еще одного рынка, «Петербургского центрального», принадлежавшего купцу
Александрову. А уже в советские времена переделали для нужд кинематографистов.

«ВСЕ ХОДЯТ В ТЕМНОЙ ОДЕЖДЕ,
В ТАБАЧНЫХ МАГАЗИНАХ НЕТ ОТКРЫТОК», —
КАК ИВАН БИЛИБИН ВЕРНУЛСЯ В ЛЕНИНГРАД
ИЗ ЭМИГРАЦИИ
Улица Лизы Чайкиной, 25

Самый знаменитый художник «нео
русского стиля» начала ХХ века Иван
Яковлевич Билибин покинул Россию
в 1920 году. Он не был убежденным
монархистом, но и большевикам не
доверял. И даже рисовал агитационные плакаты, в которых РСДРП (б)
именовали не иначе как агентами Германии: «О том, как немцы большевика
на Россию выпускали».
Из охваченного паникой Новороссийска Билибин отплыл на юго-запад
220

на корабле «Саратов». Он предполагал осесть с дочерьми в Праге, которая становилась центром славянского
книгоиздания и где художника хорошо знали. Но в итоге бóльшую часть
своих полутора эмигрантских десятилетий Билибин прожил сперва в Египте, а затем во Франции.
К середине 1930-х конкуренция
между художниками Парижа, где жил
Иван Яковлевич, резко возросла на
фоне экономического кризиса. Зака-

Ленинградское время

зов не хватало даже самим французам,
а Билибин, так и не принявший местного гражданства, и вовсе оказался
в непростом положении, несмотря на
свою широкую известность. Издатели
даже предлагали художнику поменять
имя, взяв псевдоним на галльский манер, например, Жан Билибэн. Билибин
категорически отказался.
На фоне неурядиц с заказами и все
растущей ностальгии он сблизился
с Владимиром Петровичем Потемкиным, бывшим профессором истории
Московского университета, который
в 1934 году занял пост полномочного представителя СССР во Франции.
В 1935-м Потемкин поручил Билибину
написать в интерьере советского посольства в Париже фреску на былинную тему — «Микула Селянинович».
Тогда же художник и дипломат начали переговоры о получении Иваном

Яковлевичем советского гражданства
и его возвращении в Ленинград.
С советской стороны инициатором
возвращения Билибина, кроме Потемкина, был руководитель Академии
художеств, придворный портретист
и классик социалистической живописи Исаак Израилевич Бродский.
Были у репатриации художника
и противники — в основном те, кто
принципиально негативно, часто еще
с дореволюционных времен, относился к живописцам круга «Мира искусства». В итоге вопрос о Билибине дошел до ЦК партии большевиков.
Бродского вызвали в Кремль, где
ему, как главе Академии художеств,
предложили самому решить, нужен
ли Билибин Советскому Союзу. Исаак
Израилевич решил, что нужен. В итоге
на запросе о репатриации появилась

221

ЗА ФАСАДОМ: ЕЩЕ 30 ПИСЕМ О ПЕТЕРБУРГСКИХ ДОМАХ

виза Сталина: «Разрешить. Принять».
Кстати, со Сталиным художник в итоге встретился лично — на торжественном обеде в Кремле, год спустя. Но
чокнуться с вождем недавнему эмигранту не дала охрана.

Александре Васильевне, бывшей сотруднице Государственного фарфорового завода, тут же предложили вернуться на прежнюю работу. А Билибин
буквально с судна вместе с багажом
отправился в Академию художеств.

Слух об отъезде Билибина, которого
наряду с Шаляпиным считали одной из
самых ярких фигур русской эмиграции,
стал для многих шоком. Все те месяцы,
что художник готовился к возвращению в Россию, он и его семья получали
с одной стороны угрозы и проклятия,
с другой — просьбы о содействии в переезде в СССР. Все тот же Шаляпин при
последней встрече в «Гранд-опера» попросил Билибина «поклониться от него
родной земле нашей».

«Я хорошо помню тот сентябрьский
день 1936 года, когда в приемную дирекции Академии художеств вошел
хорошо одетый, чем-то очень знакомый, уже где-то виденный черноглазый человек. Заикаясь и растягивая
слова, он сказал:

В сентябре 1936 года Иван Яковлевич и его третья супруга художница
Александра Васильевна ЩекатихинаПотоцкая на пароходе «Ладога» через
Антверпен вернулись в Ленинград.

222

— Я Б-би-билибин! — и, галантно поклонившись всем сидящим
в приемной женщинам — секретарше Людмиле Евсеевне, машинистке и уборщице, он всем, по очереди,
представляясь, поцеловал руку», —
вспоминал искусствовед Иосиф Анатольевич Бродский.
Билибин явился с первым же визитом к директору Академии, но не

ЗА ФАСАДОМ: ЕЩЕ 30 ПИСЕМ О ПЕТЕРБУРГСКИХ ДОМАХ

застал его. Зато сумел пристроить
важнейшую часть своего багажа —
библиотеку. На время, пока художнику
пришлось ждать собственную жилплощадь, ее разместили в фондохранилище музея Академии. «Книги — это
самое дорогое, что у меня есть. Без
них — меня нет», — говорил сам художник
Билибина в СССР встретили «генеральским чином», по его собственному выражению. На второй день по
возвращении в Ленинград он получил
должность профессора на графическом отделении Академии художеств.
Он и Александра Васильевна получили
на двоих квартиру на Гулярной улице,
25, нынешней улице Лизы Чайкиной.
Этот громадный многоквартирный
дом, состоящий из трех корпусов, был
построен в 1911 году. Перед революцией он принадлежал потомственно224

му почетному гражданину Петру Осиповичу Осипову, жилье в нем сдавали
городскому среднему классу.
Полученная четой художников квартира за номером 46, на третьем этаже дома была несколько скромнее,
чем прежний петербургский адрес
Билибина — двухэтажная квартира-студия на Васильевском острове,
раньше принадлежавшая Архипу Куинджи. Но по сравнению с парижским жильем это были почти хоромы.
А главное, Иван Яковлевич смог вновь
завести рабочее место — кабинет-библиотеку, где наконец поместились его
книги.
Во Франции Билибин из-за ограниченности в средствах и тесноты
не мог позволить себе такой роскоши, вспоминал историк и библиофил
Петр Корнилов, бывавший у художника дома:

ЗА ФАСАДОМ: ЕЩЕ 30 ПИСЕМ О ПЕТЕРБУРГСКИХ ДОМАХ

«Как-то он мне шутя рассказал, как
при строгости Щекатихиной-Потоцкой приходилось делать, когда в бытность в Париже покупалась новая
и интересная книга. Ее сразу он не
решался нести домой. Прятал сверток
в лестничный шкаф, а в отсутствие
Александры Васильевны книга помещалась на полку и через несколько
дней уже вынималась как давнее приобретение».
Тот же Корнилов вспоминал, что на
вопрос о том, какие перемены в Ленинграде первыми бросились ему
в глаза, Билибин ответил так: «Все
ходят в темной одежде, преобладает
кепка, а в табачных магазинах нет открыток».
Сын Щекатихиной-Потоцкой от
первого брака Мстислав, переехавший
в Ленинград вместе с парой художников, вспоминал иное: «Первое, что
нас поразило... было необыкновенное

226

стремление советских людей к знанию. На каждом шагу, в трамвае, на
набережных, в скверах, мы встречали
читающих людей».
Потоцкий упоминал и о том, что
Билибин не мог не замечать происходящего вокруг сталинского террора:
«Были у него и тяжелые переживания,
связанные с несчастиями людей, ставшими жертвой произвола. Среди пострадавших оказались близкие Ивану
Яковлевичу люди, художники, которых
он знал как честных людей, преданных своему делу и Родине». Размытый
характер воспоминаний связан с тем,
что подготовлены для публикации они
были в 1970 году в СССР.
Билибину не нравились в Советском
Союзе пренебрежение и сознательное
разрушение памятников старины, отдельные бытовые трудности. Например, студенты Академии художеств
вспоминают, что порой обычно до-

Ленинградское время

брожелательный Билибин приходил
на занятия раздраженным — это значило, что до пар ему пришлось отстоять очередь в гастрономе. Его студент
Ершов вспоминал:
«Он... говорил о том, что его, билибинское тело природой устроено дурно, что было бы куда лучше, если бы
он мог не только ходить... но и скакать. Тогда, говорил Иван Яковлевич,
первым бы прыжком он с Петроградской стороны, где жил, опустился бы
у здания бывшей Фондовой биржи,
следующим прыжком мечтал он попасть в гастроном по поручению
Александры Васильевны, а затем уже
и последний, третий, прыжок в Академию художеств».
На мемориальной табличке, установленной на доме по улице Лизы Чайкиной, 25, в 2012 году, было написано:
«Здесь с 1937 (судя по воспоминаниям современников, с 1936-го. — Прим.
А. Ш.) по 1942 (тоже неверно. — Прим.
А. Ш.) год жил и работал художник театра и книги Иван Билибин».
И действительно, иллюстрациями
к былинам (в СССР предполагалось
издать полный Киевский цикл с картинками Ивана Яковлевича) и преподаванием деятельность Билибина
в ленинградский период не исчерпывалась. Почти сразу после возвращения художника из эмиграции в конце
1936 года Кировский театр — бывший Мариинский — обратился к нему
с предложением оформить новую советскую постановку оперы РимскогоКорсакова «Сказка о царе Салтане».
Слово режиссеру театра Николаю Николаевичу Гладковскому:

Иван Билибин. Эскизы костюмов
для оперы «Сказка о царе Салтане»

«Я... отправился на Петроградскую
сторону в Гулярную улицу, где Билибин тогда проживал. Подъезжая
к указанному номеру дома, я заметил
прохаживающегося по тротуару пожилого человека. Увидев машину, он
остановился и помахал рукой. Это был
Билибин. Иван Яковлевич был в приподнятом настроении и по дороге
с интересом во все всматривался и высказывал удивление в адрес ленинградцев, их жизни на улицах города:
„Все куда-то бегут, торопятся, совсем
нет праздных людей, фланеров“».
Появление Ивана Яковлевича в Ленинграде стало для Кировского театра
227

ЗА ФАСАДОМ: ЕЩЕ 30 ПИСЕМ О ПЕТЕРБУРГСКИХ ДОМАХ

хорошим шансом обновить «Сказку
о царе Салтане». В неизменном виде
она ставилась с 1916 года, и многие
сотрудники учреждения считали невозможным отказ от декораций, написанных Константином Коровиным
до революции. Одновременно сам
театр желал обновления к 100-летию
смерти Пушкина — авторитет Билибина, который в Европе уже оформлял «Салтана», позволял осуществить
намеченную задумку.
Правда, во взаимодействии театра
и оформителя не обошлось без трудностей. Обычно художник сам выстраивал композицию сцены, а здесь
ему поручили лишь придумать «красочный костюм» для готовой схемы
оформления спектакля режиссера
Владимира Лосского. Билибина с тру-

дом убедили участвовать в постановке
на таких условиях. Принципиально он
потребовал отказаться лишь от комической сцены, в которой пьяный
Салтан скатывается с крыльца. Она
отсутствовала в сказке, и художник
посчитал ее оскорбительной.
Мстислав Потоцкий рассказывал,
что, когда жена критиковала Билибина
за то, что над декорациями для «Салтана» он засиживался до 3–4 часов
ночи, он отвечал ей: «Не мешай мне.
Я сейчас работаю для своего народа,
с Пушкиным и Римским-Корсаковым.
Я должен показать, что Билибин жив
и хочет, и может работать для своих сограждан». Впрочем, Александра
Васильевна и сама присоединилась
к супругу — она оформила половину
костюмов к опере.

Иван Билибин: фреска «Микула Селянинович» в посольстве СССР в Париже
228

Ленинградское время

Работы по фарфору Александры Щекатихиной-Потоцкой

Премьера состоялась в январе
1937 года и имела огромный успех.
Первое время Билибин и Щекатихина-Потоцкая бывали на каждом спектакле.
Спустя три года, в 1940-м, Иван Яковлевич обновил оформление постановки, избавившись от многих навязанных ему приемов Лосского. Например,
убрал видные из зала канаты, которыми тягали волны в сцене метания бочки с царевичем по волнам, заменив их
на незаметные рычаги, нарисовал новый сказочный занавес, а кроме того,
приспособил постановку под гастроли
в Москве на сцене Большого.
Следующие четыре года Билибин
активно работал с Гослитиздатом,
Академией художеств, Кировским театром и другими заказчиками. Спектакли в его оформлении заказывали
даже из Львова.
В самом начале июня 1941 года
художнику телефонировал один из
помощников Сергея Эйзенштейна,

предлагая оформить новую картину
мастера «Иван Грозный». Билибин не
смог сразу взяться за работу — он был
занят заказом от Минской киностудии, где работал над «Ковалем-богатырем». В итоге заказ был отложен на
1942 год. Участию в проекте помешала
война.
Во время блокады Иван Яковлевич
и Александра Васильевна принципиально отказались от эвакуации. «Из
осажденной крепости не сбегают, ее
защищают», — вспоминали слова художника его бывшие студенты. В первый же год войны в дом на Гулярной,
25, попала бомба. Квартира Билибиных оказалась сильно повреждена,
хоть и не совсем разрушена, и супруги
переехали в общежитие при Академии
художеств. Там 7 февраля 1942 года
Билибин и скончался от истощения.
Даже зимой он заглядывал на разгромленную Гулярную — там остались
его драгоценные книги. Еще одна из
причин, по которой он не хотел уезжать из Ленинграда. Предчувствуя
229

скорую смерть, художник пометил
частично неоконченные работы крестом — чтоб не спутали с полностью
готовыми.
Александра Щекатихина-Потоцкая
пережила блокаду, продолжая работать на фарфоровом заводе. В 1955 году состоялась ее первая персональная
выставка. Несмотря на послевоенную
критику за «отклонения от партийной
линии соцреализма», сегодня она счи230

тается одним из классиков оформительского искусства первой половины
ХХ века.
Пару лет назад мемориальную таб
личку на доме на Лизы Чайкиной, 25,
заменили. Теперь на ней написано:
«В этом доме с 1936 года жили великие русские художники Билибин Иван
Яковлевич 1876–1942 Щекатихина-Потоцкая Александра Васильевна 1892–
1967».

Ленинградское время

ЧТО ЗДЕСЬ ДЕЛАТЬ?
yy Постараться найти следы бомбежки 1941 года. Судя по всему, дом пострадал не очень сильно, но в подземном общежитии Академии было безопаснее
и теплее. Старинный доходник оказался совершенно не подготовленным к условиям многомесячной осады. Кроме Билибина, во время блокады умерло еще
порядка 70 жителей этого адреса — больше, чем во многих соседних домах.
yy Рассмотреть любопытные маскароны в виде женских лиц с крыльями на фасаде, удивиться грубоватой лаконичности эркеров дома.
yy Прогуляться в сторону Большого проспекта Петроградской стороны. По пути
повздыхать над стройплощадкой, образовавшейся после разрушения старинного дома Басевича на Большой Пушкарской, 7, и оценить комплекс зданий
академии Бориса Эйфмана, которая дом и снесла. Обратить внимание на центральный вход учебного заведения на Лизы Чайкиной, 2–4, — бывший фасад
дореволюционного синематографа с забавным названием «Леший».
yy Выпить кофе в кофейне Swan и понаблюдать, как мамы встречают будущих
«лебедят» с занятий, порой лишая их счастья съесть эклер. Авторы книги это
решительно осуждают.

ЖИЛИЩА ФИЗИКОВ И ЛИРИКОВ
Улица Жака Дюкло, 5 и 7

Удивительно, но улица, сегодня носящая имя французского коммуниста
Жака Дюкло, получила современное
имя только в 1975 году. До этого она
по-дореволюционному называлась
Ольгинской, в честь дочери Владимира Ратькова-Рожнова, знаменитого капиталиста царских времен, городского
главы и сенатора — именно его семейству принадлежал до 1917 года располагающийся рядом парк «Сосновка».
Дома под номерами 5 и 7 были построены в 1932–1934 годах для сотрудников Физико-технического института, расположенного неподалеку,
нынешнего ФТИ имени Иоффе. Архитекторы предусмотрели в комплексе
232

из двух зданий котельную, общежитие для аспирантов, детский садик,
прачечную, квартиры для научных
сотрудников и помещения для дворников в подвалах. Сложили дома из
блоков шлакобетона, дешевого и простого в изготовлении материала.
Сергей Гринберг, сын физика-экспериментатора Анатолия Гринберга,
который жил в одном из этих домов,
вспоминает, что архитектор, по проекту которого строились здания, носил
фамилию Сидоров, но не указывает
инициалов. «Время было конструктивистское, архитекторы болели идеями
коммунистического быта», — свидетельствует он.

Ленинградское время

Конструктивиста Сидорова, работавшего в Ленинграде, архитектурные
справочники не знают. Так что пока
автор домов на улице Дюкло остается
анонимным.
Вот как вспоминал про жизнь здесь
Владимир Константинов, сын второго
директора Физико-технического института им. А. Ф. Иоффе Бориса Константинова:
«По-видимому, уже в 1945 году
дирекция института выделила отцу
площадь в ведомственном доме на
Ольгинской улице... Папа, мама, моя
бабушка и трое мальчишек переехали
в комнату в двухкомнатной квартире.
Места было мало... Когда в квартиру
перевезли вещи, для моей кровати места не нашлось, и мне пришлось спать,
а днем играть на деревянном сундуке,
который мне казался очень большим».

Вот так некоторое время приходилось жить семье ученого, который в то
время уже заведовал лабораторией
крупнейшего научного центра страны.
Контраст между аскетичным видом,
спартанскими условиями проживания
в этих домах и тем, насколько выдающиеся ученые получали в них жилплощадь, довольно скоро стал очевиден.
Вот как писал об этом физик и литератор Арсений Березин:
«Для ученых Физико-технического института тоже построили трехэтажный барак у бывшего котлована,
ставшего озером. Оштукатурили его
и заселили разными понаехавшими
физиками. На этом доме нет ни одной мемориальной доски, а могло бы
быть довольно много. Очень хорошо
бы смотрелись мраморные доски на
этой корявой халабуде: „Здесь жили

233

ЗА ФАСАДОМ: ЕЩЕ 30 ПИСЕМ О ПЕТЕРБУРГСКИХ ДОМАХ

лауреаты Нобелевской премии академики Капица, Ландау, Семенов, трижды Герои Социалистического Труда —
академики Курчатов, Александров,
Зельдович“. На дважды и просто героев не хватило бы проемов, и им можно было бы повесить братскую доску
с длинным списком и общей звездой».

234

го как мемориальный адрес Булата
Окуджавы. Обстоятельства, благодаря
которым он очутился в доме у Ольгинского пруда (или «Бассейки», как
его называли жители), имели характер
романтический.

По легенде, бытующей в институте
Иоффе, уже во времена брежневского
застоя вопрос о мемориальных досках был поднят всерьез. Но один из
ленинградских начальников, которым
нужно было принять решение об увековечении памяти и трудов ученых,
посетил улицу Жака Дюкло лично...
И предложил вместо установки доски
поскорее снести оба здания — чтобы
не привлекать внимание к условиям,
в которых жили выдающиеся физики.

Все дело в том, что в доме на улице Дюкло, 5 (тогда еще Ольгинской),
в 1930–1950 годах в трехкомнатной
квартире жила актриса Вера Арцимович, сестра физика-ядерщика Льва
Арцимовича. Ее муж, режиссер и автор слов к песне «Эх, хорошо в стране Советской жить!», Владимир Лебедев-Шмидтгоф жил не очень хорошо,
был репрессирован в 1938-м и умер
в 1944 году, а Вера осталась одна с двумя детьми, Юрием и Ольгой (очередная черная шутка Эли, которую я снова решил оставить. — Прим. А. Ш.).

Но и для «лириков» эти дома остаются памятным местом. Прежде все-

«Оля Арцимович была красивой,
эффектной девушкой, и многие мест-

Ленинградское время

ные мальчишки были в нее влюблены. Влюблен был в нее и мой братец
Шурик, но, как оказалось потом, без
взаимности, хотя свою красивую фотографию она ему подарила», — писал
в мемуарах уже упоминавшийся выше
Владимир Константинов.
Со временем именно вокруг Ольги
сформировался своеобразный «кружок», в котором были замечены в том
числе самые неординарные личности.
«В Ленинграде она жила бедно, что
не мешало ей числиться среди первых петербургских красавиц: в ее
компании — состоявшей в основном
из физиков, не чуждых лирике по тогдашней традиции, — появлялся сам
Рудольф Нуриев», — писал Дмитрий
Быков1 в своей книге о Булате Окуджаве.
1

Признан иноагентом на территории РФ.

В 1962 году Ольга закончила физфак
ЛГУ и 26 апреля поехала к друзьям
в Москву, где остановилась у дядиакадемика в квартире на Пехотной
улице, 26. Туда же как-то вечером зашел Булат Окуджава с женой Галиной.
К тому моменту их брак уже разладился, они жили в разных квартирах, но
в гости часто ходили парой.
Ольга позже рассказывала, что до
того вечера даже не слышала имени
Окуджавы:
«Ведь я жила очень замкнуто, в семье физиков, в их кругу; с литераторами не дружила. Когда Окуджава только
начал входить в славу, мой дядя его
позвал в гости — попеть. Было много знаменитостей, в том числе Петр
Капица. Вот тогда я Булата увидела
впервые. Вошел гений, и все. Жена не
имеет права говорить о муже в таких
выражениях. Но я тогда в самом деле
235

Ольга Арцимович

Ленинградское время

понятия не имела, кто он такой, и потому с полным правом подумала: вот
гений. И никогда с тех пор этой точки
зрения не изменила».

ехать в Центральный дом литераторов?

Вот как о том, что произошло дальше, рассказывает Дмитрий Быков:

После ряда транспортных приключений Ольга и Булат провели вместе весь вечер. А на следующее утро
Окуджава уже сам позвонил Ольге
и назначил второе свидание в том же
Доме литераторов. Вышли они оттуда
в 12 ночи, и Окуджава прямо спросил
девушку, выйдет ли она за него замуж.
Арцимович дала согласие. Была в этой
истории деталь: оба на тот момент
состояли в официальных браках, но
их это не остановило. Летом Окуджава переехал в Ленинград и стал жить
с Ольгой, ее мамой и братом на Ольгинской улице, 5. В 1964 году родился
их сын — Булат-младший.

«На следующее утро, когда в семье
все еще обсуждали вчерашний концерт, раздался звонок: хрустальный
женский голос просил Олю.
— Старшую или младшую? — спросила жена академика. Было слышно,
как девушка на том конце провода
спрашивает у кого-то: “Старшую или
младшую?” — после чего нерешительно просит старшую. Ольга подошла.
“Сейчас”, — сказал хрустальный голос,
и Белла Ахмадулина, выручившая собрата в трудной ситуации, передала
трубку Окуджаве.
— Это вчерашний гитарист, — сказал он. — Вы можете сегодня при-

Ольга согласилась не раздумывая».

О своей комнате в бараке для физиков Окуджава написал стихотворение,
которое так и называется «В комнате»:

237

ЗА ФАСАДОМ: ЕЩЕ 30 ПИСЕМ О ПЕТЕРБУРГСКИХ ДОМАХ

Булат Окуджава
Люблю я эту комнату,
где розовеет вереск
в зеленом кувшине.
Люблю я эту комнату,
где проживает ересь
с богами наравне.
Где в этом, только в этом
238

находят смысл
и ветром
смывают гарь и хлам,
где остро пахнет веком
четырнадцатым
с веком
двадцатым пополам.

Ленинградское время

В 1965 году семья переехала в Москву, в дом у Речного вокзала. Вместе
Арцимович и Окуджава прожили 35
лет, до смерти барда. Ольга была его
строгим критиком, соавтором сценариев «Частная жизнь Александра Сергеича, или Пушкин в Одессе» и «Мы
любили Мельпомену...» Сейчас она
занимается центром Булата Окуджавы
на Арбате и музеем его имени в Переделкине, а также является президентом международного фонда Булата
Окуджавы.
А вот и еще одна история, в которой
«физическое» и «лирическое» переплетаются самым тесным образом.
В конце 1930-х годов одну из квартир
на Ольгинской, 5, получил физик Давид Каминкер. Тут же уже после войны росли два его сына — Александр
и Дмитрий. Первый пошел по стопам

отца и тоже стал доктором физикоматематических наук. А вот второй
ударился в совершенно иную сферу.
Он решил стать скульптором и художником. Первые уроки ему дал заведующей изостудии в Лесном Александр
Гавриков, житель соседнего дома № 7.
Дмитрий Каминкер в 1969 году поступил в училище имени Мухиной
и сделался скульптором. А в начале
1970-х в условиях дефицита мастерских он переоборудовал под свое рабочее место подвал дома физиков.
В этом помещении трудился не только
сам Каминкер, но и другие, такие же,
как и он сам, «бездомные» мастера.
Вполне возможно, что именно
дефицит площадей в дальнейшем
вдохновил Каминкера на создание
«Деревни художников» в соседних

239

ЗА ФАСАДОМ: ЕЩЕ 30 ПИСЕМ О ПЕТЕРБУРГСКИХ ДОМАХ

Озерках. Уже в 1980-х Дмитрий Каминкер и его друзья взялись восстанавливать старые дачи в Шувалове, Озерках и Коломягах, а затем
использовать их как жилье, мастерские и пространство для международных арт-симпозиумов. «Деревня»,
основанная Каминкером, существует
в соседнем с Сосновкой районе до
сих пор. Кстати, если вы живете в Петербурге, то почти наверняка видели
работы Дмитрия Каминкера вживую.
Скульптуры «Слепой» и «Режиссер»
украшают пешеходную зону на улице
Правды у ее пересечения с Социалистической улицей.
В 2019 году появилась новость, что
старые дома на улице Жана Дюкло, 5
и 7, хотят снести, несмотря на обилие

240

связанных с ними громких фамилий.
На их месте планировалось построить
новый жилой комплекс с паркингом,
магазинами и детским садом. Инициатором проекта был сам институт
Иоффе, целью — не только заработать
денег, но и расселить сотрудников из
прежних аварийных квартир.
Впрочем, в декабре 2020 года институт передумал и расторг инвестиционное соглашение в одностороннем порядке. Объявившийся было
застройщик попытался отстоять проект в судах, но не преуспел. В итоге
в марте 2022-го договор был расторгнут окончательно. Дома у Ольгинского пруда по-прежнему стоят на месте,
иллюстрируя причудливую смесь физики, лирики, века XIV, XX и XXI.

Ленинградское время

ЧТО ЗДЕСЬ ДЕЛАТЬ?
yy Прогуляться по самой Сосновке, благо улица Жака Дюкло как раз уходит в тенистые недра лесопарка. В XIX веке, отдыхая на пригородных дачах, здесь
гуляли, беседуя, Белинский и Тургенев, а вот Лермонтов посещал Сосновку
не для променадов. Здесь состоялась его дуэль с Эрнестом де Барантом. Если
у вас агрессивно-лермонтовское настроение, дойдите до клуба «Олимпиец»,
там можно пострелять в тире. Или возьмите урок верховой езды в конюшне
в Сосновке.
yy Поищите нестандартный ракурс, в котором можно заснять здание НИИ робототехники и электронной кибернетики на Тихорецком проспекте, 21. Эта
постройка считается одним из важнейших памятников позднесоветского
модернизма в Ленинграде. Авторам проекта и заказчику пришлось договариваться о выдаче специального разрешения на изготовления ребристых
панелей из керамзитобетона — использование нестандартных материалов
в 1970-х не приветствовалось. Сегодня одни сравнивают постройку со средневековыми готическими соборами, другие — с башней Саурона, а третьи —
с распускающимся белым цветком.
yy Посетите сад и ферму Бенуа в нескольких сотнях метров от здания НИИ робототехники. В начале ХХ века это была одновременно любимая дача архитектора Юлия Юльевича Бенуа и его же прибыльный бизнес. На прилегавшей
к даче ферме содержалось около 200 породистых молочных коров! В советское время ферму и дачу сперва преобразовали в совхоз, а затем забросили. В 2001 году оригинальная дача Бенуа сгорела, уцелел только коровник
и несколько других хозяйственных построек. В 2015–2017 годах ферма и дача
(последняя в сильно измененных формах и других материалах) были восстановлены группой «БестЪ» под ресторан, культурный центр и частную школу.

ИСТОРИЯ СОБИРАТЕЛЬНИЦЫ АНТИКВАРИАТА,
ЖИВШЕЙ ТАК, БУДТО РЕВОЛЮЦИИ НЕ БЫЛО
улица Восстания, 24

Что этот доходный дом на углу улиц
Восстания и Некрасова очень старый,
видно невооруженным глазом. Здание
в стиле необарокко в 1859 году построил архитектор Василий Васильевич фон Витт — когда-то знаменитый
зодчий, военный инженер и академик
Академии художеств, а ныне почти
совсем забытый мастер.
Витт был сыном рядового петербургского немца-часовщика, но сумел
выбиться в люди: дослужился до чина
генерал-майора инженерных войск,
получил дворянство и аристократическую приставку «фон» к фамилии,
242

а главное — спроектировал в Петербурге более 20 домов. Самым известным творением Витта (правда, не
совсем по его заслуге) стал дом в Кузнечном переулке, 5, в котором снимал
свою последнюю квартиру Федор Михайлович Достоевский, а теперь работает мемориальный музей.
Дом на Знаменской улице (так прежде называлась улица Восстания) архитектор возвел по заказу семьи Кабатов, венгерского рода на русской
службе. Скорее всего, постройку заказал Иван Иванович Кабат — личный
окулист императора Александра II,

Ленинградское время

прославившийся множеством удачных
хирургических операций на глазах
и применением в лечении электричества, заработавший на царской службе
состояние. Один из его сыновей, многолетний хозяин дома на Знаменской,
24, Алексей Иванович, сделался известным финансистом, организатором
медицинских учреждений и предпринимателем, другой — Иван — поступил
на государственную службу и дослужился до ранга статского советника
и сенатора.
Здание на Знаменской улице принадлежало потомкам лейб-медика
Александра II до 1913 года, когда из
дождливого Петербурга они решили
перебраться в Кисловодск, где солнце светит 300 дней в году. Так что
последними хозяевами здания были
уже не Кабаты, а купцы Черепенниковы — знаменитые на всю столицу торговцы чаем, табаком, фруктами и ко-

лониальными товарами, конкуренты
Елисеевых. Но прославился этот дом
не своими хозяевами и даже не архитектурной привлекательностью (хотя
поразглядывать пухлых ангелочков
и лепные маскароны все равно интересно), а жильцами.
Первой знаменитостью, снявшей
квартиру у Кабатов, стал композитор
Модест Петрович Мусоргский. Вернее, летом 1862 года сюда переехал
его старший брат Филарет с женой,
а позже, по возвращении из усадьбы
под Великими Луками, часть жилплощади занял Модест. Он в ту пору был
совсем молодым человеком, только
покинувшим военную службу, чтобы
заниматься музыкой.
Известно, что здесь у Мусоргских
бывал еще как минимум один из членов «Могучей кучки» — основатель музыкального кружка Милий Балакирев.

243

ЗА ФАСАДОМ: ЕЩЕ 30 ПИСЕМ О ПЕТЕРБУРГСКИХ ДОМАХ

В письмах к нему Мусоргский зовет
здешнюю квартиру «странами Знаменскими». Впрочем, здесь композитор прожил недолго. В 1863-м он переехал в своеобразный интеллигентский
коливинг — огромную квартиру на
набережной Екатерининского канала,
в которой Модест Петрович и пятеро
его приятелей устроили «коммуну»
по образцу «новых людей» из романа
Чернышевского «Что делать?» Интересно, что дом с «коммуной» — на канале Грибоедова, 70, — спроектировал
тоже Василий фон Витт.
Уже в следующем десятилетии в доме поселился молодой военный инженер, заведующий штамповальной
мастерской Николай Александрович
Ярошенко, в будущем знаменитый
художник, «генерал-передвижник».
Он жил на Знаменской, 24, с 1874 по

244

1879 год. Квартиру Ярошенко снял
сразу после женитьбы на Марии Павловне Невротиной и возвращения из
свадебного путешествия.
В книге «Ярошенко в Петербурге»
исследовательница Ирина Поленова
пишет о суровом графике, в котором
существовал Николай Александрович
в пору жизни в доме Кабатов:
«Труду по призванию, составлявшему смысл и цель существования Ярошенко, будет принадлежать только
половина. Вторая — ежедневно с девяти до четырех — будет проходить
в шуме штамповальной мастерской,
в заботах, в постоянно возникающих
и требующих неотложного решения
технических и административных делах. О темпе, в котором был вынужден жить Ярошенко, можно судить по

Ленинградское время

тому, что после конца рабочего дня
на заводе он, не имея денег на извозчика, почти бегом проделывал путь
с Тихвинской улицы на Выборгской
стороне до дома — на углу Знаменской и Бассейной улиц, — где быстро
обедал, и потом шел на Васильевский
остров в Академию художеств».

достоинства чиновника в ранге не ниже статского советника. Для прислуги, разносчиков, для всех, кто ходил
черной лестницей, — будничность казарменного вида стен с хилыми украшениями, окна, похожие на тусклые,
заплаканные глаза, труба-подворотня
с вечным сквозняком».

Именно в эту пору к художнику пришла первая слава: в 1875 году он показал картину «Невский проспект ночью» на 4-й выставке передвижников,
полотно широко обсуждали в столичных газетах.

Мы не будем подробно рассказывать про прочих известных жильцов
этого дома — их было немало. У Кабатов в разное время жили несколько
петербургских архитекторов в начале ХХ века здесь снимали квартиры
офицер-кавалерист Петр Николаевич
Врангель, в будущем один из лидеров
Белого движения, и его младший брат
Николай Николаевич, известный искусствовед, журналист, редактор журнала «Старые годы».

Поленова в своей книге дает характеристику, которая неплохо описывает
дом на Знаменской в его лучшие годы:
«Он, как все петербургские доходные
дома, был с двумя лицами. В солидных
неброских фасадах, уверенно раскинувшихся на обе улицы, проглядывало
что-то от физиономии исполненного

Но ключевой сюжет, из-за которого
мы решили рассказать об этом адресе,
245

ЗА ФАСАДОМ: ЕЩЕ 30 ПИСЕМ О ПЕТЕРБУРГСКИХ ДОМАХ

относится к гораздо более позднему
времени — 1950–1990-м годам, когда
здание было обыкновенным многоквартирным жилым домом, с заводиком на заднем дворе и винным магазином. Кстати, этот самый винный
(он назывался «Узбеквино» и торговал
продукцией Самаркандского винзавода) среди выпивох эпохи застоя славился шикарной отделкой в «узбекском
стиле» и уютной стойкой, за которой
можно было сразу цепануть рюмашку.
Но куда интереснее другая достопримечательность, известная узкому кругу
посвященных. Знатоки называли квартиру № 5 в этом доме «Малым Павловском», имея в виду ее «дворцовый» интерьер из антикварных вещей.
В той самой квартире с конца 1940-х
годов и до самой своей смерти в 1999-м

жила Валентина Михайловна Голод.
Начиная рассказ об этой женщине
и ее коллекции, нужно сделать важную
оговорку: почти все о ней известно
только по устным рассказам друзей,
знакомых, гостей той самой квартиры. После смерти Голод в ее квартире
нашли недописанную автобиографию,
в которой есть много мелких деталей,
но опущены ключевые факты. Когда
записать информацию о жизни Валентины Михайловны попыталась ее
подруга Наталья Каретникова, героиня отцензурировала и радикально
сократила текст до скромных двух
страничек. Степень загадочности Голод можно оценить уже по тому, что
известны четыре варианта года ее
рождения: 1898-й (наиболее вероятный, известен по подписи на детском
фото), 1899-й (в 1999 году она широко

Здесь и далее интерьерные фото: вещи из квартиры Валентины Голод
в Шереметевском дворце
246

Портрет Валентины Голод в экспозиции Шереметевского дворца

ЗА ФАСАДОМ: ЕЩЕ 30 ПИСЕМ О ПЕТЕРБУРГСКИХ ДОМАХ

отметила вековой юбилей в Юсуповском дворце, проковыляв по подиуму
в меховом манто), 1905-й или 1916-й.
Последнюю дату по ее указанию выбили на надгробной плите.
Так что к любой фразе о Валентине
Михайловне можно добавлять «предположительно», «говорят» и так далее.
Приведем здесь только краткую и, по
возможности, наиболее стройную версию ее биографии.
Итак, Валентина Михайловна родилась на рубеже XIX и XX столетий
в обедневшей аристократической семье Сомовых и получила дворянское
воспитание на французский манер. До
революции успела отучиться в частной женской гимназии княгини Оболенской в Басковом переулке. После
Октябрьского переворота родители
Валентины стали готовиться к эмиграции. Девушка должна была отправиться с ними, но вмешалась любовь:

248

Валентина познакомилась с молодым
инженером из Баку и вместо Парижа
уехала с ним в Азербайджан, где прожила несколько лет.
В начале 1920-х она вернулась в Петроград, в коммунальную квартиру,
где ютились так и не отбывшие за
рубеж родители. Девушка, увлекавшаяся рисованием, стала делать вывески и оформлять витрины негосударственных магазинов. Кроме того,
она работала кассиршей в комедийном театре «Пассаж», одном из любимых нэпманских заведений с джазом
и кабаре. Вскоре театр объединили
с государственным Театром Сатиры — так Валентина оказалась на советской службе. Руководители труппы
заметили в девушке идеальное чувство стиля — бывшая кассирша стала
консультировать оформителей спектаклей, а затем и вовсе получила место
в Ленинградском театрально-постано-

Ленинградское время

вочном комбинате. Скорее всего, гдето на рубеже 1920–1930-х она недолго
училась в Академии художеств, откуда была вычищена за непролетарское
происхождение.
Вскоре Валентина Михайловна сменила профессию — из оформительницы сделалась театральной переводчицей, помогли отличное знание
немецкого и французского. Незадолго
до Великой Отечественной она снова
вышла замуж за высокопоставленного военного. Впрочем, в материалах
о собирательнице не называют даже
его фамилию, упоминают лишь, что
был он «генералом» (хотя до 1940 года
в СССР и звания-то такого не было).
Как бы то ни было, ее материальное
положение существенно улучшилось,
и в 1930-х женщина начала собирать
свою знаменитую коллекцию антиквариата. Сама Валентина Михайловна,

впрочем, отрицала, что это коллекция, говорила, что просто скупает то,
что ей нравится. «Жить так, как я хочу,
это — как было в детстве», — говорила
она, имея в виду дореволюционный
дворянский быт. С чего конкретно началась коллекция, точно неизвестно.
По одной из версий, старт ей положил
двенадцатиногий ампирный стол XIX
столетия, который женщина спасла
с помойки.
Когда в 1990-х годах коллекция Голод получила широкую известность,
стали говорить и о том, что активнее
всего она пополнялась во время блокады. Многие интервьюеры и биографы упоминают, что в военные годы
Валентина Михайловна не бедствовала, приобретала все новые вещи,
продолжала держать в квартире на
улице Желябова (Большой Конюшенной) прислугу и даже не избавилась от
249

ЗА ФАСАДОМ: ЕЩЕ 30 ПИСЕМ О ПЕТЕРБУРГСКИХ ДОМАХ

любимой собаки (!), что для голодного
города было нонсенсом. Генеральская
жена осталась в городе одна, без супруга, трудилась кинохроникершей,
участвовала в маскировке зданий.
А еще входила в ближний круг партийного руководителя Ленинграда
Андрея Жданова и, по слухам, была
любовницей его личного кинооператора. Следы второго мужа меж тем
пропали.
Конец войны Валентина Михайловна встретила, вернувшись к переводческой деятельности. Она готовила
к постановкам в советских театрах
произведения французских драматургов, за что после получала авторские
отчисления. Вот как рассказывала об
этом она сама:
«Вряд ли после войны кто-то имел
столько денег, сколько я. Стечение
обстоятельств. В тот период я пере-

250

водила западную драматургию. „Дон
Сезар де Базан“ шел в моем переводе
по всей стране, а тогда по закону мне
платили семь процентов от валового
сбора с каждого спектакля. Это были
большие деньги, и я имела возможность покупать все, что нравилось.
После запрета на постановки западных пьес этот источник дохода иссяк».
Так или иначе, она получила шанс
существенно пополнить коллекцию
и переехать в новое жилье — как раз
на Восстания, 24.
По воспоминаниям, это была двухкомнатная с отдельной кухней квартира (в некоторых мемуарах она разрасталась аж до пятикомнатной!),
целиком заполненная предметами
старины.
«К началу 1950-х гг. интерьер ее
квартиры стал значительным частным

ЗА ФАСАДОМ: ЕЩЕ 30 ПИСЕМ О ПЕТЕРБУРГСКИХ ДОМАХ

собранием. Она любовно собрала не
только мебель эпохи классицизма, но
и предметы быта, точно ей соответствующие. Перечислять можно долго
в квартире были люстры, канделябры,
стенники, подсвечники, настольные
лампы, каминные часы, чернильные
приборы, туалетные зеркала, предметы сервировки стола — посуда, солонки, столовые приборы, подставки
к ним, графины, кувшины, бокалы,
рюмки, молочники и т. д. Валентина
Михайловна питала явную симпатию
к анималистической пластике. Фигурки попугая, носорога, черепах, свиньи,
собаки, льва, слона, созданные из нефрита, оникса, обсидиана, сапфира,
розового кварца, тигрового глаза, агата демонстрировались гостям чаще
всего. В спальне царил русский малахит первой трети XIX века. Статуэтки,
коробочки, подсвечники, чернильные
приборы с прекрасными бронзовыми
накладками, конечно, были гордостью

252

коллекционера», — вспоминала Наталья Каретникова.
В конце 1950-х Валентина Михайловна вновь вышла замуж. Ее избранником снова стал кинооператор,
а затем художник театра Ленинского
Комсомола Наум Исаакович Голод,
существенно младше нее. Он поддерживал увлечение супруги стариной,
ставшее уже полноценной профессией: она консультировала киношников,
заинтересовавшихся антиквариатом
номенклатурных деятелей, реставраторов, даже музеи. Муж не только реставрировал найденные Валентиной
предметы, но и помогал создавать
новые «в стиле».
«Все сделано ею от и до: цвет стен,
обоев, шторы, подбор ткани. Как она
умела создавать нечто из ничего — отдельная история... У нее были невероятные украшения — все считали, что
это драгоценности от Фаберже, а они

Ленинградское время

были сделаны по ее собственным
эскизам. Часто к старому бриллиантовому кольцу она подбирала гарнитуры из фианитов, или к старинному
натуральному сапфиру сапфиры, искусственно выращенные. Все на ней
смотрелось, будто из Эрмитажа... Она
находила остов от люстры, рисовала
(мужу) эскиз, а он подбирал детали —
и люстра готова... Она была настолько
креативна, что отрыв на какой-то барахолке перламутровую коробочку на
ножках без крышки, она вначале обтягивала ее изнутри голубым шелком,
затем находила в своих запасах (у нее
было множество запасов — накладочек, пуговиц, вышивок) накладочку,
расчихвостив перламутровый кошелечек, делала из него крышку, которую мастера в Эрмитаже обрамляли
бронзой с тем же рисунком, какой был
на ножках, из какой-то запонки делала замок. И в итальянскую книгу о ее

коллекции эта шкатулка попала как
подлинная вещь XVIII века. А создавался раритет при мне. И был не единственным „воссозданным“ шедевром.
У нее была пара каменных зверушек
от Фаберже. Потом она дополняла их
явными поделками под Фаберже», —
так рассказывает о супругах Голод
подруга Валентины Михайловны, Сатеник Спивакова, жена знаменитого
дирижера.
Сам Владимир Спиваков познакомился с Голод задолго до жены и часто бывал в гостях на Восстания, 24. Ее
квартира-музей (которую в Ленинграде называли так почти официально)
уже в 1970-х была местом паломничества деятелей культуры. У Голод бывали Алиса Фрейндлих, Нателла Товстоногова, Людмила Гурченко и многие
другие. Французский писатель Морис
Дрюон во время визита в Ленинград
253

ЗА ФАСАДОМ: ЕЩЕ 30 ПИСЕМ О ПЕТЕРБУРГСКИХ ДОМАХ

угощался у Голод блинами с икрой
на старорусский манер. «Большую
часть своей долгой жизни Валентина
Голод провела в образе эксцентричной ленинградской старухи, арбитра
вкусов, образцовой носительницы искусства жить, отчасти даже городской
достопримечательности», — написала
о коллекционерке в 2002 году журналистка «Коммерсанта» Юлия Яковлева.
И это, пожалуй, правда.
Муж Валентины Михайловны умер
в 1972 году, и с тех пор она жила
в квартире на Восстания одна. Со временем, вместе с ползущей по городу
славой коллекции и слабеющим здоровьем антикварщицы, это стало создавать проблемы.
В 1994 году на Голод напала одна из
посетительниц квартиры. К счастью,
вовремя подоспела милиция и супруги Спиваковы, доставившие подругу
в больницу. Если верить смотрительни254

цам Шереметевского дворца, в 1990-х
покушений было несколько, и во время
одного из них почти вековая старуха
Голод в ожидании милиционеров сдерживала бандитов, угрожая им наганом
1930-х годов, оставшимся от второго
мужа-генерала. В лихие годы Валентину Михайловну и ее коллекцию защищало и покровительство высоких лиц
в мэрии — сперва Анатолия Собчака,
а затем и Владимира Яковлева.
Уже в середине 1990-х Голод стала планировать судьбу коллекции
после своей смерти. Ее подлинным
желанием было сохранить квартиру
в неприкосновенности, сделав филиалом одного из петербургских музеев.
Переговоры велись с «Эрмитажем»
и ГМЗ «Петергоф», но в итоге ни один
из них не согласился. Крупные институции интересовали только отдельные
предметы, о создании «квартиры-музея» можно было и не заикаться.

Ленинградское время

В итоге Голод решила передать свои
вещи Театральному музею, для нужд
которого как раз восстанавливали
Шереметевский дворец на Фонтанке. Готовых экспозиций для череды
дворцовых залов у музея не было,
и собрание Валентины Михайловны
пришлось ко двору. Собирались поступить следующим образом: после
смерти старушки квартиру продать,
вещи перенести во дворец и расставить в заранее ею одобренном порядке в двух гостиных — Зеленой
и Малиновой. Уже обезножевшая Голод за считанные месяцы до смерти,
несомая присланными Яковлевым телохранителями, успела благословить
концепцию экспозиции.
Валентины Михайловны не стало
16 июня 1999 года. С Восстания, 24, ее
вещи выносили через двойной кордон
милиции. Хотя шедевров в коллекции,
разобранной профессионально петер-

бургскими искусствоведами, не обнаружили, общая оценка сокровищ вышла внушительной — более 800 тысяч
долларов. Недаром даже когда в 1970-х
дом на Восстания, 24, поставили на
длительный, но так и не оконченный
капремонт с перепланировкой, строители сделали для Голод редчайшее
в ленинградской практике исключение, позволив при расселении остаться со своими богатствами в здании. Не
дай бог что пропало бы при переезде!
В 2002 году две гостиные с вещами
Валентины Михайловны открылись
для публики как часть постоянной
экспозиции Шереметевского дворца.
Здесь можно увидеть и тот самый двенадцатиногий стол с помойки, и любимого мраморного младенца-Геркулеса, украшавшего каминную полку
в квартире на Восстания, 24. Счастливый, в общем, конец, для не самой типичной петербургской истории.

255

Ленинградское время

ЧТО ЗДЕСЬ ДЕЛАТЬ
yy Пройдите во второй двор дома. В 1936 году флигели на задах дома были отделены от него мощными воротами. За ними теперь работал завод с маловыразительным названием «Промкомбинат». За почти 70 лет работы он сменил
множество названий и производил самую разную продукцию, но в основном
фотооборудование (например, увеличители) и оргтехнику. В 2002 году приватизированное предприятие самоликвидировалось. Сейчас вход на территорию завода снова открыт, а сам он превращен в пространство «Флигель»
от создателей «Голицын-лофта», здесь работает множество ресторанчиков
и магазинов. Наш любимый — винный бар Do Immigration. Спросите там аппассименто и выпейте за Элю, спросите альбариньо и выпейте за Алексея.
yy В соседнем доме загляните в магазин индийских товаров и специй «Виджай».
Это старейшая сеть с таким ассортиментом в современной России, магазины
работают с 1993 года. Их точку на Восстания, 22, стоит посетить, даже если
вы равнодушны к пряным ароматам — в помещении магазина сохранилась
красивая изразцовая печь элегантного шоколадного цвета.
yy Прогуляйтесь до Шереметевского дворца и посетите Зеленую и Малиновую
гостиные, где теперь расставлены вещи из коллекции Валентины Голод. Тут
же стоит и оригинал ее живописного портрета 1941 года. Внимательно осматривая анфиладу парадных залов, вы найдете один из красивейших предметов из квартиры на улице Восстания, 24, — вазу из прозрачного дымчатого
стекла начала XIX века.

БОГЕМА
И АНДЕГРАУНД
Анри Мюрже, благодаря чьей повести слово богема стало популярным в современном значении, писал о своих героях так: «живут
без оглядки на завтрашний день, творят, не стесняя себя никакими
рамками, живут впроголодь, но всегда надеются на лучшее».
Не все наши герои жили впроголодь, но все они творили: музыку,
живопись, поэзию. Кого-то считали абсолютным маргиналом, кто-то
пользовался популярностью или даже авторитетом. Но мне кажется, у всех они была какая-то своя надежда: что слова могут изменить мир, что мир победит, что перемены и свобода необходимы
для биения сердца, что, в конце концов, будущее будет лучше, чем
настоящее.
В этом цикле будет много экшена: романы и адюльтеры, драки
и подпольные концерты. Но не потеряйте за яркостью и драйвом
самое главное: raison d’être этих удивительных людей.

ЗДЕСЬ РАЗВОРАЧИВАЛСЯ СКАНДАЛЬНЫЙ РОМАН
МАЯКОВСКОГО И ОБИТАЛ ШАЛЯПИН
Пушкинская улица, 20

Кажется, это один из тех петербургских адресов, про которые можно написать целую книжку. Причем
в случае с «Пале Роялем» это был бы
авантюрный роман из жизни богемы
и полусвета. Федор Шаляпин писал
про дом, что «в темных коридорах
всегда можно было встретить пьяненьких людей обоего пола».
Кроме великого певца в здании жили или бывали Анна Ахматова, Зинаида Гиппиус, Глеб Успенский, Александр Куприн, Владимир Маяковский
и многие другие. Однако кажется, что
и сами они не всегда могли объяснить,
260

чем так притягателен дом баронессы
фон Таубе.
Едва вы зайдете с Пушкинской улицы в парадный подъезд этого здания,
сразу поймете, что это не обычный
доходный дом. С улицы вы попадете в просторный темный холл, а оттуда на широченную лестницу. Прибавьте света и капельку лоска взамен
коммунальной обшарпанности —
и легко догадаетесь, что перед вами
бывшая гостиница. А вернее «дом
меблированных комнат», то есть чтото вроде современных апарт-отелей
с обстановкой.

Богема и андеграунд

Здание носило гордое имя «Пале
Рояль», то есть «Королевский дворец».
И, скорее всего, имелся в виду не дворец вообще, а вполне конкретный,
расположенный по соседству с Лувром.
Парижский Пале Рояль традиционно
впечатлял русских путешественников,
начиная с Николая Карамзина («аркады, под которыми в бесчисленных
лавках сияют все сокровища света,
богатства Индии и Америки, алмазы
и диаманты, серебро и золото; все
произведения натуры и искусства; все,
чем когда-нибудь царская пышность
украшалась») и заканчивая провинциальным купечеством. В итоге «Пале
Рояли» всех сортов в значительном
числе расплодились в Российской империи. В большинстве своем за этим
пышным именем скрывались как раз
отели или меблирашки.

Петербургский «дворец» был воздвигнут на Пушкинской улице в 1875–
1876 годах по проекту плодовитого
архитектора Александра Иванова.
Самое знаменитое его произведение
имеет мрачную славу — это доходный
дом на Лубянской площади, в сталинские времена перестроенный в штабквартиру ЧК-НКВД-КГБ-ФСБ.
Изначально в воздвигнутой Ивановым на Пушкинской улице гостинице
было 99 номеров по цене от 1 рубля до
10 за суточный постой. Цены весьма
высокие, тем более для отеля, расположенного не в лучшем месте столицы, а ближе к окраине, у центрального
вокзала.
Объяснялись они желанием хозяйки
оградить гостиницу от краткосрочных
постояльцев, неблагонадежных сту-

261

ЗА ФАСАДОМ: ЕЩЕ 30 ПИСЕМ О ПЕТЕРБУРГСКИХ ДОМАХ

дентов и влюбленных парочек, жаждущих уединения. Зато тем, кто готов
был снять комнату на долгий срок,
владелица, баронесса Луиза Карловна
фон Таубе, а затем и ее наследники
(название «Пале Рояль» отель получил
при втором поколении хозяев) предоставляли весомые скидки.

262

с пивом. Цены при этом, несмотря на
сильно подешевевший за десятилетия
рубль, оставались почти прежними от
1 рубля до 10 при посуточной аренде
и от 20 до 200 рублей при помесячной.

За более чем 40 лет существования
гостиница сменила нескольких владельцев и пережила как минимум одну глобальную перепланировку.

Рекламные листки «Пале Рояля» завершались красноречивой припиской
«Извозчикам не верить». Не иначе, имелось в виду, что встречавшие
приезжих возницы могли нашептать
о ветхости отеля и его неоднозначной
славе. А слава действительно была.

К 1916 году номеров было уже 175,
к ним прилагались «электрическое
освещение бесплатно», «домашние
обеды из свежих продуктов», ванны
и прочие удобства. В том же здании
можно было воспользоваться услугами столовой, зеленной, мясной
и сливочной лавок, портняжной
мастерской, а также непременной
портерной — то есть магазинчика

Один только список знаменитых
постояльцев отеля занял бы целый
абзац. Здесь, приезжая в Петербург,
снимал комнату Антон Чехов, прожил последние пару лет жизни создатель Транссиба Михаил Хилков
(он, конечно, снимал одни из лучших
апартаментов), находили временное пристанище Иван Бунин, Леонид
Андреев, литератор-народник Глеб

Богема и андеграунд

Успенский и первый возлюбленный
Анны Ахматовой полузабытый поэт
Александр Федоров.
«На Пушкинской улице в Петербурге был громадный дом-гостиница...
Ее почему-то возлюбили литераторы
и живали там, особенно несемейные,
по месяцам, а то и по годам», — констатировала бывавшая в «Пале Рояле» Зинаида Гиппиус. Александр Куприн в 1910-х устраивал в номерах
попойки, а Корней Чуковский держал
на свое имя постоянную комнату с запасом любимой морковки для приездов в Петербург из Куоккалы.
Но, пожалуй, самую колоритную характеристику этого адреса оставил не
писатель и не поэт, а певец Федор Шаляпин, в жизни которого «Пале Рояль»
сыграл немаловажную роль. Прибыв
в Петербург в 1884 году наниматься
на службу в Дирекцию Императорских

театров, двадцатидвухлетний певец
поселился именно в этом отеле.
«В конце Пушкинской улицы,
за маленькой площадью, где стоит крохотный Пушкин, возвышается огромное здание, похожее на
цейхгауз — вещевой склад. Это —
„Пале-Рояль“, приют артистической
богемы Петербурга. В мое время сей
приют был очень грязен, и единственное хорошее в нем, кроме людей,
были лестницы, очень отлогие. По
ним легко было взбираться даже на
пятый этаж, где я жил в грязненькой
комнате, напоминавшей „номер“
провинциальной гостиницы. В портьерах, выцветших от времени, сохранилось множество пыли, прозябали блохи, мухи и другие насекомые.
В темных коридорах всегда можно
было встретить пьяненьких людей
обоего пола. Скандалы, однако, разыгрывались не очень часто. В общем
263

ЗА ФАСАДОМ: ЕЩЕ 30 ПИСЕМ О ПЕТЕРБУРГСКИХ ДОМАХ

же в „Пале-рояле“ жилось интересно
и весело», — писал он в мемуарах «Душа и маска».
Как раз на пятом этаже располагались недорогие «квартиры-студии»,
в которых спальню заменял «альков» для кровати, а ванну — раковина
в прихожей. В большей части номеров
даже не было даже отопления, зато
и цены были скромными.
Рядом с Шаляпиным проживал его
старший товарищ и наставник по
столичной жизни, артист Мамонт
Дальский. О нем мы подробно и с фотографиями рассказывали в давнем
письме про Почтамтскую, 23, — эту
историю вы можете найти в архиве
рассылки и книге «За фасадом». Здесь
достаточно сказать, что Дальский был
актером и певцом, человеком бурлящего темперамента да к тому же слыл
звездой уже тогда, когда карьера Фе264

дора Ивановича в столице едва начиналась. Двух артистов связала дружба
буквально до гроба: в июне 1918 года
в Москве Дальский погиб под трамваем, направляясь в гости к Шаляпину.
По одной из легенд, которую любил
пересказывать в том числе сам Шаляпин, именно «Пале Роялю» и близости с Дальским певец был обязан
взлету своей петербургской карьеры
в 1895-м. Вот как эту байку излагают коллеги-краеведы из журнала
«Квартальный надзиратель»:
«Молодой Качалов (Василий Качалов, знаменитый в будущем актер
и декламатор. — Прим. А. Ш.), в то время студент Санкт-Петербургского университета, был одним из устроителей
концерта-бала. Ему поручили съездить за знаменитым Мамонтом Дальским. Приехав к Дальскому, Качалов
обнаружил, что тот пьян и ехать на

Молодой Федор Шаляпин и Максим Горький. Открытка начала ХХ века

ЗА ФАСАДОМ: ЕЩЕ 30 ПИСЕМ О ПЕТЕРБУРГСКИХ ДОМАХ

концерт не собирается. На попытки
напомнить ему о концерте, трагик
ответил: „Не отчаивайтесь, юноша,
я вместо себя своего приятеля пошлю.
Отличный певец. Бас... Да где же он?..
Федька!“ Вошел худой и долговязый
молодой человек с прозрачными глазами. Дальский командует: „Федька,
одевайся поживее. На студенческий
концерт вместо меня поедешь, в Благородное собрание. Споешь там чтонибудь“. Шаляпин уже тогда знал
себе цену и попробовал отказаться,
но Дальский был неумолим: „Ну-ну,
переодевайся! Да поживее!“ Шаляпин
поинтересовался об аккомпаниаторе,
пошел переодеться во фрак, и они
вместе сели в карету. Качалов очень
переживал, что вместо Мамонта он
везет никому не известного певца».
И даже почти 20 лет спустя после заселения в дом Шаляпина «Пале
Рояль» продолжал привлекать двад266

цатилетних покорителей Петербурга. В 1913 году в еще одну квартирустудию за номером 126 с тараканами
и пыльными шторами заехал поэт
Владимир Маяковский. Литературовед
Вячеслав Недошивин в книге «Прогулки по серебряному веку» придал поселению сюда юного футуриста несколько пикантный оттенок:
«В любой комнате этой вечно
нетрезвой гостиницы любви было
столько же, сколько клопов. Клопов
запомнили и донесли до нас в воспоминаниях почти все постояльцы „Пале-Рояля“. Но именно здесь, в этом
„клоповнике“, перебывали все возлюбленные Маяковского, которых всегда
было (одновременно!) не меньше двух».
Самым ярким романом эпохи «Пале
Рояля» стала для Маяка «братско-сестринская» связь с богемной белоруской
Софьей «Сонкой» Шамардиной. Эмансипированная и образованная девуш-

Богема и андеграунд

ка, ценительница литературы и ученица Бестужевских курсов в разное
время кружила голову Федору Сологубу, женатому Корнею Чуковскому и Игорю Северянину. Она была
убежденной толстовкой, вегетарианкой
и сторонницей свободной любви. Излишне прогрессивные по меркам
эпохи взгляды даже оставили ее без
квартиры — за внебрачную связь с Маяковским хозяйка ее жилплощади на
Васильевском острове попросила Шамардину съехать:
«(Она)... предложила мне найти
другую комнату. От нее не скрылось
то, что иногда очень поздно мы приходили вдвоем, стараясь не шуметь,
а утром я таскала к себе в комнату
воду в графине, чтобы умыться Маяковскому, не показываясь на глаза
хозяйке. Как он ходил на цыпочках,
с шумом натыкаясь то на стол, то на
стул, — и конспирация не удавалась».

Так что в студии поэта в «Пале Рояле» Софья Шамардина вынужденно
провела немало времени, и даже записала собственное впечатление об
этом отеле:
«Маленький номер с обычной гос
тиничной обстановкой. Стол, кровать,
диван, большое овальное зеркало на
стене. Зеркало помню потому, что вижу в нем Маяковского и себя. Подвел
меня к нему, обнял за плечи. Стоим
и долго смотрим на себя. „Красивые, — говорит. — У нас не похоже на
других“. В этом номере хорошие бывали у нас часы. И когда появлялись
деньги — то обязательно был рислинг
и финики. При этом можно было не
обедать — это не обязательно».
Пребывание Шамардиной в «Пале Рояле» закончилось вскоре после курьеза — в общем коридоре гостиницы она внезапно столкнулась

267

Владимир Маяковский в 1910 году

Богема и андеграунд

с знакомым своих родителей, минским ксендзом, тоже соблазнившимся
привокзальной дешевизной. Тот был
обрадован внезапным соседством
с дочкой приятелей, «живущей у подруги», но ошарашен скорым явлением
тут же Маяковского с воплем: «Сонка,
я тебя ищу целый час, ушла и не сказала куда!»
В итоге отношения с поэтом приняли слишком уж вызывающий характер.
Шамардина забеременела и решилась
на разрыв с преследующим ее Маяковским и аборт. Девушка скрылась
от футуриста в родном Минске, а при
дальнейших визитах в Петербург нередко его избегала. Все тот же Корней
Чуковский пытался оградить Сонку от
футуриста, но получалось плохо.
Полудружеские-полулюбовные отношения «брата и сестры» продолжались еще несколько лет, не мешая
параллельным романам обоих. Сам
Маяковский прожил в «Пале Рояле» до

ноября 1915 года, когда перебрался на
улицу Жуковского, в квартиру к Лиле
и Осипу Брикам.
Отель «Пале Рояль» проработал до
1920 года сперва как частное предприятие, а последний год уже как муниципальная гостиница. Да и после
смысл и функции здания не сильно
переменились.
Конечно, комнаты по 20–30 метров
по советским меркам были крупноваты, зато их многочисленность, коридорная планировка, пространство
под общие помещения и столовую
на первом этаже и даже отсутствие
ванных комнат вполне укладывались
в идеологию «домов-коммун» первых
десятилетий советской власти. В итоге «Пале Рояль» перепрофилировали
сначала под общежитие для железнодорожников, а потом в обыкновенный
жилой дом с отдельными и коммунальными квартирами. Таким он остается и до сих пор.
269

Богема и андеграунд

ЧТО ЗДЕСЬ ДЕЛАТЬ:
yy Дойдите до дома на Пушкинской, 10. Кроме сквота художников эти стены
помнят издательства, журнал с детскими страшилками и стихами Бродского,
войну с крысами, перформансы, храм «Битлз»... И даже сюда вторгается военная повестка: в отношении одного из героев того письма, живого классика
современного искусства — Олега Кулика, возбуждено уголовное дело о «реабилитации нацизма», предположительно, из-за скульптуры «Большая мать»,
выставленной в Москве. Политики утверждали, что работа высмеивает памятник солдатам Сталинграда «Родина-мать зовет!», но сам художник отрицал
такую трактовку. По его словам, скульптура вдохновлена его болезненным
восстановлением после травмы, связанной с расставанием с любимой женой.
yy Сфотографируйтесь у доходного дома Бубыря на Стремянной, 11, чуть ли не
главного фасада «северного модерна» в Петербурге. Его строили и проектировали собственно мастер «чухонского стиля» Алексей Федорович Бубырь
и его коллега, автор проекта Соборной мечети, Николай Васильевич Васильев.
Здесь же позднее проживал главный архитектор Ленинграда Ильин и актер
Эдуард Хиль. В этом же доме работало прежде кафе «Эльф» — в нем и в расположенном рядом «Эльфовском садике» любили проводить время ленинградские неформалы разных поколений: от Сергея Довлатова и Льва Лурье
до Олега Гаркуши и Виктора Цоя.
yy Зайдите в Музей Арктики и Антарктики. Здание, отданное в 1937 году под
музей, строилось по приказу Александра I как храм единоверческой общины, то есть для старообрядцев, воссоединившихся с официальной церковью.
Сегодня осмотр архитектуры можно совместить с изучением чучел медведей
и пингвинов, а также оборудования полярных станций и научных лагерей.
В том числе в музее есть экспозиция, посвященная Гидрографической экспедиции 1910–1915 годов в Северном Ледовитом океане. На общем снимке
участников экспедиции есть прапрадед Эли, Петр Алексеевич Новопашенный
(сидит по центру в первом ряду). Он был капитаном 2-го ранга ледокольного парохода «Вайгач» и в ходе экспедиции впервые прошел по Северному
морскому пути из Владивостока в Архангельск, открыв Землю императора
Николая II, которая сейчас называется Северная Земля. Указом последнего
императора в честь него назван остров в архипелаге Новосибирских островов — остров Новопашенного (но с советского времени и по настоящий момент он носит имя полярника Жохова).

ДАЧА ХУДОЖНИКА ВЕРЕЩАГИНА,
ГДЕ ОН НЕ УСПЕЛ ПОЖИТЬ
Цитадельское шоссе, 30 литера Б

На этот адрес один из авторов книги наткнулся случайно. Алексей увидел ее упоминание на карте города,
а после совершил очевидное правонарушение — перебрался через забор,
чтобы посмотреть на резной теремок
вблизи. Уходить пришлось уже под
лай сторожевой собаки. Но, кажется,
место того стоило — тем более что
у него оказалась любопытная история,
связанная с трагическими событиями
самого начала ХХ века. Теперь — обо
всем по порядку.
В начале 1900-х годов Василий Васильевич Верещагин — общепризнанный
272

мастер, классик европейской живописи и важный общественный деятель.
Прогрессивные умы всего континента
хвалят художника за антимилитаризм,
честное изображение непарадной
стороны военных конфликтов, реалистичную передачу ужасов казней
и репрессий. В некоторых источниках даже упоминается номинация его
в 1901 году на первую Нобелевскую
премию мира! Правда, в архивах Нобелевского комитета официальные
бумаги по этому поводу отсутствуют.
Официально в первый год вручения
премии из русских на награду претен-

Богема и андеграунд

довали царь Николай II, юрист-международник Федор Мартенс и писатель
Лев Толстой. Никто из них премию
в итоге не получил.
Как и упомянутого выше Толстого,
Верещагина не слишком жалуют власти. Причем не только в России (еще
император Александр III обвинил живописца в русофобии и сказал «либо
Верещагин скотина, или совершенно
помешанный человек»), но и в Англии
(британцы обиделись в том числе за
«Индийскую серию» с картинами подавления туземного восстания) и Австро-Венгрии. Кроме того, живописца
критикует католическое духовенство.
При этом выставки картин Верещагина проходят всюду — от Петербурга до
Нью-Йорка. Пожалуй, его славу можно
сравнить с известностью военных фотографов-документалистов ХХ века.
Только творить он начал задолго до
массового внедрения портативных камер, а инструментами его были холст
и кисть.

сына художника Василия, Верещагин
сформулировал требования к новому
месту так: «высокое местоположение,
здоровый лесной воздух, прогулки за
грибами и лесными ягодами, полная
тишина и достаточная удаленность от
города и, наконец, прекрасное купание». Сперва обосноваться живописец
думал все так же под Москвой, в Серебрянном Бору. Сделка сорвалась по
формальным причинам. Кроме того,
была снята дача в Крыму, куплена дача в Абхазии недалеко от Сухуми...
В 1903 году Василий Верещагин
собирается в большое путешествие
в Японию. Его биограф, Константин
Коничев, в своей повести, которая так
и называется «Повесть о Верещагине»,

В течение жизни Верещагин много
путешествовал, побывал в Индии, Тибете, Персии, Сирии, Палестине, объездил Европу, бывал в США, на Кубе, но
к 1890 годам стал все больше времени
проводить на родине. Он сменил парижскую мастерскую на усадьбу-студию в ближнем Подмосковье, между
деревнями Нижние Котлы и Новинки.
В доме, спланированном им самим,
Верещагин поселился в 1892 году
вместе с молодой женой, талантливой
пианисткой Лидией Андреевской. Но
уже в первые годы ХХ века имение
стало для разросшегося семейства
с детьми тесным. По воспоминаниям

Василий Верещагин
273

ЗА ФАСАДОМ: ЕЩЕ 30 ПИСЕМ О ПЕТЕРБУРГСКИХ ДОМАХ

приводит следующие слова художника — ни то вымышленные, ни то реальные, — якобы брошенные в беседе
с адвокатом Плевако:
«Забирайте вы мою кавказскую дачу.
Да, наверно, когда вернусь из Японии,
я вам и эту, московскую, продам. Знаете ли, хочу купить себе домик в Кронштадте. Обзаведусь катером. С моря
до самой квартиры канавку прокопаю,
куда захочу — на своем катере покачу!.. Эх, Федор Никифорович! Хорошие
места приморские около Петербурга!..
А я так мало и редко там бывал! Вот
Репин — тот, говорят, кругом в садах
живет, и Финский залив рядом. А мне
почему нельзя? Надоели мне эти Котлы со своими торговками! Задумал
я в Кронштадт перебраться».
Японское путешествие прошло
в тревожной обстановке. Ощущалась
274

близость скорой войны на Дальнем
Востоке, на русского путешественника на архипелаге смотрели с трудно
скрываемой настороженностью. Вскоре по возвращении Василий Васильевич осуществил свое намерение.
На пару со своим родным братом
генерал-лейтенантом Александром
Верещагиным он приобретает имение
на острове Котлин неподалеку от стен
Кронштадтской крепости, но все же
в стороне от шума города и порта. Как
и мечтал живописец, дом стоит посреди хвойного леса, прямо на берегу
залива. Кроме того, для Василия Васильевича Кронштадт был памятным
местом молодости. Здесь будущий художник осваивал профессию военного
моряка в Морском кадетском корпусе.
И хотя само закрытое военно-учебное заведение вызывало у живописца резкое отторжение, приморские

Богема и андеграунд

дюны Финского и соревнования по
шлюпочной гребле в Кронштадте он
вспоминал с теплотой.
Дом был выстроен в «русском стиле» 1870-х годов, которым Верещагин
увлекался еще в молодые годы. Автор постройки в Кронштадте неизвестен, но, очевидно, это был кто-то из
знатоков и ценителей «ропетовского
стиля» — теремной псевдорусской архитектуры времен царствования Александра III с ее обильной деревянной
резьбой. Датой строительства дачи,
как правило, называют 1893 год. Первым владельцем — гатчинского купца Нижегородова. Сделка по покупке
имения братьями Верещагиными была оформлена то ли летом 1903-го, то
ли в феврале 1904 года. Нередко можно встретить дату «20 июля 1904 года»,
но она совершенно недостоверна —
к этому моменту художник Василий

Васильевич Верещагин уже несколько
месяцев как погиб.
Имение Верещагиных на острове
Котлин состояло из большого дома
с мезонином, молочной фермы с восемью коровами, конюшни на шесть
лошадей, парка и сада с прудами,
мостиками и собственным выходом
к морю. Увы, справить новоселье художник так и не успел. 28 февраля
1904 года он отбывает на Дальний
Восток, на театр военных действий
начавшейся Русско-японской войны.
Перед этим художник ненадолго заезжает в Петербург, чтобы завершить
дела и оформить завещание (скорее
всего, тогда и была закрыта сделка по
покупке дачи в Кронштадте).
31 марта художник вместе с адмиралом Степаном Осиповичем Макаровым находился на мостике эскадрен-

275

ЗА ФАСАДОМ: ЕЩЕ 30 ПИСЕМ О ПЕТЕРБУРГСКИХ ДОМАХ

ного броненосца «Петропавловск»,
флагмана русской 1-й Тихоокеанской
эскадры. При выходе из гавани
Порт-Артура корабль подорвался на
вражеской мине. Живописец и флотоводец погибли мгновенно. Разломившееся судно быстро погрузилось
на дно, тело художника и его личные
вещи так и не были найдены.
Вдова художника Лидия Васильевна не стала переезжать в Кронштадт.
Права на половину дома она отдала
Александру Верещагину — генерал
сделался его полным собственником.
Подмосковное имение семья художника тоже вскоре продала — под разборку на ценную древесину. В итоге
из принадлежавших художнику усадеб

276

уцелела только эта, на острове Котлин,
в которую он сам так и не успел заселиться. Крымская, близ мыса Фиолент, исчезла бесследно, от кавказской
остался только фундамент.
В 1907 году Александр Верещагин
продал дачу Карлу Федоровичу Лофгагену, потомственному почетному
гражданину, топ-менеджеру цементного завода «Андрей Б. Эллерс». Контора Лофгагена торговала углем, чугуном, цементом и изделиями из него.
Рекламы фирмы регулярно помещались в популярных журналах «Зодчий»
и «Строитель». Люки с клеймами
«Андрей Б. Эллерс» до сих пор можно найти в Петербурге, например, на
парадном дворе Шереметьевского

Японская карикатура на гибель Петропавловска и адмирала Макарова.
Из собрания Библиотеки Конгресса США

ЗА ФАСАДОМ: ЕЩЕ 30 ПИСЕМ О ПЕТЕРБУРГСКИХ ДОМАХ

дворца. Карл Лофгаген жил на Васильевском острове. Скорее всего, дача
в Кронштадте была для него местом
отдыха, а заодно и вторым офисом —
через порт на острове Котлин даже
после открытия Морского канала
проходила немалая часть импортных
и экспортных грузов.
Во время Первой мировой дача перешла в казну. Что с ней было дальше,
понятно не до конца. Как утверждается в большинстве текстов об истории
здания, после революции территорию
усадьбы отдали под поля, на которых
выращивали овощи для снабжения
Кронштадтской морской крепости.
Правда, вряд ли на даче удавалось
что-то выращивать в промышленных
масштабах — на здешних почвах едва
прорастает хилая картошка. К тому же
первые документальные данные о сов
278

хозе «Снабженец» относятся только
к 1942 году. Старожилы утверждают,
что он был экстренно создан в блокаду, а работали на малоурожайных полях вокруг бывшей дачи Верещагина
в том числе местные школьники.
«Утром, к девяти часам (обычному
времени начала школьных занятий),
мы собирались в школьной столовой,
завтракали, а затем строем шли за город к грядкам, на которых росли морковь, капуста, свекла. В основном мы
занимались прополкой. Работа была
скучная, нудная и не всем, в особенности младшим школьникам, по силам. Помню, как наши учителя, далеко
не молодые женщины, присев на корточки, пригнувшись к земле, помогали своим обессилевшим младшим
ученикам. Утром совхозные бригадиры устанавливали нормы на каждый

Богема и андеграунд

класс, и нормы надо было выполнять!
В третьем-четвертом часу дня мы,
опять же строем, возвращались в школу, обедали в своей столовой и расходились по домам, а к восьми часам
вечера собирались на ужин. И так

каждый день. От работы на огородах
нас освобождал лишь дождь», — вспоминал о работе на совхозных полях
летом 1942 года социолог Владимир
Плахов, чьи школьные годы прошли
в военном Кронштадте.

Гибель линкора Петропавловск. Карикатура из коллекции Национальной
библиотеки Франции
279

ЗА ФАСАДОМ: ЕЩЕ 30 ПИСЕМ О ПЕТЕРБУРГСКИХ ДОМАХ

В самом здании дачи в 1941 году разместился штаб 1-го батальона
260-й отдельной бригады морской
пехоты Балтийского флота, оборонявшего Кронштадт. Отсюда бойцы батальона отбывали в разведку, зимой
1942–1943 года они доходили по льду
от Кронштадта до форта Ино на севере
и до Стрельны и даже Усть-Луги на юге,
минировали подходы к острову Котлин.
В 1944 году действия бригады были перенесены дальше на запад и штаб съехал из верещагинского особняка.
Уже после войны территорию имения передали пионерскому лагерю
«Аврора». Он работает до сих пор,
уже в статусе детского пульмонологического санатория. Нужно отдать учреждению должное — дом,
280

связанный с именем прославленного
художника, оно содержит в порядке,
в советское время его даже перенесли
на новый фундамент. Сегодня в самом здании дачи отдыхающие уже не
живут — детей размещают в кирпичных корпусах 1960-х годов. Старый
дом хорошо виден с Цитадельского
шоссе — он стоит за деревьями ровно между дорогой и берегом залива.
Подойти поближе мешает забор детского лагеря. Самые смелые и любопытные могут перелезть через него,
охрана редко заглядывает в эту часть
парка. Или можно дождаться легального повода для визита на дачу. Пару
раз в год санаторий приглашает всех
желающих на субботники на своей
территории. Узнать даты ближайшего
можно в группе учреждения ВК.

Богема и андеграунд

ЧТО ЗДЕСЬ ДЕЛАТЬ
yy Прогуляться до Люнета Литке на Цитадельском шоссе, 38–40, ближайшего
к даче кронштадтского форта. Там сохранились склады, караульня, казармы,
база торпедных катеров и другие элементы военной инфраструктуры, как
советской, так и дореволюционной. Пока люнет не вошел в состав музейного
комплекса «Город фортов» и здесь можно погрузиться в атмосферу заброшенности, присущую Кронштадту 1990–2000-х годов.
yy Дойти до 19-го квартала, где стоят последние дома, построенные на острове Котлин во времена СССР. Район возводился в 1983–1991 годах и стал
крупнейшим жилым комплексом Кронштадта всех времен. До сих пор квартал между Цитадельским шоссе, улицей Гидростроителей, Кронштадтским
шоссе и улицей Литке выглядит образцовым «спальником» конца советской
эпохи. Кроме жилых корпусов нескольких типов тут есть универсам, лицей,
школа, детские сады.
yy Развернуться в сторону центра Кронштадта и дойти по Цитадельскому шоссе до бывшего лютеранского кладбища. Это один из старейших иноверческих некрополей Петербурга, основанный одновременно с городом, в 1703-м.
После революции кладбище было почти полностью разорено. Даже могилы
выдающихся флотоводцев — в том числе Фаддея Беллинсгаузена — были
уничтожены. Сейчас на территории можно найти отдельные фрагменты
старинных надгробий, воссозданные могилы трех российских адмиралов,
военные захоронения 1941–1946 годов. Кроме того, на кладбище находится
уникальный монумент — камень на совместном захоронении немецких и советских военных моряков, погибших 30 июля 1944 года в Финском заливе.
Эпитафия на камне гласит: «Примиренные смертью — взывают к миру!»

ЗДЕСЬ ПЕТРОВ-ВОДКИН ПИСАЛ СВОИХ «МАДОНН»
18-я линия В. О., 9

В 1905 году купец Николай Карабасников продает участок земли на
Васильевском острове военному инженеру Александру Тилинскому. Оба
участника сделки — не последние
люди в столице. Карабасников — издатель «роскошных» (рекламный
штамп дореволюционной поры), богато оформленных книг. Сам Антон
Чехов советует печататься у Карабасникова, называя его в одном ряду со
знаменитыми Сувориным и Вольфом.
Тилинский — тоже весьма популярен
у публики, причем отнюдь не благодаря военным проектам. Александр
Иванович специализируется на дачах
и загородных домах.
282

Проектное бюро Тилинского располагалось в Шувалове, в самом сердце
«дачного города». Специалисты его
архитектурно-строительной мастерской могли не только предложить
эскизы фасадов и план строения, но
и составить полную смету по возведению дачи, поделиться контактами
надежных подрядчиков — в общем,
занимались коттеджным строительством «под ключ».
К примеру, построить по готовому
проекту Тилинского загородный двухэтажный дом из семи комнат с тремя
остекленными верандами и башней
в 1914 году стоило 13 451 рубль 38
копеек (оцените точность расчета!).

Богема и андеграунд

Цена включала материалы и труд рабочих. Сумма внушительная, но все же
куда как более скромная в сравнении
с разработкой индивидуального проекта. Самым бедным бюро предлагало
дачи от 750 рублей за домик. Инженер
также выпускал книжки о проектировании, популярные до сих пор. Например, департамент градостроительной
политики города Москвы включил
книги Тилинского в список лучших
изданий для подарка на День строителя.
Дачный архитектор построил на
приобретенном участке пятиэтажный
доходный дом в стиле модерн. Именно под звонкой фамилией модного
зодчего здание на 18-й линии, 9, попадает во все архитектурные каталоги,
хотя фактически Александр Иванович
владел зданием всего сезон, уступив
его в 1906 году акционерному обще-

ству «Строитель». Оценив потенциал
участка и здания, новые хозяева дорабатывают дом Тилинского, добавив дополнительный этаж и отделку
побогаче. Так что существующим обликом здания мы обязаны не самому
Тилинскому, а постоянному партнеру
АО «Строитель», архитектору Александру Сергеевичу Хренову.
Еще через пару лет здание оказалось
во владении царской семьи. В 1910-х
оно принадлежало великому князю
Кириллу Владимировичу, двоюродному брату Николая II. В будущем, уже
в эмиграции, он провозгласит себя
главой императорского дома и императором Кириллом I. От него происходит нынешняя старшая ветвь
дома Романовых (помните «монаршую свадьбу» в Исаакиевской соборе
в 2021-м? Это венчался потомок того
самого князя). Управлял домом на Ва-

283

ЗА ФАСАДОМ: ЕЩЕ 30 ПИСЕМ О ПЕТЕРБУРГСКИХ ДОМАХ

сильевском острове нанятый «менеджер» — Александр Боярский.
В 1914 году управляющий вручил
ключи от квартиры № 22 уже популярному художнику Кузьме ПетровуВодкину. До того Кузьма Сергеевич
сменил несколько адресов на Васильевском острове и Петроградской
стороне. Но на сей раз он находит постоянное жилье на целое десятилетие.
Вообще, тот год становится для Петрова-Водкина знаковым в решении
всевозможных «квартирных вопросов». Кроме постоянного жилья в Петрограде он с супругой обзаводится
дачей рядом с родным Хвалынском
на Волге.
Дореволюционных описаний жилища не осталось. Сам художник рассказал о нем в 1926-м, уже съехав,
в воспоминании-письме к дочери,
написанном «на будущее». «Квартира

284

наша в Петербурге, с которой у нас
связано столько воспоминаний, находилась в 3-м этаже на Васильевском
острове, по 18 линии, № 9, кв. 22.
Темная, в три комнаты, выходившие
окнами на второй двор. Фатальная
квартира; сколько на нее мы ворчали
за 11 лет жизни в ней, с 1914 года...
За революцию обветшало и закоптилось чрезвычайно это наше логовище.
Печурка „буржуйка“ свое коптильное
дело сделала. Обои висели локонами.
В коридоре, где был склад дров, они
отстали, открыв почерневшую штукатурку», — такой квартира была в самом начале 1920-х годов.
Именно тогда и именно здесь, на
Васильевском, Петров-Водкин создает
несколько ключевых картин революционной эпохи: натюрморты с семейным академическим пайком («Селедка», 1918), знаменитый автопортрет

ЗА ФАСАДОМ: ЕЩЕ 30 ПИСЕМ О ПЕТЕРБУРГСКИХ ДОМАХ

в голубых тонах, хранящийся в Русском музее. Но главная из всех — «Петроградская Мадонна» или «Петроград
в 1918 году», написанная, правда, уже
в 1920-м. Фоном для женщины с младенцем служит вид перекрестка с рыночной галереей. Конечно, с видом из
окон квартиры художника он не имеет
ничего общего. Скорее всего, источником вдохновения для художника служил Андреевский рынок. Мимо него
Петров-Водкин ходил в Академию
художеств, в реформах которой сразу
после революции активно участвовал.
Патриархальный пейзаж перекрестка
Бугского переулка и 3-й линии отчасти похож на запечатленный на картине. Рынок закрыт, вялая спекуляция
мелочевкой идет только в открытой

аркаде, к стенам которой привалились несколько торговцев. Формально
1918 год — время, когда частная коммерция полностью запрещена, национализированы банки и вклады в них,
экономика максимально централизована. Введена обязательная трудовая
повинность, продразверстка, страна
находится на военном положении.
И в такой непростой атмосфере работница-Мадонна с младенцем становится символом надежды на будущее,
пускай и не без оттенка тревоги. «Вся
российская равнина перестраивалась
на новый регистр, были сплошные
роды новых ощущений мира с бытом,
экономикой, религией и любовью», —
писал сам Петров-Водкин. К тому же
для художника изображение матери

Кузьма Петров-Водкин. «Селедка», 1918. Русский Музей, Санкт-Петербург
286

Богема и андеграунд

Кузьма Петров-Водкин. «Мадонна с ребенком. Пробуждающая», 1922.
Русский Музей, Санкт-Петербург

и ребенка с 1906 по 1922 годы оставалось глубоко личным. Он и Мария
Федоровна (в письмах художника Мара или просто «мама») год за годом

безуспешно пытались завести детей,
в 1912-м даже прибегли к хирургическому лечению бесплодия. Долгое
время их усилия оставались тщетны287

Кузьма Петров-Водкин. «Автопортрет», 1918. Русский Музей, Санкт-Петербург

Богема и андеграунд

ми — и Кузьма Сергеевич раз за разом
возвращался к изображению Бого
матери.
Сперва в квартире на Васильевском
острове супруги жили вдвоем, компанию им составляла только собака
Ласка. В 1921 году к ним присоединилась подруга Марии Федоровны Наталья Леоновна Кальвайц (Натюня).
Скорее всего, подселить к себе Кальвайц Петровы-Водкины решили в том
числе из рациональных соображений:
после национализации недвижимости летом 1918 года квартиры начали
«уплотнять», и прежние три комнаты
на двоих вполне могли показаться
домкому буржуазной роскошью. Несмотря на то что Петров-Водкин ре-

волюцию принял и был вполне лоялен
новой советской власти, трения с ней
у него порой возникали. 16 февраля
1919 года в 5 часов утра художника
с 18-й линии увезли на Гороховую,
в ЧК, одновременно с поэтом Александром Блоком и писателем Евгением Замятиным. Деятелей искусства,
подозревавшихся в связях с левыми
эсерами, тогда быстро отпустили, но
осадок остался. Симпатия партийных
чинов — это неплохо, но для закрепления за собой квартиры лучше самостоятельно «уплотниться» соседкой
из числа знакомых.
В начале 1922 года Марии Федоровне наконец удается забеременеть.
Начинается период, который Кузьма

Александринский женский приют. В его родильной палате на свет появилась Елена
Петрова-Водкина, долгожданный первенец семьи
289

ЗА ФАСАДОМ: ЕЩЕ 30 ПИСЕМ О ПЕТЕРБУРГСКИХ ДОМАХ

Сергеевич после назовет второй молодостью: «Я переживал мою юность:
музыка, пение дома, были прослушаны все оперы этого года, домашние
праздники с их „мазурками“. Это все
было аккомпанементом, — содержание
и полнота радости были в нас самих.
В доме была любовь. Это виделось
в бесконечном количестве посещавших нас, чтобы подышать среди нас.
Мама была много, бесконечно, как никогда раньше, любима, и я в ней чувствовал новое ко мне отношение — мы
как бы только узнавали друг друга».
Готовясь к рождению ребенка, семейство в том числе приводит в порядок квартиру: «Дрянные обои
и пьяный маляр разукрасили нашу
светлицу: размазал копоть маляр,
а обои полиняли, слившись с нижними, но стало чище, светлей, а главное — гигиеничнее... Где-то на 6-м
этаже у одной вдовы с детишками
290

была мною приобретена твоя первая
кроватка. Дети, выросшие на ней, были здоровые и милые ребята — это меня расположило. Самым трудным был
ремонт этой кроватки. С ног сбился,
разыскивая лаковую синюю краску.
Цвета были разные, а для меня был
важным синий чистый цвет».
Петровы-Водкины совершают променады «на пляж» — к берегу Смоленки у Смоленского кладбища, посещают один из открывшихся нэпманских
ресторанов «Ривато» на Большой
Морской (что заканчивается тяжелым
отравлением и угрозой выкидыша),
выезжают на дачу в все том же Шувалове. И вот, наконец, в последние дни
сентября отправляются в ближайший
родильный дом: «На повороте с нашей линии на Большой, столкнулись
мы с пьяным мужиком, чуть не сбившим нас с ног. От меня он получил по
заслугам, и эта встреча послужила нам

Богема и андеграунд

развлечением, чтобы рассеять волнения более серьезные. В больничном
саду еще держались поблекшие листья, немецкое (лжеготика) здание
прочно сидело среди черных кружев
деревьев — впервые этот дом занял
мое внимание, и надолго. По тому
развальному времени в нем казалось
довольно чисто. Широкая лестница
привела нас на второй этаж, в салон,
бывшую часовню, откуда и устроили
маму в палату № 7», — вспоминал Петров-Водкин.
«Немецкое здание» сохранилось.
Это женская больница на пересечении 14-й линии и Большого проспекта. Здесь Мария Федоровна провела
несколько дней и ночей. Роды шли
трудно, врачи опасались за жизнь
и матери, и младенца. Как раз в период ночного ожидания вестей из роддома Петров-Водкин пишет вторую

свою василеостровскую Богородицу —
«Мадонну Пробуждающую». Эта картина-икона стала реликвией в семействе: только что оконченная, она была
в палате жены художника во время
родов, а затем стояла у крестильной
купели появившейся на свет 1 октября
1922 года Елены Кузьминичны.
Сейчас «Петроградская Мадонна»
находится в Государственной Третьяковской галерее, а «Мадонна Пробуждающая» — в Русском музее. Ее преподнесла в дар учреждению в 1950-х
вдова художника. Часть вещей из
квартиры Петровых-Водкиных на
18-й линии тоже можно увидеть в музейных собраниях. Например, расписное фортепиано, подаренное Кузьмой Сергеевичем Марии Федоровне
в 1913-м. Правда, для этого придется
отправиться на родину художника —
в волжский Хвалынск.

291

Богема и андеграунд

ЧТО ЗДЕСЬ ДЕЛАТЬ
yy Зайти в парадную дома и как следует ее осмотреть. Попасть внутрь легко
вместе с кем-то — жильцов много, к визитерам они привычны. Пройти от
первого этажа до шестого, пересчитав витражи и сохранившиеся дореволюционные двери. Рассмотреть настенную плитку с кувшинками и лебедями
в холле.
yy Попытаться найти квартиру 22. В современной нумерации она находится
в лицевом корпусе и действительно выходит окнами во двор. Представить
себя юным Сергеем Есениным, который, по воспоминаниям Марии Федоровны Петровой-Водкиной в 1914 году нагрянул в гости к семье художника: «Нас
посетил молодой человек, одетый в поддевку и большую синюю папаху. Он
приехал с письмом от писателя М. Пришвина. У него были светлые вьющиеся волосы, которые ниспадали на плечи. Ему было 19 лет. Это был Сергей
Есенин. Увидя дружелюбные лица, он попросил разрешения прочитать свои
стихи. Разрешение, разумеется, было дано. Красивая русская рубашка, вся его
одежда, весь внешний вид гармонировали с его стихами. Читал он стоя. Лицо
его одушевилось. Мы все были очарованы глубиной и силой его стихов. Так
молод и так талантлив!» Впрочем, специалисты по творчеству Есенина считают этот мемуар апокрифом. Традиционно принято считать, что впервые поэт
появился в столице только в 1915 году.
yy Дойти до «немецкого здания» родильного дома с часовней. Его современный
адрес — 14-я линия, 13–15. Дорога займет несколько минут. Постарайтесь по
пути ни с кем не подраться.

ДОМ КОНКУРЕНТА НОБЕЛЕЙ И РОТШИЛЬДОВ.
ЗА ОФИСНОЙ РАБОТОЙ В ЭТОМ ЗДАНИИ СКУЧАЛ
МАРК ШАГАЛ, А ОЛЕГА ГАРКУШУ В САДУ
ПОКОЛОТИЛИ ГОПНИКИ
Литейный, 46

Этот дом знаменит не благодаря яркому фасаду. Вся его прелесть в просторном внутреннем дворе с фонтаном и тенистым садом, который
горожане уже несколько десятилетий
называют «Сен-Жермен». Кажется, ни
к самому святому Герману Парижскому, ни к его тезке, французскому
авантюристу XVIII века, адрес на Литейном отношения не имеет. Но имя
прижилось.
294

История дома в нынешнем его виде началась в середине XIX столетия,
когда участок на Литейном, 46, приобрел знаменитый в ту пору архитектор Александр Христофорович Пель
(про него можно прочесть в одной
из глав первого тома «За фасадом»),
помощник Огюста Монферрана при
строительстве Исаакиевского собора.
Пель был членом Академии художеств
и творил в полном соответствии с ее

Богема и андеграунд

традициями. Почти каждая его самостоятельная работа — суховатый немецкий неоренессанс с небольшим
количеством декора. Кажется, дома с более типичной петербургской
внешностью, чем те, которые строил
Пель, трудно отыскать. На Литейном
он обосновался еще в 1840-х и сразу
выстроил доходный дом на углу проспекта с нынешней улицей Некрасова
и особняк для себя и своей семьи на
Литейном, 44. В 1858 году Пель совершил «размен» — продал прежнюю
свою резиденцию и приобрел соседнее домовладение под номером 46.
Здесь он начал строить еще один
доходный дом, а во дворе, на месте
служебных флигелей, оставшихся от
усадьбы XVIII столетия — новый особняк с оранжереей. Получился комплекс,
состоящий из трех частей: многоквартирного жилья, выходящего окнами
на проспект, сада-двора и хозяйского

дома в глубине домовладения. Семья
Пель владела им до 1905 года. Записан
комплекс на Литейном, 46, был сначала на самого архитектора, а потом на
его сына, юриста Феликса фон Пеля.
В 1905 году Феликс Александрович
продает дом на Литейном. Хозяином
становится некий статский советник
Михаил Федорович фон Краузе, которого, в свою очередь, в 1908 году сменяет фигура куда более именитая —
нефтепромышленник Павел Осипович
Гукасов.
Родился он в семействе купца с территории нынешнего Карабаха и был
арцахским армянином — оригинальная форма его имени Погос Гукасян.
И Павла, и его многочисленных братьев и сестру воспитывали и обучали в соответствии с современными
европейскими традициями. Финансы
семьи это позволяли. Еще отец Гука-

295

Богема и андеграунд

сова взялся за разработку нефтяных
скважин в Баку, и после окончания
Политехнического института в Дрездене и Московской коммерческой
академии Павел Осипович возглавил
семейный бизнес.
К 1890-м годам «Каспийское товарищество» Гукасовых добывало уже
почти 8% всей нефти на Апшеронском полуострове. К началу ХХ столетия фирма управляла 60 буровыми
скважинами, имела свой небольшой
танкерный флот и заводы с паровыми машинами. На Павла Осиповича
работало более 2 тысяч человек. Одновременно Гукасовы стали задумываться о том, как конкурировать с «иностранцами», качающими каспийскую
нефть. Под ними подразумевались как

реальные иностранные корпорации
вроде нефтяных концернов Рокфеллеров и Ротшильдов, так и обрусевшие
шведы Нобели из Петербурга. Гукасов
вместе с нефтепромышленниками Лианозовым и Манташевым был одним
из лидеров собственно армянской
промышленности в Баку. Результатом
сотрудничества коммерсантов стало
создание и выход на международный
рынок «Российской генеральной неф
тяной монополии» — крупной сырьевой компании, способной противостоять более именитым конкурентам.
Власть Гукасова в Баку была велика.
Если верить отзывам современников,
ему неформально подчинялось начальство местных школ, городской
отдел освещения и водоснабжения
и даже полиция.

297

ЗА ФАСАДОМ: ЕЩЕ 30 ПИСЕМ О ПЕТЕРБУРГСКИХ ДОМАХ

Хотя бизнес всесильного нефтепромышленника базировался в Закавказье, сам Павел Осипович к концу
1900-х уже жил в Петербурге. Он был
постоянным экономическим консультантом сразу нескольких министерств Российской империи, членом
Госсовета при Николае II. Купив дом
Пеля на Литейном, 46, он заказал его
перестройку архитектору Александру
Хренову — одному из модных в свете
зодчих. О другом доме его авторства
мы рассказывали в предыдущей главе.
Буржуазный и декоративный стиль
Хренова принципиально отличался
от лаконичного пелевского. Фасад,
выходящий на проспект, реконструкция почти не затронула, зато во дворе
новый архитектор возвел монументальные пятиэтажные корпуса в духе
итальянских дворцов. Как и дом Вавельберга на Невском, дом Гукасова

298

на Литейном, 46, иногда называют
«палаццо дожей». Формально зданием
владела жена Павла Осиповича Евгения Самуиловна Гукасова. Фактически — в дворовом особняке проживала вся петербургская ветвь семьи: сам
нефтепромышленник с супругой, его
дочери и сыновья.
В той части, что была доходным
домом, квартиры арендовали состоятельные горожане, в том числе именитые. Например, при Гукасовых тут
снимал жилье архитектор Альфред
Парланд, автор проекта Спаса на Крови. Много лет в этом доме прожила семья Таганцевых — знаменитый юрист
и криминолог Николай Таганцев и его
сын, географ Владимир Таганцев. Тот
самый, которого в будущем большевики объявят главой масштабного контрреволюционного заговора и казнят
вместе с поэтом Николаем Гумилевым.

Богема и андеграунд

После 1914 года Литейный, 46, становится одним из важнейших городских адресов. Здесь располагается
контора Центрального военно-промышленного комитета. Комитет был
организацией промышленников, которые в условиях войны пытались
помочь государству с переводом экономики на военные рельсы. Фактически военно-промышленные комитеты стали структурой, параллельной
казенной системе госзаказа, которая
была известна своей коррумпированностью и неэффективностью.
Комитеты помогали предприятиям
получать, эффективно распределять
и исполнять в срок государственные заказы, перенаправляя их между
участниками объединения. За это
ВПК брал комиссию — 1% от стоимости заказа. Именно усилия Центрального военно-промышленного
комитета помогли императорской

армии подготовиться к наступлению
в 1916 году и быстро перевооружиться, преодолев нехватку оружия и боеприпасов в начале войны. На Литейном, 46, проходили общероссийские
собрания участников ВПК, кроме того,
тут находилась редакция комитетской
газеты «Известия Центрального ВПК».
Кроме политиков, промышленников
и экономистов, в конторе Комитета
в 1915–1917 годах трудился на офисной должности устроенный туда по
родству художник Марк Шагал. «Там
(в Петрограде) нашлась для меня на
время войны тихая гавань — военная
контора, где я сидел и строчил бумажки. Начальник безжалостно тиранил
меня. Это был мой шурин, который
все боялся, как бы ему не попало за
мою нерадивость, вот и придирался.
Бывало, подойдет, попросит какуюнибудь справку. Но поскольку я —
увы! — почти никогда не мог найти
299

Богема и андеграунд

требуемое, он расшвыривал мои бумажки и в бешенстве орал... Впрочем,
в конце концов он кое-что сумел мне
вдолбить: я научился худо-бедно разбираться во „входящих и исходящих“.
И даже мог состряпать докладную. По
сравнению с этой службой фронт казался мне увеселительной прогулкой,
этакой гимнастикой на свежем воздухе. Вечером я уныло брел домой», —
писал сам Шагал в книге «Моя жизнь».
То, что ЦВПК располагался именно
в доме Гукасовых, неудивительно. Организация была прочно связана с политиками так называемого Прогрессивного блока — либеральной «партии
бизнеса», ратовавшей за легальные
реформы. Павел Гукасов с 1912 года
входил в ЦК партии и активно участвовал в ее работе.
По всей видимости, своеобразным
символом единства государства и промышленности в борьбе за будущие

победы стала удивительная садовая
скульптура, появившаяся во дворе дома Гукасовых зимой 1914–1915 годов.
Она изображала святого Георгия, поражающего змея копьем. Необычность
ее была в размере — в четыре или
пять человеческих ростов, и в материале — Победоносца изваяли изо льда.
Журнал «Столица и усадьба» поместил
фото статуи с подписью о том, что воздвигли ее «скульпторы Н. П. Гукасов
и В. К. Липский». Ваятелей с такими
инициалами в Петрограде в ту пору не
проживало, да и вообще, в справочниках за 1915 год не встретить имен ни
того, ни другого. Впору заподозрить
ошибку журналистов. Как минимум
одна в подписи точно есть — согласно «Столице и усадьбе», скульптура
стояла не в «Сен-Жермене», а в «саду
гр. Шереметьева» на другой стороне проспекта. Хотя на самом деле на
фоне скульптуры виден характерный
дворовый фасад работы Хренова.
301

ЗА ФАСАДОМ: ЕЩЕ 30 ПИСЕМ О ПЕТЕРБУРГСКИХ ДОМАХ

В феврале 1915 года неожиданно грянула оттепель, испортившая патриотическую статую, от которой остался
лишь один журнальный снимок.
После 1917 года и особняк, и доходный дом с садом были национализированы. Семья Гукасовых уехала
в эмиграцию во Францию. Однако,
по воспоминаниям старожилов, в доме продолжала жить горничная Гукасовых, Елена Александровна. Вот как
об этом вспоминал один из жильцов,
Юрий Бельков в передаче Радио Свобода: «Ходили легенды, что Гукасов
оставил какие-то драгоценности своей
белой горничной. Поэтому время от
времени квартиру одолевал ажиотаж.
Все начинали простукивать стенки
и искать. А надо сказать, что каких-то
дымоходов, вентиляционных каналов
в этих стенах — черт ногу сломает.
Когда люди находили где-нибудь пу-

302

стоту, начинали выламывать стены.
Но никаких драгоценностей не было. У Елены Александровны я был
немножко в доверенных лицах, я ее
спрашивал — правда или неправда.
Она всегда загадочно улыбалась, но
ни да, ни нет не говорила».
Хотя сокровища дома так и не нашли
(или не сообщили об этом?), слава этого адреса не померкла, скорее наоборот — именно в послереволюционное
время роскошный комплекс приобрел
имидж пристанища богемы. Например,
в первые послереволюционные годы
именно на Литейный, 46, обращались
за помощью театральные деятели и художники-декораторы. Рассказывает
краевед Владимир Герасимов: «Дух...
жизни на широкую ногу не покидал
стены особняка даже в голодные годы
военного коммунизма. Тогда бывшее
жилище миллионера (Павла Гукасова)

Богема и андеграунд

заняла Мария Федоровна Андреева,
комиссар по театрам и зрелищам, на
поклон к которой шел тогда в обнос
ках полуголодный театральный Петроград... Может быть, ее комиссарству
способствовало то обстоятельство, что
была она незадолго до этого гражданской женой пролетарского писателя
Горького... Художник Мстислав Добужинский, как-то пришедший к комиссарше на прием, обнаружил ее примеряющей новые туфли. Раздраженная,
она ставила ногу на стул, вертелась
перед зеркалом и вдруг недовольным
тоном обратилась к Добужинскому:
„Ну, Вы — художник. Посоветуйте чтонибудь“». Если быть точным, то комиссарша Андреева занимала дом не одна.
В особняке располагалось все ее ведомство, а не только квартира.
Под присмотром Марии Андреевой
и по указанию наркома просвеще-

ния Луначарского по тому же адресу открывается Школа актерского
мастерства, преобразованная затем
в Институт сценического мастерства.
Она располагалась по этому адресу
до 1928 года, когда была переведена
в бывший особняк Безобразовой на
Моховой улице. Там вуз существует
и до сих пор под именем Российского
государственного института сценических искусств, хотя многие знают его
под старым названием ГАТИ.
Само название «Сен-Жермен» за Литейным, 46, закрепилось не позднее
конца 1950-х годов. Оно бытует наряду с названиями «Бельведер» и «ПалеРояль». Источник этих имен остается
неясным. Кто-то связывает их со знаменитым авантюристом и алхимиком
XVIII столетия графом Сен-Жерменом,
но вероятнее кажется версия с отсылкой к одноименному парку и дворцу
303

ЗА ФАСАДОМ: ЕЩЕ 30 ПИСЕМ О ПЕТЕРБУРГСКИХ ДОМАХ

в предместьях Парижа. «Бельведер» —
тоже имя сразу нескольких дворцов
и парков в Европе и России. «Пале-Рояль» — «королевский дворец» вообще,
а еще знаменитый дом меблированных комнат на Пушкинской улице, где
жили и бывали многие представители
петербургской богемы Серебряного
века. Скорее всего, народная молва
просто скрестила два адреса вместе,
отсюда и молва про выступления на

304

Литейном, 46, Шаляпина и Ахматовой.
По крайней мере, нам не удалось найти ни одного заслуживающего доверия
документа, который связывал бы их
с Литейным, 46, зато в «Пале-Рояле» на
Пушкинской и Анна Андреевна, и Федор Иванович бывали не однократно.
Достоверно можно сказать, что
в саду в середине ХХ века еще работал дореволюционный фонтан, стояли

Богема и андеграунд

деревянные беседки «грибки», качели
и горки. Благоустроенный и живописный двор сделался пристанищем
«неформалов» — здесь продолжались посиделки, начатые в «Сайгоне»
на углу Невского и Владимирского.
Особенно популярен «Сен-Жермен»
был у музыкантов 1980-х. «У нас была карта города: чьи-то квартиры,
„Сайгон“, замок (Михайловский), ряд
дворов на Рубинштейна, ряд дворов
на Невском. И „Сен-Жермен“ — двор
напротив Драматического театра на
Литейном», — вспоминает Борис Гребенщиков1.
Во дворе не просто сидели и выпивали, а играли музыку. А еще тут порой происходили конфликты. «В этом
садике около „Сайгона“, который
мы называли „Пале Руаяль“, мы туда
пошли пить портвейн году в 1982-м.
1

Признан иноагентом на территории РФ.

К нам подошло некоторое количество
гопников и, слово за слово, поговорили. Все вроде ничего. А потом, когда
стали прощаться, я сказал, что меня
можно найти в „Сайгоне“. После этого
странным образом и завязалась драка. Неплохо отдубасили. По-моему,
Леня Федоров тогда был, и он меня
довел до дому и на пуговицу плаща
прицепил бумажку, я тогда жил со
своей будущей женой: „Ира, прими
Олега, каким он есть“. Очень красивого, с большими ушами и носами побитыми. Вот такая история. Неудачно
мы посидели в этом садике», — рассказывает фронтмен «Аукцыона» Олег
Гаркуша в авторской программе Ольги Писпанен «Окно во двор». Кстати,
в этой передаче можно найти немало
интересных историй от жителей дома
разных лет. Так что, если вам не хватило рассказа в письме, найдите в сети эту передачу.
305

Богема и андеграунд

ЧТО ЗДЕСЬ ДЕЛАТЬ
yy Вооружитесь театральным биноклем или камерой с длиннофокусным объективом и постарайтесь разглядеть все детали дворового фасада дома. Найдите
маски сатиров, голову Минервы, два латинских девиза: Dies diem docet «День
учит день» и Domus propria Domus optima «Cвой дом — лучший дом». «Итальянскости» дому добавляют майоликовые медальоны: флорентийский поэт
Лоренцо Медичи и венецианский полководец Бартоломео Коллеони.
yy Попробуйте зайти в парадные дома и помещения музыкальной школы «Тутти» в бывшем личном особняке Гукасовых. Сейчас учебное заведение, скорее всего, закрыто на карантин, но обычно туда можно попасть с экскурсией.
Внутри сохранились эффектная лепнина, витраж и другие элементы первоначальной отделки.
yy Посидите у восстановленного несколько лет назад «Водоканалом» фонтана,
обдумывая творческие замыслы и новые прогулки по андеграундному Петербургу.

ЗДЕСЬ ЦОЙ И МАЙК СЫГРАЛИ ПОДПОЛЬНЫЙ
КОНЦЕРТ. ВСЕ БЛАГОДАРЯ ПОДГОТОВКЕ
К КАПРЕМОНТУ!
Зоологический переулок, 1

308

Эта глава состоит из двух частей.
Слегка занудного архитектурно-исторического вступления и бодрой истории про ленинградский рок-н-ролл. Если вас интересует только вторая, смело
пропускайте первые пять абзацев.

гласила в Россию императрица Екатерина II. Самым знаменитым членом
клана был архитектор Виктор Александрович Шретер, автор множества
доходных домов, а также театральных
зданий по всей стране.

Ну, а для въедливых исследователей
рассказываем обо всем по порядку.
В 1880-х годах участком в Зоологическом переулке обзаводится состоятельная петербургская семья Шретер.
Их в числе других семей немецких колонистов еще в конце XVIII века при-

Получивший образование и в России,
и в Германии, Шретер стал одним из
самых передовых зодчих Петербурга
конца XIX столетия. Его девиз: «Строить солидно, но вместе с тем экономно». Виктор Александрович первым
из зодчих нашего города стал исполь-

Богема и андеграунд

зовать типовые планировки квартир
для разных этажей. Он же ратовал за
широкое внедрение в строительство
металлоконструкций и использование
фасадного кирпича вместо привычной
для Петербурга штукатурки.
Именно Виктор Шретер спроектировал для одного из членов своей семьи
первый дом в Зоологическом переулке — под номером 3, построенный
в 1881–1882 годах. Большинство краеведов сходятся во мнении, что заказчиком был отец архитектора, бывший
ревельский купец Александр Готлиб
Шретер. Но тут возникает противоречие: на момент строительства даже
первого дома по Зоологическому, 3,
Шретер-старший был уже очень пожилым человеком. А в 1902 году, когда
началось строительство интересующего нас дома по Зоологическому, 1,
Александр Готлиб уже 12 лет как сошел
в могилу. Меж тем имя заказчика пере-

строек и владельца участков в архивных документах не меняется до самой
революции — Александр Александрович Шретер. Скорее всего, заказчиком
стройки и в первом, и во втором случае
на самом деле был не отец, а брат Виктора Шретера — банкир и потомственный почетный гражданин.
Итак, некий А. А. Шретер в 1902 году заказывает строительство нового
каменного дома в пять этажей на углу
Александровского проспекта (проспект Добролюбова) и Зоологического
переулка. Увы, Виктор Шретер к тому
моменту уже год как скончался, а потому проектирование пришлось поручить другому зодчему, но тоже близкому к семье.
Чертежи составил Максимиллиан
Китнер, сын коллеги и постоянного соратника архитектора Шретера
Иеронима Китнера. Новое здание
стало своеобразным оммажем архи-

309

ЗА ФАСАДОМ: ЕЩЕ 30 ПИСЕМ О ПЕТЕРБУРГСКИХ ДОМАХ

тектуре «кирпичного стиля», который
пропагандировал Виктор Александрович, а заодно и истории семейства хозяев — угловая башенка и имитация
фахверка на фасадах напоминают об
архитектуре родных для Шретеров
балтийских ганзейских городов.
Ну, а те события, из-за которых мы
и решили включить этот адрес в книгу, произошли через 80 лет после постройки здания, когда доходный дом,
приспособленный в советское время под пролетарские коммунальные
квартиры, изрядно обветшал. Его начали готовить к капитальному ремонту, иначе говоря — к разборке до коробки стен, а после восстановлению
с обновленной «начинкой» и планировками, приближенными к советским стандартам. Жителей начали
расселять, и именно благодаря этому
адрес попал в анналы рок-н-ролльной
истории Ленинграда.
310

Ленинградский рок-клуб открылся
в 1981 году, его появление казалось
знаком либерализации. Клуб стал легальной резервацией для рок-н-ролла,
не вписывающегося в советские стандарты. Творческая свобода в нем была
ограничена «литовками». Музыкантам
приходилось согласовывать тексты
песен к выступлениям. Сами концерты проходили под гласным и негласным надзором милиции и КГБ. Но
все же клуб был прорывом. На третий
год существования, в конце 1983 года,
цензуру в клубе дополнительно ужесточили. А уже в следующем 1984 новый лидер СССР Константин Черненко
заявил:
«Не все удовлетворяет нас и в таком
популярном искусстве, как эстрадное. Нельзя, например, не видеть, что
на волне этой популярности подчас
всплывают музыкальные ансамбли
с программами сомнительного свой-

Богема и андеграунд

ства, что наносит идейный и эстетический ущерб».
Рокеров стали «прессовать», арестовывать, составлять «черные списки» коллективов, не допущенных
к выступлениям на легальной сцене. Если верить лидеру «Зоопарка»
Майку Науменко, то все обращения
музыкантов с просьбой об участии
в рок-клубовских концертах на этом
этапе поступали «на два адреса». Рокклубовское начальство дублировало их
напрямую в КГБ, у каждой группы был
неофициальный офицер-«куратор». На
этом фоне официально не признанным рокерам становится все сложнее
не только творить, но и монетизировать свое творчество.
Все более важными становятся «квартирники» или «сейшены» — не санкционированные свыше выступления на
дому у друзей и фанатов. Появились

даже подпольные продюсеры и организаторы концертов. Одним из них сделался приятель Майка Науменко, Павел
Краев. В вышедшем несколько лет назад фильме Кирилла Серебренникова
«Лето» прообразом первой сцены, вечеринки с гитарами на берегу Финского
залива, было ежегодное празднование
рок-н-ролльной тусовкой дня рождения Краева на берегу залива, недалеко
от станции Тарховка.
Так вот, Краев стал на регулярной
основе организовывать квартирные
концерты. Схема была простой. Вхожим в близкий к музыкантам круг
сообщалось время и место концерта.
Чаще всего «сейшены» происходили
на квартире в Озерках, на улице Композиторов, 5. На одной лестничной
площадке с Краевым жила его хорошая знакомая, тоже постоянная гостья
рок-тусовки Ольга Максутова. В итоге
образовалась двухквартирная «ком-

311

ЗА ФАСАДОМ: ЕЩЕ 30 ПИСЕМ О ПЕТЕРБУРГСКИХ ДОМАХ

муна» неформалов, в которой и проходили концерты.
За вход на квартирники взималась
плата — очевидцы упоминают сбор по
2 рубля с человека. При этом выступавшим выплачивался фиксированный
гонорар. Если недисциплинированные
гости недодавали денег, то платить
приходилось самому организатору.
«Приходило много своих — знакомых и друзей, по большей части
считавших, что им платить не надо.
Я в сборе денег излишней строгости не
проявлял, поэтому Майк с Цоем, вой
дя в положение, иногда делали скидку
в пять-десять рублей», — рассказывает
Павел Краев. Средний гонорар за квартирник для рок-исполнителей первой
величины составлял 25–30 рублей.
Для сравнения: официальная средняя зарплата советского гражданина
в 1983 году составляла 165 рублей.

312

Сумма за один вечер казалась внушительной, но все же далекой от заработков официальных артистов, а тем
более западных звезд.
В конце 1983 года на очередном концерте на улице Композиторов на любительский аудиомагнитофон «Нота» был
записан живой альбом «Весна-Лето»,
совместное выступление Майка Науменко и Виктора Цоя. Нередко его так
и называют — «Квартирник у Краева».
Пожалуй, основным недостатком такой концертной схемы, помимо ограниченного числа возможных слушателей, было разрушительное влияние
квартирников на быт самих организаторов.
«Квартира после концерта выглядела как после похода Мамая: белый линолеум приобретал противоположный
окрас. Вокруг валялись окурки и пепел
(стекол, правда, не было). Обилие пу-

Богема и андеграунд

стых бутылок этот бардак несколько
компенсировало: они с трудом, но
сдавались», — свидетельствует Краев.
Кроме того, всегда существовал риск
конфликта с соседями по дому.
Тем привлекательнее выглядела
квартира на втором этаже почти
полностью расселенного дома в Зоо
логическом переулке, 1. Немногие
оставшиеся в доме к началу 1984 года жильцы уже готовились к отъезду,
а потому шум и разгром пугали их
мало. Кроме того, в соседнем доме находилось общежитие ЛГУ, что давало
надежду на свежую аудиторию.
В четверг 26 января в бывшем доме
Шретеров выступили Майк Науменко и Виктор Цой, аккомпаниатором
был приглашен новый гитарист группы «Кино» Юрий Каспарян. Лидер
«Зоопарка» тогда впервые исполнил
несколько песен, ставших со временем хитами: «Гопники», «Хождения»,

« Отель под названием „Брак“» и «Буги-вуги каждый день».
Как и предыдущий квартирник, концерт был записан, и уже в 1990-х его
издали как живой альбом. Обложка
диска «Сейшен на Петроградской»
(до того запись называли просто «Ленинград») имитировала первую полосу
газеты «Вечерний Ленинград» за 26 января 1984 года. Только вместо официальных советских новостей на ней были помещены заметки о квартирнике:
«НОВОСТИ КУЛЬТУРЫ: Сегодня
в доме № 1 по Зоологическому переулку, что на Петроградской стороне,
состоялся акустический концерт молодых ленинградских музыкантов
Михаила Науменко и Виктора Цоя при
участии Юрия Каспаряна. На концерте были исполнены как произведения
уже завоевавшие популярность среди
ленинградской молодежи, так и совершенно новые песни, встреченные зри313

ЗА ФАСАДОМ: ЕЩЕ 30 ПИСЕМ О ПЕТЕРБУРГСКИХ ДОМАХ

Обложка альбома «Сейшен на Петроградской». Фото из коллекции
Александра Горностаева

телями с глубоким удовлетворением.
Концерт прошел в теплой дружеской
обстановке».
А вот менее ерническое воспоминание о квартирнике на Петроградской:
«В квартиру набилось полно народа,
поэтому никакого саундчека не было. Неожиданно во время исполнения
„Гопников“ у меня в наушниках раздалось довольно странное ритмичное
потрескивание. Пробежав взглядом по
длинному проводу, я обнаружил, что
во всем виноват Майк, отбивающий
башмаком такт по лежащему рядом
314

микрофонному разъему... Я понял,
что Науменко будет так барабанить до
конца песни. Пришлось пробираться
через всю комнату, наступая на людей, и вынимать из-под майковской
ноги этот чертов провод», — цитирует
Александр Кушнир в книге «Майк Науменко. Бегство из зоопарка» звукорежиссера сейшена Игоря Петрученко.
По воспоминаниям Павла Краева,
Майк в тот вечер был очень нетрезв
и путал слова большинства песен.
Правда, по сохранившейся и изданной
в сентябре 2020-го в цифровом фор-

Богема и андеграунд

мате записи такого впечатления не
возникает. Виктор Цой на этом концерте исполняет песни почти в точности так, как они звучат на официальных студийных записях, у Майка
же многие композиции исполнены
действительно «с вариациями», но
совсем не случайными. Например,
в «Песне простого ленинградского человека», записанной для альбома «Белая полоса» спустя несколько месяцев,
Науменко поет:
По субботам я хожу в рок-клуб.
В рок-клубе так много хороших групп.
Я гордо вхожу с билетом в руке,
а мне поют песни на родном языке.
Я люблю «Аквариум»!
Я люблю «Зоопарк»!
Я люблю «Секрет»!
Я люблю «Странные игры»!
Я люблю «Кино»!
Я не люблю «Землян»!
Я люблю только любительские группы!

А вот на «Сейшене на Петроградской» финал списка выглядит иначе:
Я не люблю «Машину времени»!
Я люблю только подпольные группы!

Имеется в виду как раз упомянутая выше практика «черных списков»,
в которые, несмотря на критику в официальной прессе, не попала «Машина
Времени», сотрудничавшая с «Госконцертом». Спустя некоторое время отношения между Андреем Макаревичем
и Майком наладились, и место «Машины» в песне заняли «Земляне», максимально чуждые рок-клубовской тусовке.
Вскоре после концерта дом в Зоологическом покинули последние жильцы, к 1987 году он прошел капремонт
и вскоре был заселен вновь. Пожалуй,
это одно из немногих рядовых питерских зданий, попавших на обложки
музыкальных альбомов.

315

Богема и андеграунд

ЧТО ЗДЕСЬ ДЕЛАТЬ
yy Осмотреть громадное здание на противоположной стороне переулка — Зоологический, 2–4. Сейчас в нем офисы структур «Газпрома», а пентхаус с видом на Неву, по слухам, предназначен лично для главы корпорации Алексея
Миллера. Фасады строения напоминают исторические, но все же это новостройка 2010–2012 годов. До того на ее месте стоял доходный дом, в советское время приспособленный под университетское общежитие. Оно тоже
угодило в историю русского рока. Снос здания в 2008 году ради нового БЦ
вдохновил жившую в юности в той самой общаге Диану Арбенину на написание песни «Питер-никотин»:
Исчезает мой любимый город детства за лесами.
Будто в язвах плечи улиц — целлофаны маскировки
Вырастают сплошь безликие уроды новой жизни заготовки.

yy Изучить систему дворов между Мытнинской набережной, съездом с Биржевого моста, проспектом Добролюбова и Зоологическим. Найти «Памятник
бобру».
yy Добрести до еще одного мемориального места — котельной «Камчатка» на
улице Блохина, 15. Она находится всего в 5 минутах от Зоологического, 1, но
в хронологии рок-движения эту локацию от «Сейшена на Петроградской» отделяет больше двух лет. Виктор Цой устроился на работу в котельную только
осенью 1986 года.

ВИНЕГРЕТ
«Отварной картофель, селедка, лук, протертые желтки, прованское
масло, горчица, перец, уксус, каперсы, перемешать все, подавать на
стол», — таков рецепт традиционного, еще дореволюционной поры
винегрета. Забавный и довольно бесполезный факт. В этом разделе
мы тоже смешали и подали читателям самые разные истории и факты подобного рода. Нам хочется, чтоб вы после прочтения пересказывали их друзьям как любимые байки: «Представляете, мы могли никогда не посидеть на набережной канала Грибоедова в белые
ночи». Или так: «Знаешь, а ведь еще до революции велосипедисты
в Питере гоняли с скоростью 35 км/ч и обгоняли лошадей!» Приятного аппетита, и спасибо, что добрались вместе с нами до конца
книги!

СКРОМНЫЙ ДОМ ПЕРВОГО РОССИЙСКОГО
ЧЕМПИОНА-ВЕЛОСИПЕДИСТА
5-я Красноармейская улица, 18
В 1895 году журналист, атлет и популяризатор спорта Георгий Дюперрон
опубликовал в журнале велосипедистов «Самокат» статью «Отчего России
не принадлежит ни один всемирный
рекорд?» Всего год спустя герой этой
главы сделал тезис из этого заголовка
неактуальным. Подкачиваем шины,
настраиваем высоту руля и сидения —
сегодня речь пойдет о первом русском
велосипедисте-чемпионе!
Итак, в 1905 году инженер-техник
Ипполит Менгель строит на 5-й Роте
Измайловского полка у пересечения
с Тарасовым переулком новый жилой
дом. Домик скромный, всего пять эта320

жей без мансарды, один только лицевой флигель, меньше большинства
соседних. Заказчики стройки — семейство торговцев Дьяковых, владевших этим участком уже несколько десятилетий. Его в свое время приобрел
купец 2-й гильдии Иван Семенович
Дьяков, но записана земля была на его
жену — Прасковью Ефимовну. У Ивана Семеновича было два магазина —
игрушек в Гостином дворе на Банковской линии и ковров, клеенки и других
товаров на Мариинском рынке.
После реконструкции 1905 года хозяином здания стал сын купеческой
четы Михаил. В адресных календа-

Винегрет

рях «Весь Петербург» за тот знаменательный год он значится «почетным
гражданином, домовладельцем», в купеческих книгах числится по 2-й гильдии — трудился в доставшемся от отца
магазине в Гостином. И ни там, ни там
вы не найдете ни слова о том, что Михаил Иванович — спортивная звезда
мирового масштаба, человек, чье имя
за несколько лет до того не сходило
с полос русской и иностранной прессы. А началось все с дорогого подарка.
Михаил Иванович Дьяков родился
в 1872 году. О первых десятилетиях
его жизни известно мало, но с юности
из мальчика готовили продолжателя
отцовского дела. Для пущих успехов
в торговле его отдали в Петровское
коммерческое училище — спецшколу
для подростков из купеческих семей,
в которой кроме общеобразовательных предметов они учили сразу три
иностранных языка, а также получали
специальное образование для занятий
торгово-промышленной деятельностью.

На выпускной после восьмилетнего
курса Дьяков получил от родного дяди подарок, определивший его судьбу, — велосипед системы «Паук» стоимостью 250 рублей. Нужно понимать,
что подарок был по тем временам роскошный: фунт ржаного хлеба стоил
2,7 рубля, писатель Максим Горький
в 1899-м получал 150 рублей за печатный лист в 40 тысяч знаков. Куда
более состоятельный великий князь
Георгий Александрович заплатил за
свой велосипед «Свифт № 1» 247 рублей 50 копеек.
Сегодня «Паук» показался бы нам
машиной громоздкой и архаичной.
Свое имя он получил из-за громадного
переднего колеса, напоминавшего паутину, заднее было совсем небольшим.
Другое название велосипеда — «пенни-фартинг», по большой и маленькой английским монетам. Но в начале 1890-х он еще вполне вписывался
в технические стандарты. Именно на
«Пауках» в 1882 году состязались в Москве первые русские велогонщики.

КАК РАЗВИВАЛАСЬ ВЕЛОКУЛЬТУРА
В РОССИИ ХIX ВЕКА
Вообще, «самокатчики», или «циклисты», как в конце ХIX века называли
велосипедистов, как раз в эту пору перестали быть экзотическим зрелищем
на улицах и загородных дорогах России. Умение ездить на «стальном коне» считалось проявлением прогрессивности. На велосипедах разъезжали
мэтры науки и искусства — Эмиль Золя, Лев Толстой и вся императорская

семья. Кстати, Толстого учили ездить
в московском Манеже в 1895 году. Вот
как об этом писал журнал «Велосипедный спорт»:
«В своей всем известной блузе,
с развевающейся серебристой бородой, сидя на велосипеде, он производил отрадное для сердца каждого велосипедиста впечатление. Искренне
321

Первые в России велогонки проходили на допотопных велсипедах, пенни-фартинг,
они же «паук». На снимке фотохудожница Фрэнсис Джонсон позирует в образе
велосипедиста. Фото из собрания Библиотеки Конгресса США

Винегрет

желаем Льву Николаевичу испытать
на себе чудодейственное влияние велосипеда на здоровье. Приобретение
графом Толстым для себя велосипеда
есть самая лучшая реклама для этой
чудной машины».

ные средства должны были быть зарегистрированы, оснащены звонком
и фонарем, а владелец сдавал экзамен
и получал номер — поэтому мы знаем, что к 1897 году в России было уже
более 10 тысяч двухколесных машин.

Наверное, если мы увидим Льва Лурье на электросамокате, шок будет сопоставим.

К тому моменту Дьяков, получивший первый велосипед только
в 1892 году, был уже прославленным
гонщиком. Юноша, вместо того чтобы
отдать все силы торговле, погрузился
в спорт, его тренером стал другой легендарный спортсмен и первый русский олимпиец Николай Панин-Коломенкин. Кстати, учитель был младше
ученика. Тренировать приятеля Николай начал, когда самому ему было всего 18 лет. Уже год спустя после начала занятий Михаил Иванович Дьяков
выиграл свою первую гонку на трассе

Одновременно с увеличением числа
велосипедистов и вхождением «циклизма» в моду ездоков на стальных
машинах стали бояться. Появилось
множество научных и псевдонаучных
работ с заголовками вроде «о вреде
и пользе езды на велосипеде» или
«нервозность и велосипедная езда».
Передвижение на велосипедах стали ограничивать — все транспорт-

323

ЗА ФАСАДОМ: ЕЩЕ 30 ПИСЕМ О ПЕТЕРБУРГСКИХ ДОМАХ

«Орловский круг» в нынешнем городе
Пушкине.
Вообще, именно в пригородах кипела в ту пору велосипедная жизнь.
Основное место тренировок для
питерских спортсменов — Клуб велосипедистов в Царском селе. Они
закрепили свой устав в 1883 году
и периодически проводили соревнования.
Трековые гонки проводились на
местных велодромах, а шоссейные,
как правило, на Волхонском, Московском или Выборгском шоссе. На последнем находился ресторан «Хижина
дяди Тома», в котором велосипедисты
любили обсуждать свои спортивные
результаты. В царскосельских велогонках обычно участвовали петер-

буржцы, стрельнинцы и другие жители пригородов. Вот как вспоминал
о соревнованиях тренер Михаила Дьякова, Панин-Коломенкин:
«Утром в дни таких гонок Волхонское шоссе (Петергоф — Стрельна —
Александровка) представляло оживленную картину: десятки участников
и зрителей ехали на гонки в Царское
Село или в Стрельну на дорожно-гоночных, реже на дорожных велосипедах, везя гоночные трековые на
плече».
Это шоссе, в то время одно из самых благоустроенных в окрестностях
Петербурга, служило излюбленным
местом для шоссейных гонок небольшой протяженности — на 23 версты
(24,5 километра).

КАК МИХАИЛ ДЬЯКОВ СТАВИЛ РЕКОРДЫ
И ЕЗДИЛ НАПЕРЕГОНКИ С МОСКОВСКИМИ
ЛОШАДЬМИ
Успехи купеческого сына на этих
массовых любительских соревнованиях быстро заметила специализированная пресса. Вот как писал про первые
достижения Михаила Дьякова веложурнал «Циклист»:
«В начале сезона 1893 года М. М. Дьяков, взяв приз открытия Царскосельского кружка велосипедистов,
отправился в Москву, где выиграл
блестящим образом звание лучшего
ездока России на 7 ½ верст (8 километров. — прим. А. Ш.), побив при этом
лучших московских и иногородних
324

ездоков и установив на эту дистанцию всероссийский рекорд — 14 мин.
22 ½ сек.».
В том же 1893 году Михаил Дьяков получает звание личного почетного гражданина и продолжает
покорять трассы. Он становится чемпионом Петербургского общества
велосипедистов и клуба «Спорт»,
а в 1894 и 1895 годах подтверждает
свой титул лучшего велогонщика России. Михаил Иванович блистает и за
границей — устанавливает два мировых рекорда в Лондоне, а в 1896-м по-

Винегрет

Михаил Дьяков, ветеран спорта. Фото «Гатчинской правды»

лучает звание «король велосипедов»
и прозвище от английских журналистов «корифей педали».
В августе 1898 года Михаил Дьяков
принял участие в уникальном состяза-

нии — соревновании наездника и велосипедиста. Московский наездник из
Высшей школы верховой езды прислал в питерское общество велосипедистов-любителей вызов. Дистанция
40 верст, наездник может менять ло325

ЗА ФАСАДОМ: ЕЩЕ 30 ПИСЕМ О ПЕТЕРБУРГСКИХ ДОМАХ

шадь. Соревнование состоялось 30 августа на Каменноостровском циклодроме (близ нынешней площади Льва
Толстого, недаром тот был велолюбителем). Вот что писал обозреватель:
«„Стальной конь“ пробовал свои силы в состязании со скаковой лошадью,
или, вернее, с целым табуном скаковых лошадей. Зрелище вышло довольно занимательным: публика заполнила к часу этого редкого состязания все
трибуны и ложи Каменноостровского
циклодрома». «Ноги Дьякова работают как машина, — восторгался репортер, — что им ветер, если впереди
хороший денежный приз, аплодисменты и лавры».
Говорят, что публика единодушно болела за велосипедиста, и была права!

326

Дьяков опередил наездника на 16 минут, пройдя дистанцию за час десять.
Победы были не только престижными, но и прибыльными: «Ноги
господина Дьякова — это целое состояние, — замечал один из газетчиков, — они приобрели ему почет,
украсили грудь всевозможными значками до бриллиантового включительно и взяли столько денежных призов,
что мог бы позавидовать сам Гриден
Рибопьера, если бы он был способен
завидовать (речь шла о знаменитой
скаковой лошади, которая взяла множество призов. — Прим. Э. Н.)».
Но несмотря на громкий успех, Михаил Иванович продолжал дело отца
и оправдывал свое образование — занимался продажей игрушек, канце-

Винегрет

лярских товаров и велосипедов. Как
и многие другие видные спортсмены
начала ХХ века, он «профессиональный любитель», совмещал выступления на международных состязаниях
с вполне обыкновенной работой.
В 1901 году Дьяков женился на дочери ярославского крестьянина Елизавете Андреевой, в браке у них родились
четыре дочери и сын. К 1905 году, когда Дьяков стал хозяином новенького
доходного дома на 5-й Роте, его спор-

тивная карьера была уже на исходе.
Он сконцентрировался на коммерции,
вложил накопленные деньги в приобретение семейного загородного дома
в Сиверской. Туда он и переехал с семейством, а дом на 5-й Роте, 18, за пару лет до революции продал, оставив,
впрочем, за собой квартиру по этому
адресу. Последним дореволюционным
владельцем здания стал уже не он,
а хозяин сразу нескольких доходников
в Ротах Петр Петрович Баранов.

КАК РЕКОРДСМЕН ЖИЛ ПОСЛЕ РЕВОЛЮЦИИ
И О ЧЕМ ПИСАЛ СТАЛИНУ
После революции и Баранов, и Дьяков потеряли свое имущество. Причем
у бывшего чемпиона конфисковали
даже кубки и медали, оставив толь-

ко их перечень. Михаила Ивановича
с семьей в конце 1920-х «уплотнили»,
а к 1930 году и вовсе отобрали у него
дачу в Сиверской. Пришлось вернуть327

Винегрет

ся на прежний адрес в Ленинграде, где
семье оставили три комнаты.
Однако Дьякову и при новой власти удается найти работу по призванию — спортивным тренером Всеобуча. Кроме того, экс-купец трудился
на несколько неожиданном посту —
начальником паровозного депо Октябрьской железной дороги. В 1940 году о бывшем чемпионе вспоминает
его бывший тренер Николай ПанинКоломенкин. Прославленный в прошлом конькобежец вписался в спортивную элиту Союза и в том же году
получил титул Заслуженного мастера
спорта СССР.
«Давненько ничего о тебе не знаю —
здоров ли ты и как поживаешь? —
спрашивал Панин-Коломенкин Дьякова в письме. — Сегодня в беседе
с товарищами в Институте имени
Лесгафта о старых временах русского
спорта мне пришлось сказать, что ведь
это преступление — забывать о таких
величинах, какою был ты в свое время.
И мы решили попытаться извлечь на
свет божий твое историческое спортивное прошлое».
По всей видимости, первая попытка оказалась не вполне удачной. Хотя
Дьяков и избежал маховика репрессий (не иначе выручило крестьянское
происхождение супруги), велосипедные достижения Михаила Ивановича так и оставались забытыми. Он
прошел блокаду, был награжден ме
далями.
Назвать его «нетрудовым элементом» не решился бы даже самый

строгий пролетарский критик. Только
приблизившись к 80-летнему возрасту, Дьяков стал задумываться о том,
чтобы оставить службу. Увы, несмотря
на огромный тренерский и рабочий
стаж, на высокую пенсию он рассчитывать не мог. И тогда он написал
письмо другому немолодому товарищу — Иосифу Сталину в Кремль.
В нем, в частности, говорилось (орфография и пунктуация оригинала):
«Дорогой и любимый Иосиф Виссарионович, обращаюсь к Вам с величайшей просьбой. Мне 79 лет (рождения
1872 г.), силы уходят, и я в ближайшее
время принужден оставить службу
и тогда буду получать пенсию в сумме Руб. 150. Но эта сумма не обеспечит мне спокойно просуществовать
до конца оставшейся мне жизни. Поэтому я прошу Вас не будет ли возможным за проделанную мною работу
в нашей любимой Родине по спорту,
с 1917 г. которому я отдал десятки
лет своей жизни, — предоставить мне
персональную пенсию».
Просьба была удовлетворена с лихвой. Комиссия по назначению персональных пенсий местного значения
при исполкоме Ленсовета оперативно приняла решение о назначении
велочемпиону персональной пенсии с 1 ноября 1951 года в размере
250 рублей в месяц «плюс 60 рублей
хлебной надбавки в случае оставления работы». Дети Дьякова вспоминали, что вскоре после этого ему
было присвоено звание заслуженный
мастер спорта. До самой своей смерти в 1959 году Михаил Иванович жил
в своем бывшем доходном доме.
329

Винегрет

ЧТО ЗДЕСЬ ДЕЛАТЬ
yy Заглянуть во двор дома (это особенно удобно сделать со стороны
улицы Егорова) и рассмотреть тамошние джунгли. Старый ларек,
бывшую мастерскую по ремонту
обуви и брандмауэры оплетает гигантский девичий виноград.
yy Осмотреть монументального соседа дома Дьякова — построенный
в 1912–1913 годах доходный дом
Баранова на улице Егорова, 18. Это
петербургский неоклассицизм, доведенный до абсурда архитектором
Сергеем Гингером. Найдите на его
фасадах путти с самыми разными
атрибутами, тритонов, воинские
щиты, рога изобилия, якоря, орлов,
головы сатиров... Пока вы ищете,
кто-то наверняка выйдет из парадной — смело заходите внутрь.
На лестницах сохранились оригинальные ограды начала ХХ века,
плитка, лепнина, камины и печи.
yy На том же перекрестке 5-й Красноармейской и улицы Егорова
присядьте. На фасаде дома 9, присмотревшись, вы обнаружите старинный металлический нивелировочный знак, установленный в год
постройки дома в 1911-м.
yy Дойдите (или поезжайте на велосипеде!) до Витебского вокзала,
бывшего Царскосельского. Следуя
примеру Дьякова, из душного Петербурга отправляйтесь в парадиз
парков Царского Села и Павловска.

КАК ЧУТЬ НЕ ЗАСЫПАЛИ КАНАЛ ГРИБОЕДОВА
Тярлево, Фильтровское шоссе, 7
Чтобы увидеть этот невзрачный
комплекс построек, нужно приехать
на железнодорожную станцию Царское Село и 20 минут идти или 7 минут
ехать на велосипеде вдоль железной
дороги по направлению к Павловску. На противоположной от Пушкина стороне путей раскинулся поселок
Тярлево, тоже принадлежащий к Пушкинскому району Петербурга.
На Фильтровском шоссе, 7, вы увидите здания с синими логотипами
Водоконала. Это — реликты той эпохи,
когда в Петербурге уже были туалеты
с фарфоровыми унитазами, но еще
не было центральной канализации.
Именно отсюда был сделан первый
332

шаг к привычной системе утилизации
дурно пахнущих городских стоков.
Итак, на дворе самое начало ХХ
столетия. В Петербурге живет около
полутора миллионов человек, причем
каждый год имперская столица прирастает на несколько десятков тысяч
горожан. Всюду растут новые доходные дома, во многом напоминающие
современные. По крайней мере, в них
есть электричество, телефонная связь,
холодное водоснабжение, водогреи,
никого не удивить ваннами и батареями центрального отопления. Тогда уже
были даже душевые кабины, иногда
с функцией гидромассажа по методу
доктора Шарко.

Винегрет

А вот чего не было, так это системы
централизованного сбора и очистки
содержимого туалетов. Конечно, уже
устанавливали фарфоровые и фаянсовые унитазы, но вот трубы от них
уходили либо в ливневые стоки, а оттуда в городские реки и каналы, либо в специально оборудованные выгребные ямы во дворах. Тут же рядом
с ямами находились дворовые туалеты по типу деревенских. Их до революции называли «вонючками».

когда снег начинал таять, этот сильный
концентрат удобрения, превращаясь
в воду, просачивался в песчаную почву. К такому методу прибегали, чтобы
чистое „золото“ не выжигало растения... Хотя золотарь снимал специально предназначенную для этого одежду
в конюшне, в жилой дом вместе с ним
проникало зловоние, которое никак не
выветривалось. Мать часто сердилась,
что каждую зиму от этой привязчивой
вони некуда деваться».

По решению Городской управы «золото» из ям можно было извлекать
только по ночам. Затем оно либо отправлялось на городские свалки, так
называемые горячие поля в современных Московском и Невском районах,
либо вывозилось пригородными фермерами в качестве удобрения.

Не только дурные запахи, но и куда
более весомые угрозы делали вопрос
о создании канализационной системы с фильтрацией стоков остро актуальным. Даже там, где была ливневая
канализация, в которую можно было
заодно сбросить и фекалии (хотя формально это было запрещено с 1845 года, запрет повсеместно нарушался),
оставался санитарный вопрос — загрязнение рек и каналов приводило
к эпидемиям холеры и брюшного тифа, косивших горожан раз в несколько лет.

Одним из таких фермеров был состоятельный финн из Токсова Семен
Конкка, отец писателя Юхани Конкки.
Вот что Юхани рассказывает в своем романе «Огни Петербурга» об их
с братом Микко опыте утилизации
столичных отходов:
«„Добро“ вывозили в больших,
плотно закрытых ящиках и только
по ночам... Микко выезжал на закате
и возвращался с рассветом. Вывалив
содержимое ящика на поле, он распрягал коня, поил его, задавал корм, а позаботившись о нем, плотно завтракал
сам и заваливался спать на целый день.
Моей задачей в ту зиму (1917–1918 годов. — прим. А. Ш.) было разбрасывать
„золото“ по полю. Его смешивали со
снегом, на морозе эта смесь превращалась в крупу, а потом лопатами ее
разбрасывали по снегу же, и никогда
на бесснежные участки поля. Весной,

Ну, а там, где единственным решением проблемы отходов были ямы
и финские золотовозы, к бактериологической опасности добавлялась еще
и угроза наводнений. В районах без
ливневки затопление улиц, подвалов
и даже первых этажей было привычным делом не только при выходе рек
из берегов, но и просто во время сильного дождя или по весне. Например,
Полюстрово в апреле 1915 года залило на 70 сантиметров от уровня земли,
когда внезапная оттепель просто растопила снег.
Но если вопрос с ливневкой кое-как
удавалось решить, то сброс фекалий
333

ЗА ФАСАДОМ: ЕЩЕ 30 ПИСЕМ О ПЕТЕРБУРГСКИХ ДОМАХ

в городские реки и каналы и заразная
гниющая вода оставались постоянной
проблемой для столицы империи.
Всего до революции было предложено более 60 проектов строительства
централизованной системы канализации и очистных сооружений, но до воплощения хотя бы одного из них дело
дошло только в 1903 году, причем не
в Петербурге, а в Царском Селе.
Городок при императорской резиденции вообще считался самым
благоустроенным и чистым в стране.
И, когда в 1901 году в нем зафиксировали несколько случаев брюшного
тифа с угрозой перерастания в эпидемию, власти наконец взялись за дело.
Созвали санитарную комиссию под

председательством министра императорского двора барона Владимира
Фредерикса.
Высокое собрание постановило принять следующие меры: организовать
вывоз и сжигание бытового мусора,
очистить городские реки и пруды,
модернизировать систему водоснабжения и канализацию. Последним
пунктом было поручено заняться военному инженеру, педагогу Николаевской академии Генерального штаба,
Константину Грибоедову.
В 1903 году в соседнем с Царским
Селом Тярлеве развернулась грандиозная стройка. Здесь решили воздвигнуть первую в России станцию очистки сточных вод площадью в 167 тысяч
квадратных метров. Почти 30 лет спустя в память о технологическом прорыве дорогу рядом с этим объектом
назовут Фильтровским шоссе.
Станцию построили по последнему
слову европейской техники. В основу
проекта были положены материалы
санитарного конгресса 1900 года в Париже, обобщившего западный опыт
решения фекальной проблемы.

Инженер Грибоедов. Шарж Поля Робера
334

По Царскому Селу проложили керамический трубопровод: загрязненные
воды сначала по небольшим трубам,
ведущим к отдельным домам, а после
по семи магистральным коллекторам
стекали в бассейны станции. Общая
длина новой системы канализации составила около 48 километров. Тярлево
расположено чуть ниже города, а потому для перекачки нечистот почти не
требовалось дополнительных усилий,
но в семи местах самотечные трубы
дополнили насосами.

Винегрет

На станции нечистоты сперва сливались в «септик-тэнки», где их подвергали первичной очистке биопрепаратами,
а затем проходили двойную очистку капельными фильтрами. Наконец, по еще
одной широкой трубе уже очищенная
вода сливалась в реку Славянку.
По меркам эпохи, процесс был вершиной экологической и санитарной
мысли. Кроме того, для отопления
зданий станции Грибоедов придумал
использовать мусоросжигательные
печи. Жар от твердых отходов передавался в систему труб, пронизывающих
весь комплекс.
В составе станции возвели дом
с квартирами для служащих (как раз
розовое здание на Фильтровском, 7),
конюшни, лаборатории, дом для заведующего, электростанцию и множество мелких хозяйственных построек.
Станция заработала в 1905 году.
Сперва к ней подключили около четверти зданий Царского Села, но уже

к 1918 году большая часть городских
сооружений смогла отказаться от выгребных ям.
Прокладка канализации вместе со
строительством нового водопровода произвела эффект: до революции
в Царском Селе больше не было ни
одной эпидемии холеры, а показатели детской смертности стали самыми низкими в стране. Константин
Дмитриевич сделался героем для всех
сторонников научного подхода к санитарии. Кстати, сам он в 1904 году
поселился рядом со станцией — в доме на Колпинском шоссе.
Но оставался еще сам Петербург,
где все было совсем неблагополучно.
Городские реки — вопреки запрету —
принимали потоки отходов. Особенно
страдал Екатерининский канал, который горожане звали «канавой». Сперва
это слово не было обидным. Так именовали все искусственные реки, в этом
значении русский термин сохранился,
например, в финском — kanava. Но
335

ЗА ФАСАДОМ: ЕЩЕ 30 ПИСЕМ О ПЕТЕРБУРГСКИХ ДОМАХ

именно Екатерининский, крупнейший
из каналов в центре города, с давних
пор вдоль берега которого с давних
пор стояли жилые дома, превратился
в канаву в современном смысле — вонючую клоаку, заполненную наполовину водой, а наполовину нечистотами.
В 1904 году Городская дума проголосовала за ликвидацию Екатерининского канала. Решено было заключить
его в бетонную трубу, сверху засыпать
грунтом и проложить широкий бульвар
с трамвайным движением. Это была уже
вторая попытка ликвидации «канавы».
Первую еще в 1869 году предприняла команда, лицом которой был придворный зодчий Николай Бенуа. Александру II идея понравилась, но в итоге
план прокладки проспекта «Путь Славы» с конкой и памятниками правителям — от Рюрика до Александра Освободителя — забраковали, указав на
излишнюю материальную заинтересованность авторов. Они просили пере336

дать им право на эксплуатацию линии
конки по трассе канала на 50 лет, а заодно и все материалы демонтируемых
набережных и мостов.
Автором нового проекта стал еще
один специалист Николаевской академии, профессор, генерал-майор Николай Александрович Житкевич — один
из многочисленных в начале ХХ века
апостолов железобетонного строительства, автор книг и лекций о нем.
Постройка гигантской трубы в центре
города открывала невероятные возможности для демонстрации свойств
его любимого материала.
Николай II высочайше одобрил проект. Нашлись у него и другие влиятельные сторонники. Например, за
бульвар агитировал живой классик
петербургской архитектуры Павел
Сюзор, автор дома Зингера и Первого
общества взаимного кредита — самых
эффектных строений на берегу канала.
Поддержали идею и домовладельцы,

Екатерининский канал в начале ХХ века. Фото Оррина Сэйджа Уайтмена

ЗА ФАСАДОМ: ЕЩЕ 30 ПИСЕМ О ПЕТЕРБУРГСКИХ ДОМАХ

которым засыпка канала сулила существенный рост стоимости участков.

ко 31 июля 1911 года. И вот как о ней
отозвался все тот же «Листок»:

За канал, в свою очередь, вступились
первые градозащитники и... инженер
Грибоедов. На заседаниях санитарной
комиссии Константин Дмитриевич
резко раскритиковал проект Житкевича, указав, что проблему загрязнения воды он не решит, а только в буквальном смысле загонит под землю.
К тому же раскопать канал при необходимости будет куда труднее, чем
закопать. Вместо этого инженер предложил воспользоваться опытом Царского Села: очистить канал и больше
стоки в него не сбрасывать.

«Работы по очистке (вместо высочайше утвержденной засыпки) Екатерининского канала два дня тому назад
приняли совершенно реальную форму.
Перед зданием общества взаимного
кредита, вблизи Невского проспекта,
появилась обычного канальского типа землечерпательная баржа с системой черпаков. Машина уже приведена в действие, и местные обыватели
могут наблюдать и обонять результаты выемки дна знаменитой клоаки — Екатерининского канала. Последовательно землечерпальная машина
пройдет по всему каналу, утешая злополучных постоянных обитателей его,
что грязная водяная лента еще долго
будет отравлять здоровье столичных
жителей на умиление нашему лордмэру, так усиленно старающемуся
сохранить этот печальный памятник
старого Петербурга».

За этот план, который кажется нам
рациональным, а современникам возмутительным, и проголосовала экономная Дума. Однако зловоние от
канала в центре города настолько возмущало горожан, что даже после формального отказа от проекта Житкевича к идее возвращались вновь и вновь.
Уже весной 1905 года популярная
ежедневная газета «Петербургский листок» писала:
«Неблагоприятные климатические
условия Петербурга, казалось бы,
особенно должны побуждать отцов
города заботиться о других элементах здоровья, навести в городе безукоризненную чистоту, канализацию,
истребить ядовитые клоаки, вроде
Екатерининского канала... До наступления тяжелого времени необходимо
очистить все эти авгиевы конюшни,
именуемые петербургскими задними
дворами и угловыми квартирами».
Скепсис подогревали и задержки
с очисткой канала. Она началась толь338

Под лордом-мэром, скорее всего,
подразумевается градоначальник Даниил Драчевский, известный вниманием к городской экологии, но тут
критикуемый.
Впрочем, к Грибоедову это уже не
имело никакого отношения. Константин Дмитриевич в ту пору увлекся составлением плана канализации Васильевского острова, а также созданием
экзотической системы «фекалопроводов». По задумке инженера, из выгребных ям нечистоты герметичными
бочками стоило свозить к специальным фекалоприемникам на улицах
города. Оттуда они с помощью сжатого воздуха торпедировались в Финский залив на манер пневматической

Винегрет

почты. В 1912 году Грибоедов даже за
свой счет построил такой экспериментальный «фекалопровод». Увы, Константин Дмитриевич скончался 12 декабря 1913 года в возрасте 55 лет, так
и не увидев Петербург, очищенный от
стоков и зловония.
А спустя ровно десятилетие,
в 1923 году, спасенный инженером
канал был переименован в канал Грибоедова. Это породило устойчивую
легенду о том, что бывшую «канаву»
назвали именем борца с фекалиями.
Увы, версия смешная, но не достоверная. На это со всей очевидностью
указывает тот факт, что в первые годы после смены прежнего имени канал назывался Писателя Грибоедова.
Формальным поводом для присвоения такого топонима стал тот факт,
что автор «Горя от ума» несколько лет
прожил на набережной Екатеринин-

ской канавы в доме № 104. Сейчас он,
до неузнаваемости перестроенный,
известен как Дом старухи-процентщицы из романа совсем другого петербургского литератора.
Ну, а достижения Константина Дмитриевича Грибоедова едва не сгинули
в послереволюционной разрухе. Канализация Васильевского острова с теми
самыми «фекалопроводами» до революции так и не была построена. Ее начали прокладывать в середине 1920-х
уже по другим технологиям.
С Царскосельской канализацией
тоже не все было ладно. В 1924 году
заведующий общим отделом Детскосельского горисполкома Петров докладывал начальству:
«Сетевые устройства... не ремонтировались в течение более 20 лет. В настоящее время они обвалились, вода высту-

Унитаз в стиле модерн, ранее установленный в петербургской квартире.
Фото Максима Косьмина
339

ЗА ФАСАДОМ: ЕЩЕ 30 ПИСЕМ О ПЕТЕРБУРГСКИХ ДОМАХ

пает наружу и течет по уличному лотку
уже в течение 2 лет, совершенно загрязнив лотки... и распространяя неприятные запахи... Хотя упомянутые обвалы
не вызывают наружного выступления
воды, но зато заливают путем дренажа
всю территорию госпиталя (бывшего
дворцового госпиталя на Госпитальной
улице, 7, тогда улице Пролеткульта. —
Прим. А. Ш.), в особенности подвалы
зараженной грязной водой».
Ветхое состояние Детскосельской
канализации представляло угрозу
в том числе и для Ленинграда. Нечистоты из крупного пригорода снова
стали в значительном объеме попадать в реку Славянку, а затем в Неву,
как раз близ того места, где находился один из городских водозаборов. Не
говоря уже о том, что превратившаяся
в сточную канаву река доставляла немало неудобств самим жителям Детского Села и Слуцка (Павловска).

340

«Река Славянка в настоящее время
обмелела и не может уносить поступающую в нее взвесь. Последняя оседает
на дне и берегах реки, распространяя
зловоние и заразу», — свидетельствовал тот же Петров.
В итоге город получил средства на
восстановление грибоедовской канализационной системы. Оно продлилось еще десятилетие до 1934 года,
а сразу после завершения восстановительных работ началась модернизация очистных сооружений. Кстати,
считается, что примерно в это время
коммунальные службы советского
Ленинграда вышли на дореволюционное качество и объем услуг, оказываемых населению. И по сей день
жители Пушкина и Павловска отчасти пользуются плодами труда Константина Дмитриевича Грибоедова.
Хорошо бы назвать в его честь хотя
бы канаву.

Винегрет

ЧТО ЗДЕСЬ ДЕЛАТЬ
yy Прибыв в Пушкин, войдите в здание вокзала и полюбуйтесь интерьерами,
спроектированными уже после Великой Отечественной архитектором Евгением Левинсоном. Ключевыми мотивами зодчий выбрал парковые павильоны знаменитого пригорода, поэзию Пушкина, русский классицизм и ампир
вообще. Особое внимание обратите на изготовленное на ЛФЗ фарфоровое
панно в помещении станционного ресторана.
yy Навестите отреставрированный недавно дом Вавилова (Московское шоссе,
27), одну из немногих целиком сохранившихся деревянных дач вне центра
Пушкина. Если настроение авантюрное, перелезайте через забор и полюбуйтесь комплексом Института растениеводства, бывшей дачей великого князя
Бориса Владимировича. Эти здания считают первыми в России, построенными в стиле модерн.
yy Если настроения нарушать правила посещения нет (хотя, по опыту, растениеводы не слишком осуждают вторженцев), зайдите в дом-музей Павла Петровича Чистякова, выдающегося живописца и педагога. Его учениками были
такие разные мастера, как Илья Репин, Николай Рерих, Михаил Врубель, Виктор Борисов-Мусатов, Василий Поленов и даже осетинский поэт и художник
Коста Хетагуров! В доме на Московском шоссе, 23, Чистяков жил до самой
смерти в 1919 году. Загляните осмотреть восстановленные интерьеры и живописную коллекцию. Экскурсия по дому-музею включает в себя в том числе
посещение сада и осмотр окрестностей.
yy Министр двора Владимир Фредерикс по прозвищу «старый джентльмен», тот
самый, который в 1901 году возглавил в Царском Селе санитарную комиссию,
был одним из героев первой книги «За фасадом». Мы рассказывали про его
дом в Почтамтском переулке, разгромленный при участии оперного певца
Мамонта Дальского, которого мы тоже упоминали в главе про «Пале-рояль».
Если вам интересно узнать, при каких обстоятельствах пересеклись судьбы
этих людей, загляните в первый том!

КУДА ПЕТЕРБУРЖЦЫ ЕЗДИЛИ В ОТПУСК
ВО ВРЕМЯ ПЕРВОЙ МИРОВОЙ? ГДЕ ОБШИВАЛИ
МОДНИЦ ЛЕНИНГРАДА?
Невский проспект, 12

Попробуем пофантазировать. Город
Петроград, год эдак 1930-й. Революции не случилось; реформированной
Империей правит молодой конституционный монарх Алексей Николаевич
Романов. На въезде в Царское Село
342

стоит триумфальная арка в честь победы в Великой Войне 1914–1918 годов,
Федор Лидваль проектирует доходные
дома в стиле конструктивизм, Владимир Набоков-старший — спикер парламента. Невский проспект не узнать:

Винегрет

на месте классических ансамблей
выросли офисные и торговые здания
в 6–7 этажей. Блеск петроградского ар-деко уступает разве что блеску
нью-йоркского.
Ничего такого, конечно же, не было,
альтернативная история — жанр глупый и неблагодарный, но быть вполне
могло. По крайней мере, в части архитектуры. Зодчий Покровский и правда
успел спроектировать по желанию
Николая II памятник победы России
в Первой мировой, Лидваль в зрелые
годы далеко ушел от прославивших его
модерновых сов да ящериц в сторону
элегантной лаконичности, а Невский,
не случись перебазирования административного центра в Москву, едва
ли напоминал бы себя теперешнего.

В первые десятилетия ХХ века коммерсанты стремительно застраивают
главную улицу конторами и торговыми
домами, вызывая ужас у ревнителей
эстетики и старины. Из первых полутора десятков домовладений на Невском
пять отданы под новые банки. На Нев
ском, 1 поднимается громада СанктПетербургского частного коммерческого банка, участки 7–9 оккупирует
«дворец дожей» — дом финансиста Вавельберга, по адресу Невский, 14, после
сноса прежних построек москвичи Рябушинские начинают возводить филиал своего Московского банка. Его окончить до революции не успеют, в итоге
коммерческий недострой уже в советские времена станет школой. В том же
ряду и Невский, 12, — банкирский дом
«И. В. Юнкер и Ко».

БАНК ИЗ ШЛЯПНОЙ КОРОБКИ
Иногда семейный банк немцев Юнкеров называют старейшим в России — якобы он существовал еще
с 1818 года. На самом деле в начале
XIX века ни о каких частных ссудных
кассах речь еще не шла. Условный год,
с которого фирма отсчитывала свое
существование, — просто год прибытия первого из Юнкеров, Иоганна
Вильгельма, на заработки в Петербург. Он был не финансистом, а простым ремесленником-переплетчиком,
специалистом по изготовлению футляров. Вместе с присоединившимся
к нему спустя несколько лет братом
Юнкер основал в российской столице
собственный шляпный магазин, затем
открыл филиал в Москве, начал торго-

вать головными уборами на крупнейшей Нижегородской ярмарке.
В 1836 году предприимчивые братья окончательно обрусели и приняли местное подданство, правда, не
русское, а финляндское, вписавшись
в купеческое сословие города Хамины,
тогда Фридрихсгама. Такое гражданство было особенно удобно для тех,
кто вел бизнес и в России, и в Западной Европе: Финляндия была своеобразным буфером, через который шли
многие торговые и финансовые потоки. Юнкеры же как раз готовились от
шляп перейти к бизнесу более выгодному — денежным переводам и размену. Уже к концу 1860-х немецкие
343

Винегрет

коммерсанты полностью переключились на финансовую деятельность.
«Главная контора банкирского дома
находилась в Москве, где было приобретено здание на Кузнецком мосту.
До начала XX века банкирский дом
сохранял исключительно семейный
характер, совладельцами его были
представители нескольких немецких
семей, связанные родственными отношениями... Капитал банкирского дома
к 1911 году составил 5 миллионов рублей. Банкирский дом поддерживал
тесные отношения как с российскими, так и с иностранными банками,
выполняя их корреспондентские поручения в России», — свидетельствует
«История России в документах».
1911 год вообще становится знаковым для финансового учреждения.
Именно в этот год банк открывает
новый флагманский офис на Невском
проспекте, 12. Его всего за несколько

месяцев на месте снесенного дома
эпохи классицизма возвел архитектор
Вильгельм Иванович Ван-дер-Гюхт.
Фасады здания одели в красный гранит лучшие выборгские каменщики,
кассовый зал получил элегантную отделку в духе позднего модерна. Первые этажи финансисты сдают в аренду другим конторам и магазинам.
Со временем банкирский дом был
акционирован, но контрольный пакет оставался за Юнкерами и их родственниками до самой Первой Мировой. После вступления России в войну
с Германией банк, обладавший репутацией немецкого, рисковал пойти
ко дну. Так что владельцы предпочли
оперативно продать его одному из
ближайших приближенных и спонсоров старца Григория Распутина,
Дмитрию Леоновичу Рубинштейну,
основателю и распорядителю Русскофранцузского банка в Петербурге.
345

Винегрет

Деловая репутация нового владельца
вскоре оказалась серьезно подмочена.
Уже в 1916 году «Митя» (прозвище Рубинштейна в окружении Распутина)
был арестован по подозрению в коррупции особо выдающихся масштабов.
Одни историки говорят, что он выводил средства из России в противостоявшую ей Германию и даже ухитрялся
через персов-посредников сбывать
русское продовольствие в рейх. Другие настаивают, что Рубинштейна оговорили, а обвинения были состряпаны московскими конкурентами банка
и местными антисемитами.

Так или иначе, вскоре Дмитрий Леонович вышел на свободу, правда, лишившись банка. Он перешел к самому
богатому дельцу Российской Империи — Николаю Второву. Капитал этого жесткого и агрессивного капиталиста, последовательно скупавшего или
разорявшего конкурентов, в 1914 году
оценивался в 60 000 000 золотых руб
лей, сумму просто-таки циклопическую. К 1917 году на Невском, 12,
красовалась вывеска его Московского
промышленного банка.

ТРОПОЮ ТРОЛЛЕЙ
Но вернемся на пару лет назад.
В 1914 году русские богачи столкнулись с множеством трудностей. Не
последней из них стала организация
отдыха. Привычные маршруты по Западной Европе оказались перекрыты
линиями фронтов. Ни о какой Ницце, не говоря уж о немецких Бадене
и Карлсбаде, нечего было и мечтать.
На странствия по Азии и Африке решались разве что оригиналы вроде
Рериха и Гумилева, так что оставался,
кажется, лишь внутренний туризм.

само существование на карте такой
страны относилось к категории, как
говаривал Маяковский, «географических новостей». Независимость королевства была провозглашена только

Но спрос всегда рождает предложение — и вот на первом этаже здания
на Невском, 12, открывается контора,
готовая выручить состоятельных гос
под, застрявших в России.
«Бюро путешествий Беннета» обещало отправить их в Норвегию. Это
сейчас земля троллей и фьордов кажется нам направлением довольно
очевидным, а в начале ХХ столетия
347

ЗА ФАСАДОМ: ЕЩЕ 30 ПИСЕМ О ПЕТЕРБУРГСКИХ ДОМАХ

в 1905 году, прежде страна находилась
в унии со шведскими монархами.
Тем не менее уже в 1915 году популярный петербургский «журнал
красивой жизни» «Столица и усадьба»
вовсю расхваливал прелести отдыха
в Норвегии: «Норвегия — обетованная
страна для туристов. Там, среди величественной и крайне разнообразной
природы, живет хозяйственное и гостеприимное население, сумевшее
так устроить свою жизнь, что каждый
чужестранец, вступивший в пределы
этой страны, чувствует себя, как дома, и имеет полную возможность за
сравнительно небольшие деньги осмотреть все многочисленные достопримечательности края и посетить
все его красивые уголки». Среди особо
рекомендуемых «уголков» — водопад
«Семь сестер», городок Балхольмен,
Гейрангер-фьорд.

348

Нативная реклама на первой полосе издания перечисляет такие достоинства отдыха в Норвегии, как комфортные гостиницы, развитая сеть
железных дорог и даже относительная дешевизна (!). Не упущен из виду и еще один важный факт — прямо
из Норвегии русские гости могут без
препятствий отплыть в Соединенные
Штаты: пароход Берген — Нью-Йорк
будет в пути всего каких-то восемь
суток. Оказавшись на борту нейтрального скандинавского судна, пассажиры могли не опасаться посягательств
военных кораблей ни Тройственного
Союза, ни Антанты.
В материале подчеркивается, что
бюро Томаса Беннета присутствует
на рынке с 1850 года, то есть на год
дольше, чем легендарный конкурент — Томас Кук с его путеводителями! Большинство источников все же

ЗА ФАСАДОМ: ЕЩЕ 30 ПИСЕМ О ПЕТЕРБУРГСКИХ ДОМАХ

этот факт опровергают, отдавая Куку
пальму первенства, а его тезке Беннету — лишь почетную вторую позицию.
Зато Беннет точно стал предтечей разнообразных «авторских туров». Будучи

британским консулом в Норвегии, он
первым придумал не просто возить
гостей в этот северный регион, но
и запустить особые маршруты, рассчитанные на лондонских театралов.

КНИГИ, МОДЫ И СНОВА ДЕНЬГИ
После революции банк Второва был
национализирован, как и прочие частные финансовые учреждения. Здание,
однако, продолжали использовать для
хранения ценных бумаг: в нем был
устроен склад изъятых национализированных книг.
После здание отдали Управлению
текстильными предприятиями Ленинграда, здесь разместили офисы
и швейное ателье высшей категории.
Последнее вошло в историю под неофициальным, но устойчивым на350

званием «Смерть мужьям» (иногда
добавляли еще «тюрьма/петля любовникам»). О его открытии 9 июня 1934 года гражданкам сообщила
Ленинградская правда: «Сегодня на
проспекте 25 Октября открывается
дамский универмаг. В этом магазине
от всех граждан будут свободно приниматься индивидуальные заказы на
верхнее платье, костюмы, пижамы, халаты, белье, блузы. Все изделия будут
изготовляться из высококачественных
материалов. При заказе уплачивается
60% стоимости».

Винегрет

В знаменитое ателье за нарядами
приезжали московские актрисы: Любовь Орлова, Фаина Раневская, Клавдия Шульженко. По воспоминаниям
Алисы Фрейндлих, именно здесь были
сшиты все костюмы для постановки
«Ромео и Джульетты» в театре Ленсовета.
И ткани, и модели были западные.
Выкройки за основу брались преимущественно французские, а вот материал поставляли соседи-финны. Фасоны, конечно, проникали за железный
занавес с небольшим опозданием, но
все равно вкупе с качеством пошива
производили фурор. Даже высокопоставленным заказчицам приходилось
занимать очередь в пошивочную уже
с 6 утра. Цены, естественно, тоже сражали наповал.
Ленинградский дом моделей, еще
одно из отделений Управления текстилем, выпускал свой «Альбом мод»,
который в 1954 году стоил немалых
25 рублей. Эти альбомы передавали из
рук в руки как священную реликвию.
Если такова цена за каталог, то какая
же за наряд? Далеко не каждый муж
был готов пойти на такие жертвы. Но
время шло, и к семидесятым одежда
стала доступна не только партийной
элите и актерам, но и простым смертным. Однако прежним успехом парижская мода уже не пользовалась.
Всем была интересна Америка.
«Женские платья и пальто были
элегантными, но на деву, мечтавшую
о джинсах, впечатления не произвели. Когда мама, работавшая в Ленинградском доме моделей одежды, на
Невском, 21, рассказала про знамени-

тое прошлое ателье, я, проходя мимо,
стала с большим интересом разглядывать новые коллекции. Но в 1970-х
ателье было уже не тем, что прежде.
Городское партийное руководство
шило одежду в Доме моделей, мама,
например, шила шапки и шляпы для
Романова (первого секретаря Ленинградского обкома партии. — Прим. авторов) и его семьи. Эстрадные звезды
чаще всего пользовались услугами театральных художников-костюмеров.
Что-то из вещей ателье мне нравилось, но страстного желания немедленно купить не возникало (в том
числе и по причине отсутствия денег).
В начале 1990-х, проходя по Невскому,
я по привычке заглянула в „Смерть
мужьям“ посмотреть, как оно изменилось в новых условиях, но никакого ателье уже не было — на его месте
образовался магазинчик по продаже
китайско-турецкого ширпотреба», —
351

Винегрет

вспоминала Елена Кононенко, сотрудница Государственного музея истории
Санкт-Петербурга.
В 1992 году в истории здания случается очередной перелом. К нему возвращается историческая функция —
банковская. При содействии комитета
по внешним связям мэрии Петербурга и лично его молодого председателя Владимира Путина на Невском, 12,
распахивает двери первое в постсоветской России иностранное финансовое
учреждение — «Лионский кредит». Оптимистам это казалось началом оздоровления отечественной экономики.
«Когда-то шахтеры брали в забой клетку с канарейкой. Птица служила рабочим экологическим барометром. Такого
рода службу оказывают и иностранные

банки для национальной экономики:
если они продолжают действовать,
значит, инвестиционный климат страны жизнеспособен», — цитировала одного из финансистов, выступавших на
открытии банка, газета «КоммерсантЪ».
В 2000-м здание приобрела Bosco
Family, широкие окна первого этажа
снова запестрели логотипами бутиков
одежды. А дух Франции, кстати, обитает в здании по сей день. С 2014 года
на верхнем этаже дома Юнкера работает генеральное консульство Пятой
Республики, помещения с третьего по
пятый этаж занял Французский институт. При институте и его библиотеке открыто кафе Ôpetit, заслужившее
громкую славу среди франкофилов
и гурманов.

СТАРЕЙШИЕ ПЕТЕРБУРГСКИЕ БАНИ. СКУЛЬПТУРЫ
НА ИХ ФАСАДЕ ИЗВАЯЛ ОСНОВАТЕЛЬ ПИОНЕРИИ
Мытнинская улица, 17–19
На пересечении 8-й Советской
и Мытнинской улиц стоит здание,
издали привлекающее внимание яркими оранжево-серо-зелеными фасадами и экстравагантным декором —
доходный дом Павла Станового. Уже
больше ста лет он не меняет свою
функцию: остается жилым, с коммуналками и отдельными квартирами,
магазинами и конторскими помещениями. Известных жильцов постройка не знала, тем не менее этот адрес
отлично знаком очень многим петербуржцам и особенно ленинградцам старшего поколения. Его трудно
пропустить благодаря уютному запа354

ху дровяных печей и тучам пара во
дворе — здесь находятся Мытнинские
бани, одни из самых старых в Петербурге.
Строение в стиле модерн возвел
в 1911–1912 годах архитектор и депутат городской Думы Михаил Федорович Еремеев. Он был зодчим высшей
категории, мужем известной женщины-врача Антонины Еремеевой и автором порядка 35 домов в Петербурге.
Подробнее о Еремеевых вы уже могли
читать в первом томе «За фасадом»,
в главе про дом «Пекин» и учениц Бестужевских курсов.

Винегрет

Лицевой фасад дома можно долго
разглядывать: тут и драконы притаились под балконом, и странные бородачи смотрят с наличников окон,
над порталами парадных — маски
старушки и юной девы. Самые внимательные заметят ленты с надписями вокруг головы пожилой дамы.
«Audiatur et altera pars» — «Пусть будет
выслушана и другая сторона», один из
античных принципов судопроизводства, и «Carpe diem» — «Лови день»,
о беге времени и важности каждого
мгновения. Вторую фразу вы можете помнить по фильму Питера Уира
«Общество мертвых поэтов», где учитель, в исполнении Робина Уильямса,
учит добропорядочных американских
мальчиков из закрытой школы жить
по-настоящему, смаковать каждый
миг. Первоисточником изречения
считается Гораций, фраза появляется в его известной «Оде к Левконое».
Здесь Эля передает привет Марии

Николаевне Казанской, прекрасному
преподавателю, которая учила нас читать античность между строк.
Автором необычных скульптур
и горельефов называют Иннокентия
Жукова, скульптора-самоучку, впечатлившего самого Родена. В Петербурге
он учился на историко-философском
факультете, подозревался в революционной деятельности, работал учителем
географии. Оказавшись в Париже, Иннокентий отправился к Огюсту Родену,
надеясь напроситься в ученики к прославленному мастеру. Дома скульптора
русский юноша не застал, но оставил
свои работы. Говорят, когда мэтр вернулся и увидел скульптуру Жукова, он
воскликнул: «Какая мощь! Какая выразительность! Это сильно, это очень
сильно. Это талант исключительный
и глубокий, как их Достоевский...» Роден отказал Жукову в патронаже, но
такой отказ получить было даже при-

355

ЗА ФАСАДОМ: ЕЩЕ 30 ПИСЕМ О ПЕТЕРБУРГСКИХ ДОМАХ

ятно: «У Вас слишком сильная индивидуальность и Вы потратили бы много
времени напрасно в борьбе с другой
индивидуальностью. Имейте мужество
работать один. Пусть Вашим мэтром
будет сама природа!»
В итоге Иннокентий поучился немного у Эмиля Бурделя (у него тогда
же стажировалась Вера Мухина), а потом загорелся идеей скаутства и вернулся в Россию. В дальнейшем он стал
одним из основателей советской уже
пионерской организации. Декор дома
на Мытнинской — одно из немногих
известных монументальных произведений Жукова.
О владельце и заказчике дома известно меньше: Павел Михайлович Становой родом из новгородских крестьян,
почетный гражданин и член совета
Русского общества взаимного кредита,
в 1905-м был избран присяжным заседателем, занимался благотворительно-

356

стью. Соседний дом (8-я Советская, 50)
и монументальное здание в неорусском
стиле на углу Мытнинской и Старорусской тоже принадлежали ему.
С какого момента в доме яго работает
помывочная, понятно не вполне. Сами
владельцы Мытнинских бань настаивают, что париться тут можно было еще
до постройки модернового доходника, начиная с 1890 года. Свою историю
заведение возводит к бане для малоимущих, якобы находившейся на этом
месте. Добавляют даже колоритные
подробности — в заведении работали
пять банщиков, централизованного водоснабжения не было, воду для парной
носили за несколько кварталов из Невы.
Можно ли верить этой версии рождения Мытнинских бань, не ясно. Заведение негласно соревнуется с Ямскими
банями на улице Достоевского за право называться старейшими непрерывно действующими банями в Петербур-

Винегрет

ге, а потому вполне могло приписать
себе несколько лишних лет. Первые же
документальные свидетельства о работе бань относятся к последним годам
перед революцией. Владел ими все тот
же Павел Михайлович.
Для жителей района наличие бань
рядом было абсолютной жизненной
необходимостью. Хотя главная водопроводная станция и находилась относительно недалеко, на Шпалерной
улице, центральное водоснабжение
в домах оставалось редкостью. По
статистике музея истории СанктПетербурга, в начале ХХ столетия только 70% самых дорогих, пяти- и более
комнатных квартир имели водопровод.
К тому же вода в «континентальной»
части города была хуже, чем на Петербургской и Выборгской сторонах —
она подавалась по трубам напрямую
из Невы без малейшей очистки вместе
с песком, нечистотами и даже мелкой

рыбешкой. И даже если вам улыбалась
удача и в вашем жилище по трубам
уже бежала вода, ее скорее всего нужно
было еще нагреть. Помимо кастрюль
и тазов для этого применялись газовые
колонки и специальные водонагревательные баки, соединенные с дровяными печами на кухнях. Один из таких
можно увидеть в двух шагах от нашего
адреса — в музее-квартире семьи Аллилуевых на 10-й Советской улице, 17.
В общем, проще сходить в баню.
«Когда б не питерские бани, то все
бы мы давно пропали», «Без Петербурга да без бани нам как телу без души», — приводит историк фольклора
Наум Синдаловский примеры присказок, указывающих на роль общественных помывочных в жизни дореволюционного города. К услугам жителей
Песков, кроме бань Станового, были
парные Давыдова, Козива и других
коммерсантов.
357

ЗА ФАСАДОМ: ЕЩЕ 30 ПИСЕМ О ПЕТЕРБУРГСКИХ ДОМАХ

После 1917 года помыться в Петрограде становится труднее: водопроводная система повреждена, топлива
в первые предреволюционные годы
горожанам едва хватает на обогрев
жилищ. Так что важность общественных бань лишь возрастает. При этом
немалая часть заведений, работавших
в имперские времена, более не функционирует, их превращают, в лучшем
случае, в рабочие клубы, а чаще —
в склады или даже в квартиры. Бывшим баням Станового повезло уцелеть — в 1922 году они упоминаются
уже под новым названием. В Мытнинские стоит очередь, ведь бань в городе
осталось всего порядка 30, на каждое
место в парилке претендует по 134 (!)
немытых горожанина. В ходу карточки на посещение бань.
Мытнинские бани были одними из
немногих, продолжавших функционировать даже в блокаду. Они прервали
358

работу только зимой 1941–1942 годов по причине полного отсутствия
топлива. В воспоминаниях ленинградцев отмечен момент, когда после
10 февраля 1942 года одно из отделений старинной парной снова открыло двери: «Потом все было впервые:
первая баня, улыбнулись, засмеялись...
уже сквозь пар огляделись, оказалось,
что это было мужское отделение.
И все совершенно спокойно мылись —
мужчины и женщины. И никто друг на
друга не обращал абсолютно никакого
внимания, всем было все равно». Теперь вместо карточек на мытье выдавали талоны, но «отоварить» их,
«схватить только водички тепленькой
и помыться» было непросто. Несмотря
на то что снабжение Ленинграда постепенно улучшалось, во время войны
бани топили нерегулярно, по мере
поступления дров. Чаще Мытнинских
бывала открыта другая помывочная
в том же районе — на Суворовском, 67,

Винегрет

на месте теперешнего здания правительства Ленинградской области. Поговаривали, что это было связано с ее
близостью к Смольному.
После войны Мытнинские бани (официально бани № 60) были вновь запущены на полную мощь. При них функционировала мужская парикмахерская
(тоже с номером — 323), сразу после
парилки можно было закусить горячими «высокорецептурными хлебобулочными изделиями» из пекарни (№ 2),
располагавшейся в том же здании.
Книга «Чистота: от традиции к цивилизации» так отзывается о ленинградской банной культуре позднесоветского времени:
«Дружеские компании совершали
путешествия по районным баням,
и обсуждения их достоинств стало
модной темой светской беседы. По
общему признанию, в десятку лучших

в 1980-х входили Фонарные (бывшие
Воронинские), Мытнинские, Гаванские
и другие. В такие бани собирались основательно, запасаясь отварами трав,
экзотическими вениками из эвкалиптовых веток или можжевельника
и т. д. Мужские банные посиделки не
обходились без алкоголя. В „люксах“
работали бары, торговавшие дефицитным пивом, а крепкие напитки граждане приносили с собой». В лучшие
годы спрос на мытье здесь был так
велик, что бани открывались в 8 утра,
а запирали двери лишь к полуночи.
И по сию пору Мытнинские бани
сохраняют свою славу. Кроме мытья
к услугам посетителей — массажисты и «пармейстеры» (маркетинговое название банщиков), бар, биллиардная. В общем, все необходимое,
чтоб и правда провести денек поэпикурейски, как и призывает девиз
на фасаде.

359

Винегрет

ЧТО ЗДЕСЬ ДЕЛАТЬ
yy Конечно же, сходить в баню! Можно просто записаться в один из трех классов: мужской, мужской-комфорт или женский, или заказать профессиональное парение и массаж. По состоянию на 2023 год наблюдается очевидная
несправедливость. Мало того что мужских классов больше чем женских,
так в мужском отделении массажисты и пармейстеры дежурят постоянно,
а в женском требуется предварительная запись на их услуги. Тут же в бане
можно и пообедать или выпить пива с закуской. К счастью, хотя бы меню
в кафе на мужское и женское не делится.
yy Если настроения париться нет, можно просто зайти во двор и постоять, вдыхая запахи печного дыма и свеженапиленных дров. Довольно неожиданный
опыт для центра мегаполиса.
yy Осмотрев лепнину на фасаде и декор в парадных дома, прогуляйтесь до еще
двух ярких памятников архитектуры модерна неподалеку: еще одного дома
Павла Станового на Мытнинской, 5 и похожего на романтический замок дома
Полежаева на Старорусской, 5, угол с Новгородской.

БЛАГОДАРНОСТИ
Эля Новопашенная благодарит:
Всю команду «Бумаги».
Анатолия Владимировича Ульянова за то, что показал, что история — это не
скучно и про людей.
Нину Валерьевну Гущину за то, что заставила побороть страх белого листа
и доказала, что объем почти никогда не важен, а главное — чтобы честно и самой нравилось.
Музыкальные коллективы ПДNK, Войка, Дайте танк за песни, которые напоминают о доме.
Моих друзей за их безумную поддержку, без них я бы не справилась: Марину К., Шлему Т., Алену Б., Соню Л., Васю Р., Диму Х., Машу Б., Диму К., Соню П.
Оксану Яворскую.
Марину Домбровскую.
Залину Маршенкулову1.
Читателей «Бумаги».
Издательство «Бомбора».
Всех тех, кто сейчас несправедливо живет по адресам ул. Колпинская д.9,
ул. Арсенальная, д. 11, ул. Резервная, д. 2.
Мою семью за поддержку и веру в меня, за то, что они не боятся и научили не
бояться меня.

1
Признана иноагентом по данным Минюст РФ и внесена в список террористов и экстремистов Росфинмониторинга.

362

Алексей Шишкин благодарит за поддержку и вдохновение:
Всех читателей первой книги «За фасадом».
Коллектив «Бумаги», а также Paper Kartuli (Тбилиси) и «Деловых ведомостей
(Таллинн).
Участников Клуба и чата «Домиков» и лично Альберта Никифорова за создание
онлайн-карты домов.

Моих друзей:
Кирилла Артеменко;
Анастасию Катречко;
Екатерину Мереминскую;
Наталью Мильштейн;
Йосефа Каца;
Глеба Кузнецова;
Антона Иванова, Машу Пукач и всех Friends from Tallinn.

Мою семью.
А также всех товарищей далеких и близких, в том числе:
Дарью Козыреву;
Вячеслава Малахова;
Александра Никитина и Ольгу Родионову (Беларусь);
Дениса Труфанова;
Александра Колбина
и других.

ВСЕ О ФОТОГРАФАХ
В книге использованы современные снимки петербургских домов следующих
авторов:
Главы 1, 3 — Валентин Егоршин.
Главы 2, 5–10, 12–19, 21, 23–30 — Николай Никитин.
Главы 4, 11, 20, 22 — Андрей Бок.
Глава 21 — Алексей Шишкин.
Авторы также благодарят Елену Крижевскую за фотографии московского дома Путиловых, Павла Иванова за снимок чучела слона из Дарвиновского музея,
Дмитрия Абрамова за фотографии могил на Преображенском еврейском кладбище в Петербурге и Полину Андерсон, запечатлевшую отреставрированные интерьеры дома Вавельберга.
А также Максима Косьмина, предоставившего фотографии старинной сантехники, и исследователя русского рока, гида Александра Горностаева, поделившегося изображением обложки альбома «Сейшн на Петроградской» из своей коллекции.

364

Спасибо за выбор нашего
издательства!
Поделитесь мнением о только что
прочитанной книге.

УДК 908(470.23-25)
ББК 26.89(2-2Санкт-Петербург)
Н74

Во внутреннем оформлении использованы
фотографии и иллюстрации:
© С. Васин, Анатолий Гаранин / РИА Новости
© Государственная Третьяковская галерея
НАСТОЯЩИЙ МАТЕРИАЛ (ИНФОРМАЦИЯ) ПРОИЗВЕДЕН
ИНОСТРАННЫМ АГЕНТОМ ИЗДАНИЕ «БУМАГА»
ЛИБО КАСАЕТСЯ ДЕЯТЕЛЬНОСТИ ИНОСТРАННОГО АГЕНТА ИЗДАНИЕ «БУМАГА»

Н74

Новопашенная, Эля.
За фасадом. Вторая часть : еще 30 писем об истории петербургских
домов / Эля Новопашенная, Алексей Шишкин. — Москва : Эксмо, 2025. —
368 с. : ил. — (Петербург. Архитектура и история).
ISBN 978-5-04-181409-0
Во второй части книги «За фасадом» писатели Алексей Шишкин и Эля Новопашенная
продолжают увлекательное исследование историй петербургских домов и их обитателей.
Читатели найдут 30 новых писем с удивительными рассказами, которые формируют
яркий, иногда мрачный, но всегда живой образ Санкт-Петербурга. Авторы справедливо
отмечают: изучая старинные здания, мы создаем эмоциональную связь с их историей,
поэтому в этой книге акцент, как и в первом издании, сделан на истории не столько
самих домов, сколько их жителей. Здесь писательница Айн Рэнд соседствует с Булатом
Окуджавой и Майком Науменко, здесь история любви сиамского принца переплетается
с судьбами последних русских царей и первых советских эмигрантов. И каждый рассказ
сопровождается фотографиями и иллюстрациями, погружающими читателей в другую
эпоху и другие жизни.

УДК 908(470.23-25)
ББК 26.89(2-2Санкт-Петербург)

ISBN 978-5-04-181409-0

©Ш
ишкин А., Новопашенная Э., текст, 2025
© Валентин Егоршин, Николай Никитин, Елена Крижевская,
Андрей Бок, Алексей Шишикин, Павел Иванов, Дмитрий
Абрамов, Полина Андерсон, Максим Косьмин, Александр
Горностаев, фотографии, 2025
© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2025

Все права защищены. Книга или любая ее часть не может быть скопирована, воспроизведена в электронной
или механической форме, в виде фотокопии, записи в память ЭВМ, репродукции или каким-либо иным
способом, а также использована в любой информационной системе без получения разрешения от издателя.
Копирование, воспроизведение и иное использование книги или ее части без согласия издателя является
незаконным и влечет уголовную, административную и гражданскую ответственность.

Издание для досуга
ПЕТЕРБУРГ. АРХИТЕКТУРА И ИСТОРИЯ

Новопашенная Эля, Шишкин Алексей
ЗА ФАСАДОМ
Вторая часть
ЕЩЕ 30 ПИСЕМ ОБ ИСТОРИИ ПЕТЕРБУРГСКИХ ДОМОВ
Главный редактор Р. Фасхутдинов
Начальник отдела М. Терёшина
Ответственный редактор Н. Новикова
Художественный редактор А. Корнейчук
Младший редактор М. Алаева
Компьютерная верстка О. Шувалова
Корректоры Д. Переплётова, В. Шабанова
Страна происхождения: Российская Федерация
Шығарушы ел: Ресей Федерациясы
ООО «Издательство «Эксмо»
123308, Россия, г. Москва, ул. Зорге, д. 1, стр. 1, эт. 20, каб. 2013. Тел.: 8 (495) 411-68-86.
Home page: www.eksmo.ru E-mail: info@eksmo.ru
Өндіруші: «Издательство «Эксмо» ЖШҚ
123308, Ресей, Мәскеу қаласы, Зорге көшесі, 1-үй, 1-құрылыс, 20 қабат, 2013-каб.
Тел.: 8 (495) 411-68-86. Home page: www.eksmo.ru E-mail: info@eksmo.ru.
Тауар белгісі: «Эксмо»
Интернет-магазин : www.book24.ru
Интернет-магазин : www.book24.kz
Интернет-дүкен : www.book24.kz
Импортёр в Республику Казахстан ТОО «РДЦ-Алматы».
Қазақстан Республикасына импорттаушы «РДЦ-Алматы» ЖШС.
Дистрибьютор и представитель по приему претензий на продукцию
в Республике Казахстан: ТОО «РДЦ-Алматы»
Дистрибьютор және Қазақстан Республикасында өнімге шағымдар
қабылдау жөніндегі өкіл: «РДЦ-Алматы» ЖШС.
Алматы қ., Домбровский көш., 3 «а», литер Б, офис 1.
Тел.: 8 (727) 251-59-90/91/92. E-mail: RDC-Almaty@eksmo.kz
Сведения о подтверждении соответствия издания согласно законодательству РФ
о техническом регулировании можно получить на сайте Издательства «Эксмо»:
www.eksmo.ru/certification
Техникалық реттеу туралы РФ заңнамасына сай басылымның сәйкестігін растау
туралы мәліметтерді мына адрес бойынша алуға болады: http://eksmo.ru/certification/
Произведено в Российской Федерации
Ресей Федерациясында өндірілген
Сертификаттауға жатпайды

Дата изготовления / Подписано в печать 31.01.2025. Формат 70x1001/16.
Гарнитура «Swift». Печать офсетная. Усл. печ. л. 37,59.
Тираж
экз. Заказ

12+

16+

18+

Москва. ООО «Торговый Дом «Эксмо». Адрес: 123308, г. Москва, ул. Зорге, д.1, строение 1.
Телефон: +7 (495) 411-50-74. E-mail: reception@eksmo-sale.ru
По вопросам приобретения книг «Эксмо» зарубежными оптовыми покупателями обращаться в отдел
зарубежных продаж ТД «Эксмо». E-mail: international@eksmo-sale.ru
International Sales: International wholesale customers should contact Foreign Sales Department of Trading
House «Eksmo» for their orders. international@eksmo-sale.ru
По вопросам заказа книг корпоративным клиентам, в том числе в специальном оформлении,
обращаться по тел.: +7 (495) 411-68-59, доб. 2151. E-mail: borodkin.da@eksmo.ru

Оптовая торговля бумажно-беловыми и канцелярскими товарами для школы и офиса «Канц-Эксмо»:
Компания «Канц-Эксмо»: 142702, Московская обл., Ленинский р-н, г. Видное-2,
Белокаменное ш., д. 1, а/я 5. Тел./факс: +7 (495) 745-28-87 (многоканальный).
e-mail: kanc@eksmo-sale.ru, сайт: www.kanc-eksmo.ru
Филиал «Торгового Дома «Эксмо» в Нижнем Новгороде
Адрес: 603094, г. Нижний Новгород, улица Карпинского, д. 29, бизнес-парк «Грин Плаза»
Телефон: +7 (831) 216-15-91 (92, 93, 94). E-mail: reception@eksmonn.ru
Филиал OOO «Издательство «Эксмо» в г. Санкт-Петербурге
Адрес: 192029, г. Санкт-Петербург, пр. Обуховской обороны, д. 84, лит. «Е»
Телефон: +7 (812) 365-46-03 / 04. E-mail: server@szko.ru
Филиал ООО «Издательство «Эксмо» в г. Екатеринбурге. Адрес: 620024, г. Екатеринбург,
ул. Новинская, д. 2щ. Телефон: +7 (343) 272-72-01 (02/03/04/05/06/08)
Филиал ООО «Издательство «Эксмо» в г. Самаре. Адрес: 443052, г. Самара,
пр-т Кирова, д. 75/1, лит. «Е». Телефон: +7 (846) 207-55-50. E-mail: RDC-samara@mail.ru
Филиал ООО «Издательство «Эксмо» в г. Ростове-на-Дону. Адрес: 344023, г. Ростов-на-Дону,
ул. Страны Советов, 44А. Телефон: +7(863) 303-62-10. E-mail: info@rnd.eksmo.ru
Филиал ООО «Издательство «Эксмо» в г. Новосибирске. Адрес: 630015, г. Новосибирск,
Комбинатский пер., д. 3. Телефон: +7(383) 289-91-42. E-mail: eksmo-nsk@yandex.ru
Обособленное подразделение в г. Хабаровске. Фактический адрес: 680000, г. Хабаровск,
ул. Фрунзе, 22, оф. 703. Почтовый адрес: 680020, г. Хабаровск, А/Я 1006
Телефон: (4212) 910-120, 910-211. E-mail: eksmo-khv@mail.ru
Республика Беларусь: ООО «ЭКСМО АСТ Си энд Си»
Центр оптово-розничных продаж Cash&Carry в г. Минске
Адрес: 220014, Республика Беларусь, г. Минск, проспект Жукова, 44, пом. 1-17, ТЦ «Outleto»
Телефон: +375 17 251-40-23; +375 44 581-81-92
Режим работы: с 10.00 до 22.00. E-mail: exmoast@yandex.by
Казахстан: «РДЦ Алматы». Адрес: 050039, г. Алматы, ул. Домбровского, 3А
Телефон: +7 (727) 251-58-12, 251-59-90 (91,92,99). E-mail: RDC-Almaty@eksmo.kz
Полный ассортимент продукции ООО «Издательство «Эксмо» можно приобрести в книжных
магазинах «Читай-город» и заказать в интернет-магазине: www.chitai-gorod.ru.
Телефон единой справочной службы: 8 (800) 444-8-444. Звонок по России бесплатный.
Интернет-магазин ООО «Издательство «Эксмо»
www.eksmo.ru
Розничная продажа книг с доставкой по всему миру.
Тел.: +7 (495) 745-89-14. E-mail: imarket@eksmo-sale.ru