Ричард
РОРТИ
Историография
ФИЛОСОФИИ:
четыре жанра
клнен-плюс
РОССИЙСКАЯ АКАДЕМИЯ НАУК
Институт философии
Ричард
РОРТИ
Историография
ФИЛОСОФИИ:
четыре жанра
МОСКВА
«КАНС<Н+»
2017
УДК 1 (091).930
ББК ЮО/8 87.3
Р73
Рецензенты:
кандидат философских наук А.Ю. Антоновский,
доктор философских наук Л.Б. Макеева,
доктор философских наук С.В. Никоненко
Рорти Р.
Р73 Историография философии: четыре жанра / Пер.
с англ., вступ. статья, комментарии И. Джохадзе. -
Москва : Издательство «Канон-f-» РООИ «Реабилитация»,
2017. - 176 с.
ISBN 978-5-88373-053-4
О «жанрах» истории философии, критериях объектив-
ности интерпретации текстов, антикваризме и презентизме рас-
суждает известный американский философ Р. Рорти в работе,
оказавшей значительное влияние на западную философскую
историографию конца XX - начала XXI века.
Книга адресована философам, историкам философии, куль-
турологам; преподавателям, студентам и аспирантам гумани-
тарных вузов; всем интересующимся западной философией
и ее историей.
Охраняется законодательством об авторском праве. Воспроизведение
всей книги или любой ее части запрещается, в том числе и в Интернете,
без письменного разрешения издателя. Любые попытки нарушения
законодательства будут преследоваться в судебном порядке.
ISBN 978-5-88373-053-4	© И. Джохадзе, 2016
© Издательство «Канон+»
РООИ «Реабилитация»,
оформление, оригинал-
макет, 2016
Содержание
И, Джохадзе. Рорти и его история философии...	4
Р. Рорти, Историография философии: четыре жанра
I.	Рациональная и историческая реконструкции . 49
IL	Geistesgeschtchte как способ образования канона.... 65
III.	Доксография.............................. 79
IV.	Интеллектуальная история.................. 94
Комментарии.................................. 110
Библиография................................. 158
Рорти и его история философии
В 70-80-е гг. прошлого века в англо-американ-
ской философии развернулась дискуссия о так на-
зываемом анахронизме в историографии - тенден-
ции рассматривать прошлое философской и научной
мысли с точки зрения современных представлений,
игнорируя или отрицая как псевдофилософское (не-
научное) все, что этим представлениям не соответ-
ствует. Работа Ричарда Рорти «Историография фи-
лософии: четыре жанра» (1984) посвящена именно
этой теме, волнующей, как можно судить по литера-
туре последних десятилетий1, далеко не одних исто-
1 См., например: Philosophy, Its History and Historiography /
Ed. by A. J. Holland. Dordrecht: Reidel, 1985; Teaching the History of
Science / Ed. by M. Shortland, A. Warwick. Oxford: Basil Blackwell,
1989; The New Historicism / Ed. by ILA. Veeser. N.Y.; Routledge,
1989; New Perspectives on Historical Writing / Ed. by P. Burke.
Cambridge: Polity Press, 1991; Models of the History of Philosophy:
From Its Origins in the Renaissance to the ‘Historia Philosophica’ /
Ed. by G. Santinello. Dordrecht: Kluwer Academic Publishers,
1993; Constructing Knowledge in the History of Science / Ed. by
A. Thackray // Osiris. 1995. Vol. 10 (special issue); Analytic Philosophy
and History of Philosophy / Ed. by T. Sorell, G. Rogers. N.Y.: Oxford
4
И. Джохадзе. Рорти и его история философии
риков философии. Автор выделяет и детально ана-
лизирует четыре основных метода, или «жанра»,
историко-философского исследования (к ним он от-
носит рациональную реконструкцию, историческую
реконструкцию, доксографию и историю духа), пыта-
ясь ответить на вопрос, поставленный еще Гегелем:
должен ли историк философии быть объективным,
«излагать без собственного суждения», ничего «не
привнося от себя»2, или же дистанция, отделяющая
историка от философа, которого он исследует, исклю-
чает возможность такой беспристрастности.
Рациональная реконструкция, согласно Рорти,
представляет собой метод изучения и интерпретации
философских концепций прошлого в терминах более
поздней (современной исследователю) философии.
Историки-анахронисты, реконструирующие учения
мыслителей предшествующих эпох рациональным
способом, видят в своих героях «коллег и партне-
ров по разговору, с которыми можно обменивать-
ся мнениями и аргументами»3. В результате смысл
исследуемого текста (намеренно или неосознанно)
искажается, подгоняется под якобы «вне-(транс-)
University Press, 2004; A Companion to the Philosophy of History
and Historiography / Ed. by A. Tucker. Malden: Wiley-Blackwell,
2009.
2 Гегель Г.В.Ф. Лекции по истории философии. Кн. I. СПб.:
«Наука», 2006. С. 159.
3 Rorty R. The Historiography of Philosophy: Four Genres //
Philosophy in History. Essays on the Historiography of Philoso-
phy / Ed. by R. Rorty, J.B. Schneewind, Q. Skinner. Cambridge:
Cambridge University Press, 1984. P. 49. Cp.: Bennett J. Learning
from Six Philosophers: Descartes, Spinoza, Leibniz, Locke, Berkeley,
Hume. Oxford: Clarendon Press, 2001. Vol. I. P. 1.
5
Ричард Рорти. Историография философии: четыре жанра
историческую» (Крюгер)4 проблематику текущих фи-
лософских дебатов. Рациональные реконструкторы
главным образом озабочены тем, чтобы сформули-
ровать и обосновать свою собственную позицию; их
мало волнует историческая «достоверность» и точ-
ность воспроизведения материала; они избавлены от
«ложного пиетета»5 перед великими учеными и фи-
лософами, властителями умов минувших дней. Ин-
теллектуальное прошлое изображается ими в виде
истории предвосхищений, осторожных подступов,
догадок и приближений к тому, что признается за
«объективную истину» современными профессора-
ми философии. Их историко-философские повество-
вания «напоминают рассказы о путешественниках,
которые могли бы открыть Америку, если бы про-
плыли чуть дальше, вместо того чтобы остановить-
ся на полпути»6. Образцовыми реконструкциями
подобного рода являются, по мнению Рорти, иссле-
дования Б. Рассела о Лейбнице, П. Стросона о Канте,
Дж. Беннета о Локке, М. Даммита о Фреге и X. Прай-
са о Юме7.
4 См.: Rorty R. Truth and Progress: Philosophical Papers. Vol. 3.
Cambridge: Cambridge University Press, 1998. P. 278-279; а также:
Kruger L. Why Do We Study the History of Philosophy? // Philoso-
phy in History. P. 84; Watson R. Shadow History in Philosophy //
Journal of the History of Philosophy. 1993. Vol. 31. N 1. P. 95-109.
5 Cm.: Strawson PJ'. Bennett on Kant’s Analytic // Philosophi-
cal Review. 1968. Vol. 77. N 3. P. 332.
6 Rorty R., Schneewind J.B., Skinner Q. Introduction // Philoso-
phy in History. P. 12.
7 Russell B. A Critical Exposition of the Philosophy of Leibniz.
Cambridge: Cambridge University Press, 1900; Strawson P.F. The
Bounds of Sense: An Essay on Kant’s ‘Critique of Pure Reason’. L.:
Methuen, 1966; Bennett J. Locke, Berkeley, Hume: Central Themes.
6
И. Джохадзе. Рорти и его история философии
Альтернативу такому «освоению прошлого» сос-
тавляет реконструкция историческая. Исследовате-
ли, работающие в этом жанре, предпочитают описы-
вать предшественников в их собственных терминах,
избегая анахронизма. В отличие от исследований
в жанре рациональной реконструкции, направлен-
ных на то, чтобы «осовременить прошлое»8, исто-
рические реконструкции преследуют целью, если
можно так выразиться, «архаизировать» образ мыс-
лей (mentalite) философов-современников (как сфор-
мулировал задачу историка А. Гуйе, найти «в про-
шедшем времени настоящее, очищенное от всякой
ретроспективной иллюзии»9). «В ряде случаев, - пи-
шет Рорти, - бывает полезно и целесообразно... вос-
создать интеллектуальную ауру, в которой предше-
ствующие философы и ученые жили своей жизнью,
воспроизвести разговоры (реальные или вымышлен-
ные), которые они вели (или могли бы вести), мысли,
которыми обменивались с современниками. Полез-
но иметь представление о том, как говорили люди,
жившие до нас и не знавшие всего, что известно
нам». Приобретение и положительное усвоение этого
исторического знания, поясняет далее Рорти, «тре-
бует вытеснения из активной памяти ученого его
Oxford: Oxford University Press, 1971; Dummett M. The Interpreta-
tion of Frege’s Philosophy. L.: Duckworth, 1981; Price H. Hume’s
Theory of the External World. Oxford: Clarendon Press, 1940.
8 Cm.: Ayers M. Analytical Philosophy and the History of Phi-
losophy // Philosophy and Its Past / Ed. by J. Ree, M. Ayers,
A. Westoby. Brighton: Harvester Press, 1978. P. 58.
9 Цит. по: Блауберг И. История философии и философия исто-
рии в концепции Анри Гуйе // История философии. 2012. № 17.
С. 76.
7
Ричард Рорти. Историография философии: четыре жанра
собственного, более развитого знания»10. Историче-
ские реконструкции - «объяснительные» наррати-
вы, в терминологии П. Мунца, - предполагают бо-
лее углубленное и скрупулезное изучение текстов;
в отличие от рациональных реконструкций, всегда
замкнутых на современной проблематике - «интер-
претативных» нарративов11, - такие работы способ-
ствуют расширению профессионального кругозора
философов и удерживают от повторения старых оши-
бок, от «изобретения философских велосипедов»12.
Ярким примером исследования, выдержанного
в жанре исторической реконструкции, служит кни-
га Дж. Данна о Локке; Рорти также упоминает рабо-
ты Г. Слуги и Дж.Б. Шнеевинда13.
Защитники историко-реконструктивной модели
(К. Скиннер, А. Макинтайр, Ч. Тейлор, Р. Кэмпбелл)
настаивают на приоритетном значении истории фи-
лософии и необходимости ее «объективного» изуче-
ния - не столько ради чистого исторического позна-
ния, сколько для овладения доступными средствами
и инструментарием философствования (в этом смысле
исследование историко-философское является одно-
временно и с необходимостью исследованием фило-
10 Rorty R. The Historiography of Philosophy: Four Genres.
P. 50.
11 Cm.: MunzP. The Historical Narrative // Companion to His-
toriography I Ed. by M. Bentley. L.; N.Y.: Routledge, 1997. P. 845-
848.
12 Cm.: Kenny A. The Philosopher’s History and the History of
Philosophy // Analytic Philosophy and History of Philosophy. P. 24.
13 Dunn J. Locke. Oxford: Oxford University Press, 1984;
Sluga H. Gottlob Frege. L.: Routledge, 1980; Schneewind J.B. Sidg-
wick’s Ethics and Victorian Moral Philosophy. Oxford: Oxford Uni-
versity Press, 1977.
8
И. Джохадзе. Рорти И ЕГО ИСТОРИЯ ФИЛОСОФИИ
софским14). Знание прошлого, доказывают историки,
необходимо для лучшего понимания настоящего, для
нашего самопознания (Тейлор) - адекватного (более
полного и глубокого, очищенного от «поздних» ин-
теллектуальных иллюзий и комплексов) понимания
самих себя (Кэмпбелл); философ не может оставаться
«пленником настоящего» (Макинтайр); задача исто-
рика - помочь философу «обрести себя» (Йолтон)15.
Историко-философская реконструкция текстов про-
шлого, раскрытие «внутреннего контекста»16 произ-
ведений и «первоначальных интенций»17 авторов, по-
стижение смысла и логики их высказываний должно
предшествовать философской оценке последних, по-
искам ответа на главный, с точки зрения рациональ-
ного реконструктора, вопрос: являются ли рассма-
триваемые суждения истинными или ложными?18
14 См.: Williams В. The Sense of the Past: Essays in the History
of Philosophy. Princeton: Princeton University Press, 2006. P. 344.
15 Cm.: Taylor Ch, Philosophy and Its History // Philosophy in
History. P. 28; Campbell R. Truth and Historicity. Oxford: Clarendon
Press, 1992. P. 10; MacIntyre A. The Relationship of Philosophy to
Its Past // Philosophy in History. P. 33; Yolton J,W. Some Remarks
on the Historiography of Philosophy // Journal of the History of Phi-
losophy. 1985. Vol. 23. N 4. P. 572-573.
16 Hatfield G, The History of Philosophy as Philosophy // Ana-
lytic Philosophy and History of Philosophy. P. 109.
17 Skinner Q, Hermeneutics and the Role of History // New Li-
terary History. 1975. Vol. 7. N 1. P. 212.
18 Cm. : Yolton J.W, Some Remarks on the Historiography of Phi-
losophy. P. 574-575; Harlan D, Intellectual History and the Return
of Literature // American Historical Review. 1989. Vol. 94. N 3.
P. 603-604; HirschE,D. The Aims of Interpretation. Chicago: Uni-
versity of Chicago Press, 1976. P. 79; Popkin R. Philosophy and the
History of Philosophy // Journal of Philosophy. 1985. Vol. 82. Nil.
P.625-632.
9
Ричард Рорти. Историография философии: четыре жанра
Игнорирование этой историко-экзегетической зада-
чи ведет к анахронизму, к самолегитимации фило-
софии на достигнутом уровне ее исторического раз-
вития, к тому положению, когда философия диктует
свою волю истории философии, подчиняет ее себе19
(т.е. когда философская мысль прошлого «модер-
низируется» и подгоняется под современный стан-
дарт20). Фактом является то, что в разные истори-
ческие эпохи люди, называвшиеся философами,
придерживались разных представлений о предмете
и сущности философии как дисциплины. Анахрони-
сты как будто не замечают этого; они полагают, что
существует только одна философия, история которой
заканчивается (или начинается, если прошлое счи-
тать предысторией настоящей философии) в наше
время. Критики же рационально-реконструктивных
проектов, напротив, выражают сомнение, вправе ли
мы вообще говорить об истории21 (в единственном,
а не множественном числе) и прогрессе22 философии
как «естественном виде»23 знания.
19 См.: MacIntyre A. The Relationship of Philosophy to Its Past.
P. 45.
20 Cm.: Spoerhase C., KingC.G. Historical Fallacies of Histori-
ans //A Companion to the Philosophy of History and Historiogra-
phy. P. 275.
21 Yolton J.W, Some Remarks on the Historiography of Philoso-
phy. P. 577. Гуйе, в свою очередь, полагает, что для работы историка
философии больше подходит определение «история философий»
(sl не философии вообще, la philosophic): история, может быть,
и одна, но философий много (см. об этом: Блауберг И. История
философии и философия истории в концепции Анри Гуйе. С. 78).
22 Nielsen К. Can There Be Progress in Philosophy? // Metaphi-
losophy. 1987. Vol. 18. N 1. P. 1.
23 Cm.: Rorty R., Schneewind J.B., Skinner Q. Introduction //
Philosophy in History. P. 13.
10
И. Джохадзе. Рорти и его история философии
По мнению Рорти, объективность и беспристраст-
ность, за которые ратуют историки философии (сто-
ронники метода исторической реконструкции),
недостижима. В любом историко-философском ис-
следовании неизбежно присутствуют элементы ра-
циональной реконструкции: исследователь не в со-
стоянии «выпрыгнуть из собственной кожи»24,
чтобы в точности воспринять и без каких-либо ис-
кажений и примесей репродуцировать идеи своих
предшественников. «Историк философии, - пишет
Рорти, - должен руководствоваться своим понима-
нием того, какие из рассматриваемых философских
проблем заслуживают внимания, а какие следует
отнести к разряду псевдопроблем, точно так же как
историк науки руководствуется своим пониманием
научной корректности, оценивая, какие вопросы, за-
нимавшие Аристотеля или Парацельса, все еще зна-
чимы, а какие утратили актуальность»25. Никакие
соображения не мешают ученому - физику, химику
или биологу - заявлять, что он и его коллеги луч-
ше, чем их предшественники, разбираются в том,
что составляло предмет их теоретических изыска-
ний или экспериментальных исследований. «К есте-
ственному невежеству великих ученых прошлого
мы относимся с пониманием и снисходительностью.
Однако мы не решаемся заявить, что великие фило-
софы прошлого: Аристотель, веривший в сущности,
24 Rorty R. Consequences of Pragmatism. Minneapolis: Univer-
sity of Minnesota Press, 1982. P. XIX. Ср.: Гегель Г.В.Ф. Лекции по
истории философии. Кн. I. С. 104-105 («отдельный человек... не
может подлинно выйти за пределы своего времени, точно так же
как он не может выскочить из своей кожи»),
25 Rorty R. Truth and Progress. P. 280-281.
11
Ричард Рорти. Историография философии: четыре жанра
Лейбниц - в Бога-творца, Декарт - в бестелесность
сознания, - были невеждами, поскольку у нас име-
ются знакомые коллеги, разделяющие это “невеже-
ство”, и мы относимся к ним как к “придерживаю-
щимся иных философских взглядов”. У историков
же науки нет коллег, которые верят в существова-
ние кристальных сфер или сомневаются в достовер-
ности теории кровообращения Гарвея; следователь-
но, они свободны от подобного рода ограничений»26.
Рациональная реконструкция в истории философии
играет не менее важную роль, чем в истории точных
наук, убежден Рорти. Чтобы реконструировать текст,
историк, прежде всего, должен его понять и ретро-
спективно осмыслить; это понимание-осмысление
всегда теоретически нагружено и несет на себе от-
печаток «рациональных предпочтений» интерпрета-
тора, т.е. с необходимостью (в большей или меньшей
степени) анахронично27. «Минимальное понимание»
26 Rorty R. The Historiography of Philosophy: Four Genres.
P. 49-50. Cp.: Kenny A. The Philosopher’s History and the History
of Philosophy. P. 15-16; Dupre L. Is the History of Philosophy Phi-
losophy? // Review of Metaphysics. 1989. Vol. 42. N 3. P. 463-465.
27 Ср.: «Историческое зрение есть всегда зрение ретроспек-
тивное. <...> Мы не можем правильно и исторически понять Со-
крата, не принимая во внимание того влияния, которое оказал
брошенный им вызов и его мысль, влияния, проявившегося в по-
следующем развитии греческой философии. Мы действительно
знали бы гораздо меньше об “истинном”, т.е. историческом Со-
крате, если бы попытались увидеть его, так сказать, in vacuo,
а не на общем историческом фоне, который включает для нас
и то, что для самого Сократа было еще неосуществившимся и не-
предсказуемым будущим» (Флоровский Г. Вера и культура: Из-
бранные труды по богословию и философии. СПб.: Издательство
Русского христианского гуманитарного института, 2002. С. 686).
12
И. Джохадзе. Рорти и его история философии
(minimal sort of understanding), конечно, возможно
и без рациональной реконструкции, однако с фило-
софской точки зрения оно будет совершенно бессо-
держательным и пустым, - подобным тому «пони-
манию», которое возникает при обмене вежливыми
приветствиями с иностранцами, когда мы оказыва-
емся неспособны перевести их слова на наш язык.
«Перевод необходим, если “понимание” означает не-
что большее, чем участие в ритуалах, смысл которых
остается неясным»28. Рорти сравнивает историка фи-
лософии с антропологом, в задачу которого входит не
протокольное описание наблюдаемых фактов - прак-
тик, обычаев и традиций «чужих» культур, но освое-
ние этих практик и транспонирование их на язык его
собственной, более развитой и синтетичной культу-
ры29. Если под анахронизмом (или «презентизмом»)
понимать сведение прошлого к настоящему, тогда
всякий историк или теоретик культуры является
анахронистом/презентистом. Когда исследователя
обвиняют в анахронизме, имеют в виду только то,
что его выбор ошибочен (некое X сводится к Z, а не
к Y). Но в любом случае связь с настоящим (т.е. ин-
терпретация) должна четко прослеживаться, ина-
че мы имели бы дело с репликой или копией, а не
Ср.: Бахтин М. Литературно-критические статьи. М.: «Художе-
ственная литература», 1986. С. 504-505 («...ни сам Шекспир, ни
его современники не знали того “великого Шекспира”, какого
мы теперь знаем»).
28 Rorty R. The Historiography of Philosophy: Four Genres.
P. 52n. Cp.: Yolton J.W. Metaphysical Analysis. Toronto: University
of Toronto Press, 1967. P. 197-207.
29 Cm.: Rorty R., Schneewind J.B., Skinner Q. Introduction //
Philosophy in History. P. 6-7.
13
Ричард Рорти. Историография философии: четыре жанра
с реконструкцией материала30. Даже если рацио-
нальная реконструкция неверна, если интерпрета-
ция навязана тексту - не беда: ни история филосо-
фии, ни тем более философия как «довлеющая себе»
дисциплина не терпят от этого никакого ущерба, счи-
тает Рорти. Даже наоборот: чем оригинальнее и сме-
лее «искажающая интерпретация», тем лучше для
философии. Джонатан Ри выразил эту мысль так:
«Хороший интеллектуальный историк, само собой
разумеется, в состоянии доказать, что те или иные
идеи, которые школьная история философии связы-
вает с именем того или иного мыслителя прошлого,
приписываются ему ошибочно. Однако нет никаких
гарантий того, что подлинные мысли философа, из-
влеченные на свет стараниями историка, окажутся
глубже и интереснее тех, что были “навязаны” ему
нашей традицией или фантазией интерпретаторов.
Ошибки истории философии в таких случаях лучше
оставлять неисправленными»31.
Третьим жанром историографии, согласно клас-
сификации Рорти, является Geistesgeschichte - исто-
рия духа. Парадигмальные представители этого
жанра - Гегель и Маркс, а в XX веке М. Хайдег-
гер, Г. Рейхенбах, М. Фуко, Г. Блуменберг и А. Ма-
кинтайр32. Историки духа исследуют философскую
30 Ibid. Р. 10-11. Ср.: Вен П. Как пишут историю. Опыт эпи-
стемологии. М.: «Научный мир», 2003. С. 9 («исторический рас-
сказ - diegesis, а не mimesis»).
31 Ree J. Review of ‘Philosophy in History’ // History and Theo-
ry. 1986. Vol. 25. N 2. P. 207.
32 Heidegger M. Sketches for a History of Being as Metaphys-
ics // Heidegger M. The End of Philosophy. N.Y.: Harper and Row,
1973. P. 55-74; Reichenbach H. The Rise of Scientific Philosophy.
14
И. Джохадзе. Рорти и его история философии
проблематику в целостности, in toto: их интересует
постановка проблем, а не различные варианты част-
ных решений. Основное внимание здесь уделяется ге-
неалогии мысли: почему такой-то философ рассма-
тривал такую-то проблему как фундаментальную?
как сложилось, что рассматриваемый вопрос (имен-
но этот, а не другой) приобрел в определенное время
интерес для философов? почему одна тема считается
важной и значимой, другая нет? Результатом иссле-
дования в жанре Geistesgeschichte является «легити-
мация определенного образа философии», формиро-
вание «философского канона»33.
При всех недостатках истории духа (неизбеж-
ной схематизации философии, «осюжетивания» ее
истории, телеологизации и т.д.34), у этого типа ис-
следования имеется одно важное преимущество пе-
ред рациональной и исторической реконструкциями:
Geistesgeschichte дает ясное представление об исто-
рической изменчивости философской проблемати-
ки и описывает философию в ее развитии. В отли-
чие от рациональной реконструкции, третий жанр
чувствителен к анахронизму, ведь для историка духа
вполне очевидно, что ответ на сакраментальный во-
прос: «кто является парадигмальным философом?» -
Berkeley: University of California Press, 1951; Foucault M. The Or-
der of Things: An Archeology of the Human Sciences. N.Y.: Panthe-
on Books, 1970; Blumenberg H. The Legitimacy of the Modern Age.
Cambridge: MIT Press, 1983; MacIntyre A. After Virtue. L.: Duck-
worth, 1981.
33 Rorty R. The Historiography of Philosophy: Four Genres.
P. 57, 58. Cp.: Campbell R. Truth and Historicity. P. 9-10.
34 Cm.: White H. Tropics of Discourse. Baltimore: Johns Hop-
kins University Press, 1978. P.82-83.
15
Ричард Рорти. Историография философии: четыре жанра
не вытекает с необходимостью из практики и контек-
ста современного философствования. Однако, в отли-
чие от исторической реконструкции, исследование
в жанре Geistesgeschichte не замыкается рамками
словаря, использовавшегося философом прошлого.
Задача историка духа в том, чтобы «найти место»
данному исследуемому словарю в ряду других сло-
варей и оценить его важность, заключив в более ши-
рокий контекст (исторический нарратив), в котором
прослеживались бы изменения в языке философии
и способах обращения с ним35.
Три рассмотренных выше жанра историографии
имеют мало общего с жанром, о котором вспомина-
ют в первую очередь, когда речь заходит об истории
философии. Это доксография - по мнению Рорти,
самый распространенный и одновременно наибо-
лее сомнительный вид исследования, худшая раз-
новидность архивно-музейного, непродуктивного
обращения с философией. Истории, выполненные
в этом жанре, обычно начинаются с Фалеса или
Декарта и заканчиваются современными историку
авторами: в них описывается, что думали о проб-
35 В интерпретации Роберта Пирси, Geistesgeschichte (или
жанр «историко-философского философствования») - нечто сред-
нее между реконструкцией исторической и рациональной, своего
рода «гибрид философии “в чистом виде” и истории философии».
Продуктом историко-философского философствования является
нарратив - широкое повествование с философии прошлого, точ-
нее, концептуальных моделях и «картинах реальности» (плато-
нической, картезианской, репрезентационистской и др.), кото-
рые задают вектор развития философской мысли (см.: Piercey R.
The Uses of the Past from Heidegger to Rorty: Doing Philosophy
Historically. Cambridge: Cambridge University Press, 2009. P. 1,
9-10, 21-22, 31).
16
И. Джохадзе. Рорти и его история философии
лемах, традиционно считающихся философскими,
персонажи, традиционно именуемые философами.
Истории такого рода, говорит Рорти, чаще всего
«навевают скуку и разочаровывают», они бедны по
содержанию, незанимательны и однообразны. Док-
сографы-систематизаторы, авторы многотомных
«Историй», «Хрестоматий» и «Энциклопедических
словарей», лелеют ошибочное представление о фи-
лософии как дисциплине «естественного вида»86,
которая испокон века занимается изучением одних
и тех же неизменных «фундаментальных» проблем,
вне зависимости от исторической эпохи и обстоя-
тельств их возникновения. Философия в этом ка-
честве противопоставляется литературе, политике,
социологии, более изменчивым и менее «строгим»
дисциплинам36 37. В результате исследуемые авторы,
входящие в обязательный список чтения студентов
философских факультетов, «примитивизируются
и искажаются, превращаются в мумии». Подлин-
ная, живая философия подменяется «хроникой», по-
верхностной компиляцией искусственно упорядочи-
ваемого материала (выводить историю философии
из такой хроники, по мнению Кроче, «все равно что
36 См.: Rorty R. Consequences of Pragmatism. P. 226.
37 Как отмечает Ж. Бувресс, доксография «упрочивает бы-
тующее в академической среде представление о философии как
самостоятельной и особо значимой дисциплине» - за счет того,
что позволяет компенсировать отсутствие (или низкий уровень)
«актуальной» философии занятиями историей философии, кото-
рая, в качестве предмета профессионального изучения, вытесняет
и замещает собой философию как таковую (Bouveresse J. Reading
Rorty: Pragmatism and Its Consequences // Rorty and His Critics I
Ed. by R. Brandom. Oxford: Blackwell, 2000. P. 131).
17
Ричард Рорти. Историография философии: четыре жанра
собирать живое существо из трупных останков»38).
«Это та опасность, - поясняет Рорти, - которой пы-
таются избежать пропоненты исторической рекон-
струкции, настаивающие на обязательном изучении
контекста произведения, и пропоненты рациональ-
ной реконструкции, указывающие на необходи-
мость учета последних достижений науки по рас-
сматриваемой проблеме. Обе стратегии преследуют
благую цель воскрешения великих почивших фило-
софов, мумифицированных историко-философским
каноном»39.
Идею о том, что философия имеет дело с вечными
«транс-историческими» проблемами, сохраняющими
свою актуальность вне зависимости от культурной
среды и «случайностей места и времени», Рорти от-
вергает как метафизическую иллюзию. Философия,
настаивает он, трансформируется и развивается од-
новременно с эволюцией языка, социума и культуры.
В этом смысле она ничем принципиально не отлича-
ется от других дисциплин: специфически философ-
ская проблематика и инструментарий (способы реше-
ния философских проблем) столь же разнообразны,
изменчивы и вариабельны, как стили художествен-
ной литературы или правила «языковых игр», кото-
рые разыгрываются, к примеру, в сферах социаль-
ной политики или бизнеса. Вопросы, к признанию
«фундаментальности» которых склоняет истори-
ка communis opinio современных ему профессио-
нальных философов, отнюдь не тождественны тем
38 Кроче Б. Антология сочинений по философии / Пер., сост.
ипослесл. С. Мальцевой. СПб.: «Пневма», 2008. С. 179.
39 Rorty R. The Historiography of Philosophy: Four Genres.
P. 62.
18
И. Джохадзе. Рорти и его история философии
вопросам, которыми задавались мыслители ушед-
ших эпох. «Никакое вопрошание не является обя-
зательным и не может распространяться на все
размышляющее человечество. Жизненные обсто-
ятельства и раздражители, на которые реагируют
люди, не одинаковы для всех; в каждом историче-
ском сообществе и у каждого поколения они свои,
и каждая эпоха выбирает для себя что-то новое и бо-
лее интересное»40. Работу философа, убежден Рорти,
оправдывает не поиск ответов на вечные, фундамен-
тально-значимые вопросы (лучших ответов в срав-
нении с ответами исторических предшественников),
а постановка лучших - новых и более интересных -
вопросов41.
Неоднократно предпринимавшиеся историка-
ми философии попытки подвести под общую рубри-
ку таких разных мыслителей, как Анаксимандр,
Спиноза и Кьеркегор, по мнению Рорти, никогда ни
к чему хорошему не приводили. Рамки любого кано-
на оказывались слишком тесными для философии.
Тем не менее, без дисциплинарных канонов филосо-
фия, по-видимому, не может полноценно существо-
вать и развиваться. Философская мысль нуждается
не в упразднении, а в усовершенствовании сложив-
шихся и изобретении новых канонов. «Следует вся-
чески поощрять людей, занятых поисками новизны
и ниспровергающих с пьедесталов идолов прошлого...
Чем чаще историки философии будут удивлять нас
своими “историями”, центральными персонажами
40 Ibid. Р. 63.
41 Ср.: Ree J. Philosophy and the History of Philosophy //
Philosophy and Its Past. P. 12,15-18.
19
Ричард Рорти. Историография философии: четыре жанра
в которых фигурировали бы не Аристотель, Берк-
ли и Фреге, а другие незнакомые лица, тем лучше.
Подобного рода эксперименты с переиначивани-
ем канонов способствуют преодолению догматизма
в философии»42. Эксперименты с канонами и исто-
рико-философскими дискурсами оказываются воз-
можными благодаря Geistesgeschichte, но они-то как
раз не поощряются доксографией.
Четыре выделенных Рорти метода историогра-
фии философии (рациональная и историческая ре-
конструкции, доксография и Geistesgeschtchte) венча-
ются пятым, более масштабным, богатым по фактуре
и диффузным жанром, не имеющим прямого отноше-
ния к истории собственно философии, однако поддер-
живающим ее и как бы «сохраняющим» внутри себя
в качестве неотъемлемой компоненты комплексного
историко-герменевтического исследования (наряду
с другими «историями» - науки, литературы, теоло-
гии, права и т.д.). Это - жанр «интеллектуальной
истории». Как способ герменевтического освоения
прошлого, интеллектуальная история в наибольшей
степени удовлетворяет методологическим требова-
ниям, предъявляемым к историографии в «постфи-
лософской» культуре. Объектом изучения в данном
случае оказывается не конкретная философская про-
блематика или аргументация того или иного мысли-
теля по тому или иному вопросу, а состояние знания
в исследуемый период истории, общая интеллек-
туальная атмосфера, «духовный климат» (Э. Бетти)43
42 Rorty R. The Historiography of Philosophy: Four Genres.
P.67.
43 Бетти Э. Историческая интерпретация / Пер. с итал.
Ю. Россиус // История философии. 2012. № 17. С. 100.
20
И. Джохадзе. Рорти и его история философии
эпохи (например, умонастроения, царившие в Афи-
нах IV в. до н.э. или во Флорентийской республике
периода противостояния гвельфов и гибеллинов).
Интеллектуальные историки подробно описывают,
чем занимались, каким философским или полити-
ческим «словарем» пользовались, о чем размышля-
ли и какие цели преследовали в своей деятельно-
сти люди, составлявшие интеллектуальную элиту
в определенный исторический период развития об-
щества. Эти описания носят, как правило, междис-
циплинарный характер и не затрагивают вопроса
о принадлежности исследуемых персоналий к той
или иной сфере образования, науки или культуры.
Жанр intellectual history представлен, в частности,
сочинениями, рассказывающими о людях, которых
обычно не называют «философами», но род деятель-
ности которых пограничен с философией. Это худож-
ники и поэты в самом широком смысле слова - люди,
которые во все времена осуществляли на практике
то, что, по мнению Рорти, является прерогативой фи-
лософии и философов: продвижение социальных ре-
форм, изобретение и внедрение новых словарей для
обсуждения моральных проблем (moral deliberation),
придание импульса научным изысканиям и разви-
тию культуры в новых направлениях. Перечень имен
здесь может быть очень длинным: Парацельс, Гро-
ций, Монтень, Лессинг, Кольридж, Эмерсон, Гек-
сли, Вебер, Фрейд, Боас, Лоуренс... «Различие между
“настоящей” философией и “второстепенной”, меж-
ду “философией” и “нефилософией” (литературой,
политикой, религией, социологией и т.д.) оказыва-
ется, по мере того как мы спускаемся по лестнице
историографии с высот Geistesgeschichte на уровень
21
Ричард Рорти. Историография философии: четыре жанра
интеллектуальной истории, все менее принципиаль-
ным, - полагает Рорти. - Философия теряет свой
привилегированный статус и уравнивается в правах
с другими дисциплинами»44.
Интеллектуальная история (история философ-
ских идей не в «узко-дисциплинарном», по определе-
нию Майкла Фреде, а в самом широком культурном
смысле45) состоит с Geistesgeschichte в той же диалек-
тической связи, что историческая реконструкция -
с реконструкцией рациональной. Исследования
в жанре исторической реконструкции нередко подво-
дят современных философов (тех, кого Рорти называ-
ет рациональными реконструкторами) к осознанию
необходимости переформулирования проблематики
их собственного исследования: рассмотренная сквозь
призму истории философии и сопоставленная с ре-
зультатами деятельности мыслителей прошлого, эта
проблематика может показаться не столь значимой
и «фундаментальной». Аналогичным образом ис-
следования, выполненные в жанре интеллектуаль-
ной истории, действуют отрезвляюще на «историков
духа» (когда обнаруживается, что великие филосо-
фы прошлого, превозносимые историками, как раз
в прошлом-то, для своего времени и в контексте куль-
турного разговора своей эпохи были фигурами менее
заметными, почитаемыми и влиятельными, нежели
многие из тех, кого Geistesgeschichte вообще обходит
молчанием). Интеллектуальная история, следова-
тельно, работает на поддержание Geistesgeschichte * 46
44 Бетти Э. Историческая интерпретация. Р. 70.
46См.: Frede М. Essays in Ancient Philosophy. Minneapolis:
University of Minnesota Press, 1987. P. XVI-XIX.
22
И. Джохадзе. Рорти и его история философии
в статусе честной и самокритичной дисциплины, точ-
но так же как историческая реконструкция гаранти-
рует честность рациональной реконструкции.
Полагая, что задачи, стоящие перед исследовате-
лями философских текстов, идентичны задачам эк-
зегетов и комментаторов, занятых изучением и «ос-
воением» литературных источников, Рорти (в книге
«Случайность, ирония и солидарность», в статьях
80-90-х гг.) проводит параллель между историко-
и рационально-реконструктивным методами, с одной
стороны, и различными типами герменевтического
исследования, с другой. Вслед за Х.-Г. Гадамером
и Р. Ингарденом, Рорти рассматривает понимание
в тесной связи с интерпретацией (истолкованием)
и применением (аппликацией). Понимание всегда
является «истолковывающим», а истолкование все-
цело детерминировано субъективными потребностя-
ми интерпретатора и возможностями практического
использования текста - его применения, приложе-
ния к современной для интерпретатора ситуации.
Исследуя литературный или философский текст,
герменевт применяет его («конкретизирует», в тер-
минологии Ингардена) точно так же, как юрист при-
меняет закон, а теолог - Писание46. Задачу исследо-
вателю диктует не текст, а скорее контекст - его
собственный, исследователя, контекст, обстоятель-
ства его жизни и интеллектуальных занятий, а так-
же интересы и предпочтения его fellow citizens, со-
временников. В конце концов, любая история, как
отмечает Б. Кроче, «отсылает к нуждам ситуации 46
46 См.: Гадамер Х.-Г. Истина и метод / Общ. ред. Б. Бессонова.
М.: «Прогресс», 1988. С. 364-366.
23
Ричард Рорти. Историография философии: четыре жанра
настоящего»; история философии и культуры - не
исключение. Практическая потребность лежит
в основании всякого исторического и историко-фи-
лософского суждения, «сообщает истории характер
современности»47. По мнению Р. Дж. Коллингву-
да, задача исследователя прошлого ~ вовсе не в том,
чтобы «полностью отрешиться от своего времени».
«Историк способен разглядеть подлинное прошлое
только в том случае, если он твердо опирается на на-
стоящее... Он должен во всех отношениях быть чело-
веком своей эпохи и рассматривать прошлое с точки
зрения этой эпохи», а «если у него не будет [своей]
точки зрения, он вообще ничего не увидит»48.
По мнению Рорти, Гадамер тысячу раз прав,
когда в противовес Шлейермахеру и Дильтею, одно-
сторонне ставящим интерпретатора в историческую
ситуацию автора текста и игнорирующим историче-
скую обусловленность самого интерпретатора, требу-
ет сближения и слияния «горизонтов» (исторических
ситуаций) того и другого. Наличие «пред-мнений»
и предрассудков в сознании интерпретатора исклю-
чает возможность «психологической транспозиции»,
47 Кроче Б. Антология сочинений по философии. С. 210.
^Коллингвуд Р. Дж, Идея истории. Автобиография / Пер.
с англ, и комм. Ю. Асеева. М.: «Наука», 1980. С. 59,105. Ср.: «Лю-
бая интерпретация направляется... вопрошанием: каков мой ин-
терес при истолковании документов? Очевидно, что такое вопро-
шание рождается из специфического интереса к предмету, а это
предполагает уже некое... предпонимание, <...> Воспринять исто-
рический феномен можно только с особенной точки зрения. В этих
пределах субъективность историка является необходимым факто-
ром объективного исторического познания» (Булътпман Р. История
и эсхатология. Присутствие вечности / Пер. с англ. А. Руткевича.
М.: «Канон-h» РООИ «Реабилитация», 2012. С. 145,152).
24
И. Джохадзе. Рорти и его история философии
о которой говорит Шлейермахер, - эмпатического
«перевоплощения» в автора произведения, проник-
новения в строй его мыслей и чувств (Nacherleben).
Историческая дистанция, отделяющая создателя
текста от его критика-интерпретатора, препятству-
ет этому. Но даже если бы дело обстояло иначе, даже
если акт «перевоплощения» был бы возможен и осу-
ществим, герменевтическая проблема этим не раз-
решилась бы, ведь смысл исторического текста, об-
ращенного к интерпретатору, в действительности «не
зависит от окказиональных моментов, представлен-
ных автором и его изначальной публикой... смысл
текста всегда превышает авторское понимание...
[герменевтическое] понимание является не только
репродуктивным, но всегда также и продуктивным
отношением»49. Психологическая транспозиция не
является, следовательно, конечной целью герменев-
тики, точно так же как историческая реконструкция
не является целью истории философии, а простое
понимание собеседника, «схватывание» его мысли
не является целью коммуникации50. Понимание,
49 Г ад а мер Х,-Г, Истина и метод. С. 351. Ср.: «Для историка
недостаточно быть Юлием Цезарем или Наполеоном; это так же
не приводит к познанию Юлия Цезаря или Наполеона, как оче-
видный факт, что он является самим собой, не приводит к позна-
нию самого себя» (Коллингвуд Р.Дж. истории. С. 165).
50 Все, что искажает и «коррумпирует» интерсубъективную
коммуникацию (наши предмнения, предрассудки, предубежде-
ния), составляет важную часть нас самих, нашей человеческой са-
мости или «второй природы», формируемой социальной средой,
институциями, образованием и т.д.; это то «субъективное, челове-
ческое», что, по выражению У. Джеймса, «оставляет на всем свой
след» (см. об этом: Fish S. Truth and Toilets: Pragmatism and the
Practices of Life // The Revival of Pragmatism / Ed. by M. Dickstein.
Durham; L.: Duke University Press, 1998. P. 430).
25
Ричард Рорти. Историография философии: четыре жанра
интерпретация и аппликация как составляющие
герменевтического опыта неразрывно сплетены друг
с другом. Каждый герменевт накладывает свою схе-
му интерпретации на материал и по-своему осваи-
вает его; в любом случае, прошлое воспринимается
через призму настоящего. Интерпретация текста, со-
гласно Рорти, состоит не в воссоздании его изначаль-
ного аутентичного смысла, а в создании смысла зано-
во, переописании и «реконтекстуализации»51 текста.
На помощь интерпретатору здесь приходит диалек-
тика, которую Рорти определяет как «искусство
экспериментирования с текстами» и «разыгрывания
одних конечных словарей против других»52. «Это ра-
зыгрывание... является смыслом деятельности, кото-
51 Rorty R. Objectivity, Relativism, and Truth: Philosophical
Papers. Vol. 1. Cambridge: Cambridge University Press, 1991. P. 94.
Ср.: «Существование бесчисленных интерпретаций любого тек-
ста свидетельствует о том, что чтение никогда не бывает объек-
тивным процессом обнаружения смысла, а является вкладыва-
нием его в текст, который сам по себе не имеет никакого смысла»
(Miller J.H. Tradition and Difference // Diacritics. 1972. Vol. 2.
N 2. P. 12). Концепт «редескрипции» играет важную роль в праг-
матизме Рорти. Поскольку сличение «конечного словаря» (final
vocabulary) или какой-либо «картины мира» с объективной ре-
альностью невозможно, а референция, по мнению Рорти, непо-
стижима, говорить нужно не столько о дескрипции (описании) ре-
альности, сколько о редескрипции - переописании более ранних
или альтернативных концепций. Средством ее служит метафори-
зация - изобретение и введение в оборот новых понятий-метафор.
Эта «переинтерпретация знакомого содержания в незнаковых
терминах» представляет собой, по выражению Рорти, «инвер-
сию герменевтики» (Rorty R. Philosophy and the Mirror of Nature.
Princeton: Princeton University Press, 1979. P. 360).
52 Rorty R. Contingency, Irony, and Solidarity. Cambridge: Cam-
bridge University Press, 1989. P. 78.
26
И. Джохадзе. Рорти и его история философии
рую мы сегодня называем “литературной критикой”.
Влиятельные критики-реконструкторы... видят свою
задачу не в объяснении “истинного” значения книг
или оценке их так называемых “литературных до-
стоинств”. Они заняты другим делом, а именно пере-
мещением книг из одного контекста в другой, - од-
них книг в контекст других книг53... Критика того
или иного конечного словаря может осуществлять-
ся лишь изнутри другого конечного словаря; ответом
на переописание может быть только пере-переописа-
ние54. Поскольку за пределами словарей нет ниче-
го, что служило бы надежной основой различения
или критерием выбора между конечными словаря-
ми, постольку уделом критики является рассмотре-
ние и сопоставление тех или иных картин и образов,
но никак не сравнение их с оригиналом... Критикой
культуры (словаря) может быть только альтернатив-
ная ей культура (словарь)»55.
Так «историцизм» Рорти оборачивается де-факто
антиисторизмом; история философии «растворяет-
ся» в философии, притом очень своеобразно понимае-
мой (философии как игре с метафорами и лексемами,
53 «Сократ реконтекстуализировал Гомера, Гегель - Сократа,
Деррида - Гегеля» (Ibid. Р. 134).
54 Верный этой методологической установке, Рорти «переопи-
сывает» Гегеля, Ницше и Дарвина так, что они оказываются пред-
течами прагматистов (а его ученик Роберт Брэндом схожим обра-
зом поступает с немецкой классикой). См.: Rorty R, Pragmatism
and Post-Nietzschean Philosophy // Rorty R. Essays on Heidegger
and Others: Philosophical Papers. Vol. 2. Cambridge: Cambridge
University Press, 1991. P. 1-6; Brandom R. Tales of the Mighty Dead:
Historical Essays in the Metaphysics of Intentionality. Cambridge:
Harvard University Press, 2002. P. 210-234.
55 Rorty R. Contingency, Irony, and Solidarity. P. 80.
27
Ричард Рорти. Историография философии: четыре жанра
как жанре литературы56). Исследуемый философ-
ский текст, от которого «отлучается» автор, обе-
зличивается и низводится до рабочего материала
в руках экспериментирующего с ним интерпрета-
тора - нарратолога, сочиняющего занимательные
«истории», поэта, манипулирующего текстовыми
фрагментами, литературного критика и философа,
«разыгрывающего словари». Силу историка фило-
софии Рорти усматривает в его независимости от
истории философии, в способности историка игно-
рировать прошлое, в нежелании и неготовности от-
носиться к нему всерьез.
Смысл философского (научного, литературно-
го) произведения, представляющего историко-гер-
меневтический интерес, всегда и с необходимостью
превосходит авторское его понимание, утвержда-
ет Рорти. Текст открывает читателю широкое поле
возможностей, актуализация которых зависит от его
«интерпретативной стратегии» (термин С. Фиша)57
и практических целей. Задача интерпретатора, как
уже было сказано, - не переписать, и даже не опи-
сать, а пере-о-писать текст. Старое правило гер-
меневтики sensus non est tnferendus, sed efferendus
56 О «литературном подходе» к истории философии см.: Har-
lan D. Intellectual History and the Return of Literature // American
Historical Review. 1989. Vol. 94. N 3. P. 581-609; Orr L. The Re-
venge of Literature: A History of History // New Literary History.
1986. Vol. 18. P. 1-22; Windschuttle K. The Killing of History: How
a Discipline Is Being Murdered by Literary Critics and Social Theo-
rists. N.Y.: Free Press, 1997.
57 Cm.: Fish S. Is There a Text in This Class? The Authority of
Interpretive Communities. Cambridge: Harvard University Press,
1980. P. 344.
28
И. Джохадзе. Рорти и его история философии
переворачивается Рорти: смысл только «вкладыва-
ется» (inferendus) в произведение, а не «извлекается»
(efferendus) из него. Интерпретация текста, настаи-
вает американский философ, не должна быть огра-
ничена ни представлениями автора, ни «горизонтом
ожидания» (Х.Р. Яусс)58 первоначального адресата,
т.е. современной автору читательской аудитории.
Историк - хотя бы в силу того обстоятельства, что
за ним всегда остается «последнее слово», - понима-
ет больше и лучше автора, а следовательно, и лучше
его более ранних читателей и интерпретаторов. На
этом настаивают, в числе прочих, Хладениус, Бёк,
Дильтей. Принцип «понимать больше и лучше авто-
ра» корректируется и уточняется Гадамером в «Ис-
тине и методе» (на его толкование и опирается Рор-
ти). Действительно, пишет Гадамер, интерпретатор
благодаря своему месту в истории (т.е. принадлежно-
сти к более поздней эпохе) может и должен понимать
больше автора. Однако больше - не значит лучше.
В связи с «продуктивным моментом», заложенным
в герменевтическом понимании, неверно было бы,
отмечает немецкий философ, говорить о том, что ин-
терпретатор знает или понимает текст лучше автора:
«понимание не может быть лучшим, будь то в смысле
лучшего фактического знания, достигнутого благо-
даря более отчетливым понятиям, будь то в смысле
принципиального превосходства, которым облада-
ет осознанное по сравнению с тем неосознанным,
что свойственно всякому творчеству. Достаточно
58 См.: Яусс X История литературы как провокация лите-
ратуроведения / Пер. с нем. Н. Зоркой // Новое литературное обо-
зрение. 1995. № 12. С. 59.
29
Ричард Рорти. Историография философии: четыре жанра
сказать, что мы понимаем иначе - если мы вообще
понимаем»59.
Последнее замечание имеет принципиальное зна-
чение для Рорти. Сказанное Гадамером переклика-
ется с его антифундаментализмом и постулируемой
задачей прагматизации и «историзации» философии,
с представлением о «случайности»60 историко-фило-
софского и историко-культурного процессов, с иде-
ей о том, что назначением герменевтики «является
рассмотрение и сопоставление тех или иных картин
и образов, но никак не сравнение их с оригиналом».
59 Гадамер Х.-Г. Истина и метод. С. 351.
60 Случайность (contingency), или контингентное тъ - одна
из ключевых категорий философской концепции Рорти. Ее зна-
чение множественно. Во-первых, под случайностью (и случа-
ем) понимается историчность, ситуативность, пространственная
и временная локальность всякого экзистенциального феномена,
его привязанность к определенному месту и времени. Во-вторых,
случайность означает непредсказуемость, изначальную непред-
заданность человеческого существования в историческом мире.
Эпохи («игры», «словари») сосуществуют в едином метакультур-
ном пространстве истории - и «конкурируют» друг с другом. Ни
один из словарей ни одной из культур не может претендовать на
статус привилегированного и окончательного. Единственную «за-
кономерность» истории Рорти усматривает в центробежной про-
лиферации словарей и непрекращающейся борьбе старых форм
жизни с новыми. Ошибкой романтизма XIX века, впервые вос-
певшего и гипостазировавшего историческую случайность, было
восприятие ее как рока и трагедии, считает американский фило-
соф. Для поэтов-романтиков случайность ассоциировалась с ка-
призами судьбы, произвольно разрушающей человеческие за-
мыслы и обессмысливающей жизнь неотвратимостью смерти.
Этот иррационалистический фатализм относится Рорти к разряду
вредных квазирелигиозных умонастроений; напротив, полагает
Рорти, только признание «конечности, смертности, случайности
существования» позволяет придать смысл человеческой жизни
(Rorty R. Contingency, Irony, and Solidarity. P. 45).
30
И. Джохадзе. Рорти и его история философии
Интерпретатор понимает текст иначе, чем его ав-
тор (или первоначальный адресат), - не обязательно
«лучше», может быть и «хуже», но всегда по-другому,
не так как автор. Дистанция, отдаляющая автора
от интерпретатора, принципиально неустранима:
П. де Ман пишет о «слепоте» критика и невозмож-
ности окончательного «прозрения»61; X. Блум ха-
рактеризует литературное творчество как целена-
правленное «извращение смысла» и «отклонение»
поэта от заданной предшественниками траектории,
как «искажающее прочтение» текстов поэтов-пред-
шественников поэтами-последователями (или лите-
ратурными критиками, поскольку критика явля-
ется, по выражению Блума, «прозаической формой
поэзии»)62; Рорти в схожих терминах описывает ра-
боту историка философии и культуролога: он го-
ворит о неизбежной произвольности любой, даже
самой «глубинной», детальной и исчерпывающей
интерпретации (в действительности являющейся
всегда «лжеинтерпретацией») и о столь же неизбеж-
ной «ошибочности» использования философом-ме-
тафористом доставшегося ему в наследие от пред-
шественников языка («creative misuse of inherited
language»)63. Редуцировать текст до единственно
61 De Man Р. Blindness and Insight: Essays in the Rhetoric of Con-
temporary Criticism. N.Y.: Oxford University Press, 1971. P. 141.
62 Bloom H. The Anxiety of Influence: A Theory of Poetry. N.Y.:
Oxford University Press, 1973. P. 94-95.
63Rorty R. Truth and Progress. P. 213. Ср.: Эко У. Роль чита-
теля. Исследования по семиотике текста / Пер. с англ, и итал.
С. Серебряного. СПб.: «Симпозиум», 2005. С. 19 («В реальных про-
цессах коммуникации текст часто интерпретируется с использова-
нием кодов, отличных от тех, которые имел в виду автор. <...> Тек-
сты... открыты для всевозможных “ошибочных” декодирований»).
31
Ричард Рорти. Историография философии: четыре жанра
правильного и «объективного» прочтения - значит
выхолостить и обессмыслить произведение, заживо
его похоронить. «Нам следует искать не объективно-
сти, а новых способов освоения прошлого, которые
позволили бы сделать наш разговор с философами-
предшественниками более увлекательным, насы-
щенным и полновесным»64.
Однако, недоумевают критики Рорти, о какой со-
держательности и «полновесности» разговора может
идти речь, если один из собеседников не считает не-
обходимым слушать (а значит, не слышит) партнера,
относится к нему как к объекту манипуляции? Ведь
само существование автора как «биографической
личности» и агента коммуникации ставится здесь
под вопрос65. Иронизм Рорти, его «субъективистская
установка» (как, без сомнения, квалифицировал бы
64 Rorty R, The Historiography of Philosophy: Four Genres.
P. 73.
65 He случайно Рорти так часто ссылается на М. Фуко и дру-
гих философов-постструктуралистов, а также литературных
критиков, рассуждавших на тему «смерти автора». См., на-
пример: Эко У, Имя розы / Пер. с итал. Е. Костюкович. СПб.:
«Симпозиум», 1997. С. 600 («автору следовало бы умереть, ...
чтобы не становиться на пути текста»); Барт Р, Избранные ра-
боты: Семиотика. Поэтика / Сост., общ. ред. Г. Косикова. М.:
«Прогресс», 1994. С. 391 («...рождение читателя приходится
оплачивать смертью Автора»); Фуко М. Что такое автор? // Со-
временная литературная теория / Сост. И. Кабанова. М.: «Флин-
та», 2004. С. 72 («в игре литературного творчества автор высту-
пает в роли мертвеца»). Размышления Рорти на эту тему см.:
Rorty R, Deconstruction and Circumvention // Critical Inquiry.
1984. Vol. 11. N 1. P. 1-23; Idem, Is Derrida a Transcendental
Philosopher? // Derrida: A Critical Reader / Ed. by D. Wood.
Oxford: Blackwell, 1992. P. 235-246.
32
И. Джохадзе. Рорти и его история философии
такой подход к интерпретации Э. Бетти66) делает гер-
меневтический разговор между историком филосо-
фии и философом, которого он исследует, попросту
невозможным: диалог «через поколения и эпохи»,
призванный связать историка и философа, сводится
у Рорти, фактически, к монологу67.
66 См.: Бетти Э. Герменевтика как общая методология наук
о духе / Пер. с нем. Е. Борисова. М.: «Канон+» РООИ «Реабили-
тация», 2011. С. 60-77. Бетти соглашается с исследователями,
утверждающими, что «позиция интерпретатора не может быть
чисто рецептивной, что от него требуется действенное повторное
конструирование»; однако, считает он, «в этом направлении захо-
дят слишком далеко, ...когда ставят под вопрос саму возможность
достижения объективного знания на пути истолкования» (с. 43).
Такая субъективистская установка, по мнению Бетти, «повышает
опасность превратного понимания: опасность получить от опраши-
ваемых текстов только то, что кажется осмысленным и разумным
самому интерпретатору, и упустить чужое, своеобразие другого...»
(с. 76); «Тот диалог, что должен состояться между историком и объ-
ективированным в источниках духом, обрывается и превращается
в чистый монолог; ведь партнера по диалогу здесь просто нет - того
самого собеседника, который должен присутствовать в тексте как
незыблемо чужой дух, без которого процесс истолкования вообще
невозможно себе представить... Диалог превращается здесь в разго-
вор с самим собой: интерпретатор, который должен был бы опраши-
вать феномены (смыслосодержащие формы) на предмет их смысла,
в действительности позволяет текстам опрашивать себя!» (с. 66-67).
67 См. об этом, например: Bredella L. Richard Rorty on
Philosophy, Literature, and Hermeneutics // The Yearbook of
Research in English and American Literature. Vol. 13 / Ed. by
H. Grabes. Tubingen: Gunter Narr Verlag, 1997. P. 114-116 («... на-
стоящей целью герменевтики является не самотворчество [интер-
претатора], но разговор с Другим. Другой - не враг, угрожающий
самости созидающего себя индивида, а собеседник, у которого
всегда есть чему поучиться» /р. 115/). О «монологизме» Рорти см.:
Richard Rorty: His Philosophy Under Discussion / Ed. by A. Vieth.
Frankfurt: Ontos Verlag, 2005. P. 48.
33
Ричард Рорти. Историография философии: четыре жанра
Вполне очевидно, что при некоторых внеш-
них сходствах и терминологических совпадениях,
рортианская историография существенно (если не
сказать кардинально) отличается от герменевти-
ки Гадамера. Принципиальных отличий много, но
главное заключается в том, что немецкий философ
и его американский «последователь» совершенно
по-разному описывают процесс диалектического
освоения историком исследуемого текста. У Рорти
герменевтическое понимание фактически подме-
няется интерпретацией, тогда как у Гадамера оба
способа исследования - и понимание, и интерпре-
тация - взаимосвязаны, равноправны и дополняют
друг друга. Интерпретация, согласно Гадамеру, не
достигает желаемой цели, если оказывается ото-
рванной от понимания, если тексту, без учета его
исторической специфики и без уяснения сути того,
о чем идет речь, просто навязывается та или иная
интерпретация. Конечно, признает немецкий фило-
соф, «горизонт интерпретатора», исследователя тек-
ста является определяющим, однако «не в качестве
некоей собственной, упорно сохраняемой или прово-
димой точки зрения, а скорее как мнение и возмож-
ность, которую мы вводим в игру и ставим на карту
и которая помогает нам действительно усвоить себе
то, что говорится в самом тексте... Мы познаем этот
процесс как способ осуществления разговора - раз-
говора, в котором выражается некое дело, являюще-
еся не только моим делом или делом моего автора,
но нашим собственным делом». Целью разговора яв-
ляется достижение взаимопонимания собеседников,
обретение истины во взаимном согласии, дающем
возможность преодолеть «партикулярность» обеих
34
И. Джохадзе. Рорти и его история философии
сторон68; целью не является «творческое эксперимен-
таторство», игра с текстом и фривольное манипули-
рование им в расчете на извлечение «пользы», само-
утверждение историка и т.п.69 «По мнению Гадамера,
герменевтический разговор в конечном счете мани-
фестирует истину. По мнению же Рорти, разговор сам
по себе хорош: он бывает интересным, стимулирую-
щим и увлекательным, но никогда - “открывающим
истину”. У Гадамера герменевт-толкователь движим
желанием самопознания. У Рорти философ поглощен
другой страстью - стремлением к самовыражению...
Разговор, в интерпретации Гадамера, является раз-
новидностью практического философствования,
аристотелевского phronesis. В интерпретации Рор-
ти, наоборот, он представляет собой разновидность
софистического искусства - искусства риторики»70.
По мнению критиков американского прагматиста,
разница между «аристотелевским phronesis» и «со-
фистической риторикой» столь существенна, что не
может сбрасываться со счета, если речь идет о серьез-
ном историко-философском или герменевтическом
68 Гадамер Х.-Г. Истина и метод. С. 452, 361, 448.
69 См.: Rorty R. Philosophy and the Mirror of Nature. P. 359.
70 Bouma-Prediger S. Rorty’s Pragmatism and Gadamer’s
Hermeneutics // Journal of the American Academy of Religion.
1989. Vol. 57. N 2. P. 322-323. См. также: Warnke G. Gadamer:
Hermeneutics, Tradition and Reason. Stanford: Stanford University
Press, 1987. P. 139-166; Risser J, Rorty’s Pragmatism as Herme-
neutic Praxis // Modern Schoolman. 1986. Vol. 63. N 4. P. 275-287;
Mitscherling J. Philosophical Hermeneutics and “The Tradition” //
Man and World. 1989. Vol. 22. N 2. P. 247-250; Bialostosky D.H.
Dialogic, Pragmatic, and Hermeneutic Conversation: Bakhtin,
Rorty, Gadamer // The Bakhtin Circle Today / Ed. by M. Diaz-Dio-
caretz. Amsterdam; Atlanta: Rodopi, 1989. P. 107-119.
35
Ричард Рорти. Историография философии: четыре жанра
исследовании. Как отмечает Ч. Тейлор, освоение фи-
лософии посредством «творческого переописания»
классических текстов немыслимо без «восстановле-
ния» (retrieving) предшествующего опыта мысли -
опыта, который заново обретается и переживается
как действительное историческое прошлое, как то,
что предваряет и подготавливает настоящее71 72. Что-
бы «стряхнуть» с себя прошлое, освободиться от его
гипнотических чар, мы должны прежде понять,
что нас удерживает. Понимание (и описание понято-
го) предшествует переописанию; знание прошлого
необходимо для лучшего постижения настоящего,
для нашего самопознания12 (ведь «прошлое живет
в настоящем»73, отражается в нем, как в зеркале74).
Однако философ-метафорист, иронический теоретик
Рорти, ищет не сзмо-познания, а сгмо-утверждения
и семо-оправдания (self-justification); как и рацио-
нальному реконструктору, ему важно знать (т.е. ве-
рить), что он и его современники в чем-то превзошли
«великих предшественников»75; он охотно соглаша-
71 Taylor Ch. Philosophy and its History // Philosophy in His-
tory. P. 20-21.
72 Ibid. P. 25. Рорти, однако, как уже отмечалось в связи с рас-
смотрением жанра исторической реконструкции, именно отрица-
ет возможность адекватного «понимания», т.е. перевода с языка
прошлого на язык современности: наше понимание философии
и истории ее развития с необходимостью анахронично, говорит он,
поскольку несет на себе отпечаток наших предмнений, текущих
интеллектуальных потребностей и привычек.
78 Коллингвуд Р.Дж. Идея истории. С. 164.
74 См.: Гегель Г.В.Ф. Лекции по истории философии. Кн. I.
С. 102.
75 Rorty R. The Historiography of Philosophy: Four Genres.
P. 73.
36
И. Джохадзе. Рорти и его история философии
ется с теми, кто полагает, что «история философии
пишется победителями»76.
Никакая историко-философская реконструк-
ция или интерпретация, по мнению Рорти, не мо-
жет быть ни «единственно верной», ни объектив-
ной, ни окончательной, - альтернатива возможна
лишь между сильной и слабой стратегиями освое-
ния текста. Обе позиции («сильная» и «слабая» ин-
терпретации) основаны на прагматистском отказе
от репрезентационизма77 и идеи о «соответствии»
76 См.: Jurist E.L. Recognizing the Past // History and Theory.
1992. Vol. 31. N 2. P. 166.
77 Под репрезентаций низ mom Рорти понимает философскую
установку, или, как он выражается, «эпистемологическую стра-
тегию», в основе которой лежит представление о познании как
предприятии, обеспечивающем репрезентацию бытия - объек-
тивной реальности as it is. «Репрезентационисты считают, что
вещи таковы, каковы они есть, независимо от способа описания
реальности... Антирепрезентационисты так не считают. Познание
для них - не путь от субъекта к объекту, который имеет начало
и конец, а никогда не прекращающийся процесс производства
все новых и новых идей, убеждений и верований (индивидуаль-
ных и коллективных), их движения и переплетения под воздей-
ствием различного рода факторов, как природных, так и социаль-
ных» (Rorty R. Philosophy as Cultural Politics: Philosophical Papers.
Vol. 4. Cambridge: Cambridge University Press, 2007. P. 144). Эпи-
стемологическая «догма», согласно которой целью познания яв-
ляется репрезентация реальности, должна быть отброшена как
вводящая в заблуждение, считает Рорти. «Познание - это скорее
способ, каким реальность осваивается, используется нами. Следо-
вательно, отношение между нашими высказываниями-утвержде-
ниями, претендующими на истинность, и происходящим в мире
носит скорее каузальный, нежели репрезентациональный харак-
тер. Мир заставляет нас (causes us) держаться тех или иных убеж-
дений, и мы храним верность тем убеждениям, которые помогают
нам добиваться желаемых целей» (Rorty R. Philosophy and Social
Hope. Harmondsworth: Penguin Books, 1999. P. 33).
37
Ричард Рорти. Историография философии: четыре жанра
литературного или философского текста78 некото-
рому порядку вещей, существующему независи-
мо от представлений автора или первоначальной
аудитории. Разница лишь в том, что «сильный»
интерпретатор, в отличие от «слабого» критика-
дешифровщика, является более радикальным и по-
следовательным реконструктором: он не считается
ни с интенциями автора произведения, ни с логикой
самого текста, а рассматривает текст сквозь призму
своего субъективного «идиосинкразического»79 вос-
78 Рорти предлагает не разграничивать литературу и филосо-
фию, рассматривая последнюю как разновидность литературного
творчества, свободного от каких-либо теоретических и дисципли-
нарных ограничений. Поскольку язык философии не является,
по его выражению, «собственным языком Природы» (Rorty R.
Consequences of Pragmatism. P. 192), ее претензии на особый куль-
турный или научный статус безосновательны. Неопрагматизм
признает равноценность различных повествовательных практик
и «парадигм», реабилитируя те из них, которые оттеснялись на
периферию культуры и которым в условиях доминирования мета-
физических или «строгих» научных способов освоения мира было
отказано в легитимности.
79 В социальной психологии «идиосинкразический» - деви-
антный, отклоняющийся от нормы. См., например: Hollander Е.
Conformity, Status and Idiosyncrasy Credit // Psychological Review.
1958. Vol. 65. N 2. P. 117-127. «Идиосинкразическим кредитом»
Холландер называет разрешение на девиантное поведение, предо-
ставляемое социальной группой отдельным ее членам (обычно за-
нимающим в группе лидерское положение). Если новшество, при-
вносимое лидером в жизнь коллектива, оказывается эффективным,
способствующим достижению общих целей, оно становится прави-
лом. Ср. с тем, как Рорти описывает развитие языка культуры: ме-
тафоры и неологизмы, вводимые в оборот поэтами-визионерами,
философами и учеными, «умирают», буквализируясь, становясь
общеупотребительными словами. «Сильный поэт» (ученый, фило-
соф) ищет признания и стремится к тому, чтобы «сделать особенное
всеобщим» (Rorty R. Contingency, Irony, and Solidarity. P. 161).
38
И. Джохадзе. Рорти и его история философии
приятия, изобретая новый словарь и придавая тек-
сту новую форму - тем самым с неизбежностью
«искажая» его80. При этом интерпретатор, подчер-
кивает Рорти, не в последнюю очередь руководству-
ется соображениями прагматической пользы и це-
лесообразности. «По поводу текста он задает себе те
же вопросы, что инженер или физик о непонятном
объекте: “Как мне описать это так, чтобы сделать
то, что мне нужно?”»81. «Слабый» же критик, более
осторожный и притязательный реконструктор, по-
лагает, что у текста действительно имеется некий
тайный, требующий единственного ключа код, рас-
шифровав который, мы постигнем его адекватно.
Интерпретативное освоение текста в этом случае
сводится к реконструкции (по возможности макси-
мально бесстрастной и объективной) его собствен-
ного внутреннего смысла, не совпадающего, как
правило, с субъективными и «окказиональными»
(по выражению Гадамера) смыслами, вкладываемы-
ми в текст автором или публикой. «Слабость» кри-
80 Ср.: «Сильный поэт, мечтающий превзойти своего предше-
ственника, ...начинает с произвольного акта чтения (arbitrary act
of reading), перечитывания... Как и всякий сильный интерпрета-
тор, поэт, истолковывая произведение, должен искажать его сво-
им чтением... Чтение и есть такое искажение» (Bloom Н. A Map of
Misreading. N.Y.: Oxford University Press, 1975. P. 69, 70); «Чем
строже критик или поэт, тем сильнее в нем дух отрицания и тем
более радикален его клинамен - отклонение от линии творчества
великих предшественников» (Bloom Н. The Anxiety of Influence.
P. 43). Термины «сильный» и «слабый» критик Рорти заимствует
у X. Блума.
81 Rorty R. Consequences of Pragmatism. P. 153. Об ущербности
подобной «чисто аппликативной» интерпретации см.: Бетти Э.
Герменевтика как общая методология наук о духе. С. 108-109.
39
Ричард Рорти. Историография философии: четыре жанра
тики в том, что она всегда на несколько шагов от-
стает от текста, идет у текста «на поводу», - вместо
того чтобы «повести» его за собой. Интерпретатор-
дешифровщик лелеет мечту разгадать тайну тек-
ста: разобрать произведение по частям, разложить
на составляющие элементы, высветить изнутри
и описать (на самом деле, лишь переписать), при-
менив к исследованию такую «методологию», кото-
рая гарантировала бы объективность полученных
результатов и положила бы конец «регрессу интер-
претаций». «Сильный» интерпретатор-метафорист,
напротив, избегает «объективизма» и не желает ско-
вывать себя рамками какой-то одной определенной,
пусть даже самой убедительной и исчерпывающей
интерпретации. Он не столько исследует текст,
сколько играет с ним, фантазирует и эксперимен-
тирует, изобретая новые ходы интерпретации, на-
вязывая свою волю и автору, и читателю, и самому
«разыгрываемому» тексту, заставляя автора произ-
ведения - предшественника - подражать ему, после-
дователю-интерпретатору82. Итоговым результатом
такого игрового исследования оказывается новый
текст, или текст о тексте, который сам по себе
может представлять историко-философский (или
литературно-критический) интерес и выступать,
в свою очередь, объектом герменевтического иссле-
дования83.
82 Эту завершающую фазу «антитетического» литературного
процесса, когда поэты-наставники, «воскрешенные из мертвых»,
возвращаются в мир поэзии «в одеждах учеников», Блум называет
апофрадесом (см.: Bloom Н. The Anxiety of Influence. P. 140-142).
83 Подробнее см.: Rorty R. Consequences of Pragmatism.
P.148-155.
40
И. Джохадзе. Рорти и его история философии
Развернутая Рорти в «Последствиях прагматиз-
ма» (1982) и статьях 1980-90-х гг.84 интерпретация
философии Джона Дьюи, которого он считал своим
«духовным учителем», служит яркой иллюстра-
цией такого подхода к истории философской мыс-
ли. Классик американского прагматизма предстает
у него чуть ли не эпистемологическим анархистом,
предвосхитившим многие идеи современной англо-
американской («постаналитической») и континен-
тальной философии. По мнению Рорти, Дьюи сле-
дует «читать осторожно», отсеивая зерна здравого
философского смысла от плевел метафизических
спекуляций. Те места в рассуждениях автора «Опы-
та и природы» и «Поиска достоверности», где что-
то говорится о теории экспериментального исследо-
вания и научном методе, с прагматической точки
зрения наименее ценны, заявляет Рорти. Слово
«метод», считает он, вообще может быть вычеркну-
то из работ Дьюи как вводящее в заблуждение (вви-
ду нагруженности сциентистскими коннотациями).
«Правда, Дьюи много говорил о привнесении в фи-
лософию “научного метода”, - пишет Рорти, - но он
так никогда и не объяснил, в чем именно заключа-
ется этот метод и что именно он должен был доба-
вить к традиционным добродетелям интеллектуала:
84См., например: Rorty R. Pragmatism Without Method //
Sidney Hook: Philosopher of Democracy and Humanism / Ed. by
P. Kurtz. Buffalo: Prometheus Books, 1983. P. 259-273; Idem. Fou-
cault/Dewey/Nietzsche // Raritan. 1990. Vol. 9. N 4. P. 1-8; Idem.
Dewey Between Hegel and Darwin // Modernist Impulses in the Hu-
man Sciences I Ed. by D. Ross. Baltimore: Johns Hopkins University
Press, 1994. P. 54-68.
41
Ричард Рорти. Историография философии: четыре жанра
любознательности, открытости и способности
к диалогу»85.
Разумеется, такая вольная интерпретация Дьюи
не могла пройти незамеченной и не встретить отпо-
веди со стороны американских историков филосо-
фии и философов-прагматистов. Рорти обвинили
в «вульгаризации» прагматизма (С. Хаак), игно-
рировании «имманентных реалистических интуи-
ций» Дьюи (Т. Левин), «иррационализме» (С. Хук)
и «релятивизме» (X. Патнэм), не имеющих ничего
общего с научно-философским подходом, культи-
вировавшимся Дьюи и его последователями86. Как
85 Рорти Р. Релятивизм: найденное и сделанное / Пер. с англ.
С. Серебряного // Философский прагматизм Ричарда Рорти и рос-
сийский контекст / Отв. ред. А. Рубцов. М.: «Традиция», 1997. С. 21.
86 См.: HaadzS. Vulgar Pragmatism: An Unedifying Prospect //
Rorty and Pragmatism. The Philosopher Responds to His Critics /
Ed. by H.J. Saatkamp. Nashville; L.: Vanderbilt University Press,
1995. P. 126-147; Lavine T.Z. America and the Contestations of Mo-
dernity: Bentley, Dewey, Rorty // Rorty and Pragmatism. P. 37-49;
Rorty R. Antirepresentationalism, Ethnocentrism, and Liberalism //
Rorty R. Objectivity, Relativism, and Truth. P. 17; Putnam H. The
Question of Realism // Putnam H. Words and Life. Cambridge:
Harvard University Press, 1994. P. 295-312. См. также: Smith J.
America’s Philosophical Vision. Chicago: University of Chicago
Press, 1992. P. 5-13; Allen B. What Knowledge? What Hope? What
New Pragmatism? // The Pragmatic Turn in Philosophy / Ed. by
W. Egginton, M. Sandbothe. N.Y.: SUNY Press, 2004. P. 145-162;
Rockwell T. Rorty, Putnam and the Pragmatist View of Epistemology
and Metaphysics // Pragmatism / Ed. by A. Malachowski. Vol. 3. L.:
Sage Publications, 2004. P. 141-156; Hartshorne Ch. Rorty’s Prag-
matism and Farewell to the Age of Faith and Enlightenment // Rorty
and Pragmatism. P. 16-28; Neville R.C. Pragmatism, Metaphysics,
Comparison, and Realism // The Philosophy of Richard Rorty / Ed.
by R.E. Auxier, L.E. Hahn. Chicago: Open Court, 2010. P. 143-144.
42
И. Джохадзе. Рорти и его история философии
отмечает Дж. Гуинлок, американские прагматисты,
указывая на невозможность проведения четких эпи-
стемологических границ между наукой, искусством,
философией и политикой, ратовали за выработку
единого, универсального метода исследования, с оди-
наковым успехом применимого в каждой из этих
сфер. «Искусство, наука и практическая деятель-
ность, - пишет Гуинлок, - пересекаются друг с дру-
гом и имеют много общего - как по части использу-
емых средств, так и в отношении предмета... Этим
обусловлена, как представляет дело Джон Дьюи, по-
требность в едином методе. Речь как раз идет не об
устранении метода, а о распространении его на всю
область человеческого поведения»87.
Возражая критикам, Рорти с присущей ему про-
стотой и обезоруживающей откровенностью заявля-
ет, что никогда не стремился к точности воспроизве-
дения мыслей философов прошлого. О прагматизме,
как о любом другом направлении в философии, го-
ворит он, может быть рассказана и одна, и две, и не-
сколько альтернативных историй (включающих
сравнительный анализ программных текстов, де-
конструкцию понятийно-категориального аппара-
та и переописание отдельных доктрин), причем эти
истории, будучи параллельными и несоизмеримы-
ми, не обязательно должны вступать в противоре-
чие друг с другом88. Его собственная интерпретация
87 Gouinlock J. What Is the Legacy of Instrumentalism? Rorty’s
Interpretation of Dewey // Rorty and Pragmatism. P. 77-78.
88 Cp.: Bernstein R.J. American Pragmatism: The Conflict of
Narratives // Rorty and Pragmatism. P. 54-67. Разногласия меж-
ду Рорти, Патнэмом, Уэстом и другими современными интер-
претаторами прагматизма, пишет Р. Бернстайн в другой работе,
43
Ричард Рорти. Историография философии: четыре жанра
Дьюи, подчеркивает Рорти, не является буквалист-
ской (в смысле прямо-однозначного соответствия
букве учения), но может и должна рассматривать-
ся как один из вариантов такого переосмысления
интеллектуального прошлого. Неопрагматизм
представляет собой адаптацию идей прагматист-
ской классики к современности, ее «перевод» на
язык более поздней - постаналитической и пост-
модернистской - философии89. Новаторская (позд-
няя) интерпретация классики на самом деле не из-
вращает и выхолащивает ее, а как бы продолжает
и развивает, обогащает новыми смыслами, прида-
ет остроту и актуальность ее утверждениям. Чем
актуальнее интерпретация, настаивает Рорти, тем
большую культурную ценность она представляет.
Задача исследователя (во всяком случае, в области
философии и гуманитарных наук) состоит не в том,
«выявляют важный аспект возрождающегося интереса к праг-
матизму, связанный с характером традиции как таковой, как
его описывает А. Макинтайр. Традиция, указывает он, “не про-
сто воплощает в себе некоторый нарратив, основанный на опре-
деленной аргументации; живая традиция имеет место лишь там,
где аргументированный пересказ (retelling) этого нарратива
вступает в конфликт с другими аргументированными пересказа-
ми” (MacIntyre A. Epistemological Crises, Dramatic Narrative and
the Philosophy of Science // Monist. 1977. Vol. 60. N 4. P. 461).
Между прагматистами конфликты и разногласия не затухали
никогда. <...> Наше представление о прагматистской традиции
станет богаче и адекватнее, если мы будем рассматривать ее как
продолжающийся диалог, в котором участвует несколько очень
разных и порой диссонирующих “голосов”» (Bernstein R,JThe
Resurgence of Pragmatism // Social Research. 1992. Vol. 59. N 4.
P. 826-827, 824).
89 Rorty and Pragmatism. P. 53, 99.
44
И. Джохадзе. Рорти и его история философии
чтобы просто реконструировать тексты, обеспечи-
вая буквалистскую точность их «перевода»; зада-
ча - в максимально возможном «осовременивании»
и популяризации тех или иных идей, теорий, на-
правлений мысли за счет нахождения новых спосо-
бов их прочтения («аргументированного пересказа»,
по выражению Макинтайра). Деятельность после-
дователя-интерпретатора (критика, комментатора,
историографа) должна способствовать развитию
и совершенствованию учения, а не замораживанию
его в первоначальном виде. Это прогрессивное тре-
бование, аргументирует Рорти, согласуется с пред-
ставлениями Дьюи о задачах экспериментально-
критического исследования, оно прямо вытекает
из его установок laissez-faire90 и learning by doing91.
«Ценность философии Дьюи, - пишет в «Послед-
ствиях прагматизма» Рорти, - заключается не
в том, что она предъявляет аккуратную репрезен-
тацию общих черт природы, или опыта, или культу-
ры, или чего-либо еще. Ее ценность - в чистой про-
вокативности предположений о способах вольного
обращения с интеллектуальным прошлым и рассмо-
трения этого прошлого скорее в качестве материа-
ла для игрового экспериментирования, нежели как
возложенного на нас бремени и ответственности»92.
Дьюи, конечно, никогда бы не принял такую интер-
претацию его философских взглядов. Однако Рор-
ти это мало заботит. Хоть он и называет себя «ге-
гельянцем», его понимание историчности в корне
90 «Пусть все идет своим чередом» (франц.).
91 «Обучение через действие» (англ.).
92 Rorty R. Consequences of Pragmatism. P. 87.
45
Ричард Рорти. Историография философии: четыре жанра
расходится с гегелевским: история для него - «зер-
кало» современности, а вовсе не наоборот93.
На примере Рорти мы видим, как постмодер-
нистская «радикализация историзма»94 ведет к раз-
93 Наибольший интерес для «реконтекстуалиста» представля-
ет «идиосинкразическое» - все случайное, аномальное, субъектив-
ное и специфичное в истории мысли. Иронический теоретик «ре-
агирует не на идеи, а на людей» (Rorty R. Contingency, Irony, and
Solidarity. P. 136). У Гегеля, совершенно напротив, история филосо-
фии представляет историю именно философии (т.е. собственно мыс-
ли), а не отдельных философов (мыслящих индивидов). «События
и деяния, составляющие предмет этой истории, суть такого рода,
что в их содержание и состав входят не столько личность и индиви-
дуальный характер [философов], сколько то, что они создали, и их
создания тем превосходнее, чем меньше эти создания можно вме-
нять в вину или заслугу отдельному индивидууму, чем больше они,
напротив, представляют собою составную часть области свободной
мысли, всеобщего характера человека, как человека, чем в боль-
шей степени сама эта лишенная своеобразия мысль и есть творче-
ский субъект» (Гегель Г.В.Ф, Лекции по истории философии. Кн. I.
С. 70). Ср.: Кроче Б. Теория и история историографии / Пер. с итал.
И. Заславской. М.: Школа «Языки русской культуры», 1998.
С. 53-55, 88 (истории надлежит быть «не субъективной, а объек-
тивной» /с. 53/, «историей понятий, а не личностей» /с. 88/).
94 Анкерсмит Ф.Р. История и тропология: взлет и падение
метафоры / Пер. с англ. М. Кукарцевой, Е. Коломоец, В. Каша-
ева. М.: «Прогресс-Традиция», 2003. С. 425. «Для Рорти, - пи-
шет Анкерсмит, - другие люди, которые жили и мыслили в про-
шлом, по существу живут в том же мире, что и мы. Несмотря на
глубокое восхищение Гегелем, Гадамером и Фуко, он не оставляет
места для пропасти, которая отделяет нас от тех, кто жил в дру-
гую эпоху. С точки зрения Рорти, все человеческие существа со
времен Адама являются по существу современниками. Вот источ-
ник антиисторизма, пропитывающего сочинения этого в других
обстоятельствах столь исторично мыслящего философа» (Анкерс-
мит Ф.Р. Возвышенный исторический опыт / Пер. с англ. И. Бо-
рисовой, Е. Ляминой, М. Неклюдовой, А. Олейникова, Н. Сосны.
М.: «Европа», 2007. С. 547).
46
И. Джохадзе. Рорти и его история философии
рушению истории философии, ее поглощению
«историческим настоящим». Метод игрового экспе-
риментирования с текстами не оставляет места для
аутентичного опыта исторического мышления -
опыта мысли, в котором философия прошлого, во-
преки и наперекор усилиям всех радикальных ин-
терпретаторов и текстуалистов, могла бы еще, по
выражению Анкерсмита, «предъявлять» себя, «ут-
верждая свою независимость от историописания»95.
В первых главах книги «Философия и зеркало
природы», где рассматривается генеалогия репре-
зентационистской идеи, а также в более поздних
историко-философских работах, Рорти предстает
нарратологом-экзегетом, занятым не столько иссле-
дованием и описанием, сколько поэтически-вольной
интерпретацией и переописанием философских кон-
цепций прошлого - «перечеканкой древних фило-
софов в собственную форму рефлексии» (Гегель)96.
«Редескрипция» Рорти - продукт чистой воды ин-
теллектуальной фантазии, оторванной от истори-
ко-философского синтеза. По сути, здесь мы име-
ем дело не с ре конструкцией (будь то исторической
или рациональной), а с Ре конструкцией философ-
ской мысли. Это такая история философии, которая
камня на камне не оставляет от своего титульного
предмета, полностью выхолащивая и обесценивая
(в конце концов списывая в литературный архив)
ту самую философию, «историей» которой себя
называет.
95 Там же. С. 365.
96 См.: Гегель Г.В.Ф. Лекции по истории философии. Кн. I.
С. 103.
47
Ричард Рорти. Историография философии: четыре жанра
Рортианская интерпретация прагматизма,
конечно, была слишком рискованной и волюн-
таристской, чтобы вызвать широкий энтузиазм
в среде профессиональных философов, не говоря
об историках философии. Но даже критики Рор-
ти (включая тех, кого Колин Купман называет
«примапрагматистами»97) признают его вклад в воз-
рождение и развитие американского прагматизма98,
в разработку методологии истории философии и на-
уки. Наряду с текстами Ч. Тейлора, К. Скиннера,
А. Макинтайра, А. Данто, сочинения Рорти стиму-
лировали интерес к американской и европейской
традиции мысли, к интеллектуальной истории и гер-
меневтике. Время, прошедшее после выхода в свет
«Историографии» Рорти, только подтвердило теоре-
тическую значимость проблем, поднятых автором
в этой небольшой по объему, но такой насыщенной
по содержанию работе, которая с интересом читает-
ся и сегодня.
И. Джохадзе
97 См.: Коортап С. Language Is a Form of Experience: Reconcil-
ing Classical Pragmatism and Neopragmatism // Transactions of the
Charles S. Peirce Society. 2007. Vol. 43. N 4. P. 694-695.
98 Уже сама полемика вокруг идей Рорти (см., например:
Reading Rorty I Ed. by A. Malachowski. Oxford: Blackwell, 1990)
показала, что прагматизм - развивающаяся традиция, а не набор
штампов и догм, что в рамках ее возможна живая дискуссия, плю-
рализм мнений,критицизм.
48
Ричард Рорти
Историография философии:
четыре ЖАНРА1
I. Рациональная и историческая
реконструкции
Аналитические философы, предпринимающие
попытки «рационально реконструировать» учения
великих мыслителей прошлого, рассчитывают на
то, что им удастся представить этих мыслителей
своими современниками, коллегами и партнерами
по разговору, с которыми можно обмениваться мне-
ниями и аргументами. Отказ от такой реконструк-
ции означал бы для аналитиков умаление истории
философии, передачу ее в полное ведение професси-
ональных историков - людей, которых они считают
скорее доксографами, нежели искателями философ-
ской истины. Рациональные реконструкции, между
тем, приводят к обвинениям их авторов в анахрониз-
ме. Аналитических историков философии нередко
упрекают в том, что они искажают смысл исследу-
емого текста, подгоняя его под проблематику фило-
софских дебатов в современных журналах. Недопу-
стимо, говорят критики, втягивать Аристотеля или
Канта в орбиту ныне ведомых споров по философии
языка или метаэтики, заставлять их принимать ту
или иную сторону в этих спорах.
49
Ричард Рорти. Историография философии: четыре жанра
Итак, перед нами, казалось бы, дилемма: либо
мы, в духе анахронизма, навязываем свои про-
блемы и свой словарь предшествующим филосо-
фам, пытаясь сделать их партнерами по разгово-
ру, либо нацеливаем интерпретацию на то, чтобы
реконструировать концепции прошлого настолько
«аутентично», насколько возможно, ошибки и за-
блуждения древних мыслителей в контексте воз-
никновения их учений представляя менее случай-
ными и смешными2.
В действительности, однако, эта альтернатива не
составляет дилеммы. Нам следует делать обе вещи,
но делать раздельно3. Мы должны рассматривать
историю философии в точности так же, как историю
науки. Никакие соображения не мешают нам, когда
дело касается науки, заявлять, что мы лучше наших
предшественников знаем то, о чем они говорили. Мы
не считаем анахронизмом утверждать, например, что
Аристотель разрабатывал ошибочную модель Все-
ленной, или что Гален не имел достаточно верного
представления о том, как функционирует система
кровообращения. К естественному невежеству вели-
ких ученых прошлого мы относимся с пониманием
и снисходительностью. Однако мы не решаемся за-
явить, что великие философы прошлого: Аристотель,
веривший в сущности, Лейбниц - в Бога - творца ми-
роздания, Декарт - в мыслящую субстанцию, - были
невеждами, поскольку у нас имеются знакомые кол-
леги, разделяющие это «невежество», и мы относим-
ся к ним как к «придерживающимся иных философ-
ских взглядов». У историков же науки нет коллег,
которые верят в существование кристальных сфер
или сомневаются в достоверности теории кровообра-
50
I. Рациональная и историческая реконструкции
щения Гарвея; следовательно, они свободны от подоб-
ного рода ограничений4.
Нет ничего ошибочного в употреблении слова-
ря современной философии для описания теорий
мыслителей прошлых эпох. Но также возможны -
и в ряде случаев целесообразны - описания предше-
ственников в их собственных терминах5. Полезно
бывает воссоздать интеллектуальную ауру, в ко-
торой предшествующие философы и ученые жили
своей жизнью, воспроизвести разговоры (реальные
или вымышленные), которые они вели (или могли
бы вести), мысли, которыми обменивались с совре-
менниками. Полезно иметь представление о том, как
говорили люди, жившие до нас и не знавшие всего,
что известно нам, - настолько хорошее представле-
ние, чтобы самим уметь разговаривать на этом вы-
шедшем из употребления языке. Антрополог, иссле-
дующий жизнь дикого племени, стремится прежде
всего освоить язык, на котором говорят его предста-
вители, но одновременно исследователя интересует
и то, как дикари могли бы реагировать на инструк-
ции миссионеров. С этой целью он пытается проник-
нуть в строй мысли этих людей, чтобы научиться ду-
мать так, как они, в терминах, каких он никогда бы
не стал использовать дома. Сходным образом историк
науки, который легко нарисует в воображении «ди-
алог» Аристотеля с Аристархом или Птолемеем на
небесах, располагает особым знанием, недоступным
(на самом деле, и необязательным) для современно-
го ученого-астрофизика; последний знает, как Ари-
стотель был сокрушен аргументами Галилея, и впол-
не этим довольствуется6. Имеется знание - знание
историческое, - приобретение и усвоение которого
51
Ричард Рорти. Историография философии: четыре жанра
требует вытеснения из активной памяти ученого его
собственного, более развитого знания. Знание о дви-
жении небесных тел, о существовании Бога или
души относится к этому типу.
Историческое исследование, о котором я говорю,
должно удовлетворять ограничению, сформулиро-
ванному Квентином Скиннером: «Нельзя приписать
человеку те или иные мысли или поступки, если он
сам не признает это верным описанием того, что он
фактически имел в виду или делал»1. Скиннер ут-
верждает, что данная максима исключает «возмож-
ность такого рассмотрения действий субъекта, кото-
рое предполагает использование критериев описания
и оценки, не доступных субъекту, если это несоответ-
ствие может быть показано»7. В случае определенных
«описаний действий субъекта», определенных рас-
смотрений того, что «имелось в виду или делалось»,
указанное ограничение неизбежно. Однако если мы
хотим, чтобы наше исследование философских идей
Аристотеля или Локка полностью отвечало сфор-
мулированному Скиннером требованию, мы долж-
ны ограничиться кругом вопросов или критических
возражений, которые могли быть адресованы нашим
авторам их современниками (теми, кто разговаривал
с ними «на одном языке», чьи аргументы были по-
нятны им без перевода, - словом, людьми столь же
«невежественными», с точки зрения нас, истори-
ков мысли, как и сами исследуемые авторы), а так-
же вероятных ответов Аристотеля или Локка на эти
вопросы и возражения. Конечно, мы можем пойти
'Skinner Q. Meaning and Understanding in the History of
Ideas // History and Theory. 1969. Vol. 8. N 1. P. 28.
52
I. Рациональная и историческая реконструкции
дальше и задаться вопросами иного рода, например:
«Что сказал бы Аристотель о лунах Юпитера (или об
антиэссенциализме Куайна)?» или «Каково было бы
мнение Локка о профсоюзном движении (или о фило-
софии Ролза)?» или «Как бы воспринял Беркли по-
пытки Айера или Беннета “оязычить” (linguistify)
его эмпиризм?» Ответы на эти вопросы, разумеется,
не являлись бы описаниями того, что «имели в виду
или делали» Аристотель, Локк или Беркли в специ-
фически скиннеровском смысле описания мыслей/
поступков других людей.
Основная причина, по которой мы испытываем
потребность знать, что могли бы сказать, общаясь
друг с другом, наши образованные предшественни-
ки, философы и ученые прошлых лет, заключает-
ся в том, что это историческое знание помогает нам
представить существование иных форм интеллек-
туальной жизни - форм, отличных от нашей. Как
справедливо отмечает Скиннер, изучение истории
идей чрезвычайно полезно в выявлении «различия
между тем, что необходимо, и тем, что является про-
дуктом наших случайных установлений и соглаше-
ний». И далее он говорит, что понимание нами самих
себя невозможно без прояснения этих случайностей,
они - «ключ к человеческому самопознанию»11 (self-
awareness)8. Но мы также часто задумываемся, о чем
с позиции нашего случайного знания - знания, ко-
торое включает, например, соглашение по поводу
того, что в природе не существует реальных сущно-
стей, всемогущего Бога и т.д., - мы, сегодняшние,
могли бы беседовать с великими мыслителями про-
“Ibid. Р. 52-53.
53
Ричард Рорти. Историография философии: четыре жанра
шлого. Дело не только в том, что нам льстит мысль
о таком общении; скорее, нам хотелось бы рассма-
тривать историю человечества как продолжающий-
ся разговор-диалог через поколения и эпохи9. Мы
рады убедить самих себя в том, что рациональный
прогресс в истории - реальность, а не иллюзия, что
наше интеллектуальное превосходство над истори-
ческими предшественниками может быть доказано
и что сами ученые прошлого, окажись они нашими
собеседниками, вынуждены были бы это признать.
Желание самоутвердиться таким способом столь же
сильно, как и потребность в самопознании. Мы охот-
но представили бы себе Аристотеля, штудирующего
труды Галилея или Куайна и меняющего свою точку
зрения, или Фому Аквинского, читающего Ньюто-
на и Юма и соглашающегося с их аргументами. Нам
приятно думать, что великие, но заблуждавшиеся
умы, жившие до нас, взирают с небес на наши фило-
софские и научные достижения и радуются тому, что
их ошибки исправлены.
Иначе говоря, нам важна не только реакция
Аристотеля, жившего в Афинах два с половиной ты-
сячелетия назад, на нашу интерпретацию его слов
и действий, («описание того, что он фактически имел
в виду или делал»), но и мнение на этот счет Аристо-
теля, «дожившего» до наших дней, идеального уче-
ного и мыслителя современности. Второй Аристо-
тель, скорее всего, согласился бы с интерпретацией,
в соответствии с которой попытка первого Аристоте-
ля выделить таксономическое начало биологического
исследования в качестве некоей квинтэссенции всего
научного предприятия была, очевидно, ошибочной.
Аналогичным образом какой-нибудь «идеальный»
54
I. Рациональная и историческая реконструкции
туземец должен был бы признать справедливой кар-
тину, описывающую социокультурные отношения
и устои в его родном племени как взаимовыгодное
сотрудничество членов сообщества, имеющее целью
минимизацию экономических рисков и недопуще-
ние социального неравенства, а «идеальный» охран-
ник Гулага назвал бы себя ренегатом и трусом, пре-
давшим своих русских товарищей. Каждый из этих
воображаемых персонажей, принимая новое описа-
ние того, что он «фактически имел в виду или делал»
(описание, которое мы считаем разумным), становит-
ся «одним из нас». Он - наш современник, член од-
ного с нами круга, одной дисциплинарной матрицы.
Книга Стросона о Кантеш может служить при-
мером такого своеобразного разговора с философом-
классиком, прошедшим «курс переподготовки».
«Границы смысла» инспирированы теми же моти-
вами, что и другая книга Стросона «Индивиды»,
а именно уверенностью, что психологический ато-
мизм Юма является искусственной доктриной, кото-
рая вводит в заблуждение, и что попытки отдельных
мыслителей заменить аристотелевскую, основанную
на здравом смысле, категоризацию мира «события-
ми» или «стимулами» (на манер Уайтхеда и Куайна)
также обречены на провал. Поскольку Кант придер-
живался близкого мнения и поскольку значительная
часть «Трансцендентальной аналитики» посвящена
разработке соответствующей аргументации, у всяко-
го согласного с общим подходом Стросона возникает
естественное желание «поправить» Канта, продемон-
111 Strawson P.F. The Bounds of Sense: An Essay on Kant’s “Cri-
tique of Pure Reason”. L.: Methuen, 1966.
55
Ричард Рорти. Историография философии: четыре жанра
стрировать, как можно прийти к схожим выводам,
минуя некоторые спорные пункты в его рассуждени-
ях. Прогресс в философии со времен Канта избавил
нас от искушения высказываться по многим вопро-
сам так, как это предписывалось традицией. Стро-
сон, в частности, показал, что можно легко обойтись
без понятий «в сознании» и «созданное сознанием»,
которыми оперировал Кант и его современники, но
от которых освободили нас Райл и Витгенштейн.
Историко-философский диалог Стросона с Кантом
напоминает разговор двух людей, почти во всем друг
с другом согласных, один из которых, однако, с на-
стойчивостью и педантизмом, которые не могут не
раздражать, примешивает к обсуждаемой пробле-
матике, волнующей обоих собеседников, множество
устаревших глупостей10. Другой пример подобного
разговора философов, разделенных эпохами, - об-
суждение феноменализма Айером‘у и Беннетому в их
диалоге с британскими эмпиристами, в ходе которо-
го предпринимается попытка отфильтровать чистую
сущность феноменализма от различных аспектов
физиологии восприятия и проблемы существования
Бога (вопросов, о которых мы сейчас информированы
значительно лучше, благодаря чему можем сказать,
что они не относятся к делу). Здесь, как и в случае
со Стросоном, мы сталкиваемся с проявлением есте-
ственного желания говорить с людьми, идеи которых
очень похожи на наши, с целью склонить их к при-
знанию, что мы яснее представляем эти идеи, либо
iv AyerA.J. Language, Truth and Logic. L.: Gollancz, 1936.
v Bennett J. Locke, Berkeley, Hume: Central Themes. Oxford:
Oxford University Press, 1971.
56
I. Рациональная и историческая реконструкции
в надежде сделать эти идеи более ясными в ходе са-
мого разговора^.
viH не разделяю скептическое отношение Майкла Айерса
к таким попыткам, равно как и его убеждение в «иллюзорности»
представления, согласно которому идеи в метафизике, логике
и эпистемологии столь же «исторически обусловлены», что и ма-
тематические идеи Евклида (Ayers М. Analytical Philosophy and
the History of Philosophy // Philosophy and Its Past / Ed. by J. Ree,
M. Ayers, A. Westoby. Brighton: Harvester Press, 1978. P. 46)11.
Я согласен с утверждением Джонатана Беннета, которое Айерс
приводит в своей статье, что «мы понимаем Канта в той степени,
в какой можем сказать, отчетливо и в современных терминах, ка-
ковы были стоявшие перед ним проблемы, какие из них до сих пор
значимы и какой вклад внес Кант в их решение» (op. cit., р. 54).
«Отсюда, - комментирует Беннета Айерс, - естественно заклю-
чить, что понимание философа в его собственных терминах (как
чего-то отличного от того, что мы могли бы сказать сами, и пред-
шествующего трудному соотнесению его мыслей с нашими) недо-
стижимо». Я хотел бы, от имени Беннета, возразить, что в каком-
то смысле мы, действительно, можем понять философа, с которым
пытаемся «собеседовать», в его собственных терминах до соотне-
сения его мыслей с нашими, но такое минимальное понимание
(minimal sort of understanding) подобно вежливому обмену при-
ветствиями с иностранцами, когда мы затрудняемся перевести их
слова на наш язык. Сходным образом теоремы Евклида могут быть
поняты до перевода его геометрии с греческого на язык современ-
ной математики. Перевод необходим, если «понимание» означа-
ет нечто большее, чем участие в ритуалах, смысл которых оста-
ется неясным, а перевести высказывание - значит включить его,
«встроить» в наш словарь, в нашу языковую практику. Наиболее
успешные исторические реконструкции принадлежат исследо-
вателям, которые не просто хорошо разбираются в обсуждаемых
проблемах, но имеют какое-то свое видение этих проблем (даже
если они и рассматриваются как псевдопроблемы). Историко-ре-
конструктивные исследования, которые не несут такого личност-
ного отпечатка (скажем, книга Вольфсона о Спинозе12), являют-
ся не столько полноценными реконструкциями, сколько грудами
57
Ричард Рорти. Историография философии: четыре жанра
Конечно, сравнительно-сопоставительные иссле-
дования, примеры которых я привел, по сути, анах-
роничны15. Но если они осуществляются с полным
осознанием этого анахронизма, против них трудно
что-либо возразить16. Проблемы, с которыми такие
исследования бывают сопряжены, носят чисто вер-
бальный характер: можем ли мы говорить, что раци-
ональные реконструкции позволяют раскрыть «ис-
тинный смысл сказанного мыслителем прошлого»,
и правильно ли считать, что рациональные рекон-
сырого материала для реконструкции. Поэтому когда Айерс сове-
тует: «Вместо того чтобы противопоставлять терминологию Лок-
ка нашей собственной философской терминологии, надо пытаться
понять мотивы и логику, которыми он руководствовался, решая
проблему соотношения чувства и разума» (op. cit., р. 54), - он упус-
кает из виду, что нам, историкам мысли, бывает очень непросто
сделать что-нибудь из второго, не сделав кое-что из первого. Если
вы отказываетесь признавать, что существуют такие ментальные
способности (faculties), как «ощущение» и «мышление» (как не
признают этого многие философы сознания после Витгенштей-
на13), вам ничего не остается, как потратить некоторое время на
поиск приемлемых эквивалентов терминам Локка, прежде чем
разбираться в его проблематике, - именно так приходится посту-
пать, например, атеистам, изучающим моральную теологию. В об-
щем, я полагаю, что Айерс преувеличивает значение оппозиции
«собственных» и «не собственных» терминов, когда утверждает,
что историческая реконструкция может (и в норме должна) пред-
шествовать реконструкции рациональной. Два жанра философ-
ского исследования не являются настолько независимыми друг
от друга; вы не узнаете многого из того, что философы прошло-
го хотели сказать современникам, не выяснив предварительно,
какая часть истинных знаний была им доступна. Эти две задачи
должны рассматриваться как взаимосвязанные моменты в непре-
рывном движении по герменевтическому кругу - кругу, который
надо пройти много раз, прежде чем появится возможность начать
любой вид реконструкции14.
58
I. Рациональная и историческая реконструкции
структоры занимаются историей мысли, а не чем-
то другим. Оба вопроса не имеют существенного зна-
чения. Нет ничего необычного в утверждении, что
Христофор Колумб открыл Америку, а не Индию
(даром что сам Колумб полагал иначе). Не менее
тривиально утверждение, что Аристотель, рассуж-
дая о свободном падении физических тел, в действи-
тельности описывал эффект гравитации. С полным
основанием (хотя не без некоторой натяжки) можно
представить Платона бессознательно верящим в то,
что все слова являются именами, или как-то иначе
«приблизить» его к современной семантической фи-
лософии. В скиннеровском значении Платон, разу-
меется, вовсе не «имел в виду» ничего такого. Ког-
да мы, впадая в анахронизм, настаиваем на свежей
интерпретации, мы исходим из предположения, что
в вымышленном разговоре с современными филосо-
фами Платон должен был бы принять посылки, кото-
рые сам он никогда не формулировал (ему бы поведал
о них доброжелательный собеседник - рациональ-
ный реконструктор), имея дело с проблемами, кото-
рые никогда не рассматривал.
Исторические реконструкции по Скиннеру - рас-
сказы о философах прошлого, не знакомых с фило-
софией настоящего, - являются повествованиями,
с которыми согласились бы, в идеале, все профес-
сиональные историки. Если вопрос заключается
в том, какие приблизительно аргументы мог бы вы-
сказать Локк в беседе с Гоббсом, проживи тот на не-
сколько десятилетий больше, нет никакой причины
историкам мысли, владеющим базовым материа-
лом, не прийти к взаимному соглашению, которое
могло бы быть подтверждено открытием рукописи
59
Ричард Рорти. Историография философии: четыре жанра
Локка, содержащей воображаемый разговор авто-
ра с Гоббсом. Что же касается реконструкций раци-
ональных, вероятность их совпадения крайне неве-
лика, и нет никакой причины, чтобы они совпадали.
У философа, который считает, что проблемы совре-
менной семантики носят фундаментальный харак-
тер, сложится совсем другой воображаемый разговор
с Платоном, чем у исследователя, рассматривающего
философию языка как преходящее явление интел-
лектуальной культуры, далекое от серьезных фи-
лософских проблем, которые одинаково занимали
Платона и его позднейших антагонистов (Уайтхеда,
Поппера, Хайдеггера), но решались ими совершен-
но по-разному. Сторонники Фреге, Крипке, Поппера,
Уайтхеда или Хайдеггера будут всякий раз (и каж-
дый по-своему) «преобразовывать» Платона, прежде
чем вступить с ним в дискуссию.
Итак, историческая реконструкция, удовлетво-
ряющая максиме Скиннера, и рациональная рекон-
струкция, игнорирующая ее, представляют две аль-
тернативных модели, между которыми приходится
выбирать историку философии. Конфликт между
ними, впрочем, не обязателен. Следуя рекомендаци-
ям Скиннера, мы рассматриваем мыслителя прошло-
го в его собственных терминах, не обращая внима-
ния на очевидную архаичность и неуместность этой
терминологии в современном (для нас) контексте.
Мы пренебрегаем правилом Скиннера, когда рекон-
струируем философию прошлого в терминах нашего
словаря, используя лингвистические приемы и сред-
ства, которые авторы исследуемых работ, возможно,
отвергли бы как «неадекватные», чуждые их наме-
рениям и интеллектуальным предпочтениям. Раз-
60
I. Рациональная и историческая реконструкции
личие между этими двумя подходами, однако, не
следует понимать как разрыв между историко-фи-
лософским анализом сказанного мыслителем про-
шлого (поиском ответа на вопрос, что философ имел
в виду) и «объективной» оценкой его воззрений (вы-
яснением, насколько сказанное им соответствует
истине). Узнать, что философ имел в виду, значит
раскрыть точное значение его слов в определенным
образом структурированной лингвистической прак-
тике и в определенном контексте, т.е. получить яс-
ное представлении о том, что исследуемый философ
мог бы сказать в ответ на вопросы, касающиеся его
собственных рассуждений и выводов. Следовательно,
содержание сказанного автором текста («что имелось
в виду») будет разниться в зависимости от того, кто
задает вопросы. Другими словами, оно напрямую
зависит от контекста интерпретации, от лингвисти-
ческих (и иных) практик, действительных или воз-
можных, которые принимаются в расчет. Люди ча-
сто замечают, что истинный смысл сказанного ими
становится понятен им самим только по прошествии
определенного времени, когда они сталкиваются
с последствиями своих слов или действий и узнают
реакцию на них со стороны других людей. Поэтому
историки философии имеют полное право писать
о Локке так, как если бы он пообщался на небесах
с Джефферсоном, Марксом и Ролзом и заново открыл
для себя свой «Второй трактат о правлении». И с не
меньшим правом историческое исследование может
обходить стороной вопрос о том, что «идеальный»
философ, обитающий на небесах (точнее, в вообра-
жении историка), сказал бы по поводу собственных
прижизненных произведений. Исследователь фило-
61
Ричард Рорти. Историография философии: четыре жанра
софии Локка оставит данный вопрос без внимания,
если его интересуют не столько сходства, сколько
различия между тем, что представлял собой поли-
тический дискурс в Англии XVII века, и тем, что он
представляет собой сегодня.
Можно, конечно, ограничить термин «значение»
(meaning) смыслом, в каком употребляет его Скин-
нер, отказавшись от мысли, что текст допускает
примерно столько значений (интерпретаций), сколь-
ко имеется диалектических контекстов, в которые
он помещен. Так поступает, в частности, Э. Хирш,
настаивающий на различении «смысла» (meaning)
высказывания и его контекстуального «значения»
(significance)17: первый термин можно использо-
вать для описания действительных интенций авто-
ра и его «замысла», второй - для текста, перемещен-
ного в некоторый альтернативный контекст™. Но из
этого различения нельзя извлечь никакой пользы,
если только не признать, что задача историка состоит
в обнаружении «смысла», а философа (применитель-
но к философским текстам) - в исследовании «значе-
ния» и, в конечном счете, в раскрытии истины. Я же
утверждаю, что понимание текста (высказывания)
возможно лишь в определенном контексте, и оно во-
все не сводится к извлечению самородков смысла
из сознания говорящего. Выбор контекста является
абсолютной прерогативой интерпретатора, то есть
vn См. об этом: Hirsch E.D. The Aims of Interpretation. Chicago:
University of Chicago Press, 1976. P. 2 и далее. Хирш рассуждает
в том же ключе, что и Айерс. Он полагает, что раскрытие смысла
выказывания должно предшествовать рассмотрению значения.
С этим я не могу согласиться по соображениям, которые были из-
ложены мной в комментариях к Айерсу.
62
I. Рациональная и историческая реконструкции
нас. Остановим ли мы выбор на круге тем, занимав-
ших самого автора в момент написания им произве-
дения, или предпочтем некоторый альтернативный
контекст, зависит от того, что мы рассчитываем по-
лучить из анализа текста. Если нашей целью явля-
ется самопознание (self-awareness) в скиннеровском
смысле, то нам следует всячески избегать анахро-
низма. Если же мы стремимся к самоутверждению
и оправданию (self-justification) в разговоре с пред-
шественниками по занимающим нас проблемам,
если такое интеллектуальное развлечение доставля-
ет нам удовольствие, - мы вольны предаваться ему
сколько угодно, при условии, однако, что делаем это
осознанно.
Ну, а как же тогда установить, истинно выска-
зывание мыслителя прошлого или ложно! Я бы отве-
тил на этот вопрос следующим образом. Аналогично
тому как мы определяем значение утверждения, по-
мещая его в контекст действительного или возмож-
ного поведения, мы устанавливаем истинность вы-
сказывания того или иного философа, помещая его
в контекст наших собственных убеждений. Посколь-
ку поведение, которое нам кажется разумным, явля-
ется функцией того, в истинности чего мы убежде-
ны, истина и значение не должны рассматриваться
независимо друг от другау111. Число рациональных
V1U В готовящемся к изданию сборнике «Истина и интерпрета-
ция»18 Дональд Дэвидсон высказывает ряд соображений, которые
подкрепляют мой вывод о том, что понимание нами слов говоряще-
го невозможно, если предварительно не установлено, в какой степе-
ни лингвистическая и иные практики говорящего сходны с нашими
практиками или отличны от них, и если не признано, что мнения
(beliefs) данного лица заслуживают доверия, т.е. в большинстве
63
Ричард Рорти. Историография философии: четыре жанра
реконструкций, нацеленных на поиск в сочинениях
мыслителей прошлого значимых (significant) истин
или осмысленных и весомых (important) ложных вы-
сказываний, будет таким же, сколько имеется суще-
ственно различающихся контекстов, в которые мож-
но поместить их работы. Разногласия по конкретным
вопросам среди представителей одной и той же про-
фессии (академической дисциплины) обусловлива-
ются различиями соответствующих контекстов. Ни-
чем другим, повторюсь, не объясняется кажущееся
различие между историей науки и историей фило-
софии. Это единственная причина, почему истори-
ки философии чаще спорят друг с другом по поводу
Аристотеля и открытых им «истин», чем, например,
историки биологии. Разрешение такого рода дебатов
является вопросом скорее «философским», нежели
«историческим». Если же сходные разногласия слу-
чатся среди историков биологии, их разрешение бу-
дет вопросом скорее «биологическим», чем «истори-
ческим».
своем истинны19. Убеждение Айерса в том, что историческая ре-
конструкция естественно предшествует реконструкции рациональ-
ной, и убеждение Хирша в том, что раскрытие смысла естественно
предшествует пониманию значения, основываются на недостаточ-
но холистическом рассмотрении интерпретации (более подробно
я рассуждаю об этом в статье «Прагматизм, Дэвидсон и истина»20,
которая вошла в коллективный труд, посвященный Дэвидсону, под
редакцией Э. Лепора21).
64
II.	Geistesgeschichte
КАК СПОСОБ ОБРАЗОВАНИЯ КАНОНА
До сих пор я утверждал, что история филосо-
фии только незначительно отличается от истории
естественной науки, например, биологии. В обо-
их случаях мы сталкиваемся с дилеммой, которая
выражается, с одной стороны, в контекстуализме,
блокирующем использование «позднего» знания,
и с другой стороны, «виговском»22 подходе к иссле-
дованию прошлого, который предполагает опору на
новейшие научные результаты и данные. Единствен-
ное различие, стоящее упоминания, заключается
в том, что поскольку философия более спорна, чем
биология, анахронистские реконструкции учений
великих философов, живших до нас, варьируются
в существенно большей степени, чем реконструкции
учений великих почивших биологов. Но как истори-
ки философии выбирают своих героев? Какими сооб-
ражениями руководствуются, когда решают, кто из
мыслителей прошлого является великим философом
(именно философом, а не кем-то еще)? И как отделить
историю собственно философии от истории «мысли»
или «культуры»? Проблема, которую эти вопросы
65
Ричард Рорти. Историография философии: четыре жанра
очерчивают, не актуальна для историографии биоло-
гии, потому что история последней в общем и целом
совпадает с историей написания сочинений о расте-
ниях и животных. Историю химии означенная про-
блема так же практически не затрагивает, ведь мало
кого волнует, как называть Парацельса - алхими-
ком, химиком или тем и другим сразу. Был ли Пли-
ний23 биологом в том же смысле, что и Мендель24?
Относится ли трактат Аристотеля «De generatione
et corruptione»25 к исследованиям по химии? Вопро-
сы подобного рода не возбуждают особых страстей.
Объясняется это тем, что в истории биологии или хи-
мии прогресс волне очевиден: каждую можно пред-
ставить как историю поступательного развития и ку-
мулятивного роста. И не имеет значения, с какого
момента история знания начинает развертываться, -
в какой точке мы, исследователи и хроникеры науки,
впервые узреваем «дисциплину», возникающую из
хаоса спекуляций.
Однако дела обстоят иначе с философией, исто-
риография которой, помимо рассмотренных мною
жанров исторической реконструкции (см.: Дж. Данн
о Локке, Дж.Б. Шнеевинд о Сиджвике1 и др.) и ре-
конструкции рациональной (Дж. Беннетт о британ-
ских эмпириках, П. Стросон о Канте11), включает еще
один жанр, более масштабный и всеохватывающий -
Geistesgeschichte26. Парадигмальной для этого жанра
1 Dunn J. Locke. Oxford: Oxford University Press, 1984;
Schneewind J.B. Sidgwick’s Ethics and Victorian Moral Philosophy.
Oxford: Oxford University Press, 1977.
u Bennett J. Locke, Berkeley, Hume: Central Themes. Oxford:
Oxford University Press, 1971; Strawson P.F. The Bounds of Sense:
An Essay on Kant’s ‘Critique of Pure Reason’. L.: Methuen, 1966.
66
II. Geistesgeschichte как способ образования канона
является история философии Гегеля, а в наше вре-
мя он представлен Хайдеггером, Рейхенбахом, Фуко,
Блуменбергом, Макинтайромш и др.33 Так же как ра-
циональная реконструкция, Geistesgeschichte имеет
целью самооправдание (self-justification) философии,
но достигается эта цель совершенно иначе. Рацио-
нальные реконструкции обычно констатируют, что
великие философы прошлого высказывали превос-
ходные, заслуживающие внимания и изучения идеи,
но были «ограничены своим временем», и потому не
могли их в полной мере развить. В этом случае дело,
как правило, сводится к обсуждению частных вопро-
сов - например, проблемы модальности у Лейбница,
ш Я имею в виду «Наброски к истории бытия как метафизи-
ке» Хайдеггера27 и последующие его работы, в которых развива-
ются идеи «набросков». Книга Рейхенбаха «Становление науч-
ной философии»28 (наиболее полное изложение позитивистского
представления о том, как философская дисциплина постепенно
возникла из предрассудков и путаницы) была предметом моего
обсуждения в «Последствиях прагматизма» (с. 211 и далее)29.
«Слова и вещи»30 Фуко рассматриваются в качестве примера
Geistesgeschichte в разделе IV настоящей работы. Книги Блумен-
берга «Легитимность нового времени»31 и Макинтайра «После до-
бродетели»32 также можно считать образцовыми исследованиями
в данном жанре. Я сказал, что geistesgeschichtlich-TLCTo^TLTL служат
самооправданию. Под этим я понимаю вовсе не оправдание суще-
ствующего положения дел в той или иной области знания, а ско-
рее оправдание/обоснование позиции автора - его отношения
к данному положению дел. Грустные истории, рассказанные Хай-
деггером, Макинтайром и Фуко, нацелены критическим острием
против существующих практик, и они же оправдывают данные
авторами оценки последних, их мнения по рассматриваемым про-
блемам, - а следовательно, и выбор философских тем, признавае-
мых наиболее значимыми. То же самое можно сказать о духоподъ-
емных историях Гегеля, Рейхенбаха и Блуменберга.
67
Ричард Рорти. Историография философии: четыре жанра
соотношения представления и реальности у Канта
или понятий сущности, существования и предика-
ции у Аристотеля. Рациональные реконструкции
всегда осуществляются с учетом последних достиже-
ний философии в той или иной области - в исследова-
нии «тех же самых» вопросов, что занимали мысли-
теля прошлого. Задача реконструктора заключается
в том, чтобы показать, что данные предшественни-
ком «потрясающие» ответы на эти значимые вопросы
являются, с точки зрения современной философии,
недостаточными или ошибочными и нуждаются в пе-
реформулировке либо опровержении. Историки же
духа, в отличие от рациональных реконструкторов,
не столько разбирают варианты решения отдельных
проблем, сколько исследуют саму проблематику в ее
развитии. В Geistesgeschichte основное внимание уде-
ляется специфике философского вопрошания и по-
становки проблем (почему такой-то философ рассма-
тривает такую-то проблему как фундаментальную?
как сложилось, что некоторый вопрос (тот, а не дру-
гой) приобрел особый интерес для философов? поче-
му одна тема считается важной и серьезной, другая
нет?), а не выяснению того, в какой степени ответы
или решения великого философа-предшественника
согласуются с решениями современных философов.
Данное направление предполагает описание филосо-
фа как мыслителя в широком смысле, во всем объ-
еме его творчества, а не сквозь призму его специаль-
ной аргументации по какому-нибудь вопросу (так,
Иммануил Кант мог бы исследоваться как автор трех
«Критик», поборник идеалов Французской револю-
ции, предтеча Фридриха Шлейермахера в теологии
и т.д., а не только как автор «Трансцендентальной
68
II. Geistesgeschichte как способ образования канона
аналитики»). Результатом Geistesgeschichte является
легитимация определенного образа философии как
дисциплины; результатом не является презентация
решений частных философских проблем на приме-
ре того, как великие древние мудрецы предвосхища-
ли, или же терпели неудачу в предвосхищении, этих
уникальных решений34.
Существование Geistesgeschichte может рас-
сматриваться как еще один веский довод в пользу
различения истории науки и истории философии.
Историкам науки нет нужды оправдывать занятие
современных физиков исследованием элементарных
частиц, а биологов - ДНК. Если вы умеете синтезиро-
вать стероиды, вам не требуется историческое обосно-
вание (legitimation). Однако философы определенно
нуждаются в обосновании своего профессионального
интереса к вопросам семантики, или теории воспри-
ятия, или доказательствам субъект-объектного тож-
дества, или стратегиям политического либерализма,
или любой другой проблематике, которая дает пищу
уму, жадному до широких теоретических обобще-
ний и метаповествований. Какие проблемы являют-
ся «подлинно философскими»? - вот краеугольный
вопрос geistesgeschichtlich-исторкй. Историкам био-
логии или химии вопросы, подобные этому, должны
казаться достаточно тривиальными. Консенсус среди
ученых, сложившийся на данный момент в какой-
либо области знания, они естественно принимают за
результат предшествующего развития соответству-
ющей дисциплины. Итоговый характер науки как
истории прогресса никем не ставится под сомнение35.
Я говорил выше, что одна из причин видимого
различия между историей философии и историей
69
Ричард Рорти. Историография философии: четыре жанра
науки заключается в том, что философы, расходя-
щиеся по каким-то принципиальным вопросам - на-
пример, по вопросу о существовании Бога, - явля-
ются, тем не менее, коллегами по профессии. Даже
если философы спорят друг с другом о том, заслу-
живает ли проблема бытия Бога рассмотрения как
«подлинно философская», они все равно остаются
коллегами. Академическая дисциплина, называе-
мая «философией», объемлет не только различные
ответы на философски значимые вопросы, но и раз-
ногласия по поводу самих этих вопросов (какие из
них суть философские, а какие нет). Рациональные
реконструкции и историко-философские реинтер-
претации в жанре Geistesgeschichte, с этой точки
зрения, различаются лишь в степени - степени не-
согласия с реконструируемым или реинтерпретиру-
емым мыслителем прошлого. Если автор историче-
ского исследования желает показать, что не согласен
преимущественно с решениями проблем, предло-
женными исследуемым философом, а не с выбором
их, он попытается произвести рациональную рекон-
струкцию его аргументов (так, например, Айер ре-
конструировал Беркли36). Если же целью историко-
философского исследования является демонстрация
того, что сами проблемы, обсуждавшиеся мыслите-
лем прошлого, не стоят выеденного яйца или лож-
но поставлены (как в случае с айеровской нелестной
интерпретацией Хайдеггера31, или хайдеггеров-
ской интерпретацией Кьеркегора как «религиоз-
ного писателя», не дотягивающего до философа38),
автор исследования постарается объяснить, почему
не считает его коллегой по цеху. Он переопределит
«философию» так, чтобы представить своего пред-
70
II. Geistesgeschichte как способ образования канона
шественника, увязнувшего в этих псевдопроблемах,
не соответствующим канону.
Перед историей науки, в отличие от истории фи-
лософии, задача формирования канона не стоит. Уче-
ному нет нужды «подстраиваться» под великих пред-
шественников, чтобы выглядеть респектабельнее; не
думает он и о том, как, напротив, принизить значение
их достижений, дабы самоутвердиться. Создание ка-
нона имеет значение для истории философии, но не
для истории науки, потому что наряду с дескриптив-
ным смыслом у «философии» есть еще и другой суще-
ственно важный - почетный (honorific) смысл. Если
использовать термин дескриптивно, в разряд «фило-
софских» можно отнести любой из вопросов, обсуж-
даемых какой-нибудь современной «школой», или об-
суждавшихся в прошлом мыслителями, которых мы
по привычке причисляем к философам. Однако если
вкладывать в «философию» почетный смысл, термин
будет означать иное: он будет охватывать только те во-
просы, которые необходимо обсуждать, - самые общие
и значимые, требующие (в силу этой общезначимости)
обязательной постановки и рассмотрения - вне зави-
симости от конкретной принадлежности «субъекта
философствования» к той или иной культурно-исто-
рической общности и безразлично к тому, формулиро-
вались они кем-либо прежде в качестве философских
вопросов или нет1у.
lv Потребность в таком понимании философии, в дисципли-
нарном каноне и в профессиональном самоутверждении пишу-
щих философские тексты, как мне представляется, объясняет
«роковую тенденцию многих исследований, особенно в области
истории политической мысли», подмеченную Джоном Данном, -
тенденцию «рассуждать о том, как одни идеи, почерпнутые
71
Ричард Рорти. Историография философии: четыре жанра
Теоретически этот почетный смысл термина
«философия» не имеет отношения к рациональной
реконструкции. Если современный философ нахо-
дит полезным обсуждать вместе с Декартом про-
блему психофизического дуализма, или с Кантом
различение представления и реальности, или с Ари-
стотелем вопрос о значении и референции, ему не
требуется обосновывать «фундаментальность» этих
вопросов и доказывать неизбежность их постанов-
ки всякий раз, когда речь заходит о человеке, его
экзистенциальных условиях и судьбе. Рациональ-
ный реконструктор обычно ограничивается замеча-
нием, что эти темы имеют интересную предысторию
и что они до сих пор разрабатываются в интерес-
ных направлениях, - примерно так историк нау-
ки мог бы рассуждать о таксономии пернатых или
классификации психических заболеваний. Для
проекта рациональной реконструкции и вытекаю-
щих из него дискурсивных следствий обоснование
выбора темы исследования несущественно - в от-
авторами из великих книг, напоминают им другие идеи, почерп-
нутые из других великих книг» (Dunn J. Political Obligation in its
Historical Context. Cambridge: Cambridge University Press, 1980.
P. 15). Данная тенденция свойственна большинству исследований
в жанре Geistesgeschichte, и она не кажется мне роковой. Прдфес-
сиональные историки и философы охотно предаются ей, когда,
сбросив с себя надоевшие мантии, погружаются в обсуждение со-
чинений выдающихся предшественников, извлекая оттуда что-
то, с их точки зрения, полезное. Исключительное преимущество
geistesgeschichtlich-VLccjie^oBaHVLH в том, что они отвечают потреб-
ностям, которые никакие другие виды исследований - ни нефило-
софская история, ни неисторическая философия - не позволяют
удовлетворить. (Вопрос, откуда эти потребности берутся и стоит
ли их подавлять, будет рассмотрен в разделе IV.)
72
II. Geistesgeschichte как способ образования канона
личие от Geistesgeschichte, интеллектуальной исто-
рии, которая заключает в себе некоторую мораль.
Geisteshistoriker оценивает философию прежде все-
го с точки зрения ее общей проблематики: он реша-
ет (и вердикт, который выносится, имеет мораль-
ную обязательность), на «верном» или «ложном»
пути стоит философия, оправдано или нет обраще-
ние к такой-то проблеме. Совершенно по-иному ощу-
щает себя рациональный реконструктор: сакрамен-
тальный вопрос о том, в правильном ли направлении
развивается философия, волнует его не больше, чем
историка науки, к примеру, вопрос о состоянии со-
временной биохимии («хорошее» оно или «плохое»?).
В контексте рационально-реконструктивных иссле-
дований под таким углом вопросы не ставятся.
Термин «философия» в почетном смысле не рас-
пространяется - теоретически - и на исследования,
носящие характер исторической реконструкции.
Если, предположим, Geistesgeschichte выведет за
рамки «канона» философии таких мыслителей, как
Локк или Кьеркегор, это никак не отразится на дея-
тельности историка-контекстуалиста, исследующе-
го творчество Локка или Кьеркегора: он спокойно
продолжит свою работу. Историческая (контексту-
алистская) реконструкция не нуждается в развер-
нутых метаповествованиях, охватывающих целые
эпохи, касающихся всего и вся: политической жиз-
ни в Англии XVII века (контекст Локка), религиоз-
ных настроений в Дании XIX века (контекст Кьер-
кегора) и многого другого. Для историка вопрос о его
герое - был ли он «настоящим» философом, «выдаю-
щимся» или «второстепенным», или скорее полити-
ком, теологом, литератором, - так же несущественен,
73
Ричард Рорти. Историография философии: четыре жанра
как таксономическая деятельность Американского
орнитологического союза - для ученого-натурали-
ста, наблюдающего в полевых условиях за брачным
поведением дятла. Исследователь, как философ, мо-
жет разделять, например, убеждение англосаксон-
ских профессоров в том, что западная философия не
прогрессировала в период от Канта до Фреге39, и при
этом, как историк, находить интерес в анализе фи-
лософских воззрений Шиллера или Шеллинга.
Однако постулируемая в теории независимость
исторической и рациональной реконструкций от ре-
зультатов исследований, ориентированных на фор-
мирование канона (canon-formation), крайне редко
находит подтверждение на практике. Рациональные
реконструкторы предпочитают не тратить усилий на
воспроизведение доктрин второстепенных философов
и на дискуссии с ними. Создатели исторических ре-
конструкций с большей охотой берутся за изучение
произведений тех авторов, которые внесли «значи-
мый» вклад в развитие если не философии, то «ев-
ропейской мысли», «современной культуры» или че-
го-либо сравнимого по масштабу40. Работа в обоих
жанрах историографии, рациональной и историче-
ской реконструкции, всегда велась с оглядкой на дис-
циплинарный канон, формирование которого - пре-
рогатива Geisteshistoriker’a. Последний использует
термины типа «философия» и «философский вопрос»
исключительно в нормативном (почетном) смысле.
Он определяет, что представляет ценность для фи-
лософии и заслуживает продумывания, а что нет, -
какие вопросы являются «случайными» и «времен-
ными», а какие относятся к сути дела, связывая нас
с предшественниками общей заботой о главном. Роль
74
II. Geistesgeschichte как способ образования канона
Geisteshistoriker’a, таким образом, идентична роли
мудреца в древнем мире: указывать путь, который
ведет к «постижению» важных и необходимых ис-
тин, и предупреждать возможные отклонения от
этой линии, вызываемые случайными обстоятель-
ствами. Но в отличие от древних мыслителей, со-
временные интеллектуалы имеют ясное представ-
ление об исторической изменчивости философской
проблематики и всегда готовы к переформулирова-
нию последней. Они понимают, что философский
словарь, которым мы пользуемся сегодня, может
быть столь же далеким от «реальных» проблем нау-
ки, как натурфилософский словарь Аристотеля - от
«реальных» проблем астрофизики. Осознание того,
что выбор словаря для философии значим ничуть не
меньше, чем поиск и нахождение ответов на вопро-
сы, сформулированные в данном словаре41, обуслови-
ло переоценку роли философа и его трансформацию
в Geisteshistoriker’a (само название «философия», по-
сле Гегеля, Ницше и Хайдеггера, стало служить обо-
значением некоей разновидности свободного абстрак-
тно-спекулятивного интеллектуально-исторического
повествования). Проще говоря, едва ли сегодня най-
дется философ или историк философии, который
поручится за то, что дескриптивное употребление
терминов «философия» и «философский» имеет что-
либо общее с употреблением их в почетном (honorific)
смысле. Никто до конца не уверен, являются ли во-
просы, обсуждаемые ныне профессорами философии
(любых школ), «необходимыми» вопросами или же
просто «случайными построениями». Никто не уве-
рен даже в том, что проблемы, обсуждавшиеся боль-
шинством великих мыслителей прошлого, канони-
75
Ричард Рорти. Историография философии: четыре жанра
зированных авторами учебных пособий по истории
западной философии (проблемы универсалий, сво-
боды воли, ментального - физического, представле-
ния - реальности, фактов - ценностей и т.д.), явля-
ются по-настоящему важными. Время от времени,
как внутри научно-академического сообщества, так
и вне его, высказывается подозрение, что эти пробле-
мы - «всего лишь» философские (со схожим прене-
брежением химики отзываются об алхимии, маркси-
сты говорят о надстройке, аристократы - о среднем
классе). Самопознание, к которому мы приходим
благодаря историческим реконструкциям, дает яс-
ное понимание того, что многие из философских
проблем, признаваемых нами фундаментальными,
не были знакомы нашим интеллектуальным пред-
шественникам или не представляли для них ин-
тереса. Усилиями исторических реконструкторов
сама философия, в любой ее дескриптивной версии,
как бы ставится под вопрос. Это объясняет значение
Geistesgeschichte как жанра историографии: в наши
дни Geisteshistoriker решает судьбу дисциплины,
определяет место философа, а не наоборот. Он де-
лает это, подбирая исторических персонажей и ти-
пизируя их, слагая драматические рассказы о том,
как мы пришли к философским вопросам, которые
считаем фундаментальными. Сочинения авторов,
которых выделил Geisteshistoriker, образуют канон,
включаются в список литературы, обязательной для
прочтения всяким, кто ищет самоутверждения в фи-
лософии.
Подводя итог сказанному о третьем виде
философской историографии, подчеркну, что
Geistesgeschichte является нормативным жанром:
76
II. Geistesgeschichte как способ образования канона
он ответственен за наше представление о филосо-
фии как дисциплине и о том, кто из мыслителей про-
шлого был по-настоящему «великим философом».
В таком качестве третий жанр историографии па-
разитирует на первых двух жанрах - исторической
и рациональной реконструкциях, - и в то же время
синтезирует их. В отличие от рациональной рекон-
струкции и истории науки, Geistesgeschichte чувстви-
телен к анахронизму, ведь для пишущих в этом жан-
ре вполне очевидно, что ответ на вопрос, кто является
образцовым философом, непосредственно не выте-
кает из практики современной философии. Однако,
в отличие от исторической реконструкции, исследо-
вание в жанре Geistesgeschichte не должно замыкать-
ся рамками словаря, использовавшегося философом
прошлого. Здесь задача историка в том, чтобы «най-
ти место» данному исследуемому словарю в ряду дру-
гих словарей и оценить его важность, заключив в бо-
лее широкий нарратив, в котором прослеживались
бы изменения в словаре. Geistesgeschichte является,
как и рациональная реконструкция, самооправда-
тельным (self-justificatory) жанром, но к жизни он
вызван той же интеллектуальной потребностью, ко-
торая заставляет нас обращаться к историческим ре-
конструкциям, - надеждой на обретение более глубо-
кого самопознания (self-awareness). «История духа»,
которая пишется нами сегодня и будет продолжена
после нас, помогает осознать принципиальную не-
завершенность, промежуточность человеческого су-
ществования в мире. Когда мы достигаем этого са-
моосознания, мы начинаем всерьез задумываться
о путях философии и ее предмете: а что, если весь
ее материал, все вопросы, до сих пор обсуждавшиеся
77
Ричард Рорти. Историография философии: четыре жанра
философами, были не чем иным, как связанными
между собой частями великой цепи заблуждений,
результатом «случайного стечения исторических
обстоятельств»? Последним выводом историогра-
фии в жанре Geistesgeschichte является констатация
ограниченности человеческого познания. Даже если
согласиться с тем, что развитие философии законо-
мерно, нам не дано знать, какие именно проблемы
из ее истории носили закономерный и необходимый
характер, а какие были случайными и незаконо-
мерными.
78
III.	Доксография
Три описанных мною жанра имеют не много
общего с жанром, о котором вспоминают в первую
очередь, когда речь заходит об истории философии.
Этот жанр (четвертый в моей классификации) - са-
мый распространенный и одновременно наиболее со-
мнительный. Я буду называть его «доксографией»42.
Истории, выполненные в этом жанре, обычно начи-
наются с Фалеса или Декарта43 и заканчиваются со-
временными историку авторами: в них описывается,
что думали о проблемах, традиционно считающихся
«философскими», персонажи, традиционно именуе-
мые «философами». Истории такого рода чаще всего
навевают скуку и разочаровывают. Именно доксо-
графию имел в виду Гилберт Райл, когда заявил -
в азарте полемики, должно быть, и в оправдание
собственных довольно рискованных реконструкций
Платона44 и других канонизированных филосо-
фов45, - что тиражирование «стереотипных истори-
ко-философских исследований» нанесло серьезный
урон философии, обернулось для нее «подлинным
79
Ричард Рорти. Историография философии: четыре жанра
бедствием»1. Думаю, читатели Райла в большинстве
своем разделяют его оценку. Даже самые честные
и исчерпывающие книги под названием «История
философии» примитивизируют и искажают иссле-
дуемых персоналий, превращают их в мумии. Это
та опасность, которой пытаются избежать пропо-
ненты исторической реконструкции, настаивающие
на обязательном изучении контекста произведения,
и пропоненты рациональной реконструкции, указы-
вающие на необходимость учета последних достиже-
ний науки по разбираемой проблеме. Обе стратегии
преследуют благую цель воскрешения великих по-
чивших философов, мумифицированных историко-
философским каноном46.
Причина грустной тенденции, подмеченной Рай-
лом, заключается в том, что абсолютное большин-
ство исследователей, пытающихся рассказать «исто-
рию философии от досократиков до наших дней»,
заранее знают, из каких примерно разделов долж-
на состоять их работа и как они будут озаглавлены.
Каждый автор понимает, что его рукопись будет от-
вергнута, если издатель не найдет в ее оглавлении
каких-то имен и названий. Историки философии,
как правило, не рискуют отступать от канона истори-
ческого исследования, сложившегося в XIX веке, -
классического неокантианского дискурса «централь-
ных проблем философии», мало кем из современных
читателей принимаемого всерьез. Предпринимают-
ся отчаянные попытки заставить Лейбница и Геге-
ля, Милля и Ницше, Декарта и Карнапа говорить об
1 Ryle G. Collected Papers. Vol. 1. L.: Hutchinson, 1971.
P. XXIV.
80
III. Доксография
одних и тех же вещах, независимо от того, представ-
ляют они интерес для самого историка философии
и его аудитории или нет.
Доксография, как я ее понимаю, есть жанр ис-
следования, который позволяет историку «встроить»
рассматриваемую им проблематику в определенный
канон, возникший вне связи с этой проблематикой,
или же, в обратном порядке, «наложить» канон на
проблематику, не относящуюся к канону. Диоген
Лаэртский сослужил дурную службу доксографии,
определив главной задачей истории мысли поиск от-
вета на вопросы типа «Что думал философ X о сущ-
ности блага?» в терминологии ранее принятого кано-
на. Историки XIX века ухудшили репутацию жанра,
сведя его к вопрошанию о том, «что думал философ
X о природе познания», и реконструкции соответ-
ствующих концепций в терминологии другого кано-
на. Ситуацию еще больше усугубили аналитические
философы с их вопрошанием о «значении» (meaning)
и последователи Хайдеггера с вопросом о «Бытии».
Историко-философский анализ этих вопросов-отве-
тов и их последовательного встраивания в канон по-
казывает, что новые доксографии возникают не сами
собой, но в результате смелых ревизионистских по-
пыток нетривиально мыслящих интерпретаторов по-
рвать с предшествующей и всем надоевшей традици-
ей «описания мнений», - попыток, сопровождаемых
и подкрепляемых убеждением в том, что подлинно
философская проблематика наконец-то найдена.
Доксография стремится представить развитие фи-
лософии как историю роста, прогресса мысли, опи-
сывая пройденный ею путь с позиции современного
знания, однако делает это нерешительно, не посягая
81
Ричард Рорти. Историография философии: четыре жанра
на философский канон (избегая соблазна «осовреме-
нить» его).
Основная причина такой нерешительности за-
ключается в лелеемом доксографией представлении
о философии как дисциплине «естественного рода»
(natural kind), которая испокон века занимается из-
учением одних и тех же неизменных «фундаменталь-
ных» проблем, безотносительно к культурному или
историческому контексту. Мыслители, которых док-
сографы «назначают» великими философами (и ко-
торых они отличают от великих поэтов, ученых,
теологов и т.д.), включаются в бесконечные списки
авторов, разрабатывавших эти базовые проблемы11.
Каждое новое поколение философов настаивает на
своем понимании соответствующей проблематики
и пытается доказать, что великих мыслителей про-
шлого по-настоящему занимали как раз те вопросы,
которые интересуют философов сегодня. Так на свет
появляются доксографии, выгодно отличающиеся
(в глазах профессиональных историков философии *
u Этот подход к истории философии, основанный на предпо-
ложении, что существует некоторое неизменяемое множество веч-
ных и сакраментальных вопросов, на которые призваны отвечать
философы, имеет свою историю. Джонатан Ри в статье «Фило-
софия и история философии» дает замечательную иллюстрацию
последней. Он ссылается, в частности, на Ренувье47, согласно
которому «так называемая история философии является в дей-
ствительности историей отдельных мыслителей и совершаемых
ими выборов - за или против философских идей, общих фило-
софских позиций и предпосылок, раз и навсегда установленных
и не подлежащих пересмотру» (Ree J. Philosophy and the History
of Philosophy // Philosophy and Its Past / Ed. by J. Ree, M. Ayers,
A. Westoby. Brighton: Harvester Press, 1978. P. 17). Здесь схваче-
на суть того, что я называю доксографией.
82
III. Доксография
и практикующих философов) от прежних образцов,
но со временем - для будущих историков и филосо-
фов - утрачивающие свою привлекательность.
Ложность представления о философии как дис-
циплине (знании) «естественного рода» подтверж-
дается результатами исторических реконструкций,
с одной стороны, и Geistesgeschichte-nosecTBOBanHH,
с другой: чем качественнее и разнообразнее пер-
вые и чем оригинальнее вторые, тем сомнительнее
ценность историй, рассказываемых доксографами.
Исторические реконструкции и Geistesgeschichte по-
могают понять, что вопросы, к признанию «фунда-
ментальности» которых склоняет нас современная
философия и случайные факторы нашего истори-
ческого контекста, отнюдь не тождественны тем во-
просам, которыми задавались наши предшественни-
ки. Никакое вопрошание не является обязательным
и не может распространяться на все размышляющее
человечество48. Жизненные обстоятельства и раз-
дражители, на которые реагируют люди, не одина-
ковы для всех; в каждом историческом сообществе
и у каждого поколения они свои, и каждая эпоха
выбирает для себя что-то новое и более интересное.
Работу философа на самом деле оправдывает не по-
иск ответов на «вечные», «фундаментально-значи-
мые» вопросы (лучших ответов в сравнении с отве-
тами исторических предшественников), а постановка
лучших - новых и более интересных - вопросов49.
Мы вправе считать философски фундаментальны-
ми те вопросы, которые, как нам представляется,
должны были бы волновать любого философа, или
вопросы, которые могли бы волновать философа при
определенных условиях, но мы не вправе считать
83
Ричард Рорти. Историография философии: четыре жанра
таковыми вопросы, которые, как нам кажется, за-
давались философами на самом деле - всеми без ис-
ключения и независимо от того, сознавали они это
или нет. Одно дело сказать, что великий философ
прошлого с высокой долей вероятности изменил бы
свою точку зрения, имей мы возможность вступить
с ним в дискуссию, чтобы склонить к мнению, что
такие-то и такие-то вопросы являются (в действи-
тельности, всегда являлись) по-настоящему важ-
ными. И совсем другое дело сказать, что он и так
придерживался нашего мнения, но «имплицитно»,
убедительные свидетельства чего могут быть вы-
ужены из его сочинений. Сами философы прошло-
го, разумеется, слыхом не слыхивали об этих якобы
разделяемых ими «истинных» мнениях, - неловкое
обстоятельство, о котором беспрестанно напомина-
ют нам исторические реконструкции, погружающие
в контекст эпохи.
Возражая против догмы о философии как «есте-
ственном роде», я имею в виду также расхожее пред-
ставление, будто философы заняты, главным об-
разом, исследованием «методологических» или
«концептуальных» мета-проблем (meta-issues), от-
сеиваемых другими научными дисциплинами или,
шире, департаментами культуры. С этим можно
было бы согласиться, если бы под «мета-проблема-
ми» понимались вопросы, которые всегда привлека-
ли внимание интеллектуалов с воображением (так
сказать, дилетантствующих ученых и любителей му-
дрости), - вопросы, возникающие из столкновения
старых идей (в науках, искусстве, политике и т.д.)
с новыми идеями. Данное представление, однако,
перестает казаться правдоподобным, если подразу-
84
III. Доксография
мевается, что задаваемые вопросы касаются одних
и тех же предметов, - например, природы челове-
ческого знания, или реальности, или истины, или
значения, или блага, или чего-то еще достаточно аб-
страктного и расплывчатого, чтобы существующие
различия между историческими эпохами и контек-
стами не принимались в расчет. Я попробую спаро-
дировать это вульгарное понимание философии, при-
бегнув к мысленному эксперименту. Представим,
что на заре научного освоения человеком животно-
го мира установилось аналогичное аристотелевско-
му делению философии (лрфтд (piAooocpia - (ргклка)
разграничение «первой» и «второй» биологии. Жи-
вотные более крупные, привлекательные и сильные
стали исследоваться отдельно от тварей помельче
и неприметнее. Возникли теории, описывающие об-
щие характерные признаки и биогенетические осо-
бенности питонов, медведей, слонов, львов, страусов,
китов и т.д. Благодаря научной изобретательности
и эрудиции «протобиологов» эти теории, при всей
их абстрактности и неполноте, выглядели убеди-
тельно и привлекали интерес. Однако со временем
с разных сторон начали раздаваться призывы вне-
сти изменения в таксономию «прото-животных», до-
бавив в нее новые виды существ: гигантскую крысу
с Суматры, бразильскую бабочку-исполина, и даже
загадочного единорога. Критерии адекватности на-
учных теорий становились все менее и менее ясны-
ми по мере того, как расширялся канон. Ситуация
еще более осложнилась, когда на смену единорогу
пришли ископаемые останки доисторических моа
и мамонтов. Не дремали, между тем, и представите-
ли «второй биологии». После долгих экспериментов
85
Ричард Рорти. Историография философии: четыре жанра
они научились выращивать жизнь в пробирке - на
свет появились новые быстрорастущие организмы,
поставившие в тупик «прото-биологов»: к какой ка-
тегории (классу, типу) отнести эти удивительные
создания? Ухищрения ученых, занятых решением
столь нетривиальной задачи, их отчаянные попыт-
ки изобрести теории, позволяющие канонизировать
новые виды, заставили тех, кто наблюдал за происхо-
дящим, всерьез усомниться в возможностях «первой
биологии» как автономной дисциплины, поставили
само ее существование под вопрос.
Я хотел бы в данном случае провести аналогию
между «первой биологией» и «историей философии»,
и между «второй биологией» и «интеллектуальной
историей». История философии, оторванная от бо-
лее широкой истории интеллектуальной культу-
ры (history of the intellectuals), имеет смысл только
в случае, если охватывает относительно непродолжи-
тельный период времени - одно-два столетия (к при-
меру, рассказ о развитии философии от Декарта до
Канта). Гегелевская история развертывания карте-
зианского субъективизма в трансцендентальную фи-
лософию или жильсоновское описание reductio ad
absurdum?0 репрезентационистских теорий познания
являются интересными примерами нарратива, кото-
рый может быть сконструирован при игнорировании
широких контекстов. Существует множество спосо-
бов сплетения подобного рода историко-философских
повествований, включающих сравнительно-сопоста-
вительное описание и упорядочение концепций вы-
дающихся философов прошлого, объединенных рам-
ками единой традиции или культурной эпохи, - на
каждый период истории таких философов наберется
86
III. Доксография
с десяток (например, Декарт, Гоббс, Мальбранш,
Локк, Кондильяк, Лейбниц, Вольф, Беркли, Юм,
Кант - для XVII-XVIII вв., плюс-минус несколько
имен на выбор историка). Однако если поместить,
скажем, Гегеля на одном конце историко-философ-
ской цепи, а Раме или Бэкона на другом - это будет
выглядеть довольно тенденциозно и странно. Свя-
зать Платона с Аристотелем можно легко, сработа-
ет любая модель истолкования: все зависит от того,
какой из диалогов Платона или трактатов Аристоте-
ля рассматривать как «фундаментальный», - и тут
у исследователя философии есть полный простор
для альтернативных решений. Но когда берется бо-
лее широкий исторический диапазон и предприни-
мается попытка увязать Платона и Аристотеля, ве-
личайших мыслителей древности, с неравными им
по масштабу философами позднейших эпох (Гоб-
бсом или Беркли, Вольфом или Мальбраншем), ког-
да пытаются применить к первым терминологию,
изобретенную для вторых, - возникают проблемы.
Последние множатся по мере разрастания наррати-
ва: к какой «епархии», спросим, отнести Августина,
Фому Аквинского и Оккама - к философам или те-
ологам; как быть с восточной традицией, с Шанка-
рой, Лао Цзы и прочими «экзотическими» персона-
жами? Пока историки дисциплины ломают голову
над этими трудноразрешимыми вопросами, злокоз-
ненные интеллектуалы стряпают все новые и новые
блюда, никак не укладывающиеся в «меню» филосо-
фии, составленное историками. Когда же возникает
потребность связать в одном задающем канон нарра-
тиве всех перечисленных авторов с такими мысли-
телями, как Дж.Э. Мур, Сол Крипке и Жиль Делёз,
87
Ричард Рорти. Историография философии: четыре жанра
историкам философии почти ничего не остается, как
признать собственное бессилие.
Будет лучше, если они это сделают. Пора пере-
стать тиражировать книги под названием «Истрия
философии», которые начинаются с досократиков,
а заканчиваются Витгенштейном или кем-то еще.
Авторам этих повествований приходится время от
времени, как бы извиняясь перед читателем, объ-
яснять, почему они обделили вниманием какого-
нибудь Плотина, или Кьеркегора, или Конта; как
правило, их объяснения не отличаются ни убеди-
тельностью, ни искренностью. С кропотливым упор-
ством сочинители доксографий пытаются найти
что-то общее и постоянное, что объединяло бы всех
прошедших отбор и включенных в «историю» пер-
сонажей. Исторический материал, однако, сопро-
тивляется подобной схематизации51: случается,
что философы, даже самые скромные и «послуш-
ные», поддающиеся ранжированию, отказываются
обсуждать навязываемые им проблемы (из-за чего
мы не встретим в классических «Историях фило-
софии» разделов, озаглавленных «Эпистемология
в XVI веке», «Моральная философия в XII веке» или
«Логика в XVIII веке»). Неудивительно, что иссле-
дователи, работающие в жанре Geistesgeschichte, ав-
торы масштабных интеллектуальных историй, ко-
торые служат нашему самооправданию, часто не
скрывают презрения к разновидности доксографии,
представленной текстами Виндельбанда и Рассела52.
Так же неудивительно, что аналитические филосо-
фы и последователи Хайдеггера стремятся рассма-
тривать историю их дисциплины как-то иначе, чем
это принято (каждые по-своему). Их желание рас-
88
III. Доксография
сказать о «философии» и ее развитии, чтобы снять
интеллектуальные сливки с истории идей, столь же
естественно, как и желание моего вымышленного
«прото-биолога» сочинить историю биологии, чтобы
снять интеллектуальные сливки с изучения живот-
ного мира. В обоих случаях предполагается, что са-
мое важное в коктейле идей и теорий, имеющихся
в нашем распоряжении, - наиболее элементарные
компоненты, из которых он состоит, - обязательно
всплывет на поверхность, если хорошенько встрях-
нуть содержимое.
Кулинарная метафора, которую я использовал,
говорит о контрасте между двумя историями: более
высокой и чистой историей поисков знания о сокро-
венном, вечном и непреходящем, - поисков, осущест-
вляемых теми, кого называют философами, - и «ин-
теллектуальной историей», фиксирующей случайные
перепады и колебания в предпочтениях, убеждени-
ях и оценках людей, не занимающихся вопроса-
ми философии ex officio53, - авторов литературных
произведений, общественных деятелей, священнос-
лужителей и т.д. Когда данное различение кем-то
оспаривается, чаще всего выдвигается аргумент,
что философия вовсе не ищет знания, но представ-
ляет собой, как любят злословить студенты младших
курсов, «нагромождение мнений», является «делом
вкуса». Одновременно высказывается опасение, что
если традиционное различение двух историй и их
предметов будет снято, философия окажется сведе-
на к «риторическому искусству» (в противополож-
ность «логическому рассуждению»), «увещеванию»
(в противоположность «аргументации»), беллетрис-
тике (в противоположность науке) или к чему-то
89
Ричард Рорти. Историография философии: четыре жанра
еще в этом роде. Поскольку имидж философии как
специальной академической дисциплины все еще
зависит от признания или непризнания ее квази-
научности54, критика представления, лежащего за
метафорой «снятия сливок», бьет по самой филосо-
фии как виду профессиональной деятельности, а не
только по одному из ее разделов, называемому «исто-
рия философии».
Можно смягчить критику, обращенную в адрес
профессиональных философов, и в то же время из-
бежать противопоставления двух историй - филосо-
фии и нефилософии, приняв социологический взгляд
на различение знания и верования (мнения). С этой
точки зрения сказать, что некоторое представление
о предмете «является делом вкуса» или «вопросом
верования», значит всего лишь сказать, что откло-
нение от коллективного мнения по обсуждаемым те-
мам совместимо с членством в сообществе, данного
мнения придерживающемся. В отличие от мнения,
знание исключает возможность такого совмещения.
К примеру, в Америке никто не указывает гражда-
нам, как им голосовать на выборах, это «дело вкуса»
каждого избирателя, но мы, американцы, знаем, что
пресса должна быть свободной и независимой, что
правительственная цензура - вещь недопустимая.
Здравомыслящие русские знают, что цензура необхо-
дима, а решение вопроса, как поступать с диссиден-
тами - отправлять ли их в исправительные колонии
или помещать в психиатрические лечебницы, - рас-
сматривают как «дело вкуса». Эти сообщества, столь
различающиеся друг от друга, схожи в одном отно-
шении: они закрыты для всякого, кто отказывает-
ся считать знанием то, что принимается в качестве
90
III. Доксография
такового большинством граждан55. Точно так же
сказать, что вера в существование Бога или универ-
салий является «делом вкуса» профессоров филосо-
фии, значит сказать, что люди, придерживающиеся
различных религиозных или метафизических воз-
зрений, могут, тем не менее, работать в одних и тех
же научно-образовательных заведениях, учить и эк-
заменовать одних и тех же студентов, пользоваться
поддержкой одних и тех же финансовых институций
и т.д. И напротив, ученые, разделяющие идеи Пто-
лемея о мироустройстве или представления Уилья-
ма Брайана56 об эволюции видов, обречены быть из-
гоями в департаментах астрономии и биологии, ведь
каждому дипломированному астроному или биологу
известно, что эти воззрения ложны. Любое употре-
бление термина «философское знание» можно, сле-
довательно, легитимировать посредством отсылки
к тем или иным положениям, относительно которых
достигнут консенсус внутри сообщества профессио-
нальных философов (например, по вопросу о суще-
ствовании или несуществовании Бога, универсалий,
неотъемлемых прав человека и т.п.), - аналогично
тому как употребление «научного знания» легити-
мируется ссылкой на консенсус внутри сообщества
профессиональных биологов, астрономов и т.д.
Никого не должно волновать, связана ли работа
современных философов (как членов профессиональ-
ного сообщества) с тем, чем занимались Аристотель,
Плотин, Декарт, Кант, Мур, Крипке или Делёз. Со-
обществам следует предоставить свободу самим вы-
бирать интеллектуальных предшественников безот-
носительно к существующим или существовавшим
канонам, установленным для мыслителей прошлого.
91
Ричард Рорти. Историография философии: четыре жанра
Необходимо, сверх того, оставить за профессиональ-
ным философом право вообще не рассматривать себя
в качестве последователя кого бы то ни было. Он во-
лен полностью игнорировать историю философии,
либо решать, какой из эксклюзивных фрагментов
прошлого (bits of the past) заслуживает преимуще-
ственного изучения - без оправдания ссылкой на чье-
либо авторитетное мнение. Философам, не слишком
заинтересованным в поиске общих принципов, док-
трин и подходов, которые объединяли бы их с кол-
легами по профессии - членами АРА57, ассоциации
Mind58 или Deutsche Philosophische Gesellschaft59
(надо быть немного сумасшедшим, чтобы желать
этого), идея написания «Истории философии» стан-
дартного образца с традиционной разбивкой на гла-
вы-параграфы никогда не придет в голову. Они сами
придумывают каноны и следуют им, признавая и за
другими право на утверждение альтернативных ка-
нонов. Мыслители-новаторы, осмеливающиеся, по-
добно Рейхенбаху, «дерзко» проигнорировавшему
Гегеля60, на радикальную реконструкцию в фило-
софии, заслуживают уважения. Нам надо всячески
поощрять людей, занятых поиском новизны и ни-
спровергающих с пьедесталов идолов прошлого; лю-
дей, высмеивающих - почему бы и нет? - Аристоте-
ля как наивного и неопытного биолога, Беркли как
эксцентричного епископа-англиканца, Фреге как
оригинального логика с неоправданными эпистемо-
логическими претензиями, Мура как милого и бес-
помощного дилетанта, никогда не разбиравшегося
в том, что делают профессионалы. Чем чаще исто-
рики философии будут удивлять нас своими «исто-
риями», центральными персонажами в которых
92
III. Доксография
фигурировали бы не Аристотель, Беркли и Фреге,
а другие не столь знакомые лица, тем лучше. Подоб-
ного рода эксперименты с переиначиванием канонов
способствуют преодолению догматизма в философии.
Эксперименты с канонами оказываются возможны-
ми благодаря Geistesgeschichte, но они-то как раз не
поощряются доксографией.
93
IV.	Интеллектуальная история
Итак, я провел различение четырех жанров
и высказал мнение, что один из них должен сойти со
сцены. Остальные три необходимы и могут сосуще-
ствовать, не вступая в противоречие друг с другом.
Рациональные реконструкции позволяют нам пол-
нее и глубже осмыслить проблематику современной
философии; исторические реконструкции напомина-
ют о том, что эта проблематика культурно-историче-
ски обусловлена и, вероятно, представляет интерес
только для нашего поколения; Geistesgeschichte укре-
пляет в убеждении, что мы находимся в лучшем по-
ложении, чем наши интеллектуальные предшествен-
ники, оставлявшие вне поля зрения интересующие
нас вопросы. Любое исследование по истории фило-
софии будет, разумеется, сочетанием и переплете-
нием этих трех жанров. Но в каждом исследовании
все-таки доминирует тот или иной мотив. Три жан-
ра историографии преследуют совершенно различ-
ные цели, и это различие, конечно, не должно сбра-
сываться со счета. Несовпадение двух философских
подходов - виговской увлеченности рациональных
94
IV. Интеллектуальная история
реконструкторов, сосредоточенных на решении кон-
кретных задач, и иронически-отвлеченной установки
контекстуалистов, рассматривающих задачи фило-
софии (включая самые актуальные и животрепещу-
щие) как производное от стечения исторических об-
стоятельств, - как раз обусловливает необходимость
в Geistesgeschichte, третьем жанре, обеспечивающем
возможность самооправдания (self-justification) для
практикующих философов. Однако такое оправда-
ние (justification) всякий раз оборачивается догма-
тизацией полученных результатов и приводит к вос-
становлению стереотипной доксографии, неприятие
которой инспирирует новые рациональные рекон-
струкции, открытые новым задачам и постановкам
проблем в философии. Таким образом, жанры исто-
рической реконструкции, рациональной реконструк-
ции и Geistesgeschichte, взятые вместе, являют пре-
красный пример стандартной гегелевской триады.
Термин «интеллектуальная история» (intellectual
history) я хотел бы ввести для обозначения более ла-
бильного, богатого по фактуре и диффузного жанра,
выпадающего из этой структурной триады. В моем
понимании интеллектуальная история, как форма
изучения и освоения прошлого, состоит из описаний
того, о чем когда-то размышляли люди, которых мы
сегодня называем «интеллектуалами», какие цели
они преследовали в своей деятельности, в каких от-
ношениях находились с окружающим миром и обще-
ством, - описаний, не затрагивающих, как правило,
вопрос о принадлежности исследуемых персоналий
к тому или иному департаменту образования, нау-
ки или культуры. Интеллектуальная история может
игнорировать специфические проблемы, которые
95
Ричард Рорти. Историография философии: четыре жанра
неизбежно встают при написании историй отдель-
ных дисциплин, - проблемы разграничения одной
дисциплины (сферы деятельности) от другой: науки
от философии, философии от поэзии и т.д. Описания,
которые я имею в виду, рассеяны по главам и пара-
графам самых разных произведений, повествующих
о развитии экономики, политики, искусства, дипло-
матии и пр.; они встречаются и в историко-философ-
ских работах (в любом из рассмотренных выше че-
тырех жанров). Исследователь может почерпнуть из
этих текстов (разрозненных или собранных воедино
в сочинениях типа «Интеллектуальная жизнь в Бо-
лонье в XV веке») полезную информацию о том, что
значит быть интеллектуалом в определенном исто-
рическом типе культуры: какие книги читают люди,
принадлежащие к «образованному сословию», на ка-
ком языке они говорят, какие испытывают страхи
и надежды, к чему стремятся, с кем водят дружбу
и кого избегают. Для понимания всего этого требу-
ется хорошее знание истории - социальной, полити-
ческой и экономической, а также дисциплинарной.
Лучшее, что в данном случае можно сделать, - обра-
титься к исследованиям в жанре интеллектуальной
истории. Книга Э.П. Томпсона «Создание англий-
ского рабочего класса» (1963)61, например, содержит
массу ценнейших сведений о философской, публи-
цистической и общественной деятельности Пейна62
и Коббета63, обстоятельствах, в которых она разво-
рачивалась, а также условиях жизни британских
горняков и ткачей, их экономическом положении,
активности политиков и политических партий. Кни-
га Н. Файринга «Моральная философия в Гарварде
в XVII веке» (1981)64 рассказывает о жизни культур-
96
IV. Интеллектуальная история
ной элиты Кембриджа и интеллектуальной атмосфе-
ре того времени. Знакомство с биографиями Иеремии
Бентама65 и Уильяма Мельбурна66, жизнеописани-
ями губернаторов Массачусетса, воспоминания-
ми гарвардских президентов и другими текстами,
с которыми перекликаются исследования Томпсона
и Файринга, позволяет составить более полное пред-
ставление о фактах, событиях и лицах, ими описы-
ваемых, - об исторической ситуации в ее развитии.
Чтение этих текстов расширяет наш кругозор и де-
лает восприимчивее к иным образам жизни, к раз-
личиям в способах существования и в возможностях,
открытых для интеллектуалов в разных культурных
сообществах, традициях и эпохах.
К рубрике «Интеллектуальная история» я бы от-
нес книги о всех тех выдающихся и внесших значи-
мый вклад в сокровищницу мировой культуры мыс-
лителях, которые остались по разным причинам за
рамками признанного канона «великих философов
Запада», но которых, тем не менее, часто называют
философами. Вот имена некоторых из них: Эриу-
гена, Бруно, Раме, Мерсенн, Вольф, Дидро, Кузен,
Шопенгауэр, Гамильтон, Мак-Кош, Бергсон, Остин.
В ряде случаев в историко-философских исследова-
ниях этим «второстепенным фигурам» уделяется
больше внимания, чем философам «первой величи-
ны». Именно поэтому разговор о них тесно переплета-
ется с описанием институциональных установлений
(institutional arrangements), дисциплинарных ма-
триц и правил, бытовавших и бытующих в филосо-
фии. Жанр интеллектуальной истории представлен
также многочисленными сочинениями историков,
социологов, литературных критиков и искусство-
97
Ричард Рорти. Историография философии: четыре жанра
ведов, рассказывающими о людях, которых обыч-
но не называют «философами», но род деятельно-
сти которых пограничен с философией. Это люди,
которые во все времена осуществляли на практике
то, что традиционно считалось прерогативой фило-
софов: продвижение социальных реформ, изобрете-
ние и использование новых словарей для обсуждения
моральных проблем (moral deliberation), придание
импульса научным изысканиям и развитию ли-
тературы в новых направлениях67. Список «фигу-
рантов» здесь может быть следующим: Парацельс,
Монтень, Гроций, Бейль, Лессинг, Пейн, Кольридж,
А. Гумбольдт, Эмерсон, Т. Гексли, Мэтью Арнольд,
М. Вебер, Фрейд, Франц Боас, Уолтер Липпман,
Д. Лоуренс, Т. Кун - и многие-многие другие мало-
известные широкой публике деятели, вроде авторов
экзотических «философских» трактатов по теории
государственного управления и криминалистики,
Polizeiwissenschaft88, имена которых встречаются
на страницах сочинений Мишеля Фуко в сносках
и примечаниях. Если вы хотите знать, каково было
быть ученым в Германии XVI века, или политиче-
ским мыслителем в Америке XVIII века, или есте-
ствоиспытателем во Франции конца XIX века, или
журналистом в Британии начала XX века, т.е. по-
нять, что составляло содержание жизни людей ин-
теллектуальной культуры в определенном географи-
ческом регионе и в определенное время, вам следует
обратиться к мыслителям, которых я перечислил,
и к другим подобным историческим фигурам. Лю-
бой исследовать, знакомый с этим материалом, мог
бы рассказать о развитии европейской культуры,
науки и философии увлекательную историю, в кото-
98
IV. Интеллектуальная история
рой такие авторы, как Декарт, Юм, Кант или Гегель,
упоминались бы лишь мимоходом.
Постулируемое различие между «настоящей»
философией и «второстепенной», между «философи-
ей» и «нефилософией» (литературой, политикой, ре-
лигией, социологией) оказывается, по мере того как
мы спускаемся по лестнице историографии с высот
Geistesgeschichte на уровень интеллектуальной исто-
рии, все менее принципиальным; философия теря-
ет свой привилегированный статус и уравнивается
в правах с другими дисциплинами. Ответ на вопрос,
был ли Вебер философом или социологом, Арнольд -
литературным критиком или философом, Фрейд -
психологом или философом, Липпман - философом
или журналистом (и вправе ли мы думать о Фрэнсисе
Бэконе как о философе, не думая так о Роберте Флад-
де69), может быть получен нами после написания ин-
теллектуальной истории, а не до того. Между этими
пограничными случаями и «настоящей» философией
могут устанавливаться различные связи (filiations),
на основе которых будут строиться наши классифи-
кации. Большое значение имеет и то, каким пред-
ставляется «настоящее» в философии, какие ее об-
разцы признаются парадигмальными. Появление
все новых и новых интеллектуальных историй, при-
нимающих во внимание современное состояние фи-
лософского знания и тенденции его развития, ведет
к постоянному пересмотру канона «великих фило-
софов прошлого». История философии, как и лю-
бая другая история, пишется победителями. Совре-
менные философы - победители - выбирают себе
предшественников; они решают, кто из мыслите-
лей прошлого заслуживает упоминания в словарях
99
Ричард Рорти. Историография философии: четыре жанра
и учебниках, чьи идеи должны тиражироваться,
а интеллектуальные биографии изучаться.
Пока термин «философия» употребляется в по-
четном смысле, вопрос о том, кого именовать фило-
софом, сохраняет свое значение. Коль скоро фило-
софия не стоит на месте, а развивается, происходит
перманентное обновление канона в соответствие с по-
требностями культуры. Следствием же застоя в раз-
витии дисциплины оказывается «увековечение» ка-
нона, который спустя какое-то время (по прошествии
десятилетий) начинает восприниматься как нечто
искусственно сконструированное и несообразное.
Интеллектуальная история, в моем понимании, за-
нимается тем, что поставляет сырой материал исто-
риографии философии, или, если воспользоваться
другой метафорой, является почвой, из которой про-
израстают истории философии. Гегелевская триада,
начертанная мной выше, складывается не прежде,
чем профессиональная философия, чуткая к запро-
сам времени и к результатам исследований интел-
лектуальных историков-ревизионистов, определится
с каноном, - решит, каким ему быть. Доксография,
в свою очередь, занята поиском философских руд
глубокого залегания, соединяющих все простран-
ственно-временные фрагменты континуума куль-
туры, отрезков, которые изучаются по отдельности
и описываются интеллектуальной историей; как
жанр историко-философского исследования, доксо-
графия, ввиду данного обстоятельства, относитель-
но независима от штудий интеллектуальных исто-
риков, от результатов их текущей работы. Корни
ее - в историческом прошлом: в забытом переплете-
нии трансцендированных культурных потребностей
100
IV. Интеллектуальная история
и запросов, с одной стороны, и устаревшей интеллек-
туальной истории, с другой, - сочетании, произвед-
шем на свет философский канон, за который она,
доксография, цепко держится.
Функции интеллектуальной истории, однако,
далеко не исчерпываются содействием реконстру-
ированию канонов (философских и прочих). Дру-
гая задача, не менее важная, - служить жанровым
противовесом «истории духа». С Geistesgeschichte
интеллектуальная история состоит в той же диа-
лектической связи, что историческая реконструк-
ция - с реконструкцией рациональной. Как я уже
говорил, исследования в жанре исторической ре-
конструкции возвращают нас к рассмотрению ста-
родавних философских проблем и апорий, вокруг
которых когда-то ломались копья и которые отвле-
кали мыслителей прошлого от «настоящей» (с точки
зрения современной философии), вневременной про-
блематики. От авторов этих исследований, истори-
ческих реконструкторов, мы перенимаем здоровый
скептицизм в отношении философии и ее нынеш-
него состояния, начинаем задумываться над тем,
насколько реальны проблемы, которые она препод-
носит как первостепенные. Точно так же исследова-
ния, выполненные в жанре интеллектуальной исто-
рии, действуют отрезвляюще на «историков духа».
Ведь нередко оказывается - в этом можно убедиться,
в частности, на примере исследований Онга о Раме70,
Йейтс о Луллии71, Файринга о Матере72, Вартофско-
го о Фейербахе73, - что превозносимые историками
великие философы прошлого как раз в прошлом-то,
для своего времени и в контексте культурного разго-
вора своей эпохи были фигурами менее заметными,
101
Ричард Рорти. Историография философии: четыре жанра
почитаемыми и влиятельными, нежели многие из
тех, о ком мы даже не задумывались. «Канонизи-
рованные» историей философии авторы блекнут
в наших глазах и, теряя былое величие, начинают
напоминать представителей хоть пока что и много-
численных, но уже вымирающих видов. Это ведет
к дезавуации принятого канона и осознанию необхо-
димости его переформулировки. Интеллектуальная
история, следовательно, работает на поддержание
Geistesgeschichte в статусе честной и самокритичной
дисциплины, точно так же как историческая рекон-
струкция гарантирует честность рациональной ре-
конструкции74 .
Честность в данном случае означает готовность
признать, что разговор, который мы ведем с истори-
ческими предшественниками и который имеет це-
лью наше самооправдание, является разговором ско-
рее с творениями нашей фантазии, чем с реальными
персонажами истории (сколь бы эти последние ни
соответствовали нашему представлению об идеаль-
ном философе). О возможности такой подмены сле-
дует помнить «историкам духа», ведь в их интере-
сах, чтобы geistesgeschichtlich-MVYtypvm хоть чем-то,
но отличались от доксографий. Многие професси-
ональные философы ныне ищут самооправдание
в Geistesgeschichte, однако к самостоятельным ис-
следованиям в этой области они, как правило, при-
ступают лишь на излете карьеры, после десятков лет
преподавания истории философии в университетах
и колледжах по учебным планам, составленным
чаще всего не ими самими, а доставшимся в насле-
дие от коллег по профессии. В результате они пишут
свои geistesgeschichtlich-vLCTopvwL, опираясь на мате-
102
IV. Интеллектуальная история
риалы лекционных курсов и практикумов, двигаясь
по знакомым маршрутам, ведущим от одного горного
пика к другому в обход неизведанных территорий -
забытых философских учений, традиций и целых
эпох (например, III или XV столетий). Радикальным
примером подобного интеллектуального творчества
является «история Бытия» Хайдеггера, составлен-
ная из комментариев к текстам, считавшимся обя-
зательными для чтения в известный период време-
ни в большинстве университетов Германии. Едва ли
не всякий, кто был очарован драмой идей, которую
Хайдеггер развернул на сцене истории западной ме-
тафизики, впоследствии находил слегка подозри-
тельным то обстоятельство, что пресловутое Бытие
у чтимого ими автора столь тесно переплелось с уни-
верситетской программой начала XX века75.
Последователи Хайдеггера изменили учебные
курсы так, чтобы история философии вела прями-
ком к Ницше и Хайдеггеру; последователи Рассела
аналогичным образом возвеличили Фреге и Рассе-
ла. Geistesgeschichte обновляет и перекраивает кано-
ны с легкостью, не доступной доксографии. Это по-
казывает, как много в истории философии зависит
от вкусовых предпочтений историков и философов:
те, кого затронула за живое этика Канта, сочтут ис-
ключительно важными тексты Ницше, те же, кому
пришлась по душе эпистемология Канта, не прой-
дут мимо Фреге. Остается только понять, как случи-
лось, что Кант приобрел для нас такое значение. Мы
внушаем студентам, что ни один человек, претен-
дующий быть философом, не вправе игнорировать
Канта, однако не ясно, стоит ли за этой нашей уве-
ренностью нечто большее, чем подозрение, что сту-
103
Ричард Рорти. Историография философии: четыре жанра
денты, скорее всего, не поймут наших собственных
книг, если не прочтут книг, написанных Кантом76.
Когда мы забываем о существующем философском
каноне, увлекаемые перипетиями интеллектуаль-
ных историй, мы начинаем задумываться о том, на-
сколько важны вопросы, которыми занимается про-
фессиональная философия в нашем лице, и должны
ли студенты в них разбираться. Сомнения такого
рода побуждают нас к радикальному пересмотру со-
временного состояния и истории философии, к соз-
данию новаторских Geistesgeschichten, образцом чего
могут служить «Слова и вещи» Фуко с его истори-
ографическими нетривиальностями вроде отсылки
к «фигуре, именуемой Юмом»77.
Фукианцы могут воспротивиться предло-
женной мной интерпретации его сочинения как
Geistesgeschichte, но для меня важно связать «Сло-
ва и вещи» с такими исследованиями, как истории
Гегеля или Блуменберга. При всей настойчивости,
с которой Фуко акцентирует на материальном (в про-
тивоположность geistlich16), на случайностях в разви-
тии западной философии и культуры, при всем его
подчеркнутом дистанцировании от диалектики Ге-
геля, история, которую он рассказывает, во многих
отношениях сходна с гегелевской. Обе помогают най-
ти ответ на вопрос, опускаемый доксографией: в чем
и насколько мы, современники, превосходим наших
предшественников, и в чем, напротив, уступаем им?
Обе истории указуют нам наше место и роль в исто-
рическом эпосе современной Европы, хотя у Фуко это
эпос, над которым не властвует никакая судьба или
рок, никакой Geschick™. Книги Фуко и Гегеля - исто-
рии с моралью; конечно, читатели «Слов и вещей»
104
IV. Интеллектуальная история
(да и сам автор) затруднились бы сформулировать эту
мораль, но давайте не забывать, что с Гегелем и его
читателями обстояло примерно так же. У Фуко мы
находим прямую связь между «фигурой, именуемой
Юмом», и функционированием полицейского аппа-
рата и клинической медицины в соответствующую
историческую эпоху; схожим образом Гегель увязы-
вает положение философов и философии в различные
периоды ее развития с политикой церковных и свет-
ских авторитарных властей. Гегелевское подчинение
материального духовному преследует ту же цель, что
и описание знания в терминах власти, предпринятое
Фуко. Оба автора пытаются доказать, что высокая
культура - не просто пена или фантом истории, но
выражение чего-то закономерного, идущего твердой
поступью; они убеждают нас ровно в том, во что нам,
интеллектуалам, отчаянно хотелось бы верить.
Пример Фуко, вкупе с критикой представления
о философии как дисциплине «естественного рода»
и соображениями о соотношении интеллектуаль-
ной истории и истории философии, высказанными
мной выше, наводят на мысль о том, что доксогра-
фия, если ей суждено кануть в лету, должна пота-
щить за собой и «историю духа» - Geistesgeschichte.
Многие фукианцы склонны думать, что мы более
не нуждаемся в развернутых исторических рекон-
струкциях - рассказах о том, как великие филосо-
фии прошлого связаны между собой (how die Gipfel
sehen einander80). Возникает даже соблазн допустить,
что историография философии как таковая изжи-
ла себя (потому что в понятие «философии» никто
не вкладывает почетного смысла). Если у нас есть
интеллектуальная история, охватывающая широ-
105
Ричард Рорти. Историография философии: четыре жанра
кий спектр дисциплин, история, не привязанная
к канонам (философским, литературным, научным
и прочим), разве нам требуется что-то еще? Нужна
ли нам история философии сверх самой философии
как самостоятельной дисциплины? Если мы убеж-
дены в том, что всего, о чем рассуждали философы
прошлого (универсалии, сущности, Бог...), в действи-
тельности не существует, если мы встали на точку
зрения Фуко - точку зрения последовательного ма-
териализма и номинализма, разве не появится у нас
желание смешать интеллектуальные карты так, что-
бы нельзя было отделить концептуальное и философ-
ское от эмпирического и исторического, отличить,
где сливки, а где молоко?111
Как искренний материалист и номиналист,
я охотно согласился бы с этим выводом. Но как лю-
битель Geistesgeschichte, должен отвергнуть его. Спо-
ру нет, устоявшиеся каноны-догмы, препятствующие
развитию философии, заслуживают того, чтобы от
них поскорее избавились. Однако я полагаю, что
ш Одним из примеров этой скептической установки может слу-
жить аргументация Джонатана Ри против мифа о философии как
«вечной и автономной» дисциплине, особой разновидности ин-
теллектуальной деятельности, имеющей «собственную историю,
которая тянется через века, как длинный тоннель», связывая
прошлое человеческой мысли с ее настоящим (Ree J. Philosophy
and the History of Philosophy // Philosophy and Its Past. Brighton,
1978. P. 32). Я полностью разделяю позицию Ри, однако полагаю,
что ложное представление о философии и ее истории, о котором
он говорит, может быть преодолено без принесения в жертву трех
жанров историографии, рассмотренных выше; это возможно при
условии, если мы перестанем злоупотреблять термином «филосо-
фия» в почетном (не дескриптивном) смысле, а будем пользоваться
им осознанно.
106
IV. Интеллектуальная история
философия не может совсем отказаться от постули-
рования канонов. Они требуются нам по причине
того, что мы не можем обходиться без культа героев.
Нам, философам, нужны горные пики, вершины,
с которых легко было бы заглядывать за горизонт.
Нам нужно рассказывать друг другу подробнейшие
и увлекательные истории о великих предшественни-
ках - для собственного самоутверждения, в надеж-
де, что мы их превзошли. Еще мы нуждаемся в идее,
что есть такая вещь, как «философия» в ее почетном
смысле, и что в предмет ее входит набор вопросов,
задаваться которыми во все времена считалось по-
лезным делом, и что люди, практикующие это дело,
образуют своего рода сообщество, или содружество
«избранных», быть членом которого - несомненное
благо. Если мы разделяем такое представление о себе
и своем месте в истории философии, нам требуется
для его подкрепления только воображаемый разго-
вор с предшественниками, плюс малая толика са-
моуверенности, которая дала бы повод считать, что
мы в чем-то разбираемся лучше них. Здесь нам при-
ходит на помощь Geistesgeschichte, жанр самооправ-
дательного исследования-разговора. Альтернативой
ему может быть эпистемологическая программа,
намеченная (но, к счастью, до конца не реализо-
ванная) Фуко - программа подчеркнуто анонимно-
го, выключенного из исторического контекста, де-
персонифицированного исследования-описания81.
Историк философии, взявшийся за осуществление
этой программы, оказался бы в положении челове-
ка, подвешенного в культурном вакууме, - как герои
С. Беккета, без роду и племени, без права на разговор
и возможности оправдания, без надежды на будущее.
107
Ричард Рорти. Историография философии: четыре жанра
Тот, кого привлекает данная перспектива, должен от-
бросить «историю духа», даже если речь идет о та-
кой ее разновидности, как материалистическая,
номиналистическая, entzauberte82 Geistesgeschichte
Фуко. Однако я полагаю, что это не лучший выбор.
Нам нужна другая история мысли - такая, которая
позволила бы сделать наш разговор с философами-
предшественниками более увлекательным, насы-
щенным и полновесным.
Полезнее, с моей точки зрения, было бы рассмат-
ривать историю философии как рассказ о людях,
предпринимавших достаточно интересные и яркие,
но в основном безуспешные попытки формулиро-
вать правильные вопросы (те вопросы, которые мы
сами себе должны задавать) и находить ответы на
них. Эти люди были бы кандидатами для канона -
перечня авторов, обязательных для прочтения вся-
ким, кто хотел бы знать, какие вопросы являются
философскими в почетном смысле термина «фило-
софия», а какие нет. Понятно, что идеи, высказыва-
емые кем-либо из «кандидатов», могут не совпадать
с представлениями, разделяемыми той или иной
группой современных философов. Попробовать рас-
судить, на чьей стороне правда в этом споре, может
каждый исследователь философии; каждый исто-
рик вправе сочинить свою Geistesgeschichte, внести
изменения в уже существующий или создать новый
философский канон. Исследования в жанре интел-
лектуальной истории, опускающие вопрос о принад-
лежности того или иного мыслителя к философско-
му цеху (или отнесенности той или иной проблемы
к разряду специфически философских), расширя-
ют возможности поиска подходящих канонов. Чем
108
IV. Интеллектуальная история
богаче выбор последних, чем больше конкурирую-
щих Greistesgesc/wcAte-повествований имеется под ру-
кой, тем выше вероятность того, что, приступая к ис-
следованию-реконструкции (сначала рациональной,
а затем исторической) интересных мыслителей про-
шлого, мы получим ценные результаты. При обилии
и разнообразии Gelstesgeschichten нужда в доксогра-
фии сама собой отпадает, о чем не стоит жалеть. Эта
конкуренция исторических описаний не представ-
ляется разрешимой, но пока она существует, мы не
лишимся чувства сообщества (sense of community),
которое питается и упрочивается живым философ-
ским диалогом.
109
Комментарии
1	Перевод выполнен по изданию: Philosophy in
History. Essays on the Historiography of Philosophy /
Ed. by R. Rorty, J.B. Schneewind, Q. Skinner. Cambridge:
Cambridge University Press, 1984. P. 49-75.
2	Выделение и противопоставление методов рацио-
нальной и исторической реконструкции (презентизм vs
антикваризм) - общее место историографии XIX-XX вв.
Ср.: «В случае исторической интерпретации существу-
ют две возможности: 1) вы стремитесь воссоздать кар-
тину прошлого, реконструировать его; 2) вы стремитесь
узнать из исторических документов то, что вам нужно
для сегодняшней практической жизни. Так, например,
вы можете интерпретировать Платона как интересную
фигуру в истории Афин конца V века до н.э. Но можно
также увидеть в Платоне источник знаний о человече-
ской жизни. В последнем случае интерпретация моти-
вирована не интересом к минувшей эпохе, а поиском ис-
тины» (Булътман Р. Избранное: Вера и понимание / Пер.
с нем. К. Бандуровского, О. Боровой, Г. Вдовиной и др.
М.: «Российская политическая энциклопедия», 2004.
С. 231). Ср. с различением «практического» и «научно-
го» подходов к историческому наследию у М. Оукшо-
та: «Практический человек читает прошлое назад. Его
110
Комментарии
интересуют... только те события, которые он может свя-
зать со своей сегодняшней деятельностью. Он всматри-
вается в прошлое для того, чтобы объяснить современ-
ность... Прошлое состоит из событий, осознаваемых как
относящиеся или не относящиеся к последующему по-
ложению дел, как благоприятные или враждебные по от-
ношению к желаемому течению событий. Практический
человек проводит различия между событиями прошлого
как садовник, отличающий полезные растения от сор-
няков, как адвокат, видящий разницу между законны-
ми и незаконными детьми... С “историком” дело обсто-
ит не так. Его исследование прошлого не определяется
случайными столкновениями с текущими событиями...
Деятельность “историка”... выражает интерес к событи-
ям прошлого ради них самих» (Оукшот М. Деятельность
историка / Пер. с англ. Ю. Никифорова // Оукшот М.
Рационализм в политике и другие статьи. М.: «Идея-
Пресс», 2002. С. 141-143). По мнению М. Хампе, работа
историка-презентиста сродни спортивному комментатор-
ству, ведь практикующего рациональную реконструк-
цию философствующего историка мысли интересует
лишь то, какие аргументы и доктрины «в итоге берут
верх». Историография, однако, «способна защитить фи-
лософию прошлого перед надменностью современного
мышления, мнящего правым лишь себя», считает Хам-
пе. «Если история философии понимала бы себя не как
историю “хороших” и “плохих” доктрин, не просто как
историю долгого спора о правильной системе утвержде-
ний, но как осуществление варьирования опытов и ос-
новоположений человеческой жизни, она была бы ин-
тереснее. В том числе и потому, что таким образом она
становилась бы более чувствительной к возможно реали-
зуемому в будущем потенциалу сегодняшнего инакомыс-
лия» (Хампе М. Учения философии: Рассказывать vs ут-
верждать / Пер. с нем. О. Никифорова. М.: «Логос», 2016.
С. 326-327). Ср.: Skinner Q. Meaning and Understanding
111
Ричард Рорти. Историография философии: четыре жанра
in the History of Ideas // History and Theory. 1969. Vol. 8.
N 1. P. 3-53 (см. комментарии ниже).
3	Всякое направление мысли или система идей, ут-
верждал Гегель в «Лекциях по истории философии», при-
надлежит своему времени и удовлетворяет запросам эпо-
хи. Исследователь прошлого не должен, игнорируя этот
контекст, поддаваться «соблазну перечеканить древних
философов в собственную форму рефлексии». По мнению
Гегеля, историю духовных исканий и достижений вели-
ких предшественников следует «излагать исторически:
приписывать им лишь то, что нам непосредственно пе-
редано как их учение» (Гегель Г.В.Ф. Лекции по истории
философии. Кн. I. СПб.: «Наука», 2006. С. 103). Но исто-
рически - не значит беспристрастно, история (даже по-
литическая, а тем более история философии) - не доку-
ментальная хроника, не летописание. Историк не может
«излагать без собственного суждения», не давая оценки,
«ничего не привнося от себя»; так поступают те, «кто ни-
чего не понимает в предмете, кто обладает не системой,
а лишь историческими познаниями» (там же, с. 159). Как
отмечает Л. Макеева, культивируемый аналитическими
философами подход к истории их дисциплины, когда воз-
зрения мыслителей прошлого подвергаются «теоретиче-
ской (или рациональной) реконструкции», «переописы-
ваются», выражаясь языком Рорти, «является полярной
противоположностью гегелевского представления об
исторической природе философии». Но крайности часто
сходятся: в позиции Гегеля и философов-аналитиков, по
мнению Макеевой, есть важная точка соприкосновения.
Если Гегель в исторической смене философских теорий
и систем усматривал определенный логический план -
план развертывания абсолютной идеи, то аналитические
философы вовсе отказались от рассмотрения историче-
ских связей, решив, что значение имеют лишь логиче-
ские связи идей с современными дискуссиями. «Таким
112
Комментарии
образом, сформулированное Гегелем в отношении исто-
рии философии затруднение получает в рамках аналити-
ческой философии вид следующей дилеммы: или мы про-
читываем философов прошлого так, что они становятся
значимыми для наших современных проблем и исследова-
ний, или же мы прилагаем все усилия, чтобы воспринять
их в контексте их времени, тщательно заботясь о точном
воспроизведении специфики их взглядов. В первом случае
мы преобразуем высказанные ими идеи в такую форму,
в какой они выразили бы их, будучи нашими современ-
никами; достигается это во многом за счет того, что мы
минимизируем, игнорируем или даже порой неправильно
истолковываем те их взгляды, которые не поддаются та-
кому преобразованию. Во втором случае идеям прошлых
философов отводится роль музейных экспонатов, пред-
ставляющих интерес лишь для любителей древностей»
(Макеева Л. Может ли история философии быть интерес-
ной и полезной для современной философии? (Ответ Джо-
на Пассмора) // Историко-философский ежегодник’2008.
М.: «Наука», 2009. С. 244).
4	Ср.: «В отличие от наук для философского мышле-
ния не характерен прогресс. Мы, определенно, существен-
но продвинулись по сравнению с древнегреческим врачом
Гиппократом. Но едва ли мы можем сказать, что продви-
нулись дальше Платона. Только в материале научного по-
знания, которым он пользовался, мы находимся дальше.
В самом же философствовании мы, возможно, еще вряд
ли достигли его» (Ясперс К. Введение в философию / Пер.
с нем. Т. Щитцовой. Минск: «Пропилеи», 2000. С. 9-10);
«История философии не демонстрирует, как история наук,
прогресс, где прошлое оказывается преодоленным. Она
подтверждает глубокие замечания Габриэля Марселя: мы
находимся в той области, где “нет окончательного духов-
ного достижения, чего-то такого, к чему больше не надо
возвращаться... становления де-юре необратимого или бес-
113
Ричард Рорти. Историография философии: четыре жанра
поворотного”» (Gouhier Н. La philosophie et son histoire. R:
Vrin, 1948. P. 98. - Цит. по: БлаубергИ. История фило-
софии и философия истории в концепции Анри Гуйе //
История философии. 2012. № 17. С. 72); «В науке более
поздняя теория превосходит своих предшественниц, она
“снимает” и отбрасывает их или, по крайней мере, ограни-
чивает сферу их применимости. <...> Прогресс такого рода
не характерен для философии. Едва ли кто из [современ-
ных философов] может похвалиться тем, что... превзошел
Платона или Аристотеля, Декарта или Юма, Ницше или
Бергсона. <...> Наука в своем прогрессивном развитии все
время что-то уничтожает, отбрасывает, философия же -
все сохраняет. И в этом отношении она похожа на искус-
ство, в котором Данте и Шекспир, Гёте и Толстой, Рафаэль
и Ренуар всегда сохраняют свою ценность и всегда находят
почитателей» (Никифоров А. Природа философии. Основы
философии. М.: «Идея-Пресс», 2001. С. 78-79). См. также:
Фейерабенд П. Прогресс в философии, науке и искусстве //
Эпистемология и философия науки. 2009. Т. XXII. № 4.
С. 215-231.
5	Как видим, Рорти (в отличие от Гегеля и интеллек-
туальных историков XIX-XX вв., на которых он любит
ссылаться, - в частности, Р. Дж. Коллингвуда и Ч. Тейло-
ра) выступает против «смешения» (в рамках одного иссле-
дования философии или культуры) жанров исторической
и рациональной реконструкции: «нам следует делать обе
вещи, но делать раздельно». Ср.: Коллингвуд Р.Дж. Идея
истории. Автобиография / Пер. с англ, и комм. Ю. Асе-
ева. М.: «Наука», 1980. С. 167 (подлинное историческое
познание «не является ни познанием прошлого, исклю-
чающим познание настоящего, ни знанием настоящего,
исключающим знание прошлого; оно - знание прошлого
в настоящем»). Особенностью истории философии, отли-
чающей ее, по мнению Э. Кенни, от истории других дис-
циплин, является то, что историк философии не может не
114
Комментарии
быть философом, в то время как историку живописи не
обязательно быть художником, а историку медицины -
врачом (см.: Кеппу A. The Philosopher’s History and the
History of Philosophy // Analytic Philosophy and History
of Philosophy / Ed. by T. Sorell, G. Rogers. N.Y.: Oxford
University Press, 2004. P. 20). «Сама история философии
есть момент философии, история же искусства не являет-
ся моментом искусства, за исключением способа, каким
художник усваивает его. Чем ближе историк философии
к сути, тем определеннее он сам философ» (Ясперс К. Ве-
ликие философы. Будда, Конфуций, Лао-цзы, Нагарджу-
на / Пер. с нем. Г. Шаймухамбетовой. М.: ИФ РАН, 2007.
С. 84). См. также интересную дискуссию о соотношении
двух подходов к изучению текстов прошлого - «фило-
софского» и «историко-филологического» (ЕХОАН. 2007.
Т. 1. Вып. 2. С. 276-298). Первый подход, как его понима-
ет С. Месяц, «продиктован интересом к “самим вещам”»,
второй нацелен на «максимально точную реконструк-
цию “взглядов” или “учения” того или иного автора».
«О необходимости сочетания обоих методов приходится
говорить потому, что каждый из них, будучи взят в от-
дельности, таит в себе серьезные опасности и недостатки:
“философский” грешит произвольностью и предвзято-
стью, а “историко-филологический” - пренебрежением
и невниманием к собственно философскому содержанию
текста» (Месяц С. Чтение философского текста // ЕХОАН.
Философское антиковедение и классическая традиция.
2007. Т. 1. Вып. 2. С. 281). «Философски понять филосо-
фа, - пишет А. Ахутин, на которого ссылается Месяц, -
значит не только понять, что он говорил, но услышать,
что он говорит, продолжает говорить, что он еще может
сказать, - вступить с ним в разговор по сути дела. Разуме-
ется, без филологии не узнать и того, что философ гово-
рил, но без философии сказанное может навсегда остать-
ся в прошлом» (Ахутин А. Античные начала философии.
СПб.: «Наука», 2007. С. 12).
115
Ричард Рорти. Историография философии: четыре жанра
6	Историки-антикумулятивисты «не столько стремят-
ся отыскать в прежней науке непреходящие элементы, ко-
торые сохранились до современности, сколько пытаются
вскрыть историческую целостность этой науки в тот пери-
од, когда она существовала. Их интересует, например, не
вопрос об отношении воззрений Галилея к современным
научным положениям, а скорее отношение между его иде-
ями и идеями его научного сообщества, то есть идеями его
учителей, современников и непосредственных преемни-
ков в истории науки. Более того, они настаивают на из-
учении мнений этого и других подобных сообществ с точ-
ки зрения (обычно весьма отличающейся от точки зрения
современной науки), признающей за этими воззрения-
ми максимальную внутреннюю согласованность и мак-
симальную возможность соответствия природе» (Кун Т.
Структура научных революций / Пер. с англ. И. Налето-
ва. М.: «Прогресс», 1977. С. 19-20). Лучшим примером та-
кого подхода к историческому исследованию, по мнению
Куна, служат работы А. Койре.
7	В своей программной статье «Значение и понимание
в истории идей» (1969) К. Скиннер подверг критике ши-
роко распространенную в середине XX века в англо-аме-
риканской историографии философии методику - обра-
щение к «главным текстам» европейской традиции как
примерам решения вечных философских проблем. Скин-
нер подробно останавливается на заложенных в этом
подходе концептуальных ловушках, одну из которых
он называет «мифологией доктрины», когда, например,
средневековым авторам, вроде Марсилия Падуанского,
приписывают тезис о разделении властей, а таких мыс-
лителей, как Платон и Руссо, объявляют «идеологами то-
талитаризма» (ошибка «предвосхищения», или prolepsis).
Скиннер, со своей стороны, полагает, что главной зада-
чей историка мысли является не рациональная рекон-
струкция воззрений автора, а установление его фактиче-
116
Комментарии
ских намерений (intentions). «Если мы хотим адекватно
интерпретировать текст, понять, почему его содержание
именно такое, какое есть, перед нами встает задача вы-
явить, что имел в виду автор, рассуждая именно так, как
он рассуждал. Мы должны быть в состоянии объяснить,
что он делал, излагая свои доводы: какие идеи, какие дей-
ствия он поддерживал или защищал, атаковал или отвер-
гал, о чем специально умалчивал и так далее... Одно из
моих сомнений относительно господствующего подхода
к истории философии состоит в том, что он систематиче-
ски игнорирует эту последнюю задачу интерпретации...
Понятие “актуальности” (relevance), характерное для ор-
тодоксального подхода, является неоправданно узким
и филистерским. Согласно последнему, история филосо-
фии “актуальна” только тогда, когда мы можем использо-
вать ее как зеркало, отражающее наши собственные пред-
ставления и допущения. Если у нас это получается, она
приобретает “подлинно философскую значимость”, если
нет - представляет “чисто исторический интерес”. Коро-
че говоря, единственный способ учиться у прошлого - это
присвоить его... Все, к чему я призываю, - не соглашаться
с таким узким пониманием “актуальности”, не возводить
его в принцип, а сражаться против него со всем оружием,
которым пользуются историки, реконструирующие без
анахронизма чуждые нам mentalites прошлого» (Skinner Q.
The Idea of Negative Liberty: Philosophical and Historical
Perspectives // Philosophy in History. P. 201-202). Cm.
подробнее: Meaning and Context: Quentin Skinner and His
Critics / Ed. by J. Tully. Princeton: Princeton University
Press, 1988.
8Cp.: «История - “для” человеческого самопозна-
ния (self-knowledge)... Ценность истории... заключается
в том, что благодаря ей мы узнаем, что человек сделал,
и тем самым - что он собой представляет» (Коллинг-
вуд Р. Дж. Идея истории. С. 13-14); «Историческое сознание
117
Ричард Рорти. Историография философии: четыре жанра
есть способ самопознания» (Гадамер Х.-Г. Истина и метод:
Основы философской герменевтики / Общ. ред. Б. Бессо-
нова. М.: «Прогресс», 1988. С. 285); «...Между познанием
истории и самопознанием имеется своеобразное соответ-
ствие» (Бетти Э. Герменевтика как общая методология
наук о духе / Пер. с нем. Е. Борисова. М.: «Канон+» РООИ
«Реабилитация», 2011. С. 140).
9	См. подробнее: Rorty R. Philosophy and the Mirror
of Nature. Princeton: Princeton University Press, 1979.
P. 389-394 (Ch. VIII. § 5. Philosophy in the Conversation of
Mankind). Концепт «разговора» у Рорти - аллюзия к Май-
клу Оукшоту и его эссе «Голос поэзии в беседе человече-
ства» (Oakeshott М. The Voice of Poetry in the Conversation
of Mankind. L.: Bowes & Bowes, 1959). Способность вести
беседу, пишет Оукшот, «отличает цивилизованного че-
ловека от варвара». «Беседа не вынуждает участвующих
в ней заниматься исследованиями или приводить логиче-
ские обоснования своей точки зрения; в ней нет необходи-
мости открывать “истину”, не надо логически доказывать
никаких положений, не надо обязательно заключать ее
подведением определенных итогов... Ведущие беседу го-
лоса не имеют иерархии. Беседа - не дело, которое долж-
но принести некую дополнительную прибыль, это не со-
ревнование, в котором победивший получает приз... это
всегда неожиданное интеллектуальное приключение»
(Оукшот М. Голос поэзии в беседе человечества / Пер.
с англ. Е. Косиловой // Оукшот М. Рационализм в поли-
тике и другие статьи. С. 245-246). Отношения, связыва-
ющие людей, принадлежащих к различным культурам,
традициям и эпохам, и определяющие «духовное» разви-
тие человечества как целого, сводятся Рорти к разговор-
ным, интертекстуально-диалогическим. Разница между
«необходимыми» и «случайными» истинами в филосо-
фии и науках соответствует разнице в степени легкости,
с которой находятся возражения тем или иным утверж-
118
Комментарии
дениям, выдвигаемым в ходе разговора. Результатом ис-
следования поэтому оказывается знание коллективное,
а не объективное, - знание, которое основано на взаим-
ном доверии и «интерсубъективном согласии» собесед-
ников (Rorty R. Truth and Progress: Philosophical Papers.
Vol. 3. Cambridge: Cambridge University Press, 1998. P. 7).
10	Учение Канта, доказывает П. Стросон в «Грани-
цах смысла», складывается из двух частей: «позитив-
ной» - метафизики опыта, и «негативной» - трансцен-
дентального идеализма. Автор книги претендует на то,
чтобы исправить «ошибку» Канта, очистив его теорию
опыта («аналитическую аргументацию») от ненужных,
с его точки зрения, спекулятивных наслоений. В транс-
цендентальном идеализме, в учении о феноменах/ноуме-
нах и аффицируемости чувственности «вещами в себе»
Стросон видит «путь, посредством которого исходная
модель [Канта] была извращена или транспонирована
в форму, в которой она нарушает все приемлемые требо-
вания интеллигибельности» (Strawson P.F. The Bounds of
Sense: An Essay on Kant’s “Critique of Pure Reason”. L.:
Methuen, 1966. P. 41-42). Британский философ, таким об-
разом, предлагает устранить из интерпретируемой им те-
ории то, что, по мнению создателя последней, является ее
центральным элементом. Большинство критиков Стросо-
на полагают, что «Границы смысла» нельзя считать исто-
рико-философским исследованием sensu stricto. «Стросон
не хочет собирать кости и реконструировать скелет, - пи-
шет У. Сёрф. - Вместо этого он желает перенести мысль
Канта из прошлого в современность... Сколь ни отлича-
ются друг от друга Стросон и Хайдеггер... обоим присуща
уверенность в том, что наилучшим способом обращения
с историей философии для практикующего философа яв-
ляется представление этой истории как истории предвос-
хищения его собственных идей. Все, что может быть рас-
смотрено под этим углом, - ценно, что не может - мусор»
119
Ричард Рорти. Историография философии: четыре жанра
(Cerf W. “The Bounds of Sense” by P.F. Strawson // Mind.
1972. Vol. 81. N 324. P. 603). Книга Стросона о Канте, иро-
низирует Сёрф, представляет собой «замечательное вве-
дение в философию Стросона», точно так же как книга
Хайдеггера «Кант и проблема метафизики» - всего лишь
«введение в философию Хайдеггера» (ibid, р. 617). В сво-
ей полемически заостренной рецензии Сёрф, без сомне-
ния, выразил мнение большинства философов-кантоведов
XX в.: излагать Канта «исторически», без анахронизма ~
вовсе не значит «закупорить» его в прошлом истории фи-
лософии, «элиминировать [Канта] из философской борь-
бы настоящего времени», по выражению Риккерта (см.:
Риккерт Г. Границы естественнонаучного образования
понятий. Логическое введение в исторические науки /
Пер. с нем. А. Водена. СПб.: «Наука», 1997. С. 298). Под-
робнее: Strawson and Kant / Ed. by H.-J. Glock. Oxford:
Oxford University Press, 2003.
11	Рациональные реконструкции, утверждает M. Ай-
ерс в статье, на которую ссылается Рорти, «отсекают» фи-
лософию от ее истории (Ayers М. Analytical Philosophy and
the History of Philosophy. P. 63); анахронизм - «родовой
порок» аналитической истории философии (р. 52-58).
12	Рорти имеет в виду двухтомное исследование
американского философа и историка-иудаиста, про-
фессора Гарвардского университета Гарри Вольфсона
«Философия Спинозы» (Wolfson НА. The Philosophy of
Spinoza: Unfolding the Latent Processes of His Reasoning.
Cambridge: Harvard University Press, 1934). Автор этой
книги подчеркивает значение еврейских источников для
Спинозы, которого называет «последним средневеко-
вым мыслителем». Намекая на неоригинальность Спино-
зы, Вольфсон замечает: «Если бы мы могли записать на
листках бумаги всю философскую литературу, которая
была доступна Спинозе, и подбросить эти листки в воз-
дух, чтобы они рассыпались по земле в случайном поряд-
120
Комментарии
ке, то из этих фрагментов составилась бы его “Этика”»
(Wolfson Н.А. Op. cit. Р. 3).
13	Целью витгенштейновского аргумента против при-
ватного языка было разоблачение «догмы» об эпистемиче-
ски привилегированной области реальности, познаваемой
только индивидуальным путем. Не отрицая действитель-
ности ощущений, Витгенштейн настаивает на том, что
наши ментальные состояния не являются сугубо личны-
ми (private). Слова, обозначающие ощущения (например,
слово «боль»), не могут служить ярлыками чего-то вну-
треннего, принадлежащего одному мысляще-чувству-
ющему субъекту. Скорее, полагает Витгенштейн, слово
«боль» используется для замены изначальных проявле-
ний боли. Еще до овладения языком ребенок, испытывая
боль, просто кричит, но взрослые учат его иным линг-
вистическим способам выражения ощущения, которые
употребляются вместо крика: «Они учат ребенка новому,
болевому поведению» (Витгенштейн Л, Философские ис-
следования. № 244 // Витгенштейн Л. Философские ра-
боты. Часть 1 / Пер. с нем. М. Козловой, Ю. Асеева. М.:
«Гнозис», 1994. С. 171). С этой точки зрения «боль» есть
скорее проявление, нежели имя боли. В целом, аргумент
Витгенштейна направлен против субъективистского под-
хода к онтологии и эпистемологии, характерного для за-
падной философии начиная с Декарта и заканчивая со-
временными направлениями и доктринами, такими как
концепция «языка мышления» Дж. Фодора. «Если вит-
генштейновский аргумент... работает, то он уничтожает
картезианскую картину мира ее же собственным оружи-
ем. Декарт полагает психологическое знание от первого
лица единственного числа наиболее достоверным и осно-
вополагающим. Он считает, что нет ничего более достовер-
ного, чем то, что он мыслит, и основывает на этом все свои
иные притязания на знание, включая и притязание на то,
что он существует. Если витгенштейновский аргумент
121
Ричард Рорти. Историография философии: четыре жанра
личного языка обоснован, то Декартова доступность сво-
его сознания самому себе основывается на очень больших
допущениях: общем языке и мире здравого смысла нахо-
дящихся в общении друг с другом людей. Его (Декарта)
сомнения возможны только в том случае, если они беспоч-
венны» (Прист С. Теории сознания / Пер. с англ. А. Гряз-
нова. М.: «Идея-Пресс», «Дом интеллектуальной книги»,
2000. С. 93). См. также: Rorty R. Wittgenstein, Privileged
Access, and Incommunicability // Rorty R. Mind, Language
and Metaphilosophy: Early Philosophical Papers / Ed. by
S. Leach, J. Tartaglia. Cambridge: Cambridge University
Press, 2014. P. 172-198; The Private Language Argument /
Ed. by O.R. Jones. L.: Macmillan, 1971.
14	Ответ M. Айерса см.: Ayers M. “The End of
Metaphysics” and the Historiography of Philosophy //
Philosophy, Its History and Historiography / Ed. by
A.J. Holland. Dordrecht; Boston: D. Reidel, 1985. P. 38-40.
15	Историко-философские реконструкции, отмечен-
ные анахронизмом, венчаются неизбежным гипостази-
рованием доктрины (идеи, концепции), культивируемой
самим историком. На это обстоятельство обращал вни-
мание П. Рикёр. «Философия - собственная философия
историка... помещается в конец истории в качестве цели,
к которой в прошлом были устремлены все усилия. Исто-
рия устремляется ко мне: я являюсь венцом истории;
закон построения истории философии является смыс-
лом моей философии» (Рикёр П. История и истина / Пер.
с франц. И. Вдовиной, О. Мачульской. СПб.: «Алетейя»,
2002. С. 60).
16	Соредактор Рорти по сборнику «Философия в исто-
рии» К. Скиннер приводит еще один интересный при-
мер из этого ряда - монографию Джона Мэки «Пробле-
мы от Локка» (1976). Автор - известный австралийский
философ-аналитик и историк идей - сразу заявляет, что
122
Комментарии
не собирается «описывать или изучать философию Лок-
ка в целом, или даже ту ее часть, которая представлена
в “Опыте о человеческом разумении”», поскольку целью
его работы является исключительно обсуждение «огра-
ниченного круга проблем, сохраняющих устойчивый
философский интерес» (Mackie J.L. Problems from Locke.
Oxford: Clarendon Press, 1976. P. 1). И далее Мэки пря-
мо указывает, что видит свою задачу не в исторической
реконструкции доктрины Локка или сопоставлении его
взглядов с идеями других мыслителей (его современни-
ков или близких по времени авторов), но в «разработке
и решении самих проблем» (р. 2). Что касается вопро-
сов, представляющих «чисто исторический» (в отличие
от «философского») интерес, то ими должна занимать-
ся интеллектуальная история, полагает Мэки (р. 4).
См. возражения против такого подхода: Skinner Q. The
Idea of Negative Liberty: Philosophical and Historical
Perspectives // Philosophy in History. P. 200-202.
17	«Смысл - это то, что представлено текстом, что
намеревался выразить автор, используя определенную
знаковую последовательность; это представленное зна-
ками (what the signs represent). Значение фиксирует вза-
имоотношение между этим выраженным содержанием
и субъектом интерпретации...» (Hirsch E.D. Validity in
Interpretation. New Haven: Yale University Press, 1967.
P. 8); «“Смысл” относится к общему содержанию текста,
а “значение” - к его вербальному смыслу в отношении
к другому контексту, то есть другому сознанию, другой
области, более широкому предмету, к чуждой системе цен-
ностей и т.д. Иными словами, “значение” - это текстуаль-
ный смысл по отношению к некоторому контексту... по
ту сторону себя» (Hirsch E.D. The Aims of Interpretation.
Chicago: University of Chicago Press, 1976. P. 3). «Смысл»
устойчив, «значение» же изменчиво (ibid., р. 80). Ср.
с различением «Bedeutung - Bedeutsamkeit» у Э. Бетти:
123
Ричард Рорти. Историография философии: четыре жанра
«вопрос о значении (Bedeutung) исторического феномена
в аспекте его следствий и отдаленных воздействий [не сле-
дует смешивать] с совершенно иным вопросом, а именно
с вопросом о его значимости (Bedeutsamkeit) для сегод-
няшнего дня и его релевантности в смене исторических
эпох и в исторической смене трактовок одного и того же
феномена, связанных с самопознанием и самовоспитани-
ем» (Бетти Э. Герменевтика как общая методология наук
о духе. С. 60).
18	Сборник статей Д. Дэвидсона вышел в 1984 г. под
названием «Inquiries into Truth and Interpretation» (изд.
«Oxford University Press»). На русском: Дэвидсон Д. Ис-
тина и интерпретация / Пер. с англ. А. Веретенникова,
Т. Дмитриева, М. Дмитровской и др. М.: «Праксис», 2003.
19	«Принцип доверия» (principle of charity) слушате-
ля или комментатора к высказываниям автора является,
по Д. Дэвидсону, необходимым условием успешной ин-
терпретации. Согласно этому принципу, в процессе ком-
муникации и при переводе с одного языка на другой мы
должны исходить из допущения, что наши собеседники
(интерпретируемые) придерживаются представлений,
в значительной степени схожих с нашими, и эти представ-
ления в основном истинны. «Интерпретация осуществима
благодаря тому, что мы вправе априорно отвергнуть воз-
можность массового заблуждения» (Davidson D. Inquiries
into Truth and Interpretation. Oxford: Oxford University
Press, 1984. P. 168-169). «Придание смысла высказыва-
ниям и действиям других людей, даже их наиболее де-
виантному поведению, требует, чтобы мы обнаружили
в их словах и поступках достаточное количество рацио-
нального, соответствующего истине. Замечать только не-
разумное у других - значит подрывать нашу способность
понимать именно то, в отношении чего они могут быть не-
разумны» (ibid., р. 153). «Мы придаем максимум смысла
словам и мыслям других, когда интерпретируем их спо-
124
Комментарии
собом, оптимизирующим согласие» (ibid., р. 197). «Прин-
цип доверия» введен в оборот Н. Уилсоном (см.: Wilson N.
Substance without Substrata // Review of Metaphysics.
1959. Vol. 12. N 4. P. 521-539) и затем разработан У. Ку-
айном (Quine W. Word and Object. Cambridge: MIT Press,
1960). Куайн не просто допускает концептуальные раз-
личия в интерпретации данных опыта, но и настаивает
на том, что осуществление полного аутентичного перево-
да с языка на язык и, соответственно, переход из одного
концептуального каркаса в другой невозможны. Имеет-
ся, однако, некоторый фундаментальный уровень знания,
где позиции двух субъектов, вступающих в коммуника-
цию, должны совпадать: он определяет границы осмыс-
ленной речи, рациональной деятельности как таковой.
Этим уровнем для Куайна выступают основные законы
формальной логики, на которые, в первую очередь, рас-
пространяется «principle of charity». См.: Quine W. Op. cit.
P. 59 («глупость собеседника, сверх определенной меры,
менее вероятна, чем плохой перевод или, в частном слу-
чае, лингвистическое расхождение»).
20	См.: Rorty jR. Pragmatism, Davidson and Truth //
Rorty R. Objectivity, Relativism, and Truth. Philosophical
Papers. Vol. 1. Cambridge: Cambridge University Press,
1991. P. 126-150. На русском: Рорти P. Прагматизм, Дэ-
видсон и истина / Пер. с англ. М. Колопотина // Метафи-
зические исследования. 1999. № 11. С. 260-286. В этой
работе встречается следующая формулировка «принципа
доверия»: «Любой перевод с чужого языка на наш, свиде-
тельствующий об отрицании носителями данного языка
большинства очевидных фактов окружающего их мира,
автоматически является плохим переводом» (Rorty R. Op.
cit. Р. 133).
21	Truth and Interpretation: Perspectives on the
Philosophy of Donald Davidson / Ed. by E. LePore. Oxford:
Blackwell, 1986.
125
Ричард Рорти. Историография философии: четыре жанра
22	«Виговской» (Whiggish) философской интерпре-
тацией, поясняет Рорти в примечании к русскому из-
данию «Философии и зеркала природы» (Новосибирск,
1997), является такая интерпретация, которая, в духе
телеологического анахронизма, «представляет истори-
ческое развитие как предустановленный триумф добра
над злом, разума и просвещения над предрассудками
и пороком» (с. 198). Термин Whiggism Рорти заимству-
ет у английского историка Герберта Баттерфилда (см.:
Rorty R. Philosophy and the Mirror of Nature. P. 268, 341).
В книге «Интерпретация истории вигами» (1931) Баттер-
филд подверг критике «тенденцию большинства [британ-
ских] историков писать на стороне протестантов и вигов,
восхваляя победившие революции, акцентируя опреде-
ленные черты прогресса в прошлом и создавая историю,
которая является ратификацией, если не прославлени-
ем настоящего» (Butterfield Н. The Whig Interpretation of
History. L.: G. Bell and Sons, 1931. P. V). Политическая
история человечества «от Ромула до наших дней» описы-
валась «вигами» как история поступательного развития
западной демократии и парламентаризма - от низших
ступеней в древности до английской конституционной
модели XIX века (как эталона). Такой подход, по мнению
Баттерфилда, исключал возможность объективной оцен-
ки исторических событий, имея результатом «превраще-
ние всей полноты связей прошлого в простую линейную
прогрессию» (р. 42). «Виговская» история, по М. Оукшо-
ту, «ретроспективно-телеологична»: она «погружается
в прошлое, чтобы получить информацию о “причине”
или “начале” уже установленной ситуации... и налагает
на события прошлого произвольную телеологическую
структуру» (Оукшот М. Рационализм в политике. С. 147);
это не столько история, сколько «политика, обращенная
в прошлое» (там же, с. 151). В современной политической
теории и историографии, отмечает А. Руткевич, сформи-
ровался канон, в соответствии с которым «вся история,
126
Комментарии
в том числе история мысли как ее часть, рассматривается
через сетку оппозиций, таких как свобода мысли и сове-
сти versus теократия (жречество, цензура, инквизиторы
и т.д.); свобода против тирании; гражданское общество
против этатизма или абсолютизма (в XX в. все находит-
ся в рамках одной оппозиции - демократия или тотали-
таризм). При этом история Запада рассматривается как
триумфальное шествие свободы, “модернизации”, это -
великий нарратив Европы, разума, свободы. ...Попыт-
ки всякого рода протестных теорий (феминизм, “третий
мир” против “белой” истории и т.п.) оспорить эту Whig
history делаются в духе постмодерного релятивизма и не
затрагивают ее ядра: в них просто меняются или добавля-
ются новые носители “эмансипации”» (РуткевичА. Про-
шлое историка // Философский журнал. 2008. № 1. С. 34-
35). О преодолении «виговства» как задаче философской
герменевтики см.: Rorty R. Philosophy and the Mirror of
Nature. P. 320-321.
23	Плиний Старший (23-79) - римский государствен-
ный деятель, ученый и писатель, автор «Естественной
истории» - крупнейшего энциклопедического сочинения
античности. Из 37 томов «Historia Naturalis» пять посвя-
щены биологии.
24	Грегор Иоганн Мендель (1822-1884) - австрийский
естествоиспытатель, монах-августинец, основоположник
учения о наследственности (менделизм).
25	«О возникновении и уничтожении» - трактат Ари-
стотеля, в котором говорится о связи между круговыми
движениями небесных сфер и циклическим характером
процессов возникновения и уничтожения на Земле. См.:
Аристотель. Собрание сочинений в 4-х томах. Т. 3. М.:
«Мысль», 1981. С. 379-440.
26	«История духа» (нем.). Термин Ф. Шлегеля, вошед-
ший в оборот благодаря В. Дильтею («Введение в науки
127
Ричард Рорти. Историография философии: четыре жанра
о духе», 1883). Под Geistesgeschichte понимают научный
метод, рассматривающий историю культуры как историю
«духовных образований» (движений мысли, традиций,
мировоззрений) в их взаимном влиянии и развитии. Ино-
гда употребляется как синоним Problemgeschichte («исто-
рия проблем»).
27	Heidegger М, Sketches for a History of Being as
Metaphysics // Heidegger M. The End of Philosophy / Trans,
by J. Stambaugh. N.Y.: Harper and Row, 1973. P. 55-74.
28	Reichenbach H. The Rise of Scientific Philosophy.
Berkeley: University of California Press, 1951. «Многие
люди, - пишет Рейхенбах во «Введении», - склонны счи-
тать, что философия неразрывными узами связана с ме-
тодом спекулятивного рассуждения, ...что язык, которым
она пользуется, не поддается верификации, - что фило-
софия, короче говоря, не является наукой. Настоящая
книга утверждает прямо противоположное. Мой тезис
следующий: философская спекуляция есть преходящая
стадия развития мысли, когда человеческий разум об-
ращает свой взор на проблемы, представляющие фило-
софский интерес, не располагая, однако, логическими
средствами для их решения. Книга призвана доказать,
что научный подход к философии существует - и всег-
да существовал. Именно на этой почве возникла науч-
ная философия, которая в науке нашего времени обрела
средства для решения тех проблем, которые ранее были
лишь предметом догадок. Иными словами, книга написа-
на для того, чтобы показать, что философия перешла от
спекуляции к науке» (р. vii). Попытки утвердить фило-
софию как «научную дисциплину» (отделить философ-
ское знание как научное от псевдофилософского как не-
научного) в истории предпринимались неоднократно. Уже
Платон и Аристотель, напоминает В. Виндельбанд, про-
тивопоставляли свое «эпистеме» софистической «доксе».
«Ирония истории пожелала, чтобы теперь это соотноше-
128
Комментарии
ние было вывернуто наизнанку: позитивистические и ре-
лятивистические представители современной софистики
имеют обыкновение противопоставлять свое учение, в ка-
честве “научной философии”, тем, кто еще бережет вели-
кие плоды греческой науки» (Винделъбанд В. Прелюдии /
Пер. с нем. и вступ. статья С. Франка. М.: «Гиперборея»,
«Кучково поле», 2007. С. 14).
29	Rorty R. Philosophy in America Today // Rorty R.
Consequences of Pragmatism. Minneapolis: University of
Minnesota Press, 1982. P. 211-230. На русском: Рорти P.
Философия в Америке сегодня / Пер. с англ. А. Хана-
нова // Аналитическая философия: становление и разви-
тие / Ред. А. Грязнов. М.: «Дом интеллектуальной книги»,
«Прогресс-Традиция», 1998. С. 433-453. «Революционные
преобразования в какой-либо интеллектуальной дисци-
плине требуют ревизии истории этой дисциплины, - ут-
верждает Рорти. - Для аналитической философии такую
ревизию осуществил Рейхенбах в своем исследовании
“Становление научной философии”. В этой книге, опу-
бликованной в 1951 году, представлена точка зрения на
историю, которая объясняет сарказм Уилларда Куай-
на, как-то заметившего, что люди идут в философию по
двум причинам: одних интересует история философии,
а других - философия. Это замечание Куайна предпола-
гает, а книга Рейхенбаха доказывает, что истинная цель
философии состоит в решении определенного числа под-
дающихся идентификации проблем, вытекающих из де-
ятельности и результатов естественных наук» (Rorty R.
Op. cit. Р. 211). Рорти отвергает такой сциентистский под-
ход к истории философии: «...Мы, гуманитарии, отлича-
емся от ученых-естественников именно тем, что не знаем
заранее, в чем состоят наши проблемы, и нас не должно
волновать, тождественны ли они проблемам, которыми за-
нимались наши предшественники. Принять эту мягкую
установку - значит позволить институциональному хвосту
129
Ричард Рорти. Историография философии: четыре жанра
вилять псевдонаучной собакой... Признак гуманитарной
культуры как раз в том, чтобы не пытаться сводить но-
вое к старому, не следовать только изведанными путями,
не настаивать на одном каноническом словаре, в котором
должны формулироваться проблемы» (р. 218). См. также:
Rorty R. Contingency, Irony, and Solidarity. P. 73-78.
30	Foucault M. Les mots et les choses. Une archeologie
des sciences humaines. P.: Gallimard, 1966. На русском:
Фуко M. Слова и вещи. Археология гуманитарных наук /
Пер. с франц. В. Визгина, Н. Автономовой. М.: «Про-
гресс», 1977; 2-е изд.- 1996.
31	Blumenberg Н. The Legitimacy of the Modern Age /
Trans, by R.M. Wallace. Cambridge: MIT Press, 1983. Ha
русском: Блуменберг X. Из книги «Легитимность нового
времени»: Гл. I. Понятийный статус. Гл. VIII. Политиче-
ская теология I и II / Пер. с нем. П. Резвых // Новое лите-
ратурное обозрение. 2007. № 87. С. 10-25.
32	MacIntyre A. After Virtue: A Study in Moral Theory.
Notre Dame: University of Notre Dame Press, 1981. На рус-
ском: Макинтайр А. После добродетели: Исследования
теории морали / Пер. с англ. В. Целищева. М.: «Акаде-
мический проект»; Екатеринбург: «Деловая книга», 2000.
33	Heidegger М. Sketches for a History of Being as
Metaphysics // Heidegger M. The End of Philosophy.
N.Y.: Harper and Row, 1973. P. 55-74; Reichenbach H.
The Rise of Scientific Philosophy. Berkeley: University of
California Press, 1951; Foucault M. The Order of Things:
An Archeology of the Human Sciences. N.Y.: Pantheon
Books, 1970; Blumenberg H. The Legitimacy of the Modern
Age. Cambridge: MIT Press, 1983; MacIntyre A. After
Virtue: A Study in Moral Theory. L.: Duckworth, 1981.
34	Философская историография тем сложнее, чем
глубже исследователь погружается в историко-культур-
ный материал, отвлекаясь от «частностей» рациональной
130
Комментарии
(проблемоцентричной) и исторической (в узком анти-
кваристском понимании) реконструкции. «Чтобы ра-
зобраться, - пишет М. Хампе, - почему в тот или иной
период в ходу были определенные понятия, парадигма-
тичной считалась определенная история или же почему
эта система утверждений тогда для многих была столь
привлекательной, а та - нет, [историография философии
должна] принимать во внимание и экономическое поло-
жение, и политику, и литературу, развитие наук и тех-
ники, религию и искусства» (Хампе М. Учения филосо-
фии: Рассказывать vs утверждать. С. 327). Ср.: Rorty R.,
Schneewind J.B., Skinner Q. Introduction // Philosophy in
History. P. 12-13.
35	Ср. с аргументацией Х.-Г. Гадамера: «...He может
быть никакой конечно-исторической деятельности чело-
века, способной полностью избавиться от следов этой ко-
нечности. Также и история математики или естественных
наук суть составная часть истории человеческого духа
и отражение его судеб. Тем не менее если естествоиспы-
татель пишет историю своей науки, исходя из современ-
ного состояния знания, то дело здесь не просто в какой-то
исторической наивности. Заблуждения и ошибки пред-
ставляют для него лишь чисто исторический интерес,
поскольку прогресс науки является само собой разумею-
щимся масштабом для наблюдения. Поэтому связь есте-
ственнонаучного или математического прогресса с истори-
ческим моментом представляет лишь вторичный интерес.
Познавательная ценность самого естественнонаучного
или математического познания этим интересом не затра-
гивается» (Гадамер Х.-Г. Истина и метод. С. 336).
36	А. Дж. Айер принимает феноменалистский тезис
Беркли «esse est percipi», но трактует его по-своему -
в духе лингвистического анализа. «...Хотя фактически
чувственное содержание не может, по определению, иметь
место, не будучи переживаемым, а материальные вещи
131
Ричард Рорти. Историография философии: четыре жанра
конституируются чувственными содержаниями, оши-
бочно делать вывод, как это сделал Беркли, что матери-
альная вещь не может существовать, не будучи воспри-
нимаемой, - пишет Айер. - Ошибка является следствием
его [Беркли] неправильного представления о взаимоотно-
шении между материальными вещами и конституирую-
щими их чувственными содержаниями... Фактически...
чувственные содержания никоим образом не являются
частями конституируемых ими материальных вещей;
смысл, в котором материальная вещь сводима к чувствен-
ным содержаниям, состоит только в том, что она явля-
ется логической конструкцией, а они суть ее элементы;
а это... является лингвистической пропозицией, устанав-
ливающей, что сказать нечто о вещи всегда эквивалентно
тому, чтобы сказать нечто о чувственных содержаниях»
(Айер А. Дж. Язык, истина и логика / Пер. с англ. В. Су-
ровцева, Н. Тарабанова. М.: «Канон+» РООИ «Реабили-
тация», 2010. С. 202-203). Кроме того, напоминает Айер,
предложения, указывающие на чувственные содержания,
зачастую выражают не категорические, а гипотетиче-
ские пропозиции (Беркли не учитывал этого). «Послед-
нее объясняет, каким образом материальная вещь может
существовать на протяжении периода, когда ни один из
ее элементов актуально не переживается; достаточно, что-
бы их можно было переживать - т.е. должен быть гипо-
тетический факт в том смысле, что, если бы определен-
ные условия были выполнены, то были бы переживаемы
определенные чувственные содержания, принадлежащие
рассматриваемой вещи» (там же, с. 203).
37	Вслед за Р. Карнапом («Преодоление метафизики
логическим анализом языка», 1931), Айер отказывается
всерьез обсуждать философские построения Хайдеггера
ввиду их «когнитивной бессмысленности». Для него Хай-
деггер - типичный метафизик, а метафизика бесплодна,
поскольку все ее утверждения, не будучи ни эмпириче-
132
Комментарии
скими гипотезами, ни тавтологиями, лишены смысла
(см.: Айер А. Дж. Устранение метафизики / Пер. с англ.
А. Ткаченко // Логос. 2006. № 1 (52). С. 69). При этом
Айер стремится отделить метафизику, большая часть ко-
торой, по его мнению, «представляет собой просто след-
ствие банальных ошибок» (там же, с. 72), от подлинно
научной философии. Под первой он понимает исключи-
тельно бездоказательное, однако «будоражащее умы»
постулирование некой трансцендентной реальности или
сущностей, отделенных от реально воспринимаемых ве-
щей. Источником появления метафизики британский фи-
лософ считает неправильное употребление языка, когда
некоторым грамматическим элементам приписывается
реальное существование. Критикуя Хайдеггера, Айер за-
мечает, что метафизик совсем не похож на поэта (с кото-
рым его часто, но незаслуженно сравнивают), поскольку,
во-первых, поэты не говорят бессмыслицы (в большинстве
случаев их высказывания «имеют буквальное значение»),
а во-вторых, цель поэта - выражение эмоций, а не утверж-
дение истины, на что претендует метафизика. В одной из
поздних статей Айер называет автора «Бытия и времени»
«шарлатаном»: «Многое в сочинениях Гегеля, не говоря
об интеллектуальных излияниях таких новейших шар-
латанов, как Хайдеггер и Деррида, буквально бессмыс-
ленно. Мне очень грустно от того, что их чушь становится
популярной в нашей стране и особенно нравится людям,
которые ошибочно принимают темноту за глубину и на-
ходят серьезную работу таких первоклассных американ-
ских философов, как Куайн, Гудмен, Патнэм и Дэвидсон,
слишком трудной» (Ayer A.J. Memorial Essays / Ed. by
A.P. Griffiths. Cambridge: Cambridge University Press,
1991. P. 3).
38	В работе «Слова Ницше “Бог мертв”» Хайдеггер
высказывается против «сомнительного сопоставления»
Ницше с Кьеркегором, которое, по его мнению, вводит
133
Ричард Рорти. Историография философии: четыре жанра
в заблуждение. «...Ницше как метафизический мысли-
тель сохраняет близость к Аристотелю. Кьеркегор же,
хотя он и чаще произносит имя Аристотеля, сущностно
чужд ему. Потому что Кьеркегор не философ, а религи-
озный писатель, причем не один среди многих, а един-
ственно сообразный судьбе своей эпохи. На этом покоится
его величие, если только говорить так не недоразуме-
ние» (Хайдеггер М. Слова Ницше «Бог мертв» // Хайдег-
гер М, Работы и размышления разных лет / Пер. с нем.,
вступ. статья, примеч. А. Михайлова. М.: «Гнозис», 1993.
С. 202). В «Бытии и времени» Хайдеггер отмечает, что эк-
зистенциальная - фундаментально-онтологическая - про-
блематика совершенно чужда Кьеркегору, поэтому «из его
“назидательных” сочинений можно философски научить-
ся большему, чем из теоретических» (Хайдеггер М. Бытие
и время / Пер. с нем. В. Бибихина. М.: «Ad Marginem»,
1997. С. 235). По мнению М. Бубера, Хайдеггер, который
многим обязан Кьеркегору, подверг его философию «се-
куляризации», вследствие чего не только теологическая
основа, но и «сам характер “экзистенциальной” мысли,
которую представлял Кьеркегор, а следовательно, и выво-
ды из нее превратились в свою противоположность» (Бу-
бер М, Проблема человека / Пер. с нем. Ю. Терентьева //
Бубер М. Два образа веры. М.: «Республика», 1995. С. 195).
«Человек Кьеркегора, - поясняет Бубер, - в своей заботе
и страхе стоит “один перед Богом”: человек Хайдеггера -
перед самим собой; а так как в предельной действитель-
ности нельзя стоять лицом к лицу с самим собой, то он
стоит в своей заботе и страхе перед Ничто. ...Хайдеггеро-
ва “открытость” бытия себе самому есть на самом деле его
окончательная (хотя и проявляющаяся в гуманных фор-
мах) закрытость для всякой настоящей связи с другим
и со всякой инаковостью» (там же, с. 205). Ж. Маритен
вменял в вину Хайдеггеру трансформацию «экзистенци-
ального экзистенциализма» Кьеркегора в «философский,
или академический, экзистенциализм, экзистенциализм
134
Комментарии
явно выраженный, представленный машиной формиро-
вания идей, аппаратом изготовления тезисов» (Мари-
тен Ж. Философ в мире / Пер. с франц. Б. Губмана. М.:
«Высшая школа», 1994. С. 38), а Р. Бультман обнаружил
у Хайдеггера «профанное философское изложение ново-
заветного взгляда на человеческое бытие в мире» (Булып-
ман Р. Избранное: Вера и понимание. С. 25). См. подроб-
нее: Carlisle С. Kierkegaard and Heidegger // The Oxford
Handbook of Kierkegaard / Ed. by G. Pattison, J. Lippitt.
Oxford: Oxford University Press, 2013. P. 421-439.
39	В «Последствиях прагматизма» Рорти, с одной сто-
роны, выражает сожаление, что американская история
философии долгое время «не замечала» немецких, бри-
танских и французских идеалистов, неокантианцев, эк-
зистенциальных мыслителей и феноменологов, «с лег-
костью перескакивая через XIX и начало XX века» (эта
привычка, сетует Рорти, «все еще сохраняется среди фи-
лософов-аналитиков, которые рассматривают времен-
ной интервал от Канта до Фреге как некий период ин-
теллектуального замешательства»). С другой стороны, он
признается, что сам «охотно отмежевался бы от класси-
ческой гуссерлианской феноменологии, Бергсона, Уайт-
хеда, Дьюи с его “Опытом и природой”, Джеймса с его
“Радикальным эмпиризмом”, неотомистского эпистемо-
логического реализма и целого ряда других систем конца
XIX - начала XX века». Интуитивизм Бергсона, спекуля-
тивная космология Уайтхеда, «неудачные “метафизиче-
ские” построения Дьюи и Джеймса» кажутся Рорти «про-
сто более слабыми версиями старого идеализма» (Rorty R,
Consequences of Pragmatism. P. 212, 213-214).
40	Профессиональные «философоведы» - историче-
ские и рациональные реконструкторы, «скользящие по
верхам» интеллектуальной традиции, - удостаивают вни-
манием только «значимых», «крупных» и «выдающихся»
авторов. Такие исследователи, по выражению Ж. Бенда,
135
Ричард Рорти. Историография философии: четыре жанра
«стремятся представить историю идей так, как когда-то
представляли политическую историю, занимаясь толь-
ко королями» (Бенда Ж. Конец вечности / Пер. с франц.
В. Быстрова. СПб.: «Русский Миръ», 2012. С. 179). Остав-
ляя вне рассмотрения то, что кажется им незначитель-
ным, они оскудняют историю философии.
41	Антирепрезентационизм Рорти (см. сноску 77
к вступительной статье) допускает возможность та-
ких «скачков», переходов от одной словарной струк-
туры («игры») к другой. «...Если вы хотите исключить
обсуждение некоторого спорного вопроса, - пишет Рор-
ти, - вы должны в стиле Витгенштейна сознательно
воздержаться от ответа на этот вопрос в словаре, в ко-
тором он был поставлен... Единственное лекарство от
плохой старой контроверзы - забыть о ней, хотя бы на
время» (Rorty R. Beyond Realism and Anti-Realism // Wo
steht die Analytische Philosophie heute? / Ed. by L. Nagi,
R. Heinrich. Vienna; Munich: Oldenbourg, 1986. P. 114).
В философии (как и в науке, политике, искусстве) выбор
словаря, по мнению Рорти, регулируется исключительно
прагматическими соображениями, а вовсе не стремлением
обеспечить лучшее соответствие наших описаний реаль-
ности «как она есть». Соответствие - «псевдокритерий».
Философские (научные, политические, художественные)
словари не могут быть более или менее «соответствующи-
ми» реальности (в репрезентационистском смысле соот-
ветствия), а только «более удобными» или «менее удобны-
ми» для достижения определенных практических целей,
«понятными» или «непонятными», «своими» или «чужи-
ми». «Любой язык - это не попытка скопировать внеш-
ний мир, а скорее инструмент для взаимодействия с ми-
ром» (Рорти Р. Релятивизм: найденное и сделанное / Пер.
с англ. С. Серебряного // Философский прагматизм Ричар-
да Рорти и российский контекст / Отв. ред. А. Рубцов. М.:
«Традиция», 1997. С. 32).
136
Комментарии
42	«Доксография» - описание взглядов древних фило-
софов (от греч. Зо^а - мнение, воззрение и урасроо - описы-
ваю), термин, введенный в сер. XIX в. немецким филоло-
гом Г. Узенером для обозначения исследований историков,
работавших не в жанре «жизнеописаний» (биографы),
а в жанре «взглядоописаний» философов, и закрепив-
шийся в науке благодаря классическому труду Г. Дильса
«Греческие доксографы» (1879). В истории античной фи-
лософии доксография имеет важное значение для рекон-
струкции учений мыслителей, сочинения которых утра-
чены (в частности, представителей милетской школы).
См.: Usener Н. Analecta Theophrastea. Leipzig: Teubner,
1858; Diels H. Doxographi Graeci. Berlin: Weidmann, 1879;
Жмудь Л. Пересматривая доксографию: Герман Дильс
и его критики // Историко-философский ежегодник’2002.
М.: «Наука», 2003. С. 5-33).
43	Линия «континентальной» истории философии:
Фалес - Платон - Аристотель - Плотин - Декарт -
Кант - Гегель - Маркс - Гуссерль - Хайдеггер; линия
аналитической истории философии: Декарт ~ Локк -
Кант - Милль - Фреге - Мур - Рассел - Карнап - Вит-
генштейн - Поппер.
44	Имеется в виду книга Райла «Развитие взгля-
дов Платона» (1966). См. отзыв Гадамера (Gadamer H-G.
Gilbert Ryle. Plato’s Progress // Philosophische Rundschau.
1968. N 15. S. 147) и его критику попыток британских
логиков «улучшить Платона» (Гадамер Г.-Г. Актуальность
прекрасного / Пер. с нем. А. Михайлова. М.: «Искусство»,
1991. С. 11).
45	См.: Ryle G. Collected Papers. Vol. I. L.: Hutchinson,
1971. В этот сборник вошли статьи Райла о Локке, Юме,
Расселе, Муре, Витгенштейне, Карнапе и Хайдеггере.
46	Ср.: «Если бы история философии представляла со-
бою лишь галерею мнений, хотя бы и о боге, о сущности
137
Ричард Рорти. Историография философии: четыре жанра
естественных и духовных вещей, то она была бы излиш-
ней и изрядно скучной наукой, сколько бы ни указывали
на пользу, извлекаемую из таких движений мысли и уче-
ности. Что может быть бесполезнее ознакомления с ря-
дом лишь голых мнений? Что может быть более безраз-
личным? Стоит только бегло заглянуть в произведения,
представляющие собою историю философии в том смысле,
что они излагают и трактуют философские идеи на ма-
нер мнений, ...чтобы убедиться, как все это скудно и не-
интересно» (Гегель Г.В.Ф. Лекции по истории философии.
Кн. I. С. 78). Философские доксографии только описыва-
ют, но не объясняют. Об отличии «слабой» (описываю-
щей) истории от истории «сильной» (объясняющей) см.:
Леви-Стросс К. Первобытное мышление / Пер. с франц.
А. Островского. М.: «Республика», 1994. С. 319.
47	Шарль Ренувье рассматривал историю философии
как непрерывное противоборство альтернативных тен-
денций и установок мысли (материализм - идеализм, ре-
ализм - номинализм, эвдемонизм - деонтология и т.д.),
проявляющееся в постоянном возобновлении споров по
основным вопросам, которые суть дилеммы: Бесконечное
или конечное? Эволюция или творение? Необходимость
или свобода? Вещь или идея? Счастье или долг? Очевид-
ность или вера? Приверженность мыслителей к той или
иной базовой установке Ренувье объяснял их личными
предрасположенностями и особенностями характера.
«Среди книг Ренувье, - пишет Г. Флоровский, - самой
замечательной нужно признать... ‘'Опыт классификации
философских систем”. Ренувье отрицает линейное разви-
тие в истории философии... Для него это область личных
прозрений и откровений. И он наблюдает в истории мыс-
ли борьбу и столкновение полярных устремлений. Нель-
зя выстроить в единую лестницу философские системы,
их нужно классифицировать» (Флоровский Г. Шарль Ре-
нувье // Путь. 1928. № 14. С. 113). «Метод дилемм» позво-
138
Комментарии
ляет французскому философу свести все метафизические
проблемы к нескольким основным вопросам и предста-
вить их решение в форме двух взаимоисключающих по-
ложений. Выбор в пользу одного из них совершается ин-
дивидом диспозитивно и диктуется его «рациональной
верой» (см. об этом: Левитов Н. Шарль Ренувье и общие
принципы его гносеологии // Вопросы философии и пси-
хологии. 1915. Кн. 128. С. 356-361). «Достоверность, - пи-
шет Ренувье, - как бы она ни образовалась и какою бы она
ни была, и даже тогда, когда она могла бы считаться чисто
абстрактною - индивидуальна, как дело, через которое
она получается. Она относительна не только к человече-
скому рассудку, но и к человеку как индивидууму» (цит.
по: Левитов Н. Указ. соч. С. 334).
48	По мнению Рорти, определяющий вклад в разви-
тие философии и интеллектуальной культуры вносят
мыслители, художники и поэты, которые предлагают
«новые описания человеческой ситуации», а не новые ре-
шения «вечных» проблем (Rorty R. Philosophy as Cultural
Politics: Philosophical Papers. Vol. 4. Cambridge: Cambridge
University Press, 2007. P. 133). Считающиеся «фундамен-
тальными» проблемы философии (такие как проблема
соотношения духовного и физического, фактов и ценно-
стей, свободы воли и детерминизма) никого, кроме самих
философов, не интересуют: «Они сохраняются в учеб-
никах под названием “философских проблем” и, словно
древние насекомые, застывшие в янтаре, все еще привле-
кают внимание некоторых незаурядных студентов. Но
мало кто станет утверждать, что эти проблемы находятся
в центре интеллектуальной жизни... Когда сегодняшний
профессор философии утверждает, что они суть “вечные”
или “фундаментальные”, никто его не слушает» (ibid.,
р. 74; о «стандартной неокантианской историографии»,
гипостазирующей проблему универсалий/партикулярий,
см.: Rorty R. Philosophy and the Mirror of Nature. P. 149;
139
Ричард Рорти, Историография философии: четыре жанра
о «грубой случайности» в истории философии, которую
после Гегеля «труднее всего разглядеть», см.: ibid., р. 391).
Ср.: «Идея “вечности” [философских проблем] имеет... об-
структивный характер, поскольку обычно ее используют
для того, чтобы обосновать практику постоянного возоб-
новления споров, общественно значимых лишь для своего
времени, а потом не актуальных уже ни для кого, кроме
историков... Как только идея вечности получает санкцию
господствовать над всей философской деятельностью, она
словно заболачивает ее живое течение» (Дьюи Дж, Рекон-
струкция в философии. Проблемы человека / Пер. с англ.
Л. Павловой. М.: «Республика», 2003. С. 142).
49	Ср. с критикой Р. Дж. Коллингвудом оксфордских
«реалистов»: «...“Реалисты” считали, что проблемы, ко-
торыми занимается философия, не меняются. Они дума-
ли, что Платон, Аристотель, эпикурейцы, стоики, схо-
ласты, картезианцы и т.д. задавали себе одни и те же
вопросы, но по-разному отвечали на них. Например, они
полагали, что проблемы современной этики те же самые,
что и этические проблемы платоновского “Государства”
или аристотелевской “Никомаховой этики”. Они считали
вполне серьезным делом спрашивать, кто был прав, Кант
или Аристотель, давая разные решения вопроса о приро-
де морального долга. <...> Действительно ли правильно
утверждение, что вопросы философии “вечны”, беря по-
следнее слово даже в самом его общем значении? ...Такое
утверждение было просто вульгарной ошибкой, плодом
своего рода исторической близорукости, которая, обма-
нутая поверхностным сходством, не смогла установить
и глубоких различий» (Коллингвуд Р, Дж, Идея истории.
С. 357). «То, что считается вечной проблемой Р, на самом
деле представляет собою серию преходящих проблем Р1,
Р2, Р3... - проблем, специфические особенности которых
затуманились в глазах исторически близорукого челове-
ка, который сгреб их в одну кучу под общим названием Р.
140
Комментарии
...Мы не можем выудить проблему Р из внеисторической
коробки фокусника, поднять ее и спросить: “А что такой-
то думал по этому поводу?”» (там же, с. 361-362). Ср.: «Мы
слишком часто видим в,., философах прошлого людей, ко-
торые вели один и тот же спор по поводу относительно не-
изменного предмета, и считаем Платона, Юма и Милля
современниками друг друга и нашими современниками.
Это приводит к тому, что такие мыслители рассматрива-
ются вне культурной и социальной среды, в которой они
жили и мыслили, и поэтому история их мысли приобре-
тает ложную независимость от остальной культуры. Кант
при этом перестает быть частью истории Пруссии, а Юм
больше не является шотландцем. Исходя из нашего ны-
нешнего понимания философии, эти обстоятельства вы-
глядят несущественными. Эмпирическая история - это
одно, а философия - совсем другое» (MacIntyre A. After
Virtue: A Study in Moral Theory. Notre Dame: University
of Notre Dame Press, 1981. P. 11). См. также: Skinner Q.
Meaning and Understanding in the History of Ideas //
History and Theory. 1969. Vol. 8. N 1. P. 50 («...в истории
философии мы имеем дело не с так называемыми вечны-
ми проблемами - их просто не существует, - а со спец-
ифическими ответами на специфические вопросы; этих
ответов столько же, сколько вопросов, и вопросов столько
же, сколько вопрошающих»); Mandelbaum М, The History
of Philosophy: Some Methodological Issues // Journal of
Philosophy. 1977. Vol. 74. N 10. P. 570-571; Ree J. Philosophy
and the History of Philosophy Ц Philosophy and Its Past.
P. 12, 15-18; Kruger L. Why Do We Study the History of
Philosophy? // Philosophy in History. P. 84-85; Waugh J.,
Ariew R. The Contingency of Philosophical Problems //
Philosophy and its History: Aims and Methods in the Study
of Early Modern Philosophy / Ed. by M. Laerke, J. Smith,
E. Schliesser. Oxford: Oxford University Press, 2013. P. 91-
114. О «мнимом тождестве» философских проблем см.
в статье Гадамера «История понятий как философия»
141
Ричард Рорти. Историография философии: четыре жанра
(пер. с нем. В. Бибихина): Гадамер Г.-Г. Актуальность пре-
красного. С. 32-33.
50	«Сведение к нелепости» (лат.).
51	«История философии,- “соглашается” с Рорти
Л. Шестов, - не только не внушает нам мысли о пре-
емственной эволюции какой-нибудь идеи, но, наобо-
рот, наглядно убеждает нас в противоположном: среди
философов нет, не было и никогда не будет стремления
к единству. <...> Они хлопочут только о том, чтобы освобо-
диться от вассальной зависимости и приобрести для себя
суверенные права... Кант, разделявший мнение, что ис-
тина для всех одна, был убежден, что метафизика долж-
на быть наукой a priori, и так как она не может быть на-
укой a priori, то ей следует совсем перестать существовать.
Если бы в его время история философии излагалась и по-
нималась иначе, ему бы не пришло в голову так оспари-
вать права метафизики. И, вероятно, он не стал бы огор-
чаться ни противоречивостью, ни бездоказательностью
учений разных метафизических школ. Иначе ведь не мо-
жет и не должно быть. Человечество заинтересовано не
в том, чтобы положить конец разнообразию философских
учений, а в том, чтобы дать этому вполне естественному
явлению развиваться вглубь и вширь. Философы инстин-
ктивно всегда стремились к этому - оттого они и достав-
ляли столько хлопот историкам философии» (Шестов Л.
Философия и теория познания. М.: «Директ-Медиа», 2016.
С. 45, 62-63). «Неверно, - “соглашается” с Шестовым
Б. Кроче, - что человечество вечно решает одну и ту же
философскую проблему и что ее новые, все полнее отража-
ющие истину решения образуют единый путь прогресса
и составляют всеобщую историю человеческого духа, ко-
торая служит опорой для остальных историй. Верно как
раз противоположное: философские проблемы, с которы-
ми сталкивались или еще столкнутся люди, бесконечны,
и каждая имеет частное, индивидуальное выражение»
142
Комментарии
(Кроче Б. Теория и история историографии / Пер. с итал.
И. Заславской. М.: Школа «Языки русской культуры»,
1998. С. 85).
52	См.: Виндельбанд В. История новой философии
в ее связи с общей культурой и отдельными науками.
В 2 т. / Пер. с нем. под ред. А. Введенского. М.: «Гипер-
борея», 2007; Рассел Б. История западной философии /
Пер. с англ, под ред. В. Целищева. М.: ACT, 2010.
53	«По долгу службы» (лат.).
54	Сам Рорти отказывается рассматривать филосо-
фию и ее историю в таком сциентистском ракурсе. Фило-
софия для него - не научная дисциплина, а «переходный»
(transitional) жанр от религии к литературе (Rorty R.
Philosophy as Cultural Politics. P. 95). Именно так,
в терминах жанров (а не отраслей знания, связанных
с определенными предметами - областями исследова-
ния, и методами - «привилегированными словарями»)
предлагает Рорти классифицировать культуру совре-
менности. Все разнообразные жанры культуры (тексты,
функционирующие в ее дискурсивном поле: научные, ли-
тературные, философские, журналистские и пр.) взаимос-
вязаны и равноправны; они не образуют никакой иерар-
хии, не соперничают друг с другом за право господства,
а друг друга взаимно дополняют. Ни один жанр не слу-
жит основанием, эталоном или матрицей для других -
ни художественная литература, ни какая-либо из наук,
ни философия. Поскольку язык философии не является,
по выражению Рорти, «собственным языком Природы»
(Rorty R. Consequences of Pragmatism. P. 192), ее претен-
зии на особый, фундаментальный статус в ряду жанров
культуры безосновательны. «Нельзя сказать ничего обще-
го или эпистемологически значимого относительно того,
как должны вести себя пишущие в различных жанрах.
Не представляется возможной и систематизация этих
143
Ричард Рорти. Историография философии: четыре жанра
дисциплин, какое-либо деление их на ранги по степеням
и видам истины... Единственное, что остается делать, -
это исследовать отношения между жанрами и фиксиро-
вать то, как эти отношения менялись с течением времени»
(Rorty R. Objectivity, Relativism, and Truth. P. 91-92). В от-
личие от логического позитивизма, занятого проведени-
ем демаркаций, отделением строгих наук от нестрогих,
прагматизм ставит вопрос о единстве знания и по-своему
его решает. «Для прагматистов, - говорит Рорти, - не су-
ществует резких водоразделов между естественными на-
уками и науками общественными, между общественны-
ми науками и политикой, между политикой, философией,
литературой. Все сферы культуры - это составляющие
единого усилия сделать жизнь лучше» (Рорти Р. Реляти-
визм: найденное и сделанное. С. 30).
55	Социум, понимаемый как языковое сообщество,
Рорти считает возможным рассматривать в качестве
единственного обоснования человеческих знаний, норм
и стандартов мышления, разумного поведения. «Социа-
лизация... определяет все (goes all the way down)» (Rorty R.
Contingency, Irony, and Solidarity. P. XIII). Располагая
некоторым всегда ограниченным набором инструментов
и методов, изобретенных предшественниками, мы дей-
ствуем исходя из того, что признается полезным, удобным
и целесообразным в сообществе, к которому принадле-
жим. Истины, как и традиции, создаются, а не находят-
ся. «Совершенно невозможно, - убежден Рорти, - выйти
за пределы наших вер и языка в поисках какого-то осо-
бого способа проверки [утверждений на истинность], по-
мимо их простого согласования)* (Rorty R. Philosophy and
the Mirror of Nature. P. 178). Он называет такой подход
«этноцентристским» и противопоставляет его «фундамен-
тализму» Декарта, Локка, Рассела и раннего Витгенштей-
на. «В результате, - комментирует Р. Бернстайн, - фило-
софский антифундаментализм оборачивается у Рорти
144
Комментарии
фундаментализмом социологическим. Мы имеем дело
все с тем же “мифом о данном”, только теперь уже не эпи-
стемологическим, а историцистским. Рорти говорит
о “наших традициях”, “чувстве сообщества”, “коллек-
тивном наследии” как о чем-то само собой разумеющем-
ся, не требующем дополнительного прояснения и обосно-
вания, - как о “непосредственно данном”» (Bernstein R.
One Step Forward, Two Steps Backward. Richard Rorty
on Liberal Democracy and Philosophy // Political Theory.
1987. Vol. 15. N 4. P. 551. Cp.: Goldman M. Rorty’s New
Myth of the Given // Metaphilosophy. 1988. Vol. 19. N 2.
P. 105-112; Tang R. Conceptualism and the New Myth
of the Given // Synthese. 2010. Vol. 175. N 1. P. 101-122).
По мнению X. Патнэма, этноцентризм Рорти самоопровер-
гаем. «Представление о том, что некоторые картины мира
(“метафизические”) “вводят в заблуждение”, выглядит
абсурдным, если при этом утверждается, что все, чем мы
располагаем - это наш разговор и объекты, составляющие
его содержание» (Putnam Н. Words and Life. Cambridge:
Harvard University Press, 1994. P. 349). Рорти и его еди-
номышленники прекрасно осознают, что аргументы, ко-
торыми они оперируют, звучат неубедительно для пода-
вляющего большинства их «культурных современников»
(cultural peers), однако они продолжают отстаивать свою
точку зрения, считая ее обоснованной (justified). «Зна-
чит, они разделяют картину оправдания как независи-
мого от мнения большинства» (Putnam Н. Realism with а
Human Face. Cambridge: Harvard University Press, 1990.
P. 22). Даже в том случае, если убеждение, согласно ко-
торому истина носит социально-конвенциональный ха-
рактер (т.е. является результатом интерсубъективного
консенсуса), будет принято большинством членов линг-
вистического сообщества и станет communis opinio, этно-
центризм не перестанет быть самоопровергаемым. Как мы
сможем достоверно судить о том, какого мнения придер-
живается сообщество S по тому или иному вопросу? Наше
145
Ричард Рорти. Историография философии: четыре жанра
утверждение «члены S полагают, что Р», как доказывает
Рорти, не может быть объективно истинным («соответ-
ствующим реальности») - социоэтноцентризм отвергает
объективное знание. Мы сталкиваемся тогда с проблемой
регресса обоснований: сказать, что члены сообщества S
«убеждены в том, что Р», значит сказать: они «убеждены,
что они убеждены, что Р» (т.е. знание о знании членов со-
общества, являющемся результатом консенсуса, само яв-
ляется результатом консенсуса), и так ad infinitum (см.:
DetmerD. Rorty on Objectivity and Truth // The Philosophy
of Richard Rorty. P. 370-372).
56	Уильям Дженнингс Брайан (1860-1925) - амери-
канский политик и государственный деятель, ратовав-
ший за полный запрет преподавания в школах США те-
ории эволюции, автор памфлета «Угроза дарвинизма»
(1921). Трижды баллотировался на пост президента стра-
ны (в 1896, 1900 и 1908), госсекретарь в кабинете Вудро
Вильсона. В 1925 г. Брайан выступил обвинителем на зна-
менитом «Обезьяньем процессе» в Дейтоне (штат Теннесси)
против школьного учителя Джона Скоупса, впоследствии
осужденного за нарушение антидарвинистского «акта Бат-
лера». Этот закон, запрещавший преподавать «любую те-
орию, которая отвергает историю Божественного сотворе-
ния человека и учит вместо этого, что человек произошел
от животных низшего порядка», был отменен в 1967 г.
57	Американская философская ассоциация (American
Philosophical Association) - профессиональное объедине-
ние философов США. Основана в 1902 г. Насчитывает око-
ло 9 тыс. членов. Имеет три региональных отделения: Вос-
точное, Центральное и Тихоокеанское. Рорти возглавлял
Восточное отделение АРА в 1979-1980 гг. См. его прези-
дентское обращение к ассоциации: Rorty R. Pragmatism,
Relativism, and Irrationalism // Proceedings and Addresses
of the American Philosophical Association. 1980. Vol. 53.
N 6. P. 719-738.
146
Комментарии
58	The Mind Association - организация, занимающа-
яся поддержкой и финансированием философских иссле-
дований в США. Создана в 1900 г. по инициативе Генри
Сиджвика. Подписчики журнала «Mind» являются чле-
нами ассоциации.
59	Немецкое философское общество, основано в 1917 г.
Бруно Баухом. Печатный орган - «Blatter fur Deutsche
Philosophic» (издается с 1925 г.).
60	В книге «Становление научной философии» Ганс
Рейхенбах обошел вниманием Гегеля как мыслителя,
не представляющего научно-философского интереса. По
мнению Рейхенбаха, гегелевская система - «слабое по-
строение фанатика, который, обнаружив одну эмпириче-
скую истину, попытался вывести из нее логический закон
в рамках самой ненаучной из всех логик» (Reichenbach Н.
The Rise of Scientific Philosophy. Berkeley: University of
California Press, 1951. P. 72). Именно Гегель и немецкие
идеалисты ответственны за «разрыв философии и есте-
ственных наук», считает Рейхенбах. «Философы XVII-
XVIII вв. поддерживали тесную связь с естествознанием
своего времени, а некоторые из них - например, Декарт
и Лейбниц - были ведущими математиками и физика-
ми. Позднее между философией и естественными нау-
ками возникло отчуждение... Для Канта познание в том
виде, как оно реализуется в математической физике, все
еще было отправной точкой эпистемологии. Хотя такая
основа обусловливает определенную односторонность его
системы, она объясняет также четкость его эпистемоло-
гической позиции... Однако решение Кантом эпистемо-
логической проблемы было последним, где наука играла
какую-то роль. Более поздние философские системы окон-
чательно утратили связь с наукой своего времени; и хотя
некоторые из них, такие как натурфилософские доктрины
Шеллинга и Гегеля, трактовали научный материал в бо-
лее широком плане, нежели Кант, их философия природы
147
Ричард Рорти. Историография философии: четыре жанра
была скорее наивной оценкой достижений науки, чем под-
линным пониманием духа научного исследования. Имен-
но с этого времени происходит разрыв естественных наук
и философии» (Reichenbach Н. The Philosophy of Space and
Time / Trans, by M. Reichenbach, J. Freund. N.Y.: Dover,
1958. P. XI-XII). Cp.: MacIntyre A. Philosophy and Its
History Ц Analyse & Kritic. 1982. N 4. P. 106-107.
61	Thompson E.P. The Making of the English Working
Class. Harmondsworth: Penguin, 1963. См. об этой книге:
“Causes That Were Lost”? Fifty Years of E.P. Thompson’s
“The Making of the English Working Class” as
Contemporary History // Contemporary British History.
2014. Vol. 28. N 4. Обзор на рус.: Дунаева Ю. 50-летний
юбилей книги Э.П. Томпсона «Создание английского ра-
бочего класса» на страницах журнала «Contemporary
British History» (сводный реферат) // Социальные и гу-
манитарные науки. Отечественная и зарубежная литера-
тура. Серия 5: История. 2015. № 4. С. 168-178.
62	Томас Пейн (1737-1809) - англо-американский об-
щественный и политический деятель, философ и публи-
цист. Отстаивал идею суверенитета народа и его право на
«сопротивление угнетению» - насильственное свержение
власти. Политические и философские воззрения Пейна
оказали влияние на формирование идеологии чартист-
ского движения в Великобритании.
63	Уильям Коббетп (1763-1835) - английский историк,
политик и публицист. Издавал «Еженедельный полити-
ческий журнал» («Weekly Political Register»), в котором
агитировал за реформу парламента, отстаивал интересы
мелких землевладельцев и фабричных рабочих. В поли-
тическом памфлете «Завещание рабочим» (1834) подверг
критике мальтузианство.
64	Fiering N. Moral Philosophy at Seventeenth-Century
Harvard: A Discipline in Transition. Chapel Hill: University
of North Carolina Press, 1981.
148
Комментарии
65	Иеремия Бентам (1748-1832) - английский философ,
экономист и теоретик права, основатель утилитаризма.
66	Уильям Лэм, виконт Мельбурн (1779-1848) - ан-
глийский государственный деятель, премьер-министр
Великобритании с 1834 по 1841 г., наставник короле-
вы Виктории. В его честь назван город Мельбурн в Ав-
стралии.
67	Ср.: «Вокруг области общепризнанного в качестве
философа мыслителя... простирается пространство с не-
ясными границами, в котором вещают люди, которые
либо не ценятся как философы, либо в качестве подоб-
ных считаются неважными... Это - мудрец, создавший
некий идеал жизни и воплощающий его, это - писатель
в духе философии, и это - великие критики и гуманисты.
Далее это - властители, государственные мужи и святые,
которые засвидетельствовали свои поступки на письме,
затем - теологи, которые философствовали из церковных
общественно значимых интересов. Наконец, это - профес-
сора философии, которые из великого дела создают некую
ученую, необходимую для передачи и воспитания профес-
сию» (Ясперс К, Великие философы. Будда, Конфуций,
Лао-цзы, Нагарджуна. С. 36-37).
68	«Наука о полиции» (нем.). В начале XVIII в., пишет
М. Фуко, «полиция» становится «дисциплиной... в ака-
демическом смысле слова. Ее преподавали под названи-
ем Polizeiwissenschaft в разных немецких университетах
и, в частности, в Геттингене... Именно там были вышколены
прусские, австрийские и русские чиновники - те, кто дол-
жен был проводить реформы Иосифа II или Екатерины Ве-
ликой. И множество французов, особенно в окружении На-
полеона, знало наставления Polizetwissenschaft» (Фуко М.
Интеллектуалы и власть. Избранные политические ста-
тьи, выступления и интервью. Часть 1 / Пер. с франц.
С. Офертаса. М.: «Праксис», 2002. С. 376). См. также:
149
Ричард Рорти. Историография философии: четыре жанра
Фуко М. Безопасность, территория, население: Курс лек-
ций, прочитанных в Коллеж де Франс в 1977-1978 учеб-
ном году / Пер. с франц. В. Быстрова, Н. Суслова, А. Шес-
такова. СПб.: «Наука», 2011. С. 413-425.
69	Роберт Фладд (1574-1637), также известный под
именем Robertus de Fluctibus - английский врач, фило-
соф, алхимик и музыковед. Сторонник гностических и не-
оплатонических представлений, в медицине - последо-
ватель Парацельса. Автор нескольких проектов вечного
двигателя. Главный труд - «История двух миров: велико-
го и малого» (1610).
70	Ong W.J. Ramus: Method and the Decay of Dia-
logue. Cambridge: Harvard University Press, 1958. Уол-
тер Дж. Онг (1912-2003) - американский теолог, педагог
и лингвист, автор трудов по истории словесности и взаи-
мовлиянию теологии и литературы. Член Ордена Иисуса.
Президент Американской ассоциации исследователей со-
временных языков (MLA). Пъер де ла Раме (1515-1572) -
французский гуманист, философ и логик. Снискал из-
вестность, выступив в 1536 году с тезисом «все сказанное
Аристотелем - ложь». За борьбу против схоластики
в 1544 г. был отстранен от преподавания в Парижском
университете, но затем назначен профессором Коллеж де
Франс, где специально для него была открыта кафедра
красноречия и философии. Под влиянием идей Цицеро-
на и Квинтилиана выступал за сближение логики с рито-
рикой. Погиб от рук фанатиков в Варфоломеевскую ночь.
71	Yates F.A. Lull and Bruno: Collected Essays. L.:
Routledge, 1982. Фрэнсис Амелия Йейтс (1899-1981) -
английский историк культуры, автор книг о Дж. Бруно,
У. Шекспире, Р. Фладде, Р. Луллии и оккультных тра-
дициях. Раймонд Луллий (1235-1315) - испанский поэт,
философ и богослов, прозванный «учителем озаренным»
(doctor illuminatus). Луллию принадлежит идея логиче-
150
Комментарии
ской машины - устройства для преобразований формул
и доказательств теорем. Основное сочинение - «Великое
искусство» (Ars magna), где описана возможная конструк-
ция этой машины.
72	Fiering N. Moral Philosophy at Seventeenth-Century
Harvard: A Discipline in Transition. Chapel Hill: University
of North Carolina Press, 1981. Норман Файринг (p. 1935) -
американский историк, директор Библиотеки Джона Кар-
тера Брауна (Провиденс). Коттон Матер (1663-1728) -
американский проповедник, ученый и памфлетист,
оказавший значительное влияние на политическую
мысль США первой половины XVIII в. Прославился пу-
блицистическими и этико-философскими сочинениями
«Великие деяния Христа в Америке» (1702), «Стремле-
ние к добру» (1710), «Христианский философ» (1721) и др.
Трактат «Чудеса незримого мира» (1692), посвященный
демонологии, послужил идеологическим обоснованием
«охоты на ведьм» в Салеме в 1692-1693 гг. (Salem Witch
Trials). Матер был первым американцем, избранным дей-
ствительным членом Лондонского королевского общества.
73	Wartofsky М. Feuerbach. Cambridge: Cambridge
University Press, 1977. Маркс Вартофский (1928-1997) -
американский философ и историк идей. Профессор Бо-
стонского и Нью-Йоркского университетов. Соредактор
(вместе с Р. Коэном) серии «Бостонские исследования по
философии науки» (Boston Studies in the Philosophy of
Science).
74	Выделенные Рорти «жанры» истории философии
И. Дёмин (см. его монографию «Философия истории
в постметафизическом контексте») сводит к двум базо-
вым историографическим установкам - интернализму
и экстернализму. «Интерналистская установка пред-
полагает взгляд на философию и ее историю “изнутри”,
экстерналистская же позиция представляет собой взгляд
151
Ричард Рорти. Историография философии: четыре жанра
на философию извне. со стороны ее культурно-историче-
ского, социального и мировоззренческого контекста. Ин-
терналистская установка прослеживается и доминиру-
ет в “рациональной реконструкции0’ и в “истории духа”
(Geistesgeschichte). экстерналистская же установка опре-
деляет подход к истории философии в “исторической ре-
конструкции” и “интеллектуальной истории”» (Дёмин И.
Философия истории в постметафизическом контексте.
Самара: Самарская гуманитарная академия, 2015. С. 120).
Что касается доксографии, то она сочетает в себе элементы
обоих подходов. В споре интерналистов и экстерналистов
Рорти, по мнению Дёмина, «недвусмысленно принимает
точку зрения последних». При этом его экстерналистская
позиция «неразрывно связана с культурно-историческим
релятивизмом» (там же, с. 121).
75	Подробнее см.: Rorty R. Heidegger, Contingency, and
Pragmatism // Rorty R. Essays on Heidegger and Others.
Philosophical Papers. Vol. 2. Cambridge: Cambridge
University Press, 1991. P. 27-49 (на русском: Рорти P. Хай-
деггер, случайность и прагматизм / Сокр. пер. с англ.
И. Джохадзе // Джохадзе И. Неопрагматизм Ричарда Рор-
ти. М.: УРСС, 2001. С. 149-179). Начало западной мета-
физики, как показывает Хайдеггер в «Набросках к исто-
рии бытия как метафизике» («Entwurfe zur Geschichte
des Seins als Metaphysik») - на эту работу ссылается Рор-
ти, - было положено греческим «поиском достоверного
знания» (archai. «первых принципов» или начал всего су-
щего), завершение же метафизики ознаменовано прагма-
тизмом с его инструментально-техницистским истолкова-
нием познания и ориентацией на продуктивное действие.
Хайдеггер усматривает в этой линии развития филосо-
фии (от Платона к Ницше и Дьюи), в этой растянувшей-
ся на два с половиной тысячелетия истории «постижения
и именования Бытия», абсолютный и неизбежный регресс,
движение по нисходящей. Прагматизм Пирса и Дьюи
152
Комментарии
означает «кульминацию со знаком минус» того способа фи-
лософствования, который восходит к Аристотелю и Пла-
тону (только Рорти, в отличие от Хайдеггера, усматрива-
ет в прагматизме лучшее из возможных, положительное
«завершение» философствования). Философия Хайдегге-
ра, в интерпретации американского прагматиста, «позво-
ляет взглянуть на историю Запада, западную философию
и культуру как на растянувшееся в веках поэтическое
произведение, представляющее собой коллективную вари-
ацию на заданную древними греками случайную тему -
тему о бытии» (Rorty R. Op. cit. Р. 36). У философии нет
иного доступа к бытию, кроме языка, на котором она гово-
рит. Все наше знание о бытии исчерпывается различными
вариациями его описаний (наименований). Бессмысленно
в поисках истины сопоставлять одно описание с другим
и пытаться определить, какое из них достовернее; мно-
жество описаний предполагает множественность бытия.
Именно поэтому, считает Рорти, Хайдеггер в «Набросках
к истории бытия как метафизике» настаивает на том, что
его исследование западноевропейской метафизики, т.е.
истории философских истолкований бытия, является од-
новременно и историей бытия. По мнению Рорти, здесь
уместно провести аналогию с физикой и математически-
ми науками. Представления о пространстве и его свой-
ствах, фиксируемые в аксиомах и дефинициях геометрии,
как известно, значительно варьируются в зависимости от
той или иной системы исчисления и являют собой, по су-
ществу, описания абсолютно различных, несравнимых
видов геометрических пространств (пространства Евкли-
да, Лобачевского, Римана и т.д.); вследствие этого вопрос
о характеристиках и измерениях пространства как «объ-
ективной реальности» и о том, существовало ли простран-
ство как такая реальность прежде, чем оно сделалось
предметом изучения геометрии, и возможно ли оно вооб-
ще, теряет всякое значение, как вопрос антиисторичный.
История геометрии точно так же является и историей про-
153
Ричард Рорти. Историография философии: четыре жанра
странства, как история метафизики - историей бытия (Ор.
cit. Р. 37-38). О Хайдеггере sub specie Рорти см.: Okrent М.
The Truth of Being and the History of Philosophy // Monist.
1981. Vol. 64. N 4. P. 501-517; Guignon C. On Saving
Heidegger from Rorty // Philosophy and Phenomenological
Research. 1986. Vol. 46. N 3. P. 401-417; Scharff R. Rorty
and Analytic Heideggerian Epistemology - and Heidegger //
Man and World. 1992. Vol. 25. N 3-4. P. 483-504; Woes-
sner M. Heidegger in America. Cambridge: Cambridge
University Press, 2011. P. 211-229.
76	Профессора философии учат студентов тому, чему
сами когда-то учились у таких же профессоров, чтобы сле-
дующее поколение профессоров философии учило студен-
тов тому же самому. Однажды возникнув, дисциплинар-
ный канон воспроизводит себя по инерции. «Обучаясь
в университете философии на текстах Декарта, мы усва-
иваем определенный язык и определенную проблемати-
ку, продолжая использовать ее в наших исследованиях
(или же - будучи историками философии - углубленно
занимаясь одним из аспектов его философии). Чтобы нас
понимали, мы принуждаем наших учеников читать Де-
карта, и цикл повторяется. Когда пишется учебник по
истории философии, исследователь не читает все работы,
вышедшие в последней четверти XVIII века, чтобы опре-
делить, что, скажем, “Критика чистого разума” и ее автор
заслуживает наибольшего внимания. Берется предше-
ствующий учебник философии, где раздел, посвященный
Канту, занимает почетное место, и его структура - с не-
которыми интерпретативными модификациями - вновь
воспроизводится» (Куренной В. Заметки о некоторых про-
блемах современной отечественной истории философии //
Логос. 2004. № 3-4 (43). С. 25).
77	Если верить составителям предметного указателя
в сборнике «Философия в истории», речь идет о высказы-
вании Фуко о Юме (Philosophy in History. Essays on the
154
Комментарии
Historiography of Philosophy. P. 401). Однако это выраже-
ние не встречается в текстах Фуко. Скорее всего, Рорти
заимствует его у канадского философа и историка науки
Я. Хакинга (см.: Hacking I. Michel Foucault’s Immature
Science // Nous. 1979. Vol. 13. N 1. P. 39-51). Рассуждая об
«археологии знания» как методе исторического исследо-
вания, Хакинг писал: «Даже величайшие интеллектуаль-
ные и культурные достижения внутри эпистем, согласно
Фуко, представляют собой лишь “начинку” анонимных
структур, упорядочивающих наше мышление. “Фигура,
которую мы зовем Юмом” (the figure whom we call Hume) -
вот характерное высказывание в духе Фуко, отражающее
суть дела, показывающее, какое место в “археологии гу-
манитарных наук” отводится живым историческим лич-
ностям... Любые концепты, фокусирующие внимание на
индивидуальном (сознании человека, его состояниях, ин-
тенциях), вызывают у него подозрение. Современная лите-
ратурная критика, особенно во Франции, в значительной
мере разделяет этот подход. Сам Фуко немало способство-
вал тому, чтобы понятия “литература” и “автор” оказа-
лись вычеркнуты из словаря культуры» (цит. по: Michel
Foucault: Critical Assessments. Vol. II / Ed. by B. Smart. L.;
N.Y.: Routledge, 1994. P. 178). Рорти высоко ценит Фуко
как «иронического теоретика» и историциста (сравнива-
ет с такими «ирониками», как Гегель, Ницше и Деррида),
а «Слова и вещи» относит к числу важнейших произведе-
ний современной западной «оруэлло-блумовской» культу-
ры - наряду с «Философскими исследованиями» Витген-
штейна, «Архипелагом Гулаг» Солженицына, «Лолитой»
Набокова и др. (см.: Rorty R. Contingency, Irony, and
Solidarity. P. 81-83). В то же время американский фило-
соф критикует Фуко как социального доктринера и иде-
олога, считая его философию «политически бесполез-
ной» и даже вредной. См. об этом: Rorty R. Achieving Our
Country: Leftist Thought in Twentieth-Century America.
Cambridge: Harvard University Press, 1998. P. 37
155
Ричард Рорти. Историография философии: четыре жанра
(«...фукианская теоретическая изощренность более бес-
полезна для левой политики, чем спекуляции Энгельса -
его диалектический материализм. У Энгельса, по крайней
мере, была эсхатология. У фукианцев нет даже ее»)* См.
также: Wartenberg Т.Е. Foucault’s Archaeological Method:
A Response to Hacking and Rorty // Philosophical Forum.
1984. Vol. 15. N 4. P. 345-364.
78	«Духовное» (нем.).
79	«Судьба», «участь», «рок» (нем.). В «Бытии и време-
ни» Хайдеггер обыгрывает термины «Geschick» (судьба),
«Geschichte» (история) и «schicken» (посылать). См. в пере-
воде В. Бибихина: «Судьбоносный исторический путь при-
сутствия (Das schicksalhafte Geschick des Daseins) в своем
“поколении” и с ним создает полное, собственное собы-
тие присутствия» (Хайдеггер М. Бытие и время. М.: «Ad
Marginem», 1997. С. 384-385); «экзистировать в модусе
судьбы» означает для сущего «быть в основании своей эк-
зистенции историчным» (там же, с. 385).
80	«Вершины зрят друг друга» (нем.). Выражение,
использованное М. Бродом в качестве эпиграфа к книге
о Генрихе Гейне («Heinrich Heine», 1934).
81	См.: Rorty R. Moral Identity and Private Autonomy:
The Case of Foucault // Rorty R. Essays on Heidegger and
Others. P. 193-198.
82	«Расколдованный» (нем.). У M. Вебера «расколдо-
вывание» (Entzauberung) - процесс демифологизации
(демистификации) природной и общественной жизни, по-
степенный поворот в истории европейской мысли от ма-
гизма и суеверий к рациональному познанию. Своей куль-
минации «расколдовывание» достигает в период расцвета
протестантизма, когда религия переходит от сосредоточе-
ния на потустороннем к «мирским делам» (см.: Вебер М.
Избранное: протестантская этика и дух капитализма /
Пер. с нем. П. Гайденко, М. Левиной, А. Филиппова. М.;
156
Комментарии
СПб.: «Центр гуманитарных инициатив», 2013. С. 532-
533). «Программой Просвещения было расколдовывание
мира. Оно стремилось разрушить мифы и свергнуть вооб-
ражение посредством знания» (Хоркхаймер М., Адорно Т.
Диалектика Просвещения. Философские фрагменты /
Пер. с нем. М. Кузнецова. М.; СПб.: «Медиум», «Ювента»,
1997. С. 16).
157
Библиография
Alexander Р. History of Philosophy: The Analytic Ide-
al // Proceedings of the Aristotelian Society. 1988. Supple-
mentary Volume 62. P. 191-208.
Alexander T.M. Richard Rorty and Dewey’s Metaphys-
ics of Experience Ц Southwest Philosophical Studies. 1980.
Vol. 5. P. 24-35.
Allen B. Is It Pragmatism? Rorty and the American
Tradition // A Pragmatist’s Progress? Richard Rorty and
American Intellectual History / Ed. by J. Pettegrew. Lan-
ham: Rowman & Littlefield, 2000. P. 135-150.
Ankersmit F. Rorty and History // New Literary His-
tory. 2008. Vol. 39. Nl. P. 79-100.
Arrington R.L. Philosophy and Its Past: Recent Encoun-
ters Ц Sewanee Review. 1983. Vol. 91. P. 309-321.
Ayers M. “The End of Metaphysics” and the Historio-
graphy of Philosophy // Philosophy, Its History and Historio-
graphy / Ed. by A. J. Holland. Dordrecht; Boston: D. Reidel,
1985. P. 27-40.
Ball T. Review of “Philosophy in History: Essays on the
Historiography of Philosophy” by R. Rorty, J.B. Schnee-
wind, Q. Skinner (eds.) // Ethics. 1986. Vol. 97. N 1. P. 281-
282.
158
Библиография
Barthold L.S. How Hermeneutical Is He? A Gadameri-
an Analysis of Richard Rorty // Philosophy Today. 2005.
Vol. 49. N 3. P. 236-244.
Bauman Z. Philosophy as the Mirror of Time // History
of the Human Sciences. 1992. Vol. 5. N 3. P. 57-63.
Beaney M. Analytic Philosophy and History of Philoso-
phy: The Development of the Idea of Rational Reconstruc-
tion // The Historical Turn in Analytic Philosophy / Ed. by
E. Reck. L.: Palgrave Macmillan, 2013. P. 231-260.
Begby E. Hermeneutics and Pragmatism // The Rout-
ledge Companion to Hermeneutics / Ed. by J. Malpas, H.-H.
Gander. L.; N.Y., 2015. P. 612-622.
Bernstein R. What is the Difference That Makes a Dif-
ference? Gadamer, Habermas, and Rorty // Proceedings of
the Biennial Meeting of the Philosophy of Science Associa-
tion. 1982. Vol. 2. P. 331-359.
Bernstein R. History, Philosophy, and the Question of
Relativism // At the Nexus of Philosophy and History / Ed.
by B.P. Dauenhauer. Athens: University of Georgia Press,
1987. P. 3-19.
Bernstein R. The Uses of History for Philosophic Cri-
tique // Bernstein R. The New Constellation: The Ethical-Po-
litical Horizons of Modernity-Postmodernity. Malden: Polity
Press, 1991. P. 18-27.
Bernstein R. American Pragmatism: The Conflict of
Narratives // Rorty and Pragmatism: The Philosopher Re-
sponds to His Critics / Ed. by H. J. Saatkamp. Nashville; L.:
Vanderbilt University Press, 1995. P. 54-67.
Bialostosky D.H. Dialogic, Pragmatic, and Hermeneutic
Conversation: Bakhtin, Rorty, Gadamer // The Bakhtin Cir-
cle Today / Ed. by M. Diaz-Diocaretz. Amsterdam; Atlanta:
Rodopi, 1989. P. 107-119.
159
Ричард Рорти. Историография философии: четыре жанра
Boisvert R.D. Rorty, Dewey, and Post-Modern Meta-
physics // Southern Journal of Philosophy. 1989. Vol. 27.
N 2. P. 173-193.
Boisvert R.D. Philosophy: Postmodern or Polytempo-
ral? // International Philosophical Quarterly. 2000. Vol. 40.
N 3. P. 313-326.
Bouma-Prediger S. Rorty’s Pragmatism and Gadamer’s
Hermeneutics // Journal of the American Academy of Reli-
gion. 1989. Vol. 57. N 2. P. 313-324.
Bredella L. Richard Rorty on Philosophy, Literature,
and Hermeneutics // The Yearbook of Research in English
and American Literature. Vol. 13 / Ed. by H. Grabes. Tubin-
gen: Gunter Narr Verlag, 1997. P. 103-124.
Brodsky G. Rorty’s Interpretation of Pragmatism //
Transactions of the Charles S. Peirce Society. 1982. Vol. 18.
N 4. P. 311-337.
Bruns G. Along the Fatal Narrative Turn (Toward an
Anarchic Theory of Literary History) // Modern Language
Quarterly. 1996. Vol. 57. N 1. P. 1-21.
Calder G. Rorty’s Politics of Redescription. Cardiff:
University of Wales Press, 2007.
Campbell J. Rorty’s Use of Dewey // Southern Journal
of Philosophy. 1984. Vol. 22. N 2. P. 175-187.
Caputo J.D. Parisian Hermeneutics and Yankee Herme-
neutics: The Case of Derrida and Rorty // Caputo J.D. More
Radical Hermeneutics: On Not Knowing Who We Are.
Bloomington: Indiana University Press, 2000. P. 84-125.
Caratiol P. Cultural Rhetoric and the Promise of Prag-
matist Histories // Reconceptualizing American Literary/
Cultural Studies / Ed. by W.E. Cain. N.Y.: Garland House,
1996. P. 143-156.
160
Библиография
Catana L. Philosophical Problems in the History of
Philosophy: What Are They? // Philosophy and Its Histo-
ry: Aims and Methods in the Study of Early Modern Phi-
losophy / Ed. by M. Laerke, J. Smith, E. Schliesser. Oxford:
Oxford University Press, 2013. P. 115-133.
Catana L, Intellectual History and the History of
Philosophy: Their Genesis and Current Relationship // A
Companion to Intellectual History / Ed. by R. Whatmore,
B. Young. Chichester: Wiley-Blackwell, 2016. P. 129-140.
ConwayDW. Of Depth and Loss: The Peritropaic Legacy
of Dewey’s Pragmatism // Dewey Reconfigured: Essays on
Deweyan Pragmatism / Ed. by C. Haskins, D.I. Seiple. Al-
bany: State University of New York Press, 1999. P. 221-240.
Dombrowski D. Rorty and Popper on the Footnotes to
Plato // Dialogos. 1987. Vol. 49. P. 135-145.
Dombrowski D. Rorty on Plato as an Edifier // Doing
Philosophy Historically / Ed. by P. Hare. Buffalo: Pro-
metheus Books, 1988. P. 73-84.
Duffy J, Insights Into and In the History of Philoso-
phy // American Catholic Philosophical Quarterly. 1999.
Supplementary Volume 73. P. 109-124.
Easton P. Rorty’s History of Philosophy as a Story of
Progress Ц Maritainian Studies. 1995. N 11. P. 85-97.
Edel A. A Missing Dimention in Rorty’s Use of Pragma-
tism // Transactions of the Charles S. Peirce Society. 1985.
Vol. 21. N 1. P. 21-38.
Fairfield P. Practice, Theory, and Anti-Theory: Richard
Rorty // Fairfield P. Philosophical Hermeneutics Reinter-
preted: Dialogues with Existentialism, Pragmatism, Critical
Theory, and Postmodernism. L.: Continuum, 2011.
Fisch M.H. Review of “Philosophy in History: Essays on
the Historiography of Philosophy” by R. Rorty, J.B. Schnee-
161
Ричард Рорти. Историография философии: четыре жанра
wind, Q. Skinner (eds.) // New Vico Studies. 1985. Vol. 3.
P. 208-209.
Fisk M. The Instability of Pragmatism // New Literary
History. 1985. Vol. 17. N 1. P. 23-30.
Frazier B. The Ethics of Rortian Redescription // Phi-
losophy and Social Criticism. 2006. Vol. 32. N 4. P. 461-492.
Gabriel J.M., Crick N. The Mirror of Narcissus: Histo-
ry, Metaphysics, and the Limits of Richard Rorty’s Pragma-
tism Ц Clio. 2006. Vol. 35. N 3. P. 351-368.
Garrison J. A Strong Poet’s Perspective on Richard
Rorty // Studies in Philosophy and Education. 1993. Vol. 12.
N 2. P. 213-221.
Goldman M. Rorty’s New Myth of the Given // Metaphi-
losophy. 1988. Vol. 19. N 2. P. 105-112.
Golinski J. Review of “Philosophy in History: Essays on
the Historiography of Philosophy” by R. Rorty, J.B. Schnee-
wind, Q. Skinner (eds.) // Radical Philosophy. 1985. Vol. 40.
P. 30-31.
Conway D.W. Of Depth and Loss: The Peritropaic Lega-
cy of Dewey’s Pragmatism // Dewey Reconfigured / Ed. by
C. Haskins, D.I. Seiple. Albany: State University of New
York Press, 1999. P. 221-248.
Gouinlock J. What Is the Legacy of Instrumentalism?
Rorty’s Interpretation of Dewey // Journal of the History
of Philosophy. 1990. Vol. 28. N 2. P. 251-269.
Graham D.W. Anachronism in the History of Philoso-
phy // Doing Philosophy Historically. P. 137-148.
Griswold C. Commentary on Dombrowski on Rorty on
Plato I I Doing Philosophy Historically / Ed. by P. Hare. Buf-
falo: Prometheus Books, 1988. P. 85-91.
Guignon C. Saving the Differences: Gadamer and
Rorty // Proceedings of the Biennial Meeting of the Phi-
162
Библиография
losophy of Science Association. 1982. Vol. 2: Symposia and
Invited Papers. P. 360-367.
Guignon C. Pragmatism or Hermeneutics? Epistemology
after Foundationalism /7 The Interpretive Turn: Philosophy,
Science, Culture / Ed. by J. Bohman, D. Hiley and R. Schus-
terman. Ithaca: Cornell University Press, 1991. P. 81-101.
Gutting G. Paradigms and Hermeneutics: A Dialogue
on Kuhn, Rorty, and the Social Sciences // American Philo-
sophical Quarterly. 1984. Vol. 21. N 1. P. 1-15.
Haack S. Vulgar Pragmatism: An Unedifying Pros-
pect // Haack S. Evidence and Inquiry: Towards Reconstruc-
tion in Epistemology. Oxford: Blackwell, 1993. P. 182-202.
Hacking I, Two Kinds of “New Historicism” for Philos-
ophers // New Literary History. 1990. Vol. 21. N 2. P. 343-
364.
Hall D.L. Richard Rorty: Prophet and Poet of the New
Pragmatism. Albany: State University of New York Press,
1994. P. 11-64.
Hart C.G. Grounding Without Foundations: A Conversa-
tion Between Richard Rorty and John Dewey to Ascertain
Their Kinship. Toronto: Patmos Press, 1993.
Hartshorne C. Rorty’s Pragmatism and Farewell to the
Age of Faith and Enlightenment // Hartshorne C. Creativity
in American Philosophy. Albany: State University of New
York Press, 1984. P. 252-264.
Hatfield G. The History of Philosophy as Philosophy //
Analytic Philosophy and History of Philosophy / Ed. by
T. Sorell, G.A.J. Rogers. Oxford: Oxford University Press,
2005. P. 97-101.
Hendley B. The Conversation Continues: Rorty and Dew-
ey Ц Process Studies. 1991. Vol. 20. N 2. P. 102-113.
163
Ричард Рорти. Историография философии: четыре жанра
Hollinger D,A, The Voice of Intellectual History in the
Conversation of Mankind // Hollinger D.A. In the American
Province: Studies in the History and Historiography of Ideas.
Bloomington: Indiana University Press, 1985. P. 167-175.
Hollinger D.A. Practical Reason and Hermeneutics //
Philosophy and Rhetoric. 1985. Vol. 18. P. 113-122.
Holowka J. Philosophy and the Mirage of Hermeneu-
tics // Reading Rorty: Critical Responses to ‘Philosophy and
the Mirror of Nature’ (and Beyond) / Ed. by A. Malachowski.
Oxford: Blackwell, 1990. P. 187-197.
Hroch J. American Pragmatism and Neo-Pragmatism
in Their Affinities with European Philosophical Hermeneu-
tics I I Pragmatism and Values: The Central European Prag-
matist Forum. Vol. 1 / Ed. by J. Ryder. N.Y.: Rodopi Press,
2004. P. 35-44.
Hunter I. The History of Philosophy and the Persona of
the Philosopher // Modern Intellectual History. 2007. Vol. 4.
N 3. P. 571-600.
Ingram D. Hermeneutics and Truth // Journal of the Brit-
ish Society for Phenomenology. 1984. Vol. 15. N 1. P. 62-78.
Janaway C. History of Philosophy: The Analytic Ideal //
Proceedings of the Aristotelian Society: Supplementary
Volume 62. P. 169-189.
Jeannot T.M. On Co-opting Pragmatism in the Debate
about Foundations: Dewey, Rorty and Whitehead // Trans-
actions of the Charles S. Peirce Society. 1987. Vol. 23. N 2.
P. 263-288.
Jenkins K. On “What Is History?”: From Carr and Elton
to Rorty and White. L.: Routledge, 1995. P. 97-133.
Jurist E.L. Recognizing the Past // History and Theory.
1992. Vol. 31. N 2. P. 163-181.
164
Библиография
Kegley J. History and Philosophy of Science: Necessary
Partners or Merely Roommates? // History and Anti-History
in Philosophy / Ed. by T. Lavine, V. Tejera. Dordrecht: Klu-
wer Academic Publishers, 1989. P. 237-255.
Koczanowicz L. The Choice of Tradition and the Tra-
dition of Choice: Habermas’ and Rorty’s Interpretation
of Pragmatism // Philosophy and Social Criticism. 1999.
Vol. 25. N 1. P. 55-70.
Kolenda K. Rorty’s Hermeneutic Roar // Southwest Phi-
losophy Review. 1984. Vol. 1. P. 85-97.
Kolenda K. Rorty’s Dewey // Journal of Value Inquiry.
1986. Vol. 20. N 1. P. 57-62.
Kolenda K. Misreading Rorty // Philosophy and Litera-
ture. 1991. Vol. 15. N 1. P. 111-117.
Kremer A. Gadamer and Rorty on the History of Phi-
losophy H Philosophy Today. 2013. Vol. 57. N 2. P. 129-141.
Lehtinen A.P. How to Study History: Relativist His-
toricism, Scientific Naturalism, and Pragmatic Objectivity.
URL: www.nordprag.org/papers/Pao/Lehtinen.docx.
Longford G. “Sensitive Killers, Cruel Aesthetics, and
Pitiless Poets”: Foucault, Rorty, and the Ethics of Self-Fash-
ioning // Polity. 2001. Vol. 33. N 4. P. 569-592.
Madison G.B. Philosophy without Foundations // Rea-
son Papers. 1991. N 16. P. 15-44.
Madison G.B, Coping with Nietzsche’s Legacy: Rorty,
Derrida, Gadamer // Madison G.B. The Politics of Postmo-
dernity: Essays in Applied Hermeneutics. Dordrecht: Kluwer
Academic Publishers, 2001. P. 13-31.
MacIntyre A. Philosophy, the ‘Other’ Disciplines, and
Their Histories // Soundings. 1982. Vol. 65. N 2. P. 127-
145.
165
Ричард Рорти. Историография философии: четыре жанра
MacIntyre A. Philosophy and Its History // Analyse &
Kritic. 1982. N 4. P. 102-113.
MacKenzie I. Pragmatism, Rhetoric and History // Po-
etics Today. 1995. Vol. 16. N 2. P. 283-299.
Makkreel R.A. Traditional Historicism, Contemporary
Interpretation of Historicity, and the History of Philoso-
phy I I New Literary History. 1990. Vol. 21. N 4. P. 977-991.
Malachowski A. Richard Rorty. Princeton: Princeton
University Press, 2002. P. 44-48, 88-92.
Margolis J. Dewey’s and Rorty’s Opposed Pragma-
tisms I I Transactions of the Charles S. Peirce Society. 2002.
Vol. 38. N 1-2. P. 117-135.
Marshall J.D. On What We May Hope: Rorty on Dewey
and Foucault // Richard Rorty: Education, Philosophy, and
Politics / Ed. by M.A. Peters, P. Ghiraldelli. Lanham: Row-
man and Littlefield Publishers, 2001. P. 79-99.
McCallum J. Pragmatism and the Theory of the Read-
er I I South African Journal of Philosophy. 1990. Vol. 9. N 2.
P. 68-88.
McCumber J. Philosophy and Freedom: Derrida, Rorty,
Habermas, Foucault. Bloomington: Indiana University
Press, 2000. P. 49-60.
Mesaro§ C. The History of Philosophy as Reconstruc-
tion // Procedia - Social and Behavioral Sciences. 2013.
Vol. 71. P. 6-13.
Miller S.A. John Dewey is a Tool: Lessons from Rorty
and Brandom on the History of Pragmatism // Transactions
of the Charles S. Peirce Society. 2014. Vol. 50. N 2. P. 246-
264.
Mitscherling J. Resuming the Dialogue // Anti-Founda-
tionalism and Practical Reasoning: Conversations Between
166
Библиография
Hermeneutics and Analysis / Ed. by E. Simpson. Edmonton:
Academic Printing & Pub, 1987. P. 121-134.
Mitscherling J. Philosophical Hermeneutics and “The
Tradition” // Man and World. 1989. Vol. 22. N 2. P. 247-250.
Mounce H.O. Rorty: The History of Philosophy //
Mounce H.O, The Two Pragmatisms: From Peirce to Rorty.
L.; N.Y.: Routledge, 1997. P. 210-228.
Nehamas A, What Should We Expect from Reading?
(There are Only Aesthetic Values) // Salmagundi. 1996.
N 111. P. 27-58.
Neiman A.M. Rorty’s Dewey: Pragmatism, Education,
and the Public Sphere // Studies in Philosophy and Educa-
tion. 1996. Vol. 15. N 1-2. P. 121-129.
Neville R.C. A Paleopragmatic Philosophy of History of
Philosophy // Pragmatism, Neo-Pragmatism, and Religion:
Conversations with Richard Rorty / Ed. by Ch.D. Hardwick,
D.A. Crosby. N.Y.: Peter Lang, 1997. P. 43-60.
Nielsen K, Can There Be Progress in Philosophy? //
Metaphilosophy. 1987. Vol. 18. N 1. P. 1-30.
NuyenA,T, Rorty’s Hermeneutics and the Problem of
Relativism Ц Man and World. 1992. Vol. 25. N 1. P. 69-78.
O’Hear A. The History that is in Philosophy // Inquiry.
1985. Vol. 28. N 4. P. 455-466.
Okrent M, The Truth of Being and the History of Phi-
losophy // Monist. 1981. Vol. 64. N 4. P. 501-517.
Oniscik M, Rational Reconstruction: An Approach to a
History of Philosophy Ц Soter. 2005. N 16 (44). P. 243-250.
Pettit P, Philosophy After Rorty // Philosophy, Its His-
tory and Historiography / Ed. by A. J. Holland. Dordrecht:
Reidel, 1985. P. 69-83.
167
Ричард Рорти. Историография философии: четыре жанра
Piaia G. Brucker versus Rorty? On the “Models” of the
Historiography of Philosophy // British Journal for the His-
tory of Philosophy. 2001. Vol. 9. N 1. P. 69-81.
Piercey R. The Uses of the Past from Heidegger to Rorty:
Doing Philosophy Historically. Cambridge: Cambridge Uni-
versity Press, 2009.
Portmess L. An Historicist View of Teaching Philoso-
phy // Teaching Philosophy. 1984. Vol. 7. N 4. P. 313-324.
Power M. Buchdahl and Rorty on Kant and the History
of Philosophy // The University of Western Ontario Series in
Philosophy of Science. 1988. Vol. 43; Metaphysics and Phi-
losophy of Science in the Seventeenth and Eighteenth Cen-
turies. P. 265-279.
Prawat R.S. Misreading Dewey: Reform, Projects,
and the Language Game // Educational Researcher. 1995.
Vol. 24. N 7. P. 13-22.
Presnell M. Icons, Fragments, and Ironists: Richard
Rorty and Contemporary Rhetorical Criticism // Recov-
ering Pragmatism’s Voice: The Classical Tradition, Rorty,
and the Philosophy of Communication / Ed. by L. Langsdorf,
A.R. Smith. Albany: State University of New York Press,
1994. P. 251-270.
Press G.A. Review of “Philosophy in History: Essays on
the Historiography of Philosophy” by R. Rorty, J.B. Schnee-
wind, Q. Skinner (eds.) // Journal of Chinese Philosophy.
1992. Vol. 19. N 2. P. 227-236.
Puolakka K. Literature, Ethics, and Richard Rorty’s
Pragmatist Theory of Interpretation Ц Philosophia. 2008.
Vol. 36. N 1. P. 29-41.
Putnam H. Liberation Philosophy // London Review of
Books. 1986. Vol. 8. N 5. P. 3-5.
168
Библиография
Ramberg В. Turning to Hermeneutics: On Pragmatism’s
Struggle with Subjectivity Ц Pragmatische Hermeneutic /
Ed. by M. Buschmeier, E, Hammer. Berlin: Felix Meiner Ver-
lag, 2011. P. 43-59.
Ramberg B, Davidson and Rorty: Triangulation and An-
ti-Foundationalism // The Routledge Companion to Herme-
neutics I Ed. by J. Malpas, H.-H. Gander. N.Y.; L.: Rout-
ledge, 2015. P. 216-235.
Redding P. History as Celebration or Justification?
Rorty versus the Non-Metaphysical Hegelians // Clio. 2002.
Vol. 31. N 4. P. 403-422.
Ree J. Review of “Philosophy in History: Essays on the
Historiography of Philosophy” by R. Rorty, J.B. Schnee-
wind, Q. Skinner (eds.) // History and Theory. 1986. Vol. 25.
N 2. P. 205-215.
Reynolds A. What Is Historicism? // International Stud-
ies in the Philosophy of Science. 1999. Vol. 13. N 3. P. 275-
287.
RisserJ. Rorty’s Pragmatism as Hermeneutic Praxis //
Modern Schoolman. 1986. Vol. 63. N 4. P. 275-287.
Schaefer J.D. Vico and Rorty // New Vico Studies. 1991.
Vol. 9. P. 100-110.
Rockmore T. Gadamer, Rorty and Epistemology as
Hermeneutics // Laval Theologique et Philosophique. 1997.
Vol. 53. N 1. P. 119-130.
Roth P.A. Politics and Epistemology: Rorty, MacIntyre,
and the Ends of Philosophy // History of the Human Scienc-
es. 1989. Vol. 2. N 2. P. 171-191.
Rothberg D.J. Gadamer, Rorty, Hermeneutics, and
Truth: A Response to Warnke’s “Hermeneutics and the So-
cial Sciences: A Gadamerian Critique of Rorty” // Inquiry.
1986. Vol. 29. N 1-4. P. 355-361.
169
Ричард Рорти. Историография философии: четыре жанра
Secada J. Review of “Philosophy in History: Essays on
the Historiography of Philosophy” by R. Rorty, J.B. Schnee-
wind, Q. Skinner (eds.) // Philosophy. 1986. Vol. 61. N 237.
P. 409-414.
Shusterman R. Beneath Interpretation: Against Her-
meneutic Holism I I Monist. 1990. Vol. 73. N 2. P. 181-204.
Smith N.H. Contingency and Self-Identity: Taylor’s
Hermeneutics vs Rorty’s Postmodernism // Theory, Culture
and Society. 1996. Vol. 13. N 2. P. 105-120.
Smith N.H. Weak Hermeneutics: Nietzsche, Rorty and
Postmodernism // Smith N.H. Strong Hermeneutics: Contin-
gency and Moral Identity. L., N.Y.: Routledge, 1997. P. 15-
18.
Sneddon A. Corn-Flake Hermeneutics // Kinesis. 1998.
Vol. 25. P. 60-77.
SteckerR. Pragmatism and Interpretation // Poetics To-
day. 1993. Vol. 14. N 1. P. 181-191.
StuhrJ.J. Rorty as Elvis: Dewey’s Reconstruction of
Metaphysics // StuhrJ.J. Genealogical Pragmatism: Philoso-
phy, Experience, and Community. Albany: State University
of New York Press, 1997. P. 117-130.
Suppe F. Hermeneutics, Eros and Education: Reply to
Rorty Ц Synergos. 1982. Vol. 2. P. 22-25.
TalmorE. Review of “Philosophy in History: Essays on
the Historiography of Philosophy” by R. Rorty, J.B. Schnee-
wind, Q. Skinner (eds.) // History of European Ideas. 1985.
Vol. 6. N 3. P. 355-358.
Taylor M.C. Paralectics // Taylor M.C. Tears. Albany:
State University of New York Press, 1990. P. 123-144.
Toews J.E. Intellectual History after the Linguistic
Turn: The Autonomy of Meaning and the Irreducibility of
170
Библиография
Experience // American Historical Review. 1987. Vol. 92.
N 4. P. 905-907.
Vattimo G. Hermeneutics and Anthropology // Vatti-
mo G, The End of Modernity: Nihilism and Hermeneutics in
Postmodern Culture. Baltimore: The Johns Hopkins Univer-
sity Press, 1985. P. 145-163.
Verges F.G. Rorty and the New Hermeneutics // Philoso-
phy. 1987. Vol. 62. N 241. P. 307-323.
Vessey D, Hermeneutics and Pragmatism // A Compan-
ion to Hermeneutics / Ed. by N. Keane, C. Lawn. Malden:
Wiley-Blackwell, 2016. P. 505-512.
Wachterhauser B.R. Introduction: Is there Truth af-
ter Interpretation? // Hermeneutics and Truth / Ed. by
B.R. Wachterhauser. Evanston: Northwestern University
Press, 1994. P. 1-23.
Wain K. Strong Poets and Utopia: Rorty’s Liberalism,
Dewey and Democracy // Political Studies. 1993. Vol. 41.
N 3. P. 394-407.
Walhout D. Hermeneutics and the Teaching of Philoso-
phy // Teaching Philosophy. 1984. Vol. 7. N 4. P. 303-312.
Warnke G. Hermeneutics and the Social Sciences: A Ga-
damerian Critique of Rorty // Inquiry. 1985. Vol. 28. N 3.
P. 339-357.
Warnke G. Hermeneutics and the “New Pragmatism” //
Warnke G. Gadamer: Hermeneutics, Tradition and Reason.
Stanford: Stanford University Press, 1987. P. 139-166.
Warnke G. Rorty’s Democratic Hermeneutics // Richard
Rorty I Ed. by Ch. Guignon, D.R. Hiley. Cambridge: Cam-
bridge University Press, 2003. P. 105-123.
Wartenberg T.E. Foucault’s Archaeological Method:
A Response to Hacking and Rorty // Philosophical Forum.
1984. Vol. 15. N 4. P. 345-364.
171
Ричард Рорти. Историография философии: четыре жанра
Watson R.A. Shadow History in Philosophy // Journal
of the History of Philosophy. 1993. Vol. 31. N 1. P. 95-109.
Williams B. Interpretation and Overinterpretation //
New York Review of Books. 1995. Vol. 42. N 2. P. 33-35.
Yolton J.W. Some Remarks on the Historiography of
Philosophy // Journal of the History of Philosophy. 1985.
Vol. 23. N 4. P. 571-578.
Zammito J.H. Rorty, “Historicism” and the Practice of
History: A Polemic // Rethinking History. 2006. Vol. 10.
N 1. P. 9-47.
Zammito J.H. Post-Positivist Realism: Regrounding
Representation I I The SAGE Handbook of Historical Theo-
ry / Ed. by N. Partner, S. Foot. P. 406-410.
Боброва Л. Об изменении отношения аналитической
философии к истории философии Ц Новейшие тенденции
в современной аналитической философии / Сост. В. Порус.
М.: АН, Институт философии, 1985. С. 41-70.
Борисова И. Ричард Рорти. Историография филосо-
фии: четыре жанра (реферат) // Современная аналити-
ческая философия: Сб. обзоров и рефератов. Вып. 1. М.:
ИНИОН, 1988. С. 47-59.
Дёмин И. Дилемма интернализма и экстернализма
в контексте реконструкции истории философии: Р. Рорти
и М. Мерло-Понти Ц Дёмин И. Философия истории в пост-
метафизическом контексте. Самара: Самарская гумани-
тарная академия, 2015. С. 116-128,
Джохадзе И. Неопрагматистская герменевтика: про-
шлое как материал для игрового экспериментирования //
Джохадзе И. Неопрагматизм Ричарда Рорти. М.: УРСС,
2001. С. 99-121.
172
Библиография
Джохадзе И. Ричард Рорти как историк философии //
История философии. 2012. № 17. С. 3-24.
Джохадзе И, Возможна ли объективная история фи-
лософии? Спор об анахронизме в аналитической фило-
софии XX-XXI веков // История философии: вызовы
XXI века / Отв. ред. Н.В. Мотрошилова. М: «Канон+»
РООИ «Реабилитация», 2014. С. 189-195.
Куренной В. Заметки о некоторых проблемах совре-
менной отечественной истории философии // Логос. 2004.
№ 3-4 (43). С. 3-29.
Логинов Е. Прагматизм и неопрагматизм: реконструк-
ция учения Дж. Дьюи у Р. Рорти // Вопросы философии.
2016. № 2. С. 192-203.
Никоненко С. Ироническое переописание аналити-
ческого метода в концепции Р. Рорти // Никоненко С.
Аналитическая философии: основные концепции. СПб.:
Издательство Санкт-Петербургского университета, 2007.
С.362-384.
Павлова Л. Прагматистская герменевтика Р. Рорти.
М., 1989 (деп. в ИНИОН РАН № 40446).
Пазолини Б. Соотношение эпистемологии и герме-
невтики в неопрагматизме Р. Рорти. - Дисс. на соиск. уч.
степ. канд. филос. наук. Новосибирск: Новосибирский го-
сударственный университет, 2005. С. 87-102.
Писарчик Л. Герменевтика Р. Рорти // Вестник Орен-
бургского государственного университета. 2014. № 7 (168).
С. 54-64.
Рокмор Т. Заметки об истории философии и ее отно-
шении к философскому «духу времени» (Zeitgeist) / Пер.
с англ. Н. Мотрошиловой // История философии: вызовы
XXI века. С. 70-73.
173
Ричард Рорти. Историография философии: четыре жанра
Румянцева Т., Белоус И. Ричард Рорти: «Какая исто-
рия философии возможна?» // Вестник Полоцкого госу-
дарственного университета. Сер. А. Гуманитарные науки.
2005. № 7. С. 82-88.
Рыбас А. Культура как разговор и структура: статус
анормальности в герменевтике Рорти // Материальная
и духовная культура: специфика взаимодействия. Сбор-
ник научных статей. СПб., 2000. С. 18-24.
Рыбас А, Элиминативная постфилософия Ричар-
да Рорти в контексте европейского нигилизма. - Дисс.
на соиск. уч. степ. канд. филос. наук. СПб.: Санкт-
Петербургский государственный университет, 2003.
С.115-125.
Сидоров И. Реконтекстуализация как герменевтиче-
ский принцип // Современная зарубежная философия:
проблемы трансформации на рубеже XX-XXI веков / Сост.
и отв. ред. А. Колесников. СПб.: СПбГУ, 1996. С. 20-21.
Целищева О, Ричард Рорти и кризис современной за-
падной философии // Вестник Томского государственно-
го университета. Философия. Социология. Политология.
2016. № 2 (34). С. 333-338.
Юлина Н. Ричард Рорти: разговор «через эпохи»,
«в эпохе» и историография философии // История фило-
софии. 1997. № 1. С. 136-163.
Юлина Н. Философия Джона Дьюи и постмодернист-
ский прагматизм Ричарда Рорти // Философский праг-
матизм Ричарда Рорти и российский контекст / Отв. ред.
А. Рубцов. М.: «Традиция», 1997. С. 156-188.
Юлина Н. Философская мысль в США. XX век. М.:
«Канон+» РООИ «Реабилитация», 2010. С. 461-470.
Аннотированный список книг
издательства «Канон+» РООИ «Реабилитация»
вы можете найти на сайте
http://www.kanonplus.ru
Заказать книги можно,
отправив заявку по электронному адресу:
kanonplus@mail.ru
Научное издание
Ричард
РОРТИ
Историография
ФИЛОСОФИИ:
четыре жанра
Ответственный за выпуск Ю.В. Божко
Редактор Н.М. Мышковская
Художник М.Б. Клюйко
Корректор Ю.В. Анисова
Компьютерная верстка Н.В. Золотаревой
Подписано в печать 25.12.2016
Формат 84 х lOSVgg. Гарнитура SchoolBookC
Уч.изд.л. 8,6. Усл.-печ.л. 9,24.
Тираж 1000 экз. Заказ 108.
Оригинал-макет подготовлен в издательстве «Канон+»
111672, Москва, ул. Городецкая, д. 8, корп. 3
Тел./факс +7(495)702-04-57
E-mail: kanonplus@mail.ru
Сайт: http://www.kanonplus.ru
Отпечатано в АО «Первая Образцовая типография»
Филиал «Чеховский Печатный Двор»
142300, Московская область, г. Чехов, ул. Полиграфистов, д. 1
Сайт: www.chpd.ru, E-mail: sales@chpd.ru, тел. 8(499)270-73-59
Известный американский фило-
соф-прагматист Р. Рорти рассуж-
дает о «жанрах» истории фило-
софии, критериях адекватности
интерпретации текстов, антиква-
ризме и презентизме, пытаясь
ответить на вопрос, поставленный
еще Гегелем: должен ли историк’ •
мысли быть объективным, ничего,
не привнося от себя, или же дис-
танция, отделяющая его от пред-
мета исследования, исключает воз-
можность такой беспристрастности.
издательство
КАЖН-ПЛЮС
ISBN 978-5-88373-053-4
9 785883 730534