СРЕДНИЕ ВЕКА
СБОРНИК
Редакционная коллегия:
А. И. ДАНИЛОВ (ответственный редактор)»
Е. В. ГУТНОВА, Л. А. КОТЕЛЬНИКОВА,
А. Д. ЛЮБЛИНСКАЯ,
Л. Т. МИЛЬСКАЯ (ответственный секретарь),
В. И. РУТЕНБУРГ, Г. Э. САНЧУК,
Ю. М. САПРЫКИН, 3. В. УДАЛЬЦОВА,
А. Н. ЧИСТОЗВОНОВ
(зам. ответственного редактора)
СРЕДНИЕ ВЕКА
ВЫПУСК
42
ИЗДАТЕЛЬСТВО «НАУКА»
МОСКВА 1978
Выпуск 42, раздел «Статьи», открывается обзорной статьей Е. В. Гутновой «Советская медиевистика за десять лет (1968—1977)», в которой подводятся итоги и намечаются некоторые задачи дальнейших исследований. Далее следуют разделы: «Сообщения», «Историография»; публикуются 10 рецензий и 6 аннотаций на новые книги, «Хроника».
В данном выпуске возобновлены разделы «Источниковедение» и «Публикации». Выпуск традиционно завершается разделом «Библиография».
„ 10703—299
С 042 (02)—78 БЗ—31—3—78
© Издательство «Наука», 1978 г.
СТАТЬИ
Е. В. Гутнова
СОВЕТСКАЯ МЕДИЕВИСТИКА ЗА ДЕСЯТЬ ЛЕТ (1968—1977)
К 60-лотпему юбилею Октябрьской революции советский народ пришел с новыми большими достижениями во всех сферах жизни и деятельности, в том числе и в области исторической пауки. Последний раз итоги развития советской медиевистики с достаточной полнотой подводились в нашей литературе в 1967 г., к 50-летию Октябрьской революции *.
Предлагаемая статья посвящена рассмотрению наиболее важных общих тенденций, наметившихся за прошедшее с тех пор десятилетие в изучении истории западноевропейского средневековья в пашей стране 1 2.
Ввиду небольших размеров статьи3 автору пришлось ограничиться лишь характеристикой наиболее существенных исследований в сфере медиевистики.
Начнем с некоторых фактов и цифр.
С 1968 по 1977 г. по истории стран Западной Европы в средние века было опубликовано свыше 3000 книг и статей, включая работы по истории литературы, искусства. Из этого числа перу историков принадлежит 65 книг: монографий исследовательского типа и страноведческих работ — 51, учебников и учебных пособии — 144. В их число входит новое, переработанное издание
1 См.: Вайнштейн О. Л. История советской медиевистики. Л., 1968; Гутнова Е. В. Пятьдесят лет советской медиевистики.— СВ, 1967, вып. 30; Она же. Советская медиевистика с середины 30-х годов до 1966 г,— Методологические и историографические вопросы исторической пауки Томск, 1967, вып. 5.
2 Мы пе касаемся здесь специально развития советского византиноведения с 1968 по 1977 г., которое за этот короткий период имело ряд больших успехов как внутри нашей страны, так и па международной арене и заслуживает особого рассмотрения.
3 В ней использованы обзоры медиевистики в отдельные годы этого десятилетия, публиковавшиеся рапсе в вашей печати: Гутнова Е. В. Развитие советской медиевистики (1968—1972).— Вестник АН СССР, 1972, №11; Гутнова Е. В., Чистозвонов Л. Н. Советская медиевистика.— В кп.: Развитие советской исторической науки 1970—1974 гг. М., 1974.
* Цифровые данные основаны па библиографии, составляемой И. П. Фроловой и публикуемой регулярно в сборниках «Средние века» (вып. 34
6
Е. В. Гутнова
учебника для университетов «История средних веков» в двух томах, вышедшее в 1977 г. Если в предшествующий период общее число изданий по истории западного средневековья колебалось от 230 до 250 в год, то в настоящее время оно составляет около 300 в год.
За истекшее десятилетие несколько выросли кадры медиевистов, в частности научной молодежи, в столичных и в периферийных вузах. В этом смысле благотворным оказалось создание ряда новых университетов, имеющих отдельные кафедры всеобщей истории, а иногда и кафедры истории древнего мира п средних веков. Расширилось и число периодических изданий, полностью или частично посвященных вопросам медиевистики. За истекшие годы вышло 11 выпусков сборника «Средние века», несколько повысился его тираж. В то же время медиевистская тематика все чаще стала проникать на страницы периодических изданий столичных и периферийных университетов и педагогических институтов («Ученые записки», «Известия», «Вестники»).
Ряд университетов публикует отдельные тематические сборники по всеобщей истории или даже специально по истории средних веков 5. Некоторые из этих сборников еще до 1968 г., другие — в последнее десятилетие приобрели периодический характер и превратились в межвузовские издания, нередко посвященные узловым проблемам истории средних веков. Среди них наиболее известны «Аптпчная древность и средние века» Свердловского университета (вышло 12 выпусков), «Методологические и историографические вопросы исторической науки» Томского университета, где, в частности, широко освещаются и проблемы историографии средних веков (с 1968 г. вышло пять выпусков), «Средневековый город», издаваемый Саратовским университетом (вышло три выпуска), «Проблемы социальной структуры и идеологии средневекового общества» Ленинградского университета (первый выпуск вышел в 1974 г.), два сборника Горьковского университета: «Страны Средиземноморья в эпоху феодализма» (два выпуска) и «Англия XIV—XVII вв. и проблемы генезиса капитализма» (вып. 1—3). Появление этих периодических изданий свидетельствует не только об отмеченном уже расширении круга советских медиевистов в масштабе всей страны, по и о разнообразии тематики их
36, 37, 39—41), дополненной собственными данными Е. В. Гутновой за 1976—1977 гг.
5 Только за последние четыре года, Папример, такие сборники выпустили Минский университет (Вопросы истории древнего мира и средних веков. Минск, 1974), Тульский педагогический институт (Вопросы всеобщей истории. Тула, 1973), Ивановский педагогический институт (Вопросы всеобщей истории. Иваново, 1973), Горьковский педагогический институт (Актуальные вопросы истории и историографии, всеобщей истории XIX—XX веков. Горький, 1975, вып. 1-2) и др.
Советская медиевистика за 10 лет
7
исследований, о зарождении центров научной специализации в отдельных университетах, а также о частичном преодолении инерции представлепий о «неактуальности» медиевистики, к сожалению, кое-где еще бытующих.
Важно только, чтобы к статьям, публикуемым в этих специальных периферийных изданиях, предъявлялись бы достаточно высокие научные требования, традиционные в советской медиевистике.
Перейдем к краткому обзору того, что сделано в области исследования истории средних веков за последние десять лет.
В сфере социально-экономической истории внимание ученых, занимавшихся ранним средневековьем, концентрировалось по-прежнему на проблемах генезиса феодализма. Применительно к отдельным регионам они были освещены в монографии А. Р. Корсунского «Готская Испания» (1969) и в опубликованной совсем недавно книге С. Д. Ковалевского «Образование классового общества и государства в Швеции» (1977), а также в докторских диссертациях М. Л. Абрамсон «Формирование феодальных отношений в Южной Италии в X—XIII вв.» (защищена в 1968 г.) и Я. Д. Серовайского «Проблемы развития феодальной собственности во Франции с IX по XIII в.» (защищена в 1970 г.). Материалы этих докторских диссертаций были отражены в многочисленных статьях 6. Научные исследования М. Л. Абрамсон, С. Д. Ковалевского, А. Р. Корсунского посвящены истории стран, генезис феодализма в которых ранее в советской медиевистике не изучался. Вопросы складывания феодализма во Франции разрабатывались также в работах А. Р. Корсунского, А. Я. Шевеленко, А. В. Конокотина7, в раннесредневсковой Англии—М. Н. Соколовой8 9, К. Ф. Савело ®, Германии — Л. Т. Мильской10 11, лангобардской Италии — И. А. Дворецкой п.
Новым в разработке социальной и экономической истории ран-пего средневековья является интерес ряда историков к пробле
6 Из напечатанных в последнее десятилетие см.: Абрамсон М. Л. Южно-итальянская община в IX—XIII вв.— СВ, 1909, вып. 32; Серовайский Я. Д. О путях формирования феодальной собственности на леса и пастбища во Франкском государстве.— СВ, 1971, вып. 33.
7 Корсунский А. Р. О статусе франкских колонов.— СВ, 1971, вып. 33; Шевеленко А. Я. Начальные формы феодальной собственности в Бретани.—
В кп.: Европа в средние века: экономика, политика, культура. М., 1972; Конокотин .1. И. К вопросу о времени возникновения цензивы в феодальной Франции.—СВ, 1973, вып. 3(5.
8 Соколова М. II. Поместье в Англии до нормандского завоевания.— СВ, 1969, вып. 32: 1971, вып. 33.
9 С аве ло К. Ф. Раннефеодальная Англия. Л., Изд-во ЛГУ, 1977.
10 Милъская Л. Т. Некоторые проблемы формирования крестьянства раннефеодальной Германии.— СВ, 1976, вып. 40.
11 Дворецкая И. А. О социально-политических противоречиях в лангобардском обществе.—СВ, 1977, вып. 41.
8
Е. В. Гутнова
мам истории городских поселений этого периода, выявлению их типологии, их экономического значения и роли в процессе генезиса феодализма 12 13.
С конца 60-х годов наметилась новая плодотворная тенденция к созданию работ обобщающего характера, в которых конкретный материал по истории разных стран и областей Западной Европы в раннее средневековье рассматривался в сравнительно-историческом и типологическом плане. Этим вопросам были посвящены доклады и статьи А. И. Неусыхипа, А. Д. Люблинской, 3. В. Удальцовой и Е. В. Гутновой, А, Р. Корсунского,3. В основу типологических построений этих авторов был положен критерий социально-экономических отношений. Прежде всего они учитывали характер взаимодействия элементов феодализма, вызревавших в недрах рабовладельческой формации, с одной стороны, и общинно-родового строя — с другой, если речь шла о «синтез-ном» пути развития, или характер эволюции варварских обществ в направлении феодализма там, где синтез отсутствовал или не играл существенной роли. В частности, в статье Е. В. Гутновой и 3. В. Удальцовой была предпринята попытка, опираясь па этот критерий, выделить три основных пути генезиса феодализма в Европе: тип, в котором в равном соотношении синтезировались элементы феодализма, вызревавшие в позднеримском и варварском обществах (характерный для северо-западных областей Франкского тосударства); тип с преобладанием позднеримского влияния, особенно ярко выраженный в Византии, по сложившийся также и в Юго-Западной Европе; тип с явным превалировапием спонтанного разложения варварского общинного строя или полным отсутствием синтеза (Англия, страны Скандинавии).
12 См.: Котельникова Л. А. Итальянский город раннего средневековья него роль в процессе генезиса феодализма.— СВ, 1975, вып. 38; Стам С. М. Некоторые тенденции в современной буржуазной историографии средневекового города.— Там же; Корпачева М. Е. Догородскис очаги и начало градообразовательного процесса в Каркассопском районе в средние века.— В кн.: Средневековый город. Саратов, 1974, вып. 2; Абрамсон М. Л. Характерные черты южноитальянского города в раннее средневековье (VI— XI вв.).— СВ, 1976, вып. 40.
13 Неусыхин А. И. Дофеодальный период как переходная стадия развития от родо-племенного строя к раннефеодальному.— В кп.: Проблемы истории докапиталистических обществ. М., 1968; Люблинская А. Д. Типология раннего феодализма и проблема германо-романского синтеза.— СВ, 1968, вып. 31; Удальцова 3. В., Гутнова Е. В. Проблемы генезиса феодализма в Европе. М., 1970 (доклад на XIII Международном конгрессе историков в Москве); Корсунский А. Р. Раннефеодальное государство и формирование феодальной собственности в Западной Европе. М., 1970 (Доклад на V конгрессе эконом, истории в Ленинграде). См. также: Соколова М. Н. Существовал ли дофеодальный период в Западной Европе.— ВИ, 1969, № 8; Шевеленко А. Я. К типологии генезиса феодализма.— ВИ, 1971, № 1.
Советская медиевистика за 10 лет
9
Появились в этой области исследования и отдельные спорные работы. В статьях М. Я. Сюзюмова и монографиях В. Т. Сиро-тенко предлагается очень слабо аргументированная и вызывающая принципиальные возражения концепция о всеобщности син-тезного и даже в основе своей романистического пути генезиса феодализма в Европе, утверждается, что у древних германцев издавна существовало классовое раннерабовладельческое общество, а потому варварские вторжения V—VI вв. были фактором регрессивным, несли с собой не гибель рабовладельческого строя, а напротив, его консервацию 14 15.
С другой стороны, Л. Я. Гуревич не вполне обоснованно абсолютизировал роль варварской социально-политической и культурной традиции в процессе генезиса феодализма не только в Северной, но и в Западной Европе в целом, недооценивая роль синтеза в этом процессе; при этом главным источником феодализации общества он считал установление «личностных связей», производными от которых, по его мнению, были изменения в аграрных и социальных отношениях феодалпзирующихся варварских обществ *5.
Хотя обе эти концепции пе разделяются большинством советских медиевистов, пх появление свидетельствует о необходимости дальнейшей научной разработки и уточнения ряда проблем истории раннего средневековья: как следует понимать «синтез», каковы были его роль и характер и как он влиял па темпы процесса феодализации, какие элементы позднеримского и варварского строя синтезировались, какие отмирали, как воздействовало на развитие феодализационного процесса наличие в том или ином регионе поселений городского типа, какова была роль в этом процессе борьбы народных масс, а также политики раннефеодальных государств? Требует дальнейших исследований п вопрос о характере и особенностях революционного перехода от античности к средневековью, важный для решения проблемы генезиса феодализма в целом.
Изучение в советской медиевистике социально-экономической истории периода развитого феодализма концентрируется па двух традиционных проблемах — аграрной эволюции феодального общества и истории городов в этот период. Их объединяет более общая, ключевая для всего данного периода проблема, поставленная
14 Сюзюмов М. Я. Дофеодальный период — Античная древность и средние века. Свердловск, 1972, вып. 8; Он же. Закономерный переход к феодализму и синтез.— Там же. Свердловск, 1975, вып. 12; Сиротенко В. Т. Введение в историю международных отношений в Европе во второй половине IV — начале VI в. Пермь, 1973; Он же. История международных отношений в Европе во второй половине IV — начале VI в. Пермь, 1975.
15 Гуревич Л. Я. Проблемы генезиса феодализма в Западной Европе. М., 1970.
10
Е. В. Гутнова
еще в предшествующие годы в работах Е. Л. Космипско-го, С. Д. Сказкина, II. II. Грацианского, А. В. Копокотипа и других советских медиевистов старшего поколения,— о воздействии товарно-денежной экономики на аграрную и социальную структуру феодального общества.
Этой тематике на материале Северной Франции и Северо-Западной Германии была посвящена монография Ю. Л. Бессмертного «Феодальная деревня и рынок в Западной Европе XII—XIII вв.» (1969), написанная с применением математических методов. Одному из аспектов аграрной эволюции XI—XIII вв. были посвящены докторская диссертация, ряд статей и книга К. Д. Авдеевой «Внутренняя колонизация и развитие феодализма в Англии в XI — XIII вв.» (1973), в которой широко использовались данные топонимики. Проблемы аграрной истории Германии периода XIV— XVI вв. рассматривались в статьях 16 и докторской диссертации В. Е. Майера «Развитие производительных сил сельского хозяйства и аграрные отношения в Германии XV—XVI вв.» (защищена в 1968 г.). Для всех этих и других работ по этой тематике характерен особый интерес к вопросам развития производительных сил в сельском хозяйстве — агротехники, урожайности, производительности труда 17.
Продолжается исследование вопросов, связанных с воздействием товарно-денежных отношений на феодальную деревню, особенно на экономическое, социальное и правовое положение крестьянства, в частности на эволюцию форм ренты, крестьянской зависимости, сельской общины. Эти вопросы отражены в статьях Л. А. Котельниковой, А. Д. Люблинской, В. В. Самаркина, Ю. Л. Бессмертного, А. В. Копокотипа, М. А. Барга, К. Д. Авдеевой и др.18 Некоторые медиевисты (Ю. Р. Ульянов н 10. И. Пи
16 Майер В. Е. Социально-экономические сдвиги в районах производства и торговли вайдой в Германии XIV—XVII вв.— СВ, 1971, вып. 34 и др.
17 См. также: Серовайский Я. Д. Севообороты средневековой Франции (IX—XIII вв.).— СВ, 1972, вып. 35; Котельникова Л. А. Агрикультура и урожайность зерновых в Тоскане в XII—XIV вв.— СВ, 1973, вып. 36; Бессмертный Ю. Л. Некоторые данные по истории земледелия в бассейне Рейна в XII—XIII вв.— В кп.: Европа в средние века... М., 1972.
18 Котельникова Л. А. Кредитно-ростовщические операции в итальянской деревне в XII—XIV вв. и их влияние на экономическое и социальное положение крестьянства.— СВ, 1973, вып. 37; Люблинская А. Д. Сельская община и город в Северной Франции.— СВ, 1975, вып. 38; Самаркин В. В. Тосканская испольщина в начале XV в.—СВ, 1971, вып. 33; Бессмертный Ю. Л. Северофранцузский серваж.— СВ, 1971, вып. 33; 1972, вып. 35; Конокотин А. В. Цензива в деревне Северной Франции в период развитого феодализма (XII—XIV вв.).— СВ, 1975, вып. 39; Барг М. А. XIV в. в истории манора Ислип (Оксфордшир). Эволюция поземельных и рентных отношений.— СВ, 1976, вып. 40; Авдеева К. Д. Внутренняя колонизация и судьбы крестьянства в Англии XII—XIII вв.— СВ, 1977, вып. 41; Серовайская Ю. Я. Крестьянские общины в системе заповедного королевского леса в Англии в XI—XIII вв.— СВ, 1975, вып. 39.
Советская медиевистика за 10 лет
11
сарев) изучают воздействие товарно-денежных отношений на положение и социальную позицию разных групп господствующего класса в Англии XIV—XV вв.19
Советские ученые исследуют разные аспекты истории средневекового города в период его расцвета, в сферу их интересов вовлекаются все новые страны и периоды. В монографии С. М. Ста-ма «Экономическое и социальное развитие раннего города. Тулуза XI—XIII вв.» (1969) прослежен генезис и первые этапы развития крупного городского центра, как новообразования, в регионе с сильными пережитками римских институтов и права. В книге Т. С. Осиповой «Ирландский город и экспансия Англии в XII—XV вв.» (М., 1973), напротив, был исследован своеобразный ирландский вариант развития средневекового города в зоне бессинтсзного складывания феодализма, происходившего к тому же под воздействием иноземной экспансии. В книге С. Л. Плешковой «К истории купеческого капитала во Франции в XV в.» (М., 1977) на материале деятельности Жака Кёра была обрисована роль купеческого капитала в системе экономики феодального строя накануне его разложения, начавшегося в XVI в.
Ряд работ посвящен социальной структуре городов периода развитого феодализма, а также проблеме формирования городского сословия (преимущественно в Англии и Франции) 20 21. В исследованиях Я. А. Левицкого, С. М. Стама, А. А. Сванидзе, Л. А. Котельниковой, В. И. Рутенбурга анализировались экономические отношения между городом и деревней в период развитого феодализма, роль в них городского рынка, а также развитие ремесленного производства как в городах, так п в сельской округе2*.
19 Ульянов Ю. Р. Образование и эволюция структуры манора Стонор в XIV—XV вв.— СВ, 1971, вып. 34; 1972, вып. 35; Писарев Ю. И. Место служилого рыцарства в социально-политической жизни Англии XIV века.—СВ, 1973, вып. 37.
Стам С. М. Складывание социальной структуры средневекового города (XI—XIII вв.).— СВ, 1971, вып. 34; Кириллова А. А. Ученичество в торговых и ремесленных гильдиях английских городов XIV—XV вв.— СВ, 1971, вып. 33; Рутенбург В. И. Социальный состав городского населения и социальная борьба в Генуе в XVI в.— СВ, 1975, вып. 38; Репина Л. П. К вопросу о профессиональной и имущественной дифференциации городского сословия в Англии XIV в.— СВ, 1975, вып. 38; Негуляева Т. М. Складывание городского патрициата в средневековом Страсбурге (XII— начало XIV в.).—Средневековый город. Саратов, 1974, вып. 2; Петрова С. II. Социальный состав магистрата Йорка в XIV—XVI вв.— Там же. ('аратов, 1975, вып. 3; Яброва М. М. Лондонские ливрейные компании и так называемый процесс амальгамации.— Там же, 1974, вып. 2.
21 Котельникова Л. А. Сукноделие в сельской округе городов Тосканы в XIII—XIV вв. и политика города и цеха.—В кн.: Европа в средние века... М., 1972; Левицкий Я. А. Ранний этап развития сукноделия в английских городах (XII—XIII вв.).— Там же; Стам С. М. Борьба за городской соляной рынок в Тулузе в XI—XII вв.— Там же; Сванидзе А. А. Социальные аспекты организации шведского рыболовства в XV в.—
12
Е. В. Гутнова
Эти исследования позволили обнаружить специфику связей между городом и деревней, а также складывания внутреннего рынка в разных странах и проследить воздействие этой специфики на эволюцию городов и феодального строя в целом в каждой из этих стран.
И в этой области предпринимались усилия к обобщению накопленного за последние годы локального и регионального материала в сравнительно-историческом и типологическом плане 22.
Работавшие в этом направлении Я. А. Левицкий и С. М. Стам при этом существенно разошлись во мнениях: Я. А. Левицкий, как и значительное большинство советских медиевистов, видел в средневековом городе органический компонент феодальной экономической и социальной системы па определенном этапе ее развития 23. С. М. Стам же, напротив, неоднократно подчеркивал пе-феодальную природу городской экономики, автономность города при феодализме как носителя новых, «нефеодальных» экономических и социальных отношений 24. Эта общая проблема, как и ряд других спорных вопросов истории средневекового города, была предметом обсуждения на конференции советских медиевистов-урбанистов, проходившей в Саратове в сентябре 1977 г.25
В последнее десятилетие заметно активизировался интерес ученых к социально-экономическим проблемам XIV—XV вв. в области аграрной и городской истории. Здесь, в частности, совет ские медиевисты продолжали оспаривать до сих пор распространенную в западной литературе теорию «кризисов» XIV—XV вв., привлекая для этой цели новый материал, почерпнутый нередко из ранее не изучавшихся источников 26. Вместе с тем усиление
Там же; Она же. Обмен и эволюция средств обращения в Швеции с XIII до начала XVI в.— СВ, 1976, вып. 40; Рутенбург В. Л. Торговые пути в XV—XVI вв. по итальянским хроникам.— СВ, 1975, вып. 38; Котельникова Л. А. Торговые пути и некоторые стороны социально-экономического развития Центральной Италии в XII—XV вв.— Там же; Карпачева М. Е. Становление ремесленно-торговой экономики в мелких городских центрах Каркассопского района в средние века.— Средневековый город. Саратов, 1975, вып. 3.
22	См., например, типологию городов Западной Европы в статье: Левицкий Я. А. Некоторые проблемы .западноевропейского города периода развитого феодализма.— ВИ, 1969, № 9.
23	Там же.
24	Стам С. М. Средневековый город и проблема возникновения нефеодальных форм собственности.— Средневековый город. Саратов, 1974, вып. 2.
25	Отчет об этой конференции см. в настоящем сборнике.
26	Котельникова Л. А. Аграрная история Италии XIV—XV вв. в современной медиевистике и концепция «кризиса».— СВ, 1976, вып. 40; Чистозво-нов А. Н. Пересмотр концепции «кризиса феодализма» XIV—XV и XVII вв. в бельгийской и нидерландской историографии.— ВИ, 1970, № И; Он же. К вопросу об эволюции итальянской и нидерландской экономики и торговли в условиях европейской «экономической депрессии» XIV—XV вв,- СВ, 1977, вып. 41.
Советская медиевистика за 10 лет
13
интереса к этому периоду в советской историографии вызывается также стремлением глубже понять сущность и механизм происходившей в эти столетия трансформации феодальных отношений, обострения классовой и социальной борьбы в городе и деревне, изменений в структуре и политике феодального государства. Тенденция к сравнительно-историческому изучению проявилась и по отношению к периоду развитого феодализма. В статьях Е. В. Гутповой и 3. В. Удальцовой предпринята попытка построить типологию динамики феодального строя в разных областях Западной Европы и в Византии 27. Однако разработка этой большой комплексной проблемы требует дальнейших конкретных исследований.
Для изучения позднего средневековья центральными в области социально-экономической истории оставались проблемы разложения феодализма и генезиса капитализма, а также влияния этих процессов на все стороны общественного и политического развития.
Наиболее значительными исследованиями последнего десятилетия в этой области были книга М. М. Смирила «К истории раннего капитализма в германских землях» (М., 1969), поставившая на материале Германии ряд важных вопросов истории раннего капитализма не только в этой стране, но п в Европе в целом, и книга В. И. Рутенбурга «Италия и Европа накануне нового времени» (Л., 1974). В этой работе комплексного характера ставятся основные проблемы генезиса капитализма, политического строя и культуры Италии в XVI в. Автор подвергает частичному пересмотру концепцию полного экономического упадка Италии в конце XV—XVI вв.
Этой же проблеме посвящены статьи 28 и докторская диссертация А. Д. Роловой «Флоренция и проблема экономического упадка Италии (вторая половина XVI —начало XVII в.)» (защищена в 1974 г.).
В ряде работ нашли отражение многие вопросы аграрного развития разных стран Европы в этот период: разложение феодальных отношений в деревне, обезземеливание крестьянства в ходе первоначального накопления, развитие буржуазного фермер
27 См.: Гутнова Е. В., Удальцова 3. В. К вопросу о типологии развитого феодализма в Западной Европе.— В кн.: Проблемы социально-экономических формаций. М., 1975; Удальцова 3. В. Проблемы типологии феодализма в Византии.— Там же; Она же. Византия и Западная Европа (типологические наблюдения).— В кн.: Византийские очерки. М., 1977.
28 Ролова А. Д. Экономическое положение трудящихся масс во Флоренции во второй половине XVI — начале XVII в. Рига, 1974; Она же. Налоговая политика тосканских герцогов во второй половине XVI — начале XVII в.— СВ, 1977, вып. 41.
и
Е. В. Гутнова
ства и др.29 Продолжалось изучение процессов, происходивших в это время в промышленности и торговле 30.
Тенденция к обобщениям и сравнительно-историческому анализу накопленного материала по социально-экономической истории позднего средневековья отразилась в серии сборников 31, изданных секцией «Генезиса капитализма» Научного совета АН СССР «Закономерности исторического развития и перехода от одной социально-экономической формации к другой». Два из этих сборников, вышедшие в последнее десятилетне,— «Теоретические и историографические проблемы генезиса капитализма» (1969) и «Проблемы генезиса капитализма» (1970) в значительной мере посвящены изучению этого процесса в Западной Европе как в конкретно-историческом, так и в теоретическом плане.
Обобщающий характер носили и статьи Л. Н. Чистозвонова по этой проблематике 32, в которых сформулированы принципы комплексного стадиально-регионального подхода к проблеме генезиса капитализма в целом. Этот подход предполагает установление общих закономерностей этого процесса, их деформаций и отклонений в отдельных странах и регионах, в зависимости от стадии
29	Майер В. Е. Социально-экономические сдвиги в районах производства и торговли вайдой в Германии XIV—XVII вв.— СВ, 1971, вып. 34; Червонная Т. М. Крестьянство юга Парижского района в XVI—XVII вв.— Там же; Она же. Проблема становления капиталистического фермерства во Франции.— СВ, 1972, вып. 35; Она же. Крестьянство Шампани в наказах 1614 г.— Проблемы социальной структуры и идеологии средневекового общества. JL, 1974, вып. 1; Некрасов Ю. К. К проблеме генезиса немецкой буржуазии XV—XVI вв.— Уч. зап. Ленингр. пед. ин-та им. Л. И. Герцена (Вологда), 1971, т. 518; Денисенко И. П. Некоторые вопросы хозяйственного уровня кастильской деревни второй половины XVI в.— В кн.: Вопросы всеобщей истории. Красноярск, 1972, вып. 2; Он же. Отчуждение селений и земель королевской властью в Испании XVI в.— СВ, 1976, вып. 40; Савина Н. В. О характере эксплуатации земельных владений Фуггерами в первой половине XVI в.— СВ, 1977, вып. 41.
30	Молдавская М. А. Развитие капиталистических отношений в книгопечатном производстве Франции.—СВ, 1971, вып. 33; Немилое А. Н. К вопросу о формах раннекаппталистического производства в Нюрнберге.— Средневековый город. Саратов, 1974, вып. 2; Штокмар В. В. Некоторые данные Тюдоровского законодательства об упадке английских провинциальных городов в XVI в.— Там же; Яброва М. М. О раннем этапе проникновения купеческого капитала в мелкое производство в Лондоне.-^ Проблемы социальной структуры и идеологии... Л., 1974, вып. 1; Савина Н. В. Южнонемецкий торгово-ростовщический капитал в горном деле за пределами германских земель в XVI в.— СВ, 1976, вып. 40; Фарадже-ва С. А. К вопросу об эволюции «дирекционного принципа» в горном деле Саксонии XVI в.— СВ, 1977, вып. 41.
31	К настоящему времени вышло уже пять сборников: 1963, 1965, 1968, 1969 и 1970 гг.
32	Чистозвонов А. Н. Некоторые аспекты проблемы генезиса капитализма.— ВИ, 1968, № 5; Он же. Судьбы раннего капитализма в республике Соединенных провинций.— ВИ, 1972, № 4; Он же. Историческое место XVI в. в процессе генезиса капитализма в Европе.— СВ, 1975, вып. 38.
Советская медиевистика за 10 лет
15
этого процесса, на которой он изучается в каждой стране и с учетом их взаимодействия с регионами более высокого развития капитализма 33.
За последнее десятилетие после некоторого перерыва заметно оживилось изучение социальной и классовой борьбы эпохи средневековья, в частности классовой борьбы крестьянства, а также его идеологии и социальной психологии. Шире, чем раньше, изучались различные еретические движения, трактуемые как выражение социального протеста. Продолжались исследования в области истории Реформации и раппих буржуазных революций34. Одному из крупных еретических движений XIV—XV вв.— ереси лоллардов — посвящена монография Е. В. Кузнецова 35.
Широкий круг вопросов, связанных с классовой борьбой и идеологией средневекового крестьянства, рассматривается в монографии IO. М. Сапрыкина «Социально-политические взгляды английского крестьянства в XIV—XVII вв.» (М., 1972). Проследив эволюцию этих взглядов за четыре столетия, автор показал две разные тенденции в их развитии: радикальную — уравнительную и умеренную, примиренческую по отношению к феодальному строю.
Вопросы социальной борьбы в городах освещает монография А. А. Кирилловой «Классовая борьба в городах Восточной Англии в XIV в.»36 В статьях Е. В. Гутновой, Л. Н. Чпстозвонова,
33 Эти принципы наиболее четко определены в статье: Чистозвонов А. Н. К вопросу о стадиально-региональном методе сравнительно-исторического изучения буржуазных революций XVI—XVII вв. в Европе.— В кн.: Проблемы социально-экономических формаций... М., 1975.
34 См. соответствующие разделы работ: История Италии. М., 1970, т. 1; История Франции. М., 1972, т. 1; История Швеции. М., 1974; Корсунский А. Р. История Испании в IX—XIII вв. М., 1976, а также статьи: Каменецкий В. А. Требования кентских повстанцев 1450 г. и политическая программа Джона Фортескью.—СВ, 1971, вып. 33; Некрасов Ю. К. Радикально-бюргерская оппозиция в Аугсбурге в 70-е годы (ход движения и социальный состав участников).— Там же; Он же. Происхождение и программа деятельности радикально-бюргерской оппозиции в Аугсбурге в 70-е годы XV в.— СВ, 1975, вып. 39; Первухин В. В. Реформационное движение в Любеке в 1529—1530.—СВ, 1977, вып. 41; Рутенбург В. И. Социальный состав городского населения и социальная борьба в Генуе в XVI в.— СВ, 1975, вып. 38; Молдавская М. А. Движения городских низов в Дижоне в первой половине XVI в.— Средневековый город. Саратов, 1975, вып. 3; Сказкин С. Д., Самаркин В. В. Дольчино и Библия.— СВ, 1975, вып. 38; Керов В. Л. Из истории борьбы народных масс против католической церкви в эпоху феодализма. М., 1970; Он же. Народное еретическое движение бегипов юга Франции и Петр Иоанн Оливи.— В кн.: Французский ежегодник. М., 1970; Чистозвонов А. Н. Роль кальвинизма в Нидерландской буржуазной революции XVI в.— СВ, 1971, вып. 33, и др.
35 Кузнецов Е. В. Движение лоллардов в Англии (конец XIV—XV вв.).— Уч. зап. Горьков, ун-та, 1971, вып. 95.
36 Уч. зап. Москов. ин-та им. В. И. Лепипа, 1969, № 321.
16
Е, В. Гутнова
Л. Д. Люблинской37 подвергались синтетическому осмыслению в сравнительно-историческом плане различные формы и эволюция классовой-борьбы и общественного сознания крестьянства.
Одной из лучших обобщающих работ последнего десятилетия в области социально-экономической (преимущественно аграрной) истории средних веков и истории классовой борьбы крестьянства все еще остается работа С. Д. Сказкипа «Очерки из истории западноевропейского крестьянства в средние века», вышедшая первым изданием в 1968 г. Опа охватывает все три периода средних веков и сочетает богатый фактический материал по всем наиболее существенным вопросам социально-экономической, а отчастп и политической истории этого периода с глубокими обобщениями, марксистско-ленинский теоретический фундамент — с мастерским применением сравнительно-исторического метода.
Изучение истории государства и права по-прежнему отстает от других разделов медиевистики. В исследовательском плане эти вопросы специально разрабатывались главным образом применительно к государству сословной монархии, в меньшей степени абсолютизму. В монографии Н. Л. Хачатурян «Возникновение Генеральных штатов во Франции» (М., 1976), в статьях А. Д. Люблинской, И. С. Пичугиной, Л. П. Репиной, Ю. И. Писарева рассматриваются разные аспекты политики сословных монархий и, в частности, сословно-представительных собраний по отношению к разным классам и сословиям феодального общества во Франции, Англии, Испании38. В упомянутой выше книге Т. С. Осиповой об ирландском городе и в статьях П. И. Басовской была постав-
37 Гутнова Е. В. Типы и формы антифеодальной борьбы средневекового крестьянства в XII—XV вв.— В кн.: Труды XV симпозиума по аграрной истории стран Восточной Европы. Вологда, 1974, ч. 1; Она же. Средневековое крестьянство и ереси.— СВ, 1975, вып. 38; Она же. Классовая борьба средневекового крестьянства (XI—XV вв.) в освещении современной французской, английской и американской медиевистики.— СВ, 1977, вып. 41; Чистозвонов Л. В. Европейский крестьянин в борьбе за землю и волю (XIV—XV).— СВ, 1975, вып. 39; Он же. Генезис капитализма и отражение его в региональных типах крестьянских движений XVI — XVIII вв.— ВИ, 1975, № 1 и указанные выше работы; Люблинская А. Д. О методологии исследования истории народных масс и социальных отношений эпохи абсолютизма.— В кн.: Критика новейшей буржуазной историографии. Л., 1967.
’• Люблинская А. Д. Структура сословного представительства в средневековой Франции.— ВИ, 1972, № 1; Пичугина И. С. Крестьянство и кортесы Кастилии во второй половине XIII в.— первой половине XIV в.— В кн.: Европа в Средние века... М., 1972; Репина Л. П. Взаимоотношения государства и купечества в области торговли и финансов в Англии XIV в.— СВ, 1973, вып. 37; Писарев Ю. И. Класс феодалов и сословная монархия в Англии XIV в. Автореф. канд. дис. М.. 1975; Басовская Н. И. Политика английской короны по отношению к феодалам Гаскони в конце XIII— начале XIV в.— В кн.: Европа в средние века... М., 1972.
Советская медиевистика за 10 лет
17
лепа (на материале английской сословной монархии) более общая проблема феодальной экспансии в средние века39.
Ведется разработка отдельных конкретных вопросов истории абсолютных монархий (главным образом во Франции и Англии 4’); В. И. Рутепбург в последние годы поставил вопрос о наличии «регионального абсолютизма» и в Италии41.
В ходе дискуссии об абсолютизме, проходившей па страницах советской периодической печати в 1968—1972 гг.42, медиевисты выступили с обобщающими статьями. Опи отстаивали ту точку зрения, что проблему абсолютизма в целом и ее узловые вопросы — об универсальности и стадиально-региональных разновидностях абсолютизма, о социально-экономической базе этой формы государства, о периодизации его истории — можно правильно решить только па путях комплексного исследования общеевропейского процесса генезиса и ранних стадий истории капитализма 43.
В последнее десятилетие советские медиевисты проявляли особый интерес к вопросам культуры и идеологии. Помимо уже упомянутых книг Е. В. Кузнецова и Ю. М. Сапрыкина вышла монография Г. В. III ев кипой об идейной борьбе в Парижском университете в XIII в.44 Было опубликовано значительное число статей, написанных историками (не считая работ литературоведов, искусствоведов, философов) по вопросам развития философии, политической мысли, народной и городской культуры в период раннего п развитого феодализма (до эпохи Возрождения) 45.
39 См.: Басовская Н. И. Организация и характер деятельности английской администрации в Гаскони (конец XIII — начало XIV в.).—СВ, 1973, вып. 37, и др.
40 Лозинский А. А. Генеральный совет Лиги (из истории Католической лиги во Франции 1584—1596)-— СВ, 1971, вып. 33, 34; Штокмар В. В. Борьба с пуританами как один из аспектов социальной политики Тюдоров во второй половине XVI в.— В кп.: Проблемы социальной структуры и идеологии... Л., 1974, вып. 1; И во пин Ю. Е. Лондон и Реформация Генриха VIII.—Средневековый город. Саратов, 1975, вып. 3; Муха М. В. Лондонский монетный двор и его администрация.— Там же.
41 Рутепбург В. II. Теория и практика итальянского абсолютизма.— Европа в средние века... М., 1972; Он же. Италия и Европа накануне нового времени. Л., 1974.
42 Итоги этой дискуссии см.: Вопросы истории СССР, 1972, № 4; см. также: Документы советско-итальянской конференции историков. М., 1970.
43 См.: Чистозвпнов А. II. Некоторые аспекты проблемы генезиса абсолютизма.— ВП. 1968, № 5; Рутепбург В. И. Теория и практика итальянского абсолютизма.— В кн.: Европа в средние века... М., 1972.
44 Шевкина Г. В. Сигер Брабантский и парижские аверроисты XIII в. М., 1972.
45 Уколова В. II. Человек, время, судьба в трактате Боэция «Об утешении философией'.— СВ, 1973, вып. 37; Она же. Из истории эстетических учений раннего средневековья.— В кн.: Европа в средние века... М., 1972; Раскина С. М. Политические теории Уильяма Оккама и античность.— СВ, 1973, вып. 37; Гуревич Д. Я. Из истории народной культуры и ереси.
18
Е. В. Гутнова
Обобщения в этой области пока отстают от конкретных исследований. Попытку такого рода предпринял А. Я. Гуревич в книге «Категории средневековой культуры» (М., 1972). Он рассматривает некоторые проявления средневековой культуры (в основном до XIII в.) сквозь призму представлений, свойственных, как считает автор, средневековому человеку и его социальной психологии (представления о пространстве, времени, праве, богатстве, труде) 46.
Гораздо более интенсивно разрабатывают советские историки-медиевисты проблемы гуманизма и культуры Возрождения. В самые последние годы паписан ряд книг и статей, посвященных специально разным аспектам итальянского гуманизма,— В. И. Ру-тенбурга, II. В. Ревякиной, А. X. Горфункеля, Л. М. Брагиной, А. Э. Штекли, Л. М. Баткина, С. М. Стама, Л. С. Чиколини47.
Проблемы английского гуманизма освещались в работах И. II. Осиновского, 10. М. Сапрыкина, М. А. Барга, Б. А. Каменецкого 48. В последние годы заметно вырос интерес советских медиевистов к так называемому Северному возрождению. В связи с этим все более выдвигается проблема соотношения гуманизма и реформации, поставленная в последних исследованиях М. М. Смирина, в работах А. Н. Немилова 49 и энергично развиваемая В. Й. Рутенбургом.
Лжепророки и церковь во франкском государстве.— СВ, 1975, вып. 38; Бо-годарова И. А. Театр мистерии и город в Англии XIV — первой половине XV в.— СВ, 1975, вып. 39; Керов В. Л. Оливи и папство.— В кн.: Европа в средние века... М., 1972; и др.
46	Спорность ряда положений, высказанных в этой книге, отмечали рецензенты. См., например, рецензию: Панченко А. Культура средневековья и современность.— Новый мир, 1973, № 12.
47	Рутенбург В. И. Италия и Европа накануне нового времени. Л., 1974; Он же. Титаны Возрождения. Л., 1976; Ревякина Н. В. Проблема человека в итальянском гуманизме второй половины XIV — начале XV в. Новосибирск, 1977; Горфункель А. X. Гуманизм и натурфилософия итальянского Возрождения. М., 1977; Брагина Л. М. Итальянский гуманизм. Этические учения XIV—XV вв. М., 1977; Штекли А. Э. «Город Солнца»: утопия и наука. М., 1978; Баткин Л. М. Очерки из истории итальянского Возрождения. Очерки 1—5.— Наука и религия, 1969, № 4—6; 1970, № 2, 5; Он же. О социальных предпосылках итальянского Возрождения.— В кж.: Проблемы итальянской истории. М., 1975; Стам С. М. Культура Возрождения: вопросы содержания, эволюции, периодизации.— ВИ, 1977, № 4; Чиколини Л. С. Идеи общности имущества и социального равенства в Италии XVI — начала XVII в. Автореф. докт. дис. Киев, 1977.
48	Осиновский И. Н. Томас Мор. М., 1974; Сапрыкин Ю. М. Принцип индивидуализма в английской политической литературе XV—XVI вв.— СВ, 1975, вып. 38; Барг М. А. Шекспир и история. М., 1976; Каменецкий Б. А. Идейно-политическая борьба в Англии в 30—50-х годах XVI в.— СВ, 1976, вып. 40.
49	Смирин М. М. Идея свободы воли в ранних произведениях Эразма Роттердамского.— СВ, 1973, вып. 37; Он же. Прогрессивное содержание Мюп-церовского пантеизма.— ВИ. 1975, № 6; Немилое А. Н. О хронологических
Советская медиевистика за 10 лет
19
Для исследований в этой области характерен в настоящее время комплексный подход к гуманистической культуре и идеологии в целом, осуществляемый в тесном контакте с литературоведами, искусствоведами и другими специалистами.
Такой подход нашел наиболее полное отражение в трудах одного из виднейших советских искусствоведов В. Н. Лазарева, опирающихся на глубокий фундамент исторических исследований 50, а также в работе Комиссии по культуре Возрождения Научного совета АН СССР по истории мировой культуры. В декабре 1975 г. эта комиссия провела всесоюзную конференцию по вопросам периодизации культуры Возрождения с участием ученых разных специальностей 51.
Тенденция к комплексному освещению истории средневековья отразилась в появлении за последние десять лет ряда коллективных трудов, частично или полностью посвященных средневековому периоду в Италии, Франции, Швеции, Венгрии, а также трудов отдельных ученых по истории Англии и Испании 52.
К изданиям обобщающего характера можно отнести и посмертно опубликованные избранные труды видных советских медиевистов старшего поколения С. Д. Сказкина («Избранные труды по истории». 1973) и А. И. Неусыхипа («Проблемы европейского феодализма». 1974).
Немало было сделано за эти годы в области историографии истории средних веков; продолжалось изучение истории исторической науки, велась идеологическая борьба с современной буржуазной историографией. За последнее десятилетие был опубликован ряд капитальных монографий: О. Л. Вайнштейна «История советской медиевистики» (1968), Б. Г. Могильницкого «Политические и методологические идеи русской либеральной медиевистики середины 70-х годов XIX в.— начала 900-х годов» (1969), П. Ф. Лаптина «Община в русской историографии последней трети XIX — начала XX в.» (1971), М. А. Алпатова «Русская историческая мысль и Западная Европа (XII—XVII вв.)» (1973) и «Русская историческая мысль и Западная Европа. Первая четверть XVIII в.» (1976), М. А. Заборова «Историография крестовых походов (литература XV—XIX вв.)» (1971), М. А. Барга
рамках и специфике эпохи Возрождения в Германии.— В кп.: Проблемы социальной структуры и идеологии средневекового общества. Л., 1974, вып. 1.
90	Лазарев В. Н. Старые итальянские мастера. М., 1972; Он же. Происхождение итальянского Возрождения. М., т. III (в печати).
51	Отчет о конференции см.: СВ, 1976, вып. 40.
52	История Италии. М., 1970, т. 1; История Франции. М., 1972, т. 1; История Швеции. М., 1974; История Венгрии. М., 1971, т. 1; Штокмар В. В. История Англии в средние века. Учебное пособие. Л., 1973; Корсунский А. Р. История Испании в IX--XITI вв. М., 1976.
20
Е. В. Гутнова
«Проблемы социальной истории феодализма в освещении современной западной медиевистики» (1973). Е. В. Гутновой «Историография истории средних веков (середина XIX — 1917 г.)» (1974). Были переизданы с дополнениями брошюры Е. В. Гутновой и Ю. М. Сапрыкина о взглядах К. Маркса, Ф. Энгельса и В. И. Лепина на историю феодализма 53. Появилось большое количество статей по истории медиевистики в XIX в. и о ее современном состоянии в капиталистических странах, остро критических в отношении буржуазных концепций истории феодализма54.
Для дальнейшего изучения истории исторической науки важно, что с начала 70-х годов в серии «Памятники исторической мысли» начали выходить публикации наиболее значительных исторических сочинений прошлого ”.
Советские медиевисты активно участвовали и в разработке общеметодологических вопросов истории. В статьях Л. И. Данилова ставились проблемы борьбы с буржуазной методологией истории, в частности со структурализмом, и рассматривались общие принципы марксистско-ленинского подхода к оценке и научной критике буржуазной историографии прошлого и настоящего5в. Он был также одним из авторов основного методологического доклада «История и общество», сделанного советскими историками на XIV Международном конгрессе историков в Сан-Франциско в 1975 г.97 Б. Г. Могильницкий разрабатывал вопросы марксистско-ленинского понимания сущности исторического познания, места истории в системе других общественных наук, партийности в исторической науке п др.58, В. В. Иванов — вопрос о соот- 59 * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * *
59 Гутнова Е. В. Основные проблемы истории средних веков в трудах
К. Маркса и Ф. Энгельса. М., 1977; Сапрыкин JO. М. Основные проблемы
истории феодального общества в трудах В. И. Ленина. М., 1977.
54 Особенно в сборниках «Средние века» и «Методологические и историогра-
фические проблемы исторической науки» (Томск).
55 Макьявелли Никколо. История Флоренции/Пер. Н. Я. Рыковой; Общая
род., послесл. и комм. В. И. Рутенбурга. Л., 1973; Мор Томас. Эпиграм-
мы. История Ричарда III/Изд. подгот. М. Л. Гаспаров, Е. В. Кузнецов,
11. Н. Осииовский, Ю. Ф. Шульц; Отв. ред. С. Д. Сказкин. М., 1973; Блок
Марк, Апология истории, или Ремесло историка / Пер. Е. М. Лысенко; общ.
ред. и прим. А. Я. Гуревича. М., 1973.
56 Данилов А. И. Материалистическое понимание истории п методологиче-
ские искания некоторых историков.— Методологические и историографи-
ческие вопросы исторической науки. Томск, 1909, вып. 0; Он же.
С. Д. Сказкин и некоторые вопросы историографического анализа.— ВИ. 1974, № 8.
57 В соавторстве с В. В. Ивановым, М. П. Кимом, Ю. С. Кукушкиным,
А. М. Сахаровым, Н. В. Сивачевым.
58 Могильницкий Б. Г. О некоторых тенденциях развития современной бур-
жуазной исторической мысли.— Методологические и историографиче-
ские вопросы... Томск, 1972, вып. 7—8. Он же. Принцип партийности
в историческом познании.— Там же, 1974, вып. 10; Он же. О содержании
понятия методология истории.— Там же, 1976, вып. И; Он же. О соотно-
Советская медиевистика за 10 лет
21
пошенпи истории и современности 59, М. А. Барг — о критериях изучения структуры и типологии классово-аптагонистических обществ GU.
Известные достижения имели советские медиевисты и в области вспомогательных дисциплин. Продолжало развиваться изучение палеографии; в этой области появились новые, молодые кадры, наряду с латинской стали разрабатываться французская, итальянская и немецкая палеография XV—XVIII вв., а также история книги в средние века. Палеография и кодикология все более решительно стали рассматриваться как часть истории средневековой культуры. Это отразилось в новом учебном пособии по палеографии, написанном А. Д. Люблинской, и в монографиях и статьях ученых молодого поколения61.
М. Я. Сюзюмов занимался вопросами вспомогательной исторической науки (хронологии) 62.
В самые последние годы В. В. Самаркин предпринял серьезное специальное изучение исторической географии средневековой Западной Европы и написал первую в советской медиевистике сводную работу на эту тему 63. Он же приступил к специальной разработке вопросов исторической демографии 64, которым уделяла внимание также А. А. Сванидзе в5. Антропонимические исследования велись А. Б. Капланом 66. В последние годы издан ряд публикаций переводов, а иногда и оригиналов средневековых документов и хроник67.
’ шенни исторического и естественно-научного познания — СВ, 1975, вып. 38; Он же. К вопросу о соотношении исторического и художественного познания.— СВ, 1975, вып. 39.
59	Иванов В. В. Соотношение истории и современности как методологическая проблема. М., 1973.
60	Варг М. .4. Рептон как категория внутренней типологии классово-антагонистических формаций.— В кн.: Проблемы социально-экономических формаций. М., 1975.
61	Люблинская А. Д. Латинская палеография. М., 1969; Киселева Л. И. Готический курсив XIII-XV вв. Л., 1974; Романова В. Л. Рукописная книга и готическое письмо во Франции в XIII—XIV вв. М., 1975; Малов В. В. Происхождение современного письма. Палеография французских документов XV—XVIII вв. М., 1975; См. также статьи по этой тематике: СВ, 1966, вып. 29; Проблемы, палеографии и кодикологии в СССР. М., 1974.
62	См.: Сюзюмов М. Я. Хронология всеобщая/Уч. пособие. Свердловск, 1971.
83	Самаркин В. В. Историческая география Западной Европы в средние века. М., 1977.
84	Самаркин В. В. Черная смерть по данным современной зарубежной литературы— Вестник МГУ, истор., 1976, № 3.
85	Сванидзе А. А. К исследованию демографии шведского города.— СВ, 19G8, вып. 31; 1969, вып. 32.
88	Каплан А. Б. Некоторые вопросы изучения французской средневековой антропонимики.— В кн.: Европа в средние века... М., 1972.
87	Стурлусон Снорри. Сага об Инглингах / Пер. и прим. С. Д. Ковалевского — СВ, 1973, вып. 36; Шульц В. Ф. Вандельберт Прюмский и его поэма «О названиях знаков зодиака, культурах и климатических свойствах две-
22
Е. В. Гутнова
*
Наш обзор показывает, что развитие советской медиевистики в последнее десятилетие в целом шло в русло тенденций, наметившихся в предшествующие годы. В частности, существенное место в ней по-прежнему занимают труды по социально-экономической тематике, а также по истории классовой борьбы. Эти исследования по-прежнему остаются для советских ученых не самоцелью, а инструментом познания более общих закономерностей развития феодального общества. Но особенно важно подчеркнуть в развитии советской медиевистики последних лет появление новых тенденций.
Это, во-первых, особый интерес к исследованиям комплексного характера, к широким теоретическим обобщениям и методологическому осмыслению накопленного в историографии конкретного материала.
Конечно, в советской медиевистике и раньше делались обобщения, важные для понимания истории средневековой Европы и феодальной формации в целом. Но тогда такого рода обобщения чаще всего выдвигались как итог конкретного исследования той или иной проблемы на материале отдельных стран.
В последние годы предпринимаются попытки выявить общее и особенное в развитии феодальной формации в целом или на отдельных этапах ее истории, намечаются важнейшие пути и типы конкретного воплощения общих закономерностей развития феодализма в разных странах и у разных пародов. Наряду с конкретными исследованиями, выводящими ученых на путь более широких обобщений, теперь все чаще появляются работы (преимущественно статьи) теоретико-социологического характера, посвященные сравнительно-историческому анализу накопившегося материала.
Эта тенденция к обобщениям, характерная в последнее десятилетие не только для медиевистики, но и для всей советской исторической науки, вытекает из внутренних потребностей ее развития па данном этапе и прежде всего диктуется необходимостью теоретически осмыслить и включить в общую марксистско-ленип-
надцати месяцев».— СВ, 1973, вып. 36; Питти Бонаккорсо. Хроника/Пер. с итал. 3. В. Гуковской; Отв. род. В. И. Рутенбург. Л.: Наука, 1972; Lesnikov М. Р. Die Handelsbucher des handischen Kaufmannes Veckinchu-sen. Berlin: Akademie-Verlag, 1973. Кроме того, был опубликован ряд сборников переводных документов для семинарских занятий: Стоклиц-кая-Терешкович В. В., Плешкова С. Л. Средневековый город в Западной Европе в XI—XV веках. М., 1969, вып. 1; Самаркин В. В. Восстание Дольчино. М., 1971; Корсунский А. Р. Возникновение феодальных отношений в Западной Европе. М., 1968, вып. 1; 1973, вып. 2; Заборов М. А. История крестовых походов в документах и материалах. М.: Высшая школа, 1977.
Советская медиевистика за 10 лет
23
скую концепцию феодализма многочисленные новые факты, явления и процессы, обнаруженные конкретными исследованиями. Это стремление к обобщениям отвечает партийным решениям последних лет, призывающим представителей гуманитарных наук к более полному и глубокому раскрытию общих закономерностей развития общества, к разработке спорных и нерешенных исторических и общесоциологических проблем 68.
Интерес к теоретическим и комплексным исследованиям стимулировался также деятельностью созданного в 1964 г. при Отделении истории АН СССР проблемного Научного совета «Закономерности исторического развития и перехода от одной социально-экономической формации к другой». Две секции этого совета «Генезис и развитие феодализма» и «Генезис капитализма», координировавшие работу медиевистов во всесоюзном масштабе, провели ряд научных сессий и конференций по спорным и порешенным проблемам истории феодальной формации, которые способствовали появлению докладов и статей обобщающего характера. Таковы были сессии «Античный и средневековый город» (1968); «Медиевистика на XIII Международном конгрессе исторических наук в Москве и на V Международном конгрессе экономической истории в Ленинграде» (1970) вэ, «Феодализм в странах Востока» (1976) и др.
В рамках этих секций Научного совета в 1973 и 1976 гг. были проведены «Чтения памяти академика Е. А. Косминского», а в 1975 г. совместно с историческим факультетом МГУ — заседание памяти академика С. Д. Сказкина. На всех трех заседаниях были прочитаны научные доклады по важным проблемам истории феодализма 70.
Работа в сфере теоретических обобщений активизировалась более регулярным, чем в предшествующие годы, участием советских медиевистов в международных встречах историков — в XIII и XIV Международных конгрессах историков в Москве (1970) и в Сап-Франциско (1975), в V и VI Международных конгрессах экономической истории в Ленинграде (1970) .и в Копенгагене (1974), в ежегодных международных конференциях по экономической истории в Прато, а также в периодических двусторонних
6Я См.: Постановление ЦК КПСС «О мерах по дальнейшему развитию общественных наук и повышении их роли в коммунистическом строительстве». М., 1967; Тезисы ЦК КПСС к 50-летию Октябрьской революции. М., 1967; Брежнев Л. II. Отчетный доклад ЦК КПСС XXIV съезду Коммунистической партии Советского Союза. М., 1971, с. 106—107; Брежнев Л. //. Отчет Центрального Комитета КПСС и очередные задачи партии в области внутренней и внешней политики. М., 1976, с. 87—89.
69 Материалы сессии см.: СВ, 1971, вып. 34.
70 См.: Чтения памяти академика Е. А. Косминского.—СВ, 1975, вып. 38; 1977, вып. 41; Пичугина И. С. Заседание, посвященное памяти С. Д. Сказ-кипа.— СВ, 1977, вып. 41.
24
Е. В. Гутнова
симпозиумах — советско-английских, советско-французских, советско-итальянских, во встречах историков СССР и ГДР и др.
На конференциях такого рода советские медиевисты, как правило, выступали с докладами, в которых ставились и решались с марксистско-ленинских позиций существенные проблемы истории средних веков.
Как уже отмечалось, не все работы теоретико-социологического плана, опубликованные советскими медиевистами в последнее десятилетие, равноценны в смысле их аргументированности фактами и методологической оснащенности71. II все же тенденция к теоретическим обобщениям в медиевистике в целом оказалась плодотворной. Она привела к оживлению разработки ряда проблем, к уточнению понимания многих исторических явлений, терминов и процессов, к выделению общего и особенного в развитии феодализма, выдвинула ряд дискуссионных и требующих дальнейшего изучения вопросов.
Другая общая тенденция современного развития советской медиевистики — растущий интерес к использованию более разнообразных исследовательских методов, а в связи с этим и некоторых, ранее мало использовавшихся источников.
Советские историки средневековья чаще, чем прежде (хотя еще далеко по достаточно), применяют данные смежных и вспомогательных дисциплин: исторической географии и демографии, топонимики и антропонимики, археологии, нумизматики, генеалогии, используют и математические методы там, где это возможно и целесообразно 72.
Наконец, характерной чертой советской медиевистики в последние годы является быстрый рост интереса к вопросам духовной жизни средневекового общества — идеологии и социальной психологии разных общественных слоев и к культуре этого общества во всех се проявлениях. Если в предшествующий период эти вопросы разрабатывались слабо, то теперь они занимают весьма заметное место в нашей литературе по истории средних веков.
Оживление интереса к этой тематике в большой мере связано с осознанием того факта, что комплексное изучение феодальной формации, которое все более становится в порядок дня, невозможно без учета явлений духовной культуры и, в частности, идеологии средневекового периода.
В этой области, которая находится па стыке ряда смежных наук, медиевисты постоянно сотрудничают с литературоведами,
71 См. с. 9.
72 См.: Математические методы в историческом исследовании. М., 1972 (статьи Ю. Л. Бессмертного, Л. М. Брагиной, К. В. Хвостовой): Математические методы в исследованиях по социально-экономической истории. М., 1975 (статьи А. Р. Корсунского и К. В. Хвостовой).
Советская медиевистика за 10 лет
25
искусствоведами, философами, историками естественных наук. Это сотрудничество уже плодотворно сказалось, как было отмечено, в изучении культуры Возрождения. Советские ученые исследуют культуру и идеологию разных классов и социальных слоев феодального общества — феодалов, горожан, а в последнее время и крестьянства, идейные представления которого все более привлекают внимание историков-медиевистов. Такой подход к изучению культурных и идеологических явлений позволяет порой по-новому осветить и некоторые аспекты социальной и политической жизни феодального общества на разных этапах его истории. Следует заметить, однако, что увлечение этой проблематикой не должно вытеснять или подменять собой наиболее важное направление исследований в области социально-экономической истории; особенно следует избегать трактовки социально-психологических и идеологических явлений в качестве фактора, определяющего социальную структуру, общий ход или отдельные формы эволюции феодального общества. При всей плодотворности содружества в этой области медиевистики между учеными других специальностей и историками последние должны с определенной мерой осторожности и критики пользоваться исследовательскими методами смежных дисциплин, в частности культурологии, не приносить им в жертву свой специфический исторический метод, часто недооцениваемый представителями этих дисциплин.
Итак, в последние 10 лет советская медиевистика расширяла свою тематику и проблематику, развивала старые и новые направления исследований, увеличивала количество печатных изданий 73. Эти успехи тем более заметны, что достигнуты они сравнительно небольшим, несмотря на некоторый его рост, коллекти
73 Следует отметить, что в рассматриваемый период за рубежом был опубликован ряд трудов советских медиевистов: в ГДР издана большая публикация архивных документов, подготовленная М. П. Лесниковым {Lesnikov М. Р. Die Handelsbucher des hansischen Kaufmannes Veckinchusen. Berlin, Akademie-Verlag, 1973); в ГДР, Англии и Италии переведены книги А. Д. Люблинской, Л. А. Котельниковой, С. Д. Сказкина: Liublin-skaya A. D. French absolutism: the crucial phase, 1620—1629. Cambridge Univ. Press, 1968; Kotelnikova L. A. Mondo contadino e citta in Italia dan’ XI al XVI secolo. Dalle fonti dell’Italia centrale e settentrionale. Bologna, 1975; Skazkin. S. D. Der Bauer in West Europa wahrend der Epoche des Fcudalismus. Bearb. von B. Topfer und S. Epperlein. Berlin, Akademie-Verlag, 1976; в 1977 г. в Японии переведена книга А. Э. Штеклп «Галилей»; вышло также большое число статей, рецензий и различных пуб' ликацпй (М. А. Барга, 10. Л. Бессмертного, Е. В. Гутновой, С. Д. Ковалевского, Л. А. Котельниковой, А. Р. Корсунского, М. П. Лесникова, В. И. Рутепбурга, М. М. Смпрпна, М. Н. Соколовой, Н. А. Хачатурян, А. Н. Чистозвонова п др.) в ГДР, ПНР, Англии, Италии, Франции, Японии и т. д. Библиографическую справку об оригинальных публикациях п переводах трудов советских авторов на иностранные языки см. в следующем выпуске СВ.
26
Е. В, Гутнова
вом ученых, работающих в этой области, который, однако, по мере возможностей стремился отвечать па растущие запросы развивающейся науки. Конечно, не во всех областях работы успехи советских медиевистов были равноценны. В частности, бросается в глаза небольшое число монографий, особенно по аграрной тематике, а также по истории государства по сравнению с количеством статей по частным и локальным темам. Некоторое снижение интереса, особенно у начинающих историков, к изучению аграрной истории средневековья ставит перед нами задачу возрождения и укрепления этой одной из наиболее фундаментальных областей медиевистики, привлечения к пей интереса молодых ученых: дальнейшее развитие аграрных исследований необходимо как с точки зрения фундирования всякого рода социологических обобщений в области истории средних веков, так и с точки зрения приобщения молодых историков к наиболее точным, тонким и трудоемким исследовательским методам, освоить которые не всегда можно при изучении других тем, в частности историко-культурных.
Нет сомнения, что развитие комплексных и теоретических исследований будет продолжено и в будущем. Но для того чтобы они развивались успешно, необходимо в настоящий момент и углубленное монографическое изучение на материале разных стран и периодов ряда проблем экономической, социальной и политической истории средневековья, без которого невозможно подняться па более высокий уровень научных обобщений.
Необходимы и разного типа исследования в области истории средневековой культуры. При этом для периода, предшествующего эпохе Возрождения, ощущается особенно настоятельная потребность в обобщающих работах, отсутствие которых затрудняет дальнейшую конкретную разработку этой проблематики.
Некоторый рост кадров, отмеченный в советской медиевистике, происходит недостаточно быстро и пе всегда способен восполнить понесенные ею за последние годы потери. Восполнение этих потерь требует расширения аспирантуры по медиевистике, которая пока остается еще крайне ограниченной и дает столь скромное пополнение, что разработка отдельных проблем и истории целых стран затрудняется из-за отсутствия специалистов. Для повышения качества исследований по медиевистике необходимо также расширение возможности доступа советских ученых к иностранным архивам и книгохранилищам.
Однако наличие временных трудностей, с которыми сталкивается советская медиевистика, не может умалить заметных ее успехов за последние годы. Есть все основания надеяться, что в следующее десятилетие она закрепит эти успехи и энергично продолжит решение стоящих перед нею многочисленных и разнообразных задач.
Н. А. Хачатурян
К ВОПРОСУ О ПРИРОДЕ ФРАНЦУЗСКОЙ СОСЛОВНОЙ МОНАРХИИ 1
Советская медиевистика располагает довольно стройной схемой понятий и представлений о природе сословной монархии2. Такие важные положения, как признание решающей роли социально-экономического фактора, в частности влияния товарно-денежных отношений и развития городов на процесс возникновения сословной монархии, разработка вопросов о соотношении централизации страны с изменением государственных форм и понимание в связи с этим ограничительной роли представительных собраний, составляют несомненные достижения советской исторической науки. Вместе с тем нельзя не отметить, что история сословной монархии не стала еще объектом пристального внимания советских историков в той мере, в какой это произошло с проблемой абсолютизма. Состояние данного вопроса в советской медиевистике отражает, па наш взгляд, назревшую необходимость более глубокого и всестороннего его исследования как в теоретическом, так и конкретно-историческом плане, в том числе на французском материале. Проблема французской сословной монархии, взятая во всей ее полноте, еще ждет своего решения, причем не только у пас, но и за рубежом.
Интересы западных ученых, занимающихся историей западно
1 Статья основана на докладе, прочитанном на третьей сессии «Чтений памяти академика Е. А. Косминского» в ноябре 1976 г.
2 В пашей науке начало конкретному изучению сословной монархии было положено на материале английской истории исследованиями Е. В. Гут-повой и продолжено ее учениками Л. П. Репиной и Ю. И. Писаревым; ряд работ, в частности по истории сословного представительства во Франции и Испании, существенно продвинул разработку этой проблемы. См.: Гутнова Е. В. Возникновение английского парламента. М., 1960; Писарев Ю. И. Класс феодалов и сословная монархия в Англии XIV века. Автореф. канд. дис. М., 1975; Репина Л. П. Сословие горожан и феодальное государство в Англии XIV в. Автореф. канд. дис. М., 1975; Люблинская А. Д. Структура сословного представительства в средневековой Франции.— ВИ, 1972, № 1; Хачатурян Н. А. Возникновение Генеральных штатов во Франции. М., 1976; Корсунский А. Р. История Испании IX— XIII веков. М., 1976. См. также главы в общих трудах: Сидорова В. А. Франция во время Столетней войны. Жакерия.— В кн.: Всемирная история. М., 1957, т. 3; Люблинская А. Д. Расцвет феодализма (X—XIII века). Столетняя война и народные восстания XIV—XV вв.— В кн.: История Франции. М., 1972, т. 1. В них авторы затрагивают важные вопросы, связанные с пониманием природы сословной монархии.
28
Н. А. Хачатурян
европейского общества XIV—XV вв., в последнее время заметно сместились от исследования социально-экономической истории, истории крестьянства и купечества к проблемам политико-правовой, административной и военной истории. В многочисленных работах, посвященных политической истории, в той или иной форме ставится и вопрос о природе государства XIV—XV вв., в оценке которой мнения исследователей резко расходятся: одни рассматривают государство этого периода как политическую организацию нового времени, другие — как государство конца периода феодализма, третьи — как явление переходного типа 3. Некоторые историки, отмечая автономный характер государства XIV—XVbb., называют его государством Репессанса, отличительными чертами которого оказываются в одном случае бюрократия, в другом — национальное чувство, организующее подданных государя в истинную общность, в третьем — развитие искусств или наличие сословно-представительпых учреждений 4.
Несмотря на спорность и недостаточную, как правило, убедительность подобных оценок, поиски спнтеза политической и социальной истории рядом западноевропейских ученых заслуживают внимания. Следует особо отметить труд французского историка Б. Гене, представляющий собой сравнительно-историческое исследование государства во Франции, Англии, Германии, Италии, Испании, Чехии и Польше в XIV—XV вв., и книгу английского ученого П. Льюиса, посвященную истории французского общества этого же периода 5.
Таким образом, научную актуальность избранной для статьи темы определяет не только ее недостаточная изученность, по и характер зарубежной специальной литературы по этой проблематике. В данной статье автор хотел бы высказать некоторые соображения относительно природы французской сословной монархии не столько в качестве результатов исследования проблемы, сколько в плане постановки вопросов, наиболее существенных для ее решения.
3 Mousnier Л, Reflexions critiques sur la notion d’absoliitisme.— Bulletin Societe Histoire moderne, 1955, LIV, p. 2—8; Guenee R. L’histoire de 1’Etat on France a la fin du Moyen Age vue par les historiens franco's depuis cent ans.— Revue historique, 1964, N 232, p. 331— 360.
Chabod F. Y a-t-il un Etat de la Renaissance? De Petrarque a Descartes, t. III.— In: Actcs du Colloque sur la Renaissance. Paris, 1958, p. 57—58; Guenee B. [/Occident aux XIVе ct XVе siecles. Paris. 1971; Contamine Ph. Guerre, Etat et Societe a la fin du Moyen Age. Etudes sur les armees des rois de France (1337—1494). Paris. 1969; Lewis P. La France a la fin du Moyen Age. Paris, 1977; Cazelles R. La societe politique et la crise de la royaute sous Philippe de Valois. Paris. 1958; Perroy E. La Guerre de Cent Ans. Paris, 1945; Mayor J. R. Representative Institutions in Renaissance France 1421—1559. Madison, 1960; Idem. The Deputies to the Estates General in Renaissance France. Madison, 1960.
5 Guenee B. L'Occident...; Lewis P. Op. cit.
О природе французской сословной монархии
29
*
Спорными являются вопросы о хронологических рамках и содержании исследуемого этапа в политической эволюции французского общества. Сословную монархию во Франции принято относить к периоду с XIII в. до конца XV в.
Многие исследователи считают, что уже в правление Людовика XI возникла абсолютная монархия. Однако ощутимые результаты становления этой формы государства проявились позже, в правление Франциска I (1515—1547). Рубен; между двумя формами феодальных монархий оказывается, таким образом, условным, его нельзя определить какой-либо конкретной датой, как нельзя точно датировать оформление главного условия конституирования абсолютной монархии — возникновение класса буржуазии в качестве противовеса классу феодалов в. И хотя зарождение элементов капиталистических отношений исследователи отмечают уже в XV в., об оформлении уклада можно говорить не ранее первой половины XVI в.— того самого века, события которого во Франции так неблагоприятно сказались на глубине и темпах генезиса капитализма. Если же брать такие признаки абсолютной монархии, как наличие регулярной армии, системы постоянных налогов, разветвленного административного аппарата, характер взаимоотношений королевской власти с папством и Империей, то они, действительно, имели место уже к копцу XV в. Даже такой яркий показатель наличия сословной монархии, как Генеральные штаты, после ассамблеи 1484 г., внушившей большие надежды современникам своими проектами реформ и притязаниями на периодичность созыва, длительное время не созывались вообще, хотя и не прекратили своего существования как институт.
Неопределенность, размытость границ между этими двумя формами государственности не случайны; это объясняется их глубокой внутренней связью, наличием общих черт. Эта особенность определяется не только общей феодальной сущностью обеих политических форм, но и тем, что основанием для их становления служил в том и другом случае процесс централизации страны: для сословной монархии — на его ранних этапах, для абсолютизма — на его заключительных и высших в условиях феодализма. Сословная монархия является как бы необходимой предварительной ступенью для абсолютной монархии.
Подобно абсолютизму, проблему сословной монархии как специфической формы феодального государства можно свести к вопросу о степени самостоятельности государственной власти по отношению к господствующему классу, интересы которого она
8 См.: Маркс К., Энгельс Ф. Соч., т. 4, с. 426.
30
И. А. Хачатурян
представляет 7. С этой точки зрения сословная монархия — особый этап в жизни общества, который характеризуется сочетанием значительной степени централизации с сохранением политической власти за основными группами феодалов — локальных суверенов, обладающих большей или меньшей степенью независимости. В своих иммунитетных округах и в органах сословного представительства они выступали в качестве прямых соучастников политической власти. При абсолютизме отсутствует подобный прямой дележ политической власти — государство в этот период как бы поглощается личностью короля и подвластным ему аппаратом.
Это общее положение не исключает, естественно, возможности рецидивов феодальной анархии и резкого, хотя и временного ослабления центральной власти, как это имело место во Франции во время религиозных войн или Фронды.
Но существует известная аналогия в механизме действия этих государственных форм, связанная со спецификой расстановки социальных сил в обществе. Важнейшим условием независимости королевской власти от господствующего класса при абсолютизме служил баланс противостоящих сил феодалов и крепнущей буржуазии, резко увеличивший возможности центральной власти8. Однако уже на этапе сословной монархии этот баланс был предвосхищен оформлением городского сословия. Феодальное по самой своей сущности, оно только в ходе длительного исторического развития выделит из патрицианско-бюргерской среды буржуазию. Класс феодалов в отличие от последующего периода не потерял могущества, поскольку сам феодализм, несмотря на существенные изменения, находился в состоянии расцвета. И хотя в силу всех этих обстоятельств королевская власть значительно больше, чем
7 Сказкнн С. Д. Проблема абсолютизма в Западной Европе.— В кн.: Из истории средневековой Европы (X—XVI вв.). М., 1957, с. 9. Следует особо оговорить, что проблема абсолютной монархии в нашей статье затрагивается лишь в сопоставлении этой формы государства с предшествующей ей. Специальная литература по данному вопросу: Сказкин С. Д. Проблема абсолютизма в Западной Европе; Люблинская А. Д. Новейшая буржуазная концепция абсолютной монархии.— В кп.: Критика новейшей буржуазной историографии. Сборник статей. М.— Л., 1961; Она же. Французский абсолютизм в первой трети XVII в. М.— Л., 19G5; Она же. Франция в начале XVII в. Л., 1959; Чистозвонов А. Н. Некоторые аспекты проблемы кризиса абсолютизма.— ВИ, 1968, № 5; Аврех А. Я. Русский абсолютизм и его роль в утверждении капитализма в России.— История СССР, 1968, № 2; Павлова-Сильванская М. П. К вопросу об особеппостях абсолютизма в России.— История СССР, 1968, № 4; Троицкий С. М. О некоторых спорных вопросах истории абсолютизма в России.— История СССР, 1969, № 2; см. также материалы сборников: Абсолютизм в России (XII—XVIII вв.). М., 1964; Актуальные проблемы истории России эпохи феодализма. М., 1970 и др. работы.
8 См.: Маркс К., Энгельс Ф. Соч., т. 4, с. 306; т. 18, с. 254; т. 21, с. 172.
О природе французской сословной монархии
31
при абсолютизме, зависела от феодальных сил, наличие такого союзника, как городское сословие, заметно усилило ее позиции. Это должно было сказаться с наибольшей очевидностью именно во французском варианте расстановки социальных сил, с характерным для него отсутствием (по крайней мере в северных и центральных районах страны) выраженной общности экономических и политических интересов между городским и привилегированными сословиями. Вместе с тем можно также отметить, что при абсолютизме сохраняется близкая к XIV—XV вв. сословная структура общества, хотя и осложненная новыми социальными явлениями, в первую очередь зарождением и оформлением классов буржуазии и наемных рабочих; не прекращают своего существования и сословно-представительные органы, несмотря па то что их состав и роль в обществе претерпевают определенные изменения.
Таким образом, при всей размытости границ и общности некоторых черт эти две государственные формы — сословная монархия и абсолютная монархия — различны как два особых этапа в жизни феодального общества и государства.
Не ставя перед собой задачи раскрыть конкретно-историческое содержание этапа сословной монархии во Франции, хотелось бы тем не менее обратить внимание на некоторые моменты, в частности на сложный ход исторического процесса во Франции этого времени. Экономический и политический подъем страны, имевший место в XIII в., сменяется в XIV в. довольно глубоким и продолжительным упадком, связанным с эволюцией товарно-денежных отношений в условиях феодального общества. Усугубленный Столетней войной, Черной смертью и феодальной анархией, этот упадок дал основание многим западным историкам объявить XIV и XV века эпохой общего кризиса феодализма э. Однако уже со второй половины XV в. в стране вновь наблюдается подъем, и Франция, окрепшая как централизованное государство, выходит из трудностей. По мнению современников, не было в конце XV в. страны более объединенной, чем Франция. Этот ход развития красноречиво отразил жизнеспособность феодального общества и тех сил, которые были заинтересованы в централизации страны. Некоторые исследователи отмечают во
9 Проблема общего кризиса феодализма в Западной Европе XIV—XV вв. стала, как известно, предметом большой дискуссии с конца 50-х годов, нашедшей отклик и оценки в советской литературе. См.: Косминский Е. А. Пыли ли XIV и XV вв. временем упадка европейской экономики? — СВ, 1957, вып. 10; Сказкин С. Д. Очерки по истории западноевропейского крестьянства в средние века. М., 1968: Люблинская А. Д. Проблемы кризиса феодализма.— В кн.: История Франции. М., 1972, т. 1; Барг М.А. Проблемы социальной истории в освещении современной западной медиевистики. М., 1973.
32
If. А. Хачатурян
французском обществе XV в. усталость от анархии, которая, по их мнению, заставляла принять деспотизм 10 11.
Определенный эффект от пережитых обществом потрясений, несомненно, имел место, однако важнее было бы, па наш взгляд, выделить в качестве существенного фактора, влиявшего как на моральное состояние общества, так и па усиление центральной власти, необычайно резкое обострение и усложнение классовой борьбы в XIV—XV вв. Разнообразие ее форм: городские и крестьянские движения, подчас переплетающиеся, их частота и массовый характер, двуединая направленность — аптисспьериальная и антигосударственная, осложнепность внутрисословными и внутриклассовыми противоречиями — все это придавало ей угрожающий оттенок и стимулировало в конечном счете, хотя и нс без отклонений, объединение страны. Значимость этого фактора пожалуй, с наибольшей очевидностью обнаружила инициатива жителей ряда городов Франции, высказавшихся за ликвидацию коммунальных вольностей в пользу центральной власти (Сапса — в 1317 г., Саилиса — в 1320 г., Суассопа — в 1325 г.) и. Показателями успехов в процессе централизации явились территориальное воссоединение страны и ликвидация таких апапажей, как владения дома Анжу, герцогов Бургундских и Орлеанских, создание регулярной армии и введение постоянного налога, редакция кутюмов, усовершенствование центрального и местного аппарата. Не сразу и под давлением обстоятельств в государстве были выработаны более гибкие принципы важнейших направлений внутренней политики — административной и финансовой. Эволюция их характеризовалась переходом от попыток к установлению в XIV в. жесткой централизации в административном управлении и всеобщности налогового обложения к признанию местных институтов (провинциальных штатов и парламентов) и освобождению от налогов представителей господствующего класса.
*
Анализируя французскую сословную монархию как особый этап развития общества, следует подчеркнуть несовпадение этой проблемы с вопросом о судьбах и особенностях сословного представительства. В литературе часто совершается такая подмена, хотя сословное представительство отнюдь не исчерпывает харак
10 Contamine Ph. De la puissance aux privileges: doleances do la noblesse fran^aise envers la monarchic aux XIVе et XVе siedes.— In: La Noblesse au Moyen Age. Paris, 1976, p. 248.
11 Атаян А. А. Социально-экономическое и политическое развитие городов-коммун северной Франции в XII—XIV вв. Автореф. канд. дис. М., 1977.
О природе французской сословной монархии
33
теристики сословной монархии как специфической формы феодального государства.
Особенно важной стороной этой характеристики представляется факт оформления и развития сословий. Процесс централизации в период сословной монархии идет как бы в двух направлениях — усиления центральной власти, с одной стороны, и консолидации, а также роста политической активности сословий — с другой. Таким образом, социальная стратификация общества, основанная на классовом делении (по отношению к земле) и ив' рархии земельной собственности внутри класса феодалов, ослож няется делением на социальные коллективы, где право индивида реализуется только по соучастию. По мнению Лагарда, общество как совокупность коллективов — самый характерный признак данного этапа 12. Социальные коллективы утверждают свои права и привилегии в хартиях — процесс, который приводит постепенно к выработке общесословных требований — сначала в рамках провинций, а затем и государства.
В этом смысле термин «сословная монархия», если под ним подразумевать самый факт оформления сословного строя, имеет право на существование, хотя принятое в советской медиевистике определение «феодальная монархия с сословным представительством» точнее передает классовую сущность этой государственной формы.
Наличие у сословий определенного суверенитета делало необходимым обмен мнениями между правительством и сословиями. Такой диалог был необходим и повседневно осуществлялся в самых различных контактах правительства с сословными группами. Генеральные штаты были только одним из воплощений, правда наиболее ярким, этого диалога, нашедшего политическое оформление в общегосударственном масштабе.
Попытаемся суммировать некоторые характерные черты сословной структуры французского общества. Процесс сословного определения во Франции получил особенно активное развитие в среде горожан. Хотя отправной точкой этого процесса послужили отделение ремесла от сельского хозяйства и его дальнейшая эволюция в качестве самостоятельной сферы производства, оформление сословия как общественной группы, обладающей юридически закрепленными правами, было определено коммунальным движением. Несмотря на неодинаковые результаты движения, известную растянутость процесса приобретения городами политических и экономических привилегий, юридический статус городского сословия во Франции установился сравнительно рано — в XII —. на-
12 Lagarde G. Naissance de Г esprit laique au declin du Moyen Age. Louvain — Paris, 1956, p. 118.
2 Средние века, вып. 12
34
Н. Л. Хачатурян
чале XIII в.13 Последовавшая с конца XIII в. ликвидация коммунальных вольностей не только не изменила основного условия этого статуса — личную свободу горожан, но способствовала консолидации сословия в общегосударственном масштабе. В этом же направлении действовала практика общегосударственного сословного представительства. Тем не менее надолго сохранившаяся приверженность к местпым вольностям служила одним из источников слабости городского сословия во Франции, политическое сознание которого часто опережало его действительную зрелость 14. В событиях 1356—1358 гг., например, городская парижская верхушка, приняв решающее участие в выработке проекта общегосударственных реформ (так называемого Великого мартовского ордонанса), попыталась затем поставить столицу в исключительное положение по отношению к другим городам страны в налоговых вопросах, что, естественно, обрекло Париж на изоляцию. В другом случае именно стремление вернуть муниципальные привилегии заставило верхи Парижа ослабить поддержку Людовика XI в борьбе с Лигой общественного блага и тем самым вынудить его принять тяжелые для центральной власти условия мира 1465 г.15 16
Важной общей особенностью средневекового городского сословия была его внутренняя гетерогенность и подвижность социальной среды1в. Дробные мелкие коллективы, определяемые профессиональными занятиями и экономическим статусом, принадлежностью к цеху, гильдии, городскому управлению, организовывались на какое-то время в более крупные противостоявшие ДРУГ ДРУГУ страты — патрициат и ремесленную массу, чтобы вскоре пережить новую перегруппировку сил, в которой патрициат и верхушка бюргерства объединятся против широких городских масс обедневших ремесленников и «вечных» подмастерьев 17. Этот союз разнородных эксплуататорских элементов город-
13 Разница в правах имела место не только между коммунами Севера и пользовавшимися большой независимостью городами Юга страны, между коммунами и городами буржуазии, но и между самими коммунами (см. прим. 11).
14 Нельзя не отметить противоречивость результатов такого сложного явления, как коммунальное движение, поскольку оно способствовало не только консервации местной ограниченности горожан, но и питало их политическую активность и смелость.
13 История Франции, т. 1, с. 126—132, 146.
16 См.: Маркс К., Энгельс Ф. Соч., т. 4, с. 424—425.
17 Себенцова М. М. Кабошьены и ордонанс 1413.— Уч. зап. МГПИ нм. В. И. Ленина, 1946, т. XXXVII; Она же. Восстание кабошьенов.— Труды Московского историко-архивного института, 1958, т. 2; Стоклиц-кая-Терешкович В. В. Основные проблемы истории средневекового города. М., 1960; История Франции, т. 1, разд. 2—3; Marot L. Les insurrections urbaines au debut du regne de Charles VI 1380—1383. Paris, 1906; Petit-Dutaillis Ch. Les communes fran^aises. Paris, 1947; Wolff Ph. Les luttes
О природе французской сословной монархии
3&
ского населения во французском городе установился, пожалуй, быстрее, чем в немецких и английских городах.
Процесс сословного оформления затронул и французское крестьянство, в среде которого возникали сельские коммуны. Стимулируемый в известной мере коммунальным движением в крупных северофранцузских городах, процесс личного освобождения крестьян совпал с ним по времени, способам борьбы и общей антифеодальной направленности18. Несмотря на заметное улучшение экономического, социального и юридического статуса, крестьянство, однако, не получило, подобно горожанам, политического признания в обществе. Положение французского крестьянства, которое ранее отличалось крайним разнообразием форм зависимости, изменилось; это способствовало как его внутренней нивелировке, так и расширению сферы влияния на него государства в области юрисдикции и налогов. Однако поземельные связи крестьянства с феодалами в условиях господства цензивы продолжали цепко удерживать его в рамках сеньерии. Связи же французского крестьянства с государством уже к концу периода сословной монархии обернулись для него главным образом резким усилением налогового гнета. Словарь французского общества XV в. объединит горожан и крестьян одним термином «третье сословие» (tiers etat), однако юридическо-правовое положение этих двух общественных сил остается неодинаковым19. Проблема своеобразия сословного оформления крестьянства, характеризуемого не столько юридическими правами, сколько отсутствием таковых, и связанный с ней вопрос о политике государства по отношению к крестьянству заслуживает, на наш взгляд, специального внимания исследователей.
Класс французских феодалов, процесс становления которого прошел в наиболее быстрых, в масштабах Западной Европы, и законченных формах (монополия на землю, развитая и последовательная иерархическая структура, политические прерогативы), уже к XI в. превратился в привилегированный слой, принадлеж-
sociales dans les villes du Midi frangais. XIII —XIV siecles.— An-nales, 1947, N 2.
18 Блок M. Характерные черты французской аграрной истории. М., 1957; Сказкин С. Д. Очерки по истории западноевропейского крестьянства в средние века; Бессмертный Ю. Л. Феодальная деревня и рынок в Западной Европе XII—XIII вв. М., 1969; Люблинская А. Д. Сельская община и город в Северной Франции XI—XIII вв.— СВ, 1975, вып. 38.
10 Впервые этот термин встречается в одном из намюрских документов 1429 г., чуть позже бургундский хронист Жорж Шатален напишет о «tiers membre». В конце века это выражение появится в письмах Людовика XI «tiers, common et bas estat», затем в наказе Генеральных штатов 1484 г. (tiers et commun etat) и, наконец, в сочинении Тома Базена «История Людовика XI» — «tertii et inferioris status» (Guenee В. L’Occi-dent..., p. 226).
2*
36
Н. А, Хачатурян
ность к которому определялась в основном по рождению 20. Класс получил четко выраженное сословное деление на светских и духовных феодалов (noblesse et clerge), закрепленное активными выступлениями светского общества против церковных привилегий. В конфликтах этого рода уже в XIII в. имели место альянсы различных сословных групп — дворянства и горожан 21. Неоднородность феодалов нашла отражение в структуре Генеральных штатов, в работе государственного аппарата, в частности высшего судебного органа — парламента, с характерной для него тенденцией к секуляризации состава его членов.
В среде noblesse к середине XIII в. заметно изживают себя различия между шателенами — владельцами замков (dominus, sir) и простыми рыцарями (chevaliers, milites), обязанными им службой. В этой постепенной эволюции дворянства знатный сеньер становится рыцарем, в то время как последний иногда присваивает себе отличия, присущие шателенам. Тенденция к некоторой «демократизации» (по выражению Дюби) в среде дворянства определялась не без влияния процесса усиления центральной власти, который вел к сокращению местной автономии крупных сенье-ров 22. Институт рыцарства способствовал консолидации класса в целом и выработке классового самосознания, в том числе сознания монопольного обладания «благородством». В первой половине XIV в. насчитывалось 40—50 тыс. дворянских семейств (1% — менее 2% от численности всего населения) 23 24.
Экономические трудности феодалов в связи с развитием товарно-денежных отношений, с ростом дороговизны самой процедуры посвящения в рыцарство (hommage) порождали новую прослойку — сыновей рыцарей, дворян по происхождению, но не получивших звания рыцарей (domicellus, damoiseau — на юге, armiger, ecuyer — на севере). Оттягивание этой процедуры было чревато потерей привилегий. Статусы Фрежюса (Frejus), изданные в XIП в. графом Прованса, ликвидировали привилегии для сыновей и внуков рыцарей, если те до 30 лет не прошли процедуру посвящения2$. Несмотря на наличие различных прослоек, класс французских феодалов выглядит более гомогенным, чем в Англии. Мы не можем выделить мелких и средних феодалов как особую сословную группу, отличавшуюся по роду экономической деятельности и положению от крупных сеньеров,— обстоятельст
20 История Франции, т. 1, с. 86.
21 Хачатурян Н. А. Указ, соч., с. 28 и др.
22 Dub у G. La noblesse dans la France medievale. Une enqueto a poursuiv-re.— In: Homines et structures du Moyen Age. Paris, 1973; Idem. Situation de la noblesse en France au debut du XIIIе stecle.— Ibidem.
25 Contamine Ph. La noblesse au Moyen Age. Paris, 1976, p. 31—32.
24 Duby G. La noblesse dans la France..., p. 160; Idem. Situation de la noblesse..., p. 349—350.
О природе французской сословной монархии
37
во, которое имело важные последствия в социально-политической жизни общества, в частности отразилось на характере взаимоотношений дворянства с сословием горожан25 26.
Обычно, характеризуя класс феодалов во Франции, исследователи отмечают, опять-таки в сравнении с Англией, его большую замкнутость в целом, даже в нижней границе,— специфика, связанная как с особенностями феодальной эволюции, так и с политикой центральной власти, препятствовавшей попыткам ускользания от налогов. Это не исключало, однако, несомненно имевших место фактов анноблирования и самой возможности ослабления (в определенные периоды) правовой границы между знатными и незнатными. Последнее явление наблюдалось, например, в связи с развитием в обществе товарно-денежных отношений. Французские исследователи Ж. Дюби и Э. Перруа считают возможным говорить об «открытости» класса для периода XIII — начала XIV в.2в Эта прогрессивная для класса в целом тенденция заглохла в связи со Столетней войной27.
Весьма существенное влияние на развитие анноблирования во Франции оказывало такое явление политической жизни, как рост государственного аппарата. Уже в период сословной монархии это привело к оформлению выходцев из горожан в группу чиновного дворянства, как бы предвосхищавшую дворянство мантии XVII в. С конца XIII в. становится обычной практика продажи должностей, вызывавшая протесты в Генеральных штатах главным образом со стороны представителей привилегированных сословий. Оформляется право на дворянское звание по службе (пожизненное и наследственное, в случае, если должность занималась в двух поколениях или была значительна). При первых Валуа существовало не менее 30 фамилий крупных чиновников, анноблированных по службе. За время от середины XIV в. до первой четверти XV в. можно назвать по крайней мере 14 фамилий, представители которых (в общей сложности более 40 человек) составили парламентские династии в Париже: de Presles, d’Orgemont, le Coq, de Montagu и др.28 Эта прослойка сохраняла свою исключительность, не сливаясь с военным дворянством (noblesse militaire).
25 Исключение, может быть, составляют южные районы страны, где в силу ряда особенностей городского развития исследователи отмечают известную близость дворянства и горожан.
26 Duby G. La noblesse dans la France...; Idem. Situation de la noblesse...; Perroy Ed. Deux lignages chevaleresques en Forez au XIе sidcle.— Bulletin de la Diana, 1959, N 34; Idem. La noblesse forezienne et les lignes nobilie-res de 1314—1315.— Bulletin de la Diana. 1959, N 36.
27 Бессмертный Ю. Л. Указ, соч., с. 107—108.
28 Dncoudray G. Les origines du Parlement de Paris et de la Justice aux XIIIе et XIVе siocles. Paris, 1902; Fedou R. Les hommes de loi lyonnais A la fin du Moyen Age. Etudes sur les origines do la classe de robe. Paris, 1964; Lewis P. Op. cit.; Guenee R. L’Gccident...
38
Н. А. Хачатурян
В силу особенностей вассальной системы во Франции среднее и мелкое дворянство длительное время оставалось резервом крупных феодалов, несмотря на попытки королевской власти установить непосредственную связь с арьер-вассалами. Какое-то время одним из важных средств реализации этой политики для королевской власти служила практика фьеф-ренты, сложившаяся в XIII—XIV вв. под влиянием роста товарно-денежных отношений. В XIV и особенно XV вв. происходит существенный сдвиг в социальной жизни, который заключался в развитии системы контрактов. Благодаря ей отношения внутри господствующего класса перестают быть связанными не только непосредственно с землей, как это было в случае с фьеф-рентой, но с наследованием и процедурой hommage. В социальной эволюции дворянства на этапе развития товарного производства система контрактов явилась лишь следующим шагом после фьеф-ренты, отмирающей к концу XV в.: в 1474 г. из сумм, которые должен был выплатить король на новый год, на долю фьеф-рент приходилось всего лишь 160 ливров 2в. Систему контрактов использовала не только центральная власть, но и крупные феодалы, создавая свою клиентелу. Без учета этих новых явлений в жизни феодального класса невозможно понять систему политических союзов и борьбу феодальных клик Франции в XV в.29 30 Однако эта же практика в руках королевской власти послужила делу централизации страны и приобрела совершенно ислючительное значение в условиях известной узости социальной базы королевской власти, характерной для ранних этапов развития французской сословной монархии. Показателем этой особенности являлся аристократический состав ассамблей Генеральных штатов в палате представителей дворянского сословия в первых десятилетиях XIV в.31 Система контрактов в качестве орудия установления связей короля с мелкими и средними феодалами стала средством перегруппировки сил внутри господствующего класса в пользу центральной власти. Контрактные отношения начинают сосуществовать с вассальными, постепенно ломая их 32. При этом в своих поисках прямых кон
29 Guenee В. L’Occident..., р. 230.
30 Lewis Р. Op. cit., р. 289, 290.
31 Хачатурян Н. А. Указ, соч., с. 84—87, 1G0.
32 Новые явления в социальной организации господствующего класса побудили многих западных исследователей расценить их как показатели деформации феодализма, выделяя этот этан в качестве «feodalite prolon-gee» (М. Bloch), «feodalite batarde» (К. В. McFarlane), «nonvoile feodalite» (H. M. Cam). Подобные оценки в конечном счете связаны с пониманием феодализма прежде всего как системы вассально-ленных отношений. Однако присутствующее в этих оценках положение об известной регенерации феодализма не лишено смысла, если его понимать как приспособление социальных отношений к глубоким изменениям в структуре феодального общества.
О природе французской сословной монархии
39
тактов с вассалами второй и третьей руки королевская власть использует и старый и новый вид связей. В 1351—1352 гг. Иоанн Добрый основал рыцарский орден Звезды (Ordre d’Etoile) — мера, которая была не столько игрой в рыцарскую честь, вассалитет и куртуазность, сколько политическим ходом с целью поддержать рыцарство после поражения в битве при Креси и привязать его к трону. Даже Людовик XI, который, казалось, довольствовался только признанием подданства от крупных феодалов, создает тем не менее в 1469 г. новый рыцарский орден св. Михаила 33.
Отмеченный выше процесс анноблирования горожан через государственный аппарат также способствовал расширению социальной базы сословной монархии. Существенные сдвиги в перегруппировке сил определились лишь ко второй половине и концу XV в. Их показателями можно считать такие явления, как замена принципа личного присутствия на Генеральных штатах принципом избрания общего депутата от дворян области (1484 г.),оформление института регулярной армии, кавалерию которой составляло исключительно дворянство, и др.
В очень важных, но редких попытках современных французских историков выяснить роль и место дворянства в системе французской сословной монархии нельзя не видеть реакции на направление буржуазной историографии XIX в., связанное с именем О. Тьерри и объяснявшее победы монархии исключительно результатом ее союза с буржуазией. Отход от этой концепции должен, несомненно, способствовать более правильному пониманию классовой природы сословной монархии. К сожалению, этот взгляд не свободен от другой крайности, а именно от стремления изобразить дворянство единственной общественной силой, «чувствительной к утверждению ограниченной монархии», и в связи с этим от недооценки роли городского сословия 34. Не следует переоценивать роль горожан, по нельзя не признать исключительного значения этого общественного слоя в становлении централизованного государства и развитии сословной монархии. В силу ограниченных по сравнению с Англией возможностей королевской власти во Франции (недостаточные материальные, прежде всего земельные, ресурсы на ранних стадиях централизации, узкая социальная база и др.) это сословие оказалось не только ее естественным, но необходимым и чрезвычайно важным союзником.
Городскому сословию Франции нельзя отказать ни в стремлении к ограничению монархии (уже Этьен Марсель в письме к регенту писал, что невыполнение верховной властью долга покровительства и защиты народа освобождает последний от каких-либо
33 Сиепёе В. L’Occident..., р. 234.
34 Contamine Ph. De la puissance aux privileges, p. 248.
40
Н. А. Хачатурян
обязательств по отношению к правительству) 35, ни в способности выработать проект общегосударственных реформ, направленных па упорядочение общественного строя и ликвидацию злоупотреблений (примером могут служить Великий мартовский ордонанс 1357 г. или Кабошьенский ордонанс 1413 г.). Тем не менее гораздо существеннее подчеркнуть другое, а именно прогрессивное значение союза королевской власти и горожан, способствовавшего объединению страны. В этом аспекте дворянство, как в крайних точках исследуемого периода — движении провинциальных лиг 1314—1315 гг. и Лиги общественного блага, так и в событиях борьбы феодальных клик Арманьяков и Бургиньонов, уступало горожанам в способности к пониманию интересов государства.
Однако залогом действительно научной оценки роли дворянства являются, по нашему мнению, не рассуждения по принципу «кто лучше», а конкретный анализ судеб мелких и средних феодалов в системе сословной монархии, точнее, их союза с королевской властью — задача первостепенной важности, которая пока остается нерешенной.
Завершая попытку характеристики некоторых особенностей сословной структуры во Франции XIII—XV вв., следует также назвать замедленность процесса консолидации сословий в общегосударственном масштабе, связанную со спецификой централизации страны, начальным этапом которой явилось объединение по провинциям. Выраженный провинциализм на этапе ранней сословной монархии, нашедший отражение в движении провинциальных лиг 1314—1315 гг., сохранился не только до конца XV в., но и много позже. Королевская власть, вынужденная считаться с этим обстоятельством, пыталась конституировать местное управление по образцу центра. Дублируя, в частности, парламенты по образцу парижского — в Тулузе, Гренобле, Бордо, Дижоне, Руане и Эксе, она стремилась сохранить приоритет центра и использовать эти учреждения в качестве орудия своего влияния.
Оценка той или иной формы государства — это прежде всего оценка его классовой сущности. Одним из наиболее важных направлений в исследовании этого основпого вопроса является анализ экономической, налоговой и юридической политики государства в отношении классов и сословий общества. Его плодотворность была убедительно доказана в советской медиевистике на материалах английской историизв.
Любопытно отметить, что подобный ракурс исследовательского поиска практически отсутствует в современной зарубежной историографии, представители которой предпочитают обходить 39
39 Социальная история средневековья. Сб. источников под ред. Е. А. Кос-минского, А. Д. Удальцова. М.— Л., 1927, ъ 2, с. 332.
Гутнова Е. В. Возникновение английского парламента.
О природе французской сословной монархии
41
данный вопрос молчанием. Вместе с тем многие западные ученые стремятся подчеркнуть насильственные функции государства, его «прессовую» сущность. Подобные оценки резко отличаются от характерной для буржуазной историографии XIX в. идеализации государства и королевской власти. Правда, отказ от апологии государства не всегда способствует уточнению его классовой сущности, поскольку жертвой гнета бюрократической машины часто изображается все общество без учета классовых противоречий. Примером может служить работа Ф. Контамина, который, прослеживая социальные противоречия во Франции в XIV—XV вв., пишет о напряженности в отношениях не между королем и феодалами, с одной стороны, и народом — с другой, а между бюрократической монархией и дворянством, духовенством и горожанами 37. Подобное понимание места и роли государства для многих зарубежных исследователей является исходным моментом в оценке социальных движений XIV—XV вв. Этим историкам присущи идеи вертикальной солидарности сословий, отрицание классового деления общества под предлогом сложности его социальной структуры, признания исключительно антиправительственного характера восстаний и т. д.38 * Но обращение некоторых современных ученых к проблеме оформления бюрократического аппарата него социального состава в период сословной монархии, безусловно, заслуживает вниманиязв. В частности, исследование социального состава государственного аппарата может дать, по нашему мнению, также весьма яркие свидетельства классовой сущности государства.
В советской историографии еще Е. А. Косминский, характеризуя политическое развитие Англии в XV в., отметил любопытную особенность в поведении феодалов. «Лишенные возможности увеличивать доходность своих вотчин... феодалы паразитически бросаются на созданный короной аппарат, так как он является источником власти и, главное, денег» 40. Эта мысль нашла кон
37 Contamine Ph. De la puissance aux privileges, p. 248.
38 Four quin G. Les soulevements popuiaires au Moyen Age. Paris, 1972; Idem. Les compagnes de la region parisienne & la fin du Moyen Age. Paris, 1964; Foseier л. Histoire sociale de 1’Occident medieval. Paris, 1970; Mollat M., Wolff Ph. Ongles bleus, Jacques et Chiompi. Les revolutions popuiaires en Europe aux XIVе et XVе siecles. Paris, 1970; Гутнова E. В. Проблема антифеодальной борьбы средневекового крестьянства в Западной Европе в современной французской, английской и американской историографии.— СВ, 1977, вып. 41.
88 Guenee В. L’Occident...; Idem. Tribunaux et gens de justice dans la baillage de Senlis a la fin du Moyen Age vers 1380 — vers 1550. Paris, 1963; 4nt-rand Fr. Offices et officiers royaux en France sous Charles VI. RH, 1969, 242; Еёдои R. Les hommes de loi lyonnais ft la fin du Moyen Age; Bara-tier J. L£gistes et gens de finances au XVе siecles. Bruxelles, 1955, etc.
80 Косминский E. А. Проблемы английского феодализма и историографии средних веков. М., 1963, с. 167.
42
Н. А. Хачатурян
кретное воплощение в статьях и диссертации Ю. И. Писарева, опять-таки на английском материале XIV в.41 * Но сделанное наблюдение носит, несомненно, общий характер и находит подтверждение во французской истории4Z.
Очень интересно рассмотреть в этом аспекте наличие представителей господствующего класса в таких органах власти, как парламент: выделившись, подобно Генеральным штатам, из королевской курии, он приобрел верховные судебные функции, а позднее — право некоторого участия в законодательной деятельности (право регистрации указов и ремонстрации). Средоточием сил класса феодалов в парламенте являлась Большая палата (Grand Chambre), которая в течение всего XV в. насчитывала до 29—30 прелатов и баронов, составлявших по списку, утвержденному королем, непременный ее костяк, но в принципе она была открыта всем вассалам короля. Несмотря на формальное равенство прав всех членов парламента, первенство чести принадлежало большой палате. Не являясь рабочим органом в собственном смысле этого слова, она располагала тем не менее правом окончательного решения судебных вопросов. Большая палата, таким образом, была рудиментом королевской феодальной курии, примером того, как медленно изживала себя сеньериальная основа королевской власти. Собственно, судебное разбирательство сосредоточивалось в Палате расследований (Enquetes), которая готовила дела, поступающие в парламент по апелляции, или в Палате ходатайств (Requetes), к компетенции которой относились дела, разбираемые в парламенте как в первой инстанции. Рабочую часть парламента составляли легисты, имеющие университетские дипломы. Среди них были лица духовного и дворянского звания. По спискам разных лет (данные носят приближенный характер), в парламенте при Людовике IX и Филиппе Смелом в общей сложности заседали 67 прелатов и духовных лиц, при первых Валуа — 100, при Карле V — примерно 300, Карле VI — около 500; число только крупных феодальных сеньоров со второй половины XIII в. до середины XV в. колебалось от 32 до 80 человек.
Социальный состав логистов был следующим: при Людовике IX — 30 лиц духовного звания, 25 дворян, при Филиппе IV — соответственно 39 и 24, при сыновьях Филиппа IV — 32 и 75; положение остальных не обозначено 43.
41 Писарев Ю. И. Указ. соч.
41 Guenee В. L’Occident..., р. 189—193; 229—234; 276—284; Fossier R. Op. cit.; Lewis P. Op. cit., p. 191—192, 316.
43 Сохранившиеся в архиве списки членов парижского парламента опубликованы в работе: Ducoudray G. Op. cit., р. 97—100, 105—114, 118—137. Среди работ и публикаций, посвященных парламенту Парижа, следует назвать: Maugis Е. Histoire du Parlement de Paris. Paris, 1913—1916, 3 v; Timbal Р.-Cl. p. a. La Guerre de Cent Ans vue i travers les registres de
О природе французской сословной монархии
43
На высших ступенях служебной иерархии в государственном аппарате возрастала и пропорция лиц дворянского звания. В сравнении с Англией в государственном аппарате Франции было больше выходцев из городского сословия, хотя за счет анноблиро-ванных это соотношение могло меняться. Из известных нам 211 судей, адвокатов и прокуроров Лангедока в 1280 и 1320 гг. 7* вышли из горожан, но V* происходила из дворянства “. При Карле V и Карле VI в списках парижского парламента разных лет в общей сложности упомянуты без обозначения их социального положения 417 человек и 494 человека при общем составе примерно в 600—650 человек; можно думать, что эти цифры относятся к выходцам в основном из горожан.
Парламент не являлся представительным учреждением в собственном смысле этого слова. Чиновники назначались на должности, которые с конца XV в. можно было покупать; выборы, если они и имели место, проходили внутри корпорации или сводились к назначению на должность решением короля из числа кандидатов, предложенных членами парламента. Но его социальный состав отражал сословную структуру общества. Таким образом, анализ социального состава государственного аппарата, уточняя наши представления о степени его отчужденности как орудия насилия от общества, может облегчить понимание правительственной политики сословной монархии, в частности роли и места крупных феодалов в управлении страной45.
Небезынтересно было бы выяснить вопрос о возможности социальных противоречий в самом исполнительном аппарате из-за разнородности его состава. Вероятность этого явления, столь естественного в практике Генеральных штатов, нельзя исключить и для данного института, так как процесс складывания государственного аппарата, а тем более прослойки чиновного дворянства, оформление которой придавало этому аппарату социальную однородность, был еще далек от завершения 4в.
Parlement (1337—1369); Confessions et jugements de criminels au Parle-ment de Paris (1319—1350).—Archives nationales. X2a. Paris, 1971.
44 Guenie B. L’Occident..., p. 278.
49 Любопытно было бы провести сравнительный анализ социального состава государственного аппарата Франции с составом государственного аппарата Англии XIV в., где исследователи отмечают рост влияния крупных феодалов во всех областях государственной и общественной жизни, несмотря па внешнее укрепление королевской власти и увеличение политического веса мелких и средних феодалов (См.: Писарев Ю. И. Указ. соч.).
40 М. М. Ковалевский в своей работе по истории феодальной юрисдикции налогов во Франции, ссылаясь на архивные материалы, отмечает не только ведомственный, но и межсословный характер противоречий по вопросу о сборе и расходовании налогов между парламентом в Лангедоке и палатой косвенных сборов (Cours des aids), состав которой рекрутировался в отличие от парламента преимущественно из горожан и был, следователь-
44
Н. А. Хачатурян
Влияние классовых интересов на работу судебных органов сказывалось в деятельности парламента по разрешению конфликтов крестьян со светскими и духовными феодалами в начале XIV в., связанных с серважем: как бы диссонируя с ордонансом 1315 г. об освобождении крестьян королевского домена, анти-крестьянская направленность этой деятельности корректировала политику королевской власти, обнаруживая несомненно присущие ей элементы демагогии и ее феодальную в конечном счете сущность 47.
Впрочем, уже и на этапе сословной монархии обнаруживаются противоречия исполнительного аппарата с королевской властью. Неизбежность их вытекала из особого статуса чиновников, который определялся постепенно, благодаря налоговым, судебным и административным привилегиям. Принцип несменяемости судей, в частности легализированный уже при Людовике XI, явился важным условием независимости парламента как корпорации.
Для истории учреждений французской сословной монархии, наконец, весьма важна разработка вопроса о месте Генеральных штатов в сложной системе государственного аппарата. Организационная зависимость Генеральных штатов от центральной вла сти, активное участие в их работе королевских чиновников и ле-гистов не только в качестве депутатов сословий, но по праву членов парламента (это право высший судебный орган потерял только в 1484 г., после введения всеобщего принципа избрания депутатов) тесно связывали представительный орган с исполнительным аппаратом. Последнее обстоятельство, усугубленное политическими претензиями парламента, вызывало соперничество этих двух учреждений. Характер взаимоотношений судебного и представительного органов составлял одну из особенностей французской сословной монархии.
*
Последний вопрос, которому следует уделить внимание, касается сословного представительства в эпоху сословной монархии Хотя история сословной монархии как определепного этапа в эволюции государственных форм феодального общества отнюдь не исчерпывается, как стремился подчеркнуть автор настоящей
но, более демократичен (См.: Ковалевский М. М. Опыты по истории средневековой юрисдикции налогов во Франции с XIV в. до смерти Людовика XIV. М., 1876, т. 1, с. 8—31).
47 Об экономических выгодах, которые имел король, стимулируя и осуществляя освобождение крестьян в своем домене, см.: Bloch М. Les rois et serfs. Paris, 1920.
О природе французской сословной монархии
45
статьи, практикой представительных органов, однако именно они являются наиболее ярким признаком этой формы государства. Нельзя не отметить еще раз в связи с этим печальную судьбу Генеральных штатов в историографии4в. Историки XIX и первой половины XX в., сравнивая Генеральные штаты с английским парламентом, высказывались явно не в пользу первых, что приводило, как правило, к недооценке их роли в жизни общества. Развитие новых тенденций в современной историографии, в частности попытки анализировать систему французского сословного представительства во всей совокупности Генеральных, провинциальных и местных штатов, а также сопоставлять ее с такими же сложными системами в Нидерландах или Германии, не ломает сложившейся традиции, что, на наш взгляд, мешает пониманию действительного значения общефранцузского представительного учреждения.
Нельзя не согласиться с теми исследователями, которые утверждают, что отсутствие организационного жесткого соподчинения между Генеральными и провинциальными штатами в отличие от имеющегося соподчинения между провинциальными и местными штатами (как это было в Лангедоке) лишало институт необходимой сопротивляемости и было одним из источников слабости этого института 48 49. К такому же результату приводило и отсутствие у Генеральных штатов судебно-административных функций, которыми во Франции обладали провинциальные и местные штаты. История возникновения Генеральных штатов, созванных сверху по инициативе короля, и особенности их структуры, характеризуемой отсутствием организационной стабильности и политичен ской силы (непериодичность ассамблей, их неопределенный характер, когда Генеральные штаты сменялись собранием одного или двух сословий, собранием нотаблей или провинциальными штата* ми; отсутствие строго установленных норм представительства и слабое развитие принципа выборности, особенно у дворянства; отсутствие юридически закрепленного права законодательной инициативы или санкционирования закона), на первый взгляд, действительно дают основание для употребления привычного в литературе определения Генеральных штатов как орудия королевской политики. Однако, учитывая все эти особенности, необходимо, по нашему мнению, иметь в виду следующие два обстоятельства.
1. Нельзя не признать, не нарушая принципа историзма, что приобретение Генеральными штатами судебно-административных функций было попросту невозможно в силу специфической транс
48 Хачатурян Н. А. Указ, соч., с. 164.
49 Люблинская А. Д. Структура сословного представительства в средневековой Франции, с. 1(Ю 113.
46
Н. А. Хачатурян
формации королевской курии, в которой определеннее, чем в английском варианте развития, произошло разграничение представительных собраний и судебных органов. Поэтому правильнее было бы оценивать институт по качествам, которыми он обладал, и функциям, которые на него возлагались.
2. Характеристика института преимущественно с точки зрения его организационных форм не может претендовать не только на исчерпывающую, но и на объективную его оценку, которая приобретает необходимую полноту лишь при учете реальности, составляющей содержание организационных форм.
Подобный подход нам представляется более конструктивным. Следует сказать, что скептическое отношение к Генеральным штатам, как правило, бывает связано с чрезмерной увлеченностью именно исследованием организационной стороны вопроса и излишним ригоризмом некоторых исследователей. Ф. Лот и Р. Фавтье, например, считали возможным называть первыми Генеральными штатами только собрание 1484 г., так как на нем впервые были представлены все провинции страны; аналогичного мнения придерживается и Маронжу, но по той причине, что только к ассамблее 1484 г. был впервые применен термин Etats Generaux50.
Анализ системы политических учреждений в тесной связи с конкретно-исторической действительностью позволяет шире взглянуть на вещи и, в частности, отметить несколько различное назначение Генеральных и провинциальных штатов в жизни общества. В отличие от провинциальных штатов Генеральные штаты, предназначенные для решения общегосударственных вопросов, осуществляли в первую очередь централизаторские, а не партику-ляристские устремления.
Отсутствие упорядоченного и устоявшегося соподчинения между этим учреждением и провинциальными штатами, естественно, определялось объективными причинами, прежде всего спецификой процесса централизации. Провинциальные штаты в ряде областей предшествовали Генеральным, и центральное правительство было вынуждено приспосабливаться к местной администрации, не ломая, а подчиняя ее. Однако, кроме объективных обстоятельств, в качестве фактора, имеющего самостоятельное значение, следует, как нам кажется, назвать сознательную политику королевской власти, вовсе не стремящейся установить это соподчинение в системе сословного представительства. Можно предположить, что выборы в Генеральные штаты не случайно осуществля
50 Lot F., Fawtier R. Histoire des institutions fran$aises au moyen age. Paris, 1957—1962, t. 1—HI, t. II. Paris, 1958, p. 573. См. также: Soule C. Les Etats Generaux en France. Heule, 1968, p. 24.
О природе французской сословной монархии
47
лись не на провинциальных ассамблеях, а через государственно' административные округа — бальяжи и сенешальства51 52.
Это не мешало королевской власти в качестве заинтересованной стороны гибко использовать все звенья сословно-представительной системы, в том числе провинциальные и местные штаты. Подобная практика выглядит естественной в условиях огромной страны: в XIII—XV вв. население Франции в 3, а территория в 4 раза превышали население и территорию Англии. Последнее обстоятельство необходимо иметь’ в виду исследователю, подобно тому как с ним считались французские короли. Карл VII, объясняя акцию по созданию Cour des aides в Монпелье, указывал, что опасности далеких путешествий делали апелляцию в Париж неосуществимой вещью. Структурно Генеральные штаты накладывались на всю систему сословно-представительных учреждений и должны были преодолевать укорепившийся сепаратизм. По сравнению с жестко организованной подобной же системой учреждений в Нидерландах французская система была более гибкой и в большей мере соответствовала задачам централизации государства. Генеральные штаты Нидерландов объединяли депутатов, выбранных провинциальными штатами. Депутаты, таким образом, располагали императивным мандатом в пользу провинции и должны были к тому же раз в год подтверждать провинциальные вольности.
Организационные особенности Генеральных штатов не лишали сословия определенного суверенитета, и те имели возможность, в частности через сословно-представительный орган, выразить свое несогласие с королевской политикой. Примером могут служить первые собрания Генеральных штатов, созванные в период борьбы французского короля с папой Бонифацием VIII, на которых правительство столкнулось с оппозицией духовенства, части дворянства и городов г’2. Таким образом, распространенное в литературе определение роли Генеральных штатов исключительно как орудия королевской политики не совсем точно передает характер взаимоотношений монархии с сословиями. Генеральные штаты корректировали действия правительства, отражая с большей или меньшей точностью реальное соотношение сил в стране. В исследовании вопроса о месте Генеральных штатов в системе сословной монархии наиболее убедительные свидетельства прогрессивного в конечном счете значения этого органа мог бы дать сравнительный
51 Хачатурян Н. А. Указ, соч., с. 165. Это правило действовало до и после введения принципа всеобщего избрания депутатов. Исключение составляли Бретань, Дофине, Прованс. Правило это не было безусловным: например, в 1576 г. в названных провинциях возник конфликт между депутатами, избранными местными штатами, и депутатами, выдвинутыми в бальяжах и сенешальствах (Soule С. Op. cit., р. 43).
52 Хачатурян //. А. Указ, соч., с. 106—134.
48
Н. А. Хачатурян
анализ государственного законодательства и работы ассамблей. Период наибольшей активности Генеральных штатов приходится на этап сословной монархии (1302—1484). Последующий спад их деятельности, причины которого следует искать не столько в организационных формах, сколько в расстановке сил и особенностях развития королевской власти во Франции, не представляет собой исключительного явления: аналогичные тенденции имели место при абсолютизме в жизни английского парламента и испанских кортесов. Поэтому для справедливой оценки роли Генеральных штатов необходимо различать эти два периода их истории, соответствующие разным этапам политической эволюции общества.
Предпринятая в статье попытка рассмотреть ряд важных проблем истории французской сословной монархии позволяет наметить некоторые существенные линии дальнейших исследований. К их числу следует отнести разработку вопроса о соотношении абсолютной и сословной монархии, которая дает возможность уточнить специфику политического механизма сословной монархии, в частности особенности расстановки социальных сил и степень самостоятельности публичной власти.
Несомненно перспективное значение имеет анализ сословной структуры общества и связанного с ним вопроса о социальной базе феодальной монархии. Учитывая известную узость социальной базы французской сословной монархии на ранних этапах ее развития, особо важной задачей представляется исследование процесса перегруппировки сил внутри господствующего класса вокруг центральной власти.
Следует подчеркнуть значимость и многоплановость вопроса о судьбах государственного аппарата в системе сословной монархии. Его конституирование и рост способствовали расширению социальной базы французской сословной монархии не только благодаря анноблированию выходцев из городского сословия, но и путем вовлечения феодалов, как крупных, так и мелких, в его состав. Анализ социального состава государственного аппарата становится, таким образом, весьма существенным условием для решения главного вопроса истории государства — вопроса о его классовой сущности, не потерявшего своей научной остроты и по сей день.
Для успешных научных поисков в области исследования сословной монархии во Франции важно, как нам представляется, обратить внимание и на необходимость объединить при анализе истории государственных учреждений конститутивный и социальный аспекты; следует также учитывать своеобразие развития различных областей страны, определившее многие особенности французской монархии — специфику формирования и эволюции сословий, структуру и деятельность государственного аппарата и ряд других черт.
Ю. Р. Ульянов
ОБРАЗОВАНИЕ И СТРУКТУРА МАНОРОВ БИРТОН И СТОК В XIV В.
О значении исследования проблемы новой вотчины в Англии XIV—XV вв. нам уже приходилось говорить в связи с изучением процесса образования крупного манора Стонор ‘. В настоящей работе мы предполагаем показать несколько отличный вариант возникновения новых вотчин на материалах, относящихся к двум небольшим манорам в Южном Бакингемшире — Биртону (Bierton) иСтоку (Stoke).
Для изучения процесса образования маноров Биртон и Сток, созданных судьей сэром Джоном Стопором в начале 20-х годов XIV в. и находившихся во владении его потомков вплоть до конца 60-х годов XV в., помимо опубликованных источников по истории Англии этого периода, были использованы неопубликованные документы архива семьи Стонор, хранящиеся в Государственном архиве Англии (Public Record Office) 1 2: грамоты, описи, приказчичьи отчеты, оригиналы посмертных расследований и др. Кроме современных топографических карт3, мы привлекли также карту Бакингемшира XVIII в.4 5 На их основе нами составлена карта (см. с. 51).
Сами Стопоры стремились представить маноры Биртон иСток как весьма старые образования, имевшие «благородный» статус держаний за рыцарскую службу. Свидетельством может служить тщательно сохранявшийся в их архиве документ (очевидно, фрагмент расследования или протокола судебного заседания) с показаниями некоего Джона Dalby старшего, который утверждал, будто большая часть земель и держаний сэра Джона Стонора в Биртоне была приобретена еще его предком у лорда Марча, а прочие земли, луга и пастбища, за исключением расчистки (рге-postura) в Биртон-Грин (Beerton Grene),— у лорда Ормонда®.
1 См.: Ульянов Ю. Р. Образование и эволюция структуры манора Стонор в XIV—XV вв.—СВ, 1971, вып. 34, с. 117—144; 1972, вып. 35, с. 154—173.
2 Пользуемся случаем вновь выразить глубокую благодарность сотрудникам Государственного архива Англии за превосходные микрофильмы документов.
3 Ordnance Survey of England and Wales. One-inch Map. Southampton, 1919 (с поправками на 1934 г.), Sh. 94, 95, 105, 106.
4 The County of Buckingham. Surveyed in 1766—1768 and Engraved by T. Yefferys Geographer. London, 1770, Sh. 1—4.
5 The Stonor Letters and Papers 1290—1483/Ed. by Ch. Kingsford (далее — SLP), London, 1919, I, N 5, p. 4.
60
Ю. Р. Ульянов
Таким образом получалось, что манор Биртон, принадлежавший Стопорам, представлял собой просто отколовшуюся часть старой крупной вотчины, приобретенную у виднейших магнатов Англии.
Вопрос о происхождении и статусе маноров Биртон и Сток был не совсем ясен уже современникам в конце XIV—XV в. Если в 1354 6 и 1388 гг.7 присяжные, участвовавшие в посмертных расследованиях, еще помнили и могли восстановить основные части владений Стопоров в районе Эйлсбери (Aylesbury) и указать, от каких лордов и за какие повинности они их держали, то в 1395 г. показания присяжных отнюдь не отличались точностью, а относительно повинностей, причитавшихся королю и эрлу Ормонду, они вообще не могли ничего сообщить ’.
В сложном составе владений Стоноров в районе Эйлсбери и в вопросе о повинностях, уплачивавшихся многочисленным лордам, немало путались сам судья и его министериалы9, а тем более его потомки. К середине XV в. положение настолько осложнилось, что Томас Стонор был вынужден поручить своим мини-стериалам провести расследование с привлечением министериалов лорда манора Эйлсбери, используя старые документы с целью выяснить вопросы, связанные с составом и размерами земель в Биртоне, Эйлсбери и Бишопстоне 10.
В заблуждении относительно происхождения и статуса маноров Биртон и Сток пребывали авторы второго тома «Victoria History of the County of Buckingham», где сделана довольно неудачная попытка дать краткую историю этих вотчин, и Ч. Кингсфорд, написавший введение к переписке Стоноров и комментарии к отдельным документам. Эти исследователи весьма запутали вопрос, утверждая, например, будто судья Стонор держал манор Биртон от эрла Ормонда за рыцарскую службу и, что совершенно
e Public Record Office (далее — P.R.O.), С-135-128; ср.: Calendar of Inquisitions Post Mortem (далее — Cal. Inq. P. M.). London, 1921, X, N 192, p. 170.
7 Calendar of Inquisitions Miscellaneous (Chancery) (далее—Cal. Inq. Misc.). London, 1962, V, N 50, p. 34.
e P.R.O., C-136-85. В обоих случаях запись гласит: «per quod seruiciuin ignorant».
9 В отчете по манору Биртон за 1332/33 г. содержится любопытная запись: бейлиф не уплатил ренты лорду манора Эйлсбери, так как не знал размеров причитавшихся повинностей (P.R.O., SC6-759-21: «Et de redditu domini cfe Aylesburi nichil adhuc solut’ hoc anno propter incertitudinem quantum de iure debit solui per annum»).
10 Отчет о выполнении этого поручения содержится в письме министериала Томаса Стопора своему лорду (SLP, I, N 62, р. 54—55).
u Victoria History of the County of Buckingham (далее — V.C.H. Bucks.). London, 1908, II, p. 321; SLP, I, N 5, p. 4. Кингсфорд даже подкрепил свое утверждение ссылкой на Feudal Aides, однако без указания тома и страницы, хотя в данном источнике пет никаких сведений о наличии у Стоноров каких-либо владений в Бакингемшире, державшихся за рыцарскую службу.
1	2	3
1		, I
1	2	3	4	5
Город Эйлсбери и его окрестности
1 — границы графств; 2 — границы приходов; 3 — город; 4 — центры приходов; 5 — прочие населенные пункты; в — главные дороги; 7 — реки; t — водяная мельница
52
Ю. Р. Ульянов
не соответствует действительности, будто земли в Сток-Манде-вилле были приобретены Стопорами еще в XIII в.12 и т. д. Между тем подлинная история возникновения маноров Биртон и Сток представляет значительный интерес.
I. ПРИОБРЕТЕНИЕ ЗЕМЕЛЬ В РАЙОНЕ ЭЙЛСБЕРИ
В 1323-1324 ГГ.
Маноры Биртон и Сток образовались из различных мелких земельных владений, скупленных судьей сэром Джоном Стопором в 1323—1324 гг. в районе Эйлсбери.
Причиной, побудившей судью Стопора приобрести эти владения, несомненно, являлось плодородие земель долины Эйлсбери и их близость к рынку — торгово-промышленному местечку Эйлсбери 13. Прекрасные природные условия и наличие емкого и устойчивого рынка для сельскохозяйственной продукции благоприятствовали созданию здесь доходного хозяйства, а близость к центру владений и резиденции семьи в Стопоре14 обеспечивала возможность установления тесных хозяйственных связей с главной вотчиной Стонор и с другими манорами в Южном Оксфордшире.
Приобретению сэром Джоном владений в районе Эйлсбери способствовали два обстоятельства. Во-первых, в первой четверти XIV в. здесь происходило множество местных конфликтов, своего рода междоусобий, участниками которых были мелкие вотчинники и крупные фригольдеры. Вражда и стычки приводили к
12 V.C.H. Bucks., II, р. 363а.
13 Центр одноименной сотни, Эйлсбери расположен на невысоком холме в плодородной долине, носящей то же название. Благодаря своему центральному положению в графстве — па месте пересечения важных дорог — Эйлсбери стал довольно крупным поселением еще в англосаксонский период. Там успешно развивались различные ремесла, рано (еще до XIII в.) появилось сукноделие, достигшее значительных успехов. С раннего времени Эйлсбери стал важным торговым центром. Там был рынок, а ежегодно 3 июня, в день св. Озиты, происходила летняя ярмарка. В 1239 г. лорду Эйлсбери было пожаловано право устройства также осенней ярмарки—7 октября. Вплоть до XIII в. Эйлсбери был одной из королевских резиденций и административным центром. По меньшей мере с конца XII в. там происходили собрания графства, заседания разъездных судов, а затем и выборы рыцарей графства. В Эйлсбери находилась неоднократно упоминаемая в источниках королевская тюрьма. Будучи фактически крупным торгово-ремесленным местечком, а затем и городом, Эйлсбери, однако, вплоть до XVI в. не получил городской хартии и не имел представительства в парламенте. В источниках он иногда назывался «бургом», но большей частью— «виллой», подвластной лорду манора (подробнее об Эйлсбери см.: V. С. Н. Bucks. London, 1925,
III, р. 1—18).
14 Расстояние между Эйлсбери и Стонор-Хаус составляет по прямой примерно 25 км.
Маноры Биртон и Сток в XIV в.
53
тяжбам и судебным процессам, о которых судье Стопору, заседавшему в суде общих тяжб, было хорошо известно 1S * *. Благодаря собственной судебной практике и практике своих коллег, а также связям с судьями и прочими чиновниками суда королевской скамьи и других центральных учреждений Стонор, несомненно, был хорошо осведомлен об обстановке, создавшейся в районе Эйлсбери, и мог использовать свое служебное положение и влияние в качестве крупного землевладельца, каковым он уже стал к концу первой четверти XIV в., чтобы обеспечить себе выгодное приобретение земель у одной из тяжущихся сторон или же у обеих. Во-вторых, среди этих мелких вотчинников и зажиточных фригольдеров были чиновники центрального правительственного аппарата — клерки, служившие в королевской канцелярии, казначействе и судах, которые также были хорошо известны судье Стопору и на которых он, занимавший более высокое положение, конечно, мог оказывать влияние. История приобретения владений в районе Эйлсбери подтверждает, что сэр Джон в полной мере использовал оба указанных благоприятных обстоятельства.
Как свидетельствует первый приказчичий отчет за 1324/25 г.18, охватывающий все владения Стоноров в районе Эйлсбери, основная часть этих владений образовалась из земель, приобретенных судьей в 1323—1324 гг. у трех лиц: Роберта де Биртон (de Bur-
15 Приведем лишь отдельные примеры таких процессов, участниками которых были лица, продавшие впоследствии свои земли судье Стопору.
В 1306 г. Эндрю de Crok и другие держатели в Сток-Холлинге (Stoke Hailing) судились с Уолтером de Berghthorp, соорудившим вал (fossa-turn) вдоль общинной дороги, по которой держатели перегоняли скот на водопой; дорога из-за этого стала слишком узкой, и общинники разрушили препятствие (служившее, очевидно, для защиты посевов Уолтера от потрав) (Placilorum Abbreviatio / Ed. by G. Rose and W. Illingworth. London, 1811, p. 298). В 1308 и 1309 гг. специальная судебная комиссия дважды расследовала жалобу Джона de Aldeswell на лиц, которые сожгли его дома и имущество в Биртоне (Calendar of the Patent Rolls (далее — Cal. Pat. Rolls), 1307—1313. London, 1894, p. 94, 126). В 1309 г. та же комиссия расследовала две жалобы Джона de Paskeden на лиц, которые сожгли его дома и имущество в Биртоне, и на Саймона de Kyngeshemed, Уолтера 1е
Graunt из Халкотта (Hulcott) и его братьев, Уильяма le Graunt из Биртона и большую группу лиц (перечислено еще 27 человек) из Халкотта, Бирто-на, Уэстон-Тервилля (Weston Turville) и других деревень, которые ночью сожгли его дома и имущество в Эйлсбери (ibid., р. 94, 242). В 1321 г. Джон le Draper из Эйлсбери в числе других лиц обвинялся в убийстве Роберта Bener (Calendar of the Close Rolls (далее—Cal. Close Rolls), 1318—1323. London, 1895, p. 412). В 1322 г. в суде королевской скамьи слушалось дело о нарушении границ, возбужденное Уолтером le Graunt из Биртона против ряда лиц, включая Джона de Paskeden и Роберта, брата Уильяма, сына Ральфа le Clerk из Биртона (Select Cases in the Court of King’s Bench under Edward II. London, 1957, v. IV, p. 135—143); эта тяжба продолжалась и в 1324 г. (Placitornm Abbreviatio, р. 344).
1в P.R.O., SC6-1240-26. Ч. Кингсфорд ошибочно датировал данный документ 1344/45 г. (см.: SLP. London. 1919, II, р. 178).
64
Ю. Р. Ульянов
tone), Аллана де Хатфилд (de Hatfeld) и Гильберта Пойнент (Poygnaunt) — владельцев небольших «лоскутных» вотчин сравнительно недавнего происхождения; рента с держателей в них составляла соответственно 2 ф. 4 ш. 2 п., 1 ф. 19 ш. и 2 ф. 5 ш. 58Л п., всего 6 ф. 8 ш. 73А п.1’
1.	ПРИОБРЕТЕНИЕ ВЛАДЕНИЙ РОБЕРТА ДЕ БИРТОН
Роберт де Биртон был сыном Ральфа le Clerk, который, как свидетельствует его прозвище, являлся клерком. Среди множества Ральфов le Clerk, упоминающихся в различных источниках второй половины XIII в., его можно с уверенностью идентифицировать только с Ральфом Clerk (Clericus), скрепившим составленную в Эйлсбери грамоту от 24 апреля 1283 г?8 То обстоятельство, что он был свидетелем при совершении земельной сделки и упоминается среди таких лиц, как Уолтер и Уильям le Grant из Халкотта показывает, что Ральф le Clerk был по меньшей мере зажиточным фригольдером, имевшим земельные владения в районе Эйлсбери. Точный состав и размеры этих владений не известны, однако следует полагать, что уже Ральфу принадлежала большая часть земель, которыми впоследствии владел его сын.
Роберт, сын Ральфа le Clerk, возможно, унаследовавший профессию отца 17 18 19, носил фамилию de Burtone — свидетельство того, что к этому времени семья уже прочно осела в Биртоне. Роберту здесь принадлежали 20 2 виргаты фригольда, одну из которых он, очевидно, унаследовал от отца, а другую приобрел у Ричарда le Revesone совместно с Саймоном de Kyngeshemed, известным
17 В отличие от последующих отчетов полученные с держателей ренты сгруппированы не по населенным пунктам и срокам уплаты, а по именам прежних владельцев: «Redditus as sis us. Idem respondet de xlv s. v d. ob. qa recep-tis de redditu diuersorum tenencium in Walton’, Aylesbury, Burton’ et Stoke per annum, quemdictum redditus dominus adquisiuit de Gilberto Poygnaunt ut patet per reddituale. Et de xliiij s. ij d. receptis de redditu diuersorum tenencium quondam Roberti de Burtone ut patet per reddituale. Et de xxxix s. receptis de redditu diuersorum tenencium quondam Alani de Hatfeld ut patet per reddituale hoc anno primo».
18 Descriptive Catalogue of Ancient Deeds in the Public Record Office (далее — Ancient Deeds). London, 1906, V, A. 12142, p. 249.
19 Есть некоторые основания идентифицировать его с неоднократно упоминаемым в источниках королевским клерком Робертом de Burton (см.: Cal. Pat. Rolls, 1334—1338. London, 1895, p. 4, 60, 300, 348, 428; Calendar of the Fine Rolls (далее — Cal. Fine Rolls). London, 1915, v. V, p. 489; London, 1921, v. VI, p. 270, 334), хотя следует отметить, что фамилия de Burton была очень распространена в различных графствах, особенно в Йоркшире.
20 См.: P.R.O., C47-37-IV, 65; а также см. с. 65, табл. 1.
Маноры, Биртон и Сток в XIV в.
55
адвокатом в суде общих тяжб и землевладельцем в приходе Дин-тон (Dinton) 21; 3 усадьбы и 2‘/2 виргаты обычной земли, которые он держал по воле лорда (эти земли, после смерти Хью atte Forde, Уолтера Heldezerde и Саймона atte Well попавшие в руки Джона Фиц-Джона, лорда манора Эйлсбери в период между 1260 и 1275 гг.22, взял в держание, по-видимому, еще Ральф le Clerk), а также 3 других виргаты обычной земли, вероятно, унаследованных им от отца 23 24.
Таким образом, вотчина Роберта де Биртон состояла из нескольких (примерно восьми) участков фригольда и обычной земли (включая державшиеся по воле лорда) в Биртоне общей площадью приблизительно 77г виргат.
В 1322 г. Роберт де Биртон оказался вовлеченным в длительную тяжбу со своим соседом Уолтером le Graunt из Биртона ”, а в 1323 г. он продал свои земли в Биртоне сэру Джону Стопору и его жене Матильде на условиях уплаты доверенным лицам Роберта — Уильяму le Соиреге, капеллану церкви в Бротон-Магна (Broughton Magna), и Джону le Drapere из Эйлсбери — пожизненной ежегодной ренты в размере 10 марок25 *. Поскольку в грамоте не говорится об уплате Роберту де Биртон единовременной суммы, очевидно, что судья приобрел его земли только за пожизненную ренту, т. е. «в рассрочку» 2в.
21 Саймон de Kingesham (Kingesmede, Kyngeshemed) неоднократно упоминается в годичных книгах королевских судов (Year Books) начала правления Эдуарда II как «narrator» в суде общих тяжб. В конце XIII в. он женился на Матильде, вдове Джона de Waleys, которой принадлежала половина манора Нетер-Аптон (Nether Upton) в приходе Динтон. Вовремя тяжбы в 1290 г. супругам удалось отстоять свои права (см.: Rotuli Parliamentorum. London, 1783, I, p. 52b —53a), и в 1302—1303 гг. Саймон вместе с Уильямом Bernel держал половину манора Аптон (Inquisitions and Assessments Relating to Feudal Aids (далее — Feudal Aids). London, 1899, I, p. 97; ср.: V. С. H. Bucks., II, p. 276b).
22 Джон Фиц-Джон умер в 1275 г. (Cal. Inq. Р. М. London, 1906, II, N 153. р. 95-96).
23 В отношении одной из виргат прямо сказано, что она ранее принадлежала Ральфу le Clerk. Кроме того, из 6 виргат, которыми владели Роберт де Биртон, Джон de Paskeden и Джон de Aldeswelle, вероятно, 2 виргаты принадлежали Роберту.
24 См. выше, с. 53, прим. 15.
23 P.R.O., С146-1311; ср.: Ancient Deeds. London, 1890, I, С. 1311, p. 518, где Роберт, сын Ральфа le Clerk из Биртона, ошибочно назван Ральфом le Clerk из Биртона. Грамота о передаче владений составлена 29 сентября 1323 г. (Ч. Кингсфорд ошибочно датировал ее 30 сентября — см.: SLP, II, р. 171).
36 Роберт де Биртон был жив еще ряд лет после продажи своих владений судье и неоднократно получал от последнего зерно и деньги: так, в 1332/33 г. ему были выданы Р/г квартера пшеницы (P.R.O., SC 6-759-21); в 1337/38 г.—4 бушеля смеси ячменя и овса, а его жене уплачено 7 п. (P.R.O.. SC6-759-24).
66
Ю. Р. Ульянов
2.	ПРИОБРЕТЕНИЕ ВЛАДЕНИЙ ГИЛЬБЕРТА ПОЙНЕНТ
Часть владений, приобретенных судьей Джоном Стопором у Гильберта Пойнент, составили бывшие земли Питера Лестерского (de Leycestre) в деревне Сток-Холлинг, приход Сток-Мандевилл (Stoke Mandeville) 27.
Питер Лестерский, видный чиновник во время правления Эдуарда I ’8 *, был не только владельцем многочисленных бенефициев, но и приобретателем земель в различных графствах. Земли в Сток-Холлинге (все или часть) были куплены им в 1297/98 г. у Роберта Альбона (Albon) и его жены Алисы 20. Из посмертного расследования от 1304 г. известно, что в Сток-Холлинге Питер Лестерский держал усадьбу, называвшуюся «Godefreyes croft», от Уильяма Geve за ренту в 1 п.; амбар и 6 а. пахотной земли — от Кристин де Киркби за ренту в 101/2 п.; 6V2 а. земли —от Роберта Берли за «внешнюю службу»; 16*/2 а. земли — от Илайеса Сент-Джона (de Sancto Johanne) за ренту в 1 б’/г п.; 8 а. земли — от Эндрю Сгок за ренту в 10.; 2а. земли — от Генри Davy (без повинностей); */2 а. земли — от Ричарда Geve (без повинностей); 61/г а. луга — от различных лордов30.
Таким образом, Питеру Лестерскому принадлежала в Сток-Холлинге небольшая «лоскутная» вотчина общей площадью более 40 а. пахотной земли и 61/2 а. луга, очень напоминающая по структуре вотчину в Южном Оксфордшире, которой владели в конце XIII в. Стоноры31, или вотчину Роберта де Биртон, о которой речь шла выше, но только меньших размеров.
27 Сток-Холлинг был хутором, выделившимся из деревни Сток-Мандевилл (см.: Select Cases in the Court of King's Bench under Edward III/Ed. by G. O. Sayles. London, 1965, v. 6, p. 117: «Stokehallyng’est hameletta de Sto-kemaundevylle»). Поселения Сток-Холлинг ныне не существует; оно находилось, вероятно, в районе современного Холл-Энд (Hall End) — небольшого старинного здания в полутора милях к северо-западу от деревни Сток-Мандевилл. Моэр и Стентон (Mairer Л. and Stenton F. М. The Place-Names of Buckinghamshire. Cambridge, 1925, p. 157) не считали возможным отождествлять Сток-Холлинг с Холл-Энд, однако на этой идентификации вновь настаивал Маттеи (Matthaei Е. R. Stoke Mandeville, Bucks, Manor Cottage, Stoke Mandeville, Bucks., 1955, p. 2), подкреплявший свое утверждение ссылкой на обнаруженные здесь камни фундамента и следы рва.
28 Питер Лестерский в течение ряда лет был клерком казначейства; в 1290— 1291 гг. занимал должность судьи по делам о евреях; после изгнания евреев из Англии в 1291 г. до своей смерти в 1304 г. он был бароном казначейства. Его биографию см.: Foss Е. Judges of England. London, 1851, III, p. 116; Idem. Biographia Juridica. London, 1870, p. 402; см. также: Parliamentary Writs and Writs of Military Summons / Ed. by F. Palgrave. London, 1827, I, p. 701.
» V. С. H. Bucks., II, p. 363a.
30 Cal. Inq. P.M. London, 1913, IV, N 216, p. 137-138.
3t См.: Ульянов Ю. P. Землевладение семьи Стонор в XI—XIII вв.— СВ, 1967, вып. 30.
Маноры Биртон и Сток в XIV в.
57
В 1304 г. эту вотчину унаследовала племянница Питера Джулия de Leycestre, жена Уолтера de Bernthorp (Beruthorp, Ber-thorp) 32. Последний в 1306 г. вступил в крупный конфликт с другими жителями деревни Сток-Холлинг из-за общинной дороги Ч По-видимому, Уолтер проиграл судебное дело, и супруги вынуждены были продать свои земли в Сток-Холлипге Гильберту Пойнент 34, тем более что эти бакингемширские земли находились слишком далеко от главных владений Уолтера в Йоркшире.
Гильберт Пойнент, возможно, принадлежал к семье, владевшей в XIII—XIV вв. Vie рыцарского лена в Хамблдене (Hambleden) 35, и, вероятно, был сыном Гильберта Pegnaunt из Уэстоп-Тервилля, который упоминается в конце XIII в.36 В начале XIV в. Гильберту принадлежали 23 а. пахотной земли, 3 а. луга и 16 ш. 13/4 п. ренты в Уолтоне (Walton) и 15 а. пахотной земли в Кол-декоте (Caldecote) (приход Биртон) 37. Расширяя свои владения
32	Cal. Inq. Р.М., IV, N 216, р. 137—138; Cal. Fine Rolls. London, 1911, I, p. 495. 33 Cm. c. 53, прим. 15.
34	Авторы V. С. H. Bucks., II, р. 363b полагают, что земли Питера Лестер-ского перешли к Стопорам непосредственно после смерти Джулии в 1323 г., и в то же время указывают, что ее муж Уолтер держал их пожизненно. Однако Уолтер, который был жив еще спустя много лет после 1323 г., не фигурирует в числе лиц, отказавшихся в 1323 г. от прав на земли Питера Лестерского (по-видимому, он отказался от своих прав еще раньше), но зато среди этих лиц значится Гильберт Пойнент (см. с. 58).
35	Это владение размером в 1 карукату, являвшееся объектом тяжбы в 1227 г. (Calendar of the Roll of the Justices on Eyre, 1227 / Ed. by J. G. Jenkins. Bedford, 1945, p. 16), в следующем году Томас Poignant утвердил за собой (Calendar of the Feet of Fines for the County of Buckingham, 7 Richard I to 44 Henry III/Ed. by M. W. Hughes (далее—Fines Bucks.). Aylesbury, 1942, p. 59). Его потомки держали эту землю в 1302— 1303 и 1346 гг. (Feudal Aids, I, р. 92, 117).
36	В 1272/73 г. Гильберт Pegnaunt из Уэстон-Тервилля выиграл процесс за 1 тофту и 1 а. земли в Уэстон-Тервилле (Rotulorum Original!um in Curia Scaccarii Abbreviatio (далее — Rot. Orig. Abbr.). London, 1810, П, p. 16a). Этот Гильберт, возможно, был сыном Уильяма Poynant (Poignant, Poygnant) из Уэстона, упоминавшегося в качестве свидетеля в грамотах 40-х годов XIII в. (см.: The Thame Cartulary / Ed. by H. E. Salter. Oxford, 1947, I, p. 17—19).
37	Точное местонахождение Колдекота, ныне не существующего, не известно. М. Бирсфорд помещает его близ Бротона (Beresford М. The Lost Villages of England. New York, 1954, p. 343). В V. С. H. Bucks. London, 1927, IV, p. 416 говорится, что он находился близ Бедгрова (Bedgrove), т. е. в приходе Уэстон-Тервилл или в соседнем приходе Биртон. В одной из грамот указывается, что Колдекот был расположен в районе Бротона, близ луга Уэндовер (pratum de Wendover) (The Cartulary of Missenden Abbey/Ed. by J. G. Jenkins. London, 1962, pt. Ill, N 581, p. 31—32; cp.: Fines Bucks., p. 59). Холендам, от которых Гильберт Пойнент, а затем Стопоры держали свои земли в Колдекоте, принадлежали в этом населенном пункте 131 а. пахотной земли и 7 а. луга, которые они держали от пребенды Эйлсбери (см.: Cal. Inq. Р.М., X, N 657, р. 553). Земли в Колдекоте объединялись, по-видимому, Холендами с принадлежавшим им
58
Ю. Р. Ульянов
в этом районе, Гильберт после 1306 г. приобрел земли, принадлежавшие ранее Питеру Лестерскому.
В 1324 г. Гильберт Пойнент продал свои владения в Уолтоне, Колдекоте и Сток-Мандевилле судье Джону Стонору38. Последний в том же году добился от Роберта Альбон, а также Питера de Barton и Николаса de Leycestre формального отказа от прав на земли в Сток-Мандевилле и Сток-Холлинге, принадлежавшие прежде Питеру Лестерскому или Гильберту Пойнент 39.
3.	ПРИОБРЕТЕНИЕ ВЛАДЕНИЙ АЛЛАНА ДЕ ХАТФИЛД
Аллан де Хатфилд, женатый на Леции, богатой вдове Филиппа le Rous40, был видным министериалом Томаса, эрла Ланкастерского, крупнейшего магната Англии и предводителя баронской оппозиции против короля Эдуарда II. В 1313/14 г. Аллан занимал должность бейлифа и управляющего землями эрла Ланкастерского в бейливике Хайем-Феррерс (Higham Ferrers), куда, помимо собственно манора Хайем-Феррерс (включавшего одноименный город), входили многочисленные вотчины эрла в Нортгемптоншире 41. В 1314 г. он был назначен королем попечителем над землями умершего в том же году барона Аллана la Zouche в Хартфордшире и Нортгемптоншире 42, а в 1317 г. приобрел владения Джона Аспервилла (Asperville) в Эйлсбери.
Историю этих владений, ядром которых была виргата земли в Эйлсбери, державшаяся от короля за малую сержантерию, можно проследить с 1086 г. В Книге Страшного суда в конце описи манора Эйлсбери говорится о сокмене, державшем 1 вир-гату, которую он мог отчуждать по своему усмотрению, и обязанным службой королевскому шерифу43. В конце XII в. этим
манором Бротон-Парва, который они держали от эрла (а потом герцога) Ланкастерского (ibidem; ср.: Cal. Inq. P.M. London, 1917, IX, N 199„ p. 178, N 200, p. 180).
38	Гильберт Пойнент, по-видимому, сохранил свои владения в Уэстон-Тервилле. В 1324/25 г. он получил от Стонора 1 кварт, пшеницы и 5 кварт, смеси ячменя с овсом (P.R.O., SC6-1240-26), а в 1338 г. Гильберт значится в качестве свидетеля в грамоте о пожаловании церкви в Уэстон-Тервилле земель в Эйлсбери и Бедгрове (см.: The Cartulary of Missenden Abbey, pt. Ill, N 849, p. 205-206).
38	Placitorum Abbreviatio, p. 348a; V. С. H. Bucks., II, p. 363.
40	В 1310 г. Аллан вместе с Лецией выдал расписку Джону de Sudle в получении свыше 50 ф. в счет долга, причитавшегося Филиппу le Rous (Cal. Close Rolls, 1307—1313. London, 1892, p. 244).
41	Cm.: Kerr W. J. B. Higham Ferrers and its Ducal and Royal Castle and Park. Northampton, 1925, p. 49—50, 53, 59, 65, 68, 79, 86, 87—96, где приводятся (в английском переводе) тексты отчетов по бейливику и входившим в него манорам.
42	Cal. Close Rolls, 1313—1318. London, 1893, p. 115; Cal. Fine Rolls. London, 1912, II, p. 198.
43	Domesday Book / Ed. by A. Farley. London, 1783, v. I, p. 143a: «In hoc ma-
Маноры Биртон и Сток в XIV в.
69
держанием владел Уильям Poitevin; материалы судебного процесса 1200 г. свидетельствуют, что у него был обычник Сэмюель-Клерк (Clericus) 44. Джон, сын и наследник Уильяма Poitevin,. в 1221 г. приобрел у Уильяма de Mandeville, эрла Эссекса, лорда манора Эйлсбери, 4 а. луга в Хейдон (Haidon), обязавшись уплачивать ренту 12 п. в год 45; в 1241 г. он же продал Роберту де Эйлсбери усадьбу в Эйлсбери за 6 ш. и уплату ежегодной ренты в 3 ш.48 Владения Джона Poitevin в Эйлсбери описаны в 1241 г. как сержантерия в */г гайды, которую он держал за ренту в 6 ш. и обязанность содержать весь скот, арестованный шерифом за долги короне 47. В 1247 г. присяжные показали, что Джон Poitevin держал в Эйлсбери 2 виргаты; за одну из них он платил Джону Фиц-Джеффри (лорду манора Эйлсбери) ренту в 5 ш., а за другую был обязан содержать скот, арестованный королевскими бейлифами за долги казне 48.
Джону Poitevin наследовала его дочь Марджери, которая вышла замуж за королевского рыцаря Оливера де Аспервилл (de Asperville, de Aspera Villa). После смерти Марджери в 1287 г. ее земли в Бакингемшире перешли к ее сыну Уильяму Аспервиллу. В экстенте земель Марджери от 1287 г. ее владения в Эйлсбери описаны как (1) главная усадьба (доход 5 ш.), 21а. пахотной земли (доход 10 ш. 6 п., т. е. 6 п. с акра), 3 а. луга (доход 3 ш., т. е. 12 п. с акра), 13 ш. 4 п. ренты и 12 п. судебных пошлин (placita et perquisite); эти земли она держала от короля за обязанность содержать все арестованное в графстве (на основе приказа, скрепленного зеленой печатью) имущество; (2) 21 а. пахотной земли (доход 10 ш. 6 п., т. е. 6 п. с акра), 3 а. луга (доход 3 ш., т. е. 12 п. с акра), которые она держала от Ричарда Фиц-Джона за ренту в 7 ш. 8 п. Валовой доход составлял 46 ш. 4 п., чистый доход (за вычетом повинностей Ричарду Фиц-Джону) — 39 ш.49
nerio fuit et est unus sochemanus habens I uirgatam terrae quam potuit dare vel uendere cui uoluit et tamen seruit semper uicecomiti regis».
44	Curia Regis Rolls. London, 1922, I, p. 142.
45	Fines Bucks., p. 45.
48 Ibid., p. 76.
47 Book of Fees. London, 1923, II, p. 1373; «per seriantiam custodiendi namia loci us comitatus capta pro debito domini regis». За содержание каждой головы скота в течение суток Джон получал: за лошадь — 1 п., за вола — ’/г п., за корову — молоко, за 8 свиней или овец — 1 п. В его же пользу шла выручка от продажи арестованного скота.
48 Book of Fees, II, р. 1405. Платежи за содержание арестованного скота здесь приведены несколько иные: за содержание в течение ночи лошади — 1 п., вола — */з и., 6 овец или 4 свиней — 1 п.
48 P.R.O., С-133-46; ср.: Cal. Inq. Р.М., II, N 614, р. 374—375, где рента Ричарду Фиц-Джону указана неверно — 6 ш. 8 п. Сумма чистого дохода вычислена не точно: должно быть 38 пт. 8 п.
вО	Ю. Р. Ульянов
Уильям Аспервилл умер в 1295 г.50 В посмертном расследовании указано, что он владел в Эйлсбери усадьбой (доход 5 ш.), 84 а. пахотной земли (доход 42 ш., т. е. 6 п. с акра) и 6 а. луга (доход 6 ш., т. е. 12 п. с акра). Кроме того, он получал 13 ш. 4 п. ренты со свободных держателей и 12 п. судебных пошлин. При атом усадьбу, 1 виргату (21 а.), 3 а. луга и 7 ш. ренты он держал от короля за обязанность содержать все арестованное в графстве имущество, а все остальное — от Ричарда Фиц-Джона за ренту в 22 ш. 1 п. и обязанность присутствовать в курии лорда. Валовой доход с земель исчислялся в 67 ш. 4 п., а чистый доход (за вычетом ренты Ричарду Фиц-Джону) — в 45 ш. 3 п., из них доход с земель, державшихся от короля,— 26 ш.51
Владения Уильяма Аспервилла перешли к его несовершеннолетнему сыну Джону (в то время ему было 10 лет), который был взят в опеку королем. Вдове Уильяма Агнессе была выделена вдовья доля в размере */3 земель мужа, приносившая доход в 14 ш. 9 п.52 В 1304 г. король через исчитора продал за 4 марки брак (maritagium) Джона Аспервилла королевскому клерку Николасу де Окам (de Okham) 53, а в 1307 г. Джону, уже ставшему совершеннолетним, были переданы владения его отца в Эйлсбери54. Спустя 10 лет, в 1317 г., Джон Аспервилл продал свои земли в Эйлсбери, которые он держал от короля (усадьбу, 1 виргату земли и 6 ш. 4*/г п. ренты), Аллану де Хатфилд и его жене Леции; собственность на эти земли должна была перейти к ним после смерти Джона 55.
Опись владений Джона Аспервилла, составленная, по-видимому, в 1324 г. или 1329 г.56, сообщает о них следующие данные. Джон Аспервилл держал от короля усадьбу, 1 виргату земли (размером в 21 а.), 3 а. луга и 6 ш. ренты за обязанность содержать весь скот, арестованный шерифом графства и его чиновниками. Весь арестованный скот должен был содержаться на специально огороженном участке общинного пастбища до тех пор,
50 Rot. Orig. Abbr. London, 1805, I, p. 90; Cal. Fine Rolls, I, p. 360.
51 P.R.O., C-133-70; cp.: Cal. Inq. P.M. London, 1912, III, N 228, p. 148.
52 P.R.O., C-133-70; cp.: Cal. Inq. P.M., III, N 228, p. 148; Cal. Close Rolls, 1288—1296. London, 1904, p. 485; ibid., 1296-1302. London, 1906, p. 115.
53 Rot. Orig. Abbr., I, p. 131; Cal. Pat. Rolls, 1301—1307. London, 1898, p. 207.
u Cal. Close Rolls, 1307-1313, p. 9.
55 Cal. Pat. Rolls, 1313-1317. London, 1898, p. 675; ibid., 1317—1321. London, 1903, p. 53; P.R.O., Lists and Indexes, N XVII. List of Inquisitions ad quod damnum. New York, 1963, pt. I, p. 177.
56 P.R.O., C47-37-XVIII, 6. Поскольку в описи упоминается Роберт de Monte Alto, документ был составлен до 28 декабря 1329 г.— даты смерти Роберта (см.: Cal. Inq. P.M. London, 1909, VII, № 471, p. 335—336), очевидно, в связи с уступкой Алланом де Хатфильд в 1324 г. своих прав на владения Аспервилла Джону Стонору или же в связи с окончательной продажей Аспервиллом своих земель судье в 1329 г.
Маноры Биртон и Сток в XIV в.
61
пока не будет решена его судьба. За каждую голову крупного скота (лошадь, корова, вол) или за четыре головы мелкого (овец) владелец держания получал единовременно 1 п. и сверх того по 1 п. ежесуточно за все время содержания скота. Кроме того, Джон Аспервилл держал от Роберта de Montalt и его жены Эммы за ренту в 5 п. усадьбу с участком земли (una placea). Часть этих земель (7 а. земли и 1 а. луга, 4 ш. ренты из владений, державшихся от короля, усадьба, державшаяся от Роберта de Monte Alto, и 3 ш. ренты с магистра госпиталя св. Иоанна Крестителя в Эйлсбери) находилась во владении Аллана де Хатфилд, а остальные должны были перейти к нему после смерти Джона Аспер-вилла. Доходность земель, находившихся у Аллана, превышала 30 ш. в год 57.
Вскоре после приобретения земель Аспервилла у Аллана де-Хатфилд начались крупные неприятности. Он был обвинен как приверженец Томаса, эрла Ланкастерского, однако в 1318 г. получил прощение 58. Затем против него как соучастника нападения на манор Creslow в Бакингемшире и разграбления этого манора было возбуждено уголовное дело, и для расследования в 1320—1321 гг. были назначены специальные судебные комиссии, в состав которых вошел Джон Стонор59, недавно (6 августа 1320 г.) назначенный судьей суда общих тяжб е0. Как выпутался в данном случае Хатфилд и не сыграл ли при этом определенную роль Джон Стонор, не известно. Восстание баронов против Эдуарда II во главе с патроном Аллана Томасом Ланкастером, закончившееся поражением и казнью эрла в 1322 г., вероятно, окончательно разрушило карьеру Хатфилда *и поставило его в тяжелое положение, которым воспользовался предприимчивый судья.
Джон Стонор, по-видимому, должен был хорошо знать Аллана де Хатфилд еще до 1320 г. Известно, что Аллан неоднократно ездил в Лондон по различным судебным делам эрла Ланкастерского и следил за его судебными процессами в королевских судах и канцелярииet. Он был непосредственно связан пе только с поверенным эрла в суде общих тяжб Робертом de Brantingthorp, но и с целым рядом судейских чиновников (среди них мы встре
57 Эти 30 ш. и более складывались из 7 ш. ренты, 7 ш. и более дохода с 7 а. земли, 5 ш. (а иногда и Уз марки) дохода с 1 а. луга, 5 ш. дохода с усадьбы, а также ]/г марки, которые Аллан получал с Джона Аспервилла в качестве Уз дохода с усадьбы и Уз дохода от парка (но считая 1 марки, которую Джон должен был выплачивать пожизненно своей матори Агнессе с земель, находившихся в руках Аллана).
58 Parliamentary Writs. London, 1834, II, р. 984; Cal. Pat. Rolls, 1317—1321, p. 233.
59 Cal. Pat. Rolls, 1317—1321, p. 543, 550.
80 Calendar of Chancery Warrants, 1244—1326. London, 1927, p. 510.
81 Kerr W. J. B. Op. cit., p. 89-90.
62
Ю. Р. Ульянов
чаем многих коллег Джона Стонора), которым выплачивал жалованье от имени эрла 82. Вряд ли можно сомневаться, что Хатфилд и Стонор встречались в суде общих тяжб, где последний начал свою судебную карьеру еще в 1311 г.вз, а возможно, имели и деловые отношения.
В 1324 г., т. е. вскоре после событий 1322 г. и сразу же после приобретения судьей Стонором ряда владений в районе Эйлсбери, Аллан де Хатфилд уступил ему свои права на земли Аспервилла, которые тот держал от короля (усадьбу, 1 виргату земли и б ш. 4‘/г п. ренты в Эйлсбери) 64, и отчет за 1324/25 г. свидетельствует, что в данном году Джон Стонор уже фактически использовал указанные земли85. Судя по размерам ренты с земель, приобретенных у Аллана де Хатфилд, судья купил у него и другие владения, размеры которых установить не удалось. В 1329 г. Джон Стонор окончательно закрепил за собой собственность на земли Джона Аспервилла и оформил свою покупку грамотой, в которой говорилось о продаже Аспервиллом следующих владений в Эйлсбери: усадьбы, 14 а. земли, 2/3 участка луга и 2/з доходов от паркав6. При этом было обусловлено, что Джон Стонор, которому Аллан де Хатфилд к этому времени уже уступил свои права на земли Аспервилла, освобождает последнего от уплаты 6ш. 8 и. Стонору и 13 ш. 4п. пожизненной ренты Агнессе Аспервилл и обязуется выплачивать Джону Аспервиллу пожизненную ренту в размере 5 ш.87
Таким образом, в течение короткого времени — 1323—1324 гг.— в руках сэра Джона Стонора оказался комплекс земель в районе Эйлсбери, образованный из миниатюрных вотчин и отдельных держаний, скупленных судьей у более мелких приобретателей.
« Kerr W. J. В. Op. cit., р. 91.
89 Именно с 1311 г. имя Джона Стонора встречается в годичных книгах английских судов.
8* Rot. Orig. Abbr., I, p. 281; List of Inquisitions ad quod damnum, pt. I, p. 237; Cal. Pat. Rolls, 1321—1324. London, 1904, p. 434. При этом Аллан сохранил за собой земли и ренту в Уэстон-Тервилле, которые, вероятно, • также были его приобретениями.
83 P.R.O., SC6-124O-26. В графе об уплате ренты («Redditus resolutus») содержится запись об уплате Агнессе Аспервилл (через Джона Аспервилла) 13 ш. 4 п. в качестве ее вдовьей доли и о расходах «на косьбу луга, некогда принадлежавшего Джону Аспервиллу» («Et in prato quondam Johannis de AsperuilP falcando hoc anno xij d.»).
88 Это было связано с тем, что Va владений пожизненно принадлежала Агнессе Аспервилл.
87 P.R.O., С146-231; ср.: Ancient Deeds, I, С. 231, р. 408, где Аспервилл назван de Aspernille. В отчете по манору Сток за 1329/30 г. (P.R.O., SC6-1240-27) содержится запись об уплате Джону Аспервиллу 5 ш.
Маноры Биртон и Сток в XIV в.
63
II. РАЗМЕРЫ И СТРУКТУРА ВЛАДЕНИЙ ВО ВТОРОЙ ЧЕТВЕРТИ XIV В.
Полная и подробная опись всех владений Стоноров в районе Эйлсбери во второй четверти XIV в. отсутствует. Однако наличие описи земель сэра Джона Стонора в Биртоне, датируемой временем около 1350 г.68, экстента, содержащегося в посмертном расследовании судьи — IPM 1354в®, и серии приказчичьих отчетов по манорам Биртон и Сток, охватывающих период между 1324 и 1346 гг.70, позволяют путем сопоставления указанных документов установить, хотя и весьма приблизительно, размеры и структуру этих владений.
•8 P.R.O., C47-37-IV, 65 (далее — опись 1350 г.). Мы сохраняем датировку Ч. Кингсфорда (Supplementary Stonor Letters and Papers, 1314—1482/Ed. by Ch. L. Kingsford.— Camden Miscellany. London, 1924, XIII, p. 20), однако правильнее датировать этот документ временем между 1347 и 1354 гг. Опись, несомненно, была составлена при жизни судьи Стонора, т. е. до 1354 г. В документе упоминается эрл Ольстерский, под которым, очевидно, имеется в виду Лайонел Кларенс, в 1342 г. женившийся на Элизабет де Бург, унаследовавшей манор Биртон. Поскольку титул эрла Ольстерского был пожалован ему незадолго до 26 января 1347 г. (см. G. Е. С. Complete Peerage. London, 1898, VIII, р. 6; Handbook of British Chronology. London, 1961, p. 464) и еще в 1345/46 г. Джон Стонор уплачивал ренту не эрлу Ольстерскому, а графине Ольстерской (см.: P.R.O., SC6-1240-18: «Item domine comitisse Vltonie per annum xxij s. vj d. ob.»), время составления документа следует отнести к 1347 г. или более позднему времени. Опись была составлена, по-видимому, для Элеоноры, внучки Эдуарда I и вдовы Джеймса Батлера, первого эрла Ормонд, умершего в 1338 г. Элеонора владела манором Эйлсбери с 1338 по 1363 г., в описи она в отличие от эрла Ольстерского, названного полным титулом, именуется просто «domina». Сохранились два экземпляра описи, причем оба явно представляют собой позднейшие копии (по-видимому, XV в.).
P.R.O., С-135-128; ср. Cal. Inq. Р.М., X, N 192, р. 170, где, однако, не приведена доходность земель.
70 Сохранились следующие отчеты: объединенный отчет по Биртону и Стоку за 1324/25 г. (P.R.O., SC6-1240-26); отчеты по Стоку за 1329/30 (P.R.O., SC6-1240-27), 1331/32 (P.R.O., SC6-1240-28), 1332/33 (P.R.O., SC6-1240-29), 1333/34 (P.R.O., SC6-1240-22 — с 1 ноября 1333 г. по 29 сентября 1334 г.), 1334/35 (P.R.O., SC6-1240-23), 1335/36 (P.R.O., SC6-1240-24) и 1339/40 гг. (P.R.O., SC6-1240-25); отчеты по Биртону за 1332/33 (P.R.O., SC6-75O-21), 1333 (P.R.O., SC6-759-22 —с 29 сентября по 1 ноября 1333 г.), 1333/34 (P.R.O., SC6-759-23— с 1 ноября 1333 г. по 29 сентября 1334 г.), 1335/36 (P.R.O., SC6-1240-30 — начало отчета утрачено, и он был ошибочно датирован Кингсфордом временем ок. 1360 г.), 1336/37 (P.R.O., SC6-1240-17— с 29 сентября 1336 г. по 30 июня 1337 г.) и 1337/38 гг. (P.R.O., SC6-759-24); объединенный отчет по Биртону и Стоку за 1345/46 г. (P.R.O., SC6-1240-18). Далее объединенные отчеты по Биртону и Стоку обозначаются MABS, отчеты по Стоку — MAS и отчеты по Биртону — МАВ с указанием соответствующего года.
64
Ю. Р. Ульянов
1. ОПИСЬ 1350 Г.
Наиболее ранним документом является опись 1350 г. Содержащиеся в ней данные сведены нами в табл. 1. Всего в описи перечислены 7 усадеб, 13 виргат земли, 1 крофта, участок земли и участок луга (без указания размеров), за которые Джон Стонор должен был уплачивать денежную ренту в размере 7 ф. 12 ш. 2 п., а также выполнять некоторые барщинные повинности (или выплачивать их денежный эквивалент). Если считать в виргате по 21 а., то площадь 13 виргат составит 273 а.71, а общая пахотная площадь (включая тофту и участок пашни) будет примерно равна 280 а. Среди владений Стонора были и фригольды (усадьба и 2 виргаты), и обычные держания (3 усадьбы и 87г виргат), и держания по воле лорда (участок луга).
Однако для выяснения вопроса о размерах и структуре владений Стоноров в районе Эйлсбери опись 1350 г., помимо того что она охватывает (если исключить Холлингкрофт) лишь держания в Биртоне, страдает двумя существенными недостатками: во-первых, она сообщает только о тех землях, которые судья Стонор держал от эрлов Ормонд и Ольстер, и, следовательно, на основании нее нельзя установить даже всех его владений в Биртоне; во-вторых, из нее невозможно выяснить, какую часть (а тем более — какие именно) из перечисленных земель Джон Стонор использовал в качестве домена и какую часть в свою очередь сдавал в держание. Внести некоторую ясность в вопрос о размерах домена может экстент, содержащийся в IPM 1354.
2. ПОСМЕРТНОЕ РАССЛЕДОВАНИЕ 1354 Г.
В IPM 1354 имеется следующая суммарная опись владений сэра Джона Стонора в Бакингемшире:
(1) В Эйлсбери— 1 усадьба (доход 5 ш.), 1 виргата земли, содержащая 21 а. (доход 5 ш. 3 п., т. е. по 3 п. с акра), и 6 ш. 47г п. ренты, которые он держал от короля in capite за малую сержантерию (per paruam serianciam): обязанность содержать весь скот, арестованный шерифом графства и его чиновниками.
(2) В Биртоне — 8 усадеб (доход 4 ш., т. е. по 6 п. с усадьбы), 160 а. пахотной земли (доход 40 ш., т. е. по 3 п. с акра), 147г а. луга (доход 7 ш. 3 п., т. е. по 6 п. с акра) и 19 ш. 6 п. ренты со свободных держателей, которые он держал от сэра Лайонела, эрла Ольстерского, и его жены72 и от Элеоноры,
71 Как было отмечено выше (см. с. 59—60), обе виргаты в вотчине Аопервил-ла—и та, которую он держал непосредственно от короля, и другая, которую он держал от манора Эйлсбери,— равнялись 21 а. По-видимому, таков был размер виргаты в манорах Эйлсбери и Биртон.
72 В источнике она ошибочно названа (как и графиня Ормонд) Элеонорой вместо Элизабет.
Маноры Биртон и Сток в XIV о.
6S
П Таблица 1. Владения Джона Стонора в Биртоне около 1360 е.
№ п/и	Размеры держаний	Характер держаний	Денежная рента	Прочие повинности	Прежние владельцы
1	1 усадьба и 1 вг. земли	свободное 6	ш.	8 п.
2	1 вг. земли	свободное	5	ш.
3	6 вг. земли	обычные	30	ш.
4	2 усадьбы и 2 вг. земли	обычные	40	ш.
5	1 усадьба и х/2 вг. земли	[обычное]	10	ш.
6	3 усадьбы и 21/2 вг. земли 2	обычные, па срок жизни	50	ш.
обязанность присут- Роберт, сын ствовать в курии лорда Ральфа 1е С1ег-каждые три недели ке из Биртона обязанность присут- Роберт, сын ствовать в курии лорда Ральфа le Gierke, и Саймон de Kyngesbened (до них — Ричард le Revesone)
обычные повинности, Джон Aides-какие выполняет Джон well, Роберт, Draper (кроме трех сын Ральфа 1е барщин — opera)1 Clerke, Джон
Paskeden (ранее — Ричард Paskeden)
обязанность присут- Ральф le Clerke ствовать в курии лор- (1 виргата) да; пахотные помочи (arrurae), т.е. обязанность пахать своим плугом под яровой и озимый посевы (semel ad semen yemale et semel ad semen quadra-gesimale), каждая помочь оценивалась в 7 п.;
обязанность перевозить барское сено в течение г/2 дня и зерно в течение 1/2 дня, каждая помочь оценивалась в 6 п., пищу предоставлял лорд; обязанность жать барский хлеб и т.д.
*
выполнять те же по-	?
винности, что и Ричард atte Esche
барщинные и обычные Роберт, сын повинности, какие вы- Ральфа le Cler-полняет Джон Ayse, ke обычник Биртона
’Одна половина повинностей за эти держания уплачивалась эрлу Ольстерскому, т.е. Лайонелу Кларенсу, вторая половина — леди, т.е. Элеоноре, вдовствующей графине Ормонд.
•Эти земли были взяты в держание еще у леди de Mehaut, т.е. Эммы, жены (с 1303 г.), а затем вдовы (с 1329 г.) Pofiepra de Montalt, которая умерча в январе 1332 г. 3
3 Средние века, вып. 42
Ю. Р. Ульянов
Таблица 1 (окончание)
№ п/п	Размеры держаний	Характер держаний	Денежная рента	Прочие повинности	Прежние владельцы
7	Участок земли (placea vacua)	?	18 п.	—	?
8	Участок земли, называвшийся Hallyng-croft3	?	4 ш.		?
9	Участок луга (parcella prati in le Wylebed)	по воле лорда	5 ш.	——	?
•В одном из экземпляров описи содержится вставка, поясняющая, что эта крофта находится в Стоке (facet in Stoke).
графини Ормонд, за ренту в 53 ш. 1 п. и обязанность присутствовать в курии каждые три недели.
(3) В Уолтоне—1 усадьба (доход 6 п.), 23 а. пахотной земли (доход 5 ш. 9 п., т. е. по 3 п. с акра), 3 а. луга (доход 18 п., т. е. по 6 п. с акра), 16 ш. I8/* п. ренты со свободных держателей, которые он держал от Джеффри Scrop, пребендария Уолтона* 73, за ренту в 10 ш. и обязанность присутствовать в курии лорда дважды в год.
(4) В Ко л декоте — 15 а. пахотной земли (доход 3 ш. 9 п., т. е. по 3 п. с акра), которые он держал от Томаса Холенда 74 за ренту в 2 ш. 6 п.
(5) В Сток-Мандевилле — 1 усадьба (доход 12 п.), 95 а. пахотной земли (доход 6 ш. 2 п., т. е. по 1‘/2 п. с акра75) и
73 «De magistro Galfrido Scrop prebendario de Waltone iuxta Aylesbury». Речь идет, конечно, не об известном чиновнике времени правления Эдуарда II и Эдуарда III сэре Джеффри le Scrope, который умер в 1340 г. (Gal. Inq. Р.М., London, 1913, VIII, N 280, p. 205—207), а, очевидно, о его младшем сыне, также Джеффри, ставшем священником (см.: Foss Е. Biogra-phia Juridica, р. 600—601).
74 Имеется в виду Томас Холенд, эрл Кентский, у которого в то время находился манор Бротон-Парва.
75 Здесь допущена ошибка: если принять доходность с акра в 1*/2 п., то общий доход с 95 а. должен равняться 11 ш. lO’A в.; если же общий доход был 6 ш. 2 п., то доход с акра должен был составить примерно лишь п.
Маноры Биртон и Сток в XIV а.
67
2 а. 1 р. луга (доход 9 п., т. е. по 4 п. с акра), которые он держал от Джона Bidestone, Алисы Берли (Burley) и Джона Билли (ВШу) за ренту в 2 ш. 7 п. и обязанность присутствовать в куриях Джона и Алисы.
Таким образом, согласно данным IPM 1354 Джону Стонору в районе Эйлсбери всего принадлежало 11 усадеб, 314 а. пахотной земли, 189/& а. луга и 2 ф. 2 ш. 7г п. ренты со свободных держателей. За эти владения он уплачивал вышестоящим лордам 3 ф. 8 ш. 2 п. и был обязан присутствовать в их куриях.
Сопоставляя данные описи 1350 г. и IPM 1354, отделенные друг от друга очень небольшим промежутком времени, следует иметь в виду различные принципы составления этих описей и использование в них разных единиц измерения земельной площади. В описи 1350 г., как мы уже отмечали, перечислены все принадлежавшие Стонору держания в Биртоне, включая и те, которые он держал на срок жизни (27г виргаты) и по воле лорда (участок луга). Естественно, что две перечисленные категории земель не могли войти в IPM 1354, где, как и во всяком посмертном расследовании, фиксировались только владения, переходившие по наследству. В описи 1350 г., составленной для лорда манора Эйлсбери, не указано, какие земли находились непосредственно в руках Стонора, т. е. являлись его доменом, а какие были сданы в держание. В IPM 1354 описаны только домениальные земли Стонора, а в отношении сданных в держание приведены лишь суммы получаемых с них рент. В описи 1350 г. земельная площадь исчислялась в виргатах, в IPM 1354 — в акрах.
Сопоставление указанных документов можно провести только в отношении земель в Биртоне. Общее количество наследственных земель Стонора в Биртоне около 1350 г. равнялось 107г вир-гатам + участок пашни, всего — около И виргат. В 1354 г. домен в Биртоне составляли 8 усадеб и 160 а. пахотной земли. На каждую усадьбу приходилось, следовательно, по 20 а., т. е. примерно 1 виргата (здесь вполне можно допустить округление), а всего в домене было 8 виргат. Это означает, что на долю держаний в Биртоне приходилось, по-видимому, всего около 3 виргат наследственных земель76.
Отметим также, что владения Стопоров в Эйлсбери в 1354 г. полностью совпадают с той частью земель Аспервилла, которая в свое время была приобретена судьей Джоном Стопором 77.
” Остается неясным, куда отнести 2’/2 виргаты, которые судья держал на срок своей жизни; возможно, они входили в домен.
77 См. с. 60.
3*
68
Ю. Р. Ульянов
3. ПРИКАЗЧИЧЬИ ОТЧЕТЫ 1324—1346 ГГ.
Как показывают приказчичьи отчеты второй четверти XIV в., в IPM 1354 зафиксированы далеко не все принадлежавшие судье владения в районе Эйлсбери. Об этом наглядно свидетельствует таблица, в которой сведены данные приказчичьих отчетов об уплате Стонором рент вышестоящим лордам (табл. 2).
В указанную таблицу, естественно, не попали бывшие земли Аспервилла, которые тот держал от короля, поскольку за них Стонор не уплачивал денежной ренты. Однако в ней представлены владения, приобретенные судьей у Роберта де Биртон, которые можно сопоставить с землями в Биртоне, описанными в IPM 1354. Рента, которую Джон Стонор в 1345/46 г. фактически уплачивал лорду манора Эйлсбери и графине Ольстерской за бывшие владения Роберта де Биртон (4 ф. 12 ш. 61/2 п.), значительно — почти на 2 фунта — выше, чем та, которая указана в IPM 1354 (2 ф. 13 ш. 1 п.). Объясняется это, очевидно, тем, что до 1354 г. Стонор платил также ренту за земли, которые он держал от манора Эйлсбери на срок жизни, а эта рента составляла более 2 фунтов.
Ренты за владения в Уолтоне (10 ш.) и Колдекоте (2 ш. 6 п.), а также за земли в Сток-Мандевилле, которые Стонор в 1345/46 г. держал от Уильяма Берли (14 п.), Агнессы Билли (7 п.) и Томаса Yonge (10 п.), а в 1354 г.—от Алисы Берли, Джона Билли и Джона Bideston (2 ш. 7 п.), полностью совпадают, что свидетельствует о том, что и сами эти владения вошли в экстент.
Однако в IPM 1354 не были включены следующие владения Стонора, за которые он во второй четверти XIV в. уплачивал ренты вышестоящим лордам: 1) водяная мельница Хейдон 78 (см. табл. 2, № 14—16); 2) участок земли в Биртоне, некогда принадлежавший викарию Биртона (№ 12—13) и приобретенный Стонором, по-видимому, у Джона de Aldeswell79; 3) другой участок в Биртоне или Халкотте (№ 17); 4) держание (в Биртоне?) от госпитальеров (№ 18); 5) держание в Сток-Мандевилле (№ 19); 6) участок (в Сток-Мандевилле?), ранее принадлежавший Гильберту Пойнент (№ 6); 7) держание (в Сток-Холлин-ге?) 80, ранее принадлежавшее Питеру Лестерскому (№ 7), и
78 Мельница Хейдон, которая снова упоминается в числе владений Стопоров в расследованиях конца XIV в., находилась, вероятно, к западу от Эйлсбери, немного южнее холма Хейдон-Хилл, т. е. примерно на том же месте, где на карте конца XVIII в. и на современных топографических картах также обозначена водяная мельница.
78 Об этом свидетельствует символическая рента в 1 п., уплачивавшаяся Джону.
80 Поскольку платежи за это и следующее держание обычно зафиксированы в отчетах по Стоку, они находились, очевидно, в приходе Сток-Ман-девилл.
Маноры Биртон и Сток в XIV в.
69
Таблица 2. Платежи вышестоящим лордам за земли в районе Эйлсбери
№ п'п	Размеры платежей (ф.ш.п.)	Характер платежей	Лорды, которым вносились платежи	За какие земли
1	03.10.00	рента	лорд манора Эйлсбери1	за земли, некогда 2	01.02.06	V2	рента	графиня Ольстер2	принадлежавшие 3	00.00.об	платеж	король (шериф Бакингемши-	р°беРтУ Де Биртон за неявку ра)3 в курию 4	00.10.00	рента	лорд манора Уолтон4	за земли, некогда 5	00.02.06	рента	лорд манора Б ротон-Парва6 принадлежавшие 6	00.02.08	рента	Эндрю Стоке®	нентЬбв₽ТУ П°И 7 00.02.10	рента священник церкви в Эйлсбери7 за земли, некогда 8	00.01.08	рента	Уильям Берли8	принадлежавшие 9	00.00.07	рента	Роджер Билли9	скомуУ естер” 10	00.00.10	рента	Томас le Yonge 11 00.00.0810 рента	? 12 00.09.07 1/-2 рента прокуратор церкви в Биртоне за землю, некогда 13 00.00.01	рента Джон de Aldeswell11	принадлежавшую Адаму, викарию Биртона 14	00.00.09	рента	лорд (леди) манора Динтон 15	00.00.06	погайдо-	король (шериф Бакингемшира)	за ВОдяную	мель- вый сбор	ницу Хейдон (Нау- 16	00.00.05	платеж	король (шериф Бакингемшира)	don) за неявку в курию 17	00.00.11	рента	лорд манора Халкотт12 18	00.01.04	рента	приор госпитальеров в	Хогшо	? (Hogsbaw)13 19	00.01.00 V2 рента	Роберт Doseville14 20	00.01.09	рента	капеллан (прокуратор)	церкви св. Марии в Эйлсбери18 Итого 06.02.03				
*До 1332 г. все платежи ва бывшие земли Роберта де Биртон вносились лорду манора Эйлсбери, частью которого был манор Биртон. После смерти вдовы Ричарда Фиц-Джона Эммы (26 января 1332 г.) и раздела выделившегося манора Биртон между наследниками Ричарда бблыпую часть ренты Стонор выплачивал Батлерам, эрлам Ормонд, к которым перешли манор Эйлсбери и часть манора Биртон, меньшую — де Бургам, эрлам Ольстерским, унаследовавшим другую часть манора Биртон. Крупные платежи за бывшие земли Роберта де Биртон вносились обычно не бейлифом Стонора в Биртоне, а, вероятно, его управляющим; поэтому они, как правило, в отчетах по Биртону не фигурируют. Только в MABS 1324/25 зафиксирован платеж в раз-
70
Ю. Р. Ульянов
8) земли (там же?), за которые вносилась рента прокуратору церкви св. Марии в Эйлсбери (№ 20). Размеры всех этих земель и держаний, к сожалению, не известны. Следует, однако, полагать, что они были сравнительно небольшими и что основные земли были включены в IPM 1354.
Очень невелики (по сравнению с данными предыдущих документов) в IPM 1354 размеры ренты, которую Стонор получал со своих держателей: опа составляла лишь 2ф. 2ш.‘А п. Здесь, помимо неполноты данных, вероятно, сказалось влияние Черной
мере 19 ш. (и другой — свыше 3 ш.) domino de Aylesbury (т.е. Роберту de Montalt, второму мужу Эммы), но это явно — лишь часть ренты; и в MABS 1345/46—два платежа: 70 ш. лорду Эйлсбери (т.е. Элеоноре, вдове Джеймса, первого эрла Ормонд) и 22 ш. 6 4t п. графине Ольстер.
*	Часть манора Биртон, доставшаяся де Бургам, состояла из 9 ,zi виргат земли и 10 ф. 9’’« п. ренты с держателей. В 1345/46 г. бейлиф Стонора в Биртоне уилатил 22 ш. 6»'t п. domlne comitisse Vltonie (т.е. Элизабет де Бург, жене Лайонела, герцога Кларенса).
•	Этот платеж domino regi, или vlcecomiti Buck’, вносился, вероятно, за неявку в суд графства.
4Манор Уолтон составлял часть владений пребенды Hcydour cum Walton, принадлежавшей епископу Линкольнскому; лордом манора являлся пребендарий Уолтона.
•	Манор Бротон-Парва принадлежал семье Холенд (Holond, Holand). В МАВ 1332/33 сказано, что этот платеж вносился за вемли в Колдекоте (pro terra de Caldecote).
•	Эндрю был, по-видимому, зажиточным фригольдером. С 1329 г. этот платеж вносился Алисе, вдове Эндрю. В MABS 1345/46 он не зафиксирован.
7 В отчетах за 1324—1334 и 1345'46 гг. платеж вносился rectori, в МАВ 1335/36 и МАВ 1336/37— persone, в МАВ 1337/38—prebendario ecclesie de Aylesbury.
1 Уильям Берли (Burlee, Borle, Bourle) был владельцем вотчины нового происхождения в приходе Сток-Мандевилл, образованной в начале XIV в. (историю манора Берлис см.: V.G.H. Bucks., II, р. 362 L). В MABS 1345'46 платеж Уильяму составил лишь 14 п.
•Роджер Билли был, по-видимому, зажиточным фригольдером. С 1329 г. рента вносилась его вдове Агнессе.
'•Этот платеж зафиксирован только в MABS 1324*25; из-за повреждения документа нельзя установить имя лорда или название манора.
" В 1337/38 г. рента была уплачена наследнику Джона, в MABS 1345/46 она не зафиксирована.
12 Этот платеж впервые появился в МАВ 1337’38.
«• В МАВ 1332/33 зафиксирован платеж в 8 п. в Хогшо (за какой срок, нс указано). Однако это была только половина ренты, так как в MABS 1345/46 говорится, что приору госпитальеров в Хогшо за год было уплачено 16 п., а в расследовании 1388 г. рента магистру Хогшо также составляла 16 п. (Cal. Inq. Misc., V, № 50, р. 34). В Бакингемшире ордену госпитальеров принадлежала прсцептория (командорство) Хогшо, в которую входил одноименный манор и ряд других владений (см.: V. С. Н. Bucks. London, 1905, 1, р. 390; ср.: Knowle* D. and Iladcock R. N. Medieval Religious Houses. England and Wales. London, 1953, p. 244). Опись владений госпитальеров вбейливике Хогшо см.: The Knights Hospitallers in England... A. D. 1338. Ed. by L. B. Larking. London, 1857, p. 68 f.
14Роберт Doseville был владельцем манора в приходе Сток-Мандевилл. В MABS 1324/25 рента ему составила только 2 »/3 п., в MABS 1345'46— 10 п. (уплачена сэру Саймону Doseville, или de Osseuille), но во всех остальных отчетах — 12 V, п.
14 Этого платежа нет в MABS 1345/46.
Маноры Биртон и Сток в XIV в.
71
смерти: в 1354 г.— спустя лишь пять лет после опустошительной чумы — часть держаний могла быть вакантной, а другие сданы держателям на более льготных условиях, чем до эпидемии,
4.	ОБЩАЯ ХАРАКТЕРИСТИКА ВЛАДЕНИЙ В РАЙОНЕ ЭЙЛСБЕРИ
Как свидетельствуют документы 1324—1354 гг., владения Стопоров в районе Эйлсбери были расположены в основном в трех смежных приходах сотни Эйлсбери — Эйлсбери с Уолтоном, Биртон с Бротоном и Сток-Мандевилл, а отдельные мелкие держания находились в других соседних приходах. Эти владения состояли из многочисленных — более 27 — участков пахотной земли разных размеров — от 1 виргаты (которая в данной местности равнялась 20—21 а.) до 1—2 а., нескольких участков луга, пастбищ и водяной мельницы. Все эти земли входили в качестве держаний в состав целого ряда чужих — крупных и мелких — маноров и держались по меньшей мере от 16 лордов, большинство которых были лордами маноров (см. табл. 2). Держания были самыми различными по своему характеру: свободные, обычные, по воле лорда, наследственные и взятые на срок жизни.
Большая часть приобретенных земель была использована Стонором в качестве домена для организации там барского хозяйства. В Биртоне, например, где общая площадь пахотной земли составляла 11 виргат, на долю домена приходилось 8 виргат, или 160 а., а на долю держаний — около 3 виргат81. Общие размеры пахотных земель домена превышали 314 а., из них 2/3 приходились на Биртон и !/з — на Сток.
Меньшая часть земель находилась в руках держателей. Размеры этих земель нам не известны, и поэтому точное соотношение между площадью пахотных земель домена и держаний установить невозможно; ясно, однако, что домен превышал — и превышал значительно — совокупную площадь держаний.
Хотя сам Стонор держал от других лордов не только свобод- ' ные, но и обычные держания и даже держания по воле лорда, от него держали только фригольдеры. В обоих манорах полностью отсутствовали вилланы или обычные держатели. Рента со свободных держателей взималась почти исключительно в денежной форме82.
Номинально, т. е. согласно ренталю 1324 г.83 * 85, рента с держа
81 В расчетах мы не учитывали 2’/г виргаты, которые судья держал на срок своей жизни; если они входили в состав домена, то соотношение пахотных земель в пользу домена будет еще больше.
82 Исключение составляли пахотные помочи, выполнявшиеся, впрочем,
только в 1324/25 г., небольшие пзвозные повинности в отдельные годы
и продуктовая рента (3 каплуна) с одного из держателей.
85 См. с. 54.
12
Ю. Р. Ульянов
телей составляла сумму в 6 ф, 8 ш. 73/4 п. Таким образом, разность между суммой рент, которые Стонор должен был получать со своих держателей, и суммой рент, которые он уплачивал вышестоящим лордам (6 ф. 2 ш. 3 п.) 8‘, равнялась лишь 6 ш. 43/4 п., и ясно, что не эта небольшая сумма привлекла внимание судьи, когда он решил приобрести земли в районе Эйлсберп. Более того: практически Стонор часто не получал даже этого небольшого чисто сеньориального дохода, так как некоторые держатели отказывались уплачивать всю причитавшуюся с них по ренталю рейту и фактически впосили меньшую сумму. Так, в 1324/25 г. недоимки с держателей составили 12 ш., а это значит, что в данном году Стонор уплатил вышестоящим лордам на 5 ш. 7V4 п. больше, чем должен был получить со своих держателей84 85 *. В дальнейшем недоимки с держателей были несколько меньше 8в„ в 1345/46 г. они составили сумму в 9 ш.
Номинальные размеры ренты с держателей в течение второй четверти XIV в. не изменились или почти не изменились, хотя данные отчетов создают ложное впечатление о ее увеличении. Так, в 1332/33 г. в графе «redditus assisus» отчетов по Биртону и Стоку значится уже сумма 7 ф. 14 ш. IOV2 п., в 1333/34 г.— 7 ф. 16 ш. 9 п., а в 1345/46 г.— 8 ф. 16 ш. 13А п. Однако анализ показывает, что это увеличение происходило не за счет рентыг а за счет арендной платы, включавшейся в графу «redditus assisus». Так, увеличение суммы ренты в Стоке в 1331/32 г. по сравнению с 1329/30 г. на 13 ш. 6 п. произошло за счет сдачи в аренду бывшего держания Аспервилла в Эйлсбери (за 13 ш.) 87 и участка земли против дома Роберта le Spicer (за 6 п.). В Биртоне сумма «redditus assisus» возросла, в частности, за счет сдачи в аренду викарию Биртона усадьбы и сада за 6 ш. 8 п.
В результате мы можем констатировать, что суммы рент, получаемых с держателей и уплачиваемых вышестоящим лордам, были в лучшем для Стонора случае примерно равны. Однако еще вероятнее, что с точки зрения извлечения чисто сепьериальпых доходов владения в районе Эйлсбери были убыточными. Если учесть налоги, уплачиваемые королю (данные о них содержатся почти в каждом отчете), и различные платежи церкви (включая
84 Мы взяли цифру, которую дают приказчичьи отчеты; если же принять сумму, приведенную в описи 1350 г.,— более И/г ф. (см. с. 64), то убыточность Биртона и Стока с точки зрения извлечения сеньериальных доходов будет очевидна.
85 В действительности в 1324/25 г., т. е. в первый год своего хозяйствования, Стонор вынужден был сделать скидки своим держателям на общую сумму в 5 ф. 18 ш. 2 п.
88 В Стоке они равнялись 3 ш. 5 п., в Биртоне в 1332/33 и 1333/34 гг.— 1 ш. 2 п.
87 В дальнейшем арендная плата за это держание возросла до 18 ш., а позднее — до 1 ф.
Маноры Биртон и Сток в XIV в.
73
десятину), то окажется, что суммарные платежи вышестоящим лордам, церкви и государству значительно превышали рентные доходы с держателей.
Таким образом, структура маноров Биртон и Сток с их относительно большими доменами и соотношение получаемых и уплачиваемых рент свидетельствуют о том, что целью приобретения земель в районе Эйлсбери было не извлечение из этих владений чисто сеньериальных доходов, а организация доходного барского хозяйства на домене. Вопросу о том, как было организовано и велось хозяйство на домене в Биртоне и Стоке, будет посвящена другая работа. Здесь же мы рассмотрим вопросы о держателях и арендаторах в этих манорах.
5.	ДЕРЖАТЕЛИ В БИРТОНЕ И СТОКЕ
Отрывочные сведения о держателях можно получить лишь на основе отдельных упоминаний об уплате ренты и записей о недоимках в приказчичьих отчетах, где, однако, ничего не говорится о размерах держаний. Так, в MABS 1324/25 перечислены 8 держаний, за владельцами которых числились недоимки. Это были Джон Веиег, державший земли, некогда принадлежавшие Ричарду Saltere и Джону Clay done, и задолжавший соответственно 12 и 11 п.; Ричард la Garde, державший коттедж (недоимка 8 п.); Уильям le Clerke из Уолтона (недоимка 3 п.); Роберт le Spicer, державший коттедж в Эйлсбери (недоимка 2 ш. 6 п.); Роберт le Ropere (недоимка 4 ш.); Джон Фиц-Томас (недоимка 18 п.); Уильям le Graunt (недоимка 14 п.). Часть из них упоминается и в последующих отчетах 88, где в числе держателей также значатся Юстас de la Rokele89, Джон in le Hale (ate Hale), уплачивавший ренту в 3 ш. и 3 каплуна90; Джон Le Неу (?), приобретший участок, ранее принадлежавший Роберту Goman, и Саймон de la Garderobe, купивший IV2 а. у Томаса le Chapman9|.
Несомненно, большая часть держателей являлась вотчинниками или зажиточными фригольдерами. Так, Юстас de la Rokele 98 99
98 О недоимках с Ричарда la Garde (позднее он именуется le Warde), Уильяма le Clerke и Роберта le Spicer упоминается в MAS 1329/30, MAS 1331/32, MAS 1332/33, MAS 1333/34 и МАВ 1336/37; о первых двоих также в МАВ 1337/38. В последнем документе, кроме того, говорится о ремонте коттеджа, прежде принадлежавшего Ричарду le Ward. О недоимках с Уильяма (а с 1333/34 г.— с Джона) le Graunt упоминается в МАВ 1332/33, МАВ. 1333/34 и МАВ 1337/38, а о ренте с Роберта le Ropere — в МАВ 1337/38.
99 МАВ 1337/38. Рента с Юстаса de la Rokele и Роберта le Ropere в сумме составляла 14 ш. в год.
90 См.: МАВ 1332/33 и МАВ 1337/38. Взнос 3 каплунов зафиксирован во всех отчетах по Биртону, но фамилия держателя, с которого он причитался, названа только в МАВ 1332/33.
91 МАВ 1332/33.
74
Ю. Р. Ульянов
назван магистром госпиталя св. Иоанна92, Ричарда le Garde, или le Warde, можно, очевидно, идентифицировать с Ричардом le Warde, в 1314 г. державшим рыцарский лен в Уоттоп-Андервуд (Wotton-Underwood) 93, в 1334—1336 гг. занимавшим должность шерифа Беркшира и Бакингемшира94, в 1338 г. получившим право на устройство постоянной часовни близ алтаря в Миссенденском аббатстве95 96 и 20 апреля 1340 г. назначенным комиссаром по сбору девятины в Бакингемшире9в; Уильям и Джон le Graunt были, возможно, братьями Уолтера le Graunt, лорда манора Халкотт97 * 99, или же принадлежали к семье le Graunt из Биртона, представители которой неоднократно встречаются в источниках98; Роберта 1е Spicer можно идентифицировать с Робертом le Spicer из Эйлсбери, наследники которого в начале 1339 г. пожаловали церкви в Уэс-топ-Тервилле доставшиеся им от него земли в Бедгрове 99; Джон Веиег принадлежал к уже упоминавшейся семье Beuuer из Уолтона 10°; Роберт le Ropere и Джон Фиц-Томас в 1340 г. упоминаются среди присяжных в Эйлсбери 101, а Ричард le Saltere из. Эйлсбери в 1338 г. значится среди свидетелей 102.
6.	АРЕНДАТОРЫ В БИРТОНЕ И СТОКЕ
Во второй четверти XIV в. характера; постоянно или на
аренда земли не носила широкого длительный срок сдавались лишь
92 МАВ 1337/38: «Redditus assisus... Et de xxj s. de redditu de Ewstac’ de la Rokele magistro Hospital’Sancti Johannis et Robert’le Ropere ad festum Sancti Michaelis, Annunciacionis beate Marie et Sancti Michaelis...» Госпиталь св. Иоанна Крестителя был основан горожанами Эйлсбери во времена Генриха I (V. С. Н. Bucks., Ill, р. 7). Держание магистра госпиталя входило ранее в вотчину Аспервиллов (см. с. 61).
93 Cal. Inq. Р.М., London, 1908, V, N 538, p. 342; Возможно, он был сыном Джона le Warde, которому в 1304 г. принадлежали 5 виргат в Биртоне (см.: Cartulary of Missenden Abbey, pt. Ill, N 575, p. 27—28).
94 Rolls from the Office of the Sheriff of Beds, and Bucks., 1332—1334 / Ed. by G. H. Fowler. Aylesbury, 1929, p. 3.
95 Cartulary of Missenden Abbey, pt. Ill, N 911, p. 228.
96 Nonarum Inquisitiones in Curia Scaccarii temp. Regis Edwardi III/Ed. by G. Vanderzee. London, 1807: Nomina venditor & assessor’. 20 мая того же года Ричард le Ward был заменен другим лицом.
97 Cal. Pat. Rolls, 1307-1313, р. 242.
99 См., например, с. 53, прим. 15.
99 Роберт умер, по-видимому, в 1337 г., так как в МАВ 1336/37 он еще фигурирует среди недоимщиков, а в следующем отчете его уже нет в списке. В 1339 г. его сестра Изабелла Bewver, вдова Роберта Beuuer из Уолтона, и Уильям, сын Роберта le Chapman из Уолтона и племянник Роберта le Spicer из Эйлсбери, уступили свои права на земли умершего Роберта le Spicer в Бедгрове священнику Уэстон-Тервилля (Cartulary of Missenden Abbey, pt. Ill, N 848, 850, p. 205—207).
190 См. прим. 99.
я» Nonarum Inquisitiones..., p. 329a, 340b.
юг Cartulary of Missenden Abbey, pt. Ill, N 849, p. 206.
Маноры Биртон и Сток в XIV в.	71
небольшие периферийные участки земли, расположенные в стороне от основной части домена, поскольку эксплуатация их непосредственно лордом представляла известные трудности 103.
Сдаваемые в аренду земли можно разделить на две категории: земли, за которые взималась денежная арендная плата, и земли, за которые взималась продуктовая арендная плата. К первой категории относится бывшее держание Джона Аспервилла в Эйлсбери, усадьба и сад в Биртоне, принадлежавшие прежде Джону de А1-deswell, и небольшой участок земли в Эйлсбери.
Как было сказано выше, держание Аспервилла в Эйлсбери окончательно вошло в состав владений Стопоров в 1329 г.104, и в MAS 1329/30 зафиксирован расход в 6 ш. 8*/2 п. на ремонт дома, принадлежавшего ранее Джону Аспервиллу *05. После ремонта дома оно было сдано в аренду, и в MAS 1331/32 и MAS 1332/33 отмечено увеличение на 13 ш. суммы ренты, взимавшейся с держателей, за счет арендной платы с этого держания (имя арендатора не названо) 10®. В 1334 г. сэр Джон Стонор сдал бывшее держание. Аспервилла в пожизненную аренду Уильяму de Sutbury (Sobbury или Sudbury) и его жене Алисе за 18 ш.107; к 1339/40 г. арендная плата увеличилась до 20 ш.108 Этот Уильям до 1333 г. был сборщиком ренты у Джона Gentilcorps 10®, затем до 1344 г. он занимал должность бейлифа графини Ормонд. В 1344 г. у него были крупные неприятности в связи с его отчетностью в качестве бейлифа “°; конфликт с должностными лицами графини завершился, очевидно, тем, что Уильям тогда же был уволен или ушел со службы сам. Так или иначе, но в MABS 1345/46 платеж в 20 ш. не зафиксирован (держание большую часть отчетного года было, по-видимому, вакантным), в 1346 г. бывшее держание Аспервилла
юз о двух случаях сдачи в аренду значительных частей домена на один год речь будет идти при исследовании экономики Биртона и Стока.
io* P.R.O., С146-231; MAS 1329/30.
*05 MAS 1329/30: iCustus domorum... In j stapelo et hapse [sic!] pro domo quondam Iohannis de Asperuill in Aylesbury ob...»
io* MAS 1331/32: «Reddttus... Et de xiij s. de increment# redditus pro tenements quod fuit Johannis de Asperuill» (аналогичная запись содержится в MAS 1332/33). Термин i«redditus» использовался для обозначения собственно ренты, однако он часто применялся и для обозначения арендной платы.
ют Рента в 18 ш. с Уильяма de Sutbury за земли в Эйлсбери впервые зафиксирована в MAS 1334/35, а затем — в MAS 1335/36.
юо См.: MAS 1339/40.
«» Rolls from the Office of the Sheriff of Beds, and Bucks., 1332—1334, p. 45. Уильям de Sudbury из Эйлсбери и Уильям Kyrkeby (оба занимавшие должности сборщиков у Джона) были вызваны в суд в связи с тем, что должным образом не отчитались перед своим лордом.
1,0	Cal. Close Rolls, 1343—1346. London, 1904, p. 470; ср.: V. С. H. Bucks., III. p. 8b.
76
Ю. Р. Ульянов
было сдано судьей Стопором Томасу atte Hale, его жене Джоан и их наследникам за ренту в 18 ш.111
Усадьба и сад в Биртоне сдавались викарию Биртона за 6 ш. 8 п.112 Роберт le Spicer снимал за 6 п. небольшой участок земли в Эйлсбери, расположенный против его дома113.
К числу владений, сданных в аренду за продуктовую арендную плату, относится участок земли в Бедгрове, держание (по-видимому, в Биртоне) и участок земли возле мельницы Хейдон.
Землю в Бедгрове в 1324/25 г. снимал Джеффри Hawkyn из Бедгрова, а в 1332—1337 гг.— его вдова Агнесса Hawkyn. В 1339/ 40 г. эта земля сдавалась Джону le Gardener. В MABS 1345/46 имя арендатора не названо, возможно, им был тот же Джон. Джеффри Hawkyn, социальное и имущественное положение которого установить не удалось “4, уплачивал 1 кварт, пшеницы, 1 кварт, смеси бобов и гороха, 1 кварт. 2 буш. смеси ячменя и овса. Последующие арендаторы вносили несколько большую арендную плату: 1 кварт. 2 буш. пшеницы, 1 кварт. 2 буш. смеси бобов и гороха, 172 кварт, смеси ячменя п овса (в МАВ 1336/37 платеж смесью ячменя и овса не зафиксирован).
Арендатором держания в Биртоне в 1332—1337 гг. был Уильям Blacston (или Blaxtone) из Биртона, который в 1323 г. фигурировал в качестве свидетеля в документе о покупке Стопором земель у Роберта де Биртон П5. Этот фригольдер уплачивал в счет арендной платы 6 буш. пшеницы, 6 буш. смеси ячменя и овса, 4 буш. смеси бобов и гороха. В 1336/37 г. он вовсе не внес смеси ячменя и овса, но зато уплатил больше смесью бобов и гороха (6 буш.) и, очевидно, пшеницы11в.
1,1	Cal. Pat. Rolls, 1345—1348. London, 1903, p. 81. Держание Аспервилла (включавшее усадьбу и двор) было сдано вместе с усадьбой, расположенной близ держания, некогда принадлежавшего Роберту de Twywell. Парк для арестованного шерифом скота Стонор сохранил за собой. За эту сделку Томас atte Hale уплатил в казну ‘А марки (Rot. Orig. Abbr., II, р. 183а).
1,2	В МАВ 1332/33, МАВ 1333/34 и МАВ 1336/37 этот платеж назван «рентой» (redditus), по в MABS 1345/46 оп вошел в графу «арендная плата» (firma). Очевидно, это было то самое держание, которое принадлежало некогда Адаму, викарию Биртона, и которое было приобретено Стопором у Джона de Aldeswell (см. выше, табл. 2, № 12—13).
*»• MAS 1331/32, MAS 1332/33: «Et de vj d. de redditu Roberti le Spicer pro quadam placea contra domum suam».
ti* В 1388 г. в Бакингемшире упоминаются Джон Hawkyn старший и Джон Hawkyn младший, а также Джон, сын Уильяма Haukyn (см.: Cal. Inq. Misc., V., N 81, p. 58; N 103, p. 81—82); возможно, это были потомки Джеффри.
ns P.R.O., С146-1311.
и« Из-за повреждения МАВ 1336/37 невозможно установить, сколько было внесено пшеницы.
Маноры Биртон и Сток в XIV в.
77
Участок земли возле водяной мельницы Хейдон с 1332 по 1346 г. снимал Уильям Faber (или le Smyth). Не исключено, что он был кузнецом не только по прозванию, но и по профессии. Если это так, то вполне вероятно, что именно он выполнял все или большую часть кузнечных работ в домениальном хозяйстве Стонора, включая ремонт мельниц (водяной и конной), плугов, телег, ковку лошадей и волов и т. д. В отличие от других арендаторов он в течение ряда лет уплачивал арендную плату только смесью ячменя и овса (Г/г кварт.), но в 1336/37 г. он внес Г/2 кварт, пшеницы, а в 1345/46 г. с него было получено 1 кварт, смеси бобов и гороха и 1 кварт, смеси ячменя и овса.
Если не считать крупных платежей за держание Аспервилла, денежная арендная плата во второй четверти XIV в. не играла существенной роли в доходах Стопоров: в совокупности она составляла не более 7 ш. 2 п. Несколько большее место занимала продуктовая арендная плата. Данные, относящиеся ко всем владениям в районе Эйлсбери, свидетельствуют, что в 1324/25 г. с арендаторов было получено 3 кварт. 2 буш. зерна (платил только Джеффри Hawkyn), в 1332/33 г.— 8V2 кварт., в 1333/34 и 1335/36 гг.— 77г кварт., в 1345/46 г.— 6 кварт, зерна117. Однако это зерно составляло лишь ничтожную долю того, что Стоноры получали с собственного домениального хозяйства, создание и развитие которого и было главной целью предприимчивого судьи.
III. ОФОРМЛЕНИЕ МАНОРОВ БИРТОН И СТОК
Как свидетельствуют документы (в частности, опись 1350 г. и экстент IPM 1354), и вышестоящие лорды — эрлы Ормонд и Ольстер, и исчитор вместе с присяжными рассматривали владения сэра Джона Стонора в районе Эйлсбери как совокупность различных держаний, а вовсе не как маноры. И дело не только в том, что в указанных документах не употребляется термин «маноры», а говорится лишь о землях и держаниях, но и в том, как описаны эти владения. Между тем для самого Стонора его владения в районе Эйлсбери с самого начала представляли собой именно маноры, хотя оформление их в качестве таковых даже в пределах собственного хозяйства судьи произошло далеко не сразу и не полностью.
117 В 1339/40 г. в Стоке с одного только Джона le Gardener было получено 8 кварт, зерна, но это была арендная плата сразу за 2 года.
Т8
Ю. Р. Ульянов
1. ТЕРМИН «МАНОР» В ДОКУМЕНТАХ XIV В.
Проследим за изменениями в формуляре заголовков приказчичьих отчетов второй четверти XIV в. В MABS 1324/25 Джон Дойли (Doyly) назван в заголовке «приказчиком (serviens) сэра Джона Стонора в Сток-Холлинге и Биртоне» И8. Здесь нет речи о манорах с такими названиями, но явно подразумеваются земли в соответствующих населенных пунктах. В отчетах приказчика Ричарда Дидкота (de Dodecote) за 1329—1333 гг. также, несомненно, говорится о землях в Сток-Холлинге, Уолтоне, Эйлсбери и Биртонеив. И только назначенный с 1 ноября 1333 г. на место Ричарда Дидкота Роберт ле Мэн (le Man) в отчетах за 1333— 1337 гг. именуется уже бейлифом в манорах Сток и Биртон118 119 120 121. Об этих двух манорах говорится и в заголовках отчетов бейлифов Уолтера atte Well (МАВ 1337/38), Уильяма Дидкота (MAS 1339/ 40) и Джона atte Grene из Куксема (MABS 1345/46) ш.
Таким образом, мы можем точно датировать начало употребления в документах терминов «маноры Биртон и Сток» — 1 ноября 1333 г., после чего в приказчичьих отчетах эти термины используются постоянно.
Впрочем, приказчичьи отчеты — документы, предназначенные, так сказать, для внутреннего потребления; бейлифы отчитывались только перед своим лордом (точнее — перед его старшими министериалами) и могли использовать термины, которые отнюдь не употреблялись в официальных документах, таких, как грамоты, королевские приказы, посмертные расследования и др. Действительно, в официальных документах термин «манор» по отношению к владениям Стонора в районе Эйлсбери появляется позднее.
В грамотах название «манор Биртон» встречается впервые в 1336 г., когда судья Стонор пожаловал усадьбу, земли, ренту и патронат над церковью в Литл-Марлоу (Little Marlow) женскому монастырю de Fontibus в Марлоу с оговоркой, что он оставляет
118 MABS 1324/25: «Compotus Johannis Doyly, seruientis domini Johannis de
Stonore apud Stokehallyngg’ et Burton...»
119 MAS 1329/30: «Compotus Ricardi de Dodecote, seruientis Johannis, filij do-mini Johannis de Stonore, apud Stokehailing, Walton’ et Aylfesbury]...»; MAS 1331/32: «Compotus Ricardi de Dodecote, seruientis Johannis, filij domini Johannis de Stonore, apud Stokehallyngg...»; MAB 1332/33: «Compotus Ricardi de Dodecote, custodis domini Johannis de Stonore apud Burto-ne...»
120 См., например: MAS 1333/34: «Compotus Roberti le Man, balliui Johannis de Stonore in manerio suo de Stok’...»; MAB 1333/34: «Compotus Roberti le Man, balliui domini Johannis de Stonore tn manerio suo de Burton’...»
121 MABS 1345/46: «Compotus Johannis atte Grene de Couxham, balliui domini Johannis de Stonore in maneriis suis apud Burton’ et Stok’ de omnibus recep-tis, misis, expensis et liberatis...»
Маноры Биртон и Сток в XIV в.
79
за собой манор Биртон122. Это означало уже по меньшей мере молчаливое официальное признание нового манора, так как грамота была зарегистрирована в королевской канцелярии. Однако, как мы видели, в IPM 1354 владения судьи в Биртоне названы не манором, а землями. Вновь название «манор Биртон» было употреблено в грамотах, составленных в 1370 г. в связи с продажей Эдмундом Стонором манора Аш (Ashe) и других владений в Гемпшире Уильяму de Wykeham, епископу Уинчестерскому123. Но в официальном расследовании это название было употреблено только в 1388 г.124, когда королевский клерк и исчитор Бакингемшира, производившие опись земель, конфискованных у королевского судьи Роберта Билнапа, опекуна Ральфа Стонора, зафиксировали манор Биртон с его «принадлежностями» в Биртоне, Эйлсбери, Уолтоне и Колдекоте, который Роберт держал в связи с несовершеннолетием наследника Эдмунда Стонора 125. По существу это означало уже открытое формальное признание королевской администрацией нового манора в Биртоне. Однако владения в Сток-Мандевилле названы в том же расследовании только «держанием». И в последующих документах говорится о маноре Биртон близ Эйлсбери, но о землях в Эйлсбери и Сток-Мандевилле12в.
Таким образом, Биртон в течение XIV в. превратился в манор и фактически и юридически; Сток же, который для его владельца также являлся манором, в глазах государственных чиновников еще «не дорос» до статуса манора и продолжал именоваться «землями» или «держанием».
2. ОТСУТСТВИЕ МАНОРИАЛЬНЫХ КУРИЙ
Неотъемлемой принадлежностью настоящего, «классического» манора была, как известно, манориальная курия. В мелковотчинных образованиях, принадлежавших Роберту де Биртон, Гильберту Пойнент и Аллану де Хатфилд, манориальных курий, по-видимому, не было. Правда в посмертных расследованиях Аспервиллов от 1287 и 1295 гг. говорится о судебных пошлинах в размере 12 п., но совершенно очевидно, что под «placita et per-quisita» здесь подразумеваются не судебные пошлины и штрафы,
122 P.R.O., Lists and Indexes, N XVII. List of Inquisitions ad quod damnum, pt. I, p. 345.
123 Cal. Close Rolls, 1369—1374. London, 1911, p. 197, 200.
12* Поскольку описи владений Стопоров в Бакингемшире в IPM 1361 и IPM 1382 не сохранились, остаётся ие известным, как был назван там Биртои, однако, судя по последующим посмертным расследованиям, название «манор» там не употреблялось.
*2s Cal. Inq. Misc., V, N 50, p. 34.
*20 См., например: Cal. Close Rolls, 1389—1392. London, 1922, p. 290; Cal. Close Rolls, 1392—1396. London, 1925, p. 113, 339; Ancient Deeds. London, 1900, III, G. 3122, p. 331.
80	ю. Р. Ульянов
взимавшиеся через манориальную курию с немногочисленных свободных держателей миниатюрной вотчины Аспервиллов, а доходы от парка для содержания арестованного скота.
Однако отсутствие курий в мелких вотчинах, вошедших в состав маноров Биртон и Сток, само по себе еще не говорит о том, что курии не было и во вновь образованных манорах Стоноров: известно, что курии в новых вотчинах иногда появлялись — либо с санкции вышестоящих лордов (включая короля), либо самочинно. Как же обстояло дело в Биртоне и Стоке, этих новых манорах?
О наличии курии в вотчине (если нет протоколов манориальной курии) можно узнать из посмертных расследований (поскольку доходы курии включались в общий доход манора) и из приказчичьих отчетов, где в доходной части фиксировались placita et perquisite curie, а в расходной части — жалованье стюарду, державшему курию, и расходы, связанные с выполнением им своих обязанностей; кроме того, в отчеты амбара и в отчеты по живому инвентарю включались сведения о расходах продуктов на содержание стюарда (и его свиты), приезжавшего в манор держать курию, и зерна для его лошади.
Никаких сведений такого рода мы не находим в обоих видах документов. В посмертных расследованиях по владениям Стоноров в Бакингемшире вообще нет такой статьи, как доходы курии. В приказчичьих отчетах только один раз — в МАВ 1332/33 — имеется графа «Perquisite» (но не «Perquisite curie»), где зафиксирована уплата рельефов Джоном Le Неу (2 ш.) за участок земли, приобретенный у Роберта Goman, и Саймоном de la Garderobe (1V2 п.) за 72 а., купленную у Томаса le Chapman. Вероятно, были и другие, не попавшие в отчеты, случаи отчуждения земель держателями Стонора в Биртоне и Стоке, сопровождавшиеся уплатой рельефов. Однако и отсутствие термина «курия» в заголовке соответствующей графы в МАВ 1332/33, и сам характер платежей говорят о том, что взыскание рельефов в данном случае (как, видимо, и в других) было произведено не через курию, а непосредственно министериалами лорда. Что же касается стюарда, который как раз и являлся тем лицом, которое от имени лорда отправляло правосудие в курии, то о нем в отчетах сообщается лишь однажды — как о контрагенте бейлифа Биртона по бирке, составленной на выдачу корма лошадям лорда 3 июля 1336 г.1И Вероятно, стюард сопровождал судью, который проездом ненадолго останавливался в Биртоне, но в документе ничто не указывает на то, что в этот свой единственный за много лет приезд стюард держал курию. То же самое можно сказать отно-
127 МАВ 1335/36: «Dragetum... Et in prebenda equorum domini in festo Trans-lacionis Sancti Thome iij busselli per talliam contra senescallum domini».
Маноры Биртон и Сток в XIV е.
81
сительно приезда в манор других главных министериалов Стонора, осуществлявших функции надзора и контроля. Все это позволяет заключить, что у Стоноров не было манориальных курий в Биртоне и Стоке. Напротив, и сами Стоноры, и, как свидетельствует пример со старым Balky 128, их держатели обязаны были присутствовать в куриях тех лордов, от которых держались те или иные земли.
Характерно, что в отчетах вообще ни разу не говорится о курии как о манориальном суде. Единственное упоминание о курии, содержащееся в МАВ 1336/37, связано с совсем иным значением этого термина. В графе «Жалованье рабочим» («Stipendia famu-lorum») говорится, что возчику и плугарю было уплачено за зимний период только 5 ш. (вместо 6 ш.), так как 12 п. было удержано с них за проступок (transgressio), совершенный ими в курии, и что служанке по той же причине было уплачено лишь 6 п. вместо 12 п.129 Совершенно очевидно, что под «курией» в данном контексте подразумевается не манориальный суд, где на провинившихся рабочих был наложен штраф, а барский двор, где они совершили проступки |3°. Это подтверждает и характер записи: если бы речь шла о штрафах, наложенных в манориальной курии, то 18 п. должны были бы составить (вместе с другими штрафами) доход курии и войти в соответствующую графу доходной части отчета. Однако вместо этого перед нами факт вычета из жалованья, который свидетельствует, что Стоноры в качестве работодателей наказывали так своих наемных рабочих за совершенные ими проступки, но это отнюдь не означает, что они действовали в данном случае как феодальные лорды в манориальной курии 131.
Таким образом, совершенно очевидно, что в манорах Биртон и Сток, представлявших собой новообразования, составленные из самых различных земель, лорд не пользовался правом иметь собственный вотчинный суд, и взимание различных повинностей с держателей и арендаторов (денежной ренты, арендной платы, натуральных повинностей, помочей, рельефов и др.) производилось министериалами Стоноров без посредства манориальной курии.
«в См.: SLP, I, N 62, р. 54-55.
12* МАВ 1336/37: «Et in stipendiis j carectarij et tentoris pro stipendio yemale [зачеркнуто — 6s.] 5 s. et non plus quia xij d. retin’ pro transgressione per eosdem in curia facta... Et in stipendio j ancille pro eodem [зачеркнуто — 12 d.] 6 d. et non plus racione vt supra».
150 В источниках встречаются оба значения термина «курия». См.: Latham R. Е. Revised Medieval Latin Word-List. London, 1965, s. v. curia.
i31 Весьма схожие случаи вычетов из жалованья наемных рабочих см.: Surrey Manorial Accounts/Ed. by H. M. Briggs. London, 1935, p. 58; Harvey P. D. A. A Medieval Oxfordshire Village. Cuxham. 1240 to 1400. Oxford, 1965, p. 76, n. 3.
82
Ю. Р. Ульянов
*
Подведем некоторые итоги.
Маноры Биртон и Сток возникли в результате скупки судьей Джоном Стопором небольших, часто карликовых мелковотчинных образований и отдельных держаний самых различных размеров у мелких вотчинников и зажиточных фригольдеров.
Образовавшиеся из держаний различного статуса — свободных, обычных, по воле лорда, наследственных и взятых на срок жизнп,— новые вотчины имели «лоскутный» характер; отдельные их части входили в состав чужих вотчин в качестве держаний. Ренты за держания уплачивались по меньшей мере 16 лордам, большинство которых были лордами маноров.
Домен в обеих вотчинах значительно, видимо в несколько раз, превышал площадь держаний.
В Биртоне и Стоке были исключительно свободные держатели — вотчинники и зажиточные фригольдеры, уплачивавшие денежную ренту; барщинные повинности, в том числе помочи, по существу отсутствовали.
Рента, уплачивавшаяся вышестоящим лордам, примерно равнялась ренте, получаемой с держателей, или даже была больше последней.
. Аренда во второй четверти XIV в. не играла существенной роли; небольшие периферийные участки сдавались либо за денежную арендную плату привилегированным лицам (министериалам вышестоящих лордов, священникам, зажиточным фригольдерам), либо за плату продуктами (зерном) лицам, которые, по-видимому, в большинстве случаев сами обрабатывали землю.
Организованные с самого начала как вотчины, Биртон и Сток лишь постепенно приобрели статус маноров внутри собственных владений судьи Джона Стонора; впоследствии Биртон был признан манором также королевской администрацией.
В обеих вотчинах отсутствовали манориальные курии; взимание ренты, различных повинностей и поборов с держателей осуществлялось непосредственно манориальной администрацией.
Новые маноры Биртон и Сток отличались не только от хорошо известных старых, «классических» феодальных вотчин, но и от рассмотренного нами ранее нового крупного манора Стонор 132. Хотя многие черты сближают маноры Биртон и Сток с манором Стонор — это относится как к образованию, так и к структуре указанных вотчин,— примечательны, однако, их различия. Если манор Стонор — крупная вотчина — образовался главным образом из уже давно оформившихся старых средних и мелких вот-
1,2 См.: Ульянов Ю. Р. Образование и эволюция структуры манора Стонор в XIV—XV вв.— СВ, 1972, вып. 35, с. 168—172.
Маноры Биртон и Сток в XIV в.
83
чин, постепенно растворившихся в новом маноре, то маноры Биртон и Сток — сами по себе мелкие вотчины — включили в себя преимущественно миниатюрные мелковотчинные образования сравнительно недавнего происхождения, которые мы лишь весьма условно можем считать вотчинами и которые очень быстро растворились в новых манорах. Если для крупного майора Стонор была характерна мелковотчинная структура, то структура маноров Биртон и Сток обнаруживает еще большее сходство со структурой «нетипичной» мелкой вотчины: домен во много раз превышает площадь держаний, обычные держатели отсутствуют, манориальных курий вообще нет и т. д.
Исследование процесса образования и эволюции структуры маноров Биртон и Сток еще раз подтверждает вывод о значительном влиянии возникновения таких вотчин на структуру феодального землевладения: запутывая, ослабляя и даже ликвидируя старые феодальные связи, иерархическую структуру феодального землевладения, новые вотчины наносили сильный удар по основанной на обычае и традиции стабильности, служившей одной из важнейших опор феодального строя в целом. Расчистка почвы для образования относительно крупного домениального хозяйства в новых манорах одновременно создавала предпосылки для возникновения здесь переходного, отличавшегося от традиционного барского хозяйства, а впоследствии и капиталистического фермерского хозяйства.
A. H. Чистозвонов
ВАЛОВОЙ ДОХОД КРЕСТЬЯНСКИХ ХОЗЯЙСТВ И ГОСУДАРСТВЕННОЕ НАЛОГООБЛОЖЕНИЕ В ГОЛЛАНДИИ В НАЧАЛЕ XVI В.
Автор настоящей статьи уже обращался к материалам голландской налоговой описи — Информации 1514 г.— для изучения сельских рент голландских деревень конца XV — начала XVI в.1 Задачей предлагаемого сообщения является: а) выяснить соотношение видов государственного налогообложения со структурой валового дохода крестьянских хозяйств земель Голландия и Западная Фрисландия в этот же период, исходя из форм раскладки квоты государственных налогов по рассматриваемому комплексу деревень; б) выявить некоторые социально-экономические последствия роста налогов.
Известно, что взимание государственных налогов не была только чисто финансовой операцией, целью которой являлось обеспечение государства (в данном случае феодального) денежными поступлениями, необходимыми для его существования и все усложнявшейся по формам деятельности. Государственная налоговая система вторгалась искусственно, как бы извне, в сложную и противоречивую экономическую и социально-политическую жизнь общества и так или иначе деформировала ее. Она затрагивала прямо или опосредствованно жизненные интересы различных социальных слоев населения. Как и феодальная поземельная рента и другие виды повинностей и поборов разного рода, налоговая система имела самое непосредственное отношение к перераспределению прибавочного продукта прежде всего в интересах господствовавшего класса феодалов.
Известна и тенденция ко все более быстрому росту размеров государственпого налогообложения по мере укрепления централизованных сословных, а позднее абсолютистских монархий. В ходе этого процесса налоговая система все больше использовалась для возмещения потерь феодалов (прежде всего придворной и чиновной аристократии) от обесценения фиксированных обычаем повинностей держателей — крестьян. Посредством государственных налогов извлекались все возраставшие средства из тех секторов экономики, которые ускользали по тем или иным причинам от сеньериальной и фискальной эксплуатации. Это касалось раз
1 См.: Чистозвонов А. Н. Сельские ренты в Голландии в конце XV — начале XVI в. как форма ростовщического кредита.— СВ, 1973, вып. 37, с. 134—145.
Валовой доход крестьянских хозяйств в Голландии
85
личных территориальных комплексов, населенных пунктов или групп населения, ранее по разным причинам не облагавшихся налогами, и вновь развивавшихся отраслей экономики, связанных с быстро распространявшимися формами простого товарного, а также лишь зарождавшегося буржуазного производства и обмена.
Количество и формы взимания налогов определялись разнообразными целями и имели неодинаковые последствия для тех или иных социальных слоев: одни, главным образом разные прослойки господствующего класса, получали часть залоговых поступлений, тратившихся на непроизводительные цели. У других изымалась такая часть дополнительного продукта, доходов, прибыли (а порою и основного капитала), которая могла лишать и лишала их стимула к продолжению торговой, ремесленной, промышленной или других форм производительной деятельности2. Многих мелких городских и сельских товаропроизводителей налоговые чиновники и откупщики наряду с ростовщиками зачастую подвергали буквальному ограблению.
Прежде чем перейти к анализу конкретного материала, представляется необходимым в самых общих чертах охарактеризовать состояние государственной налоговой системы Нидерландов к первым двум десятилетиям XVI в. Со второй четверти XV в. уже складывается более или менее определенная налоговая система, главными составными частями которой были: 1) доходы от доменов суверена; 2) военный (щитовой налог), в деревнях выступавший в виде поземельного (Morgengeld), а в городах в форме акцизов; к этому основному налогу добавлялись дополнительные подати, связанные со старинными сеньериальными повинностями, объединявшиеся под общим термином «schot»3, и «добровольно» вотировавшиеся дополнительные налоги (beden); 3) 10%-пый налог (десятая деньга), взимавшийся с земель и рент; 4) налог с каждого очага (дыма), только в городах. Все эти налоги не были постоянными, а вотировались Генеральными штатами, чаще всего по «просьбам» суверенов. Генеральные штаты делали разверстку вотированной суммы по областям (графствам, герцогствам, сеньериям). Штаты областей, земель (позднее провинций) в свою очередь производили разверстку по го
2 Централизованные, особенно абсолютистские, монархии, порой исходя из «общегосударственных интересов», строили свою налогово-таможенную политику так, чтобы поощрять те или иные отрасли производства и торговли. Для этой цели, а также для развгСгия путей сообщения применялись прямые государственные инвестиции, поощрительные субсидии, пошлины и т. д. Но это особая проблема и она не затрагивается в настоящем небольшом исследовании.
3 Этот термин вошел составной частью в название условных налоговых единиц, по которым велась разверстка налогов на местах,— schotponden и т. п.
86
A. H. Чистоавонов
родам и сельским дистриктам и общинам. При этом, поскольку в Штатах города занимали весьма прочные позиции, они всегда добивались того, чтобы взвалить большую часть налогового бремени на деревенские общины. Размеры и частота взимания beden непрерывно возрастали. При Карле Смелом высота этого налога достигла 60 тыс. фунтов в год4. Но и этих возросших налоговых поступлений в условиях многочисленных войн и внутренних социально-политических конфликтов не хватало. Поэтому Карл Смелый, Мария Бургундская и Максимилиан Габсбург не только широко практиковали отчуждение домениальных владений и взимание чрезвычайных налогов (beden), но и вынуждены были прибегать к закладам своих фамильных драгоценностей. Филипп Красивый специальным ордонансом от 6 мая 1495 г. ввел жесткие меры, предусматривавшие принудительный возврат незаконно захваченных и выкуп ранее проданных домениальных владений, и запретил продажу доменов в будущем. Тем не менее дефицит государственной казны продолжал существовать. Поэтому при Карле V сумма beden по поземельной раскладке возросла до 100 тыс. фунтов (по 40 хротов в год). Всего же лишь за 1515— 1520 гг. Карл V собрал со всех Нидерландов налогов разного рода на сумму 2 млн. фунтов, т. е. в среднем по 400 тыс. фунтов в год. В последующие годы рост налогов продолжался. В 1525—1526 гг. с одной только Голландии было взыскано 80 тыс. фунтов обычного налога. В 1528 г. помимо 80 тыс. фунтов чрезвычайного налога и 5 тыс. фунтов дополнительного — лично для Карла V — Голландия внесла еще 16 тыс. фунтов наличными и продала на 1 тыс. фунтов принудительной ренты. В конце 1528 г. был вотирован новый налог в 180 тыс. фунтов и т. д.5 *
Таков общий фон. Теперь остановимся на вопросе о технике взимания основного поземельного налога в Голландии и Западной Фрисландии ко времени составления Информации 1514 г. По уже описанной процедуре его вотирования и раскладки внутри Голландии и Западной Фрисландии вне обложения остались 6 городов (Эйсселстейн, Фианен, Асперен, Ваудрихем, Хенкелом, Леер дам), 9 южноголландских островов, 18 населенных пунктов в разных районах, не считая пользовавшихся налоговым иммунитетом сеньерий и церковно-монастырских земель. В опись вошло 358 деревень и 25 городов *. Сопоставить данные, сведенные
4 Tergende Н. Zur Geschichte der hollandischen Steuern im 15. und 16. Jahr-hundert.— VSWG, 1924, Bd 18, H. 1—2, S. 96—104, 105—106, 115; Blok P. Geschiedenis eener Hollandsche stad. ’s-Gravenhage, 1912, Bd 2, biz. 37; Kuttner E. Het hongerjaar 1566. Amsterdam, 1949, biz. 160.
5 Чистоавонов А. H. Реформационное движение и классовая борьба в Нидерландах в первой половине XVI в. М., 1964, с. 145.
л В это число не включены деревни с городским юридическим статусом (plattelandesteden).
Валовой доход крестьянских хозяйств в Голландии
97
в статистические ряды по 1477, 14947 и 1514 г,, как это было сделано при изучении рент, в данном случае не представляется возможным из-за характера источников.
Во всех случаях, кроме одного, сумма налогообложения деревни выражается или в условных единицах налогообложения — фунтах, схеллинках (schotponden, schellinken), или в числе налоговых бирок (kerven), под которыми в разных деревнях подразумевались суммы различных условных или реальных денежных единиц. Лишь в одном случае упоминается прямая поземельная раскладка налогов. Из текста описи 1494 г. можно заключить, что такая же система в основном господствовала и в 1477 г.
Из числа деревень, облагаемых по описи 1514 г., отобрана 91 деревня по следующим принципам: географическое, топографическое, историческое и социально-экономическое своеобразие районов, полнота сведений в описи, деревни с особым правовым статусом (в том числе на городском праве) и т. п.
Налоговая опись 1514 г. составлялась фискальными ревизорами путем опроса под присягой пастора, должностных лиц деревни, а порой и одного-двух «наиболее достойных», т. е. зажиточных и грамотных ее жителей. Обычной формулой, варьировавшей лишь в деталях, была следующая: «Господин Якоб Рабалди, пастор, возраст 44 года, в должности пастора 10 лет, Питер фан дер Калстер, схаут, 60 лет, Питер Виггерзоон, бургомистр, около 40 лет, Флорис Янсзоон, 36 лет, Виггер Хейндриксзоон, 64 года, шефены [деревни] Вествауде, опрошенные под присягой, по существу настоящей инструкции показали следующее...»8 Выборочно, для проверки полученных сведений, проводились контрольные замеры земель, принадлежащих жителям деревни или арендованных ими. Это имело основания, так как иначе присяжные давали неточные показания9, скрывая бездоходные, убыточные, залитые водой из-за прорыва защитных дамб и плотин во время морских бурь и наводнений земли, от уплаты налогов за которые их собственники уклонялись под разными предлогами10. Подоб
7 См.: Enqueste ende informatie upt stuck van der reductie ende reformatie van den schieltaelen voertijts getaxeert ende gestelt gewest over de landen van Hollant ende Vrieslant gedaen in den jaere MCCCCXCIIII/Door R. Fruin. Leiden, 1876.
* Informacie up den staet faculteyt ende gelegentheyt van de steden ende dorpen van Hollant ende Vrieslant om daaenae te reguleren de nyeuwe schiltaele gedaen in de jaere MDXIV/Uitg. door R. Fniin. Leiden, 1866, biz. 126.
1 Naber J. Беп terugblik.— Bijdragen van het Statistisch Instituut (Amsterdam), 1885, Eerste Jaargang, N 4, biz. 9—12.
10 Крестьяне деревни Алблас, владевшие 640 моргенами и арендовавшие 432 моргена, платили налог со всех 1072 моргенов; в Блесхенсхрафе — с 378 и 848 моргенов; в Майнсхееренланте— с 15,5 и 1000 моргенов, вследствие чего самое богатое хозяйство лишь по основному поземель-
88
A. H. Чистозвонов
ные утайки, производившиеся и по другим, труднее поддающимся проверке статьям валового дохода крестьянских хозяйств,— обычное явление и их, естественно, необходимо учитывать при обследовании всех источников налогового характера.
Данные Информации 1514 г., характеризующие размеры землевладения и систему раскладки основного (поземельного) налога по девяти группам деревень Голландии и Западной Фрисландии, можно свести в таблицу (см. табл. 1), в пояснение к которой необходимо отметить следующее. Смешанная форма раскладки налогов отличается от валовой поимущественной тем, что в первую рубрику заносятся те деревни, в которых земледелие и животноводство дают около или немного более 50% от суммы валового дохода.
В рубрику «По валовой имущественной оценке» заносятся те деревни, присяжные которых прямо показали, что при раскладе налогов у них учитывалось недвижимое и движимое имущество. Так, присяжные группы деревень Ватерланта (в нее входили поселения Пюрмерлант, Лантсмаар, Зёйдервауде, Зондердорп, Сцеллинквауде, Брук и Рансдорп) показали, что основной поземельный налог по всей этой группе деревень исчисляется в 350 условных единицах налогообложения, а каждая из них составляет 200 рейнских гульденов (монета стоимостью 40 хротов, равная 1 фунту). В эту оценку они включают «свои дома, земли, скот, постели, постельные принадлежности и вообще все, что они имеют» п. Последняя рубрика «Частично за счет рент, проданных от лица деревни» уточняет предшествующую. В нее внесены те деревни, присяжные которых показали, что в целом раскладка налогов у них ведется по валовой имущественной оценке, а также относительно регулярно и за счет рент, проданных от лица всей деревни. Спорадические случаи использования таких рент или малый их удельный вес (а подобных случаев в рассматриваемых деревнях отмечается гораздо больше) в графе «Смешанные формы» не учитываются. Число прихожан не адекватно числу жителей (прихожанами считались жители обоего пола с 12— 13-летнего возраста).
При анализе таблицы бросается в глаза прежде всего тот факт, что основной «поземельный» налог фактически превратился в поимущественный. Начало этого процесса, как отмечалось ранее, заметно уже в описи 1494 г. В Информации 1514 г. этот
ному налогу вносило 11 гульденов (Informacie..., biz. 542—543, 545—546, 583; см. также: biz. 89, 92, 111, 152, 158, 199). Здесь в ряде случаев имело место прямое нарушение налогового законодательства собственниками сдаваемых в аренду земель, которые по закону должны были платить 2/з налогов, тогда как арендаторы лишь */з (Tergende Н. Op. cit., S. 107). Informacie..., biz. 208: «daerinne gereeckent zijn huerluyder huysen, landen, koyen, bedden, bedtsteeden ende all dat zy in der werelt hebben», см. также: biz. 535, 604.
Валовой доход крестьянских хозяйств в Голландии
89
процесс близок к завершению. Раскладка налога по валовой имущественной оценке в двух ее рубриках составляет 83,6%, смешанная форма — 14,2%, чистая же поземельная раскладка — всего 2,2%.
Повсеместно практиковалась систематическая перетаксацияг включавшая как изменение числа условных налоговых единиц обложения, так и перераспределение их или их долей между отдельными хозяйствами. Учитывалась миграция населения деревни, обеднение одних и увеличение богатства других хозяйств и т. п. Обычно перетаксация производилась раз в 5—7 лет, в отдельных случаях — заново при каждом сборе налога. Так, например, делалось в чисто рыболовецкой деревне Эгмонт оп Сее12, где налог фактически был уже подоходным.
Есть все основания сделать вывод, что сельской экономике Голландии и Западной Фрисландии уже в конце XV — начале XVI в. были присущи не «неподвижность и стабильность доинду-стриальной стадии» iS, а, наоборот, подвижность и нестабильность: это было связано не только с чисто экономическими факторами, но часто и с военно-политическими. Не следует думать, как это весьма распространено в новейших исследованиях многих буржуазных историков, будто политические события, а особенно войны представляли собой некое внешнее по отношению к феодальному строю «стихийное» явление. В действительности ди-настически-экспансионистская внутренняя и внешняя политика феодальных государств, внутренние междоусобные и внешние захватнические их войны были функциональными проявлениями органически присущих феодализму, как классовому обществу, внутриклассовой борьбы и военной экспансии.
Однако перемещение внутридеревенской раскладки налогов с земли и недвижимости на валовую поимущественную оценку говорит об определяющем значении экономических факторов. В этом отношении весьма показателен пример деревни Опмер, где присяжные показали, что, хотя в основном крестьяне занимаются сельским хозяйством и лишь некоторыми побочными промыслами (работа по найму на ремонте дамб и плотин), раскладку они ведут по валовой имущественной оценке, а не по земле н. Таков уж был дух времени!
Приведенный единичный пример подтверждается и общей статистикой обеспечения землей деревень разных районов, приводимой Я. Набером |5.
t2 Informacie..., biz. 605.
13	Именно такую конъюнктуру считает типичной для всей Европы с ХИГ по XVIII в. Лс Руа Лядюри. См.: Le Rot Ladurie Е. L’histoire immobile.— Annales E.S.C., 1974, 29, N 3.
14	Informacie..., biz. 116.
15	Naber J. Op. cit., biz. 44.
Таблица 1. Размеры землевладения и система раскладки основного (поземельного) налога по группам деревень Голландии и Западной Фрисландии (по материалам Информации 1514 г.)
Название района	Число деревень	Число домов	Число прихожан	Общая площадь земель, использ. деревней (моргенов)	Земли на одного прихожанина (моргенов)	Система раскладки налогов в деревнях			
						только по земле	смешанные формы	по валовой имущественной оценке	частично за счет рент, проданных от лица деревни
Южная Голландия (округа г. Дордрехта)	28	1458 (407) ♦	5853 г	5413	±1	2	13	И	2
Рейнлапт	9	517 (175)	2155	5858,5	±2,7	—	—	6	3
Амстерлапт	9	503 (59)	2103	5038	±2,4	—	—	5	4
Хоойлапт	6	385 (122)	1775	335	±0,9	—	—	5	1
Ватерлапт	8	866 (157)	2975	2875	±1	—	—	8	—
Копнемерлант и Кенне-мергефолхе	19	1878 (179)	1873		9304	±1,2	—	—	12	7
Северная Голландия и Западная Фрисландия	8	748	2625	2067	±0,7	—	—	8	—
Округа г. Энкхёйзена (Западная Фрисландия]	4	499 (120)	2050		1846	±0,9	—	—	4	—
Всего 91	6824	27409	32 736,5	±1,2	2(2,2%)	13(14,2%)	59(64,3%)	17(19,3%)
(1216)
* В этой рубрике цифры в скобках означают число дворов, принадлежавших пауперам.
Валовой доход крестьянских хозяйств в Голландии
9t
Таблица 2. Обеспечение «владельческой» * землей крестьян по 17 территориальным комплексам Голландии и Западной Фрисландии (1514'е.)
Наименование территориальных комплексов	% «владельческой* земли	Наименование территориальных комплекоов	% «владельческой» землш
Североголландские	100	Западная Фрисландия	54
острова		Район Аркела	35
Муркант	96	Кеннемерлант	34
Хоойлант	85	Амстерлант	32
Район г. Хёсдена	83	Делфтлант	29
Кримпенерваарт	77	Рейнлант	28
Ватерлант	63	Район г. Вурдена	10
Алблассерваарт	62	Южноголландские остро-	8
Район г. Схоонхофена	57	ва	
Схилант	56		
* Под условным термином «владельческая» земля скрывались различные и юридически трудно определяемые формы крестьянского землевладения — от наследственных держаний до фактически наследственной архаической «собственности* крестьян типа welgeboren и eigenerffden.
Эти цифры весьма красноречивы и дают основания для самых разнообразных заключений. Для нас важно прежде всего, что на повсеместное торжество валовой поимущественной раскладки не влияла степень обеспеченности земельной площадью. Нужно всячески подчеркнуть, что необходимо учитывать не только величину земельной площади, но и ее качество. В рассматриваемых районах во владении крестьян находилось большое количество заболоченных, засолоненных или перекопанных вдоль и поперек в ходе ведения торфоразработок земель. Последние особенно многочисленны были в округе г. Дордрехта Мурканте (Болотный край). Отсюда такие парадоксы, как преобладание рыболовства, мореплавания, чесания и прядения шерсти (а не земледелия) в деревнях из округи г. Энкхёйзена, Ватерланта и Хоойланта, в которых «собственных» крестьянских земель было соответственно 61, 63 и 82%“
Но все вышеизложенные обстоятельства весьма мало принимались во внимание именно государственным налоговым ведомством Нидерландов, Генеральными и областными штатами. А именно они в первую очередь должны были внести соответствующие коррективы и заменить утративший свое реальное содержание основной поземельный налог налогом поимущественным. Отжившая вековая традиция пришла в противоречие с реальностью
16	Чистозвонов А. Н. Реформационное движение..., с. 104.
92
Л. Н. Чистоавонов
экономической и социальной жизни общества. Свое влияние в данном случае оказывало и столь присущее всем сферам жизни нидерландского общества «противостояние» исконного партику-ляристски-традиционалистского местного уклада бюрократически-деспотическому режиму габсбургского абсолютизма, «надстроен-ность» которого в специфических условиях династической унии с Германской империей отчетливо проявлялась в Нидерландах. Все звенья местных органов власти — от сельских самоуправлений и городских муниципалитетов до Генеральных штатов 17-ти провинций — ревниво боролись за сохранение всех традиционных (пусть уже и изживших себя) «вольностей» и привилегий, лишь бы не дать Габсбургам использовать любое их изменение для усиления абсолютистского гнета, в особенности в области налогообложения, где они прилагали все усилия, чтобы предупредить любую возможность навязать стране под видом фискальной реформы ненавистную систему постоянных налогов и выбить таким путем из рук «национальных» органов власти самый эффективный рычаг противодействия габсбургскому абсолютизму — исключительное право Генеральных штатов страны, земель и местных властей вотировать и раскладывать налоги. На протяжении по крайней мере двух первых третей XVI в. все виды ранее упомянутых налогов взимались в их традиционных формах. В 1543 г. военный налог собирался как поземельный в деревнях и в форме акцизов в городах; в 1552 г. города уплатили налог по 6 стойферов с каждого «дыма»; в 1553 г.— 10%-ный налог с земель и рент; в 1554 г.— снова акцизы в городах и поземельный налог в деревнях *7.
В системе налогообложения важное место занимал дамбовый налог. С древнейших времен в Голландии, как и во многих других областях Нидерландов, возводили водозащитные сооружения. К началу XIX в. сложилась целостная система плотин, дамб и шлюзов, охраняющая морское побережье и берега рек, порой до самых их верховий, от морских приливов и штормов, а также от паводковых вод. Эта система с течением времени расширялась и совершенствовалась, земляные насыпи укреплялись толстым слоем глины, матами, плетеными из прутьев, фашинпиком. На наиболее угрожаемых участках дамбы обкладывались бревнами, скрепленными металлическими связями. С XV в. все большее распространение получали дренажные ветряные мельницы.
Малоэффективная общинно-локальная система возведения, содержания и ремонта гидрозащитных сооружений уступила место государственной, с автономным законодательством, юрисдикцией и иерархией «дамбовых ревизоров». Личные отработки на водозащитных комплексах были заменены взиманием специального 17
17 Naber J. Op. cit., biz. 6.
Валовой доход крестьянских хозяйств в Голландии
93
дамбового налога. Но за деревнями часто оставались содержание и ремонт гидросооружений местного значения **. Дамбовый налог фактически стал постоянным, и сведения о сборе его и расходах деревень по этой статье содержатся в заключительном параграфе опросных листов. Эти расходы ложились на крестьян дополнительным, весьма тяжелым бременем, увеличивавшимся произволом и коррупцией «дамбовых надзирателей» всех рангов.
Раскладка дамбового налога по деревням не была равномерной. Нередко те деревни, земли которых были наиболее часто подвержены угрозе наводнений, малодоходны и требовали возведения особенно крепких и дорогих дамб, разорялись под давлением комплекса поземельных и дамбовых налогов.
Типичным примером может служить деревня Оостзанен, присяжные которой при опросе показали, что они «несут очень тяжелые расходы по водозащитным сооружениям, потому что, помимо обычных и вспомогательных дамб, за ними закреплены также дамбы, выходящие прямо на морское побережье. А их нужно укреплять бревнами, железными крепями и другими приспособлениями. Вследствие этого по дамбовому налогу, не включаемому в арендную плату, они несут ежегодно расходы в размере 10 стойферов с моргена, при величине арендной платы в 22 стой-фера. У них есть еще четыре очень обветшавших шлюза, каждый из которых стоит 600 рейнских гульденов, и их давно следовало бы отремонтировать, если бы на то имелись деньги» 18 i9.
Приведенный материал свидетельствует о тяжести дамбовых налогов; кроме того, мы здесь встречаемся и с очень распространенной тогда противозаконной практикой перекладывания земельными собственниками всей суммы налога на плечи крестьян.
Социальные последствия такого налогового гнета отчетливо видны на примере этой деревни. В Оостзанене насчитывалось 280 дворов, из них 70 (25%) принадлежали пауперамгпкившим за счет нищенства (от broot gaen tot 70 haertsteden). Из 1320 моргенов земли, входившей в состав деревенского бана, 420 моргенов принадлежали клирикам, горожанам и прочим собственни
18 Beekman A. Het dijk-en waterschapsrecht in Nederlanden voor 1795. ’s-Gra-venhage, 1907, d. 1—2; d. 1, biz. 71—80; Cools R. Strijd om den grond in het lage Nederland. Rotterdam — ’s-Gravenhage, 1948, biz. 25—29, 33—41, 54-56, 63-65, 70-73, 76-78.
19 Informacie..., biz. 62: «Seggen dat zy zeer groote costen hebben van dije-kaetge, overmits de voors, inlage, van dammen ende achterdijcken, heeben oock 200 roeden caeldijcx, die mit hout, iiser ende andere instrumenten on-derhouden moet zijn, zoedat zy jaerlicx hebben upte mergen tot oncosten, ter cause voors, 10 st., maer de 10 st. en rekenen zy niet in de huyere van den 22 st., maer blijven 22 st. zuver; ende zijn noch verwachtende te moe-ten vermaecken 4 sluysen, die zeer oudt zijn, ende zoude elcke sluys wel costen 600 Rh. gl., ende waeren meer dan tijdt vermaect, waert dat zy gelt hadden».
94
A. H. Чистозвонов
кам земли, не жившим в деревне и не платившим, как правило, поземельного налога. Лишь 900 моргенов находились в распоряжении жителей деревни, число прихожан которой составляло около 1100. Из этих 900 моргенов 150 были изрытыми бесплодными землями, а еще 150 моргенов расположены за пределами дамб и, следовательно, заливались водой и также были бездоходными. Таким образом на одного прихожанина приходилось чуть более 0,5 моргена земли, не считая арендованной. Не удивительно, что главным занятием жителей Оостзанена было мореходство и рыболовство, преимущественно по найму. Остальные занимались земледелием и белением полотна. Для уплаты налогов деревня от лица всей общины продала множество рент ростовщикам, взимавшим в качестве ежегодных процентов по рентам 812 рейнгуль-денов20.
Сходную картину можно наблюдать в деревнях из округи г. Дордрехта. Помимо прямого налога «кронгелт», достигавшего в среднем 2,5 фупта в год с тяглого хозяйства (который они до-1515 г. платили Дордрехту), на каждый облагаемый двор по дам-бовому налогу приходилось от 3 стойферов21 22 до одного фунта. Эти налоги, формально ложившиеся на всю площадь бана дере-вень, фактически оплачивались только тяглыми крестьянскими хозяйствами, так как земельные собственники обычно уклонялись от уплаты налогов. Кроме того, дворы, принадлежавшие беднякам и нищим, вносили лишь символические суммы или целиком были освобождены от налогов. Вся непомерная тяжесть поборов падала на среднезажиточные и состоятельные крестьянские хозяйства. В деревне Маасдам из 12—13 дворов 8—9 принадлежали пауперам, а на остальные хозяйства ложился прямой налог в 60 фунтов. В деревне Бесойен самый богатый двор уплатил в качестве налогов до 7з дохода2г.
Сопоставление годичного бюджета деревни с объемом уплачивавшихся ею налогов дает основание для ряда важных наблюдений. По группе деревень из округи г. Дордрехта достаточно типичным выглядит бюджет деревни Алблас. Здесь было 640 моргенов «собственной» (неарепдованной) земли ценой 42 фунта за морген при арендной плате 2 фунта 2 стойфера в год. Владельческий доход (за который принимается условная сумма аренд
20 Informacie..., biz. 61: «ende zijn belast mit renten, te weten, van 812 Rh. gl. tsjaers... ende de penninghen, daervan gecommen, zijn geemploijeert ne-weest totter dijckaetge ende neyeuwe inlage... ende voort totte ommesla-f'en van mijns genadichen heeren beden ende ommeslagen van den oor-oge».
21 20 стойферов = 1 золотому гульдену.
22 Informacie..., biz. 581, 535: «...ende geeft de rijcxste in den ommeslach...
22 Rh. gl. oft daeromtrent... Ende estimeren de rijcxsten rijck te zijn om-trent 60 Rh. gl. tsjaers...»
Валовой доход крестьянских хозяйств в Голландии
95
ной платы за 640 моргенов) составлял 1344 фунта. Дамбовый налог с 1072 моргенов общей площади бана — 536 фунтов; поземельный налог (кронгелт) — 240 фунтов; годовые платежи по рентам — 420 фунтов; пивной акциз — примерно 20 фунтов; итого — 1216 фунтов в год. За вычетом этой суммы от владельческого дохода оставалось 128 фунтов, т. е. около 10%. Да и остаток, вероятно, поглощался другими видами поборов, не вошедшими в опись. И это в деревне, где 60% земель бана принадлежало местным крестьянам *3.
В Рейнсбюрхе, принадлежавшем одноименному женскому монастырю, на 110 дворов приходилось всего 90 моргенов земли, и семьи 90 хозяйств из 110 влачили нищенское существование и жили лишь за счет монастырской благотворительности23 24 25 *. В соседней с Лейденом сеньерии Вассенаар оценка валового дохода прихожан в 1477, 1494 и 1514 гг. составляла соответственно 19800, 10 164 и 12000 фунтов, а количество дворов—160, 138 и 173. Эти цифры говорят о снижении состоятельности жителей деревни с 1477 по 1514 г. на 40%. Если же учесть рост налогов и обременение деревни рентами, то материальное положение ее жителей представляется весьма тяжелымг9.
В критическом положении находились деревни Скорле и Камп в Кеннемерланте. На один двор в среднем там приходилось около 2,5 моргена земли вместе с арендованной. Сумма прямых налоговых сборов и процентов по рентам составляла 1725 фунтов при размерах владельческого дохода в 1000 фунтов. Обнищавшие крестьяне не могли бороться с наступлением подвижных песчаных дюн, которые с 1504 по 1514 г. поглотили 50 моргенов удобных земель; число домов сократилось на 70 единиц2*.
Налицо случаи поглощения налогообложением не только всего дополнительного, но порой и большей или меньшей части необходимого продукта, т. е. не только относительного, но и абсолютного обнищания, пауперизации населения. Дворы, принадлежавшие пауперам по всем деревням, по которым имелись такие
23 Чистозвонов А. Н. Реформационное движение..., с. 106; под термином «собственная земля» в источнике фактически фигурируют разные виды крестьянских держаний: обычные чиншевые, наследственные фиксированные чиншевые, вечные чиншевые, в Северной Голландии и Западной Фрисландии — даже остатки исконного свободного крестьянского землевладения. Фиксированные наследственные, вечные, а порой и обычные чинши в XVI в. часто выражались в ставших уже символическими суммах или натуральных повинностях. Поэтому здесь под «владельческим доходом» понимается разница между такого рода повинностями и размерами средней арендной платы в данной местности, бане, дистрикте п т. п.
24 Informacie.... biz. 605—606.
25 Ibid., biz. 274-275.
28 Ibid., biz. 41—42.
96
Л. Н. Чистозвонов
сведения, как видно из табл. 1, составляли в среднем около 20%. В таких же деревнях, как Зехваарт, Зваммердам, Зутермеер, пауперы составляли до 50% прихожан 27. Переобременение налогами среднесостоятельных и состоятельных крестьян приводило к тому, что эта категория жителей покидала бедствующие деревни, поселялась в благополучных деревнях, а то и в городах. В последнем случае они приобретали правовой статус «сельских горожан» (buitenpoorters), платили налоги в городах, а налоги с их сельских земель падали и на без того обнищавших их прежних односельчан. Об этом говорили при опросе присяжные деревень Хеем-скерк, Мёйдерберх, Димен, Аудеркерк, Майнен 28 и др.
В числе важнейших рычагов первоначального накопления капитала, в частности экспроприации мелких непосредственных производителей в рамках мануфактурного периода капитализма, К. Маркс в свое время указывал на государственные налоги2*. Проделанное обследование локального голландского материала, с нашей точки зрения, подтверждает этот вывод К. Маркса. Система налогов, действовавших в Голландии в первой половине XVI в., несомненно, была одним из тех факторов, которые во все возраставшей мере способствовали экспроприации голландских крестьян. Весьма красноречиво в этой связи звучит показание присяжных деревни Зехваарт о причине обеднения жителей этой деревни — «плохое качество земель и то, что они очень переобременены налогами» 30 31. Земледелие и скотоводство в ряде районов Голландии в этот период уже перестали быть основным источником существования местного крестьянства. Значительная часть бывших крестьян в одних деревнях и большинство в других кормились за счет занятия различными промыслами, найма (в частности, на ремонте и строительстве дамб, плотин и шлюзов), рыболовства и т. д. Из этого социального слоя позднее стала формироваться армия наемного труда для капиталистических мануфактур, мореплавания и других сфер нарождавшегося капиталистического хозяйства.
Было бы неверным утверждать, что обнищание голландских деревень и их обитателей было повсеместным. Встречались и своего рода «островки благополучия», относительного или почти полного. Например, в деревне Фелзен число дворов в 1477, 1500 и 1514 гг. составляло 47, 70 и 60, а валовая имущественная оценка равнялась соответственно 2625, 2200 и 2600 фунтам. Спад был, но не столь значительный”. В сеньерии Хоохмаде (Рейн-
27 Informacie..., biz. 301, 302, 311.
28 Ibid., biz. 28—29, 218, 221, 226- 228.
29 См.: Маркс К., Энгельс Ф. Соч., т. 23, с. 761.
30 Informacie..., biz. 302: «...dattet lant uytgedolven es, ende dat zy te zeer bez-waert zijn in de contributien».
31 Ibid., biz. 26—27; Enqueste..., biz. 77—78.
Валовой доход крестьянских хозяйств в Голландии
97
л а нт) общая сумма всех поборов и налогов с 20 тяглых дворов составляла 187 фунтов — около 10 фунтов с хозяйства, что было терпимо32. В значительном числе деревень складывались группы богатых хозяйств, применявших труд наемных работников и т. п.
Динамичность и усложненность экономической и социальной структуры голландских деревень создавали для их жителей дополнительные возможности утайки части своих доходов от налогообложения. Поэтому при обследовании любых налоговых описей обязательно подлежит учету общее стремление налогоплательщиков преувеличить размеры потерь и убытков. Несомненно, однако, что система государственных налогов активно содействовала все возраставшему обеднению и пауперизации голландского крестьянства. Позитивные же явления в сфере экономики развивались вопреки этой налоговой системе, приводившей вместе с другими факторами к относительному и абсолютному обнищанию сельского населения, к общему снижению валового продукта крестьянских хозяйств 33.
92 Informacie..., biz. 608—609. Хоохмаде была освобождена от уплаты поземельного налога, платила лишь подати сеньеру и свою долю в рентах Голландии. Эта привилегия, пожалованная королем Виллемом, в 1514 г. была отнята и Хоохмаде включили в число облагаемых деревень. Последствия этого нетрудно предугадать.
33 Характеристику общей социально-экономической конъюнктуры в Голландии этого времени см.: Чисто звонов А. Н. Реформационное движение..., с. 39—126; Он же. Сельские ренты в Голландии...
4 Средние века, вып. 42
А. Д. Ролов a
ТОРГОВЛЯ
И БАНКОВСКАЯ ДЕЯТЕЛЬНОСТЬ ФЛОРЕНЦИИ ВО ВТОРОЙ ПОЛОВИНЕ XVI И В ПЕРВОЙ ЧЕТВЕРТИ XVII В.
Оценка экономического развития отдельной страны в эпоху первоначального накопления предполагает ознакомление не только с ее промышленностью — основным показателем уровня капиталистического развития, не только с процессами, происходившими в деревне, откуда шла основная часть рабочей силы, но и с ее торговлей. В период раннего капитализма успехи промышленности в значительной степени зависели от наличия рынков, в первую очередь внешних. Говоря словами К. Маркса, «в собственно мануфактурный период торговая гегемония обеспечивает промышленное преобладание» \ Чем больше была развита торговля, тем больше промышленность могла быть обеспечена сырьем и возможностью сбыть готовую продукцию и тем больше накапливались денежные средства, которые могли быть инвестированы в промышленность. Известно также, какую роль в этот период играла банковская деятельность, обычно тесно переплетавшаяся с торговой. Недаром К. Маркс причислял государственный долг к основным источникам накопления капиталаг.
Отсюда следует, что проблема экономической жизни Италии в XVI—XVII вв. не может быть решена без учета тех сдвигов, которые происходили в области торгово-банковской деятельности. Для Италии это особенно важно, если учесть высокий уровень развития, который был достигнут этой сферой деловой жизни в предшествовавшие века.
Благодаря работам Луццатто, Лейна, Тененти, Гренди, Броделя и других мы сегодня достаточно хорошо осведомлены о торгово-банковской жизни Венеции и Генуи и знаем, что купцы и банкиры этих городов продолжали играть видную роль в европейской экономике и что о полном упадке их деятельности можно говорить лишь только со второй четверти XVII в.3 Между тем
1	Маркс К., Энгельс Ф. Соч., т. 23, с. 764.
2	Там же, с. 764.
3	Luzzatto G. S tori a economica di Venezia dall’XI al XVI secolo. Venezia, 1961; Lane F. C. Venetian shipping during the commercial revolution.— A.H.R., 1933, v. 38, N 2; Idem. The Mediterranean spice trade. Further evi-
Торговля и банки Флоренции
.99
малоизученным остается по сей день вопрос о характере и судьбе торговли и банковского дела Флоренции, игравшей в XIV—XV вв. видную роль среди итальянских городов и в этой области.
Специальных исследований по этому вопросу нет, если не считать появившейся в 1951 г. монографии Ф. Броделя и Р. Романо, посвященной истории роста тосканского порта Ливорно и давшей очень ценный фактический материал*, а также ряда статей Ф. Мелиса, в которых этот вопрос изучается лишь применительно к первой половине XVI в.5 Некоторые конкретные данные и частные замечания имеются в работах Руис Мартина, Делюмо, Лапейра и других ученых, которые в целом посвящены иным вопросамв. Чисто фактический материал дают и некоторые статьи XIX и начала XX в., трактующие очень частные вопросы, преимущественно юридические и политические аспекты торговых связей7. В этом плане не потеряла своего значения и работа флорентийского архивариуса и историка XVIII в. Р. Галлуцци, посвященная истории Тосканского великого герцогства 8.
В данной статье предпринята попытка рассмотреть судьбу флорентийской торговли и банковского дела и проследить динамику их развития в течение XVI и первой четверти XVII в. Выбор указанных хронологических рамок обусловлен тем, что это был особый период в развитии флорентийской и всей итальянской экономики9. Следует оговорить в начале, что выражение «флорен-
dence of its revival in the XVIth century.— A.H.R., 1940, v. 45, N 3; Te-nenti A. Venezia e i corsari 1580—1615. Bari, 1961; Idem. Cristoforo da Canal. La marine venitienne avant Lepante. Paris, 1962; Grendi E. I Nordici e il traffico del porto di Genova: 1590—1666.—R.S. I., 1971, fasc. 1; Braudel F. La Mediterranee et le monde mediterraneen & 1’epoque de Philippe. II. Paris, 1949 (2me ed., rev. et augm., v. 1—2. Paris, 1966); Aspetti e cause della decadenza economica veneziana nel secolo XVII. Atti del con-vegno 27 giugno — 2 luglio 1957. Venezia — Roma, 1961.
* Braudel F., Romano R. Navites et merchandises a I’entree du port de Livour-ne (1547—1611). Paris, 1951.
5 Melis F. Il commercio trasatlantico di una compagnia fiorentina stabilita a Siviglia a pochi anni dalle imprese di Cortes e Pizarro.— In: Estudios de V Congreso de Historia de la Corona de Aragdn. Zaragoza, 1954, v. 3; Idem. La participation toscana en la navigation atlantica.— Anuario de Estudios Americanos, 1968, t. 25.
•	Ruiz Martin F. Lettres marchandes echangees entre Florence et Medina del Campo. Paris, 1965; Delumeau I. Vie economique et sociale de Rome dans la seconde moitie du XVIе siecle. Paris, 1957—1959, v. 1—2; Lapeyre H. Une famille de marchands. Les Ruiz. Contribution & 1’etude du commerce entre la France et 1’Espagne au temps de Philippe II. Paris, 1955.
7	Canestrini G. Intorno alle relazioni commercial! de’Fiorentini co’Portoghesi avanti e dopo la scoperta del Capo di Buona Speranza.—ASI, Appendice, 1846, t. 3; Camerani S. Contribute alia storia dei trattati commercial! tra la Toscana e i Turchi.— ASI, 1939, disp. 3; Gubernatis A. de. Storia dei viaggiatori italiani nelle Indie oriental!. Livorno, 1875.
8	GaUuzzi R. Istoria del granducato di Toscana sotto il governo della casa Medici. Firenze. 1781, 2 ed., t. 1—9.
9	История Италии. M., 1970, т. 1, с. 467—485.
100
А. Д. Ролова
тийская торговля и банковское дело» не совсем точное, так как в рассматриваемое время в отличие от предшествовавших столетий вместе с флорентийцами в этой деятельности участвовали и жители Пизы, Ливорно, а также других городов великого герцогства Тосканского. Но поскольку Флоренция играла решающую роль в тосканской экономике, а флорентийцы составляли численно подавляющую часть и одновременно решающую силу в деловой сфере, сохранение привычного выражения представляется оправданным.
Источниками для изучения данной темы послужили флорентийские хроники, в первую очередь хроника купца Джульяно Риччи 10 11, всегда прекрасно осведомленного о делах своих соотечественников и торговой конъюнктуре. Риччи был образованный и проницательный делец, писавший для себя, без намерения опубликовать свои записи, был правдив и не скрывал своего мнения.
Наряду с хрониками нами были использованы законодательные акты Тосканского великого герцогства, переписка современников, донесения венецианских послов, торговые договоры, статистические данные и отдельные конкретные факты, приведенные в упомянутых выше исторических трудах.
Во второй половине XV в. вся флорентийская экономика переживала большие трудности. Усиливалась конкуренция на внешнем рынке. Многие торгово-банковские компании терпели большие убытки и разорялись. Явно сокращался объем производства знаменитых тонких и дорогих сукон. Становилось совершенно очевидным, что попытки, предпринятые в первой половине столетия, превратить Флоренцию в морскую державу потерпели окончательный провал. Трудности увеличились в самом конце XV в., когда начались разорительные итальянские войны и вместе с ними тяжелые политические потрясения
Однако, невзирая на трудности и потери, флорентийские купцы и банкиры продолжали свою деятельность в прежней сфере, проявляли немало предприимчивости, инициативы и находчивости и достигали еще значительных успехов. Несмотря на турец
10 Ricci G. de. Сгопаса (1532—1606) / А сига di G. Sapori. Milano — Napoli, 1972.
11 О флорентийской экономике второй половины XV и первых десятилетий XVI в.: Doren A. Die florentiner Wollentuchindustrie vom XIV. bis zum XVI. Jahrhundert. Stuttgart, 1901; Bonfante P. Storia del commercio, p. 1. Torino, 1946; Luzzatto G. Storia economica dell’etA moderna e contempora-nea, p. 1. L’Eta moderna. Padova, 1934 (4a ed., riv. Padova, 1955); Sapori A. I primi viaggi di Levante e di Ponente delle galere fiorentine.— AS I, 1956, disp. 1; Melis F. Tracce di una storia economica di Firenze e della Toscana in generale dal 1252 al 1550. Appunti raccolti alle lezioni del Prof. F. Melis / A Cura del dott. B. Dini. 2da ed. Firenze, anno accad. 1966— 1967.
Торговля и банки Флоренции
101
кие завоевания, Флоренция долго сохраняла прежние позиции на Востоке. В середине XV в. был заключен выгодный торговый договор с Турцией, давший флорентийским купцам важные привилегии. За период с 1488 по 1546 г. устав флорентийской колонии в Константинополе был 13 раз видоизменен и заново утвержден 12 13 14. По словам склонного к преувеличениям хрониста Бенедетто Деи, в 1472 г. 51 флорентийская компания торговала с Турцией |3, а в 1507 г. их было, по данным Г. Р. Б. Ричардс, 60 или даже больше и. Переписка флорентийского купца Мачинги за 1501—1502 гг. свидетельствует не только об оживленности торговых связей между Флоренцией и Турцией, но и о больших прибылях, получаемых флорентийцами от этой торговли i5 *. Фактически вся транзитная торговля между Западом и Востоком, шедшая через Флоренцию, Анкону и Дубровник в Константинополь, находилась в руках флорентийцев. В 1499 г. они приобрели существенные преимущества в анконском порту. Снабжение папского Рима восточными товарами полностью зависело от Флоренции. И в Дубровнике вплоть до 1541 г. флорентийские купцы пользовались бблыпими привилегиями, чем все остальные иностранные купцы1в. Но уже в 20-х годах XVI в. коммерческие связи с Турцией стали заметно сокращаться17. В 1551 г. в Константинополе было еще представлено 15 флорентийских торговых компаний, в 1554 г.— 4, а в 1556 г. осталась всего одна 18. Это, однако, вовсе не означает полного прекращения торговли с Турцией. Как будет видно дальше, во второй половине XVI в. она временами вновь оживлялась.
Флорентийские дельцы не исчезли и с западных рынков. С одной стороны, экономические трудности и политические потрясения, переживаемые Италией, а с другой — активизация торговли и рост потребностей в кредитах в связи с открытием заокеанских земель и усилением абсолютистских государств способствовали перенесению центра тяжести банковско-коммерческой деятельности флорентийцев из родного города в западные страны.
12 Document! sulle relazioni delle citta Toscano coll’Orionte cristiano e coitur-chi fino all'anno 1531 / Race, e annot. da G. Muller. Firenze, 1879; Camera-nt S. Contributo alia storia...; Statuti delle colonie fiorentine all’estero (sec. XV—XVI) /А cura di G. Masi. Milano, 1941, p. 37—152.
13 Del B. Cronica.— In: Pagnini G. F. Della decima e di varie altre gravezze, imposte dal comune di Firenze, della moneta e della mercatura deliorenti-ni lino al secolo XVI. Lisbona — Lucca, 1765—1766, t. 2, p. 73.
14 Florentine merchants in the age of the Medici. Letters and documents from the Selfridge collection of Medici manuscripts / Ed. by G. R. Br. Richards. Cambridge (Mass.), 1932, p. 51.
15 Ibid., p. 61—179.
18 Delumeau J. Un ponte fra Oriente e Occidente. Ancona nel Cinquecento.— Quaderni storici (Ancona), 1970, N 13, p. 30—32.
17 Florentine merchants..., p. 51; Statuti..., p. 146.
18 Galluzzi R. Istoria..., t. 1, p. 289; t. 2, p. 400.
102
А. Д. Ролова
Во Франции, Фландрии, Испании и Португалии образовались крупные колонии флорентийцев. В это время укрепились их позиции во Франции: они были богатейшими банкирами Лиона, где пользовались не только всеми правами местных жителей, но и особыми привилегиями, присужденными им французской короной. Лионские компании Каппони, Гуаданьи и другие играли большую роль в международной, а также во французской финансовой жизни. Из всех итальянских банкиров Лиона флорентийские давали наиболее крупные займы французским королям во время их войн с Карлом V 19. Они вели также активную торговлю с Италией, в частности с Флоренцией. До середины XVI в. они наряду с генуэзцами и луккцами держали в своих руках большую часть торговли пряностями в Лионе20. Деятельность флорентийцев распространялась и на другие деловые центры Франции 21.
В начале XVI в. флорентийцы были господами на денежном рынке Нидерландов, но после 1520 г. они уступили ведущие позиции немцам. С тех пор Нидерланды уже не занимали того места в торгово-финансовой деятельности флорентийцев, которое им принадлежало в предшествовавшие века22. Аналогичной была судьба флорентийцев в Англии.
На Пиренейский полуостров флорентийцы начали проникать уже в XIV—XV вв., но после начала великих географических открытий они заметно активизировались там, а их удельный вес в экономике Испании и Португалии увеличивался. Многие флорентийцы участвовали в экспедициях, открывших и исследовавших новые страны (Веспуччи, Корсали, д’Эмполп, Строцци, Пуччи, Галли), другие финансировали эти экспедиции (Берарди, Фрескобальди, Маркьонни, Серниджи) 23. Письма флорентийского купца и путешественника Джованни д’Эмполи являются живым свидетельством большого интереса к освоению новых рын
19 Galluzzi R. Istoria..., t. 1, р. 284—285; t. 2, р. 394; Charpin-Feugerol-les II. A.-S. Les florentins a Lyon. Lyon, 1893; Melis F. Tracce..., p. 363—365.
20 Gascon R. Un siecle des epices a Lyon. Fin XVе — fin XVIе socles.— An-nales E.S.C., 1960, N 4, p. 650—651.
21 Из Нормандии флорентиец Джованни да Верраццано, финансируемый лионскими банкирами, совершил ряд путешествий за океан, во время которых он открыл побережье Северной Америки {Melis F. Tracce..., р. 348—358).
22 Ehrenberg R. Das Zeitalter der Fugger. Jena, 1922, Bd 1, S. 278—282; Go-ris J A. Etude sur les colonies marcnandes meridionales a Anvers de 1488 й 1567. Louvain, 1925, p. 393—394 etc.; Boutte J. A. van. Anvers aux XVе et XVIе siecles; expansion et apogee.— Annates E.S.C., 1961, N 2, p. 272.
22 Uzielli G. Piero di Andrea Strozzi viaggiatore fiorentino.— Memorie della Societa geografica italiana, 1895, v. 5, p. 110—112, 117, 136; Canestrini G. Intorno alle relazioni..., p. 96—106; Gubernatis A. de. Storia dei viaggiato-ri..., p. 12—13, 16—19; Melis F. Tracce..., p. 339—344.
Торговля и банки Флоренции
103
ков *4. В Искании и в Португалии образовались многочисленные торговые компании, представленные по эту и по ту сторону океанов. Ф. Мелис показал, что капитал этих компаний играл видную роль в экономике первых колониальных держав на заре их восхождения и что роль флорентийцев была здесь ненамного меньше роли генуэзцев”.
В первой половине XVI в. флорентийские купцы и банкиры встречаются во многих странах и крупных экономических центрах Европы. В целом для деятельности флорентийцев того времени характерна широкая география коммерческих и финансовых связей, разнообразие обращаемых товаров и разносторонность сфер приложения капиталов (торговля, кредит, откупы, страховки и др.). Ими была усовершенствована техника банковского дела. В этом смысле Ф. Мелис говорит даже о мировом «первенстве» флорентийцев, продолжавших в начале XVI в. развивать традиции итальянских купцов предыдущих веков
Следует отметить тесное сотрудничество между отдельными компаниями флорентийцев в различных странах, а также неизменное сохранение ими деловых связей с Флоренцией. Где бы флорентийцы не действовали, часть капиталов была обычно инвестирована во Флоренции, где находилась компания кого-либо из членов семьи или боковой ее ветви *7. В силу этого деятельность флорентийцев за границей нельзя оторвать от экономической истории их родного города. Все же мнение Ф. Мелиса, что Флоренция в тот период не переживала упадка м, представляется нам чересчур категоричным. Нельзя забывать, что не она была главным центром деятельности флорентийских купцов и банкиров. Деловая жизнь в самой Флоренции не соответствовала тому уровню, на котором действовали флорентийцы за ее пределами.
Однако во второй половине XVI в. произошли изменения. Возросла роль самой Флоренции в деятельности ее купцов и банкиров, а также в международном масштабе. Венецианский посол Федели писал в 1561 г., что Флоренция принадлежит к самым главным торговым центрам Европы”. Это, несомненно, преувеличение, но тем не менее подъем по сравнению с первой половиной XVI в. не подлежит сомнению. Новым и значительным явлением стало создание тосканского порта Ливорно, через который Флоренция осуществляла торговые связи с близкими и са-
24	Lettera di Giovanni da Empoli a Leonardo suo padre...—ASI, Appendice, 1846, t. 3.
25	Melis F. I! commercio trasatlantico..., p. 183—185.
28	Ibid., p. 185—187.
27	Ibid., p. 186—187.
28	Melis F. Tracce..., p. 365.
29	Relazioni degli ambasciatori veneti al senato/Ed. E. Alberi. Ser. II. Firenze, 1839—1863, vol. 1, p. 327.
104
А. Д. Ролова
мыми отдаленными портами Европы, Азии, Африки и Америки. Этот порт, приобретенный Флоренцией в 1406 г., вплоть до середины XVI в. не играл никакой роли в ее экономической жизни. В 1518 г. там жило всего 500 человек, в 1562—563, но уже в 1587 г.,— 2100, в 1601 — 3958, в 1622 г.— 9745. В дальнейшем рост населения продолжался (в 1670 г. в Ливорно было уже 17 тыс. жителей) 30.
Тосканские правители неоднократно призывали новых поселенцев из всех европейских стран и предоставляли им широкие экономические, финансовые, судебные, религиозные и другие привилегии. Благодаря стараниям тосканских великих герцогов в Ливорно были выстроены многочисленные портовые сооружения, складские помещения, жилые и общественные здания. Ливорно пользовался важными таможенными и иными финансовыми привилегиями. Фактически уже в 60-х годах он стал свободным портом, хотя официально был объявлен таковым лишь в 1675 г.31 * Все это способствовало не только притоку чужеземцев в Ливорно; многие флорентийские и пизанские торгово-банковские дома создавали здесь свои филиалы или полностью обосновывались здесь. В конце XVI в. в Ливорно было уже более 49 крупных торговых домовзх. Бурно увеличивалось количество кораблей, заходивших в этот порт. Если за 12 лет — с 1573 по 1593 г.— их было более 3000, т. е. в среднем 250 в год, то в одном 1607/08 г.— 1437, а в 1609/10 г.— 2454. В дальнейшем это число продолжало увеличиваться33. Известный теоретик меркантилизма Томас Men писал: «В течение последних тридцати лет торговля в его (великого герцога Фердинанда.—А. А) порту Ливорно настолько увеличилась, что из бедного маленького города (каким я сам знал его) он стал теперь красивым и сильным городом, будучи одним из наиболее знаменитых мест торговли во всем христианском мире» 34.
Движение кораблей в ливорнском порту, их курс и фрахт как в зеркале отражают состояние тосканской торговли и свидетельствуют не только о подъеме торговой деятельности по сравнению
30 Pardi G. Disegno della storia demografica di Livorno.— AS1, 1918, an. 76, v. 1, disp. 1—2, p. 24, 39; Beloch K. J. Bevolkerungsgeschichte Italiens. Berlin, 1939 (1940), Bd 2, S. 177, 179.
31 Cant ini L. Legislazione toscana. Firenze, 1800—1808, v. 2, p. 31—34; ▼. 4, p. 157—165; v. 5, p. 21; v. 13, p. 270—272; v. 14, p. 10—19, 287-290; Bandi e decreti fiorentini. Fiorenza, 15..—16.. (Библиотека ЛОИИ СССР, к 8702), t. 5, f. 1058, 1069; Editti fiorentini. Fiorenze, 15...—16... (Библиотека ЛОИИ СССР, к 8691), t. 1, N 98, 104; Vivoli G. Annali di Livorno dalla sua origi-
ne sino all’anno di Gesu Cristo 1840. Livorno, 1844—1846, t. 3—4.
33 Vivoli G. Annali..., t. 3, p. 203—204; t. 4, p. 147.
33 Braudel F., Romano R. Navires et merchandises..., p. 22, 39, 109.
34 Мен T. Богатство Англии во внешней торговле.— В кн.: Меркантилизм/Под ред. И. С. Плотникова. Л., 1935, с. 164.
Торговля и банки Флоренции
106
с первой половиной XVI в., но и о конъюнктурных колебаниях, а также об изменениях в направленности торговых связей. Эти данные в сочетании со сведениями, почерпнутыми из других источников, позволяют судить о торговой деятельности флорентийцев в целом.
Неоднократно флорентийские купцы при активной поддержке правительства делали попытки восстановить свои позиции на турецком рынке. Они, несомненно, добились некоторых успехов. В Ливорно прибывали корабли из Константинополя, груженные кожами, тканями и другими товарами35 36. Из Флоренции в Анкону для дальнейшей транспортировки на Восток флорентийские купцы отправляли шерстяные и шелковые ткани, бархат, бумагу и т. п.зв Не случайно венецианцы, вывозившие свои сукна главным образом в Турцию, неоднократно выражали беспокойство по поводу растущей конкуренции флорентийских изделий на этом рынке. Все же флорентийцы не добились существенных и тем более прочных успехов. Это объясняется целым рядом причин: сильной конкуренцией со стороны Венеции и Франции, сужением восточного рынка, небезопасностью морских путей, явно ан-титурецкой внешней политикой Тосканы и главное — тем, что флорентийские купцы нашли на Западе более удобные и емкие рынки сбыта для своей промышленной продукции. Но неудачи в Константинополе все же не означали ни полной утраты интереса к восточным рынкам, ни тем более полного вытеснения флорентийцев из этого региона. Возобновились ранее почти полностью прекратившиеся торговые связи с Востоком через Александрию, откуда в Ливорно регулярно прибывали корабли с грузами пряностей, хлопка, красителей, кож, ладана, льна, бобов, чечевицы и др.37 Были установлены также непосредственные торговые связи с Ливаном в период его освобождения от турецкого господства. Флорентийцы сбывали там изделия своей промышленности и привозили оттуда сырой шелк, зерно и другие товары 38. В целом же Восток не играл сколько-нибудь существенной роли в балансе флорентийской торговли.
Важным деловым партнером по-прежнему оставалась Франция. Здесь флорентийцы сбывали значительную часть своих шелковых и парчовых тканей. Неоднократно лионские шелковщики добивались от правительства запрета импорта итальянских тканей. Но этому противились влиятельные флорентийские купцы Лиона. Генриху IV, издавшему подобный запрет, пришлось его
35 Braudel F., Romano R. Navires et merchandises..., p. 43—44.
36 Delumeau J. Un ponte..., p. 41—42.
37 Braudel F., Romano R. Navires et merchandises..., p. 33, 44, 55.
38 Galluzzi R. Istoria..., t. 6, p. 105—108; Carali P. Fakhr Ad-din II principe del Libano e la corte di Toscana 1605—1635, Roma, 1936, v. 1.
106
А. Д. Ролова
отменить ”. Вторым важнейшим объектом торговли были пряности. В 1580 г. один только лионский флорентиец Л. Спини держал в своих руках больше половины ввоза пряностей, осуществляемого итальянцами39 40 41. Кроме Лиона флорентийский капитал был инвестирован в Марселе, Руане, Париже, Безансоне. Франция оставалась также важнейшим центром финансовой деятельности флорентийцев, которым по-прежнему принадлежали крупнейшие банки Лиона. Они пользовались также большим влиянием в финансовом мире Парижа, а в последней четверти XVI в., когда Лион приходит в упадок, стали играть видную роль на безансонских ярмарках (вскоре перенесенных в итальянский город Пьяченцу) — важнейшем центре финансовой жизни Западной Европы м.
Торговля между Флоренцией и Францией осуществлялась главным образом через Ливорно, который поддерживал непосредственные связи с Марселем, Кале, Дьеппом, Гавром, Бордо, Ла-Рошелью, Грасом и Сен-Мало. Из Франции в Ливорно привозили главным образом вино, масло, рыбу, книги, ткани, испанскую шерсть, русскую кожу, товары из Англии и т. п.42
Ни Англия, ни Нидерланды, ни Германия не играли существенной роли в качестве торговых партнеров Флоренции. Корабли, прибывавшие из Англии и Нидерландов в Ливорно, привозили обычно традиционные экспортные товары этих стран (олово, свинец, медь, рыбу, бобы, горох, кожи и т. п., редко шерсть и сукна), а также товары из других стран, шедших транзитом через Англию или Нидерланды. Флорентийский экспорт в эти страны состоял главным образом из золотой и серебряной парчи, шелковых тканей, золотых и серебряных нитей, сукон. Количество флорентийских купцов, постоянно проживавших в Антверпене и Лондоне, было незначительно. Как и все флорентийцы, жившие вне родины, они вели финансово-коммерческую деятельность в тесном сотрудничестве с местными и иностранными дельцами, сохраняя одновременно торгово-финансовые контакты со своим родным городом. Временами торговые связи с Англией и Нидерландами становились более тесными и широкими. Но обычно это были кратковременные явления43. Такой же кратковременный
39 Luzzatto G. Per una storia economica d'Italia. Progress! e lacune. Bari, 1957, p. 67—68.
40 Gazcon R. Un siecle des dpices..., p. 664.
41 Lapeyre H. Une famille ae marcnands..., p. 121—125; Carmona M. Aspects du capitalisme toscan aux XVIе et XVIIе sifccles. Les societls en commandite A Florence et & Lucernes.— Revue de 1'histoire moderne et contempo-raine, 1964, t. 11, N 2, p. 98; Galluzzi R. Istoria..., t. 4, p. 425; t. 5, p. 537; t. 6, p. 405.
42 Braudel F., Romano R. Navires et merchandises..., p. 41—43, 54, 69—70;
43 Cant ini L. Legislazione..., v. 7, p. 180; v. 12, p. 106; Braudel F., Romano R.
Navires et merchandises..., p. 34—35, 50—51, 57; Gorls J. A. Etude sur les
Торговля и банки Флоренции
107
характер носила зерновая торговля с городами Северной Германии и Польши. В то время тосканские купцы пытались также проникнуть на неизведанный, но очень заманчивый русский рынок м.
Наиболее тесными и широкими стали торгово-банковские связи с Испанией и Португалией Это было обусловлено рядом обстоятельств. Революция в Нидерландах, гражданские войны во Франции и война с Англией лишили Испанию важнейших рынков сбыта, которые надо было заменить другими. Во Флоренцию из Испании шла высококачественная шерсть, столь необходимая флорентийскому сукноделию, а также важнейшие красители и кожи. В свою очередь флорентийские сукна и парчовые ткани пользовались большим спросом на испанском рынке4в. Через Испанию и Португалию флорентийцы вели прибыльную торговлю с их колониями. Интерес Испании к Флоренции может быть объяснен и большим деловым опытом флорентийских дельцов, их богатствами. Кроме того, развитию экономических контактов благоприятствовали тесные политические связи между Тосканой и Испанией. Испанское правительство предоставляло флорентийцам благоприятные условия торговли, а португальское давало флорентийским купцам такие же торговые привилегии, какими пользовались португальские. Разумеется, на финансовом рынке Испании флорентийцы уступали генуэзцам, но среди других итальянцев они были первыми. Отдельные флорентийские банкиры, в частности Строцци, занимали ведущее положение на кастильских ярмарках. Среди флорентийских компаний, действовавших в Испании, можно еще отметить Сальвиати, Каппони, Кавальканти, Барди, Джиральди. Обычно они поддерживали торговые и финансовые связи со своим родным городом, играли видную роль в местной экономике, торговали с другими странами и с испанскими колониями. Они действовали самостоятельно или же объединялись с местными купцами, с выходцами из других итальянских городов и других стран. В свою очередь немало испанцев и португальцев поддерживали деловые связи с Флоренцией, имели там своих представителей или вовсе туда переселялись.
colonies marchandes..., р. 251—252, 273, 393 etc; Houtte J. Л. van. Anvers aux XVе et XVIе siecles..., p. 264—265; Galluzzi R. Istoria..., t. 4, p. 434. 44 Подробнее об этих эпизодических явлениях ниже.
45 О деловых связях флорентийцев со странами Пиренейского полуострова: Carletti F. Му voyage around the world. London, 1965; Galluzzi R. Istoria..., t. 2, p. 396-397; t. 3, p. 114-115, 417, 419; t. 4, p. 426—429; Canestrini G. Intorno alle relazioni...; Rossi M. Un letterato e mercante fiorentino del secolo XVI Filippo Sassetti. Citta di Castello, 1899; Braudel F., Romano R. Navires et marcnandises..., p. 25, 35—36, 45—49, 66—71; Ruiz Martin F. Lettres marchandes...; Melis F. Tracce..., p. 333—335, 343—346, 365.
48 Galluzzi R. Istoria..., t. 1, p. 289, 291.
108
А. Д. Ролова
Кроме ранее упомянутых товаров флорентийцы вывозили в Испанию парчу, золотую нить, шелк, а также зерно и привозили с Пиренейского полуострова в Тоскану драгоценные металлы, пряности, лекарственные травы, сахар, ценные породы дерева, слоновую кость, рыбу, масло, фрукты. Со временем флорентийцы стали получать из Испании, Португалии и из их колоний большинство товаров, которые они ранее привозили с Востока. Через эти страны они также получали значительную часть товаров, шедших в Тоскану из других европейских стран. Часть привезенных с Запада в Ливорно товаров оставалась па месте, а часть вывозилась флорентийцами в другие города Италии или другие страны Европы. Это относится прежде всего к кошенили, которая оптом покупалась в Севилье. Флорентийские купцы проявляли большой интерес также к прибыльной торговле перцем. Когда их попытка получить в Лиссабоне монополию торговли перцем потерпела неудачу, они все же сумели извлечь выгоду из этой торговли, войдя в компанию с фламандскими купцами (1575). Торговлей перцем занимались Кавальканти, Джиральди, Каппони и многие другие флорентийские дельцы. После присоединения Португалии к Испании флорентийцы вновь надеялись — и вновь безуспешно — на получение упомянутой монополии.
Как и все предприимчивые купцы того времени, флорентийцы проявляли большую заинтересованность в торговле с колониями. Они ездили в Бразилию, Индию и другие заморские страны (Строцци, Неретти, Буондельмонте); торговые дома флорентийцев существовали в Бразилии, Макао, Китае. В Гоа был хорошо известен, например, банкир Лоренцо Строцци 47 48. Торговля с колониями была, однако, связана с трудностями, так как Испания не допускала к ней иностранцев. Приходилось идти на разные ухищрения, действовать под чужим именем или заниматься контрабандой. Поэтому мпогие флорентийцы совершали далекие путешествия, дабы изведать возможности установления непосредственных торговых связей помимо Испании. Наглядным свидетельством всего сказанного является кругосветное путешествие Карлетти, описанное им для великого герцога Фердинанда *8. Он сообщает ценные сведения о природных богатствах, перспективах торговли и о возможностях извлечения прибыли из торговли с заморскими странами. С аналогичной целью другой флорентиец, Франко Сассетти, отправился в 1582 г. в Индию. Многие флорентийские купцы снабдили его деньгами для приобретения индийских товаров. Флорентийцы проявляли особый интерес
47 Galluzzi R. Istoria..., t. 3, р. 418—419; Gubernatis A. de. Storia dei viaggiato-ri..., p. 3, 24—28, 364—369 etc.; Uzielll G. Piero di Andrea Strozzi..., p. 136— 137.
48 Carletti F. My voyage...
Торговля и банки Флоренции
109
к торговле с Бразилией, откуда шли ценнейшие красители49. Другой характерной чертой торговой ориентации флорентийцев во второй половине XVI в. является укрепление связей со странами всего Средиземноморского бассейна. Это нашло выражение в расширении торговли с североафриканским побережьем, откуда привозили главным образом шерсть, сахар, кожи, с Дубровником 50 и особенно с Неаполитанским королевством, Сицилией и Папским государством. Флорентийцы издавна поддерживали торговые и финансовые связи с этими итальянскими государствами, но теперь контакты приняли такие размеры и формы, что Кармона даже говорит об истинной колонизации Центральной и Южной Италии флорентийцами51 52. Примечательно, что инвестиции флорентийских капиталов в этом регионе сохранялись в течение всего XVII в., т. е. еще долгое время после того, как они исчезли из стран Западной Европы.
В деловой жизни Неаполитанского королевства флорентийцы занимали наряду с генуэзцами и венецианцами ведущее место 92. При том они действовали не только в столице, где существовала довольно значительная флорентийская колония, но и в мелких местечках и на всех крупнейших ярмарках; всюду они пользовались большими привилегиями, предоставленными им местными властями. В Неаполитанском королевстве торговлю вели такие известные представители флорентийских деловых кругов, как Строцци, Бандини, Векьетти, Спини, Каппони, Сальвиати, Ру-челлаи, Биффоли. Их деятельность носила очень разносторонний характер: финансовые сделки, откупы налогов, местная и внешняя торговля. Через их руки шли главным образом зерно, шелк и масло, являвшиеся основными предметами вывоза с итальянского Юга. Во Флоренцию они экспортировали преимущественно зерно, шелк, шафран, селитру. Из Флоренции же привозили сукна, шелковые ткани, железо, купорос и др.
Аналогичный характер носила деятельность флорентийцев в Папском государстве 93. В 1550 г. из 31 римского банка 12 при-
49 Rossi М. Un letterato...; Galluzzi R. Istoria..., t. 5, p, 488—489; Braudel F., Romano R. Navires et marchandises..., p. 25, 66—67.
50 Braudel F., Romano R. Navires et marchandises..., p. 36—38, 45, 61—62; Guarnieri G. Intorno alle relazioni commerciali marittime nel Medio Evo fra la Toscana e gli scali adriatici dalmati.— ASI, 1967, disp. 3, p. 357—358.
51 Carmona M. Aspects du capitalisme..., p. 99.
52 О торговых связях с Неаполитанским королевством см.: Coniglio G. 11 Regno di Napoli al tempo di Carlo V. Amministrazione e vita economico-sociale. Napoli, 1951, p. 125—137, 139—143; Coniglio G. Il Viceregno di Napoli nel secolo XVII. Notizie sulla vita commerciale e finanziaria. Roma, 1955, p. 88, 90—91, etc.; Marciani C. Lettres de change aux foires de Lancia-no au XVIе siecle. Paris, 1962, p. 7.
93 О торговле флорентийцев в Папском государстве: Delumeau J. Vie ёсо-nomique et sociale de Rome dans la seconde moitie du XVIе siecle. Paris,
110
Л. Д. Ролова
падлежали флорентийцам. К тому времени они уступили принадлежавшее им прежде первое место в деловой жизни папской столицы генуэзцам и были вынуждены довольствоваться вторым. Но в течение всей второй половины XVI в. они оставались опасными конкурентами генуэзцев и временами менялись с ними местами. Но это не мешало им действовать совместно, если это оказывалось выгодным. Флорентийские банкиры Рима спекулировали облигациями государственных займов, занимались откупами налогов и должностей, страхованием. Они торговали преимущественно квасцами и зерном. Зерно они закупали на месте, на Юге Италии, в Сицилии и других местах и сбывали его как в Риме, так и в других городах Италии. Хотя в середине XVI в. откуп квасцов и торговля ими находились в основном в руках генуэзцев, все же и флорентийцы продолжали этим заниматься, и отдельные компании временами монополизировали их сбыт во Франции и Антверпене. А в последней четверти XVI в. флорентийцы оттеснили генуэзцев на второй план и держали в своих руках почти весь сбыт квасцов в Англии и других европейских странах. Флорентийские купцы и банкиры Рима имели постоянный и тесный деловой контакт со своим родным городом, а , экспорт римских квасцов шел преимущественно через тосканский порт Ливорно.
Итак, все сказанное свидетельствует о том, что в течение всего XVI в. флорентийские купцы и банкиры продолжали активную деятельность. Она характеризуется энергичными поисками новых рынков и таких возможностей приложения капиталов, которые могли бы дать наибольшие прибыли. Флорентийцы появлялись там, где их раньше не было, и стали заниматься тем, чем они раньше на занимались. Утратив частично или полностью некоторые старые рынки, они проникли на новые. Во второй половине XVI в. размах их активности становился значительно большим, что обеспечивало флорентийцам видное место в деловом мире Западной Европы. Они, конечно, далеко уже не были «пятым элементом мира», как когда-то характеризовал их папа Бонифаций VIII. Даже в европейском масштабе они уже не были первыми.
На протяжении второй половины XVI в. произошло явное изменение основного направления их деловой активности: они были связаны преимущественно с Испанией и со странами, входившими так или иначе в сферу ее влияния, главным образом со Средиземноморьем. Но если даже флорентийцы действовали за пределами этого ареала, связь с ним не была нарушена.
1959, v. 2, р. 846—862, 879—909, etc.; Carocci G. Lo Stato della Chiesa nel-la seconda meta del secolo XVI. Milano, 1961, p. 52—54; Delumeau J. L’alun de Rome moyen de domination economique du midi sur le nord jusque vers 1620.— In: Studi in onore di A. Fanfani. Milano, 1962, v. 4.
Торговля и банки Флоренции
111
Деятельность флорентийских купцов и банкиров осуществлялась на основе взаимных связей и контактов с купцами и банкирами других стран. Обычно одна компания имела капиталовложения во всех крупнейших торгово-финансовых центрах Европы. Это составляло силу и одновременно слабость компаний: успехи или неудачи в одной сфере или в одном месте влекли за собой успехи п неудачи в другой сфере и в другом месте. В этом легко убедиться, если проследить за общей конъюнктурой флорентийской экономики второй половины XVI в. и начала XVII в., тесно связанной с общеевропейской конъюнктурой и зависимой от нее ®4.
Итальянские войны, осада Флоренции 1530 г. и острая политическая борьба в 30-х годах XVI в. оказали губительное действие на флорентийскую экономику. Вторая четверть XVI в. была самым тяжелым периодом: резко сократилось промышленное производство, торговля замерла. В 40-х годах город испытывал большие финансовые затруднения, ощущалась острая нехватка денег 55. Но, видимо, тогда же началось некоторое экономическое оживление. Галлуцци считает, что в 1567 г. торговля Тосканы процветала5в. В 70-х годах Флоренция уже занимала прочные позиции в международной торговле и на финансовом рынке.
К этому времени флорентийская экономика пережила подъем, который полностью вписывается в тот расцвет Средиземноморья, о котором говорит Ф. Бродель. В 1573 г. проведитор цеха Лана писал с большим оптимизмом о перспективах сбыта флорентийских сукон в Турции ”, а в 1578 г. представитель Венеции в Константинополе сообщил своему правительству, что флорентийские сукна, привозимые в турецкую столицу, очень хороши и представляют опасную конкуренцию для венецианских ”. В эти годы флорентийцы при помощи великого герцога вторично сделали конкретные шаги для получения торговых привилегий в Турции (первая неудачная попытка была сделана уже в 50-х годах ”). Они добивались права свободного передвижения по территории Османской империи, таможенных, судебных и иных преимуществ. Однако, как уже выше было отмечено, их старания оказались тщетными
54	Краткая характеристика европейской экономической конъюнктуры дана в работе: Braudel F. Les conjonctures en Mediterranee au XVIе • siecle.— In: Melanges Pierre Renouvin. Etudes d’histoire des relations internationales. Paris, 1966. См. также: Ruiz Martin F. Lettres marchandes..., p. XXIX — CLII.
55	Cosimo de’Medici. Lettere/A cura di G. Spini. Firenze, 1940, p. 65-—67.
58	Galluzzi R. Istoria..., t. 3, p. 171.
57	Ibid., p. 418.
58	Sella D. Les mouvements longs de 1’industrie lainiere a Venise aux XVIе et XVIIе siecles.— Annales E.S.C., 1957, N 1, p. 37.
59	Galluzzi R. Istoria..., t. 2, p. 400—402.
80	Ibid., t. 4, p. 105—113; Camerani G. Contribute..., p. 88—91.
112
А. Д. Ролова
Зато в это время оживились торговые связи с Александрией, где обосновалось несколько флорентийских торговых домов. Корабли регулярно курсировали между Ливорно и Александрией в1. Флорентийские купцы, жившие в Риме, вновь стали заниматься добычей квасцов и вели борьбу с генуэзскими и английскими купцами за монополию торговли квасцами в Англии”. Особенно укрепились торгово-финансовые связи с Португалией и Испанией. То было время, когда испанцы начали ориентироваться именно на Италию, избрав на время центром своей деятельности Флоренциювз. В результате этого ряд флорентийских банков предоставил крупные займы испанской короне. Большая часть кораблей, прибывавших в Ливорно, шла из портов Пиренейского полуострова. Возросла торговля кошенилью, шерстью и перцем, для которых Флоренция стала важнейшим перевалочным пунктом. Широким потоком во Флоренцию стали поступать американские драгоценные металлы”.
Но в эти же годы на горизонте стали появляться первые грозные тучи. В сентябре 1574 г. флорентийские банки Мар-телли, Карнесекки и Строцци, а также другие потерпели большой урон в связи с банкротствами луккских банков в Лионе, тяжело отразившимися на всех крупнейших финансовых центрах Европы. В октябре в Безансоне обанкротились компании, в которых флорентийцы имели большие капиталовложения. Последовали банкротства во Флоренции и Пизе. Денег не хватало даже на то, чтобы выплатить рабочим заработную плату ”. Положение было столь критическим, что великому герцогу пришлось вмешаться и выплатить флорентийским банкирам крупную ссуду ”. В это же время флорентийский синод принял решение расценивать финансовые операции ссудной кассы Монте (фактически государственного банка) как ростовщические, что вызвало большую тревогу среди депозиторов 67. В декабре обанкротилась еще
81	Galluzzi R. Istoria..., t. 4, р. 431; Braudel F.f Romano R. Navires et marchan-dises..., p. 44.
82	Delumeau J. L’alun de Rome..., p. 591—594.
83	Braudel F. La Modi terranee..., p. 414; Ruiz Martin F. Lettres marchandes..., p. VII, CXXII.
84	Braudel F., Romano R. Navires et merchandises..., p. 45—46, 70—71, 116, 118; Ruiz Martin F. Lettres marchandes... Именно с этого времени изменилось направление потока американского серебра и золота; вместо Нидерландов и Франции они шли преимущественно в Италию (Braudel F., Spooner F. С. Les metaux monetaires et I’economie du XVIе siecle.— In: X Congresso internazionale di scienze storiche, Roma, 1955. Relazioni. Firenze, 1955, v. 4, p. 236).
85	Ricci G. de. Cronaca, p. 127—128, 130; Arditi B. Diario di Firenze e di altre parti della cristianitA (1575—1579)/A cura di R. Cantagalli. Firenze, 1970, p. 23, 26; Delumeau J. Vie economique..., v. 2, p. 895—896.
88	Arditi B. Diario..., p. 16.
87	Sapori A. Studi di storia economica. Firenze, 1967, v. 3, p. 272.
Торговля и банки Флоренции
Ш
одна компания. Недаром хронист Риччи называет 1574 год несчастным в8. А уже в следующем году Филипп 11 объявил себя неплатежеспособным и запретил вывоз денег из Испании. Последовали тяжелые банкротства на кастильских ярмарках и в Генуев9. Флоренция испытывала острую нехватку денег, вновь рабочие оставались без заработной платы, среди жителей города царила большая тревога 70. Из-за чумы в Италии и во Франции задерживались транспорты, слабели торговые контакты. Большой урон нанесли торговле участившиеся пиратские набеги. В эти годы порт Ливорно переживал застой: сократился ввоз шерсти, кож и других товаров, необходимых для флорентийской промышленности 71. На рубеже 1576 и 1577 гг. во Флоренции обанкротились три компании; арбитр флорентийского денежного рынка — банк Риччи — перенес тяжелые потрясения 72. Флорентийцы терпели также убытки из-за многочисленных банкротств в Риме и в других городах. Следующие годы принесли новые банкротства флорентийских компаний на родине и за ее пределами73. К этому времени уже сильно пошатнулись позиции флорентийцев в Лионе. Отдельные флорентийские купцы, сумевшие спасти свои капиталы, перенесли центр своей деятельности в Безансон и Шамбери. В Лионе осталось всего несколько флорентийских компаний 74.
Тяжелые 1574—1577 годы подточили экономику Флоренции, но не подорвали ее. Она еще пользовалась доброй славой как финансовый центр. Именно в 1577 г. Филипп II, стремясь освободиться от связи с генуэзцами, стал добиваться займов во Флоренции, а видный испанский купец и банкир Симон Руис сделал Флоренцию центром своей деятельности в Италии 75.
Однако благополучие длилось недолго. Первая половина 80-х годов была очень тяжелой для всей Западной Европы70. В 1580 г. началась новая серия банкротств в Лионе, Безансоне, Генуе и других финансовых центрах. Среди обанкротившихся компаний были флорентийские Спини, Строцци и пизанские Куаратези. Банк Каппони понес большие убытки77. Не принесли облегчения и
88	Ricci G. de. Cronaca, р. 131, 136.
89	Ibid., р. 190; Ruiz Martin F. Lettres marchandes..., p. CXIV; Lapeyre H. Une famille..., p. 481—490, 602.
70	Arditi B. Diario..., p. 120, 123, 130.
71	Ricci G. de. Cronaca, p. 204, 205, 210, 212, 214; Braudel F., Romano R. Navires et marchandises..., p. 22, 114—117.
72	Ricci G. de. Cronaca, p. 205, 210, 255—260.
73	Ibid., p. 212, 233, 249; Delumeau J. Vie economique..., v. 2, p. 896—897. 74 Galluzzi R. Istoria..., t. 4, p. 425; Lapeyre H. Une famille..., p. 454—474. 75 Ruiz Martin F. Lettres marcnandes..., p. VII, LIII—LXI.
78	Бродель говорит об общеевропейском кризисе {Braudel F. Les conjonctu-res..., p. 81; Braudel F., Spooner F. C. Les metaux monetaires..., p. 252).
77	Ricci G. de. Cronaca, p. 299—300, 307, 310—311, 315; Delumeau J. Vie economique..., vol. 2, p. 897.
114
А. Д. Ролова
последующие годы. В 1581 г. хронист Риччи фиксирует пять банкротств во Флоренции, одно в Пизе и четыре банкротства флорентийских и луккских (связанных с флорентийцами) компаний вне Тосканы78. В 1582 г. обанкротились три компании во Флоренции, две в Палермо. Риччи говорит о полном отсутствии во Флоренции денег и кредита, а испанский купец Суарес, живший во Флоренции,— о застое во всех деловых сферах и о нестабильности денежного рынка79. В 1583 г. обанкротились две флорентийские компании во Флоренции и четыре вне ее80 81.
Флоренция пострадала прежде всего из-за финансовых затруднений Испании, связанных с подготовкой войны против Португалии и, как недавно показали Ф. Руис Мартин и Ф. Бродель, с тяжелым зерновым кризисом8|. Обострение гражданских войн во Франции вызвало новые потери. Нет сомнения, что свою роль сыграл также безудержный рост спекулятивных сделок, заключаемых повсюду, но особенно на безансопских ярмарках, где все флорентийские компании имели капиталовложения. Весь финансовый рынок Западной Европы был «выбит из колеи», банкротства происходили как цепная реакция, втягивая одних банкиров за другими.
Финансовые трудности, естественно, отразились как на торговле, так и на промышленности, что в свою очередь еще больше осложняло ситуацию. К тому же в то время началась испаноанглийская война. Английские пираты захватывали суда, идущие в Ливорно с большими партиями товаров и наличными деньгами 82 83.
Эти годы были критическими для Флоренции. Галлуцци говорит о внезапном и неожиданном упадке торговли, вызвавшем всеобщую растерянность85. Действительно, к 1580—1585 гг. относятся первые задержки инвестиций на Западе84. По-прежнему разорительными были многочисленные банкротства в Риме. В письмах 1585 г. Руис то и дело жалуется, что Флоренция стала самым невыгодным рынком, а в следующем году он вслед
78 Ricci G. de. Cronaca, р. 320, 323—324, 325, 328, 337, 351. См. также: Ruiz Martin F. Lettres marchandes.., p. 74—75, 94—95, 97—99, 105, 109—110, 113—114.
79 Ricci G. de. Cronaca, p. 356, 358, 361, 378; Ruiz Martin F. Lettres marchandes..., p. 160—161, 204—205 etc.
80 Ricci G. de. Cronaca, p. 388, 395, 396 etc.; Delumeau J. Vie economique..., v. 2, p. 397—398.
81 Ruiz Martin F. Lettres marchandes..., p. XCIV; Braudel F. Les conjonctu-res..., p. 81.
82 Ricci G. de. Cronaca, p. 294, 303, 321, 357, 403, 468; Ruiz Martin F. Lettres marchandes..., p. 173—174, 179—180, 237, 268 etc.
83 Galluzzi R. Istoria..., t. 4, p. 422—423.
88 Carmona M. Aspects du capitalisme..., p. 98.
Торговля и банки Флоренции
115
за многими другими испанскими финансистами прекращает свои дела в тосканской столице85 *.
Все же и эти трудные годы еще не означали окончательного упадка флорентийской торговли и банковского дела. В начале 90-х годов деловая жизнь заметно оживилась, особенно торговля. В 1590 г. флорентийцы стали пионерами крупной итальянской зерновой торговли с Любеком, Гамбургом и Гданьском Уже осенью того же года в Ливорно прибыл первый корабль из Любека с зерном, закупленным там рядом флорентийских купцов. И для Флоренции, и для североевропейских городов это была совершенно новая и очень рискованная торговая связь, которая встретила немало противников как в одном, так и в другом месте. Все же флорентийцы не испугались трудностей и значительных потерь (много кораблей было перехвачено в пути или по другим причинам не достигло цели). В течение нескольких лет огромные партии зерна прибывали в Ливорно.
По сведениям, поступившим в Рим, в одном лишь феврале 1591 г. в Ливорно прибыло 30 кораблей, груженных зерном87. В течение 1593 г. в Ливорно было привезено 10—11 тыс. тонн зерна из северных стран88. В этой торговле участвовало много флорентийских дельцов (Риккарди, Джеральди, де Нери, Каппо-ни, Бернагалли, Буонакорси, Берцигелли, Риказоли, Таддеи, Ор-ландини, Хименес) и в их числе великий герцог Фердинанд. Некоторые флорентийцы (Каппони, Хименес, Риккарди) неоднократно посещали северогерманские города и Гданьск, образовали там специальные представительства. В эти годы заметно увеличилась флорентийская колония в Гамбурге.
Зерновая торговля способствовала расширению торговли и другими товарами, в частности сбыту флорентийских шелковых и шерстяных тканей на Севере, а также укреплению банковских связей; расширились коммерческие связи с другими итальянскими государствами, где сбывалась часть привезенного зерна. Из-за большой разницы в ценах (во Флоренции в то время цена на
85 Ruiz Martin, F. Lettres marchandes..., p. 412, 418, 420, 426.
88 О зерновой торговле флорентийцев в Северной Европе см.: Usimbardi Р. Istoria del gran duca Ferdinando I. Awertenza da G. E. Saltini.— ASI, 1880, ser. IV, t. 6, disp. 4, p. 385; Hirsch Th. Uber den Handelsverkehr Danzigs mit den italienischen Staaten zu Ende des sechzehnten Jahrhunderts.— Neue Preussische Provinzial-Blatter, 1847, Bd 4, S. 103—107; Braudel F. La Mediterranee..., p. 469—470, 498—502; Braudel F.t Romano R. Navires et merchandises..., p. 52—53, 56—57; Kellenbenz H. Unternehmerkrafte im Hamburger Portugal- und Spanienhandel (1590—1625). Hamburg, 1954, S. 146, 162, 259—261, 268 etc.; Delumeau J. Vie £conomique..., v. 2, p. 643— 646; Aymard M. Venise, Raguse et le commerce du ble pendant la seconde moitie du XVIе siecle. Paris, 1966, p. 155—168.
37 Delumeau J. Vie economique..., v. 2, p. 643.
88 Braudel F. La M4diterranee..., p. 469.
116
А. Д. Ролова
зерно достигала своего апогея) эта торговля давала огромные прибыли.
90-е годы характеризуются некоторым оживлением торговли и с другими странами. Возросли инвестиции флорентийцев в Нидерландах. ГаллуЦци считал, что торговля с Голландией была в ту пору столь значительной, что даже возместила убытки, понесенные в Испании “9. Одновременно упрочились торговые связи с североафриканским побережьем и с Александрией90; флорентийцы в третий раз предпринимали попытку наладить связи с Константинополем •1. В Неаполитанском и Папском государствах торгово-банковская деятельность достигла апогея 92. Свидетельством активизации тосканских купцов в области торговли явился новый подъем порта Ливорно 93. Но этот подъем говорит также о новой тенденции в его развитии. В 90-е годы XVI в. и в начале XVII в. значительно увеличилось количество английских купцов, обосновавшихся в Ливорно и поддерживавших постоянные торговые связи со своей родиной. Это было началом превращения Ливорно в опорный пункт англичан на Средиземном море. Однако в рассматриваемое время капиталы иностранцев еще объединялись с капиталами тосканских купцов для совместных предприятий •*. О пользе, которую рост значения порта Ливорно приносил в то время тосканским купцам, писал и Томас Мен95.
В самом начале XVII в., благодаря активному содействию великого герцога Фердинанда, флорентийцам удалось наладить торговлю с Ливаном, освободившимся в результате успешного восстания от турецкого господства. Торговый договор с новыми властями Ливана предоставил тосканским купцам право свободного вывоза оттуда запрещенных прежде товаров и другие льготы, а также допустил свободное обращение тосканских денег на местном рынке. Эти торговые привилегии удалось сохранить вплоть до 1635 г., когда Турция ликвидировала самостоятельность Ливана 9в.
Любопытной страницей истории тосканской торговли является установление некоторыми купцами непосредственных торговых
•9 Galluzzi R. Istoria..., t. 5, р. 540. Ср. также: Carmona М. Aspects du capi-talisme..., p. 98.
80 Braudel F., Romano R. Navires et marchandises..., p. 55.
81 Galluzzi R. Istoria..., t. 5, p. 297—300.
82 Carmona M. Aspects du capitalisme..., p. 99.
83 Braudel F., Romano R. Navires et merchandises..., p. 53—62.
84 Galluzzi R. Istoria..., t. 5, p. 446; t. 6, p. 412; Vivoli G. Annali..., t. 4, p. 132; Roover R. de. Thomas Mun in Italy.— Bulletin of the Institut of Historical Research, 1957, vol. 30, N 81; Philipps B. D. Roberto Dudley e i suoi discen-denti in Italia e in Inghilterra.— Nuova rivista storica, 1958, fasc. 2.
89 Мен. T. Указ, соч., с. 164; Roover R. de. Thomas Mun...
Galluzzi R. Istoria..., t. 5, p. 450—454; t. 6, p. 105—108; Carali P. Fakhr Ad-din II...
Торговля и банки Флоренции
117
отношений с Московским государством. Во второй половине XVI в. русские товары привозились в Ливорно через Англию или Францию. Первые корабли из Московского государства прибыли в 1582 и 1598 гг. Они привезли икру, сельдь, сушеную рыбу, коноплю ®7. В самом начале XVII в. в Московское государство отправился купец из Ливорно Симон Луссио с сыновьями. Благодаря содействию великого герцога ему было предоставлено право беспрепятственно передвигаться по всему Московскому государству и свободно торговать там. Впоследствии эти права получили и другие купцы. Симон Луссио при помощи великого герцога добивался монопольного права торговли икрой. Тосканские купцы подумывали о том, чтобы через Россию отправиться в Персию ®8. Торговые связи с Московским государством сохранились в течение всего XVII в.; корабли из Архангельска прибывали в Ливорно, груженные традиционными русскими экспортными товарами ".
Успехи, достигнутые в этот период, не подлежат сомнению, но они не имели прочной базы. Лихорадочные поиски новых сфер деятельности были как бы последними конвульсиями гибнувшего организма.
В этот период торговая деятельность флорентийцев протекала преимущественно в отрыве от местного рынка и, следовательно, всецело зависела от условий чужих рынков, которые для них все ухудшались. Во Франции после окончания гражданских войн вновь усилилась протекционистская политика, и флорентийские товары вытеснялись с французского рынка, а деятельность там флорентийских банкиров фактически прекратилась. Испания возобновила деловые контакты с Фландрией, Францией и Англией. На морях усиливались голландцы и англичане, постепенно захватывавшие в свои руки торговлю в Средиземном море. Флорентийцев все более сковывали тесные финансовые связи с Испанией, а также с Генуей, от которой Флоренция после упадка Лиона фактически зависелаш. Чрезмерно рискованные финансовые сделки при недостаточном капитале, подорванном многочисленны-
97	Braudel F., Romano R. Navires et merchandises..., p. 41, 50, 51, 65; Storia arcana e aneddotica d’Italia raccontata dai veneti ambasciatori/Annot. ed ed. da F. Mutinelli. Venezia, 1856, v. 2, p. 63.
98	Левицкий И. В. Несколько документов XVI в. из флорентийского государственного архива.—Записки русского архивного общества. [СПб.],. 1895, нов. сер., т. 7, с. 141—145; 9орстен Г. В. Акты и письма к истории балтийского вопроса в XVI и XVII столетиях. СПб, 1889, вып. 1, с. 214— 218
99	Galluzzi R. Istoria..., t. 7, р. 378—390; Vivoli G. Annali..., t. 4, p. 59, 264; Braudel F., Romano R. Navires et marchandises..., p. 65—66; Шаркова И. С. К истории русско-итальянских экономических связей в XVII в.— СВ,. 1972, вып. 35, с. 234—237.
100	Ruiz Martin F. Lettres marchandes..., p. XCVIII—XCIX.
118
А, Д; Ролова
ми банкротствами, с одной стороны, и огромными расходами на роскошный образ жизни, с другой — приводили к еще большему ослаблению позиций флорентийцев. Наконец, начал действовать и такой фактор, как утрата в результате создавшихся условий инициативы и предприимчивости.
После периода заметных успехов в области торговли в начале 90-х годов и относительного спокойствия в финансовой сфере уже в 1594 г. Флоренцию постиг подлинный крах, вызванный финансовыми потрясениями в Испании, а также в Пьяченце и других банковских центрах *01. Банкротства в самой Флоренции (Берти, Риказоли, Микелоцци) последовали за банкротствами флорентийцев в Риме (Альтовити, Убертини, Франкини). По словам венецианского посла, флорентийский денежный рынок был поставлен вверх дном, когда обанкротился банк Риччи, считавшийся самым надежным 101 102. Менее чем через два года испанский король Филипп II вновь объявил себя неплатежеспособным. Флоренцию лихорадило. Не получая платежей по займам в Испании, разорился банк Строцци и Карнесекки 103. Действуя в контакте с миланцами и венецианцами, Флоренция сделала попытку освободиться от испано-генуэзской зависимости. В 1596 г. были учреждены финансовые ярмарки в Пизе, которые, по замыслу великого герцога Фердинанда, должны были занять место безансонских. Участникам пизанских ярмарок предоставлялись те же привилегии, которыми они пользовались в Пьяченце — местонахождении безансонских ярмарок. Платежи должны были осуществляться в пизанской монете, выпускаемой специально созданным монетным двором104. Надежды на то, что трудности, которые испытывали в то время генуэзские банкиры, будут благоприятствовать росту значения Пизы, не оправдались. Пиза не сумела привлечь к себе иностранных банкиров. В 1618 г. пизанские ярмарки прекратили свое существование 105. В 1622 г., когда генуэзцы покинули Пьяченцу, флорентийцам удалось на время стать хозяевами этих, находившихся уже в упадке ярмарок. Однако в 1638 г. им пришлось отступить |Ов.
101 Silva J. G. da. Trafics du Nord, marches du «Mezzogiorno», finances genoi-ses.— Revue du Nord, 1959, t. 41, N 2, p. 136—137.
102 Storia arcana..., v. 2, p. 56—58; Ricci G. de. Cronaca, p. 901; Delumeau J. Vie dconomique.-.., v. 2, p. 901.
юз Galluzzi R. Istoria..., t. 5, p. 539—540; Ruiz Martin F. Lettres marchandes..., p. LXIII-LXIV.
104 Cant ini L. Legislazione toscana, v. 14, p. 147—153.
405 Bandi..., k 8702, t. 5, f. 1055; Roover R. de. Thomas Mun..., p. 82—83; Silva J. G. da. Capitaux et marchandises, echange et finances entre XVIе et XVIIIе siecle.- Annales E.S.C., 1957, N 2, p. 294-297.
408 Romano R., Silva J. G. da. L'histoire des changes: les foires de «Bisenzone» de 1600 a 1650,— Annales E.S.C., 1962, N 4; Silva J. G. da. Capitaux et marchandises..., p. 294—295.
Торговля и банки Флоренции
Ш
Уже до этого флорентийцы утратили последние торговые позиции на Западе. Зерновой «бум» фактически прекратился в XVII в., когда упали цены на зерно. Торговля зерном перешла в руки англичан и голландцев, которые окончательно вытеснили флорентийцев не только из Англии и Голландии, но фактически также из торговли в Средиземном море.
К 30-м годам XVII в. прекратились инвестиции флорентийцев во Франции. В 1635 г. был утрачен рынок в Ливане. В это время начала свертываться деятельность флорентийцев в Риме, а в 1645 г.— в Венеции. Лишь в Неаполе их инвестиции сохранялись в течение всего XVII в.107
По мере того как сокращалась деятельность флорентийских купцов и банкиров в Италии (вне Тосканы), увеличивались их капиталовложения в пределах великого герцогства, где капиталы концентрировались преимущественно в текстильной промышленности и в банковском деле. Начиная с середины XVII в. этим фактически и ограничивалась деловая активность флорентийцев 1ов.
Итак, можно заключить, что в XVI в. дело еще не дошло до полного упадка торговли и банковского дела Флоренции. Во второй половине столетия имел место кратковременный подъем, были достигнуты некоторые успехи.
Общая характеристика торгово-банковской деятельности флорентийцев была дана выше. Здесь следует лишь добавить, что* она имела первостепенное значение для промышленности, ибо таким путем накапливались капиталы, необходимые для организации производства, и обеспечивалась возможность получения сырья и сбыта готовой продукции. Именно ориентация на Испанию дала возможность получить необходимое сырье, которого в конце XV и в начале XVI в. Флоренция почти лишилась, ибо шерсть перестала поступать из Англии, а получение красителей с Востока все больше затруднялось. Не является случайностью то обстоятельство, что динамика развития промышленности Флоренции в основном совпадает с периодами подъема и спада торговобанковской деятельности10в. Экономическое оживление началось во всех сферах в 40-х годах, апогей был достигнут в начале 70-х. Не случайно Галилей считал Тоскану после 1560 г. более процветающей, чем когда-либо после 40-х годов XIV в.110 Пер-
107 Carmona М. Aspects..., р. 98—100.
108 Ibid., р. 100—104; Silva J. G, da. Au XVIIе siecle. La strategic du capital florentin.— Annales E.S.C., 1964, N 3.
io» Ролова А. Д. К вопросу о состоянии промышленности Флоренции во второй половине XVI в. и в первой половине XVII в.— СВ, 1963, вып. 23. но Cochrane Е. The end of the Renaissance in Florence.— Bibliotheque d’hu-manisme et renaissance. Travaux et documents, 1965, t. 27, N 1, p. 12.
120	А. Д. Ролова
вне трудности относятся к 1574—1577 гг. Затем после нескольких благополучных лет последовал тяжелый кризис начала 80-х годов. В начале 90-х годов имело место новое кратковременное оживление. Рубеж XVI и XVII вв. стал началом эпохи полного спада, который в течение второго и третьего десятилетий XVII в. стал всеобъемлющим.
Характерные черты торгово-банковской деятельности флорентийцев в рассматриваемое время и ее динамика не являются изолированным явлением, но всецело вписываются в картину экономического развития других итальянских городов и государств И1.
В течение XVI в. Флоренция, как и другие итальянские города и государства, сумела противостоять трудностям благодаря окончанию итальянских войн, ввиду удачно сложившейся для нее ситуации на внешнем рынке, а также из-за того, что в прошлом ею были накоплены огромные богатства, большой опыт и глубоко укоренившиеся традиции деловой активности, установлены крепкие деловые связи. Флорентийские купцы и банкиры проявляли в ту пору еще много энергии, предприимчивости и инициативы. Все это дало им возможность извлечь пользу из преимуществ рыночной конъюнктуры и добиться многого в различных сферах деловой жизни. В немалой мере содействовала успехам ярко выраженная протекционистская и меркантилистская политика тосканских правителей.
Однако при всем том в характере флорентийской торговобанковской деятельности ничего не изменилось. Она продолжала всецело зависеть от внешних рынков и по-прежнему развивалась в условиях узкого внутреннего рынка. Внешнеторговая ориентация становилась все более однобокой из-за преимущественных связей с Испанией. Когда на внешнем рынке ухудшились условия для торговли и финансовой деятельности, когда такому малому государству как Тоскана пришлось вступить в конкурентную борьбу с крупными централизованными государствами, которые могли опереться на все преимущества, обеспеченные успешным развитием раннекапиталистической экономики и меркантилистской политики, экономическим успехам флорентийцев пришел конец. Одновременно начали сказываться отрицательные последствия перехода патрициев в дворянство, ослабления их делового интереса, утечки капиталов в непроизводительные сферы, что было связано с процессом усиления феодальной реакции. Чем труднее становились условия для занятий торговлей, тем больше падал к ней интерес. Наконец, изменилась и политика тоскан-
111 Ролова А. Д. Основные черты экономического развития Италии в XVI—
XVII вв.— В кн.: Возникновение капитализма в промышленности и сельском хозяйстве стран Европы, Азии и Америки. М., 1968.
Торговля и банки Флоренции
12Т
ских великих герцогов: отказ от активного содействия развитию экономики сочетался с растущим налоговым гнетом и усилением реакционных тенденций во всей внутренней политикеИ2. Словом, в XVII в. на судьбу флорентийской экономики влияла вся изменившаяся социально-экономическая и политическая ситуация. Все же решающее значение имели изменения на внешнем рынке, внутренние препятствия на пути экономического прогресса — вторичные явления.
112 Ролова А. Д. Роль правительственной политики в развитии промышленности Флоренции и других городов Тосканы (вторая половина XVI в.— первая половина XVII в.).—Уч. зап. Латв, ун-та (Рига), 1974, № 211. Проблемы истории города, № 1.
СООБЩЕНИЯ
М. А. Юсим
НЕОПУБЛИКОВАННЫЙ ТРАКТАТ ЛОРЕНЦО ПИЗАНО
В настоящей статье речь идет о трактате «Диалоги о любви» малоизвестного итальянского автора первой половины XV в. Содержание этого сочинения представляет интерес как для истории философии, так и для истории определенного этапа итальянского Возрождения в целом, поскольку теории любви составляют своеобразное течение в гуманизме второй половины XV—XVI в. «Диалоги о любви», как и другие сочинения, относящиеся к этому роду литературы, проникнуты влиянием множества литературнофилософских традиций. Оценка этих влияний, изучение концепций, занимающих нашего автора, его собственное мнение, а также анализ «Диалогов» с точки зрения их литературной формы дадут возможность указать место Лоренцо Пизано в духовной жизни Италии XV в. и установить некоторые новые факты истории итальянского гуманизма.
Кроме нескольких упоминаний в работах эрудитов XVIII в. Лоренцо Пизано посвящены статьи А. Манчини и Д. Меркати *. О сочинениях, касающихся Лоренцо, есть сведения в «Iter Ita-licum» П. О. Кристеллера — каталоге неопубликованных и малоизвестных сочинений гуманистов, хранящихся в архивах всего мира.
В статье А. Манчини исследована биография Лоренцо Пизано. Сочинения его автор оценивает невысоко, хотя отмечает, что для историка важны его литературная деятельность и личность, его хорошее знание латинского языка, широкие познания в философских и теологических проблемах разных школ и времен, значительная осведомленность в трудах греческих авторов, изящество в подражании классическому (латинскому) слогу2.
Д. Меркати считает, что Манчини в своей статье допустил ошибку, смешав сведения о двух священниках-эрудитах по имени
’ Mancini A. Laurentius canonicus Pisamis.— Bolletino storico pisano, 1932, v. 1; Mercati G. Codici latini Pico Grimani Pio, 1938, Citta del Vaticano, p. 98—105, 276 sgg. (далее — Mercati).
2 Cm.: Mercati' p. 275.
Трактат Лоренцо Пизано
Ш
Лоренцо да Пиза, живших в первой половине XV в. Старшего из них звали, по мнению Меркати, Лоренцо ди Джованни, и он читал лекции о Данте во Флорентийском университете в 1431 и 1435 гг.3 4
Младший же Лоренцо Пизано, который и был, по Меркати, автором «Диалогов о любви», «заслуживает упоминания в числе писателей-пизанцев и итальянских гуманистов второго ранга, писавших в духе христианском и морализирующем, а также среди теологов» \ В ценнейшем каталоге Кристеллера указаны 27 списков сочинений Лоренцо Пизано, но пока они не изучены, судя по не столь давнему замечанию Э. Гарэна: «Возможно, больше внимания следует уделить Лоренцо Пизано... и вопросу о том, один или два человека, носящих это имя, жили в эпоху Кваттро-ченто...» 5
Мы разделяем точку зрения Меркати, который полагал, что существовали два Лоренцо, основываясь, в частности, на расхождении в данных о священническом сане — в начале 1430-х годов, когда Лоренцо ди Джованни, каноник, читает лекции о Данте, Лоренцо Пизано, пресвитер, лишь начинает свою литературную деятельность. Статья Меркати пока наиболее обстоятельно освещает сложный вопрос о тождестве или различии двух Лоренцо6. Чтобы решить его окончательно, необходимо специальное исследование с привлечением архивных материалов. Здесь мы опускаем сведения о Лоренцо ди Джованни да Пиза, чтобы избежать смешения событий жизни двух разных людей.
Меркати определяет жизненный путь Лоренцо Пизано следующими датами: 1395—1470 гг.7 Помимо собственных сочинений Лоренцо, ряд интересных сведений содержит биография, написанная его племянником Теофило. Лоренцо родился в Террич-чоле, близ Пизы, в небогатой семье. В Пизе он начал обучаться ювелирному делу и продолжил это занятие во Флоренции, причем достиг выдающихся успехов: «Говорили, что серебро его боялось» 8, столь искусным мастером он был. Во Флоренции он по приказанию синьории отлил из серебра галеру для подарка венецианским послам; все превозносили его работу. «Однако было достаточно, чтобы лишь один самый заурядный человек отозвал
3 Gherardi 4. Statuti dell’Universita е Studio fiorentino. Firenze, 1881, p. 415, 441.
4 Garin E. Dante nel Rinascimento.— In: Rinascimento. Firenze, 1967, Serie II, v. VII, p. 14.
5 Mercati, p. 105.
8 До статьи Меркати этот вопрос специально не ставился, однако словарь Шевалье, изданный в начале XX в., упоминает обоих Лоренцо отдельно (см.: Chevalier U. Bio-bibliographie. Montbeliard, 1903—1907, р. 2771— 2775).
1 Mercati, р. 267.
8 Цит. по: ibidem.
124
М. А. Юсим
ся о ней презрительно ...Лоренцо возмутился и вскоре решил оставить это искусство и стать священником, начав занятия латынью и грамматикой у августинских монахов из монастыря св. Духа с таким рвением, что за обычной работой... размышлял вслух на латыни... и стал у ювелиров притчей во языцех. Все его высмеивали и презирали за это» Затем он перебирается в Болонью и Феррару, где всецело предается изучению свободных искусств и теологии.
По мнению Меркати, случай с галерой, вероятно, произошел до того, как Лоренцо достиг 25-летнего возраста, и, следовательно, он начинает занятия наукой около 1420 или 1425 г. 30-е годы он проводит во Флоренции и становится священником. В это время Лоренцо написал свои первые сочинения, которые он преподносит кардиналу Джордано Орсини и папе Евгению IV. Биограф сообщает, что Лоренцо был приближенным папы Николая V. К этому же времени относится и рукопись трех диалогов «О смирении, или О благовещении преславной девы Марии», одним из собеседников которых представлен, в частности, друг Лоренцо, известный гуманист Леонардо Дати. Диалоги были преподнесены Николаю V (1447—1455 гг.), причем сцена подношения изображена в рукописи на миниатюре. Такие детали, как богатая одежда автора, упомянутые в диалогах дом и сад, где он принимает друзей, приводят к мысли о том, что его положение упрочилось 9 10 11. Однако он, по-видимому, потерял свою должность (неизвестно, до или после смерти Николая V) и, вероятно, в связи с этим написал сочинение «О зависти», посланное преемнику Николая V, Калликсту III (1455—1458 гг.). Затем Лоренцо пишет одно из крупнейших своих сочинений — «О падении первого ангела» (De casu primae intelligent!ае) в пяти диалогах, которое он посылает папе Пию II (1458—1464 гг.) и кардиналу Просперо Колонна (1463 г.) и.
Как видно из диалогов, Лоренцо общается с известными гуманистами своего времени: Паоло Тосканелли, Антонио Альи, Никколо Тиньози12 *. Дважды Лоренцо обращается за покровительством к Козимо Медичи; в одном из ранних писем Марсилио Фичино рекомендует своему патрону сочинение Лоренцо «Комментарий на Песнь Песней», посвященное автором Козимо Кроме этого письма, где Фичино объясняет пространность комментария (18 книг) сложностью темы, к сожалению, неизвестны доку
9 Цит. по: Mercati, р. 279—280.
10 Ibid., р. 279, 277, 105.
11 Ibid., р. 101, 278; Kristeller Р. О. Iter Italicum. London, 1963, v. 1, p. 77; v. II, p. 435.
,2 Mercati, p. 105.
19 Ficini M. Florentini insignis philosophi platonici Medici atque Theologhi clarissimi Opera... Basileae, 1576, p. 615.
Трактат Лоренцо Пизано
125
менты, которые могли бы пролить свет на связи Лоренцо Пизано с Фичино. Посвящение Козимо есть и в хранящемся в Мюнхене списке трех книг Лоренцо «О милосердии». Сочинения Лоренцо Пизано, замечает Меркати, не получили широкой известности среди гуманистов и эрудитов, хотя биограф и заявляет, что «его слава распространяется уже повсюду» 14. Только одно сочинение Лоренцо было напечатано дважды — в 1569 и в 1615 гг., это «Энхиридион» 15 16, небольшой сборник нравственных сентенций.
Трактат, рассматриваемый в данной статье, в значительной мере характерен для творчества Лоренцо. «Диалоги о любви» изобилуют чертами сходства с другими его трактатами. Все наиболее крупные сочинения Лоренцо написаны в форме диалогов, персонажи их не вымышлены, повторяются литературные приемы: каждый диалог соответствует обычно одному дню, отдельные диалоги названы именами ораторов, тема беседы связана с каким-либо праздником и т. д. Для сочинений Лоренцо характерна постановка проблем христианской этики, зачастую соприкасающихся с вопросами католической догматики,— он пишет об искушении, о грехе, о добродетелях, комментирует «Песнь Песней» и псалмы Давида. Все это присутствует и в «Диалогах о любви».
В этой работе была использована фотокопия рукописи, хранящейся в Центральной Национальной библиотеке Флоренции, в коллекции Мальябекки (куда она попала из библиотеки Строцци) 1в. Это — рукописная книга XV в.17, написанная на пергаменте. В ней 189 листов, рукопись обрывается примерно на середине IV диалога. На полях попадаются вставки, па них вынесен также латинский перевод греческих цитат. Видимо, это единственный сохранившийся вариант трактата, хотя не исключено, что эти диалоги могли войти в мюнхенскую рукопись, которая описана в каталоге несколько небрежно — «Диалоги (о милосердии, о любви и т. д.)»18. Кстати, эта рукопись могла бы прояснить вопрос, о каком сочинении Лоренцо шла речь в упоминавшемся письме Фичино. Возможно, Лоренцо объединил в 18 книгах «Комментария на Песнь Песней» 3 книги о милосердии и 15 частей «Диалогов о любви» для преподнесения их Козимо Медичи (дата неизвестна).
«Диалоги о любви» написаны после смерти учителя Лоренцо,
14 Mercati, р. 277.
15 Mercati, р. 102; Kristeller Р. О. Iter Italicum, v. 1, р. 138.
16 Разряд XXI, номер 115 (Dialogi...). Микрофильм, с которого была сделана фотокопия, был любезно предоставлен автору Л. М. Брагиной.
17 Впервые упомянута: Moreni D. Continuazione delle memorie storiche della basilica imperiale di S. Lorenzo di Firenze. Firenze, 1816, v. II, p. 195.
18 Catalogus codicum latinorum mss. bibl. regiae monacensis. Munchen, 1866, t. 1, p. 28; Mercati, p. 101.
126
М. А. Юсим
Эванджелисты да Пиза, памяти которого они и посвящены. Имеются указания,1 что диалоги появились не ранее 1438 г.1* В самих диалогах есть фраза, в которой сказалась, может быть,, личная обида Лоренцо на папу. Если это действительно так, диалоги можно датировать с помощью известных нам сведений о взаимоотношениях Лоренцо с папами. Во II диалоге Лоренцо пишет: «В наше время даже князья церкви дошли до такого сластолюбия и отупения, что обшарили все небеса, земли и моря, и не оставили бы и от первоэлемента огня, если бы природа рождала в нем что-либо возбуждающее обжорство, чтобы набить прожорливое брюхо. О стыд! От главы христианства большего жалованья и более достойного обхождения заслуживает искусный повар... чем муж пожилого возраста и не чуждый нашей науке...»19 20 Даже если последние слова намекают на судьбу не самого Лоренцо, а отца Антонио, произносящего приведенную инвективу, трудно предположить, что Лоренцо стал бы писать такие вещи при любом из пап, которым он посвящал свои сочинения. Лоренцо мог питать обиду на Евгения IV (1431 — 1447 гг.), отвергшего его первое крупное сочинение, или на Николая V в конце его понтификата, в связи с потерей службы. Можно выделить два наиболее вероятных периода написания трактата: до понтификата Николая V (т. е. в начале 40-х годов), или в конце его (50-е годы). Хотя трудно дать более точную датировку, во всяком случае ясно, что, продолжая традицию философии любви, сложившуюся в средневековье и эпоху раннего Возрождения, трактат Лоренцо Пизано становится одним из первых в ряду платонических трактатов-диалогов о любви XV в.
Как и многие гуманистические трактаты того времени, «Диалоги о любви» рассказывают о реальных событиях и людях, и это дает возможность почерпнуть из них некоторые сведения по истории Академии монастыря св. Духа, которая считается одним из ранних прототипов знаменитой Платоновской академии Фичино 21.
А. Делла Торре предполагает, что не было никакой исторической преемственности между собраниями гуманистов в келье Луиджи Марсильи (в конце XIV в.) и деятельностью академии в том же монастыре, а также, что, хотя система преподавания в академии была более свободной от влияния схоластической традиции, чем во Флорентийском университете, влияние схоластики вполне сохранилось в выборе предмета дискуссии и в методе изложения22. Диалоги Лоренцо Пизано, ученика монахов мона
19 Mercati, р. 90.
20 Dialog i, f. 65.
21 Della Torre A. Storia dell’Accademia platonica di Firenze. Firenze, 1902.
22 Ibid., p. 200.
Трактат Лоренцо Пизано
127
стыря св. Духа, рассказывают об одном из торжественных заседаний Академии св. Духа (о чем мы заключаем из темы — любовь св. Духа, времени — праздник св. Духа, места действия — монастырь св. Духа, наконец, выбора главного действующего лица диалогов, отца Эванджелисты, которому посвящен трактат,— одновременно одного из глав Академии). «Диалоги о любви» не во всем подтверждают соображения А. Делла Торре о ее деятельности. Они переносят нас в годы учения Лоренцо Пизано, вероятнее всего — начало 30-х годов XV в., и показывают, что новые черты появляются и в выборе предмета дискуссии (любовь как сила природы), и в спорах о манере изложения, вызывающих живейший отклик всех присутствующих. Питомцы монастырской школы, цитирующие Платона и древних поэтов, вопреки мнению, высказанному А. Делла Торре, выходят за «рамки, предписываемые схоластической литературой»23, что, впрочем, характерно для этого времени — достаточно вспомнить монахов Марсильи и Траверсари, объединявших гуманистические кружки.
Итак, сюжет «Диалогов о любви» строится на воспоминаниях автора об одном из собраний такого кружка в период расцвета Академии св. Духа. Участники собрания просят отца Эванджелисту рассказать им о любви св. Духа, праздник которого приходится на этот день. Отец Эванджелиста предлагает сначала побеседовать о других видах любви, начиная с любви в природе, и это-то обсуждение составляет три первых диалога, речь же самого отца Эванджелисты изложена в IV.
Перед нами четыре речи о любви, последовательно переходящие одна в другую. Первую из них произносит юноша Чиприано, который представляется нам самой интересной фигурой «Диалогов». Мы полагаем, что Лорепцо отдает в его лице дань уважения еще одному из своих друзей — Чиприано Ручеллаи, краткое жизнеописание которого дает Веспасиано да Бистиччи, рассказывающий об увлечении Чиприано древними языками и о его ранней смерти24. Лоренцо посвящает ему следующую тираду: «Хотя знание истины и составляет единственное и неповторимое сокровище, которым можно наслаждаться, потому что оно делает своих обладателей бессмертными, а в жизни дает славу, блеск, мир, и после смерти вечность и блаженство, я недаром дивлюсь, что невежды, пренебрегая этим, с таким жаром и пылом борются за приобретение преходящих теней: богатств, внешних
23 Ibid., р. 215-216.
24 Есть сведения о двух представителях семьи Ручеллаи по имени Чиприано с датами жизни 1406—1474 и 1450—1475 гг. (последний был женат), данные об обоих расходятся и с «Диалогами о любви», и с Веспа-* сиано (см.: Passerini L. Genealogia е storia della famiglia Rucellai. Firenze, 1861, Tavola XI).
128
М. А. Юсим
благ и грубых наслаждений, проливая с таким неистовством моря крови и действуя огнем и мечом. Все это, однако, готовит им скорее бесполезные побрякушки, заблуждения и незнание истинного блага; ведь я думаю, что горячие, пламенные желания и безудержные стремления охватывают, запутывают и сталкивают с праведного пути отпавших от блага из-за плохого, слабо мерцающего света. Поэтому следует рассматривать как вполне блаженных и одаренных божественными дарами тех, кто имел все и, отвергнув это, посвятил себя науке, как мой Киприан, и упорно стараются и жаждут ее приобретения» г5.
Говоря о речах участников беседы, нужно обратить особое внимание на проблемы стиля, столь волновавшие гуманистов. Чиприано начинает с сопоставления двух манер изложения — платоновской и аристотелевской. Их разделяет, по его мнению, не что иное, как только большая красноречивость первой, им и избранной. В дальнейшем это сводится к введению ярких периодов в наиболее патетических местах и широкому цитированию греческих и римских поэтов. Основные черты красноречия Лоренцо Пизано, которое он называет свободой речи, проявляются в выборе выразительных эпитетов, постоянной приподнятости и как бы возбужденности речи, использовании богатого латинского лексикона и вообще частом употреблении некоторых слов единственно для того, чтобы они «ласкали слух».
Другая черта стиля Лоренцо — своеобразная музыка речи, выражающаяся в постоянном поддержании несколько тяжеловесного и монотонного ритма, с помощью бесконечного нанизывания слов в длинных периодах. Лоренцо использует для выражения одного понятия несколько синонимов, чаще всего сказуемых, употребляя два, а то и три глагола подряд. Он очень редко упускает возможность повторения и всегда старается найти несколько определений, переходя, может быть, даже границы художественного вкуса своего времени. Очевидно, в конце речи и ее отдельных частей темп нарастает, судя по тому, как Лоренцо характеризует ораторов, сообщая, что они говорят очень быстро и возбужденно. Оратор заканчивает обычно длинной заключительной фразой, в которую вкладывает все, что может, в самых красивых выражениях, как певец тянет последнюю ноту, пока хватает дыхания.
В лице Чиприано представлена наука о любви как сила природы, поэтому он чаще других цитирует язычников, особенно поэтов: Феокрита, Мусея, Гесиода, Гомера, Вергилия, Теренция, Овидия, Лукреция. Речь Чиприано подвергается критике за порицание стиля Аристотеля, которого молодой человек упрекает и за недобросовестное цитирование. Собственно, борьбу между платони-
25 Dialogi, f. 93v.
Трактат Лоренцо Пизано
129
ками и перипатетиками Лоренцо изображает в «Диалогах» как борьбу стилей2в. Автор пытается примирить их устами отца Эванджелисты: «Без сомнения, речь должна служить услаждению слуха, но... отцы, стремящиеся к сути, отбросив шелуху... презирают такой род рассуждения» 27.
Отец Антонио, учитель Чиприано, продолжает начатый им рассказ о любви человека, он говорит о любви до и после грехопадения, поэтому он чаще цитирует христианскую литературу, как и его преемник Джакомо.
Слово Антонио, занимающее по своему стилю и содержанию как бы среднее место между речами Чиприано и Джакомо, подвергается критике с двух сторон. Часть молодежи (в частности, тот же Чиприано) называет восторженные похвалы Антонио прародителям «бабьими сказками» и даже покидает собрание к концу диалога28. Что до зрелых мужей, то «часть полагала, что здесь пужны более точные рассуждения и что следует двинуться дальше, пренебрегая ненужными здесь украшениями; часть же считала, что речь проникнута заботой, тщанием и талантом и произнесена замечательно и великолепно, людям, отвергшим красоту ее цветов и сладость меда, они приписывали извращенность чувств» 29.
Отец Антонио не смог закончить из-за припадка эпилепсии, и магистр Джакомо продолжает его рассказ, перейдя к любви верующих, и затрагивая, так сказать, социальный аспект. Его изложение более схоластично, он заявляет о своем нежелании украшать его примерами, а античных авторов цитирует, лишь критикуя язычников, науку которых он считает «сухой, бесплодной, слабой и бесполезной» 30. Лоренцо подчеркивает, что молодежь высмеивает его плохое греческое произношение.
Последний оратор — Эванджелиста да Пиза, известен, как и Чиприано, по Веспасиано да Бистиччи, который сообщает, что он принадлежал к ордену св. Августина и читал во Флоренции лекции по философии и теологии 31. Веспасиано говорит, что Эванджелиста составил несколько речей, в «Диалогах о любви» упоминается его сочинение «Об обязанностях ангелов» (De officiis angelorum). Отец Эванджелиста намеревается использовать для установления истины высказывания философов, теологов и поэтов, в то же время его слова проникнуты известным критицизмом
28	Ibid., f. 34v.
27	Ibid., f. 42г.
28	Ibid., f. 57v.
29	Ibid., f. 85v - 86r.
30	Ibid., f. 113r.
31	Vespasiano da Bisticci. Vite degli uomini illustri del secolo XV. Bologna, 1893. Ed. L. Frati, v. Ill, p. 228-229.
5 Средние века, вып. 42
130
М. А. Юсим
по отношению к Платону и скоттистам, и даже о Писании он заявляет, что оно недооценивает красоту мира, привлекающую ангелов ”.
Построение «Диалогов о любви» в самом общем виде воспроизводит систему представлений об иерархии любви в мире, идущих от неоплатонизма начала нашей эры вплоть до итальянских платоников XV—XVI вв. От любви в природе автор переходит к любви человеческой вообще, затем к любви христианской, наконец, к любви ангелов (в сохранившемся отрывке речи отца Эванджелисты). Можно предположить, что в заключение отец Эванджелиста превознес бы любовь св. Духа, хотя об этом говорилось и до него. Анализируя «Диалоги», мы приходим к выводу, что автор строит свою концепцию на основе всех четырех речей, а не сталкивает различные точки зрения: каждая из них самостоятельна и, если перед нами не возникают четыре разные концепции любви,— надо отдать должное Лоренцо — он сумел показать четырех различных ораторов и противопоставить в их речах языческое мировоззрение христианскому, Платона Аристотелю, стиль гуманистической риторики стилю схоластики. Однако эти противопоставления разрешаются в виде естественного различия поколений: молодежь еще не приучила себя ценить более высокие, чисто духовные блага. Studia humana и studia divina составляют, видимо, единое целое, во всяком случае, открытые столкновения между ними редки, в диалогах они мирно соседствуют, даже в речах одних и тех же ораторов.
Гуманистические теории любви составили своеобразное философское направление, поэтому целесообразно изложить взгляды Лоренцо Пизано по отдельным философским аспектам в систематизированном виде.
Учение о бытии, мире и боге занимает важное место в теориях любви. Космология здесь соприкасается с этикой и эстетикой, ведь мир воспринимается нашим автором как живое целое. Преобладающим является интерес Лоренцо к этике, чем и объясняются скудость и эклектичность его «естественнонаучных» представлений. Понятия этого рода сводятся у него к четырем первоначалам (воде, земле, огню и воздуху), материи, форме, первопричинам, категориям, характеризующим всякую вещь (эссенция, субстанция и т. п.) и, наконец, иерархии самих вещей. Главные мотивы здесь — противоречивость и единство мира; мир как выражение противоположных принципов; материальность есть один из них, причем материя — антипод бога и сочетание отрицательных качеств, она пассивная, вялая и существует в чистой потенции, т. е. «не истинно» 32 33.
32 Dialogi, f. 187г.
33 Ibid., f. 10г, 10v.
Трактат Лоренцо. Пизано
131
Противоположные качества заключает в себе дух, высщее выражение которого — бог. Дух обладает активностью, жизненной силой, красотой и свободой, он является средоточием форм, вытекающих друг из друга, отчего и происходит разнообразие мира видимого. Его существование обеспечивается постоянным присутствием во всем бога как творцап. Божественная любовь, наполняющая все вещи, есть источник движения в мире".
Через первопричины бог действует в природе вещизв. Природа вещи — это нечто, данное при ее возникновении, определяющее ее движение и поведение и никогда не познаваемое человеком до конца. Проблема соотношения бога и природы в сочинении Лоренцо проявляется кое-где косвенно, например в вопросе, мог ли бог создать индивида (человека) лучше, чем был создан Адам, т. е. лучше, чем это позволяет сделать его природа. Антонио, отвечая на этот вопрос, говорит, что в таком случае это не был бы уже человек34 35 36 37. Главная ценность, на которую ориентируется Лоренцо в своих суждениях о Вселенной, выражается словом «единство». Высшее единство — бог, который един в трех лицах в отличие от творений, состоящих из субстаи-» ции, качества и действия38 39. Однако ничто из существующего не лишено блага и красоты ", не лишено своего места в мировом порядке, откуда и вытекает, при допущении всеобщего стремления к благу и некоторых элементов гилозоизма (притяжение и отталкивание трактуются как вожделение и раздражение в неживой природе) 40, необходимость любви как универсального принципа.
Многие страницы Лоренцо посвятил описанию психологии человека, превознесению его способностей, например памяти, сложности души. С гордостью ораторы говорят об особом положении человека, о том, что он соединяет в себе качества всех
34 Ibid., f. 169v.
35 «Semper enim amor ipse divinus, qui omnia produxit et sua stations omnia insidere jubet, quive penitus interior est ipsis in rebus atque ipse res sibi si nt, clanculum amorem omnibus aspirat suum et spirando motat. A qua si cessaret spiratione omnia hand minus privata motu et actione sisterent, ?uam uti aiunt, si primus motus cessaret, motus alii omnes starent» (Ibid.,
, 9v.).
36 Ibid., f. Юг, 22r.
37 Ibid., f. 66v. Ср. Спиноза Б. Избр. произв. в двух томах, М., 1957, т. 2, с. 89: «...Всеобщие законы природы суть и настоящие решения бога... если бы кто утверждал, что бог делает что-нибудь вопреки законам природы, тот вынужден был бы в то же время утверждать, что бог поступает вопреки своей природе. Нелепее этого ничего нет».
38 Dialogi, f. 7r.
39 Ibid., f. 19r.
40 Ibid., f. 26v, 27r.
132
М. А. Юсим
прочих творений, что свобода воли есть только у людей, ангелов и бога.
С другой стороны, в трактате есть и традиционно христианские высказывания о жалком положении человеческого рода, о теле человека — бренном сосуде, тюрьме души и т. п. Отсюда изменчивость человека, его непостоянство, вытекающее из сложной иерархической структуры потенций души, которые делятся на природные, чувственные и две высшие — волю и интеллект. Сравнивая волю и интеллект (проблема, унаследованная от схоластики), наш автор проявляет колебания. Чиприано, считающий, что интеллект ослаблен своей зависимостью от чувств, склонен отдать предпочтение воле, в которой заложено стремление к благу tl. Отец Антонио выделяет две силы интеллекта — практическую и спекулятивную. Практическая сила воспринимает конкретные вещи с помощью чувств, спекулятивная же имеет свой объект (сущности вещей) в себе самой, что позволяет ей, в отличие от воли, сливаться с предметом своей любви.
Для нашего автора характерна традиционная и идущая, вероятно, от схоластики тенденция разрешать вопросы, вводя новые понятия и одушевляя, наделяя самостоятельностью, как бы персонифицируя их (например, воля, интеллект, свободный выбор). Сложность, вытекающая отсюда, заключается в том, что трудно отделить собственно этическую конценпцию от ее психологической основы. Так, описание состояния человека до и после грехопадения, получения благодати, вопрос об источнике греха сопровождаются указаниями на изменения структуры души.
’ Центральной из этических проблем «Диалогов» является происхождение зла. Понятие блага ставится отдельно, как нечто самостоятельно существующее. Высшее благо отождествляется С богом, а так как всякая вещь подобна богу и стремится еще в большей мере уподобиться ему, она обладает благом 41 42.
Всевозможные проявления зла: непостоянство, вялость, смешение, беспорядок, неподчинение младшего старшему, слабость и близость к смерти — песут печать нарушения любви43. Но автор не останавливается на этом, он развивает проблему происхождения зла на всем протяжении своего трактата как одну из ведущих тем. Причем устами Чиприано в первом диалоге наряду с натурфилософскими дает ее психологическое решение, прочие участники беседы опираются преимущественно на христианско-этические представления. Первая концепция основана на отождествлении блага и разумного: «...человек не запятнан виной и освобождается волей от греха тогда, когда избавлен интел
41 Dialogi, f. 16г.
42 Ibid., f. 163v.
43 Ibid., f. 14v.
Трактат Лоренцо Пизано
133
лектом от невежества, ошибки и зла... ибо всякий злой не знает истины и всякий, поступающий дурно, заблуждается» 44. По мнению Чиприано, «все заблуждения происходят... не по вине всеобщей любви...; но из-за нашей глупости, безумия и неопытности мы допускаем, чтобы стремление мешало стремлению, одна потенция была увлекаема другой и, наконец, все смешивалось в беспорядке» 45. Многообразие чувственных стремлений порождает колебания интеллекта и воли, хотя упорядоченные чувственные стремления занимают высокое место в иерархии любви.
Рассуждения Чиприано, построенные на представлении об абсолютном существовании блага и о несовершенстве человеческой природы, в целом не противоречат изложенному у других ораторов учению о грехопадении. Но последние гораздо сильнее акцентируют внимание на ответственности человека за грех, а для этого необходимо подчеркнуть «злую волю» грешника, ведь вина падает только на сознательно и свободно действующего человека. Отец Эванджелиста, который подробнее всех излагает причины греха (страсть, привычка, ложное суждение), вводит в них элемент знания, чтобы указать на свободу выбора4’. Через познание блага проблема грехопадения связывается с теорией любви, выступая в виде проблемы любви к самому себе, соотношения всеобщего и частного блага. Оценка любви к себе (amor sui ipsius) является центральным вопросом в христианской концепции морали47. У Чиприано такой вопрос не ставится. Отец Антонио оправдывает любовь к себе как подражение богу, который вожделеет сам к себе и бесконечно обладает сам собой. Такая любовь к себе покоится на принципе, что всякая любовь стремится к единству субъекта с подобным себе, а для человека ничего нет ближе, чем он сам48 49. Всякое благо, будучи божественным, должно быть любимо в той мере, в коей оно постигается, в том числе и заключающееся в самом познающем. Поэтому Эванджелиста утверждает, что и бог, если бы он не возлюбил себя столь же сильно, насколько он себя постиг, впал бы в грех 4в. Однако между частным благом и благом ближнего, а также все
44 «Quia omnis malus ignorat deerratque qui operator iniquitatem» (Ibid., f. 23v.). Интересно сравнить эту мысль с высказыванием Марсилио Фичино в одном из писем к Козимо Медичи: «Sola igitur ex omnibus rebus nostris sapientia per se bonum est, sola insipientia per se malum» (Fici-ni M. Florentini... Opera..., p. 608).
45 Dialogi, f. 22v.
40 «...quia omnis peccator ignorans nec cadere potest, sed inter commiscen-do conficta veris peccatum egignitur» (Ibid., f. 168v.).
47 Rousselot P. Pour 1’histoire du probleme de Famour au Moyen Age. Mun-
ster, 1908, p. 1.
49 Dialogi, f. 59r.
49 «...ipse quoque Deus ni sese adamaret tanta virtute, quanta sapientia se comprehends, nimium peccaret» (Ibid., f. 17v.).
134
М. А. Юсим
общим благом могут возникнуть противоречия, и любовь к себе должна будет смениться самоотречением. Самопожертвование в любви описывается и в первой и во второй речи”. Чиприано считает, что у животных оно развито сильнее, чем у людей. По-иному ставит вопрос Джакомо, связывающий самопожертвование со сверхприродными качествами человека,— ведь в естественной любви или дружбе (amicitia naturalis) любят ради собственной пользы ”. Он доказывает, что праведные должны любить ближнего, не говоря уже о боге, больше, чем самих себя ”. Именно здесь встречается любопытный отрывок, в котором автор выступает против собственности, рисуя жизнь первых верующих в духе христианского коммунизма: «Чтобы не стало для них ловушкой неравенство владений и состояний, которое всегда и во всех землях было рассадником брани, ссоры, гнева, ненависти, пожаров, убийств и огня, и чтобы этот лживый и постоянно измышляющий хитрые козни обманщик не смог их увлечь, все у них было общее. И как сначала было в общем пользовании все то, что потом разъединили злое коварство, хитрые уловки, насилие, бешеная тирания (и худшее из всего этого, гнусная жажда вещей, вооруженная тысячей обманов), разгородили рвами, межами и заборами и укрыли в сундуки — так все это дружба верующих в один миг привела в первоначальное благолепие» ”.
Самостоятельную группу составляют вопросы о цели человека, о блаженстве, наслаждении и о путях их достижения. Высшая цель человека (ultimus finis), как и всякого творения,— уподобиться богу в отпущенной ему мере. Из добродетелей, способствующих этому, главная — знание истины. Отец Антонио связывает стремление человека к высшему благу с благодатью, ниспосылаемой богом. Возрождение падшего человека он называет возвратом к истине, который означает уподобление богу в этой жизни, в частности Христу, по способности страдания54, что согласуется с представлением о пассивности природы интеллекта. Интересно, что при этом делается ссылка на Платона ”.
«Диалоги о любви», особенно первый из них, проникнуты восхищением перед красотой внешнего мира. Чиприано очень ярко описывает ее, в особенности, когда рассказывает, как красота захватывает душу ”. Любопытно, что в отличие от более
•• Dialogi, ff. 13, 87v.
я» Ibid., f. 102v.
92	Ibid., f. 113 egg.
” Ibid., f. 113.
94	Ibid., f. 72v.
95	Ibid., f. 73v.: «Similem finem divinus homo Plato, quo post natos homines noster sol clariorem philosophum nunquam illustravit... posuisse apparetr Finem esse similem deo fieri et virtutem sufficere ad bene beateque vi-vendum».
99 Ibid., L 167r.
Трактат Лоренцо Пизано
135
поздних платоников XV в. он не делит здесь любовь на вожделеющую и чистую, отличая последнюю как любовь к «чистой красоте». Красоту, пробуждающую вожделение, человек постигает, по его мнению, всеми пятью чувствами, и зрением в особенности ”. Правда, в дальнейшем автор делит чувства на внешние я внутренние, но различие их только в том, что первые воспринимают реальные вещи, а вторые — их образы, вызванные из памяти, причем именно через это чувственное восприятие человек постигает красоту и благость всех вещей57 58. Лоренцо отождествляет хорошее и прекрасное ". Безобразное для него есть ложно понятое прекрасное, извращение порядка природы"°. Порядок, гармония и пропорция объединяют красоту космоса, прекрасного тела и прекрасной души. Первая заключается в единстве многообразных вещей”. По мнению отца Эванджелисты, мир создан ради этой красоты82. Чтобы познать ее, ангелы созерцают сотворенный мир, красота которого отлична от красоты богаи. Красота при этом связывается с мудростью бога, создавшего мир по своим законам Таким образом, красота связана с многообразием, но «она следует скорее из ровного и красивого многообразия упорядоченных видов, чем из индивидов, ибо в индивидах есть лишь случайное многообразие». Неизвестно, сохранятся ли эти красота и многообразие после второго пришествия". Здесь проявляется двойственность отношения Лоренцо к красоте, вытекающая из той же самой необходимости объяснить грех и
57 Ibid., f. 12v.
«Serpit enim hoc virus per omnes sensus aditusque omnes, figuris omnibus se accomodat, adheret numerosis sonis voculisque, infractis odoribus se immiscet, saporibus se infundit tactuique licet adsit, per visas tamen ve-locius advolat. Quoniam pulchritudo et decus, que sunt convenientia parti urn delinita svavitate coloris perfacile animum illectat, illectando in de-sideria varia excitat, excitata lactat, lactando omnes anime vires sensum dimovet, dum ipsam anime arcem occupet» (Ibid., f. 18r.).
38 Ibid., f. 19r.
50 Ibid., f. 27r.: «Pulchrum enim unicuique rei bone modum specimenque extra superinfundit, itaque in boni ratione semper decorem pulchritudinem-que includimus».
80 Ibid., f. 20.
41 Ibid., f. 6v.: «Visibilia omnia et invisibilia licet variis gaudeant mineribus varioque decore emicent et formis et multiplici quoque motu suis distincta locis sua peragant officia, dumtaxat plane arbitror omnia simul decus, unum ornamentum, pulchritudinem unam predicare atque ostendere... Adhuc unamquemque rem, que per se, suo ordine et loco bona pulchraque est, ab ordine universi disjungeres, nequaquam esset bona, licet esset de meliori-bus, quia propriis actionibus, quibus gaudet, quibus cum reliquis communicat, privaretur».
82 Ibid., f. 157r.
83 Ibid., f. 181r.
84 Ibid., f. 7v.
85 Ibid., f. 182v.
136
М. А. Юсим
дурные поступки с помощью теории любви. Ради этого Чиприано вводит соподчинение чувственного и интеллектуального стремлений: первое воодушевляется чувственной красотой, второе — красотой вечной истины. Но попытка противопоставить один вид красоты другому не получает своего развития, оба воспринимаются интеллектом и почти тождественны. Главным в теориях любви, помимо общефилософских моментов, являются традиционные разделы, посвященные, собственно, любви: определение любви и ее всеобщность, происхождение и действие любви или ее плоды.
В трактате мы находим несколько определений любви, начиная с постановки самой задачи в первом диалоге, где говорится о том, что истинная любовь добивается полного взаимного уподобления любящих и их единствавв. Чиприано говорит, что, собственно, любовь — в разумном стремлении, но, по Платону, «Эрос — во всем сущем». Он соединяет противоположные друг другу первоэлементы природы с помощью имеющихся у них одинаковых качествв7. В отношении людей Чиприано развивает учение о трех стремлениях или влечениях, различающихся по степени разумности, общее же его определение таково: «...любовь есть не что иное, как сильное стремление к сходству и пылкое влечение воли к благу, которое склоняет и увлекает душу и все ее потенции с помощью некоторой природной силы и притяжения к вещам, ей подобным, достойным и красивым на вид» в&.
Из трех традиционных стремлений у Чиприано на первом месте стоит «высшее стремление, т. е. разумная воля к благу, подходящему и приличествующему», но, постольку, поскольку он преодолевает схоластическую схему дробления души, анализ чувственного стремления, вдохновляющегося благом, миром и красотой, приводит его к выводу, что «в нем появляются и развиваются первые ростки всякой человеческой любви» м. Чувственное стремление дробится на раздражение и вожделение, так как его привлекают конкретные единичные вещи и оно выбирает их из ряда им подобных. Интеллектуальное стремление не дробится, потому что оно связано с обобщением и образом вещи, и «часто» не стремится к телесному. Оно состоит из влечений интеллекта и воли, различие которых в том, что воля пылает любовью к самим вещам, при этом ей, как обладающей свободой, и принадлежит высшая любовь. Но все же автор не хочет оставить права интеллекта ущемленными и заявляет на той же странице, что зачатки истинной любви в интеллекте и что интеллект обеспечивает благость воли7*. Интересно отметить, что автор делает
ee Dialogi, f. lv.
87 Ibid., f. 7v.
ee Ibid., f. 18v.
•• Ibid., f. 27r,
70 Ibid., f. 33r.
Трактат Лоренцо Пизано
137
чувственное стремление одним из проявлений высшей любви, а именно, любви одной из высших потенций души — воли. Речь идет, разумеется, лишь об упорядоченном стремлении: «Когда чистая любовь ума пользуется телом, то тело действует лишь как бодрый солдат под командой умелого полководца и верный раб, подчиняющийся своему господину, который умеет управлять» 71.
Наряду с определениями любви в трактате присутствует второй традиционный раздел теории любви — вопрос о происхождении любви. Вопрос о происхождении всеобщей любви в «Диалогах» не ставится. Поскольку бог отождествляется с любовью, подразумевается, что любовь существовала вечно («Любовь сотворила все») 72.
Специально ставится вопрос о рождении любви у человека73 74. Как у всякого творения, его любовь пассивна, но вместе с тем располагает свободой выбора. В связи с этим выделяются два момента любви — познание и обладание, и оба они присутствуют в любви как интеллекта, так и воли ”. Хотя, по логике автора, познание и обладание реальной вещью ниже интеллектуального, на деле он их сближает, поскольку познание интеллекта в его глазах зависит от чисто чувственного восприятия (правда, с оговоркой): «Во внутренних качествах не различимо ничто, что не было бы сначала, согласно естественному порядку, в чувстве, а что и каким образом бог мог бы вложить без всякой помощи чувств, в данный момент не позволяет разобрать важность вопроса, опутанного многими недомолвками»75 *. Воля же вообще устремляется к реальным вещам, даже в своей «нетелесной» любви. В вопросе о том, в какой потенции зарождается любовь, Чиприано проявляет колебания, воля привлекает его как олицетворение свободы, но он очень тесно сближает ее с интеллектом и в конце концов говорит, что «первые семена и зачатки истинной любви находятся всегда, конечно, в интеллекте, но их согревает тепло воли, пока они не сформируются» ”.
Последняя часть теории любви — характеристика ее качеств — раздел скорее риторический, чем философский. Чиприано описывает противоречивость действий любви и ее положительные и отрицательные качества, сравнивает любовь с огнем. В последней части своей речи он расточает хвалы универсальной любви, сотворившей мир, сформировавшей небесные умы, смиряющей противоположности без насилия, но и не требующей рабского под
71 Ibid., f. 32v.
72 Ibid., f. 9v.
73 Ibid., f. 25 sgg.
74 Ibid., f. 53v.
75 Ibid., f. 24v.
78 Ibid., f. 23v.
138
М. А. Юсим
чинения и дающей всему жизнь”. Отец Антонио повторяет многие из этих похвал, и, хотя он рассказывает о любви праведных, его речь включает такие качества любви, как дерзость и наслаждение ”. Особенно широко развивает он сравнение любви как воплощения света, чистоты, двигателя всего сущего с огнем.
Говоря об этой части сочинения Лоренцо Пизано, можно отметить, что в ней преобладает христианско-аристотелевский подход. Заслуживает внимания интерес автора к психологии происхождения любви; анализ роли познания при этом сближает Лоренцо с гуманистами-платониками.
Трактат Лоренцо Пизано необходимо рассматривать на фоне богатой историко-философской традиции, которая включает в себя в качестве основных моментов концепции Платона, Аристотеля, христианское учение, наконец, теории любви платоников Возрождения. Помимо этих источников, с которыми Лоренцо связан непосредственно, можно указать и другие влияния, менее существенные.
Космология является неотъемлемой частью теорий любви, начиная от Платона п кончая Джордано Бруно, в трактатах XV века она наиболее популярна: Леоне Эбрео видит в ней даже свое отличие от Платона77 78 79. Понятия, которыми пользуется Лоренцо, восходят в основном к трудам Аристотеля, что автор не всегда, видимо, осознает, так как они стали общим местом схоластики. Близко к высказываниям самого Аристотеля изложено учение о материи и форме, соединяемое с неоплатонической теорией эманации; о первоначалах80, о потенции и акте. Теорию всеобщего стремления развивают Аристотель в «Метафизике», затем неоплатоники, Псевдо-Дионисий, у которого материя стремится к богу81, и Фома Аквинский. Теория универсальной любви у Лоренцо очень близка концепции последнего. Аквинат пишет: «Любовь есть связь и узы, соединяющие совокупность всех вещей невыразимой дружбой и нерушимым союзом... всеобщее движение всех движущихся вещей»82 83. Схоластические определения бога как «простейшего единства» мы найдем и в трактатах гуманистов XVI в. Диаччето, Бруно ”. Наконец, гармоническая концепция космоса, восходящая к пифагорейцам, присутствует во всей традиции, вплоть до Бруно, который характеризует переход
77 Dialogi, f. 43 sgg.
78 Ibid., f. 89.
78 Pflaum H. Die Idee der Liebe. Leone Ebreo. Tubingen, 1926, S. 153.
80 Cp. «De coelo» Аристотеля, где речь идет о четырех первоначалах, имеющих по два сходных качества, о чем пишет и Дж. Пико делла Миран-дола, ссылаясь на «Тимея» Платона.
81 Ro uss elot Р. Op. cit., р. 33.
82 Ibid., р. 34.
83 Nelson J. Ch. Renaissance Theory of Love. The Context of Giordano Bruno’s Eroici furori. New York, 1958, p. 108.
Трактат Лоренцо Пизано
139
взаимопротивоположностей почти в тех же словах, что и наш автор: «Один конец противоположности есть начало другого конца, и край одного есть начало другого» 84 85 * * 88. Нужно отметить, что у Лоренцо отсутствуют учение о мировой душе и мифологическая трактовка любви, характерные для Фичино, Пико и других платоников.
Идеи нашего автора, касающиеся положения человека в мире, представляют собой общие места, встречающиеся еще у отцов церкви, есть они и в литературе о любви эпохи Возрождения. В частности, о человеке как о венце творения говорят Джованни Пико делла Мирапдола, Бенедетто Варки,.о промежуточном положении человека между миром ангелов и животных пишут, среди множества прочих и почти в тех же словах, Аквинат и Джованни Пико. Способностью души отражать весь мир, уподобляясь его вещам, восхищаются Данте, Пико делла Мирандола, Леонардо да Винчи89. Психологические изыскания «Диалогов» покоятся на аристотелевской традиции, по-видимому, автор использовал самого Аристотеля, хотя он цитирует его редко. По Аристотелю {ср. трактат «О душе») описаны части души, потенции, силы, стремления, чувственное восприятие (фантазм и общее чувство) 8в. Однако у Аристотеля отсутствует проблема соотношения интеллекта и воли, она ставится лишь у Августина". В XIV— XV вв. сохранялись две точки зрения по этому вопросу: томистская и скоттистская; Фома считал, что эссенция блаженства в интеллекте, Дунс Скотт — что в воле. Постановка этого вопроса в поздней схоластике отражает интерес к проблеме соотношения разума и нравственности. Полемика XV в. о преимуществах интеллекта или воли подробно еще не исследована. Но вообще гуманисты, видимо, склонны были отдать предпочтение воле (Петрарка, Салютати) 8в. Наш автор проявляет явные колебания. Чиприано отдает предпочтение воле, что лишний раз подтверждает его «типичность» как гуманиста в изображении Лоренцо. Отец Эванджелиста возлагает на волю всю ответственность за грех, но с оговоркой о вине интеллекта. Возможно, здесь примешиваются соображения научной школы: августинцы, к которым принадлежал Эванджелиста, спорили с томистами по ряду вопросов. Любопытно, что вопрос о потустороннем блаженстве не поднимается в связи со спором об интеллекте и воле. Этические взгляды Лоренцо Пизано более всего проникнуты влиянием церковных писателей, например по вопросу о происхождении зла и т. д.
84 Бруно Д. О героическом энтузиазме. Пер. с итал. М., 1953, с. 44.
85 Chastel A. Marsile Ficin et 1’art. Geneve, 1954, p. 125.
88 См. Аристотель. О душе. Пер. и прим. П. С. Попова. М., 1937, 432а9, 428а1.
*7 Kristeller Р. О. «Le thomisme et pensee italienne de la Renaissance» dans «La conference Albert le Grande». Montreal — Paris, 1967, p. 107.
88 Ibid., p. 109.
140	м. А. Юсим
Космологическая иерархия ценностей встречается у представителей средневековых воззрений, как, впрочем, и абсолютизация блага, она восходит к античности и сохраняется на протяжении всего Возрождения. Теорию соотношения интересов части и целого как критерия благости развивает подробно Фома Аквинский, продолжающий традицию схоластиким. В этической оценке интеллекта и воли также преобладает гармонизирующий томистский подход, нет дуализма Августина, делящего стремление воли на вожделение и любовь к богу. Для схоластики это уже общее место, принятие чувственного стремления мы находим еще у Ансельма Кентерберийского0О, который, правда, ставит его в зависимость от благой или дурной воли. Точка зрения Фомы Аквинского, что воля не может отклониться от цели — высшего блага,— принята и в трактате Лоренцо Пизано. Взгляд на земную жизнь проникнут в «Диалогах» некоторым презрением, но тот факт, что оно выражается лишь в патетических местах (например, в посвящении покойному учителю), позволяет смотреть на это как на чисто формальный и традиционный момент. Высказывания подобного рода мы найдем у всех платоников, даже и у Бруно: «Надо лишь настолько пребывать в теле, чтобы лучшей своей частью отсутствовать в нем... (на тело) следует смотреть как на темницу, где находится в заключении свобода»01.
Эстетические высказывания Лоренцо имеют под собой почву многих традиций. Определение красоты в I диалоге дается в русле аристотелевско-томистских воззрений, но оно присутствует и в трактатах многих платоников02. Влияние собственно платонической традиции можно видеть в описании интеллектуальной любви и в замечаниях об идеальной красоте в IV диалоге. У Лоренцо присутствует оценка зрения как чувства, в первую очередь связанного с духовной красотой и разумом. Но он не противопоставляет в этом плане зрение и слух остальным чувствам, как это делает Фичино, а за ним почти все авторы XVI в. Вообще, как уже сказано, красота, в понимании Лоренцо, носит более чувственпый характер по сравнению, например, с Леоне Эбрео, определяющим ее как «изящество формы» (grazia formale), во всяком случае, он не ближе к последнему, чем к Франциску Ассизскому. Отождествление прекрасного с хорошим и разумным, напротив, приближает Лоренцо к платоникам и гуманистам вообще.
Тенденция к эклектизму характерна для гуманистической мысли этого времени, в особенности для теории любви, характер-
89	Rousselot Р. Op. cit., Р. I, § 1.
90	Штеклъ А. История средневековой философии. Пер. с нем. М., 1912, с. 128. 91 Бруно Д. Указ. соч„ с. 133.
92	Lorenzetti Р. La bellezza е 1’amore nei trattati del Cinquecento. Pisa, 1920, p. 7.
Трактат Лоренцо Пизано
141
на она и для нашего автора, поэтому всякое противопоставление концепций очень условно и ограниченно. Высказывания Лоренцо по поводу определений, всеобщности и действий любви сочетают влияние многих традиций. Можно все же сказать, что понимание любви как движения всего сущего восходит скорее к Аристотелю и сохраняется у виднейших представителей схоластики: «Когда бы мы ни двигались, мы движимы любовью» (Гийом де Сен-Тьерри) 93. То, что наш автор останавливается на широком определении любви как стремления к благу, характеризует его не как платоника.
Деление стремлений на разумное, вожделение и раздражение есть как в теории Платона о душе, так и у Аристотеля и его последователей. Ближе всего к трактату Лоренцо учение о трех стремлениях изложено у Аквината в связи с его теорией о страстях. Эта точка зрения отличается от более поздней и более платонической своей умеренностью, смягчением дуализма. Интересно сопоставить в этой связи отношение к чувственной любви, которая вплоть до XVI в. полностью отождествлялась с любовью животных. Фома не подвергает ее порицанию, он пишет, что человек и всякий индивид любит свою абстрактную идею больше, чем себя, поэтому наслаждение от акта зачатия сильнее, чем от еды и питья 9‘. Соответственно с этим самопожертвование животных в любви связывается с духовным благом, поскольку речь идет о продолжении рода. Различие с платонизирующими трактатами более позднего времени следует видеть также в меньшем интересе к проблеме любви и знания; у Лоренцо познание не столько совпадает, сколько предшествует любви.
Введение во II диалоге понятия дружбы отражает, видимо, противопоставление любви дружеской и любви вожделения (как у Фомы Аквината) 95 *. Но такое противопоставление в самом трактате не находит себе места: Джакомо говорит о естественной дружбе, подразумевая и плотскую любовь. Различие любви и дружбы в его речи — чисто традиционное — Аристотель ввел его, понимая под дружбой (filia) — благосклонность людей друг к ДРУГУ» а под любовью — любовь в широком смысле — человека к вещи, например99. Естественно, что взаимности требует первая, а пе вторая. Джакомо схоластически повторяет это положение о взаимности дружбы и не обязательной взаимности любви, не объясняя, откуда это различие 97 *. Представления о единстве лю
93 Rousselot Р. Op. cit, р. 39.
94 Ibid., р. 13.
95 Бронзов А. Аристотель и Фома Аквинат в отношении к их учению о нравственности. СПб., 1884, с. 286.
99 Там же, с. 177.
97 Аналогичным образом поступает Джованни Пико делла Мирандола, кото-
рый упрекает к тому же Фичино в незнании этого различия в своем
142
М. А. Юсим
бящих, об известном равенстве их в любви, о приоритете самоотрицания над обладанием", о том, что истинная любовь стремится к бесконечности, а это означает для человека смерть и саморазрушение в экстазе, восходят к мистической традиции и занимают немаловажное место в «Диалогах о любви». Эти идеи развивали св. Бонавентура, св. Бернар, Гуго де Сен-Виктор и Абеляр". В гуманистических трактатах они используются уже применительно к человеческой любви и к платоновской интеллектуальной любви («О бесконечности любви» Туллии д’Арагона, «О героическом энтузиазме» Бруно).
Несомненное влияние на Марсилио Фичино, которого П. О. Кристеллер считает изобретателем «платонической любви», оказала христианская концепция любви к ближнему в боге, изложенная и в исследуемом трактате.
В описании действий любви мы можем найти множество формальных моментов, общих с сочинениями Фичино, Пико, Леоне Эбрео и авторов XVI в.: это сравнение любви с огнем, описание горечи и сладости любви, ее облагораживающего действия, ее творческой силы и т. п.; все это идет в значительной мере непосредственно от античности, больше всего здесь сказалось влияние Платона, наш автор использует отчасти «Пир», заимствуя некоторые качества любви из речи Агафона.
Одна из проблем, важнейших для Лоренцо Пизано — проблема любви к себе,— после Фичино утрачивает свое главенствующее значение для большинства трактатов XVI в. Хотя Лоренцо и не высказывает точки зрения Августина, делящего любовь на две противоположные: любовь к себе до презрения к богу и любовь к богу до презрения к себе, но у него мы находим ту же мысль, что и у Фомы Аквинского: «Корень же всякой неправедности есть любовь к самому себе». Для гуманистов XVI в. такой вывода уже неприемлем, пример тому — трактат Ф. Патрици «Любовная философия» 10°.
Этот обзор, охвативший лишь отдельные, главные, на наш взгляд, моменты трактата, показывает, что «Диалоги о любви»
«Комментарии к «Канцоне о любви» Джироламо Бенивьени», кн. 2, гл. 2. Он не ссылается на Аристотеля, но навряд ли у него был другой источник.
** Эта концепция доведена до парадокса в словах, приписываемых Августину: «Господи, если бы я был богом, а Вы — Августином, я был предпочел сделать Вас богом, а Августином — себя» (Rousselot Р. Op. cit., р. 78). Пример равенства человека и бога из Гийома Овернского: «Если из соображений дружбы род человеческий должен умирать за бога, то по тому же самому должен и бог это сделать» (Ibid., р. 80). Есть это рассуждение и в «Диалогах о любви».
•• Rousselot Р. Op. cit., р. 11.
100 См.: Горфункель А. X. «Любовная философия» Франческо Патрици и философия любви Тарквинии Мольца.— СВ, 1971, вып. 34.
Трактат Лоренцо Пизано
143
вполне отражают духовную картину эпохи Возрождения, с борьбой традиций и их переосмыслением, с выработкой нового отношения к авторитетам.
О судьбе и сочинениях Лоренцо Пизано можно сказать, что они открывают перед нами путь поисков человека одаренного и упорного, хотя и не выдающегося, имеющего твердые убеждения, но честолюбивого и умевшего приспособиться к обстоятельствам. Жизнеописание Лоренцо при всей его краткости включает элементы средневекового жития (обращение к духовной жизни), ренессансной новеллы (эпизоды во время занятий ремеслом), послужного списка из биографии гуманиста. В этом сочетании разнородных черт, в их причудливом сплаве нам видится характерная для сочинений самого Лоренцо особенность, может быть, главная для этого этапа гуманизма вообще.
Заслуживает внимания трактовка природы в «Диалогах». Здесь господствуют античные авторы. С . интереса к природе и с оправдания природных стремлений у человека начинался всякий гуманизм. Но для священника Лоренцо это все же только первая ступень любви...
Влияние гуманистических тенденций сильнее всего затрагивает внешнюю сторону творчества Лоренцо: его следует видеть в интересе к стилю, красотам речи, в широком использовании античных авторов, в особенности древнегреческих философов и поэтов, знакомых Лоренцо в подлиннике; в элементах критического отношения к авторитетам, в частности к Аристотелю; в попытке освободить способ изложения.
В теории любви Лоренцо есть также много общего со всей гуманистической традицией, правда большая часть этих сходных черт, приведенных выше, должна быть отнесена за счет того, что сама гуманистическая традиция не порывала в целом со средневековой, особенно в первой половине XV в. Если говорить о новых чертах в этой сфере, то необходимо указать на интерес автора к месту и высокому положению человека в природе, на стремление использовать в характеристике человеческой любви мельчайшие психологические подробности, постановку эстетических проблем, характерную для светских учений о любви, анализирующих понятие чувственной красоты; на сближение хорошего, прекрасного и истинного; в этике — на высокую оценку науки как одной из высших добродетелей.
В литературе о ренессансных теориях любви установилась тенденция разрывать два этапа их развития, поскольку между Данте и Петраркой, которые открывают уже новую главу в истории философии любви, завершая средневековый период, и сочинениями платонизирующей философии после Марсилио Фичино не существует на первый взгляд никаких приметных сочинений на эти темы. Теория любви Лоренцо Пизано показывает, как по
144	М. А. Юсим
степенно проникает влияние Платона, распространяясь наряду с традиционными взглядами, и как неправомерно видеть перерыв в развитии философии любви с конца XIV до 70-х годов XV в. (Судя по данному трактату, можно называть в этой связи не только имя Лоренцо Пизано, но и Чиприано Ручеллаи, образ которого и его увлеченность Платоном напоминают Марсилио Фичино.)
«Диалоги о любви», на наш взгляд, нужно отнести к гуманистическим трактатам, которые наряду с искусством Ренессанса по-своему отразили сложную специфику этой эпохи, когда люди стали заново открывать для себя красоту мира.
В. А. Ельчанинов
К ВОПРОСУ О МОРАЛЬНОМ СОДЕРЖАНИИ И ФУНКЦИИ ИСТОРИЧЕСКОГО ЗНАНИЯ
В широком спектре историко-методологических проблем, активно и плодотворно разрабатываемых в последние годы советскими историками и философами, незаслуженно забытой оказалась проблема отношения истории как науки к морали и, в частности, вопрос моральной значимости исторического знания. Из специальных работ, посвященных ее исследованию, лишь статья Л. А. Ельницкого «Утилитаризм в историографии. История как мораль» 1 в какой-то степени восполняет этот пробел. Поскольку упомянутый автор ставил своей задачей историко-обзорный анализ проблемы, вполне естественно, что вне поля его зрения оказались те важные социально-гносеологические факторы, которые лежат в основе взаимопроникновения исторического и морального сознания2. Отход от обсуждения моральной функции истории обусловлен, по-видимому, тем, что большинство историков и исследователей методологических проблем исторической науки, зная многовековой характер ее обсуждения, считают данную тему всесторонне исследованной. Однако состояние исследования логических, гносеологических и социальных аспектов проблемы взаимодействия истории и морали показывает, что каждый из вышеназванных аспектов настолько противоречиво решается в современной теории исторического знания и этике, что о завершенности их разработки не может быть п речи. Кроме теоретической необходимости исследования соотношения истории и морали, эта проблема актуальна практически, так как тесно связана с возможностью эффективного использования исторических знаний в воспитании нового человека, формирования у всех советских людей коммунистического мировоззрения в единстве с самыми высокими моральными качествами. В Отчетном докладе Центрального Комитета КПСС XXV съезду КПСС говорится: «Мы добились немалого в улучшении материального благосостояния советского народа. Мы будем и дальше последовательно решать эту задачу. Необходимо, однако, чтобы рост материальных
1 См.: ВИ, 1965, № 2.
2 Некоторые стороны обсуждаемой проблемы освещены в работах: Ким М. П. История и коммунизм. М., 1968; Ахмедли Д., Согомонов Ю. Об историческом познании. Баку, 1969; Конрад Н. И. О смысле истории.— В кн.: Запад и Восток. Статьи. М., 1972; Титаренко А. И. Мораль и политика. М., 1973; Гулыга А. В. Эстетика истории. М., 1974, и др.
146
В. А. Ельчанинов
возможностей постоянно сопровождался повышением идейно-нравственного и культурного уровня людей. Иначе мы можем получить рецидивы мещанской, мелкобуржуазной психологии. Этого нельзя упускать из виду» 3.
Наконец, далеко не последнее место имеет и идейно-политическая сторона научного анализа моральной функции истории. Это становится наиболее очевидно при знакомстве с современной зарубежной литературой по философии истории, характеризующейся явной тенденцией дискредитировать историческую науку как форму знания, способную привести к объективной истине.
Задача данной статьи заключается в том, чтобы вычленить некоторые существенные социально-гносеологические факторы, позволяющие истории выполнять важную морально-формирующую роль в общественной жизни.
С древнейших времен существовали две различные тенденции в определении связи исторического знания с моралью. Сторонники одной из них полагали, что история призвана воздействовать на человека, формировать высокие нравственные качества; моральная функция истории для них — главная4 * * * *. Сторонники другой придерживались противоположных взглядов, обосновывающих не только независимость достоверных исторических знаний от какого-либо морально-идеологического начала, но и противопоставлявших их настолько, что любые проявления морально-оценочных характеристик в историческом произведении объявлялись несомненно вредными.
Если разрыв между «морализмом» и «сциентизмом» уже наметился в предшествующей философии истории, то в современной буржуазной историографии и теории исторического знания он обозначился как никогда резко. В результате этой поляризации история терпит ущерб от нападок «моралистов», с одной стороны, и «сциентистов» — с другой. Одни обвиняют ее в отрыве от жизни, замыкании на самой себе, превращении в бесполезный свод фактических знаний о прошлом. Именно с этих позиций критикует современную историческую науку английский историк Д. Бар-раклоу. «Главный вопрос,— утверждает он, — состоит в том, что может историк предложить своему поколению, как он готов ответить на запросы тех, кто ищет в истории ключ и указания для решения современных проблем» *.
3 Брежнев Л. И. Отчет Центрального Комитета КПСС и очередные задачи
партии в области внутренней и внешней политики. М., *1976, с. 94.
* Полибий. Всеобщая история в сорока книгах. Перевод Ф. Мищенко. М., 1890, т. 1, с. 53—54; Тацит К. Сочинения, т. 1. Л., 1970, с. 109;
Греве И. М. Тацит. М.-Л., 1946, с. 5; Немировский А. И. Полибий как
историк.— ВИ, № 6, с. 90.
3 Barraclough D. The Larger View of History.— The Times Literary Supplement (London), 1956, January 6, p. 11.
Моральное содержание и функции исторического знания
147
Другие, наоборот, третируют связь исторической науки с жизнью, ее идеологическую значимость, критикуют всякую попытку придать истории общественно-практическую направленность, квалифицируя подобные шаги как измену научности й объективности исторического знания. Эти неопозитивистские тенденции особенно ярко обнаруживают себя в историко-теоретических работах Д. Мэйлина, П. Гардинера, Г. Смита и др. «Историк не должен извиняться за то, что история бесполезна, но историк должен гордиться ее бесполезностью» ®,— пишет, например, Д. Мэйлин.
В буржуазной историографии появляются работы историкометодологического порядка, в которых делаются попытки преодолеть эти односторонние крайности. Такой работой является книга У. Б. Гэлли «Философия и историческое понимание». Он говорит об отражении морального сознания общества в истории как о великом благе, помогающем нащупать известную преемственность в моральных идеях7, создающем возможность ориентироваться в общественных традициях в интересах будущего. «Посредством примеров, которые дает история, мы можем формировать и постоянно совершенствовать наши способности по преодолению непредвиденных обстоятельств, если таковые возникают» пишет он. А либеральный историк Г. Бил, критикуя нигилистические тенденции в американской историографии, требует от историков делать выводы теоретического плана, объяснять ход истории и даже вырабатывать возможные рекомендации. «Мы должны помнить,— отмечает он,— что, если мы не будем интерпретировать историю и извлекать из нее уроки с помощью нашего знания, это сделают за нас журналисты, комментаторы и популяризаторы, причем сделают невежественно» 9 10.
Однако в силу ограниченности своих идейно-методологических оснований даже лучшие историки и философы современного буржуазного мира оказываются неспособными не только положительно решить гносеологические проблемы исторической науки, но и раскрыть ее действительную общественную значимость. Например, известный современный американский историк П. Смит, совершенно справедливо отмечая, что человек лишь тогда заботится о своем прошлом, когда он надеется на свое будущее, поставил задачу преодолеть пороки предшествующих исторических идей. Но в конце концов П. Смит приходит к объективно-идеалистическому толкованию истории |0.
9 Malin J. On the Nature of History. Lawrence, Kansas, 1954, p. 39.
7 Cm.: Gallic W. Philosophy and the Historical Understanding. London, 1964, p. 139.
8 Ibid., p. 134-135.
9 Beale H. The Professional Historian: His Theory and His Practice.— The Pacific Historical Review (Berkley), Cal., 1953, v. XXII, N 3, August, p. 230.
10 Cm.: Smith P. The Historian and History. New York, 1964.
148
В. А. Елъчанинов
Лишь диалектико-материалистическое понимание истории, ее гносеологических особенностей и социальной функции дает возможность успешно преодолеть крайности как односторонне «сциентистского» истолкования исторического знания, так и моральноценностного.
*
Прежде чем перейти к позитивному изложению проблемы, необходимо отметить, что в ряде случаев при обсуждении моральной функции истории не делается различии между историей как непосредственным процессом прошлого общественного развития и историей как наукой, в виде системы знаний об этом историческом прошлом. Это вольное или невольное отождествление отражения с отражаемым оказывается причиной возникновения многих ошибочных суждений по поводу действительного отношения исторического сознания к моральному.
Моральное воздействие наука оказывает двумя своими сторонами: содержательной, в которой выражен отражаемый данной наукой предмет, и процессуально-исследовательской, т. е. характером исследовательской деятельности. И если во втором случае морально-воздействующая роль исторической науки сходна с естественно-научным познанием, то по линии содержательной они существенно отличаются друг от друга.
Несмотря на различие в технике исследовательского процесса, в использовании специфических приемов и методов, ученые-естествоиспытатели и обществоведы (в данном случае историки) испытывают в принципе сходное духовно-творческое состояние: они переживают горечь поисковых неудач, эмоциональное напряжение, сопровождающее эмпирическое и теоретическое осмысление фактов, радость обнаружения неизведанного, удовлетворение либо разочарование результатами исследования. Что касается содержательной стороны естественных наук, то легко понять, что предмет биологии, физики, химии и тем более математики своей неодушевленностью больше располагает к бесстрастному отношению к нему в исследовании и изложении полученных результатов. В этом смысле Д. Ахмедли и Ю. Согомонов совершенно правы, что законы природного бытия, отраженные наукой, не «заряжены» в моральном отношении ни положительно, ни отрицательно» и.
Положение ученого-историка внутренне противоречиво. С одной стороны, стремясь к объективно истинному знанию, он обязан быть беспристрастным исследователем прошлого, с другой — он не может остаться на позициях бесстрастного регистратора
11 Ахмедли Д., Согомонов Ю. Указ, соч., с. 70.
Моральное содержание и функции исторического знания
149
совершившихся событий. Именно в этом заключается одна из важнейших особенностей исторического познания по сравнению с естественнонаучным. Но это же порождает и значительные дополнительные трудности исторического исследования.
Конечно, в процессе познания историк вольно или невольно оценивает исследуемые события не только по степени важности, но и в морально-эстетическом отношении. Эта оценка неизбежно присутствует в его произведении, оказывая соответствующее влияние на читателя. Бесспорно, наличествующее в историческом познании оценочное отношение исследователя к действительности, а в ряде случаев непомерно проявляющаяся пристрастность становятся благоприятной основой для формирования сомнений по поводу объективности исторического знания. Поэтому нахождение и научное обоснование принципов исторической объективности является одной из важнейших задач теории исторического знания. Опираясь на основополагающие указания классиков марксизма-ленинизма, советские историки, социологи и философы плодотворно разрабатывают различные аспекты проблемы объективности знания в исторической науке 12. В то же время вопрос о месте и значении морально-оценочных характеристик в историческом исследовании и их отношении к объективно истинному знанию почти не обсуждается.
Содержательная сторона исторического знания оказывается сложной и противоречивой с точки зрения взаимосвязи научно-теоретического и морально-оценочного моментов. Эта противоречивость обусловлена в первую очередь внутренней противоречивостью отражаемого в историографии объекта. Изучаемый ею исторический процесс, с одной стороны, строго закономерен. Именно эти закономерности, составляя действительный предмет исторического познания, требуют применения целой системы научных средств познания как эмпирического, так и теоретического порядка. Рассуждая формально, здесь, казалось бы, нет места для каких-либо политических, моральных или эстетических оценок.
Но в том-то и дело, что общественно-исторические закономерности не существуют вне активной, творчески преобразующей как духовной, так и материальной деятельности людей, личностей,
12 См.: Кон И. С. Философский идеализм и кризис буржуазной исторической мысли. М., 1959; Данилов А. И. Марксистско-ленинская теория отражения и историческая наука.— СВ, 1963, вып. 24; Уваров А. И. Ленинский принцип объективности в познании и некоторые проблемы диалектической логики. Томск, 1963; Могильницкий Б. Г. Объективность исторического познания и современность.— В кн.: Методологические и историографические вопросы исторической науки. Томск, 1967, вып. 5; Философские проблемы исторической науки. М., 1969; Ерофеев Н. Л. Что такое история? М., 1976, и др.
U0
В. А. Ельчанинов
оказывавших большее или меньшее влияние на характер происходивших исторических событий. История, согласно К. Марксу, не может быть понята, если не будет рассматриваться как деятельность преследующего свои цели человека ,3.
Иначе как через раскрытие этой многогранной субъективной деятельности личностей и общественных коллективов невозможно ни обнаружить, ни истолковать какую бы то ни было историческую закономерность. Именно этот субъективный момент придает историческим законам качественно своеобразный характер по отношению к законам природы.
Поскольку субъективно-творческий фактор в историческом процессе в виде свободы личности находится в диалектическом единстве с исторической необходимостью (тенденция этой необходимости пробивается через бесконечно многообразную свободную деятельность личностей), постольку историческая наука не может обходиться без изучения конкретно многообразной как материальной, так и духовной деятельности исторического субъекта (как личности, так и самых различных общественных коллективов и в первую очередь классов в классовом обществе). Эта важнейшая особенность исторической науки, без учета которой история превращается в социологическую схему, позволяет понять окрашенность исторического знания морально-оценочным моментом.
Так как в деятельности людей, несмотря на историческую необходимость, существует известная свобода выбора, то эта деятельность не может остаться вне сферы моральной оценки как современников, так и последующих поколений, оказаться моральнобезразличной для исследователя-историка. Пока историк собирает и анализирует факты экономического порядка, отвлекаясь от положения и жизнедеятельности непосредственных носителей и выразителей тех или иных общественных отношений, его научные оценки и рассуждения не испытывают сколько-нибудь явных признаков морально-мировоззренческого влияния. Возьмем для примера небольшую работу Н. П. Грацианского «Крестьянство на землях аббатства св. Максимина Трирского во второй половине XII века» н. В той части ее, где анализируются размеры земельных угодий аббатства, характер их расположения по отношению к крестьянским держаниям, где дается характеристика маиса как фискальной единицы и перечисление повинностей, нет и намека на какие-либо нравственно-оценочные суждения. И это
13 См.: Маркс К., Энгельс Ф. Соч., т. 2, с. 102. Энгельс несколько позже писал: «...в истории общества действуют люди, одаренные сознанием, поступающие обдуманно или под влиянием страсти, стремящиеся к определенным целям. Здесь ничто не делается без сознательного намерения, без желаемой цели» {Маркс К., Энгельс Ф. Соч., т. 21, с. 306).
** Грацианский Н. П. Из социально-экономической истории западноевропейского средневековья. М., 1960.
Моральное содержание и функции исторического знания
161
естественно, поскольку во всех этих явлениях общественные отношения овеществлены, представлены в той качественно своеобразной форме, которая дает возможность использовать количественные методы их изучения, исключая всякие другие оценки, кроме чисто научных. Н. П. Грацианский поставил задачу выяснить положение крестьянства на церковных землях, и он не мог ограничиться научно-теоретическим анализом лишь одной стороны их общественного положения. Он неизбежно должен был рассмотреть и отношение крестьянства к земельному владельцу, а вместе с этим высказать (вольно или невольно) и свое отношение к поведению и действиям крестьян относительно аббатства и друг к другу (тем более, что автор вскрыл социальное неравенство в среде крестьянства). Но, поскольку основное содержание этой статьи сводится к анализу «вещественных отношений», содержащих общественные отношения в преобразованном виде, постольку нравственно-мировоззренческие позиции автора в этом историческом исследовании явственно не обнаруживаются.
Значительно шире и разнообразнее морально-оценочные суждения и характеристики используются, например, Д. М. Петрушевским в книге «Восстание Уота Тайлера». Их неизбежность обусловлена тем, что автор исследует по преимуществу социально-политическую сторону событий, приводя многочисленные факты жестокости, несправедливости и вероломства феодалов; ропота, возмущения и негодования в среде вилланства и горожан 15 16.
Истории науки известны многочисленные исторические произведения, в которых отсутствует необходимое органическое единство между объективно истинной, научной и морально-оценочной сторонами. В зависимости от субъективных тенденций историков они превращались либо в мертвые, безжизненные исторические схемы, либо в поучительные рассуждения по поводу тех или иных исторических событий.
Диалектико-материалистической теории познания и марксистскому пониманию сущности морального отражения действительности чужды как отождествление научного и морального сознания, так и их абсолютное противопоставление. Вот почему марксистская теория исторического знания не только не отрицает неизбежности нравственных оценок в истории, но и утверждает их известную положительную роль в достижении истинного знания. Возможность использования в историческом познании дополнительных морально-оценочных критериев обусловлена тем, что моральное сознание выступает одной из форм знания В своей
15 Петрушевский Д. М. Восстание Уота Тайлера. М., 1937, с. 15.
16 Классики марксизма указывали, что «способ, каким существует сознание и каким нечто существует для него, это — знание* (Маркс Я., Энгельс Ф. Из ранних произведений. М., 1956, с. 633).
152
В. А. Ельчанинов
гносеологической сущности моральное сознание подчиняется тем же закономерностям, которые характеризуют научное познание. Как и в науке, в моральном познании необходим, например, контроль разума над чувством. Отсутствие этого контроля приводит к тому, что «даже самые высокие и сильные моральные чувства могут вырождаться в фанатизм и терять свою ценность» 17.
Но в морали многогранная и многосторонняя общественная жизнь отражается особым образом, можно сказать в дополнительном и чрезвычайно важном измерении. Моральные оценки и характеристики придают социальному знанию не только особую эмоциональную окраску, но и дополнительные критерии истинности этого знания. Конечно, представления о добре и зле с точки зрения морали не равны истинам или заблуждениям социально-исторической науки. Им не хватает теоретически осмысленного основания, выражения механизма исторического процесса (они могут обходиться и без этого). Но и в качестве нравственной оценки или морального приговора они способны выполнять познавательную функцию и влиять на характер человеческой деятельности. «Обращаясь к прошлому,— справедливо отмечает А. В. Гулыга,— мы не только изучаем событие в его взаимосвязях и следствиях, но и произносим определенный нравственный приговор, чсходя из моральных критериев современности. Но, с другой стороны, и это главное,— опыт истории помогает выработать нравственную оценку окружающей нас действительности и соответствующим образом определить наше поведение» *8.
Человечество формирует критерии моральных измерений в процессе активного познания своего социального бытия и его закономерностей, в процессе общественной практики, поэтому они не могут не содержать в своем существе объективно истинного начала.
Марксистская теория ценностей достаточно убедительно раскрыла познавательное значение моральных и эстетических оценочных суждений, их объективные основания19. Несмотря на то что оценки выносятся путем сопоставления предмета с нормой, нельзя считать эти нормы абсолютно субъективными построениями. Отражая какую-то закономерную сторону социальной действительности, норма выступает как особая форма относительно истинного знания. Поэтому оценка, будучи связанной с нормой,
17 Коновалова Л. В. Мораль и познание. М., 1975, с. 73.
1В Гулыга А. В. Указ, соч., с. 25.
См.: Холостова Т. В. Моральная оценка и ее особенности.— Вопросы философии, 1968, № 4; Кобляков В. Об истинности моральных суждений.— Вопросы философии, 1968, № 5; Попов С. Познание и оценка.— Философские науки, 1969, № 5; Анисимов С. Ценности реальные и мнимые. М., 1970; Лавровский В. А. Роль оценки в познании общественной жизни.— В кн.: Проблемы методологии социального познания. Калинин, 1973, и др.
Моральное содержание и функции исторического знания
153
в конечном счете оказывается опосредствованной объективно истинным познанием действительности. В данной статье нет смысла разбирать сложную познавательно значимую иерархию аксиологических предикатов. Можно лишь отметить, что в историкометодологической литературе много раз указывалось на связь, а вернее, единство научно-теоретического и ценностного подхода в познании общественных явлений, обусловленного их особой, субъектно-объектной природой. «Оценка общественных процессов,— пишет С. Попов,— (если она научная) представляет собой диалектическое единство (тождество) познания и оценки. Оно одновременно есть познание и оценка»20. «Отсутствие оценки, изгнание аксиологического аспекта отрывают науку от общественной практики, лишают общество возможности обогащения опытом истории и, следовательно... коммуникативных связей с прошлым...»,— отмечают Е. Жуков и О. Соколов21.
Если историческое познание выполняет задачу научно осмысленного, объективно истинного понимания обществом своего бытия в процессе развития от прошлого к настоящему, то и мораль (хотя и не способна дать научно-теоретического знания об этом общественном бытии) призвана дать определенное, можно сказать, косвенно объективное представление об изучаемой общественной действительности.
Эта способность морали выступать в качестве дополнительного критерия верности наших знаний о различных сторонах общественной жизни отмечалась в свое время и К. Марксом и Ф. Энгельсом. «...В нравственном негодовании, как бы оно ни было справедливо,— пишет Ф. Энгельс,— экономическая наука может усматривать не доказательство, а только симптом» 22. А несколько позже роль нравственного сознания в познании общественных явлений поднимается Ф. Энгельсом значительно выше, даже на уровень бесспорного аргумента. «Если нравственное сознание массы объявляет какой-либо экономический факт несправедливым, как в свое время рабство или барщину, то это есть доказательство того, что этот факт сам пережил себя...» 23
Конечно, этот общий показатель нуждается в научной конкретизации, в систематически последовательном научном изучении объективных причин, вызвавших кризис рабства или барщины через анализ их разнообразных форм и этапов развития в сущностно-закономерном отношении. Но следует признать, что моральные симптомы, критерии, наконец, аргументы не столь уж бесполезны в обществознании, и их не только стоит, но и необходимо
20 Попов С. Указ, соч., с. 130.
21 Жуков Е., Соколов О. История и общество. К итогам XIV Международного конгресса исторических наук.— Коммунист, 1976, № 2, с. 119.
22 Маркс К., Энгельс Ф. Соч., т. 20, с. 153 (выделено нами.— В. Е„).
23 Маркс К., Энгельс Ф. Соч., т. 21, с. 184 (выделено нами.— В. Е.).
154
В. А. Елъчанинов
использовать в историческом познании, а не отказываться от них как от досадных помех, препятствующих якобы чисто научному изучению исторической действительности.
Относительность моральных критериев не исключает наличия объективных моментов в их содержании. Именно противопоставление относительности и объективности «нравственных мерил» привели в свое время Ф. Меринга к утверждению, что «не дело историка прилагать нравственные мерила» к познанию прошлого. «Нравственные мерила постоянно меняются, и если живущее поколение хочет прилагать свое нравственное мерило к прошлым поколениям, то это значит мерить окаменелые слои земли несущимися по ветру сыпучими песками»,24 — писал он.
Как известно, требования морали базируются не только на существующем, отражают нечто достигнутое обществом, но и содержат нечто должное (т. е. выражают то, чего еще нет в действительности). Это должное, не обнаруживаемое в действительности, способно породить и порождает сомнение и неверие в соответствие между моральным сознанием и реальным миром, приводит в ряде случаев к прямому «моральному агностицизму», как, например, этика неопозитивиста А. Росса, который полагает, что «слова «долг», «ценность» и высказывания о них полностью бессодержательны и бессмысленны. Они есть рациональное выражение иррациональных чувств» 25.
Это должное выступает в форме моральных идеалов, моральных предвосхищений будущего, своеобразного предвидения в сфере нравственности. Содержание нравственных долженствований, принципиально отличаясь от научного выражения исторической необходимости, все же, несомненно, связано с выражением этой исторической необходимости. Как отмечает один из исследователей гносеологической значимости моральных требований, О. Г. Дробницкий, «именно здесь, в этом противопоставлении идеала действительности, долженствования существующему, и заключена способность морального сознания проникать сквозь завесу внешних явлений в сущностные определения человека как субъекта истории»2в. (В сущностные тенденции общественного развития — добавили бы мы.)
Многообразие форм человеческой деятельности и сложность отношений, характеризующих общество, обусловливают сложную систему общественных идеалов. В зависимости от этой системы и существуют многообразные конкретные формы человеческих идеалов: общественные, политические, правовые, научные, эстетиче
24 Меринг Ф. Об историческом материализме. М., 1923, с. 31—32.
25 Ross A. Kritik des sogenannten praktischen Erkenntnis. Kopenhagen — Leipzig, 1933, S. 430.
ze Дробницкий О. Г. Научная истина и моральное добро. Наука и нравственность. М., 1971, с. 317.
Моральное содержание и функции исторического знания
165
ские, моральные и т. п. Являясь специфическими по своему характеру, они в то же время влияют друг на друга, отражая тем самым единство и взаимопроникновение всех сторон общественной жизни.
Как во всем характере общественной жизни и деятельности можно выделить решающие и определяющие сферы, точно так же, очевидно, можно обнаружить известную иерархию в системе идеалов, их относительную самостоятельность и совпадение. В перечисленной выше совокупности идеалов, несомненно качественно различных, нельзя не признать определяющего значения общественного идеала (представления о самом совершенном общественном устройстве), отражающего базисные основы общественной жизни. Об этом же свидетельствует факт совпадения в нем других человеческих идеалов. Так, в коммунистическом общественном идеале органически сочетаются, в определенном отношении совпадают представления о совершенстве общественного устройства, красоте общественных отношений и их моральной чистоте.
В силу своего положения в системе человеческих идеалов общественный идеал и оказывается той духовно-побудительной силой, которая в значительной мере влияет на исследовательскую деятельность историка. Общественные идеалы историков, несомненно, находятся в связи с тем, что называется актуальностью научной проблематики. В общественном идеале как форме создания, как правило, выражаются насущные практические потребности общества, его объективные тенденции развития ”. Вот почему общественный идеал может выступать как некий критерий актуальности исторических исследований, если не исключающий, то ограничивающий произвольные оценки «нужных» или «ненужных» научных исторических изысканий.
Но оценочная функция идеала оказывается тесно связанной с проблемой истинности добываемых историей знаний, особенно знаний теоретического характера. На основе сопоставления исследуемого исторического процесса с системой своих идеальных представлений историк подвергает оценке не только те или иные исторические события, но и их генетически-структурную связь, образующую то,' что мы называем историческим процессом. Это утверждение базируется не на умозрительном теоретическом выводе, а на «признаниях» самих историков, которые, правда, требуют видеть качественное отличие научных оценок от бытовых. Так, например, С. Л. Утченко считает, что без оценки невозможно обойтись ни в одном историческом исследовании, «если, конечно, понимать под ними не примитивные вкусовые оценки типа «хорошо» или «плохо», но определение места, аначения, удельного веса
27 «...Идеалы,— отмечал В. И. Ленин,— могли явиться только известным от-
ражением действительности...» (Ленин В. И. Поли. собр. соч, т. 1, с. 435).
156
В. А. Ельчаниное
исторического факта в его соотношении и связях с другими фактами (т. е. опять-таки в развитии!)» 28.
Эти оценки внутренне противоречивы в смысле отношения субъективного и объективного. Они субъективны, поскольку складываются в процессе творческой деятельности личности, входят в содержание ее сознания. Но, с другой стороны, эти оценки и объективны, поскольку историк (осознает он это или нет) всегда оказывается выразителем интересов тех или иных общественных сил, а в классовом обществе — интересов классов, отражающих не только объективные отношения между ними, но и объективш прогрессивные либо регрессивные тенденции общественного раз вития.
И если идеалы историка оказываются объективно истинными, они могут выполнить роль дополнительных критериев объективно истинного исторического знания, но критериев вовсе не единственных, как считают некоторые идеалистически настроенные исследователи общественной жизни за рубежом. Абсолютизация познавательной роли идеала сквозит в работе шведского социолога Г. Мюрдаля «Ценность в социальной теории», полагающего, что «нет другого пути изучения социальной реальности, помимо изучения ее с точки зрения человеческих идеалов» 29.
Констатируя факт влияния общественных идеалов на процесс исторического познания, формирование тех или иных исторических концепций, мы обязаны обратить внимание и на обратную зависимость идеалов от достижений в сфере исторической науки. И. С. Кон в связи с этим отмечает, что «задача состоит не в том, чтобы историк не привносил каких-то собственных идей и всецело ограничивался «данным», а в том, чтобы его идеалы сами были исторически обоснованы»30. Это значит, что объективная обоснованность общественных и личных идеалов, без которых нет активной творческой деятельности людей, нуждается в историческом подтверждении, в последовательной исторической аргументации. Поэтому достаточно глубоко понять и осознать роль исторической науки в формировании и обосновании общественных идеалов как побудительных мотивов и стимуляторов человеческих стремлений, чтобы убедиться в огромной общественной значимости исторического знания.
28 Утченко С. Л. Глазами историка. М., 1966, с. 244.
29 Myrdal G. Value in Social Theory. New York, 1958, p. 1—2.
’о Кон И. С, Указ, соч., с. 252 (выделено нами.— В. Е.).
ИСТОЧНИКОВЕДЕНИЕ
Т. Н. Таценко
УЧЕБНИКИ ПИСЬМА КАК ИСТОЧНИК ПО ИСТОРИИ НЕМЕЦКОГО КУРСИВА XVI-XVII ВВ.
Начиная с XV в. в Италии совершается переход от книжного готического письма с вытянутыми вертикалями, тесным расположением букв на строке, изломом к письму гуманистическому, в основе которого лежат формы букв каролингского минускула. Это изменение протекает в общем русле развития гуманистической культуры. В период с XVI по XVII в. гуманистическое письмо становится господствующим типом письма в Испании, Франции, Англии и в других странах Европы. Оно широко применяется в книгопечатании (антиква); большое распространение получает и гуманистический курсив, ставший основой для формирования современного курсивного письма.
В противоположность этому в Германии письмо округлых форм не получает распространения. Немецких художников эпохи Возрождения, а также мастеров письма, ибо каллиграфия была малой формой искусства, интересовали живописные, находящиеся в постоянном движении национальные формы, что отличало их от итальянцев, поклонявшихся формам гармоничным в своей пропорциональности, ясности и спокойствии. Каллиграфы в Германии, правда, не игнорировали вообще округлые итальянские буквы, но считали их пригодными только для письма на латинском и романских языках. Это же правило действовало и для писцов канцелярий, и в сфере личного письма. Все немцы писали по-латыни гуманистическим курсивом, но для родного языка всегда использовали только традиционные формы курсива готического.
Известное влияние на живучесть готики в немецком письме оказала Реформация. Формы букв, употреблявшиеся прежде везде в Западной Европе, в Германии оберегаются как национальные в противовес папскому Риму, где писали округлым гуманистическим курсивом. Впрочем, это стремление подчеркнуть национальные особенности в письме ярко проявлялось и в католических землях Германии, там сфера применения того и другого вида письма также определялась языком.
158
Т. Н. Таценко
Здесь-то и начинает очень четко ощущаться особый путь развития немецкого письма, совершенно иной, нежели в таких странах, как Италия, Испания, Франция, и других, где утверждалось гуманистическое письмо. В Германии консервируются угловатые формы букв, в течение последующих столетий их отличительные черты еще более усиливаются. Создается своеобразный тип угловатого позднеготического письма, называемый немецким, который, помимо стран немецкого языка, широко применялся также для текстов на национальных языках в Чехии, Венгрии и Скандинавских странах вплоть до середины XIX в., а в самой Германии до начала 40-х годов XX в.
Чтение немецкого угловатого письма вызывает много трудностей, в особенности же чтение курсива с его специфическими мелкими и беглыми формами. Небрежность начертаний весьма усложняет дело. В СССР хранится большое количество документов эпохи средневековья и нового времени, написанных немецким курсивом. Они представляют собой значительную ценность для ученых. Поэтому существует настоятельная необходимость изучения этого вида письма, никогда еще не имевшего исследователей в русской и советской литературе *.
При изучении немецкого письма нельзя пройти мимо такого важного источника, как учебники письма — печатные трактаты по каллиграфии. Они появились в начале XVI в.1 2, и палеограф, переходя к письму интересующего нас времени от курсива более ранних периодов, который он вынужден изучать в основном по самим документам, получает для себя в этих трактатах новый и притом массовый источник сведений.
Каллиграфические трактаты делятся на собственно трактаты, т. е. методические инструкции к письму, и на прописи — собрания образцов различных видов письма. В отличие от французских трактатов по каллиграфии в Германии преобладали последние. Они содержат примеры составления разного рода деловых бумаг: акты заключения торговых и иных сделок, требования уплаты долга, письма к высокопоставленным лицам, а также поучения морально-этического характера, молитвы и т. п.
Методические инструкции придают каллиграфическим сочинениям особую источниковедческую ценность и предоставляют такой
1 Лишь в последнее время немецкий курсив XVI—XVIII вв. стал предметом всестороннего и последовательного изучения за рубежом. См.: G6r-skl К. Neografia gotyka. Torun, 1960; KaSpar J. Uvod do novovSke latinske paleografie. Praha, 1975. Главное внимание в этих трудах уделяется развитию пеоготического письма своей страны. См. также: Santifaller L, Boz пег Schreibschriften der Neuzeit 1500—1851. Jena, 1930. Автор описывает формы букв курсива только Южного Тироля.
2 Первый немецкий печатный трактат принадлежит Нойдёрферу Старшему: Neuddrffer 1. d. Altere. Fundament... seinen schulern zu einer unter-weysung gemacht. Nurnberg, 1519.
Учебники письма в Германии XVI в.
169
материал для изучения письма, которого совершенно лишены документы, а именно: детальные указания по приготовлению пера, положению руки при письме и правила построения форм букв с точным указанием их дукта. Последнее имеет особенно большую ценность, ибо установить дукт по письму документов часто бывает очень трудно. Таким образом, непосредственно из трактатов мы получаем сведения для изучения технических сторон процесса письма.
Однако главным источником все-таки остаются документы. Трактаты по каллиграфии дают идеальную картину письма и часто носят субъективный характер, что зависит от графических идеалов и вкусов каллиграфа. Иногда, правда, каллиграфические образцы письма значительно приближались к почеркам, существовавшим на практике. Так было в XVI в., когда немецкие каллиграфы ведущим видом курсива считали общеупотребительный (gemein), заимствованный ими из практики канцелярий. Об этом свидетельствует не только название типа курсива, но и самое письмо документов первой половины столетия. Иногда же в трактатах по каллиграфии встречаются вычурные стилизованные образцы — дань моде или новым веяниям в искусстве. Так, начиная с конца XVI в. в немецкой каллиграфии усиленно культивируются черты барокко. Эта тенденция четко отражается на письме документов: в конце XVI — первой половине XVII в. они оживлены большим количеством украшений, а формы букв становятся более изящными, тонкими. В этом случае наблюдается обратное, консервативное влияние каллиграфии на утрачивающее беглость письмо документов.
♦
В палеографической литературе немецкие трактаты по каллиграфии никогда не рассматривались как источник по истории письма. В конце XIX — начале XX в. они стали объектом внимания участников дискуссии по вопросу об отмене национального угловатого письма в Германии и перехода к круглому, общепринятому в других странах. Националистически настроенные приверженцы ломаного письма, для которых оно было символом «германского духа» и своеобразия немецкой культуры, видели в творениях старых мастеров письма своей страны необыкновенную «фантазию изящества», свидетельствующую об исключительной талантливости германских народов, которым удалось создать совершенно особый шрифт. Их противники, наоборот, обвиняли старых немецких каллиграфов в излишней увлеченности декоративной стороной письма *.
3 См.: Leberecht Fr. Hundert Jahre deutscher Handschrift. Berlin, 1914; Soennecken Fr. Der Werdegang unserer Schrift Bonn — Leipzig, 1911.
160
Т. Н. Таценко
Трактаты по каллиграфии всегда привлекали внимание любителей-библиофилов. Им посвящено множество работ, авторы которых описывают достоинства тех или иных экземпляров трактатов, популяризируют собрания музеев и библиотек, публикуют отдельные произведения старых немецких мастеров письма. Каллиграфия рассматривается в таких трудах только как малая форма искусства, но не как источник для палеографического исследования 4. К тому же ценность этих работ часто снижается из-за стремления националистически настроенных ученых объяснить процесс развития письма «гением германского духа».
Характеристика письма в литературе, посвященной немецким каллиграфическим трактатам, как правило, относится к большим буквам или инициалам, курсив же остается в тени. Она носит субъективный характер, и картина развития письма получается расплывчатой.
В последнее время советские палеографы широко используют новые методы в изучении письма, выдвинутые французскими исследователями 5. При характеристике немецкого курсива XVI — XVII вв. мы также будем пользоваться этими методами, которые состоят в следующем.
1.	Анализ эволюции форм отдельных букв, сочетающийся с наблюдениями над дуктом письма, т. е. последовательностью выведения элементов буквы.
2.	Определение размера букв, измерение пропорций корпуса букв, а также отношений выносных к величине корпуса.
3.	Характеристика веса письма — ширины утолщенных штрихов, значительной, если писец пишет пером с широким срезом, небольшой при тонком пере без среза.
4.	Измерение угла наклона вертикалей букв к строке; это особенно важный показатель при изучении немецкого курсива, ибо сами каллиграфы широко использовали изменение наклона вертя-
4 Основные работы библиофилов: lessen Р. Meister der Schreibkunst aus drei Jahrhunderten. Stuttgart, 1923; Schulze Fr. Leipziger Schreibmeister und Schriftenmaler.— Archiv fur Buchgewerbe und Gebrauchsgraphik (Leipzig), 1926, H. 2; Tschichold 1. Schatzkammer der Schreibkunst. Basel, 1949; Funke F. Schrift mit Zirkel und Richtscheil. Leipzig, 1955; Doede W. Die Schriftradierungen des lohann Neudorffer.— Der Druckspiegel, 1956, H. 8; Idem. lohann Neudorffers Hauptwerk: Ein gute Ordnung von 1538.— Philobiblion, 1957, H. 1. Особое место среди них занимает книга Вернера Деде (Doede W. Bibliographic deutscher Schreibmeisterbiicher von Neudorf f er bis 1800. Hamburg, 1958) — первая полная библиография трактатов немецких каллиграфов, составленная на основании тщательного знакомства с западноевропейскими государственными и частными собраниями. Опубликование подобной библиографии создает объективную предпосылку для изучения трактатов немецких мастеров письма и написания еще отсутствующей, по словам Дёде, истории каллиграфии.
5 Люблинская А. Д. Новая теория развития позднеримского письма — СВ, 1958, вып. И.
Учебники письма в Германии XVI в.	161
калей букв в качестве едва ли не главного средства стилизации почерков.
5.	Измерение междустрочного пространства.
Только путем такой методики, когда общая эстетическая характеристика письма конкретизируется объективными данными измерений, можно правильно понять эволюцию немецкого курсивного письма. Ярким свидетельством необходимости использования новой методики палеографического исследования является и тот факт, что сами каллиграфы в своих сочинениях уделяли большое внимание технической стороне процесса письма.
*
Первые немецкие печатные трактаты по каллиграфии, трактаты Иоганна Нойдёрфера Старшего и его ученика Вольфганга Фуг-гера, тесно связаны с культурой немецкого Возрождения. Они были созданы в первой половине XVI в. в Нюрнберге — одном из его центров.
Большое влияние на формирование Иоганна Нойдёрфера Старшего как ученого и каллиграфа оказал Альбрехт Дюрер. Ему принадлежит главная роль в разработке новых принципов построения шрифтов. В 1525 г. вышел в свет его трактат «Руководство к измерению»в. «Истинной основой всякой живописи» Дюрер считает измерение, для него характерно стремление обосновать свое искусство точными законами математики. В этом трактате великий немецкий художник дает построение капитального шрифта и текстуры, т. е. варианта книжного готического письма. При этом он использует геометрию Евклида и идеи римского зодчего Витрувия, уже применявшиеся итальянскими каллиграфами. Дюрер призывает соблюдать в построении шрифтов строгие пропорции, идеалом которых для пего являются пропорции человеческого тела. Буквы, по его мнению, должны строиться с помощью циркуля и линейки. Большие буквы вписываются в квадрат и вычерчиваются при строгом соблюдении пропорций.
Для нас трактат Альбрехта Дюрера интересен не столько оригинальностью и значением выработанных им шрифтов, сколько естественнонаучным подходом автора к своему материалу. Хотя Альбрехт Дюрер не был каллиграфом в собственном смысле слова и никогда не занимался курсивом, его принципы были широко усвоены мастерами письма немецкого Ренессанса.
Первое место среди них принадлежит Иоганну Нойдёрферу Старшему (1497—1563)т. Вся его жизнь прошла в Нюрнберге.
e Durer A. Underweysung der Messung. Nurnberg, 1525.
7 Повсюду в литературе первого немецкого каллиграфа Иоганна Нойдёрфера называют Старшим, ибо его сын Иоганн Нойдёрфер Младший также был каллиграфом. Труды последнего, к сожалению, оказались нам недоступными.
6 Средние века, вып. 42
162
Т. Н. Таценко
Нойдёрфер был другом и соратником Альбрехта Дюрера. Впервые они сотрудничали в 1517 г. при создании гравюры «Триумфальная арка» для императора Максимилиана I. Дюрер выполнял рисунки, Нойдёрфер — надписи. Подобного рода сотрудничество продолжалось и в дальнейшем. Так, например, надписи на портрете Ульриха Варнбюллера (1522) и на известнейшей картине великого художника «Четыре апостола» (1526) сделал И. Нойдёрфер. Его перу принадлежит и первая биография Альбрехта Дюрера, где высоко оцениваются теоретические труды великого немецкого художника. «У всех перед глазами книги о строениях, о работе циркулем и об измерениях, которые он написал в 1515 г.8, как и созданные им в 1528 г. книги о пропорциях человеческого тела»,— пишет Нойдёрфер9. Литературное наследие каллиграфа характеризует его как истинного представителя Возрождения.
Иоганн Нойдёрфер был математиком, а в эпоху Возрождения математика была тесно связана с каллиграфией как ее основа, благодаря чему каллиграфия включалась в иерархию наук. Да и самый факт, что математики занимались искусством письма, примечателен, в Германии он породил прочную традицию. Почти все каллиграфы XVI—XVII вв. были математиками. Привычной стала такая характеристика авторов каллиграфических трактатов: «Schreib- und Rechenmeister» или «Modist und Rechenmeister» (учитель письма и арифметики).
Трактаты по каллиграфии Иоганна Нойдёрфера Старшего были впервые написаны не на латинском, а на немецком языке, что отражает связанный с эпохой Возрождения рост национального самосознания. Поэтому Иоганн Нойдёрфер Старший является создателем каллиграфической терминологии в Германии, которая в дальнейшем прочно укрепилась в каллиграфии и широко применялась мастерами письма. Его перу принадлежат следующие трактаты по каллиграфии: «Урок основ искусства письма», «Правильный метод построения букв и краткий урок или наставление в - общеупотребительном письме», «Наставления или истинные советы, как выбирать перо для письма», «Диалоги двух учеников, в которых один обучает другого изящному письму» 10.
• Как отмечает П. Несселыптраус, это ошибка — имеется в виду 1525 г. См.: Дюрер А. Дневники, письма, трактаты в 2-х т. М.—Л.: Искусство, 1957, т. 1, с. 218.
0 Des Johann Neudorffer Schreib und Rechenmeisters zu Nurnberg Nachrich-ten von Kiinstlern und Werkleuten. Wien, 1875, S. 133 (издано К. Лохне* ром, архивариусом Нюрнберга).
10 NeudSrffer f, d. X Fundament...; Idem. Ein (nite Ordnung und kurtze Unter-richt oder Anweisung einer gemeinen Handschrift. Nurnberg, 1538; Idem. Anweysung und eygentlicher Bericht wie man einen Kil zum schreiben erwolen. Nurnberg, 1544; Idem. Ein Gesprechbuchlein zweyer schiller wie einer dem andern im zierlichen schreyben untherweyst. Nurnberg, 1549. Bee эти трактаты частично отражены в издании: lohann Neudorffer d. A. der grosse Schreibmeister der deutschen Renaissance. Leipzig, 1956.
Учебники письма в Германии XVI в.
163
Особенно важны последние три работы. Первая из них (1538) посвящена общеупотребительному письму — курсиву, так как именно этот вид письма был распространен в самых широких слоях населения, прежде всего бюргерства экономически процветавшего Нюрнберга. Второй трактат (1544) содержит рекомендации к приготовлению пера для письма. Он снабжен подробными, математически обоснованными чертежами.
Для нас наибольший интерес представляет трактат 1549 г. Он суммирует опыт и выводы предыдущих трудов, освещавших только отдельные стороны процесса письма. Чтобы сделать обучение письму более интересным и простым, автор использует реальный язык нюрнбергских школяров и выбирает широко распространенный тогда жанр диалога.
Тематика произведений первого немецкого каллиграфа отражает его стремление осветить весь процесс письма, и он начинает с пера. Для приготовления пера, по словам Нойдёрфера, «необходимо иметь, кроме прочего, циркуль и линейку» н. Подобные указания сопровождаются детальными чертежами, основанными на точных измерениях с учетом математических пропорций. Гусиное перо делится по длине на четыре равные части — одна отрезается, используются три остальные. Самая сложная работа связана со второй частью, которая в свою очередь делится еще на три равные доли. Из них первая становится рабочей частью пера — она выделяется с помощью двух окружностей; во второй части делается нижняя выемка, а третья остается неизменной. Расщеп пера, сделанный точно посередине, имеет длину, равную половине первой трети рабочей части. Все детали чертежей обозначены названиями.
Большое внимание Нойдёрфер уделяет положению руки писца: «...Если ты хочешь правильно держать в руке перо, то большой палец руки положи на левую сторону пера, а указательный между серединой и правой стороной, так держи перо этими двумя пальцами, средний же палец аккуратно положи под перо...»11 Остальные два пальца должны поддерживать те три, которые держат перо, но ни в коем случае не опираться на бумагу. Рука должна быть на весу до локтя, а локоть Нойдёрфер сравнивает с центром окружности, чьим радиусом является постоянно двигающаяся при письме рука.
После этого каллиграф переходит к буквам. В основе их он видит различные линии и штрихи: прямые, изогнутые, спиралевидные, ломаные и т. д. «Это необходимые элементы для построения букв,—пишет Нойдёрфер.— Ведь ты знаешь, что прежде, чем строить дом, необходимо приготовить камень» ”. Так, острием
n Neudorffer I. d. A. Ein Gesprechbuchlein..., S. aiiij.
12 Neuddrffer 7. d. A. Ein gute Ordnung.*..— lohann Neudorffer d. A..., S. 48. 13 Neudorffer I. d. A. Ein Gesprechbuchlein..., S.F.
6*
164
Т. Н. Таценко
пера можно делать точки и различного рода линии (прямые, изогнутые и т. д.). Широкий срез пера позволяет выписывать утолщенные ромбовидные штрихи, прямые и изогнутые (Rauten, Gewu-ndene Rauten) или штрихи в виде прямоугольников, также прямые или изогнутые (Quadrangel) н.
Терминология Нойдёрфера, заимствованная из геометрии, свидетельствует о стремлении автора строить каллиграфию на научной основе. Неопределенный термин «punctus» (точка, штрих) учителей письма XIV—XV вв. сменяется четким математическим термином.
В зависимости от наклона вертикалей букв Нойдёрфер различает три вида курсива: прямой (eben), с наклоном влево (ligend) и с наклоном вправо (gesenckt) 14 15 16. Однако это лишь общее, скорее теоретическое правило. В эпоху Нойдёрфера курсивное письмо имело чаще всего наклон влево, поэтому построение букв автор дает именно па примере этого типа. В свою очередь последний имеет три варианта: общеупотребительный (gemein), изогнутый (gewunden), ломаный (gebrochen) 1в. «Так как буквы, если их рассматривать в алфавитном порядке, очень сильно различаются внешне, и способ их выведения так часто меняется и разнообразится, то я не советую никому учиться их выписывать в алфавитном порядке, ведь это ничего не приносит, кроме затруднений и досады,— пишет Нойдёрфер,— поэтому легче применить метод выписывания букв по их основным чертам, в том порядке, как я разбил алфавит на шесть групп» 17.
Первая группа включает буквы: о, d, t, a, q, у них общим элементом является круг или полукруг. Вот как описано построение буквы «а»: «Когда я хочу научить, как нужно правильно и хорошо составлять и выписывать букву а, то я говорю: «Прежде всего ты должен выписать окружность, пусть даже неровную. Эту окружность ты должен закончить ромбовйдным штрихом (rauten) и дописать на нижнем конце его квадрат» 18: О I + #
Вторую группу составляют буквы, имеющие длинные верхние выносные b, h, k, 1. К третьей группе принадлежат с, е, m, п, g, s
14 Отметим, что прямой вариант того и другого элемента идентичен рассматриваемому в учебниках XIV—XV вв. в качестве основы построения всех букв скобовидному штриху (punctus). Этот термин применен в анонимном трактате конца XIV — начала XV в., который хранится в Праге, а также в трактате Гуго Шпехтсхарта (середина XIV в.). Подробно см.: Ka&par 7. Prazsky traktAt о notule.— In: Knihtisk a Universita Karlova. Praha, 1972, s. 21—65; Киселева Л. И. Готический курсив XIII—XV вв. Л., 1974, с. 66-68.
15 Neudorffer I. d. A. Ein Gesprechbuchlein..., S. ciijv.
16 Neuddrf jer I. d. A. Ein gute Ordnung...— lohann Neudorffer d. A..., S. 55—58.
17 Ibidem.
18 Ibid., S. 55-56.
Учебники письма в Германии XVI в.
166
на конце слова. Их основой является косой штрих (Quadrangel). К четвертой — буквы f и s в середине слова, они имеют длинные нижние выносные. Пятая включает буквы i, и, г-ломаное. Они состоят из искривленных штрихов. Наконец, в шестую группу входят буквы: г-прямое: р, v, w, х, у. Общей чертой для них является то, что они имеют на нижнем конце треугольник 1в, который на практике превращается в соединительную петельку.
В своих трактатах каллиграф дает и общие замечания о согласованности форм букв на строке, о необходимости выдерживать одинаковую длину верхних и равным образом нижних выносных. Чтобы учащиеся лучше усвоили правила, он использует яркие образные сравнения. Так, в «Диалоге двух учеников...» Нойдёрфер пишет: «... буквы должны быть одинаково наклоненными вправо, влево или прямыми, на письме они должны стоять в т$-ком же порядке, как регистры в органе, хотя каждый несет отличный от другого звук...» 19 20
Строгие математические расчеты для построения букв и пера в трактатах Нойдёрфера влияли на размер и характер курсива так, что в соединении с четкой и конкретной терминологией придавали уже не новому принципу построения букв по их сходным чертам совершенно иное значение.
Заслуги Нойдёрфера были высоко оценены и в его родном городе, и во всей Германии. Он был членом городского совета Нюрнберга, где в ратуше и поныне висит его портрет. Карл V и Фердинанд I пожаловали ему титул пфальцграфа в знак признания высоких заслуг каллиграфа. «Он воспитал много отменных писцов, столь нравившихся императору и королям, что стал дворянином»,— пишет Антон Нойдёрфер, его внук21.
Самым талантливым учеником Иоганна Нойдёрфера Старшего был Вольфганг Фуггер (1515—1568), принадлежавший к боковой нюрнбергской линии семьи известных аугсбургских банкиров.
Несмотря на противодействие семьи, он оставил службу в фирме своих знаменитых родственников и посвятил жизнь типографскому делу. Известность и славу, правда посмертную, принес ему каллиграфический трактат «Полезный и хорошо составленный сборник разного рода образцов изящного письма» 22, изданный в Нюрнберге в 1553 г., в котором даны также образцы греческого п еврейского письма. В труде Фуггера многое заимствовано из про
19 Neuddrjfer I. d. A. Ein Gesprechbuchlein..., S. biijv.
20 Ibidem.
21 Neuddrffer A. Schreibkunst. Nurnberg, 1601, S. ij.
22 Fugger W. Ein niitzlich und wolgegrunt Formular Manncherley schoner schriefften. Nurnberg, 1553; Этот трактат был издан Ф. Функе (Wolfgang Fuggers Schreibbuchlein. Leipzig. 1958), а также Ф. Пфеффлином (Ein niitzlich und wolgegrundt Formular. Munchen, 1967).
166
Т. Н. Таценко
доведений учителя: советы по способу держания пера, иллюстрации, чертежи, метод разделения букв на группы по их сходным чертам. Однако Фуггер рассматривает не только уже изученные Нойдёрфером типы общеупотребительного курсива (gemein) и Курсива изогнутого (gewunden) с наклоном влево, но и выработанные в реальной практике к середине XVI в. широко распространившиеся типы курсива с наклоном вертикалей вправо: сдвинутый вправо (geschoben) и волнистый (gewelbt). Интересно, что употребление того или иного вида пера Фуггер связывает с определенным типом курсива. Так, для курсива, имеющего наклон влево (gemein oder gelegt, gewunden), рекомендуется перо с широким левым срезом23. Для курсива же с наклоном вправо (geschoben, gewelbt) Фуггер рекомендует перо с широким правым срезом. Таким образом, каллиграфия Футгера осмысливала изменения, происходившие в практике письма. Явления, подмеченные автором в жизни, становились правилом и тем самым ускоряли эволюцию курсива.
По словам Ф. Функе, у Фуггера «еще ясно чувствуется живительный творческий импульс, которым награждены мастера XVI в. и которого лишены позднейшие учителя письма» 24. С ним кончается Ренессанс в каллиграфии. Это выражалось прежде всего в том, что во второй половине XVI в. собственно трактаты по каллиграфии с пространной дидактической частью, теорией построения шрифтов и изготовления пера сменяются простыми прописями.
Эти труды издаются в крупных городах Юга Германии (Нюрнберг, Аугсбург, Страсбург), в Швейцарии (Цюрих, Базель, Берн), а также в Кёльне. Область распространения трактатов остается ограниченной высокоразвитыми городами юга и запада страны, Швейцарией.
О каллиграфах середины и второй половины XVI в. мало что известно, кроме того, что они были писцами и учителями письма. Несмотря на отсутствие каких-либо более или менее пространных комментариев к каллиграфическим образцам, вкусы мастеров письма выражены совершенно отчетливо. Так, трактаты швейцарского мастера Урбана Вайса25 демонстрируют в отличие от каллиграфов Возрождения интерес лишь к национальным типам письма на немецком языке. Они даны в большом разнообразии, начиная с традиционных готических с сильным изломом, большим весом письма и наклоном вертикалей влево и кончая совре-
23 Условно мы называем так перо с тупым окончанием, скошенным влево; под правым срезом понимаем скос такого окончания вправо.
24 Wolfgangs Fuggers Schreibbuchlein, S. XV.
25 Weifl U. Von Mancherley Geschrifften ein Zierlich niiw Fundamentbiichle. Zurich, 1544; Idem. Ein new Fundament Buch. Zurich. 1562; Idem. New Fundament Buch. Strassburg, 1571.
''М
Жа'**'**/ • • '** te'


ГЖ;
(•» * /?' .Л- * ' n--
•»
ji- 
*4**4/$ fi9 я
'%|^Им*0идо1Йт1«|и

Рис. 1. Образец курсива, употребляемого купцами, из учебника К. Неффе «Драгоценная сокровищница искусства письма» (1571)
168
Т. Н. Таценко
менными ему образцами курсива с наклоном вправо и облегченным весом.
Другой швейцарский каллиграф Кристоф Штиммер дает в своем труде26 только парадные почерки, выдержанные в старом готическом стиле изломов и контраста между утолщениями и волосными. Учитель письма из Кёльна Кашпар Неффе близок в своем учебнике27 к практике канцелярий. Многие его образцы взяты из жизни: курсив императорской канцелярии, а также мелкий четкий курсив с едва заметным наклоном вертикалей влево и беглыми округлыми формами букв без излома, который употребляли купцы. Последний вообще очень характерен для немецкого письма середины XVI в. (см. рис. 1).
При палеографическом анализе курсива XVI в., представленного в трактатах немецких каллиграфов, наглядно выступают две противоположные тенденции: к усилению беглости письма посредством упрощения его дукта и к стилизации курсива, т. е. к приданию ему декоративного эффекта путем усложнения дукта письма. Так, многие формы букв, выписывавшиеся раньше, как это видно из учебников письма XIV—XV вв. двумя-тремя взмахами пера, теперь выписываются одним (см. табл., А, b 3, 4, ср. 1, 2; d 3, 4, ср. 1, 2; h 2—5, ср. 1; g 4, 5, ср. 1, 2, 3).
Старые формы со сложным дуктом продолжают жить лишь в стилизованных образцах ломаного и изогнутого курсива (см. табл., Л, gl,3; 1 1; d 1). Однако некоторые формы букв сохранили сложный дукт и в беглом письме, например букв с, е, к (см. табл., Л,с1;е1;к1);г употребляется в двух видах: прямом и ломаном (см. табл., С, г 1—2, 3). Последняя ломаная форма г ис
пользуется при удвоении буквы, например,
(Ьегг).
Две формы существуют и для s, первая употребляется в середине, вторая — на конце слова (см. табл., С. s 1, 2). Конечная форма s пришла из беглого письма.
В XVI в. звуки и и v в письме еще не различались. Единая буква имела две формы, одна из которых ставилась в начале слова — V, другая и — на конце и в середине. Форму и часто можно было спутать с п, поэтому и всегда имеет выносной штрих вверху. Форма v сохраняет двухчастный дукт XV в., при этом в нижней ее части появляется своеобразный излом-расщеп (Schaftverdop-pelung) (см. табл., С, v 1). С XVI в. он лежит в основе форм некоторых других букв и становится характерным для немецкого 28 Slimmer Chr. Ein nuw Kunstrych Fundamentbiichle. Zurich, 1549, 1562. 27 Neffe C. Ein kostliche Schatzkammer der Schreibkunst. Collen, 1549, 1571.
Учебники письма в Германии XVI в.
169
Таблица, Формы букв немецкого курсива XVI — начала XVIII в.
письма вообще. В качестве примера можно привести букву х (см. табл., С, х 2), а также р, у (см. табл., С, р 3; у 1). Излом-расщеп формы v сближает последнюю с формой г-прямого, которая начинает растягиваться со второй половины XVI в. (см. табл., С, г 1—2). Для немецкого курсива XVI в. характерны особые лигатуры st, sch, которые закрепляются в письме последующих веков (см. табл., С, st; sch).
170
Т. Н. Таценко
В целом в немецком курсиве XVI в. побеждает тенденция к усилению беглости письма, увеличению скорости выписывания букв. Это диктуется потребностями реальной жизни. Уже в каллиграфических трактатах Нойдёрфера используются п делаются образцом для подражания формы букв с простым дуктом, пришедшие из беглого письма. У них едва заметный излом, иногда он вообще отсутствует. Эти формы букв имеют квадратные пропорции, иногда корпуса букв растянуты в ширину (до 1,5 мм), последнее обусловлено большим весом письма (ширина утолщений в курсиве до 1 мм). Употребляется перо с широким срезом. Вертикали корпусов букв имеют наклон влево («70°), что, контрастируя с наклоном осей выносных вправо, создает определенный декоративный эффект.
Во второй половине XVI в. резко увеличивается число почерков, имеющих наклон малых вертикалей вправо. Так, в трактатах Вайса их почти вдвое больше, нежели почерков с прямыми вертикалями. Почерков с наклоном вертикалей влево нет вообще. У Неффе примерно одинаковое количество почерков и с левУм и с правым наклоном малых вертикалей. Фуггер также дает равное количество и тех и других образцов (2:2). Штиммер же предпочитает почерки с наклоном малых вертикалей влево (8:2). Наклон малых вертикалей влево у Фуггера и Штиммера очень большой («60°), у Неффе меньше («80°). Наклон вертикалей вправо повсюду небольшой («80°). Пропорции корпуса букв варьируют: при наклоне вертикалей влево они остаются квадратными, иногда (Фуггер, Штиммер) растянуты, при наклоне же вертикалей вправо корпус букв вытягивается в высоту. Отношение высоты к ширине корпуса букв у всех этих каллиграфов колеблется от 1: : 1,25 до 1: 1,5. Вес письма в почерках с наклоном вертикалей влево также остается значительным, особенно у Фуггера и Штиммера (ширина утолщений до 1 мм), в почерках с наклоном вертикалей вправо вес письма несколько меньше. Эти данные свидетельствуют об употреблении пера со срезом. В некоторых случаях (при меньшем весе письма) можно говорить об уменьшении среза пера. Беглые формы букв, скорость письма оставляют все меньше места излому. Большое распространение получают длинные выносные с размашистыми петлями, которых требовала все увеличивающаяся скорость письма. Нередко выносные достигают размера, равного 3—4 корпусам букв, особенно у Вайса. Соответственно междустрочное пространство увеличивается до 5 корпусов.
Сокращений почти нет, так как мы рассматриваем каллиграфические образцы парадного курсива, предназначенные для обучающихся письму, а не канцелярский курсив, где необходимость ускорения процесса письма, а также его специфика породили большое количество сокращений. Встречаются лишь обрывы согласных на конце слова, что отмечается росчерком.
Учебники письма в Германии XVI в.
171
В целом курсив второй половины XVI в. оставляет впечатление более тонкого и изящного письма, нежели курсив Нойдёрфера, формы букв которого составлены из жирных коротких штрихов. Совершенно очевидна тенденция выпрямления малых вертикалей букв из положения с наклоном влево до положения с наклоном вправо, а также сопутствующее этому удлинение корпуса букв в высоту и уменьшение веса письма. Руководствуясь этими данными, можно легко отличить жирное угловатое письмо с наклоном влево первой половины XVI в. от более изящного тонкого письма второй половины XVI в. с длинными стройными вертикалями выносных.
*
В XVII — первой половине XVIII в. географические границы изданий немецких трактатов по каллиграфии значительно расширяются. Наряду с южными областями Германии и Швейцарией они издаются в Саксонии (Дрезден, Лейпциг), Тюрингии (Мюльхаузен), Пруссии (Берлин), Силезии (Бреслау). Особенно сильной остается каллиграфическая традиция Нюрнберга, где до 1800 г. была издана четверть всех произведений по искусству письма28.
Математик и каллиграф Антон Нойдёрфер (внук Иоганна Нойдёрфера Старшего) пишет в своем трактате: «...Во всей Германии нельзя найти такого города или местечка, где искусство изящно писать было бы так распространено и почитаемо, как в Нюрнберге...» 29 Первая часть его труда «Искусство письма», вышедшего в 1601 г. в Нюрнберге, содержит переиздание трактата И. Нойдёрфера Старшего «Диалоги двух учеников». Этот факт свидетельствует о том, что труды Иоганна Нойдёрфера Старшего в методическом отношении по-прежнему оставались вне конкуренции. Под влиянием авторитета своего деда А. Нойдёрфер дает лишь образец курсива середины XVI в. с наклоном вертикалей корпусов букв влево и не отмечает изменений, которые произошли в курсиве после этого.
Вторая часть его трактата посвящена богато украшенным большим буквам — инициалам, которые являются также объектом внимания и в одновременно вышедшем в Нюрнберге труде другого мастера письма Пауля Франка «Сокровищница больших букв разного рода» а®. Необходимо отметить, что каллиграфы XVII в. значительное место в своих трактатах отводили большим буквам
28 Lotz A. Die deutschen Schreibmeisterbuchefr- Philobiblion, 1938, H. 9, S. 441.
28 Neudorffer A. Schreibkunst, S. aiiiv.
40 Franck P. Schatzkammer Allerhand Versalien. Nurnberg, 1601.
172
Т. Н. Таценко
и инициалам. Сравнительно простые в XVI в. они сменяются очень сложными для чтения, так как составлены из громадного количества тонких, динамично изгибающихся линий. Такие инициалы — яркие образцы стиля барокко. Они были очень трудны для начертания; поэтому каллиграфы уделяли им большое внимание. Иногда они целиком посвящали свои труды большим буквам и инициалам, отводя курсиву второстепенное место.
На страницах одновременно вышедших трактатов Антона Нойдёрфера и Пауля Франка разгорелась дискуссия. Она касается построения инициалов, но отражает взгляды каллиграфов того времени на немецкое письмо вообще 31 32. Нойдёрфер ставит в упрек Франку, что тот строит инициалы без помощи циркуля и линейки, тем самым отступая от ренессансных принципов Нойдёрфера Старшего. Франк же утверждал, что этот способ годен лишь для итальянских букв, тогда как немецкие инициалы, состоящие из громадного количества извивающихся волосных, не могут быть измерены. «О латинских больших буквах есть работа Дюрера, которая делит все буквы на квадраты и окружности,— пишет Франк,— но такое деление в немецких больших буквах недопустимо, для них нельзя применить подобное построение, ибо они в гораздо меньшей степени, чем латинские, состоят из правильных окружностей...»82 При построении немецких больших букв мастер должен руководствоваться только глазомером. Через год в дискуссию вступил другой нюрнбергский каллиграф, Кристоф Брехтель, а затем, уже через сто лет, свое мнение высказал еще один нюрнбергский мастер — Михаэль Бауренфайнд. Оба поддерживали взгляд Франка, утверждая для писца единственный критерий — глазомер.
Дискуссия нюрнбергских каллиграфов показала, что в XVII в. мастера письма отступают от ренессансных принципов измерения Иоганна Нойдёрфера Старшего. Это неразрывно связано с развитием в искусстве стиля барокко, не допускавшего точных измерений в украшениях. Очень ярко также проявилось отношение каллиграфов к немецкому искусству письма как явлению совершенно особого порядка. По их мнению, немецкое письмо как выражение особенности германской культуры не может быть подвергнуто каким-либо измерениям подобно округлому письму романских народов.
Не все, однако, нюрнбергские каллиграфы XVII в. отличались подобным вниманием к теоретическим проблемам искусства письма. Так, в 1659 г. вышли в свет прописи Ульриха Хофманна 33,
31 Doede W. Bibliographi^cleutscher Schreibmeisterbiicher..., S. 14—17.
32 Franck P. Op. cit., S. aij.
33 Hofmann U. Griindlicher Vorbericht eines vollstandligen Werckes der zier-lichsten Schreib-Kunst. Nurnberg, 1659.
Учебники письма в Германии XVI в.
173
в которых представлен лишь один вид курсива с наклоном вертикалей корпусов букв вправо, а в самом конце века (1695) был составлен рукописный сборник прописей Траутнера 34 также лишь с одним образцом курсивного письма.
Вернуться к подробному рассмотрению процесса письма попытался нюрнбергский каллиграф XVIII в. Михаэль Бауренфайнд. Он назвал свой учебник «Полное восстановление изящного искусства письма» 3S.
Помимо немецкого письма, трактат посвящен также латинскому, итальянскому, французскому и голландскому. Следуя трудам Иоганна Нойдёрфера Старшего, М. Бауренфайнд дал подробные указания насчет заточки пера, способа его держания и выведения букв, он учит выписывать буквы в порядке разбивки их по группам, но в отличие от сложного их разделения на группы у Нойдёрфера Бауренфайнд делит их, исходя из самых общих соображений и руководствуясь одним лишь критерием наличия 'или отсутствия выносных. Так, первую группу составляют формы букв, не имеющие выносных (а, с, о), вторую — с верхними выносными (b, h, 1), третью — с нижними выносными; в четвертую входят буквы и с верхними и с нижними выносными. Как и другие мастера письма, Бауренфайнд ограничивается лишь одним вариантом немецкого курсива.
Попытки всесторонне рассматривать процесс письма наблюдаются и в каллиграфическом сочинении учителя из Любека Арнольда Мёллера «Зеркало искусства письма»зв. Оно интересно тем, что автор уделяет большое внимание орудию письма — перу. Для курсива с наклоном вертикалей букв влево (gelegt) Мёллер рекомендует перо с левым срезом, для курсива с прямыми вертикалями корпусов (stehend) — узкое перо без среза; наконец, для курсива с вертикалями букв, имеющими наклон вправо (geschoben)перо с правым срезом. Как мы видим, Мёллер придерживается правил Фуггера, способствуя их упрочению в немецкой каллиграфии 37.
В противоположность мастерам письма XVI в., дававшим в своих трудах большое количество различных образцов письма и оставлявшим па усмотрение писцов выбор образца для подражания, каллиграфы последующих столетий стремились свести множество вариантов к единственному, что диктовалось требованиями
14 Хранится в отделе рукописей ГБ им. В. И. Ленина, ф. 183, ин. 1024.
35 Haurenfeind М. Der zierlichen Schreib-Kunst Vollkommener Wiederherstel-lung underer Theil. Nurnberg, 1736.
3(5 Moller A. Schreib-Kunst Spiegel. Lubeck, 1649.
37 В трактате саксонского каллиграфа Петера Штоя (1639) также рекомендуются правила Вольфганга Фуггера о пере. См.: Leberecht Fr. Die sach-sischen Schreibmeister im XVII und XVIII Jahrhundert. Berlin, 1925, S. 12.
II. Тацэнко
Рис, 2. Образец курсива из учебника У. Хофманна «Введение к полному сочинению об изящнейшем искусстве письма» (1659)
Учебники письма в Германии XVI в.
175
пл	жлллиепаАия (1714}
j
176
Т. Н, Таценко
канцелярий выработать единый тип курсива, легко читаемый и понятный всем делопроизводителям. Требованиям канцелярий отвечают и образцы деловых бумаг, которые очень часто встречаются в трудах каллиграфов XVII—XVIII вв. Ярким примером подобных каллиграфических трактатов является труд писца налогового управления в Бреслау Вильгельма Шварца", который заявляет: «Никто не может писать, как хочет, но должен писать, как нужно; никто не должен портить письмо буквами, излюбленными лишь им одним» ". Об усилении тенденции к единообразию свидетельствует и труд известного прусского каллиграфа Хильма-ра Ку раса, открывающийся привилегией Фридриха I: «... пусть это излюбленное ныне изящное немецкое письмо войдет в употребление повсюду в наших землях и пусть юноши ему обучаются» ‘°. Запрещалось в течение 20 лет издавать, ввозить и продавать в пределах королевства какую-либо другую каллиграфическую литературу под угрозой штрафа в 50 талеров 38 * 40 41.
Курас подробно описывает способ держания пера тремя пальцами, традиционный в немецкой каллиграфии. Для курсива он предлагает тонкое перо без среза, что, уменьшая вес. письма, делало его изящным. Он выделяет форму буквы «с» (ф) как основу, составляющую формы всех букв курсива. Курсивное письмо Кураса представляет собой строй очень тонких, широко расставленных букв с длинными выносными и острыми углами (см. •рис. 3). Оно имело широкое распространение в прусских канцеляриях и часто воспроизводилось в трактатах позднейших прусских каллиграфов.
Несмотря на различия и политическую обособленность областей Германии, сказавшиеся в известной мере и в трактатах по каллиграфии, развитие форм букв курсива имеет много сходных черт в областях распространения нижне- и верхненемецких диалектов. Это вполне естественно, ибо письмо было средством общения для всех немцев, оно должно было быть попятным жителям разных областей страны, соединять их. Процесс унификации немецкого письма шел параллельно с развитием общенационального языка.
В курсиве XVII в. происходит^упрощение традиционной формы двухчастного с. В первой половине столетия у Антона Нойдёрфера, Франка, Мёллера применяется еще старая форма (табл., В, с 1). В середине века (трактаты Шварца и Хофманна) в употребление входит форма, представляющая собой один штрих
38 Schwartz W. Deutsche und Lateinische Fundamentalschriften. Breslau, 1658.
38 Ibid., S. B.
40 Curas H. Calligraphia Regia. Konigliche Schreib Feder dergleichen noch me zum Vorschein kommen. Berlin, 1714.
41 Ibid., S. 2.
Рис. 4. Образец курсива из учебника М. Бауренфайнда «Полное восстановление изящного искусства письма» (1736)
Учебники письма в Германии XVI в.
178
Т. Н. Тацен ко
(табл., В, с 2—3). Все последующие мастера используют только эту форму. В трактате Кураса она рассматривается даже как основа всех других букв. Новая форма с, выписываемая одним движением пера, была удобнее для беглого письма, нежели старая двухчастная.
Интересные изменения происходят и с буквой е. «Глазок», типичный для письма XVI в., постепенно раскрывается (табл., В, о 1—3). К концу XVII в. «плечо» буквы е опускается и становится на основание строки (табл., В, е 4), что было удобнее для писца, так как более размашистая форма меньше тормозила быстрое движение руки.
Новая форма е соответствовала старой форме буквы п, но к концу XVII — началу XVIII в., когда она вошла в употребление, буква п очень сильно растягивается: отношение ширины к высоте часто составляет 1,5 : 1. Эта тенденция особенно усиливается в XVIII в., что объясняется стремлением к разборчивости — необходимостью отличать п от е (табл., В, п 2). Правда, в начале — первой половине XVII в. еще употребляется старая форма е (табл., В, е 2), похожая на форму г XVI в. ( табл., С, г 1). Опасности спутать эти буквы в XVII в. не существует, ибо петля излома-расщепа, ранее лишь намечавшаяся в букве г, растянулась (табл., D, г 2, 3). С течением времени она растягивается все больше и больше. Это же изменение происходит со всеми буквами, имеющими излом-расщеп, например с буквами р, v, х (табл., В, р 2; v 1, 2; х 3, 4).
Беглая форма к выписывалась в XVI в. двумя взмахами пера (табл., 4, к 1), однако начиная с середины XVII в. петля опускается и растягивается, буква приобретает внизу излом-расщеп (табл., В, к 2)
К началу XVIII в. традиционно округлые элементы букв а, о, g, q, d открываются и сильно растягиваются (табл., В, а 4; В, о 3, 4; В, g 5; В, q 3; В, d 3, 4). Вырабатывается система открытых букв. Очень хорошо это видно в учебнике Кураса (см. рис. 3)»
Интересно, что широко распространенная в курсиве XVI в. беглая форма g (табл., 4, g 5; В, g 1) во второй половине XVII в. сменяется старой традиционной формой, измененной в духе новых вкусов (табл. В, g 5).
Формы букв Кураса выписываются более тонкими штрихами, их округлые элементы заострены внизу, буквы сильно растянуты (см. рис. 3). Последнее должно было упростить чтение.
Форма b постепенно также становится открытой (табл., В, b 3) и выписывается одним взмахом пера подобно другим буквам с выносными (табл., В, h 4; В, 1 1—3). Родственной этим формам становится буква t, которая значительно удлиняется в XVII в. и часто состоит только из вертикали (табл., В, 11).
В подобном же духе видоизменяются и лигатуры. При этом с
Учебники письма в Германии XVI в.
179
в лигатуре sch почти исчезает, что значительно упрощает написание и способствует беглости письма (табл., D, sch 2). Получает большое распространение лигатура двух ss — с осью и круглого, ставшая со временем особой буквой (табл., D, ss 2, 3). Устанавливается и специфическая форма лигатуры двух U (табл., D tt 1,2).
Длинные вертикали выносных курсива XVII — начала XVIII в. имеют сильный наклон вправо (~60°), они очень велики (до 5— 6 корпусов), что характерно для быстрого размашистого письма. Междустрочное пространство увеличивается до 6—7 корпусов. Длинные выносные, контрастируя с очень маленькими корпусами букв 1,5:2 мм (в XVI в.—3:3,5 мм), создают определенный декоративный эффект. Для барокко вообще характерна эстетика контрастов.
Корпуса букв в курсиве XVII в. растянуты, их вертикали могут иметь наклон и вправо, и влево, хотя и очень небольшой {~80°), что не воспринимается глазом, ибо сильный наклон длинных вертикалей вправо создает впечатление почерка с правым наклоном. Поэтому критерий наклона вертикалей корпусов букв в XVII в. теряет при палеографической характеристике свое значение.
Вес письма уменьшается, штрихи имеют более изящный, тонкий вид. Мастера по-прежнему предлагают перо со срезом, за исключением Кураса, который для курсива рекомендует перо без среза, что, впрочем, не освобождает его образцы от заметных утолщений.
В отличие от XVI в. теперь все существительные всегда пишутся с большой буквы. Это увлечение объясняется воздействием стиля барокко, который закрепил в зародыше находящуюся тенденцию писать длинные немецкие существительные с большой буквы. В утвердившемся в XVII в. типе готического курсива в частоколе сложных форм длинные существительные, написанные с большой буквы, легче схватываются глазом. Это и поныне облегчает нам чтение немецкого текста. В XVII в. обычай писать существительные с большой буквы закрепляется канцеляриями. Традиция становится правилом, которое действует до сих пор.
Характерная черта курсива второй половины XVII — начала XVIII в.— все более усиливающаяся заостренность штрихов, составляющих буквы. Буквы намеренно заостряются с целью придать письму «национальные» черты. Конструируются новые формы букв («система открытых букв»). В целом буквы заостряются, открываются и растягиваются в противоположность таким странам, как Франция, где, наоборот, идет процесс округления закрытых форм букв *2. Эти особые формы букв немецкого курсива
42 Выражением сознательного противопоставления своего письма письму романских стран является и то, что с середины XVII в. в Германии, как
180	Т. И. Таценко
не изобретены каллиграфами — они складывались на основе развития курсива предшествующей эпохи, но каллиграфия искусственно усиливала «национальные» черты. Укажем па уже упоминавшийся пример с формой g, которая в XVI в. употреблялась реже, нежели беглая, а в XVII в. бытовала почти везде, ибо в ней каллиграфы увидели «национальные» черты, «открыв» ее округлую часть (см. табл., В, g 5). Этот процесс протекал в немецкой каллиграфии различных областей Германии не одновременно. Передовой областью в этом отношении была Пруссия, а в Нюрнберге, где старая каллиграфическая традиция была очень сильна, еще долго употреблялись закрытые формы букв (см. рис. 4).
*
В заключение подведем некоторые итоги. Немецкие печатные трактаты по каллиграфии, появившиеся в начале XVI в. в Нюрнберге, издавались в течение этого столетия в крупных экономически и культурно развитых городах Юга и Запада Германии, а также в Швейцарии. Среди них ярко выделяются трактаты нюрнбергских мастеров письма первой половины столетия Иоганна Нойдёфера Старшего и Вольфганга Фуггера, представляющих нюрнбергскую школу искусства письма, которая была тесно связана с культурой Возрождения. Нюрнбержцы стремились охватить в своих трудах все стороны процесса письма, использовать естественнонаучные принципы изменения. Они давали множество самых различных образцов письма, распространенных не только в Германии, но и в других странах Европы.
В отличие от своих нюрнбергских коллег другие каллиграфы XVI в. издавали лишь прописи, где отсутствовали какие-либо замечания дидактического характера. Однако и они стремились показать широкую картину письма, приводя большое количество самых разнообразных почерков. Значительное внимание они уделяли орудию письма — перу, рекомендуя перо с широким срезом, пригодное для выведения утолщений и волосных. При этом для наиболее распространенных в первой половине XVI в. почерков с левым наклоном вертикалей считалось пригодным перо с левым срезом. Почерки же с правым наклоном вертикалей, все более и более распространявшиеся во второй половине столетия, не могли выписываться пером с левым срезом. В связи с их распространением каллиграфия регламентирует употребление пера с тем или иным срезом: левый — для почерков с наклоном влево и пра-
в печатном шрифте, так и в курсиве, слова романского происхождения (или даже часть слова — романский корень) пишутся округлыми буквами, в то время как остальной текст (или часть слова — немецкое окончание) пишется национальными угловатыми буквами (см. рис. 2, середина 2-й строки сверху).
Учебники письма в Германии XVI в.
181
вый — для почерков с наклоном вправо (Фуггер, Штой). Последние широко распространяются к концу XVI в., корпуса букв в них удлинены по высоте, вес письма уменьшен. Наряду с этим каллиграфы дают еще много типов курсива с наклоном вертикалей влево, квадратными или даже растянутыми в ширину пропорциями корпуса букв, большим весом письма (утолщения до 1 мм). В целом же каллиграфия XVI в. ориентируется на письмо документов, делая образцом для подражания беглые, быстро выписываемые формы букв курсива.
В XVII в. каллиграфия целиком становится на службу канцелярий, стремящихся выработать единообразный тип курсива, предназначенный исключительно для деловых бумаг. В каждом трактате XVII в. дается лишь один тип курсива, что исключает возможность выбора и творческого поиска, свойственного каллиграфам эпохи Возрождения. Напротив, теперь каллиграфы предостерегают против каких бы то ни было отступлений от рекомендуемого ими типа курсива. Эта тенденция находит свое наиболее полное выражение в труде крупного каллиграфа начала XVIII в. Кураса, где призыв следовать данному образцу курсива закреплен распоряжением королевской власти. По сравнению с курсивом XVI в. курсив XVII в.— письмо мелкое и изящное, что отражает проникновение в каллиграфию стиля барокко, господствовавшего-в большом искусстве. Вследствие употребления пера с маленьким срезом вес письма уменьшается.
Уже в XVI в. в немецком курсиве очень отчетливо сказывается тенденция к созданию специфических форм немецкого письма,, она становится господствующей в последующие столетия. Созда
ются особые формы букв немецкого курсива: г — ^;h—

е— TVи другие. Они получают характерную заострен-
ность и растянутость.
Постепенно усиливающееся противопоставление немецкого письма письму других стран завело его в тупик. Для всех иностранцев оно стало малопонятным, сильно затрудняло чтение. Тем самым был нарушен основной принцип письма с латинским алфавитом — простота и понятность для всех народов Европы. Преодоление этой замкнутости стало с конца XIX в. насущной необходимостью и привело в конце концов к реформе, восстановившей единообразие европейских печатных шрифтов и обычных почерков.
ИСТОРИОГРАФИЯ
ПРОБЛЕМЫ ИССЛЕДОВАНИЯ ФЕОДАЛИЗМА В ИСТОРИОГРАФИИ ГДР (1970-1975) *
В период между VIII и IX съездами СЕПГ в ГДР были достигнуты большие успехи в области марксистско-ленинского исследования феодализма ‘. Многие из занимающихся этой проблемой историков участвовали в коллективном труде «Классовая -борьба — традиция — социализм» 2 и в ходе интенсивной работы л дискуссий содействовали, отправляясь от общих методологических установок, созданию теоретической основы для монографий и общих работ по истории немецкого народа. Речь шла о таких «основных вопросах, как место феодализма в закономерной последовательности общественных формаций, творческая роль народных масс, отношения между народными массами и другими движущими силами общественного прогресса в период полного развития феодализма и перехода к капитализму, роль классовой борьбы как основополагающего фактора общественного прогресса, отноше-
© A. Laube
* Настоящий обзор был коллективно подготовлен редколлегией «Ежегодника по истории феодализма»; отдельные разделы принадлежат перу Г. Брендлера, Э. Энгель, К. Фрице, Г. Хейца, И. Миттенцвей, Э. Мюллер-Мертенса и Б. Тёпфера под общей редакцией А. Лаубе. В соответствии с пониманием феодализма историками ГДР в статье подводится итог исследованиям, хронологически завершающимся 1789 г. Однако, принимая во внимание периодизацию, принятую в советской историографии, при подготовке обзора к публикации в сборнике «Средние века» был изъят раздел, относящийся к периоду с середины XVII в. до 1789 г. Кроме того, ряд сокращений сделан и в других разделах. Полный текст обзора напечатан в первом томе «Ежегодника по истории феодализма», издаваемом Центральным институтом истории Академии наук ГДР (Берлин, 1977).
* Предполагается, что обзоры литературы по данному вопросу, отражающие состояние исследования феодализма в ГДР до 1970 г., известны. См. прежде всего: Historische Forschungen in der DDR. Analysen und Berich-te.—ZfG, Sonderheft, 1960; Historische Forschungen in der DDR 1960— 1970. Analysen und Berichte.— ZfG, Sonderheft, 1970.
* Klassenkampf — Tradition — Sozialismus. Von den Anfangen der Geschich-te des deutschen Volkes bis zur Gestaltung der entwickelten sozialistischen Gesellschaft in der Deutschen Demokratischen Republik. GrundriB. Berlin, 1974.
Проблемы феодализма в историографии ГДР
18$
ние между эволюцией, реформой, Реформацией и революцией и рамках исторического процесса, становление, полное развитие и упадок феодализма, и особенно уточнение цикла буржуазных революций, от раннебуржуазной революции в Германии до Французской революции. Особое внимание было уделено диалектик©’ общего и особенного, интернационального и национального, что, нашло свое отражение и в проблематике V конгресса историков ГДР, проходившего в 1972 г. в Дрездене, общей темой которого* была «История немецкого народа в рамках всемирно-исторического процесса» а. Параллельно работе по созданию «Очерков», используя достигнутые результаты, ряд специалистов по феодальному периоду принимал участие в разработке первого марксистского' исторического атласа на немецком языке, первый том которого содержит более 130 карт по периоду с V в. до 1789 г. (часть карт полностью переработана) 3 4.
Связанная с работой по атласу методологическая и теоретическая дискуссия отчасти совпала с дискуссией по периодизации, которая отражена прежде всего в публикациях Э. Энгельберта и Г. Фоглера5. Основными проблемами были следующие: содержание и характер различных этапов в развитии феодального общества, отношение периодизации национальной истории к периодизации всемирной истории и, в первую очередь, методологические критерии для определения цезур, а в этой связи оценка определенных исторических событий. Участники дискуссии проявили полное единодушие в вопросе о том, что при разделении исторического процесса в рамках формации и различении цезур необходимо учитывать все многообразие основополагающих общественных связей и качественных изменений и, как правило, всю* сумму определяющих факторов, причем особое внимание должно
3 См.: Becker G.t Vetter К. Der V. HistorikerkongreB der DDR in Dresden.— ZfG, 1973, H. 3, S. 357—362; Laube A., Heitz G. Bericht uber den Arbeits-kreis IL- ZfG, H. 4, S. 443—446; Engel E.f Roesler J„ ThUmmler H. V. His-toriker-KongreB der DDR.— JbWG, 1973, Tl. 3, S. 241—244; Probleme des-deutschen Volkes im welthistorischen ProzeB der Herausbildung des Feu-dalismus und des Ubergangs vom Feudalismus zum Kapitalismus. Hrsg~ von der Historiker-Gesellschaft der DDR. Berlin, 1974 (Wiss. Beitrage fur deft' Geschichtslehrer, N 8).
4 Atlas zur Geschichte, Bd 1. Von den Anfangen der menschlichen Gesellschaft bis zum Vorabend der Grofien Sozialistiscnen Oktoberrevolution 1917. Gotha — Leipzig, 1973.
5 Cm.: Engelberg E. Zu methodologischen Problemen der Periodisierung.— ZfG, 1971, H. 10, S. 1219—1250; Vogler G. Friedrich Engels zur internatio^ nalen Stellung der deutschen fruhburgerlichen Revolution.—ZfG, 1972; H. 4, S. 444—457; Engelberg E. Nochmals zur ersten bfirgerlichen Revolution und zur weltgeschichtlichen Periodisierung.— ZfG, 1972. H. 10, S. 1285— 1305; Vogler G. Revolutionare Bewegung und fruhbiirgerlicne Revolution.— ZfG, 1974, H. 4, S. 394—411. 408 ff. См. также сообщение: Laube A.— ZfG, 1973, H. 4, S. 445 и соответствующие страницы в кн.: Klassenkampf — Tradition — Sozialismus.
184
Проблемы феодализма в историографии ГДР
-быть уделено значению кульминационных моментов классовой борьбы. Тем не менее при установлении большинства важных по своему значению периодов выявились различные точки зрения, в существенной своей части сохранившиеся по сей день •. В основу интенсивной теоретической и методологической работы, которая лишь частично нашла свое отражение в печати, было положено использование трудов классиков марксизма-ленинизма и критическое рассмотрение результатов предшествующих исследований; одновременно дискуссия привлекала внимание историков к новым вопросам и проблемам исследования. Эта работа показала, что формулирование приемлемой концепции, содержащейся в «Очерках», ни в коей мере не дает оснований считать дискуссию законченной. Напротив, выявив новую отправную точку, она тем самым позволяет поднять теоретическую работу на качественно более высокую ступень и более тесно связать ее с целенаправленным эмпирическим исследованием.
На рубеже двух важных этапов общественного развития, на что было указано XXV съездом КПСС и IX съездом СЕПГ, представляется целесообразным подвести хотя бы частичный итог и характеризовать уровень, достигнутый в ходе дискуссий и исследований по основным проблемам истории феодализма.
Кардинальным вопросом методологических и теоретических дискуссий последних лет было определение места феодализма в последовательности общественных формаций как ступеней развития. Борьба мнений по вопросу о докапиталистических классовых обществах, развернувшаяся прежде всего на страницах «Этно графиш-архео л огише цейтшрифт», способствовала тому, что при пристальном внимании к специфике различных типов феодального строя было достигнуто более глубокое понимание самых существенных признаков феодализма и вследствие привлечения обширных сравнительных данных с большей точностью определено место этой общественной формации во всемирно-историческом процессе. Тем самым дискуссия, без сомнения, углубила и расширила понимание всеобщей истории в период, предшествовавший переходу к феодализму, однако преодолеть выявившиеся различия взглядов среди историков ГДР пе удалось, так же как это не удалось и советским историкам6 7.
Спорным остается прежде всего вопрос о числе докапиталистических классовых формаций. Одни историки, например X. Мор
6 См. рецензию: Engelberg Е — Beitrage zur Geschichte der Arbeiterbewe-gung, 1975, H. 3, S. 529 ff.
7 Основательный обзор дискуссий, проведенных в Советском Союзе, дает К. Вейсгербер: Weisgerber К. Zwischen Urgesellschaft und Kapitalismus. Die sowjetischen Diskussionen uber die vorkapitalistischen Gesellschafts-formationen. T1 1-2— In: EAZ. Bd. 15, 1974, S. 655—690; Bd. 16, 1975, S. 117—202.
Проблемы феодализма в историографии ГДР
185>
и Т. Бютнер, отстаивают господствовавшую ранее точку зрения, согласно которой существовали два типа докапиталистических классовых обществ — рабовладельческое и феодальное8; другие, как Г. Ассинг, Б. Брентьес, Р. Эйфлер и Б. Тепфер, придерживаются мнения, что различные формы докапиталистической эксплуатации не находятся в коренном противоречии друг к другу и должны быть отнесены к одной общественной формации9 10. Большинство историков ГДР, однако, в отличие от вышеназванных полагают, что феодализм являет собой особую общественную формацию, которая в качестве наиболее развитой стадии должна занять свое место в последовательности трех докапиталистических классовых формаций — вслед за различным образом определяемым первым классовым обществом и рабовладельческим обществом ‘°. Невзирая на все еще существующее различие во мнениях, в ходе дискуссии были достигнуты важные, приемлемые для всех выводы. Хотя в принципе тезис о различии между докапиталистическими формациями был сохранен, все отчетливо осознали,, что «все докапиталистические классовые общества обладают значительной общностью» и что «граница между докапиталистическими классовыми обществами и капитализмом проходит значительно глубже и обладает большей отчетливостью, чем границы
8 Mohr Н. Vorkapitalistische Klassenformationen in der Diskussion.— ZfGr 1972, H. 11, S. 1401—1412; Biittner T. Probleme der sozialdkonomischen Struktur der Staaten Tropisch-Afrikas bis zur imperialistischen Kolonial-aufteilung.— In: EAZ, Bd. 12, 1971, S. 119—130.
9 Cm. Assing H. Die Bedeutung der Kategorie «okonomische Gesellschafts-1'ormation» fur die Erforschung vorkapitalistischer KlassengeseUschaften.— EAZ, 1971, Bd 12, S. 199—214; Brent]es B. Zur Einheit der vorkapitalisti-schen Klassengesellschaft.— EAZ, 1973, Bd 14, S. 277—293; Eifler B. Vor-kapitalisctische Klassengesellschaft und aufsteigende Folge von Gesell-schaftsformationen im Werk von Karl Marx.— ZfG, 1972, H. 5, S. 557—596; Topfer B. Zur Frage der gemeinsamen Wesensmerkmale der vorkapitalisti-schen KlassengeseUschaften und der Anwendungsmoglichkeit des Revolu-tionsbegriffs fiir die Zeit des Bestehens dieser Gesellschaften.— EAZ, 1971, Bd 12, S. 221—230; Weissgerber K. Zur Definition der vorkapitalistischen Produzentenklassen.— EAZ, 1973, Bd 14, S. 223—259. Сходную точку зрения защищает также Крейссиг: Kreissig Н. Zwei Produktionsweisen, «die der kapitalistischen vorhergehen».— EAZ, 1969, Bd 10, S. 361—368.
10 Engelberg E. Probleme der gesetzmabigen Abfolge der Gesellschaftsforma-tionen.—ZfG, 1974, H. 2, S. 145—173 (Ср. также отчет о дискуссии по этому докладу в: EAZ, 1974, Bd 15, S. 567—572; Muller-Mertens Е. Skizze zur weiteren Verstandigung uber das feudale Produktionsverhaltnis.— EAZ, 1972, Bd 13, S. 543—578; Sellnow I. Vorkapitalistische Produktionsweisen und die Periodisierung der Geschichte altafrikanischer Staaten.— EAZ, 1973, Bd 14, S. 501—536; Подобное же разделение на три докапиталистических классовых общества предлагает и Й. Герман: Herrmann J. Die Rolle der Volksmassen in vorkapitalistischer Zeit. Berlin, 1974 (SB. Ak. DDR, N 16). См. особенно прилагаемую к книге таблицу, где проводится различие между эксплуататорским обществом патриархального типа, рабовладельческим обществом и обществом феодальным.
.186	Проблемы феодализма в историографии ГДР
между отдельными докапиталистическими формациями»п. Заслуживает внимания также и тот факт, что в результате дискуссий большее внимание стало уделяться развитию производительных сил. Высказанное мнение, будто до промышленного переворота в развитии производительных сил была лишь одна революция, а именно аграрная11 12, еще, безусловно, требует проверки; однако существенным моментом является здесь то, что тем самым отчетливее осознано значение этой постановки вопроса в дискуссии о докапиталистических формациях.
Концепция, принятая марксистской историографией, согласно которой всемирно-исторический процесс представляет собой последовательность общественных формаций, находящихся на определенном уровне развития производительных сил и характеризующихся специфическими производственными отношениями, стала вместе с тем прочной основой в борьбе со структурной теорией, господствующей в буржуазной историографии. Так, была отвергнута, в частности, концепция К. Босля, который заменяет понятие феодального строя представлением об основных общественных структурах, вследствие чего характерные для феодализма производственные отношения остаются вне сферы его внимания13 14. Проведенные марксистскими историками дискуссии свидетельствуют и о том, что в ряде случаев различия в мнениях по основным проблемам связаны с отсутствием должного единодушия в понимании важных конкретных вопросов. Так, например, требует еще уточнения вопрос, в какой мере и при каких обстоятельствах следует считать взимаемые государством налоги не только формой докапиталистической земельной ренты, но и специфически феодальной земельной рентой. Вместе с тем, однако, следует указать, что достигнуты серьезные успехи и значительное сближение позиций в определении существенных признаков феодализма; значение формирования полной частной собственности на землю — аллода — в качестве предпосылки развития характерных для феодализма производственных отношений признано единодушнои.
11 Engelberg Е. Probleme der gesetzmafligen Abfolge, S. 163.
12 Eifler R. Fra gen der Formationsfolge in der vorsozialistischen Geschichte.— DZPh, 1973, H. 3, S. 316 f.
13 Cm.: Erbstdfier M., Matschke К-P. Von Bayern nach Europa. Geschichtsbild und politischer Standort des Historikers K. Bosl.— In: JbG, 1973, Bd 9, S. 467—513, особенно S. 479f; Epperlein S. Das europaische Mittelalter in der Sicht K. Bosls.—JbWG, 1975, T1 4, S. 161—171; Mailer-Mertens E. Fra-gen der geschichtlichen Triebkrafte an die strukturorientierte Sozialgeschich-te.— JbWG, 1973, T1 2, S. 243-251: Topfer В. [Рец. на кн.:] К. Bosl. Die Grundlagen der modernen Gesellschaft im Mittelalter.— DLZ, 1974, Bd 95, S. 43—47.
14 Muller-Mertens E. Skizze, S. 561 ff.; Sellnow J. Vorkapitalistische Produk-tionsweisen, S. 530; Assing H. Zur Definition des feudalen Grundeigentums.— EAZ, 1970, Bd 12, S. 95.
Проблемы феодализма в историографии ГДР
1ST
По вопросу о значении в системе феодальной эксплуатации, наряду с феодальной собственностью на землю, и внеэкономического принуждения защищались, правда, различные по своим нюансам мнения 15 * 17.
Новые точки зрения и взгляды объясняются тем, что в сферу внимания исследователей втягивается и конкретно исследуется все большее количество феодальных — или докапиталистических — классовых обществ вне рамок западноевропейского и центральноевропейского региона. Так, В. Кютлер, широко используя труды советских историков и учитывая теоретические положения, разработанные в ходе дискуссии о природе феодализма,, рассмотрел проблему возникновения феодальных отношений в Киевской Руси 1в. Обширный материал по вопросу о том, в какой мере и с какого времени можно говорить о феодальном обществе? во внеевропейском регионе, дали исследования В. Рубена и М. Ньяммаш по истории Индии п, Г. Левина и Р. Фельбера no-истории Китая 18 19, Т. Бютнер по Тропической Африке 1Ж, а также большая работа В. Руша о возникновении и классовой структуре государства Буганда в Восточной Африке 20. Выдвинутые во всех этих исследованиях различные концепции со всей ясностью свидетельствуют, правда, о серьезных трудностях в деле создания однозначной классификации специфических структур, присущих классовому обществу различных внеевропейских регионов.
15 См. различную оценку роли внеэкономического принуждения у Мюллер-Мсртенса и Тёпфера: Muller-Mertens Е. Skizze; Topfer В. Wesensmerk-male.
1Н Kuttler W. Die Genesis des Feudalismus bei den Ostslawen als Problem der allgemeinen Feudalismusforschung.— JbG, 1972, Bd 6, S. 9—51; cm. также: Widera B. Entstehung und Entwicklung des Feudalismus in der Rus’.— In: Klio, 1971, Bd 53, S. 319—352; Idem. Die Entstehung des russi-.'-chen Staates Kiewer Rus’.— In: Beitrage zur Entstehung des Staates. Hrsg-von J. Herrmann und I. Sellnow, Berlin, 1973, S. 222—234.
17 Ruben W. Einige Probleme der altorientaliscnen Klassengesellschaft von der indischen Gescnichte her gesehen. T1 I.— EAZ, 1973, Bd 14, S. 655 ff.; Idem, Probleme des Ubergangs zum Feudalismus in Indien.— In: Klio, 1971, Bd 53, S. 301—318; Njammasch M. Dorfverleihungen und Landschenkungen. im Dekhan vom 1. bis zum 5. Jh.— In: Klio, 1972, Bd 54, S. 251—307.
18 Lewin G. Die ersten fiinfzig Jahre der Song-Dynastie in China (960 — ca. 1010). Berlin, 1973; Idem. Zum Charakter der vokapitalistischen Gesell-schaftsformation in China.— EAZ, 1971, Bd 12, S. 383—424; Felber R. «Asia-tische» oder feudale Produktionsweise in China.— ZfG, 1971, H. 1, S. 65—91; см. также: Lewin G. Die staatliche Leitung und Kontrolle von Manufakta-ren und handwerklicher Produktion im China der Song-Zeit.— In: JbWG, T1 3, 1974, S. 179-199.
19 Buttner Th. Probleme.
20 Rusch W. Klassen und Staat in Buganda vor der Kolonialzeit. Berlin, 1975. См. также: Stober H. Zum Problem des Feudalismus in Afrika vor der Ko-lonialherrschaft, dargestellt vornehmlich an Verhaltnissen Westafrikas.— EAZ, 1971, Bd 12, S. 77—117.
188
Проблемы феодализма в историографии ГДР
Дальнейшая деятельность в этой области должна быть направлена на то, чтобы углубить теоретическое понимание возникновения и особенностей развития европейского феодализма, признанного большинством историков- марксистов классическим, и тем самым прийти к отчетливому, всеми принятому, определению основных его признаков. Одновременно следует стремиться к привлечению дальнейшего, необходимого для сравнения, материала по социально-экономической структуре внеевропейских обществ, тем более что именно развитие в регионах вне классического рабовладельческого общества Средиземноморья и феодального общества Европы создает особые трудности для понимания феодализма, и типология феодализма, принимающая во внимание региональное многообразие, может быть разработана только на основе такого рода исследований.
В рамках дискуссии о докапиталистических общественных формациях и месте феодализма во всемирно-историческом процессе исследователи-медиевисты уделили особое внимание переходу от рабовладельческого общества античности и первобытного общества древних германцев к западному феодализму и возникновению немецкого феодального государства 21. В этой связи возникла проблема точно и однозначно отнести конкретные производственные отношения, например колонат, к основным типам производственных отношений. Анализ социально-экономической структуры в Западной Римской империи, а также в ее Рейнских и Дунайских провинциях показал, что рабовладение уже не составляло там социально-экономического базиса22. Однако по вопросу о существовавшем уже в III—IV вв. феодальном строе соответствующие выводы сделаны не были.
Такие же важные вопросы рассматривались в области истории германских племен. Эти вопросы касаются качественной характеристики существовавшей социальной дифференциации, отношения не связанной с земельным держанием эксплуатации крестьян
21 См.: Romer und Germanen in Mitteleuropa. Hrsg. von H. Griinert. Berlin, 1975; обобщающий отчет о дискуссии по данной проблеме на заседании историков ГДР в Дрездене в 1972 г. (ZfG, 1973, Н. 4, S. 441—454). См. также: Die Rolle der Volksmassen in der Geschichte der vorkapitalistischen Gesellschaftsfonnationen. Hrsg. v. Herrmann J. und Sellnow I. Berlin, 1975 (Veroffentlichungen des Zentralinstituts fur Alte Geschichte und Archaolo-gie der Akad. der Wiss. der DDR. 7).
22 Held W. Die okonomische Unterwanderung der Munizipien durch das Grofigrundeigentum im 2. und 3. Jh.—JbWG, 1971, T1 4, S. 159—169; Gunther R. Zur Entstehung des Feudalismus bei den Franken. Die romisch-germanische Auseinandersetzung im 4. und 5. Jh.— ZfG, 1972, H. 4, S. 427— 443; Held W. Die Vertiefung der allgemeinen Krise im Westen des romi-schen Reiches. Berlin, 1974; Die Rolle der Volksmassen (см. предыдущее примечание); Die Romer an Rhein und Donau in den romischen Provinzen an Rhein, Mosel und oberer Donau im 3. und 4. Jh. Verf. von einem Auto-renkollektiv. Berlin, 1975.
Проблемы феодализма в историографии ГДР
189
к процессу феодализации, его эволюции, начиная с Римской империи, и его состояния в рассматриваемый период, в том числе не в последнюю очередь в IX—X вв. Ряд докладов был посвящен развитию и утверждению частной собственности на землю, причем мнения о времени возникновения аллода и самом этом понятии резко разошлись. Если В. Блайбер считает, что в X в. предпосылки для перехода к феодализму еще полностью не сложились, то Й. Герман полагает, что они достигли полного развития. В такой же степени расходились и суждения по вопросу о различии в стадии развития, достигнутой отдельными союзами племен, что в первую очередь относится к Саксонии; при этом спорным остался следующий, центральный для понимания процесса феодализации, вопрос: характерна ли вилликационная система в организации вотчины, существование которой в VIII—IX вв. доказано для региона к западу от Рейна и для Южной Германии, на ранней стадии феодализма вообще? Является ли различие между областями распространения вилликационной системы — Франконией и Южной Германией — и теми областями, где она еще не получила своего полного развития, например Саксонией, качественным или количественным по своему характеру? 23
Если цель этих исследований состояла в том, чтобы глубже постигнуть феодальные производственные отношения, их становление и развитие, то в последующих основное внимание было направлено на формирующие силы феодального общества 2*. В ряде отталкивающихся от результатов дискуссии и продолжающих начатую полемику статей и докладов Й. Герман углубил теоретическое понимание роли крестьян в конкретном формировании феодального порядка и подчеркнул, что это повое общество следует рассматривать как результат классовой борьбы25 * *. При этом,
23 Donat P.t Ullrich И. Einwohnerzahlen und SiedlungsgroBe der Merowin-gerzeit.— In: ZArchaol, 1971, Bd 5, S. 234—265; Herrmann J. Allod und Feudum als Grundlagen des west- und mitteleuropaischen Feudalismus und der feudalen Staatsbildung.— In: Beitrage zur Entstehung des Staates, S. 164—201; Bleiber W. Politische Macht und sozialdkonomische Grundlagen bei der Ausbildung feudaler Verhaltnisse in West- und Mitteleuropa.— ZfG, 1973, H. 7, S. 810—829; Erb T. Zum Inhalt des Eigentumsbegrifis in der Disskussion um die Entstehung des Feudalismus.— ZfG, .1974, H. 8, S. 833—843; Donat P. Zum Problem der sozialdkonomischen Differenzie-rung der bauerlichen Produzenten im ostfrankischen Reich.— In: Die Rolle der Volksmassen, S. 175—186.
24 Наряду co сборником Die Rolle der Volksmassen см. также следующие работы: Diesner H.-J. Fragen der Sozialgeschichte und des friihen Feudalismus bei Gregor von Tours.—Philologus, 1971, Bd 115, S. 52—57; Idem. Auf dem Wege zum Feudalismus: puer, homo, satelles bei Isidor von Sevilla.— WZ (Halle), 1973, Bd 22, S. 75—78; Idem. Patrocinium, beneficium, stipen-dium, precarium im Westgotenreich.— In: ZArchaol, 1972, Bd 6, S. 57—62.
25 Herrmann J. Die Rolle der Volksmassen (прим. 10); Idem. Die Rolle der
Volksmassen fur den historischen Fortschritt in den vorkapitalistischen
GeseUschaftsformationen.— In: Die Rolle der Volksmassen, S. 17—18.
190
Проблемы феодализма в историографии ГДР
касаясь спорных вопросов дискуссии, И. Герман указал, что он видит в образовании аллода результат борьбы свободных крестьян против попыток племенной знати установить новые формы гоо по детва, а экономический подъем Саксонии в IX—X вв. рассматривает как результат классовой борьбы VIII —IX вв. По его мнению, выступления саксонских крестьян привели к тому, что здесь значительно раньше и полнее, чем в других местах, отработочная рента была заменена продуктовой в качестве господствующей формы докапиталистической земельной ренты. В этой связи Э. Мюллер-Мертенс поставил вопрос, может ли вообще феодализм па ранней стадии своего развития достигнуть полного расцвета без вотчины с достаточно разработанной вилликационной системой и не создает ли именно эта система более высокую производительность труда по сравнению с множеством изолированных парцеллярных крестьянских хозяйств2в.
Поскольку в задачу дискуссии входило дать более глубокое понимание роли классовой борьбы крестьян в формировании феодализма, одной из рассматриваемых тем было восстание Стеллинга. Й. Герман определил его как первую политическую борьбу основных классов феодального общества — класса феодально зависимых крестьян и господствующего класса феодалов27. Однако против этой интерпретации выступил Э. Мюллер-Мертенс, который полагает, что в восстании Стеллинга принимали участие представители различных социальных слоев наряду с феодально зависимым крестьянством владельцы аллодов, а также крестьяне, находящиеся в зависимости дофеодального типа, и пытается определить место восстания в период перехода к феодализму28.
Восстание Стеллинга подводит нас к третьему кругу проблем — к вопросу о политической власти. Качественное изменение общественного устройства при переходе от родового строя к феодальному произошло в тот момент, когда вопрос о власти был окончательно решен в пользу знати. Это произошло в результате длительной политической и идеологической борьбы, в условиях существенно изменившегося соотношения политических сил,, вследствие интенсивного и стабильного контакта со странами раз
28 Muller-Mertens Е. Skizze. Ср.: Herrmann L Allod und Feudum; Blether Politische Macht.
27 Herrmann J. Sozialokonomische Grundlagen und gesellschaftliche Triebkraf-te fur die Herausbildung des deutschen Feudalstaates.— ZfG, 1971, H. 6r S. 754-789.
*a Muller-Mertens E. Der Stellingaaufstand. Seine Trager und die Frage der politischen Macht.— ZfG, 1972, H. 7, S. 818—842; Idem. Der Sachsenkrieg von 1073 bis 1075 und die Frage nach dem Verbleib freier Bauern in der Feudalgesellschaft.— In: Die Rolle der Volksmassen, S. 249—262. Cp. Epper-lein S. Volksbewegungen im fruhmittelalterlichen Europa — eine Skizze.— Ibid., S. 211—229; Eggert W. Rebelliones servorum. Bewaffnete Klassen-
Проблемы феодализма в историографии ГДР
191
витого классового общества 2в. Именно эту точку зрения Э. Мюл-лер-Мертенс и В. Блайбер противопоставили мнению Й. Германа, который определяет политическую организацию племенных союзов в I в. уже как некую государственность, говорит о племенных государствах на территории между Рейном и Эльбой и о саксонском племенном государстве, а в завоевании Саксонии франками видит лишь расширение уже существовавшего там господства знати, а не результат борьбы за политическую власть30.
Попытка прийти к определенным выводам о процессе феодализации на основании археологического материала, иллюстрирующего прежде всего характер культивируемых земель31 и типы крестьянских поселений на ранней стадии исторического развития 32, лишний раз выявляет границы и возможности современного познания.
Ряд представленных монографий и статей посвящен четвертому кругу проблем — развитию государства в IX—XII вв. В них рассматриваются теории империи и государства в названный период, претензии на господство и их обоснование так, как они отражены в наименовании государства и правителей, политическая борьба феодалов с помощью идеологических средств, представляемых политической терминологией. В этом аспекте было частично достигнуто совершенно новое понимание возникновения и развития феодального государства в Германии, а также отношения между империей и национальным государством.
Так, В. Эггерт полагает, что Восточнофранкское государство нельзя рассматривать просто как результат распада Франкской империи. Восточнофранкское государство было политически самостоятельным благодаря своей торговле и реализованным восточнорейнской знатью притязаниям на господство. Тем самым период 833—843 гг. обретает значительно большее значение в возникновении немецкого феодального государства33.
Как показал недавно Г.-Й. Бартмус, отношения между коро-
kampfe im Fruh- und friihen Hochmittelalter und ihre Darstellung in zeit-genossischen erzahlenden Quellen.— ZfG, 1975, H. 10, S. 1147—1164.
29 Mdller-Mertens E. Stellingaaufstand; Bleiber W. Politische Macht.
30 Herrmann I. Sozialdkonomische Grundlagen.
91 Lange E. Botanische Beitrage zur mitteleuropaischen Siedlungsgeschichte. Berlin, 1971; Gringmuth-Dallmer E. Die Entwicklung der friingeschichtli-chen Kulturlandschaft auf dem Territorium der DDR unter besonderer Be-riicksichtigung der Siedlungsgebiete. Phil. Diss. (A), AdW. Berlin, 1975 Ms).
32 Donat P. Haus, Hof und Dorf in Mitteleuropa vom 7.—12. Jh. Archaologi-sche Beitrage zur Entwicklung und Struktur der bauerlichen Siedlung. Phil. Diss. (B), AdW. Berlin, 1976.
33 Eggert W. 919 — Geburts- oder Krisenjahr des mittelalterlichen deutschen Reiches? — ZfG, 1970, H. 1, S. 46—65; Idem. Zu Kaiser- und Reichsgedanken des Notker Balbulus.— In: Philologus, 1971, Bd. 115, S. 71—80; Idem. Das ostfrankisch-deutsche Reich in der Auffassung seiner Zeitgenossen. Berlin, 1973 (Forschungen zur mittelalterlichen Geschichte, Bd. 21).
192
Проблемы феодализма в историографии ГДР
левской властью и феодалами покоились в этом немецком феодальном государстве X в. на системе господства-подчинения, в основе которой лежали вассальные и ленные отношения. Тем самым Бартмус выступил против концепции буржуазных историков, в первую очередь В. Шлезингера и И. О. Плассманна, согласно которой господствующая роль в этих отношениях принадлежит в рассматриваемый период дружине и «германской линии» 34.
Однако политически значимая теория империи и королевской власти возникла в Германии только в период борьбы за инвеституру. Представление об ограниченном рамками немецкого языка феодальном государстве немецкой нации сложилось в ходе борьбы реформированного папства и правителей империи за преобразование взаимоотношений между государством и церковью н преобразование государства. Лишь Вормсский конкордат создал условия, при которых германское королевство выступало в государственном и церковном праве как замкнутое политическое тело внутри империи. В раннефеодальный период, как показал Э. Мюллер-Мертенс35 36, территории отдельных племен, а наравне с ними и Лангобардское королевство в Италии, рассматривались как структурные единицы всеохватывающего имперского союза.
Идеологические предпосылки империи Штауфенов в ходе столетней борьбы между королевской властью и церковью были выявлены Г. Кохом в работах, посвященных обоснованию господства центральной власти в Германии в XI—XII вв. Эти работы являются, по-видимому, завершающими исследованиями в данной области эв.
Анализ концепций империи в названный период показал тесное переплетение в них политики и идеологии. Он позволил по-новому поставить вопрос о возникновении и развитии немецкого феодального государства и дать в корне иные ответы на вопрос о феодальном государстве в Германии и времени его возникновения. Распространению полученных выводов в широких кругах интересующихся историческими проблемами читателей был посвящен ряд популярных изданий 37. О том, что это соответствовало
34 Bartmufi H.-J. Konigtum und Feudaladel. Zum Wesen der Bindungen in-nerhalb der herrschenden Klasse im Rahmen der Herrschaftsordnung im fruhfeudalen deutschen Staat des 10. Jh.— JbGF, Berlin, 1977, Bd 1.
35 МйИег-Mertens E. Regnum Teutonicum. Aufkommen und Verbreitung der deutschen Reichs- und Konigsauffassung im friiheren Mittelalter. Berlin, 1970 (Forschungen zur mittelalterlichen Geschichte, Bd 15).
36 Koch G. Auf dem Wege zum Sacrum Imperium. Berlin, 1972 (Forschungen zur mittelalterlichen Geschichte, Bd 20). См. также: Topfer B. Reges provinciates. Ein Beitrag zur staufischen Reichsideologie unter Kaiser Friedrich I.—ZfG, 1974, H. 12, S. 1348—1358.
37 Epperlein S. Karl der GroBe. Eine Biographic. Berlin, 1971 (5. Aufl. Berlin, 1975); Werner E. Zwischen Canossa und Worms. Staat und Kirche 1077—
Проблемы феодализма в историографии ГДР
193
назревшей потребности, свидетельствуют быстро последовавшие друг за другом переиздания биографии Карла Великого С. Эппер-лейна и книги Э. Вернера «От Каноссы до Вормса».
Для дальнейшего постижения истории феодализма, особенно начиная с XI в., обретали все большее значение проблемы развития городов и бюргерства. В 50-х и 60-х годах исследование истории средневекового города в ГДР в значительной степени концентрировалось на исследовании истории ганзейских городов. С начала 70-х годов круг исследуемых городов и проблематика их истории расширились. И прежде всего удалось направить внимание исследователей 38 на такой основной вопрос, как роль и значение бюргерства в развитии феодального общества. Том самым в области истории были сделаны обобщающие выводы о положении города и городского населения в развитом феодальном обществе, что, в свою очередь, оказало плодотворное воздействие на дискуссию о понятии феодализма и вопросы периодизации. Так, углубилось понимание того, что только с формированием средневекового бюргерства феодализм достиг в Центральной и Западной Европе своего полного развития и расцвета. Существование городского населения и борьба горожан рассматривались в этих дискуссиях как основной критерий для того, чтобы отнести рубеж в истории немецкого народа к середине XI в.39, так как именно эти моменты в течение длительного времени стимулировали развитие производительных сил в городах и в сфере аграрных отношений, реализовали потенциальные революционные возможности народных масс и способствовали установлению товарно-денежных отношений в феодальной экономике.
Теоретические исследования и дискуссии по основополагающим вопросам о положении города и городского населения в феодальном обществе нашли свое отражение в проблематике многочисленных заседаний и в других научных мероприятиях, посвященных истории городов. Магдебургская группа исследователей провела в октябре 1972 г. рабочее заседание, посвященное вопросу «Основные тенденции в истории европейских городов XIV — XV вв.», а в ноябре 1974 г.— по проблеме «Городская община и бюргерство при феодализме» 40. Отдел по изучению феодализма при Центральном институте истории провел в апреле 1973 г.
1122. Berlin, 1973 (2 Au fl., Berlin, 1975); Bauer H. Reise in die Karolinger-zeit. Leipzig, 1974 (2. Aufl. Leipzig, 1975).
38	Laube A., Miiller-Mertens E., T6pfer B. Forachungen zur Geschichte des Mittelalters, S. 337.
39	Klassenkampf — Tradition — Sozialismus, S. 91 f. В отличие от этой периодизации Энгельберт предлагает отнести рубеж к середине X в.
40	См. протоколы под тем же названием: Н. 1—2. Hrsg. von der Forschungs-gruppe Stadtgeschichte unter der Leitung von E. Uitz. Magdeburg, 1974— 1976.
7 Средние века, вып. 42
194
Проблемы феодализма в историографии ГДР
коллоквиум (в основу его были положены тезисы, разработанные Б. Бертольдом, Э. Энгелем и А. Лаубе41) по теме «Положение бюргерства в феодальном обществе Германии до середины XVI в.» 42 и дал тем самым толчок к активизации открытой дискуссии по этому вопросу. Близким проблемам было уже уделено пристальное внимание на V съезде историков ГДР в декабре 1972 г. (в рабочей группе II), где в основу обсуждения был положен доклад, прочитанный Г. Фоглером 43.
В результате всего этого историки ГДР достигли значительного единодушия по ряду существенных вопросов. Используя результаты более ранних работ, исследователи положительно оценили выступления городских коммун против сеньоров городов и их экономические и социальные последствия. Эта борьба привела к значительному ослаблению непосредственного господства феодалов в городе и к устранению феодальных повинностей; именно поэтому движение городских коммун против сеньоров было признано революционным по своему характеру44. Тем самым была занята четкая позиция в. отношении господствующего в буржуазной историографии взгляда, согласно которому движение коммун носит эволюционный характер. Далее было признано, что всеобщий свободный правовой статус горожан, достигнутый в результате движения коммун, наряду со специфическими, основанными на простом товарном производстве отношениями, является главной предпосылкой формирования средневекового бюргерства. Из этого были сделаны дальнейшие выводы по вопросу о положении города и городского населения в феодальном обществе. Эти выводы сводятся к тому, что, с одной стороны, взаимоотношения внутри городской общины, сложившиеся в XII—XIII вв., нельзя считать феодальными, с другой — город в целом оставался интегрированным в феодальную систему. Поэтому такие опре-
41 Berthold В., Engel E.f Laube A. Die Stellung des Biirgertums in der deu-tschen Feudalgesellschaft bis zur Mitte des 16, Jahrhunderts.— ZfG, 1973, H. 2, S. 196-217.
42 См. краткий протокол коллоквиума в: Wiss. Mitteilungen der Historiker-Gesellschaft der DDR 1973, T1 3, S. 5—34.
41 Vogler G. Probleme der Klassenentwicklung in der Feudalgesellschaft. Betrachtungen liber die Entwicklung des Biirgertums in Mittel- und West-europa vom 11. bis zum 18. Jahrhundert.—ZfG, 1973, H. 10, S. 1182—1208.
44 См., помимо названных выше работ, также: Vogler G. Revolutionare Be-wegung und friihbiirgerliche Revolution.— ZfG, 1974, H. 4, S. 396 f.; Mag-defrau W. Stadtentstehung und revolutionare Kommunalbewegung aus re-gionaler Sicht.— ZfG, 1971, H. 5, S. 627—647; Idem. Revolutionare Kommunalbewegung und gesellschaftlicher Fortschritt im Feudalismus unter Be-riicksichtigung regionalgeschichtlicher Aspekte.— In: WZ. Bd. 21. Jena, 1972, S. 208—216; Sproemberg H. Galbert von Brugge.— In: Sproemberg H. Mittelalter und demokratische Geschichtsschreibung. Ausgewahlte Abhand-1 ungen. Berlin, 1971, S. 233* (Forschungen zur mittelalterlichen Geschichte. Bd. 18); Werner E. Zwischen Canossa und Worms, S. 39 ff.
Проблемы феодализма в историографии ГДР
196
Деления города Западной и Центральной Европы в период расцвета феодализма, как «феодальный город» и «феодальное бюргерство», столь же не соответствуют положению дел с момента возникновения движения городских коммун, как и определения «чуждый феодализму» или «антифеодальный». Вместо этого речь должна идти о городе и бюргерстве (внутри феодальной системы) 45.
Социальному положению городского населения соответствовали, как показали интенсивные исследования последних лет, посвященные союзам городов 46 и отношению городов к центральной власти и князьям начиная с XIII в.47, политическое положение и активность горожан в рамках феодального общества. Продолжающиеся исследования роли городов в возникновении сословного устройства в позднее средневековье дадут еще более отчетливое представление о специфической политической роли городской общины внутри феодального государства.
Для сравнения с развитием немецких городов были проведены исследования различных аспектов истории французских 48, испанских 49 и русских 50 городов. В дискуссии были приняты во вни-
45	Berthold В., Engel Е., Laube A. Die Stellung des Biirgertums, S. 205 f.
48	Epperlein S. Stadtebiinde und Feudalgewalten im 13. Jh.— ZfG, 1972, H. 6, S. 695—718; Miigdefrau W. Die Bedeutung der Volksbewegung im Thiirin-ger Dreistadtebund.— ZfG, 1973, H. 11, S. 13—1324; Schildhauer J. Charak-ter und Funktion der Stadtebiinde in der Feudalgesellschaft — vornehmlich auf dem Gebiete des Reiches.— In: Hansische Studien, III. Weimar, 1975, S. 149—170 (Abhandlungen zur Handels- und Sozialgeschichte. Bd 15); Engel E. Stadtebiinde im Reich von 1226 bis 1314 — eine vergleichende Bet-rachtung.— Ibid., S. 177—209. См. также: Engel E. Studien zu den Bezie-hungen zwischen Zentralgewalt und Stadteburgertum von der Mitte des 13. bis zum Beginn des 14. Jh. Diss. (B), AdW. Berlin, 1976 (Ms.).
47	Topfer B. Stellung und Aktivitaten der Biirgerschaft von Bischofsstadten wahrend des staufisch-welfischen Thronstreits.— In: Stadt und Stadtebiir-gertum in der deutschen Geschichte des 13. Jh. Hrsg. von B. Topfer. Berlin, 1976, S. 13—62; Engel E. Beziehungen von Konigtum und Stadtebiirger-tum unter Wilhelm von Holland (1247—1256).— Ibid., S. 63—107; Hoyer S. Biirgertum und Reform des Reiches vom 13. bis 15. Jh.— In: Haupttenden-zen der europaischen Stadtgeschichte. H. 2, S. 115—125; Czok K. Zum Verhaltnis von Territorialstaat und Stadtentwicklung in Deutschland im 14. und 15. Jh.— Ibid., S. 105-114.
48	Uitz E. Einige Probleme der Volksbewegungen in Frankreich 1356—1358.— WZ (Magdeburg), 9/1972, S. 78—94; Idem. Die europaischen Stadte im Spatmittelalter. Haupttendenzen der Entwicklung der Stadt und der Stadt-Land-Beziehungen von der zweiten Halfte des 13. bis zum Ausgang des 15. Jh.— ZfG, 1973, H. 4, S. 400—425.
49	Papke E. Probleme der Entwicklung der spanischen Stadt im 13.—15. Jh. (dargestellt am Beispiel Barcelonas).—WZ (Magdeburg), 8/1971, S. 712— 724; Idem. Zum Charakter des Grundbesitzes in den spanischen Stadten des hohen und spaten Mittelalters.—WZ (Magdeburg), 11/1974, S. 95—98; Idem. Die Bedeutung der Stadtebiinde im feudalen Spanien (Kastilien).— Ibid., S. 389-412.
30	Bend)us I. Die Entwicklung und die Leistungen der friihen sowjetischen Historiographie zur russischen Stadtgeschichte.—WZ (Magdeburg), 11/1974,
7*
196
Проблемы феодализма в историографии ГДР
мание различные точки зрения советских исследователей в этой области по вопросу о месте города в феодальном обществе и социальной структуре средневекового бюргерства 51. Сравнительное исследование52, посвященное политической роли населения сирийских городов X—XII вв., позволило отчетливее представить себе основные тенденции развития городов этого региона, развития, которое являло собой лишь начатки коммунального движения и, следовательно, не могло привести к формированию прочного городского населения,— а тем самым лучше понять особенности развития средневекового города большей части Европы. Сравнительные исследования в области истории европейских городов, выходящие за пределы традиционных европейских рамок этой проблемы, должны и впредь оставаться в сфере внимания марксистских исследователей ГДР, занимающихся историей городского строя.
Если в оценке движения коммун и положения средневековой городской общины в феодальном обществе Западной и Центральной Европы в значительной степени достигнуто единодушие, то мнения по вопросу о социально-экономических категориях применительно к состоянию средневекового бюргерства и интерпретации его внутренней структуры по-прежнему сильно расходятся. Существует, правда, общепризнанное положение, согласно кото рому городское население было, с одной стороны, сильно дифференцировано и никогда не совпадало полностью с населением города в целом, но вместе с тем «город» часто выступал как относительно сплоченное единство внутри феодального общества. Различия в мнениях по вопросу, составляют ли купцы и ремесленники один класс, так и не были окончательно устранены. Ряд исто-
s. 186—203; Idem. Zum Problem der Eigentumsverhaltnisse und zur Frage der Gemeindebildung in der russischen Stadt im 14. und 15. Jh.— Ibid., S. 98—102; Widera S. Das Stadtewesen in der vormongolischen Rus’.— JbWG, 1973, T1 1, S. 113—131; Idem. ВI ii bender Handel und bluhendes Hand-werk in der vormongolischen Rus’.— JbWG, T1 3, 1974, S. 209—212; Epper-lein S. Zur Geschichte der mittelalterlichen Stadt in West- und Osteuropa. Beinerkungen zu B. Widera. Das Stadtewesen in der vormongolischen Rus’.— JbWG, 1973, T1 2, S. 223—229; см. также: Idem. Die Anfange des friihmittelalterlichen Stadtewesens in Polen im Lichte der erzahlenden Quellen.— JbWG, 1970, T1 4, S. 159—181.
91 Mohr H. Zur Diskussion um den Klassencharakter des mittelalterlichen Stadtebiirgertums.— GS, 1973, H. 5, S. 458—461; Kuttler W. Zum Problem der Anwendung des marxistisch-leninistischen Klassenbegriffs auf das mit-telalterliche Stadtebiirgertum.— ZfG, 1974, H. 6, S. 605—615; Topfer B.— In: Stadt und Stadtebiirgertum, S. 8 ff.
52 Hoffmann G. Zum Problem der Klassenstruktur in der feudalen arabisch-islamischen Stadt und seiner Relevanz fur die vergleichende Forschung.— In: Asien-Afrika-Lateinamerika, 1974, H. 2, S. 276—286; Idem. Kommune oder Staatsbiirokratie. Zur politischen Rolle der Bevolkerung syrischer Stadte vom 10. bis 12. Jahrhundert. Berlin, 1975 (Forschungen zur mittelalterlichen Geschichte, Bd 23).
Проблемы феодализма в историографии ГДР
197
риков полагает 53, что состоящее преимущественно из купцов и ремесленников городское население XII—XIII вв. конституировалось как не основной класс (Nebenklasse) феодального общества, и этот класс существовал и действовал в рамках постоянной стабильной взаимосвязи простого товарного производства и его циркуляции внутри города. Это простое товарное производство в городе было в значительной степени свободно от феодальной эксплуатации. К экономическим предпосылкам существования городского населения как не основного класса присовокупились территориальные, политические, правовые, идеологические и культурные факторы, под действием которых представители мелкого, несельскохозяйственного производства и торговли выделялись из сферы феодальных отношений. По мнению сторонников этой точки зрения, к различным группировкам внутри городского населения может быть применено понятие социального слоя. Этому противопоставлялось указание54, что между ремесленниками и купцами существовало резкое различие, как по характеру и величине их имущества, так и по занимаемому ими месту в процессе производства, и что средневековое бюргерство экономически было еще в значительной степени связано с феодальным способом производства. Если в одном случае акцент ставился на гетерогенность, а не на общность, на связь с феодальными отношениями, а не на специфику бюргерской собственности и отношений обмена, и поэтому отвергалась правомерность применения к бюргерству понятия класса, то в другом случае признавалось относительное единство населения средневековых городов, которое определяется как «сословие» 55 56.
К дальнейшим основополагающим и наиболее разработанным в марксистской историографии ГДР вопросам в области городского строя относится в первую очередь история Ганзы, самого большого и значительного союза городов в средневековой Европе. На исследование Ганзы оказала серьезное воздействие деятельность Рабочей группы по изучению Ганзы при Обществе историков ГДР, которая с момента ее основания в 1955 г. и до настоящего времени организовала и провела 20 ежегодных заседаний. На заседаниях 1970—1975 гг.5’ были затронуты выходящие за рамки
53 См.: Kiittler W. Anwendung.
54 Fritze К. Eigentumsstruktur und Charakter des mittelalterlichen Stadtebur gertums.— ZfG, 1974, H. 3, S. 331—337.
5S Topfer B.— In: Stadt und Stadteburgertum. S. 10, Anm. 9.
56 Результаты этих научных заседаний частично опубликованы в сб.: Nene Hansische Studien, Hrsg. von К. Fritze, E. Muller-Mertens, J. Schildhauer und E. Voigt . Berlin, 1970 (Forschungen zur mittelalterlichen Geschichte, Bd. 17); Hansische Studien III. Burgertum — Handelskapital— Stadtebiin de. Hrsg. von K. Fritze, E. Miiller-Mertens und J. Schildhauer. Weimar, 1975 (Abhandlungen zur Handels- und Sozialgeschichte, Bd 15).
198
Проблемы феодализма в историографии ГДР
Ганзы общие проблемы истории городов в средние века и в переходный период от феодализма к капитализму.
Исследователи Ганзы уделили особое внимание характеру и сущности Ганзы; по этому вопросу среди историков-марксистов также существуют различные мнения. Так, И. Шильдхауэр и К. Фрице рассматривают Ганзу как союз городов, тогда как |К. Ф. Олехповиц видел в ней свободное, феодальное по своему характеру сообщество объединенных купцов, ведущих заморскую торговлю. Новый импульс к продуктивной дискуссии по всей этой проблематике был дан развивающимся сравнительным изучением средневековых союзов городов в различных регионах Европейского континента, в будущем особое внимание должно быть уделено итальянским городам. В результате подобных сравнений был сделал вывод, что Ганзу также следует считать союзом городов, который, подобно другим городским союзам, был по своим внешним и внутренним функциям организацией, защищавшей интересы горожан, орудием власти господствующего слоя городского населения 57. Впрочем, надо сказать, что и этот союз городов претерпел в ходе своего развития значительные изменения в своей внутренней сплоченности, своей организации и своей дееспособности. Это отчетливо показали прежде всего исследования таких выдающихся событий в ганзейской истории, как Штральзундский (1370 г.) 58 * * * и Утрехтский мир (1474 г.) и.
Результаты, к которым пришли в течение последних 20 лет исследователи ганзейской истории в разных странах, были обобщены И. Шильдхауэром, К. Фрице и В. Штарком в первой марксистской общей истории Ганзы, рассчитанной на широкий круг читателей “°. К тому же были закончены или продолжены важные публикации источников81.
Заслуживают внимания и исследования ряда других проблем в области истории городов. Это относится в первую очередь к трудам, посвященным народным движениям в городах, особенно
57 Schildhauer J. Charakter und Funktion der Stadtehanse.— In: Wiss. Mit-teilungen der Historiker-Gesellschaft der DDR. 1974, T1 1, S. 32—49; Idem. Stadtebiinde.
58 Fritze K. Die Bedeutung des Stralsunder Friedens von 1370 — ZfG, 1971, H. 2, S. 194—211; Idem. Stralsund 1370.— In: Greifswald-Stralsunder Jb. Bd. 10, 1972-73, S. 73—80.
»• Stark W. Der Utrechter Frieden von 1474 zwischen der Hanse und England.— ZfG, 1971, H. 7, S. 891—903.
•° Schildhauer J., Fritze K., Stark W. Die Hanse. Berlin, 1974 (2. Aufl. Berlin, 1975).
•’ Lesnikov M. P. Die Handelsbiicher des hansischen Kaufmanns Veckinchu-sen. Berlin, 1973 (Forschungen zur mittelalterlichen Geschichte, Bd 19); Der Stralsunder Liber memorialis. Bearb. von H.-D. Schroeder. Weimar, 1972, T1 3, fol. 121-186, 1423-1440.
Проблемы феодализма в историографии ГДР
199
внутренней борьбе в XIII—XIV вв. в Кельне62, Магдебурге 63 и Эрфурте64. В этой связи большое внимание было уделено также социальному и политическому положению городского патрициата, его возникновению и развитию. Исследователи этих проблем выступают против чрезмерного акцентирования в буржуазной историографии ФРГ феодальных элементов в возникновении и развитии патрициата, как и против сведения борьбы внутри городов к «борьбе клик» (т. е. борьбе между различными группировками внутри Высшего слоя городского населения), что ведет к снижению роли цеховых ремесленников.
По-прежнему среди исследований по истории городов в широком значении этой проблемы определенное место занимают работы о взаимоотношениях между городом и деревней 65 *, а также по истории торговли в средние века вв. Синтез отдельных исследований взаимоотношения между городом и деревней особенно в регионе Ганзы, опубликованных в течение последних десятилетий марксистскими историками ГДР, а также Советского Союза и Польской Народной Республики, был предпринят К. Фрице.
Для лучшего понимания и подобающей оценки марксистских исследований по истории городов можно указать также ряд появившихся в последние годы больших работ по нумизматике 67 * 69. На
62 Berthold В. Soziale Differenzierung und innerstadtische Auseinanderset-zungen in Koln im 13 . Jahrhundert.— In: Stadt und Stadteburgertum, S. 229—287.
63 Uitz E. Der Kampf um kommunale Autonomie in Magdeburg bis zur Stadt-
verfassung von 1330.— In: Stadt und Stadteburgertum, S. 228—323.
®4 Miigdefrau W. Patrizische Ratsherrschaft, Biirgeropposition und stadtische Volksbewegungen in Erfurt Von der Herausbildung des ersten biirgerlichen Rates um die Mitte des 13. Jh. bis zu den innerstadtischen Auseinander-
setzungen von 1309 bis 1310.— In: Stadt und Stadteburgertum, S. 324—371. Внутренней борьбе городского населения в средние века уделено особое
внимание и в опубликованных монографиях по истории отдельных го-
родов.
69 Fritze К. Hansisches Stadteburgertum und Bauern im ostelbischen Raum wahrend des Spatmittelalters.— JbWG, 1974, T1 4, S. 203—212.
Miigdefrau W. Zum Waid- und Tuchhandel thiiringischer Stadte im spa ten Mittelalter.—JbWG, 1973, T1 2, S. 131—148; idem. Uberregionale Kontakte und Fernhandelsbeziehungen thiiringischer Stadte im spaten Mittelalter.— In: Alt-Thiiringen, 1975, Bd 13, S. 230—272; Langer E. Oberregionale merle antile Kommunikation aus der Sicht thiiringischer Hansestadte im 15. Ih.— In: Hansische Studien, III, S. 105—130.
e7 Fangler H. 700 Jahre Miinzpragung in Berlin. Berlin, 1975; Haupt W. Sachsische Miinzkunde. Text und Tafelband. Berlin, 1974 (Arbeits- und Forschungsberichte zur sachsischen Bodendenkmalpflege. Beih. 10); Krug G. Die meiSnisch-sachsischen Groschen 1338 bis 1500. Berlin, 1974 (Veroffentlichungen des Landesmuseums fiir Vorgeschichte Dresden, Bd 13). А. Зуле опубликовал 5-е изд. своей работы: Suhle A. Die deutsche Miinz-und Geldgeschichte von den Anfangen bis ins 15. Jahrhundert. Berlin, 1971; Idem. Die Miinze. Von den Anfangen bis zur europaischen Neuzeit. 3. Aufl. Leipzig, 1971.
200
Проблемы, феодализма в историографии ГДР
ряду с мелкими работами, преимущественно по вопросам поселения и городского строительства, а также археологическим и топографическим исследованиям88 89 по истории отдельных городов, некоторым городам ГДР были посвящены общие истории с момента возникновения города до периода социализма. К ним относятся среди прочих истории таких значительных в историческом, политическом и культурном отношении городов, как Мюльхаузен “9, Магдебург70 и Веймар71.
Необходимые исследования по идеологии, культуре и образу жизни средневекового бюргерства так, как они концептуально намечены авторским коллективом, возглавляемым Б. Вейселем, X. Штробахом и В. Якобейтом, в книге «К истории культуры и образа жизни трудящихся классов и слоев немецкого народа с XI в. до 1945 г.» 72, все еще остаются в области благих пожеланий. То же можно сказать и об исследовании социальной структуры, в частности низших слоев городского населения, и об экономическом развитии города в период расцвета феодализма; по всем этим вопросам опубликованы лишь немногочисленные работы за последние пять лет 73.
По сравнению с изучением истории городов и бюргерства аграрная история феодализма до 1500 г. привлекала меньшее внимание исследователей. Тем не менее значение научной разработки
88 В этой связи можно указать на исследования Р. Аулеппа: Aulepp R. Мittelalterliche Keller sagen uber die Siedlungsgeschichte von Muhlhausen.— In: Eichsfelder Heimathefte, 1973, H. 13, S. 75—79 и 3. Бертица: Bortitz S. Die mittelalterlichen Keller im Stadtgebiet von Lommatzsch.— In: Sachsische Heimatblatter, 1972, H. 18, S. 105—НО, а также на две археологические работы: Huth Е. W. Die Entstehung und Entwicklung der Stadt Frankfurt a. d. Oder und ihr Kulturbild vom 13. bis zum friihen 17. Jh. auf Grund archaologischer Befunde. Berlin, 1975; Warnke D. Wieksied-lungen an der siidlichen Ostseekiiste. Phil. Diss. (A), AdW. Berlin, 1973 (в печати).
89 Gunther G. Muhlhausen in Thiiringen. 1200 Jahre Geschichte der Thomas' Miintzer-Stadt. Berlin, 1975.
70 Geschichte der Stadt Magdeburg. Von einem Autorenkollektiv unter Le' tung von H. Asmus. Berlin, 1975.
71 Geschichte der Stadt Weimar. Hrsg. von G. Gunther und L. Wallraf. Weimar, 1975. К истории ряда городов опубликованы библиографии: Bibliographic zur Geschichte der Stadt Leipzig. Bearb. von H. Heilmann nach Vorarbeiten von E. Rothe. Hrsg. von D. Debes und M. Unger. Hauptbd. 1. Weimar, 1971; Bibliographic zur Stadt Cottbus. Bearb. von W. Drangosch. Cottbus, 1975; Grambow I. Neubrandenburg 1248—1973. Bibliographie zur Geschichte der Stadt Neubrandenburg. Neubrandenburg, 1973.
72 Опубликована в: Wissenschaftliche Mitteilungen der Deutschen Histori-ker-Gesellschaft, TI 1—3. 1972.
78 Cm.: Mdgdefrau W. Revolutionare kommunale Bewegungen und spatmitte-lalterliche Biirgerkampfe in den Stadten des Thiiringer Dreistadtebundes. Phil. Diss. (B). Jena. 1971 (Ms).; Langer E. Beziehungen thiiringischer Stad-te zur Hanse im der ersten Halfte des 15. Jh. Phil. Diss. (A), Jena, 1973 (Ms.).
Проблемы феодализма в историографии ГДР
201
этой проблемы полностью осознано, и подступы к ней нашли свое выражение в предварительных исследованиях ряда вопросов; тема коллоквиума по аграрной истории в Ростоке в 1973 г. является тому свидетельством 74. Попутно и в связи с подготовкой работы «Классовая борьба — традиция — социализм» рассматривались такие важные вопросы, как периодизация аграрной истории, анализ ее структуры, классовая борьба и диалектика дифференциации и сплоченности сельского населения.
Существенным вкладом в общую картину аграрной истории послужил очерк по культуре и образу жизни трудящихся классов и слоев 75 *; а новая книга С. Эпперлейна 7в дала общее представление об эволюции крестьянства на материале средневековых миниатюр.
В теоретической дискуссии по феодализму были, конечно, затронуты и вопросы аграрного развития раннего периода. Однако особенности аграрных отношений и связанные с ними проблемы редко привлекали к себе внимание исследователей; что же касается влияния реальной экономической деятельности на развитие общества, то этот вопрос, безусловно, не изучен должным образом. Наиболее определенно эти проблемы были поставлены в сфере земельной собственности 77. При этом — мы предвосхищаем здесь постановку проблемы для того, чтобы обосновать необходимость исследования в данной области,— анализ хозяйства вотчинного двора (Fronhof), его территориальной экспансии и качественного значения мог бы предоставить новые данные, способствующие пониманию характера процесса феодализации, а также развития городов и восточной экспансии XI—XIII вв.78
Далее, определение аграрно-исторического аспекта немецкой феодальной экспансии на восток позволило бы подчеркнуть феодальный характер производственных отношений в захваченных восточных областях и одновременно яснее представить себе связанную с формами ренты специфику внеэкономического принуждения. В какой мере труды классиков марксизма-ленинизма могут служить основой в исследованиях такого рода, становится ясно из
74 См. по этому вопросу: Muller Н.-Н.— JbWG, 1974, Т1 3, S. 321—326;
Schultz Н.~ ZfG, 1974, Н. 2, S. 219 f. См. также: Dtllwitz S. Agrarverhalt-nisse beim Ubergang voni Feudalismus zum Kapitalismus.— JbWG, 1976, H. 5, S. 579—581, а также материалы коллоквиума, посвященные народным движениям и идеологической борьбе классов в период перехода от феодализма к капитализму: «Probleme der Agrargeschichte des Feudalismus», Wilhelm-Pieck-Universitat. Rostock, 1976 (Рефераты коллоквиума).
75 См. выше прим. 72.
78 Epperlein S. Der Bauer im Bild des Mittelalters. Leipzig — Jena — Berlin, 1975.
77 Assing H. Zur Definition, S. 95—107.
78 Munch E. Strukturveranderungen der Grundherrschaft im Hochfeudalis-mus.—WZ. Rostock (в печати).
202
Проблемы феодализма в историографии ГДР
анализа переписки Маркса и Энгельса, предпринятого Ю. Кучинским 7Э.
Развитию феодального государства в период классического и позднего средневековья были за отчетный период посвящены лишь немногие работы. Из них следует прежде всего назвать общий марксистский обзор восточной экспансии немецких феодалов, содержащийся в изданном Й. Германом руководстве «Славяне в Германии» 79 80 81 82. В этой работе рассматриваются причины, движущие силы, фактическая сторона и последствия первого и второго этапа восточной экспансии немецких феодалов, для кульмипационно!! фазы которой в XII—XIII вв. характерно последовавшее за военно-политическим захватом возникновение крестьянских поселений и развитие городов па территории между Эльбой, Заалой и Одером. Й. Герман выступает против искажений буржуазной империалистической историографии, особенно резко проступающих при разработке этой проблематики.
Проблеме возникновения и развития немецкого территориального государства — центральному вопросу для истории немецкого народа — в марксистско-ленинской историографии ГДР до настоящего времени не было уделено должного внимания. Общая история территориального государства написана только на материале прусских источников и. Очерк, посвященный характеру и развитию немецкого территориального государства, принадлежит Чоку 32, специальное исследование немецкого ордена — В. Кютле-ру 83.
В течение последних лет в соответствии с имеющимися возможностями разрабатывались проблемы общей истории до конца XV в. В Университете им. Карла Маркса в Лейпциге была продолжена работа по изучению еретических учений и движений в средние века. Глубокому пониманию всех сложных изменений идеологической надстройки феодального общества в период формирования бюргерства в качестве динамического элемента прежде всего способствовали работы Э. Вернера. Пристальное внимание к диалектическому взаимодействию между антицерковной оппози
79 Kaczynski J. Zum Briefwechsel zwischen Engels und Marx.— In: Studien zu einer Geschichte der Gesellschaftswissenschaften. Berlin, 1976, Bd 3, S. 85 ff.
80 Die Slawen in Deutschland. Geschichte und Kultur der slawischen Stamme westlich von Oder und Neifie. vom 6. bis 12. Jh. Ein Handbuch. Hrsg. von J. Herrmann. Berlin, 1970—-1974, Aufl. 1—3.
81 Vogler G., Vetter K. Preufien. Von den Anfangen bis zur Reichsgriindung. Berlin, 1970 (2. Aufl. Berlin, 1973).
82 Czok K. Gharakter und Entwicklung des feudalen deutschen Territorialstaa-tes.— ZfG, 1973, H. 8, S. 925-949.
13 KUttler W, Gharakter und Entwicklungstendenzen des Deutschordensstaates in Preufien.— ZfG, 1971, H. 12, S. 1506—1529.
Проблемы феодализма в историографии ГДР
203
цией и реакцией ортодоксальной церкви позволило лучше понять сущность проблемы84. Работы Э. Вернера способствовали разработке новых точек зрения при изложении истории борьбы за инвеституру и.
Продолжалось и исследование вопросов византийской истории. Следует указать, что в Центральном институте древней истории и археологии при Академии наук ГДР были предприняты исследования по истории Византии VII в.; тем самым период, имевший решающее значение для дальнейшего специфического формирования феодальных отношений в Византийской империи, становится объектом пристального внимания8в. Проблемы поздней истории Византии исследовал К. П. Мачке, представивший весьма основательный труд о роли Константинополя во внутренней борьбе середины XIV в.87, выявив при этом неблагоприятные условия для успешной борьбы народных масс города и деревни. Вышло также посвященное тому же региону второе расширенное издание книги 3. Вернера о возникновении Османской империи в XIV—XV вв.88
Важную роль в создании широкой картины истории в марксистском понимании сыграли в большей или меньшей степени научно-популярные по своему характеру истории различных государств и народов, рассматривающие и эпоху феодализма; при этом работы Б. Брентьеса и многотомная «История арабов» посвящены
44 Werner Е. Haresie und Gesellschaft Berlin, 1975 (SB. Ak. Leipzig, Bd 117, H. 5). См. также: Werner E. Geschichte des mittelalterlichen Dualismus: neue Fakten und alte Konzeptionen.— ZfG, 1975, H. 5, S. 538—551; Idem, Spiritualismus und hetorodoxe Dialektik im 11. Jh.— In: JbG, Bd. 13, 1975, S. 7—30; idem. Piedro Damiani ed il movimento popolare del suo tempo.— In: Studi Gregoriani. Roma, 1975, v. 10, p. 289 if, а также исследование того же автора по истории еретического движения в Юго-Восточной Европе: Werner Е. Ketzer und Weltverbesserer. Berlin, 1974 (SB. Ak. Leipzig, Bd 116, H. 5).
85 Werner E. Zwischen Canossa und Worms.
88 В настоящий момент опубликована статья Г. Кепштейна: Ktipstein Н. Zur Rolle der Agrarbevolkerung in Byzanz im ausgehenden 6. und 7. Jh.— In: Die Rolle der Volksmassen, S. 187—194. См. также: Gunther R. Einige Probleme der Genesis des Feudalismus im byzantinischen Agypten.— In: Studia Coptica. Berlin, 1974, p. 67—75; Winkler S. Samaritaner und Juden unter byzantinischer Herrschaft — nach den Aussagen des Talmud.— In: Studia Byzantina, 1973, v. 2, S. 249—260.
87 Matschke K.-P. Fortschritt und Reaktion in Byzanz im 14. Jh. Konstanti-nopel in der Biirgerkriegsperiode von 1341 bis 1354. Berlin, 1971. Cm.: Idem. Zum Charakter des byzantinischen SchwarzmeerhandelS im 13. bis 15. Jh.— WZ (Leipzig) 1970, Bd 19, S. 447—458; Idem. Bemerkungen zum spatby-zantinischen Salzmonopol.— In: Studia Byzantina. 1973, v. 2, S. 37—60; Idem. Rolle und Aufgaben des Gouverneurs von Konstantinopel in der Pa-laiologenzeil. In: Byzantinobulgarica, 3. Sofia, 1970, p. 81—101.
88 Werner E. Die Geburt einer GroBmacht — Die Osmanen (1300 bis 1481). 2. (verb. u. erw.) Aufl. Berlin, 1972 (Forschungen zur mittelalterlichen Geschichte. Bd 13).
204
Проблемы феодализма в историографии ГДР
в первую очередь истории Ближнего Востока8в. Помимо этого вышла в свет история итальянской культуры89 90 91 92 и переработанное издание истории Франции 9|.
В основу теоретико-методологической разработки проблем периода перехода от феодализма к капитализму, к которому в ГДР относят время с конца XV — начала XVI в. до Французской революции 1789 г., положена в значительной степени диалектика общего и особенного, интернационального и национального. В докладах, прочитанных на заседаниях Второй рабочей группы V съезда историков ГДР в 1972 г. в Дрездене, были поставлены исследовательские проблемы первостепенной важности и обобщены на более высоком уровне проблемы, поставленные раньше и. Если Г. Фоглер в своем рассмотрении переходного периода пытался прежде всего резюмировать процесс превращения бюргерства, ведущего хозяйство капиталистического типа, в буржуазию, то Г. Шильферт вновь поднял вопрос о значении буржуазных революций XVI—XVIII вв. в мировом историческом процессе, на этот раз в первую очередь в аспекте их влияния на немецкие государства. Влиянию Нидерландской революции на Германию он посвятил отдельную работу93.
Значительное воздействие на развитие сравнительных исследований в области революционных движений оказали труды советских историков, в первую очередь А. Н. Чистозвонова 94, по-новому поставившего (с помощью стадиально-регионального метода)
89 Brentjes В. Die orientalische Welt. Von den Anfangen bis Tschinggis-Khan. Berlin, 1970 (Новое издание: 1972); idem. Die Sohne Ismaels. Geschichte und Kultur der Araber. Leipzig, 1971; Idem. Drei Jahrtausende Armenien. Leipzig, 1973; Geschichte der Araber. Von den Anfangen bis zur Gegenwart. Verf. von einem Autorenkollektiv unter Leitung von L. Rathmann. Berlin, 1971, Bd 1. (Новое издание: 1975), где рассматривается период до 1516— 1517 гг. См. также работу А. Эффенбергера, в которой нашли свое отражение исторические условия рассматриваемого автором периода: Ef-fenberger Л. Koptische Kunst. Agypten in spatantiker, byzantinischer und friihislamischer Zeit. Leipzig, 1975.
•° Zollner W. Kulturgeschichte im Prisma: Italien. Leipzig, 1971.
91 Koller H.. Topfer B. Frankreich. Ein historischer AbriB. 2. (iiberarb.) Aufl. Berlin, 1973.
92 Vogler G. Klassenentwicklung; Schilfert G. Die welthistorische Stellung der biirgerlichen Revolutionen des 16. bis 18. Jh. und ihre Auswirkungen auf die deutschen Territorien.— ZfG, 1973, H. 12, S. 1443—1463.
93 Schilfert G. Zur Geschichte der Auswirkungen der Niederlandischen Revolution auf deutsche Territorien.— ZfG, 1975, H. 1, S. 49—62. См. также: Wittman T. Das Goldene Zeitalter der Niederlande. Leipzig — Budapest, 1975 (на венгерском языке книга вышла в 1965 г.).
94 Cistozvonov A. N. Uber die 4adial-regionale de bei der vergleichen-den historischen Erforschung der biirgerlichen Revolutionen des 16.—18. Jh. in Europa.— ZfG, 1973, H. 1, S. 31—48; Чистозвонов А. И. О стадиально-региональном изучении буржуазных революций XVI—XVIII веков в Европе.— Новая и новейшая история, 1973, № 2.
Проблемы феодализма в историографии ГДР
205
методологический вопрос о взаимоотношении между стадиальной зрелостью капитализма и типом революционного движения.
Авторский коллектив второго тома по сравнительной истории революционных движений опубликованного Лейпцигской рабочей группой под редакцией А. Коссока использовал указания, содержащиеся в трудах А. Н. Чистозвонова. Важные методологические аспекты в области сравнительной истории революционных движений нового времени разработали на высоком теоретическом уровне Коссок и Марков. Они подчеркивают диалектическое отношение между характером революционного движения и характером эпохи и приходят к важному для дискуссии по вопросу о ранпебуржуазной революции выводу, согласно которому в переходную от феодализма к капитализму эпоху все революционные движения приближаются по своему характеру к переворотам буржуазно-капиталистического типа, независимо (относительно) от степени объективной зрелости буржуазии как класса.
Для перехода от феодализма к капитализму особенно важно диалектическое отношение между возникающим капитализмом и феодализмом поздней стадии развития, отношение, которое в ряде областей общественной жизни ведет к явлениям адаптации, наслоения и взаимопересечения новых и старых форм. Для этого раздела исследования также характерно стремление рассматривать социально-экономические процессы, происходящие на территориальных землях Германии, как составную часть всемирно-исторического процесса в переходную эпоху и в первую очередь исследовать, используя сравнительный метод, процесс первоначального накопления в странах Европы, различный в зависимости от того, на каких территориях и в каких регионах он происходит. Исследованию этой проблемы положено начало сборником «Генезис и развитие капитализма в России», опубликованном авторским коллективом историков СССР и ГДР95 96 97. В работе, помещенной в названном сборнике, В. Кютлер дает сравнительный анализ внешних и внутренних предпосылок возникновения поместья в Прибалтике и в России и завершает свое исследование обобщающей характеристикой первичных и вторичных (внутренних и внешних) факторов, которые в своей совокупности являют собой начало переходного периода в рамках взаимовлияния между ранним капитализмом и эволюционной адаптацией к нему позднего феодализма 87; П. Гофмап рассматривает состояние исследований
95 Studien rur vergleichenden Revolutionsgeschichte 1500—1917. Hrsg. von M. Kossok. Berlin, 1974.
96 Genesis und Entwicklung des Kapitalismus in Rutland. Studien und Beitra-ge. Hrsg. von P. Hoffmann und H. Lemke. Berlin, 1973 (Quellen und Forschungen zur Geschichte Osteuropas, Bd 17).
97 Kuttler B7. Zum Verhaltn’s von Spatfeudalismus und Genesis des Kapitalismus.— In: Genesis und Entwicklung..., S. 63—95, см. особенно S. 92 ел.
206
Проблемы феодализма в историографии ГДР
и дускуссий по вопросу о вариантах первоначального накопления на примере России в сравнении с Западной и Центральной Европой88. К. Шпадинг и А. Лаубе предложили вниманию Второй рабочей группы V съезда историков ГДР результаты своих исследований по вопросу о ранней стадии первоначального накопления в Голландии и в немецких землях89. Однако в настоящее время возможны лишь подступы к созданию типологии первоначального накопления.
Основные проблемы переходного периода от феодализма к капитализму и, следовательно, вопросы, связанные с характеристикой этой эпохи в целом, были поставлены также на II и III коллоквиуме по бюргерству в Отделе по изучению феодализма при Центральном институте истории Академии наук ГДР 10°. А. Лаубе указал па тесную связь, сложившуюся в Германии между возникающим ма1гуфактурным периодом, формированием элементов торговой и мануфактурной буржуазии и ранней буржуазной революцией начала XVI в.101 Однако специальные исследования по экономике и торговле предприняты лишь в отношении узкой области и по-прежнему посвящены главным образом состоянию торгового дела 102.
” Hoffmann Р. Zur Problem at ik der sogenannten urspriinglichen Akkumula-tion in RuBland.— Ibid., S. 154—177.
См. сообщения А. Лаубе и Г. Хейца в: ZfG. 1973, Н. 4, S. 443—446, а также: Laube A. Zu einigen Problemen des «Friihkapitalismus» in Deutschland.— In: Haupttendenzen der europaischen Stadtgeschichte, S. 94—98; затем сообщения о дискуссиях, опубликованных Б. Видера: Widera В.— Ibid., S. 90—93 и Vogler G.— Ibid., S. 98.
100	Die Stellung des Biirgertums in der deutschen Feudalgesellschaft von der Mitte des 16. Jh. bis 1789. Materialien des Kolloquiums vom 24.—25. April 1974.— In: Wiss. Mitteilungen der Historiker-Gesellschaft der DDR 1974, T1 3, S. 5—73; Hoffmann H., Miitenzwet I. Zur Stellung des Biirgertums in der deutschen Feudalgesellschaft von der Mitte des 16. Jh. bis 1789.—VZfG, 1974, H. 2, S. 190—207. Сообщение о третьем коллоквиуме см.: Oehmig S. Biirgertum und friihbiirgerlichc Revolution.— ZfG, 1976, H. 10, S. 1168—1171. Laube A. Die Herausbildung von Elementen einer Handels- und Manufak-turbourgeoisie und deren Rolle in der deutschen friihbiirgerlichen Revolution- JbGF. Berlin, 1977, Bd 1.
108	Laube A. Studien uber den erzgebirgischen Silberbergbau von 1470 bis 1546. Berlin, 1974, 2. Auf). 1976 (Forschungen zur mittelalterlichen Geschichte, Bd 22); Mittenzwei I. Der Joachimsthaler Aufstand 1525. Seine Ursachen und Folgen. Berlin, 1968. Продолжается издание X. Прешера в память Агриколы: Wilsdorf Н., Quellmalz W. Bergwerke und Hiittenanlagen der Agricola-Zeit. Erganzungsbd 1. Berlin, 1971; Georgius Agricola. De re me-tallica libri XII. Berlin, 1974; Agricola-Bibliographie 1520—1963 und Be-standsaufnahme der Werke des Dr. Georgius Agricola. Mit bibliographischen Forschungsergebnissen. Berlin, 1971. Ведущиеся П. Венцелем исследования по социальной и экономической истории Герлица позволяют надеяться на то, что будут сделаны важные выводы по вопросу о формах возникновения мануфактуры в области текстильного производства. См. по этому вопросу также: Jacob F. D. Die Gorlitzer biirgerliche Hausanlage der Spat-gotik und Friihrenaissance. Gortlitz, 1972. По истории торговли в Саксо-
Проблемы феодализма в историографии ГДР	207
В ходе дискуссии по вопросам периодизации проявилось достаточное единодушие в понимании того, что экономические и социальные изменения конца XV — начала XVI в. в их связи с раннебуржуазной революцией должны считаться основополагающими для начала периода перехода от феодализма к капитализму103.
По другим вопросам периодизации также было в значительной степени достигнуто единогласие. В историографии ГДР не подвергается сомнению значение английской буржуазной революции для всего цикла европейских революций. Однако это единодушие не распространяется на установление существенных признаков двух стадий мануфактурного периода, разделяемых английской революцией. Г. Шильферт пытается усмотреть это различие для Англии прежде всего в разном отношении между торговым и мануфактурным капиталом104, а К. Ф. Олехновиц, В. Марков, И. Миттоицвей, Г. Гофман, В. Кютлер и др. указывают на господство торгового капитала в течение всего мануфактурного периода 105.
Исключительно важной проблемой трудов по переходному периоду и вместе с тем весьма плодотворной областью исторических исследований и оживленных дискуссий оставалась история раннебуржуазной революции в Германии. Задача состоит в том, чтобы углубить марксистско-ленинское понимание истории Реформации и Крестьянской войны, определить место раннебуржуазной революции в прогрессивном историческом развитии немецкого народа и во всемирно-историческом процессе начинающегося перехода от феодализма к капитализму, исследовать конкретные социальные процессы в период 1517—1526 гг., а также дать критический анализ буржуазных концепций истории. Это охватывает многочисленные вопросы, связанные со сменой общественных формаций, а также ряд принципиальных проблем периодизации.
В решении всех этих задач историки отталкивались от дискуссий и исследований 50—60-х годов в СССР и ГДР10в. Стимулиру-
нии см.: Straub е М. Handel und Verkehr auf sachsischen StraBen zu Be-ginn des 16. Jh.— In: Sachsische Heimatblatter, H. 4, 1973, S. 182—189; Idem. Aufgaben, Moglichkeiten und Probleme einer Handelsgeschichte fur die Charakterisierung des Biirgertums beim Ubergang vom Feudalismus zum Kapitalismus.— In: Haupttendenzen der europaischen Stadtgeschichte, S. 70—78.
103	Laube A., Steinmetz M.t Vogler G. Illustrierte Geschichte der deutschen friihburgerlichen Revolution. Berlin, 1974, особенно гл. 1. См. также: Klas-senkampf — Tradition — Sozialismus, S. 129 ff. Об особом мнении Э. Энгельберта по этому вопросу см. прим. 5.
104	Schilfert G. Die welthistorische Stellung...
105	См.: Die Stellung des Biirgertums (Прим. 107) и сообщение А. Лаубе и Г. Хейца (прим. 3).
108	См. прим. 1, а также: Volz /., Brother H.-St. Der deutsche Bauer im Kias-senkampf (1470 bis 1648). Auswahlbibliographie der Veroffentlichungen in den sozialistischen Staaten aus den Jahren 1945—1972.— In: Der Bauer im
208
Проблемы феодализма в историографии ГДР
ющее воздействие оказали при этом уже в 1967 г. исследования и конференции, посвященные 450-летию Реформации, а в 1974— 1975 гг.— 450-летию Крестьянской войны в Германии. Характерным моментом была здесь растущая связь между постановкой методологических вопросов и конкретным историческим исследованием, а также рост междисциплинарных контактов. Это не в последнюю очередь проявилось в совместных заседаниях как Центральной научной конференции Академии наук ГДР в ноябре 1974 г. в Эрфурте и конференции Университета им. Карла Маркса в феврале 1975 г. в Лейпциге, так и в совместных публикациях 107. В основу работ были положены фундаментальные научные идеи Маркса, Энгельса и Ленина. В ряде исследований были вновь использованы труды, отдельные замечания и указания классиков марксизма-ленинизма по вопросам Реформации и Крестьянской войны, при этом Г. Фоглер уделил главное внимание развитию основных положений Энгельса 108, а Э. Энгельберг подчеркивал неизменность его основного понимания |09. Г. Брендлер указал на констатированную Марксом и Энгельсом аналогию между XIX и XVI вв., видя в этом ключ к пониманию отдельных обусловленных ситуацией высказываний классиков марксизма-ленинизма по истории Реформации и Крестьянской войны ио.
Стремясь глубже понять взаимоотношения между массовыми выступлениями, движимыми различными классовыми силами, и особенно отношение между народным движением и раннебуржу-
Klassenkampf. Studien zur Geschichte des deutschen Bauernkrieges und der bauerlichen Klassenkampfe im Spatfeudalismus. Hrsg. von G. Heitz, Laube A., M. Steinmetz und G. Vogler. Berlin, 1975, S. 573—603; Laube, Steinmetz, Vogler. Illustrierte Geschichte, S. 409—413.
107 Cm.: Der deutsche Bauernkrieg 1524/25. Geschichte — Tradition — Lehren (в печати); Hoyer S., Schultz H., Kinner K. Wissenschaftliche Konferenz uber den deutschen Bauernkrieg 1524/25.— ZfG, 1975, H. 4, S. 434—439; Der deutsche Bauernkrieg und Thomas Miintzer. Hrsg. M. Steinmetz. Leipzig, 1976; Brendler G., Schultz H. Konferenz zum 450. Jahrestag des deut-scnen Bauernkrieges und des Todes vom Thomas Miintzer.— ZfG, 1975, H. 8, S. 94G—949; Der arm man 1525. Volkskundliche Studien. Hrsg. von H. Strobach. Berlin, 1975; Weinhold R. Volkskultur in der Zeit des deutschen Bauernkrieges.— ZfG, 1975, H. 8, S. 949 f.; Der Bauer im Klassen-kampf; Der deutsche Bauernkrieg in Geschichte, Kunst und Literatur.— WZ (Leipzig), 1974, Bd 23, H. 6; Deutsche Kunst und Literatur in der fruh-biirgerlicnen Revolution. Aspekte — Probleme — Positionen. Berlin, 1975; Lucas Cranach. Kiinstler und Gesellschaft. Referate des Colloquiums... zum 500. Geburtstag Lucas Cranachs d. A. Hrsg. von P. Feist, E. Ullmann und G. Brendler. Wittenberg, 1973.
Ю8 Vogler G. Marx, Engels und die Konzeption einer friihbiirgerlichen Revolution in Deutschland.—ZfG, 1969, H. 6, S. 704—717; Idem. Friedrich Engels.
Engelberg E. Nochmals zur ersten biirgerlichen Revolution.
ito Brendler G. Zur Auffassung von Reformation und Bauernkrieg bei Friedrich Engels.— In: Evolution und Revolution in der Weltgeschichte. E. Engelberg zum 65. Geburtstag, Berlin, 1976, S. 247—268.
Проблемы феодализма в историографии ГДР
209
азной революцией, а также в связи с 450-летием Крестьянской войны особые усилия прилагались, с одной стороны, к тому, чтобы определить место Крестьянской войны в Германии в цепи крестьянских восстаний до и после раннебуржуазной революции, с другой — разработать вопрос об отношении Крестьянской войны к Реформации и к прочим общественным движениям тех лет. Преимущественное внимание уделялось новому качественному характеру народных движений, обусловленному начинающимся переходом от феодализма к капитализму, и особенно Крестьянской войны как кульминационной точки раннебуржуазпой революции. В ходе рассмотрения этих проблем было совместно достигнуто более полное понимание, разработана и уточнена общая концепция и усилена борьба с империалистическими и реформистскими концепциями истории 111. Разработка теоретических вопросов шла параллельно открытию и публикации источников 112 и эмпириче-
111	Der deutsche Bauernkrieg. Zum 450. Jahrestag. Hrsg. vom Komitee beim Ministerrat der DDR. Berlin, 1974; Hager K. Das Vermachtnis von 1525 wurde erfiillt. Rede auf der Festveranstaltung des Zentralkomitees der SED und des Ministerrates der DDR zum 450. Jahrestag des deutschen Bauern-krieges in Muhlhausen am. 15. Marz 1975. Berlin, 1975; Steinmetz M. Der geschichtliche Platz des deutschen Bauernkrieges.— ZfG, 1975, H. 3, S. 253— 270; Idem. Zum historischen Standort des deutschen Bauernkrieges in der Geschichte der Bauernbewegungen beim Ubergang vom Feudalismus zum Kapitalismus.— In: Der Bauer im Klassenkampf, S. 27—47; Vogler G. Re-volutionare Bewegung und fruhbiirgerliche Revolution; Laube A. Die Volks-bewegungen in Deutschland von 1470 bis 1517. Ursachen und Charakter.— In: Revolte und Revolution in Europa. Miinchen 1975, S. 84—98. (H. Z. Bei-heft 4); Idem. Der deutsche Bauernkrieg — Hohepunkt der fruhbiirgerli-chen Revolution.— In: GS, Bd 16. 1974, H. 11, S. 1000—1013; Idem. Der his-torische Platz des deutschen Bauernkrieges.— Einheit, 1975, H. 1, S. 12—. 18; Idem. Die Stellung des deutschen Bauernkrieges in der Geschichte des deutschen Volkes und im welthistorischen Prozefl.— In: Nordharzer Jb. (в печати); Brendler G. Zur Problematik des friihburgerlichen Revolutions-zyklus.— In: Studien zur vergleichenden Revolutionsgeschichte, S. 29—52; Idem. Von der Hussitenbewegung bis zum Abfall der Niederlande. Zu den Vor- und Friihformen der burgerlichen Revolution.— JbG, 1974, Bd 10, S. 9—56; Hoyer S. Zu den Ursachen des deutschen Bauernkrieges und zu Problemen seines Verlaufs.— ZfG, 1976, H. 6, S. 662— 680; Steinmetz M. Positionen der Forschung. Kritische Bemerkungen zur Bauernkriegsfor-schung in der Bundesrepublik Deutschland.— In: Revolte und Revolution, S. 115—126; Idem. Reformation und Bauernkrieg.— In: Unbewaltigte Ver-gangenheit. Handbuch zur Auseinandersetzung mit der westdeutschen Ge-schichtsschreibung. 2. Aufl. Berlin, 1971, S. 132—143. См. также рец. А. Лаубе на кн.: Wohlfeil R. Der Bauernkrieg 1524—1526.— ZfG, 1975, H. 11, S. 1333-1336.
1,2	Flugschriften der Bauernkriegszeit. Unter Leitung von A. Laube und H. L. Seiffert bearb. von. Ch. Laufer u. a. Berlin, 1975; Kobuch M.t Muller E. Der deutsche Bauernkrieg in Dokumenten. Aus staathchen Archiven der Deutschen Demokratischen Republik. Weimar, 1975; Dokumente aus dem deutschen Bauernkrieg. Beschwerden, Programme, theoretische Schrif-ten. Hrsg. u. eingel. von W. Lenk. Leipzig, 1974; An die Versaimulung ge-meiner Bauernschaft. Eine revolutionare Flugschrift aus dem deutschen
210
Проблемы феодализма в историографии ГДР
скому исследованию, хотя вместе с тем, несмотря на успехи в этой области, следует подчеркнуть, что конкретное исследование поставленных на дискуссии проблем должно стать в дальнейшем более интенсивным.
Это касается прежде всего проблемы социально-экономической основы раннебуржуазной революции, поскольку до сих пор еще не может быть дан исчерпывающий ответ на вопрос, какое влияние оказывают изменения в области экономики, приближающиеся к ранним формам капитализма, па социальные отношения нз? Для решения этого вопроса следует продолжить существующие исследования по социальной структуре города (Чок, Шилъдхауэр) и деревни (Лёше, Паннах) с тем, чтобы они хронологически охватили период раннебуржуазных революций114 и сделали предметом регионального изучения в первую очередь все достигшие соответствующей стадии развития области Германии. Только горное дело, имевшее первостепенное значение для раннекапиталистического развития в немецких землях, достаточно основательно исследовалось начиная с 50-х годов, как в обобщающих работах, где ставились теоретические вопросы, так и в серьезных специальных исследованиях, предпринятых историками и экономистами СССР и ГДР. Недавно А. Лаубе опубликовал работу об Эрцгебирге в Саксонии; в ней всесторонне изучается взаимовлияние между капиталистической эксплуатацией рудников, социальными отношениями, развитием территориальных государств и
Bauernkrieg (1525). EingeL, kommentiert u. hrsg. von S. Hoyer und B. Rudiger. Leipzig, 1975; Kaiser, Gott und Bauer. Hrsg. u. eingel. von G. Jackel. Berlin. 1975; Thomas Miintzer. Die Fiirstenpredigt. Ausgedriickto Entblofiung. Hochverursachte Schutzrede. Faksimileausgabe der Original-drucke und neuhochdeutsche Ubersetzung. Hrsg. von. M. Steinmetz. Berlin, 1975; Thomas Miintzer. Prager Manifest. Einfiihrung von M. Steinmetz; Text-geschichte von F. de Boor; Textneufassung und Ubersetzung von W. Tril-litzsch; Fiiksimiledruck und Herkunftsgeschichte von H.-J. Rockar. Leipzig, 1975; Lblzke H., Kluge R. Quellen zur Geschichte des bauerlichen Klassen-kampfes in Deutschland in Staatsarchiven der DDR (16. Jh. bis 1789).— In: Der Bauer im Klassenkampf, S. 549—572. О задачах по обнаружению и публикации источников см.: Vogler G. Bauerlicher Klassenkampf. Revo-lutioniire Tradition und historische Forschung.— In: Archivmitteihingen, 1974, Bd 24, S. 122—125. Существенный вклад в библиографию опубликованных источников по раннебуржуазной революции дает X. Клаус: Claus Н. Untersuchungen zur Geschichte des Leipziger Buchdrucks von Luthers Thesenanschlag bis zur Einfiihrung der Reformation im Herzogtum Sachsen 1517—1539. Gesellschaftswiss. Diss. (A). Berlin, 1973 (Ms.).
1,3	Cm.: Laube A. Bemerkungen zum Zusammenhang Fruhkapitalismus — friih-biirgerliche Revolution.— In: Der deutsche Bauernkrieg 1524/25 (прим. 107); Idem. Die Herausbildung von Elementen einer Handels- und Manufaktur-bourgeoisie.— In: JbGF, Berlin, 1977, Bd 1.
1,4	Для сельских местностей см. недавно опубликованную работу: Schwar-ze Е. Soziale Struktur und Besitzverhaltnisse der landlichen Bevolkarung Ostthiiringens im 16. Jahrhundert. Weimar, 1976.
Проблемы феодализма в историографии ГДР
211
классовой борьбой в 1470—1546 гг., причем особенно в период раннебу ржу азной революции 115 *.
Особое внимание было уделено действию различных классовых сил, их политическим целям, вопросу о союзниках и проблеме власти в период Крестьянской войны. Ряд исследователей занимался программой восставших крестьян. Так, удалось показать, что проблема власти не только ставилась повстанцами, но время от времени даже решалась в их пользу, что вело к созданию, правда еще недостаточно стабильных, органов власти и управления нв. Ряд региональных исследований дополняет и углубляет картину классовой борьбы крестьян в годы Крестьянской войны 117 * 119.
До настоящего времени важный для хода Крестьянской войны и ее результатов вопрос о союзе различных классов рассматривался в качестве специального предмета марксистского исследования только постольку, поскольку речь шла о роли горнорабочих ш.
В последнее время значительно возросло внимание к вопросу о роли различных слоев бюргерства в раннебуржуазной революции. Толчок этому был дан прежде всего III коллоквиумом по бюргерству, проведенным Отделом по изучению феодализма при Центральном институте истории, где в первую очередь исследовалось возникновение элементов торговой и мануфактурной буржуазии и их отношение к раннебуржуазной революции. Это послужило отправной точкой для выявления активных антифеодальных выступлений этих сил в раннебуржуазной революции
115 Laube Л. Studien (прим. 102).
п® Vogler G. Der revolutionare Gehalt und die raumliche Verbreitung der oberschwabischen Zwolf Artikel.— In: Revolte und Revolution, S. 206—231; Idem. Schlosserartikel und weltlicher Bann im deutschen Bauernkrieg.— In: Der deutsche Bauernkrieg 1524/25 (прим. 107); Hoyer S. Widerstands-recht und Widerstandspflicht in der Flugschrift «An die Versammhing ge-mayner pawerschafft» (1525).—In: Der Bauer im Klassenkampf, S. 129— 155; см. его же историческое введение в кн.: An die Versammlung gemei-пег Bauernschaft; Idem. Zu den Ursachen des deutschen Bauernkrieges; Laube, Steinmetz und Vogler. Illustrierte Geschichte, S. 289 ff. См. также: Hoyer S. Der deutsche Bauernkrieg als Forschungsgegenstand.—WZ, Leipzig, 1974, Bd 23, S. 455-466.
117 Vogler G. Ein Vorspiel des deutschen Bauernkrieges im Niirnberger Land-gebiet 1524.— In: Der Bauer im Klassenkampf, S. 49—81; Straube M. Bauer-liche Unruhen im kursachsischen Amt Altenburg wahrend des Bauernkrieges (Teilnehmer und Folgen).— In: WissenschafUiche Studien der PH Leipzig. Bd 1. 1975, S. 70-84.
1,8 Laube A. Zum Problem des Biindnisses von Bergarbeitern und Bauern im deutschen Bauernkrieg.— In: Der Bauer im Klassenkampf, S. 83—110; Idem. Zum Charakter der sozialen Bewegungen der Bergarbeiter im 15./16. Jh.— In: Protokoll einer internationalen Konferenz zur Geschichte der sozialen und revolutionaren Bewegungen der Bergleute. Banska Stiavnica — Pocuvad-lo, 1974 (в печати).
119 Laube A. Die Herausbilduug von Elementen einer Handels- und Manufak-turbourgeoisie.— In: JbGF. Bd 1, Berlin, 1977. Ср. также прим. 1.
212
Проблемы феодализма в историографии ГДР
и новых аспектов в вопросе о гегемоне и движущих силах революции, а также о том, кому она шла на пользу.
Исследования позиции различных слоев в движении городского населения были продолжены в работах, посвященных Лейпцигу, Цвиккау, Мюльхаузену, Альштедту, Магдебургу и городам Эрцгебирге120. Эти исследования подтверждают, правда, восприимчивость бюргерства к идеям Реформации, но на данной стадии еще не позволяют дать достаточно аргументированное обобщение закономерностей идеологического и политического отношения отдельных групп городского населения к раннебуржуазпой революции и к Крестьянской войне в частности.
Анализ отношения представителей знати к Крестьянской войне послужил дальнейшим вкладом в изучение социального аспекта раннебуржуазной революции i2i.
Исследование Реформации, особенно оживившееся в связи с ее 450-летием, продолжалось, а затем в связи с таким же юбилеем Крестьянской войны внимание было сконцентрировано на личности Томаса Мюнцера и на народной Реформации, представителем которой он являлся. После того как в 60-х годах был сделан существенный вклад — в первую очередь благодаря работам М. Бензинга — в понимание раннего периода жизни и деятельности Томаса Мюнцера в Тюрингии, стало возможным перейти к постановке более узких вопросов122. Исчерпывающее исследование
120 Czok К. Der Widerhall des deutschen Bauernkrieges in Leipzig 1524— 1525.— In: Der Bauer im Klassenkampf, S. 111—128; Giinther G. Bemerkun-gen zum Thema «Thomas Miintzer und Heinrich Pfeiffer in Muhlhausen».— Ibid., S. 157—182; Brauer H. Zur stadtischen Volksbewcgung vom Ausgang des groBen Bauernkrieges bis zur Mitte des 16. Jh. im Gebiet zwischen Freiberger und Zwickauer Mulde.— In: Sachsische Heimatblatter. 1969, S. 262—269; Idem. Zwickau zur Zeit Thomas Miintzers und des Bauernkrieges. [Zwickau, 1975]; Probleme der friihbiirgerlichen Revolution im Erzgebirge und seinem Vorland, Stollberg, 1975. (Monatsschrift «Der Heimat-freund fiir das Erzgebirge». Wiss. Sonderheft); Laube A. Studien, S. 214 ff.; Straube M. Die politischen, okonomischen und sozialen Verhaltnisse des Amtes Allstedt im der ersten Halite des 16. Jh. In: Allstedt — Wirkunsstatte Thomas Miintzers. Ein Beitrag zum 450. Jahrestag des deutschen Bauernkrieges. Hrsg. vom Rat der Stadt Allstedt. [Allstedt, 1975], S. 28—44; Ge~ ricke H. O. Die historischen Bedingungen und der Charakter der Volksbe-wegungen in Magdeburg wahrend der friihbiirgerlichen Revolution.— In: WZ (Magdeburg), 1970; S. 74—97; Czok K. Zur sozialdkonomischen Struk-tur und politischen Rolle der Vorstadte in Sachsen und Thiiringen im Zeit-alter der fruhbiirgerlichen Revolution.— In: WZ (Leipzig), 1975, Bd 24, S. 53—68; Czok K., Steinmetz M. Leipziger Land im Bauernkrieg. Leipzig, 1975.
121 Meyer M. Zur Haltung des Adels im Bauernkrieg. Die Politik Wilhelms von Henneberg gegeniiber Bauern, Fiirsten, Klerus und Stadten.— In: JbRegG, 1972, Bd 4, S. 200—224.
122 Cm.: Steinmetz M. Thomas Miintzer in der Forschung der Gegenwart.— ZfG, 1975, H. 6, S. 666—685; Brendler G. Zur Bedeutung biirgerlicher Radi-kalitat fiir Ideologic und Aktion Thomas Miintzers.— In: Rolle und Formen der Volksbewegung im burgerlichen Revolutionszyklus. Hrsg. von M. Kos-
Проблемы феодализма в историографии ГДР
213
отражения образа Мюнцера в литературе, начиная от современных ему авторов до Фридриха Энгельса, предпринято в большой работе М. Штейнмеца, где налицо также попытка систематизации мюпцеровской идеологии 123. В настоящее время можно считать, что исследователями определенно выявлена позиция Мюнцера в качестве идеолога плебейских слоев крайне левого крыла раннебуржуазной революции 124.
На относительную идеологическую сомкнутость лютеровской и верхненемецкой Реформации в решении основных социальных вопросов — при всей дифференцированности в трактовке теологических проблем — указал 3. Лоос 125, а в работах о светских проповедниках получила освещение существенная сторона идеологической радикализации в тот период 12в.
Многое было сделано в последние годы и по изучению культурного наследия периода раннебуржуазной революции. В работах Э. Улмана, П. Фейста, Г. Ольбриха, В. Тимма, В. Шаде, В. Хютта подробно рассмотрены качественно новые черты реалистического искусства дюреровского времени и его связь с Реформацией и Крестьянской войной, с итальянским Возрождением и гуманизмом127.
sok. Berlin, 1976, S. 1—15; Vogler G. Miintzerbild und Bauernkriegsfor-schung. Bemerkungen zu neuen Publikationen.— In: JbWG, 1974, T1 4,. S. 227—242; Prophet einer neuen Welt. Thomas Miintzer in seiner Zeit. Berlin, 1975; Drucker R., Rudiger B. Zu Thomas Miintzers Leipziger Stu-dentenzeit.— In: WZ (Leipzig), 1974, Bd 23, S. 445—453; de Boor F.— In: Thomas Miintzer. Das Prager Manifest; Muller N. Auserwahlte und Gottlose bei Miintzer. Theol. Diss. Halle, 1972 (Ms.); Brauer S. Thomas Miintzers Liedschaffen. Die theologischen Intentionen der Hymneniibertragungen.— In: Luther — Jb, 1974, Bd 41, S. 45—102; Idem. Die zeitgenossischen Dich-tungen uber Thomas Miintzer und den Thiiringer Aufstand. Theol. Diss. Leipzig, 1972.
123	Steinmetz M. Das Miintzerbild von Martin Luther bis Friedrich Engels. Berlin, 1971; Idem. Thomas Miintzer in der Forschung.
124	Brendler G. Thomas Miintzer — einer der groflten Revolutionare der deutschen Geschichte.— In: GS, 1976, H. 5, S. 426—439; Cm.: Steinmetz M. Luther und Miintzer — vorbereitende Bemerkungen.— In: WZ Leipzig, 1974,. Bd 23, S. 433—444.
125	Loop S. Der friihe Martin Butzer. Ideologic und revolutionare Wirklichkeit in der Zeit von Reformation und Bauernkrieg.—In: JbG, 1974, Bd 10, S. 57—119.
126	Streubel II.-G. Untersuchungen zur Wirksamkeit der Redner in der Bauern-bewegung vom Vorabend der Reformation (1476) bis zum Beginn des Bauernkrieges. Phil. Diss. Jena, 1970 (Ms.). См. также: Idem. Des Bauern Wort in des Bauern Kampf. Die Wirkung der Rede in den Volkserhebungen der friihbiirgerlichen Revolution. Jena, 1975.
127	Ullmann E. Bauernkrieg und bildende Kunst.— In: WZ Leipzig, 1974,. Bd 23, S. 467—479; Albrecht Durer. Zeit und Werk. Eine Sammlung von Beitragen zum 500. Geburtstag von Albrecht Durer. Hrsg. von E. Ullmann, G. Grau und R. Behrends. Leipzig, 1971; Albrecht Diirer. Kunst im Aufbruch. Vortrage der kunstwissenschaftlichen Tagung zum 500. Geburtstag von Albrecht Diirer. Hrsg. von E. Ullmann. Leipzig, 1972; Lucas Cranach. Kunst-
214	Проблемы феодализма в историографии ГДР
Ряд работ вышел в свет в связи с Международным годом Коперника 12в.
Фактором, формировавшим в значительной степени культуру и духовную жизнь того времени, являлся, наряду с Реформацией и хронологически предшествуя ей, гуманизм. Этим объясняется, что гуманизм оказался излюбленной темой исследователей в области идеологии, в первую очередь в работах Г. Энтнера 12в. Обобщающую характеристику гуманизма и его отношения к Реформации дал М. Штейнмец, выявивший по существу буржуазный характер этого духовного феномена 13°. Важные исследования были предприняты и в области других общественных наук 131.
В целом существенным прогрессом в исследовании раннебур-жуаэной революции и Крестьянской войны в частности можно считать то, что усилия в этой области были направлены на выявление всех сторон классовой борьбы и активности народных масс, на более дифференцированное понимание программы восставших, революционного характера общественной борьбы и взаимовлияния Реформации и Крестьянской войны. Проделанная в этом направлении работа позволила дать ряд различных по своему харак-
ler und Gesellschaft; Hdtt W. Deutsche Malerei und Graphik der friihbur-gerlichen Revolution. Leipzig, 1973.
128	Nicolaus Copernicus. Akademische Festschrift aus AnlaB der 500. Wiederkehr des Geburtstages von Nicolaus Copernicus. Hrsg. vom. Copernicus-Komitee an der Akad. der Wiss. der DDR. Berlin, 1973; Nicolaus Copernicus 1473 bis 1973. Das Bild vom Kosmos und der Copernicanischen Revolution in den gesellschaftlichen und geistigen Auseinandersetzungen. Berlin, 1973 (Studien zum Copernicus-Jahr 1973. Hrsg. von J. Herrmann); Klimaszews-ky G., Mielke H. Nicolaus Copernicus’ bahnbrechendes Werk.— Einheit, 1973, H. 2, S. 211—218; Vogler G. Copernicus in den geistigen Auseinandersetzungen seiner Zeit.— ZfG, 1973, H. 6, S. 637—655; Wollgast S. Nicolaus Copernicus. Zu seiner Leistung und Philosophic.— DZPh, 1973, H. 4, S. 439— 453; Meifiner H. Die okonomischen Forschungen des Nicolaus Copernicus.— In: Wirtschaftswissenschaft, 1973, H. 2, S: 229—234.
129	Entner H. Zum Dichtungsbegriff des deutschen Humanismus.— In: Gnmd-positionen der deutschen Literatur im 16. Jahrhundert. Berlin — Weimar, 1972, S. 330—398.
130	Steinmetz M. Der deutsche Humanismus. Seine historische Bedeutung.— In: Albrecht Durer. Zeit und Werk, S. 25—40.
131	Kolesnyk A. Probleme einer philosophiegeschichtlichen Einordnung der Lehre Thomas Muntzers.— DZPh, 1975, H. 4, S. 583—594; Wollgast S. Tradition und Philosophic. Uber die Tradition in Vergangenheit und Zukunft. Berlin, 1975; Idem. Der deutsche Pantheismus im 16. Jh. Sebastian Franck und seine Wirkungen auf die Entwicklung der pantheistischen Philosophic in Deutschland. Berlin, 1972; Lehmann H. Okonomische Erkenntnisse aus der Zeit der friihburgerlichen Revolution.— Wirtschaftswissenschaft, 1975, H. 7, S. 1019—1037; Rudolph G. Thomas Muntzers sozialokonomische Kon-zeption und das Traditionsbewufitsein der sozialistischen Arbeiterbewe-gung.— DZPh, 1975, H. 4, S. 558—569; Spriewald I., Schnabel H. u. a. Grund-nositionen der deutschen Literatur im 16. Jahrhundert. Berlin, 1972; Winkler H. Der Wortbestand von Flugschriften aus den Jahren der Reformation und des Bauernkrieges. Berlin, 1975.
Проблемы феодализма в историографии ГДР
216
теру обобщающих исследований. Вслед за опубликованной в рассматриваемый период повой работой общего характера Бепзинга и Хойера 132 недавно вышли обобщающие труды по истории военного дела в годы Крестьянской войны 133, научно-популярное изложение событий Крестьянской войны 134 и большая «Иллюстрированная история раннебуржуазной революции в Германии» Лаубе, Штейнмеца и Фоглера 13S.
Центральным вопросом дискуссии, посвященной следствиям раннебуржуазной революции в Германии, стал вопрос о ее влия-ни. Так, Э. Энгельберг и Г. Брендлер 136 в отличие от авторов книги «Классовая борьба — традиция — социализм» и авторов «Иллюстрированной истории раннебуржуазной революции в Германии» видят всемирно-историческое значение немецкой раннебуржуазной революции прежде всего в ее реформаторском компоненте. Крестьянская война является, по их мнению, критической точкой, кульминацией и поворотом революции, а не ее завершением. На это возражают Г. Фоглер и А. Лаубе137 138, утверждая, что антифеодальное массовое движение — конститутивная составная часть революции и поражение народных масс в Крестьянской войне принципиально решило исход революции, даже несмотря на то, что реформационное движение достигло известного успеха и вплоть до 30-х годов продолжало в ряде городов существовать в виде народного движения.
В конечном итоге можно сказать, что в связи с 450-летием Крестьянской войны революционное наследие раннебуржуазной революции впервые со времен Маркса и Энгельса стало объектом пристального внимания. Стало очевидно, какую важную роль в выявлении революционных традиций Крестьянской войны сыграло революционное рабочее движение Германии. Одновременно стало возможным открыть интересные явления, высказать ряд соображений и установить новые факты в области литературы и искусства, а также показать весь объем рецепции,зв.
132 Sensing М., Hoyer S. Der deutsche Bauernkrieg 1524—1526. Berlin, 1965 (3. Auf!., Berlin 1975).
133 Hoyer S. Das Militarwesen im deutschen Bauernkrieg 1524 bis 1526. Berlin, 1975; Idem. Das Gefecht bei Schladming im deutschen Bauernkrieg.— In: Militargeschichte, 1973, H. 3, S. 340—348; Bewaffnung und militarische Organisation im deutschen Bauernkrieg.— GS, 1975, H. 2, S. 97—104.
is* Vogler G. Die Gewalt soil gegeben werden dem gemeinen Volk. Der Deutsche Bauernkrieg 1525. Berlin, 1975.
См. прим. 103.
1зв Engelberg E. Nochmals zur ersten biirgerlichen Revolution; Brendler G. Von der Hussitenbewegung.
is? Vogler G. Friedrich Engels, особенно S. 455 и след.; Laube A. Der deutsche Bauernkrieg — Hohepunkt der fruhbiirgerlichen Revolution, особенно S. 1008 и след.
138 Bartel H. Der deutsche Bauernkrieg in der Tradition der revolutionaren Arbeiterbewegung.— ZfG, 1975, H. 2, S. 133—151; Idem. Die revolutionary
216
Проблемы феодализма в историографии ГДР
Для периода, начало которого относится к середине XVI в. и для которого в определенной степени характерны тенденции к регрессу, основное значение имело продолжение исследования в области экономики и социальной истории, относящееся, правда, преимущественно к поздней стадии в истории Ганзы. Преимущественное внимание к этой теме наметилось еще до 1970 г. с появлением ряда монографий, посвященных этой проблеме139.
Исследование отдельных вопросов в области истории Ганзы позднего периода было продолжено в работах В. Штарка14°, К. Шпадинга ш, К. П. Цельнера142 и Г. Лангера143.
Главная задача исследователей позднего периода ганзейской истории состояла в том, чтобы с помощью специальных и сравнительных работ, прежде всего по экономической и социальной истории на территории, примыкающей к Северному и Балтийскому морям, получить более ясное представление о сложной проблематике перехода от феодализма к капитализму в этих регионах Европы. Существенно важным было при этом конкретнее понять значение прогрессивных потенций Ганзы в качестве специфической формы организации «чистого» торгового капитала (К. Маркс) и определить их границы, а также выделить из всей совокупности факторов, в конечном итоге приведших к упадку Ганзы, факторы, сыгравшие в этом процессе первостепенную
Arbeiterbewegung — Wahrer und Fortsetzer der Traditionen des Bauernkrieges.— Einheit, 1975, H. 1, S. 19—29. Ср. также работы В. Шмидта, П. Бертольда, К. Киннера, В. Кютлера и Г. Гертнера — In: Der deutsche Bauernkrieg 1524/25. Geschichte — Traditionen — Lehren; Wir Enkel fech-tens besser aus. Dokumente, Lyrik und Prosa zur revolutionaren Tradition des deutschen Bauernkrieges. Hrsg. von A. Abusch unter Mitarbeit von C. Wiese. Berlin — Weimar, 1975; 1525. Dramen zum deutschen Bauernkrieg. Hrsg. und mit einem Nachwort von W. Dietze. Berlin — Weimar, 1975.
139	См. названные в прим. 1 обзоры литературы.
140	Stark W. Lubeck und Danzig in der zweiten Halfte des 15. Jh. Weimar, 1973. (Abhandlungen zur Handels- und Sozialgeschichte. Bd 11).
141	Spading K. Holland und die Hanse im 15. Jh. Weimar, 1973 (Abhandlungen zur Handels- und Sozialgeschichte. Bd 12).
142	Zoellner K.-P. Vom Strelasund zum Oslofjord. Weimar, 1974 (Abhandlungen zur Handels- und Sozialgeschichte, Bd 14).
us Langer H. Stralsund 1600—1630. Weimar, 1970 (Abhandlungen zur Handels- und Sozialgeschichte, Bd 9).
144 Из числа наиболее важных исследований можно также назвать: Schild-hauer J. Der Seehandel Danzigs im 16. Jh. und die Verlagerung des Waren-verkehrs im nord- und mitteleuropaischen Raum.— JbWG, 1970, Tl. 3, S. 155—161; Idem. Zum Handel der Seestadte des suddstlichen Kiistenge-bietes in der Zeit des Beginns des Kampfes um das Dominium maris Balti-ci.— In: Entwicklungsprobleme des Feudalismus und Kapitalismus im Ost-seegebiet. Tartu, 1972, S. 21—46; Spading K. Probleme der urspriinglichen Akkumulation im hansischen Handelsgebiet.— In: Hansische Studien III, S. 131—146; Fritze K. Die progressive Rolle des hansischen Handelskapitals und ihre Grenzen.— Ibid., S. 15—34; Stark W. Lubeck und Danzig; Zoell-
Проблемы феодализма в историографии ГДР
217
Другим проблемам экономической и социальной истории этого периода не было уделено столь пристальное внимание, в результате чего до сих пор нет достаточной ясности в понимании таких вопросов, как процесс первоначального накопления после поражения раннебуржуазной революции и дальнейшая судьба достаточно развитого к началу XVI в. капиталистического производства. Правда, после выдвинутого уже ряд лет тому назад Ю. Кучинским тезиса рефеодализации основное направление общественного развития было установлено, однако это не освобождает марксистскую историографию от обязанности отнестись впредь с большим вниманием к проблеме прерывности и непрерывности развития именно в этот период.
В области аграрных отношений задача сводилась прежде всего к дальнейшему исследованию аграрной структуры в переходный период и связанных с этим проблем позднефеодального общества, выходящих за данные хронологические рамки. Отправным пунктом стала здесь дискуссия о прусском пути развития капитализма в сельском хозяйстве и его особенностях. По этому вопросу ценным вкладом явились работы Г. Хейца 14а.
В связи с 450-летием Крестьянской войны большее внимание было уделено также классовой борьбе крестьян и остального сельского населения в последующие периоды. Здесь следует в первую очередь назвать сборник «Крестьянин в классовой борьбе» Этот сборник знаменовал собой обнадеживающий прогресс в создании тесного и согласованного сотрудничества между историками СССР и других социалистических стран.
В своей совокупности исследования охватывают проблемы от антифеодальной борьбы крестьян и других слоев сельского населения в XVI в. в качестве фактора, препятствующего господству поместья или задерживающего этот процесс, до активной роли крестьян и других слоев сельского населения в Тридцатилетней войне 147. При этом главной задачей остается создание типологии
пег К-P. Strclasund; Langer И. Stralsund. См. также: Zoellner К. Р. Zum Grundbesilz tier Stadt Stralsund in der zweiten Halfte des 16. Jh.— In: WZ. Greifswald, 1972, Bd 21, S. 29—38; Fritze K. Hansisches Stadtebiirger-tum und Bauern iin ostelbischen Raum wahrend des Spatmittelalters.— In: JbWG, 1974, T1 4, S. 203—212; Olechnowitz K.-F., Egert F. Der Elbhandel mit Agrarprodukten um 1G00.— In: WZ. Rostock, 1973, Bd 22, S. 261—270; Schildhauer J. Zur Verlagerung des See- und Handelsverkehrs im nordeu-ropaischen Raum wahrend des spaten Mittelalters. Quellen und erste For-schungsergebnisse.— In: Entwicklungsprobleme des Feudalismus im Ost-seegebiet. Hrsg. von K. Silivask. Tartu, 1970, S. 5—26.
145 Heitz G. Agrarischer Dualismus, Eigentumsverhaltnisse, preufiischer Weg.— In: Studia historica in honorem H. Kruus. Tallinn, 1971, S. 303—310; Idem. Zum Charakter der «Zweiten Leibeigenschaft».— ZfG, 1972, H. 1, S. 24—30.
148 См. прим. 106.
147 Schultz H. Bauerliche Klassenkampfe zwischen friihburgerlicher Revolution und Dreifiigjahrigem Krieg.—ZfG, 1972, H. 2, S. 156—173; Langer H. Zum
213
Проблемы феодализма в историографии ГДР
классовой борьбы крестьян — вопрос, постановка которого была следствием исследований советского историка Б. Ф. Поршнева и который до сих пор является темой оживленных дискуссий 148.
В целом исторические исследования, проведенные в ГДР после VIII съезда СЕПГ и рассматривающие проблемы феодализма и переходного периода от феодализма к капитализму, характеризуются стремлением найти новые отправные пункты. Включение истории Германии в рамки общих закономерностей привело к многочисленным попыткам сравнительного исследования. Сюда относятся, безусловно, и упомянутые усилия разработать типологию значимых всемирно-исторических процессов, таких, как возникновение и развитие феодализма в качестве общественной формации, роль городов в формировании зрелого феодализма, первоначальное накопление, складывающийся цикл буржуазных революций и абсолютизм. Этап плодотворных дискуссий должен теперь смениться стадией столь же плодотворных исследований.
Перевод с немецкого М. И, Левиной
bauerlichen Klassenkampf im DreiBigjiihrigen Krieg.— In: WZ. Greifswald, 1972, Bd 21, S. 39—42; Dzuk F., Fiihrlick IL, Klos A. Ursachen, Charakter und Verlauf des Widerstandskampfes der bauerlichen Bevolkerung in den bohmischen Landern in der Periode von 1618 bis 1648. Ein Beitrag zur Rolle der Volksmassen unter den Bedingungen des DreiBigjahrigen Krieges und die Widerspiegelung der bauerlichen Bewegungen in der historischen Literatur. Phil. Diss. Dresden, 1975 (Ms.); Harnisch H. Bauerliche Klassen-kampfe im der Mark Brandenburg und im Gebiet der Stifter Magdeburg und Halberstadt im 16. und 17. Jh. Einige vergleichende Aspekte.— In: Der deutsche Bauernkrieg.— Geschichte — Traditionen — Lehren (прим. 107).
148 В немецком варианте сообщения далее следует обзор работ, посвященных развитию мануфактуры и ремесел, аграрной истории, социальным классам и слоям и классовой борьбе, а также проблемам абсолютизма и милитаризма в XVIII в. См. примечание к заглавию.
Н, И. Смоленский
ПРИНЦИП ИСТОРИЗМА В НАЦИОНАЛЬНО-ПОЛИТИЧЕСКОЙ ИСТОРИОГРАФИИ ГЕРМАНИИ XIX В.
Принцип историзма имеет важное значение для всех областей исторического знания. В статье рассматривается проблема историзма как принципа исследования в «национально-политической» историографии Германии XIX в. Речь идет прежде всего о содержании категорий, в которых выражается присущее историкам этого направления понимание историчности явлений общественной жизни, и о логике развития буржуазного историзма как принципа исследования, включая современное его состояние.
В современной буржуазной историографии проблема историзма — одна из главных в теоретических поисках историков, что вызывается необходимостью объяснения важных общественных сдвигов в современном мире. Что такое историческое мышление, какова его роль сегодня, каковы своеобразные черты собственно исторического метода исследования, что значит «исторически» — эти и другие вопросы вновь и вновь ставятся в наши дни буржуазными историками *. В этой связи они часто обращаются к немецким буржуазным историкам Ранке, Дройзену и др., находя у них отправные точки для своих поисков. Нельзя понять проблему «кризиса историзма» в буржуазной историографии ФРГ, не учитывая традиций немецкого буржуазного историзма XIX в.
Научный историзм в известной мере был подготовлен передовыми достижениями общественно-политической, философско-исторической мысли прошлого. «...Маркс сумел,— писал В. И. Ленин,— воспринять и развить дальше, с одной стороны, «дух XVIII века» в его борьбе с феодальной и поповской силой средневековья, а с другой стороны, экономизм и историзм (а также диалектику) философов и историков начала XIX века...»1 2 Важное значение проблема историзма приобрела в историко-фи
1 White Н. The Historical Imagination in Nineteenth-Century Europe. Baltimore — London, 1973, p. 18; Fischer D. H. Historians Fallacies. Toward a Logik of Historical Thought. New York — Evanston — London, 1970, p. 309; Schieder Th. Politisches Handeln aus historischem Bewufitsein.— HZ, 1975, Bd 220, H. 1, S. 4; Lubbe H. Was heifit: das kann nur historisch er-klart w er den.— In: Geschichte — Ere ignis und Erzahlung. Hrsg. von R. Ko-selleck und W. D. Stempel. Munchen, 1973; Popper K. The Poverty of Historicism. London, 1960, p. 3.
2 Ленин В. И. Поли. собр. соч., т. 25, с. 49.
220
Н. И. Смоленский
лософском мышлении XIX в., который в буржуазной историографии объявлен великим веком исторической науки3. Именно в последней трети XIX в. вводится в научный оборот термин «историзм» 4.
«Национально-политические» историки: Ранке, Дройзен, Зи-бель, Трейчке, Гейссер, Дункер и др.— представляют в целом один и тот же тип исторического мышления, применительно к которому можно говорить о сходных чертах понимания историчности явлений общественной жизни. Это понимание историчности выражается, во-первых, в признании качественного своеобразия истории по сравнению с природой. Природа, в понимании этих историков,— лишь исходный пункт деятельности человека в истории. Своеобразие истории они усматривали в сознательной и целенаправленной деятельности людей, причем главным в этой деятельности они считали то, что принадлежит к сфере отношений нравственности3. Речь идет не о морали и нравственности, регулирующих частные отношения между людьми. Категория нравственности заключает в себе представление о нравственной основе истории; согласно этому, лишь принадлежность человека к истории, государству делает его нравственным существом с присущим ему стремлением к свободе. Категория нравственности заимствована из традиций немецкого идеализма Шиллера, Гумбольдта, Канта, Гегеля, она выражает также убеждение в разумности истории в целом. Зависимость человека от истории как нравственного миропорядка, который он не может изменить произвольно, рассматривалась представителями историзма в качестве необходимого условия человеческой деятельности. В окружающих его условиях нравственного мира человек черпает представление об идеальных побудительных мотивах своей деятельности. Постановка вопроса о естественной человеческой природе, не зависящей от истории, при этом, конечно, снималась; ведь человек в понимании представителей историзма — это прежде всего наделенный гражданскими и политическими правами индивид буржуазного общества. 8
8 Schieder Th. Erneuerung des GeschichtsbewuBtseins.— In: Schieder Th. Staat und Gesellschaft im Wandel unserer Zeit. 2. Aufl. Munchen, 1970, S. 189.
4 Kluxen K. Vorlesungen zur Geschichtstheorie. Paderborn, 1974, S. 192. Cp. Vierhaus R. Geschicntswissenschaft und Soziologie.— In: Geschichte heute. Hrsg. G. Schulz. Gottingen, 1973, S. 73.
5 Sybel H. Vortrage und Aufsatze. Berlin, 1875, S. 141; Idem. Geschichte der Revolutionszeit von 1789 bis 1800, 2. Aufl. Frankfurt am Main, 1882, Bd 4, S. 9; Droysen J. G. Historik. Vorlesungen uber das Zeitalter der Freiheits-kriege, 2. Aufl., Gotha, 1886, Bd 1, S. 120: Idem. Historik. Vorlesungen fiber Enzyklopadie und Methodologie der Geschichte. Hrsg. von R. Hiibner. Munchen — Berlin, 1937, S. 345; Ranke L. Sammtliche Werke. Leipzig, 1872, Bd 23/24, S. 93 (далее — SW).
Принцип историзма в историографии Германии XIX в.
221
Фактор человеческой воли и деятельности приводит с точки зрения представителей историзма, к такому развитию истории, которое лишено постоянства законов природыв. Отсюда делались также выводы о специфике истории как науки по сравнению с естественными науками. Некоторым своеобразием отличается в этом отношении точка зрения Зибеля, ставившего в 50—60-х годах XIX в. под влиянием успехов естественных наук вопрос о необходимости сближения истории с естествознанием в отношении точности результатов исследования7. Не следует переоценивать этих элементов позитивистского подхода к оценке характера исторического знания, которое для Зибеля как по предмету, так и по методу сохраняло свою специфику по сравнению с естествознанием. Зибель, в частности, отмечал роль субъективного фактора в историческом исследовании, как не поддающегося арифметическому исчислению и препятствующего достижению математической точности результатов работы историка 8.
И. Г. Дройзен противопоставил естественнонаучное и историческое познание, полагая, что метод науки определяется ее предметом. В этой связи он подверг резкой, отнюдь не академической критике позитивизм Бокля с его стремлением подходить к решению вопросов о предмете, методе и задачах исторической науки с позиций естественнонаучного знания, которое Бокль рассматривал как эталон научного мышления вообще и с этой точки зрения подходил к оценке исторического познания. Бокль, указывал Дройзен, выбрасывал за борт свободу воли в истории *, которая у самого Дройзена не только выражает специфику истории по сравнению с природой, но и является аргументом против признания законов истории вообще. В целом понятия «история», «историческое» мыслились Дройзеном в качестве противоположности естественного, природы. Природа как область вечно повторяющегося, неизменного, воспринималась им сквозь призму категории «пространство», тогда как находящаяся в потоке вечного движения, изменения история — сквозь призму категории «время», причем в кантианском духе эти категории лишались объективного содержания и значения,0. Идеалистически трактуемую специфику исторической науки Дройзен выразил, определив историю как «науку о духе» 8 * 10 11; так было положено начало
8 Зибель Г. О закопах исторического знания. СПб., 1867, с. 9—10; Ranke L. SW. Leipzig, 1869, Bd 2, S. 5; Treitschke H. Zehn Jahre Deutscher Kampfe. Schriften zur Tagespolitik. Auswahl. Berlin, 1913, S. 159.
7 Гавриличев В. А. Теоретико-методологические основы исторических исследований Генриха фон Зибеля.— Методологические и историографические вопросы исторической науки. Томск, 1963, вып. 1, с. 134.
8 Зибель Г. О законах..., с. 16—17.
2 Droysen J. G. Historik. Vorlesungen..., S. 398—399.
10 Ibid., S. 410—411.
11 Ibid., S. 378.
222
Н. И. Смоленский
глубоко укоренившемуся в немецкой буржуазной историографии идеалистическому пониманию природы исторического знания. Этим же понятием пользовался и Трейчке, стремившийся обосновать право исторической науки оставаться всегда неточной — в смысле точности естественнонаучного знания — характером самой науки, зависящим от ее предмета. «Если бы история,— писал Трейчке,— была точной наукой, то мы были бы в состоянии раскрыть будущее государств, но это невозможно, так как мы постоянно наталкиваемся на загадку личности» *2.
Таким образом, рассматриваемым историкам присуще в целом единое понимание историчности явлений общественной жизни. Оно характеризуется, во-первых, признанием качественного своеобразия истории по сравнению с природой, обусловленного фактором свободной человеческой воли и деятельности. Второй существенный признак этого понимания в том, что оно подразумевает реальность, подверженную ничем не ограниченным изменениям во времени. Неизменные, т. е. вневременные явления, писал Дройзен, лишены истории; исторично лишь то, что принадлежит времени 12 13 14.
Научный историзм не может обойтись без признания качественного своеобразия истории по сравнению с природой. Ускорение темпов исторического развития в современную эпоху лишь подчеркивает значение подлинно исторического мышления, исторического подхода к явлениям современности, что накладывает ивой отпечаток и на понимание прошлого. Однако в немецком историзме отличие природы от истории доводится до их абсолютного противопоставления: природные явления не подвержены фактору времени, представляя собой сферу вечно неизменного, повторяющегося; истории, напротив, присуще постоянное изменение, развитие во времени. Это представление прочно укоренилось в немецкой буржуазной историографии, ему следует и поныне большинство западногерманских буржуазных историков. Разновидностью этого представления следует считать и новейшие попытки разработки так называемой теории исторического времени, согласно которой политическая и социальная деятельность, освобождаясь от естественной обусловленности, природных временных ритмов, определяется технико-индустриальными факторами, техническим прогрессом; отсюда выводится невозможность последовательно каузального объяснения динамики современных процессов развития
12 Treitschke Н. Politik. Vorlesungen gehalten an der Universitat zu Berlin. Hrsg. von M. Cornicelius, 2. Aufl. Leipzig, 1899, Bd 1, S. 6.
13 Droysen ]. G. Historik. Vorlesungen..., S. 407.
14 Koselleck R. Geschichte, Geschichten und formale Zeitstrukturen.— In: Ge-schichte-Ereignis und Erzahlung, S. 214, 221.
Принцип историзма в историографии Германии XIX в.
223
Представители немецкого историзма XIX в. исходили из того, что историю как результат человеческой деятельности можно понять и объяснить, исходя не из неизменной, абстрактной человеческой природы, а проследив развитие этой деятельности. Понять какое-нибудь событие значит, согласно этому взгляду, показать его развитие как непрерывный процесс взаимосвязанных изменений или непрерывную цепь причинно-следственных взаимосвязей. На этой основе уже невозможно было, в частности, рассматривать эпоху средневековья в качестве случайности. Отсюда вытекает также последовательное соблюдение принципа хронологии в изложении событий и отсутствие сколько-нибудь заметных проявлений проблемного анализа, который порывал бы с так называемой событийной историей; конкретно-историческое исследование основывалось па привлечении огромного по своему объему материала источников. Попять нравственный мир в его становлении и последовательности, писал Дройзен, значит понять его исторически 15 *.
Представителям историзма отнюдь не чуждо понимание исторического процесса как стихийного, в котором реализация нравственной воли личности приводит к результатам, выходящим за пределы первоначально задуманной цели. Общий ход событий не складывается, согласно этому, как совокупность реализованных частных целей. Духовная жизнь человечества не составляется, с точки зрения Ранке, из совокупности индивидуальных проявлений жизни духа, а заключена в национальных началах 1в. Невозможность предвидения будущего историки рассматриваемого направления также выводили в той или иной мере из несовпадения целей и результатов человеческой деятельности. Зибель и Трейчке высказывали ту мысль, что от действующих лиц и современников событий скрыты их глубокий смысл и значение. Тайну завершившихся событий прошлого, писал Трейчке, учатся понимать лишь, когда пройдут годы17 18. «...Так устроен мир,— утверждал Зибель,— лучшее, что нам удается, мы совершаем бессознательно и лишь будущие поколения понимают, какой цели мы служим» 1в. Эти мысли порождены ясным пониманием того, что в истории непосредственные результаты события не тождественны с отдаленными его последствиями.
Представление о том, что история совершается в иной плоскости, нежели сфера реализации частных устремлений отдельных личностей, теоретически наиболее развито у Дройзепа. Первоначально Дройзен, выдвигая тезис о несовпадении целей человече
15 Droysen /. G. Historik. Vorlesungen..., S. 345.
18 Ranke L. Weltgeschichte. Text-Ausgabe. Leipzig, 1895, Bd 4, S. 779.
17 Trettschke H. Briefe. Hrsg. von M. Cornicelius. Leipzig, 1920, Bd 3, S. 354.
18 Sybel H. Die deutsche Nation und das Kaiserreicn.— Universalstaat odor Nationalstaat. Hrsg. von F. Schneider. Innsbruck, 1941, S. 248.
224
Н. И. Смоленский
ской деятельности с ее результатами, не выходил за пределы гегелевской постановки этого вопроса. Он писал, что люди, преследуя свои цели, творят историю, хотя делают это неосознанно. Значение и масштабы их деятельности тем больше, чем выше цели, которым следует личность **. Поэтому сфера узких частных страстей и интересов личности не принадлежит миру истории. Дройзен таким образом не только в идеалистической форме выразил сущность исторического процесса, но и ставил его понимание в зависимость от способа рассмотрения событий и их оценки. «То, что ежедневно происходит в нем (нравственном мире.— Н. С,), никем не совершалось с намерением делать историю. Лишь определенный способ оценки происшедшего делает из событий (Geschafte) историю (Geschichte)» 19 20. Чем предписывается этот способ оценки? Дройзен считал, что понять события, оценить происшедшее исторически можно только в связи с дальнейшим ходом самих событий 2l. Он отметил и другую трудность и особенность исторического познания: человек, субъект истории, является одновременно и ее объектом 22. В этих положениях реально то, что глубокий смысл исторических событий можно понять только в исторической перспективе, обнажающей отдаленные, скрытые от глаз их современников последствия событий; определение значимости события, действительно, не является делом только научного мышления, поскольку оно зависит от последующего развития истории. Далее, историк не стоит над своим объектом, а является органической его частью, вследствие чего он также неспособен чисто созерцательно, пассивно относиться к предмету своего познания. Эти реальные особенности развития истории, как и существенные черты исторического познания, содержат сами по себе возможность и научного, и идеалистического их толкования: Дройзен создал идеалистическую теорию познания, представлявшую собой первую в немецкой буржуазной историографии попытку решения теоретико-познавательных проблем исторической науки с позиций крайнего субъективизма.
Представление об истории как результате человеческой деятельности было ограничено религиозно-идеалистическим мировоззрением рассматриваемых историков. Если Гегель видел в божественной идее лишь первопричину истории, развивающуюся затем по своим законам, то эти историки признавали божественное вмешательство в ход исторического развития. Идея провиденциализма играла особенно большую роль в историческом мыш-
19 Droysen J. G. Texte zur Geschichtstheorie. Hrsg. von G. Birtsch und J. Riisen. Gottingen, 1972, S. 35—36.
20 Droysen J. G. Historik. Vorlesungen..., S. 345. Idem. Texte..., S. 62—63.
21 Droysen J. G. Texte..., S. 62.
22 Ibid., S. 18.
Принцип историзма в историографии Германии XIX в.
225
лении Ранке, Дройзена, Трейчке23, хотя от нее не свободно мышление и других историков. Религиозные позиции представителей историзма неотделимы от их понимания направленности, движущих сил и характера исторического развития. Возможность предвидения будущего они отвергали, ссылаясь на провиденциальную волю, вопрос о направленности изменений, происходящих в истории, выносился ими за пределы возможностей научного познания. Об этом мы можем, утверждал Трейчке, лишь временами догадываться 2‘. Отсюда проистекало убеждение представителей историзма, что в истории существует предустановленная гармония, не оставляющая практически места для случайностей. История не игра случайностей, все происходящее в ней обусловлено необходимостью. Человеческие желания не случайны, утверждал Дройзен, и человек не подчинен в своих действиях случайности. Но необходимость, которую имеет в виду Дройзен, носит характер божественного предопределения. В нем он ищет не только высший смысл истории, но и оправдание исторической науки”. Далеко не все в конкретном объяснении событий автором «Истории эллинизма» можно свести к идее провиденциализма; с другой стороны, ее роль не ограничивается только областью наиболее общих, философских вопросов исторического развития. Еще более это характерно для Ранке. Критикуя приписанное им материалистам «мнение», что все в истории является делом случая, Ранке писал: «В решающие. моменты проявляется нечтох что мы называем случаем или роком и что является божественным предопределением»2в. Случайность, играющая важную роль в истории, теоретически отвергалась представителями историзма. Необходимость в истории они понимали как цепь взаимосвязанных и взаимообусловливающих друг друга событий, в которой каждое последующее событие связано с предыдущими.
Однако идея провиденциализма не позволяла представителям историзма выразить необходимость в истории в качестве закона в просветительской или позитивистской его интерпретации: «...нашими действиями управляют известные законы»,— писал Бокль27. Ранке, Трейчке и другие историки применяют термин «закон», однако, лишь в качестве проявления таинственных и непознаваемых сверхъестественных сил в истории. Зибель выдвинул
23	Ranke L. SW, Leipzig, 1868, Bd 7/8, S. 109; Leipzig, 1874, Bd 33/34. S. VIII;
Droysen J. G. Briefwechsel. Hrsg. von R. Hiibner. Leipzig — Berlin, 1929, Bd 1, S. 104; Idem. Texte zur Geschichtstheorie, S. 49; Trettschke H. Politik. Hrsg. v. M. Cornicelius. Leipzig, 1898, Bd 2, S. 574.
24	Treitschke H. Politik, Bd 2, S. 54—74.
25	Droysen J. G. Texte..., S. 48—49.
» Ranke L. SW, Leipzig, 1890, Bd 53/54, S. 665.
27 Боклъ Г. Способы изучения истории.— Отечественные записки, 1861, февраль, с. 395.
8 Средние века, вып. 42
226
Н. И. Смоленский
понятие нравственного закона, с неизменностью определяющей развитие истории 23 * * * * 28, но и у него речь идет о некоей метафизически понимаемой сущности духовного порядка, управляющее действиями людей и не зависящей от их воли. Мир представляется Зибелю ареной великих установленных богом естественных и нравственных законов, непрерывным развитием божественных идей29.
Объяснению событий со ссылкой на провиденциальную волк Зибель отводит гораздо меньше места, чем Ранке, но не следут ду мать, что понятие «нравственных законов» Зибеля — это то, чт( как-то возвышает его над другими представителями историзмг XIX в. или существенно отличает от них.
Религиозные убеждения представителей историзма в сочетании с влиянием на них немецкой классической философии лежат в основе их исторического идеализма, отводившего духовным идеальным факторам роль главных побудительных мотивов чело веческой деятельности. Имеется ли в виду так называемое учение об идеях Ранке, нравственный закон Зибеля или нравственные общности Дройзена — все это лишь различные формулировкЕ принципов идеализма, составляющего общую фундаментальнук основу историзма. Они осознанно развивали идеалистические взгляды на историю, выступая в качестве критиков позитивизма понимаемого ими как материализм, и материализма Маркса, воззрения которого они искажалиао. Яростным противником материализма был Дройзен, чьи лекции по методологии и энциклопедии исторической науки («Historik») задуманы как одно ш средств борьбы с позитивизмом и материализмом 31. Враждебнс воспринимая успехи естественных наук и не без оснований усматривая в них определенную опасность для идеализма в целом как и для идеалистического понимания истории, Дройзен писал: «Я соприкасаюсь здесь (в Иене.— Н. С.) с самым вредным и? всех течений, материалистически-радикальным, которое стремится превратить историю и нравственность, философию и бога в клеточный организм с обменом веществ, уподобляясь кичащемуся собой естествознанию»зг. Борьба Дройзена с позитивизмом 1 материализмом за идеалистическое понимание истории привлекает к нему взоры современных буржуазных историков ФРГ33 которые считают его одним из самых значительных представите
23 Гавриличев В. А. Указ, соч., с. 120,
29 Sybel Н. Kleine historische Schriften, 3. Aufl. Stuttgart, 1800, Bd 1, S. 17
30 Schleier H. Sybel und Treitschke. Berlin, 1965, S. 140—152.
31 Droysen J. G. Briefwechsel, Bd 2, S. 54—55.
82 Ibid., S. 120.
33 Spieler K-H. Untersuchungen zu J. G. Droysens «Historik». [West] Berlin
1970, S. 20-22.
Принцип историзма в историографии Германии XIX в.
227
лей нового исторического мышления 3\ величайшим теоретическим умом среди немецких буржуазных историков XIX в.34 35 36
Доказывал тезис о превосходстве нравственных сил над материальными отношениями в истории и Трейчке. Имея в виду буржуазную политэкономию современной ему Англии, он писал об опасности материалистического понимания всех этических и особенно политических явлений зв.
Вера в господство идеальных сил в истории отличала всех представителей историзма. Носителем идеи они считали отдельную «историческую» личность. Представление об истории как результате человеческой деятельности сведено у них к убеждению о доминирующей роли в истории отдельных «выдающихся» личностей, которые, как правило, всегда оказывались представителями господствующего класса. Равным образом соотношение свободной воли личности и исторической необходимости, имеющей сверхличный характер, было заключено в рамки отношения «выдающейся» личности и окружающих ее условий деятельности. Однако роль народных масс как подлинной движущей силы истории еще находилась вне поля зрения буржуазных историков. Немецкий историзм в этой связи не был исключением. Громкие политические деяния заслоняли для них незаметную работу миллионов, глубины социальной жизни и материальных отношений. Не существовало способов сведения индивидуального к социальному, и даже просветители, выдвинувшие понимание истории как истории культуры в противоположность политической истории, были крайне ограничены в своих возможностях показать роль народных масс в истории, отводили активную роль в ней лишь сравнительно узкому кругу лиц, а народ считали пассивной массой в руках законодателей37. В силу классовых предрассудков, связанных с их социальным происхождением и положением, представители немецкого историзма относились с пренебрежением к деятельности народных масс. «Масса,— утверждал Трейчке,— должна всегда оставаться массой», миллионы должны пахать, ковать и строгать, чтобы несколько тысяч могли исследовать, рисовать и сочинять 38. Но главная, в понимании Трейчке, сфера исторической деятельности — это политика, подлинная тайна рождения истории. Такое понимание истории неизбежно
34 Hunermann Р. Der Durchbruch geschichtlichen Denkens im 19. Jahrhundert.
J. G. Droysen, W. Dilthey, Graf P. J. von Wartenburg. Ihr Weg und ihre Weisung fiir die Theologie. Freiburg — Basel — Wien, 1967, S. 15.
35 Mommsen W. J. Die Geschichtswissenschaft jenseits des Historismus, 2. Aufl. Dusseldorf, 1972, S. 10.
36 Treitschke H. Historische und politische Aufsatze, 6. Aufl. Leipzig, 1903, Bd. 3, S. 222; Idem. Politik. Vorlesungen... Bd 2, S. 371—372; Idem. Briefe, Bd 2, S. 93-94.
97 Кос минский E. А. Историография средних веков. M., 1963, с. 184.
38 Treitschke Н. Politik. Bd. 1, S. 50, 51.
8*
228
Н. И. Смоленский
предполагает сведение истории к деятельности отдельных личностей: «Историю делают великие личности»; «...любая история — это прежде всего изображение res gestae и роли государственных мужей» 39. Так же думал Зибель: «Я разделяю мнение Трейчке: время делают великие люди. Масса ничего не создает...» м Дройзен отстаивал взгляд, согласно которому немногие выдающиеся личности господствуют, а большинство призвано им покоряться41.
Но нет личности, независимой от истории,— это не отрицал даже Трейчке, хотя и подчеркивал роль свободной воли личности в противовес роли идей; идеи сами по себе не движут политические силы вперед42. Взгляды других историков характеризовались менее выраженным волюнтаризмом. Ранний Дрой-веп стоял целиком на гегельянской точке зрения, рассматривая личность как выраженные идеи. Таков прежде всего Александр в его самом значительном труде по истории эллинизма. Последующее развитие взглядов Дройзена заключалось в отходе от взглядов Гегеля. Насколько существен был этот отход, показывает следующая мысль: «Является дешевой мудростью объяснять возвышение Бранденбурга исходя из исторической необходимости... Такого рода необходимость ничего не создает... она может быть осуществлена или остаться неосуществленной., все совершается благодаря выбору и решению, воле и действию...»49 Однако зависимость личности от окружающих ее исторических условий Дройзен не отрицал44. Вместе с тем на первом плане для него, как и для других малогерманцев45, стояла воля политически активной личности. Личность как носитель политических идей — важнейшая преобразующая сила истории; это важно было подчеркнуть в условиях активной политической борьбы за объединение Германии. В противовес «органическому развитию» воля личности наделялась способностью изменить судьбы Германии и привести ее к политическому единству. Образ такого исторического героя в лице Бисмарка нашел для малогерманцев свое реальное воплощение.
В отличие от малогерманцев Ранке несколько более сдержанно относился к возможностям индивидуальной воли в истории,
м Treitachke В. Politik. Bd 1, S. 6, 66.
40	Marcka E. Maimer und Zeiten. Leipzig, 1911, Bd 1, S. 272—273.
41	Droyaan J. G, Das Leben des Felomarschalls Grafen York von Wartenburg. Berlin, 1851, Bd 1, S. 137.
42	Treitachke B. Politik, Bd 1, S. 35.
49	Droyaan J. G. Geschichte der Preufiischen Politik. Leipzig, 1863, Bd 3, S. 185. 44 Droyaan J. G. Historik. Vorlesungen... S. 267, 342; Idem. Politische Schrif-ten. Hrsg. von E. Gilbert. Munchen — Berlin, 1933, S. 346.
45	Bduaaer L. Deutsche Geschichte vom Tode Friedrichs des GroBen bis zur Grfindung des deutschen Bundes. Berlin, 1869, Bd 1, S. 31.
Принцип историзма в историографии Германии XIX в.
229
склоняясь к признанию решающей роли объективного хода событий. Роль личности постольку становится значимой, поскольку она выражает господствующие идеи, или тенденции эпохи4в. Теоретически это несколько отличало Ранке от малогерманцев; в то же время в конкретном изображении событий он превосходил малогерманцев в отношении придворной манеры изображения истории, которая даже у них находила возражения47. У Ранке, писал Трейчке, «слишком мало узнаешь о жизни народной массы. Находишься все время среди великих людей...» 48
Развитие — центральная категория историзма; это — политическая категория в той мере, в какой в реальности политических отношений усматривалась сущность истории вообще. Воля политически активной личности, воплощенная в государственной власти, рассматривалась в качестве главной творческой силы истории, а само государство — в качестве основы непрерывности ее развития. «Государство» и «развитие» — взаимообусловливающие друг друга категории. «...Если я не ошибаюсь,— писал Ранке,— в государствах обнаруживается непрерывность жизни, которую мы приписываем человеческому роду». Династия Гогенцоллернов олицетворяет для него непрерывность исторического развития Пруссии4*. «...Государство,—утверждал Дройзен,—орган и представитель исторического развития...»50 Оно соединяет, писал Трейчке, прошлое с настоящим и будущим51. Идея континуитета — одна из основ историзма, понятие развития — важнейшая его политическая категория. В историзме выражен политический подход к действительности, причем речь идет о тождестве политической идеи, обладающей высшей нравственностью, и историкополитической действительностью. Немецкий историзм наиболее односторонне по сравнению с политической историографией XIX в. других западноевропейских стран воплощает примат политического в истории. В буржуазной историографии ФРГ это подвергается критике, хотя западногерманские историки еще далеки от того, чтобы преодолеть эту односторонность немецкого историзма. Большинство из них, с одной стороны, признает необходимость изучения социально-экономических отношений, с другой — игнорирует их определяющую роль в истории. Утверждается, однако, что историческая наука сможет противостоять разрушению ее основ, становясь социальной наукой92. *•
*• Ranke L. SW. Leipzig, 1876, Bd 23, S. V. 47 Droysen 7. G. Briefwechsel. Bd 2, S. 908. 49 Treitschke H. Politik, Bd 1, S. 144. 49 Ranke L. SW, Bd 23/24, S. 285; Leipzig, 1876, Bd 25/26, S. 387. 50 Droysen J. G. Politische Schriften, S. 144.
51 Treitschke H, Politik, Bd 1, S. 68.
52 ROsen 7. Fiir eine erneute Historik.— Denken uber Geschichte. Hrsg. von F.-E. Janosi. G. Klingenstein, H. Ludz. Munchen, 1974, S. 234.
230
Н. И. Смоленский
Понятие развития носит в историзме политический характер и лишено в целом социального содержания, но оно отнюдь не является нейтральным в социальном отношении средством познания. Связь понятия с окружающей историка действительностью существует независимо от сознания историка; такой же объективный характер носит потребность общества в познании прошлого. Отношение человека к окружающей его социальной действительности, как и понимание обществом своей исторической преемственности и своих перспектив обусловлены тем или иным Отношением к прошлому. Импульс к такому отношению исходит всегда от современности, вследствие чего он относителен, необходимость же обращения к прошлому носит абсолютный характер. В практической деятельности человек, общество, эпоха исходят от предпосылок, которые не созданы ими самими, а являются результатом предшествующего развития и подготовлены им, следовательно, коренятся в прошлом. Поэтому проблема истории «в меняющемся мире», проблема отношения человека к прошлому существует всегда; опа выходит далеко за рамки исторической науки как таковой. Нет и не может быть исторической эпохи, которая практически и духовно была бы независима от прошлого. С момента разделения общества на классы то или иное понимание прошлого стало поэтому предметом острой идеологической борьбы.
Какова же социальная функция историзма XIX в.? Он в лице рассматриваемых его представителей отличался таким подходом к изучению прошлого, который по существу был одним из средств сохранения социальной стабильности буржуазных отношений в Германии XIX в. Этому служила прежде всего идея непрерывности политических отношений, понимаемая как процесс направленных изменений от прошлого через настоящее к будущему. Самое соотношение прошлого, настоящего и будущего понималось только в качестве консервативной политической силы. В идеологии просвещения историческое знание являлось важным орудием борьбы с феодализмом и средневековьем. Просветители выступали за решительный разрыв с пим; в окружающей действительности лишь то признавалось ими достойным существования, что выдерживало проверку разумом. Возможность разрыва с прошлым допускалась в такой мере, что представлялось возможным создать новое независимо от истории, от прошлого. В этом смысле- «разумное» и «историческое» — понятия, не совпадающие по своему содержанию или даже противоречащие друг другу; «историческое» имело у просветителей и негативное содержание и значение и.
53 Renthe-Fink L. Geschichtlichkeit. Ihr terminologischer und begrifflicher Ursprung bei Hegel, Haym, Dilthey und York. Gottingen, 1968, S. 33.
Принцип историзма в историографии Германии XIX в.
231
В немецкой классической философии, возникшей в общественно-политических условиях отсталой Германии, разумное является уже неотъемлемой чертой действительности, что было определенным оправданием этих условий. В понимании представителей «исторической школы права» и романтической историографии «историческое» — это идеал, к которому должна стремиться современность в каждый данный момент ее развития. Выдвинутое Гердером понятие «органического развития» приобретает у романтиков и в «исторической школе права» консервативный и реакционный смысл: имеет право на существование только то, что является продуктом истории, результатом ее медленного, плавного, постепенного развития. Неисторично все то, что противоречит этому, следовательно, в первую очередь обязанное своим происхождением революции.
Представители историзма, включая и Ранке, не разделяли концепцию «органического развития». Историзм лишен той исключительной ориентации на прошлое, которая присуща сторонникам идеи «органического развития» истории. Это объясняется активностью их политической позиции и стремлением преодолеть раздробленность Германии и создать в ней единое национальное государство. Новое немецкое национальное государство, считал Зибель, не может быть продолжением средневекового политического устройства Германии, оно должно возникнуть лишь в результате решительного разрыва с последним54. Зибель положительно относился к учению «исторической школы права» о медленном, постепенном развитии права, которое несовместимо с произвольными в него вторжениями95. Но вместе с тем он считал, что существование определенных политических и правовых форм в течение известного времени не является само по себе основой для их увековечения, нельзя лишь порывать с ними безнравственным и произвольным образом9в. Зибель обоснованно отказывался рассматривать родо-племенные отношения и королевскую власть древних германцев в качестве зародыша более поздней государственности в Германии в средние века; он не отождествлял эти явления, находя, что между ними не существует органической взаимосвязи ”.
Дройзен понимал необходимость исторического развития как бесконечный процесс разрушения старого и создания нового, что
54 Sybel Н. Die deutsche Nation und das Kaiserreich.— Universalstaat oder Nationalstaat, S. 248.
53 Seier H. Die Staatsidee Heinrich von Sybels in den Wandlungen der Reichs-griindungszeit 1862/71. Lubeck — Hamburg, 1961, S. 61.
*8 Sybel H. Kleine historische Schriften, Bd 1, S. 375.
*7 Sybel H. Entstehung des Deutschen Konigtums. Frankfurt am Main, 1844, S. 157—159.
232
Н. И. Смоленский
предполагало также и область развития права. История, утверждал он, непрерывно создает новое право; существующее право не должно ей мешать творить новое» б8. Свое понимание развития Дройзен отграничивал, с одной стороны, от рационализма просветителей, с другой — от взглядов романтиков и «исторической школы права». Если у просветителей он не без оснований усматривал отрыв от истории, выражавшийся в конструировании политических теорий независимо от нее, то у романтиков и «исторической школы права» он находил забвение того, что история не ограничивается прошлым, а создается в настоящем и предвосхищает будущее 9*.
О «грехах» «исторической школы права», связанных с апти-кваризированием прошлого, писал Трейчке. Продолжительное изучение прошлого опасно, ибо способно привести к фатализму. Нельзя злоупотреблять понятием «органическое развитие»: то, что ретроспективно кажется необходимостью, было в момент свершения события результатом свободной воли и выбора решения в0. Речь идет, таким образом, о критике исторической школы права с волюнтаристских позиций.
Изложенное не означает, что сами представители историзма избежали ориентации — пусть менее односторонней — на прошлое. Историчными они признавали лишь те изменения, которые являются продолжением исторических традиций и плавно вытекают из прошлого. Связь с прошлым — необходимое, с их точки зрения, условие нормального хода политического развития. Революционные преобразования рассматривались как отклонения от нормы, хотя следует сказать, что в качестве средства борьбы с феодализмом и средневековьем они не всегда отвергались61. Революции предпочитался путь реформв2, развитие как эволюция — вот идеальная форма сохранения преемственпости между прошлым и настоящим. Опыт революции 1848 г. в Германии63, а также опыт Великой французской революции был истолкован в целом отрицательно. Революцию во Франции Зибель рассматривал как продолжение постепенных преобразований, начатых задолго до неев4; «пагубность» революции для пего заключалась
в® Droysen L G. Politischo Schriften, S. И, 106, 150.
»• Ibid., S. 104—105.
•° Treitschke H. Historische und politische Aufsatze, Bd 1, S. 395, 126, 396. 61 Зибель Г. История Французской революции и ее времени. СПб., 1863, т. 1, с. 123.
62 Droysen J. G. Geschichte der Preufiischen Politik, Bd 1, S. 421; Treitschke H. Deutsche Geschichte im neunzehnten Jahrhundert. Leipzig, 1927, Bd 2, S. 62.
es Зибель Г. История Французской революции..., т. 1, с. 122.
“ Гавриличев В. А. Великая французская революция в освещении малогер-мавской школы историков (50—60-е годы XIX в.).— Методологические и историографические вопросы исторической науки. Томск, 1964, вын. 2, с. 125.
Принцип историзма в историографии Германии XIX в. 233
в том, что она покинула эту прочную почву преобразований. Зибель высказывает убеждение, что революцию можно было предотвратить разумной политикой правительства ’5. Существо отношения малогерманцев к прошлому выражают его слова: кто опирается на прошлое, тому обеспечено будущее66. В этом мало-германцы не отличались сколько-нибудь существенно от Ранке.
Основой отношения Ранке к эпохе средневековья была идея континуитета. «Может показаться,— писал он,— что современность можно оторвать от прошлого; но она в каждый момент является составной его частью; неизвестность будущего не должна препятствовать тому, чтобы стоять на реальной почве современности, вырастающей из прошлого; прошлое, настоящее и будущее образуют одно единое целое...»67 Ранке отвергал представление о средних веках как о тысячелетнем перерыве в развитии культуры. С каким благожелательным отношением, восклицал он, обратился XIX век к изучению этих явлений! Но эта его симпатия уже мало что значит по сравнению с ясным осознанием невозможности возврата к средневековью: оно качественно отличается от всех других эпох, современность или будущее уже не могут породить что-либо аналогичное ему68.
Непрерывность исторического развития Ранке понимал как сохранение традиций; в этом состоит «нормальное», с его точки зрения, развитие истории. Прошлое, исторические традиции — сила, обусловливающая последующий ход событии, заключающая в себе необходимость определенной его направленности 6‘. Прошлому отводится роль консервативной силы, предупреждающей или сдерживающей развитие радикальных изменений в истории.
Апологетическое отношение к действительности характеризует рассматриваемую разновидность историзма в целом. Апологетика выражается не только в искусственной архаизации результатов исторического развития, но и в подходе к оценке прошлого с точки зрения одного и именно осуществленного варианта исторического развития. Речь идет о так называемой миссии Пруссии в Германии, согласно которой будто бы сама история предопределила ведущую роль Пруссии в деле объединения Германии уже с эпохи средневековьято.
•	5 Зибель Г. История Французской революции..., т. 1, с. 91.
*	e Sybel Н. Die deutsche Nation und das Kaiserreich, S. 260.
•	7 Ranke L. Aus dem Briefwechsel Friedrich Wilhelm IV mit Bunsen. Leipzig, 1873, S. 192—193.
*	" Ranke L. Weltgeschichte. Text-Ausgabe, Bd 4, S. 12.
«’ Ranke L. SW. Leipzig, 1876, Bd 19, S. 199.
70 Droysen J. G. Gescnichte der Preuftschen Politik. Leipzig, 1876, Bd 2, S. 659; Treitschke H. Deutsche Geschichte im neunzehnten Jahrhundert, Bd 1, S. 78; Sybel H. Die Begriindung des Deutschen Reiches durch Wilhelm I, 3. Aufl. Munchen — Leipzig, 1890, Bd 1, S. 10, 14; Ranke L. SW, Bd 25/26, S. 75.
23-1
Н. И. Смоленский
Отношение к проблеме поступательно-прогрессивного развития истории у различных представителей историзма неодинаково. Ранке отрицал прогресс; Зибель и Гейссер его признавали; Дройзен и Трейчке, хотя и пользовались понятием прогрессивного развития, не были ярко выраженными сторонниками идеи прогресса. Однако всем им присуща уверенность в будущем. Этот оптимизм отчасти имеет религиозную основу, отчасти он порожден тем, что развитие истории временно подтверждало их политические прогнозы; для малогерманцев речь шла прежде всего о реализации их политической программы, для Ранке — об окончательном, как ему казалось, поражении революционных сил. Этот оптимизм имел и теоретико-познавательную основу: убеждение в полезности изучения истории для современности, особенно для политической деятельности. Вопрос о том, способно ли изучение прошлого вскрыть смысл совершающихся в мире перемен, для представителей историзма не возникал. Причины этого, однако, заключались не в особенностях их исторического мышления, а в том, что в целом историческое развитие в их эпоху «работало» на буржуазное общество.
Особенностью взглядов многих представителей современного буржуазного историзма является то, что они утратили веру в прогресс, в смысл истории и в пользу ее изучения. Кризис историзма, о котором так часто пишут современные буржуазные историки ФРГ, они расценивают как логическое следствие исторического метода, присущего рассмотренным представителям историзма XIX в.71, но не как выражение кризиса капиталистического общества в целом. Конечно, истоки кризиса историзма усматриваются не только в состоянии исторического мышления, как такового. Опыт великих катастроф новейшей истории Европы, писал В. Й. Моммзен, потряс последние остатки веры в смысл истории72. Но даже и представители «левых», пользующиеся заимствованным в марксистской историографии понятием «кризис буржуазного общества» для определения истоков кризиса историзма, считают, что преодолеть последний можно на основе обновления методов исторического мышления73, т. е. разделяют иллюзии большинства западногерманских историков. Буржуазная историография ФРГ сохраняет элементы рассмотренных представлений историзма XIX в., несмотря на понимание кризиса «исторического» мышления74.
71 Koselleck R. Wozu noch Historie? — HZ, 1971, Bd 212, H. 1, S. 1.
72 Die Geschichtswissenschaft jenseits des Historismus, S. 24.
73 Geiss J. Kritischer Riickblick auf F. Meinecke.— HZ, 1971, Bd 212, H. 1, S. 24.
74 Ritter G. Leistungen, Probleme und Aufgaben der internationalen Ge-schichtsschreibung zur neueren Geschichte (16.—18. Jahrhundert).— Rela-tioni del X Congreso International! di Science Storiche. Firenze, 1955, v. 6,
Принцип историзма в историографии Германии XIX в.
235
Одним из средств обновления исторического мышления в буржуазной историографии ФРГ признается преодоление индивидуализации явлений в той ее форме, в какой она присуща представителям историзма XIX в. Представление о единичности исторических событий — важнейшая его черта, хотя все представители историзма так или иначе признавали сходное, повторяющееся в событиях, что обычно игнорируют буржуазные историки ФРГ. Это характерно уже для Ранке75, имя которого наиболее тесно связывается буржуазными историками с индивидуализацией явлений. Зибель признавал наличие коллективной собственности на землю в качестве исходного пункта развития аграрных отношений у народов Западной Европы в средние века7е. Очевидно, что единичный исторический феномен, лишенный в своей обособленности сходства и связи с другими, не мог стать и предметом научного познания; между тем убеждение в познаваемости явлений истории характерно для всех представителей историзма. Роль общего в действительности и в познании у них играли: исторические идеи (Ранке), нравственный закон (Зибель), нравственные общности (Дройзен) и т. д. Единичное, таким образом, оказывалось выражением общего.
Вместе с тем сущность исторических событий усматривалась в единичном, изучение которого признавалось главной задачей историка. Понятие единичного применялось не только к отдельным событиям, но и к целым историческим эпохам, государствам, нациям и т. д. Научно-историческое мышление не может обойтись без признания качественной определенности событий, но она не сводится только к их единичности; на этом пути, в частности, невозможно в полной мере определить специфичность исторических явлений по сравнению с природой. Качественная определенность событий неотделима от их сущности, которая не тождественна конкретно-исторической форме ее проявления; в конкретности не только проявляется, но определенным образом и маскируется сущность явления. Закономерное, выражающееся в истории через деятельность людей, также выступает всегда в неповторимой конкретно-исторической форме, отвлечение от которой недопустимо, если речь идет о подлинно научном изучении истории. Для представителей историзма характерно признание конкретности результатов человеческой деятельности. Событие совершается всегда, писал Дройзен, с определенной целью, а рассматривать его можно с различных точек зрения, в том числе и
р. 304; Schieder Th. Strukturen und Personlichkeiten in der Geschichte.— HZ, 1962, Bd 195, H. 2, S. 292—295; Idem. Politische Ideengeschichte.— HZ, 1971, Bd. 212, H. 3, S. 618; Pltz E. Geschichtliche Strukturen.— HZ, 1964, Bd 199, H. 2, S. 292.
75 Ranke L. SW, Bd 25/26, S. XI; Leipzig, 1875, Bd 15, S. 99, 104.
76 Sybel H. Entstehung des deutschen Konigtums, S. 30—31.
236
Н. И. Смоленский
с исторической77. Вместе с тем понятие единичного имеет смысл прежде всего по отношению к конкретно-исторической форме событии.
Ориентация представителей историзма на индивидуальное, неповторимое объясняется том, что эта разновидность историзма сложилась в качестве одного из антиподов идей универсализма и космополитизма Французской революции XVIII в. и идей просвещения 78. В социальном отношении для представителей историзма классово-буржуазные и общечеловеческие интересы уже не одно и то же; в частности, они признавали исконными и неустранимыми имущественное неравенство, противоположность между бедностью и богатством. Индивидуализация исторических событий была для представителей историзма средством борьбы с идейно-политическим влиянием Французской революции, средством обоснования «особого» пути исторического развития Германии, несовместимого с революционными преобразованиями.
Однако понятие единичного шире своего идеологического значения и выходит за пределы условий своего происхождения; оно — обозначение исторической реальности, которая всегда конкретна. Поэтому от него не может отказаться и современный буржуазный историзм, в котором имеют место и проявления индивидуализации явлений в духе историзма XIX в.79 Многие буржуазные историки ФРГ оценивают подобную индивидуализацию как крайность; вместе с тем они признают опасность антиисторизма, проявившегося в ФРГ в попытках отказа от систематического изучения конкретного хода событий80.
И все же буржуазная историография ФРГ стоит перед необходимостью иного, чем у представителей историзма XIX в., решения проблемы в целом. Необходимость эта носит в известной мере объективный, не зависящий от самих буржуазных историков характер. Речь идет о все более активном участии миллионов в сознательном историческом творчестве, в революционном преобразовании современного мира, в политике. В экономике буржу
77 Droysen J. G. Historik. Vorlesungen..., S. 394.
78 Iggers G. G. Deutsche Geschichtswissenschaft. Eine Kritik der tradilionel-len Geschichtsauffassung von Herder bis zur Gegenwart. Munchen, 1971, S. 386.
79 Oakeshott M. Experience and Its Modes. Cambridge, 1966, p. 209; Dray W. H. Philosophy of History. New York, 1964, p. 9; Marroy H.-J. Uber das historische Erkenntnis. Freiburg — Munchen, 1973, S. 185; Ritter G. Wissenschaftiiche Historic, Zeitgeschichte und «politische Wissenschaft». Heidelberg, 1959, S. 8; Hedinger H.-W. Subjektivitat und Geschichtswissenschaft. [West] Berlin, 1969, S. 303.
80 Conze W. Gesellschaftliche Aufgaben der Geschichtswissenschaft in der Gegenwart. Erklarung des Verbandes der Historiker Deutschlands.— Geschichte in Wissenschaft und Unterricht, 1973, H. 6, S. 354.
Принцип историзма в историографии Германии XIX в.
237
азного общества все более решающую роль приобретают процессы интеграции, выходящие за пределы национальных границ и ведущие к образованию наднациональных объединений, корпораций, монополий. Представление об исключительной роли отдельной личности меркнет даже для тех из буржуазных историков, которые не способны отказаться от него в целом. Поэтому они пишут о необходимости изучения роли «коллективных феноменов» в современную эпоху81, о сужении сферы индивидуально принимаемых политических решений в пользу таких решений, которые являются выражением «всеобщей воли» демократических учреждений ’2. Попытка Шидера, выступившего одним из инициаторов «структурного мышления», согласовать это мышление со взглядами представителей историзма XIX в.и не была поддержана буржуазными историками ФРГ. Преобладающая тенденция сводится к теоретически прокламируемому отказу от выдвижения на первый план исследования роли отдельных личностей, откуда вытекает также критическое отношение к представителям историзма XIX в. Это особенно свойственно сторонникам так называемой социальной истории, активно пропагандируемой в новейшей исторической литературе ФРГ84. История, обращенная только к изучению и изображению исторической личности, пишет Босль, потеряла свое оправдание. С точки зрения Босля, изучение социальных структур необходимо потому, что в них коренятся действия исторических личностей; между ними существует взаимодействие 85.
Для историков ФРГ, занимающихся политической историей, также характерно отрицательное отношение к представлению об исключительной роли отдельной личности в истории. Следует недвусмысленно отвергнуть, утверждает А. Хильгрубер, односторонне персонифицирующий, связанный со старыми формами «политической истории» девиз: «Историю делают великие личности». Это пишет историк, который сожалеет, что «политическая история» отодвинута сегодня в ФРГ — в этом можно усомниться — на задний план ”.
01 Schulin Е. Das Problem der Individualitat. Eine kritiscHe Betrachtung des Historismus. Werke von F. Meinecke.— HZ, 1963, Bd 197, S. 126.
82	Schieder Th. Strukturen und Personlichkeiten.... S. 266.
83	Ibid., S. 268—269; Idem. Das historische Weltbild L. von Rankes.—Schieder Th. Begegnungen mit der Geschichte. Gottingen, 1962.
84	См.: Патрушев А. И. «Социальная история» в буржуазной историографии ФРГ (Проблемы истории и методологии).—Новая и новейшая история, 1976, № 4.
8l	В о si К. Geschichte und Soziologie. Crundlagen ihrer Begegnung; Idem, Friihformen der Gesellschaft im mittelalterlichen Europa. Munchen — Wien, 1964, S. 489-490.
88	Hillgruber A. Politische Geschichte in moderner Sicht.— HZ, 1973, Bd 216, H. 3, S. 536, 543.
238
Н. И. Смоленский
И сторонники так называемой социальной и политической истории в ФРГ, а также представители «левых» и другие историки рассматривают личность не только как выражение политических — подобно представителям историзма XIX в.,— но и прежде всего социальных сил87.
Но обращение историков ФРГ к анализу «коллективных феноменов», социальных отношений не имеет ничего общего со стремлением показать роль народных масс в историческом процессе. Цель этого состоит в том, чтобы, по словам Т. Шидера, «бить материализм его собственным оружием» 88 *. Цель не новая, задачу «опровержения» Маркса ставили себе уже некоторые представители историзма XIX в., безуспешно пытаясь это делать «своим» оружием, путем противопоставления материализму политического подхода к истории. Теоретические поиски буржуазных историков ФРГ, связанные с критикой в адрес историзма XIX в., показывают, что его инструментарий для них несколько устарел Однако эти поиски со всей очевидностью свидетельствуют, что основой историзма по-прежнему остается исторический идеализм. Сходство между представителями историзма XIX в. и современными буржуазными историками ФРГ представляется более глубоким, чем те различия между ними, о которых так много пишется сегодня в ФРГ. Пока эта основа сохраняется, споры вокруг проблемы историзма, его кризиса будут носить характер разногласий в пределах в целом единого понимания историзма. Не случайно, что Ранке, а не Лампрехт, критиковавший Ранке за идеализм, считается сегодня в ФРГ классическим представителем историзма, «великим историком» 90. Знакомство с Ранке, пишет Г. Бердинг, приводит к основам и сегодняшней исторической науки91. О многом говорит и выбор других имен: Гервинус и Трейчке, Дройзен и Зибель с полным основанием, как утверждает К.-Г. Фабер, причисляются к виднейшим представителям историзма ’2.
В буржуазной историографии ФРГ нет альтернативы историзму XIX в.; поэтому он остается составной частью современного
87 Schieder Th. Politische Ideengeschichte.— HZ, 1973, Bd 216, H. 3, S. 618;
HUlgruber A. Op. cit., S. 543; Geiss J. Kritischer Riickblick auf F. Meinec-ke.— Das Argument, N 70, S. 36.
88 Schieder Th. Grundfragen der neueren deutschen Geschichte. Zum Problem der Historischen Urteilsbildung.— HZ, 1961, Bd 192, S. 3.
88 Патрушев А. И. Традиции «немецкого историзма» в буржуазной историографии ФРГ.— Вопросы истории, 1975, № 10.
90 Schieder Th. Geschichte als Wissenschaft, 2. Aufl. Munchen — Wien, 1968, S. 133.
81 В er ding G. L. von Ranke.— In: Deutsche Historiker. Hrsg. v. H.-U. Wehler. Gottingen, 1973.
82 Faber K.-G. Zum Einsatz historischer Aussagen als politisches Argument.— HZ, 1975, Bd 221, H. 2, S. 267.
Принцип историзма в историографии Германии XIX в.
239
исторического мышления в ФРГ. Подлинно научная оценка историзма XIX в. возможна лишь с помощью историзма, основанного на материалистическом понимании истории. Только на этом пути можно правильно понять значение, как и ограниченность рассмотренной разновидности немецкого буржуазного историзма XIX в. Очевидно, что переоценивать этот историзм, каким бы длительным ни было его господство в немецкой буржуазной историографии, нельзя. Он был лишен ряда прогрессивных черт, присущих, в частности, историзму Гегеля (закономерный и прогрессивный характер развития истории). Он был связан с узкополитическим подходом к истории, что невыгодно отличает его от типа исторического мышления, свойственного французским историкам периода Реставрации. С другой стороны, он послужил основой развития неокантианской философии истории. Категории немецкого историзма — нравственность, развитие, единичное и т. д.— основаны на идеалистическом подходе к изучению истории. Эти категории являются слепком с исторической реальности Германии XIX в., что наиболее отчетливо проявляется в связи историзма с социально-политическими позициями его представителей. Представление об историчности явлений общественной жизни служило вполне определенной консервативной политической программе этих историков.
ИЗ ИСТОРИИ СОВЕТСКОЙ МЕДИЕВИСТИКИ
АРХИВ АКАДЕМИКА С. Д. СКАЗКИНА *
Научной общественности широко известны труды академика с. д. Сказкина во многих областях исторической пауки. В последнее время был предпринят ряд публикаций и переизданий уже выходивших в свет работ Сергея Даниловича. В 1973 г. были опубликованы посмертно его «Избранные труды по истории», в 1974 г.— новое издание монографии «Конец австро-русско-германского союза». В 1975 г. увидела свет статья «Дольчино и Библия» 4. Новое издание учебника для университетов «История средних веков» (1977 г.) вышло под общей редакцией С. Д. Сказкина. Предыдущее издание этого учебника, в которое он вложил так много сил, в последние годы переведено на эстонский и болгарский языки. В 1976 г. в ГДР вышел в свет перевод «Очер-
* Данная статья обобщает итоги работы по изучению и разбору архива С. Д. Сказкина и опирается на документы этого архива. Она является плодом труда большой группы ученых — членов комиссии по изучению его научного наследства, созданной вскоре после кончины ученого в апреле 1973 г. В состав ее вошли В. В. Сказкина, Е. В. Гутнова (председатель), В. Л. Романова, И. Н. Осиновский (от сектора истории средних веков Института всеобщей истории АН СССР), Н. А. Хачатурян и В. В. Самаркин (от кафедры истории средних веков истфака МГУ). В процессе работы комиссия привлекала для необходимых консультаций и рецензирования отдельных материалов архива других ученых: М. А. Барга, В. М. Далина, Н. И. Запорожец, М. И. Ковальскую, М. И. Левину, А. Д. Люблинскую, В. Н. Малова, Л. Т. Мильскую, С. М. Раскину, Н. В. Ревякину, М. М. Смирина, С. М. Стама, Т. Н. Таценко, Ю. В. Ульянова. Всем этим товарищам комиссия приносит большую благодарность.
Деятельность комиссии, которая продолжалась около трех лет, отражена в протоколах ее заседаний, в общем описании архива, составленном В. В. Сказкиной, в письменных отзывах, аннотациях членов комиссии к других специалистов на отдельные материалы архива, в подборке материалов (из личных дневников и писем С. Д. Сказкина), составленной В. В. Сказкиной, наконец, в Акте комиссии, определяющем будущую судьбу разных материалов архива, в частности возможность их публикации. Статья написана Е. В. Гутновой, за исключением раздела, посвященного спецкурсу С. Д. Сказкина по истории средневековой культуры, который принадлежит Н. А. Хачатурян (с. 244—246).
1 СВ, 1975, вып. 38 (совместно с В. В. Самаркиным).
Архив академика С. Д. Сказкина	241
ков по историк западноевропейского крестьянства в средние века» 2.
Облик этого крупного ученого не может быть освещен и понят до конца без учета его поистине огромного архива, основной фонд которого составляют материалы, хранившиеся дома у С. Д. Сказкина, меньшую часть — находившиеся в кабинете истории средних веков Исторического факультета МГУ. Материалы этого архива разнообразны по характеру: завершенные статьи и рецензии, иногда опубликованные, но чаще нигде не напечатанные, специальные курсы и наброски к ним, планы работ, различные отрывки и наброски, обычно написанные для себя, от руки, многочисленные выписки из источников, работ классиков марксизма-ленинизма, специальной литературы. Большое место в архиве занимают конспекты всевозможных исторических и философских работ, нередко с ценными комментариями С. Д. Сказкина, и многочисленные переводы книг, относящихся к тематике его исследований, а также некоторых источников. Сохранились письма, дневники и другие заметки С. Д. Сказкина ”. Архив (он составляет 33 папки) можно разбить на несколько крупных разделов, исходя из проблем, над которыми в разное время работал ученый. Это: 1) весьма многочисленные материалы по истории средневековой культуры; 2) по истории Франции и Италии; 3) по аграрной истории средневековой Европы в целом; 4) историографические работы разного характера; 5) материалы, посвященные исторической теории,— методологии и философии истории; 6) цикл неопубликованных работ по русско-германским отношениям в конце XIX в.; 7) статьи и наброски литературоведческого характера; 8) переводы; 9) рецензии и стенограммы выступлений на дискуссиях по разной тематике; 10) наконец, дневники и другие заметки для себя.
2 Skazkin S. D. Der Bauer in West Europa wahrend der Epoche des Feudalismus. Bearb. von B. Topfer und S. Epperlein. Akademie-Verlag. Berlin, 1976.
2 В архиве, кроме законченных и подготовительных работ С. Д. Сказкина и других написанных им материалов, было обнаружено некоторое число работ других авторов,, по тем или иным причинам находившихся у него. Наиболее интересны из них: собрание немецких документов XVII— XIX вв. в виде рукописных и машинописных копий (на основании заключения В. Н. Малова и Т. Н. Таценко переданы в рукописный отдел Ленинской библиотеки); рукопись А. Н. Савина под названием «LoisXIV», представляющая, видимо, часть его известного спецкурса, вышедшего под названием «Век Людовика XIV», или подготовительные материалы к нему (передана в рукописный отдел Ленинской библиотеки по решению комиссии); машинописный текст курса М. М. Хвостова по аграрной истории средневекового крестьянства с правкой автора (передан внучке автора К. В. Хвостовой). В архиве С. Д. Сказкина сохранились отдельные статьи его коллег, учеников и других лиц, присылавшиеся ему на рецензии или для прочтения.
242
Е. В, Гутнова
Архив С. Д. Сказкина поражает многогранностью научных интересов ученого и волновавших его проблем. При ознакомлении с этими материалами в целом открываются ранее не известные грани таланта и творческого наследия ученого. Эти новые данные дают возможность со всей полнотой представить глубину того научного фундамента, который во многом определил блеск, широту и основательность известных всем книг и статей С. Д. Сказкина.
Изучение этого богатого архива важно не только потому, что проливает дополнительный свет на научные интересы С. Д. Сказкина. Его архивное наследие показывает также тот огромный, повседневный труд, которым была наполнена вся его жизнь до самых последних дней, методы его работы над источниками, специальной литературой, над произведениями классиков марксизма-ленинизма и, что особенно интересно, процесс складывания тех его концепций по разным вопросам средневековой истории, которые мы знаем в законченном виде по его печатным трудам. Архив дает очень много для воссоздания облика С. Д. Сказкина как педагога и человека, в частности показывает его как страстного и острого полемиста, что на первый взгляд кажется несколько неожиданным в таком мягком, добром и всегда доброжелательном человеке, каким все мы в течение многих лет знали Сергея Даниловича, но по существу правильно отражает его высокую принципиальность и страстность в отстаивании своих научных воззрений. Наконец, материалы этого архива дают много ценного для изучения истории советской медиевистики с конца 30-х до начала 70-х годов, так как в них отразились основные направления ее развития и сопровождавшие его дискуссии.
*
Пожалуй, наибольший массив архива С. Д. Сказкина представляют рукописи и заметки ученого по истории средневековой культуры. Этот раздел его научного наследия особенно интересен потому, что при жизни С. Д. Сказкин почти ничего не публиковал по этим сложным проблемам. А между тем из материалов архива очевидно, что он интересовался ими с конца 30-х годов до последних дней жизни.
Еще в 1939 г. он разрабатывал курс по истории средневеко вой культуры, от которого в архиве сохранился текст лекции — о церкви и монашестве. В 1942—1943 гг. С. Д. Сказкин вел в МГУ семинар по истории французской культуры XII в. В 1943 г. им были набросаны фрагменты двух лекций, посвященных характеристике христианской церкви IV—IX вв. Во второй половине 40-х — начале 50-х годов С. Д. Сказкин работал над книгой с предположительным названием «Основы средневекого миросо
Архив академика С. Д. Сказкина
243
зерцания». Он считал, что создание этой книги имеет большое значение и для него лично и для развития советской исторической науки. В своих заметках от 12 октября 1945 г. С. Д. Сказкин писал: «Эта работа возможна только в нашей стране и только после революции. Туман, висевший тысячелетиями над человеческим сознанием и висящий еще над ним по ту сторону черты, отделяющей наш мир от всего остального, туман от ладана служения сладчайшему Иисусу, рассеялся полностью только в нашей стране. О христианстве, как сошедшей со сцены идеологии, можно говорить только у нас. Следовательно, и объективное изучение этой идеологии, не стесняемое никакими опасениями, что разум разрушает сверхразумные, т. е. в конечном счете неразумные ценности, возможно только в нашей стране». Как видно из этой же заметки, Сергей Данилович видел в таком «холодном разумном познании неразумного» не только «предупреждение опасности появления новых богов», но и возможность правильного исторического понимания значения «нашей собственной трезвой и суровой идеологии», выросшей в борьбе с религией и буржуазной идеалистической философией. Последняя, по его меткому определению, была «одним из наиболее ярких проявлений неразумия в самой напряженной, какую можно представить себе, работе разума». В архиве Сергея Даниловича сохранилось только введение к этой задуманной книге (около двух печатных листов машинописного текста).
В соответствии с многочисленными высказываниями Ф. Энгельса, С. Д. Сказкин считал основой всей идейной жизни средних веков до определенного периода религиозное, христианское мировоззрение. Во введении к задуманной книге он ставит вопрос об отношении всякой религии к этике и метафизике. Занимает его также и вопрос о связи религии, в основном через этику, с базисными явлениями общества; о соотношении коллективного, по его мнению, всегда преобладающего, и индивидуального сознания в этике и религиозных представлениях в разных социально-экономических формациях; наконец, о классовом характере морали и права в классовых обществах и о различной трактовке их представителями угнетенных, с одной стороны, и эксплуататорских классов — с другой. Ставится в этом «Введении» также интереснейшая проблема о соотношении в разных религиях, и в первую очередь в христианстве, рационалистических элементов, формирующих в значительной мере их догматику и определяемых правом и моралью, которые, по его убеждению, вытекают из условий существования данного общества, и — иррациональных. Последние, как он считает, воплощаются в символике, ритуалах, пластических образах и вытекают из непосредственного религиозного чувства, свойственного массам на ранних этапах истории.
На всем протяжении «Введения» С. Д. Сказкин подчеркивает,
244
Е. В. Гутнова
что в классовых обществах религия и церковь имеют своей главной социальной функцией сохранение данной общественной структуры путем идеологического воздействия на массы, в целях их подчинения господствующему классу. Вместе с тем он настойчиво предостерегает от слишком упрощенной трактовки роли религии и церкви в идейной жизни средневекового общества, сведения ее к одним лишь классовым функциям. По его словам: «Историки, особенно в нашей стране, где религия перестала играть существенную роль, часто склонны упрощать вопрос о роли религии в прежнее время, готовы считать, что церковная или религиозная идеология целиком определяется потребностями господствующего класса... Это, конечно, верно, но не следует забывать, что средства такого идеологического воспитания церковь черпает из религиозных переживаний самих же масс и не может поступать иначе, так как в противном случае ее церковно религиозная обработка сознания класса непосредственных производителей едва ли имела бы успех» (стр. 46—47 рукописи).
Этим обстоятельством С. Д. Сказкин, в частности, объясняет тот факт, что ортодоксальная христианская церковь всегда претендовала на то, чтобы включить в свой состав все классы общества, в том числе и эксплуатируемые. Еретические же движения и секты, выражавшие несогласие с церковной доктриной и отражавшие в той или иной форме социальный протест масс, в большинстве своем, по мнению С. Д. Сказкина, были более социально однородны. Они состояли в основном из непосредственных производителей города и деревни, хотя иногда к ним примыкали и представители господствующего класса, пытавшиеся их использовать в своих целях.
К сожалению, книга, задуманная С. Д. Сказкиным, осталась ненаписанной, и в его архиве не сохранилось других материалов к ней. Однако по другим разделам архива можно видеть, что он постоянно обращался и позднее к вопросам средневековой культуры и идеологии, церкви и ересей: в 50-е годы — в связи с историей восстания Дольчино, в середине 60-х годов — в связи с проблемами неотомизма (см. ниже).
В конце 60-х годов С. Д. Сказкин вновь смог сосредоточить свое внимание на этих излюбленных им темах. С 1968 по 1972 г. он читал на Историческом факультете МГУ специальный курс под названием «История культуры европейского средневековья», по которому в его архиве сохранилось много неопубликованных материалов. Среди них вполне законченные отдельные лекции, подробные планы и конспекты других лекций и разного рода подготовительные материалы: многочисленные выписки и переводы * из Платона, Аристотеля, св. Иеронима, Августина, Иоахима Фло-рского, Абеляра, Григория Турского, Иоанна Сольсберийского, Фомы Аквинского, а также перевод большого фрагмента (около
Архив академика С, Д. Сказкина
243
1 п. л.) из трактата Бернара Клервосского «О свободе воли». Приступая к чтению этого курса, С. Д. Сказкин подчеркивал его большую важность и актуальность, но в то же время и огромные трудности, связанные с его подготовкой. В своем дневнике от 22 апреля 1971 г. он записал: «Вчера окончательно окончил курс истории средневековой культуры. Дался он мне тяжело. Много пришлось читать и еще более думать. Но все же на этот раз ос-* тался текст страниц на 100 с лишним. Буду работать и дальше и, может быть, кратко издам для заочников (это сначала)». Однако, будучи всегда очень строг к себе, Сергей Данилович при жизни своей не соглашался на публикацию этих лекций полностью или частично, считая их незавершенными и надеясь еще продолжить работу над ними.
Сохранившийся в архиве материал этого курса состоит из-двух частей: I часть включает восемь лекций и посвящена античным истокам средневекового мировоззрения — развитию ос-' новных направлений античной философии — платонизма и ари-стотелизма. Основное внимание автор уделяет развитию платонизма, через неоплатонизм в дальнейшем к христианству. При этом выявляются два основных источника формирования христианской догматики,— с одной стороны, движение философской мысли в интеллектуальных кругах общества, с другой — развитие религиозного сознания в массах, чуждых тонкостям этой философской мысли и воспринимавших христианство в его антропоморфных элементах и образах, уходящих корнями в языческие представления. II часть включает семь лекций и посвящена духовной жизни собственно средневековья. Первый ее раздел охватывает раннее средневековье, его центральной проблемой является вопрос о том, почему господствующая идеология средневекового общества выступает в религиозной форме и почему христианство стало в нем господствующей религией. Второй раздел посвящен схоластике, сущность которой, как считает С. Д. Сказкин, заключалась в том, чтобы ввести в сферу веры возможно больше разумных оснований, а иногда даже объяснить основные догматы веры разумом. Главный интерес этой темы для С. Д. Сказкина концентрировался на той стороне схоластики, которая подрывала теологию, подчеркивая значение разума. Поэтому особое внимание в этой части курса он уделяет творчеству Абеляра, аверроистов, особенно Сигера Брабантского, и вообще влиянию аристотелизма и его интерпретации арабскими философами XI— XII вв. на средневековую западноевропейскую философию конца ХП-ХШ вв.
Хотя этот специальный курс С. Д. Сказкина остался незавершенным и не подготовлен к печати (он частично состоит из конспектов лекций, которые только при чтении заполнялись конкретным материалом), как архивный материал он очень интересен.
246
Е. В. Гутнова
Прежде всего потому, что, как писал сам С. Д. Сказкин в своем дневнике от 22 апреля 1971 г., такой курс «никем и никогда в МГУ не читался». Интересен и общий подход ученого к этому курсу. Для него характерно острое чувство современности в анализе культуры и мировоззрения столь отдаленного периода, стремление связать их изучение с проблемами сегодняшнего дня — с возрождением католической историографии в капиталистических странах, с необходимостью критики последней, с успехами марксистской исторической мысли, которая дает возможность подлинного научного объективного познания этих важных проблем. Боль-люе место в курсе уделено марксистской методологии исследования вопросов культуры и идеологии, острой критике буржуазной философии и историографии в трактовке вопросов средневековой культуры и идеологии. Идеализации роли христианства в средние века, характерной для очень многих буржуазных ученых нашего времени, С. Д. Сказкин противопоставляет анализ классовых корней этой религии. Вместе с тем он дает глубокую научно объективную трактовку ее значения в развитии идеологии и культуры Западной Европы в средние века.
В 1972 г. в связи с работой над спецкурсом по истории средневековой культуры С. Д. Сказкин суммировал некоторые свои взгляды на эту проблему в большом рукописном наброске (48 страниц), хранящемся в папке-разделе архива № 32. Наиболее интересны в нем два фрагмента. В одном из них на нескольких страницах дана сжатая, но весьма яркая картина современной американской социально-психологической школы и ее подхода к вопросам истории культуры. Здесь вскрываются социальные корни и идейно-политическая направленность этой школы. Популярность ее в странах Запада вызвана, по словам С. Д. Сказкина, в значительной мере «практической потребностью развитого капиталистического общества в его борьбе с социализмом, в создании утонченных форм эксплуатации капиталом трудовых масс и рабочего класса в первую очередь». Но особенно интересна последняя часть статьи, составляющая 29 рукописных страниц, где С. Д. Сказкин рассматривает вопрос о социальной сущности и идейных корнях христианства и его роли в средневековой культуре. Эта часть во многом перекликается с материалами специального курса и рассмотренным выше «Введением». Весьма интересно поставлен и решается здесь вопрос о том, почему христианство сравнительно быстро вытеснило старые культы варварских народов в Западной Европе и почему именно оно, а не другие религии, также развивавшиеся на Ближнем Востоке и даже в Риме, стало религией феодальной Европы. В статье подчеркивается, что христианская религия легко воспринималась как господствующими, так и низшими классами общества и в позднеантичный, и в раннесредневековый период, хотя трактовка ее теми и другими
Архив академика С. Д. Сказкина
247
резко различалась. В отличие от ее интеллектуально-философского восприятия, связанного с традициями античной философии у верхушки господствующих классов, народные массы придавали ей практически повседневное, а иногда и бунтарское толкование. При этом С. Д. Сказкин рассматривает, как обе эти трактовки преломлялись в реальной действительности и каковы были социальные последствия их постоянного взаимодействия.
Сам С. Д. Сказкин тесно связывал свои работы по истории средневековой культуры с современной нам официальной философией католической церкви — неотомизмом. Проблемой неотомизма С. Д. Сказкин активно занимался с середины 60-х годов, предполагая написать на эту тему специальную работу. Записывая в дневнике от 22 апреля 1971 г., что впоследствии он хочет сделать из своего спецкурса по истории средневековой культуры монографию, ученый добавляет, что, может быть, она послужит введением к книге о неотомизме. В его архиве (папка 29) сохранилось большое количество подготовительных материалов, позволяющих видеть замысел автора. Сохранился и набросок предварительного плана этой книги, которую С. Д. Сказкин предполагал назвать «Неотомизм и империализм (опыт социальной психологии современности)». План содержит четыре части.
I часть включает три главы: 1) антигуманистический характер религиозной этики; 2) классовая основа религиозной этики в классовом обществе; 3) этика социалистического общества.
II часть — «Неотомизм как философская основа политического католицизма»— включает две главы: 1) история неотомистских тенденций и неотомизм философов и клерикалов-политиков; 2) иезуиты-неотомисты.
III часть — «Основные цели неотомистской пропаганды. Типы неотомистских деятелей — Жак Маритен, О. Жильсон и др.»
IV часть — «Деятельность католических организаций в распространении неотомизма».
План датирован 4 декабря 1967 г., подписан рукой С. Д. Сказ-кина и сопровожден пометкой: «Начал — сегодня».
Из подготовительных работ к этой книге наибольший интерес представляет рукописный отрывок в 10 страниц, без заглавия, подписи и даты, посвященный проблеме усиления прокатолических тенденций в послевоенной буржуазной медиевистике. Автор показывает социальные предпосылки этих тенденций и их крайнюю реакционность. Остальные материалы по неотомизму (собранные в папке 29) составляют очень тщательно составленные конспекты разных работ по философии неотомизма и связанным с ним проблемам, иногда с комментариями С. Д. Сказкина (книги М. Ф. Шакки «Философия сегодняшнего дня» 4, X. Мора
4 Schiacca М. F. La filosofia oggi. Milano, 1952, v. 1; 1954, v. 2.
248
Е. В. Гутнова
«Католические ордена и немецкий империализм» 5 *, А. И. Мак Суини «Социальная роль веры у Фомы Аквинского» в. В этом разделе имеются и выписки из разных других работ и собственные краткие заметки С. Д. Сказкина по этим сюжетам на отдельных листочках, касающиеся в основном социально-политического значения современного неотомизма.
В той же папке 29 находятся конспекты и выписки из ряда работ советских и зарубежных авторов, посвященных весьма модному на Западе в 50—60-х годах философскому течению — экзистенциализму, которое тоже привлекло внимание С. Д. Сказкина. Особого внимания заслуживает незаконченный краткий конспект книги одного из основателей немецкого экзистенциализма К. Ясперса «Атомная бомба и будущее человечества»7 с очень резкими и едкими комментариями С. Д. Сказкина.
♦
Хотя С. Д. Сказкин много занимался вопросами гуманизма .и культуры Возрождения, по этой тематике в его архиве сохранились только выписки из произведений К. Маркса, Ф. Энгельса, В. И. Ленина, а также из работ искусствоведов, неопубликованных материалов нет. Большинство этих выписок посвящено культуре Возрождения, или характерным чертам ранней буржуазии (папка 12а).
Немного в архиве С. Д. Сказкина неопубликованных работ и по аграрной истории средневековой Западной Европы, которые занимали столь большое место в его научной работе на протяжении всей жизни. Это объясняется, видимо, тем, что концепция ученого по этому вопросу получила более или менее полное отражение в его печатных трудах, в первую очередь в его «Очерках по истории западноевропейского крестьянства в средние века». Из неопубликованных работ в этом разделе архива (папка 4) сохранилась только дипломная работа С. Д. Сказкина «Отражение хозяйства Laboureur’a в наказах Шампанского и Парижского ге-неральств» (1915 г.) в. Кроме этого, в указанном разделе находятся: первый машинописный вариант очерков истории западноевропейского крестьянства, мало отличающийся от опубликован
5 Mohr Н. Katolische Orden und Deutscher Imperialismus. Berlin, 1965.
Рецензию С. Д. Сказкина на эту книгу см.: ВИ, 1967, № 1.
* Mosweeny A. J. The Social Role of Truth According to St. Thomas Aquinas. Washington, 1943.
7 Jaspers K. Die Atombombe und die Zukunft des Menschen. Munchen, 1958. s Эта работа частично использована в опубликованной статье «Отражение феодальной реакции в наказах некоторых бальяжей Шампани и северо-восточной Франции».— В кн.: Памяти Александра Николаевича Савина. 1873—1923. М., 1926.
Архив академика С. Д. Сказкина
249
ного (папка 26); различные материалы для коллективного труда по истории крестьянства (статьи разных авторов, замечания С. Д. Сказкина по ним —папка 27); наконец, выписки из работ классиков марксизма-ленинизма в конверте с надписью: «Феодализм и его проявления», касающиеся природы феодальной собственности, крестьянского землевладения, ренты, политической и военной власти феодалов.
*
С. Д. Сказкин, как известно, был одним из зачинателей изучения истории средневековой Италии в советской историографии! В начале 50-х годов он усиленно занимался историей восстания Дольчино, ранее совершенно не изучавшегося в русской медиевистике. В то время ученый предполагал написать книгу об этом восстании. Опубликованные им в середине 50-х годов доклады и статьи по этой тематике, как видно по данным архива, являлись частями этой подготовлявшейся монографии. Помимо нескольких вариантов этих статей («Первое послание Дольчино», «Исторические условия восстания Дольчино»), а также указанной выше статьи «Дольчино и Библия», в архиве (папка 8) имеется ряд ранее не публиковавшихся материалов: 1) план будущей монографии (1 стр. рукописного текста); 2) введение (рукописный текст — 9 стр.); 3) первый раздел монографии «Сегарелли — учитель Дольчино» (70 стр. машинописи плюс 2 стр. рукописные); 4) неоконченный набросок «Ранние комментаторы Данте о Дольчино» (4 стр. рукописного текста). Все эти материалы представляют, несмотря на их незавершенность, большой интерес и по их тематике, малоразработанной в советской историографии, и по идейному богатству и глубине анализа, и по блестящему стилю и методике изложения. В архиве сохранился также полный текст первого варианта доклада С. Д. Сказкина на конгрессе в Риме в 1955 г. «Исторические условия восстания Дольчино», который был напечатан в безжалостно урезанном виде. Кроме перечисленных материалов в папке содержатся также сделанные С. Д. Сказкиным переводы источников по этой теме: хроники анонима «История ересиарха Фра Дольчино» (30 стр. рукописного текста), перевод трактата Бернарда Гви «О секте тех, кто называет себя апостолами» (12 стр. рукописного текста), а также отрывков из хроники Салимбене (7 стр. рукописных). Часть этих переводов была опубликована в «Хрестоматии по истории средних веков» и других учебных пособиях •.
9 См., вапример: Самаркин В. В. Восстание Дольчино. М., 1971.
2оО
Е. В. Гутнова
*
В архиве отражены также занятия С. Д. Сказкина историей Франции XVI в.— темой, которая после И. В. Лучицкого редко становилась предметом специального изучения русских, а позднее советских медиевистов. Сергей Данилович в течение многих лет читал на Историческом факультете МГУ специальный курс по этой теме. Он начал разрабатывать его в 1937—1940 гг. и затем читал в 1944—1950 гг. Материалы этого курса в разных вариантах, от рукописного оригинала конца 30-х годов до отредактированного машинописного текста в двух экземплярах, занимают 10 папок 10, составляющих раздел № 2 общей нумерации. Содержание окончательного машинописного варианта, который комиссия считает основным, выглядит так:
Гл. I. Введение — Основные линии развития Франции в X— XV вв. (1 —12 стр.).
Гл. II. Основные положения и задачи курса (12—37 стр.).
Гл. III. Социальная структура и классы французского общества в XVI в. (38—58 стр.).
Гл. IV. Франция в первой половине XVI в. (58—107 стр.).
Гл. V. Международные отношения в конце XV и первой половине XVI в. (107—128 стр.).
Гл. VI. Итальянские войны (129—195 стр.).
Гл. VII. Возрождение, Гуманизм, Реформация во Франции (196-294 стр.).
Общий объем спецкурса около 12,5 п. л. Научный аппарат имеется не во всех лекциях и требует проверки. Кроме того, в первых лекциях связный авторский текст часто перебивается конспективными отрывками, которые, видимо, заполнялись на лекции устным изложением. Полностью этот спецкурс нигде не был опубликован. Но отдельные наблюдения и выводы из него были использованы в сокращенном виде в учебнике «История средних веков для вузов» (в изданиях 1952—1954 и 1966 гг.) в соответствующих разделах IV тома «Всемирной истории», а также в I томе «Истории Франции» (1972 г.).
Составленный первоначально в 30-х годах, курс этот в некоторых отношениях устарел, так как не учитывает обширной, вышедшей за последующие годы литературы. Однако он представляет значительный интерес потому, что дает ценный материал по истории советской медиевистики 30—40-х годов XX столетия. Кроме того, этот курс содержит много ярких, интересных идей и гипотез большого ученого, которые будят мысль и активизируют
10 Кроме названных вариантов, там находится и первоначальный машинописный текст, а также разные варианты и допечатанные экземпляры отдельных лекций.
Архив академика С. Д. Сказкина
Ш
интерес к изучению истории Франции этого сложного периода. Но особенно интересен этот в основном законченный и цельный спецкурс как образец педагогического мастерства С. Д. Сказкина. Лишь по воспоминаниям его слушателей, которых с годами будет становиться все меньше, мы можем судить о С. Д. Сказкине как о лекторе. Между тем сохранившийся машинописный, отредак-тированный автором специальный курс полностью подтверждает яркую характеристику, данную недавно лекциям С. Д. Сказкина его бывшим студентом С. О. Шмидтом, по словам которого: «Лекции С. Д. Сказкина пленяли самой манерой изложения — он как бы размышлял вместе со студентами, вводя их в лабораторию своей мысли, вел путями и тропами интеллектуального поиска. И получалось это как-то удивительно просто, ненавязчиво... контакт с аудиторией был постоянным. Сказкин не позволял себе «нагибаться» к аудитории, напротив, он как бы поднимал аудиторию до себя. И такой знак уважения студенты особенно ценили» и.
К истории Франции относятся также хранящиеся в архиве материалы о Жанне д’Арк (папка 23), в том числе: 1) тематически подобранные выписки из исторической литературы о Жанне д’Арк на русском и французском языках; 2) краткие аннотации фундаментальных трудов по этой теме за период XVI—XIX вв., снабженные замечаниями и комментариями С. Д. Сказкина. Материалы эти сгруппированы по пяти проблемам: 1) происхождение Жанны д’Арк; 2) эпоха Столетней войны; 3) развитие военного дела; 4) миссия Жанны д’Арк; 5) предательство, суд и казнь. Они использовались С. Д. Сказкиным для его работы со студентами в семинаре, посвященном Жанне д’Арк, который он вел в течение ряда лет (в 1942—1948 гг.) на истфаке МГУ, и представляют интерес для изучения методики семинарской работы ученого. Будучи перепечатаны, эти материалы и сейчас могут быть полезны и интересны для студентов-дипломников, работающих в этой области.
*
Значительное место в архиве С. Д. Сказкина занимают разнообразные материалы историографического характера, свидетельствующие о его постоянном внимании к этой тематике. Среди них наиболее важна статья «Русская историческая школа и ее значение в историографии Французской революции» (папка 5), целиком не публиковавшаяся, но частично использованная в ста-
11 Шмидт С. О. Некоторые вопросы источниковедения и историографии.— В кн.: Проблемы истории общественного движения и историографии. К семидесятилетию академика М. В. Нечкиной. 1976, с. 272.
252
Е. В. Гутнова
тье С. Д. Сказкина, написанной для сборника памяти Н. М. Лукина 12, а также в статье «Февдист Эрве и его учение о цен-зиве» 13. С этой темой отчасти связана и не опубликованная статья «Токвиль и проблема крестьянской собственности накануне Великой французской революции» (28 стр. машинописного текста, папка 1), написанная С. Д. Сказкиным в 1956 г., в которой он показывает, что, вопреки распространенному тогда в советской историографии взгляду, А. Токвиль в целом правильно решал вопрос о крестьянской собственности накануне революции, предвосхищая в некоторых отношениях взгляды Н. И. Кареева и И. В. Лучицкого, которые сам С. Д. Сказкин оценивал очень высоко, как это видно из упомянутых статей.
В архиве имеются также две лекции «Вопросы историографии средневековой Германии» и «Вопросы историографии средневековой Италии» (папка 7), видимо, предназначавшиеся для слушателей Высшей партийной школы и подготовленные в конце 40-х или начале 50-х годов. Обе эти лекции по материалу, который в них анализируется, ныне несколько устарели, так как в них рассматриваются в основном работы конца XIX — начала XX в. Однако они очень интересны с точки зрения подхода С. Д. Сказкина к историографической проблематике, отличавшегося остротой и партийным характером критики буржуазной историографии, а также стремлением вскрыть социально-политическую и идейную ее обусловленность классовыми интересами буржуазии. В той же папке находится не публиковавшийся ранее текст (5 машинописных стр.) выступления С. Д. Сказкина на историографической конференции 1969 г., проходившей на Историческом факультете МГУ. Это выступление посвящено критике структурализма как методологии истории и определению его места в развитии современной буржуазной историографии.
В архиве сохранилось много рецензий, на предназначавшихся для печати, па разные книги, статьи и доклады советских авторов (часто резко полемических — папка 19). Рецензии эти писались С. Д. Сказкиным для себя, чтобы уяснить позицию того или иного автора и свое отношение к ней, иногда же для издательств или журналов, в редколлегии которых он состоял.
*
Большое место в архиве занимают различные материалы по вопросам теории и методологии истории, свидетельствующие о постоянном интересе к ним ученого. Часть их опубликована: на
12 Европа в новое и новейшее время. Сб. статей памяти М. Н. Лукина. М., 1966.
13 Впервые опубликована: СВ. 1942, вып. 1.
Архив академика С. Д. Сказкина
253
пример, статья «Ленин и некоторые проблемы медиевистики» 14 (основные разделы доклада на ту же тему, сделанного С. Д. Сказ-киным в 1960 г. на «Чтениях», посвященных 90-летию со дня рождения В. И. Ленина, совпадают с этой статьей (папка 12). В этом же разделе (папка 13) содержатся неопубликованные доклады и наброски, связанные с марксистским пониманием термина «всемирная история». Они писались в период, когда Институтом истории АН СССР готовилось издание десятитомной «Всемирной истории», т. е. во второй половине 50-х годов, и были связаны с теоретическими проблемами, возникавшими в ходе этой работы.
Наиболее интересен из них доклад, прочитанный С. Д. Сказ-киным 7 мая 1958 г. на заседании, посвященном 140-летию со дня рождения К. Маркса (где проходило заседание, пока не установлено), под названием «Понятие всемирной истории у К. Маркса и значение этого понятия в мировоззрении пролетариата» (24 машинописные стр.). Доклад этот значительно шире своего названия. Он представляет собой сжатый, обобщенный, но очень ярко написанный очерк истории развития исторических представлений от эпохи средневековья (когда они основывались на религиозном мировоззрении и составляли причудливое сплетение познания реальных фактов и фантастических представлений) через эпоху господства буржуазной исторической мысли (основу которой составляла идеалистическая философия) до возникновения и успехов марксистского исторического мировоззрения, впервые превратившего историю в подлинно научное знание.
К этому докладу примыкает по теме другой, близкий и по названию: «Понятие всемирной истории у классиков марксизма-ленинизма» (14 стр. машинописи). Несмотря на сходное название, этот доклад отличается от упомянутого выше аспектом рассмотрения проблемы: он сосредоточен в основном на конкретной критике буржуазной исторической мысли XIX — начала XX в. (от Гегеля до Риккерта) по вопросу о понятии «всемирной истории». Автор резко противопоставляет марксистское понимание истории в целом и термина «всемирная история» в частности взглядам буржуазных историков и философов на историю.
Кроме этих материалов, в той же папке имеется машинописный набросок (8 стр.) под названием «Ближайшие перспективы общественных наук», предположительно относящийся к концу 60-х годов. Судя по содержанию, это — доклад, сделанный на одном из совещаний в Институте всеобщей истории АН СССР, связанных с образованием координационных научных советов и с определением перспектив их работы. Доклад этот во многом повторяет рассмотренные работы о значении всемирной истории. На-
“ СВ, 1960, вып. XVIII.
254
Е. В. Гутнова
конец, в этом же разделе находится конспект, написанный рукой С. Д. Сказкина в школьной тетради, под названием: «История как наука у Гегеля и Маркса». Он был составлен ученым еще в 30-х годах для В. В. Сказкиной, вернее, для ее учеников-школьников, которым она должна была преподнести этот сложный материал. Текст конспекта содержит краткое, популярное, но весьма тонкое изложение гегелевской философии вообще и его философии истории в частности, а также того, как ее трактовали К. Маркс и Ф. Энгельс.
Одну из наиболее неожиданных частей неопубликованного наследия С. Д. Сказкина составляют фрагменты его историко-литературных штудий (папка 14), о которых ранее не знали его коллеги и ученики. Эти наброски подчеркивают исключительную широту научных интересов ученого и его постоянный интерес к изучению духовной жизни общества, литературы и искусства. Характерной чертой всех этих фрагментов, при большом разнообразии их тематики, является стремление анализировать литературные произведения сквозь призму социальной этики. Один из наиболее ранних материалов этого рода — рукописный набросок (4 большие страницы) о Шекспире, без начала и конца, написанный, видимо, еще в 30-е годы. Основное его содержание — выяснение истоков трагического в творчестве Шекспира. С. Д. Сказкин рассматривает этот вопрос в связи с противопоставлением гуманистической этики поэта — буржуазной, уже крайне индивидуалистической этике его времени, разрушающей нормы гуманистических представлений об отношениях в обществе. Этот фрагмент звучит неожиданно современно и интересен в плане общего развития взглядов С. Д. Сказкина па проблемы гуманизма и Возрождения.
Интересен и другой рукописный фрагмент «Дон Кихоти Баяр» (6 стр.), к сожалению, также неоконченный. Он как бы продолжает размышления о трагическом у Шекспира, поскольку трактует проблему о соотношении отживающей рыцарской и нарождающейся буржуазной этики периода первоначального накопления. В нем идет речь в основном о воплощении этого трагического столкновения в образе Дон Кихота. Намеченное в названном фрагменте рассмотрение образа реально существовавшего рыцаря Баяра отсутствует. Продолжением этой же темы применительно к новому времени является фрагмент «Смерть мадам Бовари (лирико-эстетический анализ трагического в мещанской драме)» — рукописный текст объемом в 11 тетрадочных страниц, относящийся к концу 30-х — началу 40-х годов. Судя по последней странице этого также незавершенного фрагмента, С. Д. Скаэ-кин хотел в нем показать несовместимость подлинно трагического начала с повседневной жизнью буржуазного общества, где оно вырождается в «мещанскую драму», каковой он считает, в ча
Архив академика С. Д. Сказкина
255
стности, драму мадам Бовари. Но основная часть сохранившегося текста трактует более общий вопрос о философской и эстетической природе трагического в жизни и литературе, начиная с греческой трагедии. Как видно, проблема трагического, особенно в связи с вопросами этики, сильно занимала С. Д. Сказкина в течение долгого времени.
Наконец, в архиве С. Д. Сказкина (в той же папке 14) находится уже отредактированная и вполне готовая для печати большая часть (43 машинописные страницы), к сожалению, также не оконченной статьи «Энгельс и Гауптман как историки Крестьянской войны 1525 г. (о героях истории и героях трагедии)». Эта статья была написана позднее, чем другие литературоведческие фрагменты, видимо, в конце 40-х или начале 50-х годов и содержит очень интересное противопоставление подхода к одному и тому же историческому событию историка-марксиста Ф. Энгельса и прогрессивного, но в целом стоящего на позициях мелкобуржуазной этики писателя Г. Гауптмана. В статье также ставится вопрос о соотношении героического и трагического в истории, с одной стороны, и в литературе — с другой.
*
Большое место в архиве С. Д. Сказкина занимают его неопубликованные работы конца 20-х годов по истории международных отношений и внешней политики России конца XIX в. Все они связаны с его известной монографией «Конец австро-русско-германского союза», но не вошли ни в первое (1928 г.), ни в новое (1974 г.) ее издание (раздел 24, включающий 8 папок). Материалы эти интересны не только с точки зрения истории внешней политики России, но и с точки зрения истории русской общественной и политической мысли конца XIX в. Это прежде всего относится к статье «Роль Каткова и «московской политики» в истории русско-германских отношений 80-х годов». Сохранился как машинописный текст статьи (75 стр.)., так и рукописный оригинал, значительно более полный, чем машинопись. Статья опирается на глубокое исследование архивных и опубликованных источников. В ней рассматриваются два аспекта публицистической деятельности Каткова — его внешнеполитическая позиция в 80-е годы и социально-экономические основы этой позиции и ее связь с интересами определенных кругов русской, в частности московской, буржуазии пореформенной поры.
Кроме этой вполне законченной и готовой для печати статьи, в этом же разделе архива имеются еще четыре рукописных фрагмента, представляющих небольшие самостоятельные исследования: 1) «Союз трех императоров и афганский вопрос»; 2) «Русский вопрос в германском рейхстаге в 1879 г.»; 3) «Кор
256
Е. В. Гутнова
ни русского национализма — «москвитизма»; 4) «К вопросу о корнях антигерманских настроений в России в 80-е годы (русско-германские торговые отношения после турецкой войны и до заключения русско-германского торгового договора (1878— 1894 гг.»)
В этом же разделе архива находятся некоторые подготовительные материалы для написания опубликованной монографии и этих статей: копии документов (и выписки из них) из архива Российского министерства иностранных дел и переписки русского посла в Берлине П. А. Сабурова. Материалы интересны для характеристики работы С. Д. Сказкина над этими сложными проблемами.
♦
При ознакомлении с материалами архива С. Д. Сказкина в целом бросается в глаза, что на протяжении своей творческой жизни, какой бы проблематикой он пи занимался, все свои исследования он строил на глубоко заложенном прочном фундаменте марксистско-ленинской исторической теории. В этой теории не на словах, а на деле, по глубокому внутреннему убеждению он видел единственную подлинно научную теорию исторического процесса, которую противопоставлял всем иным его интерпретациям. Это убеждение Сергея Даниловича опиралось на прекрасное знание и постоянное изучение работ К. Маркса, Ф. Энгельса и В. И. Ленина, сопровождавшее всю творческую жизнь ученого. В его архиве сохранились огромные массивы выписок из произведений классиков марксизма-ленинизма, сгруппированных по темам. Обычно они сложены в отдельные большие конверты по тематическому принципу: по истории католической церкви и религии, средневековой культуры, культуры Возрождения, по вопросу о сущности феодализма и феодальной собственности, о ренте, о мануфактуре, раннем капитализме, процессе первоначального накопления, абсолютизме. Эти многочисленные выписки, лишь небольшая часть которых встречается в опубликованных и еще не напечатанных трудах С. Д. Сказкина, служили ему отнюдь не арсеналом выигрышных цитат, но неоценимым фондом концептуального осмысления с марксистских позиций конкретных проблем истории, которыми он в тот или иной момент занимался, причем это осмысление всегда носило творческий, отнюдь не догматический характер, вытекало не из буквы, а из духа марксистского понимания истории, вне рамок которого Сергей Данилович не мыслил свое научное творчество. Статьи и наброски, сохранившиеся в его архиве, свидетельствуют об этом, пожалуй, еще отчетливее, чем его печатные работы, ибо писались «для себя».
Архив академика С. Д. Сказкина
257
♦
Помимо оригинальных трудов С. Д. Сказкина, в его архиве имеется ряд сделанных им переводов с разных европейских языков нескольких исторических книг или больших фрагментов из них. Эти материалы свидетельствуют не только о том, что Сергей Данилович был первоклассным переводчиком исторической литературы, но и о методах его научной работы. Приступая к изучению какой-либо большой новой темы, он обычно не ограничивался выписками из тех или иных трудов или их беглым конспектированием, но делал сплошной перевод иностранных исследований или их значительных частей, выбирая для этого наиболее фундаментальные работы по данной проблеме. Так, в его архиве сохранился перевод III части известной книги немецкого буржуазного историка и специалиста по методологии истории начала XX в. Э. Трёльча «Историзм и его проблемы». Часть эта — «Понятие исторического развития и универсальная история» — объемом около 30 п. л. не утратила своего интереса до сих пор, так как дает широкий обзор взглядов главных представителей историко-философской мысли XIX — первой четверти XX в. Этот перевод был сделан С. Д. Сказкиным еще в 30-х годах и, по мнению специалистов, совершенно готов к публикации 15.
В архиве С. Д. Сказкина сохранился также перевод значительной части книги прогрессивного итальянского историка Ч. Ва-золи «Средневековая философия» 1в. Из этого фундаментального труда (общий объем его 707 стр., включая 182 стр. библиографии) Сергей Данилович перевел около половины текста — 12 п. л. Эта часть книги охватывает историю развития философской мысли в Западной Европе от раннего средневековья до начала XIII в. Сохранился также перевод С. Д. Сказкина книги известного американского историка философии средних веков Мориса де Вульфа «Система Фомы Аквинского» 17. Перевод, сделанный не с английского оригинала, но с французского его издания, был завершен С. Д. Сказкиным в 1966 г., в период его работы над проблемами неотомизма, и составляет около восьми печатных листов.
Среди подготовительных материалов к курсу по истории средневековой культуры сохранился также перевод нескольких разделов из книги французского исследователя П. Мандонне, посвященной Сигеру Брабантскому 18.
13	В настоящее время он принят к печати в серии «Памятники исторической мысли» (Troeltsch Е. Historismus und seine Probleme. Tubingen, 1922).
16	Vasoli C. La filosofia medievale. Milano, 1961.
17	Wulf M. de. The System of Thomas Aquinas. New York, 1959.
18	Mandonnet P. Siger de Brabant et I’averroisme latin aux XIIIе «uecle. Louvain, 1908, v. 1.
9 Средние века, вып. 42
258
Е. В. Гутнова
Наконец, еще в 50-е годы С. Д. Сказкиным был сделан перевод статьи польского историка Б. Зентары «Спорные вопросы так называемого второго закрепощения в средней Европе» (70 стр. машинописи) 19. Эта работа, видимо, заинтересовала С. Д. Сказкина в связи со спорами, которые велись тогда в советской историографии по вопросу о причинах «второго издания» крепостничества в странах Центральной и Восточной Европы. Статья оказалась во многом созвучной взглядам, развивавшимся по этому вопросу самим Сергеем Даниловичем, который считал главной причиной этого явления рост хлебного экспорта из стран Восточной и Центральной Европы в Западную.
По мнению специалистов, все эти переводы, как и перевод из книги Трёльча, выполнены на очень высоком научном уровне, чрезвычайно точны, прекрасно оформлены в литературном отношении. Все они делают доступными советским читателям ценные исследования по проблемам, недостаточно обеспеченным литературой на русском языке. Это делает их опубликование весьма желательным.
В архиве С. Д. Сказкина содержатся, как уже отмечалось, и переводы средневековых латинских источников или их фрагментов. Среди них наиболее законченный и по существу подготовленный к печати — перевод трактата Бернара Клервосского, одного из виднейших представителей ортодоксальной католической мистики XII в,— «De libero arbitrio» («О свободе воли») 20. Поскольку этот трактат является ценным источником по истории церковно-феодального мировоззрения в XII в. и идейной борьбы того времени, перевод его также было бы желательно опубликовать для учебных целей с соответствующими комментариями.
*
Последний, 33-й раздел архива С. Д. Сказкина составляют материалы, характеризующие его как личность во всех проявлениях его многогранной деятельности. Это, в первую очередь, дневниковые записи, составляющие две общие тетради, исписанные мелким почерком — каждая наполовину. На первой тетради надпись: «Ашхабад 1942 — Москва 1942». Вторая начинается записью 1 сентября 1958 г. и заканчивается записью 9 марта 1973 г., т. е. примерно за месяц до смерти. Это не дневники в точном значении этого слова, так как записи в них делались не ежедневно, а лишь когда появлялась в этом потребность. Первая
19 Zientara В. Z zagadmen spornych takzw «wtornego poddaristwa» w Europie Sredkowej.— Przeglqd hystoryczny, 1956, z. 1.
* Bernardus Abbas Clarae Vallis. Opera omnia.— In: Migne J. P. Patrologia Latina. Paris, 1859, t. 182—185.
Архив академика С. Д. Сказкина
259
тетрадь начинается воспоминаниями автора о детстве, учебе в кадетском корпусе и представляет немалый биографический интерес. Последующие записи велись с большими перерывами. Они касаются как личных и семейных, так и научных и общественных дел, в частности научных планов С. Д. Сказкина, его отношения к науке и этике ученого, содержат иногда меткие характеристики его коллег и учеников.
Кроме дневников, в архиве С. Д. Сказкина сохранился еще блокнот, начатый в 1971 г., с разного рода заметками, в основном касающимися научных проблем, которые волновали его в последние годы жизни. Хранится в материалах архива и небольшая папка с характерным названием «Жулики», в которую Сергей Данилович складывал материалы и заметки о разных неблаговидных поступках людей, имеющих отношение к науке. К числу материалов, рисующих отношение ученого к науке и своей деятельности, относятся также стенограммы двух интервью, которые С. Д. Сказкин дал в связи со своим 80-летием. Одно из них было дано корреспонденту журнала «Молодой коммунист». В архиве сохранилась значительно более подробная его запись, чем материал, опубликованный в этом журнале 2‘. Второе интервью под названием «Человек и метод» было дано корреспонденту газеты «Молодой комсомолец» 22.
Все эти материалы в совокупности во многом дополняют хорошо известный нам из повседневного общения обаятельный облик Сергея Даниловича как человека, ученого и учителя. В данной статье нет возможности подробно их анализировать. Но нельзя не привести хотя бы некоторые, самые яркие его высказывания в этом плане. Они обнаруживают, в частности, художественность натуры ученого, которая проявлялась не только в блеске и яркости стиля его научных трудов, но и в его таланте музыканта, игравшего на скрипке и рояле, художника-пейзажиста и человека, вообще эстетически воспринимавшего и весь окружавший его мир и свою любимую науку — историю. В этом сказывается цельность и гармоничность личности С. Д. Сказкина. С таким эстетическим восприятием истории был связан, очевидно, его отмеченный выше живой интерес к историко-литературным проблемам. В этом отношении показателен еще один пример: среди его дневниковых заметок, связанных с изучением истории Реформации, есть выписка из стихотворения Тютчева о лютеранском богослужении. Эти прекрасные стихи закапчиваются словами:
Еще она не перешла порогу, Еще за ней не затворилась дверь... Но час настал, пробил... Молитесь богу, В последний раз вы молитесь теперь.
г* Молодой коммунист, 1972, № 3.
22 Молодой комсомолец, 1971, 7 января.
?•
260
Е. В. Гутнова
В этих словах Сергей Данилович видел, как он поясняет, поэтическое выражение того реального факта, что лютеранство с его рационализацией религии явилось последним этапом долгой истории христианства, его закатом.
Но наиболее интересны в дневниковых и других записях замечания С. Д. Сказкина об общественном назначении истории и, если можно так сказать, ее «этическом смысле».
В одной из заметок — от 12 декабря 1945 г. ученый пишет: «Наша задача не только в том, чтобы догнать и перегнать буржуазную науку, но в том, чтобы сказать миру новое слово, которое должно быть так же ново, как наш общественный строй. Ибо, как пи велико значение в жизни мира новой техники с ее чудесами, не ею одною исчерпывается содержание жизни человечества. Человечество стоит перед необходимостью либо создать новую этику, либо исчезнуть вовсе. Заря этой новой человеческой морали уже заалелась в нашей стране... Именно отсюда должно прийти это новое слово, и это новое слово должно быть историей».
Очевидно, С. Д. Сказкин считал, что история, написанная с новых марксистских позиций, призвана по-новому осветить и оценить прошлое с точки зрения новой этики.
Естественно, что из такого взгляда вытекало убеждение в необходимости высоконравственного отношения ученого к исторической науке, которого С. Д. Сказкин неизменно требовал и от себя и от других. Он неоднократно подчеркивал, что история — «трудная наука», уже потому, что «историк — это терпение. Прежде всего глубина», ибо «историческое исследование — это накапливание количества по крупицам» 23. Но трудность занятия историей заключалась для С. Д. Сказкина не только в этом, но и в правильном выборе темы для исследования. В дневнике от 20 апреля 1942 г. он записал: «Писать, как пишут все, т. е. исследовать все, что придет в голову или подсовывается случаем, в нашей стране нельзя. Это оплачивается трудом рабочего или крестьянина. Поэтому счастье заниматься наукой должно оплачиваться серьезностью сюжета. Нигде наука не связывается в такой же степени с моралью и долгом, как у нас». К этой мысли С. Д. Сказкин возвращается и в дневниковой записи от 1 сентября 1958 г.: «Работа моя не работа, а сплошное удовольствие. И в науке и в преподавании. И поэтому даже как-то неловко перед людьми. За что и почему, за какие заслуги — не знаю...» И далее: «Научно-исследовательская рутина цехового историка, издающего ежегодно какое-то количество статей и книг, меня никак в этом отношении не удовлетворяет. Конечно, нужна такая наука, которая нужна массам, оплачивающим щедро нашу работу». Нако
23 Из интервью С. Д. Сказкина.— Молодой комсомолец, 1971, 7 января.
Архив академика С. Д. Сказкина
261
нец, в июне 1971 г. в одном из своих рукописных набросков С. Д. Сказкин еще резче подчеркивает эту мысль: «В нашем обществе, где труд ученого оплачивается так высоко, всегда стоит перед совестью каждого исследователя нужность и полезность его работы... Заниматься пустяками, имея единственную цель — прославить себя,— абсолютно недопустимо и бессовестно».
Сам Сергей Данилович в своей научной работе всегда следовал этому принципу. Обосновывая в той же дневниковой записи от 1958 г. свое намерение заниматься историей средневекового крестьянства, он писал о долге историков перед массами «неизвестных тружеников, которые из поколения в поколение создавали материальные ценности — основу всей человеческой культуры, ее движения вперед. Они сами молчали и об них больше молчали, чем говорили. Перед их мудростью преклонялись величайшие умы человечества, из их песен черпали вдохновение величайшие поэты и музыканты».
Резкое осуждение С. Д. Сказкина вызывали ученые, придерживавшиеся иного отношения к науке, любившие не науку в себе, но прежде всего себя в науке. О них в своих дневниках и в записях в папке «Жулики» он отзывался очень резко, например: «... по внешности ученый, на деле мелкий лавочник, продающий свои идеи». Он осуждал людей, «которые смотрят на свою научную деятельность, прежде всего, как на выгодную аферу», называя их «дельцами от науки», делающими карьеру и при том не всегда морально-допустимыми средствами.
В то же время С. Д. Сказкин отличался большой, можно сказать, неоправданной скромностью в оценке своих собственных научных трудов и возможностей. Записывая в 1942 г. в дневнике, что было бы очень важно «дать синтез развития общества и его смысла в новой философии», он тут же замечает: «Но для этого надо знать больше, чем я знаю». 20 апреля 1942 г., в возрасте 51 года, С. Д. Сказкин записывает в дневнике: «Я как ученый только теперь по-настоящему начинаю думать». А в цитированной записи от 1958 г., уже избранный академиком, называет себя «маленьким историком» перед лицом огромной задачи создания истории крестьянства. Свое звание академика здесь же он расценивает как счет, предъявленный ему обществом, который он обязан оплатить своими большими знаниями и научными трудами.
Личные заметки Сергея Даниловича ярко показывают его высокоэтическое и глубоко демократическое отношение к своему назначению ученого. Он не только считал себя слугой народа, обязанным откликаться на его культурные и идейные потребности, но и всегда стремился к научному общению с самыми разными категориями людей — от равных себе по рангу ученых, до начинающих историков — студентов. Так, общение с научной моло-
262
Е. В. Гутнова
дежыо было для него важным элементом творческой деятельности. «Студенты и молодые ученые — постоянные соучастники моего творческого процесса»,— говорил он в интервью газете «Московский комсомолец». Это было одним из главных источников огромной любви С. Д. Сказкина к педагогической работе, которую он пронес через всю жизнь. Никогда до последних месяцев жизни эта работа не была для него обузой, но всегда истинной радостью. Об этом также свидетельствуют его дневниковые записи, где он постоянно фиксирует начало или конец своих семинаров и спецкурсов, характеризует участвовавших в них студентов, высказывает свои надежды и сомнения, в какой мере ему удастся приобщить их к науке. В уже цитированной записи от 1 сентября 1958 г., Сергей Данилович пишет, что первый день нового учебного года — это всегда важная дата не только для студентов, но и для преподавателей, и далее замечает: «На днях встречусь со своими новыми слушателями и будущими учениками и ученицами. А это часы подлинного счастья и истинного наслаждения». В этом удивительном, в высшей степени достойном такого большого ученого, как С. Д. Сказкин, отношении к своим обязанностям учителя заключался один из глубоких источников его всем хорошо известного педагогического таланта.
*
Таков основной фонд архива С. Д. Сказкина, разобранный и обследованный комиссией по его научному наследию. В данной статье невозможно было охарактеризовать все входящие в него материалы, но было уделено внимание лишь наиболее важным из них. Кроме описанных здесь материалов, сгруппированных по основным научным проблемам, занимавшим ученого, в его архиве имеются и другие материалы, главным образом мемориального характера: письма, поздравления, юбилейные адреса и др.
Не подлежит сомнению, что все основные материалы архивного наследия С. Д. Сказкина представляют большой биографи ческий, историографический и научный интерес. Многие из его неопубликованных трудов, как завершенные, так и сохранившие ся в виде фрагментов, несомненно, заслуживают опубликования в виде специального сборника24, в который могут быть включены также и отдельные ранее напечатанные, ио ставшие библиографической редкостью статьи.
24 Например, введение к книге о средневековом миросозерцании и некоторые другие материалы по истории средневековой культуры, курс по истории Франции XVI в., ряд материалов из рукописи книги о восстании Дольчино, некоторые теоретико-методологические статьи, литературоведческие фрагменты и другие материалы, принадлежащие перу С. Д. Сказкина.
Архив академика С. Д. Сказкина
263
Но и те материалы научного наследия С. Д. Сказкина, которые по тем или иным причинам не могут быть опубликованы в настоящее время, должны бережно сохраняться в Архиве АН СССР. Они представляют ценнейший источник для исследования творчества одного из виднейших советских историков-марксистов старшего поколения, истории советской медиевистики 30—70-х годов XX в. в целом, а также богатый арсенал ярких марксистских идей, гипотез и концепций в области средневековой и новой истории Европы.
Е. В. Гутнова
ПЕРВЫЙ ПЕРИОД НАУЧНОЙ ДЕЯТЕЛЬНОСТИ А. И. НЕУСЫХИНА (1922—1931)
Становление одного из виднейших советских медиевистов, Александра Иосифовича Неусыхина (1898—1969), как ученого проходило в послеоктябрьский период. А. И. Неусыхин начал печататься еще аспирантом и к концу рассматриваемого периода был автором нескольких исследовательских статей, многочисленных рецензий, историографических работ и монографии «Общественный строй древних германцев». Методологические искания А. И. Неусыхина в 20-е годы, как и творчество многих его коллег, отражают сложный процесс развития марксистской исторической науки, в частности медиевистики, в нашей стране и совершившийся в ходе этого процесса глубокий перелом; поэтому его научная деятельность в эти годы заслуживает специального рассмотрения.
Жизни и научной деятельности А. И. Неусыхина посвящено, помимо общих работ по истории советской медиевистики, в которых дается оценка его трудов \ несколько статей, написанных учениками Александра Иосифовича1 2. Однако все эти статьи освещают главным образом более поздний период научной деятельности историка. Вопрос о методологических позициях А. И. Неусыхина в первый период его научного творчества и о значении его тогдашних исследований в области медиевистики нельзя считать полностью решенным в литературе 20гх годов 3. И теперь еще
1 Вайнштейн О. Л. История советской медиевистики (1917—1966). Л.— М., 1968; Гутнова Е. В. 50 лет советской медиевистики.— СВ, 1967, вып. 30; Очерки истории исторической науки в СССР. М., 1966, т. 4, гл. IX.
2 Данилов А. И. А. И. Неусыхин — историк-медиевист, ученый и педагог.— СВ, 1969, вып. 32, с. 5—12; Он же. Аграрная история западноевропейского средневековья в трудах советских медиевистов.— СВ, 1960, вып. 17; Бессмертный Ю. Л. Некоторые черты А. И. Неусыхина как исследователя.— В кн.: Неусыхин А. И. Проблемы европейского феодализма. М., 1974; Мильская Л. Т. Неусыхин — ученый, педагог, человек.— Там же. См. также: К шестидесятилетию А. И. Неусыхина.— СВ, 1956, вып. И; А. И. Неусыхин.— СИЭ, 1967, т. 10, с. 143; А. И. Неусыхин (некролог).—ВИ, 1969, № 12; Памяти профессора А. И. Неусыхина (1898— 1969).—СВ, 1969, вып. 32; Янель 3. Памяти Александра Иосифовича Неусыхина (1898—1969).— История СССР, 1970, № 3.
3 См.: Серебрянский 3. [Рец. на кн.:] Неусыхин А. И. Общественный строй •древних германцев. М., 1929.— Книга и революция, 1929, № 9; Раевич С.
[Рец. на кн.:] Неусыхин А. И. Общественный строй древних германцев.— Советское государство и революция права, 1930, № 3; рец. в журнале «Интернациональный маяк», 1931, т. 21, с. 65; см. также оценку, данную
Первый период научной деятельности А. И. Неусыхина
265
можно встретить в историографической литературе утверждения о влиянии А. Допша на творчество Неусыхина в этот период без конкретного анализа его трудов того времени в целом и монографии о древних германцах в частности \ Между тем, хотя А. И. Не-усыхин в ранний период своей научной деятельности действительно испытал влияние отдельных положений концепции А. Допша, нельзя правильно оценить это влияние и его характер без учета методологических исканий ученого. А без выяснения этих вопросов невозможно объективное, подлинно научное освещение взглядов выдающегося советского историка и понимание его действительного места в отечественной науке.
Подготовка специалистов в области истории средних веков в 20-е годы в основном проходила в рамках Института истории РАНИОН, директором которого был Д. М. Петрушевский Влиянием этого крупного ученого и педагога объясняется особый интерес первых советских медиевистов к экономической и социальной истории средневековья, который был отличительной чертой крупнейших представителей русской дореволюционной науки — И. В. Лучицкого, П. Г. Виноградова, М. М. Ковалевского и самого Д. М. Петрушевского. Изучение этих проблем, осуществляемое в рамках РАНИОН, бесспорно, отвечало требованиям советской исторической науки 20-х годов, поскольку способствовало созданию марксистской концепции развития феодального общества, что было в то время одной из актуальнейших задач советской медиевистики. Однако исследовательская работа в этой области требовала разработки обобщающих методологических проблем истории средних веков. Вопросы методологии исторической науки в целом и медиевистики в частности стояли в то время исключительно остро, что хорошо осознавали многие молодые ученые, тяготевшие к марксизму. Они охотно публиковали свои работы на страницах периодических изданий, порой весьма далеких от проблем медиевистики.
Одним из наиболее активных среди этих историков был А. И. Неусыхин. Он выступал с многочисленными статьями на страницах журналов «Печать и революция», «Красная новь»,
этой работе О. Л. Вайнштейном в кн.: Ко см инский Е. А., Вайнштейн О. Л. Феодализм в Западной Европе. М., 1932. Однако некоторые авторы высоко оценили книгу А. И. Неусыхина о древних германцах. См. рец. в журнале «Прапор марксизма», 1930, № 1, с. 159, написанную Г. Лозовиком. * См., например: Вайнштейн О. Л. Указ, сон., с. 57.
5 Об эволюции идейно-методологических взглядов Д. М. Петрушевского см.: Данилов .4. И. Эволюция идейно-методологических взглядов Д. М. Петрушевского и некоторые вопросы историографии средних веков.— СВ, 1955, вып. 6; Могильницкий Б. Г. Политические и методологические идеи русской либеральной медиевистики середины 70-х годов XIX в,— начала 900-х годов. Томск, 1969, с. 152—160, 184—190; Он же. Академик Д. М. Петрушевский.— СВ, 1975, вып. 38.
266
Т. Д. Шакина
которые в то время были рупором историков марксистского направления, участвовал вместе с А. Д. Удальцовым в работе такого ответственного марксистского издания, как «Архив К. Маркса и Ф. Энгельса», в 1920—1924 гг. работал хранителем кабинета в Институте К. Маркса и Ф. Энгельса. Уже в самых первых статьях А. И. Неусыхин предстает перед нами как историк, который мыслит, «идя по стопам Маркса, каждый сложившийся, развитой общественный строй в виде «общественной формации» ®. С материалистическим пониманием истории А. И. Неусыхин познакомился еще в гимназии на уроках Е. А. Мороховца 7, который стал впоследствии видным советским историком. В одной из статей, опубликованных в журнале «Печать и революция», молодой ученый высказывал убеждение в том, что именно «Маркс уяснил нам специфичность каждой общественной структуры и специфичность самого общества, как структуры; он подметил тенденции развития этих структур, создал метод объяснения процесса превращения одной в другую» 8.
В условиях распространения вульгарно-социологического подхода к изучению общественных явлений в советской исторической науке тех лет А. И. Неусыхин отстаивал диалектическое понимание марксистского метода, постоянно подчеркивая, что марксизм нельзя мыслить просто «как теорию преобладания экономического фактора в общественной жизни» 9. Говоря его словами, он выступает как «искренний и желающий прогресса научной мысли марксист», который стремится быть «защитником марксизма от его вульгаризации» 10. К историкам, считающим себя марксистами, А. И. Неусыхин предъявляет справедливое требование — показать в противовес вульгаризаторским взглядам всю силу и мощь идей марксизма. В этой связи понятна его неудовлетворенность теми книгами советских историков, в которых историческая теория марксизма упорно именуется экономическим (а не диалектическим!) материализмом,— авторы объясняют это стремлением «не вносить непривычным, хотя бы и более удачным термином ненужной путаницы в изложение вопроса» и. А. И. Неусыхин с полным
* Неусыхин А. И. "Vi вопросу об элементах капитализма в средневековом обществе.— Печать и революция, 1923, № 5, с. 35.
7 Главная тема исследований Е. А. Мороховца — история крестьянства и крестьянских движений в России XIX — начала XX в.
в Неусыхин А. И. К вопросу о взаимодействии общественного человека с внешней природой.— Печать и революция, 1924, № 4, с. 40 (псевдоним — Н. Александров).
6 Неусыхин А. И. [Рец. на кн.:] Зомбарт В. Буржуа. Этюды по истории духовного развития современного экономического человека. М., 1924.— Печать и революция, 1925, № 4, с. 200.
10 Историк-марксист, 1928, т. 8, с. 99.
11 Большаков А. М. Лекции по русской истории. Введение в изучение истории. М.— Пг., 1923, с. 50, прим. 1.
Первый период научной деятельности А. И. Неусыхина
267
основанием отмечает, что «проще было бы объяснить преимущество термина «диалектический»...» 12. Отдавая должное тому, что в первые годы Советской власти нужно было прежде всего удовлетворить потребность массового читателя в марксистской литературе, А. И. Неусыхин тем не менее убежден, что популяризация ни в коем случае не должна превращаться в вульгаризацию, что нельзя думать так, будто бы «недостаток в популярной марксистской литературе должен восполняться сухими набросками, а не живыми характеристиками метода Маркса» 13. Он справедливо полагает, что историк-марксист в состоянии убедить противников и привлечь колеблющихся лишь благодаря работам, фактически верным, логически обоснованным и эстетически выполненным.
На плечи первых советских медиевистов — Е. А. Косминского, А. Д. Удальцова, Н. П. Грацианского, С. Д. Сказкина, А. И. Неусыхина легла трудная задача — соединить марксизм и медиевистику в единое органическое целое, создать марксистскую концепцию истории западноевропейского феодализма. Этому в немалой степени способствовали и теоретические бои А. Д. Удальцова с А. А. Богдановым на страницах «Архива К. Маркса и Ф. Энгельса» 14, и многочисленные рецензии А. И. Неусыхина в журнале «Печать и революция», где он неоднократно поднимал вопросы о сущности отдельных категорий марксистского понимания истории и об особенностях их использования в применении к средневековым явлениям15 и др. Историки-марксисты осваивали наследство, оставленное К. Марксом, Ф. Энгельсом, В. И. Лениным по конкретным проблемам истории средних веков, в частности те их работы, которые не публиковались ранее. В этом отношении для науки об истории раннего западноевропейского средневековья А. И. Неусыхин сделал большое и важное дело: им были расшифрованы и переведены рукописи Ф. Энгельса «К истории древних германцев» и «Франкский период».
Первые советские медиевисты должны были также привлечь новые источники, необходимые для марксистско-ленинского понимания истории средних веков. Необходимо было и уже перед
12 Неусыхин А. И. [Рец. на кн.:] Большаков А. М. Лекции по русской истории...— Печать и революция, 1923, № 6, с. 176.
13 Неусыхин Л. И. [Рец. на кн.:] Адоратский В. В. Научный коммунизм Карла Маркса. М., 1923.— Печать и революция, 1924, № 3, с. 167.
14 См.: Удальцов А. Д. К теории классов у Маркса и Энгельса.— Архив К. Маркса и Ф. Энгельса, 1924, кн. 1, с. 409 и др.
45 См., например: Неусыхин А. И. [Рец. на кн.:] Лозинский С. Г. Средние века. Очерк социально-экономической жизни средневековья. Пг., 1922 -Печать и революция, 1923, № 3 (о вопросах классовой борьбы); Он же. К вопросу об элементах капитализма в средневековом обществе.— Печать и революция, 1923. № 5 (о вопросах понимания категории общественно-экономических формаций).
268
Т. Д. Шакина
известными источниками поставить такие вопросы, которые не могли быть выдвинуты буржуазными историками; надо было разработать исследовательские приемы, позволяющие дать ответы на эти новые вопросы.
А. И. Неусыхин осознавал всю ответственность этих задач. Поскольку историк-марксист «стремится к обобщению накопленного материала, исходя из определенных социологических предпосылок,— пишет он в одной из рецензий, — его цель: доказать истинность этих предпосылок па конкретном историческом материале» 1в. Поэтому историк-марксист обязан исследовать заново весь материал источников; обобщающая работа подлинно марксистского направления, по его мнению, может быть создана только в результате целого ряда специальных научных исследований.
Решение подобных задач требовало не только преодоления построений буржуазной историографии, но и тщательного критического анализа выработанных ею методик исследования средневековых памятников. В своих теоретических и конкретно-исторических работах А. И. Неусыхин настоятельно подчеркивает, что марксистский подход к оценке достижений буржуазных ученых не должен ставить своим основным принципом нигилистическое отношение ко всем их выводам и наблюдениям. Разобравшись в ошибках и недостатках, присущих буржуазной исторической науке, историк-марксист должен стремиться выявить рациональные моменты в творчестве своих предшественников и взять на вооружение все ценное, что содержат труды этих ученых. Такой подход он утверждает уже в первой своей статье «Культурная катастрофа античного мира или столкновение двух культур?» 16 17, посвященной одной из работ А. Допша.
Отмечая недостатки, характерные для исследований Допша, А. И. Неусыхин считает основными среди них: во-первых, ложно понятый патриотизм, во-вторых, эволюционизм, принцип «historia non facit saltus», следствием которого и являются парадоксы, подобные теории «натурально-хозяйственного капитализма» в эпоху Каролингов, и, в-третьих, слабость в области теории 18. Тем не менее А. И. Неусыхин приходит к выводу, что все эти слабые стороны концепции Допша относятся «большей частью к области экономической теории, а потому ни в коем случае не должны заслонять перед нами его огромные заслуги как историка...» 19 Правильно подчеркивая, что конкретно-исторические наблюдения Допша нуждаются со стороны историка-марксиста не в нигили
16 Неусыхин А. И. [Рец. на кн.:] Борхардт Ю. История хозяйственного быта Германии, ч. I. Николаев, 1924; ч. II. М., 1924.— Печать и революция, 1925, № 5—6, с. 397.
17 Печать и революция, 1922, № 8.
18 Там же, с. 21.
18 Там же, с. 22.
Первый период научной деятельности А. И. Неусыхина
269
стическом отрицании, а в тщательной проверке, .А. И. Неусыхин, однако, недооценивает то весьма важное обстоятельство, что идейно-политическая направленность творчества ученого в исторической науке всегда во многом определяет степень объективности полученных им научных результатов. Не принимая во внимание, что концепция Допша в целом представляет собой наиболее законченное выражение реакционных антимарксистских тенденций в буржуазной медиевистике начала XX в., А. И. Неусыхин не замечает также, что «новизна» его интерпретации истории раннего средневековья (которую он подчеркивает) 20 оказывается часто иллюзорной и что исследовательские методы Допша далеко не всегда безупречны 21.
Такой же подход можно видеть и в статьях А. И. Неусыхина о Максе Вебере, творчество которого в эти годы привлекает особое внимание ученого. Кроме очерка для первого издания БСЭ, Неусыхин посвящает М. Веберу еще три статьи: «Социологическое исследование Макса Вебера о городе» (1923), «Новый опыт построения систематической истории хозяйства» (1924) и «Эмпирическая социология» Макса Вебера и логика исторической науки» (1927). В этих статьях он проанализировал ряд наиболее значительных трудов немецкого ученого: «Город», «Протестантская этика и дух капитализма», «Хозяйство и общество», «История хозяйства. Очерк всеобщей социальной и экономической истории». Макс Вебер привлекал А. И. Неусыхина прежде всего своим стремлением основать социологию на базе истории, заложить конкретно-исторический фундамент для решения важнейших проблем общественной жизни.
Не пытаясь осветить мировоззрение и творчество М. Вебера во всем его объеме, Неусыхин стремится выделить из его богатого идейного наследства то, что ему представляется наиболее ценным 22. В этой связи оп специально ставит вопрос о влиянии К. Маркса на взгляды М. Вебера в области истории и социологии,
20 По словам А. И. Неусыхина, Допш «дал ряд новых, научно обоснованных точек зрения чуть ли не по всем основным вопросам, им затронутым: в новом свете предстает перед нами и переселение народов, и быт древних германцев, и вопрос о сельской общине, и проблема происхождения городского строя средних веков, и вопрос о средневековом ремесле и торговле» (Там же, с. 19).
21 См. работы советских историков, где дана убедительная критика А. Допша: Грацианский Н. П. К критике Capitulare de villis.— В кн.: Грацианский Н. П. Из социально-экономической истории западного средневековья. М., 1960; Он же. Traditiones Каролингской эпохи в освещении Допша.— Там же; Данилов А. И. К критике допшианской концепции раннесредневековой вотчины.— СВ, 1957, вып. 9.
22 Неусыхин А. И. «Эмпирическая социология» Макса Вебера и логика исторической науки.— В гл.: Неусыхин А. И. Проблемы европейского феодализма, с. 414, прим. 1.
270
Т. Д. Шакина
в частности в его исследованиях по истории протестантской религии. Верно подметив факт влияния Маркса на взгляды Вебера и связав с этим ряд его ценных наблюдений, А. И. Неусыхин, однако, не показывает степень влияния Маркса на общую систему взглядов этого буржуазного ученого. Неусыхин, абстрагируясь от идейно-политической основы взглядов Вебера, не дает принципиального отличия методологических позиций того и другого. Поэтому он не замечает и антимарксистской направленности учения Вебера в целом.
Так, при оценке творчества буржуазных ученых молодому исследователю не всегда удавалось выявить реальный уровень их достижений и просчетов, связанных с их общей антимарксистской идейно-методологической позицией. Однако не надо забывать, что в то время, когда писались эти работы, основы советской марксистской историографии еще только закладывались, а методы историографического анализа в ней были почти не разработанными. «Нет ничего удивительного поэтому,— пишет А. И. Данилов,— что первым строителям советской медиевистики пришлось познать на этом пути не только радость открытий, но и горечь временных неудач и ошибок. Но результаты их труда, конечно, определяются прежде всего и главным образом тем, что было достигнуто, что стало прочным приобретением советской исторической науки» 2а.
Научная судьба А. И. Неусыхина складывалась таким образом, что в медиевистику он пришел как ученик, позднее — как ближайший сотрудник Д. М. Петрушевского. Некоторые авторы находят много общего в исследовательском почерке обоих ученых, в своеобразии дарования того и другого 2Ь. А. И. Неусыхин высоко ценил Д. М. Петрушевского как ученого и научного руководителя “, считал, что многие его идеи имеют большое методологическое значение для исторической науки. Сам он стремился к органическому соединению лучших традиций русской дореволюционной медиевистики, воспринятых им благодаря Д. М. Петрушевскому,
м Данилов А. И. А. И. Неусыхин — историк-медиевист, ученый и педагог, с. 5.
u «Александр Иосифович,— пишет 3. Янель,— был ученым и педагогом того же склада, того же типа, что и Дмитрий Моисеевич Петрушевский, одним из наиболее блестящих учеников которого он являлся. Подобно Д. М. Петрушевскому, А. И. Неусых ин-ученый совмещал в одном лице историка-аналитика и историка-синтетика» (Янель 3. Памяти Александра Иосифовича Неусыхина..., с. 236; см. также: Гулыга А. В. Эстетика истории. М., 1974, с. 88—93).
и См.: Неусыхин А. И. Дмитрий Моисеевич Петрушевский (Опыт характеристики).— СВ, 1946, вып. 2; см. также его письмо Д. М. Петрушевскому от 18 февраля 1942 г.— Неусыхин А. И. Проблемы европейского феодализма, с. 509—513.
Первый период научной деятельности А. И. Неусыхина 271
с передовыми идеями марксизма, что, естественно, было сопряжено со многими трудностями2в.
Школа Д. М. Петрушевского во многом удовлетворяла устремлениям А, И. Неусыхина к углубленным научным исследованиям па высоком профессиональном уровне, но она была не в состоянии помочь молодому ученому в последовательном осмыслении средневековой проблематики с позиций марксистской исторической теории. Поэтому разобраться в методологических исканиях А. И. Неусыхина в ранний период его научной деятельности, на наш взгляд, можно лишь учитывая всю научную деятельность ученого этого времени: и его выступления на страницах журнала «Печать и революция», и первую монографию «Общественный строй древних германцев», и неопубликованные работы того времени, в частности обнаруженную в его архиве рукопись «К вопросу об исследовании общественного строя древних германцев!, датированную составителями сборника его избранных трудов 1928 годом. В ней А. И. Неусыхин высказывает свои соображения о том, какие цели преследовались им при изучении истории древних германцев, почему одни методы исследования он предпочитал другим, какие выводы можно считать основным результатом проделанной им работы.
К изучению социально-экономической истории древних германцев Неусыхин приступил, как отмечено в этой рукописи, для решения «двуединой историко-социологической задачи» 27, которая в конкретно-историческом отношении имеет следующие аспекты: а) являются ли древние германцы номадами или земледельцами? б) свойственно ли древнегерманскому обществу социальное неравенство в той или иной форме и каковы причины этого неравенства?
Решая эти вопросы, А. И. Неусыхин хотел также проверить, насколько соответствует фактам тот пересмотр ряда спорных проблем хозяйственной и социальной истории раннего средневековья, который нашел свое наиболее полное отражение в исследованиях Допша28.
28 Сошлемся здесь на ту исключительно острую идейно-теоретическую борьбу, которая разгорелась в ходе дискуссии по книге Д. М. Петрушевского «Очерки из экономической истории средневековой Европы» (М — Л., 1928). См.: Стенограмму заседаний социологической секции общества историков-марксистов от 30 марта и 6 апреля 1928 г. в журнале «Историк-марксист», 1928, т. 8.
21 Неусыхин А. И. К вопросу об исследовании общественного строя древних германцев.— В кн.: Неусыхин А. И. Проблемы европейского феодализма, с. 378.
28 Неусыхин А. И. Общественный строй древних германцев, с. 3. Имеется в виду прежде всего работа Дошла «Wirtschaftliche und soziale Grundla-gen der europaischen Кulturentwicklung aus der Zeit von Casar bis auf Karl den Grossen». Wien, 1918—1920, Bd 1—2, 2 Aufl. Wien, 1923—1924.

Т. Д. Шакина
Социологическая сторона «двуединой историко-социологической» задачи определяется тем, что древнегерманское общество является, по мнению А. И. Неусыхина, высказанному в этой рукописи, «благодарным материалом для конкретизации наших представлений о процессе взаимодействия общественного человека и внешней природы. Ибо здесь этот процесс уже не настолько примитивен по своим формам, чтобы нельзя было констатировать наличие весьма серьезных социальных его последствий, и еще не настолько сложен, чтобы нельзя было разглядеть непосредственную связь между этими социальными последствиями и породившими их причинами» 29. Если сравнить эту мысль с рассуждениями, высказанными Неусыхиным в ряде других статей 30, то не остается сомнений в том, что постановка именно такой задачи вытекает из следующей мысли К. Маркса: «Дарвин интересовался историей естественной технологии, т. е. образованием растительных и животных органов, которые играют роль орудий производства в жизни растений и животных. Не заслуживает ли такого же внимания история образования производительных органов общественного человека, история этого материального базиса каждой особой общественной организации? И не легче ли было бы написать ее, так как, по выражению Вико, человеческая история тем отличается от истории природы, что первая сделана нами, вторая же не сделана нами? Технология вскрывает активное отношение человека к природе, непосредственный процесс производства его жизни, а вместе с тем и его общественных условий жизни и проистекающих из них духовных представлений»31. А. И. Неусыхин придает большое значение решению проблемы взаимодействия общественного человека с внешней природой. Он считает это «одной из самых трудных, но и самых насущных задач современного обществознания» 32. Под процессом взаимодействия общества с внешней средой А. И. Неусыхин понимает в сущности то, что Маркс называет процессом развития производительных сил. Ход рассуждений А. И. Неусыхина таков: «Производительная сила» есть тоже не вещь, а отношение (как и прочие категории Маркса), только не отношение людей друг к другу в процессе производства, а отношения людей к внешнему миру, создающиеся в том же процессе производства их жизни. «Произ
29 Неусыхин А. И, Проблемы европейского феодализма, с. 377—378.
30 Неусыхин А. И. К вопросу о взаимодействии общественного человека с внешней природой,— Печать и революция, 1924, № 4; Он же. [Рец. на кн.:] Мечников А. И. Цивилизация и великие исторические реки (географическая теория прогресса и социального развития). М., 1924.— Печать и революция, 1924, № 6.
31 Маркс К., Энгельс Ф. Соч., т. 23, с. 383, прим. 89.
22 Неусыхин А. И. К вопросу о взаимодействии общественного человека с внешней природой, с. 44.
Первый период научной деятельности А. И. Неусыхина
273
водительная сила» есть не чисто-общественная категория, это не внутри-общественное отношение, а некое пограничное, образующее собой вечно-движущийся мост, перекинутый из общества в природу. Но движение производительных сил сказывается и на внутренней структуре самого общества, развивающегося на его основе... Поэтому,— продолжает А. И. Неусыхин,— ... в конкретно-историческом и генетическом (этнологическом) изучении процесса взаимодействия общественного человека с природой, который и есть процесс развития производительных сил,— ключ к построению марксистской социологии, особенно, если начинать это изучение с ранних ступеней развития» 33. А. И. Неусыхин полагает, что, следуя материалистическому методу изучения истории, можно «оставить всякие «начала» и «факторы» и говорить лишь о содержании и форме общественного развития (о базисе и надстройке), принимая развитие производительных сил в процессе борьбы общественного человека с природой за тот основной стержень, диалектическое движение которого и представляет собой, в переводе на язык социально-политических и правовых отношений, процесс общественной эволюции» 34. Но вместе с тем он отмечает, что его применение в конкретной исследовательской практике историка сопряжено со многими трудностями и рассчитывать на быстрое их преодоление нельзя, ибо это может погубить самую идею метода. А. И. Неусыхин полагал, что для успешного применения материалистического метода при объяснении всего многообразия конкретной действительности «нужно проделать сложную и тонкую предварительную работу»35, что потребует большого напряжения творческой энергии многих ученых.
Ставя перед собой задачу конкретизации представлений о процессе взаимодействия общественного человека с внешней природой на материале древнегерманского общества, А. И. Неусыхин тем самым стремился внести посильный вклад в дело построения и обоснования марксистской социологии. Работа в этом направлении принесла плодотворные результаты: ученым были сделаны важные наблюдения о производительных силах древнегерманского общества, что позволило ему решительно выступить против изжившей себя номадной теории. А. И. Неусыхин был первым советским историком, который доказал, что древние германцы в значительной своей части являлись оседлыми землепашцами.
Что касается вопроса о производительных силах древнегерманского общества, то в данном случае взгляды А. И. Неусыхина представляют собой последовательную систему, которая стала основой всех его конкретно-исторических работ этого периода,
33 Там же, с. 43—44.
34 Неусыхин А. И. Проблемы европейского феодализма, с. 499.
35 Там же.
274
Т. Д, Шакина
в том числе и книги «Общественный строй древних германцев». Понимание же им в эти годы социальной истории древних германцев, на наш взгляд, представляется не совсем однозначным в этой книге и в рассматриваемом фрагменте. Правда, А. И. Неусыхин неизменно, как в статьях, так и в монографии, подчеркивает сложность и противоречивость социальной структуры древнегерманского общества, неправомерность упрощенного понимания древнегерманских порядков. Однако ход доказательства этого тезиса, предложенный в монографии «Общественный строй древних германцев», существенно отличается от того, который изложен в рукописи 1928 г. «К вопросу об исследовании общественного строя древних германцев», оставшейся неопубликованной при жизни ученого. Выводы относительно социального строя древних германцев, данные в монографии, далеко не всегда соответствуют картине, нарисованной в рукописи. Различие в трактовке этой проблемы состоит прежде всего в том, что рукопись не содержит столь категорически высказанного в монографии тезиса о наличии частной собственности на землю в древнегерманском обществезв; отсутствует здесь и отрицание общины, тогда как в монографии община у древних германцев превращается у исследователя в «какую-то бесплотную тень» 37.
Не последнюю роль играет и та большая разница в строгости марксистской терминологии, которой столь выгодно отличается текст рукописи и которой так недостает в монографии. Конечно, эта терминология в то время еще прочно не устоялась. Но ведь принять ту или иную терминологию — для ученого факт сам по себе чрезвычайно значительный, ибо в немалой степени отражает ясность его методологических позиций. Например, рассматривая в монографии вопрос о социальном неравенстве в древнегерманском обществе, ученый говорит о его классовой структуре, о том, что оно делится на три социальных класса (нобили, ingenui и сервы), но вместе с тем он отрицает наличие в нем эксплуатации одного класса другим38. Причем характерна, что в монографии
38 «...Достаточно прочесть 25 и 26 главу «Германии»,— пишет А. И. Неусыхин в «Общественном строе древних германцев» (с. 147),—чтобы убедиться в существовании частной собственности на землю у германцев эпохи Тацита и в наличии имущественного неравенства в сфере владения землею». Характерно, что при переводе главы 26 «Германии» А. И. Неусыхин склоняется к толкованию «secundum dignationem» как «сообразно своему социальному рангу» (Там же, с. 221).
37 Там же, с. 149.
38 Весьма примечательно, что в 20-е годы критике была подвергнута не столько мысль А. И. Неусыхина о наличии в древнегерманском обществе сложившихся классов, сколько то, что он не видел при этом классовой эксплуатации, однако классовой эксплуатации данное общество действительно не зпало, так как не было еще разделено по классовому признаку.
Первый период научной деятельности А. И. Неусыхина
275
А. И. Неусыхин употребляет термины «класс» и «слой» как синонимы, в одном случае нобилитет, ingenui и сервы классифицируются им как социальные классызв, в другом — как слои39 40 41 42. В рукописи он более строго пользуется термином «класс». «Классовые деления определенно наметились в древнегерманском обществе,— считает А. И. Неусыхин,— но именно только наметились, а еще не осуществились. В таком незавершенном виде они оставались до тех пор, пока древнегерманское общество не вышло, наконец, из состояния перманентного военно-переселенческого движения, т. е. пока оно не перестало быть древнегерманским обществом со всеми его специфическими особенностями. Поэтому осторожнее говорить о социальном расслоении этого общества, чем о его делении на классы. Противоречие классовых интересов в тесном смысле этого слова еще не имело в нем места, ибо социальная борьба сводилась к борьбе разных групп нобилитета друг с другом (причем иногда в нее втягивались и рядовые свободные), а не была борьбою эксплуатируемого класса с классом эксплуататоров. Для такой борьбы не было еще достаточных предпосылок, ибо благосостояние племени продолжало держаться на личном труде рядового свободного воина-земледельца, лишь частично прибегавшего к использованию рабского труда. Поэтому источник социальной дифференциации древнегерманского общества никоим образом нельзя усматривать в рабовладении, ибо основная социальная противоположность в этом обществе не «рабы — свободные», а «свободные — знатные». Здесь еще не успела образоваться противоположность между классом, обладающим средствами и орудиями производства (в данном случае — землей и орудиями ее обработки), и классом, вовсе лишенным их. Поэтому и расслоение проходит по другой линии: не обладатели аемли и орудий ее обработки надстраиваются над держателями этой земли, а слой лиц, обладающих средствами и орудиями производства в большей степени (нобили), надстраиваются над группой лиц, обладающих ими в меньшей степени (ingenui)»4|. А. И. Неусыхин подчеркивает, что эта разница в степени обладания орудиями производства не слишком велика; она, по его мнению, неизмеримо меньше, чем аналогичное различие между вотчинником и его держателем эпохи раннего средневековья. С точки зрения ученого «древнегерманское племя эпохи Цезаря и Тацита находится на переходной ступени от бесклассового к классовому обществу со значительным приближением к последнему» 4’.
39 Неусыхин Л. И. Общественный строй древних германцев, с. 190, 221.
40 Там же, с. 194.
41 Неусыхин А. И. Проблемы европейского феодализма, с. 388.
42 Там же.
276
Т. Д. Шакина
Как видим, некоторые выводы, которые содержатся в этой рукописи, сформулированы более точно и глубоко, чем в монографии; некоторые ее положения во многом предвосхищают филигранный анализ процессов классообразовапия, произведенный ученым в статьях 40-х годов и в монографии «Возникновение зависимого крестьянства как класса в Западной Европе VI— VIII вв.».
У нас нет данных для объяснения этих, на наш взгляд, немаловажных расхождений между первой монографией ученого и рукописью, столь ей близкой по тематике и по времени. Однако можно предположить, что взгляды А. И. Неусыхина на социальный строй древних германцев, изложенные в 1929 г. в книге «Общественный строй древних германцев» и подвергнутые в целом неоправданно резкой, хотя в отдельных случаях и справедливой, критике в рецензиях тех лет, далеко не полностью отражали точку зрения историка по этому сложному и спорному в литературе вопросу; по-видимому, эта проблема не была до конца ясна и для самого ученого. Все сказанное отнюдь пе имеет целью поставить под сомнение научную ценность книги «Общественный строй древних германцев».
Со времени появления в свет первого исследования А. И. Неусыхина о древних германцах многое претерпело изменения как в представлении самого А. И. Неусыхина по этому вопросу43, так и в литературе по истории древних германцев. Некоторые выводы, сформулированные Неусыхиным в ранний период его деятельности, почти без изменения вошли в научную картину истории древних германцев. Это относится прежде всего к выводу о земледельческом характере культуры древних германцев, а также к тому, что основная социальная противоположность внутри германского племени проходит по линии «свободные — знатные», а не по линии «рабы — свободные», что общество эпохи Тацита — это общество переходного типа от бесклассового к классовому. Вместе с тем дальнейшие исследования показали научную несостоятельность таких выдвинутых А. И. Неусыхиным в монографии положений, как вывод о господстве в древнегерманском обществе частной собственности па землю и отрицание общинного землевладения. «Не все из написанпого им в этот период выдер
43 См., например: Неусыхин А. И. [Рец. на кн.:] Корсунский А. Р. Образование раннефеодального государства в Западной Европе. М., 1963.— СВ, 1966, вып. 29, с. 289—299. Здесь А. И. Неусыхин излагает свое понимание процесса консолидации древнегерманских племен и образования у них племенных союзов до варварских завоеваний (т. е. во II—IV вв. н. э.), таким образом, по существу возвращаясь к истории древнегерманских племен. См. также статью «Военные союзы германских племен около начала нашей эры» (1929), переизданную в кн. «Проблемы европейского феодализма».
Первый период научной деятельности А. И. Неусыхина 277
жало проверку временем,— пишет по этому поводу А. И. Данилов,— но ряд положений, сформулированных тогда еще молодым исследователем, стал достоянием не только вузовских лекций, но и школьных учебников наших дней» 44 * *. Теперь можно уже с уверенностью сказать, что исследование А. И. Неусыхина, посвященное общественному строю древних германцев, является ценным вкладом в марксистскую историографию, причем в область, почти пе исследованную до него русской исторической наукой43. Именно так оно и было оценено в одной из рецензий 20-х годов: «Хотелось бы,— пишет рецензент,— чтобы это начало имело свое продолжение» 4в. Последующее научное творчество А. И. Неусыхина показало, что рецензент не ошибся в своих надеждах.
Из всего сказанного о методологических и научных исканиях Л. И. Неусыхина в 20-е годы видно, что книгу «Общественный строй древних германцев» не следует считать рубежом, завершившим ранний период творчества А. И. Неусыхина, ибо положения, в ней изложенные, не отражают в полной мере те методологические воззрения, к которым ученый пришел в начале 30-х годов.
Определенным завершающим моментом первого периода научной деятельности А. И. Неусыхина нужно, на наш взгляд, признать план задуманного им в середине 1931 г. исследования о природе исторического мышления, его своеобразии, границах и возможностях47. За основу предполагаемого исследования А. И. Неусыхин берет теоретико-познавательный аспект, свойственный исторической науке, при этом он стремится во всех пунктах различать историю как процесс и как историческую науку и анализировать историческое мышление применительно к этому различению48. Ученый пользуется приемом, который, по его же словам, «основан на том простом свойстве нашего мышления, что всякое понятие познается нами путем отграничения от других сходных или отличных понятий» 49. Неусыхин отмечает следующие пункты: 1) история и политика; 2) история и метафизика; 3) история и искусство; 4) история и естествознание; 5) история и социология; 6) история и психология.
44 Данилов Л. И. А. И. Неусыхин — историк-медиевист, ученый и педагог,
с. 5-6.
48 См.: Серовайский Я. Д. [Рец. на кн.:] Неусыхин А. И. Проблемы европей-
ского феодализма.— СВ, 1975, вып. 39, где раннему периоду творчества А. И. Неусыхина автор уделяет особое внимание.
48 Лозовик Г. [Рец. на кн.:] Неусыхин А. И. Общественный строй древних германцев, 1929.— Прапор марксизма, 1930, № 1, с. 159.
41 Неусыхин А. И. Проблемы исторического мышления,—В кн.: Неусыхин А. И. Проблемы европейского феодализма, с. 503— 506.
48 Там же, с. 504.
49 Неусыхин А. И. Социологическое исследование Макса Вебера о городе — В кн.: Неусыхин А. И. Проблемы европейского феодализма, с. 498.
278
Т. Д. Шакина
В общей системе человеческого мышления, по мнению А. И. Неусыхина, каждой науке присущ определенный, имеющий свою специфику стиль мышления. Ученый считает, что историческое мышление по самой своей природе имеет много общего с политическим, метафизическим, естественнонаучным, художественным стилями мышления, однако вместе с тем оно существенным образом отличается от всех них в отдельности, так же как и не представляет собой простую их совокупность.
А. И. Неусыхин убежден, что историческая наука не может обойтись без абстрагирования от исторического процесса, однако он считает, что полный отрыв мышления исследователя от исторической действительности не только обедняет, но и извращает наше понимание истории и по сути дела умерщвляет самую историческую науку. Соотношение истории и социологии представляется ученому гораздо сложнее. Он признает за исторической наукой не только возможность накопления сырого материала, его конкретного изучения и художественного постижения80, но и способность к построению некоторых общих теоретических концепций. Открытие закономерностей развития общества он считает неотъемлемой функцией исторической науки. В условиях распространения риккертианства и дильтеанства во взглядах на методологию исторической науки молодой ученый пишет, что «каждая вновь установленная закономерность не только подвигает вперед дело построения социологии как науки об обществе, но приносит чрезвычайно существенную пользу и конкретному историческому изучению. Абстракция и конкретное исследование, анализ и синтез идут здесь рука об руку» 5t. «Научное изображение социально-экономической и духовной культуры прошлого, составляющее одну из задач науки истории,— пишет А. И. Неусыхин в эти же годы,— стремится обычно к установлению причинной связи явлений, к отысканию общих закономерностей всего хода исторического процесса, всего развития данного общества в целом. И хотя такое причинное объяснение явлений, имевших место в прошлом, и составляет сущность истории как науки, но оно носит всегда по необходимости несколько схематический характер: ибо даже там, где дело идет не об общих тенденциях
90 К размышлениям о соотношении истории и искусства, правды художественной и правды исторической ученый неоднократно возвращается в ряде рецензий, написанных в этот период. См.: Неусыхин А. И. [Рец. на кн.:] Шпенглер О. Деньги и машина. Пг., 1922.— Печать и революция, 1923, № 3, с. 213; Он же. [Рец. на кн.:] Анциферов Н. П. и Анциферова Т. Н. Книга о городе. Л., 1926.— Печать и революция, 1926, № 3, с. 188; Он же. [Рец. на кн.:] Розенталь Н. Н. Исторический путь Запада. Историко-беллетристический сборник. Л., 1926.— Печать и революция, 1926, № 3, с. 155.
81 Неусыхин А. Н. [Рец. на кн.:] Павлов-Сильванский Н. П. Феодализм в древней Руси. Пг., 1924.— Печать и революция, 1924, № 1, с. 210.
Первый период научной деятельности А. И. Неусыхина 219
развития, а об отдельных конкретных явлениях, историку-исследователю приходится намечать лишь основное их содержание, отвлекаясь от многих частностей: иначе он не может дать никакого построения, то есть ничего не сможет объяснить* м. Историк, занимающийся социально-экономическими проблемами раннего средневековья, стремящийся к точности и объективности исторического исследования, тоскует по человеку в истории. Он сожалеет о том, что научное писание истории превращается нередко в безличное описание общих тенденций и закономерностей, когда исследователь лишает «живой цветок его аромата и красок» и.
«Историческое мышление,— пишет А. И. Неусыхип в своем наброске,— остается на почве исторического процесса. Это историзм в истории — и только» 52 53 54. Историческое мышление способно в пестрой игре явлений увидеть то, что имеет значение. Только через конкретное постижение реальности, только через восприятие частностей историческая наука в состоянии будет понять и основные тенденции исторического развития. По его мнению, «историческое мышление не тождественно ни простому эмпиризму, ни чистому логицизму. В отличие от первого оно ставит себе задачи, выходящие за пределы конкретного исторического исследования, в отличие от второго — не ограничивается чисто формальным анализом понятий, которыми оперирует историческая наука. Историческое мышление есть особый тип научно-философского мышления, являющийся продуктом понимания различных исторических образований во всей их конкретности, т. е. в их своеобразии и общности одновременно» 55. Следовательно, историческому мышлению как особому типу научно-философского мышления свойственно стремление понять прошлое не в современных исследователю абстрактных логических категориях, а в тех, которые были созданы в исторически конкретное время, например в средние века, и соответственно этому объяснить средневековое общество, исходя из присущих ему категорий осознания действительности. Надеяться на успех попытки такого объяснения можно лишь при непосредственном обращении к историческим источникам. Остаться на почве истории исследователю позволит только такое направление мысли, которое предполагает в качестве своего отправного момента анализ понятий, нашедших отражение в исторических источниках и в свою очередь отражающих реальные общественные отношения прошлого.
52 Неусыхин А. И. [Рец. на кн.:] Тарасов Н. Г. и Моравский С. П. Культурно-исторические картины из жизни Западной Европы IV—XVII вв. М., 1925,— Печать и революция, 1925, № 1, с. 205.
53 Там же, с. 206.
34 Неусыхин А. И. Проблемы европейского феодализма, с. 503.
85 Там же.
280
Т. Д. Шакина
Таким образом, по мысли А. И. Неусыхина, историческое мышление — это феномен, выходящий как за рамки художественного познания, так и не укладывающийся в прокрустово ложе простого эмпиризма либо чистого логицизма. Вместе с тем историческому мышлению присущ эмпирический характер, свойственна логичность в осознании исторического процесса: оно неразрывно связано с философско-аксиологическим 56 и художественно-эстетическим моментами, развивается в тесной связи с современностью. Историческое мышление находится на той грани, где совокупность этих (и некоторых других) элементов перерастает в качественно новое отношение к миру общественных явлений.
Исследование о природе исторического мышления так и не было осуществлено А. И. Неусыхиным, тем не менее его план является важным фактом творческой биографии ученого. В нем следует видеть сознательное стремление исследователя, уже получившего первое научное крещение, определить — прежде всего для себя самого — смысл избранной им науки, ее потенциальные возможности, а в конечном счете и то, для чего нужна история как наука. Такое самоопределение было естественно и необходимо, чтобы, несмотря на временные неудачи и ошибки, найти в себе силы с еще большей энергией взяться за изучение труднейших проблем генезиса феодализма, за изучение самых истоков европейской цивилизации. Мысли, высказанные им в плане этого задуманного исследования, как бы подводят итог методологических исканий ученого.
Таким образом, в конце раннего периода своей научной деятельности Александр Иосифович Неусыхин — уже сложившийся ученый, ищущий новых путей в науке. Диапазон его научных интересов включает в себя проблемы истории раннего средневековья, гносеологические и методологические проблемы исторической науки, вопросы, пограничные между двумя гуманитарными науками — историей и историей литературы57. При всей широте его научных интересов основное внимание ученого концентрируется вокруг проблем, касающихся генезиса феодализма, а именно социально-экономических аспектов истории древних германцев. Исследования А. И. Неусыхина сразу же выдвинули его как
56 В плане задуманного исследования о природе исторического мышления Неусыхин в качестве специального параграфа выделяет вопрос о соотношении истории и метафизики и намечает следующие пункты: а) философия; б) учение о ценностях (Там же, с. 505).
57 Из эпистолярного наследия А. И. Неусыхина известно, что в военные годы в Томске он выступил с докладом, посвященным сравнительной характеристике Тютчева и Гельдерлина, в частности им был дан сравнительный анализ стихотворения Тютчева «Два голоса» и «Песни судьбы» (Schicksalslied) Гельдерлина. О творчестве Гельдерлина А. И. Неусыхин написал статью для первого издания БСЭ (т. 15, с. 94—95).
Первый, период научной деятельности А. И. Неусыхина
281
«первоклассного знатока жизни, истории и общественного строя древних германцев» 58.
Будучи одним из самых близких учеников Д, М. Петрушевского и испытав в 20-е годы влияние новейших буржуазных направлений того времени, особенно концепций М. Вебера и А. Допша, А. И. Неусыхин в выработке общетеоретических взглядов шел своим путем. Его методологические искания проходили в направлении овладения марксистским пониманием историиг хотя это неполно отразилось именно в его первой монографии «Общественный строй древних германцев». Но все работы А. И. Неусыхина, характеризующие первый период его научного творчества, говорят о том, что он был одним из интереснейших и ищущих представителей марксистского направления в медиевистике 20-х годов, которое еще только завоевывало свои позиции в науке.
Т. Д. Шакина
58 Цит. по: Милъская Л. Т. К. И. Неусыхин — ученый, педагог, человек, с. 11. (Цитируемые слова взя1ы из отзыва Д. М. Петрушевского.— Прим. Л. Т. Мильской).
ПУБЛИКАЦИИ
ПЕРЕПИСКА И. И. КАРЕЕВА И А. И. НЕУСЫХИНА
В начале 1929 г. А. И. Неусыхин по настоянию своего научного руководителя Д. М. Петрушевского послал Н. И. Карееву (1850—1931) свою только ^то вышедшую в свет монографию «Общественный строй древних германцев» (М., 1929). Это и по-олужило поводом для переписки, возникшей между начинающим ученым и одним из крупнейших представителей русской дореволюционной исторической науки.
Три письма Н. И. Кареева сохранились в личном архиве А. И. Неусыхина, одна открытка и два письма А. И. Неусыхина хранятся в фонде Н. И. Кареева в Отделе рукописей Государственной библиотеки СССР им. В. И. Ленина (Ф. 119, Карт. 10, ед. хр. 73—75).
Переписка, хотя она и ограничивается шестью письмами, представляет несомненный интерес как для характеристики некоторых общих взглядов Н. И. Кареева, труды которого по философии истории широко известны *, так и для понимания ряда исходных позиций А. И. Неусыхина при написании работы о древних германцах.
Подчеркнутые авторами слова печатаются разрядкой, пропущенные буквы и слова и недописанные окончания восстанавливаются в квадратных скобках. Подстрочные примечания принадлежат авторам писем.
1
Н. И. КАРЕЕВ - А. И. НЕУСЫХИНУ
26 янв[аря] 1929
Благодарю Вас, уважаемый коллега по исторической науке, имя и отчество которого, к сожалению, мне не известны, за присылку мне Вашей книги, уже бывшей мне несколько известной со слов учителя Вашего, Д. М. Петрушевского. По обыкновению своему я, тотчас же по получению книги, ее разрезал и, раз-резывая, кое-что пробежал в нескольких местах, остановившись
Переписка Н. И, Кареева и А. И. Неусыхина	28$
более внимательно на шести-семи заключительных страницах,, резюмирующих содержание всего труда, настолько меня заинтересовавшее, что я решил не откладывать в долгий ящик настоящее с ним ознакомление. Кроме общего интереса, который он представляет, имею особый интерес к географическому очерку древней Германии по читаемому мною на географическом факультете курсу исторической этнографии.
С выражением благодарности за присылку книги соединяю и поздравление с ее выходом в свет. Вы, москвичи, счастливцы, в сравнении с питерскими молодыми историками, лишенными пока возможности печататься. Хорошо и то, по крайней мере, что есть хотя бы одно такое место, как Москва, где это возможно.
К выражению благодарности и к поздравлению прибавляю еще пожелание, чтобы Ваш труд был только началом продолжительной научной карьеры.
Душевно преданный
Н. Кареев
2
А. И. НЕУСЫХИН - Н. И. КАРЕЕВУ
Глубокоуважаемый Николай Иванович!
Разрешите поблагодарить Вас за добрые пожелания: мне, как молодому человеку, только еще начинающему самостоятельную научную работу, а потому, естественно, неуверенному в своих силах и возможностях, особенно ценно было получить Ваше теплое, ободряющее письмо.
Уважающий Вас
А. Неусыхин Москва
30 января 1929
3
Н. И. КАРЕЕВ - А. И. НЕУСЫХИНУ
4 февр[аля] 1929
Многоуважаемый Александр Иосифович,—
Пока шли мое письмо к Вам и Ваша ответная открытка ко мне, я успел прочитать Вашу книгу, и вот, когда из Вашей открытки я усмотрел, что Вам может быть интересным мое мнение о книге, я подумал, что не будет неуместным Вам о нем написать.
284
Переписка Н. И. Кареева и А. И. Неусыхина
Мне она понравилась, и Ваша аргументация в общем мне показалась достаточно убедительной, как ни гипотетичны, в конце концов, многие ее утверждения. Но это зависит уже не от Вас и не от метода Вашего, а от материала, над которым Вы оперируете. Ваш метод2, конечно, заслуживает одобрения, да это и понятно, раз труд возник в семинарии такого учителя, как Дмитрий Моисеевич 3. Касательно не самого исследования, а изложения (весьма, скажу в скобках, живого и легко читаемого) я скажу только, что в нем, на мой взгляд, недостаточно оттенено, не подчеркнуто для читателя, что Вы считаете плодами Вашего исследования и в чем Вы только подводили итоги под сделанным до Вас. О таци-товской Германии столько было писано4, что новый о ней труд исследовательского характера можно оправдать только стремлением сказать нечто новое сравнительно со всем, что доселе было сказано. Для лиц, специально занимавшихся темой, конечно, в данном случае разобраться будет нетрудно, но для таких читателей, как, например, я, большая ясность в этом вопросе была бы далеко не лишнею. Во всяком случае я познакомлю с выводами Вашей книги своих слушателей, к сожалению, только этнографов, лишенных исторических знаний: в своем курсе мне придется скоро иметь дело с древними германцами.
Вот этнографическим обзором населения древней Германии я не могу себя считать удовлетворенным. По-видимому. Вы считали эту тему слишком второстепенной. По крайней мере в «примечаниях» я совсем не нашел ссылок на соответствующую литературу, начиная с классического труда Цейса («Die Deutschen und Nach-barstamme») и более нового труда О. Бремера («Ethnographic der germanischen Stamme»)5. He знаю, почему в Вашей книге отсутствуют тацитовские ингэвоны, герминоны и истэвоны. Не могу считать чем-либо оправданным распределение германских племен по двум principia divisionis, т. е. одних по географическим, других по племенным (даже по национальным) признакам (стр. 26). Вообще изложение на стр. 26—29 нельзя назвать отчетливым. Что касается до географического очерка, то он вышел более обстоятельным, но если Вам придется переиздавать книгу, то исправьте некоторый lapsus, где говорится, что Таун ус расположеп в Висбадене, как если бы это была страна, а не город, сам расположенный на окраине отрогов Таунуса (стр. 19).
Как человек, особенно интересующийся теоретическими вопросами, имеющими отношение к истории, я не мог не поставить вопросительного знака против 5 строки сверху на стр. 7, где говорится о перенесении из естествознания в науки об обществе, между прочим, телеологизма, явившегося будто бы (а у Вас несомненно) господствующей идеей XIX века. Это-то «evolution spontanee» Копта, механическое развитие Спенсера телеологичпы! Вся 7 страница мне кажется основанной на каком-то недоразумении,
Переписка, Н. И. Кареева и А. И. Неусыхина
286
и приведенные слова Маркса ®, я думаю, были сказаны совсем не по поводу затронутого здесь пункта. Наконец, если даже и смотрели на германцев прежде, как на первобытное племя, что, конечно, было неправильно, то, право, вне всякой зависимости от «обязательного восхождения по ступеням развития», начиная с «некоей первой». Ошибка вытекала не из эволюционизма в духе Конта или Спенсера, а от предвзятой мысли историков, совсем бывших неповинными в каком-либо эволюционизме с телеологическим уклоном, прямо отрицавшимся естественными науками.
Пусть эти немногие замечания покажут Вам, что многое в Вашей книге я читал с большим вниманием. Прибавлю только, что в общем они не умаляют в моих глазах достоинств Вашей книги, дающих основание признать Вас за настоящего научного деятеля.
Уважающий Вас
Н. Кареев
4
А. И. НЕУСЫХИН - Н. И. КАРЕЕВУ
11. II 29
Глубокоуважаемый Николай Иванович!
С чрезвычайным интересом и большой благодарностью читал я Ваше письмо, и если на несколько дней задержал ответ на него, то лишь по той причине, что за это время мне пришлось выдержать диспут по поводу книги в Институте истории, а между тем мне хотелось в своем ответном письме по возможности обстоятельно остановиться на всех вопросах, Вами затронутых. И прежде всего позвольте искренне поблагодарить Вас за указания 1ар-sus’ob и пробелов в моей работе (имею в виду Ваши замечания о Висбадене и об этнографии древней Германии). Вопрос об этнографическом обзоре стоял передо мною при писании работы, и я отнюдь не считал, что эта тема сама по себе второстепенна; но мне показалось (м[ожет] б[ыть], совершенно неосновательно), что для достижения моей основной цели — изображения внутренней структуры древне-германского общества — достаточно лишь перечислить основные германские племена, оставив в стороне проблему ипгэвонов, герминонов и истэвонов: я просто опасался что ее освещение очень усложнит мою задачу. Но теперь вижу, что из этого проистекает недостаточная отчетливость изложения в конце I главы и что трактовка этой проблемы много помогла бы и выполнению основной моей задачи.
Что касается до недостаточно рельефного выделения в процессе самого изложения моих самостоятельных точек зрения из уже ранее высказанного, то по этому поводу могу заметить следующее.
286
Переписка Н. И. Кареева и А. И. Неусыхина
В предисловии я указал, что в вопросах археологии и лингвистики я пользуюсь только чужими выводами. А в самом тексте я всюду делал либо сноски внизу, либо примечания в конце книги (перенумерованные в тексте) и везде, где только излагал чужую мысль, отмечал это в указанных сносках и примечаниях. Делать это в самом изложении мне казалось нецелесообразным просто потому, что формулировка собственных выводов (вместе с аргументацией в пользу их истинности) и подведение итогов — в силу особенностей самой темы и ее многосложных судеб в историографии — очень тесно сплетены друг с другом и попытка отделения одного от другого могла бы привести к пестроте изложения, лишить его цельности и стройности.
Относительно моей трактовки теории эволюции (на стр. 7) позволю себе только разъяснить мою мысль: мне представляется, что построения Конта и Спенсера,— если и не были телеологичны сами по себе, то все же давали пищу телеологизму. Это было неизбежно уже по одному тому, что их построения (особенно у Спенсера) насквозь натуралистичны и многое в них взято из арсенала биологии. А между тем биология до сих пор не может освободиться от телеологизма; тем более свойствен он был ей в эпоху Спенсера: ведь и Дарвин не чужд его. Замечание Маркса — против кого бы он сам ни направлял его — во всяком случае можно направить против позитивизма и натурализма в обществознании. Вы совершенно справедливо указываете на то, что ошибка историков, рассматривающих германцев как первобытный народ, проистекала «от их предвзятой мысли» и что многие из них были вовсе, м[ожет] б[ыть], «неповинны в каком-либо эволюционизме с телеологическим уклоном». Это совершенно верно. Но ведь именно у чистых историков, равнодушных к теории, эти предвзятые мысли и возникают обычно под влиянием той или иной распространенной историко-философской концепции, принимаемой ими иногда без достаточного критицизма. Я слишком бегло остановился в своем «Введении» на этом сложном вопросе и, конечно, допустил ряд недостаточно ясных и четких формулировок.
В заключение разрешите еще раз поблагодарить Вас за обстоятельную и чрезвычайно интересную оценку моей работы, всю гипотетичность многих построений которой я живо чувствую. Простите, если некоторые из моих замечаний окажутся недостаточно продуманными или неубедительными.
Уважающий Вас
А. Неусыхин
Переписка Н. И. Кареева и А. И. Неусыхина
287
5 Н. И. КАРЕЕВ - А. И. НЕУСЫХИНУ 14. II 1929
Глубокоуважаемый Александр Иосифович,—
Я нахожусь теперь в таком положении7, что у меня свободного времени, как теперь говорят, хоть отбавляй, а я человек деятельный и до известной степени общительный. Этими обстоятельствами и объясняется то, что я не только быстро имел возможность познакомиться с Вашей книгой, но и написать Вам о ней сравнительно длинное письмо. Вот этот же самый большой мой досуг, моя активность и потребность в общении с людьми и позволяют мне немедленно ответить на Ваше письмо от 11 февраля, полученное сегодня утром.
Прежде всего пользуюсь случаем, чтобы поздравить Вас с тем, что в былые времена называлось ученой степенью магистра (полученною мною — horribile dictu! 50 лет тому назад). О Вашем диспуте я вчера узнал от заходившего ко мне Дмитрия Моисеевича, который, к изумлению моему,— он, Ваш учитель,— в нем не участвовал и даже, кажется, на нем не присутствовал ®. А затем возвращаюсь к своим замечаниям о Вашей книге, чтобы сделать их более точными после Ваших на них ответов.
Primo, я готов даже думать, что в своей книге Вы могли бы, пожалуй, обойтись даже без перечисления той полусотни племенных германских названий, которые приводит Тацит, но раз Вы нашли нужным не только их перечислить, но и классифицировать, то нужно было это сделать иначе, т. е. обратившись к соответствующей литературе и не внося двойственности в principium divi-sionis. Если вы думали, что, как пишете теперь, достаточно лишь перечислить германские племена, то это была ошибка. Их, думаю я, можно было бы совсем не перечислять, но раз Вы заговорили и [о] более близком родстве между собою отдельных племен и о географическом их расположении, нужно было довести дело до конца, хотя все-таки позволяю себе думать, «трактовка этой проблемы мало (а Вы думаете, что много) помогла бы выполнению основной задачи» Вашей.
Secundo, говоря о недостаточно рельефном выделении своего в Вашей диссертации, я имел в виду не данные лингвистики * и ар
* По поводу примечания] к стр. 12—13 Вам может быть интересным узнать, что бывший петербургский, ныне лейпцигский профессор германистики Ф. А. Браун9 напечатал брошюру (которой у меня сейчас нет в руках), где склоняется к яфетической теории акад. Марра и готов в предках германцев видеть родню кавказских народов. Сам я, впрочем, не в восторге от яфетизма.
288
Переписка Н. И. Кареева и А. И. Неусыхина
хеологии, а интерпретацию текстов и комбинацию ее результатов. Я согласен с Вами, что от такого выделения могли бы пострадать цельность и стройность изложения, но это касается уже не научной, а литературной стороны дела. Если Вы не хотели ею пожертвовать, то могли бы это сделать или в подстрочных примечаниях, или в отдельном экскурсе. Последнее было бы, пожалуй, лучше всего, но в примечаниях, притом напечатанных не на страницах текста, а в конце книги, Вы все-таки слишком кратки.
Tertio, на стр. 7 у Вас сказано, что в науки об обществе из естествознания был перенесен телеологизм, когда как раз желание поставить изучение общественных явлений на научно-естественную почву приводило к требованию изгнания телеологии. Вы теперь соглашаетесь, кажется, в том, что построения Конта и Спенсера «не были телеологичными сами по себе», и только находите, что они «все же давали пищу телеологизму». Вы даже прибавляете, что это было неизбежно ввиду натуралистичности их построений и заимствования ими многого из биологии. Не понимаю первого аргумента: натуралистичность как раз была, наоборот, механистичностью, отвергавшею телеологию; второй же аргумент считаю положительно неверным, потому что и здесь было как раз наоборот, особенно по отношению к Дарвину. Или телеологизм Вы усматриваете в понятии (спенсеровском) о пределе эволюции как ее конечном термине, но в таком телеологизме повинен и марксизм, видящий такой конечный термин в полном осуществлении коммунистического строя.
По поводу 7 страницы я мог бы выразить еще несколько своих недоумений и возражений (по поводу «историзма», который существует не в одном Troeltsch’ecKOM смысле *°, по поводу «непрерывного прогресса» и др.), но это завлекло бы меня слишком далеко. Скажу Вам прямо — раз Вы сами нашли, что «слишком бегло остановились на сложном вопросе» и «допустили ряд недостаточно ясных и четких формулировок» (я прибавлю: и неверных),—что, на мой взгляд, лучше было бы странице 7 и совсем не появляться в печати, как я ни ставлю высоко мысль о недопустимости «повсюду и всегда одной и той же отмычки» — мысль, часто забываемую последователями того, кто эту мысль высказал. Я достаточно па своем веку критиковал и Конта, и Спенсера, но есть же в них многое, что еще не умерло и, надеюсь, не умрет при вдумчивом к ним отношении п свободном обсуждении их взглядов.
Итак, Вы видите, что я не уступаю позиций, занятых мною в первом письме и в особенности позиций первой и третьей. В первом письме я забыл еще спросить Вас, почему, цитируя Тацита на стр. 147 “, Вы не упомянули, что данное место, вдобавок, представляет еще разночтения, которые я хотел даже привести. Теперь для этого не хватило бы места в письме, которое хочется за
Переписка Н. И. Кареева и А. И. Неусыхина
289
кончить благодарностью за доброе ко мне расположение и надеждою на то, что мне и лично придется познакомиться с Вами.
Уважающий Вас
Н. Кареев
6
А. И. НЕУСЫХИН - Н. И. КАРЕЕВУ
16. II 1929
Глубокоуважаемый Николай Иванович!
Позвольте искренне поблагодарить Вас за поздравление, сделанное в столь лестной для меня форме: я сам отнюдь не думаю, что автор работы «Общественный строй древних германцев» достоин той ученой степени, которая раньше называлась степенью магистра. Будучи убежден в том, что работа эта имеет ряд серьезных недостатков (за разъяснение и указание многих из них я Вам очень благодарен), я рассматривай) ее как первую мою попытку более или менее самостоятельно исследовать одну из проблем исторической науки.
Спасибо за указание работы Ф. А. Брауна, которую постараюсь разыскать и использовать. С яфетической теорией Н. Я. Марра до сих пор не имел возможности ознакомиться, как следует, хотя слышал о ней довольно много.
Что же касается теоретического вопроса о телеологизме и эволюционизме в общественных и естественных науках, то я готов совершенно согласиться с Вами и признать, что 7-й странице в виду сбивчивости ее формулировок лучше было бы и вовсе не появляться в печати. Предыдущее письмо мое имело целью лишь пояснить высказанные там мысли. В частности, я не стал бы оспаривать тот взгляд, что и марксизм повинен в телеологизме, если понимать под этим последним представление о конечном термине эволюции. Мне кажется только, что марксизм — именно в силу присущего ему историзма * и внимания ко всему конкретному и индивидуальному — легче освободить от телеологизма, нежели учение Спенсера.
Разночтения XXVI гл. «Германии» мне известны; я их не привел просто потому, что филологическая интерпретация этой главы не входила в мою задачу.
Разрешите в заключение еще раз поблагодарить Вас за ценные замечания и за внимание к моей работе и ее автору.
Уважающий Вас
А. Неусыхин
* Который, конечно, существует не только в духе Troeltsch’a. Этого ученого я назвал лишь потому, что его труд носит сводный характер.
1 □ Средние вока, вып. '<2
290
Переписка Н. И. Кареева и А. И. Неусыхина
ПРИМЕЧАНИЯ
1	См.: Кареев Н. И. Основные вопросы философии истории. М., 1883, т. 1—2; Сущность исторического процесса и роль личности в истории. СПб., 1890; Историка (Теория исторического знания). 2-е изд. Пг., 1916 и др.; см. также: Краснухин К. А. Н. И. Кареев о познании общественных явлений— Вести. Ленингр. ун-та, 1974, № 17. Экономика, философия, право, вып. 3, с. 77—85.
2	Для метода работы А. И. Неусыхина в этой монографии характерно использование выводов археологии, лингвистики и этнографии; он поставил своей задачей «соединить в некоем синтезе результаты конкретного изучения текстов римских писателей с выводами вспомогательных дисциплин» (с. 3), полагая, что «на данной стадии развития исторической науки только органическое сочетание двух упомянутых источников познания да?т возможность поставить вопрос о структуре древне-германского общества, как целого» (с. 4). Вместе с тем А. И. Неусыхин рассматривал реконструкцию общественного строя древних германцев как проблему социологии, видя в нем «индивидуальный случай некоего типического общественного уклада» (с. 5). Оценку выводов и метода А. И. Неусыхина в труде «Общественный строй древних германцев» см.: Данилов А. И. А. И. Неусыхин — историк-медиевист, ученый и педагог.— СВ, 1969, вып. 32, с. 6.
3	Академик Д. М. Петрушевский (1863—1942), директор Института истории РАНИОН. Из работ последних лет о нем см.: Могильницкий В. Г. Академик Д. М. Петрушевский.— СВ, 1975, вып. 38, с. 186—194.
4	Помимо библиографии, указанной в монографии А. И. Неусыхина, ссылки на классические труды о древних германцах историков XIX — начала XX в. можно найти в статье Н. П. Грациансксю. впервые опубликованной в 1913 г. (К вопросу об аграрных отношениях древних германцев времени Цезаря.— В кн.: Грацианский Н. П. Из социально-экономической истории западноевропейскою средневековья. М., 1960): в комментарии А. И. Неусыхина к этой статье (Указ, соч., с. 71) указаны немногочисленные статьи советских медиевистов о древних германцах и некоторые общие труды немецких историков (с 1914 по 1934 г.). Современная зарубежная литература по этой проблеме огромна. Ориентироваться в ней можно с помощью трудов: Die Germanen. Geschichte und Kultur der germanischen Stamme in Mitteleuropa. Bd 1. Von den Anfangen bis zum 2. Jahrhundert unserer Zeitrechnung. Ausgearb... unter Leitung von B. Kruger. Berlin. Akademie-Verlag, 1976; Jankuhn H. Deutsche Agrargeschichte. Bd. 1. Vor- und Friihgeschichte vom Neoliticum bis zur Volkerwanderungszeit. Stuttgart, 1969.
9	Zeu0 K. Die Deutschen und Nachbarstamme. Heidelberg, 1925; Bremer O, Ethnographic der germanischen Stamme. 2. Aufl. Strafiburg, 1904.
В письме описка: труд Цейса вышел после книги Бремера.
6	Имеются в виду слова Маркса («Письмо в редакцию «Отечественных записок»»): «...события поразительно аналогичные, но происходящие в раз
Переписка Н. И, Кареева и А. И, Неусыхина
291
личной исторической обстановке, привели к совершенно разным результатам. Изучая каждую из этих эволюций в отдельности и затем сопоставляя их, легко найти ключ к пониманию этого явления; но никогда нельзя достичь этого понимания, пользуясь универсальной отмычкой в виде какой-нибудь общей историко-философской теории, наивысшая добродетель которой состоит в ее надысторичности» (Маркс K.t Энгельс Ф. Соч., т. 19, с. 121).
7	В начале 1929 г. Н. И. Кареев оставил преподавательскую работу в ЛГУ. 8 Здесь ошибка: Д. М. Петрушевский присутствовал на диспуте.
8	Федор Александрович Браун (1862—1942); речь идет о брошюре «Первобытное население Европы» (Берлин, 1924; первое издание —на немецком языке: Braun Th. A. Die Urbevolkerung Europas und die Herkunft der Ger-manen. Berlin, 1922). См. также: Платонов C.t Крачковский И., Ольденбург С. Записка об ученых трудах проф. Ф. А. Брауна.—Известия Академии наук СССР, 6 серия, 1927, т. 21, № 18, с. 1517—1520.
10	Речь идет о труде Эрнста Трёльча «Историзм и его проблемы» (Troeltsch Е. Der Historismus und seine Probleme. Tubingen, 1922).
11	Речь идет о гл. XXVI (см.: Тацит К. Сочинения в двух томах. Л., 1970, т. 1, с. 364).
Публикация и примечания Л. Т. Миль с кой
РЕЦЕНЗИИ
ИСТОРИЯ СРЕДНИХ ВЕКОВ. В двух томах. Под общей редакцией С. Д. Сказкина. 2-е изд., переработ. М., «Высшая школа», 1977, т. 1. Редакционная коллегия: Е. В. Гутнова, А. И. Данилов, А. Р. Корсунский, В. В. Самаркин. 471 с.; т. 2. Редакционная коллегия: А. Д. Люблинская, Ю. М. Сапрыкин, М. М. Смирив, А. Н. Чистозвонов, Т. С. Осипова, В. Л. Романова. 336 с.
XXV съезд КПСС отметил серьезные достижения в развитии исторической науки в нашей стране1 н вместе с тем поставил перед общественными науками сложные и ответственные задачи в деле воспитания и обучения молодежи в духе марксизма-ленинизма на основе глубокого познания объективных закономерностей исторического процесса.
Совершенствование учебного процесса в вузах, создание новых учебников для высшей школы — одна из важнейших задач советской науки. Учебники должны быть краткими, четкими, раскрывающими марксистскую методологию науки, ее исследовательский арсенал, ее внутреннюю логику2. Этим ответственным требованиям партии к изданию учебников и учебных пособий полностью отвечает вышедшее в свет 2-е переработанное издание «Истории средних веков». Авторский коллектив представлен пзвестными советскими медиевистами, опиравшимися на собственные монографиче
1 Материалы XXV съезда КПСС. М., 1976, с. 72.
2 Доклад секретаря ЦК КПСС М. В. Зимянина «XXV съезд КПСС и задачи кафедр общественных паук».— В кн.: XXV съезд КПСС и задачи кафедр общественных наук. Материалы Всесоюзного совещания заведующих кафедрами общественных наук высших учебных заведений. Москва, 21—23 сентября, 1976 г. М., Политиздат, 1977, с. 43—44.
ские исследования, в основе которых — многолетний труд, кропотливые поиски, тщательное, глубокое и квалифицированное изучение источников с позиций марксизма-ленинизма. Фактический материал и важные теоретические обобщения таких солидных исследований составили прочную базу для освещения истории средневековья стран Западной, Центральной Европы и Балканского полуострова в V — середине XVII в. Оба тома хорошо оформлены и снабжены картами.
В условиях острой идеологической борьбы с буржуазной медиевистикой на современном этапе перед авторами и редакторами стояли задачи дальнейшего углубленного анализа и тщательного обоснования выводов по проблемным вопросам истории средних веков с позиций марксистской методологии. В новом учебнике глубже раскрыто основополагающее значение марксистско-ленинского учения о докапиталистических формациях и объективных исторических закономерностях развития феодальной формации.
В первом томе были заново творчески переработаны главы, в которых освещаются такие актуальные вопросы, как генезис феодализма в Западной Европе и Византии, происхождение и развитие средневекового города, характер и формы классовой борьбы в феодальном обществе, церковь и ее организация, народные еретические движения, культура и идеология в средние века и другие.
Рецензии
293
В новом издании учебника сделаны более глубокие теоретические выводы, уточнены важнейшие формулировки. Во «Введении» четко определено марксистское понимание сущности феодального способа производства и его основных черт, подробнее отмечены вторичные признаки феодализма. При анализе системы феодального хозяйства и феодальной ренты дана более точная оценка роли денежной ренты в развитии крестьянского хозяйства и производительных сил. Вместе с тем, характеризуя значение феодального способа производства в истории человечества, целесообразно было бы, на наш взгляд, сильнее подчеркнуть значение классовой борьбы народных масс города и деревни.
В содержательной первой главе раскрывается подход советских медиевистов к документальным, юридическим и повествовательным источникам, дается их классификация, оценка их познавательных возможностей. Желательно было бы более конкретно характеризовать важнейшие византийские источники, указать основные виды источников по крестовым походам, учитывая новые исследования советских специалистов в этой области.
Глава «Сущность феодализма и проблема его происхождения в исторической пауке» написана фактически заново3. В данной главе с марксистских позиций осмыслен и систематизирован огромный историографический материал, изложены концепцпп различных буржуазных теоретических направлений и школ Западной Европы по основным проблемам медиевистики, показана эволюция буржуазной медиевистики на протяжении XVIII — первой половины XX в. При всем многообразии буржуазных теорий выявлено их общее классовое содержание, 3 Сокращение историографического материала по сравнению с прежним изданием оправдано тем, что в 1974 г. вышло учебное пособие Е. В. Гутновой «Историография истории средних веков (середина XIX в,- 1917 г.)».
сходство методологических позиций и различия в отдельных акцептах при определении сущности феодализма и рассмотрении проблемы его генезиса. Наряду с критической оценкой теорий буржуазных историков авторы отметили те научные достижения, которые имели место в их работах. Убедителен вывод, что возникновение разнообразных направлений в буржуазной историографии обусловлено классово-политическими факторами, а кризис ее неотделим от тщетных попыток реакционных историков опровергнуть материалистическое понимание истории.
В учебнике четко раскрыты взгляды К. Маркса и Ф. Энгельса на теоретическое решение вопроса о сущности и генезисе феодализма, а такЖе показан вклад советских медиевистов в дальнейшее исследование сложных процессов формирования феодального способа производства и определения его типологических особенностей в различных странах Европы.
Логичность критического анализа концепций буржуазной историографии, верная пх оценка с позиций марксистской методологии — все это имеет исключительно важное значение для изучения истории средних веков студентами.
Большое место в учебнике отведено проблеме возникновения феодального строя в Западной Европе, что позволяет отчетливо представить все закономерности в процессе генезиса новой формации, элементы преемственности между рабовладельческим и феодальным строем и качественные различия между ними. Материал по этой теме в третьей главе (§4) обновлен, четко выявлены особенности синтезпого и бессиптезиого процесса феодализации в варварском обществе. Однако этот вопрос освещен неравномерно: если на примере англосаксов убедительно показана специфика пути феодализации, то анализ этого процесса у лангобардов раскрыт недостаточно, не приведен интересный материал о генезисе феодализации на Пиренейском полуострове.
294
Рецензии
При изложении проблемы формирования феодальных отношений во Франкском государстве (гл. 4) выделены главные этапы закономерного перехода франкского варварского общества к феодальному, пути формирования феодальной собственности и зависимого крестьянства, освещены присущие феодализму производственные отношения, определившие его общественную структуру и политический строй. В этой главе сделаны существенные уточнения по вопросу о «синтезе» в процессе феодализации Франкского государства, более отчетливо подчеркнута неравномерность его проявления на севере и юге страны, показана роль галло-римского населения, убедительно раскрыт классовый характер раннефеодального государства. Целесообразным следует признать также выделение в самостоятельный параграф (§ 4) вопроса об эволюции Каролингского государства и его распаде. Удачно показаны особенности становления феодализма в других странах Европы и Византии.
Существенно переработана глава, посвященная возникновению и росту средневековых городов. Более глубоко освещен процесс генезиса средневекового города, детально обрисованы разнообразные конкретно-исторические пути формирования городов в различных странах Западной Европы, прослежена эволюция прежних римских городов, претерпевших глубокую экономическую и социальную трансформацию в раннее средневековье, что важно для аргументированной критики буржуазной теории римского континуитета. Правильно отмечено, что с утверждением феодализма в ремесле, которое превращалось в особую сферу трудовой деятельности, быстро шел рост производительных сил.
Критический анализ теорий буржуазной медиевистики по проблемам генезиса средневекового города в целом изложен тщательнее, чем в прежнем учебнике, конкретнее обрисованы концепции Ритшеля и Пи-ренна. Характеризуя современную историографию, авторы верно под
черкнули пороки ее идеалистической методологии. Желательно было бы отметить основные направления в современной урбанистике.
Стремление авторов проследить типологические особенности генезиса и роста городов в сравнительно-историческом плане на примере различных стран Европы помогает понять, как в этом процессе проявились общие исторические закономерности. Правильно подчеркнуто, что возникновение города было качественно новым явлением в развитии феодального общества.
В рассматриваемой главе введен новый важный раздел о простом товарном хозяйстве при феодализме, раскрыта его сущность и отмечены принципиальные расхождения марксистской и буржуазной историографии по данному вопросу.
В новом издании в значительной степени обновлен раздел о борьбе городов с феодалами. Не вызывает сомнения вывод, что эта борьба не была направлена против феодального строя в целом, однако следовало бы отметить ее важную роль в ослаблении позиций феодального класса.
Рассмотрена проблема влияния города и товарно-денежных отношений на перестройку домениально-крепостнической системы в европейских странах. Данный вопрос по которому в последние годы ве* лись дискуссии между марксистскими и буржуазными историками, яз* лагается в свете новых советских исследований. Убедительно раскрыта сущность кризиса вотчинно-барщинного хозяйства, дана критика взглядов зарубежных историков, отождествляющих явления депрессии в аграрных отношениях с «кризисом феодализма». В связи с тем, что в странах Центральной и Восточной Европы в средние века было распространено магдебургское городское право (этот вопрос содержится и в программах курса по истории южных и западных славян), следовало бы дать обобщенную характеристику сущности городского права в странах Западной Европы.
Рецензии
2D5
Хорошо раскрыты в учебнике сложные и многогранные социально-экономические и политические процессы развития государств Западной Европы и Византии в XI— XV вв. На примере каждой отдельной страны показаны общие закономерности, присущие периоду расцвета феодализма, и его типологические особенности. История каждой страны представлена во взаимосвязи с другими странами, чему способствует композиция учебника. Это важно для изучения истории средних веков в сравнительно-историческом аспекте.
В целом, как показали рецензии на первое издание, материал по истории отдельных стран Западной Европы и Византии XI—XV вв. не нуждался в существенной переработке, однако авторы внесли некоторые ценные дополнения.
Особенно удачно раскрыта динамика развития производительных сил феодальной деревни и перестройка аграрных отношений в период перехода к товарному хозяйству. Это открывает возможности для сравнительно-исторической характеристики европейских стран. Яри анализе французской деревни (гл. 9) хорошо показана эволюция форм феодальной эксплуатации, рост товарности и возрастающая роль крестьянского хозяйства в экономике, характер ценэивы как господствующей формы феодального держания. Более отчетливо, чем в прежнем учебнике, вскрыты характерные явления в деревне после военной разрухи, вызванной Столетней войной. Однако, обратив должное внимание на эволюцию аграрных отношений, авторы недостаточно, на наш взгляд, показали уровень развития городов Франции XIV—XV вп. и роль городского сословия в общественной жизни страны, а это весьма важно для освещения вопроса о складывании сословной монархии во Франции.
В главе 10 всесторонне выявлены особенности развития английской деревни, причины замедленности процесса ее перестройки, показано сочетание консервативных и
прогрессивных тенденций, переплетение денежной ренты с разными формами найма.
Особенности разложения старой вотчинно-барщинной системы в Германии (гл. 11), изменения в формах крестьянских держаний прослежены в сравнении с аналогичными, но качественно отличающимися процессами в Англии и Франции. На конкретном материале истории указанных стран убедительно выяснены предпосылки разложения и упадка домениальнэго хозяйства в XIV—XV вв. и дана критическая оценка теории «кризиса феодализма» современных зарубежных историков.
В главе, посвященной Италии, особенно ярко раскрыто экономическое и политическое влияние города на ^процесс развития страны в целом, в том числе на перестройку поземельных отношений, на ликвидацию крепостничества и возникновение новых форм эксплуатации крестьян; показано переплетение сеньориальной и городской эксплуатации сельских общин, что было причиной острых социальных конфликтов.
Сложные вопросы политического развития европейских государств также нашли отражение в новом учебнике, в частности, в нем четко выяснены объективные факторы политической децентрализации Италии и Гермапии, различные пути и способы образования централизованных государств и сословных монархий. На примере Англии объяснено значение внешнего фактора — норманского завоевания — для закрепления политического единства; рассмотрены внутреннее развитие страны, процессы дальнейшая централизации государства, складывания общегосударственных сословных групп и формирования сословной монархии. Хорошо показан классический пример политической консолидации Франции. Однако не все особенности политического развития европейских стран удалось осветить в равной степени. Бегло изложен вопрос о том, как складывались сословные монархии в кор о-
296
! Рецензии
левствах Пиренейского полуострова в XII—XIII вв., каковы были причины установления абсолютной монархии в Испании в конце XV в. (гл. 13). Недостаточно выявлен специфический процесс формирования сословно-представительной монархии в Венгрии (гл. 15).
Проблема классовой борьбы в феодальном обществе является одной из центральных в изучении курса истории средних веков. В учебнике содержится большой и интересный фактический материал, который раскрывает формы и методы классовой борьбы в городе и деревне в тесной взаимосвязи с социально-экономическими предпосылками, вызвавшими эти явления. Ценными представляются и теоретические обобщения, и анализ >а-рактера и специфики тех или иных крестьянских и городских восстаний. Авторы отчетливо показали эволюцию требований и целей восставших крестьян, уровня их сознательности, уделили большое внимание вопросам идеологии. Например, в описание восстания Дольчино (с. 306—308) внесены новые ценные данные о сущности ереси апостольских братьев, о постепенном переходе их на позиции крестьянсхо-плебейской ереси; однако, на наш взгляд, следовало бы конкретнее раскрыть программу восставших. Целесообразно было бы показать эволюцию идеологии различных слоев крестьянства па примере восстания Уота Тайлера, наиболее организованного и целенаправленного по сравнению с предшествочав-шнми крестьянскими движениями. Не менее интересен вопрос о том. как в ходе некоторых восстаний наряду с крестьянско-плебейской ересью выступала и бюргерская ересь.
В главе «Церковь и ее организация в Западной Европе. Народные еретические движения» пересмотрены многие важные теоретические вопросы, дебатировавшиеся в советской историографии в последние годы. Прежде всего следует отметить существенно переработанный материал о социальной и политической
роли христианской церкви, о приспособлении ее к условиям феодального строя и превращении в его оплот, «синтез и санкцию». Причины влияния церкви в раннефеодальном обществе, возвышения папства в XII—XIII вв. п его упадка в XIV—XV вв. рассмотрены в тесной связи с анализом внутренних и внешних факторов, отражавших сдвиги в развитии стран Западной Европы.
Центральное место в данной тла-ве занимает история народных еретических движений. Многие стороны этой сложной проблемы получили новое освещение в результате исследований марксистских историков. Дана развернутая характеристика типологических особенностей различных еретических движений в странах Европы во взаимодействии с социально-экономическими предпосылками на протяжении XI— XV вв. Оправдано выделение в отдельную рубрику такого сложного вопроса, как «Социальная сущность и главные идеи средневековых ересей». Изложенный здесь материал по-новому позволяет взглянуть на типологические особенности бюргерской и крестьянско-плебейской ересей, понять постепенное обособление различных течений внутри них, а также эволюцию в теоретических воззрениях. Убедительны выводы авторов, что идеалы бедности, идеи общности и равенства имущества были разными у еретиков различных общественных групп. Вопрос этот, являющийся объектом споров между марксистскими и буржуазными историками, имеет принципиальное значение. Интересен анализ еретических движений XI—XV вв., данный в диалектическом развитии и конкретных условиях исторической обстановки. Авторы воссоздали цельную картину массовых народных еретических движений и раскрыли их роль в подрыве оплота феодализма — католической церкви. Желательно было бы дополнить пз-ложенпе критикой прокатолических концепций буржуазных историков.
Существенно обновлена глава «Средневековая культура п вдеоло-
Рецензии
297
гия в странах Западной Европы в V—XV вв.» Ее структура приобрела заметную стройность, материал изложен в динамике, раскрыты народные истоки и классовый характер средневековой культуры и убедительно показана реакционная роль католической церкви. Во вступительной части главы не достает теоретического определения сущности феодальной культуры и закономерностей ее развития.
Большой интерес представляет глава 22, в которой дана более четкая трактовка предпосылок зарождения буржуазной идеологии в эпоху раннего Возрождения в Италии, определены ее характерные терты и линии развития.
Второй том учебника (главы 23— 36) охватывает последний период западноевропейского феодализма — от великих географических открытий до Вестфальского мира 1648 г.,— когда в большинстве стран Европы происходил процесс разложения феодализма и зарождения в его недрах капиталистического способа производства. Материал глав второго тома по истории Англии, Франции, Германии, Нидерландов, созданных на основе трудов А. Д. Люблинской, С. Д. Сказкина, М. М. Сми-рина, Ю. М. Сапрыкина, А. Н. Чисто-звонова, проверен временем и конкретно раскрывает марксистское учение о неизбежности смены феодальной формации капиталистической. Авторы сосредоточили внимание на выяснении закономерностей развития экономики стран Западной Европы, вступивших в начальную стадию капиталистического производства. В тесной связи с этим освещена социальная и политическая история каждой страны, всесторонне показана классовая борьба; реформационное движение изложено в своей конкретности и своеобразном проявлении в отдельных странах, выяснены особенности первых буржуазных революций в Западной Европе.
Много внимания уделено идеологии, культуре, науке в рассматриваемую эпоху, показаны глубокие
сдвиги, происшедшие в сфере общественной жизни.
Следует отметить, что во втором томе сохранены изложение основных проблем и структура первого издания учебника. По отдельным вопросам истории европейских стран XVI — первой половины XVII в. привлечен новый материал, сделаны уточнения теоретического характера. Присоединяясь в целом к положительной оценке рецензентов первого издания второго тома, считаем необходимым высказать некоторые замечания и пожелания.
В 23-й, ключевой главе «Возникновение капиталистических отношений в странах Западной Европы» изложены важнейшие теоретические вопросы об экономических и социальных предпосылках капиталистического производства, его развитие на первом этапе, характере первоначального накопления, раскрыта специфика генезиса капитализма в различных странах, четко рассмотрены и вопросы об абсолютной монархии, формировании новых классов, складывании наций, развитии новой идеологии и характере первых буржуазных революций в Европе. Однако нам представляется, что здесь следовало более компактно осветить такие кардинальные и сложные для студентов вопросы, как понятие разложения феодализма и сущность разложения феодальной собственности 4.
При написании истории отдельных стран важно было бы отметить черты разложения феодализма в XVI— XVII вв. Это пожелание относится и к выяснению признаков разложения феодальной собственности в соответствии с определенным уровнем «развития способа труда» п.
4 Еще в 1966 г. А. Н. Чистозвонов в докладе «Некоторые основные теоретические вопросы генезиса капитализма в европейских странах» отметил необходимость освещения этих вопросов. См. кн.:
Теоретические п исторические проблемы генезиса капитализма. М., 1969, с. 29-33.
5 Маркс Я., Энгельс Ф. Соч., т. 25, ч. II, с. 354.
298
Рецензии
В 25-й главе на основании большого научного материала показано социально-экономическое и полит Лесков развитие Германии в XVI — начале XVII в. Убедительно аргументированы выводы о предпосылках и характере Великой Крестьянской войны, которая вместе со всем общественным движением эпохи Реформации представляла первый этап буржуазной революции в Европе. Было бы желательно на основе новых исследований советских медиевистов и историков ГДР осветить проблему соотношения стихийности и организованности, а также результативности борьбы народных масс в период Реформации и Великой Крестьянской войны 1524—1525 тг. Нуждается в дополнении материал о положении крестьян и их борьбе во второй половине XVI в. На наш взгляд, нельзя ограничиться освещением только одного крестьянского восстания 1595—1597 гг., очень важно показать резкое обострение классовой борьбы в Германии во второй половине XVI — начале XVII в. и в период Тридцатилетней войны.
В связи со структурными изменениями в программе по истории средних веков авторы правомерно отнесли события Тридцатилетней войны в весьма интересную 35-ю главу, посвященную международным отношениям в Европе. Социальные конфликты в Германской империи периода Тридцатилетией войны нельзя оставить без внимания.
К сожалению, в главе «Италия XVI и в первой половине XVII в.» не в полной мере учтены результаты новых работ В. И. Рутепбурга и А. Д. Роловой, хотя их книги и названы в списке рекомендованной литературы. Непонятно, почему факты, свидетельствующие о росте торговли и промышленности в Венеции, Генуе, Милане и других городах, излагаются в разделе «Эко
номический упадок Италии». Нам представляется необходимым более четко определить мнение редакционной коллегии по такому важному вопросу, как начало экономического упадка Италии (не совсем согласована датировка на с. 9 и 291).
В освещении истории Англии XVI в. (гл. 30) большое внимание уделено характеристике процесса первоначального накопления и генезиса капитализма. Убедительно освещена колониальная политика Англии в Ирландии. Было бы уместно в этом разделе показать и грабительский характер захвата английскими колонизаторами Марокко, Леванта, Гвинеи во второй половине XVI в.
Недостаточно раскрыты специфические особенности развития Венгрии в начале XVI в., нужна более конкретная характеристика крестьянского восстания 1514 г. и его программы. В связи с тем, что начало гражданских войн во Франции датируется в учебнике 1559 г. (с. 227), необходимо было внести соответствующие уточнения в хронологической таблице, где указан 1560 г. (с. 324).
Жаль, что второму тому не предпослан историографический обзор по узловым проблемам позднего средневековья, который крайне необходим; нет в томе и характеристики источников по XVI—XVII вв.
Указанные замечания не снижают высокой оценки нового издания учебника «История средних веков». В нем отражены большие успехи, достигнутые советской медиевистикой. Высоко оценивая научные качества данного учебника и признавая необходимость его дальнейшего совершенствования, можно выразить пожелание, чтобы редакционная коллегия начала подготовку третьего издания учебника.
В. А. Маркина, Т. П. Брянцева
Рецензии
2Ю
ВИДУКИНД КОРВЕЙСКИЙ. ДЕЯНИЯ САКСОВ.
Вступительная статья, перевод и комментарии Г. 3. Санчука. М., «Наука», 1975. 272 с.
(Памятники средневековой истории народов Центральной и Восточной
Европы)
Хроника «Деянпя саксов» занимает значительное место в европейской рапиесредневековой хронографии. Ее автор, корвейский монах Видукипд, в 950—970-х гг. собрал сведения по истории могущественного племенного герцогства саксов н подробно рассказал о деятельности саксонских герцогов Генриха I Птицелова и Оттона I, основателей саксонской королевской, а с 962 г. императорской династии (до 1024 г.). Поэтому труд Видукинда широко использовался другими саксонскими хронистами, стремившимися осветить роль саксонского герцогства и саксонской династии в псторпи Германии: Титмаром Мерзебург-ским, Саксонским анналистом, Фру-тольфом Бамбергским в огромной компилятивной «Всемирной истории» и т. д.
Для современных исследователей хроника Видукинда является важнейшим историческим источником, широко используемым вместе с другими многочисленными материалами для изучения политической консолидации раннефеодального Германского государства, истории ее политических отношений со странами Западной п Центральной Европы, экспансии против западных славян. Значительный интерес представляет хроника п как важное явление средневековой историографии, посвященной истории «народа» в период раннего средневековья (предшественниками Видукинда в этом жанре были Иордан, Григорий Турский, Беда Почтенный), а также как ранний памятник немецкой литературы. Поэтому можно только приветствовать появление в серии «Памятники средневековой истории народов Центральной и Восточной Европы» (Институт славяноведения п балканистики АН СССР) издания латинского текста и перевода хроники с обстоятельными вводными
статьями и комментариями, подготовленными Г. Э. Сапчуком.
В историографическом введении (с. 5—21) Г. Э. Санчук показал основные этапы в изучении «Деяний саксов», отметив положительные стороны исследования хроники в буржуазной исторической науке. Вместе с тем он справедливо подверг критике ограниченность, а подчас и реакционность (особенно в фашистский период) источниковедческого анализа хроники у многих немецких историков. Кратко, по содержательно охарактеризован положительный вклад советских историков, а также историков-марксистов социалистических стран в изучение хроники. Вероятно, следовало бы шире дать историографическую оценку исследований второй половины XIX — начала XX в \ содержащих ряд интересных источниковедческих наблюдений, а также разделов, посвященных Видукинду, в обобщающих трудах В. Ваттепбаха и М. Маиициуса 2, подводящих итог значительному периоду немецкого буржуазного источниковедении 3
В разделе, посвященном характеристике личности автора, Г. 3. Саи-
1	Например, диссертации Ф. Брех-мана, И. Клайнпауля, К. Хайнща, а также использованные в книге работы Й. Раазе и М. Херрмана.
2	Wattenbach W. Deutschlands Ge-schichtsquellen im Mittelalter bis zur Mitte des dreizehnten Jahrhun-derts. 7. Ausg. Stuttgart—Berlin, 1904, S. 364—368 (Г. 3. Санчук отметил только 1-е изд. 1858 г.); Manitius М. Geschichte der latei-nischen Literatur des Mittelalters. Munchen, 1911, T. 1, S. 714—718.
3	Отметим, что фамилию Beum.mn лучше передать как Бойман, а не Беуман; фамилию Рейнер-Рейлек лучше не повторять в латинизированной форме (с. 61).
300
Рецензии
чук делает обоснованное предположение о том, что взгляды Видукип-да определялись его происхождением из среды светских саксопских феодалов, интересами монастыря Новая Корвея, но в конечном итоге консолидацией класса феодалов, укреплением феодального государства (с. 22-24).
Обстоятельный анализ трех редакций труда Впдукинда в предшествующей историографии освободил Г. Э. Саичука от необходимости выполнять эту источниковедческую работу. Однако он высказал свое мнение по поводу сделанных ранее наблюдений о времени написания и характеристике редакций «Деяний саксов» (с. 26—30). Ои отметил светский характер хроники, особо подчеркнув при этом осознанность Виду киндом разделения исторических и агиографических сочинений. Труд Впдукинда показан автором в тесной связи с предшествующей средневековой историографией, при этом отмечено влияние античных исторических сочинений не только на стиль хроники (Саллюстий), но и на композиционные приемы в изображении героев (Светоний). Среди литературных приемов Внцу-кипда отмечаются влияние германского героического эпоса и немецкой народной поэзии. Показаны также наиболее характерные особенности латинского языка Виду-кинда (с. 30—35).
Интересен очерк «Саксония времен Видукпида» (с. 35—48), где сообщаются сведения об основных фактах социальной и политической истории Саксонского герцогства и Германского государства. Кроме того, он является хорошей основой для рассмотрения политических взглядов и исторической концепции Видукинда (с. 48-61).
Как положительное явление можно оценить восстановление в данной серии воспроизведения текста на латинском языке. Такая публикация позволяет не только прочитать хронику на языке оригинала, но и при необходимости проверить перевод. Извини хро::пкп имеют давнюю традицию, и публикг.ппп Вай-
ца (1839, 1866, 1882 гг.), Кера (1904 г.), Хирша — Лемана (1935 г.) были подготовлены на высоком археографическом уровне. Поэтому совершенно оправданно использование Г. 3. Санчуком одного из существующих изданий хроники, но следовало бы указать, какое именно издание Ванца положено в основу публикации (с. 63), и объяснить, почему публикация не основана на последних но времени изданиях.
Можно поддержать принцип публикации хроники, примененной Г. 3. Савчуком: передача текста без вариантов списков рукописей. Такое «облегченное» издание дает полное представление о тексте хроники и достаточно для работы (при этом в комментариях всегда есть возможность отметить существенные разночтения). Филологам, изучающим историю текста пли соотношение списков, все равно следует обратиться к рукописям или к немецким изданиям, где указаны все разночтения.
Что касается публикации латинского текста, то приходится с большим сожалением отметить, что она содержит очень большое число опечаток, порой затрудняющих понимание текста4. Спорным является частое использование запятых, привносящее в текст особенности русской пунктуации; в частности, неоправданно, на наш взгляд, выделение в запятых абсолютных причастных оборотов, что пе всегда возможно сделать вследствие порядка слов, характерного для латинского языка.
Перевод выполнен тщательно, за исключением немногих мест, которые следовало бы уточнить (например, I, 21, 35, 36, 38). Так, на с. 135 (4—6 строка снизу) перевод одной фразы отличается от ее же перевода во вводной статье на с. 55 (цитата со сноской 53). Кроме того, перевод этой фразы вообще представляется спорным. Отметим также, что па с. 50 речь должна идти об
* Немало опечаток и в русском тексте. Кто. например, узнает Ма* бпльопа в Мобпллопе (с. 7)?
Рецензии
301
императоре Людовике (а не Хлоднике) и что для Григория Турского франки не были «своим народом» (с. 48).
К переводу дан обстоятельный исторический, филологический и реальный комментарий. Иногда он даже излишне обстоятелен. По нашему мнению, едва ли есть смысл обращать особое внимание читателя на очевидные факты, например ссылки на устные источники сведений, содержание которых в комментариях не раскрывается (I, 4, 7, 12, 13 и далее), или указания на стремление хрониста отделить достоверные сведения от недостоверных (I, 2, 3). Комментарий свидетельствует о прекрасной эрудиции автора, который привлек широкий круг исследований для разъяснения в хронике практически всех имен, названий, реалий и исторических фактов. Вызывает сомнение толкование слов Видукинда о провозглашении Генриха I войском после победы над венграми «повелителем и императором» как проявление концепции «неримской императорской власти» (I, 39, прим. 5). Провозглашение войском полководца императором как военная почесть и избрание главы государства, отмечает Г. Э. Савчук, было хронисту известно из римской литературной традиции. Этот литературный штамп можно отметить и в данном случае, поскольку реального смысла эта фраза по отношению к королю Генриху I не имеет. Призыв Хнльдеберта сокрушить omnes Christi adversaries при коронации Оттона I относится в равной степени не только к славянам (II, 1, прим. 23), но и к венграм, и к датчанам. Поэтому правильнее будет понимать это обращение, как отмечает выше Г. Э. Савчук (II, 1, прим. 22), в качестве призыва к христианскому государю бороться против язычник эв, точнее — к экспансии на севере и
на востоке Германии. По нашему мнению, напрасно оставлено *Гез комментария предание о покупке саксом земли через фалду (полу платья) в стране тюрингов (I, 5). В этом эпизоде отразились нормы древнего обычного права о закреплении поземельной сделки посредством передачи земли через фалду5. Однако указанные замечания не снижают достоинства обстоятельного комментария к «Деяниям саксов».
Г. Э. Санчук подготовил хорошую публикацию, которая, без сомнения, будет широко использоваться специалистами по истории раннего средневековья. Можно пожелать, чтобы в этой же серии был издан перевод хроники Титмара Мерзебургского, труд которого является ценнейшим источником по истории Центральной и Восточной ЕврО1?ы второй половины X — начала XI в.6 Хроника Титмара не только продолжает начатую Впдуким-дом историю Германского государства и Саксонской династии. Она сообщает важные сведения о бопьбе славянских народов против экспансии германского феодального государства, а также содержит ценные материалы но истории Древнерусского государства. Высококвалифицированный перевод хроники Титмара был подготовлен еще до Великой Отечественной войны С. А. Аннинским п нуждается лишь в новом введеним и комментарии.
А. Д. Люблинская, М. Б. Свердлов
5 Grimm 1. Deutsche Rechtsalterthu-mer. 4. Ausg. Leipzig — Berlin, 1956, Bd. 1, S. 124—127, 217—219.
e Подобное пожелание уже выска-'зывалось: Пашуто В. Т. Советский археограф С. А. Аннинский.— Археографический ежегодник 1969. М., 1971, с. 183.
102
Рецензии
М. А. ЗАБОРОВ. ИСТОРИЯ КРЕСТОВЫХ ПОХОДОВ В ДОКУМЕНТАХ И МАТЕРИАЛАХ. М., «Высшая школа», 1977. 272 с.
В предисловии М. А. Заборова к учебному пособию о крестовых походах справедливо сказано: «Осмысление данной темы студентом-историком составляет одну из необходимых предпосылок для правильного понимания всей средневековой истории...» (с. 3). Но, приступая к разработке этой темы, до недавнего времени студент-второкурсник встречался с определенной трудностью: в его распоряжении было море специальной литературы, и вместе с тем он был весьма ограничен скудостью доступных ему в переводах источников. Основное собрание последних составлял третий том известной хрестоматии М. М. Стасюлевича, опубликованной более столетия назад1. При всех несомненных достоинствах этой книги переводы источников, содержащиеся в ней, теперь уже значительно устарели, многие из них были сделаны по некритическим изданиям текстов; объем материалов, относящихся к IV крестовому походу, был явно недостаточным. Рецензируемая книга М. А. Заборова заполнила весьма ощутимую лакуну; она значительно расширила возможности для изучения крестовых походов па просеминарских занятиях в вузах; она, бесспорно, окажет немалую помощь и учителям средних школ.
В первой части книги М. А. Заборов дает характеристику основных источников по истории I и IV крестовых походов, уделяя особенно большое внимание латинской хронографии. Приводя данные об авторах нарративных источников, составитель прослеживает общие тенденции в средневековой хронографии конца XI — начала XIII в.: сочетание в хрониках «провпден-циалистски-символизированного изображения крестовых походов» с
1 Стасюлевич М. История средних
веков в ее писателях и исследованиях новейших ученых, в трех томах. СПб., 1865; т. 3. (3-е изд., 1907).
«обыденно-непосредственным» и постепенное «нарастание интереса к мирскому, усиление реалистического духа», стремления к рационалистическому истолкованию событий. Автор рассматривает также восточные (арабские, армянские, византийские) и древнерусские источники по истории крестовых походов, кратко оценивает степень их достоверности и объективности. В изложении нет назойливых методических рекомендаций. Цель введения — ориентировать читателя в достаточно сложном и отрывочном материале источников.
Вторая часть учебного пособия (с. 47—269) содержит тексты источников. Переводы латинских и старофранцузских фрагментов осуществлены самим М. А. Заборовым, отрывки из «Истории» Никиты Хо-нпата переведены с греческого по новейшему критическому изданию И. ван Дитена И. С. Чичуровым, переводы с арабского (Ибн ал-Асира и Ибн ал-Каланиси) выполнены Б. Я. Шпдфар, а с древнеармянского («Хронография» Матфея Эдес-ского) — Р. М. Бартикяном. Лишь отрывки из двух сочинений — «Алексиады» Анны Комнины п «Книги назиданий» Усамы ибн Мун-кыза — перепечатаны из уже существующих полных изданий2, все остальные тексты специально подготовлены авторитетными специалистами для данного учебного пособия.
«История крестовых походов» М. А. Заборова дает читателю свежий и интересный материал. Вместе с тем она утверждает определенные принципы издания документов для учебных целей. Нам представляется целесообразным подробнее обсудить эти принципы, учитывая, что в
2 Комнина Анна. Алексиада. Вступ.
статья, пер. и коммент. Я. Н. Любарского. М., 1965 (книги X—XI переведены С. Г. Слуцкой); Уса-* ма ибн Мункыз. Книга назиданий. Пер. М. А. Салье. М., 1958.
Рецензии
303
последние годы заметно активизировалась работа по изданию подобного типа учебных пособий, предназначенных для самостоятельной работы студента с источниками8.
М. А. Заборов группирует материал разных источников либо вокруг какого-то одного крупного события (например, Клермонский собор, Захват Антиохии крестоносцами в 1098 г., Осада и взятие Аль-Маары), либо вокруг определенной проблемы (например, Причины I крестового похода; Социальные порядки в государствах крестоносцев; Планы похода на Константинополь и политика Иннокентия III). Эти оригинальные параллельные сопоставления являются итогом значительной работы составителя. Опи позволяют быстро и с разных сторон рассмотреть данное явление или факт, предоставляя студенту уже готовый материал для обобщения. Вместе с тем такой принцип приводит к мелкому дроблению каждого из взятых источников. Так, например, отрывок из сочинения Виллардуэна оказался разбитым на восемь фрагментов, Робера де Клари и Гунтера Пэрпсского — на
3 См., например: Сапрыкин Ю. М. Крестьянские движения в Западной Европе в XVI—XVII вв. М., 1960; Стоклицкая-Терешкович В. В., Плешкова С. Л. Средневековый город в Западной Европе в XI—XV вв. М., 1969; Самаркин В. В. Восстание Дольчино. М., 1971; Корсунский А. Р, Возникновение феодальных отношений в Западной Европе. М., 1968, 1973, вып. 1—2; Крестьянские движения в Германии перед Реформацией. Сб. докум. под ред. В. А. Ермолаева. Саратов, 1961; Документы по истории университетов Европы XII—XV вв. Уч. пособие. Вступ. статья, пер. и прим. Г. И. Лппатниковой, под ред. и с предисл. А. Е. Москаленко. Воронеж, 1973; Ревякина Н. В. Итальянское возрождение. Гуманизм второй половины XIV века — первой половины XV века. Новосибирск, 1975.
шесть, Анны Комнины — на пять. Источник не воспринимается как нечто целое, и для восполнения этого недостатка составителю приходится прибегать к пространному введению с разбором данных и идейного содержания каждого произведения.
Нельзя не заметить, что в ряде публикаций источников в последние годы, указанных выше (см. прим. 3), утверждается несколько иной принцип: вместо иллюстративной выборки составители стремятся приводить тексты как можно большими отрывками или целиком, предоставляя самому студенту найти для доклада или курсовой работы материал, сделать нужные сопоставления, оценить идейную направленность и степень достоверности источника. Такой принцип предоставляет, -на наш взгляд, больше возможностей для самостоятельной работы студента и выработки навыков источниковедческого исследования.
Несомненным достоинством книги М. А. Заборова является широкое привлечение арабских и армянских источников. Кроме того, в рецензируемое пособие включен целый ряд произведений латинских хронистов, вовсе отсутствовавших в хрестоматии Стасюлевича. Среди них такие важные источники, как «Иерусалимская история» Фульхе-рия Шартрского, анонимная италонорманнская хроника «Деяния франков и прочих иерусалимцев», записки о завоевании Константинополя провансальского рыцаря Робера де Клари, «История завоевания Константинополя» Гунтера Пэрисского, хроника Анонима Гальберштадтско-го. Эти материалы, а также некоторые фрагменты из мемуаров Жоф-фруа де Виллардуэна и «Истории франков...» Раймунда Ажильского, которые опубликованы на русском языке впервые, дают новый, очень важный материал для студенческих работ.
Однако избранные составителем принципы классификации заставляют его включать в свою книгу и значительные отрывки из сочинений
304
Рецензии
Анны Комнины и Усамы ибн-Муп-кыза, повторяя текст и комментарий доступных читателю полных изданий. Вместе с тем остается пожалеть, что сочинения Эккехарда из Ауры, Гийома Тирского, которым посвящены целые страницы во вводной части, не представлены в учебном пособии. Фрагмент из «Деяний Тапкреда» Рауля Канского составил всего 15 строк, в то время как во вступительной части «Деяния» характеризуются более чем на трех страницах (с. 14—17). Некоторое несоответствие между вступительной и основной частями учебного пособия прослеживается и далее. Страницы 40—46 посвящены автором анализу древнерусских источников ио истории крестовых походов. Однако соответствующие тексты не приведены. Напротив, переводам из «Истории» Никиты Хо-ниата уделено много места, а характеристика этого источника ограничивается четырьмя строками (с. 34).
В этой связи хотелось бы поставить вопрос: не целесообразнее ли заменять обширные вводные разделы в подобных учебных пособиях конкретными и краткпмп сведениями об авторах и характере источника, приводя вместе с тем как можно шире библиографические указания на существующую научную литературу? При работе с учебным пособием М. А. Заборова студент так пли иначе будет вынужден обращаться к основополагающим работам составителя по истории, источниковедению и историографии крестовых походов. Их чтение обязательно для доклада, а материал с лихвой восполняет то, что можно написать даже в самом пространном введении к учебному пособию.
То, что было сказано выше, является лишь предложениями по поводу структуры подобных публикаций. Эти соображения вовсе не имеют цели бросить тень на весьма высокое качество чрезвычайно полезного и необходимого всем медиевистам учебного пособия. Хотелось бы отметить, что книга, выпущенная как учебное пособие, привлекла к себе большой интерес широких кругов читателей. Она послужит и делу популяризации истории средних веков в целом.
В заключение отметим некоторые (немногочисленные) неточности и погрешности, встречающиеся в тексте: с. 34 — даты жизни византийского писателя Никиты Хониата можно уточнить: не середина XII в.—1213	г., а 1155/57—
1215/16 гг.4; с. 95, прим. 4 — делается ссылка на прим. 1 к с. 994, на самом деле — к с. 94; с. 154, прим. 2 — неверно указано начало понтификата Иннокентия III — пе 1098, а 1198 г. (опечатка повторена дважды — также в прим. 5 па той же странице); с. 257, прим. 3 — в 1183 г. византийским императором был Андроник I, а не Андроник II; с. 264, прим 1 — ошибочно указано, что в апреле 1204 г. в Константинополе был провозглашен императором будущий ипкейскпй василевс Феодор Ласкарь. В действительности речь должна идти о его браге Константине.
С. П. Карпов
Ср.: Dieten J. L., van. Niketas Cho-niates. Erlauterungen zu den Reden und Briefen nebst einer Biographie. Berlin —New York, 1971, S. 18—2*0.
Рецензии
305
НОВЫЙ УЧЕБНИК ИСТОРИЧЕСКОЙ ГЕОГРАФИИ ЗАПАДНОЙ ЕВРОПЫ. В. В. САМАРКИН. ИСТОРИЧЕСКАЯ ГЕОГРАФИЯ ЗАПАДНОЙ ЕВРОПЫ В СРЕДНИЕ ВЕКА. М., «Высшая школа», 1976. 248 с.
Прошло уже более трети века с тех пор, как В. К. Яцунский опубликовал своего рода программную статью об исторической географии *. Редакция журнала «Историк-марксист» в редакционной заметке призвала советских историков высказаться по поводу поднятых в этой статье проблем. Однако лишь спустя десять лет сам В. К. Яцунский вернулся в научной периодике к этой теме1 2. Затем появилась его книга об истории исторической географии 3. Но если по исторической географии СССР достигнуты определенные результаты, то относительно исторической географии средневековой Западной Европы этого, к сожалению, сказать нельзя. Наши ведущие медиевисты — С. Д. Сказкин, Е. А. Косминский, А. И. Неусыхин — вопросами исторической географии специально не занимались. Конечно, нельзя не согласиться с автором рецензируемого учебника, когда он говорит, что названные ученые, как и многие другие советские историки, внесли известный вклад в разработку отдельных вопросов исторической географии Западной Европы, но все же вклад этот остается весьма ограниченным. К медиевистам, упомянутым автором на с. 12, добавить можно лишь несколько фамилий4. Пер
1 Яцунский В. К. Предмет и задачи исторической географии.— Историк-марксист, 1941, № 5.
2 Яцунский В. К. Историческая география как научная дисциплина.— Вопросы географии. М., 1950. сб. 20.
3 Яцунский В. К. Историческая география. История ее возникновения и развития в XIV—XVIII вв. М., 1955.
4 Гуревич А. Я. Колонизация Ислан-
дии— Уч. зап. Калининского пед. ин-та. Труды кафедры истории, 1963, т. 35. Довольно много элементов исторической географии можно найти в кн.: Полян-
вый, правда, очень узкий, систематический курс исторической географии был выпущен при участии автора рецензируемого учебника в 1973 г.5
Рецензент отдает себе отчет в сущности трудностей, вставших перед автором нового учебника как в чисто учебном, так и в научном аспекте. С одной стороны, он должен был дать студентам правильное, марксистское толкование предмета, четко определить, какое место эта вспомогательная дисциплина занимает в познании и изучении истории средних веков, дать конкретные знания по исторической географии, соответствующие современному уровню развития данной отрасли науки. Возникает также вопрос, в какой мере материал рецензируемого учебника можно сочетать с материалом учебника по истории средних веков.
С другой стороны, поскольку в советской исторической науке изучение исторической географии Западной Европы в лучшем случае находится на этапе становления (с. И), автор вынужден был заниматься исследовательской работой — оценивать те или иные явления, делать научные обобщения, выдвигать гипотезы и т. п. Ему пришлось оценить на основе марксистской методологии и обобщить огромную массу информации, почерпнутую из самых различных публикаций.
С методической точки зрения структура учебника выбрана удачно. Он хорошо согласуется с программой и материалом учебника истории средних веков. Книгу отличает общая логическая связь и пе-
ски й Ф. Я. Экономическая история зарубежных стран. Эпоха феодализма. М., 1954.
5 Муравьев А. В., Самаркин В. В. Историческая география эпохи феодализма (Западная Европа и Россия в V—XVII вв.).
306
Рецензии
леустремленность в изложении материала.
Хорошо задумана и написана вводная часть. Здесь автор четко сформулировал марксистское содержание исторической географии, охарактеризовал особенности этой вспомогательной исторической дисциплины, ее значение в углублении знаний об отдельных исторических явлениях, дал краткий обзор возникновения исторической географии как науки. Исходя из марксистского взгляда на значение географической среды в развитии человечества, он, на наш взгляд, дает весьма удачную физико-географическую характеристику того ареала, который рассматривается в учебнике. Эта вводная часть очень хорошо подготавливает студента к восприятию излагаемого далее материала, хотя и вызывает отдельные замечания.
Надо было бы, например, выяснить, когда возникает термин «историческая география». Спорными представляются трактовки некоторых явлений. Вряд ли можно сказать, что походы викингов способствовали открытию Исландии, Гренландии и Америки (с. 16). Здесь правильнее было бы говорить не о викингах, а о мирных скандинавских колонистах, хотя в известное время они могли бы быть викингами. Как отмечал Тур Хейердал, викинг — временное состояние скандинава, когда он принимает участие в грабительском походев. Весьма сомнительно (несмотря на относительно благоприятные в соответствующий период климатические условия), что Гренландия действительно была «Зеленым островом» (с. 32), особенно потому, что более удобная в климатическом отношении Исландия оказалась названной «Землей льда». Нет основания не верить Саге об Эйрике Рыжем, где говорится, что название «Гренландия» Эйрик дал новооткрытому острову в надежде на то, что это будет способство-
• См. рус. пер. предисловия Т. Хейердала к кн.: Энтерлайн Д. Р. Америка викингов (Наука и жизнь, 1974, № 5, с. 137).
вать привлечению новых колонистов. Вернее всего название «Гренландия» — это искаженное «Kronland» (земля титана Кроноса) т.
Основное ядро учебника делится на две части. Первая посвящена периодам раннего и развитого средневековья, вторая — позднему средневековью. Думается, что такое деление оправдывает себя, так как у первого и второго периодов много общего, а третий уже значительно отличается от них, поскольку для него характерно наличие зачатков капитализма.
Первая часть начинается с обзора политической географии и географии населения; далее следует материал о типах поселений, о средневековом городе и культурной географии. Большое внимание уделяется экономическому аспекту. Завершается первая часть обзором географических представлений и открытий раннего и развитого средневековья. В целом эта часть содержит много интересного и нужного материала. Хочется особенно отметить параграфы о политической и социальной географии раннего средневековья, об исторической демографии, а также материал о средневековом городе.
Параграф о системах земледелия и землепользования дает читателю ясное представление о многообразии этих систем в средневековой Западной Европе. Пониманию бурного развития производительных сил в сельском хозяйстве способствуют собранные автором сведения о внутренней (и внешней) колонизации, распространении новых сельскохозяйственных культур.
Имеющийся в учебнике материал о расширении ареалов разных видов ремесла, перемещении центров ремесленного производства, о дальнейшем развитии транспорта, сети путей сообщения и обмена конкретизирует наши представления о постепенном разрушении натурального-хозяйства товарно-денежными отношениями.
7 Mowat F. Wyprawy wikingow. Warszawa, 1972, s. 13.
Рецензии
307
Автор правильно указывает, что вопросы географических открытий и представлений выходят за пределы круга вопросов исторической географии (с. 8), но нельзя не согласиться с его мнением, что географические представления и уровень знаний существенно повлияли на некоторые исторические процессы в Западной Европе.
Что касается критических замечаний по этой части, то они носят несущественный характер. На с. 78, например, сказано, что в восточной части Империи (Германии) возникает тенденция лишения какой-то части непосредственных производителей — «литовских и славянских крестьян» — прав на землю. Здесь речь должна идти прежде всего не о литовских, а о древнепрусских крестьянах. На с. 86 говорится о «демографическом буме» в Скандинавии в XIII—XIV вв. Возникает, однако, вопрос, почему экспансия норманнов, процесс внешней и внутренней колонизации в Скандинавии начались тем не менее значительно раньше — в IX в. (а может быть, и еще раньше). Автор учебника, на наш взгляд, недооценивает роль географических открытий, осуществленных в северной части Атлантики кельтами (с. 173). Эти открытия подготовили путь скандинавам. На с. 158, где дается характеристика северного района европейской торговли, обязательно следовало сказать о роли скандинавских торговых центров Хедебю, Бирки, Сигтуны, а позднее — Висбю на Готланде. Торговля здесь начала шириться с середины VIII в8 9. По числу найденных монетных кладов западного и восточного происхождения Швеция раннего средневековья находится на первом месте не только в Скандинавии, но и в Западной Европе в целом •. Города, входившие в состав Ганзейского союза, были разбросаны на территории не от Нидерландов до Риги (с. 161), а от Нидерландов до Таллина.
Во второй части учебника разра
8 История Швеции. М., 1974, с. 65.
9 Там же.
ботаны те же вопросы исторической географии, что и в первой, но с учетом тех новых явлений, которые характерны для эпохи первоначального накопления. Наиболее ярко воздействие этих новых явлений, как это видно из излагаемого в учебнике материала, проявилось в перемещении экономических центров и торговых артерий. Значительные изменения заметны также в сельском хозяйстве.
Нельзя согласиться с автором, когда он утверждает (с. 227), что к концу XVI в. влияние ганзейских городов, т. е. практически их торговля, сходит на нет. Правда, Ганзейский союз фактически перестал существовать, однако объем торговли отдельных ганзейских городов остал-ля довольно значительным. Суда из Любека, Ростока, Штральзунда, Висмара:) Грейфсвальда и Данцига, посетившие Ригу в 90-е годы XVI в., составили 31,2% общего числа прибывших в Ригу иностранных судов, а голландские суда —45,7%. В торговом обороте Нарвы в 1616 г. доля Любека составляла 61,7% 10.
Особое место в книге занимают картосхемы и схемы (всего их 54), очень наглядно и ощутимо отражающие элементы исторической географии. Особенно ценны обзорные картосхемы, на которых отображает^ ся весь ареал, описываемый в учебнике (например, схема лесного покрова на с. 38, плотности населения на с. 87, типов сельских поселений на с. 93 и 94, университетов — на с. ИЗ, календарных стилей —на с. 114 и др.).
Итак, в целом этот первый советский учебник исторической географии Западной Европы полностью соответствует тем требованиям, которые следует предъявлять такого рода изданиям. Эта работа, без сомнения, будет способствовать понима-
10 Дорошенко В. В. Новое в изучении позднеганзейской торговли. [Рец. на кн.: Olechnowitz К.— F. Handel und Seeschiffahrt der spa-ten Hanse. Weimar, 1965].— Изв. АН Латв. ССР, 1968, № 4, с. 137— 138.
308
Рецензии
нию и изучению тех сложных процессов истории, которыми так богато западноевропейское средневековье.
И все же, когда закрываешь последнюю страницу рецензируемого учебника, волей-неволей задумываешься о том, что слишком уж большой «белый пояс», простирающийся от Балканского полуострова до... Исландии, разделяет Европу. В этот пояс входят территории, о которых надо было подробнее говорить как в учебнике исторической географии СССР11 (Прибалтика), так и в учебнике исторической географии Западной Европы (Скандинавия, Венгрия и др.). Правда, на с. 18 автор пытается оправдать выбор «узкого варианта» Западной Европы. И трудно в таком подходе винить только его. Почему-то до сих пор Скандинавия никак не может занять надлежащее место ни в вузовских программах для истфаков, ни в учебниках. Это обстоятельство совершенно справедливо еще десять лет тому назад отметили в своей рецензии на учебник истории средних веков А. Е. Москаленко и Б. И. Рыськин 12. Если мы желаем, чтобы студенты четко и ясно понимали такой сложный вопрос, как бессинтезный путь к феодализму, то без подробного и глубокого обзора скандинавского материала
11 См.: Дробижев В. 3., Ковальченко И. Д., Муравьев А. В. Историческая география СССР. М., 1973.
12 См.: ВИ, 1967, № 1, с. 147.
нам не обойтись. Особенно важен материал первого и начала второго периода средневековой истории Скандинавии. В последнее десятилетие появилось достаточно публикаций источников, а также интересных оригинальных исследований по истории Скандинавии, поэтому па недостаток литературы жаловаться не приходится. Скандинавия — все-таки Западная Европа, и это нельзя упускать пз виду.
Можно также добавить, что не следовало скупиться при составлении списка литературы и источников. Автор, как это следует из учебника, использовал много иностранных публикаций, и хотя бы некоторые из них стоило бы внести в список литературы, даже если бы пришлось пожертвовать одной-двумя страницами текста.
И наконец, хочется отметить, что мы очень нуждаемся в историкогеографическом обзоре территорий южных и западных славян и Византии. Хочется надеяться, что в недалеком будущем появится и такой учебник. К сожалению, В. В. Самар-кина среди авторов не будет — преждевременная смерть вырвала ученого из наших рядов в самом расцвете его творческих сил 13.
В. В. Пав улан
13 Некролог и список научных трудов В. В. Самаркина (1934—1977) см.: Вестник МГУ, серия VIII. История, 1977, № 4.
С. Д. КОВАЛЕВСКИЙ. ОБРАЗОВАНИЕ КЛАССОВОГО ОБЩЕСТВА И ГОСУДАРСТВА В ШВЕЦИИ. М., «Наука», 1977, 280 с.
Три черты отличают книгу, написанную С. Д. Ковалевским,— прекрасное знание обширного круга источников, острая полемичность и стремление создать почти геометрически стройную схему общественного развития избранной им для исследования страны. Этим обусловлены большие достоинства работы; с последней чертой связаны, однако, и известные недостатки книги.
Книга С. Д. Ковалевского — пер
вая советская монография по истории Швеции раннего средневековья; она посвящена проблеме генезиса феодализма, решению которой на материале разных стран и народов советские медиевисты уделяют самое пристальное внимание. Автор стремится проследить в его конкретно-историческом воплощении еще один вариант становления феодального общества и государства на основе анализа почти совсем не иссле
Рецензии
309
дованных в советской историографии и весьма своеобразных источников средневековой Швеции *.
Работа охватывает очень большой период — чуть не полторы тысячи лет — от эпохи Тацита до середины XIV в. Завершающий этап становления государства в Швеции растягивается, по мнению автора, на два с половиной столетия. С периодизацией, предлагаемой автором, тесно связана композиция книги, разделенной, помимо введения и заключения, на пять глав: первые две главы («Некоторые особенности экономического развития Швеции до середины XIV в.» и «Общественные отношения в Швеции до конца эпохи викингов») вводят читателя в суть проблемы; в следующих главах, охватывающих период с XII до середины XIV в., рассматриваются основные вопросы исследования: разложение остатков общинно-родовых отношений (III гл.), возникновение общественных классов (IVгл.), образование государства (V гл.). Следует заметить, что все пять глав основаны на скрупулезном анализе источников и тщательном исследовании данных археологической (главным образом шведской) литературы.
В кратком историографическом очерке автор сопоставляет три точки зрения на особенности становления феодализма в Швеции и периодизацию ее исторического развития: взгляды И. П. Шаскольского, полагающего, что раннеклассовое общество и варварское государство возникли в Швеции в IX — XI вв.; взгляды А. Я. Гуревича, ко
* См.: Неусыхин А. И. [Рец. на kh.:J А. Р. Корсунский. Образование раннефеодального государства в Западной Европе. М., 1963.—СВ, 1966, вып. 29, с. 289. В ней подчеркивается неизученность процесса возникновения государства у германских варварских племен и настоятельная необходимость его исследования. С. Д. Ковалевский принадлежит к немногочисленному кругу ученых, взявшихся за разработку этой проблематики.
торый отмечает развитие феодальных отношений в Швеции начиная со второй половины XII в. и при этом подчеркивает, что оно протекало в обстановке исключительной живучести доклассовых общественных порядков; концепцию известного польского историка С. Пекар-чика, пришедшего к выводу, что еще в VI—VIII вв. в Швеции произошло полное разложение родового общества и возникла частная собственность на землю. Автор резко противопоставляет своп выводы концепциям Шаскольского и Пекарчика и вносит существенные коррективы в более близкие ему взгляды Гуревича.
В удачно написанном обзоре источников автор дает сводку использованных в монографии источников и их характеристику; однако критика1 источников и их познавательных возможностей в работе отсутствует 2, хотя в конкретном изложении автор не раз подчеркивает их многопластовость, отмечает разницу в социальном уровне различных областей Швеции, отразившуюся прежде всего в областных законах.
Итак, автор поставил своей задачей «попытаться проследить на материале источников разложение родового строя и возникновение классового общества и государства в Швеции» (с. 14); он справедливо полагает, рассматривая вслед за С. Пе-карчиком историю шведского общества в раннее средневековье как своего рода «историческую лабора-
2 Жаль также, что ни в списке источников, ни в подстрочных примечаниях автор не указал немецкие переводы некоторых областных законов Швеции; это было бы не совсем излишним, так как большинству советских читателей ни в подлиннике, ни в переводе на современный шведский язык (см. с. 20, прим. 97) они не доступны (см.: Schwedische Rech-te. Alteres Westgotalag. Ubersetz. von C. von Schwerin. Weimar, 1935; Das Ostgotenrecht (Ostgota-lagen). Ubersetz. von D. Strauch. Weimar, 1971).
310
Рецензии
торию», что исследование этой проблемы на шведском материале имеет и более широкое теоретическое значение, так как здесь историк может проследить процесс образования классового общества в наиболее «чистом» виде. «В Швеции классовое общество и государство возникли в результате внутреннего разложения родо-племенного общества, без внешних завоеваний и при минимальном влиянии более развитых обществ» (с. 5). В областных законах Швеции— основном источнике автора — «почти незаметно влияние канонического и римского права» (с. 21). Автор не раз возвращается в своем изложении к этому вопросу и обоснованно придает ему весьма важное значение, объясняя в заключении своеобразие шведского феодализма не в последнюю очередь изоляцией от всяких внешних влияний.
Однако факты, собранные автором, представляют, на наш взгляд, этот вопрос более сложным и заставляют думать, что эта изоляция и «чистота» процессов развития, происходивших в шведском обществе, в книге преувеличены. Так, автор предполагает (хотя и не доказывает), что многие искусные ремесленники в Швеции эпохи викингов могли быть рабами-чужеземцами; данные археологии свидетельствуют об интенсивных торговых связях с Римской империей. «Из-за изобилия римских вещей в археологических раскопках период с I по конец IV в. называется в истории Швеции «римским железным веком»» (с. 42); автор отмечает большое число пленных христиан (с. 43), приводит свидетельство Адама Бременского о том, что «везде вся страна полна чужеземными товарами» (с. 44); 190 надписей на рунических камнях (преимущественно XI в.) сообщают о поездках шведов в другие страны; в XII — первой половине XIV в. происходит иммиграция немцев, которые оказали огромное влияние на шведскую культуру в широком понимании этого слова (язык, торговля, производство, право, искусство, архитектура). В конце XIII в. большая часть населения Стокгольма и
Кальмара состояла из немцев (с. 47— 48); более того, автор отмечает, что «...в XIII — первой половине XIV в. большая часть городского населения Швеции состояла из немецких иммигрантов», что немцы играли важную роль в весьма существенном для экономики Швеции горном деле (с. 62—63).
В этом свете большая, ярко и живо написанная глава об особенностях экономического развития Швеции воспринимается несколько иначе, нежели ее замыслил автор, рассматривая экономическое развитие страны на протяжении огромного периода как нечто мало подвижное и подчеркивая преобладание натурального хозяйства и натурального обмена.
Выяснив предпосылки экономического развития страны, автор II главу начинает с вопроса, есть ли основания говорить о полном разложении родо-племенного строя в I тысячелетии н. э., и приходит к заключению, что таких оснований нет. Однако один из основных его аргументов (сохранение на протяжении всего средневековья сильных пережитков племенного самосознания, особенно у гутов и вестьётов — с. 73) нельзя считать вполне убеждающим, ибо пережитки племенного самосознания, даже выходящего за рамки средневековья, характерны отнюдь не только для Швеции, но могут быть отмечены и в более продвинувшихся в своем развитии странах — достаточно сослаться на Германию. Вместе с тем автор соглашается со шведскими историками в том, что территориальное деление возникло в Швеции в 750—900 гг., а это уже говорит именно о разложении родо-племенного строя и начальных этапах развития государственной власти 3.
3 См.: Маркс К., Энгельс Ф. Соч., т. 21, с. 170 (о возникновении территориального деления как признаке становления государственной власти). См. также: Корсунский А. Р. Образование раннефеодального государства в Западной Европе. М., 1963, с. 15.
Рецензии

Обращаясь к проблеме возникновения государства, автор упрекает шведских историков в том, что они отождествляют образование государства в Швеции с объединением ее территории под властью одного короля (с. 89). Он противопоставляет этому взгляду учение классиков марксизма-ленинизма, согласно которому государство возникает в результате разложения родового строя и раскола общества на антагонистические классы. Но здесь речь идет о разных вещах: в первом случае — о признаках формирования государства, во втором — о причинах его возникновения; поэтому в данном случае подобное противопоставление представляется логически неверным, да и сам автор не отрицает, что возникновение королевской власти является одним из признаков становления государства (с. 266). Нам представляется, что здесь следовало бы поставить вопрос не о наличии государственной власти как таковой, а об ее характере и процессе ее становления, связав эту проблему с пониманием природы варварской государственности. Вызывает сомнение и прямолинейная постановка проблемы: если нет государства, то нет и классов, а если существует государство, значит в нем уже сложились классы (с. 4). Это — сложное соотношение, проходящее различные и не всегда ярко выраженные стадии развития. Энгельс прямо говорит о существовании государственной власти в обществе с еще неразвитыми классами 4. В своем конкретном изложении автор это и демонстрирует.
Весьма существенно, что конфедерация шведских племен имела «только один общий орган власти — короля» (с. 101). Автор делает заключение, что королевская власть была «несомненно выборной», хотя 4 Маркс К., Энгельс Ф. Соч., т. 21,
с. 170—171: «Эта публичная власть существует в каждом государстве... Она может быть весьма незначительной, почти незаметной в обществах с еще неразвитыми классовыми противоположностями и в отдаленных областях...»
ряд историков придерживается противоположного мнения — и это заставляет ждать от автора более основательных доказательств своего тезиса. Материал источников, приводимый в тексте, свидетельствует скорее о том, что власть короля была выборно-наследственной, а это уже другая стадия развития. Весьма показательно для характеристики публичной власти в Швеции наблюдение автора, что в политическом отношении шведские области были неравноправны: выбирать короля имели право не все свей, а только жители трех фолькландов, в XIII в. объединенных в Уппланд; жители шести других областей должны были признать выбранного короля на своих областных тингах, остальные области и этого права не имели (с. 1102). Перед нами достаточно сложное политическое устройство с элементами принудительного подчинения королевской власти, избранной без участия ряда областей, что не вполне соответствует господству родо-племенных отношений даже и на последней стадии их развития. Существенно и то, что король обладал так называемым Уппсальским уделом — земельными владениями, разбросанными по всем областям Швеции, кроме Готланда (с. 111), причем автор сообщает, что еще в первой половине VII в. король построил себе в каждом большом хераде У пп л ан да дворы, которые обрабатывались рабами и управлялись королевскими рабами-надсмотрщиками (брюти). Здесь следует подчеркнуть особую двойственность государственного строя и королевской власти в этот период, «переплетение дого-сударственных органов управления с возникающими учреждениями государственного характера» s.
Переходя к другой важнейшей проблеме — вопросу о возникновении частной собственности на землю, автор отмечает, что до второй половины IX в. нет никаких письменных свидетельств об отношениях собственности в Швеции; появляю-
5 Неусыхин А. И. Указ. соч.— СВ, 1966, вып. 29, с. 294.
312
Рецензии
щиося с этого времени данные о праве наследования, купле-продаже, дарениях не могут быть доказательством возникновения частной собственности на землю. Заметим, что автор не предлагает читателю какое-либо свое понимание института частной собственности применительно к исследуемому им периоду. Данные по этому вопрос^7 скудны. Однако автор полагает, что существование родовой собственности можно считать доказанным (с. 79) — он рассматривает как свидетельство в пользу этого положения три надписи, которые содержат сведения об одале и родовом наследстве. Точка зрения автора, что одаль и родовое наследство — синонимы, не вызывает сомнений. Но можно ли родовое наследие или родовую собственность считать собственностью рода? В одной из этих надписей («Этот двор [деревня?] является их одалем и родовым наследством, сыновей Финн-вида в Эльгеста») речь скорее идет о наследственном родовом достоянии семьи, а не о собственности рода. Чтобы более убедительно и аргументированно решить этот вопрос, автору следовало бы дать свое определение родовой собственности, отсутствие которого мешает точному пониманию его мысли.
По справедливому мнению автора, нет оснований считать, что еще в I тысячелетии «полностью разложилась родовая собственность на землю и возникла частная собственность»; однако тезис, что можно говорить лишь о начале этого процесса, спорен (с. 80—81). Данные источников, собранные автором, совсем не однозначны, а, напротив, показывают чрезвычайно сложные и противоречивые отношения. В частности, невозможность свободного отчуждения одаля сама по себе еще не говорит о длительном сохранении собственности рода (с. 79), не свидетельствует об этом и факт совместного владения двух братьев землей — эти явления обычны и для более развитых отношений. Необходимо было бы остановиться и на вопросе о природе одаля и попытаться проследить эволюцию этого института в Швеции.
Автор утверждает, что земля не представляла главной ценности и владение землей в глазах викингов не было основным достоинством, и приводит данные о морских конунгах, которые «совсем не имели земли» (с. 88). Но не было ли это скорее исключением, чем правилом, не отмечается ли это как нечто не вполне обычное? Помимо данных о королевском землевладении такому взгляду противоречат и другие свидетельства источников: родственники должны оберегать земельные владения женщин, чтобы они но легкомыслию не лишились своей собственности (с. 117); если бы в глазах современников земля не имела ценности, то не мог бы возникнуть запрет ее отчуждения и преимущественное право родственников на покупку отчуждаемой земли (с. 127—129) — явление, существовавшее не только в Швеции. Земля имела «цену», которую устанавливали на тингах особые оценщики (с. 127),— процедура, заслуживающая самого пристального внимания исследователя.
Автор подчеркивает, что древнейшие областные законы не различают наследственную и благоприобретенную землю, и рассматривает это как доказательство «первоначально» существующего права родственников на преимущественную покупку не только наследственной, но и приобретенной земли (с. 131). Однако самый факт подобного смешения различных по своему происхождению категорий земель, столь необычный для варварского мышления, не может быть попят однозначно и во всяком случае свидетельствует о большой подвижности земельной собственности, как бы ее не трактовать (в качестве собственности рода, большой семьи или частной собственности) ,— а это плохо согласуется с представлением об архаических, малодинамичных социально-экономических отношениях. Зато похвала приобретательству, сохранившаяся в составе юридического памятника (текст из Уппландслага и Вестманналага: «У нас был отец... умевший приобретать и беречь» — с. 131) хорошо согласуется с бысг-
Рецензии
313
рым распространением залогов земли за ростовщические ссуды (с. 147).
Таким образом, длительное существование пережитков родо-племенного общества, которое было одной из особенностей истории Швеции,* как это ярко показано в книге, не следует абсолютизировать. Источники сообщают и о глубоком разложении рода: о свободных нищих, которые бродят среди своих родичей, не имея постоянного пристанища; есть и такие бродяги, родственники которых вообще неизвестны. Более того, человек, празднующий свадьбу и но пригласивший на нее родственников до третьего колена, может доказать при помощи соприсяжников, что он но знал о столь близком родстве,— в этом случае он не повинен платить штраф. Если законодатель предусматривает такую возможность, то возникает вопрос, какой же характер имел такой род и каковы были отношения между его сочленами. Здесь автору следовало бы остановиться на весьма существенных отличиях рода в первобытнообщинном и раннефеодальном обществе.
Задавая вопрос, можно ли считать, что хотя бы в конце I тысячелетия в Швеции возникло классовое общество, автор заключает: в этот период сложились лишь социальные слои (знать, полноправные свободные, рабы — в соответствии с известной Тацитовской схемой деления древнегермапского общества). Может быть, следовало бы все-таки попытаться расчленить тысячелетний период на несколько этапов развития и тогда могли возникнуть и другие аналогии: нам представляется уместным сравнить наблюдения шведских историков, которые рассматривают свободных бондов как привилегированный класс (точка зрения С. У. Пальме —с. 12), с представлениями ряда историков о социальной структуре саксовв. По-видимому, архаичность шведского
8 См. об этом: Неусыхин А. И. Возникновение зависимого крестьянства в Западной Европе VI— VIII веков. М., 1956, гл. IV; Lint-zel М. Ausgewahlte Schriften. Zur
общества и в этой сфере преувеличена.
Итак, до конца XI в. общественные отношения в Швеции находились еще на последней стадии родового строя; в I тысячелетии можно усмотреть лишь начало разложения родовой собственности и тенденцию к возникновению частной собственности на землю (с. 263). Форму управления в этот период автор на основании сообщений Римберта и Адама Бременского определяет как военную демократию (хотя, на наш взгляд, одних этих свидетельств недостаточно для таких выводов).
Генезис классов и государства датируется в книге концом XI — первой половиной XIV в. В XII—XIII вв. образуется крупное (по масштабам Швеции) церковное и светское землевладение, зарождается и складывается класс феодалов. «Постепенно при поддержке церкви формируется и усиливается раннефеодальное государство в лице королевской власти» (с. 266), вводятся постоянные налоги, складывается ленная система. Роль церкви, этого проводника и мощного стимулятора процесса феодализации, показана автором достаточно ярко на материале дипломов и других документов (с. 146, 163, 178), однако, на наш взгляд, не оценена им в полной мере. Это сказалось и на определении главных черт социально-экономического развития Швеции.
Особенности сложившегося в Швеции феодализма характеризуются следующим образом: 1) отсутствие личной зависимости крестьян и права вотчинного суда у феодалов; 2) сохранение значительной массы крестьян, но попавших в прямую зависимость от феодалов, но эксплуатируемых феодальным государством; 3) внеэкономическое принуждение к труду безземельных и малоземельных крестьян (с. 266).
altsachsischen Stammesgeschichte. Berlin, 1961, Bd 1; Muller-Mertens E. Der Stellingaaufstand. Seine Trager und die Frage der politi-schen Macht.— ZfG, 1972, H. 7;
Wenskus R. Sachsischer Stammes-
314
Рецензии
Своеобразие развития феодализма заключалось в его незавершенности, в его позднем возникновении и недоразвитости. Объясняет это автор тем, что Швеция сильно отставала в экономическом развитии от передовых стран Европы, совсем не подвергалась римскому влиянию и лишь очень поздно стала испытывать влияние более развитых феодальных обществ (с. 267). Однако не все высказанные соображения можно считать вполне доказанными (в частности, данные источников, как мы пытались показать выше, заставляют поставить под сомнение два последних аргумента); что касается экономического отставания, то это положение само нуждается в объяснении. В связи с этим заслуживает дальнейших исследований и размышлений весьма своеобразное развитие торговли в Швеции.
Не вполне ясно, почему автор, справедливо характеризуя Швецию как страну незавершенного феодализма, говорит о «полной победе» феодальных отношений, да еще объясняет эту победу отменой рабства в 1335 г. Помимо того, что здесь речь идет об явлениях разного порядка, эта фраза может создать превратное представление, будто феодальным отношениям в Швеции предшествовало рабовладение, пережитки которого были отменены юридическим актом, расчистившим почву для феодализма (с. 266).
Резюмируя, можно сказать следующее. Автор изучил огромный исторический период, собрал и обработал интересный материал трудных для понимания источников с тщательностью и пафосом истинного исследователя. Книга имеет большую познавательную ценность и привлекает тем, что автор, создавая свою схему исторического развития страны, с которой не во всем можно согласиться 7, вместе с тем не отбирает тен-adel und frankischer Reichsadel. Gottingen, 1976.
денциозно лишь факты, подтверждающие его точку зрения, а щедро предлагает читателю результаты своего труда во всей их сложности и противоречивости — это и дает возможность спорить с автором и задавать ему вопросы.
В частности, монография С. Д. Ковалевского заставляет медиевистов вновь продумать вопрос о природе и специфике варварской и раннефеодальной государственности, особен-* ностях классовой структуры на ранних этапах развития, о самых понятиях классов, частной собственности и т. п. в эпоху раннего средневековья. Для специалистов книга может послужить поводом интересной и плодотворной дискуссии. Большую ценность придает книге обилие приводимых текстов из источников и их прекрасный литературный перевод. Как несомненную удачу автора следует отметить и то, что, несмотря на сложность проблематики, он сумел ярко, живо и разносторонне изложить свой материал, сделав его доступным и интересным для широкого круга читателей.
А. И. Данилов, Л. Т. Милъская
цепцию автора, то придется признать, что с середины XIV в. замедленное развитие отсталой Швеции сменилось скачком и за полтора столетия было преодолено огромное расстояние: государство, стоявшее к середине XIV в. на уровне Франкского королевства до эпохи Карла Великого (с. 266) превратилось в конце XV в. в страну с зачатками капиталистического предпринимательства. См.: Сванидзе А. А. Ремесло и ремесленники средневековой Швеции (XIV—XV вв.). М., 1967, с. 12. Дальнейшие изыскания покажут, кто из исследователей более прав, или внесут коррективы в то и другое построение.
7 Если безоговорочно принять кон-
Рецензии
315
Р. И. ХЛОДОВСКИЙ. ФРАНЧЕСКО ПЕТРАРКА. ПОЭЗИЯ ГУМАНИЗМА.
М., «Наука», 1974. 176 с.
Книга Р. И. Хлодовского о Петрарке — первая советская монография, посвященная творчеству родоначальника гуманизма эпохи Возрождения. Подзаголовок — «Поэзия гуманизма» — указывает на выбранный автором аспект исследования. Анализ художественного творчества Петрарки автор тесно связывает с изучением жизни поэта и его эпохи.
Р. И. Хлодовский делит творчество Петрарки на три периода: 1318— 1333 — годы учения; 1333—1353 — время зрелости и создания основных литературных сочинений на латинском языке; 1353—1374 — период великих свершений. За хронологической последовательностью виден и логический ход авторской мысли: от анализа гуманистического индивидуализма и открытия Петраркой своего «главного героя» в «Тайне» (П гл.) к открытию античности и становлению петрарковского классицизма (в «Африке» и «Стихотворных посланиях»), вступающего в противоречие с гуманистическим индивидуализмом (III гл.), и к преодолению этого противоречия и обобщению всего творческого опыта в «Письмах» и «Книге песен» (IV гл.).
Черты индивидуализма как жизненного принципа и основной идеи творчества Петрарки Р. И. Хлодовский прослеживает начиная с ранних произведений, в частности в «Тайне». Признавая ограниченность идеала духовной независимости у Петрарки и отмечая его противоречивость, Р. И. Хлодовский справедливо подчеркивает его общественно-политическое, антифеодальное содержание (с. 52—53). Важна также и мысль автора, что духовная независимость Петрарки была одной из существенных предпосылок для выработанных им индивидуалистических оценок человека, природы и общества (с. 53).
Анализ «Тайны» выполнен мастерски и звучит очень убедительно. В основе «Тайны» — внутренний конфликт, в котором отразились ос-* новные идеологические противоречия эпохи. Р. И. Хлодовскому удалось
показать, как эти противоречия проходят через душу такой индивидуальности, как Петрарка. «Тайна» — спор двух идеологий, но это и «внутренняя, психологическая борьба в душе нового поэта» (с. 65), ибо Августин— это и часть «Я» Петрарки, это тот внутренний голос, споря с которым, Петрарка познавал себя.
Автор безусловно прав, не отождествляя позицию Петрарки только с голосом Августина, как это делают исследователи, настаивающие на религиозном кризисе Петрарки, или только с голосом Франциска. Все творчество Петрарки являет нам этот глубокий душевный спор, который получил в «Тайне» столь образное выражение. Петрарка и сам осознавал этот разлад в себе и в других людях и красноречиво писал об этом в письмах и в трактатах.
Августин и Франциск — две ипостаси самого Петрарки — заявляют о своих разных позициях. Излагая их, Р. И. Хлодовский замечает, что Августин обосновывает аскетизм с помощью рационализма. А Франциск противопоставляет этому рационализму «конкретный опыт реального человеческого существования». Человек для Францпска наделен не только разумом, но и душой с различными страстями, и телом; у Августина же воля отождествляется с сознанием, а разум абсолютизируется, и идеальным провозглашается человек, обуздавший душу свою с помощью разума и презревший тело. Р. И. Хлодовский справедливо замечает, что рационализм не всегда был непременным спутником новой идеологии, в «Тайне» он явно антигуманистичен (с. 63, 64). В гуманизме Возрождения, особенно на ранних этапах, заметен акцент на эмоционально-волевых началах в трактовке человека. Дело' тут, конечно, не только в борьбе со схоластическим рационализмом и с идеологией, которую он обосновывал, но и в позитивных задачах нового мировоззрения: утвердить человека деятельного и страстно привязанного к земному миру.
316
Рецензии
И, видимо, впервые о новом понимании человека заявил Петрарка, опровергая в «Тайне» традиционное понимание человека «эстетически и эмоционально». Р. И. Хлодовский тщательно выявляет новое в отношении Петрарки к человеку, жизни, смерти и бессмертию, к любви и славе. В «Тайне» Петрарка по-настоящему обрел своего «главного героя» (с. 75).
В связи с этим Р. И. Хлодовский развивает мысль об интроспективно-сти творчества Петрарки, давая ей историческое объяснение. Петрарков-ский «эгоизм» был «первой и исторически закономерной формой гуманистического индивидуализма...», объясняемого необходимостью «теоретически осознать положение личности в обществе и в истории» (с. 75). С этим вполне можно согласиться, хотя нуждается в разъяснении мысль о невозможности смешивать или отождествлять практический индивидуализм купца и индивидуализм гуманистической интеллигенции, которые даже если и «имели общий корень, то росли по прямо противоположным направлениям» (с. 75).
Открытие античности и становление петрарковского классицизма — вторая большая тема работы. Петрарка заложил основы классической филологии — фундамента европейской образованности и исторической критики. Р. И. Хлодовский прав, отмечая особую роль классической филологии в тот период — ее насыщенность идеологическим, общественным и политическим содержанием, что позволяет назвать ее истинной философией гуманизма. Для Петрарки филология была неотделима от этики, истории, риторики. Петрарка «перестал считать слово знаком трансцендентного и увидел в нем наиболее непосредственное проявление «человечности» человека и создаваемой им гуманитарной культуры». Отсюда огромное влияние слова в гуманизме как на отдельного человека, так и на все общество, его важная социальная функция, которую понимал и утверждал уже Петрарка (с. 89).
От проблем античности вполне логичен переход к петрарковскому
классицизму, который расценивается как «одно из проявлений нового, национального сознания» (с. 93). В работе прекрасно показана общественно-политическая насыщенность петрарковского гуманизма (анализ канцон «Высокий дух», «Моя Италия», объяснение отношения Петрарки к восстанию в Парме, к движению Кола ди Риенцо и др.). И позже, когда речь пойдет о третьем перио-, до творчества гуманиста, о его жизни при дворах тиранов Висконти и Каррара, Р. И. Хлодовский скажет вновь о национальных чаяниях и иллюзиях Петрарки, заметив, что даже горькие разочарования не отвратили его от общественно-политической деятельности и не сделали из него аполитичного лирика (с. 131). Автор безусловно прав, отводя от Петрарки обвинения в политическом индифферентизме. Отсутствие у Петрарки приверженности к какой-то одной форме правления не показатель его политической беспринципности, и это убедительно объяснено своеобразием политической ситуации в Италии.
Пожалуй, Р. И. Хлодовский прав, говоря об историческом своеобразии рождения национального сознания в Италии «в форме гуманистических представлений о культурной и языковой общности итальянцев как прямых наследников государственности и великой светской цивилизации античного Рима» (с. 98). Творчество последователей Петрарки (Бруни, Валлы, Поджо и др.) дает много доказательств усиленного политическими событиями осознания единства итальянцев на базе общей древней культуры и языка.
В основе петрарковского классицизма Р. И. Хлодовский видит принцип подражания античным образцам, изображение жизни, природы и человека «сквозь призму поэтического языка, стиля и системы метафор, разработанных древнеримскими классиками» (с. 116). Черты ренессансного классицизма он наблюдает в «Стихотворных посланиях», сочинении «О знаменитых людях» и ярче всего в поэме «Африка», убедительный анализ которой дает. «Африка» мыслилась как национальная эпо-
Рецензии
317
поя. Героическое прошлое республиканского Рима было для Петрарки национальным прошлым итальянского народа и исторической моделью его великого будущего. «Африка» имела общественно-воспитательную программу и была насыщена антифеодальным содержанием (с. 118): поэма должна была помочь становлению национального самосознания итальянского народа. Но этот замысел потерпел неудачу, причину которой Р. И. Хлодовский усматривает в ограниченных возможностях пет-рарковского классицизма — в его подражании литературным образцам, в книжности. Впрочем, оценка классицизма Р. И. Хлодовским достаточно гибка. Классицизм был шагом вперед, поскольку ориентировал на изображение земной реальности, а не трансцендентного мира, отвоевывал для литературы новые области, насыщал ее общественно-политическим содержанием. В какой-то мере он способствовал формированию национального стиля. В то же время классицизм отгораживал литературу от подлинно народных традиций лучших сочинений средневековья и прежде всего от творчества Данте (с. 122).
Классицизму противоречил гуманистический индивидуализм Петрарки, требовавший преодоления нормативности классицистской поэтики с ее подражанием (с. 125). И это было достигнуто, по мнению Р. И. Хлодов-ского, в «Книге песен» и в «Письмах».
И «Книга песен», и «Письма», создававшиеся на протяжении многих лет, были переработаны и превращены в нечто единое именно в 50— 70-е годы. Поэтому эти произведения можно отнести к третьему периоду творчества Петрарки. Тогда же им были написаны и два больших философских трактата «О средствах против счастливой и несчастной судьбы», «О невежестве своем собственном и многих других людей» и поэ-ма «Триумфы». Р. И. Хлодовский спорит с теми исследователями, которые говорят о возврате Петрарки к средневековым религиозно-аскетическим идеям. Разрыва между вторым
и третьим периодами в творчестве Петрарки не было, а отмечаемые перемены (отход от классицизма в латинских «Письмах», обращение к народному языку, полемика с авер-роистами, примирение этики древности с христианскими этическими принципами) Р. И. Хлодовский объясняет не кризисом гуманизма Петрарки, а его стремлением теснее связать свое «новое, национальное и в то же время индивидуалистическое мировоззрение с народными, «почвенными» традициями в поэзии и идеологии современной ему, все еще средневековой Италии». Это стремление самим Петраркой программно не осознано, но оно ясно видно «как в общей эстетической концепции «Книги песен», так и в нравственнофилософских идеях трактатов Петраркой во всем содержании его «Писем»» (с. 136).
Автор подробно останавливается на гуманистической философии Петрарки, которая окончательно формируется именно в этот период. Очень точно определяется философская новизна Петрарки: объект философии для него — человек, а метод ее — опыт: внутренний опыт личности (самопознание и самоанализ) и опыт жизни (с. 139). Идея окончательно утвердившегося у Петрарки антропоцентризма, анализ трактовки первородного греха, мысль о новой философской ориентации Петрарки (на Цицерона, Платона) и об отказе от средневекового Аристотеля — все это убеждает читателя. Автор справедливо утверждает, что Петрарке еще не был свойствен идеал гармонической и развитой личности, «однако «новая концепция человека как основа этого ренессансного идеала впервые была выдвинута им» (с. 144). Заслуживает внимания и замечание о том, что открытие Петраркой человека «предопределило некоторые исторические особенности ренессансного стиля, в котором реалистичность гармонически сочеталась с «мифологизацией», одухотворением и обожествлением земного, смертного человека» (с. 143—144).
Более спорным кажется объяснение Р. И. Хлодовским полемики с
318
Рецензии
аверроистами и примирения этики древности с христианскими этическими принципами как изменений, происшедших в творчестве гуманиста в третий период. Наряду с Цицероном, замечает автор, Петрарка противопоставляет Аристотелю «непосредственное религиозное чувство простого необразованного человека, представляющееся ему воплощением естественного здравого смысла» (с. 141). Эта позиция объясняется в книге желанием Петрарки увязать новое понимание человеческой личности с нравственными идеалами народа (с. 141). Однако полемика с аверроистами — это часть полемики со схоластической философией вообще, а с ней Петрарка боролся всю жизнь (против Аверроэса он, в частности, выступает и в «Инвективах против врача»). И примирением Ци-. церона с Христом он был издавна озабочен. Но петрарковская религиозность специфична, она пронизана знанием (по преимуществу античным) и потому, думается, необразованная старуха из трактата «О невежестве», понимающая в истинной вере больше Аристотеля, скорее полемический персонаж, нежели носитель петрарковского идеала. Не преувеличена ли вообще в работе степень близости взглядов Петрарки к народным идеалам? Можно ли критику авиньонского папства и церкви рассматривать как доказательство народности? Принципиальный де-. мократизм, свойственный всем гуманистам, вытекал из их последовательной полемики с феодальными сословными представлениями о значимости человека и заключался в признании ценности человека, создаваемой его собственной деятельностью, в открытости той «республики ученых», к которой причисляли себя гуманисты и куда мог войти любой человек, приобщившийся к studia humanitatis. Можно согласиться с автором в том, что позитивные стороны гуманистического миропонимания полнее всего выразились не в нравственно-философских трактатах, где «старая схоластическая форма определенным образом сковывала его новое «я»», а в «-Письмах» и в «Книге песен». Хо
телось бы только заметить, что влияние идей Петрарки и прежде всего его философских трактатов и писем на ближайших его последователей было очень сильным. Петрарка многое предвосхитил, его мысли будут развиты в целые учения последующими гуманистами.
Книгу завершает анализ «Писем» и «Книги песен». Автор доказывает, что в творчестве Петрарки преодолевается классицизм и достигается адекватность идейного содержания и литературной формы, а также раскрывается понятие «ренессансный стиль эпохи Возрождения».
Автор отмечает «гибкость, разнообразие и индивидуальность языка» программно-личных «Писем», не свойственные классицизму. Петрарка создавал в них «типизированный и определенным образом идеализированный литературный образ личности «нового человека» — писателя-гуманиста, обретшего внутреннюю свободу в непрестанном общении с древними и природой» (с. 146). Частная жизнь, находящаяся в центре «Писем», предстает «как исторически конкретная форма существования свободной человеческой личности, освобождающейся от сословных ограничений и деятельно противопоставляющей себя всему средневековому феодально-сословному обществу» (с. 147).
Помимо обшествеино-политических тем, Р. И. Хлодовский выделяет в «Письмах» вопросы воспитания личности, жизни как творчества, природы. По поводу нового, несредневекового отношения к природе автор высказывает ряд соображений, в основе своей справедливых, но, на наш взгляд, несколько преувеличивающих последовательно положительное отношение поэта к природе: не вернее было бы подчеркнуть здесь и противоречивость Петрарки? Ведь он не только восхищается красотой человеческого тела и отвергает христиански-аскетический взгляд на природу как источник соблазна и скверны, но и называет тело тюрьмой, «оковами смертности».
Черты ренессансного стиля, «идеализирующие тенденции» которого
Рецензии
319
Р. И. Хлодовский наблюдает в «Письмах», ярче всего проявились в «Книге песен» — вершине творчества Петрарки. В этом произведении, которое автор подвергает тонкому художественному анализу, обобщен весь опыт предшествующего творчества Петрарки. «Этот опыт сконцентрирован вокруг «я» поэта, типизи-» рованного как личность «нового человека»». Это не просто влюбленный Петрарка, а «определенный общественный и исторический идеал, который Петрарка противопоставлял аскетическим идеалам средневековья и который ...пытался воплотить не только в своем творчестве, но и в себе самом... Это было «я» «нового человека», своего рода лирическая персонификация гуманистического индивидуализма» (с. 160). Автор подчеркивает предельную интенсивность этого образа «я» (в нем реальное содержание и богатство его очень противоречивого внутреннего мира) в отличие от «Писем», где «я» было экстенсивно.
Сопоставление с Данте и сборниками средневековой поэзии и по содержанию (законченный антропоцентризм Петрарки) и по форме (программная фрагментарность «Книги песен») рел&ефно оттеняют новаторство Петрарки. Каждый сонет отражает состояние внутренней жизни поэта, имеет собственное содержание и может быть эстетически воспринят сам по себе. Но сонет включен в художественное целое сборника, которое определяется новыми взглядами Петрарки на любовь, природу и общество. «Новое художественное единство «Книги песен» создавалось единством нового мировоззрения. Оно реализовалось в единстве образной системы, поэтического языка и поэтики» (с. 168). Петрарка создал в «Книге песен» индивидуальный стиль, который стал стилем эпохи Возрождения *.
1 См. также: Хлодовский Р. И. О ренессансе, классическом стиле литературы Италии.— В кн.: Теория литературных стилей. Типология стилевого развития нового
Итак, Р. И. Хлодовскому удалось убедительно и красноречиво показать, что поэзия Петрарки насыщена передовыми идеями, совокупность которых позже назовут гуманизмом, что его индивидуализм заключает в себе большое общественное содержание и что выработанный им индивидуальный стиль адекватен его новому мировоззрению и может рассматриваться как ведущий художественный стиль эпохи Возрождения.
Можно спорить относительно общих оценок гуманизма в 1-й главе книги. Вызывает сомнение, например, определение фундамента гуманистической культуры, возникшего в результате классовой борьбы трудящихся и угнетенных масс и прежде всего предпролетариата (с. 36— 37), не убеждает положение, что в гуманистических идеях «чаще всего отражались как идеалы народных масс, так и их иллюзии» (с. 41), представляются недостаточными, хотя и безусловно интересными, объяснения широты мышления гуманистической интеллигенции (с. 42). Однако при всей спорности предлагаемого решения этих вопросов заслуживает внимания мысль об объективной демократичности гуманистической культуры, заключающей в себе идеалы самого широкого звучания. Заслуживают дальнейшей разработки и высказанные автором соображения о взаимоотношении тирании и гуманизма, о формировании нового типа личности при тирании, а также об осмыслении гуманистами опыта народных движений.
Заслугу Р. И. Хлодовского трудно переоценить. Он первым в советской науке дал оригинальное истолкование петрарковской поэзии гуманизма, связав анализ художественного творчества Петрарки с большими проблемами гуманистического мировоззрения и филологически-эс-тетической культуры. Дело историков и философов — детально изучить различные аспекты миросозер-
времени. М., 1976, с. 214. В этой статье им уточняется понятие стиля.
320
Рецензии
цания Петрарки, его борьбу со схоластикой, разработку нового метода исследования, проблему связи нравственности и знания, отношение к науке, понимание природы, роль судьбы, исследовать трактаты и прежде всего «О средствах против счастливой и несчастной судьбы».
Все это крайне важно для понимания гуманизма и Возрождения. Яркая и талантливая книга Р. И. Хло-довского послужит стимулом дальнейшему изучению творчества поэта-гуманиста и философа.
Н. В. Ревякина
В. И. РУТЕНБУРГ. ТИТАНЫ ВОЗРОЖДЕНИЯ. Серия «Из истории мировой культуры». Л., «Наука», 1976. 144 с.
Когда в научно-популярной серии выходит книга крупного историка, известного своими фундаментальными исследованиями, рассматривать ее можно в двух планах: оценивать ее роль в популяризации знаний или говорить по преимуществу о тех задачах, которые она решает или только ставит, имея в виду перспективы дальнейшего развития науки. Воспользовавшись возможностью высказаться о новой книге В. И. Рутенбур-га на страницах специального журнала, отдадим предпочтение второму аспекту.
В редкой советской работе, посвященной Возрождению, не приводят замечательных слов Энгельса об «эпохе, которая нуждалась в титанах и которая породила титанов по силе мысли, страсти и характеру, по многосторонности и учености» Такими титанами Энгельс назвал Леонардо да Винчи, Альбрехта Дюрера, Макьявелли и Лютера, людей разного склада, разной судьбы и исторической значимости. Все они были сынами одной и той же эпохи. Но еще больше их объединяло то, что они жили в самой гуще интересов своего времени. О каждом из них написано множество работ, не обойдены они вниманием и в советской историографии. Однако никто до В. И. Рутенбурга не предпринял попытки рассказать об этих титанах на страницах одной книги, рассказать о своеобразии каждого и вместе с тем выявить то общее, что позволило Энгельсу с полным правом поставить их в один ряд. Замысел
1 Маркс К., Энгельс Ф. Соч., т. 20, с. 346.
В. И. Рутенбурга, на мой взгляд, вполне удался, хотя трудности пришлось преодолеть немалые. Перед автором — необъятное количество ис* точников и обширнейшая специальная литература. Кого не устрашит задача в небольшой по объему книге развернуть широкую картину эпохи Возрождения и Реформации, охарактеризовать важнейшие периоды истории Италии и Германии? Велика опасность за общими характеристиками и далеко идущими сопоставлениями и героев-то своих изобразить не живыми людьми, а только носителями определенных идей. Подобной опасности В. И. Рутенбург счастливо избежал. И немалую роль в этом сыграл удачно найденный ракурс исследования: к обобщению автор идет от яркого и умело освещенного факта. Мастерство сказывается в своевременно оттененной детали, выразительном отрывке письма, стихотворной строке или цитате из неопубликованной рукописи.
Свою книгу о четырех титанах автор мог, разумеется, разбить на четыре части, но оп предпочел более вольную п более «дробную» композицию: В. И. Рутенбург сопоставляет своих героев с другими их современниками, не ограничивая рассказ только Италией и Германией. Но сопоставления, какими бы неожиданными на страницах этой книги они бы пи показались (например, Макьявелли с Мором), подчинены строго продуманной цели: они помогают лучше понять реальные устремления той великой эпохи. Некоторая фрагментарность или, лучше сказать, мозаичность изображения оказывается искусным приемом, позволяющим
Рецензии
321
тщательно «выписывать» детали целостной картины.
«Возрождение,— пишет В. И. Ру-тенбург,— не было одноплановой, статичной, радужной эпохой воскресших богов, оно прошло через несколько этапов, на которых отложился отпечаток всех сторон исторического процесса: расцвета и падения экономики, усиления и распада республик и синьорий в Италии, первых проблесков буржуазных отношений и нового закрепощения крестьян, бунтов против старой вселенской церкви и образования новых протестантских консервативных порядков. Мысль философа и художника, продукция пера и кисти творческой личности не рождаются непосредственно из экономического базиса общества, но не могут и изолироваться от него, особенно если речь идет о крупнейших представителях своей эпохи, которые способны выразить ее суть — о титанах Возрождения» (с. 30).
Стремление противодействовать всякого рода «отвлеченным» истолкованиям культуры Ренессанса (отвлеченным от конкретной социально-экономической обстановки, породившей эту культуру) пронизывает всю книгу В. И. Рутенбурга.
Рассказ о творческом подвиге каждого из титанов всегда органически увязан с рассказом о той среде, которая их питала и которую, в свою очередь, они обогащали. Поэтому параллельное повествование о Флоренции и Нюрнберге воспринимается как нечто логичное и естественное. «Флоренция — столица Возрождения, Нюрнберг — центр немецкого гуманизма». Вместе с тем, отмечает В. И. Рутенбург,— «Нюрнберг не являлся филиалом Флоренции на немецкой земле — это был ярко выраженный по своему облику и духу немецкий город, но у этих городов было достаточно и общих черт. Оба были крупными торгово-промышленными городами, достигшими уровня раннекапиталистических отношений, важными центрами гуманизма и многосторонней возрожденческой культуры» (с. 41).
С другой стороны, В. И. Рутенбург
1	Средние века, вып 42
справедливо предостерегает против всякого рода упрощений. «И если расцвет искусства,— пишет он,— или его падение и не укладываются целиком в рамки экономического подъема и упадка, то определенная зависимость между ними существует...» (с. 40).
Весьма плодотворной для дальнейших исследований представляется мысль автора о сути «ренессансной противоречивости» как выражении конкретных противоречий самой эпохи. «Противоречивость Возрождения,— пишет В. И. Рутенбург,— бесспорна, однако она таила в себе не столько возможность самоуничтожения, сколько великий творческий потенциал, сказавшийся в произведениях живописи, скульптуры, архитектуры, литературы, поныне питающих современную культуру. Три века Возрождения не были и не могли быть лишь процессом подготовления собственного кризиса. Не могли они быть эпохой сплошного, универсально-гармонического выражения действительности, хотя эта линия была классической». В противоречивости Возрождения «нет ничего парадоксального: острые противоречия несла с собой переломная эпоха штурма и натиска, итальянских войн и Реформации, эпоха первой буржуазной революции в Европе» (с. 66). Если противоречивость Возрождения выразилась с особой, трагической остротой в конце XV — начале XVI столетия, в «эпоху титанов», к которой и относятся слова В. И. Рутенбурга, то противоречивость и первых двух веков Возрождения, надо думать, объясняется в конечном птоге реальным противоборством между старым феодальным порядком и приверженцами зарождающихся капиталистических отношений?
В. И. Рутенбург совершенно прав, когда говорит, что «на мышление и творчество художников оказывали влияние не только гуманистические идеи философов и кружки эрудитов, но и революционные идеи и революционные движения» (с. 69). Автор не ограничивается, например, рассказом о многосторонности таланта
322
Рецензии
Дюрера, он сообщает также о том, как художник воспринял поражение крестьян в Великой крестьянской войне (с. 69—72). Тем самым наглядно подтверждаются и применительно к Дюреру слова Энгельса о титанах, живущих «в самой гуще интересов своего времени».
Как мы уже отмечали, автор, чтобы ярче оттенить какую-нибудь сторону характера своего героя, иногда намеренно нарушает каноны «обязательного окружения»: традиционную (и, конечно, главную!) линию Лютер — Мюнцер он дополняет линией Лютер — Мор. Книга от этого только выигрывает. Однако в главе «Лютер и Мор» отдельные формулировки требовали бы, пожалуй, большей четкости. Читателю, не имеющему специальной подготовки, нелегко следить за ходом изложения, тем более что автор, давая широкое обобщение, отходит от хронологического принципа. «В боязни народных движений,— пишет В. И. Рутепбург,— сказывалась историческая ограниченность гуманизма как раннебуржуазного просветительства, но, с другой стороны, эта же утопическая гуманистическая концепция привела Мора к решению широких социально-политических проблем в его «Утопии», к защите интересов английских крестьян от последствий английской реформации, в результате которой «овцы съели людей»» <с. 91).
Может создаться впечатление, будто В. И. Рутенбург в известной мере разделяет мнение о том, что «Утопию» Томаса Мора следует рассматривать в качестве одного из произведений так называемого христианского гуманизма (с. 92). Речь идет, разумеется, не о спорности самого термина (его относительность признает сам автор), а о том, помогает ли прояснению смысла «Утопии» отнесение ее к «христианскому гуманизму». Связи Мора с Колетом и Эразмом достаточно широко известны, нет никакой нужды их замалчивать или затушевывать, но тем не менее «Утопия», на мой взгляд, если руководствоваться самим текстом, произведение нехристианское.
Автору, по моему мнению, особенно удались главы, посвященные Макьявелли. Советские медиевисты в явном долгу перед этим замечательным мыслителем, которого высоко ценили Маркс и Энгельс. «Гвиччардини,—пишет В. И. Рутенбург,— подходил к вопросам религии в значительной степени с точки зрения гуманистической морали. Макьявелли, будучи также гуманистом, сделал шаг вперед и освободил от морали не только подход к религии, но и «теоретическое рассмотрение политики». Бездумные моралисты именовали это цинизмом, Маркс и Энгельс считали это реалистическим, научным подходом к изучению политики. Макьявелли сделал этот шаг, пояснив, что религия — это форма идеологии и что ее ослабление или потеря эффективности требуют ее замены, создания ее новых форм» (с. 102) 2.
Отдавая должное политической проницательности Макьявелли, В. И. Рутенбург выступает против приписывания флорентийскому мыслителю тех идей, которых у него не было. Автор считает, что мнение, будто Макьявелли был провозвестником объединения Италии, никем не доказано: на самом же деле Макьявелли ратовал против засилия чужеземцев в отдельных итальянских государствах и против вмешательства в их дела папства. Он ратовал за сильную власть, «будь то в республике, принципате или монархии. Это скорее не конструктивный план объединения страны, а лишь призыв к этому» (с. 105).
На главе «Мор и Макьявелли» хочется остановиться особо. Говоря о светском восприятии религии со стороны Макьявелли, В. И. Рутенбург подчеркивает, что его идеал — «общество, где место религии будет занимать рационалистическая и оптимистическая философия возрожденческого толка, прославляющая духовную и физическую силу Челове-
2	В приведенной цитате В. И. Ру-тенбурга ссылки на высказывания Маркса и Энгельса см.: Маркс К., Энгельс Ф. Соч., т. 3, с. 314.
Рецензии
323
ка, живущего в условиях свободной республики» (с. 94). Это сближает его с автором «Утопии». Выводы В. И. Рутенбурга весьма обоснованы, но могли бы быть более заострены: как для Макьявелли, так и для автора «Утопии» христианство не было идеальной религией, да и когда писалась «Утопия», протестантизма еще не существовало и Мор еще не был противником лютеранской реформации.
Плодотворное сопоставление Мора и Макьявелли, предпринятое В. И. Рутенбургом, по-видимому, имеет смысл продолжить. Буржуазными историками давно уже была высказана мысль о макьявеллизме как характернейшей черте воззрений автора «Утопии» на принципы внешней политики в идеальном государстве. Действительно, между рекомендациями «Государя» и отдельными страницами «Утопии» можно заметить известное созвучие. Макьявел-лизм утопийцев? Видимо, советским историкам пора разобраться, что за этим кроется. Речь идет, конечно, не о том, чтобы «реабилитировать» греховный макьявеллизм кивками на добродетельнейшего Томаса Мора: раз, мол, и тот, конструируя идеальное государство, допускал во внешней политике более чем рискованные с моральной точки зрения приемы, то чего же ждать от бывшего флорентийского секретаря, ставившего в пример решительность Цезаря Борджа? Или, быть может, неразборчивость в средствах — изве^Л ная отличительная черта политического и социального «утопизма», как утверждают на Западе иные реакционные историки?
Ныне, когда в буржуазной литературе стали столь модными всякого рода сочинения об «утопическом сознании», Макьявелли тоже подчас причисляют к «утопистам» или по крайней мере к «полуутопистам». Тем своевременней и в нашей научной литературе всесторонне рассмотреть тему «Мор и Макьявелли».
В этой связи представляются весьма существенными те основные выводы, к которым пришел В. И, Рутенбург, видящий в авторе «Госуда
ря» прежде всего реального политика. Именно в этом и следует искать объяснение кажущейся парадоксальной близости внешнеполитических воззрений Мора и Макьявелли. «Государь» и «Утопия» были созданы почти в одно и то же время. Их породила одна и та же эпоха. Мор, как и Макьявелли, пытался по-своему ответить на самые насущные вопросы своего времени, когда царило насилие и коварство, в том числе и в отношениях между государствами. Рассказывая о «внешнеполитической доктрине» утопийцев, Мор рисовал не идеальные отношения, основанные на праве и взаимном согласии между соседними государствами,— он, как и Макьявелли, давал собственное рациональное решение, считая его наилучшим, тех реально существовавших бед и горестей, которые мучили его современников. Здесь уместно лишний раз вспомнить слова Энгельса: «Великие мыслители XVIII века, так же как и все их предшественники, не могли выйти из рамок, которые им ставила их собственная эпоха» \
Автор настойчиво подчеркивает, и с ним нельзя не согласиться, что политические идеи Макьявелли, «безусловно, произвели революционизирующее действие на европейские умы, на философов и политиков, на республиканских вожаков и мыслящих монархов» (с. 110). Эти Идеи пронизывают прежде всего его главные произведения — «Рассуждения о первой декаде Тита Ливия» и «Государь» — «двуединое сочинение Макьявелли, воспринимаемое нередко как парадоксальное несоответствие двух направлений одного писателя, идейную квадратуру круга. В действительности они представляют монолитное диалектическое единство». Спору нет, изучать политическую мысль Макьявелли следует как нечто целостное. Однако не отдадим ли мы дань излишнему увлечению (или полемическому задору как естественной реакции на обличительный топ тех историков, кто
3	Маркс /Г., Энгельс Ф. Соч., т. 20, с. 17.
11*
324
Рецензии
любит твердить о «двойственности» Макьявелли), если станем безоговорочно развивать тезис о «двуедином сочинении»? Сочинений все-таки два и назначение их, по всей вероятности, было различно. Тем более заслуживает самого пристального внимания творческая история «Государя» и «Рассуждений». Советским медиевистам, по-видимому, тоже не грех подробно высказаться относительно небезынтересных гипотез Г. Барона и Ф. Гильберта. Не таит ли в себе тезис о двуедином сочинении ту опасность, что Макьявелли предстанет перед читателем как человек, ратующий за гуманный образ просвещенной монархии? Но ведь принципат «Государя» вряд ли назовешь гуманным, а «смешанное правление», идеал, начертанный в «Рассуждениях»,— монархией?
Особый интерес, надо думать, вызовет заключительная глава «Кто они — титаны Возрождения?», где автор поднимает ряд важных вопросов, связанных с истолкованием сущности ренессансной культуры и ее места в истории человечества.
В последние годы в советской историографии появилось немало работ, углубивших и расширивших наши представления о Возрождении (вспомним хотя бы исследования самого В. И. Рутенбурга как теоретических аспектов проблемы, так и конкретных исторических явлений — тенуэзского Возрождения). Новая книга В. И. Рутенбурга не обходит молчанием тот факт, что отдельные теоретические положения, высказанные советскими исследователями Возрождения, нуждаются в уточнении или дальнейшем обосновании. «Возрождение Энгельс рассматривает как общеевропейский,— отмечает автор,— а не только итальянский процесс, поэтому вопрос о содержании «величайшей из революций» можно рассматривать только на этом широком фоне». И далее В. И. Рутенбург совершенно справедливо замечает, что слова Энгельса о «величайшей из революций» относятся к XVI в. «Для Европы в целом это и был период штурма феодализма, период острой борьбы за
смену устаревшей социально-экономической формации — новой, капиталистической, для того времени — более прогрессивной» (с. 134). Думаю, что против такой интерпретации никто возражать не станет. Если, говоря о «величайшем прогрессивном перевороте из всех пережитых до того времени человечеством», Энгельс имел в виду совершенно конкретный исторический период — начавшийся со второй половины XV в. и включавший в себя все XVI столетие,— то надо ли, как это иногда делается, распространять эту характеристику и на первые полтора века Возрождения?
Весьма важной для дальнейших исследований ренессансной культуры представляется мысль В. И. Рутенбурга о необходимости противодействовать всякого рода попыткам идеализировать положение народных масс в эпоху Возрождения или распространяться о мнимой «социальной гармонии». «Достаточно обратиться к источникам той эпохи,— замечает автор,— чтобы миф о благоденствии исчез как розовый мираж» (с. 138). Действительно, коль скоро в культуре Возрождения мы видим культуру переходной эпохи, когда развертывалась борьба за торжество нового способа производства и новых, капиталистических отношений, следует менее всего обольщаться идиллическими картинами гармонии и покоя.
В небольшой по объему книге ав-лэр сумел ярко рассказать о том времени, которое нуждалось в титанах и порождало их. Нарисованные рукой В. И. Рутенбурга фигуры Леонардо, Дюрера, Макьявелли и Лютера не только прекрасно проиллюстрировали мысль Энгельса о многосторонности людей той эпохи, но и явились как бы живым воплощением великого и бурного века, сыгравшего в истории человечества столь важную роль.
Успех дела ли, книги ли можно отмечать по-разному, и если рецензент намеренно заострял внимание на вопросах, требующих дальнейшей разработки, это свидетельствует о том непреложном факте, что книга
Рецензии
326
В. И. Рутенбурга, написанная для широкого круга читателей, вызывает и у историков большой интерес. Она, несомненно, хорошо послужит как популяризации научных знаний, так и расширению исследований в тех областях, которые требуют совместных усилий специалистов разных профилей (теоретические аспекты Возрождения, XVI в. как первый век капиталистической эры, проблема «феодальной реакции», связь политических и гуманистических учений Ренессанса с утопическим коммунизмом и т. д.).
Обычно, когда выходит в свет хорошая книга, читатель вспоминает с благодарностью не только ее автора, но и издателей. К сожалению, в данном случае ни по отношению к издательским работникам, ни типографским этого не сделаешь. Чтобы раскрыть книгу полностью, надо ее расшить. В тексте много опечаток.
Далеко не каждый читатель может исправить ошибку в дате или искажение имени. А ведь из таких книг, как книга В. И. Рутенбурга, многие, в том числе и студенты, делают выписки. Тем более огорчительно, что издательство не сочло нужным дать список опечаток. Даже тщательно подобранные иллюстрации много потеряли из-за посредственного полиграфического псполнения и низкого качества бумаги.
Но вопреки всему этому «Титаны Возрождения» раскупались нарасхват. Не приходится повторять, что историки все еще в долгу перед широкой читательской аудиторией. Книга В. И. Рутенбурга служит примером того, как рассмотрение сложных специальных проблем может органически сочетаться с пропагандой подлинно научных знаний.
*’	А. Штекли
С. Л. ПЛЕШКОВА. К ИСТОРИИ КУПЕЧЕСКОГО КАПИТАЛА ВО ФРАНЦИИ В XV ВЕКЕ (ЖАК КЕР И ЕГО ДЕЯТЕЛЬНОСТЬ). М., Изд-во МГУ, 1977. 182 с.
Книга С. Л. Плешковой посвящена вопросу, который давно привлекает внимание исследователей. Уже в историографическом разделе С. Л. Плешкова указывает на тот факт, что и определяющие тенденции экономического развития Франции в XIV—XV вв., и история возвеличения и падения крупнейшего представителя купеческого капитала тех времен, Жака Кёра, неоднократно становились предметом изучения в ряде общих и специальных работ как буржуазных историков, так и историков-марксистов. Однако это нс означает, что исследование С. Л. Плешковой лишено самостоятельного значения и лишь критически суммирует работу, проделанную ее предшественниками. По крайней мере два главных обстоятельства позволяют нам утверждать это: 1) тщательное изучение автором сравнительно недавно вышедших в свет важнейших публикаций источников, относящихся к теме рецензируемой работы, в их числе досье прокурора
Жана Дове, ведшего следствие по делу Жака Кёра (издатель М. Молла); 2) стремление автора вести исследование поставленных вопросов с критическим учетом аргументации сторонников концепции общеевропейского «кризиса феодализма» XIV—XV вв. и попыток искать уже в деятельности «дельцов» типа Жака Кёра ранних капиталистов в собственном смысле этого слова. Такой аспект исследования требовал пересмотра всех доступных автору источников и литературы под новым углом зрения, с самостоятельных позиций. Обе эти задачи в целом выполнены успешно.
С. Л. Плешкова выявила особенности болезненной перестройки экономического строя Франции (начавшейся еще в XIII в.) в связи с бедствиями перенесенной страной Столетней войны; охарактеризовала структуру цеховой ремесленной организации и регальных горных промыслов, процесс «закрытия цехов» в его специфических для Франппи
326
Рецензии
формах; тщательно проследила эволюцию" государственного налогообложения; обстоятельно проанализировала формы и динамику развития бюрократического аппарата централизовавшегося государственного строя Франции, убедительно показав ведущую роль в нем бюргерства, купечества и столь типичных для французской действительности и последующих перемен «финансистов»; подвергла анализу политику «выжимания губок», проводившуюся французскими монархами изучаемой эпохи. Очень скрупулезно рассмотрена и классифицирована структура капитала Жака Кёра, общая оценка которого приближалась к миллиону ливров. В целом автором достаточно основательно, для данного уровня исследования, представлен тот экономический фон, в который так хорошо вписалась многогранная торгово-финансовая и предпринимательская активность Жака Кёра, совмещавшего ее с государственной и дипломатической деятельностью широкого размаха.
' Автор сумел противостоять соблазнам модернизировать и преждевременно «обуржуазить» как экономический строй Франции XIV—XV вв., так и характер торгово-финансовой и предпринимательской деятельности Жака Кёра, не вышедших в действительности за рамки развитых форм простого товарного хозяйства и купеческо-ростовщического капитала, формального подчинения труда торговому капиталу и простой капиталистической кооперации — категорий, выражавших создание предпосылок будущего капитализма, но не капитализма как такового. Воплощением именно таких и им подобных форм экономической жизни в их органическом переплетении с обладанием крупными придворными и чиновничьими должностями, что было столь типичным для Франции, и выглядит в трактовке автора Жак Кёр — купец, финансист, предприниматель, крупный чиновник, ловкий дипломат и королевский фаворит, авантюрист и казнокрад.
Таковы, в самых общих чертах, постонпства рецензируемой работы.
К ним можно добавить и имеющие самостоятельную научную ценность приложения — переводы ряда ценных документов, заимствованных из досье прокурора Жана Дове.
Наряду с этими достоинствами работа С. Л. Плешковой не лишена п недостатков. В числе первых из них следует отметить неточность некоторых обобщающих формулировок. Так на с. 3, 14, 15, 17, 36, 37 и других дается правильная характеристика социально-экономического строя Франции как феодального в своей основе, хотя и претерпевающего порой существенные модификации, однако не трансформационного, а внутриформационного характера. Именно в этом ключе, как отмечалось ранее, выдержано и все содержание исследования. Однако на с. 3, 13, 20, 21, 22, 120 встречаются противоречащие этой характеристике выводы, что в XIV—XV вв. Франция переживала «период ломки феодального способа производства», «начала генезиса капитализма», «разложения феодальных отношений», в том числе и «социально-политической организации» феодализма. Подобная противоречивость в столь важных обобщениях не только нарушает логику изложения, но и способна породить разноречивые истолкования общей авторской концепции. Односторонним представляется утверждение С. Л. Плешковой, что лишь «экономический кризис», порожденный Столетней войной, «обусловил приток бюргерства в государственный аппарат» (с. 42), и уже на с. 45 автор вынужден поправлять себя, утверждая, что «расширение бюрократии было неизбежным следствием политической централизации». Неудачной и по форме и по содержанию является формулировка, гласящая, что «техника обмена не выходила за рамки векселя» (с. 76). По форме — поскольку вексель лишь с большой натяжкой можно относить к «технике обмена», по существу же — в XIV—XV вв. вексель во Франции существовал еще лишь в виде своих прототипов (долговое письмо без права передачи, перевод
и т. п.). Напрасны сожаления авто
Рецензии
327
ра, что в горнорудных предприятиях Жака Кёра в Лионнэ техника плавки не достигла уровня домен (с. 98) — доменный и связанный с ним передельный процесс — это технология черной, а не цветной металлургии. Не выдержан принцип единства транскрипции имен и фамилий, поэтому режет глаз такое написание имен, как Жан Медичи (с. 78) и др.
Структурно представляется неоправданным вклпнивание раздела о судебном процессе над Жаком Кером в середину изложения в отрыве от его биографии. Не совсем удачны и пазвания отдельных разделов, как, например, «Государственная должность», и т. п.
Однако большинство указанных замечаний носит частный характер и не ставит под сомнение научную обоснованность основных выводов рецензируемой работы.
Представляется бесспорным, что книга С. Л. Плешковой не только привлечет внимание специалистов, но и вызовет интерес у более широкого круга читателей. Она займет также должное место в преподавательской практике, в частности при проведении семинарских занятий со студентами исторических факультетов университетов и педагогических институтов.
Л. И. Чистозвонов
G. BOIS. CRISE DU FEODALISME. Economic rurale et demographic en Normandie Orientale du debut du XIV^ siecle au milieu du XVIе siecle. Paris, Edition de FEcole des hautes etudes en sciences sociales, 1976.— Ca-hiers de la fondation nationale des sciences politiques, N 202. 412 p.
Г. БУА. КРИЗИС ФЕОДАЛИЗМА. Сельское хозяйство и демография в Восточной Нормандии начала XIV — середины XVI в. Париж, Изд-во Высшей школы социальных исследований, 1976. 412 с.
Эта книга претендует на многое. Ее автор — лектор Безансонского университета — хотел бы раскрыть в эволюции восточпонормандекой деревни действие наиболее общих, глобальных закономерностей феодального способа производства. Эти закономерности, полагает Ги Бу а, остаются на сегодня совершенно не изученными. Анализ социально-экономической системы средневековья и раскрытие механизма се действия являются поэтому первоочередной задачей медиевистики. Соответственно в центре внимания автора оказываются такие проблемы, как сущность феодализма, закон движения феодального способа производства, специфика феодальных производительных сил и производственных отношений. К пониманию этих вопросов Буа стремится подойти с позиций исторического материализма, используя основные марксистские понятия. В то же время, как специально подчеркивает автор, он стремится быть свободным от какой бы то ни
было «предвзятости» или «априорной схемы».
Чтобы кратко охарактеризовать содержание этой объемистой книги, приходится расчленить взаимосвязанные у автора конкретно-исторические и теоретические части исследования. Проделанный Буа конкретный анализ восточнонормапдской деревни XIV—XVI вв. охватывает три аспекта. Первый (макроанализ) выявляет «основные экономические показатели» — изменения в численности народонаселения, движение цеп и зарплаты, колебания в объеме валового продукта. Второй аспект (микроанализ) — это изучение экономического положения крестьян и сеньеров. Здесь автор воспроизводит организацию крестьянского и отдельно сеньериального хозяйства, обрисовывает технический уровень того и другого и последовательно прослеживает изменения в XIV—XVI вв. площади возделываемой земли, числа хозяйств и их размеров, степени имущественного расслоения кресть
328
Рецензии
янства, величины сеньериального обложения и производительности крестьянского труда. Третий аспект конкретно-исторического анализа — характеристика основных этапов экономического развития Восточной Нормандии с XIV по XVI в. и следовавших друг за другом волн «великого кризиса», обрушившегося на Нормандию и Западную Европу в эти столетия.
Все три аспекта конкретного исследования, базирующегося на вновь вводимых в научный оборот архивных материалах, представляют несомненный интерес. Использованные автором большие серии статистических данных привлекают согласованностью своих показаний. Цены, заработная плата, объем произведенной сельскохозяйственной продукции, а также объем взиманий с крестьянства и норма его обложения изменяются синхронно и притом взаимосвязано с колебаниями в численности населения. Как подчеркивает Ги Буа, все эти изменения неразрывно соединены не только с конъюнктурой (и обменом), но в еще большей степени с развитием сельскохозяйственного производства, особенно — с развитием крестьянского хозяйства и колебаниями в производительности крестьянского труда. Поэтому демографические показатели, наиболее четко прослеживаемые в нормандских материалах, можно, по мнению автора, считать надежным отражением (и показателем) глубинных изменений в сфере производства и во всей социально-экономической системе. Тот, например факт, что в 50— 60 е годы XIV в. Восточная Нормандия потеряла половину населения, свидетельствует о подлинном кризисе, который переживало общество (р. 269).
Столь же симптоматичны, с точки зрения Буа, последующие колебания основных экономических показателей, выявляющих частичное восстановление в период 1364—1410 гг., новый кризис в 1410—1422 гг., медленное «оживление» в 1422—1435 гг., очень острый кризис 1435—1450 гг., «экономическое и демографическое возрождение» после 1450 г. и новый
спад в 1500—1550 гг. Констатируя, что каждый спад был тесно связан с воздействием эпидемий, голодовок и военных разрушений, Буа решительно возражает, однако, против того, чтобы считать причиной кризисов какое бы то ни было из этих явлений пли даже их сочетание.
Сквозь всю книгу последовательно проводится мысль, что названные бедствия лишь потому смогли оказать столь губительное действие, что они накладывались на социально-экономическую систему, которая, по мнению автора, уже исчерпала возможности своего роста. В подтверждение этого тезиса Буа указывает, что уже в XIII в. в Нормандии завершилось введение в хозяйственный оборот всех пригодных для использования земель. При господстве мелкокрестьянского производства, не способного в рамках феодализма к техническому прогрессу, повышение интенсивности сельского хозяйства наталкивалось на непреодолимые трудности. В то же время социальные условия побуждали сеньеров увеличивать тем или иным путем взимания с крестьян. Рост таких взиманий подрывал устойчивость крестьянского хозяйства. Ослабленное экономически, оно особенно остро реагировало на любые внутриполитические потрясения, причем каждая новая их волна переносилась труднее, чем предыдущая. Тем не менее, полагает Буа, экономика Восточной Нормандии в XIV—XVI вв. не знала полной стагнации.
Рост обложения крестьян, будучи исходным моментом экономического спада, вызывал сокращение площади возделываемой земли, валового продукта и численности населения. Но именно па этой стадии начинался очередной этап в колебаниях производительности крестьянского труда: она возрастала (порой более чем вдвое) за счет сосредоточения земледелия на лучших землях, разорения и исчезновения «менее эффективных» крестьянских хозяйств, перестройки уцелевших хозяйств и расширения животноводства на запустевших землях. «С этой точки зрения сеньериальный и королевский
Рецензии
329
гнет оказываются, как ни странно, определяющим фактором прогресса» (р. 359).
Выход из кризиса базируется па том же росте производительности крестьянского труда: он создает основу для укрепления, а потом и умножения крестьянских хозяйств. Это увеличивает общий объем поступлении с крестьянства и позволяет ему добиваться некоторого сокращения нормы обложения. Вырастает освоенная площадь, увеличивается валовой продукт, растет население — развертывается очередная фаза роста. Опа сопровождается падением производительности труда (путем введения в оборот худших земель, сокращения животноводства, для которого не остается достаточно пастбищ, раздробления хозяйств, перенаселения) и потому подготавливает новый спад. Смена подъемов и спадов не означала, однако, движения по кругу: каждая новая волна кризиса ослабляла мощь феодальной системы и тем подготавливала развитие процессов, приводящих в XVI в. к генезису капитализма (возрастала концентрация земли в руках городской верхушки, учащалось обезземеление крестьян, распространялась система вольного найма).
Не все фактические наблюдения Ги Буа, как и не все в его интерпретации собранных данных, представляются читателю вполне аргументированными. Так, явно недостаточен цифровой материал об изменениях в объеме валового продукта. Это ставит под сомнение выводы автора о росте производительности крестьянского труда на некоторых этапах кризиса, включая и ключевой этап середины XIV в., когда данные о десятине, на основании которых определяется общий объем производства, вовсе отсутствуют (см. р. 121). Слишком бегло очерчено воздействие на деревню города, роль которого в динамике средневековой экономики остается не вполне ясной. Недостает конкретности в описании процессов подготовки генезиса капитализма в XVI в. Не раскрыты факторы, побуждавшие господствующий класс к постоянному увеличению поборов
с крестьян. Читатель остается также в неведении, насколько сопоставимы основные статистические показатели по своей надежности. Ни для одного из них не определена степень репрезентативности «естественной» выборки, оказавшейся в распоряжении исследователя, не просчитан возможный разброс (дисперсия) полученных индексов, не соизмерены доверительные интервалы. Но в целом, повторяем, конкретно-исторические изыскания Ги Буа являются весьма и весьма результативными.
Не приходится также недооценивать оригинальности теоретических разработок автора, касающихся феодализма в целом. Они безусловно заслуживают внимательного анализа, хотя, думается, прав рецензент из «Юманите» Клод Мазорик, отметивший, что модель, разработанную поч материалам одной только Восточной Нормандии, вряд ли можно считать всеобщей 1.
Основные положения теории феодализма Ги Буа состоят в следующем. Феодализм как способ производства, лежавший в основе всей западноевропейской общественной системы эпохи средневековья, «есть господство мелкого индивидуального производства (и того уровня производительных сил, который это господство предполагает) плюс сеньери-альное обложение, опирающееся на политическое (или внеэкономическое) принуждение» (р. 355). Развитие феодальной экономики определяется ритмом развития основной производственной ячейки — крестьянского хозяйства. Мелкий характер этого хозяйства ограничивает возможности его интенсификации. Экономический рост осуществляется поэтому па основе экстенсивного развития. Соответственно при феодализме является законом тенденция к понижению производительности труда (р. 360).
Своеобразие производственных отношений феодализма воплощается в специфике эксплуатации крестьянства, реализующейся через его обложение со стороны сеньерии или го-
1 L’Humanite, 1977, 4 mars, р. 10.
330
Рецензии
сударства. Норма этого обложения имеет тенденцию к понижению, которое лишь периодически прерывается (вследствие военных насилий или королевских налогов). Объясняется это экономическими преимуществами крестьянина как владельца земли перед сеньером, осуществлявшим свои функции лишь на основе внеэкономического принуждения. Движение феодальной экономики в целом характеризуется действием двух указанных тенденций («социально-экономических законов») — к понижению производительности труда и нормы обложения. Взятые в совокупности, они обусловливают постоянное чередование экономических подъемов и спадов. Эти подъемы и спады нельзя считать феноменами конъюнктуры, они связапы с конститутивными элементами феодальной экономики и играют исключительную роль в феодальном накоплении. Последнее определяет возможность и неизбежность разложения феодализма и перехода к капитализму.
Сущность феодального накопления не столько в собирании купеческих капиталов, сколько в концентрации земли. Решающими фазами концентрации земельной собственности в деревне были периоды экономических подъемов. Рост в это время цен на продукты питания и падение реальной зарплаты стимулировали расширение земледельческого хозяйства и скупку земли горожанами. Эти процессы прерывались в период спадов, когда особенно явственно выступало противодействие феодальных отношений накоплению капиталов. Только уничтожение феодализма могло покончить с подобным противодействием. Поэтому нельзя говорить о возможности постепепного вызревания в недрах феодального общества нового способа производства. Переход от феодализма к капитализму предполагает переворот, заменяющий феодальное накопление капиталистическим 2.
Необходимость такого переворота обусловливалась внутренними проти
2 В связи с вопросами о переходе от феодализма к капитализму п о
воречиями феодализма и прежде всего противоречием между сеньериаль-ным присвоением продуктов производства и индивидуальным характером самого производства. Выражением обострения этих противоречий как раз и был кризис XIV—XV вв. Это был кризис способа производства, кризис феодализма (р. 362). Он выражал собой тот факт, что социально-экономическая система пе могла больше функционировать на своей прежней основе и была обречена на разложение. Импульс такого разложения был дан самими феодалами, когда они в поисках новых доходов бросились, очертя голову, в военные авантюры, спровоцировав волну голодовок, эпидемий и народных восстаний. Последние, однако, лишь усилили действие тех предпосылок кризиса, которыми они сами были порождены.
Главным критерием истинности любой исторической теории служит степень ее соответствия конкретноисторическому материалу. Дальнейшие исследования покажут, насколько верно удалось Ги Буа обобщить в своей нормандской модели многообразную западноевропейскую действительность рассматриваемой эпохи. Не предваряя их результаты, ограничимся несколькими предварительными замечаниями. Начиная с трактовки кризиса XIV—XV вв., напомним прежде всего, что вопрос о характере перелома в Западной Европе XIV—XV вв. оживленно обсуждается больше 30 лет. «Аграрный кризис» (Абель), «всеобщая хозяйственная депрессия» (Постан), «зерновой кризис, сочетавшийся с кризисами финансовым и демографическим» (Перруа), «первый кризис феодализма» (Граус), «общий кризис феодализма» (Хилтон) — вот лишь наиболее известные из концепций этого перелома, выдвигавшиеся в западной науке ’.
специфике первоначального накопления Ги Буа отмечает свое расхождение с трактовкой этих проблем Марксом (р. 343 и 361).
3 Анализ этих и ряда других теории кри-’иса XIV—XV вв. см.:
Рецензии
331
Свой вклад в дискуссию внесли и советские медиевисты, рассматривавшие перелом XIV—XV вв. (там где он был) как кризис роста, как водораздел между разными этапами феодализма (а не как кризис феодального способа производства в целом) 4. Ясно, что новую трактовку этого периода можно дать, лишь взвесив достоинства и недостатки уже выдвигавшихся концепций. Нельзя скапать, что в книге Буа нет критических замечаний в адрес предшественников. Однако анализ их взглядов, по нашему мнению, явно недостаточен (не было ли здесь виной сознательное стремление автора считать отправным пунктом своего исследования «чистую доску»? — см. р. 350). Особенно это заметно по отношению к советской историографии, выводы которой не нашли отражения в рецензируемой работе. Тем более заслуживает сожаления, что в работах советских историков уже были сформулированы некоторые из тех положений, важность которых подчеркивает теперь н сам Буа. В первую очередь здесь следует назвать тезис о решающей роли в событиях XIV—XV вв. производст-
ва р>г М, А. Проблемы социальной истории в освещении современной западной медиевистики. М., 1973, гл. IV.
* Косминский Е. А. Были ли XIV — XV вв. временем упадка европейской экономики?— СВ, 1957, вып. 10; Корхов Ю. А. Дискуссия о переходе от феодализма к капитализму.—СВ, 1959, вып. 15; Барг М. А. О так называемом кризисе феодализма в XIV—XV вв.— ВИ, 1960, № 8; Сказкин С. Д. Очерки по истории западноевропейского крестьянства в средние века. М., 1968, гл. VIII; Чистозвонов А. Н. Пересмотр концепций «кризисов феодализма» XIV—XV и XVII вв. в бельгийской и нидерландской историографии.— ВИ, 1970, № И; Люблинская А. Д. Проблемы кризиса феодализма.— В кп.: История Франции. М., 1972, т. 1; см. также: Бессмертный Ю. Л. Переход от феодализма к капитализму.— ВИ, 1955, № 12.
ва и изменений в производительности труда5.
Что касается теоретического построения Ги Буа в целом, то хотелось бы первым делом отметить неправомерность, на наш взгляд, попытки построить общую теорию феодальной экономики и феодализма, опираясь исключительно на материал позднего средневековья. На этом позднем этапе феодализм приближался к закату. Присущие ему закономерности выступали в более или менее деформированном виде. Поэтому распространение па феодализм в целом тех обобщений, которые можно сделать о феодализме нисходящей фазы развития, неоправданно. Для познания сути социальных систем всего важнее изучение стадий их подъема и расцвета, когда их конститутивные черты выступают всего яснее6. В применении к западноевропейскому феодализму (включая и феодализм в Нормандии) это требовало бы сосредоточить внимание не на XIV—XV, по на XII—XIII вв. Между тем конкретно-исторический материал этих столетий, как нам кажется, не подтверждает ряда тезисов Ги Буа. Прежде всего это касается сформулированных им двух «социально-экономических законов» феодализма — тенденции к понижению производительности труда и тенденции к понижению нормы обложения крестьянства. Изучение французской и немецкой экономики этого периода свидетельствует, на наш взгляд, о том, что ни та, ни другая из этих тенденций не была тогда доминирующей7. Эти тенденции не прослеживаются и по отношению к более ранним периодам8. Вряд ли
5 См.: Косминский Е. А. Указ, соч.,
с. 270; Корхов Ю. А. Указ, соч., с. 134—135; Люблинская А. Д. Указ, соч., с. 117—118.
в См.: Ленин В. И. Поля. собр. соч., т. 1, с. 388.
7	См.: Сказкин С. Д. Указ, соч., ч. П; Бессмертный Ю. Л. Феодальная деревня и пыпок в Западной Европе XII—XIII вв. М., 1969.
8	См.: Duby G. L’economie rurale et la vie des campagnes dans L’Occi-
332
Рецензии
поэтому можно видеть в них выражение закона движения феодальной экономики в целом. Для нее вообще более характерно отсутствие единых тенденций подобного рода 9.
Абсолютизация Гп Буа явлений, свойственных XIV—XV вв., объясняет отчасти и ту оценку, которую получает в его книге крестьянское хозяйство. Его центральное место в сельскохозяйственном производстве (особенно во Франции XIV—XV вв.) действительно не вызывает сомнений, как не вызывает сомнений и то, что оно (вместе с ремесленным производством) составляло «базис феодального способа производства»10. Следует ли, однако, отсюда, что «ритм» развития крестьянского хозяйства определял собой движение феодальной экономики в целом? Делая подобный вывод, Ги Буа не учитывает тот факт, что феодальная экономика представляла в условиях зрелого и особенно позднего феодализма весьма сложную систему общественного производства, импульсы
dent medieval. Paris, 1962, t. 1; Histoire de la France rurale/Sous la direction G. Duby et A. Wallon. Paris, 1975, t. 1.
9	Мейман M. H., Сказкин С. Д. Об основном экономическом законе феодальной формации.— ВИ, 1954, № 2, с. 88—89.
10	Маркс К., Энгельс Ф. Соч., т. 23, с. 346, примечание.
развития которого поступали отнюдь не только из крестьянского хозяйства, но и из города (причем возрастающая экономическая роль городов делала как раз эти импульсы наиболее важными), и что полностью движение этой системы может быть понято лишь в еще более широких рамках всей феодальной формации и. Ее глубокие отличия от капитализма Ги Буа справедливо не раз подчеркивает. Но его попытка рассматривать экономическое развитие феодализма как циклическую смену экономических подъемов п спадов (как бы ни подчеркивалась специфика этих циклов) и особенно стремление подчинить кризисам процесс накопления при феодализме имеют явный привкус модернизации. Они не учитывают ни специфики феодальной экономики, ни специфики ее связи с общественной системой, отличающейся гораздо большей опосредствованностыо, чем при капитализме.
Ю. Л. Бессмертный
11	См.: Маркс К., Энгельс Ф. Соч.,. т. 25, ч. II, с. 365; Сказкин С. Д. Указ, соч., гл. VII; Данилова Л. В. К проблеме воспроизводства в крестьянском хозяйстве России XVIII в.— В кн.: Материалы XV сессии симпозиума по проблемам аграрной истории СССР. Вологда, 1976, вып. 1.
DOCUMENT A BOHEMICA BELLUM TRICENALLE ILLUSTRANTIA. Haupt-redaktion: Koci J., Poliscnsky J., Cechova G. T. I—V. Praha, 1971—1977. ЧЕШСКИЕ ДОКУМЕНТЫ ПО ИСТОРИИ ТРИДЦАТИЛЕТНЕЙ ВОЙНЫ. Т. I—V. Ред. Й. Кочи, Й. Полишенский, Г. Чехова. Прага, 1971—1977.
Группа чешских псториков во главе с Й. Полишенским, известным специалистом по истории международных отношений, начала многотомное издание документов по истории Тридцатилетней войны, хранящихся в чешских архивах. Предполагается издать семь томов. В настоящее время в свет вышли уже пять. 1-й том, автором которого является Й. Поли-шенский, носит монографический характер. В нем сф.- рму.тпровапы цели
и основные принципы издания, содержится информация о богатых архивных фондах, которые легли в его основу, о принципах публикации документов, а также исследуются вопросы, связанные с оценкой характера и периодизацией Тридцатилетней войны К Последующие тома содержат документы по истории от-
1 Polisensky J. Der Krieg und die
Geselbchafl in Europa 1618—
Рецензии
333
дельных периодов Тридцатилетней войны. В уже опубликованных 2—5 томах охвачен период с 1618 по 1634 г. В 6-м томе предполагается опубликовать материалы по истории Тридцатилетней войны в 1634— 1643 гг., отражающие роль Швеции и Франции, в 7-м — источники 1643— 1648 гг., освещающие дипломатическую подготовку Вестфальского мира.
Каждому тому предпослано небольшое введение с краткой характеристикой публикуемых документов и проблем, которые можно поставить и попытаться решить на основании этих источников.
Приступая к этому изданию, чешские историки оказались перед очень сложной задачей, поскольку в архивах содержится огромное количество документов. Самый крупный фонд Оттавио Пикколомини содержит 55 тыс. документов, архив военной канцелярии Валленштейна насчитывает 17 тыс. документов, размеры архива Валленштейна из Мнихова Гра-диште еще точно не установлены. Точно так же трудно назвать общий объем фондов кардинала фон Дитрихштейна, семьи фон Лобковиц. Военная канцелярия Матиаса Галла-са включает около 7500 документов, столько же — военная канцелярия Букуа, канцелярия Коллальто — 2000 документов, фонды центральных учреждений в Праге и Брно — сотни документов. Для отбора документов, подлежащих публикации, были образованы группы специалистов, работу которых затем проверяли внешние редакторы. Все опубликованные документы делятся на три категории. Категорию «А» составляют документы, опубликованные полностью. К ним относятся совершенно не известные или по крайней мере еще нигде не опубликованные и не использованные документы, которые имеют значение для выяснения роли Тридцатилетней войны как обще-континентального конфликта. В каж-
1648.— Documenta Bohemica Bel-lum Tricenalle illustrantia. Praha, 1971, T. 1 (далее —DBBTI), 240+ +16 S.
дом томе к этой категории относится около 25—30% документов. Категорию «В» составляют документы, изданные в форме регест. Это материалы локального характера, освещающие конкретные вопросы. Они составляют от 35 до 45% объема каждого из томов. Все остальные документы относятся к категории «С», издатели дают лишь их оощую характеристику. В эту группу преимущественно включена разнообразная переписка, охватывающая периоды от месяца до нескольких лет, иногда приводится информация о документах хозяйственного характера (счетных книгах и т. п.). Документы категории «С» составляют около 10—15% объема в каждом томе.
Издание документов носит критический характер. Публикация осуществлена на основе оригиналов или хорршо сохранившихся списков. Все вставки, позднейшие интерполяции помещены в скобках, пропуски в тексте обозначены точками. Тексты опубликованы на языке оригинала в соответствии с нормами современной орфографии, но с сохранением особенностей диалектов, грамматического и индивидуального своеобразия. Все тома снабжены именными и географическими указателями.
Й. Полишенский подчеркивает, что было бы ошибкой рассматривать это издание лишь как совокупность источников по военной и политической истории. Рассматривая войну как продолжение политики насильственными средствами, авторы издания видят в ней также коллективные усилия приведенных в движение масс. Хотя Тридцатилетняя война началась и закончилась как борьба двух, в сущности феодальных, коалиций, в ее ходе формировалось и развивалось европейское общество нового времени. Авторы издания стремились отразить в публикуемом материале этот процесс общественного преобразования.
Издатели стремились пойти навстречу желаниям будущих исследователей, хотя, конечно, они не были в состоянии предвидеть все проблемы, которые могут возникнуть. Особую ценность изданию придает
Л34
Рецензии
то, что издатели по ограничились кругом проблем, которыми занимаются они сами; выбор источников отличается широтой, характеристики документов категории «С» — большой точностью. В задачу издателей не входило решение проблемы о взаимодействии Тридцатилетней войны и общественной жизни в Европе в первой половине XVII в., их роль состояла в том, чтобы показать многообразие и богатство возможностей при изучении этой проблемы.
Издаваемые материалы имеют несколько односторонний характер, поскольку все они по своему происхождению принадлежат представителям габсбургского лагеря. Документы антигабсбургской коалиции сохранились только там, где они использовались в качестве обвппитель-пого материала или же когда они были конфискованы победителями. В семейных архивах помимо документов военного и политического характера содержатся важные материалы для изучения структуры феодального землевладения, для выяснения материальной стороны конфликта, а также функций военной и государственной администрации.
В 1-м томе И. Полишенский останавливается на важнейших проблемах Тридцатилетней войны, рассматриваемых с учетом новейших достижений современной марксистской и буржуазной историографии. Он ставит вопрос о новой периодизации Тридцатилетней войны: критерием для нее, по его мнению, должеп быть социальный состав борющихся сторон: габсбургско-католического лагеря и антигабсбургской большой коалиции. Если первая с точки зрения классовой структуры оставалась неизменной на протяжении всего конфликта, вторая отличалась большой мобильностью. В начале конфликта речь шла о свободном союзе «морской» Северо-Западной Европы с Нидерландами во главе.
С 1621 г. Генеральные штаты с помощью финансовой поддержки пытались превратить эту группировку в коалицию, включавшую Центральную и Восточную Европу. Верши
ной этих усилий была Гаагская коалиция 1625 г., которая объединила Нидерланды, Англию, нижнесаксон-скпх князей, Данию, Фридриха Пфальцского и Трансильванию. После поражения Дании в 1629 г. Нидерланды выступили инициаторами нового союза со Швецией, который с 1631 г. неофициально, а с 1635 г. открыто поддерживала Франция. В то же время нефеодальный характер антигабсбургской коалиции был ослаблен отходом от нее Англии.
С 1635 г. Нидеоланды также постепенно отходят от руководства этой коалицией, в то же время увеличивается роль Франции. С этого времени антигабсбургский лагерь, в котором главную роль стали играть немецкие князья и имперские сословия, по своему классовому составу мало отличался от своих противников. Ранее распространенная периодизация конфликта по территориальному принципу, выделение соответственно чешско-пфальцского, датского, шведского и шведско-французского периодов имеют, по мнению И. Полишенского, только практическое значение.
В отдельных разделах тома Й. По-лишенскпй исследует основные проблемы каждого из выделенных выше периодов Тридцатилетней войны, указывая архивные материалы, освещающие эти проблемы. И. Полишенский подчеркивает необходимость исследования структуры чешского общества накануне войны, анализа отношения его политически активных элементов к европейской политической мысли. Задачи, стоящие перед исследователями Тридцатилетней войны, вытекают из определения, которое Й. Полишенский дает этому конфликту. В отличие от традиционной точки зрения, в соответствии с которой Тридцатилетняя война рассматривалась прежде всего как явление центральноевропейское, преимущественно немецкое, причем подчеркивался религиозный характер борьбы, И. Полишенский трактует Тридцатилетнюю войну более широко, чем просто военно-дир-
Рецензии
335
ломатический конфликт, возникший из противоречий сложной социально-политической ситуации,— как конфликт общеконтияентального характера.
2-й том, введение к которому написано Й. Полишенским, посвящен Чешской войне 1618—1621 гг.2. В нем опубликовано более 900 документов. Авторы издания отобрали их, обследовав более 10 тыс. документов, хранящихся в чешских архивах. Это преимущественно документы 1618—1620 гг., освещающие борьбу чешского сейма против Габсбургов. Исключение составляют материалы 1617 г. по истории договора в Оньяте между испанскими и австрийскими Габсбургами, рассматривающие чешскую корону как семейное наследие Габсбургов, а также документы 1621 г., отражающие распад антигабсбургской сословной оппозиции и рост народных движений. Документы взяты из 30 чешских архивов. Основная масса (фонды сословного и административного управлений, архивы семейств фон Жеротин, фон Дитрихштейн и Кол-лальто) извлечена из фондов Государственного архива в Брно. Самый богатый фонд — военная канцелярия графа Букуа (256 документов) из .Государственного архива в Тржебо-не. За ним по объему следует корреспонденция кардинала фон Дит-рихштейна (198 документов).
Й. Полишенский подчеркивает, что материалы данного издания, ограниченного хронологическими рамками, не в состоянии осветить вопрос о глубоких структурных изменениях в жизни чешского общества накануне войны, они не могут показать роль Чешской войны как попытки радикальных представителей чешского сейма разрешить социально-политический кризис, характеризовавший с начала XVII в. жизнь стран Центральной Европы. Документы 2-го тома вместе с дру
2 DBBTI, Т. 2. Der Beginn des Dreis-sigjahrigen Krieges. Der Krieg um Bohmen 1618—1621. Praha, 1972, 340+16 S.
гими материалами позволяют поставить вопрос об изменениях внутри чешского дворянства в конце XVI— начале XVII в. В ходе войны наряду со старым дворянством, имевшим земельные владения в Чехии, возник новый слой не связанного с землей, насажденного Габсбургами военного и чиновничьего дворянства.
Публикуемые документы рисуют жизнь чешского общества более сложной и многосторонней, чем она представлялась раньше. Моравские документы свидетельствуют о существовании в Моравии сил, выступавших против гегемонии Чехии.
В документах содержатся интересные данные о наличии наряду с обеими радикальными партиями — пфальцской (которая делилась на монархистов и потенциальных республиканцев) и испанской — партии нейтралов, которая, правда, практически не имела шансов на успех. Документы освещают историю формирования директории в Чехии; Й. Полишенский рассматривает это как революционный шаг, означавший усиление позиций третьего сословия. Однако избрание Фридриха Пфальцского королем и создание пфальцской монархии повлекли за собой ликвидацию политических завоеваний бюргерства. Сейм был не в состоянии выработать новую программу, привлечь на свою сторону большинство населения и даже использовать имевшихся союзников.
Это было одной из причин поражения восстания против Габсбургов. Габсбургско-католическая коалиция действовала более решительно л смогла быстро мобилизовать силы, что, по мнению Й. Полишенского, было следствием единого классового состава коалиции. Антигабсбургский лагерь, напротив, по своей социальной структуре не отличался единством. При существовавших в 1619 г. социально-экономических условиях это единство и не могло быть достигнуто.
Предисловие к 3-му тому, посвященному борьбе Габсбургов против Нидерландов и их союзников в 1621—1625 гг., наппсапо М. Ь'уржи-
336
Рецензии
лом и Й. Полишенским3. 1621— 1625 гг.— важный переходный период в истории Тридцатилетней войны, значение которого в историографии оценено лишь в последние десятилетия. В томе содержится около 900 документов, извлеченных из архивов Чехии и Моравии. Основу тома составляет рукописное наследство кардинала фон Дитрихштейна из архивов в Брно, Опаве, Пльзене и Праге. Вторую большую группу документов составляет корреспонденция президента Придворного военного совета графа Рамбальдо Коллальто из архива в Брно. Публикуются также документы из семейных архивов Шварценберга и Лоб-ковица. В приложении к тому опубликованы материалы о состоянии императорской армии в 1621—1624 гг. В них содержатся данные о составе полков, рот, отдельных гарнизонов. Указывается год вербовки, имя полковника или коменданта, число рот, национальность солдат, род оружия и дислокация войск. Эти данные сведены в таблицы.
Представленный в томе материал относится к периоду, который раньше назывался «Пфальцской войной». Однако вплоть до осени 1623 г. сопротивление Габсбургам продолжалось и в Чешских землях. Военная сторона конфликта па чешской территории, особенно вопросы дислокации армий, хорошо отражена в публикуемых документах. В ряде источников содержатся данные о политических целях п путях к их достижению различных партии. Важнейший вывод, который можно сделать из этих документов, состоит в том, что политические планы австрийской и испанской линии Габсбургов уже с 1622—1623 гг. очень сильно отличались друг от друга. Можно выяснить также причины особой позиции Максимилиана Баварского и его брата, курфюрста Фердинанда Кёльнского. В донесениях испанских комендан-
tob содержится интересный материал о походе Габсбургов на Пфальц. В томе опубликованы также материалы о возвышении Валленштейна и интригах против него.
4-й том, посвященный датско-нидерландской войне и возвышению Валленштейна, содержит материалы по истории военных конфликтов в 1625—1630 гг.4, периода, когда война охватила большую часть Европы. В предисловии к тому, написанном Й. Кольманом, дается подробная характеристика этих документов. Основная их масса относится к походам Мансфельда и Валленштейна в 1626 г. и позволяет проследить ход событий в деталях. Подробно представлены материалы о мирных переговорах императора с датским королем, завершившихся в 1629 г. Любекским миром, означавшим полный триумф императора. Другой важный вопрос, нашедший довольно полное освещение,— война за мантуанское наследство 1628—1631 гг. Ситуация в Германии в период этого конфликта также отражена в ряде материалов тома. '
Документы этого тома большей частью состоят из корреспонденций высших армейских офицеров, реже — из писем политических деятелей, принадлежавших к императорской партии. Это в первую очередь архив военной канцелярии А. Валленштейна. Дополнительный материал к фонду Валленштейна содержится в семейном архиве Вальд-штейна. Другой важный источник — корреспонденция Коллальто, занимавшего в качестве генерал-лейтенанта второе после Валленштейна место в императорской армии. Кроме того, в публикацию включены документы из семейного архива Альд-рингенов — корреспонденция полковника, а затем генерала графа Иоганна фон Альдрингена.
В публикацию включены некоторые документы из архивов графа
’ DBBTI, Т. III. Der Kampf des Hauses Habsburg gegen die Niederlan-den und ihre Verbiindeten 1621— 1625. Praha, 1976, 311+16 S.
4 DBBTI, Т. IV. Der Danisch-Nieder-landische Krieg und Aufstieg Wallensteins 1625—1630. Praha, 1974, 474+20 S.
Рецензии
337
Г. фон Шлика, который с 1627 г. был фельдмаршалом, а с 1632 г.— президентом Придворного военного совета, О. Пикколомини и полковника Р. фон Коллоредо, а также переписка этих трех высших офицеров императорской армии. Среди политических деятелей, представленных в томе, в первую очередь следует назвать кардинала фон Дитрихштей-на, оставившего наиболее обширную для этого периода корреспонденцию. В пей отражены политические и военные события во всей Европе. Кроме того, здесь опубликованы некоторые документы из семейных архивов Лобковицев и Шварценбергов. В приложении к тому опубликованы списки императорских войск за 1625—1630 гг. Всего в томе опубликовано свыше 1000 документов.
5-й том, предисловие к которому написано М. Тегелем, посвящен шведской войне и падению Валленштейна и охватывает период 1630— 1635 гг.5 В нем представлены преимущественно документы военно-политического характера. Трагедия А. Валленштейна, с одной стороны, и победоносное продвижение шведских войск во главе с Густавом-Адольфом, с другой,— основные события этого периода войны. Важную роль в конфликте в это время играло также курфюршество Саксония, выполнявшее роль буфера между шведами и Габсбургами. Поэтому ядро тома составляют документы по истории Пражского мира, положившего конец «самостоятельности» Саксонии и подчинившего ее императору.
Тридцатилетняя война была выражением всеобщего кризиса европейского общества. Шведская война наглядно показала то, что раньше скрывалось за национальными, династическими, религиозными интересами. С вступлением Швеции в войну общеевропейский характер конфликта стал очевиден.
Большая группа документов тома посвящена Альбрехту Валленштей
5 DBBTI, Т. V. Der Schwedische Krieg und Wallensteins Ende 1630—1635. Praha, 1977, 490 H6S.
ну, хотя в задачу издания не входило всестороннее освещение его жизни. Документы позволяют лишь углубить представления о военной стратегии Валленштейна, о его контактах с императором и другими лицами. Вообще вследствие особого интереса к личности этого полководца рассматриваемый период довольно хорошо изучен источниковедчески и историографически, в частности благодаря многочисленным публикациям Германна Галльвиха, не включенным в рецензируемый том. Но в издание внесены некоторые важные документы из других, менее доступных чешских публикаций. В томе представлены фонды из 19 архивов, в том числе документы из военных канцелярий Валленштейна, Галласа, Пикколомини, Коллоредо, позволяющие проследить ход военных дейст-вий^на всей территории Германии — от Северного моря до Альп, от Одера до Рейна. Они содержат интересные данные о вторжении шведов в Германию, сражении при Брайтенфель-де, о вторжении саксонцев в Чехию в 1631 г. и изгнании их оттуда Валленштейном. Довольно подробно отражены различные стороны деятельности Валленштейна, волнения в армии в 1634 г. незадолго до его убийства, обстановка при венском дворе и в Праге, хорошо представлены материалы о Швеции и ее союзниках (основной источник — донесения императорских комендантов). В приложении к тому опубликованы отчеты о состоянии императорской армии за 1630—1635 гг. Все эти документы освещают преимущественно военную сторону конфликта. Исключение составляют материалы из фонда Оттавио Пикколомини: в них содержатся отклики на различные политические события (недостаток этих документов — большое количество недатированных и неподписанных донесений, неоконченных сообщений и неидентифицированных копий).
Публикация, начатая чешскими историками,— знаменательное явление в современной исторической науке. Поражает объем обследованных документов и тщательность их
338	Рецензия
подбора. Конечно, не вся публикация в равной степени отвечает требованиям, выдвинутым самими издателями,— не ограничиваться лишь дипломатической и военной стороной конфликта. Документы, опубликованные во 2-м томе, носят более разносторонний характер, материалы 3, 4 и 5-го томов освещают в основном военную и дипломатическую историю. Это обстоятельство отмечают и сами издатели. В за
ключение остается пожелать чешским коллегам успешного и скорейшего завершения начатого издания, которое существенно пополнит источниковедческую базу исследований одного из важнейших периодов европейской истории и откроет возможность для постановки новых проблем.
Н. В, Савина
АННОТАЦИИ
DAS DORF DER EISENZEIT UND DES FRUHEN MITTELALTERS. Sied-lungsform — wirtschaftliche Funktion — soziale Struktur. Bericht uber die Kolloquien der Kommission fiir die Altertumskunde Mittel- und Nordeu-ropas in den Jahres 1973 und 1974. Hrsg. von H. Jankuhn, R. Schutzeichel und F. Schwind, Gottingen, 1977, 535 S.
ДЕРЕВНЯ ЖЕЛЕЗНОГО ВЕКА И РАННЕГО СРЕДНЕВЕКОВЬЯ. Форма поселений — хозяйственные функции — социальная структура. Под ред. Г. Янкуна, Р. Шютцейхеля и Ф. Швинда. Гёттинген, 1977.
Книга представляет собой второй том публикаций по вопросам аг* рарной истории, предпринятых Комиссией по изучению ранней истории Средней и Северной Европы при Гёттингенской академии наук. Данному тому предшествовала книга под заглавием «Слово и понятие «крестьянин», в ближайшем будущем выйдет в свет третий том — «Формы сельскохозяйственных угодий, их структура и аграрная техника в железный век и раннее средневековье» *.
Все три тома содержат материалы коллоквиумов (1972—1976), посвященных проблемам аграрной истории Средней и Северной Европы. В выборе тем для коллоквиумов Комиссия руководствовалась тем, какие, мало исследованные до настоящего времени, вопросы могут быть плодотворно рассмотрены на междисциплинарном уровне. Поставленные во всех трех томах проблемы составляют в своей совокупности один общий объект рассмотрения —
* Wort und Begriff «Bauer». Hrsg. von B. Wenskus, H. Jankuhn, K. Grinda. Gottingen, 1975, 263 S.; Flurform, Flurverfassung, Agrar-technik der Eisenzeit und des frii-hen Mittelalters. Bericht uber die Kolloquien der Kommission fur die Altertumskunde Mittel- und Nord-europas (в печати).
деревню раннего периода. До сих пор деревня нс была предметом обобщающего изучения, несмотря на то, что в области языкознания (особенно германистики) и археологии в исследовании этой проблемы получены серьезные результаты; к тому же и в исторических источниках раннего средневековья, прежде всего в источниках юридического характера и в грамотах, есть еще недостаточно обработанный материал.
Неодинаковый уровень знаний по поставленной проблеме в разных дисциплинах и применительно к различным регионам не позволяет дать законченную картину деревни, ее возникновения и развития — и недостатком предлагаемых публикаций редакторы считают то, что решение вопроса дается здесь лишь в ограниченных пространственно-временных рамках.
В целом деревня в томе рассматривается как форма поселения, как социальный организм, обладающий определенной структурой и выполняющий определенные функции. В этих рамках ставились те или иные вопросы, исследуемые на междисциплинарном уровне под различным углом зрения. В основу лег историко-филологический анализ слова «деревня», начало которому положено выявлением сложного соотношения между данным словом и понятием — исконная филологиче
340	Аннотации
ская проблема соотношения слов и вещей. Невозможность отождествления содержания понятия и обозначающего его слова ведет к необходимости дифференцированно рассматривать все вопросы филологического, археологического и историко-правового характера, а также вопросы истории поселений.
G филологической точки зрения оказалось целесообразным исходить из данных настоящего времени, подобно тому как это принято в полевой работе археологов, которые берут поздние данные как нечто первичное л, отталкиваясь от этого, переходят к изучению предшествующих эпох, ставят основные проблемы, одинаково существенные для различных регионов. Вопросы терминологии — определения деревни, двора, поселка — ставятся не только в филологических работах, по и при изучении деревни археологами, географами и историками права. Это непосредственно ведет к изучению форм хозяйствования в деревне, роли ремесла и социальной структуры деревни в целом. Поскольку все эти проблемы в значительной степени связаны с условиями места и времени, комиссия в своей работе уделила серьезное внимание изучению климатических изменений, состояния почвы и характера географической среды. В этом аспекте исследовались археологические раскопки конкретных поселений, которые можно, исходя из определенных терминологических предпосылок, рассматривать как деревни.
Вопрос о соотношении поселения и его жителей постоянно проступал и в определении того, что такое деревня, ибо формы строений, поселений, ряд археологических данных, а также сведения, получаемые из нарративных источников и юридических документов, заставляют помнить о том, что предметом исторического изучения является прежде всего человек, и о важности внутренней структуры деревни. Опыт показал, что характер поселений, определяемых в источниках одним и тем же словом, может быть выявлен только с помощью археологии; и действи
тельно в настоящей книге с помощью археологических данных отчетливо показаны конкретные поселения в виде отдельных дворов, разбросанных поселений, групповых поселений и поселений, близких по своему типу к деревне. При достаточно осторожном сопоставлении археологических и письменных данных соответствующего периода материал раскопок проливает свет на свидетельства источников и часто позволяет правильно понять подлинный смысл тех или иных терминов. Однако при всей плодотворности междисциплинарного исследования следует постоянно помнить о внутренних заколах каждой науки и остерегаться прямых отождествленийнапример, изменений в языке с изменениями социально-экономического или правового характера.
Результат своей деятельности в данной области комиссия видит прежде всего в том, что в опубликованных работах освещены совершенно новые проблемы, с большой отчетливостью выявлен ряд трудностей и поставлены задачи, разрешить которые позволят дальнейшие исследования междисциплинарного характера.
Остановимся подробнее на проблематике и выводах отдельных статей, имеющих непосредственное отношение к медиевистике.
Р. Шютцейхель в статье «Деревня: слово и понятие» сопоставляет 12 вариантов текстов о деревне, где выявляется соотношение между языковым знаком и данной внеязыковой действительностью. На основании топонимических исследований и принимая во внимание различия хронологического и регионального характера, автор склонен считать, что в основе слова «дсревря» (dorf — dorp — thorp) лежит понятие мира огороженной земли.
X. Егер в статье «Деревня как форма поселения и ее хозяйственные функции» поставил своей целью пересмотреть принятые толкования понятия средневековой деревни и посредством новых дефиниций способствовать лучшему пониманию источников. Для этого рассматривав
Аннотации
341
ются различные значения слова «двор» как единицы деревенского поселения и хозяйства. Критерий для определения деревни должен, по мнению автора, носить функциональный характер. В статье подробно рассматриваются различные возможности возникновения деревни и ее эволюция, формы землепользования, типы сельскохозяйственных угодий.
Г. Кёблер в статье «Vicus и thorp между античностью и средневековьем», подчеркивая необходимость для каждой науки изучать предмет своими методами, указывает на плодотворность рассмотрения ряда проблем и под другим углом зрения: так, например, тщательно проверенные выводы истории права должны быть сопоставлены с результатами археологических раскопок или филологического анализа. Исходя из этого, автор показывает на основе анализа античных и средневековых источников, что названные термины vicus и thorf совсем не обязательно означают поселок ремесленного типа, а часто тождественны термину villa и определяют поселение сельского типа.
Г. Янкун показывает в своем этюде, что Ансгарий и его жизнеоппса-тель Римберт, будучи не только образованными теологами, но и выдающимися политическими деятелями, отличались большой точностью в своем словоупотреблении, в частности в определении упоминаемых мест. Перечислив используемые Рпм-бертом слова locus, portus, villa, vicus, civitas, urbs, suburbium, автор сопоставляет vici у Римберта с их археологическим описанием и приходит к выводу, что в данном источнике vicus означает торговое пли ремесленное поселение.
В статье «Деревня и формы деревни VII—XII вв. в свете новых раскопок в Средней и Северной Европе» В. Янсен пишет, что, поскольку в послевоенный период археологический материал добыт в таких размерах, что тщательное и полное его изучение далеко не всегда оказывается возможным, необходимо определить, какие методы и результаты археологических иссле
дований могут быть плодотворно использованы историком и где следует поставить им предел для исторических штудий. Руководствуясь этим соображением, автор освещает методы археологии в связи с поставленным вопросом и сопоставляет полученные результаты с основными проблемами историографии в данной области. Автор изучает два типа деревень — деревни, существующие вплоть до наших дней, и исчезнувшие деревни (пустоши). Исследуя отдельные деревни на археологическом материале и классифицируя их по типам, автор конкретно изучает характер деревенского хозяйства, форму и величину деревень, типы домов и дворов, социальное расслоение и продолжительность существования поселений, их возникновение и запустение. При этом автор приходив к выводу, что пустоши не были явлением, характерным для XIV—XV вв., по возникали параллельно раскорчевке и освоению новых земель в течение поздней античности и всего средневековья — явление, объяснение которому на данной стадии исследования дано быть не может.
Р. Шмидт-Виганд в статье «Деревня по варварским правдам континентальной Европы» сопоставляет основной латинский текст правд с глоссами на языке данного племени пли с латинизированными .народными словами. Основываясь на глоссах, автор пытается прежде всего установить хронологическую последовательность этих данных. Отправляясь от анализа племенных «реликтовых» слов, автор ставит вопрос о характере деревни этого периода и ее значении в жизни племени и приходит к выводу, что различие двора и группового поселения для изучаемого периода (V—IX вв.) существенного значения не имело; слово villa означало место жительства, будь то двор или деревня, причем обозначение «деревня» употребляется всегда в узком смысле, т. е. как поселение без полей и прочих угодий. Корни феномена деревни следует искать пе в форме поселения, а в общих распорядках жизни, свя
342
Аннотации
зывающих соседей. Основное значение имел дом и двор со своим особым миром.
Решающим для характера поселения была степень мобильности населения. Деревня в период варварских правд была социальным образованием, не связанным с определенным социальным слоем крестьян (которых еще и не было), охватывающим места жительства и общность поселенцев.
Ф. Швинд в статье «К вопросу о внутренней структуре деревни в эпоху Каролингов» основывается на материале картуляриев. Указывая, что принятые в дискуссии, материалы которой составляют настоящую книгу, конститутивные признаки деревни отсутствуют в данных VIII—IX вв., автор в начале своей работы условно определяет сельские поселения, упоминаемые в картуляриях, как деревни, если из текста грамот явствует, что эти поселения не составляют отдельного двора (Einzelhof). В статье дана подробная характеристика использованных картуляриев как источника для понимания определенных сторон хозяйственной и социальной жизни эпохи Каролингов. В своем анализе грамот, формул и капитуляриев автор ставит своей задачей выявить те аспекты, которые отражают внут
реннюю структуру деревни. К основным темам своей работы он относит следующие: структура деревни в соотношении с топографическими данными, устройство двора (Hofstatte), вопросы социального устройства, отношение жителей деревни к вотчиннику, владельцу земли.
Для исследования поставленных вопросов используется двоякий метод: сначала привлекается весь имеющийся материал для определенного региона; затем — все имеющиеся свидетельства по данному вопросу, независимо от их локализации. Реконструируя социальный состав дарителей, автор считает возможным утверждать, что большинство поселений VIII—IX вв., которые упомянуты в дарственных грамотах, были деревнями в значении, принятом в качестве рабочей гипотезы в начале статьи. Несмотря на то, что с конца VII в. вотчина становится господствующим типом хозяйственной организации, оказывающим сильное влияние на всю социальную структуру, автор обнаруживает наряду с ней мелких землевладельцев (Grundbesitzer) и свободных крестьян. Соотношение различных групп населения, их сдвиги и изменения он считает задачей дальнейших исследований.
Л. Т. Мильская
STADTGEMEINDE UND STADTBURGERTUM IM FEUDALISMUS. Proto-koll der 1. Tagung der Fachkommission Stadtgeschichte vom 20. und 21. November 1974 in Magdeburg. Magdeburg, 1976. 178. S.
ГОРОДСКАЯ ОБЩИНА И БЮРГЕРСТВО ПРИ ФЕОДАЛИЗМЕ. Протокол I сессии Рабочей комиссии по истории города от 20—21 ноября 1974 г. в Магдебурге. Магдебург, 1976.
Настоящее издание представляет собой публикацию материалов научной сессии по проблеме «Городская община и бюргерство при феодализме», состоявшейся в Магдебурге 20— 21 ноября 1974 г. и организованной Рабочей комиссией по истории города при Обществе историков ГДР. В сессии приняли также участие историки из Советского Союза, Польши и Чехословакии.
В книге опубликовано 19 докладов, сообщений и выступлений, посвященных следующим проблемам: понятие «городская община», ее возникновение и развитие в феодальную эпоху на примере германского, русского, итальянского, испанского, чешского, византийского города. В связи с 450-летним юбилеем Великой Крестьянской войны в Германии особое место среди обсуждав
Аннотации
343
шихся на конференции тем заняли проблемы роли городской общины и городских движений в период Крестьянской войны.
Открывает книгу доклад проф. Эрики Уитц, декана философского ф-та Магдебургского пед. ин-та, председателя Рабочей комиссии по истории города, «Городская община и бюргерство при феодализме. Замечания об освещении проблемы городской общины в марксистской и буржуазной историографии». Проф. Уитц охарактеризовала важность изучения этой до сих пор еще малоисследованной в марксистской историографии проблемы, исходя из основополагающих высказываний Маркса и Энгельса по вопросу о роли городской общины как первоначальной формы существования города. Городская община,— отмечает Уитц,— возникла в условиях относительно неразвитых классовых отношений, когда бюргерство еще не сложилось в качестве особого класса (Nebenklasse) средневекового общества. Формирование и развитие бюргерства как не основного класса происходило именно в рамках этой общины. Большое значение принадлежит городской общине и в процессе генезиса капитализма в Европе. Главное различие в оценке сущности городской общины марксистскими и буржуазными историками Уитц усматривает в том, что первые делают ударение на коллективистском характере (genossenschaftlichen) ее как организации, в то время как буржуазные историки рассматривают городскую общину как союз лиц, связанных присягой (Schwurver-band), носящий личностный характер. Современные буржуазные историки (Г. Штоб, В. Шлезингер, Ф. Штейнбах, О. Бруннер, К. Босль, Б. Лауфнер и др.) выдвигают теории о руководящей роли феодальносеньориальных сил и рыцарского ми-нистериалитета в процессе возникновения средневекового города и городской общины, что является шагом назад, в противовес концепциям А. Пирелна, Ф. Рёрига и Г. Планица с их (хотя и нередко противоречивыми и непоследовательными) ут
верждениями о купце как революционном ферменте в процессе возникновения средневекового города, городской общины и ее коллективистских традиций. Особенностью современных буржуазных построений в исследовании этих проблем является отрицание классовой сущности феодального государства и перенос на средневековое общество идей социального партнерства в государственно-монополистическом капитализме. Отметив, что средневековая городская община явилась преемницей городской общины, существовавшей в иной общественно-экономической формации,— это особенно ясно прослеживается на примере Италии,— проф. Уитц вместе с тем подчеркнула, что сущность этой общины в средневековом обществе изменилась. На различных этапах развития городской общины изменялись ее ведущие социальные силы: до середины XI в., в период полного господства натурального хозяйства, ведущую роль в общине играли феодальные сеньоры, с середины XI в. до конца XII в. их место постепенно занимают купцы и министериалы, что характерно преимущественно для итальянского города. С конца XII в. руководящая роль в городской общине принадлежит купцам как представителям денежного и ростовщического капитала в крупных центрах внешней торговли. Проникновение министериалитета и усиление влияния ремесленного элемента и среднего оюргерства наблюдается на рубеже XIV в. На последнем этапе развития городской общины с середины XIV в. до раннебуржуазной революции в Германии богатому бюргерству удается использовать цент-рализаторские тенденции государственной власти и превратиться из угнетенного класса в равноправное сословие феодального общества (пример — Франция середины XIV в.).
В Италии с ее раннекапиталистическим развитием наблюдается стремление городского бюргерства завоевать как бы абсолютно господствующее положение. В Германии в рамках территориальных государств происходит усиление феодального

Аннотации
компонента в городах. Политически господствующие фамилии — город-ской патрициат — укрепляют свои социально-экономические позиции в союзе с территориальной властью за счет городской общины. Эти тенденции получили дальнейшее развитие после того, как потерпела поражение попытка представителей революционного крыла восстановить старые права городской общины. В Нидерландах и Англии в период подготовки победоносных буржуазных революций в городской общине взялп верх представители торговой и мануфактурной буржуазии. С конституированием нового класса — носителя капиталистического развития — происходило разрушение средневековой общины с ее коллективистским характером. По мнению докладчицы, существует диалектическая связь как между эволюцией бюргерства в качестве не основного (Nebenklasse) класса средневекового общества и изменением самого понятия городской общины, так и развитием городской общины в качестве ассоциации. Если па первой фазе своего развития — до середины XI в.— городская община включала всю совокупность горожан (universi cives), то уже в процессе коммунального движения в XII—XIII вв. все чаще речь идет об однозначной политической общности городских бюргеров как полноправных жителей города. Завоевание средневековым бюргерством признания как феодального сословия придавало юридическую силу его экономическим, социальным и политическим потребностям. Однако в качестве решающей силы городской общипы на ее третьей фазе развития выкристаллизовался городской патрициат. С последней трети XIII в. и в начале XIV в. происходит новое изменение понятия городской общины. Из общины выделяются экономически влиятельные бюргеры, мастера знатных цехов, вначале как ее представители, затем — как оппозиционная по отношению к общине социальная группа, внедрившаяся в состав господствующего патрициата. Понятие городской общины в позднее средневековье приобретает новое
содержание: она уже не коллектив лиц, владеющих бюргерским правом, но часть жителей, отстраненных от городского управления и при этом обладающих или не обладающих совокупностью бюргерских прав. Итак, процесс эмансипации бюргерства как особого класса оказывал главное влияние на развитие самой городской общины. Формирование городской общипы в юридическом, административном п политическом отношении как совокупности полноправных городских жителей было следствием и непосредственно зависело от степени развития бюргерства и шло в тесной связи с борьбой за коммуну. В процессе коммунального движения на основе различных экономических и политических предпосылок возникли два типа городских общин, различающихся по степени их самостоятельности от феодального сеньора: автономная городская общипа крупных центров международной торговли в Европе (особенно в Италии и Фландрии) и руководимая бюргерством привилегированная городская община, по с меньшей степенью автономии, характерная для большинства европейских городов. Оба эти типа общин следует рассматривать не как исключительно западноевропейское или даже европейское явление, как это нередко утверждается в немецкой буржуазной историографии, а как феномен всемирно-исторического значения при всем своеобразии его проявления в городах разных регионов.
Проблеме истории города раннего средневековья и возникновения городской общины в Италии, Испании, Византии посвящены опубликованные в книге доклады Э. Папке (ГДР), И. Ирмшера (ГДР), Л. А. Ко* тальниковой (СССР).
Л. А. Котельникова показала, что в процессе изучения экономического, политико-административного и культурного развития итальянского города в раннее средневековье удастся проследить процесс складывания так называемых малых ассоциаций, коллегий купцов и ремесленников, а также и элементов городской общины, представляющей со
Аннотации
345
бой административно-политическую ассоциацию всех жителей города, имеющих и некоторые общие экономические интересы.
Э. Папке, рассматривая проблему эволюции городской общины в Испании, отмечает, что следует различать разные типы городов: портовые центры и города, возникшие в результате Реконкисты, в которых большая роль принадлежала феодальным элементам. Исходным пунктом возникновения городов в Кастилии была старая область городских поселений на северо-западе полуострова. Одним из решающих моментов были постоянные связи с французскими торговцами и ремесленниками. В этих городах уже в XI в. сложились влиятельные социальные слои, которые вели острую борьбу с церковными властителями городов. От результатов коммунального движения выиграли также и города, возникшие в процессе колонизации, хотя они сами не принимали никакого участия в этой борьбе.
И. Ирмшер останавливается на особенностях развития византийского города, высоко оценивая работы советских византинистов по этой тематике и используя пх выводы. В VII—VIII вв. в истории византийского города имел место решающий кризис структурного порядка, когда были преодолены элементы античного общественного устройства, вплоть до IV в. тянувшие его назад. В XII в. с окончанием феодализации завершилось формирование византийского города. На его духовную жизнь особый отпечаток наложило распространение греческого языка, что было продолжением античного наследия.
И. Бендиус (ГДР) посвятила свое выступление элементам городской общины в городах Северной Руси в XIV—XV вв., также широко используя работы советских историков и опубликованные источники. Развитие городов на Руси шло в это время в том же русле, что и в Западной Европе. Здесь также можно наблюдать элементы городской общины как организации не только богатых и привилегированных городских сло
ев, но и городских жителей среднего и небольшого достатка из ремесленного и торгового населения, что было тесно связано со значительным развитием ремесла и торговли в городах, хотя при этом не следует недооценивать и влияние феодальных сил (ср. вече Пскова и Новгорода) .
Б. Бертольд (ГДР) проследила конституирование городской общины на примере Кёльпа и Страсбурга в процессе борьбы с епископом, которую вели все городские слои. Патрициат, сложившийся в Кёльне в XII в., в Страсбурге в XIII в., являлся наиболее сильным экономически и социально слоем городского населения. Его составляли крупные землевладельцы, торговцы, ростовщики. По своему происхождению они пе-редко-i принадлежали к министериа-лам и богатому купечеству. К сере-дипе XIII в. в Кёльне и во второй половине XIII в. в Страсбурге укрепившееся бюргерство образует городской совет в противовес коллегии шеффенов, органа чисто патрицианского господства. В процессе коммунальной борьбы против епископа городские противоречия постепенно нарастали, но особенно они усилились в XIII в. Ядром антипатрициан-ской борьбы были цехи, но важное место принадлежало и купцам — торговцам сукном. Победа над патрициатом была одержана к 60-м годам XIII в. в Кёльне и к 30-м годам XIV в. в Страсбурге. Между тем происходило постепенное сближение бюргерства с патрициатом: богатые ремесленные мастера принимали участие в дальней торговле, приобретали земельные владения, распоряжались рентами со сдаваемых в аренду домов, так же как и купцы-суконщики.
Рассматривая структуру городской общины Нойхальдсслебена, маленького городка аграрного типа, X. Бо-кер (ГДР) отметила, что его правящим слоем были крупные землевладельцы. Но и бюргеры, хотя и стремились к политическому обособлению, по своему социальному облику были близки к патрициату.
Э. Энгель (ГДР) проанализирова
346
Аннотации
ла взаимоотношения городских общин в Империи XII—XIII вв., когда начали проявляться первые элементы будущих союзов городов: их торговые договоры, соглашения правового характера и т. п.
Ю. Спивачек (ЧССР) рассмотрел некоторые проблемы истории чешских городов XIV в.
Одним из дискуссионных вопросов конференции, нашедших отражение в опубликованных материалах, наряду с вопросом о том, была ли городская община лишь ассоциацией привилегированных жителей города (так называемых полноправных горожан), или же она являлась объединением всех жителей, в том числе и дворянских элементов, и изменялся ли ее характер на разных этапах феодализма, был п вопрос о правомерности характеристики бюргерства как особого класса феодального общества. Большая часть авторов сборника считает возможным относить бюргерство к особому классу городского населения, хотя эта точка зрения не единственная и споры вокруг этой проблемы продолжаются. В частности, К. Фрице (ГДР), высказавший ряд замечаний во вопросу о характере и функциях городской общины, обратил внимание на сложность и неоднородность
состава городской общины п невозможность выделить особый слой, связанный с товарным производством в его «чистом виде» и не связанный с феодальным окружением и феодальным обществом в целом.
Ряд докладов и выступлений на конференции был посвящен роли городов и городских предместий (суббургов) в раннебуржуазной революции в Германии (К. Кцок, М. Штраубе, У. Шварц, П. Венцель (ГДР), А. Чахаровский (Польша). В докладе К. Кцока «Социально-экономическая структура и политическая роль предместий в . рапнебур-жуазной революции» особое внимание обращается на то, что именно на территории суббургов в XV— XVI вв. особенно быстро возникали рапнекапиталнстические формы производства, так как здесь предпосылки для этого были наиболее благоприятны. Жители предместий принимали активное участие в раннебуржуазной революции, выдвигая требования, вытекающие из особенностей их экономического и социально-политического положения (так, например, они не имели тех политических прав, которыми обладало бюргерство собственного города).
Л. А. Котельникова
М. MONTANARI. L’ALIMENTAZIONE CONTADINA NELL’ALTO MEDIOE-VO. Ipotesi sul consume cerealicolo dei coltivatori dipendenti nell’Italia settentrionale.— Studi medieval!, 1976, ser. 3, fasc. 1, p. 115—163.
M. МОНТАНАРИ. ПИТАНИЕ КРЕСТЬЯН В РАННЕЕ СРЕДНЕВЕКОВЬЕ. Гипотезы о потреблении зерновых зависимыми крестьянами в Северной Италии — Средневековые исследования, 1976, сер. 3, ч. 1.
Автор принадлежит к числу исследователей молодого поколения, обратившихся в последние годы к активной разработке экономических проблем истории Италии раннего средневековья и в первую очередь таких вопросов, как структура крестьянского хозяйства и хозяйства сеньора, величина крестьянских оброков, сельскохозяйственная техника, урожайность, методы обработки почвы, уровень потребления крестьян, их питание и др. В анноти
руемой статье М. Монтанари строит свои гипотезы о структуре питания зависимых держателей Северной Италии прежде всего по данным двух полиптиков: монастыря св. Ко-ломбана в Боббио (вторая половина IX в.) и монастыря св. Юлии в Брешии (начало X в.). Одновременно он привлекает в качестве дополнительного материала картуляриев из областей Пармы, Модены, Реджо-Эмилии и др. Автор оговаривается, что недостаточность количествен
Аннотации
347
ной информации и неполнота сведений, содержащихся в источниках, не позволяют на настоящем этапе исследования считать его выводы полностью доказанными: это лишь рабочие гипотезы, которые могли бы стать основанием для новых направлений в исследовании. Прежде всего Монтанари задается вопросом, какова была средняя производительность крестьянского надела и какое количество продукции для потребления самого крестьянина и его семьи (или нескольких семей, сидевших на одном наделе) могло быть произведено на наделе. Сведений, имеющихся в политиках Боб-био и Брешии о количестве зерна, поступающего с зависимых мапсов ежегодно, и данных о числе зависи-* мых крестьян и пребендариев еще недостаточно для исчисления производительности мансов. Возникают трудности при определении следующих важных компонентов: размеров модия как меры сыпучих тел, числа семей держателей, сидевших на одном наделе, и количественного состава крестьянской семьи. Не достаточно ясно, происходило ли выделение семенного фонда из общей массы урожая, до деления его на «господскую» и «крестьянскую» часть, или же из доли колона, после уплаты оброка: неясны размеры урожайности зерновых. Предлагая свои решения каждого из этих вопросов, Монтанари приходит к следующим выводам о ресурсах зерновых на наделах либелляриев и мас-сариев в монастыре св. Коломбапа в Боббио: ежегодно на 1 либеллярия приходилось в среднем 3,23 модия, массария — 1,78 модия. Эти цифры явно противоречат размерам вознаграждения дворовых работников — пребендариев в монастыре св. Юлии в Брешии: там на 1 пребендария в среднем приходилось 7,79 модия в год. Намного больше зерна приходилось на одного колона п в дни барщины (хотя при этом, видимо, получал питание только сам работник, а остальные члены семьи существенной прибавки к дневному рациону пе имели). Что касается монастыря св. Юлпп. то данных о
количестве зерна, остающемся для потребления колона, здесь очень немного. Но и они свидетельствуют о том, что при величине оброка в */з в распоряжении семьи колона оказывалось 10 мод пев зерна, а при оброке в у4 —12,5 модиев, т. е. 2—3 модия на человека в год, что представляло собой очень низкую величину и резко отличалось от количества зерна, получаемого пребендариями. При расчетах потребления зерна, на тех наделах, где сидела не одна держательская семья, а держатели-либеллярии имели совладельцев — consortes, например в поместье Торрис в монастыре св. Коломбапа в Боббио, соотношение между фондом потребления зерна либелляриями и пребендариями существенно не менялось, а, наоборот, разница увеличивалась в пользу пребендариев: 6,4 модия па семью и 1,51 модия на человека. Таким образом, данные полиптиков монастырей св. Юлии в Брешии и св. Коломбана в Боббио свидетельствуют о том, что в распоряжении семьи зависимого крестьянина (колона) оказывалось очень небольшое количество зерновых, даже учитывая и некоторое дополнение в виде аппопа dominica. Принимая величину модия за 63 л (51 кг) и допуская, что семья колона состояла только из 4 человек, Монтанари. приходит к выводу, что в год на человека оставалось менее 200 кг, а нередко и менее 100 кг зерновых. При этом Монтанари не принимал в расчет денежные чинши и десятину, хотя и небольшие, но требовавшие для их уплаты продажи части продукции, предназначенной для потребления. Монтанари решил проверить свою гипотезу и иным путем: он попытался определить размеры производимого зерна на крестьянском наделе, исходя из его площади. Автор принимает за «идеальную» величину надел в 12 югеров. Пахотной земли в нем примерно 70%, т. е. 8 югеров. Относительно применявшейся системы севооборота — двухполья или трехполья — много неясностей, тем не менее Монтанари считает возможным предположить.
348
Аннотации
что едва ли ежегодно обрабатывалось больше половины пахотной земли, т. е. ежегодно засевалось в среднем не более 5 югеров, что эквивалентно 4 га.
Согласно имеющимся в литературе данным для посева на 1 га озимой пшеницы требовалось 2 гл, т. е. для 4 га — 8 гл. Исходя из урожайности в сам-три и из того, что оброк составлял */3 или */* урожая, крестьянское хозяйство могло располагать соответственно 8 гл зерна в первом случае и 10 гл — во втором. В семье из 4 человек на одного человека приходилось тем самым от 200 до 250 л зерновых, т. е. 160— 200 кг, что подтверждает заключения, сделанные на основании данных политиков. Но при этом следует иметь в виду, что величина крестьянского надела резко уменьшилась уже в IX в. В использованных Монтанари грамотах (около 250) в IX в. в 57% случаев наделы были размером менее 12 югеров, в X в. подобных наделов было уже 75%, а менее 6 югеров соответственно — 4 и 32%. К тому же многочисленные источники свидетельствуют, что нередко на одном наделе проживала не одна держательская семья: так, в монастыре св. Юлии лишь на 38% мансов проживала одна семья колона, т. е. из 602 колонов только 136 имели в своем распоряжении целый мане. Тем самым резервы потребления зерна на душу уменьшались. И если надела из 12 югеров было недостаточно для обеспечения семьи из 4 человек, то тем более было недостаточно половинного или четвертного надела.
Общий вывод автора аннотируемой статьи расходится с распространенным в историографии мнением, что в раннее средневековье зерновые составляли основу питания зависимых крестьян. Признавая, что нам мало известно о составе продуктов питания крестьян в раннее средневековье, Монтанари отмечает тем большую спорность утверждения о преобладании зерновых в рационе крестьянской семьи. К это
му же заключению автора подведит (впрочем, разделяемое многими историками) положение о том, что экономика тогда носила прежде всего пастбищно-лесной характер, а хозяйство крестьянина в большой степени основывалось на использовании лесов и необработанных земель (охота, рыбная ловля, сбор дикорастущих плодов) и на скотоводстве. При этом, по мнению автора, речь идет не о примитивной экономике, а об экономике особого типа, отличной от современной.
И если урожайность зерновых была скудной, то овощи, занимавшие меньше земельной площади, были более продуктивными ♦. Вероятно, в составе продуктов питания разных социальных групп населения была пеодипако- • ва роль разных компонентов, считает автор. И хотя пребендарии и в меньшей степени барщпнники получали впятеро или втрое больше зерна, чем зависимые держатели, трудно предположить, что они питались лучше последних. Различие было качественное, а не количественное. Дворовые работники не располагали наделами, на которых они могли бы выращивать огородные культуры пли разводить свой скот. Не обладали они и достаточной свободой для того, чтобы иметь возможность выгонять свой скот на пастбище, охотиться, ловить рыбу и собирать дикорастущие плоды в лесах. Ресурсы же сеньориального хозяйства оыли вполне достаточны для того, чтобы прокормить пребендариев и часть зерна реализовать на рынке.
Л. А. Котельникова
* Этой теме посвящена другая статья Монтанари: Montanari М. Се-reali е legumi nell’alto Medioevo. Italia del Nord sec. IX—X. — Rivista storica italiana, 1975, Fasc. Ill, представляющая часть находящейся в печати монографии: L’orto nel-1’alto Medioevo. Aspetti economici, sociali, cultural!.
Аннотации
349
Е. WERNER. «STADTLUFT MACHT FREI». Fruhscholastik und biirgerli-che Emanzipation in der ersten Halfte des 12. Jahrhunderts. Sitzungsbe-richte der Sachsischen Akademie der Wissenschaften zu Leipzig. Philolo-gisch-historische Klasse. Bd 118, H. 5. Akademie-Verlag Berlin, 1976. 96 S.
Э. ВЕРНЕР. «ГОРОДСКОЙ ВОЗДУХ ДЕЛАЕТ СВОБОДНЫМ». Ранняя схоластика и эмансипация бюргерства в первой половине XII в. Берлин, 1976.
Монография ученого ГДР посвящена интересному и относительно малоизученному в марксистской историографии аспекту истории средневекового города — отражению изменений, происшедших в XI— XII вв. в социально-экономической сфере и приведших к формированию городов как центров ремесла и торговли, в духовной жизни общества — постепенной кристаллизации элементов нового, отличного от ортодоксально-католического, мировоззрения, складыванию средневековой городской интеллигенции.
В кратком введении автор дает сжатую характеристику коммунальных движений XI—XII вв., в ходе которых конституировался новый общественный элемент — бюргерство; автор акцентирует внимание на процессе освобождения значительной части населения от феодальной зависимости как в материальной, так и в духовной сфере. Духовная эмансипация горожан находила, в частности, отражение в выработке новых, логических методов при рассмотрении вопросов веры, рациональном анализе церковных догм, переходе от монастырских школ к городским, значительном преобразовании учебного материала и введении диалектических методов обучения.
Решающую роль в проникновении в догматическое учение методов диалектики сыграл Ансельм Кентерберийский (1033—1109). Несмотря на ортодоксальную, умеренную позицию Ансельма, его метод открывал пути к обновлению догмы, что соответствовало духовной атмосфере этого периода, отмеченного мобильностью городской и сельской жизни. Выдвигая тезисы: «познание бога разумом — это познание чело
веческого бытия» и «разумный человек — это божий человек», Ансельм вставал на путь идентификации бога-природы с разумом. Разумное мышление — это божественное мышление, ибо оно естественно. Не ставя вопрос о материализме и атеизме, представители ранней схоластики пытались объяснить догматику доводами разума. Прикрываемая христианским благочестием, капитуляции человеческого духа перед познанием божественных откровений и догм стала уступать место оптимистической вере в силу человеческого разума, имевшего свою первопричину в боге и предназначенного для объяснения и очеловечивания таинственности божественных проявлений. Особое место в учении Ансельма занимают ratio как активная причина вещей и явлений и intellects проникновение в эту причину. Ratio fidei — объективная, доступная разуму причина, intellects fidei — проникновение в эту причину, ее существование. У Ансельма уже намечается тенденция теологов XII в., признававших наряду с учением отцов церкви авторитет современных ученых. Это проявилось в его диалектическом подходе к вопросу о свободе мнения христианства. Все, что противоречит Библии, по мысли Ансельма, ложно. В остальном же существует свобода мнений. Таким образом,* учения отцов церкви вовсе не предполагают их стереотипного повторения, и Ансельм оставляет их в стороне, чтобы с помощью разума наметить новые точки зрения.
Продолжателем метода Ансельма Кентерберийского стал Пьер Абеляр (1079—1144). Э. Вернер указывает, что переработка Абеляром методов Ансельма имела решающее значе
350
Аннотации
ние для будущей схоластики. Девизом Абеляра было сомнение. Логика — главная черта его диалектики, ибо логика позволяет устанавливать истины, скрытые в божественных откровениях. Тем самым Абеляр ставил па одну ступень философское п теологическое мышление, сознательно отходя от традиционной теологии. Он придавал еще большее значение, чем Ансельм, ratio, видя в разуме человеческую сущность, закон природы, с помощью которого человек служит богу. Действовать в согласии с велениями разума значит поступать в соответствии с требованиями божьего закона, или естественно. Разум — основа человеческой деятельности. Знание ведет к спасению, и каждый человек сам отвечает за свое спасение пли погибель. Коллективное спасение в духе церковного учения не интересует Абеляра. Для него моральная природа бога не отличается от моральной природы человека. Поэтому познание бога начинается с самопознания. Оптимистическая оценка моральных возможностей п возможностей спасения естественного человека, обладающего моральной свободой выбора как частью свободы воли, свидетельствует о перемещении шкалы оценок на самого человека. Оценивается только его воля к достижению добра и отвержению зла. У Абеляра этика поставлена на одну ступень с философией. Разумный человек — это моральный человек, активность которого определяется разумными мотивами. Этого homo novus он видел в горожанпне.
Не будучи материалистом, Абеляр с помощью номиналистской логики интерпретировал догмы таким образом, что они теряли аксиоматический характер. Давая общую оценку учения Абеляра, Э. Вернер отмечает, что он пошел дальше других в тех выводах, которые вытекали из применения диалектики к догмата ке и стал основателем рациональной теологии.
Легализация разума в рамках господствующей идеологии, гуманизация теологии и эмансипация инди
вида от связанной с традициями общности явились подлинным прогрессом, отразившим в идеологической сфере экономический и социальный подъем Западной Европы, сопровождавшийся ростом нового, бюргерского элемента.
С ростом влияния городского общества на образование в первой половине XII в. в противовес философской усиливается практическая сторона обучения. Эта тенденция нашла свое отражение в рассматриваемых Э. Вернером учениях философских школ XII в.— Викторпп-ской (Гуго, Ришар) и Шартрской, а также философов Гийома Коптского и Аделяра из Бата. В результате практической ориентации обучения канопистпка отделилась от теологии, как и юриспруденция от риторики. Указанный процесс, подчеркивает автор, также был связан с развитием концепции разума и общественными потребностями. Церковь и общество нуждались в инструменте для решения новых задач, возникших в связи с рациональным рассмотрением мира бюргерством и схоластикой. Таким образом, можно говорить о течении, истоки которого обнаруживаются сначала у Ансельма, находят продолжение у Абеляра и, наконец, в Викторинской и Шартрской школах и которое с самого начала было связано с городом. Стремление свободного бюргера к деятельности требовало новой идеологии, «разумной» религии, санкционирующей деятельность homo novus в городах. Пытаясь удовлетворить это требование, бюргерская интеллигенция, представлявшая раннюю схоластп-ку, оказывала огромное влияние на духовный облик бюргерства п на господствующую идеологию XII в.
Несколько неожиданным образом рассматривается другое, так называемое моиастическое направление в теологии XII в., которое представляли Бернар Клервоский и Цистерцианский орден; они мыслили старыми феодальными категориями, признавал лишь общество, состоящее из монахов, пресвитеров, рыцарей и крестьян. Горожане и «ди
Аннотации
351
алектики» были для них чужеродными элементами, а город — серьезным экономическим копку** рентой. Характеризуя монастиче-скую теологию, Э. Вернер полемизирует с буржуазными историками, упускающими из виду социальное содержание борьбы двух направлений и сводящими ее к психологическим моментам. По его мнению, борьба монастической теологии и схоластики — это свидетельство различных форм выражения дифференциации феодального общества, в котором город является самым динамичным элементом.
В заключительной главе, посвященной характеристике латинского самосознания, Э. Вернер анализирует, в частности, интерпретацию понятий свободы и разума в ранней схоластике, указывая па то, что эти понятия являлись девизом эмансипированного бюргерства XII в. Рационализация веры сопровождалась Рационализацией городской жизни, орожаие нуждались в рациональном право, разрывавшем путы феодальной традиции, освобождавшем отдельного человека от узости предопределенных отношений господства и подчинения п создавшем
предпосылки для социального подъема путем занятия торговлей и ремеслом. Эта общественная потребность 'нашла свое отражение и обоснование в ранней схоластике, школы которой не случайно концентрировались в Северной Франции, Нормандии и Северной Италии, где в XII в. новая жпзнь пульсировала наиболее сильно.
Таким образом, заключает Э. Вернер, в целом ранняя схоластика играла прогрессивную роль, причем в истории развития процесса познания определенное место принадлежит не только ее радикальным, но и умеренным и строго ортодоксальным представителям.
Небольшая по объему монография Эрнста Вернера, отличающаяся глубоким и оригинальным анализом рассматриваемых вопросов, широким «использованием работ как буржуазных, так и марксистских историков (в том числе советских: Л. М. Баткина, Е. В. Гутновой, А. И. Данилова, Л. А. Котельниковой, II. А. Сидоровой), несомненно, привлечет внимание медиевистов.
В. В. Первухин
HISTOIRE DE LILLE, t. 1. Des origines a I’avenement de Charles Quint. Publ. de la Faculty des Lettres et des sciences humaines de Lille. Sous la dir. de L. Trenard, pref, par Debeyre et red. sous la dir. de Fourquin. Lille, 1970, p. I-IX, 1—503.
ИСТОРИЯ ЛИЛЛЯ, т. 1. От возникновения города до воцарения Карла V. Лилль, 1970.
Работа создана коллективом авторов — профессоров Лилльского университета. Главным редактором исторических разделов книги является Ги Фуркэн.
Работа основана на богатом фактическом материале. В ней в полной мере использованы данные археологии, топографии, топонимики, а также исторические хроники, мемуары и многочисленные документы, среди которых особое внимание уделяется городским счетам — главному источнику по истории средневекового
Лплля с 1300 г. В работе широко привлекаются современные исследования по отдельным вопросам истории средневекового Лилля и старые городские истории, а также материалы по истории фландрского графства, городов Фландрии и городов северного региона. Это позволяет авторам показать Лилль в тесной взаимосвязи с окружающей средой и в сравнении с другими городами Франции, что важно для выявления общих черт и специфики средневекового города.
352
Аннотации
Книга состоит из шести крупных тематических разделов. В первом из них дается характеристика географических факторов возникновения и развития города, второй представляет собой археологическое и топографическое исследование его истоков, а последующие, средневековые, разделы рисуют социально-экономическую, административную, политическую, религиозную и архитектурную историю Лилля XI—XV вв. Многочисленные фотографии, карты, планы, тщательно составленные указатели и справочно-научный аппарат значительно обогащают труд лилльских историков.
Среди многих проблем, затронутых в книге, наиболее интересными представляются проблемы генезиса средневекового города и его социальной структуры.
На возникновение города и его дальнейшую судьбу оказала большое влияние географическая среда— удобное расположение в районе плодородных земель и в центре пересечения речных и сухопутных дорог и связанная с этим компактная заселенность территории будущего города с древних времен.
По мнению Лемана, опирающегося на данные археологии, топонимики и сведения античных авторов, территория Лилля была постоянно заселена людьми с неолитического до римского периода. Континуитет поселений, однако, не дает оснований для обнаружения города и даже его зародыша в столь давние времена. Тщательные поиски не привели Лемана к подтверждению выдвинутой в XIX в. гипотезы о галло-римском происхождении Лилля. Во всяком случае автор пи в коей мере не настаивает на прямом континуитете города между римским и последующими периодами.
Если Леман рассматривает вопрос о происхождении Лилля в археологическом и топографическом плане, то Сивери, автор раздела «Экономическая и социальная история Лилля», в главе «Появление Лилля в истории» интересуется прежде всего рождением города в экономическом и административном
плане. Начало этого процесса автор относит к IX в., когда в благоприятных географических и хозяйственных условиях возникает «городской зародыш» Лилля. Таким зародышем Сивери считает местный рынок, появление которого объясняет ростом сельскохозяйственного производства и развитием обмена. Догород-ской очаг к середине XI в. превращается в город. Что позволило небольшому местному рынку стать городом? Роль церкви, значение лилльских ярмарок, влияние фландрских графов рассматриваются как второстепенные в процессе генезиса города, но необходимые для завершения этого процесса. При изучении городского населения Лилля Сивери обращает главное внимание на экономическую деятельность его различных групп и на определение их места в хозяйственной жизни города. Первостепенную роль во всех видах городской жизни Сивери отводит «деловым людям», к которым автор относит купцов и ремесленных мастеров, обладающих известным богатством для организации своего «дела» и принимающих в этом «деле» непосредственное участие. Свое богатство они черпают прежде всего в торговле, тесно связанной с местными отраслями производства и финансовыми операциями. Рантье, которых Сиверн противопоставляет «деловым людям», постепенно становятся все более многочисленными, ио дельцы сохраняют свое преобладание вплоть до конца XV в.
По своему социальному положению «деловые люди» Лилля являются в изображении Сивери привилегированной группой городской общины и соответствуют патрициату. Главным критерием для выделения городской верхушки, по мнению Сивери, является не социальное происхождение, а «критерий фортуны» — имущественное положение. Гибкость социальной структуры, сравнительная быстрота социального восхождения на основе богатства создавали благоприятные условия для вовлечения новых жизненных сил и капиталов в городское хозяй
Аннотации
353
ство и обеспечивали экономический подъем города, не прекращавшийся (как полагает Сивери, и Фуркэн его поддерживает) до конца средних веков.
Сивери утверждает, что муниципальное управление было сосредоточено в руках «деловой олигархии» и категорически отрицает демократизм политического устройства Лилля. В то же время незначительное место отводится роли знатных элементов, вовлекаемых в городскую жизнь лишь по мере их приспособления к экономической конъюнктуре.
Предостерегая против полного игнорирования политических моментов г при объяснении городской истории, Сивери сосредоточивает главное внимание на критике крайностей противоположной точки зрения и видит роль графов-сюзеренов Лилля лишь в содействии развитию города. По мнению автора, ни одна из побед города, ни одна из привилегий и свобод не досталась ему по милости графа, а, напротив, явилась результатом выступлений горожан против последнего. Фундаментальной основой социальных столкновений любого рода (граф и горожане, патрициат и средний класс, городская коммуна и духовные сеньеры) были экономические интересы участвующих в них групп населения.
Пытаясь объяснить происхождение и функции основных городских учреждений (раздел «История институтов Лилля»), Сивери и в этом разделе отстаивает тезис, что административное устройство города было предопределено растущим богатством его жителей и их давлением на < графа, вынужденного ради обеспечения социального мира изменять формы правления.
«История Лилля» стоит в одном ряду с наиболее фундаментальными исследованиями по средневековому городу, созданными во французской медиевистике за последние 20 лет. Ее авторы отказываются рассматривать город как «независимую сущность» и подчеркивают большое, а подчас и основное значение для города его взаимосвязей с деревней. Город изображается как центр сельской '’иммиграции, обеспечивающий ее работой, и рынок для сельскохозяйственных продуктов.
В «Истории Лилля» уделяется серьезное внимание социально-политическим аспектам городской истории и формам связи города со средневековым строем в целом. Однако и в данной работе средневековый город еще не предстает как необходимый составной элемент, как неотъемлемая часть всего средневекового общества.
Г. М. Тушина
В. TOPFER, Е. ENGEL. VOM STAUFISCHEN IMPERIUM ZUM HAUS-MACHTKONIGTUM. Deutsche Geschichte vom Wormser Konkordat 1122 his zur Doppelwahl von 1314. Weimar, 1976. 384 S.
Б. ТЁПФЕР, Э. ЭНГЕЛЬ. ЭВОЛЮЦИЯ КОРОЛЕВСКОЙ ВЛАСТИ В ГЕРМАНИИ. От имперской политики Штауфенов к политике территориального князя. История Германии от Вормсского конкордата 1122 г. до борьбы за корону 1314 г. Веймар, 1976.
Определяя предмет исследования, авторы настоящей книги (их перу принадлежит ряд работ по истории. средневековой Германии) исходят из двух основополагающих моментов, как социально-экономического, так и государственно-правового характера, сыгравших важную роль в развитии феодального строя Германии. К таким факторам отно
12 Среднее века, вып. 42
сится развитие городов, товарно-денежных отношений и производительности крестьянского труда, с одной стороны, рост феодальной власти князей и утверждение ее внутри замкнутых территорий, заложившее основу раздробления Германии,— с другой.
Книга рассчитана в первую очередь на историков, не являющихся
354
Аннотации
специалистами в данной проблематике, и на широкие круги читателей. Свою цель авторы видят в конкретной и зримой передаче излагаемых событий, по необходимости отказываясь от исчерпывающей полноты. Однако книга, задуманная как популярная, значительно перерастает поставленные авторами рамки, ибо в ней яркость и иллюстративность изложения сочетаются с глубиной анализа большого количества источников; привлекается обширная специальная литература, причем особое внимание уделено трудам исторц-ков-марксистов ГДР. Главы или разделы, посвященные политической истории Германии, перемежаются в книге с главами, где дается анализ экономической жизни страны и глубокая характеристика различных социальных слоев общества в рассматриваемый период. В ходе изложения выявляется основная линия развития Германии — образование княжеских территорий и перемещение центра тяжести в политике королевской власти на формирование комплекса династических земель, рост городов, увеличение производительности труда в аграрной сфере.
Авторы показывают, как борьба с папством, итальянская политика немецких королей и их притязания на императорскую корону неминуемо вели к ослаблению их власти, а неспособность опереться на поднимающиеся города (связанная с зависимостью королевской власти от военной поддержки светских и духовных феодалов) приводила к росту территориального верховенства, к раздроблению Германии на отдельные замкнутые территории и выделению группы курфюрстов. В результате в Германии устанавливается новый порядок престолонаследия — принцип наследственности вытесняется принципом выборности, а король пытается опереться на свои династические земли и выступает как один из территориальных князей.
Рассматривая условия экономического роста в XII—ХШ вв., авторы указывают, что в значительной
степени он был вызван борьбой поднимающегося бюргерства с феодалами. Если в ряде случаев города получали от короля требуемые ими привилегии, то в целом политика королевской власти по отношению к городам была непоследовательной, а короли под давлением князей часто лишали города дарованных им ранее привилегий. В книге отчетливо показано и расслоение внутри городов, борьба низших слоев против растущего влияния купцов, занимавшихся заморской торговлей и захвативших ключевые позиции в складывающемся городском самоуправлении.
Однако, несмотря на эти столкновения внутри города, население городов выступало как особое сословие феодального общества, наделенное специфическими правами городской общины.
Наряду с положением старых, преимущественно епископских городов, рассматривается и значение новых городов — основывая их, феодалы стремились повысить свои доходы и экономическое могущество.
Развитие городов и возникновение свободного городского населения имело не только далеко идущее экономическое значение, но оказало большое влияние и на социальную структуру общества. Наряду с основными классами феодального общества теперь в качестве отдельного сословия выступают горожане, придающие большую динамичность как дальнейшей классовой борьбе, так п всему социально-экономическому развитию феодальной Германии.
Поскольку сельское население устремлялось в города, надеясь обрести там свободу, феодалы вынуждены были идти на известные уступки, что в свою очередь вело к улучшению положения зависимых крестьян, втягиваемых вследствие их растущей связи с рынком в сферу товарно-денежных отношений; для городов это означало расширение сбыта ремесленных продуктов. Таким образом, развитие города и улучшение в положении зависимо
Аннотации	&6S
го сельского населения были неразрывно связаны друг с другом.
В отдельных разделах главы, посвященной развитию экономики, росту городов и изменению в положении феодально зависимых крестьян, рассматривается, с одной стороны, формирование цехов как следствие развития ремесла, усиление влияния средних городских слоев, развитие горного дела, расширение торговых связей немецких городов с другими странами, с другой —увеличение площади обрабатываемых земель, освоение нови, экспансия на Восток как средство укрепления экономической основы феодальных властителей, интенсивная хозяйственная деятельность цистерцианцев, формы крестьянской борьбы, в частности борьба крестьянской общины за право пользования альмен-дой. Столкновение интересов территориальных властителей и феодальных землевладельцев для крестьян до известной степени имело положительное значение, позволяя им использовать трения внутри господствующего класса для облегчения своего положения. Иногда сопротивление крестьян принимало форму открытой борьбы, ярким примером чего служит восстание Ште-дингских крестьян. Несмотря на то что сопротивление крестьян не могло привести к коренному изменению в соотношении двух основных классов феодального общества, процесс развития вел к тому, что крепостная зависимость постепенно сменялась более мягкой формой зависимости, имущественные права крестьян приобретали большую определенность, до некоторой степени упорядочивались и ослаблялись обременяющие их повинности. Завершением этого процесса было появление свободной наследственной аренды в некоторых областях Германии. Этому способствовали перегруппировки в господствующем классе. Не заинтересованные более в прямом вмешательстве в ведение крестьянского хозяйства, крупные землевладельцы заменяли барщину натуральными и денежными повинностями. Рост значения министериа-
лов вел к раздроблению крупных вотчин, состоявших иэ ряда вилли-каций, на мелкие рыцарские владения, часто не превышавшие 6—10 гуф.
С ростом товарно-денежных отношений задачей вотчины стало не обеспечение хозяйства сеньера всем необходимым, а поставка продуктов хозяйства, преимущественно зерна, на рынок. Новая организация вотчинного хозяйства, в рамках которого крестьянское хозяйство все более превращалось в производственную единицу, тем самым полностью соответствовала общей структуре экономики данного периода. Прямым следствием большей самостоятельности крестьянского хозяйства был рост экономической дифференциации крестьянства, хотя правовой статус его в ходе распада виллика-цирнной системы становился более однородным; в деревне зажиточным крестьянам, владевшим большими наделами, противостояли мелкие хозяева, располагавшие несколькими парцеллами, небольшими долями гуфы. Общие хозяйственные распорядки, связанные с трехпольем, способствовали созданию в отдельных областях, особенно на колонизованных землях, деревенского сообщества. Это деревенское сообщество укреплялось благодаря тому, что с XII—ХШ вв. все большее число отдельных деревень обретало низшую юрисдикцию, становилось судебными округами. Деревня стала как бы мельчайшей политической единицей государственной судебной организации, сложившейся в значительной степени под влиянием городской общины. Период XII— XV вв. был кульминацией в развитии общинной жизни деревенского сообщества.
В главе о земском мире прослеживается процесс концентрации феодальной власти, протекавший в силу специфики условий Германии не в рамках государства в целом, а в региональном масштабе. Под углом зрения создания крупных замкнутых территорий как королевской властью, так и феодальными властителями, обладавшими об
12*
зы
Аннотации
ширными земельными владениями и судебными правами, рассматривается ц вся история Германии второй половины XII в.— характер многократно устанавливаемого земского мира, феодальные войны и борьба крупных феодалов с королевской властью, в частности политика Фридриха I по отношению к феодалам, его столкновение с Генрихом Львом внутри страны, с итальянскими городами и папством в сфере внешней политики, экспансия на Восток и ее значение для положения немецких крестьян и коренного славянского населения захваченной территории, а также экономики страны в целом.
В ходе суда над Генрихом Львом из общей массы светских и духовных князей выделилось сословие имперских князей (principes imperii). Наряду с этой верхушкой конституировались в качестве низшей знати министериалы, составлявшие вместе с имперскими князьями единый класс феодальной знати, противостоявший крестьянству.
В период правления Фридриха II, во время его борьбы с сыном Генрихом VII, королем Германии, мощь немецких князей усиливается. Проводя в Сицилии строжайшую централизацию, Фридрих II в Германии всячески противодействовал стремлению Генриха VII опереться на бюргерство и королевский мини-стериалитет. Данные им привилегии немецким князьям — яркое свидетельство их возросшей мощи к середине XIII в.
Характеризуя восточную экспансию, авторы подчеркивают ее большое значение в социально-экономическом, этническом и политическом отношении. Второй этап этой экспансии (первая половина XII — конец XIII в.) авторы сравнивают с экспансионистскими движениями в других странах (Реконкиста в Испании, участие значительного числа французских рыцарей и крестьян в крестовых походах); при этом отмечается, что немецкая экспансия на Восток была особенно агрессивной и интенсивной.
Падение империи Штауфенов, в
котором авторы видят начало перехода к новому периоду —XIV— XV вв., характеризуется как время растущей мощи территориальных княжеств. Внутри этих замкнутых региональных владений растет число городов и складывается новая форма управления, основанная не на ленных отношениях, а на служебных функциях должностных лиц. Трудность заключалась в том, чтобы приспособить прежнюю структуру господства и систему управления к развивающемуся денежному хозяйству.
С середины XIII в. идет завершившийся к середине XIV в. процесс захвата городами, в первую очередь городским патрициатом, прав феодалов, продолжается борьба городских общпн с феодальным сеньором за политические права и свободы.
В главах, посвященных правлению габсбургской и люксембургской династий, характеризуются новые тенденции в политике королевской власти, выразившиеся в стремлении создать замкнутый комплекс династических земель. По мере того как попытки вернуть в качестве опоры королевской власти прежние имперские земли терпели неудачу, основой королевского могущества все больше становились родовые владения. Расширение домениальных владений господствующей династии служило средством утверждения позиции центральной власти. Однако подобная политика могла быть действенной только при наличии наследственного принципа. Между тем из страха перед чрезмерным усилением какой-либо одной династии курфюрсты избирали после смерти короля не его сына, а представителя другой династии. Рост мощи курфюрстов показан на примере их открытого столкновения с королевской властью в лице Адольфа Нассауского, завершившегося eto поражением и низложением. Иной характер носил конфликт с Альбрехтом Габсбургом, сумевшим опереться в своей борьбе против курфюрстов на города. Это время было вершиной могущества габсбургского дома, земли этой династии вме
Аннотации
357
сте с имперскими владениями составляли большой замкнутый комплекс. Политика короля в качестве территориального князя оправдала себя как действенное средство усиления его мощи.
Однако в течение второй половины XIII и начала XIV в. выборный принцип престолонаследия, одержав полную победу, способствовал политическому раздроблению Германии.
Борьба между королевской властью и князьями разыгрывалась па
фоне экономического подъема, роста социального и политического значения населения городов. В течение двух последующих столетий выступили существенные отрицательные последствия той неспособности решить стоявшие перед ним политические задачи, которую проявил господствующий класс феодальной Германии.
Л. Т. Миль ска я
ХРОНИКА
СЕМИНАР ПО ИСТОРИЧЕСКОЙ ДЕМОГРАФИИ
В 1974 г. в Таллине было созвано первое всесоюзное совещание специалистов по исторической демографии СССР. Когда его материалы в впде сборника статей «Проблемы исторической демографии СССР» (издан Научным советом по исторической географии и картографии АН СССР и Институтом истории АН Эстонской ССР) вышли в свет, в Риге в апреле 1977 г. состоялось второе совещание. Эти совещания были названы семинарами.
В центре внимания семинара оказался ряд важных проблем: формирование и движение населения; источниковедение и методика исследований по исторической демографии; возрастная структура населения и трудовые ресурсы; этническая и социальная структура населения. В целом же тематика семинара была посвящена только истории СССР. Докладов по исторической демографии зарубежных стран представлено не было, что придало работе достаточно односторонний характер. Работа семинара проходила в трех секциях — периода социализма, капитализма и феодализма. Выступления в последней секции могут быть интересны читателям сборника «Средние века».
Доклады, представленные на семинар (не только на секцию феодализма), обладали некоторой особенностью: известная часть пишущих на темы исторической демографии только осваивала новую для них проблематику и методику исследований. Многие из авторов являются «чистыми» историками, которые привыкли годами работать иным, недемографическим методом при истолковании источников. Доклады, представленные ими, и по названию, и по содер
жанию не всегда органически вписывались в проблематику, принятую в исторической демографии (см., например, «Классовый состав населения Грузии к концу XIX в.» или «Численность и профессиональный состав рабочих водного транспорта России во второй половине XVIII в. (по бассейнам Волги и рек Северо-Запада)»). Появление таких работ на историко-демографических симпозиумах свидетельствует о желании специалистов по экономической, социальной и политической истории работать в новой для них сфере.
Поэтому значительнее выглядят успехи тех исследователей, которые принялись за изучение демографических тем достаточно давно и могли доложить о конкретных результатах своей работы. Такой более высокий уровень историко-демографических исследований продемонстрировали в Риге ученые из прибалтийских республик, особенно на материале послевоенных лет (50—70-е годы). У медиевистов содержательный и яркий доклад был представлен таллинским историком X. Э. Палли. Он уже несколько лет плодотворно работает в эстонских архивах, его перу принадлежит интересная работа о движении эстонского населения в XIII—XVIII вв.1 Важно отметить,
1	Палли X. О развитии народонаселения Эстонии в сравнительно-историческом плане (XIII—XVIII вв.).— Известия Академии наук Эстонской ССР, т. 23. Общественные науки, 1974, № 4, с. 356—373; ср. также: Палли X. Применение новых методов в исторической демографии. Историко-демографические показатели зарубежных стран XVI—XIX вв. Таллин, 1977.
Хроника
359
что X. Палли предлагает новые методы обработки источников и новые направления в историко-демографическом анализе — восстановление истории семей (ВИС), систему идентификации семей (СИС), составление метрических списков (МС). Данные его доклада и материалы его статьи, опубликованные в упомянутом сборнике «Проблемы исторической демографии СССР», представляют несомненный интерес для широких кругов историков.
Часть докладов была посвящена вопросам миграций. Я. Р. Дашкевич сообщил о результатах историко-демографического изучения армянской иммиграции на Украине в XI—XVIII вв. Докладчик полагает, что численность иммигрантов была преувеличена — она совершалась в лучшем случае десятками семей, а цифры в несколько десятков тысяч (так определяли число армян, проживавших на Украине в средние века) следует, по его убеждению, считать беспочвенной гиперболизацией. А. С. Коци-евский посвятил свое выступление росту населения городов Южной Украины и Бессарабии за счет переселения старообрядцев и сектантов, считая, что по мере усиления религиозных гонений они во второй половине XVIII и начале XIX в. все больше продвигаются на юг. В своем докладе о заселении и хозяйственном освоении территории Молдавии в XIV—XV вв. П. Ф. Параска привел данные об интенсивном росте населения Молдавии, которое за эти столетия приблизительно удвоилось. В условиях демографических бедствий, охвативших Европу в эти годы, этот процесс мог происходить только за счет миграций извне. А. Д. Колесников в докладе о формировании русского населения Сибири остановился на особенностях, которые отличали заселение и освоение Сибири от колонизаторской деятельности западноевропейских государств в заморских странах. Докладчик отметил довольно высокий естественный прирост русского населения Сибири: в середине XVIII в. он равнялся приблизительно 1,6%, в начале XIX в.— 1,77%.
На семинаре было уделено внимание и проблемам демографического развития феодальной деревни — составу крестьянского домохозяйства» приросту населения деревни и пр. Так, В. М. Воробьев выступил с сообщением о людности и составе крестьянского двора в Северо-Западной России в XVII в. по данным переписных книг Шелонской пятины. Он считает, что крестьянский двор в 40-х годах XVII в. чаще всего насчитывал 3 человека, в 70-х же годах эта цифра возросла до 4,3 человек, а в доминирующей группе дворов (75%) жило 2—5 человек. В своем докладе, написанном совместно с А. Я. Дегтяревым, В. М. Воробьев высказал мысль, что хозяйственный кризис 70—80 годов XVI в. привел к резкому падению населения на Северо-Западе России, в частности площадь, приходящаяся на одно поселение, увеличилась в И раз. Д. Э. Лиепинь остановилась на числе трудоспособных крестьян в латышской части Лпфляндской губернии в первой половине XVIII в. Она отметила, что в связи с тяжелыми условиями труда возрастало число нетрудоспособных (старых и больных) мужчин и женщин (с 1725 по 1744 г. на 51%), но в то же время число трудоспособных оставалось достаточно высоким.
Ряд докладчиков обратились к вопросам урбанизации. М. А. Сва-ране предприняла попытку проверить справедливость распространенного представления, будто в прошлом многодетные семьи преобладали над небольшими, и пришла к выводу, что в Риге в конце XVIII — первой половине XIX в. многодетные семьи не доминировали. Они существовали главным образом в буржуазных слоях города. В интересном докладе Р. К. Брамбе остановилась на динамике численности населения в малых городах латышской части Лпфляндской губернии в конце XVIII—начале XIX в., заключив, что уровень урбанизации в этих местах был очень низким, удельный вес городского населения колебался от 1,7 до 2,9%. В докладе были приведены примеры существования го
360
Хроника
родов аграрного типа, большая часть жителей которых жила за счет сельскохозяйственных занятий и которые тем не менее не утрачивали своего городского статуса. В докладе, прочитанном на пленарном заседании, Я. Е. Водарский и В. М. Ка-бузан коснулись вопросов методики изучения численности и состава горожан. Они предложили, в частности, критерий — считать горожанами всех проживающих в городе вне зависимости от того, постоянно они там жили или нет, имели сословные права купцов и мещан или нет и т. д.
Ряд докладов на пленарных заседаниях был посвящен закономерностям развития общества в докапиталистическую эпоху. Так, В. Б. Вилинбахов в своем докладе «Социальные структуры, возраст и история» остановился на взаимоотношении демографического возраста и жесткости социальных систем. Он высказал мысль о том, что существует следующая закономерность — архаическое общество, обладая психической подвижностью, вызванной демографической молодостью его членов, противопоставляет этому жесткость своей структуры; общество новейшего времени, наоборот, отличается сравнительным консерватизмом психики, связанным с резким возрастанием демографического возраста, и имеет весьма подвижную структуру своих социальных систем. Демографический возраст и жесткость социальной системы находятся в прямой зависимости.
Широкое обсуждение вызвали проблема относительной автономности, самостоятельности демографических процессов по отношению к социально-экономическим, поднятая в докладе В. И. Козлова «К вопросу о роли демографических факторов в истории», и проблемы современ
ной демографии, поставленные в докладе С. И. Брука «Демографические «взрывы» и история».
Автор этих строк поднял вопрос, почему на семинар не были приглашены специалисты по зарубежной исторической демографии. Их отсутствие было тем более необъяснимым, что незадолго до начала семинара появились работы, свидетельствующие об интересе советских историков к зарубежной демографии,— книга В. В. Самаркина об исторической географии средневековой Европы и его же обзор новейших работ в области исторической дсхмографии на Западе2. Между тем есть явная тенденция к замыканию круга людей, занимающихся этими вопросами. В этом можно убедиться, просмотрев список авторов на таллинском (1974) и рижском (1977) семинарах. Поэтому X. Э. Палли имел все основания выразить опасения по поводу того, что на следующем семинаре может не хватить докладов (если будет сужена тематика) и это отразится на уровне работы. Пойдут ли организаторы такого рода конференций на расширение круга участников — покажет будущее.
Следующий семинар решено созвать в Омске в 1979 г.: предполагаемая тематика — историография и источниковедение исторической демографии; миграции населения; историко-этнографические аспекты колонизации Восточной Сибири.
М. М. Фрейденберг
2	Самар кин В. В. Историческая география Западной Европы в средние века. М., 1976; Он же. Историческая демография западноевропейского средневековья.— ВИ, 1976, № 2
Хроника
361
СИМПОЗИУМ ПО ПРОБЛЕМАМ ИСТОРИИ И ИСТОРИОГРАФИИ СРЕДНЕВЕКОВОГО ГОРОДА
С 11 по 14 сентября 1977 г. в Саратове проходил научный симпозиум по проблемам истории и историографии средневекового города, организованный кафедрой истории средних веков С ГУ, Головным советом по истории при Минвузе РСФСР и его секцией истории средних веков (первый симпозиум, посвященный городам античности и раннего средневековья, состоялся в Ленинграде в 1974 г.). В саратовском симпозиуме приняли участие более 40 преподавателей, аспирантов, научных работников из Алма-Аты, Калуги, Калинина, Ленинграда, Москвы, Одессы, Омска, Риги, Саратова, Свердловска и других городов. Симпозиум открыл декан исторического факультета СГУ Г. А. Герасименко. Вступительное слово произнес С. М. Стам, отметивший большой интерес советских медиевистов к проблемам города и важность постановки и решения многих еще спорных вопросов городской истории средневековья. На симпозиуме были обсуждены 9 докладов и 24 сообщения по истории городов различных регионов, что дало возможность осветить общие закономерности и особенности развития городов разных типов в различных странах.
Докладчики затронули широкий круг проблем городского развития. А. А. Сванидзе посвятила свой доклад выяснению социальной структуры шведского города XIV—XV вв. Она отметила ряд критериев для определения имущественного, правового и социального положения горожан, существовавших в шведском городе, и проследила, как на основании различных сочетаний этих критериев можно классифицировать состав городского населения. А. А. Сванидзе рассмотрела проблему соотношения понятий «бюргерство» и «горожане» на материале шведских городов, отмечая, что до XV в. грань между этими понятиями не гбыла жесткой, тогда как с XV в.,
с усилением расслоения в городе и деревне, картина резко меняется. Она поставила вопрос о необходимости более точно определить место горожан в системе феодальных общественных отношений и предложила обсудить возможность квалифицировать их как особый класс феодального общества.
Ю. К. Некрасов посвятил свое сообщение проблеме социальной дифференциации цеховых ремесленников и зарождения капитализма. Он показал, что ускорению этой дифференциации в XIV—XV вв. содействовало проникновение в сферу производства купцов и скупщиков-раздатчиков, в результате чего независимые мастера лишались собственности на условия производства. А. Д. Ролова сосредоточила свое внимание на изменениях в социальной структуре Флоренции XVI в., особенно подчеркнув тенденцию к расширению земельной собствен* ности горожан с применением на этих землях по преимуществу испольщины феодального типа. Хотя верхушка горожан традиционно продолжала заниматься торговлей и предпринимательством, к концу XVI в. в этой среде побеждает тенденция «одворяниванпя». Таким образом, социальная структура и динамика населения Флоренции XVI в. отражают характер этого столетия как переломного периода, за которым следует упадок Италии XVII в. Проблема землевладения горожан в чешских королевских городах XV в. была темой доклада А. И. Озо-лина, пришедшего к следующим выводам: в сфере землевладения в это время помимо патрициата уже представлены и средние слои горожан, что сближает и тех и других с дворянством; патриции и бюргеры обычно оставляют неизменным статус крестьян, во владении которых находятся эти земли; город проникает в сферу феодальной собственности, но еще не изменяет ее при
362
Хроника
роды; в результате этих процессов усиливаются связи города и деревни и определяются позиции всех слоев населения города.
М. М. Яброва исследовала коммерческий кредит в Англии XIV— XV вв. Она отметила, что этот вид кредита занимал в торговле ведущее место и в XV в. стал дополнительным стимулом для развития товарно-денежных отношений. Сообщения по социально-экономической проблематике сделали также Н. Г. Но-даляк («Эволюция ремесла в ганзейском городе Ростоке во второй половине XV — первой половине XVI в.») и С. А. Чурсина («Генуэзская торговля сукном в XII — начале XIV в.»).
Я. Д. Серовайскнй («Начало городского развития в X!—XII вв. и эволюция феодальной собственности (по материалам Франции)»), говоря о влиянии города на феодальную собственность, пришел к выводу, что последствия, связанные с городским развитием, в частности видоизменения отношения общества к природе, рост потребностей господствующего класса, возникновение новых видов присвоения (например, регалий) и вытекающее отсюда перераспределение ренты, вели к расширению сферы феодальной собственности и ее поглощающей способности, а следовательно, к росту классовых противоречий и к государственной централизации.
В. Е. Майер поставил вопрос об общинных институтах в городе. Он подчеркнул различие между сельской и городской общиной. Исследуя немецкий город, В. Е. Майер выявил факты новообразования городских общпн в XII—XIV вв. и отметил сложность отношений на марковых территориях города и деревень округи.
Общей проблеме взаимоотношения городов и феодального общества в целом был посвящен доклад Ю. Л. Бессмертного «Расцвет феодализма и город». Отметив, что в советской медиевистике последних лет наметилась тенденция выделять внутри периода развитого феодализма особую стадию «рас
цвета феодализма», докладчик поставил вопрос о необходимости уточнения признаков этой стадии и, в частности, роли города в ее достижении. В качестве рабочей гипотезы Ю. Л. Бессмертный выдвинул положение, что «расцвет феодализма»-есть высший этап развития феодального общества по восходящей линии, когда на основе взаимодействия всех сфер общественной жизни с интенсивно развивающимся городом завершается реализация всех социальных потенций данной формации. Применяя эту концепцию к истории Франции, докладчик выделил характерные признаки «расцвета феодализма» в стране и наметил его хронологические рамки во Франции (XIII в.).
Проблема типологии средневекового города рассматривалась в докладе Г. Л. Курбатова «Типология развития византийского города». Докладчик охарактеризовал и мельчайшие городские центры и Константинополь под углом зрения соотношения позднеантпчных и византийских институтов. Вопрос о позднеантичных традициях привлек внимание и Г. Е. Лебедевой, решавшей его па материале по городскому самоуправлению в Византии. В. А. Сметанин остановился на спорной проблеме существования мануфактуры в Византии, обнаружив ее в XIII в. В. Н. Завражип на основании анализа источников оспаривал это утверждение.
Вопрос о преемственности античных традиций в развитии средневековых городов затронула М. Е. Карпачева, исследовавшая борьбу горожан против сеньеров в малых городах Каркассэ. М. А. Молдавская, Т. С. Никулина, О. В. Трофимова привлекли внимание слушателей к народным городским движениям. М. А. Молдавская, отвергая довольно распространенное мнение, что первая половина XVI в. для Франции была временем процветания, отметила непрерывную цепь волнений городских низов и крестьянства в Провансе, связанных с еретическими движениями и обусловленных общими закономерности-
Хроника
.363
ми развития абсолютизма. Участию городских низов в гугенотских войнах было посвящено сообщение О. В. Трофимовой. Мало исследованное в советской историографии движение Вулленвевера в Любеке послужило темой сообщения Т. С. Никулиной. Некоторые вопросы средневековых ересей получили освещение в сообщениях В. Л. Керова («Арнольд из Виллановы») и И. В. Семенова («К. Маркс и Ф. Энгельс о городских ересях»).
Несколько выступлений было посвящено вопросам культуры. А. Н. Немилое рассмотрел проблемы отношения культуры Возрождения к предшествующей городской культуре. Он проследил основные этапы и особенности становления культуры Возрождения в различных по типу городах Германии, подчеркнув, что на культуру Ренессанса влиял город как единое целое во всех своих проявлениях. Сообщение Н. А. Богодаровой было посвящено городским мотивам в английской политической поэзии XIV—XV вв. и отражению в ней своеобразия мировосприятия горожан. Н. И. Девятай-кнна обратилась к пониманию Франческо Петраркой категорий труда и богатства.
В значительном числе сообщений рассматривались вопросы историографии: взгляды французских историков на проблемы города (Г. М. Тушина и И. В. Завьялова); вопросы возникновения и развития польских и чешских городов (Т. П. Брянцева, В. С. Савчук, А. В. Батурин); особенности развития провинциальных городов Англии XVII в. (В. А. Евсеев); взаимоотношения бюргерства и крестьянства в ходе антифеодальной борьбы XVI— XVII вв. (Н. Г. Шишкина); отдель
ные вопросы социальной психологии (И. А. Краснова).
Сообщение по демографии далматинского города представила И. Г. Воробьева, взгляды Гвиччардини на политическую структуру Флоренции рассмотрел В. А. Постников.
По докладам развернулась оживленная дискуссия. Наибольшее внимание привлекла проблема социального определения бюргерства. В этой связи был поставлен вопрос о понятии «класс» при феодализме, а также о характере городского простого товарного производства и городской собственности. Подчеркивалась проблематичность определения горожан как класса ввиду того, что прослеживается длительная связь горожан с крестьянством и двойственная роль горожан в системен феодальной эксплуатации. Дискутировалось положение о феодальной природе города в целом п его роли в развитии феодального общества.
В заключительных выступлениях было отмечено, что симпозиум прошел успешно и продемонстрировал появление новых направлений в советской урбанистике, которые ждут дальнейшей разработки. Подводя итоги, председатель секции средних веков Г. Л. Курбатов и ученый секретарь Головного совета по истории В. А. Петрова отметили, что симпозиум, как и вся работа Головного совета, содействовал повышению квалификации молодых научных кадров, в том числе и из новых университетских центров.
Тезисы докладов и сообщений будут опубликованы в очередном выпуске сборника СГУ «Средневековый город».
О. Я. Вар ьяш
VI КОНГРЕСС МЕЖДУНАРОДНОЙ АССОЦИАЦИИ ИСПАНИСТОВ
Международная ассоциация испанистов, учрежденная в 1960 г., объединяет специалистов по истории, культуре, филологии «испаноязычной цивилизации», т. е. наро
дов Испании и стран Латинской Америки.
Согласно своему уставу, ассоциация основана на индивидуальном членстве. Однако это никак не
364
Хроника
мешает тому, что в ее деятельности активно участвуют Европейская ассоциация испанистов, Общество французских испанистов, национальные ассоциации испанистов Англии и Ирландии, Италии, Канады (последняя создана в 1964 г. и насчитывает в настоящее время более 200 человек). Финансовую основу Международной ассоциации испанистов составляют взносы (квота) ее членов. В промежутках между конгрессами, которые ассоциация проводит каждые три года, руководящая и координирующая роль в ней принадлежит так называемой директивной хунте (Junta directive). В 1974—1977 гг. в ее состав входили 20 представителей Испании, Франции, США, Италии, Англии, ФРГ, Мексики, Аргентины, Венесуэлы и Румынии, в их числе — президент проф. Рафаэль Лапеза (Мадридский университет). Официальный язык ассоциации и ее конгрессов — испанский. Материалы каждого конгресса публикует оргкомитет той страны, на территории которой он проводится.
С 22 по 26 августа 1977 г. в г. Торонто (Канада) проходил очередной VI конгресс Международной ассоциации испанистов. В нем приняли участие около 500 специалистов из 25 стран мира. Самое большое число представителей было из США, Канады, Испании, ФРГ, Англии и Ирландии, Франции, Италии, а также из стран Латинской Америки — Мексики, Аргентины, Перу, Тринидада, Сальвадора, Пуэрто-Рико, Венесуэлы, Ямайки. На конгресс прибыли также ученые из Бельгии, Голландии, Австралии, Швейцарии, Израиля, Японии. Из стран социализма помимо двух представителей Академии наук СССР на конгрессе присутствовали два ученых из ГДР и один из Венгрии.
Предыдущие конгрессы были в Испании (Саламанка), Англии (Оксфорд), Мексике (Мехико), Голландии, Франции (Бордо). Торонто был избран в качестве места проведения VI конгресса потому, что факультет испанских исследований Торонтского университета по праву считается старейшим центром испанистики Кана
ды. Президентом оргкомитета и VI конгресса был декан факультета испанских исследований проф. Дж. Стагг.
Работа VI конгресса испанистов проходила на пленарных заседаниях и в десяти секциях: история; лингвистика; теория литературы; средневековая литература; секция «золотой вок» (общие идеи XVI в., новеллистика, Дон Кихот, театр, поэзия) ; литература XVIII в.; литература XIX в.; XX век (поэзия и театр Пиренейского полуострова, новелла и эссе); латиноамериканская новелла; латиноамериканская поэзия и театр.
Доклад, сделанный на открытии конгресса профессором Университета Св. Барбары (США, Калифорния) Хорхе де Сена, по замыслу автора, должен был определить вклад, внесенный в мировую историю и культуру испанской цивилизацией. Но наряду с таким «глобальным» подходом на других пленарных и секционных заседаниях ставились и обсуждались довольно узкие вопросы, которые не могли служить основой для дискуссии, что, кстати, вызвало справедливую критику со стороны некоторых ученых Европы и Латинской Америки.
В секции истории рассматривалось 20 докладов, относящихся исключительно к эпохе средних веков и сконцентрированных на двух больших традиционных для испанской и европейской медиевистики темах — история церкви и история идей. Большое внимание уделялось проблеме взаимодействия и взаимозависимости истории и литературы, выявлению значения литературных произведений для собственно исторических исследований (эти аспекты проблемы обсуждались но только на исторической, но и на секциях средневековой литературы).
Социально-экономической истории был посвящен лишь один доклад молодого американского исследователя Дж. Ф. Стефенса (США) «Консолидация географической и социо-экономической структуры Реконкисты в Кастилии переходной эпохи (1110—1140)».
Хроника
MS
Следует отметить доклад Жиля Вебстера (Канада) «Церковь в Испании в средние века», в котором автор показал деятельность монастырей и монашества в политической и религиозной жизни страны XIII в. и их роль в международных отношениях. В сообщении Кармело Саэнс де Санта Мария Ортис де Уриарте (Испания) на основе хроники Альфонса XI показано сочетание религиозной и военной активности одного из рыцарских орденов — ордена Ленты (de la Banda).
Дерек Уильям Ломекс (Англия) в своем докладе «Церковь и литература 1290—1350 гг.» привлек внимание к второстепенным авторам (авторам «второй волны»), исследование творчества которых поможет выявить уровень культуры того времени.
Содержательны были сообщение об отношениях между маврами и христианами в эпоху Альмансора, сделанное Луи Шалоном (Бельгия), ряд сообщений о влиянии ренессансного мировоззрения и итальянского гуманизма на Испанию, о гуманизме ц схоластике в XVI в. (К. Когут, ФРГ; Жозеф Перес, Франция), об аллегории и исторических параллелях в испанской литературе «золотого
века» (сообщения Дж. Вейнера, США; Л. Фозерджил-Пейн, Канада) и др.
Впервые за все время существования ассоциации в ее работе приняли участие советские историки. Поэтому, используя предоставленную им руководством VI конгресса возможность выступить в первой секции, они избрали для сообщений следующие темы: доктор исторических наук С. П. Пожарская — «Изучение новой и новейшей истории Испании в СССР», И. С. Пичугина — «Средневековая Испания в русской и советской историографии».
Кроме того, чтобы удовлетворить интерес, проявленный многими участп никами конгресса, в доклад С. П. Пожарской был включен раздел об основных научных и научно-педагоги-чеышх центрах СССР, где ведутся исследования по испанской истории, литературе, лингвистике.
Все это позволило ознакомить аудиторию как с традициями изучения истории Испании в нашей стране в прошлом, так и с основными достижениями советской марксистской исторической науки об Испании в настоящее время.
И. С. Пичугина
РАБОТА КАФЕДРЫ ИСТОРИИ СРЕДНИХ ВЕКОВ ИСТОРИЧЕСКОГО ФАКУЛЬТЕТА МГУ В 1974-1977 ГГ.
В 1974—1977 гг. сотрудниками кафедры истории средних веков исторического факультета МГУ проделана большая научная и учебная работа. В научных исследованиях рассматривались основные проблемы социально-экономической и политической истории стран Западной Европы и Византии, изучались вопросы средневековой культуры и идеологии. По-прежнему серьезное внимание уделялось историографическим исследованиям и разработке ряда вспомогательных исторических дисциплин.
Результатом проделанной работы явилась, в частности, публикация монографических исследований и учебных пособий. За эти годы в издатель
стве МГУ вышли из печати исследования профессора Ю. М. Сапрыкина «Политическое учение Гаррингтона. Из истории идейно-политической борьбы в годы Английской буржуазной революции XVII в.» (1975), профессора А. Р. Корсунского «История Испании IX—XIII вв. Социально-экономические отношения и политический строй Астуро-Леонского и Леоно-Кастильского королевства» (1976), доцента Н. А. Хачатурян «Возникновение Генеральных штатов во Франции» (1976), старшего преподавателя С. Л. Плешковой «История купеческого капитала во Франции XV века (Жак Кёр и его деятельность)» (1977), доцента Л. М. Брагиной «Итальянский гума
366
Хроника
низм. Этические учения XIV— XV вв.» (1977). Подготовлена к печати и сдана в издательство работа старшего преподавателя С. ГГ. Карпова «Трапезундская империя и страны Западной Европы в XIII— XV вв.».
Ряд заседании кафедры был посвящен обсуждению научных докладов. Проблемы гуманистической идеологии и методологические аспекты разработки идейного наследия средневековья рассматривались в ходе утверждения плана докторской диссертации Л. М. Брагиной «Социально-этические взгляды итальянских гуманистов второй половины XV в.» (1974), при обсуждении докладов Ю. М. Сапрыкина «Гуманистические взгляды Чосера» (1974) и «Методологические проблемы изучения истории Возрождения» (1976), а также докладов и диссертации аспирантки И. Я. Эльфонд, посвященных анализу социально-политических и этических взглядов Леонардо Бруни Аре-тино (1975, 1976).
Вопросы формирования основных классов феодального общества и развития феодальных отношений в Испании разрабатывали аспиранты О. И. Варьяш (доклад «О наличии свободного крестьянства в Старой Кастилии в X — XI вв.», 1974) и С. Т. Минаков («Образование крупного монастырского землевладения в Леоне в X—XIII вв.», 1975; «Зависимое крестьянство во владениях Саагунского монастыря в X—XIII вв.», 1976).
В научных докладах аспирантов, посвященных истории Англии, рассматривались проблемы феодального землевладения и земплепользования (доклад и диссертация Ю. Я. Серо-вайской «Заповедный королевский лес и его роль в английском феодальном обществе в XI—XIII вв.», 1976); социальной структуры и внутрифео-дальных отношений в период развитого феодализма (обсуждение диссертации Ю. И. Писарева (МГПИ им. В. И. Ленина) «Класс феодалов и сословная монархия в Англии XIV».», 1975); разложения феодальных форм организации производства (доклад П. Г. Щербаня «К вопросу о разложении цехового ремесла в Ан
глии во второй половине XVI в.», 1976); формирования и развития буржуазных идейно-политических течений (обсуждение доклада и диссер-тации А. В. Исаенко «Пуританское движение в Англии в XVI — начале XVII в.», 1975) *; начала торговой и колониальной экспансии (обсуждение доклада и диссертации Г. И. Цыпу ри пой «Торговля Англии со странами Африки и Левантом во второй половине XVI в.», 1974).
Основные аспекты социальной борьбы во Франции находились в центре внимания участников обсуждения исследования доцента В. Л. Корова (УДН им. П. Лумумбы) «Ан-тикатолическая борьба во Франции на рубеже XIII —XIV вв.» (1975).
Освещение современниками событий Крестьянской войны в Германии и проблема социальных отношений в немецком городе нашли отражение в докладах доцента Вологодского ГПИ, докторанта кафедры Ю. К. Некрасова «Городская хрони-стика XVI века о причинах и характере Крестьянской войны в Германии» и «Городская знать Аугсбурга в XIV — XV вв.» (1976).
На заседаниях кафедры в 1974 и 1976 гг. рассматривались некоторые вопросы истории Византии в связи с обсуждением диссертации С. П. Карпова «Трапезундская империя и государства Европы в XIII — XV вв.» и утверждением программы подготовленных им же просеминарских занятий. Профессор Г. Л. Курбатов (ЛГУ) выступил в 1974 г. с докладом «Еще раз о византийских димах л новой теории А. Кэмирона». А. Е. Москаленко (кафедра истории южных и западных славян исторического факультета МГУ) в 1975 г. осветил в своем докладе творческий путь видного советского медиевиста Н. П. Грацианского. Проблемы историографии поднимались в ходе обсуждения работ аспирантов: докладов С. С. Парсамова «Лютер и немецкая Реформация в освещении Г. Риттера» (1974); «Макьявелли в оценке Г. Рит-
1	Данные о защищенных и утвержденных диссертациях см. в настоящем сборнике, с. 369—380.
Хроника
367
тера и Ф. Мейнеке» (1975) и его диссертации «Герхард Риттер и проблемы истории позднего средневековья» (1976); докладов К. С. Бима-химова «Королевская власть у древних германцев в освещении современной историографии ФРГ» (1974); Н. Г. Шишкиной «Вопросы анабаптистского движения в Германии в современной историографии ГДР» (1975).
Ряд заседаний кафедры был посвящен вопросам внешнего рецензирования. В частности, были обсуждены и рекомендованы к печати учебные пособия: М. А. Заборова (ИМРД) «История крестовых походов в документах и материалах», И. И. Басовской (МГИАИ) «Период раннего феодализма в странах Западной Европы (V—XI вв.)», А. Е. Москаленко «Возникновение и развитие феодальных отношений у южных славян. Вып. 1. Сербы и хорваты».
Научные сотрудники кафедры приняли активное участие в организации и проведении конференций по проблемам медиевистики. Следует упомянуть выступления А. И. Данилова и Ю. М. Сапрыкина при обсуждении I тома «Истории западноевропейского крестьянства» (ИВИ, 1974); доклад Н. А. Хачатурян «К вопросу о природе французской сословной монархии» на II сессии научных чтений памяти Е. А. Косминского (ИВИ, 1976); доклад Л. М. Брагиной «Итальянский гуманизм. Этапы развития» на Всесоюзной научной конференции по проблемам периодизации Возрождения (1976); выступление С. П. Карпова на X Всесоюзной конференции византинистов (1975) с докладом «Итальянская политика на Понте и Трапезундская империя».
Вопросы применения математических методов в исследованиях по истории средневековья рассматривались в докладе Л. М. Брагиной, прочитанном в лаборатории по применению математических методов и ЭВМ в исторических исследованиях при Институте истории СССР АН СССР (1975), а также в статьях А. Р. Корсунского и Л. М. Брагинойг.
2	См.: Математические методы в ис-
В апреле 1974 г. и в 1976 г. на кафедре истории средних веков исторического факультета МГУ были проведены расширенные заседания, посвященные памяти академика С. Д. Сказкина, в течение многих лет возглавлявшего коллектив кафедры.
В этих заседаниях, организованных совместно с секторами истории средних веков и византиноведения ИВИ, приняло участие большое число специалистов-историков, представлявших ведущие научно-исследовательские и учебные организации. На первой сессии с докладами и сообщениями о научном творчестве С. Д. Сказкина и его деятельности как ученого и педагога выступили А. И. Данилов, Е. В. Гутнова, 3. В. Удальцова, В. В. Самаркин и И. Н. Осиновский. В ходе второй сессии были прочитаны доклады* Е. В. Гутновой3, А. Н. Чисто-звонова, В. М. Далина, 3. В. Удальцовой и Л. М. Брагиной. Е. В. Гутнова, Н. А. Хачатурян, В. В. Самаркин, а также В. Л. Романова и И. Н. Осиновский (ИВИ АН СССР) продолжали работу по раэбору научного архива С. Д. Сказкина и подготовке части его к печати.
Научные сотрудники кафедры участвовали в ряде международных конференций и симпозиумов. А. И. Данилов являлся одним из авторов коллективного доклада «Историк и общество», представленного советской делегацией на XIV МКИН (Сан-Франциско, 1975). А. Р. Корсунский принял участие в работе конгресса, а также выступил на VI Международном конгрессе по экономической истории (Копенгаген, 1974) с сообщением «Об экономической политике и экономических идеях раннего средневековья» и на проведенной в. ГДР в сентябре 1976 г. конференции по проблемам социальной революции при переходе от рабовладельческого
следованиях по социально-экономической истории. М., 1975; История. Математика. ЭВМ. М., 1977.
3	Доклад Е. В. Гутновой «Архив академика С. Д. Сказкина» публикуется в настоящем сборнике.
368
Хроника
строя к феодальному с докладом «Проблема возникновения элементов феодализма в поздней Римской империи». А. Р. Корсунский также принимает участие в издании научных исследований совместно с исто-t риками ГДР. На состоявшемся в сентябре 1976 г. в Афинах XV Международном конгрессе византинистов С. П. Карпов сделал сообщение на тему «Особенности образования Тра-пезундской империи». Содержание докладов, выдвигаемых на международные конференции, отчеты о работе последних, вопросы упрочнения и расширения научных контактов с историками социалистических стран неоднократно обсуждались на заседаниях кафедры.
На состоявшихся в последние годы специальных совещаниях по методике преподавания исторических дисциплин в вузах сотрудники кафедры выступили с рядом докладов: Ю. М. Сапрыкин («Изучение и преподавание истории средних веков в высших учебных заведениях»); А. Р. Корсунский («Построение курса источниковедения истории средних веков») — на Всесоюзном совещании заведующих кафедрами истории, археологии и этнографии государственных университетов, 1975); Е. В. Гутнова («Проблемы классовой борьбы крестьянства в современной буржуазной историографии») — на Всесоюзной конференции по проблемам историографии, Калинин, 1976; В. В. Самаркин совместно с А. В. Муравье* вым («Основные принципы построения и содержание курса исторической географии») —на Всесоюзной конференции по преподаванию исторической географии, 1974.
Задачи совершенствования методики преподавания исторических дисциплин решались также и при подготовке новых учебников и учебно-методических пособий, и в ходе повседневной педагогической деятельности сотрудников кафедры.
Одной из первоочередных задач коллектива кафедры в эти годы была подготовка совместно с сотрудниками И ВИ АН СССР нового учебника «История средних веков» для исторических факультетов университе
тов, который вышел в свет в конце 1977 г. В 1974 г. вышел из печати учебник Е. В. Гутновой «Историография истории средних веков (середина XIX в.—1917 г.)», созданный на основе лекционного курса, в течение многих лет читаемого автором на историческом факультете МГУ. Е. В. Гутнова и Ю. М. Сапрыкин подготовили новые, дополненные издания методических пособий «Основные проблемы истории средних веков в трудах К. Маркса и Ф. Энгельса» и «Основные проблемы истории феодального общества в трудах В. И. Ленина». В. В. Самаркиным на основе лекционного курса было написано изданное в 1976 г. учебное пособие «Историческая география Западной Европы в средние века» — первая в советской медиевистике сводная работа по этой дисциплине. С. Л. Плешкова завершила работу по подготовке к переизданию учебнометодического пособия «Возникновение средневекового города в Западной Европе». Помимо общих курсов лекций по истории средних веков, читаемых на историческом и других факультетах МГУ, профессора и преподаватели кафедры подготовили коллективный лекционный курс «Проблемы политической экономии феодализма».
Повышение уровня методологической и общетеоретической подготовки студентов сочеталось с активизацией их учебной работы путем расширения практики исторического исследования на просеминарских занятиях, в ходе написания докладов, сообщений, курсовых работ.
Тесные связи с сотрудниками ИВИ, присущие всей научной и учебной работе кафедры, позволили, в частности, расширить проблематику спецкурсов и спецсеминаров на III— V курсах и дипломных работ за счет приглашения в качестве преподавателей и научных руководителей ведущих специалистов секторов истории средних веков и византиноведения. Специализирующиеся на кафедре студенты слушали такие спецкурсы, как «Возникновение Генеральных штатов и особенности сословного представительства во Франции»
Хроника
369
(Н. А. Хачатурян), «Итальянскийгуманизм» (Л. М. Брагина), «Политические учения в странах Западной Европы в средние века» и «Английская политическая мысль XIV — XVI вв.» (Ю. М. Сапрыкин), работали в спецсеминарах «История Испании в IX— XI вв.» (А. Р. Корсунский)> «Аграрные отношония в Германии в период раннего и развитого феодализма» (Л. Т. Мильская, ИВИ), «Реформация в Германии и Швейцарии» (М. М. Смирин и А. Н. Чистозвонов, ИВИ), «Социально-экономическая история Северо-Западной Италии в XIII в.» (В. В. Самаркин), «Франция в период сословной монархии» (Н. А. Хачатурян) , «Социально-экономическая история Франции во второй половине XV—XVIb.» (С. Л. Плешкова), «Этические концепции итальянских гуманистов второй половины XV в». (Л. М. Брагина), «Социально-экономическая и политическая история Англии в период развитого средневековья» и «Социально-политическая и культурная жизнь Англии в XII—XIII вв.» (Е. В. Гутнова), «Социальные движения в Англии второй половины XVI—начала XVII в.» и «Англо-испанские отношения в
начале XVII в.» (Ю. М. Сапрыкин), «Социально-экономическая и политическая история Византии» (3. В. Удальцова, ИВИ), «Социально-экономическая и политическая история Византии в XI — XV вв.» (С. П. Карпов), «История шведского централизованного государства» (А. А. Сванидзе, ИВИ), «Латинская и немецкая палеография XV—XVI вв.» (В. Н. Малов, ИВИ). В последние годы на кафедре введен спецкурс по истории арабской Испании, читаемый сотрудником Института востоковедения АН СССР С. Б. Певзнером.
Большое место в педагогической деятельности сотрудников кафедоы занимает работа со слушателями факультета повышения квалификации и стажерами из различных, в том числе зарубежных, вузов. В чтении кудса лекций по наиболее актуальным проблемам истории западноевропейского феодализма, историографии и методологии изучения истории средних веков на факульте-те повышения квалификации пони-мо профессоров и преподавателей кафедры принимают участие сотрудники ИВИ АН СССР.
А. Г. Кочергин
ДИССЕРТАЦИИ ПО ИСТОРИИ СРЕДНИХ ВЕКОВ, ЗАЩИЩЕННЫЕ В НАУЧНО-ИССЛЕДОВАТЕЛЬСКИХ
ИНСТИТУТАХ
И ВЫСШИХ УЧЕБНЫХ ЗАВЕДЕНИЯХ СССР
В 1970-1977 ГГ.
В сборнике «Средние века» эпизодически помещались заметки о защите диссертаций по истории средних веков ’. Сведения о подготавливаемых или защищенных диссертациях можно найти также в хроникальных заметках о работе сектора истории средних веков Ин-
1 См.: Сидорова Н. А. О публикации докторских и кандидатских диссертаций по истории средних веков.— СВ, 1957, вып. 9; Осипо-
ститута истории АН СССР (с 1968 г. Института всеобщей истории АН СССР), о работе кафедр истории средних веков исторических факультетов МГУ, ЛГУ и т. п. Приводятся сведения о защищенных диссертациях и в обзорных статьях, посвящен-
ва Т. С., Котельникова Л. А., Шаркова И. С. Защита докторских диссертаций:	Ю. М. Сапрыкина,
А. Н. Чистозвонова, В. В. Шток-мар, Б. Я. Рамма.— СВ, 1964, вып. 26.
S70
Хроника
ных работе советских медиевистов за определенные периоды времени. Однако полные списки защищенных диссертаций по медиевистике до сих пор не публиковались. Редколлегия сборника считает полезным периодически помещать такие списки с краткими аннотациями и просит присылать соответствующие сведения в редакцию. В настоящем списке даны сведения о диссертациях, защищенных на соискание ученой степени доктора или кандидата исторических наук по специальности «история
средних веков» и «историография средних веков» в Западной Европе, а также выборочно указаны ряд диссертаций на соискание ученой степени доктора и кандидата философских паук и искусствоведения, тесно связанных по своей тематике с европейским средневековьем.
Редколлегия будет признательна за все дополнения, которые сочтут возможным прислать читатели сборника, и готова опубликовать их в следующем выпуске.
ДИССЕРТАЦИИ НА СОИСКАНИЕ УЧЕНОЙ СТЕПЕНИ ДОКТОРА ИСТОРИЧЕСКИХ НАУК
1970
Серовайский Я. Д. Проблемы развития феодальной собственности во Франции с IX по XIII век. К истории французской сеньерии. ЛГУ им. А. А. Жданова2.
В диссертации критически пересмотрены принятые в буржуазной историографии взгляды на некоторые вопросы генезиса феодализма во Франции с позиций марксистской методологии. Проблема феодальной собственности рассматривается не в абстрактно юридическом, а в экономическом аспекте. Автор устанавливает два основных направления эволюции феодальной собственности: утверждение монополии господствующего класса на землю и перераспределение прав на долю ренты. Выявляется зависимость специфики феодальной иерархии во Франции от органических особенностей генезиса феодализма. В работе широко использованы варварские законы, капитулярии франкских королей, дарственные акты и грамоты XII— XIII вв.
1973
Авдеева К. Д. Внутренняя колонизация и развитие феодализма в Англии в XI—XIII веках. ЛГПИ им. А. И. Герцена.
В диссертации впервые в советской историографии предприняты
2 Здесь и далее указывается место защиты диссертации.
попытки синтетического исследования внутренней колонизации в общеанглийском масштабе. Проблема решается на широком круге источников, в том числе поддающихся сплошной статистической обработке (Книга Страшного суда, справочники Английского топонимического общества и др.). Внутренняя колонизация рассматривается как социальный процесс, оказавший значительное влияние на эволюцию английского феодализма и судьбы английского крестьянства. Социально-экономические последствия колонизации весьма противоречивы: будучи в целом прогрессивным процессом, она могла усиливать позиции класса феодалов и в отдельных случаях являлась выражением феодальной реакции. Экономическая реализация права на заимку была своеобразной формой присвоения феодалами результатов социально-экономического прогресса.
Кузнецов Е. В. Движение лоллардов в Англии конца XIV—XV вв. (Исследование по истории социальной борьбы в феодальной Англии). МГПИ им. В. И. Ленина.
Диссертация восполнила существовавший в отечественной исторической науке пробел по этому вопросу. Работа основана на изучении обширного круга источников и прежде всего на анализе богословских трактатов Джона Виклифа и его последователей; привлечены также и другие источники: правительственные до
Хроника
371
кументы, данные протоколов судебных процессов над еретиками. Наиболее основательно автором исследуется социально-политический аспект движения.
Автор дает свою периодизацию движения лоллардов, значительно расширяя хронологические рамки движения вопреки прочно установившейся традиции в буржуазной исторической науке. В диссертации с марксистских позиций освещен очень важный вопрос из истории средневековой идеологии.
Тарди Л. Грузия в общественном мнении средней Европы и грузиновенгерские связи в XVI веке. Институт истории, археологии и этнографии им. И. Джавахишвили АН Грузинской ССР.
Диссертация венгерского историка написана на основе документальных материалов, обнаруженных автором в архивах и книгохранилищах Венгрии, Австрии, Италии, Франции и других стран Европы. В работе даны до сих пор не опубликованные материалы на венгерском, немецком, итальянском, французском, английском, испанском, латинском и других языках о грузино-венгерских связях в указанный период. В основе работы лежат два момента: с одной стороны, и Грузия и Венгрия являлись жертвами агрессии Оттоманской империи, а с другой — обе они искали поддержки против общего врага у России.
1974
Ролова А. Д. Флоренция и проблема экономического упадка Италии (вторая половина XVI— начало XVII в.). ЛГУ им. А. А. Жданова.
Диссертация содержит конкретное исследование экономики Флоренции на фоне широкой картины развития Италии в эпоху первоначального накопления в условиях, когда она утратила монопольное положение в европейском масштабе. Автор доказывает необоснованность тезиса об экономическом упадке Флоренции в XVI в. и приводит убедительные данные в подтверждение своей точки зрения о перестройке экономики на капиталистической основе. Большое внимание
уделено анализу экономической политики тосканских герцогов, положению трудящихся. масс Флоренции. Упадок наступает лишь в XVII в. в результате сложного взаимодействия экономических, политических и идеологических факторов. В работе широко использованы разнообразные источники, в том числе неопубликованные: донесения послов, должностных лиц, сводки бухгалтерских записей и флорентийских архивов, хроники и дневники.
1975
Осипова Т. С. Ирландский город и экспансия Англии XII—XV веков. Институт всеобщей истории АН СССР.
В диссертации рассматривается начальный этап феодальной экспансии Англии, показано превращение ирландского города в опору колониального нажима на Ирландию. Анализ структуры этнического, профессионального и социального состава городов позволяет доказать, что население завоеванных ирландских городов в основном составляли иноземцы, получавшие экономические и политические привилегии. Особое внимание уделено анализу экономического и политического развития областей коренной Ирландии.
Якубский В. А. Проблемы аграрной истории позднефеодальной Польши XVI—XVII вв. ЛГУ им. А. А. Жданова.
В работе рассматриваются проблемы генезиса барщинно-крепостнической системы хозяйства, структуры зернового баланса конца XVI в., перераспределения земельной собственности внутри правящего класса на протяжении XVI—XVII вв.,—явления, которые отнюдь не являются специфически польскими. Исследовательская методика, которой в диссертации отведено много места, и непосредственные выводы прямо перекликаются с аналогичными наблюдениями по истории других остэльбских стран. Это же относится к общему выводу диссертанта относительно влияния фольварочной системы на судьбы Речи Посполитой.
372
Хроника
1977
Чиколини Л. С. Идеи общности имущества и социального равенства в Италии XVI — начала XVII в. Киевский гос. университет им. Т. Г. Шевченко.
Диссертация основана на изучении огромного круга источников, в частности произведений итальянских писателей XVI—XVII столетий, которые в настоящее время являются библиографической редкостью, в библиотеках СССР, ЧССР, Италии и Франции. Выводы автора сводятся к тому, что в Италии XVI—
начала XVII в. в условиях разложения феодализма и генезиса капитализма резко ухудшилось положение трудящихся масс, обострилась классовая борьба, что обусловило закономерность поиска писателями различных социальных группировок путей для выхода из создавшегося положения, возникновение условий для развития идей общности имущества и социального равенства.
Диссертация написана в остром полемическом тоне, направлена против фальсификации буржуазными историками утопического социализма.
ДИССЕРТАЦИИ НА СОИСКАНИЕ УЧЕНОЙ СТЕПЕНИ КАНДИДАТА ИСТОРИЧЕСКИХ НАУК
1970
Крылова С. Е. Опыт источниковедческого исследования. Политическая история Англии второй половины XII века. ЛГУ им. А. А. Жданова.
Диссертация представляет собой исследование, стоящее на стыке собственно источниковедения и политической истории. Автор разрабатывает новый метод подхода к повествовательным источникам, который позволяет дать их новое прочтение. Работа посвящена истории Генриха II Плантагенета. Особое внимание уделено анализу четырех хроник этой эпохи: аббата Бенедикта, Рожера Говлеиа, РалыЬа де Дицето я Вильяма Ныобургского. Новое прочтение этих хроник привело к новому пониманию отдельных вопросов истории правления Генриха II (ирландская экспедиция 1171 г., баронские мятежи и др.).
Шубладзе Л. И. Выдающийся швейцарский патриот Ульрих Цвин-гли. Тбилисский гос. университет.
Диссертация посвящена весьма важному периоду истории Швейцарии— периоду Реформации. В работе исследуется цвинглиа некая реформация и ее влияние на политическую, религиозную и общественную жизнь швейцарского народа.
1971
Хмылев Л. Н. Методологические аспекты кризиса русской либеральной историографии (90-е годы XIX б.—1917 г.). Томский гос. университет им. В. В. Куйбышева.
В диссертации рассматривается широкий круг методологических проблем, разрабатывавшихся в русской либеральной историографии конца XIX — начала XX в. Большое внимание уделяется критическому анализу идейно-теоретических взглядов Д. М. Петрушевского, Р. Ю. Виппера, А. Н. Савина, других известных русских медиевистов. Содержащийся в диссертации материал обогащает марксистское понимание кризиса русской либеральной историографии.
Уколова IJ. И. Боэций и его время (К истории западноевропейской образованности в эпоху раннего средневековья). МГУ им. М. В. Ломоносова.
В диссертации дается характеристика социально-экономических отношений, политической истории и истории культуры Италии в период остготского владычества. Рассматривается философская система Боэция (480—525), одного из крупнейших мыслителен средневековья, его политическая и просветительская дея
Хроника
313
тельность, роль философа и его наследия в осуществлении преемственности в развитии культур рабовладельческой и феодальной эпох. Раскрывается ряд вопросов формирования средневековой системы образования, освещаются арифметика, музыкально-эстетическая теория, логика Боэция. Делаются экскурсы в область средневековой традиции философа.
К диссертации прилагается перевод с латинского языка важнейшего сочинения Боэция «Об утешении философией».
Фарах Н. И. Морские отношения арабов и Византии в VII — первой половине VIII в. ЛГУ им. А. А. Жданова.
Диссертация посвящена малораз-работанной теме; автор привлек помимо византийских и весь комплекс арабских источников. История византийского и арабского флота исследуется с учетом социально-экономической эволюции Византии и халифата и борьбы двух могущественных держав за Средиземное море. Автор показал, что арабский флот в отличие от византийского не принимал участия во внутриполитической борьбе, которая ослабила византийский флот и позволила арабам укрепиться на Средиземном море.
Савело К. Ф. Королевская власть п социально-политическое значение тэнов в Англии IX в. ЛГУ им. А. А. Жданова.
В работе исследуются проблемы становления и укрепления органов государственной власти и разрушения учреждений родо-племенного строя, выявляется роль королевской власти в этих процессах. Значительное место уделено отношениям королевской власти с формирующимся господствующим классом, главным образом с его средним слоем — тонами (служилыми людьми короля). Вскрывается своеобразие политической организации и структуры англосаксонской знати в IX в. Автор доказывает необоснованность односторонне юридического подхода к проблеме раннефеодального государства
и связывает вопрос о центральных органах управления с социальными процессами и вызреванием крупного землевладения. Работа строится на материале законодательных, актовых и нарративных источников.
Романова В. Л. Рукописная книга и готическое письмо во Франции в XIII—XIV вв. (По материалам собрания рукописных книг Государственной публичной библиотеки имени М. Е. Салтыкова-Щедрина). Институт всеобщей истории АН СССР.
В диссертации детально исследуются 99 рукописей — малоизученных памятников ХШ и XIV вв. на французском и латинском языках. Это — первый в СССР опыт комплексного изучения кодексов данного периода. Проблему развития письма автор рассматривает в тесной связи с общей историей рукописной книги во Франции, условиями ее изготовления и распространения. В приложении дается научное описание наиболее интересных французских кодексов.
Фио нова Н. А. Ремесла и ремесленные цехи в Венеции XIII—XV вв. Горьковский гос. университет им. Н. И. Лобачевского.
В диссертаций, основанной главным образом на изучении «Уставов» 52 цехов, рассматриваются важнейшие виды ремесел, место ремесленно-цеховых организаций в жизни купеческой республики, промышленная политика венецианского правительства, характер производственных отношений в промышленности, проявление в некоторых отраслях новых — капиталистических тенденций. К работе сделано несколько приложений: впервые в русском переводе даны полный текст «Завещания» дожа Томмазо Мочениго, перевод ряда цеховых уставов (портных, стеклоделов и др.), а также справка по денежной системе Венеции.
Ершова В. М. О. А. Добиаш-Рож-дественская — историк западноевропейского средневековья. Петрозаводский гос. университет им. О. В. Куусинена.
В диссертации анализируются
314
Хроника
исторические работы О. А. Добиаш-Рождественской, их значение и роль в истории отечественной медиевистики; автор пытается представить научную лабораторию историка, изучить исторические труды О. А. Добиаш-Рождественской, которые не увидели свет. Диссертант написал биографию О. А. Добиаш-Рождественской, дал анализ ее общественной и педагогической деятельности.
1972
Тушина Г. М. Средиземноморская торговля южнофранцуэскнх городов в XIII—XIV вв. Горьковский гос. университет им. Н. И. Лобачевского.
Диссертация посвящена исследованию средиземноморской торговли крупнейших городов Прованса и Лангедока в период их расцвета. Конкретный облик средиземноморской торговли южнофранцузских городов дан на фоне их общего экономического и социально-политического развития; в работе выясняется роль средиземноморской торговли в городской экономике, ее влияние на местную торговлю и производство, рассматриваются связи южнофран-цузскпх городов с главными рынками Средиземноморья, определяются предметы торговли, состав купечества, источники его прибылей, объем торговли и динамика ее развития в разных городах, исследуются основные формы организации, характер и место торговли в экономике феодального общества.
Плешкова С. Л. Жак Кёр и его предприятия (к вопросу о роли торгового капитала во Франции в первой половине XV в.). МГУ им. М. В. Ломоносова.
В центре внимания диссертанта находится деятельность придворной торговой компании Жака Кера. Рассматриваются вопросы о формах купеческого предпринимательства и торговли, об источниках роста купеческого капитала и взаимоотношениях королевской власти с представителями торгового капитала. Решение этих вопросов позволяет, вскрыв специфику социально-экономического развития Франции в первой поло
вине XV в., обнаружить проявление общих закономерностей развития, присущих странам Западной Европы в указанное время, что подвергает сомнению известную концепцию так называемого кризиса феодализма XIV—XV вв.
Каплюк В. 3. Проблемы раннебуржуазной революции в Германии в историографии ГДР. Томский гос. университет им. В. В. Куйбышева.
В диссертации освещаются главные этапы развития марксистской концепции реформационного движения и Крестьянской войны в историографии ГДР до конца 60-х годов. Особое внимание уделяется изучению историками ГДР основных проблем социально-экономического развития Германии к XV — первой половине XVII в. (генезис раннекапиталистических отношений в горнорудном и текстильном производстве, характер сдвигов в социальной структуре германского общества, эволюция аграрных отношений). Критикуются взгляды буржуазных историков ФРГ по проблемам Реформации и Крестьянской войны.
Штекли А. Э. Джордано Бруно. Институт всеобщей истории АН СССР.
Диссертация представляет собой подробную биографию, где использованы разнообразные, прямые и косвенные, свидетельства источников, в том числе и те, которые были найдены после издания В. Спампанато наиболее полной биографии Бруно 3. Автор показывает, что вопреки утверждениям ряда клерикальных историков Джордано Бруно был отправлен на костер не за «вероотступничество», а прежде всего за свои научные убеждения.
1973
Зонов В. Т. Историко-социологическая концепция позитивизма и русская демократическая мысль 40—60-х годов XIX в. Томский гос. университет им. В. В. Куйбышева.
3 Spampanato V. Vita di Giordano Bruno. Messina, 1921.
Хроника
375
В диссертации детально исследуется идейно-теоретическое содержание позитивистского учения и его историческая концепция. Рассматривая интерпретацию и оценку позитивизма в русской демократической литературе 40—60-х годов XIX в., автор уделяет известное внимание позитивистской трактовке проблем средневековой истории. Большое место отводится критике позитивизма «слева» русской демократической мыслью.
Гурьев В. С. Идейно-методологические основы культурно-исторической концепции Я. Буркхардта. Томский гос. университет им. В. В. Куйбышева.
В диссертации на фоне основных фактов биографии известного швейцарского историка Я. Буркхардта рассматривается эволюция его политических воззрений. Особое внимание уделяется интерпретации государства и той специфической критике, которой Буркхардт подверг современное ему буржуазное общество и государство. Рассматривая культурно-историческую концепцию Буркхардта, автор анализирует представления швейцарского историка о всемирно-историческом процессе, предмете истории, а также раскрывает теоретико-познавательные основы исторических исследований ученого.
Воробьев А. Я. Георг фон Белов как историк-политик. Томский гос. университет им. В. В. Куйбышева.
В диссертации рассматриваются идейно-политические взгляды крупного немецкого реакционного медиевиста Г. Белова. Большое внимание уделяется попыткам Белова использовать исторический опыт в практи-чески-политических целях для укрепления классового господства крупной немецкой буржуазии. В этом плане критически анализируется освещение Беловом широкого круга проблем средневековой истории («итальянская политика» германских императоров, социальная борьба в средневековом городе и т. Д ).
Кононенко А. М. Нотариат в Италии XIII в. (трактат Роландина Пас-сагерия). ЛГУ им. А. А. Жданова.
Работа посвящена истории средневекового итальянского нотариата, показан его генезис как института, роль нотария в системе правоотношений. Особое внимание уделено выдающейся роли в развитии нотариальной теории и практики профессора Болонского университета Роландина Пассагерия (XIII в.) и его трактату «О нотариальном искусстве», впервые введенному в научный оборот, показано его значение для изучения дипломатики частного акта.
Петрова (Маркова) С. П. Йоркская компания мерсеров и купцов-авантюристов в XIV — начале XVII в. (К истории торгового капитала в Англии). ЛГУ им. А. А. Жданова.
В работе рассматриваются вопросы происхождения и эволюции Йоркской компании, ее структура, формы торговой деятельности на протяжении XIV—XVII вв., выявляется характер этой корпорации и взаимоотношения с королевской властью. Материалы, привлеченные для изучения социального состава корпорации, позволили автору внести уточнения в вопрос о социальной структуре английского города в период разложения феодализма. Деятельность Йоркской компании раскрывается в ее взаимоотношениях с общенациональной организацией кунцов-аван-тюристов, что дает возможность определить роль Йоркской корпорации в развитии английской торговли в эпоху первоначального накопления.
1974
Карпов С. П. Трапезундская империя и государства Европы в XIII— XV веках. МГУ им. М. В. Ломоносова.
В диссертации рассматривается комплекс международных связей Трапезундского государства и его значение в системе международных отношений развитого средневековья. Диссертант останавливается на проблеме образования Трапезундской империи, роли Трапезунда как круп
376	Хроника
нейшего черноморского города-эм-пория, изучает экономические и политические отношения Трапезунд-ской империи с Византией, Венецией, Генуей, папством, Францией, Бургундским герцогством, Англией, Кастилией, Древней Русью. Особое внимание уделено развитию итальянской торговли и навигации на Черном море.
Голубкин Ю. А. Социально-политические взгляды и позиция Мартина Лютера во время второго периода раннебуржуазной революции в Германии (1521—1524). Харьковский гос. университет им. А. М. Горького.
В диссертации прослеживается отношение Лютера к радикальному бюргерству, рыцарской группировке, крестьянско-плебейскому и реакционно-католическому лагерям, дается суммарная характеристика реформационной программы Лютера в 1517—1521 гг., анализируется учение о двух царствах, освещаются представления реформатора об организации общины верующих. Основной вывод автора сводится к тому, что 1521—1524 гг. следует рассматривать как период не изменения, а лишь уточнения социально-политических взглядов и позиции Лютера.
Ивонин Ю. Е. Реформация Генриха VIII и внешняя политика Англии. ЛГУ им. А. А. Жданова.
Автор исследует вопрос о влиянии внешней политики Англии и международных отношений в Западной Европе второй четверти XVI в. на возникновение и развитие королевской реформации в Англии. Рассматривая внешнеполитический аспект реформации Генриха VIII, диссертант раскрывает особенности англиканства и определяет его место как в европейской реформации, так и в системе международных отношений того времени.
Цыпурина Г. И. Торговля Англии со странами Африки и Левантом во второй половине XVI в. МГУ им. М. В. Ломоносова.
В диссертации исследуется начальный этап торговли Англии со стра
нами Африки и Левантом. Диссертант подчеркивает значение экономических связей Англии со странами Африки и Левантом в период .генезиса капитализма. Рассматриваются также вопросы об организации торговли английского купечества и методах английского проникновения в страны Африки и Левант.
1975
Садретдинов Г. К. Анри Пиренн и его концепция перехода от античности к средним векам. Томский гос. университет им. В. В. Куйбышева.
В диссертации рассматриваются общеисторические и теоретико-методологические взгляды выдающегося бельгийского медиевиста А. Пиренна. Центральное место в работе занимает освещение представления Пиренна о социально-политическом и экономическом развитии франкского общества в связи с проблемой перехода от античности к средним векам. Критический анализ взглядов Пиренна осуществляется с привлечением широкого круга источников, на материале которых работал бельгийский исследователь, а также трудов большого числа историков-романистов. Определенное внимание уделено полемике между Пиренном и Допшем и их сторонниками по вопросу о господстве натурального хозяйства и месте обмена в эпоху Каролингов.
Писарев Ю. И. Класс феодалов и сословная монархия в Англии XIV в. МГУ им. М. В. Ломоносова.
Диссертация посвящена изучению мало исследованного вопроса о социально-политической эволюции класса феодалов в XIV в. и его роли в английском сословном государстве. Автор приходит к выводу, что в условиях кризиса феодально-барщинной системы в XIV в. верхушка класса феодалов пыталась взять реванш за сокращение своих сеньериальных доходов и за потерю своего политического влияния в связи с возникновением и развитием парламента. Известный успех магнатов в XIV в.— им удалось на время оттеснить от
Хроника
377
политической власти наиболее прогрессивные элементы общества — в значительной мере объясняется тем обстоятельством, что в тот период крупные феодалы имели довольно прочную опору в широких слоях рыцарства. В связи с этим автор обнаруживает в XIV в. явную разноли-кость и пестроту состава английского рыцарства и близкого к нему слоя мелких вотчинников, резкие различия в их экономическом положении, социальных функциях и политических позициях.
Репина Л. П. Сословие горожан и феодальное государство в Англии XIV в. Институт всеобщей истории АН СССР.
В диссертации поставлена проблема социального и политического развития городского сословия Англии XIV в. в двух аспектах: складывание и развитие городского сословия как носителя товарного производства в условиях феодальной формации и взаимодействие городского сословия с феодальным государством. Автор исследует экономическое развитие, социальный облик, группировку городского населения по профессиональному и имущественному признаку; рассматривает административную и экономическую политику короны, взаимоотношения государства и крупного купечества в области финансов и внешней торговли, а также городское представительство в парламенте и участие горожан в общеполитических конфликтах XIV в. Автор приходит к выводу, что процесс консолидации сословия горожан в Англии в XIV в. имел противоречивый характер; в этот период не было материальных предпосылок для преодоления консервативного корпоратизма этого слоя, поэтому прогрессивная линия в социально-политическом развитии горожан наиболее отчетливо проявилась в их парламентском представительстве.
Исаенко А. В. Пуританское движение в Англии в XVI — начале XVII в. МГУ им. М. В. Ломоносова.
Диссертация посвящена пуританскому движению, начиная с его воз
никновения в 1556 г. до начала XVII в., когда Англия вступила в предреволюционный период, религиозным, этическим и политическим идеям пуританизма. На основе анализа большого количества источников, полученных автором из зарубежных библиотек, впервые предложена четкая периодизация этого движения, сложившегося как особая реформация. Автор показывает, как пуритане использовали кальвинистскую догматику для обоснования своих взглядов на бедность, труд, собственность и обязанности подданных, буржуазное ханжество и лицемерие этой морали и политики имело своей целью приведение народа «в должное повиновение». Исследование направлено против фальсификации пуританизма в буржуазной историографии.
-1
Муха М. В. Монетные реформы первых Тюдоров. ЛГУ им. А. А. Жданова.
В этом первом в отечественной историографии исследовании, посвященном монетным реформам первых Тюдоров, автор, определяя причины и последствия реформ, стремитсн учесть всю совокупность факторов — политических, социальных, экономических, прослеживает степень их воздействия на перераспределение доходов между различными социальными группами, устанавливает роль реформ в общем процессе первоначального накопления. Диссертация базируется на анализе письменных источников и нумизматического материала (автор исследовал коллекцию английских монет, хранящуюся в Государственном Эрмитаже и составил научный каталог английских монет первой половины XVI в.).
Савина Н. В. Роль южнонемецкого торгово-ростовщического капитала в производстве и общественной жизни Германии XVI века. Институт всеобщей истории АН СССР.
В диссертации рассматриваются различные аспекты деятельности южнонемецких торгово-ростовщических компаний (Фуггеров, Вельзеров, Паумгартнеров и др.) в горном деле
MS
Хроника
различных земель и в феодальном землевладении; изучается общественная борьба в Германии по вопросу о компаниях—«монополиях». Автор делает вывод о тесном переплетении в деятельности компаний феодальных и раннекапиталистпческих элементов.
Никитина Л. А. Английские хроники как источник по истории англорусских отношений второй половины XVI — 50-х годов XVII в. Институт истории СССР АН СССР.
Диссертация посвящена изучению «русских» разделов хроник Томаса Купера, Ричарда Грефтона, Джона Кингстона, Рафаэля Холиншеда, Вильяма Кэмдена, Джона Стоу — Эдмонда Хауэса, Ричарда Бекера и Джона Спида (1553—1660), содержащих материал по истории развития политических, экономических и культурных связей между Россией и Англией и сведения по истории и этнографии России. Хронисты использовали широкий комплекс русских и английских источников, что придает их сообщениям значительную степень достоверности. Однако, применяя искусные приемы обработки русских источников, хронисты создают свою концепцию англо-русских отношений, направленную на прославление купцов Московской компании и придворных, принимавших участие в «русской» торговле. Английские хроники составляют часть западноевропейской Россини XVI—XVII вв. Анализ их открывает перспективы для исследования этого неизученного комплекса источников.
1976
Парсамов С. С. Герхард Риттер и проблемы истории позднего средневековья. МГУ им. М. В. Ломоносова.
В диссертации рассматриваются взгляды западногерманского историка политического направления Риттера на ряд проблем позднего средневековья, касающихся в основном
Германии, которая находилась в фокусе интересов этого историка. Прослежена эволюция идейно-политических взглядов Риттера, выяснены его методологические принципы. Критика взглядов Риттера ведется с помощью сопоставления его произведений как с самими источниками, так и с историческими исследованиями на аналогичную тему, прежде всего с марксистскими работами.
1977
Серовайская Ю. Я. Королевские заповедные леса и их роль в английском феодальном обществе в XI— XIII вв. МГУ им. М. В. Ломоносова.
В диссертации исследуется институт королевских заповедных лесов в Англии в XI—XIII вв. как своеобразная форма феодальной собственности, в основе которой лежала монополия короля на лес и его богатства, выявляется роль этого института в системе феодальной эксплуатации крестьянства. Автор считает, что режим королевских заповедников оказывал всестороннее влияние на развитие социально-политической борьбы в Англии XIII — начала XIV в. и вызывал недовольство всех слоев английского феодального общества.
Подаляк Н. Г. Социально-экономическое развитие ганзейского города Ростока во второй половине XV — первой половине XVI в. Киевский гос. университет им. Т. Г. Шевченко.
В диссертации на основе анализа широкого круга нормативных, актовых и нарративных источников исследованы следующие проблемы: характер, организация и пути развития ремесленного производства; направления, состав и специфика внешних товарооборотов и внутригородской торговли: социально-экономическая структура населения и ход классовой борьбы в Ростоке во второй половине XV — первой половине XVI в.
Хроника
379
ДИССЕРТАЦИИ НА СОИСКАНИЕ УЧЕНОЙ СТЕПЕНИ ДОКТОРА ФИЛОСОФСКИХ НАУК
1973
Горфункель А. X. Натурфилософия итальянского Возрождения. МГУ им. М. В. Ломоносова.
В диссертации рассматривается натурфилософия итальянского Возрождения в качестве особого этапа в истории европейской философии. Анализируются воззрения П. Пом-
понацци, Б. Телезио, Ф. Патрици, Дж. Бруно и Т. Кампанеллы. Подчеркивается антитеологическая и ан-тисхоластическая направленность натурфилософии, ее роль в создании предпосылок возникновения опытноматематического естествознания и материалистической философии Нового времени.
ДИССЕРТАЦИИ НА СОИСКАНИЕ УЧЕНОЙ СТЕПЕНИ ДОКТОРА ИСКУССТВОВЕДЕНИЯ
1974
Немилое А. Н. Грюневальд. Жизнь и творчество мастера Матиса Нит-харта Готхарта. ЛГУ им. А. А. Жданова.
Это первое на русском языке исследование творчества великого немецкого живописца эпохи Реформации, основанное на критическом рассмотрении документальных источников о его жизни и анализе произведений с точки зрения развития общественной мысли Германии в эпоху Реформации. Устанавливается связь замысла отдельных произведений Грюневальда с мистическими учениями XIV в., в особенности с идеями Таулера. Впервые ставится вопрос о воздействии на художника гуманистических идей, характеризуется его отношение к народной реформации в период Крестьянской войны. В выводах затрагиваются проблемы специфики немецкого Возрождения и маньеризма.
1975
Знамеровская Т. П. Проблемы кватроченто и творчество Мазаччо. ЛГУ им. А. А. Жданова.
В центре внимания автора —почти не освещенное в отечественном искусствознании творчество Мазаччо, одного из родоначальников эпохи Возрождения в Италии. Подробному рассмотрению его деятельности предпослан большой теоретический раздел, в котором понятие «Возрождение» исследуется в различных аспектах: социально-экономическом, историческом, искусствоведческом. Диссертант приходит к заключению, что возникшее на базе развития не капиталистического, а простого товарно-денежного хозяйства ренессансное искусство нельзя считать реализмом, ибо в его реалистических по сути формах скрывается идеальное содержание.
ДИССЕРТАЦИИ НА СОИСКАНИЕ УЧЕНОЙ СТЕПЕНИ КАНДИДАТА ИСКУССТВОВЕДЕНИЯ
1974
Петрова О. И. Данте Алигьери в истолковании художников («Божественная комедия» в изобразительном искусстве XIV—XX вв.). Всесоюзный научно-исследовательский институт искусствознания.
Рассмотрен обширный и разносторонний материал дантеаны, охватив
ший три вида изобразительного искусства-графика, живопись, скульптура, несколько национальных школ, десятки творческих индивидуальностей. Хронологические границы — семь столетий (от процесса кристаллизации традиции иллюстрирования «Божественной комедии» в рамках эпохи Возрождения до стилистически
380	Хроника
очень обильного и противоречивого материала дантеаны нашего века).
Ваганова Е. О. Испанская живопись накануне «золотого века» (Основные закономерности ее развития). ЛГУ им. А. А. Жданова.
Испанская живопись второй половины XVI в. изучается в диссертации прежде всего с целью выявить ее общую стилистическую направленность, которая, по мнению автора, характеризуется распространением эстетических идеалов манье
ризма. Проблема преемственности художественного развития определила второй аспект исследования — постановку вопроса о соотношении испанской живописи XVI и XVII вв. Будучи естественным антагонистом реалистического искусства, испанский' маньеризм тем не менее определенным образом подготовил почву для прогрессивных завоеваний реализма «золотого века».
Составитель 3. А. Бычкова
БИБЛИОГРАФИЯ
ЛИТЕРАТУРА ПО ИСТОРИИ СРЕДНИХ ВЕКОВ, ВЫШЕДШАЯ В СССР В 1976 Г. *
I.	СРЕДНЕВЕКОВЬЕ В ЦЕЛОМ
а)	ОБЩИЙ РАЗДЕЛ
1.	Резун Д, Я. К. Маркс и Ф. Энгельс о феодальном городе.— В кн.: Некоторые вопросы истории древней и современной Сибири. Новосибирск, 1976, с. 5—15.
*
2.	Григулевич И. Р. Инквизиция. 2-е испр. изд. М., Политиздат, 1976. 463 с. с ил.; 8 л. ил. (Б-ка атеист, литературы).
3.	Зулумян Г. Б. К вопросу о становлении и развитии содержания музыкального искусства.— В кн.: Вопросы теории и истории эстетики. Вып. 9. М., 1976, с. 140—149.
4.	Ильин Г. Ф. Древность и средневековье. Проблема уровней развития производительных сил.— «Народы Азии и Африки», 1976, Кг 6, с. 86—97.
5.	История средних веков. М., «Прогресс», 1976. 736 с. На франц, яз.
6.	Корсунский А. Р. О социальных революциях в докапиталистических формациях.— В кн.: Проблемы социальной революции. М., 1976, с. 30-49.
В том числе при феодализме.
7.	Mop X. «Ренессанс» и Ренессанс. Рецепция древней культуры в средние века как всемирно-историческая проблема (тезисы) . Пер. с нем.— СВ, 1976, 40, с. 184—199.
8.	Петров А. М. Соотношение межазиатской и азиатско-западноевропейской торговли в I—XVII вв.— В ки.: Ближний и Средний Восток (экономика, история). М., 1976, с. 56—67.
9.	Рабинович В. Л. Цвет в системе средневекового символизма. Коммент, к алхим. живописи.— «Природа», 1976, № 6, с. 34—49.
10.	Уотт У. М' Влияние ислама на средневековую Европу. Пер. с англ. М., «Наука», 1976. 128 с.
*
11.	Богуславский В. М., Хорев В. В. [Рец. на кн.:] Андреева И. С. Проблема мира в западноевропейской философии. М., «Мысль», 1975.— «Науч. докл. высш, школы. Филос. науки», 1976, № 2, с. 183-184.
12.	Скиба В. [Рец. на кн.:] Андреева И. С. Проблема мира в западноевропейской философии.
* В настоящий список включены изданные в 1976 г. в Советском Союзе оригинальные и переводные работы по истории средневековья в странах Западной Европы, Венгрии и Румынии, а также опубликованные в 1976 г. в советских журналах рецензии на книги и статьи, касающиеся истории этих стран в средние века.
Составитель будет систематически давать дополнения к публикуемым спискам в последующих выпусках сборника.
382
Библиография
М., «Мысль»,	1975.— «Новый
мир», 1976, № 8, с. 279-280.
б) ВСПОМОГАТЕЛЬНЫЕ ИСТОРИЧЕСКИЕ ДИСЦИПЛИНЫ
Источниковедение
См. № 149.
Историческая география
13.	Самаркин В. В. Историческая география Западной Европы в средние века. Учеб, пособие для студентов вузов, обучающихся по спец-ти «История». М., «Высш, школа», 1976. 248 с. с ил., карт.
Кодикология
См. № 14.
Палеография
14.	Мажуга В. И. Отождествление руки писца в палеографии и ко-дикологии.— В кн.: ^Вспомогательные исторические дисциплины. VII. Л., 1976, с. 272—297.
в) ИСТОРИОГРАФИЯ
15.	Удальцова 3. В. Проблемы медиевистики на XIV Международном конгрессе исторических наук в Сан-Франциско (22—29 августа 1975 г.).—СВ, 1976, 40, с. 3— It
*
16.	Люблинская А. Д. Михаил Михайлович Бахтин и медиевистика—СВ, 1976, 40, с. 284—286.
17.	Лусис К. К. Р. Ю. Виппер на пути к материалистическому пониманию истории.— «Изв. АН ЛатвССР», 1976, № 3, с. 102—113. На латыш, яз. Рез. на рус. яз.
18.	Сафронов Б. Г. Историческое мировоззрение Р. Ю. Виппера и его время. М., Изд-во Моск, ун-та, 1976. 88 с.
19.	Москаленко А. Е. Николай Павлович Грацианский	(1886—
1945).—СВ, 1976, 40, с. 274—283.
20.	Ершова В. М. К характеристике метода исторического исследо
вания в работах О. А. Добиаш-Рождественской.— В кн.: Вопросы истории Европейского Севера. Межвуз. науч, сборник. Петрозаводск, 1976, с. 204—213.
21.	Ф. А. Коган-Бернштейн. [Некролог].— «Сов. архивы», 1976, №6, с. 118.
22.	Брагина Л. М. Виктор Никитич Лазарев (1897—1976).—СВ, 1976, 40, с. 340.
23.	Попова О. С. Памяти В. Н. Лазарева.— «Вести. Моск, ун-та». Сер. 9. История, 1976, № 3, с. 92— 95.
24.	Памяти М. М. Смирина.— В кн.: Ежегодник германской истории. 1975. М., 1976, с. 331-332.
♦
25.	Могильницкий Б. Г., Черкасов Н. С. О некоторых тенденциях развития современной буржуазной историографии ФРГ.— СВ, 1976, 40, с. 200-217.
26.	Репина Л. П. Проблемы медиевистики в журнале «Past and Present» за 1972—1974 гг.— СВ, 1976, 40, с. 248—262.
27.	Кан А. С. Пентти Ренвалл. [Некролог].— В кн.: Скандинавский сборник. 21. Таллин, 1976, с. 308—309.
27а. Смоленский Н. И. К оценке содержания понятия «историческое развитие» в историографии Л. Ранке.— В кн.: Методологические и историографические вопросы исторической науки. Вып. XI. Томск, 1975, с. 118—126.
См. также № 39, 44, 50а, 53, 66, 77а, 78, 117, 119, 185, 193, 204.
г) УЧЕБНЫЕ ПОСОБИЯ
28.	Киреева Е. В. История костюма. Европ. костюм от античности до XX в. [Учеб, пособие для сред, театр, учеб, заведений]. 2-е изд., испр. М., «Просвещение», 1976. 174 с.
Гл. II. Костюм средневековой Европы, с. 26—64; гл. III. Костюм эпохи Возрождения (XIV—XVI века), с. 65—90; гл. IV. Западноевропейский костюм XVII века, с. 91—110.
Библиография
383
29.	Синицина В. И Основные исторические этапы в развитии костюма. [Учеб, пособие для студентов специальности 1112]. М., 1976. 75 с. (Всесоюз. заоч. ин-т текстильной и легкой пром-сти). Европейский костюм эпохи средневековья, с. 24—33; Европейский костюм эпохи Возрождения, с. 33—43; Европейский костюм XVII века, с. 43—51.
См. также № 13, 37, 38, 44, 47, 64, 90, 139, 146.
д) МЕТОДИКА ПРЕПОДАВАНИЯ ИСТОРИИ СРЕДНИХ ВЕКОВ
30.	Серовайский Я. Д. О задачах и методике семинарских (практических) занятий по истории в университетах.— СВ, 1976, 40, с. 262—273.
е) БИБЛИОГРАФИЯ
31.	История древнего мира. История средних веков. Рек. указ, литературы для учителей сред, школы. Под ред. Б. А. Каменецкого. М., «Книга», 1976. 156 с. (Гос. публ. ист. б-ка РСФСР).
32.	Список статей, опубликованных в 31—40 выпусках сборника «Средние века».— СВ, 1976, 40, с. 332—339.
33.	Фролова И. И. Иностранные справочники по истории зарубежных стран. Европа, Америка, Австралия. Аннот. указ, литературы. М., «Книга», 1976. 144 с. (Гос. публ. б-ка им. М. Е. Салтыкова-Щедрина).
Имеются разделы, посвященные истории средних веков.
34.	Фролова И. И. [сост]. Литература по истории средних веков, вышедшая в СССР в 1973 г.— СВ, 1976, 40, с. 315—331.
См. также № 45, 114.
ж) ХРОНИКА
35.	Наумов Е. П. О работе сектора древней истории и средних ве
ков Института славяноведения и балканистики АН СССР.— В кн.: Вопросы этногенеза и этнической истории славян и восточных романцев. Методология и историография. М., 1976, с. 258-262.
36.	Эльфонд И. Я. Пятая Всесоюзная конференция студентов и аспирантов-медиевистов (1975 г.).-СВ, 1976, 40, с. 313-314.
См. также № 143, 158.
з) ИСТОРИЯ ОТДЕЛЬНЫХ СТРАН
Германия
37.	Бирзиня Л. К. Государство и право Германии в период феодализма (X—XVIII вв.). Учеб, пособие. 2-е изд., стереотип. Рига, 1976. 35 с. (Латв, ун-т пим. П. Стучки). На латыш, яз.
Испания
38.	Штейн А. Л. История испанской литературы. (Средн, века и Возрождение). Учеб, пособие для студентов ин-тов и фак. иностр, яз. М., «Высш, школа», 1976. 194 с.
Скандинавские страны
39.	Шаскольский И. П. Изучение истории скандинавских стран советскими учеными.— В кн.: Вопросы истории Европейского Севера. Межвуз. науч, сборник. Петрозаводск, 1976, с. 116—133.
Франция
40.	Мору а А. Париж. [Пер. с рус.]. Ереван, 1976. 116 с.; 24 л. ил. На арм. яз.
Швеция
41.	Лиепиня Д. Э., Бацис П. Э., Гольфман А. И. [Рец. на кн.:] История Швеции. М., «Наука», 1974.-ВИ, 1976, № 8, с. 145-148.
384
Библиография
II.	ПЕРИОД СТАНОВЛЕНИЯ ФЕОДАЛИЗМА (V—XI ВВ.)
а) ОБЩИЙ РАЗДЕЛ
42.	История средних веков. Хрестоматия. Сост. В. Степанова» А. Шевченко. [Ч. 1]. (V—XV вв.). Каунас, «Швиеса», 1976. 306 с. (Книга для учителей). На литов, яз.
*
43.	Аверинцев С. С. Судьбы европейской культурной традиции в эпоху перехода от античности к средневековью.— В кн.: Из истории культуры средних веков и Возрождения. М., 1976, с. 17—64.
44.	Вопросы историографии в курсах всеобщей истории. Вып. 3. Учеб, пособие. М., 1976. (Моск, ист.-арх. ин-т).
Историография проблемы перехода от античности к средним векам в Западной Европе, с. 5—32.
45.	Воронова Т. П. О предварительном списке рукописей латинского алфавита V—XV вв., хранящихся в Государственной публичной библиотеке им. М. Е. Салтыкова-Щедрина. (Для Сводного каталога рукописей, хранящихся в СССР).—В кн.: Археографический ежегодник за 1975 год. М., 1976, с. 18—23.
46.	Даркевич В. П. Аргонавты Средневековья. М., «Наука», 1976. 200 с. с ил.; 8 л. ил. (АН СССР. Серия «Из истории мировой культуры»).
47.	История средних веков. [Учебник для ист. фак. гос. ун-тов]. Под ред. С. Д. Сказкина и др. Т. 1. Алма-Ата, «Мектеп», 1976. 640 с. На казах, яз.
48.	Королю* В, Д. Перемещение славян в Подунавье и на Балканы. (Славяне и волохи в VI — середине VII в.).— «Сов. славяноведение», 1976, № 6, с. 43—54.
49.	Корсунский А. Р. Раннефеодальное государство и формирование феодальной собственности в Западной Европе.— В кн.: Международный конгресс по экономической истории, 5-й, Ленинград,
1970. Доклады. Т. 5. М., 1976, с. 9-26.
50.	Никитин А. Л. Биармия и Древняя Русь.— ВИ, 1976, № 7, с. 56— 69.
50а. Садретдинов Г. К. Анри Пи-ренн о переходе от античности к средним векам. (Статья первая).— В кн.: Методологические и историографические вопросы исторической науки. Вып. XI. Томск, 1976, с. 71—107.
*
51.	Blaschke К. Wege des transkon-tinentalen West-Ost-Handels im hohen Mittelalter.— В кн.: Международный конгресс по экономической истории, 5-й, Ленинград, 1970. Доклады. Т. 6. М., 1976, с. 142—145.
52.	Leighton А. С. A technological consideration of early medieval vehicles.— В кн.: Международный конгресс по экономической истории, 5-й, Ленинград, 1970. Доклады. Т. 6. М., 1976, с. 340— 350.
См. также № 87, 118.
б)	ИСТОРИЯ ОТДЕЛЬНЫХ СТРАН И НАРОДОВ
Германцы
53.	Бимахимов К. С. «Современная школа» буржуазной медиевистики ФРГ о древнегерманской королевской власти.— В кн.: Проблемы всеобщей истории. М., 1976, с. 261-285.
Англия
54.	Сае ело К. Ф. Некоторые вопросы становления раннефеодального государства в Англии.— В кн.: Проблемы отечественной и всеобщей истории. Сборник статей. Вып. 3. Л., 1976, с. 182—-192.
Венгрия
См. № 100.
Библиография
386
Германия
55.	Мильская Л. Т. Некоторые проблемы формирования крестьянства раннефеодальной Германии.—СВ, 1976, 40, с. 29-47. Рез. на нем. яэ., с. 342.
56.	С анчук Г. Э. Германо-чешские отношения первой половины X века.— «Сов. славяноведение», 1976, № 2, с. 44—54.
57.	Свердлов М. В. Известия о Руси в хронике Титмара Мерзебург-ского.— В кн.: Древнейшие государства на территории СССР. Материалы и исследования. 1975 г. М., 1976, с. 102—112.
«
58.	Савчук В. С. [Рец. на кн.:] Die Slawen in Deutschland. Geschichte und Kultur der slawischen Stamme westlich von Oder und Neisse vom 6. bis 12. Jahrhundert. Ein Handbuch. Hrsg. von J. Herrmann. 3. Aufl. Berlin, Aka-demie-Verl., 1974. 530 S. (Славяне в Германии. История и культура славянских племен западнее Одера и Нейссе с VI по XII в.).— ВИ, 1976, № 8, с. 188— 191.
Испания
59.	Корсунский А. Р. История Испании IX—XII веков. (Соц.-экон. отношения и полит, строй Ас-туро-Леон. и Леоно-Кастильского королевства). М., «Высш, школа», 1976. 239 с. с табл.
60.	Уотт У. М., Какиа П. Мусульманская Испания. Пер. с англ. М., «Наука», 1976. 215 с. с ил. (АН СССР. Ин-т востоковедения).
Италия
61.	Абрамсон М. Л. Характерные черты южноитальянского города в раннее средневековье (VI-XI вв.).—СВ, 1976, 40, с. 12-28. Рез. на итал. яз., с. 341—342.
*
62.	А. К. [Рец. на кн.:] Corpus des actes grecs d’Italie du Sud et de Sicile. Recherches d’histoire et de geographic: 2. A. Guillou. Saint-Nicodeme de Kellarane (1023/ 1024—1232). Citta del Vaticano, 1968. XII, 71 p.; 3. A. Guillou. La Theotokos de Hagia-Aghthe (Opido) (1050-1064/1065). CittA del Vaticano, 1972. XIII, 239 p.~ BB, 1976, t. 37, c. 272-274.
См. также № 128, 129.
Скандинавские страны
63.	Мельникова Е. А. Экспедиция Ингвара Путешественника на Восток и поход русских на Византию в 1043 г.— В кн.: Скандинавский сборник. 21. Таллин, 1976, с. 74—87.
64.	Павулан В. В, Скандинавия в раннее средневековье. Учеб, пособие. Рига, 1976.30 с. (Латв, ун-т им. П. Стучки). На латыш, яэ.
65.	Петрухин В. В. Погребения знати эпохи викингов (по данным археологии и литературных памятников).—В кн.: Скандинавский сборник. 21. Таллин, 1976, с. 153-171.
66.	Свердлов М. Б, Ф. А. Враун — исследователь скандинавских источников по истории Древней Руси.— В кн.: Скандинавский сборник. 21. Таллии, 1976, с. 221—226.
III.	ПЕРИОД РАЗВИТОГО ФЕОДАЛИЗМА (XI—XV ВВ.)
а) ОБЩИЙ РАЗДЕЛ
67.	Большакова С. А. Папские послания галицкому князю как исторический источник.— В кн.: Древнейшие государства на территории СССР. Материалы и исследования. 1975 г. М., 1976, с. 122—129.
13 Средние века, вып. 42
68.	Авдеева К. Д. Типология внутренней колонизации в Западной Европе в XI—XIII вв.— В ин.: XXIX Герценовские чтения. Ист. науки. Науч, доклады. Л., 1976, с. 97—101.
69.	Азнаурян Ш. М. Учение Фомы