ГОСУДАРСТВЕННОЕ
ИЗДАТЕЛЬСТВО
ХУДОЖЕСТВЕННОЙ
ЛИТЕРАТУРЫ
НСТУРГЕНЕВ

СОБРАНИЕ СОЧИНЕНИЙ

В ДВЕНАДЦАТИ ТОМАХ
ИС ТУРГЕНЕВ

СОБРАНИЕ СОЧИНЕНИЙ

ТОМ ЧЕТВЕРТЫЙ

ДЫМ
НОВЬ
Подготовка текста и примечания
а. и. Батюто
дым

10 августа 1862 года, в четыре часа пополудни,
в Баден-Бадене, перед известною «Conversation» 1 тол-
пилось множество народа. Погода стояла прелестная;
все кругом — зеленые деревья, светлые дома уютного
города, волнистые горы, — все празднично, полною
чашей раскинулось под лучами благосклонного солнца;
все улыбалось как-то слепо, доверчиво и мило, и та
же неопределенная, но хорошая улыбка бродила на
человечьих лицах, старых и молодых, безобразных и
красивых. Самые даже насурмленные, набеленные фи-
гуры парижских лореток не нарушали общего впечат-
ления ясного довольства и ликования, а пестрые ленты,
перья, золотые и стальные искры на шляпках и вуалях
невольно напоминали взору оживленный блеск и лег-
кую игру весенних цветов и радужных крыл; одна
лишь повсюду рассыпавшаяся сухая, гортанная трес-
котня французского жаргона не могла ни заменить
'птичьего щебетанья, ни сравниться с ним.

А впрочем, все шло своим порядком. Оркестр в па-
вильоне играл то попурри из Травиаты, то вальс
Штрауса, то Скажите ей, российский романс, положен-
ный на инструменты услужливым капельмейстером;
в игорных залах, вокруг зеленых столов, теснились те
же всем знакомые фигуры, с тем же тупым и жадным,

1 Сборное место для посетителей курорта (франц.).
Не то изумленным, не то озлобленным, в сущности
хищным выражением, которое придает каждым, даже
'самым аристократическим чертам картежная лихо-
радка; тот же тучноватый и чрезвычайно щегольски
’одетый помещик из Тамбова, с тою же непостижимою,
’судорожною поспешностью, выпуча глаза, ложась
грудью на стол и не обращая внимания на холодные
усмешки самих «крупиэ», в самое мгновение возгласа:
«Rien ne va plus!» 1 рассыпал вспотевшею рукою по
всем четвероугольникам рулетки золотые кружки луи-
доров и тем самым лишал себя всякой возможности
‘что-нибудь выиграть даже в случае удачи, что ни-
сколько не мешало ему, в тот же вечер, с сочувствен-
ным негодованием поддакивать князю Коко, одному
из известных предводителей дворянской оппозиции,
Тому князю Коко, который в Париже, в салоне прин-
цессы Матильды, в присутствии императора, так хо-
рошо сказал: «Madame, le principe de la propriete est
profondement ebranle en Russie»1 2. К русскому дере-
ву— а ГАгЬге russe — обычным порядком собирались
'наши любезные соотечественники и соотечественницы;
подходили они пышно, небрежно, модно, приветство-
вали друг друга величественно, изящно, развязно, как
оно и следует существам, находящимся на самой выс-
шей вершине современного образования, но, сойдясь и
усевшись, решительно не знали, что сказать друг
другу, и пробавлялись либо дрянненьким перелива-
нием из пустого в порожнее, либо затасканными,
крайне нахальными и крайне плоскими выходками дав-
ным-давно выдохшегося французского экс-литератора,
в жидовских башмачонках на мизерных ножках и
с презренною бородкой на паскудной мордочке, шута
и болтуна. Он им врал, a ces princes russes 3, всякую
пресную дребедень из старых альманахов Шаривари
и Тентамарра, а они, ces princes russes, заливались
благодарным смехом, как бы невольно сознавая и

1 Возглас в игре, запрещающий делать дальнейшие ставки
(франц.).

2 Сударыня, принцип собственности глубоко потрясен в Рос-
сии (франц.).

3 Этим русским князьям (франц.).
подавляющее превосходство чужестранного умника и
собственную окончательную неспособность придумать
что-нибудь забавное. А между тем тут была почти вся
«fine Пенг»1 нашего общества, «вся знать и моды
образцы». Тут был граф X., наш несравненный диле-
тант, глубокая музыкальная натура, который так бо-
жественно «сказывает» романсы, а в сущности двух
нот разобрать не может, не тыкая вкось и вкривь ука-
зательным пальцем по клавишам, и поет не то как
плохой цыган, не то как парижский коафер; тут был
•Hi наш восхитительный барон Z., этот мастер на все
руки: и литератор, и администратор, и оратор, и шу-
лер; тут был и князь Y., друг религии и народа,
составивший себе во время оно, в блаженную эпоху
откупа, громадное состояние продажей сивухи, подме-
шанной дурманом; и блестящий генерал О. О., кото-
рый что-то покорил, кого-то усмирил и вот, однако,
не знает, куда деться и чем себя зарекомендовать; и
Р. Р., забавный толстяк, который считает себя очень
больным и очень умным человеком, а здоров как бык
и глуп как пень... Тот же Р. Р. почти один в наше
время еще сохранил предания львов сороковых годов,
эпохи Героя нашего времени и графини Воротынской.
Он сохранил и походку враскачку на каблуках, и
«1е culte de la pose» 1 2 (по-русски этого даже сказать
нельзя), и неестественную медлительность движений, и
сонную величественность выражения на неподвижном,
словно обиженном лице, и привычку, зевая, перебивать
чужую речь, тщательно рассматривать собственные
пальцы и ногти, смеяться в нос, внезапно передвигать
шляпу с затылка на брови и т. д. и т. д. Тут были даже
государственные люди, дипломаты, тузы с европей-
скими именами, мужи совета и разума, воображаю-
щие, что золотая булла издана папой и что английский
«poor tax» 3 есть налог на бедных; тут были, наконец,
и рьяные, но застенчивые поклонники камелий, свет-
ские молодые львы с превосходнейшими проборами на

1 Верхушка, сливки (франц.).

2 Культ позы (франц.).

3 Налог в пользу бедных (англ.).
Затылках, с прекрасными висячими бакенбардами, оде-
тые в настоящие лондонские костюмы, молодые львы,
которым, казалось, ничего не мешало быть такими же
пошляками, как и пресловутый французский говорун; но
•нет! не в ходу, знать, у нас родное, — и графиня Ш.,
известная законодательница мод и гран-жанра, про-
званная злыми языками «Царицей ос» и «Медузою
в чепце», предпочитала, в отсутствии говоруна, обра-
щаться к тут же вертевшимся итальянцам, молдаван-
цам, американским «спиритам», бойким секретарям
иностранных посольств, немчикам с женоподобною,
но уже осторожною физиономией и т. п. Подражая
примеру графини, и княгиня Babette, та самая, у кото-
рой на руках умер Шопен (в Европе считают около
тысячи дам, на руках которых он испустил дух), и
княгиня Annette, которая всем бы взяла, если бы по
временам, внезапно, как запах капусты среди тончай-
шей амбры, не проскакивала в ней простая деревен-
ская прачка; и княгиня Pachette, с которою случилось
такое несчастие: муж ее попал на видное место и вдруг,
Dieu salt pourquoi \ прибил градского голову и украл
двадцать тысяч рублей серебром казенных денег; и
смешливая княжна Зизй и слезливая княжна Зо-зо —
все они оставляли в стороне своих земляков, немило-
стиво обходились с ними... Оставим же и мы их в сто-
роне, этик прелестных дам, и отойдем от знаменитого
дерева, около которого они сидят в таких дорогих, но
несколько безвкусных туалетах, и пошли им господь
облегчения от грызущей их скуки!

п

В нескольких шагах от «русского» дерева, за ма-
леньким столом перед кофейней Вебера, сидел краси-
вый мужчина лет под тридцать, среднего роста, сухо-
щавый и смуглый, с мужественным и приятным лицом.
Нагнувшись вперед и опираясь обеими руками на
палку, он сидел спокойно и просто, как человек, кото-

1 Бог знает почему (франц.).
рому и в голову не может прийти, чтобы кто-нибудь
его заметил или занялся им. Его карие, с желтизной,
большие, выразительные глаза медленно посматри-
вали кругом, то слегка прищуриваясь от солнца, то
вдруг упорно провожая какую-нибудь мимо проходив-
шую эксцентрическую фигуру, причем быстрая, почти
детская усмешка чуть-чуть трогала его тонкие усы,
губы и выдающийся крутой подбородок. Одет он был
в просторное пальто немецкого покроя, и серая мягкая
шляпа закрывала до половины его высокий лоб. На
первый взгляд он производил впечатление честного и
дельного, несколько самоуверенного малого, каких до-
вольно много бывает на белом свете. Он, казалось,
отдыхал от продолжительных трудов, и тем просто-
душнее забавлялся расстилавшеюся перед ним карти-
ной, что мысли его были далеко, да и вращались они,
эти мысли, в мире, вовсе не похожем на то, что его
окружало в этот миг. Он был русский; звали его Гри-
горием Михайловичем Литвиновым.

Нам нужно с ним познакомиться, и потому прихо-
дится рассказать в коротких словах его прошедшее,
весьма незатейливое и несложное.

Сын отставного служаки-чиновника из купеческого
рода, он воспитывался не в городе, как следовало ожи-
дать, а в деревне. Мать его была дворянка, из инсти-
туток, очень доброе и очень восторженное существо,
не без характера однако. Будучи двадцатью годами
моложе своего мужа, она его перевоспитала, на-
сколько могла, перетащила его из чиновничьей колеи
в помещичью, укротила и смягчила его дюжий, терпкий
нрав. По ее милости он стал и одеваться опрятно, и
держаться прилично, и браниться бросил; стал ува-
жать ученых и ученость, хотя, конечно, ни одной книги
в руки не брал, и всячески старался не уронить себя:
даже ходить стал тише и говорил расслабленным го-
лосом, все больше о предметах возвышенных, что ему
стоило трудов немалых. «Эх! взял бы да выпорол!» —
думал он иногда про себя, а вслух произносил: «Да,
да, это... конечно; это вопрос». Дом свой мать Лит-
винова также поставила на европейскую ногу; слу-
гам говорила «вы» и никому не позволяла за обедом
наедаться до сопения. Что же касается до имения, ей
принадлежавшего, то ни она сама, ни муж ее ничего
с ним сделать не сумели: оно было давно запущено,
но многоземельно, с разными угодьями, лесами и озе-
ром, на котором когда-то стояла большая фабрика,
заведенная ревностным, но безалаберным барином,
процветавшая в руках плута купца и окончательно по-
гибшая под управлением честного антрепренера из
немцев. Госпожа Литвинова уже тем была довольна,
что не расстроила своего состояния и не наделала дол-
гов. К несчастью, здоровьем она похвалиться не могла
и скончалась от чахотки в самый год поступления ее
сына в Московский университет. Он не кончил курса
по обстоятельствам (читатель узнает о них впослед-
ствии) и угодил в провинцию, где потолокся несколько
времени без дела, без связей, почти без знакомых. По
милости нерасположенных к нему дворян его уезда,
проникнутых не столько западною теорией о вреде
«абсентэизма», сколько доморощенным убеждением,
что «своя рубашка к телу ближе», он в 1855 году по-
пал в ополчение и чуть не умер от тифа в Крыму, где,
не видав ни одного «союзника», простоял шесть меся-
цев в землянке на берегу Гнилого моря; потом послу-
жил по выборам, конечно не без неприятностей, и, по-
жив в деревне, пристрастился к хозяйству. Он понимал,
что имение его матери, плохо и вяло управляемое его
одряхлевшим отцом, не давало и десятой доли тех до-
ходов, которые могло бы давать, и что в опытных и
знающих руках оно превратилось бы в золотое дно;
но он также понимал, что именно опыта и знания ему
недоставало, — и он отправился за границу учиться
агрономии и технологии, учиться с азбуки. Четыре
года с лишком провел он в Мекленбурге, в Силезии,
в Карлсруэ, ездил в Бельгию, в Англию; трудился доб-
росовестно, приобрел познания: нелегко они ему дава-
лись; но он выдержал искус до конца, и вот теперь,
уверенный в самом себе, в своей будущности, в пользе,
которую он принесет своим землям, пожалуй даже
всему краю, он собирается возвратиться на родину,
куда с отчаянными заклинаниями и мольбами в ка-
ждом письме звал его отец, совершенно сбитый с толку
эманципацией, разверстанием угодий, выкупными
сделками!, новыми порядками, одним словом... Но за-
чем же он в Бадене?

А затем он в Бадене, что он со дня на день ожи-
дает приезда туда своей троюродной сестры и неве-
сты — Татьяны Петровны Шестовой. Он знал ее чуть
не с детства и провел с ней весну и лето в Дрездене,
где она поселилась с своей теткой. Он искренно лю-
бил, он глубоко уважал свою молодую родственницу
и, окончив свою темную, приготовительную работу, со-
бираясь вступить на новое поприще, начать действи-
тельную, не коронную службу, предложил ей, как лю-
бимой женщине, как товарищу и другу, соединить свою
жизнь с его жизнью — на радость и на горе, на труд и
на отдых, «for better for worse» \ как говорят англи-
чане. Она согласилась, и он отправился в Карлсруэ,
где у него оставались книги, вещи, бумаги... Но по-
чему же он в Бадене, спросите вы опять?

А потому он в Бадене, что тетка Татьяны, ее воспи-
тавшая, Капитолина Марковна Шестова, старая де-
вица пятидесяти пяти лет, добродушнейшая и честней-
шая чудачка, свободная душа, вся горящая огнем са-
мопожертвования и самоотвержения, esprit fort1 2 (она
Щтрауса читала — правда, тихонько от племянницы) и
демократка, заклятая противница большого света
и аристократии, не могла устоять против соблазна хотя
разочек взглянуть на самый этот большой свет в та-
ком модном месте, каков Баден... Капитолина Мар-
ковна ходила без кринолина и стригла в кружок свои
белые волосы, но роскошь и блеск тайно волновали ее,
и весело и сладко было ей бранить и презирать их...
Как же было не потешить добрую старушку? -

Но оттого-то Литвинов так спокоен и прост, оттого
он так самоуверенно глядит кругом, что жизнь его от-
четливо ясно лежит пред ним, что судьба его опреде-
лилась и что он гордится этою судьбой и радуется ей,
как делу рук своих.

1 На хорошее и на плохое (англ.),

2 Вольнодумка (франц.).
ш

— Ба! ба! ба! вот он где! — раздался вдруг над са-
мым его ухом пискливый голос, и отекшая рука потре-
пала его по плечу. Он поднял голову — и узрел одного
из своих немногочисленных московских знакомых, не-
коего Бамбаева, человека хорошего, из числа пустей-
ших, уже немолодого, с мягкими, словно разваренными
щеками и носом, взъерошенными жирными волосами
и дряблым тучным, телом. Вечно без гроша и вечно
от чего-нибудь в восторге, Ростислав Бамбаев шлялся
с криком, но без цели, по лицу нашей многосносной
матушки земли.

— Вот что называется встреча! — повторял он, рас-
ширяя заплывшие глазки и выдвигая пухлые губки,
над которыми странно и неуместно торчали крашеные
усы. — Ай да Баден! Все сюда как тараканы лезут.
Как ты сюда попал?

Бамбаев «тыкал» решительно всех на свете.

— Я четвертого дня сюда приехал.

— Откуда?

— Да на что тебе знать?

- — Как на что! Да постой, постой, тебе, может
быть, не известно, кто еще сюда приехал! Губарев!
Сам, своей особой! Вот кто здесь! Вчера из Гейдель-
берга прикатил. Ты, конечно, с ним знаком?

— Я слышал о нем.

— Только-то? Помилуй! Сейчас, сию минуту мы
тебя к нему потащим. Этакого человека не знать! Да
вот кстати и Ворошилов... Постой, ты, пожалуй, и
с ним незнаком? Честь имею вас друг другу предста-
вить. Оба ученые! Это даже феникс! Поцелуйтесь!

И, сказав эти слова, Бамбаев обратился к стояв-
шему возле него красивому молодому человеку с све-
жим и розовым, но уже серьезным лицом. Литвинов
приподнялся и, разумеется, не поцеловался, а обме-
нялся коротеньким поклоном с «фениксом», которому,
судя по строгости осанки, не слишком понравилось это-
неожиданное представление.

— Я сказал: феникс, и не отступаю от своего
слова, — продолжал Бамбаев, — ступай в Петербург,
в — й корпус, и посмотри на золотую доску: чье там
имя стоит первым? Ворошилова Семена Яковлевича!
Но Губарев, Губарев, братцы мои!! Вот к кому бежать,
бежать надо! Я решительно благоговею перед этим че-
ловеком! Да не я один, все сподряд благоговеют. Какое
он теперь сочинение пишет, о... о... о!..

— О чем это сочинение?—спросил Литвинов.

— Обо всем, братец ты мой, вроде, знаешь, Бёкля...
только поглубже, поглубже... Все там будет разрешено
и приведено в ясность.

— А ты сам читал это сочинение?

— Нет, не читал, и это даже тайна, которую не
следует разглашать; но от Губарева всего можно ожи-
дать, всего! Да! — Бамбаев вздохнул и сложил руки. —
Что, если б еще такие две, три головы завелись у нас
на Руси, ну что бы это было, господи боже мой!
Скажу тебе одно, Григорий Михайлович: чем бы ты ни
занимался в это последнее время, — а я и не знаю, чем
ты вообще занимаешься, — какие бы ни были твои убе-
ждения, — я их тоже не знаю, — но у него, у Губарева,
ты найдешь, чему поучиться. К несчастию, он здесь
ненадолго. Надо воспользоваться, надо идти. К нему,
к нему!

Проходивший франтик с рыжими кудряшками и
голубою лентою на низкой шляпе обернулся и с язви-
тельною усмешкой посмотрел сквозь стеклышко на
Бамбаева. Литвинову досадно стало.

—- Что ты кричишь? — промолвил он, — словно
гончую на след накликаешь! Я еще не обедал.

— Что ж такое! Можно сейчас у Вебера... втроем...
Отлично! У тебя есть деньги заплатить за. меня? —
прибавил он вполголоса.

— Есть-то есть; только я, право, не знаю...

— Перестань, пожалуйста; ты меня благодарить
будешь, и он рад будет... Ах, боже мой! —перебил са-
мого себя Бамбаев. — Это они финал из Эрнани
играют. Что за прелесть!.. A som... mo Carlo... 1 Экой,
однако, я! Сейчас в слезы. Ну, Семен Яковлевич! Во-
рошилов! Идем, что ли?

1 Великому Карлу (итал.).
Ворошилов, который все еще продолжал стоять не-
подвижно и стройно, сохраняя прежнее, несколько гор-
деливое достоинство осанки, знаменательно опустил
глаза, нахмурился и промычал что-то сквозь зубы... но
не отказался; а Литвинов подумал: «Что же! проделаем
и это, благо время есть». Бамбаев взял его под руку,
но, прежде чем направился в кофейную, кивнул паль-
цем Изабелле, известной цветочнице Жокей-клуба:
ему вздумалось взять у ней букет. Но аристократиче-
ская цветочница не пошевельнулась; да и с какой
стати было ей подходить к господину без перчаток,
в запачканной плисовой куртке, пестром галстуке и
стоптанных сапогах, которого она и в Париже-то ни-
когда не видала? Тогда Ворошилов в свою очередь
кивнул ей пальцем. К нему она подошла, и он, вы-
брав в ее коробке крошечный букет фиалок, бросил
ей гульден. Он думал удивить ее своею щедростью; но
она даже бровью не повела и, когда он от нее отвер-
нулся, презрительно скорчила свои стиснутые зубы.
Одет Ворошилов был очень щегольски, даже изыс-
канно, но опытный глаз парижанки тотчас подметил
в его туалете, в его турнюре, в самой его походке, но-
сившей следы рановременной военной выправки, от-
сутствие настоящего, чистокровного «шику».

Усевшись у Вебера в главной зале и заказав обед,
знакомцы наши вступили в разговор. Бамбаев громко
и с жаром потолковал о высоком значении Губарева,
но скоро умолк и, шумно вздыхая и жуя, хлопал ста-
кан за стаканом. Ворошилов пил и ел мало, словно
нехотя, и, расспросив Литвинова о роде его занятий,
принялся высказывать собственные мнения... не столько
об этих занятиях, сколько вообще о различных «вопро-
сах»... Он вдруг оживился и так и помчался, как доб-
рый конь, лихо и резко отчеканивая каждый слог, ка-
ждую букву, как молодец-кадет на выпускном экза-
мене, и сильно, но не в лад размахивая руками.
С каждым мгновением он становился все речистей, все
бойчей, благо никто его не прерывал: он словно читал
диссертацию или лекцию. Имена новейших ученых,
с прибавлением года рождения или смерти каждого
из них, заглавия только что вышедших брошюр,
вообще имена, имена, имена — дружно посыпались
с его языка, доставляя ему самому высокое наслажде-
ние, отражавшееся в его запылавших глазах. Вороши-
лов, видимо, презирал всякое старье, дорожил одними
сливками образованности, последнею, передовою точ-
кой науки; упомянуть, хотя бы некстати, о книге ка-
кого-нибудь доктора Зауэрбенгеля о пенсильванских
тюрьмах Hta о вчерашней статье в «Азиатик джёрнал»
о Ведах и Пуранах (он так и сказал: «Джёрнал», хотя,
конечно, не знал по-английски) — было для него истин-
ною отрадой, благополучием. Литвинов слушал его,
слушал и никак не мог понять, какая же собственно
его специальность? То он вел речь о роли кельтийского
племени в истории, то его уносило в древний мир и он
рассуждал об эгинских мраморах, напряженно толко-
вал о жившем до Фидиаса ваятеле Онатасе, который,
однако, превращался у него в Ионатана и тем на миг
наводил на все его рассуждение не то библейский, не
то американский колорит; то он вдруг перескакивал
в политическую экономию и называл Бастиа дураком
и деревяшкой, «не хуже Адама Смитами всех физио-
кратов...» — «Физиократов!» — прошептал ему вслед
Бамбаев... «Аристократов?..» Между прочим Вороши-
лов вызвал выражение изумления на лице того же са-
мого Бамбаева небрежно и вскользь кинутым замеча-
нием о Маколее как о писателе устарелом и уже
опереженном наукой; что же до Гнейста и Риля, то
он объявил, что их стоит только назвать, и пожал
плечами. Бамбаев также плечами пожал. «И все
.это разом, безо всякого повода, перед чужими, в ко-
фейной, — размышлял Литвинов, глядя на бело-
курые волосы, светлые глаза, белые зубы своего
нового знакомца (особенно смущали его эти крупные
сахарные зубы да еще эти руки с их неладным разма-
хом),— и не улыбнется ни разу; а со всем тем, должно
быть, добрый малый и крайне неопытный...» Вороши-
лов угомонился, наконец; голос его, юношески звон-
кий и хриплый, как у молодого петуха, слегка по-
рвался... кстати ж Бамбаев начал декламировать стихи
и опять чуть не расплакался, что произвело впечатле-
пие скандала за одним соседним столом, около ко-
торого поместилось английское семейство, и хихи-
канье за другим: две лоретки обедали за этим вторым
столом с каким-то престарелым младенцем в лило-
вом парике. Кельнер принес счет; приятели распла-
тились.

— Ну, — воскликнул Бамбаев, грузно приподни-
маясь со стула, — теперь чашку кофе и марш! Вон она,
однако, наша Русь, — прибавил он, остановившись
в дверях и чуть не с восторгом указывая своей мягкой,
красною рукой на Ворошилова и Литвинова... — Ка-
кова?

«Да, Русь», — подумал Литвинов; а Ворошилов,
который уже опять успел придать лицу своему сосре-
доточенное выражение, снисходительно улыбнулся и
слегка щелкнул каблуками.

Минут через пять они все трое поднимались вверх
по лестнице гостиницы, где остановился Степан Ни-
колаевич Губарев... Высокая, стройная дама в шляпке
с короткою черною вуалеткой проворно спускалась
с той же лестницы и, увидав Литвинова, внезапно
обернулась к Нему и остановилась, как бы пораженная
изумлением. Лицо ее мгновенно вспыхнуло и потом
так же быстро побледнело под частой сеткой кружева;
но Литвинов ее не заметил, и дама проворнее преж-
него побежала вниз по широким ступеням.

IV

— Григорий Литвинов, рубашка-парень, русская
душа, рекомендую, — воскликнул Бамбаев, подводя
Литвинова к человеку небольшого роста и помещи-
чьего склада, с расстегнутым воротом, в куцей куртке,
серых утренних панталонах и в туфлях, стоявшему по-
среди светлой, отлично убранной комнаты, — а это, —
•прибавил он, обращаясь к Литвинову, — это он, тот
самый, понимаешь? Ну, Губарев, одним словом.

Литвинов с любопытством уставился на «того са-
мого». На первый раз он не нашел в нем ничего
необыкновенного. Он видел перед . собою господина,
наружности почтенной и немного туповатой, лобастого,
глазастого, .губастого, бородастого, с широкою шеей,
с косвенным, вниз устремленным взглядом. Этот гос-
подин осклабился, промолвил: «Ммм... да... это хо-
рошо... мне приятно...» — поднес руку к собственному
лицу и, тотчас же, повернувшись к Литвинову спиной,
ступил несколько раз по ковру, медленно и странно
переваливаясь, как бы крадучись. У Губарева была
привычка постоянно расхаживать взад и вперед, то и
дело подергивая и почесывая бороду концами длинных
и твердых ногтей. Кроме Губарева, в комнате находи-
лась еще одна дама в шелковом поношенном платье,
лет пятидесяти, с чрезвычайно подвижным, как лимон
желтым лицом, черными волосиками на верхней губе
и быстрыми, словно выскочить готовыми глазами, да
еще какой-то плотный человек сидел, сгорбившись, в
уголку.

— Ну-с, почтенная Матрена Семеновна, — начал
Губарев, обращаясь к даме и, видно, не считая нуж-
ным знакомить ее с Литвиновым, — что бишь вы на-
чали нам рассказывать?

Дама (звали ее Матреной Семеновной Суханчико-
вой, она была вдова, бездетная, небогатая, и второй
уже год странствовала из края в край) заговорила
тотчас с особенным, ожесточенным увлечением:

— Ну, вот он и является к князю, и говорит ему:
Ваше сиятельство, говорит, вы в таком сане и в таком
звании, говорит, что вам стоит облегчить мою участь?
Вы, говорит, не можете не уважать чистоту моих убе-
ждений! И разве можно, говорит, в наше время пре-
следовать за убеждения? И что ж, вы думаете, сделал
князь, этот образованный, высокопоставленный са-
новник?

— Ну, что он сделал? — промолвил Губарев, за-
думчиво закуривая папироску.

Дама выпрямилась и протянула вперед свою кост-
лявую правую руку с отделенным указательным паль-
цем.

— Он призвал своего лакея и сказал ему: «Сними
ты сейчас с этого человека сюртук и возьми себе.
Я тебе дарю этот сюртук!»
— И лакей снял? —спросил Бамбаев, всплеснув ру-
ками.

— Снял и взял. И это сделал князь Барнаулов,
известный богач, вельможа, облеченный особенною
властью, представитель правительства! Что ж после
этого еще ожидать?

Все тщедушное тело г-жи Суханчиковой тряслось
от негодования, по лицу пробегали судороги, чахлая
грудь порывисто колыхалась под плоским корсетом;
о глазах уже и говорить нечего: они так и прыгали.
Впрочем, они всегда прыгали, о чем бы она ни гово-
рила.

— Вопиющее, вопиющее дело! — воскликнул Бам-
баев. — Казни нет достойной!

— Ммм... ммм... Сверху донизу все гнило, — заме-
тил Губарев, не возвышая, впрочем, голоса.—Тут не
казнь... тут нужна... другая мера.

— Да полно, правда ли это? — промолвил Лит-
винов.

— Правда ли? — подхватила Суханчикова. — Да
в этом и думать нельзя сомневаться, д-у-у-у-у-мать
нельзя... — Она с такою силою произнесла это слово,
что даже скорчилась. —Мне это сказывал один верней-
ший человек. Да вы его, Степан Николаевич, знаете —
Елистратов Капитон. Он сам это слышал от очевид-
цев, от свидетелей этой безобразной сцены.

— Какой Елистратов? — спросил Губарев. — Тот,
что был в Казани?

— Тот самый. Я знаю, Степан Николаич, про него
распустили слух, будто он там с каких-то подрядчи-
ков или винокуров деньги брал. Да ведь кто это гово-
рит? Пеликанов! А возможно ли Пеликанову верить,
когда всем известно, что он просто — шпион!

— Нет, позвольте, Матрена Семеновна, — всту-
пился Бамбаев, — яс Пеликановым приятель; какой
же он шпион?

— Да, да, именно шпион!

— Да постойте, помилуйте...

— Шпион, шпион!—кричала Суханчикова.

— Да нет же, нет, постойте; я вам что скажу, —
кричал в свою очередь Бамбаев.
— Шпион, шпион!—твердила Суханчикова.

— Нет, нет! Вот Тентелеев, это другое дело! — за-
ревел Бамбаев уже >во все горло.

Суханчикова мгновенно умолкла.

— Про этого барина я достоверно знаю, — продол-
жал он обыкновенным своим голосом, — что когда
Третье отделение его вызывало, он у графини Блазен-
крампф в ногах ползал и все пищал: «Спасите, засту-
питесь!» А Пеликанов никогда до такой подлости не
унижался.

— Мм... Тентелеев... — проворчал Губарев, — это...
это заметить надо.

Суханчикова презрительно пожала плечом.

— Оба хороши, — заговорила она, — но только я
про Тентелеева еще лучше анекдот знаю. Он, как всем
известно, был ужаснейший тиран со своими людьми,
хотя тоже выдавал себя за эманципатора. Вот он раз
в Париже сидит у знакомых, и вдруг входит мадам Би-
чер-Стоу, — ну, вы знаете, Хиоюина дяди Тома. Тенте-
леев, человек ужасно чванливый, стал просить хозяина
представить его; но та, как только услыхала его фа-
милию: «Как? говорит, сметь знакомиться с автором
Дяди Тома? — Да хлоп его по щеке!—Вон! говорит,
сейчас!» И что ж вы думаете? Тентелеев взял шляпу
да, поджавши хвост, и улизнул.

— Ну, это, мне кажется, преувеличено, — заметил
Бамбаев. «Вон!» она ему точно сказала, это факт; но
пощечины она ему не дала.

— Дала пощечину, дала пощечину!—с судорож-
ным напряжением повторила Суханчикова, — я не
стану пустяков говорить. И с такими людьми вы прия-
тель!

— Позвольте, позвольте, Матрена Семеновна, я
никогда не выдавал Тентелеева за близкого мне чело-
века; я про Пеликанова говорил. _

— Ну, не Тентелеев, так другой: Михнев на-
пример.

— Что же этот такое сделал? — спросил Бамбаев,
уже заранее оробев.

— Что? Будто вы не знаете? На Вознесенском
проспекте всенародно кричал, что надо, мол, всех
либералов в тюрьму; а то еще к нему приходит ста-
рый пансионский товарищ, бедный, разумеется, и гово-
рит: «Можно у тебя пообедать?» А тот ему в ответ:
«Нет, нельзя; у меня два графа сегодня обедают...
п’шол прочь!»

— Да это клевета, помилуйте!—возопил Бамбаев.

— Клевета'?., клевета? Во-первых, князь Вахруш-
кин, который тоже обедал у вашего Михнева...

— Князь Вахрушкин,— строго вмешался Губа-
рев, — мне двоюродный брат; но я его к себе не пус-
каю... Ну, и упоминать о нем, стало быть, нечего.

— Во-вторых, — продолжала Суханчикова, покорно
наклонив голову в сторону Губарева, — мне сама
Прасковья Яковлевна сказала.

— Нашли на кого сослаться! Она да вот еще Сар-
кизов — это первые выдумщики.

— Ну-с, извините; Саркизов лгун, точно; он же
с мертвого отца парчевой покров стащил, об этом я
спорить никогда не стану; но Прасковья Яковлевна,
какое сравненье! Вспомните, как она благородно
с мужем разошлась! Но вы, я знаю, вы всегда го-
товы...

— Ну полноте, полноте, Матрена Семеновна, — пе-
ребил ее Бамбаев. — Бросимте эти дрязги и воспа-
римте-ка1 в горния. Я ведь старого закала кочерга.
Читали вы Mademoiselle de la Quintinie. Вот пре-
лесть-то! И с принципами вашими в самый раз!

— Я романов больше не читаю, — сухо и резко от-
вечала Суханчикова.

— Отчего?

— Оттого что теперь не то время; у меня теперь
одно в голове: швейные машины.

— Какие машины?—спросил Литвинов.

— Швейные, швейные; надо всем, всем женщинам
запастись швейными машинами и составлять обще-
ства; этак они все будут хлеб себе зарабатывать и
вдруг независимы станут. Иначе они никак освобо-
диться не могут. Это важный, важный социальный во-
прос. У нас такой об этом был спор с Болеслав Стад-
ницким. Болеслав Стадницкий чудная натура, но смот-
рит на эти вещи ужасно легкомысленно. Все смеется...
Дурак!

— Все будут в свое время потребованы к отчету,
со всех взыщется, — медленно, не то наставническим,
не то пророческим тоном произнес Губарев.

— Да, да, — повторил Бамбаев, — взыщется, имен-
но взыщется. А что, Степан Николаич,—прибавил он,
понизив голос, — сочинение подвигается?

— Материалы собираю, — отвечал, насупившись,
Губарев и, обратившись к Литвинову, у которого го-
лова начинала ходить кругом от этой яичницы незна-
комых ему имен; от этого бешенства сплетни, спросил
его: чем он занимается?

Литвинов удовлетворил его любопытству.

— А! Значит, естественными науками. Это полезно,
как школа; как школа, не как цель. Цель теперь
должна быть... мм... должна быть... другая. Вы, по-
звольте узнать, каких придерживаетесь мнений?

— Каких мнений?

— Да, то есть собственно какие ваши политиче-
ские убеждения?

Литвинов улыбнулся.

— Собственно у меня нет никаких политических
убеждений.

Плотный человек, сидевший в углу, при этих словах
внезапно поднял голову и внимательно посмотрел на
Литвинова.

— Что так? — промолвил с странною кротостью
Губарев. — Не вдумались еще или уже устали?

— Как вам сказать? Мне кажется, нам, русским,
еще рано иметь политические убеждения или вообра-
жать, что мы их имеем. Заметьте, что я придаю слову
«политический» то значение, которое принадлежит ему
по праву, и что...

— Ага! из недозрелых, — с тою же кротостью пере-
бил его Губарев и, подойдя к Ворошилову, спросил
его: прочел ли он брошюру, которую он дал ему?

Ворошилов, который, к удивлению Литвинова, с са-
мого‘своего прихода словечка не проронил, а только
хмурился и значительно поводил глазами (он вообще
либо ораторствовал, либо молчал), Ворошилов выпятил
по-военному грудь и, щелкнув каблуками, кивнул
утвердительно головой.

— Ну, и что ж? Остались довольны?

— Что касается до главных оснований, доволен;
но с выводами не согласен.

' — Ммм... Андрей Иваныч мне, однако, хвалил эту
брошюру. Вы мне потом изложите ваши сомнения.

— Прикажете письменно?

• Губарев, видимо, удивился: он этого не ожидал;
однако, подумав немного, промолвил:

— Да, письменно. Кстати, я вас попрошу изложить
мне также свои соображения... насчет... насчет ассо-
циаций.

— По методе Лассаля прикажете или Шульце-
Делича? •

— Ммм... по обеим. Тут, понимаете, для нас, рус-
ских, особенно важна финансовая сторона. Ну, и
артель... как зерно... Все это нужно принять к сведе-
нию. Вникнуть надо. Вот и вопрос о крестьянском на-
деле...

— А вы, Степан Николаич, какого мнения насчет
количества следуемых десятин?—с почтительною де-
ликатностью в голосе спросил Ворошилов.

— Ммм... А община? — глубокомысленно произнес
Губарев и, прикусив клок бороды, уставился на ножку
стола. — Община... Понимаете ли вы? Это великое
слово! Потом, что значат эти пожары... эти... эти прави-
тельственные меры против воскресных школ, читален,
журналов? А несогласие крестьян подписывать устав-
ные грамоты? И, наконец, то, что происходит в Польше?
Разве вы не видите, к чему это все ведет? Разве вы
не видите, что... мм... что нам... нам нужно теперь
слиться с народом, узнать... узнать его мнение? — Гу-
баревым внезапно овладело какое-то тяжелое, почти
злобное волнение; он даже побурел в лице и усиленно
дышал, но все не поднимал глаз и продолжал жевать
бороду. — Разве вы не видите...

— Евсеев подлец! — брякнула вдруг Суханчикова,
которой Бамбаев, из уважения к хозяину, рассказывал
что-то вполголоса. Губарев круто повернул на каблу-
ках и опять заковылял по комнате.
Стали появляться новые посетители; под конец ве-
чера набралось довольно много народу. В числе их
пришел и господин Евсеев, так жестоко обозванный
Суханчиковой: она очень дружелюбно с ним разгова-
ривала и попросила ею провести ее домой; пришел
некто Пищалкин, идеальный мировой посредник, чело-
век из числа тех людей, в которых, может быть, точно
нуждается Россия, а именно — ограниченный, мало
знающий и бездарный, но добросовестный, терпеливый
и честный; крестьяне его участка чуть не молились на
него, и он сам весьма почтительно обходился с самим
собою как с существом, истинно достойным уважения.
Пришло несколько офицерчиков, выскочивших на ко-
ротенький отпуск в Европу и обрадовавшихся случаю,
конечно осторожно и не выпуская из головы задней
мысли о полковом командире, побаловаться с умными
и немножко даже опасными людьми; прибежали двое
жиденьких студентиков из Гейдельберга: один все пре-
зрительно оглядывался, другой хохотал судорожно...
обоим было очень неловко; вслед за ними втерся фран-
цузик, так называемый п’ти жёном Ч грязненький, бед-
ненький, глупенький... он славился между своими то-
варищами, коммивояжерами, тем, что в него влюбля-
лись русские графини, сам же он больше помышлял
о даровом ужине; явился, наконец, Тит Виндасов,
с виду шумный бурш, а; в сущности кулак и выжига,
по речам террорист, по призванию квартальный, друг
российских купчих и парижских лореток, лысый, без-
зубый, пьяный; явился он весьма красный и дрянной,
уверяя, что спустил последнюю копейку этому «шель-
мецу Беназету», а на деле он выиграл шестнадцать
гульденов... Словом, много набралось народу. Замеча-
тельно, поистине замечательно было то уважение, с ко-
торым все посетители обращались к Губареву как на-
ставнику или главе; они излагали ему свои сомнения,
повергали их на его суд; а он отвечал... мычанием, по-
дергиванием бороды, вращанием глаз или отрывоч-
ными, незначительными словами, которые тотчас же
подхватывались на лету, как изречения самой высокой

1 Незначительный молодой человек (франц.).
мудрости. Сам Губарев редко вмешивался в прения;
зато другие усердно надсаживали грудь. Случалось не
раз, что трое, четверо кричали вместе в течение десяти
минут, и все были довольны и понимали. Беседа про-
должалась за полночь и отличалась, как водится, оби-
лием и разнообразием предметов. Суханчикова гово-
рила о Гарибальди, о каком-то 'Карле Ивановиче,
которого высекли его собственные дворовые, о Напо-
леоне III, о женском труде, о купце Плескачеве, заве-
домо уморившем двенадцать работниц и получившем
за это медаль с надписью «за полезное», о пролета-
риате, о грузинском князе Чукчеулидзеве, застрелив-
шем жену из пушки, и о будущности России; Пищал-
кин говорил тоже о будущности России, об откупе,
о значении национальностей и о том, что он больше
всего ненавидит пошлое; Ворошилова вдруг прорвало:
единым духом, чуть не захлебываясь, он назвал Дре-
пера, Фирхова, г-на Шелгунова, Биша, Гельмгольца,
Стара, Стура, Реймонта, Иоганна Миллера физиолога,
Иоганна Миллера историка, очевидно смешивая их,
Тэна, Ренана, г-на Щапова, а потом Томаса Наша,
Пиля, Грина... «Это что же за птицы?» — с изумле-
нием пробормотал Бамбаев. «Предшественники Шекс-
пира, относящиеся к нему, как отроги Альп к Мон-
блану!»— хлестко отвечал Ворошилов и также кос-
нулся будущности России. Бамбаев тоже поговорил
о будущности России и даже расписал ее в радужных
красках, но в особенный восторг привела его мысль
о русской музыке, в которой он видел что-то «ух! боль-
шое» и в доказательство затянул романс Варламова,
но скоро был прерван общим криком, что: «он, мол,
поет Miserere из Троватора и прескверно поет». Один
офицерчик под шумок ругнул русскую литературу,
другой привел стишки из Искры; а Тит Виндасов по-
ступил еще проще: объявил, что всем бы этим мошен-
никам зубы надо повышибать — и баста! не опреде-
ляя, впрочем, кто собственно были эти мошенники.
Дым от сигар стоял удушливый; всем было жарко и
томно, все охрипли, у всех глаза посоловели, пот лил
градом с каждого лица. Бутылки холодного пива по-
являлись и опоражнивались мгновенно. «Что бишь я
такое говорил?» — твердил один; «Да с кем же я сей-
час спорил и о чем?» —спрашивал другой. И среди
всего этого гама и чада, попрежнему переваливаясь и
шевеля в бороде, без устали расхаживал Губарев и то
прислушивался, приникая ухом, к чьему-нибудь рас-
суждению, то вставлял свое слово, и всякий невольно
чувствовал, что он-то, Губарев, всему матка и есть,
что он здесь и хозяин и первенствующее лицо...

У Литвинова часам к десяти сильно разболелась
голова, и он ушел потихоньку и незаметно, восполь-
зовавшись усиленным взрывом всеобщего крика: Су-
ханчикова вспомнила новую несправедливость князя
Барнаулова: чуть ли не приказал он кому-то ухо от-
кусить.

Свежий ночной воздух ласково прильнул к воспа-
ленному лицу Литвинова, влился пахучею струей в его
засохшие губы. «Что это, — думал он, идя по темной
аллее, — при чем это я присутствовал? Зачем они со-
брались? Зачем кричали, бранились, из кожи лезли?
К чему все это?» Литвинов пожал плечами и отпра-
вился к Веберу, взял газету и спросил себе мороже-
ного. В газете толковалось о римском вопросе, а мо-
роженое оказалось скверным. Он уже собирался идти
домой, как вдруг к нему подошел незнакомый человек
в шляпе с широкими полями и, проговорив по-русски:
«Я вас не беспокою?» — присел за его столик. Тут
только Литвинов, вглядевшись попристальнее в незна-
комца, узнал в нем того плотного господина, который
забился в уголок у Губарева и с таким вниманием
окинул его глазами, когда речь зашла о политических
убеждениях. В течение всего вечера господин этот не ра-
зевал рта, а теперь, подсев к Литвинову и сняв шляпу,
глядел на него дружелюбным и несколько смущенным
взглядом.

V

— Господин Губарев, у которого я имел удоволь-
ствие вас видеть сегодня, — начал он, — меня вам не от-
рекомендовал; так уж, если вы позволите, я сам себя
рекомендую: Потугин, отставной надворный советник,
служил в министерстве финансов, в Санкт-петер-
бурге. Надеюсь, что вы не найдете странным... я во-
обще не имею привычки так внезапно знакомиться...
но с вами...

Тут Потугин замялся и попросил кельнера принести
ему рюмочку киршвассера. «Для храбрости», — при-
бавил он с улыбкой.

Литвинов с удвоенным вниманием посмотрел на
это последнее изо всех тех новых лиц, с которыми ему
в тот день пришлось столкнуться, и тотчас же поду-
мал: «Этот не то, что те».

Действительно, не то-. Пред ним сидел, перебирая
по краю стола тонкими ручками, человек широкопле-
чий, с просторным туловищем на коротких ногах, с по-
нурою курчавою головой, с очень умными и очень
печальными глазками под густыми бровями, с круп-
ным правильным ртом, нехорошими зубами и тем чисто
русским носом, которому присвоено название карто-
феля; человек с виду неловкий и даже диковатый, но
уже, наверное, недюжинный. Одет он был небрежно:
старомодный сюртук сидел на нем мешком, и галстук
сбился на сторону. Его внезапная доверчивость не
только не показалась Литвинову назойливостью, но,
напротив, втайне ему польстила: нельзя было не ви-
деть, что за этим человеком не водилось привычки на-
вязываться незнакомым. Странное впечатление произ-
вел он на Литвинова: он возбуждал в нем и уважение,
и ’ сочувствие, и какое-то невольное сожаление.

— Так я не беспокою вас? — повторил он мягким,
немного сиплым и слабым голосом, который как нельзя
лучше шел ко всей его фигуре.

— Помилуйте, — возразил Литвинов, — я, напро-
тив, очень рад.

— В самом деле? Ну, так и я рад. Я слышал об
вас много; я знаю, чем вы занимаетесь и какие ваши
намерения. Дело хорошее. То-то вы и молчали сегодня.

— Да и вы, кажется, говорили мало, — заметил
Литвинов.

Потугин вздохнул.

— Другие уж больно много paiccyждали-с. Я слу-
шал. Ну что, — прибавил он, помолчав немного и
как-то забавно уставив брови, — понравилось вам
наше Вавилонское столпотворение?

— Именно столпотворение. Вы прекрасно сказали.
Мне все хотелось опросить у этих господ, из чего они
так хлопочут?

Потугин опять вздохнул.

— В том-то и штука, что они и сами этого не ве-
дают-с. В прежние времена про них бы так вырази-
лись: «Они, мол, слепые орудия высших целей»; ну,
а теперь мы употребляем более резкие эпитеты. И за-
метьте, что собственно я нисколько не намерен обви-
нять их; скажу более, они все... то есть почти все,
прекрасные люди. Про госпожу Суханчикову я, на-
пример, наверное знаю очень много хорошего: она по-
следние свои деньги отдала двум бедным племянни-
цам. Положим, тут действовало желание пощеголять,
порисоваться, но согласитесь, замечательное самоот-
вержение в женщине, которая сама небогата! Про гос-
подина Пищалкина и говорить нечего: ему непременно,
со временем, крестьяне его участка поднесут серебря-
ный кубок в виде арбуза, а может быть, и икону
с изображением его ангела, и хотя он им скажет
в своей благодарственной речи, что он не заслуживает
подобной чести, но это он неправду скажет: он ее за-
служивает. У господина Бамбаева, вашего приятеля,
сердце чудное; правда, у него, как у поэта Языкова,
который, говорят, воспевал разгул, сидя за книгой и
кушая воду, — восторг собственно ни на что не обра-
щенный, -НО' все же восторг; и господин Ворошилов
тоже добрейший; он, как все люди его школы, люди
золотой доски, точно на ординарцы прислан к науке,
к цивилизации, и даже молчит фразисто, но он еще
так молод! Да, да, все это люди отличные, а в резуль-
тате ничего не выходит; припасы первый сорт, а блюдо
хоть в рот не бери.

Литвинов с возрастающим удивление^м слушал По-
тутина: все приемы, все обороты его неторопливой, но
самоуверенной речи изобличали и уменье и охоту го-
ворить.

Потугин точно и любил и умел говорить; но как
человек, из которого жизнь уже успела повытравить
самолюбие, он с философическим спокойствием ждал
случая, встречи по сердцу.

— Да, да», — начал он снова, с особым, ему свой-
ственным, не болезненным, но унылым юмором, — это
все очень странно-с. И вот еще что прошу заметить.
Сойдется, например, десять англичан, они тотчас заго-
ворят о подводном телеграфе, о налоге на бумагу,
о способе выделывать крысьи шкуры, то есть о чем-
нибудь положительном, определенном; сойдется десять
немцев, ну, тут, разумеется, Шлезвиг-Гольштейн и
единство Германии явится на сцену; десять французов
сойдется, беседа неизбежно коснется «клубнички», как
они там ни виляй; а сойдется десять русских, мгно-
венно возникает вопрос, — вы имели случай сегодня
в том убедиться, — вопрос о значении, о будущности
России, да в таких общих чертах, от яиц Леды, бездо-
казательно, безвыходно. Жуют, жуют они этот не-
счастный вопрос, словно дети кусок гуммиластика: ни
соку, ни толку. Ну, и конечно, тут же, кстати, доста-
нется и гнилому Западу. Экая притча1., подумаешь! бьет
он нас на всех пунктах, этот Запад, — а гнил! И хоть
бы мы действительно его презирали, — продолжал По-
тугин, — а то ведь это все фраза и ложь. Ругать-то мы
его ругаем, а только его мнением и дорожим, то есть
в сущности мнением парижских лоботрясов. У меня
есть знакомый, и хороший, кажется, человек,‘отец се-
мейства, уже немолодой; так тот несколько дней
в унынии находился оттого, что в парижском ресто-
ране спросил себе une portion de biftek aux pommes
de terre \ а настоящий француз тут же крикнул:
«Gargon! biftek pommes!»1 2 Сгорел мой приятель от
стыда! И потом везде кричал: «Biftek pommes!» и дру-
гих учил. Самые даже лоретки удивляются благоговей-
ному трепету, с которым наши молодые степняки вхо-
дят в их позорную гостиную... Боже мой! думают они,
ведь это где я? У самой Annah Deslions!!

— Скажите, пожалуйста, — спросил Литвинов, —
чему вы приписываете несомненное влияние Губарева

1 Порцию бифштекса с картофелем (франц.).

2 Человек! Бифштекс, картошку! (франц.)
на всех его окружающих? Не дарованиям, не способ-
ностям же его?

— Нет-с, нет-с; у него этого ничего не имеется...

— Так характеру, что ли?

— И этого нет-с, а у него много воли-с. Мы, сла-
вяне, вообще, как известно, этим добром не богаты и
перед ним пасуем. Господин Губарев захотел быть на-
чальником, и все его начальником признали. Что при-
кажете делать?! Правительство освободило нас от кре-
постной зависимости, спасибо ему; но привычки раб-
ства слишком глубоко в нас внедрились; нескоро мы
от них отделаемся. Нам во всем и всюду нужен барин;
барином этим бывает большею частью живой субъект,
иногда какое-нибудь так называемое направление над
нами власть возымеет... теперь, например, мы все
к естественным наукам в кабалу записались... Почему,
в силу каких резонов мы записываемся в кабалу, это
дело темное; такая уж, видно, наша натура. Но глав-
ное дело, чтоб был у нас барин. Ну, вот он и есть
у нас; это, значит, наш, а на все остальное мы на-
плевать! Чисто холопы! И гордость холопская, и хо-
лопское уничижение. Новый барин народился — ста-
рого долой! То был Яков, а теперь Сидор; в ухо Якова,
•в ноги Сидору! Вспомните, какие в этом роде происхо-
дили у нас проделки! Мы толкуем об отрицании, как
об отличительном нашем свойстве; но и отрицаем-то
мы не так, как свободный человек, разящий шпагой,
а как лакей, лупящий кулаком, да еще, пожалуй, и
лупит-то он по господскому приказу. Ну-с, а народ мы
тоже мягкий; в руки нас взять не мудрено. Вот та-
ким-то образом и господин Губарев попал в барья;
долбил-долбил в одну точку и продолбился. Видят
люди: большого мнения о себе человек, верит в себя,
приказывает — главное, приказывает; стало быть, он
прав и слушаться его надо. Все наши расколы, наши
Онуфриевщины да Акулиновщины именно так и осно-
вались. Кто палку взял, тот и капрал.

У Потугина покраснели щеки и глаза потускнели;
но странное дело! речь его, горькая и даже злая, не
отзывалась желчью, ai скорее печалью, и правдивою,
искреннею печалью.
— Вы как с Губаревым познакомились?— спросил
Литвинов.

— Я его давно знаю-с. И заметьте, какая у нас
опять странность: иной, например, сочинитель, что ли,
весь свой век и стихами и прозой бранил пьянство,
откуп укорял... да вдруг сам взял да два винные за-
вода купил и снял сотню кабаков — и ничего! Дру-
гого бы с лица земли стерли, а его даже не упрекают.
Вот и господин Губарев: он и славянофил, и демократ,
и социалист, и все что угодно, а именьем его управлял
и теперь еще управляет брат, хозяин в старом вкусе,
из тех, что дантистами величали. И та же госпожа Су-
ханчикова, которая заставляет госпожу Бичер-Стоу
бить по щекам Тентелеева, перед Губаревым чуть не
ползает. А ведь только за ним и есть, что он умные
книжки читает да все в глубину устремляется. Какой
у него дар слова, вы сегодня сами судить могли; и это
еще слава богу, что он мало говорит, все только
ежится. Потому что когда он в духе да нараспашку,
так даже мне, терпеливому человеку, невмочь стано-
вится. Начнет подтрунивать да грязные анекдотцы рас-
сказывать, да, да, наш великий господин Губарев рас-
сказывает грязные анекдоты и так мерзко смеется при
этом...

— Будто вы так терпеливы?—промолвил Литви-
нов.- — Я, напротив, полагал... Но позвольте узнать,
как ваше имя и отчество?

Потугин отхлебнул немного киршвассеру.

— Меня зовут Созонтом... Созонтом Иванычем.
Дали мне это прекрасное имя в честь родственника,
архимандрита, которому я только этим и обязан.
Я, если смею так выразиться, священнического поколе-
ния. А что вы насчет терпенья сомневаетесь, так это
напрасно: я терпелив. Я двадцать два года под началь-
ством родного дядюшки, действительного статского
советника Иринарха Потугина, прослужил. Вы его не
изволили знать?

— Нет.

— С чем вас поздравляю. Нет, я терпелив. Но
«возвратимся на первое», как говоригг почтенный мой
собрат, сожженный протопоп Аввакум. Удивляюсь я,
милостивый государь, своим соотечественникам. Все
унывают, все повесивши нос ходят, и в то же время
все исполнены надеждой и чуть что, так на стену и
лезут. Вот хоть бы славянофилы, к которым господин
Губарев себя причисляет: прекраснейшие люди, а та
же смесь отчаяния и задора, тоже живут буквой
«буки». Все, мол, будет, будет. В наличности ничего
нет, и Русь в целые десять веков ничего своего не вы-
работала, ни в управлении, ни в суде, ни в науке, ни
в искусстве, ни даже в ремесле... Но постойте, потер-
пите: все будет. А почему будет, позвольте полюбопыт-
ствовать? А потому, что мы, мол, образованные
люди, — дрянь; но. народ... о, это великий народ! Ви-
дите этот армяк? вот откуда все пойдет. Все другие
идолы разрушены; будемте же верить в армяк. Ну,
»а коли армяк выдаст? Нет, он не выдаст, прочтите Ко-
хановскую, и очи в потолки! Право, если б я был жи-
вописцем, вот бы я какую картину написал: образо-
ванный человек стоит перед мужиком и кланяется ему
низко: вылечи, мол, меня, батюшка мужичок, я про-
падаю от болести; а мужик в свою очередь низко кла-
няется образованному человеку: научи, мол, меня,
батюшка барин, я пропадаю от темноты. Ну, и, раз-
умеется, оба ни с места. А стоило бы только действи-
тельно смириться—не на одних словах — да поприза-
нять у старших братьев, что они придумали — лучше
нас и прежде нас! Кельнер, нох эйн глэзхен кирш!1 Вы
не думайте, что я пьяница, но алкоголь развязывает
мне язык.

— После того, что вы сейчас сказали, — промолвил
с улыбкой Литвинов, — мне нечего и спрашивать, к ка-
кой вы принадлежите партии и какого мнения вы о
Европе. Но позвольте мне сделать вам одно замечание.
Вот вы говорите, что нам следует занимать, перени-
мать у наших старших братьев; но как же возможно
перенимать, не соображаясь с условиями климата,
•почвы, с местными, с народными особенностями? Отец
мой, помнится, выписал от Бутенопов чугунную, от-
лично зарекомендованную веялку; веялка эта точно

1 Еще стаканчик вишневки! (нем.)
была очень хороша—и что же? Она целых пять лет
простояла в сарае безо всякой пользы, пока ее не за-
менила деревянная американская — гораздо более
подходящая к нашему быту и к нашим привычкам, как
вообще все американские машины. Нельзя, Созонт
Иванович, перенимать зря.

Потугин приподнял голову.

— Не ожидал я от вас такого возражения, почтен-
нейший Григорий Михайлович, — начал он, погодя не-
много.— Кто же вас заставляет перенимать зря? Ведь
вы чужое берете не потому, что оно чужое, а потому,
что оно вам пригодно: стало быть, вы соображаете, вы
выбираете. А что до результатов — так вы не извольте
беспокоиться: своеобразность в них будет в силу самых
этих местных, климатических и прочих условий, о
которых вы упоминаете. Вы только предлагайте пищу
добрую, а народный желудок ее переварит по-своему;
и со временем, когда организм окрепнет, он даст свой
сок. Возьмите пример хоть с нашего языка. Петр Вели-
кий наводнил его тысячами чужеземных слов, голланд-
ских, французских, немецких: слова эти выражали по-
нятия, с которыми нужно было познакомить русский
народ; не мудрствуя и не церемонясь, Петр вливал
эти слова целиком, ушатами, бочками в нашу утробу.
Сперва — точно вышло нечто чудовищное, а потом —
началось именно то перевариванье, о котором я вам
докладывал. Понятия привились и усвоились; чужие
формы постепенно испарились, язык в собственных не-
драх нашел чем их заменить — и теперь ваш покорный
слуга, стилист весьма посредственный, берется пере-
вести любую страницу из Гегеля... да-с, да-с, из Ге-
геля... не употребив ни одного неславянского слова.
Что произошло с языком, то, должно надеяться, про-
изойдет и в других сферах. Весь вопрос в том — крепка
ли натура? а наша натура — ничего, выдержит: не в
таких была передрягах. Бояться за свое здоровье, за
свою самостоятельность могут одни нервные больные
да слабые народы; точно так же как восторгаться до
пены у рта тому, что мы, мол, русские, — способны
одни праздные люди. Я очень забочусь о своем здо-
ровье, но в восторг от него не прихожу: совестно-с.
— Все так, Созонт Иваныч, — заговорил в свою
очередь Литвинов,—но зачем же непременно подвер-
гать нас подобным испытаниям? Сами ж вы говорите,
что сначала вышло нечто чудовищное! Ну — а коли это
чудовищное так бы и осталось? Да оно и осталось, вы
сами знаете.

— Только не в языке — а уж это много значит!
А наш народ не я делал; не я виноват, что ему су-
ждено проходить через такую школу. «Немцы пра-
вильно развивались, —кричат славянофилы, — пода-
вайте и нам правильное, развитие!» Да где ж его
взять, когда самый первый исторический поступок на-
шего племени — призвание себе князей из-за моря —
есть уже неправильность, ненормальность, которая по-
вторяется на каждом из нас до сих пор; каждый из нас,
хоть раз в жизни, непременно чему-нибудь чужому, не
русскому сказал: «Иди владети и княжити надо
мною!» Я, пожалуй, готов согласиться, что, вкладывая
ино-странную суть в собственное тело, мы никак не мо-
жем наверное знать наперед, что такое мы вклады-
ваем: кусок хлеба или кусок яда? Да ведь известное
дело: от худого к хорошему никогда не идешь через
лучшее, а всегда через худшее, — и яд в медицине бы-
вает полезен. Одним только тупицам или пройдохам
прилично- указывать с торжеством на бедность крестьян
после освобождения, на усиленное их пьянство после
уничтожения откупов... Через худшее к хорошему!

Потугин провел рукой по лицу.

— Вы спрашивали меня, какого я мнения о Евро-
пе, — начал он опять, — я удивляюсь ей и предан ее
началам до чрезвычайности и нисколько не считаю нуж-
ным это скрывать. Я давно... нет, недавно... с некото-
рых пор, перестал бояться высказывать свои убежде-
ния... Ведь вот и вы не усомнились заявить господину
Губареву свой образ мыслей. Я, слава богу, перестал
соображаться с понятиями, воззрениями, привычками
человека, с которым беседую. В сущности я ничего не
знаю хуже той ненужной трусости, той подленькой
угодливости, в силу которой, посмотришь, иной важ-
ный сановник у нас подделывается к ничтожному в его
глазах студентику, чуть не заигрывает с ним, зайцем
к нему забегает. Ну, положим, сановник так поступает
из желания популярности, а нашему брату, разночинцу,
из чего вилять? Да-с, да-с, я западник, я предан
Европе; то есть, говоря точнее, я предан образован-
ности, той самой образованности, над которою так
мило у нас теперь потешаются, — цивилизации, — да,
да, это слово еще лучше,—и люблю ее всем сердцем,
и верю в нее, и другой веры у меня нет и не будет. Это
слово: ци...ви...ли...зация (Потугин отчетливо, с ударе-
нием произнес каждый слог) — и понятно, и чисто, и
свято, а другие все, народность там, что ли, слава,
кровью пахнут... бог с ними!

— Ну, а Россию, Созонт Иваныч, свою родину, вы
любите?

Потугин провел рукой по лицу.

— Я ее страстно люблю и страстно ее ненавижу.
Литвинов пожал плечами.

— Это старо, Созонт Иваныч, это общее место.

— Так что же такое? Что за беда? Вот чего испу-
гались! Общее место! Я знаю много хороших общих
мест. Да вот, например: свобода и порядок — известное
общее место. Что ж, по-вашему, лучше, как у нас: чи-
ноначалие и безурядица? И притом разве все эти
фразы, от которых так много пьянеет молодых голов:
презренная буржуазия, souverainite du peuple \ право
на работу,— разве они тоже не общие места? А что до
любви, неразлучной с ненавистью...

— Байроновщина, — перебил Литвинов, — роман-
тизм тридцатых годов.

— Вы ошибаетесь, извините-с; первый указал на
подобное смешение чувств Катулл, римский поэт Ка-
тулл 1 2, две тысячи лет тому назад. Я это у него вычи-
тал, потому что несколько знаю по-латыни, вследствие
моего, если смею так выразиться, духовного происхо-
ждения. Да-с; я и люблю и ненавижу свою Россию,

1 Главенство народа (франц.).

2 Odi et amo. Quare id faciam, fortasse, requiris? Nescio: sed
fieri sentio et excrucior. Катулл, LXXXVL (Прим, автора.)

Ненавижу и люблю. Почему это бывает, может быть ты
спросишь? Не знаю, но чувствую, что это так, и это мучительно
(лат.).
свою странную, милую, скверную, дорогую родину.
Я теперь вот ее покинул: нужно было проветриться не-
много после двадцатилетнего сидения за казенным сто-
лом, в казенном здании; я покинул Россию, и здесь мне
очень приятно и весело: но я скоро назад поеду, я это
чувствую. Хороша садовая земля... да не расти на ней
морошке!

— Вам весело, вам приятно, и мне здесь хорошо, —
сказал Литвинов, — и я сюда учиться приехал; но это
не мешает мне видеть хоть бы вот подобные штуч-
ки... — Он указал на двух проходивших лореток, около
которых кривлялось и картавило несколько членов Жо-
кей-клуба, и на игорную залу, набитую битком, несмо-
тря на позднее время дня.

— Да кто ж вам сказал, что и я слеп на это? — под-
хватил Потугин. — Только, извините меня, ваше заме-
чание напоминает мне торжествующие указания наших
несчастных журнальцев во время Крымской кампании
на недостатки английского военного управления, раз-
облаченные Тэймсом. Я сам не оптимист, и все челове-
ческое, вся наша жизнь, вся эта комедия с трагическим
концом не представляется мне в розовом свете; но за-
чем навязывать именно Западу то, что, быть может,
коренится в самой нашей человеческой сути? Этот
игорный дом безобразен, точно;, ну, а доморощенное
наше шулерство небось красивее? Нет, любезнейший
Григорий Михайлович, будемте посмирнее да потише:
хороший ученик видит ошибки своего учителя, но мол-
чит о них почтительно; ибо самые эти ошибки служат
ему в пользу и наставляют его на прямой путь. А если
вам непременно хочется почесать зубки насчет гнилого
Запада, то вот бежит рысцой князь Коко; он, вероятно,
спустил в четверть часа за зеленым столом трудовой,
вымученный оброк полутораста семейств, нервы его
раздражены, притом я видел, он сегодня у Маркса пе-
релистывал брошюру Вельйо... Отличный вам будет
собеседник!

— Да позвольте, позвольте, — поспешно проговорил
Литвинов, видя, что Потугин приподнимается с ме-
ста. — Я князя Коко знаю очень мало и уж, конечно,
предпочитаю беседу с вами...
— Очень вам благодарен, — перебил его Потугин,
вставали раскланиваясь, — но я уже так-таки мно-
гонько беседовал с вами, то есть собственно говорил я
один, а вы, вероятно, сами по себе заметили, что чело-
веку всегда как-то совестно и неловко становится,
когда он много наговорит — один. Особенно так, с пер-
вого раза: вот, мол, я каков, посмотри! До приятного
свиданья... А я, повторяю, очень рад моему знакомству
с вами.

— Да постойте, Созонт Иваныч, скажите по край-
ней мере, где вы живете и долго ли здесь намерены
остаться?

Потугина как будто слегка покоробило.

— С неделю я еще останусь в Бадене, а впрочем,
мы можем сходиться, вот тут, у Вебера или у Маркса.
А не то я к вам зайду.

— Все-таки мне нужно знать ваш адрес.

— Да. Но вот что: я не один.

— Вы женаты? — внезапно спросил Литвинов.

— Нет, помилуйте... зачем так несообразно гово-
рить?.. Но со мной девица.

— А! — с вежливою ужимкой, как бы извиняясь,
промолвил Литвинов и потупил глаза.

— Ей всего шесть лет,—продолжал Потугин.—
Она сирота... дочь одной дамы... одной моей хорошей
знакомой. Уж мы лучше будем сходиться здесь. Про-
щайте-с.

Он нахлобучил шляпу на свою курчавую голову и
быстро удалился, мелькнув раза два под газовыми
рожками, довольно скупо освещающими дорогу, веду-
щую к Лихтенталевской аллее.

VI

«Странный человек!—думал Литвинов, направ-
ляясь к гостинице, в которой остановился. — Стран-
ный человек! Надо будет отыскать его». Он вошел в
свою комнату: письмо на столе бросилось ему в глаза.
«А! от Тани!» — подумал он и заранее обрадовался; но
письмо было из деревни, от отца». Литвинов сломил
крупную гербовую печать и принялся было читать...
Сильный, очень приятный и знакомый запах поразил
его. Он оглянулся и увидел на окне в стакане воды
большой букет свежих гелиотропов. Литвинов нагнулся
к ним не без удивления, потрогал их, понюхал... Что-то
как будто вспомнилось ему, что-то весьма отдаленное...
но что именно, он не мог придумать. Он позвонил слугу
и спросил его, откуда взялись эти цветы? Слуга отве-
чал, что их принесла дама, которая не хотела на-
зваться, но оказала, что он, мол, «герр Злуитенгоф», по
самым этим цветам непременно должен догадаться, кто
она такая. Литвинову опять как будто что-то вспомни-
лось... Он спросил у слуги, какой наружности была
дама? Слуга объяснил, что она была высокого роста и
прекрасно одета, а на лице имела вуаль.

— Вероятно, русская графиня,—прибавил он.

— Почему вы так. полагаете? — спросил Литвинов.

— Она мне дала два гульдена, — ответил слуга и
осклабился.

Литвинов услал его и долго потом стоял в раздумье
перед окном; наконец, однако, махнул рукой и снова
принялся за письмо из деревни. Отец изливал в нем
свои обычные жалобы, уверял, что хлеба никто даже
даром не берет, что люди вышли вовсе из повиновения
и что, вероятно, скоро наступит конец света. «Вообрази
ты себе, — писал он между прочим, — последнего моего
кучера, калмычонка, помнишь? испортили, и непре-
менно так бы и пропал человек, и ездить было бы не
с кем, да, спасибо, добрые люди надоумили и посове-
товали отослать больного в Рязань к священнику, из-
вестному мастеру против порчи; и лечение действи-
тельно удалось как нельзя лучше, в подтверждение
чего прилагаю письмо самого батюшки, яко документ».
Литвинов с любопытством пробежал этот документ.
В нем обозначалось, что «дворовый человек Никанор
Дмитриев был одержим болезнию, по медицинской
части недоступною; и эта болезнь зависящая от злых
людей; а причиной он сам, Никанор, ибо свое обещап
ние перед некою девицей не сполнил, а потому она че-
рез людей сделала его никуда неспособным, и если б не
я в этих обстоятельствах объявился ему помощником*
то он должен был совершенно погибнуть, как червь ка-
пустная: но аз, надеясь на всевидящее око, сделался
ему подпорой в его жизни; а как я оное совершил, сие
есть тайна; а ваше благородие прошу, чтоб оной девице
впредь такими злыми качествами не заниматься, и
даже пригрозить не мешает, а то она опять может над
ним злодействовать». Задумался Литвинов над этим
документом; повеяло на него степною глушью, слепым
мраком заплесневшей жизни, и чудно показалось ему,
что он прочел это' письмо именно в Бадене. Между тем
полночь уже давно пробила1; Литвинов лег в постель
и задул свечу. Но он не мог заснуть: виденные им
лица, слышанные им речи то и дело вертелись и кру-
жились, странно сплетаясь и путаясь в его горячей, от
табачного дыма разболевшейся голове. То чудилось
ему мычанье Губарева и представлялись его вниз
устремленные глаза с их тупым и упрямым взглядом;
то вдруг эти самые глаза разгорались и прыгали, и он
узнавал Суханчиксву, слышал ее трескучий голос и
невольно, шепотом, повторял за нею: «Дала, дала по-
щечину»; то выдвигалась перед ним нескладная фигура
Потугина, и он в десятый, в двадцатый раз припоми-
нал каждое его слово; то, как куколка из табакерки,
выскакивал Ворошилов в своем общелкнутом пальто,
сидевшем на нем, как новый мундирчик, и Пищалкин
мудро и важно кивал отлично выстриженною и дей-
ствительно благонамеренною головой; а там Виндасов
гаркал и ругался, и Бамбаев восторгался слезливо...
А главное: этот запах, неотступный, неотвязный, слад-
кий, тяжелый запах не давал ему покоя, и все сильней
и сильней разливался в темноте, и все настойчивее напо-
минал ему что-то, чего он никак уловить не мог... Лит-
винову пришло в голову, что запах цветов вреден для
здоровья ночью в спальне, и он встал, ощупью добрел
до букета и вынес его в соседнюю комнату; но и оттуда!
проникал к нему в подушку, под одеяло, томительный
запах, и он тоскливо переворачивался с боку на бок.
Уже лихорадка начинала подкрадываться к нему; уже
священник, «мастер против порчи», два раза в виде
очень прыткого зайца с бородой и косичкой перебежал
ему дорогу, и, сидя в огромном генеральском султане,-
как в кусте, соловьем защелкал над ним Ворошилов...
как вдруг он приподнялся с постели и, всплеснув ру-
ками, воскликнул: «Неужели она, не может быть!»

Но для того, чтоб объяснить это восклицание Лит-
винова, мы должны попросить снисходительного чита-
теля вернуться с нами за несколько лет назад...

VII

В начале пятидесятых годов проживало в Москве,
в весьма стесненных обстоятельствах, чуть не в бед-
ности, многочисленное семейство князей Осининых. То
были настоящие, не татаро-грузинские, а чистокровные
князья, Рюриковичи; имя их часто встречается в наших
летописях при первых московских великих князьях,
русской земли собирателях; они владели обширными
вотчинами и многими поместьями, неоднократно были
жалованы за «работы и кровь и увечья», заседали в
думе боярской, один из них даже писался с «вичем»;
но попали в опалу по вражьему наговору в «ведунстве
и кореньях»; их разорили «страшно и всеконечно», ото-
брали у них честь, сослали их в места заглазные; рух-
нули Осинины и уже не справились, не вошли снова
в силу; опалу с них сняли со временем и даже «москов-
ский ДВОрИШКО» И «руХЛЯДИШКу» ВОЗВратИЛИ, НО' ничто
не помогло. Забеднял, «захудал» их род — не поднялся
ни при Петре, ни при Екатерине и, все мельчая и по-
нижаясь, считал уже частных управляющих, началь-
ников винных контор и квартальных надзирателей
в числе своих членов. Семейство Осининых, о котором
у нас зашла речь, состояло из мужа, жены и пяти
человек детей. Проживало оно- около Собачьей пло-
щадки, в одноэтажном деревянном домике, с полосатым
парадным крылечко-м на улицу, зелеными львами на
воротах и прочими дворянскими затеями, и едва-едва
сводило концы с концами, должая в овощную лавочку
и частенько сидя без дров и без свеч по зимам. Сам
князь был человек вялый и глуповатый, некогда кра-
савец и франт, но совершенно опустившийся; ему, не
столько из уважения к его имени, сколько из внимания
к его жене, бывшей фрейлине, дали одно из москов-
ских старозаветных мест с небольшим жалованьем, му-
дреным названием и безо всякого дела; он ни во что
не вмешивался и только курил с утра до вечера, не
выходя из шлафрока и тяжело вздыхая. Супруга его
была женщина больная и озлобленная, постоянно оза-
боченная хозяйственными дрязгами, помещением детей
в казенные заведения и поддержкой петербургских свя-
зей; она никак не могла свыкнуться с своим положе-
нием и удалением от двора.

Отец Литвинова, в бытность свою в Москве, позна-
комился с Осиниными, имел случай оказать им некото-
рые услуги, дал им однажды рублей триста взаймы;
и сын его, будучи студентом, часто к ним наведывался,
кстати ж его квартира находилась не в дальнем рас-
стоянии от их дома. Но не близость соседства привле-
кала его, не плохие удобства их образа жизни его со-
блазняли: он стал часто посещать Осининых с тех пор,
как влюбился в их старшую дочь, Ирину.

Ей минуло тогда семнадцать лет; она только что
оставила институт, откуда мать ее взяла но неприят-
ности с начальницей. Неприятность произошла от'
того, что Ирина должна была произнести на публич-
ном акте приветственные стихи попечителю на фран-
цузском языке, а перед самым актом ее сменила дру-
гая девица, дочь очень* богатого откупщика. Княгиня
не могла переварить этот афронт ь, да и сама Ирина
не простила начальнице ее несправедливости; она уже
заранее мечтала о том, как на виду всех, привлекая
всеобщее внимание, она встанет, скажет свою речь, и
как Москва потом заговорит о ней... И точно: Москва,
вероятно, заговорила бы об Ирине. Это была девушка
высокая, стройная, с несколько впалою грудью и моло-
дыми узкими плечами, с редкою в ее лета бледномато-
вою кожей, чистою и гладкою как фарфор, с густыми
белокурыми волосами: их темные пряди оригинально
перемежались другими, светлыми. Черты ее лица,
изящно, почти изысканно правильные, не вполне еще
утратили то простодушное выражение, которое свой-

1 Обида, бесчестие (франц,).
ственно первой молодости; но в медлительных накло-
нениях ее красивой шейки, в улыбке, не то рассеянной,
не то усталой, сказывалась нервическая барышня, а
в самом рисунке этих чуть улыбавшихся, тонких губ,
этого небольшого, орлиного, несколько сжатого носа*
было что-то своевольное и страстное, что-то опасное и
для других и для нее. Поразительны, истинно порази-
тельны были ее глаза, исчерна-серые, с зеленоватыми
отливами, с поволокой, длинные, как у египетских бо-
жеств, с лучистыми ресницами и смелым взмахом бро-
вей. Странное выражение было у этих глаз: они как
будто глядели, внимательно и задумчиво глядели из
какой-то неведомой глубины и дали. В институте Ирина
слыла за одну из лучших учениц по уму и способно-
стям, но с характером непостоянным, властолюбивым и
с бедовою головой; одна классная дама напророчила
ей, что ее страсти ее погубят — «vos passions vous рег-
dront»; зато другая классная дама ее преследовала за
холодность и бесчувственность и называла ее «ппе
jeune fille sans coeur» \ Подруги Ирины находили ее
гордою и скрытною, братья и сестры ее побаивались,
мать ей не доверяла, а отцу становилось неловко, когда
она устремляла на него свои таинственные глаза; но
и отцу и матери она внушала чувство невольного ува-
жения не в силу своих качеств, а в силу особенных,
неясных ожиданий, которые она в’ них возбуждала,
бог ведает почему.

— Вот ты увидишь, Прасковья Даниловна, — ска-
зал однажды старый князь, вынимая чубук изо рта, —
Аринка-то нас еще вывезет.

Княгиня рассердилась и сказала мужу, что у него
«des expressions insupportables»1 2, но потом задума-
лась и повторила сквозь зубы:

— Да... и хорошо бы нас вывезти.

Ирина пользовалась почти неограниченною свобо-
дою в родительском доме; ее не баловали, даже не-
много чуждались ее, но и не прекословили ей: она
только того и хотела... Бывало, при какой-нибудь уже

1 Молодой бессердечной девушкой (франц.),

2 Невозможные выражения (франц.).
слишком унизительной сцене: лавочник ли придет и
станет кричать на весь двор, что ему уж надоело та-
скаться за своими же деньгами, собственные ли люди
примутся в глаза бранить своих господ, что вы, мол, за
князья, коли сами с голоду в кулак свищете, — Ирина
даже бровью не пошевельнет и сидит неподвижно, со
злою улыбкою на сумрачном лице; а родителям ее
одна улыбка горше всяких упреков, и чувствуют они
себя виноватыми, без вины виноватыми перед этим су-
ществом, которому как будто с самого рождения дано
было право на богатство, на роскошь, на поклонение.

Литвинов влюбился в Ирину, как только увидал ее
(он был всего тремя годами старше ее), но долгое
время не мог добиться не только- взаимности, но и вни-
мания. На ее обращении с ним лежал даже отпечаток
какой-то враждебности; точно он обидел ее и она глу-
боко затаила обиду, а простить ее не могла. Он был
слишком молод и скромен в то время, чтобы понять,
что могло скрываться под этою враждебною, почти пре-
зрительною суровостью. Бывало, забыв лекции и тет-
ради, сидит он в невеселой гостиной осининского дома,
сидит и украдкой смотрит на Ирину: сердце в нем мед-
ленно и горестно тает и давит ему грудь; а она как
будто сердится, как будто скучает, встанет, пройдется
по комнате, холодно посмотрит на него, как на стол
или на стул, пожмет плечом и скрестит руки; или в те-
чение целого вечера, даже разговаривая с Литвиновым,
нарочно- ни разу не взглянет на него, как бы отказывая
ему и в этой милостыне; или, наконец, возьмет книжку
и уставится в нее, не читая, хмурится и кусает губы,
а не то вдруг громко спросит у отца или у брата: как
по-немецки терпение? Он попытался вырваться из за-
колдованного круга, в котором мучился и бился без-
устанно, как птица, попавшая в западню; он отлучился
на неделю из Москвы. Чуть не сошед с ума от тоски
и скуки, весь исхудалый, больной, вернулся он к Оои-
ниным... Странное дело! Ирина тоже заметно похудела
за эти дни, лицо ее пожелтело, щеки осунулись... но
встретила она1 его с большей еще холодностью, с почти
злорадным небрежением, точно он еще увеличил ту
тайную обиду, которую ей нанес... Так мучила она его
месяца два. Потом в один день все изменилось. Словно
вспыхнула пожаром, словно грозовою тучею налетела
любовь. Однажды — он долго помнил этот день—он
опять сидел в гостиной Осининых у окна и смотрел бес-
смысленно на улицу, и досадно ему было, и скучно, и
презирал он самого себя, и с места двинуться он не
мог... Казалось, теки река тут же под окном, бросился
бы он в нее с ужасом, но без сожаления. Ирина поме-
стилась недалеко от него и как-то странно молчала и
не шевелилась. Она уже несколько дней не говорила
с ним вовсе, да и ни с кем она не говорила; все сидела,
подпершись руками, словно недоумевала, и лишь из-
редка медленно осматривалась кругом. Это холодное
томление пришлось, наконец, невмочь Литвинову; он
встал и, не прощаясь, начал искать свою шапку.
«Останьтесь», — послышался вдруг тихий шепот.
Сердце дрогнуло в Литвинове, он не сразу узнал голос
Ирины: что-то небывалое прозвучало в одном этом
слове. Он поднял голову и остолбенел: Ирина ласково,
да, ласково глядела на него. «Останьтесь, — повторила
она, — не уходите. Я хочу быть с вами». Она еще пони-
зила голос. «Не уходите... я хочу». Ничего не понимая,
не сознавая хорошенько, что он делает, он приблизился
к ней, протянул руки... Она тотчас подала ему обе свои,
потом улыбнулась, вспыхнула вся, отвернулась и, не
переставая улыбаться, вышла из комнаты... Через не-
сколько минут она возвратилась вместе с младшею сес-
трой, опять взглянула на него тем же долгшм и крот-
ким взглядом и усадила его возле, себя... Сперва она
ничего не могла сказать: только вздыхала и краснела;
потом начала, словно робея, расспрашивать его об его
занятиях, чего она прежде никогда не делала. Вечером
того же дня она несколько раз принималась изви-
няться перед ним в том, что не умела оценить его до
сих пор, уверяла его-, что она теперь совсем другая
стала, удивила его внезапною республиканскою выход-
кой (он в то время благоговел перед Робеспьерогл и
не дерзал громко осуждать Марата), а неделю спустя
он уже знал, что она его полюбила. Да; он долго по-
мнил тот первый день... но не забыл он также и после-
дующих— тех дней, когда, еще силясь сомневаться и
боясь поверить, он с замираниями восторга, чуть не
испуга, видел ясно, как нарождалось, росло и, неотра-
зимо захватывая все перед собою, нахлынуло, наконец,
неожиданное счастье. Наступили светлые мгновенья
первой любви, мгновенья, которым не суждено, да и не
следует повторяться в одной и той же жизни. Ирина
стала вдруг повадлива как овечка, мягка как шелк и
бесконечно добра; принялась давать уроки своим млад-
шим сестрам — не на фортепьяно, — она не была му-
зыкантшей, — но во французском языке, в английском;
читала с ними их учебники, входила в хозяйство; все ее
забавляло, все занимало ее; она то болтала без умолку,
то погружалась в безмолвное умиление; строила раз-
личные планы, пускалась в нескончаемые предположе-
ния о том, что она будет делать, когда выйдет замуж
за Литвинова (они нисколько не сомневались в том, что
брак их состоится), как они станут вдвоем... «Тру-
диться?»— подсказывал Литвинов... «Да, трудиться,—
повторяла Ирина, — читать... но главное — путешество-
вать». Ей особенно хотелось оставить поскорее Москву,
и когда Литвинов представлял ей, что он еще не кончил
курса в университете, она каждый раз, подумав не-
много, возражала, что можно доучиться в Берлине
или... там где-нибудь. Ирина мало стеснялась в выра-
жении чувств своих, а потому для князя и княгини
расположение ее к Литвинову оставалось тайной не-
долго. Обрадоваться они не обрадовались, но, сообра-
зив все обстоятельства, не сочли нужным наложить
тотчас свое «veto» Ч Состояние Литвинова было поря-
дочное... «Но фамилия, фамилия!-..» — замечала кня-
гиня. «Ну, конечно, фамилия, — отвечал князь, — да
все ж он не разночинец, а главное: ведь Ирина не по-
слушается нас. Разве было когда-нибудь, чтоб она не
сделала того, чего захотела? Vous connaissez sa vio-
lence! 1 2 Притом же определительного еще ничего нет».
Так рассуждал князь, и тут же, однако, мысленно при-
бавил: «Мадам Литвинова — и только? Я ожидал
другого». Ирина вполне завладела своим будущим

1 Запрет (франц.).

2 Вы знаете ее строптивость! (франц.)
женихом, да и он сам охотно отдался ей в руки. Он
словно попал в водоворот, словно потерял себя...
И жутко ему было, и сладко, и ни о чем он не жалел,
и ничего не берег. Размышлять о значении, об обязан-
ностях супружества, о том, может ли он, столь без-
возвратно покоренный, быть хорошим мужём, и какая
выйдет из Ирины жена, и правильны ли отношения
между ними — он не мог решить; кровь его загорелась,
и он знал одно: идти за нею, с нею, вперед и без конца,
а там будь что будет! Но, несмотря на всякое отсут-
ствие сопротивления со стороны Литвинова, на избы-
ток порывистой нежности со стороны Ирины, дело все-
таки не обошлось без некоторых недоразумений и
толчков. Однажды он забежал к ней прямо из универ-
ситета, в старом сюртуке, с руками, запачканными
в чернилах. Она бросилась к нему навстречу с обыч-
ным ласковым приветом — и вдруг остановилась.

— У вас нет перчаток,— с расстановкою прогово-
рила она и тотчас же прибавила: — фи! какой вы...
студент!

— Вы слишком впечатлительны, Ирина, — заметил
Литвинов.

— Вы... настоящий студент,—повторила сна,—
vous n’etes pas distingue Ч

И, повернувшись к нему спиной, она вышла вон из
комнаты. Правда, час спустя она умоляла его простить
ее... Вообще она охотно казнилась и винилась перед
ним; только — странное дело! она часто, чуть не плача,
обвиняла себя в дурных побуждениях, которых не
имела, и упорно отрицала свои действительные недо-
статки. В другой раз он застал ее в слезах, с головою,
опертою на руки, с распущенными локонами; и когда,
весь перетревоженный, он спросил о причине ее печали,
она молча указала пальцем себе на грудь. Литвинов
невольно вздрогнул. «Чахотка!» — мелькнуло у него
в голове, и он схватил ее за руку.

— Ты больна? — произнес он трепетным голосом
(они уже начали в важных случаях говорить «ты» друг
ДРУГУ)-— Так я сейчас за доктором...

1 У вас неблагородный облик (франц.).
Но Ирина! не дала ему докончить и с досадой топ-
нула ножкой.

— Я совершенно здорова... но это платье... разве
вы не понимаете?

— Что такое?., это платье... — проговорил он с не-
доумением.

— Что такое? А то, что у меня другого нет, и что
оно старое, гадкое, и я принуждена надевать это платье
каждый день... даже когда ты... когда вы приходите...
Ты, наконец, разлюбишь меня, видя меня такой зама-
рашкой!

— Помилуй, Ирина, что ты говоришь! И платье это
премилое... Оно мне еще потому дорого, что я в пер-
вый раз в нем тебя видел.

Ирина покраснела. '

— Не напоминайте мне, пожалуйста, Григорий Ми-
хайлович, что у меня уже тогда не было другого
платья.

— Но уверяю вас, Ирина Павловна, оно прелесть
как идет к вам.

— Нет, оно гадкое, гадкое, — твердила она, нерви-
чески дергая свои длинные, мягкие локоны. — Ох, эта
бедность, бедность, темнота! Как избавиться от этой
бедности! Как выйти, выйти из темноты!

Литвинов не знал, что сказать, и слегка отворо-
тился...

Вдруг Ирина вскочила со стула и положила ему
обе руки на плечи.

— Но ведь ты меня любишь? Ты любишь меня? —
промолвила она, приблизив к нему свое лицо, и глаза
ее, еще полные слез, засверкали веселостью счастья. —
Ты любишь меня и в этом гадком платье?

Литвинов бросился перед ней на колени.

— Ах, люби меня, люби меня, мой милый, мой спа-
ситель, — прошептала она, пригибаясь к нему.

Так дни неслись, проходили недели, и хотя ника-
ких еще не произошло формальных объяснений, хотя
Литвинов все еще медлил с своим запросом, конечно
не по собственному желанию, а в ожидании повеления
от Ирины (она как-то раз заметила, что мы-де оба
смешно молоды, надо хоть несколько недель еще к
нашим годам прибавить), но уже все подвигалось к
развязке, и ближайшее будущее обозначалось ясней и
ясней, как вдруг совершилось событие, рассеявшее,
как легкую дорожную пыль, все те предположения и
планы.

УШ

В ту зиму двор посетил Москву. Одни празднества
сменялись другими; наступил черед и обычному боль-
шому балу в Дворянском собрании. Весть об этом бале,
правда в виде объявления в Полицейских ведомостях,
дошла и ДО' домика на Собачьей площадке. ‘Князь вспо-
лошился первый; он тотчас решил, что надо непре-
менно- ехать и везти Ирину, что непростительно упу-
скать случай видеть своих государей, что для столбо-
вых дворян в этом заключается даже своего рода обя-
занность. Он настаивал на своем мнении с особенным,
вовсе ему не свойственным жаром; княгиня до некото-
рой степени соглашалась с ним и только вздыхала об
издержках; но решительное сопротивление оказала
Ирина. «Не нужно, не поеду», — отвечала она на все
родительские доводы. Ее упорство- приняло такие раз-
меры, что старый князь решился, наконец, попросить
Литвинова постараться уговорить ее, представив ей,
в числе других «резонов», что молодой девушке непри-
лично дичиться света, что следует «и это испытать»,
что уж и так ее никто нигде не видит. Литвинов взялся
представить ей эти «резоны». Ирина пристально и вни-
мательно посмотрела на него, так пристально и так
внимательно, что- он смутился, и, поиграв концами сво-
его пояса, спокойно промолвила:

— Вы этого желаете? вы?

— Да... я полагаю,—отвечал с запинкой Литви-
нов.— Я согласен с вашим батюшкой... Да и почему
вам не поехать... людей посмотреть и себя показать, —
прибавил он с коротким смехом.

— Себя показать, — медленно повторила она.— Ну,
хорошо, я поеду... Только помните, вы сами этого
желали.

— То есть, я... — начал было Литвинов.
— Вы сами этого желали, — перебила она. — И вот
еще одно условие: вы должны мне обещать, что вас
на этом бале не будет.

— Но отчего же?

— Мне так хочется.

Литвинов расставил руки.

— Покоряюсь... но, признаюсь, мне было бы так
весело видеть вас во всем великолепии, быть свиде-
телем того впечатления, которое вы непременно произ-
ведете... Как бы я гордился вами! — прибавил он со
вздохом.

Ирина усмехнулась.

— Все -это великолепие будет состоять в белом
платье, а что до впечатления... Ну, словом, я так хочу.

— Ирина, ты как будто сердишься?

Ирина усмехнулась опять.

— О нет! Я не сержусь. Только ты... (Она вперила!
в него свои глаза, и ему показалось, что- он еще ни-
когда не видал в них такого выражения.) Может быть,
это нужно, — прибавила она вполголоса.

— Но, Ирина, ты меня любишь?

— Я люблю тебя, — ответила она с почти торже-
ственною важностью и крепко, по-мужски, пожала ему
Руку.

Все следующие дни Ирина тщательно занималась
своим туалетом, своею прической; накануне бала она
чувствовала себя нездоровою, не могла усидеть на ме-
сте, всплакнула раза два в одиночку: при Литвинове
она как-то однообразно- улыбалась... впрочем, обходи-
лась с ним попрежнему нежно-, но рассеянно и то и
дело посматривала на себя в зеркало. В самый день
бала она была очень молчалива и бледна, но спокойна.
Часу в девятом вечера Литвинов пришел посмотреть на
нее. Когда она вышла к нему в белом тарлатановом
платье, с веткой небольших синих цветов в слегка при-
поднятых волосах, он так и ахнул: до того- она ему
показалась прекрасною и величественною, уж точно не
по летам. «Да она выросла с утра, — подумал он,—
и какая осанка! Что значит, однако, порода!» Ирина
стояла перед ним с опущенными руками, не улыбаясь
и не жеманясь, и глядела решительно, почти смело, не
на него, а куда-то вдаль, прямо перед собою.

— Вы точно сказочная царевна, — промолвил, на-
конец, Литвинов, — или нет: вы, как полководец перед
сражением, перед победой... Вы не позволили» мне ехать
на этот бал, — продолжал он, между тем как она по-
прежнему не шевелилась и не то чтобы не слушала его,
а следила за другою, внутреннею речью, — но вы
не откажетесь принять от меня и взять с собою эти
цветы?

Он подал ей букет из гелиотропов.

Она быстро взглянула на Литвинова, протянула
руку и, внезапно схватив конец ветки, украшавшей ее
голову, промолвила:

— Хочешь? Скажи только слово, и я сорву все это
и останусь дома.

У Литвинова сердце так и покатилось. Рука Ирины
уже срывала ветку...

— Нет, нет, зачем же, — подхватил он торопливо,
в порыве благодарных и великодушных чувств, — я не
эгоист, зачем стеснять свободу... когда я знаю, что
твое сердце...

— Ну, так не подходите, платье изомнете, — по-
спешно' проговорила она.

Литвинов смешался.

— А букет возьмете? — спросил он.

— Конечно: он очень мил, и я очень люблю этот
запах. Merci... Я его сохраню на память...

— Первого вашего выезда, — заметил Литвинов, —
первого вашего торжества.

Ирина посмотрела на себя в зеркало через плечо,
чуть согнувши стан.

— И будто я в самом деле так хороша? Вы не
пристрастны?

Литвинов рассыпался в восторженных похвалах. Но
Ирина уже не слушала его и, поднеся букет к лицу,
опять глядела куда-то-вдаль своими странными, словно
потемневшими и расширенными глазами, а поколеблен-
ные легким движением воздуха концы тонких лент
слегка приподнимались у ней за плечами словно
крылья.
Появился князь, завитый, в белом галстуке, черном
полинялом фраке и с владимирскою лентой дворянской
медали в петлице; за ним вошла княгиня в шелковом
платье шине, старого покроя, и с тою суровою заботли-
востию, под которою матери стараются скрыть свое
волнение, оправила! сзади дочь, то есть безо всякой
нужды встряхнула складками ее платья. Четверомест-
яый ямской рыдван, запряженный двумя мохнатыми кля-
чами, подполз к крыльцу, скрипя колесами по- сугробам
неразметенного снега, и тщедушный лакей в неправдо-
подобной ливрее выскочил из передней и с некоторою
отчаянностью доложил, что карета готова1... Благосло-
вив на ночь оставшихся детей и облачившись в мехо-
вые одежды, князь и княгиня направились к крыльцу;
Ирина в жиденьком, коротеньком салопчике, — уж как
же ненавидела она этот салопчик! — молча последо-
вала за ними. Провожавший их Литвинов надеялся по-
лучить прощальный взгляд от Ирины, но она села в ка-
рету, не оборачивая головы.

Около полуночи он прошелся под окнами собрания.
Бесчисленные огни громадных люстр сквозили свет-
лыми точками из-за красных занавесей, и по всей
площади, заставленной экипажами, нахальным, празд-
ничным вызовом разносились звуки штраусовского
вальса.

На другой день, часу в первом, Литвинов отпра-
вился к Осининым. Он застал дома одного князя,
который тотчас же ему объявил, что у Ирины болит
голова, что она лежит в постели и не встанет до вечера,
что, впрочем, такое расстройство нимало не удиви-
тельно после первого бала.

— C’est tres naturel, vous savez, dans les jeunes
filles \ — прибавил он по-французски, что несколько
поразило Литвинова, который в то же мгновение заме-
тил, что на князе был не шлафрок, как обыкновенно, а
сюртук. — И притом, — продолжал Осинин, — как ей
было не занемочь после вчерашних происшествий!

1 Это, знаете ли, очень естественно в молодых девушках
(франц.).
— Происшествий? — пробормотал Литвинов.

— Да, да, происшествий, происшествий, de vrais
evenements Ч Вы не можете себе представить, Григорий
Михайлович, quel succes elle a eu!1 2 Весь двор заметил
ее! Князь Александр Федорович сказал, что ей место
не здесь и что она напоминает ему графиню Девоншир-
скую... ну, вы знаете, ту... известную... А старик граф
Блазенкрампф объявил во всеуслышание, что Ирина) —
la reine du bal3, и пожелал ей представиться; он и мне
представился, то есть он мне сказал, что он меня по-
мнит гусаром, и спрашивал, где я теперь служу. Пре-
забавный этот граф, и такой adorateur du beau sexe!4
Да что я! княгиня моя... и той не давали покоя: На-
талья Никитишна) сама с ней заговаривала... чего
больше? Ирина танцевала aivec tous les meilleurs ca-
valiers 5; уж подводили мне их, подводили... я и счет
потерял. Поверите ли: так все и ходят толпами вокруг
нас; в мазурке только ее и выбирали. Один иностран-
ный дипломат, узнав, что она москвичка!, сказал госу-
дарю: «Sire, — сказал он, — decidement c’est Moscou
qui est le centre de votre empire!» 6 — а другой дипломат
прибавил: «C’est une vraie revolution, sire»,— revelation
или revolution...7 что-то в этом роде. Да... да... это...
это... я вам скажу: это было что-то необыкновенное.

— Ну, а сама Ирина Павловна? — спросил Литви-
нов, у которого во время княжеской речи похолодели
ноги и руки, — веселилась, казалась довольна?

— Конечно, веселилась; еще бы ей не быть доволь-
ной! А впрочем, вы знаете, ее сразу не разберешь. Все
мне говорят вчера!: как это удивительно! jamais on ne
dirait que mademoiselle votre fille est a son premier

1 Доподлинных событий (франц.).

2-Какой она имела успех! (франц.)

3 Царица бала (франц.).

4 Обожатель прекрасного пола! (франц.)

5 Со всеми самыми лучшими кавалерами (франц.).

6 Государь, несомненно Москва является центром вашей им-
перии (франц.).

7 Это настоящая революция, государь; открытие или рево-
люция (франц.).
bal \ Граф Рейзенбах, между прочим... да вы его, на-
верное, знаете...

— Нет, я его вовсе не знаю и не знал никогда.

— Двоюродный брат моей жены...

— Не знаю я его.

— Богач, камергер, в Петербурге живет, в ходу че-
ловек, в Лифляндии всем вертит. До сих пор он нами
пренебрегал... да1 ведь я за этим не гонюсь. J’ai 1’hu-
meur facile, comme vous savez 1 2. Ну, так вот он. Подсел к
Ирине, побеседовал с ней четверть часа, не более, и го-
ворит потом моей княгине: «Ма cousine, говорит, votre
fille est une perle; c’est une perfection 3; все поздрав-
ляют меня с такой племянницей...» А потом я гляжу:
подошел он к... важной особе и говорит, а сам все по-
сматривает на Ирину... ну, и особа посматривает...

— И так-таки Ирина Павловна целый день не по-
кажется? — опять спросил Литвинов.

— Да; у ней голова очень болит. Она велела вам
кланяться и благодарить вас за ваш букет, qu?on а
trouve charmant4. Ей нужно отдохнуть... Княгиня моя
поехала с визитами... да и я сам вот...

Князь закашлялся и засеменил ногами, как бы
затрудняясь что еще прибавить. Литвинов взял шляпу,
сказал, что не намерен мешать ему и зайдет позже
осведомиться о здоровье, и удалился.

В нескольких шагах от осининсцого дома он увидел
остановившуюся перед полицейскою будкой щеголь-
скую двуместную карету. Ливрейный, тоже щеголь-
ской, лакей, небрежно нагнувшись с козел, расспраши-
вал будочника из чухонцев, -где здесь живет князь Па-
вел Васильевич Оси-нин. Литвинов заглянул в карету:
в ней сидел человек средних лет, гемороидальной ком-
плексии, с сморщенным и надменным лицом, греческим
носом и злыми губами, закутанный в соболью шубу, по
всем признакам важный сановник.

1 Никогда не скажешь, что ваша дочь на первом своем балу
(франц.).

2 У меня покладистый характер, как вы знаете (франц.).

3 Кузина, ваша дочь — жемчужина; это совершенство
(франц.).

4 Который нашли очаровательным (франц.).
IX

Литвинов не сдержат своего обещания зайти по-
позже; он сообразил, что лучше отложить посещение
до следующего дня. Войдя, часов около двенадцати,
в слишком знакомую гостиную, он нашел там двух
младших княжон, Викториньку и Клеопатриньку. Он
поздоровался с ними, потом спросил, легче ли Ирине
Павловне и можно ли ее видеть.

— Ириночка уехала с мамасей, — отвечала Викто-
ринька; она хотя и сюсюкала,, но была бойчее своей
сестры.

— Как... уехала? — повторил Литвинов, и что-то
тихо задрожало у него в самой глубине груди. —
Разве... разве... разве она об эту пору не занимается
с вами, не дает вам уроков?

— Ириночка теперь усь больсе нам уроков давать
не будет, — отвечала Викторинька.

— Теперь уж не будет, — повторила за ней Клео-
патринька.

— А папа ваш дома»? — спросил Литвинов.

— И папаси нет дома, — продолжала Викторинь-
ка, — а Ириночка нездорова: она всю ночь плакала-,
плакала...

— Плакала?

— Да, плакала... Мне Егоровна сказала, и глаза у
ней такие красные, так они и раюпу-ухли...

Литвинов прошелся раза два по комнате, чуть-чуть
вздрагивая, словно от холода, и возвратился к себе
на квартиру. Он испытывал ощущение, подобное тому,
которое овладевает человеком, когда он смотрит с вы-
сокой башни вниз: вся внутренность его замирала и
голова кружилась тихо и приторно. Тупое недоумение
и мышья беготня мыслей, неясный ужас и немота ожи-
дания, и любопытство, странное, почти злорадное,
в сдавленном горле горечь непролитых слез, на- губах
усилие пустой усмешки, и мольба, бессмысленная, ни
к кому не обращенная... о, как это все было жестоко и
унизительно безобразно! «Ирина не хочет меня ви-
деть, — беспрестанно вертелось у него в голове, — это
ясно; но почему же? Что такое могло произойти на
этом злополучном бале? И как же возможна вдруг
такая перемена? Так внезапно... (Люди беспрестанно
видят, что смерть приходит внезапно, но привыкнуть
к ее внезапности никак не могут и находят ее бессмыс-
ленною.) Ничего мне не велеть сказать, не хотеть объ-
ясниться со мною...»

— Григорий Михайлыч, — произнес чей-то напря-
женный голос над самым его ухом.

Литвинов встрепенулся и увидал перед собою сво-
его человека с запиской в руках. Он узнал почерк
Ирины... Еще не распечатав записки, он уже предчув-
ствовал беду и склонил голову на грудь и поднял
плечи, как бы хоронясь от удара.

Он собрался, наконец, с духо-м и разом разорвал ку-
верт. На небольшом листике почтовой бумага стояли
следующие слова:

«Простите меня, Григорий Михайлыч. Все кончено
между нами: я переезжаю в Петербург. Мне ужасно
тяжело, но дело- сделано. Видно, моя судьба;... да нет,
я не хочу оправдываться. Предчувствия мои сбылись.
Простите меня, забудьте меня: я не стою вас.

Ирина»

«Будьте великодушны: не старайтесь меня увидеть».

Литвинов прочел эти пять строк и медленно опу-
стился на диван, словно кто пихнул его в грудь. Он вы-
ронил записку, поднял ее, прочел снова, шепнул:
«В Петербург», снова ее выронил, и только. На него
нашла даже тишина; он даже своими закинутыми на-
зад руками поправил подушку под головой. «Убитые
насмерть не мечутся, — подумал он, — как налетело,
так и улетело... Все это- естественно-; я всегда этого
ожидал... (Он лгал перед самим собою:'он никогда ни-
чего подобного- не ожидал.) Плакала?.. Она плакала?..
О чем же она плакала? Ведь она не любила меня!
Впрочем, все это понятно и согласно- с ее характером.
Она, она меня не стоит... Вот как! (Он горько усмех-
нулся.) Она сама не знала, какая в ней таилась сила,
ну, а убедившись в ее действии на бале, как же ей
было остановиться на ничтожном студенте... все это
понятно».

Но тут он вспомнил ее нежные слова, ее улыбки и эти
глаза, незабвенные глаза,-которых он никогда не уви-
дит, которые и светлели и таяли при одной встрече с его
глазами; он вспомнил еще одно быстрое, робкое, жгучее
лобзание — и он вдруг зарыдал, зарыдал судорожно,
бешено, ядовито, перевернулся ниц и, захлебываясь и
задыхаясь, с неистовым наслаждением, как бы жаждая
растерзать и самого себя и все вокруг себя, забил свое
воспаленное лицо в подушку дивана, укусил ее.

Увы! тот господин, кого Литвинов видел накануне
в карете, был именно двоюродный брат княгини Оси-
ниной, богач и камергер, граф Рейзенбах. Заметив впе-
чатление, произведенное Ириной на высокопоставлен-
ные лица и мгновенно сообразив, какие «mit etwas Accu-
ratesse» 1 из этого факта можно извлечь выгоды, граф,
как человек энергический и умеющий прислуживаться,
тотчас составил свой план. Он решился действовать
быстро, по-наполеоновски. «Возьму эту оригинальную
девушку к себе в дом, — так размышлял он, — в Пе-
тербург; сделаю ее своею, черт возьми, наследницей,
ну хоть не всего имения; кстати ж у меня нет детей,
она же мне племянница, и графиня моя скучает одна...
Все же приятней, когда в гостиной хорошенькое ли-
чико... Да, да; это так: es ist eine Idee, es ist eine
Idee»1 2. Надобно было ослепить, отуманить, поразить
родителей. «Им же есть нечего, — продолжал граф
свои размышления, уже сидя в карете и направляясь
к Собачьей площадке, — так небось упрямиться не ста-
нут. Не такие же уж они чувствительные. Можно и
сумму денег дать. А она? И она согласится. Мед сла-
док... она его вчера лизнула. Это мой каприз, положим;
пускай же они им воспользуются... дураки. Я им скажу:
так и так; решайтесь. А не то я возьму другую; сиро-
ту— еще удобнее. Да или нет, двадцать четыре часа
сроку, und damit Punctum» 3.

1 При некоторой ловкости (нем.)^

2 Это мысль, это мысль! (нем.)

3 И на этом точка (нем.).
С этими самыми словами на губах предстал граф'
перед князем, которого уже накануне, на бале, пред-
варил о своем посещении. О последствиях же этого по-
сещения, кажется, много распространяться не стоит.
Граф не ошибся в своих расчетах: князь и княгиня дей-
ствительно не упрямились и взяли сумму денег, и
Ирина действительно согласилась, не дав истечь на-
значенному сроку. Нелегко ей было разорвать связь
с Литвиновым; она его любила и, пославши ему
записку, чуть не слегла в постель, беспрестанно
плакала, похудела, пожелтела....Но со всем тем, месяц
спустя, княгиня отвезла ее в Петербург и поселила у
графа, поручив ее попечениям графини, женщины
очень доброй, но с умом цыпленка и с наружностью
цыпленка.

А Литвинов бросил тогда университет и уехал к
отцу в деревню. Мало-помалу его рана зажила. Сперва
он никаких сведений не имел об Ирине, да он и избе-
гал разговоров о Петербурге и петербургском обще-
стве. Потом понемногу начали бродить на ее счет
слухи, не дурные, но странные; молва занялась ею.
Имя княжны Осининой, окруженное блеском, отмечен-
ное особенною печатью, стало чаще и чаще упоми-
наться даже в губернских кружках. Оно произносилось
с любопытством, с уважением, с завистью, как произ-
носилось некогда имя графини Воротынской; Наконец,
распространилась весть об ее замужестве. Но Литви-
нов едва обратил внимание на эту последнюю но-
винку: он был уже женихом Татьяны.

Теперь читателю, вероятно, понятно стало, что
именно вспомнилось Литвинову, когда он воскликнул:
«Неужели!» — а потому мы снова вернемся в Баден и
снова примемся за нить прерванного нами рассказа.

X

Литвинов заснул очень поздно и спал недолго:
солнце только что встало, когда он поднялся с постели.
Видные из его окон вершины темных гор влажно ба-
гровели на ясном небе. «Как там, должно быть, свежо
под деревьями!» — подумалось ему, и он поспешно
оделся, рассеянно глянул на букет, еще пышнее рас-
пустившийся за ночь, взял палку и отправился за «Ста-
рый замок», на известные «Окалы». Утро обхватило
его своею сильною и тихою лаской. Бодро дышал он,
бодро двигался; здоровье молодости играло- в каждой
его жилке; сама земля словно подбрасывала его лег-
кие ноги. С каждым шагом ему становилось’ все при-
вольней, все веселей: он шел в росистой тени, по круп-
ному песку дорожек, вдоль елок, по всем концам вет-
вей окаймленных яркою зеленью весенних отпрысков.
«Эко славно как!» — то и дело- твердил он про себя.
Вдруг послышались ему знакомые голоса: он глянул
вперед и увидал Ворошилова и Бамбаева, шедших
к нему навстречу. Его- так и покоробило: как школьник
от учителя, бросился он в сторону и спрятался за куст...
«Создатель! — взмолился он, — пронеси соотчичей!»
Кажется, никаких бы денег в это мгновенье не по-
жалел он, лишь бы они его не увидали... И они дей-
ствительно не увидали его: создатель пронес соотчичей
мимо. Ворошилов своим кадетски-самодовольным голо-
сом толковал Бамбаеву о различных «фазисах» готиче-
ской архитектуры, а Бамбаев только подмычивал одо-
брительно; заметно было, что Ворошилов уже давно
пробирает его своими фазисами, и добродушный энту-
зиаст начинал скучать. Долго, закусив губу и вытянув
шею, прислушивался Литвинов к удалявшимся шагам;
долго звучали то гортанные, то носовые переливы на-
ставительной речи; наконец, все затихло. Литви-
нов вздохнул, вышел из своей засады и отправился
далее. .

.Часа три пробродил он по горам. Он то покидал до-
рожку и перепрыгивал с камня на камень, изредка
скользя по гладкому мху; то садился на обломок скалы
под дубом или буком, и думал приятные думы под не-
молчное шептание ручейков, заросших папоротником,
под успокоительный шелест листьев, под звонкую
песенку одинокого черного дрозда; легкая, тоже прият-
ная дремота подкрадывалась к нему, словно обнимала
его сзади, и он засыпал... но вдруг улыбался и огля-
дывался: золото и зелень леса, лесного воздуха били
мягко ему в глаза —ион снова улыбался и снова за-
крывал их. Ему захотелось позавтракать, и он напра-
вился к Старому замку, где за несколько крейцеров
можно получить стакан хорошего молока с кофеем. Но
не успел он поместиться за одним из белых крашеных
столиков, находящихся на платформе перед замком,
как послышался тяжелый храп лошадей, и появились
три коляски, из которых высыпало довольно многочис-
ленное общество дам и кавалеров-... Литвинов тотчас
признал их за русских, хотя они все говорили по-фран-
цузски... потому что они говорили по-французски. Туа-
леты дам отличались изысканным щегольством; на ка-
валерах были сюртуки с иголочки, но в обтяжку и с
перехватом, что не совсем обыкновенно в наше время,
панталоны серые с искоркой и городские, очень глян-
цевитые шляпы. Низенький черный галстук туго стяги-
вал шею каждого из этих кавалеров, и во всей их
осанке сквозило нечто воинственное. Действительно,
они были военные люди; Литвинов попал на пикник
молодых генералов, особ высшего общества и с значи-
тельным весом. Значительность их сказывалась во
всем: в их сдержанной развязности, в миловидно-вели-
чавых улыбках, в напряженной рассеянности взгляда,
в изнеженном подергивании плеч, покачивании стана
и сгибании колен; она сказывалась в самом звуке
голоса, как бы любезно и гадливо благодарящего под-
чиненную толпу. Все эти воины были превосходно
вымыты, выбриты, продушены насквозь каким-то истин-
но дворянским и гвардейским запахом, смесью отлич-
нейшего' сигарного дыма и удивительнейшего пачули.
И руки у всех были дворянские, белые, большие, с
крепкими, как слоновая кость, ногтями; у всех усы так
и лоснились, зубы сверкали, а тончайшая кожа отли-
вала румянцем на щеках, лазурью на подбородке. Иные
из молодых генералов были игривы, другие задумчивы;
но печать отменного приличия лежала на всех. Ка-
ждый, казалось, глубоко сознавал собственное досто-
инство, важность своей будущей роли в государстве и
держал себя и строго и вольно, с легким оттенком той
резвости, того «черт меня побери», которые так есте-
ственно появляются во время заграничных поездок.
Рассевшись шумно и пышно, общество позвало засуе-
тившихся кельнеров. Литвинов поторопился допить
стакан молока, расплатился и, нахлобучив шляпу, уже
проскользнул было мимо генеральского пикника’...

— Григорий Михайлыч, — проговорил женский го-
лос, — вы не узнаете меня?

Он невольно остановился. Этот голос... этот голос
слишком часто в былое время заставлял биться его
сердце... Он обернулся и увидал Ирину.

Она сидела у стола и, скрестив руки на спинке ото-
двинутого стула, склонив голову набок и улыбаясь,
приветливо, почти радостно глядела на него.

Литвинов тотчас ее узнал, хотя она успела изме-
ниться с тех пор, как он видел ее в последний раз, де-
сять лет тому назад, хотя она из девушки превратилась
в женщину. Ее тонкий стан развился и расцвел, очер-
тания некогда сжатых плеч напоминали теперь богинь,
выступающих на потолках старинных итальянских
дворцов. Но глаза остались те же, и Литвинову пока-
залось, что они глядели на него так же, как и тогда,
в том небольшом московском домике.

— Ирина Павловна... — проговорил он нереши-
тельно.

— Вы узнали меня? Как я рада! как я... (Она оста-
новилась, слегка покраснела и выпрямилась.) Это
очень приятная встреча, — продолжала она уже по-
французски. — Позвольте познакомить вас с моим
мужем. Valerien, мсьё Литвинов, un ami d’enfanceь,
Валериан Владимирович Ратмиров, мой муж.

Один из молодых генералов, едва ли не самый
изящный изо всех, привстал со стула и чрезвычайно
вежливо раскланялся с Литвиновым, между тем как
остальные его товарищи чуть-чуть насупились или не
столько насупились, сколько углубились на миг ка-
ждый в самого себя, как бы заранее протестуя против
всякого сближения с посторонним штатским, а другие
дамы, участвовавшие в пикнике, сочли за нужное и при-
щуриться немного, и усмехнуться, и даже изобразить
недоумение на лицах.

1 Друг детства (франц.).
— Вы... Вы давно в Бадене? — спросил генерал
Ратмиров, как-то не по-русски охорашиваясь и, оче-
видно, не зная, о чем беседовать с другом детства
жены.

— Недавно, — отвечал Литвинов.

— И долго намерены остаться? —продолжал учти-
вый генерал.

— Я еще не решил.

— А! Это очень приятно'... очень.

Генерал умолк. Литвинов тоже безмолвствовал. Оба
держали шляпы в руках и, нагнув вперед туловище и
осклабясь, глядели друг другу в брови.

— «Deux gendarmes un beau dimanche» \ — запел,
разумеется фальшиво, — не фальшиво поющий русский
дворянин доселе нам не попадался, — подслеповатый
и желтоватый генерал с выражением постоянного раз-
дражения на лице, точно он сам себе не мог простить
свою наружность. Среди всех своих товарищей он
один не походил на розу.

— Да что же вы не сядете, Григорий Михайлыч, —
промолвила, наконец, Ирина.

Литвинов повиновался, сел.

— I say, Valerien, give me some fire1 2, — проговорил
другой генерал, тоже молодой, но уже тучный, с непо-
движными, словно в воздух уставленными глазами и
густыми шелковистыми бакенбардами, в которые он
медленно погружал свои белоснежные пальцы. Ратми-
ров подал ему серебряную коробочку со спичками.

— Avez-vous de papiros? 3 — спросила, картавя,
одна из дам.

— De vrais papelitos, comtesse 4.

— «Deux gendarmes un beau dimanche», — чуть не
co скрипом зубов затянул опять подслеповатый ге-
нерал.

— Вы должны непременно посетить нас, — говорила
между тем Литвинову Ирина. — Мы живем в Hotel de

1 Два жандарма в воскресенье (франц.).

2 Я говорю, Валерьян, дайте мне огня (англ.).

3 Нет ли у вас папирос? (франц.)

4 Настоящие папироски, графиня (франц.)..
ГЕигоре !. От четырех до шести я всегда дома. Мы
с вами так давно не видались.

Литвинов глянул на Ирину, она не опустила глаз.

— Да, Ирина Павловна, давно. С Москвы.

— С Москвы, с Москвы, — повторила она с расста-
новкой. — Приходите, мы потолкуем, старину вспомя-
нем. А знаете ли, Григорий Михайлыч, вы не много
переменились.

— В самом деле? А вы вот переменились, Ирина
Павловна.

— Я постарела.

— Нет. Я не то хотел сказать...

— Irene? — вопросительно промолвила одна из дам
с желтою шляпкой на желтых волосах, предварительно
пошептавшись и похихикавши с сидевшим возле нее
кавалером. — Irene?

— Я постарела, — продолжала Ирина, не отвечая
даме,— но я не переменилась. Нет, нет, я ни в чем не
переменилась.

— «Deux gendarmes un beau dimanche!» — разда-
лось опять. Раздражительный генерал помнил только
первый стих известной песенки.

— Все еще покалывает, ваше сиятельство, —
громко и на о проговорил тучный генерал с бакенбар-
дами, вероятно намекая на какую-нибудь забавную,
всему бомонду1 2 известную историю, и, засмеявшись
коротким, деревянным смехом, опять уставился в воз-
дух. Все остальное общество также засмеялось.

— What a sad dog you аге, Boris! 3 — заметил
вполголоса Ратмиров. Он самое имя «Борис» произнес
на английский лад.

— Irene? — в третий раз спросила дама в желтой
шляпке. Ирина быстро обернулась к ней.

— Eh bien, quoi? que me voulez-vous? 4

— Je vous le dirai plus tard 5, — жеманно отвечала
дама. При весьма непривлекательной наружности она

1 Европейской гостинице (франц.).

2 Светскому обществу (франц.).

3 Какой вы шутник, Борис! (англ.)

4 Ну что? Чего вы от меня хотите? (франц.)

6 Я скажу вам это позднее (франц.).
постоянно жеманилась и кривлялась; какой-то остряк
оказал про нее, что она «minaudaiit dans le vide» —
«кривлялась в пустом пространстве».

Ирина нахмурилась и нетерпеливо пожала плечом.

— Mais que fait done monsieur Verdier? Pourquoi
ne vient-il *pas? 1 — воскликнула одна дама с теми для
французского слуха нестерпимыми протяжными уда-
рениями, которые составляют особенность великорос-
сийского выговора.

— Ах, вуй, ах, вуй, мсьё Вердие, мсьё Вердие1 2, —
простонала другая, родом прямо уже из Арзамаса.

— Tranquillisez-vous, mesdames, — вмешался Рат-
миров, — monsieur Verdier m’a promis de venir se
mettre a vos pieds 3.

— Хи, хи, хи! — Дамы заиграли веером.

Кельнер принес несколько стаканов пива.

— Байриш бир? 4 — спросил генерал с бакенбар-
дами, нарочно бася и притворяясь изумленным. — Гу-
тен морген.

— А что? Граф Павел все еще там? — холодно и
вяло спросил один молодой генерал другого.

— Там,—также холодно отвечал тот. — Mais e’est
provisoire. Serge 5, говорят, на его место.

— Эге! — процедил первый сквозь зубы.

— Н-да, — процедил и второй.

— Я не могу понять, — заговорил генерал, напевав-
ший песенку, — я не могу понять, что за охота была
Полю оправдываться, приводить разные там причины...
Ну, он поприжал купца, il lui a fait rendre gorge... ну,
и что ж такое? У него могли быть свои соображения.

— Он боялся... обличения в журналах, — пробур-
чал кто-то.

Раздражительный генерал вспыхнул.

1 Но что ж делает господин Вердье? Почему он не идет?
(франц.)

2 Ах да, да, господин Вердье, господин Вердье (франц.).

3 Успокойтесь, сударыни, господин Вердье обещал мне бытй-
у ваших ног (франц.).

4 Баварское пиво? (нем.)

5 Но это временно. Сергей (франц.).
— Ну, уж это последнее дело! Журналы! Обличение!
Если б это от меня зависело, я бы в этих в ваших жур-
налах только и позволил печатать, что таксы на мясо
или на хлеб да объявления о продаже шуб да сапогов.

— Да дворянских имений с аукциона, — ввернул
Ратмиров.

— Пожалуй, при теперешних обстоятельствах...
Однако, что за разговор в Бадене, au Vieux Chateau!..1

— Mais pas du tout! pas du tout!1 2 — залепетала
дама в желтой шляпе. — J’adore les questions politi-
ques3.

— Madame a raison4, — вмешался другой генерал,
с чрезвычайно приятным и как бы девическим ли-
цом.— Зачем нам избегать этих вопросов... даже в
Бадене? — Он при этих словах учтиво взглянул на
Литвинова и снисходительно улыбнулся. — Порядоч-
ный человек нигде и ни в каком -случае не должен от-
ступаться от своих убеждений. Не правда ли?

— 'Конечно, — отвечал раздражительный генерал,
также взбрасывая глазами на Литвинова и как бы
косвенно его .распекая, — но я не вижу надобности...

— Нет, нет, — с прежнею мягкостью перебил сни-
сходительный генерал. — Вот наш приятель, Валериан
Владимирович, упомянул о продаже дворянских име-
ний. Что ж? Разве это не факт?

— Да их и продать теперь невозможно; никому они
не нужны! — воскликнул раздражительный генерал.

— Может быть... может быть. Потому-то и надо за-
являть этот факт... этот грустный факт на каждом
шагу. Мы разорены — прекрасно; мы унижены—об
этОхМ спорить нельзя; но мы, крупные владельцы, мы
все-таки представляем начало... un principe5. Поддер-
живать этот принцип — наш долг. Pardon, madame6,
вы, кажется, платок уронили. Когда некоторое, так
сказать, омрачение овладевает даже высшими умами,

1 В Старом замке (франц.).

2 Но совсем нет! совсем нет! (франц.)

3 Я обожаю политические вопросы (франц.).

4 Сударыня права (франц.).

6 Принцип (франц.).

6 Извините, сударыня (франц.).
мы должны указывать — с покорностью указывать
(генерал протянул палец), — указывать перстом гра-
жданина на бездну, куда все стремится. Мы должны
предостерегать; мы должны говорить с почтительною
твердостию: «Воротитесь, воротитесь назад...» Вот что
мы должны говорить.

— Нельзя же, однако, совсем воротиться, — задум-
чиво заметил Ратмиров.

Снисходительный генерал только осклабился.

— Совсем; совсем назад, mon tres cher Ч Чем
дальше назад, тем лучше.

Генерал опять вежливо взглянул на Литвинова. Тот
не вытерпел.

— Уж не до семибоярщины ли нам вернуться,
ваше превосходительство?

— А хоть бы и так! Я выражаю свое мнение не оби-
нуясь; надо переделать... да... переделать все сделанное.

— И девятнадцатое февраля?

— И девятнадцатое февраля — насколько это воз-
можно. On est patriote ou on ne Test pas 1 2. А воля? —
окажут мне. Вы думаете, сладка народу эта воля? Спро-
сите-ка его...

— Попытайтесь, — подхватил Литвинов, — попы-
тайтесь отнять у него эту волю...

— Comment nommez-vous се monsieur? 3 — шеп-
нул генерал Ратмирову.

— Да о чем вы тут толкуете? — заговорил вдруг
тучный генерал, очевидно разыгрывавший в этом обще-
стве роль избалованного ребенка. — О журналах все?
О щелкоперах? Позвольте, я вам расскажу, какой
у меня был анекдот с щелкопером — чудо! Говорят
мне: написал на вас folliculaire 4 пашквиль. Ну я, ра-
зумеется, тотчас его под цугундер. Привели голубчика...
«Как же это ты так, говорю, друг мой, folliculaire,
пашквили пишешь? Аль патриотизм одолел?» — «Одо-
лел», говорит. «Ну, а деньги, говорю, folliculaire, лю-

1 Дражайший (франц.).

2 Быть или не быть патриотом (франц.).

3 Как вы именуете этого господина? (франц.)

4 Газетный писака (франц.).
бишь?» — «Люблю», говорит. Тут я ему, милостивые
государи мои, дал набалдашник моей палки понюхать.
«А это ты любишь, ангел мой?» — «Нет, говорит, этого
не люблю». — «Да ты, я говорю, понюхай как следует,
руки-то у меня чистые». — «Не люблю», говорит, и
полно. «А я, говорю, душа моя, очень это люблю,
только не для себя. Понимаешь ты сию аллегорию, со-
кровище ты мое?» — «Понимаю», говорит. «Так смотри
же, вперед будь паинька, а теперь вот тебе целковый-
рупь, ступай и благословляй меня денно и нощно».
И ушел folliculaire.

Генерал засмеялся, и все опять за ним засмея-
лись— все, исключая Ирины, которая даже не улыб-
нулась и как-то сумрачно посмотрела на рассказчика.

Снисходительный генерал потрепал Бориса по
плечу.

— Все это ты выдумал, друг ты мой сердечный... Ста-
нешь ты палкой кому-нибудь грозить... У тебя и палки-
то нет. C’est pour faire rire ces dames !. Для красного
словца. Но дело не в том. Я сейчас сказал, что надобно
совсем назад вернуться. Поймите меня. Я не враг так
называемого прогресса; но все эти университеты да се-
минарии там, да народные училища, эти студенты, по-
повичи, разночинцы, вся эта мелюзга, tout се fond du
sac, la petite propriete, pire que le proletariat1 2 (генерал
говорил изнеженным, почти расслабленным голо-
сом), — voila се qui m’effraie...3 вот где нужно остано-
виться... и остановить. (Он опять ласково взглянул на
Литвинова.) Да-с, нужно остановиться. Не забудьте,
ведь у нас никто ничего не требует, не просит. Само-
управление, например, — разве кто его прооит? Вы его
разве просите? Или ты? или ты? или вы, mesdames?
Вы уж и так не только самим собою, всеми нами
управляете. (Прекрасное лицо генерала оживилось
забавною усмешкой.) Друзья мои любезные, зачем же
зайцем-то забегать? Демократия вам рада, она кадит

1 Это чтобы дам насмешить (франц.).

2 Все эти подонки, мелкие собственники, хуже пролетариата
(франц.).

3 Вот что меня- пугает (франц.).
вам, она готова служить вашим целям... да ведь это
меч обоюдоострый. Уж лучше по-старому, попреж-
нему... верней гораздо. Не позволяйте умничать черни
да вверьтесь 'аристократии, в которой одной и есть
сила1... Право, лучше будет. А прогресс... я собственно
ничего не имею против прогресса. Не давайте нам
только адвокатов, да присяжных, да земских каких-то
чиновников, да дисциплины,—дисциплины пуще всего
не трогайте, а мосты, и набережные, и гошпитали вы
можете строить, и улиц газом отчего' не освещать?

— Петербург со всех четырех концов зажгли, вот
вам и прогресс! — прошипел раздражительный генерал.

— Да ты, я вижу, злобен, — промолвил, лениво
покачиваясь, тучный генерал, — тебя бы хорошо
в обер-прокуроры произвести, а по-моему, avec Orphee
aux enfers le progres ai dit son dernier mot L

— Vous dites toujours des betises1 2,— захихикала
дама из Арзамаса.

Генерал приосанился.

— Je ne suis jamais plus serieux, madame, que
quand je dis de betises 3.

— Мсьё Вердие. эту самую фразу уже несколько
раз сказал, — заметила вполголоса Ирина.

— De la poigne et des formes!4 — воскликнул туч-
ный генерал,— de la poigne surtout!5 А сие по-русски
можно перевести тако: вежливо, но в зубы!

— Ах ты, шалун, шалун неисправимый! — подхва-
тил снисходительный генерал. — Mesdames, не слу-
шайте его, пожалуйста. Комара не зашибет. Он до-
вольствуется тем, что сердца пожирает.

— Ну, однако, нет, Борис, — начал Ратмиров, обме-
нявшись взглядом с женою, — шалость шалостью, а это
преувеличение. Прогресс — это есть проявление жизни
общественной, вот что не надо забывать; это симптом.
Тут надо следить.

1 Орфей в аду — последнее слово прогресса (франц.).

2 Вы всегда говорите глупости (франц.).

3 Я всего серьезнее, сударыня, когда говорю глупости
(франц.).

4 Сильная власть и обхождение (франц.).

6 Сильная власть в особенности (франц.).
— Нуда, — возразил тучный генерал и сморщил
нос. — Дело известное, ты в государственные люди ме-
тишь!

— Вовсе не в государственные люди... Какие тут
государственные люди! А правду нельзя не признать.

«Boris» опять запустил пальцы в бакенбарды и
уставился в воздух.

— Общественная жизнь, это очень важно, потому
что в развитии народа, в судьбах, так сказать, отече-
ства...

— Valerien, — перебил «Boris» внушительно, — il
у a de dames ici L Я этого от тебя не ожидал. Или ты
в комитет попасть желаешь?

— Да они все теперь, слава богу, уже закрыты, —
подхватил раздражительный генерал и снова запел:
«Deux gendarmes un beau dimanche...»

Ратмиров поднес батистовый платок к носу и гра-
циозно умолк; снисходительный генерал повторил:
«Шалун! Шалун!» A «Boris» обратился к даме, кривляв-
шейся в пустом пространстве, и, не понижая голоса, не
изменяя даже выражения лица, начал расспрашивать
ее о том, когда же она «увенчает его пламя», так как он
влюблен в нее изумительно и страдает необыкновенно.

С каждым мгновением, в течение этого разговора,
Литвинову становилось все более и более неловко. Его
гордость, его честная, плебейская гордость так и воз-
мущалась. Что' было общего между ним, сыном мел-
кого чиновника, и этими военными петербургскими ари-
стократами?. Он любил все, что они ненавидели, он не-
навидел все то, что они любили; он слишком ясно это
сознавал, он всем существом своим это чувствовал.
Шутки их он находил плоскими, тон невыносимым,
каждое движение ложным; в самой мягкости их речей
ему слышалось возмутительное презрение—и одна-
коже он как будто робел перед ними, перед этими
людьми, этими врагами... «Фу, какая гадость! Я их
стесняю, я им кажусь смешным, — вертелось у него
в голове, — зачем же я остаюсь? Уйдем, уйдем тотчас!»
Присутствие Ирины не могло удержать его: невеселые

1 Здесь дамы (франц.).
ощущения возбуждала в нем и она. Он поднялся со
стула и начал прощаться.

— Вы уже уходите?—промолвила Ирина, но-, по-
думав немного-, не стала настаивать и только взяла
с него слово, что он непременно посетит ее. Генерал
Ратмиров с прежнею утонченною вежливостью раскла-
нялся с ним, пожал ему руку, довел его до- конца плат-
формы... Но- едва Литвинов успел завернуть за первый
угол дороги, как дружный взрыв хохота раздался за
ним. Хохот этот относился не к нему, а к давно ожи-
данному мсьё Вердие, который внезапно появился на
платформе, в тирольской шляпе, синей блузе и верхом
на осле; но кровь так и хлынула Литвинову в щеки, и
горько стало ему: словно полынь склеила его стисну-
тые губы. «Презренные, пошлые люди!» — пробормотал
он, не соображая того, что несколько мгновений, про-
веденных в обществе этих людей, еще не давали ему
повода так жестоко выражаться. И в этот-то мир по-
пала Ирина, его бывшая Ирина! В нем она вращалась,
жила, царствовала, для него она пожертвовала соб-
ственным достоинством, лучшими чувствами сердца...
Видно, так следовало; видно-, она не заслуживала луч-
шей участи! 1Как он радовался тому, что ей не вздума-
лось расспрашивать его о его намерениях! Ему бы
пришлось высказываться перед «ними», в «их» присут-
ствии... «Ни за что! никогда!»—шептал Литвинов,
глубоко' вдыхая свежий воздух и чуть не бегом спус-
каясь по дороге в Баден. Он думал о своей невесте,
о своей милой, доброй, святой Татьяне, и как чиста,
благородна, как правдива казалась она ему! С каким
неподдельным умилением припоминал он ее черты, ее
слова, самые ее привычки... с каким нетерпением ожи-
дал ее возвращения!

Быстрая ходьба успокоила его нервы. Возвратясь
домой, он уселся за стол, взял книгу в руки и внезапно
ее выронил, даже вздрогнул... Что с ним случилось?
Ничего не случилось с ним, но Ирина... Ирина... Уди-
вительным, странным, необычайным вдруг показалось
ему его свидание с нею. Возможно ли? он встретился,
говорил с тою самой Ириной... И почему на ней не
лежит того противного, светского отпечатка, которым
так резко отмечены все те другие? Почему ему сдается,
что она как будто скучает, или грустит, или тяготится
своим положением? Она в их стане, но она не враг.
И что -могло ее заставить так радушно обратиться
к нему, звать его к себе?

Литвинов встрепенулся.

— О Таня, Таня! — воскликнул он с увлечением, —
ты одна мой ангел, мой добрый гений, тебя я одну
люблю и век любить буду. А к той я не пойду. Бог с ней
совсем! Пусть она забавляется с своими генералами!

Литвинов снова взялся за книгу.

XI

Литвинов взялся за книгу, но ему не читалось. Он
вышел из дому, прогулялся немного, послушал музыку,
поглазел на игру и. опять вернулся к себе в комнату,
опять попытался читать — все без толку. Как-то осо-
бенно вяло влачилось время. Пришел Пищалкин, бла>-
гонамеренный мировой посредник, и посидел часика
три. Побеседовал, потолковал, ставил вопросы, рассу-
ждал вперемежку — то о предметах возвышенных, то
о предметах полезных и такую, наконец, распространил
скуку, что бедный Литвинов чуть не взвыл. В искусстве
наводить скуку, тоскливую, холодную, безвыходную и
безнадежную скуку, Пищалкин не знал соперников
даже между людьми высочайшей нравственности,
известными мастерами по этой части. Один вид его
остриженной и выглаженной головы, его светлых и без-
жизненных глаз, его доброкачественного носа возбу-
ждал невольную унылость, а баритонный, медлитель-
ный, как бы заспанный его голос казался созданным
для того, чтобы с убеждением и вразумительностью
произносить изречения, состоявшие в том, что дважды
два четыре, а не пять и не три, вода мокра, а доброде-
тель похвальна; что частному лицу, равно как и госу-
дарству, а государству, равно как и частному лицу, не-
обходимо нужен кредит для денежных операций. И со
всем тем человек он был превосходный! Но уж таков
предел судеб на Руси: скучны у нас превосходные
люди. Пищалкин удалился; его заменил Виндасов и
немедленно, с великою наглостью, потребовал у Лит-
винова взаймы сто гульденов, которые тот ему и дал,
несмотря на то что не только не интересовался Бинда-
совым, но даже гнушался им и знал наверное, что
денег своих не получит ввек; притом он сам в них
нуждался. Зачем же он дал их ему? — спросит чита-
тель. А черт знает зачем! На это русские тоже мо-
лодцы. Пусть читатель положит руку на сердце и
вспомнит, какое множество поступков в его собствен-
ной жизни не имело решительно другой причины.
А. Виндасов даже не поблагодарил Литвинова: потре-
бовал стакан аффенталера (баденского красного вина)
и ушел, не обтерев губ и нахально стуча сапогами.
И уж как же досадовал на себя Литвинов, глядя на-
прасный загривок удалявшегося кулака! Перед вечером
он получил письмо от Татьяны, в котором она его изве-
щала, что, вследствие нездоровья ее тетки, раньше
пяти, шести дней она в Баден приехать не может. Это
известие неприятно- подействовало на Литвинова: оно
усилило его досаду, и он лег спать рано, в дурном на-
строении духа. Следующий день выдался не лучше
предшествовавшего, чуть ли не хуже. С самого утра
комната Литвинова наполнилась соотечественниками:
Бамбаев, Ворошилов, Пищалкин, два офицера, два
гейдельбергские студента, все привалили разом и так-
таки не уходили вплоть до обеда, хотя скоро выболта-
лись и, видимо, скучали. Они просто не знали, куда
деться, и, попав на квартиру Литвинова, как говорится,
«застряли» в ней. Сперва они потолковали о том, что
Губарев уехал обратно в Гейдельберг и что надо будет
к нему отправиться; потом немного пофилософство-
вали, коснулись польского вопроса; потом приступили
к рассуждениям об игре, о лоретках, принялись расска-
зывать скандальные анекдотцы; наконец, разговор за-
вязался о том, какие бывают силачи, какие толстые
люди и какие обжоры. Выступили на свет божий ста-
рые анекдоты о Лукине, о дьяконе, съевшем на пари
тридцать три селедки, об известном своею тучностью
уланском полковнике Изъединове, о солдате, ломавшем
говяжью кость о собственный лоб, а там пошло уже
совершенное вранье. Сам Пищалкин рассказал, зевая,
что знал в Малороссии бабу, в которой при смерти
оказалось двадцать семь пудов с фунтами, и поме-
щика, который за завтраком съедал трех гусей и
осетра; Бамбаев вдруг пришел в экстаз и объявил, что
он сам в состоянии съесть целого барана, «разумеется,
с приправами», а Ворошилов брякнул что-то такое не-
сообразное насчет товарища, силача-кадета, что все по-
молчали, помолчали, посмотрели друг на друга, взя-
лись за шапки и разбрелись. Оставшись наедине,
Литвинов хотел было заняться, но ему точно копоти
в голову напустили; он ничего не мог сделать путного,
и вечер тоже пропал даром. На следующее утро он
собирался завтракать, кто-то постучался к нему
в дверь. «Господи, — подумал Литвинов, — опять кто-
нибудь из вчерашних приятелей», — и не без некото-
рого содрогания промолвил:

— Herein! 1

Дверь тихонько отворилась, и в комнату вошел По-
тугин.

Литвинов чрезвычайно ему обрадовался.

— Вот это мило! — заговорил он, крепко стискивая
руку нежданному гостю, — вот спасибо! Я сам непре-
менно' навестил бы вас, да вы не хотели мне сказать,
где вы живете. Садитесь, пожалуйста, положите шляпу.
Садитесь же.

Потугин ничего не отвечал на ласковые речи Лит-
винова, стоял, переминаясь с ноги на ногу, посреди
комнаты и только посмеивался да покачивал головой.
Радушный привет Литвинова его видимо тронул, но
в выражении его лица было нечто принужденное.

— Тут... маленькое недоразумение... — начал он не
без запинки. — Конечно, я всегда с удовольствием... но
меня собственно... меня к вам прислали.

— То есть вы хотите сказать, — промолвил жалоб-
ным голосом Литвинов, — что сами собой вы бы не
пришли ко мне?

— О нет, помилуйте!.. Но я... я, может быть, не
решился бы сегодня вас беспокоить, если бы меня не

1 Войдите! (нем.)
попросили зайти к вам. Словом, у меня есть к вам по-
ручение.

— От кого, позвольте узнать?

— От одной вам известной особы, от Ирины Пав-
ловны Ратмировой. Вы третьего дня обещались наве-
стить ее и не пришли.

Литвинов с изумлением уставился на Потупина,
— Вы знакомы с госпожою Ратмировой?

— Как видите.

— И коротко знакомы?

— Я до некоторой степени ей приятель.

Литвинов помолчал. •

— Позвольте вас спросить, — начал он, наконец, —
вам известно, для чего Ирине Павловне угодно меня
видеть?

Потугин подошел к окну.

— До некоторой степени известно. Она, сколько я
могу судить, очень обрадовалась встрече с вами, ну и
желает возобновить прежние отношения.

— Возобновить, — повторил Литвинов. — Извините
мою нескромность, но позвольте мне еще спросить вас.
Вам известно, какого рода были эти отношения?

— Собственно— нет, не известно. Но я полагаю, —
прибавил Потугин, внезапно обратившись к Литвинову
и дружелюбно глядя на него, — я полагаю, что они
были хорошего свойства. Ирина Павловна очень вас
хвалила, и я должен был дать ей слово, что приведу
вас. Вы пойдете?

— Когда?

— Теперь... сейчас.

Литвинов только руками развел.

— Ирина Павловна, — продолжал Потугин, — по-
лагает, что та... как бы выразиться... та среда, что ли,
в которой вы ее застали третьего дня, не должна возбу-
дить ваше особенное сочувствие; но она велела вам ска-
зать, что черт не такой черный, каким его изображают.

— Гм... Это изречение применяется собственно
к той... среде?

— Да... и вообще.

— Гм... Ну, а вы, Созонт Иваныч, какого мнения
о черте?
— Я думаю, Григорий Михайлыч, что он во всяком
случае не такой, каким его изображают.

— Он лучше?

— Лучше ли, хуже ли, это решить трудно, но не
такой. Ну что же, идем мы?

— Да вы посидите . сперва немножко. Мне, при-
знаться, все-таки кажется немного странным...

— Что, смею спросить?

— Каким образом вы, собственно вы, могли сде-
латься приятелем Ирины Павловны?

Потугин окинул самого себя взглядом.

— С моею фигурой, с положением моим в обществе
оно точно неправдоподобно; но вы знаете — уже Шек-
спир сказал: «Есть многое на свете, друг Гораций»,
и так далее. Жизнь тоже шутить не любит. Вот вам
сравнение: дерево стоит перед вами, и ветра нет; ка-
ким образом лист на нижней ветке прикоснется к листу
на верхней ветке? Никоим образом. А поднялась буря,
все перемешалось — и те два листа прикоснулись.

— Ага! Стало быть, бури были?

— Еще бы! Без них разве проживешь? Но в сто-
рону философию. Пора идти.

Литвинов все еще колебался.

— О господи! — воскликнул с комической ужимкой
Потугин, — какие нынче стали молодые люди! Прелест-
нейшая дама приглашает их к себе, засылает за ними
гонцов, нарочных, а они чинятся! Стыдитесь, милости-
вый государь, стыдитесь. Вот ваша шляпа. Возьмите ее,
и «форвертс!» 1 — как говорят наши друзья, пылкие
немцы.

Литвинов постоял еще немного в раздумье, но кон-
чил тем, что взял шляпу и вышел из комнаты вместе
с Потугиным.

XII

Они пришли в одну из лучших гостиниц Бадена и
спросили генеральшу Ратмирову. Швейцар сперва
осведомился об их именах, потохМ тотчас отвечал, что

1 Вперед! (нем.)
«die Frau Fiirstin ist zu Hause» \ — и сам повел их по
лестнице, сам постучал в дверь номера и доложил
о них. «Die Frau Fiirstin» приняла их немедленно;
она была одна: муж ее отправился в Карлсруэ для
свидания с проезжавшим сановным тузом из «влия-
тельных».

Ирина1 сидела за небольшим 'Столиком и вышивала
по канве, когда Потугин с Литвиновым переступили
порог двери. Она проворно бросила шитье в сторону,
оттолкнула столик, встала; выражение неподдельного
удовольствия распространилось по ее лицу. На ней
было утреннее, доверху закрытое платье; прекрасные
очертания плеч и рук сквозили через легкую ткань; не-
брежно закрученная коса распустилась и падала низко
на тонкую шею. Ирина бросила Потугину быстрый
взгляд, шепнула «merci» и, протянув Литвинову руку,
любезно упрекнула его в забывчивости. «А еще старый
ДРУГ», — прибавила она.

Литвинов начал было извиняться. «C’est bien, c’est
bien 1 2, — поспешно промолвила она и, с ласковым на-
силием отняв у него шляпу, заставила его сесть. Поту-
гин тоже сел, но тотчас .же поднялся и, сказав, что
у него есть безотлагательное дело и что он зайдет
после обеда, стал раскланиваться. Ирина снова бро-
сила ему быстрый взгляд и дружески кивнула ему го-
ловой, но не удерживала его и, как только он исчез за
портьеркой, с нетерпеливою живостью обратилась
к Литвинову.

— Григорий Михайлыч, — заговорила она по-
русски своим мягким и звонким голосом, — вот мы
одни, наконец, и я могу сказать вам, что я очень рада
нашей встрече, потому что она... она даст мне возмож-
ность... (Ирина посмотрела ему прямо в лицо) попро-
сить у вас прощения.

Литвинов невольно вздрогнул. Такого- быстрого на-
тиска он не ожидал. Он не ожидал, что она сама наве-
дет речь на прежние времена.

— В чем... прощения... — пробормотал он.

1 Княгиня дома (нем.).

2 Хорошо, хорошо (франц.).
Ирина покраснела».

— В чем?., вы знаете в чем, — промолвила она и
слегка отвернулась. — Я была виновата перед вами,
Григорий Михайлыч... хотя, конечно, такая уж мне вы-
пала судьба (Литвинову вспомнилось ее письмо), и я
не раскаиваюсь... это было бы во всяком случае слиш-
ком поздно; но, встретив вас так неожиданно, я сказала
себе, что мы непременно должны сделаться друзьями,
непременно... и мне было бы очень больно, если б это
не удалось... и мне кажется, что для этого мы должны
объясниться с вами, не откладывая и раз навсегда,
чтоб уже потом не было никакой... gene1, никакой не-
ловкости, раз навсегда, Григорий Михайлыч; и что вы
должны сказать мне, что вы меня прощаете, а то я
буду предполагать в вас... de la rancune. Voila!1 2 Это
с моей стороны, может быть, большая претензия, потому
что вы, вероятно, давным-давно все забыли, но все
равно, скажите мне, что вы меня простили.

Ирина произнесла всю эту речь не переводя духа,
и Литвинов мог заметить, что в глазах ее заблистали
слезы... да, действительные слезы.

— Помилуйте, Ирина Павловна, — поспешно начал
он, — как вам не совестно извиняться, просить про-
щения... То дело прошедшее, в воду кануло, и мне
остается только удивляться, как вы, среди блеска, ко-
торый вас окружает, могли еще сохранить воспомина-
ние о темном товарище первой вашей молодости...

— Вас это удивляет? — тихо проговорила Ирина.

— Меня это трогает, — подхватил Литвинов, — по-
тому что я никак не мог вообразить...

— А вы все-таки мне не сказали, что вы меня про-
стили,— перебила Ирина.

— Я искренно радуюсь вашему счастью, Ирина
Павловна, я от всей души желаю вам всего лучшего- на
земле...

— И не помните зла?

— Я помню только те прекрасные мгновенья, кото-
рыми я некогда был вам обязан.

1 Стеснительности (франц.).

2 Злопамятство. Вот! (франц.)
Ирина протянула ему обе руки. Литвинов крепко
стиснул их и не разом их выпустил... Что-то давно
небывалое тайно шевельнулось в его сердце от этого
мягкого прикосновения. Ирина опять глядела ему
прямо в лицо; но на этот раз она улыбалась... И он
в первый раз прямо и пристально посмотрел на нее...
Он опять узнал черты, когда-то столь дорогие, и те
глубокие глаза с их необычайными ресницами, и ро-
динку на щеке, и особый склад волос надо лбом, и при-
вычку как-то мило и забавно кривить губы и чуть-чуть
вздрагивать бровями, все, все узнал он... Но как она
похорошела! Какая прелесть, какая сила женского мо-
лодого тела! • И ни румян, ни белил, ни сурьмы, ни
пудры, никакой фальши на свежем, чистом лице... Да,
это была точно красавица!

Раздумье нашло на Литвинова... Он все глядел на
нее, но уже мысли его были далеко-... Ирина это заме-
тила.

— Ну вот и прекрасно, —-громко заговорила она, —
ну вот теперь совесть моя покойна, и я могу удовле-
творить мое любопытство...

— Любопытство, — повторил Литвинов, как бы не-
доумевая.

— Да, да..." Я непременно хочу знать, что вы делали
в'се это время, какие ваши планы; я все хочу знать,
как, что, когда... все, все. И вы должны говорить мне
правду, потому что я предуведомляю вас, я не теряла
вас из вида... на сколько это было возможно.

— Вы меня не теряли из вида, вы... там... в Пе-
тербурге?

— Среди блеска, который меня окружал, -как вы
сейчас выразились. Именно, да, не теряла. Об этом
блеске мы еще поговорим с вами; а теперь вы должны
рассказывать, много, долго рассказывать, никто нам не
помешает. Ах, как это будет чудесно! — прибавила
Ирина, весело усаживаясь и охорашиваясь в кресле.—
Ну же, начинайте.

— Прежде чем рассказывать, я должен благода-
рить вас, — начал Литвинов.

— За что?
— За букет цветов, который очутился у меня в ком-
нате.

— Какой букет? Я ничего не знаю.

- Как?

— Говорят вам, я ничего не знаю... Но я жду...
жду вашего рассказа... Ах, какой этот Потугин умница,
что привел вас!

Литвинов навострил уши.

— Вы с этим господином Потугиным давно зна-
комы? — спросил он.

— Давно... но рассказывайте.

— И близко его знаете?

— О да! — Ирина вздохнула. — Тут есть особенные
причины... Вы, конечно, слыхали про Элизу Бельскую...
Вот та, что умерла в позапрошлом году такой ужас-
ной смертью?.. Ах, да ведь я забыла, что вам неизвестны
наши истории... К счастью, к счастью, неизвестны.
Oh, quelle chance! 1 наконец-то, наконец один человек,
живой человек, который нашего ничего не знает! И по-
русски можно с ним говорить, хоть дурным языком, да
русским, а не этим вечным приторным, противным, пе-
тербургским французским языком!

— И Потугин, говорите вы, находился в отноше-
ниях с...

— Мне очень тяжело даже вспоминать об этом, —
перебила Ирина. — Элиза была моим лучшим другом
' в институте, и потом, в Петербурге, мы беспрестанно
видались. Она мне доверила все свои тайны: она была
очень несчастна, много страдала. Потугин в этой исто-
рии вел себя прекрасно, как настоящий рыцарь! Он
пожертвовал собою. Я только тогда его оценила! Но мы
опять отбились в сторону. Я жду вашего рассказа, Гри-
горий Михайлович.

— Да мой рассказ нисколько не может интересо-
вать вас, Ирина Павловна.

— Это уж не ваше дело.

— Вспомните, Ирина Павловна, мы десять лет не
видались, целых десять лет. Сколько воды утекло с тех
пор!

1 О, какая удача! (франц.)
— Не одной воды! не одной воды! — повторила она
с особым, горьким выражением, — потому-то я и хочу
вас слушать.

— И притом я, право, не могу придумать, с чего же
мне начать?

— С начала. С самого того времени, как вы... как
я переехала в Петербург. Вы тогда оставили Москву...
Знаете ли, я с тех пор уже никогда не возвращалась
в Москву!

— В самом деле?

— Прежде было невозможно; а потом, когда я вы-
шла замуж...

— А вы давно замужем?

— Четвертый год.

— Детей у вас нет?

— Нет,—сухо ответила она.

Литвинов помолчал.

— А до вашего замужества вы постоянно жили
у этого, как бишь его, графа Рейзенбаха?

Ирина пристально посмотрела на него, как бы же-
лая отдать себе отчет, зачем он это спрашивает...

— Нет... — промолвила она, наконец.

— Стало быть, ваши родители... Кстати, я и не спро-
сил у вас об них. Что они...

— Они оба здоровы.

— И попрежнему живут в Москве?

— Попрежнему в Москве.

— А ваши братья, сестры?

— Им хорошо; я их всех пристроила.

— А! — Литвинов исподлобья взглянул на Ири-
ну. — По-настоящему, Ирина Павловна, не мне бы сле-
довало рассказывать, а вам, если только...

Он вдруг спохватился и умолк.

Ирина поднесла руки к лицу и повертела обручаль-
ным кольцом на пальце.

— Что ж? Я не отказываюсь, — промолвила она,
наконец. — Когда-нибудь... пожалуй... Но сперва вы...
потому, вот видите, я хоть и следила за вами, но об вас
почти ничего не знаю; а обо мне... ну обо мне вы, на-
верно, слышали довольно. Не правда ли? Ведь вы слы-
шали, скажите?
— Вы, Ирина Павловна, занимали слишком вид-
ное место в свете, чтобы не возбуждать толков... осо-
бенно в провинции, где я находился и где всякому
слуху верят.

— А вы верили этим слухам? И какого роду были
они?

— Признаться сказать, Ирина Павловна, эти слухи
доходили до меня очень редко. Я вел жизнь весьма
уединенную.

— Как так? Ведь вы были в Крыму, в ополчении?
— Вам и это известно?

— Как видите. Говорят вам, за вами следили.

Литвинову снова пришлось изумиться.

— Зачем же я стану вам рассказывать, что вы и
без меня знаете? — проговорил Литвинов вполголоса.

— А затем... затем, чтобы исполнить мою просьбу.
Ведь я прошу вас, Григорий Михайлович.

Литвинов наклонил голову -и начал... начал не-
сколько сбивчиво, в общих чертах передавать Ирине
свои незатейливые похождения. Он часто останавли-
вался и вопросительно взглядывал на Ирину, дескать,
не довольно ли? Но она настойчиво требовала продол-
жения рассказа и, откинув волосы за уши, облокотив-
шись на ручку кресла, казалось, с усиленным внима-
нием ловила каждое слово. Глядя на нее со стороны и
следя за выражением ее лица, иной бы, пожалуй, мог
подумать, что она вовсе не слушала того, что Литви-
нов ей говорил, а только погружалась в созерцание...
Но не Литвинова созерцала она, хотя он и смущался
и краснел под ее упорным взглядом. Пред нею воз-
никла целая жизнь, другая, не его, ее собственная
жизнь.

Литвинов не кончил, а умолк под влиянием не-
приятного чувства постоянно возраставшей внутренней
неловкости. Ирина на этот раз ничего не сказала ему,
не попросила его продолжать и, прижав ладонь к гла-
зам, точно усталая, медленно прислонилась к спинке
кресла и осталась неподвижной. Литвинов подождал
нёмно-го и, сообразив, что визит его продолжался уже
более двух часов, протянул было руку к шляпе, как
вдруг в соседней комнате раздался быстрый скрип
тонких лаковых сапогов и, предшествуемый тем же от-
менным дворянски-гвардейским запахом, вошел Вале-
риан Владимирович Ратмиров.

Литвинов встал со стула и обменялся поклоном
с благовидным генералом. А Ирина отняла, не спеша,
руку от лица и, холодно посмотрев на своего супруга,
промолвила по-французски:

— А! вот вы уже вернулись! Но который же теперь
час?

— Скоро четыре часа, ma chere amie1, а ты еще не
одета — нас княгиня ждать будет, — отвечал генерал
и, изящно нагнув перетянутый стан в сторону Литви-
нова, с свойственною ему почти изнеженною игри-
востью в голосе прибавил:—Видно, любезный гость
заставил тебя забыть время.

Читатель позволит нам сообщить ему на этом ме-
сте несколько сведений о генерале Ратмирове. Отец его
был естественный... Что вы думаете? Вы не ошибае-
тесь — но мы не то желали сказать... естественный
сын знатного вельможи Александровских времен и хо-
рошенькой актрисы француженки. Вельможа вывел
сына в люди, но состояния ему не оставил — и этот
сын (отец нашего героя) тоже не успел обогатиться: он
умер в чине полковника, в звании полицмейстера. За
год до смерти он женился на красивой молодой вдове,
которой пришлось прибегнуть под его покровительство.
Сын его и вдовы, Валериан Александрович, по протек-
ции попав в Пажеский корпус, обратил на себя внима-
ние начальства — не столько успехами в науках,
сколько фронтовой выправкой, хорошими манерами и
благонравием (хотя подвергался всему, чему неизбежно
подвергались все бывшие воспитанники казенных воен-
ных заведений), — и вышел в гвардию. Карьеру он сде-
лал блестящую, благодаря скромной веселости своего
нрава, ловкости в танцах,'мастерской езде верхом орди-
нарцем на парадах — большей частью на чужих ло-
шадях — и, наконец, какому-то особенному искусству
фамильярно-почтительного обращения с высшими,

1 Мой дорогой друг (франц,).
грустно-ласкового, почти сиротливого прислуживанья,
не без примеси общего, легкого, как пух, либера-
лизма... Этот либерализм не помешал ему, однако,
перепороть пятьдесят человек крестьян в взбунтовав-
шемся белорусском селении, куда его послали для
усмирения. Наружностью он обладал привлекательной
и необычайно моложавой: гладкий, румяный, гибкий и
липкий, он пользовался удивительными успехами
у женщин: знатные старушки просто с ума от него
сходили. Осторожный по привычке, молчаливый из
расчета, генерал Ратмиров, подобно трудолюбивой
пчеле, извлекающей сок из самых даже плохих цветков,
постоянно обращался в высшем свете — и без нрав-
ственности, безо всяких сведений, но с репутацией
дельца, с чутьем на людей и пониманьем обстоя-
тельств, а главное — с неуклонно-твердым желанием
добра самому себе — видел, наконец, перед собою все
пути открытыми...

Литвинов принуждённо усмехнулся, а Ирина только
плечами- пожала.

— Ну что, — промолвила она тем же холодным то-
ном, — видели вы графа?

— Как же, видел. Он приказал тебе кланяться.

— А! Он все глуп попрежнему, этот ваш покрови-
тель?

Генерал Ратмиров ничего не отвечал, а только
слегка посмеялся в нос, как бы снисходя к опрометчи-
вости женского суждения. Благосклонные взрослые
люди таким точно смехом отвечают на вздорные вы-
ходки детей.

— Да, — прибавила Ирина, — глупость вашего
графа слишком поразительна, а уж я, кажется, на что
успела насмотреться.

— Вы сами меня к нему послали, — заметил сквозь
зубы генерал и, обратившись к Литвинову, спросил его
по-русски: — Пользуется ли он баденскими водами?

— Я, слава богу, здоров, — отвечал Литвинов.

— Это лучше всего, — продолжал генерал, любезно
осклабясь, — да и вообще в Баден не затем.ездят,
чтобы лечиться; но здешние воды весьма действи-
тельны, je veux dire efficaces1; и кто страдает, как
я, например, нервическим кашлем...

Ирина быстро встала.

— Мы еще увидимся с вами, Григорий Михайлович,
и, я надеюсь, скоро, — проговорила она по-французски,
презрительно перебивая мужнину речь, — а теперь я
должна идти одеваться. Эта старая княгиня несносна
с своими вечными parties de plaisir1 2, где ничего нет,
кроме скуки.

— Вы сегодня очень строги ко всем, — пробормо-
тал ее супруг и проскользнул в другую комнату.

Литвинов направился к двери... Ирина его остано-
вила.

— Вы мне все рассказали, — промолвила она, —
а главное утаили.

— Что такое?

— Вы, говорят, женитесь?

Литвинов покраснел до ушей... Он действительно
с намерением не упомянул о Тане; но ему стало страх
досадно, во-первых, что Ирина знает о его свадьбе, а
во-вторых, что она как будто уличила его в желании
скрыть от нее эту самую свадьбу. Он решительно не
знал, что сказать, а Ирина не спускала с него глаз.

— Да, я женюсь, — проговорил он, наконец, и тот-
час удалился.

Ратмиров вернулся в комнату.

— Ну что же ты не одеваешься? — спросил он.

— Ступайте одни; у меня голова болит.

— Но княгиня...

Ирина обмерила мужа взглядом с ног до головы,
повернулась к нему спиной и ушла в свой кабинет.

хш

Литвинов был весьма недоволен собою, словно
в рулетку проигрался или не сдержал данного слова.
Внутренний голос говорил ему, что как жениху, как
человеку уже степенному, не мальчику, ему не следо-

1 Я хочу сказать целебны (франц.).

2 Увеселительными прогулками (франц.).
вало поддаваться ни подстреканию любопытства, ни
обольщениям воспоминаний. «Очень нужно было
идти! — рассуждал он. — С ее стороны кокетство одно,
прихоть, каприз... Она скучает, ей все приелось, она
ухватилась за меня... иному лакомке вдруг захочется
черного хлеба... ну и прекрасно. Я-то зачем побежал?
Разве я могу... не презирать ее? — Это последнее слово
он произнес даже мысленно не без усилия. — Конечно,
тут опасности никакой нет и быть не может, — продол-
жал он свои рассуждения. — Ведь я знаю, с кем дело
имею. Но все-таки с огнем шутить не следует... Моей
ноги у нее не будет». Литвинов самому себе не смел
или не мог еще признаться, до какой степени Ирина
ему казалась красивою и как сильно она возбуждала
его чувство.

День опять прошел тупо и вяло. За обедом Литви-
нову довелось сидеть возле осанистого бель-ома 1 с на-
фабренными усами, который все молчал и только пых-
тел да глаза таращил... но, внезапно икнув, оказался
соотечественником, ибо тут же с сердцем промолвил
по-русски: «А я говорил, что не надо было есть дыни!»
Вечером тоже не произошло ничего утешительного:
Виндасов в глазах Литвинова выиграл сумму вчетверо
больше той, которую у него занял, но не только не воз-
вратил ему своего долга, а даже с угрозой посмотрел
ему в лицо, как бы собираясь наказать его еще чув-
ствительнее именно за то, что он был свидетелем
выигрыша. На следующее утро снова нахлынула ва-
тага соотечественников; Литвинов едва-едва от них
отделался и, отправившись в горы, сперва наткнулся
на Ирину, — он притворился, что не узнал ее, и быстро
прошел мимо, — потом на Потугина. С Потугиным он
заговорил было, но тот неохотно отвечал ему. Он вел
за руку нарядно одетую девочку с пушистыми, почти
белыми локонами, большими темными глазами на
бледном, болезненном личике и тем особенным, пове-
лительным и нетерпеливым выражением, которое свой-
ственно избалованным детям. Литвинов провел часа
два в горах и возвращался домой по Лихтенталевской

1 Толстяка (франц.).
аллее... Сидевшая на скамейке дама с синим вуалем на
лице проворно встала и подошла к Нему... Он узнал
Ирину.

— Зачем вы избегаете меня, Григорий Михайло-
вич, — проговорила она нетвердым голосом, какой
бывает у человека, у которого накипело на сердце.

Литвинов смутился.

— Я вас избегаю, Ирина Павловна?

— Да, вы... вы...

Ирина казалась взволнованною, почти рассер-
женною.

— Вы ошибаетесь, уверяю вас.

— Нет, не ошибаюсь. Разве я сегодня утром — вот,
когда мы с вами встретились, — разве я не видела, что
вы меня узнали? Скажите, разве вы не узнали меня?
Скажите?

— Я, право... Ирина Павловна...

— Григорий Михайлович, вы человек прямой, вы
всегда говорили, правду: скажите, скажите мне, ведь
вы узнали меня? вы с намерением отвернулись?

Литвинов взглянул на Ирину. Глаза ее блестели
странным блеском, а щеки и губы мертвенно белели
сквозь частую сетку вуаля. В выражении ее лица,
в самом звуке ее порывистого шепота было что-то до
того неотразимо скорбное, молящее... Литвинов не мог
притворяться долее.

— Да... я узнал вас, — промолвил он не без уси-
лия.

Ирина тихонько вздрогнула и тихонько опустила
руки.

— Отчего же вы не подошли ко мне? — прошеп-
тала она.

— Отчего... отчего! — Литвинов сошел в сторону
с дорожки, Ирина молча последовала за ним. — От-
чего? —- повторил он еще раз, и лицо его внезапно
вспыхнуло, и чувство, похожее на злобу, стиснуло ему
грудь и горло. — Вы... Вы это спрашиваете, после
всего, что произошло’ между нами? Не теперь, конечно
не теперь, а там... там... в Москве.

— Но ведь мы с вами решили, ведь вы обе-
щали... — начала было Ирина.
— Я ничего не обещал! Извините резкость моих вы-
ражений, но вы требуете правды — так посудите сами:
чему, как не кокетству — признаюсь,'для меня непонят-
ному, — чему, как не желанию испытать, на сколько
вы еще властны надо мною, могу я приписать вашу...
я не знаю, как назвать... вашу настойчивость? Наши
дороги так далеко разошлись! Я все забыл, все это пере-
болело давно, я совсем другой человек стал; вы заму-
жем, счастливы, по крайней мере по наружности, поль-
зуетесь завидным положением в свете: к чему же, зачем
это сближение? Что я вам, что вы мне? Мы теперь и
понять друг друга не можем, между нами теперь нет
уже решительно ничего общего ни в прошедшем, ни
в настоящем! Особенно... особенно в прошедшем!

Литвинов произнес всю эту речь торопливо, отры-
висто, не поворачивая головы. Ирина не шевелилась и
только по временам чуть-чуть протягивала к нему
руки. Казалось, она умоляла его остановиться и вы-
слушать ее, а при последних его словах слегка прику-
сила нижнюю губу,, как бы подавляя ощущение острого
и быстрого уязвления.

— Григорий Михайлыч, — начала она, наконец,
голосом уже более спокойным и отошла еще дальше от
дорожки, по которой изредка проходили люди...

Литвинов в свою очередь последовал за ней.

— Григорий Михайлыч, поверьте мне: если б я
могла вообразить, что у меня осталось на волос вла-
сти над вами, я бы первая избегала вас. Если я этого
не сделала, если я решилась, несмотря на... на мою
прошедшую вину, возобновить знакомство с вами, то
это потому... потому...

— Почему? — почти грубо спросил Литвинов.

— Потому, — подхватила с внезапною силой Ири-
на, — что мне стало уже слишком невыносимо, нестер-
пимо душно в этом свете, в этом завидном положении,
о котором вы говорите; потому что, встретив вас, жи-
вого человека, после всех этих мертвых кукол — вы
могли видеть образчики их четвертого дня, там, аи
Vieux Chateau, — я обрадовалась как источнику в пу-
стыне, а вы называете меня кокеткой, и подозреваете
меня, и отталкиваете меня под тем предлогом, что
я' действительно была виновата перед вами, а еще
больше перед самой собою!

— Вы сами выбрали свой жребий, Ирина Пав-
ловна, — угрюмо промолвил Литвинов, попрежнему не
оборачивая голову.

— Сама, сама... я и не жалуюсь, я не имею права
жаловаться, — поспешно проговорила Ирина, которой,
казалось, самая суровость Литвинова доставляла тай-
ную отраду, — я знаю, что вы должны осуждать меня,
я и не оправдываюсь, я только- хочу объяснить вам
мое чувство, я хочу убедить вас, что мне не до кокет-
ства теперь... Мне кокетничать с вами! Да в этом смы-
слу нет... Когда я вас увидала, все мое хорошее, моло-
дое во мне пробудилось... то время, когда я еще не
выбрала своего жребия, все, что лежит там, в той
светлой полосе, за этими десятью годами...

— Да позвольте же, наконец, Ирина Павловна!
Сколько мне известно, светлая полоса в вашей жизни
началась именно с той поры, как мы расстались...

Ирина поднесла платок к губам.

— Это очень жестоко, что вы говорите, Григорий
Михайлыч; но я сердиться на вас не могу. О нет, не
светлое то было время, не на счастье покинула я Мо-
скву, ни одного мгновенья, ни одной минуты счастья
я не знала... поверьте мне, что бы ни рассказывали
вам. Если б я была счастлива, могла ли бы я говорить
с вами так, как я теперь говорю... Я повторяю вам, вы
не знаете, что это за люди... Ведь они ничего не пони-
мают, ничему не сочувствуют, даже ума у них нет, ni
esprit, ni intelligence \ а одно только лукавство да
сноровка; ведь в сущности и музыка, и поэзия, и искус-
ство им одинаково чужды... Вы скажете, что я ко
всему этому была сама довольно равнодушна; но не
в такой степени, Григорий Михайлыч..: не в такой сте-
пени! Не светская женщина теперь перед вами, вам
стоит только взглянуть на меня, не львица... так, ка-
жется, нас величают... а бедное, бедное существо, кото-
рое, право, достойно сожаления. Не удивляйтесь моим
словам... мне не до гордости теперь! Я протягиваю

1 Ни ума, ни развития (франц.).
к вам руку как нищая, поймите же это, наконец, как
нищая... Я милостыни прошу, — прибавила она вдруг
с невольным, неудержимым порывом, — я прошу ми-
лостыни, а вы...

Голос изменил ей. Литвинов поднял голову и по-
смотрел на Ирину; она дышала быстро, губы ее дро-
жали. Сердце в нем вдруг забилось, и чувство злобы
исчезло.

— Вы говорите, что наши дороги разошлись, —
продолжала Ирина, — я знаю, вы женитесь по склон-
ности, у вас уже составлен план на всю вашу жизнь,
да, это все так, но мы не стали друг другу чужды, Гри-
горий Михайлыч, мы можем еще понять друг друга.
Или вы полагаете, что я совсем отупела, что я совсем
погрязла в этом болоте? Ах нет, не думайте этого, по-
жалуйста! Дайте мне душу отвести, прошу вас, ну
хоть во имя тех прежних дней, если вы не хотите за-
быть их. Сделайте так, чтобы наша встреча не пропала
даром, это было бы очень горько, она и без того не-
долго продолжится... Я не умею говорить как следует,
но вы поймете меня, потому что я требую малого,
очень малого... только немножко участия, только
чтобы не отталкивали меня, душу дали бы отвести...

Ирина умолкла, в голосе • ее звенели слезы. Она
вздохнула и робко, каким-то боковым, ищущим взором
посмотрела на Литвинова, протянула ему руку...

Литвинов медленно взял эту руку и слабо пожал ее.

— Будемте друзьями, — шепнула Ирина.

— Друзьями, — задумчиво повторил Литвинов.

— Да, друзьями... а если это слишкохМ большое
требование, то будемте по крайней мере хорошими
знакомыми... Будемте запросто, как будто никогда ни-
чего не случалось... .

— Как будто ничего не случалось... — повторил
опять Литвинов. — Вы сейчас сказали мне, Ирина Пав-
ловна, что я не хочу забыть прежних дней... Ну, а если
я не’ могу забыть их?

Блаженная улыбка мелькнула на лице Ирины и
тотчас же. исчезла, сменившись заботливым, почти
испуганным выражением.
— Будьте, как я, Григорий Михайлыч, помните
только хорошее; а главное, дайте мне теперь слово...
честное слово...

— Какое?

— Не избегать меня... не огорчать меня пона-
прасну... Вы обещаетесь? скажите!

- Да.

— И всякие дурные мысли из головы выкинете?

— Да... но понять вас я все-таки отказываюсь.

— Это и не нужно... а впрочем, погодите, вы меня
поймете. Но вы обещаетесь?

— Я уже сказал: да.

— Ну спасибо. Смотрите же, я привыкла вам ве-
рить. Я буду ждать вас сегодня, завтра, я из дому не
буду выходить. А теперь я должна вас оставить. Гер-
цогиня идет по аллее... Она увидала меня, и я не могу
не подойти к ней... До свиданья... Дайте же мне вашу
руку,-vite, vite L До свидания.

И, крепко стиснувши руку Литвинова, Ирина на-
правилась к особе средних лет и сановитой наружно-
сти, тяжело выступавшей по песчаной дорожке в со-
провождении двух других дам и ливрейного, чрезвы-
чайно благообразного лакея.

— Eh bonjour, chere madame1 2, — проговорила
особа, между тем как Ирина почтительно приседала
перед нею. — Comment allez-vous aujourd’hui? Venez
un pen avec moi3.

— Votre Altesse a trop de bonte4, — послышался
вкрадчивый голос Ирины.

XIV

Литвинов дал удалиться герцогине со всей ее сви-
той и тоже вышел на аллею. Он не мог отдать себе
ясного отчета в том, что он ощущал: и стыдно ему

1 Скорей, скорей (франц.).

.2 Здравствуйте, дорогая (франц.). •

3 Как вы сегодня себя чувствуете? Пройдемте немного со
мной (франц.).

4 Ваше высочество слишком добры (франц.).
было, и даже страшно, и самолюбие его было поль-
щено;.. Нежданное объяснение с Ириной застигло его
врасплох; ее горячие, быстрые слова пронеслись над
ним, как грозовой ливень. «Чудачки эти светские жен-
щины, — думал он, — никакой в них нет последова-
тельности... и как извращает их среда, где они живут
и безобразие которой они сами чувствуют!..» Соб-
ственно он совсем не то думал, а только машинально
повторял эти избитые фразы, как бы желая тем самым
отделаться от других, более жутких дум. Он понимал,
что серьезно размышлять ему теперь не следовало, что
ему, вероятно, пришлось бы обвинить себя, и он шел
замедленными шагами, чуть не усиленно обращая вни-
мание на все, что попадалось ему навстречу... Он вдруг
очутился перед скамейкой, увидал возле нее чьи-то
ноги, повел вверх по ним глазами... Ноги эти принад-
лежали человеку, сидевшему на скамейке и читавшему
газету; человек этот оказался Потугиным. Литвинов
издал легкое восклицание. Потугин положил газету на
колени и внимательно, без улыбки посмотрел на Лит-
винова; и Литвинов посмотрел на Потугина тоже вни-
мательно и тоже без улыбки.

— Можно сесть возле вас? — спросил он, наконец.

— Садитесь, сделайте одолжение. Только предуве-
домляю вас: если вы хотите со мной разговор вести, не
прогневайтесь — я нахожусь теперь в самом мизантро-
пическом настроении и все предметы представляются
мне в преувеличенно скверном виде.

— Это ничего, Созонт Иваныч, — промолвил Лит-
винов, опускаясь на скамью, — это даже очень кстати...
Но отчего на вас нашел т^кой стих?

— По-настоящему, мне бы не следовало злиться, —
начал Потугин. — Я вот сейчас вычитал в газете проект
о судебных преобразованиях в России и с истинным
удовольствием вижу, что и у нас хватились, наконец,
ума-разума и не намерены более, под предлогом само-
стоятельности там, народности или оригинальности,
к чистой и ясной европейской логике прицеплять домо-
рощенный хвостик, а, напротив, берут хорошее чужое
целиком. Довольно одной уступки в крестьянском
деле... Подите-ка развяжитесь с общим владением!..
Точно,"точно, мне не следовало бы злиться; да на мою
беду наскочил я на русский самородок, побеседовал
с ним, а эти самородки да самоучки меня в самой мо-
гиле тревожить будут!-

— Какой самородок? — спросил Литвинов.

— Да тут такой господин бегает, гениальным му-
зыкантом себя воображает. «Я, говорит, конечно, ни-
чего, я нуль, потому что я не учился, но у меня не
в пример больше мелодий и больше идей, чем у Мейер-
бера». Во-первых, я скажу: зачем же ты не учился?
а во-вторых, не то что у Мейербера, а у последнего
немецкого флейтщика, скромно высвистывающего свою
партию в последнем немецком оркестре, в двадцать раз
больше идей, чем у всех наших самородков; только
флейтщик хранит про себя эти идеи и не суется
с ними вперед в отечестве Моцартов и Гайднов; а наш
брат самородок «трень-брень» вальсик или романсик,
и, смотришь — уже руки в панталоны и рот презри-
тельно скривлен: я, мол, гений.- И в живописи то же са-
мое, и везде. Уж эти мне самородки! Да кто же не знает,
что щеголяют ими только там, где нет ни настоящей,
в кровь и плоть перешедшей науки, ни настоящего
искусства. Неужели же не пора сдать в архив это ще-
голянье, этот пошлый хлам вместе с известными фра-
зами о том, что у нас, на Руси, никто с голоду не
умирает, и езда по дорогам самая скорая, и что мы
шапками всех закидать можем? Лезут мне в глаза с да-
ровитостью русской натуры, с гениальным инстинктом,
с Кулибиным... Да какая это даровитость,’ помилуйте,
господа? Это лепетанье спросонья, а не то полузвери-
ная сметка. Инстинкт! Нап^-и чем хвастаться! Возь-
мите муравья в лесу и отнесите его на версту от его
кочки: он найдет дорогу к себе домой; человек ничего
подобного сделать не может; что ж? разве он ниже му-
равья? Инстинкт, будь он распрегениальный, не
достоин человека: рассудок, простой, здравый, дюжин-
ный рассудок — вот наше прямое достояние, наша гор-
дость; рассудок никаких таких штук не выкидывает;
оттого-то все на нем и держится. А что до Кулибина,
который, не зная механики, смастерил какие-то пре-
безобразные часы, так я бы эти самые часы на позор-
ный столб выставить приказал; вот, мол, смотрите,
люди добрые, как не надо делать. Кулибин сам тут не
виноват, да дело его дрянь. Хвалить Телушкина, что на
адмиралтейский шпиль лазил, за смелость и лов-
кость — можно; отчего не похвалить? Но не следует
кричать, что, дескать, какой он нос наклеил немцам
архитекторам! и на что они? только деньги берут... Ни-
какого он им носа не наклеивал: пришлось же потом
леса вокруг шпиля поставить да починить его обыкно-
венным порядком. Не поощряйте, ради бога, у нас на
Руси мысли, что можно чего-нибудь добиться без уче-
ния! Нет; будь ты хоть семи пядей во лбу, а учись,
учись с азбуки! Не то молчи да сиди, поджавши хвост!
Фу! даже жарко стало!

Потугин снял шляпу и помахал на себя платком.

— Русское художество, — заговорил он снова, —
русское искусство!.. Русское пруженье я знаю и русское
бессилие знаю тоже, а с русским художеством, виноват,
не встречался. Двадцать лет сряду поклонялись этакой
пухлой ничтожности, Брюллову, и вообразили, что и
у нас, мол, завелась школа, и что она даже почище бу-
дет всех других... Русское художество, ха-ха-ха! хо-хо!

— Но, однако, позвольте, Созонт Иваныч,—заметил
Литвинов. — Глинку вы, стало быть, тоже не признаете?

Потугин почесал у себя за ухом.

— Исключения, вы знаете, только подтверждают
правило, но и в этом случае мы не могли обойтись без
хвастовства! Сказать бы, например, что Глинка был
действительно замечательный музыкант, которому
обстоятельства, внешние и внутренние, помешали сде-
латься основателем русской оперы, — никто бы спо-
рить не стал; но нет, как можно! Сейчас надо его про-
извести в генерал-аншефы, в обер-гофмаршалы по
части музыки да другие народы кстати оборвать: ни-
чего, мол, подобного у них нету, и тут же указывают
вам на какого-нибудь «мощного» доморощенного ге-
ния, произведения которого не что иное, как жалкое
подражание второстепенным чужестранным деяте-
лям — именно второстепенным: этим легче подражать.
Ничего подобного? О, убогие дурачки-варвары, для ко-
торых не существует преемственности искусства, и
художники нечто вроде Раппо: чужак, мол, шесть пудов
одной рукой поднимает, а наш — целых двенадцать!
Ничего подобного??! А у меня, осмелюсь доложить
вам, из головы следующее воспоминание не выходит.
Посетил я нынешнею весной Хрустальный дворец возле
Лондона; в этом дворце помещается, как вам.известно,
нечто вроде выставки всего, до чего достигла людская
изобретательность — энциклопедия человечества, так
сказать надо. Ну-с, расхаживал я, расхаживал
мимо всех этих машин и орудий и статуй великих лю-
дей; и подумал я в те поры: если бы такой вышел при-
каз, что вместе с исчезновением какого-либо народа
с лица земли немедленно должно было бы исчезнуть
из Хрустального дворца все то, что тот народ выду-
мал, — наша матушка, Русь православная, прова-
литься бы могла в тартарары, и ни одного гвоздика, ни
одной булавочки не потревожила бы, родная: все бы
преспокойно осталось на своем месте, потому что даже
самовар, и лапти, и дуга, и кнут — эти наши знамени-
тые продукты — не нами выдуманы. Подобного опыта
даже с Сандвичевскими островами произвести невоз-
можно; тамошние жители, какие-то лодки да копья
изобрели: посетители заметили бы их отсутствие. Это
клевета! это слишком резко — скажете вы, пожалуй...
А я скажу: во-первых, что я не умею порицать, вор-
куя; а‘ во-вторых, что, видно, не одному черту, а и са-
мому себе прямо в глаза посмотреть никто не ре-
шается, и не одни дети у нас любят, чтоб их баюкали.
Старые наши выдумки к нам приползли с Востока, но-
вые мы с грехом пополам с Запада перетащили, а мы
все продолжаем толковать о русском самостоятельном
искусстве! Иные молодцы даже русскую науку от-
крыли: у нас, мол, дважды два тоже четыре, да выхо-
дит оно как-то бойчее.

— Но постойте, Созонт Иваныч, — воскликнул Лит-
винов. — Постойте! Ведь посылаем же мы что-нибудь
на всемирные выставки и Европа чем-нибудь да запа-
сается у нас.

— Да, сырьем, сырыми продуктами. И заметьте,
милостивый государь: это наше сырье большею частию
только потому хорошо, что обусловлено другими пре-
скверными обстоятельствами: щетина наша, например,
велика и жестка оттого, что свиньи плохи; кожа плотна
и толста оттого, что коровы худы; сало жирно оттого,
что вываривается пополам с говядиной... Впрочем, что
же я с вами об этом распространяюсь: вы ведь зани-
маетесь технологией, лучше меня все это знать должны.
Говорят мне: изобретательность! Российская изобрета-
тельность! Вот наши господа помещики и жалуются
горько и терпят убытки, оттого что не существует удо-
влетворительной зерносушилки, которая избавила бы
их от необходимости сажать хлебные снопы в овины,
как во времена Рюрика:- овины эти страшно убыточны,
не хуже лаптей или рогож, и горят они беспрестанно.
Помещики жалуются, а зерносушилок все нет как
нет. А почему их нет? Потому что немцу они не нужны;
он хлеб сырьем молотит, стало быть и не хлопочет об
их изобретении, а* мы... не в состоянии! Не в состоя-
нии — и баста! Хоть ты что! С нынешнего дня обе-
щаюсь, как только подвернется мне самородок или
самоучка, — стой, скажу я ему, почтенный! а где зер-
носушилка? подавай ее! Да куда им! Вот поднять ста-
рый, стоптанный башмак, давным-давно свалившийся
с ноги Сен-Симона или Фурие, и, почтительно возложив
его на голову, носиться с ним, как со святыней, — это
мы с состоянии; или статейку настрочить об историче-
ском и современном значении пролетариата в главных
городах Франции — это тоже мы можем; а попробовал
я как-то предложить одному такому сочинителю и по-
литико-эконому, вроде вашего господина Ворошилова,
назвать мне двадцать городов в этой самой Франции,
так знаете ли, что из этого вышло? Вышло то, что по-
литико-эконом, с отчаяния, в числе французских горо-
дов назвал, наконец, Монфермель, вспомнив, вероятно,
польдекоковский роман. И пришел мне тут на память
следующий анекдот. Пробирался я однажды с ружьем
и собакой по лесу...

— А вы охотник? — спросил Литвинов.

— Постреливаю помаленьку. Пробирался я в
болото за бекасами; натолковали мне про это болото
другие охотники. Гляжу, сидит на поляне перед избуш-
кой купеческий приказчик, свежий и ядреный, как лу-
щеный орех, сидит, ухмыляется, чему — неизвестно.
И спросил я его: «Где, мол, тут болото, и водятся ли
в. нем бекасы?» — «Пожалуйте, пожалуйте, — запел он
немедленно и с таким выражением, словно я его руб-
лем подарил, — с нашим удовольствием-с, болото пер-
вый сорт; а что касательно до всякой дикой птицы — и
боже ты мой! — в отличном изобилии имеется». Я от-
правился, но не только никакой дикой птицы не нашел,
самое болото давно высохло. Ну скажите мне на ми-
лость, зачем врет русский человек? Политико-эконом
зачем врет, и тоже о дикой птице?

Литвинов ничего не отвечал и только вздохнул со-
чувственно.

— А заведите речь с тем же политико-экономом, —
продолжал Потугин, — о самых трудных задачах обще-
ственной науки, но только вообще, без фактов...
фррррр! так птицей и взовьется, орлом. Мне раз, од-
нако, удалось поймать такую птицу: приманку я упо-
требил, как вы изволите увидеть, хорошую, видную.
Толковали мы с одним из наших нынешних «вьюношей»
о различных, как они выражаются, вопросах. Ну-.с, гне-
вался он очень, как водится; брак, между прочим, от-
рицал с истинно детским ожесточением. Представлял
я ему такие резоны, сякие... как об стену! Вижу: подъ-,
ехать ни с какой стороны невозможно. И блесни мне'
тут счастливая мысль! «Позвольте доложить вам, — на-
чал я, — с «вьюношами» надо всегда говорить почти-
тельно, — я вам, милостивый государь, удивляюсь; вы
занимаетесь естественными науками — и до сих пор не
обратили внимания на тот факт, что все плотоядные и
хищные животные, звери, птицы, все те, кому нужно
отправляться на добычу, трудиться над доставлением
живой пищи и себе и своим детям... а вы ведь человека
причисляете к разряду подобных животных?» — «Ко-
нечно, причисляю, — подхватил «вьюноша», — человек
вообще не что иное, как животное плотоядное». —
«И хищное», — прибавил я. «И хищное», — подтвер-
дил он. «Прекрасно сказано, — подтвердил я. Так вот
я и удивляюсь тому, как вы не заметили, что все
подобные животные пребывают в единобрачии?»
Вьюноша дрогнул. «Как так?» — «Да так же.
Вспомните льва, волка, лисицу, ястреба, коршуна;
да и как же им поступать иначе, соблаговолите со-
образить? И вдвоем-то детей едва выкормишь». За-
думался мой вьюноша. «Ну, говорит, в этом случае
зверь человеку не указ». Тут я обозвал его идеалистом,
и уж огорчился же он! Чуть не заплакал. Я должен был
его успокоить и обещать ему, что не выдам его товари-
щам. Заслужить название идеалиста — легко ли!
В том-то' и штука, что нынешняя молодежь ошиблась
в расчете. Она вообразила, что время прежней, темной,
подземной работы прошло, что хорошо было старич-
кам-отцам рыться наподобие кротов, а для нас-де эта
роль унизительна, мы на открытом воздухе действовать
будем, мы будем действовать... Голубчики! и ваши
детки еще действовать не будут; а вам не угодно ли
в норку, в норку опять по следам старичков?

.Наступило небольшое молчание.

— Я, сударь мой, такого мнения, — начал опять
Потугин, — что мы не одним только знанием, искус-
ством, правом обязаны цивилизации, но что самое даже
чувство красоты и поэзии развивается и входит в силу
под влиянием той же цивилизации и что так называе-
мое народное, наивное, бессознательное творчество есть
нелепость и чепуха. В самом Гомере уже заметны сле-
ды цивилизации утонченной и богатой; самая любовь
облагораживается ею. Славянофилы охотно повесили
бы меня за подобную ересь, если б они не были такими
сердобольными существами; но я все-таки настаиваю
на своем — и сколько бы меня ни потчевали госпожой
Кохановской «и Роем на спокое, я этого triple extrait de
mougik russe 1 нюхать не стану, ибо не принадлежу
к высшему обществу, которому от времени до времени
необходимо нужно уверить себя, что оно не совсем
офранцузилось, и для которого собственно и сочиняется
эта литература en cuir de Russie1 2. Попытайтесь про-
честь простолюдину — настоящему — самые хлесткие,

1 Тройного экстракта русского мужика (франц.).

2 Из русской кожи (франц.).
самые «народные» места из Роя: он подумает, что вы
ему сообщаете новый заговор от лихоманки или запоя.
Повторяю, без цивилизации нет и поэзии.. Хотите ли
уяснить себе поэтический идеал нецивилизованного
русского человека? Разверните наши былины, наши
легенды. Не говорю уже о том, что любовь в них по-
стоянно является как следствие колдовства, приворота,
производится питием «забыдущим» и называется даже
присухой, зазнобой; не говорю также о том, что наша
так называемая эпическая литература одна, между
всеми другими, европейскими и азиятскими, одна, за-
метьте, не представила — коли Ваньку-Таньку не счи-
тать — никакой типической пары любящихся существ;
что святорусский богатырь свое знакомство с суженой-
ряженой всегда начинает с того, что бьет ее по белому
телу «нежалухою» — отчего «и женский пол пухол
живет», — обо всем этом я говорить не стану; но поз-
волю себе обратить ваше внимание на изящный образ
юноши, жёнь-премье !, каким он рисовался воображе-
нию первобытного, нецивилизованного славянина. Вот,
извольте посмотреть: идет жёнь-премье; шубоньку сшил
он себе кунью, по всем швам строченую, поясок семи-
шелковый под самые мышки подведен, персты закрыты
рукавчиками, ворот в шубе сделан выше головы, спе-
реди-то не видать лица румяного, сзади-то не видать
шеи беленькой, шапочка сидит на одном ухе, а на ногах
сапоги сафьянные, носы шилом, пяты востры — во-
круг носика-то носа яйцо кати; под пяту-пяту воробей
лети-перепурхивай. И идет молодец частой, мелкой по-
ходочкой, той знаменитой «щепливой» походкой, кото-
рою наш Алкивиад, Чурило Пленкович, производил
такое изумительное, почти медицинское действие в ста-
рых бабах и молодых девках, той самой походкой, ко-
торою до нынешнего дня так неподражаемо семенят
наши по всем суставчикам развинченные половые, эти
сливки, этот цвет русского щегольства, это пес plus
ultra 1 2 русского вкуса. Я это не шутя говорю: мешкова-
тое ухарство — вот наш художественный идеал. Что,

1 Первого любовника (франц.).

2 Высшая степень (лат.).
хорош образ? Много в нем материалов для живописи,
для ваяния? А красавица, которая пленяет юношу и
у которой «кровь в лице быдто у зайцы?..» Но вы, ка-
жется, не слушаете меня?

Литвинов встрепенулся. Он действительно не слы-
шал, что говорил ему Потугин: он думал, неотступно
думал об Ирине, о последнем свидании с нею...

— Извините меня, Созонт Иваныч, — начал он, —
но я опять к вам с прежним вопросом насчет... насчет
госпожи Ратмировой.

Потугин сложил газету и засунул ее в карман.

— Вам опять хочется узнать, как я с ней познако-
мился?

— Нет, не то; я бы желал услыхать ваше мнение...
о той роли, которую она играла в Петербурге. В сущ-
ности, какая это была роль?

— А я, право, не знаю, что сказать вам, Григорий
Михайлыч. Я сошелся с госпожою Ратмировой до-
вольно близко... но совершенно случайно и ненадолго.
Я в ее мир не заглядывал и что там происходило —
осталось для меня неизвестным. Болтали при мне кое-
что, да вы знаете, сплетня царит у нас не в одних де-
мократических кружках. Впрочем, я и не любопыт-
ствовал. Однако я вижу, — прибавил он, помолчав не-
много, — она вас занимает.

— Да; мы побеседовали раза два довольно откро-
венно. Я все-таки себя спрашиваю: искренна ли она?

Потугин потупился.

— Когда увлекается — искренна, как все страст-
ные женщины. Гордость также иногда мешает ей
лгать.

— А она горда? Я скорей полагаю — капризна.

— Горда как бес; да это ничего.

— Мне кажется, она иногда преувеличивает...

— И это ничего; все-таки она искренна. Ну, а во-
обще говоря, у кого захотели вы правды? Лучшие из
этих барынь испорчены до мозга костей.

— Но, Созонт Иваныч, вспомните, не сами ли вы
назвали себя ее приятелем? Не сами ли вы почти на-
сильно повели меня к ней?
— Что ж такое? Она просила меня вас доставить;
я и подумал: отчего же нет? А я действительно ее
приятель. Она не без хороших качеств: очень добра,
то есть щедра, то есть дает другим, что ей не совсем
нужно. Впрочем, ведь вы сами должны знать ее не
хуже меня.

— Я знавал Ирину Павловну десять лет тому на-
зад; а с тех пор...

— Эх, Григорий Михайлыч, что вы говорите! Ха-
рактер людской разве меняется? Каким в колыбельку,
таким и в могилку. Или, может быть... — Тут Потугин
нагнулся еще ниже, — может быть, вы ей в руки по-
пасть боитесь! Оно точно... Да ведь чьих-нибудь рук не
миновать.

Литвинов насильственно засмеялся.

— Вы полагаете?

— Не миновать. Человек слаб, женщина сильна,
случай всесилен, примириться с бесцветною жизнию
трудно, вполне себя позабыть невозможно... а тут кра-
сота и участие, тут теплота и свет, — где же проти-
виться? И побежишь, как ребенок к няньке. Ну, а по-
том, конечно, холод, и мрак, и пустота... как следует.
И кончится тем, что ото всего отвыкнешь, все переста-
нешь понимать. Сперва не будешь понимать, как можно
любить; а потом не будешь понимать, как жить
можно.

Литвинов посмотрел на Потугина, -и ему показа-
лось, что он никогда еще не встречал человека более
одинокого, более заброшенного... более несчастного.
Он не робел на этот раз, не чинился; весь понурый и
бледный, с головою на груди и руками на коленях, он
сидел неподвижно и только усмехался унылой усмеш-
кой. Жалко стало Литвинову этого бедного, желчного
чудака.

— Мне Ирина Павловна между прочим упомя-
нула, — начал он вполголоса, — об одной своей хоро-
шей знакомой, которую звали, помнится, Бельской или
Дольской...

Потугин вскинул на Литвинова свои печальные
глазки.
— A! — промолвил он глухо. — Она упомянула... ну
и что ж? Впрочем, — прибавил он, как-то неестественно
зевнув, — мне домой пора — обедать. Прощения про-
сим.

' Он вскочил со скамейки и проворно удалился, пре-
жде чем Литвинов успел промолвить слово... Досада
сменила в нем жалость, досада, разумеется, на самого
себя. Всякого- рода нескромность была ему несвой-
ственна, он хотел выразить свое участие Потугину, а
вышло нечто подобное неловкому намеку. С тайным
неудовольствием на сердце вернулся он в свою гости-
ницу.

«Испорчена до мозгу костей, — думал он несколько
времени спустя... но горда как бес! Она, эта женщина,
которая чуть не на колени становится передо мною,
горда? горда, а не капризна?»

Литвинов попытался изгнать из головы образ
Ирины; но это ему не удалось. Он именно потому и не
вспоминал о' своей невесте; он чувствовал: сегодня тот
образ своего места не уступит. Он положил, не трево-
жась более, ждать разгадки всей этой «странной исто-
рии»; разгадка эта не могла замедлиться, и Литвинов
нисколько не сомневался в том, что она будет самая
безобидная и естественная. Так думал он, а между тем
не один образ Ирины не покидал его — все слова ее
поочередно приходили ему на память.

Кельнер принес ему записку: она была от той же
Ирины.

«Если вам нечего делать сегодня вечером, прихо-
дите: я не буду одна; у меня гости — и вы еще ближе
увидите наших, наше общество. Мне очень хочется,
чтобы вы их увидали: мне сдается, что они покажут
себя в полном блеске. Надобно ж вам знать, каким
я воздухом дышу. Приходите; я буду рада вас видеть,
да и вы не соскучаетесь (Ирина хотела сказать: соску-
читесь). Докажите мне, что наше сегодняшнее объяс-
нение навсегда сделало невозможным всякое недора-
зумение между нами. Преданная вам И.».

Литвинов надел фрак и белый галстук и отправился
к Ирине. «Все это не важно, — мысленно повторял он
дорогой, — а посмотреть на ашх... отчего не посмотреть?
Это любопытно». Несколько дней тому назад эти са-
мые люди возбуждали в нем другое чувство-: Они воз-
буждали в нем негодованье.

Он шел учащенными шагами, с нахлобученною на
глаза шляпой, с напряженною улыбкой на губах, а
Бамбаев, сидя перед кофейной Вебера и издали ука-
зывая на него Ворошилову и Пищалкину, востор-
женно воскликнул: «Видите вы этого человека? Это ка-
мень! Это скала!! это гранит!!!»

XV

Литвинов застал у Ирины довольно много гостей.
В углу, за карточным столом, сидело трое из генера-
лов пикника: тучный, раздражительный и снисходи-
тельный. Они играли в вист с болваном, и нет слов на
человеческом языке, чтобы выразить важность, с кото-
рою они сдавали, брали взятки, ходили с треф, ходили
с бубен... уж точно государственные- люди! Предоста-
вив разночинцам, aux bourgeois \ обычные во время
игры присказки и прибаутки, господа генералы произ-
носили лишь самые необходимые слова; тучный гене-
рал позволил себе, однако, между двумя сдачами
энергически отчеканить: «Се satane as de pique!»1 2
В числе посетительниц Литвинов узнал дам, участниц
пикника; но были также и другие, которых он еще не
видал. Была одна до того старая, что казалось, вот-
вот сейчас разрушится: она поводила обнаженными,
страшными, темносерыми плечами — и, прикрыв рот
веером, томно косилась на Ратмирова уже совсем
мертвыми глазами; он за ней ухаживал: ее очень ува-
жали в высшем свете как последнюю фрейлину импе-
ратрицы Екатерины. У окна, одетая пастушкой, сидела
графиня Ш., «царица ос», окруженная молодыми
людьми; в числе их отличался своей надменной осан-
кой, совершенно плоским черепом и бездушно-звер-
ским выражением лица, достойным бухарского хана

1 Буржуа (франц.).

2 Этот чертов пиковый туз (франц.).
или римского Гелиогабала, знаменитый богач и краса-
вец Фиников; другая дама, тоже графиня, известная
под коротким именем Lise, разговаривала с длинно-
волосым, белокурым и бледным «спиритом»; рядом
стоял господин, тоже бледный и длинноволосый, и зна-
чительно посмеивался: господин этот также верил
в спиритизм, но, сверх того, занимался пророчеством
и, на основании Апокалипсиса и Талмуда, предсказы-
вал всякие удивительные события; ни одно из этих
событий не совершалось — а он не смущался и про-
должал пророчествовать. За фортепьянами поместился
тот самый самородок, который возбудил такое него-
дование в Потугине; он брал аккорды рассеянною ру-
кой, d’une main distraite, и небрежно посматривал
кругом. Ирина сидела на диване между князем Коко
и г-жою X., известною некогда красавицей и всерос-
сийской умницей, давным-давно превратившеюся в
дрянной сморчок, от которого отдавало постным маслом
и выдохшимся ядом. Увидев Литвинова, Ирина по-
краснела, встала и, когда он подошел к ней, крепко
пожала ему руку. На ней было черное креповое платье
с едва заметными золотыми украшениями; ее плечи
белели матовою белизной, а лицо, тоже бледное под
мгновенною алою волной, по нем разлитою, дышало
торжеством красоты, и не одной только красоты: за-
таенная, почти насмешливая радость светилась в полу-
закрытых глазах, трепетала около губ и ноздрей...

Ратмиров приблизился к Литвинову и, поменяв-
шись с ним обычными приветствиями, не сопрово-
жденными, однако, обычною игривостью, представил
его двум-трем дамам: старой развалине, царице ос,
графине Лизе... Они приняли его довольно благо-
склонно. Литвинов не принадлежал к их кружку... но
он был собой недурен, даже очень, и выразительные
черты его молодого лица возбудили их внимание.
Только он не сумел упрочить за собою это внимание;
он отвык от общества и чувствовал некоторое смуще-
ние, а тут еще тучный генерал на него уставился.
«Ага! рябчик! вольнодумец! — казалось, говорил этот
неподвижный, тяжелый взгляд, — приполз-таки к нам;
ручку, мол, пожалуйте». Ирина пришла на помощь
Литвинову. Она так ловко распорядилась, что он очу-
тился в уголку, возле двери, немного позади ее. Заго-
варивая с ним, ей всякий раз приходилось к нему обо-
рачиваться, и он всякий раз любовался красивым
изгибом ее блестящей шеи, он впивал тонкий запах ее
волос. Выражение благодарности, глубокой и тихой, не
сходило с ее лица: он не мог не сознаться, что именно
благодарность выражали эти улыбки, эти взоры, и сам
он весь закипал тем же чувством, и совестно станови-
лось ему, и сладко, и жутко... и в то же время она по-
стоянно как будто хотела сказать: «Ну что? каковы?»
Особенно ясно слышался Литвинову этот безмолвный
вопрос, как только кто-нибудь из присутствовавших
произносил или совершал пошлость, а это случилось
не однажды во время вечера. Раз даже она не выдер-
жала и громко засмеялась.

Графиня Лиза, дама весьма суеверная и склонная
ко всему чрезвычайному, натолковавшись досыта с бе-
локурым спиритом об Юме, вертящихся столах, само-
играющих гармониках и т. п., кончила тем, что спро-
сила его, существуют ли такие животные, на которые
действует магнетизм.

— Одно такое животное во всяком случае суще-
ствует, — отозвался издали князь Коко. — Вы ведь
знаете Мильвановского? Его при мне усыпили, и он
храпел даже, ей-ей!

— Вы очень злы, mon prince1; я говорю о настоя-
щих животных, je parle des betes 1 2.

— Mais moi aussi, madame, je parle d’une bete...3
— Есть и настоящие, — вмешался спирит, — на-
пример раки; они очень нервозны и легко впадают
в каталепсию.

Графиня изумилась.

— Как? Раки! Неужели? Ах, это чрезвычайно лю-
бопытно! Вот это я бы посмотрела! Мсьё Лужин, —
прибавила она, обратившись к молодому человеку
с каменным, как у новых кукол, лицом и каменными

1 Князь (франц.).

2 Я говорю о животных (франц.).

3 Но я, сударыня, также говорю об одном животном...
(франц.)
воротничками (он славился тем, что оросил это самое
лицо и эти самые воротнички брызгами Ниагары и
Нубийского Нила, впрочем ничего не помнил изо всех
своих путешествий и любил одни русские калам-
буры...), — мсьё Лужин, будьте так любезны, достаньте
нам рака.

Мсьё Лужин осклабился.

— Живого-с или только живо? — спросил он.
Графиня не поняла его.

— Mais oui, рака, — повторила она, — une ёсге-
visse

— Как, что такое? рака? рака? — строго вмеша-
лась графиня Ш. Отсутствие мсьё Вердие ее раздра-
жало; Ьна понять не могла, зачем Ирина не пригла-
сила этого прелестнейшего из французов. Развалина,
уже давно ничего не понимавшая — притом и глухота
ее одолевала, — только помотала головою.

— Oui, oui, vous allez voir 1 2. Мсьё Лужин, пожа-
луйста...

Молодой путешественник поклонился, вышел и воз-
вратился вскоре. Кельнер выступал за ним и, улыбаясь
во весь рот, нес блюдо, на котором виднелся большой
черный рак.

— Voici, madame 3, — воскликнул Лужин, — теперь
можно приступить к операции рака. Ха, ха, ха! (Рус-
ские люди всегда первые смеются собственным остро-
там.)

— Хе, хе, хе! — снисходительно, в качестве пат-
риота и покровителя всяких отечественных продуктов,
отозвался князь Коко.

(Просим читателя не удивляться и не негодовать:
кто может отвечать за себя, что, сидя в партере Але-
ксандрийского театра и охваченный его атмосферой,
не хлопал еще худшему каламбуру?)

— Merci, merci, — промолвила графиня. — Aliens,
allons, monsieur Fox, montrez nous ga 4.

1 Ну да, рака (франц.).

2 Да, да, вы сейчас увидите (франц.).

3 Вот, сударыня (франц.).

4 Благодарю, благодарю. Ну, ну, господин Фокс, покажите
нам это (франц.).
Кельнер поставил блюдо на круглый столик. Про-
изошло небольшое движение между гостями; не-
сколько голов вытянулось; одни генералы за карточ-
ным столом сохранили невозмутимую торжествен-
ность позы. Спирит взъерошил свои волосы, нахму-
рился и, приблизившись к столику, начал поводить
руками по воздуху: рак топорщился, пятился и при-
поднимал клешни. Спирит повторил и участил свои
движения: рак попрежнему топорщился.

— Mais que doit elle done faire? 1—спросила гра-
финя.

— Elle doa rester immobile et se dresser sur sa
quiou 1 2, — отвечал с сильным американским акцентом
г. Фокс, судорожно потрясая пальцами над блюдом;
но магнетизм не действовал, рак продолжал шеве-
литься. Спирит объявил, что он не в ударе, и с недо-
вольным видом отошел от столика. Графиня принялась
утешать его, уверяя, что даже с мсьё Юмом случались
•иногда подобные неудачи... Князь Коко подтвердил ее
слова. Знаток апокалипсиса и талмуда подошел украд-
кой к столику и быстро, но сильно тыкая пальцами
в направлении рака, также попытал свое счастье, но
безуспешно: признаков каталепсии не оказалось. То-
гда призвали кельнера и велели ему унести рака, что
он и исполнил с прежнею улыбкой во весь рот;
слышно было, как он фыркнул за дверями... В кухне
потом много смеялись iiber diese Russen 3. Самородок,
который продолжал брать аккорды во время опытов
над раком, придерживаясь минорных тонов, потому
нельзя ведь знать, как что действует, — самородок
сыграл свой неизменный вальс, и, разумеется, удо-
стоился самого лестного одобрения. Увлеченный со-
ревнованием, граф X., наш несравненный дилетант
(смотри главу I), «оказал» шансонетку своего изобре-
тения, целиком выкраденную у Оффенбаха. Ее игри-
вый припев на слова: «Quel oeuf? quel boeuf?»4

1 Но что он должен сделать? (франц.)

2 Он должен остаться неподвижным и подняться на своем
хвосте (франц.).

э Над этими русскими (нем.).

4 Какое яйцо? какой бык? (франц.) -
заставил закачаться вправо и влево почти все дамские
головы; одна даже застонала слегка, и неотразимое,
неизбежное слово: «Charmant! charmant!»1 промча-
лось по всем устам. Ирина переглянулась с Литвино-
вым, и опять затрепетало около ее губ то затаенное,
насмешливое выражение... Но еще сильнее заиграло
оно несколько спустя, оно приняло даже злорадный
оттенок, когда князь Коко, этот представитель и за-
щитник дворянских интересов, вздумал излагать свои
воззрения перед тем же самым спиритом и, разумеется,
немедленно пустил в ход свою знаменитую фразу о по-
трясении собственности в России, причем, конечно,
досталось и демократам. Американская кровь загово-
рила в спирите: он начал спорить. Князь, как водится,
тотчас принялся кричать во всю голову, вместо вся-
ких доводов беспрестанно повторяя: c’est absurde! cela
n’a pas le sens commun!1 2 Богач Фиников принялся го-
ворить дерзости, не разбирая, к кому они относились;
талмудист запищал, сама графиня Ш. задребезжала...
Словом, поднялся почти такой же несуразный гвалт,
как у Губарева; только разве вот что — пива не было
да табачного дыма и одежда на всех была получше.
Ратмиров попытался восстановить тишину (генералы
изъявляли неудовольствие, послышалось восклица-
ние Бориса: «Encore cette satanee politique!»3), но по-
пытка не удалась, и тут же находившийся сановник из
числа мягко-пронзительных, взявшись представить 1е
resume de la question en peu de mots 4, потерпел пора-
жение; - правда, он так мямлил и повторялся, так
очевидно не умел ни выслушивать, ни понимать возра-
жения и так, несомненно, сам не ведал, в чем соб-
ственно состояла la question 5, что другого исхода ожи-
дать было невозможно; а тут еще Ирина исподтишка
подзадоривала и натравливала друг на друга спорив-
ших, то и дело оглядываясь на Литвинова и слегка
кивая ему... А он сидел как очарованный, ничего не

1 Очаровательно! очаровательно! (франц.)

2 Это нелепо! в этом нет здравого смысла! (франц.)

3 Опять эта проклятая политика! (франц.)

4 Суть вопроса в немногих словах (франц.).

5 Суть вопроса (франц.).
слышал и только ждал, когда сверкнут опять перед
ним эти великолепные глаза, когда мелькнет это
бледное, нежное, злое, прелестное лицо... Кончилось
тем, что дамы взбунтовались и потребовали прекраще-
ния спора... Ратмиров упросил дилетанта повторить
свою шансонетку, и самородок снова сыграл свой
вальс...

Литвинов остался за полночь-и ушел позднее всех.
Разговор в течение вечера коснулся множества пред-
метов, тщательно избегая все мало-мальски интерес-
ное; генералы, окончив свою величественную игру,
величественно к нему присоединились: влияние этих
государственных людей сказалось тотчас. Речь зашла
о парижских полусветских знаменитостях, имена и
таланты которых оказались всем коротко известными,
о последней пиесе Сарду, о романе Абу, о Патти в
Травиате. Кто-то предложил играть в «секретари»,
au secretaire; но это не удалось. Ответы выдавались
плоские и не без грамматических ошибок; тучный
генерал рассказал, что он однажды на вопрос: «Qu’est
се que Гашопг?» 1 — отвечал: «Une colique remontee au
coeur» 1 2 — и немедленно захохотал своим деревянным
хохотом; развалина с размаху ударила его веером по
руке; кусок белил свалился с ее лба от этого резкого
движения. Высохший сморчок упомянул было о сла-
вянских княжествах и о необходимости православной
пропаганды за Дунаем, но, не найдя отголоска, заши-
пел и стушевался. В сущности больше всего толковали
об Юме; даже «царица ос» рассказала, как по ней
ползали руки и как она их видела и надела на одну
из них свое собственное кольцо. Ирине точно при-
шлось торжествовать: если б Литвинов обращал даже
больше внимания на то, что говорилось вокруг него,
он все-таки не вынес бы ни одного искреннего слова,
ни одной дельной мысли, ни одного нового факта изо
всей этой бессвязной и безжизненной болтовни. В са-
мых криках и возгласах не слышалось увлечения;
в самом порицании не чувствовалось страсти: лишь

1 Что такое любовь? (франц.)

2 Колика, поднявшаяся к сердцу (франц.).
изредка, из-под личины мнимо-гражданского негодова-
ния, мнимо-презрительного равнодушия, плаксивым
писком пищала боязнь возможных убытков да не-
сколько имен, которых потомство не забудет, произно-
силось со скрипением зубов... И хоть бы капля живой
струи подо всем этим хламом и сором! Какое старье,
какой ненужный вздор, какие плохие пустячки зани-
мали все эти головы, эти души, и не в один только
этот вечер занимали их они, не только в свете, — но
и дома, во все часы и дни, во всю ширину и глубину
их существования! И какое невежество в конце кон-
цов! Какое непонимание всего-, на чем зиждется, чем
украшается человеческая жизнь!

Прощаясь с Литвиновым, Ирина снова стиснула
ему руку и знаменательно шепнула: «Ну что? До-
вольны вы? Насмотрелись? Хорошо?» Он ничего не
отвечал ей и только поклонился тихо и низко.

Оставшись наедине с мужем, Ирина хотела было
уйти к себе в спальню... Он остановил ее.

— Je vous ai beaucoup admiree ce soir, madame \ —
промолвил он, закуривая папироску и опираясь на
камин, — vous vous etes parfaitement moquee de nous
tons 1 2.

— Pas plus cette fois-ci que les autres3, — равно-
душно отвечала она.

— Как прикажете понять вас? — спросил Рат-
миров.

— Как хотите. -

— Гм. C’est clair4. — Ратмиров осторожно, по-ко-
шачьи, стряхнул пепел папироски концом длинного
ногтя на мизинце. — Да, кстати! Этот новый ваш знако-
мец— как бишь его?., господин Литвинов, — должно
быть, пользуется репутацией очень умного человека.

При имени Литвинова Ирина быстро обернулась.
— Что вы хотите сказать?

Генерал усмехнулся.

1 Сегодня вечером я был вами восхищен, сударыня (франц.),

2 Вы посмеялись над нами в свое удовольствие (франц.)*

3 На этот раз не больше, чем в остальные (франц.).

4 Понятно (франц.).
— Он все молчит... видно, боится скомпрометиро-
ваться.

Ирина тоже усмехнулась, только вовсе не так, как
ее муж.

— Лучше молчать, чем говорить... как говорят
иные.

— Attrape! 1 — промолвил Ратмиров с притворным
смирением. — Шутки в сторону, у него очень интерес-
ное лицо. Такое... сосредоточенное выражение... и
вообще осанка... Да. — Генерал поправил галстук и
посмотрел, закинув голову, на собственные усы. — Он,
я полагаю, республиканец, вроде другого вашего
приятеля, господина Потугина; вот тоже умник из
числа безмолвных.

Брови Ирины медленно приподнялись над расши-
ренными, светлыми глазами, а губы сжались и чуть-чуть
скривились.

— К чему вы это говорите, Валерьян Владими-
рыч? — как бы с участием заметила она. — Только за-
ряды на воздух тратите... Мы не в России, и никто вас
не слышит.

Ратмирова передернуло.

— Это не мое только мнение, Ирина Павловна, —
заговорил он каким-то внезапно-гортанным голосом, —
другие также находят, что этот барин смотрит карбо-
нарием.

— В самом деле? Кто же эти „другие?

— Да Борис, например...

— Как? И этому нужно было выразить свое мне-
ние?

Ирина передвинула плечами, как бы пожимаясь от
холода, и тихонько провела по ним концами пальцев.

— Этому... да, этому... этому. 'Позвольте доложить
вам, Ирина Павловна, вы словно сердитесь; а вы сами
знаете, кто сердится...

— Я сержусь? С какой стати?

— Не знаю; может быть, на вас неприятно подей-
ствовало замечание, которое я позволил себе насчет...

1 Попался! (франц.)
Ратмиров замялся.

— Насчет? — вопросительно повторила Ирина. —
Ах, пожалуйста, без иронии и поскорее. Я устала, спать
хочу. — Она взяла свечку со стола. — Насчет?..

— Да насчет все того же господина Литвинова.
Так как теперь уже нет никакого сомнения в том, что
он очень вас занимает...

Ирина подняла руку, в которой держала подсвеч-
ник, — пламя пришлось в уровень с лицом ее мужа, —
и, внимательно, почти с любопытством посмотрев ему
в глаза, внезапно захохотала.

— Что с вами?— спросил, нахмурившись, Ратмиров.

Ирина продолжала хохотать.

— Да что такое? — повторил он и топнул ногой.

Он чувствовал себя обиженным, уязвленным, и в
то же время красота этой женщины, так легко и смело
стоявшей перед ним, его невольно поражала... она тер-
зала его. Он видел все, все ее прелести, даже розовый
блеск изящных ногтей на тонких пальцах, крепко
охвативших темную бронзу тяжелого подсвечника —
даже этот блеск не ускользнул от него... и обида еще
глубже въедалась в его сердце. А Ирина все хохотала.

— (Как? вы? вы ревнуете? — промолвила она, нако-
нец, -и, обернувшись спиной к мужу, вышла вон из
комнаты. «Он ревнует!» — послышалось за дверями, и
снова раздался ее хохот.

Ратмиров сумрачно посмотрел вслед своей жене,—
он и тут не мог не заметить обаятельной стройности
ее стана, ее движений, — и, сильным ударом разбив
папироску о мраморную плиту камина, швырнул ее
далеко прочь. Щеки его внезапно побледнели, судо-
рога пробежала по подбородку, и глаза тупо и зверски
забродили по полу, словно отыскивая что-то... Всякое
подобие изящества исчезло с его лица. Подобное вы-
ражение должно было принять оно, когда он засекал
белорусских мужиков.

А Литвинов пришел к себе в комнату и, присев на
стул перед столом, взял голову в обе руки и долго
оставался неподвижным. Он поднялся, наконец,
раскрыл ящик и, достав портфель, вынул из внутрен-
него кармана карточку Татьяны. Печально глянуло на
него ее лицо, искаженное и, как водится, состаренное
фотографией. Невеста Литвинова была девушка вели-
короссийской крови, русая, несколько полная и с чер-
та-ми лица немного тяжелыми, но с удивительным
выражением доброты и кротости в умных, светлокарих
глазах, с нежным белым лбом, на котором, казалось,
постоянно лежал луч солнца. Литвинов долго не сво-
дил глаз с карточки, потом тихонько ее отодвинул и
снова схватился обеими руками за голову. «Все кон-
чено!— прошептал он, наконец. — Ирина!-Ирина!»

Он только теперь, только в это мгновение понял,
что безвозвратно и безумно влюбился в нее, влюбился
с самого дня первой встречи с нею в Старом замке,
что никогда не переставал ее любить. А между тем
как бы он удивился, как бы он не поверил, рас-
смеялся бы, пожалуй, если б это ему сказали не-
сколько часов тому назад!

— Но Таня, Таня, боже мой, Таня! Таня! — повто-
рил он с сокрушением; а образ Ирины так и воздви-
гался перед ним в своей черной, как бы траурной
одежде, с лучезарною тишиной победы на беломра-
морном лице.

XVI

Литвинов не спал всю ночь и не раздевался. Очень
ему было тяжело. Как человек честный и справедли-
вый, он понимал важность обязанностей, святость
долга и почел бы за стыд хитрить с самим собой,
с своею слабостью, с своим проступком. Сперва нашло
на него оцепенение: долго не мог он выбиться из-под
темного гнета одного и того же полусознанного, неяс-
ного ощущения; потом им овладел ужас при мысли,
что будущность, его почти завоеванная будущность,
опять заволоклась мраком, что его дом, его прочный,
только что возведенный дом внезапно пошатнулся...
Он начал безжалостно упрекать себя, но тотчас же
сам остановил свои порывы. «Что за малодушие? —
подумал он. — Не до упреков теперь; надо теперь дей-
ствовать; Таня моя невеста, она поверила моей любви,
моей чести, мы соединены навек и не можем, не


.должны разъединиться». Он живо представил себе все
качества Татьяны, он мысленно перебирал и пересчи-
тывал их; он старался возбудить в себе и умиление и
нежность. «Остается одно, — думал он опять, — бе-
жать, бежать немедленно, не дожидаясь ее прибытия,
бежать ей навстречу; буду ли я страдать, буду ли
мучиться с Таней, — это невероятно, — но во всяком
случае рассуждать об этом, принимать это в сообра-
жение — нечего; надо долг исполнить, хоть умри по-
том! — Но ты не имеешь права ее обманывать, —
шептал ему другой голос, — ты не имеешь права скры-
вать от нее перемену, происшедшую в твоих чувствах;
быть может, узнав, что ты полюбил другую, она не
захочет стать твоей женой? — Вздор! вздор! — возра-
жал он, — это все софизмы, постыдное лукавство, лож-
ная добросовестность; я не имею права не сдержать
данного слова, вот это так. Ну, прекрасно... Тогда
надо уехать отсюда, не видавшись с тою...»

Но тут у Литвинова защемило на сердце, холодно
ему стало, физически холодно: мгновенная дрожь про-
бежала по телу, слабо стукнули зубы. Он потянулся и
зевнул, как в лихорадке. Не настаивая более на своей
последней мысли, заглушая эту мысль, отворачиваясь
от нее, он принялся недоумевать и удивляться, каким
образом он мог опять... опять полюбить это испорчен-
ное, светское существо, со всею его противною, враж-
дебною обстановкой. Он попытался было спросить са-
мого себя: да полно,' точно полюбил ли ты? — и
только махнул рукой. Он еще удивлялся и недоуме-
вал, а вот уже перед ним, словно из мягкой, души-
стой мглы, выступал пленительный облик, поднима-
лись лучистые ресницы — и тихо и неотразимо вонза-
лись ему в сердце волшебные глаза, и голос звенел
сладостно, и блестящие плечи, плечи молодой царицы,
дышали свежестью и жароАм неги...

К утру в душе Литвинова созрело, наконец, реше-
ние. Он положил уехать в тот же день навстречу
Татьяне и, в последний раз увидавшись с Ириной,
сказать ей, если нельзя иначе, всю правду — и рас-
статься с ней навсегда.

Он привел в порядок и уложил свои вещи, до-
ждался двенадцатого часа и отправился к ней. Но при
виде ее полузавешенных окон сердце в Литвинове так
и упало... духа не достало переступить порог гости-
ницы. Он прошелся несколько раз по Лихтенталевской
аллее. «Господину Литвинову наше почтение!» — раз-
дался вдруг насмешливый голос с высоты быстро ка-
тившегося «дог-карта». Литвинов поднял глаза и уви-
дал генерала Ратмирова, сидевшего рядом с князем М.,
известным спортсменом и охотником до английских
экипажей и лошадей. Князь правил, а генерал пере-
гнулся набок и скалил зубы, высоко приподняв
шляпу над головой. Литвинов поклонился ему и в ту
же минуту, как бы повинуясь тайному повелению,
бегом пустился к Ирине.

Она была дома. Он велел доложить о себе: его тот-
час приняли. Когда он вошел, она стояла посреди
комнаты. На ней была утренняя блуза, с широкими
открытыми рукавами; лицо ее, бледное по-вчерашнему,
но не по-вчерашнему свежее, выражало усталость;
томная улыбка, которою она приветствовала своего
гостя, еще яснее обозначила это выражение. Она про-
тянула ему руку и посмотрела на него ласково, но
рассеянно.

— Спасибо, что пришли, — заговорила она жалоб-
ным голосом и опустилась на. кресло. — Я не совсем
здорова сегодня; я дурно ночь провела. Ну, что вы
скажете о вчерашнем вечере? Не права я была?

Литвинов сел.

— Я пришел к вам, Ирина Павловна, — начал он.,..

Она мгновенно выпрямилась и обернулась, глаза ее
так и вперились в Литвинова.

— Что с вами? — воскликнула она. — Вы бледны
как мертвец, вы больны. Что с вами?

Литвинов смутился.

— Со мною, Ирина Павловна?

— Вы получили дурное известие? Несчастье случи-
лось, скажите, скажите...

Литвинов в свою очередь посмотрел на Ирину.
— Никакого дурного известия я не получал, —
промолвил он не без усилия, — а несчастье действи-
тельно случилось, большое несчастье... <и оно-то при-
вело меня к вам.

— Несчастье? Какое?

— А такое... что...

Литвинов хотел продолжать... и не мог. Только
руки он стиснул так, что пальцы хрустнули. Ирина на-
клонилась вперед и словно окаменела.

— Ах! я люблю вас! — вырвалось, наконец, глу-
хим стоном из груди Литвинова, и он отвернулся, как
бы желая спрятать свое лицо.

— Как, Григорий Михайлыч, вы... — Ирина тоже
не могла докончить речь и, прислонившись к спинке
кресла, поднесла к глазам обе руки. — Вы... меня
любите?

—	да... да, — повторил он с ожесточением, все

более и более отворачивая свое лицо.

Все смолкло в комнате; залетевшая бабочка тре-
петала крыльями и билась между занавесом и окном.

Первый заговорил Литвинов.

— Вот, Ирина Павловна, — начал он, — вот то не-
счастье, которое меня... поразило, которое я должен бы
был предвидеть и избежать, если б, как и тогда, как
в то московское время, я не попал тотчас в водоворот.
Видно, судьбе угодно было опять заставить меня, и
опять через вас, испытать все те муки, которые, каза-
лось, не должны были уже повториться более... Неда-
ром я противился... старался противиться; да, знать,
чему быть, того не миновать. А говорю я вам все это
для того, чтобы кончить поскорее эту... эту трагикоме-
дию, — прибавил он с новым порывом ожесточения и
стыда.

Литвинов опять умолк; бабочка попрежнему би-
лась и трепетала. Ирина не отнимала рук от лица.

— И вы не обманываетесь? — послышался ее ше-
пот из-под этих белых, словно бескровных рук.

— Я не обманываюсь, — отвечал Литвинов без-
звучным голосом. — Я вас люблю так, как никогда и
никого не любил, кроме вас. Я не стану упрекать вас:
это было бы слишком нелепо; не стану - повторять вам,
что, быть может, ничего бы этого не случилось,
если бы вы сами иначе поступили со мною... Конечно,
я один виноват, моя самонадеянность меня погубила;
я поделом наказан, и вы этого никак ожидать не
могли. Конечно, вы не сообразили, что было бы го-
раздо безопаснее для меня, если бы вы не так живо
чувствовали свою вину... свою мнимую вину передо
мною и не желали б ее загладить... но ведь сделан-
ного не переделаешь. Я только хотел уяснить вам мое
положение: оно уж и так довольно тяжело... По край-
ней мере-не будет, как вы говорите, недоразумений, а
откровенность моего признания, я надеюсь, уменьшит
то чувство оскорбления, которой вы не можете не ощу-
тить.

Литвинов говорил, не поднимая глаз; да если б он
и взглянул на Ирину, он бы все-таки не мог увидеть,
что происходило у ней на лице, так как она попреж-
нему не отнимала рук. А между тем то, что происхо-
дило на этом лице, вероятно бы его изумило: и страх,
и радость выражало оно, и какое-то блаженное изне-
можение, и тревогу; глаза едва мерцали из-под на-
висших век, и протяжное, прерывистое дыхание холо-
дило раскрытые, словно жаждавшие губы...

Литвинов помолчал, подождал отзыва, звука... Ни-
чего!

— Мне остается одно, — начал он снова, — уда-
литься; я пришел проститься с вами.

Ирина медленно опустила руки на колени.

— Но мне помнится, Григорий Михайлыч, — на-
чала она, — та... та особа, о которой вы мне говорили,
она должна сюда приехать? Вы ее ожидаете?

— Да; но я ей напишу... она остановится где-ни-
будь на дороге... в Гейдельберге, например.

— А! В Гейдельберге... Да... Там хорошо... Но все
это должно расстроить ваши планы. Уверены ли вы,
Григорий Михайлыч, что вы не преувеличиваете, et
que се n’est pas une fausse alarme? 1

1 Что это не ложная тревога? (франц.)
Ирина говорила тихо, почти холодно, с неболь-
шими расстановками и глядя в сторону, в окно. Лит-
винов не ответил на ее последний вопрос.

— Только зачем вы упомянули об оскорблении? —
продолжала она. — Я не оскорблена... о нет! И если
кто-нибудь из нас виноват, так во всяком случае не
вы; не вы одни... Вспомните наши последние разго-
воры, и вы убедитесь, что виноваты не вы.

— Я никогда не сомневался в вашем великоду-
шии, — произнес сквозь зубы Литвинов, — но я же-
лал бы знать: одобряете ли вы мое намерение?

— Уехать?

- Да.

Ирина продолжала глядеть в сторону.

— В первую минуту ваше намерение мне показа-
лось преждевременным... но теперь я обдумала то, что
вы оказали... и если вы точно не ошибаетесь, то я по-
лагаю, что вам следует удалиться. Этак будет лучше...
лучше для нас обоих.

Голос Ирины становился все тише и тише, и самая
речь замедлялась все более и более.

— Генерал Ратмиров действительно мог бы заме-
тить, — начал было Литвинов...

Глаза Ирины опустились снова, и что-то странное
мелькнуло около ее губ — мелькнуло и замерло.

— Нет. Вы меня не поняли,—перебила она ею.—
Я не думала о моем муже. С какой стати? Ему и за-
мечать было бы нечего. Но я повторяю: разлука необ-
ходима для нас обоих.

Литвинов поднял шляпу, упавшую на пол.

«Все кончено, — подумал он, — надо уйти». —
Итак, мне остается проститься с вами, Ирина Пав-
ловна, — промолвил он громко, и жутко ему стало
вдруг, точно он сам собирался произнести приговор над
собою. — Мне остается только надеяться, что вы не
станете поминать меня лихом... и что если мы когда-
нибудь...

Ирина опять его перебила:

— Погодите, Григорий Михайлыч, не прощайтесь
еще со мною. Это было бы слишком поспешно.
Что-то дрогнуло в Литвинове, но жгучая горечь
нахлынула тотчас и с удвоенною силой в его сердце.

— Да не могу я остаться! — воскликнул он. —
К чему? К чему продолжать это томление?

— Не прощайтесь еще со мною, — повторила
Ирина. — Я должна увидать вас еще раз... Опять та-
кое немое , расставанье, как в Москве, — нет, я этого
не хочу. Вы можете теперь уйти, но вы должны обе-
щать мне, дать мне честное слово, что вы не уедете,
не увидевшись еще раз со мною.

— Вы этого желаете?

— Я этого требую. Если вы уедете, не простив-
шись со мною, я вам никогда, никогда этого не прощу,
слышите ли: никогда! Странно! — прибавила она,
словно про себя, — я никак не могу себе представить,
что я в Бадене... Мне так и чудится, что я в Москве...
Ступайте.

Литвинов встал.

— Ирина Павловна, — проговорил он, — дайте мне
вашу руку.

Ирина покачала головой.

— Я вам сказала, что не хочу прощаться с вами...

— Я не на прощание прошу...

Ирина протянула было руку, но взглянула на Лит-
винова, в первый раз после его признания, — и отвела
ее назад.

— Нет, нет, — шепнула она, — я не дам вам моей
руки. Нет... нет. Ступайте.

Литвинов поклонился и вышел. Он не мог знать,
отчего Ирина ему отказала в последнем дружеском
пожатии... Он не мог знать, чего она боялась.

Он вышел, а Ирина снова опустилась на кресло
и снова закрыла себе лицо.

XVII

Литвинов не вернулся домой: он ушел в горы и,
забравшись в лесную чащу, бросился на землю лицом
вниз и пролежал там около часа. Он не мучился, не
плакал; он как-то тяжело и томительно замирал. Ни-
когда он еще не испытал ничего подобного: то было
невыносимо-ноющее и грызущее ощущение пустоты,
пустоты в самом себе, вокруг, повсюду... Ни об Ирине,
ни о Татьяне не думал он. Он -чувствовал одно: пал
удар, и жизнь перерублена, как канат, и весь он увле-
чен вперед и подхвачен чем-то неведомым и холодным.
Иногда ему казалось, что вихорь налетал на него и
он ощущал быстрое вращение и беспорядочные удары
его темных крыл... Но решимость его не поколебалась.
Остаться в Бадене... об этом и речи быть не могло.
Мысленно он уже уехал: он уже сидел в гремящем и
дымящем вагоне и бежал, бежал в немую, мертвую
даль. Он приподнялся, наконец, и, прислонив голову
к дереву, остался неподвижным; только одною рукой
он, сам того не замечая, схватил и в такт раскачивал
верхний лист высокого папоротника. Шум приближав-
шихся шагов вывел его из оцепенения: два угольщика
с большими мешками на плечах пробирались по кру-
той тропинке. «Пора!» — шепнул Литвинов и вслед за
угольщиками спустился в город, повернул к зданию же-
лезной дороги и отправил телеграмму на имя Татьяни-
ной тетки, Капитолины Марковны. В этой телеграмме
он извещал ее о своем немедленном отъезде и назна-
чил ей свидание в Шрадеровой гостинице в Гейдель-
берге. «Кончать, так кончать разом, — подумал он, —
нечего откладывать до завтра». Потом он зашел
в игорную залу, с тупым любопытством посмотрел
двум-трем игрокам в лицо, заметил издали гнусный
затылок Биндасова, безукоризненное чело Пищалкина
и, постояв немного под колоннадой, отправился, не
спеша, к Ирине. Не в силу внезапного, невольного
увлечения отправился он к ней; решившись уехать, он
также решился сдержать данное слово и еще раз с нею
повидаться. Он вступил в гостиницу, не замеченный
швейцаром, поднялся по лестнице, никого не встре-
чая,— и, не постучав в дверь, машинально толкнул ее
и вошел в комнату. В комнате, на том же кресле,
в том же платье, в том же точно положении, как три
часа тому назад, сидела Ирина... Видно было, что
она не тронулась с места, не шевельнулась все это
время. Она медленно приподняла голову и, увидав
Литвинова, вся вздрогнула и ухватилась за ручку
кресла. «Вы меня испугали», — прошептала она.

Литвинов глядел на нее с безмолвным изумлением.
Выражение ее лица, угасших глаз — поразило его.

Ирина улыбнулась насильственно и поправила раз-
вившиеся волосы.

— Это ничего... я, право, не знаю... я, кажется, за-
снула тут.

— Извините меня, Ирина Павловна, — начал Лит-
винов,— я вошел без доклада... Я хотел исполнить то,
что вам было угодно от меня потребовать. Так как
я сегодня уезжаю...

— Сегодня? Но вы, кажется, сказали мне, что вы
хотели сперва написать письмо...

— Я послал телеграмму.

— А! вы нашли нужным поспешить. И когда вы
уезжаете? В котором часу то есть?

— В семь часов вечера.

— А! в семь часов! И вы пришли проститься?

— Да, Ирина Павловна, проститься.

Ирина помолчала.

— Я должна благодарить вас, Григорий Михай-
лыч; вам, вероятно, нелегко было сюда прийти.

— Да, Ирина Павловна, очень нелегко.

— Жить вообще нелегко, Григорий Михайлыч; как
вы полагаете?

— Как кому, Ирина Павловна.

Ирина опять помолчала, словно задумалась.

— Вы мне доказали вашу дружбу тем, что при-
шли, — промолвила она, наконец. — Благодарю вас.
И вообще я одобряю ваше намерение как можно по-
скорее все покончить... потому что всякое замедление...
потому что... потому что я, та самая я, которую вы
упрекали в кокетстве, называли комедианткой — так,
кажется, вы меня называли?..

Ирина быстро встала и, пересев на другое кресло,
приникла и прижалась лицом и руками к краю стола...

— Потому что я люблю вас... — прошептала она
сквозь стиснутые пальцы.

Литвинов пошатнулся, словно кто его в грудь
ударил.
Ирина тоскливо повернула голову прочь от него,
как бы желая в свою очередь спрятать от него свое
лицо, и положила ее на стол.

— Да, я вас люблю... я люблю вас... и вы это
знаете.

— Я? я это знаю? — проговорил, наконец, Литви-
нов. — Я?

— Ну, а теперь вы видите, — продолжала Ири-
на, — что вам точно надо уехать, что медлить нельзя...
и вам и мне нельзя медлить. Это опасно, это страшно...
Прощайте! — прибавила она, порывисто вставая
с кресла, — прощайте.

Она сделала несколько шагов в направлении двери
кабинета и, занеся руку за спину, торопливо повела ею
по воздуху, как бы желая встретить и пожать руку
Литвинова; но он стоял, как вкопанный, далеко... Она
еще раз проговорила: «Прощайте, забудьте» — и, не
оглядываясь, бросилась вон.

Литвинов остался один и все еще не мог прийти
в себя. Он опомнился, наконец, проворно подошел
к двери кабинета, произнес имя Ирины раз, два, три
раза... Он уже ухватился за замок... С крыльца гости-
ницы послышался звонкий голос Ратмирова.

Литвинов надвинул шляпу на глаза и вышел на
лестницу. Изящный генерал стоял перед ложей швей-
цара и дурным немецким языком объяснял ему, что
желает нанять карету на целый завтрашний день. Уви-
дав Литвинова, он опять неестественно высоко припод-
нял шляпу и опять выразил ему свое «почитание»: он,
очевидно, трунил над ним, но Литвинову было не до
того. Он едва ответил на поклон Ратмирова и, добрав-
шись до своей квартиры, остановился перед своим,
уже уложенным и закрытым, чемоданом. Голова
у него кружилась и сердце дрожало, как струна. Что
было теперь делать? И мог ли он это предвидеть?

Да, он это предвидел, как оно ни казалось неве-
роятным. Это оглушило его как громом, но он это
предвидел, хоть и сознаться в том не смел. А впро-
чем, он ничего не знал наверное. Все в нем перемеша-
лось и спуталось; он потерял нить собственных мыс-
лей. Вспомнил он Москву, вспомнил, как «оно» и тогда
налетело внезапною бурей. Он задыхался: восторг, но
восторг безотрадный и безнадежный, давил и рвал его
грудь. Ни за что в свете он бы не согласился на то,
чтобы слова, произнесенные Ириной, не были в дей-
ствительности ею произнесены... но что же? переме->
пить принятое решение эти слова все-таки не могли.
Оно попрежнему не колебалось и стояло твердо, как
брошенный якорь. Литвинов потерял нить своих мыс-
лей... да; но воля его осталась при нем пока, и он рас-
поряжался собою, как чужим подчиненным человеком.
Он позвонил кельнера, велел подать себе счет, удер-
жал место в вечернем омнибусе: он с намерением от-
резывал себе все пути. «Там потом хоть умри, — твердил
он, как в прошедшую, бессонную ночь; эта фраза ему
особенно пришлась по вкусу. — Там потом хоть
умри», — повторял он, медленно расхаживая взад и
вперед по комнате, и лишь изредка невольно закрывал
глаза п переставал дышать, когда эти слова, эти слова
Ирины вторгались ему в душу и жгли ее огнем.
«Видно, два раза не полюбишь, — думал он, — вошла
в тебя другая жизнь, впустил ты ее — не отделаешься
ты от этого яда до конца, не разорвешь этих нитей!
Так; но что ж это доказывает? Счастье... Разве оно
возможно? Ты ее любишь, положим... и она... она тебя
любят...»

Но тут ему опять пришлось взять себя в руки. Как
путник в темную ночь, видя впереди огонек и боясь
сбиться с дороги, ни на мгновение не спускает с него
глаз, так и Литвинов постоянно устремлял всю силу
своего внимания на одну точку, на одну цель. Явиться
к своей невесте, и даже не собственно к невесте (он
старался не думать о ней), а в комнату гейдельберг-
ской гостиницы — вот что'стояло перед ним незыб-
лемо, путеводным огоньком. Что дальше будет, он не
ведал, да и ведать не хотел... Одно было несомненно:
назад он не вернется. «Там хоть умри», — повторил он
в десятый раз и взглянул на часы.

Четверть седьмого! Как долго еще приходилось
ждать! Он снова зашагал взад и вперед. Солнце скло-
нялось к закату, небо зарделось над деревьями, и алый
полусвет ложился сквозь узкие окна в его потемнев-
шую комнату. Вдруг Литвинову почудилось, как будто
дверь растворилась за ним тихо и быстро, и так же
быстро затворилась снова... Он обернулся; у двери, за-
кутанная в черную мантилью, стояла женщина...

— Ирина! — воскликнул он и всплеснул руками...
Она подняла голову и упала к нему на грудь.

Два часа спустя он сидел у себя на диване. Чемо-
дан стоял в углу, раскрытый и пустой, а на столе, по-
среди беспорядочно разбросанных вещей, лежало
письмо от Татьяны, только что полученное Литвино-
вым. Она писала ему, что решилась ускорить свой
отъезд из Дрездена, так как здоровье ее тетки совер-
шенно поправилось, и что если никаких не встретится
препятствий, они обе на следующий день к двенадцати
часам прибудут в Баден и надеются, что он придет
к ним навстречу на железную дорогу. (Квартира для
них была нанята Литвиновым в той самой гостинице,
где он стоял.

В тот же вечер он послал записку к Ирине, а на
следующее утро он получил от нее ответ. «Днем позже,
днем раньше, — писала она, — это было неизбежно.
А я повторяю тебе, что вчера сказала: жизнь моя
в твоих руках, делай со мной, что хочешь. Я не хочу
стеснять твою свободу, но знай, что если нужно, я все
брошу и пойду за тобой на край земли. Мы ведь уви-
димся завтра? Твоя Ирина».

Последние два слова были написаны крупным и
размашистым, решительным почерком.

XVIII

В числе лиц, собравшихся 18 августа к двенадцати
часам на площадку железной дороги, находился и Лит-
винов. Незадолго перед тем он встретил Ирину: она
сидела в открытой карете с своим мужем и другим
уже пожилым господином. Она увидала Литвинова, и
он это заметил: что-то темное пробежало по ее глазам,
но она тотчас же закрылась от него зонтиком.
Странная перемена произошла в нем со вчерашнего
дня — во всей его наружности, в движениях, в выра-
жении лица; да и он сам чувствовал себя другим чело-
веком. Самоуверенность исчезла, и спокойствие
исчезло тоже, и уважение к себе; от прежнего душев-
ного строя не осталось ничего. Недавние, неизглади-
мые впечатления заслонили собою все остальное.
Появилось какое-то небывалое ощущение, сильное,
сладкое — и недоброе; таинственный гость забрался
в святилище и овладел им, и улегся в нем, молчком, но
во всю ширину, как хозяин на новоселье. Литвинов не
стыдился более, он трусил — и в то же время отчаян-
ная отвага в нем загоралась; взятым, побежденным
знакома эта смесь противоположных чувств; не безы-
звестна она и вору после первой кражи. А Литвинов
был побежден, побежден внезапно... и что сталось с его
честностью?

Поезд опоздал несколькими минутами. Томление
Литвинова перешло в мучительную тоску: он не мог
устоять на месте и, весь бледный, терся и толпился
между народом. «Боже мой, — думал он, — хоть бы
еще сутки...» Первый взгляд на Таню, первый взгляд
Тани... вот что его страшило, вот что надо было поско-
рей пережить... А после? А после — будь что будет!..
Он уже не принимал более никакого решения, он уже
не отвечал за себя. Вчерашняя фраза болезненно
•мелькнула у него в голове... И вот как он встречает
Таню...

Продолжительный свист раздался наконец, послы-
шался тяжелый, ежеминутно возраставший гул, и,
медленно выкатываясь из-за поворота дороги, по-
явился паровик. Толпа подалась ему навстречу, и Лит-
винов двинулся за нею, волоча ноги, как осужденный.
Лица, дамские шляпки стали показываться из вагонов,
в одном окошке замелькал белый платок... Капитолина
Марковна им махала... Кончено: она увидела Литви-
нова, и он ее узнал. Поезд остановился. Литвинов бро-
сился к дверцам, отворил их: Татьяна стояла возле
тетки и, светло улыбаясь, протягивала руку.

Он помог им обеим сойти, проговорил несколько
приветных слов, недоконченных и неясных, и тотчас
же засуетился, начал отбирать билеты, дорожные
мешки, пледы, побежал отыскивать носильщика, подо-
звал карету; другие люди суетились вокруг него, и он
радовался их присутствию, их шуму и крику. Татьяна
отошла немного в сторону и, не переставая улыбаться,
спокойно выжидала конца его торопливых распоряже-
ний. Капитолина Марковна, напротив, не могла
устоять на месте; ей все не верилось, что она, наконец,
попала в Баден. Она вдруг закричала: «А зонтики?
Таня, где зонтики?»—не замечая, что она крепко дер-
жала их подмышкой; потом начала громко и продол-
жительно прощаться с другой дамой, с которой позна-
комилась во время переезда из Гейдельберга в Баден.
Дама эта была не кто иная, как известная нам г-жа
Суханчикова. Она отлучалась в Гейдельберг на покло-
нение Губареву и возвращалась с «инструкциями».
На Капитолине Марковне была довольно странная
пестрая мантилья и круглая дорожная шляпка в виде
гриба, из-под которой в беспорядке выбивались стриже-
ные белые волосы; небольшого роста, худощавая, она
раскраснелась от дороги и говорила по-русски пронзи-
тельным певучим голосом... Ее тотчас заметили.

Литвинов усадил, наконец, ее и Татьяну в карету, и
сам поместился против них. Лошади тронулись. Под-
нялись расспросы, возобновились пожатия рук, взаим-
ные улыбки, приветы... Литвинов вздохнул свободно:
первые мгновенья прошли благополучно. Ничего в нем,
невидимому, не поразило, не смутило Тани: она так же
ясно и доверчиво смотрела, так же мило краснела, так
же добродушно смеялась. Он, наконец, сам решился
взглянуть, не вскользь и мельком, а прямо и пристально
взглянуть на нее: до тех пор его собственные глаза ему
не повиновались. Невольное умиление стиснуло его
сердце: безмятежное выражение этого честного, откры-
того лица отдалось в нем горьким укором. «Вот — ты
приехала сюда, бедная девушка, — думал он, — ты,
которую я так ждал.и звал, с которою я всю жизнь
хотел пройти до конца, ты приехала, ты мне пове-
рила... а я... а я...» Литвинов наклонил голову; но iKa-
питолина Марковна не дала ему задуматься; рна осы-
пала его вопросами.
— Это что за строение с колоннами? Где тут
играют? Это кто идет? Таня, Таня, посмотри, какие
кринолины! А вот это кто? Здесь, должно быть, все
больше француженки из Парижа? Господи, что за
шляпка? Здесь все можно найти, как в Париже?
Только, я воображаю, все ужасно дорого? Ах, с какою
отличною, умною женщиной я познакомилась! Вы ее
знаете, Григорий Михайлыч; она мне сказала, что встре-
тилась с вами у одного русского, тоже удивительно
умного. Она обещалась навещать нас. Как она всех
этих аристократов отделывает — просто чудо! Это что
за господин с седыми усами? Прусский король? Таня,
Таня, посмотри, это прусский король. Нет? не прусский
король? Голландский посланник? Я не слышу, колеса
так стучат. Ах, какие чудесные деревья!

— Да, тетя, чудесные, — подтвердила Таня, — и
как все здесь зелено, весело! Не правда ли, Григорий
Михайлыч...

— Весело... — отвечал он сквозь зубы.

Карета остановилась, наконец, перед гостиницей.
Литвинов проводил обеих путешественниц в удержан-
ный для них нумер, обещал зайти через час и вернулся
в свою комнату. Затихшее на .миг очарование овладело
им немедленно, как только он вступил в нее. Здесь,
в этой комнате, -со вчерашнего дня царствовала Ирина;
все говорило о ней, самый воздух, казалось, сохранил
тайные следы ее посещения... Литвинов опять почув-
ствовал себя ее рабом. Он выхватил ее платок, спря-
танный у него на груди, прижался к нему губами, и
тонким ядом разлились по его жилам знойные воспо-
минания. Он понял, что тут уже нет возврата, нет вы-
бора; горестное умиление, возбужденное в нем Татья-
ной, растаяло, как снег на огне, и раскаяние замерло...
замерло так, что даже волнение в нем угомонилось и
возможность притворства, представившись его уму, не
возмущала его... Любовь, любовь Ирины — вот что
стало теперь его правдой, его законом, его совестью...
Предусмотрительный, благоразумный Литвинов даже
не помышлял о том, как ему выбраться из положения,
ужас и безобразие которого он и чувствовал как-то
легко и словно со стороны.
Часу еще не протекло, как уже явился к Литвинову
кельнер от имени новоприезжих дам: они просили его
пожаловать к ним в общую залу. Он отправился вслед
за посланцем и нашел их уже одетыми и в шляпках.
Обе изъявили желание тотчас пойти осматривать Ба-
ден, благо погода была прекрасная. Особенно Капи-
толина Марковна так и горела нетерпением; она даже
опечалилась немного, когда узнала, что час фешене-
бельного сборища перед Конверсационсгаузом еще не
наступил. Литвинов взял ее под руку — и началась
официальная прогулка. Татьяна шла рядом с теткой и
с спокойным любопытством осматривалась кругом;
Капитолина Марковна продолжала свои расспросы.
Вид рулетки, осанистых крупиэ, которых она —
встреть она их в другом месте, — наверное, приняла бы
за министров, вид их проворных лопаточек, золотых и
серебряных кучек на зеленом сукне, игравших старух
и расписных лореток привел Капитолину Марковну
в состояние какого-то немотствующего исступления;
она совсем позабыла, что ей следовало вознегодо-
вать — и только глядела, глядела во все глаза, изредка
вздрагивая при каждом новом возгласе... Жужжание
костяного шарика в углублении рулетки проникало ее
до мозгу костей — и только очутившись на свежем воз-
духе, она нашла в себе довольно силы, чтобы, испустив
глубокий вздох, назвать азартную игру безнравствен-
ною выдумкой аристократизма. На губах Литвинова
появилась неподвижная, нехорошая улыбка; он гово-
рил отрывисто и лениво, словно досадовал или ску-
чал... Но вот он обернулся к Татьяне и втайне сму-
тился: она глядела на него внимательно и с таким вы-
ражением, как будто сама себя спрашивала, какого
рода впечатление возбуждалось в ней? Он поспешил
кивнуть ей головой, она отвечала ему тем же и опять
посмотрела на него вопросительно, не без некоторого
напряжения, словно он стоял от нее гораздо дальше,
чем то было на самом деле. Литвинов повел своих дам
прочь от Конверсационсгауза и, минуя «русское» де-
рево, под которым уже восседали две соотечествен-
ницы, направился к Лихтенталю. Не успел он вступить
в аллею, как увидал издали Ирину.
Она шла к ним навстречу с своим мужем и Поту-
•гиным. Литвинов побледнел как полотно, однако не за-
медлил шагу и, поровнявшись с нею, отвеоил безмолв-
ный поклон. И она ему поклонилась любезно, но хо-
лодно и, быстро окинув глазами Татьяну, скользнула
мимо... Ратмиров высоко приподнял шляпу, Потугин
что-то промычал.

— Кто эта дама?—спросила вдруг Татьяна. Она
до того мгновенья почти не ‘раскрывала губ.

— Эта дама? — повторил Литвинов. — Эта дама?..
Это некая госпожа Ратмирова.

— Русская?

- Да.

— Вы с ней здесь познакомились?

— Нет; я ее давно знаю.

— Какая она красивая!

— Заметила ты ее туалет? — вмешалась Капито-
лина Марковна.—Десять семейств можно бы целый
год прокормить на те деньги, которых стоят одни ее
кружева. Это с ней шел ее муж?—обратилась она
к Литвинову.

— Муж.

— Он, должно быть, ужасно богат?

— Право, не знаю; не думаю.

— А чин у него какой?

— Чин генеральский.

— Какие у нее глаза! — проговорила Татьяна.—
И выражение в них какое странное: и задумчивое и
проницательное... я таких глаз не видывала.

Литвинов ничего не отвечал; ему казалось, что он
опять чувствует на лице своем вопрошающий взгляд
Татьяны, но он ошибался: она глядела себе под ноги,
на песок дорожки.

— Боже мой! Кто этот урод?—воскликнула вдруг
Капитолина Марковна, указывая пальцем на низень-
кий шарабан, в котором, нагло развалясь, лежала ры-
жая и курносая женщина в необыкновенно пышной
наряде и лиловых чулках.

— Этот урод! Помилуйте, это известная мамзель
Кора.

— Кто?
—• Мамзель Кора... Парижская... знаменитость.

— Как? эта мо-ська? Да ведь она пребезобразная?

— Видно, это не мешает.

Капитолина Марковна только руками развела.

— Ну ваш Баден! — промолвила она, наконец. —
А можно тут на скамейке присесть? Я что-то устала.

— Конечно, можно, Капитолина Марковна... На то
и скамейки поставлены.

— Да ведь господь вас знает! Вон, говорят, в Па-
риже на бульварах тоже стоят скамейки, а сесть на
них неприлично.

Литвинов ничего не возразил Капитолине Мар-
ковне; он только в это мгновенье сообразил, что в двух
шагах оттуда находилось то самое место, где он имел
с Ириной объяснение, которое все решило. Потом он
вспомнил, что он сегодня заметил у ней на щеке не-
большое розовое пятно...

Капитолина Марковна опустилась на скамейку,
Татьяна села возле нее. Литвинов остался на дорожке;
между им и Татьяной — или это ему только чуди-
лось?— совершалось что-то... бессознательно и посте-
пенно.

— Ах, она шутовка, шутовка, — произнесла Капи-
толина Марковна, с сожалением покачивая головой. —
Вот ее туалет продать, так не десять, а сто семейств
прокормить можно. Видели вы, у ней под шляпкой, на
рыжих-то на волосах, бриллианты? Это днем брил-
лианты, а?

— У ней волоса не рыжие, — заметил Литвинов, —
она их красит в рыжий цвет, теперь это в моде.

Капитолина Марковна опять руками развела и
даже задумалась.

— Ну, — проговорила она, наконец, — у нас, в
Дрездене, до такого скандала еще не дошло. Потому
все-таки подальше от Парижа. Вы того же мнения, не
правда ли, Григорий Михайлыч?

— Я? — отвечал Литвинов, а сам подумал: «О чем
бишь это она?» — Я? Конечно... конечно...

Но тут послышались неторопливые шаги, и к ска-
мейке приблизился Потугин.
— Здравствуйте, Григорий Михайлыч, — прогово-
рил он, посмеиваясь и кивая головой.

Литвинов тотчас схватил его за руку.

— Здравствуйте, здравствуйте, Созонт Иваныч. Я,
кажется, сейчас встретил вас с... вот сейчас, в аллее.

— Да, это был я.

Потугин почтительно поклонился сидевшим дамам.

— Позвольте вас представить, Созонт Иваныч.
1Мои хорошие знакомые, родственницы, только что
приехали в Баден. Потугин, Созонт Иваныч, наш со-
отечественник, тоже баденский гость.

Обе дамы приподнялись немного. Потугин возоб-
новил свои поклоны.

— Здесь настоящий раут, — начала тонким голос-
ком Капитолина Марковна; добродушная старая
девица легко робела, но пуще всего старалась не уда-
рить в грязь лицом, — все считают приятным долгом
побывать здесь.

— Баден точно приятное место, ’— ответил Поту-
гин, искоса посматривая на Татьяну, — очень приятное
место Баден.

— Да; только уж слишком аристократично, сколько
я могу судить. Вот мы с ней жили в Дрездене все это
время... очень интересный город; но здесь решительно
раут.

«Понравилось словцо», — подумал Потугин. — Это
вы совершенно справедливо изволили заметить, — про-
изнес он громко, — зато природа здесь удивительная и
•местоположение такое, какое редко можно найти.
Ваша спутница в особенности должна это оценить. Не
правда ли, сударыня? — прибавил он, обращаясь на
этот раз прямо к Татьяне.

Татьяна подняла на Потугина свои большие, ясные
глаза. Казалось, она недоумевала, чего хотят от нее.
и зачем Литвинов познакомил ее, в первый же день
приезда, с этим неизвестным человеком, у которого,
впрочем, умное и доброе лицо и который глядит на нее
приветливо и дружелюбно.

— Да, — промолвила она, наконец, — здесь очень
хорошо.
— Вам надобно посетить Старый замок, — продол-
жал Потугин, — в особенности советую вам съездить
в Ибург.

— Саксонская Швейцария, — начала было Капи-
толина Марковна...

Взрыв трубных звуков прокатился по аллее: это
военный прусский оркестр из Раштадта (в 1862 году
Раштадт был еще союзною крепостью) начинал свой
еженедельный .концерт в павильоне. Капитолина Мар-
кова тотчас встала.

— Музыка! — промолвила она. — Музыка a la Con-
versation!.. Надо туда идти. Ведь теперь четвертый
час, не правда ли? Общество теперь собирается?

— Да, — отвечал Потугин, — теперь самый для
•общества модный час, и музыка прекрасная.

— Ну, так мешкать нечего. Таня, пойдем.

— Вы позволите сопровождать вас? —спросил По-
тугин, к немалому удивлению Литвинова: ему и в го-
лову прийти не могло, что Потугина прислала Ирина.

Капитолина Марковна осклабилась.

— С великим удовольствием, мсьё... мсьё...

— Потугин, — подсказал тот и предложил ей руку.

Литвинов подал свою Татьяне, и обе четы напра-
вились к Конверсационсгаузу.

Потугин продолжал рассуждать с Капитолиной
Марковной. Но Литвинов шел, ни слова не говоря, и
только раза два безо всякого повода усмехнулся и
слабо прижал к себе руку Татьяны. Ложь была в этих
пожатиях, на которые она не отвечала, и Литвинов
сознавал эту ложь. Не взаимное удостоверение в тес-
ном союзе двух отдавшихся друг другу душ выражали
они, как бывало; они заменяли — пока — слова, кото-
рых он не находил. То безмолвное, что началось ме-
жду ими обоими, росло и утверждалось. Татьяна опять
внимательно, почти пристально посмотрела на него.

То же самое продолжалось и перед Конверсационс-
гаузом, за столиком, около которого они уселись все
четверо, с тою только разницей, что при суетливом
шуме толпы, при громе и треске музыки молчание Лит-
винова казалось более понятным. Капитолина Мар-
ковна пришла, как говорится, в совершенный азарт;
Потугин едва успевал поддакивать ей, удовлетворять ее
любопытству. На его счастье, в массе проходивших лиц
внезапно появилась худощавая фигура Суханчиковой
и блеснули ее вечно прыгающие глаза. Капитолина
Марковна тотчас ее признала, подозвала ее к своему
столику, усадила ее — и поднялась словесная буря...

Потупин обратился к Татьяне и начал беседовать
с нею тихим и мягким голосом, с ласковым выражением
на слегка наклоненном лице; и она, к собственному
изумлению, отвечала ему легко и свободно; ей было
приятно говорить с этим чужим, с незнакомцем, между
тем как Литвинов попрежнему сидел неподвижно,
с тою же неподвижной и нехорошей улыбкой на губах.

Наступило, наконец, время обеда. Музыка умолкла,
толпа стала ред'еть. Капитолина Марковна сочув-
ственно простилась с Суханчиковой. Великое она к ней
возымела уважение, хоть и говорила потом своей пле-
мяннице, что уж очень озлоблена эта особа; но зато все
про всех ведает! А швейные машины действительно
надо завести, как только отпразднуется свадьба. Поту-
гин раскланялся; Литвинов повел своих дам домой.
При входе iB гостиницу ему вручили записку: он ото-
шел в сторону и торопливо сорвал куверт. На неболь-
шом клочке веленевой бумажки стояли следующие,
карандашом начертанные слова: «Приходите сегодня
вечером в семь часов ко мне на одну минуту, умоляю
вас. Ирина». Литвинов сунул бумажку в карман и,
обернувшись, усмехнулся опять... кому? зачем? Татьяна
спиной к нему стояла. Обед происходил за общим сто-
лом. Литвинов сидел между Капитолиной Марковной
и Татьяной и, как-то странно оживившись, разговари-
вал, рассказывал анекдоты, наливал вина себе и да-
мам. Он так развязно держал себя, что сидевший на-
против французский пехотный офицер из Страсбурга,
с эспаньолкой и усами a la Napoleon IIIнашел воз-
можным вмешаться в разговор и даже кончил тостом
a la sante des belles moscovites!1 2 После обеда Литви-
нов проводил обеих дам в их комнату и, постояв не-

1 Как у Наполеона III (франц.).

2 За здоровье прекрасных москвичек! (франц.)
•много у окна и насупившись, внезапно объявил, что
должен отлучиться на короткое время по делу, но вер-
нется к вечеру непременно. Татьяна ничего не сказала,
побледнела и опустила глаза. Капитолина Марковна
имела привычку спать после обеда; Татьяне было из-
вестно, что Литвинов знал эту привычку за ее теткой:
она ожидала, что он этим воспользуется, что он оста-
нется, так как он с самого приезда еще не был наедине
с нею, не поговорил с ней откровенно. И вот он уходит!
Как это понять? И вообще все его поведение в тече-
ние дня...

Литвинов поспешил удалиться, не дожидаясь воз-
ражений; Капитолина Марковна легла на диван и,
поохавши и вздохнувши раза два, заснула безмятеж-
ным сном, а Татьяна отошла в угол и села на кресло,
крепко скрестив на груди руки.

XIX

Литвинов проворно всходил по лестнице Hotel de
ГЕпгоре... Девочка лет тринадцати, с калмыцким лу-
кавым личиком, которая, повидимому, его караулила,
остановила его, сказавши ему по-русски: «Пожалуйте
сюда; Ирина Павловна сейчас придут». Он посмотрел
на нее с недоумением. Она улыбнулась, повторила:
«Пожалуйте, пожалуйте», — и ввела его в небольшую
комнату, находившуюся напротив Ирининой спальни
и наполненную дорожными сундуками и чемоданами,
а сама тотчас исчезла, легохонько притворивши дверь.
Не успел Литвинов оглянуться, как та же дверь быстро
распахнулась и в розовом бальном платье, с жем-
чугом на волосах и на шее, появилась Ирина. Она так
и бросилась к нему, схватила его за обе руки и не-
сколько мгновений оставалась безмолвной; глаза ее
сияли и грудь поднималась, словно она взбежала на
высоту.

— Я не могла принять... вас там, — начала она то-
ропливым шепотом, — мы сейчас едем на званый обед,
но я непременно хотела вас видеть... Ведь это ваша не-
веста была, с которой я вас встретила сегодня?
— Да, это была моя невеста, — проговорил Литви-
нов, упирая на слове «была».

— Так вот я хотела увидать вас на одну минуту,
чтобы сказать вам, что вы должны считать себя совер-
шенно свободным, что все то, что произошло вчера, не
должно нисколько менять ваши решения...

— Ирина!—воскликнул Литвинов, — зачем ты это
говоришь?

Он произнес эти слова громким голосом... Беззавет-
ная страсть прозвучала в них. Ирина на миг невольно
закрыла глаза.

— О, мой милый! — продолжала она шепотом еще
более тихим, но с увлечением неудержимым, — ты не
знаешь, как я тебя люблю, но вчера я только долг свой
заплатила, я загладила прошедшую вину... Ах! я не
могла, отдать тебе мою молодость, как бы я хотела, но
никаких обязанностей я не наложила, на тебя, ни от
какого обещания я не разрешила тебя, мой милый!
Делай, что хочешь, ты свободен как воздух, ты ничем
не связан, знай это, знай!

— Но я не могу жить без тебя, Ирина, — перебил
ее уже шепотом Литвинов, — я твой навек и навсегда
со вчерашнего дня... Только у ног твоих могу я ды-
шать...

Он трепетно припал к ее рукам. Ирина посмотрела
на его наклоненную голову.

— Ну так знай же, — промолвила она, — что и я
на все готова, что и я не пожалею никого и ничего.
Как ты решишь, так и будет. Я тоже навек твоя... твоя.

Кто-то осторожно постучался в дверь. Ирина на-
гнулась, еще раз шепнула: «Твоя... прощай!» — Лит-
винов почувствовал на волосах своих ее дыхание, при-
косновение ее губ. Когда он выпрямился, ее уже не
было в комнате, только платье ее прошумело в кори-
доре и издали послышался голос Ратмирова: «Eh bien!
Vous ne venez pas?» 1

Литвинов присел на высокий сундук и закрыл себе
лицо. Женский запах, тонкий и свежий, повеял на
него... Ирина держала его руки в своих руках. «Это

1 Ну что же! Вы не идете? (франц.)
•слишком... слишком», — думалось ему. Девочка вошла
:в комнату и, снова улыбнувшись в ответ на его тре-
вожный взгляд, промолвила:

— Извольте идти-с, пока...

Он встал и вышел из гостиницы. Нечего было и ду-
мать тотчас возвратиться домой: надо было остепе-
ниться. Сердце в нем билось протяжно « неровно;
земля, казалось, слабо двигалась под ногами. Литви-
нов опять отправился по Лихтенталевской аллее. Он
понимал, что наступало мгновенье решительное, что
откладывать дальше, скрываться, отворачиваться —
становилось невозможным, что объяснение с Татьяной
неизбежно; он представлял, как она там сидит и не
шевелится и ждет его... он предчувствовал, что он ей
•скажет; но как приступить, как начать? Он махнул ру-
кой на все свое правильное, благоустроенное, добропо-
рядочное будущее: он знал, что он бросается очертя
голову в омут, куда и заглядывать не следовало... но
не это его смущало. То дело было поконченное, а как
предстать перед своего судью? И хоть бы точно судья
его встретил — ангел с пламенным мечом: легче было
бы преступному сердцу... а то еще самому придется
нож вонзать... Безобразно! А вернуться назад, отка-
заться от того, другого, воспользоваться свободой, ко-
торую ему сулят, которую признают за ним... Нет!
лучше умереть! Нет, не надо той постылой свободы...
а низвергнуться в прах, и чтобы те глаза с любовию
склонились...

-— Григорий Михайлыч! — промолвил чей-то пе-
чальный голос, и чья-то рука тяжело легла на Литви-
нова.

Он оглянулся не без испуга и узнал Потугина.

— Извините меня, Григорий Михайлыч, — начал
тот с обычной своей ужимкой, — я, может быть, вас
обеспокоил, но, увидав вас издали, я подумал... Впро-
чем, если вам не до меня...

— Напротив, я очень рад, — процедил сквозь зубы
Литвинов.

' Потугин пошел с ним рядом.

— Прекрасный вечер, — начал он, — так тепло! Вы
давно гуляете?,
— Нет, недавно.

— Да что же я спрашиваю; я видел, как вы шли
из Hotel de I’Europe.

— Так вы за мной шли следом!

- Да.

— Вы имеете мне что сказать?

— Да, — чуть слышно повторил Потугин.

Литвинов остановился и посмотрел на своего не-
прошенного собеседника. Лицо его было бледно, глаза
блуждали; давнишнее, старое горе, казалось, высту-
пило на его искаженных чертах.

— Что же собственно такое вы хотите мне ска-
зать? — медленно проговорил Литвинов и опять дви-
нулся вперед.

— А вот позвольте... сейчас. Если вам все равно —
присядемте вот тут на скамеечку. Здесь будет удобнее.

— Да это что-то таинственное, ‘— промолвил Лит-
винов, садясь возле него. — Вам словно не по себе, Со-
зонт Иваныч.

— Нет, мне ничего; и таинственного тоже ничего
нет. Я собственно хотел вам сообщить... то впечатле-
ние, которое произвела на меня ваша невеста... ведь
она, кажется, ваша невеста?., ну, словом, та девица,
с которой вы меня сегодня познакомили. Я должен
сказать, что я в течение всей своей жизни не встречал
существа более симпатичного. Это золотое сердце,
истинно ангельская душа.

Потугин произнес все эти слова с тем же горьким
и скорбным видом, так что даже Литвинов не мог
не заметить странного противоречия между выраже-
нием его лица и его речами.

— Вы совершенно справедливо оценили Татьяну
Петровну, — начал Литвинов, — хотя мне приходится
удивляться, во-первых, тому, что вам известны мои от-
ношения к‘ней, а во-вторых, и тому, как скоро вы ее
разгадали. У ней точно ангельская душа; но позвольте
узнать, вы об этом хотели со мной беседовать?

— Ее нельзя не разгадать тотчас, — подхватил По-
тугин, как бы уклоняясь от последнего вопроса, —
стоит ей раз заглянуть в глаза. Она заслуживает все-
возможного счастья на земле, и завидна доля того
человека, которому придется доставить ей это счастье!
Нужно желать, чтоб он оказался достойным подобной
ДОЛИ.

Литвинов нахмурился слегка.

— Позвольте, Созонт Иваныч, — промолвил он, —
я, признаюсь, нахожу наш разговор вообще довольно
оригинальным... Я хотел бы знать: намек, который со-
держат ваши слова, относится ко мне?

Потугин не тотчас отвечал Литвинову: он, видимо,
боролся сам с собою.

— Григорий Михайлыч, — начал он, наконец, —
или я совершенно ошибся в вас, или вы в состоянии
выслушать правду, от кого бы она ни шла и под какой
бы невзрачной оболочкой она ни явилась. Я сейчас
сказал вам, что видел, откуда вы шли.

— Ну да, из Hotel de ГЕигоре. Что же из того?

— Ведь я знаю, с кем вы там виделись!

— Как?

— Вы виделись с госпожой Ратмировой.

— Ну да, я был у ней. Что же далее?

— Что далее?.. Вы, жених Татьяны Петровны, вы
виделись с госпожою Ратмировой, которую вы лю-
бите... и которая любит вас.

Литвинов мгновенно приподнялся со скамейки;
кровь ударила ему в голову.

— Что это? — промолвил он, наконец, озлобленным,
сдавленным голосом, — плоская шутка, шпионство?
Извольте объясниться.

Потугин бросил на него унылый взгляд.

— Ах! не оскорбляйтесь моими словами, Григорий
Михайлыч; меня же вы оскорбить не можете. Не для
того заговорил я с вами, и не до шуток мне теперь.

— Может быть, может быть. Я готов верить в чи-
стоту ваших намерений; но я все-таки позволю себе
спросить вас, с какого права вы вмешиваетесь в до-
машние дела, в сердечную жизнь чужого человека и
на каком основании вы вашу... выдумку так самоуве-
ренно выдаете за правду?

— Мою выдумку! Если б я это выдумал, вы бы не
рассердились! а что до права, то я еще не слыхивал,
чтобы человек поставил себе вопрос: имеет ли он
право, «или нет протянуть руку утопающему.

— Покорно благодарю за заботливость, — подхва-
тил запальчиво Литвинов, — только, я вовсе не ну-
ждаюсь в ней, и все эти фразы о гибели, уготовляемой
•светскими дамами неопытным юношам, о безнрав-
ственности высшего света и так далее считаю именно
за фразы и даже в некотором смысле презираю их;
а потому прошу вас не утруждать своей спасительной
десницы и преспокойно позволить мне утонуть.

Потугин опять поднял глаза на Литвинова. Он
трудно дышал, губы его подергивало.

— Да посмотрите вы на меня, молодой человек, —
вырвалось у него, наконец, и он стукнул себя в
грудь, — неужели я похож на дюжинного, самодоволь-
ного моралиста, на проповедника? Разве вы не пони-
маете, что из одного участия к вам, как бы сильно оно
ни было, я бы слова не проронил, не дал бы вам права
упрекнуть меня в том, что пуще всего мне ненавист-
но, — в нескромности, в назойливости. Разве вы не
видите, что тут дело совсем другого рода, что перед
вами человек разбитый, разрушенный, окончательно
уничтоженный тем самым чувством, от последствий
которого он желал бы предохранить вас, и... и к той же
самой женщине!

Литвинов отступил шаг назад.

— Возможно ли! что вы сказали?.. Вы... вы... Со-
зонт Иваныч? Но госпожа Бельская... этот ребенок...

— Ах, не расспрашивайте меня... верьте мне! То
темная, страшная история, которую я вам рассказы-
вать не стану. Госпожу Бельскую я почти не знал, ре-
бенок этот не мой, а взял я все на себя... потому... по-
тому что она того хотела, потому что ей это было
нужно. Зачем бы я находился здесь, в вашем против-
ном Бадене? И, наконец, неужели вы полагаете, не-
ужели вы на одну минуту могли вообразить, что я из
сочувствия к вам решился предостеречь вас? Мне жаль
той доброй, хорошей девушки, вашей невесты, а впро-
чем, какое мне дело до вашей будущности, до вас
обоих?.. Но я за нее боюсь... за нее.
— Много чести, господин Потугин, — начал Литви-
нов, — но так как мы, по вашим словам, находимся
оба в одинаковом положении, то почему же вы самому
себе не читаете подобных наставлений, и не должен ли
я приписать ваши опасения другому чувству?

— То есть ревности, хотите вы сказать? Эх, моло-
дой человек, молодой человек, стыдно вам финтить и
лукавить, стыдно не понять, какое горькое горе гово-
рит теперь моими устами. Нет, не в одинаковом мы
положении с вами! Я, я, старый, смешной, вполне без-
вредный чудак... а вы! Да что тут толковать! Вы ни на
одну секунду не согласились бы принять на себя ту
роль, которую я разыгрываю, и разыгрываю с благо-
дарностью! А ревность? Не ревнует тот, у кого нет
хоть бы капли надежды, и не теперь бы мне пришлось
испытать это чувство впервые. Мне только страшно...
страшно за нее, поймите вы это. И мог ли я ожидать,
когда она посылала меня к вам, что чувство вины, ко-
торую она признавала за собою, так далеко ее за-
влечет?

— Но позвольте, Созонт Иваныч, вы как будто
знаете...

— Я ничего не знаю и знаю все. Я знаю, — приба-
вил он и’отвернулся, — я знаю, где она была вчера. Но
ее не удержать теперь: она, как брошенный камень,
должна докатиться до дна. Я был бы еще большим
безумцем, если бы вообразил, что слова мои тотчас
удержат вас... вас, которому такая женщина... Но
полно об этом. Я не мог переломить себя, вот все мое
извинение. Да и, наконец, как знать и почему не по-
пытаться? Может быть, вы одумаетесь; может быть,
какое-нибудь мое слово западет вам в душу, вы не
захотите погубить и ее, и себя, и то невинное, прекрас-
ное существо... Ах! не сердитесь, не топайте ногой!
Чего мне бояться, чего церемониться? Не ревность го-
ворит во мне теперь, не досада... Я готов упасть к ва-
шим ногам, умолять вас... А впрочем, прощайте. Не
бойтесь, все это останется в тайне. Я желал вам добра.

Потугин зашагал по аллее и скоро исчез в уже
надвигавшемся мраке... Литвинов его не удерживал.
«Страшная, темная история...» — говорил Потупив
Литвинову и не хотел ее рассказывать... Коснемся и мы
ее всего двумя словами.

Лет за восемь перед тем ему пришлось быть вре-
менно прикомандированным от своего министерства
•к графу Рейзенбаху. Дело происходило летом. Потугин
ездил к нему на дачу с бумагами и проводил там це-
лые дни. Ирина жила тогда у графа. Она никогда не
гнушалась людей, низко поставленных, по крайней
мере не чуждалась их, и графиня не раз пеняла ей за
ее излишнюю, московскую фамильярность. Ирина скоро
отгадала умного человека в этом скромном чиновнике,
облеченном в мундирный, доверху застегнутый фрак.
Она часто и охотно беседовала с ним... а он... он по-
любил ее страстно, глубоко, тайно... Тайно! Он так
думал. Прошло лето; граф перестал нуждаться в по-
стороннем помощнике. Потугин потерял Ирину из
виду, но забыть ее не мог. Года три спустя он совер-
шенно неожиданно получил приглашение от одной
малознакомой ему дамы средней руки. Дама эта сперва
немного затруднилась высказаться, но, взяв с него
клятву сохранить все, что юн услышит, в величайшем
секрете, предложила ему... жениться на одной девице,
которая занимала видное положение в свете и для ко-
торой свадьба стала необходимостью. На главное лицо
дама едва решилась намекнуть и тут же обещала По-
тупину денег... много денег. Потугин не оскорбился,
удивление заглушило в нем чувство гнева, но, разу-
меется, отказался наотрез. Тогда дама вручила ему
записку к нему — от Ирины. «Вы благородный, доб-
рый человек, — писала она, — и я знаю, вы для меня
все сделаете; я прошу у вас этой жертвы. Вы спасете
существо, мне дорогое. Спасая ее, вы спасете и меня...
Не спрашивайте — как. Я ни к кому не решилась бы
обратиться с подобною просьбой, но к вам я протяги-
ваю руки и говорю вам: сделайте это для меня». По-
тугин задумался и сказал, что для Ирины Павловны
он точно готов сделать многое, но хотел бы услышать
ее желание из ее же уст. Свидание состоялось в тот
же вечер: оно продолжалось недолго, и никто не знал
о нем, кроме той дамы. Ирина не жила уже у графа
Рейзенбаха.

— Почему вы вспомнили именно обо мне?—спро-
сил ее Потугин.

Она начала было распространяться об его хороших
качествах, да вдруг остановилась...

— Нет, — промолвила она, — вам надобно правду
говорить. Я знала, я знаю, что вы меня любите, вот
отчего я решилась... И тут же рассказала ему все.

Элиза Бельская была сирота; родственники ее не
любили и рассчитывали на ее наследство... ей пред-
стояла гибель. Спасая ее, Ирина действительно ока-
зывала услугу тому, кто был всему причиной и кто сам
теперь стал весьма близок к ней, к Ирине... Потугин
молча, долго посмотрел на Ирину — и согласился. Она
заплакала и вся в слезах бросилась ему на шею. И он
заплакал... но различны были их слезы. Уже все при-
готовлялось к тайному браку, мощная рука устранила
все препятствия... Но случилась болезнь... а там роди-
лась дочь, а там мать... отравилась. Что было делать
с ребенком? Потугин взял его на свое попечение из тех
же рук, из рук Ирины.

Страшная, темная история... Мимо, читатель, мимо!

Больше часу прошло еще, прежде чем Литвинов
решился вернуться в свою гостиницу. Он уже прибли-
жался к ней, как вдруг услышал шаги за собой. Каза-
лось, кто-то упорно следил за ним и шел скорее, когда
он прибавлял шагу. Подойдя под фонарь, Литвинов
оглянулся и узнал генерала Ратмирова. В белом гал-
стуке, в щегольском пальто нараспашку, с вереницей
звездочек и крестиков на золотой цепочке в петле
фрака, генерал возвращался с обеда, один. Взгляд его,
прямо и дерзко устремленный на Литвинова, выражал
такое презрение и такую ненависть, вся его фигура ды-
шала таким настойчивым вызовом, что Литвинов по-
чел своею обязанностью пойти, скрепя сердце, ему
навстречу, пойти на «историю». Но, поровнявшись с
Литвиновым, лицо генерала мгновенно изменилось:
опять появилось на нем обычное игривое изящество,
и рука в светлолиловой перчатке высоко приподняла
вылощенную шляпу. Литвинов молча снял свою, и ка-
ждый пошел своею дорогой.

«Верно, заметил что-нибудь!» — подумал Литвинов.

«Хоть бы... другой кто-нибудь!».— подумал генерал.

Татьяна играла в пикет с своею теткой, когда Лит-
винов вошел к ним в комнату.

— Однако хорош ты, мой батюшка! — воскликнула
Капитолина Марковна и бросила карты на стол. —
В первый же день, да на целый вечер пропал! Уж мы
ждали вас, ждали, бранили, бранили...

— Я, тетя, ничего не говорила, — заметила Татьяна.

— Ну, ты известная смиренница! Стыдитесь, мило-
стивый государь! Еще жених!

Литвинов кое-как извинился и подсел к столу.

— Зачем же вы перестали играть?—спросил он
после небольшого молчания.

— Вот тебе на! Мы с ней в карты от скуки играем,
когда делать нечего... а теперь вы пришли.

— Если вам угодно послушать вечернюю музы-
ку, — промолвил Литвинов, — я с великою охотой
провожу вас.

Капитолина Марковна посмотрела на свою пле-
мянницу.

— Пойдемте, тетя, я готова, — сказала та, — но не
лучше ли остаться дома?

— И то дело! Будемте чай пить, по-нашему, по-мо-
сковскому, с самоваром; да поболтаемте хорошенько.
Мы еще не покалякали как следует.

Литвинов велел принести чаю, но поболтать хоро-
шенько не удалось. Он чувствовал постоянное угрызе-
ние совести; что бы он ни говорил, ему все казалось,
что он лжет и что Татьяна догадывается. А между тем
в ней не замечалось перемены; она так же неприну-
жденно держалась... только взор ее ни разу не оста-
навливался на Литвинове, а как-то снисходительно и
пугливо скользил по нем — и бледнее она была обык-
новенного. '

Капитолина Марковна спросила ее, не болит ли
у ней голова?

Татьяна хотела было сперва отвечать, что нет, но,
одумавшись, сказала: «Да, немножко».
— С дороги, — промолвил Литвинов и даже по-
краснел от стыда.

— С дороги, — повторила Татьяна, и взор ее опять
скользнул по нем.

— Надо тебе отдохнуть, Танечка.

— Я и так скоро спать лягу, тетя.

На столе лежал Guide des Voyageurs ь, Литвинов
принялся читать вслух описание ’ баденских окрест-
ностей.

— Все это так, — перебила его Капитолина Мар-
ковна,— но вот что не надо забыть. Говорят, здесь
полотно очень дешево, так вот бы купить для при-
даного.

Татьяна опустила глаза.

— Успеем, тетя. Вы о себе никогда не думаете,
а вам непременно надо сшить себе платье. Видите, ка-
кие здесь все ходят нарядные.

— Э, душа моя! к чему это? Что я за щеголиха!
Добро бы я была такая красивая, как эта ваша знако-
мая, Григорий Михайлыч, как бишь ее?

— Какая знакомая?

— Да вот, что мы встретили сегодня.

— А, та!—с притворным равнодушием проговорил
Литвинов, и опять гадко и стыдно стало ему. «Нет! —
подумал он, — этак продолжать невозможно».

Он сидел подле своей невесты, а в нескольких
вершках расстояния от нее, в боковом его кармане,
находился платок Ирины.

Капитолина Марковна вышла на минуту в другую
комнату.

— Таня...— сказал с усилием Литвинов. Он в пер-
вый раз в тот день назвал ее этим именем.

Она обернулась к нему.

— Я— я имею сказать вам нечто очень важное.

— А! В самом деле? Когда? Сейчас?

— Нет, завтра.

— А! завтра. Ну, хорошо.

Бесконечная жалость мгновенно наполнила душу
Литвинова. Он взял руку Татьяны и поцеловал ее сми-

1 Путеводитель (франц.).
ренно, как виноватый; сердце в ней тихонько сжалось,
и не порадовал ее этот поцелуй.

Ночью, часу во вторю-м, Капитолина Марковна, ко-
торая спала в одной комнате с своей племянницей,
вдруг приподняла голову и прислушалась.

— Таня! — промолвила она, — ты плачешь?

Татьяна не тотчас отвечала.

— Нет, тетя, — послышался ее кроткий голосок, —
у меня насморк.

XX

«Зачем я это ей сказал?» — думал на следующее
утро Литвинов, сидя у себя в комнате, перед окном.
Он с досадой пожал плечами: он именно для того и
сказал это Татьяне, чтоб отрезать себе всякое отступ-
ление. На окне лежала записка от Ирины: она звала
его к себе к двенадцати часам. Слова Потугина бес-
престанно приходили ему на память; они проносились
зловещим, хотя слабым*, как бы подземным гулом; он
сердился и никак не мог отделаться от них. Кто-то
постучался в дверь.

— Wer da? 1 — спросил Литвинов.

— А! вы дома! Отоприте!—раздался хриплый бас
Биндасова.

Ручка замка затрещала.

Литвинов побледнел со злости.

— Нет меня дома, — промолвил он резко.

— Как нет дома? Это еще что за штука?

— Говорят вам — нет дома; убирайтесь.

— Вот это мило! А я пришел было денежек попри-
занять, — проворчал Виндасов.

Однако он удалился, стуча, по обыкновению, каб-
луками.

Литвинов чуть не выскочил -ему вслед: до того за?:
хотелось ему намять шею противному наглецу. Собы-
тия последних дней расстроили его нервы: еще немно-
го— и он бы заплакал. Он выпил стакан холодной

1 Кто там? (нем.)
воды, запер, сам не зная зачем, все ящики в мебелях и
пошел к Татьяне.

Он застал ее одну. Капитолина Марковна отправи-
лась по магазинам за покупками. Татьяна сидела на
диване и держала обеими руками книжку: она ее не
читала и едва ли даже знала, что это была за книжка.
Она не шевелилась, но сердце сильно билось в ее
груди и белый воротничок вокруг ее шеи вздрагивал
заметно и мерно.

Литвинов смутился... однако сел возле нее, поздоро-
вался, улыбнулся; и она безмолвно ему улыбнулась.
Она поклонилась ему, когда он вошел, поклонилась
вежливо, не по-дружески — и не взглянула на него.
Он протянул ей руку; она подала ему свои похолодев-
шие пальцы, тотчас высвободила их и снова взялась за
книжку. Литвинов чувствовал, что начать беседу
с предметов маловажных значило оскорбить Татьяну;
она, по обыкновению, ничего не требовала, но все в
ней говорило: «Я жду, я жду...» Надо было исполнить
обещание. Но он — хотя почти всю ночь ни о чем дру-
гом не думал, — он не приготовил даже первых, всту-
пительных слов и решительно не знал, каким образом
перервать это жестокое молчание.

— Таня, — начал он, наконец, — я сказал вам
вчера, что имею сообщить вам нечто важное (он
в Дрездене наедине с нею начинал говорить ей «ты»,
но теперь об этом и думать было нечего). Я готов,
только прошу вас заранее не сетовать на меня и быть
уверенной, что мои чувства к вам...

Он остановился. Ему дух захватило. Татьяна все не
шевелилась и не глядела на него, только крепче преж-
него стискивала книгу.

— Между нами, — продолжал Литвинов, не докон-
чив начатой речи, — между нами всегда была полная
откровенность; я слишком уважаю вас, чтобы лукавить
с вами; я хочу доказать вам, что умею ценить возвы-
шенность и свободу вашей души, и хотя я... хотя, ко-
нечно...

— Григорий Михайлыч, — начала Татьяна ровным
голосом, и все лицо ее покрылось мертвенною бледно-
стью, — я приду вам на помощь: вы разлюбили меня
и не знаете; как мне это сказать.

Литвинов невольно вздрогнул.

— Почему же?.. — проговорил он едва внятно.—
Почему вы могли подумать?.. Я, право, не понимаю...

— Что же, не правда это? Не правда это, скажите?
скажите?

Татьяна повернулась к Литвинову всем телом; лицо
ее с отброшенными назад волосами приблизилось
к его лицу, и глаза ее, так долго на него не глядевшие,
так и впились в его глаза.

— Не правда это? — повторила она.

Он ничего не сказал, не произнес ни одного звука.
Он бы не мог солгать в это мгновение, если бы даже
знал, что она ему поверит и что его ложь спасет ее; он
даже взор ее вынести был не в силах. Литвинов ни-
чего не сказал, но она уже не нуждалась в ответе; она
прочла этот ответ в самом его молчании, в этих вино-
ватых, потупленных глазах — и откинулась назад и
уронила книгу... Она еще сомневалась до того мгно-
венья, и Литвинов это понял; он понял, что она еще
сомневалась — и как безобразно, действительно безо-
бразно было все, что он сделал!

Он бросился перед нею на колени.

— Таня, — воскликнул он, — если бы ты знала, как
мне тяжело видеть тебя в этом положении, как
ужасно мне думать, что это я... я! У меня сердце рас-
терзано; я сам себя не узнаю; я потерял себя, и тебя,
п все... Все разрушено, Таня, все! Мог ли я ожидать,
что я... я нанесу такой удар тебе, моему лучшему
другу, моему ангелу-хранителю!.. Мог ли я ожидать,
что мы так с тобой увидимся, такой проведем день,
каков был вчерашний!..

Татьяна хотела было встать и удалиться. Он удер-
жал ее за край ее одежды.

’ — Нет, выслушай меня еще минуту. Ты. видишь, я
перед тобою на коленях, но не прощения пришел я
просить — ты не можешь и не должна простить ме-
ня, — я пришел тебе сказать, что друг твой погиб, что
он падает в бездну и не хочет увлекать тебя с собою...
А спасти меня... нет! даже ты не можешь спасти меня.
Я сам бы оттолкнул тебя... Я погиб, Таня, я безвоз-
вратно погиб!

Татьяна посмотрела на Литвинова.

— Вы погибли? — проговорила она, как бы не
вполне его понимая. — Вы погибли?

— Да, Таня, я погиб. Все прежнее, все дорогое, все,
чем я доселе жил, — погибло для меня; все разрушено,
вое порвано, и я не знаю, что меня ожидает впереди.
Ты сейчас мне сказала, что я разлюбил тебя... Нет,
Таня, я не разлюбил тебя, но другое, страшное, неот-
разимое чувство налетело, нахлынуло на меня. Я про-
тивился, пока мог.

Татьяна встала; ее брови сдвинулись; бледное лицо
потемнело. Литвинов тоже поднялся.

— Вы полюбили другую женщину, — начала
она, — ия догадываюсь, кто она... Мы с ней вчера
встретились, не правда ли?.. Что ж! Я знаю, что мне
теперь остается делать. Так как вы сами говорите,
что это чувство в вас неизменно... (Татьяна останови-
лась на миг; быть может, она еще надеялась, что Лит-
винов не пропустит этого последнего слова без возра-
жения, но он ничего не сказал), то мне остается воз-
вратить вам... ваше слово.

Литвинов наклонил голову, как бы с покорностью
принимая заслуженный удар.

— Вы имеете право негодовать на меня, — промол-
вил он, — вы имеете полное право упрекать меня в ма-
лодушии... в обмане.

Татьяна снова посмотрела на него.

— Я не упрекала вас, Литвинов, я не обвиняю вас.
Я с вами согласна: самая горькая правда лучше того,
что происходило вчера. Что за жизнь теперь была бы
наша!

«Что за жизнь будет моя теперь!» — скорбно ото-
звалось в душе Литвинова.

Татьяна приблизилась к двери спальни.

— Я вас прошу оставить меня одну на несколько
времени, Григорий Михайлыч, — мы еще увидимся, мы
еще потолкуем. Все это было так неожиданно. Мне
надо немного собраться с силами... оставьте меня...
пощадите мою гордость. Мы еще увидимся.
И, сказав эти слова, Татьяна проворно удалилась и
заперла за собою дверь на ключ.

Литвинов вышел на улицу, как отуманенный, как
оглушенный; что-то темное и тяжелое внедрилось в са-
мую глубь его сердца; подобное ощущение должен
испытать человек, зарезавший другого, и между тем
легко ему становилось, как будто он сбросил, наконец,
ненавистную ношу. Великодушие Татьяны его уничто-
жило, он живо чувствовал все, что он терял... и что
же? к раскаянию его примешивалась досада; он стре-
мился к Ирине как к единственно оставшемуся убе-
жищу — и злился на нее. С некоторых пор и с каждым
днем чувства Литвинова становились все сложнее и
запутаннее; эта путаница мучила, раздражала его, он
терялся в этом хаосе. Он жаждал одного: выйти, нако-
нец, на дорогу, на какую бы то ни было, лишь бы не
кружиться более в этой бестолковой полутьме. Людям
положительным, вроде Литвинова, не следовало бы
увлекаться страстью; она нарушает самый смысл их
жизни... Но природа не справляется с логикой, с на-
шею человеческою логикой; у ней есть своя, которую
мы не понимаем и не признаем до тех пор, пока она
нас, как колесом, не переедет.

Расставшись с Татьяной, Литвинов держал одно
в уме: увидеться с Ириной; он и отправился к ней. Но
'генерал был дома, так по крайней мере сказал ему
швейцар, и он не захотел войти, он не чувствовал себя
в состоянии притвориться и поплелся к Конверсационс-
гаузу. Неспособность Литвинова притворяться в этот
день испытали на себе и Ворошилов и Пищалкин, ко-
торые попались ему навстречу: он так и брякнул од-
ному, что он пуст, как бубен, другому, что он скучен
де обморока; хорошо еще, что Виндасов не подвер-
нулся: наверное, произошел бы «grosser Scandal» L Оба
молодые человека изумились; Ворошилов даже вопрос
себе поставил: не требует ли офицерская честь удовле-
творения? — но, как гоголевский поручик Пирогов,
успокоил себя в кофейной бутербродами. Литвинов уви-
дал издали Капитолину Марковну, хлопотливо перебе-

1 Крупный скандал (нем.).
гавшую в своей пестрой мантилье из лавки в лавку...
Совестно стало ему перед доброю, смешною, благород-
ною старушкой. Потом он вспомнил о Потугине, о вче-
рашнем разговоре... Но вот что-то повеяло на него,
что-то неосязаемое и несомненное; если бы дуновение
шло от падающей тени, оно бы не было неуловимее,
но он тотчас почувствовал, что это приближалась
Ирина. Действительно: она появилась в нескольких
шагах от него под руку с другой дамой; глаза их тот-
час встретились. Ирина, вероятно, заметила что-то
особенное в выражении лица у Литвинова; она оста-
новилась перед лавкой, в которой продавалось множе-
ство крошечных деревянных часов шварцвальдского
изделия, подозвала его к себе движением головы и,
показывая ему одни из этих часиков, прося его по-
любоваться миловидным циферблатом с раскрашенной
кукушкой наверху, промолвила не шепотом, а обык-
новенным своим голосом, как бы продолжая начатую
фразу, — оно меньше привлекает внимание посто-
ронних:

— Приходите через час, я буду до-ма одна.

Но тут подлетел к ней известный дамский угодник
мсьё Вердие и начал приходить в восторг от цвета
feuille morte 1 ее платья, от ее низенькой испанской
шляпки, надвинутой на самые брови... Литвинов исчез
в толпе.

XXI

— Григорий, — говорила ему два часа спустя
Ирина, сидя возле него на кушетке и положив ему обе
руки на плечо, — что с тобой? Скажи мне теперь, ско-
рее, пока мы одни.

— Со мною? — промолвил Литвинов. — Я счаст-
лив, счастлив, вот что со мной.

Ирина потупилась, улыбнулась, вздохнула.

— Это не ответ на мой вопрос, мой милый.
Литвинов задумался.

1 Увядшего листа (франц.).
— Ну так знай же... так как ты этого непременно
требуешь (Ирина широко раскрыла глаза и слегка от-
шатнулась), я сегодня все сказал моей невесте.

— Как все? Ты меня назвал?

Литвинов даже руками всплеснул.

— Ирина, ради бога, как могла тебе такая мысль
в голову прийти! чтобы я...

— Ну извини меня... извини меня. Что же ты
сказал?

— Я сказал ей, что я не люблю ее более.

— Она спросила, почему?

— Я не скрыл от нее, что я полюбил другую и что
мы должны расстаться.

— Ну... и что ж она? Согласна?

— Ах, Ирина! что это за девушка! Она вся само-
отвержение, вся благородство.

— Верю, верю... впрочем, ей другого ничего и не
оставалось.

— И ни одного упрека, ни одного горького слова
мне, человеку, который испортил всю ее жизнь, обма-
нул ее, бросил безжалостно...

Ирина рассматривала свои ногти.

— Скажи мне, Григорий... она тебя любила?

— Да, Ирина, она любила меня.

Ирина помолчала, оправила платье.

— Признаюсь, — начала она, — я хорошенько не
понимаю, зачем это тебе вздумалось с нею объяс-
няться?

— Как зачем, Ирина! Неужели бы ты хотела, чтоб
я лгал, притворялся перед нею, перед этою чистою ду-
шой? Или ты полагала...

— Я ничего не полагала, — перебила Ирина. — Я,
каюсь, мало о ней думала... Я не умею думать о двух
людях разом.

— То есть ты хочешь сказать...

— Ну и что ж? Она уезжает, эта чистая душа? —
вторично перебила Ирина.

— Я ничего не знаю, — отвечал Литвинов. — Я еще
должен увидаться с ней. Но она не останется.

— А! счастливый путь!
— Нет, она не останется. Впрочем, я теперь тоже
не о ней думаю, я думаю о том, что ты мне сказала,
что ты обещала мне.

Ирина исподлобья посмотрела на него.

— Неблагодарный! ты еще не доволен?

— Нет, Ирина, я не доволен. Ты меня осчастли-
вила, но я не доволен, и ты меня понимаешь.

— То есть, я...

— Да, ты понимаешь меня. Вспомни твои слова,
вспомни, что ты мне писала. Я не могу делиться с дру-
гим, нет, нет, я не могу согласиться на жалкую роль
тайного любовника, я не одну мою жизнь, я и другую
жизнь бросил к твоим ногам, я от всего отказался, я все
разбил в прах, без сожаления и без возврата, но зато
я верю, я твердо убежден, что и ты сдержишь свое
обещание и соединишь навсегда твою участь с моею...

— Ты хочешь, чтоб я бежала с тобою? Я готова...
(Литвинов восторженно припал к ее рукам.) Я готова,
я не отказываюсь от своего слова. Но ты сам обдумал
ли те затруднения... приготовил ли средства?

— Я? Еще ничего не успел ни обдумать, ни приго-
товить, но скажи только: да, позволь мне действовать,
и месяца не пройдет...

— Месяца! Мы через две недели уезжае^м в Ита-
лию.

— Мне и двух недель достаточно. О Ирина! ты как
будто холодно принимаешь мое предложение, быть мо-
жет оно кажется тебе мечтательным, но я не мальчик, я
не привык тешиться мечтами, я знаю, какой это страш-
ный шаг, знаю, какую я беру на себя ответственность; но
я не вижу другого исхода. Подумай, наконец, мне уже
для того должно навсегда разорвать все связи с про-
шедшим, чтобы не прослыть презренным лгуном в гла-
зах той девушки, которую я в жертву тебе принес!

Ирина вдруг выпрямилась, и глаза ее засвер-
кали.

— Ну уж извините, Григорий Михайлыч! Если я
решусь, если я убегу, так убегу с человекдм, который
это сделает для меня, собственно для меня, а не для
того, чтобы не уронить себя во мнении флегматической
барышни, у которой в жилах вместо крови вода с
молоком, du lait coupe! 1 И еще скажу я вам: мне, при-
знаюсь, в первый раз довелось услышать, что тот, к
кому я благосклонна, достоин сожаления, играет жал-
кую роль! Я знаю роль более жалкую: роль человека,
который сам не знает, что происходит в его душе!

Литвинов выпрямился в свою очередь.

— Ирина, — начал было он...

Но она вдруг прижала обе ладони ко лбу и, с су-
дорожным по-рывом бросившись ему на грудь, обняла
его с неженскою силой.

— Прости меня, прости меня, — заговорила она
трепетным голосом, — прости меня, Григорий. Ты ви-
дишь, как я испорчена, какая я гадкая, ревнивая, злая!
Ты видишь, как я нуждаюсь в твоей помощи, в твоем
снисхождении! Да, спаси меня, вырви меня из этой
бездны, пока я не совсем еще погибла! Да, убежим,
убежим от этих людей, от этого света в какой-нибудь
далекий, прекрасный, свободный край! Быть может,
твоя Ирина станет, наконец, достойнее тех жертв, кото-
рые ты ей приносишь! Не сердись на- меня, прости
меня, мой милый, — и знай, что я сделаю все, что ты
прикажешь, пойду всюду, куда ты меня поведешь-!

Сердце перевернулось в Литвинове. Ирина сильнее
прежнего прижималась к нему всем своим молодым и
гибким телом. Он нагнулся к ее душистым рассыпан-
ным волосам и, в опьянении благодарности и восторга,
едва дерзал ласкать их рукой, едва касался до них
губами.

— Ирина, Ирина, — твердил он, — мой ангел...

Она внезапно приподняла голову, прислуша-
лась...

— Это шаги моего мужа... он вошел в свою ком-
нату, — прошептала она и, проворно отодвинувшись,
пересела на кресло. Литвинов хотел было встать...—
Куда же ты? — продолжала она тем же шепотом, —
останься, он уж и так тебя подозревает. Или ты бо-
ишься его? — Она не спускала глаз с двери. — Да, это
он; он сейчас сюда придет. Рассказывай мне что-ни-
будь, говори со мною. — Литвинов не мог тотчас най-

1 Разбавленное молоко! (франц.)
тись и молчал. — Вы не пойдете завтра в театр? —
произнесла она громко. — Дают «1е Verre d’eau» \
устарелая пиеса, и Плесси ужасно кривляется... Мы
точно в лихорадке, — прибавила она, понизив го-
лос,— этак нельзя; это надо хорошенько обдумать.
Я должна предупредить тебя, что все мои деньги
у него; mais j’ai mes bijoux1 2. Уедем в Испанию, хо-
чешь? — Она снова возвысила голос. — Отчего это все
актрисы толстеют? Вот, хоть Madeleine Brohan... Да
говори же, не сиди так молча. У меня голова кру-
жится. Но ты не должен сомневаться во мне... Я тебе
дам знать, куда тебе завтра прийти. Только ты на-
прасно сказал той барышне... Ah, mais c’est char-
mant! 3 — воскликнула она вдруг и, засмеявшись нер-
вически, оборвала оборку платка.

— Можно войти?—спросил из другой комнаты
Ратмиров.

— Можно... можно.

Дверь отворилась, и на пороге появился генерал.
Он поморщился при виде Литвинова, однако покло-
нился ему, то есть качнул верхнею частью корпуса.

— Я we знал, что у тебя гость, — промолвил он, —
je vous demande pardon de mon indiscretion 4. А вас
Баден все еще забавляет, мсьё... Литвинов?.

Ратмиров всегда произносил фамилию Литвинова
с запинкой, точно он всякий раз забывал, не тотчас
припоминал ее... Этим; да еще преувеличенно припод-
нятою шляпой при поклоне он думал его уязвить.

— Я здесь не скучаю, мсьё le general5.

— В самом деле? А мне Баден страшно приелся.
Мы скоро отсюда уезжаем, не правда ли, Ирина Пав-
ловна? Assez de Bade comme да 6. Впрочем, я на ваше
счастье сегодня пятьсот франков выиграл.

Ирина кокетливо протянула руку.

— Где ж они? Пожалуйте. На булавки.

1 «Стакан воды» (франц.).

2 Но у меня есть драгоценности (франц.).

3 Ах, это прелестно! (франц.)

4 Извините мою нескромность (франц.).

5 Генерал (франц.).

6 Довольно с меня Бадена (франц.).
— За мной, за мной... А вы уже уходите, мсьё...
Литвинов.

— Да-с, ухожу, как изволите видеть.

Ратмиров опять качнул корпусом.

— До приятного свидания!

— Прощайте, Григорий Михайлыч, — промолвила
Ирина. — А я сдержу свое обещание.

— Какое? Можно полюбопытствовать? — спросил
ее муж.

Ирина улыбнулась.

— Нет, это так... между нами. C’est a propos du
voyage... ой il vous plaira Г Ты знаешь — сочинение
Сталя?

— А! как же, как же, знаю. Премилые рисунки.

Ратмиров казался в ладах с женою: он говорил
ей «ты».

XXII

«Уж лучше не думать, право, — твердил Литвинов,
шагая по улице и чувствуя, что внутренняя возня снова
поднимается в нем. —Дело решенное. Она сдержит свое
обещание, и мне остается принять все нужные меры...
Но она словно сомневается...» Он встряхнул головой.
Ему самому в странном свете представлялись соб-
ственные намерения; чем-то натянутым и неправдопо-
добным отзывались они. Нельзя долго носиться с одними
и теми же мыслями: они передвигаются постепенно,
как стеклышки калейдоскопа... смотришь: уж образы
совсем не те перед глазами. Ощущение глубокой уста-
лости овладело Литвиновым... Отдохнуть бы хоть ча-
сик... Но Таня? Он встрепенулся и, уже не рассуждая,
покорно побрел домой, и только в голову ему пришло,
что его сегодня как мяч перебрасывает от одной к дру-
гой... Все равно: надо было покончить. Он вернулся
в гостиницу и так же покорно, почти бесчувственно,
без колебания и замедления, отправился к Татьяне.

. Его встретила Капитолина Марковна. С первого
взгляда на нее он уже знал, что ей все было известно:

1 Это насчет путешествия... куда вздумается (франц.).
глаза бедной девицы опухли от слез, и окаймленное
взбитыми белыми локонами покрасневшее лицо выра-
жало испуг «и тоску негодования, горя и безграничного
изумления. Она устремилась было к Литвинову, но
тут же остановилась и, закусив трепетавшие губы,
глядела на него так, как будто и умолить его хотела,
и убить, и увериться, что все это сон, безумие, невоз-
можное дело, не правда ли?

— Вот вы... вы пришли, пришли, — заговорила
она... Дверь из соседней комнаты мгновенно распахну-
лась — и до прозрачности бледная, но спокойная, лег-
кою походкой вошла Татьяна.

Она тихонько обняла тетку одною рукой и посадила
ее возле себя.

— Сядьте и вы, Григорий Михайлыч, — сказала
она Литвинову, который стоял, как потерянный, у две-
ри. — Я очень рада, что еще раз вижусь с вами. Я
сообщила тетушке ваше решение, наше общее реше-
ние, она вполне его разделяет и одобряет... Без взаим-
ной любви не может быть счастья, одного взаимного
уважения недостаточно (при слове «уважение» Литви-
нов невольно потупился), и лучше расстаться прежде,
чем раскаиваться потом. Не правда ли, тетя?

— Да, конечно, — начала Капитолина Марков-
на,— конечно, Танюша, тот, кто не умеет оценить
тебя... кто решился...

— Тетя, тетя, — перебила ее Татьяна, — помните,
что вы мне обещали. Вы сами мне всегда говорили:
правда, Татьяна, правда прежде всего — и свобода.
Ну, а правда не всегда сладка бывает, и свобода тоже;
а то какая была бы наша заслуга?

Она нежно поцеловала Капитолину Марковну в ее
белые волосы и, обратившись к Литвинову, продол-
жала:

— Мы с тетей положили уехать и»з Бадена... Я ду-
маю, для всех нас этак будет лучше.

— Когда вы думаете уехать? — глухо проговорил
Литвинов. Он вспомнил, что те же самые слова ему не-
давно сказала Ирина.

Капитолина Марковна подалась было вперед, но
Татьяна удержала ее, ласково коснувшись ее плеча.
— Вероятно, скоро, очень скоро.

— И позволите ли вы мне спросить, куда вы наме-
рены ехать?—тем же голосом проговорил Литвинов.

— Сперва в Дрезден, потом, вероятно, в Россию.

— Да на что же вам теперь это нужно знать, Гри-
горий Михайлыч?.. — воскликнула Капитолина Мар-
ковна.

— Тетя, тетя, — вмешалась опять Татьяна.

Наступило небольшое молчание.

— Татьяна Петровна, — начал Литвинов, — вы по-
нимаете, какое мучительно-тяжелое и скорбное чув-
ство я должен испытывать в это мгновение...

Татьяна встала.

— Григорий Михайлыч, — промолвила она, — не
будемте говорить об этом... Пожалуйста, прошу вас,
если не для вас, так для меня. Я не со вчерашнего дня
вас знаю и хорошо могу себе представить, что вы
должны чувствовать теперь. Но к чему говорить,
к чему растравливать... (Она остановилась: видно
было, что она хотела переждать поднявшееся в ней
волнение, поглотить уже накипавшие слезы; ей это
удалось.) К чему растравливать рану, которую нельзя
излечить? Предоставимте это времени. А теперь у меня
до вас просьба, Григорий Михайлыч; будьте так
добры, я вам дам сейчас письмо: отнесите это письмо
на почту сами, оно довольно важно, а нам с тетей те-
перь некогда... Я вам очень буду благодарна. Подо-
ждите минутку... я сейчас...

На пороге двери Татьяна с беспокойством огляну-
лась на Капитолину Марковну; но она так важно и
чинно сидела, с таким строгим выражением в нахму-
ренных бровях и крепко сжатых губах, что Татьяна
только головой ей кивнула и вышла.

Но едва лишь дверь за ней закрылась, как всякое
выражение важности и строгости мгновенно исчезло
с лица Капитолины Марковны: она встала, на цыпоч-
ках подбежала к Литвинову и, вся сгорбившись и ста-
раясь заглянуть ему в глаза, заговорила трепетным,
слезливым шепотом.

— Господи боже мой, — заговорила она, — Григо-
рий Михайлыч, что ж это такое: сон это, что ли? Вы
отказываетесь от Тани, вы ее разлюбили, вы изменяете
своему слову! Вы это делаете, Григорий Михайлыч, вы,
•на кого мы все надеялись как на каменную стену! Вы?
Вы? Вы? Ты, Гриша?.. — Капитолина Марковна оста-
новилась.— Да ведь вы ее убьете, Григорий Михай-
лыч, — продолжала она, не дождавшись ответа, а слезы
так и покатились мелкими капельками по ее щекам. —
Вы не смотрите на нее, что она теперь храбрится, вы
ведь знаете, какой у ней нрав! Она никогда не жа-
луется; она себя не жалеет, так другие должны ее
жалеть! Вот она теперь мне толкует: «Тетя, надо со-
хранить наше достоинство!», а какое тут достоинство,
когда я смерть, смерть предвижу... — Татьяна стукнула
стулом в соседней комнате. — Да, смерть предвижу, —
подхватила еще тише старушка. — И что такое могло
сделаться? Приворожили вас, что ли? Давно ли вы
писали ей самые нежные письма? Да и, наконец, разве
честный человек так может поступать? Я, вы знаете,
женщина без всяких предрассудков, esprit fort \ я и
Тане дала такое же воспитание, у ней тоже свободная
душа...

— Тетя! — раздался из соседней комнаты голос
Татьяны.

— Но честное слово — это долг, Григорий Михай-
лыч. Особенно для людей с вашими, с нашими прави-
лами! Коли мы долга признавать не будем, что ж
у нас останется? Этого нельзя нарушать — так, по
собственной прихоти, не соображаясь с тем, что ка-
ково, мол, другому! Это бессовестно... да, это — пре-
ступление; какая же это свобода!

— Тетя, поди сюда, пожалуйста, — послышалось
снова.

— Сейчас, душа моя, сейчас... — Капитолина Мар-
ковна схватила Литвинова за руку. — Я вижу, вы сер-
дитесь, Григорий Михайлыч... («Я?! я сержусь?!» —
хотелось ему воскликнуть, но язык его онемел.) Я не
хочу сердить вас — о господи! до того ли мне! — я, на-
против, просить вас хочу: одумайтесь, пока есть время,
не губите ее, не губите собственного счастия, она еще

1 Свободомыслящая (франц.).
поверит вам, Гриша, она поверит тебе, ничего еще не
пропало; ведь она тебя любит так, как никто, никогда
не полюбит тебя! Брось этот ненавистный Баден-Ба-
ден, уедем вместе, выйдь только из-под этого волшеб-
ства, а главное: пожалей, пожалей...

— Да тетя, — промолвила Татьяна с оттенком не-
терпения в голосе.

Но Капитолина Марковна не слушала ее.

— Скажи только «да!». — твердила она Литвино-
ву, — а уж я все улажу... Ну хоть головой мне кивни!
головкой-то хоть разочек, вот так!

Литвинов охотно, кажется, умер бы в эту минуту;
но слова «да!» он не произнес; и головой он не кив-
нул.

С письмом в руке появилась Татьяна. Капитолина
Марковна тотчас отскочила от Литвинова и, отвернув
лицо в сторону, низко нагнулась над столом, как бы
рассматривая лежавшие на нем счеты и бумаги.

Татьяна приблизилась к Литвинову.

— Вот, — сказала она, — то письмо, о котором я
вам говорила... Вы сейчас пойдете на почту, не
правда ли?

Литвинов поднял глаза... Перед ним действительно
стоял его судья. Татьяна показалась ему выше, строй-
нее; просиявшее небывалою красотой лицо величаво
окаменело, как у статуи; грудь не поднималась, и
платье, одноцветное и тесное, как хитон, падало пря-
мыми, длинными складками мраморных тканей к ее но-
гам, которые оно закрывало. Татьяна глядела прямо
перед собой, не на одного только Литвинова, и взгляд
ее, ровный и холодный, был также взглядом статуи.
Он прочел в нем свой приговор; наклонился, взял
письмо из неподвижно протянутой к нему руки и уда-
лился молча.

Капитолина Марковна бросилась к Татьяце, но та
отклонила ее объятия и опустила глаза, краска рас-
пространилась по ее лицу, и с словами: «Ну, теперь
скорее!»—'она вернулась в спальню; Капитолина Мар-
ковна последовала за ней, повесив голову.

На письме, врученном Литвинову Татьяной, стоял
адрес одной ее дрезденской приятельницы, немки,
которая отдавала в наем небольшие меблированные
квартиры. Литвинов опустил письмо в ящик, и ему по-
казалось, что вместе с этим маленьким клочком бумаж-
ки он все свое прошедшее, всю жизнь свою опустил в
могилу. Он вышел за город и долго бродил по узким
тропинкам между виноградниками; он не мог отбиться,
как от жужжания назойливой летней мухи, от постоян-
ного ощущения презрения к самому себе: уж очень
незавидную роль разыграл он в этом последнем свида-
нии... А когда он вернулся в гостиницу и спустя не-
сколько времени осведомился о своих дамах, ему отве-
тили, что они тотчас после его ухода велели отвезти
себя на железную дорогу и отправились с почтовым
•поездом неизвестно куда. Вещи их были уложены и
счеты уплачены с утра. Татьяна попросила Литвинова
отнести письмо на почту, очевидно, с целью удалить
его. Он попытался спросить швейцара, не оставили ли
эти дамы на его имя записки; но швейцар отвечал от-
рицательно и даже изумился; видно было, что и ему
этот внезапный отъезд с нанятой за неделю квартиры
казался сомнительным и странным. Литвинов повер-
нулся к нему спиной и заперся у себя в комнате.

Он не выходил из нее до следующего дня: большую
часть ночи он просидел за столом, писал и рвал напи-
санное... Заря уже занималась, когда он окончил свою
работу, — то было письмо к Ирине.

ххш

Вот что стояло в этом письме к Ирине:

«Моя невеста уехала вчера: мы с ней никогда
больше не увидимся... я даже не знаю наверное, где
она жить будет. Она унесла с собою все, что мне до
сих пор казалось желанным и дорогим; все мои пред-
положения, планы, намерения исчезли вместе с нею;
самые труды мои пропали, продолжительная работа
обратилась в ничто, все мои занятия не имеют ника-
кого смысла и применения; все это умерло, мое я, мое
прежнее я умерло и похоронено со вчерашнего дня.
Я это ясно чувствую, вижу, знаю... и нисколько об
этом не жалею. Не для того, чтобы жаловаться, заго-
ворил я об этом с тобою... Мне ли жаловаться, когда
ты меня любишь, Ирина! Я’только хотел сказать тебе,
что из всего этого мертвого прошлого, изо всех этих —
в дым и прах обратившихся — начинаний и надежд,
осталось одно живое, несокрушимое: моя любовь к
тебе. Кроме этой любви, у меня ничего нет и не осталось;
назвать ее моим единственным сокровищем было бы
недостаточно; я весь в этой любви, эта любовь — весь
я; в ней мое будущее, мое призвание, моя святыня, моя
родина’ Ты меня знаешь, Ирина, ты знаешь, что всякая
фраза мне чужда и противна, и, как ни сильны слова,
в которых я стараюсь выразить мое чувство, ты не
заподозришь их искренности, ты не найдешь их пре-
увеличенными. Не мальчик в порыве минутного вос-
торга лепечет пред тобою необдуманные клятвы, а че-
ловек, уже испытанный летами, -просто и прямо, чуть
не с ужасом, высказывает то, что он признал несомнен-
ною правдой. Да, любовь твоя все для меня заме-
нила — все, все! Суди же сама: могу ли я оставить это
все в руках другого, могу ли я позволить ему распола-
гать тобою? Ты, ты будешь принадлежать ему, все су-
щество мое, кровь моего сердца будет принадлежать
ему — а я сам... где я? что я? ,В стороне, зрителем...
зрителем собственной жизни! Нет, это невозможно, не-
возможно! Участвовать, украдкой участвовать в том,
без чего незачем, невозможно дышать... это ложь и
смерть. Я знаю, какой великой жертвы я требую от
тебя, не имея на то никакого права, да и что может
дать право на жертву? Но не из эгоизма поступаю я
так: эгоисту было бы легче и спокойнее не поднимать
вовсе этого вопроса. Да, требования мои тяжелы, и я
не удивлюсь, если они тебя испугают. Тебе ненавистны
люди, с которыми ты жить должна, ты тяготишься
светом, но в силах ли ты бросить этот самый свет,
растоптать венец, которым он тебя венчал, восстано-
вить против себя общественное мнение, мнение тех не-
навистных людей? Вопроси себя, Ирина, не бери на
себя ношу не по плечам. Я не хочу упрекать тебя, но


помни: ты уже раз не устояла против обаяния. Я так
мало могу тебе дать взамен того, что ты потеряешь!
Слушай же мое последнее слово: если ты не чув-
ствуешь себя в состоянии завтра же, сегодня же все
оставить и уйти вслед за мною — видишь, как я смело
говорю, как я себя не жалею, — если тебя страшит не-
известность будущего, и отчуждение, и одиночество, и
порицание людское, если ты не надеешься на себя,
одним словом: скажи мне это откровенно и безотлага-
тельно, и я уйду; я уйду с растерзанною душою, но
благословлю тебя за твою правду. Если же ты, моя
прекрасная, лучезарная царица, действительно по-
любила такого маленького и темного человека, каков
я, и действительно готова разделить его участь — ну,
так дай мне руку, и отправимся вместе в наш трудный
путь! Только знай, мое решение несомненно: или все,
или ничего! Это безумно... но я не могу иначе, не могу,
Ирина! Я слишком сильно тебя люблю.

Твой Г. Л.»

Письмо это не очень понравилось самому Литви-
нову; оно не совсем верно и точно выражало то, что он
хотел сказать; неловкие выражения, то высокопарные,
то книжные, попадались в нем, и, уж конечно, оно не
было лучше многих других, им изорванных писем; но
оно пришлось последним, главное все-таки было вы-
сказано — и усталый, измученный, Литвинов не чув-
ствовал себя способным извлечь что-нибудь другое из
своей головы. К тому ж он не обладал умением лите-
ратурно изложить всю мысль и, как все люди, которым
это не в привычку, заботился о слоге. Первое его
письмо было, вероятно, самым лучшим: оно горячее
вылилось из сердца. Как бы то ни было, Литвинов от-
правил к Ирине свое послание.

Сна отвечала ему коротенькою запиской.

«Приходи сегодня ко мне, — писала она ему: — он
отлучился на целый день. Твое письмо меня чрезвы-
чайно взволновало. Я все думаю, думаю... и голова
кружится от дум. Мне очень тяжело, но ты меня лю-
бишь, и я счастлива. Приходи.

Твоя И.»
Она сидела у себя в кабинете, когда Литвинов во-
шел к ней. Его ввела та же тринадцатилетняя девочка,
которая накануне караулила его на лестнице. На столе
перед Ириной стоял раскрытый полукруглый картон
с кружевами; она рассеянно перебирала их одною ру-
кой, в другой она держала письмо Литвинова. Она
только что перестала плакать: ресницы ее смокли и
веки припухли; на щеках виднелись следы неотертых
слез. Литвинов остановился на пороге: она не заметила
его входа.

— Ты плачешь? — проговорил он с изумлением.

Она встрепенулась, провела рукой по волосам и
улыбнулась.

— Отчего ты плачешь? — повторил Литвинов. Она
молча показала ему на письмо. — Так ты от этого...—
промолвил он с расстановкой.

— Подойди сюда, сядь, — сказала она, — дай мне
руку. Ну да, я плакала... Чему же ты удивляешься?
Разве это легко? — Она опять указала на письмо.

Литвинов сел.

— Я знаю, что это нелегко,' Ирина, я то же самое
говорю тебе в моем письме... Я понимаю твое положе-
ние. Но если ты веришь в значение твоей любви для
меня, если слова мои тебя убедили, ты должна также
понять, что я чувствую теперь при виде твоих слез.
Я пришел сюда как подсудимый и жду: что мне объ-
явят? Смерть или жизнь? Твой ответ все решит. Только
не гляди на меня такими глазами... Они напоминают
мне прежние, московские глаза.

Ирина вдруг покраснела и отвернулась, как будто
сама чувствуя что-то неладное в своем взоре.

— Что ты это говоришь, Григорий? Как не стыдно
тебе! Ты желаешь знать мой ответ... да разве ты мо-
жешь в нем сомневаться! Тебя смущают мои слезы...
но ты их не понял. Твое письмо, друг мой, навело меня
на размышления. Вот ты пишешь, что моя любовь для
тебя все заменила, что даже все твои прежние занятия
теперь должны остаться без применения; а я спраши-
ваю себя, может ли мужчина жить одною любовью?
Не прискучит ли она ему, наконец, не захочет ли он
деятельности и не будет ли он пенять на то, что его от
нее отвлекло? Вот какая мысль меня пугает, вот чего
я боюсь, а не то, что ты предполагал.

Литвинов внимательно поглядел на Ирину, и Ирина
внимательно поглядела на него, точно каждый из них
желал глубже и дальше проникнуть в душу другого,
глубже и дальше того, чего может достигнуть, что мо-
жет выдать слово.

— Ты напрасно этого боишься, — начал Литви-
нов, — я, должно быть, дурно выразился. Скука!
Бездействие? При тех новых силах, которые мне даст
твоя любовь? О Ирина, поверь, в твоей любви для
меня целый мир, и я сам еще не могу теперь предви-
деть все, что может развиться из него!

Ирина задумалась.

— Куда же мы поедем? — шепнула она.

— Куда? Об этом мы еще поговорим. Но, стало
быть... стало быть, ты согласна? согласна, Ирина?

Она посмотрела на него.

— И ты будешь счастлив?

— О Ирина!

— Ни о чем жалеть не будешь? Никогда?

Она нагнулась к картону с кружевами и снова при-
нялась перебирать их.

— Не сердись на меня, мой милый, что я в подоб-
ные минуты занимаюсь этим вздором... Я принуждена
ехать на бал к одной даме, мне прислали эти тряпки,
и я должна выбрать сегодня. Ах! мне ужасно тяже-
ло! — воскликнула она вдруг и приложилась лицом к
краю картона. Слезы снова закапали из ее глаз... Она
отвернулась: слезы могли попасть на кружева.

— Ирина, ты опять плачешь, — начал с беспокой-
ством Литвинов.

— Ну да, опять, — подхватила Ирина. — Ах, Григо-
рий, не мучь меня, не мучь себя!.. Будем свободные
люди! Что за беда, что я плачу! Да и я сама, пони-
маю ли я, отчего льются эти слезы? Ты знаешь, ты
слышал мое решение, ты уверен, что оно не изменится,
что я согласна на... как ты это сказал?., на все или ни-
чего... чего же еще? Будем свободны! К чему эти
взаимные цепи? Мы теперь одни с тобою, ты меня
любишь; я люблю тебя: неужели нам только и дела,
что выпытывать друг у друга наши мнения? Посмотри
на меня, я не хотела рисоваться перед тобою, я ни еди-
ным словом не намекнула о том, что мне, может быть,
не так-то легко было попрать супружеские обязан-
ности... а я ведь себя не обманываю, я знаю, что я пре-
ступница и что он вправе меня убить. Ну и что же!
Будем свободны, говорю я. День наш — век наш.

Она встала с кресла и посмотрела на Литвинова
сверху вниз, чуть улыбаясь и щурясь и обнаженною до
локтя рукою отводя от лица длинный локон, на кото-
ром блистали две-три капли слез. Богатая кружевная
косынка соскользнула со стола и упала на пол, под
ноги Ирины. Она презрительно наступила на нее.

— Или я тебе не нравлюсь сегодня? Подурнела я со
вчерашнего дня? Скажи мне, часто видал ты более кра-
сивую руку? А эти волосы? Скажи, любишь ты меня?

Она обхватила его обеими руками, прижала его го-
лову к своей груди, гребеяь ее зазвенел и покатился,
и рассыпавшиеся волосы обдали его пахучею и мяг-
кою волной.

XXIV

Литвинов расхаживал по комнате у себя в гости-
нице, задумчиво потупив голову. Ему предстояло те-
перь перейти от теории к практике, изыскать средства
и пути к побегу, к переселению в неведомые края... Но,
странное дело! он не столько размышлял об этих сред-
ствах и путях, как о том, действительно ли, несомненно
ли состоялось решение, на котором он так упорно на-
стаивал? Было ли произнесено окончательное, беспо-
воротное слово? Но ведь Ирина сказала ему при про-
щании: «Делай, делай, и когда будет готово, предуве-
домь только». >Кончено! В сторону все сомнения... Надо
приступить. И Литвинов приступил — пока — к сооб-
ражениям. Прежде всего деньги. У Литвинова налицо
оказалась тысяча триста двадцать восемь гульденов,
на французскую монету — две тысячи восемьсот пять-
десят пять франков, сумма незначительная; но на пер-
вые потребности хватит, а там надо тотчас написать
отцу, чтоб он выслал елико возможно; продал бы лес,
часть земли... Но под каким предлогом?.. Ну, предлог
найдется. Ирина говорила, правда, о своих bijoux, но
это никак в соображение принимать не следует: это,
кто знает, про черный день пригодится. Притом в на-
личности находился также хороший женевский полу-
хронометр, за который можно получить... ну, хоть че-
тыреста франков. Литвинов отправился к банкиру и
завел обиняком речь о том, что нельзя ли, при случае,
занять денег; но банкиры в Бадене народ травленый и
осторожный и в ответ на подобные обиняки немед-
ленно принимают вид преклонный и увялый, ни дать
ни взять полевой цветок, которому коса надрезала
стебель; некоторые же бодро и смело смеются , вам в
лицо, как бы сочувствуя вашей невинной шутке. Лит-
винов, к стыду своему, попытал даже счастье свое на
рулетке, даже — о позор! —поставил талер на тридца-
тый нумер’, соответствовавший числу его лет. Он это
сделал в видах увеличения и округления капитала; и
он действительно если не увеличил, то округлил этот
капитал, спустив излишние двадцать восемь гульденов.
Второй вопрос, тоже немаловажный: это паспорт. Но
для женщины паспорт не так обязателен, и есть
страны, где его вовсе не требуют. Бельгия например,
Англия; наконец, можно и не русский паспорт достать.
Литвинов очень серьезно размышлял обо всем этом:
решимость его была сильная, без малейшего колеба-
ния, а между тем, против его воли, мимо его воли,
что-то несерьезное, почти комическое проступало, про-
сачивалось сквозь все его размышления, точно самое
его предприятие было делом шуточным и никто ни с
кем никогда не бегивал в действительности, а только
в комедиях да романах, да, пожалуй, где-нибудь в про-
винции, в каком-нибудь чухломском или сызранском
уезде, где,-по уверению одного путешественника, людей
со скуки даже рвет подчас. Пришло тут Литвинову на
память, как один из его приятелей, отставной корнет
Бацов, увез на ямской тройке с бубенчиками купече-
скую дочь, напоив предварительно родителей, да и са-
мое невесту, и как потом оказалось, что его же надули
и чуть ли не приколотили вдобавок. Литвинов чрезвы-
чайно сердился на самого себя за подобные неуместные
воспоминания и тут же, вспомнив Татьяну, ее вне-
запный отъезд, все это горе, и страдание, и стыд,
слишком глубоко почувствовал, что дело он затеял не-
шуточное и как он был прав, когда говорил Ирине,
что для самой его чести другого исхода не оставалось...
И снова при одном этом имени что-то жгучее мгно-
венно, с сладостной болью, обвилось и замерло вокруг
его сердца.

Конский топот раздался за ним... Он посторонился...
Ирина верхом обогнала его; рядом с нею ехал тучный
генерал. Она узнала Литвинова, кивнула ему головой
и, ударив лошадь по боку хлыстиком, подняла ее в
галоп, потом вдруг пустила ее во всю прыть. Темный
вуаль ее'взвился по ветру...

— Pas si vite! Nom de Dieu! pas si vite! 1 — закри-
чал генерал и тоже поскакал за нею.

XXV

На другое -утро Литвинов только что возвратился
домой от банкира, с которым еще раз побеседовал об
игривом непостоянстве нашего курса и лучшем способе
высылать за границу деньги, как швейцар вручил ему
письмо. Он узнал почерк Ирины и, не срывая печа-
ти, — недоброе предчувствие, бог знает почему, про-
снулось в нем, — ушел к себе в комнату. Вот что про-
чел он .(письмо было написано по-французски):

«Милый мой! я всю ночь думала о твоем предло-
жении... я не стану с тобой лукавить. Ты был открове-
нен со мною, и я буду откровенна: я не могу бежать
с тобою, я не в силах это сделать. Я чувствую, как я
перед тобою виновата; вторая моя вина еще больше
первой, — я презираю себя, свое малодушие, я осыпаю
себя упреками, но я не могу себя переменить. На-
прасно я доказываю самой себе, что я разрушила твое
счастие, что ты теперь точно вправе видеть во мне одну
легкомысленную кокетку, что я сама вызвалась, сама

1 Не так быстро! Ради бога! не так быстро! (франц.)
дала тебе торжественные обещания... Я ужасаюсь, я
чувствую ненависть к себе, но я не могу поступать
иначе, не могу, не могу. Я не хочу оправдываться, не
стану говорить тебе, что я сама была увлечена... все
это ничего не значит; но я хочу сказать тебе и повто-
рить, и повторить еще раз: я твоя, твоя навсегда, рас-
полагай мною как хочешь, когда хочешь, безответно и
безотчетно, я твоя... Но бежать, все бросить... нет! нет!
нет! Я умоляла тебя спасти меня, я сама надеялась
все изгладить, сжечь все как в огне... но, видно, мне
нет спасения; видно, яд слишком глубоко проник в
меня; видно, нельзя безнаказанно в течение многих лет
дышать этим-воздухом! Я долг© колебалась, писать ли
тебе это письмо, мне страшно подумать, какое ты при-
мешь решение, я надеюсь только на любовь твою ко
мне. Но я сочла, что было бы бесчестным с моей сто-
роны не сказать тебе правды — тем более что ты, быть
может, уже начал принимать первые меры к исполне-
нию нашего замысла. Ах! он был прекрасен, но несбы-
точен. О мой друг, считай меня пустою, слабою жен-
щиной, презирай меня, но не покидай меня, не покидай
твоей Ирины!.. Оставить этот свет я не в силах, но и
жить в нем без тебя не могу. Мы скоро вернемся в Пе-
тербург, приезжай туда, живи там, мы найдем тебе
занятия, твои прошедшие труды не пропадут, ты най-
дешь для них полезное применение... только живи в
моей близости, только люби меня, какова я есть, со
всеми моими слабостями и пороками, и знай, ничье
сердце никогда не будет так нежно тебе предано, как
сердце твоей Ирины. Приходи скорее ко мне, я не буду
иметь минуты спокойствия, пока я тебя не увижу.

Твоя, твоя, твоя, И.»

Молотом ударила кровь в голову Литвинова, а по-
том медленно и тяжело опустилась, на сердце и так
камнем в нем и застыла. Он перечел письмо Ирины и,
как в тот раз в Москве, в изнеможении упал на. диван
и остался неподвижным. Темная бездна внезапно об-
ступила его со всех сторон, и он глядел в эту темноту
бессмысленно и отчаянно. Итак, опять, опять обман,
или нет, хуже обмана — ложь и пошлость... И жизнь
разбита, все вырвано с корнем, дотла, и то един-
ственное, за которое еще можно было ухватиться — та
последняя опора, — вдребезги тоже! «Поезжай за нами
в Петербург, — повторял он с горьким внутренним хохо-
том, — мы там тебе найдем занятия...» «В столоначаль-
ники, что ли, меня произведут? И кто эти мы? Вот
когда сказалось ее прошедшее! Вот то тайное, безо-
бразное, которого я не знаю, но которое она пыталась
было изгладить и сжечь как бы в огне! Вот тот мир
интриг, тайных отношений, историй Бельских, Доль-
ских... И какая будущность, какая прекрасная роль
меня ожидает! Жить в ее близости, посещать ее, делить
с ней развращенную меланхолию модной дамы, которая
и тяготится и скучает светом, а вне его круга существо-
вать не может, быть домашним другом ее и, разу-
меется, его превосходительства... пока... пока минет
каприз и приятель-плебей потеряет свою пикантность
и тот же тучный генерал или господин Фиников его
заменит — вот это возможно, и приятно, и, пожалуй,
полезно... говорит же она о полезном применении моих
талантов? — а тот умысел несбыточен! несбыточен...»
В душе Литвинова поднимались, как мгновенные удары
ветра перед грозой, внезапные, бешеные порывы...
Каждое выражение в письме Ирины возбуждало его
негодование, самые уверения ее в неизменности ее
чувства оскорбляли его. «Этого нельзя так оставить, —
воскликнул он, наконец, — я не позволю ей так безжа-
лостно играть моею жизнию...»

Литвинов вскочил, схватил шляпу. Но что было де-
лать? Бежать к ней? Отвечать на ее письмо? Он оста-
новился и опустил руки.

Да; что было делать?

Не сам ли он предложил ей тот роковой выбор? Он
выпал не так, как ему хотелось... всякий выбор подвер-
жен этой беде. Она изменила свое решение, правда;
она сама, первая, объявила, что бросит все и по-
следует за ним, правда и то; но она и не отрицает
своей вины, она прямо называет себя слабою женщи-
ной; она не хотела обмануть его, она сама в себе об-
манулась... Что на это возразить? По крайней мере
она не притворяется, не лукавит... она откровенна с
ним, беспощадно откровенна. Ничто не заставляло ее
тотчас высказываться, ничто не мешало ей успокои-
вать его обещаниями, оттягивать и оставлять все в
неизвестности до самого отъезда... до отъезда с мужем
в Италию! Но она жизнь его загубила, она две жизни
загубила!.. Мало ли чего нет!

А перед Татьяной виновата не она, виноват он,
один он, Литвинов, и не имеет он права стряхивать с
себя ту ответственность, которую железным ярмом на
него наложила его вина... Все так; но что же теперь
оставалось делать?

Он снова бросился на диван, и снова темно, и
глухо, и бесследно, с пожирающею быстротой, побе-
жали мгновения...

«А не то послушаться ее? — мелькнуло в его голо-
ве. — Она меня любит, она моя, и в самом нашем вле-
чении друг к другу, в этой страсти, которая, после
стольких лет, с такой силой пробилась и вырвалась
наружу, нет ли чего-то неизбежного, неотразимого, как
закон природы? Жить в Петербурге... да разве ’я пер-
вый буду находиться в таком положении? Да и где бы
мы приютились с ней...»

И он задумался, и образ Ирины в том виде, в ка-
ком он навек напечатлелся в его последних воспоми-
наниях, тихо предстал перед ним...

Но ненадолго... Он опомнился и с новым порывом
негодования оттолкнул прочь от себя и те воспомина-
ния и тот обаятельный образ.

«Ты мне даешь пить из золотой чаши, — восклик-
нул он, — но яд в твоем питье, и грязью осквернены
твои белые крылья... Прочь! Оставаться здесь с тобою,
после того как я... прогнал, прогнал мою невесту... бес-
честное, бесчестное дело!» Он стиснул горестно руки,
«и другое лицо, с печатью страданья на неподвижных
чертах, с безмолвным укором в прощальном взоре,
возникло из глубины...

И долго так еще мучился Литвинов; долго, как
трудный больной, металась из стороны в сторону его
истерзанная мысль... Он утих, наконец; он, наконец,
решился. С самой первой минуты он предчувствовал
это решение... оно явилось ему сначала как отдаленная,
едва заметная точка среди вихря и мрака внутренней
борьбы; потом оно стало надвигаться все ближе и
ближе и кончило тем, что врезалось холодным лезвием
в его сердце.

Литвинов снова вытащил свой чемодан из угла,
снова уложил, не торопясь и даже с какою-то тупою
заботливостью, все свои вещи, позвонил кельнера, рас-
платился и отправил к Ирине записку на русском
языке следующего содержания:

«Не знаю, больше ли вы теперь передо мной вино-
ваты, чем тогда; но знаю, что теперешний удар го-
раздо сильнее... Это конец. Вы мне говорите: «Я не
могу»; и я вам повторяю тоже: «Я не могу... того, что
вы хотите. Не могу и не хочу. Не отвечайте мне. Вы
не в состоянии дать мне единственный ответ, который
я бы принял. Я уезжаю завтра рано с первым поездом.
Прощайте, будьте счастливы... Мы, вероятно, больше
не увидимся».

Литвинов до самой ночи не выходил из своей ком-
наты; ждал ли он чего, бог ведает! Около семи часов
вечера дама в черной мантилье, с вуалем на лице, два
раза подходила к крыльцу его гостиницы. Отойдя не-
много в сторону и поглядев куда-то вдаль, она вдруг
сделала решительное движение рукой и в третий раз
направилась к крыльцу...

— Куда вы, Ирина Павловна? — раздался сзади ее
чей-то напряженный голос.

Она обернулась с судорожною быстротой... Потугин
бежал к ней.

Она остановилась, подумала и так и бросилась к
нему, взяла его под руку и увлекла в сторону.

— Уведите, уведите меня, — твердила она, зады-
хаясь.

— Что с вами, Ирина Павловна? — пробормотал
он, изумленный.

— Уведите меня, — повторила она с удвоенною си-
лой,— если вы не хотите, чтоб я навсегда осталась... там!

Потугин наклонил покорно голову, и оба поспешно
удалились.
На следующее утро, рано, Литвинов уже совсем со-
брался в дорогу — в комнату к нему вошел... тот же
Потугин.

Он молча приблизился к нему и молча пожал ему
руку. Литвинов тоже ничего не сказал. У обоих были
длинные лица, и оба напрасно старались улыбнуться.

— Я пришел пожелать вам счастливого пути, —
промолвил, наконец, Потугин.

— А почему вы-знаете, что я уезжаю сегодня? —
спрооил Литвинов.

Потугин поглядел вокруг себя по полу...

— Мне это стало известным... как видите. Наш по-
следний разговор получил, наконец, такое странное на-
правление... Я не хотел расстаться с вами, не выразив
вам моего искреннего сочувствия.

— Вы сочувствуете мне теперь... когда я уезжаю?
Потугин печально посмотрел на Литвинова.

— Эх, Григорий Михайлыч, Григорий хМихайлыч, —
начал он с коротким вздохом, — не до того нам теперь,
не до тонкостей и препираний. Вы вот, сколько я мог
заметить, довольно равнодушны к родной словесности
и потому, быть может, не имеете понятия о Ваське Бу-
слаеве?

— О ком?

— О Ваське Буслаеве, новогородском удальце... в
сборнике Кирши Данилова.

— Какой Буслаев? — промолвил Литвинов, не-
сколько озадаченный таким неожиданным оборотом
речи. — Я не знаю.

— Ну, все равно. Так вот я на что хотел обратить
ваше внимание. Васька Буслаев, после того как увлек
своих новгородцев на богомолье в Ерусалим и там, к
ужасу их, выкупался нагим телом в святой реке Иор-
дане, ибо не верил «ни в чох, ни в сон, ни в птичий
грай», — этот логический Васька Буслаев взлезает на
гору Фавор, а на вершине той горы лежит большой
камень, через который всякого роду люди напрасно
пытались перескочить... Васька хочет тоже свое сча-
стье изведать. И попадается ему на дороге мертвая
голова, человечья кость; он пихает ее ногой. Ну и го-
ворит ему голова: «Что ты пихаешься? Умел я жить,
умею и в пыли валяться — и тебе то же будет».
И точно: Васька прыгает через камень и совсем было
перескочил, да каблуком задел и голову себе сломил.
И тут я кстати должен заметить, что друзьям’ моим
славянофилам, великим охотникам пихать ногою вся-
кие мертвые головы да гнилые народы, не худо бы
призадуматься над этою былиной.

— Да к чему все это? — перебил, наконец, с нетер-
пеньем Литвинов. — Мне пора, извините...

— А к тому, — отвечал Потугин, и глаза его засве-
тились таким дружелюбным чувством, какого Литви-
нов даже не ожидал от него, — к тому, что вот вы не
отталкиваете мертвой человечьей головы и вам, быть
может, за вашу доброту и удастся перескочить через
роковой камень. Не стану я вас больше удерживать,
только вы позвольте обнять вас на прощанье.

— Я и пытаться не буду прыгать, — промолвил
Литвинов, троекратно целуясь с Потугиным, и к скорб-
ным ощущениям, переполнявшим его душу, примеша-
лось на миг сожаление об одиноком горемыке. — Но
надо ехать, ехать... — Он заметался по комнате.

— Хотите, я вам понесу что-нибудь? — предложил
свои услуги Потугин.

— Нет, благодарствуйте, не беспокойтесь, я сам... —
Он надел шапку, взял в руки мешок. — Итак, вы
говорите, — спросил он, уже стоя на пороге, — вы ви-
дели ее?

— Да, видел.

— Ну... и что же она?

Потугин помолчал.

— Она вас ждала вчера... и сегодня ждать вас
будет.

— А! Ну так скажите ей... Нет, не нужно, ничего
не нужно. Прощайте... Прощайте!

— Прощайте, Григорий Михайлыч... Дайте мне еще
вам слово сказать. Вы еще успеете меня выслушать:
до отхода железной дороги осталось больше получаса.
Вы возвращаетесь в Россию... Вы будете там... со вре-
менем... действовать... Позвольте же старому болту-
ну— ибо я, увы! болтун и больше ничего — дать вам
напутственный совет. Всякий раз, когда вам придется
приниматься за дело, спросите себя: служите ли вы
цивилизации — в точном и строгом смысле слова, —
проводите ли одну из ее идей, имеет ли ваш труд тот
педагогический, европейский характер, который един-
ственно полезен и плодотворен в наше время, у нас?
Если так — идите смело вперед: вы на хорошем пути,
и дело ваше — благое! Слава богу! Вы не одни теперь.
Вы не будете «сеятелем пустынным»; завелись уже и
у нас труженики... пионеры... Но вам теперь не до того.
Прощайте, не забывайте меня!

Литвинов бегом спустился с лестницы, бросился в
карету и доехал до железной дороги, не оглянувшись
ни разу на город, где осталось столько, его собственной
жизни,.. Он как будто отдался волне: она подхватила
его, понесла, и он твердо решился не противиться ее
влечению... От всякого другого изъявления воли он от-
казался.

Он уже садился в вагон.

— Григорий Михайлович... Григорий... — послы-
шался за его спиной умоляющий шепот.

Он вздрогнул... Неужели Ирина? Точно: она. Заку-
танная в шаль своей горничной, с дорожною шляпою
на неубранных волосах, она стоит на платформе и гля-
дит на него померкшими глазами. «Вернись, вернись,
я пришла за тобой», — говорят эти глаза. И чего, чего
не сулят они! Она не движется, не в силах Прибавить
слово; все в ней, самый беспорядок ее одежды, все как
бы просит пощады...

Литвинов едва устоял на ногах, едва не бросился к
ней... Но та волна, которой он отдался, взяла свое... Он
вскочил в вагон и, обернувшись, указал Ирине на место
возле себя. Она поняла его. Время еще не ушло. Один
только шаг, одно движение, и умчались бы в неведо-
мую даль две навсегда соединенные жизни... Пока она
колебалась, раздался громкий свист, и поезд двинулся.

Литвинов откинулся назад, а Ирина подошла, ша-
таясь, к скамейке и упала на нее, к великому изумле-
нию заштатного дипломата, случайно забредшего на
железную дорогу. Он мало был знаком с Ириной, но
очень ею интересовался и, увидав, что она лежит, как
в забытьи, подумал, что с ней случилась une attaque
de nerfs \ а потому счел своим долгом, долгом d’un
galant chevalier1 2, прийти ей на помощь. Но изумление
его приняло гораздо большие размеры, когда, при пер-
вом слове, к ней обращенном, она вдруг поднялась, от-
толкнула предложенную руку и, выбежав на улицу,
чрез несколько мгновений исчезла в молочной мгле ту-
мана, столь свойственного шварцвальдскому климату
в первые осенние дни.

XXVI

Нам случилось однажды войти в избу крестьянки,
только что потерявшей единственного, горячо любимого
сына, и, к немалому нашему удивлению, найти ее со-
вершенно спокойною, чуть не веселою. «Не замайте, —
сказал ее муж, от которого, вероятно, не скрылось это
удивление, — она теперь закостенела». И Литвинов так
же «закостенел». Такое же спокойствие нашло на него
в первые часы его путешествия. Совершенно уничто-
женный и безнадежно несчастный, он, однако, отдыхал,
отдыхал после тревог и терзаний последней недели,
после всех этих ударов, раз за разом обрушившихся
на его голову. Они тем сильнее его потрясли, чем ме-
нее он был создан для подобных бурь. Он уж точно ни
на что не надеялся теперь и старался не вспоминать —
пуще всего не вспоминать; он ехал в Россию... — надо
же было куда-нибудь деваться! — но уже никаких,
лично до собственной особы касающихся, предположе-
ний не делал. Он не узнавал себя; он не понимал
своих поступков, точно он свое настоящее «я» утратил,
да и вообще он в этом «я» мало принимал участия.
Иногда ему сдавалось, что он собственный труп везет,
и лишь пробегавшие изредка горькие судороги неизле-
чимой душевной боли напоминали ему, что он еще но-
сится с жизнью. По временам ему казалось непости-
жимым, каким образом может мужчина — мужчина! —
допустить такое влияние на себя женщины, любви...
«Постыдная слабость!» — шептал он и встряхивал ши-

1 Нервный припадок (франц.).

2 Галантного кавалера (франц.).
целью и плотнее усаживался: вот, дескать, старое кон-
чено, начнем новое... Минута — и он только улыбался
горько и дивился самому себе. Он принялся глядеть в
окно. День стоял серый и сырой; дождя не было, но
туман еще держался и низкие облака заволокли все
небо. Ветер дул навстречу поезду; беловатые клубы
пара, то одни, то смешанные с другими, более темными
клубами дыма, мчались бесконечною вереницей мимо
окна, под которым сидел Литвинов. Он стал следить за
этим паром, за этим дымом. Беспрерывно взвиваясь,
поднимаясь и падая, крутясь и цепляясь за траву, за
кусты, как бы кривляясь, вытягиваясь и тая, неслись
клубы за клубами: они непрестанно менялись и остава-
лись те же... однообразная, торопливая, скучная игра!
Иногда ветер менялся, дорога уклонялась — вся масса
вдруг исчезала и тотчас же виднелась в противополож-
ном окне; потом опять перебрасывался громадный
хвост и опять застилал Литвинову вид широкой при-
рейнской равнины. Он глядел, глядел, и странное на-
пало на него размышление... Он сидел один в вагоне:
никто не мешал ему. «Дым, дым», — повторил он не-
сколько раз; и все вдруг показалось ему дымом, все,
собственная жизнь, русская жизнь — все людское, осо-
бенно все русское. Все дым и пар, думал он; все как
будто беспрестанно меняется, всюду новые образы, яв-
ления бегут за явлениями, а в сущности все то же да
то же; все торопится, спешит куда-то — и все исчезает
бесследно, ничего не достигая; другой ветер подул —
и бросилось все в противоположную сторону, и там
опять та же безустанная, тревожная и — ненужная
игра. Вспомнилось ему многое, что с громом и треском
совершалось на его глазах в последние годы... дым,
шептал он, дым; вспомнились горячие споры, толки и
крики у Губарева, у других, высоко- и низкопоставлен-
ных, передовых и отсталых, старых и молодых людей...
дым, повторял он, дым и пар: вспомнился, наконец,
и знаменитый пикник, вспомнились и другие- суждения
и речи других государственных людей — и даже все
то, что проповедовал Потугин... дым, дым и больше
ничего. А собственные стремления, и чувства, и по-
пытки, и мечтания? Он только рукой махнул.
А между тем поезд бежал да бежал; уже давно и
Раштадт, и Карлсруэ, и Брухзаль остались назади;
горы с правой стороны дороги сперва отклонились,
ушли вдаль, потом надвинулись опять, но уже не столь
высокие и реже покрытые лесом... Поезд круто повер-
нул в сторону... вот и Гейдельберг. Вагоны подкати-
лись под навес станции; раздались крики разносчиков,
продающих всякие, даже русские, журналы; путеше-
ственники завозились на своих местах, вышли на плат-
форму; но Литвинов не покидал своего уголка и про-
должал сидеть, потупив голову. Вдруг кто-то назвал
его по имени; он поднял глаза: рожа Биндасова про-
сунулась в окно, а за ним — или это ему только поме-
рещилось? — нет, точно: все баденские, знакомые лица:
вот Суханчикова, вот Ворошилов, вот и Бамбаев; все
они подвигаются к нему, а Виндасов орет:

— А где же Пищалкин? Мы его ждали; но все
равно; вылезай, сосюля, мы все к Губареву.

— Да, братец, да, Губарев нас ждет, — подтвердил,
выдвигаясь, Бамбаев, — вылезай.

Литвинов рассердился бы, если б не то мертвое
бремя, которое лежало у него на сердце. Он глянул на
Биндасова и отвернулся молча.

— Говорят вам, здесь Губарев! —воскликнула Су-
ханчикова, и глаза ее чуть не выскочили.

Литвинов не пошевелился.

— Да послушай, Литвинов, — заговорил, наконец,
Бамбаев,— здесь не один только Губарев, здесь целая
фаланга отличнейших, умнейших молодых людей, рус-
ских — и все занимаются естественными науками, все
с такими благороднейшими убеждениями! Помилуй, ты
для них хоть останься. Здесь есть, например, некто...
эх! фамилию забыл! но это просто гений!

— Да бросьте его, бросьте его, Ростислав Ардалио-
ныч, — вмешалась Суханчикова, — бросьте! Вы видите,
что он за человек; и весь его род такой. Тетка у него
есть; сначала мне показалась путною, а третьего дня
еду я с ней сюда — она перед тем только что приехала
в Баден, и глядь! уж назад летит, — ну-с, еду я с ней,
стала ее расспрашивать... Поверите ли, слова от гор-
дячки не добилась. Аристократка противная!


Бедная Капитолина Марковна — аристократка!
Ожидала ли она подобного посрамления?!

А Литвинов все молчал, и отвернулся, и фуражку
на глаза надвинул. Поезд тронулся, наконец.

— Да скажи хоть что-нибудь на прощанье, камен-
ный ты человек! — закричал Бамбаев. — Этак ведь
нельзя!

— Дрянь! колпак! — завопил Виндасов. Вагоны ка-
тились все шибче и шибче, и он мог безнаказанно ру-
гаться.— Скряга! слизняк! каплюжник!!

Изобрел ли Виндасов на месте это последнее наиме-
нование, перешло ли оно к нему из других рук, только
оно, повидимому, очень понравилось двум тут же
стоявшим благороднейшим молодым людям, изучав-
шим естественные науки, ибо несколько дней спустя
оно уже появилось в русском периодическом листке,
издававшемся в то время в Гейдельберге под загла-
вием: «А tout venant je crache!» или: «Бог не выдаст,
свинья не съест» Г

А Литвинов опять затвердил свое прежнее слово:
дым, дым, дым! Вот, думал он, в Гейдельберге теперь
более сотни русских студентов; все учатся химии, фи-
зике, физиологии — ни о чем другом к слышать не хо-
тят... а пройдет пять-шесть лет, и пятнадцати человек
на курсах не будет у тех же знаменитых профессоров...
ветер переменится, дым хлынет в другую сторону...
дым... дым... дым!1 2

К ночи он проехал мимо Касселя. Вместе с темно-
той тоска несносная коршуном на него спустилась, и
он заплакал, забившись в угол вагона. Долго текли его
слезы, не облегчая сердца, но как-то едко и горестно
терзая его; а в то же время в одной из гостиниц Кас-
селя, на постели, в жару горячки, лежала Татьяна;
Капитолина Марковна сидела возле нее.

— Таня, — говорила она, — ради бога, позволь мне
послать телеграмму к Григорию Михайловичу; позволь,
Таня.

1 Исторический факт. (Прим, автора.)

2 Предчувствия Литвинова сбылись. В 1866 г. было в Гей-
дельберге учащихся русских в летний семестр тринадцать, а
в зимний — двенадцать. (Прим, автора.)
— Нет, тетя, — отвечала она, — не надо, не пугайся.
Дай мне воды; это скоро пройдет.

И действительно, неделю спустя здоровье ее попра-
вилось, и обе подруги продолжали свое путешествие.

XXVII

Не останавливаясь ни в Петербурге, ни в Москве,
Литвинов вернулся в Свое поместье. Он испугался, уви-
дав отца: до того тот похилел и опустился. Старик об-
радовался сыну, насколько может радоваться человек,
уже покончивший с жизнью; тотчас сдал ему все,
сильно расстроенные, дела и, проскрипев еще несколько
недель, сошел с земного поприща. Литвинов остался
один в своем ветхом господском флигельке и с тяже-
лым сердцем, без надежды, без рвения и без денег —
начал хозяйничать. Хозяйничанье в России невеселое,
слишком многим известное дело; мы не станем распро-
страняться о том, как солоно оно показалось Литви-
нову. О преобразованиях и нововведениях, разумеется,
не могло быть и речи; применение приобретенных за
границею сведений отодвинулось на неопределенное
время; нужда заставляла перебиваться со дня на день,
соглашаться на всякие уступки — и вещественные и
нравственные. Новое принималось плохо, старое вся-
кую силу потеряло; неумелый сталкивался с недобро-
совестным; весь поколебленный быт ходил ходуном,
как трясина болотная, и только одно великое слово
«свобода» носилось как божий дух над водами. Терпе-
ние требовалось прежде всего, и терпение не страда-
тельное, а деятельное, настойчивое, не без сноровки, не
без хитрости подчас... Литвинову, при душевном его
настроении, приходилось вдвойне тяжело. Охоты жить
в нем оставалось мало... Откуда же было взяться охоте
хлопотать и работать?

Но минул год,, за ним минул другой, начинался тре-
тий. Великая мысль осуществлялась понемногу, пере-
ходила в кровь и плоть: выступил росток из брошен-
ного семени, и уже не растоптать его врагам — ни яв-
ным, ни тайным. Сам Литвинов хотя кончил тем, что
отдал большую часть земли крестьянам исполу, то
есть обратился к убогому, первобытному хозяйству,
однако кой в чем успел: возобновил фабрику, завел кро-
шечную ферму с пятью вольнонаемными работника-
ми, — а перебывало их у него целых сорок, — распла-
тился с главными частными долгами... И дух в нем
окреп: он снова стал походить на прежнего Литвинова.
Правда, грустное, глубоко затаенное чувство не поки-
дало его никогда и затих он не по летам, замкнулся в
свой тесный кружок, прекратил все прежние сноше-
ния... но исчезло мертвенное равнодушие, и среди жи-
вых он снова двигался и действовал, как живой. Ис-
чезли также и последние следы овладевшего им очаро-
вания: как сквозь сон являлось ему все, что произошло
в Бадене... А Ирина?.. И она побледнела и скрылась
тоже, и только смутно чуялось Литвинову что-то опас-
ное под туманом, постепенно окутавшим ее образ.
О Татьяне изредка доходили вести; он знал, что она
вместе с своею теткой поселилась в своем именьице,
верстах в двухстах от него, живет тихо, мало выез-
жает и почти не принимает гостей, — а впрочем, по-
койна и здорова. Вот однажды в прекрасный майский
день сидел он у себя в кабинете и безучастно пере-
листывал последний нумер петербургского журнала;
слуга вошел к нему и доложил о приезде старика дяди.
Дядя этот доводился двоюродным братом Капитолине
Марковне и недавно посетил ее. Он купил имение по
соседству Литвинова и пробирался туда. Целые сутки
погостил он у своего племянника и много рассказывал
о житье-бытье Татьяны. На другой день после его отъ-
езда Литвинов отправил к ней письмо, первое после их
разлуки. Он просил позволения возобновить хотя пись-
менное знакомство и также желал знать, навсегда ли
он должен покинуть мысль когда-нибудь с ней уви-
деться? Не без волнения ожидал он ответа... ответ при-
шел, наконец. Татьяна дружелюбно откликнулась на
его запрос. «Если вам вздумается нас посетить, — так
кончала она, — милости просим, приезжайте: говорят,
даже больным легче вместе, чем порознь». Капито-
лина Марковна присоединяла свой поклон. Как дитя,
обрадовался Литвинов; уже давно и ни от чего так ве-
село не билось его сердце. И легко ему стало вдруг и
светло... Так точно, когда солнце встает и разгоняет
темноту ночи, легкий ветерок бежит вместе с солнеч-
ными лучами по лицу воскреснувшей земли. Весь этот
день Литвинов все посмеивался, даже когда обходил
свое хозяйство и отдавал приказания. Он тотчас стал
снаряжаться в дорогу, а две недели спустя он уже ехал
к Татьяне.

XXVIII

Ехал он довольно медленно, проселками, без осо-
бенных приключений: раз только шина лопнула на зад-
нем колесе; кузнец ее сваривал-сваривал, обругал и ее
и себя, да так и бросил; к счастью, оказалось, что и
с лопнувшею шиной можно у нас прекрасно путеше-
ствовать, особенно по «мякенькому», то есть по грязи.
Зато с Литвиновым произошли две-три довольно любо-
пытные встречи. На одной станции он застал мировой
съезд и в челе его Пищалкина, который произвел на
него впечатление Солона или Соломона: такою возвы-
шенною мудростью дышали его речи, с таким безгра-
ничным уважением относились к нему и помещики и
крестьяне... И по наружности Пищалкин стал походить
на древнего мудреца: волосы его на темени вылезли,
а пополневшее лицо совершенно застыло в какое-то ве-
личавое желе уже ничем не обузданной добродетели.
Он поздравил Литвинова с прибытием «в мой — если
смею употребить такое амбиционное выражение — соб-
ственный уезд», а впрочем, тут же так и замер в при-
падке благонамеренных ощущений. Одно известие он,
однако, успел сообщить, а именно о Ворошилове. Ви-
тязь с золотой доски снова поступил на военную
службу и уже успел прочесть лекцию офицерам своего
полка «о буддизме» или «динамизме», что-то в этом
роде... Пищалкин хорошенько не помнил. На другой
станции Литвинову долго не закладывали лошадей;
дело было на утренней зорьке, и он задремал, сидя
в своей коляске. Голос, показавшийся ему знакомым,
разбудил его: он раскрыл глаза...
Господи! да не господин ли Губарев стоит в серой
куртке и отвислых спальных панталонах на крыльце
почтовой избы и ругается?.. Нет, это не господин Гу-
барев... Но какое поразительное сходство!.. Только
у этого барина рот еще шире и зубастее, и взор пону-
рых глаз еще свирепее, и нос крупнее, и борода гуще,
и весь облик еще грузнее и противнее.

— Па-адлецы, па-адлецы!—твердил он медленно и
злобно, широко разевая свой волчий рот. — Мужичье
поганое... Вот она... хваленая свобода-то... и лошадей
не достанешь... па-адлецы!

— Па-адлецы, па-адлецы! — послышался тут дру-
гой голос за дверями, и на крыльце предстал — тоже
в серой куртке и отвислых спальных панталонах, —
предстал на этот раз, действительно, несомненно, сам
настоящий господин Губарев, Степан Николаевич Гу-
барев. — Мужичье поганое! — продолжал он в подра-
жание брату (оказалось, что первый господин был его
старший брат, «тот дантист» прежней школы, который
заправлял его имением). — Бить их надо, вот что; по
мордам бить; вот им какую свободу — в зубы... Тол-
куют... волостной голова!.. Я б их!.. Да где же этот
мусье Ростон?.. Чего же он смотрит?.. Это его дело,
дармоеда этакого... до беспокойства не доводить...

— А я ж вам сказывал, братец, — заговорил Губа-
рев старший, — что он ни на что не годен, именно дар-
моед! Только вы вот по старой памяти... Мусье Ростон,
мусье Ростон!.. Где ты пропадаешь?

— Ростон! Ростон! — закричал младший, великий
Губарев. — Да покличьте же его хорошенько, братец
Доркмедонт Николаич.

— Я и то, братец Степан Николаич, его кличу. —
Мусье Ростон!

— Вот я, вот я, вот я! — послышался торопливый
голос, и из-за угла избы выскочил — Бамбаев.

Литвинов так и ахнул. На злосчастном энтузиасте
плачевно болталась обтерханная венгерка с прорехами
на рукавах; черты его не то что переменились, а скри-
вились и сдвинулись, перетревоженные глазки выра-
жали подобострастный испуг и голодную подчинен-
ность; но крашеные усы попрежнему торчали над
пухлыми губами. Братья Губаревы немедленно и
дружно принялись распекать его с вышины крыльца;
он остановился перед ними внизу, в грязи и, униженно
сгорбив спину, пытался умилостивить робкою улыбоч-
кой, и картуз мял в красных пальцах, и ногами семе-
нил, и бормотал, что лошади, мол, сейчас явятся... Но
братья не унимались, пока младший не вскинул, нако-
нец, глазами на Литвинова. Узнал ли он его, стыдно
ли ему стало чужого человека, только он вдруг повер-
нулся на пятках, по-медвежьи, и, закусив бороду, за-
ковылял в станционную избу; братец тотчас умолк и,
тоже повернувшись по-медвежьи, отправился за ним
вслед. Великий Губарев, видно, и на родине не утра-
тил своего влияния.

Бамбаев побрел было за братьями... Литвинов клик-
нул его по имени. Он оглянулся, воззрелся и, узнав
Литвинова, так и ринулся к нему с протянутыми ру-
ками; но, добежав до коляски, ухватился за дверцы,
припал к ним грудью и зарыдал в три ручья.

— Полно, полно же, Бамбаев, — твердил Литвинов,
наклонясь над ним и трогая его за плечо.

Но он продолжал рыдать.

— Вот... вот... вот до чего... —.бормотал он, всхли-
пывая.

— Бамбаев! — загремели братья в избе.

Бамбаев приподнял голову и поспешно утер слезы.

— Здравствуй, душа моя, — прошептал он,— здрав-
ствуй и прощай!.. Слышишь, зовут.

— Да какими судьбами ты здесь? — спросил Лит-
винов, — и что все это значит? Я думал, они француза
зовут...

— Я у них... домовым управляющим, дворецким, —
отвечал Бамбаев и ткнул пальцем в направлении
избы. — А во французы я попал так, для шутки. Что,
брат, делать! Есть ведь нечего, последнего гроша
лишился, так поневоле в петлю полезешь. Не до ам-
биции.

— Да давно ли он в России? и как же он с преж-
ними товарищами разделался?

— Э! брат! Это теперь все побоку... Погода вишь
переменилась... Суханчикову, Матрену Кузьминишну,
просто в шею прогнал. Та с горя в Португалию
уехала.

— Как в Португалию? Что за вздор?

— Да; брат, в Португалию, с двумя матреновцами.
— С кем?

— С матреновцами: люди ее партии так прозы-
ваютсЙ.

— У Матрены Кузьминишны есть партия? И много-
численна она?

— Да вот именно эти два человека. А он с полгода
скоро будет как сюда воротился. Других под сюркуп
взяли, а ему ничего. В деревне с братцем живет, и по-
слушал бы ты теперь...

— Бамбаев!

— Сейчас, Степан Николаич, сейчас. А ты, голуб-
чик, процветаешь, наслаждаешься! Ну и слава богу!
Куда это тебя несет теперь?.. Вот не думал, не гадал...
Помнишь Баден? Эх, было житье! Кстати, Биндасова
тоже ты помнишь? Представь, умер. В акциозные по-
пал, да подрался в трактире: ему кием голову и про-
ломили. Да, да, тяжелые подошли времена! А все же
я скажу: Русь... экая эта Русь! Посмотри хоть на эту
пару гусей: ведь в целой Европе ничего нет подобного.
Настоящие арзамасские!

И, заплатив эту последнюю дань неистребимой по-
требности восторгаться, Бамбаев побежал в станцион-
ную избу, где опять и не без некоторых загвоздок про-
износилось его имя.

К концу того же дня Литвинов подъезжал к Татья-
ниной деревне. Домик, где жила бывшая его невеста,
стоял на холме, над небольшой речкой, посреди не-
давно разведенного сада. Домик тоже был новенький,
только что построенный, и далеко виднелся через ‘речку
и поле. Литвинову он открылся версты за две с своим
острым мезонином и рядом окошек, ярко рдевших
на вечернем солнце. Уже с последней станции он чув-
ствовал тайную тревогу; но тут просто смятение
овладело им, смятение радостное, не без некоторого
страха. «Как меня встретят, — думал он, — как я пред-
стану?..» Чтобы чем-нибудь развлечься, он заговорил
с ямщиком, степенным мужиком с седою бородой, ко-
торый, однако, взял с него за тридцать верст, тогда
как и двадцати пяти не было. Он спросил его: знает
ли он Шестовых помещиц?

— Шестовых-то? Как не знать! Барыни добрые, что
толковать! Нашего брата тоже лечат. Верно говорю.
Лекарки! К ним со всего округа ходят. ПравоЛТак и
ползут. Как кто, например, заболел, или порезался,
или что, сей час к ним, и они сей час примочку там,
порошки или флястырь — и ничего, помогает. А бла-
годарность представлять не моги; мы, говорят, на это
не согласны; мы не за деньги. Школу тоже завели...
Ну, да это статья пустая!

Пока ямщик рассказывал, Литвинов не спускал
глаз с домика... Вот женщина в белом вышла на бал-
кон, постояла, постояла и скрылась... «Уж не она ли?»
Сердце так и подпрыгнуло в нем. «Скорей! скорей!» —
крикнул он на ямщика: тот погнал лошадей. Еще не-
сколько мгновений... и коляска вкатилась в раскрытые
ворота... А на крыльце уже стояла Капитолина Мар-
ковна и, вся вне себя, хлопая в ладоши, кричала:
«Я узнала, я первая узнала! Это он! это он!.. Я уз-
нала!»

Литвинов выскочил из коляски, не дав подбежав-
шему казачку открыть дверцы, и, торопливо обняв Ка-
питолину Марковну, бросился в дом, через переднюю,
в залу... Перед ним, вся застыдившись, стояла
Татьяна. Она взглянула на него своими добрыми, лас-
ковыми глазами (она несколько похудела, но это шло
к ней) и подала ему руку. Но он не взял руки, он упал
перед ней на колени. Она никак этого не ожидала и не
знала, что оказать, что делать... Слезы выступили
у ней на глаза. Испугалась она, а все лицо расцветало
радостью... «Григорий Михайлыч, что это, Григорий
Михайлыч?» — говорила она... а он продолжал лобы-
зать край ее одежды... и с умилением вспомнилось ему,
как он в Бадене так же лежал перед ней на коленях...
Но тогда — и теперь!

— Таня, — твердил он, — Таня, ты меня простила,
Таня?
— Тетя, тетя, что ж это? — обратилась Татьяна
к вошедшей Капитолине Марковне.

— Не мешай, не мешай ему, Таня, — отвечала
добрая старушка, — видишь: повинную голову принес.

Однако пора кончить; да и прибавлять нечего; чи-
татель догадается и сам... Но что ж Ирина?

Она все так же прелестна, несмотря на свои три-
дцать лет; молодые люди влюбляются в нее без счета
и влюблялись бы еще более, если б... если б...

Читатель, не угодно ли вам перенестись с нами на
несколько мгновений в Петербург, в одно из первых та-
мошних зданий? Смотрите: перед вами просторный
покой, убранный не скажем богато — это выражение
слишком низменно, — но важно, представительно, вну-
шительно. Чувствуете ли вы некий трепет подобостра-
стия? Знайте же: вы вступили в храм, в храм, посвя-
щенный высшему приличию, любвеобильной доброде-
тели, словом: неземному. Какая-то тайная, действи-
тельная тайная тишина вас объемлет. Бархатные
портьерки у дверей, бархатные занавески у окон, пух-
лый, рыхлый ковер на полу, все как бы предназначено
и приспособлено к укрощению, к смягчению всяких гру-
бых звуков и сильных ощущений. Тщательно завешан-
ные лампы внушают степенные чувства; благопристой-
ный запах разлит в спертом воздухе, самый самовар на
столе шипит сдержанно и скромно. Хозяйка дома,
особа важная в петербургском мире, говорит чуть
слышно; она всегда говорит так, как будто в комнате
находится трудный, почти умирающий больной; другие
дамы, в подражание ей, едва шепчут; а сестра ее, раз-
ливающая чай, уже совсем беззвучно шевелит губами,
так что сидящий перед ней молодой человек, случайно
попавший в храм приличия, даже недоумевает, чего
она от него хочет? а она в шестой раз шелестит ему:
«Voulez-vous une tasse du the?» 1 По углам виднеются
молодые, благообразные мужчины; тихое искательство

1 Не хотите ли чашку чая? (франц.)
светится в их взорах; безмятежно тихо, хотя и вкрад-
чиво, выражение их лиц; множество знаков отличия
тихо мерцает на их грудях. Беседа ведется тоже тихая;
касается она предметов духовных и патриотических,
Таинственной капли Ф. Н. Глинки, миссий на Востоке,
монастырей и братчиков в Белоруссии. Изредка, глухо
выступая по мягкому ковру, проходят ливрейные ла-
кеи; громадные их икры, облеченные в тесные шелко-
вые чулки, безмолвно вздрагивают при каждом шаге;
почтительное трепетание дюжих мышц только усу-
губляет общее впечатление благолепия, благонамерен-
ности, благоговения... Это храм! это храм!

— Видели вы сегодня госпожу Ратмирову? —
кротко спрашивает одна особа.

— Я встретила ее сегодня у Lise, — отвечает эоло-
вою арфой хозяйка, — мне жаль ее... У ней ум озлоб-
ленный... elle n’a pas la foi Г

— Да, да, — повторяет особа... — это, помнится,
Петр Иваныч про нее сказал, и очень верно сказал,
qu’elle a... qu’elle а 1 2 1’озлобленный ум.

— Elle n’a pas la foi, — испаряется, как дым ка-
дильный, голос хозяйки. — C’est une ame egaree3.
У ней озлобленный ум.

— У ней озлобленный ум, — повторяет одними гу-
бами сестра.

И вот отчего молодые люди не все сплошь влюб-
ляются в Ирину... Они ее боятся... они боятся ее
«озлобленного ума». Такая составилась о ней ходячая
фраза; в этой фразе, как во всякой фразе, есть доля
истины. И не одни молодые люди ее боятся; ее боятся
и взрослые, и высокопоставленные лица, и даже особы.
Никто не умеет так верно и тонко подметить смешную
или мелкую сторону характера, никому не дано так
безжалостно заклеймить ее незабываемым словом...
И тем больнее жжется это слово, что исходит оно из

1 У нее нет веры (франц.).

2 Что у ней... у ней (франц.).

3 Это заблудшая душа (франц.).
благоухающих, прекрасных уст... Трудно сказать, что
происходит в этой душе; но в толпе ее обожателей
молва ни за кем не признает названия избранника.

Муж Ирины быстро подвигается на том пути, кото-
рый у французов называется путем почестей. Тучный
генерал обскакивает его; снисходительный остается
сзади. И в том же городе, где проживает Ирина, про-
живает и наш приятель, Созонт Потугин: он редко с
ней видится, и нет для нее особенной надобности под-
держивать с ним связь... Та девочка, которую пору-
чили его попечениям, недавно умерла.

новь

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

«Поднимать следует новь не
поверхностно скользящей сохой,
но глубоко забирающим плугом».

Из записок хозяина-агронома.

I

Весною 1868 года, часу в первом дня, в Петербурге,
взбирался по черной лестнице пятиэтажного дома
в Офицерской улице человек лет двадцати семи, не-
брежно и бедно одетый. Тяжело шлепая стоптанными
калошами, медленно покачивая грузное, неуклюжее
тело, человек этот достигнул, наконец, самого верха
лестницы, остановился перед оборванной полураскры-
той дверью и, не позвонив в колокольчик, а только шум-
но вздохнув, ввалился в небольшую темную переднюю.

— Нежданов дома? — крикнул он густым и гром-
ким голосом.

— Его нет — я здесь, войдите, — раздался в сосед-
ней комнате другой, тоже довольно грубоватый, жен-
ский голос.

— Машурина? — переспросил новоприбывший.

— Она самая и есть. А вы — Остродумов?

— Пимен Остродумов, — отвечал тот и, стара-
тельно сняв сперва калоши, а потом повесив на гвоздь
ветхую шинелишку, вошел в комнату, откуда раздался
женский голос.

Низкая, неопрятная, со стенами, выкрашенными
мутнозеленой краской, комната эта едва освещалась
двумя запыленными окошками. Только и было в ней
мебели, что железная кроватка в углу, да стол посе-
редине, да несколько стульев, да этажерка, заваленная
книгами. Возле стола сидела женщина лет тридцати,
простоволосая, в черном шерстяном платье, и курила
папироску. Увидев вошедшего Остродумова, она
молча подала ему свою широкую красную руку. Тот
так же молча пожал ее и, опустившись на стул, достал
из бокового кармана полусломанную сигару. Мату-
рина дала ему огня — он. закурил, и оба, не говоря ни
слова и даже не меняясь взглядами, принялись
пускать струйки синеватого дыма в тусклый воздух
комнаты, уже без того достаточно пропитанный им.

В обоих курильщиках было нечто общее, хотя чер-
тами лица они не походили друг на друга. В этих
неряшливых фигурах, с крупными губами, зубами, но-
сами (Остродумов к тому же еще был ряб), сказыва-
лось что-то честное, и стойкое, и трудолюбивое.

— Видели вы Нежданова? — спросил, наконец,
Остродумов.

— Видела; он сейчас придет. Книги в библиотеку
понес.

Остродумов сплюнул в сторону.

— Что это он все бегать стал? Никак его не пой-
маешь.

Машурина достала другую папиросу.

— Скучает, — промолвила она, тщательно ее раз-
жигая.

— Скучает! — повторил с укоризной Остроду-
мов. — Вот баловство! Подумаешь, занятий у нас
с ним нету. Тут дай бог все дела обломать как сле-
дует — а он скучает?

— Письмо из Москвы пришло? — спросила Машу-
рина погодя немного.

— Пришло... третьего дня.

— Вы читали?

Остродумов только головой качнул.

— Ну... и что же?

— Что? — Скоро ехать надо будет.

Машурина вынула папиросу изо рта.

— Это отчего же? Там, слышно, идет все хорошо.

— Идет своим порядком. Только человек один под-
вернулся ненадежный. Так вот... сместить его надо; а
не то и вовсе устранить. Да и другие есть дела. Вас
тоже зовут.
— В письме?

— Да; в письме.

Машурина встряхнула своими тяжелыми волосами.
Небрежно скрученные сзади в небольшую косу, они
спереди падали ей на лоб и на брови.

— Ну, что ж! — промолвила она, — коли выйдет
распоряжение — рассуждать тут нечего!

— Известно, нечего. Только без денег никак
нельзя; а где их в’зять, самые эти деньги?

Машурина задумалась.

— Нежданов должен достать, — проговорила она
вполголоса, словно про себя.

— Я за этим самым и пришел, — заметил Остро-
думов.

— Письмо с вами?—спросила вдруг Машурина.

— Со мной. Хотите прочесть?

— Дайте... или нет, не нужно. Вместе прочтем...
после.

— Верно говорю, — пробурчал Остродумов, — не
сомневайтесь.

— Да я и не сомневаюсь.

И оба затихли опять, и только струйки дыма по-
прежнему бежали из их безмолвных уст и поднима-
лись, слабо змеясь, над их волосистыми головами.

В передней раздался стук калош.

— Вот он! — шепнула Машурина.

Дверь слегка приотворилась, и в отверстие просу-
нулась голова — но только не голова Нежданова.

То была круглая головка с черными, жесткими во-
лосами, с широким, морщинистым лбом, с карими,
очень живыми глазками под густыми бровями, с ути-
ным, кверху вздернутым носом и маленьким, розовым,
забавно сложенным ртом. Головка эта осмотрелась,
закивала, засмеялась — причем выказала множество
крошечных белых зубков — и вошла в комнату вместе
со своим тщедушным туловищем, короткими ручками
и немного кривыми, немного хромыми ножками.
И Машурина и Остродумов, как только увидали эту
головку, оба выразили на лицах своих нечто вроде
снисходительного презрения, точно каждый из них
внутренне произнес! «А! этот!» — и не проронили ни
единого слова, даже не пошевельнулись. Впрочем, ока-
занный ему прием не только не смутил новопоявивше-
гося гостя, но, кажется, доставил ему некоторое удо-
влетворение.

— Что сие означает? — произнес он пискливым го-
лоском. — Дуэт? Отчего же не трио? И где же главный
тенор?

— Вы это о Нежданове любопытствуете, господин
Паклин? — проговорил с серьезным видом Остродумов.

— Точно так, господин Остродумов: о нем.

— Он, вероятно, скоро прибудет, господин Паклин.

— Это очень приятно слышать, господин Остро-
думов.

Хроменький человек обратился к Машуриной. Она
сидела насупившись и продолжала, не спеша, попыхи-
вать из папироски.

— Как вы поживаете, любезнейшая... любезней-
шая... Ведь вот как это досадно! Всегда я забываю,
как вас по имени и по отчеству!

Машурина пожала плечами.

— И совсем это не нужно знать! Вам моя фамилия
известна. Чего же больше! И что за вопрос: как вы
поживаете? Разве вы не видите, что я живу?

— Совершенно, совершенно справедливо! — вос-
кликнул Паклин, раздувая ноздри и подергивая бро-
вями, — не были бы вы живы — ваш покорный слуга
не имел бы удовольствия вас здесь видеть и беседо-
вать с вами! Припишите мой вопрос застарело-дурной
привычке. Вот и насчет имени и отчества... Знаете:
как-то неловко говорить прямо: Машурина! Мне,
правда, известно, что вы и под письмами вашими
иначе не подписываетесь, как: Бонапарт! — то бишь:
Машурина! Но все-таки в разговоре...

— Да кто вас просит со мной разговаривать?

Паклин засмеялся нервически, как бы захлебы-
ваясь.

— Ну, полноте, милая, голубушка, дайте вашу
руку, не сердитесь, ведь я знаю: вы предобрая-—.и я
тоже добрый... Ну?..
Паклин протянул руку... Машурина посмотрела на
него мрачно — однако подала ему свою.

— Если вам непременно нужно знать мое имя,—
промолвила она все с тем же мрачным видом, — из-
вольте: меня зовут Феклой.

— А меня — Пименом, — прибавил басом Остро-
думов.

— Ах! это очень... очень поучительно! Но в таком
случае скажите мне, о Фекла! и вы, о Пимен! скажите
мне, отчего вы оба так недружелюбно, так постоянно-
недружелюбно относитесь ко мне, между тем как я...

— Машурина находит, — перебил Остродумов, —
и не она одна это находит, что так как вы на все пред-
меты смотрите с их смешной стороны, то и положиться
на вас нельзя.

Паклин круто повернулся на каблуках.

— Вот она, вот постоянная ошибка людей, которые
обо мне судят, почтеннейший Пимен! Во-первых: я не
всегда смеюсь, а во-вторых — это ничему не мешает и
положиться на меня можно, что и доказывается лест-
ным доверием, которым я не раз пользовался в ваших
же рядах! Я честный человек, почтеннейший Пимен!

Остродумов промычал что-то сквозь зубы, а Пак-
лин покачал головою и повторил уже без всякой
улыбки:

— Нет! я не всегда смеюсь! Я вовсе не веселый че-
ловек! Вы посмотрите-ка на меня!

Остродумов посмотрел на него. Действительно,
когда Паклин не смеялся, когда он молчал, лицо его
принимало выражение почти унылое, почти запуган-
ное; оно становилось забавным и даже злым, как
только он раскрывал рот. Остродумов, однако, ничего
не сказал.

Паклин снова обратился к Машуриной:

— Ну, а учение как подвигается? Делаете вы
успехи в вашем истинно человеколюбивом искусстве?
Чай, штука трудная — помогать неопытному гражда-
нину при его первом вступлении на свет божий?

— Ничего, труда нет, коли он немного больше вас
ростом, — ответила Машурина, только что сдавшая
экзамен на повивальную бабушку, и самодовольно
ухмыльнулась.

Года полтора тому назад она, бросив свою родную,
дворянскую, небогатую семью в южной России, при-
была в Петербург с шестью целковыми в кармане; по-
ступила в родовспомогательное заведение и безустан-
ным трудом добилась желанного аттестата. Она была
девица... и очень целомудренная девица. Дело не уди-
вительное! скажет иной скептик, вспомнив то, что было
сказано об ее наружности. Дело удивительное и ред-
кое! позволим себе сказать мы.

Услышав ее отповедь, Паклин снова рассмеялся.

— Вы • молодец, моя милая! — воскликнул он. —
Славно меня отбрили! Поделом мне! Зачем я таким
карликом остался! Однако где же это пропадает наш
хозяин?

Паклин не без умысла переменил предмет раз-
говора. Он никак не мог помириться с крохотным
своим ростом, со всей своей невзрачной фигуркой. Это
было ему тем чувствительнее, что он страстно любил
женщин. Чего бы он не дал, чтоб нравиться им! Созна-
ние своей мизерной наружности гораздо больнее
грызло его, чем его низменное происхождение, чем не-
завидное положение его в обществе. Отец Паклина
был простой мещанин, дослужившийся всякими не-
правдами до чина титулярного советника, ходок по
тяжебным делам, аферист. Он управлял имениями, до-
мами и зашиб-таки копейку; но сильно пил под конец
жизни и ничего не оставил после своей смерти. Моло-
дой Паклин (звали его: Сила... Сила Самсоныч — что
он также считал насмешкой над собою) воспитывался
в коммерческом училище, где отлично выучился не-
мецкому языку. После различных, довольно тяжелых
передряг он попал, наконец, в частную контору на
тысячу пятьсот рублей серебром годового содержания.
Этими деньгами он кормил себя, больную тетку да
горбатую сестру. Во время нашего рассказа ему только
что пошел двадцать восьмой год. Паклин знался со
множеством студентов, молодых людей, которым он
нравился своей цинической бойкостью, веселой желчью
самоуверенной речи, односторонней, но несомненной
начитанностью, без педантизма. Лишь изредка ему до-
ставалось от них. Раз он как-то опоздал на политиче-
скую сходку... Войдя, он тотчас начал торопливо изви-
няться... «Трусоват был Паклин бедный», — запел
кто-то в углу — и все расхохотались. Паклин, наконец,
засмеялся сам, хоть и скребло у него на сердце.
«Правду сказал, мошенник!» — подумал он про себя.
С Неждановым он познакомился в греческой кухми-
стерской, куда ходил обедать и где выражал подчас
весьма свободные и резкие мнения. Он уверял, что
главной причиной его демократического настроения
была скверная греческая кухня, которая раздражала
его печень.

— Да... именно... где пропадает наш хозяин? — по-
вторил Паклин. — Я замечаю: он с некоторых пор
словно не в духе. Уж не влюблен ли он, боже сохрани!

Машурина нахмурилась.

— Он пошел в библиотеку за книгам-и, а
влюбляться ему некогда и не в кого.

«А в вас?» — чуть было не сорвалось с губ у Пак-
лина.

— Я потому желаю его видеть, — промолвил он
громко, — что мне нужно переговорить с ним по од-
ному важному делу.

— По какому это делу? — вмешался Остроду-
мов. — По нашему?

— А может быть, и по вашему... то есть, по на-
шему, общему.

Остродумов хмыкнул. В душе он усомнился, но тут
же подумал: «А черт его знает! Вишь он какой про-
лаз!»

— Да вот он идет, наконец, — проговорила вдруг
Машурина — и в ее маленьких некрасивых глазах,
устремленных на дверь передней, промелькнуло что-то
теплое и нежное, какое-то светлое, глубокое, внутрен-
нее пятнышко...

. Дверь отворилась — и на этот раз, с картузом на
голове, со связкой книг подмышкой, вошел молодой че-
ловек лет двадцати трех, сам Нежданов.
п

При виде гостей, находившихся в его комнате, он
остановился на пороге двери, обвел их всех глазами,
сбросил картуз, уронил книги прямо на пол — и, молча
добравшись до кровати, прикорнул на ее крае. Его
красивое белое лицо, казавшееся еще белее от темно-
красного цвета волнистых рыжих волос, выражало
неудовольствие и досаду.

. Машурина слегка отвернулась и закусила губу;
Остродумов проворчал:

— Наконец-то!

Паклин первый приблизился к Нежданову.

— Что с тобой, Алексей Дмитриевич, российский
Гамлет? (^горчил кто тебя? Или так — без причины —
взгрустнулось?

— Перестань, пожалуйста, российский Мефисто-
фель, — отвечал раздраженно Нежданов. — Мне не до
того, чтобы препираться с тобою плоскими остротами.

Паклин засмеялся.

— Ты неточно выражаешься: коли остро, так не
<плоско, коли плоско, так не остро.

— Ну, хорошо, хорошо... Ты, известно, умница.

— А ты в нервозном состоянии, — произнес с рас-
становкою Паклин. — Али в самом деле что случилось?

— Ничего не случилось особенного; а случилось то,
что нельзя носа на улицу высунуть в этом гадком
городе, в Петербурге, чтоб не наткнуться на какую-ни-
будь пошлость, глупость, на безобразную несправедли-
вость, на чепуху! Жить здесь больше невозможно.

— То-то ты в газетах публиковал, что ищешь кон-
диции и согласен на отъезд, — проворчал опять Остро-
думов.

— И конечно, с величайшим удовольствием уеду
отсюда! Лишь бы нашелся дурак — место предложил!

— Сперва надо здесь свою обязанность испол-
нить, — значительно проговорила Машурина, не пере-
ставая глядеть в сторону.

— То есть? — спросил Нежданов, круто обернув-
шись к ней. Машурина стиснула губы.

— Вам Остродумов скажет.
Нежданов обернулся к Остродумову. Но тот только
крякнул и откашлялся: «Погоди, мол».

— Нет, не шутя, в самом деле, — вмешался Пак-
лин, — ты узнал что-нибудь, неприятность какую?

Нежданов подскочил на постели, словно его что
подбросило.

— Какая тебе еще неприятность нужна? — закри-
чал он внезапно зазвеневшим голосом. — Пол-России
с голода помирает, «Московские ведомости» торже-
ствуют, классицизм хотят ввести, студенческие кассы
запрещаются, везде шпионство, притеснения, доносы,
ложь и фальшь — шагу нам ступить некуда... а ему все
мало, он ждет еще новой неприятности, он думает, что
я шучу... Басанова арестовали, — прибавил он, не-
сколько понизив тон, — мне в библиотеке сказывали.

Остродумов и Машурина оба разом приподняли
головы.

— Любезный друг, Алексей Дмитриевич, — начал
Паклин, — ты взволнован — дело понятное... Да разве
ты забыл, в какое время -и в какой стране мы живем?
Ведь у нас утопающий сам должен сочинить ту соло-
минку, за которую ему приходится ухватиться! Где уж
тут миндальничать?! Надо, брат, черту в глаза уметь
смотреть, а не раздражаться по-ребячьи...

— Ах, пожалуйста, пожалуйста! — перебил тоскли-
во Нежданов и даже сморщился, словно от боли. —
Ты, известное дело, энергический мужчина — ты ни-
чего и никого не боишься...

— Я-то никого не боюсь?! — начал было Паклин.

— Кто только мог выдать Басанова? — продолжал
Нежданов, — не понимаю!

— А известное дело — приятель. Они на это мо-
лодцы, приятели-то. С ними держи ухо востро! Был
у меня, например, приятель — и, казалось, хороший че-
ловек: так обо мне заботился, о моей репутации! Бы-
вало, смотришь: идет ко мне... «Представьте, кричит,
какую об вас глупую клевету распустили: уверяют, что
вы вашего родного дядюшку отравили, что вас ввели
в один дом, а вы сейчас к хозяйке сели спиной — и так
весь вечер и просидели! И уж плакала она, плакала от
обиды! Ведь этакая чепуха! этакая нелепица! Какие
дураки могут этому поверить!» — И что же? Год спу-
стя рассорился я с этим самым приятелем..* И пишет
он мне в своем прощальном письме: «Вы, который умо-
рили своего дядю! Вы, который не устыдились оскор-.
бить почтенную даму, севши к ней спиной!..» — и так
далее и так далее. — Вот каковы приятели!

Остродумов переглянулся с Машуриной.

— Алексей Дмитриевич! — брякнул он своим тяже-
лым басом, — он явно желал прекратить возникавшее
бесполезное словоизвержение, — от Василия Николае-
вича письмо из Москвы пришло.

Нежданов слегка дрогнул и потупился.

— Что он пишет? — спросил он, наконец.

— Да вот... нам вот с ней... — Остродумов указал
бровями на Машурину, — ехать надо.

— Как? и ее зовут?

— Зовут и ее.

— За чем же дело стало?

— Да известно за чем... за деньгами.

Нежданов поднялся с кровати и подошел к окну.
— Много нужно?

— Пятьдесят рублей... Меньше нельзя.

Нежданов помолчал.

— У меня теперь их нет, — прошептал он, наконец,
постукивая пальцами по стеклу, — но... я могу достать.
Я достану. Письмо у тебя?

— Письмо-то? Оно... то есть... конечно...

— Да что вы все от меня хоронитесь? — восклик-
нул Паклин. — Неужто я не заслужил вашего доверия?
Если бы я даже не вполне сочувствовал... тому, что вы
предпринимаете, — неужто же вы полагаете, что я в со-
стоянии изменить или разболтать?

—, Без умысла... пожалуй! — пробасил Остро-
думов.

— Ни с умыслом, ни без умысла! Вот госпожа
Машурина глядит на меня и улыбается... а я скажу...

— Я нисколько не улыбаюсь, — окрысилась Машу-,
рина.

— А я скажу, — продолжал Паклин, — что у вас,
господа, чутья нет; что вы не умеете, различить, кто
ваши настоящие друзья! Человек смеется — вы и ду-
маете: он несерьезный...

— Ато небось нет? — вторично окрысилась Машу-
рина.

— Вы вот, например, — подхватил* с новой силой
Паклин, на этот раз даже не возражая Машуриной, —
вы нуждаетесь в деньгах... а у Нежданова их теперь
нет... Так я могу дать.

Нежданов быстро отвернулся от окна.

— Нет... нет... это к чему же? Я достану... Я возьму
часть пенсии вперед... Помнится, они остались мне
должны. А вот что, Остродумов: покажи-ка письмо.

Остродумов остался сперва некоторое время непо-
движным, потом осмотрелся кругом, потом встал, на-
гнулся всем телом и, засучив панталоны, вытащил
из-за голенища сапога тщательно сложенный клочок
синей бумаги; вытащив этот клочок, неизвестно зачем
подул на него и подал Нежданову.

Тот взял бумажку, развернул ее, прочел внима-
тельно и передал Машуриной. Та сперва встала со
стула, потом тоже прочла и возвратила бумажку Не-
жданову, хотя Паклин протягивал за нею руку. Нежда-
нов пожал плечом и передал таинственное письмо
Паклину. Паклин в свою очередь пробежал глазами
бумажку и, многозначительно сжав губы, торже-
ственно и тихо положил ее на стол. Тогда Остродумов
взял ее, зажег большую спичку, распространившую
сильный запах серы, и, сперва высоко подняв бумажку
над головою, как бы показывая ее всем присутствовав-
шим, сжег ее дотла на спичке, не щадя своих пальцев,
и бросил пепел в печку. Никто не произнес слова,
никто даже не пошевелился в течение этой операции.
Глаза у всех были опущены. Остродумов имел вид
сосредоточенный и дельный, лицо Нежданова казалось
злым, в Паклине проявилось напряжение; Машури-
на — священнодействовала.

Так прошло минуты две... Потом всем стало не-
много неловко. Паклин первый почувствовал необхо-
димость нарушить безмолвие.

— Так что же? — начал он. — Принимается моя
жертва на алтарь отечества или нет? Позволяется мне
поднести если не все пятьдесят, то хоть двадцать пять
или тридцать рублей на общее дело?

Нежданов вдруг вспыхнул весь. Казалось, в нем
накипела досада... Торжественное сжигание письма ее
не уменьшило — она ждала только предлога, чтобы
вырваться наружу.

— Я уже сказал тебе, что это не нужно, не нужно...
не нужно! Я этого не допущу и не приму. Я достану
деньги, я сейчас же их достану. Я не нуждаюсь ни
в чьей помощи!

— Ну, брат, — промолвил Паклин, — я вижу: ты
хоть и революционер, а не демократ!

— Скажи прямо, что я аристократ!

— Да ты и точно аристократ... до некоторой сте-
пени.

Нежданов принужденно засмеялся.

— То есть ты хочешь намекнуть на то, что я неза-
конный сын. Напрасно трудишься, любезный... Я и без
тебя этого не забываю.

Паклин всплеснул руками.

— Алеша, помилуй, что с тобою! Как можно так
понимать мои слова! Я не узнаю тебя сегодня. — Не-
жданов сделал нетерпеливое движение головой и пле-
чами.— Арест Басанова тебя расстроил, но ведь он
сам так неосторожно вел себя...

— Он не скрывал своих убеждений, — сумрачно
вмешалась Машурина, — не нам его осуждать!

— Да; только ему следовало бы тоже подумать о
других, которых он теперь скомпрометировать может.

— Почему вы так о нем полагаете?.. — загудел в
свою очередь Остродумов. — Басанов человек с харак-
тером твердым; он никого не выдаст. А что до осторож-
ности... знаете что? Не всякому дано быть осторож-
ным, господин Паклин!

Паклин обиделся и хотел было возразить, но Неж-
данов остановил его.

— Господа! — воскликнул он, — сделайте одолже-
ние, бросимте на время политику!

Наступило молчание.

— Я сегодня встретил Скоропихина, — заговорил,
наконец, Паклин, — нашего всероссийского критика,
и эстетика, и энтузиаста-. Что за несносное создание!
Вечно закипает и шипит, ни дать ни взять бутылка
дрянных кислых щей... Половой на бегу заткнул ее
пальцем вместо пробки, в горлышке застрял пухлый
изюм — она все брызжет и свистит, а как вылетит из
нее вся пена — на дне остается всего несколько капель
прескверной жидкости, которая не только не утоляет
ничьей жажды, но причиняет одну лишь резь... Пре-
вредный для молодых людей индивидуум!

Сравнение, употребленное Паклиным, хотя верное
и меткое, не вызвало улыбки ни на чьем лице. Один
Остродумов заметил, что о молодых людях, которые
способны интересоваться эстетикой, жалеть нечего,
даже если Скоропихин и собьет их с толку.

— Но помилуйте, постойте, — воскликнул с жаром
Паклин, — он тем более горячился, чем менее встречал
себе сочувствия, — тут вопрос, положим, не политиче-
ский, но все-таки важный. Послушать Скоропихина,
всякое старое художественное произведение уж по
тому самому не годится никуда, что оно старо... Да в
таком случае художество, искусство вообще — не что
иное, как мода, — и говорить серьезно о нем не стоит!
Если в нем нет ничего незыблемого, вечного — так
черт с ним! В науке, в математике, например: не счи-
таете же вы Эйлера, Лапласа, Гаусса за отживших
пошляков? Вы готовы признать их авторитет, а Ра-
фаэль или Моцарт — дураки? И ваша гордость возму-
щается против их авторитета? Законы искусства труд-
нее уловить, чем законы науки... согласен; но они
существуют — и кто их не видит, тот слепец; добро-
вольный или недобровольный — все равно!

Паклин умолк... и никто ничего не промолвил,
точно все в рот воды набрали — точно всем было не-
множко совестно за него. Один Остродумов проворчал.

— И все-таки я тех молодых людей, которых сби-
вает Скоропихин, — нисколько не жалею.

v «А ну вас с богом! — подумал Паклин. — Уйду!»

Он пришел было к Нежданову с тем, чтобы сооб-
щить ему свои соображения насчет доставки «Поляр-
ной звезды» из-за границы («Колокол» уже не суще-
ствовал), но разговор принял такой оборот, что лучше
было и не поднимать этого вопроса. Паклин уже
взялся за шапку, как вдруг, без всякого предвари-
тельного шума и стука, в передней раздался удиви-
тельно приятный, мужественный и сочный баритон, от
самого звука которого веяло чем-то необыкновенно
благородным, благовоспитанным и даже . благо-
уханным.

— Господин Нежданов дома?

Все переглянулись в изумлении.

— Дома господин Нежданов? — повторил баритон;

— Дома, — отвечал, наконец, Нежданов.

Дверь отворилась скромно и плавно, и, медленно
снимая вылощенную шляпу с благообразной, коротко
остриженной головы, в комнату вошел мужчина лет
под сорок, высокого росту, стройный и величавый.
Одетый в прекраснейшее драповое пальто с превосход-
нейшим бобровым воротником, хотя апрель месяц уже
близился к концу, он поразил всех — Нежданова, Пак-,
лина, даже Машурину... даже Остродумова! — изящной
самоуверенностью осанки и ласковым спокойствием
привета. Все невольно поднялись при его появлении.

ш

Изящный мужчина подошел к Нежданову и, бла-
госклонно осклабясь, проговорил: — Я уже имел удо*
вольствие встретиться и даже беседовать с вами, гос-
подин Нежданов, третьего дня, если изволите при-
помнить, — в театре. (Посетитель остановился, как бы
выжидая; Нежданов слегка кивнул головою и по-
краснел.) Да!., а сегодня я явился к вам вследствие
объявления, помещенного вами в газетах... Я бы желал
переговорить с вами, если только не стесню господ
присутствующих (посетитель поклонился Машуриной
и повел рукой, облеченной в сероватую шведскую пер-
чатку, в направлении Паклина и Остродумова) и не
помешаю им...

— Нет... отчего же... — отвечал не без некоторого
труда Нежданов. — Эти господа позволят... Не угодно
ли вам присесть?
Посетитель приятно перегнул стан и, любезно
взявшись за спинку стула, приблизил его к себе, но
не сел, — так как все в комнате стояли, — а только
повел кругом своими светлыми, хотя и полузакрытыми
главами.

— Прощайте, Алексей Дмитрич, — проговорила
вдруг Машурина, — я зайду после.

— Ия, — прибавил Остродумов. — Я тоже... после.

Минуя посетителя и как бы в пику ему, Машурина
взяла руку Нежданова, сильно тряхнула ее и пошла
вон, никому не поклонившись. Остродумов отправился
вслед за нею, без нужды стуча сапогами и даже
фыркнув раза два: «Вот, мол, тебе, бобровый во-
ротник!» Посетитель проводил их обоих учтивым,
слепка любопытным взором. Он устремил его потом на
Паклина, как бы ожидая, что и тот последует примеру
двух удалившихся гостей; но Паклин, на лице кото-
рого, с самого появления незнакомца, засветилась осо-
бенная сдержанная улыбка, отошел в сторону и прию-
тился в уголку. Тогда посетитель опустился на стул.
Нежданов сел тоже.

— Моя фамилия — Сипягин, может быть, слы-
хали, — с горделивой скромностью начал посетитель.

Но прежде следует рассказать, каким образом
Нежданов встретился с ним в театре.

По случаю приезда Садовского из Москвы давали
пьесу Островского «Не в свои сани не садись». Роль
Русакова была, как известно, одной из любимых ролей
знаменитого актера. Перед обедом Нежданов зашел в
кассу, где застал довольно много народу. Он соби-
рался взять билет в партер; но в ту минуту как он под-
ходил к отверстию кассы, стоявший за ним офицер за-
кричал кассиру, протягивая через голову Нежданова
три рублевых ассигнации: «Им (то есть Нежданову),
вероятно, придется получать сдачу, а мне не надо;
так вы дайте мне, пожалуйста, поскорей билет в пер-
вом ряду... мне к спеху!» — «Извините, господин офи-
цер, — промолвил резким голосом Нежданов, — я сам
желаю взять билет в первом ряду», — и тут же бросил
в окошко три рубля — весь свой наличный капитал.
Кассир выдал ему билет — и вечером Нежданов
очутился в аристократическом отделении Александ-
рийского театра.

Он был плохо одет, без перчаток, в нечищеных са-
погах, чувствовал себя смущенным и досадовал на
себя за самое это чувство. Возле него, с правой сто-
роны, сидел усеянный звездами генерал; с левой —
тот самый изящный мужчина, тайный советник Си-
пягин, появление которого два дня спустя так взвол-
новало Машурину и Остродумова. Генерал изредка
взглядывал на Нежданова, как на нечто неприличное,
неожиданное и даже оскорбительное; Сипягин, на-
против, бросал на него хотя косвенные, но не враж-
дебные взоры. Все лица, окружавшие Нежданова, ка-
зались, во-первых, более особами, нежели лицами; во-
вторых, они все очень хорошо знали друг друга и
менялись короткими разговорами, словами или даже
простыми восклицаниями и приветами — иные опять-
таки через голову Нежданова; а он сидел неподвижно
и неловко в своем широком, покойном кресле, точно
пария какой. Горько, и стыдно, и скверно было у него
на душе; мало наслаждался он комедией Островского
и игрою Садовского. И вдруг — о, чудо! — во время
одного'антракта сосед его с левой стороны — не звез-
доносный генерал, а другой, без всякого знака отличия
на груди, — заговорил с ним учтиво и мягко, с ка-
кой-то заискивавшей снисходительностью. Он заго-
ворил о пьесе Островского, желая узнать от Нежда-
нова, как от «одного из представителей молодого по-
коления», какое было его мнение о ней? Изумленный,
чуть не испуганный, Нежданов отвечал сперва отры-
висто и односложно... даже сердце у него застучало;
но потом ему стало досадно на себя: с чего это он
волнуется? Не такой же ли он человек, как все? И он
пустился излагать свое мнение, не стесняясь, без
утайки, под конец даже так громко и с таким увлече-
нием, что явно обеспокоивал соседа-звездоносца.
Нежданов был горячим поклонником Островского; но
при всем уважении к таланту, выказанному автором в
комедии «Не в свои сани не садись», не мог одобрить
в ней явное желание унизить цивилизацию в кари-
катурном лице Вихорева. Учтивый сосед слушал его
с большим вниманием, с участием — ив следующий
антракт заговорил с ним опять, но уже не о комедии
Островского, а вообще о разных житейских, научных
и даже политических предметах. Он, очевидно, интере-
совался своим молодым и красноречивым собесед-
ником. Нежданов попрежнему не только не стеснялся,
но даже несколько наддавал, как говорится, пару.
«Коли, мол, любопытствуешь — так на же вот!» В со-
седе-генерале он возбуждал уже не простое беспокой-
ство, а негодование и подозрительность. По окончании
•пьесы Сипягин весьма благосклонно распростился с
Неждановым — но не пожелал узнать его фамилию и
сам не назвал себя. Дожидаясь кареты на лестнице,
он столкнулся с хорошим своим приятелем, флигель-
адъютантом князем Г. — Я смотрел на тебя из ложи, —
сказал ему князь, посмеиваясь сквозь раздушенные
усы, — знаефь ли ты, с кем ты это беседовал? — Нет,
не знаю; а ты? — Неглупый небось малый, а? —
Очень неглупый; кто он такой? — Тут князь накло-
нился ему на ухо и шепнул по-французски: — Мой
брат. Да; он мой брат. Побочный сын моего отца...
зовут его Неждановым. . Я тебе когда-нибудь рас-
скажу... Отец никак этого не ожидал — оттого он и
Неждановым его прозвал. Однако устроил его судьбу...
il lui a fait un sort... Мы выдаем ему пенсию. Малый
с головой... получил, опять-таки по милости отца, хо-
рошее воспитание. Только совсем с толку сбился, рес-
публиканец какой-то... Мы его не принимаем... Il est
impossible! 1 Однако прощай; мою карету кричат. —
Князь удалился, а на следующий день Сипягин прочел
в «Полицейских ведомостях» объявление, помещенное
Неждановым, и поехал к нему...

— Моя фамилия — Сипягин, — говорил он Нежда-
нову, сидя перед ним на соломенном стуле и озирая
его своим внушительным взглядом, — я узнал из газет,
что вы желаете ехать на кондицию, и я пришел к вам
с следующим предложением. Я женат; у меня один
сын — девяти лет; мальчик, скажу прямо, очень даро-
витый. Большую часть лета и осени мы проводим в

1 Он невозможен! (франц.)
деревне, в С...ой губернии, в пяти верстах от губерн-
ского города. Так вот: не угодно ли вам будет ехать
туда с нами на время вакации, учить моего сына рос-
сийскому языку и истории — тем предметам, о .которых
вы упоминаете в вашем объявлении? Смею думать,
что вы останетесь довольны мною, моим семейством и
самым местоположением усадьбы. Прекрасный сад,
река, воздух хороший, поместительный дом... Со-
гласны вы? В таком случае остается только узнать
ваши условия, хотя я не полагаю, — прибавил Си-
пягин с легкой ужимкой, — чтобы на этот счет могли
возникнуть у нас с вами какие-либо затруднения.

Во все время, пока Сипягин говорил, Нежданов
неотступно глядел на него, на его небольшую, не-
сколько назад закинутую головку, на его узкий и низ-
кий, но умный лоб, тонкий римский нос, приятные
глаза, правильные губы, с которых так и лилась
умильная речь, на его длинные, на английский манер
висячие бакены — глядел и недоумевал. «Что это та-
кое? — думал он. — Зачем этот человек словно заис-
кивает во мне? Этот аристократ — и я?! Как мы со-
шлись? И что его привело ко мне?»

Он до того погрузился в свои думы, что не ра-
зинул рта даже тогда, когда Сипягин, окончив свою
речь, умолк, ожидая ответа. Сипягин скользнул взгля-
дом в угол, где, пожирая его глазами не хуже Нежда-
нова, приютился Паклин. «Уж не присутствие ли этого
третьего лица мешало Нежданову высказаться?» Си-
пягин возвел брови горе, как бы подчиняясь стран-
ности той обстановки, в которую попал, по соб-
ственной, впрочем, воле, — и, вслед за бровями возвы-
сив голос, повторил свой вопрос.

Нежданов встрепенулся.

— Конечно, — заговорил он несколько утороплен-
ным об'разом, — я... согласен... с охотой... хотя я дол-
жен признаться... что не могу не чувствовать неко-
торого удивления... так как у меня нет никакой реко-
мендации... да и- самые мнения, которые я высказал
третьего дня в театре, должны были скорей от-
клонить вас...
— В этом вы совершенно ошибаетесь, любезный
Алексей... Алексей Дмитрич! так, кажется? — про-
молвил, осклабясь, Сипягин. — Я, смею сказать, из-
вестен как человек убеждений либеральных, прогрес-
сивных; и. напротив, ваши мнения, за устранением
всею того, что в них свойственно молодости, склонной—
не взыщите! — к некоторому преувеличению, эти ваши
мнения нисколько не противоречат моим — и даже
нравятся мне сво'им юношеским жаром!

Сипягин говорил без малейшей запинки: как мед
по маслу, катилась его круглая, плавная речь.

— Жена моя разделяет мой образ мыслей, — про-
должал он, — ее воззрения, быть может, даже ближе
подходят к вашим, чем к моим; понятное дело: она
моложе! Когда на другой день после нашего свидания
я прочел в газетах ваше имя, которое вы, замечу
кстати, против общего обыкновения опубликовали
вместе с вашим адресом (а узнал я ваше имя уже в
театре), то... это... этот факт меня поразил. Я увидал
в нем — в этом сопоставлении — некий... извините суе-
верность выражения... некий, так сказать, перст рока!
Вы упомянули о рекомендации; но мне никакой реко-
мендации не нужно. Ваша наружность, ваша лич-
ность возбуждают мою симпатию. Сего мне довольно.
Я привык верить своему глазу. Итак — я могу на-
деяться? Вы согласны?

— Согласен... конечно...—отвечал Нежданов,—
и постараюсь оправдать ваше доверие. Только об
одном позвольте мне теперь же вас предуведомить:
быть учителем вашего сына я готов, но не гувернером.
Я на это не способен — да и не хочу закабалиться, не
хочу лишиться моей свободы.

Сипягин легонько повел по воздуху рукою, как бы
отгоняя муху.

— Будьте спокойны, мой любезнейший... Вы не из
той муки, из которой пекутся гувернеры; да мне гувер-
нера и не нужно. Я ищу учителя — и нашел его. Ну,
а как же условия? Денежные условия? презренный
металл?

Нежданов затруднялся, чт.о сказать...
— Послушайте, — промолвил Сипягин, нагнувшись
вперед всем корпусом и ласково' тронув концами паль-
цев колено Нежданова, — между порядочными людьми
подобные вопросы разрешаются двумя словами. Пред-
лагаю вам сто рублей в месяц; путевые издержки туда
и назад, конечно, на мой счет. Вы согласны?

Нежданов опять покраснел.

— Это гораздо больше, чем я намерен был за-
просить... потому что... я...

— Прекрасно, прекрасно... — перебил Сипягин. —
Я смотрю на это* дело как на решенное... а на вас —
как на домочадца. — Он приподнялся со стула и вдруг
весь повеселел и распустился, словно подарок по-
лучил. Во всех его движениях проявилась-некоторая
приятная фамильярность и даже шутливость. — Мы
уезжаем на днях, — заговорил он развязным тоном, —
я люблю встречать весну в деревне, хотя я, по роду
своих занятий, прозаический человек и прикован к
городу... А потому позвольте считать первый ваш
месяц, начиная с нынешнего же дня. Жена моя с
сыном теперь уже в Москве. Она отправилась вперед.
Мы их найдем в деревне... на лоне природы. Мы с
вами поедем вместе... холостяками... Хе, хе! — Сипягин
кокетливо и коротко посмеялся в нос. — А теперь...

Он достал из кармана пальто серебряный с чернью
портфельчик и вынул оттуда карточку.

— Вот мой здешний адрес. Зайдите — хоть завтра.
Так... часов в двенадцать. Мы еще потолкуем. Я ра-
зовью вам кое-какие свои мысли насчет воспитания...
Ну — и день отъезда мы решим. — Сипягин взял руку
Нежданова. — И знаете что? — прибавил он, понизив
голос и искоса поставив голову. — Если вы нуждаетесь
в задатке... Пожалуйста, не церемоньтесь! Хоть месяц
вперед!

Нежданов просто не знал, что отвечать, — и с тем
же недоуменьем глядел на это светлое, приветное —
и в то же время столь чуждое лицо, которое так близко
на него надвинулось и так снисходительно улыба-
лось ему.

— Не нуждаетесь? а? — шепнул Сипягин.
— Я, если позволите, вам это завтра! скажу, — про-
изнес, наконец, Нежданов.

— Отлично! Итак — до свиданья! До завтра! — Си-
пягин выпустил руку Нежданова — и хотел было уда-
литься...

— Позвольте вас спросить, — промолвил вдруг
Нежданов, — вы вот сейчас сказали мне, что уже
в театре узнали, как меня зовут? От кого вы это
узнали?

— От кого? Да от одного вашего хорошего знако-
мого и, кажется, родственника, князя... князя Г.

• — Флигель-адъютанта?

— Да; от него.

Нежданов покраснел — сильнее прежнего — и рас-
крыл рот... но ничего не сказал. Сипягин снова пожал
ему руку, только молча на этот раз — и, поклонившись
сперва ему, а потом Паклину, надел шляпу перед
самой дверью и вышел вон, унося на лице своем само-
довольную улыбку; в ней выражалось сознание глу-
бокого впечатления, которое не мог не произвести его
визит.

IV

Не успел Сипягин перешагнуть порог двери, как
Паклин соскочил со стула и, бросившись к Нежданову,
принялся его поздравлять.

— Вот какого ты осетра залучил! — твердил он,
хихикая и топоча ногами. — Ведь это ты знаешь ли,
кто? Известный Сипягин, камергер, в некотором роде
общественный столп, будущий министр!

— Мне он совершенно неизвестен, — угрюмо про-
молвил Нежданов.

Паклин отчаянно взмахнул руками.

— В том-то и наша беда, Алексей Дмитрич, что
мы никого не знаем! Хотим действовать, хотим целый
мир кверху дном перевернуть, а живем в стороне от
самого этого мира, водимся только с двумя-тремя
приятелями, толчемся на месте, в узеньком кружке...

— Извини, — перебил Нежданов, — это — неправда.
Мы только с врагами нашими знаться не хотим, а с
людьми нашего пошиба, с народом, мы вступаем в по-
стоянные сношения.

— Стой, стой, стой, стой! — в свою очередь перебил
Паклин.— Во-первых, что касается врагов, то позволь
тебе припомнить стих Гете:

Wer den Dichter will versteh’n,
Muss in Dichter’s Lande geh’n...1 —

а я говорю:

Wer die Feinde will versteh’n,
Muss in Feindes Lande geh’n...1 2

Чуждаться врагов своих, не знать их обычая и быта —
нелепо! Не... ле... по!.. Да! да! Коли я хочу подстре-
лить волка в лесу — я должен знать все его лазы...
Во-вторых, ты вот сейчас сказал: сближаться с на-
родом... Душа моя! В тысяча восемьсот шестьдесят
втором году поляки уходили «до лясу» — в лес; и мы
уходим теперь в тот же лес, сиречь в народ, который
для нас глух и темен не хуже любого леса!

— Так что ж, по-твоему, делать?

— Индийцы бросаются под колесницу -Джаггер-
наута,— продолжал Паклин мрачно,—она их давит,
и они умирают — в блаженстве. У нас есть тоже свой
Джаггернаут... Давить-то он нас давит, но блаженства
не доставляет.

— Так что ж, по-твоему, делать? — повторил чуть
не с криком Нежданов. — Повести с «направлением»
писать, что ли?

Паклин расставил руки и наклонил головку к ле-
вому плечу.

— Повести — во всяком случае — писать ты бы
мог, так как в тебе есть литературная жилка... Ну, не
сердись, не буду! Я знаю, ты не любишь, чтобы на это
намекали; но я с тобою согласен: сочинять этакие
штучки с «начинкой», да еще с новомодными оборо-
тами: «Ах! я вас люблю! — подскочила она...», «Мне

1 Кто хочет поэта понять, должен в стране его побывать...
(нем.).

2 Кто хочет врага понять, должен в стране врага побывать...
(нем.)
все равно!—почесался он»—дело куда невеселое!
Оттого-то я повторяю: сближайтесь со всеми со-
словиями, начиная с высшего! Не все же полагаться
на одних Остродумовых! Честные они, хорошие люди —
зато глупы! глупы!! Ты посмотри на нашего приятеля.
Самые подошвы его сапогов — и те не такие, какие
бывают у умных людей! Ведь отчего он сейчас ушел
отсюда? Он не хотел остаться в одной комнате, ды-
шать одним воздухом с аристократом!

— Прошу тебя не отзываться так об Остродумове
при мне, — с запальчивостью подхватил Нежданов. —
Сапоги он носит толстые, потому что они дешевле.

— Я не в томГ смысле, — начал было Паклин...

— Если он не хочет остаться в одной комнате с
аристократом, — 'продолжал, возвысив тон, Нежда-
нов, — то я его хвалю за это; а главное: он собой
пожертвовать сумеет — и, если нужно, на смерть пой-
дет, чего мы с тобой никогда не сделаем!

Паклин скорчил жалкую рожицу и указал на хро-
менькие, тоненькие свои ножки.

— Где же мне сражаться, друг мой, Алексей Дмит-
рич! Помилуй! Но в сторону все это...'Повторяю: я ду-
шевно рад твоему сближению с господином Сипяги-
ным и даже предвижу большую пользу от этого сбли-
жения— для нашего дела. Ты попадешь в высший
круг! Увидишь этих львиц, этих женщин с бархатным
телом на стальных пружинах, как сказано в «Письмах
об Испании»; изучай их, брат, изучай! Если б ты был
эпикурейцем, я бы даже боялся за тебя... право! Но
ведь ты не с этой целью едешь на кондицию!

— Я еду на кондицию, — подхватил Нежданов,—
чтобы зубов не положить на полку... «И чтоб от вас
всех на время удалиться», — прибавил он про себя.

— Ну, конечно! конечно!.Потому я и говорю тебе:
изучай! Какой, однако, запах за собою этот барин
оставил!—Паклин потянул воздух носом. — Вот оно,
настоящее-то «амбрэ», о котором мечтала городничиха
в «Ревизоре»!

— Он обо мне князя Г. расспрашивал, — глухо за-
говорил Нежданов, снова уткнувшись в окно, — ему,
должно быть, теперь вся моя история известна.
— Не должно быть, а наверное! Что ж такое?
Пари держу, что ему именно от этого и пришла в го-
лову мысль взять тебя в учители. Что там ни толкуй,
а ведь ты сам аристократ — по- крови. Ну и значит:
свой человек! Однако я у тебя засиделся; мне пора в
мою контору, к эксплуататорам! До свидания, брат!

Паклин подошел было к двери, но остановился и
вернулся.

— Послушай, Алеша, — сказал он вкрадчивым то-
ном, — ты мне вот сейчас отказал — у тебя теперь
деньги будут, я знаю, но все-таки позволь мне пожер-
твовать хотя малость на общее дело! Ничем другим
не могу, так хоть карманом! Смотри: я кладу на стол
десятирублевую бумажку! Принимается?

Нежданов ничего не отвечал и не пошевельнулся.

' — Молчание — знак согласия! Спасибо! — весело
воскликнул Паклин и исчез.

Нежданов остался один... Он продолжал глядеть
через стекло окна на сумрачный узкий двор, куда не
западали лучи даже летнего солнца, и сумрачно было
и его лицо.

Нежданов родился, как мы уже знаем, от князя Г.,
богача, генерал-адъютанта, и от гувернантки его доче-
рей, хорошенькой институтки, умершей в самый день
родов. Первоначальное воспитание Нежданов получил
в пансионе одного швейцарца, дельного и строгого пе-
дагога, — а потом поступил в университет. Сам он же-
лал сделаться юристом; но генерал, отец его, ненави-
девший нигилистов, пустил его «по эстетике», как
с горькой усмешкой выражался Нежданов, то есть по
историко-филологическому факультету. Отец Неждано-
ва виделся с ним всего три-четыре раза в год, но инте-
ресовался его судьбою и, умирая, завещал ему — «в па-
мять Настеньки» (его матери) — капитал в шесть тысяч
рублей серебром, проценты с которого, под именем
«пенсии», выдавались ему его братьями, князьями Г.
Паклин недаром обзывал его аристократом; все в нем
изобличало породу: маленькие уши, руки, ноги, не-
сколько мелкие, но тонкие черты лица, нежная кожа,
пушистые волосы, самый голос, слегка картавый, но
приятный. Он был ужасно нервен, ужасно самолюбив,
впечатлителен и даже капризен; фальшивое положе-
ние, в которое он был поставлен с самого детства,
развило в нем обидчивость и раздражительность; но
•прирожденное великодушие не давало ему сделаться
подозрительным и недоверчивым. Тем же самым фаль-
шивым положением Нежданова объяснялись и про-
тиворечия, которые сталкивались в его существе.
Опрятный до щепетильности, брезгливый до гадли-
вости, он силился быть циничным и грубым на словах;
идеалист по натуре, страстный и целомудренный, сме-
лый и робкий в одно и то же время, он, как позор-
ного порока, стыдился и этой робости своей и своего
целомудрия и считал долгом смеяться над идеалами.
Сердце он имел нежное и чуждался людей; легко
озлоблялся — и никогда не помнил зла. Он негодовал
на своего отца за то, что тот пустил его «по эстетике»;
он явно, на виду у всех, занимался одними политиче-
скими и социальными вопросами, исповедовал самые
крайние мнения (в нем они не были фразой!)—и
втайне наслаждался художеством, поэзией’, красотой во
всех ее проявлениях... даже сам писал стихи. Он тща-
тельно прятал тетрадку, в которую он заносил их, и
из петербургских друзей только Паклин, и то по свой-
ственному ему чутью, подозревал ее существование.
Ничто так не обижало, не оскорбляло Нежданова, как
малейший намек на его стихотворство, на эту его, как
он полагал, непростительную слабость. По милости
воспитателя швейцарца, он знал довольно много фак-
тов и не боялся труда; он даже охотно работал — не-
сколько, правда, лихорадочно и непоследовательно.
Товарищи его любили... их привлекала его внутренняя
правдивость, и доброта, и чистота; но не под счаст-
ливой звездою родился Нежданов; нелегко ему жи-
лось. Он сам глубоко это чувствовал—и сознавал
себя одиноким, несмотря на привязанность друзей.

Он продолжал стоять перед окном — и думал,
грустно и тяжко думал о предстоявшей ему поездке,
об этом новом, неожиданном повороте его судьбы...
Он не жалел о Петербурге; он не оставлял в нем ни-
чего особенно ему дорогого; притом же он знал, что
вернется к осени. А все-таки раздумье его брало: он
ощущал невольную унылость.

«'Какой я учитель! — приходило ему в голову, —
•какой педагог?!» Он готов был упрекнуть себя в том,
что принял обязанность преподавателя. А между тем —
подобный упрек был бы несправедлив. Нежданов об-
ладал достаточными сведениями — и, несмотря на его
неровный нрав, дети шли к нему без принужденья и
он сам легко привязывался к ним. Грусть, овладевшая
Неждановым, была то чувство, присущее всякой пере-
мене местопребывания, чувство, которое испытывают
все меланхолики, все задумчивые люди; людям харак-
тера бойкого, сангвинического, оно незнакомо: они
скорей готовы радоваться, когда нарушается повседнев-
ный ход жизни, когда меняется ее обычная обста-
новка. Нежданов до того углубился в свои думы, что
понемногу, почти бессознательно, начал их передавать
словами; ‘бродившие в нем ощущения уже складыва-
лись в мерные созвучия...

— Фу ты, черт! — воскликнул он громко, — я, ка-
жется, собираюсь стихи сочинять! — Он встрепенулся,
отошел от окна; увидав лежащую на столе десятируб-
левую бумажку Паклина, сунул ее в карман и при-
нялся расхаживать по комнате.

— Надо будет взять задаток, — размышлял он сам
с собою, — благо этот барин предлагает. Сто- рублей...
да у братьев — у их сиятельств — сто рублей... Пять-
десят на долги, пятьдесят или семьдесят на дорогу...
а остальные Остродумову. Да вот, что Паклин дал,—
тоже ему... Да еще с Меркулова надо будет что-ни-
будь получить...

Пока он вел в голове эти расчеты — прежние со-
звучия опять зашевелились в нем. Он остановился, за-
думался... и, устремив глаза в сторону, замер на
месте... Потом руки его, как бы ощупью, отыскали и от-
крыли ящик стола, достали из самой его глубины ис-
писанную тетрадку...

Он опустился на стул, все не меняя направления
взгляда, взял перо и, мурлыча себе под нос, изредка
взмахивая волосами, перечеркивая, марая, принялся
выводить строку за строкою...
Дверь в переднюю отворилась наполовину — и по-
казалась голова Машуриной. Нежданов не заметил ее
и продолжал свою работу. Машурина долго, при-
стально посмотрела на него — и, направо и налево по-
качав головою, подалась назад... Но Нежданов вдруг
выпрямился, оглянулся и, промолвив с досадой:

— А! Вы! — швырнул тетрадку в ящик стола.

Тогда Машурина твердой поступью вошла в ком-
нату.

— Остродумов прислал меня к вам, — проговорила
она с расстановкой, — за тем, чтобы узнать, когда
можно будет получить деньги. — Если вы сегодня до-
станете, так мы сегодня же вечером уедем.

— Сегодня нельзя, — возразил Нежданов и нахму-
рил брови, — приходите завтра.

— В котором часу?

— В два часа.

— Хорошо.

Машурина помолчала немного и вдруг протянула
руку Нежданову...

— Я, кажется, вам помешала; извините меня. Да
притом... я вот уезжаю. Кто знает, увидимся ли мы?
Я хотела проститься с вами.

Нежданов пожал ее красные, холодные пальцы.

— Вы видели у меня этого господина? — начал
он. — Мы с ним условились. Я еду к нему на конди-
цию. Его имение в С...ой губернии, возле самого С*.

По лицу Машуриной мелькнула радостная улыбка.

— Возле С*! Так мы, может быть, еще увидимся.
Может быть, нас туда пошлют.—Машурина вздох-
нула. — Ах, Алексей Дмитрич...

— Что?—спросил Нежданов.

Машурина приняла сосредоточенный вид.

— Ничего. Прощайте! Ничего.

Она еще раз стиснула Нежданову руку и уда-
лилась.

«А во всем Петербурге никто ко мне так не при-
вязан, как эта... чудачка! —подумалось Нежданову.—
Но нужно ж ей было мне помешать... Впрочем, все к
лучшему!»
Утром следующего дня Нежданов отправился на
городскую квартиру Сипягина, и там, в великолепном
кабинете, наполненном мебелью строгого стиля, вполне
сообразной с достоинством либерального государствен-
ного мужа и джентльмена, сидя перед громадным
бюро, на котором в стройном порядке лежали никому
и ни на что не нужные бумаги, рядом с исполинскими
ножами из слоновой кости, никогда ничего не ризре-
зывавшими, — он в течение целого часа выслушивал
свободомыслящего хозяина, обдавался елеем его муд-
рых, благосклонных, снисходительных речей, получил,
наконец, сто рублей задатка, а десять дней спустя тот
же Нежданов, полулежа на бархатном диване в особом
отделении первоклассного вагона, о бок с тем же муд-
рым, либеральным государственным мужем и джентль-
меном, мчался в Москву по тряским рельсам Николаев-
ской дороги.

V

В гостиной большого каменного дома с колоннами
и греческим фронтоном, построенного в двадцатых
годах нынешнего столетия известным агрономом и
«дантистом» — отцом Сипягина, жена его/ Валентина
Михайловна, очень красивая дама, ждала с часу на
час прибытия мужа, возвещенного телеграммой. Убран-
ство гостиной носило отпечаток новейшего, деликат-
ного вкуса: все в ней было мило и приветно, все, от
приятной пестроты кретонных обоев и драпри до раз-
нообразных очертаний фарфоровых, бронзовых, хру-
стальных безделушек, рассыпанных по этажеркам и
столам, все мягко и стройно выдавалось — и слива-
лось — в веселых лучах майского дня, свободно
струившихся сквозь высокие, настежь раскрытые окна.
Воздух гостиной, напоенный запахом ландышей (боль-
шие букеты этих чудесных весенних цветов белели
там и сям), по временам едва колыхался, возмущен-
ный приливом легкого ветра, тихо кружившего над
пышно раскинутым садом.

Прелестная картина! И сама хозяйка дома, Вален-
тина Михайловна Сипягина, довершала эту картину,
придавала ей смысл и жизнь. Эта была высокого
росту женщина, лет тридцати, с темнорусыми воло-
сами, смуглым, но свежим, одноцветным лицом, напо-
минавшим облик Сикстинской Мадонны, с удивитель-
ными, глубокими, бархатными глазами. Ее губы были
немножко широки и бледны, плечи немного высоки,
руки немного велики... Но за всем тем, всякий, 'кто бы
увидал, как она свободно и грациозно двигалась по
гостиной, то наклоняя к цветам свой тонкий, едва пе-
ретянутый стан и с улыбкой нюхая их, то переставляя
какую-нибудь китайскую вазочку, то быстро поправ-
ляя перед зеркалом свои лоснистые волосы и чуть-чуть
прищуривая свои дивные глаза, — всякий, говорим мы,
наверное, воскликнул бы про- себя или даже громко,
что он не встречал более пленительного создания!

Хорошенький, кудрявый мальчик лет девяти, в шот-
ландском костюме, с голыми ножками, сильно напома-
женный и завитой, вбежал стремительно в гостиную й
внезапно остановился при виде Валентины Михай-
ловны.

— Что тебе, Коля? — спросила она. Голос у ней был
такой же мягкий и бархатный, как и глаза.

— Вот что, мама, — начал с замешательством
мальчик, — меня тетушка прислала сюда... велела при-
нести ландышей... для ее комнаты... у нее нету...

Валентина Михайловна взяла своего сынишку за
подбородок и приподняла его напомаженную головку.

— Скажи тетушке, чтобы она послала за ланды-
шами к садовнику; а эти ландыши — мои... Я не хочу,
чтобы их трогали. Скажи ей, что я не люблю, чтобы
нарушались мои порядки. Сумеешь ли ты повторить
мои слова?

— Сумею... — прошептал мальчик.

— Ну-ка скажи.

— Я скажу... я скажу... что ты не хочешь.

Валентина Михайловна засмеялась. И смех у нее
был мягкий.

— Я вижу, тебе еще нельзя давать никаких пору-
чений. Ну, все равно, окажи, что вздумается.

Мальчик быстро поцеловал руку матери, всю укра-
шенную кольцами, и стремглав бросился вон.
Валентина Михайловна проводила §го глазами,
вздохнула, подошла к золоченой проволочной клетке,
по стенкам которой, осторожно цепляясь клювом и
лапками, пробирался зеленый попугайчик, подразнила
его концом пальца; потом опустилась на низкий ди-
ванчик и, взявши с круглого резного столика послед-
ний № «Revue des Deux Mondes», —принялась его пе-
релистывать.

Почтительный кашель заставил ее оглянуться. На
пороге двери стоял благообразный слуга в ливрейном
фраке и белом галстуке.

— Чего тебе, Агафон? — спросила Валентина Ми-
хайловна все тем же мягким голосом.

— Семен Петрович Калломейцев приехали-с. При-
кажете принять?

— Проси; разумеется, проси. Да вели сказать Мари-
анне Викентьевне, чтобы она пожаловала в гостиную.

Валентина Михайловна бросила на столик № «Revue
des Deux Mondes» и, прислонившись к спинке дивана,
подняла глаза кверху и задумалась, что очень к ней
шло.

Уже по тому, как Семен Петрович Калломейцев,
молодой мужчина лет тридцати двух, вошел в ком-
нату — развязно, небрежно и томно; как он вдруг
приятно просветлел, как поклонился немного вбок — и
как эластически выпрямился потом; как заговорил не
то в нос, не то слащаво; как почтительно взял, как вну-
шительно поцеловал руку Валентины Михайловны —
уже по всему этому можно было догадаться, что ново-
прибывший гость не был житель провинции, не дере-
венский, случайный, хоть и богатый сосед, а настоя-
щий петербургский «гранжанр» 1 высшего полета. К
тому же и одет он был на самый лучший английский
манер: цветной кончик белого батистового платка
торчал маленьким треугольником из плоского бокового
кармана пестренькой жакетки; на довольно широкой
черной ленточке болталась одноглазая лорнетка; блед-
номатовый тон шведских перчаток соответствовал
бледносерому колеру клетиатых панталон. Острижен

1 Значительная, важная особа (франц.).
был г-н Калломейцев коротко, выбрит гладко; лицо
его, несколько женоподобное, с небольшими, близко
друг к другу поставленными глазками, с тонким вогну-
тым носом, с пухлыми красными губками, выражало
приятную вольность высокообразованного дворянина.
Оно дышало приветом... и весьма легко становилось
злым, даже грубым: стоило кому-нибудь, чем-нибудь
задеть Семена Петровича, задеть его консерваторские,
патриотические и религиозные принципы — о! тогда он
делался безжалостным! Все его изящество испарялось
мгновенно; нежные глазки зажигались недобрым огонь-
ком; красивый ротик выпускал некрасивые слова —
и взывал — с писком взывал к начальству!

Фамилия Семена Петровича происходила от про-
стых огородников. Прадед его назывался по месту
происхождения: Коломенцов... Но уже дед его пере-
именовал себя в Коломейцева; отец писал: Калломей-
цев, наконец Семен Петрович поставил букву ять
на место е — и, не шутя, считал себя чистокровным
аристократом; даже намекал на то, что их фамилия
происходит собственно от баронов фон-Галленмейер,
из коих один был австрийским фельдмаршалом в Три-
дцатилетнюю войну. Семен Петрович служил в мини-
стерстве двора, имел звание камер-юнкера; патрио-
тизм помешал ему пойти по дипломатической части,
куда, казалось, все его призывадр: и воспитание, и
привычка к свету, и успехи у женщин, и самая на-
ружность... mais quitter la Russie?—jamais!1 У Кал-
ломейцева было хорошее состояние, были связи; он
слыл за человека надежного и преданного — «ип реи
trop... feodal dans ses opinions»1 2,—как выражался о
нем известный князь Б., одно из светил петербургского
чиновничьего мира. В С...Ю губернию Калломейцев
приехал на двухмесячный отпуск, чтобы хозяйством
позаняться, то есть «кого пугнуть, кого поприжать».
Ведь без этого невозможно!

— Я полагал, что найду уже здесь Бориса Анд-
реича, — начал он, любезно покачиваясь с ноги на

1 Но покинуть Россию? — никогда! (франц.)

2 Нехмного слишком... феодала в своих суждениях (франц.).
ногу й внезапно глядя вбок, в подражание одному
очень важному лицу.

Валентина Михайловна слегка прищурилась.

— А то бы вы не приехали? •

Калломейцев даже назад запрокинулся, до того
вопрос г-жи Сипягиной показался ему несправедливым
и ни с чем несообразным!

— Валентина Михайловна!—воскликнул он, — по-
милуйте, возможно ли предполагать...

;— Ну, хорошо, хорошо, садитесь, Борис Андреич
сейчас здесь будет. Я за ним послала коляску на стан-
цию. Подождите немного... Вы увидите его. Который
теперь час?

— Половина третьего, — промолвил Калломейцев,
вынув из кармана жилета большие золотые часы,
украшенные эмалью. Он показал их Сипягиной. — Вы
видели мои часы? Мне их подарил Михаил, знаете...
сербский князь... Обренович. Вот его шифр, — по-
смотрите. Мы с ним большие приятели. Вместе охо-
тились. Прекрасный малый! И рука железная, как
следует правителю. О, он шутить не любит! Не...
хе... хет!

Калломейцев опустился на кресло, скрестил ноги и
начал медленно стаскивать свою левую перчатку.

— Вот нам бы здесь, в нашей губернии, такого
Михаила!

— А что? Вы разве чем недовольны?

Калломейцев наморщил нос.

— Да все это земство! Это земство! К чему оно?
Только ослабляет администрацию и возбуждает...
лишние мысли (Калломейцев поболтал в воздухе об-
наженной левой рукой, освобожденной от давления
перчатки)... и несбыточные надежды (Калломейцев
подул себе на руку). Я говорил об этом в Петербурге...
mais, bah!1 Ветер не туда тянет. Даже супруг ваш...
представьте! Впрочем, он известный либерал!

Сипягина выпрямилась на диванчике.

— Как? И вы, мсьё Калломейцев, вы делаете оппо-
зицию правительству?

1 Но, увы! (франц.)
— Я? Оппозицию? Никогда! .Ни за что! Mais j’ai
mon franc parler Ч Я иногда критикую, но покоряюсь
всегда!

— А я так напротив: не критикую — и не поко-
ряюсь.

— Ah! mais c’est un mot!1 2 Я, если позволите,
сообщу ваше замечание моему другу — Ladislas, vons
savez3, он собирается написать роман из большого
света и уже прочел мне несколько глав. Это будет
прелесть! Nous aurons enfin le grand monde russe peint
par lui-meme 4.

— Где это появится?

— Конечно, в «Русском вестнике». Эта наша
«Revue des Deux Mondes». Я вот вижу, вы ее читаете.

— Да; но, знаете ли, она очень скучна становится.

— Может быть... !может быть... И «Русский вест-
ник», пожалуй, тоже — с некоторых пор, — говоря со-
временным языком, — крошечку подгулял.

Калломейцев засмеялся во весь рот; ему показа-
лось, что это очень забавно сказать «подгулял» да еще:
«крошечку».

— Mais c’est un journal, qui se respecte 5, — продол-
жал он. — А это главное. Я, доложу вам, я... русской
литературой интересуюсь мало; в ней теперь все ка-
кие-то разночинцы фигурируют. Дошли, наконец, до
того, что героиня романа — кухарка, простая кухарка,
parole d’honneur!6 Но роман Ладисласа я прочту не-
пременно. II у aura le petit mot pour rire...7 и направле-
ние! направление! Нигилисты будут посрамлены —
в этом мне порукой образ мыслей Ладисласа, qui est
tres correct8.

— Но не его прошедшее, — заметила Сипягина.

1 Но я высказываюсь откровенно (франц.).

2 А! это остроумно сказано! (франц.)

3 Владиславу, вы знаете (франц.).

4 У нас, наконец, будет русский высший свет, изображенный
им самим (франц.).

5 Но это журнал, себя уважающий (франц.).

6 Честное слово! (франц.)

7 Там будет и юмористики немного (франц.).

8 Который весьма безукоризненен (франц.).
— Ah! jetons un voile sur les erreurs de sa jeu-
nesse! 1 — воскликнул (Калломейцев и стащил пра-
вую перчатку.

Госпожа Сипягина! опять слегка прищурилась. Она
немного кокетничала своими удивительными глазами.

— Семен Петрович, — промолвила она, — поз-
вольте вас спросить — зачем вы это, говоря по-русски,
употребляете так много французских слов? Мне ка-
жется, что... извините меня... это устарелая манера.

— Зачем? зачем? Не все же так отлично владеют
родным наречьем, как, например, вы. Что касается до
меня, то я признаю язык российский, язык указов и
постановлений правительственных; я дорожу его чи-
стотою! Перед Карамзиным я склоняюсь!.. Но рус-
ский, так сказать, ежедневный язык... разве он суще-
ствует? Ну, например, как бы вы перевели мое воскли-
цание de tout a 1’heure: «C’est un mot?!»1 2 — Это
слово?!. Помилуйте!

— Я бы сказала: это — удачное слово.

Калломейцев засмеялся.

— «Удачное слово»! Валентина Михайловна! Да
разве вы не чувствуете, что тут... семинарией сейчас
запахло... Всякая соль исчезла...

— Ну, вы меня не переубедите. Да что же это Ма-
рианна?!— Она позвонила в колокольчик; вошел ка-
зачок.

— Я велела попросить Марианну Викентьевну сойти
в гостиную. Разве ей не доложили?

Казачок не успел ответить, как за его спиной на
пороге двери появилась молодая девушка, в широкой
темной блузе, остриженная в кружок, Марианна! Ви-
кентьевна Синецкая, племянница Сипягина по матери.

VI

— Извините меня, Валентина Михайловна, — ска-
зала она, приблизившись к Сипягиной, — я была за-
нята и замешкалась.

1 Набросим завесу на заблуждения его юности! (франц.)

2 Только что сказанное: «Это словечко!» (франц.)
Потом она поклонилась Калломейцеву и., отойдя
немного в сторону, села на маленькое патэ, в соседстве
попугайчика, который, как только увидел ее, захлопал
крыльями и потянулся к ней.

— Зачем же это ты так далеко села, Марианна, —
заметила Сипягина, проводив ее глазами до самого
патэ. — Тебе хочется быть поближе к твоему малень-
кому другу? Представьте, Семен Петрович, — обрати-
лась она к Калломейцеву, — попугайчик этот просто
влюблен в нашу Марианну...

— Это меня не удивляет!

— А меня терпеть не может.

— Вот это удивительно! Вы его, должно быть,
дразните?

— Никогда; напротив. Я его сахаром кормлю.
Только он из рук моих ничего не берет. Нет... это сим-
патия... и антипатия...

Марианна исподлобья глянула на Сипягину... и Си-
пягина глянула на нее.

Эти две женщины не любили друг друга.

В сравнении с теткой Д^арианна могла казаться
почти «дурнушкой». Лицо она имела круглое, нос
большой, орлиный, серые, тоже большие и очень
светлые глаза, тонкие брови, тонкие губы. Она
стригла свои русые и густые волосы и смотрела букой.
Но от всего ее существа веяло чем-то сильным и сме-
лым, чем-то стремительным и страстным. Ноги и руки
у ней были крошечные; ее крепко и гибко сложенное
маленькое тело напоминало флорентийские статуэтки
шестнадцатого века; двигалась она стройно и легко.

Положение Синецкой в доме Сипягиных было до-
вольно тяжелое. Ее отец, очень умный и бойкий че-
ловек полупольского происхождения, дослужился ге-
неральского чина, но сорвался вдруг, уличенный в гро-
мадной казенной краже; его судили... осудили, лишили
чинов, дворянства, сослали в Сибирь. Потом про-
стили... вернули; но он не успел выкарабкаться вновь
и умер в крайней бедности. Его жена, родная сестра
Сипягина, мать Марианны (кроме ее, у нее не было
детей), не перенесла удара, разгромившего все ее
благосостояние, и умерла вскоре после мужа. Дядя
Сипягин приютил Марианну у себя в доме. Но жить в
зависимости было ей тошно; она рвалась на волю
всеми силами неподатливой души — и между ее теткою
и ею кипела постоянная, хотя скрытая борьба. Сипя-
гина считала ее нигилисткой и безбожницей; с своей
стороны, Марианна ненавидела в Сипягиной свою
невольную притеснительницу. Дяди она чуждалась,
как и всех других людей. Она именно чуждалась их,
а не боялась; нрав у нее был не робкий.

— Антипатия, — повторил Калломейцев, — да, это
странная вещь. Всем, например, известно, что я глу-
боко религиозный' человек, православный в полном
смысле слова; а поповскую косичку, пучок — видеть
не могу равнодушно: так и закипает во мне что-то,
так и закипает!

Калломейцев при этом даже представил, поднявши
раза два сжатую руку, как у него в груди закипает.

— Вас вообще волосы беспокоят, Семен Петро-
вич, — заметила Марианна, — я уверена, что вы тоже
не можете видеть равнодушно, если у кого они остри-
жены, как у меня.

Сипягина медленно приподняла брови и прекло-
нила голову, как бы удивляясь той развязности, с ко-
торой нынешние молодые девушки вступают в разго-
вор, ai Калломейцев снисходительно осклабился.

— Конечно, — промолвил он, — я не могу не со-
жалеть о тех прекрасных кудрях, подобных вашим,
Марианна Викентьевна, которые падают под безжа-
лостным лезвием ножниц; но антипатии во мне нет; и
во всяком случае... ваш пример мог бы меня... меня...
конвертировать! 1

Калломейцев не нашел русского слова, а по-фран-
цузски не хотел, говорить после замечания хозяйки.

— Слава богу, Марианна у меня еще очков не но-
сит, — вмешалась Сипягина, — и с воротничками и с
рукавчиками пока еще не рассталась; зато естествен-
ными науками, к искреннему моему сожалению, зани-
мается; и женским вопросом интересуется тоже... Не
правда ли, Марианна?

1 Переубедить (от франц, convertir).
Все это было оказано с целью смутить Марианну;
но она не смутилась.

— Да, тетушка, — отвечала она, — я читаю все,
что об этом написано; я стараюсь понять, в чем со-
стоит этот вопрос.

— Что значит молодость! — обратилась Сипягина
к Калломейцеву, — вот мы с вами уже этим не зани-
маемся, а?

Калломейцев сочувственно улыбнулся: надо ж
было поддержать веселую шутку любезной дамы.

— Марианна Викентьевна,— начал он,— исполнена
еще тем идеализмом... тем романтизмом юности... ко-
торый... со временем...

— Впрочем, я клевещу на себя, — перебила его
Сипягина, — вопросы эти меня интересуют тоже. Я
ведь не совсем еще состарилась.

— Ия всем этим интересуюсь, — поспешно вос-
кликнул Калломейцев, — только я запретил бы об этом
говорить!

— Запретили бы об этом говорить? — переспро-
сила ААарианна.

— Да! Я бы сказал публике: интересоваться
не мешаю... но говорить... тссс! — Он поднес палец к
губам. — Во всяком случае печатно говорить — за-
претил бы! безусловно!

Сипягина засмеялась.

— Что ж? по-вашему, не комиссию ли назначить
при министерстве для разрешения этого вопроса?

— А хоть бы и комиссию. Вы думаете, мы бы раз-
решили этот вопрос хуже, чем все эти голодные щел-
коперы, которые дальше своего носа ничего не видят
и воображают, что они... первые гении? Мы бы назна-
чили Бориса Андреевича председателем.

Сипягина еще пуще засмеялась.

— Смотрите, берегитесь; Борис Андреич иногда та-
ким бывает якобинцем...

— Жако, жако, жако, — затрещал попугай.

Валентина Михайловна махнула на него платком.

— Не мешай умным людям разговаривать!.. Ма-
рианна, уйми его.
Марианна обернулась к клетке и принялась чесать
ногтем попугайчика по шее, которую тот ей тотчас под-
ставил.

— Да, — продолжала Сипягина, — Борис Андреич
иногда меня самое удивляет. В нем есть жилка...
жилка... трибуна.

— C’est parce qu’il est orateur!1—сгоряча подхва-
тил по-французски Калломейцев. — Ваш муж обладает
даром слова, как никто, ну, и блестеть привык... ses
propres paroles le grisent...1 2, а к тому же и желание
популярности... Впрочем, он теперь несколько рассер-
жен, не правда ли? Il boude? Eh? 3

Сипягина повела глазами на Марианну.

— Я ничего не заметила, — промолвила она после
небольшого молчания.

— Да, — продолжал задумчивым тоном Калло-
мейцев, — его немножко обошли на святой.

Сипягина опять указала ему глазами на Марианну.

Калломейцев улыбнулся и прищурился: «Я, мол,
понял».

— Марианна Викентьевна! — воскликнул он вдруг,
без нужды громко, — вы в нынешнем году опять на-
мерены давать уроки в школе?

Марианна отвернулась от клетки.

— И это вас интересует, Семен Петрович?

— Конечно; очень даже интересует.

— Вы бы этого не запретили?

— Нигилистам запретил бы даже думать о- школах;
а под руководством духовенства — и с надзором за
духовенством—сам бы заводил!

— Вот как! А я не знаю, что буду делать в ны-
нешнем году. В прошлом все так дурно шло. Да и ка-
кая школа летом!

Когда Марианна говорила, она постепенно крас-
нела, как будто ее речь ей стоила усилия, как будто
она заставляла себя ее продолжать. Много еще в ней
было самолюбия.

1 Это потому, что он — оратор! (франц.)

2 Собственные слова его опьяняют... (франц.)

3 Он сердится? А? (франц.) '
— Ты не довольно подготовлена? — спросила Си-
пягина с ироническим трепетанием в голосе.

— Может быть.

— Как! — снова воскликнул Калломейцев. — Что я
слышу!! О боги! Для того, чтобы учить крестьянских
девочек азбуке, — нужна подготовка?

Но в эту минуту в гостиную с криком: «Мама,
мама! папа едет!» — вбежал Коля, а вслед за ним, пе-
реваливаясь на толстых ножках, появилась седовла-
сая дама в чепце и желтой шали и тоже объявила,
что Боренька сейчас будет!

Эта дама была тетка Сипягина, Анна Захаровна
по имени. Все находившиеся в гостиной лица повска-
кали с своих мест и устремились в переднюю, а от-
туда спустились по лестнице на главное крыльцо.
Длинная аллея стриженых елок вела от большой до-
роги прямо к этому крыльцу; по ней уже скакала ко-
ляска, запряженная четверней. Валентина Михай-
ловна, стоявшая впереди всех, замахала платком,
Коля запищал пронзительно; кучер лихо осадил раз-
горяченных лошадей, лакей слетел кубарем с козел да
чуть не вырвал дверец коляски вместе с петлями и
замком — и вот, с снисходительной улыбкой на устах,
в глазах, на всем лице, одним ловким движением плеч
сбросив с себя шинель, Борис Андреевич спустился на
землю. Валентина Михайловна красиво и быстро
вскинула ему обе руки вокруг шеи — и трижды с ним
поцеловалась. Коля топал нотами и дергал отца сзади
за полы сюртука... но тот сперва облобызался с Анной
Захаровной, предварительно сняв с головы прене-
удобный и безобразный шотландский дорожный картуз,
потом поздоровался с Марианной и Калломейце-
вым, которые тоже вышли на крыльцо (Калломей-
цеву он дал сильный английский .shakehands \ «в рас-
качку» — словно в колокол позвонил) — и только тогда
обратился к сыну; взял его подмышки, поднял и при-
близил к своему лицу.

Пока все это происходило, из коляски, тихонько,
словно виноватый, вылез Нежданов и остановился

1 Рукопожатие (англ.).
близ переднего колеса, не снимая шапки и посматри-
вая исподлобья... Валентина Михайловна, обнимаясь с
мужем, зорко глянула через его плечо на эту новую
фигуру; Сипягин предупредил ее, что привезет с со-
бою учителя.

Все общество-, продолжая меняться приветами и
рукопожатиями с прибывшим хозяином, двинулось
вверх по лестнице, уставленной с о-беих сторон глав-
ными слугами и служанками. (К ручке они не подхо-
дили — эта «азиятщина» была давно отменена — и
только кланялись почтительно, а Сипягин отвечал их
поклонам — больше бровями и носом, чем головою.

Нежданов тоже поплелся вверх по широким сту-
пеням. Как только он вошел в переднюю, Сипягин, ко-
торый уже искал его глазами, представил его жене,
Анне Захаровне, Марианне; а Коле сказал: «Это твой
учитель.. Прошу его слушаться! Подай ему руку!»
Коля робко протянул руку Нежданову, потом уста-
вился на него; но, видно, не найдя в нем ничего осо-
бенного или приятного, снова ухватился за своего
«папу». Нежданов чувствовал себя неловко, так же,
как тогда в театре. На нем было старое, довольно
невзрачное пальто; дорожная пыль насела ему на все
лицо и на руки. Валентина Михайловна сказала ему
что-то любезное, но он хорошенько не расслышал ее
слов и не отвечал, а только заметил, что она особенно
светло и ласково взирала на своего мужа и жалась к
нему. В Коле ему не понравился его завитой, напома-
женный хохол; при виде Калломейцева он подумал:
«Экая облизанная мордочка!» — а на другие лица он
вовсе не обратил внимания. Сипягин раза два с до-
стоинством повертел головою, как бы осматривая свои
пенаты, причем удивительно отчеканивались его длин-
ные висячие бакенбарды и несколько крутой, ма-
ленький затылок. Потом он сильным, вкусным, от до-
роги нисколько не охрипшим голосом крикнул одному
из лакеев: «Иван! проводи господина учителя в зе-
леную комнату да чемодан их туда снеси» — и объявил
Нежданову, что он может теперь отдохнуть, и разо-
браться, и почиститься — а обед у них в доме подают
ровно в пять часов. Нежданов поклонился и отпра-
вился вслед за Иваном в «зеленую» комнату, находив-
шуюся во втором этаже.

Все общество перешло в гостиную. Там еще раз
повторились приветствия; полуслепая старушка-нянька
явилась с поклоном. Этой, из уважения к ее летай,
Сипягин дал поцеловать свою руку и, извинившись
перед Калломейцевым, удалился в спальню, сопро-
вождаемый своей супругой.

VII

Обширная и опрятная комната, в которую слуга
ввел Нежданова, выходила окнами в сад. Они были
раскрыты, и легкий ветер слабо надувал белые шторы:
они округлялись, как паруса, приподнимались и па-
дали снова. По потолку тихо скользили золотистые
отблески; во всей комнате стоял весенний, свежий,
немного сырой запах. Нежданов начал с того, что
услал слугу, выложил вещи из чемодана, умылся и
переоделся. Путешествие его уморило; двухдневное по-
стоянное присутствие человека незнакомого, с которым
он говорил много, разнообразно—и бесплодно, раз-
дражило его нервы; что-то горькое, не то скука, не то
злость, тайно забралось в самую глубь его существа;
он негодовал на свое малодушие — а сердце все ныло!

Он подошел к окну и стал глядеть на сад. То
был прадедовский черноземный сад, какого не уви-
дишь по сю сторону Москвы. Расположенный по длин-
ному скату пологого холма, он состоял из четырех
ясно обозначенных отделений. Перед домом, шагов на
двести, расстилался цветник, с песчаными прямыми
дорожками, группами акаций и сиреней и круглыми
«клумбами»; налево, минуя конный двор, до самого
гумна тянулся фруктовый сад, густо насаженный яб-
лонями, грушами, сливами, смородиной и малиной;
прямо напротив дома возвышались большим сплошным
четырехугольником липовые скрещенные аллеи. На-
право вид преграждался дорогой, заслоненной двой-
ным рядом серебристых тополей; из-за купы плакучих
берез виднелась крутая крыша оранжереи. Весь сад
нежно зеленел первой красою весеннего расцветания;
не было еще слышно летнего, сильного гуденья насе-
комых; молодые листья лепетали, да зяблики кое-где
пели, да две горлинки ворковали все на одном и том
же дереве, да куковала одна кукушка, перемещаясь
всякий раз, — да издалека, из-за мельничного пруда,
приносился дружный гам грачиный, подобный скрипу
множества тележных колес, И надо всей этой молодою,
уединенной, тихой жизнью, округляя свои груди, как
большие, ленивые птицы, тихо плыли светлые облака.
Нежданов глядел, слушал, втягивал воздух сквозь
раскрытые, похолодевшие губы...

И ему словно легче становилось; тишина находила
и на него.

А между тем внизу, в спальне, речь шла тоже о
нем. Сипягин рассказывал жене, как он с ним позна-
комился, и что ему сказал князь Г., и какие разговоры
они вели во время путешествия.

— Умная голова! — повторял он, — и с сведе-
ниями; правда, он красный, да ведь у меня, ты знаешь,
это ничего не значит; по крайней мере у этих людей
есть амбиция. Да и Коля слишком молод; никаких глу-
постей он от него не переймет.

Валентина Михайловна слушала своего мужа с
ласковой и в то же время насмешливой улыбкой,
точно он каялся ей в немного странной, но забавной
выходке; ей даже как будто приятно было, что ее
«seigneur et maitre» \ такой солидный человек и важ-
ный чиновник, все еще в состоянии вдруг взять да вы-
кинуть шалость, не хуже двадцатилетнего. Стоя перед
зеркалом в белой как снег рубашке, в голубых шел-
ковых помочах, Сипягин принялся причесывать свою
голову на английский фасон, в две щетки; а Вален-
тина Михайловна, взобравшись с ботинками на ту-
рецкую низкую кушетку, начала сообщать ему разные
сведения о хозяйстве, о бумажной фабрике, которая —
увы! — не шла так хорошо, как бы следовало, о поваре,
которого надо будет переменить, о церкви, с которой
свалилась штукатурка, о Марианне, о 1Калломейцеве...

1 Владыка и повелитель (франц.).
Между обоими супругами существовало нелице-
мерное доверие и согласие; они действительно жили в
«любви и совете», как говаривалось в старину; и когда
Сипягин, окончив свои туалет, рыцарски попросил у
Валентины Михайловны «ручку», когда она подала
ему обе и с нежной гордостью глядела, как он попере-
менно целовал их, — то чувство, которое выразилось
на лицах у обоих, было чувство хорошее и правдивое,
хотя у ней оно светилось в очах, достойных Рафаэля,
а у него в простых генеральских «гляделках».

Ровно в пять часов Нежданов сошел вниз к обеду,
возвещенному даже не звуком колокола, а протяжным
завываньем китайского «гонга». Все общество уже
собралось в столовой. Сипягин снова его привет-
ствовал с высоты своего галстука и указал ему место
за столом между Анной Захаровной и Колей. Анна
Захаровна была перезрелая дева, сестра покойного
старика Сипягина; от нее попахивало камфорой, как
от залежалого платья, и вид она имела беспокойный и
унылый. Она исполняла в доме роль Колиного дядьки
или гувернера; ее сморщенное лицо выказало неудо-
вольствие, когда Нежданова посадили между ею и ее
питомцем. Коля сбоку поглядывал на своего нового
соседа; умный мальчик скоро догадался, что учителю
неловко, что он конфузится: он же не поднимал глаз
и почти ничего не ел. Коле это понравилось: он до тех
пор боялся, как бы учитель не оказался строгим и сер-
дитым. Валентина Михайловна тоже поглядывала на
Нежданова.

«Он смотрит студентом, — думалось ей, — ив свете
он не живал, но лицо у него интересное, и оригиналь-
ный цвет волос, как у того апостола, которого старые
итальянские мастера всегда писали рыжим, и руки
чистые». Впрочем, все за столом поглядывали на Не-
жданова и как бы щадили его, оставляя его в покое на
первых порах; он это чувствовал, и был этим доволен,
и в то же время почему-то злился. Разговор за столом
вели Калломейцев и Сипягин. Речь шла о земстве, о
губернаторе, о дорожной пов*инности, о выкупных сдел-
ках, об общих петербургских и московских знакомых,
о только что входившем в силу лицее г-на Каткова,
о трудности достать рабочих, о штрафах и потравах,
а также о Бисмарке, о войне шестьдесят шестого года
и о Наполеоне III, которого Калломейцев величал мо-
лодцом. Юный камер-юнкер высказывал мнения
весьма ретроградные: он договорился, наконец, до
того, что привел, правда в виде шутки, тост одного
знакомого ему барина за некоторым именинным бан-
кетом: «Пью за единственные принципы, которые при-
знаю, — воскликнул этот разгоряченный помещик: —
за кнут и за Рёдерер!»

Валентина Михайловна наморщила брови и заме-
тила, что эта цитата — de tres mauvais gout Ч Сипягин
выражал, напротив, мнения весьма либеральные; веж-
ливо и несколько небрежно опровергал Калломейцева,
даже подтрунивал над ним.

— Ваши страхи насчет эмансипации, любезный Се-
мен Петрович, — оказал он ему между прочим, — на-
поминают мне записку, которую наш почтеннейший и
добрейший Алексей Иваныч Тверитинов подал в ты-
сяча восемьсот шестидесятом году и которую он всюду
читал по петербургским салонам. Особенно хороша
была там одна фраза о том, как наш освобожденный
мужик непременно пойдет с факелом в руке по лицу
всего отечества. Надо было видеть, как наш милый
Алексей Иванович, надувая щечки и тараща глазенки,
произносил своим младенческим ротиком: «Ффакел!
ффакел! пойдет с ффакелом!» Ну, вот совершилась
эмансипация... Где же мужик с факелом?

— Тверитинов, — возразил сумрачным тоном Кал-
ломейцев, — ошибся только в том, что не мужики
пойдут с факелами, а другие.

При этих словах Нежданов, который до того мгно-
вения почти не замечал Марианны — она сидела от
него наискось, — вдруг переглянулся с нею и тотчас
почувствовал, что они оба, эта угрюмая девушка и
он, — одних убеждений и одного пошиба. Она не про-
извела никакого впечатления на него, когда Сипягин
представил его ей; почему же он теперь переглянулся
именно с нею? Он тут же поставил себе вопрос: не

1 Очень дурного вкуса (франц.).
стыдно ли, не позорно ли сидеть и слушать подобные
мнения, и не протестовать и давать своим молчаньем
повод думать, что сам их разделяешь? Нежданов вто-
рично глянул на Марианну, и ему показалось, что- он
в ее глазах прочел ответ на свой вопрос: «Погоди,
мол; теперь еще не время... не стоит... после; всегда
успеешь...»

Ему приятно было думать, что она его понимает.
Он опять прислушался к разговору. Валентина Ми-
хайловна сменила своего мужа и высказывалась еще
свободнее, еще радикальнее, нежели он. Она не по-
стигала, «решительно не пос... ти... га... ла», как чело-
век образованный и молодой может придерживаться
такой застарелой рутины!

— Впрочем, — прибавила она, — я уверена, что вы
это говорите только так, для красного словца! Что же
касается до- вас, Алексей Дмитрич, — обратилась она
с любезной улыбкой к Нежданову (он внутренно изу-
мился тому, что его имя и отчество были ей из-
вестны),— я знаю, вы не разделяете опасений Семена
Петровича: мне Борис передал ваши беседы с ним во
время дороги.

Нежданов покраснел, склонился над тарелкой и
пробормотал что-то невнятное: он не то чтобы оробел,
а не привык он перекидываться речами с такими бле-
стящими особами. Сипягина продолжала улыбаться
ему; муж покровительственно поддакивал ей... Зато
Калломейцев воткнул, не спеша, свое круглое стек-
лышко между бровью и носом и уставился на студен-
тика, который осмеливается не разделять его «опасе-
ний». Ну, этим смутить Нежданова было трудно; на-
против — он тотчас выпрямился и уставился в свою
очередь на великосветского чиновника: и так же вне-
запно, как почувствовал в Марианне товарища, он
в Калломейцеве почувствовал врага! И Калломейцев
это почувствовал; выронил стеклышко, отвернулся и
попытался усмехнуться... но ничего не вышло; одна
Анна Захаровна, тайно благоговевшая перед ним,
мысленно стала на его сторону и еще более вознего-
довала на непрошенного соседа, отделившего ее от
Коли.
Вскоре затем обед кончился. Общество перешло на
террасу пить кофе; Сипягин и Калломейцев закурили
сигары. Сипягин предложил было одну настоящую ре-
галию Нежданову, но тот отказался.

— Ах, да! — воскликнул Сипягин, — я и забыл: вы
курите только свои папиросы!

— Странный вкус, — заметил сквозь зубы Калло-
мейцев.

Нежданов чуть не вспылил. «Разницу между рега-
лией и папиросой я очень хорошо знаю, но я одол-
жаться не хочу», — чуть не сорвалось у него с языка...
Однако он удержался; но тут же занес эту вторую дер-
зость своему врагу в «дебет».

— Марианна! — вдруг громким голосом промол-
вила Сипягина, — ты не церемонься перед новым
лицом... кури с богом свою пахитоску. Тем более,—
прибавила она, обращаясь к Нежданову, — что, я слы-
шала, в вашем обществе все барышни курят?

— Точно так-с, — отвечал сухо Нежданов. То
было первое слово, сказанное им Сипягиной.

— А я вот не курю, — продолжала она, ласково
прищурив свои бархатные глаза... — Отстала от века.

Марианна медлительно и обстоятельно, словно на-
зло тетке, достала пахитоску, коробочку со спичками
и начала курить. Нежданов тоже закурил папиросу,
позаимствовав огня у Марианны.

Вечер стоял чудесный. Коля с Анной Захаровной
отправились в сад; остальное общество оставалось
еще около часа на террасе, наслаждаясь воздухом. Бе-
седа шла довольно оживленная... Калломейцев напа-
дал на литературу; Сипягин и тут явился либералом,
отстаивал ее независимость, доказывал ее пользу, упо-
мянул даже о Шатобриане и о том, что император
Александр Павлович пожаловал ему орден св. Андрея
Первозванного! Нежданов не вмешивался в это слово-
прение; Сипягина посматривала на него с таким вы-
ражением, как будто, с одной стороны, она одобряла
его скромную воздержность, а с другой — немного
удивлялась ей.

К чаю все перешли в гостиную.
—' У нас, Алексей Дмитрич, — сказал Сипягин Не-
жданову,— такая скверная привычка: по вечерам мы
играем в карты, да еще в запрещенную игру — в сту-
колку... представьте! Я вас не приглашаю... но, впро'-
чем, Марианна будет так добра, сыграет нам что-ни-
будь на'фортепиано. Вы ведь, надеюсь, любите му-
зыку, а? — И, не дожидаясь ответа, Сипягин взял
в руку колоду карт. Марианна села за фортепиано
и сыграла, ни хорошо ни худо, несколько «песен без
слов» Мендельсона. «Charmant! Charmant! quel
touche!» 1 — закричал издали, словно ошпаренный,
Калломейцев; но восклицание это было им пущено
более из вежливости, да и Нежданов, несмотря на
надежду, выраженную Сипягиным, никакого пристра-
стия к музыке не имел.

Между тем Сипягин с женой, Калломейцев, Анна
Захаровна уселись за карты... Коля пришел про-
ститься и, получив благословение от родителей да
большой стакан молока вместо чаю, отправился спать;
отец крикнул ему вслед, что завтра же он начнет свои
уроки с Алексеем Дмитричем. Немного спустя уви-
дав, что Нежданов торчит без дела посреди комнаты
и напряженно переворачивает листы фотографического
альбома, Сипягин сказал ему, чтоб он не стеснялся
и шел бы к себе отдохнуть, так как он, вероятно, устал
после дороги; что у них в доме главный девиз: сво-
бода!

Нежданов воспользовался данным позволением и,
раскланявшись со всеми, пошел вон; в дверях он
столкнулся с Марианной и, снова заглянув ей в глаза,
снова убедился, что будет с ней как товарищ, хотя она
не только не улыбнулась ему, но даже нахмурила
брови.

Он нашел комнату свою всю наполненную души-
стой свежестью: окна оставались открытыми целый
день. В саду, прямо против его окна, коротко и звучно
щелкал соловей; ночное небо тускло и тепло краснело
над округленными верхушками лип: то готовилась
выплыть луна. Нежданов зажег свечку; ночные серые

1 Прелестно! Прелеспй)! какое туше! (франц.)
бабочки Talk и посыпались из темного сада и пошли
на огонь, кружась и толкаясь, а ветер их отдувал и
колебал сине-желтое пламя свечи.

«Странное дело!—думал Нежданов, уже лежа
в постели... — Хозяева—люди, кажется, хорошие, ли-
беральные, даже гуманные... а томно что-то на душе.
Камергер... камер-юнкер... Ну, утро вечера мудренее...
Сентиментальничать нечего».

Но в это мгновенье в саду сторож настойчиво и
громко застучал в доску и раздался протяжный крик:
«Слуша... а... ай!»

— Примеча... а... й! — отозвался другой заунывный
голос.

— Фу ты, боже мой! точно в крепости!

VIII

Нежданов проснулся рано и, не дожидаясь появле-
ния слуги, оделся и сошел в сад. Очень он был велик
и красив, этот сад, и содержался в отличном порядке:
нанятые работники скребли лопатами дорожки; в яр-
кой зелени кустов мелькали красные платки на голо-
вах крестьянских девушек, вооруженных граблями.
Нежданов добрался до пруда: утренний туман с него
слетел, но он еще дымился местами в тенистых излу-
чинах берегов. Невысокое солнце било розовым светом
по шелковистому свинцу его широкой глади. Человек
пять плотников возилось около плота; тут же колыха-
лась, слабо переваливаясь с боку на бок и пуская от
себя легкую рябь по воде, новая, раскрашенная лодка.
Людские голоса звучали редко и сдержанно: ото всего
веяло утром, тишиной и споростью утренней работы,
веяло порядком и правильностью установленной
жизни. И вот на повороте аллеи Нежданову предстало
само олицетворение порядка и правильности—пред-
стал Сипягин.

На нем был сюртук горохового цвета, вроде шлаф-
рока, и пестрый картуз; он опирался на английскую
бамбуковую трость, и только что выбритое лицо его
дышало довольством; он шел осматривать свое хозяй-
ство. Сипягин приветливо поздоровался с Неждано-
вым.

— Ага!—воскликнул он, — я вижу, вы из моло-
дых, да ранний! (Он, вероятно, хотел этой не совсем
уместной поговоркой выразить свое одобрение Нежда-
нову за то, что тот, так же как и он сам, недолго оста-
вался в постели.) Мы в восемь часов пьем общий чай
в столовой, а в двенадцать завтракаем; в десять часов
вы дадите Коле ваш первый урок в русском языке,
а в два — в истории. Завтра, девятого мая, он именин-
ник и уроков не будет; но сегодня прошу начать!

Нежданов наклонил голову, а Сипягин простился
с ним на французский манер, несколько раз сряду
быстро поднеся руку к собственным губам и носу, и
пошел далее, бойко размахивая тростью и посвисты-
вая — вовсе не как важный чиновник или сановник, а
как добрый русский country-gentleman L

До восьми часов Нежданов оставался в саду, на-
слаждаясь тенью старых деревьев, свежестью воздуха,
пением птиц; завывания гонга призвали его в дом —
и он нашел все общество- в столовой. Валентина Ми-
хайловна очень ласково обошлась с ним; в утреннем
туалете она показалась ему совершенной красавицей.
Лицо Марианны выражало обычную сосредоточенность
и суровость. Ровно в десять часов произошел первый
урок в присутствии Валентины Михайловны: она
сперва осведомилась у Нежданова, не будет ли она
мешать? и все время очень скромно держала себя.
Коля оказался мальчиком понятливым; после неизбеж-
ных первых колебаний и неловкостей урок сошел бла-
гополучно. Валентина Михайловна осталась, повиди-
мому, весьма довольна Неждановым и несколько раз
приветливо заговаривала с.ним. Он упирался... но не
слишком. Валентина Михайловна присутствовала так-
же на втором уроке — из русской истории. Она с улыб-
кой объявила, что по этому предмету нуждается в на-
ставнике не хуже самого Коли, — и так же чинно и тихо
держала себя, как в течение первого урока. От двух
до пяти Нежданов сидел у себя в комнате, писал

1 Помещик (англ,).
письма в Петербург — и чувствовал себя... так 'себе:
скуки не было, не было и тоски; натянутые нервы по-
немножку смягчались. Они напряглись снова во время
обеда, хотя Калломейцев отсутствовал и ласковая пре-
дупредительность хозяйки не изменялась; но самая эта
предупредительность несколько сердила Нежданова.
К тому же его соседка, старая девица Анна Захаровна, 
явно враждовала и дулась, а Марианна продолжала
серьезничать, и самый Коля уже слишком бесцере-
монно толкал его ногами. Сипягин также казался не
в духе. Он был очень недоволен управляющим своей
писчебумажной фабрики, немцем, которого нанял за
большие деньги. Сипягин принялся бранить вообще
всех немцев, причем объявил, что он до некоторой сте-
пени славянофил, хоть и не фанатик, и упомянул об
одном молодом русском, некоем Соломине, который,
по слухам, на отличную ногу поставил фабрику соседа-
купца; очень ему хотелось познакомиться с этим Со-
ломиным. К вечеру приехал Калломейцев, имение ко-
торого находилось всего в десяти верстах от «Аржа-
ного», так называлась деревня Сипягина. Приехал
также мировой посредник, помещик из числа тех, кото-
рых столь метко охарактеризовал Лермонтов двумя
известными стихами:

Весь спрятан в галстук, фрак до пят...
Усы, дискант — и мутный взгляд.

•

Приехал другой сосед с унылым, беззубым лицом,
но чрезвычайно чисто одетый; приехал уездный доктор,
весьма плохой врач, любивший щеголять учеными
терминами: он уверял, например, что предпочитает Ку-
кольника Пушкину, потому что в Кукольнике много
«протоплазмы». Сели играть в стуколку. Нежданов
удалился к себе в комнату — и за полночь читал и
писал.

На следующий день, девятого мая, были Ко-
лины именины. Целым домом, в трех открытых коляс-
ках с лакеями на запятках, отправились «господа»
к обедне, а до нее и четверти версты не было. Все про-
изошло очень парадно и пышно. Сипягин возложил на
себя ленту; Валентина Михайловна оделась в прелест-
ное парижское платье бледносиреневого цвета и
в церкви, во время обедни, молилась по крошечной
книжечке, переплетенной в малиновый бархат; кни-
жечка эта смущала иных стариков; один из них не воз-
держался и спросил у своего соседа: «Что это она,
прости господи, колдует, что ли?» Благовоние цветов,
наполнявших церковь, сливалось с сильным запахом
новых насеренных армяков, дегтярных сапогов и ко-
тов— и над теми и другими испарениями удушливо-
приятно царил ладан. Дьячки и пономари на клиросах
пели удивительно старательно. С помощью присоеди-
нившихся к ним фабричных они покусились даже на
концерт! Была минута, когда всем присутствовавшим
стало несколько... жутко. Теноровый голос (он принад-
лежал фабричному Климу, человеку в злейшей ча-
хотке) выводил один, без всякой поддержки, хрома-
тические минорные и бемольные тоны; они были
ужасны, эти тоны, но оборвись они — и весь концерт
немедленно бы провалился... Однако дело... ничего...
обошлось. Отец Киприан, священник самой почтенной
наружности, с набедренником и камилавкой, произнес
проповедь весьма поучительную, по тетрадке; к сожа-
лению, старательный батюшка счел за нужное при-
вести имена каких-то премудреных ассирийских царей,
чем весьма себя затруднил в прононсе — и хотя выказал
некоторую ученость, однако вспотел же сильно! Не-
жданов, давно не бывавший в церкви, забился в уго-
лок между бабами: они только изредка косились на
него, истово крестясь, низко кланяясь и степенно ути-
рая носы своих малюток; зато крестьянские девочки,
в новых армячонках, с поднизями на лбах, и мальчики,
в подпоясанных рубашонках с расшитыми оплечьями
и красными ластовицами, внимательно оглядывали но-
вого богомольца, повернувшись прямо к нему лицом...
И Нежданов смотрел на них и думал — разные думы.

После обедни, длившейся весьма долго, — молебен
Николаю чудотворцу, как известно, едва) ли не самый
продолжительный из всех молебнов православной
церкви, — все духовенство, по приглашению Сипягина,
двинулось к господскому дому и, совершив еще не-
сколько приличных случаю обрядов, окропив даже
комнаты святой водой, получило обильный завтрак,
в течение которого велись обычные благонадежные, но
несколько утомительные разговоры. И хозяин и хо-
зяйка — хотя в этот час дня никогда не завтракали —
однако тут и прикусили и пригубили. Сипягин даже
рассказал анекдот, вполне пристойный, но смехотвор-
ный, — что при его красной ленте и сановитости произ-
вело впечатление, можно сказать, отрадное, — а в отце
Киприане возбудило чувство и благодарности и удив-
ления. В «отместку», а также для того, чтоб пока-
зать, что и он при случае может сообщить нечто любо-
знательное, отец Киприан рассказал о своем разговоре
с «архиереем», когда тот, объезжая епархию, вызвал
всех священников уезда к себе в город, в монастырь.—
«Он у нас строгий, престрогий, — уверял отец Ки-
приан, — сперва расспросит о приходе, о порядках,
а потом экзамен делает... Обратился он тоже ко мне.—
Твой какой храмовой праздник? — Спаса преображе-
ния, говорю. — А тропарь на этот день знаешь? — Еще
бы не знать! — Пой! — Ну я сейчас: «Преобразился
еси на горе, Христе боже наш...» — Стой! Что есть пре-
ображение и как надо его понимать? — Одно слово,
говорю: хотел Христос ученикам славу свою пока-
зать!— Хорошо, говорит; вот тебе от меня образок на
память. — Я ему в ноги. — Благодарю, мол, влады-
ко!.. — Так я от него не тощ вышел».

— Я имею честь лично знать преосвященного, —
с важностью заметил Сипягин. — Достойнейший па-
стырь!

— Достойнейший! — подтвердил и отец Киприан.—
Благочинным напрасно только слишком доверяется...

Валентина Михайловна упомянула о крестьянской
школе и указала при этом на Марианну как на буду-
щую учительницу; дьякон (ему был поручен надзор
над школой) — человек атлетического сложения и
с длинной волнистой косою, смутно напоминавшей
расчесанный хвост орловского рысака, хотел было вы-
разить свое одобрение; но, не сообразив силы своей
гортани, так густо крякнул, что и сам оробел и дру-
гих испугал. После этого духовенство скоро удали-
лось.
Коля, в своей новой курточке с золотыми пугов-
ками, был героем дня: ему делали подарки, его по-
здравляли, целовали ему руки и с переднего крыльца
и с заднего: фабричные, дворовые, старухи и девки;
мужики, те больше -по старой крепостной памяти, гу-
дели перед домом вокруг столов, уставленных пиро-
гами и штофами с водкой. Коля и стыдился, и радо-
вался, и гордился, и робел, и ластился к родителям,
и выбегал из комнаты; а за обедом Сипягин велел
подать шампанского — и, прежде чем выпить за здо-
ровье сына, произнес спич. Он говорил о том, что зна-
чит: «служить земле», и по какой дороге он желал бы,
чтобы пошел его Николай (он именно так его на-
звал), и чего вправе ожидать от него: во-первых,
семья; во-вторых, сословие, общество; в-третьих, на-
род— да, милостивые государи, народ, — и в-четвер-
тых, — правительство! Постепенно возвышаясь, Сипя-
гин достиг, наконец, истинного красноречия, причем,
наподобие Роберта Пиля, закладывал руку за фалду
фрака; пришел в умиление от слова «наука» и кончил
свой спич латинским восклицанием: Laboremus! \ ко-
торое тут же перевел на русский язык. Коля с бока-
лом в руке отправился вдоль стола благодарить отца
и целоваться со всеми.

Нежданову опять пришлось поменяться взглядами
с Марианной... Оба они, вероятно, ощущали одно и
то же. Но друг с другом они не говорили.

Впрочем, Нежданову все, что он видел, казалось
более смешным и даже занимательным, нежели до-
садным или противным, а любезная хозяйка, Вален-
тина Михайловна, являлась ему умной женщиной,
которая знает, что разыгрывает роль, и в то же время
тайно радуется, что есть другое лицо, тоже умное и
догадливое, которое ее постигает... Нежданов, ве-
роятно, сам не подозревал, до какой степени его само-
любие было польщено ее обхождением с ним.

На следующий день уроки возобновились, и жизнь
побежала обычной колеей.

1 Будем работать! (лат.)
Неделя прошла незаметно... О том, что испытал,
что передумал Нежданов, лучше всего может дать по-
нятие отрывок из его письма к некоему Силину, быв-
шему его товарищу по гимназии и лучшему его другу.
Силин этот жил. не в Петербурге, а в отдаленном гу-
бернском городе, у зажиточного родственника, от ко-
торого зависел вполне. Положение его определилось
так, что ему нечего было и думать когда-нибудь вы-
рваться оттуда; человек он был немощный, робкий и
недальний, но замечательно чистой души. Политикой
он не занимался, почитывал кое-какие книжки, играл
от скуки на флейте и боялся барышень. Силин
страстно любил Нежданова — сердце у него было во-
обще привязчивое. Ни перед кем Нежданов так без-
заветно не высказывался, как перед Владимиром Си-
линым; когда он писал к нему, ему всегда казалось,
что он беседует с существом близким и знакомым —
но жильцом другого мира, или с собственной сове-
стью. Нежданов не мог даже представить себе, как бы
он снова зажил с Силиным по-товарищески, в одном
городе... Он, вероятно, тотчас охладел бы к нему:
очень мало было у них общего; но писал он к нему
охотно и много — и вполне откровенно. С другими
он — на бумаге по крайней мере — все как будто "фаль-
шивил или рисовался; с Силиным — никогда! Плохо
владея пером, Силин отвечал мало, короткими нелов-
кими фразами; но Нежданов и не нуждался в про-
странных ответах: он знал и без того, что друг его
поглощает каждое его слово, как дорожная пыль
брызги дождя, хранит его тайны, как святыню, и, за-
терянный в глухом и безвыходном уединении, только
и живет, что его жизнью. Никому в свете Нежданов
не говорил о своих сношениях с ним и дорожил ими
чрезвычайно.

«Ну, дружище, чистый Владимир!—так писал он
ему, он всегда называл его чистым, и недаром! —
поздравь меня: попал я на подножный корм и могу
теперь отдохнуть и собраться с силами. Я живу' на
кондиции у богатого сановника Сипягина, учу его сы-
нишку, ем чудесно (я в жизни так не едал!), сплю
крепко, гуляю всласть по прекрасным окрестностям —
а главное: вышел на время из-под опеки петербургских
друзей; и хоть сначала скука грызла лихо, но теперь
как будто легче стало. Вскорости придется надеть
известную тебе лямку, то есть полезть в кузов, так как
я назвался груздем (меня собственно затем и отпу-
стили сюда); но пока я могу жить драгоценной живот-
ной жизнью, расти в брюхо- — и, пожалуй, стихи сочи-
нять, коли приспичит охота. Так называемые наблюде-
ния отлагаются до другого времени: имение мне
кажется благоустроенным, вот только разве фабрика
подгуляла; отделенные по выкупу мужики какие-то
недоступные; нанятые дворовые — уж очень все при-
стойные физиономии. Но мы это разберем впослед-
ствии. Хозяева — учтивые, либеральные; барин все
снисходит, все снисходит—а то вдруг возьмет и вос-
парит:. преобразованный мужчина! Барыня — писаная
красавица и очень, должно быть, себе на уме; так и
караулит тебя, — а уж как мягка! Совсем бескостная!
Я ее побаиваюсь; ты ведь знаешь, какой я дамский
кавалер! Соседи есть — скверные; старуха одна меня
притесняет... Но больше всех меня занимает одна де-
вушка, родственница ли, компаньонка ли — господь ее
знает! с которой я почти двух слов не сказал, но в ко-
торой я чувствую своего поля ягоду...»

Тут следовало описание наружности Марианны —
всей ее повадки; а потом он продолжал:

«Что она несчастна, горда, самолюбива, скрытна,
а главное, несчастна — это для меня не подлежит со-
мнению. Почему она несчастна — этого я до сих пор
еще не знаю. Что она натура честная — это мне ясно;
добра ли она — это еще вопрос. Да и существуют ли
вполне добрые женщины — если они не глупы?
И нужно ли это? Впрочем, я женщин вообще мало
знаю. Хозяйка ее не люб>ит... И она ей платит тем же...
Но кто из них прав — неизвестно. Я полагаю, что ско-
рей хозяйка неправа... так как уж очень она вежлива
с нею; а у той даже брови нервически подергиваются,
когда она говорит с своей патроншей. Да; очень она
нервическое существо; это тоже по моей части. И вы-
вихнута она так же, как я, — хотя, вероятно, не одним
и тем же манером.
Когда все это немножко распутается — напишу
тебе...

Она со мной почти никогда не беседует, как я уже
сказал тебе; но в немногих ее словах, ко мне обра-
щенных (всегда внезапно и неожиданно), звучит ка-
кая-то жесткая откровенность... Мне это приятно.

Кстати, что родственник твой, все еще держит тебя
на сухоядении и не собирается умирать?

Читал ли ты в «Вестнике Европы» статью о по-
следних самозванцах в Оренбургской губернии?
В тридцать четвертом году это происходило, брат!
Журнал я этот не люблю, и автор — консерватор; но
вещь интересная и может навести на мысли...»

IX

Май уже перевалился за вторую половину; стояли
первые жаркие летние дни. Окончив урок истории,
Нежданов отправился в сад, а из сада перешел в бере-
зовую рощу, которая примыкала к нему с одной сто-
роны. Часть этой рощи свели купцы лет пятнадцать
тому назад; по всем вырубленным местам засел
сплошной березняк. Нежно-матовыми серебряными
столбиками, с сероватыми' поперечными кольцами,
стояли частые стволы деревьев; мелкие листья ярко и
дружно зеленели, словно кто их вымыл и лак на них
навел; весенняя травка пробивалась острыми языч-
ками сквозь ровный слой прошлогодней темнопалевой
листвы. Всю рощу прорезали узкие дорожки; желто-
носые черные дрозды с внезапным криком, словно
испуганные, перелетывали через эти дорожки, низко,
над самой землей, — и бросались в чащу сломя голову.
Погулявши с полчаса, Нежданов присел, наконец, на
срубленный пень, окруженный серыми, старыми щеп-
ками: они лежали кучкой, так, как упали, отбитые
когда-то топором. Много раз их покрывал зимний снег—
и сходил с них весною, и никто их не трогал. Нежда-
нов сидел спиною к сплошной стене молодых берез,
в густой, но короткой тени; он не думал ни о чем, он
отдавался весь тому особенному весеннему ощущению,
к которому — ив молодом и в старом сердце — всегда
примешивается грусть... взволнованная грусть ожида-
ния — в молодом, неподвижная грусть сожаления —
в старом...

Нежданову вдруг послышался шум приближав-
шихся шагов.

То шел не один человек, и не мужик в лаптях или
тяжелых сапогах, и не босоногая баба. Казалось, двое
шли не спеша, мерно... Женское платье прошуршало
слегка...

Вдруг раздался глухой голос, голос мужчины:

— Итак, это ваше последнее слово? Никогда?

— Никогда!—повторил другой, женский голос,
показавшийся Нежданову знакомым, — и мгновение
спустя из-за угла дорожки, огибавшей в этом месте
молодой березняк, выступила Марианна в сопровожде-
нии человека, смуглого, черноглазого, которого Нежда-
нов до того мгновения не видал.

Оба остановились как вкопанные при виде Нежда-
нова; а он до того удивился, что даже не поднялся
с пня, на котором сидел... Марианна покраснела до
корней волос, но тотчас же презрительно усмехнулась...
К кому относилась эта усмешка — к ней самой за
то, что она покраснела, или к Нежданову?.. А спутник
ее нахмурил свои густые брови и сверкнул желтова-
тыми белками беспокойных глаз. Потом он перегля-
нулся с Марианной — и оба, повернувшись спиною
к Нежданову, пошли прочь, молча, не прибавляя шагу,
между тем как он провожал их изумленным взором.

Полчаса спустя он вернулся домой в свою ком-
нату — и когда, призванный завываньями гонга, вошел
в гостиную, он увидал в ней того самого черномазого
незнакомца, который наткнулся на него в роще. Сипя-
гин подвел к нему Нежданова и представил его как
своего beau-frere’a \ брата Валентины Михайловны —
Сергея Михайловича Маркелова.

— Прошу вас, господа, любить друг друга и жало-
вать! — воскликнул Сипягин с столь свойственной ему

1 Шурина (франц.).
величественно-приветной и в то же время рассеянной
улыбкой.

Маркелов отвесил безмолвный поклон; Нежданов
отвечал таковым же... А Сипягин, слепка закидывая
назад свою небольшую головку и подергивая плечами,
отошел в сторону. «Я, мол, вас свел, а будете ли вы
точно любить и жаловать друг друга — это для меня
довольно индифферентно!»

Тогда Валентина Михайловна приблизилась к не-
подвижно стоявшей чете, снова представила их
друг другу — и с особенной, ласковой светлостью
взгляда, которая словно по команде приливала к ее
чудесным глазам, заговорила с братом.

— Что это, cher Serge1, ты нас совсем забываешь!
Даже на именины Коли не приехал. Или занятий
у тебя так много накопилось? Он со своими крестья-
нами какие-то новые порядки заводит, — обратилась
она к Нежданову, — преоригинальные: им три четверти
всего — а себе одну четверть; и то он еще находит', что
много ему достается.

.— Сестра любит шутить, — обратился в свою оче-
редь Маркелов к Нежданову, — но я готов с ней согла-
ситься, что одному человеку взять четверть того, что
принадлежит целой сотне, — действительно много.

— А вы, Алексей Дмитриевич, заметили, что я
люблю шутить? — спросила Сииягина все с тою же
ласко-вой мягкостью и взора и голоса.

Нежданов не нашелся, что ответить; а тут доло-
жили о приезде Калломейцева. Хозяйка пошла к нему
навстречу, и несколько минут спустя дворецкий по-
явился п певучим голосом провозгласил, что кушанье
готово.

За обедом Нежданов невольно все посматривал на
Марианну и на Маркелова. Они сидели рядом, оба
с опущенными глазами, со стиснутыми губами, с су-
мрачным и строгим, почти озлобленным выражением
лица. Нежданов особенно дивился тому: каким обра-
зом мог Маркелов быть братом Сипяпиной? Так мало
сходства замечалось между ними. Одно разве: у обоих

1 Милый Сергей (франц.).
кожа была смуглая; но у Валентины Михайловны ма-
товый цвет лица, рук и плечей составлял одну из ее
прелестей... у ее брата он переходил в ту черноту, ко-
торую вежливые люди величают бронзой, но которая
русскому глазу напоминает голенище. Волосы Марке-
лов имел курчавые, нос несколько крючковатый, губы
крупные, впалые щеки, втянутый живот и жилистые
руки. Весь он был жилистый, сухой — и говорил мед-
ным, резким, отрывочным голосом. Сонный взгляд,
угрюмый вид — как есть желчевик! Он ел мало,
больше катал шарики из хлеба—и лишь изредка
вскидывал глазами на Калломейцева, который только
что вернулся из города, где видел губернатора — по не
совсем приятному для него, Калломейцева, делу, о ко-
тором он, впрочем, тщательно умалчивал, — и зали-
вался соловьем.

Сипягин попрежнему осаживал его, когда он черес-
чур заносился, но много смеялся его анекдотам и бон-
мд!, хотя и находил, «qu’il est un affreux reaction-
naire»1 2. Калломейцев уверял между прочим, что
пришел в совершенный восторг от названия, которое
мужики — oui, oui! les simples mougiks3— дают адво-
катам. «Брехунцы! брехунцы! — повторял он с восхи-
щением.— Се peuple russe est delicieux!»4 Потом он
рассказал, как, посетив однажды народную школу, он
поставил ученикам вопрос: «Что есть строфокамил?»
И так как никто не умел ответить, ни даже сам учи-
тель — то он, Калломейцев, поставил другой вопрос:
«Что есть пифик?» — причем привел стих Хемницера:
«И пифик слабоум, списатель зверских лиц'» И на
это ему никто не ответил. Вот вам и народные школы!

— Но позвольте, — заметила Валентина Михай-
ловна, — я сама не знаю, что это за звери такие?

— Сударыня! — воскликнул Калломейцев, — вам
этого и не нужно знать!

— А для чего же это народу нужно?

1 Остротам (франц.).

2 Что он ужасный реакционер (франц.).

3 Да, да, простые мужики (франц.).

4 Этот русский народ восхитителен! (франц.)
— А для того, что лучше ему знать пифика или
строфокамила, чем какого-нибудь Прудона—или
даже Адама Смита!

Но тут Сипягин снова осадил Калломейцева, объ-
явив, что Адам Смит — одно из светил человеческой
мысли и что было бы полезно всасывать его принципы
(он налил себе рюмку шато д’икему)... вместе с моло-
ком (он провел у себя под носом и понюхал вино)...
матери! — Он проглотил рюмку. Калломейцев тоже
выпил и похвалил вино.

Маркелов не обращал особенного внимания на раз-
глагольствования петербургского камер-юнкера, но
раза два вопросительно посмотрел на Нежданова и,
подбросив хлебный шарик, чуть было не попал им
прямо в нос красноречивому гостю...

Сипягин оставлял своего зятя в покое; Валентина
Михайловна также не заговаривала с ним; видно было,
что они оба, и муж и жена, привыкли считать Марке-
лова за чудака, которого лучше не задирать.

После обеда Маркелов отправился в биллиардную
курить трубку, а Нежданов пошел в свою комнату.
В коридоре он наткнулся на Марианну. Он хотел было
пройти мимо... она остановила его резким движением
руки.

— Господин Нежданов, — заговорила она не со-
всем твердым голосом, — мне, по-настоящему, должно
быть все равно, что вы обо мне ни думаете; но я все-
таки полагаю... я полагаю (она не находила слов)...
Я полагаю уместным сказать вам, что когда вы встре-
тили сегодня в роще меня с господином Маркеловым...
Скажите, вы, вероятно, подумали, отчего это они оба
смутились и зачем это они пришли сюда, — словно на
свидание?

— Мне действительно показалось немного стран-
ным...— начал было Нежданов.

—Господин Маркелов, — подхватила Марианна,—
сделал мне предложение; и я ему отказала. Вот все,
что я имела сказать вам; засим — прощайте. И ду-
майте обо мне, что хотите.

Она быстро отвернулась и пошла скорыми шагами
по коридору.
Нежданов вернулся к себе в комнату и, присев пе-
ред окном, задумался. «Что за странная девушка —
и к чему эта дикая выходка, эта непрошенная открой
венность? Что это такое — желание пооригинальни-
чать, или просто фразерство, или гордость? Вернее
всего, что гордость. Ей невтерпеж малейшее подозре-
ние... Она не выносит мысли, что другой ложно судит
о ней. Странная девушка!»

Так размышлял Нежданов; а внизу на террасе шел
разговор о нем, и он очень хорошо -в>ое слышал.

— Чует мой нос, — уверял Калломейцев, — чует,
что это — красный. Я еще в бытность мою чиновником
по особым поручениям у московского генерал-губер-
натора — avec Ladislas — навострился на этих гос-
под— на красных, да вот еще на раскольников.
Чутьем, бывало, беру, верхним. — Тут Калломейцев
«кстати» рассказал, как он однажды, в окрестностях
Москвы, поймал за каблук старика-раскольника, на
которого нагрянул с полицией и «который едва было
не выскочил лиз окна избы... И так до той минуты
смирно сидел на лавке, бездельник!»

Калломейцев забыл прибавить, что этот самый ста-
рик, посаженный в тюрьму, отказался от всякой пи-
щи— и уморил себя голодом.

— А ваш новый учитель, — продолжал ретивый
камер-юнкер, — красный, непременно! Обратили ли вы
внимание на то, что он никогда первый не кланяется?

— Да зачехМ же он станет первый кланяться? —
заметила Сипягина, — мне это, напротив, в нем нра-
вится/

— Я гость в доме, где он служит, — воскликнул
Калломейцев, — да, да, служит, за деньги, comme un
salarie...1 Стало быть, я ему старшой. И он должен
мне кланяться первый.

— Вы очень взыскательны, мой любезнейший, —
вмешался Сипягин с ударением на ей, — все это пах-
нет, извините, чем-то весьма отсталым. Я купил его
услуги, его работу, но он остался человеком сво-
бодным.

1 Как наемный рабочий (франц.)-
— Узды он не чувствует, — продолжал Калломей-
цев,— узды: le frein! Все эти красные — таковы. Го-
ворю вам: у меня на них нос чудный! Вот разве
Ladislas со мной — в этом отношении — потягаться мо-
жет! Попадись он мне, этот учитель, в руки — я бы его
подтянул! Я бы его вот как подтянул! Он бы у меня
запел другим голосом; и как бы шапку ломать передо
мной стал... прелесть!

— Дрянь, хвастунишка! — чуть было не закричал
сверху Нежданов... Но в это мгновение дверь его ком-
наты растворилась — и в нее, к немалому изумлению
Нежданова, вошел Маркелов.

X

Нежданов приподнялся с своего места ему на-
встречу, а Маркелов прямо подошел к нему и, без по-
клона и без улыбки, спросил его: точно ли он Алексей
Дмитриев Нежданов, студент С.-Петербургского уни-
верситета?

— Да... точно, —отвечал Нежданов.

Маркелов достал из бокового кармана распечатан-
ное письмо.

— В таком случае — прочтите это. От Василия
Николаевича, — прибавил он/ значительно понизив
голос.

Нежданов развернул и прочел письмо. Это было не-
что вроде полуофициального циркуляра, в котором
податель, Сергей Маркелов, рекомендовался как один
из «наших», вполне заслуживавших доверия; далее
следовало наставление о безотлагательной необходи-
мости взаимнодействия, о распространении известных
правил. Циркуляр был между прочим адресован и Не-
жданову, тоже как верному человеку.

Нежданов протянул руку Маркелову, попросил его
сесть и сам опустился на стул. Маркелов начал с того,
что, ни слова не говоря, закурил папироску. Нежданов
последовал его примеру.

— Вы с здешними крестьянами уже успели сбли-
зиться? — спросил, наконец, Маркелов.
— Нет, пока еще не успел. у

— Да вы давно ли сюда прибыли?

— Скоро две недели будет.

— Занятий много?

— Не слишком.

Маркелов угрюмо кашлянул.

— Гм! Народ здесь довольно пустой, — продолжал
он, — темный народ.' Поучать надо. Бедность большая,
а растолковать некому, отчего эта самая бедность
происходит.

— Бывшие мужики вашего зятя, сколько можно
судить, не бедствуют, — заметил Нежданов.

— Зять мой — хитрец; глаза отводить — мастер.
Крестьяне здешние — точно, ничего; но у него есть
фабрика. Вот где нужно старание приложить. Тут
только копни: что в муравьиной кучке, сейчас заворо-
шатся. Книжки у вас с собою есть?

— Есть... да немного.

— -Я вам доставлю. Как же это вы так!

Нежданов ничего не отвечал. Маркелов тоже умолк
и только дым пускал ноздрями.

— Какой, однако, мерзавец этот Калломейцев, —
промолвил он вдруг. — Я за обедом думал: встать, по-
дойти к этому барину—и расшибить в прах всю его
нахальную физиономию, чтобы другим повадно не
было. Да нет! Теперь есть дела поважнее, чем бить
камер-юнкеров. Теперь не время сердиться на дураков
за то, что они говорят глупые слова; теперь время
мешать им глупые дела делать.

Нежданов качнул головой утвердительно, а Марке-
лов опять принялся за папироску.

— Тут между всей этой дворовой челядью есть
один малый дельный, — начал он снова, — не слуга
ваш Иван... это — рыба какая-то; а другой... ему имя
Кирилл, он’ при буфете. (Кирилл этот был известен
как горький пьяница.) Вы обратите на него внимание.
Забубенная голова... да- ведь нам деликатничать не
приходится. А что об моей сестре скажете?—приба-
вил он, внезапно подняв голову и уставив свои желтые
глаза на Нежданова. — Эта еще похитрее будет, чем
мой зятек. Как вы об ней полагаете?
— Я полагаю, что она очень приятная и любезная
дама... И к тому же она очень красива.

;— Гм! Как это вы, господа, в Петербурге тонко
выражаетесь... Удивляюсь! Ну... а насчет... — начал
было он, но вдруг насупился, потемнел в лице и не
докончил начатой фразы. — Нам, я вижу, надо с вами
хорошенько потолковать, — заговорил он опять. —
Здесь невозможно. Черт их знает! Под дверьми,
пожалуй, подслушивают. Знаете ли, что я вам пред-
лагаю? Сегодня суббота; завтра вы, чай, моему пле-
мяннику уроков не даете?.. Не правда ли?

— У меня завтра с ним репетиция в три часа.

— Репетиция! Точно в театре. Это, должно быть,
моя сестрица такие слова выдумывает. Ну, все равно.
Хотите? Поедемте сейчас ко мне. Моя деревня отсюда
в десяти верстах. Лошади у меня хорошие: сомчат ду-
хом, вы у меня ночуете, проведете утро, а завтра
К трем часам я вас обратно доставлю. Согласны?

— Извольте, — промолвил Нежданов. С самого
прихода Маркелова он находился в возбужденном и
стесненном состоянии. Внезапное сближение с ним его
смущало, и в то же время его влекло к нему. Он чув-
ствовал, он понимал, что перед ним существо, ве-
роятно, тупое, но, несомненно, честное — и сильное.
К тому же эта странная встреча в роще, это неожи-
данное объяснение Марианны...

— Ну и прекрасно! — воскликнул Маркелов. — Вы
пока приготовьтесь; а я пойду, велю заложить таран-
тас. Ведь вам, я надеюсь, нечего спрашиваться у здеш-
них хозяев?

— Я их предуведомлю. Без этого, я полагаю, мне
отлучиться нельзя.

_ — Я им скажу, — подхватил Маркелов. — Вы не
беспокоитесь. Они теперь дуются в карты — и не за-
метят вашего отсутствия. А^ой зять все в государствен-
ные люди метит, а только за ним и есть, что в карты
отлично играет. Ну, и то сказать: через этот фортель
многие выходят!.. Так будьте готовы. Я сейчас распо-
ряжусь.

Маркелов удалился; а час спустя Нежданов сидел
рядом с ним на большой кожаной подушке, в широком,
развалистом, очень старом и очень покойном та-
рантасе; приземистый кучерок на облучке непрестанно
свистал каким-то удивительно приятным, птичьим сви-
стом; тройка пегих лошадок с заплетенными черными
гривами и хвостами быстро неслась по ровной дороге;
и уже застланные первою ночною тенью (в минуту
отъезда пробило десять часов) плавно проносились —
иные взад, другие вперед, смотря по отдалению,—от-
дельные деревья, кусты, поля, луга и овраги.

Небольшая деревенька Маркелова (в ней было
всего двести десятин, и приносила она около семисот
рублей дохода — звали ее Борзёнково) находилась
в трех верстах от губернского города, от которого име-
ние Сипягина отстояло в семи верстах. Чтобы попасть
в Борзёнково, надо было проехать через город. Не
успели новые знакомцы обменяться и полусотней слов,
как уже замелькали перед ними дрянные подгородные
мещанские домишки с продавленными тесовыми кры-
шами, с тусклыми пятнами света в перекривленных
окошках; а там загремели под колесами камни губерн-
ской мостовой, тарантас запрыгал, заметался из сто-
роны в сторону... и, подрыгивая при каждом толчке,
поплыли- мимо глупые каменные двухэтажные купече-
ские дома с фронтонами, церкви с колоннами, трак-
тирные заведения... Дело было под воскресенье; на
улицах уже не было прохожих, но в кабаках еще тол-
пился народ. Хриплые голоса вырывались оттуда, пья-
ные песни, гнусливые звуки гармоник; из внезапно
раскрытых дверей било грязным теплом, едким запа-
хом спирта, красным отблеском ночников. Почти перед
каждым кабаком стояли крестьянские тележонки, за-
пряженные .мохнатыми, пузатыми клячами; покорно
понурив кудластые головы, они, казалось, спали; рас-
терзанный, распоясанный мужик в пухлой зимней
шапке, свесившейся мешком на затылок, выходил из
кабака — и, прислонившись грудью к оглоблям, пребы-
вал недвижим, что-то слабо ощупывая и разводя и
шаря руками; или худощавый фабричный в картузе на-
бекрень, с выпущенной китайчатой рубахой и босой —
сапоги-то остались в заведении — делал несколько
нерешительных шагов, останавливался, чесал спину —
и, внезапно ахнув, возвращался вспять...

— Одолевает вино русского человека!—сумрачно
заметил Маркелов.

— С. горя, батюшка Сергей Михайлович! — про-
молвил, не оборачиваясь, кучер, который перед каж-
дым кабаком переставал свистать и словно в себя
углублялся.

— Пошел! пошел! — ответил Маркелов, с сердцем
потрясая воротником шинели. Тарантас перебрался
через обширную базарную площадь, всю провонявшую
капустой и рогожей, миновал губернаторский дом
с пестрыми будками у ворот, частный дом с башней,
бульвар с только что посаженными и уже умиравшими
деревцами, гостиный двор, наполненный собачьим
лавхМ и лязгом цепей, и, понемногу выбравшись за за-
ставу, обогнав длинный, длинный обоз, выступивший
в путь по холодку, снова очутился в вольном загород-
ном воздухе, на большой, вербами обсаженной доро-
ге — и снова покатил шибче и ровней.

Маркелов — надо же сказать о нем несколько
слов — был шестью годами старше своей сестры, Си-
пягиной. Воспитывался он в артиллерийском училище,
откуда вышел офицером; но уже в чине поручика он
подал в отставку, по неприятности с командиром —
немцем. С тех пор он возненавидел немцев, особенно
русских немцев. Отставка рассорила его с отцом, с
которым он так и не виделся до самой его смерти,
а унаследовав от него деревеньку, поселился в ней.
В Петербурге он часто сходился с разными умными,
передовыми людьми, перед которыми благоговел; они
окончательно определили его образ мыслей. Читал
Маркелов немного—и больше все книги, идущие
к делу: Герцена в особенности. Он сохранил военную
выправку, жил спартанцем и монахом. Несколько лет
тому назад он страстно влюбился в одну девушку, но
та изменила ему самым бесцеремонным манером и вы-
шла за адъютанта — тоже из немцев. Маркелов возне-
навидел также и адъютантов. Он пробовал писать
специальные статьи о недостатках нашей артиллерии,
но у него не было никакого таланта изложения: ни
одной статьи он не мог даже довести до конца — и все-
таки продолжал исписывать большие листы серой бу-
маги своим крупным, неуклюжим, истинно детским
почерком. МаркелО(В был человек упрямый, неустраши-
мый до отчаянности, не умевший ни прощать, ни забы-
вать, постоянно оскорбляемый за себя, за всех угнетен-
ных,— и на все готовый. Его ограниченный ум бил
в одну и ту же точку: чего он не понимал, то для него
не существовало; но презирал он и ненавидел фальшь
и ложь. С людьми высшего полета, с «реаками», как
он выражался, он был крут и даже груб; с народом —
прост; с мужиком обходителен, как с своим братом.
Хозяин он был посредственный: у него в голове верте-
лись разные социалистические планы, которые он так
же не мог осуществить, как не умел докончить нача-
тых статей о недостатках артиллерии. Ему вообще не
везло — никогда и ни в чем: в корпусе он носил назва-
ние «неудачника». Человек искренний, прямой, натура
страстная и несчастная, он мог в данном случае ока-
заться безжалостным, кровожадным, заслужить назва-
ние изверга — и мог также пожертвовать собою, без
колебания и без возврата.

Тарантас, на третьей версте от города, внезапно
въехал в мягкий мрак осиновой рощи, с шорохом
и трепетанием незримых листьев, с свежей горечью
лесного запаха, с неясными просветами вверху, с пере-
путанными тенями внизу. Луна уже встала на небо-
склоне, красная и широкая, как медный щит. Выныр-
нув из-под деревьев, тарантас очутился перед неболь-
шой помещичьей усадьбой. Три освещенных окна
яркими четырехугольниками выступали на переднем
фасе низенького дома, заслонившего собою диск луны;
настежь раскрытые ворота, казалось, не запирались
никогда. На дворе, в полумраке, виднелась высокая
кибитка с привязанными сзади к балчуку двумя бе-
лыми ямскими лошадьми; два щенка, тоже белых, вы-
скочили откуда-то и залились пронзительным, но не
злобным лаем. В доме зашевелились люди, тарантас
подкатил к крыльцу, и, с трудом вылезая и отыскивая
ногою железную подножку, приделанную, как водится,
доморощенным кузнецом на самом неудобном месте,
Маркелов сказал Нежданову:

— Вот мы и дома — и вы найдете здесь гостей, ко-
торых знаете хорошо, но никак не ожидаете встретить.
Пожалуйте!

XI

Этими гостями оказались наши старинные знако-
мые, Остродумов и Машурина. Оба сидели в неболь-
шой, крайне плохо убранной гостиной маркеловского
дома и, при свете керосиновой лампы, пили пиво и ку-
рили табак. Они не удивились прибытию Нежданова;
они знали, что Маркелов намеревался привезти его
с собою, но Нежданов очень удивился им. Когда он
вошел, Остродумов промолвил: «Здравствуй, брат!» —
и только; Машурина сперва побагровела вся, потом
протянула руку. Маркелов объяснил Нежданову, что
Остродумов и Машурина присланы по «общему делу»,
которое теперь скоро должно осуществиться; что они
с неделю тому назад выехали из Петербурга; что
Остродумов .остается в С...Й губернии для пропа-
ганды, а Машурина едет в К. для свидания с одним
.человеком.

Маркелов внезапно раздражился, хотя никто ему не
противоречил; сверкая глазами, кусая усы, он начал
говорить взволнованным, глухим, но отчетливым голо-
сом о совершаемых безобразиях, о необходимости без-
отлагательного действия, о том, что в сущности все
готово — и мешкать могут одни трусы; что некоторая
насильственность необходима, как удар ланцета по на-
рыву, как бы зрел этот нарыв ни был! Он несколько
раз повторил это сравнение с ланцетом: оно ему, оче-
видно, нравилось, он его не придумал, а вычитал где-
то. Казалось, что, потеряв всякую надежду на взаим-
ность со стороны Марианны, он уже ничего не жалел,
а только думал о том, как бы приняться поскорей за
«дело». Он говорил, точно топором рубил, безо всякой
хитрости, резко, просто и злобно: слова однообразно и
веско выскакивали одно за другим из побледневших
его губ, напоминая отрывистый лай строгой и старой
дворовой собаки. Он говорил о том, что хорошо знает
окрестных мужиков, фабричных — и что есть между
ними дельные люди, — как, например: голоплёцкий
Еремей, — которые сию минуту пойдут на что угодно.
Этот голоплёцкий Еремей, Еремей из деревни Голоплёк,
беспрестанно приходил ему на язык. Через каждые
десять слов он ударял правой рукою — не ладонью,
а ребром руки — по столу, а левой тыкал в воздух, от-
делив указательный палец. Эти волосатые, сухие руки,
этот палец, этот гудевший голос, эти пылавшие глаза
производили впечатление сильное. В течение дороги
Маркелов с Неждановым говорил мало; в нем желчь
накоплялась... но тут его прорвало. Машурина и Остро-
думов одобряли его улыбкой, взором, иногда коротким
восклицанием; а с Неждановым произошло нечто
странное. Сперва он пытался возражать; упомянул
о вреде поспешное™, преждевременных, необдуманных
поступков; главное — он дивился тому, что как это уж
так все решено — и сомнений нет, и не для чего ни
справляться с обстоятельствами, ни даже стараться
узнать, чего собственно хочет народ?.. Но потом все
нервы его натянулись как струны, затрепетали — и он
с каким-то отчаянием, чуть не со слезами ярости на
глазах, с прорывавшимся криком в голосе принялся
говорить в том же духе, как и Маркелов, пошел даже
дальше, чем тот. Что побудило его к этому — сказать
трудно: раскаяние ли в том, что он как будто ослабел
в последнее время, досада ли на себя и на других, по-
требность ли заглушить какой-то внутренний червь,
желание ли, наконец, показать себя перед новоприбыв-
шими эмиссарами... или слова Маркелова точно подей-
ствовали на него, зажгли в нем кровь? До самой зари
продолжалась беседа; Остродумов и Машурина не
вставали -с своих стульев, а Маркелов и Нежданов не
садились. Маркелов стоял на одном и том же месте,
ни дать ни взять часовой; а Нежданов все расхаживал
по комнате — неровными шагами, то медленно, то то-
ропливо. Говорили о предстоявших мерах и средствах,
о роли, которую каждый должен был взять на себя,
разбирали и связывали в пачки разные книжонки и от-
дельные листы; упомянули о купце из раскольников,
некоем Голушкине, весьма надежном, хотя и необразо-
ванном человеке, о молодом пропагандисте Кислякове,
который очень, мол, знающ, но уже чересчур юрок и
слишком высокого мнения о собственных талантах;
произнесли также имя Соломина...

— Это тот, что бумагопрядильной фабрикой заве-
дывает? — спросил Нежданов, вспомнив сказанное
о нем за столом у Сипяпиных.

— Он самый и есть, — промолвил Маркелов,—
надо вам с ним познакомиться; мы его еще не раску-
сили, но дельный, дельный человек.

Еремей из Голоплёк опять явился на сцену. К нему
присоединился силягинский Кирилло и еще какой-то
Менделей, по прозвищу Дутик; только на этого Ду-
тика положиться было трудно: в трезвом виде храбр,
а в пьяном труслив; и почти всегда пьян бывает.

— Ну, а собственно из ваших людей, — спро-
сил Нежданов Маркелова, — есть, на кого поло-
житься?

Маркелов отвечал, что есть; однако ни одного из
них не назвал по имени — и пустился толковать о го-
родских мещанах и семинаристах, которые были, впро-
чем, более полезны тем, что очень крепки телесной
силой и уж как примутся действовать кулаками так
уж ну! Нежданов полюбопытствовал насчет дворян.
Маркелов отвечал ему, что есть человек пять-шесть из
молодых, один из них даже немец — и самый ради-
кальный; только, известное дело: на немца рассчиты-
вать нечего... как раз надует или продаст! Да вот надо
подождать, какие сведения доставит Кисляков. Нежда-
нов полюбопытствовал также насчет военных. Тут
Маркелов запнулся, подергал свои длинные бакен-
барды и объявил, наконец, что ничего — пока — реши-
тельного нет... вот разве что Кисляков откроет.

— Да кто такой этот Кисляков? — нетерпеливо
воскликнул Нежданов.

Маркелов значительно усмехнулся и сказал, что это
человек... такой человек...

— Я его, впрочем, знаю мало, — прибавил он,—.
всего два раза с ним виделся; но какие письма этот
человек пишет, какие письма!! Я вам покажу... Вы
удивитесь! просто — огонь! И какая деятельность! Раз
пять или шесть всю Россию вдоль и поперек про-
скакал... и с каждой станции письмо в десять — две-
надцать страниц!!

Нежданов вопросительно посмотрел на Остроду-
мова; но тот сидел как истукан и даже бровью не
шевельнул; а Машурина сложила губы в горькую
усмешку и тоже—хоть бы чукнула! Нежданов взду-
мал было порасспросить Маркелова насчет его преоб-
разований в социальном духе, по хозяйству... но тут
Остродумов вмешался.

— К чему об этом толковать теперь? — заметил
он,—все равно надо будет все потом переделать.

Разговор возвратился опять на политическую почву.
Тайный внутренний червь продолжал точить и грызть
Нежданова; но чем эта грызь была сильней, тем
громче п бесповоротное говорил он. Он выпил всего
один стакан пива; но ему от времени до времени каза-
лось, что он совсем опьянел — и голова его кружилась
и сердце стучало с болезненной потяготой. Когда же,
наконец, в четвертом часу ночи прения прекратились
и собеседники, минуя спавшего в передней казачка,
разбрелись по своим углам, Нежданов, прежде чем
лег в постель, долго стоял неподвижно, вперив глаза
перед собою в пол. Ему чудился постоянный, горест-
ный, душу щемивший звук во всем, что произносил
Маркелов: самолюбие этого человека не могло не быть
оскорбленным, он должен был страдать, его надежды
на личное счастие рушились—и, однако, как он себя
забывал, как отдавался тому, что признавал за ис-
тину! Ограниченный субъект, думалось Нежданову...
Но не во сто ли раз лучше быть таким ограниченным
субъектом, чем таким... таким, каким я, например, чув-
ствую себя?!

Но тут он возмутился против собственного уничи-
жения.

«Почему же так? Разве я тоже не сумею собой по-
жертвовать? Погодите, господа... И ты, Паклин, убе-
дишься со временем, что я, хоть и эстетик, хоть и пишу
стихи...»
Он сердито вскинул волосы рукою, скрипнул, зу-
бами и, торопливо сдернув с себя одежду, бросился
в холодную и сырую постель.

— Спокойной ночи!—раздался за дверью голос
Матуриной, — я — ваша соседка.

— Прощайте, — отвечал Нежданов и тут же вспо-
мнил, что она в течение вечера не спускала с него
глаз.

— Чего ей нужно? — шепнул он про себя, и стыдно
ему стало. «Ах, хоть бы поскорее заснуть!»

Но с нервами сладить трудно... и солнце стояло уже
довольно высоко на небе, когда он, наконец, заснул
тяжелым и безотрадным сном.

На другое утро он встал поздно, с головною болью.
Он оделся, подошел к окну мезонина, в котором нахо-
дилась его комната, и увидал, что у Маркелова соб-
ственно и усадьбы не было никакой: флигелек его
стоял на юру, недалеко от рощи. Амбарчик, конюшня,
погребок, избушка с полуобвалившейся соломенной
крышей — с одной стороны; с другой — крохотный
пруд, огородец, конопляник и другая избушка с такою
же крышей; вДали рига, молотильный сарайчик и пу-
стое гумно — вот и вся «благодать», представлявшаяся
взорам. Все казалось бедным, утлым, и не то чтобы
заброшенным или одичалым, а так-таки никогда не
расцветшим, как плохо принявшееся деревцо. Нежда-
нов сошел вниз. Машурина сидела в столовой за само-
варом и, невидимому, его дожидалась. Он узнал от
нее, что Остродумов уехал по делу -— и раньше двух
недель не вернется, а хозяин пошел возиться с батра-
ками. Так как май уже близился к концу и спешных
работ никаких не было, то Маркелов вздумал собствен-
ными средствами свести небольшую березовую рощу —
и отправился туда с утра.

Нежданов чувствовал странную усталость на душе.
Накануне так много было говорено о невозможности
долее медлить, о том, что оставалось только «присту-
пить». Но как приступить, к чему—да еще безотлага-
тельно? У Машуриной нечего было спрашивать: она не
ведала колебаний; она не сомневалась^ в том, что ей
нужно было делать, а именно: ехать в К. Дальше она
•не заглядывала. Нежданов не знал, что сказать ей, и,
напившись чаю, надел шапку и пошел по направле-
нию березовой рощи. На дороге ему попались мужики,
ехавшие с навозницы, бывшие крестьяне Маркелова.
Он заговорил с ними... толку большого он от них не
добился. Они тоже казались усталыми — но физиче-
ской, обыкновенной усталостью, нисколько не похожею
на то чувство, которое испытывал он. Прежний их
помещик, по их словам, был барин простой, только
чудаковатый; они пророчили ему разорение — по-
тому порядков не знает и все на свой салтык норо-
вит, не так, как отцы. И мудрен тоже бывает — не
поймешь его, хоть ты что! — а добре добр! Нежданов
отправился дальше и наткнулся на самого Марке-
лова.

Он шел, окруженный целой толпою работников; из-
дали можно было видеть, как он им что-то пояснял,
толковал, а потом махнул рукой... значит: бросил! Ря-
дом с ним выступал его приказчик, малый молодой и
подслеповатый, безо всякой представительности в
осанке. Приказчик этот беспрестанно повторял: «Это
как будет вам угодно-с»—к великой досаде его на-
чальника, который ожидал от него больше самостоя-
тельности. Нежданов подошел к Маркелову—и уви-
дал на лице его выражение такой же душевной уста-
лости, какую ощущал он сам. Они поздоровались;
Маркелов тотчас заговорил — правда вкратце — о вче-
рашних «вопросах», о близости переворота; но выра-
жение усталости не покидало его лица. Он был весь
в пыли, в поту; древесные стружки, зеленые нити моху
прицепились к его платью, голос его охрип... Окружав-
шие его люди помалчивали: они не то трусили, не то
посмеивались... Нежданов глядел на Маркелова — и
слова Остродумова снова зазвучали в его голове:
«К чему это? Все равно надо будет потом все пере-
делать!» Один провинившийся работник начал упра?
шивать Маркелова, чтобы тот снял с него штраф...
Маркелов сначала рассердился — и закричал неистово,
а потом простил... «Все равно, надо будет потом все
переделать...» Нежданов попросил у него лошадей и
экипажа, чтобы вернуться домой; Маркелов словно
удивился его желанию, однако отвечал, что все тотчас
будет готово.

Он вернулся домой вместе с Неждановым... Он на
ходу шатался от изнеможения.

— Что с вами?—спросил Нежданов.

— Измучился!!—свирепо проговорил Маркелов.—
Как ты с этими людьми ни толкуй, сообразить они
ничего не могут — и приказаний не исполняют... Даже
по-русски не понимают. Слово: «участок» ИхМ хорошо
известно... а «участие»... Что такое участие? Не пони-
мают! А ведь тоже русское слово, черт возьми! Вооб-
ражают, что я хочу им участок дать! (Маркелов взду-
мал разъяснить крестьянам принцип ассоциации и
ввести ее у себя, а они упирались. Один из них даже
сказал по этому поводу: «Была яма глубока... а теперь
и дна не видать...», а все прочие крестьяне испустили
глубокий, дружный вздох, что совсем уничтожило
Маркелова.)

Вошедши в дом, он отпустил свою свиту и стал
распоряжаться насчет экипажа и лошадей и насчет
завтрака. Прислуга его состояла ив казачка, кухарки,
кучера и какого-то очень древнего старика с зарос-
шими ушами, в длиннополом мухояровом кафтане,
бывшего камердинера его деда. Этот старик постоянно,
с глубокой унылостью глядел на своего барина, а впро-
чем ничего не делал и вряд ли был в состоянии сде-
лать что-нибудь; но присутствовал неотлучно, прикор-
нув на рундучке.

Позавтракавши яйцами вкрутую, кильками и
окрошкой (горчицу подал казачок в старой помадной
банке, уксус в одеколонной склянке), Нежданов сел
в тот же самый тарантас, в котором приехал накануне;
но вместо трех лошадей ему заложили только двух:
третью заковали — и она охромела. В течение завтрака
Маркелов говорил мало, ничего не ел и дышал уси-
ленно... Произнес два-три горьких слова о своем хозяй-
стве — и опять махнул рукой... «Все- равно надо будет
потом все переделать». Машурина попросила Нежда-
нова довезти ее до города: ей понадобилось съездить
туда для некоторых покупок; «а вернуться из города я
могу пешком — а не то к обратному мужичку на
телегу подсяду». Провожая их обоих до крыльца, Мар-
келов упомянул о том, что вскорости опять пришлет за
Неждановым —• и тогда... тогда (он встрепенулся и опять
приободрился) надо будет окончательно условиться;
что Соломин тоже тогда приедет; что он, Маркелов,
ждет только известия от Василья Николаевича — и
тогда останется одно: немедленно «приступить», так
как народ (тот самый народ, который не понимает
слова: «участие») дольше ждать не согласен!

— А что же, вы хотели показать мне письма этого...
как бишь его? Кислякова?—спросил Нежданов.

— После... после, — поспешно проговорил Марке-
лов. — Тогда уже все — разом.

Тарантас тронулся.

— Будьте готовы! — раздался в последний раз го-
лос Маркелова. Он стоял на крыльце, а рядом с ним,
с тою же неизменной унылостью во взгляде, вытянув
сгорбленный стан, заложив обе руки за спину, распро-
страняя запах ржаного'хлеба и мухояра — и ничего не
слыша, стоял.«из слуг слуга», дряхлый дедовский ка-
мердинер.

До самого города Машурина молчала, только по-
куривала папиросу. Приближаясь к заставе, она вдруг
громко вздохнула.

— Жаль мне Сергея Михайловича, — промолвила
она, и лицо ее омрачилось.

— Захлопотался он совсем, — заметил Нежда-
нов, — мне кажется, хозяйство его идет плохо.

— Мне не оттого его жаль.

— Отчего же?

— Несчастный он человек, неудачливый!.. Уж на
что лучше его... ан нет! Не годится!

Нежданов посмотрел на свою спутницу.

--- Да вам разве что-нибудь известно?

— Ничего мне не известно... а всякий чувствует по
себе. Прощайте, Алексей Дмитрич.

Машурина вылезла из тарантаса — а час спустя
Нежданов уже въезжал на двор сипягинского дома.
Не очень хорошо он себя чувствовал... Ночь он про-
вел без сна... и потом все эти словопрения... эти

‘ толки...
Красивое лйцо выглянуло из окна и дружелюбно
ему улыбнулось... Это Сипягина приветствовала его
возвращение.

«Какие у ней глаза!» — подумалось ему.

хп

К обеду наехало много народу, а после обеда Не-
жданов, воспользовавшись общей суетой, ускользнул
>к себе в комнату. Ему хотелось остаться наедине с са-
мим собою, хотя бы для того только, чтобы привести
в порядок впечатления, вынесенные им из его поездки.
За столом Валентина* Михайловна несколько раз вни-
мательно посмотрела на него, но, повидимому, не
•имела возможности заговорить с ним; а Марианна,
после той неожиданной выходки, столь его удивившей,
как будто совестилась и -избегала его. Нежданов взял
было перо в руки; ему захотелось побеседовать на
бумаге с своим другом Силиным; но он не нашел, что
сказать даже другу; или, быть может, так много про-
тивоположных мыслей и ощущений столпилось у него
в голове, что он не попытался их распутать — и отло-
жил все до другого дня. В числе обедавших был также
г. Калломейцев; никогда он не выказывал более высо-
комерия и джентльменской презрительности; но его
развязные речи нисколько не действовали на Нежда-
нова: он не замечал их. Его окружало какое-то облако;
полутусклой завесой стояло оно между ним и осталь-
ным миром — и, странное дело! — сквозь эту завесу
виднелись ему только три лица — и все три женских —
и все три упорно устремляли на него свои глаза. Это
были: Сипягина, Машурина и Марианна. Что это
значило? И почему именно эти три лица? Что между
ними общего? И что хотят они от него?

Он лег спать рано, но заснуть не мог. Его посети-
ли не то что печальные, а темные мысли... мысли
о неизбежном конце, о смерти. Они были ему знакомы.
Долго он переворачивал их и так и сяк, то содрогаясь,
перед вероятностью ничтожества, то приветствуя ее,
почти радуясь ей. Он почувствовал, наконец, особенное,
ему знакомое волнение... Он встал, сел за письменный
стол и, немного подумав, почти без поправки, вписал
следующее стихотворение в свою заветную тетрадку:

Милый друг, когда я буду
Умирать — вот мой приказ.
Всех моих писаний груду
Истреби ты в тот же час!
Окружи меня цветами,
Солнце в комнату впусти,
За закрытыми дверями
Музыкантов помести.
Запрети им плач печальный!
Пусть, как будто в час пиров,
Резко взвизгнет вальс нахальный
Под ударами смычков!
Слухом гаснущим внимая
Замираниям струны,
Сам замру я, засыпая...
И предсмертной тишины
Не смутив напрасным стоном,
Перейду я в мир иной,
Убаюкан легким звоном
Легкой радости земной!

Когда он писал слово: «друг», он думал о том же
Силине. Он продекламировал вполголоса свое стихо-
творение — и сам удивился тому, что у него вышло
из-под пера. Этот скептицизм, это равнодушие, это лег-
комысленное безверие — как согласовалось все это с
его принципами? с тем, что он говорил у Маркелова?
Он бросил тетрадку в ящик стола и вернулся к своей
постели. Но заснул он перед самым утром, когда уже
первые жаворонки зазвенели в побелевшем небе.

На другой день—он только что кончил урок и си-
дел в биллиардной — Сипягина вошла, оглянулась и,
с улыбкой подойдя к нему, позвала его к себе в ка-
бинет. На ней было легкое барежевое платье, очень
простенькое и очень миленькое: обшитые рюшами ру-
кава доходили только до локтей, широкая лента охва-
тывала ее стан, волосы падали густыми космами на
шею. Все в ней дышало приветом и лаской, бережной,
ободряющей лаской, — все: и укрощенный блеск полу-
закрытых глаз, и мягкая леность голоса, движений,
самой походки. Сипягина привела Нежданова в свой
кабинет, уютный, приятный, весь пропитанный запахом
цветов и духов, чистой свежестью женских одежд,
постоянного женского пребывания; посадила его на
кресло, села сама возле него и начала его расспраши-
вать об его поездке, о житье-бытье Маркелова — и так
осторожно, кротко, хорошо! Она выказала искреннее
участие -к судьбе брата, о котором до тех пор — при
Нежданове — не упоминала ни разу; из иных ее слов
можно было понять, что от ее внимания не ускользнуло
чувство, внушенное ему Марианной; она слегка погру-
стила... о том ли, что со стороны Марианны не про-
явилось взаимности, о том ли, что выбор брата пал на
девушку, в сущности ему чуждую, — это осталось не-
разъясненным. Но главное: она явно старалась при-
ручить Нежданова, возбудить в нем доверие к ней,
заставить его перестать дичиться. Валентина Михай*
ловна даже немножко попеняла на него за то, что он
имеет о ней ложное понятие.

Нежданов слушал ее, глядел ей на руки, на плечи,
, изредка бросал взор на ее розовые губы, на чуть-чуть
колебавшиеся пряди волос. Сперва он отвечал очень
кратко; он ощущал некоторое стеснение в горле и
в груди... но мало-помалу ощущение это сменилось
другим, все еще неспокойным, но не лишенным некото-
рой сладости; он никак не ожидал, что такая важная и
красивая барыня, такая аристократка в состоянии за-
интересоваться им, простым студентом; а она не
только им интересовалась — она как будто немножко
кокетничала с ним. Нежданов спрашивал себя, для чего
она это все делает? — и не находил ответа; да, правду
сказать, он и не нуждался в нем. Г-жа Сипягина заго-
ворила о Коле; она даже начала уверять Нежданова,
что собственно для того только и пожелала с ним сбли-
зиться, чтобы серьезно побеседовать о своем сыне, —
вообще чтобы узнать его мысли насчет воспитания рус-
ских детей. Несколько странною могла показаться вне-
запность, с которою возникло в ней это желание. Но
дело было вовсе не в том, что именно говорила Вален-
тина Михайловна, а в том, что на нее набежало нечто
вроде чувственной струи; явилась потребность поко-
рить, нагнуть к ногам своим эту непокорную голову.
Но здесь приходится вернуться несколько назад.

Валентина Михайловна была дочь очень ограничен-
ного и не бойкого генерала, с одной звездой и пряжкой
за пятидесятилетнюю службу, и очень пронырливой и
хитрой малоросски, одаренной, как многие ее сооте-
чественницы, крайне простодушной и даже глуповатой
наружностью, из которой она умела извлечь всю воз-
можную пользу. Родители Валентины Михайловны
были люди небогатые; однако она попала в Смольный
монастырь, где хотя и считалась республиканкой, но
была на виду и на хорошем счету, потому что при-
лежно училась и примерно вела себя. По выходе из
Смольного она поселилась вместе с матерью (брат
уехал в деревню, отец, генерал со звездою и пряжкою,
уже умер) в опрятной, но очень холодной квартире:
когда в этой квартире говорили, можно было видеть
пар, выходивший из уст; Валентина Михайловна смея-
лась и уверяла, что это — «как в церкви». Она храбро
переносила все неудобства бедного-, стесненного житья:
у ней был удивительный ровный нрав. С помощью ма-
тери ей удалось поддержать и приобрести знакомства
и связи: о ней говорили все, даже в высших сферах,
как о девушке очень милой, очень образованной — и
очень приличной. У Валентины Михайловны было не-
сколько женихов; из всех из них она выбрала Сипяги-
на — и влюбила его в себя очень просто, быстро и
ловко... Впрочем, он и сам скоро понял, что ему лучше
жены не найти. Она была умна, не зла... скорей добра,
в сущности холодна и равнодушна... и не допускала
мысли, чтобы кто-нибудь мог остаться равнодушным
к ней. Валентина Михайловна была проникнута той
особенной грацией, которая свойственна «милым»
эгоистам; в этой грации нет ни поэзии, ни истинной
чувствительности: но есть мягкость, есть симпатия, есть
даже нежность. Только перечить этим прелестным
эгоистам не следует: они властолюбивы — и не выносят
чужой самостоятельности. Женщины, подобные Сипя-
гиной, возбуждают и волнуют людей неопытных и
страстных; сами они любят правильность и тишину
жизни. Добродетель им легко дается — они невозму-
тимы; но постоянное желание повелевать, привлекать и
нравиться придает им подвижность и блеск: воля у них
крепкая — и самое их обаяние частью зависит от этой
крепкой воли... Трудно устоять человеку, когда по та-
кому ясному, нетронутому существу забегают огоньки
как бы невольной тайной неги; он так и ждет, что вот-
вот наступит час — и лед растает; но светлый лед
только играет лучами и не растаять и не помутиться
ему никогда!

Кокетничать немногого стоило Сипягиной: она
очень хорошо знала, что опасности для нее нет и не
может быть. А между тем заставить чужие глаза то
померкнуть, то заблистать, чужие щеки разгореться
желанием и страхом, чужой- голос задрожать и обо-
рваться, смутить чужую душу — с, как это было сладко
ее душе! Как весело было вспоминать поздно вечером,
ложась в свое чистое ложе на безмятежный сон, —
вспоминать все эти взволнованные слова, и взгляды, и
вздохи! С какой довольной улыбкой уходила она тогда
вся в себя, в сознательное ощущение своей неприступ-
ности, своей недосягаемости — и снисходительно отда-
валась законным ласкам благовоспитанного супруга!
Это было так приятно, что она даже умилялась подчас
и готова была сделать доброе дело, помочь ближнему...
Она однажды основала маленькую богадельню после
того, как один до безумия в нее влюбленный секре-
тарь посольства- попытался зарезаться! Она искренно
молилась за него, хотя религиозное чувство с самых
ранних лет в ней было слабо.

Итак, она беседовала с Неждановым и всячески
старалась покорить его себе «под нбзи». Она допус-
кала его до себя, она как бы раскрывалась перед
ним — нс милым любопытством, с полуматеринской
нежностью смотрела, как этот очень недурной и инте-
ресный и суровый радикал тихонько и неловко шел ей
навстречу. День, час, минуту спустя все это исчез-
нет без следа, но пока ей весело, ей немножко смешно,
немножко жутко — и немножко даже грустно. Позабыв
его происхождение и зная, как подобное внимание це-
нится одинокими, отчужденными людьми, Валентина
Михайловна начала было расспрашивать Нежданова
об его молодости, об его семье... Но мгновенно дога-
давшись по его смущенным и резким отзывам, что
попала впросак, Валентина Михайловна постаралась
загладить свою ошибку и распустилась еще немножко
больше перед ним... Так в томный жар летнего полу-
дня расцветшая роза распускает свои душистые ле-
пестки, которые «вскоре снова сожмет и свернет крепи-
тельная про-хлада ночи.

Вполне загладить свою ошибку ей, однако, не уда-
лось. Затронутый за больное место, Нежданов уже не
мог довериться попрежнему. То горькое, что он всегда
носил, всегда ощущал на дне души, — шевельну-
лось опять; проснулись демократические подозрения и
укоризны. «Не для этого приехал я сюда», — подума-
лось ему; вспомнились ему насмешливые наставления
Паклина... и он воспользовался первой минутой мол-
чания, встал, поклонился коротким поклоном — и вышел
«очень глупо», как он невольно шепнул самому себе.

Его смущение не ускользнуло от Валентины Ми-
хайловны... но, судя по улыбочке, с которой она про-
водила его взором, она растолковала это смущение вы-
годным для себя образом.

В биллиардной Нежданову попалась Марианна.
Она стояла спиной «к окну, недалеко от двери кабинета,
тесно скрестив руки. Лицо ее находилось в почти чер-
ной тени; но так вопросительно, так настойчиво гля-
дели на Нежданова ее смелые глаза, такое’ презрение,
такую обидную жалость выражали ее сжатые губы, что
он остановился в недоумении...

— Вы хотите мне что-то сказать? — невольно про-
говорил он.

Марианна не тотчас ответила.

— Нет... или да; хочу. Только не теперь.

— Когда же?

— А вот погодите. Может быть — завтра; может
быть — никогда. Я ведь очень мало знаю, кто вы соб-
ственно такой?

— Однако, — начал Нежданов, — мне иногда каза-
лось... что между нами...

— А вы меня совсем не знаете, — перебила Ма-
рианна.— Да вот погодите. Завтра, может быть. Те-
перь мне надо идти к моей... госпоже. До завтра.
Нежданов ступил раза два —но вдруг вернулся.

— Ах да! Марианна Викентьевна... я все хотел вас
спросить: не позволите ли вы мне пойти с вами
в школу, посмотреть, как вы таги занимаетесь, пока ее
не закрыли.

— Извольте... Только я не о школе хотела с вами
говорить.

— А о чем же?

— До завтра, — повторила Марианна.

Но она не дождалась завтрашнего дня—и разговор
между ею и Неждановым произошел в тот же вечер
в одной ив липовых аллей, начинавшихся недалеко
от террасы.

хш

Она сама первая приблизилась к нему.

— Господин Нежданов, — начала она торопливым
голосом, — вы, кажется, совершенно очарованы Вален-
тиной Михайловной?

Она повернулась, не дождавшись ответа, и пошла
вдоль аллеи; и он пошел с ней рядом.

— Почему • вы это думаете? — спросил он погодя
немного.

— А разве нет? В таком случае она дурно распоря-
дилась сегодня. Воображаю, как она хлопотала, как
расставляла свои маленькие сети!

Нежданов ни слова не промолвил и только сбоку
посмотрел на свою странную собеседницу.

— Послушайте, — продолжала' она, — я не стану
притворяться: я не люблю Валентины Михайловны —
и вы это очень хорошо знаете. Я могу вам показаться
несправедливой... но вы сперва подумайте...

Голос пресекся у Марианны. Она краснела, она
волновалась... Волнение у ней всегда принимало такой
вид, как будто она злится.

— Вы, вероятно, спрашиваете себя, — начала она
снова, — зачем эта барышня мне все это рассказы-
вает? Вы, должно быть, то же самое подумали, когда
я вам сообщила известие... насчет господина Марке-
лова.


Она вдруг нагнулась, сорвала небольшой грибок,
переломила его пополам и отбросила в сторону.

— Вы ошибаетесь, Марианна Викентьевна, — про-
молвил Нежданов, — я, напротив, подумал,что я внушаю
вам доверие, — и эта мысль мне была очень приятна.
 Нежданов сказал не полную правду:, эта мысль
только теперь пришла ему в голову.

Марианна мгновенно глянула на него. До тех пор
она все отворачивалась.

— Вы не то чтобы внушали мне доверие, — прого-
ворила она, как бы размышляя, — вы ведь мне совсем
чужой. Но ваше положение и мое —очень схожи. Мы
оба одинаково несчастливы; вот что нас связывает.

— Вы несчастливы?—спросил Нежданов.

— А вы—нет? — отвечала Марианна.

Он ничего не сказал.

— Вам известна моя история? —заговорила она
с живостью,—история моего отца? его ссылка? Нет?
Ну, так знайте же, что он б'ыл взят под суд, найден
виноватым, лишен чинов... и всего — и сослан в Си-
бирь. Потом он умер... мать моя тоже умерла. Дядя
мой, господин Сипягин, брат моей матери, призрел
меня — я у него на хлебах — он мой благодетель — и
Валентина Михайловна моя благодетельница, — а я им
плачу черной неблагодарностью, потому что у меня,
должно быть, сердце черствое, и чужой хлеб го-
рек, и я не умею переносить снисходительных оскорб-
лений, и покровительства не терплю... и не умею
скрывать — й когда меня беспрестанно колют булав-
ками, я только оттого не кричу, что я очень горда.

Произнося эти отрывочные речи, Марианна шла все
быстрей и быстрей.

Она вдруг остановилась.

— Знаете ли, что моя тетка, чтобы только сбыть
меня с рук, прочит меня... за этого гадкого Калломей-
цева? Ведь ей известны мои убежденья, ведь я в гла-
зах ее нигилистка — а он! Я, конечно, ему не нравлюсь,
я ведь некрасива, но продать меня можно. Ведь это
тоже благодеяние!

— Зачем же вы... — начал было Нежданов и за-
пнулся.
Марианна мгновенно глянула на него,

— Зачем я не приняла предложение господина
Маркелова — хотите вы оказать? Не так ли? Да; но
что же делать? Он хороший человек. Но я не вино-
вата, я не люблю его.

Марианна снова пошла вперед, как бы желая из-
бавить своего собеседника от обязанности чем-нибудь
отозваться на это нежданное признание.

Они оба достигли конца аллеи. Марианна проворно
свернула на узкую дорожку, проложенную сквозь
сплошной ельник, и пошла по ней. Нежданов отпра-
вился за Марианной. Он ощущал двойное недоумение:
чудно ему казалось, каким образом эта дикая девушка
вдруг так откровенничает с ним — и еще больше ди-
вился он тому, что откровенность эта нисколько его
не поражает, что он находит ее естественной.

Марианна вдруг обернулась — и стала посреди до-
рожки, так что ее лицо пришлось на расстоянии
аршина от лица Нежданова—и глаза ее вонзились
прямо в его глаза.

— Алексей Дмитрич, — заговорила она, — не ду-
майте, что моя тетка зла... Нет! она вся — ложь, она
комедиантка, она позерка—она хочет, чтобы все ее
обожали как красавицу — и благоговели перед нею,
как перед святою! Она придумает задушевное слово,
скажет его одному, а потом . повторяет это же слово
другому и третьему — и все с таким видом, как будто
она сейчас это слово придумала, и тут же кстати играет
своими чудесными глазами! Она самое себя очень хо-
рошо знает — она знает, что похожа на мадонну, и
никого не любит! Притворяется, что все возится
с Колей — а только всего и делает, что говорит о нем
с умными людьми. Сама она никому зла не желает...
Она вся — благоволение! Но пускай вам в ее при-
сутствии все кости в теле переломают... ей ничего!
Она пальцем не пошевельнет, чтобы вас избавить;
а если ей это нужно или выгодно... тогда... о, тогда!

Марианна умолкла. Желчь душила ее, она реши-
лась дать ей -волю, она не могла удержаться — но
речь ее невольно обрывалась. Марианна принадле-
жала к особенному разряду несчастных существ
(в России они стали попадаться довольно часто)...
Справедливость удовлетворяет, но не радует их, а не-
справедливость, на которую они страшно чутки, возму-
щает их до дна души. Пока она говорила, Нежданов
глядел на нее внимательно; ее покрасневшее лицо,
с слегка разбросанными короткими волосами, с тре-
петным подергиваньем тонких губ, показалось ему и
угрожающим, и значительным — и красивым. Солнеч-
ный свет, перехваченный частой сеткой ветвей, лежал
у ней на лбу золотым косым пятном — и этот огненный
язык шел к возбужденному выражению всего ее лица,
к широко раскрытым, недвижным и блестящим глазам,
•к горячему звуку ее голоса.

— Скажите,—спросил ее, наконец, Нежданов,—
отчего вы меня назвали несчастливым? Разве вам из-
вестно мое прошедшее?

Марианна кивнула головою.

- Да.

— То есть... как же так известно? Вам кто-нибудь
говорил обо мне?

— Мне известно... ваше происхождение.

— Вам известно... Кто же вам сказал?

— Да все та же — та же Валентина Михайловна,
которою вы так очарованы. Она не преминула заме-
титЬ при мне, по обыкновенью вскользь, но внятно —
не с сожаленьем, а как либералка, которая выше вся-
ких предрассудков, — что, вот, мол, какая существует
случайность в жизни нашего нового учителя! Не удив-
ляйтесь, пожалуйста: Валентина Михайловна точно
так же вскользь и с сожаленьем чуть не всякому посе-
тителю сообщает, что вот, мол, в жизни моей племян-
ницы какая существует... случайность: ее отца за
взятки сослали в Сибирь! Какою аристократкой она
себя ни воображай — она просто сплетница и позерка,
эта ваша рафаэлевская мадонна!

— Позвольте, — заметил Нежданов, — почему же
она «моя»?

Марианна отвернулась и пошла опять по дорожке..

— У вас с нею был такой большой разговор, —
произнесла она глухо.
— Я почти ни одного слова не вымолвил, — отве-
тил Нежданов, — она одна все время говорила.

Марианна шла вперед молча. Но вот дорожка по-
вернула в сторону — ельник словно расступился, и
открылась впереди небольшая поляна с дуплистой пла-
кучей березой посредине и круглой скамьей, охваты-
вавшей ствол старого дерева. Марианна села на эту
скамью; Нежданов поместился рядом. Над головами
обоих тихонько покачивались длинные пучки висячих
веток, покрытых мелкими зелеными листочками. Кру-
гом в жидкой траве белели ландыши — и от всей по-
ляны поднимался свежий запах молодой травы,
приятно облегчавший грудь, все еще стесненную смоли-
стыми испарениями елей.

— Вы хотите пойти со мной посмотреть здешнюю
школу, — начала Марианна, — что ж? пойдемте.
Только... я не знаю. Удовольствия вам будет мало. Вы
слышали: наш главный учитель — дьякон. Он человек
добрый, но вы не можете себе представить, о чем он
беседует с учениками! Меж ними есть мальчик... его
зовут Гарасей — он сирота, девяти лет, — и, пред-
ставьте! он учится лучше всех!

Переменив внезапно предмет разговора, Марианна
сама как будто изменилась: она побледнела, утихла —
и лицо ее выразило смущение, словно ей совестно
стало всего, что она наговорила. Ей, видимо, хотелось
навести Нежданова на какой-нибудь «вопрос» —
школьный, крестьянский, — лишь бы только не продол-
жать в прежнем тоне. Но ему в эту минуту было не до
«вопросов».

— Марианна Викентьевна, — начал он,— скажу вам
откровенно: я никак не ожидал всего того... что теперь
произошло между нами. (При слове: «произошло» она
слегка насторожилась.) Мне кажется, мы вдруг —
очень... очень сблизились. Да оно так и следовало-. Мы
давно подходим друг к другу; только голосу не пода-
вали. А потому я буду с вами говорить без утайки.
Вам тяжело и тошно в здешнем доме; но дядя ваш —
он хотя ограниченный, однако, насколько я могу су-
дить, гуманный человек? — разве он не понимает ва-
шего положения, не становится на вашу сторону?
— Мой дядя? Во-первых — он вовсе не человек; он
чиновник —сенатор или министр... я уж не знаю. А во-
вторых... я не хочу напрасно жаловаться и клеветать:
мне вовсе не тошно и не тяжело здесь, то есть меня
здесь не притесняют; маленькие шпильки моей тетки
в сущности для меня ничто... я совершенно свободна.

Нежданов с изумлением глянул на Марианну.

— В таком случае... все, что вы мне сейчас гово-
рили...

— Вы вольны смеяться надо мною, — подхватила
она,—но если я несчастна—то не своим несчастьем.
Мне кажется иногда, что я страдаю за всех притеснен-
ных, бедных, жалких на Руси... нет, не страдаю — а
негодую за них, возмущаюсь... что я за них готова... го-
лову сложить. Я несчастна тем, что я барышня, при-
живалка, что я ничего, ничего не могу и не умею!
Когда мой отец был в Сибири, а я с матушкой оста-
валась в Москве — ах, как я рвалась к нему! и не то
чтобы я очень его любила или уважала, но мне так
хотелось изведать самой, посмотреть собственными
глазами, как живут ссыльные, загнанные... И как мне
было досадно на себя и на всех этих спокойных, за-
житочных, сытых!.. А потом, когда он вернулся, над-
ломанный, разбитый, — и начал унижаться, хлопотать
и заискивать... ах, как это было тяжело! Как хорошо
он сделал, что умер... и матушка тоже! Но вот я оста-
лась в живых... К чему? Чтобы чувствовать, что у меня
дурной нрав, что я неблагодарна, что со мной ладу
нет — и что я ничего, ничего не могу ни для чего, ни
для кого!

Марианна отклонилась в сторону — рука ее скольз-
нула на скамью. Нежданову стало очень жаль ее; он
прикоснулся к этой повисшей руке... но Марианна тот-
час ее отдернула, не потому, чтобы движение Нежда-
нова показалось ей неуместным, а чтобы он — сохрани
бог — не подумал, что она напрашивается на участие.

Сквозь ветки ельника мелькнуло вдали женское
платье.

Марианна выпрямилась.

— Посмотрите, ваша мадонна выслала свою
шпионку. Эта горничная должна наблюдать за мною
и доносить своей барыне, где я бываю и с кем!
Тетка, вероятно, сообразила, что я с вами, и находит,
что это неприлично — особенно после сентиментальной
сцены, которую она перед вами разыграла. Да и в са-
мом деле — пора вернуться. Пойдемте.

Марианна встала; Нежданов тоже поднялся с сво-
его места. Она глянула на него через плечо, и вдруг
по ее лицу мелькнуло выражение почти детское, мило-
видное, немного смущенное.

— Вы ведь не сердитесь на меня? Вы не думаете,
что я тоже порисовалась перед вами? Нет, вы этого
не подумаете,—продолжала она, прежде чем Нежда-
нов ей что-нибудь ответил. — Вы ведь такой же, как
я — несчастный — и нрав у вас тоже... дурной, как
у меня. А завтра мы пойдем вместе в школу, потому
что мы ведь теперь хорошие приятели.

'Когда Марианна и Нежданов приблизились к дому,
Валентина Михайловна посмотрела на них в лорнетку
с высоты балкона — и с своей обычной кроткой улыб-
кой тихонько покачала головою; а возвращаясь через
раскрытую стеклянную дверь в гостиную, в которой
Сипягин уже сидел за преферансом с завернувшим на
чаек беззубым соседом, промолвила громко и про-
тяжно, отставляя слог от слога:

— Как сыро на воздухе! Это нездорово!

Марианна переглянулась с Неждановым; а Сипя-
гин, который только что обремизил своего партнера,
бросил на жену истинно министерский взор вбок и
вверх через щеку — и потом перевел тот же сонли-
во-холодный, но проницательный взор на входившую
из темного сада молодую чету.

XIV

Минуло еще две недели. Все шло своим порядком.
Сипягин распределял ежедневные занятия если не
как министр, то уже наверное как директор департа-
мента — и держался попрежнему — высоко, гуманно и
несколько брезгливо; Коля брал уроки, Анна Захаров-
на терзалась постоянной, угнетенной злобой, гости
наезжали, разговаривали, сражались в карты — и, по-
видимому, не скучали; Валентина Михайловна продол-
жала заигрывать с Неждановым, хотя к ее любезности
стало примешиваться нечто вроде добродушной иронии.
С Марианной Нежданов окончательно сблизился — и,
к удивлению своему, нашел, что у ней характер до-
вольно ровный и что с ней можно говорить обо всем,
не натыкаясь на слишком резкие противоречия. Вместе
с нею он раза два посетил школу, но с первого же по-
сещения убедился, что ему тут делать нечего. Отец
дьякон завладел ею вдоль и поперек, с разрешения
Сипягина и по его воле. Отец дьякон учил грамоте не-
дурно, хотя по старинному способу — но на экзаменах
предлагал вопросы довольно несообразные; например,
он спросил однажды Гарасю: «Как, мол, он объясняет
выражение: «темна вода во облацех»? — на что Га-
рася должен был, по указанию самого отца дьякона,
ответствовать: «Сие есть необъяснимо». Впрочем,
школа скоро и так закрылась, по случаю летнего вре-
мени, до осени. Памятуя наставления Паклина и дру-
гих, Нежданен старался также сближаться с крестья-
нами, но вскорости заметил, что он просто изучает их,
насколько хватало наблюдательности, а вовсе не про-
пагандирует! Он почти всю свою жизнь провел в
городе — и между ним и деревенским людом существо-
вал овраг или ров, через который он никак не мог
перескочить. Нежданову пришлось обменяться несколь-
кими словами с пьяницей Кириллой и даже с А^енде-
леем Дутиксм — но, странное дело-! — он словно робел
перед ними, и, кроме очень общей и очень корот-
кой ругани, он от них ничего не услышал. Другой
мужик— звали его Фитюевым — просто втупик его
поставил. Лицо у этого мужика было необычайно энер-
гическое, чуть не разбойничье... «Ну, этот, наверное,
надежный!» — думалось Нежданову... И что же? Фи-
тюев сказался бобылем; у него мир отобрал землю,
потому что он — человек здоровый и даже сильный —
не мог работать. «Не могу! — всхлипывал Фитюев
сам, с глубоким, внутренним стоном, и протяжно взды-
хал: — Не могу я работать! убейте меня! А то я
на себя руки наложу!» И кончал тем, что просил
милостыньки — грошика на хлебушко... А лицо — как
у Ринальдо Ринальдини! Фабричный народ —так тот
совсем не дался Нежданову; все эти ребята были либо
ужасно бойкие, либо ужасно мрачные... и у Нежданова
с ними тоже не вышло ничего. Он по этому поводу на-
писал другу своему Силину большое письмо, в котором
горько жаловался на свою неумелость и приписывал
ее своему скверному воспитанию и пакостной эстетиче-
ской натуре! Он вдруг вообразил, что его призвание —
в деле пропаганды—действовать не живым, устным
словом, а письменным; но задуманные им брошюры
не клеились. Все, что он пытался выводить на бумаге,
производило на него самого впечатление чего-то фаль-
шивого, натянутого,- неверного в тоне, в языке — и он
раза два — о ужас! — невольно сворачивал на стихи или
на скептические, личные излияния. Он даже решился
(важный признак доверия и сближения!) говорить сб
этой своей неудаче с Марианной... и опять-таки,
к удивлению своему, — нашел в ней сочувствие — разу-
меется, не к своей беллетристике, а к той нравственной
болезни, которой он страдал и которая не была ей
чужда. Марианна не хуже его восставала на эстетику;
а собственно потому и не полюбила Маркелова и не
пошла за него, что в нем не существовало и следа той
самой эстетики! Марианна, конечно, в этом даже себе
самой не смела сознаться; но ведь только то и сильно
в нас, что остается для нас самих полуподозренной
тайной.

Так шли дни — туго, неровно, но не скучно.

Нечто странное происходило с Неждановым. Он
был недоволен собою, своей деятельностью, то есть
своим бездействием; речи его почти постоянно отзы-
вались желчью и едкостью самобичевания; а на душе
у него, где-то там, очень далеко внутри — было не-
дурно; он испытывал даже некоторое успокоение. Было
ли то следствием деревенского затишья, воздуха, лета,
вкусной пищи, удобного житья, происходило ли оно
оттого, что ему в первый раз отроду случилось изведать
сладость соприкосновения с женскою душою? — ска-
зать трудно; но ему в сущности было даже легко, хотя
он и жаловался — искренно жаловался — другу своему,
Силину.

Впрочем, это настроение Нежданова было внезапно
и насильственно прервано — в один день.

Утром того дня он получил записку от Василия Ни-
колаевича, в которой предписывалось ему вместе
с Маркеловым — в ожидании дальнейших инструк-
ций — немедленно познакомиться и сговориться с уже
поименованным Соломиным и некоторым купцом
Голушкиным, старообрядцем, проживавшим в С*.
Записка эта перетревожила Нежданова; упрек его без-
действию послышался ему в ней. Горечь, которая все
это время кипела у него на одних словах, теперь снова
поднялась со дна его души.

К обеду приехал Калломейцев, расстроенный и
раздраженный.

— Представьте, — закричал он почти слезливым
голосом, — какой ужас я сейчас вычитал в газете: —
моего друга, моего милого Михаила, сербского князя,
какие-то злодеи убили в Белграде! До чего, наконец,
дойдут эти якобинцы и революционеры, если им не по-
ложат твердый предел!

Сипягин «позволил себе заметить», что это гнусное
убийство, вероятно, совершено не якобинцами, «коих
в Сербии не предполагается», а людьми партии Кара-
георгиевичей, врагами Обренсвичей... Но Калломейцев
ничего слышать не хотел и тем же слезливым голосом
начал снова рассказывать, как покойный князь его
любил и какое ему подарил ружье!.. Понемногу расхо-
дившись и придя в азарт, Калломейцев от заграничных
якобинцев обратился к доморощенным нигилистам и
социалистам — и разразился наконец целой филиппи-
кой. Обхватив, по-модному, большой белый хлеб
обеими руками и переламывая его пополам над та-
релкой супа, как это делают завзятые парижане
в «Cafe Riche»,— он изъявлял желание раздробить,
превратить в прах всех тех, которые сопротивляются —
чему бы и кому бы то ни было!!. Он именно так выра-
зился. «Пора! пора!—твердил он, занося себе ложку
в рот, — пора! пора!» — повторял он, подставляя
рюмку слуге, разливавшему херес. С благоговеньем
упомянул он о великих московских публицистах — и
Ladislas, notre bon et cher Ladislas S не сходил у него
с языка. 'И при этом он то и дело устремлял взор на
Нежданова, словно тыкал его им. «Вот, мол, тебе!
Получай загвоздку! Это я на твой счет! А вот еще!»
Тот не вытерпел, наконец, и начал возражать — не-
много, правда, трепетным (конечно, не от робости) и
хриповатым голосом; начал защищать надежды, прин-
ципы, идеалы молодежи. Калломейцев немедленно за-
пищал— негодование в нем всегда выражалось фаль-
цетом — и стал грубить. Сипягин величественно при-
нял сторону Нежданова; Валентина Михайловна тоже
соглашалась с мужем; Анна Захаровна старалась от-
влечь внимание Коли и бросала, куда ни попало, яро-
стные взгляды из-под нависшего чепца; Марианна не
шевелилась, словно окаменела.

Но вдруг, услышав в двадцатый раз произнесенное
имя Ladislas’a, Нежданов вспыхнул весь и, ударив
ладонью по столу, воскликнул:

— Вот нашли авторитет! Как будто мы не знаем,
что такое этот Ladislas! Он — прирожденный клеврет
<и больше ничего!

— А... а... а... а во... вот как... вот ку... куда! — про-
стонал Калломейцев, заикаясь от бешенства... — Вы
вот как позволяете себе отзываться о человеке, кото-
рого уважают такие особы, как граф Блазенкрампф и
князь Ко-врижкин!

Нежданов пожал плечами.

— Хороша рекомендация: князь Ко-врижкин. этот
лакей-энтузиаст...

— Ladislas — мой друг!—закричал Калломейцев,—
Он мой товарищ — и я...

— Тем хуже для вас, — перебил Нежданов, — зна-
чит, вы разделяете его образ мыслей и мои слова от-
носятся так же к вам.

Калломейцев помертвел от злости.

— Ка... как? Что? Как вы смеете? На... надобно
вас... сейчас...

1 Владислав, наш добрый и дорогой Владислав (франц.).
— Что вам угодно сделать со мною сейчас? — вто-
рично, с иронической вежливостью -перебил Нежданов.

Бог ведает, чем бы разрешилась эта схватка между
двумя .врагами, если бы Сипягин не прекратил ее в са-
мом начале. Возвысив голос и приняв осанку, в кото-
рой неизвестно что преобладало: важность ли государ-
ственного человека, или же достоинство хозяина
дома — он с спокойной твердостью объявил, что не
желает слышать более у себя за столом подобные не-
умеренные выражения; что он давно поставил себе
правилом (он поправился: священным правилом) ува-
жать всякого рода убеждения, но только с тем (тут
он поднял указательный палец, украшенный гербовым
кольцом), чтобы они удерживались в известных гра-
ницах благопристойности и благоприличия; что если
он, с одной стороны, не может не осудить в господине
Нежданове некоторую невоздержность языка, извиняе-
мую, впрочем, молодостью его лет, то, с другой сто-
роны, не может также одобрить в господине Калло-
мейцеве ожесточение его нападок на людей противного
лагеря — ожесточение, объясняемое, впрочем, его рве-
нием к общему благу.

— Под моим кровом, — так кончил он,—под кро-
вом Сипягиных, нет ни якобинцев, ни клевретов, а есть
только добросовестные люди, которые, однажды поняв
друг друга, непременно кончат тем, что подадут друг
ДРУГУ руки!

Нежданов и Калломейцев умолкли оба—однако
руки друг другу не подали; видно, час взаимного по-
нимания не наступил для них. Напротив: они никогда
еще не чувствовали такой сильной взаимной ненави-
сти. Об’ед кончился в неприятном и неловком молча-
нии; Сипягин попытался рассказать какой-то диплома-
тический анекдот, но так и бросил его на полпути.
Марианна упорно глядела в свою тарелку. Ей не
хотелось выказать сочувствия, возбужденного в ней
речами Нежданова, не из трусости — о, нет! но надо
было прежде всего не выдать себя Сипягиной., Она
чувствовала на себе ее проницательный, пристальный
взор. И действиггельно, Сипягина не спускала с нее
глаз—с нее и с Нежданова. Его неожиданная
вспышка сперва поразила умную барыню, а потом ее
как будто что озарило —да так, что она невольно шеп-
нула:— А!.. Она вдруг догадалась, что Нежданов от-
вернулся от нее, тот самый Нежданов, который еще
недавно шел к ней в руки. «Тут что-то произошло...
Уж не Марианна ли? Да; наверное, Марианна... Он ей
нравится... да и он...»

«Надо принять меры», — так заключила она свои
рассуждения, а между тем Калломейцев задыхался
от негодования. Даже играя в преферанс, часа два
спустя, он произносил слова: «Пас!» или «Покупаю!»
с наболевшим сердцем — ив голосе его слышалось глу-
хое тремоло обиды, хотя он и показывал вид, что «пре-
зирает»! Один Сипягин был собственно даже очень до-
волен всей этой сценой. Ему пришлось выказать силу
своего красноречия, усмирить начинавшуюся бурю...
Он знал латинский язык, и виргилиевское: Quos ego!
(Я вас!) не было ему чуждым. Сознательно он не
сравнивал себя с Нептуном, но как-то сочувственно
вспомнил о нем.

XV

Как только оказалось возможным, Нежданов от-
правился к себе в комнату и заперся. Ему не хотелось
ни с кем видеться — ни с кем, кроме Марианны. Ее
комната находилась на самом конце длинного кори-
дора, пересекавшего весь верхний этаж. Нежданов
только раз, и то на несколько минут, заходил туда; но
ему казалось, что она не рассердится, если он к ней
постучится, что она даже желает переговорить с ним.
Было уже довольно поздно, часов около десяти; хо-
зяева, после сцены за обедом, не считали нужным его
тревожить и продолжали играть в карты с Калломей-
цевым. Валентина Михайловна раза два наведалась
о Марианне, так как она тоже исчезла скоро после сто-
ла.— Где же Марианна Викентьевна?—спросила она
сперва по-русски, потом по-французски, не обращаясь
ни к кому в особенности, а более к стенам, как это
обыкновенно делают очень удивленные люди; впрочем,
она вскоре сама занялась игрой.
Нежданов прошелся несколько раз по своей ком-
бате, потом отправился по коридору до Марианниной
двери — и тихонько постучался. Ответа не было. Он
постучался еще раз — попытался отворить дверь... Она
оказалась запертою. Но не успел он вернуться к себе,
сесть на стул, как его собственная дверь слабо скрип-
нула и послышался голос Марианны:

— Алексей Дмитрич, это вы приходили ко мне?

Он тотчас вскочил и бросился в коридор; Марианна
стояла перед дверью, со свечой в руке, бледная и не-
подвижная.

— Да... я... — шепнул он.

— Пойдемте, — отвечала она и пошла по кори-
дору; нс, не дойдя до конца, остановилась и толкнула
рукою низкую дверь. Нежданов увидал небольшую,
почти пустую комнату. — Войдемте лучше сюда, Але-
ксей Дмитрич, здесь нам никто не помешает. — Нежда-
нов повиновался. Марианна поставила свечку на под-
оконник и обернулась к Нежданову.

— Я понимаю, почему вам именно меня хотелось
видеть, — начала она, — вам очень тяжело жить в этом
доме, и мне тоже.

— Да; я хотел вас видеть, Марианна Викентьев-
на, — отвечал Нежданов, — но мне не тяжело здесь,
с тех пор как я сблизился с вами.

Марианна улыбнулась задумчиво.

— Спасибо, Алексей Дмитрич, — но скажите, не-
ужели вы намерены остаться здесь после всех этих
безобразий?

— Я думаю, меня здесь не оставят — мне отка-
жут! — отвечал Нежданов.

— А сами вы не откажетесь?

— Сам... Нет.

— Почему?

— Вы хотите знать правду? Потому что вы здесь.

Марианна наклонила голову и отошла немного
вглубь комнаты.

— Ик тому же, — продолжал Нежданов, — я обя-
зан остаться здесь. Вы ничего не знаете, но я хочу, я
чувствую, что должен вам все сказать. — Он подсту-
пил к Марианне и схватил ее за руку. Она ее не
приняла — и только посмотрела ему в лицо.—Послу-
шайте! — воскликнул он с внезапным, сильным поры-
вом. — Послушайте меня! — И тотчас же, не садясь ни
на одно из двух-трех стульев, находившихся в ком-
нате, продолжая стоять перед Марианной и держать ее
руку, Нежданов с увлечением, с жаром, с неожидан-
ным для него самого красноречием . сообщил Ма-
рианне свои планы, намерения, причину, заставившую
его принять предложение Сипягина, — все свои связи,
знакомства, свое прошедшее, все, что он скрывал, что
никому не высказывал! Он упомянул о полученных
письмах, о Василии Николаевиче, обо всем — даже
о Силине! Он говорил торопливо, без запинки, без ма-
лейшего колебанья, словно он упрекал себя в том, что
до сих пор не посвятил Марианны во все свои тайны,
словно извинялся перед нею. Она его слушала внима-
тельно, жадно; на первых порах она изумилась... Но
это чувство тотчас исчезло. Благодарность, гордость,
преданность, решимость — вот чем переполнялась ее
душа. Ее лицо, ее глаза засияли; она положила другую
свою руку на руку Нежданова — ее губы раскры-
лись восторженно... Она вдруг страшно похорошела!

Он остановился наконец, глянул на нее и как будто
впервые увидал это лицо, которое в то же время так
было и дорого ему и так знакомо.

Он вздохнул сильно, глубоко...

— Ах, как я хорошо сделал, что вам все сказал! —
едва могли шепнуть его губы.

— Да, хорошо... хорошо! — повторила она тоже
шепотом. Она невольно подражала ему — да и голос
ее угас. — И значит, вызнаете,—продолжала она,—
что я в вашем распоряжении, что я хочу быть тоже по-
лезной вашему делу, что я готова сделать все, что
будет нужно, пойти, куда прикажут, что я всегда,
всею душою, желала того же, что и вы...

Она тоже умолкла. Еще одно слово—и у ней
брызнули бы слезы умиления. Все ее крепкое существо
стало внезапно мягко как воск. Жажда деятельности,
жертвы, жертвы немедленной — вот чем она томилась.

Чьи-то шаги послышались за дверью—осторож-
ные, быстрые, легкие шаги.
Марианна вдруг выпрямилась, освободила свои
руки—и вся тотчас переменилась и повеселела. Что-
то презрительное, что-то удалое мелькнуло по ее лицу.

— Я знаю, кто нас подслушивает в эту минуту, —
проговорила она так громко, что в коридоре явствен-
ным отзвучием раздавалось каждое ее слово, — гос-
пожа Сипягина подслушивает нас... но мне это совер-
шенно все равно.

Шорох шагов прекратился.

— Так как же?—обратилась Марианна к Нежда-
нову,— что же мне делать? как помочь вам? Гово-
рите... говорите скорей! Что делать?

— Что?—промолвил	Нежданов. — Я еще не

знаю... Я получил от Маркелова записку...

— Когда? Когда?

— Сегодня вечером. Надо мне ехать завтра с ним
к Соломину на завод.

— Да... да... Вот еще славный человек — Марке-
лов! Вот настоящий друг!

— Такой же, как я?

Марианна глянула прямо в лицо Нежданову.

— Нет—не такой же.

— Как?..

Она вдруг отвернулась.

— Ах! да разве вы не знаете, чем вы для меня
стали и что я чувствую в эту минуту...

Сердце Нежданова сильно забилось, и взор опу-
стился невольно. Эта девушка, которая полюбила
его — его, бездомного горемыку, — которая ему дове-
ряется, которая готова идти за ним, вместе с ним, к
одной и той же. цели, — эта чудесная девушка — Ма-
рианна — в это мгновенье стала для Нежданова во-
площением всего хорошего, правдивого на земле, во-
площением неиспытанной им семейной, сестриной, жен-
ской любви, — воплощением родины, счастья, борьбы,
свободы!

Он поднял голову — и увидал ее глаза, снова на
него обращенные...

О, как проникал их светлый, славный взгляд в са-
мую глубь его души!
— Итак, — начал он неверным голосом, — я еду
завтра... И когда я вернусь оттуда, я скажу... вам...
(ему вдруг стало неловко говорить Марианне: «вы»),
скажу вам, что узнаю, что будет решено. Отныне все,
что я буду делать, все, что я буду думать, — все, все
сперва узнаешь... ты.

— О мой друг! — воскликнула Марианна и опять
схватила его руку. — Я то же самое обещаю тебе!

Это «тебе» вышло у ней так легко и просто, как
будто иначе и нельзя было—как будто это было то-
варищеское: «ты».

— А письмо можно видеть?

— Вот оно, вот.

Марианна пробежала письмо и чуть не с благого-
вением подняла на него взор.

— На тебя возлагают такие важные поручения?

Он улыбнулся ей в ответ и спрятал письмо в
карман.

— Странно, — промолвил он, — ведь мы объясни-
лись друг другу в любви — мы любим друг друга, —
а ни слова об этом между нами не было.

— К чему? — шепнула Марианна и вдруг броси-
лась к нему на шею, притиснула свою голову к его
плечу... Но они даже не поцеловались — это было бы
пошло и почему-то жутко,—так по крайней мере чув-
ствовали они оба, — и тотчас же разошлись, крепко-
крепко стиснув друг другу руку.

Марианна вернулась за свечой, которую оставила
на подоконнице пустой комнаты, — и только тут на-
шло на нее нечто вроде недоумения. Она погасила ее
и в глубокой темноте, быстро скользнув по коридору,
вернулась в свою комнату, разделась и легла в той же
для нее почему-то отрадной темноте.

XVI

На другое утро, когда Нежданов проснулся, он не
только не почувствовал никакого смущения при вос-
поминании о том, что произошло накануне, но, на-
против: он исполнился какой-то хорошей и трезвой


радостью, точно он совершил дело, которое, по-настоя-
щему, давно следовало совершить. Отпросившись на
два дня у Сипягина, который согласился на его
отлучку немедленно, но строго, Нежданов уехал к Мар-
келову. Перед отъездом он успел свидеться с Мариан-
ной. Она тоже нисколько не стыдилась и не смуща-
лась, глядела спокойно и решительно, и спокойно
говорила ему: «ты». Волновалась она только о том,
что он узнает у Маркелова, и просила сообщить ей
все.

— Это само собою разумеется, — отвечал Не-
жданов.

«И в самом деле, — думалось ему, — чего нам тре-
вожиться? В нашем сближении личное чувство играло
роль... второстепенную — а соединились мы безвоз-
вратно. Во имя дела? Да, во имя дела!»

Так думалось Нежданову, и он сам не подозревал,
сколько было правды — и неправды — в его думах.

Он застал Маркелова в том же усталом и суровом
настроении духа. Пообедавши кое-как и кое-чем, они
отправились в известном уже нам тарантасе (вторую
пристяжную, очень молодую и не бывавшую еще
в упряжке лошадь, взяли напрокат у мужика — марке-
ловская еще хромала) на большую бумагопрядильную
фабрику купца Фалеева, где жил Соломин. Любопыт-
ство Нежданова было возбуждено: ему очень хотелось
поближе познакомиться с человеком, о котором в по-
следнее время он слышал так много. Соломин был
предупрежден; как только оба путешественника оста-
новились у ворот фабрики и назвались, их немедленно
провели в невзрачный флигелек, занимаемый «механи-
ком-управляющим». Сам он находился в главном фаб-
ричном корпусе; пока один из рабочих бегал за ним,
'Нежданов и Маркелов успели подойти к окну и осмо-
треться. Фабрика, очевидно, была в полном расцвета-
нии и завалена работой; отовсюду несся бойкий гам
и гул непрестанной деятельности: машины пыхтели и
стучали, скрипели станки, колеса жужжали, хлюпали
ремни, катились и исчезали тачки, бочки, нагружен-
ные тележки; раздавались повелительные крики,
звонки, свистки; торопливо пробегали мастеровые
в подпоясанных рубахах, с волосами, прихваченными)
ремешком, рабочие девки в ситцах; двигались запря-
женные лошади... Людская тысячеголовая сила гудела
вокруг, натянутая, как струна. Все шло правильно,
разумно, полным махом; но не только щегольства или
аккуратности, даже опрятности не было заметно ни-
где и ни в чем; напротив — всюду поражала небреж-
ность, грязь, копоть; там стекло в окне разбито, там
облупилась штукатурка, доски вывалились, зевает на-
стежь растворенная дверь; большая лужа, черная,
с радужным отливом гнили, стоит посреди главного
двора; дальше торчат груды разбросанных кирпичей;
валяются остатки рогож, цыновок, ящиков, обрывки
веревок; шершавые собаки ходят с подтянутыми жи-
вотами и даже не лают; в уголку, под забором, сидит
мальчик лет четырех, с огромным животом и взъеро-
шенной головой, весь выпачканный в саже, — сидит и
безнадежно плачет, словно оставленный целым миром;
рядом с ним, замаранная той же сажей, свинья, окру-
женная пестрыми поросятами, пожирает капустные
кочерыжки; дырявое белье болтается на протянутой
веревке — а какой смрад, какая духота всюду! Русская
фабрика — как есть; не немецкая и не французская
мануфактура.

Нежданов глянул на Маркелова.

— Мне столько натолковали об отменных способ-
ностях Соломина, — начал он, — что, признаюсь, меня
весь этот беспорядок удивляет; я этого не ожидал.

— Беспорядка тут нет, — отвечал угрюмо Марке-
лов, — а неряшливость русская. Все-таки —миллион-
ное дело! А ему приспособляться приходится: и
к старым обычаям, и к делам, и к самому хозяину. Вы
имеете ли понятие о Фалееве?

— Никакого.

— Первый по Москве алтынник. Буржуй — одно
слово!

В эту минуту Соломин вошел в комнату. Нежда-
нову пришлось разочароваться в нем так же, как и
в фабрике. На первый взгляд Соломин производил впе-
чатление чухонца или, скорее, шведа. Он был высокого
роста, белобрыс, сухопар, плечист; лицо имел длинное,
желтее, нос короткий и широкий, глаза очень неболь-
шие, зеленоватые, взгляд спокойный, губы крупные и
выдвинутые вперед; зубы белые, тоже крупные, и раз-
двоенный подбородок, чуть-чуть обросший .пухом. Одет
он был ремесленником, кочегаром: на туловище ста-
рый пиджак с отвислыми карманами, на голове клеен-
чатый помятый картуз, на шее шерстяной шарф, на
ногах дегтярные сапоги. Его сопровождал человек лет
сорока, в простой чуйке, с чрезвычайно подвижным,
цыганским лицом и черными как смоль, пронзитель-
ными глазами, которыми он, как только вошел, так
разом и окинул Нежданова... Маркелова он уже знал.
Звали его Павлом; он слыл фактотумом Соломина.

Соломин подошел не спеша к обоим посетителям,
даванул молча руку каждого из них своей мозолистой,
костлявой рукой, вынул из стола запечатанный пакет и
передал его, тоже молча, Павлу, который тотчас и вы-
шел вон из комнаты. Потом он потянулся, крякнул;
сбросив картуз с затылка долой одним взмахом руки,
присел на деревянный крашеный стульчик и, указав
Маркелову и Нежданову на такой же диван, про-
молвил:

— Прошу!

Маркелов сперва познакомил Соломина с Неждано-
вым; тот ему снова даванул руку. Потом Маркелов
начал говорить о «деле», упомянул о письме Василия
Николаевича. Нежданов подал это письмо Соломину.
Пека он читал внимательно и не торопясь, переводя
глаза со строки на строку, Нежданов глядел на него.
Соломин сидел близ окна; уже низкое солнце ярко
освещало его загорелое, слегка вспотевшее лицо, его
белокурые запыленные волосы, зажигая в них множе-
ство золотистых точек. Его ноздри подрыгивали и
раздувались во время чтения, и губы шевелились, как
бы произнося каждое слово; он держал письмо крепко
и высоко обеими руками.- Все это, бог ведает почему,
нравилось Нежданову. Соломин возвратил письмо Не-
жданову, улыбнулся ему и опять принялся слушать
Маркелова. Тот говорил, говорил — и умолк, наконец.

— Знаете ли что, — начал Соломин, и голос его,
немного сиплый, но молодой и сильный, тоже понра-
вился Нежданову, — у меня здесь не совсем удобно;
поедемте-ка к вам, до вас всего семь верст. Ведь вы
в тарантасе приехали?

— Да. .

— Ну... место мне будет. Через час у меня работы
кончаются, и я свободен. Мы и потолкуем. Вы тоже
свободны? — обратился он к Нежданову.

— До послезавтра.

— И прекрасно. Мы вот заночуем у них. Можно
будет, Сергей Михайлыч?

— Что за вопрос! Конечно, можно.

— Ну — я сейчас. Дайте только пообчиститься не-
много.

— А как у вас на фабрике? — значительно спросил
Маркелов.

Соломин глянул в сторону.

— Мы потолкуем, — промолвил он вторично.—
Погодите-ка... я сейчас... Я кое-что забыл.

Он вышел. Если бы не хорошее впечатление, кото-
рое он произвел на Нежданова, тот бы, пожалуй, по-
думал и даже, быть может, спросил бы у Маркелова:
«Уж не отлынивает ли он?» Но ему ничего подобного
в голову не пришло.

Час спустя, в то время, когда из всех этажей гро-
мадного здания по всем лестницам спускалась и во все
двери выливалась шумная фабричная толпа, тарантас,
в котором сидели Маркелов, Нежданов и Соломин, вы-
езжал из ворот на дорогу.

— Василий Федотыч! Действовать? — закричал Со-
ломину напоследях Павел, проводивший его до ворот.

— Попридержи... — отвечал Соломин. — Это на-
счет одной ночной операции, — пояснил он своим то-
варищам.

Приехали они в Борзёнково, поужинали — больше
приличия ради, — а там запылали сигары и начались
разговоры, те ночные, неутомимые русские разговоры,
которые в таких размерах и в таком виде едва ли
свойственны другому какому народу. Впрочем, и тут
Соломин не оправдал ожиданий Нежданова. Он гово-
рил замечательно мало... так мало, что почти, можно
сказать, постоянно молчал; но слушал пристально, и
если произносил какое-либо суждение или замечание,
то оно было и дельно, и веско, и очень коротко. Ока-
залось, что Соломин не верил в близость революции
в России; но, не желая навязывать свое мнение другим,
не мешал им попытаться и посматривал на них — не
издали, а сбоку. Он хорошо знал петербургских рево-
люционеров — и до некоторой степени сочувствовал им,
ибо был сам из народа; но он понимал невольное от-
сутствие этого самого народа, без которого «ничего ты
не поделаешь» и которого долго готовить надо — да
и не так и не тому, как те. Вот он и держался в сто-
роне — не как хитрец и виляка, а как малый со смыс-
лом, который не хочет даром губить ни себя, ни дру-
гих. А послушать... отчего не послушать — и даже
поучиться, если так придется. Соломин был единствен-
ный сын дьячка; у него было пять сестер—все заму-
жем за попами и дьяконами; но он, с согласия отца,
степенного и трезвого человека, бросил семинарию,
стал заниматься математикой и особенно пристра-
стился к механике; попал на завод к англичанину,
который полюбил его как сына и дал ему средства
съездить в Манчестер, где он пробыл два года и вы-
учился английскому языку. На фабрику московского
купца он попал недавно, и хотя с подчиненных взыс-
кивал, — потому что в Англии на эти порядки насмо-
трелся, — но пользовался их расположением: свой, дес-
кать, человек! Отец был им очень доволен, называл
его «обстоятельным» и только жалел о том, что сын
жениться не желает.

В течение ночного разговора у Маркелова Соло-
мин, как мы уже сказали, почти все молчал; но когда
Маркелов принялся толковать о надеждах, возлагае-
мых им на фабричных, Соломин, по своему обыкнове-
нию, лаконически заметил, что у нас на Руси фабрич-
ные не то, что за границей, — самый тихоня народ.

— А мужики? —спросил Маркелов.

— Мужики? Кулаков меж ними уж теперь завелось
довольно и с каждым годом больше будет — а кулаки
только свою выгоду знают; остальные — овцы, темнота.

— Так где же искать?

Соломин улыбнулся.
— Ищите и обрящете.

Он почти постоянно улыбался, и улыбка его была
тоже какая-то бесхитростная — но не безотчетная, как
и весь он. С Неждановым он обходился особенным об-
разом: молодой студент возбуждал в нем участие,
почти нежность.

В течение того же ночного разговора Нежданов
вдруг разгорячился и пришел в азарт; Соломин ти-
хонько встал и, перейдя своей развалистой походкой
через всю комнату, запер открывшееся за головой Не-
жданова окошко...

— Как бы вы не простудились,—добродушно про-
молвил он в ответ на изумленный взгляд оратора.

Нежданов стал расспрашивать его о том, какие
социальные идеи он пытается провести во вверенной
ему фабрике и намерен ли он устроить дело так, чтобы
работники участвовали в барыше?

— Душа моя!—отвечал Соломин, — мы школу за-
вели и больницу маленькую — да и то патрон упи-
рался, как медведь!

Раз только Соломин рассердился не на шутку и так
ударил своим могучим кулаком по столу, что все на
нем подпрыгнуло, не исключая пудовой гирьки, при-
ютившейся возле чернильницы. Ему рассказали о ка-
кой-то несправедливости на суде, о притеснении рабо-
чей артели...

Когда же Нежданов и Маркелов принимались гово-
рить, как «приступить», как привести план в действие,
Соломин продолжал слушать с любопытством, даже
с уважением — но сам уже не произносил ни слова. До
четырех часов длилась эта их беседа. И о чем, о чем
они не перетолковали! Маркелов между прочим таин-
ственно намекнул на неутомимого путешественника
Кислякова, на его письма, которые становятся все ин-
тереснее да интереснее; он обещал показать Нежда-
нову некоторые из них и даже дать ему на дом, так
как они очень пространны и писаны не совсем разбор-
чивым почерком; да и сверх того, в них много учености
п даже стихи попадаются — но не какие-нибудь лег-
комысленные, а с социалистическим направлением!
От Кислякова Маркелов перешел к солдатам, к адъю-
тактам, к немцам — договорился наконец до своих
артиллерийских статей; Нежданов упомянул об анта-
гонизме Гейне и Берне, о Прудоне, о реализме в искус-
стве, а Соломин слушал, слушал, вникал, покуривал —
и, не переставая улыбаться, не сказав ни одного остро-
умного слова, казалось, лучше всех понимал, в чем
состояла собственно вся суть.

Пробило четыре часа... Нежданов и Маркелов едва
держались на ногах от усталости, а Соломин хоть бы
в одном глазе! Приятели разошлись; но прежде было
сообща положено: на следующий день отправиться
в город к староверу купцу Голушкину, для пропа-
ганды: сам Голушкин был очень ретив — да и обещал
прозелитов! Соломин высказал было сомнение: стоит
ли посещать Голушкина? Однако потом согласился,
что стоит.

XVII

Гости Маркелова еще спали, когда к нему явился
посланец с письмом от его сестры, г-жи Сипягиной.
В этом письме Валентина Михайловна говорила ему
о каких-то хозяйственных пустячках, просила его по-
слать ей взятую им книгу — да кстати в постскриптуме
сообщала ему «забавную» новость: его бывшая пас-
сия, Марианна, влюбилась в учителя Нежданова —
а учитель в нее; и это она, Валентина Михайловна, не
сплетни передает, а видела все собственными глазами
п слышала собственными ушами. Лицо Маркелова
стало темнее ночи... но он ни слова не промолвил: ве-
лел отдать посланцу книгу — и, увидевши сошедшего
сверху Нежданова, обычным образом с ним поздоро-
вался, даже передал ему обещанную пачку кисляков-
ских посланий, но не остался с ним, а ушел «по хо-
зяйству». Нежданов вернулся к себе в комнату и про-
бежал отданные ему письма: молодой пропагандист
в них толковал постоянно о себе, о своей судорожной
деятельности; по его словам, он в последний месяц
обскакал одиннадцать уездов, был в девяти городах,
двадцати девяти селах, пятидесяти трех деревнях,
одном хуторе и восьми заводах; шестнадцать ночей
провел в сенных сараях, одну в конюшне, одну даже
в коровьем хлеве (тут он заметил в скобках с нота-
бене, что блоха его не берет); лазил по землянкам, по
казармам рабочих, везде поучал, наставлял, книжки
раздавал и на лету собирал сведения; иные записывал
на месте, другие заносил себе в память, по новейшим
приемам мнемоники; написал четырнадцать больших
писем, двадцать восемь малых и восемнадцать запи-
сок (из коих четыре карандашом, одну кровью, одну
сажей, разведенной на воде); и все это он успевал сде-
лать, потому что научился систематически распределять
г.ремя, принимая в руководство Квинтина Джонсона,
Сверлицкого, Каррелиуса и других публицистов и ста-
тистиков. Потом он говорил опять-таки о себе, о своей
звезде, о том, как и в чем именно он дополнил теорию
страстей Фуриэ; уверял, что он первый отыскал, нако-
нец, «почву», что он «не пройдет над миром безо вся-
кого следа», что он сам удивляется тому, как это он,
двадцатидвухлетний юноша, уже решил все вопросы
жизни и науки — и что он перевернет Россию, даже
«встряхнет» ее! Dixi!! 1—приписывал он в строку. Это
слово: Dixi—попадалось часто у Кислякова и всегда
с двумя восклицательными знаками. В одном из писем
находилось и социалистическое стихотворение, обра-
щенное к одной девушке и начинавшееся словами:

Люби не меня — но идею!

Нежданов внутренне подивился не столько само-
хвальству г-на Кислякова, сколько честному доброду-
шию Маркелова... но тут же подумал: «Побоку эсте-
тику! и господин Кисляков может быть полезен.»
К чаю все три приятеля сошлись в столовой; но вче-
рашнее словопрение между ними не возобновилось.
Никому из них не хотелось говорить — но один Соло-
мин молчал спокойно; и Нежданов и Маркелов каза-
лись внутренно взволнованными.

После чаю они отправились в город; старый слуга
Маркелова, сидя на рундучке, сопровождал своего
бывшего барина обычным унылым взором.

1 Я сказал!! (лат.)
(Купец Голушкин, с которым предстояло познако-
миться Нежданову, был сын разбогатевшего торговца
москательным товаром — из староверов-федосеевцев.
Сам он не увеличил отцовского состояния, ибо был,
как говорится, жуир, эпикуреец на русский лад — и ни-
какой в торговых делах сообразительности не имел.
Это был человек лет сорока, довольно тучный и некра-
сивый, рябой, с небольшими свиными глазками; гово-
рил он очень поспешно и как бы путаясь в словах;
размахивал руками, ногами семенил, похохатывал...
вообще производил впечатление парня дурковатого,
избалованного и крайне самолюбивого. Сам он почи-
тал себя человеком образованным, потому что оде-
вался по-немецки и жил хотя грязненько, да открыто,
знался с людьми богатыми —ив театр ездил и проте-
жировал каскадных актрис, с которыми изъяснялся на
каком-то необычайном, якобы французском языке.
Жажда популярности была его главной страстью:
греми, мол, Голушкин, по всему свету! То Суворов или
Потемкин — а то Капитон Голушкин! Эта же самая
страсть, победившая в нем прирожденную скупость,
бросила его, как он не без самодовольства выражался,
в оппозицию (прежде он говорил.просто: «в позицию»,
но потом его научили) —свела его с нигилистами: он
высказывал самые крайние мнения, трунил над соб-
ственным староверством, ел в пост скоромное, играл
в карты, а шампанское пил, как воду. И все сходило
ему с рук; потому, говорил он, у меня всякое, где
следует, начальство закуплено, всякая прореха зашита,
все рты заткнуты, все уши завешены. Он был вдов,
бездетен; сыновья его сестры с подобострастным тре-
петом вились около него... но он обзывал их непросве-
щенными олухами, варварами и едва пускал их к себе
на глаза. Жил он в большом каменном, довольно не-
ряшливо содержанном доме; в иных комнатах мебель
была заграничная — а в иных ничего не было, кроме
крашеных стульев да клеенчатого дивана. Картины ви-
сели везде — и везде прескверные: рыжие ландшафты,
лиловые морские виды, «Поцелуй» Моллера, толстые
голые женщины с красными коленками или локтями.
Хоть у Голушкина и не было семьи, но много разной
челяди 'И приживальщиков ютилось под его кровлей:
•не из щедрости принимал он их, а опять-таки из попу-
лярничанья — да чтоб было над кем командовать и ло-
маться. «Мои клиенты», — говорил он, когда желал
пыль пустить в глаза; книг он не читал, а ученые вы-
ражения запоминал отлично.

Молодые люди застали Голушкина в его кабинете.
Облеченный «в долгополое пальто, с сигарой во рту, он
•притворялся, что читает газету. При виде их он тотчас
вскочил, заметался, покраснел, закричал, чтобы скорей
подавали закуску, что-то спросил, чему-то засмеялся —
и все это разом. Маркелова и Соломина он знал; Не-
жданен был для него новое лицо. Услышав, что он
студент, Голушкин опять засмеялся, пожал ему вто-
рично руку и промолвил:

— Славно! славно! нашего полку прибыло... Учение
свет, неучение тьма — я сам на медные гроши учен, но
понимаю, потому достиг!

Нежданову показалось, что г-н Голушкин робеет и
конфузится... да оно действительно и было так. «Смо-
три, брат ‘Капитон! не ударь лицом в грязь!» — было
его первой мыслью при виде каждого нового лица. Он,
однако, скоро оправился и тем же торопливо-шепеля-
вым, спутанным языком начал говорить о Василии Ни-
колаевиче, об его характере, о необходимости про...
ла... ганды (он это слово хорошо знал, но выговаривал
медленно); о том, что у него, Голушкина, открылся
новый молодец, пренадежный; что, кажется, время те-
перь уже близко, назрело для... для ланцета (при этом
он глянул на Маркелова, который, однако, даже бро-
вью не повел); потом, обратясь к Нежданову, он при-
нялся расписывать самого себя, не хуже чем сам
великий корреспондент Кисляков. Что он, мол, из само-
дуров вышел давно, что он хорошо знает права проле-
тариев (и это слово он помнил твердо), что, хотя он
собственно торговлю бросил и занимается банковыми
операциями—для наращения капитала, — но это
только для того, чтобы капитал сей в данную ми-
нуту мог послужить в пользу... в пользу общему дви-
жению, в пользу, так сказать, народу; а что он, Го-
лушкин, в сущности презирает капитал! Тут вошел
человек с закуской, и Голушкин значительно крякнул
н попросил, не угодно ли пройтись по рюмочке? — и
сам первый «хлопнул» внушительную чарочку пер-
цовки.

Гости принялись за закуску. Голушкин запихивал
себе в -рот громадные куски паюсной икры и пил
исправно, приговаривая: «Пожалуйте, господа, пожа-
луйте, хороший макончик!» Снова обратившись к Не-
жданову, он спросил его, откуда он прибыл, надолго
ли и где обретается; а узнав, что он живет у Сипягина,
воскликнул:

— Знаю я этого барина! Пустой! — И тут же начал
бранить всех землевладельцев С...ой губернии за то,
что в них не только нет ничего гражданственного, но
даже собственных интересов они не чувствуют... Толь-
ко — чудное дело! сам бранится, а глаза бегают и
видно в них беспокойство. Нежданов не мог себе хо-
рошенько отдать отчета, что это за человек и зачем
он им нужен? Соломин, по обыкновению, помалчивал;
а Маркелов принял такой сумрачный вид, что Нежда-
нов спросил его наконец: что с ним? На что Марке-
лов отвечал, что с ним — ничего, но таким тоном, ка-
ким обыкновенно отвечают люди, когда хотят дать по-
нять, что есть, мол, что-то, да не про тебя. Голушкин
опять принялся сперва бранить кого-то, а потом хва-
лить молодежь: какие, дескать, теперь умницы пошли!
У-умницы! У! Соломин перебил его вопросом: кто, мол,
тот молодец надежный, о котором он говорил — и где он
его отыскал? Голушкин расхохотался, повторил раза
два: а вот, увидите, увидите, — и начал расспраши-
вать его об его фабрике и об ее «плуте» владельце, на
что Соломин отвечал весьма односложно. Тогда Го-
лушкин налил всем шампанского и, наклонясь к уху
Нежданова, шепнул: — За республику!—и выпил бо-
кал залпом. Нежданов пригубил. Соломин заметил,
что он вина утром не пьет; Маркелов злобно и реши-
тельно выпил свой бокал до дна. Казалось, нетерпенье
грызло его: вот, мол, мы все прохлаждаемся, а к на-
стоящему разговору не приступаем... Он ударил по
столу, сурово промолвил: — Господа! — и собрался
было говорить...
Но в это мгновенье вошел в комнату прилизанный
человек с кувшинным рыльцем и чахоточный на вид,
в купеческом нанковом кафтанчике, обе руки на отлет.
Поклонившись всей компании, человек доложил что-то
вполголоса Голушкину.

— Сейчас, сейчас, — отвечал тот торопливо. — Гос-
пода, — прибавил он, — я должен просить извинения...
Мне Вася вот, мои приказчик, одну таку «вещию» ска-
зал (Голушкин выразился так нарочно, шутки ради),
что мне беспременно предстоит на время отлучиться;
но надеюсь, господа, что вы согласитесь у меня сего-
дня откушать — в три часа; и гораздо тогда нам будет
свободнее!

Ни Соломин, ни Нежданов не знали, что ответить;
но Маркелов тотчас промолвил, с той же суровостью
на лице и в голосе:

— Конечно, будем; а то что же это за комедия?

— Благодарим покорно, — подхватил Голушкин и,
нагнувшись к Маркелову, присовокупил: — «Тыщу»
Рублев во всяком случае на дело жертвую... в этом не
сомневайся!

И при этом он раза три двинул правой рукой с от-
топыренными мизинцем и большим пальцем: «верно,
значит!»

Он проводил гостей до двери и, стоя на пороге,
крикнул:

— Буду ждать в три часа!

— Жди!—отвечал один Маркелов.

— Господа! — промолвил Соломин, как только все
трое очутились на улице. — Я возьму извозчика — и
поеду на фабрику. Что мы будем делать до обеда?
Бить баклуши? Да и купец наш... мне кажется, от
него, как от козла, — ни шерсти, ни молока.

— Ну, шерсть-то будет, — заметил угрюмо Марке-
лов. — Он вот деньги обещает. Или вы им брезгаете?
Нам во всё входить нельзя. Мы — не разборчивые
невесты.

— Стану я брезгать! — спокойно проговорил Соло-
мин. — Я только себя спрашиваю, какую пользу мое
присутствие может принести. А впрочем, — прибавил
он, глянув на Нежданова и улыбнувшись, — извольте,
останусь. На людях и смерть красна.

Маркелов поднял голову.

— Пойдем пока в городской сад; погода хорошая.
На людей посмотрим.

— Пойдем.

Они пошли — Маркелов и Соломин впереди, Не-
жданов за ними.

XVIII

Странное было состояние его души. В последние
два дня сколько новых ощущений, новых лиц... Он
в первый раз в жизни сошелся с девушкой, которую —
по всей вероятности — полюбил; он присутствовал при
начинаниях дела, которому — по всей вероятности —
посвятил все свои силы... И что же? Радовался
он? Нет. Колебался он? Трусил? Смущался? О, ко-
нечно нет. Так чувствовал ли он по крайней мере
то напряжение всего существа, то стремление вперед,
в первые ряды бойцов, которое вызывается близостью
борьбы? Тоже нет. Да верит ли он, наконец, в это
дело? Верит ли он в свою любовь? — О, эстетик про-
клятый! Скептик!—беззвучно шептали его губы.—
Отчего эта усталость, это нежелание даже говорить,
как только он не кричит и не беснуется? Какой вну-
тренний голос желает он заглушить в себе этим кри-
ком? Но Марианна, этот славный, верный товарищ,
эта чистая, страстная душа, эта чудесная девушка,
разве она его не любит? Не великое разве это счастье,
что он встретился с нею, что он заслужил ее дружбу,
ее любовь? И эти два существа, которые теперь идут
перед ним, этот Маркелов, этот Соломин, которого он
знает еще мало, но к которому чувствует такое влече-
ние,— разве они не отличные образчики русской сути,
русской жизни — и знакомство, близость с ними не есть
ли также счастье? Так отчего же это неопределенное,
смутное, ноющее чувство? К чему, зачем эта грусть? —
Коли ты рефлектер и меланхолик, — снова шептали
его губы,—какой же ты к черту революционер? Ты
пиши стишки, да кисни, да возись с собственными
мыслишками и ощущеньицами, да копайся в разных
психологических соображеньицах и тонкостях, а глав-
ное — не принимай твоих болезненных, нервических
раздражений и капризов за мужественное негодование,
за честную злобу убежденного человека! О Гамлет,
Гамлет, датский принц, как выйти из твоей тени? Как
перестать подражать тебе во всем, даже в позорном
наслаждении самобичевания?

— Алексис! Друг! российский Гамлет! — раздался
вдруг, «как бы в отзвучие всем этим размышлениям,
знакомый пискливый голос. — Тебя ли я вижу?!

Нежданов поднял глаза — и с изумлением увидел
перед собою Паклина! Паклина в образе пастушка,
облеченного в летнюю одежду бланжевого цвету, без
галстука на шее, в большой соломенной шляпе, обвя-
занной голубой лентой и надвинутой на самый заты-
лок, и в лаковых башмачках!

Он тотчас подковылял к Нежданову и ухватился за
его руки.

— Во-первых, — начал он,—хотя мы в публичном
саду, надо, по старинному обычаю, обняться... и поце-
ловаться... Раз! два! три! Во-вторых, ты знай, что если
бы я тебя не встретил сегодня, ты бы, наверное, зав-
тра улицезрел меня, ибо мне известно твое местопре-
бывание и я даже нарочно прибыл в сей город...
каким манером — об этом после; в-третьих, позна-
комь меня с твоими товарищами. Скажи мне вкратце,
кто они, а им — кто я, и будем наслаждаться
жизнью!

Нежданов исполнил желание своего друга, назвал
его, Маркелова, Соломина и сказал о каждом из них,
кто он такой, где живет, что делает и т. п.

— Прекрасно! — воскликнул Паклин, — а теперь
позвольте мне отвести вас всех вдаль от толпы, кото-
рой, впрочем, нет, — на уединенную скамейку, сидя на
которой я, в часы мечтаний, наслаждаюсь природой.
Удивительный там вид: губернаторский дом, две поло-
сатых будки, три жандарма и ни одной собаки! Не
удивляйтесь, однако, слишком моим речам, которыми
я столь тщетно стараюсь рассмешить вас! Я, по мне-
нию моих друзей, представляю русское остроумие,.,
оттого-то, вероятно, я и хромаю.

Паклин повел приятелей к «уединенной скамейке»
и усадил их на ней, предварительно- согнав с нее двух
салопниц. Молодые люди «обменялись мыслями»... за-
нятие большей частью довольно скучное — особенно
на первых порах—и необыкновенно бесплодное.

— Стой! — воскликнул вдруг Паклин, обернувшись
к Нежданову, — надо тебе объяснить, почему я здесь.
Ты знаешь, я свою сестру каждое лето увожу куда-
нибудь; когда я узнал, что ты отправляешься в сосед-
ство здешнего города, я и вспомнил, что в самом этом
городе живут два удивительнейших субъекта: муж и
жена, которые нам доводятся сродни... по матери. Мой
отец был мещанин (Нежданов это знал, но Паклин
сказал это для тех двух), а она — дворянка. И дав-
ным-давно они нас к себе зазывают! — Стой!—думаю
я... Это мне на руку. Люди они добрейшие, сестре
у них будет — лафа; чего же больше? Вот мы и прика-
тили. И уж точно! Так нам здесь хорошо... сказать
нельзя! Но что за субъекты! Что за субъекты! Вам не-
пременно надо с ними познакомиться! — Что вы здесь
делаете? Где вы обедаете? И зачем вы собственно
сюда приехали?

— Мы о-бедаем сегодня у одного Голушкина...
Здесь есть такой купец, — отвечал Нежданов.

— В котором часу?

— В три часа.

— И вы видитесь с ним насчет... насчет... — Паклин
обвел взором Соломина, который улыбался, и Марке-
лова, который все темнел да темнел...

— Да ты им, Алеша-, скажи... сделай какой-нибудь
фармазонский знак, право... скажи, что со мной ведь
чиниться нечего... Ведь я ваш... вашего общества...

— Голушкин тоже наш, — заметил Нежданов.

— Ну вот и чудесно! До трех часов еще времени
много. Послушайтесь меня — пойдемте к моим род-
ственникам!

— Да ты с ума сошел! Как же можно так..,
— Об этом ты не беспокойся! уж это я на себя
беру. Представь: оазис! Ни политика, ни литература,
ни что- современное туда и не заглядывает. Домик ка-
кой-то пузатенький, каких теперь и не видать нигде;
запах в нем — антик; люди — антик; воздух — антик...
за что ни возьмись — антик, Екатерина Вторая, пудра,
фижмы, восемнадцатый век! Хозяева... представь: муж
и жена, оба старенькие, престаренькие, однолетки —
и без морщин; кругленькие, пухленькие, опрятненькие,
настоящие попугайчики-периклитки; а добры до глу-
пости, до святости, бесконечно! Мне скажут, «бес-
конечная» доброта часто бывает сопряжена с отсут-
ствием нравственного чувства... Но я в эти тонкости
не вхожу и знаю только, что мои старички — добрячки!
И детей никогда не имели. Блаженные! Их так в го-
роде блаженными и зовут. Одеты оба одинаково, в ка-
кие-то полосатые капоты — и материя такая доброт-
ная: такой тоже теперь нигде не сыщешь. Похожи друг
на друга ужасно, только вот что у одной на голове
чепец, а у другого колпак — и с такими же рюшами,
как на чепце; только без банта. Не будь этого банта —
так и не узнаешь: кто — кто; к тому ж и муж-то без-
бородый. И зовут их: одного — Фомушка, а другую —
Фимушка. Я тебе говорю — деньги следовало бы пла-
тить, чтоб только посмотреть на них. Любят друг
друга до невозможности; а посетит их кто — мило-
сти просим! И такие податливые: сейчас все свои
штучки покажут. Только одно: курить у них нельзя:
не то чтобы они были раскольники — но уж очень им
табак мерзит... Да ведь в их времена кто же и курил?
Зато и канареек они не держат—потому что птица
эта тоже мало была- тогда распространена... И это ве-
ликое счастие — согласитесь! Ну что ж? идете вы?

— Я, право же, не знаю, — начал Нежданов.

— Стой: я еще не все сообщил. Голоса у них оди-
наковые: закрой глаза, так и не знаешь, кто говорит.
Только у Фомушки речь как будто почувствительней.
Вот вы, господа, собираетесь теперь на великое дело,
быть может на страшную борьбу... Что бы вам, прежде
чем броситься в эти бурные волны — окунуться...

— В стоячую воду?—перебил Маркелов. .
— А хоть бы и так? Стоячая она, точно; только не
гнилая. Такие есть степные прудки; они хоть и не про-
точные, а никогда не зацветают, потому что на дне
у них есть ключи. И у моих старичков есть ключи —
там, на дне сердца, чистые, пречистые. Уж одно то: хо-
тите вы узнать, как жили сто, полтораста лет тому
назад? так спешите, идите за мною. А то придет вдруг
день и час — один и тот же час непременно для
обоих, — и свалятся мои периклитки со своих жердо-
чек, и всякий антик тотчас с ними прекратится, и
пузатенький дом пропадет — и вырастет на его месте
то, что, по словам моей бабушки, всегда вырастает на
месте, где была «человечина», а именно: крапива, ре-
пейник, осот, полынь и конский щавель; самой улицы
не будет — и придут люди, и ничего уже больше та-
кого не найдут во веки веков!..

— А что? — воскликнул Нежданов, — и впрямь
пойти?

— Яс великим даже удовольствием готов, — про-
молвил Соломин, — не по моей это части, а все-таки
любопытно; и коли господин Паклин точно может по-
ручиться, что мы своим приходом никого не обеспо-
коим, то... почему же...

— .Да уж не сомневайтесь! — воскликнул в свою
очередь Паклин, — восторг произведете — и больше
ничего. Какие тут церемонии! Говорят вам: они — бла-
женные, мы их петь заставим. А вы, господин Марке-
лов, согласны?

Маркелов сердито повел плечами.

— Не оставаться же мне тут одному! Извольте
вести.—Молодые люди поднялись со скамейки.

— Какой это у тебя барин грозный, — шепнул Пак-
лин Нежданову, указывая на Маркелова, — ни дать
ни взять Иоанн Предтеча, наевшийся акрид... одних
акрид, без меда! А тот, — прибавил он; кивнув го-
ловой на Соломина, — чудесный! Как это он славно
улыбается! Я заметил, так улыбаются только такие
люди, которые выше других, а сами этого не знают.

— Разве бывают такие люди?—спросил Не-
жданов.

— Редко; но бывают,—отвечал Паклин.
XIX

Фомушка и Фимушка — Фома Лаврентьевич л
Ев-фимия Павловна Субочевы — принадлежали оба
к одному и тому же коренному русскому дворянскому
роду и считались чуть ли не самыми старинными
обитателями города С *. Они вступили в брак очень
рано и очень давно тому назад поселились в дедов-
ском деревянном доме на краю города, никогда оттуда
не выезжали и ни в чем никогда не изменили ни
своего образа жизни, ни своих привычек. Время, ка-
залось, остановилось для них; никакое «новшество» не
проникало за границу их «оазиса». Состояние у них
было небольшое; но мужички их попрежнему приво-
зили им по нескольку раз в год домашнюю живность
и провизию; староста в указанный срок являлся с об-
рочными деньгами и парой рябчиков, будто -бы застре-
ленных в господских лесных, в действительности давно
исчезнувших, дачах; его поили чаем на пороге гости-
ной, дарили ему баранью шапку, пару зеленых замше-
вых рукавиц — и отпускали с богом. Дворовые люди
попрежнему наполняли субочевский дом. Старый слуга
Каллиопыч, облеченный в камзол из необычайно тол-
стого сукна с стоячим воротником и маленькими сталь-
ными пуговицами, попрежнему докладывал нараспев,
что «кушанье на столе», и засыпал, стоя за креслом
барыни. Буфет был у него на руках; он заведовал
«разной бакалией, кардамонами и лимонами», а на
вопрос: не слыхал ли он, что для всех крепостных вы-
шла воля, — всякий раз отвечал, что мало ли кто ка-
кие мелет враки; это, мол, у турков бывает воля, а его,
слава богу, она миновала. Девка Пуфка из карлиц
держалась для развлечения, а старая няня Васильевна
во* время обеда входила с большим темным платком
на голове и рассказывала шамкавшим голосом про
всякие новости: про Наполеона, двенадцатый год, про
антихриста и белых арапов; а не то, подперши рукою
подбородок, словно горюя, сообщала, какой она ви-
дела сон и что он означал, и что у ней на картах вы-
шло. Самый дом Субочевых отличался от всех других
домов в городе: он был весь построен из дуба и окна
имел в виде равносторонних четырехугольников; двой-
ные рамы никогда не вынимались! И были в нем все-
возможные сенцы, и горенки, и светлицы, и хороминки,
и рундучки с перильцами, и голубцы на точеных стол-
биках, и всякие задние переходцы и каморки. Спереди
находился палисадник — а сзади сад; а в саду что
клетушек, пунек, амбарчиков, погребков, ледничков...—
как есть гнездо! И не то чтобы во всех этих помеще-
ниях сохранялось много добра—иные уже и завали-
лись; да заведено все это было исстари — ну, и держа-
лось. Лошадей у Субочевых было только две, древние,
седлистые, косматые; по одной от старости даже бе-
лые пятна выступили: звали ее Недвигой. Закладыва-
лись они — много-много раз в месяц—в необычайный,
всему городу известный экипаж, представлявший по-
добие земного глобуса с вырезанной спереди четвер-
тою частью и обитый снутри заграничной желтой ма-
терией, сплошь усеянной крупными пупырушками
в виде бородавок. Последний аршин этой материи был
выткан в Утрехте или Лионе еще во времена импе-
ратрицы Елизаветы! И кучер у Субочевых был чрез-
вычайно древний, пропитанный запахом ворвани и
дегтя- старик; борода начиналась у него близ самых
глаз — а брови падали маленьким каскадом на бороду.
Он до того был медлителен во всех своих движениях,%
что употреблял целых пять минут на понюшку табаку,'
две минуты на то, чтобы заткнуть кнут за пояс, и два
часа с лишком на то, чтобы заложить одну Недвигу.
А звали его Перфишкой. Если Субочевым случалось
выехать и экипажу приходилось хоть чуточку подни-
маться в гору, то они непременно пугались (спускаясь
с горы, они, впрочем, тоже пугались), цеплялись за
каретные ремни и твердили оба вслух: «Коням—ко-
ням... сила Самуила; а мы — а мы легче пуха, легче
духа!!.» Субочевых все в городе С* считали за чуда-
ков, чуть не за сумасшедших; да они сами созна-
вали, что не подходят к настоящим порядкам... но не
больно об этом печалились: в каком быту родились
они, выросли и сочетались браком — в том и остались.
Одна только особенность того быта к ним не пристала:
отроду они никогда никого не наказали, не взыскали
ни с кого. Коли слуга у них оказывался отъявленным
пьяницей или вором, они сперва долго терпели и пе-
реносили — вот как переносят дурную погоду; а нако-
нец, старались отделаться от него, спустить его другим
господам: пускай же, дескать, и те помаются ма-
ленько! Только эта беда случалась с ними редко, — до
того редко, что становилась в их жизни эпохой — и они
говаривали, например: «Этому очень давно; это при-
ключилось тогда, когда у нас проживал Алдошка озор-
ник»; или: «когда у нас украли меховую дедушкину
шапку с лисьим хвостом...» У Субочевых еще водились
такие шапки. Другая, впрочем, отличительная чёрта
старинного быта в них также не замечалась: ни Фи-
мушка, ни Фомушка не были слишком религиозными
людьми. Фо-мушка так даже придерживался вольте-
рианских правил; а Фимушка смертельно боялась ду-
ховных лиц; у них, по ее приметам, глаз был дурной.
«Поп у меня посидит, — говаривала она, — глядь! ан
сливки-то и скислись». В церковь они выезжали ред-
ко — и постились по-католически, то есть употребляли
яйца, масло и молоко. В городе это знали — и, ко-
нечно, это не поправляло их репутации. Но доброта их
все побеждала; и над чудаками Субочевыми хоть и
смеялись, хоть и считали их юродивыми и блажен-
ными, а все-таки в сущности уважали их.

Да; их уважали... но- ездить к ним никто не ездил.
Впрочем, они об этом также не тужили. Вместе они
никогда не скучали — а потому не разлучались никогда
и никакого другого общества не желали. Ни Фомушка,
ни Фимушка ни разу не болели; а если с одним из них
и приключалась какая легкая немощь — то они оба
пили настой липового цвету, натирались теплым мас-
лом пр пояснице или капали горячим салом на по-
дошвы — и вскорости все проходило. День они прово-
дили всегда одинаково. Вставали поздно, кушали
утром шоколад из крошечных чашек в виде ступок;
«чай, — уверяли они, — уж после нас в моду-то во-
шел»; садились друг перед другом — и либо беседовали
(и всегда находили о чем!), либо читали из «Прият-
ного препровождения времени», «Зеркала света» или
«Аонид», либо просматривали старенький альбом,
переплетенный в красный сафьян с золотою каемкой,
принадлежавший некогда, как гласила надпись, одной
M-me Barbe de Kabyline1. Как и когда попал этот
альбом к ним в руки — они сами не знали. В нем на-
ходилось несколько французских и много русских сти-
хотворений и прозаических статей, вроде, например,
следующего «краткого» размышления о «Цецероне»:

«В каковом расположении Цецерон вступил в чин
квестора, объявляет он следующее. Засвидетельство-
вавши богами чистосердие своих чувственностей во
всех чинах, коими дотоле почтен был, мнил себя обя-
занна самыми священными узами к достойному оных
исполнению и в сем намерении не попускался он, Цеце-
рон, не токмо в сладости законопреступные, — но и убе-
гал от таковых увеселений, кои кажутся быть Беско-
нечно необходимы». Внизу стояло: «Записано в Сибири,
в гладе и хладе». Хорошо было также стихотворение,
озаглавленное «Тирсис», где встречались такие строфы:

Покой вселенной управляет,
Роса с приятностью блестит,
Природу нежит, прохлаждает,
Ей нову жизнь собой дарит!

Один Тирсис с душой унылой
Страдает, мучится, грустит...

Когда с ним нет Анеты милой —
Его ничто не веселит! —

и экспромт проезжего капитана в 1790 году, «Майя
в шестый день»:

Никогда я не забуду!

Тебя, любезное село!

И вечно помнить буду!

Приятно время как текло!

Которое имел я честь!

У владелицы твоей!

Пять лучших в жизни дней!

В почтеннейшем кругу провесть!
Среди множества дам и девиц,
И прочих интересных лиц!

На последней странице альбома стояло — вместо
стихов — рецепты от желудка, спазмов — и — увы!

1 Г-же Варваре Кобылиной (франц.).
даже от глистов. Субочевы обедали ровно в двена-
дцать часов и ели всё старинные кушанья: сырники,
пигусы, солянки, рассольники, саламаты, кокурки, ки-
сели, взвары, верченую курятину с шафраном, оладьи
с медом; после об'еда отдыхали — часик, не больше;
просыпались, опять садились друг перед другом и пили
брусничную водицу, а иногда и шипучку, прозванную
«сорокоумом», которая, однако, почти всякий раз вы-
летала вся вон из бутылки и причиняла много смеху
господам — а Каллиопычу много досады: надо было
подтирать «всюду» — и он долго ворчал на ключницу
и на повара, которые будто бы выдумали этот напи-
ток... «И какое в нем удовольствие? Только небелъ
портит!» Потом супруги Субочевы опять что-нибудь
читали, или пересмеивались с карлицей Пуфкой, или
пели вдвоем старинные романсы (голоса у них были
совершенно одинакие, высокие, слабые, несколько дро-
жащие и хриплые — особенно после сна, — но не ли-
шенные приятности), или, наконец, играли в карты, но
тоже всё в старинные игры: в кребс, в ламуш или
даже в бостон сампрандер! Потом появлялся самовар;
по вечерам они пили чай... Эту уступку духу времени
они сделали; однако всякий раз находили, что это ба-
ловство — и что народ от «оной китайской травки» ста-
новится нарочито слабее. Вообще же они удержива-
лись от порицаний нового времени и от восхвалений
старого: иначе они отроду не живали, но что другие
люди могли жить другим манером — и даже лучше, —
это они допускали; лишь бы их не заставляли ме-
няться! Часам к восьми 'Каллиопыч подавал* ужин
с неизбежной окрошкой, а в девять часов полосатые
высокие пуховики уже принимали в свои рыхлые
объятия утучненные тела Фомушки и Фимушки и без-
мятежный сон не медлил спуститься на их вежды.
И все утихало в стареньком доме: лампадка тепли-
лась, пахло выхухолью, мелиссой, сверчок трюкал —
и спала добрая, смешная, невинная чета.

Вот к этим-то юродивым, или, как он выражался,
периклиткам, приютившим его сестру, и привел Пак-
лин своих знакомых.
Сестра его была девушка умная и недурная ли-
цом — глаза у ней были удивительные; но несчастный
ее горб сокрушал ее, отнимал всякую самонадеянность
и веселость, сделал ее недоверчивой и чуть не злою.
И имя ей попалось пре-мудреное: Снандулия! Паклин
хотел было перекрестить ее в Софию; но она упорно
держалась своего странного имени, говоря, что горба-
той так и следует называться Снандулией. Она была
хорошая музыкантша и порядочно играла на форте-
пьяно — «по милости моих длинных пальцев, — заме-
чала она не без горечи: — у горбатых они всегда такие
бывают».

Гости застали Фомушку и Фимушку в самую ту
минуту, когда они просыпались от послеобеденного
сна и пили водицу.

— Вступаем в восемнадцатый век!—воскликнул
Паклин, как только перешагнул порог субочевского
дома.

И действительно: восемнадцатый век встретил го-
стей уже в передней, в виде низеньких синеньких шир-
мочек, оклеенных вырезанными черными силуэтками
напудренных дам и кавалеров. С легкой руки Лафа-
тера силуэтки были в большой моде в России в вось-
мидесятых годах прошлого столетия. Внезапное появ-
ление такого большого числа посетителей — целых
четыре! — произвело волнение в редко посещаемом
доме.. Послышался топот обутых и босых ног, не-
сколько женских лиц мгновенно высунулось и
исчезло —кого-то где-то приперли, кто-то охнул, кто-то
фыркнул, кто-то судорожно прошептал: — Ну вас!

Наконец, появился Каллиопыч в своем шершавом
камзоле и, раствори® дверь в «зало», громогласно
воскликнул:

— Государь, этта будет Сила Самсоныч с другими
господами!

Хозяева гораздо меньше перетревожились, чем их
прислуга. Вторжение четырех взрослых мужчин в их
довольно, впрочем, просторную гостиную несколько,
правда, изумило их; но Паклин немедленно их успо-
коил, представив им поочередно, с разными прибауточ-
ками, Нежданова, Соломина и Маркелова как людей
смирных и не «коронных».

Фомушка и Фимушка особенно не жаловали корон-
ных, то есть чиновных, людей.

Появившаяся на призыв брата Снандулия гораздо
больше волновалась и чинилась, чем старички Субо-
чевы. Они попросили — оба вместе и в одних и тех же
выражениях — гостей сесть и пожелали узнать, чем их
потчевать: чаем, шоколадом или шипучей водицей
с вареньем? Когда же узнали, что гостям ничего не
требуется, так как они незадолго перед тем завтра-
кали у купца Полушкина и скоро будут там обедать,
то перестали угощать их — и, сложив одинаковым обра-
зом ручки на брюшке, приступили к беседе.

Сперва она шла немного вяло, но скоро оживилась.
Паклин чрезвычайно рассмешил старичков известным
гоголевским анекдотом о городничем, проникнувшем
в набитую битком церковь, — ио пироге, который ока-
зался тем же городничим; хохотали они до слез. Смея-
лись они тоже одинаковым образом: очень визгливо,
кончая кашлем и краснотой да испариной по всему
лицу. Паклин вообще заметил, что на людей вроде
Субочевых цитаты из Гоголя действуют весьма сильно
и как-то порывисто; но так как ему не столько хоте-
лось их потешать самих, сколько показать их своим
знакомым, то он переменил батареи и повел дело так,
что старички вскоре совсем раскуражились. Фомушка
достал и показал гостям свою любимую деревянную
резную табакерку, на которой когда-то можно было
счесть тридцать шесть человеческих фигур в разных
положениях: все они давно стерлись, но Фомушка их
видел, видел до сих пор, и перечесть их мог и указы-
вал на них. «Смотрите, — говорил он, — вон один из
окошка глядит — смотрите: он голову высунул...» А то
место, на которое указывал его пухленький палец
с приподнятым ноготком, так же было гладко, как и
вся остальная крыша табакерки. Потом он обратил
внимание посетителей на висевшую над его головой
картину, писанную масляными красками: она изобра-
жала охотника в профиль, скачущего во весь дух
на буланой лошади — тоже в профиль — по снежной
равнине. На охотнике была высокая белая баранья шап-
ка с голубым языком, черкеска из верблюжьей шерсти
с бархатной оторочкой, перетянутая кованым золоче-
ным поясом; расшитая шелком рукавица была за-
ткнута за тот пояс; кинжал в серебряной оправе
с чернью висел на нем. В одной руке охотник, на вид
очень моложавый и полный, держал огромный' рог,
украшенный красными кистями, а в другой — поводья
и нагайку; все четыре ноги у лошади висели на воз-
духе, и на каждой из них живописец тщательно
изобразил подкову, обозначив даже гвозди. «И заметь-
те, — промолвил Фо-мушка, указывая тем же пух-
леньким пальцем на четыре полукруглых пятна, выве-
денных. на белом фоне позади лошадиных ног, — следы
на снегу — и те представил!» Почему этих следов было
всего четыре, а дальше позади не было видно ни од-
ного — об этом Фомушка умалчивал.

— А ведь это я! — прибавил он, погодя немного,
с стыдливой улыбкой.

— Как? — воскликнул Нежданов. — Вы были охот-
ником?

— Был... да недолго. Раз, на всем скаку, через го-
лову лошади покатился да курпей себе зашиб. Ну,
Фимушка испугалась... ну — и запретила мне. Я с тех
пор и бросил.

— Что вы зашибли? — спросил Нежданов.

— Курпей, —повторил Фомушка, понизив голос.

Гости молча переглянулись. Никто не знал, что та-
кое курпей, — то есть Маркелов знал, что курпеем зо-
вется мохнатая кисть на казачьей или черкесской
шапке; да не мог же это зашибить себе Фомушка!
А спросить его, что именно’ он понимал под словом
курпей — никто так и не решился.

— Ну, уж коли ты так расхвастался, — заговорила
вдруг Фимушка,—так похвастаюсь и я.

Из крохотного «бонердюжура», — так называлось
старинное бюро на маленьких кривых ножках с подъем-
ной круглой крышей, которая входила в спинку
бюро, — она достала миниатюрную акварель в бронзо-
вой овальной рамке, представлявшую совершенно го-
ленького четырехлетнего младенца с колчаном за пле-
чами и голубой ленточкой через грудку, пробующего
концом пальчика острие стрелы. Младенец был очень
курчав, немного кос и улыбался. Фимушка показала
акварель го-стям.

— Это была — я... — промолвила она*.

— Вы?

— Да, я. В юности. К моему батюшке покойному
ходил живописец-француз, отличный живописец! Так
вот он меня написал ко дню батюшкиных именин.
И какой хороший был француз! Он и после к нам
езжал. Войдет, бывало — шаркнет ножкой, потом дрыг-
нет ею, дрыгнет и ручку тебе поцелует, а уходя —
свои собственные пальчики поцелует, — ей-ей! И на-
право-то он поклонится — и налево, и назад — и впе-
ред! Очень хороший был француз!

Гости похвалили его работу; Паклин даже нашел,
что есть еще какое-то сходство.

А тут Фомушка начал говорить о теперешних фран-
цузах и выразил мнение, что они, должно быть, все
презлые стали! — Почему же это так, Фома Лаврентье-
вич?— Да помилуйте!.. Какие у них пошли имена! —
Например?—Да вот, например: Ножан-Цент-Лор-
ран! — прямо разбойник! — Фомушка кстати полюбо-
пытствовал: кто, мол, теперь в Париже царствует? —
Ему сказали, что Наполеон. Это его, кажется, и уди-
вило * и опечалило. — Как же так?.. Старика та-
кого... — начал было он и умолк, оглянувшись с сму-
щением. Фомушка плохо знал по-французски, и Воль-
тера читал в переводе (под его изголовьем, в заветном
ящике, сохранялся рукописный Кандид) — но у него
иногда вырывались выражения вроде: «Это, батюшка,
фосспаркэ!» (в смысле: «это подозрительно», «не-
верно»), над которым много смеялись, пока один
ученый француз не объяснил, что это есть старое пар-
ламентское выражение, употреблявшееся в его родине
до 1789 года.

Так как речь зашла о Франции да о французах,
то и Фимушка решилась спросить о некоторой вещи,
которая у ней осталась на душе. Сперва она подумала
обратиться к Маркелову, но уж очень он смотрел сер-
дито; Соломина бы она спросила... только нет! —
подумала она, — этот простой; должно быть, по-фран-
цузски не разумеет. Вот она и обратилась к Не-
жданову.

— Что, батюшка, я от вас узнать желаю, — на-
чала она, — извините вы меня! Да вот мой родствен-
ничек, Сила Самсоныч, знать, трунит надо мной, ста-
рухой, над моим неведеньем бабьим.

— А что?

— А вот что. Если кто на французском диалекте
хочет вопрос такой поставить: «Что, мол, это та-
кое?»— должен он оказать: «Кесе-кесе-кесе-ля?»

— Точно так.

— А может он тоже сказать так: кесе-кесе-ля?

— Может.

— И просто: кесе-ля?

— И так может.

— И все это — едино будет?

- Да.

Фимушка задумалась и руками развела.

— Ну, Силушка'., — промолвила она, наконец, —
виновата я, а ты прав. Только уж французы!.. Бе-
довые!

Паклин начал просить старичков спеть какой-ни-
будь романсик... Они оба посмеялись и удивились, ка-
кая это ему пришла мысль; однако скоро, согласились,
но только под тем условием, чтобы Снандулия села
за клавесин и аккомпанировала им — она уж знает
что. В одном углу гостиной оказалось крошечное фор-
тепиано, которого никто из гостей сначала не заметил.
Снандулия села за этот «клавесин», взяла несколько
аккордов... Таких беззубеньких, кисленьких, дряхлень-
ких, дрябленьких звуков Нежданов не слыхивал от-
роду; но старички немедленно запели:

На то ль, чтобы печали, —

начал Фомушка,—

В любви нам находить,
Нам боги сердце дали,
Способное любить?

Одно лишь чувство страсти, —
отвечала Фимушка,—

Без бед, без злой напасти
На свете есть ли где?

Нигде, нигде, нигде! —

подхватил Фомушка,

Нигде, нигде, нигде! —

повторила Фимушка.

С ним горести жестоки

Везде, везде, везде! —

пропели они вдвоем,

Везде, везде, везде! —

протянул один Фомушка.

— Браво!—закричал Паклин. — Это — первый ку-
плет; а второй?

— Изволь, — отвечал Фомушка, — только, Снанду-
лия Самсоновна, что же трель? После моего стишка
нужна трель.

— Извольте, — отвечала Снандулия, — будет вагч
трель.

Фомушка опять начал:

Любил ли кто в вселенной

И мук не испытал?

Какой, какой влюбленный

Не плакал, не вздыхал?

А тут Фимушка:

Так сердце странно в горе,
Как лодка гибнет в море...
На что ж оно дано?

«На зло, на зло, на зло!» — воскликнул Фомуш-
ка— и подождал, чтобы дать время Снандулии пу-
стить трель.

Снандулия пустила ее.

«На зло, на зло, на зло!» — повторила Фимушка.

А там оба вместе:

Возьмите, боги, сердце

Назад, назад, назад!

Назад, назад, назад!
И все опять заключилось трелью.

— Браво! браво!—закричали все, за исключением
Маркелова, и даже в ладо-ши забили.

«А что, — подумал Нежданов, как только рукопле-
сканья унялись,—чувствуют ли они, что разыгры-
вают роль... как бы шутов? Быть может, нет; а быть
может, и чувствуют, да думают: «Что за беда? ведь зла
мы никому не делаем. Даже потешаем других!» И как
поразмыслишь хорошенько—правы они, сто раз правы!»

Под влиянием этих мыслей он начал вдруг говорить
им любезностигв ответ на которые они только слепка при-
седали, не покидая своих кресел... Но в это мгновенье из
соседней комнаты, вероятно спальней или девичьей, где
уже давно слышался шепот и шелест, внезапно появи-
лась карлица! Пуфка, в сопровождении нянюшки Ва-
сильевны. Пуфка принялась пищать и кривляться, а ня-
нюшка то уговаривала ее, то пуще дразнила.

Маркелов, который уже давно подавал знаки нетер-
пения (Соломин — тот только улыбался шире обыкно-
венного),— Маркелов вдруг обратился к Фомушке:

— А я от вас не ожидал, — начал он с своей рез-
кой манерой, — что вы, с вашим просвещенным
умом, — ведь вы, я слышал, поклонник Вольтера? —
можете забавляться тем, что должно составлять пред-
мет жалости — а именно: увечьем... Тут он вспомнил
сестру Паклина и прикусил язык, а Фомушка покрас-
нел: «Да... да ведь не я... она сама...» Зато Пуфка так
и накинулась на Маркелова.

— Ис чего ты это выдумал, — затрещала она своим
картавым голосом, — наших господ обижать? Меня,
убогую, призрели, приняли, кормят, поют — так тебе
завидно? Знать, у тебя на чужой хлеб глаз коробит?
И откуда взялся, черномазый, паскудный, нудный,
усы как у таракана... — Тут Пуфка показала своими
толстыми короткими пальцами, какие у него усы. Ва-
сильевна засмеялась во весь свой беззубый рот — и
в соседней комнате послышался отголосок.

— Я, конечно, вам не судья, — обратился Маркелов
к Фомушке, — убогих да увечных призревать — дело
хорошее. Но позвольте вам заметить: жить в доволь-
стве, как сыр в масле кататься, — да не заедать чужого
века, да палец о палец не ударить для блага ближнего...
это еще не значит быть добрым; я по крайней мере
такой доброте, правду говоря, никакой цены не придаю!

Тут Пуфка завизжала оглушительно; она ничего
не поняла изо всего, что сказал Маркелов; но «черно-
мазый» бранился... как он смел! Васильевна тоже что-
то забормотала, а Фомушка сложил ручки перед
грудью — и, повернувшись лицом к своей жене: «Фи-
мушка, голубушка, — сказал он, чуть не всхлипывая,—
слышишь, что господин гость говорит? Мы с тобой
грешники, злодеи, фарисеи... как сыр в масле катаемся,
ой! ой! ой!.. На улицу нас с тобою надо, из дому вон —
да по метле в руки дать, чтобы мы жизнь свою зарабо-
тывали — о, хо-хо!» Услышав такие печальные слова,
Пуфка завизжала пуще прежнего, Фимушка съежила
глаза, перекосила губы — и уже воздуху в грудь на-
брала, чтобы хорошенько приударить, заголосить...

Бог знает, чем бы это все кончилось, если б Паклин
не вмешался.

— Что это! помилуйте, — начал он, махая руками
и громко смеясь, — как не стыдно? Господин Марке-
лов пошутить хотел: но- так как вид у него очень
серьезный — оно и вышло немного строго... а вы и по-
верили? Полноте! Евфимия Павловна, милочка, мы
вот сейчас уйти должны — так знаете что? на про-
щанье погадайте-ка нам всем... вы  на это масте-
рица. Сестра! достань карты!

Фимушка глянула на своего мужа, а уж тот сидел
совсем успокоенный; и она успокоилась.

— Карты, карты... — заговорила она, — да разучи-
лась я, отец, забыла — давно, в руки их не брала...

А сама уже принимала из рук Снандулии колоду
каких-то древних, необыкновенных, ломберных карт.

— Кому погадать-то?

— Да всем, — подхватил Паклин, а сам поду-
мал: — «Ну что ж это за подвижная старушка! куда
хочешь поверни... Просто прелесть!» — Всем, бабушка,
всем, — прибавил он громко. — Скажите нам нашу
судьбу, характер наш, будущее... все скажите!

Фимушка стала было раскладывать карты — да
вдруг бросила всю колоду.
— И не нужно мне гадать! — воскликнула она, —
я и так характер каждого из вас знаю. А каков у кого
характер, такова и судьба. Вот этот (она указала
на Соломина) —прохладный человек, постоянный; вот
этот (она погрозилась Маркелову) — горячий, погуби-
тельный человек (Пуфка высунула ему язык); тебе
(она глянула на Паклина) —и говорить нечего, сам
себя ты знаешь: вертопрах! А этот...

Она указала на Нежданова — и запнулась.

— Что ж? — промолвил он, — говорите, сделайте
одолжение: какой я человек?

— Какой ты человек... — протянула Фимушка,—
жалкий ты — вот что!

Нежданов встрепенулся.

— Жалкий! Почему так?

— А так! Жалок ты мне — вот что!

— Да почему?

— А потому! Глаз у меня такой. Ты думаешь,
я дура? Ан я похитрей тебя — даром что ты рыжий.
Жалок ты мне... вот тебе и сказ!

Все помолчали... переглянулись — и опять помол-
чали:

— Ну, прощайте, други, — брякнул Паклин. — За-
сиделись мы у вас — и вам, чай, надоели. Этим гос-
подам пора идти... да и я отправлюсь. Прощайте, спа-
сибо на ласке.

— Прощайте, прощайте, заходите, не брезгуйте, —
заговорили в один голос Фомушка и Фимушка... А Фо-
мушка как затянет вдруг:

— Многая, многая, многая лета, многая...

— Многая, многая, — совершенно неожиданно за-
басил Каллиопыч, отворяя дверь молодым людям...

И все четверо' вдруг очутились на улице, перед пу-
затеньким домом; а за окнами раздавался пискливый
голос Пуфки.

— Дураки... — кричала она,—дураки!..

Паклин громко засмеялся, но никто не отвечал
ему. Маркелов даже оглядел поочередно всех, как бы
ожидая, что услышит слово негодования...

Один Соломин улыбался по обыкновению.
XX

— Ну что ж! — начал первый Паклин. — Были
в восемнадцатом веке — валяй теперь прямо в два-
дцатый! Голушкин такой передовой человек, что его
в девятнадцатом считать неприлично.

— Да он разве тебе известен?—спросил Не-
жданов.

— Слухом земля полнится; а сказал я: валяй! по-
тому что намерен отправиться вместе с вами.

— Как же так? Ведь ты с ним незнаком?

— Вона! А с моими периклитками вы разве были
знакомы?

— Да ты нас представил!

— А ты меня представь! Тайн у вас от меня быть не
может — и Голушкин человек широкий. Он, посмотри,
еще обрадуется новому лицу. Да и у нас, здесь, в С*
просто!

‘— Да, — проворчал Маркелов, — люди у вас здесь
бесцеремонные.

Паклин покачал головою.

— Это вы, может быть, на мой счет... Что делать!
Я этот упрек заслужил. Но знаете ли что, новый мой
знакомец, отложите-ка на время мрачные мысли, ко-
торые внушает вам ваш желчный темперамент!
А главное...

— Господин мой новый знакомец, — перебил его
с запальчивостью Маркелов, — скажу вам в свою оче-
редь... в виде предостережения: я никогда ни малей-
шего расположения к шуткам не имел — а особливо
сегодня! И почему вам известен мой темперамент? (он
ударил на последний слог). Кажется, мы не так
давно в первый раз увидали друг друга.

— Ну постойте, постойте, не сердитесь и не бо-
житесь — я и так вам верю, — промолвил Паклин — и,
обратившись к Соломину: — О вы, — воскликнул он, —
вы, которого сама прозорливая Фимушка назвала про-
хладным человеком и в котором точно есть нечто
успокоительное, — скажите, имел ли я в мыслях сде-
лать кому-нибудь неприятность — или пошутить не-
кстати? Я только напросился идти с вами к Голушкину,
а впрочем — я существо безобидное. Я не виноват,
что у господина Маркелова желтый цвет лица.

Соломин повел сперва одним плечом — потом дру-
гим; у него была такая повадка, когда он не тотчас
решался отвечать.

— Без сомнения, — промолвил он, наконец, — вы,
господин Паклин, обиды никому причинить не мо-
жете— и не желаете; и к господину Голушкину по-
чему же вам не пойти? Мы, я полагаю, там с таким
же удовольствием проведем время, как и у ваших род-
ственников; да и с такой же пользой.

Паклин погрозил ему пальцем.-

— О! да и вы, я вижу, злой! Однакоже ведь вы
тоже пойдете к Голушкину?

— Конечно, пойду. Сегодняшний день у меня и без
того пропал.

— Ну, так «еп avant, marchons!» 1 — к двадца-
тому веку! к двадцатому веку! Нежданов, передовой
человек, веди!

— Хорошо, ступай; да не повторяй своих острот,
как бы кто не подумал, что они у тебя на исходе.

— На вашего брата еще за глаза хватит, — весело
возразил Паклин — и пустился вперед, как он говорил,
не в припрыжку, а «в прихромку».

— Презанятный господин! — заметил, идя за ним
под руку с Неждановым, Соломин. — Коли нас, со-
храни бог, сошлют всех в Сибирь, будет кому развле-
кать нас!

Маркелов шел молча позади всех.

А между тем в доме купца Голушкина были при-
няты все меры, чтобы задать обед с «форсом» — или с
«шиком». Сварена была уха, прежирная — и 'Пресквер-
ная; заготовлены были разные «патишо и фрыкасеи»
(Голушкин, как человек стоящий на высоте европей-
ского образования, хотя и старовер, придерживался
французской кухни и повара взял из клуба, откуда
его выгнали за нечистоплотность), а главное: было
припасено и заморожено несколько бутылок шампан-
ского.

1 Вперед идем! (франц.)
Хозяин встретил наших молодых людей с свойствен-
ными ему неуклюжими ужимками, уторопленным ви-
дом да похохатыванием. Очень обрадовался Паклину,
как тот ' и предсказывал; спросил про него: — ведь
наш? — и, не дожидаясь ответа, воскликнул: — Ну
конечно! еще бы! — Потом рассказал, что он сейчас
был у этого «чудака» губернатора, который все при-
стает к нему из-за каких-то — черт его знает! — бла-
готворительных заведений... И решительно нельзя было
понять, чем он, Голушкин, больше доволен: тем ли,
что его' принимают у губернатора, или же тем, что ему
удалось ругнуть его в присутствии молодых передовых
людей? Потом он познакомил их с обещанным прозе-
литом. И кто же оказался этим прозелитом? Тот самый
прилизанный, чахоточный человечек, с кувшинным
рыльцем, который поутру вошел с докладом и кото-
рого Голушкин звал Васей, — его приказчик. — Не
красноречив, — уверял Голушкин, указывая на него
всей пятернею, — но нашему делу всей душою пре-
дан. — А Вася только, кланялся, да краснел, да моргал,
да скалил зубы с таким видом, что опять-таки нельзя
было понять — что он такое: пошлый ли дурачок,
или, напротив — всесовершеннейший выжига и плут?

— Ну, однако, за стол, господа, за стол, — зало-
тошил Голушкин. Сели за стол, закусив сперва вплот-
ную. Тотчас после ухи Голушкин велел подать шампан-
ское. Мерзлыми кусками льдистого сала вываливалось
оно из горлышка бутылки в подставленные бокалы.
«За наше... наше предприятие!» — воскликнул Голуш-
кин, мигая при этом глазом и указывая головою на
слугу, как бы давая знать, что в присутствии чужого
надо быть осторожным! Прозелит Вася продолжал
молчать — и хотя сидел на краюшке стула и вообще
держался с. подобострастием, уже вовсе не свойствен-
ным тем убеждениям, которым он, по словам его
хозяина, был предан всей душою, — но хлопал вино
отчаянно!.. Зато другие все говорили; то есть соб-
ственно говорил хозяин — да Паклин; Паклин осо-
бенно. Нежданов внутренно досадовал; Маркелов
злился и негодовал — иначе, но так же сильно, как у
Субочевых; Соломин наблюдал.
Паклин потешался! Своею бойкой речью он чрез-
вычайно понравился Голушкину, который и не подо-
зревал того, что этот самый «хромушка» то и дело
шепчет на ухо сидевшему возле него Нежданову са-
мые злостные замечания насчет его, Голушкина! Он
даже полагал, что это — малый простой и что его
можно «третировать» свысока... оттого-то он ему и
понравился между прочим. Сиди Паклин возле него —
он бы давно ткнул его пальцем в ребра или ударил
по плечу; он и то кивал ему через стол и мотал голо-
вою в его направлении... но между Неждановым и им
восседал, во-первых, Маркелов — эта «мрачная туча»;
а там Соломин. Зато Голушкин закатисто смеялся
каждому слову Паклина, смеялся на веру, наперед,
хлопая себя по животу, выказывая свои синеватые
десны. Паклин скоро понял, чего от него требовалось,
и начал все бранить (оно же для него было делОхМ под-
ходящим) — все и всех: и консерваторов, и либералов,
и чиновников, и адвокатов, и администраторов, и по-
мещиков, и земцев, и думцев, и Москву, и Петербург!

— Да, да, да, — подхватывал Голушкин, — так,
так, так, так! Вот, например, у нас голова — совер-
шенный осел! Тупица непроходимая! Я ему говорю
и то и то... а он ничего не понимает; не хуже нашего
губернатора!

— А ваш губернатор — глуп? — полюбопытствовал
Паклин.

— Я ж вам говорю: осел!

— Вы не заметили: он хрипит-или гнусит?

— Как? — спросил Голушкин не без недоуменья.

— Да разве вы не знаете? У нас на Руси важные
штатские хрипят, важные военные гнусят в нос;
и только самые высокие сановники и хрипят и гнусят
в одно и то же время.

Голушкин захохотал с ревом, даже прослезился.

— Да, да, — лепетал он, — гнусит... гнусит... Он
военный!

«Ах ты, олух!» — думал про себя Паклин.

— У нас все гнило, где ни тронь!—кричал Го-
лушкин немного спустя. — Все, все гнило!
— Почтеннейший Капитон Андреич, — внуши-
тельно замечал Паклин, — а сам тихонько говорил
Нежданову: «Что это он все руками разводит, точно
сюртук ему подмышками режет?» — Почтеннейший
Капитон Андреич, поверьте мне: тут полумеры ничего
не помогут!

'— Какие полумеры!—вскричал Голушкин, вне-
запно переставая смеяться и принимая свирепый
вид, — тут одно: с корнем вон! Васька, пей, с... с..!

— И то пью-с, Капитон Андреич, — отвечал при-
казчик, опрокидывая себе в горло стакан.

Голушкин тоже «ухнул».

— И как только он не лопнет! — шептал Паклин
Нежданову.

— Привычка!—отвечал тот.

Но не один приказчик пил вино. Понемногу оно ра-
зобрало всех. Нежданов, Маркелов, даже Соломин
вмешались понемногу в разговор.

Сперва как бы с пренебрежением, как бы с досадой
против самого себя, что вот, мол, и он не выдержи-
вает характера и пускается толочь воду, Нежданов
начал толковать о том, что пора перестать забавляться
одними словами, пора «действовать»; упомянул даже
об отысканной почве!! И тут же, не замечая, что он
себе противоречит, начал требовать, чтобы ему ука-
зали те существующие, реальные элементы, на кото-
рые можно опереться, что он их не видит. «В обществе
нет сочувствия, в народе нет сознания... вот тут и
бейся!» Ему, конечно, не возражали; не потому, что
возражать было нечего — но каждый уже начал го-
ворить тоже свое. Маркелов забарабанил глухим и
злобным голосом, настойчиво, однообразно («ни дать
ни взять, капусту рубит», — заметил Паклин). О чем
собственно он говорил, не совсем было понятно;
слово: «артиллерия» послышалось из его уст в момент
затишья... он, вероятно, вспомнил те недостатки, кото-
рые открыл в ее устройстве. Досталось также немцам
и адъютантам. Соломин — и тот заметил, что есть две
манеры выжидать: выжидать и ничего не делать —
и выжидать да подвигать дело вперед..
— Нам не нужно постепеновцев, — сумрачно про-
говорил Маркелов.

— Постепеновцы до сих пор шли сверху, — заме-
тил Соломин, — а мы попробуем снизу.

— Не нужно, к черту! не нужно, — рьяно подхва-
тывал Голушкин, — надо разом, разом!

— То есть вы хотите в окно прыгнуть?

— И прыгну!—завопил Голушкин. — Прыгну! и
Васька прыгнет! Прикажу — прыгнет! А? Васька?
Ведь прыгнешь?

Приказчик допил стакан шампанского.

— Куда вы, Капитон Андреич, туда и мы. Разве
мы рассуждать смеем?

— А! то-то! В барраний р-рог согну!

Вскорости наступило то, что на языке пьяниц носит
название столпотворения вавилонского. Поднялся гам
и шум «велий». Как первые снежинки кружатся, бы-
стро сменяясь и пестрея еще в теплом осеннем воз-
духе, — так в разгоряченной атмосфере голушкинской
столовой завертелись, толкая и тесня друг дружку,
всяческие слова: прогресс, правительство, литература;
податной вопрос, церковный вопрос, женский вопрос,
судебный вопрос; классицизм, реализм, нигилизм, ком-
мунизм; интернационал, клерикал, либерал, капитал;
администрация, организация, ассоциация и даже кри-
сталлизация! Голушкин, казалось, приходил в восторг
именно от этого гама; в нем-то, казалось, и заключа-
лась для него настоящая суть... Он торжествовал!
«Знай, мол, наших! Расступись — убью!.. Капитон
Голушкин едет!» Приказчик Вася до того, наконец,
нализался, что начал фыркать и говорить в тарелку, —
и вдруг, как бешеный, закричал: «Что за дьявол та-
кой — прогимназия??!»

Голушкин внезапно поднялся и, закинув назад
свое побагровевшее лицо, на котором к выражению
грубого самовластия и торжества странным образом
примешивалось выражение другого чувства, похожего
на тайный ужас и даже на трепетание, гаркнул:
«Жертвую еще тыщу! Васька, тащи!» — на что Васька
вполголоса ответствовал: «Малина!» А Паклин, весь
бледный п в поту (он в последние четверть часа пил не
хуже приказчика), — Паклин, вскочив с своего места и
подняв обе руки над головою, проговорил с расстанов-
кой: «Жертвую! Он произнес: жертвую! О! оскверне-
ние святого слова! Жертва! Никто не дерзает возвы-
ситься до тебя, никто не и-меет силы исполнить те обя-
занности, которые ты налагаешь, по крайней мере
никто из нас, здесь предстоящих,— а этот самодур,
этот дрянной мешок тряхнул своей раздутой утробой,
высыпал пригоршню рублей и кричит: жертвую! И тре-
бует благодарности; лаврового венка ожидает, под-
лец!!» Голушкин либо не расслышал, либо не понял
того, что сказал Паклин, или, быть может, принял его
слова за шутку, потому что еще раз провозгласил:
«Да! тыщу рублев! Что Капитон Голушкин сказал —
то свято!» Он вдруг запустил руку в боковой карман.
«Вот они, денежки-то! Нате, рвите; да помните Капи-
тона!»— Он, как только приходил в некоторый азарт,
говорил о себе, как маленькие дети, в третьем лице.
Нежданов подобрал брошенные на залитую скатерть
бумажки. Но после этого уже нечего было оставаться;
да и поздно становилось. Все встали, взяли шапки —
и убрались.

На вольном воздухе у всех закружились головы —
особенно у Паклина.

— Ну? куда ж мы теперь? — не без труда про-
говорил он.

— Не знаю, куда вы, — отвечал Соломин, — а я
к себе домой.

— На фабрику?

— На фабрику.

— Теперь, ночью, пешком?

— Что ж такое? Здесь ни волков, ни разбойников
нет, а ходить я здоров. Ночью-то еще свежее.

— Да тут четыре версты!

— А хоть бы и все пять. До свиданья, господа!

Соломин застегнулся, надвинул картуз на лоб, за-
курил сигару и зашагал большими шагами по улице.

— А ты куда? — обратился Паклин к Нежданову.

— Я вот к нему. — Он указал на Маркелова, ко-
торый стоял неподвижно, окрестив руки на груди.—
У нас здесь и лошади и экипаж.
— Ну, прекрасно... а я, брат, в оазис, к Фомушке
да к Фимушке. И знаешь, что я тебе скажу, брат?
И там чепуха — и здесь чепуха... Только та чепуха, че-
пуха восемнадцатого века, ближе к русской сути, чем
этот двадцатый век. Прощайте, господа; я пьян... не
взыщите. Послушайте, что я вам еще скажу! Добрей
и лучше моей сестры... Снандулии... на свете женщины
нет; а вот она — и горбатая и Снандулия. И всегда-
так на свете бывает! А впрочем, ей и след так назы-
ваться. Вы знаете ли, кто была святая Снандулия? —
Добродетельная жена, которая, ходила по тюрьмам и
врачевала раны узникам и больным. Ну, однако, про-
щайте! Прощай, Нежданов, — жалкий человек! И ты,
офицер... у! бука! Прощай!

Он поплелся, прихрамывая и пошатываясь, в
«оазис», а Маркелов вместе с Неждановым отыскали
постоялый двор, в котором они оставили свой та-
рантас, велели заложить лошадей — и полчаса спустя
уже катили по большой дороге.

XXI

Небо заволокло низкими тучами, и хотя не было
совсем темно и накатанные колеи на дороге виднелись,
бледно поблескивая, впереди, однако направо, налево
все застилалось, и очертания отдельных предметов сли-
вались в смутные большие пятна. Была тусклая, не-
верная ночь; ветер набегал порывистыми сырыми
струйками, принося с собою запах дождя и широких
хлебных полей. Когда, проехав дубовый куст, служив-
ший приметой, пришлось свернуть на проселок, дело
стало еще неладнее; узкая путина по временам совсем
пропадала... Кучер поехал тише.

— Как бы не сбиться нам! — заметил молчавший
до тех пор Нежданов.

— Нет! не собьемся! — промолвил Маркелов. —
Двух бед в один день не бывает.

— Да какая же была первая беда?

— Какая? А что мы день напрасно потеряли — это
вы ни за что считаете?
— Да... конечно... Этот Голушкин!! Не следовало
так много вина пить. Голова теперь болит... смер-
тельно.

— Я не о Голушкине говорю, он по крайней мере
денег дал; стало быть, хоть какая-нибудь от нашего
посещения польза была!

— Так неужели вы сожалеете о том, что Паклин
свел нас к своим... как бишь он называл их... пери-
клиткам?

— Жалеть об этом нечего:., да и радоваться не-
чему. Я ведь не из тех, которые интересуются подоб-
ными... игрушками... Я не на эту беду намекал.

— Так на какую же?

Маркелов ничего не отвечал и только повозился
немного в своем уголку, словно кутаясь. Нежданов
не мог хорошенько разобрать его лица; одни усы вы-
давались черной поперечной чертой; но он с самого
утра чувствовал в Маркелове присутствие чего-то та-
кого, до чего было лучше не касаться, — какого-то
глухого и тайного раздражения.

— Послушайте, Сергей Михайлович, — начал он
погодя немного, — неужели вы не шутя восхищаетесь
письмами этого господина Кислякова, которые вы мне
дали прочесть сегодня? Ведь это, извините резкость
выражения, это — дребедень!

Маркелов выпрямился.

— Во-первых, — заговорил он гневным голосом, —
я нисколько не разделяю вашего мнения насчет этих
писем и нахожу их весьма замечательными... и до-
бросовестными! А во-вторых, Кисляков трудится, рабо-
тает — и главное: он верит; верит в наше дело, верит в
рево-люцию! Я должен вам сказать одно, Алексей
Дмитриевич, — я замечаю, что вы, вы охладеваете к
нашему делу, вы не верите в него!

— Из чего вы это заключаете? — медлительно про-
изнес Нежданов.

— Из чего? Да изо всех ваших слов, из всего ва-
шего поведения!! Сегодня у Голушкина кто говорил,
что он не видит, на какие элементы можно опереться?
Вы! Кто требовал, чтоб их ему указали? Опять-таки
вы! И когда этот ваш приятель, этот пустой балагур
и зубоскал, господин Паклин, стал, поднимая глаза
к небу, уверять, что никто из нас не в силах принести
жертву, кто ему поддакивал, кто одобрительно пока-
чивал головою? Разве не вы? Говорите о себе, как хо-
тите, думайте о себе, как знаете... это ваше дело... но
мне известны люди, которые сумели оттолкнуть от
себя все чем жизнь прекрасна — самое блаженство
любви, — для того, чтоб служить своим убеждениям,
чтоб не изменить им! Ну, вам сегодня... конечно, было
не до того!

— Сегодня? Почему же именно сегодня?

— Да не притворяйтесь ради бога, счастливый Дон
Жуан, увенчанный миртами любовник! — вскричал
Маркелов, совершенно забыв о кучере, который хоть
и не оборачивался с козел, но мог отлично все слы-
шать. Правда, кучера в эту минуту гораздо более
озабочивала дорога, чем все пререканья сидевших за
его спиною господ, и он осторожно и даже несколько
роб1ко отпрукивал коренника, который мотал головою
и садился на зад, спуская тарантас с какой-то кручи,
которой и не следовало совсем тут быть.

— Позвольте, я вас что-то не понимаю, — про-
молвил Нежданов.

Маркелов захохотал принужденно и злобно.

— Вы меня не понимаете! Ха, ха, ха! Я все знаю,
милостивый государь! Знаю, с кем вы объяснялись
вчера в любви; знаю, кого вы пленили вашей счастли-
вой наружностью и красноречием; знаю, кто допускает
вас к себе в комнату... после десяти часов вечера!

— Барин! — обратился вдруг кучер к Марке-
лову. — Подержите-ка вожжи... Я слезу, посмотрю...
Мы, кажись, с дороги сбились... Водомоина тут, что ль,
какая...

Тарантас действительно стоял совсем на боку.

Маркелов ухватил вожжи, переданные ему куче-
ром, и продолжал все так же громко:

— Я вас нисколько не виню, Алексей Дмитрич! Вы
воспользовались... Вы были правы. Я говорю только о
том, что не удивляюсь вашему охлаждению к общему
делу: у вас, я опять-таки скажу, — не то на уме. И при-
бавлю кстати от себя: где тот человек, который может
заранее предугадать, что именно нравится девическим
сердцам, или постигнуть, чего они желают!!.

— Я теперь понимаю вас, — начал было Нежда-
нов, — понимаю ваше огорчение, догадываюсь, кто
нас подкараулил и поспешил сообщить вам...

— Тут не заслуги, — продолжал Маркелов, при-
творяясь, что не слышит Нежданова и с -намерением
растягивая и как бы распевая каждое слово, — не ка-
кие-нибудь необыкновенные душевные или физические
качества... Нет! Тут просто-... треклятое счастье всех
незаконнорожденных детей, всех в..’

Последнюю фразу Маркелов произнес отрывисто
и быстро — и вдруг умолк, словно замер.

• А Нежданов даже в темноте почувствовал, что весь
побледнел, и мурашки забегали по его щекам. Он едва
удержался, чтобы не броситься на Маркелова, не схва-
тить его- за горло... «Кровью надо смыть эту обиду,
кровью...»

— Признал дорогу! — воскликнул кучер, появив-
шись у правого переднего колеса, — маленько ошибся,
влево взял... Теперь ничего! духом представим; и вер-
сты до нас не будет. Извольте сидеть!

Он взобрался на облучок, взял у Маркелова
вожжи, повернул коренника в сторону... Тарантас
сильно тряхнуло раза два, потом он покатился ров-
нее и шибче — мгла как будто расступилась и припод-
нялась, потянуло дымком — впереди вырос какой-то
бугор. Вот мигнул огонек... он исчез... Мигнул другой...
Собака залаяла...

— Наши выселки, — промолвил кучер. — Эх вы,
котята любезные!

Чаще и чаще неслись навстречу огоньки.

— После такого оскорбления, — заговорил, нако-
нец, Нежданов, — вы легко поймете, Сергей Михайло-
вич, что мне невозможно ночевать под вашим кровом;
а потому мне остается просить вас, как это мне ни
неприятно, чтобы вы, приехавши домой, дали мне ваш
тарантас, который довезет меня до города; завтра я
уже найду способ, как добраться до дому; а там вы
получите от меня уведомление, которого, вероятно, ожи-
даете.
Маркелов не тотчас отвечал.

— Нежданов, — сказал он вдруг негромким, но
почти отчаянным голосом, — Нежданов! Ради самого
бога, войдите ко мне в дом — хоть бы только для того,
чтобы я мог на коленях попросить у вас прощения!
Нежданов! Забудьте... забудь, забудь мое безумное
слово! Ах, если б кто-нибудь мог почувствовать, до ка-
кой степени я несчастлив! — Маркелов ударил себя ку-
лаком в грудь, и в ней словно что застонало. — Не-
жданов! будь великодушен! Дай мне руку... Не отка-
жись простить меня!

Нежданов протянул ему руку — нерешительно, но
протянул. Маркелов стиснул ее так, что тот чуть не
вскрикнул...

Тарантас остановился у крыльца маркеловского
дома.

— Слушай, Нежданов, — говорил ему Маркелов
четверть часа спустя у себя в кабинете... — Слушай!
(он уже не говорил ему иначе как: «ты», и в этом
неожиданном ты, обращенном к человеку, в котором
он открыл счастливого соперника, которого он только
что оскорбил кровно, которого он готов был убить, ра-
зорвать на части, — в этом «ты» было и бесповорот-
ное отречение, и моление смиренное, горькое, и какое-
то право... Нежданов это право признал тем, что- сам
начал говорить Маркелову ты.)

— Слушай! Я тебе сейчас сказал, что я от счастья
любви отказался, оттолкнул его, чтобы только служить
своим убеждениям... Это'вздор, бахвальство! Никогда
мне ничего подобного не предлагали, нечего мне было
отталкивать! Я как родился бесталанным, так и остался
им... Или, может быть, оно так и следовало. Потому
руки у меня не туда поставлены — мне предстоит де-
лать иное! Коли ты можешь соединить и то и другое...
любить и быть любимым... и в то же время служить
делу... ну, так ты молодец! я тебе завидую... но сам
я — нет. Я не могу. Ты счастливец! Ты счастливец!
А я не могу.

Маркелов говорил все это тихим голосом, сидя на
низком стуле, понурив голову и свесив обе руки как
плети. Нежданов стоял перед ним, погруженный в
какое-то задумчивое внимание, и, хотя Маркелов и
величал его счастливцем, — он не смотрел и не чув-
ствовал себя таким.

— Меня в молодости обманула одна... — продол-
жал Маркелов, — была она девушка чудесная — и все-
таки изменила мне... для кого же? Для немца! для
адъютанта!! А Марианна...

Он приостановился... Он в первый раз произнес ее
имя, и оно как будто обожгло его губы.

— Марианна не обманула меня; она прямо объ-
явила мне, что я не нравлюсь ей... Да,и чему тут нра-
виться? Ну — отдалась она тебе... Ну что ж? Разве она
не была свободна?

— Да постой, постой! — воскликнул Нежданов. —
Что ты такое говоришь?! Какое: отдалась! Я не
знаю, что тебе написала твоя сестра; но уверяю тебя...

— Я не говорю: физически; но нравственно отда-
лась— сердцем, душою, — подхватил Маркелов, кото-
рому почему-то, видимо, понравилось восклицание Не-
жданова. — И прекрасно сделала. А моя сестра... ко-
нечно, она не имела намерения меня огорчить... То
есть в сущности это ей все равно; но она, должно быть,
тебя ненавидит — и Марианну тоже. Она не солгала...
а впрочем, господь с ней!

«Да, — подумал про себя Нежданов, — она нас не-
навидит».

— Все к лучшему, — продолжал Маркелов, не пе-
ременяя положения. — Теперь с меня последние путы
сняты; теперь уже ничего мне не мешает! Ты не смо-
три на то, что Голушкин — самодур: это ничего.
И письма Кислякова... они, может быть, смешны...
точно; но надо обращать внимание на главное. По его
словам... везде все готово. Ты вот, пожалуй, и этому
не веришь?

Нежданов ничего не отвечал.

— Ты, может быть, прав; но ведь если ждать ми-
нуты, когда все, решительно все будет готово, — ни-
когда не придется начинать. Ведь если взвешивать на-
перед все последствия, — наверное между ними будут
какие-либо дурные. Например: когда наши предше-
ственники устроили освобождение крестьян — что ж?
могли они предвидеть, что одним из последствий этого
освобождения будет появление целого класса помещи-
ков-ростовщиков, которые продают мужику четверть
прелой ржи за шесть рублей, а получают с него (тут
Маркелов пригнул один палец): во-первых, работу на
все шесть рублей, да сверх того (Маркелов пригнул
другой палец) — целую четверть хорошей ржи — да
еще (Маркелов пригнул третий) с прибавком! то есть
высасывают последнюю кровь из мужика! Ведь это
эманципаторы наши предвидеть не могли, согласись!
и все-таки, если даже они это предвидели, хорошо они
сделали, что освободили крестьян — и не взвешивали
всех последствий! А потому я... решился!

Нежданов вопросительно, с недоумением посмотрел
на Маркелова; но тот отвел свои взгляд в сторону, в
угол. Его брови сдвинулись и закрыли зрачки; он ку-
сал губы и жевал усы.

— Да, я решился! — повторил он, с размаху уда-
рив по колену своим волосатым, смуглым кулаком. —
Я ведь упрямый... я недаром наполовину малоросс.

Потом он встал и, шаркая ногами, точно они у
него ослабели, пошел в свою спальню и вынес оттуда
небольшой портрет Марианны под стеклом. .

— Возьми, — промолвил он печальным, но ровным
голосом, — это я когда-то сделал. Рисую я плохо; но
ты посмотри, кажется похож (портрет, сделанный ка-
рандашом, в профиль, был действительно похож).
Возьми, брат; это мое завещание. Вместе с этим
портретом я тебе передаю — не мои права... у меня их
не было... а, знаешь — все! Я тебе все передаю — и ее.
Она, брат, хорошая...

Маркелов молчал; грудь его заметно поднима-
лась.

— Возьми. Ведь ты на меня не сердишься? Ну, так
возьми. А мне теперь уж ничего... этакого... не нужно.

Нежданов взял портрет; но странное чувство стес-
нило его грудь. Ему казалось, что он не имел права
принять этот подарок; что если бы Маркелов знал, что
у него, Нежданова, на сердце, он бы, может быть, ему
этого портрета не отдал. Нежданов держал в руке
этот маленький круглый кусочек картона, тщательно
обведенный по черной рамке узкой полоской золотой
бумаги, — и не знал, что делать с ним. — Ведь это тут
целая жизнь человека в моей руке, — думалось ему.
Он понимал,, какую жертву приносит Маркелов, но за-
чем, зачем именно ему? А отдать портрет? Нет! Это
было бы оскорбление еще злейшее... И, наконец, ведь
ему дорого это лицо, ведь он любит ее!

Нежданов не без некоторого внутреннего страха
возвел глаза на Маркелова... не глядит ли тот на
него — не старается ли уловить его мысли? Но Марке-
лов опять уставился на угол и жевал усы.

Старик слуга вошел в комнату со свечкой в руке.

Маркелов встрепенулся.

— Спать пора, брат Алексей! — воскликнул он.—
Утро вечера мудренее. Дахм тебе завтра лошадей,
ты покатишь домой — и прощай!

— Прощай и ты, старина! — прибавил он вдруг,
обратившись к слуге и ударив его по плечу. — Не по-
минай лихом!

Старик до того изумился, что чуть не выронил
свечки, и взгляд его, устремленный на своего барина,
выразил нечто другое — и большее, чем обычную его
унылость.

Нежданов ушел к себе в комнату. Ему было нехо-
рошо. Голова его все еще болела от выпитого вина,
в ушах звенело, в глазах мерещилось, хотя он и за-
крывал их. Голушкин, Васька приказчик, Фомушка,
Фимушка вертелись перед ним; вдали образ Ма-
рианны, как бы не доверяя, не решался приблизиться.
Все, что он делал и говорил сам, — казалось ему та-
кою фальшью и ложью, таким ненужным и приторным
вздором... а то, что надо делать, к. чему надо стре-
миться, — неизвестно где, недоступно, за десятью зам-
ками, зарыто в преисподнюю...

И беспрестанно ему хотелось встать, сойти к Мар-
келову, сказать ему: возьми свой подарок — возьми
его назад.

— Фу! Какая скверность жизнь! — воскликнул он,
наконец.

На другое утро он уехал рано. Маркелов уже был
на крыльце, окруженный крестьянами. Созвал ли он
их, пришли ли они сами собою — Нежданов так и не
узнал; Маркелов очень односложно и сухо простился
с ним... но казалось, что он собирался сообщить им
нечто важное. Старый слуга тут же торчал с своим
неизменным взором. •

Тарантас скоро проскочил город и, выбравшись в
поля, покатил лихо. Лошади были те же самые, но
кучер — потому ли, что Нежданов жил в богатом доме,
по другим ли соображениям — рассчитывал на хорошую
«на водку»... а известно: когда кучер выпил водки или
с уверенностью ждет ее — лошади бегут отлично. По-
года была июньская, хоть и свежая: высокие, резвые
облака по синему небу, сильный, ровный ветер, дорога
не пылит, убитая вчерашним дождем, ракиты шумят,
блестят и струятся — все движется, все летит; перепе-
линый крик приносится жидким посвистом с отдален-
ных холмов, через зеленые овраги, точно и у этого
крика есть крылья и он сам прилетает на них, грачи
лоснятся на солнце, какие-то темные блохи ходят по
ровной черте обнаженного небосклона... это мужики
двоят поднятый пар.

Но Нежданов пропускал все это мимо... мимо... он
и не заметил, как доехал до сипягинского именья, —до
того им овладели думы...

Однако он вздрогнул, когда увидел крышу дома,
верхний этаж, окно Марианниной комнатьг «Да, —
сказал он себе, и тепло ему стало на сердце, — он
прав, она хорошая, и я люблю ее».

XXII

Он наскоро переоделся и пошел давать урок Коле.
Сипягин, которого он встретил в столовой, поклонился
ему холодно и учтиво ;ц, процедив сквозь зубы: «Хо-
рошо ли съездили?»—'проследовал в свой кабинет.
Государственный человек уже решил в своем мини-
стерском уме, что, как только кончатся вакации, он
немедленно отправит в Петербург этого — «положи-
тельно слишком красного» — учителя, — а пока будет
наблюдать за ним. «Je n’ai pas eu la main heureuse
cette fois-ci, — подумал он про себя, — а впрочем...
j’aurais pu tomber pire» I Чувства Валентины Михай-
ловны к Нежданову были гораздо энергичнее и опре-
деленнее. Она его уже совсем терпеть не могла... Он,
этот мальчишка! он оскорбил ее/ Марианна не ошиб-
лась: это она, Валентина Михайловна, подслушивала
ее и Нежданова в коридоре... Знатная барыня этим не
побрезгала. В течение тех двух дней, в которые про-
должалось его отсутствие, она хотя ничего не сказала
своей «лепкомысленной» родственнице, но беспре-
станно давала ей понять, что ей все известно; что она
негодовала бы, если б частью не презирала, частью не
сожалела... Сдержанное, внутреннее презрение напол-
няло ее щеки, что-то насмешливое и в то же время
сожалительное приподнимало ее брови, когда она гля-
дела на Марианну, говорила с нею; ее чудесные глаза
с мягким недоуменьем, с грустной гадливостью оста-
навливались на самонадеянной девушке, которая,
после всех своих «фантазий и эксцентричностей», кон-
чила тем, что це...лу...ет-ся в темных комнатах с ка-
ким-то недоучившимся студентом!

Бедная Марианна! Ее строгие, гордые губы не ве-
дали еще ничьих лобзаний.

Впрочем, мужу своему Валентина Михайловна не
намекнула о сделанном ею открытии; она удовольство-
валась тем, что сопровождала немногие слова, обра-
щенные ею к Марианне в его присутствии, значитель-
ной усмешкой, которая нисколько не обусловливалась
их содержанием. Валентина Михайловна даже не-
сколько раскаивалась в том, что написала письмо
брату... Но в конце концов она предпочла: раскаи-
ваться—и чтоб это было сделано, чем не раскаи-
ваться — и чтоб письмо осталось ненаписанным.

С Марианной Нежданов увиделся мельком, в сто-
ловой, за завтраком. Он нашел, что- она похудела и
пожелтела: она была нехороша собой в тот день; но
быстрый взгляд, который она бросила на него, как
только он вошел в комнату, проник в самое его сердце.

1 Мне не посчастливилось на этот раз... могло быть и
хуже (франц.).
Зато Валентина Михайловна посматривала на него
так, как будто постоянно внутренно твердила: «По-
здравляю! Прекрасно! Очень ловко!» — и в то же
время ей хотелось вычитать на его лице: показал ли
ему Маркелов ее письмо, или нет? Она решила, нако-
нец, что показал.

Сипягин, узнав, что Нежданов ездил на фабрику,
которою заведовал Соломин, начал расспрашивать его
об этом «во всех отношениях любопытном промыш-
ленном заведении»; но, вскорости убедившись из от-
ветов молодого человека, что он собственно. там ни-
чего не видел, умолк величественно, как бы упрекая
самого себя в том, что мог ожидать каких-либо дель-
ных сведений от такого еще незрелого субъекта! Вы-
ходя из столовой, Марианна успела шепнуть Нежда-
нову: «Жди меня в старой березовой роще, на конце
сада; я приду туда, как только будет возможно».
Нежданов подумал: «И она говорит мне: «ты» — так
же, как тот». И как это было ему приятно, хоть и не-
сколько жутко!., и как было бы странно — да и невоз-
можно, — если б она вдруг снова начала говорить ему
«вы» — если б она отодвинулась от него...

Он почувствовал, что это было бы для него несча-
стьем. Был ли он влюблен в нее — этого он еще не
знал; но что она стала ему дорогою, и близкой, и нуж-
ной... главное: нужной — это он чувствовал всем суще-
ством своим.

Роща, куда послала его Марианна, состояла из
сотни высоких, старых, большей частью плакучих берез.
Ветер не переставал; длинные пачки ветвей кача-
лись, метались как распущенные косы; облака по-
прежнему неслись быстро и высоко; и когда одно из
них налетало на солнце, все кругом становилось —
не темно, но одноцветно. Но вот оно пролетело — и
всюду, внезапно, яркие пятна света мятежно колыха-
лись снова: они путались, пестрели, мешались с пят-
нами тени... шум и движение были те же; но какая-то
праздничная радость прибавлялась к ним. С таким же
радостным насилием врывается страсть в потемневшее,
взволнованное сердце... И такое именно сердце принес
в груди своей Нежданов.
Он прислонился к стволу березы — и начал ждать.
Он собственно не знал, что он чувствовал, да и не
желал это знать: ему было и страшнее — и легче, чем у
/Маркелова. Он хотел прежде всего ее видеть, говорить
с нею; тот узел, который внезапно связывает два жи-
вых существа, уже захватил его. Нежданов вспомнил
веревку, которая летит на набережную с парохода,
когда тот собирается причалить... Вот уж она обвилась
около столба — и пароход остановился...

В пристани! Слава богу!

Он вдруг вздрогнул. Женское платье замелькало
вдали по дорожке. Это она. Но идет ли она к нему,
уходит ли от него — он не знал, пока не увидел, что
пятна света и тени скользили по фигуре снизу
вверх... значит, она приближается. Они бы спускались
сверху вниз, если б она удалялась. Еще несколько
мгновений — и она стояла возле него, перед ним, с
приветным, оживленным лицом, с ласковым блеском в
глазах, с слабо, но весело улыбавшейся губами. Он
схватил ее протянутые руки — однако тотчас не мог
вымолвить ни слова; и она ничего не сказала. Она
очень скоро шла и немного задыхалась, но видно было,
что она очень обрадовалась тому, что он обрадовался ей.

Она первая заговорила.

— Ну что, — начала она, — сказывай скорей, чем
вы решили?

Нежданов удивился.

— Решили... да разве надо было теперь же ре-
шить?

— Ну, ты понимаешь меня. Рассказывай, о чем вы
говорили? ’Кого ты видел? Познакомился ли ты с Со-
ломиным? рассказывай все... все! Постой, пойдем туда,
подальше. Я знаю место... там не -так видно.

Она повлекла его за собою. Он послушно шел за ней
целиком по высокой, редкой, сухой траве.

Она привела его, куда хотела. Там лежала, пова-
ленная бурей, большая береза. Они уселись на ее
стволе.

— Рассказывай! — повторила она, но тотчас же
прибавила: — Ах! как я рада теб'я видеть! Мне каза-
лось, что эти два дня никогда не кончатся. Ты знаешь,
я теперь убеждена в том, что Валентина Михайловна
нас подслушала.

— Она написала об этом Маркелову, — промолвил
Нежданов.

. — Ему?!

Марианна помолчала и понемногу покраснела
вся, — не от стыда, а от другого, более сильного чув-
ства.

— Злая, дурная женщина! — медленно прошептала
она, — она не вправе была это сделать... Ну, все
равно! Рассказывай, рассказывай!

Нежданов начал говорить... Марианна слушала его
с каким-то окаменелым вниманием и только тогда пре-
рывала его, когда она замечала, что он спешит, не
останавливается на подробностях. Впрочем, не все по-
дробности его поездки были одинаково интересны для
нее: над Фомушкой и Фимушкой она посмеялась, но
они ее не занимали. Их быт был слишком от нее
далек.

— Ты мне точно о Навуходоносоре сведения сооб-
щаешь, — заметила она.

А вот что говорил Маркелов, что думает даже Го-
лушкин (хотя она тотчас поняла, что это за птица) —
а главное: какого мнения Соломин и что он сам за
человек — вот что ей нужно было знать, вот о чем
она сокрушалась. «'Когда же? когда?» — Этот вопрос
постоянно вертелся у ней в голове, ’ просился на уста
во все время, пока говорил Нежданов. А он как будто
избегал всего, что могло дать положительный ответ на
этот вопрос. Он сам стал замечать, что налегает
именно на те подробности, которые менее интересовали
Марианну... нет-нет—да и возвратится к ним. Юмо-
ристические описания возбуждали в ней нетерпение;
тон разочарованный или унылый ее огорчал... Надо
было постоянно обращаться к «делу», к «вопросу». Тут
никакое многословие ее не утомляло. Вспомнилось
Нежданову время, когда он, еще не будучи студентом
и живя летом на даче у одних хороших знакомых,
вздумал рассказывать их детям сказки: и они также
не ценили ни описаний, ни выражений личных,
собственных ощущений... они также требовали дела,
фактов! Марианна не была ребенком, но прямотою и
простотою чувства она походила на ребенка.

Нежданов искренно и горячо похвалил Маркелова
и с особенным сочувствием отозвался о Соломине. Го-
воря о нем чуть не в восторженных выражениях, он
спрашивал самого себя: что собственно заставляло
его быть такого высокого мнения об этом человеке?
Ничего особенно умного он не высказал: иные его
слова даже как будто шли вразрез с убеждениями его,
Нежданова... «Уравновешенный характер, — думалось
ему, — вот что; обстоятельный, свежий, как говорила
Фимушка, крупный человек; спокойная, крепкая сила;
знает, что ему нужно, и себе доверяет — и возбуждает
доверие; тревоги нет... и равновесие! равновесие!.. Вот
это главное; именно, чего у меня нет». Нежданов
умолк, предавшись размышлению... Вдруг он почув-
ствовал прикосновение руки на своем плече.

Он поднял голову: Марианна глядела на него за-
ботливым и нежным взором.

— Друг! Что с тобою? — спросила она.

Он снял ее руку с плеча и в первый раз поцеловал
эту маленькую, но крепкую руку. Марианна слегка за-
смеялась, как бы удивившись: с чего могла ему прийти
в голову такая любезность? Потом она в свою очередь
задумалась.

— Маркелов показал тебе письмо Валентины Ми-
хайловны?—спросила она, наконец.

— Да.

— Ну... и что же он?

— Он? Он благороднейшее, самоотверженное су-
щество! Он... — Нежданов хотел было сказать Ма-
рианне о портрете, да удержался и только повторил: —
благороднейшее существо!

— О да, да!

Марианна опять задумалась—и вдруг, повернув-
шись к Нежданову на стволе березы, служившей им
обоим сиденьем, с живостью промолвила:

— Ну, так чем же вы решили?

Нежданов пожал плечами.

— Да я тебе сказал уже, что пока — ничем; надо
будет еще подождать.
— Подождать еще... Чего же?

— Последних инструкций. («А ведь я вру», — ду-
малось Нежданову.)

— От кого?

— От того... ты знаешь... от Василья Николаевича.
Да вот еще надо подождать, чтобы Остродумов вер-
нулся.

Марианна вопросительно посмотрела на Нежда-
нова.

— Скажи, ты когда-нибудь видел этого Василия
Николаевича?

— Видел раза два... мельком.

— Что, он... замечательный человек?

— Как тебе сказать? Теперь он голова — ну, и ору-
дует. А без дисциплины в нашем деле нельзя; повино-
ваться нужно. («И это все вздор», — думалось Нежда-
нову.)

— Какой он из себя?

— Какой? Приземистый, грузный, чернявый...
Лицо скуластое, калмыцкое... грубое лицо. Только
глаза очень живые.

— А говорит он как?

— Он не столько говорит, сколько командует.

— Отчего же он сделался головою?

— Ас характером человек. Ни пред чем не отсту-
пит. Если нужно — убьет. Ну—его и боятся.

— А Соломин каков из себя? — спросила Ма-
рианна погодя немного.

— Соломин тоже не очень красив; только у этого
славное лицо, простое, честное. Между семинари-
стами — хорошими — такие попадаются лица.

Нежданов подробно описал Соломина. Марианна
посмотрела на Нежданова долго... долго... потом про-
молвила, словно про себя:

— У тебя тоже хорошее лицо. С тобою, думаю,
можно жить.

Это слово тронуло Нежданова; он снова взял ее
руку — и поднес было ее к губам...

— Погоди любезничать, — промолвила, смеясь, Ма-
рианна — она всегда смеялась, когда у ней целовали
руку, — ты не знаешь: я перед тобой виновата.
— Каким это образом?

— А вот как. Я в твоем отсутствии вошла к тебе в
комнату и там, на твоем столе, увидала тетрадку со
стихами (Нежданов дрогнул: он вспомнил, что он
точно забыл эту тетрадку на столе своей комнаты.) —
и каюсь перед тобою: не сумела победить свое любо-
пытство и прочла. Ведь это твои стихи?

— Мои; и знаешь ли что, Марианна? Лучшим до-
казательством, до какой степени я к тебе привязан и
как я тебе доверяю — может служить то, что я почти
не сержусь на тебя.

— Почти? Стало быть, хоть немного, да сер-
дишься? Кстати, ты меня зовешь Марианной; не могу
же я тебя звать Неждановым! Буду звать тебя Алек-
сеем. А стихотворение, которое начинается так: «Ми-
лый друг, когда я буду умирать...» тоже твое?

— Мое..’, мое. Только, пожалуйста, брось это...
Не мучь меня.

Марианна покачала головою.

— Оно очень печально. Это стихотворение... на-
деюсь, что ты его написал до сближения со мною. Но
стихи хороши — насколько я могу судить. Мне сдается,
что ты мог бы сделаться литератором, только я на-
верное знаю, что у тебя есть призвание лучше и выше
литературы. Этим хорошо было заниматься прежде,
когда другое было невозможно.

Нежданов кинул на нее быстрый взгляд.

— Ты думаешь? Да, я с тобой согласен. Лучше ги-
бель там — чем успех здесь.

Марианна стремительно встала.

— Да, мой милый, ты прав! — воскликнула она,
и все лицо ее просияло, вспыхнуло огнем и блеском
восторга, умилением великодушных чувств. — Ты прав’.
Но, может быть, мы и не погибнем тотчас; мы успеем,
ты увидишь, мы будем полезны, наша жизнь не про-
падет даром, мы пойдем в народ... Ты знаешь какое-
нибудь ремесло? Нет? Ну, все равно — мы будем ра-
ботать, мы принесем им, нашим братьям, все, что мы
знаем, — я, если нужно, в кухарки пойду, в швеи,
в прачки... Ты увидишь, ты увидишь... И никакой тут
заслуги не будет — а счастье, счастье...
Марианна умолкла; но взор ее, устремленный
в даль, не в ту, которая расстилалась перед нею, а
в другую, неведомую, еще не бывалую, но видимую
ей, — взор ее горел...

Нежданов склонился к ее стану...

— О Марианна! — шепнул он, — я тебя не стою!

Она вдруг вся встрепенулась.

— Пора домой, пора! — промолвила она, — а то
сейчас опять нас отыскивать станут. Впрочем, Вален-
тина Михайловна, кажется, махнула на меня рукой. Я
в ее глазах — пропащая.

Марианна произнесла это слово с таким светлым,
радостным лицом, что и Нежданов, глядя на нее, не
мог не улыбнуться и не повторить: пропащая!

— Только она очень оскорблена тем, — продол-
жала Марианна, — как же это ты не у ее ног? Но это
все ничего — а вот что... ведь здесь оставаться мне
нельзя будет... Надо будет бежать.

— Бежать? — повторил Нежданов.

— Да, бежать... Ведь и ты не останешься? Мы
уйдем вместе. Нам надо будет работать вместе... Ведь
ты пойдешь со мною?

— На край света! — воскликнул Нежданов, и го-
лос его внезапно зазвенел от волнения и какой-то по-
рывистой благодарности.—На край света! — В эту
минуту он точно ушел бы с нею без оглядки, куда бы
она ни пожелала!

Мсарианна поняла его — и коротко и блаженно
вздохнула.

— Так возьми же мою руку... только не целуй ее —
а пожми ее крепко, как товарищу, как другу... вот так!

Они пошли вместе домой, задумчивые, счастливые;
молодая трава ластилась под их ногами, молодая ли-
ства шумела кругом; пятна света и тени побежали,
проворно скользя, по их одежде — и оба они улыба-
лись и тревожной их игре, и веселым ударам ветра, и
свежему блистанью листьев, и собственной молодости,
и друг другу.
ЧАСТЬ ВТОРАЯ

ххш

Заря уже занималась Hai небе, когда, в ночь после
голушкинокого обеда, Соломин, бодро прошагав около
пяти верст, постучался в калитку высокого забора,
окружавшего фабрику. Сторож тотчас впустил его —
и в сопровождении трех цепных овчарок, широко раз-
махивавших мохнатыми хвостами, с почтительной за-
ботливостью довел его до его флигеля. Он, видимо, ра-
довался благополучному возвращению начальника.

— Как же это вы ночью, Василий Федотыч? Мы
вас ждали только завтра.

— Ничего, Гаврила; еще лучше ночыо-то прогу-
ляться.

Хорошие, хотя и не совсем обыкновенные, отноше-
ния существовали между Соломиным и фабричными:
они уважали его как старшего — и обходились с ним
как с ровным, как со своим; только уж очень он был
знающ в их глазах! «Что Василий Федотов сказал, —
толковали они, — уж это свято! потому он всякую
мудрость произошел — и нет такого агличана, которого
он бы за пояс не заткнул!» Действительно: какой-то
важный английский мануфактурист посетил однажды
фабрику; и от того ли, что Соломин с ним по-англий-
ски говорил, или он точно был поражен его сведе-
ниями — только он все его по плечу хлопал, и смеялся,
и звал его с собою в Ливерпуль; а фабричным твердил
на своем ломаном языке: «Караша оу вас эта! Оу, ка-
раша!» — чему фабричные в свою очередь много смея-
лись не без гордости: «Вот, мол, наш-то каков! Наш-то!»

И он точно был их — и ихний.

На другое утро рано вошел к Соломину в комнату
его любимец, Павел; разбудил его, подал ему умыться,
кое-что рассказал, кой о чем расспросил. Потом они
вместе наскоро напились чаю, и Соломин, натащив на
себя свой замасленный серый рабочий пиджак, отпра-
вился на фабрику—и завертелась опять его жизнь,
как большое маховое колесо1.

Но ей была суждена новая остановка.

Дней пять спустя после возвращения Соломина во-
свояси на двор фабрики вкатился красный фаэтончик,
запряженный четверней отличных лошадей, и ливрей-
ный, бело-гороховый лакей, введенный Павлом во фли-
гель, торжественно вручил Соломину письмо с гербо-~
вою печатью от «Его превосходительства Бориса Анд-
реевича Сипягина». В этом письме, пропитанном не
духами — фи! — а какой-то необычайно приличной
английской вонью и писанном — хоть и в третьем
лице, — но не секретарской, а собственной генеральской
рукою, просвещенный владелец села Аржаного, изви-
нившись сперва, что обращается к человеку, лично ему
не знакомому — но о котором он, Сипягин, наслышан
с самой лестной стороны, — брал на себя «смелость»
пригласить к себе в деревню г-на Соломина, советы
которого могли быть чрезвычайно полезны для него,
Сипягина, в некотором значительном промышленном
предприятии; и в надежде на любезное согласие г-на Со-
ломина — он, Сипягин, посылает ему экипаж. В случае
же невозможности со стороны г-на Соломина отлу-
читься в тот день он, Сипягин, покорнейше просит
г-на Соломина назначить ему другой, какой будет
ему угодно,— и тот же экипаж будет с радостью пре-
доставлен им, Сипягиным, в распоряжение г-на Со-
ломина. Засим следовали обычные заявления, а в
конце письма находилось post scriptum \ уже в первом
лице: «Надеюсь, что вы не откажетесь откушать у
меня запросто, в сюртуке». (Слово «запросто» было

1 Приписка (лат.).
подчеркнуто.) Вместе с этим письмом бело-гороховый
лакей с некоторым как бы смущением подал Соломину
простую, даже не запечатанную, а заклеенную записку
от Нежданова, в которой стояло только несколько
слов: «Приезжайте,- пожалуйста, вы здесь очень
нужны — и можете быть очень полезны; только, ко-
нечно, не г-ну Сипягину».

Прочтя письмо Сипягина, Соломин подумал: «А
как же мне иначе ехать, как не запросто; фрака-то
у меня в заводе нету... Да и на кой черт мне туда та-
скаться... только время терять!» — но, пробежав запи-
ску Нежданова, он почесал у себя в затылке и подо-
шел в нерешительности к окну.

— Какой же изволите ответ дать? — степенно во-
просил бело-гороховый лакей.

Соломин постоял еще немного у окна и, наконец,
встряхнув волосами и проведя рукой по лбу, про-
молвил:

— Еду. Дайте мне время одеться.

Лакей благоприлично вышел, а Соломин велел по-
звать Павла, потолковал с ним, сбегал еще раз на
фабрику — и, надев черный сюртук с очень длинной
талией, сшитый ему губернским портным, и несколько
порыжелый цилиндр, немедленно придавший его лицу
деревянное выражение, сел в фаэтончик — но вдруг
вспомнил, что не взял с собой перчаток; кликнул «вез-
десущего» Павла— и тот принес ему пару только что
вымытых замшевых белых перчаток, каждый палец ко-
торых, расширенный к концу, походил на бисквит. Соло-
мин сунул перчатки в карман и сказал, что можно
ехать. Тогда лакей с какой-то внезапной, совершенно
не нужной отвагой вскочил на кдзла, благовоспитан-
ный кучер пискнул фальцетом — и лошади побежали.

Пока они постепенно приближали Соломина к име-
нию Сипягина, этот государственный муж, сидя у
себя в гостиной с полуразрезанной политической бро-
шюрой на коленях, беседовал о нем с своей женой. Он
поверял ей, что выписал его собственно за тем, чтобы
попытаться, нельзя ли сманить его с купеческой фа-
брики на свою собственную, так как она идет из рук
вон плохо и нужны коренные преобразования! На
мысли, что Соломин откажется приехать или даже
назначит другой день, Сипягин и останавливаться- не
хотел, хоть сам же, в своем письме к Соломину,
предлагал ему выбор дня.

— Да ведь фабрика у нас писчебумажная, не пря-
дильная, — заметила Валентина Михайловна.

— Все равно, душа моя: и там машины — и здесь
машины... а он — механик!

— Да ведь он, быть может, специалист! ’

— Душа моя, во-первых — на Руси нет специали-
стов; а во-вторых — я повторяю тебе: он механик!

Валентина Михайловна улыбнулась.

— Смотри, мой друг: тебе уже раз не посчастли-
вилось с молодыми людьми; как бы тебе во второй раз
не ошибиться!

— Это ты насчет Нежданова? Но, мне кажется,
цели своей я все-таки достиг: репетитор для Коли он
хороший. А потом — ты знаешь: non bis in idem!
Извини, пожалуйста, мой педантизм... Это значит, что
две вещи сряду не повторяются.

— Ты полагаешь? А я так думаю, что все на свете
повторяется... особенно то, что в натуре вещей... и осо-
бенно между молодыми людьми.

— Que voulez-vous dire? 1 — спросил Сипягин,
округленным жестом бросая брошюру на стол.

— Ouvrez les yeux — et vous verrez!1 2 — ответила
ему Сипягина; по-французски они, конечно, говорили
друг другу: «вы».

— Гм!—произнес Сипягин. — Это ты про студен-
тика?

— Про господина студента.

— Гм! разве у него тут (он повертел рукою около
лба)... что-нибудь завелось? А?

— Открой глаза!

— Марианна? А? (Второе: «А?» было произнесено
более в нос, чем первое.)

— Открой глаза, говорят тебе!

Сипягин нахмурил брови.

1 Что вы хотите сказать? (франц.)

2 Откройте глаза — увидите! (франц.)
— Ну, это мы все разберем впоследствии. А теперь
я хотел только одно сказать... Этот Соломин,, вероятно,
будет несколько конфузиться... ну, понятное дело, не
привык. Так надо будет этак с ним поласковее... чтобы
не запугать. Я это не для тебя говорю; ты у меня —
золото и кого захочешь — мигом очаровать можешь.
J’en sais quelque chose, madame! 1 Я это говорю для
других; вот хоть бы для этого...

Он указал на модную серую шляпу, стоявшую на
этажерке: эта шляпа принадлежала г. Калломейцеву,
который с утра находился в Аржаном.

— Il est tres cassant1 2, ты знаешь; очень уж он пре-
зирает народ, что я весьма... осуждаю! К тому же я
с некоторых пор замечаю в нем какую-то раздражи-
тельность, придирчивость... Или его дела там (Си-
пягин качнул куда-то неопределенно головою... но
жена поняла его) — не подвигаются? А?

— Открой глаза... опять скажу я тебе.

Сипягин приподнялся.

— А? (Это «А?» было уже совсем другого свой-
ства и в другом тоне... гораздо ниже.) Вот как?! Как
бы я уж их тогда слишком не открыл!

— Это твое дело; а насчет твоего нового молодого,
если он только приедет'сегодня — ты не беспокойся;
будут приняты все меры предосторожности.

И что же? Оказалось, что никаких мер предосто-
рожности вовсе не требовалось. Соломин нисколько не
сконфузился и не испугался. Когда слуга доложил
о нем, Сипягин тотчас встал, промолвил громко, так,
чтоб в передней было слышно: «Проси! разумеется,
проси!» — направился к двери гостиной и остановился
вплоть перед нею. Лишь только Соломин переступил
порог, Сипягин, на которого он едва не наткнулся,
протянул ему обе руки и, любезно осклабясь и поша-
тывая головою, радушно приговаривая — «вот как
мило... с вашей стороны... как я вам благодарен»,—
подвел его к Валентине Михайловне.

1 Мне кое-что известно об этом, сударыня! (франц.)

2 Он очень резок (франц.).
— Вот это женка моя, — проговорил он, мягко на-
жимая своею ладонью спину Соломина и как бы на-
двигая его на Валентину Михайловну, — а вот, моя
милая, наш первый здешний механик и фабрикант,
Василий... Федосеевич Соломин. — Сипягина припод-
нялась и, красиво взмахнув снизу вверх своими чудес-
ными ресницами, сперва улыбнулась ему — добродуш-
но— как знакомому; потом протянула ему свою ручку
ладонью вверх, прижимая локоток к стану и наклонив
головку в сторону ручки... словно просительница. Со-
ломин дал и мужу и жене проделать над ним все
ихние штучки, пожал руку и ему и ей — и сел по
первому приглашению. Сипягин стал беспокоиться —
не нужно ли ему чего? Но Соломин отвечал, что ни-
чего ему не нужно, что он нисколько не устал с до-
роги — и находится в полном его- распоряжении.

— Так что можно вас попросить пожаловать на
фабрику? — воскликнул Сипягин, как бы совестясь и
не смея верить такой большой ‘ снисходительности со
стороны гостя.

— Хоть сейчас, — отвечал Соломин.

— Ах, какой же вы обязательный! Прикажете
дрожки заложить? или, может быть, вы желаете
пешком...

— Да ведь она, чай, недалеко отсюда, ваша фаб-
рика?

— С полверсты, не больше!

— Так на что же экипаж закладывать?

— Ну, так прекрасно-. Человек, шляпу мне, палку,
поскорее! А ты, хозяюшка, хлопочи, обед нам припа-
сай! — Шляпу!

Сипягин волновался гораздо более, чем его гость.
Повторив еще раз: «Да что ж это мне шляпу!», он —
сановник! — выскочил вон — совсем как резвый школь-
ник. Пока он разговаривал с Соломиным, Валентина
Михайловна посматривала украдкой, но внимательно,
на этого «нового молодого». Он спокойно сидел на
кресле, положив обе обнаженные руки себе на колени
(он так-таки и не надел перчаток), и спокойно, хотя
с любопытством, оглядывал мебель, картины. «Это что
такое? — думала она. — Плебей... явный плебей... а как
просто себя держит!» Соломин действительно держал
себя очень просто, не так, как иной, который прост-то
прост — но с форсом: «Смотри, мол, на меня и пони-
май, каков я есть!» — а как человек, у которого и
чувства и мысли несложные, хоть и крепкие. Сипягина
хотела было заговорить с ним — и, к изумлению сво-
ему, не тотчас нашлась.

«Господи! — подумала она, — неужели же этот фаб-
ричный мне импонирует?»

— Борис Андреич должен быть вам очень благо-
дарен,— промолвила она, наконец, — что вы согласи-
лись пожертвовать для него частью вашего драгоцен-
ного времени...

— Не так уж оно драгоценно, сударыня, — отве-
чал Соломин, — да ведь я ненадолго к вам.

«Voila ой 1’ours a montre sa patte» r, — подумала
она по-французски; но в эту минуту ее муж появился
на пороге раскрытой двери, с шляпой на голове и «сти-
ком» в руке. Стоя в полуоборот, он развязно вос-
кликнул:

— Василий Федосеич! Угодно пожаловать?

Соломин встал, поклонился Валентине Михай-
ловне— и пошел вслед за Сипягиным.

— За мной, сюда, сюда, Василий Федосеич! —
твердил Сипягин, точно он пробирался по каким-то
дебрям и Соломину нужен был проводник. — Сюда!
здесь ступеньки, Василий Федосеич!

— Коли уж вам угодно меня величать по отче-
ству, — промолвил, не спеша, Соломин, — я не Фе-
досеич, а Федотыч.

Сипягин оглянулся на него назад, через плечо,
почти с испугом.

— Ах, извините, пожалуйста, Василий Федотыч!
— Ничего-с; не стоит?

Они вышли на двор. Им навстречу попался Кал-
ломейцев.

— Куда это вы? —спросил он, покосившись на Со-
ломина. — На фабрику? C’est la 1’individu en question? 1 2

1 Вот где медведь показал свои когти (франц.).

2 Это человек, о котором шла речь? (франц.)
Сипягин вытаращил глаза и легонько потряс го-
ловою в знак предостережения.

— Да, на фабрику... показывать мои грехи да
прорехи — вот господину механику. Позвольте вас
познакомить! Господин Калломейцев, здешний поме-
щик; господин Соломин...

Калломейцев кивнул раза два головою — едва за-
метно — совсем не в сторону Соломина и не глядя
на него. А тот воззрелся в Калломейцева — ив его
полузакрытых глазах мелькнуло нечто...

— Можно присоединиться к вам? — спросил Кал-
ломейцев. — Вы знаете, я люблю поучиться.

— Конечно, можно.

Они вышли со двора на дорогу — и не успели
пройти и двадцати шагов, как увидели приходского
священника, в подоткнутой рясе пробиравшегося
восвояси, в так называемую «поповскую слободку».
Калломейцев немедленно отделился от своих двух
товарищей и, твердыми, большими шагами подойдя
к священнику, который никак этого не ожидал и не-
сколько оробел, — попросил его благословения, звучно
поцеловал ею потную, красную руку и, обернувшись
к Соломину, бросил ему вызывающий взгляд. Он, оче-
видно, знал про него «кое-что» и хотел показать себя
и «нос наклеить» ученому проходимцу.

— C’est une manifestation, mon cher? 1 — проце-
дил сквозь зубы Сипягин.

Калломейцев фыркнул.

— Oui, mon cher, une manifestation necessaire
par le temps qui court!1 2

Они пришли на фабрику. Их встретил малоросс,
с громаднейшей бородой и фальшивыми зубами, за-
менивший прежнего управляющего, немца, которого
Сипягин окончательно прогнал. Этот малоросс был
временной; он явно ничего не смыслил и только бес-
престанно говорил: «ото...» да «байдуже» — и все
вздыхал.

1 Это манифестация, мой милый? (франц.)

2 Да, дорогой мой, зто манифестация, необходимая в наше
время! (франц.)
Начался осмотр заведения. Некоторые фабричные
знали Соломина в лицо и кланялись ему. Одному он
даже сказал: «А, здравствуй, Григорий! Ты здесь?»
Он скоро убедился, что дело велось плохо. Денег
было потрачено пропасть, да без толку. Машины ока-
зались дурного качества; много было лишнего и не-
нужного, много нужного недоставало. Сипягин по-
стоянно заглядывал в глаза Соломину, чтобы угадать
его мнение, делал робкие запросы, желал узнать, до-
волен ли он по крайней мере порядком?

— Порядок-то есть, — отвечал Соломин, — но мо-
жет ли быть доход?—сомневаюсь.

Не только Сипягин, даже Калломейцев чувство-
вал, что Соломин на фабрике как дома, что ему тут
все известно и знакомо до последней мелочи, что он
тут хозяин. Он клал руку на машину, как ездок на
шею лошади; тыкал пальцем колесо — и оно останав-
ливалось или начинало вертеться; брал на ладонь из
чана немного того месива, из которого выделывается
бумага, — и оно тотчас показывало все свои недо-
статки. Соломин говорил мало, а на бородатого мало-
росса даже не глядел вовсе; молча вышел он также
из фабрики. Сипягин и Калломейцев отправились
вслед за ним.

Сипягин не велел никому провожать себя... даже
ногою топнул и зубом скрипнул! Очень он был рас-
строен.

— Я по вашей физиономии вижу, — обратился он
к Соломину, — что вы моей фабрикой недовольны, и
я сам знаю, что она у меня в неудовлетворительном
состоянии и не доходна; однако собственно... вы, по-
жалуйста, не церемоньтесь... какие ее важнейшие
погрешности? И что бы сделать такое, дабы улуч-
шить ее?

— Писчебумажное производство не по моей
части, — отвечал Соломин, — но одно могу сказать
вам: промышленные заведения — не дворянское дело.

— Вы считаете эти занятия унизительными для
дворянства? —вмешался Калломейцев.

Соломин улыбнулся своей широкой улыбкой.
— О нет! Помилуйте! Что тут унизительного? Да
если б и было что подобное — дворянство (ведь этим
не брезгает.

— Как-с? Что такое-с?

— Я хочу только сказать, — спокойно продолжал
Соломин, — что дворяне не привыкли к этого рода
деятельности. Тут нужен коммерческий расчет; тут все
надо поставить на другую ногу; выдержка нужна.
Дворяне этого не соображают. Мы и видим сплошь да
рядом, что они затевают суконные, бумажные и другие
фабрики, а в конце концов — кому все эти фабрики
попадают в руки? Купцам. Жаль; потому купец —та
же пиявка; а только делать нечего.

— Послушать вас, — вскричал Калломейцев, —
дворянам нашим не доступны финансовые вопросы!

— О, напротив! дворяне на это мастера. Концес-
сию на железную дорогу получить, банк завести,
льготу какую себе выпросить или там что-нибудь в
таком роде — никто на это как дворяне! Большие капи-
талы составляют. Я именно на это намекал — вот
когда вы изволили рассердиться. Но я имел в виду
правильные промышленные предприятия; говорю: пра-
вильные — потому что заводить собственные кабаки да
променные мелочные лавочки, да ссужать мужичков
хлебом и деньгами за сто и за полтораста процентов,
как теперь делают многие из дворян-владельцев, — я
подобные операции не могу считать настоящим финан-
совым делом.

Калломейцев ничего не ответил. Он принадлежал
именно к этой новой породе помещиков-ростовщиков,
о которой упомянул Маркелов в последнем своем раз-
говоре с Неждановым, — и он был тем бесчеловечнее
в своих требованиях, что лично с крестьянами дела
никогда не имел — не допускать же их в свой разду-
шенный европейский кабинет! — а ведался с ними че-
рез приказчика. Слушая неторопливую, как бы без-
участную речь Соломина, он весь внутренно закипал...
но промолчал на этот раз, и только одна игра муску-
лов на шеках, произведенная стиснутием челюстей,
изобличала то, что в нем происходило.
— Однако позвольте, позвольте, Василий Федо-
тыч, — заговорил Сипягин,—все, что вы нам изла-
гаете, было совершенно справедливо в прежние вре-
мена, когда дворяне пользовались... совсем другими
правами и вообще находились в другом положении.
Но теперь, после всех благодетельных реформ, в наш
промышленный век, почему же дворяне не могут обра-
тить свое внимание, свои способности, наконец, на по-
добные предприятия? Почему же они не могут понять
того, что понимает простой, часто даже безграмотный
купец? Не страдают же они недостатком образованно-
сти — и даже можно с удостоверительностью утвер-
ждать, что они в некотором роде представители про-
свещения и прогресса!

Очень хорошо говорил Борис Андреевич; его крас-
норечие имело бы большой успех где-нибудь в Петер-
бурге — в департаменте — или даже повыше, но на
Соломина оно не произвело никакого впечатления.

— Не могут дворяне этими делами орудовать, —
повторил он.

— Да почему же? почему? — чуть не закричал
Калломейцев.

— А потому, что они те же чиновники.

— Чиновники?—Калломейцев захохотал язви-
тельно. — Вы, вероятно, господин Соломин, не отдаете
себе отчета в том, что вы изволите говорить?

Соломин не переставал улыбаться.

— Отчего вы так полагаете, господин Коломей-
цев? (Калломейцев даже дрогнул, услышав подобное
«искажение» своей фамилии.) Нет, я себе в своих сло-
вах отчет всегда отдаю.

— Так объясните то, что вы хотели сказать вашей
фразой!

— Извольте: по-моему, всякий чиновник — чужак
и был всегда таким; а дворянин теперь стал чужаком.

Калломейцев захохотал еще пуще.

— Ну уж извините, милостивый государь; этого я
совсем не понимаю!

— Тем хуже для вас. Понатужьтесь... может быть,
и поймете.

— Милостивый государь!
— Господа, господа, — поспешно- заговорил Сипя-
гин, как бы ища кого-то сверху глазами. — Пожалуй-
ста, пожалуйста... Kallomeitzeff, je vous prie de vous
calmer Ч Да и обед, должно быть, скоро будет готов.
Прошу, господа, за мною!

— Валентина Михайловна! — вопил Калломейцев,
пять минут спустя вбегая в ее кабинет. — Это ни на
что не похоже, что ваш муж делает! Один у вас ниги-
лист завелся, теперь он привел другого! И этот еще
хуже!

— Почему так?

— Помилуйте, он черт знает что проповедует; и
притом — заметьте одно: целый час говорил с вашим
мужем и ни разу, ни разу не сказал ему: ваше превос-
ходительство! —Le vagabond!1 2

XXIV

Перед обедом Сипягин отозвал жену свою в биб-
лиотеку. Ему нужно было переговорить с нею наедине.
Он казался озабоченным. Он сообщил ей, что фабрика
положительно плоха, что этот Соломин кажется ему
человеком очень толковым, хоть и немного... резким,
и что надо продолжать с ним быть aux petits soins 3.
«Ах, как бы хорошо было его сманить!» — повторил
он раза два. Сипягин очень досадовал на присутствие
Калломейцева... Черт его принес! Всюду видит ниги-
листов — и только о том и думает, как бы их уничто-
жить! Ну, уничтожай их у себя-дома! Не может никак
язык за зубами подержать!

Валентина Михайловна заметила, что она рада
быть «aux petits soins» с этим новым гостем; только
он, кажется, в этих «petits soins» не нуждается и не
обращает на них внимания; не груб, а как-то уж очень
равнодушен, что весьма удивительно в человеке du
commun 4.

1 Калломейцев, прошу вас, успокойтесь (франц.),

2 Бродяга! (франц.)

3 Обходительным (франц.).

4 Простого звания (франц.).
— Все равно... постарайся!—взмолился Сипягин.

Валентина Михайловна обещала постараться — и
постаралась. Она начала с того, что поговорила — еп
tete-a-tete 1 — с Калломейцевым. Неизвестно, что она
ему сказала, но он пришел к столу с видом человека,
который «взял на себя» быть смирным и скромным,
что бы он ни услыхал. Эта заблаговременная «ре-
зиньяция» придавала всему его существу оттенок лег-
кой грусти; зато сколько достоинства... о! сколько до-
стоинства было в каждом его движении! Валентина
Михайловна познакомила Соломина со всеми своими
домочадцами... (пристальнее, чем на других, посмотрел
он на Марианну) и за столом посадила его возле себя
о правую руку. Калломейцев сидел о левую. Развер-
тывая салфетку, он прищурился и улыбнулся так, как
бы желал сказать: «Ну-с, будемте играть комедию!»
Сипягин сидел напротив и с некоторой тревогой сле-
дил за ним взором. По новому распоряжению хозяйки,
Нежданов очутился не возле Марианны, а между
Анной Захаровной и Сипягиным. Марианна нашла
свой билетик (так как обед был парадный) на сал-
фетке между местами Калломейцева и Коли. Обед был
сервирован отлично; было даже «мэню»: разрисован-
ный листик лежал перед каждым прибором. Тотчас
после супа Сипягин навел опять речь на свою фаб-
рику—вообще на фабричное производство в России;
Соломин отвечал, по своему обыкновению, очень
кратко. Как только он заговорил, Марианна устремила
на него глаза. Сидевший возле нее Калломейцев начал
было обращаться к ней с разными любезностями (так
как его попросили «не возбуждать полемики»), но
она не слушала его; да и он произносил эти любезно-
сти вяло, для очистки совести: он сознавал, что между
молодою девушкой и им существовало нечто недо-
ступное.

Что же касается до Нежданова, то нечто еще худ-
шее установилось внезапно между им и хозяином
дома... Для Сипягина Нежданов стал просто ме-
белью— или воздушным пространством, которого он

1 С глазу на глаз (франц.).
совсем — так-таки совсем — не замечал! Эти новые
отношения так быстро и так несомненно определились,
что когда Нежданов в течение обеда произнес не-
сколько слов в ответ на замечание своей соседки,
Анны Захаровны, Сипягин с удивлением оглянулся,
как бы спрашивая себя: «Откуда идет сей звук?»

Очевидно, Сипягин обладал некоторыми из ка-
честв, отличающих русских крупносановных людей.

После рыбы Валентина Михайловна, которая,
с своей стороны, расточала все свои обаяния и при-
манки направо, то есть перед Соломиным, заметила
по-английски через стол своему супругу, что «наш
гость не пьет вина, может быть, он желает пива...»
Сипягин громко потребовал «элю», а Соломин, спо-
койно обратившись к Валентине Михайловне, сказал
ей, что вы, мол, вероятно, сударыня, не знаете, что я.
с лишком два года пробыл в Англии — и понимаю и
говорю по-английски; и что я вас об этом предупре-
ждаю в случае, если б вам угодно было* что-нибудь
сказать по секрету в моем присутствии. Валентина Ми-
хайловна засмеялась и начала уверять его, что предо-
стережение это бесполезно, так как он не услышал бы
о себе ничего, кроме выгодного; сама же она нашла
поступок Соломина несколько странным, но, по-своему,
деликатным.

Калломейцев тут, наконец, не выдержал.

— Вот вы были в Англии, — начал он, — и, ве-
роятно, наблюдали тамошние нравы. Позвольте спро-
сить, признаете ли вы их достойными подражания?

— Иное — да, иное — нет.

— Коротко — ине ясно, — заметил Калло-мейцев,
стараясь не обращать внимания на знаки, которые де-
лал ему Сипягин. — Но вот вы сегодня говорили о дво-
рянах... Вы, конечно, имели случай изучать на месте
то, что в Англии называется landed gentry? 1

— Нет, я этого случая не имел, я вращался совсем
в другой сфере; но понятие об этих господах себе
составил.

1 Средним дворянством? (англ.)
— И что ж? Вы полагаете, что такое landed gentry
у кас невозможно? И что во всяком случае не следует
этого желать?

— Во-первых, я точно полагаю, что оно невоз-
можно; а во-вторых — и желать-то этого не стоит.

— Почему же-с так-с? — проговорил Калломей-
цев. — Эти два «слово-ер» должны были служить
к тому, чтобы успокоить Сипягина, который очень вол-
новался и даже ерзал на своем стуле.

— А потому, что лет через двадцать, тридцать ва-
шей landed gentry и без того не будет.

— Но позвольте-с; почему же-с так-с?

— Потому что в то время земля будет принадле-
жать владельцам — без разбора происхождения.

— Купцам-с?

— Вероятно, большею частью купцам.

— Каким это манером?

— А таким, что купят они ее — эту самую землю.

— У дворян?

— У господ дворян.

Калломейцев снисходительно осклабился.

— Вы, помнится, говорили прежде то же самое
о фабриках и заводах, а теперь обо всей земле?

— А теперь говорю обо всей земле.

— И вы, вероятно, будете этому очень рады?

— Нисколько, как я уже вам докладывал; народу
от этого легче не будет.

Калломейцев чуть-чуть поднял одну руку.

— Какая заботливость о народе, подумаешь!

— Василий Федотыч!—закричал во всю голову
Сипягин. — Вам пива принесли! —Voyons, Simdon! 1 —
прибавил он вполголоса.

Но Калломейцев не унимался.

— Вы, я вижу, — заговорил он опять, обращаясь
к Соломину, — не слишком лестного мнения о купцах;-
по ведь они принадлежат, по происхождению, народу?

— Так что ж-с?

— Я полагал, что все народное или относящееся
к народу вы находите прекрасным.

1 Полно, Семен! (франц.)
— О нет-с! Напрасно вы это полагали. Народ наш
во многом можно упрекнуть, хоть он и не всегда вино-
ват бывает. Купец у нас до сих пор хищник; он и
своим-то, собственным, добром владеет, как хищник...
Что будешь делать! Лебя грабят... и ты грабишь.
А народ...

— Народ? — переспросил фистулой Калломейцев.

— Народ — соня.

— И вы желаете его разбудить?

— Это б'ыло бы не худо.

— Ага! ага! вот как-с...

— Позвольте, позвольте, — промолвил повели-
тельно Сипягин. Он понял, что наступила минута по-
ложить, так сказать, предел... остановить! И он поло-
жил предел. Он остановил! Помавая кистью правой
,руки, локоть которой оставался опертым о стол, он
произнес длинную, обстоятельную речь. С одной сто-
роны, он похвалил консерваторов, а с другой — одо-
брил либералов, отдавая сим последним некоторый
преферанс и причисляя себя к их разряду; превознес
народ — но указал на некоторые его слабые стороны;
выразил полное доверие к правительству — но спросил
себя: исполняют ли все подчиненные его благие пред-
начертания? Признал пользу и важность литературы,
но объявил, что без крайней осторожности она не мыс-
лима! Взглянул на запад:* сперва порадовался—по-
том усомнился; взглянул на восток: сперва отдохнул —
потом воспрянул! И, наконец, предложил выпить тост
за процветание тройственного союза:

Религии, Земледелия и Промышленности!

— Под эгидой власти! — строго прибавил Калло-
мейцев.

— Под эгидой мудрой и снисходительной вла-
сти,— поправил его Сипягин.

Тост был выпит в молчании. Воздушное простран-
ство, налево от Сипягина, называемое Неждановым,
произнесло, правда, некоторый неодобрительный звук,
но, не возбудив ничьего внимания, затихло снова, и, не
возмущенный уже никаким новым прением, обед бла-
гополучно достигнул конца.
Валентина Михайловна с самой прелестной улыб-
кой подала чашку кофе Соломину; он ее выпил — и
уже искал глазами своей шляпы... но, мягко подхва-
ченный под руку Сипягиным, был немедленно увлечен
в его кабинет — и получил: сперва отличнейшую си-
гару, а потом предложение перейти к нему, Сипягину,
на фабрику на выгоднейших условиях! «Полным вла-
стелином вы будете, Василий Федотыч, полным власте-
лином!» Сигару Соломин принял; от предложения от-
казался. Он так и остался при своем отказе, как Сипя-
гин ни настаивал!

— Не говорите прямо: «нет!» любезнейший Ва-
силий Федотыч! Окажите по крайней мере, что вы по-
думаете до завтра!

— Да ведь все равно — я принять ваше предложе-
ние не могу.

— Да завтра! Василий Федотыч! Что вам стоит?

Соломин согласился, что стоить это ему ничего не
будет... однако вышел из кабинета и снова стал искать
свою шляпу. Но Нежданов, которому до того мгнове-
ния не удалось поменяться с ним единым словом, при-
близился к нему и торопливо шепнул:

— Ради бога, не уезжайте, а то нам невозможно
будет переговорить!

Соломин оставил свою шляпу в покое, тем более
что Сипягин, заметив его нерешительные движения
взад и вперед по гостиной, воскликнул:

— Ведь вы, конечно, ночуете у нас?

— 1<ак прикажете, — отозвался Соломин.

Благодарный взгляд, брошенный ему Мариан-
ной, — она стояла у окна гостиной, — заставил его
призадуматься.

XXV

До приезда Соломина Марианна воображала его-
себе совсем иным. На первый взгляд он ей показался
каким-то неопределенным, безличным... Решительно:
она на своем веку видала много таких белокурых, жи-
листых, сухопарых людей! Но чем больше она в него
всматривалась, чем больше вслушивалась в его речи,
тем сильнее становилось в ней чувство доверия к
нему, — именно доверия. Этот спокойный, не то чтобы
неуклюжий, а тяжеловатый человек не только не мог
солгать или прихвастнуть: на него можно было поло-
житься, как на каменную стену... Он не выдаст; мало
того: он поймет и поддержит. Марианне казалось
даже, что не в ней одной, что во всех присутствую-
щих лицах Соломин возбуждал подобное чувство.
Тому, что он говорил, она особенного значения не при-
давала; все эти толки о купцах, о фабриках мало
интересовали ее; но как он говорил, как он при этом
глядел и улыбался — это нравилось ей чрезвычайно...

Правдивый человек... вот главное! — вот что ее тро-
гало. Известное, хоть не совсем понятное дело: русские
люди — самые изолгавшиеся люди в целом свете, а ни-
чего так не уважают, как правду, — ничему так не со-
чувствуют, как именно ей. К тому ж на Соломине,
в глазах Марианны, лежала особая печать; на нем
почил ореол человека, которого сам Василий Нико-
лаевич рекомендовал своим последователям. В течение
обеда Марианна несколько раз переглянулась «на его
счет» с Неждановым, а под конец вдруг сама себя
поймала на- том, что невольно сравнивает их обоих —
и не в пользу Нежданова. Черты лица у Нежданова
были, правда, гораздо красивее и приятнее, чем у Со-
ломина; но самое лицо выражало смесь различных
тревожных ощущений: досады, смущения, нетерпе-
ния... даже уныния; он сидел как на иголках, пытался
говорить — и умолкал, усмехался нервически... Соло-
мин, напротив, производил такое впечатление, что он,
пожалуй, скучает немного, но что, впрочем, он как
дома; и что: «то, как он», никогда и ни в чем не за-
висит от «того, как другие». «Решительно, надо попро-
сить совета у этого человека, — думалось Мариан-
не,— он непременно скажет что-нибудь полезное». Не-
жданова после обеда подослала к нему она.

Вечер прошел довольно вяло; к счастью, обед кон-
чился поздно — и до ночи оставалось недолго. Калло-
мейцев учтиво дулся и безмолвствовал.

— Что с вами? — полунасмешливо спросила его
Сипягина. — Или вы что потеряли?
— Именно-с, — отвечал Калломейцев. — Об одном
из наших начальников гвардии рассказывают, будто он
горевал о том, что его солдаты потеряли «носок»...
«Отыщите мне носок!» А я говорю: отыщите мне
«слово-ерик-с»! «Слово-ер ик-с» пропало — и вместе
с ним всякое уважение и чинопочитание!

Сипягина объявила Калломейцеву, что не станет
помогать ему в его поисках.

Ободренный успехом своего обеденного «спича»,
Сипягин произнес парочку других, причем пустил в ход
несколько государственных соображений о необходи-
мых мероприятиях; пустил также несколько слов — des
mots — не столько острых, сколько веских, приготов-
ленных им собственно для Петербурга. Одно из этих
слов он даже повторил, предпослав фразу: «Если по-
зволительно так выразиться». А именно: об одном из
тогдашних министров он сказал, что у него непостоян-
ный и праздный ум, направленный к мечтательным
целям. С другой стороны, Сипягин, не забывая, что он
имеет дело с русским человеком — из народа, не пре-
минул щегольнуть некоторыми изречениями, должен-
ствовавшими доказать, что и он сам — не только рус-
ский человек, но «русак» и близко знаком с самой
сутью народной жизни! Так, например, на замечание
Калломейцева, что дождь может помешать уборке
сена, он немедленно отвечал, что «пусть будет сено
черно — зато греча бела»; употребил также поговорки
вроде: «товар без хозяина сирота»; «десять раз при-
мерь, один раз отрежь»; «когда хлеб—тогда и мера»;
«коли к Егорью на березе лист в полушку — на Ка-
занской клади хлеб в кадушку». Правда, иногда с ним
случалось, что он вдруг промахнется и скажет, напри-
мер — «знай кулик свой шесток!» или: «красна изба
углами!» Но общество, в среде которого эти беды
с ним случались, большею частью и не подозревало,
что тут «notre bon 1 русак» дал промах; да и, благо-
даря князю Коврижкину, оно уже привыкло к подоб-
ным российским «патакэсам»1 2. И все эти поговорки

1 Наш добрый (франц.).

2 Оговоркам (франц.).
и изречения Сипягин произносил каким-то особенным,
здоровенным, даже сипловатым голосом — d’une voix
rustique L Подобные изречения, во-время и. у места пу-
щенные им в Петербурге, заставляли высокопоставлен-
ных, влиятельных дам восклицать: «Сотте il connait
bien les moeurs de notre peuple!» 1 2 А высокопоставлен-
ные, влиятельные сановники прибавляли: «Les moeurs
et les besoins!» 3

Валентина Михайловна очень старалась около
Соломина, но видимый неуспех ее стараний ее обеску-
раживал, и, проходя мимо 1Калломейцева, она не-
вольно проговорила вполголоса: «Mon Dieu, que je me
sens fatiguee!» 4

На что тот отвечал с ироническим поклоном:

— Tu Tas voulu, Georges Dandin!5

Наконец, после той обычной вспышки любезности
и привета, которые являются на всех лицах поскучав-
шего общества в самый момент расставания; после
внезапных рукопожатий, улыбок и дружеских хмыка-
ний в нос — усталые гости, усталые хозяева разошлись.

Соломин, которому отвели едва ли не лучшую ком-
нату во втором этаже, с английскими туалетными при-
надлежностями и купальным шкафом, отправился
к Нежданову.

Тот начал с того, что горячо поблагодарил его за
согласие остаться.

— Я знаю... это для вас жертва...

— Э! полноте!—отвечал неторопливо Соломин.—
Какая тут жертва! Да притом вам я не могу отказать.

— Почему же?

— Да потому, что я полюбил вас.

Нежданов обрадовался и удивился, а Соломин по-
жал ему руку. Потом он сел верхом на стул, закурил
сигару и, опершись обоими локтями о спинку, про-
молвил:

— Ну, говорите, в чем дело?

1 Простецким голосом (франц.).

2 Как он хорошо знает нравы нашего народа! (франц.)

3 Нравы и нужды! (франц.)

4 Боже мой, как я устала! (франц.)

5 Ты этого хотел, Жорж Данден! (франц.)
Нежданов тоже сел верхом на стул против Соло-
мина — но сигары не закурил.

— В чем дело — спрашиваете вы?.. А в том, что я
хочу бежать отсюда.

— То есть — вы хотите оставить этот дом? Ну
что ж? с богом!

— Не оставить... а бежать.

— Разве вас удерживают? Вы, может быть... за-
брали денег вперед? Так вам стоит только слово ска-
зать... Я с удовольствием...

— Вы меня не понимаете, любезный Соломин...
Я сказал: бежать — а не оставить, потому что я от-
сюда удаляюсь — не один.

Соломин приподнял голову.

— С кем же это?

— Ас той девушкой, которую вы видели здесь се-
годня...

— С этой! У ней хорошее лицо. Что ж? Вы полю-
били друг друга?.. Или только так—решаетесь вместе
оставить дом, где вам обеим нехорошо?

— Мы любим друг друга.

— А! — Соломин помолчал. — Она родственница
.здешним господам?

— Да. Но она вполне разделяет наши убежде-
ния — и готова идти на все.

Соломин улыбнулся.

—: А вы, Нежданов, готовы?

Нежданов нахмурился слегка.

— К чему этот вопрос? Я вам докажу мою готов-
ность на деле.

— Я не сомневаюсь в вас, Нежданов; я только по-
тому спросил вас, что, кроме вас, я полагаю, никто не
готов.

— А Маркелов?

— Да! вот разве Маркелов. Да тот, чай, родился
готовым.

В это мгновенье кто-то тихо и быстро постучал
в дверь — и, не дожидаясь отзыва, отворил ее. То
была Марианна. Она тотчас подошла к Соломину.

— Я уверена, — начала она, — вы не удивитесь,
увидевши меня здесь в эту пору. Он (Марианна ука-
зала на Нежданова) вам, конечно, все сказал. Дайте
мне вашу руку — и знайте, что перед вами честная де-
вушка.

— Да, я это знаю,—серьезно промолвил Соломин.
Он поднялся со стула, как только Марианна появи-
лась. — Я уже за столом смотрел на вас и думал: вот
какие у этой барышни честные глаза. Мне Нежда-
нов— точно—сказывал о вашем намерении. Но соб-
ственно— зачем вы хотите бежать?

— Как зачем? Дело, которому я сочувствую... не
удивляйтесь: Нежданов ничего не скрыл от меня... это
дело должно начаться на днях... а я останусь в этом
помещичьем доме, где все ложь и обман? Люди, ко-
торых я люблю, будут подвергаться опасности, а я...

Соломин остановил ее движением руки.

— Не волнуйтесь. Сядьте, и я сяду. Сядьте и вы,
Нежданов. Послушайте: если у вас нет другой при-
чины — то бежать еще вам отсюда не для чего. Дело
это еще не так скоро начнется, как вы думаете. Тут
нужно еще некоторое благоразумие. Нечего соваться
вперед, зря. Поверьте мне.

Марианна села и запахнулась большим пледом,
который она накинула себе на плечи.

— Но я не могу остаться здесь больше! Меня здесь
все оскорбляют. Сегодня еще эта глупая Анна Заха-
ровна, при Коле, сказала мне, намекая на моего отца,
что яблоко от яблони недалеко падает! Коля даже
удивился и спросил, что это значит? Я уже не говорю
о Валентине Михайловне!

Соломин опять остановил ее — и на этот раз улыб-
нулся. Марианна поняла, что он немножко посмеи-
вается над нею, но его улыбка никогда никого оскор-
бить не могла.

— Что ж это вы, милая барышня? Я не знаю, кто
такая Анна Захаровна, ни о какой яблоне вы гово-
рите... но помилуйте: вам глупая женщина окажет
что-нибудь глупое, а вы это снести не можете? Как же
вы жить-то будете? Весь свет на глупых людях стоит.
Нет, это не резон. Разве что другое?

— Я убежден, — вмешался глухим голосом Нежда-
нов, — что не нынче-завтра господин Сипягин мне сам
откажет от дома. Ему, наверное, донесли; он обра-
щается со мною... самым презрительным образом.

Соломин обернулся к Нежданову.

— Так для чего же вам бежать, коли вам без того
откажут?

Нежданов не тотчас нашелся, что ответить.

— Я уже говорил вам, — начал он...

— Он так выразился, — подхватила Марианна,—
потому что я ухожу с ним.

Соломин посмотрел на нее и добродушно покачал
головою.

— Так, так, милая барышня; но опять-таки скажу
вам: если вы точно хотите оставить этот дом, потому
что полагаете, что революция сейчас вспыхнет...

— Мы именно для этого и выписали вас, — пере-
била Марианна, —чтоб узнать достоверно, в каком по-
ложении находятся дела?

— В таком случае, — продолжал Соломин, — по-
вторяю: вы можете еще сидеть дома — довольно долго.
Если же вы хотите бежать, потому что любите друг
друга и иначе вам соединиться нельзя, — тогда...

— Ну, что тогда?

— Тогда мне остается только пожелать вам, как
говаривалось в старину, — любовь да совет; да если
нужно и можно — оказать вам посильную помощь.
Потому что и вас, милая барышня, — и его — яс пер-
вого разу полюбил, как родных.

И Марианна и Нежданов, оба подошли к нему,
справа и слева, и каждый из них взял одну его
Руку.

— Скажите нам только, что нам делать? — про-
молвила Марианна. — Положим, революция еще да-
лека... но подготовительные работы, труды, которые
в этом доме, при этой обстановке, невозможны—и на
которые мы так охотно пойдем — вдвоем... вы нам ука-
жете их; вы только скажите нам, куда нам идти... По-
шлите нас! Ведь вы пошлете нас?

— ’Куда?

— В народ... Куда же идти, как не в народ?

«До лясу», — подумал Нежданов... Ему вспомни-
лось слово Паклина.
Соломин поглядел пристально на Марианну.

— Вы хотите узнать народ?

— Да, то есть — не узнать народ хотим мы только,
но и действовать... трудиться для него.

— Хорошо, я вам обещаю, что вы его узнаете.
Я доставлю вам возможность действовать — и тру-
диться для него. И вы, Нежданов, готовы идти... за
нею... и за него?

— 'Конечно, готов! — произнес он поспешно.—
«Джаггернаут, — вспомнилось ему другое слово Пак-
лина. — Вот она катится, громадная колесница... и
я слышу треск и грохот ее колес».

— Хорошо, — повторил задумчиво Соломин. — Но
когда же вы намерены бежать?

— Хоть завтра, — воскликнула Марианна.

— Хорошо-. Но куда?

— Тссс... тише... — шепнул Нежданов. — Кто-то хо-
дит по коридору.

Все помолчали.

— Куда же вы намерены бежать? — спросил опять
Соломин, понизив голос.

— Мы не знаем, — отвечала Марианна.

Соломин перевел глаза на Нежданова. Тот только
потряс отрицательно головою.

Соломин протянул руку и осторожно снял со свечки.

— Вот что, дети мои, — проговорил он, наконец. —
Ступайте ко мне на фабрику. Некрасиво там... да не
опасно. Я вас спрячу. У меня там есть комнатка. Никто
вас не отыщет. Попадите только туда... а мы вас не
выдадим. Вы скажете: на фабрике людно. Это-то и
хорошо. Где людно—там-то и можно спрятаться.
Идет, что ль?

— Нам остается только благодарить вас, — промол-
вил Нежданов; а Марианна, которую мысль о фабрике
сначала смутила, с живостью прибавила: — Конечно!
конечно! Какой вы добрый! Но ведь вы нас недолго там
оставите? Вы пошлете нас?

— Это будет от вас зависеть... А в случае, если бы
вам вздумалось сочетаться браком, и на этот счет
у меня на фабрике удобно. Там у меня, близехонько,
есть сосед — двоюродным братом мне приходится —
поп, по. имени Зосима, преподатливый. Он вас духом
обвенчает.

Марианна улыбнулась про себя, а Нежданов еще
раз стиснул руку Соломину да погодя немного полю-
бопытствовал:

— А что, скажите, хозяин, владелец вашей фаб-
рики, не будет претендовать? Никаких неприятностей
вам не сделает?

Соломин покосился на Нежданова.

— Обо мне вы не заботьтесь. Это вы совсем на-
прасно. Лишь бы фабрика шла как следует, а в прочем
моему хозяину — все едино. И вам'и вашей милой ба-
рышне от него никаких неприятностей не будет. И ра-
бочих вам опасаться нечего. Только предуведомьте
меня: около какого времени вас ждать?

Нежданов и Марианна переглянулись.

— Послезавтра, утром рано или день спустя,-—
проговорил, наконец, Нежданов. — Мешкать более
нельзя. Того и гляди, мне завтра от дома откажут.

— Ну... — промолвил Соломин—и поднялся со
стула. — Я буду вас ждать каждое утро. Да и всю не-
делю я из дома не отлучусь. Все меры будут при-
няты — как следует.

Марианна приблизилась к нему... (Она подошла
было к двери.)

— Прощайте, милый, добрый Василий Федотыч...
Ведь вас так зовут?

— Так.

— Прощайте... или нет: до свидания! И спасибо,
спасибо вам!

— Прощайте... Доброй ночи, моя голубушка!

— Прощайте и вы, Нежданов! До завтра... — при-
бавила она.

Марианна быстро вышла.

Оба молодых человека остались некоторое время
неподвижны—и оба молчали.

— Нежданов... — начал, наконец, Соломин — и
умолк. — Нежданов... — начал он опять, — расскажите
мне об этой девушке... что вы можете рассказать. Ка-
кая была ее жизнь до сих пор?.. Кто она?.. Почему она
находится здесь?..
Нежданов в коротких словах сообщил Соломину что
знал.

— Нежданов... — заговорил он, наконец. — Вы
должны беречь эту девушку. Потому что... если... что-
нибудь... Вам будет очень грешно. Прощайте.

Он удалился; а Нежданов постоял немного посреди
комнаты и, прошептав: «Ах! лучше не думать!» — бро-
сился лицом на постель.

А Марианна, вернувшись к себе в комнату, нашла
на столике небольшую записку следующего содер-
жания:

«Мне жаль вас. Вы губите себя. Опомнитесь. В ка-
кую бездну бросаетесь вы с закрытыми глазами? Для
кого и для чего?	В.»

В комнате пахло особенно тонким и свежим запа-
хом: очевидно, Валентина Михайловна только что вы-
шла оттуда. Марианна взяла, перо и, приписав внизу:
«Не жалейте меня. Бог ведает, кто из нас двух более
достойна сожаления; знаю только, что не хотела бы
быть на вашем месте. М.» — оставила записку на
столе. Она не сомневалась в том, что ответ ее попадет
в руки Валентины Михайловны.

А на другое утро Соломин, повидавшись с Нежда-
новым и окончательно отказавшись от управления си-
пягинской фабрикой, уехал к себе домой. Он размыш-
лял во все время дороги, что с ним случалось редко:
качка экипажа обыкновенно погружала его в легкую
дремоту. Он размышлял о Марианне, а также и о Неж-
данове; ему казалось, что будь он влюблен, он, Соло-
мин, — он имел бы другой вид, говорил и глядел бы
иначе. «Но, — подумал он, — так как этого никогда со
мной не случалось, то я и не знаю, какой бы я имел
при этом вид». Он вспомнил одну ирландку, которую
он видел раз в одном магазине, за прилавком; вспо-
мнил, какие у ней были чудесные, почти черные волосы,
и синие глаза, и густые ресницы, и как она вопроси-
тельно и печально посмотрела на него, и как он долго
ходил потом по улице перед ее окнами, и как волно-
вался и спрашивал самого себя: познакомиться ли ему
с нею, или нет? Он был тогда проездом в Лондоне;
патрон прислал его туда за покупками и дал ему
денег. Соломин чуть было не остался в Лондоне, чуть
было не послал этих денег назад патрону, так сильно
было впечатление, произведенное на него прекрасной
Полли... (Он узнал ее имя: одна из ее товарок назвала
ее.) Однакож преодолел себя — и вернулся к своему
патрону. Полли была красивее Марианны; но у этой
был такой же вопросительный и печальный взгляд... и
она русская...

— Однако, что ж это я? — проговорил Соломин
вполголоса, — о чужих невестах забочусь!—и встрях-
нул воротником шинели, как бы желая отбросить от
себя все ненужные мысли. Кстати ж он подъезжал
к своей фабрике и на пороге его флигелька мельк-
нула фигура верного Павла.

XXVI

Отказ Соломина очень оскорбил Сипягина: он даже
вдруг нашел, что этот доморощенный Стифенсон уж не
такой замечательный механик и что он, пожалуй, не
позирует, но ломается, как истый плебей. «Все эти
русские, когда вообразят, что знают что-нибудь, — из
рук вон! Au fond 1 Калломейцев прав!» Под влиянием
подобных неприязненных и раздражительных ощуще-
ний государственный муж — en herbe 1 2 — еще без-
участнее и отдаленнее взглянул на Нежданова; сооб-
щил Коле, что он может не заниматься сегодня с своим
учителем, что ему надо привыкать к самостоятельно-
сти... Однако самому учителю этому не отказал, как тот
ожидал. Он продолжал его игнорировать! Зато Вален-
тина Михайловна не игнорировала Марианны. Между
ними произошла страшная сцена.

Часа за два до обеда они как-то вдруг очутились
одни в гостиной. Каждая из них немедленно почувство-
вала, что минута неизбежного столкновения настала, и
потому, после мгновенного колебания, обе тихонько
подошли друг к дружке. Валентина Михайловна слегка

1 В сущности (франц.).

2 Подающий надежды (франц.).
улыбалась; Марианна стиснула губы; обе были
бледны. Переходя через комнату, Валентина Михай-
ловна посматривала направо, налево, сорвала листок
гераниума... Глаза Марианны были прямо устремлены
на приближавшееся к ней улыбавшееся лицо.

Сипягина первая остановилась; и, похлопывая кон-
цами пальцев по спинке стула:

— Марианна Викентьевна, — заговорила она не-
брежным голосом, — мы, кажется, находимся в коррес-
понденции друг с другом... Живя под одной крышей,
это довольно странно; а вы знаете, я не охотница до
странностей.

— Не я начала эту корреспонденцию, Валентина
Михайловна.

— Да... Вы правы. В странности на этот раз вино-
вата я. Только я не нашла другого средства, чтобы воз-
будить в вас чувство... как бы это сказать? — чувство...

— Говорите прямо, Валентина Михайловна; не
стесняйтесь, не бойтесь оскорбить меня.

— Чувство... приличия.

Валентина Михайловна умолкла; один легкий стук
ее пальцев по спинке стула слышался по комнате.

— В чем же вы находите, что я не соблюла при-
личия? — спросила Марианна.

Валентина Михайловна пожала плечами.

— Ma chere, vous n’etes plus un enfant1—и вы
меня очень хорошо понимаете. Неужели вы полагаете,
что ваши поступки могли остаться тайной для меня,
для Анны Захаровны, для всего дома наконец? Впро-
чем, вы и не слишком заботились о том, чтоб они оста-
лись тайной. Вы просто бравировали. Один Борис
Андреич, может быть, не обратил на них внимания...
Он занят другими, более интересными и важными де-
лами. Но, кроме его, всем известно ваше поведение,
всем!

Марианна все более и более бледнела).

— Я бы попросила вас, Валентина Михайловна,
выразиться определительнее. Чем вы собственно недо-
вольны?

1 Милая, вы уже не ребенок (франц.).
«L’insolente!» 1 — подумала Сипягина — однако еще
удержалась.

— Вы желаете знать, чем я недовольна, Мариан-
на? — Извольте! Я недовольна вашими продолжитель-
ными свиданиями с молодым человеком, который и по
рождению, и по воспитанию, и по общественному поло-
жению стоит слишком низко для вас; я недовольна...
нет! это слово не довольно сильно—я возмущена ва-
шими поздними... вашими ночными визитами у этого
самого человека. И где же? под моим кровом! Или вы
находите, что это так «и следует и что я должна мол-
чать— и как бы оказывать покровительство вашему
легкомыслию? Как честная женщина... Oui, mademoi-
selle, je l’ai ё!ё, je le suis et le serai toujours!1 2 — я не
могу не чувствовать негодования!

Валентина Михайловна бросилась в кресло, как
будто подавленная тяжестью этого самого негодо-
вания.

Марианна усмехнулась в первый раз.

— Я не сомневаюсь в вашей честности прошедшей,
настоящей и будущей, — начала она, — и говорю это
совершенно искренне. Но вы напрасно негодуете.
Я не нанесла никакого позора вашему крову. Молодой
человек, на которого вы намекаете... да, я действи-
тельно... полюбила его...

— Вы полюбили мсьё Нежданова?

— Я люблю его.

Валентина Михайловна выпрямилась на кресле.

— Да помилуйте, Марианна! Ведь он студент, без
роду, без племени; ведь он моложе вас! (Не без зло-
радства были произнесены эти последние слова.) Что
же из этого может выйти? И что вы, с вашим умом,
нашли в нем? Он просто пустой мальчик.

— Вы не всегда) о нем так думали, Валентина Ми-
хайловна.

— О, боже мой! моя милая, оставьте меня в сто-
роне... Pas tant d^sprit que ga, je vous prie3. Тут дело

1 Дерзкая! (франц.)

2 Да, сударыня, я была, есть и буду ею всегда! (франц.)

3 Поменьше умничайте, прошу вас (франц.).
идет о вас, о вашей будущности. Подумайте! какая же
это партия для вас?

— Признаюсь вам, Валентина Михайловна, я не
думала о партии.

— Как? Что? Как мне вас понять? Вы следовали
влечению вашего сердца, положим... Но ведь все это
должно же кончиться браком?

— Не знаю... я об этом не думала.

— Вы об этом не думали?! Да вы с ума сошли!

Марианна немного отвернулась.

Прекратим этот разговор, Валентина Михай-
ловна. Он ни к чему не может повести. Мы все-таки
не поймем друг друга.

Валентина Михайловна порывисто встала.

— Я не могу, я не должна прекратить этот разго-
вор! Это слишком важно... я отвечаю за вас перед...—
Валентина Михайловна хотела было оказать-: перед
богом! но запнулась и сказала: — перед целым све-
том! Я не могу молчать, когда я слышу подобные без-
умия! И почему это я не могу понять вас? Что за не-
сносная гордость у всех этих молодых людей! Нет... я
вас очень хорошо понимаю; я понимаю, что вы пропи-
тались этими новыми идеями, которые вас непременно
поведут к погибели! Но тогда уже будет поздно.

— Может быть; но поверьте мне: мы, и погибая,
не протянем вам пальца, чтобы вы спасли нас!

Валентина) Михайловна всплеснула руками.

— Опять эта гордость, эта ужасная гордость! Ну
послушайте, Марианна, послушайте меня, — прибавила
сна, внезапно переменив тон... Она хотела было при-
тянуть Марианну к себе — но та отшатнулась назад. —
Ecoutez-moi, je vous еп conjure! 1 Ведь я, наконец, не
так же уж стара —и не так глупа, чтобы нельзя было
сойтись со мною! Je ne suis pas une encroutee1 2.
Меня в молодости даже считали республиканкой... не
хуже вас. Послушайте: я не стану притворяться; мате-
ринской нежности я к вам никогда не питала; да и
не в вашем характере об этом сожалеть... Но я знала и

1 Выслушайте меня, заклинаю вас! (франц.)

2 Я не какая-нибудь отсталая (франц.).
знаю, что у меня есть обязанности в отношении
к вам — и я всегда старалась их исполнить. Быть мо-
жет, та партия, о которой я мечтала для вас и для
которой и Борис Андреич и я — мы бы не отступили
ни перед какими жертвами... эта партия не вполне от-
вечала вашим идеям... но в глубине моего сердца...

Марианна глядела на Валентину Михайловну, на
эти чудные глаза, на эти розовые, чуть-чуть разрисо-
ванные губы, на эти белые руки, на слегка растопырен-
ные пальцы, украшенные перстнями, которые изящная
дама так выразительно прижимала к корсажу своего
шелкового платья... и вдруг перебила ее:

— Партия, говорите вы, Валентина Михайловна?
Вы называете «партией» этого вашего бездушного,
пошлого, друга, господина Калломейцева?

Валентина Михайловна отняла пальцы от корсажа.

— Да, Марианна Викентьевна! я говорю о госпо-
дине Калломейцеве — об этом образованном, отличном
молодом человеке, который, наверное, составит счастье
своей жены и от которого может отказаться одна
только сумасшедшая! Одна сумасшедшая!

— Что делать, ma tante! 1 Видно, я такая!

— Да в чем можешь ты — серьезно — упрекнуть
его?

— О, ни в чем! Я презираю его... вот и все.

Валентина Михайловна нетерпеливо покачала голо-
вою с боку на бок — и снова опустилась на кресло.

— Оставим его. Retournons a nos moutons 1 2. Итак,
ты любишь господина Нежданова?

- Да.

— И намерена продолжать... свои свиданья с ним?

— Да; намерена.

— Ну... а если я тебе это запрещу?

— Я вас не послушаюсь.

Валентина Михайловна подпрыгнула на кресле.

— А! Вы не послушаетесь! Вот как!.. И это мне
говорит облагодетельствованная мною девушка, кото-

1 Тетушка (франц.).

2 Вернемся к предыдущему (франц.).
рую я призрела у себя в дом-е, это мне говорит... гово-
рит мне...

— Дочь обесчещенного отца, — сумрачно подхва-
тила Марианна, — продолжайте, не церемоньтесь!

— Се n’est pas mod qui vous le fait dire, mademoi-
selle! 1 Но во всяком случае этим гордиться нечего!
Девушка, которая ест мой хлеб...

— Не попрекайте меня вашим хлебом, Валентина
Михайловна! Вам бы дороже стоило нанять францу-
женку Коле... Ведь я ему даю уроки французского
языка!

Валентина Михайловна приподняла руку, в которой
она держала раздушенный иланг-илангом батистовый
платок с огромным белым вензелем в одном из углов,
и хотела что-то вымолвить; но Марианна стремительно
продолжала:

— Вы были бы правы, тысячу раз правы, если вместо
всего того, что вы теперь насчитали, вместо всех этих
мнимых благодеяний и жертв, вы бы в состоянии были
сказать: «та девушка, которую я любила...» Но вы на-
столько честны, что так солгать не можете! — Ма-
рианна дрожала, как в лихорадке. — Вы всегда меня
ненавидели. Вы даже теперь, в самой глубине вашего
сердца, о которой в сию минуту упомянули, рады —да,
рады тому, что вот я оправдываю ваши всегдашние
предсказания, покрываю себя скандалом, позором — и
вам неприятно только то, что часть этого позора
должна пасть на ваш аристократический, честный дом.

— Вы меня оскорбляете, — шепнула Валентина Ми-
хайловна,— извольте выйти вон!

Но уже Марианна не могла совладать с собою.

— Ваш дом, сказали вы, весь ваш дом, и Анна За-
харовна, и все знают о моем поведении! И все прихо-
дят в ужас и негодование... Но разве я что-нибудь
прошу у вас, у них, у всех этих людей? Разве я могу
дорожить их мнением? Разве этот ваш хлеб не горек?
Какую бедность не предпочту я этому богатству? Разве
между вашим домом и мною не целая бездна, бездна,
которую ничто, ничто закрыть не может? Неужели

1 Не я заставила вас это сказать, сударыня! (франц.)
вы — вы тоже умная женщина, — вы этого не со-
знаете? 1И если вы питаете ко мне чувство ненависти,
то неужели вы не понимаете того чувства, которое я
питаю к вам и которого я не называю по имени только
потому, что оно слишком явно?

— Sortez, sortez, vous dis-je...1 — повторила Вален-
тина Михайловна и топнула при этом своей хорошень-
кой, узенькой ножкой.

Марианна шагнула в направлении двери...

— Я сейчас избавлю вас от моего присутствия; но
знаете ли что, Валентина Михайловна? Говорят, даже
Рашели в «Баязете» Расина не удавалось это: «Sor-
tez!» 1 2 — а уж вам подавно! Да еще вот что: как бишь
это вы сказали... Je suis une honnete femme, je 1’ai ete
et le serai toujours? Представьте: я уверена в том, что
я гораздо честнее вас! Прощайте!

Марианна поспешно вышла, а Валентина Михай-
ловна вскочила с кресла, хотела было закричать, хо-
тела заплакать... Но что закричать — она не знала; и
слезы не повиновались ей.

Она ограничилась тем, что помахала на себя плат-
ком, но распространяемое им благовоние еще сильнее
подействовало на ее нервы... Она почувствовала себя
несчастной, обиженной... Она сознавала • некоторую
долю правды в том, что она сейчас слышала. Но как
же можно было так несправедливо судить о ней? «Не-
ужели же я такая злая», — подумала она — и погля-
дела на себя в зеркало, находившееся прямо против
нее, между двумя окнами. Зеркало это отразило пре-
лестное, несколько искаженное, с выступившими крас-
ными пятнами, но все-таки очаровательное лицо, чу-
десные, мягкие, бархатные глаза... «Я? Я злая?— поду-
мала она опять... — С такими глазами?»

Но в *это мгновение вошел ее супруг—и она снова
закрыла платком лицо.

— Что с тобою? — заботливо спросил он. — Что
с тобою, Валя? (Он придумал для нее это уменьши-
тельное имя, которое, однако, позволял себе употреб-

1 Уходите, уходите, говорят вам (франц.).

2 Уходите! (франц.)
лять лишь в совершенном tete-a-tete, преимущественно
в деревне.)

Она сперва отнекивалась, уверяла, что с ней ни-
чего... но кончила тем, что как-то очень красиво и тро-
гательно повернулась на кресле, бросила ему руки на
плечи (он стоял, наклонившись к ней), спрятала свое
лицо в разрезе его жилета — и рассказала все; безо
всякой хитрости и без задней мысли постаралась —
если не извинить, то до некоторой степени оправдать
Марианну; сваливала всю вину на ее молодость,
страстный темперамент, на недостатки первого воспи-
тания; также до некоторой степени — и также без зад-
ней мысли — упрекала самое себя. «С моей дочерью
этого бы не случилось! Я бы не так за ней присматри-
вала!» Сипягин выслушал ее до конца снисходительно,
сочувственно — и строго; держал свой стан согбенным,
пока она не сняла своих рук с его плеч и не отодви-
нула своей головы; назвал ее ангелом, поцеловал ее
в лоб, объявил, что знает теперь, какой образ действия
предписывает ему его роль — роль хозяина дома, — и
удалился так, как удаляется человек гуманный, но
энергический, который собирается исполнить неприят-
ный, но необходимый долг...

Часу в восьмом, после обеда, Нежданов, сидя
в своей комнате, писал своему другу, Силину.

«Друг Владимир, я пишу тебе в минуту решитель-
ного переворота в моем существовании. Мне отка-
зали от здешнего дома, я ухожу отсюда. Но это бы
ничего... Я отхожу отсюда не один. Меня сопровождает
та девушка, о которой я тебе писал. Нас все соединяет:
сходство жизненных судеб, одинаковость убеждений,
стремлений — взаимность чувства, наконец. Мы любим
друг друга; по крайней мере я убежден, что не в со-
стоянии испытать чувство любви под другою формой,
чем та, под которой она мне представляется теперь.
Но я бы солгал перед тобою, если б сказал, что не
ощущаю ни тайного страха, ни даже какого-то стран-
ного сердечного замирания... Все темно впереди — и
мы вдвоем устремляемся в эту темноту. Мне не нужно
тебе объяснять, на что мы идем к какую деятель-
ность избрали. Мы с Марианной не ищем счастия; не
наслаждаться мы хотим, а бороться вдвоем, рядом,
поддерживая друг друга. Наша цель нам ясна; но ка-
кие пути ведут к ней — мы не знаем. Найдем ли мы
если не сочувствие, не помощь, то хоть возможность
действовать? Марианна—прекрасная, честная девушка;
если нам суждено погибнуть, я не буду упрекать себя
в том, что я ее увлек, потому что для нее другой жизни
уже не было. Но, Владимир, Владимир! мне тяжело...
Сомнение меня мучит—не в моем чувстве к ней, ко-
нечно, а... я не знаю! Только теперь вернуться уже
поздно. Протяни нам обоим издалека руки—и поже-
лай нам терпенья, силы самопожертвованья и любви...
больше любви. А ты, неведомый нам, но любимый нами
всем нашим существом, всею кровью нашего сердца,
русский народ, прими нас — не слишком безучастно —
и научи нас, чего мы должны ждать от тебя?

Прощай, Владимир, прощай!»

Написавши эти немногие строки, Нежданов отпра-
вился на деревню. В следующую ночь заря чуть-
чуть брезжила — а он уже стоял на опушке березовой
рощи, не в дальнем расстоянии от сипягинского сада.
Немного- позади его, из-за спутанной зелени широкого
орехового куста, едва виднелась крестьянская тележка,
запряженная парой разнузданных лошадок; в телеге,
под веревочным переплетом, спал, лежа на клочке сена
и натянув на голову заплатанную свитку, старенький,
седой мужичок. Нежданов неотступно глядел на до-
рогу, на купы ракит вдоль сада: серая, тихая ночь еще
лежала кругом, звездочки слабо, вперебивку мигали,
затерянные в небесной пустой глубине. По круглым
нижним краям протянутых тучек шла с востока блед-
ная алость, и оттуда же тянуло первым холодком
утренней рани. Вдруг Нежданов вздрогнул и насторо-
жился: где-то близко сперва взвизгнула, потом стук-
нула калитка; маленькое женское существо, окутанное
платком, с узелком на голой руке, выступило, не
спеша, из неподвижной тени ракит на мягкую пыль
дороги — и, перейдя ее вкось, словно на цыпочках, на-
правилось к роще. Нежданов бросился к нему.

— Марианна? — шепнул он.
— Я! — послышался тихий отзыв из-под нависшего
платка.

— Сюда, за мной, — отвечал Нежданов, неловко
хватая ее за голую руку с узелком.

Она пожималась, как бы чувствуя озноб. Он подвел
ее к телеге, разбудил мужичка. Тот проворно вскочил,
тотчас перебрался на облучок, вдел свитку в рукава,
подхватил веревочные вожжи... Лошади зашевелились;
он их осторожно отпрукнул охриплым от крепкого сна
голосом. Нежданов посадил Марианну на тележный
переплет, подостлав сперва свой плащ; окутал ей ноги
одеялом — сено на дне было волжко, — уместился
возле нее — и, нагнувшись к мужику, тихо сказал:
«Пошел, куда знаешь». Мужичок задергал вожжами,
лошади выбрались из опушки, фыркая и ежась, и, под-
прыгивая и постукивая узкими, старыми колесами, по-
катилась телега по дороге. Нежданов* придерживал
одной рукой стан Марианны; она приподняла платок
своими холодными пальцами — и, обернувшись к нему
лицом и улыбаясь, промолвила:

— Как славно свежо, Алеша!

— Да, — отвечал мужичок, — роса будет сильная!

Так была уже сильна роса, что втулки тележных
колес, цепляясь за верхушки высоких придорожных
былинок, сбивали с них целые гроздья тончайших во-
дяных брызг — и зелень травы казалась сизо-серой.

Марианна опять пожалась от холода.

— Свежо, свежо, — повторила она веселым голо-
сом. — И воля, Алеша, воля!

ххтп

Соломин выскочил к воротам фабрики, как только
прибежали ему сказать, что какой-то господин с госпо-
жой приехали в тележке и спрашивают его. Не поздо-
ровавшись с своими гостями, ai только кивнув им не-
сколько раз головою, он тотчас приказал мужичку-
кучеру въезжать на двор—и, направив его прямо
к своему флигельку, ссадил с телеги Марианну. Нежда-
нов спрыгнул вслед за нею. Соломин повел обоих через
длинный и темный коридорчик да по узенькой кри-
вой лесенке в заднюю часть флигелька — во второй
этаж. Там он отворил низенькую дверь — и все трое
вошли в небольшую, довольно опрятную комнатку с
двумя окнами.

— Добро пожаловать! — проговорил Соломин с
своей завсегдашней улыбкой, которая Hai этот раз каза-
лась и шире и светлее обыкновенного. — Вот вам квар-
тира. Эта комната — да вот, рядом, еще другая. Нека-
зисто, да ничего: жить можно. И глазеть здесь Hai вас
будет некому. Тут, под окнами у вас — по уверению
хозяина — цветник, а по-моему—огород; упирается он
в стену—а направо да налево заборы. Тихое- ме-
стечко! Ну, здравствуйте вторично, милая барышня,
и вы, Нежданов, здравствуйте!

Он пожал им обоим руки. Они стояли непо-
движно, не раздеваясь — и с молчаливым, полуизум-
ленным, полурадостным волнением глядели оба прямо
перед собою.

— Ну что ж вы? — начал опять Соломин. — Раз-
облачайтесь! Какие с вами есть вещи?

Марианна показала узелок, который она все еще
держала в руке.

— У меня вот только это.

— А у меня саквояж и мешок в телеге остались.
Да вот я сейчас...

— Оставайтесь, оставайтесь. — Соломин отворил
дверь. — Павел! — крикнул он в темноту лесенки,—
сбегай, брат... Там вещи в телеге... принеси.

— Сейчас! — послышался голос вездесущего.

Соломин обратился к Марианне, которая сбросила
с себя платок и начала расстегивать мантилью.

— И все удалось благополучно? — спросил он.

— Все... никто нас не увидел. Я оставила письмо
господину Сипягину. Я, Василий Федотыч, оттого не
взяла с собою ни платьев, ни белья, что так как вы нас
посылать будете... (Марианна почему-то не решилась
прибавить: в народ) — ведь все равно: то бы не годин
лось. А деньги у меня есть, чтобы купить, что будет
нужно.
— Все это мы устроим впоследствии... а вот, — про-
молвил Соломин, указывая на входившего с’нежда-
новскими вещами Павла, — рекомендую вам моего луч-
шего здешнего друга: на него вы можете положиться
вполне... как на самого меня. Ты Татьяне насчет са-
мовара сказал? — прибавил он вполголоса.

— Сейчас будет, — ответил Павел, — и сливки
и всё.

— Татьяна — это его жена, — продолжал Соло-
мин,— и такая же неизменная, как он. Пока вы сами...
ну, там, привыкнете, что ли, — она вам, моя барышня,
прислуживать будет.

Марианна бросила свою мантилью на стоявший
в уголку кожаный диванчик.

— Зовите меня Марианной, Василий Федотыч,—
я не хочу быть барышней! И прислужницы мне не
надо... Я не для того ушла оттуда, чтобы иметь при-
.служниц. Не глядите на мое платье; у меня — там —
другого не было. Это все надо будет переменить. •

Платье это, из коричневого драдедама, было очень
просто; но, сшитое петербургской портнихой, оно кра-
сиво прилегало к стану и к плечам Марианны и
вообще имело вид модный.

— Ну не прислужница — так помощница,, по-амери-
кански. А чаю вы все-таки напейтесь. Теперь еще
рано — да и вы оба, должно быть, устали. Я теперь
отправляюсь по фабричным делам; позднее мы опять
увидимся. Что нужно будет—скажите Павлу или
Татьяне.

Марианна быстро протянула ему обе руки.

— Чем нам отблагодарить вас, Василий Федо-
тыч? — Она с умилением глядела на него.

Соломин тихонько погладил ей одну руку.

•— Я бы сказал вам: не стоит благодарности... да
это будет неправда. Лучше же я скажу вам, что ваша
благодарность мне доставляет великое удовольствие.
Вот мы и квиты. До свиданья! Павел, пойдем.

Марианна и Нежданов остались одни.

Она бросилась к нему — и, глядя на него тем же
взглядом, как на Соломина, только еще. радостнее,
еще умиленней и светлей:
— О мой друг! — проговорила она. — Мы начинаем
новую жизнь... Наконец! наконец! Ты не поверишь, как
эта бедная квартирка, в которой нам суждено прожить
всего несколько дней, мне кажется любезна и мила в
сравнении с теми ненавистными палатами! Скажи —
ты рад?

Нежданов взял ее руки и прижал их к своей груди.

— Я счастлив, Марианна, тем, что я начинало эту
новую жизнь с тобою вместе! Ты будешь моей путевод-
ной звездой, моей поддержкой, моим мужеством...

— Милый Алеша! Но постой — надо немножко по-
чиститься и туалет свой привести в порядок. Я пойду
в свою комнату... а ты — останься здесь. Я сию ми-
нуту...

Марианна вышла в другую комнату, заперлась —
и минуту спустя, отворив до половины дверь, высунула
голову и проговорила:

— А какой Соломин славный! — Потом она опять
заперлась — и послышался щелк ключа.

Нежданов подошел к окну, посмотрел на садик..,
одна старая, престарая яблонь почему-то привлекла
его особое внимание. Он встряхнулся, потянулся, рас-
крыл свой саквояж—и ничего оттуда не вынул; он за-
думался...

Через четверть часа вернулась и Марианна с ожив-
ленным, свежевымытым лицом, вся веселая и подвиж-
ная; а несколько мгновений спустя появилась Павлова
жена, Татьяна, с самоваром, чайным прибором, бул-
ками, сливками. .

В противоположность своему цыганообразному
мужу — это была настоящая русская женщина, дород-
ная, русая, простоволосая, с широкой косой, туго за-
вернутой около рогового гребня, с крупными, но прият-
ными чертами лица, с очень добрыми серыми глазами.
Одета она была в опрятное, хоть и полинялое ситцевое
платье; руки у ней были чистые и красивые, хоть и
большие. Она спокойно поклонилась, произнесла твер-
дым, отчетливым выговором, безо всякой певучести:
«Здравы будете» — и принялась устанавливать само-
вар, чашки и так далее.

Марианна подошла к ней.
— Позвольте, Татьяна, я помогу вам. Дайте мне
хоть салфетку.

— Ничего, барышня, мы к этому приобыкли. Мне
Василий Федотыч сказывал. Коли что потребуется,
-извольте приказать, мы со всем нашим удовольствием.

— Татьяна, не зовите меня, пожалуйста, барыш-
ней... Одета я по-барски, а впрочем, я... я совсем...

Пристальный взгляд Татьяниных зорких глаз сму-
тил Марианну; она умолкла.

— А кто же вы такая будете?—спросила Татьяна
своим ровным голосом.

— Коли вы хотите... я, точно... я из дворянок;
только я хочу все это бросить—и сделаться как все...
как все простые женщины.

— А, вот что! Ну, теперь знаю. Вы, стало, из тех,
что опроститься хотят. Их теперь довольно бывает.

— Как вы сказали, Татьяна? Опроститься?

— Да... такое у на’с теперь слово пошло. С простым
народом, значит, заодно быть. Опроститься. Что ж?
Это дело хорошее — народ поучить уму-разуму. Только
трудное это дело! Ой, тру-удное! Дай бог час!

— Опроститься! — повторяла Марианна. — Слы-
шишь, Алеша, мы с тобой теперь опростелые!

Нежданов засмеялся и тоже повторил:

г- Опроститься! опростелые!

— А что это у вас, муженек будет— али брат? —
спросила Татьяна, осторожно перемывая чашки своими
большими, ловкими руками и с ласковой усмешкой по-
глядывая то на Нежданова, то на Марианну.

— Нет, — отвечала Марианна, — он мне не муж —
и не брат.

Татьяна приподняла голову.

— Стало, так, по вольной милости живете? Теперь
и это — тоже часто бывает. Допрежь больше у рас-
кольников водилось, — а ноне и у прочих людей. Лишь
бы бог благословил — да жилось бы ладно! А то поп
и не нужен. На фабрике у нас тоже такие есть. Не из
худших ребят.

— Какие у вас хорошие слова, Татьяна!.. «По воль-
ной милости...» Очень это мне нравится. Вот что,
Татьяна, я о чем вас просить буду. Мне нужно себе
платье сшить или купить, таксе вот, как ваше, или еше
попроще. И башмаки, и чулки, и косынка — все, чтобы
было, как у вас. Деньги у меня на это есть.

— Что же, барышня, это все можно... Ну, не буду,
не извольте гневаться. Не буду вас барышней назы-
вать. Только как мне вас звать-то?

— Марианной.

— А по отчеству как вас величают?

— Да на что вам мое отчество? Зовите меня просто
Марианной. Зову же я вас Татьяной.

— И то — да не то. Вы уж лучше скажите.

— Ну хорошо. Моего отца звали Викентьем.
А вашего как?

— А моего — Осипом.

— Ну, так я буду вас звать Татьяной Осиповной.

— А я вас Марианной Викентьевной. Вот оно как
славно будет!

* — Что бы вам с нами чайку попить, Татьяна Оси-
повна?

— На первый случай можно, Марианна Викенть-
евна. Чашечкой себя побалую. А то Егорыч забронит.

— Кто это: Егорыч?

— А Павел, муж мой.

— Садитесь, Татьяна Осиповна.

— И то сяду, Марианна Викентьевна.

Татьяна присела на стул и начала пить чай впри-
куску, беспрестанно поворачивая в пальцах кусочек
сахара и щурясь глазом с той стороны, с какой она при-
кусывала сахар. Марианна вступила с нею в разговор.
Татьяна отвечала не чинясь и сама расспрашивала
и рассказывала. На Соломина она чуть не молилась,
а мужа своего ставила тотчас после Василия Федо-
тыча. Фабричным житьем она, однако, тяготилась.

— Ни тебе город здесь, ни деревня... Без Василия
Федотыча и часу бы я не осталась!

Марианна слушала ее рассказы внимательно. Усев-
шийся в сторонке Нежданов наблюдал за своей по-
другой и не удивлялся ее вниманию: для Марианны это
все было внове — а ему казалось, что он подобных
Татьян видел целые сотни и говорил с ними сотни
раз.
— Вот что, Татьяна Осиповна, — сказала, наконец,
Марианна, — вы думаете, что мы хотим учить народ;
нет — мы служить ему хотим. '

— Как так служить? Учите его, вот вам и
служба. Я хоть с себя пример возьму. Я как за Его-
рыча вы-шла — ни читать, ни писать не умела; ai теперь
вот знаю, спасибо Василию Федотычу. Не сам он учил
меня, а заплатил одному старичку.- Тот и выучил.
Ведь я еще молодая, даром что рослая.

Марианна помолчала.

— Мне, Татьяна Осиповна, — начала она опять,- —
хотелось бы выучиться какому-нибудь ремеслу... да мы
еще поговорим об этом с вами. Шью я плохо; если б я
выучилась стряпать — можно бы в кухарки пойти.

Татьяна задумалась.

— Как же так в кухарки? Кухарки у богатых
бывают, у купцов; а бедные сами стряпают. А . на
артель готовить, на рабочих... Ну уж это совсем по-
следнее дело!

— Да мне бы хоть у богатого жить, а с бедными
знаться. А то как я с ними сойдусь? Не все же такой
случай выйдет, как с вами.

Татьяна опрокинула пустую чашку на блюдечко.

— Это дело мудреное, — промолвила она, наконец,
со вздохом, — около . пальца не обвертишь. Что
умею — покажу, а многому я сама не учена. С Его-
рычем потолковать надо. Ведь он какой? Книжки вся-
кие читает! — и все может сейчас как руками раз-
вести. — Тут она взглянула на Марианну, которая
свертывала папироску... — И вот еще что, Марианна
Викентьевна: извините меня, но коли вы точно опро-
ститься желаете, — так это уж вам придется бросить. —
Она указала на папироску. — Потому в тех званиях,
хоть бы вот в кухарках, — этого не полагается: и вас
сейчас всякий признает, что вы есть барышня. Да.

Марианна выбросила папироску за окно.

— Я курить не буду... от этого легко отвыкнуть.
Простые женщины не курят: стало быть, и мне не след
курить.

— Это вы верно сказали, Марианна Викентьевна.
Мужской пол этим балует и у нас; а женский — нет.
Так-то!.4 Э! да вот «и сам Василий Федотыч сюда жа-
лует. Его это шаги. Вы его спросите: он вам сейчас все
определит — лучшим манером.

И точно, за дверью раздался голос Соломина.

— Можно войти?

— Войдите, войдите! — закричала Марианна.

— Это у меня английская привычка,— сказал,
входя, Соломин. — Ну каково вы себя чувствуете? Не
заскучали еще пока? Я вижу, вы здесь чайничаете
с Татьяной. Вы слушайте ее: она разумница... А ко мне
сегодня мой хозяин приезжает... вот некстати! И обе-
дать остается. Что делать! На то он хозяин.

— Что за человек?—спросил Нежданов, выходя
из своего уголка.

— Ничего... Тряпки не сосет. Из новых. Вежлив
очень — и рукавчики носит, — а глаз всюду запускает,
не хуже старого. Сам шкурку дерет — и сам пригова-
ривает: «Повернитесь-ка на этот бочок, сделайте одол-
жение; тут есть еще живое местечко... Надо его пооб-
чистить!» Ну, да со мной он шелковый; я ему нужен!
Только я пришел вам сказать, что уж сегодня вряд ли
удастся свидеться. Обед вам принесут. А на двор
не показывайтесь. Как вы думаете, Марианна, Сипя-
гины будут вас отыскивать, за вами гнаться?

— Я думаю, что нет,—ответила Марианна.

— А я так уверен, что да, — оказал Нежданов.

— Ну, все равно, — продолжал Соломин, — надо
быть осторожным на первых порах. Потом обойдется.

— Да; только вот что, — заметил Нежданов,—
о моем местопребывании должен знать Маркелов; надо
его известить.

— Зачем?

— Нельзя иначе; для нашего дела. Он должен
всегда знать, где я. Слово дано. Да он не проболтает!

— Ну хорошо. Пошлем Павла.

— А платье мне будет готово? — спросил Не-
жданов.

— То есть костюм? — как же... как же. Тот же
маскарад. Спасибо — недорого. Прощайте, отдохни-
те. Татьяна, пойдем.

Марианна и Нежданов опять остались одни.
xxvin

Сперва они опять крепко пожали друг другу руки;
потом Марианна воскликнула: «Постой, я помогу тебе
убрать твою комнату» — и начала выкладывать его
вещи из саквояжа и мешка. Нежданов хотел было по-
мочь ей; но она объявила, что сделает все одна:
«потому что надо привыкать служить». И действи-
тельно: сама развесила платье на гвоздики, которые
нашла в ящике стола и вбила собственноручно в стену
оборотной стороною щетки, за неимением молотка; уло-
жила белье в старенький комодец, находившийся
между окон.

— Что это? — спросила она вдруг, — револьвер?
Он заряжен? На что он тебе?

— Он не заряжен... а впрочем, дай его сюда. Ты
спрашиваешь: на что? Как же без револьвера в на-
шем-то звании?

Она засмеялась и продолжала свою работу, встря-
хивая каждую отдельную вещь и хлопая по ней ла-
донью; поставила даже две пары сапог под диван; а не-
сколько книг, пачку бумаг и маленькую тетрадку со
стихами расположила торжественно на трехногом угло-
вом столе, назвав его письменным и рабочим, в про-
тивность другому, круглому, который назвала обеден-
ным и чайным. Потом, взяв стихотворную тетрадь в обе
руки, приподняв ее в уровень своего лица — и глядя
через ее край на Нежданова, она с улыбкой промол-
вила:

— Ведь мы все это перечтем вместе, в свободное
от занятий время! А?

— Дай мне эту тетрадь! я ее сожгу! — воскликнул
Нежданов. — Она другого не стоит!

— Зачем же ты ее взял с собою, коли так? Нет,
нет, я тебе ее не дам на сожжение. А впрочем, гово-
рят, сочинители только грозятся — и никогда своих
вещей не жгут. Но я всё-таки лучше унесу ее к себе!

Нежданов хотел протестовать, но 'Марианна вы-
скочила в соседнюю комнату с тетрадью — и вернулась
без нее.
Она подсела! к Нежданову—и тотчас же встала.

— Ты у меня еще не был... в моей комнате. Хо-
чешь посмотреть? Она не хуже твоей. Пойдем — я тебе
покажу.

Нежданов тоже встал—и последовал за Мариан-
ной. Комнатка ее, как она выражалась, была не-
много меньше его комнаты; но мебель в ней была как
будто почище и поновей; на окне стояла хрустальная
вазочка с цветами — а в углу'-железная кроватка..

— Видишь, какой он милый, Соломин, — восклик-
нула Марианна,—только не надо себя слишком не-
жить: такие квартиры нам не часто попадаться будут.
А вот что я думаю; вот было бы хорошо: так
устроиться, чтобы нам обоим, не расставаясь, на какое-
нибудь место поступить! Трудно это будет, — приба-
вила она, погодя немного/—ну, там подумаем. Ведь
все равно: в Петербург ты не вернешься?

— Что мне в Петербурге делать? В университет
ходить’—да уроки давать? Это уж никуда не годится.

— Вот что Соломин скажет, — промолвила Ма-
рианна, — он лучше решит, как и что.

Они вернулись в первую комнату и опять сели друг
подле друга. Похвалили Соломина, Татьяну, Павла;
упомянули о Сипягине, о том, как прежняя жизнь
вдруг так далеко от них ушла, словно туманом покры-
лась; потом опять пожали друг другу руки — обменя-
лись радостными взглядами; потом поговорили о том,
в какие слои должно стараться проникать и как им
надо будет держаться, чтобы их не подозревали.

Нежданов уверял, что чем меньше об этом думать,
чем проще себя держать,—тем лучше.

— Конечно! — воскликнула Марианна. — Ведь мы
хотим опроститься, как говорит Татьяна.

— Я не в этом смысле, — начал было Нежданов. —
Я хотел сказать, что не надо принуждать себя...

Марианна вдруг засмеялась.

— Я вспомнила, Алеша, как это я нас обоих на-
звала: опростелые!

Нежданов тоже посмеялся, повторил: «опросте-
лые»... — а потом задумался.
И Марианна задумалась.

— Алеша! — промолвила она.

— Что?

— Мне кажется, нам обоим немного неловко. Мо-
лодые — des nouveaux maries, — пояснила она, —
в первый день своего брачного путешествия должны
чувствовать нечто подобное. Они счастливы... им очень
хорошо — и немножко неловко.

Нежданов улыбнулся — принужденной улыбкой.

— Ты очень хорошо знаешь, Марианна, что мы не
молодые — в твоем смысле.

Марианна поднялась с своего места и стала прямо
перед Неждановым.

— Это от-тебя зависит.

— Как?

— Алеша, ты знаешь, что когда ты мне окажешь,
как честный человек—а я тебе верю, потому что ты
точно честный человек, — когда ты мне скажешь, что
ты меня любишь той любовью... ну, той любовью, ко-
торая дает право на жизнь другого, — когда ты мне
это скажешь, — я твоя.

Нежданов покраснел и отвернулся немного.

— Когда я тебе это скажу...

— Да, тогда! Но ведь ты сам видишь, ты мне те-
перь этого не говоришь... О да, Алеша, ты точно чест-
ный человек. Ну, и давай толковать о вещах более
серьезных.

— Но ведь я люблю тебя, Марианна!

— Я в этом не сомневаюсь... и буду ждать. Постой,
я еще не совсем привела в порядок твой письменный
стол. Вот тут что-то завернуто, что-то жесткое...

Нежданов рванулся со стула.

— Оставь это, Марианна... Это... пожалуйста,
оставь.

Марианна повернула к нему голову через пле-
чо— и с изумлением приподняла брови.

— Это — тайна? Секрет? У тебя есть секрет?

— Да... да, — промолвил Нежданов и, весь сму-
щенный, прибавил — в виде объяснения: — Это...
портрет.
Слово это вырвалось у него невольно. В- бумажке,
которую Марианна держала в руках, был действи-
тельно завернут ее портрет, данный Нежданову Мар-
келовым.

— Портрет? — произнесла она протяжным голо-
сом... — Женский?

Она подала ему пакетец; но он неловко его
взял, он чуть не выскользнул у него из рук —и
раскрылся.

— Да это... мой портрет! —воскликнула Марианна
с живостью... — Ну — свой-то портрет я имею право
взять. — Она выхватила! его у Нежданова.

— Это — ты нарисовал?

— Нет... не я.

— Кто же? Маркелов?

— Ты угадала... Он.

— Каким же образом он у тебя?

— Он мне подарил его.

— Когда?

Нежданов рассказал, когда и как. Пока он говорил,
Марианна взглядывала то на него, то на портрет... и
у обоих, у Нежданова и у ней, мелькнула одна и та же
мысль в голове: «Если бы он был в этой комнате, он бы
имел право потребовать...» Но ни Марианна., ни Не-
жданов не высказали громко своей мысли... быть мо-
жет потому, что каждый из них почувствовал ее
в другом.

Марианна тихонько завернула портрет в бумаж-
ку— и положила ее на стол.

— Добрый человек! — прошептала она. — Где-то он
теперь?

— Как где?.. Дома, у себя. Я завтра или после-
завтра пойду к нему за книжками, за брошюрами. Он
хотел мне дать — да, видно, забыл при отъезде.

— И ты, Алеша, того мнения, что, отдавая тебе
этот портрет, он уже ото всего отказывался... реши-
тельно- ото всего?

— Мне так показалось.

— И ты надеешься его найти дома?

— Конечно.
— A! — Марианна опустила глаза, уронила
руки. — А вот нам обед Татьяна несет! — вскрикнула
она вдруг. — Какая она славная женщина!

Татьяна явилась с приборами, салфетками, суд-
ками. Пока она накрывала! на стол, она рассказывала
о том, что происходило на фабрике.

— Хозяин приехал из Москвы по чугунке — и по-
шел бегать по всем этажам, как оглашенный; да ведь
он ничего как есть не смыслит, а только так, для виду
действует, для примеру. А Василий Федотыч с ним,
как с малым младенцем; а хозяин хотел какую-то про-
тивность учинить, так его Василий Федотыч сейчас от-
чеканил; брошу, говорит, сейчас все; тот сейчас хвост
и поджал. Теперь вместе кушают; а хозяин с собой
•кумпаньона привез... Так тот только всему удивляется.
А денежный, должно быть, человек, этот кумпаньон,
потому все больше молчит да головой потряхивает.
А сам толстый, претолстый! Туз московский! Неда-
ром пословица такая слывет, что Москва у всей
России под горою: все в нее катится.

— Как вы все примечаете! — воскликнула Ма-
рианна.

— Я и то заметливая, — возразила Татьяна. — Вот,
готов вам обед. Кушайте на здоровье. А я тут малость
посижу, на вас погляжу.

Марианна и Нежданов принялись есть; Татьяна
прикорнула на подоконник и подперла щеку рукою.

— Погляжу я на вас, — повторила она, — и какие
же вы оба молоденькие да кволенькие... Так приятно
на вас глядеть, что даже печально! Эх, голубчики мои!
Берете вы на себя тяготу не в моготу! Таких-то,
как вас, пристава царские — охочи в куролеску
сажать!

— Ничего, тетушка, не пугайте нас, — заметил Не-
жданов. — Вы знаете поговорку: «Назвался груздем —
полезай в кузов».

— Знаю... знаю; да кузовья-то пошли ноне тесные
да невылазные!..

— Есть у вас дети? — спросила Марианна, чтобы
переменить разговор.
— Есть;, сынок. В школу ходить начал. Была и
дочка; да не стало ее, сердешной! Несчастье с ней при-
ключилось: попала под колесо. И хоть ' бы . разом ее
убило! А то — мучилась долго. С тех пор я жалостли-
вая стала; а прежде — что жимолость, что я. Как
есть, дерево!

— Ну, а как же вы Павла Егорыча-то вашего —
разве не любили?

— Э! то особ статья; то—дело девичье. Ведь вот
и вы — вашего-то любите? Аль нет?

— Люблю.

— Оченно любите?

— Очень.

— Чтой-то... — Татьяна посмотрела на Нежданова,
на Марианну — и ничего не прибавила.

Марианне опять пришлось переменить разговор.
Она объявила Татьяне, что бросила табак курить; та
ее похвалила. Потом Марианна вторично попросила ее
насчет платья; напомнила ей, что она обещалась пока-
зать, как стряпают...

— Да вот еще что! Нельзя ли мне достать толстых
суровых ниток? Я буду чулки вязать... простые.

Татьяна отвечала, что все будет исполнено как
следует, и, убрав со стола, вышла из комнаты своей
твердой, спокойной походкой.

— Ну, а мы что будем делать? — обратилась Ма-
рианна к Нежданову — и, не давши ему ответить: —
Хочешь? так как только завтра начнется настоящее
дело, посвятим нынешний вечер литературе. Перечтем
твои стихи! Я судья буду строгий.

Нежданов долго не соглашался... однако кончил
тем, что уступил, — и стал читать из тетрадки. Ма-
рианна села близко возле него и глядела ему в лицо,
пока он читал. Она сказала правду: судьей она оказа-
лась строгим. Немногие стихотворения ей понравились:
она предпочитала чисто лирические, короткие и, как
она выражалась,— не нравоучительные. Читал Нежда-
нов не совсем хорошо: не решался декламировать — и-
не хотел впадать в сухой тон; выходило — ни рыба ни
мясо. Марианна вдруг перервала его вопросом: знает
ли он удивительное стихотворение Добролюбова, кото-
рое начинается так: «Пускай умру — печа-ли мало» \ —
«и тут же прочла его — тоже не совсем хорошо — -как-то
немножко по-детски.

Нежданов заметил, что оно горько и горестно до-
нельзя, — и потом прибавил, что он, Нежданов, не мог
бы написать это стихотворение уже потому, что ему
нечего бояться слез над своей могилой... их не будет.

— Будет, если я тебя переживу, — произнесла мед-
лительно Марианна! — и, поднявши глаза к потолку да
помолчав немного, вполголоса, как бы говоря с самой
собою, спросила:

— Как же это он» с меня портрет нарисовал? По па-
мяти?

Нежданов быстро обернулся к ней.'..

— Да; по памяти.

Марианна удивилась, что он отвечал ей. Ей каза-
лось, что она этот вопрос только подумала.

— Это удивительно... —.продолжала она тем же го-
лосом. — Ведь у него и таланта к живописи нет. Что
я хотела сказать... — прибавила она громко, — да! на-
счет стихов Добролюбова. Надо такие стихи писать,
как Пушкин — или вот такие, как эти добролюбовские:
это не поэзия... но что-то не хуже ее.

1 Пускай умру — печали мало;

Одно страшит мой ум больной:
Чтобы и смерть не разыграла
Обидной шутки надо мной.

Боюсь, чтоб над холодным трупом
Не пролилось горячих слез,
Чтоб кто-нибудь в усердье глупом
На гроб цветов мне не принес;

Чтоб бескорыстною толпою
За ним не шли мои друзья,
Чтоб над могильною землею
Не стал любви предметом я.

Чтоб все, чего желал так жадно
И так напрасно я — живой,
Не улыбнулось мне отрадно
Над гробовой моей доской.

Соч. Д — ва, т. IV, стр. 615. (Прим, автора.)
— А такие, как мои,—спросил Нежданов, — вовсе
не следует писать? Не правда ли?

— Такие стихи, как твои, нравятся друзьям- не
потому, что они очень хороши, — но потому, что ты хо-
роший человек — и они на тебя похожи.

Нежданов усмехнулся.

— Похоронила же ты их — да и меня кстати!

Марианна ударила его по руке и назвала злым...
Скоро потом она объявила, что она устала и пойдет
спать.

— Кстати, ты знаешь, — прибавила она, встряхнув
своими короткими, но густыми кудрями, -г- у меня сто
тридцать семь рублей, — а у тебя?

— Девяносто восемь.

— О! да мы богаты... для опростелых. Ну — до
завтра!

Она ушла; но через несколько мгновений ее
дверь чуть-чуть отворилась — и из-за узкой щели по-
слышалось сперва: «Прощай!» — потом более тихо:
«Прощай!» — И ключ щелкнул в замке.

Нежданов опустился на диван и закрыл глаза ру-
кою... Потом он быстро встал, подошел к двери — и
постучался.

— Чего тебе? — раздалось оттуда.

— Не до завтра, Марианна... а — завтра!

— Завтра, — отозвался тихий голос.

XXIX

На другой день поутру рано Нежданов постучался
опять в дверь к Марианне.

— Это я, — отвечал он на ее вопрос: кто там? —
Можешь ты ко мне выйти?

— Погоди... сейчас.

Она вышла—и ахнула. В первую минуту она его
не узнала. На нем был истасканный, желтоватый нан-
ковый кафтан с крошечными пуговками и высокой
тальей; волосы он причесал по-русски — с прямым про-
бором; шею повязал синим платочком; в руке держал
картуз с изломанным козырьком; на ногах у него были
нечищенные, выростковые сапоги.

— Господи! — воскликнула Марианна,— какой ты...
некрасивый! — и тут же быстро обняла его — и еще бы-
стрей поцеловала. — Да зачем же ты так gj&jiqx? Ты
смотришь каким-то плохим городским мещанином... или
разносчиком... или отставным дворовым. Отчего этот
кафтан — а не поддёвка или просто крестьянский армяк?

— То-то и есть, — начал Нежданов, который
в своем костюме действительно смахивал на мелкого
прасола из мещан — и сам это чувствовал и в душе до-
садовал и смущался; он до того смущался, что все по-
трагивал себя по груди растопыренными пальцами
обеих рук, .словно обчищался... — В поддевке или в ар-
мяке меня бы сейчас узнали, по уверению Павла; а эта
одежа — по его словам... словно я другой от роду и не
нашивал! Что не очень лестно для моего самолюбия,
замечу в скобках.

— Разве ты хочешь сейчас идти... начинать? —
с живостью спросила Марианна.

— Да; я попытаюсь; хотя... по-настоящему...

— Счастливец! — перебила Марианна.

— Этот Павел какой-то удивительный, — продол-
жал Нежданов. — Все-то он знает, так тебя глазами
насквозь и нижет; а то вдруг такое скорчит лицо,
словно он ото всего в стороне—и ни во что не ме-
шается! Сам услуживает—а сам все подсмеивается.
Книжки мне принес от Маркелова; он и его знает и
Сергеем Михайловичем величает. А за Соломина и
в огонь и в воду готов.

— И Татьяна тоже, — промолвила Марианна. —
Отчего это ему люди так преданы?

Нежданов не отвечал.

— Какие книжки принес тебе Павел?—спросила
Марианна.

— Да... обыкновенные. «Сказка о четырех бра-
тьях»... Ну, еще там... обыкновенные, известные. Впро-
чем — эти лучше.

Марианна тоскливо оглянулась.

— Но что ж это Татьяна? Обещала, что придет ра-
нехонько...
— А вот она ия, — проговорила Татьяна, входя
в комнату с узелком в руке. Она стояла за дверью — и
слышала восклицание Марианны.

— Успеете еще... вот невидаль!

Марианна так и бросилась ей навстречу.

— Принесли?

Татьяна ударила рукой по узелку.

— Все тут... в полном составе... Стоит только при-
мерить... да и ступай щеголять—народ удивлять!

— Ах, пойдемте, пойдемте, Татьяна Осиповна, ми-
лая... .

Марианна увлекла ее в свою комнату.

Оставшись один, Нежданов прошелся раза два взад
и вперед какой-то особенной, шмыгающей походкой
(он почему-то воображал, что мещане именно так хо-
дят), понюхал осторожно свой собственный рукав,
внутренность фуражки — и поморщился; посмотрел на
себя в маленькое зеркальце, прикрепленное на стене
возле окна, и помотал головою: очень уж он был нека-
зист. («А впрочем, тем лучше», — подумал он.) Потом
он достал несколько брошюр, запихнул их себе в зад-
ний карман — и произнес вполголоса: «Што ш... ре-
бята... иефто... ничаво... потому шта>... «Кажется, по-
хоже,— подумал он опять,—да и что за актерство! за
меня мой наряд отвечает». И вспомнил тут Нежданов
одного ссыльного немца, которому нужно было бежать
через всю Россию — а он и по-русски плохо говорил;
но благодаря купеческой шапке с кошачьим околышем,
которую он купил себе в одном уездном городе, его
всюду принимали за купца — и он благополучно про-
брался за границу.

В это мгновенье вошел Соломин.

— Ага! — воскликнул он, — ©копировался! Извини,
брат: в этом наряде нельзя же тебе «вы» гово-
рить.

— Да сделайте... сделай одолжение... я и то хотел
тебя просить.

— Только рано уж больно; а то разве вот что: при-
обыкнуть желаешь. Ну, тогда — ничего. Все-таки подо-
ждать нужно: хозяин еще не уехал. Спит.
— Я попозже выйду, — отвечал Нежданов, — по-
хожу по окрестностям — пока получится какое распо-
ряжение.

— Резон! Только' вот что: брат Алексей... ведь так я
говорю: Алексей?

— Алексей. Если хочешь: «Никеей, — прибавил,
смеясь, Нежданов.

— Нет; зачем пересаливать. Слушай: уговор лучше
денег. Книжки, я вижу — у тебя есть; раздавай mix
кому хочешь, — только на фабрике — ни-ни!

— Отчего же?

— Оттого, во-первых, что оно для тебя же опасно;
во-вторых, я хозяину поручился, что этого здесь не бу-
дет, ведь фабрика все-таки — его; в-третьих: у нас кое-
что началось — школы там и прочее... Ну — ты испор-
тить можешь. Действуй -на свой страх, как знаешь, —
я не препятствую; а фабричных моих не трогай.

— Осторожность никогда не мешает... ась? —
с язвительной полуусмешкой заметил Нежданов.

Соломин широко улыбнулся, по-своему.

— Именно, брат Алексей; не мешает никогда. Но
кого это я вижу? Где мы?

Эти последние восклицания относились к Марианне,
которая в ситцевом, пестреньком, много раз мытом
платьице, с желтым платочком на плечах, с красным
на голове, появилась на пороге своей комнаты. Татьяна
выглядывала из-за ее спины и добродушно любовалась
ею. Марианна казалась и свежей и моложе в своем
простеньком наряде: он пристал ей гораздо больше,
чем долгополый кафтан Нежданову.

— Василий Федотыч, пожалуйста, не смейтесь, —
взмолилась Марианна—и покраснела как маков цвет.

— Ай да парочка! — воскликнула меж тем Татья-
на — ив ладоши ударила. — Только- ты, мой голубчик,
паренек, не прогневись: хорош ты, хорош, а против
моей молодухи — фигурой не вышел.

«И в самом деле она прелесть, — подумал Нежда-
нов,— о! как я ее люблю!»

— И глянь-ка, — продолжала Татьяна, — колеч-
ками со мной поменялась. — Мне дала свое золотое —
а сама взяла мое серебряное.
— Девушки простые золотых колец ие носят, —
промолвила Марианна.

Татьяна вздохнула.

— Я вам его сохраню, голубушка; не бойтесь.

— Ну, сядьте, сядьте оба, — начал Соломин, кото-
рый все время, наклонив несколько голову, глядел на
Марианну, — в прежние времена, вы помните, люди
всегда саживались, когда в путь-дорогу отправлялись:
А вам обоим дорога предстоит длинная и трудная.

Марианна, все еще красная, села; сел и Нежданов;
сел Соломин... села, наконец, и Татьяна на «тычке»,
то есть на стоявшее стоймя толстое полено. Соломин
посмотрел по очереди на всех:

Отойдем — да поглядим,
Как мы хорошо сидим... —

промолвил он, слегка прищурясь, — и вдруг захохо-
тал, да так славно, что не только никто не обиделся,
а, напротив, всем очень стало приятно.

Но Нежданов внезапно поднялся.

— Я пойду, — сказал он, — теперь же; а то это
все очень любезно — только слегка на водевиль с пере-
одеваньем смахивает. Не беспокойся, — обратился он
к Соломину, — я твоих фабричных не трону. Побол-
таюсь по окрестностям, вернусь — и тебе, Марианна,
расскажу мои похождения, если только будет что рас-
сказывать. Дай руку на счастье!

— Чайку бы сперва, — заметила Татьяна.

— Нет, что за чайничанье! Если нужно — я в трак-
тир зайду или просто в кабак.

Татьяна качнула головой.

— У нас теперь по большим-то по дорогам тракти-
ров этих развелось, что блох в овечьей шубе. Села все
пространные, вот хоть бы Балмасово...

— Прощайте, до свиданья... счастливо оставать-
ся! — поправил себя Нежданов, входя в свою мещан-
скую роль. Но не успел он приблизиться к двери, как
из коридора перед самым его носом вынырнул Па-
вел— и, вручая ему высокий, тонкий посох с вырезан-
ной в виде винта, во всю его длину, полосой коры,
промолвил:
— Извольте получить, Алексей Дмитрич, — подпи-
райтесь на ходу, — и чем вы эту самую палочку
дальше от себя отставлять будете, .тем приятнее будет.

Нежданов взял посох молча и удалился; за ним и
Павел. Татьяна хотела было уйти также; Марианна
приподнялась й остановила ее.

— Погодите, Татьяна Осиповна; мне вы нужны.

— А я сейчас вернусь, да с самоваром. Ваш това-
рищ ушел без чаю; вишь — уж очень ему приспичило...
А вам-то с чего себя казнить? Дальше — виднее будет.

Татьяна вышла, Соломин тоже встал. Марианна
стояла к нему спиной; и когда она, наконец, оберну-
лась к нему, — так как он очень долго не промолвил
ни единого слова, — то увидела на его лице, в его гла-
зах, на нее устремленных, выражение, какого она
прежде у него не замечала: выражение вопроситель-
ное, беспокойное, почти любопытствующее. Она сму-
тилась и опять покраснела. А Соломину словно стало
совестно того, что она уловила на его лице — и он за-
говорил громче обыкновенного.

— Так так-то, Марианна... Вот вы и начали.

— Какое начала, Василий Федотыч! Что это за на-
чало? Мне что-то вдруг очень неловко становится.
Алексей правду сказал: мы точно какую-то комедию
играем.

Соломин сел опять на стул.

— Да позвольте, Марианна... Как же вы себе это
представляете: начать? Не баррикады же строить со
знаменем наверху — да: ура! за республику! Это же
и не женское дело. А вот вы сегодня какую-нибудь Лу-
керью чему-нибудь доброму научите; и трудно вам это
будет, потому что не легко понимает Лукерья и вас
чуждается, — да еще воображает, что ей совсем не
нужно то, чему вы ее учить собираетесь; а недели через
две или три вы с другой Лукерьей помучитесь;
а пока — ребеночка вы помоете или азбуку ему пока-
жете, или больному лекарство дадите... вот вам и
начало.

— Да ведь это сестры милосердия делают, Васи-
лий Федотыч! Для чего ж мне тогда... все это? —
Марианна указала на себя и вокруг себя неопределен-
ным движением руки. — Яо другом мечтала.

— Вам хотелось. собой пожертвовать?

Глаза у Марианны заблистали.

— Да... да... да!

— А Нежданов?

Марианна пожала плечом.

— Что Нежданов! Мы пойдем вместе... или я пойду
одна.

Соломин пристально посмотрел на Марианну.

— Знаете что, Марианна... Вы извините неприлич-
ность выражения... но по-моему: шелудивому мальчику
волосы расчесать — жертва, и большая жертва, на ко-
торую не многие способны.

— Да я и от этого не отказываюсь, Василий Фе-
дотыч.

— Я знаю, что не отказываетесь! Да, вы на это спо-
собны. И вы будете — пока—делать это; а потом, по-
жалуй, — и другое.

— Но для этого надо поучиться у Татьяны!

— И прекрасно... учитесь. Вы будете чумичкой
горшки мыть, щипать кур... А там, кто знает,. может
быть, спасете отечество!

— Вы смеетесь надо мною, Василий Федотыч.

Соломин медленно потряс головою.

— О моя милая Марианн^, поверьте: не смеюсь я
над вами, и в моих словах — простая правда. Вы уже
теперь, все вы, русские женщины, дельнее и выше нас,
мужчин.

Марианна подняла опустившиеся глаза.

— Я бы хотела оправдать ваши ожидания, Соло-
мин... а там — хоть умереть!

Соломин встал.

— Нет, живите... живите! Это главное. Кстати, не
хотите ли вы узнать, что происходит теперь в вашем
доме по поводу вашего бегства? Не принимают ли мер
каких? Стоит только слово шепнуть Павлу — все раз-
ведает мигом.

Марианна изумилась.

— Какой он у вас необыкновенный человек!
— Да... довольно удивительный. Вот когда вас
нужно будет браком сочетать с Алексеем — он тоже
это устроит с Зосимой... Помните, я вам -говорил, есть
такой поп... Да ведь — пока — еще не нужно? Нет?

— Нет.

— А. нет — так нет. — Соломин подошел к двери,
разделявшей обе комнатки — Нежданова и Мариан-
ны, — и нагнулся к замку.

— Что вы там смотрите? —спросила Марианна.

— А запирает ли ключ?

— Запирает, — шепнула Марианна.

Соломин обернулся к ней. Она не поднимала
глаз.

— Так не нужно разведывать, какие намерения
Сипягиных? — весело промолвил он, — не нужно?

Соломин хотел удалиться.

— Василий Федотыч...	/

— Что прикажете?

— Скажите, пожалуйста, отчего вы, всегда такой
молчаливый, так разговорчивы со мной? Вы не пове-
рите, как это меня радует.

— Отчего? — Соломин взял обе ее маленькие, мяг-
кие руки в свои большие, жесткие. — Отчего? Ну, да,
должно быть, оттого, что я вас очень люблю. Про-
щайте.

Он вышел... Марианна постояла, поглядела ему
вслед, подумала — и отправилась к Татьяне, которая
еще не успела принести ей самовар и у которой она —
правда — напилась чаю, но также мыла чумичкой
горшки, и кур щипала — и даже расчесала какому-то
мальчику его вихрястую голову’

К обеденному времени она вернулась на свою
квартирку... Ей не пришлось долго дожидаться Не-
жданова.

Он возвратился усталый, запыленный — и так и
упал на диван. Она тотчас подсела к нему.

— Ну что? Ну что? Рассказывай!

— Ты помнишь эти два стиха, — отвечал он ей сла-
бым голосом:

Все это было бы смешно —

Когда бы не было так грустно...
— Помнишь?

— Конечно, помню.

— Ну вот эти самые стихи отлично применяются
к моему первому выходу. Но нет! Решительно, смеш-
ного в нем было больше. Во-первых, я убедился, что
ничего нет легче, как разыгрывать роль: никто и
не думал подозревать меня. Только вот чего я не сооб-
разил: надо сочинить наперед какую-нибудь историю...
а то спрашивают: откуда? почему? — а у тебя ничего
не готово. Впрочем, и это почти не нужно. Предложи
только - шкалик водки в кабаке — и ври, что угодно.

— И ты... врал?—спросила Марианна.

— Врал... как умел. Во-вторых: все, решительно
все люди, с которыми я разговаривал, — недовольны;
и никому не хочется даже знать, как пособить этому
недовольству! Но в пропаганде я оказался — швах; две
брошюрки просто тайком оставил в горницах — одну
засунул в телегу... Что из них выйдет — ты един, гос-
поди, веси! Четырем человекам предлагал брошюры.
Один спросил — божественная ли это книга? — и не
взял; другой сказал,.что не знает грамоте, — и взял
для детей — потому на обложке есть рисунок; третий
сперва все мне поддакивал — «тэ-ак, тэ-ак...», потом
вдруг выругал меня самым неожиданным образом и
тоже не взял; четвертый, наконец, взял — и много бла-
годарил меня; но, кажется, ни бельмеса не понял изо
всего того, что я ему говорил. Кроме того, одна собака
укусила мне ногу; одна баба с порога своей избы по-
грозилась мне ухватом, прибавив: «У! постылый! Ша-
лопуты вы московские! Погибели на вас нетути!»
Да еще один солдат бессрочный все мне вслед кричал:
«Погоди, постой! мы тебя, брат, распатроним!» — А на
мои же деньги напился!

— А еще что?

— Еще что? Я натер себе мозоль: один сапог
ужасно велик. А теперь я голоден, — и голова трещит
от водки.

— Да разве ты много пил?

— Нет, немного — для примера; но был в пяти ка-
баках. Только я совсем этой мерзости — водки —не
переношу. И как это наш народ ее пьет — непости-
жимо! Если нужно пить водку, чтобы опроститься —
слуга покорный!

— И так-таки никто тебя не заподозрил?

— Никто. Один целовальник, толстый такой, блед-
ный человек с белыми глазами, был единственный че-
ловек, взглянувший на меня подозрительно. Я слышал,
.как он говорил своей жене: «Ты наблюдай этого ры-
жего... косого. (А я и не знал до тех пор, что я кос.)
Это — жулик. Вишь ты, как пьет вальяжно!» — Что
в подобном случае значит «вальяжно» — я не понял;
но едва ли это похвала. Вроде гоголевского «мове-
тона» — помнишь, в «Ревизоре». Разве то, что я ста-
рался потихоньку расплескивать водку под стол. Ох,
трудно, трудно эстетику соприкасаться с действитель-
ной жизнью!

— В другой раз будет удачнее, — утешала Нежда-
нова Марианна,— но я рада, что ты взглянул на пер-
вую свою попытку с юмористической точки зрения...
Ведь в сущности ты не скучал?

— Нет, не скучал, даже забавлялся. Но я знаю на-
верное, что буду теперь обо всем этом думать — и мне
будет гадко и грустно.

— Нет! нет! я не дам тебе думать — я буду рас-
сказывать тебе, что я делала. Сейчас нам принесут
обед; кстати, знай, что я отлично... вымыла горшок,
в котором Татьяна нам сварила щи. И я буду тебе рас-
сказывать... все, все, за каждым куском.

Так она и сделала. Нежданов слушал ее расска-
зы — и глядел, глядел на нее... так, что она несколько
раз останавливалась, чтобы дать ему сказать, зачем
он так на нее глядит... Но он молчал.

После обеда она предложила ему читать вслух из
Шпильгагена. Но не успела она кончить первую стра-
ницу, как он стремительно встал — и, подойдя к ней,
упал к ее ногам. Она приподнялась, он обхватил ее
колени обеими руками —и начал говорить страстные,
бессвязные, отчаянные слова! «Он хотел умереть, он
знал, что умрет скоро...»—Она не шевелилась, не со-
противлялась; спокойно покорялась его порывистому
объятию, спокойно, даже ласково глядела на него
сверху вниз. Она возложила обе руки на его голову,
бившуюся в складках ее одежды. Но самое это спо-
койствие сильнее подействовало на него, чем если бы
она его оттолкнула. Он встал, промолвил: «Прости
меня, Марианна, за сегодняшнее и вчерашнее; повтори
мне, что ты готова ждать, пока я стану достойным
твоей любви, — и прости меня».

— Я дала тебе слово... и не умею меняться.

— Ну, спасибо; прощай.

Нежданов вышел; Марианна заперлась в своей
комнате.

XXX

Две недели спустя, на той же самой квартире, вот
что писал Нежданов другу Силину, нагнувшись над
своим трехножным столиком, на котором скупо и
тускло горела сальная свеча. (Было уже далеко за
полночь. На диване, на полу валялась второпях сбро-
шенная загрязненная одежда; в стекло окон постуки-
вал мелкий непрерывный дождь, и широкий, теплый
ветер пробегал большими вздохами по крыше.)

«Милый Владимир, пишу тебе, не выставляя адреса,
и даже это письмо будет послано с нарочным до отда-
ленной почтовой станции, потому что мое пребыва-
ние здесь — тайна и выдать ее — значит погубить не
одного меня. С тебя довольно будет знать, что я живу
на большой фабрике, вдвоем с Марианной, вот уже две
недели. Мы бежали от Сипягиных в тот самый день,
когда я писал тебе. Нас здесь приютил один приятель:
буду звать его Василием. Он здесь главное лицо —
отличнейший человек. Пребывание наше в этой фаб-
рике— временное. Мы находимся здесь, пока наступит
время действовать; хотя, если судить по тому, что про-
изошло до'сих пор, — время это едва ли когда насту-
пит! Владимир, мне очень, очень тяжело. Прежде всего
я должен тебе сказать, что хотя мы с Марианной бе-
жали вместе, но мы до сих пор — как брат с сестрою.
Она меня любит... и сказала мне, что будет моею,
если... я почувствую себя вправе потребовать этого от
нее.
Владимир, я этого права за собой не чувствую! Она
верит мне, моей честности — я ее обманывать не стану.
Я знаю, что я никого не любил и не полюблю (это-то
уж наверно!) больше, чем ее. Но все-таки! Как могу я
присоединить навсегда ее судьбу к моей? Живое суще-
ство— к трупу? Ну, не к трупу — к существу полу-
мертвому? Где же будет совесть? Ты скажешь: была бы
сильная страсть — совесть замолчала бы. В том-то и
дело, что я труп; честный, благонамеренный труп, коли
хочешь. Пожалуйста, не кричи, что я всегда преувели-
чиваю... Все, что я тебе говорю — правда! правда! Ма-
рианна— натура очень сдержанная — и теперь вся
поглощена своей деятельностью, в которую верит...
А я!

Ну — бросим любовь, и личное счастье, и все та-
кое. Вот уже две недели, как я хожу «в народ» — и,
ей-же-ей, ничего глупей и представить себе нельзя.
Конечно, вина тут моя — а не самого дела. Положим,
я не славянофил; я не из тех, которые лечатся наро-
дом, соприкосновением с ним; я не прикладываю его
к своей больной утробе, как фланелевый набрюшник...
я хочу сам действовать на него; но как?? Как это со-
вершить? Оказывается, что, когда я с народом, я все
только приникаю да прислушиваюсь, а коли придется
самому что сказать — из рук вон! Сам чувствую,
что не гожусь. Точно скверный актер в чужой роли.
Тут и добросовестность некстати, и скептицизм—и
даже какой-то мизерный, на самого себя обращенный
юмор... Гроша медного все это не стоит! Даже гадко
вспоминать; гадко глядеть на эту ветошь, которую я
таскаю, — на этот маскарад, как выражается Василий!
Уверяют, что нужно сперва выучиться языку народа,
узнать его обычаи и нравы... Вздор! вздор! вздор!
Нужно верить в то, что говоришь, — а говори, как хо-
чешь! Мне раз пришлось слышать нечто вроде пропо-
веди одного раскольничьего пророка. Черт знает, что
он молол, какая это была смесь церковного языка,
книжного, простонародного — да еще не русского, а
белорусского какого-то... «Цобе» вместо «тебе»; «исть»
вместо «есть»; «ы» вместо «и» — и ведь все одно
и то же долбил, как тетерев какой! «Накатыл дух...
накатил дух...» Зато глаза горят, голос глухой и твер-
дый, кулаки сжаты — и весь он как железный! Слуша-
тели не понимают—а благоговеют! И идут за ним.
А я начну говорить, точно виноватый, все прощения
прошу. Хоть в раскольники бы пошел — право;
мудрость их невелика... да где веры-то взять, веры!!
Вон Марианна верит. С утра работает, возится с Татья-
ной — тут есть одна такая баба, добрая и неглупая;
кстати, она про нас говорит, что мы опроститься же-
лаем, и зовет нас опростелыми; так вот с этой-то бабой
Марианна возится, минуты не посидит—настоящий
муравей! Радуется, что руки покраснели да заскорузли,
и ждет, что вот-вот и она сейчас, коли нужно, на
плаху! Да что на плаху! Она даже башмаки с себя
пробовала снять; ходила куда-то босая и вернулась
босая. Слышу — потом — ноги себе долго мыла; вижу,
наступает на них с осторожностью, потому с непри-
вычки — больно; а лицом вся радостная и светлая,
словно клад нашла, словно солнце ее озарило. Да —
Марианна молодец! А я как стану с ней говорить
о моих чувствах — так, во-первых, мне как-то стыдно
станет, точно я на чужое руку заношу; а во-вторых,
этот взгляд... о, этот ужасный, преданный, непротивя-
щийся взгляд... «Возьми, мол, меня... но помни!.. Да и
к чему все это? Разве нет лучшего, высшего на
земле?» — То есть другими словами: надевай вонючий
кафтан, иди в народ... И вот я иду в этот народ...

О, как я проклинаю тогда эту нервность, чуткость,
впечатлительность, брезгливость, все это наследие
моего аристократического отца! Какое право имел он
втолкнуть меня в жизнь, снабдив меня органами, ко-
торые несвойственны среде, в которой я должен вра-
щаться? Создал птицу — да и пихнул ее в воду? Эсте-
тика— да в грязь! демократа, народолюбца, в котором
один запах этой поганой водки — «зелена вина» —
возбуждает тошноту, чуть не рвоту?..

Вот до чего я договорился: стал бранить моего
отца! И демократом сделался я сам: тут он ни при
чем.

Да, Владимир, худо мне. Стали посещать меня
какие-то серые, скверные мысли! Так неужто же,
спросишь ты меня, я даже в течение этих двух недель
не наткнулся на какое-нибудь отрадное явление, на
какого-нибудь хорошего, живого, хоть и темного чело-
века? — Как тебе сказать? Встречал я нечто подобное...
Один даже очень хороший попался — славный, бойкий
малый. Да как я ни вертелся — не нужен я ему
с моими брошюрами — и все тут! У здешнего фабрич-
ного Павла (он правая рука Василия, преумный и
прехитрый, будущая «голова»... я тебе, кажется, о нем
писал) — у него есть приятель из мужиков, Елизаром
его зовут... тоже светлый ум — и душа свободная, безо
всяких пут, но как только он со мною — точно стена
между нами! так и смотрит «нетом»! А то еще вот на
какого я наскочил... впрочем, этот был из сердитых.
«Уж ты, говорит, барин, не размазывай — а прямо
скажи: отдашь ли ты всю свою землю как есть — аль
нет?» — «Что ты, — отвечаю я ему,—какой я барин!»
(И еще, помнится, прибавил: Христос с тобою!) —
«А коли ты из простых, говорит, так какой в тебе толк?
И оставь ты меня, сделай милость!»

И вот еще что. Я заметил: коли кто уж очень
охотно тебя слушает и книжки сейчас берет — знай:
этот из плохоньких, ветерком подбит. Или на какого
краснобая наткнешься — из образованных, который
только и знает, что одно облюбленное слово твердит.
Один, например, просто замучил меня: все у него
«прызводство!» Что ему ни говори, а он: «Такое — зна-
чит— прызводство!» А! черт тебя побери! Еще одно
замечание... Помнишь, была когда-то — давно тому
назад —речь о «лишних» людях, о Гамлетах? Пред-
ставь: такие «лишние люди» попадаются теперь между
крестьянами! Конечно, с особым оттенком... притом
они большей частью чахоточного сложения. Интерес-
ные субъекты — и идут к нам охотно; но собственно
для дела — непригодные; так же, как и прежние Гам-
леты. Ну что тут будешь делать? Типографию завести
секретную? Да ведь книжек и без того уже довольно.
И таких, что говорят: «Перекрестись, да возьми то-
пор», и таких, что говорят: «Возьми топор просто».
Повести из народного быта с начинкой сочинять? Не на-
печатают, пожалуй. Или уж точно взять топор?.. А на
кого идти, с кем, зачем? Чтобы казенный солдат тебя
убубухал из казенного ружья? Да ведь это какое-то
сложное самоубийство! Уж лучше же я сам с собой
покончу. По крайней мере буду знать, когда и как, —
и сам выберу, в какое место выпалить.

Право, мне кажется, что если бы где-нибудь теперь
происходила народная война — я бы отправился туда
не для того, чтобы освобождать кого бы то ни было
(освобождать других, когда свои несвободны!!)—но
чтобы покончить с собою...

Наш приятель Василий, тот, что здесь нас приютил,
счастливый человек: он из нашего лагеря — да спокой-
ный какой-то. Ему не к спеху. Другого я бы выбра-
нил... а его не могу. И оказывается, что вся суть не
в убеждениях — а в характере. У Василия характер та-
кой, что иголки не подпустишь. Ну, вот он и прав. Он
много с нами сидит, с Марианной. И вот что удиви-
тельно. Я ее люблю, и она меня любит (я вижу, как
ты улыбаешься при этой фразе — но, ей-богу же, это
так!); а говорить мне с нею почти не о чем. А с ним
она и спорит, и толкует, и слушает его. Не ревную я
ее к нему; он же собирается ее куда-то поместить —
по крайней мере она его об этом просит; только горько
мне, глядя на них. И ведь представь: заикнись я сло-
вом о женитьбе — она бы сейчас согласилась, и поп
Зосима выступил бы на сцену — «Исайя, ликуй!» — и
все как следует. Только от этого мне бы не было
легче — и ничего бы не изменилось... Куда ни кинь —
все клин! Окургузила меня жизнь, мой Владимир, как,
помнишь, говаривал наш знакомый пьянчужка-порт-
ной, жалуясь на свою жену.

Впрочем, я чувствую, что это долго не продлится.
•Чувствую я, что готовится ЧТО'-ТО...

Не сам ли я требовал и доказывал, что надо «при-
ступить»? Ну, вот мы и приступим.

Я не помню, писал ли я тебе о другом моем знако-
мом, черномазом — родственнике Сипягиных? Тот мо-
жет, пожалуй, заварить такую кашу, что и не расхле-
баешь.

Совсем уже хотел кончить это письмо—да что!
Ведь я все нет, нет — да настрочу стихи. Марианне я
их не читаю — она их не очень жалует, — а ты... иногда
•и похвалишь; а главное: никоему не разболтаешь. По-
ражен я был одним всеобщим явлением на Руси...
А впрочем, вот они, эти стихи:

СОН

Давненько не бывал я в стороне родной...

Но не нашёл я в ней заметной перемены.

Все тот же мертвенный, бессмысленный застой,

Строения без крыш, разрушенные стены,

И та же грязь, и вонь, и бедность, и тоска!

И тот же рабский взгляд, то дерзкий, то унылый...

Народ наш вольным стал; и вольная рука

Висит попрежнему какой-то плеткой хилой.

Все, все попрежнему... И только лишь в одном

Европу, Азию, весь свет мы перегнали...

Нет! никогда еще таким ужасным сном
Мои любезные соотчичи не спали!

Все спит кругом: везде, в деревнях, в городах,
В телегах, на санях, днем, ночью, сидя, стоя...
Купец, чиновник спит; спит сторож на часах,
Под снежным холодом — и на припеке зноя!
И подсудимый спит — и дрыхнет судия;

Мертво спят мужики: жнут, пашут — спят; молотят —
Спят тоже; спит отец, спит мать, спит вся семья...

Все спят! Спит тот, кто бьет, и тот, кого колотят!

Один царев кабак — тот не смыкает глаз;

И, штоф с очищенной всей пятерней сжимая,

Лбом в полюс упершись, а пятками в Кавказ,
Спит непробудным сном отчизна, Русь святая!

Пожалуйста, извини меня; я не хотел послать тебе
такое грустное письмо, не насмешив тебя хоть под ко-
нец (ты, наверное, заметишь несколько натянутых
рифм: «молотят — колотят...» да мало ли чего!) Когда
я напишу тебе следующее, письмо? И напишу ли? Что
бы со мною ни было, я уверен, ты не забудешь

твоего верного друга А. /7.

Р. S. Да, наш народ спит... Но, мне сдается, если
что его разбудит — это будет не то, что мы думаем...»
Дописав последнюю строку, Нежданов бросил перо
и,'сказав самому себе: «Ну—теперь постарайся за-
снуть и забыть всю эту чушь, стихотвор!» — лег на по-
стель... но сон долго бежал его глаз.

На другое утро Марианна разбудила его, проходя
через его комнату к Татьяне; но он только что успел
одеться, как она уже вернулась снова. Ее лицо выра-
жало радость и тревогу: она казалась взволнованной.

— Знаешь что, Алеша: говорят, в- Т...м уезде —
близко отсюда—уже началось!

— Как? Что началось? Кто это говорит?

— Павел. Говорят, крестьяне поднимаются — не
хотят платить податей, собираются толпами.

— Ты сама это слышала?

— Мне Татьяна сказывала. Да вот и сам Павел.
Спроси у него.

Павел вошел и подтвердил сказанное Марианной.

— В Т...м уезде беспокойно — это верно! — промол-
вил он, потряхивая бородкой и прищуривая свои бле-
стящие черные глаза.—Сергея Михайловича,должно по-
лагать, работа. Вот уже пятый день, как их нету дома.

Нежданов взялся за шапку.

— Куда ты? — спросила Марианна.

— Да... туда, — отвечал он, не поднимая глаз и
сдвинув брови. — В Т...ий уезд.

— Так и я с тобой. Ведь ты меня возьмешь? Дай
мне только большой платок надеть.

— Это не женское дело, —сумрачно промолвил Не-
жданов, попрежнему глядя вниз, точно озлобленный.

— Нет... нет! Ты хорошо -делаешь, что идешь, а то
Маркелов счел бы тебя за труса... И я иду с тобой.

— Я не трус,—так же сумрачно промолвил Не-
жданов.

— Я хотела сказать, что он нас обоих за трусов бы
принял. Я иду с тобой.

Марианна отправилась за платком в свою комна-
ту — а Павел произнес исподтишка и как бы втягивая
в себя воздух: «Эге-ге!» и немедленно исчез. Он побе-
жал предупредить Соломина.

Марианна еще не появилась, как уже Соломин во-
шел в комнату Нежданова. Он стоял лицом к окну,
опершись лбом о руку, а рукой о стекло. Соломин тро-
нул его за плечо. Он быстро обернулся. Взъерошенный,
немытый, Нежданов имел вид дикий и странный. Впро-
чем, и Соломин изменился в последнее время. Он по-
желтел, лицо его вытянулось, верхние зубы обнажились
слегка... Он тоже казался встревоженным, насколько
могла тревожиться его «уравновешенная» душа.

— Маркелов-таки не выдержал, — начал он. — Это
может кончиться худо; для него — во-первых... ну, и
для других.

— Я хочу пойти посмотреть, что там такое... — про-
молвил Нежданов.

— Ия, — прибавила) Марианна, показавшись на
пороге двери.

Соломин медленно обратился к ней.

— Я бы вам не советовал, Марианна. Вы можете
выдать себя — и нас; невольно—и безо всякой нужды.
Пускай Нежданов идет да понюхает немножко воздух,
коли он хочет... и то немножко! — а вы-то зачем?

— Я не хочу отстать от него.

— Вы его свяжете.

Марианна глянула на Нежданова. Он стоял непо-
движно, с неподвижным, угрюмым лицом.

— Но если будет опасность? — спросила она.

Соломин улыбнулся.

— Не бойтесь... когда будет опасность, — я вас
пущу.

Марианна молча сняла платок с головы — и села.

Тогда Соломин обратился к Нежданову.

— А ты, брат, в самом деле посмотри-ка йемножко.
Может быть, это все преувеличено. Только, пожалуй-
ста, осторожнее. Впрочем, тебя подвезут. И вернись
поскооее. Ты обещаешь? Нежданов? обещаешь?

-Да.

— Да — наверное?

— Коли тебе здесь все покоряются, начиная с Ма-
рианны!

Нежданов вышел в коридор — не простившись.
Павел вынырнул из темноты и побежал вперед по лест-
нице, стуча коваными подковами сапогов. Он должен
был подвезти Нежданова.
Соломин подсел к Марианне.

— Вы слышали последние слова Нежданова?

— Да; он досадует, что я слушаюсь вас больше,
чем его. И ведь это правда. Я люблю его, а слушаюсь
вас. Он мне дороже... а вы мне ближе.

Соломин осторожно поласкал своей рукой ее руку.

— Эта история... очень неприятная,— промолвил он,
наконец. — Если Маркелов в ней замешан—он погиб.

Марианна вздрогнула.

— Погиб?

— Да. Он ничего не делает вполовину — и не пря-
чется за других.

— Погиб!—шепнула Марианна снова — и слезы
побежали по ее лицу.—Ах, Василий Федотыч! мне
очень жаль его. Но почему же он не может восторже-
ствовать? Почему он должен непременно погибнуть?

— Потому, Марианна, что в подобных предприя-
тиях первые всегда погибают, даже если они удаются...
А в этом деле, что он затеял, не только первые и вто-
рые погибнут—но и десятые... и двадцатые...

— Так мы и не дождемся?

— Того, что вы думаете? — Никогда. Глазами мы
этого не увидим; вот этими, живыми глазами. Ну —
духовными... это другое дело. Любуйся хоть теперь,
сейчас. Тут контроля нет.

— Так зачем же вы, Соломин...

— Что?

— Зачем вы идете по этой дороге?

— Потому что нет другой. То есть собственно цель
у нас с Маркеловым одна; дорога другая.

— Бедный Сергей Михайлович! — уныло промол-
вила Марианна. Соломин опять осторожно поласкал ее.

— Ну — полноте; еще нет ничего верного. Посмот-
рим, какие известия привезет Павел. В нашем... звании
надо быть твердым. Англичане говорят: «Never say
die» Г Хорошая поговорка. Лучше русской: «Пришла
беда, растворяй ворота!» Заранее горевать нечего.

Соломин поднялся со стула.

1 Никогда не говори: умирай (англ.).
— А место, которое вы хотели мне достать? —
спросила вдруг Марианна. Слезы блестели еще у ней
на щеках — но в глазах уже не было печали.

Соломин сел опять.

— Разве вам так хочется поскорей уехать отсюда?

— О нет! Но я желала) бы быть полезной.

— Марианна, вы очень полезны и здесь. Не поки-
дайте нас, подождите. Чего вам?—спросил Соломин
вошедшую Татьяну. (Он говорил «ты» одному
Павлу—«и то потому, что тот был бы слишком несча-
стлив, если б Соломин вздумал говорить ему «вы».)

— Да тут какой-то женский пол спрашивает
Алексея Дмитрича, — отвечала Татьяна, посмеиваясь и
разводя руками, — я было сказала, что его нет у нас,
совсем нету. Мы, мол, и не знаем, что за человек та-
кой? Но тут он...

— Да кто: он?

— Да самый этот женский пол. Взял да написал
свое имя на этой вот бумаге — и говорит, чтобы я по-
казала — и что его пустят; и что если точно Алексея
Дмитрича дома нет, так он и подождать может.

На бумаге стояло крупными буквами: Машу-
рина.

— Впустите,—сказал Соломин.—Вас, Марианна, не
стеснит, если она сюда войдет? Она тоже — из наших.

— Нисколько, помилуйте.

Через несколько мгновений на пороге показалась
Машурина — в том же самом платье, в каком мы ее
видели в начале первой главы.

XXXI

— Нежданова нет дома? — спросила она; потом,
увидев Соломина, подошла к нему и подала ему
руку. — Здравствуйте, Соломин! — На Марианну она
только кинула косвенный взгляд.

— Он скоро вернется, — отвечал Соломин. — Но
позвольте спросить, от кого вы узнали...

— От Маркелова. Впрочем, оно и в городе... двум-
трем лицам уже известно.
— В самом деле?

— Да. Кто-нибудь проболтал. Да и Нежданова, го-
ворят, самого узнали).

— Вот-те и переодевания! — проворчал Соломин. —
Позвольте вас познакомить, — прибавил он громко.—
Госпожа Синецкая, госпожа Машурина! Присядьте.

Машурина слегка кивнула головою и села.

— У меня к Нежданову есть письмо; ai к вам, Со-
ломин, словесный запрос.

— Какой? И от кого?

— От известного вам лица... Что, у вас... все го-
тово?

— Ничего у меня не готово.

Машурина раскрыла, насколько могла, свои кро-
хотные глазки.

— Ничего?

— Ничего.

— Так-таки решительно ничего?

— Решительно ничего.

— Так и сказать?

— -Так и скажите.

Машурина подумала и вынула папироску из кармана.

— Огня — можно?

— Вот вам спичка.

Машурина закурила свою папироску.

— «Они» другого ждали, — начала она. — Да и
кругом — не так, как у вас. Впрочем, это ваше дело.
Аяк вам ненадолго. Только вот с Неждановым пови-
даться да письмо передать.

— Куда же вы едете?

— А далеко отсюда. (Она отправлялась соб-
ственно в Женеву, но не хотела сказать это Соломину.
Она его находила не совсем надежным, да и «чужая»
сидела тут. Машурину, которая едва знала по-немецки,
посылали в Женеву для того, чтобы вручить там
неизвестному ей лицу половину куска картона с нари-
сованной виноградной веткой и двести семьдесят де-
вять рублей серебром.)

— А Остродумов где? С вами?

— Нет. Он тут близко... застрял. Да этот отзовется.
Пимен не пропадет. Беспокоиться нечего.
— Вы как сюда приехали?

— На телеге... А то как? Дайте-ка еще спичку...

Соломин подал ей зажженную спичку...

— Василий Федотыч! — прошептал- вдруг чей-то
голос из-за двери. — Пожалуйте!

— Кто там? Чего нужно?

— Пожалуйте, — повторил голос внушительно и
настойчиво. — Тут пришли чужие работники, чтой-то
толкуют, а Павла Егорыча нету.

Соломин извинился, встал и вышел.

Машурина принялась глядеть на Марианну и гля-
дела долго, так что той неловко стало.

— Простите меня, — промолвила она вдруг своим
грубым, отрывистым голосом, — я простая, не умею...
этак. Не сердитесь; коли хотите — не отвечайте. Вы та
девица, что ушла от Сипягиных?

Марианна несколько изумилась, однако промолвила:

- Я.

— С Неждановым?

— Ну да.

— Позвольте... дайте мне руку. Простите меня, по-
жалуйста. Вы, стало быть, хорошая, коли он полюбил
вас.

Марианна пожала руку Машуриной.

— А вы коротко знаете Нежданова?

— Я его знаю. Я в Петербурге его видала. Оттого-то
я и говорю. Сергей Михайлыч тоже мне сказывал...

— Ах, Маркелов! Вы его недавно видели?

— Недавно. Теперь он ушел.

— Куда?

— Куда приказано.

Марианна вздохнула.

— Ах, госпожа Машурина, я боюсь за него.

— Во-первых, что я за госпожа? Эти манеры бро-
сить надо. А во-вторых... вы говорите: «я боюсь».
И это тоже не годится. За себя не будешь бояться —
и за других перестанешь. Ни думать о себе, ни бояться
за себя — не надо вовсе. Вот что разве... вот что мне при-
ходит в голову: мне, Фекле Машуриной, легко этак гово-
рить. Я дурна собою. А ведь вы... вы красавица. Стало
быть, это вам все труднее. (Марианна потупилась
и отвернулась.) Мне Сергей Михайлыч говорил... Он
знал, что у меня есть письмо к Нежданову... «Не
ходи ты на фабрику, — говорил он мне, —не носи
письма; оно там все взбудоражит. Оставь! Они там оба
счастливы... Так пусть их! Не мешай!» Я бы рада не
мешать... да как быть с письмом?

— Надо отдать его непременно, — подхватила Ма-
рианна. — Но только какой же он добрый, Сергей Ми-
хайлович! Неужели он погибнет, Машурина... или в
Сибирь пойдет?

— Что ж? Из Сибири-то разве не уходят? А жизнь
потерять?! Кому она сладка, кому горька. Его-то
жизнь — тоже не рафинад.

Машурина снова взглянула на Марианну при-
стально и пытливо.

— А точно, красавица вы, — воскликнула она, на-
конец, — настоящая птичка! Я уж думаю: Алексей не
идет... Не отдать ли вам письмо? Чего ждать?

— Я ему передам, будьте уверены.

Машурина подперла щеку одной рукой и долго,
долго молчала.

— Скажите, — начала она... — извините меня... вы
очень его любите?

- Да.

Машурина встряхнула своей тяжелой головой.

— Ну, а о том и спрашивать нечего — любит ли он
вас! Я, однако, уеду, а то запоздаю, пожалуй. Вы ему
скажите, что я была здесь... кланялась ему. Скажите:
была Машурина. Вы моего имени не забудете? Нет?
Машурина. А письмо... Постой, куда же это я его су-
нула?

Машурина встала, отвернулась, делая вид, что
шарит у себя в карманах... а между тем быстро под-
несла ко рту маленькую свернутую бумажку и про-
глотила ее.

— Ай, батюшки! Вот глупость-то! Неужто ж я его
обронила? Обронила и есть. Ай, беда! Не нашел бы
кто... Нету; нигде нету. Вот и вышло так, как желал
Сергей Михайлыч!

— Поищите еще, — шепнула Марианна.
Машурина махнула рукой.
— Нет! Что искать! Потеряла!

Марианна пододвинулась к ней.

— Ну, так поцелуйте меня!

Машурина вдруг обняла Марианну и с неженской
силой прижала ее к своей груди.

— Ни для кого бы я этого не сделала, — прогово-
рила она глухо, — против совести... в первый раз!
Скажите ему, чтобы он был осторожнее... И вы тоже.
Смотрите! Здесь скоро всем худо будет, очень худо.
Уходите-ка оба, пока... Прощайте! — прибавила она
громко и резко. Да вот еще что... скажите ему... Нет,
ничего не надо. Ничего.

Машурина ушла, стукнув дверью, а Марианна оста-
лась в раздумье посреди комнаты.

— Что это такое? — промолвила она, наконец, —
ведь эта женщина больше его любит, чем я его люблю!
И что значат ее намеки! И отчего Соломин вдруг ушел
и не возвращается?

Она начала ходить взад и вперед. Странное чув-
ство — смесь испуга и досады — и изумления — овла-
дело ею. Зачем она не пошла с Неждановым? Соломин
ее отговорил... но где же он сам? И что такое происхо-
дит кругом? Машурина, конечно, из участия к Нежда-
нову, не передала ей того опасного письма... Но как
могла она решиться на такое непослушание? Хотела
показать свое великодушие? С какого права? И почему
она, Марианна, была так тронута этим поступком? Да
и была ли она тронута? Некрасивая женщина интере-
суется молодым человеком... В сущности — что же в
этом необыкновенного? И почему Машурина предпо-
лагает, что привязанность Марианны к Нежданову
сильнее чувства долга? Может быть, Марианна вовсе
не требовала этой жертвы? И что могло заключаться
в том письме? Призыв к немедленной деятельности?
Так что ж!!

«А Маркелов? Он в опасности... а мы-то что де-
лаем? Маркелов щадит нас обоих, дает нам возмож-
ность быть счастливыми, не разлучает нас... что это?
Тоже великодушие... или презрение?

И разве мы для этого бежали из того ненавистного
дома, чтобы оставаться вместе и ворковать голубками?»
Так размышляла Марианна, и все сильнее и силь-
нее разыгрывалась в ней та взволнованная досада.
К тому же ее самолюбие было задето. Почему все ее
оставили — все? Эта «толстая» женщина назвала ее
птичкой, красоткой... почему не прямо куколкой?
И отчего это Нежданов отправился не один, а с Пав-
лом? Точно ему нужен опекун! Да и какие собственно
убеждения Соломина? Он вовсе не революционер!
И неужели же кто-нибудь может думать, что она отно-
сится ко всему это-му не серьезно?

Вот какие мысли кружились, перегоняя одна другую
и путаясь, в разгоряченной голове Марианны. Стиснув
губы и скрестив по-мужски руки, села она, наконец,
возле окна и осталась опять неподвижной, не присло-
няясь к спинке стула, — вся настороженная, напря-
женная, готовая тотчас вскочить. К Татьяне идти, рабо-
тать— она не хотела; она хотела одного: ждать!
И она ждала, упорно, почти злобно. От времени до вре-
мени ей самой казалось странным и непонятным ее
собственное настроение... Но все равно! Раз ей даже
пришло в голову: уж не от ревности ли это все в ней?
Но, вспомнив фигуру бедной Машуриной, она только
пожала плечом и махнула рукою... не в действитель-
ности, а соответственным этому жесту внутренним дви-
жением.

Марианне долго пришлось ждать; наконец, она
услышала стук от двух людей, взбиравшихся по лест-
нице. Она устремила глаза на дверь... шаги прибли-
жались. Дверь отворилась — и Нежданов, поддержи-
ваемый под руку Павлом, появился на пороге. Он был
смертельно бледен, без картуза; растрепанные волосы
падали мокрыми клочьями на лоб; глаза глядели
прямо, ничего не видя. Павел перевел его через ком-
нату (ноги Нежданова двигались неверно и слабо) и
посадил его на диван.

Марианна вскочила с места.

— Что это значит? Что с ним? Он болен?

Но усаживавший Нежданова Павел отвечал ей с
улыбкой, в полуоборот через плечо:

— Не извольте беспокоиться: это сейчас пройдет...
Это только с непривычки.
— Да что такое? — настойчиво переспросила Ма-
рианна.

— Охмелели маленько. Выпили натощак, ну, оно
и того!

Марианна нагнулась к Нежданову. Он полулежал
поперек дивана; голова его спустилась на грудь, глаза
застилались... От него пахло водкой: он был пьян.

— Алексей! — сорвалось у ней с языка.

Он с усилием приподнял отяжелевшие веки и по-
пытался усмехнуться.

— А! Марианна! — пролепетал он,—ты все гово-
рила: о... опрос... опростёлые; вот теперь я настоящий
опростелый. Потому весь народ наш всегда пьян...
значит...

Он умолк; потом пробурчал что-то невнятное, за-
крыл глаза — и заснул. Павел заботливо уложил его
на диван.

— Вы не беспокойтесь, Марианна Викентьевна, —
повторил он, — часика два соснет — и встанет как
встрепанный.

Марианна намеревалась было спросить, как это
случилось, но ее расспросы удержали бы Павла, а ей
хотелось быть одной... то есть ей не хотелось, чтобы
Павел дольше видел его в таком безобразии перед нею.
Она отошла к окну, а Павел, который тотчас все постиг,
бережно закрыл ноги Нежданова полами его кафтана,
подложил ему под голову подушечку, еще раз про-
молвил: ничего! — и вышел на цыпочках.

Марианна оглянулась. Голова Нежданова тяжело
ушла в подушку; на бледном лице замечалось недви-
жимое напряжение, как у трудно больного.

«Как же это случилось?» — думала она.

XXXII

А случилось это дело вот как.

Садясь в телегу к Павлу, Нежданов вдруг пришел
в весьма возбужденное состояние; а как только они
выехали с фабричного двора и покатили по дороге
в направлении к Т...у уезду, — он начал окликать, оста-
навливать проходивших мужиков, держать им крат-
кие, но несообразные речи'. «Что, мол, вы спите? Под-
нимайтесь! Пора! Долой налоги! Долой землевладель-
цев!» Иные мужики глядели на него с изумлением;
другие шли дальше, мимо, не обращая внимания на
его возгласы: они принимали его за пьяного; один —
так даже, придя домой, рассказывал,что ему навстречу
француз попался, который кричал — «непонятно тако-
во, картаво». У Нежданова было довольно ума, чтобы
понять, как несказанно глупо и даже бессмысленно
было то, что он делал; но он постепенно до того «взвин-
тил» себя, что уже перестал понимать, что умно и что
глупо. Павел старался успокоить его, говорил, что
этак, помилуйте, нельзя; что вот скоро будет большое
село, первое на границе Т...го уезда — «Бабьи Ключи»;
что там-можно будет поразведать... но Нежданов не
унимался... и в то же время лицо у него было какое-то
печальное, почти отчаянное. Лошадка у ни,х была пре-
бойкая, кругленькая, с остриженной гривой на зарези-
стой шее; она очень хлопотливо перебирала своими
крепкими ножками — и все просила поводьев, точно на
дело спешила и нужных людей везла. Не доезжая
«Бабьих Ключей», Нежданов заметил — в стороне от
дороги перед раскрытым хлебным амбаром — человек
восемь мужиков; он тотчас соскочил с телеги, подбе-
жал к ним и минут с пять говорил поспешно, с вне-
запными криками, наотмашь двигая руками. Слова:
«За свободу! Вперед! Двинемся грудью!» — вырыва-
лись хрипло и звонко из множества других, менее по-
нятных слов. Мужики, которые собрались перед амба-
ром, чтобы потолковать о том, как бы его опять
насыпать — хоть для примера (он был мирской, следо-
вательно пустой), — уставились на Нежданова и, каза-
лось, с большим вниманием слушали его речь, но
едва ли что-нибудь в толк взяли, потому что когда он,
наконец, бросился от них прочь, крикнув последний
раз: «Свобода!» — один из них, самый прозорливый,
глубокомысленно покачав головою, промолвил: «Какой
строгий!» — а другой заметил: «Знать, начальник ка-
кой!» — на что прозорливец возразил: «Известное
дело — даром глотку драть не станет. Заплачут тепе-
рича наши денежки!» Сам Нежданов, взлезая на те-
легу и садясь возле Павла, подумал про себя: «Гос-
поди! какая чепуха! Но ведь никто из нас не знает,
как именно следует бунтовать народ — может быть,
оно и так? Разбирать тут некогда! Валяй! На душе
скребет? Пускай!»

Въехали они на улицу. По самой середине ее, перед
кабаком, толпилось довольно много народу. Павел хо-
тел было удержать Нежданова; но уж он кувырком
слетел с телеги — да с воплем: «Братцы!» в толпу...
Она расступилась немного, и Нежданов пустился опять
проповедовать, не глядя ни на кого — и как бы сер-
дясь и плача. Но результат тут вышел другой, чем пе-
ред амбаром. Какой-то громадный парень с безборо-
дым, но свирепым лицом, в коротком засаленном по-
лушубке, высоких сапогах и бараньей шапке, подошел
к Нежданову — и, с размаху треснув его по плечу:
«Ладно! Молодца! — гаркнул он зычным голосом, —
только стой! аль не знаешь, сухая ложка рот дерет?
Подь сюда! Тут разговаривать много ловчей». Он по-
тащил Нежданова в кабак; остальная толпа повалила
за ними гурьбой. «Михеич! — крикнул парень, —
нутка — десятикопеечную! Мою любимую стопку!
Приятеля угощаю! Кто он такой, чьего роду и пле-
мени — бес его ведает, да бояр честит лихо. Пей! —
обратился он к Нежданову, подавая ему тяжелый,
полный, мокрый снаружи, словно потный, стакан, —
пей, — коли ты точно о нашем брате печалуешься!» —
«Пей!» — зашумели голоса. Нежданов схватил стопку
(он был как в чаду), закричал: «За вас, ребята!» —
и выпил ее разом. Ух! Он выпил ее с той же отчаянной
отвагой, с какой он бросился бы на штурм батареи
или на строй штыков... Но что с ним сделалось!
Что-то ударило вдоль спины да по ногам, обожгло
ему горло, грудь, желудок, выдавило слезы на глаза...
Судорога отвращения пробежала по всему его телу,
и он едва сладил с нею... Он закричал во всю голову,
чтобы только чем-нибудь утишить ее. В темной ком-
нате кабака стало вдруг жарко, и липко, и душно;
что народу набралось! Нежданов начал говорить, го-
ворить долго, кричать с ожесточеньем, с яростью, хло-
пать по каким-то широким деревянным ладоням, цело-
вать какие-то осклизлые бороды... Громадный парень
в полушубке тоже целовался с ним — чуть ребра ему
не продавил. Но этот оказался каким-то извергом.
«Перерву глотку! — рычал он, — перерву глотку вся-
кому, кто нашего брата забижает! А не то — мякну
его по макушке... Он у меня запищит! Ведь мне что:
я мясником был; дела-то эти знаю хорошо!» И при
том он показывал свой громадный, покрытый веснуш-
ками кулак... И вот—господи! — опять кто-то заре-
вел: «Пей!» — и Нежданов опять выпил этот гадкий
яд. Но этот второй раз был ужасен! Его точно рва-
нуло по внутренностям тупыми крючьями. Голова по-
плыла— пошли зеленые круги. Гам поднялся, звон...
О ужас!.. Третья стопка... Неужто он и ее проглотил?
Багровые носы полезли к нему, пыльные волосы, заго-
релые шеи, затылки, иссеченные сетками морщин.
Жесткие руки хватали его. «Усердствуй! — орали неи-
стовые голоса. — Беседуй! Позавчера такой же чужак
расписывал важно. Валяй, такой-сякой!..» Земля за-
колыхалась под ногами Нежданова. Собственный го-
лос казался ему чужим, как бы извне приходящим...
Смерть это, что ли?

И вдруг... впечатление свежего воздуха на лице —
и нет уже ни толкотни, ни красных рож, ни смрада от
вина, от овчин, от дегтя, от кожи... И он опять уже
сидит на телеге с Павлом, сперва порывается и кри-
чит: «Куда? Стой! Я еще ничего не успел сказать
им — надо растолковать... — а потом прибавляет: —
Да ты сам, черт, лукавый человек, какие твои мне-
ния?» А Павел ему отвечает: «Хорошо бы, кабы не
было господ и земли все были бы наши — чего бы
лучше? — да приказа такого еще не вышло»; а сам
тихонько заворачивает лошадь назад — да вдруг бьет
ее вожжами по спине — да прочь во всю прыть от того
гвалта и гула... да на фабрику...

Дремлет Нежданов — и покачивается он; а ветер
ему приятно дует в лицо ’ и не дает возникать дур-
ным мыслям...
Только досадно ему, что как же это ему не дали
высказаться... И опять ветер ласкает его воспаленное
лицо.

А там мгновенное явление Марианны, мгновенное,
жгучее чувство позора — и сон, глубокий, мертвый
сон...

Все это рассказал Павел потом Соломину. Не
скрыл он также и -того, что сам не помешал Нежда-
нову выпить... а то так-таки не вывел бы его из кру-
жала. Другие бы его не пустили.

— Ну, а как заслабел-то он очень, я и попросил
с поклонами: «Господа, мол, честные, отпустите па-
ренька; видите, млад больно...» Ну и отпустили;
только полтинник магарыча, говорят, подавай! Я так
и дал.

— И хорошо сделал, — похвалил его Соломин.

Нежданов спал; а Марианна сидела под окном и
глядела в палисадник. И странное дело! — нехоро-
шие, почти злые чувства и мысли, волновавшие ее до
прибытия Нежданова с Павлом, — покинули ее разом.
Сам Нежданов нисколько не был ни противен ей, ни
гадок: она жалела его. Она знала очень хорошо, что
он не развратник и не пьяница — и уже думала о том,
что сказать ему, когда он проснется, что-нибудь дру-
желюбное, чтобы он не слишком совестился и огор-
чался. «Надо так сделать; надо, чтобы он сам расска-
зал, как эта беда стряслась над ним».

Она не волновалась; но ей было грустно... безот-
радно грустно. На нее как будто повеяло настоящим
запахом того мира, куда она стремилась... и содрогну-
лась она от этой грубости и темноты. Какому Молоху
собиралась она принести себя в жертву?

Однако — нет! Быть не может! Это — так; это слу-
чайно и сейчас пройдет. Мгновенное впечатление, ко-
торое потому только ее поразило, что было слишком
неожиданно. Она встала, подошла к дивану, на ко-
тором лежал Нежданов, утерла платком его бледный,
даже во сне мучительно стянутый лоб, откинула назад
его волосы...

Ей снова стало жалко его; так мать жалеет сво-
его больного ребенка. Но глядеть на него ей было
немного жутко — и она тихонько ушла в свою комнату,
оставив дверь незапертою.

Никакой работы не взяла она в руки; и села
опять — и опять нашли на нее думы. Она чувствовала,
как время таяло, как минута исчезала за минутой, и
ей было даже приятно это чувствовать, и сердце у ней
билось — и она опять принялась ждать чего-то.

Куда это Соломин делся?

Дверь тихонько скрипнула — и Татьяна вошла
в комнату.

— Что вам? — спросила Марианна почти с до-
садой.

— Марианна Викентьевна, — начала Татьяна впол-
голоса. — Вот что. Вы не огорчайтесь; потому дело
житейское; и еще, слава богу...

— Я нисколько не огорчаюсь, Татьяна Осипов-
на, — перебила ее Марианна. — Алексей Дмитрич не
совсем здоров, важность невелика!..

— Ну и чудесно! А то, я думаю: не идет моя Ма-
рианна Викентьевна; думаю: что с ней? Но я все-таки
не пошла бы к вам, потому в этом разе первое пра-
вило: не трожь, не ворошь! Только тут явился к нам на
фабрику какой-то — кто его знает? Маленький такой
да хроменький: вынь да положь ему Алексея Дмитрича!
И что за чудеса: сегодня утром эта женка его спра-
шивала... а теперь вот этот хромой. А коли, говорит,
Алексея Дмитрича нет, — подавай ему Василия Фе-
дотыча! Не пойду без того, говорит; потому, говорит,
дело оченно важное. Мы его гнать, как ту женку. Ва-
силия-то Федотыча точно нет... отлучился; а тот-то,
хромой: — Не пойду, говорит, буду ждать хотя до
ночи... Так по двору и ходит. Вот подите сюда, в кори-
дорчик; увидеть его из окошка можете... не узнаете ли,
что за кавалер такой.

Марианна последовала за Татьяной — ей пришлось
пройти мимо Нежданова, и она опять заметила бо-
лезненно нахмуренный лоб и опять провела по нехМ
платком. Сквозь пыльное стекло окошка она увидела
посетителя, о котором говорила Татьяна. Он был ей
незнаком. Но в ту же минуту из-за угла дома пока-
зался Соломин.
Маленький хромой человечек быстро подошел
к нему, протянул ему руку. Соломин взял ее. Он, оче-
видно, знал этого человека. Оба скрылись...

Но вот уже слышатся их шаги по лестнице... Они
идут сюда...

Марианна проворно вернулась в свою комнату — и
остановилась посередине, с трудом переводя дыхание.
Ей было страшно... чего? Она сама не знала.

Голова Соломина показалась в дверях.

— Марианна Викентьевна, позвольте войти к вам.
Я привел человека, которого вам непременно нужно
видеть.

Марианна только головой кивнула в ответ, и вслед
за Соломиным явился — Паклин.

хххш

— Я друг вашего супруга, — промолвил он, низко
склоняясь перед Марианной и как бы стараясь скрыть
от нее свое перетревоженное, перепуганное лицо;
я также друг Василия Федотыча. Алексей Дмитрич
спит; он, я слышу, нездоров; а я, к сожаленью, привез
дурные вести, которые я уже успел частью сообщить
Василию Федотычу — и вследствие которых нужно
принять некоторые решительные меры.

Голос Паклина беспрестанно обрывался, как у че-
ловека, которого сушит и мучит жажда. Вести, кото-
рые он привез, были действительно очень дурны. Мар-
келова схватили крестьяне и препроводили в город.
Дурковатый приказчик выдал Голушкина: его аресто-
вали. Он в свою очередь все и всех выдает, желает
перейти в православие, жертвует в гимназию портрет
митрополита Филарета и препроводил уже пять тысяч
рублей для раздачи «увечным воинам». Нет никакого
сомнения, что он выдал Нежданова; полиция может
ежеминутно нагрянуть на фабрику. Василию Федотычу
тоже грозит опасность.

— Что касается до меня, — прибавил Паклин, —
то я удивляюсь, как я еще расхаживаю на сво-
боде; хотя ведь собственно политикой я никогда не
занимался и ни в каких планах не участвовал! Я вос-
пользовался забывчивостью или оплошностью полиции,
чтобы предуведомить вас и сообразить, какие можно
употребить средства... к удалению всяких неприят-
ностей.

Марианна выслушала Паклина до конца. Она не
испугалась — она даже осталась спокойною... Но ведь
точно: надобно же было что-нибудь предпринять! Пер-
вым ее движением было обратить глаза на Соломина.

Он тоже казался спокойным; только вокруг губ
чуть-чуть шевелились мускулы — и это была не его
обычная улыбка.

Соломин понял значение Марианнина взгляда: она
ждала, что он скажет, чтобы так и поступить.

— Дело действительно довольно щекотливое, —
начал он, — Нежданову, я полагаю, не худо на время
скрыться. Кстати, каким манером узнали вы, что он
здесь, господин Паклин?

Паклин махнул рукою.

— Один индивидуй сказал. Видел его, когда он
расхаживал по окрестностям и проповедовал. Ну и вы-
следил его, хоть и не с дурной целью. Он из сочув-
ствующих. Извините, — прибавил он, обратившись к
Марианне, — но, право же, друг наш Нежданов был
очень... очень неосторожен.

— Упрекать его теперь не к чему, — заговорил
опять Соломин. — Жаль, что с ним посоветоваться
нельзя; но до завтра болезнь его пройдет, а полиция
не так быстра, как вы предполагаете. Ведь и вам, Ма-
рианна Викентьевна, придется с ним удалиться.

— Непременно, — глухо, но твердо отвечала Ма-
рианна.

— Да! — сказал Соломин. — Надо будет подумать;
надо будет поискать: где и как?

— Позвольте , изложить вам одну мысль, — начал
Паклин, — мысль эта пришла мне в голову, когда
я сюда ехал. Спешу заметить, что извозчика из города
я отпустил за версту отсюда.

— Какая эта мысль? — спросил Соломин.

— Вот что. Дайте мне сейчас лошадей... и я по-
скачу к Сипягиным.
— К Сипягиным! — повторила Марианна. — За-
чем?

— А вот увидите.

— Да разве вы их знаете?

— Ни малейше! Но послушайте. Обсудите мою
мысль хорошенько. Она мне кажется просто гениаль-
ной. Ведь Маркелов — зять Сипягина, брат его жены.
Не так ли? Неужели же этот барин ничего не сде-
лает, чтобы спасти его? И к тому же — сам Нежда-
нов! Положим, что господин Сипягин сердит на него...
Но ведь все же Нежданов стал его родственником,
женившись на вас. И опасность, которая висит над
головою нашего друга...

— Я не замужем, — заметила Марианна.

Паклин даже вздрогнул.

— Как?! Не успели в течение всего этого времени!
Ну, ничего, — прибавил он, — соврать можно. Все
равно: вы теперь вступите же в брак. Право, другого
ничего не придумаешь! Обратите внимание на то, что
до сих пор Сипягин не решился вас преследовать. Сле-
довательно, в нем есть некоторое... великодушие.
Я вижу, вам это выражение не нравится — скажем:
некоторая чванливость. Отчего же нам ею не восполь-
зоваться и в данном случае? Посудите!

Марианна подняла голову и провела рукой по во-
лосам.

— Вы можете пользоваться чем вам угодно для
Маркелова, господин Паклин... или для вас самих; но
мы с Алексеем не желаем ни заступничества, ни по-
кровительства господина Сипягина. Мы покинули его
дом не для того, чтобы стучаться в его дверь проси-
телями. Ни до великодушия, ни до чванливости гос-
подина Сипягина или его жены нам нет никакого дела!

— Это — чувства весьма похвальные, — отвечал
Паклин (а сам подумал: «Вишь ты! как водой меня
окатила!»), — хотя с другой стороны, если сообра-
зить... Впрочем, я готов повиноваться. Буду хлопотать
о Маркелове, об одном нашем добром Маркелове! За-
мечу только, что он ему родственник не по крови,
а по жене — между тем как вы...

— Господин Паклин, прошу вас!
— Слушаю... слушаю! Только не могу не выразить
своего сожаления, потому что Сипягин человек очень
сильный.

— А за себя вы не боитесь? — спросил Соломин.

Паклин выставил грудь.

— В подобные минуты о себе не следует думать! —
промолвил он гордо. — А между тем он именно ду-
мал о себе. Он хотел (бедненький, слабенький!) забе-
жать, как говорится, зайцем. В силу оказанной услуги
Сипягин мог, если бы предстала в том нужда, замол-
вить о нем слово. Ведь и он, — как там ни толкуй! —
был замешан, — слышал... и даже сам болтал!

— Я нахожу, что ваша мысль — недурна, — про-
молвил, наконец, Соломин, — хоть собственно на успех
надеюсь мало. Во всяком случае, попытаться можно.
Испортить — вы ничего не испортите.

— Конечно, ничего. Ну — положим самое худшее:
прогонят меня взашей... Что за беда!

— Беды в том точно нет никакой... («Merci», —
подумал Паклин, а Соломин продолжал.) Кото-
рый-то час? Пятый. Времени терять нечего. Лошади
вам сейчас будут. Павел!

Но на место Павла на пороге комнаты показался
Нежданов. Он пошатывался на ногах, придерживаясь
одной рукой за притолку— и, бессильно раскрыв
губы, глядел помутившимся взором. Он ничего не по-
нимал.

Паклин первый подошел к нему.

— Алеша! — воскликнул он, — ведь ты меня при-
знаешь?

Нежданов посмотрел на него, медленно мигая.

— Паклин? — проговорил он, наконец.

— Да, да; это я. Ты нездоров?

— Да... Я нездоров. Но... зачем ты здесь?

— Зачем я... — Но в эту минуту Марианна ти-
хонько тронула Паклина за локоть. Он оглянулся — и
увидел, что она ему делает знаки... — Ах, да! — про-
бормотал он. — Да... точно! Вот видишь ли, Алеша, —
прибавил он громко, — я приехал сюда по одному
важному делу — и сейчас отправляюсь дальше... Тебе
Соломин все расскажет—а также Марианна... Ма-
рианна Викентьевна. Они оба вполне одобряют мое
намерение. Дело идет обо всех нас, то есть нет,
нет, — подхватил он в ответ «а взгляд и движение Ма-
рианны... — Дело идет о Маркелове; о нашем общем
приятеле Маркелове; о нем одном. Но теперь прощай!
Минута каждая дорога, прощай, друг... Мы еще уви-
димся. Василий Федотыч, угодно вам пойти со мною
распорядиться насчет лошадей?

— Извольте. Марианна, я хотел было сказать
вам — будьте тверды! — да это не нужно. Вы — на-
стоящая!

— О да! О да! — поддакнул Паклин. — Вы рим-
лянка времен Катона! Утического Катона! Однако
пойдемте, Василий Федотыч, — пойдемте!

— Успеете, — с ленивой усмешкой промолвил Со-
ломин.

Нежданов посторонился немного, чтобы пропу-
стить их обоих... но в глазах его было все то же не-
понимание. Потом он шагнул раза два — и тихо сел
на стул, лицом к Марианне.

— Алексей, — сказала она ему, — все открылось;
Маркелова схватили крестьяне, которых он пытался
поднять; он сидит арестованным в городе, так же как
и тот купец, с которым ты обедал; вероятно, и за нами
скоро приедет полиция. А Паклин отправился к Сипя-
гину.

— Зачем? — прошептал едва слышно Нежданов.
Но глаза его просветлели — лицо приняло обычное
выражение. Хмель мгновенно соскочил с него.

— А затем, чтобы попытаться, не заступится
ли он...

Нежданов выпрямился...

— За нас?

— Нет; за Маркелова. Он хотел было просить и за
пас... да я не позволила. Хорошо я сделала, Алексей?

— Хорошо ли? — промолвил Нежданов и, не под-
нимаясь со стула, протянул к ней руки. — Хорошо
ли? — повторил он — и, приблизив ее к себе и при-
жавшись лицом к ее стану, внезапно залился слезами.

— Что с тобой? Что с тобой? — воскликнула Ма-
рианна. — Как в тот раз, когда он пал перед ней на
колени, замирая и задыхаясь от внезапно нахлынувшей
страсти, она и теперь положила обе свои руки на его
трепетавшую голову. Но что она теперь чувствовала —
было уже совсем не то, что тогда. Тогда она отдава-
лась ему — она покорялась, — и только ждала, что он
ей скажет. Теперь она жалела его — и' только думала
о том, как бы его успокоить.

— Что с тобой? — повторила она. — Зачем ты пла-
чешь? Неужели оттого, что пришел домой в немного...
странном виде? Быть не может! Или тебе жаль Мар-
келова — и страшно за меня, за себя? Или наших на-
дежд тебе жаль? Не ожидал же т'ы, что все пойдет
как по маслу!

Нежданов вдруг приподнял голову.

— Нет, Марианна, — проговорил он, как бы обо-
рвав свои рыдания, — не страшно мне ни за тебя, ни
за себя... А точно... мне жаль...

— Кого?

— Тебя, Марианна! Мне жаль, что ты соединила
свою судьбу с человеком, который этого не стоит.

— Почему так?

— А хоть бы потому, что этот человек в. такую
минуту может плакать!

— Это не ты плачешь; плачут твои нервы.

— Мои нервы ия — все едино! Ну послушай, Ма-
рианна, посмотри мне в глаза: неужели ты можешь
мне теперь сказать, что не раскаиваешься...

— В чем?

— В том, что ты ушла со мною?

— Нет!

— И ты пойдешь со мною дальше? Всюду?

- Да!

— Да? Марианна... да?

— Да. Я дала тебе руку, и пока ты будешь тем,
кого я полюбила, — я ее не отниму.

Нежданов продолжал сидеть на стуле; Марианна
стояла перед ним. Его руки лежали вокруг ее стана;
ее руки опирались об его плечи. «Да; нет,— думал
Нежданов, — а между тем, бывало, прежде — когда
мне случалось держать ее в своих объятиях — вот
так, как теперь, — ее тело оставалось по крайней
мере неподвижным; а теперь я чувствую: оно тихо
и — быть может против ее воли — бежит от меня
прочь!»

Он разжал свои руки... И точно: Марианна чуть за-
метно отодвинулась назад.

— Вот что! — промолвил он громко. — Ведь если
мы должны бежать.... прежде чем полиция нас на-
крыла... я думаю, не худо бы нам сперва обвенчаться.
В другом месте, пожалуй, такого податливого попа
Зосиму не найдешь!

— Я готова, — промолвила Марианна.

Нежданов внимательно посмотрел на нее.

— Римлянка! — проговорил он с нехорошей полу-
улыбкой. — Чувство долга!

Марианна пожала плечом.

— Надо будет сказать Соломину.

— Да... Соломину..Л—протянул Нежданов. — Но
ведь и ему, чай, угрожает опасность. Полиция и его
возьмет. Мне кажется, он участвовал и знал еще
больше моего.

— Это мне неизвестно, — отвечала Марианна. —
Он никогда не говорит о самом себе.

«Не то, что я! — подумал Нежданов. — Вот что она
хотела сказать».— Соломин... Соломин! — прибавил
он после долгого молчания. — Вот, Марианна, я бы
не жалел тебя, если б человек, с которым ты связала
навсегда свою жизнь, был такой же, как Соломин...
или был сам Соломин.

Марианна в свою очередь внимательно посмотрела
на Нежданова.

— Ты не имел права это сказать, — промолвила
она, наконец.

— Не имел права! В каком смысле мне понять
эти слова? В том ли, что ты меня любишь — или в
том, что я не должен был вообще касаться этого
вопроса?

— Ты не имел права, — повторила Марианна.

Нежданов понурил голову.

— Марианна! — произнес он несколько изменив-
шимся голосом.

- Что?
— Если б я теперь... если б я сделал тебе тот во-
прос, ты знаешь!.. Нет, я ничего у тебя не спрошу...
прощай.

Он встал и вышел; Марианна его не удерживала.
Нежданов сел на диван и закрыл лицо руками. Он
пугался своих собственных мыслей и старался не раз-
мышлять. Он чувствовал одно: какая-то темная, под-
земная рука ухватилась за самый корень его еущег
ствования — и уже не выпустит его. Он знал, что то
хорошее, дорогое существо, которое осталось в сосед-
ней комнате, к нему не выйдет; а войти к нему он не
посмеет. Да и к чему? Что сказать?

Быстрые, твердые шаги заставили его раскрыть
глаза. Соломин переходил через его комнату и, посту-
чавшись в дверь Марианны, вошел к ней.

— Честь и место! — шепнул горьким шепотом Не-
жданов.

XXXIV

Было уже десять часов вечера и в гостиной села
Аржаного Сипягин, его жена и Калломейцев играли
в карты, когда вошедший лакей доложил о приезде
какого-то незнакомца, г. Паклина, который желал
видеть Бориса Андреича по самонужнейшему и важ-
нейшему делу.

— Так поздно! — удивилась Валентина Михай-
ловна.

— Как? — спросил Борис Андреич и наморщил
свой красивый нос. — Как ты сказал фамилию этого
господина?

— Они сказали: Паклин-с.

— Паклин! — воскликнул Калломейцев. — Прямо
деревенское имя. — Паклин... Соломин... De vrais noms
ruraux, hein? 1

. — И ты говоришь, — продолжал Борис Андреич,
обращаясь к лакею все с тем же наморщенным но-
сом, — что дело его важное, нужное?

1 Настоящие деревенские имена, а? (франц.)
— Они говорят-с.

— Гм... Какой-нибудь нищий или интриган. («Или
то и другое вместе», — ввернул Калломейцев.) Очень
может быть. Попроси его в кабинет. — Борис Андреич
встал. — Pardon, ma bonne Г Сыграйте пока в экарте.
Или подождите меня... я скоро вернусь.

— Nous causerons... allez!1 2 — промолвил Калло-
мейцев.

Когда Сипягин вошел к себе в кабинет и увидал
мизерную, тщедушную фигурку Паклина, смиренно
прижавшуюся в простенок между камином и дверью,
им овладело то истинно министерское чувство высоко-
мерной жалости и гадливого снисхождения, которое
столь свойственно петербургскому сановному люду.
«Господи! Какая несчастная пиголица! — подумал
он,—да еще, кажется, хромает!»

— Садитесь, — промолвил он громко, пуская в ход
свои благосклоннейшие баритонные ноты, приятно по-
дергивая назад закинутой головкой — и садясь прежде
гостя. — Вы, я полагаю, устали с дороги; садитесь и
объяснитесь: какое такое важное дело привело вас ко
мне столь поздно?

— Я, ваше превосходительство, — начал Паклин,
осторожно опускаясь на кресло, — позволил себе
явиться к вам...

— Погодите, погодите, — перебил его Сипягин.—
Я вас вижу не в первый раз. Я никогда не забываю
ни одного лица, с которым мне случилось встретиться;
я помню все. А... а... а... Собственно... где я вас
встретил?

— Вы, ваше превосходительство, не ошибаетесь.
Я имел честь встретиться с вами в Петербурге, у од-
ного человека, который... который с тех пор... к сожа-
лению... возбудил ваше негодование...

Сипягин быстро поднялся с кресла.

— У господина Нежданова! Я вспоминаю теперь.
Уж не от него ли вы приехали?

1 Извини, моя хорошая (франц.).

2 Мы побеседуем... идите! (франц.)
— Никак нет, ваше превосходительство; напро-
тив... я...

Сипягин снова сел.

— И хорошо сделали. Потому что я, в таком слу-
чае, попросил бы вас немедленно удалиться. Никакого
посредника между мною и господином Неждановым
я допустить не могу. Господин Нежданов нанес мне
одно из тех оскорблений, которые не забываются...
Я выше мести; но ни о нем я не хочу ничего знать,
ни о той девице — впрочем, более развращенной умом,
нежели сердцем (эту фразу Сипягин повторял чуть
не в тридцатый раз после бегства Марианны), — ко-
торая решилась покинуть кров дома, ее приютившего,
чтобы сделаться любовницей безродного проходимца!
Довольно с них того, что я их забываю!

При этом последнем слове Сипягин двинул кистью
руки прочь от себя, снизу вверх.

— Я забываю их, милостивый государь!

— Ваше превосходительство, я уже-доложил вам,
что я явился сюда не от их имени; хотя все-таки могу
между прочим сообщить вашему превосходительству,
что они уже сочетались узами законного брака... («А!
все равно! — подумал Паклин, — я сказал, что совру...
вот и соврал. Куда ни шло!»)

Сипягин поерзал затылком по спинке кресла,
вправо и влево.

— Это меня нисколько не интересует, милостивый
государь. Одним глупым браком на свете больше —
вот и все. Но какое же то самонужнейшее дело, кото-
рому я обязан удовольствием вашего посещения?

«А! проклятый директор департамента! — снова по-
думал Паклин. — Будет тебе ломаться, английская
морда!»

— Брат вашей супруги, — промолвил он громко, —
господин Маркелов, схвачен мужиками, которых взду-
мал возмущать, — и сидит взаперти в губернаторском
доме.

Сипягин вскочил во второй раз.

— Что... что вы сказали? — залепетал он уж во-
все не министерским баритоном — а так, какою-то
гортанной дрянью.
— Я сказал, что ваш зять схвачен и сидит на цепи.
Я, как только узнал об этом, взял лошадей и приехал
вас предуведомить. Я полагал, что могу оказать этим
некоторую услугу и вам и тому несчастному, которого
вы можете спасти!

’ — Очень вам благодарен, — проговорил все тем же
слабым голосом Сипягин — и,, сразмаху ударив ла-
донью по колокольчику в виде гриба, наполнил весь
дом металлическим звоном стального тембра. — Очень
вам благодарен, — повторил он уже более резко, — но
знайте: человек, решившийся попрать все законы бо-
жеские и человеческие, будь он сто раз мне родствен-
ник— в моих глазах не есть несчастный: он — пре-
ступник!

Лакей вскочил в кабинет.

— Изволите приказать?

— Карету! Сию минуту карету четверней! Я еду
в город. Филипп и Степан со мною!—Лакей выско-
чил. — Да, сударь, мой зять — есть преступник; и
в город еду я не затем, чтобы его спасать! О нет!

— Но, ваше превосходительство...

— Таковы мои правила, милостивый государь; и
прошу меня возражениями не утруждать!

Сипягин принялся ходить взад и вперед по каби-
нету, а Паклин даже глаза вытаращил. «Фу ты
черт! —думал он, — да ведь про тебя говорили, что ты
либерал?! А ты лев рыкающий!»

Дверь распахнулась — и проворными шагами во-
шли: сперва Валентина Михайловна, а за нею Кал-
ломейцев.

— Что это значит, Борис? Ты велел карету зало-
жить? Ты едешь в город? что случилось?

Сипягин приблизился к жене — и взял ее за пра-
вую руку, между локтем и кистью.

— Il faut vous armer de courage, ma chere L Ва-
шего брата арестовали.	41

— Моего брата? Сережу? за что?

— Он проповедовал мужикам социалистические
теории! (Калломейцев слабо взвизгнул.) Да! Он про-

1 Вам нужно вооружиться мужеством, моя' дорогая (франц.).
поведовал им революцию, он пропагандировал! Они
его схватили — и выдали. Теперь он сидит... в городе.

— Безумец! Но кто это сказал?..

— Вот господин... господин... как бишь его?.. Гос-
подин Конопатин привез эту весть.

, Валентина Михайловна взглянула на Паклина. Тот
уныло поклонился («А баба какая знатная!» — поду-
малось ему. Даже в подобные трудные минуты... ах,
как был доступен Паклин влиянию женской красоты!)

— И ты хочешь ехать в город — так поздно?

— Я еще застану губернатора на ногах.

— Я всегда предсказывал, что это так должно
было кончиться, — вмешался Калломейцев. — Это не
могло быть иначе! Но какие славные русские наши
мужички! Чудо! Pardon, madame, c’est votre frere! Mais
la verite avant tout! 1

— Неужели ты в самом деле хочешь ехать,
Боря? — спросила Валентина Михайловна.

— Я убежден также, — продолжал Калломей-
цев,— что и тот, тот учитель, господин Нежданов, тут
же замешан. J’en mettrais ma main au feu 1 2. Это все
одна шайка! Его не схватили? Вы не знаете?

Сипягин опять двинул кистью руки.

— Не знаю — и не желаю знать! Кстати, — приба-
вил он, обращаясь к жене, — il parait qu’ils sont maries3.

— Кто это сказал? Тот же господин? — Валентина
Михайловна опять посмотрела на Паклина, но прищу-
рилась на этот раз.

— Да; тот же.

— В таком случае, — подхватил Калломейцев, —
он непременно знает, где они. Вы знаете, где они?
Знаете, где они? А? А? А? Знаете? — Калломейцев
начал шмыгать перед Паклиным, как бы желая пре-
градить ему дорогу, хотя тот и не изъявлял никакого
поползновения бежать. — Да говорите же! Отвечайте!
А? А? Знаете? Знаете?

1 Извините, сударыня, это ваш брат! Но истина прежде
всего! (франц.)

2 Я готов руку в огонь положить (франц.).

3 Невидимому, они женаты (франц.).
— Хоть бы знал-с, — промолвил с досадой Пак-
лин, — в нем желчь, наконец, шевельнулась и глазки
его заблистали, — хоть бы знал-с, вам бы не сказал-с.

— О... о... о... — пробормотал Калломейцев. —
Слышите... Слышите! Да этот тоже — этот тоже, дол-
жно быть, из их банды!

— Карета готова! — гаркнул вошедший лакей.

Сипягин схватил свою шляпу красивым, бойким
жестом; но Валентина Михайловна так настойчиво
стала его упрашивать остаться до завтрашнего утра;
она представила ему такие убедительные доводы: и
ночь-то на дворе, и в городе все будут спать, и он
только расстроит свои нервы и простудиться может,—
что Сипягин, наконец, согласился с нею; воскликнул:

— Повинуюсь! — и таким же красивым, но уже не
бойким жестом поставил шляпу на стол.

— Карету отложить!—скомандовал он лакею,—
но завтра ровно в шесть часов утра чтобы она была
готова! Слышишь? Ступай! Стой! Экипаж господина...
господина гостя отослать! Извозчику заплатить! А?
Вы, кажется, что-то говорите, господин Конопатин?
Я возьму вас завтра с собою, господин Конопатин! Что
вы говорите? Я не слышу... Вы ведь пьете водку? По-
дай водки господину Конопатину! Нет? Не пьете?
В таком случае... Федор! отведи их в зеленую ком-
нату! Спокойной ночи, господин Коно...

Паклин вышел, наконец, из терпения.

— Паклин!—завопил он.— Моя фамилия: Паклин!

— Да... да; ну, да это все равно. Похоже, знаете.
Какой у вас, однако, громкий голос при вашей сухоща-
вой комплекции! До завтра, господин... Паклин... Так.
я теперь сказал? Simeon, vous viendrez avec nous? 1

— Je crois bien!1 2

И Паклина отвели в зеленую комнату. И даже за-
перли его. Ложась спать, он слышал, как щелкнул
ключ в звонком английском замке. Сильно он себя
выбранил за свою «гениальную» мысль — и спал
очень дурно.

1 Семен, вы поедете с нами? (франц.)

2 Конечно! (франц.)
На другое утро рано, в половине шестого, его при-
шли разбудить. Подали ему кофе; пока он пил — ла-
кей, с пестрым аксельбантом на плече, ждал, держа
поднос на руках и переминаясь ногами: «Поспешай,
мол, — господа дожидаются». Потом его повели вниз.
Карета уже стояла перед домом. Тут же стояла и
коляска Калломейцева. Сипягин появился на крыльце,
в камлотовой шинели с круглым воротником. Таких
шинелей никто уже давно не носил, за исключением
одного очень сановного лица, которому Сипягин ста-
рался прислуживать и подражать. В важных, офи-
циальных случаях он потому и надевал подобную
шинель.

Сипягин довольно приветливо раскланялся с Пак-
линым — и, энергическихм движением руки указав ему
на карету, попросил его сесть в нее. — Господин Пак-
лин, вы едете со мною, господин Паклин! Положите
на козла саквояж господина Паклина! Я везу госпо-
дина Паклина, — говорил он, напирая на слово: Пак-
лин! и на букву: а! «Ты, мол, имеешь такое проз-
вище, да еще обижаешься, когда тебе его иначат? —
Так вот же тебе! Кушай! Подавись!» Господин Паклин!
Паклин!! Звучно раздавалось злосчастное имя в све-
жем утреннем воздухе. Он был так свеж, что заставил
вышедшего за Сипягиным Калломейцева несколько
раз произнести по-французски: Вггг! Ьггг! Ьггг! — и
плотнее завернуться в шинель, садясь в свою щеголь-
скую коляску с откинутым верхом. (Бедный его друг,
князь Михаил Сербский Обренович, увидев ее, купил
себе точно такую же у Бендера... «Vous savez, Binder,
le grand carrossier des Champs Elysees?» Из-за
полураскрытых ставен окна в спальне выглядывала,
«в чепце, в ночном платочке», Валентина Михайловна.

Сипягин сел, сделал ей ручкой.

— Вам ловко, господин Паклин? Трогай!

— Je vous recommande шоп frere! epargnez-le!1 2 —
послышался голос Валентины хМихайловны.

1 Знаете, Бендер, известный каретник с Елисейских полей?
(франц.)

2 Я вам поручаю своего брата! пощадите его! (франц.)
— Soyez tranquille!1 — воскликнул Калломейцев,
бойко взглянув на нее из-под околыша какой-то им са-
мим сочиненной дорожной фуражки с кокардой...
C’est surtout Fautre, qu’il faut pincer!1 2

— Трогай! — повторил Сипягин. — Господин Пак-
лин, вам не холодно? Трогай!

Экипажи покатились.

Первые десять минут и Сипягин и Паклин без-
молвствовали. Злополучный Силушка, в своем некази-
стом пальтишке и помятой фуражке, казался еще ми-
зернее на темносинем фоне богатой шелковой мате-
рии, которою была обита внутренность кареты. Он
молча оглядывал и тонкие голубые шторы, быстро
взвивавшиеся от одного прикосновения пальца к пру-
жине, и полость из нежнейшей белой бараньей шерсти
в ногах, и вделанный спереди ящик красного дерева
с выдвижной дощечкой для письма и даже полочкой
для книг (Борис Андреич не то что любил, — а желал,
чтобы другие думали, что он любит работать в карете,
подобно Тьеру, во время путешествия). Паклин чув-
ствовал робость. Сипягин раза два взглянул на него
через выбритую до лоска щеку и — с медлительной
важностью вынув из бокового кармана серебряную
сигарочницу с кудрявым вензелем славянской вязью, —
предложил... действительно предложил ему сигару,
едва держа ее между вторым и третьим пальцем руки,
облеченной в желтую английскую перчатку из со-
бачьей кожи.

— Я не курю, — пробормотал Паклин.

— А! — отвечал Сипягин, и сам закурил сигару,
которая оказалась превосходнейшей регалией.

— Я должен вам сказать... любезный господин
Паклин, — начал он, вежливо попыхивая и испуская
тонкие, круглые струйки благовонного дыма... — что
я... в сущности... очень вам... благодарен... Я мог пока-
заться... вам вчера... несколько резким... что не в
моем... характере (Сипягин с намерением неправильно
рассекал свою речь). Смею вас в этом уверить. Но,

1 Будьте покойны! (франц.)

2 Особенно другого схватить нужно! (франц.)
господин Паклин! войдите же и вы в мое... положение
(Сипягин 'перекатил сигару из одного угла рта в дру-
гой). Место, которое я занимаю, ставит меня... так
сказать... на виду; и вдруг... брат моей жены... ком-
прометирует и себя... и м'еня таким невероятным обра-
зом! А? Господин Паклин! Вы, может быть, думаете:
это — ничего?

— Я этого не думаю, ваше превосходительство.

— Вы не знаете, за что собственно... и где именно
его арестовали?

— Слышал я, что в Т...м уезде.

-- От кого вы это слышали?

— От... от одного человека.

— Конечно, не от птицы. Но от какого человека?

— От... от одного помощника правителя дел канце-
лярии губернатора...

— Как его зовут?

— Правителя?

— Нет, помощника?

— Его... его зовут Ульяшевичем. Он очень хоро-
ший чиновник, ваше превосходительство. Узнав об
этом происшествии, я тотчас поспешил к вам.

— Ну да, ну да! И я повторяю, что весьма вам
благодарен. Но какое безумие! Ведь это безумие? а?
Господин Паклин? а?

— Совершенное безумие! — воскликнул Паклин —
а у самого по спине теплой змейкой, заструился пот. —
Это значит, — продолжал он, — не понимать вовсе рус-
ского мужика. У господина Маркелова, сколько я его
знаю, сердце очень доброе и благородное; но русского
мужика он никогда не понимал (Паклин глянул на
Сипягина, который, слегка повернувшись к нему, об-
давал его холодным, но не враждебным взором).—
Русского мужика даже в бунт можно вовлечь не иначе,
как пользуясь его преданностью высшей власти, цар-
скому роду. Должно выдумать какую-нибудь ле-
генду— вспомните Лжедимитрия, показать какие-ни-
будь царские знаки на груди, выжженные раскален-
ными пятаками.

— Да, да, как Пугачев, — перебил Сипягин таким
тоном, как будто хотел сказать: «Мы историю еще не
забыли... не расписывай!» — и прибавив: — Это без-
умие! Это безумие! — погрузился в созерцание быстрой
струйки дыма, поднимавшейся с конца сигары.

— Ваше превосходительство! — заметил осмелив-
шийся Паклин, — я сейчас сказал вам, что я не курю...
но это неправда — я курю; и сигара ваша так восхи-
тительно пахнет...

— А? Что? что такое? — проговорил Сипягин, как
бы просыпаясь; и, не давши Паклину повторить ска-
занное, чем самым, несомненно, доказал, что очень
хорошо слышал его слова, но сделал учащенные во-
просы единственно для важности, — подал ему рас-
крытую сигарочницу.

Паклин осторожно и благодарно закурил.

«Вот, кажется, удобная минута», — подумал он; но
Сипягин его предупредил.

— Вы, помнится, говорили мне также, — произнес
он небрежным голосом, перерывая самого себя, рас-
сматривая свою сигару, передвигая шляпу с затылка
на лоб, — вы говорили... а? вы говорили о том... о том
вашем приятеле, который женился на моей... род-
ственнице. Вы их видаете? Они недалеко поселились
отсюда?

(«Эге! — подумал Паклин, — Сила, берегись!»)

— Я их видел всего раз, ваше превосходительство!
Они живут действительно... не в слишком далеком
расстоянии отсюда.

— Вы, конечно, понимаете, — продолжал тем же
манером Сипягин, — что я не могу более серьезно ин-
тересоваться, как я уже объяснил вам, — ни той легко-
мысленной девицей, ни вашим приятелем. Боже мой!
предрассудков у меня нет, но ведь согласитесь: это
уже из рук вон. Глупо, знаете. Впрочем, я полагаю,
их соединила более политика... (политика!! — повто-
рил он и пожал плечами) — чем какое-либо иное чув-
ство.

— Ия так полагаю, ваше превосходительство!

— Да, господин Нежданов был совсем красный.
Отдаю ему справедливость: он своих мнений не
скрывал.
— Нежданов, — рискнул Паклин, — быть может,
увлекался; но сердце в нем...

— Доброе, — подхватил Сипягин, — конечно... ко-
нечно, как у Маркелова. У всех у них сердца доб-
рые. Вероятно, и он участвовал; и будет тоже завле-
чен... Придется еще заступаться за него!

Паклин сложил руки перед грудью.

— Ах, да, да, ваше превосходительство! Окажите
ему ваше покровительство! Право... он стоит... стоит
вашего участия.

Сипягин хмыкнул.

— Вы полагаете?

— Наконец, если не для него... то для вашей пле-
мянницы; для его супруги! («Боже мой! Боже мой! —
думал Паклин, — что это я вру!»)

Сипягин прищурился.

— Вы, я вижу, очень преданный друг. Это хорошо;
это похвально, молодой человек. Итак, вы говорите,
они живут здесь близко?

— Да, ваше превосходительство; в одном большом
заведении... — Тут Паклин прикусил себе язык.

— Те, те, те, те... у Соломина! Вот где! Впрочем,
я это знал; мне это сказывали; мне говорили... Да.
(Господин Сипягин нисколько этого не знал и никто
об этом 4ему не говорил; но, вспомнив посещение Со-
ломина, ночные их свидания, он запустил эту удочку...
И Паклин разом пошел на нее.)

— Коли вы это знаете... — начал он и вторично при-
кусил язык. Но уже было поздно... По одному взгляду,
брошенному на него Сипягиным, он понял, что тот все
время играл с ним, как кошка с мышью.

— Впрочем, ваше превосходительство, — залепетал
было несчастный, — я должен сказать, что собственно
ничего не знаю...

— Да я вас не расспрашиваю, помилуйте! Что
вы?! За кого вы меня и себя принимаете? — надменно
промолвил Сипягин — и немедленно ушел в свою ми-
нистерскую высь.

А Паклин снова почувствовал себя мизерным, ма-
леньким, пойманным... До того мгновения он, куря,
клал свою сигару в угол рта, не обращенный к
Сипягину, и пускал дым тихонько, в сторону; тут он
совсем ее вынул изо рта и совсем перестал курить.

«Боже мой! — внутренно простонал он, а горячий
пот обильнее прежнего заструился по его членам. —
Что эго я сделал! Я выдал все и всех... Меня одура-
чили, меня подкупили хорошей сигарой!!. Я доносчик...
и как теперь помочь беде! Господи!»

Помочь беде было невозможно. Сипяпин начал за-
сыпать достойно, важно, тоже как министр, завернув-
шись в свою «степенную» шинель... К тому же и чет-
верти часа не прошло, как оба экипажа остановились
перед губернаторским домом.

XXXV

Губернатор города С* принадлежал к числу доб-
родушных, беззаботных, светских генералов, генералов,
одаренных удивительно вымытым белым телом и почти
такой же чистой душой, генералов породистых, хо-
рошо воспитанных и, так сказать, крупичатых, кото-
рые, никогда не готовившись быть «пастырями на-
родов», выказывают, однако, весьма изрядные админи-
страторские способности — и, мало работая, постоянно
вздыхая о Петербурге и волочась за хорошенькими
провинциальными дамами, приносят несомненную
пользу губернии и оставляют о себе хорошую память.
Он только что поднялся с постели — и, сидя в шелко-
вом шлафроке и ночной рубашке нараспашку перед
туалетным зеркалом, вытирал себе одеколоном с водою
лицо и шею, с которой предварительно снял целую
коллекцию образков и ладонок, — когда ему доложили
о приезде Сипягина и 1Калломейцева по важному и
спешному делу. С Сипягиным он был очень короток,
на «ты», знал его с молодых лет, беспрестанно встре-
чался с ним в петербургских гостиных — ив послед-
нее время начал мысленно прибавлять к его имени —
всякий раз, когда оно приходило ему в голову, — поч-
тительное: «А!» — как к имени будущего сановника.
Калломейцева он знал несколько меньше и уважал
гораздо меньше, так как на него стали с некоторых пор
поступать «нехорошие» жалобы; однако считал его за
человека, qui fera son chemin 1 —так или иначе.

Он велел попросить посетителей пожаловать
к нему в кабинет — й немедленно вышел к ним в том
же шелковом шлафроке, не извиняясь даже, что при-
нимает их в таком неофициальном убранстве, и дру-
желюбно потрясая им руки. Впрочем, в кабинет губер-
натора вошли только Сипягин и Калломейцев; Паклин
остался в гостиной. Вылезая из кареты, он хотел было
ускользнуть, пробормотав, что у него дома дела; но
Сипягин с вежливой твердостью удержал его (Калло-
мейцев подскочил и шепнул Сипягину на ухо: Ne le
lachez pas! Tonnerre de tonnerres!1 2) — и повел его с со-
бою. В кабинет, однако, он его не ввел и попросил —
все с тою же вежливою твердостью — подождать
в гостиной, пока его позовут. Паклин и тут надеялся
улизнуть... но в дверях появился дюжий жандарм,
предупрежденный Калломейцевым... Паклин остался.

— Ты, наверное, догадываешься, что меня привело
к тебе, Voldemar? — начал Сипягин.

— Нет, душа, не догадываюсь, — отвечал милый
эпикуреец, между тем как приветливая улыбка округ-
ляла его розовые щеки и выставляла его блестящие
зубы, полузакрытые шелковистыми усами.

— Как?.. Но ведь Маркелов?

— Что такое: Маркелов? — повторил с тем же ви-
дом губернатор. Он, во-первых, не совсем ясно по-
мнил, что вчерашнего арестованного звали Маркело-
вым; а во-вторых, он совершенно позабыл, что у жены
Сипягина был брат, носивший эту фамилию. — Да что
ты стоишь, Борис, сядь; не хочешь ли чаю?

Но Сипягину было не до чаю.

Когда он растолковал, наконец, в чем было дело и
по какой причине они явились оба с Калломейцевым,
губернатор издал огорченное восклицание, ударил
себя по лбу, и лицо его приняло выражение печальное.

— Да... да... да! — повторял он, — какое несчастье!
И он у меня тут сидит — сегодня — пока; ты знаешь,

1 Который найдет свою дорогу (франц.).

2 Не выпускайте его! Черт возьми! (франц.)
мы- таких никогда больше одной ночи у себя не дер-
жим; да жандармского начальника нет в городе: твой
зять и застрял... Но завтра его препроводят. Боже мой,
как это неприятно! Как твоя жена должна быть огор-
чена!! Чего же ты хочешь?

— Я бы хотел свидеться с ним у тебя здесь, —
если это не противно закону.

— Помилуй, душа моя! Для таких людей, как ты,
закон не писан. Я так тебе сочувствую... C’est affreux,
tu sais! 1

Он позвонил особенным манером. Явился адъютант.

— Любезный барон, пожалуйста, там — распоряди-
тесь. — Он сказал ему, как и что сделать. Барон
исчез. — Представь, mon cher ami1 2: ведь его чуть не
убили мужики. Руки назад, в телегу — и марш! И он —
представь! — нисколько на них не сердится и не него-
дует, ей-ей! И вообще такой спокойный... Я удивился! да
вот ты увидишь сам. C’est un fanatique—tranquille3.

— Ce sont les pires4, — сентенциозно произнес
Калломейцев.

Губернатор посмотрел на него исподлобья.

— Кстати, мне нужно переговорить с вами, Семен
Петрович.

— А что?

— Да так; нехорошо.

— А именно?

— Да знаете, ваш должник-то, мужик этот, что ко
мне жаловаться приходил...

— Ну?

— Ведь он повесился.

— Когда?

— Это все равно: когда; а только нехорошо.

Калломейцев пожал плечами и отошел, щегольски
покачиваясь, к окну. В это мгновенье адъютант ввел
^Маркелова.

1 Это ужасно, сам знаешь! (франц.)

2 Мой дорогой друг (франц.).

3 Это спокойный фанатик (франц.).

4 Эти хуже всех (франц.).
Губернатор сказал о нем правду: он был неесте-
ственно спокоен. Даже обычная угрюмость сошла
с его лица — и заменилась выражением какой-то рав-
нодушной усталости. Оно осталось тем же, когда он
увидел своего зятя; и только во взгляде, брошенном
им на приведшего его немца-адъютанта, мелькнул
мгновенный остаток его старинной ненависти к этому
сорту людей. Пальто на нем было разорвано в двух
местах и наскоро зашито толстыми нитками; на лбу,
над бровью и на переносице виднелись небольшие
ссадины с засохшей кровью. Он не умылся, но волосы
причесал. Глубоко засунув обе кисти рук в рукава, он
остановился недалеко от двери. Дышал он ровно.

— Сергей Михайлович! — начал взволнованным
голосом Сипягин, подойдя к нему шага на два и про-
тянув настолько правую руку, чтобы она могла тро-
нуть— или остановить его, если б он сделал движение,
вперед, — Сергей Михайлович! я прибыл сюда не для
того только, чтобы выразить тебе наше изумление, наше
глубокое огорчение; в нем ты не можешь сомне-
ваться! Ты сам хотел погубить себя! И погубил!!
Но я желал тебя видеть, чтобы сказать тебе... э... э...
чтобы дать... чтобы поставить тебя в возможность
услышать голос благоразумия, чести и дружбы! Ты мо-
жешь еще облегчить свою участь: и, поверь, я, с своей
стороны, сделаю все, что будет от меня зависеть! Вот
и почтенный начальник здешней губернии тебе это
подтвердит.—Тут Сипягин возвысил голос. — Чисто-
сердечное раскаяние в твоих заблуждениях, полное
признание, безо всякой утайки, которое будет заявлено,
где следует...

— Ваше превосходительство, — заговорил вдруг
Маркелов, обращаясь к губернатору, и самый звук
его голоса был спокоен, хоть и немного хрипл, —
я полагал, что вам угодно было меня видеть — и снова
допросить меня, что ли... Но если вы призвали меня
только по желанию господина Сипягина, то велите,
пожалуйста, меня отвести: мы друг друга понять
не можем. Все, что он говорит, — для меня та же
латынь.
— Позвольте... латынь!—вмешался Калломейцев
заносчиво и пискливо, — а это латынь: бунтовать кре-
стьян? Это — латынь? А? Латынь это?

— Что это у вас, ваше превосходительство, чинов-
ник по тайной полиции, что ли? такой усердный? —
спросил Маркелов — и слабая улыбка удовольствия
тронула его бледные губы.

Калломейцев зашипел, затопотал ногами... Но гу-
бернатор остановил его.

— Вы сами виноваты, Семен Петрович. Зачем ме-
шаетесь не в ваше дело?

— Не в мое дело... не в мое дело... Кажется, это
дело общее... всех нас, дворян...

Маркелов окинул Калломейцева холодным, медлен-
ным, как бы последним взором — и повернулся не-
много к Сипягину.

— А коли вы, зятек, хотите, чтобы я вам объяснил
мои мысли — так вот вам: я признаю, что крестьяне
имели право меня арестовать и выдать, коли им не
нравилось то, что я им говорил. На то была их воля.
Я к ним пришел; не они ко мне. И правительство, —
если оно меня сошлет в Сибирь... я роптать не буду —
хоть и виноватым себя не почту. Оно свое дело де-
лает: потому — защищается. Довольно с вас этого?

Сипягин воздел руки горе.

— Довольно!! Что за слово! Не в том вопрос — и
не нам судить, как поступит правительство; а я желаю
знать, чувствуете ли вы — чувствуешь ли ты, Сергей
(Сипягин решился затронуть сердечные струны), без-
рассудство, безумие своего предприятия, готов ли • ты
доказать свое раскаяние на деле, и могу ли я пору-
читься — до некоторой степени поручиться — за тебя,
Сергей!

Маркелов сдвинул свои густые брови.

— Я сказал... и повторять сказанное не хочу.

— Но раскаяние? раскаяние где?

Маркелова вдруг передернуло.

— Ах, отстаньте с вашим «раскаянием»! Вы хотите
мне в душу залезть? Предоставьте это хоть мне са-
мому.
Сипягин пожал плечами.

— Вот.ты всегда так; не хочешь внять голосу рас-
судка! Тебе предстоит возможность разделаться тихо,
благородно...

— Тихо, благородно... — повторял угрюмо Марке-
лов. — Знаем мы эти слова! Их всегда говорят
тому, кому предлагают сделать подлость. Вот что они
значат, эти слова!

— Мы о вас сожалеем, — продолжал усовещивать
Маркелова Сипягин, — а вы нас ненавидите.

— Хорошо сожаление! В Сибирь нас, в каторгу, —
вот как вы сожалеете о нас! Ах, оставьте... оставьте
меня, ради бога!

И Маркелов понурил голову.

На душе у него было очень смутно, как ни тих был
его наружный вид. Больше всего его грызло и мучило
то, что выдал его—кто же? Голоплёцкий Еремей! Тот
Еремей, в которого он так слепо верил! Что Менделей
Дутик не пошел за ним, это его в сущности не удив-
ляло... Менделей был пьян и потому струсил. Но Ере-
мей!! Для Маркелова Еремей был как бы олицетворе-
нием русского народа... И он ему изменил! Стало
быть — все, о чем хлопотал Маркелов, все было не то,
не так? И Кисляков врал, и Василий Николаевич при-
казывал пустяки, и все эти статьи, книги, сочинения
социалистов, мыслителей, каждая буква которых явля-
лась ему чем-то несомненным и несокрушимым, все
это — пуф? Неужели?? И это прекрасное сравнение
назревшего вереда, ожидавшего удара ланцета. —
тоже фраза? «Нет! нет! — шептал он про себя, и на
его бронзовые щеки набегала слабая краска кирпич-
ного цвета,—нет; то все правда, все... а это я вино-
ват, я не сумел; не то я оказал, не так принялся! Надо
было просто скомандовать, а если бы кто препятство-
вать стал или упираться — пулю ему в лоб! тут раз-
бирать нечего. Кто не с нами, тот права жить не
имеет... убивают же шпионов, как собак, хуже чем
собак!»

И представлялись Маркелову подробности, как его
схватили... Сперва молчание, перемигивания, крики
в задних рядах... Вот один приближается боком, как
бы кланяется. Потом эта внезапная возня! И как его
оземь... «Ребята... ребята... что вы?» А они: «Кушак
давай! Вяжи!..» Кости трещат... и бессильная ярость...
и вонючая пыль во рту, в ноздрях... «Вали, вали его...
на телегу». Кто-то густо хохочет... фай!

— Не так... не так я взялся...

Вот что собственно его грызло и мучило; а что он
сам попал под колесо, это была его личная беда: она
не касалась общего дела, — ее бы можно было пере-
нести... но Еремей! Еремей!

Между тем как Маркелов стоял с головой, опущен-
ной на грудь, Сипягин отвел губернатора в сторону в
начал говорить ему вполголоса, разводя немного ру-
камг!, выделывая двумя пальцами небольшую трель на
своем лбу, как бы желая показать, что тут, дескать,
у этого- несчастного неладно, и вообще стараясь возбу-
дить если не сочувствие, то снисхождение к безумцу.
А губернатор пожимал плечами, то поднимал, то за-
крывал глаза, сожалел о собственном бессилии — и.
однако, что-то обещал... «Tons les egards... certaine-
ment, tous les egards... 1 — слышались приятно кар-
тавые слова, мягко проходившие сквозь раздушон-ные
усы... —.Но ты знаешь: закон!» — «Конечно: закон!» —
подхватывал Сипягин с какой-то строгой покор-
ностью.

Пока они так разговаривали в уголку, Калломей-
цев просто не мог утерпеть на месте: двигался взад и
вперед, слегка чмокал, кряхтел, являл все признаки
нетерпения. Наконец, он подошел к Сипягину и по-
спешно промолвил:

— Vous oubliez I’autre!1 2

— А, да! — промолвил Сипягин громко. — Merci de
me Г avoir rappele 3. Я должен довести следующий факт
до сведения вашего превосходительства, — обратился
он к губернатору... (Он величал так друга своего Vol-
demar’a собственно для того, чтобы не скомпромети-
ровать престижа власти перед бунтовщиком.) — Я имею

1 Все, что возможно... конечно, все, что возможно (франц.).

2 Вы забываете о другом! (франц.)

3 Благодарю, что напомнили о нем (франц.).
основательные причины предполагать, что сумасброд-
ное предприятие моего beau-frere’a 1 имеет некоторые
рамификации; и что одна из этих ветвей — то есть
одно из заподозренных лиц — находится в недальнем
расстоянии от сего города. Вели ввести, — прибавил
он вполголоса, — там у тебя в гостиной есть один...
Я его привез.

Губернатор взглянул на Сипягина, подумал с ува-
жением: «Каков!» —и отдал приказ. Минуту спустя
раб божий, Сила Паклин, предстал пред его очи.

Сила Паклин начал с того, что низко поклонился
губернатору, но, увидев Маркелова, не докончил по-
клона и так и остался, наполовину согнутый, переми-
ная шапку в руках. Маркелов бросил на него рассеян-
ный взгляд, но едва ли узнал его, ибо снова погрузился
в думу.

— Это — ветвь? — спросил губернатор, указывая
на Паклина большим белым пальцем, украшенным
бирюзою.

— О нет! — с полусмехом отвечал Сипягин. —
А впрочем! — прибавил он, подумав немного. — Вот,
ваше превосходительство, — заговорил он снова
громко, — перед вами некто господин Паклин. Он,
сколько мне известно, петербургский житель и близ-
кий приятель некоторого лица, которое состояло у меня
в качестве учителя и покинуло мой дом, увлекши за
собою, — прибавлю, краснея, — одну молодую девицу,
мою родственницу.

— Ah! oui, oui,1 2 — пробормотал губернатор и по-
качал сверху вниз головою, — я что-то слышал... Гра-
финя оказывала...

Сипягин возвысил голос.	'

— Это лицо есть некто господин Нежданов, сильно
мною заподозренный в превратных понятиях и тео-
риях...

— Un rouge a tous crins3, — вмешался Калломей-
цев...

1 Шурина (франц.).

2 Ах! да, да (франц.).

3 Красный до мозга костей (франц.).
— ...В превратных понятиях и теориях, — повтор ил
еще отчетливее Сипягин, — и уж, конечно, не чуждый
всей этой пропаганде; он находится... скрывается, как
мне сказывал господин Паклин, на фабрике купца Фа-
леева...

При словах: «как мне сказывал», Маркелов вто-
рично бросил взгляд на Паклина и только усмехнулся,
медленно и равнодушно.

— Позвольте, позвольте, ваше превосходитель-
ство, — закричал Паклин, — и вы, господин Сипягин,
я никогда... никогда...

— Ты говоришь: купца Фалеева? — обратился гу-
бернатор к Сипягину, поиграв только пальцами в
направлении Паклина: «потише, дескать, братец, по-
тише». — Что с ними делается, с нашими почтенными
бородачами? Вчера тоже одного схватили по тому же
делу. Ты, может, слышал его имя: Голушкин, богач.
Ну, этот революции не сделает. Так на коленках и
ползает.

— Купец Фалеев тут ни при чем, — отчеканил Си-
пягин, — я его мнений не знаю; я говорю только о
его фабрике, на которой, по словам господина Пак-
лина, находится в настоящую минуту господин Не-
жданов.

— Этою я не говорил! — возопил опять Паклин. —
Это вы говорили!

— Позвольте, господин Паклин, — все с тою же
неумолимой отчетливостью произнес Сипягин. — Я ува-
жаю то чувство дружбы, которое внушает вам вашу
«денегацию» 1 («Экий... Гизо!» — подумал тут про себя
губернатор.) Но возьму смелость поставить вам себя
в пример. Полагаете ли вы, что во мне чувство род-
ственное не столь же сильно, как ваше дружеское? Но
есть другое чувство, милостивый государь, которое
еще сильнее и которое должно руководить всеми на-
шими действиями и поступками: чувство долга!

— Le sentiment du devoir1 2, — пояснил Калло-
мейцев.

1 Запирательство (от франц, denegation).

2 Чувство долга (франц.).
Маркелов окинул взором обоих говоривших.

— Господин губернатор, — промолвил он, — повто-
ряю мою просьбу: велите, пожалуйста, увести меня
прочь от этих болтунов.

Но тут губернатор потерял немножко терпение.

— Господин Маркелов! — воскликнул он, — я сове-
товал бы вам, в вашем положении, более сдержан-
ности в языке и более уважения к старшим... осо-
бенно, когда они выражают патриотические чувства,
подобные тем, которые вы сейчас слышали в устах
вашего beau-frere’a! Я счастливым себя почту, любез-
ный Борис, — прибавил губернатор, обратясь к Сипя-
гину, — довести твои благородные поступки до сведе-
ния министра. Но у кого же собственно находится
этот господин Нежданов на этой фабрике?

Сипягин нахмурился.

— У некоего господина Соломина, тамошнего глав-
ного механика, как мне сказывал тот же господин
Паклин.

Казалось, Сипягину доставляло особенное удоволь-
ствие терзать бедного Силушку: он вымещал на нем
теперь и данную ему в карете сигару, и фамильярную
вежливость своего обращения с ним, и некоторое даже
заигрывание.

— И этот Соломин, — подхватил Калломейцев, —
есть несомненный радикал и республиканец — и ва-
шему превосходительству не худо было бы обратить
ваше внимание также и на него.

— Вы знаете этих... господ... Соломина... и как
бишь! и... Нежданова? — немного по-начальнически,
в нос, спросил губернатор Маркелова.

Маркелов злорадно раздул ноздри.

— А вы, ваше превосходительство, знаете Конфу-
ция и Тита-Ливия?

Губернатор отвернулся.

— Il n’y a pas moyen de causer avec cet homme \ —
промолвил он, пожимая плечами. — Господин барон,
пожалуйте сюда.

1 Нет возможности говорить с этим человеком (франц.).
Адъютант подскочил к нему; а Паклин, улучив
время, приблизился, ковыляя и спотыкаясь, к Сипя-
гину.

— Что же это вы делаете, — прошептал он, — за-
чем же вы губите вашу племянницу? Ведь она с ним,
с Неждановым!..

— Я никого не гублю, милостивый государь, — отве-
чал Сипягин громко, — я делаю то, что мне повеле-
вает совесть и...

— И ваша супруга, моя сестра, у которой вы под
башмаком, — ввернул столь же громко Маркелов.

Сипягин, как говорится, даже не чукнул... Так это
было ниже его!

— Послушайте, — продолжал шептать Паклин —
все его тело трепетало от волнения и, быть может, от
робости, а глаза сверкали злобой и в горле клоко-
тали слезы — слезы сожаления о тех и досады на
себя, — послушайте: я сказал вам, что она замужем —
это неправда, я вам солгал! но брак этот должен со-
вершиться — и если вы этому помешаете, если туда
явится полиция, на вашей совести будет лежать
пятно, которое вы ничем не смоете — и вы...

— Известие, сообщенное вами, — перебил еще
громче Сипягин, — если оно только справедливо, в чем
я имею право сомневаться, — это известие может
только ускорить те меры, которые я почел бы нужным
предпринять; а о чистоте моей совести я уж буду про-
сить вас, милостивый государь, не заботиться.

— Вылощена она, брат, — ввернул опять Марке-
лов, — петербургский лак на нее наведен; никакая
жидкость ее не берет! А ты, господин Паклин, шепчи,
шепчи, сколько хочешь: не отшепчешься, шалишь!

Губернатор почел за нужное прекратить все эти
пререкания.

— Я полагаю, — начал он, — что вы, господа, уже
достаточно высказались — а потому, любезный барон,
уведите господина Маркелова. N’est се pas, Boris \ ты
не нуждаешься более...

Сипягин развел руками.

1 Не правда ли, Борис? (франц.)
— Я сказал все, что мог!..

— И прекрасно!.. Любезный барон!..

Адъютант приблизился к Маркелову, щелкнул шпо-
рами, сделал горизонтальное движение ручкою... «По-
жалуйте, мол!» Маркелов повернулся и пошел вон.
Паклин, правда мысленно, но с горьким сочувствием и
жалостью, пожал ему руку.

— А на фабрику мы пошлем наших молодцов, —
продолжал губернатор. — Только вот что, Борис: мне
сдается — этот барин (он указал подбородком на Пак-
лина) тебе что-то сообщал, насчет твоей родствен-
ницы... Будто она там, на той фабрике... Так как же...

— Ее арестовать во всяком случае нельзя, — заме-
тил глубокомысленно Сипягин, — может быть, она
одумается и вернется. Если позволишь, я напишу ей
записочку.

— Сделай одолжение. И вообще ты можешь быть
уверен... Nous coffrerons le quidam... mais nous som-
mes galants avec les dames... et avec celle-la done! 1

— Но вы не принимаете никаких распоряжений
насчет этого Соломина, — жалобно воскликнул Калло-
мейцев, который все время приникал ухом и старался
вслушаться в маленькое a parte 1 2 губернатора с Сипя-
гиным. — Уверяю вас: это главный зачинщик! У меня
на это нюх... такой нюх!

— Pas trop de zele3, любезнейший Семен Петро-
вич, — заметил, осклабясь, губернатор. — Вспомните
Талейрана! Коли что, тот от нас тоже не уйдет. Вы
лучше подумайте о вашем... ккк... к! — И губернатор
сделал знак удушения на своей шее... Да кстати, —
обратился он снова к Сипягину, — et се gaillard-la
(он опять указал подбородком на Паклина). — Qu’en
ferons nous? 4 На вид он не страшен.

— Отпусти его; — сказал тихо Сипягин и приба-
вил по-немецки: — Lass’ den Lumpen laufen!5

1 Мы посадим кое-кого под замок... но мы галантны с да-
мами... и с этой особенно! (франц.)

2 Отдельный разговор (франц.).

3 Не слишком усердствуйте (франц.).

4 А с этим молодцом... Что мы с ним сделаем? (франц.)

Б Отпустите подлеца на все четыре стороны (нем.).
Он почему-то подумал, что делает цитату из Гете,
из «Геца фон Берлихингена».

— Вы можете идти, милостивый государь! — про-
молвил громко губернатор. — Мы более в вас не ну-
ждаемся. До зобаченья!

Паклин отдал общий поклон и вышел на улицу,
весь уничтоженный и разбитый. Боже! Боже! это пре-
зрение его доконало.

«Что же это такое? — думал он с невыразимым от-
чаянием, — и трус и доносчик? Да нет... нет; я честный
человек, господа, — и я не совсем уже лишен всякого
мужества!»

Но что за знакомая фигура торчит на крыльце гу-
бернаторского дома и смотрит на него унылым, испол-
ненным упрека взором? Да это — старый слуга Мар-
келова. Он, видно, пришел за своим барином в город
и не отходит прочь от его тюрьмы... Только зачем же
он смотрит так на Паклина? Ведь не он же Марке-
лова выдал!

«И зачем я совался туда, куда мне ни к коже, ни
к роже? — думал он опять свою отчаянную думу. —
Не мог сидеть смирно на своей лавочке! А теперь они
говорят и, пожалуй, напишут: некто г-н Паклин все
рассказал, выдал их... своих друзей выдал врагам!»
Вспомнился ему тут взгляд, брошенный на него Мар-
келовым, вспомнились эти последние слова: «Не от-
шепчешься, шалишь!» — а тут эти старческие, уны-
лые, убитые глаза! И, как сказано в писании, он «пла-
кася горько» — и побрел себе в оазис, к Фомушке
и Фимушке, к Онандулии...

XXXVI

Когда Марианна, в то самое утро, вышла из своей
комнаты — она увидела Нежданова одетым и сидящим
на диване. Одной рукой он поддерживал голову, дру-
гая бессильно и недвижимо лежала на коленях. Она
подошла к нему.

— Здравствуй, Алексей... Ты не раздевался? не
спал? Какой ты бледный!
Отяжелевшие веки его глаз приподнялись мед-
ленно.

— Я не раздевался, я не спал.

— Ты нездоров? или это еще след вчерашнего?

Нежданов покачал головою.

— Я не спал с тех пор, как Соломин вошел в твою
•комнату.

— Когда?

— Вчера вечером.

— Алексей, ты ревнуешь? Вот новость! И нашел
время когда ревновать! Он остался у меня всего чет-
верть часа... И мы говорили об его двоюродном брате,
священнике, и о том, как устроить наш брак.

— Я знаю, что он остался всего четверть часа:
я видел, когда он вышел. И я не ревную, о нет! Но
все-таки я не мог заснуть с тех пор.

— Отчего же?

Нежданов помолчал.

— Я все думал... думал... думал!

— О чем?

— О тебе... о нем... и о самом себе.

— И до чего же ты додумался?

— Сказать тебе, Марианна?

— Скажи.

— Я думал, что я мешаю — тебе... ему... и самому
себе.

— Мне! ему! Я воображаю, что ты этим хочешь
сказать, хотя ты и уверяешь, что не ревнуешь. Но:
самому себе?

— Марианна, во мне сидят два человека — и один
не дает жить другому. Так я уж полагаю, что лучше
перестать обоим жить.

— Ну, полно, Алексей, пожалуйста. Что за охота
себя мучить — и меня? Нам следует теперь сообра-
зить, какие надо принять меры... Ведь нас в покое не
оставят.

Нежданов ласково взял ее за руку.

— Сядь возле меня, Марианна, и поболтаем не-
много, по-дружески. Пока есть время. Дай мне руку.
Мне кажется, что нам не худо объясниться — хотя,
говорят, всякие объяснения ведут обыкновенно только
к большей путанице. Но ты умна и добра; ты все пой-
мешь — и чего я не доскажу, ты додумаешь. Сядь.

Голос Нежданова был очень тих — и какая-то осо-
бенная, дружеская нежность и просьба высказывались
в его глазах, пристально устремленных на Марианну.

Она тотчас охотно села возле него и взяла его
РУку.'

— Ну, спасибо, моя милая, — и слушай. Я тебя
долго не задержу. Я уже ночью в голове все пригото-
вил, что я должен тебе сказать. Ну — слушай. Не ду-
май, чтобы вчерашнее происшествие меня слишком
смутило: я был, вероятно, очень смешон и немножко
даже гадок; но ты, конечно, не подумала обо мне ни-
чего дурного или низкого... ты меня знаешь. Я сказал,
что это происшествие меня не смутило; это — не-
правда, это вздор... оно смутило меня, но не потому,
что меня привезли домой пьяного; а потому, что оно
окончательно доказало мне мою несостоятельность!
И не только в том, что я не могу пить, как пьют рус-
ские люди — а вообще! вообще! Марианна, я обязан
сказать тебе, что я — не верю больше в то дело, кото-
рое нас соединило, в силу которого мы вместе ушли
из того дома и к которому я, говоря правду, уже охла-
девал— когда твой огонь согрел и зажег меня: не
верю! не верю!

Он положил свою свободную руку себе на глаза и
умолк на мгновенье. Марианна тоже ни слова не про-
молвила и потупилась... она почувствовала, что он ей
не сказал ничего нового.

— Я думал прежде, — продолжал Нежданов, от-
няв руку от глаз, но уже не глядя больше на Ма-
рианну, — что я в самое-то дело верю, а только со-
мневаюсь в самом себе, в своей силе, в своем уменье;
мои способности, думал я, не соответствуют моим убе-
ждениям... Но, видно, этих двух вещей отделить
нельзя — да и к чему обманываться! Нет — я в самое
дело не верю. А ты веришь, Марианна?

Марианна выпрямилась и подняла голову.

— Да, Алексей, верю. Верю всеми силами души —
и посвящу этому делу всю свою жизнь! До последнего
дыхания!
Нежданов повернулся к ней и измерил ее всю уми-
ленным и завидующим взглядом.

— Так, так; я ждал такого ответа. Вот ты и ви-
дишь, что нам вместе делать нечего: ты сама одним
ударом перерубила нашу связь.

Марианна молчала.

— Вот и Соломин, — начал снова Нежданов, —
хоть и он не верит..;

— Как?

— Нет! Он не верит... да это ему и не нужно; он
подвигается спокойно вперед. Человек, который идет
по дороге в город, не спрашивает себя: да суще-
ствует ли, полно, этот город? Он идет себе да идет.
Так и Соломин. И больше ничего не нужно. А я...
вперед не могу; назад не хочу; оставаться на месте —
томно. Кому же дерзну я предложить быть моим то-
варищем? Знаешь поговорку: один под один конец,
другой под другой — и пошло дело на лад? А коли
один не сможет нести — как быть другому?

— Алексей, — промолвила нерешительно Мариан-
на, — ты, мне кажется, преувеличиваешь. Мы ведь
любим друг друга.

Нежданов глубоко вздохнул.

— Марианна... Я преклоняюсь перед тобою... а ты
жалеешь меня — и каждый из нас уверен в честности
другого: вот настоящая правда! А любви между нами
нет.

— Но постой, Алексей, что ты говоришь! Ведь се-
годня же, сейчас, за нами явится погоня... Ведь нам
надобно уходить вместе, а не расставаться.

— Да; и ехать к попу Зосиме, чтобы он нас обвен-
чал, по предложению Соломина. Я хорошо знаю, что
в твоих глазах этот брак не что иное, как паспорт, как
средство избегнуть полицейских затруднений... но
все-таки он .некоторым образом обязывает... к житию
вместе, рядом... или если не обязывает, то по крайней
мере предполагает желание жить вместе.

— Что ж это, Алексей? Ты здесь останешься?

У Нежданова чуть было не сорвалось с языка:
«Да» — но-он одумался и промолвил.

— Н... н... нет.
— В таком случае ты удалишься отсюда не туда,
куда я?

Нежданов крепко пожал ее руку, которая все еще
лежала на его руке.

— Оставить тебя без покровителя, без защитника
было бы преступно — и я этого не сделаю, как я ни
плох. У тебя будет защитник... Не сомневайся в том!

Марианна нагнулась к Нежданову — и, заботливо
приблизив свое лицо к его лицу, старалась заглянуть
ему в глаза, в душу — в самую душу.

— Что с тобой, Алексей? Что у тебя на сердце?
Скажи!.. Ты меня беспокоишь. Твои слова так зага-
дочны, так странны... И лицо твое! Я никогда не ви-
дала у тебя такого лица!

Нежданов тихонько отклонил ее и тихонько поцело-
вал у ней руку. На этот раз она не противилась —
и не засмеялась, и все продолжала заботливо и тре-
вожно глядеть на него.

— Не беспокойся, пожалуйста! Тут ничего стран-
ного нет. Вся беда моя вот в чем. Маркелова, гово-
рят, мужики побили; он отведал их кулаков, они по-
мяли ему бока... Меня мужики не били, они даже пили
со мною, пили мое здоровье... но душу они мою по-
мяли, хуже чем бока у Маркелова. Я был рожден
вывихнутым... хотел себя вправить, да еще хуже себя
вывихнул. Вот именно то, что ты замечаешь на моем
лице.

— Алексей, — медленно промолвила Марианна, —
тебе было бы грешно не быть откровенным со мною.

Он стиснул свои руки.

— Марианна, все мое существо перед тобою как
на ладони; и что бы я ни сделал, говорю тебе наперед:’
в сущности ничему, ничему ты не удивишься!

Марианна хотела попросить объяснения этих слов,
однако не попросила... притом в это мгновенье в ком-
нату вошел Соломин.

Движенья его были быстрей и резче обыкновен-
ного. Глаза прищурились, широкие губы сжались, все
лицо как будто заострилось и приняло выражение
сухое, твердое и несколько грубое.
— Друзья мои, — начал он, — я пришел вам ска-
зать, что мешкать нечего. Собирайтесь... ехать вам
пора. Через час надо вам быть готовыми. Надо вам
ехать венчаться. От Паклина нет никакого известия;
лошадей его сперва задержали в Аржаном, а потом
прислали назад... Он остался там. Вероятно, его увезли
в город. Он, конечно, не донесет, но бог его знает, раз-
болтает, пожалуй. Да и по лошадям могли узнать.
Мой двоюродный предупрежден. Павел с вами поедет.
Он и свидетелем будет.

— А вы... а ты? — спросил Нежданов. — Разве ты
не поедешь? Я вижу, ты одет по-дорожному, — при-
бавил он, указав глазами на высокие болотные сапоги,
в которых пришел Соломин.

— Это я... так... на дворе грязно.

— Но отвечать ты за нас ведь не будешь?

— Не полагаю... во всяком случае — это уж мое
дело. Итак, через час. Марианна, Татьяна желает вас
видеть. Она что-то там приготовила.

— А! Да! Я и сама хотела к ней идти...

Марианна направилась к двери...

На лице Нежданова изобразилось нечто странное,
нечто вроде испуга, тоски...

— Марианна, ты уходишь? — промолвил он вне-
запно упавшим голосом.

Она остановилась.

— Я через полчаса вернусь. Мне уложиться не-
долго.

— Да; но подойди ко мне...

— Изволь; зачем?

— Мне еще раз хочется взглянуть на тебя. — Он
посмотрел на нее долгим взором. — Прощай, прощай,
Марианна! — Она изумилась. — То бишь... Что "это я?
Это я так... сболтнул. Ты ведь через полчаса вер-
нешься? Да?

— Конечно.

— Ну, да... да... Извини. У меня в голове путаница
от бессонницы. Я тоже сейчас... уложусь.

Марианна вышла из комнаты. Соломин хотел было
пойти за ней.

Нежданов остановил его.
— Соломин!

— Что?

— Дай мне руку. Надо ж мне поблагодарить тебя
за твое гостеприимство.

Соломин усмехнулся.

— Вот что вздумал! — Однако подал ему руку.

— И вот еще что, — продолжал Нежданов, — если
со мной что случится, могу я надеяться на тебя, что
ты не оставишь Марианну?

— Твою будущую жену?

— Ну да, Марианну.

— Во-первых, я уверен, что с тобой ничего не слу-
чится; а во-вторых, ты можешь быть спокоен: Ма-
рианна мне так же дорога, как и тебе.

— О! Я это знаю... знаю... знаю! Ну и прекрасно.
И спасибо. Так через час?

— Через час.

— Я буду готов. Прощай!

Соломин вышел и догнал Марианну на лестнице.
Он намеревался ей сказать что-то насчет Нежда-
нова — да промолчал. И Марианна, с своей стороны,
поняла, что Соломин намеревался ей что-то сказать —
и именно насчет Нежданова — и что’ он промолчал.
И она промолчала тоже.

XXXVII

Как только Соломин вышел, Нежданов мгновенно
вскочил с дивана, прошелся раза два из одного угла
в другой, потом постоял с минуту в каком-то камен-
ном раздумье посреди комнаты; внезапно встрепе-
нулся, торопливо сбросил с себя свой «маскарадный»
костюм, отпихнул его ногою в угол, достал и надел свое
прежнее платье. Потом он подошел к трехногому сто-
лику, вынул из ящика две запечатанные бумажки и
еще какой-то небольшой предмет, сунул его в карман,
а бумажки оставил на столе. Потом он присел на кор-
точки перед печкой, отворил заслонку... В печке оказа-
лась целая груда пепла. Это было все, что оставалось
от бумаг Нежданова, от заветной тетрадки... Он сжег
все это в течение ночи. Но тут же в печке, сбоку, при-
слоненный к одной из стенок, находился портрет Ма-
рианны, подаренный ему Маркеловым. Видно, у него
не хватило духа сжечь и этот портрет! Нежданов бе-
режно вынул его и положил на стол рядом с запеча-
танными бумажками.

Потом он решительным движением руки сгреб
свою фуражку и направился было к двери... но оста-
новился, вернулся назад и вошел в комнату Марианны.
Там он постоял с минуту, оглянулся кругом и, прибли-
зившись к ее узенькой кроватке, нагнулся — и с оди-
ночным немым рыданьем приник губами не к изго-
ловью, а к ногам постели... Потом он разом выпря-
мился — и, надвинув фуражку на лоб, бросился вон.

Ни с кем не встретившись ни в коридоре, ни на
лестнице, ни внизу, Нежданов проскользнул в пали-
садник. День был серый, небо висело низко, сырой ве-
терок шевелил верхушки трав и качал листья де-
ревьев; фабрика стучала и шумела меньше, чем о ту
же пору в другие дни; с двора ее несло запахом угля,
дегтя, сала. Зорко и подозрительно оглянулся Нежда-
нов и пошел прямо к той старой яблоне, которая при-
влекла его внимание, в самый день его приезда, когда
он в первый раз выглянул из окна своей квартирки.
Ствол этой яблони оброс сухим мохом; шероховатые,
обнаженные сучья, с кое-где висевшими красновато-
зелеными листьями, искривленно поднимались кверху,
наподобие старческих, умоляющих, в локтях согбенных
рук. Нежданов стал твердой ногою на темную землю,
окружавшую корень яблони, и вынул из кармана тот
небольшой предмет, который находился в ящике стола.
Потом он внимательно посмотрел на окна флигелька...
«Если кто-нибудь меня увидит в эту минуту, — поду-
мал он, — тогда, быть может, я отложу...» Но нигде не
показалось ни одного человеческого лица... точно все
вымерло, все отвернулось от него, удалилось на-
всегда, оставило его на произвол судьбы. Одна фаб-
рика глухо гудела и воняла, да сверху стали сеяться
мелкие, иглистые капли холодного дождя.

Тогда Нежданов, взглянув сквозь кривые сучья де-
рева, под которым он стоял, на низкое, серое, безуча-
стно-слепое и мокрое небо, зевнул, пожался, подумал:
«Ведь ничего другого не осталось, не назад же в Пе-
тербург, в тюрьму», сбросил фуражку долой и, зара-
нее ощутив во всем теле какую-то слащавую, сильную,
томительную потяготу, приложил к груди револьвер,
дернул пружину курка...

Что-то разом толкнуло его, даже не слишком
сильно... но он уже лежал на спине и старался по-
нять, что с ним и как он сейчас видел Татьяну?.. Он
даже хотел позвать ее, сказать: «Ах, не надо!» — но
вот уже он весь онемел, и над лицом его, в глазах,
на лбу, в мозгу завертелся мутнозеленый вихрь — и
что-то страшно тяжелое и плоское придавило его на-
всегда к земле.

Татьяна недаром .померещилась Нежданову; в ту
самую минуту, как он спустил курок револьвера, она
подошла к одному из окон флигелька и увидела его
под яблонью. Не успела она подумать: «Что это он
в такую погоду торчит под яблонью, простоволо-
сый?» как он повалился навзничь, точно сноп. Вы-
стрела она не слыхала— звук его был очень слаб, —
но тотчас почуяла что-то недоброе и опрометью бро-
силась вниз, в палисадник... Она добежала до Нежда-
нова... «Алексей Дмитрич, что с вами?» Но уже им
овладела темнота. Татьяна нагнулась к нему, увидала
кровь...

— Павел! — закричала она не своим голосом. —
Павел!

Несколько мгновений спустя Марианна, Соломин,
Павел и еще двое фабричных уже были в - палисад-
нике. Нежданова тотчас подняли; понесли во флигель
•и положили на тот самый диван, на котором он про-
вел свою последнюю ночь.

Он лежал на спине с полузакрытыми недвижными
глазами, с посинелым лицом, хрипел протяжно и туго,
изредка всхлипывая и как бы давясь. Жизнь еще не
покинула его. Марианна и Соломин стояли по обеим
сторонам дивана, оба почти такие же бледные, как и
сам Нежданов. Поражены, потрясены, уничтожены
были оба — особенно Марианна, — но не изумлены.
«Как мы этого не .предвидели?» — думалось им; и в то
же время им казалось, что они... да, они это предви-
дели. Когда он сказал Марианне: «Что бы я ни сделал,
говорю тебе наперед: ничему ты не удивишься», — и
еще когда он говорил о тех двух человеках, которые
в нем ужиться не могут, — разве не шевельнулось
в ней нечто вроде смутного предчувствия? Почему же
она не остановилась тотчас и не вдумалась и в эти
слова и в это предчувствие? Отчего она теперь не
смеет взглянуть на Соломина, как будто он ее сообщ-
ник... как будто и он ощущает угрызение совести?
Отчего ей не только бесконечно, до отчаяния жаль
Нежданова, но как-то страшно и жутко — и совестно?
Может быть, от нее зависело его спасти? Отчего они
оба не смеют произнести слова? Почти не смеют ды-
шать — и ждут... Чего? Боже мой!

Соломин послал за доктором, хотя, конечно, наде-
жды не было никакой. На маленькую, уже почернев-
шую, бескровную рану Нежданова Татьяна положила
большую губку с холодною водой, намочила его во-
лосы тоже холодной водою с уксусом. Вдруг Нежда-
нов перестал хрипеть и пошевельнулся.

— Приходит в память, — прошептал Соломин.

Марианна стала на колени возле дивана... Нежда-
нов взглянул на нее... до того времени его глаза были
недвижны, как у всех умирающих.

— А я еще... жив, — проговорил он чуть слыш-
но. — И тут не сумел... задерживаю вас.

— Алеша, — простонала Марианна.

— Да вот... сейчас... Помнишь, Марианна, в моем...
стихотворении... «Окружи меня цветами»... Где же
цветы?.. Но зато ты тут... Там, в моем письме...

Он вдруг затрепетал весь.

— Ох, вот она... Дайте оба... друг другу... руки —
при мне... Поскорее... дайте...

Соломин схватил руку Марианны. Голова ее ле-
жала на диване, лицом вниз, возле самой раны.

Сам Соломин стоял прямо и строго, сумрачный
как ночь.

— Так... хорошо... так...

Нежданов опять начал всхлипывать, но как-то уж
очень необычно... Грудь выставилась, бока втянулись...


Он явно пытался положить свою руку на их соеди*
ненные руки, но его руки уже были мертвы.

— Отходит, — шепнула Татьяна, стоявшая у двери,
и стала креститься.

Всхлипыванья стали реже, короче... Он еще искал
взором Марианну... но какая-то грозная белесоватость
уже заволакивала изнутри его глаза...

«Хорошо»... — было его последним словом.

Его не стало... а соединенные руки Соломина и Ма-
рианны все еще лежали на его груди.

Вот что писал он в двух оставленных им коротких,
записках. Одна была адресована Силину и содержала
всего несколько строк:

«Прощай, брат, друг, прощай! Когда ты получишь
этот клочок — меня уже не будет. Не спрашивай, как,
почему — и не сожалей; знай, что мне теперь лучше.
Возьми ты нашего бессмертного Пушкина и прочти
в «Евгении Онегине» описание смерти Ленского. По-
мнишь: «Окна мелом забелены; хозяйки нет» и т. д.
Вот и все. Сказать мне тебе нечего... оттого, что слиш-
ком много пришлось бы говорить, а времени нет. Но
я не хотел уйти, не уведомив тебя; а то ты бы думал
обо мне, как о живом, и я согрешил бы перед нашей
дружбой. Прощай; живи.

Твой друг А.Н.»

Другое письмо было несколько длиннее. Оно было
адресовано на имя Соломина и Марианны. Вот что
стояло в нем:

«Дети мои!

(Тотчас после этих слов был перерыв; что-то было
зачеркнуто или скорее замарано; как будто слезы
брызнули тут.)

Вам, быть может, странно, что я вас так величаю,
я сам почти ребенок — и ты, Соломин, конечно,
старше меня. Но я умираю — и, стоя на конце жизни,
гляжу на себя как на старика. Я очень вино-
ват пред вами обоими, особенно пред тобой, Ма-
рианна,в том, что причиняю вам такое горе (я знаю,
Марианна, ты будешь горевать) — и доставил вам
столько беспокойства. Но что было делать? Я другого
выхода не нашел. Я не умел опроститься; оставалось
вычеркнуть себя совсем. Марианна, я был бы бреме-
нем и для себя и для тебя. Ты великодушная — ты бы
обрадовалась этому бремени, как новой жертве... но
я не имел права налагать на тебя эту жертву: у тебя
есть лучшее и большее дело. Дети мои, позвольте мне
соединить вас как бы загробной рукою. Вам будет
хорошо вдвоем. Марианна, ты окончательно полюбишь
Соломина — а он... он тебя полюбил, как только уви-
дел тебя у Сипягиных. Это не осталось для меня тай-
ной, хотя мы несколько дней спустя бежали с тобою.
Ах, то утро! Какое оно было славное, свежее, молодое!
Оно представляется мне теперь как знамение, как сим-
вол вашей двойной жизни,—твоей и его; и я только
случайно находился тогда на его месте. Но пора кон-
чить; я не желаю тебя разжалобить... я желаю только
оправдаться. Завтра будут несколько очень тяжелых
минут... Но что же делать? Другого выхода ведь нет?
Прощай, Марианна, моя хорошая, честная девушка!
Прощай, Соломин! Поручаю тебе ее. Живите счаст-
ливо — живите с пользой для других; а ты, Марианна,
вспоминай обо мне только, когда будешь счастлива.
Вспоминай обо мне, как о человеке тоже честном и
хорошем, но которому было как-то приличнее умереть,
нежели жить. Любил ли я тебя любовью — не знаю, ми-
лый друг, но знаю, что сильнее чувства я никогда не ис-
пытал и что мне было бы еще страшнее умереть, если
б я не уносил такого чувства с собой в могилу.

Марианна! Если ты встретишь когда-нибудь де-
вушку, Машурину по имени, — Соломин ее знает,
впрочем и ты, кажется, ее видела, — скажи ей, что я
с благодарностью вспомнил о ней незадолго перед
кончиной... Она уж поймет.

Надо ж, однако, оторваться. Я сейчас выглянул
из окна: среди быстро мчавшихся туч стояла одна
прекрасная звезда. Как быстро они ни мчались —
они не могли ее закрыть. Эта звезда напомнила мне
тебя, Марианна! В это мгновенье ты спишь в сосед-
ней комнате — и ничего не подозреваешь... Л подошел
к твоей двери/ приложил ухо и, казалось; уловил
твое чистое, спокойное дыхание... Прощай! прощай!
прощайте, мои дети, мои друзья!

Ваш А,

Ба, ба, ба! как же это я в предсмертном письме
ничего не сказал о нашем великом деле? Знать, по-
тому, что перед смертью лгать уже не приходится...
Марианна, прости мне эту приписку... Ложь была во
мне, — а не в том, чему ты веришь!

Да! вот еще что: ты, быть может, подумаешь, Ма-
рианна: он испугался тюрьмы, в которую его непре-
менно засадили бы, — и нашел это средство ее избег-
нуть? Нет: тюрьма еще не важность; но сидеть в тюрьме
за дело, в которое не веришь, — это уже никуда не
годится. И я кончаю с собою — не из страха тюрьмы.

Прощай, Марианна! Прощай, моя чистая, нетро-
нутая!»

Марианна и Соломин поочередно прочли это
письмо. Потом она положила и портрет свой и обе
бумажки к себе в карман — и осталась неподвижной.

Тогда Соломин оказал ей:

— Все готово, Марианна; поедем. Надо исполнить
его волю.

Марианна приблизилась к Нежданову, прикосну-
лась устами к его уже похолодевшему лбу — и, обер-
нувшись к Соломину, сказала:

— Поедем.

Он взял ее за руку — оба вышли из комнаты.

Когда, несколько часов спустя, полиция нагрянула
на фабрику, она, конечно, нашла Нежданова — но уже
трупом. Татьяна опрятно убрала его, положила ему
под голову белую подушку, скрестила его руки, поста-
вила даже букет цветов возле него на столик. Павел,
получивший все нужные инструкции, принял полицей-
ских чиновников с величайшим подобострастием и та-
ковым же глумлением, — так что те не знали, благо-
дарить ли его, или тоже арестовать? Он рассказал
обстоятельно, как происходило дело самоубийства, на-
кормил их швейцарским сыром, напоил мадерой; но
насчет настоящего местопребывания Василия Ф'едо-
тыча и приезжей барышни отозвался совершенным не-
веденьем— и только ограничился увереньем, что Ва-
силий, мол, Федотыч никогда долго в отсутствии не
пребывает — потому дела; что он не нынче-завтра вер-
нется — и тогда тотчас, минуточки не теряя, даст о том
знать в город. Человек он на это аккуратный.

Так господа чиновники и отъехали ни с чем, при-
ставив сторожей к телу и обещавшись прислать судеб-
ного следователя.

XXXVIII

Через два дня после всех этих происшествий на
двор к «складному» попу Зосиме въехала тележка, в
которой сидели мужчина и женщина, уже известные
нам, — и на другой же день после их приезда они со-
четались браком. Вскоре потом они исчезли — и доб-
рый Зосима нисколько не горевал о том, что он сде-
лал. На фабрике, оставленной Соломиным, оказалось
письмо, адресованное на имя хозяина и доставленное
ему Павлом; в нем отдавался полный и точный отчет
о положении дел (оно было блестящее) и выпраши-
вался трехмесячный отпуск. Письмо это было написано
за два дня до смерти Нежданова, из чего можно было
заключить, что Соломин уже тогда считал нужным
уехать с ним и с Марианной и скрыться на время.
Следствие, произведенное по поводу самоубийства, ни-
чего не открыло. Труп похоронили; Сипягин прекра-
тил всякое дальнейшее искание своей племянницы.

А месяцев девять спустя судили Маркелова. Он и
на суде держал себя так же, как перед губернатором:
спокойно, не без достоинства и несколько уныло. Его
обычная резкость смягчилась — но не от малодушия:
тут участвовало другое, более благородное чувство. Он
ни в чем не оправдывался, ни в чем не раскаивался,
никого не обвинял и никого не назвал; его исхудалое
лицо с потухшими глазами сохраняло одно выраже-
ние: покорности судьбе и твердости; а его короткие,
но прямые и правдивые ответы возбуждали в самих
его судьях чувство, похожее на сострадание. Даже
крестьяне, которые его схватили и свидетельствовали
против него, — даже они разделяли это чувство и го-
ворили о нем, как о барине «простом» и добром. Но
вина его была слишком явна; избегнуть наказания он
не мог — и, казалось, сам принял это наказание как
должное. Из остальных его, впрочем немногочислен-
ных, соучастников — Машурина скрылась; Остродумов
был убит одним мещанином, которого он подговари-
вал к восстанию и который «неловко» толкнул его;
Голушкина, за его «чистосердечное раскаяние» (он чуть
с ума не сошел от ужаса и тоски), подвергли лег-
кому наказанию; (Кислякова продержали с месяц под
арестом, а потом выпустили и даже не препятствовали
ему снова «скакать» по губерниям; Нежданова изба-
вила смерть; Соломина, за недостатком улик, оставили
в некотором подозрении — ив покое. (Он, впрочем, не
уклонился от суда и явился в срок.) О Марианне не
было и речи... Паклин окончательно вывернулся; да
на него и не обратили особенного внимания.

Прошло года полтора. Настала зима 1870 года.
В Петербурге, в том самом Петербурге, где тайный
советник и камергер Сипягин готовился играть зна-
чительную роль, где его жена покровительствовала
всем искусствам, давала музыкальные вечера и устраи-
вала дешевые кухни, а г. Калломейцев считался од-
ним из надежнейших чиновников своего министер-
ства,— по одной из линий Васильевского острова шел,
ковыляя и слегка переваливаясь, маленький человек в
скромном пальто с кошачьим воротником. То был Пак-
лин. Он порядком изменился в последнее время:
в концах висков, выдававшихся из-под краев меховой
шапки, виднелось несколько серебряных нитей. На-
встречу ему двигалась по тротуару дама довольно пол-
ная, высокого роста, плотно закутанная в темный су-
конный плащ. Паклин бросил на нее рассеянный
взгляд, прошел мимо... потом вдруг остановился, заду-
мался, расставил руки — и, с живостью обернувшись
и нагнав ее, взглянул ей под шляпку в лицо.

— Машурина? — промолвил он вполголоса.

Дама 'величественно измерила его взором — и, не
сказав слова, пошла дальше.
— Милая Машурина, я вас узнал, — продолжал
Паклин, ковыляя с нею рядом, — только вы, пожа-
луйста, не бойтесь. Ведь я вас не выдам — я слишком
рад, что встретил вас! Я Паклин, Сила Паклин, знаете,
приятель Нежданова... Зайдите ко мне; я живу в двух
шагах отсюда... Пожалуйста.

— Ио соно контесса Рокка ди Санто-Фиуме! — от-
вечала дама низким голосом, но с удивительно чистым
русским акцентом.

— Ну что контесса... какая там контесса... Зай-
дите, поболтаемте...

— Да где вы живете? — спросила вдруг по-русски
итальянская графиня. — Мне некогда.

— Я живу здесь, в этой линии, вот мой дом, тот
серый, трехэтажный. Какая вы добрая, что не хотите
больше секретничать со мною! Дайте мне руку, пой-
демте. Давно ли вы здесь? И почему вы графиня?
вышли замуж за какого-нибудь итальянского конте?

Машурина ни за какого конте не выходила; ее
снабдили паспортом, выданным на имя некоей графини
Рокко ди Санто-Фиуме, недавно перед тем умершей, —
и она с ним преспокойно отправилась в Россию, хотя
ни слова ни понимала по-итальянски — и имела лицо
самое русское.

Паклин привел ее в свою скромную квартиру. Гор-
батая сестра, с которой он жил, вышла навстречу
гостье из-за перегородки, отделявшей крохотную кухню
от такой же передней.

— Вот, Снапочка, — промолвил он, — рекомендую,
большая моя приятельница; дай-ка нам поскорее чаю,
Машурина, которая не пошла бы к Паклину, если б
он не упомянул имени Нежданова, сняла шляпу с го-
ловы —- и, поправивши своей мужественной рукой свои
попрежнему коротко остриженные волосы, поклонилась
и села молча. Она так вовсе не изменилась; даже
платье на ней было то же самое, как и два года тому
назад, но в глазах ее установилась какая-то недвиж-
ная печаль, которая придавала нечто трогательное
обычно суровому выражению ее лица.

Снандулия побежала за самоваром, а Паклин по-
местился против Машуриной, слегка похлопал ее по
колену и понурил голову; а когда хотел заговорить,
принужден был откашляться: голос его прервался, и
слезинки сверкнули на глазах. Машурина сидела непо-
движно и прямо, не прислоняясь к спинке стула, и
угрюмо смотрела в сторону.

— Да, да,— начал Паклин, — были дела! Гляжу на
вас и вспоминаю... многое и многих. Мертвых и жи-
вых. Вот и мои периклитки умерли... да вы их, ка-
жется, не знали; и обе, как я предсказывал, в один
день. Нежданов... бедный Нежданов!.. Вы ведь, ве-
роятно, знаете...

— Да, знаю, — промолвила Машурина, все так же
глядя в сторону.

— И об Остродумове тоже знаете?

Машурина только кивнула головою. Ей хотелось,
чтобы он продолжал говорить о Нежданове, но она не
решилась просить его об этом. Он ее понял и так.

— Я слышал, что он в своем предсмертном письме
упомянул о вас. Правда это?

Машурина не тотчас отвечала.

— Правда, — произнесла она, наконец.

— Чудесный был человек! Только не в свою колею
попал! Он такой же был революционер, как и я!
Знаете, кто он собственно был? Романтик реализма!
Понимаете ли вы меня?

Машурина бросила быстрый взгляд на Паклина.
Она его не поняла — да и не хотела дать себе труд его
понять. Ей показалось неуместным и странным, что он
осмеливается приравнивать себя к Нежданову, но
она подумала: «Пускай хвастается теперь». (Хоть он
вовсе не хвастался — а скорей, по его понятиям, при-
нижал себя.)

— Меня тут отыскал некто Силин, — продолжал
Паклин, — Нежданов тоже писал к нему перед
смертью. Так вот он, этот самый Силин, просил:
нельзя ли найти какие-нибудь бумаги покойного? Но
Алешины вещи были опечатаны... да и бумаг там не
было; он все сжег—и стихи свои сжег. Вы, может
быть, не знали, что он стихи писал? Мне их жаль;
я уверен — иные должны были быть очень недурны.
Все это исчезло вместе с ним — все попало в общий
круговорот — и замерло навеки! Только что у друзей
осталось воспоминание—пока они сами не исчезнут
в свою очередь!

Паклин помолчал.

— Зато Сипягины, — подхватил он снова, — по-
мните, эти снисходительные, важные, отвратительные
тузы — они теперь на верху могущества и славы! —
Машурина вовсе не «помнила» Сипягиных; но Паклин
так их ненавидел обоих — особенно его, — что не мог
отказать себе в удовольствии их «продернуть». — Гово-
рят, у них в доме такой высокий тон! Все о доброде-
тели толкуют!! Только я заметил: если где слишком
много толкуют о добродетели — это все равно, как
если в комнате у больного слишком - накурено благо-
вониями: наверно, пред этим совершилась какая-ни-
будь тайная пакость! Подозрительно это! Бедного Але-
ксея они погубили, эти Сипягины!

— Что Соломин? — спросила Машурина.,Ей вдруг
перестало хотеться слышать что-нибудь от этого
о нем!

— Соломин! — воскликнул Паклин. — Этот молод-
цом. Вывернулся отлично. Прежнюю-то фабрику бро-
сил и лучших людей с собой увел. Там был один... го-
лова, говорят, бедовая! Павлом его звали... так и того
увел. Теперь, говорят, свой завод имеет — неболь-
шой — где-то там, в Перми, на каких-то артельных
началах. Этот дела своего не оставит! Он продолбит!
Клюв у него тонкий — да и крепкий зато. Он — моло-
дец! А главное: он не внезапный исцелитель обще-
ственных ран. Потому ведь мы, русские, какой на-
род? мы все ждем: вот, мол, придет что-нибудь или
кто-нибудь — и разом нас излечит, все наши раны за-
живит, выдернет все наши недуги, как больной зуб.
Кто будет этот чародей? Дарвинизм? Деревня? Архип
Перепентьев? Заграничная война? Что угодно! только,
батюшка, рви зуб!! Это все — леность, вялость,
недомыслие! А Соломин не такой: нет, — он зубов не
дергает — он молодец!

Машурина сделала знак рукою, как бы желая ока-
зать, что «этого, стало быть, похерить надо».
— Ну, а та девушка, — спросила она, — я забы-
ла ее имя, которая тогда с ним — с Неждановым —
ушла?

— Марианна? Да она теперь этого самого Соло-
мина жена. Уж больше года, как она за ним заму-
жем. Сперва только числилась — а теперь, говорят,
настоящей женой стала. Да-а.

Машурина опять сделала тот же знак рукою.

Бывало, она ревновала Нежданова к Марианне; а
теперь она негодовала на нее за то, что как могла она
изменить его памяти?!.

— Чай, ребенок уже есть, — прибавила она с пре-
небрежением.

— Может быть, не знаю. Но куда же вы, куда? —
прибавил Паклин, видя, что она берется за шляпу. —
Подождите; Снапочка нам сейчас чаю подаст. — Ему
не столько хотелось удержать собственно Машурину,
сколько не упустить случая высказать все, что нако-
пилось и накипело у него на душе. С тех пор, как
Паклин вернулся в Петербург, он видел очень мало
людей, особенно молодых. История с Неждановым его
напугала, он стал очень осторожен и чуждался обще-
ства, — и молодые люди, с своей стороны, погляды-
вали на него подозрительно. Один так даже прямо
в глаза обругал его доносчиком. С стариками он сам
неохотно сближался; вот ему и приходилось иногда
молчать по неделям. Перед сестрой он не высказы-
вался; не потому чтобы воображал ее неспособной его
понять — о нет! . Он высоко ценил ее ум... Но с ней
надо было говорить серьезно и вполне правдиво; а как
только он пускался «козырять» или «запускать бран-
дер» — она тотчас принималась глядеть на него ка-
ким-то особенным, внимательным и соболезнующим
взглядом, и ему становилось совестно. Но скажите,
возможно ли обойтись без легкой «козырки»? Хоть
с двойки — да козыряй! Оттого-то и жизнь в Петер-
бурге начала становиться тошна Паклину, и он уже
думал, как бы перебраться в Москву, что ли? Разные
соображения, измышления, выдумки, смешные или
злые слова набирались в нем, как вода на запер-
той мельнице... Заставок нельзя было поднимать: вода
делалась стоячей и портилась. Машурина подвернулась...-
Вот он и поднял заставки и заговорил, заговорил...

Досталось же Петербургу, петербургской жизни,
всей России! Никому и ничему не было ни малейшей
пощады! Машурину все это занимало весьма уме-
ренно; но она не возражала и не перебивала его... а
ему больше ничего не требовалось.

— Да-с, — говорил он, — веселое наступило вре-
мечко, доложу вам! В обществе застой совершенный;
все скучают адски! В литературе пустота — хоть ша-
ром покати! В критике... если молодому передовому
рецензенту нужно сказать, что «курице свойственно
нести яйца», — подавай ему целых двадцать страниц
для изложения этой великой истины — да и то он едва
с нею сладит! Пухлы эти господа, доложу вам, как
пуховики, размазисты, как тюря — и с пеной у рта го-
ворят общие места! В науке... ха-ха-ха! ученый Кант
есть и у нас; только на воротниках инженеров!
В искусстве то же самое! Не угодно ли вам сегодня
пойти в концерт? Услышите народного певца Агре-
мантского... Большим успехом пользуется... А если бы
лещ с кашей — лещ с кашей, говорю вам, был одарен
голосом, то он именно так бы и пел, как этот госпо-
дин! И тот же Скоропихин, знаете, наш исконный Ари-
старх, его хвалит! Это, мол, не то, что западное
искусство! Он же и наших паскудных живописцев хва-
лит! Я, мол, прежде сам приходил в восторг от Ев-
ропы, от итальянцев; а услышал Россини и подумал:
«Э! э!»; увидел Рафаэля... Э! э!.. И этого э! э! нашим
молодым людям совершенно достаточно; и они за Ско-
ропихиным повторяют: э! э!—и довольны, представь-
те! А в то же время народ бедствует страшно, подати
его разорили вконец, и только та и совершилась ре-
форма, что все мужики картузы надели, а бабы бро-
сили кички... А голод! А пьянство! А кулаки!

Но тут Машурина зевнула — и Паклин понял, что
надо переменить разговор.

— Вы мне еще не сказали, — обратился он к
ней, — где вы эти два года были и давно ли приехали —
и что делали — и каким образом превратились
в итальянку и почему...
— Вам все это не следует знать, — перебила Ма-
шурина, — к чему? Ведь уж это теперь не по вашей
части.

Паклина как будто что-то кольнуло, и он, чтоб
скрыть свое смущение, посмеялся коротеньким, натя-
нутым смехом.

— Ну, как угодно, — промолвил он, — я знаю, я в
глазах нынешнего поколения человек отсталый; да
и точно, я уже не могу считаться... в тех рядах... —
Он не закончил своей фразы. — Вот нам Снапочка чай
несет. Вы выкушайте чашечку да послушайте меня...
Может быть, в моих словах будет что-нибудь интерес-
ное для вас.

Машурина взяла чашку, кусочек сахару и приня-
лась пить вприкуску.

Паклин рассмеялся уже начисто.

— Хорошо, что полиции здесь нет, а то итальян-
ская графиня... как, бишь?

— Рокко ди Санто-Фиуме, — с невозмутимой важ-
ностью проговорила Машурина, втягивая в себя горя-
чую струю.

— Рокко ди Санто-Фиуме,—повторил Паклин,—
и пьет вприкуску, чай! Уж очень неправдоподобно! По-
лиция сейчас возымела бы подозрения.

— 1Ко мне и то на границе, — заметила Машу-
рина, — приставал какой-то в мундире; все расспра-
шивал; я уж и не вытерпела: «Отвяжись ты от меня,
говорю, ради бога!»

— Вы это по-итальянски ему сказали?

— Нет, по-русски.

— И что же он?

— Что? Известно, отошел!

— Браво! — воскликнул Паклин. — Ай да кон-
тесса! Еще чашечку! Ну так вот что я хотел вам ска-
зать. Вы вот о Соломине отозвались сухо. А знаете ли,
что я вам доложу? Такие, как он— они-то вот и суть
настоящие. Их сразу ще раскусишь, а они — настоя-
щие, поверьте; и будущее им принадлежит. Это — не
герои; это даже не те «герои труда», о которых
какой-то чудак — американец или англичанин — напи-
сал книгу для назидания нас, убогих; это — крепкие,
серые, одноцветные, народные люди. Теперь только та:
ких и ‘нужно! Вы смотрите на Соломина: умен —
как день, и здоров — как рыба... Как же не чудно!
Ведь у нас до сих пор на Руси как было: коли’ты
живой человек, с чувством, с сознанием — так непре-
менно ты больной! А у Соломина сердце-то, пожалуй,
тем же болеет, чем и наше — и ненавидит 'он то- же,
что мы ненавидим, да нервы у него молчат — и всё
тело повинуется как следует... значит: молодец! Поми-
луйте: человек с идеалом — и без фразы; образован-
ный— и из народа; простой — и себе на уме... Какого
вам еще надо?

— И вы не глядите на то, — продолжал Паклин,
приходя все более и более в азарт и не замечая, что
Машурина его уже давно не слушала и опять устави-
лась куда-то в сторону, — не глядите на то, что у нас
теперь на Руси всякий водится народ: и славянофилы,
и чиновники, и простые и махровые генералы, и эпи-
курейцы, и подражатели, и чудаки (знавал же я одну
барыню, Хавронью Прыщову по имени, которая вдруг
сбухта-барахта сделалась легитимисткой и уверяла
всех, что когда она умрет — то стоит только вскрыть
ее тело — и на сердце ее найдут начертанным имя
Генриха Пятого... Это у Хавроньи Прыщовой-то!). Не
глядите на все это, моя почтеннейшая, а знайте, что
настоящая, исконная наша дорога — там, где Соло-
мины, серые, простые, хитрые Соломины! Вспомните,
когда я это говорю вам — зимой тысяча восемьсот се-
мидесятого года, когда Германия собирается уничто-
жить Францию... когда...

— Силушка, — послышался за спиной Паклина ти-
хий голосок Снандулии, — мне кажется, в твоих рас-
суждениях о будущем ты забываешь нашу религию и
ее влияние... И к тому же, — поспешно прибавила
она, — госпожа Машурина. тебя не слушает... Ты бы
лучше предложил ей еще чашку чаю.

Паклин спохватился.

— Ах да, моя почтенная, — не хотите ли вы в са-
мом деле?..

Но Машурина медленно перевела на него свои
темные глаза и задумчиво промолвила:
— Я хотела спросить у вас, Паклин, кет ли у вас
какой-нибудь записки Нежданова — или его фотогра-
фии?

— Есть фотография... есть; и, кажется, довольно
хорошая. В столе. Я сейчас отыщу вам ее.

Он стал рыться у себя в ящике — а Снандулия по-
дошла к Машуриной и с участием, долго и пристально
посмотрев на нее, пожала ей руку — как собрату.

— Вот она! Нашел! — воскликнул Паклин и подал
фотографию. Машурина быстро, почти не взглянув на
нее и не сказав спасибо, но покрасневши вся, сунула
ее в карман, надела шляпу и направилась к двери.

— Вы уходите?—промолвил Паклин.— Где вы
живете по крайней мере?

— А где придется.

— Понимаю; вы не хотите, чтоб я об этом знал.
Ну, скажите, пожалуйста, хоть одно: вы все по при-
казанию Василия Николаевича действуете?

— На что вам знать?

— Или, может, кого другого, — Сидора Сидорыча?

Машурина не отвечала.

— Или вами распоряжается безымянный какой?

Машурина уже перешагнула порог.

— А может быть, и безымянный!

Она захлопнула дверь.

Паклин долго стоял неподвижно перед этой закры-
той дверью.

— «Безымянная Русь!» — сказал он, наконец.

ПРИМЕЧАНИЯ

дым

«Дым» впервые опубликован в мартовской книжке журнала
«Русский вестник» за 1867 год. В том же году он вышел отдель-
ным изданием.

На хранящейся в Париже, в архиве семьи Виардо, черновой
рукописи рукою автора отмечено:

«Дым

Повесть Ивана Тургенева.

Начата в Баден-Бадене, Schillerstrasse, 277, в субботу 6/18
нояб. 1865.

Кончена в Баден-Бадене, Schillerstrasse, 277, во вторник,
17/29 янв. 1867 г.

Nota bene. — В 1866-м году, в течение девяти месяцев не пи-
сал ни строки».

Над заголовком было указано также другое название произ-
ведения — «Две жизни», — зачеркнутое автором.

Возникновение замысла романа относится к концу 1862-
началу 1863 года — этим временем, предположительно, дати-
руется список главных действующих лиц, обнаруженный А. Ма-
зоном в одной из черновых тетрадей Тургенева (А. Мазо н, Па-
рижские рукописи И. С. Тургенева, Academia, М. — Д. 1931,
стр. 87—88). Таким образом, роман создавался в течение четырех
лет, в пору усиления реакции, начавшейся вскоре после крестьян-
ской реформы. Характеризуя действия русского правительства
в 1862 году, Герцен писал в «Колоколе»: «В Петербурге террор,
самый опасный и бессмысленный...
«День» запрещен, «Современник» и «Русское слово» запре-
щены, воскресные школы заперты, Шахматный клуб заперт, чи-
тальные залы заперты, деньги, назначенные для бедных студен-
тов/ отобраны, типографии отданы под двойной надзор, два ми-
нистра и Третье отделение должны разрешать чтение публичных
лекций; беспрестанные аресты, офицеры, флигель-адъютанты
в казематах... видно, николаевщина была схоронена заживо и
теперь встает из-под сырой земли, в форменном саване, застег-
нутом на все пуговицы» (А. И. Ге р це н, Поли. собр. соч., т. XV,
стр. 310—311).

По своему содержанию «Дым» — роман полемический, на-
правленный против охранительной политики дворянско-крепостни-
ческой партии и «самобытнических» теорий славянофилов. В нем
разоблачается реакционная часть русского общества, под тем или
иным предлогом стремившаяся повернуть Россию «совсем назад...
Чем дальше назад, тем лучше» (гл. X,. стр. 66).

Обличительный пафос этого произведения усиливался его
памфлетной направленностью. Многие изображенные в «Дыме»
охранители и славянофилы были «списаны» Тургеневым с реаль-
ных лиц, которые легко угадывались современниками при чтении
романа. По свидетельству В. М. Лазаревского («Тургенев и его
время», М. — Л. 1923, стр. 293—295), прототипом графа Рейзен-
баха, предлагающего за Ирину «сумму денег», был граф
И. М. Толстой, министр почт и телеграфа; прототипом «князя
Коко», произносящего речи о «потрясении принципа собственности
в России», — князь Н. И. Трубецкой; в «сочинителе», который
«весь свой век и стихами и прозой бранил пьянство, откуп укорял...
да вдруг сам взял да два винные завода купил и снял сотню ка-
баков» (гл. V, стр. 32), Лазаревский узнал издателя славянофиль-
ской «Русской беседы» Александра Ивановича Кошелева. Прото-
типом наиболее влиятельного из баденских генералов — Ратмиро-
ва— был хорошо известный в 60-е годы генерал-губернатор
Альбединский, действительно упражнявшийся в «засекании» кре-
стьян. Отправляя экземпляр отдельного издания «Дыма» на от-
зыв Герцену, Тургенев прозрачно намекал на Альбединского:
«...на девяносто седьмой странице находится биография генерала
Ратмирова, которая, быть может, заставит тебя улыбнуться»
(Письма К. Дм. Кавелина и Ив. С. Тургенева к Ал. Ив. Герцену,
Женева, 1892, стр. 196).

Изображенная в «Дыме» история любви «дюжинного чест-
ного человека» Литвинова и Ирины подчинена задаче разоблаче-
ния нравов высшего общества. В облике Ирины современники
видели черты жены Альбединского — княжны Долгорукой,
одной из любовниц Александра II. В письме к Анненкову Турге-
нев подтверждал, что Ирина «списана с нее...» («Русское обозре-
ние», 1898, № 5, стр. 17). Вместе с тем Тургенев указывал, что
«Ирина в романе и Ирина в действительности не вполне совпа-
дают. Это то же, да не то же» («Минувшие годы», 1908, кн. VIII,
стр. 69). Ирина не только светская львица. Тургенев нарисовал
обаятельный образ духовно богатой женщины, которой «слишком
невыносимо, нестерпимо душно в этом свете», отличающемся,
непониманием «всего, на чем зиждется, чем украшается челове-
ческая жизнь» (гл. XV, стр. 109). Ирина единственный живой
человек в баденском аристократическом кругу, и в этом тра-
гизм ее положения. Тургенев осуждает Ирину за ее неспособ-
ность порвать окончательно с этим кругом, но в то же время
вся ее жизнь, как она показана в романе, — обвинение «культур-
ному» светскому обществу с его уродливой и бездушной моралью.

Подчеркивая типичность конфликта Ирины со своей средой,
Г. И. Успенский писал: «Разрушение насильственных связей...
есть та самая драма, которая идет теперь в культурном обще-
стве... Унижение человеческого достоинства — вот что... потря-
сает в этой современной... драме. Попробуйте... посмотреть... на
жизнь тургеневской Ирины (в «Дыме»), и вы придете в ужас
от бесчеловечия людей, среди которых прошла ее жизнь»
(Г. И. Успенский, Поли. собр. соч., изд-во АН СССР, т. X,
кн. 2, 1954, стр. 55—56).

Объектом сатиры в «Дыме» наряду с баденскими генералами
является псевдореволюционный кружок Губарева, сборище слу-
чайных людей, считающих себя демократами.

В списке действующих лиц против фамилии Губарева стоит
буква О Г Некоторые исследователи творческой истории «Дыма»
приходили к заключению о том, что в лице Губарева Тургенев
хотел нарисовать карикатурный портрет Н. П. Огарева, ближай-
шего сподвижника и друга Герцена. При этом указывалось на
выпады Тургенева против Огарева в полемике с Герценом. Тур-
генев иронизировал над «статьями великого социалиста Николая
Платоновича», с раздражением ссылаясь на то, что Огарев, по

1 Фамилии прототипов действующих лиц «Дыма» обозначены
в этом списке начальными буквами. Исследование о прототипах
большинства героев «Дыма» см. в комментарии Ю. Г. Оксмана
в 9-м томе Собр. соч. И. С. Тургенева (М. — Л. 1930).
его мнению, «излагает свои воззрения языком тяжелым, вялыми
сбивчивым, обличающим отсутствие таланта» (Письма К. Дм. Ка-
велина и Ив. С. Тургенева к Ал. Ив. Герцену, Женева,
1892, стр. 169, 176). В губаревской манере речи, неловкой и тя-
желовесной, действительно можно усмотреть элементы пародии
на язык Огарева. Но такого рода частности еще не дают права
на категорическое сближение этого персонажа е Огаревым.
«Демократы», подвергнутые осмеянию в «Дыме», — это люди
типа Кукшиной и Ситникова из романа «Отцы и дети». От всех
остальных членов этой группы Губарев отличается только тем,
что у него, по меткому определению Потугина, есть «воля», че-
столюбивое стремление деспотически распоряжаться и командо-
вать, а кем — неважно. Быстрое превращение Губарева в поме-
щика-деспота показано Тургеневым как явление естественное и
закономерное. Подлинные революционеры, по крайней мере те,
до которых могла дотянуться рука реакции, в шестидесятые годы
отправлялись в Сибирь, но «великий Губарев» остался на сво-
боде. Насчет истинного значения этого факта в биографии Гу-
барева не обольщается даже восторженный Бамбаев. «Других
под сюркуп взяли, — замечает Бамбаев, — а ему ничего. В де-
ревне с братцем живет, и послушал бы ты теперь...» (гл. XXVIII,
стр. 183). Не менее характерна дальнейшая судьба и других
членов кружка Губарева. Ворошилов снова вернулся на военную
службу; «кулак и выжига» Тит Биндасов погиб в трактирной
драке; скучнейший Пищалкин превратился в самодовольного ми-
рового посредника.

Несостоятельность версии о том, что Огарев явился прото-
типом Губарева, становится 'еще более очевидной при обращении
к другим данным. В 1868 году в письме к Я. П. Полонскому
Тургенев удивлялся: «Кстати, как же ты говоришь, что не зна-
ком с типом «Губаревых»? — Ну, а г-н А. А. К[раевский] не тот
же Губарев? Вглядись попристальнее в людей, командующих
у нас, — и во многих из них ты узнаешь черты того типа» (Пер-
вое собр. писем И. С. Тургенева, СПБ. 1884, стр. 130); в одном из
последних писем к Герцену (март, 1869), характеризуя свое от-
ношение к Огареву, Тургенев писал; «Я... никогда не был высо-
кого мнения об его литературной деятельности; но всегда искренно
уважал его и знаю, какое у него золотое сердце» (Письма
К. Дм. Кавелина и Ив. С. Тургенева к Ал. Ив. Герцену, Женева,
1892, стр. 201); наконец, что не менее важно, современники
Тургенева относились скептически к попыткам истолковать образ
Губарева как памфлет на Огарева. Так, например, историк лите-
ратуры А. Д. Галахов писал в своих воспоминаниях: «В Губа-
реве... думали видеть Огарева, но едва ли справедливо: между
ними нет никакого сходства, кроме разве того, что их фамилии
образуют богатую рифму» («Исторический вестник», 1892, январь,
стр. 141).

Изображая кружок Губарева, Тургенев имел в виду главным
образом русскую эмиграцию в Гейдельберге (в письме к Гер-
цену Тургенев назвал сцены у Губарева «гейдельбергскими ара-
бесками»). В 1862 году, то есть в пору возникновения замысла
романа, Тургенев сообщал Марко Вовчок: «Я ездил на днях
в ваш Гейдельберг. Ничего, город интересный. Уезжая отсюда, я
дня два там пробуду, посмотрю на диких русских юношей...»
(И. С. Тургенев, Собр. соч., т. 11, М. 1949, стр. 219). В этой
среде было много людей, для которых революционные убеждения
являлись лишь модой. На сомнительную революционность опре-
деленной части русской колонии в Гейдельберге указывал Маркс.
По свидетельству одного из русских эмигрантов, Маркс говорил,
что «между русскими встречаются странные личности, они живут
за границей, называют себя эмигрантами, говорят не иначе как
под секретом; несмотря на то, что называют себя эмигрантами,
боятся на каждому шагу скомпрометироваться; а потом, смо-
тришь, возвращаются себе в Россию и живут себе там преспо-
койным образом» («Лит. наследство», № 41—42, М. 1941, стр. 1).

Особая роль в романе отведена Потугину. Непосредственным
толчком к созданию этого образа явилась полемика между Гер-
ценом и Тургеневым о дальнейших путях развития России.
В 1862—1863 годах Герцен опубликовал в «Колоколе» восемь
«писем» под общим заглавием «Концы и начала», в которых под-
верг уничтожающей критике буржуазную упадочную культуру
Запада, мещанский мир «европейских бель-этажей», господство
в нем «лавки и промышленности». «Мещанство,— писал Герцен,—
последнее слово цивилизации, основанной на безусловном само-
державии собственности» (А. И. Герцен, Собр. соч., т. XV,
стр. 248). «Романо-германский мир», по словам Герцена, исчер-
пал свои возможности и уже не способен проводить в жизнь
социалистические идеалы. Герцен был убежден, что новая обще-
ственная формация — социализм — может возникнуть только в
России, где еще сохранилась крестьянская община, которая, как
казалось Герцену, избавит Россию от необходимости идти по
пути капиталистического развития.
В своих ответных письмах к Герцену Тургенев подчеркивал
единообразие исторического процесса во всех капиталистических
странах и не делал при этом никакого исключения для России.
«Мы, русские, — писал Тургенев, — принадлежим и по языку
и по породе к европейской семье... и, следовательно, по самым
неизменным законам физиологии должны идти по той же дороге»
(Письма К. Дм. Кавелина и Ив. С. Тургенева к Ал. Ив. Герцену,
Женева, 1892, стр. 171).

К герценовской критике Западной Европы Тургенев отнесся
отрицательно, иронически квалифицируя ее как запоздалое выра-
жение славянофильских взглядов. «Вы бьете по всему, что каж-
дому европейцу, а потому и нам, должно быть дорого, по циви-
лизации, по законности, по самой революции, наконец... — упрекал
Тургенев Герцена. — Одно из двух: либо служи революции, евро-
пейским идеалам попрежнему — либо, если уж дошел до убе-
ждения в их несостоятельности, имей дух и смелость посмотреть
черту в оба глаза, скажи: guilty (виновен — англ. — А. Б.) —
в лицо всему ‘европейскому человечеству — и не делай явных или
подразумеваемых исключений в пользу ново-долженствующего
прийти Расейского Мессии» (там же, стр. 171—172).

Тургенев критиковал теории Герцена с либеральных позиций.
Говоря о «революции», он имел в виду науку и просвещение.
«Роль образованного класса в России, — утверждал Тургенев,—
быть передавателем цивилизации народу» (там же, стр. 160).
А несколько позже, в 1867 году, он писал Герцену: «Возьмите
науку, цивилизацию и лечите этой гомеопатией мало-помалу»
(там же, стр. 198). В мирном культурническом проникновении
знаний в народную среду Тургенев видел основу прогрессивного
развития России, между тем как Герцен призывал к уничтожению
отношений, порожденных «самодержавием собственности». В этом
было принципиальное отличие позиции революционера-демократа
Герцена от либеральных взглядов Тургенева. Но в то же время
в шестидесятые годы Тургенев увидел то, чему не хотел прида-
вать значения Герцен, — рост капитализма в России. Сильной
стороной возражений Тургенева была также проницательная кри-
тика крестьянской общины, в которой он усматривал «заро-
дыши... буржуазии в дубленом тулупе» (там же, стр. 161). Не-
сколькими годами позднее Тургенев справедливо указывал, что
«от общины Россия не знает как отчураться», что в ней процве-
тают «бесчеловечно эксплуататорские начала» (там же,
стр. 197—198). Однако, говоря о классовом расслоении в деревне,
Тургенев, в отличие от Герцена, не верил в революционную
активность народа.

Вопрос о судьбах России, о дальнейших путях ее развития
приобретал для Тургенева еще большее значение при работе над
«Дымом», создававшимся в эпоху оживления враждебного пи-
сателю славянофильства.

Полемические рассуждения Потугина о «цивилизации», об
отсталости царской России, о необходимости сближения России
с Западом, его вера в культурническую миссию «образованного
меньшинства» — все это напоминает доводы Тургенева в поле-
мике с Герценом. Но, как справедливо отмечено Ю. Г. Оксманом
в комментарии к «Дыму» (И. С. Тургенев, Собр. соч., т. 9,
М.— Л. 1930, стр. 430), в условиях второй половины 1860-х годов
эти рассуждения Потугина фактически оказались направленными
против теорий возрождающегося славянофильства.

Ознакомившись с первыми критическими отзывами на
«Дым», Тургенев сообщал Герцену, что роман вызвал нарекания
«людей религиозных, придворных, славянофилов и патриотов»,
что его «ругают все — и красные и белые, и сверху и снизу,
и сбоку — особенно сбоку» (Письма К. Дм. Кавелина и
Ив. С. Тургенева к Ал. Ив. Герцену, Женева, 1892, стр. 190 и
195). Тургенев не преувеличивал. Роман был встречен недобро-
желательно и в реакционно-либеральной и в демократической
' критике. Так, например, славянофил Н. Страхов, имея в виду из-
менение общественно-политической обстановки после 1862 года
(развитие реакции), писал: «Не мало в «Дыме» выходок против'
людей и мнений, принадлежащих к движению до 1862 года
(т. е. к демократическому движению. — А. Б.); но несравненно
многочисленнее, продолжительнее и сравнительно сильнее выходки
против мнений и настроений, получивших верх после 1862 года.
Увы! Не равнодушен наш поэт, и не до конца искренно он ис-
поведует, что все прах и суета. Ветер переменился, и все по-
несло в другую сторону; «все дым»,— шепчет поэт; но, несмотря
на это успокоительное изречение, перемена, очевидно, раздра-
жила поэта, и он написал* повесть против господствующего
ветра» («Отечественные записки», 1867, № 5, стр. 172).

Критик газеты «Голос» (1867, № 124), приписывая Тургеневу
«гражданские подвиги» по разоблачению нигилизма в «Отцах и
детях», досадовал на то, что «Дым» в этом отношении не вы-
держивает сравнения с предшествующим романом. «В повести
много недосказанного, — говорил он, — ...желая изобразить наших
«эмигрантов», г. Тургенев очертил одного только Губарева и ни-
чего не сказал о тех личностях, пред которыми и сам Губарев
то же, что Ворошилов» (стр. 2). Критик не нашел в «Дыме» са-
тиры на подлинно революционную эмиграцию и явно сожалел об
этом. В еще большей степени задело его отрицательное отноше-
ние писателя к официальной России, олицетворенной в кружке
баденских генералов. Критик признал, что этот кружок «не да-
леко ушел от губаревского» (стр. 1).

Подобного рода высказывания о «Дыме» появлялись неодно-
кратно на страницах правой печати, отражая недовольство ро-
маном в тех слоях общества, настроения которых определяли
«славянофилы и патриоты». В воспоминаниях Н. А. Островской
приведен интересный рассказ Тургенева о коллективном проте-
сте, подготовлявшемся в этой среде по случаю выхода «Дыма».
«Удались мне генералы в «Дыме», метко попал, — шутил как-то
Иван Сергеевич. — Знаете ли: когда вышел «Дым», они, настоя-
щие генералы, так обиделись, что в один- прекрасный вечер,
в английском клубе, совсем было собрались писать мне коллек-
тивное письмо, по которому исключали меня из своего общества.
Никогда не прощу Соллогубу, что он отговорил их тогда от
этого, — растолковав им, что это будет очень глупо. Подумайте,
какое бы торжество было для меня получить такое письмо? Я бы
его на стенке в золотой рамке повесил!» («Тургеневский сборник»
под ред. Н. К. Пиксанова, П. 1915, стр. 91).

Единственный положительный отзыв о «Дыме», появив-
шийся в либеральной печати, принадлежал П. В. Анненкову
(«Вестник Европы», 1867, июнь, т. II, статья «Русская современ-
ная история в романе И. С. Тургенева «Дым»), который писал:
«Роман... содержанием и общим тоном изложения направлен про-
тив настоящих, действительных помех, которыми усеян... нынеш-
ний путь. Правда, избегая пошлости, он не перечисляет доблест-
ных приобретений последнего времени, но он только их и имеет
В виду, когда показывает дикие силы... гарцующие вокруг моло-
дых зачатков нашего развития» (стр. 119—120). Но в то же время
анненковская интерпретация содержания «Дыма» была явно
тенденциозной, это прежде всего сказалось в истолковании
образа Потугина. Анненков утверждал, что «отчаянный запад-
ник» Потугин является продолжателем лучших традиций сороко-
вых годов, «представителем некогда знаменитого кружка» Белин-
ского и Грановского (там же, стр. 106).
В статьях критиков из демократического лагеря западни-
ческие речи Потугина были квалифицированы как «бесцельное,
бессвязное и исполненное противоречий старческое ворчанье...»
(«Дело», 1868, № 1, стр. 7, статья Лунина «Старые романисты и
новые Чичиковы»; под псевдонимом Лунин писал редактор жур-
нала Г. Е. Благосветлов). Автор другой статьи, революционер-
народник П. Л. Лавров, заявлял с негодованием: «Стремление
к цивилизации! Как это хорошо звучит. Вы, мелочь, стремитесь
там к тому, чтобы народ не голодал, или к тому, чтобы крупные
землевладельцы господствовали в земстве... Все это пустяки,
дым... Должен сознаться... что не очень долюбливаю деятелей
«Вести», «Московских ведомостей» и тех кружков, представите-
лями которых г. Тургенев выставил изящных генералов! Но столь
же откровенно сознаюсь и в том, что... у гг. Ратмирова с това-
рищами... гораздо более смысла, чем у г. Потугина с его растя-
нутою ци-ви-ли-за-ци-е-ю» («Отечественные записки», 1869, № 5,
статья «Цивилизация и дикие племена», стр. 107—108). Впослед-
ствии Лавров значительно изменил свое отношение к «Дыму».
В статье «И. С. Тургенев и развитие русского общества» он при-
знал, что «нельзя было не поставить на счет автору самую сме-
лую для него картину кружка, дирижировавшего тогда судь-
бами России, начиная с его молодых генералов разного типа,
кандидатов на места министров и генерал-губернаторов, и
кончая «храмом, посвященным высшему приличию», с его «тай-
ной тишиной», храмом, в котором злые языки узнавали буд-
то бы приемную императрицы. За признание этого дымом, да
еще, очевидно, зловредным, удушающим, Ивану Сергеевичу
прощали многое» («Вестник народной воли», 1 1884, № 2,
стр. 107—108).

В шестидесятые годы демократическая критика недооцени-
вала этой важной особенности «Дыма». Изображение губарев-
ского кружка, а также желчные речи Потугина предрасполагали
ее к односторонним, а подчас и к вовсе несправедливым сужде-
ниям о романе в целом. Благосветлов в упомянутой статье
вообще склонен был отрицать общественную значимость твор-
чества писателя.

Наиболее объективный анализ романа в пору его опублико-
вания был дан Писаревым, но свои соображения Писарев изложил
не в статье, а в личной переписке с Тургеневым, полностью опуб-
ликованной лишь в советское время. В мае 1867 года Тургенев
послал Писареву письмо, в котором спрашивал: «Я себе на-днях
поставил вопрос, какое впечатление произвел «Дым» на Вас...
рассердились ли Вы по поводу сцен у Губарева и эти сцены за-
слонили ли для Вас смысл всей повести?.. Ваше мнение —
если оно выскажется и мотивируется — будет для меня ин-
тересно» («Радуга», альманах Пушкинского дома, П. 1922,
стр. 212—233).

Писарев отвечал: «Сцены у Губарева меня нисколько не
огорчают и не раздражают. Есть русская пословица: дураков
в алтаре бьют. Вы действуете по этой пословице, и я, с своей сто-
роны, ничего не могу возразить против такого образа действий.
Я сам глубоко ненавижу всех дураков вообще, и особенно глу-
боко ненавижу тех дураков, которые прикидываются моими
друзьями, единомышленниками и союзниками. Далее, я вижу и
понимаю, что сцены у Губарева составляют эпизод, пришитый
к повести на живую нитку, вероятно для того, чтобы автор, на-
правивший всю силу своего удара направо, не потерял оконча-
тельно равновесия и не очутился в несвойственном ему обществе
красных демократов. Что удар действительно падает направо,
а не налево, на Ратмирова, а не на Губарева, — это поняли даже
и сами Ратмировы» (там же, стр.'217—218). Вместе с тем Пи-
сарев сурово критиковал. Тургенева за то, что в его романе не
показаны передовые представители демократического движения.
«При всем том, — продолжал Писарев, — Дым меня решительно
не удовлетворяет. Он представляется мне странным и зловещим
комментарием к Отцам и детям. У меня шевелится вопрос вроде
знаменитого вопроса: Каин, где брат твой Авель? Мне хочется
спросить у Вас: Иван Сергеевич, куда Вы девали Базарова? Вы
смотрите на явления русской жизни глазами Литвинова, Вы
подводите итоги с его точки зрения, Вы его делаете центром и
героем романа, а ведь Литвинов — это тот самый друг Аркадий
Николаевич, которого Базаров безуспешно просил не говорить
красиво. Чтобы осмотреться и ориентироваться, Вы становитесь на
эту низкую и рыхлую муравьиную кочку, между тем как в Вашем
распоряжении находится настоящая каланча, которую Вы же сами
открыли и описали. Что же сделалось с этою каланчой? Куда она
девалась? Почему ее нет по крайней мере в числе тех предме-
тов, которые Вы описываете с высоты муравьиной кочки? Не-
ужели же Вы думаете, что первый и последний Базаров дей-
ствительно умер в 1859 году от пореза пальца? Или неужели же
он, с 1859 года, успел переродиться в Биндасова? Если же он
жив и здоров и остается самим собою, в чем не может быть ни-
какого сомнения, то каким же образом это случилось, что Вы
его не заметили? Ведь это значит не заметить слона, и не заме-
тить его не при первом, а при втором посещении кунсткамеры,
что оказывается уже совершенно неправдоподобным. А если Вы
его заметили и умышленно устранили его при подведении итогов,
то, разумеется, Вы сами... отняли у этих итогов всякое серьезное
значение» (там же, стр. 218—219).

Писарев верно определил объективный смысл романа
(«удар... падает направо, а не налево»). В 'его упреках была
также очень справедливая, хотя и не высказанная прямо мысль:
«забвение» Базарова Писарев расценивал как результат скепти-
ческого отношения автора к возможностям революционного дви-
жения в России.

Отвечая на вопросы Писарева, Тургенев дипломатично ссы-
лался на неблагоприятные общественно-политические условия,
благодаря которым Базаровы в жизни преследуются правитель-
ством, а в литературе — цензурой: «Вы напоминаете мне о Ба-
зарове и взываете ко мне: «Каин, где брат твой Авель?». Но Вы
не сообразили того, что [если] сам Базаров и жив — в чем я не
сомневаюсь, — то в литературном произведении упоминать о нем
нельзя: отнестись к нему с критической точки — не следует,
с другой — неудобно; да и наконец — ему теперь только можно
заявлять себя — на то он Базаров; пока он себя не заявил, бе-
седовать о нем или его устами было бы совершенною при-
хотью— даже фальшиво... Мне было бы очень легко ввести
фразу вроде того — что, «однако, вот, мол, есть у нас теперь
дельные и сильные работники, трудящиеся в тишине», — но из
уважения и к этим работникам и к этой тишине я предпочел
обойтись без этой фразы; молодежи не нужно, чтобы ее мазнули
медом по губам, — я по крайней мере так думаю» (там же,
стр. 221—222, 223). По существу дела Тургенев не дал прямого
ответа на критические замечания Писарева. Однако умолчание
критика о Потугине его смутило; вот что писал он Писареву
в связи с этим: «Вы находите, что Потугин (Вы, вероятно, хо-
тели его назвать, а не Литвинова)—тот же Аркадий; но тут я
не могу не сказать, что Ваше критическое чувство Вам изменило:
между этими двумя типами нет ничего общего — у Аркадия нет
никаких убеждений, а Потугин умрет закоренелым и заклятым
западником — и мои труды пропали даром, если не чувствуется
в нем этот глухой и неугасимый огонь. Быть может, мне одному
это лицо дорого; но я радуюсь тому, что оно появилось, что его
наповал ругают в самое время этого всеславянского опьянения,
которому предаются именно теперь, у нас. Я радуюсь, что мне
именно теперь удалось выставить слово: «цивилизация» на моем
знамени, — и пусть в него швыряют грязью со всех сторон...
А об Литвинове и говорить нечего, он тоже не Аркадий:
он дюжинный честный человек — и все тут» (там же,
стр. 222—223).

Объективно защита Потугина свидетельствовала о страстно
непримиримом отношении писателя к славянофилам и их тео-
риям. Тем не менее это вовсе не означало, что между взглядами
автора и его героя нет существенного различия. На вопрос
В. В. Стасова, думает ли он «о Глинке то самое, что его Поту-
гин», писатель дал характерный ответ: «Ну, Потугин не Потугин...
тут есть маленькая charge, я хотел представить совершенного за-
падника» («Северный вестник», 1888, № 10, стр. 148). «Совершен-
ный западник» Потугин отличается не только враждой к славяно-
филам. Его западничество нередко переходит в рабское прекло-
нение перед всем чужим, сопровождается презрением к своей
родине и народу. Эти настроения Потугина были свойственны
дюжинным либералам шестидесятых годов, но Тургеневу они
были чужды. Так, например, характеризуя творчество Пушкина,
Тургенев писал: «Самая сущность, все свойства его поэзии со-
впадают со свойствами, сущностью нашего народа. Не говоря
уже о мужественной прелести, силе и ясности его языка, — эта
прямодушная правда, отсутствие лжи и фразы, простота, эта
откровенность и честность ощущений — все эти хорошие черты хо-
роших русских людей поражают в творениях Пушкина не только
нас, его соотечественников» (И. С. Тургенев, Собр. соч., т. XII,
М. 1933, стр. 230).

Вышедшее в 18’67 году отдельное издание «Дыма» Тургенев
снабдил предисловием, в котором, снова обращаясь к толкам во-
круг Потугина, подчеркивал, что его взгляд на это лицо остается
неизменным. В отдельном издании Тургенев придал Потугину
«несколько новых черт, еще определительнее высказывающих его
значение, сущность и смысл». Так, например, в гл. V (стр. 33)
вставлен большой отрывок, в котором настойчиво развивается
мысль о сближении России с Западной Европой (от слов: «...но
позвольте мне сделать вам одно замечание...» до слов: «...мне-
ния о Европе,—начал он опять»); в гл. XXV (стр. 172) вставлен
абзац, начинающийся со слов: «— Прощайте, Григорий Михай-
лович...»

Из других разночтений наиболее существенны те, которые
появились в результате требований редактора «Русского вест-
ника» Каткова, выражавшего автору свое недовольство образами
Ирины и баденских генералов. Незадолго перед опубликова-
нием романа в «Русском вестнике» Тургенев сообщал П. Виардо:
«Г. Катков создает мне такие большие затруднения в связи
с моим злополучным романом, что я начинаю сомневаться в воз-
можности его опубликования в журнале. Г. Катков всячески ста-
рается сделать Ирину добродетельной матроной, а всех генералов
и других господ, фигурирующих в романе, примерными гражда-
нами. Вы видите, как мы далеки от взаимопонимания. Я уже
сделал несколько уступок, но кончу тем, что скажу: довольно...
Я твердо решил не уступать более ни пяди» (Lettres a madame
Viardot, Paris, 1926, р. 205—226).

По настоянию Каткова Тургенев значительно сократил био-
графию Ратмирова (гл. XII); в гл. XIX (стр. 141) были изъяты
или видоизменены некоторые выражения из рассказа о прошлом
Ирины, которые могли быть восприняты как намек на Але-
ксандра II (в журнальной публикации фраза: «Спасая ее, Ирина
действительно оказывала услугу тому, кто был всему причиной
и кто сам теперь стал весьма близок к ней, к Ирине» — отсут-
ствует, а еще более выразительная фраза: «...мощная рука
устранила все препятствия» заменена другой — «...все препятствия
устранились»). Биографию Ратмирова Тургенев восстановил пол-
ностью при подготовке отдельного издания (в Историческом му-
зее в Москве хранится экземпляр журнального текста «Дыма»
с поправками автора, перенесенными затем в отдельное издание);
подробности же истории Ирины снова появились в тексте только
при подготовке собрания сочинений 1874 года.

В цитированном выше отзыве о «Дыме» Писарев упрекал
Тургенева: «Не скрою также от вас, что меня удивила и сильно
покоробила в самом конце Дыма одна глубоко фальшивая и не-
ожиданно сладкая рулада. Вы, без сомнения, поймете, о чем я
говорю» («Радуга», альманах Пушкинского дома, П. 1922,
стр. 219—220). Тургенев согласился с этим замечанием и в своем
ответном письме заверял критика: «А что до «рулады» в конце —
Вы знаете, что в операх бывают «вставные» фиоритуры, а иные
нумера выкидываются: при отдельном издании текст восстано-
вится» (там же, стр. 223—224). Речь шла о следующей фразе из
гл. XXVII (по изданию «Русского вестника»): «...и только одно ве-
ликое царское слово: «свобода» носилось как божий дух над во-
дами». В отдельном издании слово «царское» было исключено.

В настоящем издании «Дым» печатается по. тексту Полного
собрания сочинений И. С. Тургенева, СПБ. 1883 г., т. V, с про-
веркой по всем предшествующим публикациям и с исправлением
замеченных опечаток.

Стр. 8. Он им врал... всякую пресную дребедень из старые
альманахов Шаривари и Тентамарра. — Упомянуты еженедель-
ные сатирические журналы, издававшиеся во Франции в 30—50-х
годах XIX в. В журналах процветала карикатура на буржуазные
порядки и нравы при июльской монархии. Причина отрицатель-
ного отношения Тургенева к изданиям подобного рода указана
в одном из его писем к Герцену. В январе 1858 года Тургенев
писал: «6 № Коло[кола] — хорош, но, по-моему, немного сби-
вается на Charivari; а К[олокол] и Шаривари большая разница...
«игривость» — нс нужна, особенно теперь, когда в России гото-
вятся весьма серьезные вещи» (Письма К. Дм. Кавелина и
Ив. С. Тургенева к Ал. Ив. Герцену, Женева, 1892, стр. 115).

Стр. 9. ...«вся знать и моды образцы» — неточная цитата
из «Евгения Онегина» (гл. восьмая, строфа XXIV).

Тут были даже государственные люди, дипломаты, тузы с ев-
ропейскими именами, мужи совета и разума, воображающие,
что золотая булла издана папой и что английский «poor-tax» есть
налог на бедных—едкая характеристика невежества представи-
телей «высшего общества». Золотые буллы — грамоты государ-
ственного значения, издавались не папами, а монархами в эпоху
феодальной раздробленности. Одна из таких булл, которую, по
всей вероятности, и имеет в виду Тургенев, принадлежала импе-
ратору Карлу IV и была утверждена на сеймах Священной
римской империи (средневековое название Германии) в 1356 г.
Английский «poor-tax» — налог не на бедных, а в пользу бед-
ных.

Стр. 12. ...проникнутых не столько западною теорией о вреде
«абсентэизма». — Абсентеизм (absentia, лат. — отсутствие) — укло-
нение избирателей от участия в выборах. Здесь выражение имеет
иронический смысл: чтобы самим не попасть в ополчение, дво-
ряне дружно воспользовались своим правом голоса при зачисле-
нии в ополчение Литвинова.

Стр. 13. ...она Штрауса читала. — По всей вероятности
имеется в виду Штраус Давид Фридрих (1808—1874) — немецкий
философ, известный своей критикой религии.

Стр. 15. ...вроде, знаешь, Бёкля. — Боклъ Генри Томас (1821—
1862) — английский социолог, автор книги «История цивилизации
в Англии» (1857—1861). Книга Бокля пользовалась успехом
среди прогрессивной русской интеллигенции, так как-в ней были
подвергнуты критике деспотизм, рабство, военщина и т. п.

Это они финал из Эрнани играют. — Речь идет об опере
итальянского композитора Верди (1813—1901), написанной
в 1844 г. на сюжет одноименной драмы В. Гюго.

Стр. 17. «Азиатик джёрнал»— английский журнал, посвящен-
ный жизни Востока (возник в 1818 г.).

...толковал о жившем до Фидиаса ваятеле Онатасе. — Фи-
дий— знаменитый греческий скульптор, живописец и архитектор.
Онатас (Онат из Эгины)—древнегреческий скульптор (нач. V в.
до н. э.). Ни одно из произведений Онатаса до нас не дошло.

Называл Бастиа дураком и деревяшкой, «не хуже Адама
Смита и всех физиократов...» — Бастиа Фредерик (1801—1850) —
французский вульгарный экономист, проповедовал «теорию услуг»,
которой «доказывалась» гармония интересов всех классов бур-
жуазного общества. Уничтожающая критика взглядов Бастиа
дана в работе К. Маркса «Кэри и Бастиа» (1857). Смит Адам
(1723—1790)—создатель английской политической экономии,
автор книги «Исследование о природе и причинах богатства на-
родов» (1776). Физиократы — французские ученые второй поло-
вины XVIII в., занимавшиеся вопросами политической эко-
номии.

...замечанием о Маколее. — Маколей Томас Бабингтон
(1800—1859)—английский либеральный историк, написавший
«Историю Англии от восшествия на престол Якова II».

...что же до Гнейста и Риля. — Гнейст Рудольф Генрих
(1816—1895)—немецкий государствовед и политический деятель.
Риль Вильгельм Генрих (1823—1897)—немецкий публицист и
писатель.

Стр. 22. ...надо всем, всем женщинам запастись швейными ма-
шинами и составлять общества. — Судя по этой реплике, Сухан-
чикова знакома с романом Чернышевского «Что делать?», вы-
шедшим в свет в 1863—1864 гг. Это смещение хронологии
в «Дыме» (действие которого происходит в 1862 г.) не единично: так,
например, на стр. 97 речь идет о «Рое на спокое» Кохановской,
напечатанном в 1864 г. Тургенев в иньГх случаях сознательно
нарушает хронологию, если это дает возможность еще резче
подчеркнуть верхоглядство, псевдореволюционность Губарева и
его окружения или усилить полемику с славянофилами.

Стр. 24. ...что значат эти пожары... эти... эти правительствен-
ные меры против воскресных школ, читален, журналов? А несо-
гласие крестьян подписывать уставные грамоты? — Упомянуты
факты, характеризующие начало правительственной реакции,
предлогом для которой послужили пожары в Петербурге (май
1862 г.). В течение июня — июля 1862 г. правительство запретило
по всей России работу воскресных школ и читален, считая их
очагами социалистической пропаганды. В июле были приостанов-
лены на восемь месяцев революционно-демократические жур-
налы «Современник» и «Русское слово». Уставными грамотами
назывались документы, которыми после крестьянской реформы
должны были определяться экономические взаимоотношения и
обязательства между помещиками и крестьянами. Ограбленные
реформой крестьяне в целом ряде случаев отказывались подпи-
сывать эти грамоты.

И, наконец, то, что происходит в Польше? — В Польше в это
время зрело национально-освободительное движение, вылившееся
вскоре (начало 1863 г.) в открытое вооруженное восстание про-
тив русского самодержавия.

Стр. 26. Дрепер Джон Уильям (1811—1882)—историк куль-
туры, идеолог американской промышленной буржуазии.

Фирхов — Вирхов Рудольф (1821—1902)—немецкий ученый,
основатель клеточной патологии. Общебиологические взгляды
Вирхова враждебны эволюционной теории Дарвина.

Шелгунов Николай Васильевич (1824—1891)—публицист и
общественный деятель, видный участник революционно-демокра-
тического движения 60-х гг. Автор революционных прокламаций
«К солдатам», «К молодому поколению» (вместе с М. И. Михай-
ловым).

Биша Мари Франсуа Ксавье (1771—1802) — французский
анатом, физиолог и врач.

Гельмгольц Герман Людвиг Фердинанд (1821—1894)—круп-
ный немецкий физик и психолог. Впервые дал математическую
трактовку закона сохранения энергии.

Стур'Жан Батист (1742—1826)—французский скульптор.
Реймонт Альфред (1808—1887)—немецкий историк.

Тэн Ипполит (1828—1893)—французский историк, философ,
искусствовед, литературовед и публицист.

Ренан Эрнест (1823—1892) — буржуазный историк религии,
семитолог.

Щапов Афанасий Прокофьевич (1830—1876)—русский исто-
рик, враждебно относился к военно-феодальному строю и бюро-
кратической централизации царской России. Считал крестьянство
основной движущей силой истории.

Miserere из Троватора— miserere mei deum (помилуй мя,
боже) — начало 50-го псалма, положенного на музыку многими
композиторами. В данном случае речь идет о музыке из' оперы
Верди «Трубадур» (по-итальянски Trovatore), 1853.

Искра (1859—1873)—русский сатирический журнал демо-
кратического направления, .основан поэтом В. С. Курочкиным.

Стр. 27. В газете толковалось о римском вопросе. — К 1862 г.,
в результате национально-освободительной борьбы, Италия почти
полностью была освобождена от иностранных захватчиков и объ-
единена. Но Рим еще не входил в состав новой Италии. Попытка
Гарибальди освободить Рим (октябрь 1862 г.) окончилась неуда-
чей. Полное воссоединение Италии было достигнуто только в 1871 г.

Стр. 33. Ну, а коли армяк выдаст? Нет, он не выдаст, про-
чтите Кохановскую, и очи в потолки! — Кохановская (Надежда
Степановна Соханская— 1825—1884)—писательница славяно-
фильского направления. Потугин намекает на ее роман «Рой
Феодосий Саввич на спокое», напечатанный в 1864 г. в славяно-
фильском журнале «День». В своем романе Кохановская при-
торным «народным язычком» повествует об идиллическом еди-
нении между безупречным барином и смиренными, богобоязнен-
ными крестьянами.

Стр. 36. Катулл Гай Валерий (ок. 84—54 до н. э.) —римский
поэт-лирик.

Стр. 37. ...на недостатки английского военного управления,
разоблаченные Тэймсом. — «Таймс» — газета (основана 1 января
1785 г. Джоном Уолтером), выразительница интересов крупной
английской буржуазии. Резко критиковала малоуспешные дей-
ствия английских войск в начале Крымской войны. Выступления
«Таймс» комментировались в русской печати (см., напр., «Современ-
ник», 1855, т. LIV, отд. «Иностранные известия», стр. 233—234).

...перелистывал брошюру Вельйо. — Вельйо Луи Франсуа
р813—1883)—французский реакционный журналист.
Стр. 68. Петербург со всех четырех сторон зажгли, вот вам
и прогресс! — О пожарах см. примечание к стр. 24. Враги разно-
чинной демократии распускали провокационные слухи о том, что
поджогами занимались «нигилисты».

Стр. 92. Мейербер Джакомо (1791—1864) — французский
композитор, автор опер «Гугеноты», «Роберт-Дьявол» и др.

Стр. 93. Хвалить Телушкина, что на адмиралтейский шпиль
лазил. — В 1830 г. кровельщик Петр Семенович Телушкин про-
извел без помощи лесов ремонт фигуры ангела на шпиле Петро-
павловского собора; в следующем году, также без помощи
лесов, Телушкин отремонтировал кораблик на шпиле Адмирал-
тейству.

...поклонялись этакой пухлой ничтожности, Брюллову. —
В данном случае с Потугиным согласен сам автор. В творчестве
Брюллова Тургенев порицал декоративность и отвлеченный ро-
мантизм. По определению Тургенева, Брюллов «писал трескучие
картины с эффектами, но без поэзии и без содержания...»
(И. С. Тургенев. Собр. соч., т. 10, М. 1949, стр. 258). По по-
воду этой реплики Потугина Тургенев говорил В. В. Стасову:
«Рано или поздно, все у нас будут то же думать» («Северный
вестник», 1888, № 10, стр. 148).

Стр. 95. ...поднять старый, стоптанный башмак, давным*
давно свалившийся с ноги Сен-Симона или Фурие... это мы в со-
стоянии. — В этих словах сказалось враждебное отношение По-
тугина к распространению в России социалистических идей. Сен-
Симон (1760—1825) и Фурье (1772—1837) — французские утопи-
сты-социалисты.

...или статейку настрочить об историческом и современном
значении пролетариата в главных городах Франции. — Можно ду-
мать, что здесь содержится намек на Н. В. Шелгунова, поместив-
шего в 1861 г. в «Современнике» переложение книги Ф. Энгельса
под заглавием «Рабочий пролетариат в Англии и Франции». Во
всяком случае Шелгунов был задет этой репликой и отвечал на
нее в своей статье «Люди сороковых и шестидесятых годов»
(«Дело», 1869, № 12, отд. «Современное обозрение», стр. 16).

...в числе французских городов назвал, наконец, Мочфермель,
вспомнив, вероятно, польдекоковский роман — роман Поль де
Кока (1794—1871) «Монфермельская молочница».

Стр. 98. Алкивиад (ок. 451—404 до н. э.) — афинский поли-
тический деятель и блестящий полководец, пользовавшийся в свое
время большой популярностью.
Стр. 103. Гелиогабал Марк Аврелий Антоний — римский
император (III в. до н. э.), деспот и развратник.

Стр. 108. Сарду Викторьен (1831 —1908) — французский дра-
матург.

Абу Эдмон Франсуа Валентин (1828—1885) — французский
писатель.

...о Патти в Травиате — итальянской оперной певице (1843—
1919), выступавшей в 1860-х гг. в Петербурге.

Стр. 153. «Le Verre d’eau» («Стакан воды»)—историческая
пьеса французского драматурга О. Э. Скриба (1791—1861).

Стр. 172. ...друзьям моим славянофилам, великим охотникам
пихать ногою всякие мертвые головы да гнилые народы, не худо
бы призадуматься над этою былиной. — Эти рассуждения Поту-
гина, в которых содержится критика славянофильских идей о на-
циональной исключительности, совпадают с высказываниями Тур-
генева в письме к К. С. Аксакову от 16 января 1853 г. «Мы об-
ращаемся с Западом, — писал Тургенев, — как Васька Буслаев
(в Кирше Данилове) с мертвой головой, — побрасываем его
ногой — а сами... Вы помните, Васька Буслаев взошел на
гору да и сломил себе на прыжке шею. Прочтите, пожалуйста,
ответ ему мертвой головы» («Вестник Европы», 1894, январьг
стр. 340).

Стр. 173, Вы не будете «сеятелем пустынным» — использо-
ваны слова Пушкина из стихотворения «Свободы сеятель пу-
стынный».

Стр. 177. «А tout venant je crache!» или: «Бог не выдаст,
свинья не съест». — Русский периодический листок под этим на-
званием выходил в Гейдельберге в 1863 г.

Стр. 180. Солон (ок. 638 —ок. 558 до н. э.) — политический
и государственный деятель Афин, реформатор.

Стр. 186. Таинственной капли Ф. Н. Глинки — религиозной
поэмы Ф. Н. Глинки (1786—1880), написанной в пору его увлече-
ния славянофильством (1861).

новь

Впервые «Новь» опубликована в I и II книгах журнала
«Вестник Европы» за 1877 год. В следующем году роман вышел
отдельным изданием.

Последний роман Тургенева посвящен изображению револю-
ционного народничества 1870-х годов.
Отношение Тургенева к народнической идеологии было вы-
ражено еще в 1862 году, в полемике с Герценом. В 70-е годы оно
ярко сказалось в художественных образах «Нови». Несмотря на
то, что действие романа приурочено к 1868 году, центром всего
повествования в нем является тема о «хождении в народ»
1874 года. Об этом свидетельствует прежде всего несколько шар-
жированное, но вместе с тем и глубоко правдивое изображение
в романе настроений и деятельности народников Маркелова и
Нежданова. Образы Маркелова и Нежданова показывают, что
Тургенев прекрасно видел слабости народников — историческую
бесперспективность их теорий, их наивные представления о сло-
жившейся в стране обстановке, их неумение найти общий язык
с массами.

Объясняя мотивы, которыми он руководствовался при ра-
боте над «Новью», Тургенев писал: «Я решился... взять молодых
людей, большей частью хороших и честных — и показать, что,
несмотря на их честность, самое дело их так ложно и нежиз-
ненно — что не может не привести их к полному фиаско... моло-
дые люди не могут сказать, что за изображение их взялся враг;
они, напротив, должны чувствовать ту симпатию, которая живет
во мне — если не к их целям — то к их личностям» («М. М. Ста-
сюлевич и его современники...», т. III, СПБ. 1912, стр. 102—103),
Самоотверженная борьба революционеров-народников велась
в условиях разгула правительственной реакции, вызывавшей не-
годование Тургенева. О его настроениях в эту пору один из вид-
ных руководителей народничества, П. Л. Лавров, вспоминал:
«Иван Сергеевич с раздражением рассказывал мне о положе-
нии дел в России, об отсутствии всякой надежды на правитель-
ство, о растущей реакции, о бессилии и трусости его либераль-
ных друзей. Он не высказывал надежды на то, чтобы наша по-
пытка расшевелить русское общество удалась; напротив, тогда,
как и после, он считал невозможным для нас сблизиться с наро-
дом, внести в него пропаганду социалистических идей. Но во
всех его словах высказывалась ненависть к правительственному
гнету и сочувствие всякой попытке бороться против него» («Ве-
стник народной воли», 1884, № 2, стр. ПО).

О характере и этапах работы писателя над романом дают
представление его письма и в особенности архивные материалы
(А. Мазон, Парижские рукописи И. С. Тургенева. Academia,
1931, стр. 105—145). Из этих документов видно, что замысел
«Нови» возник в 1870 году. В июле этого года Тургенев записы-
вает: «Мелькнула мысль нового романа. Вот она: есть романтики
реализма... они тоскуют о реальном и стремятся к нему, как
прежние романтики к идеалу... Они несчастные, исковерканные —
и мучатся самой этой исковерканностыо — как вещью, совсем
к их делу не подходящей». Такому «романтику реализма», чело-
веку, мало знакомому с суровой действительностью, Тургенев
противопоставляет «настоящего практика... который так же спо-
койно делает свое дело, как мужик пашет и сеет... У него своя
религия — торжество низшего класса, в котором он хочет уча-
ствовать». Так начали обрисовываться контуры двух главных
героев «Нови» — Нежданова и Соломина. В первоначальном'
наброске плана бегло очерчены также «тип русской красивой
позерки» (будущая Сипягина), «тип... «нигилистки»... страстной
и хорошей» ^Марианны) и образы Калломейцева и Сипягина,
причем последний представлялся автору фигурой «деятеля госу-
дарственного вроде Д. Толстого» (впоследствии министра народ-
ного просвещения). Фабула произведения здесь еще не опреде-
лена, но Тургеневу ясно, что Нежданов «должен кончить само-
убийством», а Марианна — увлечься сначала им, а потом связать
свою судьбу с Соломиным. • В конце плана Тургенев отметил:
«Нужно внести элемент политических революционеров».

В феврале 1872 года Тургенев составляет «формулярный
список», в котором намечает основные черты характера, внеш-
ности и биографии почти всех действующих лиц и «краткий рас-
сказ новой повести». Заметки в разделах списка, посвященных
Маркелову и Машуриной, свидетельствуют о том, что одной из
причин возникновения этих образов послужили впечатления пи-
сателя* от политического процесса заговорщика Нечаева и его
сподвижников (конец 1871 г.). О Маркелове здесь сказано: «Со-
вершенно удобная и готовая почва для Нечаевых и К°». И еще
определеннее о Машуриной: «Нечаев делает из нее своего агента».

Образ Нежданова в 1872 году начинает приобретать кон-
кретные очертания. «Исковерканность» Нежданова объясняется
трагическими противоречиями в его сознании. У него «темпера-
мент уединенно-революционный, но не демократический. Для
этого он слишком нежен и изящен». Нежданов жаждет
принять участие в революционном деле и в то же время счи-
тает его безнадежным предприятием. Тургенев стремится «по-
казать, как в нем постепенно все разрушается». Образ Соломина
также усложняется, но теряет при этом прежнюю цельность: Со-
ломин «знает коротко петербургских революционеров и, хотя со-
чувствует им, однако держится на точке выжидания. Понимает
невольное отсутствие нар.ода, без которого ничего не поделаешь.
Школы заводит». По мысли Тургенева, Соломин должен лучше
других понимать слабости народнического движения. «Нигили-
стку» Марианну характеризуют «энергия, упорство, трудолюбие...
бесповоротность и способность увлекаться страстно».

Предварительная работа над образами Сипягина и Калломей-
цева показывает, насколько сильна была неприязнь писателя
к реакционной и либеральной бюрократии, распоряжавшейся в
70-х годах судьбами страны. В «формулярном списке» и в «крат-
ком рассказе» романа часто встречаются характеристики Сипя-
гина, проникнутые то холодной насмешкой, то презрением: «ли-
беральный бюрократ», «неизбежный министр», «ограничен и не
глубок... сух и эгоист», «сперва грандиозно и свободно входя-
щий в... бунтовщицкий круг, вдруг пугается... и всех выдает
с высоты своего величия» и т. д. Вначале важный и благожела-
тельный, подобно «государственному мужу» Колязину из «От-
цов и детей»., Сипягин быстро превращается в существо, отли-
чающееся от Калломейцева только благопристойностью манер.
Любопытна в этом отношении следующая заметка: «Калломей-
цев ораторствует в реакционерском вкусе. Сип[ягин] ему уме-
ренно противоречит».

При создании образов Сипягина и Калломейцева автор ис-
ходил из конкретных наблюдений над представителями охрани-
тельного лагеря. В первоначальном наброске плана Сипягин ассо-
циировался только с Д. Толстым. В дальнейшем он вбирает в себя
черты многих «маститых» либералов. Сипягин — «средняя про-
порциональная между Абазой и Жемчужниковым (и Валуе-
вым)», к которым присоединен «элемент Хрущева, кн. Оболен-
ского и т. д.». Все названные лица в разное время занимали
крупные посты в государственном аппарате или оказывали влия-
ние на его работу (М. Н. Жемчужников был сенатором,
А. А. Абаза — министром финансов, П. А. Валуев — министром
уделов и управляющим делами комитета министров, Д. П. Хру-
щев — товарищем министра государственных имуществ; Д. А. Обо-
ленский находился в дружеских отношениях с одним из главных
подготовителей крестьянской реформы Н. А. Милютиным).

Против фамилии Калломейцева в формулярном списке стоят
две выразительные фразы: «Рабски и по мере возможности
оскорбительно списать Ивана Петровича Новосильцева, прибавив
к нему Маркевича. Надо, чтоб промелькнул его двоюродный брат
Мишка Лонгинов». Б. М. Маркевич был одним из поставщиков
великосветской и антинигилистической беллетристики для катков-
ского «Русского вестника», М. Н. Лонгинов с 1871, года занимал
пост начальника Главного управления по делам печати и вел себя
как оголтелый реакционер. В 1875 году за взяточничество Марке-
вича уволили из министерства народного просвещения; в это же
время ушел в отставку и Лонгинов. В связи с этим Тургенев
писал: «История с Маркевичем меня не удивила. Патрон его —
т. е. один из его патронов, Лонгинов, исчез: кого-то посадят на
его место? Пожалуй, еще худшего. Мне иногда потому только
досадно на свою лень, не дающую мне окончить начатый мною
роман, что две, три фигуры, ожидающие клейма позора, гуляют,
хотя с медными — но не выжженными еще лбами... художе-
ственное воспроизведение — если оно удалось — злее самой злой
сатиры. — Поживем, увидим... а стараться рады» (Перв. собр,
писем И. С. Тургенева, СПБ. 1884, стр. 250—251). Как видно из
романа, наблюдения над «деятелями» типа Маркевича и Лонги-
нова писатель использовал также для характеристики Ladislas’a.

Дальнейшая работа над романом велась неровно, с переры-
вами. В начале 1873 года Тургенев так объяснял причину этих
задержек: «У меня готов сюжет и план романа... но из двена-
дцати лиц, составляющих мой персонал, два лица не довольно
изучены на месте — не взяты живьем (речь идет о Соломине и
Нежданове. — А. Б.)... След[овательно], нужно набраться мате-
риалу» («Русская мысль», 1897, № 6, стр. 26).

Приблизительно в средине 1874 года Тургенев набрасывает
второй вариант «краткого рассказа», отличающийся от первого
новыми деталями и подробностями. В это время для Тургенева
окончательно уясняется образ Кислякова (о прототипе Кислякова
см. примечания к стр. 296). Лишь упомянутые в первом варианте
родственники Паклина получают имена (Фимушка и Фомушка)
и колоритные характеристики. В 1874 году народники двинулись
в деревню, стремясь поднять крестьян на восстание. Очевидно,
это обстоятельство заставило Тургенева внести в начало рас-
сказа (первая встреча молодежи на квартире у Нежданова) та-
кую фразу: «Нечаев уже тут на заднем плане... На Петербург п
Москву надежда плохая. Надо бы пощупать провинцию».

Центральные образы — Нежданов и Соломин — окончательно
определились лишь впоследствии. Во всяком случае ни в первой,
ни во второй редакциях конспекта все еще нет прямых ссылок на
очень важные эпизоды и сцены, в которых характеры и настроения
этих героев раскрываются вполне. Так, например, главная при-
чина неверия Нежданова в успех революционного дела («в об-
ществе нет сочувствия, в народе нет сознания... вот тут и бейся!»,
гл. XX) в конспектах не обозначена. В конспектах нет намеков
и на описания двух неудачных хождений Нежданова в народ,
которыми подтверждена справедливость неждановских догадок
об отсутствии «элементов», «на которые можно опереться». Ясно,
что мысль о необходимости ввода в роман таких существенных
добавлений могла зародиться в сознании писателя только позд-
нее, когда он располагал конкретными сведениями о провале
первого революционного хождения в народ (1875). Для настрое-
ний Соломина весьма показателен его разговор с Марианной
(гл. XXIX), в котором по сути дела изложена программа ли-
берального постепеновства. Этот разговор помогает понять до
конца не только Соломина, но и авторское отношение к нему.
Дело в том, что рассуждения Соломина в беседе с Марианной
перекликаются с идеями автора, высказанными в одном из писем
к Философовой (сентябрь 1874 г.). Отвечая на замечания Фило-
софовой по поводу «Отцов и детей» и Базарова, Тургенев писал:
«Вы начали с Базарова: и я с него начну. Вы ищете его в дей-
ствительной жизни, и вы его не найдете: я вам сейчас скажу,
почему. Времена переменились; теперь Базаровы не нужны. Для
предстоящей общественной деятельности не нужно ни особенных
талантов, ни даже особенного ума — ничего крупного, выдаю-
щегося, слишком индивидуального; нужно трудолюбие, терпение;
нужно уметь жертвовать собою без всякого- блеску и треску —
нужно уметь смириться и не гнушаться мелкой и темной, даже
низменной работой — я беру слово: «низменной» — в смысле про-
стоты, бесхитростности... Что может быть, например, низмен-
нее — учить мужика грамоте, помогать ему, заводить боль-
ницы и т. д. На что тут таланты и даже ученость? Нужно одно
сердце, способное жертвовать своим эгоизмом... Все так, но при-
мириться с этим фактом, с этой серенькой средой, с этой скром-
ной действительностью многие не могут сразу, особенно впечат-
лительные и энтузиастические женщины, как вы. Что бы вы ни
говорили — вам все-таки хочется восторгаться и увлекаться; вы
сами пишете, что вы желаете преклоняться; а перед только
полезными людьми не преклоняются. Мы вступаем в эпоху
только полезных людей... и это будут лучшие люди. Их, вероятно,
будет много; красивых, пленительных — очень мало... Народная
жизнь переживает воспитательный период внутреннего хорового
развития, разложения и сложения; ей нужны помощники — не
вожаки, и лишь только тогда, когда этот период кончится, снова
появятся крупные оригинальные личности» (И. С. Тургенев,
Собр. соч., т, 11, М. 1949, стр. 290—291).

В разряд «только полезных» людей, о которых идет речь
в этом письме, писатель зачислил и Соломина. Тургенев не пре*
клоняется перед Соломиным. Он с грустью упоминает о других
героях, «красивых, пленительных», и все же ему кажется, что
ближайшее будущее должно принадлежать не революционерам,
а «постепеновцам снизу» — Соломиным. Так нашли отражение
в романе либеральные иллюзии автора.

Черновая рукопись «Нови» была создана в течение трех ме-
сяцев (апрель—июль 1876 г.). К концу октября Тургенев перепи-
сал «Новь» набело, а в начале ноября 1876 года отослал ее
М. М. Стасюлевичу, редактору «Вестника Европы». Однако ра-
бота над романом на этом не закончилась. Читая корректуру,
Тургенев внес в текст многочисленные исправления стилистиче-
ского порядка. Некоторые детали, могущие привлечь внимание
цензуры, были Тургеневым изъяты или видоизменены. Так, на-
пример, фраза: «Как, мол, он объясняет позднее зачатие уже
престарелой святой Анны?» была заменена другой: «Как, мол, он
объясняет выражение: «темна вода во облацех?» (см. стр. 279).
Строка из стихотворения Нежданова: «Один царев кабак — тог
не смыкает "глаз» (стр. 409) ’получила такой вид: «Один кабак
не спит и не смыкает глаз». (Первоначальный текст был восста-
новлен Тургеневым только при подготовке собрания сочинений
1883 г.) В журнальной публикации и в отдельном издании
1878 года появляется несколько характерных вставок, свидетель-
ствующих о сочувствии автора народнической молодежи, ее
идеалам служения народу. В беловом автографе не было сле-
дующего отрывка из гл. XV (стр. 287): «Эта девушка, которая
полюбила его — его, бездомного горемыку, — которая ему дове-
ряется, которая готова идти за ним, вместе с ним, к одной и той
же цели, — эта чудесная девушка — Марианна — в это мгновенье
стала для Нежданова воплощением всего хорошего, правдивого
на земле, воплощением неиспытанной им семейной, сестриной,
женской любви, — воплощением родины, счастья, борьбы, сво-
боды!

Он поднял голову — и увидал ее глаза, снова на него обра-
щенные...
О, как проникал их светлый, славный взгляд в самую глубь
его души!»

С этим изображением настроений передовой молодежи пе-
рекликается характеристика Марианны, впервые появляющаяся
в отдельном издании 1878 года (см. гл. XXX, стр. 406): «Да что
на плаху! Она даже башмаки с себя пробовала снять; хо-
дила куда-то босая и вернулась босая. Слышу — потом — ноги
себе долго мыла; вижу, наступает на них с осторожностью,
потому с непривычки — больно; а лицом вся радостная и свет-
лая, словно клад нашла, словно солнце ее озарило. Да — Ма-
рианна молодец!»

Но наряду с такого рода дополнениями Тургенев внес' не-
сколько других, подчеркивающих мысль о «невольном отсут-
ствии народа» в движении семидесятников, о бесперспективности
народнических надежд на пробуждение у крестьянства социали-
стического сознания. Так, в беловом автографе (см. гл. XXX,
стр. 407) после слов: «Не нужен я ему с моими брошюрами —
и все тут!» — отсутствовали горькие размышления Нежданова
о невозможности найти с крестьянами общий язык: «У здешнего
фабричного Павла (он правая рука Василия, преумный и прехит-
рый, будущая «голова»... я тебе, кажется, о нем писал) —у него
есть приятель из мужиков, Елизаром его зовут... тоже светлый
ум — и душа свободная, безо всяких пут; но как только он со
мною — точно стена между нами! так и смотрит «нетом!» Мно-
гозначительного постскриптума к этому письму («Да, наш народ
спит... Но, мне сдается, если что его разбудит — это будет не то,
что мы думаем...» — стр. 409) также не было в беловом авто-
графе.

Наконец, в журнальной публикации еще резче, чем в бело-
вом автографе, подчеркнуто постепеновство Соломина. В бело-
вом автографе не было, например, такой характеристики Соло-
мина: «...он не внезапный исцелитель общественных ран»
(гл. XXXVIII, стр. 472).

Отослав рукопись в «Вестник Европы», Тургенев несколько
раз обращался к Стасюлевичу с просьбой напечатать весь ро-
ман в одном номере. Очевидно, по техническим соображениям
(роман был слишком велик для одного номера) Стасюлевич не
мог удовлетворить просьбу Тургенева. Это обстоятельство и огор-
чало и беспокоило писателя. В письме к Я. П. Полонскому он
сетовал: «Полного впечатления мой роман, вследствие его раздроб-
ления, произвести не может; например, в этой первой части Со-
ломин — главное лицо, едва очерчен» (Перв. собр. писем И. С. Тур-
генева, СПБ. 1884, стр. 309). Но была и другая, более важная
причина беспокойства: Тургенев боялся вмешательства цензуры.
«Настаивая на публикации романа в одном номере, — призна-
вался он Стасюлевичу, — я никаких других соображений не имел,
кроме страха перед цензурой и возможности недоразумений и за-
труднений к печатанию второй части. Я воображал, что, напеча-
тавши разом, нечего было бояться урезок; а что мы будем де-
лать, если по напечатании первой ласти будут требоваться со-
кращения во второй?.. И. П. Арапетов (один из знакомых писа-
теля.— А. Б.), которому я читал две, три сцены (неизвестные
вам — сцену в кабаке между прочим), боялся за них — если
дать время цензуре одуматься и оглядеться...» («М. М. Стасю-
левич и его современники», т. III,’СПБ. 1912, стр. 90).

Несколько позднее Тургенев опять возвращается к этому во-
просу: «Не вторая часть спасла бы первую, если бы все было
напечатано вместе — а первая — вторую» (там же, стр. 92).
Вскоре- выяснилось, что авторские опасения имели под собою
почву. Реакция цензуры на вторую часть «Нови» была угрожаю-
щей. В делах цензурного комитета сохранился протокол рапорта
цензора Ведрова, в обязанности которого входило наблюдение
за «Вестником Европы». В этом протоколе указывается: «Цен-
зор заявляет, что впечатление романа, преимущественно его вто-
рой половины и окончания, ложится тяжелым гнетом на чита-
теля; следя за революционным действием... читатель только на
время остановлен в своем наблюдении и окончательном суждении
о романе, но не разочарован! Побуждение к народным движе-
ниям и материал их остается тот же; на них указывает сон, в ко-
торый погружена Россия... Цензор не может отрешиться от
мысли, что разрушительные начала движения в народ не изгла-
живаются самоубийством Нежданова... и- карою, поразившею
Маркелова, — эти начала коренятся в упорстве Соломина,
устроившего на артельных началах завод в Перми... в неогра-
ниченной преданности этому делу Марианны, в чрезвычайной
скрытности соучастницы Машуриной... в злой насмешке над Си-
пягиным... Даже после появления в свет начала романа... едва
ли .можно допустить в печать его окончание, так как в нем ука-
зывается только на раннее, несвоевременное движение в народ,
а не на отсутствие горючих материалов» (И. С. Тургенев,
Собр. соч., т. IX, М. — Л. 1930, стр. 454). Сам того не желая,
цензор дал в;сущности очень высокую оценку романа Тургенева.
Он как бы признавал вывод, следовавший из художественных
обобщений писателя: русская пореформенная действительность
настолько мрачна и неприглядна, что попытки революционного
воздействия на нее естественны и закономерны.

В конце концов вопрос о судьбе «Нови» был решен голосо-
ванием. Пять членов цензурного комитета (ровно половина) вы-
сказались за недопущение второй части в печать. Однако предсе-
датель цензурного комитета, располагавший двумя голосами, ока-
зался на стороне писателя, и это спасло роман. В августе
1877 года, вспоминая и эту историю и вообще условия, при ко-
торых создавалась «Новь», Тургенев сделал горькое признание:
«Особенно тяжело было то, что при писании романа приходилось
о многом умалчивать и многое обходить; и в теперешнем своем
виде Новь едва не погибла в • огне цензурного комитета... я не
был свободен в своей работе, и это единственное, что в корне
подрывает радость творчества» («И. С. Тургенев в переписке
с П. Гейзе». «Печать и революция», 1925, кн. VII, стр. 107).

Появление «Нови» в печати вызвало многочисленные кри-
тические отклики. В связи с этим Тургенев писал: «Я никогда
не подвергался такому единодушному осуждению в журналах»
(Перв. собр. писем, СПБ. 1884, стр. 314). Писатель был не со-
всем прав. «Единодушному осуждению» «Новь» подверглась только
в той части журналистики, которую отличала ничем не прикры-
тая вражда к освободительному движению.

Во втором номере «Русского вестника» за 1877 год с погром-
ной статьей о «Нови» выступил Авсеенко, назвавший Тургенева
рабом шестидесятых годов. «Из бурного потока, готовивше-
гося затопить Русь, — утверждал реакционный критик, — ниги-
лизм давно уже превратился в мутный ручей... г. Тургенев высту-
пает с новым романом. И что же? Это опять роман о нигилизме.
Ни современнее, ни важнее нигилизма г. Тургенев, очевидно, ни-
чего не знает в русской жизни» («Русский вестник», 1877, № 2,
стр. 908—909). Приписав Соломину «наглое бездушие грубой на-
туры», назвав Марианну «тусклым пятном», а Нежданова — «ли-
цом фальшивым», Авсеенко возмущался тем, что эти герои вме-
сте с автором «ненавидят Сипягиных, Калломейцева, Москов-
ские ведомости и т. д.». «Весь роман, — заключал он, — написан
как будто с целью дать исход авторскому раздражению — од-
ному только раздражению» (там же, стр. 934).

«Русскому вестнику» вторила известная своей враждой к ре-
волюционерам газета «Голос» (1877, № 6). «Новь».., прежде всего
не нова по мотиву... Нигилисты, «новые люди», русские агита-
торы, русские революционеры... не возбуждают к себе никакого
художественного сочувствия», — настаивал критик этой газеты.
Образ Калломейцева он рассматривал как «сомнительного вкуса
шарж, который странно встретить на страницах серьезного произ-
ведения», и в конце концов глумливо советовал заменить назва-.
ние романа — «словом... «Чепуха». В той же газете «Голос» (1877,
№ 9) злобный выпад против Тургенева был сделан Б. Маркеви-
чем, выступившим под псевдонимом <<Волна». Значение всей писа-
тельской деятельности Тургенева Маркевич сводил к «популярни-
чанью», а героев «Нови» издевательски сравнивал «со всякими
современными повивальными бабками и тупицами». С «Русским
вестником» и «Голосом» перекликалась газета «Гражданин»
(1877, № 5). Имея в виду неждановское стихотворение «Сон»,
реакционер князь Мещерский писал: «Во второй части «Нови»
есть стихотворение, написанное разочарованным героем романа.
Но, очевидно, написал оное сам Тургенев. Это его мысль по воз-
вращении из России... И оттого-то так омерзительно это стихо-
творение».

Такого рода реакция на роман не удивляла современников.
Даже либералы над нею иронизировали. Так, в газете «Бирже
вые ведомости» (1877, № 70, фельетон «Наброски и недомолвки»)
отмечалось: «Трудно было думать и ожидать, чтобы «валеты»
катковской школы отнеслись к роману иначе... Ведь «сам Боле-
слав», излюбленный брат их «по духу», фигурирует у Тургенева
в бесподобной... личности Ladislas’a, а Сипягины всегда служили
верховными кумирами для сотрудников «Русского] вестн[ика]».
Столь же резко о «валетах» катковской школы, выведенных
в романе, отозвалась газета «Северный вестник», фельетонист ко-
торой (см. «Северный вестник» от 20 мая 1877 года, фельетон
«Комментаторы «Нови») видел «правдивый реализм» романа
в том, в частности, что «Семейство Сипягина — это темный фон
для яркой фигуры Марианны; политические взгляды Калломей-
цева много объясняют напряженность того отрицания, которому
предается молодежь».

Однако «чрезмерное увлечение» Тургенева революционерами
не получало одобрения и в либеральной прессе. Разновременный
выход в свет первой и второй части «Нови» способствовал более
четкому проявлению этой подоплеки либеральных оценок. Так,
например, критик М. Лесковский (см. «Русское обозрение», 1877,
№№ 2, 3, 4, статья «Ложные идеи, ходульные герои и типы
русской жизни») вначале отнесся к роману отрицательно. Револю-
ционные попытки народников он назвал случайностями, которые
«просто глупы» и которым поэтому не следовало придавать «по-
литический характер». Однако когда в печати появилась вторая
часть «Нови», вскрывавшая практическую несостоятельность на-
роднической пропаганды, Лесковский резко переменил тон. Он по-
спешно заговорил о том, что даже «неудачные частности и невер-
ности не ослабляют того истинно публицистического значения
«Нови», которое имеет она по удачно задуманному плану»
(«Русское обозрение», 1877, № 3—4, стр. 28). Практику «ма-
лых дел» Лесковский провозгласил единственно заслуживающим
внимания новым «хождением в народ», способным положить ко-
нец возможности «всякого другого «хождения»... с «пропагандою»
«внезапных мер» и т. п. (там же, стр. 30).

В демократической журналистике отношение к роману было
сложным и неровным. Несмотря на испытанные разочарования
в связи с неудачей «хождения в народ» в 1874—1875 годах, на-
родники не теряли надежды на успех своего дела. Поэтому, есте-
ственно, «Новь» на первых порах не встретила «у них сочувствия.
Один из видных идеологов народничества, Н. К. Михайловский в
анонимной статье «Записки профана» настаивал на том, что «все
наиболее интимное в русской жизни за последнее время» оста-
лось автору «Нови» «и незнакомо, и нравственно чуждо» («Оте-
чественные записки», 1877, № 2, стр. 314). Вопреки истине,
Михайловский стремился доказать, что Тургенев не сочувствует
революционной молодежи и ничего не знает о подлинных ее на-
строениях. Главные образы «Нови» получили одностороннюю
оценку Михайловского. Нежданова и Маркелова он рассматри-
вал как людей, вступивших на революционный путь только под
влиянием личных неудач и двусмысленного общественного поло-
жения (Нежданов — незаконный сын вельможи); относительно
Соломина в статье Михайловского было сказано, что эта фигура
«туманна... и даже совершенно неправдоподобна» (там ж е,
стр. 324). Только к Марианне критик отнесся менее резко, на-
звав ее «маленьким исключением» (там же, стр. 318). Писа-
тель «оказался не очень чутким в 1876 году»; он «возымел лег-
комысленное желание подать свой голос в чужом для него деле»
(там же, стр. 322, 325) —таков был окончательный вывод .Ми-
хайловского.

Несколько сдержаннее был отзыв на роман в демократиче-
ском журнале «Дело» (1877, №№ 2, 3, 4, статья Н. Никитина
«Уравновешенные души». Н. Никитин — псевдоним Ткачева).
Остановившись на рельефном «по своей типичной конкретности»
образе Сипягиной, а также отметив, что Тургеневу удалось «схва-
тить существеннейшие черты типа господ Калломейцевых и вос-
произвести их в живых, ярких, быть может чересчур ярких, но
все же вполне реальных, правдивых красках» (№ 2, стр. 294), за
молодежью, выведенной в романе, критик не признал права назы-
ваться типическими представителями революционного движения.
Нежданова он причислил к сонму «послереформенных «лишних
людей», а Марианну — к «барышням» из числа «весьма про-
стеньких». «Зерно... упало не на «новь», — уверял критик, — ...а на
почву, много раз уже вспаханную и засеянную» (№ 3, стр. 97, 98).
Вместе с тем в статье Ткачева получили объективную оценку
черты постепеновства в образе Соломина. В лице Соломина Тка-
чев осудил людей, подвигающихся к цели «шаг за шагом», «по-
немножку и полегоньку» и надеющихся при этом «вычерпать
море деревянной ложкой» (№ 4, стр. 36, 42).

Гораздо мягче отнесся к «Нови» критик «Недели» («Письма
провинциального читателя», «Неделя», 1877, №№ 3 и 20). Критик
писал: «Если на кого произведет сильное впечатление новый
роман г. Тургенева, так это именно на ту самую «новь», которую
он воспроизводит, и впечатление это будет благотворное, отрез-
вляющее, — но не убивающее ничего хорошего, и вместе с тем, —
впечатление тяжелое, грустное и томительное... возбуждающее
протест» (№ 3, стр. 109). Объясняя, почему «Новь» должна вы-
звать такие разноречивые чувства, критик подчеркивал: «Роман...
обманет общее ожидание видеть в нем прямой ответ на вопрос:
«Что же делать?» в образе «положительного» героя. Ни Соло-
мин — сам выжидающий и высматривающий, ни тем более Не-
жданов, — в такие герои не годится» (там же). «Вы хотели
изобразить Фому, — обращался критик к писателю, — а вышел
Ерема, — настоящий, выхваченный из жизни, но все-таки Ерема»
(Ко 20, стр. 690). Публицист «Недели» советовал автору напи-
сать еще одну «Новь», но с другим Соломиным.

Откликнулись на роман и русские политические эмигранты.
Г. А. Лопатин, выступивший с анализом «Нови» в предисловии
к сборнику народнических стихов «Из-за решетки» (Женева,
1877), отнесся к ней очень сурово. «Чисто народническое движе-
ние последнего шестилетия, — писал Лопатин, — вставлено авто-
рОхМ в рамки заговорщицкого движения времен Нечаевщины, то
есть автор смешал две ступени развития, резко различающиеся
между собою по своим основным воззрениям на способ дости-
жения новых порядков» (стр. XV) !. Подобно Михайловскому
и Ткачеву, Лопатин был недоволен «слабостью характера» тур-
геневских героев и «случайностью» их поступков, видя в этом ре-
зультат тенденциозности писателя. При этом он ссылался на по-
литические процессы, на которых ярко сказались героизм, же-
лезная воля и твердость убеждений многих революционеров. На-
конец, Лопатин резко критиковал Тургенева за то, что его герои
отвергают искусство, стыдятся своих эстетических наклонностей.
Сборник стихов «Из-за решетки», по мысли Лопатина, должен
был опровергнуть эту версию и воочию «показать, насколько за-
служивают доверия лубочные изображения наших революционе-
ров, хотя бы и писанные патокой» (там же, стр. XXV). Совер-
шенно иная точка зрения была высказана в брошюре эмигранта
П. Алисова «Несколько слов о романе «Новь» (Женева, 1877).
«Исключая купца Голушкина, — писал Алисов, — все лица моло-
дого поколения заслуживают не только глубочайшего участья, но
и глубочайшего уважения» (стр. 5). В Маркелове Алисов под-
черкнул готовность «пожертвовать последнею каплею крови»
для блага народа, Нежданов, по его определению, «не сумел
понять народ... но он сумел честно выйти из заколдованного для
него круга... он не вернулся в общество Сипягиных и Калломей-
цевых» (там же). Машурина привлекла симпатии Алисова
своей самоотверженностью и «святою деликатностью» своего чув-
ства к Нежданову; Соломина и Марианну критик назвал «носи-
телями судеб будущего» (стр. 6). Правда, при этом он оговари-
вался: «Не будь цензуры, мы потребовали бы, чтобы Соломин
заговорил вполне» (там же, стр. 8). С особенной похвалой ото-
звался Алисов о страницах романа, посвященных изображению
врагов молодого поколения. «Либерал и консерватор, — отмечал
он, — ...не исключительные лица, это — типы типов... Консерва-
тор — Калломейцев поразительно гнусная личность; выставь его

1 Лопатин намекает на неоднократные упоминания в романе
о Василии Николаевиче (Нечаеве, по свидетельству самого Турге-
нева— см. примечание к стр. 252). Но Нечаев в романе все время
остается «на заднем плане». Кроме того, устами народника Нежда-
нова (см. гл. XXII) нечаевский «способ достижения новых поряд-
ков» осужден в романе. Таким образом, обвинение Тургенева в
том, что он «смешал две ступени развития», выглядит преувели-
ченным. В «Нови» Тургенев допускал серьезные нарушения только
в хронологии «хождения в народ».
Тургенев одного, я бы решил, что мерзче и гаже быть ничего не
может, но, узнав в романе либерала — Сипягина, я... решил... что
либерал — Сипягин... квинтэссенция мерзости и подлости» (стр. 9).

В дальнейшем отрицательное отношение к «Нови» в демокра-
тических кругах уступило место более благожелательным и вместе
с тем более трезвым оценкам этого романа. В прокламации на-
родовольцев, выпущенной после смерти писателя, отмечалось:
«Глубокое чувство сердечной боли, проникающее «Новь» и замас-
кированное местами тонкой иронией; не уменьшает нашей любви
к Тургеневу. Мы ведь знаем, что эта ирония не ирония ново-
временского или катковского лагеря, а сердца, любившего и бо-
левшего за молодежь. Да к тому же, не с подобной ли же иро-
нией относимся теперь сами мы к движению семидесятых годов,
в котором, несмотря на его несомненную искренность, страст-
ность и героическую самоотверженность, действительно было
много наивного?» («И. С. Тургенев в воспоминаниях революцио-
неров-семидесятников». Academia, М. — Л. 1930, стр. 7).

В 1884 году народник П. Л. Лавров в статье «И. С. Тургенев
и развитие русского общества» указывал, что «Новь» представ-
ляет «неполную картину» общественно-политической борьбы
в России, так как «в революционной партии были не одни Машу-
рины, Остродумовы и Неждановы», а «в обществе, против кото-
рого они вооружились, были не одни Сипягины и Калломейцевы»
(там же, стр. 36). Но все-таки «господствующее впечатление»
от романа, по словам Лаврова, заключалось в том, что «наблю-
датель художник был живо поражен важностью революционного
движения среди русской молодежи. Группа, составляющая центр
всего рассказа и привлекающая симпатии читателя, несмотря на
свои недостатки, это — группа молодых людей, глубокие убежде-
ния которых сделали их врагами порядка вещей, существующего
в России. Они живут своим трудом; они горды своей бедностью...
они хотят «служить» народу, подавленному господствующими
классами... они хотят поднять его против существующего строя»
(там же, стр. 33). Лавров отдавал дань глубокого уважения
писателю, который «признал нравственное величие «русской нови»
(там же, стр. 77).

Как и в предшествующих романах, в «Дыме» и «Нови»
с чрезвычайной силой сказалось внимание Тургенева к «живым
струнам общества», его глубокое понимание современной ему
эпохи. Тургенев всегда был передовым писателем-общественни-
ком, правдивым художником, думавшим о судьбах своей родины
и народа. В «Дыме» Тургенев заклеймил темные силы старой
России. В «Нови» эта обличительная тенденция была продол-
жена и усилена. Большой заслугой Тургенева было разобла-
чение в «Нови» не только реакции, но и либерализма (в образах
реакционера Калломейцева и либерального бюрократа Сипягина).

Подчеркивая трезвый и честный реализм романа Тургенева,
Луначарский писал: «Новь» бьет очень сильно старый мир, но
в то же время беспощадно, хотя задумчиво и грустно, осуждает
и народничество» («Тургенев в русской критике», М. 1953,
стр. 476). «Осудив» народническое движение как бесплодное и
бесперспективное, Тургенев не отнесся к нему враждебно (в этом
принципиальное отличие «Нови» от романа Достоевского «Бесы»).
В революционерах, как бы ни были неприложимы к действитель-
ности, с точки зрения Тургенева, их идеалы, писатель видел луч-
ших людей той эпохи.

В настоящем издании роман печатается по тексту V тома
собрания сочинений 1883 года, с проверкой и исправлением опе-
чаток по беловому автографу, хранящемуся в рукописном отделе
Государственной публичной библиотеки им. ДА. Е. Салтыкова-
Щедрина, и предшествующим публикациям.

Стр. 191. Раскрывая смысл эпиграфа к «Нови», Тургенев
подчеркивал: «Плуг в моем эпиграфе не значит революция —
а просвещение» («М. М. Стасюлевич и его современники», т. III,
СПБ. 1912, стр. 84). Задетый отрицательными отзывами демо-
кратической критики на романы «Отцы и дети» и «Дым», Тургенев
вначале хотел предпослать «Нови» другой, явно полемический,
эпиграф — «Услышишь суд глупца и смех толпы холодный»
(строка из стихотворения Пушкина «Поэту», использованная впо-
следствии в качестве заглавия для одного из стихотворений
в прозе).

Стр. 199. Пол-России с голода помирает. — Подразуме-
вается голод 1868 г., охвативший значительную часть гу-
берний.

«Московские ведомости» торжествуют» — Речь идет о газете,
которой руководил злобный враг демократии М. Н. Катков, спо-
собствовавший закрытию в 1866 г. демократических журналов
«Современник» и «Русское слово».

Классицизм хотят ввести... — Считая естественные науки рас-
садником «нигилизма», реакционеры (особенно М. Н. Катков и
его соратник профессор П. М. Леонтьев) стремились изменить си-
стему образования таким образом, чтобы в ней преобладали дис-
циплины, отвлекающие учащихся от практической жизни (грече-
ский язык, латынь). Сам Тургенев считал, что «классическое,
как и реальное, образование должно быть одинаково доступно,
свободно и пользоваться одинаковыми правами» (Собр. соч., т. И,
М. 1949, стр. 270). К попыткам же внедрения «классицизма»
с реакционными целями он относился враждебно. - Когда
в 1874 году брат Каткова произвел покушение на жизнь Леонтьева,
стоявшего во главе катковского лицея, Тургенев писал: «Стре-
лял Мефодий в отмщенье своим детям, заклеванным латынью!
Браво, Мефодий!..» (там же, стр. 291).

Стр. 202. Я сегодня встретил Скоропихина. — И здесь и
ниже (см., например, конец романа) Паклин намекает на му-
зыкального и художественного критика демократического направ-
ления В. В. Стасова (1824—1906), с которым писатель ч?сто
спорил по вопросам искусства. Впоследствии Стасов вспоминал:
«Я спрашивал, смеясь, Тургенева: «Меня уверяют многие, что
Скоропихин это у вас я. Правда, Иван Сергеевич?» Он в ответ
тоже смеялся и сказал: «Да, конечно, отчасти и вы, но тоже и
многие другие...» («Северный вестник», 1888, № 10, стр. 160).

Стр. 203. ...не считаете же вы Эйлера (1707—1783), Лапласа
(1749—1827), Гаусса (1777—1855) за отживших пошляков?—'
Упомянуты ученые, сделавшие важные открытия в области ма-
тематики, физики и астрономии.

...сообщить... свои соображения насчет доставки «Полярной
звезды» из-за границы («Колокол» уже не существовал). — Из-
дание «Колокола» прекратилось в декабре 1868 года. Доставка
в Россию революционных изданий Герцена и Огарева была со-
пряжена с большим риском.

Стр. 205. По случаю приезда Садовского — Садовского
Прова Михайловича (1818— 1872).

Стр. 212. Индийцы бросаются под колесницу Джаггер-
наута. — Джаггернаут — скульптура бога Вишну. Во время
празднества в честь Джаггернаута (шествия колесницы с изо-
бражением Джаггернаута) верующие в припадке фанатической
преданности божеству бросались под его колесницу и гибли.
Стр. 213. Увидишь этих львиц, этих женщин с бархатным
телом на стальных пружинах, как сказано в «Письмах об Испа-
нии».— Речь идет о книге критика В. П. Боткина (1811—1869).
Страницы этой книги пестрят восторженными высказываниями
автора о красоте и грации испанских женщин. Паклин с при-
близительной точностью цитирует слова Боткина: «Это гибкое,
как шелк, тело лежит на стальных мускулах...» Там же, говоря
о движениях испанок во время танцев, Боткин характеризует их
как «прыжки раздраженного тигра» («Письма об Испании»,
СПБ. 1857, стр. 355).

Стр. 220. Revue des Deux Mondes—французский буржуаз-
ный журнал, издается с 1831 г.

Стр. 222. ...сербский князь... Обренович. — Обреновичи — серб-
ская королевская династия. Михаил III Обренович был королем
Сербии с 1860 по 1868 г.

Стр. 223. Моему другу — Ladislas — намек на Болеслава
Маркевича (1822—1884), великосветского романиста, печатав-
шегося в реакционном «Русском вестнике» Каткова.

Стр. 233. ...о только что входившем в силу лицее г-на Кат-
кова.— Лицей Каткова был открыт в 1868 г. (см. примечания
к стр. 199).

Стр. 234. ...о войне шестьдесят шестого года — о войне Рос-
сии против бухарского эмира в 1866 году.

Стр. 236. Шатобриан де Франсуа Рене -(1768—1848) —
французский писатель реакционно-романтического направления И
политический деятель эпохи реставрации.

Стр. 240. ...предпочитает Кукольника Пушкину. — Нестор Ва-
сильевич Кукольник (1809—1868)—поэт, прозаик и драматург,
автор реакционных, ходульно-патриотических трагедий.

Стр. 241. ...с поднизями на лбах — украшениями из нитей би-
сера.

...и красными ластовицами. — Ластовицы — вставки подмыш-
ками мужской рубахи.

Стр. 243. Роберт Пиль (1788—1850)—английский государ-
ственный деятель консервативного направления.

Стр. 246. Читал ли ты в «Вестнике Европы» статью о по-
следних самозванцах в Оренбургской губернии?., вещь интерес-
ная и может навести на мысли. — Подразумевается статья
Н. А. Середы «Позднейшие волнения в Оренбургском крае?»
(«Вестник Европы», 1868, апрель), в которой рассказывается
о восстании государственных крестьян, вызванном ложными «гра-
мотами» и слухами о переводе их в крепостное состояние
(1843). О самозванцах в статье Н. А. Середы вовсе не упоми-
нается. Тургенев намеренно изменил название этой статьи, что-
бы дать Нежданову повод намекнуть на некоторые особенности
тактики народников. Вспоминая о движении семидесятников, на-
родник С. Ф. Ковалик писал: «Некоторая часть молодежи
увлеклась идеей самозванства и думала, что если бы явился
новый Пугачев в качестве самозванного царя, то социальный
строй России можно было бы изменить несколькими указами.
Другие мечтали о том, что было бы недурно использовать с це-
лью революционной пропаганды слухи, которыми, за отсутствием
достоверных сведений, питаются неграмотные люди» («Былое»,
1906, декабрь, стр. 80).

Стр. 249. Строфокамил. (греч.) — страус.

...привел стих Хемницера: «И пифик слабоум, спасатель звер-
ских лиц!» — В Полном собрании басен и сказок баснописца
И. И. Хемницера (1745—1784) такого стиха нет. Пифик (греч.) —
обезьяна.

Стр. 250. ...какого-нибудь Прудона — или даже Адама Сми*
та. — Прудон Пьер Жозеф (1809—1865)—основоположник анар-
хизма. — А. Смит — см. примечание к стр. 495.

Стр. 252. ...прочтите это. От Василия Николаевича. — Речь
идет об анархисте-заговорщике С. Г. Нечаеве, что подтвер-
ждается записью во второй редакции конспекта «Нови»: «Удив-
ление Нежданова, когда вечером М[аркелов] приходит к нему и
знакомится с ним и передает ему письмо от X. (т. е. Нечаева)».

Стр. 280. Ринальдо Ринальдини — благородный разбойник,
герой одноименного романа Христиана Августа Вульпиуса
(1762—1827).

Стр. 281. Михаила... убили в Белграде! — Михаил Обренович
был убит австрийскими агентами в июле 1868 года.

Стр. 282. Упомянул он о великих московских публицистах. —
Речь идет о реакционных публицистах М. Н. Каткове и
П. М. Леонтьеве.

...князь Коврижкин. — Калломейцев имеет в виду поэта"
П. А. Вяземского (1792—1878). С 1856 по 1858 год Вяземский
был товарищем министра народного просвещения и руководил
цензурным ведомством. Относился с чрезвычайной враждебно-
стью к демократическому движению. Когда Вяземский умер,
Тургенев в письме к Анненкову охарактеризовал его следующим
образом: «Прихвостень пушкинской эпохи — прихвостень и при
дворе — таким он останется в памяти потомства, если только оно
будет помнить о нем» («Летопись жизни и творчества И. С. Тур-
генева», Academia, 1934, стр. 273). Белинский называл Вязем-
ского «князем в аристократии и холопом в литературе» (Письмо
к Гоголю).

Стр. 284. ...и виргилиевское Quos ego! (Я вас!) не было ему
чуждым — угроза бога морей Нептуна ветрам (см. эпическую
поэму Виргилия (70—19 до н. э.) «Энеида», кн. первая).

Стр. 295. ...упомянул об антагонизме Гейне, и Берне.—
В 1840 году Генрих Гейне выпустил брошюру «Людвиг Берне»,
в которой оспаривал взгляды на искусство и политику мелко-
буржуазного критика и публициста Людвига Берне и высмеи-
вал псевдореволюционное фразерство его последователей.

Неждановская реплика — очевидный результат еще свежего
впечатления от статьи Д. И. Писарева «Генрих Гейне» (1867),
значительная часть которой посвящена анализу споров Гейне
с Берне. Считая Гейне крупнейшим поэтом современности, Пи-
сарев все же квалифицировал его позицию в споре с Берне как
«политический дилетантизм».

Стр. 296. ...дополнил теорию страстей Фуриэ. — Социалист-
утопист, Шарль Фурье (1772—1837) полагал, что общество
должно быть построено на основах познания природы человека,
его страстей, гармоническое удовлетворение которых принесет
счастье всему человечеству. Фурье верил в реальность такого
общественного уклада, при котором возможно беспрепятственное
удовлетворение «страстей» и капиталистов и трудящихся.

«...не пройдет над миром безо всякого следа» — неточная
цитата из стихотворения Лермонтова «Дума».

Люби не меня — но идею! — название стихотворения студен-
та-медика В. Г. Дехтерева, известного Тургеневу в рукописи.
В середине 1874 года общественная деятельница А. П. Филосо-
фова передала Тургеневу портфель с дневниками, письмами и
стихами «новых людей», среди которых были и. рукописи Дех-
терева. Философова полагала, что эти стихи и письма являются
отражением настроений лучших представителей передовой мо-
лодежи. Тургенев с нею не согласился. Ознакомившись с руко-
писями, он писал, что все это «может служить материалом...
только с сатирической, юмористической точки зрения! — Эта
точка зрения особенно применяется к... г-ну В. Г. Д. — Это опья-
нение самообожания рядом с изумительной бездарностью... Этот
догматический тон при таком невежестве! — все это просится
в карикатуру... Откиньте все его разглагольствования о собствен-
ной особе под предлогом идеи, и вы удивитесь, какой там оста-
нется нуль... Я бы мог назвать Вам, — продолжал Тургенев в Дру-
гом письме, — молодых людей, с мнениями гораздо более рез-
кими, с формами гораздо более угловатыми— перед которыми
я, старик, шапку снимаю, потому что чувствую в них действитель-
ное присутствие силы, и таланта, и ума. А там ничего этого
нет — ничего и ничего» («Сборник памяти А. П. Философовой»,
т. II, П. 1915, стр. 170—171). Материалы, полученные от Фило-
софовой, писатель использовал при создании образа Кислякова,
о чем свидетельствует заметка во второй редакции конспекта ро-
мана: «Nota Bene Дехтерев (Кисляков). Маркелов сообщает
письма К-а».

Стр. 297. «Поцелуй» Моллера. — Моллер Федор Антонович
(1812—1875)—русский исторический живописец и портретист,
ученик Брюллова. Картина «Поцелуй» (1840) снискала ему зва-
ние академика. Об отрицательнОхМ отношении Тургенева к Брюл-
лову см. выше (стр. 498).

Стр. 308. ...читали из «Приятного препровождения времени»,
«Зеркала света» или «Аонид». — Речь идет о периодических из-
даниях второй половины XVIII века. Ссылка на эти издания
подчеркивает архаичность литературных интересов Фимушки и
Фомушки.

Стр. 311. Лафатер Жан Каспар (1741—1801)—швейцарский
писатель, завоевал широкую известность книгой «Физиономика»
(1772—1778), в которой на основании изучения портретов вели-
ких людей делал заключения о человеческих характерах.

Стр. 314. ...сохранялся рукописный Кандид. — Речь идет
о переводе повести Вольтера «Кандид, или оптимизм» (1759).

Стр. 339. Навуходоносор (604—561 до н. э.)—вавилонский
царь.

Стр. 376. Говорят, даже Рашели в «Баязете» Расина не уда-
валось это: «Sortez!».— Элиза Рашель (1821—1858)—знаменитая
французская трагическая актриса; трагедия «Баязет» написана
в 1672 году.

Стр. 393. Стихотворение Добролюбова впервые опубликовано
в томе IV Собрания его сочинений, вышедшем в свет в 1861 г.

Стр. 394. ...выростковые сапоги — сапоги, сделанные из
шкуры теленка в возрасте до 1 года.

Стр. 395. «Сказка о четырех братьях» — народническая про-
пагандистская брошюра (более точное название — «Четыре
странника, или правда и кривда»), в которой подвергнут критике
общественный строй в России. Тургенев предполагал также упо-
мянуть о народнической брошюре «Хитрая механика» (полное
название «Хитрая механика. Правдивый рассказ, откуда и куда
идут мужицкие денежки»), но по цензурным соображениям отка-
зался от этого, так как в «Хитрой механике» беспощадно разо-
блачался сам царь как первый и самый жадный в России поме-
щик, вскрывались причины баснословных государственных дол-
гов, критиковалась грабительская система налогов и т. п. По
свидетельству С. Ф. Ковалика, эти брошюры пользовались «наи-
большим успехом в народе» («Былое», 1906,'декабрь, стр. 60).
Автором «Сказки о четырех братьях» был Л. Тихомиров, впо-
следствии ренегат, а автором «Хитрой механики» — В. Е. Варзар.

Стр. 401. Все это было бы смешно —

Когда бы не было так грустно... —
заключительные строки из стихотворения М. Ю. Лермонтова,
посвященного А. О. Смирновой.

Стр. 403. Вроде гоголевского моветона — помнишь, в «Реви-
зоре» — Имеется в виду строка из письма Хлестакова: «Судья
Тяпкин-Ляпкин в сильнейшей степени моветон» (действ. V, явл.
VIII). Моветон — mauvais ton (франц.)—человек дурного тона.

...читать вслух, из Шпилъгагена. — Шпильгаген Фридрих
(1829—1911)—немецкий писатель. Наибольшей популярностью
в России пользовался его роман «Один в поле не воин» (1866),
посвященный изображению немецкого общества в период рево-*
люции 1848 года.

Стр. 425. ...жертвует в гимназию портрет митрополита Фила-
рета.— Митрополит Филарет (1782—1867)—ярый реакционер,
автор «катехизиса православной веры», изучавшегося в школах.

Стр. 429. Вы римлянка времен Катона! — Катон Марк Пор-
ций Утический (95—46 до н. э.) — республиканец, враг Цезаря.
Отличался мужеством и твердостью характера.

Стр. 438. ...«в чепце, в ночном платочке» — цитата из поэмы
Пушкина «Граф Нулин».

Стр. 439...подобно Тьеру. — Тьер Адольф (1797—1877) —

французский историк и государственный деятель, идеолог бур-
жуазии. Впоследствии палач Парижской Коммуны.

Стр. 440. Русского мужика даже в бунт можно вовлечь не
иначе, как пользуясь его преданностью высшей власти... Должно
выдумать какую-нибудь легенду.— Такого рода тактика од-
нажды была применена и народниками. В 1875 году Я. В. Сте-
фанович, после неудачных попыток вызвать восстание, начал
распространять среди крестьян Чигиринского уезда Киевской гу-
бернии якобы самим царем написанную «Высочайшую тайную
гр'амоту», в которой крестьяне призывались к расправе над по-
мещиками, «хитростью и обманом» захватившими «большую и
лучшую часть земли». Стефановичу удалось организовать «тай-
ную дружину» из крестьян, однако заговор был раскрыт. Кре-
стьяне подверглись жестокому наказанию.

Стр. 451. Гизо Франсуа Пьер Гийом (1787—1874)—фран-
цузский буржуазный историк и реакционный политик.

Стр. 452. Конфуций (551—479 до н. э.)—китайский фи-
лософ. Тит Ливий (59 до н. э. — 17 н. э.)—римский историк.

Стр. 454. Pas trop de zele!— поговорка Талейрана Перигора
Шарля Мориса (1754—1838)—изворотливого французского дип-
ломата. После поражения Наполеона Талейран способствовал
восстановлению династии Бурбонов.

Стр. 474. Услышите народного певца Агремантского— намек
на русского певца и дирижера Агренева-Славянского Дмитрия
Александровича (1834—1908), организатора хоровой капеллы,
в репертуаре которой преобладали русские народные песни, при-
читания и былины. В 1869 году Агренев-Славянский концертиро-
вал со своей капеллой ко России. Критический тон Паклина в дан-
ном случае имеет основание: Агренев-Славянский допускал иска-
жения народно-песенного стиля.

Стр. 476. ...сделалась легитимисткой — то есть сторонницей
восстановления во Франции династии Бурбонов.

...когда Германия собирается уничтожить Францию. — Речь
идет о франко-прусской войне 1870—1871 годов, начавшейся
14 июля 1870 года и закончившейся поражением Франции.
СПИСОК ИЛЛЮСТРАЦИЙ

дым

1.	Ратмиров. Рисунок художника Д. Боровского,
1954 г.

2.	Ирина. Рисунок художника Д. Боровского,
1954 г.

3.	Литвинов. Рисунок художника Д. Боровского,
1954 г.

новь

4.	Нежданов и Марианна. Рисунок художника
Д. Боровского, 1954 г.

5.	Марианна. Рисунок художника Д. Боровского,
1954 г.

6.	Смерть Нежданова. Рисунок художника Д. Бо-
ровского, 1954 г.
СОДЕРЖАНИЕ

Дым...................................7

Новь................................191

Примечания	5......................  481

Список	иллюстраций................  522
Редактор В. Фридлянд
Оформление художника Н. Ильина
Технический редактор В. Гриненко

Корректор Р. Голъденберг
*

Сдано в набор 27/ VII1954- г.
Подписано к печати 16/XI1954 г. А-06399.
Бумага 84Х1081-/32 — 32,75 печ. л. = 26,85
усл. печ. л. 25,46у ч.-изд.\б вклеек=25,76л.
Тираж 300 ООО. Заказ № 1449. Цена Юр.

*

Министерство культуры, СССР.
Главное управление полиграфической
промышленности.

2-я типография «Печатный Двор»
имени Д. М. Горького,
Ленинград, Гатчинская, 26»