О чем эта книга?
Стоит ли рассказы¬
вать ее содержание?
Это роман о нашем
времени, о моих со¬
временниках — моло¬
дых рабочих, инже¬
нерах. О людях стоя¬
щих и не очень.
И о любви. Какой же
роман без любви?
Я не буду говорить
о романе, он перед
вами. Лучше расска¬
жу, что было до него.
А было вот что.
Очень короткое дет¬
ство. Родился я в
1929 году. Потом вой¬
на. Скитания по тре¬
вожной, готовящейся
к бою стране. С две¬
надцати лет вместе со
своими ровесниками
стал работать. На
фронтовом аэродроме,
на заводе, в колхо¬
зе. .. Десять или две¬
надцать профессий,
причем самых раз¬
ных — от геодезиста до артиста. Работа и учеба. Для того чтобы
учиться, нужно было построить в разрушенном городе школу, тех¬
никум, институт...
Мальчишки и война. Все это — в книжке «Юрка Гусь». Это дет¬
ство моего героя.
Война позади. Бывшие мальчишки стали юношами. На пусты¬
рях, изрытых воронками, строят новую послевоенную жизнь. Об этих
юношах книжка «Я спешу за счастьем». Это юность моего героя.
И вот прошло двадцать лет. Война — страшное далекое воспо¬
минание. Юноши стали мужчинами, строят новые города, изобретают
умные машины, реконструируют заводы, поднимаются в космос...
«Солнце на стене». У героя этой книги Андрея Ястребова детство
Юрки Гуся, юность Максима Бобцова.
Что еще было? Первая детская книжка в шестидесятом году и
вот восьмая в шестьдесят девятом. Некоторые книжки переведены
на языки народов СССР, печатались за рубежом.
Закончен роман... А дальше? Написал книжку для детей «Вить¬
ка Грохотов и его компания», работаю над повестью «для взрослых»
«Три версты с гаком».

Р 2
К-59
7-3-2

мои подснежники
часть
первая

ГЛАВА ПЕРВАЯ
Я сижу на мокрой скамейке в пустынном городском пар¬
ке. Сквозь голые ветви кустов видна автобусная
остановка. Синий автобус остановился возле огромной
мутной лужи. На подножке замешкалась пожилая жен¬
щина: она примеривалась, куда удобнее поставить ногу.
Но куда ни встань — кругом вода. Вслед за женщиной
лихо спрыгнули в лужу три парня. Автобус зашипел, и
двери закрылись.
Ее, конечно, нет. Как всегда, опаздывает. Я один сижу
в этом парке. Второго дурака такого больше нет. Если
не считать грубо сработанного железобетонного спорт¬
смена в трусах. Он пружинисто пригнулся на шершавых
ногах с диском в руке. Один край отломился, и диск на¬
поминает месяц. Спортсмену положено здесь мокнуть под
дождем. Такая уж у него судьба. В жару и холод,
в дождь и снег стоит он в парке и смотрит пустыми гла¬
зами в туманную даль, где маячат областные и всесоюз¬
ные рекорды. А мне, признаться, дождь надоел. Не
дождь, а мокрая пыль. Она оседает на лице, делает лип¬
кими ресницы, холодные капли скатываются за ворот¬
ник.
Напротив парка, который растянулся вдоль реки Ши¬
рокой, на другом берегу, стоит шестиэтажный дом. Будто
флаги, взлетают и опускаются в одном из окон полоса¬
тые занавески. В комнате играет радиола. Поет Эдита
Пьеха про красный автобус: «Аутобус, червоний...»
Я смотрю на дорогу. Навстречу мчится «волга». Мель¬
кнула было мысль, что это она в такси, но машина, оста¬
вив маленькое мокрое облако, прошелестела мимо. Нако¬
нец показался автобус.
Она не приехала. Без четверти семь. Я поднялся. На
скамейке осталось белое пятно. Автобус тронулся и тут
же снова остановился. На тротуар выпрыгнула девчонка
в лыжном костюме и черной котиковой шапке с опущен¬
ным козырьком. Сбросила на тротуар пухлый рюкзак и
снова ринулась в автобус. Но в этот момент двери за¬
крылись, и машина тронулась.
— Эй, подождите! — пронзительно закричала девчон¬
ка, прыгая на одной ноге. Но автобус не останавливался.
Я сорвался с места, махнул через лужу и, поравнявшись
с кабиной, забарабанил шоферу в стекло. Автобус нехотя
7

притормозил. Девчонка высвободила ногу, кто-то подал
ей лыжи.
—	Это он нарочно, — сказала девчонка. — Подума¬
ешь, еще подмигивает... Я ему язык показала!
Она подошла к тротуару, подняла рюкзак и стала
просовывать под лямки руки. Одна рука не пролезала.
Взглянув на меня, девчонка сказала:
—	Вы же видите, у меня не получается!
Я помог ей.
—	Просто не верится, — сказала она. — Там солнце
и снег, а здесь дождь.
—	Где там? — поинтересовался я.
—	В Антарктиде... Если не трудно, подайте, пожа¬
луйста, лыжи.
Я поднял связанные по всем правилам лыжи и палки.
—	Благодарю, — сказала она.
—	И часто вы бываете... в Антарктиде?
—	Теперь этот пристает, — вздохнула девчонка.—
Как вы мне все надоели...
—	Успокойтесь, — сказал я, опешив. — Вы мне совсем
не нравитесь.
—	Слава богу, — сказала девчонка. И с любопыт¬
ством посмотрела на меня.
Глаза у нее большие и насмешливые. На бровях и чер¬
ных ресницах блестящие капли. Губы припухлые, как
у обиженного ребенка. Молния на куртке расстегнута,
виднеется белый пушистый свитер. Шаровары мокрые,
локти тоже. Видно, не один раз кувырнулась с горы. На
вид ей лет восемнадцать. Ничего особенного, обыкновен¬
ная девчонка. Какие это дураки ей проходу не дают? Мне
вдруг захотелось, чтобы она улыбнулась.
—	Мартышка, — сказал я.
—	Что вы сказали? — спросила она.
—	Я говорю, дурак этот шофер, что подмигивал...
—	А вы, думаете, умнее?
Я отвернулся и пошел: зря такую ехидну спасал,
пусть бы прыгала на одной ноге до следующей остановки.
Не успел я сделать и нескольких шагов, как услышал
вопль.
—	Что еще? — спросил я.
—	Нога...
—	Помочь?

—	Ой! — вскрикнула она, ощупывая колено. — Только
этого мне не хватало.
Я сгреб ее в охапку и понес к скамейке.
—	Эй, пустите! — кричала она, вырываясь. — Куда вы
меня тащите?
Я еще не успел дойти до скамейки, как подкатил авто¬
бус. В открытых дверях показалась Марина. Увидев меня
с девушкой на руках, она замерла. Двери закрылись, и
Марина уехала. Все это я увидел краем глаза. Лыжи бол¬
тались у самого моего носа. Девчонка перестала выры¬
ваться и смирно лежала на руках.
—	Черт... — вырвалось у меня.
—	Перестаньте чертыхаться, — сказала девчонка.
Шапка сползла ей на нос, она ничего не видела.
—	Вот брошу сейчас в реку.. в набежавшую вол¬
ну, — сказал я.
Скамейка была влажная. Белое пятно исчезло. Я осто¬
рожно посадил ее. Снял рюкзак. Лыжи прислонил к мок¬
рому черному дереву.
—	Где болит? — спросил я.
Она молча дотронулась до колена. Я не особенно раз¬
бирался в этом деле, но колено ощупал. Она с любопыт¬
ством наблюдала за мной. Кажется, вывиха нет. Я потя¬
нул ногу. Девчонка молчала. Если бы был вывих, запи¬
щала бы.
—	Вы грузчик? — спросила она.
—	Я дантист, — ответил я. — У вас зубы не болят?
Настроение у меня испортилось. И так наши отноше¬
ния с Мариной в последнее время не ахти какие... Дер¬
нул ее дьявол приехать именно в этот момент! А впрочем,
нет худа без добра, может, впредь опаздывать не будет.
—	Что ж, это тоже профессия, — сказала девчонка.
Она осторожно согнула и разогнула ногу.
—	Растяжение, я знаю, — сказала она.
Я взглянул на нее. Мне снова захотелось, чтобы она
улыбнулась.
—	Все равно вечер пропал, — сказал я. — Давайте
знакомиться... Меня зовут Андрей Ястребов... А вас?
Ветер колышет полосатые флаги-занавески, раскачи¬
вает уличные фонари на серебристых столбах, слышится
музыка. Но теперь поет не Эдита Пьеха. Сменили
9

пластинку. Мы идем через парк к дому девчонки. Ее зовут
Оля Мороз.
Я тащу рюкзак и лыжи, а она, вцепившись в мой ру¬
кав, хромает рядом.
Мокрая пыль все еще косо летит с неба. Под ногами
жухлые прошлогодние листья. Мы слышим хлопанье
крыльев и унылое одинокое карканье. Высокое черное
дерево облепили молчаливые вороны.
—	У вас похоронное лицо, Андрей Ястребов, — гово¬
рит Оля. — Умер ваш пациент, которому вы зуб выдер¬
нули?
—	Меня бросила любимая женщина, — отвечаю я.
Парк кончился, и мы зашагали по желтой скользкой
тропинке к четырехэтажному дому. Его недавно построи¬
ли. Внизу будет магазин. Пока еще неясно какой. Во
дворе громоздятся кучи песка и щебня. Стоят дощатые
фургоны с надписями «СМУ-3» и «УНР-1».
У второго подъезда мы остановились. Облака, напо¬
минающие паровозный дым, низко проносились над до¬
мом. На чердаке мяукала кошка.
—	Я жду, когда вы спросите номер моего телефо¬
на, — сказала Оля.
—	Это идея.
Мне теперь некуда спешить, и я бы с удовольствием
поболтал с ней, но с этой девчонкой почему-то никак не
разговориться. У нее пристальные насмешливые глаза.
Большие такие, темно-серые. Взглянешь в них — и пропа¬
дает охота нести всякую чепуху. А умного ничего не при¬
ходит в голову. Умные мысли приходят потом.
—	Так как насчет телефона? — спросил я.
—	До свидания, дантист.
—	Может быть, завтра встретимся?
—	У меня, к счастью, зубы не болят, — сказала она и
улыбнулась.
Наконец-то я увидел ее улыбку; имея такие красивые
зубы, другая бы на ее месте все время улыбалась.
—	Разве я похож на дантиста?
—	Мне безразлично, на кого вы похожи.
—	Спокойной ночи, — сказал я.
Она толкнула толстым ботинком дверь парадного и
ушла. Я слышал, как она топала, поднимаясь по лестни¬
це и задевая лыжами за стену. А потом где-то глухо
хлопнула дверь и стало тихо.
10

Я уже миновал дом, когда из парадного выскочила
черная лохматая собачонка, чуть побольше кошки. Вслед
за ней появился маленький старичок в ушанке и высоких
белых валенках с галошами. Бородка у него точь-в-точь
как на портрете кардинала Ришелье из учебника истории.
Собака обнюхала мои туфли и побежала к квадратной
урне.
—	Это вы, Сережа? — моргая, спросил старичок.
—	Меня зовут Петя, — ответил я и зашагал прочь.
—	Где ты, Лимпопо? — спросил старичок.
Лимпопо, подняв ногу у зеркальной витрины буду¬
щего магазина, бесстыдно нарушал постановление гор¬
совета о чистоте и порядке в городе.
Я остановился на мосту и стал смотреть на Широкую.
Этот большой бетонный мост много лет назад построил
мой отец... Я погладил чугунную с завитушками решет¬
ку. Она холодила руки.
Широкая рассекала город на две части. Верхняя на¬
зывалась Крепостью, нижняя — Самарой. Почему Кре¬
постью— ясно. Там, где кончается парк и берег круто
взбирается вверх, на валу стоит петровская крепость, от
которой, правда, сохранилась одна полуобвалившаяся
стена. А вот почему нижнюю часть называют Самарой,
не знаю.
Скоро должен тронуться лед. Глубокая коричневая
тропинка перечеркнула Широкую, но люди уже не ходят
по ней. На тропинке выступила желтая талая вода. У бе¬
регов лед совсем тонкий и прозрачный. Брось камень, и
кромка обломится. Я люблю смотреть, когда лед идет.
По моим приметам, лед тронется дня через три-четыре.
В первой половине апреля. Я слышу, как шевелится, на¬
бирает силу подо льдом Широкая. Если долго смотреть
на синеватый лед, то можно разглядеть под ним каме¬
нистое дно...
Кто-то ладонями закрывает мне глаза. Ладони теп¬
лые, мягкие. У меня вдруг мелькает мысль, что это дев¬
чонка в котиковой шапке. Ольга Мороз... Мое ухо ще¬
кочет горячее дыхание. Я молча отвожу эти теплые
ладони и слышу:
— Дамский угодник...
Это Марина. Она делает вид, что сердится. Лицо
и

мокрое, шерстяной красивый шарф весь в мелких каплях.
Я обнимаю ее.
—	Увидят... Андрей! — оглядывается она.
—	Пускай, — говорю я и целую ее.
ГЛАВА ВТОРАЯ
Мы с Валькой Матросом устанавливаем арматуру
в будке машиниста. Бряцают ключи, визжат гайки, плот¬
но, до отказа налезая на болты.
Матрос — огромный парень, с круглой, коротко под¬
стриженной голорой — отчетливо посвистывает носом.
Как-то на тренировке Валька уронил многопудовую
штангу. Она слегка задела его по носу. Вот с тех пор и
появился этот тоненький свист. Вальке тесно в будке.
Слышно, как внизу, под нами, возится Лешка Карцев,
наш бригадир, и Дима. Они присоединяют к воздухорас¬
пределителю автртормозные трубки.
До конца смены полчаса. Мы должны установить
автотормоз. В прямодействующем кране — трещина.
Завтра утром ОТК будет принимать наш «ишак» — так
называют у нас на заводе маневровый паровоз.
Матросу жарко, он сбросил замасленный ватник и ра¬
ботает в тельняшке без рукавов. На волосатых Вальки-
ных руках наколки. Неизменный якорь, его обвила своим
змеиным телом коварная русалка. Компас, который, оче¬
видно, символически должен ориентировать Вальку
в бурном житейском море, спасательный круг с надписью
«Шторм» — так назывался танкер, на котором Валька
плавал.
Матрос — штангист. В тяжелом весе он второй год
подряд чемпион области. Валька немного тугодум, но
вообще добродушный парень. В нашей бригаде только
он женат. Жена его, Дора, работает в яслях. Нянчит ре¬
бятишек и ждет своего, который, по Валькиным расче¬
там, должен появиться на свет первого мая. В крайнем
случае пятого. В День печати. Вальке очень хочется,
чтобы его сын — а в том, что будет сын, он не сомневает¬
ся— родился в праздник. В мае много праздников.
И если даже не в День печати, то уж в День радио не¬
пременно.
12

В будку, загородив свет, заглянул Карцев.
—	Мы уже закончили, — сказал он.
Лешка — человек немногословный. Мы не отвечаем.
Я устанавливаю на кронштейн прямодействующий кран.
В зубах у меня шпилька. Голова Карцева исчезла, зато
появилась Димина.
—	Я вам помогу.
Он протискивается в будку. Матрос ругнулся: видно,
Дима на ногу наступил.
Немного помолчав и посвистев носом, Матрос спраши¬
вает:
—	Какой нынче день?
—	Среда, — говорю я.
—	Мать честная, до аванса еще три дня...
—	Сколько тебе? — спрашивает Дима. Он у нае са¬
мый благовоспитанный и чуткий. Не пьет, не курит и
с девушками не гуляет. Впрочем, последнее — тайна.
Дима красивый парень, и девчата в нашей столовой
строят ему глазки. Но он на них не обращает внимания.
Дима собирает портреты киноактрис мирового кино.
Я не видел, но Матрос говорит, что у Димы два альбома.
Есть такие красотки, что обалдеть можно. Где нашим
девчонкам до них! У Димы густые темные волосы, пря¬
мой нос, карие глаза и нежные, пушистые, как у девуш¬
ки, щеки. Дима еще ни разу не брился. Он очень любит
своих папу, маму и прабабушку, которой скоро стукнет
сто лет. Дима два года назад успешно закончил десяти¬
летку. Мог бы поступить в институт, но пошел на завод.
А в институт поступил на заочное отделение. Учится
Дима прилежно, вовремя сдает контрольные работы.
Однокурсники списывают у него. О Диме не раз писали
в нашей многотиражке «Локомотив». И даже был очерк
в областной газете.
Иногда мы всей бригадой отмечаем какой-нибудь
праздник. Например, чей-нибудь день рождения. Дима
всегда идет с нами, но не пьет. Сидит, глазами хлопает
и слушает наши дурацкие речи.
Я как-то спросил, дескать, не противно тебе сидеть
с нами?
—	Иногда противно, — признался Дима.
—	Не ходи.
—	А вы не обидитесь? — спросил он.
Я нет. А вот Матрос обидится. Он, когда здорово
13

выпьет, начинает бить себя огромным кулаком в могучую
грудь и приставать к Диме: «Какой же ты мужчина, коли
водку не уважаешь? Салажонок ты. Вот, бывало, у нас
на «Шторме»...»
Дима внимательно слушал, что было на «Шторме», но
водку все равно не пил.
—	Я не хочу, — говорил он, — мне противно.
Дима был нашей сберкассой. Он честно отдавал две
трети получки родителям, а те деньги, что оставались,
мы забирали в долг. Ребята из соседнего цеха тоже, слу¬
чалось, приходили стрельнуть до зарплаты. Дима никому
не отказывал. Попадались и такие нахалы, которые бра¬
ли в долг, а потом не отдавали. Дима никогда не спра¬
шивал. А Матрос, который чаще других пользовался его
казной, запоминал таких типов. И в день получки бес¬
церемонно требовал долг. Валька относился к Диме
с нежностью.
Выпив, Матрос иногда вел с ним такие сентименталь¬
ные разговоры:
—	Ты мне только скажи, братишка, кто тебя оби¬
дит — башку оторву!
Дима вздыхал, отворачивался. Матрос спьяну лез
к нему целоваться.
—	Ко мне никто, Валь, не пристает, — отвечал Дима.
—	Да я за тебя... — Матрос свистел носом, скреже¬
тал зубами и округлял пьяные глаза. — Ты мне только
скажи, понял?
—	Как-нибудь и сам дам сдачи. — отвечал Дима.
Матрос лупил себя ладонями по коленкам и громко
хохотал:
—	Охо-хо, братишка, насмешил... Даст сдачи! Кома¬
рик ты этакий... Муха-цокотуха!
Я понимал, что Диме тяжело слушать такие речи, но
он терпел.
.. .Матросу неудобно одалживать у Димы. Несколько
дней назад он уже взял десять рублей. Валька садится
на пол, снимает кепку и лезет пятерней в короткие рыже¬
ватые волосы.
—	Как у тебя с монетой? — спрашивает он.
—	Сколько тебе?
Матрос хмурит лоб, кашляет в кулак.
—	Этот, из котельного, отдал?
—	Отдал, — отвечает Дима.
14

—	А из инструменталки? Серега, что ли?
—	Десятки хватит? — спрашивает Дима.
—	Выручил, братишка, — обрадованно говорит Ма¬
трос.
—	Дурак ты, Димка, — говорю я. — Даешь деньги и
не спрашиваешь, на что они.
—	Неудобно, — говорит Дима.
Матрос роняет на железный пол ключ, сердито ко¬
сится на меня. Но пока молчит. Только свист становится
громче.
—	На глазах всего коллектива разваливаешь чест¬
ную советскую семью..
—	Не городи, — подает голос Валька.
—	Пропьет он твои деньги, а.
—	И ты слушаешь его? — перебивает Матрос.
—	.. .а Дора его пьяного не пустит.
—	Такого не бывает, — бурчит Валька.
—	Куда, спрашивается, пойдет Матрос? — продол¬
жаю я. — К нормировщице Наденьке, от которой в про¬
шлом году муж ушел. Кстати, ты ему тоже в долг да¬
вал. ..
—	Ну и трепач! — багровеет Матрос.
—	Верно, давал. — начинает сомневаться Дима.
—	Честное слово, не на водку! —клянется Матрос. —
Вчера Дора говорит, давай купим стиральную машину
в кредит. Я ей говорю, зачем в кредит? Не люблю
эту бумажную волокиту. Купим сразу. Ну, пошел и
купил.
—	Какую машину? — спрашивает Дима. Я заронил
в его душе червь сомнения.
—	«Ригу-50», — не сморгнув, отвечает Матрос.
—	Если не врешь, Валька, — говорю я, — могу тоже
червонец подбросить.
Валька долго молчит. Сосредоточенно закручивает
гайку. Он все-таки рассердился на меня. Особенно за
нормировщицу Наденьку. Иногда по пьяному делу он
в самом деле заворачивает к ней.
—	Обойдусь, — наконец говорит он.
Снова показалась лобастая голова Карцева. На ску¬
ле — мазутное пятно. Наш бригадир всегда трудную ра¬
боту делает сам.
—	Все возитесь? — спрашивает он.
—	Леха, ты нам надоел, — говорит Матрос и бросает
15

в ящик инструмент. Вслед за ним заканчиваем и мы
с Димой.
Бригадир открывает рот, но чем он нас хотел пора¬
довать, мы так и не услышали: мощный заводской гудок
плотно заткнул уши.
ГЛАВА ТРЕТЬЯ
Над городом раскатился гулкий лопающийся звук.
Черная неровная трещина расколола Широкую пополам.
Из трещины радостно хлынула вода. Во все стороны раз¬
бежались еще десятки трещин поменьше. Река охнула и,
поднатужившись, вспучила лед. Огромные льдины взды¬
бились и, сверкая острыми краями, с громким всплеском
ушли под воду.
Лед тронулся. В ярких солнечных лучах синеватые
льдины тыкались носами друг в друга, крутились на од¬
ном месте. Неповоротливые, тяжелые, они грузно под¬
минали под себя свинцовую воду, налезали одна на дру¬
гую, трещали и разламывались.
На высоком мосту стояли люди и смотрели, как идет
лед. Громкий треск и мощные всплески заглушали го¬
лоса. Река шевелилась, урчала, далеко выплескивалась
на берег. Одна большущая льдина наткнулась на бетон¬
ный волнорез и полезла вверх. Края ее блестели, как
лезвие сабли. Поднявшись метра на два, льдина разва¬
лилась на куски и рухнула в воду. Взметнулись брызги.
Я поймал ладонью холодную каплю и слизнул.
Глядя, как по реке плывут льдины, я почему-то начи¬
наю сравнивать их с человеческими судьбами... Вот
идут две льдины рядом, бок о бок, сталкиваются, затем
расходятся. Одна устремляется вперед, другая крутится
на месте. А вот другие две льдины с такой силой ударя¬
ются, что осколки дождем летят. Маленькие льдины раз¬
биваются о большие и прекращают свое существование.
А большая льдина даже не вздрогнет, не остановится —
какое ей дело до маленьких? Плывет себе вперед, рас¬
талкивая других острыми краями. Вслед за большой
льдиной спешат, торопятся обломки. Они то и дело ухо¬
дят под воду и снова всплывают, как поплавки, стараясь
не отстать. Но вот приходит черед разбиться вдребезги
16

большой льдине. Превратившись в обломки, она в свою
очередь ищет большую льдину, вслед за которой будет
плыть и плыть...
Это, наверное, с каждым случается. Когда снег начи¬
нает таять, когда огромные белые с желтизной сосульки
срываются с карнизов и с пушечным грохотом падают
на тротуар, когда влажный ветер приносит с полей запах
прошлогодних листьев и талого снега, мне хочется плю¬
нуть на все и уйти куда-нибудь далеко-далеко. Один раз
я так и сделал: надел резиновые сапоги, черную куртку
из кожзаменителя, за спину забросил вещевой мешок
с хлебом и рыбными консервами и ушел из города. Я то¬
гда в театре плотником работал. В первый день я отша¬
гал двадцать километров. Как ребенок радовался солнцу,
облакам, зайцу, который вымахнул из-за куста и пошел
наискосок по травянистому бугру. Вечером я увидел
в небе вереницу птиц. Они высоко пролетели надо мной
и исчезли за сосновым бором.
А потом пошел дождь, завернул холодный ветер.
Я натер ногу и уже ничему не радовался. Куртка из кож¬
заменителя набрякла и стала пропускать воду. Меня
подобрал на шоссе грузовик, весь пропахший рыбой. Шо¬
феру, наверное, стало жаль промокшего до нитки парня
с вещмешком, и он притормозил.
Этот поход в солнечную даль не прошел даром. Меня
уволили из театра. Я не только плотничал, но и на сцене
играл. В массовках. Потом мне все это надоело. Ходишь
по сцене взад-вперед, как велел режиссер, и вся работа.
Ну, иногда можно говорить что-нибудь. Не одному, ко¬
нечно, а всем сразу. Так, чтобы публика не разобрала.
Я в «Анне Карениной» играл. Офицера на скачках. Ре¬
жиссер велел мне на скамейке сидеть, хлопать в ладоши
и орать по команде. А вставать не разрешил, так как я
выделялся из толпы, у меня рост метр восемьдесят пять.
Я был почти на голову выше Вронского. И потом белый
мундир был мне маловат. Руки почти по локоть торчали
из рукавов, а на спине всякий раз шов лопался. Так что
мне нельзя было поворачиваться. Все это было еще тер¬
пимо, но вот когда меня заставили играть в массовках
стариков, я наотрез отказался. Бороду и усы приклеи¬
вали чуть ли не столярным клеем, не дай бог на сцене
отвалится! Все лицо стягивало. Я уже не слышал, что
17

говорят кругом, думал лишь о том, когда наступит
блаженный миг и я избавлюсь от этой проклятой бороды*
Кстати, ее отодрать тоже не так-то просто. Отдираешь,
а из глаз градом слезы сыплются.
Знакомые мне тоже не давали покоя. Они стали узна¬
вать меня на сцене даже с бородой. А потом посмеи¬
ваются: дескать, вид у тебя, Андрей, представительный,
шагаешь по сцене как хороший гусак, а ничего не гово¬
ришь. Охрип, что ли? Холодного пива после бани вы¬
пил?
Я не жалел, что меня турнули из театра. Невелика
потеря для искусства.
Люди на мосту зашевелились, загалдели: по реке на
льдине плыл простоволосый парень в вельветовой курт¬
ке. В руках у него был длинный шест, которым он рас¬
талкивал льдины. Течение несло парня прямо на бетон¬
ный бык. Когда льдина накренилась, черпая краем воду,
люди на мосту заахали. Но парень хорошо держал рав¬
новесие.
—	Шалопай! — кричали с моста. — Утонешь!
Парень, прищурив от солнца глаза, задрал голову и
улыбнулся. Лицо у него широкое и веселое.
—	Есть дураки на свете, — сказал пожилой человек
в коричневой меховой шапке и сердито сплюнул.
Между тем льдина приближалась к быку. Парень пы¬
тался обойти его, но соседние льдины не пускали.
—	Надо немедленно вызвать пожарную команду, —
сказала коричневая шапка, не трогаясь с места.
Когда льдина оказалась совсем близко у моста, па¬
рень выставил вперед шест, как копье, и уперся в бык.
Я видел, как покраснело от напряжения его лицо. Длин¬
ный шест согнулся. Льдина ткнулась в покатый бок быка,
и край ее обломился. Парень, бросив шест, стал руками
отталкиваться от быка. Это ему удалось. Вот он исчез
под мостом, а немного погодя его стремительно вынесло
с другой стороны. Прыгая с льдины на льдину, он благо¬
получно сошел на берег почти у самой плотины.
—	Нет, вы скажите, зачем этот кретин забрался на
льдину? — спросил человек в коричневой шапке.
—	Вы меня спрашиваете? — Я взглянул на пожилого
человека. Он был небрит. Глаза маленькие, недружелюб¬
ные. Такое впечатление, будто он забыл утром умыться.
18

—	Была бы моя воля, я бы им показал... — брюз¬
жал он.
—	Что вы сказали? — спросил я.
Человек засунул руки в карманы зимнего пальто и,
искоса посмотрев на меня, отодвинулся.
Большой лед прошел. Как идет шуга, смотреть неин¬
тересно. На каменной стене крепостного вала стояли
мальчишки. Внизу бегала рыжая собака с задранным
хвостом и лаяла на них. Над неспокойной рекой застыли
безмятежные облака.
Я спустился с моста и пошел к площади Павших
Борцов. Это главная площадь в нашем городе. С реки
в спину дул ветер. Меня обогнал обрывок газеты. Он,
шелестя, протащился по асфальту, затем голубем взмыл
вверх и упал на садовую скамейку.
ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ
Марина снова опаздывает. Это начинает надоедать.
Прямо с завода, еле отодрав мыльнопемзовой пастой
трудовую грязь с рук, я как угорелый прибежал в парк,
а ее нет. Кинофильм давно начался, а ее нет. И я дурак
дураком сижу с билетами в кармане и жду.
Выбрасываю в урну ненужные билеты и ухожу. Даже
не смотрю на автобус, который остановился напротив
лужи.
Бесцельно бреду по улице. Настроение паршивое. Ко¬
нечно, мне не хотелось бы всерьез ссориться. Я знаю, что
она не нарочно. Она вечно всюду опаздывает. Часы у нее
всегда врут. Когда она идет на свидание, ее непременно
задержат на работе или порвется чулок. Бывает, что как
раз в этот момент мать заболеет. Единственно, куда она
не опаздывает, — это на работу. Марина — терапевт.
Измеряет кровяное давление. Щупает чужие животы, вы¬
слушивает сердца. Выписывает порошки и пилюли. Лишь
до моего сердца ей нет никакого дела.
Впереди вышагивает здоровенный детина. Он на две
головы возвышается над всеми. Детина напялил на себя
свитер необыкновенной расцветки. Широкие красные,
черные и белые полосы словно обручи обхватили могу¬
чий торс. На голове у детины берет с белым помпоном.
19

Что-то в этой фигуре было знакомое. Я пригляделся
да так и ахнул: это был Валька Матрос. Но почему в та¬
ком странном наряде? Этого свитера я никогда у него
не видел. И тут я вспомнил одну истррию, которую рас¬
сказывал Валька... Когда он служил на флоте, он в ка¬
ком-то заграничном порту участвовал в спортивных
соревнованиях с шотландскими моряками. Валька выжал
там самую тяжелую штангу. Ну и получил приз: свитер,
берет и клетчатую шотландскую юбку. От юбки Матрос
отказался. Правда, потом жалел. Юбка пригодилась бы
Доре. Но тогда Матрос был холостяком и ему в голову
не приходило, что он когда-либо женится.
Хотя походка у Вальки твердая, но по тому, как он
держит голову, я понял, что Матрос на хорошем взводе.
И я решил не подходить к нему.
Когда Матрос идет по городу в обычной одежде, и
то на него обращают внимание. А тут еще свитер и берет
с белым помпоном. Почти каждый встречный, увидев Ма¬
троса, останавливался и, открыв рот, глазел на него.
Почему он надел этот свитер, я догадывался: пору¬
гался с Дорой. И, чтобы досадить ей, влез в трехцветный
свитер и отправился на прогулку, предварительно для
храбрости выпив.
Рядом со сквером, у кинотеатра «Спутник», был пив¬
ной ларек. Мимо Матрос, конечно, пройти не мог. Че¬
тыре совсем юных парня в коротких пальто и ярких
пушистых шарфах пили пиво.
В сквере стояли две девчонки. Судя по всему — из
этой компании. Парни были навеселе и, увидев Вальку,
чуть не попадали в обморок. Размахивая пивными круж¬
ками, они окружили его, стали бурно выражать свой
восторг. Матрос сначала не обращал на них внимания.
Это еще больше подхлестнуло ребят. Матрос взял круж¬
ку. «Не треснул бы он этой кружкой кого-нибудь по го¬
лове. ..»— подумал я. Валька выпил пиво, поставил
кружку на прилавок. Он хотел уйти, но парни загоро¬
дили дорогу. Их было четверо, в сквере ждали две сим¬
патичные девчонки, и, видимо, пиво ударило парням
в голову, иначе вряд ли они прицепились бы к Матросу.
Я видел, как Валька засунул руки в карманы. Брюки
на его бедрах вздулись, будто в карманы положили два
кирпича. Я понял, что будет драка. Вернее, не драка,
а избиение младенцев. Матроса не смогли бы свалить
20

с ног и восемь таких юнцов. Я бросился к пивному
ларьку.
Чернявый парнишка схватил Вальку за свитер и по¬
тянул. Матрос сгреб его в охапку, приподнял и швырнул
в сквер, туда, к девчонкам. Трое остальных бросились
на Вальку. И тут же один за другим закувыркались по
земле. У Валькиных ног остался красно-голубой шарф.
—	Воюешь? — спросил я.
Матрос посмотрел на меня злыми прищуренными гла¬
зами.
—	А... это ты, — сказал он.
Пивной ларек стоял в стороне от тротуара, и поэтому
вокруг еще не успела собраться толпа, но кое-кто уже
заинтересовался. Буфетчица высунула из ларька круглое
равнодушное лицо и громко спросила:
—	А за пиво будет платить дядя?
Парни у дерева о чем-то совещались. Они погляды¬
вали на нас, на шарф и на девчонок, которые все еще
стояли в сквере и хлопали глазами, не понимая, что
произошло. Чернявый ползал на коленях возле садовой
скамейки.
—	За пиво заплатил? — спросил я.
—	Ваши дружки не заплатили, — сказала продав¬
щица.
—	Дружки!—хмыкнул Матрос.
Военный совет под деревом закончился. Один из пар¬
ней, опасливо поглядывая на Вальку, поднял шарф и
подошел к ларьку. За пиво платить. Матрос опустился
на корточки и стал носовым платком счищать грязь
с нового желтого ботинка. В это время на него кинулся
чернявый. В руке зажат камень. Я перехватил черня¬
вого и, спросив, куда это он разбежался, ударил. Черня¬
вый, выронив камень, полетел на землю. И тут ко мне
подлетела одна из девчонок и, привстав на цыпочки, два
раза хлестнула по щекам.
—	Легкая кавалерия, — сказал я, отступая.
В этой сумятице я толком не рассмотрел девчонок.
И вот одна передо мной. Девчонка очень рассержена.
Глаза блестят, щеки порозовели. Она хорошенькая, и
ее лицо мне кажется знакомым... Девчонка привстала
на цыпочки и снова замахнулась.
—	Я могу нагнуться, — сказал я.
21

Девчонка опустила руку. Лицо у нее было уже не
сердитое, а удивленное.
—	Андрей Ястребов. — сказала она. — Здрав¬
ствуйте.
Теперь и я ее узнал. Оля Мороз. Та самая девчонка,
которой ногу в автобусе прищемило. Она сегодня совсем
другая: в коричневом пальто, с роскошной копной каш¬
тановых волос, остроносые туфли.
—	Две встречи — две пощечины, — усмехнулся я.
—	Не будьте мелочны, — сказала она.
Я покосился на ее приятелей. Они что-то оживленно
обсуждали. Чернявый тоже присоединился к ним. Верх¬
няя губа у него вздулась и наползла на нижнюю. Он
стал похож на тапира. Эта смешная зверюшка, кажется,
в Южной Америке водится.
—	Это чудовище ваш друг? — спросила Оля, кивнув
на Матроса, который стоял у ларька и курил.
—	Тапир первый привязался к нему, — сказал я.
—	Тапир?—удивилась она.
—	Вон тот, черненький... Вылитый тапир, — с удо¬
вольствием повторил я. Это из-за него она налетела на
меня.
И тут появился старшина милиции. Рядом с ним
невысокий гражданин в кепке и черных валенках с гало¬
шами. Старшина подошел к компании чернявого. О чем
он говорил, я не слышал, но зато видел, как старшина
повернулся и посмотрел на Матроса, потом на меня.
—	Теперь нас арестуют, — сказал я.
—	Их тоже? — спросила она.
—	Тапира обязательно, — сказал я. — Он зачинщик.
Когда старшина стал выяснять суть дела, поднялся
шум, гам. Компания чернявого не дала нам слова ска¬
зать, а тут еще гражданин в светлой кепке так и нале¬
тал на нас, выкрикивая, что все видел собственными гла¬
зами.
Мне надоел этот гражданин. Он заглядывал стар¬
шине в рот и тараторил:
—	Я все видел, товарищ старшина... Сначала он
подошел к тому, а тот как стукнет его, а потом подскочил
этот... (Это я.) Ясное дело, хулиганы... Всех их нужно
за решетку!
Старшина молчал. Ему было неинтересно.
22

В этот момент Тапир попытался смыться, но Матрос
поймал его за воротник.
—	Без тебя, приятель, нам будет скучно, — сказал
он добродушно. У Вальки вся злость прошла. И хмель
тоже. Матрос был парень не злой.
Прохожий в светлой кепке вывел из терпения даже
задумчивого старшину.
—	Помолчите минуточку, — сказал он. — У вас есть
друг к другу претензии? — Это он обратился к нам.
—	Нет, — сказали мы с Валькой.
То же самое ответил и Тапир со своей компанией.
—	Товарищ старшина, вы посмотрите на этого... —
сказал прохожий и вцепился в рукав Тапира.
—	Где это вас, гражданин, так угораздило? — спро¬
сил старшина.
Тапир сверкнул на меня злыми черными глазами и
буркнул:
—	Поскользнулся.
—	Под ноги, гражданин, надо смотреть, — сказал
старшина.
—	Ладно, — ответил Тапир.
—	Я вас больше не задерживаю, — сказал стар¬
шина.
—	Бандитов отпускают! — ахнул прохожий.
—	Свитер у вас. — сказал старшина.
—	А что? — спросил Матрос.
—	Красивый, говорю, свитер.
Вся компания направилась прочь от пивного ларька.
Тапир жестикулировал и оглядывался. Остальные не
слушали его. Рады, что дешево отделались.
Я смотрел им вслед. У Оли красивая фигура: длин¬
ные ноги в светлых чулках, узкая талия. И приятельница
ничего, только очень высокая и худая. Оля взяла Тапир-
чика за руку и что-то сказала, тот вырвал руку. Мне
стало грустно. Я вспомнил, как однажды сказал мой
приятель Глеб Кащеев: «Когда я вижу хорошенькую
девчонку с другим, у меня такое чувство, будто меня
обокрали...» Нечто подобное и я сейчас испытывал.
И тут меня словно кто-то подтолкнул: я сорвался
с места, догнал их и взял Олю за руку. Все уставились
на меня. Чернявый так и сверлил злыми глазами.
—	Я вас догоню, — сказала Оля.
23

Мы остались вдвоем на тротуаре. Я смотрел в ее
темно-серые глаза и молчал.
—	Я вас не больно ударила? — спросила она.
—	Ударьте еще раз и назовите ваш телефон.
—	Старая песня, — сказала она. — Вы забываете, что
мы с вами две враждующие стороны. И я не хочу
быть изменницей...
—	Оля, кончай! — услышали мы.
—	Вы испытываете терпение моих друзей, — сказала
она.
—	Я узнаю телефон в справочном.
—	Гениальная догадка! — засмеялась она. — Теперь
я могу идти?
—	Я позвоню.
—	Отпустите мою руку!
—	Завтра же, — сказал я.
Матрос хмуро тянул пиво и смотрел на меня.
—	Щемит тут, Андрюха. — сказал он и потыкал
пальцем в полосатую грудь. — Никак прошла она...
—	Кто?
—	Понимаешь, раньше была, я чувствовал, а теперь
вот нет... Не чувствую, хоть тресни!
Я ничего не понимал. Но по Валькиному лицу ви¬
дел, что говорит он всерьез.
—	А как без этого жить-то?
—	Без чего?
—	Этой... любви нету. Чужая она стала мне, пони¬
маешь?
—	Поругался?
—	В том-то и дело, что нет! Когда поругаешься, по¬
нятно, а тут другое.
—	С чего ты взял, что нет ее... любви?
—	Рябая какая-то стала. На лице пятна. Пузо го¬
рой. Сидит у окна и смотрит, а ничего не видит. Со мной
почти не разговаривает, как будто я виноват.
—	А кто же еще?
—	Вот дела, — сказал Валька.
Я не особенно разбирался в этих вопросах. Почему
женщины перед родами не любят своих мужей?
—	Говорит, рожу и уйду от тебя, изверга, — продол¬
жал Валька. — Почему так говорит?
24

—	Не уйдет, — сказал я.
—	Нет, ты скажи: почему так говорит?
—	Вот родит тебе сына или дочку.
—	Сына, — сказал Матрос.
—	. .и все пройдет. И эта... любовь вернется.
—	Не подпускает она меня...
—	Побойся бога! — сказал я. — Ведь ей скоро..
Мы стояли у ларька и разговаривали. К прилавку
подходили люди, пили пиво и уходили. И лишь один чер¬
нобородый карапузик застрял у прилавка. Он стоял ря¬
дом с Валькой, и на них без смеха нельзя было смо¬
треть: гигант Матрос и кроха — Черная борода. Борода
медленно тянул пиво из толстой кружки и, задирая го¬
лову, в упор разглядывал Матроса.
—	Где вы свитер достали? — спросил он.
Валька с высоты своего роста посмотрел на него и
угрожающе засвистел носом.
—	Английская королева подарила, — сказал он.
—	У вас насморк? — вежливо спросил парень. Он
был без шапки, и черные короткие волосы опускались
на лоб.
—	Послушай, приятель. — начал Матрос.
—	Мы не познакомились, — перебил черноборо¬
дый.— Аркадий Уткин. — Он протянул руку. Глаза
у парня чистые, и он вполне дружелюбно смотрел на
нас. Я пожал ему руку. И вдруг почувствовал, что парень
сжимает мои пальцы. Я тоже напряг мышцы. Хватка
у него железная.
Аркадий Уткин попробовал таким же манером поздо¬
роваться и с Матросом. Я видел, как Валькины брови
удивленно полезли вверх. Потом он усмехнулся и стис¬
нул чернобородому руку.
—	Сдаюсь, — сказал Уткин.
Мы выпили еще по кружке. Парень оказался скульп¬
тором. Вот почему у него пальцы такие сильные.
Уткин приехал из Ленинграда в наш город полгода
назад. Он рыбак, а вокруг полно озер. Если Валька не
возражает, то Уткин рад будет познакомиться с ним по¬
ближе. Ему нравится Валькино лицо.
—	Возражаю, — сказал Матрос.
Но Уткин оказался упорным малым. Он сказал, что
это не к спеху и с Валькой ничего не сделается, если
немного попозирует.
25

—	Приходите на тон неделе в любое время. Я вам
покажу свои работы.
Уткин, в общем, нам понравился. Мы попрощались
и ушли. На этот раз наши рукопожатия были легкими
и дружескими.
—	Он будет лепить меня? — спросил Матрос.
—	Заставит раздеться догола, возьмешь в руки сто¬
килограммовую штангу и будешь неподвижно стоять
два часа...
—	Со штангой? — удивился Валька.
—	Курить и читать не разрешается.
—	Вылепит какого-нибудь урода, а потом всем на
посмешище выставит, — сказал Валька. — Теперь черт
знает чего лепят...
—	Зайдем к нему, посмотрим.
—	Разве что посмотреть, — сказал Валька.
Мы доехали до вокзала. Матрос жил недалеко от
завода. От дома до проходной — одна выкуренная папи¬
роса, так Валька определяет расстояния.
На станцию прибыл пассажирский. Лязгнув сцепкой,
от состава отвалил локомотив. Зеленые бока лоснились.
Над круглой башней вокзала медленно расползлось вы¬
дохнутое паровозом облако. По железному карнизу ле¬
ниво бродили голуби. Они равнодушно смотрели на суе¬
тящихся по перрону пассажиров. Голуби привыкли к
поездам, которые приходят и уходят, к шумливой толпе
людей, свисткам кондукторов, лязганью автосцепки й
змеиному шипению тормозов.
ГЛАВА ПЯТАЯ
Выйдя из цеха после гудка, я у проходной увидел
знакомый «запорожец». Он стоял близ высоких желез¬
ных ворот. Одно колесо в сверкающей луже. В луже
отражались небо, весенние облака и решетчатые ворота
с большими латунными буквами — ПВРЗ. Расшифровы¬
вается это так: паровозо-вагоноремонтный завод. Здесь
я работаю.
В машине сидели мои приятели Игорь Овчинников
и Глеб Кащеев. Стекло опустилось, и Кащеев, высунув
черную лохматую голову и делая вид, что не замечает
меня, громко спросил вахтера:
26

—	Знатный слесарь-автоматчик товарищ Ястребов
еще не выходил?
—	Кто? — удивился дед Мефодий, который уже мно¬
го лет исполнял обязанности вахтера.
—	Ай-яй, — сказал Кащеев. — Товарищ Ястребов —
гордость вашего завода, а вы не знаете...
—	Чего встали у самых ворот? — рассердился дед
Мефодий.
—	Мы ждем товарища Ястребова, — в том же духе
продолжал Кащеев. — Он приглашен в горсовет на зва¬
ный обед. Кавиар зернистый, судак-орли, цыпленок
табака с чесночным соусом. Тут со мной английский
лорд. . Скажите что-нибудь по-русски, лорд?
—	Иди ты к черту, — буркнул Игорь Овчинников.
—	Вы слышали? — сказал Кащеев. — Лорд в востор¬
ге от рашен стронг водка.
—	Мы за тобой, — сказал Игорь.
С превеликим трудом он выбрался из машины, чтобы
пропустить меня. У Игоря Овчинникова рост метр девя¬
носто два. О Кащееве я уж не говорю: когда он влезает
в крошечный «запорожец», мне всегда кажется, что ма¬
шина раздается вширь.
Когда мы, три огромных парня, усаживались в «за¬
порожец», нас окружала толпа. Со всех сторон слыша¬
лись веселые шуточки. Игорь был невозмутим, я делал
вид, что занят управлением, а Глеб Кащеев нервничал.
Он был самый представительный из нас, и шуточки
в основном были направлены в его адрес.
Дед Мефодий, вахтер, тоже не вытерпел и, покинув
свой боевой пост, вышел посмотреть.
—	Она теперь с места не крянется, — сказал дед.
А когда мы благополучно тронулись, заулыбался
в бороду:
—	Техника пошла. Со спичечный коробок, а, гляди,
везет!
Бегал «запорожец» исправно. Один раз только под¬
вел: мы ехали через площадь Павших Борцов, и как
раз напротив монументального здания обкома партии
«запорожец» остановился. Сам по себе: шел, шел и
вдруг встал как вкопанный. За рулем сидел Кащеев. Он
чуть аккумулятор не посадил, но мотор так и не за¬
велся. Глеб, чертыхаясь, стал вылезать из машины. А на
это стоило посмотреть: сначала он поворачивался на
27

сидении боком, затем, упираясь лохматой головой в кры¬
шу, высовывал одну ногу, плечо, руку и лишь потом
вываливался весь. А в это время бедный «запорожец»
кряхтел, стонал, весь сотрясался.
Мы думали, Глеб, выбравшись на волю, откроет ка¬
пот и будет смотреть мотор, но он размашисто зашагал
по тротуару. Игорь посигналил ему, но Кащеев даже не
оглянулся.
Пришлось вылезать мне. Оказывается, отскочил про¬
вод от катушки высокого напряжения.
Глеб поджидал нас на углу. Мы проехали мимо. Ка¬
щеев что-то крикнул вслед, взмахнул руками, побежал,
но мы и не подумали остановиться. Потом он честно объ¬
яснил свое недостойное поведение. Оказывается, Ка¬
щеева в обкоме многие знают, и ему не хотелось с кем-
нибудь встретиться... Мы молча смотрели на него.
Стащив с толстого носа очки в черной оправе, Глеб за¬
пыхтел, а потом послал всех нас к дьяволу и сказал, что,
в общем, он свинья.
Мы простили его. Тем более что такого раньше за
ним не водилось.
После этого случая Глеб стал нас уговаривать, что,
мол, хорошо бы занавески на окна сделать... Солнеч¬
ные лучи не будут мешать, и вообще... Игорь, который
ни слова бы не сказал, если бы мы сделали на крыше
люк, чтобы удобнее было вылезать, тут вдруг стал кате¬
горически возражать. Он сказал, что занавески-в маши¬
не — типичное мещанство, а если знаменитому журна¬
листу Кащееву не к лицу ездить на этой вполне прилич¬
ной машине, то пусть пешком ходит или надевает па¬
ранджу, которую, вероятно, еще можно раздобыть
в Средней Азии...
Я был рад, что ребята заехали за мной. Денек вы¬
дался отличный. Солнце греет, как летом. Загорать
можно.
Глеб небрежно вел машину. Водитель он был ни¬
чего, но пофорсить любил.
Показались светлые корпуса завода высоковольтной
'Аппаратуры. Постройки остались позади, замелькали по
сторонам голые кусты. В придорожной канаве поблески¬
вала вода. С полей снег сошел. Черная вспаханная зем¬
ля лоснилась. В глаза ударил ослепительный блеск.
Ударил и пропал. Это осколок стекла.
28

Мы въехали в деревню. Четыре белые утки гуськом
пересекли шоссе. Глеб притормозил. Даже совсем близко
от колеса последняя утка не прибавила шагу. Знает:
если шофер переедет ее, заплатит штраф. За деревней
начался лес: высокие стволы и голые ветви.
Кащеев свернул с асфальта на проселочную дорогу.
В днище машины гулко застучали комки грязи. Грязная
пенистая вода выплескивалась из глубокой колеи на
обочину.
Углубившись подальше в лес, мы остановились под
высокой сосной.
Расположились на полянке, усыпанной сухими ли¬
стьями и желтыми иголками. Достали из багажника
брезент и выложили на него ящик пива, огромный кулек
красных раков и сверток нарезанной в магазине кол¬
басы. А вот хлеба забыли прихватить.
Игорь пил пиво из небольшой эмалированной круж¬
ки, на которой был нарисован глухарь. Он у нас эстет
и никогда из бутылки пить не будет. Закусывали раками.
Кащеев вдруг стал молчаливым и грустным. На ветке
галдели снегири.
—	Хватит галдеть, — сказал Глеб. Схватив пустую
бутылку, он запустил в них. Снегири улетели.
Хорошо в лесу, тихо. Пахнет лиственной прелью, не-
распустившимися почками. Над головой — сияющая го¬
лубизна. Мы развалились на брезенте и долго молчали.
Говорить не хотелось.
Глеб протянул руку и взял из ящика последнюю бу¬
тылку. Отколупнул о сосновый ствол белую металли¬
ческую пробку и, поглядев на свет, сказал:
—	У меня приятель есть, геолог... Вернется из экс¬
педиции — ударюсь с ним куда-нибудь на полгода. В Хи¬
бинские горы или на Памир. Он давно зовет меня.
—	Тебе полезно жир растрясти, — сказал Игорь. Он
старательно обсасывал большого рака.
—	Второй фельетон зарезали за этот месяц.
—	Пиши положительные очерки, — посоветовал я. —
Или театральные рецензии.
—	Могу снабжать тебя информацией для уголовной
хроники, — сказал Овчинников.
—	Придется,— сказал Кащеев.
Глеб два года назад закончил Ленинградский уни¬
верситет и теперь работал в областной газете. Писал
29

очерки, фельетоны. И, надо сказать, писал остроумно и
хлестко.
—	Мой шеф хочет, чтобы тот, про кого фельетон,
собственноручно подписал его — мол, все факты пра¬
вильные, я есть законченный негодяй...
—	Заставь, — сказал Овчинников.
Глеб поднялся и тяжело зашагал в глубь леса. Вот
он нагнулся, поднял сухую палку и с размаху трахнул
по стволу. Палка разлетелась на куски.
Голые осины и березы стыдливо ежились на весен¬
нем ветру. Лес просвечивался насквозь, но Кащеева не
было видно. Большой ворон опустился на сосновый сук.
Презрительно посмотрел на нас, возмущенно каркнул
и улетел. Сверху посыпались тоненькие сучки. Черный
мудрый ворон. Говорят, вороны по триста лет живут. За
три века и осел станет мудрым. На толстой березе я
заметил разоренное ветром гнездо. Оно прилепилось
к развилке и раскачивалось вместе с веткой. Сухие тра¬
винки и черные прутики свисали вниз. Куда разлетелись
птенцы из этого гнезда? В какие бы дальние страны они
ни улетели, сейчас готовятся в обратный путь. Сюда,
в этот пронизанный солнцем лес.
—	Хенде хох! — рявкнул кто-то рядом. За сосной
стоял Кащеев и целился в нас из какой-то железяки.
Пальто у него расстегнуто, черные волосы спустились
на лоб.
—	Автомат? — спросил Овчинников.
—	Немецкий, — сказал Глеб.
Автомат пролежал в земле двадцать с лишним лет.
Он проржавел насквозь. Все, что могло рассыпаться
в прах, — рассыпалось. Остался один красноватый остов.
Глеб повесил автомат за рукоятку на сук, а ладони вы¬
тер листьями.
—	Мы совсем забыли, что была война, — сказал он.
—	Вон след от осколка! — кивнул я на сосну. Я дав¬
но заметил на стволе этот зарубцевавшийся шрам* но
мне даже в голову не приходило, что это военная отме¬
тина.
Кащеев, взлохмаченный и серьезный, стоял под сос¬
ной и смотрел на брезент, на котором были раскиданы
пивные бутылки и скорлупа от раков.
—	Люди здесь кровь проливали, а мы. За что они,
30

я вас спрашиваю, кровь проливали? За то, чтобы мы
пиво дули тут?
—	Может быть, и за это, — сказал Игорь.
—	Ты пошляк, — сказал Глеб. — Для тебя ничего
святого нет... На развилке дорог нужно установить мо¬
нумент с мемориальной доской и золотыми буквами на¬
чертать: «Здесь воевали наши отцы и деды.. За нас
с тобой, товарищ, сложили они свои головы. Вечная сла¬
ва нашим отцам-героям!»
—	У моего два ордена, — сказал я. — Зато медалей
семь штук. Он был сапером.
—	А твой? — спросил Кащеева Игорь.
—	Я смотрю шире... Отец, брат... Не в этом дело.
Я говорю о том, что нужно преклоняться перед подви¬
гами наших отцов.
—	Мы преклоняемся, — сказал я. — Только учти —
когда люди хотят выразить свою скорбь, они не бол¬
тают, а снимают шапки и минуту молчат. А ты шпа¬
ришь как из газетной передовицы.
—	А все-таки, где воевал твой отец? — спросил
Игорь.
—	Мой не воевал, — нехотя ответил Глеб.
Мы зарыли в листьях бутылки и скорлупу. Молча
уселись в машину и поехали. Я хотел сесть за руль, но
Кащеев опередил, первым втиснулся на место водителя.
Разговаривать никому не хотелось. По-прежнему све¬
тило солнце, весело сверкали на дороге лужи. Мы до¬
гнали телегу. Колеса забрызганы грязью. На телеге си¬
дела старуха в резиновых сапогах. На голове зимняя
мужская шапка, в одной руке старуха держала вожжи,
в другой — длинный прут. Глеб вплотную шел за ней и
беспрерывно сигналил. Старуха дергала вожжи, изредка
стегала прутом коричневую лошадь, а на нас внимания
не обращала. Выбрав удобный момент, Глеб вывернул
на обочину и впритирку обогнал телегу.
—	Оглохла, старая?! — крикнул он.
Старуха улыбнулась морщинистым ртом, показав све¬
тящийся желтый зуб, и ткнула прутом прямо перед
собой.
—	Так прямехонько и поезжай, сынок, — сказала
она. — До большака тут рукой подать.
Кащеев крякнул и в зеркало посмотрел на нас. Мы
молчали.
31

ГЛАВА ШЕСТАЯ
Мы все трое из одной баскетбольной команды. Из
сборной города. Сейчас мы уже не играем: пришли дру¬
гие ребята, помоложе. В сборной мы играли с год, а по¬
том по одному выбыли. Первым Кащеев, он стал непо¬
воротливым — шутка ли, сто десять килограммов весу,
потом Игорь — его повысили по службе, времени стало
в обрез. Был рядовым патологоанатомом, стал главным
врачом судебномедицинской экспертизы. Вскрывает
трупы злодейски убитых, самоубийц.
Я ушел из сборной города последним, после того как
сломал на мотокроссе правую руку.
Из сборной мы ушли, а встречаться по старой памяти
продолжали. А тут еще Игорь нежданно-негаданно вы¬
играл по лотерее «запорожца». Мы сначала думали, что
он нас разыгрывает, но все было правильно: номер и
серия совпадали. Это было удивительно. Такой крупный
выигрыш еще никому из моих знакомых не выпадал.
По радио я слышал и в газетах читал, что люди выигры¬
вают автомобили, а вот в глаза их не видел. Как сейчас
помню маленькую заметку в «Известиях»: «Слесарь-
инструментальщик Мошенников не успел распаковать
пианино, как в следующую лотерею узнал, что может
получить «запорожец»... С такой фамилией не мудрено
выиграть и «волгу», а вот Игорь Овчинников — это не¬
вероятно!
Как бы то ни было, а «запорожец» он выиграл. Ма¬
ленький, смешной автомобиль. Игорь не хотел его брать,
предпочитал получить деньгами, но мы с Кащеевым уго¬
ворили его. Правда, уговаривать пришлось долго: целую
неделю. Игорь говорил, что «запорожец» ему и даром
не нужен, если бы еще «москвич»... Мы твердили, что
дареному коню в зубы не смотрят. И потом — чем «за¬
порожец» не автомобиль? Четыре колеса, руль... Прав¬
да, маловат немного, но это не беда. Как-нибудь втис¬
немся. .. Дело в том, что Игорь по натуре не автомо¬
билист. Он никогда в жизни за руль не садился. И самое
главное, не имел никакого желания и впредь садиться.
Правда, в глубоком детстве он ездил на велосипеде. И то
лишь на трехколесном. Эта деталь его биографии и ре¬
шила судьбу «запорожца».
32

Экзамен на шофера-любителя Игорь сдавал шесть
раз. Теорию он вызубрил, а на практической езде все
время срывался. У него оказалась плохая реакция.
И кроме того, в самый ответственный момент вместо пе¬
дали тормоза он старательно жал на газ. Первая само¬
стоятельная поездка закончилась плачевно: Игорь попы¬
тался сдвинуть с места огромный автобус, который
смирно остановился перед красным светофором.
С тех пор он предпочитал ездить на своем «запорож¬
це» в качестве пассажира. Водил машину я, а иногда
Кащеев.
Из нашей компании Игорь самый молчаливый. И вид
у него всегда мрачный. Наверное, поэтому от него де¬
вушки шарахаются. Я его знаю больше двух лет и еще
ни разу не видел ни с одной женщиной. Кто не знает
Овчинникова, может подумать, что это скучный, неинте¬
ресный человек. На самом деле это не так. Когда Игорь
в компании, он незаметен. Не то что Глеб Кащеев, ко¬
торый всех заслоняет своей мощной фигурой и не умол¬
кает ни на минуту. Игорь сидит где-нибудь в сторонке
и смотрит исподлобья то на одного, то на другого. Тот,
кто ему понравился, удостаивается поощрительных
взглядов; к кому он равнодушен, на того больше и не
посмотрит ни разу. В незнакомой компании иногда за
вечер он и десятком слов не обмолвится. Нюх у него
на хороших и плохих людей поразительный. Бывает,
встретится нам какой-нибудь веселый, обаятельный па¬
рень. Мы с Глебом в восторге, а Игорь коротко бросит:
«Типичный фанфарон!» И точно: впоследствии так оно
и окажется. Встретив интересного человека, Игорь ожив¬
ляется, вступает в разговор и, случается, подарит этому
человеку обаятельную улыбку. Улыбка преображает
Игоря: он сразу становится мягким, добрым. Но, к сожа¬
лению, Овчинников редко улыбается. А кто не видел, как
он улыбается, тот вообще не видел Игоря.
А то, что он мрачный... такая уж у него профессия:
не располагает к веселью. Он мало рассказывает о сво¬
ей работе, но мы-то знаем, что это такое. Игорю иногда
приходится анатомировать трупы, которые долгие меся¬
цы пролежали на дне реки или в земле. Конечно, не
только этим занимается Игорь, но остальное — тонкости
профессии.
2 В. Козлов
33

Когда Кащеев раскрывает рот, Игорю хочется уши
заткнуть. Я вижу по его лицу. Глеб оглушает новостя¬
ми, свежими анекдотами, историями о своих многочис¬
ленных любовных приключениях. Игорь как-то сказал
Кащееву, что когда он появляется на пороге, такое впе¬
чатление, будто в окно влетела стая ворон. Глеб расхо¬
хотался и, достав блокнот, записал. Он имел привычку
бесцеремонно записывать понравившиеся ему сравнения,
меткие словечки. Даже те, которые срывались с его соб¬
ственного языка.. Такое тоже случалось. Блокнот у Ка¬
щеева был толстый, кожаный. И красивая шариковая
ручка. Впрочем, ручки он часто менял. Стоило кому-
нибудь вытащить из кармана шариковую ручку, как
Глеб налетал на него и, раскритиковав в пух и прах, тут
же предлагал поменяться.
Когда Кащеев надоедал Игорю до чертиков, он за¬
давал Глебу на первый взгляд вполне невинный вопрос:
—	Как там, в клубе собаководства, кончился траур?
Или:
—	Покойному спаниэлю еще не воздвигли мону¬
мента?
Глеб сразу умолкал и начинал пыхтеть.
За этим крылось вот что. Однажды в командировке
Кащеев крепко выпил с приятелем, редактором районной
газеты. В купе, в котором он ехал, сидели три охотника,
на полу смирно лежала длинноухая спаниэлька. У Глеба
оказалось верхнее место. Он вежливо попросил охотни¬
ков уступить ему одно нижнее, так как наверх ему труд¬
но забраться. Шутка ли, больше центнера весу. И кроме
того, этот центнер с лишним не очень твердо держался
на ногах. Охотники не отнеслись к просьбе Кащеева с
должным вниманием. И пришлось ему, кряхтя и отду¬
ваясь, забираться на верхнюю полку.
Под вечер, когда охотничьи рассказы были в самом
разгаре, Глеб зашевелился на своей полке. Возможно,
он просто хотел перевернуться на другой бок, но тут
поезд стал резко тормозить, и Кащеев рухнул на пол,
где безмятежно почивала высокопородистая спаниэлька.
Свидетели утверждают, что собака даже не пикнула.
Смерть ее была легкой и мгновенной... Но это обстоя¬
тельство не смягчило охотников. На скандал сбежался
весь вагон. Спаниэлька оказалась чуть ли не гордостью
советского охотничьего собаководства. У нее было столь¬
34

ко медалей, что нй выставках хозяин носил их на спе¬
циальной подушечке, так как низкорослому псу это было
не под силу. В общем, они заломили такую цену, что
Глеб сразу протрезвел й стал яростно торговаться. Уда¬
рили по рукам на пятидесяти рублях. Тридцать Кащеев
Ккким-то непостижимым образом в поезде раздобыл,
а двадцать ему поверили в долг. Причем охотники при¬
грозили, что если в срок не отдаст деньги, то напишут
про него в «Известия» фельетон...
Глеб — парень с юмором, но почему-то не любил, ко¬
гда ему напоминали про эту историю.
Вечером, после работы, мы играем с Игорем в шах¬
маты. Он сильный игрок, и мне приходится туго. Я уже
две партии проиграл. Надо бы бросить, но проклятое
упорство... Я уже вижу, что и эта партия уходит от
меня.
Мы сидим на бревнах у ветхого сарая. Ветер с реки
треплет соломенные волосы Овчинникова. Он сосредо¬
точен, лоб нахмурен. Думает. Чего тут думать: я про¬
играл партию!
—	Ну их к черту, шахматы... — сказал я.
—	У тебя есть шанс.
Деревянный дом, в котором Овчинников снимает
комнату, стоит на берегу Широкой. Два огромных клена
заслонили фасад. Их ветви царапают белую трубу. Ле¬
том здесь рай: прямо под окном плещется река, желтый
пляж рядом, тут же под боком лодочная станция. Бери
лодку и плыви куда хочешь.
«Запорожец» стоит у сарая. Гаража нет, но это об¬
стоятельство нимало не тревожит Игоря. В гараж нужно
загонять машину, а это чревато последствиями: можно
промахнуться и вмазать в косяк или вышибить заднюю
стену...
Нас пригласили поужинать хозяева Игоря — Калау-
шины. Хозяин, еще крепкий старик с загорелой лысиной,
рыбак. Он недавно вернулся с озера.
Из приоткрытой двери доносится аппетитное шипе¬
ние: жарятся свежие окуни.
Я опрокидываю на доске фигуры: бесполезное дело!
—	Упустил шанс, — говорит Игорь, спокойно собирая
фигуры.
*
35

О каком же он шансе твердит? Куда ни пойди — шах
и шах. А через три хода — мат.
—	У тебя есть что-нибудь к ухе? — спрашиваю я.
—	Тащим жребий, — говорит Игорь.
—	Не мог захватить оттуда?
—	Короткая спичка — проиграл, — говорит Игорь.
В его кабинете в шкафу под замком стоит огромная
бутыль со спиртом. Для нужд производства. И храни¬
тель этой заветной бутыли, к которой многие не прочь
приложиться, Игорь. Для личных нужд Овчинников бе¬
рет спирт лишь в том случае, если есть экономия. Узнав
про эту бутыль, мы с Кащеевым атаковали его, но без¬
успешно. У хранителя твердый характер. И мы давно
ма^ ли рукой на эту пузатую искусительницу.
ребий идти в магазин выпал Игорю. Это справед¬
ливо: я все-таки только что три партии проиграл в шах¬
маты.
Длинный, с желтыми волосами, в сером пальто,
Игорь зашагал по тропинке, чтобы через старый мост
выйти на площадь, где большой гастроном. Как обычно
у очень высоких людей, плечи у него немного ссутулены.
Кепка почему-то засунута в карман. Он снял ее, как
только снег стал таять. А вот зачем таскает в карма¬
не — неизвестно.
Я сижу на старом сосновом бревне. Пахнет смолой.
Запоздало вскакиваю: так и есть — прилип! На брюках
будет пятно. Рассудив, что теперь терять нечего, снова
усаживаюсь на бревно. Река течет в каких-то десяти
шагах от меня. Широкая вспухла, вода все прибывает.
Чего доброго, из берегов выйдет, зима в этом году была
снежная. В мутных красноватых волнах мелькает белая
щепа, иногда проплывает целая чурка. Измочаленные
кусты, вырванные с корнем, цепляются за берега, не
хотят плыть.
Возвращается Игорь. Бутылка выглядывает из кар¬
мана пальто. Игорь присаживается рядом. Мимо нас по
тропинке проходит девушка. Волосы русые, синее пальто
расстегнуто. Ноги у девушки крепкие, в туфлях на низ¬
ком каблуке. Мы провожаем ее взглядом.
— Женился бы ты, — просто так говорю я. — Пред¬
ставляешь, приходишь с работы домой, а жена тебя
встречает... Горячая от плиты, в фартуке, руки в муке.
И румянец во всю щеку. А на плите жарится-парится
36

всякая вкусная еда... Запахи! — Я даже сглотнул.—*
Жена улыбается, подставляет тебе щечку, ты чмокаешь
ее...
—	Жалкое сюсюканье, — говорит Игорь.
—	Пообедал, лег на диван, ноги вытянул, а жена
тебе уже несет свежую газету...
—	Вот шляпа, — говорит Игорь. — Опять позабыл
выписать «Науку и жизнь»!
—	.. .Садится рядом, аппетитная такая... и расска¬
зывает. ..
—	Как поругалась с соседкой! — перебивает Игорь.
—	Тебе не хочется после обеда волноваться, и ты
обещаешь устроить соседу скандал вечером... А потом
с женой под ручку идешь в кино... На какое-нибудь «Ми¬
лое семейство». Жена в восторге, а ты...
—	Обычно вкусы жены и мужа совпадают, — говорит
Игорь.
—	Ну и сиди на бревне... Вечно голодный, нестиран¬
ный! Жди, когда добрые люди позовут на ужин...
—	Погоди, — говорит Игорь и прислушивается.—<
Можешь зайти на кухню и посмотреть небольшую сцен¬
ку из семейной жизни моих хозяев.
Из приоткрытой двери явственно доносятся раздра¬
женные голоса. Потом что-то падает на пол, и, зазвенев,
выкатывается на крыльцо крышка от кастрюли. Распа¬
хивается дверь, и вслед за крышкой вылетает Павел Ми¬
хайлович Калаушин. Лицо красное, волосы взъерошены.
Увидев нас, он сразу приосанивается и, приглаживая
пятерней ежик, степенно проходит мимо.
—	Далеко собрались, Пал Михалыч? — спрашивает
Игорь.
—	Жарко в доме, — отвечает Павел Михайлович.—
Натопила, понимаешь, мать...
—	Проветритесь, — говорит Игорь.
Я с трудом удерживаюсь от смеха, а Игорь даже гла¬
зом не моргнет.
Павел Михайлович размеренным шагом удаляется.
—	Продолжай, я тебя слушаю,— говорит Игорь.—
Да, на чем ты остановился? Итак, вы с любимой женой
возвращаетесь из кино.
—	Ну тебя.
—	Моя хозяйка — суровый человек, — говорит Игорь.
—	Пойдем, пожалуй, в столовую? — предлагаю я.
37

—	Посмотрю, не уха ли загремела на пол, — говорит
Игорь и сует мне в руки бутылку. Судя по всему, Игорь
тоже побаивается хозяйку.
Павел Михайлович, который мрачнее тучи прогули¬
вался неподалеку, увидев в моих руках «Столичную»,
просиял. И тут на пороге появился Игорь.
—	Хозяйка приглашает всех к столу, — торжествен¬
но возвестил он.
Поднимаясь на крыльцо, Павел Михайлович радост¬
но сказал:
—	Анисья, у нас гости!
Игорь улыбнулся и шепнул мне:
—	За что люблю старика, так это за оптимизм...
ГЛАВА СЕДЬМАЯ
Мой путь из общежития на завод лежит через вок¬
зал. Каждое утро без четверти восемь я поднимаюсь на
железный виадук. Длинный, почти с километр, виадук
начинается от шоссе и кончается у нашего завода. Ме¬
таллические опоры поддерживают его. С виадука, вниз
к платформам, спускаются лестницы. Я люблю идти по
виадуку. Поскрипывает деревянный настил. Внизу подо
мной проплывают составы. Дым из паровозной трубы
на мгновение все заволакивает. Стоишь как в теплом
облаке. Паровоз проходит, едкий дым рассеивается. На
путях мигают маневровые светофоры, сигналят фонаря1
ми составители. Желтый отблеск мерцает на рельсах. Не¬
громко посвистывают маневровые «кукушки», подают
сигналы стрелочники. Будто рожок пастуха звучат ран¬
ним утром эти сигналы.
Поднимаясь утром на виадук, я иногда вижу, как
распахиваются тяжелые металлические ворота и на
волю резво выбегает свежевыкрашенный лоснящийся
локомотив. Он радостно пыхтит, шумит, выдыхает из
своих застоявшихся недр облака пара. Погромыхивая
на пересечениях путей, паровоз неуверенно пробует го¬
лос. Голос немного дребезжит, срывается, как у моло¬
дого петуха, впервые пытающегося известить мир о на¬
ступлении дня.
Паровоз вышел на обкатку. Один, без вагонов, он
38

помчится по вздрагивающим рельсам через поля, леса и
реки. И весенний ветер будет обдувать его горячие бока.
Бежит отремонтированный локомотив вперед, радуется
простору, свободе, а машинист придирчиво прислуши¬
вается к его дыханию, пульсу. Все ли хорошо подогнано,
нет ли посторонних шумов в сердце, не жмет ли новая
обувь, нет ли каких изъянов в железном организме?
Блестят в будке машиниста медные отполированные
краны и рукоятки, мельтешат стрелки приборов, тонень¬
ко свистит пар. Из жерла топки пышет жаром. Рука
машиниста дотрагивается до рукоятки регулятора, и па¬
ровоз замедляет ход. Хорошо ли работают автотормоза?
Еще и еще раз поворачивает он кран. Тормозные колод¬
ки впиваются мертвой хваткой в колеса. Машинист
испытывает мою работу. Это я ремонтировал автотор¬
моз. Притирал золотники и клапана. И вот, если сейчас
пропустит золотник или откажет клапан, локомотив сно¬
ва будет стоять на запасном пути, котел его остынет,
сердце остановится. А мы, бригада слесарей-автоматчи-
ков, будем разбирать неисправный узел и заново ремон¬
тировать. За мою небрежность будет расплачиваться вся
бригада. И бракоделом буду не я, а вся бригада. Ни
Лешка Карцев, ни Дима, ни Валька Матрос — никто не
скажет мне худого слова. Никто не скажет и хорошего.
Прощай, премиальные. Молча мы будем работать...
Вот какая у меня тонкая и сложная работа. Из-за ма¬
ленького паршивого золотника можно сорвать план не
только бригады, но и цеха.
Вот почему, когда ранним утром распахиваются за¬
водские ворота, я радуюсь и немного волнуюсь.
На заводе я работаю второй год. Наш завод и за
день не обойдешь. Громадина из кирпича, железа и стек¬
ла. Сюда паровозы и вагоны попадают чуть живые,
едва дышат. А выходят новенькие, мощные, приятно
смотреть. Завод мне нравится, это не какая-нибудь ша-
рашкина контора, вроде радиомастерской, где я полгода
работал. Я побывал в трех цехах: котельном, колесно¬
бандажном и, наконец, в арматурном. Сейчас я слесарь-
автоматчик. Ремонтирую самую сложную локомотивную
аппаратуру. Работа тонкая и интересная. Не то что
в котельном. Я чуть не оглох. Там, в этом цехе, не раз¬
говаривают, сам себя не слышишь, не то что других.
Я уже собирался сбежать с завода. И днем й ночыо
39

в моих ушах гремели пулеметные очереди пневматиче¬
ских молотков... И тут как раз Мамонт, начальник ар¬
матурного, забрал меня к себе...
А познакомились мы с ним так.
Взвалив на плечо тяжеленную деталь, я возвращался
со склада. На путях, тянувшихся вдоль заводских цехов,
работали два сварщика. Они варили тендерную тележ¬
ку. Белые искры рассыпались во все стороны. За моей
спиной покрикивал, подталкивая вагоны, маневровый.
Кто знает, не оглянись я тогда, и неизвестно, чем бы все
это кончилось. Но я оглянулся и увидел, что один товар¬
ный двухосный вагон спокойненько покатил по рельсам
прямо на электросварщиков. Путь здесь был под уклон,
и вагон постепенно набирал скорость. Я крикнул рабо¬
чим, чтобы они убирались с пути, но яростный треск
электросварки заглушил мои слова. Тогда я швырнул
деталь на землю и кинулся навстречу вагону. На пути
оказалась почерневшая от мазута доска, я бросил ее под
колеса: доска с треском переломилась, но вагон замед¬
лил ход. До электросварщиков каких-то десять шагов.
Упираясь ногами в шпалы, я попытался сдержать надви¬
гавшийся вагон. Шаг за шагом я отступал. Мышцы ока¬
менели. Где-то совсем рядом, за моей спиной, — огля¬
нуться я уже не мог, — оглушительно трещала электро¬
сварка. Еще несколько мучительных шагов — и вагон
расплющит меня вместе с рабочими о тендерную те¬
лежку. .. И тут я услышал чье-то дыхание, и рядом со
мной кто-то встал на шпалы. Вагон еще немного продви¬
нулся вперед и остановился... К нам бежали люди с. ло¬
мами и лопатами. Откуда-то появился сцепщик с тормоз¬
ным башмаком в руке. Раньше бы надо было...
Когда общими усилиями вагон откатили и подложили
под колеса башмаки, я пришел в себя. Шея ныла от на¬
пряжения, руки стали тяжелыми, как чугунные болван¬
ки. Сварщики, опустив электродержатели, смотрели на
меня. В их глазах запоздалый испуг.
Я нагнулся и оторвал державшуюся на честном слове
подметку. Это я ее за шпалу зацепил.
—	Как же это он... покатился? — кивнул один из
электросварщиков на злополучный вагон.
—	Вы что, оглохли, что ли?! — напустился я на них.
—	Тебя можно использовать вместо маневрового... —
ухмыльнулся тот, кто помог мне сдержать вагон.
40

—	Как видишь, одной тяги оказалось маловато,—
сказал я. — Не подоспей ты, тяжеловес, — и крышка!
Он сначала оторопело посмотрел на меня, потом рас¬
смеялся:
—	За словом в карман не лезешь!
Проведя пятерней по черным вьющимся волосам, он
ушел, немного косолапя. Я уже почти полгода работал
на заводе, а этого человека не видел. Если бы встретил —
запомнил бы. Колоритная личность. Я спросил у одного
из рабочих, кто этот человек.
—	Ремнев-то? Новый начальник арматурного. Уже
с неделю работает, — ответил тот.
Со всех сторон по широким дорогам и узким тропин¬
кам стекаются люди к проходным. Завод большой, и ра¬
бочих много. Я киваю направо и налево, у меня здесь
много знакомых. Лезу в карман за пропуском, но дед
Мефодий, высокий, жилистый, кивает: «Проходи!» Вот
память у деда! Тысячи людей идут мимо, и он каждого
помнит. Этот старик знаменитый. Он работал на заводе
еще при царе Горохе. И вот никак не может уйти на
пенсию. У него в проходной электрическая плитка и ма¬
ленький кофейник. Дед Мефодий на старости вдруг при¬
страстился к черному кофе. Пьет из большой алюминие¬
вой кружки, и без сахара. У деда крепкое сердце и яс¬
ная голова.
В просторной раздевалке я переодеваюсь. Снимаю
свитер, брюки и облачаюсь в пролетарский наряд: синий
замасленный комбинезон и берет. У окна переодевается
Дима. Он кивает мне и улыбается. У Димы розовое лицо
и чистые глаза. Вот что значит вести праведный образ
жизни. А у моего соседа по шкафчику лицо помятое, гла¬
за мутноватые. Видно, вчера хватил лишку, а сегодня
весь день будет маяться. И работа ему не в работу.
Натянув на себя спецовку, мой сосед громко высморкал¬
ся в угол и, тяжко вздохнув, поплелся в цех.
—	Я за городом был. С отцом, — сообщил Дима.
Если бы с девушкой, я, конечно, удивился бы.
—	Ты знаешь, снег уже сошел.
—	Невероятно, — сказал я.
-— Вечером был на дежурстве, — сказал Дима.—
41

Одного интересного парня из ресторана вытащили... Он
трубачу в инструмент вылил бутылку шампанского.
Застенчивый, как девушка, Дима, который и мухи не
обидит, был дружинником. И, говорят, неплохо выполнял
свои обязанности. Разговаривая с пьяницами и хулига¬
нами, он краснел и смущался. И это, как ни странно, на
многих действовало отрезвляюще.
—	Ты тоже его тащил? — поинтересовался я.
—	Мы с ним потом до самой ночи разговаривали,—
сказал Дима. — Он, оказывается, в тюрьме сидел, недав¬
но вернулся, ну и отпраздновал...
—	Ангел-заступник. О чем вы разговаривали?
—	Он придет сюда, — сказал Дима. — Поступать на
завод. Помоги ему. Ты ведь член комитета...
—	Ладно, — сказал я. — Если от меня это будет за¬
висеть. .. И если он придет.
—	Конечно, придет, — сказал Дима. Он безгранично
верил всем. По-моему, его смог бы провести пятилетний
ребенок.
Мы вышли из раздевалки. Мне приятно разговаривать
с Димой. Он умеет удивляться самым обыкновенным ве¬
щам. Два года работает на заводе, а мужественности,
свойственной рабочему человеку, все еще не приобрел.
В нашей бригаде в ходу было крепкое русское слово. Не
ругался лишь Дима. За два года он наслышался всякого,
но это его нисколько не изменило. Более положительных
людей, чем Дима, я еще не встречал, и, наверное, не
только я, потому что Диму на первом же году работы
стали ставить другим в пример, писать о нем в газетах,
выбирать в президиум, назначили дружинником. И Дима
тянул лямку и никогда не жаловался.
И все-таки до стопроцентной положительности ему
одного не хватало: он никогда не выступал на собраниях.
Сидеть в президиуме — сидел, а вот на трибуну его на
аркане не затащишь.
Карцев и Матрос пришли раньше нас. Они сидели на
слесарном верстаке и разговаривали. У Матроса в руках
бутылка с кефиром. Время от времени он, взболтнув,
опрокидывал ее в рот.
Посреди цеха лежал компрессор, который называется
компаунд-насос. Мы должны его разобрать и отремонти¬
ровать.
42

—	Андрей и Дима — на разборку, — распорядился
бригадир, — а мы с тобой, — он посмотрел на Матроса, —
пойдем на паровоз устанавливать главный воздушный
резервуар.
—	Еще гудка не было, — сказал Валька.
—	Подождем гудка, — усмехнулся Карцев.
Лешка был не очень общительный человек. Худоща¬
вый, жилистый, длинная шея всегда торчит из широкого
воротника. Редкие светлые волосы зачесаны набок, и от¬
того голова кажется маленькой. Особенно по сравнению
с покатыми плечами. Голос у Лешки густой, басистый.
Рявкнет — за километр услышишь. Карцев вечно мор¬
гает, будто в глаза ему попала угольная крошка. Навер¬
ное, поэтому невозможно определить, какого они у него
цвета. Дело свое Карцев знал досконально. У него был
в бригаде самый высокий разряд.
Дружбы особой я с Лешкой не водил, но и не ссорил¬
ся. За полтора года совместной работы всякое бывало:
то опоздаешь, то раньше уйдешь, то еще какая-нибудь
штука приключится. И надо сказать, Карцев ни разу не
подвел. Хотя не один раз пришлось ему крупно разгова¬
ривать из-за нас с начальником цеха Ремневым. А когда
они разговаривают, одно удовольствие послушать. Что
у одного, то у другого — бас на весь завод.
Лешка Карцев учился в заочном Политехническом
институте. На третьем курсе. В нашей бригаде не учился
только Матрос. Еще до армии он закончил девять клас¬
сов и на этом застопорил. Каждую осень он аккуратно
посещал школу рабочей молодежи. Обзаводился учеб¬
никами, тетрадками. В обеденный перерыв сидел с бу¬
тербродом на верстаке и, задумчиво жуя, смотрел в кни¬
гу, но, как говорится, видел фигу. С месяц продолжалась
эта комедия, а потом открывались городские и областные
соревнования тяжелоатлетов, и Валька бросал школу.
Его уже и на собраниях перестали ругать.
—	Хорошая штука кефир, — сказал Валька и бросил
бутылку в ящик для металлических отходов.
—	Валь, а ты вообще перейди на кефир, — посовето¬
вал Дима. — Или на лимонад.
—	Дима, я сразу умру, — сказал Матрос,
Заревел гудок. Рабочий день начался.
43

В разгар работы пришел Сергей Шарапов, наш ком¬
сомольский секретарь. Его недавно выбрали на конфе¬
ренции. До этого он работал контролером ОТК в меха¬
ническом цехе. Шарапов в сером, с искрой, костюме.
И даже при галстуке. Из кармана торчит новенький ко¬
ричневый блокнот. Только что обзавелся.
—	Как жизнь? — жизнерадостно улыбаясь, гово¬
рит он.
На этот философский вопрос сразу невозможно отве¬
тить. Поэтому мы промолчали. Я притирал пастой золот¬
ник. Дима гремел ключами.
—	Жизнь, говорю, как? — погромче спросил Шара¬
пов. Улыбка на его лице стала кислой.
—	А? — сказал Матрос.
—	План выполняете?
—	Чего? — снова спросил Матрос.
Хотя я и был членом комитета комсомола, но помо¬
гать Сергею Шарапову мне совсем не хотелось. Раз за¬
дает дурацкие вопросы, пусть сам и выпутывается.
Дима не выдержал паузы и хихикнул.
—	Вам бы все хиханьки да хаханьки, — обиделся Ша¬
рапов. Он вытащил блокнот и что-то стал записывать.
Раньше он был в цехе своим человеком, а тут не может
найти места. И голубой в горошек галстук совсем не
гармонирует с нашей обстановкой. Ладно, на часовом
заводе можно работать в белом халате и при галстуке,
но на ПВРЗ даже главный инженер ходит в черной
куртке и серой рубахе. В конце концов дело не в галсту¬
ке. Сергей Шарапов был нормальным парнем, а вот стал
секретарем и растерялся. А ведь неглупый парень.
—	Будут у вас какие-нибудь сигналы? — спросил Сер¬
гей.
—	А это что такое? — Валька скорчил удивленную
рожу.
Дима опять хихикнул. Шарапов покосился на него и
спрятал блокнот в карман.
—	Черти полосатые, — сказал он. — Пришел как
к людям, поговорить.
—	Ну и разговаривай как человек, — заметил я.
—	Верно, — поддакнул Дима.
Шарапов поискал, на что бы присесть, и, махнув ру¬
кой, плюхнулся на стальной буфер, который мы исполь¬
зовали вместо наковальни.
44

—	Сбегу, — сказал Сергей. — Изматываюсь больше,
чем в цехе.
—	И у всех спрашиваешь про жизнь и сигналы? —
полюбопытствовал я.
—	Ты, говорят, классный шофер, — сказал Шара¬
пов. — А я вот, черт подери, так и не сдал на права. Еще
мальчишкой мечтал крутить баранку, но так и не дове¬
лось. — Шарапов задумчиво посмотрел в окно. — Шоссе,
асфальт, а ты сидишь как бог за рулем... Красота!
—	Субботник намечается? — спросил я.
—	Горком направляет в область тысячу комсомоль¬
цев. .. На две недели. Весенне-посевная кампания. Сред¬
ний заработок сохраняется... Поедешь?
—	Ух ты! — сказал Дима.
—	Получишь заводской грузовичок и — даешь бога¬
тый урожай!
Почему бы мне действительно не проветриться?
—	Ну так как? — спросил Шарапов. — Тянется доро¬
га, дорога, дорога... Крепче за баранку держись, шо-
фер...
—	Комсомольское поручение для меня — закон,—
сказал я.
—	Андрей, возьми меня на машину помощником,—
скромно попросился Дима.
—	Ты ведь не шофер, — сказал Шарапов.
Дима только вздохнул.
За час до конца смены я сбегал в красный уголок.
Там репетировал ансамбль народных инструментов.
Сплошные балалайки. Я снял телефон с письменного .сто¬
ла и поставил на пол. Схватив со стула газетную подшив¬
ку, накрылся с головой и набрал номер. Телефон был
занят.
Ансамбль яростно наигрывал «Коробейников». Кто-то
даже притопывал. Немного подождав, я снова позвонил.
По моим подсчетам, Оля уже должна прийти из институ¬
та. Длинные гудки. Один за другим, через равные про¬
межутки. Это мои импульсы, которые я пустил по про¬
водам. Кто-то там, на другом конце города, слышит эти
гудки.
—	Алло?
—	Оля? Здравствуйте... Это я, Андрей Ястребов.
45

ГЛАВА ВОСЬМАЯ
Снег выпал, когда никто уже не ждал его. Стояли сол¬
нечные дни, на газонах свежо зеленела молодая трава.
На старых липах приготовились лопнуть почки. Вода
в Широкой поднялась вровень с берегами. Возле моста
размахивали удочками рыболовы. Какой-то раздетый
чудак забрался на крышу загорать. И вдруг небо над
Крепостным валом угрожающе потемнело. Подул север¬
ный ветер. На реке вздулись валы, вода стала выплески¬
ваться на берег. Ветер с хулиганским свистом покатил
по тротуару бумажные стаканчики из-под мороженого.
В витрине гастронома звякнуло стекло, гулко захлопали
двери. И вдруг мохнатое небо бесшумно опустилось на
крыши домов. Повалил снег. Мокрый и крупный. Авто¬
бусы включили подфарники. «Дворники» не успевали
сгребать с ветрового стеклй снег.
За несколько минут город изменился. Он стал белым
и праздничным. Все спряталось под толстым слоем сне¬
га: крыши домов, лотки продавцов, газоны. Снег уселся
на провода, облепил деревья.
В город снова пришла зима.
Мы встретились с Олей у кинотеатра «Спутник».
Сеанс уже начался, и мимо нас пробегали залепленные
снегом парни и девушки. Наверное, в мире еще не было
такого случая, чтобы люди не опаздывали в кино. Я спро¬
сил Ольгу, хочет ли она пойти в кино. После журнала
нас бы впустили в зал. Шел какой-то детективный фильм
с длинным названием.
—	Андрей Ястребов, неужели вы утратили чувство
прекрасного? — сказала Оля. — Может быть, вы не ви¬
дите, что падает удивительный снег... Даже не снег, а..,
—	Тополиный пух, — подсказал я.
—	Какая бедная фантазия!
—	Как вата, — сказал я.
—	Не надо стараться, — сказала она. — Тут уж ниче¬
го не поделаешь... Кому бог не дал...
—	Этот снег напоминает белобородых гномов, спу¬
скающихся с другой планеты на парашютах...
—	Ладно, — сказала она. — Беру свои слова обратно.
Снег все падал и падал, и казалось, ему не будет
конца. Я подставил ладонь. На нее тут же опустился рой
крупных снежинок. Они не сразу растаяли.
46

Оля нагнулась, зачерпнула пригоршню рыхлого снега
и стала мять его.
—	Это ведь настоящий снег, — сказала она. — Как
вы думаете, Андрей, он долго продержится?
—	К ночи растает.
—	Я побежала, — сказала она. — До свидания.—
И прямо по снежной целине быстро пошла к своему дому.
Я растерянно смотрел ей вслед. Даже не нашелся что
сказать. Погуляли, называется!
Я догнал ее.
—	Забыли утюг выключить? — спросил я, шагая ря¬
дом.
—	Не понимаю, зачем вы мне позвонили?
—	Знаете, вам теперь от меня не отвертеться, — ска¬
зал я.
Мы остановились у подъезда. Снежные хлопья не¬
слышно падали на нас. Пушистый платок на ее голове
стал белым.
—	Хорошо, подождите меня, — подумав, сказала она
и скрылась в подъезде.
Из-за кучи щебня вышла черная кошка и направи¬
лась ко мне. Черная кошка на белом снегу — это было
красиво. Кошка мягко окунала лапы в снег. Она подо¬
шла, изогнувшись, выразительно посмотрела на меня
желтыми глазами. Я отворил ей дверь, и кошка, с досто¬
инством неся свой хвост, величаво вошла в подъезд. От
кучи щебня до двери протянулась ровная цепочка следов.
Ольга спустилась вниз с лыжами. Она протянула мне
лыжи и тюбик с мазью.
—	Я так обрадовалась, когда снег пошел, — сказала
она.
Я смазал ей лыжи, помог застегнуть крепления. Она
торопила меня, словно боялась, что снег сию минуту ис¬
чезнет.
—	В парк? — спросил я.
Она кивнула и, вонзив палки в снег, к моему удивле¬
нию, легко заскользила по мокрому снегу. Я счел за
благо больше не удивляться и зашагал по лыжному сле¬
ду. Скоро я потерял ее из виду. Снег валил так густо, что
в десяти шагах ничего не было видно. Где-то близко, за
снежной стеной, шумели машины, слышались голоса.
Лыжный след свернул в парк, и уличный шум смолк.
В белом парке никого нет. Рядом негромко всплески¬
47

вает река. Я вижу смутное очертание берега. Ботинки то¬
нут в снегу. Я сгребаю со скамейки снег и усаживаюсь.
Снег на меня больше не падает, задерживается на кле¬
новых ветвях. Прямо передо мной — карусель. На круг¬
лой крыше — сугроб. Озябшие львы, зебры, жирафы при¬
таились в тени. Ждут лета, когда, скрипнув, тронется
с места карусель и они помчат на своих жестких спинах
замирающих от счастья мальчишек и девчонок. Немного
в стороне стоят на деревянном помосте три разноцветные
лодки, подвешенные к перекладине. Я поднимаюсь со
скамейки и пробую сдвинуть с места одну из них, но она
надежно застопорена доской. Толкаю вторую, третью.
Наконец удается одну освободить от тормоза.
Я забираюсь в лодку и, расставив ноги, начинаю рас¬
качиваться. Жалобно скрипят несмазанные уключины.
Этот унылый звук разносится по парку. Все быстрее рас¬
качивается лодка, и вот я уже взлетаю к самой перекла¬
дине. Чувствую, как мягкие хлопья прикасаются к моим
щекам. Слизываю снег с губ. Становится жарко и весело.
Я расстегиваю пальто и ору какую-то удалую песню.
Даже не помню, когда последний раз качался на каче¬
лях. Наверное, давным-давно, когда был маленький. Го¬
лубая лодка летает в снежном вихре. Шуршит снег, и
гудит перекладина...
Потом я отправился искать Олю. Поднялся на Кре¬
постной вал — ее не видно. Сквозь снежную свистопляску
проступил блеск воды. Смутной громадой вырисовывал¬
ся вдалеке бетонный мост. Красные и белые огни сно¬
вали по мосту взад и вперед.
Лыжный след уходил вниз к реке и назад не возвра¬
щался. Спустившись, я увидел Ольгу. Обхватив руками
колени, она сидела на берегу и смотрела на воду. Без
платка, спина в снегу. Рядом валяются палки и лыжи.
Она повернула голову — копна волос колыхнулась — и
сбоку посмотрела на меня.
Я сел рядом и стал смотреть на реку. Вода была чер¬
но-свинцовая. Она медленно катилась вниз к плотине.
—	Я никак не могу уловить тот момент, когда сне¬
жинка тонет, — сказала она. — Это, наверное, оттого, что
их очень много, настоящее столпотворение.
Волосы у Оли каштановые и удивительно густые.
—	Вы не туда смотрите, — сказала она.
У нее красивый голос с множеством самых различ¬
48

ных оттенков. Сейчас в ее голосе звучали грустные нот¬
ки. Она умолкала, а казалось, что ее голос все еще не¬
громко звучит, как в лесу эхо. И я снова ждал, когда она
заговорит. Я с трудом удерживался от желания потро¬
гать ее красивые волосы или хотя бы положить ладонь
на плечо. Но я сидел и не двигался.
Она снова сбоку, как птица, взглянула на меня и, по¬
молчав, сказала:
—	Завтра утром проснемся, а снега уже не будет. Бу¬
дут мутные лужи. И грязь. Мне жаль, что снег растает.
А вам?
—	Мне не жаль, — сказал я.
—	Я люблю зиму.
—	А я лето.
Она с интересом посмотрела на меня.
—	Вы странный парень, Андрей, — сказала она.—
Вам, наверное, с девушками не везет?
—	Они бегают за мной.
—	А вы за ними?
—	За некоторыми, — сказал я.
Мне все больше нравилась эта девушка. Как только
спрыгнула с автобуса и я ее увидел, она мне сразу по¬
нравилась. Я не думал о ней, но во мне после той встречи
поселилось какое-то непонятное беспокойство. Вспоми¬
нал нашу встречу на автобусной остановке, вспоминал
ее голос, глаза... А потом вторая неожиданная встреча.
Две звонких оплеухи... Это были первые оплеухи, зара¬
ботанные от девчонки.
Обычно я разговорчив с девушками, а тут разговор
не клеится. Мне не хочется говорить. Я бы с удоволь¬
ствием помолчал и послушал ее. А говорить что-то надо,
а то ей станет скучно, заберет свои лыжи-палки и уйдет.
Черт бы побрал эти первые встречи с незнакомыми де¬
вушками! Они молчат, присматриваются, а ты лезь из
кожи, показывай свой интеллект. Иначе твоя песенка
спета.
—	Оля... — Я взял ее за плечи и повернул к себе.
Большие серые глаза с насмешливым любопытством смо¬
трели на меня. И все наспех придуманные слова, ко¬
торые уже вертелись на языке, вдруг показались ненуж¬
ными.
—	Все, что ты хочешь сказать, Андрей, и все, что
49

я тебе отвечу, — все это старо как мир... Посмотри, как
медленно падает снег. Он так же падал с неба до нас и
будет падать, когда нас не станет...
—	Как мрачно, — сказали.
—	Как все чисто и бело вокруг. Твои гномы посели¬
лись на нашей планете...
—	Ну их к черту, гномов, — сказал я и придвинулся
к ней ближе.
Она сгребла ладонями снег с земли, скатала в ком и
протянула мне.
—	Это тебя остудит, — сказала она. — И еще то, что
я сейчас скажу... Есть на свете один человек. Он живет
в этом белом городе. Он для всех невидимка. И только
я знаю, что он делает вот сейчас...
—	Интересно, — сказал я.
—	Помолчи, пожалуйста... Этот человек сейчас сто¬
ит у окна и, раздвинув шторы, смотрит, как падает
снег... Он в замшевой куртке с большими пуговицами.
У него покрасневшие, усталые глаза. На лбу морщины.
За его спиной — письменный стол, зажженная лампа,
книги. Вот он достает из куртки сигареты, блестящую за¬
жигалку и закуривает... Этот человек все делает кра¬
сиво.
Она замолчала. Глаза широко раскрыты, смотрят
прямо перед собой. И сейчас они не насмешливые, а за¬
думчивые.
—	И это все? — спросил я.
—	Мне бы хотелось хотя бы минуту постоять рядом
с ним, — сказала она.
—	С невидимкой?
—	Да.
—	Я читал Уэллса, — сказал я, — и знаю, как бороть¬
ся с невидимками.
—	Это бесполезно, — сказала она. И голос ее мне на
этот раз не показался таким уж чарующим.
—	Вставайте, — грубовато сказал я. — Простуди¬
тесь!
Она быстро взглянула на меня и послушно подня¬
лась. И снова глаза ее стали насмешливыми. Подставив
ладони, она улыбнулась и сказала:
—	А снег-то кончился.,.
Я ничего не ответил.
БО

Мы молча дошли до ее дома. У подъезда я отдал ей
лыжи.
—	Такой вечер угробил, — сказал я. Мне хотелось ей
досадить, но не тут-то было.
—	Я с удовольствием покаталась, — сказала она. —
Это был прекрасный вечер...
Засмеялась и ушла. Я увидел ее тень в лестничном
пролете. Тень еще раз мелькнула и пропала. Откуда
взялся этот невидимка в замшевой куртке? ..
Я с сердцем сорвал с шеи галстук. Идиот несчастный,
зачем напялил? Галстуки я не любил и надевал лишь
в самых критических случаях.
Я размашисто шагал по белому тротуару. На улицах
зажглись фонари. Над высоким зданием кинотеатра ядо¬
вито сияла неоновая надпись «Спутник». За поворотом
пыхтел, фыркал автобус. Я не стал его ждать и зашагал
к мосту.
На площади Павших Борцов увидел маленькую лох*
матую собачонку. Я узнал ее и остановился. Собачонка
обнюхала мой ботинок, сверкнула веселым блестящим
глазом и засеменила впереди.
—	Лимпопо, — позвал я. Собачонка оглянулась, по¬
махала коротким хвостом и побежала дальше. А где же
старичок в белых валенках, который назвал меня Сере¬
жей?
Скоро появился и старичок. На голове вязаная шапка
с козырьком, такие носят лыжники. Старичок, моргая,
смотрел мимо меня на улицу.
—	Где ты, Лимпопо? — спросил он, озираясь. В ру¬
ках у него была авоська с длинным батоном.
Лимпопо стоял на краю тротуара, сверля двумя ко¬
ричневыми бусинками кошку, которая, вздыбив шерсть,
выгнулась дугой на той стороне улицы. Мимо проноси¬
лись машины. Лимпопо воинственно тявкнул и, задрав
куцый хвост, храбро бросился вперед. Я услышал го¬
рестный возглас старичка. Прямо на черный мохнатый
мячик надвигалась красно-желтая громада автобуса.
—	Эй! Стой! — заорал я водителю и бросился за Лим¬
попо.
Совсем рядом взвыли тормоза. Большой ослепитель¬
ный глаз вспыхнул у самого лица — шофер включил
фары. Прижимая собачонку к груди, я поспешил убрать¬
51

ся с дороги. Шофер, бешено округлив глаза, что-то кри¬
чал, но я не слышал. Молодец, хорошая реакция. А будь
за рулем какой-нибудь раззява, мог бы зацепить.
Старичок, не сразу надев очки в блестящей оправе,
стоял у витрины гастронома и смотрел на меня. Автобус,
скрежетнув передачей, проплыл мимо. В окна на меня
глазели пассажиры. Шофер уже успокоился. Сколько
у него за смену разных происшествий!
—	Отчаянный пес, — сказал я. — Чуть автобус не
опрокинул.
Прохожие, которые столпились было на тротуаре,
услышав призывный скрип тормозов, разочарованные,
стали расходиться. Пожилая женщина, проходя мимо,
презрительно сказала:
—	Вам бы, молодой человек, у горнила стоять. (По¬
чему у горнила?) А вы с собакой шляетесь!
—	Вот из-за таких все и случается, — прибавила вто¬
рая.
—	Ничего, скоро доберутся и до них... — присовоку¬
пила третья.
Старичок протянул обе руки к Лимпопо. Словно не
веря, что он жив и невредим, ощупал его, погрозил паль¬
цем и лишь потом посмотрел на меня.
—	Я вас узнал, — сказал он. — Здравствуйте, Петя.
ГЛАВА ДЕВЯТАЯ
До конца обеденного перерыва оставалось двадцать
минут. Матрос и Карцев пошли в красный уголок сра¬
зиться в бильярд. Только вряд ли им удастся: там всегда
очередь. Рабочие с удовольствием гоняют по грязно-се¬
рому полю небольшого бильярда блестящие металличе¬
ские шары.
Дима с нами в столовой сегодня не обедает. Ему мама
положила в целлофановый мешочек бутерброды с мас¬
лом и сыром, холодные котлеты домашнего приготовле¬
ния, бутылку молока. Дима съедает свой скромный обед
в сквере, на скамейке, напротив портрета Лешки Карце¬
ва. Наш бригадир похож на боксера, только что одер¬
жавшего победу на ринге. Немного подальше красуется
Димин портрет. Дима напоминает мальчика-гимназиста:
52

тоненькая шея и смущенный взгляд. Как будто Дима из¬
виняется, что вот его тоже угораздило отличиться. Упи¬
сывая бутерброд, Дима старательно не смотрит на свой
портрет.
В обеденный перерыв огромный завод непривычно за¬
тихает: не слышно треска электросварки, мощных уда¬
ров паровых молотов, пыхтенья паровозов, разноголосого
шума станков. Другие звуки окружают меня — воробьи¬
ное чириканье, шорох ветра в ветвях заводских тополей,
собачий лай за каменным забором.
На тополе, под которым я сижу, устроили возню си¬
ницы. Откуда прилетели сюда обманутые временной ти¬
шиной эти лесные пичужки? Синицы навели меня на
мысль о деревне. В этом году что-то весна затянулась.
Не отправляют все еще нас в колхоз, говорят — весенний
сев задерживается из-за заморозков. Дни стоят теплые,
а ночью прихватывает мороз. Тетя Буся, жена комендан¬
та общежития, толкует, что во всем виновата водородная
бомба, которую взорвали под землей, на воде и в небе.
От нее, говорит, проклятой, произошли нарушения в кли¬
мате и все стихийные бедствия: наводнения, землетрясе¬
ния и прочие ужасы.
Сипло вздохнув, густо заревел гудок. Две маленькие
синицы, будто листья, подхваченные вихрем, исчезли,
растворились в этом могучем реве.
—	Пришел! — воскликнул Дима, выглянув к концу
смены в широкое цеховое окно.
—	Кто пришел? — спросил Карцев.
—	Я говорил, он придет, — сказал Дима и, вытерев
руки, выскочил за дверь.
Я посмотрел в окно. Под чахлым тополем стоял ши¬
рокоплечий парень и пил из горлышка пиво. Вот он ото¬
рвался от бутылки, увидел Диму и снова запрокинул го¬
лову. А Дима стоял рядом и с улыбкой смотрел на него.
Допив, парень бросил бутылку в кусты и лишь после
этого протянул Диме руку.
Парень стоял ко мне боком, но что-то в его облике
показалось мне знакомым. Чуть наклонив коротко под¬
стриженную голову, он снисходительно слушал Диму.
Когда парень, хлопнув Диму по плечу, заразительно рас¬
хохотался, я сразу узнал его... Это Володька Биндо, мой
старый знакомый... Давненько мы не виделись...
53

С Володькой Биндо я познакомился, когда мне было
четырнадцать лет. Отец строил большой бетонный мост
через Широкую. Летом мать посылала меня на стройку
с судками, в которых была горячая еда. Отец страдал
язвой желудка, и мать готовила ему диетические блюда.
Один раз я не принес отцу обед. Вот как это случилось.
На самом берегу стоял большой старый дом. Он ка¬
ким-то чудом сохранился еще с довоенных времен. Мой
путь на стройку лежал мимо этого дома. И вот однажды
я увидел на крыльце мальчишку. Волосы светлые, а гла¬
за удивительно прозрачные, как вода в Широкой.
Он был в клетчатой ковбойке и синих парусиновых
штанах. Руки засунуты в карманы, спиной он прислонил¬
ся к перилам. Чувствовалось, что мальчишке скучно. Уви¬
дев меня, он обрадовался. Есть на ком злость сорвать,
так я понял, когда он сказал:
—	Послушай, клоп, хочешь в лоб закатаю?
Такие вопросы мне не часто задавали, а клопом вооб¬
ще обозвали впервые. Я остановился в замешательстве,
затем поставил судки на тропинку и сказал:
—	А ну-ка, попробуй!
Когда мальчишка поднялся со ступенек, я увидел, что
он выше меня почти на целую голову и шире в плечах.
Ему было лет шестнадцать. Но отступать было поздно.
Мы подрались. Как я ни старался, устоять на ногах
не смог. Мальчишка дрался со знанием дела. Он поста¬
вил мне под глазом синяк, пустил из носа кровь и дваж¬
ды свалил на землю. Пока я, спустившись к реке, смор¬
кался и умывался, он расставил судки на крыльце и
с аппетитом стал есть.
—	Жратва приличная, — сказал он, когда я вернул¬
ся,— только мясца маловато.
На следующий день я долго стоял перед старым до¬
мом. Соображал: идти прежним путем или обойти кру¬
гом. Упрямство взяло верх, и я отправился к мосту опять
мимо крыльца. Мальчишка ждал меня. Я поставил судки
на тропинку и сжал кулаки.
—	Чего ты? — миролюбиво спросил он.
—	Вставай, чего уж там, — угрюмо сказал я.
—	Я не хочу, чтобы твой батька с голоду помер! —
засмеялся он.
Я взял судки и отправился дальше. Мальчишка до¬
гнал меня.
54

—	Ты мне нравишься, — сказал он. — Давай знако¬
миться. Меня зовут Биндо...
Через несколько дней я уже гордился дружбой с ним.
Оказывается, Биндо был знаменитый человек. Его мно¬
гие знали в городе. Я смотрел Володьке в рот и выпол¬
нял все его мелкие поручения. Я был горд, когда взрос*
лые ребята подходили к нам и жали руки сначала Биндо,
потом мне. Они разговаривали с нами как с равными.
У Биндо водились деньги. Иногда я видел его подвы¬
пившим, а иногда и бледным, испуганным. Случалось,
Биндо пропадал, правда ненадолго. Я проходил мимо
знакомого молчаливого дома. На крыльце никого не
было. Я ни разу не переступил порог этого дома, никогда
не видел родителей Биндо. Я не хотел напрашиваться
к нему в гости, а он не приглашал. Встречались мы все¬
гда у крыльца. А признаться, мне хотелось побывать вну¬
три этого старого дома. Я ни разу в жизни не слышал
сверчков. А в этом доме должны были водиться сверчки.
Ну хотя бы один. Мне очень хотелось услышать сверчка.
Наверное, с тех самых пор, когда я прочитал «Золотой
ключик, или Приключения Буратино»...
Однажды Биндо позвал меня на вокзал. Было уже
поздно, и я не совсем понимал, что в такое время можно
делать на вокзале. У пакгауза нас встретили три парня.
Лет по восемнадцать-двадцать. Биндо о чем-то пошеп¬
тался с ними, и мы, прячась в тени вагонов, зашагали по
шпалам.
—	Ты будешь стоять на шухере, — сказал Биндо.—
А мы...
—	Что вы? — спросил я.
—	Увидишь дядю с дурой — ударь камнем по рель¬
су. ..Понял?
—	Мне все это не нравится, — сказал я. — Вот что,
я пойду домой.
Парни вопросительно уставились на Биндо. Он кус¬
нул нижнюю губу. Светлые глаза зло прищурились.
—	Ты ведь знаешь, — сказал он, — я отчаянный...
Парни с любопытством смотрели на нас. У одного из
внутреннего кармана пиджака выглядывал небольшой
лом.
—	Не нравится мне это, — повторил я. Повернулся и
зашагал вдоль вагонов. Воровать, голубчики, я не буду,
хоть лопните от злости! На этот счет у меня были креп¬
55

кие убеждения. Всего один раз в жизни я украл... И все¬
го один раз на эту тему мы беседовали с отцом. Этого
оказалось вполне достаточно. Больше чужое никогда не
привлекало меня. Отец не бил меня, даже не ругал. Он
вместе со мной отправился в школу, где я украл из физи¬
ческого кабинета микроскоп, и там перед тысячным стро¬
ем ребят я вручил украденный предмет директору шко¬
лы. .. Я очень просил отца, чтобы он разрешил мне пере¬
вестись в другую школу. Он не разрешил.
Я уже миновал состав и вышел на освещенный пер¬
рон. И тут меня догнал Биндо. У него были сухие беше¬
ные глаза и бледные скулы.
—	Продашь? — спросил он, шагая рядом, так как я
не остановился.
—	Ну тебя, — сказал я.
Мы поравнялись с небольшим серым зданием, на ко¬
тором было написано: «Кипяток». На перроне ни души.
Сразу за этим домиком лестница на виадук. Я перейду
через мост и сяду в автобус. Тогда мы жили в центре.
Но я не дошел до виадука. Биндо схватил меня за грудь,
рванул на себя. Рубаха треснула.
—	Ах ты, сука...
И в следующее мгновение я почувствовал острую боль
в плече...
Я провалялся в больнице с неделю. По тогдашним
мальчишеским законам я никому, даже матери, не ска¬
зал, кто меня пырнул ножом. Рана зажила, но шрам
остался на всю жизнь. И обида. Я до сих пор не могу
понять: зачем он это сделал? Не думаю, чтобы он боял¬
ся, что я их выдам. До такой высокой сознательности я
тогда еще не дорос. Я бы не стал их выдавать, просто
ушел и все. Думаю, это он от жестокости. Я ведь помню,
с каким удовольствием он отрывал бедным голубям го¬
ловы, резал кур, убивал деревянной колотушкой красно¬
глазых кроликов. Жестокость была у него в крови.
А потом я услышал, что Биндо посадили. Не за то
дело. Возможно, оно тогда и сорвалось. Ведь они на¬
деялись на меня. Наверное, хотели вагон раскурочить.
Пронюхали, что там лежат какие-нибудь ценности. По¬
горел Биндо на другом. Угнал со своими дружками чу¬
жой автомобиль и сбил старушку. Не до смерти, но по¬
калечил. Ему дали пять лет. Брать на поруки — тогда
еще такой моды не было. Там, на суде, вспомнили ему и
56

старые грехи. Он давно был у милиции на учете. Его бы
досрочно освободили, но в тюрьме с ним приключилась
какая-то история, и ему еще добавили. В общей сложно¬
сти он отсидел семь лет. Освободили год назад, но в го¬
род. сразу Биндо не вернулся. Работал где-то в тайге на
лесозаготовках, деньгу зашибал. И вот наконец заявил¬
ся. .. Много воды утекло с тех пор. Внешне очень изме¬
нился Биндо, я с трудом узнал его. Вот, значит, кого
повстречал наш Дима-дружинник. И я должен помочь
Биндо устроиться на завод. В мою обязанность, как чле¬
на комитета комсомола, входило наставление на стезю
добродетели таких «заблудших овечек», как Володька.
Старый дом все еще стоял на берегу Широкой. Здесь,
в центре, он, пожалуй, один сохранился с давних времен.
Скоро пойдет на слом. Из боков выпирают круглые реб¬
ра, крыльцо, как беззубый рот, ощерилось — провали¬
лась одна ступенька. Из почерневшей трубы вывалился
кирпич. Белые каменные дома обступили старика. Ас¬
фальт и гранит набережной подошли к нему со всех сто¬
рон. И нет на этом доме мемориальной доски, которая
оправдывала бы его жалкое существование. Не жил
в этом доме великий человек, оказавший потомству не¬
оценимую услугу. И в войну этот дом обошла слава. Не
послужил он никому опорным пунктом. Не строчили
автоматы из его покосившихся окон, не летели под танки
гранаты. Нет у старого дома никаких заслуг перед горо¬
дом. Стоит он, окосевший на все окна, и терпеливо ждет
бульдозера, который подцепит его за трухлявые бока,
и он, крякнув, рассыплется в прах, взметнув в небо веко¬
вую пыль.
На окнах белые занавески, цветочные горшки. И со¬
всем не вяжется с обликом дома новенькая табличка
с номером и названием улицы. Старое крыльцо, голубой
почтовый ящик. На верхней ступеньке перочинным ножи¬
ком вырезаны моя фамилия и инициалы. В доме тихо.
В таких домах по ночам скрипят сверчки, а под шестком
шуршат тараканы.
Я постучался в гулкую рассохшуюся дверь. Звонка
не было. Цивилизация тоже обошла этот дом стороной.
В сенях скрипнула дверь, послышались быстрые, легкие
шаги. Скрежетнул засов, и на пороге появился Биндо.
57

Мы молча смотрели друг на друга. Биндо, конечно,
меня сразу узнал, я видел, как что-то мелькнуло в его
прозрачных глазах, но затем лицо снова стало равнодуш¬
ным. Он плечистый, талия узкая. Надень он бешмет, па¬
паху да кинжал с узеньким поясом — солист из чечено¬
ингушского ансамбля песни и пляски.
—	Будка что-то знакомая... — первым заговорил
Биндо. Голос у него не очень уверенный.
«Хочешь, клоп, в лоб закатаю?» Теперь вряд ли у него
что-либо вышло. Был он на голову выше меня, а те¬
перь — я выше. Ровно на голову.
—	Ястребов! Какой лоб вымахал! А раньше был
сдыхля... Ткни пальцем...
—	Пальцем? — усмехнулся я.
—	.. .и упадет. Гири толкаешь?
—	А чем ты занимаешься? — спросил я.
—	Гляжу, будка знакомая...
Он шевельнул плечом. По-видимому, хотел поздоро¬
ваться, но воздержался, видя, что я не проявляю особой
радости.
—	По такому случаю надо бы заделать полбанки,—
сказал он.
—	Не надо.
Биндо взглянул на меня, усмехнулся.
—	С блатными, понимаешь, сидел... Не на курорте...
Никак не могу от разных словечек отвыкнуть.
—	Мне наплевать, — сказал я.
Биндо присел на перила, достал пачку «Беломора».
Протянул мне.
—	Я — сигареты, — сказал я.
Он закурил и стал с удовольствием пускать дым
в небо. А я смотрел на него и думал: каким Володька
вернулся оттуда? Еще более озлобленным и жестоким?
Или там, в лагере, оставил свой старый багаж? Глаза
у него ничего не выражают. И раньше такие же были.
На скуле под глазом шрам. И еще один на лбу. Этот
был. Из рогатки голубятники влепили. А под глазом там
заработал... Протянуть ему руку? Вернулся человек, от¬
сидел что положено. Может быть, решил начать новую
трудовую жизнь. На завод устраивается. Человеком хо¬
чет стать. А я не желаю руку протянуть! Я пошевелил
пальцами, но тут вспомнил финку. За что он меня тогда
58

ударил?.. Нет, не могу я этому человеку протянуть руку*
Как говорится, и рад бы, да рука не поднимается.
—	Слышал, ты на завод устраиваешься?
—	Кто не работает, тот не ест, — сказал Биндо.
—	На одном заводе, выходит, будем работать.
—	Завод большой...
—	Может быть, в одном цехе.
Биндо холодно посмотрел на меня.
—	Если по делу— говори. Не тяни резину.
Я потрогал ступеньку, на которой вырезана моя фа¬
милия, и вдруг пожалел, что нет с собой ножа. Надо бы
сострогать.
—	Может, за то... имеешь ко мне что-нибудь? —
спросил он и настороженно взглянул на меня.
—	Чудак, — сказал я.
—	С лихвой отсидел. За все, что было, и за пять лет
вперед.
Я вспомнил, как тогда в больнице представлял себе
встречу с Биндо: я подкарауливаю его у этого самого
крыльца, выхожу как привидение из сырой ночной тени
и навожу на него дуло пистолета.
Сейчас у меня нет зла на Биндо... А пришел к нему
просто так, захотелось посмотреть на него. Правда, все
равно рано или поздно встретились бы.
—	Вот ты много лет провел черт знает где...
—	На Камчатке, — сказал он.
—	С пользой или как? — напрямик спросил я.
Биндо глубоко затянулся и долго не выпускал дым.
Потом выдохнул и повернул ко мне злое лицо.
—	В газетах пишут, в кино показывают... Надо
с осторожностью подходить к таким ущербным лично¬
стям, как я... Так сказать, с детства погрязшим в пороке.
Надо воспитывать, помогать, чуткость проявлять... А ты
напролом в душу лезешь. Так я тебе и раскололся! Схо¬
ди в отдел кадров, погляди на мои ксивы... пардон, бу¬
маги.
—	Я тебя и так знаю, — сказал я.
—	Столько воды с тех пор утекло... Может, я там
все воровские академии прошел! Может, паря, я теперь
неисправимый... Мне теперь тюрьма — мать родная. Мо¬
жет, меня не перевоспитали, а наоборот? Откуда тебе
знать, что у меня там внутри? — он постучал кулаком по
груди. — Может, там один пепел...
59

Он, ухмыляясь, смотрел на меня. Думал, что вызвал
на дешевый спор. Но мне не хотелось больше разговари¬
вать. По узкой тропинке я пошел наверх, к мосту.
—	Ястребов! — окликнул Биндо. — Ты по линии ком¬
сомола зашел или как?
—	Я люблю сверчков слушать, — сказал я, оборачи¬
ваясь. — Дай, думаю, зайду, может у вас в доме сверчок
есть?
—	Понятно, комсомол тебя командировал... Так это
про тебя толковал этот парнишечка с завода? Ну, кра¬
сивенький такой...
—	Вот видишь, — сказал я. — Комсомол проявляет
к тебе чуткость.
—	Так бы сразу и сказал. Я комсомол уважаю... За¬
ходи, найдется бутылка. И закусить есть чем.
—	Не пью, — сказал я.
Поднявшись на мост, оглянулся. Он стоял на крыльце
и курил. Красноватый огонек описал дугу и исчез в ло¬
пухах, что росли у крыльца. Слышно было, как Биндо
сплюнул.
ГЛАВА ДЕСЯТАЯ
Мы живем на первом этаже. Одно окно выходит на
улицу, из второго видна лишь высокая белая стена со¬
седнего дома. Мы слышим, как вечером, возвращаясь
с танцев, влюбленные договариваются о свидании.
И всякий раз внизу, под нашим окном, целуются. Сашка
Шуруп иногда не выдерживает й, отворив форточку, кри¬
чит: «Бог в помощь!» Под нашими окнами матерятся
пьяные, ворчат друг на друга муж с женой. Даже с при¬
крытой форточкой мы слышим все, что происходит на
улице. Комендант общежития говорит, что у нас исклю¬
чительно звукопроницаемый дом. Другого такого в горо¬
де нет.
Солнце редко заглядывает к нам. Оно неожиданно по¬
является во второй половине дня на белой стене сосед¬
него дома. И большая комната наполняется розовым
светом.
Это очень красиво: солнце на белой стене. Круглое
чердачное окно отражает заходящее солнце на стену.
60

Наша улица самая длинная в городе. Она начинается
от автобусной остановки, которая в центре, и тянется до
окраины. На окраине расположено новое кладбище, а еще
дальше, за ним, аэропорт. В городе есть еще и старое
кладбище, у железнодорожного моста. Оно очень живо¬
писное, с церковью, памятниками и даже фамильными
склепами.
Синереченская — так называется наша улица. По ней
в последний путь провожают на кладбище покойников.
Бывало, услышав траурный марш, мы подходили к окну,
а теперь не подходим. Неинтересно смотреть на покой¬
ников. Эти похоронные процессии навевают грустные
мысли. Видя, как медленно движется машина с красным
гробом, как плачут близкие, невольно представляешь
себе точно такую же картину, где главным действующим
лицом будешь ты... Нехорошо все-таки жить на улице,
которая упирается в кладбище. В общем-то мы знаем,
что все там будем. Но зачем тебе каждый день напомина¬
ют об этом?
Сегодня воскресенье, и мы с Сашкой дома. Шоссе
мокрое и блестит, плотные облака обложили небо. На
стеклах мерцают прозрачные капли. Напротив, через
дорогу, мокнет на веревке чье-то белье. Слышно, как ше¬
лестят плащами прохожие.
Я сижу на подоконнике и смотрю на улицу. Надо бы
к приятелям сходить, но лень вставать, одеваться, выхо¬
дить на дождь и мокнуть у автобусной остановки. Сашка
Шуруп тупым ножом вскрывает консервную банку. Он
может сутки напролет что-нибудь жевать.
Сашка — мой сосед по комнате. Вот уже полтора года
мы живем вместе. И работаем на одном заводе, только
в разных цехах. Сашка Шуруп здешний. Родителей у него
нет. Он никогда не рассказывает, что с ними произошло.
Самым родным человеком он считает дедушку, которому
сейчас около восьмидесяти лет. Дед — старый комму¬
нист, получает персональную пенсию. Живет в деревне.
Лет пять назад, когда со здоровьем стало плохо, дед
уехал из города в Дроздово к дальним родственникам.
Это отсюда километров шестьдесят. На праздники Саш¬
ка всегда уезжает к деду.
Шурупу девятнадцать лет. Он очень подвижный,
61

живой, невысокого роста, хорошо сложен. Короткая свет*
лая челка и светлые веселые глаза. Его еще в школе про¬
звали Шурупом. Наверное, за то, что нос сует в каждую
дырку. Сашка — удивительно любопытный человек. Пер¬
вое время он задавал мне бесконечное число самых раз*
личных вопросов. Его интересовало все: сколько лет вр&'
тарю Яшину и какую среднюю скорость развивает дель¬
фин. Кто все-таки убил Кеннеди и почему возникает
взрыв, когда реактивный самолет преодолевает звуковой
барьер? Он доводил меня своими вопросами до изнемот
жения. Ему ничего не стоило разбудить меня ночью ,и
спросить, правда ли, что Пушкин изменял своей жене.
Однажды я набрал в библиотеке кучу книг «Географиз-
дата» и принес Сашке. Это была гениальная мысль. Шу¬
руп с жадностью принялся читать и оставил меня в по¬
кое.
У Сашки отличный аппетит, и он почти никогда не
унывает. Бодрость духа у него поддерживает гитара. Она
висит над его койкой. Шуруп знает много песен и с удо¬
вольствием исполняет их. У него приятный голос. Вот и
сейчас, расправляясь с банкой шпрот, он напевает под
нос: «У незнакомого поселка, на безымянной высоте...»
Эти слова он снова и снова повторяет.
На заводе Шуруп работает электромонтером. Уверен,
что в будущем станет знаменитым артистом.
—	«У незнакомого поселка, на безымянной высо¬
те», — мурлычет Шуруп.
—	Да замолчи ты наконец! — говорю я.
—	Хочешь шпрот? — предлагает Сашка.
—	Я их ненавижу.
—	Зря, — говорит Сашка. — Великолепная штука.
И немного погодя снова:
—	«У незнакомого поселка-а...»
—	Запущу чем-нибудь, — говорю я.
—	«.. .на безымянной высоте...»
Когда люди долго живут вместе, они надоедают друг
другу. Это старая истина. У каждого вдруг открывается
куча недостатков, о которых раньше и не подозревал.
Мне не нравится, что Саша много ест. Он может спокой¬
но за завтраком съесть банку шпрот и полбуханки хле¬
ба. Другие консервы еще куда ни шло, но шпроты? Меня
раздражает Сашина привычка все время напевать что-
нибудь под нос. Причем бубнит одно и то же. Я не могу
62

заснуть, когда кто-нибудь храпит. А Шуруп, если выпьет,
обязательно храпит. Я бросаю в него что под руку попа¬
дется, а если и это не помогает, встаю и переворачиваю
его на бок. Наверное, и у меня есть недостатки. Но что
поделаешь? Раз живем вместе — нечего портить друг
другу настроение. По крайней мере об этом я стараюсь
все время помнить.
Я смотрю в заплаканное окно, но спиной чувствую,
что делает Сашка. Прикончив банку шпрот и полумет¬
ровый батон, он пришел в блаженное состояние. Сейчас
поковыряет спичкой в зубах и начнет задавать вопросы...
—	Андрей, ты смог бы съесть целого барана?
Я молчу.
—	В Средней Азии узбеки запросто съедают... Их
еще батырами зовут... Как ты думаешь, я бы съел ба¬
рана?
—	Вместе с потрохами, — отвечаю я.
—	Надо бы попробовать, — говорит Саша.
Завернув пустую банку в промасленную газету, он
бросил ее в мусорную корзину и улегся на койку. Это я
приучил его к порядку. А не говори ничего Шурупу, по¬
раскидает эти банки по всей комнате. Утром ему никогда
не найти носков или ботинок. Единственно, с чем Сашка
бережно обходится, это с гитарой. Заботливо ухаживает
за ней, пыль стирает, настраивает и всегда вешает над
койкой. Иногда ночью гитара сама по себе издает глухой
тягучий звук.
Когда Шуруп берет гитару и выходит на улицу, во¬
круг него сразу собираются парни из общежития и де¬
вушки. Если это летом, то все идут в сквер, который на¬
против нашего общежития, и там горланят песни до позд¬
ней ночи. А Зимой приглашают в чью-нибудь комнату.
У Шурупа везде друзья-приятели. Когда у него хорошее
настроение, он наигрывает серьезные мотивы и поет.
А когда не в духе — самые веселые и разухабистые пес¬
ни. Впрочем, не в духе Шуруп редко бывает. Обычно он
весел. Друзей у него много, а вот девчонки нет. Сегодня
с одной, завтра с другой, — в общем-то ни с кем. А отно¬
сятся к нему девушки хорошо. Я отдаю белье в стирку
тете Бусе, жене коменданта. А Шурупу белье девчата
стирают. Так сказать, в порядке шефства.
Одна из Сашкиных приятельниц очень хорошенькая.
63

Ее зовут Иванна. Она работает на строительстве нового
здания отделения дороги, в двухстах метрах от общежи¬
тия; Иногда после работы Иванна заходит к нам. Она
просит Сашку поиграть на гитаре и спеть что-нибудь но¬
венькое.
Сашка берет гитару и поет. Она смотрит на него ка¬
кими-то удивительными глазами — таких я больше ни
у кого не видел. Глаза у Иванны миндалевидные, вобрав¬
шие в себя все оттенки неба и моря. Цвет глаз меняется
от ее настроения: когда смеется, глаза светлеют, стано¬
вятся светло-голубыми, когда задумывается — наполня¬
ются синевой, так заволакивает горизонт перед грозой;
а уж если Иванна сердится, глаза ее сужаются, они
уже не миндалины — две грозные амбразуры, откуда в
любой момент может вырваться огонь, испепеляющий
врага.
Мы с Сашкой любим подтрунивать над ней. Мне нра¬
вится смотреть на эту диковинную игру глаз. По-моему,
Иванна даже не догадывается об этой своей редкой осо¬
бенности.
Она приходит к нам в комбинезоне и залихватской
кепке, снимает огромные резиновые перчатки и с досто¬
инством хлопает о стол. Я всегда удивляюсь, как эти пер¬
чатки держатся на ее маленьких исцарапанных руках.
Иванна работает электромонтажницей. Когда ее первый
раз ударило током, она решила, что пришел конец, смир¬
но улеглась на пол и зажмурилась, но, чувствуя, что
смерть почему-то не приходит, раскрыла потемневшие от
страха глаза и увидела вокруг рабочих.
—	Что с тобой, Иванна? — стали спрашивать ее.
Она поднялась с пола, вытащила из-за пояса резино¬
вые перчатки, которые позабыла надеть, всунула в них
руки и ответила:
—	По системе йогов я теперь каждый день буду ле¬
жать на этом самом месте... Ровно пять минут.
И действительно, дня три в одно и то же время Иван¬
на ложилась на пол и закрывала глаза. А потом, когда
любопытных посмотреть на ярую последовательницу
йогов стало слишком много, прораб отругал как следует
монтажницу и велел прекратить это занятие.
Сашка был совершенно равнодушен к Иванне. Знако¬
мы они давно, кажется в школе вместе учились. Мне
было завидно, когда Иванна смотрела своими удивитель¬
64

ными глазами на Сашку, но этот белокурый чурбан ни¬
чего не замечал.
Вчера Иванна забежала после работы и сообщила,
что в клубе строителей идет замечательный польский
фильм «Пепел и алмаз».
—	Откуда это известно, что замечательный? — спро¬
сил Сашка.
—	Наши девочки смотрели...
—	Девочки, — ухмыльнулся Сашка. —Что они пони¬
мают?
Иванна выхватила из кармана комбинезона два би¬
лета, разорвала на мелкие кусочки и выбежала.
—	Достукался? — сказал я.
—	Догнать бы надо, — сказал Шуруп, но догонять не
стал.
Сашка лежал на койке и грустил. Внезапно он вско¬
чил, быстро натянул рубашку-джерси, толстый пиджак
из твида, сам себе подмигнул в зеркало и направился
к выходу.
—	Андрюха, собака друг человека? — спросил он,
держась за ручку двери.
На такие вопросы я не отвечал. Впрочем, это Сашку
нисколько не смущало.
—	Хочешь, я собаку приведу?
—	Лучше козу, — посоветовал я. — Вместо шпрот по
утрам будешь молоко пить. Козье, говорят, полезное.
—	Мне друг нужен, — сказал Сашка. Светлые глаза
его погрустнели.
—	Тогда, конечно, приводи собаку...
—	Вот комендант обрадуется, — сказал Шуруп и,
улыбнувшись, ушел.
Я один в четырех стенах. Раньше в этой большой су¬
мрачной комнате стояли четыре кровати, а теперь толь¬
ко наши. У стены квадратный стол. На скатерти пятна.
За этим столом мы едим, занимаемся, письма пишем. На
окнах полотняные занавески. Их стирают к праздникам.
Скоро снимут, на носу Первомай.
На моей тумбочке гора учебников. Садись к столу и
занимайся. В июне сессия. А сейчас конец апреля. Еще,
как говорится, горы можно свернуть. Сегодня мне не
хочется горы сворачивать. Нет настроения. Скорее бы
в деревню отправляли. Заберу туда учебники, там на
3 В. Козлов
65

лоне природы буду заниматься. Я по радио слышал, что
в северных районах области снег с полей еще не сошел.
Как сойдет, сразу двинем. От нашего завода поедут
в деревню человек двадцать. А вот Диму не взяли, как
он ни просил. Шарапов сказал, что из одной бригады
двух человек не полагается брать.
Сидеть на подоконнике и глазеть на мокрую улицу
надоело. Позвонить Марине?
Дверь без стука отворилась. В комнату вошли комен¬
дант общежития и рослый незнакомый парень в плаще
и синем берете. В руке чемодан, за плечами огромный
рюкзак.
—	Это хорошая комната, — сказал комендант.—
Большая.
Я с любопытством рассматривал нового жильца. Он
улыбнулся и немного запоздало поздоровался. У него
длинное лицо, прямой нос, небольшие карие глаза. Когда
он разделся и повесил на вешалку свой плащ, я слез
с подоконника, и мы познакомились. Парня звали Вениа¬
мин Тихомиров. Он только что закончил Ленинградский
институт инженеров железнодорожного транспорта и по¬
лучил направление на наш завод. На лацкане серого
пиджака новенький голубой значок, который называют
поплавком.
Мы притащили койку и поставили за шкафом. Комен¬
дант сам принес чистое постельное белье, полотенце.
—	Андрей, — сказал комендант, — расскажешь това¬
рищу инженеру, что к чему... Надо бы вам с дороги по¬
мыться. Душевая сегодня не работает, тут баня имеется
поблизости.
—	И парная есть? — спросил Тихомиров.
—	Первый класс, — сказал комендант. — Заходите ко
мне —дам березовый веничек.
Комендант ушел. Что-то уж очень ласковый... Вени¬
чек, говорит, дам. Березовый. Вот что значит инженер!
Комендант из кадровых военных и любит чистоту и по¬
рядок. Заставляет заправлять койки как в армии. А ко
гда приходит в общежитие кто-нибудь из профсоюзного
начальства, он становится «во фрунт» и начинает ру¬
бить: «есть, так точно, слушаюсь!..»
Вениамин аккуратно разложил свои пожитки: одно
в тумбочку, другое в шкаф. Приготовил чистое белье, мо¬
66

чалку, мыло. Завернул в газеты и положил в коричневый
кожаный портфель. Все это он делал с удовольствием,
по-хозяйски.
—	Это ваш инструмент? — спросил он, кивнув на ги¬
тару.
Я ответил, что эта гитара Сашки Шурупа.
Вениамин ушел в баню, я из окна показал ее. Бере¬
зовый веничек он все-таки захватил у коменданта, не
забыл.
Вернулся Тихомиров через час, довольный, раскрас¬
невшийся. От побывавшего в деле веника приятно пахло
горячей парной и разомлевшим березовым листом. Ве¬
ниамин извлек из портфеля бутылку «Столичной», наре¬
занную любительскую колбасу, батон.
—	По случаю моего прибытия в этот древний город
и нашего знакомства, — сказал он, приглашая меня
к столу.
Повод был солидный, и, достав из Сашкиной тумбоч¬
ки банку трески в масле, я присоединился к нашему но¬
вому жильцу.
Через полчаса мы стали говорить друг другу «ты».
Вениамин мне определенно нравился. Он здорово разби¬
рался в футболе, знал по имени всех знаменитых игроков
мира. Родом Венька из Сызрани. Там у него родители:
мать учительница, отец хирург. Венька хотел тоже пойти
по медицинской линии, но отец отговорил. Профессия ин-
женера-тепловозника Веньке очень нравится. И он стал
расспрашивать меня про завод: сколько цехов, какая тех¬
ника, когда начнем ремонтировать тепловозы, каковы
производственные мощности?
Обычно меня трудно раскачать, но тут после не¬
скольких рюмок я разговорился, Рассказал о заводе, о
нашей бригаде. Пока мы ремонтируем вагоны и паро¬
возы, но к концу года начнем перестраиваться: первый
тепловоз придет на капитальный ремонт ровно через
год.
Мы не заметили, как стало смеркаться. Мимо дома
прошли девушки в плащах-болоньях. Наверное, на танц¬
площадку.
—	А этот... Шуруп, что за парень? — спросил Венька.
—	Артист, — сказал я. — Потрясающий парень... Ты¬
сяча достоинств и всего три недостатка: храпит по ночам,
обжора и любит вопросы задавать..
67

—	Храпит? — спросил Венька.
—	Есть одно верное средство, я тебя потом научу.
—	Сходим куда-нибудь, проветримся? — предложил
Венька.
Мы вышли на улицу. Дождь кончился. Влажный ве¬
тер ударил в лицо. Пахнуло талым овражным снегом и
навозом, который вывозят на поля. В доме через дорогу
молодая женщина, стоя на подоконнике, мыла окна. Чер¬
ная юбка спереди подоткнута, белая косынка сползла на
затылок. Женщина водит мыльной тряпкой по стеклу.
Толстые белые икры забрызганы грязной водой. Невесть
откуда взявшийся одинокий солнечный луч заигрывает
с ней.
Венька засмотрелся на женщину, даже шаги замед¬
лил.
—	Какая фигура! — сказал он. — Как будто с полот¬
на Рафаэля...
—	Уж скорее Рубенса, — заметил я.
—	Есть тут у вас клуб или что-то в этом роде?
—	Я тебя познакомлю...
—	С красивой женщиной? — ухмыльнулся Венька.
—	.. .с моими приятелями...
—	Ас приятельницами?
Венька захмелел, глаза его оживленно блестели. Он
с интересом оглядывался на встречных женщин. Рядом
со мной шагал уверенный в себе парень, который соби¬
рался завоевать этот древний, незнакомый город. Он
шагал как победитель и на встречных женщин и деву¬
шек смотрел как на своих пленниц.
Я немного завидовал ему: вечные студенческие хлопо¬
ты, лекции, экзамены — все это позади. Он был в том
счастливом состоянии, когда институт за плечами, дип¬
лом в кармане, значок на груди, а производство — незна¬
комая крепость, которую придется брать приступом, но
уже заранее знаешь, что эта крепость обречена.
—	Мне нравится ваш город, — сказал Венька.
—	Что? — спросил я.
Я думал о себе. Я старше Веньки на три года. Уни¬
верситет еще не закончил. И жизнь моя сложилась со¬
всем не так, как у Вениамина Тихомирова. А ведь если
бы я не встретил .на своем пути этого удивительного бо¬
родача, все бы могло быть иначе...
68

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ
В'отличие от моих сверстников, я, наверное, половину
своей сознательной жизни провел на колесах. Дело в том,
что мой отец выбрал очень беспокойную профессию: он
начальник мостопоезда. Строит мосты и новые железные
дороги. Случалось, мы по два-три года жили в большом
городе, а потом наш мостопоезд забирался в такую
глушь, где и нога-то человеческая не ступала. Мой быв¬
ший дом — это локомотив, рельсоукладчик, пять плат¬
форм, несколько товарных и пассажирских вагонов.
Выложат строители рельсы на десятки километров,
построят небольшую станцию или путевой разъезд, и по
этим рельсам дальше...
Где сейчас мои старики? Последнее письмо пришло
из-за Байкала. Есть такая станция Олений Рог. На кар¬
те ее нет. Да и станции еще нет. Тайга, озера, медведи и
маленькая строительная площадка.
Мать каждый год собирается начать оседлый образ
жизни. Ее тянет сюда, в город, где я родился. Но, услы¬
шав призывный паровозный гудок, она безропотно увя¬
зывает узлы и вместе с отцом на месяцы поселяется
в «семейном» купе пассажирского вагона.
Я вырос на мостопоезде, учился в школах разных
городов и сёл. Отец очень хотел, чтобы я стал железнодо¬
рожником. Мой младший брат пошел по стопам отца:
закончил железнодорожный техникум и сейчас водит тя¬
желые грузовые составы по степям Казахстана. Он по¬
мощник машиниста тепловоза. Давно я не видел своего
младшего братишку.
А я — так уж получилось — сошел с мостопоезда на
одной из остановок.
Это было летом. Наш мостопоезд медленно продирал¬
ся сквозь вырубленную в глухой тайге просеку. Мы тя¬
нули узкоколейный путь к новому леспромхозу. Я только
что закончил девять классов и, как всегда, работал
в бригаде. Такая доля мне выпала с седьмого класса.
Я был рослым мальчишкой и ворочал шпалы и рельсы
наравне со взрослыми. Это была хорошая закалка и по¬
том здорово пригодилась мне в армии.
Вечером над нами низко пролетел вертолет. В этих
краях вертолеты — не редкость. Но этот замер в воздухе
неподалеку от нас и стал снижаться. Вот он затерялся
69

меж пышных кедровых вершин, лишь доносился стрекот
моторов. А потом и мотор умолк.
Часа через полтора вертолет снова поднялся и уле¬
тел в сторону заката. Машина, облитая желтым блеском,
с огромным серебристым диском, казалось, уходила по
тайге, по макушкам кедров и сосен.
Я люблю тайгу и не боюсь заблудиться в ней.
Я в большом городе хуже ориентируюсь, чем в дрему¬
чем лесу. После работы, не дожидаясь ужина, я отпра¬
вился в ту сторону, где приземлялся вертолет.
Когда из-за толстых кедровых стволов в сумраке за¬
белела выгоревшая на солнце палатка, я почувствовал
волнение и, стараясь не выдать себя, стал подбираться
ближе. Напротив палатки негромко потрескивал костер.
У огня сидел человек и что-то быстро записывал каран¬
дашом в блокнот. Иногда он поднимал голову и долго, не
щурясь, смотрел на горящие сучья. Глаза у человека
большие, синие. Он в задумчивости сверлил карандашом
подстриженную русую бородку.
Из палатки доносился храп, на широком пне в ряд
выстроились несколько пар кирзовых сапог, портянки
были развешаны на сучьях. Люди поужинали и завали¬
лись спать, кроме этого бородача в зеленой брезентовой
куртке с капюшоном.
Сидеть, как дикарь, за деревом надоело, я негромко
кашлянул и вышел к свету, отбрасываемому костром. Бо¬
родач поднял голову и с минуту смотрел, как мне пока¬
залось, сквозь меня, потом улыбнулся. Я заметил, что
у него верхние зубы неровные, но улыбка все равно была
приятной.
—	Сосед? — спросил он.
Я кивнул.
—	Как и мы, грешные, землепроходцы?
Я снова кивнул. В то время я был робок с незнако¬
мыми людьми. Месяцами видишь одни и те же лица. Мне
нужно было сначала привыкнуть.
—	Гм, — сказал бородач. — Молчание, конечно, зо¬
лото. ..
Понемногу он растормошил меня, и мы разговори¬
лись. Звали его Вольт Петрович. Я и виду не подал, что
удивился, хотя такое имя услышал в первый раз. Вольт
Петрович — начальник археологической экспедиции.
База — в ста пятидесяти километрах южнее. Их группа
70

прибыла сюда для пробных раскопок, они надеются, что
в этом районе — радиус 30 километров — есть древнее
городище...
Он увлекся и стал рассказывать про великое пересе¬
ление наших предков, про их древнюю культуру, быт.
Иногда камни с изображениями, черепки от посуды, пред¬
меты домашнего обихода помогают раскрывать тайны,
над которыми ученые всего мира бьются десятиле¬
тиями.
Он достал из кармана черную корявую трубку и про¬
тянул мне.
— Этой штуке две тысячи лет, — сказал он.
Я с осторожностью подержал окаменевшую трубку
в руках и отдал Вольту Петровичу.
Домой я вернулся поздно, мать уже стала беспо¬
коиться.
А ночью мне снился красивый древний город, кото¬
рый, словно зачарованный, веками спит глубоко под зем¬
лей. Мы вдвоем с Вольтом Петровичем идем по белым
безмолвным улицам, и окаменевшие чудовища прово¬
жают нас пустыми глазами...
Едва дождавшись конца работы, я снова помчался
к палатке. Но Вольта Петровича не было. Беловолосый
неразговорчивый парень готовил еду: вскрывал банки
с мясной тушенкой, концентраты. Я натаскал веток, раз¬
жег костер. Беловолосый подобрел и сказал, что они на
раскопках, вот-вот объявятся.
Они пришли усталые и сразу набросились на еду.
Я смотрел на них, и мне до смерти хотелось быть своим
среди них. Вместе с ними искать это древнее городище и
обязательно найти его... И моя работа на рельсоуклад-
чике показалась совсем неинтересной. Бродить по земле,
искать то, чего никто никогда не видел.
Когда прилетел вертолет, я поднялся в воздух вместе
с ними. Я был здоровый парень, а в экспедиции не хва¬
тало рабочих рук. Отец отпустил меня на два месяца.
К этому сроку у археологов заканчивались разведыва¬
тельные раскопки.
Кто знает, если бы мы не нашли это древнее поселе¬
ние, я тоже, как и брат мой, стал бы железнодорожни¬
ком. Но мы нашли его в тайге под толстым слоем земли.
Это был не белый город, всего-навсего жалкое кочевье.
Но когда твои руки первыми касаются предметов,
71

которые несколько тысяч лет назад держали другие люди,
это прикосновение запоминается на всю жизнь.
Я до сих пор в память о своей первой экспедиции
храню каменный топор. Вольт Петрович после некото¬
рого колебания разрешил мне взять его с собой.
Вернувшись из армии, я поехал в Москву, чтобы ра¬
зыскать Вольта Петровича и записаться в очередную
экспедицию. Я нашел его в Москве без бороды, в краси¬
вом сером костюме и при галстуке. Я даже сразу не узнал
его. Да и он не мог поверить, что это я —тот самый под¬
росток, который два месяца прочесывал с ними тайгу.
В армии я вытянулся, окреп. Вольту Петровичу приходи¬
лось задирать голову, чтобы посмотреть мне в лицо. Он
заканчивал аспирантуру и готовился к защите диссерта¬
ции. Когда мы заговорили о сибирской экспедиции, он
оживился, заходил по комнате. Я видел, что ему до чер¬
тиков надоела эта кабинетная тягомотина. Он готов был
хоть сейчас надеть брезентовую куртку с капюшоном, на
плечи рюкзак и — в туманную даль...
Но только через два года он сможет это осуществить,
а пока... диссертация, черт бы ее побрал!
Я с месяц пожил в его маленькой холостяцкой ком¬
нате, готовился к экзаменам в университет, на историче¬
ский факультет. Этот факультет в свое время закончил
Вольт Петрович. Он помог мне подготовиться. Я сдал
экзамены, но на следующий день уехал в родной город.
Вольт Петрович был возмущен до крайней степени.
—	Я тебя, балбеса, натаскивал по всем предметам
целый месяц! Слава богу, сдал! Так учись, кретин! —
кричал он на меня и вырывал из рук чемодан.
—	Пять лет... —сказал я. — Не выдержу, дорогой
Вольт... Ей-богу, сбегу!
—	Через два года чтобы разыскал меня, дубина сто¬
еросовая. В Среднюю Азию — на полгода! Самарканд,
Хорезм — азиатская романтика! Вот там ты увидишь свои
волшебные белые города.. *
—	Разыщу, если снова бороду отпустишь, — сказал я.
Мы обнялись, и я уехал. А в университете я перевелся
на заочное отделение. Сейчас уже перешел на четвертый
курс. Правда, многие мои знакомые удивляются: какое
отношение имеют паровозы к разбитому кувшину или
к наконечникам от стрел?
Я люблю технику. Еще в школе научился ремонтиро¬
72

вать приемники. Это меня выручило сразу после армии,
когда я поступил в радиомастерскую. В армии я любил
ковыряться в танковых дизелях и разных моторах. И это
мне пригодилось. Я работал в гараже слесарем, потом
с полгода вкалывал на МАЗе и ЯЗе. Возил из карьера
щебенку. Я и сейчас готов с утра до ночи провозиться
с неисправным мотоциклом или автомобилем.
Мне нравятся паровозы. В этих громадных железных
махинах есть что-то романтическое. Это, наверное, оста¬
лось у меня с детства, когда мимо нашего мостопоезда-
тихохода с шумом и горячим ветром пролетали красивые
черные и зеленые быстроходные локомотивы с бесконеч¬
ной вереницей разнокалиберных вагонов. Эти вечные
странники стальных магистралей волновали меня... Ко¬
гда я иду мимо вокзала, всегда с удовольствием вдыхаю
резкий паровозный дух. Я могу по голосу узнать любой
локомотив.
Все это работа, пусть интересная работа. Но любая
работа надоест, если ты не отдохнешь от нее. Наверное,
для этого придуманы отпуска. Редкий человек в отпуске
останется в том городе, где работает. Ему хочется уехать.
И там, вдали, пребывая в праздной лени, он снова начи¬
нает скучать по своему делу.
Я еще ни разу не был на курорте или в санатории, я
не знаю, что это такое. Когда стану немощным стари¬
ком, то поеду на какие-нибудь лечебные грязи или мине¬
ральные воды, а пока для меня нет желаннее отдыха, чем
нехоженая бесконечная тропа в тайге или пустыне, зной,
дождь, ветер, палатка и костер. А как передать то ощу¬
щение, которое испытываешь после долгих раскопок, на¬
ткнувшись на почерневший кусок дерева или хрупкий че¬
репок— предвестник иногда значительного археологиче¬
ского открытия?
Несколько месяцев назад меня пригласили в наш
краеведческий музей. Директор откуда-то узнал, что я
учусь в университете, бывал в археологических экспеди¬
циях. В общем, мне предложили должность научного
сотрудника.
Я с интересом осмотрел все экспонаты — признаться,
до этого я никогда не был в местном музее, — так, для
порядка, спросил, какая зарплата, а потом откланялся.
Директор, милый человек, ужасно смутился и сказал,
73

что он обещает еще кое-какой приработок. Он меня не
понял. Ставка научного сотрудника была вполне при¬
личной, но я и недели бы не выдержал в этом пропахшем
нафталином и формалином каземате.
Я любезно поблагодарил директора и вернулся к сво¬
им дорогим паровозам. Согласись я на эту работу, они
с презрением гудели бы мне вслед.
На эти размышления навела меня встреча с Вениа¬
мином Тихомировым, с которым мы пешком отправи¬
лись по нашей Синереченской в центр города. Там жили
мои друзья — Игорь Овчинников и Глеб Кащеев. С ними-
то я и собирался сегодня познакомить своего нового сог
седа по койке Веньку Тихомирова.
ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ
Спустившись с виадука, я увидел Марину. Она стояла
у газетного киоска и листала журнал. Светлые волосы
уложены в большой узел. Я вижу маленькое розовое ухо
с черной красивой сережкой. Зеленый плащ схвачен тон¬
ким поясом. Марина среднего роста, у нее немного пол¬
ные ноги. Когда она сидит на скамейке или в автобусе,
я всегда с удовольствием поглядываю на ее красивые ко¬
лени.
Марина не смотрит в мою сторону, я знаю, она сер¬
дится. Я неделю ей не звонил. Она привыкла, чтобы я по
часу ждал где-нибудь в сквере или на автобусной оста¬
новке.
Она все еще делает вид, что не замечает меня, ждет,
когда я брошусь к ней. Не выйдет! Я пройду мимо. Но
едва я миновал киоск, как она повернулась и, сделав
удивленные глаза, произнесла:
—	Вот так встреча. <. Я думала, ты тяжело заболел,
у тебя постельный режим и ты даже не можешь доковы¬
лять до телефона...
—	Что интересного пишут? — как можно равнодуш¬
нее спросил я.
Марина захлопнула журнал и улыбнулась.
—	Я подругу провожала... В Москву, на онкологи¬
74

ческую конференцию... А ты, конечно, подумал, что я
тебя здесь караулю?
—	Это была бы слишком большая честь для
меня.
—	Представь себе, я ждала тебя, — сказала она.—
Доволен?
Марина смотрела на меня, и я видел: она встрево¬
жена. Я всегда был для нее незыблемым поклонником,
таким же незыблемым и постоянным, как этот каменный
вокзал.
—	Влюбился? — чуть заметно усмехнувшись, спро¬
сила она.
—	Угу.
Марина вдруг успокоилась, не поверила, конечно, и,
заплатив за журнал, сказала:
—	Я хотела с тобой в кино сходить или посидеть где-
нибудь. .. Но если ты занят...
—	Нет, отчего же! — сказал я.
Надо бы забежать в общежитие и переодеться, но я
решил, что и так сойдет. На мне был толстый черный сви¬
тер и вполне еще приличные брюки.
В кино мы не пошли. Взглянув на афишу, я сразу ре¬
шил, что фильм никуда не годится. У меня на плохие
картины особенный нюх. Марина не возражала. Я чув¬
ствовал, ей хочется поговорить со мной. Мы зашли
в кафе. У меня в кармане было пять рублей. Это все, что
осталось до зарплаты, которую получу лишь через три
дня.
Кафе просторное, во всю стену фотография. На ней
изображено Черное море и где-то вдали белый пароход.
Очевидно, эта картина должна символизировать счастье.
Дескать, что бы с тобой ни случилось, товарищ, помни,
что есть на свете райский уголок, где ласковое море катит
свои зеленые волны и по волнам, нынче здесь — завтра
там, плывет белый корабль, всегда готовый принять тебя
на борт.
Мы заказали сосиски с зеленым горошком и кофе.
—	Давно мы с тобой не танцевали, — сказала Ма¬
рина.
Она сидит совсем близко и смотрит на меня. Глаза ее
карие, чуть выпуклые. Марина блондинка с темными гла¬
зами. Я чувствую, как ее нога прикасается к моему
колену. Она соскучилась по мне, да и я тоже. У нее бе¬
75

лая нежная кожа. Марина сильная, здоровая женщина,
наверное поэтому, когда с ней целуешься, ощущаешь за¬
пах молока.
Нам принесли сосиски и кофе. Я молчал, и Марина
снова стала грустной.
—	Ты мне ни разу не сказал, что любишь, — сказала
она.
—	Разве?
—	У тебя нет ни капли нежности... Тебя, наверное,
когда-то женщина обманула, которую ты очень любил?
—	Ешь сосиски, остынут, — сказал я.
—	У меня сегодня был один больной... У него гастрит.
Принес, чудак, огромный букет роз... Инженер с «Элек«
троприбора». Я страшно удивилась, откуда весной жи*
вые розы? Оказывается, он был в Тбилиси в команди¬
ровке.
—	Выпьем чего-нибудь? — предложил я.
—	Ну чего я привязалась к дураку такому? — ска¬
зала Марина, покраснев.
—	Да... ты про розы говорила... И какие они?
—	Красные...
—	Надо же, — сказал я. — Красные розы весной...
—	Налей мне кофе, — сказала Марина, не глядя на
меня.
Я взял блестящий кофейник и с осторожностью налил
ей в маленькую чашечку. Не нравились мне все эти мик¬
роскопические кофейнички, чашечки, блюдечки, ложечки.
Кофе —один глоток, а разной ерунды полный стол.
В кафе приходили и уходили люди. За соседний сто¬
лик сел худощавый человек в хорошо сшитом костюме.
Благородная внешность, виски чуть тронуты сединой.
Я обратил на него внимание, потому что он с любопыт¬
ством посмотрел на Марину.
—	Сколько лет твой свитер не стирали? — спросила
Марина.
—	Не помню, — ответил я.
—	И брюки не выглажены.
—	Ты уж прости, — сказал я.
Симпатичный мужчина за соседним столиком повер¬
нулся к двери и заулыбался. Я тоже посмотрел туда и...
увидел Ольгу Мороз! Она прижала кончики пальцев
к порозовевшим щекам и стала таращить свои большуг
76

щие глаза. Тоненькая, длинноногая, с копной каштано¬
вых волос, она сразу обратила на себя внимание. На ней
была светлая шерстяная рубашка и черная узкая юбка.
Она взглянула на меня, потом на Марину. На пухлых
губах мелькнула улыбка и тут же исчезла. Мужчина в хо¬
рошо сшитом костюме поднялся ей навстречу. Теперь она
улыбалась ему, радостно и немного смущенно. Он га¬
лантно посадил ее на стул, потом сел сам. Так вот это
кто: человек-невидимка...
Она сидела боком ко мне, и я видел ее профиль. Длин¬
ные, загнутые вверх ресницы, вобравшие в себя мягкий
свет плафона волосы, которые с трудом сдерживали
шпильки и заколки. Она что-то негромко говорила ему.
Наклонив голову и улыбаясь, он внимательно слушал.
Им принесли такой же блестящий кофейник и два фу¬
жера шампанского.
Марина что-то сказала, но я не расслышал. Она до¬
тронулась до моей руки и спросила:
—	О чем ты?
—	Не понимаю я этих девчонок, — сказал я. — Цац¬
каются со стариками!
Марина удивленно взглянула на меня, потом на них.
—	О каких стариках ты говоришь?
—	Дома жена и дети ждут, — не унимался я. — На¬
верное, сказал, на партийное собрание...
—	Что с тобой сегодня? — спросила Марина.
В самом деле, чего это я? Есть у нас, парней, глупая
и самодовольная привычка: познакомившись с девушкой,
считать ее чуть ли своей собственностью. А как она жила
до встречи с тобой, с кем встречалась, может быть, у нее
есть кто-нибудь, — все это не имеет значения. Раз по¬
явился я — остальные не существуют. У любой девчонки
до встречи с тобой есть прошлое, и с ним приходится счи¬
таться. Вот оно, прошлое Ольги Мороз, сидит рядом
с ней, улыбается и маленькими глотками отхлебывает из
фужера шампанское. Впрочем, какое прошлое? Это на¬
стоящее. А прошлое — наша встреча на автобусной оста¬
новке. Я вспомнил, как держал ее на руках, нес к ска¬
мейке. Тогда я еще и не подозревал, что она мне так нра¬
вится.
Они ушли первыми. Оля еще раз взглянула на меня
и на Марину. На этот раз без улыбки.
Лучше бы я их не видел. Вдруг сразу все вспомни¬
77

лось. Как первый раз встретились, как сидели на берегу,
а снег падал и падал с неба... Лучше бы я их не видел
сегодня.
Мы уже собрались уходить, ждали официантку, ко*
гда в кафе ворвался Глеб Кащеев. Огромный, лохматый,
в черных очках, он сразу устремился к нашему столику.
Сунул мне свою лапу и уставился на Марину. Потом
сгреб свободный стул и без приглашения уселся рядом.
—	Ну и фрукт!—зашумел он. — Такую женщину от
нас прятал... Типичная Синяя Борода — вот кто ты...
Познакомь скорее!
Он сначала пожал Марине руку, потом вскочил и
приложился к ладони толстыми губами и лбом. Этого,
признаться, я от него не ожидал. Тем более что сделал
он это всерьез.
Марина с любопытством смотрела на него. Когда-то
давно я рассказывал ей о Кащееве, и потом она знала
его по очеркам и фельетонам, которые Глеб печатал чуть
ли не в каждом номере. До конфликта с редактором.
—	Сижу, понимаешь, — рассказывал Глеб, — и стучу
на машинке, как дятел... Задумал я, Андрюша, одну
штуку для толстого журнала. Не знаю, что получится, но
если напечатают... В общем, рано еще говорить об этом.
-- Вот именно, — сказал я.
—	Что вы пишете? — спросила Марина.
—	В своем эссе я хочу поставить ряд современных
проблем...
Я понял, что для меня сегодняшний вечер погиб. Если
Глеб начнет рассказывать, то его никакими силами не
остановишь.
—	Игоря видел? — перебил я.
—	Как-то заходил... Так вот, когда я был в отдален¬
ном районе в командировке, наткнулся на одного агро¬
нома. .. Ну, это я вам скажу, личность!
—	Какую мы уху ели в воскресенье! — сказал я.
—	Уху? — переспросил озадаченный Глеб. — Ладно,
я об этом дам информацию в газете... Так вот, слушайте,
Марина, живет в глуши образованнейший человек...
—	Да, дружище, как закончилась твоя, помнишь, та
самая командировка? — спросил я.
Глеб снял очки и стал протирать их носовым плат¬
ком. Любое напоминание об истории с собакой приво¬
78

дило его в бешенство. Как у большинства близоруких,
лицо его, лишившись очков, стало растерянным. Помары
гивая круглыми, как у совы, глазами, он с неудоволь¬
ствием смотрел на меня. Надел очки и, сразу став воин¬
ственным, сказал:
—	Какого черта ты меня перебиваешь?
—	Ты будешь заказывать что-нибудь?
Он сверкнул на меня очками и уткнулся в меню.
—	Что же случилось с вами в командировке? — спро¬
сила Марина.
Кащеев заерзал на стуле, засопел, но при Марине не
решился высказать, что обо мне думает.
—	Командировка как командировка, — сказал он.
—	Говорят, в поезде произошло какое-то страшное
убийство? — невозмутимо спросил я.
—	Убийство? — У Марины стали большие глаза.
—	Не слышал, — сказал Глеб и наградил меня ярост¬
ным взглядом.
—	Кто кого убил? — спросила Марина.
—	Глеб крепко спит в поездах, — сказал я, — он мог
и не знать этого.
—	Какая-нибудь очередная утка, — сказал Глеб.—
Чего только люди не наговорят!
—	Из верных источников, — ввернул я.
Глеб не спускал глаз с Марины, он готов был в
лепешку расшибиться, чтобы понравиться ей. А я не да¬
вал ему развернуться.
—	Вам очень идет эта кофточка, — сказал Глеб.—
Японская?
-- Тебе ужин несут, — сказал я.
Мы распрощались с поскучневшим Глебом и встали.
Он незаметно показал мне кулак. Когда мы оделись, он
выскочил в гардероб и остановил нас.
—	Я слышал, вы работаете в поликлинике? — обра¬
тился он к Марине. — Давно собираюсь написать очерк
о врачах... Я тебе, кажется, говорил,— он взглянул на
меня.
—	Первый раз слышу, — сказал я.
—	Мне редактор все уши прожужжал, когда же на
столе появится очерк. — Глеб отвернул от меня свою
наглую рожу и елейным голосом сказал Марине:—Мне
необходима будет ваша консультация...
79

—	Консультация? — спросил я.
Кащеев потрогал себя за толстый нос и, окончательно
обнаглев, выпалил:
—	В общем, дайте ваш телефон!
Ну и нахал!
—	Вряд ли я смогу помочь, — ответила Марина.
—	Сможете! — с жаром воскликнул Глеб.
—	Ну что ж... — Марина нерешительно посмотрела
на меня. — Андрей знает мой телефон.
—	Не исчезай, старина, — сказал я и протянул руку.
На улице сумрачно. С Широкой порывами дует ветер.
Поскрипывают в парке деревья. Над городом, добродуш¬
но мурлыча, высоко прошел пассажирский самолет. Из
Риги в Москву. Он всегда в это время проходит. Когда мы
поднялись на мост, на темной неспокойной воде увидели
лодку. Она тихо плыла вниз по течению. Вдоль бортов
журчала вода, с весел срывались капли. В лодке сидел
человек — черная сгорбленная фигура в плаще. Куда по¬
несло его, на ночь глядя?
—	Твой приятель очень внимательный, — сказала
Марина. — Сразу обратил внимание на мою новую коф¬
точку. .. А ты и не заметил.
—	Ты ему, конечно, дашь консультацию? — спросил
я. — Заодно и о кофточках поговорите... Он в этом деле
соображает.
—	А почему бы и нет?
—	Ради бога, — сказал я.
—	Ты никак ревнуешь?
—	Что ты, — сказал я.
Мы остановились под уличным фонарем. Круглый ма¬
товый шар освещает коричневые ветви клена. Уже кое-
где распустились почки.
Над нами, на втором этаже, распахнулось окно, и
Анна Аркадьевна — мать Марины — сверху вниз посмо¬
трела на нас. Сколько раз я говорил себе, что нужно
останавливаться у другого подъезда! И всегда забывал.
—	Ты скоро, Мариночка? — спросила она.
Меня зло разобрало.
—	Мы будем стоять до утра, — сказал я.
Марина изумленно посмотрела на меня.
80

—	Андрей!
—	Тебе не шестнадцать лет, — сказал я.
—	Мариночка, чай на столе. — Окно с треском за¬
хлопнулось.
Если бы ее не было дома, я пошел бы сегодня к Ма¬
рине. Иногда Анна Аркадьевна уезжает в Москву к сыну.
Он учится в военной академии. Вот тогда я каждый день
навещаю Марину и остаюсь у нее до утра. Этой весной
Анна Аркадьевна что-то не спешит к сыну.
Марина огорченно посмотрела на меня.
—	Она и так...
—	.. .не терпит меня, — подсказал я.
—	Я ее взгляды не разделяю.
—	Иди, чай остынет, — сказал я.
Марина посмотрела мне в глаза и, сухо обронив «спо-
койной ночи», вошла в подъезд. Напрасно я ее обидел.
Так уж неудобно устроен мир. У женщины, которую ты,
допустим, любишь, есть сварливая мать, которая тебя
ненавидит. В твоей комнате непременно кто-нибудь по¬
сторонний живет или рядом отвратительные соседи. Если
ты в кино положишь руку на колено любимой или, упаси
бог, попытаешься поцеловать в потемках, тут же кто-
либо закашляется и зашипит, что, мол, вот она, современ¬
ная молодежь... И скитаются бедные влюбленные по
пустынным паркам да скверам, мокнут под дождем,
зябнут в лютый мороз в холодных подъездах, прячутся в
темных углах от любопытных глаз прохожих.
Я догнал Марину на лестничной площадке. Взял ее
холодные влажные щеки в ладони и поцеловал.
Мы стоим в пролете между этажами. Внизу и на¬
верху горят лампочки. Железное ребро батареи вдави¬
лось в мою ногу, но я не хочу шевелиться. Марина при¬
льнула ко мне. Глаза ее полуприкрыты. Теплая близкая
женщина, которая, наверное, любит меня... Ее дыхание
щекочет шею. Для того чтобы поцеловать ее, мне нужно
нагнуться. Ее руки обвивают мою шею, притягивают
к себе. И снова на ее губах я ощущаю запах молока...
Я могу взять ее на руки и понести... Но куда? До дверей
ее квартиры? Позвонить и передать из рук в руки Анне
Аркадьевне?..
Наконец мы расстаемся.
—	Я позвоню, — говорю я.
81

—	Конечно, — отвечает она.
—	А Глебу не дам твой телефон.
—	Конечно, — говорит она.
Ее щеки порозовели, стали теплыми, карие глаза бле¬
стят. Я понимаю, она не хочет, чтобы я уходил. Она ка¬
сается легкими пальцами моих волос, гладит лицо. Мне
бы нужно сказать ей что-нибудь приятное, например —
как хорошо, что мы встретились и как она мне сильно
нравится, но я молчу. Почему-то трудно лезут из меня
всякие хорошие слова. Где-то на полпути застревают...
—	Уже без шапки? — говорит она и снова притяги¬
вает к себе...
Я сбегаю вниз, ногой распахиваю дверь и подставляю
ветру лицо.
ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ
Денек выдался горячий. Не успели закончить монтаж
автотормозной аппаратуры, как из разборочного цеха
привезли паровозный насос. Начальник цеха Ремнев, как
всегда, был краток:
—	Этот подарочек — кровь из носу — нужно отре¬
монтировать сегодня... Месяц кончается, а насос для
сдаточного локомотива... На вас вся страна смотрит!
Лешка взглянул на нас. Дескать, что будем делать,
хлопцы? Мы знали, Никанор Иванович зря просить не
будет. Значит, действительно работа срочная и нужно
делать. Карцев понял.
—	В крайнем случае,задержимся, — сказал он.
—	Надеюсь на вас, ребята, — сказал Ремнев.
Этот громогласный человек мне нравился. Невысоко¬
го роста, но широкий, лохматый, с большим прямым но¬
сом, он походил на пирата. Брови — два черных ерша,
на широком лбу глубокие морщины, которые косо пере¬
секал красноватый рубец. Старое ранение. Весь квадрат¬
ный, массивный, Ремнев обладал большой физической
силой. Когда в нашем цехе завалился на бок автокар
с тяжелой деталью, Ремнев, оказавшийся поблизости,
первым бросился на помощь автокарщику, которому
придавило ногу. Без особого труда он поставил автокар
на место и даже взвалил на него многопудовую деталь.;
Ремнева за глаза звали в цехе Мамонтом. Недавно
82

его избрали членом парткома, и в его обязанности входи¬
ло заниматься персональными делами. Человек скрупу¬
лезной честности, он не любил разбирать эти дела. И по¬
этому, когда к нему поступало персональное дело ком¬
муниста, он ходил по цеху мрачный как туча. Очевидно,
ему горько было разочаровываться в людях. На собра¬
ниях он выступал редко. Не любил с трибуны говорить.
Хотя с таким басом, как у него, можно было выступать
с любой сцены.
Рабочие относились к нему с уважением. Была у него
одна привычка, которой он стеснялся. Мамонт любил
нюхать табак. У него была желтая деревянная табакер¬
ка, которую он носил всегда с собой. Время от времени
отворачивался в сторону и поспешно заряжал широкие
ноздри табаком. Потом тупо смотрел на кого-нибудь,
помаргивая, и наконец оглушительно чихал. Иногда дуп¬
летом. Так примерно стреляет охотничье ружье шестна¬
дцатого калибра. Когда он чихал, слышали все. И тут
же, улыбаясь, кричали: «Будьте здоровы, Никанор Ива¬
нович!» Мамонт встряхивал головой, утирал с крепкой
щеки слезу и поспешно уходил в конторку. Немного по¬
годя оттуда снова раздавались три-четыре «выстрела».
Этот чертов насос нужно разобрать, отремонтировать
и собрать. Еще неизвестно, сколько проторчим после кон¬
ца смены, а я договорился сразу после работы встре¬
титься с Мариной. Она сказала, что возьмет билеты
в кино, а потом зайдем к ней. Анны Аркадьевны не будет
дома. Она уйдет к приятельнице. В преферанс играть.
Она по средам всегда в карты играет. Я, конечно, не
возражал, если бы она каждый день дулась в преферанс.
Без выходных. Но она почему-то предпочитала среду.
И поэтому я расстроился. Мне очень хотелось повидать
Марину.
Когда Мамонт ушел, Матрос пнул насос:
— Никак с неба свалился?
Мы молча принялись за работу. Может, я еще успею.
Я вспомнил, что в обед Шарапов сказал, чтобы я зашел
в партком в три часа. Всех, кто направляется в деревню,
на посевную, собирали в партком. Мы должны были вы¬
слушать напутственное слово. Уходить из цеха в этот
момент было неудобно. Это походило бы на дезертир¬
ство. И хотя на моих часах было без пяти три, я остался.
Обойдусь без напутственного слова.
83

—	Этот художник с черной бородой вчера приперся
ко мне, — стал рассказывать Валька, орудуя ключами.—
Притащил бутылку и стал уговаривать, чтобы я ему по¬
зировал. .. Лепить меня хочет.
Я вспомнил этого парня. Аркадий Уткин, скульптор.
По Валькиному тону я понял, что Уткин все-таки угово¬
рил его.
—	Позировал? — спросил я.
—	Говорит, в моем лице что-то такое есть... Дора
чуть не лопнула со смеху. Это в ее-то положении...
Я, говорит, думала, что он урод, а его лепить хотят. Ле¬
пите, говорит, на здоровье, только потом отдайте мне
этот портрет...
—	Скульптуру, — поправил Дима.
—	Отдайте, говорит, мне эту скульптуру, я ее в ого¬
род поставлю... А то галки одолели. Я так думаю, это
она от зависти. Ну и попросил Уткина тут же на месте
изобразить ее, какая есть. Так она даже из дому ушла...
А он все одно изобразил ее. Я этот портрет на стену
повесил. «Материнство» называется. Главное в этом
портрете — живот... Руки-ноги тоже есть, но это так,
между прочим... Погоди, я что-то не помню? Нарисовал
этот черт бородатый ей голову?
—	Ну и как, понравился Доре портрет? — спросил я.
—	Я ей не сказал, что это она.
—	А тебе-то нравится?
—	Пускай висит, — сказал Матрос.
—	Все ясно, — сказал Дима. — Валя напоролся на
абстракциониста.
—	Мне-то что, пускай лепит.
—	Он тебя изобразит в виде молота и наковаль¬
ни, — сказал я.
—	Вот и хорошо... Никто не узнает.
Я по глазам понял, что Валька расстроился. Жалеет,
что сгоряча согласился позировать. А теперь не отка¬
жешься. .. Тем более что еще бутылку распили.
Пришел Мамонт. Мы уже разобрали насос и подго¬
няли компрессионные кольца большого поршня. Воз¬
можно, успеем до гудка все сделать. Самое большее —
на полчаса задержимся.
Мамонт был в хорошем расположении духа. За на¬
сос он не беспокоился, знал, что все будет в порядке.
Двигая густыми черными бровями, он насмешливо смо¬
84

трел на Вальку, который усердно шлифовал крохотный
золотник.
—	Карцев, как же так получается? — сказал Рем-
нев. — Самый здоровенный в бригаде — балуется с зо¬
лотниками, а вон бедный Дима ворочает пудовый
кран?
Карцев взглянул на Мамонта — не шутит ли началь¬
ник? — потом на Диму.
—	Матрос, помоги.
—	Сам справлюсь, — запротестовал Дима.
Валька был у нас незаменимый мастер подгонять зо¬
лотники. Работа эта тонкая и сложная. И, как правило,
Карцев поручал это дело Вальке. Я видел, как у Матро¬
са побагровела от возмущения шея.
—	Это я балуюсь с золотниками? Ну вы и сказанули,
Никанор Иванович! Профессор лучше не сделает, чем
я...
—	Профессор, говоришь? — ухмыльнулся Мамонт.—*
Давай любой золотник — вмиг подгоню!
Матрос взял со стенда позеленевший золотник возду¬
хораспределителя и его корпус.
—	Прошу, — сказал он и подмигнул нам: дескать,
сейчас посмеемся.
Мамонт снял кожаную куртку и, засучив рукава
серой рубахи, с азартом принялся за дело. Мы молча ра¬
ботали и поглядывали на него: справится или нет?
—	Проверяй, — сказал Ремнев. На толстом носу у
него высыпали мелкие капли пота.
Валька долго возился у стенда.
—	На то вы и начальник цеха, — наконец сказал он.
—	Я вот к чему завел этот, разговор, — сказал Рем¬
нев, надевая куртку. — Вы должны подменять друг дру¬
га. Уметь делать все. Здесь специализация ни к чему.
Вот заболел сегодня профессор...
—	Я не болею, — ввернул Валька.
—	.. .и заминка вышла бы. Кто из вас быстро смог
бы подогнать золотник?
Мы молчали. Крыть было нечем.
—	Вас бы позвали, — нашелся Карцев.
—	Месяц вам сроку на переподготовку,«— сказал Ма¬
монт. — Чтоб все стали профессорами, как Матрос..«
Учтите, проверю.
85

В этом мы не сомневались. Мамонт не из тех, кто
забывает завтра то, что говорит сегодня.
—	Совсем забыл, — сказал Ремнев. — Из комитета
комсомола звонили. Требуют тебя.
Я взглянул на ребят. Они молча работали. Если я
уйду, им придется на час задержаться, а может быть, и
больше. Не могу я сейчас уйти.
—	Я человек сознательный, — сказал я. — Обойдусь
без благословенья...
—	Ладно, скажу, что у тебя срочная работа.
Мамонт ушел.
—	В прошлое воскресенье я нашел в лесу подснеж¬
ник, — сказал Дима.
—	Подарил бы кому-нибудь, — посоветовал я.
—	Зиночке, например, — ввернул Матрос. Мы подо¬
зревали, что Дима неравнодушен к молоденькой офи¬
циантке Зиночке. Когда она обращалась к йему, Дима
краснел. Других доказательств у нас не было.
—	Отец нечаянно сел на подснежник,—сказал Ди¬
ма. — А жалко. Красивый цветок.
—	Еще найдешь, — утешил я.
—	И обязательно подари Зиночке, — посоветовал
Валька. — Это они любят.
—	При чем тут Зиночка? — обиделся Дима.
Валька обнял его здоровенной ручищей за плечи.
—	Я же тебя люблю, муха ты цокотуха! Тронь тебя
кто-нибудь пальцем... Голову оторву!
—	Ну тебя, Валька, — сказал Дима.
—	А Зиночка хороша... И того... неравнодушна
к тебе.
После гудка — мы уже заканчивали работу — пришел
Вениамин. Тихомиров. Я удивился: он еще ни разу не
заходил сюда. Вот уже полмесяца, как Венька работает
на заводе. Его назначили инженером в цехе сборки.
Должность неплохая. Венька с головой окунулся в ра¬
боту. Уходил утром, а возвращался в сумерках. Иногда
не вылезал из цеха по две смены. Я сам видел, как он
вместе с рабочими ковырялся в паровозном брюхе. До¬
мой приходил чумазый, быстро переодевался, ужинал —
и за книжки по ремонту паровозов, Венька закончил теп¬
ловозный факультет, а у нас все еще ремонтировали до¬
потопные локомотивы, вот ему и пришлось на ходу пере¬
страиваться.

Сашка Шуруп хвалил его: говорил, что с рабочими
держится без зазнайства, не козыряет своим институт¬
ским образованием, не стесняется спрашивать, в чем сам
не разбирается. Конечно, полмесяца невелик срок, но
в цехе Венька уже пользуется уважением. Даже ухи¬
трился придумать какую-то штуку, которая здорово об¬
легчила демонтировку котла.
Мы с Сашкой тоже не могли пожаловаться на Тихо¬
мирова. Он был покладистым парнем, за годы учебы
в институте прекрасно усвоил все общежитейские зако¬
ны; никогда не досаждал нам, не портил настроения, не
отлынивал от уборки, если возвращался ночью — не шу¬
мел и не включал свет. И даже не храпел, что особенно
было мне по душе.
Какое дело привело Вениамина в наш цех? Я не мог
бросить работу, мы соединяли части насоса, а он тер¬
пеливо ждал. Закончив сборку, я подошел к нему.
—	Вот зашел за тобой, — сказал Венька. — Сегодня
освободился пораньше.
Он уже побывал в душевой: темные, зачесанные
назад волосы блестели. Указательный палец правой руки
забинтован.
Я быстро помылся, переоделся, и мы вышли в про¬
ходную.
—	Чего не пришел на партком? — спросил Венька.
—	И ты едешь?
—	Не нравится мне это дело, — сказал Венька.-^
Тут с работой еще не освоился, и на тебе — посылают
в какую-то сельскую глушь... Я думал, только в инсти¬
туте такая мода — на картошку посылать. Оказывается,
у вас тоже?
—	Какая картошка? — засмеялся я. — Даешь посев¬
ную кампанию!
—	Некстати все это, — сказал Венька.
Он расстроился, а мне не хотелось его утешать — я
еду в деревню с удовольствием. Каждый день слушаю
последние известия, вчера сообщили, что в южных райо¬
нах области сев яровых идет полным ходом.
—	Чего же ты не отказался? — спросил я.
Венька взглянул на меня, снисходительно усмехнул¬
ся,— дескать, какой ты быстрый, не так-то просто на
парткоме отказаться, — и спросил:
—	Долго продлится эта... посевная кампания?
87

Я ему ответил, что недели две, а может быть, и ме¬
сяц. Венька совсем расстроился.
—	Сколько напрасно выброшенного времени, — ска¬
зал он.
—	Человек, который построил дом, посадил березо¬
вую рощу или вспахал целину и снял урожай, — может
умереть с чистой совестью, он уже что-то после себя
оставил.
—	Андрей Ястребов, — сказал Венька. — Ты сочинил
стихотворение в прозе... Пошли в «Известия», исполь¬
зуют в сельскохозяйственной подборке как шапку...
Циник, — буркнул я.
—	Ты поосторожнее, — сказал Венька. — Между про¬
чим, я назначен старшим вашей группы.
—	Прошу прощенья, начальник, — сказал я.
Я все-таки опоздал. Марина сидела на той самой
скамейке, где я ее не раз дожидался. Один журнал
лежал у нее на коленях, другой она держала в руках.
Марина неравнодушна к иллюстрированным журналам.
Покупает все без разбору.
Солнце остановилось над Крепостным валом. Бле¬
стели лужи. Днем прошел дождь. Самая большая лужа
была у автобусной остановки. И как в тот день, когда я
повстречал здесь большеглазую девчонку в лыжном
костюме, люди, выбираясь из автобуса, попадали прямо
в лужу. Ни шоферы, ни пассажиры, ни председатель
горсовета (он, правда, мог и не знать про эту лужу, так
как ездит на персональном ЗИМе)—никто не мог до¬
гадаться перенести остановку на пять метров дальше.
Там было сухо. Настроение у меня было приподнятое,
и я, спрыгнув с автобуса, решил услужить человечеству.
Взвалив на плечо серебристую трубу, закрепленную на
чугунном автомобильном диске, я потащил ее на новое
место. На трубе был щиток, обозначавший автобусную
остановку.
Раздался знакомый внушительный свисток. Я остано¬
вился. Ко мне, поддерживая кобуру, трусил маленький
краснощекий милиционер. Откуда он взялся? Кое-кто из
прохожих остановился. Марина подняла голову от жур¬
нала и увидела меня. Лицо ее стало изумленным. Я по¬
махал ей рукой и улыбнулся.
88

—	Силу девать некуда? — спросил милиционер,
зачем-то открывая коричневую, полевую сумку.
Я стал ему объяснять, что решил сделать доброе
дело. Ведь это не порядок, когда люди прыгают из авто¬
буса в лужу?
Милиционер между тем достал из сумки книжечку,
полистал ее и оторвал страничку. Задумчиво взглянул
на меня и оторвал вторую.
—	Рубль, — коротко сказал он.
Мне не жалко было рубля, но захотелось убедить
блюстителя порядка. Пока я доказывал, он со скучаю¬
щим видом смотрел мимо меня. Белые бумажки трепе¬
тали в его руке. Закончив свою прочувствованную речь,
я повернулся, чтобы уйти, но милиционер остановил
меня.
—	Платить будете? Или в отделение пройдем? —
спросил он.
Я протянул рубль, а когда ом, вручив надорванные
посредине квитанции, хотел уйти, хлопнул его по плечу.
Милиционер так и присел. Глаза у него в первый раз
стали удивленными.
—	Молодец, старший сержант, скоро майором бу¬
дешь, — сказал я.
—	Никак выпивши? — спросил милиционер.
—	Чего с ним разговаривать? — сказала какая-то ре¬
шительная женщина, наблюдавшая за этой сценой.—*
За шкирку — и в милицию... Будет знать, как...
—	Что как? — полюбопытствовал я.
—	Глазищами-то так и сверкает, — сказала женщина
и демонстративно отвернулась.
—	Что он сделал? — спросил мужчина в белой кепке.
—	За такси не заплатил, — ответила решительная
женщина, которой не понравились мои глаза.
Милиционер, свято выполнив свой долг, не спеша
удалился. Разговоры прохожих ему давно прискучили.
Проходя мимо трубы, которую я метра на три успел от¬
тащить, он остановился, сунул руку в карман и снова
достал маленький блестящий свисток. Но так как я был
рядом, свистеть не стал.
—	Нужно поставить на место, — сказал он, не глядя
на меня.
—	А как же рубль? — спросил я.
—	Я ведь выдал квитанции.
89

—	Два раза за одно и то же не наказывают,— ска¬
зал я. — Надо, младший сержант, читать устав.
Милиционер немного подумал и сам обхватил руками
железную трубу. Но поднять ее оказалось ему не под
силу.
—	Помоги же! — наконец человеческим голосом по¬
просил он.
—	Гони назад рубль, — сказал я.
—	А пять суток получить не хочешь?
—	Тащи сам... А вообще, оставь лучше на месте.
—	Давай не учи... — пробурчал милиционер и, по¬
валив на себя трубу, покатил диск по асфальту на преж¬
нее место. В лужу.
Это был молоденький милиционер. Еще не опытный.
Другой бы так с нарушителем не разговаривал. Для рев¬
ностного блюстителя порядка автобусная остановка —
закон. Может быть, это граница его участка. А я мало
того, что нарушил эту границу, так еще передвинул ее, и,
возможно, не в ту сторону.
Марина сидела на скамейке строгая и осуждающе
смотрела на меня.
—	Андрей, когда ты станешь серьезным? — спросила
она.
—	И ты против меня? — сказал я.
—	Я взяла билеты в кино.
—	У меня идея — давай возьмем лодку и поплывем
по течению... Где-нибудь ведь кончается Широкая?
—	До -начала семь минут, — сказала Марина.
У кинотеатра мы столкнулись с Венькой. Все билеты
были проданы, и он охотился за лишним.
—	Какая досада, — сказал он. — Перед самым носом
кончились!
Венька с любопытством рассматривал Марину. Он
даже забыл про билет. А тут как раз пожилой мужчина
продал лишний билет. Венька бросился к нему, но было
уже поздно: билет перекочевал к худенькой девушке
в очках.
—	И тут прошляпил! — сказал Тихомиров.
Я познакомил его с Мариной. Венька стал что-то го¬
ворить, но Марина, едва взглянув на него, повернулась
ко мне:
—	Мы опаздываем.
90

Венька проводил нас до самых дверей, и видно было,
как ему хотелось пройти в зал вместе с нами, но толстая
контролерша выросла на его пути.
—	Не отчаивайся, — сказал я. — Вечером в общих
чертах расскажу...
Фильм был про войну и любовь. И заканчивался он,
в отличие от большинства кинокартин, трагически. Она
попала в плен, и ее повесили, а он погиб в последний
день войны. У Марины грустное лицо и покрасневшие
глаза.
Еще сумерки прятались за Крепостным валом и захо¬
дящее солнце, рассеченное узкими черно-синими тучами,
красноватым отблеском озаряло крыши домов, но на
небе, тронутом легкими барашками облаков, уже ярко
сняла полная луна. На площади зажглись фонари, и свет
их в этот час был бледным и невыразительным. Нас
обогнал высокий человек в побелевшем на сгибах бре¬
зентовом плаще. На плече, дулом вниз, охотничье ружье,
в руке позвякивал поводок. Пятнистый сеттер бежал
далеко впереди. Охотник звучно протопал в подвернутых
болотных сапогах и свернул за угол. Я позавидовал ему.
Человек провел день за городом. Видел, как взошло
солнце, дышал лесным ветром, бродил по желтой про¬
шлогодней траве, слышал пение птиц, трогал руками
березу. Может быть, и зайца встретил. Правда, добычи я
у него не заметил.
Я сказал, что завтра утром уезжаю на полмесяца
в деревню.
—	Жаль, — сказала Марина. — Мама наконец собра¬
лась в Москву.
Ничего не поделаешь. Мою поездку отложить нельзя.
Что ж, Анне Аркадьевне будет приятно узнать об этом.
Марина спросила, далеко ли я уезжаю и смогу ли
хоть изредка наведываться в город. Я ответил, что
вряд ли.
—	Нам с тобой везет, — вздохнула Марина.
Мы молча шли рядом. Мрачное настроение, навеян¬
ное фильмом, проходило. Я представил, как мы сейчас
придем к ней домой и она убежит в маленькую кухню,
чтобы поставить на плиту кофейник. Я включу приемник,
сяду на широкую тахту, поверх которой пушистый плед,
и буду ждать ее. Мы немного потанцуем, если я поймаю
хорошую музыку. Но когда мы остаемся вдвоем, мне
91

не хочется танцевать и пить кофе. Когда мы остаемся
вдвоем, я себя чувствую счастливым человеком. Мне еще
ни с кем не было так хорошо, как с Мариной. А когда
она, встав у затемненного длинной шторой окна, начи¬
нает снимать платье и я слышу, как трещат крючки,
щелкают резинки, шуршат капроновые чулки, мне труд¬
но усидеть на месте. И хотя Марина не любит, когда я
помогаю ей раздеваться, я подхожу к ней и, подняв на
руки, несу к тахте...
Навстречу нам попался какой-то тип в вязаной ша¬
почке. Он еще издали, восхищенный, стал улыбаться
Марине. Она сбоку взглянула на меня, мол, чувствуешь,
каким успехом пользуется твоя Марина. Этот улыбаю¬
щийся кретин все время оглядывался, чтобы поглазеть
на ее ножки. Я заложил руку за спину и показал ему
кукиш. Тип сразу перестал оглядываться и пошел своей
дорогой.
—	Твой Кащеев был у главврача, — сказала Мари¬
на.— Он действительно собирается что-то писать.
—	Роман, — сказали.
—	Какой он огромный, —сказала Марина. — Чело¬
век-гора... Главврач от него в восторге. Говорит, он
такой остроумный. И похож на Пьера Безухова.
—	Глеб-то?
—	Я не знаю, про кого он будет писать...
—	Про тебя, — сказали. — Вот увидишь.
Марина с улыбкой посмотрела на меня.
—	Отчего ты мрачный, Андрей? — спросила она.
—	Жалко мне этого парня, которого в последний
день войны ухлопали, — сказал я.
Мы подошли к ее дому, поднялись на третий этаж.
Марина достала ключ. На цементный пол со звоном упа¬
ла монета. Я поднял.
—	Какое счастье, что на свете существует префе¬
ранс, — сказал я.
Марина не успела ответить: дверь распахнулась, и мы
увидели Анну Аркадьевну.
—	Мама? — только и сказала Марина.
—	Вот жалость, наша пулька сорвалась, — затарато¬
рила Анна Аркадьевна. — Петр Игнатьевич заболел.
Я молчал. И вид у меня, наверное, был глупый.
Мне нужно было войти, но я столбом стоял на пло¬
92

щадке. Анна Аркадьевна, ядовито улыбнувшись, при¬
крыла дверь.
—	Он, бедняжка, не может с постели встать,—
услышал я ее мерзкий голос. — Спазмы в кишечнике!
Я обещала ему позвонить. Назови скорее лекарство, Ма¬
риночка!
—	Лекарство? — переспросила Марина. — Какое ле¬
карство? Ах, спазмы... Ему необходим карболен, мама.
Кар-бо-лен!
Я медленно спустился вниз. Выйдя на улицу, разжал
руку: в ладони монета. Решка. Я подбросил ее вверх.
Снова решка. Я сунул гривенник в карман и зашагал
к автобусной остановке.
ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ
Мой грузовичок бежит по шоссе, покряхтывает. Ки¬
лометров через двадцать я начинаю ему доверять. По¬
пробовал на всех режимах — ничего, тянет. Немного
раздражает гудение в заднем мосту. Или нигрола мало¬
вато, или подносилась «сателлитка». Есть такая шесте¬
ренка. На место приеду, нужно будет посмотреть.
В кузове ребята горланят песни. Если в машине
больше пяти человек — жди песен. Это уж закон. Даль¬
няя дорога располагает к пению.
Я в кабине один. Предлагал Веньке со мной сесть,
но он отказался. Не захотел отрываться от масс. Я при¬
глашал девушек, но их было четыре, и, чтобы никому не
было обидно, все забрались в кузов. Еще бы — там две¬
надцать молодцов!
Один человек сам попросился в кабину, но я его не
взял. Это был Володька Биндо. Он тоже едет с нами
в колхоз. Биндо поступил на завод токарем в механиче¬
ский цех. Не понадобилось моей рекомендации, его и так
приняли. Дима провернул. Он горой за Биндо. Говорит,
уговорю его поступить в вечернюю школу. Володька где-
то ухитрился закончить восемь классов. Там, наверное,
в колонии.
Я слышал, что он на заводе, но вот что поедет с на¬
ми— не ожидал. Это все штучки Сереги Шарапова! Сна¬
чала говорил, что в деревню поедут только комсомольцы,
93

что это ответственное поручение, и все такое. А под конец
стал записывать в бригаду всех, кого начальники цехов
предлагали. А начальник цеха хорошего работника
сплавлять не будет.
Я увидел Володьку у заводских ворот. Он уже успел
сойтись на короткую ногу с ребятами и что-то им травил,
те только со смеху покатывались. Увидев меня за ба¬
ранкой, Володька удивился. Он сразу замолчал и что-то
спросил у рослого парня в желтой футболке. Его, кажет¬
ся, Мишкой зовут, из кузнечного цеха.
Когда все забрались в кузов, Биндо подошел и,
ухмыляясь, сказал:
—	Дорога большая... Одному скучно будет. Возьми
в плацкартное купе — я тебе разные байки из тюремной
житухи выдавать буду.
—	Ребята обидятся, — ответил я. — Им тоже инте¬
ресно послушать... Так что полезай наверх.
Я сказал это добродушно, без желания задеть его.
Я понимал, Володька идет на сближение, ему хочется
сгладить нашу встречу у старого дома. Но мне не хоте¬
лось ехать с ним вдвоем. И слушать воровские байки.
—	Вас понял, — сказал Биндо. — Все правильно.
Глаза у него светлые, непроницаемые. Он поднял
с земли свой небольшой рюкзачок и, крикнув: «Держи
шмотки!» — швырнул в кузов. Затем, едва коснувшись
заднего ската, легко перемахнул через борт.
Я так и не понял: обиделся он или нет?
Большая черная баранка удобно скользит в ладонях.
Шоссе не очень широкое, местами выбито. По сторонам
чахлый кустарник. Листья еще маленькие, и краснова¬
тые кусты просвечивают насквозь. Трава на буграх зеле¬
ная и свежо блестит. За кустами черные, распаханные
поля. Там ползают тракторы, копошатся люди..Впереди
подъем. Несмотря на то что я разогнался и дал полный
газ, машина сбавляет ход.
Сзади засигналили. Я взглянул в зеркало: ЗИЛ на¬
ступает на пятки. В кузове полно парней и девушек.
Тоже в деревню. Много сегодня машин держат туда
путь. Не хотелось мне уступать дорогу, но ЗИЛ все
равно не даст житья. У него скорость не чета моей. Сей¬
час пропущу, и поднимется радостный гам.

Так оно и случилось. Как только передо мной замая¬
чил задний борт грузовика, пассажиры загоготали, за¬
махали руками. Кто-то даже язык показал.
Сразу за поселком нас обогнал порожний самосвал.
Он пролетел мимо, как громовой раскат. В железном
кузове каталась железная бочка. Шофер гнал как угоре¬
лый.
К шоссе придвинулись березы. И сразу будто светлее
стало. Белые, с коричневыми родимыми пятнами стволы.
Легкая, как кружева, молодая листва. И бегущие вслед
солнечные пятна на облепленных прошлогодними ли¬
стьями кочках.
А в кузове слаженно пели: «Качает, качает, качает
задира ветер фонари над головой...»
На семидесятом километре в железный верх кабины
замолотили кулаками: требуют остановиться. Облюбо¬
вав впереди симпатичный ельник, я притормозил и свер¬
нул на обочину. Мотор несколько раз дернулся, звякнул
металлом и затих. Слышно, как бродит вода в радиа¬
торе. Опустив на колени руки, я почувствовал, как зало¬
мило в том месте, где спина соединяется с шеей. Это с не¬
привычки. Давно не сидел за баранкой.
Машина охнула, закачалась: ребята с грохотом по¬
сыпались из кузова на землю.
Погромыхивает грузовик по шоссе. Лесные озера от¬
ражают в своей темной воде высокие ели и сосны. И об¬
лака. Тихие, спокойные озера. Без лодок, без рыбаков.
Пейзаж все время меняется: зеленые равнины, лесистые
холмы, рощи, сосновые боры.
Венька (он после перекура сел в кабину) с удоволь¬
ствием смотрит по сторонам. Он в клетчатой куртке с ко¬
жаными пуговицами, на ногах новые резиновые сапоги.
Это комендант его уважил. Он явно симпатизирует Тихо¬
мирову. Недавно поставил ему новую пружинную кро¬
вать, принес специально для Веньки несколько лишних
распялок для костюмов и рубашек. И вот отыскал рези¬
новые сапоги...
— Обрати внимание вон на ту старуху, — показал
Венька.
Мы как раз проезжали маленькую деревню: каких-то
два десятка почерневших домишек. Старуха в грубых
05

мужских сапогах и рваной телогрейке стояла на обо¬
чине, опершись на желтую суковатую палку. Она задум¬
чиво глядела на дорогу. Черный платок домиком надви¬
нут на глаза. Больше я ничего не заметил — и старуха и
деревушка остались позади.
—	Старуха как старуха, — сказал я.
—	У нее безразличные глаза... Всю жизнь протор¬
чать в такой глуши. Ну что она видела? Изба, огород,
корова, ребятишки... Наверное, в кино-то ни разу не
была. И вот живут в таких деревнях люди: день-ночь—<
сутки прочь.
—	Побывав в большом городе, эта старуха скажет:
как там только люди жить могут? Каменные громады,
мчатся машины, шум, гам, все куда-то торопятся... Гос¬
поди, я и недели бы там не выдержала!
—	Ты хочешь сказать, каждому овощу свое место?
—	Когда-нибудь на старости лет поселюсь в такой
глуши и буду себе жить...
—	Як тебе в гости приеду, — сказал Венька. — На
два дня.
—	Мой дом будет стоять на берегу озера, рядом глу¬
хой лес, где полно всяких грибов. В камышах деревян¬
ная лодка, на жердинах сохнут сети...
—	И приплывет к тебе золотая рыбка и спросит:
«Чего тебе надобно, старче?»
—	Я ей отвечу: «Мне надобно, чтобы земля враща¬
лась, как всегда, чтобы светило солнце, лето сменялось
осенью, а зима — весной... Чтобы на земле были леса,
озера, моря, а на небе — облака...»
—	Ты не пробовал стихи писать? — спросил Вень¬
ка.--В тебе пропадает лирик... Правда, об этом уже
было... Как это? «Пусть всегда будет солнце...»
—	Было, — сказал я.
—	А я бы попросил у золотой рыбки таланта, — ска¬
зал Венька. — Вертится у меня в голове один потрясаю¬
щий проект... Еще в институте кое-какие наметки сде¬
лал, а вот всерьез браться за него побаиваюсь: вдруг
таланта не хватит? Если удача, то будет у меня все, что
может пожелать молодой подающий надежды инженер.
А что человеку нужно? Наверное, деньги, хорошая квар¬
тира, общественное положение... Допустим, мрй проект
принят. Начальник отделения дороги присылает привет¬
ственную телеграмму... И премию. Начальник завода на
96

блюдечке с голубой каемочкой преподносит ключи от
квартиры... Живите, дескать, Вениамин Васильевич, и
творите впредь на благо родного завода...
Я сбоку взглянул на него. Венька, подавшись вперед,
задумчиво смотрел на шоссе, черные брови сошлись вме¬
сте, глаза прищурены, на губах улыбка. И не поймешь:
всерьез он говорит или шутит. Мне было интересно, что
он еще скажет. И я подхлестнул его:
—	Ну, получишь хорошую квартиру...
—	Вот мы говорили про старуху... Я не лирик, как
ты, не вижу поэзии в русской печи, телятах, навозе...
Человек должен жить красиво. Человека должны окру¬
жать красивые, изящные вещи... А это может дать го¬
род, цивилизация. Наконец-то за это взялись всерьез!
И постановления, и в газетах... Мне приятно держать
в руках красивую вещь: будь то пневматический молоток
или электробритва. Ты обратил внимание, — некоторые
вещи и у нас теперь стали делать гораздо изящнее.
И упаковка, и качество... Кануло в Лету то время, когда
налаживание быта считалось мещанством. Да, я хочу
иметь отдельную квартиру со всеми удобствами... При¬
шел с работы, пустил горячую воду, забрался в кафель¬
ную ванну...
—	Я предпочитаю баню, — сказал я. — Брызгайся,
сколько хочешь, тут тебе и парная...
—	Дремучий ты человек, — улыбнулся Венька.—*
У каждого свои запросы и потребности... Один любит
ананасы, а другой шпроты... Вот я инженер, а что имею?
Несколько рубашек, две пары туфель, выходной костюм
и железную койку с солдатским одеялом в общежитии.
—	Ты инженер-то всего два месяца!
—	Между прочим, я бы мог свободно остаться на ка¬
федре,— сказал Венька. — Все-таки получил диплом
с отличием...
—	Что же тебя толкнуло на тернистый путь инже-
нера-производственника? Такая блестящая перспектива:
молодой ученый, кандидат, профессор... Или не захотел
быть чистой воды теоретиком? Сейчас ученый, не знаю¬
щий производства, пустое место. Хороший инженер-про¬
изводственник запросто заткнет за пояс такого теорети¬
ка. .. Кстати, талантливый инженер — желанный гость
в институте. Читай лекции, доклады, при желании можно
ученую степень получить.
4 В. Козлов
07

Венька, улыбаясь, с интересом слушал.
—	Молоток! —^ сказал он. — Все верно.
—	Ас кафельной ванной придется подождать...
—	Далась тебе эта ванна, — сказал Венька. — Это я
так, для красного словца...
—	Что же у тебя за проект? — помолчав, спросил я.
—	Тема моего диплома: «Реконструкция паровозо-ва¬
гоноремонтного завода». Ваш завод... — Венька запнул¬
ся: — Я хотел сказать, наш... Так вот, через год-полтора
наш завод будет ремонтировать тепловозы. Я был в кон¬
структорском бюро и видел типовой проект... Предпо¬
лагается остановить производство и строить целый
огромный комплекс...
—	А старые цеха — на слом? — спросил я.
—	Кое-что используем для второстепенных цехов,
как например кузнечный, литейный... Остальное ло¬
мать к чертовой бабушке!
—	Богато живем, — заметил я.
—	Соображаешь... — снисходительно улыбнулся
Венька. — Походил я по заводу, по цехам и вот пришел
к какому выводу: можно, не останавливая производства,
строить новый комплекс на базе старого завода... Под¬
собные цеха сгруппированы вокруг основного — цеха
сборки — а это главное! Ну, ты представляешь себе, как
будут ремонтировать тепловозы?
—	Ты давай дальше, — сказал я. Венькин проект
всерьез заинтересовал меня.
—	Маневровый пригоняет к дверям разборочного
цеха неисправный тепловоз, а выходит он из дверей
цеха сборки после экипировки исправный и новенький,
как юбилейный рубль... Весь ремонт производится
в едином комплексе. Не то что сейчас: бедный паровоз
разбирают на части и детали транспортируют в разные
цеха: в котельный — котел, в арматурный — приборы
управления, в колесно-бандажный — колесные пары. На
одну транспортировку уходит до черта времени.
—	Я не пойму одного: как ты мыслишь все объеди¬
нить? И ремонт паровозов и реконструкцию?
Венька вз.глянул на меня и улыбнулся.
—	Гениальное всегда просто, — сказал он.—Тысячу
раз ты проходил по старой ветке, разделяющей паро¬
возосборочный цех и колесный — самые крупные на
заводе.

—	Ну, проходил... И тысячу первый пройду, но при
чем здесь этот проезд?
—	Вот что значит не иметь технического воображе¬
ния,— сказал Венька. — Это огромное пустое простран¬
ство между цехами можно...
—	Перекрыть! — воскликнул я.
—	Слава богу, — рассмеялся Венька. — Сообразил!
Нужна крыша и две торцовые стены. И мы имеем на
пустом месте огромный цех. Это и будет основной сбо¬
рочный цех. Кстати, места хватит для цехов ремонта и
сборки тележек, колесных пар, электроаппаратуры...
Котельный, примыкающий к сборочному, будем рекон¬
струировать под цех по ремонту электрических машин...
—	А паровозосборочный нетрудно реконструиро¬
вать в цех по ремонту дизелей, — подсказал я.
—	Попал в небо пальцем!—засмеялся Венька. —-
Цех сборки будет продолжать ремонтировать паровозы.
Параллельно. В этом и сила моего проекта, чудак!
—	А где же будет дизельный цех? — спросил я.
—	Можно временно использовать вагонный...
—	Это ведь далеко от сборочного! И рабочие, как и
раньше, будут транспортировать за тридевять земель
многотонные дизели?
—	Ты руками-то не размахивай, — сказал Венька. -^
Впереди автобус...
Его проект мне очень понравился. Не зря у нас учат
в институтах! Ай да Венька! Начальство руками и но¬
гами ухватится за этот проект. Шутка ли, не снижая
производительности труда, реконструировать завод...
А мы-то уже боялись, что придется переквалифициро¬
ваться в каменщиков и штукатуров.
Я хотел еще потолковать о проекте, но Венька не
поддержал. Наверное, ему, инженеру, неинтересно об¬
суждать со мной этот вопрос. А может, просто о другом
задумался.
—	Я не специалист, — сказал я. — Но проект твой..,
Это... Это потрясающе!
Венька улыбнулся —он уже остыл, и спросил совсем
о другом:
—	Ты знаешь этого парня... Ну, он еще к тебе под¬
ходил?
Я понял, о ком речь.
—	А что?
99

—	Он мне не нравится. Пока мы стояли, они с Зай¬
цевым смотались в лес... Вернулись такие веселенькие.
Наверное, втихаря бутылку хлопнули.
—	Все равно на всех не хватило бы, — сказал я.
Венька достал из кармана записную книжку, поли¬
стал.
—	У меня даже фамилия не записана, — сказал он. —<
Шарапов прислал его перед самым отъездом.
—	Владимир Биндо, — сказал я. — Двадцать семь
лет от роду. Беспартийный. Токарь из механического.
—	Зайцев так ему в рот и заглядывает. Боюсь, этот
Биндо ребят будет баламутить...
—	Он не дурак, — сказал я.
ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ
Крякушино раскинулось на двух холмах, между ко¬
торыми протекала узенькая речка. Сразу за деревней
начинался глухой сосновый бор. С правой стороны, за
холмом, синело большое с островами озеро. В нем, на¬
верное, водятся знаменитые крякуши. Иначе с какой
стати деревня называется Крякушино?
На полях разлеглись огромные камни-валуны. Они
обросли лишайником. Камни спят здесь с ледникового
периода. На одном из них я увидел матерого ястреба,
облитого солнцем. Он равнодушно взглянул на меня и
отвернулся. Ястреб был похож на мудреца, погрузивше¬
гося в глубокое раздумье.
Мы только что приехали. Я остановился у правления
колхоза «Путь Ильича». Там уже стоял знакомый ЗИЛ,
который меня обогнал. Значит, лучшие квартиры за¬
няты. ..
Венька ушел разыскивать председателя, которого де¬
сять минут назад видели на скотном дворе, а я отправил¬
ся по центральной улице знакомиться с окрестностями.
Позади гоготали наши заводские: Зайцев встал на чет¬
вереньки и, вытаращив глаза, пошел в наступление на
гуся. Гусь оказался не из робкого десятка, он изогнул
шею, зашипел и, сделав великолепный бросок, щипнул
Зайцева за руку. К человеческому гоготу присоединился
гусиный.
100

Деревня небольшая, десятка четыре старых изб. Но¬
вых не видно. На отшибе — белая аккуратная часовня,
окруженная дощатой изгородью. Там кладбище. Над
могилами, утыканными белыми и серыми крестами, ко¬
лышутся ветви высоченных елей, берез и кленов. Над
этим зеленым островом смерти плывут белые облака.
Сады и огороды спускаются к речке, в которой по¬
лощутся гуси да утки. Ребятишки бегают купаться на
озеро. На берегу стоят несколько почерневших бань.
У одной дверь распахнута, а из трубы валит дым. Мне
вдруг захотелось помыться в такой бане. Плеснуть на
раскаленные голыши ковшик горячей водицы да за¬
браться на желтый скользкий полок с душистым березо¬
вым веничком! И хлестать себя по чему попало, — вот
красота-то!
Из отворенной двери повалил пар, послышались де¬
вичьи голоса, и из облака пара степенно вышла молодая
розовотелая женщина с рыжей копной мокрых распу¬
щенных волос. За ней другая, третья. Исхлестанные
веником бедра и белые груди блестели. Пар клочками от¬
рывался от плеч. Я столбом стоял неподалеку, вытара¬
щив глаза. Одна из них заметила меня и, ничуть не
смущаясь, что-то сказала своим подружкам, и все они
разом засмеялись. А потом та, рыжая, певучим голосом
сказала:
— Ой, залетка, гляди ослепнешь!
Подталкивая друг друга, они со смехом побежали
к речке и, взметнув брызги, поплюхались в воду. Сель¬
ские русалки...
Совершенно обалдевший, я продолжал свой путь, по¬
минутно оглядываясь. Но женщины барахтались в воде
и не обращали на меня внимания.
Когда я вернулся, у правления шел разговор. Ребята
расселись на толстых неотесанных бревнах. Председа¬
тель, светловолосый парень лет тридцати, расхаживал
вдоль бревен и вводил прибывших в курс дела. В Кря-
кушине расположена центральная бригада, остальные
две отсюда километрах в трех и шести. Наша группа
должна разделиться пополам: одни останутся здесь,
другие сейчас же отправятся в третью бригаду, — это
которая в шести километрах. Деревня называется Бода-
101

лово, но бояться нам не следует, так как в Бодадове нет
ни одного быка... Наш ГАЗ и ЗИЛ, который привез
студентов, будут базироваться в центральной бригаде.
Так как здесь зерно, сушилка, веялка и так далее. Сту¬
денты пединститута тоже разделены на две группы.
Одна остается здесь, другая уже отправилась во вторую
бригаду — деревню Дедово. Стариков там хватает, ни¬
чего не скажешь! Не то что молодых!
Группы поступают в распоряжение бригадиров поле¬
водческих бригад. Руководители групп подчиняются не¬
посредственно председателю. Работа нам предстоит
самая разнообразная: сортировать зерно, веять, возить
на поля навоз и удобрения, сеять злачные культуры.
В колхозе людей мало, поэтому всяг надежда на нас.
Председатель мне понравился. Да и не только мне —
всем. Молодой, энергичный, он не так уж намного стар¬
ше нас. Вот только зачем он рыжие усики отпустил?
По-видимому, для того, чтобы казаться постарше. Одет
председатель в синий шерстяной костюм, под ним зеле¬
ная офицерская рубашка. На ногах новенькие полубо¬
тинки. Он больше на сельского учителя смахивал, чем
на председателя.
Я завел машину — нужно парней отвезти в Бодало-
во. Венька сказал, что пойдет устраивать остальных на
квартиры. В кабину забрался председатель. Я резко взял
с места, грузовик даже крякнул.
—	Машину могли бы и получше дать, — заметил
председатель.
—	Есть такая пословица: дареному коню...
Председатель рассмеялся и сказал:
—	Уел!
Мы ехали вдоль озера. Желтый прошлогодний камыш
полег, а молодой еще не распрямился как следует. На
середине озера — лодка. Парень в соломенной шляпе и
ватнике неподвижно сидит на корме. В руках удочка. Го¬
лубоватый дымок тянется вверх от папиросы.
—	Ваш работничек? — спросил я.
—	Хороший тракторист, — сказал председатель. —
На мелиоративной станции работает. Зову к нам — не
хочет. Знает, каналья, что у нас с удочкой на озере не
посидишь...
—	У вас всегда голые женщины возле бань разгу¬
ливают? — поинтересовался я.
102

Председатель сказал, что в этой деревне старинный
обычай: после горячего пара выкупаться в реке или по¬
валяться в снегу.
—	Ну и как наши девчата? — спросил он.
—	Я, понимаешь, отвернулся.
—	У нас есть красотки, — оживился он. — Постой,
а ты женат? Мы тебя тут в два счета оженим!
—	Чего это ты меня сватаешь?
—	Мне во как хороший шофер нужен... Ну и чтобы
на тракторе. Умеешь на тракторе? Слушай, друг, мы тебе
и дом построим. Будешь на окладе. У нас новенький
ГАЗ-51.
—	Бодалово, — сказал я. — Приехали!
—	Мне бы десяток хороших парней, и колхоз загре¬
мел бы на весь район, да что на район — на область!..
Из Бодалова я возвращался один. По обе стороны
неширокой дороги — поля. Нежная поросль озими слег¬
ка волнуется, играя оттенками. Камни-валуны, насмерть
вросшие в поля, напоминают лбы доисторических живот¬
ных, погребенных под землей. На покатых лбах греются
стрекозы’ и ящерицы.
Я останавливаю машину и иду к огромному камню.
Коричневая ящерица скользнула вниз и исчезла. Я са¬
жусь на камень и дотрагиваюсь до него ладонями. Он
теплый и молчаливый. Вокруг тихо, нет никого. Я, ка¬
мень и небо.
Для меня деревня — это желтые колыхающиеся поля
пшеницы и ржи, которые я с детства видел из окна ва¬
гона. Это почерневшие избы и разгуливающие у плетня
курицы и поросята. Это полуденная лень жаркого дня,
когда все засыпает и становится неподвижным. Это гул
пчел на лугах и полях, угрожающее жужжание свире¬
пого рыжего слепня. И комары по вечерам. И, конечно,
пыль за околицей, хлопанье бича, мычание коров, запах
парного молока, навоза.
Я не верю тому, кто говорит, что равнодушен к при¬
роде. Таких людей не существует. В каждом человеке,
пускай даже неосознанно, живет тоска по траве, лесу»
солнцу. И каждый человек рано или поздно возвращает¬
ся к земле. Природа зовет человека. Это зов из глубины
веков. И человек всегда приходит...
Когда солнце опустилось за холм, .поросший орешни¬
ком н рябиной, я тронул грузовик с места. Желтая,
103

исхлестанная тележными колесами дорога тянулась вдоль
берега озера. Лишь кусты и молодые березы отделяли
дорогу от воды. Тракторист в соломенной шляпе все так
же сидел в лодке. Приподнятый конец его удочки жарко
горел в последнем луче заходящего солнца.
Кусты впереди раздвинулись, и на дорогу вышли две
девушки в брюках. Студентки! Деревенские девчата брюк
не носят. Девчонки, о чем-то болтая, шагали впереди, и
им никакого дела не было, что сзади машина. Я залюбо¬
вался той, что поменьше: у нее гибкая фигура. Брюки
сидят как влитые, рукава черной рубашки засучены. Во¬
лосы стянуты белой лентой. Вторая была длинная и чер¬
ная, как галка.
Я подъехал вплотную и дал сигнал — решил напугать
их. Обычно при этом маневре пешеходы вскрикивают
и шарахаются. Эти красотки даже не обернулись. Как
будто им на пятки наступал не грузовик, а детский вело¬
сипед.
Девчонки совсем забыли, что существует такой непи¬
саный закон: пешеход обязан уступать дорогу машине.
Они преспокойно шагали перед самым радиатором и не
обращали на мои беспрерывные сигналы никакого
внимания. Поддать бы им слегка бампером по обтя¬
нутым задам, да не хочется связываться. Еще крик
поднимут.
Я вывернул машину на вспаханное поле, обогнал их
и, встав поперек дороги, выскочил из кабины.
—	Леди, извините, что я осмелился прервать вашу
глубокомысленную беседу, но...
Я замолчал: передо мной стояла Оля Мороз. Она ни¬
чуть не удивилась, увидев меня.
—	Нонна, мы с тобой леди! — сказала она.
—	Продолжайте, пожалуйста, — сказала ее подру¬
га. — Вы очень красиво говорите...
Но я молчал. Эта встреча меня ошарашила. Вот уж
не ожидал встретить здесь Ольгу. Я вспомнил, председа¬
тель говорил, что студенты пединститута уже несколько
лет шефствуют над колхозом. Почему же мне в голову
не пришло, что среди студентов, приехавших сегодня на
ЗИЛе, может быть и Оля?
—	Я видела тебя за рулем, на дороге, — сказала
она. — Думала, обозналась... Кто же ты, Андрей Ястре¬
бов, дантист или шофер?
104

—	Дантист? — спросила Нонна.
—	Садитесь, подвезу, — сказал я.
Это было смешно: до деревни рукой подать.
—	Я боюсь ездить с незнакомыми шоферами...—
сказала Нонна. Она, улыбаясь, смотрела на меня.
—	Познакомьтесь же, — сказала Оля.
Мы церемонно пожали друг другу руки. Ладонь
у Нонны длинная и узкая.
Когда мы втроем забрались в кабину, Оля спросила:
—	С какой стати ты за рулем?
—	Удобнее гоняться за незнакомыми девушками,—
сказал я.
Нонна — она уселась между нами — стала трогать
рычаги и рукоятки. Ее черные волосы щекотали мне
щеку. Я отодвинулся подальше.
—	Какие странные камни, — сказала Оля. — Они на¬
поминают уснувших зверей.
—	А это что за штука? — спросила Нонна, дотронув¬
шись до рычага ручного тормоза.
—	Черт его знает, — сказал я.
Нонна улыбнулась и положила руки на колени. Я бы
проехал деревню и повез их дальше. Туда, где на боль¬
шом невспаханном поле спят окаменевшие звери из за¬
колдованного царства. Но у правления меня ждал Вень¬
ка. Он уже успел умыться и переодеться. Свежий такой,
в бедой рубашке и синих брюках.
Рядом с Тихомировым — невысокий человек в трени¬
ровочном костюме и белых кедах. Он тоже, щуря
глаза, смотрел на машину. Этого человека я где-то
видел..
—	Приехали! — сказал я и так надавил на педаль
тормоза, что машина юзом пошла по песчаной дороге,
а мои пассажирки чуть носы не расплющили о лобовое
стекло.
—	В твоей машине не хватает одной вещи — при¬
стежных ремней для пассажиров, — сказала Оля.
Я не ответил. Я узнал его, человека в спортивной
форме. Это с ним Оля была в молодежном кафе.
Я вылез вслед за девчонками из кабины и зачем-то
открыл капот.
—	Познакомьтесь, — сказал Венька. — Руководитель
студенческой группы... Сергей Сергеич.
105

ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ
Меня определили на постой к угрюмому мужику, ко¬
торый жил на отшибе. От его избы до леса —сто метров.
Мужика звали Климом. Был он широк в кости, прихра¬
мывал на правую ногу — старое ранение — и весь зарос
коричневым с сединой волосом* Бороду он редко подстри¬
гал, и она росла клочьями.
Клим мне сразу не понравился, в его угрюмой молча¬
ливости было что-то враждебное, но я рассудил, что де¬
тей мне с ним не крестить, а ночевать не все ли равно
где. Зато жена его была миловидная женщина лет сорока
пяти. У нее смуглое лицо и карие глаза. Она работала
в овощеводческой бригаде и все успевала делать по дому.
Эта редкая работоспособность деревенских женщйн меня
всегда поражала. Трудиться в поле, ухаживать за ско¬
тиной, вести большое хозяйство. А сенокос? Грибы,
ягоды?
Клим работал кладовщиком. Детей у них двое: сын
в армии и взрослая незамужняя дочь. Ее я еще не ви¬
дел, но, судя по мутной любительской карточке, встав¬
ленной в общую раму, она пошла в отца. Такая же ши¬
рокая и некрасивая.
Жили они неплохо. Во дворе полно всякой живности:
корова и тучный боров, куры, утки, гуси. О питании
можно было не думать, об этом позаботился председа¬
тель. Климу отпускали на меня продукты. Вернее, Клим
сам себе отпускал, — он ведь хозяин кладовой.
Тетя Варя — так звали его жену — показала малень¬
кую комнату, но я попросился на сеновал.
Хозяйка проводила меня. Сеновал был просторный.
Под самым потолком окошко. Кое-где крыша просвечи¬
вает. Пахнет сосновыми досками и сенной трухой. На
толстой балке висит связка березовых веников.
—	Подойдет, — сказал я, осмотрев новое жилище.
—	Я тулуп принесу, будет мягко, — сказала тетя Ва¬
ря. — Настя спит здесь до первых заморозков.
Настя — это хозяйская дочь.
Тетя Варя прислонилась к косяку. Ей хотелось пого¬
ворить. Деревня дальняя, и не так уж часто сюда наве¬
дываются из города.
—	Почему вашу деревню назвали Крякушино? —■
спросил я, чтобы поддержать разговор.

—	Крякушино и Крякушино, — сказала она. — И при
дедушке моем была Крякушино.
—	Я думал, у вас уток много.
—	Никак охотник? Мой-то тоже охотник... Видал
медвежью шкуру на полу? В позапрошлом году свалил
мишку. Две кадки мяса насолила. Мясо как говядина.
Жестковато, правда. Медведь-то старый был.
Солнце спряталось за лесом. Еще минуту назад оно,
огромное, красное, до половины висело над вершинами
деревьев. А сейчас лишь желто-красное пламя плескалось
над лесом. Я сел на теплый камень, ноги свесил к самой
воде. Берег озера пологий, песчаный. А там, где кусты
подступили к воде, — обрывистый и неровный. Растопы¬
рились в разные стороны облезлые прошлогодние камы¬
шовые метелки. Когда дует ветер, из шишек вылетает
пушистый рой. Помельтешив над водой, желтый пух мед¬
ленно опускается.
Хорошо здесь, спокойно, но мысли у меня невеселые.
Я должен был жить с Венькой у председателя колхоза.
Но пришлось отказаться, потому что гостем председателя
был и Сергей Сергеевич. Мне не захотелось жить вместе
с доцентом, хотя, по словам Веньки, он остроумный и ве¬
селый человек. Ему что-то около сорока, но выглядит го¬
раздо моложе. У него жена учительница и двое ребяти¬
шек. Но это не останавливает студенток, им нравится
моложавый доцент. Это тоже Венька рассказал.
Плещется вода о берег. Рядом в кустах устраиваются
на ночь птахи. Слышно, как в деревне тягуче скрипит
ворот — кто-то достает из колодца воду. Ярко зажглась
над озером звезда, будто кто-то там наверху повернул
выключатель.
Я сижу на камне и слушаю лесные шорохи.
ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ
Еще издали я услышал громкие голоса. Спорили наши
и деревенские. В сумерках мерцали красные огоньки па¬
пирос. У клуба кучкой стояли девчата, дожидались, чем
кончится перебранка.
107

Не хотелось мне влезать в это дело, но и пройти мимо
нельзя: чего доброго дойдет до драки, а это совсем ни
к чему. Нам жить здесь еще две недели.
Из дома председателя вышел Венька. Он был рас¬
красневшийся — видно, только что от жаркого самовара
отвалился. Увидев меня, Венька подошел.
—	Чего они разорались? — спросил он, кивнув в сто¬
рону клуба.
—	Пошли, а то сцепятся, — сказал я.
—	Идиотская привычка — доказывать что-то при по¬
мощи кулаков...
—	Как будто ты не дрался!
—	Это не мой принцип выяснять отношения.
—	Ни разу не дрался? — удивился я.
Мы подошли к клубу. Пять наших парней во главе
с Володькой Биндо перебранивались с деревенскими.
Рослый парень в синем плаще, вращая белками хмель¬
ных глаз, наступал на Биндо.
—	Мы вас не звали, — бубнил он. — Гляди, живо за¬
вернем оглобли,..
—	Замолкни, тля! — сквозь зубы отвечал Биндо.
—	По домам, ребята, — сказал Венька. — Завтра
рано вставать.
Рослый парень изловчился и сцапал Биндо за ворот.
Рубаха треснула. Володька хмыкнул и замахнулся, но
тут я вклинился между ними.
—	Погудели и хватит, — сказал я. — Бойцы!
—	Пусти, я ему, подлюге, врежу... — стал вырывать¬
ся Биндо, но я его оттер в сторону.
Рослый парень в плаще косо посмотрел на меня.
—	Понаехали тут... Гляди, на горло наступают!
—	Дай я ему, фраеру, в лоб закатаю... — шумел за
моей спиной Биндо. — Еще за грудки, гад, хватает... Пу¬
говицу оторвал!
—	Не от штанов ведь, — сказал я.
Кто-то засмеялся. Негромко так, осторожно. Потом
еще кто-то. И я почувствовал, как накалившаяся враж¬
дебная атмосфера разрядилась. Зайцев, который сначала
неодобрительно поглядывал на меня, ухмыльнулся и,
подняв с земли крошечную пуговицу, протянул прия¬
телю:
—	Есть тут одна рыжая... — ухмыльнулся он. — По¬
проси — пришьет.
т

Ребята еще немного беззлобно потрепались и разо*
шлись. Я так и не понял, из-за чего разгорелся сыр-бор.
То ли этот рослый в синем плаще прицепился к Биндо,
то ли наоборот.
Поравнявшись с домом председателя, где светились
за занавесками два окна, Венька сказал:
—	Умеешь ты с ними разговаривать...
—	С ними?
—	Зайдем к нам? Председатель — отличный мужик.
—	А этот... Сергей Сергеевич дома? — спросил я.
—	Они дуют чай и спорят о смысле жизни.
—	В другой раз когда-нибудь, — сказал я.
В среду в Крякушине объявился Шуруп. Пришел он
к вечеру, запыленный, усталый. В новом пиджаке, белой
рубашке с бабочкой и серой фетровой шляпе. За спи¬
ной гитара в чехле, на плече вещмешок.
Я только что поужинал и сидел у плетня под старым
разлапистым кленом с учебником древней истории.
—	Знаешь такую пословицу: век учись — дураком
умрещь? — услышал я знакомый голос. — И еще: встре¬
тились два мудреца. Один говорит: «Я пришел к выво¬
ду, что ничего не знаю!» А другой в ответ: «А я и этого не
знаю».
На тропинке стоял ухмыляющийся Шуруп. Загорелое
лицо, из-под шляпы выглядывает желтая челка.
—	Какими судьбами? — поинтересовался я.
—	Захотелось к вам, на курорт, — сказал Сашка.—
А потом, не могу спать в пустой комнате... Вижу кош¬
марные сны, будто куда-то бегу, а меня кто-то догоняет,
и ноги у меня такие ватные... К чему бы это, а?
—	Пойдем к тете Варе, у них есть свободная комна¬
та,— сказал я.
—	А ты где спишь?
—	На сеновале.
—	Я с тобой.
—	Храпишь ведь, черт!
—	Господи, что он такое говорит? — возмутился
Сашка.
# привел его в дом. Хозяева не возражали: пускай
живет. Тетя Варя стала собирать на стол: человек с до¬
роги, проголодался. Клим молча рассматривал Шурупа.
109

Цепкие глаза его ощупали Сашку с головы до ног. Он
долго смотрел на бабочку с красной булавкой. Мохнатые
брови при этом шевелились.
—	Гляжу, будто не заводской и не студент?
—	Артист,—с достоинством ответил Шуруп.
—	Пляшешь али поешь?
—	На все руки от скуки...
—	Дом не подожги, артист, — сказал хозяин и, пока¬
чав головой, ушел.
Я отправил Шурупа к Веньке. Пусть покажется, по¬
том надо зайти к председателю, чтобы на довольствие
поставил.
—	Я попрошусь к тебе на машину, — сказал Шуруп.
—	Ладно, — ответил я. Вот удивится Венька, когда
его увидит!
Нас будит тетя Варя. Только-только солнце взойдет,
а она уже стучит в гулкую бревенчатую стену. Глаза не
разлепить, хочется спрятаться подальше от этого неумо¬
лимого стука. Зарыться в желтый тулуп и спать, спать,
спать. В городе никогда так рано не встают. Я поднимаю
голову, хлопаю глазами. В сарае полумрак. Чмокает во
сне Шуруп. Я окончательно просыпаюсь и с удоволь¬
ствием запускаю подушкой в Сашку. Он любит поспать
еще больше, чем я. Подушкой Шурупа не прошибешь.
Я встаю и, схватив его за ногу, стаскиваю с сена на цол.
Шуруп трясет головой, отмахивается, потом вскакивает
и, нашарив одежду, начинает быстро одеваться.
— Домой... В город! — бормочет он. — Немедленно!
Я думал, здесь санаторий, а они вон что выдумали —
такую рань будить! Где мои штаны, проклятье?
Я помираю со смеху. Все это Шуруп говорит с полу¬
закрытыми глазами. На щеке багровое пятно — след
жесткой подушки.
Мы плещемся у колодца. Там всегда стоит большая
деревянная бочка с водой. Но я достаю бадьей ледяную,
колодезную. С удовольствием обеими пригоршнями брыз¬
ган) на грудь, лицо. Сон снимает как рукой. Сашка боится
холодной воды. Он черпает белой алюминиевой кружкой
из 0очки и осторожно льет на шею.
Над озером густой молочный туман. Роса, как кипят¬
ком, обжигает ноги. Прохладно. Но деревня не спит.
НО

Скрипят ворота, выпуская на волю скотину. В чистом
утреннем раздолье слышны голоса. Кудахчут куры, буб¬
нят гуси. Хлопают крыльями утки, крякают. Их не видно:
над речкой тоже туман.
—	Доброе утро! — слышу певучий голос. Поднимаю
голову, но ничего не вижу: мыльная пена залепила глаза.
Я фыркаю и прямо из бочки брызгаю на лицо, а звонкий
девичий смех горохом рассыпается по двору. Наконец
открываю глаза и вижу статную рыжеволосую девушку.
Она в сером халате, завязанном тесемками на спине, и
переднике. На ногах резиновые сапоги. Девушка смеется,
и ее белые зубы блестят. Лицо чистое, свежее. Это она,
рыжая русалка, которую я видел у бани...
—	Здравствуйте, — с опозданием отвечаю я.
Шуруп прикладывает руку к голой груди и кланяется.
Так это и есть Настя? А кто же тогда изображен на
фотокарточке в общей семейной рамке? Настя совсем не
похожа на отца. Зато от матери что-то есть в ней.
—	Полить? — спрашивает она.
Шуруп подставляет руки. Настя черпает из бадьи ле¬
дяную воду и щедро льет Сашке на спину. У того даже
пупырышки выскочили на коже. Он передергивает пле¬
чами, но виду не подает и криво улыбается.
—	Ого водичка! — стуча зубами, говорит Шуруп.
—	Вы правда артист? — спрашивает Настя и опро¬
кидывает Сашке на шею полную кружку воды.
«Артист» так и подпрыгивает.
—	Спасибо! — кричит он, заметив, что она снова оку¬
нула запотевшую кружку в бадью.
—	Выступите в нашем клубе? Ладно?
Сашка сосредоточенно вытирается жестким полотен¬
цем. Он набивает себе цену.
—	В субботу, — не отстает Настя.
—	А как у вас зал? — спрашивает Шуруп. — Акусти¬
ка и все такое?
—	У нас Александрович выступал, — отвечает Настя.
—	Гм, я подумаю, — говорит Сашка.
—	В субботу, — говорит Настя и поворачивается
к нам спиной. Походка у нее как у павы. Не идет, а плы¬
вет по воздуху. И волосы блестят жаркой медью.
—	Эх, пропала моя молодость! — говорит Шуруп,
с восхищением глядя ей вслед.
Ш

Я вожу на поле минеральные удобрения. Они свале¬
ны в коричневых бумажных мешках у зернохранилища.
Ребята грузят мешки в кузов. Среди них и Шуруп. Вень¬
ка с председателем уехал в третью бригаду.
От зернохранилища до вспаханного поля ровно четы¬
ре километра. Проверено по спидометру. Парни бросают
в кузов тяжелые мешки. Зеленая суперфосфатная пыль
припорошила их лбы и щеки. Биндо не смотрит в мою
сторону: зуб имеет за вчерашнее. Не дал, видишь ли,
ему показать себя перед ребятами. Таскает мешки с лен¬
цой, не по нутру ему эта работа. Вон как кривит губы и
нос воротит в сторону.
Машина нагружена. Я сажусь в кабину и жму на
поле. Там ждут меня студентки. Среди них только три
парня. Один еще ничего, может мешки ворочать, а двое
никуда не годятся. Один тощий и долговязый, в очках,
а другой маленький, узкоплечий. Правда, без очков.
Венька сказал, что длинный — чемпион города по шахма¬
там. Человек привык дело иметь с пешками да ладьями,
а тут суперфосфат!
Я еще издали вижу черные жирные борозды, припо¬
рошенные зеленым порошком. По полю двигаются то¬
ненькие фигурки девушек. В руках у них корзины. Они
высыпают удобрения на землю. Оля в черной рубашке
и брюках. Взглянула в мою сторону и отвернулась. Ря¬
дом с ней длинная Нонна. Она поднимает руку и, улы¬
баясь, )иашет. Нонна не прочь поближе познакомиться
со мной.
Сегодня вечером зайду к ним и приглашу Олю погу¬
лять. На дню по десять раз встречаемся, поздороваемся,
ну, бывает, перекинемся двумя-тремя незначительными
словами — и все...
— Трогай! Ямщик! — грохнул кулаком по железной
крыше кабины долговязый. Я и не заметил, как они раз¬
грузили машину. Иногда помогаю им, а тут вот заду¬
мался.
Я вылез из кабины, подошел к ним. У ребят жалкий
вид. Порошок облепил их потные плечи. У долговязого
даже на очках пыль. Я попросил закурить. Мои сигареты
кончились по дороге. Из трех парней курил самый ма¬
ленький. Причем курил «Казбек». А это первый признак,
Что он начинающий курильщик. Когда научится, перей¬
дет на сигареты.
112

—	Много там еще этой заразы? — спросил чемпион
города по шахматам.
—	Завтра сев, — сказал я.
Ребята повеселели. Им до чертиков надоело возиться-
с суперфосфатом. Зерно — другое дело. Зерно не лезет
в нос, не щиплет глаза.
—	Сергей Сергеевич сказал, на днях будем картошку
сажать, — сообщил Малыш, затягиваясь до слез папиро¬
сой, которая торчала у него изо рта как белая камы¬
шина.
—	Сергей Сергеевич... А кто это? — равнодушно
спросил я, глядя на поле.
—	Наш доцент, — сказал Крепыш.
—	Что-то не видно его здесь... Наверное, все больше
с девчонками?
—	Они сами за ним бегают, — сказал Малыш.
—	Он ведь седой.
—	Дорогой мой, — снисходительно заметил Долговя¬
зый,— теперь девушки умные пошли... Какой прок им
крутить любовь с нами? В ресторан не пригласишь: у бед¬
ного студента грош в кармане — вошь на аркане. А до¬
цент -- кандидат наук, у него одна зарплата триста руб¬
лей. Вот и липнут наши девочки к разным солидным дя¬
дям.
—	Ты имеешь в виду свою Нельку? — спросил Кре¬
пыш.
—	С Нелькой у нас все покончено, — сказал Долго¬
вязый.
—	Она выходит замуж за директора мясокомбина¬
та, — пояснил мне Малыш.
—	За колбасника, — презрительно сказал Долговя¬
зый.
—	А Оля Мороз... Что у нее с доцентом? — спро¬
сил я.
—	Все они одинаковые, — сказал Долговязый.
—	Сравнил Олю и Нельку! — сказал Крепыш. — Твоя
Нелька...
—	Она не моя — запомни! — повысил голос Долго¬
вязый.
—	И давно Оля с доцентом? — спросил я.
—	Если хочешь знать, я сам порвал с Нелькой,—
завелся Долговязый. — Еще до того, как она познакоми¬
лась с колбасником...
ИЗ

—	Оля с доцентом! — усмехнулся Крепыш. — Оля ни
с кем.
—	Он за ней целый год потихоньку ухлестывал, — по¬
яснил Малыш.
—	Ты лучше помалкивай, теленок, — оборвал Кре¬
пыш.
—	А что, неправда? — спросил Малыш.
—	Кстати, Нелька приходила ко мне, — сказал Дол¬
говязый.— Если бы я захотел, она бросила бы этого
колбасника.
—	Я видел его — симпатичный парень, — сказал
Малыш. — Год назад закончил финансово-экономи¬
ческий.
Мне надоело слушать их перепалку, я придавил каб¬
луком окурок и полез в кабину.
В деревне, посредине дороги, стоял курчавый маль¬
чишка лет шести и целился в меня из рогатки. Я остано¬
вился и крикнул:
—	Ну-ну, не балуй!
Мальчишка рукавом вытер нос и, не опуская рогатку,
спросил:
—	Прокатишь?
—	Как звать-то?
—	Прокатишь, говорю? — спросил мальчишка и сно¬
ва прицелился.
—	Сдаюсь, — сказал я и распахнул дверцу.
Мальчишка был в ситцевой рубахе и разодранных на
коленях штанах. Он подошел поближе, босой ногой по¬
стучал по скату, пот<?м, сложив ладонь дощечкой, про¬
тянул.
—	Я понарошке, — сказал он. — Не стал бы в тебя
пулять, что я, дурак? Меня и так все катают...
Мальчишку звали Гришей. Как только машина тро¬
нулась, он с ходу стал выкладывать все новости: вчера
лисица утащила у соседки с гнезда наседку, бригадир
Сидоров напился и заснул в хлеву с овцами. Они ему все
лицо облизали. Вьетнамцы сбили пять американских са¬
молетов. И скоро у Гриши будет младший брат — утром
мамку в больницу увезли.
Навстречу нам попались доярки. Среди них я увидел
Настю. Покачиваясь, она несла обвязанный платком по¬
дойник на сгибе локтя.
—	Хорошая девка Настя? — спросил я.
114

*— Девка как девка, — ответил Гриша. — А ты на неа
не заглядывайся, не то Длинный холку намылит.
—	Я тоже длинный, — сказал я.
—	Он длиннее... Как даст, так с копыт долой.
—	Серьезный у вас народ, — сказал я.
—	В прошлом году к тете Мане сын приезжал из го¬
рода, так Настя ему за что-то всю харю расцарапала.
—	Ай да Настя!
—	Она и тебе может.
—	Мне-то за что?
—	Мало ли за что, — сказал Гриша.
Сделав еще несколько рейсов с веселым парнишкой
Гришей, я захватил с поля студенток, и мы вернулись
в Крякушино. Гриша что-то рассказывал про глухую
старуху, которая умеет заговорами бородавки выводить,
но я не слушал. Там, в кузове, Оля... Сегодня приглашу
ее погулять. Хорошо бы лодку раздобыть и поплавать по
озеру.
Я поставил машину возле правления. На бревнах,
умытые, в чистых рубахах, сидели наши ребята. Шуруп
в центре. В руках гитара. При виде студенток глаза
у парней заиграли. Биндо, принаряженный, причесанный,
рядом Зайцев. Ишь как спелись! Глаза у Володьки
хмельные. Они с Зайцевым каждый день поддают.
У кого-то по дешевке покупают самогон.
Девушки отправились по своим квартирам. Им нужно
умыться и тоже переодеться.
Насти дома не было. Тетя Варя пожаловалась, что
она днюет и ночует на ферме. Там еще две коровы не
отелились, ждут со дня на день. Вот она и живет там.
Прибежит домой, на ходу перекусит — и опять на ферму.
И ничего девке не делается — все такая же румяная
с лица. Вот что значит молодость! Я сказал тёте Варе,
что уж ей-то грех на старость жаловаться. Сама еще
хоть куда. Тетя Варя засмущалась, махнула рукой:
«Куда уж нам... Пора на печку, уже песок сыплется...»
Но по лицу было видно, что мой грубоватый комплимент
пришелся ей по душе.
Я поужинал и вышел на улицу. Тетя Варя сказала,
что Сашка схватил гитару и убежал в клуб. И даже ужи¬
нать не стал. Наверное, Биндо и Шурупу преподнес са¬
могону.
Вечер по-летнему теплый. Над головой жужжат
119

майские жуки. Того и гляди какой-нибудь ошалевший
жук залепит в лоб. Навстречу попалась молодая женщин
на с двумя корзинами на коромысле. Белье на речке полСн
скала. Мимо со смехом прошли девушки. Держат путь
к клубу. Там уже пиликает гармошка. Не усидит нынче
Настя на ферме, прибежит поплясать.
А вот и дом древней старухи, где живут студентки.
Плетень провис, скамейка покосилась. Высокая береза
заслонила полдома. Майские жуки с лету шлепаются
в листья и падают на землю. Немного повозившись в пес¬
ке, распахивают жесткие красноватые крылья и снова
взлетают вертикально вверх, как вертолеты.
На стеклах красный отблеск заката. Я слышу за
окном девичьи голоса. Подождать, пока выйдут, или по¬
стучаться? Скрипнула дверь, послышался стук каблуков.
Мне захотелось спрятаться за березу. Из сеней вышли
три девушки. Оли среди них не было. Нонна, увидев
меня, сказала:
—	Я вас догоню, девочки!
Студентки с любопытством посмотрели на меня, пе¬
реглянулись и, без всякого повода рассмеявшись, — есть
такая привычка у девчонок, — вышли на тропинку.
Нонна присела рядом.
—	Ее ждешь? — спросила она.
—	Позови, — попросил я.
Нонна вытянула длинную ногу и царапнула острым
изогнутым каблуком землю. Прядь черных прямых волос
спустилась на ухо. От нее пахло хорошими духами.
—	Ты танцуешь? — спросила она.
—	А ну их, эти танцы, — сказал я.
Над головой зашумела береза. С озера подул ветер.
И сразу стало сумрачно. Я взглянул на небо: на западе
темнели тучи. Не было бы ночью дождя. С грозой.
—	Она не пойдет на танцы? — спросил я.
—	Ее нет, — сказала Нонна, глядя на острые носки
своих модных туфель.
—	Где же она?
—	Ты сам знаешь...
—	Вы все помешались на нем, — сказал я.
—	Обаятельный мужчина... Но...
—	Он уже занят..,
—	Я не это хотела сказать... Мне нравятся мужчи¬
ны. .. ну, например, такие, как ты.
116

—	Я должен встать и поцеловать тебе ручку... По¬
нимаешь, у меня плохие манеры.
—	Не нужно ручки целовать, — сказала Нонна.
Она сидела рядом, положив ногу на ногу. На губах
непонятная усмешка.
—	Чаще всего, Андрей, в жизни бывает так: если он
ей нравится, она ему нет. И наоборот. Может быть, ты
думаешь иначе?
Я повернулся к ней, обнял за узкие плечи и придвинул
к себе. Глаза ее были совсем близко. И в них все та же
непонятная усмешка.
—	Хочешь, я тебя возьму на руки и унесу в поле?
Туда, где эти большие камни... Я позову Сашку Шурупа
и он будет играть. Луна, поле, камни и мы. Мы будем
танцевать до утра... Хочешь?
Она осторожно высвободилась из моих рук. Подня¬
лась. Высокая, тоненькая. Ее талию можно двумя ладо¬
нями обхватить. Волосы короткие и прямые, как у маль¬
чишки.
—	У тебя нехорошие глаза, Андрей, — сказала она.
—	Иди на танцы.
Нонна подошла к калитке, остановилась. Покачи¬
ваясь на каблуках, посмотрела на меня.
—	Ты лучше иди в поле один, — сказала она. — Мо¬
жет быть, их там встретишь...
—	Говори,говори... — сказал я.
—	Я сказала, что мне нравятся такие мужчины, как
ты, но это не значит, что именно ты мне нравишься.
Рассмеялась, стукнула калиткой и легкой тенью ис¬
чезла в лунных сумерках. У клуба под Сашкину гитару
затянули песню. Какой-то бедолага-жук, увлекшийся по¬
гоней за своей жучихой, шлепнулся о дерево и свалился
мне на голову. Я снял его и подбросил вверх. Жук вклю¬
чил мотор и полетел за первой попавшейся жучихой.
Я все-таки дождался ее. На этой самой покосившейся
скамейрсе. Старуха давным-давно заснула, и ее перелив¬
чатый храп тревожил тишину старого дома. Гармошка
перекочевала к речке. А гитара умолкла. Нонна и ее по¬
дружки еще не вернулись. Из темноты теплой ночи доно¬
сился девичий смех, свист, дробный топот.
117

Береза шумела надо мной, но гроза так и не собра¬
лась. Тучи прошли мимо, и в звездном небе величаво за¬
сияла луна. Она облила голубовато-серебристым светом
крытые дранкой крыши домов, пронизала насквозь лист¬
ву. Луна выкупалась в речке, вышла на берег и пооче¬
редно заглянула во все глубокие колодцы.
Первым пришел из леса он. Если бы я не смотрел в ту
сторону, то ни за что не увидел бы его. Он был в плаще,
как испанский идальго, и лишь лицо смутно белело. Он
остановился, взглянул в ту сторону, где играла гармонь,
и отворил калитку председательского дома. Глухо стук¬
нула в сенях дверь, и все затихло.
А потом пришла она. Сначала из тени вымахнула
кошка. Два зеленых светофора одновременно зажглись
и погасли. Ольга шла быстро и легко. Она была в брю¬
ках и куртке с большими металлическими пуговицами.
На каждой пуговице — маленькая луна.
Увидев меня, она села на скамейку и, откинувшись
назад, долго смотрела на луну. Из леса донесся тоскли¬
вый крик.
—	Как человек, — сказала она.
Я молчал. По лицу было видно, что она счастлива:
глаза сияют, как звезды первой величины, губы улы¬
баются.
—	Андрей, ты заметил, что деревья в лесу ночью ка¬
жутся в два раза толще?
—	Ты даже это заметила?
Она взглянула на меня, улыбнулась.
—	Почему бы тебе не поухаживать за Нонной? Ты ей
нравишься...
—	Мне нравишься ты, — сказал я.
—	Я тебе очень сочувствую, Андрей... Мне тоже нра¬
вится один человек, а вот нравлюсь ли я ему — не убеж¬
дена.
—	Нравишься.
—	Ты добрый, — улыбнулась она.
На душе у меня было пусто. И этот теплый весенний
вечер, майские жуки, шумящая береза — все это показа¬
лось неестественным, как декорации в театре. А я актер,
с треском проваливший свою роль.
Снова в лесу крикнул филин. И как мне послышалось,
очень сочувственно. А Оля сидела рядом, смотрела на
звезды и улыбалась. Я понимал, что мне лучше всего
118

встать и уйти. На старый сеновал. Закутаться с головой
в тулуп и лежать. Можно пойти в клуб. Ребята найдут
выпить, позову Нонну и буду бродить с ней по темным
улицам и изливать свою горечь...
—	Ты целовалась с ним? — спросил я.
—	Не говори глупости... Посмотри, какая удивитель¬
ная луна сегодня. А звезды смеются...
—	Надо мной, — сказал я.
—	Хочешь, поцелую?
—	Как сестра или как мать?
—	Напрасно стараешься — сегодня ты меня не разо¬
злишь.
—	А что, если я дам ему в морду?
—	Вот что: уходи!
—	Ладно, — сказал я, поднимаясь.
Она тоже встала. Я приблизился к ней и стал смо¬
треть в глаза. Она спокойно выдержала мой взгляд. При¬
пухлые губы чуть улыбались. Я вдруг вспомнил азиат¬
скую пустыню, которую исколесил с экспедицией.
Возьмешь в ладонь желтый песок, сожмешь кулак — и
песок, просачиваясь сквозь пальцы, медленно уходит*
Нечто подобное я испытывал сейчас, глядя в Олины
глаза.
—	Ты мне нравишься, Андрей, — сказала она.— Если
бы ты стал ухаживать за Нонной, я, наверное, ревновала
бы... Ну, поцелуй же меня!
Я ошеломлен. С минуту стою как чурбан.
—	А как же он? — задаю я глупый вопрос.
Обеими руками она отталкивает меня и говорит:
—	Этот мир населен мужчинами-дураками... Ты
ведь любишь меня. Ну вот, я рядом. Я хочу, чтобы ты
меня поцеловал... Не спрашивал ни о чем, а поцеловал!
Мне показалось, что она сейчас заплачет. Но я не мог
ее поцеловать. Какой-то бес сидел во мне.
—	Ты ведь была с ним, — хриплым, незнакомым го¬
лосом сказал я.
—	Я люблю его, — шепотом сказала она. — Тысячу
лет!
Я все-таки разозлил ее. Она метнула на меня полный
презрения взгляд и побежала по тропинке к крыльцу.
Отворив дверь, обернулась.
—	Но я с ним еще не целовалась, дурак, — сказала
она. — Ни разу.
119

Хлопнула дверь, и стало тихо. Звезды над головой
смеялись. Хохотали до упаду. Послышался негромкий
треск. Или жук стукнулся о ствол, или вылупился на свет
божий запоздалый березовый лист.
ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ
Лунный свет нашел щель в крыше. Голубоватый луч
блуждал по темному сеновалу. Где-то в углу, под полом,
попискивали мыши. Сашка уже давно спал, а ко мне
сои не приходил. Послышались чьи-то шаги, голоса. Один
певучий, девичий, другой медлительный, басовитый. На¬
стя со своим кавалером. Гришка называл его Длинным.
Они сели на доски. Это совсем близко от сеновала.
Парень кашлянул, потом спросил:
—	Отелилась твоя Машка-то?
Настя засмеялась.
—	Опять про коров? Эх ты, Вася...
Помолчав, парень обиженно сказал:
—	Про коров нельзя, про трактор тоже... Про что
же говорить?
—	Ты лучше помолчи.
Парень долго молчал, потом сказал:
—	Опять приходил Тимофеич... Зовет в колхоз. Мо¬
жет, согласиться?
—	У самого голова на плечах.
—	У вас, Насть, много не заработаешь... А на мелио¬
ративной станции я больше сотни заколачиваю.
—	То про коров, то про деньги...
Парень кашлянул и снова замолчал. Послышался шо¬
рох, скрипнула доска.
—	Убери ручищу-то! — сказала Настя.
—	Уж и обнять нельзя?
—	Шел бы ты, Вася, домой...
—	Городских-то много понаехало... Приглянулся не¬
бось кто-нибудь?
—	Потише не можешь? — зашептала Настя. — На се¬
новале двое спят...
—	Насть, пойдем за амбары, а?
—	Чего я там потеряла?
—	Неласковая ты стала... Настюха!
120

—	Не лапай, говорю!
Но Вася, очевидно, не внял ее словам, потому что
скоро раздалась звонкая затрещина. После чего парень
обиженно заметил:
—	Что за привычка драться?
—	Видал, как ихние девчонки танцуют? — сказала
она. — По-стильному. А наряды какие?
—	Ты все равно красивее... Насть, пойдем, а?
—	Ты на чем прикатил-то?
—	На велосипеде...
—	Садись на него и — до свидания! Пусти, говорю!
—	Насть?
—	Ну, что Насть? Что?
Доски заскрипели, зашуршала трава. Настя убежала
домой. Я слышал, как щелкнула щеколда, потом
скрипнула дверь в сенях. Ушла и не попрощалась. Да-а,
плохи Васины дела!
Парень с минуту подождал, но ничто не нарушало
ночную тишину. Он помочился на доски, матерно выру¬
гался и затопал по тропинке к /алитке. Звякнул велоси¬
педный звонок, скрежетнула цепь. А потом стало тихо.
И я наконец уснул.
День стоял жаркий. Пока разгружали машину, желез¬
ная кабина нагревалась. Крепыш, Малыш и Долговязый
обливались потом, ворочали тяжелые мешки с зерном.
Я принимал их внизу и сваливал на краю поля. Непода¬
леку тарахтел трактор с сеялкой. К блестящим гусеницам
пристали коричневые комья земли. Желтое пшеничное
зерно текло в узкие бороздки и тут же засыпалось зем¬
лей.
Трактористу тоже жарко. Он разделся до пояса, а го¬
лову прикрыл носовым платком, завязанным по краям
в узелки. Лицо у тракториста сонное, на лбу слиплись
волосы.
Разгрузив машину, я мчался к складу, где меня жда¬
ли ребята с приготовленными мешками отсортированной
пшеницы. Я обслуживал сегодня три бригады. Иногда по
пустынной лесной дороге мы встречались с ЗИЛом. Шо¬
фер, белобрысый парнишка лет восемнадцати, широко
улыбался и приветственно поднимал руку. У нас все
еще не было времени остановиться и поболтать, как
Ш

это делают настоящие шоферы, работающие на одной
трассе.
Студентки перебирали картофель у овощехранилища.
Проезжая мимо, я увидел Олю. Она была в синей ко¬
сынке. Смуглые, красивые руки до локтей испачканы
в земле.
На небе ни облака. Деревья стоят неподвижные, ни
один лист не шелохнется. Посредине дороги замешка¬
лась ворона. Большая и нахальная. Я подъехал вплот¬
ную, и только тогда, несколько раз подпрыгнув, она ле¬
ниво взлетела. В черном клюве что-то белое. Уж не кусок
ли сыра послал вороне бог?
До Бодалова шесть километров. Я чуть не уснул за
рулем. Дорога однообразная, жарко. Пожалел, что не
захватил транзистор. Включил бы и слушал себе музыку
и последние известия. И мой друг Гришка что-то не по¬
является. Я бы с ним не заснул. Он заменил бы и му¬
зыку, и последние известия. Наверное, пропадает на
речке.
У околицы я нагнал Биндо и Клима. Они отступили на
обочину и посмотрели на меня. У Биндо оттопыривают¬
ся карманы брюк. Ходил за самогоном. Тут неподалеку,
на хуторе, одна пожилая вдова гонит. Это мне Сашка
рассказал. Когда успели познакомиться Биндо и Клим?
Я посмотрел в зеркало: они, оживленно разговаривая,
шагали по дороге. Молчаливый бородач Клим даже ру¬
ками размахивал.
У правления меня встретил Венька. Он только что
вернулся из бригады с председателем, которого студенты
прозвали Клевер Тимофеевич. Венька загорел, клетчатая
рубашка потемнела под мышками.
—	Ты сейчас умрешь, — сказал он, размахивая свер¬
нутой в трубку газетой.
Я вылез из раскаленной кабины, поднял капот. Надо
воды в радиатор залить.
—	Я думал, тебе интересно, — сказал Венька и повер¬
нулся ко мне спиной.
—	Что-нибудь про нас? — спросил я.
Венька улыбнулся и протянул газету. Я бросил ее на
сиденье, — потом почитаю. Но Венька смотрел на меня
и укмылялся.
—	Ты хоть разверни, — сказал он.
Я развернул газету, и мой рот сам по себе открылся:
122

на третьей полосе — портрет Марины. Она улыбается как
кинозвезда. Очерк Г. Кащеева «Женщина в белом ха¬
лате».
—	Твоя Марина теперь знаменитость, — сказал
Венька.
Я сложил газету и запихал в карман. Признаться, мне
было не очень приятно. По-видимому, Марина заслужи¬
вает, чтобы о ней писали. Она хороший врач, я это знаю.
Но пусть бы кто-нибудь другой, а не Глеб.
—	А этот Кащеев — парень не промах, — сказал
Венька.
—	Зарабатывает на моих знакомых... Про Диму
написал, теперь вот про Марину.
—	Я не об этом, — сказал Венька.
—	Хочешь, попрошу, про тебя напишет? Молодой,
энергичный инженер внедрил одно рационализаторское
предложение...
—	Два, — сказал Венька. — Еще съемник маховика.
—	Напишет, — сказали.
—	Я согласен, — улыбаясь, сказал Венька. — Пускай
зарабатывает и на мне...
Это был сегодня мой последний рейс. Сгрузив мешки
с зерном, я порожняком возвращался в Крякушино.
Он отступил с дороги и помахал рукой. Я остановил¬
ся. После нескольких неловких попыток он отворил же¬
лезную дверцу и забрался в кабину.
—	Денек-то какой сегодня, а? — сказал он.
От него пахло хорошим одеколоном. Щеки гладко
выбриты. Щурясь от солнца, он смотрел на дорогу.
—	Жарко, — согласился я.
—	Я, кажется, начинаю понимать рыбаков, — сказал
он. — Такая природа, воздух, вода... По-моему, не важ¬
но, ловится рыба или нет, но сам факт, что человек наеди¬
не с природой,— это замечательно.
—	Станьте рыбаком, — сказал я.
—	Не хватает терпения! — засмеялся он. — Как-то
прошлым летом ездил на озеро с ректором нашего инсти¬
тута. Это настоящий фанатик. Он забывает все на свете,
когда садится в лодку. Может сутки просидеть с удочкой
и не вспомнит про обед. А я так и не проникся почтением
к этому благородному занятию.
123

Я вспомнил, что в первый раз здесь, в Крякушине,
увидел его в шерстяном тренировочном костюме, и спро-*
сил:
—	Вы спортсмен?
—	Когда-то серьезно занимался легкой атлети¬
кой. .. — ответил он. — А сейчас тренирую институтскую
команду гимнасток.
—	Оля тоже в вашей команде? — спросил я.
Он взглянул на меня и, чуть помедлив, ответил:
—	Вы имеете в виду Олю Мороз? Она способная
спортсменка. Уже в этом году получит первый разряд.
Разумеется, если будет систематически тренироваться.
А вы ее знаете?
Я сбоку посмотрел на него: симпатичное лицо, нос
с горбинкой. Такие носы римскими называют. Руки тон¬
кие и белые, но сильные. Этими руками он подхватывает
девушек, упражняющихся на снарядах. И Олю подхва¬
тывает. И ей это приятно. Под его руководством она и
мастером спорта станет...
—	Вы бы посмотрели, как она выполняет вольные
упражнения с обручем, — сказал он. — Это великолепно.
—	Не видел, — сказал я.
—	Вы Олю давно знаете? — помолчав, снова спро¬
сил он.
—	Мы вместе росли, — почему-то соврал я. А почему,
и сам не знаю.
—	Друзья детства, — улыбнулся он.
—	Я, чего доброго, женюсь на ней, — сказал я. — Вот
вы, ее преподаватель, тренер... советуете на ней женить¬
ся или нет?
Он сбоку посмотрел на меня.
—	Так уж и жениться... — сказал он. — Потом она
сейчас вряд ли захочет выйти замуж... Во-первых, ни
к чему ей, студентке, эти пеленки-распашонки...
—	А во-вторых? — спросил я.
—	Вы не обидитесь?
—	Не стесняйтесь, — сказал я.
—	Оля умная, тонкая девушка... Я убежден, она ста¬
нет прекрасным педагогом... У нее широкий круг инте¬
ресов.
—	Спорт, например? — сказал я.
—	Не только спорт... Она играет на рояле, очень
начитанна.,,.
124

—	Мне такая жена подходит, — сказал я.
—	А вы подходите ей? — спросил он. — Все-таки вы
шофер... Наверное, еще и десятилетку не закончили?
Я, конечно, понимаю, это ничего не значит. Вы еще моло¬
дой человек и при желании тоже сможете получить выс¬
шее образование. Но вот этот разрыв в культуре и обра¬
зовании. .. Она все-таки из интеллигентной семьи. Я убе¬
жден, что люди, желающие связать свою жизнь, должны
интеллектуально соответствовать друг другу.
—	Я буду стараться, — сказал я. — Соответство¬
вать. ..
—	У нее острый язык... Она вспыльчивая, немного
экзальтированная. Очень тонко чувствует, ее легко оби¬
деть одним неосторожным словом...
—	Вы всех своих студенток так хорошо знаете?—»
спросил я.
—	Такая уж у меня профессия, — сказал он. Но я по
лицу видел, что он смутился.
—	Ей кто-то другой нравится, — доверительно сооб¬
щил я. — А кто — не говорит! Эх, если б я узнал...
—	Любопытно, — сказал он.
—	Я бы по-шоферски монтажкой отметелил! —
сказал я. — Наверное, какой-нибудь паршивый женатик
кружит голову девчонке... Попадись он мне — отбивную
бы котлету из него сделал!
—	Опасный вы человек, —улыбнулся он.
—	Вы не знаете случайно, кто там в институте мо¬
жет за ней ухлестывать? Я бы его по-шоферски. Мон¬
тажкой!
—	Не знаю, — сказал он. — Вот уж чего не знаю...
До деревни мы доехали молча.
ГЛАВА ДЕВЯТНАДЦАТАЯ
Над Крякушином прошла гроза. Первая весенняя
гроза с молнией и громом. Когда жара растопила бело¬
вато-мутную смолу на соснах и сделала дорожную пыль
горячей как зола, горизонт стал наливаться синевой.
Стало тихо и тревожно. Казалось, остановилось время.
Птицы умолкли. Перестали трещать кузнечики, муравьи
наперегонки бросились к своему дому. Небольшое розо¬
125

ватое облако на миг остановилось над деревней, а потом
будто пришпоренное унеслось прочь. И эту напряженную
тишину вдруг прорезал тягучий удар в колокол. Это мой
приятель Гришка, забравшись на пожарную каланчу, ни
с того ни с сего дернул за веревку. Когда дребезжащий
звук замер, вдалеке слабо громыхнуло. Синева все сгу¬
щалась, заволакивала горизонт, и вот уже стали заметны
зеленоватые трещины молний.
И будто после шока вдруг все живое засуетилось,
забеспокоилось. Над избами низко пролетели две со¬
роки. Они громко верещали. Курицы суетливо собрались
вокруг петуха. Вдоль изгороди галопом промчался розо¬
вый поросенок. За ним с хворостиной гналась девочка
в коротеньком платье.
Вот уже туча заняла полнеба. Громовые раскаты все
громче и яростнее. Деревья встрепенулись, отряхнули
пыль с листвы и с нарастающей силой зашумели. По
улице прокатилась гремучая пустая консервная банка.
Рыжий щенок, что забился под крыльцо, проводил ее
взглядом, но догонять не стал. Банка, подпрыгнув, ныр¬
нула в крапиву и затихла. Порыв ветра взъерошил на
крыше большой риги солому. Погас в небе последний
солнечный луч, и стало темно.
Огромная зеленоватая молния расколола небо сразу
в нескольких местах. На мгновение стало тихо, затем
оглушительно грохнуло. Первые капли косо стеганули по
речке и уткам, которые, не испугавшись грозы, остались
в воде. Когда еще сильнее грохнуло, утки как по команде
нырнули. Огнистые стрелы, вылетая из черного брюха
тучи, жалили землю. Я видел, как стрела коснулась вер¬
шины дерева и ствол, вспыхнув, раскололся. С крыши
хлынули тугие струи воды. Капли с шумом ударялись
в широкие лопушины и отскакивали. На дорогах и тро¬
пинках зазмеились, запенились ручьи.
Пронеслась шальная гроза над деревней, сорвала
крышу с амбара, опрокинула ветхий плетень и свалила
в лесу огромную ель. На обугленном расщепленном ство¬
ле, словно слезы, выступили крупные капли смолы.
Другой острый конец ствола с вершиной воткнулся
в муравейник, и ошалевшие муравьи, позабыв страх,
забегали по стволу взад и вперед, спасая свое имуще¬
ство.
126

Хлесткий весенний дождь вымыл дома, заборы, при¬
бил на дороге пыль. Лес стал мокрым и блестящим. На
каждом листе, на каждой травине висела маленькая
капля. И когда налетал ветер, капли срывались и враз¬
нобой падали на землю. Грозовые облака торопились,
догоняли тучу, ушедшую дальше. Туча спешила и даже
не оставила после себя радуги.
Все живое снова зашевелилось, закопошилось. С неба
на землю ринулись ласточки. Черно-белыми зигзагами
заметались они над самыми лужами, хватая невидимых
глазом мошек. Из скворечников на ветви высыпали и за¬
галдели скворцы. Большая серая кошка сидела на
крыльце и, умильно жмуря глаза, старательно умыва¬
лась.
Сашка Шуруп сидит на влажных досках и переби¬
рает струны гитары. Белая челка слиплась. Сашка попал
под дождь, рубаха и штаны мокрые. Наклонив набок го-*
лову, Сашка улыбается и негромко поет;
Снятся людям иногда
Голубые города.
Кому Москва, кому Париж...
Я люблю слушать, когда он поет. Но сегодня Сашка
поет не для меня. Он поглядывает на дверь. Там, в доме,
Настя. Наконец-то все ее коровы благополучно отелились,
и она снова живет в своем доме.
Я сижу рядом с Шурупом и листаю учебник «Древ¬
ние государства Востока». Но книжная премудрость не
лезет в голову. Воздух с запахами дождя и соснового
бора распирает грудь. А тут еще неподалеку засвистел
соловей. Солнце мирно опустилось за лес. Небо высокое
и чистое. Свистит, щелкает соловей. Сашка кладет ла¬
донь на струны.
— У него лучше получается, — говорит он.
Я не возражаю. Сашку я слышу часто, а вот соловья
давно не слыхал. К речке спускается негустой кустар¬
ник, среди которого белеют несколько берез. Где-то в вет¬
вях одной из них прячется соловей. Еще два или три
соловья пробуют состязаться с ним, но скоро, посрамлен¬
ные, умолкают.
На крыльцо выходит Настя в синем, горошком,
127

платье. Я вспоминаю берег речки, баню и ее, рослую и
статную, появившуюся в облаке горячего пара...
Сашка, прищурив глаза, долго смотрит на нее. Тро¬
гает струны и напевает:
Я в тебя не влюблен,
Я букетов тебе не дарю,
На крылечко твое, на окошко твое не смотрю,
Я с тобой не ходил любоваться луной
И нечаянных встреч не искал...
Настя садится на перила и задумчиво смотрит на
клен, который ощупывает своими длинными ветвями
крышу. Платье приподнялось, и видны ее круглые белые
колени. Настя вышла босиком. Мизинец на левой ноге
обвязан бинтом.
—	Что тебе спеть, Настя? — спрашивает Сашка.
Она улыбается и говорит:
—	Хочешь, спою?
Сашка гладит гитару и выжидающе смотрит на нее.
Настя, задумчиво улыбаясь, к чему-то прислушивается,
словно песня у нее внутри.
Отчего у нас в поселке у девчат переполох,
Кто их поднял спозаранок,
Кто их так встревожить мог?
Голос у нее густой, приятный. Сашка сразу же подо¬
брал аккорды. Я с удовольствием слушаю Настю. Вот
она умолкла и, взглянув на меня, засмеялась:
—	Тебе на голову спускается паук.
Перекинула ноги через перила и соскочила в траву.
Подошла и, касаясь лица полной грудью, стала пере¬
бирать мои волосы. Шуруп отвернулся и ударил сразу
по всем струнам.
—	Вот он, — сказала Настя, протягивая мне малень¬
кого паучка. Я подставил ладонь. Паучок забегал по
ней.
—	Что с ним делать? — спросил я.
—	Съешь, — посоветовал Шуруп.
—	Жди йисьма, — сказала Настя. — Такая примета.
Она все еще стояла рядом и смотрела на меня. Глаза
у Насти светлые, брови густые. В глазах смех и грусть.
—	Пошли спать, — сказал Шуруп. Он положил ги¬
тару на доски и уныло смотрел на нас.
128

—	Тут разве заснешь, — сказал я.
Сашка положил гитару на плечо и пошел на сеновал.
Немного погодя что-то грохнуло в стену. Это он в сердцах
запустил ботинком.
—	Ну чего ты, залетка, — певуче сказала Настя. —
Иди спать, только гляди не проспи весну.
Сказала и легонько толкнула меня в грудь. Я поймал
ее за руку и потянул к себе. Настя на мгновение при¬
жалась ко мне, ее рыжие волосы мазнули по лицу. Я по¬
чувствовал, как крепко и горячо ее сильное тело. Она
оттолкнула меня и взбежала на крыльцо.
—	Настя! — позвал я.
На сеновале кашлянул Сашка.
—	Спой еще, — попросил я.
Она остановилась на крыльце. Над кленом взошла
луна. Колеблющаяся тень коснулась Настиного лица.
Широкая голубоватая полоса перечеркнула ступеньки.
Там, где лунный свет упал на платье, отчетливо обозна¬
чились горошины.
—	Теперь его время петь, — сказала Настя и кив¬
нула на рощу, где заливался соловей.
Она отступила в сени, и ее не стало видно. Я взбе¬
жал на крыльцо, шагнул в темноту и наткнулся на кадку
с водой. Настя тихонько засмеялась и сказала:
—	Соловьи всю ночь поют.
И, отворив дверь, исчезла в избе.
А полная луна все плывет по небу. И смутные тени
порой набегают на ее сияющий лик. Мерцает листва на
березах. Тень от плетня косой решеткой опрокинулась
на желтую тропинку. У калитки маячит чья-то фигура.
Уж не Вася ли прикатил на велосипеде? Я долго вгля¬
дываюсь в лунный сумрак и наконец узнаю столб от
ворот.
Мигают яркие звезды. Я смотрю на небо, ищу комету.
Вот уже много-много лет я ищу среди небесных планет
и светил свою комету. Хвостатая комета с малолетства
занимает мое воображение. Много летает комет в меж¬
звездном пространстве. А я вот до сих пор ни одной не
видел. Видел, как звезды падают, видел спутники, а хво¬
статая ведьма-комета не показывается мне на глаза.
А соловью наплевать на небо и на звезды. Он, поди,
их и не видит. Соловей свистит, щелкает, пускает звуч¬
ные трели. То грустная его песня, то радостная. Соловей
-> В. Козлов
129

пленяет соловьиху. И удивляется: чего она ждет? По¬
чему не откликается? Разве есть еще на свете соловей,
который поет лучше...
—	Андрей! — сквозь сон слышу я. Тихий и очень зна¬
комый голос. Я открываю глаза и снова крепко закры¬
ваю. Нет, не может быть... Это мне снится.
—	Проснись же, Андрей!
Я сажусь и тру кулаками глаза. В углу сопит Шуруп.
Иногда он причмокивает. Дверь сеновала отворена.
В дверном проеме темная фигура. Она не шевелится.
—	Ты?! — говорю я.
Темная фигура отступила в тень. Схватив рубашку
и штаны, я выскакиваю на двор. На мокрой лужайке
голубое сияние. Это луна купается в туманной росе.
Оля стоит под яблоней и смотрит, как я поспешно
одеваюсь. Она закутана в капроновый плащ, копна во¬
лос пронизана серебристым светом. Оля серьезная и
грустная.
—	Андрей, я к тебе по делу, — говорит она. — Увези
меня, пожалуйста, в город, домой... Увези, Андрей!
—	В город? — спрашиваю я. Спросонья я плохо со¬
ображаю.
—	Заведи, пожалуйста, свою машину и увези... Ну,
проснись же наконец! — говорит она.
—	Я рад, что ты пришла, — говорю я. Подхожу к ней
и крепко обнимаю за плечи.
—	Где твоя машина? Здесь? — спрашивает она.
Такой растерянной я никогда ее не видел.
Я хочу ее поцеловать, но она отрицательно качает
головой. Я не слушаю ее и еще крепче прижимаю к себе.
Она молча вырывается и, разбрызгивая по лужайке го¬
лубые огоньки, бежит к калитке. Я смотрю ей вслед,
а затем бросаюсь за ней, догоняю. Мы оба тяжело ды¬
шим. Впереди мерцает желтый огонек. Это электрическая
лампочка на столбе.
—	Что случилось? — спрашиваю я.
—	Ты очень внимательный, Андрей, — говорит она. —
Ты обо всем спрашиваешь... Интересуешься. Зачем я
тебя разбудила? Ты уж прости... Я очень соскучилась
по своей мамочке. Иногда вдруг людей неудержимо тя¬
нет домой... Ты мужественный человек, Андрей, и тебя
130

никогда к мамочке не тянет. Ты борешься с любыми
невзгодами один на один. А я — девчонка. Слабый пол...
Я даже могу заплакать, мне это ничего не стоит...
Она смеется надо мной, но это смех сквозь слезы.
Опять чего-то я не понял. Я так обрадовался, что она
пришла. И вот снова в дураках. Она ушла в себя, как
улитка в раковину.
—	Ладно, — говорю я, — поехали. В город, в Па¬
риж — куда хочешь!
—	Я раздумала, Андрей, — говорит она.— Я уже не
хочу к мамочке... Я завтра буду сажать картофель. И ты
будешь привозить его на своей машине.
Я хватаю ее за руку и тащу прочь от дома. В ворохе
темных волос белеет лицо с большими, полными лун¬
ного блеска глазами.
—	Отпусти меня сейчас же! — спокойно и холодно
говорит она.
И я останавливаюсь. Она вырывает руку. Высокая,
гибкая, с растрепавшимися волосами, стоит она напро¬
тив, и из-под распахнувшегося плаща белеют длинные
красивые ноги.
—	Я хочу спать, — устало говорит она.
Мы молча идем по дороге. Она впереди в туфлях.
Я, немного отстав, босиком. Ноги зарываются в холод¬
ную пыль. У дома старухи она останавливается.
—	Ты прости, что я тебя разбудила.
Я себя чувствую последним дураком.
—	Какой ты смешной был, — говорит она, — когда
прыгал на одной ноге по этой мокрой лужайке...
Она поднимается на скрипучее крыльцо. Дверь не
заперта. Я стою под березой и чего-то жду. Хрипловатый
петушиный крик выводит меня из мрачной задумчи¬
вости. Я смотрю на небо — там, где должно взойти солн¬
це, играют желтые зарницы. Скоро рассвет.
ГЛАВА ДВАДЦАТАЯ
Я сижу на досках, положив тяжелые, как поленья,
руки на колени. Председатель раздобыл в РТС еще один
трактор и пересадил меня с машины на него. В первой
бригаде почему-то затянули сев, и я должен был срочно
131

заделывать эту брешь. Два дня с утра до вечера таскал
мой колесный «Беларусь» сеялку и две бороны. Вот
только что засеяли последний гектар.
Завтра утром трактор заберут. Нам его дали ровно
на два дня. Председатель долго объяснялся мне в любви
и даже хотел пол-литра выставить, но я отказался.
На крыльцо вышел Клим с ружьем. На охоту собрал¬
ся, что ли? Остановился на лужайке и задрал нечесаную
бороду. Я тоже взглянул на небо. Над деревней кружил
ястреб. Распластав мощные, с бахромой на концах, кры¬
лья он спокойно парил в синеве. Вечернее солнце позо¬
лотило перья. Красив и величествен был ястреб. Клим
поднял ружье и стал целиться. Помешал ему ястреб?
Меня утешало, что на такой высоте дробью не достать
птицу. Клим целился долго и тщательно. И когда ждать
стало невтерпеж, грохнул выстрел.
Казалось, ястреб замер в воздухе. Все так же рас¬
пластаны его красивые крылья, загнутый клюв смотрит
вниз. Но вот птица покачнулась, взмахнула крыльями.
Дернулась было в сторону, но одно крыло задралось,
другое подломилось, стало вялым, и вот уже падает
вниз растрепанный ком перьев. Ястреб глухо стукнулся
о дорогу.
Клим удовлетворенно хмыкнул, прислонил ружье
к плетню и отправился за добычей. Из ствола курился
синий дымок. У моих ног валялся обожженный газет¬
ный пыж. Я взглянул на притихшее и сразу осиротевшее
небо. Я не знаю, может быть, ястреб и вредная птица,
но вот не стало его, и что-то в природе нарушилось.
С чувством утраты я поднялся с досок и, забыв про
ужин, который готовила тетя Варя, зашагал к озеру. Мне
не хотелось встречаться "с Климом. Поэтому я перемах¬
нул через невысокую изгородь и пошел по огородам
напрямик.
Я думал, мне первому пришла мысль выкупаться
в озере, но еще издали услышал голоса, громкие всплес¬
ки. Это купались наши ребята. На траве возле черных
коряг как попало брошена одежда. Человек пятнадцать,
не меньше, барахталось в воде. В сторонке, у повален¬
ного в воду дерева, плавал Венька. На кустах разве¬
шаны выстиранные трусы, майка, носки. На плоском
камне желтеет обмылок.
132

—	Хор-рошо! — крикнул Венька.
Я поспешно стал раздеваться. Весь день припекало
солнце, и на лопатках, наверное, соль выступила.
Я стоял в воде и озирался. С непривычки на теле
выскочили мурашки. Шуруп незаметно подкрался сзади
и обдал холодными брызгами.
—	Вень, утопим его? — сказал я, бросаясь вслед за
Сашкой.
Мы втроем поплыли к небольшому, заросшему осо¬
кой и камышом острову. Шуруп плавает хорошо, он ушел
вперед. Я за ним, а Венька отстал. Я слышу, как он от¬
фыркивается.
Остров маленький. На бугре растут сосны. Белеют
среди красноватых стволов тонкие березы. У берега круг¬
лое угольное пятно — след рыбацкого костра.
Мы развалились на траве. С того берега доносятся
голоса ребят. Они вылезли из воды и одеваются. Лесное
эхо далеко разносит звонкий металлический стук. Это
колхозный кузнец от души бьет тяжелым молотом по
наковальне.
Шуруп вдруг ни с того ни с сего разражается гром¬
ким хохотом. Скулы у него почернели и облупились,
желтые волосы стали белыми. Сашка загорел и осу*
нулся.
—	Чего ты так развеселился? — спрашивает Венька.
Он лежит на спине, и глаза прикрыты редкими ресни¬
цами. На длинном Венькином лице блаженство. Он
устал, пока плыл до острова — это почти километр, —
и теперь отдыхает.
—	В детстве моя мама уронила меня на пол, — гово¬
рит Сашка, — и с тех пор я такой жизнерадостный...
—	Они только что две бутылки распили, — говорит
Венька. — Оттого он и жизнерадостный.
—	Мы тебя звали, — говорит Сашка.
—	Где они эту самогонку достают? — удивляется
Венька.
—	За хорошую работу передовикам выдают, — ухмы¬
ляется Шуруп. — Вместо премии.
—	Скорее бы отсюда сматываться, — говорит Вень¬
ка. — Надоело все...
—	Мне здесь нравится, — говорю я.
—	Мне бы за чертежом сидеть, а я здесь в дерьме
ковыряюсь.
133

—	Ты не ковыряешься, — говорит Сашка. — Ты руко¬
водишь.
Это верно. Вениамин все больше с председателем и
доцентом разъезжает на газике по бригадам. А на по¬
грузке или в поле его что-то не видно.
—	Посмотри, — Венька показывает руки. — Видишь
мозоли?
—	Не вижу, — говорит Шуруп.
—	Я вчера полдня сеялку ремонтировал.
—	Ну и как? — спрашиваю я.
—	Я ведь инженер, а не слесарь.
—	Зайцев за полчаса отремонтировал, — говорит
Шуруп. — Инженер только разобрал. И деталь какую-
то потерял.
—	Я толковал с председателем, — говорит Венька. —
Посадим картошку, и по домам. Самое большее еще"
неделя осталась.
Сашка одним: сильным рывком сразу встает на ноги.
Он умеет разные акробатические штуки делать. Напри¬
мер, пройтись на руках, крутнуть сальто или кульбит.
—	Чьи это голубые трусы висят на кустах? — спра¬
шивает Сашка.
—	А что? — приподнимается на локтях Венька.
—	Симпатичный теленок приканчивает их... — спо¬
койно говорит Сашка.
Венька вскакивает с травы. И верно: на том берегу
черный с белыми пятнами теленок жует Венькины тру¬
сы, которые тот выстирал и повесил сушиться.
—	Пшел вон, проклятый! — вопит Венька, бегая
вдоль берега. Теленок и ухом не ведет. Он жует трусы
и невозмутимо помахивает жиденьким хвостиком. Мух
отгоняет.
—	Плакали твои трусики, — говорит Сашка. — Теля¬
та еще рубахи уважают. Нейлоновые. И носки.
Венька бросается в воду.
—	Ты его не бей, — кричит вдогонку Шуруп. — Он
еще маленький...
Венька отчаянными саженками плывет к берегу.
—	Не понравились ему Венькины трусы, — коммен¬
тирует Шуруп. — За твои штаны принялся...
Я тоже вскакиваю. Сашка не врет: этот чертов теле¬
нок теперь жует штанину моих брюк. И на солнце весело
блестит пряжка от ремня.
134

—	Паспорт! — кричу я. — Он сожрет мой паспорт!
—	Какая у него мордашка симпатичная, — говорит
Шуруп.
Я прыгаю в воду. Венька уже на середине озера.
Пыхтит, хлопает руками по воде. А теленок, освещен¬
ный солнцем, повернулся к нам черно-белым боком и,
задумчиво глядя прямо перед собой, тщательно проже¬
вывает мою штанину.
Я упал на спину и, дрыгая ногами, хохочу. Венька
хлопает себя по тощим волосатым ляжкам и тоже ржет.
А Сашка, пригорюнившись, в одних трусах стоит перед
своей аккуратно сложенной одеждой и скребет желто¬
белую макушку. Этот разбойник теленок не забыл и его,
оставил на одежде большую дымящуюся лепешку.
—	Предлагаю эту бесстыжую скотину примерно на¬
казать, — говорит Шуруп.
—	Он еще маленький. — сквозь смех говорит
Венька.
—	И у него такая симпатичная мордашка, — добав¬
ляю я.
—	Сволочи, — проникновенно говорит Сашка.
Я не стал дожидаться их. Венька не мог уйти, пока
не высохнут его шмотки, а Сашка вообще застрянет
у озера надолго. Ему нужно выстирать рубашку и брю¬
ки. И потом высушить. Не может ведь он в одних трусах
возвращаться в деревню? Я отделался легче всех: теле¬
нок немного обмусолил одну штанину и все. До паспорта
не успел добраться. Венька сухой веткой огрел его по
хребтине.
Шел я бором. Под ногами шелестели сухие листья.
Галдели птицы над головой. Молодые разлапистые елки
хлестали по брюкам. Я перешагивал через них. И ма¬
ленькие елки долго кивали вслед пушистыми макуш¬
ками. В овраге я увидел подснежник. Он синим огнем
горел в бурой листве. Я не стал его срывать, пусть стоит.
Ноги утопали в хрупком седом мху. Вокруг пней рос
брусничник. По глянцевым листьям сновали красные
муравьи.
135

Не люблю в лесу громко разговаривать, стучать пал¬
ками по стволам. Когда один в лесу, у меня такое ощу¬
щение, будто за мной наблюдают десятки осуждающих
глаз. Бродить по лесу в шумной компании не интересно.
Лес располагает к одиночеству. В лесу хорошо думается.
Вся земля исхожена вдоль и поперек. Куда бы ни отпра¬
вился, всюду до тебя ступала нога человека. А вот в лесу
этого не чувствуешь. Здесь кажется, что ты первый Про¬
кладываешь тропу сквозь чащобу. И порой неприятно
наткнуться на пожелтевшую газету или пустую консерв¬
ную банку.
И когда я увидел под толстой березой коричневую
бутылку, то размахнулся ногой, чтобы поддеть ре, но
тут услышал негромкий голос:
—	Мешает?
Я обернулся и увидел за кустом бузины Биндо. Он
полулежал на усыпанной черными листьями и хвоей
земле. В руках охотничий нож, которым Володька выре¬
зал толстую палку. Белые стружки пристали к брюкам.
—	А-а, Биндо, — сказал я.
Вот уж кого не ожидал здесь встретить! И тут я за¬
метил, что в березовый ствол наклонно забит колышек,
с которого капает в бутылку мутноватый сок.
—	Хорошая штука, — сказал Володька. — Я пристра¬
стился к нему на лесозаготовках... Еще там, на Колыме.
И березовый гриб — чагу жрали. Говорят, кто этот гриб
употребляет, от рака не окачурится.
—	Пей сок, — сказал я, — сто лет проживешь.
—	Ищешь кого-нибудь? — спросил Биндо.
—	Серого волка, — сказал я. — Не встречал?
—	Я думал, ее ищешь, — сказал он.
Володька обстругивал ножом палку и ухмылялся.
Я подошел к нему и присел на корточки.
—	Ты про кого? — спросил я.
Володька щелкнул ножом, спрятал в карман. Повер¬
тев в руках тщательно обструганную палку, сказал:
—	Твоя красотка недавно тут проходила...
—	А ты следил?
—	Это тебе не мешало бы за ней поглядывать...
—	Знаешь, — сказал я, — иди-ка ты с такими раз¬
говорами. ..
—	Как-то обидно за тебя стало, — сказал Биндо. —
Ведь корешами когда-то были.
136

—	Я бы на твоем месте не напоминал об этом.
—	Девчонка больно хороша, — сказал Бйндо.
—	Ну тебя к черту, — сказал я.
—	Мое, конечно, дело сторона, но за такую девчонку
я любому горло перегрыз бы.
—	Бутылка уже полная, — сказал я, заметив, что сок
течет на землю.
Володька поднялся и подошел к березе. Заткнув бу¬
тылку деревянной пробкой, он сказал:
—	Когда они тут проходили, в бутылке было соку
на самом дне.
—	Они? — спросил я.
—	Они вдвоем были, — сказал Биндо. — Такой интел¬
лигентный фраер. Он у них за главного.
У меня противно заныло в левом боку. Биндо не
врал. Они совсем недавно прошли по этой, едва при¬
метной тропинке. И Володька, лежа за кустами, видел
их. Глядя на ухмыляющегося Биндо, мне хотелось вы¬
рвать у него бутылку из рук и... Но он-то причем?
—	Они там... — кивнул он в сторону огромной сос¬
ны с острым суком.
Я медленно двинулся по тропинке.
—	Эй, пригодится!—услышал я насмешливый голос
Биндо и в следующий момент впереди меня ткнулась
в мох палка, которую Володька только что вырезал из
молодой березы. Я молча перешагнул через палку.
Мои шаги становятся все медленнее. Зачем я иду
туда? Внутри щемящая пустота. Где-то за моей спи¬
ной негромкий смех. Это Биндо смеется. Или мне
кажется?
Я остановился как вкопанный. На тропинке змеей
свернулся узкий коричневый пояс. Я поднял и долго
смотрел на него. Из тишины пришли гулкие стуки. Это
сердце. Я однажды видел ее в коричневом платье. И этот
узкий пояс с пряжкой.
Лес тревожно шумел. Шевелились кусты, вздраги¬
вали листья. Они где-то здесь, рядом. Может быть, это
их шепот принес ветер? А этот вздох? Я мог бы убить его.
Голыми руками. Я могу повалить небольшую сосну. Но
то, что происходит там.. я не могу остановить!
Третий лишний. И этот третий я.
137

Сжимая в руке пояс, я побрел прочь. Ударился пле¬
чом о ствол, но боли не почувствовал. Сучья трещали
под ногами, колючие лапы' торкались в лицо, царапали
щеки. Треснул рукав. Я выскочил на поляну и увидел
Володьку. Лицо его становилось то широким, то длин¬
ным. Он что-то говорил, я не мог разобрать, и протяги¬
вал бутылку с соком. Я шел прямо на него, и он отступил
в сторону. Я успел заметить, что его прозрачные глаза
стали большими, — он увидел пояс в моем кулаке и ше¬
потом спросил:
—	Застукал?
—	Прочь! — заорал я.
Биндо отошел еще дальше. И снова за своей спиной
я услышал негромкий смех.
Я бежал до самой деревни. Мимо, как в кино, мель¬
кали стволы, кусты. Огромные валуны, казалось, пово¬
рачивались на месте и смотрели вслед. Я знал, что мне
нельзя останавливаться. Иначе я поверну обратно
в лес...
Забравшись на сеновал, я повалился на слежавшееся
сено. Нащупал подушку и с силой нахлобучил на голову.
ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЕРВАЯ
Ночью меня разбудил Шуруп. Я долго не мог взять
в толк, что ему нужно.
—	Клим Прокопыч топтыгина уложил, — говорил
Сашка.
—	Топтыгина?
—	Привезти нужно, понял?
Я повернулся на другой бок, но Сашка за ногу ста¬
щил меня с тулупа.
—	Надо помочь человеку, — сказал Сашка. — Заво¬
ди мотор!
Шуруп еще не ложился. Он с вечера околачивался
с гитарой возле дома, поджидал Настю. От Шурупа по¬
пахивает самогоном.
Не хотелось мне ехать, но и отказать Климу неудобно.
Все-таки на квартире у него. Машина стояла во дворе.
Я ее днем заправил бензином. Полный бак.
Ворча на Сашку, я оделся и подошел к машине.
138

У крыльца маячила приземистая фигура Клима. Во рту
тлела цигарка. Клим в дождевике с капюшоном.
Мы втроем забрались в машину. Небо обложено об¬
лаками. Как мы в такой темноте найдем в лесу мед¬
ведя?
У одного из домов Клим попросил остановиться. Я по¬
сигналил. Дверь отворилась, и на крыльцо вышел чело¬
век. Он, очевидно, нас ждал. Когда человек подошел
поближе, я узнал Биндо. Ничего себе компания подби¬
рается!
Биндо заглянул в кабину, нахально подмигнул мне и,
ухмыляясь, забрался в кузов.
—	Без него бы справились, — сказал я.
Клим промолчал. Сидел он рядом со мной и курил
какой-то отвратительный крепкий самосад.
Фары освещали дорогу. Километров пятнадцать тряс¬
лись по проселку. Потом Клим велел свернуть прямо
в лес. Облитые желтым светом сосновые стволы нехотя
отступали в сторону. Валежник трещал под скатами.
Грузовик медленно продвигался вперед, петляя меж де¬
ревьев. Иногда в рассеянном свете фар вспыхивали чьи-
то зеленоватые глаза и тут же гасли. Ветви царапали
верх кабины. Шаг за шагом отступала темнота, чтобы
снова сомкнуться за машиной.
Клим командовал, куда ехать. Шуруп первое время
клевал носом, а теперь сон как рукой сняло. Он крепень¬
ко приложился лбом о железную дверцу. Тер ладонью
ушибленное место и тихонько ругался.
Стволы совсем сблизились, дальше ехать нельзя.
Дальше сплошная стена леса.
—	Приехали, — сказал я и выключил фары.
Мы вылезли из кабины. В скудном свете подфарни¬
ков едва различаем друг друга. Шуруп огляделся и спро¬
сил:
—	А у него... родственники не остались?
—	Какие родственники? — спросил Клим.
—	Медведица или как там их... Шатуны, что ли?
Мы медленно пробираемся по ночному лесу вслед
за Климом. Машина исчезла за деревьями. Кругом бес¬
просветный мрак. Я боюсь отстать от Сашки и почти на¬
ступаю ему на пятки. Биндо идет за мной.
—	Клим Прокопыч, — почему-то шепотом спросил
Шуруп, — у тебя есть выпить?
139

—	Дело сделаем, ^ ответил Клим.
—	Медведи такие, — сказал Сашка. — Один за одно¬
го горой...
—	Захлопни свою коробку, — посоветовал Биндо.
—	Клим Прокопыч, что же ты без ружья? — спро¬
сил Сашка.
—	Вот зануда грешная! — сказал Биндо.
Сашка немного помолчал, а потом спросил:
—	А топор?
—	Какой топор? — невозмутимо спросил Клим.
—	Ножик-то есть хоть у тебя? — завопил Шуруп. —>
Какой же ты, Клим Прокопыч, охотник без ружья?
Над головой покачиваются вершины. Ветер посви¬
стывает в колючих сосновых и еловых лапах. А здесь,
внизу, ветра нет. Мои глаза немного привыкли к тем¬
ноте, я уже смутно различаю Сашкину спину. Биндо
шагает позади неслышно, будто лесной зверь. Что-то
мрачный Володька.
—	Цел родимый... — слышу я наконец довольный
голос Клима.
Мы вглядываемся в огромную темную массу. Я еще
никогда не видел мертвых медведей. Клим достал из
кармана бутылку, вытащил бумажную затычку и, выпив
из горлышка, протянул Сашке. Тот изрядно отхлебнул
и отдал мне. Я подержал теплую бутылку в руках и пере¬
дал Биндо.
, — Брезгуешь? — спросил Клим.
—	Пейте, — сказал я.
Сашка с опаской нагнулся над медведем.
—	Хлопнули черта косолапого... — сказал он.
И вдруг отскочил в сторону: — Братцы, а у медведя-то
копыта?!
Биндо хмыкнул.
—	Как же нам его лучше взять-то? — сказал Клим.
—	Вот так медведь! — сказал Сашка.
Клим и Биндо встали впереди, а мы сзади. Под тушу
были подложены две толстые лесины. По команде Клима
мы подняли тушу. Подошвы вдавливались в пружини¬
стую землю, нас качало из стороны в сторону. Шуруп
пыхтел рядом и чертыхался. Мелькнул тусклый свет.
Это машина. Тяжело дыша, мы опустили тушу на зем¬
лю. Шуруп прислонился к освещенной подфарником сос¬
не и руки опустил.
140

—	Помру, —- сказал он. — Давай лекарство, Проко-
пыч!
На березовых лесинах лежал огромный бородатый
зверь. Это был лось. Глаза прикрыты большими седо¬
ватыми ресницами, морда оскалена. Одно плечо потем¬
нело от крови. В бороде застряли сучки и желтые сос¬
новые иголки.
—	Медведь с копытами, — сказал я.
—	В долгу не останусь. — буркнул Клим.
—	Медведь или лось, какая разница? — подал голос
Биндо.
Мы с трудом своротили убитого лося в кузов. Когда
я закрывал борт, лосиное копыто гулко ударилось
в доску.
Клим вытащил из карманов одну начатую бутылку и
вторую полную и огурцы. Все это разложил на капоте.
—	Дело сделано, — сказал он, наливая полный ста¬
кан, который захватил с собой. Выпил, крякнул, отер рот
рукавом и протянул стакан мне.
—	За рулем не пью, — сказал я и забрался в кабину.
—	В лесу милиции нет, — ухмыльнулся Клим, с хру¬
стом откусывая пол-огурца.
Включив фары и открыв дверцу, я стал осторожно
подавать машину назад. Шуруп командовал, в какую
сторону крутить руль. И все-таки я зацепил бортом, за
толстый ствол. Посыпалась содранная кора. Кажется,
одна доска треснула.
По старому следу я выбрался на проселочную дорогу.
На кустах блестела роса. Деревья шумели, кругом мрак.
В такое время только и обделывать темные дела.
—	Давай на шоссе, — сказал Клим.
Я молча взглянул на него и тронул машину.
Вырвавшись на шоссе, я дал полный газ. Свет фар
выхватывал у ночи изрядный кусок серого асфальта,
придорожные кусты, стены и темные крыши домов. Ни
встречных машин, ни огней. Иногда в желтом свете на¬
чинал клубиться туман. Это в низинах, с полей и пере¬
лесков на шоссе выползали бело-серые хлопья. Не сни¬
жая скорости, я врывался в туман, словно в дождевое
облако, и, протаранив, вылетал на пригорок.
Мое плечо упиралось в плечо Клима. Шурупа
141

прижали к дверце. А там, в кузове, вместе с мертвым ло¬
сем трясется Биндо. Куда же они хотят сбыть эту тушу?
Возле моей щеки тлеет огонек. Это Клим сосет свою
вонючую самокрутку. После этой канители с лосем Клим
как-то обмяк и опьянел. Обычно молчаливый, он вдруг
разговорился.
—	Мало осталось лосей-то, — рассказывал он. —
Прошлой зимой я четырех уложил. В нашем деле глав¬
ное — это концы в воду. Не то в два счета погоришь.
А эту матку я еще третьего дня заприметил. Недавно
отелилась.
—	А как же лосенок? — спросил я.
—	Матку-то я свалил с первого выстрела. Ну, а он
подбежал, тыкается мордой в вымя, тут я выхожу...
—	Убил? — спросил я.
—	Куды ж он без матки-то? Сосунок. Прирезал я
его...
Я отодвинулся к самой дверце. Но его плечо по-
прежнему толкалось в мое. Мне хотелось вырвать из его
бородатого рта эту вонючую цигарку и выбросить вон.
Клим рассказал, что лося он сдаст одному дружку из
леспромхоза. Он в столовой заведующим работает. Ему
положено принимать от охотников лосятину. Платят
с пуда. Оформляют все это дело на чужую фамилию.
А деньги выкладывают на кон наличными. Клим уже не
одного лося ему сплавил. Ну, понятно, дружку тоже тре¬
буется подкинуть...
—	Сколько до райцентра? — спросил я.
—	Верст восемь, — ответил Клим.
Впереди мелькнул знак: «Внимание, дорожные ра¬
боты!» Асфальт разрыт. На обочине чернеют дорожные
машины. Блеснул сталью желтый каток. Я притормозил.
Шуруп, который, как мне казалось, дремал, вдруг спро¬
сил:
—	Как же это ты, Клим Прокопыч, а? Лосенка но¬
жиком?!
—	Богу на него молиться, что ли? — ответил Клим.
Показались постройки. Райцентр. Когда мы въехали
в небольшой городок, Клим негромко сказал:
—	Сразу за пожарной направо.
Я проехал мимо. Клим повернул заросшее черными
волосами лицо ко мне.
142

—	Теперь на площади разворачивайся, — сказал он.
Я остановился у большого магазина. На опрокинутом
ящике дремал сторож в длинном брезентовом плаще.
Из поднятого воротника торчал шишак шлема времен
гражданской войны. Я подошел к бывшему красногвар¬
дейцу, растолкал и сказал, что магазин ограбили. Сто¬
рож вскочил и, схватив меня за грудки, стал трясти.
Я сказал, что пошутил. А когда он успокоился, спросил:
как лучше проехать к прокурору?
—	Вот позову сейчас милицию. — пригрозил сто¬
рож.
—	Зови, — сказал я.
Биндо выпрямился в кузове и молча прислушивался
к нашему разговору. Из кабины выглянул Клим.
Наконец сторож объяснил, как найти районное отде¬
ление милиции. К прокурору в столь ранний час было
ехать бессмысленно. Я забрался в кабину, включил ско¬
рость. Клим сбоку посматривал на меня.
—	Вот какое дело, Клим Прокопыч, — сказал я. — Не
поедем мы к твоему дружку заведующему... В милицию
поедем.
—	Ты серьезно, Андрей? — спросил Шуруп. Он окон¬
чательно протрезвел.
—	Какие тут шутки, — сказал я.
—	Ну и правильно, — согласился Сашка. — Малень¬
кого лосенка не пожалел..
—	Вы что, сдурели? — зашевелился встревоженный
Клим. — Я вам по тридцать рублей... По сорок?!
—	Не торгуйся, Клим Прокопыч, — сказал я.
—	Стой! —заорал Клим и схватился за руль. Я за¬
тормозил. Машина свернула с шоссе и правым колесом
наехала на тротуар. Из кузова выпрыгнул Биндо и отво¬
рил дверцу.
—	Что за шум, а драки нет? — сказал он.
—	В свой дом пустил как людей, а вы?! — бушевал
Клим.
—	Не задаром же? — сказал Шуруп.
—	А ты, комедиант, молчи! — рявкнул Клим. — Как
самогон жрать, так первый. Знал бы, расколол бала¬
лайку о твою башку!
—	Не балалайку, а гитару, — поправил Шуруп.
—	Ты самогоном не попрекай, — сказал Биндо.—
143

Мало мы тебе делали? Кубометров десять казенного
лесу на своих плечах перетаскали.
Мне было интересно: как в этой ситуации поступит
Биндо? Судя по всему, он с Климом заодно. Вот за та¬
кие дела он и получал от него самогон. А теперь вроде
отмежевывается.
—	Везите! Сажайте, кляп вам в глотку! — шумел
Клим. — Пусть все летит прахом! Моя дочка вам спа¬
сибо скажет.
—	Ну его к черту, Андрей? — сказал Сашка. — Пус¬
кай уматывает!
—	Говорил тебе, Прокопыч, — сказал Биндо. — Не
затевай дело с машиной. Наших ребят дешево не ку¬
пишь!
—	Тебя вот купил, — сказал я. — За сколько буты¬
лок?
—	Ты мне дела не пришивай, — с улыбкой сказал
Биндо. — Я лося не стрелял... А грузили на машину
вместе. Я тоже думал, это медведь.
—	Околпачил, как мальчишек, — сказал Шуруп.
—	Так мне и надо, старому дураку, — глухо бормо¬
тал Клим.
Он понуро сидел в кабине и сморкался в грязный
платок. На нас он не смотрел и больше не ругался.
—	Настасье к празднику платьишко хотел... Девка
на выданьи. А у нас в колхозе разве много заработаешь?
Пять тыщ штрафу дадут за лося, я знаю... Дом прода¬
вать, а баб на улицу?
—	Отпусти его, Андрей, — сказал Сашка.
—	Тут многие лосями промышляют, — прибавил
Биндо.
Я молчал. Шуруп и Биндо смотрели на меня. Клим,
сгорбившись, всё сморкался в свой большой носовой
платок.
—	Ладно, — сказал я. — Уходи...
Шуруп распахнул дверцу и выскочил из кабины, что¬
бы пропустить его. Клим поднял голову и посмотрел на
меня.
—	А лось? — спросил он.
—	Не твоя забота, — сказал я.
—	Чего раздумываешь, Прокопыч? — сказал Бин¬
до. — Вытряхивайся по-быстрому...
Клим кряхтя вылез из кабины. В сером утреннем
144

сумраке он мне показался совсем старым и не таким
могучим, как в лесу. Не говоря больше ни слова и не
оглядываясь, он зашагал в темноту. Я подождал, пока
не заглохли на пустынной улице его тяжелые шаги, по¬
том включил мотор.
Шуруп забрался в кабину. Биндо тоже хотел было
за ним, но я ему сказал:
—	Что же ты приятеля оставил? Иди, утешай...
—	Брось эти шутки, — нахмурился Биндо.
Я нагнулся и захлопнул перед его носом дверцу.
Я думал, он на ходу вскочит в кузов, но Володька
остался на тротуаре. Он молча смотрел нам вслед.
ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВТОРАЯ
Грузовик мчится по мертвому шоссе. Свет фар жел¬
тым мячиком прыгает по серому асфальту, натыкается
на мокрые взъерошенные кусты. Небо такое же серое,
как и асфальт.
Закостеневший безжизненный мир летит под колеса,
мелькает по обе стороны шоссе. Угрюмые избы с потух¬
шими окнами, длинные, как товарные составы, скотники,
костлявые остовы похудевших стогов, одинокие деревья
на перепутье дорог — все это на один миг возникает пе¬
ред глазами и исчезает в серой тьме. Сейчас самый глу¬
хой час, когда еще не кончилась ночь и не занялся рас¬
свет. Даже привыкшие к бодрствованию ночные сто¬
рожа в этот час с трудом борются с дремотой. Полевая
мышь и та не перебежит дорогу. Мотор тоскливо воет
на одной ноте. Стрелка спидометра замерла на 90 км.
На капоте и крыльях дрожат, но не срываются крупные
капли. Выпала утренняя роса.
На повороте тусклый луч, ощупав мокрые кусты,
скользнул по черной полянке. Голубым пламенем вспых¬
нули и сразу погасли подснежники. Я резко затормозил.
Шуруп приоткрыл один заспанный глаз.
—	Приехали? — спросил он.
—	Спи, — сказал я.
Роса облепила подснежники мелкими блестящими
каплями. Снег давно сошел, а подснежники все еще цве¬
тут. Я нарвал букет ломких голубых цветов, пушистых,
145

как маленькие котята. Обернув их носовым платком,
сунул за пазуху.
Небо и асфальт сливаются. Лес далеко отступил. На
обочинах одни кусты. А за кустами чернеют вспаханные
и засеянные поля. Сашка чему-то ухмыляется во сне.
Счастливый человек, может в любом положении спать.
Он даже не знает, куда мы едем. Ему это безразлично.
Там, в милиции, я решил не возвращаться в деревню,
а ехать прямо в город. Всего два часа езды. Мне вдруг
захотелось увидеть Марину. И это желание было таким
сильным, что я едва дождался, пока дежурный лейте¬
нант оформил акт. Я не сказал, что лося убил Клим. Мы
с Шурупом сказали, что тушу увидели на дороге, чуть
не наехали на нее. Глаза у лейтенанта были красные от
бессонницы или усталости, и он не стал дотошно выяс¬
нять обстоятельства. Даже не спросил, как это мы вдво¬
ем ухитрились многопудовую тушу взвалить в кузов.
Составил акт, записал наши фамилии. А потом мы об¬
щими усилиями — пришлось позвать еще двух милицио¬
неров — сгрузили лося во Дворе.
—	Ох, шалят браконьеры! — сказал лейтенант.
—	А вы куда смотрите? — спросил я.
—	У нас работы хватает.
Лося, наверное, утром сдадут в столовую. Возможно,
тому самому заведующему — дружку Клима. Только на
этот раз по закону, как полагается. День за днем будет
ждать гостей из района Клим Прокопыч. А если проне¬
сет на этот раз, то, может быть, глухой бор снова огла¬
сится воровским выстрелом, запахнет порохом. Но, как
говорит сам Клим, «сколько веревочка ни вейся — быть
концу!»
Когда один сидишь за рулем, а кругом раскинулся
сонный мир, невольно задумываешься над жизнью.
Почему я не выдал Клима? Пожалел? Или Настя?
Как он сказал. Дом продавать, а баб на улицу? Хоро¬
шая девка Настя. Очень Сашке нравится, но на все его
ухаживания она отвечает смехом. Есть у нее парень,
Вася. Он, кажется, все-таки решил перейти в колхоз..
Не хватило у меня твердости, вот и отпустил Клима. Был
у нас в автотранспортной конторе завгар. Сволочь, ка¬
ких поискать. Знал я, что он вымогает у ребят деньги.
Например, придут новые машины, завгар решает, кому
146

отдать. Любому приятно на новую пересесть, до того
старая калоша осточертеет. То одно полетело, то другое.
Не ездишь, а ремонтируешь. Кто больше даст в лапу,
тому завгар и вручит грузовик. И еще, паразит, в тор¬
жественной обстановке, как лучшему шоферу. Он и
с меня хотел содрать деньгу, но я не дал. Тогда он за
какую-то чепуху перевел меня с машины в автослесари,
а ребятам по пьянке похвалялся, что вообще меня из га¬
ража выживет. И выжил. Правда, я сам виноват. Не
нужно было его по морде бить. А случилось вот что.
Приехал в гараж его дружок — у него таких много было
в городе, — вышел у «волги» из строя задний мост.
Сколько дружок заплатил завгару, я не знаю, но он мне
велел снять с нашей исправной «волги» почти новый
задний мост и поставить вместо испорченного, а он
потом спишет... Вот тут я и не стерпел: на глазах дружка
закатал ему в лоб.
Я думал, ребята поддержат меня, но никто не захо¬
тел идти против завгара. В общем, пришлось мне уво¬
литься «по собственному желанию». Я плюнул и ушел.
Потом из-за этой гниды два хороших парня погорели.
Это он их под обух подвел. Завгара наконец выгнали
с работы. Попался все-таки! А доведи я тогда дело до
конца — не отбывали бы парни срок.
Когда я начал выводить завгара на чистую воду, по
гаражу пополз слушок, что я склочник. И это отврати¬
тельное слово охладило мой пыл.. Потом ребята из
гаража говорили — мол, ты прав был, надо было его
так и этак, подлеца. Но, как говорится, после драки
кулаками не машут.
Там не захотел прослыть склочником, а сейчас с Кли¬
мом — неблагодарным. Как же, у него на квартире жил,
ел-пил за одним столом...
Там, где должен показаться город, серое небо раско¬
лолось и неширокая голубая полоса засияла свежестью.
За моей спиной вставало солнце. Бледные лучи, пробив¬
шись сквозь облака, заглядывали в заднее окно кабины.
На душе становилось светлее. До тех пор, пока я не
наткнулся в лесу на узкий пояс Оли, я редко вспоминал
Марину. И когда мне было очень плохо там, на сено¬
вале, я подумал о ней. У меня есть Марина, женщина,
которая меня любит, с которой мне было всегда так хо¬
рошо. Потом я понял, что Марина была для меня как
147

для утопающего соломинка. Это потом, гораздо позже,
а сейчас я с восторгом думал о ней. Какая она ласковая,
добрая, такую женщину нужно на руках носить! И по¬
чему я до сих пор не женился на ней? ..
С холма я увидел большой спящий город. Высочен¬
ная телевизионная вышка. На ней, как на новогодней
елке, красные огоньки. На окнах длинных корпусов за¬
вода «Электроприбор» — багровый отблеск восходящего
солнца. Железнодорожный переезд с опущенным шлаг¬
баумом. И черная, окутанная белым паром громада
паровоза.
Крутой спуск — и все это исчезло. Передо мной влаж¬
ный выбитый асфальт и разъезженные глинистые обо¬
чины. Навстречу лениво ползет огромный самосвал. На
радиаторе — белый бык. В кузове — гора угля. Это пер¬
вая машина, которая попалась навстречу. У шофера
кепка надвинута на самые глаза. Он жует что-то.
Через несколько минут я заторможу у дома Марины.
Она, конечно, спит. Анна Аркадьевна все еще в Москве.
В гостях у старшего сына. Что ж, теща у меня будет не
первый сорт, но с этим придется примириться. И мне
и ей.
Глядя на полосатый шлагбаум, лениво разлегшийся
над дорогой, я представил себе такую картину: взлетев
на лестничную площадку, я прикладываю палец к чер¬
ной кнопке звонка.
«Андрей? Наконец-то! .»
Она розовая ото сна, волосы распущены по плечам.
«Здравствуй, Марина!»
«Я сейчас приготовлю ванну...»
«К черту ванну! Когда открывается загс?»
«Загс?»
«В девять утра или в десять (черт его знает, когда
загс открывается!) мы вступаем в законный брак.
С сегодняшнего дня будем строить образцовую совет¬
скую семью! Как ты думаешь, сколько у нас будет де¬
тей? Двое? Трое? .. Или лучше пятеро?!»
«Я по тебе так соскучилась...»
Я нажимаю на черную кнопку. В прихожей приглу¬
шенно дребезжит звонок. Уже совсем рассвело, но на
лестничной площадке в матовом колпаке ярко горит
148

электрическая лампочка. За обитой коричневым дерма¬
тином дверью тишина. Крепко спит моя Марина! Я снова
и снова нажимаю кнопку. В другой руке у меня под¬
снежники. На них еще не высохла роса. Один цветок
сломался.
Скрипнул паркет или пружины дивана, на котором
она спит. Я отпускаю кнопку и жду. Но в квартире снова
тишина. Наверное, одевается. Я жду. Минуту, другую.
Мертвая тишина. Что за чертовщина! Я давлю податли¬
вую кнопку. Один длинный непрекращающийся звонок.
Явственный шорох у двери (наконец-то!)—и голос
Марины:
—	Мама, это ты?
—	Марина! — негромко говорю я.
Нас отделяет друг от друга дверь. Несколько десят¬
ков миллиметров прессованного картона. С шорохом
поворачивается в замке ключ, я нетерпеливо тяну ручку
на себя, мои губы помимо воли складываются в радост¬
ную улыбку. Только сейчас я понял, как сильно соску¬
чился по Марине...
—	Я удрал.. — говорю я. — К тебе. Вот при¬
мчался!
Она стоит на пороге, загородив вход. На ней шерстя¬
ная кофточка, наспех надетая поверх длинной ночной
рубашки. Что с ней такое? Глаза у Марины огромные,
и в них страх. Щеки бледные, как эта дверь, выкрашен¬
ная белилами.
—	Пусти же, — говорю я.
Но она, не двигаясь, стоит на пороге.
—	Нет, — говорит она. — Тебе нельзя... Уходи!
Я начинаю что-то соображать. Грубо отстраняю ее
и вхожу в комнату; У окна стоит Глеб Кащеев, мой ста¬
рый друг. Он в одних трусах. Черная шевелюра растре¬
пана, на носу очки. Огромный волосатый мужчина в ма¬
леньких красных домашних туфлях, в которых помеща¬
ются лишь его пальцы. Эти шлепанцы принадлежат Анне
Аркадьевне. Несколько раз я их надевал в ее отсут¬
ствие. .. Глеб съеживается и хлопает бесстыжими гла¬
зами.
—- Мы тут к тебе в деревню собирались... — говорит
он, переступая с ноги на ногу. Одна красная тапка па?
дает. Глеб нащупывает ее и всовывает ногу. Пятки у него
толстые и серые. В черных всклокоченных волосах колы¬
149

шется маленькое пуховое перо. По комнате гуляет сквоз¬
няк. Я вижу, как шевелятся портьеры. Моя рука с под¬
снежниками сиротливо висит вдоль туловища. И эти
голубые подснежники кажутся такими ненужными, что
мне становится стыдно. Я прячу руку за спину.
—	Можешь ударить меня, — говорит Глеб.
Тапка опять соскочила. И он елозит ногой по блестя¬
щему паркету, отыскивая ее. Я чувствую, что вот сейчас
действительно изо всей силы ударю его в толстое лицо.
Но в правой руке подснежники...
—	Хочешь выпить? — спрашивает Глеб. Он все еще
шарит по полу толстой, как у слона, ногой. Нащупывает
этот идиотский шлепанец.
—	Мы, старик, понимаешь, с Мариной Сергеевной...
—	Понимаю, — говорю я. И озираюсь: где же Ма¬
рина? Ее нет в прихожей. А дверь отворена. Для меня.
Дескать, можешь уйти. Из ванной комнаты снизу про¬
бивается полоска света. Марина там. Закрылась в ван¬
ной.
Я пинком отшвыриваю красную тапку и выхожу на
лестничную площадку. Из глубины комнаты доносится
голос Глеба:
—	Мы ведь мужчины, старик. И потом, ты сам
виноват: как ты к ней относился?
—	Ты учти мой горький опыт, — говорю я.
У меня уже нет злости. Одна смертельная усталость.
Я слышу, как всхлипывает в ванной Марина. Никто не
выходит закрыть за мной дверь. Я с силой захлопываю
ее. Розовый кусочек штукатурки падает на зеленый рези¬
новый коврик. Я спускаюсь по такой знакомой лест¬
нице. Я знаю, что спускаюсь по этой лестнице в послед¬
ний раз. У подъезда стоит пыльный грузовик. Слышно,
как в радиаторе булькает вода. Еще бы, такой длинный
путь... Шуруп, скорчившись, сладко спит на сиденьи.
Я совсем забыл про цветы. Разжимаю руку: на горя¬
чей ладони пушистые розовые стебли и смятые голубые
лепестки. Растерзанные подснежники падают на тро¬
туар. Ветер подхватывает их и гонит по чистому
асфальту.

ЖУРАВЛЬ В НЕБЕ
часть
вторая

ГЛАВА ПЕРВАЯ
О семь вечера приехал Игорь Овчинников. Он был
чем-то расстроен. Пришел, молча уселся на стул и
закурил.
—	Что у тебя новенького? — спросил я. — Кого уби¬
ли, зарезали?
—	Я убил, — мрачно сказал Игорь.
—	Полиция ищет убийцу со скальпелем. Приметы:
рост два метра, глаза серые с металлическим блеском..
Расскажи, кого ты отправил на тот свет? — заинтересо¬
вался Сашка Шуруп. Он любил всякие сенсации.
Особенно если это касалось нападений, убийств, ката¬
строф.
—	Сразу наповал, — сказал Игорь. — Даже не дрог¬
нула.
—	Собаку? — спросил я.
—	Кошку, — сказал Игорь. — Почти напротив ва¬
шего дома. И главное, черная.
Игорь — человек суеверный. Это я заметил, еще
когда мы в одной команде играли. У нас как-то в
понедельник были ответственные соревнования, так
Игорь уговаривал перенести на другой день. Тем более
что понедельник был тринадцатого числа. Его, конечно,
на смех подняли. Но встречу мы тогда все-таки проиг*
рали.
Сашка лежал на койке и читал. Венька что-то высчи¬
тывал на логарифмической линейке. Он наконец закон¬
чил свой проект и теперь делал окончательные расчеты.
Я удивлялся его упорству и завидовал. У меня скоро
экзамены, я тоже каждый день с утра занимаюсь, но
к вечеру уже не могу себя заставить сесть за учебники.
А Венька приходил с работы и, загородив настольную
лампу газетой, до глубокой ночи чертил и высчитывал.
Он даже осунулся. Нос стал еще длиннее, а пиджак бол¬
тался на плечах.
—	Собирайтесь, мальчики, — сказал Игорь, — а то
магазин скоро закроют и мы останемся без стульев.
—	Какие еще стулья? — удивился я.
—	А сидеть на чем?
—	Вечер загадок, — сказал я.
Игорь полез в карман и достал ключи.
—	Однокомнатную, квартиру получил. Позавчера.
153

—	И сидит молчит! — воскликнул Венька, засовывая
линейку в чехол.
—	Это дело надо обмыть, — оживился Сашка.
—	Я за вами и приехал...
—	И сидит молчит! — сказал Венька.
Игорь поднялся со стула.
—	Захватите стаканы, вилки... У меня ничего нет.
—	Поздравляю, — сказал я. — Вот это новость!
—	Шпроты взять? — спросил Сашка. Он уже запихи¬
вал в дерматиновую сумку ножи, вилки, стаканы.
—	Ну их к черту, твои шпроты, — сказал Венька.
—	Заелись, буржуи! —усмехнулся Сашка и одну бан¬
ку все-таки положил в сумку.
Игорь протянул мне ключи от машины.
—	Садись лучше ты за руль.. — сказал он.
Мы сидим за столом на новых желтых стульях.
В квартире пахнет обойным клеем и масляной краской.
На белом паркете строители оставили свои следы. Окна
распахнуты, и мы слышим уличный шум. На подоконнике
Венькин портативный магнитофон. Играет джаз. Венька
притопывает и стучит вилкой по столу, у него хорошее
настроение, и ему хочется танцевать.
Я понимаю Веньку, — свалить с плеч такую огромную
работу! На днях он отнесет проект главному инженеру.
При Веньке я стеснялся совать нос в его проект, но,
когда он уходил, разворачивал большой лист и с удо¬
вольствием рассматривал. На бумаге возникали очер¬
тания новых цехов, подсобных помещений, поточные ли¬
нии станков, новое оборудование.
Однажды Венька застал меня за этим занятием.
Я не услышал, как он вошел, — сидел за столом, углу¬
бившись в проект. Я задумался вот над чем: Тихомиров
слил арматурный с котельным цехом. Оба эти цеха по¬
том исчезнут. У тепловозов нет котлов и паровой арма¬
туры. У тепловозов — дизели и электрические машины.
Получается, что в одном котельном цехе по сути дела
сосредоточатся сразу три цеха: котельный, арматурный —
они будут действовать, пока не закончится на заводе
ремонт паровозов, — и цех электрических машин — это
для будущих тепловозов. Не лучше ли арматурный слить
с механическим? Когда завод начнет ремонтировать теп¬
154

ловозы, механический цех будет иметь гораздо большее
значение, чем сейчас. Возрастет объем работ.
Чтобы убедить Веньку, я даже набросал небольшой
чертеж...
—	Я смотрю, ты не расстаешься с моим проектом,—
усмехнулся Венька.
—	Представь себе, даже во сне его вижу, — ответил
я и высказал свои соображения.
Венька небрежно повертел в руках мой чертеж.
—	Ого! Ты, оказывается, умеешь грамотно чертить! —
сказал он.
—	А почему бы нет? Знаешь, где бы я разметил ди¬
зельный цех?
—	Ну-ну, валяй, конструктор!
—	Рядом с главными цехами. Вот здесь сбоку
можно пристроить. Ты пойми, зачем переоборудовать
вагонный цех под дизельный? Прокладывать путь, уста¬
навливать подъемники. Дизели придется транспортиро¬
вать почти на полкилометра? А потом все на слом! Все
равно ведь придется строить новый цех рядом с глав¬
ным?
—	Уж не хочешь ли ты стать моим соавтором? —
насмешливо спросил Венька.
Вот оно что! У меня сразу пропала охота что-либо
доказывать.
—	Пошел ты к черту со своим проектом! — сказал я.
—	Золотые слова! —улыбнулся Венька.
Через несколько дней, заглянув в проект, я обна¬
ружил, что Венька все-таки объединил механический
цех с арматурным. Молодец, прислушивается к критике!
А вот дизельный цех решил перенести в вагонный. Мне
непонятно было его упорство. Простая логика подсказы¬
вала, что я прав. Лишь потом я понял, в чем тут дело...
Венька ставит новую бобину.
—	А где же девочки? — говорит он.
Сашка задумывается, и на лице его появляется
улыбка.
—	Сейчас девочки будут! — говорит он и встает из-за
стола. — Где тут у вас телефон?
—	Черт его знает, — говорит Игорь.
Венька роется в карманах, достает несколько двух¬
копеечных монет и протягивает Сашке.
—	Пригодятся.
155

—	У нас стульев больше нет, — говорит Игорь.
—	На колени посадим! — смеется Венька и кричит
Шурупу: — Один не возвращайся!
По паркету шаркают подошвы. Венька танцует
с Иванной, а Сашка с ее подружкой Люсей — невысо¬
кой блондинкой с коричневой мушкой чуть выше пере¬
носицы, как у индианки. Шурупа не было целый час и
вот пришел вместе с ними. Насилу уговорил.
Я и не подозревал, что Вениамин так хорошо тан¬
цует. У него ленинградская школа. Он знает все модные
танцы. Вон как ходит на полусогнутых вокруг Иванны.
Медленно приседает почти до самого пола, падает на
одну руку и, поворачиваясь, высоко подкидывает ноги.
«Хорошо!» — выкрикивает Венька, точь-в-точь как заяд¬
лый парильщик в бане. Шуруп старается не отстать от
него, но за Венькой ему не угнаться.
Я с удовольствием смотрю на тоненькую, в светлом
платье Иванну. Ее удивительные глаза весело блестят
на смуглом лице. Черные волосы подстрижены, и корот¬
кая челка спускается на лоб. Венька дергает ее на себя,
поворачивает и выделывает такие замысловатые па, что
даже Игорь, который равнодушен к танцам, удивленно
качает головой.
—	Артист! — говорит он.
Потом я танцую с Иванной. Мне, конечно, далеко до
Веньки, но я тоже стараюсь вовсю.
—	Нравится моя подружка? — спрашивает Иванна.
—	Она все время молчит.
—	Ты ей тоже понравился, — говорит Иванна.
—	На лбу у нее родинка или нарисовала?
—	Пусть лучше молчит, — говорит Иванна. — Стоит
ей три рюмки выпить, как не остановишь...
—	Интересно, — говорю я.
Я взял грех на душу и уговорил блондинку с родин¬
кой на лбу выпить три рюмки портвейна. Она мне сразу
же сообщила, что ее зовут Люся. Работает на трикотаж¬
ной фабрике. Ей уже исполнилось восемнадцать лет, и
она закончила восемь классов. Учиться так надоело, так
надоело. В цехе у них один мужчина, его зовут Валера.
Я, наверное, его знаю. . Высокий такой! Он ужасный
бабник! Из всех вин она больше всего уважает портвейн
156

«Три семерки». Валера узнал об этом и на Новый год
все подливал и подливал в рюмку... Вчера она смотрела
кинофильм «Война и мир». Тихонов такой душечка...
Это продолжалось с четверть часа. Когда она стала
перечислять киноактеров, в которых по очереди была
влюблена, я не выдержал. Похлопал себя по карманам
и поднялся из-за стола.
—	Куда же вы? — спросила Люся. — А вам Рыбни¬
ков нравится?
—	Спички куда-то подевались... — сказал я и ушел
на кухню.
Когда я снова появился в комнате, Люся уже сидела
рядом с Игорем и сооружала ему бутерброд. Игорь хо¬
тел было подняться, но Люся его не отпустила.
—	Вы танцуете? — спросила она.
—	Это вы мне? — сказал Игорь.
—	Вы такой длинный, и все время молчите.
—	Гм, — сказал Игорь.
—	Все курите и курите... Дайте, пожалуйста, мне
сигарету.
Игорь дал. Потом, спохватившись, чиркнул зажигал¬
кой.
—	У нас в цехе есть такой Валера. Вы, наверное, его
знаете... Он такой высокий!
—	Не знаю, — сказал Игорь.
—	А вы видели фильм «Война и мир»?
—	Нет, — сказал Игорь.
—	Вы всегда такой скучный?
—	Что? — спросил Игорь.
—	Вы, наверное, молодой ученый.. Все думаете и
думаете...
—	Извините, — сказал Игорь, — кажется, звонят?
—	Я ничего не слышу.
—	Пойду открою, — сказал Игорь.
Венька и Шуруп танцуют со своими дамами, а мы
с Игорем сидим на подоконнике и курим. Во дворе еще
не убран строительный хлам. Железной грудой лежат
разобранные леса, рядом штабеля белого кирпича.
У подъезда разгружают машину с вещами. Трое мужчин
ворочают в кузове огромный шифоньер. На ступеньках
стоит женщина с завернутым в красный платок котом
157

и смотрит на них. Переживает. Не грохнули бы, чего
доброго, этот нелепый желтый гроб.
—	Наконец-то ты по-человечески будешь жить, —
говорю я.
Игорь почти два года обитал в маленькой комнатке
рядом с прозекторской, где он вскрывал трупы. Днем эта
комнатка была кабинетом, а ночью спальней. Случа¬
лось, что Игорю приходилось проводить ночь рядом с по¬
койником, который, прикрытый простыней, лежал на
длинном узком столе в соседней комнате. Я, кажется,
не трус, но не хотел бы провести ночь с, таким соседом.
А Игорь мог читать, спать, есть и даже ни разу не вспо¬
мнить, что за тонкой перегородкой лежит покойник.
—	Помог бы мне обзавестись хозяйством, — говорит
Игорь. — У меня пока стол, три стула и раскладушка...
Я не очень соображаю в этом деле. Надо ведь покупать
что-то?
—	Это приятные заботы, — говорю я.
—	Старина, — говорит Игорь, — забирай свои шмот¬
ки и переезжай ко мне?
—	На работу далеко, — отвечаю я. — А там рядом.
—	Как хочешь... Вот тебе ключ, когда вздумаешь —
приходи.
Игорь вынимает из кармана новенький ключ с коль¬
цом и отдает мне.
Раздается звук пощечины. Это Иванна залепила
Веньке. Он сконфуженно стоит посредине комнаты и
держится за щеку.
—	За что же это? — поинтересовался я.
—	Он знает за что, — говорит Иванна. Глаза ее по¬
темнели и сверкают, как у рассерженной кошки.
—	Какие у нее глаза! — наконец-то замечает Игорь.
Рассерженная Иванна уходит на кухню.
—	Надо ее успокоить, — говорит Игорь.
—	Она такая... Возьмет и уйдет.
—	Я ей альбом покажу.
—	На фотографиях ты получаешься хорошо, — го¬
ворю я. — Даже немного похож на какого-то артиста...
—	На какого? — спрашивает Игорь.
—	Забыл, — отвечаю я.
Когда Иванна вернулась в комнату, Игорь достал из
чемодана альбом, где была старательно отображена вся
его спортивная биография, и подошел к ней. Иванна
158

села на стул у стены и стала листать альбом. Глаза ее
все еще метали молнии. Но я-то знаю Иванну, она долго
не может сердиться. Длиннющий Игорь, перегибаясь по¬
полам, объяснял ей. Иванна сначала слушала равно¬
душно, а потом заинтересовалась. Вениамин стоял
у окна, крутил в руках пустую бобину. Изредка бросал
любопытные взгляды в их сторону.
Видя, что в этот вечер ему не удастся вернуть рас¬
положение Иванны, Вениамин быстренько перекинулся
на Люсю, которую Шуруп с удовольствием передал ему.
Сначала Венька слушал ее, а потом включил на пол¬
ную мощность магнитофон и пошел с ней отплясывать
какой-то сверхмодный танец. Люся была покладистой
девушкой, и Венька закрутил ее, закружил, то опускал
на пол, то поднимал под потолок. Люся только взвизги¬
вала.
В прихожей раздался звонок. Я пошел открывать. На
пороге стоял Глеб Кащеев. В карманах бутылки, в руках
пакеты с закуской. Он, улыбаясь, смотрел на меня.
—	Андрюшка! Сколько лет, сколько зим! Я тебя тут
как-то разыскивал...
Как будто между нами ничего не было! Он готов был
облобызать меня, и я невольно попятился.
—	Да бери же, старик, свертки, а то уроню.. — это
мне. — Эй, алкоголики, я приветствую вас! Потрошитель,
почему лифта нет? — повернулся он к Игорю.
Кащеев сразу заполнил просторную комнату собой
и своим голосом. Он заставил девушек разложить на
столе закуску, подмести пол. Ходил по комнате большой,
лохматый и распоряжался.
—	А ну, показывай свою хату, — гремел Глеб. — Кух¬
ня маленькая —это плохо... Если ты когда-нибудь же¬
нишься— в чем я сомневаюсь, — жена тебе не простит
такую кухню... Ванная отдельно — везет же человеку!
Чулан. Сюда ты будешь прятать чужих жен, когда
мужья нагрянут...
Сказал и осекся, взглянув на меня. Впрочем, тут же
перестроился... Я смотрел на него и не чувствовал зло¬
сти. Мне как-то стало все равно. После той истории, ко¬
гда я увидел Кащеева в комнате Марины, я много думал
о них. И пришел к выводу, что мы с Глебом не были
друзьями. Но я никогда бы так не поступил, как Глеб.
Это я знаю твердо.
159

Марину с тех пор я не видел. И все мысли о ней гнал
прочь. Марину я даже меньше обвинял, чем Глеба.
Я сам когда-то внушал ей, что мы оба свободны от ка¬
ких-либо обязательств друг перед другом. Мне было хо¬
рошо с ней, и я не задумывался серьезно о наших
отношениях, которые казались мне прочными и незыбле¬
мыми. Я был уверен в Марине. Кстати, там, в Кряку-
шине, я почти не думал о ней. И даже газету с очерком
Кащеева прочитал что-то на третий или четвертый день.
Там мои мысли были заняты Олей. И лишь когда нашел
в лесу узенький пояс от ее платья, вспомнил о Марине.
А если бы Оля не оттолкнула меня? Тогда вспомнил бы
я о Марине?
Глеб подошел ко мне, обнял за плечи. Я стряхнул его
руку.
—	Нам надо, старина, поговорить, — сказал он. —
Здесь шум, гам. Пошли на кухню?
Я сел на единственную табуретку, он взгромоздился
на подоконник. Глядя, как он покачивает толстой ногой,
обутой в желтую туфлю, я вспомнил про маленькую
красную тапочку Анны Аркадьевны, которую он стара¬
тельно нащупывал. Там, в комнате Марины. Интересно,
понравился Глеб старухе? Должен понравиться. Он весь¬
ма представительный, и немного пухлые руки его без
мозолей,..
—	Мы с тобой, старина, друзья. — начал Глеб.
—	Были, — перебил я.
—	В конце концов мы, мужчины, будем ли из-за ка¬
кой-то. ..
—	Ты имеешь в виду Марину? — спросил я.
—	Дай мне в морду и забудем... Что поделаешь, если
уж так все вышло?
—	Ничего не поделаешь, — сказал я.
—	Я не понимаю, почему ты все это так близко при¬
нял к сердцу? Если бы она была твоя жена.
—	Тебе этого не понять, — сказал я.
—	Ведь ты не любишь ее?
—	Дело ведь, в общем-то, не в Марине. Я тебе не
верю, Глеб. Понимаешь, не верю ни на грош! Человек,
который поступил, как ты, способен на все. Как говорят
старые вояки, с таким человеком, как ты, нельзя ходить
в разведку.
160

Глеб заерзал на подоконнике, снял очки и стал вер¬
теть их в руках. Я видел, что он расстроился, но помочь
ему не хотел. И вообще мне этот разговор не нравился.
—	И все-таки в жизни бывает, когда..
—	Прекратим этот разговор, — сказал я.
Помолчав, Глеб сказал:
—	Марина просила передать, что хочет с тобой встре¬
титься.
—	А я не хочу, — сказал я. — Тоже можешь пере¬
дать ей...
Сашка играл на гитаре и пел. Иванна и Люся при¬
мостились на одном стуле. Иванна смотрела на Сашку,
и глаза ее влажно сияли. Игорь и Глеб пили пиво. Вень¬
ка сидел рядом с Кащеевым и тоже держал в руке
стакан. Шуруп пел какую-то печальную песню, и мне
стало совсем грустно. Захотелось уйти и побродить од¬
ному по городу, но я остался.
За столом стали громко говорить. Сашка не любил,
когда его не слушают. Он встал и вместе с девчонками
ушел на кухню. Обиделся.
—	Вот сейчас идет борьба с пьянством, — говорил
Кащеев. — Кстати, Игорь, что это мы дуем пиво? Нет ли
у тебя где-нибудь в здначке спиртишки?
—	Не имею такой привычки казенный спирт брать.
—	Ради такого случая, как сегодня, мог бы. Так
вот, вызывает меня редактор и предлагает написать
статью про пьяниц. Примерно на подвал.. Сами пони¬
маете, тема знакомая. Почему бы не написать? На
всякий случай, иду к секретарю дяде Косте. Так, мол, и
так, буду статью про пьяниц писать. Оставляй место для
подвала на воскресенье. Он говорит — дескать, этот
важный вопрос нужно обсудить не здесь, а в спокойной
творческой обстановке. В общем, пошли мы с ним
к тете Марусе — ну, в нашу забегаловку — и как следует
обсудили!
—	Это на тебя похоже, — заметил Игорь.
—	Слушайте дальше. Какой-то тип облил дяде
Косте брюки пивом. Я* конечно, не стерпел, чтобы всякие
подонки выплескивали пиво на штаны моего ответствен¬
ного секретаря, и выбросил этого гнусного типа в окно
на клумбу. Тут откуда ни возьмись милиционер и всех
6 В. Козлов
161

нас пригласил в отделение... Что делать? Дядя Костя
бледный как полотно. Шутка ли, ответственный секре¬
тарь попал в милицию. А там доказывай, что ты не верб¬
люд. ..
—	Так вам и надо, — сказал Игорь.
—	И тут мне приходит в голову идея... — продол¬
жал Глеб. — Разрешите, говорю дежурному, позвонить
по важному делу? Он разрешил. Снимаю трубку и звоню
редактору домой...
—	Гениально! — сказал Венька.
—	Трали-вали, объясняю ему, что, мол, собираю ма¬
териал для статьи,.. И вот в одном злачном месте, где
я нашел великолепных алкоголиков, меня вместе с ними
прихватили в милицию. Редактор рассвирепел и тут же
позвонил начальнику отделения, так и так, нашего со¬
трудника задержали во время исполнения служебных
обязанностей... Газета готовится помочь вам, высту¬
пить против пьяниц, а вы... и так далее!
—	И вас выпустили? — спросил Венька.
—	Через пять минут, — сказал Глеб. — И еще с изви¬
нениями.
—	Надо было дежурному отправить вас, голубчиков,
на экспертизу, — сказал Игорь.
—	Не так уж мы были пьяны.
—	А статья? — спросил я.
—	Я ее назвал «Репортаж из вытрезвителя».
—	Гениально, — сказал Венька.
—	Я думал, ты статью все-таки не будешь писать,—
сказал я.
—	Что ты хочешь? — усмехнулся Игорь. — Вторая
древнейшая профессия...
—	Просто я смотрю на некоторые вещи шире, чем
вы, — ухмыльнулся Глеб.
Это в мой адрес.
—	А по-моему, Глеб нашел блестящий выход из поло¬
жения, — сказал Вениамин.
Глеб подмигнул ему и чокнулся пивом.
—	Мне нравится, как ты пишешь, — сказал Вениа¬
мин. — Мы с Андреем читали твой очерк о враче...
—	Давай выпьем, — сказал Глеб. — Вон там в бутыл¬
ке что-то осталось.
Венька подал. Глеб взглянул на меня и стал вилкой
выуживать из консервной банки кильку.
162

“ Поэтический такой очерк, —продолжал Венька. —*
Ну и женщина, дай бог! Правда, я ее всего один раз ви¬
дел, когда Андрей нас познакомил...
— Куда это Шуруп спрятался с девчонками? — ска¬
зал Глеб. — Сашка, тащи сюда свою гитару!
Венька удивленно посмотрел на него и, видимо, смек¬
нул, что этот разговор Кащееву неприятен. Игорь сидел
и помалкивал. Он-то все знал, но не любил в такие дела
вмешиваться. Я поймал его испытующий взгляд: он ду¬
мал, я не выдержу... Но меня эта тема больше не вол¬
новала. А если и волновала, то не до такой степени,
чтобы я по каждому пустяку срывался.
Помню, как-то давно мы с Игорем толковали о Глебе.
Игорь сказал, что Кащеев сукин сын и подонок, но в нем
есть и кое-что привлекательное. Этот человек необычен,
он сразу выделяется среди других, и не только размерами
и ростом. Глеб — парень с юмором, не дурак. В компа¬
нии с ним интересно. А сколько живости и энергии в этой
стодвадцатикилограммовой туше? И потом, в баскетбол
Глеб играл здорово. Тут уж ничего не скажешь. Глеб не
жадный. Когда кого-то подопрет нужда, не пожалеет по¬
следнего рубля или, как говорится, снимет с плеча ру¬
башку и отдаст. Иногда даже позволяет себе купеческие
выходки: закажет зал в ресторане... на троих. Или мо¬
лодоженам на свадьбу приволочет на плечах стиральную
машину. И в нашей компании он был главным заводилой.
В глаза Игорь всячески поносит Кащеева, тот только
успевает отбрехиваться, но, когда нужно, Игорь ничего
не пожалеет для него. Ведь Игорь знает Глеба еще по
университету Они на спартакиадах встречались. И даже
на каком-то фестивале были вместе. Если бы не старая
дружба, Кащеев, конечно, не стал бы терпеть его на¬
падки.
Когда я рассказал Игорю об этой истории с Глебом,
он только усмехнулся.
— Если я когда-нибудь женюсь и не буду уверен
в своей жене, то Глеба на порог не пущу... Ты что, не
знал его? Если ему женщина понравилась, он прет на¬
пролом, как танк. Элементарная порядочность, дружба —
все летит к чертям. Он ведь дикий человек!
Вот 4то сказал мне Игорь Овчинников.
163

Из кухни пришел Шуруп. Гитара на плече. Девчонки
стали собираться домой.
—	Саша, рвани на прощанье что-нибудь этакое, а? —
сказал Глеб.
—	Концерт окончен, — сказал Шуруп. — Возьмите,
господа, ваши цилиндры и трости!
Вениамин поколебался: остаться с нами или уйти
с Люсей? Потом все-таки снял со спинки стула серый
мохнатый пиджак и надел. Игорь переминался с ноги на
ногу возле Иванны, но ничего вразумительного так и не
сказал.
—	Есть в этом доме зеркало? — спросила Иванна.
Игорь сорвался с места, как будто только этого и
ждал, и выскочил за дверь. К соседям побежал. Он гово¬
рил, что напротив жиЪет симпатичный инженер. То ли
физик, то ли химик. Вернулся Игорь с большим зерка¬
лом. Поискал, куда поставить, но кругом было пусто.
—	Я подержу, — сказал он.
Иванна стала прихорашиваться, а долговязый Игорь,
прижав к груди зеркало, стоял навытяжку.
—	Приходите, пожалуйста, — сказал Игорь.
—	К вам? — удивилась Иванна. — Зачем?
—	Вместе с Сашей, — сказал Игорь. — У меня есть
замечательная кофеварка... Немецкая.
—	До свидания, — сказала Иванна и вдруг рассмея¬
лась, заставив бедного Игоря покраснеть.
Они ушли, а он все стоял с этим дурацким зеркалом
и молчал.
—	Уронишь, — сказал Глеб.
—	Вы обратили внимание, какие у нее глаза? — спро¬
сил Игорь. — Да и вообще...
—	Старик, это на тебя не похоже, — сказал Глеб.
—	Я погиб, — сказал Игорь. — Таких глаз я еще
в жизни не видел...
—	Теперь посмотри в это зеркало на себя... — сказал
Глеб. — Что ты там увидишь? Серые с мутью глаза.
Глаза человека, которому давно за тридцать... Прилич¬
ных размеров нос, такие носы еще фуфлыгами называют,
с красноватым оттенком, что свидетельствует о порочной
тяге к алкоголю...
—	Вспомнил, — сказал я. — Ты похож на Баталова...
Игорь поднял зеркало и, взглянув на себя, рассмеялся:
—	А я-то думал., что на Жана Марэ...
164

ГЛАВА ВТОРАЯ
Железная крыша горячая, как скбвородка. Дотро^
нешься — обожжет. Я лежу на старом тонком одеяле.
Рядом с печной трубой кипа книг. На голове у меня
остроконечный колпак, как у древнего астронома, толь¬
ко без звезд. Этот колпак я сделал из газеты. Я один на
крыше. Иногда меня навещают голуби. Им тоже жарко.
Усаживаются на карнизе и, раскрыв клювы, дремлют на
солнцепеке.
На крыше можно загорать и заниматься. Никто тебе
не мешает. Вот разве что самолеты отвлекают. Они сего¬
дня то и дело на огромной высоте проходят над городом.
Я задираю голову и смотрю в небо. Белесое и без¬
облачное. Ни одной птицы не видно... Таким ли оно
было много миллионов лет назад? Например, во времена
палеолита? В древний каменный век? Я пытаюсь предста¬
вить эту далекую картину. Но перед глазами возникают
знакомые иллюстрации, изображающие папоротниковые
леса, огромных ящеров, летающих и ползающих, и дру¬
гих ископаемых с гребнями на спинах.
Я работаю во вторую смену. Каждое утро встаю вме-
сте с солнцем и забираюсь на крышу нашего общежития.
Утром крыша холодная и влажная. Я сажусь на корточ¬
ки и раскрываю учебники. До экзаменационной сессии
осталось меньше месяца. Нужно прочитать горы книг.
Шутка сказать, шесть экзаменов и четыре зачета! У меня
еще с зимней сессии остался должок. Если все сдам —
переведут на пятый курс.
Я читаю учебники, как романы.
Углубившись в пыль веков, я тем не менее вижу, как
поднимается большое нежаркое солнце, и слышу, как
просыпается наш шумный дом. Внизу хлопают- двери,
трещат будильники, невнятно бормочут громкоговори¬
тели, кто-то басом запел в умывальной.
Из города пришел первый автобус. На голубой крыше
в неровной выемке блестит маленькая лужа. Автобус
почти пустой. Оставляя на влажном асфальте широкий
след, автобус скрылся за домом. Покрякивают на путях
маневровые. Охрипший за ночь диспетчер раздражен¬
ным голосом, так не похожим на голос диктора, дает по
радио указания стрелочникам и сцепщикам. Это все зна¬
комые привычные звуки. Они мне не мешают.
165

Я обратил внимание на голубей, которые поселились
в нашем доме. Они начинают возиться и бормотать
в своих гнездах с первым заводским гудком. Не то что
деревенские. Те просыпаются вместе с петухами.
Я забираюсь на крышу, когда солнечная погода.
В пасмурный день занимаюсь в сквере или в комнате.
Шуруп уже в который раз собирается встать вместе со
мной и тоже позагорать на крыше. Ему нужно к прием¬
ным экзаменам готовиться. Но подняться в пять утра
свыше его сил. Я даже не бужу его. Это бесполезно. Он
мертвой хваткой вцепляется в подушку, й никакая сила
не оторвет его. Так обезьяний детеныш держится за свою
мать.
В семь часов уже можно снимать рубаху. Начинает
припекать. Воздух чистый, лучи так и липнут к телу.
Я раздеваюсь и водружаю на голову бумажный колпак.
Я думал, что один торчу на крыше. Но вчера совер¬
шенно случайно обнаружил на пятиэтажном доме, что
стоит за сквером, какую-то черноволосую девушку. Она
тоже.устроилась на крыше с книжками. Только лежит не
на крашеном железе, как я, а на раскладушке. Пока де¬
вицы не видно. Собственно, мне наплевать, придет она
или нет. Даже лучше, чтобы не забиралась на крышу:
отвлекать не будет.
—	Андрей! — кричит с улицы Шуруп.
Железо громыхает, когда я иду по крыше. Голуби сер¬
дито забубнили. Они живут под застрехой. Сашка стоит
на тротуаре, и светловолосая голова его сверкает на
солнце, глаза прищурены — солнце слепит.
—	Ты знаешь, ну его к черту, театральный, — громко
говорит он. — Подам лучше документы во ВГИК. Театр —
это искусство прошлого... Телевидение, кино. Вот что
сейчас главное.
—	Эта гениальная мысль пришла тебе в голову во
сне? — спрашиваю я.
—	Я еще скажу свое слово в нашем кино, — говорит
Сашка.
Он уходит, а я снова берусь за учебник. Иногда по¬
мимо воли бросаю взгляд на соседний дом, но ее все еще
нет. Она появилась на крыше с раскладушкой в половине
девятого. В купальнике и черных очках...
Солнце стоит над головой. Оно накалилось добела и
обжигает. Пора натягивать рубашку, а то сгоришь.
166

В сквере играют ребятишки. Воспитательница чинно си¬
дит в тени на скамейке и читает книжку. Она не видит,
как двое малышей притащили откуда-то банку с краской
и с удовольствием пачкают друг друга. Не хотелось мне
портить им настроение, но я все-таки посоветовал моло¬
денькой воспитательнице иногда обращать внимание на
своих питомцев. Она вскочила со скамейки и как курица-
наседка захлопотала вокруг испачканных пацанов.
Девица в купальнике стоит на крыше,, изображая Ве¬
неру Милосскую. Она медленно поворачивается, подстав¬
ляя солнцу коричневую спину. Я стараюсь не смотреть на
нее, хочу сосредоточиться, но книжные строчки не лезут
в голову.
За час до гудка я собрал кипу книг, завернул их в
одеяло и, обжигая ступни о горячее железо, пошел к чер¬
дачному окну. Девица в купальнике и черных очках тоже
захлопнула книгу и поднялась. Последние два часа она
пряталась в тени, падавшей от трубы. А я до конца лежал
на солнце. Только переворачивался с боку на бок. Ме¬
жду лопатками пощипывает, уж не сжег ли.
Асфальт расплавился. Воздух над ним струился. Боль¬
шой переполненный автобус затормозил. Недалеко от нас
остановка. Я видел, как широкие скаты машины вдави¬
лись в сморщенный наподобие слоновой кожи асфальт.
Жара градусов тридцать пять. Детишек и воспитатель¬
ницы в сквере не видно. Наверно, у них мертвый час.
Напротив сквера стояла лошадь красной масти, за¬
пряженная в телегу. Ее хозяин пошел пить пиво в ларек.
Мальчик лет семи остановился и стал смотреть на ло¬
шадь. Вот он подошел поближе к забору и нарвал охап¬
ку травы. Лошадь благодарно покивала ему и, вытянув
губы, осторожно прихватила зеленый пучок.
Хозяин пил пиво. Лошадь жевала траву. А больше¬
глазый мальчик в синих трусах смотрел на лошадь.
ГЛАВА ТРЕТЬЯ
У проходной меня перехватил дед Мефодий. Он сего¬
дня был без формы и кобуры от пистолета.
—	Нос не чешется? — спросил дед.
—	Хочешь угостить? — усмехнулся я.
167

Мефодий ухмыльнулся в бороду. Я обратил внима-?
иие на его белые крепкие зубы.
—	Как раз вскипел, — дед кивнул на стул: — Садись,
черным кофейком угощу!
До начала работы еще полчаса, можно и посидеть.
Пропуска у рабочих сегодня проверяет помощник Мефо^
дня — молодой вахтер, вот почему дед такой разговор¬
чивый. Он налил в большие алюминиевые кружки креп¬
кий и черный, как деготь, кофе, подвинул сахар.
—	Я после этого кофию на чай и глядеть не могу, —
сказал дед, с удовольствием прихлебывая из кружки.
—	От твоего кофе действительно пьяный будешь, —
ответил я, попробовав напиток.
—	Послушай, Андрей, приходи в субботу к нам в го¬
сти? Мы тут борова закололи, с осени соленые грузди
остались... Со сметанкой, а?
—	Под кофеек? — попробовал отшутиться я, хотя, по
правде сказать, удивился: с какой это стати дед меня
в гости приглашает?
—	Витька, мой родственник, проходу не дает — по¬
зови да позови к нам Андрея, — сказал дед. — Он женат
на моей внучке, Надюшке... Парень он стеснительный,
сам ни в жизнь к тебе не подойдет...
—	Виктор? — удивился я.— Сазонов?
—	Какой Сазонов? — удивился в свою очередь дед. —
Витька, родственник мой... Ну, электросварщик. Ты его
от смерти спас, когда вагон с места крянулся.
—	Ах, вон что! — сказал я.
—	Как соберутся в праздник али еще по какому слу¬
чаю— тебя добрым словом поминает... Тебе ежели что
сварить али разрезать — ты к ним, сварщикам. Для тебя
все. сделают...
—	Спасибо, дед.
Я поставил кружку и встал: скоро гудок, а мне еще
нужно переодеться.
—	Он тебя — Виктор-то — подождет в субботу тут,
в проходной... Ты уж будь человеком — уважь.
—	Кто же, дед, в понедельник приглашает в гости на
субботу? — сказал я. — Мне теперь всю неделю будут
твои грузди сниться... В сметане.
У каменной ограды на скамейке сидел Матрос и меч¬
тательно смотрел на небо. Вид у него был счастливый и
немного глуповатый. Во рту потухшая папироса.
168

—	Какое сегодня число? — увидев меня, спросил он*
—	Двадцать восьмое.
—	То-то и оно... — многозначительно сказал Матрос.
Я стал вспоминать: когда у Вальки день рождения?
Только не летом. Помнится, мы его отмечали поздней
осенью, что-то в ноябре. И тут я сообразил: у Матроса
сын родился! Мы так давно ждали его, что уже и ждать
перестали. Валька все уши прожужжал, что сын — его
заранее назвали Александром — должен появиться на
свет первого мая. Но вот уже месяц кончается, а он
только родился.
Я стал жать огромную Валькину руку, обнимать, хло-
пать по спине. Я был рад, что наконец младенец появил¬
ся на свет. А то мы все уже было заскучали.
—	А ведь сегодня праздник, — приняв мои поздрав¬
ления, сказал Матрос.
—	Ну да, — поддакнул я. — Теперь этот день будет
вашим семейным праздником.
—	На, читай! — торжествующий Матрос достал из
кармана аккуратно сложенный календарный листок и
протянул мне. Под датой 28 мая был нарисован военно¬
служащий с собакой. Внизу красными буквами: «День
пограничника».
—	Заяц трепаться не любит, — сказал Валька.
Я еще раз обнял Матроса. Конечно, День погранич¬
ника—это не Первомай, но все-таки тоже праздник.
Причем самый последний в мае.
—	Вырастет твой сын и тоже будет шпионов ловить, —
сказал я, надеясь порадовать Вальку. Но он запустил
пятерню в шевелюру и помрачнел. Красноватые брови
его задвигались.
—	Не будет он, понимаешь, шпионов ловить...
—	Ну, летчиком!
—	Почему обязательно военным?
—	Все профессии хороши, — уклончиво ответил я.
—	Не он, понимаешь, родился, а она, — сказал
Валька.
—	Она... — растерянно повторил я.
—	Зато здоровая, — сказал Матрос. — Пять кило^
граммов двести двадцать граммов!
—	Бомба! — сказали.
—	Говорят, вся в меня... — заулыбался Валька.
169

Я его оптимизма не разделял. Пусть лучше будет по-*
хожа на Дору. А то никогда замуж не выйдет.
—	Девчонка тоже человек, — рассудительно заметил
Матрос.
—	Конечно, — сказал я.
Раздался гудок, и я, пообещав Вальке прийти ровно
в десять, побежал в цех. Из-за экзаменов я перешел во
вторую смену и работал теперь в другой бригаде. Конеч-
но, со своими ребятами веселее, но ничего не поделаешь.
Прихватив инструмент, я отправился к своему пасса¬
жирскому СУ. Он был уже покрашен и сиял на запасном
пути. Я похлопал локомотив по крутому зеленому боку.
Махина! Сколько лет он таскал пассажирские вагоны...
А теперь скоро в отставку. На смену паровозикам при-;
шли тепловозы да электровозы. И наш завод скоро ста¬
нет другим. Через несколько месяцев начнется рекой-*
струкция. Будем тепловозы ремонтировать.
Мне нужно заменить кран машиниста. Я разложил
под рукой инструмент и приступил к делу. Одному удоб¬
но было работать в будке машиниста. Вот только скуч-
новато. Не с кем словом перемолвиться.
Когда я завернул последнюю гайку, мне захотелось
сдвинуть с места эту глыбу чугуна и стали. Набросать бы
в топку угля, довести давление до красной черты, пере¬
двинуть реверс и, дав протяжный гудок, вырваться за
каменную ограду. Эх, припустил бы я по рельсам кило-*
метров под семьдесят! Так, чтобы телеграфные столбы
замелькали, а дым из паровозной трубы растянулся на
километр. Надо будет обязательно попроситься с ребя¬
тами на обкатку. Хоть кочегаром. Сколько по российской
земле бегает паровозов, к которым я руку приложил!
Где они пыхтят сейчас, родимые?
Я собирал инструмент, когда увидел Володьку Биндо.
Он не спеша шагал по шпалам к паровозу, который пых¬
тел перед железными воротами. Отремонтированный
локомотив просился на волю. Володька подошел к паро¬
возу и взялся за поручень. Из будки выглянул машинист
в берете. Биндо что-то сказал ему и передал длинный де¬
ревянный ящик, который держал под мышкой.
Я заинтересовался: что бы это значило? Когда Во¬
лодька возвращался, я выпрыгнул из будки машиниста и
встал на его пути. Я думал, он смутится, но он равно?
душно взглянул на меня и хотел пройти мимо.
170

—	Ты тоже во вторую смену? — спросил я.
—	Во вторую.
—	Как на заводе, нравится?
Биндо посмотрел мне в лицо своими светлыми гла*
зами, хмыкнул:
—	Не темни... Чего надо?
Я хотел было спросить про ящик, но в самый послед¬
ний момент что-то меня удержало. Глаза у Володьки хо¬
лодные, настороженные. Все еще не может забыть, как
я его с Климом оставил на дороге. Он ведь не знал, что
мы с Сашкой махнули в город. Вернулись утром, а часа
через два появился Биндо. Как он добрался, я не знаю.
А Клим пришел к обеду. Вечером, когда мы с Сашкой,
невыспавшиеся, смертельно усталые, пришли ужинать,
наши пожитки сиротливо лежали на крыльце. Последние
дни мы жили у конюха.
—	Как заработки? — спросил я.
—	Взаймы дать? — усмехнулся Биндо.
—	Буду иметь в виду.
Он снова посмотрел мне в глаза и, немного поколе*
бавшись, сказал:
—	Девчонку твою опять с этим... видел. Вчера. На
такси куда-то ехали.
—* Послушай, Биндо...
—	Намекнул бы там, в деревне, я бы начальничку
из института темную устроил...
—	Какое тебе до всего этого дело?
—	Хлопаешь, Ястреб, ушами... Противно смо¬
треть! — сказал Биндо и ушел. Я даже не рассердился.
Уселся на блестящий рельс и задумался. Вспомнил нашу
последнюю встречу с Олей там, в деревне...
Сгрузив в поле зерно, я погнал машину к озеру. День
был жаркий, и пот лил ручьями. Солнце нагревало же¬
лезный верх, и в кабине можно было поджариваться.
Поставив машину, я разделся и бухнулся в воду...
Когда вышел на берег, увидел Олю. Она сидела на
березовом пне и смотрела на меня. Купальник лоснился
от воды. Пышные волосы туго стянуты мокрой косынкой.
Впервые я увидел ее без платья. Кожа у нее гладкая и
золотистая. Вот такая стройная, гибкая выходит она на
сцену и под звуки вальса делает упражнения с обручем
171

или лентой... Она молчала. В ее глазах я увидел себя.
Совсем маленького. Крошечного.
—	Ты хорошо плаваешь, — сказала она.
Я молчал.
—	Помнишь, я к тебе ночью пришла? Просила от¬
везти меня домой...
Еще бы я не помнил ту ночь! Мне нужно было за¬
вести машину и увезти ее. А я, дурак, полез целоваться.
—	Почему ты меня не отвез? — спросила она.
—	Что изменилось бы? — сказал я. — От себя не убе¬
жишь. ..
—	Ты очень мудрый, Андрей... У тебя железная ло¬
гика. .. Я ненавижу твою рассудительность и логику! —
В ее глазах гнев. Волосы упали на золотистые плечи, за¬
крыли лицо. Она вскинула руки и убрала волосы. — Ты
толстокожий бегемот. Ты не романтик. Тебе все ясно и
понятно. Слишком все ясно. Кажется, Маяковский ска¬
зал: кто ясен, тот просто глуп! На белое ты говоришь —
это белое, на черное — черное... А есть люди, которые
в одном обычном цвете различают все цвета радуги...
—	По законам железной логики ты должна быть
счастлива, — сказал я. — Тебе повезло. Ты встретила та-
кого человека.
—	Я ненавижу тебя... Слышишь, ненавижу!
И все равно я смотрел на нее с удовольствием. Она
ненавидела, а я любил. И оттого мне становилось все
хуже. Зеленая тоска схватила за душу.
Я подошел к машине, натянул на мокрые трусы брю¬
ки, надел рубашку. Достал из кармана узкий коричне¬
вый пояс и принес ей.
—	Вот возьми, — сказал я. — Ты потеряла пояс.
Она вырвала из моей руки пояс. Взмахнула им, будто
хотела хлестнуть по лицу.
—	Ты шпионил?! — почему-то шепотом спросила она,
глядя на меня с презрением.
—	Случайно нашел в лесу, — сказал я.
Повернулся и пошел к машине. Включив мотор,, тро¬
нул грузовик с места. Перед радиатором выросла моло¬
дая бледно-зеленая березка. Мне бы свернуть в сторону,
но я, закусив губу, наехал на нее. Березка пошатнулась,
горестно взмахнула ветвями и с треском переломилась.
Острый обломок гулко процарапал днище. Мне до сих
пор жалко эту безвинно погибшую березку.,.
172

Позади будто выстрелили из самопала, я так и под-*
скочил на своем рельсе. Это Мамонт чихнул. Вид у него
был, как всегда в таких случаях, смущенный, а нос по-
краснел. В руке коробочка с нюхательным табаком. По-*
маргивая, начальник цеха смотрел на меня и, по-види*
мому, собирался выпалить из второй ноздри.
—	Ну вы и даете! — вырвалось у меня.
—	Бросать придется, — сказал Никанор Иванович.—
Есть один человек, который не хочет, чтобы я нюхал...
Вредная, говорит, это привычка, анахронизм. Уж лучше,
говорит, кури...
—	Жаль, — сказал я. — Вы так чихаете...
—	Вот последняя табакерка... Этот человек говорит:
не бросишь нюхать — не выйду за тебя замуж...
—	Вот оно что! — сказал я.
Года два назад от Никанора Ивановича ушла жена.
Я ее никогда не видел, но Карцев — он жил по соседству
с ними — говорит, что красавица. Она сошлась с глав¬
ным инженером, бросила Мамонта и укатила в Днепро¬
петровск. Главный из-за нее перевелся на другой завод.
Наверное, действительно красавица. Никанор Иванович
первое время сильно выпивал, а потом перестал. Выпи¬
вал в одиночку, дома, запершись на ключ. Не хотел ни¬
кого видеть. О жене никогда не вспоминал. Детей у них
не было. Свою двухкомнатную квартиру обменял с масте¬
ром из котельного на однокомнатную. У того большая
семья.
Мамонт присел рядом на рельс, повертел в руках
желтую коробочку с табаком, открыл ее ногтем, посмо¬
трел и снова закрыл.
—	Она очень хорошая женщина, — сказал он. — Врач.
Детишек лечит... Ей уже под сорок, а мне через два года
полвека!
—	Нормально, — сказал я.
—	Дело не в этом... Ты, пожалуй, не поймешь...
—	Я постараюсь, — сказали.
Я понимал, что Мамонту хочется поговорить по ду¬
шам, но какой я советчик в этих делах?
—	Пока на заводе — кругом люди, разные дела,—
продолжал он. — А потом дома один... Ночь, а ты не
спишь и совсем один... Когда нет у тебя дома, семьи —
это очень плохо.
—	Я не знаю, — сказал я.
173

—	Ты видел, какое у Валентина было счастливое
лицо?
—	Он так хотел сына, — сказал я.
—	Не хочу помирать, не оставив после себя ростка.
—	Женитесь, — сказал я.
Мамонт быстро открыл коробочку, прихватил тол¬
стыми пальцами щепотку и ловко зарядил обе ноздри.
Вскочив с рельса, задвигал густыми черными бровями и
свирепо воззрился на меня. Щеки у него кирпичного
цвета, один глаз немного больше другого. Черная прядь
волос прикрыла красноватый рубец на лбу. Да, красав¬
цем нашего Мамонта не назовешь. Зато от всей его мас¬
сивной фигуры веяло завидной силой.
—	Это у вас сейчас все просто. Сходил на танцульки,
познакомился и — повел... А создать семью, это, брат, не
каждый сможет.
—	Тогда не женитесь, — сказал я.
—	Табак — это, конечно, пустяк, — сказал Мамонт,
разглядывая на ладони табакерку. — Она просто пошу-
тила. Вот ведь какое дело... Пока жил один — привык
ночью нюхать... Конечно, чихнешь разок-другой, — а ка¬
кие сейчас стены делают? Ну, соседи и стучат. А вдвоем
жить будем, что тогда? Напугаешь человека...
—	У кого слабые нервы, Никанор Иванович, заикать¬
ся будет.
—	Я хотел выбросить, — сказал Мамонт, — да рука не
поднимается... Бери мою табакерку, дарю тебе. Только
не уноси домой. Может, когда понадобится, дашь...
—	Не дам, Никанор Иванович, — сказал я. — Отвы¬
кать так отвыкать!
—	Ладно уж, бери.
Я обратил внимание, что Ремнев в чистой рубашке,
хорошо выбрит, ботинки начищены. Раньше такого за
ним не наблюдалось: одевался как попало, часто бывал
небрит, а ботинки вообще никогда не чистил. И вот ню¬
хать табак бросил. Видно, врачиха крепко взялась за
него. Что ж, дай бог ему удачи! Мужик он хороший, и
жаль будет, если судьба второй раз сыграет с ним злую
шутку.
Мамонт забрался в будку паровоза, все проверил.
—	Дело свое знаешь, — сказал он. — Только вот не
пойму я: паровозы ремонтируешь, а учишься на историка?
—	А что тут непонятного?
174

—	Может быть, ты и прав, — сказал он.
Свистнул локомотив, тот самый, что стоял у огромных
ворот. Из-под брюха выползло густое белое облако пара.
Ворота заскрипели и распахнулись. Сейчас паровоз
уйдет на станцию. Прицепят к нему длинный товарный
состав, и покатит он за тридевять земель...
—	Эй, погоди! — закричал я машинисту и бросился
к локомотиву.
—	Садись, прокачу, — сказал машинист, глядя на
меня из будки.
—	Что у тебя в этом ящике? — спросил я.
—	Бомба! — ухмыльнулся он. — Отойди, а то рва¬
нет. ..
—	Закрывай ворота ! — крикнул я вахтеру.
—	Сдурел, парень? — сказал машинист. — Инстру*
мент там... Попросил человека заточить.
Он открыл крышку и пододвинул ящик ко мне. В нем
был комплект инструмента.
—	А ты думал что? — спросил машинист. — И вправе
ду бомба?
—	Что там у вас стряслось? — заинтересовался вах*
тер.
—	Извини, приятель, — сказал я машинисту и спрыг*
нул с подножки.
Хорошо, что я не спросил Биндо про ящик. Вот так ни
за что обидел бы человека. У меня сразу на душе легче
стало.
Мы вышли с Мамонтом из проходной. На улице еще
светло. День стал таким длинным, что, кажется, нет ему
конца. В заводском летнем саду играл духовой оркестр.
У входа толпились нарядные парни и девушки.
Мы идем в гости к Вальке Матросу. Там сегодня со*
берется вся наша бригада. Будем чествовать молодого
счастливого отца.
—	Что это за парень Тихомиров? — спросил Ремиев.
—	Парень как парень, — ответил я.
—	Мне тут дали его проект посмотреть насчет рекой*
струкции завода. Светлая голова! Он, кажется, весной из
института приехал к нам? И когда успел так обстоятель*
но во всем разобраться? Мы-то, думали завод останав*
ливать и строить по типовому проекту совершенно новый
тепловозоремонтный комбинат, А он, сукин кот, предла*
175

гает объединить колесный и сборочный, перекрыв широ*
кий и бесполезный проезд между ними...
—	Знаю, — сказал я.
Но Мамонт уже не мог остановиться:
—	Во-первых, не нужно останавливать производство,
а это перевыполнение всех планов, во-вторых, мы спо¬
койно отремонтируем все неисправные паровозы, что
стоят на запасных путях, в-третьих, это огромная эконо¬
мия — не надо будет строить заново основные цеха. Мы
сохраняем старые! Это не один миллион рублей эконо¬
мии! Скажу тебе по секрету: начальник завода чуть не
заплясал от радости, познакомившись с проектом... Бу*
дет создана специальная техническая комиссия для изу¬
чения проекта. Уверен — утвердят. Я первый подниму
обе руки за этот проект.
—	А что он за это получит? — спросил я, когда Ма¬
монт замолчал.
—	Что получит? — не понял Мамонт.
—	Ну, премию или чего там...
—	Вон тебя что интересует, — сказал Ремнев.
—	Материальный стимул тоже что-то значит в нашей
жизни.
—	Получит, что положено.
—	А что положено? — спросил я.
—	Он все о деньгах!
—	Тихомирова тоже интересует этот вопрос.
—	Я не пойму, — внимательно посмотрел на меня Ма¬
монт,— ты ему завидуешь или имеешь что-нибудь про¬
тив него?
—	Завидую, — сказал я.
Не один месяц живем мы вместе, а я все еще не понял,
что за человек Венька Тихомиров. Мы с ним в хороших
отношениях, но дальше дело не пошло. Друзьями мы не
стали. Я не могу в этом упрекнуть Веньку, наоборот, он
стремился сблизиться. Что-то в нем отталкивало меня,
а что — я и сам не знал.
В деревне у нас произошла первая стычка.
Венька от кого-то узнал, что мы с Шурупом ездили
в город. И хотя мы не опоздали к началу работы, он ве¬
чером пришел к нам на новое местожительство и этак
игриво спросил:
—	Мариночку решил навестить? Я понимаю, такая
женщина, соскучился...
176

Этот разговор и в другое время был бы некстати, а
тогда и подавно.
—	Мариночку?
—	Извиняюсь, Марину... забыл, как отчество?
—	Венька, иди, иди, иди... — сказал я.
—	Мы с тобой вдвоем отвечаем за дисциплину в
бригаде, — посерьезнев, сказал он. — И ты, член комсо¬
мольского бюро, какой подаешь пример? Знаешь, что мне
сегодня Зайцев сказал? Я, говорит, тоже в город хочу.
У меня там шикарная баба... Ястребову можно, а мне
нельзя?
—	Чего ты хочешь? — спросил я.
—	Во-первых, ты колхозный бензин израсходовал. ♦.
—	А во-вторых?
—	Я не ожидал этого от тебя.
В другое время не получилось бы ссоры. В общем-то,
Венькины упреки были справедливы, но тут я не стерпел.
—	Во-первых, я на работу не опоздал, — сказал я.-—
Во-вторых, с бензином сам разберусь, а в-третьих, по-*
шел ты...
Венька побагровел, но ничего не сказал. Его выдерж*
ке позавидуешь. Повернулся и ушел.
На другой день нас собрал председатель и произнес
речь. Он сказал, что доволен нами. Если бы не наша свое*
временная помощь, то колхоз ни за что не завершил бы
в срок сев зерновых. Теперь вот посадим овощи и рас¬
прощаемся. Всем нам он заранее выносит благодарность
и самолично напишет о нас в областную газету.
Мы похлопали ему. Улыбающийся Венька как ни в
чем не бывало подошел ко мне и сказал, что вчерашний
разговор считает глупым и не стоит о нем вспоминать.
И, рассмеявшись, добавил, что он не прочь был бы со
мной прокатиться в город. У него там тоже есть дела...
—	А что мы подарим Валентину? — спросил Маморгг
и даже остановился.
—	Магазины давно закрыты, — сказал я.
—	Как же без подарка-то?
—	Придется завтра.
—	Купим вскладчину трехколесный велосипед, а? —*
предложил он.
—	Уж лучше коляску, — сказал я. — Когда еще вело*
сипед понадобится?
177

—	Представляешь, садится такая кроха на велосипед
и ножками, ножками на педали...
—	Это когда еще ножками, — сказал я.
—	Моя первая жена не хотела детей... — с грустью
сказал он.
Я сбоку посмотрел на него. Лицо у Никанора Ивано¬
вича задумчивое, мягкое. Я и не подозревал, что у него
может быть такое лицо. Он всегда казался мне человеком
суровым, начисто лишенным сентиментальности.
—	У тебя табакерка с собой? — спросил он.
—	Вы леденцы сосите, — сказал я. — Говорят, помо¬
гает.
ГЛАЗА ЧЕТВЕРТАЯ
Был день, но на улице сумерки. На город надвинулась
грозовая туча. Вдалеке добродушно ворчал гром. Две
девушки в светлых платьях пробежали мимо окна. Дроб¬
но процокали их острые каблучки. Девушки остановились
под деревом у автобусной остановки.
Я распахнул окно. Ветер шумно ворвался в комнату,
сгреб в охапку застоявшийся папиросный дым и вышвыр¬
нул на улицу. Зашелестела газета на столе, защелкали
листами тетрадки. Я поставил на бумаги графин с водой.
В комнате я один. Шуруп ушел в кино. С тех пор как
решил поступить во ВГИК, он не пропускал ни одного
фильма. Смотрел все подряд. А где Вениамин, не знаю.
Ветер было затих, а потом задул с новой силой. Зана¬
вески взлетели под потолок и медленно опустились. Я не
стал закрывать окно: пусть гуляет ветер. Я забрался на
подоконник и обхватил руками колени. Проскочил мимо
еще один прохожий. Он двигал локтями, волосы встопор¬
щились. За человеком гналась театральная афиша. И вот
улица стала безлюдной. Девушки стояли под шумящим
кленом и с надеждой смотрели в ту сторону, откуда дол¬
жен был появиться автобус. Но он что-то не шел. Ветер
бесстыдно задирал им подолы. Девушки нагибались и ру¬
ками придерживали платья. Прически их были безнадеж^
но испорчены. Мне захотелось крикнуть девушкам, чтобы
бежали сюда. Сейчас хлынет ливень, и прощай суббот¬
ний вечер! Я уже раскрыл рот, но ветер заткнул его су-*
хим упругим комком.
178

Первые капли хлестнули по деревьям. Пыльные ли¬
стья вздрогнули и затрепетали. Стало еще темнее. Весь
мир растворился в негромком шелесте дождя. Большой
синий автобус выплыл из мокрого серебристого облака.
На крыше автобуса плясали маленькие фонтанчики.
Паучья лапа «дворника» сгребала со стекла струящуюся
воду. Автобус остановился возле клена, и девушки вле¬
тели в открытую дверь, которая поспешно захлопнулась.
Автобус, словно корабль, медленно отвалил от пристани
и уплыл в Море Дождя.
От автобусной остановки к нашему дому бежали два
человека. У одного под мышкой сверток. Это же Венька!
Рубашка прилипла к плечам, мокрые волосы спустились
на лоб. Второго я не знал.
Они влетели в комнату, будто дождь все еще гнался
за ними по пятам.
—	Прихватил все-таки, черт бы его побрал! — сказал
Венька и, взяв со спинки кровати полотенце, стал выти¬
рать лицо.
—	Здравствуйте, — вежливо поздоровался Венькин
знакомый.
Это был худощавый чернявый парень лет двадцати.
Глаза карие, немного навыкате. Он был в синих джинсах
«техас» и белой рубахе, которую спокойно снял и стал
выжимать в мусорный ящик. А потом снова надел.
—	Великая это вещь — нейлон, — сказал он.
Венька тоже стащил с себя рубашку и повесил на
стул.
—	Вынимай товар, купец, — потребовал он.
Парень развернул промокшую бумагу и извлек серый
с зеленой замшей джемпер. Встряхнул на руке, разгла¬
дил и положил на койку. Венька достал из шкафа чи¬
стую рубашку, натянул на себя и после этого примерил
джемпер.
Зеркало у нас было небольшое и треснутое. Венька
повертелся перед ним и подошел ко мне.
—	Твое просвещенное мнение? — спросил он.
—	На тебя сшито, — сказал я.
—	Там умеют делать, — заметил парень.
—	Где там? — спросил я.
—	Это из Австрии.
Венька снял джемпер и, подойдя к окну, посмотрел
на этикетку.
179

—	Так сколько? — спросил он.
—	Как договорились, — сказал парень.
—	Сеня, сбрось хотя бы пятерку!
—	Я не люблю торговаться, — сказал Сеня.
Голос у него тихий, спокойный.
Венька достал деньги, отсчитал сорок рублей. Сеня
не стал пересчитывать, небрежно сунул бумажки в один
из многочисленных карманов своих джинсов.
—	На куртку наскребу деньги к концу месяца,—
сказал Венька.
—	Буду иметь в виду, — кивнул Сеня.
—	Андрей, познакомься — ценный человек, — сказал
Венька. — Самые модные заграничные шмотки может до¬
стать. У него дядя на торговом судне плавает механиком.
—	Старшим механиком, — поправил Сеня и взглянул
на меня. — А что вам нужно?
—	Вы, Сеня, коммивояжер?
—	Что-то в этом роде, — ничуть не смутившись, отве¬
тил он. — Коммивояжер —это звучит благородно. Я не
люблю эти вульгарные слова: барыга, спекулянт, фарцов¬
щик. ..
—	Его дядя действительно механик, — сказал Венька.
—	Старший механик, — спокойно поправил Сеня.
—	По мне хоть капитан, — сказал Венька.
—	На ваш размер у меня есть югославская рубаш¬
ка,— сказал Сеня. — Стального цвета. Хотите, завтра
принесу? Тридцать рублей — дешевле нигде не купите.
—	Зря стараешься, Сеня, — сказал Венька. — Андрей
у нас аскет. Ему чужды все эти мещанские штучки...
—	Такие вещи я продаю только хорошим знако¬
мым,— не обратив внимания на Венькины слова, сказал
Сеня. — Где вы в нашем городе купите такой чудный
джемпер?
—	Вы действительно, Сеня, незаменимый человек,—
сказал я. — Что бы мы без вас делали?
—	Я люблю делать людям приятное, — ответил
Сеня. — Правда, не все это ценят.
—	Я думаю, ты тоже в накладе не остаешься, — ска*
зал Венька.
—	Так как насчет рубашки? — спросил Сеня. — Ваш
размер редко встречается.
—	Приноси, — сказал я.
180

Дождь ушел по чистым крышам домов в поле. С неба
шлепались на тротуар редкие крупные капли. Выглянуло
солнце, и жарко засверкали лужи. Взъерошив сизые
перья, голуби окунались в мутную воду, а потом, выско¬
чив на тротуар, кружили друг за другом.
Мы с Венькой пообедали в столовой и отправились на
автобусную остановку. Решили поехать на пляж. После
дождя одно удовольствие выкупаться.
—	Вот ты давно работаешь с Ремневым... — сказал
Венька. — Что он за человек?
—	Мамонт? Ужасный человек, — сказал я. — Консер¬
ватор. .. Не любит институтскую молодежь, все боится,
что его место займут. И впридачу — бюрократ.
Венька сразу помрачнел.
—	Вот ведь не везет, — сказал он.
—	А тебе-то что? Ты в другом цехе... Это нам, греш¬
ным, с ним маяться.
—	У него мой проект!
—	Пиши пропало, — сказал я. — Год продержит, а по¬
том наверняка зарежет... Как только решат похоронить
какое-нибудь дело — Мамонту отдают.
—	Неужели к нему нельзя никаких ключей подо-»
брать?
—	Ключей? Можно. Он любит в бане париться...
Венька с удивлением посмотрел на меня, но был слиш«
ком расстроен, чтобы заподозрить в розыгрыше.
—	При чем тут баня?
—	В городе березовых веников нет, — сказал я.—
А без веника какая баня? Преподнеси ему березовый ве-
ник, и твоему проекту зеленая улица...
—	Где же я возьму этот дурацкий веник?
—	Попроси Сеню, — посоветовал я. — Его дядя, стар-»
ший механик, из Африки привезет...
Венька наконец сообразил, что я его разыгрываю, и
разозлился:
—	Я с тобой о серьезных вещах говорю, а ты несешь
про какую-то баню.
—	А ты про ключи, — сказал я.
Венька нахмурился и замолчал. А мне было смешно...
Венька в австрийском джемпере торжественно преподно¬
сит обалдевшему Мамонту березовый веник в целлофа¬
новой обертке...
Я увидел Нонну. Ту самую черноволосую студентку,
181

которая была в Крякушине вместе с Ольгой. Улыбаясь,
она приветливо смотрела на меня. Нонна в светлом пла¬
тье и белых босоножках. Руки коричневые от загара. Она
тоже пришла на остановку.
—	Мы, оказывается, соседи, — сказала она.
—	Я вас вчера видел на автобусной остановке, — за¬
улыбался Венька. — Вы куда-то спешили.
Он с интересом смотрел на нее. Там, в деревне, он пы¬
тался приволокнуться за Нонной, но ничего не вышло.
(Он бы и за Олей поухаживал, да нельзя — доцент...)
—	Поехали с нами на пляж? — предложил я.
—	Я мяч захвачу, — подхватил Венька. — Покидаем.
Ей нужно в институт. У них консультация по диалек¬
тическому материализму. И, взглянув на меня веселыми
черными глазами, сказала, что пляж — это, конечно, луч¬
ше, чем консультация...
Ей нужно было взять купальник, и мы все вместе до¬
шли до пятиэтажного дома, где она жила. Когда мы оста¬
новились у парадной, я посмотрел вверх: на крыше этого
дома по утрам загорала таинственная девица в черных
очках... Нонна засмеялась, перехватив мой взгляд.
—	Это была я, — сказала она.
Теперь понятно, почему она такая черная. Но непо¬
нятно, почему я ее не узнал?
Мы лежим на горячем песке. Венька куда-то уплыл,
наверное на тот берег. Небо очистилось от облаков. Солн¬
це припекает на славу. Кричат ребятишки, шлепают ла¬
донями по воде. Они облепили черную лоснящуюся авто¬
мобильную шину. То один, то другой с криком срывается
с нее. И, вынырнув, снова атакует скользкий баллон.
Крепостной вал с обвалившейся стеной отражается
в воде. Рыжая девчонка в купальнике карабкается по
крутому откосу на вал. В руке у нее букет желтых цве¬
тов. Их много растет на откосе.
—	Почему ты не спросишь про Олю? — говорит Нон¬
на. Она лежит на спине и смотрит в небо. Черные глаза
ее прищурены. — Она как-то вспоминала тебя.
Я молчу. Только чувствую, как сердце начинает сту¬
чать. Такое случается, если долго на солнце лежишь.
—	Жарко, — говорю я. Встаю и иду к воде. Она тоже
встает. На коричневом животе блестят песчинки.
182

Мы на середине Широкой. Течение подхватило нас и
понесло. Мальчишки с черной шиной остались позади.
А мы все плыли и плыли. Иногда наши плечи касались.
Потом Нонна сказала, что устала. Мы вылезли на берег
и долго сидели на теплых камнях. Из-под моста выплыла
лодка, потом показалась парочка на водяном велосипеде.
Они крутили педали, смеялись. Велосипед, хлопая по
воде разноцветными лопастями, проплыл совсем близко
от берега. Какая-то нелепая штуковина этот водяной ве-
лосипед. Как будто из музея притащили его и спустили
на воду.
Нонна жевала травинку и смотрела на крепость. Ры¬
жая девочка в черном купальнике взобралась на гребень
и стояла у разрушенной стены. На голове у нее —жел¬
тый венок.
—	Ты что будешь делать вечером? —спрашивает
Нонна, глядя на меня.
—	Спать, — отвечаю я.
Нонна перекусила травинку пополам и выплюнула.
Я вижу, она злится. Но я действительно собирался сего¬
дня пораньше лечь — завтра снова на крышу. Конечно,
прогуляться летним вечером с девчонкой неплохо. Можно
в парк сходить, на танцплощадку, какой-нибудь фильм
посмотреть.
—	У тебя есть сигареты? — спрашивает Нонна.
Странный вопрос! Я только из воды. В одних плав¬
ках. Не за щекой же я должен держать сигареты и
спички?
—	Помнишь, как ты хотел меня куда-то унести... —•
говорит Нонна. — Там, в деревне?
—	Я, наверное, был пьяный, — отвечаю я.
Нонна вырывает с корнем красноватый стебель кон¬
ского щавеля и ломает его своими длинными тонкими
пальцами. Зачем я ее злю? Я и сам не знаю. Шуруп гово¬
рит, что после той сумасшедшей поездки в город у меня
характер испортился. Вот и Веньку сегодня разыграл.
Куда же это он уплыл? ..
Надо улыбнуться Нонне, сказать что-нибудь прият¬
ное. Но я не улыбаюсь и не говорю ничего приятного.
Я смотрю на крепость, вернее, на то, что от нее осталось,
и теплый солнечный день меня не радует.
И у Нонны глаза невеселые. Во рту торчит стебелек.
Уже и не рада, что пошла со мной на речку.
183

—	Скучаешь, учительница? — спросил я.
Нонна столкнула ногой круглый камень. Он бульк¬
нул и, взметнув облачко мути, опустился на дно. Немно¬
го погодя на поверхность выскочили пузыри.
—	Сдам экзамены, — сказала Нонна, — уеду в Ялту.
На месяц. — И, немного помолчав, спросила: — А ты бы
поехал?
—	Заплеванный пляж, мазутная вода, кишение чело¬
веческих тел, — сказал я. — Частная терраса на десять
коек, как в казарме, и длинные очереди в столовую... на
солнцепеке!
—	Оля говорила, ты — добрый...
—	И почему вы все сходите с ума по Крыму? — про¬
должал я. — То ли дело наша Средняя Россия — Таруса,
Суздаль, Пушкинские Горы, Валдай... Глухое озеро, из¬
бушка на берегу. Сосновый лес, тишина. Тут тебе и грибы
и ягоды. Броди себе по рощам и полям... Что еще чело¬
веку надо? Так нет, лезут в Крым. Меня и на аркане не
затащишь в ваш Крым!
—	Тебя никто и не тащит, — сказала Нонна.
—	Подумаешь, Крым!
—	Поезжай в Валдай, — сказала Нонна.
Солнце на небе большое и нежаркое. Скоро оно спря¬
чется за валом. На горизонте опять засинело. Чего доб¬
рого, снова гроза. В нашем городе так бывает: то неде¬
лями печет, то подряд гроза за грозой.
Уже вечер, и речка опустела. Мы плыли вдоль берега.
Деревья наклонились к воде. На листьях красноватый
отблеск.
На опустевшем пляже дожидался Тихомиров. Он уже
оделся и прихорашивался на берегу. Увидев нас, Венька
подошел к Нонне и галантно преподнес ей букет белых
лилий.
—	Спасибо, — сказала Нонна, — но я лилии не люб¬
лю. .. Посмотрите, их стебли напоминают извивающихся
длинных червей.
Он такую даль плавал за лилиями... Я знаю, они ра¬
стут за островом. Это отсюда с километр.
—	А какие вам цветы нравятся? — спросил Венька.
—	Я люблю кактусы, — сказала Нонна.
—	Поезжай, Веня, в Мексику, — сказал я. — За как*
тусами.
—	Зачем так далеко? Они растут и в Крыму.
184

—	Через неделю в это время я уже буду в Ялте,—
сказала Нонна.
—	Завидую, — вздохнул Венька. — У меня еще отпуск
не скоро...
—	Вам нравится Крым?
—	Черное море, Ай-Петри, Симеиз, Лазоревая бух-*
та... Мечта! — сказал Венька.
—	А этот человек, — Нонна кивнула на меня, — йена-»
видит Крым...
—	Значит, уезжаете? — спросил Венька.
—	Вы не будете обижаться, если я ваши лилии остав-*
лю тут, на берегу? — спросила Нонна.
—	Жаль, что здесь не растут кактусы... — сказал
Венька:
Мне надоела эта болтовня. Глаза у Веньки стали с по-»
волокой — верный признак, что Нонна ему нравится.
Если бы эти дурацкие кактусы росли, как лилии, в воде,
он разделся бы и поплыл за ними.
—	Я, пожалуй, пойду, — сказал я.
Нонна удивленно посмотрела на меня, а Венька — по
глазам видно — обрадовался.
—	За спичками, — сказал я.
ГЛАВА ПЯТАЯ
Утром на заводе появился Глеб Кащеев. Он зашел
к начальнику цеха, потом заглянул к нам.
—	Шарапова ищу, — сказал он. — Говорят, к вам по¬
шел.
Шарапова мы не видели. Глеб осторожно присел на
почерневшую скамейку и закурил.
— Товарищ корреспондент, — заметил Карцев,—
в цехе не курят.
Глеб удивленно посмотрел на него, но сигарету по-»
тушил.
—	Где он шляется? — сказал Глеб, поднимаясь.
Каждый из нас занимался своим делом, и ни у кого
не было желания помочь Кащееву найти секретаря коми-»
тета комсомола. Даже вежливый Дима промолчал.
—	Что новенького? — спросил у него Кащеев.
—	Да вот насос ремонтируем, — ответил Дима.
—	Любопытно, — сказал Глеб.
185

— После обеда запустим, — сказал Дима. — Хотите
посмотреть?
—	А Тихомиров в каком цехе? — спросил Глеб.
Я ему объяснил, как отсюда попасть в цех сборки. Ка-
щеев топтался на месте и не уходил.
—	Зашел бы ты к Марине, — понизив голос, сказал
он. — Она хочет с тобой поговорить...
—	В Ленинград уезжаю, — сказал я. — Сегодня ве-
черним.
—	На экзамены? Ну, ни пуха... — И в голосе его—-
облегчение.
Судя по всему, Глеб влюбился. Обычно его увлечения
проходили быстро. Я догадываюсь, о чем хочет потолко¬
вать со мной Марина. Скажет, что во всем виноват только
я: Марина не любила быть виноватой... Впрочем, какое
все это теперь имеет значение?
Глеб ушел в цех сборки. К Тихомирову. Наверное, бу-
дет про него очерк писать. Для этого и Шарапова разы¬
скивал. Так сказать, с санкции заводского комитета ком¬
сомола. Санкция будет дана. Венька с Сергеем в наилуч¬
ших отношениях.
—	Как ты думаешь, — спросил Дима, — можно верить
человеку, который вернулся из тюрьмы?
—	Это ты насчет Вин до?
—	Мастер из механического приходил... Говорит, по
вашей рекомендации взяли в цех уголовника, а теперь
инструмент пропадает. А раньше этого не было. Лучше
спросить у него, чем подозревать.
—	Ты наивный человек, Дима, — сказал я.
—	А если это совсем не он? А все будут думать, что
он... Как же тогда человеку жить на свете?
—	Ладно, — сказал я. — Поговорю с ним...
—	Чего там с ворюгой говорить? — подал голос Валь¬
ка Матрос. — Убивать их надо! Я бы клал вора под паро¬
вой молот — раз! И вместо вора — блин.
—	Палач! — сказал Дима.
Я стоял под деревом и смотрел на дверь. Она беспре¬
рывно хлопала: рабочие выходили из цеха. Вот дверь
в последний раз хлопнула и затихла. Неужели я не заме¬
тил, как вышел Биндо? Мимо прошел Тихомиров. Он был
в хорошем настроении и насвистывал.
186

—	Шарапова не видел? — спросил он.
Что это все ищут Сергея?
Мы немного поговорили с Венькой, и он, насвистывая,
пошел в заводоуправление искать Шарапова.
Биндо все не было. Я вошел в цех. В пустынном и не*
привычно тихом помещении склонился у станка Володь-
ка. Увидев меня, он выпрямился и что-то положил в кар¬
ман. Что он здесь делает один? Биндо вытирал руки ве¬
тошью и насмешливо смотрел на меня.
—	Гляжу в окно, — сказал он, — кого ты, думаю,
ждешь? Оказывается, меня... И что ты ко мне такой не¬
равнодушный?
—	Сам удивляюсь, — сказал я.
Биндо быстро убрал свое рабочее место, собрал ин¬
струмент и положил в металлическую тумбочку. И за¬
крыл на замок, а ключ сунул в карман.
—	Ничего оставить нельзя — сопрут, — сказал он.
—	И у тебя? — спросил я.
—	Увел мальчик позавчера набор сверл.
—	Кто же это?
—	Есть тут одна сука... — сказал Володька.
—	А если подумают на тебя?
Биндо усмехнулся.
—	Ты вот уже подумал... И ведь пришел насчет это¬
го. И этот красивенький... Дима, на меня утром так по¬
смотрел... Думаете, я серый осел и ничего не вижу? Ты
же знаешь, Биндо по мелочам не работает...
—	Чего же ты не выведешь его на чистую воду? Ну,
того, кто ворует?
—	Я никого не продаю, — сказал он. — А потом, надо
проверить...
—	Брось ты эти воровские штучки... Это тебе не ко¬
лония, а завод.
—	Сам погорит, — сказал Биндо. — Он же, лапоть, не
умеет работать.
—	А чего ты сейчас делал? — спросил я.
—	Думаешь, что это я все-таки? — сказал Биндо.—
Сейчас спросишь, что в карман положил? А если не по¬
кажу?
—	Как хочешь, — сказал я.
Володька достал складной нож, искусно сделанный из
вороненой стали, нажал кнопку, и лезвие, щелкнув, вы¬
скочило из рукоятки.
187

—	Моя фирма изготовляет по собственному патен-*
ту... Сделать такой?
—	Хороший нож, — сказал я.
Биндо переоделся, и мы вышли за проходную.
—	Я проезжал мимо, видел возле вашего дома буль¬
дозер, — сказал я. — Сносить думают?
—	Пусть сносят... Дадут отдельную хату с ванной.
Чем плохо?
Спустившись с виадука, мы остановились: Биндо надо
на автобус, в город, а мне пешком два квартала.
—	Я этот ножик Диме подарю, — сказал Биндо. —
Парнишка старался, вот на работу устроил. Только он
какой-то чокнутый, что ли? Простых вещей не понимает.
Я тут как-то с получки хотел его угостить, понятно, куль¬
турно, в ресторане, а он говорит: «Ты, Володя, не пей,
это вредно для организма, а лучше иди в спортивный и
купи лук за двадцать рублей. Это очень интересно —
стрелять в цель из лука».
—	Ну и что, — спросил я. — Купил?
—	Нужен мне этот лук, как собаке пятая нога, —
сказал Биндо.
—	А я бы пострелял.
—	Купи... Я случайно заскочил в магазин, — нет там
никакого лука... Стрелы, правда, есть.
Подошел автобус. Биндо кивнул мне и сказал:
—	Ты скажи ему... Не моя это работа. Я на мелочи не
размениваюсь.
—	Думаешь, ему будет приятно узнать, что ты мастер
по крупным делам?
—	А этот хмырь погорит, — сказал Биндо. — Уж я-то
знаю.
Я укладывал чемодан, когда пришел Венька.
—	Не знаю, с какой стороны подступиться к этому
Мамонту? — еще с порога заговорил он. — Мне сказали,
что теперь моя судьба зависит от него.
—	Все будет в порядке, — сказал я.
—	Подхожу к нему сегодня, сразу после работы...
Так, мол, и так, у вас мой проект, какова его судьба?
А он трет нос и смотрит будто сквозь меня... «Где этот
Ястребов? — спрашивает. — Мне он позарез нужен!»
Я ему про проект, а он про тебя. Ты что, насолил ему?
—	Я его табакерку спрятал, — сказал я.
188

—	Так отдай!
—	Нив коем случае.
—	Ты опять разыгрываешь? — сказал Венька. — То
про веник, теперь табакерка... Я люблю пошутить, но
когда дело касается серьезных вещей...
—	Не носись по комнате, — сказал я. — С твоим про-»
ектом полный порядок. По крайней мере Мамонту он по¬
нравился. Утвердят твой проект. А я бы не утвердил, если
бы был начальником завода...
—	Какое счастье, что ты простой слесарь...
—	В твоем проекте есть уязвимое место —дизельный
цех. Я удивляюсь, почему Мамонт этого не заметил?
—	Пойми ты наконец, — с досадой сказал Венька.—
Если строить диаельный цех, то придется на какое-то вре¬
мя останавливать цех сборки... Значит, план трещит.
И потом, экономия будет меньше.
—	В будущем дизельный все оправдает!
—	Дорога ложка к обеду... — сказал Венька. —
Я тебя очень прошу — не сбивай с толку Ремнева!
—	Мне-то что? — сказал я.
—	Я пойду тебя провожать, — заулыбался Венька. —
И понесу твой чемодан!
За мной должен был заехать Игорь. Мы с Венькой вы¬
шли на улицу и сели на скамейку в сквере. Подождем его
здесь. В сквере тихо. Солнце опустилось за нашим обще¬
житием, и крыша облита розовым пламенем. Прощай,
крыша! До следующей весны. В голове у меня ералаш, но
так всегда бывает перед экзаменами.
—	Нонна улетела в Крым, — сказал Венька. — Обе¬
щала написать, я был на почтамте, пока нет...
—	Напишет, — сказал я.
—	Мы с Олей провожали ее на самолет. А на обрат¬
ном пути... — Венька замолчал, глядя на дорогу. —
Игорь идет. Посмотри, какое у него несчастное лицо...
—	И что на обратном пути? — спросил я.
—	Подвернул, понимаешь, ногу — до сих пор боль¬
но... — усмехнулся он.
—	Бывает, — сказал я.
На блестящих рельсах и стеклах пассажирских ваго¬
нов красноватый отблеск. На железнодорожных путях
обычная суета: пыхтят маневровые, трубят в белые рож¬
189

ки стрелочники, лязгает сцепка. На перроне оживленно.
Мы стоим у вагона. Коренастая проводница в кителе и
берете проверяет билеты. Мой чемодан с учебниками уже
положен на верхнюю полку. У нас есть еще время. Минут
десять. Но, как всегда перед отправлением поезда, гово-
рить не о чем. Я тороплю время, чтобы поскорее давали
отправление. Пожму им руки и вскочу в вагон. И сразу
всем станет легко и свободно. Я покачу в Москву, а про¬
вожающие пойдут к автобусной остановке.
Разговор у нас не клеится. Игорь почему-то с первого
знакомства настроился против Тихомирова. И Венька,
конечно, чувствует, что Игорь относится к нему с про¬
хладцей.
—	А где Шуруп? — спрашивает Игорь.
Сашку он любит и всегда рад его видеть. Но Сашка
далеко — неделю назад уехал в Москву поступать во
ВГИК. На режиссерский факультет.
—	Если увижу Олю, передать привет? — спрашивает
Венька.
Мне не хочется говорить на эту тему. Еще там, в скве*
ре, когда он сказал, что видел Олю, у меня испортилось
^строение. Не оттого, что он вчера видел ее, а оттого, что
напомнил про нее...
—	Ты как почтовое агентство, — говорю я. — Приник
маешь приветы и передаешь...
—	Такой девушке и привет приятно передать.
—	Все-таки не надо, — говорю я, — не передавай.
Игорь берет меня за локоть и бесцеремонно отводит
в сторону. Лицо у него смущенное, он не смотрит на меня.
—	Жалко, что уехал Шуруп, — говорит он. — Пони¬
маешь, я случайно встретил на улице Иванну и пригла*
сил на концерт московских артистов... конечно, с Саш*
кой. Я еле достал билеты. А теперь вот не знаю, как
быть?
—	Быть или не быть? — улыбаюсь я. — Вот в чем во«
прос! Иди, чудак, на концерт.
—	Без него?
—	Ты боишься, что Иванна сбежит от тебя? — гово¬
рю я. — От такого кавалера, пожалуй...
—	Не обидится он?
—	Продай лишний билет и иди с Иванной, — советую
я. — И не терзайся понапрасну... Этот чудак Сашка рав*
нодушен к Иванне.
190

К самому перрону подлетает «волга». Я не спускаю
глаз с машины, а вдруг... Мне смешно от этой нелепой
мысли: с какой стати Оля Мороз приехала бы меня про*
вожать?
Из машины выскакивает мужчина с черным блестя¬
щим чемоданом, в расстегнутом пальто и устремляется
к вагону...
—	Ну, пока, — говорю я.
—	Мы тебе помашем, — говорит Игорь.
—	Передай привет Москве, — говорит Венька.
Поезд, торопясь и что-то бормоча, продирается сквозь
городские постройки. Поезду тесно в городе, он рвется
на волю, туда, где поля, леса, грохочущие железнодорож-
ные мосты.
ГЛАВА ШЕСТА*!
Странная это штука, вертолет. Наверное, именно та*
кими виделись летательные аппараты фантастам про¬
шлого века. Длиннющие лопасти бешено вращаются над
головой. Эти лопасти мне почему-то не внушают доверия.
Оторвутся — и мы камнем упадем на беловатые скали-
стые горы, над которыми пролетаем Уж лучше в речку.
Она, поблескивая синью, вьется в глубокой расщелине
берегов.
В кабине мощный гул, разговаривать невозможно.
Вольт Петрович расстелил карту на сиденьи и отмечает
наш путь красным карандашом. Я на Урале первый раз
и с удовольствием смотрю на расстилающиеся внизу
горы, хвойные леса, на эту живописную речку, которая
называется Сылва. Небо над нами чистое, и солнце щед¬
ро льется на землю. Последняя деревушка давно оста¬
лась позади, и мы летим над дикими, нехожеными места¬
ми. Нелепая хвостатая тень от вертолета неторопливо
бежит сбоку, прыгая со скал в зеленые равнины лесов,
окунаясь в затененную высокими берегами речку, рас¬
пластываясь на солнечных полянах.
Вольт Петрович складывает карту и уходит в кабину
к пилоту. Вертолет останавливается в воздухе и начинает
снижаться прямо на лес. Острые вершины вековых елей
приготовились ужалить зеленое брюхо машины. Я под¬
нимаю тяжелый рюкзак, скатанную в тугой сверток па¬
латку и спальные мешки. Снаряжение Вольта здесь же,
191

рядом. Сейчас придет пилот, откроет люк и выбросит ве¬
ревочную лестницу. И по ней мы с Вольтом Петровичем
спустимся в отмеченный красным крестиком гористый
квадрат «Е». Здесь нам предстоит прожить две недели.
За это время мы должны исходить сотни километров,
пока не обследуем весь квадрат. Через две недели точно
к этому месту прилетит вертолет, заберет нас и доставит
на базу, расположенную у подножия уральского хребта.
Я первым спускаюсь по раскачивающейся веревочной
лестнице. Наверное, таинственными пришельцами с неба
кажемся мы обитателям этого леса, которые, притаив¬
шись, наблюдают за нами. А обитателей в этих лесах
много: и серый волк, и лось, и сам Михайло Иваныч Топ¬
тыгин.
А вот и первый лесной житель — белка. Она с любо¬
пытством уставилась на меня с соседнего дерева. Но мне
не до белки. Я задираю голову и машу свободной рукой
пилоту, чтобы он еще немножко опустился. Не прыгать
же мне с рюкзаком на плечах с пятиметровой высоты!
Вертолет снижается, и я наконец ступаю на твердую зем¬
лю, усыпанную иголками. Вслед за мной приземляется
Вольт.
Мы помахали пилоту, и вертолет улетел. Непривычно
тихо вокруг. Гул мотора растворился вдали. Примолкшие
птицы несмело загалдели. После вибрирующего вертоле¬
та приятно ощущать твердую землю. Когда я покидал
ату хитрую штуку, которая могла останавливаться в небе,
как полосатая оса над цветком, я всегда испытывал об¬
легчение.
Вольт уже успел отрастить бороду, да и я с неделю
не брился. Прозрачные глаза начальника археологиче-
ской экспедиции весело смотрят на меня.
—	Мне эти пещеры еще в Москве снились, — говорит
он. — Хотя вообще-то Елизаров фантазер... Он утвер¬
ждал, что собственными глазами видел в Борисовских
пещерах рисунки — медведь, мамонт и зубр. Была сна¬
ряжена экспедиция. Это оказались не рисунки, а копоть
на стенах и сводах. Копоть от костров, которые жгли
охотники. Правда, он нашел в тех местах грубо вытесан¬
ного из камня идола явно азиатского происхождения...
Как он мог попасть сюда?
—	Тем более что тогда вертолетов не было... Плен¬
ные арабы могли тайно вытесать своего идола?
192

*— Елизаров тоже придерживался такого мнения.
—	А вы?
—	Я не видел этого идола.
Мы выкурили по сигарете и, поудобнее расположив
на спине рюкзаки и снаряжение, двинулись в путь. Нам
предстояло обследовать подступы к Белым горам, где не¬
давно были обнаружены пещеры. Их нашел Вольт Петро¬
вич в то время, когда я сдавал экзамены в университете.
Он приглашал меня принять участие в Зауральской экс¬
педиции. Покончив с экзаменами, я срочно выехал к нему.
На заводе предупредил, что сразу после экзаменов ухо¬
жу в экспедицию. Пришлось использовать и свой закон¬
ный отпуск. Впрочем, я не жалел. В экспедицию с Воль¬
том мне давно хотелось. И вот уже вторую неделю бро¬
дим мы с ним по Уралу. Это малообследованный район,
и по некоторым признакам Вольт убежден, что здесь нас
ждут интересные открытия.
Он шагает впереди. Глядя на его маленькую фигуру,
увешанную снаряжением, я уж в который раз поражаюсь
его выносливости. Вот так, не прибавляя и не убавляя
шага, он может пройти за день тридцать — сорок кило¬
метров. И это не по утоптанной тропе, а по целине, по
которой до нас не ступала нога человеческая. В эти глу¬
хие места даже охотники не забредают. И зверь здесь
непуганый.
Лес скоро кончается, и мы идем по залитому солнцем
гористому плато. Впереди маячат Белые горы. На самом
деле они красноватые, с желтыми прожилками. Ступень¬
ками растут на них сосны, ели, пихта. Чем выше мы под¬
нимаемся по пологому склону, тем деревья становятся
мельче, чем их равнинные собратья. А на самых верши¬
нах, в расщелинах красноватого камня, шевелится на
ветру чахлый кустарник.
Мы идем на некотором расстоянии друг от друга и
почти не разговариваем. Мерно покачивается перед мои¬
ми глазами пухлый рюкзак Вольта. Поблескивают ство¬
лы охотничьего ружья. Хорошо бы на ужин подстрелить
зайца. Нам уже несколько штук попалось, но Вольт даже
ружье с плеча не снял.
Когда пробираешься по незнакомой тропе, разговари¬
вать не хочется. В такие часы хорошо думается. Ноги
твои, ритмично ступают след в след, поскрипывают за¬
плечные ремни, шуршат под толстыми подошвами креп¬
7 в. Козлов
193

ких башмаков беловатые камни. Зелеными кустиками
торчит высокая трава. Выветренные обломки скал то и
дело преграждают дорогу. Это останки древних, разру¬
шенных ветром гор. Горы тоже умирают. Правда, их век
исчисляется миллионами лет..«
Я думаю об Оле.
Всего один раз встретились мы с ней после возвраще¬
ния из деревни. На пляже. Перед моим отъездом.
Произошло это так. Мы с Уткиным лежали на горячем
желтом песке и лениво переговаривались. Городской
пляж жил своей беззаботной жизнью: одни загорали, из¬
редка переворачиваясь со спины на грудь, другие купа¬
лись, третьи в сторонке играли в волейбол. Уткин захва¬
тил на пляж альбом и толстый угольный карандаш.
Услышав знакомый смех, я поднял голову: к нам при¬
ближалась Оля. Каштановые волосы завязаны в большой
пышный узел, в руке голубая шапочка. Парни смотрели
ей вслед.
Уткин поднялся навстречу и сказал:
—	Здравствуйте, я Уткин.
Оля с удивлением взглянула на него и улыбнулась.
Очень уж серьезно и важно произнес эти слова Аркадий.
—	Вы хотели мне сообщить свою фамилию? — спро¬
сила она. — Я вас не знаю.
—	Меня еще многие не знают,—ответил Уткин.—
Но я думаю, это дело времени... Я Аркадий Уткин —
скульптор.
Уткин загораживал меня, и я, положив подбородок на
скрещенные руки, слушал ее голос.
—	Я где-то вас видел, — продолжал Уткин. — Вы не
стюардесса? Кажется, мы с вами летали в Симферополь?
—	Мы с вами никуда не летали, товарищ Уткин,—
ответила она.
—	Вы в Токио выступали на Олимпийских играх...
Я вас там видел!
—	Вы были в Токио?
—	Нет, не был, — сказал он. — Я мог вас увидеть по
телевизору...
—	Перестаньте, — сказала она, — это неинтересно.
—	Андрей, а ты чего молчишь? — спросил Уткин.
Мы смотрим в глаза друг другу.
194

—	Я ищу Нонну, — сказала Оля. — Ты ее не видел?
—	Посмотрите, это не она? — показал карандашом
Уткин и уткнулся в свой альбом.
Оля вертела в руках голубую шапочку и ногой выко¬
выривала ямку в песке.
—	Она говорила, что пойдет...
—	Она пришла, — Уткин показал в другую сторону.
Оля оглянулась и пожала плечами.
—	Теперь вон туда посмотрите, — сказал Уткин, бы¬
стро орудуя в альбоме карандашом.
—	Я буду поворачиваться так, как мне удобно, — ска-»
зала она.
Разговор не клеился. Оля надела шапочку и пошла
в воду.
—	Постойте еще одну минутку! — взмолился Уткин,
но она, присев, окунулась.
—	Ты знаешь эту милую девушку? — спросил Ут-
кин. — И лежишь, как дурак, на песке... Догони ее!
—	Ты молодец, — сказал я. — Тебе раз плюнуть по¬
знакомиться с любой девушкой.
Уткин усмехнулся в черную бороду.
—	Мой милый, это ведь моя натура.
Я думал, мы больше не увидим Олю. Пляж большой,
и она могла выйти из воды в другом месте, но она вышла
на берег напротив нас. Маленький Уткин со смешными
кустиками волос на плечах устремился навстречу.
—	Подарите мне пять минут, — сказал он. — Ия, мо¬
жет быть, подарю миру произведение искусства!
Оля легла на песок неподалеку от меня. Уткин рас¬
крыл альбом и принялся набрасывать ее портрет. Впро¬
чем, Оля не обращала на него внимания и совсем не чув¬
ствовала себя скованной. Она сняла шапочку, и сухие
волосы, вспыхнув на солнце, упали на плечи.
—	Она, как Аврора, вышла из воды сухая, — сказал
Уткин.
—	Аврора? — спросил я, стараясь не смотреть на нее.
—	Была такая богиня утренней зари... Не слышал?
—	Я думал, легендарный крейсер, который выпалил
по Зимнему, — сказал я. Встал и забрал у Уткина аль¬
бом.— Ты никудышный художник... Никакого сходства.
Я с разбегу бросился в воду. И, не оглядываясь, по¬
плыл на середину...
Когда я вернулся, они лежали рядом на песке и
•	195

мирно беседовали. Я тоже растянулся неподалеку и,
глядя на безоблачное небо, стал слушать их болтовню.
—	.. .К Пикассо тоже по-разному относились, одни
признавали его, говорили, что это гениальный художник,
другие называли его картины мазней... Но Пикассо был,
есть и останется великим художником, — говорил Уткин.
Он не давал Оле рта раскрыть. С одной темы пересказ
кивал на другую. Рассказав о своей новой работе —
скульптурном портрете Вальки Матроса, — вдруг стал
говорить, что никогда в жизни еще не провожал девушек
домой и что на этот счет у него своя теория.
—	Допустим, вы любите меня... — говорил Уткин.
~ Вас?
—	А я вас, — ничуть не смутившись, продолжал он. —
Вы живете у черта на куличках... Я, как это принято, —
кстати, какой дурак придумал этот обычай, — иду вас
провожать. Пока мы вдвоем — все обстоит превосходно,
но вот вы поднялись на свой этаж, позвонили... Послед¬
ний поцелуй, и вы скрываетесь за дверью... А я глубокой
ночью один бреду по темным улицам и проклинаю доро¬
гу, да и вас заодно, на чем свет стоит...
—	И назавтра снова идете провожать?
—	Человек слаб, — сказал он. — А любовь безжа¬
лостна.
—	Допустим, вы любите меня, — сказала Оля. — А я
вас...
—	Не возражаю, — заметил Уткин.
—	Поздно вечером мы расстаемся где-то на площа¬
ди. .. Девушка, которая любит парня, должна считаться
с его принципами...
—	Вы именно та, которую я ищу, — сказал он.
—	И вот мы прощаемся. Вы уходите, а я одна бреду
по темным улицам домой... и вдруг...
—	Бандит?
—	Нет, зачем же? Молодой человек, довольно инте¬
ресный и у которого совсем другие принципы... Он пред¬
лагает проводить меня до дома...
—	Я об этом не подумал, — сказал Уткин.
—	По дороге выясняется, что принципы молодого че¬
ловека мне ближе и понятнее, чем ваши...
—	Сдаюсь! — засмеялся Уткин.
Я лежал и слушал ее голос. Мне казалось, будто Ойя
говорит для меня. Я силился вникнуть в смысл ее слов,
196

но ничего не мог уловить. А голос ее обращался ко мне,
что-то объяснял, спрашивал...
А потом она ушла, и мы так и не сказали друг другу
ни слова. И вот сейчас я подумал, что Оля хотела тогда,
на пляже, со мной о чем-то поговорить. Об очень важном,
а я не сделал ни одного шага навстречу.
Уткин долго разглядывал свой набросок. Живые ка-»
рие глаза его недовольно щурились.
—	Ты прав, — задумчиво сказал он. — Никакого сход-*
ства... Очень интересное лицо. Сразу не схватишь. Она
красива, хотя у нее и неправильные черты лица: слипь
ком чувственные губы, острый подбородок, выступающие
скулы...
—	Ты — как рентгеновский аппарат, — сказал я.—
Сейчас дойдешь до грудной клетки и позвоночника...
—	Грудная клетка у нее в порядке. Глаза! Глаза —
великолепные! Они освещают все лицо. Но, понимаешь,
в них есть юмор, но вот глубокой мысли...
—	Ты всех так раскладываешь по полочкам? — Мне
было неприятно.
Уткин вырвал из альбома страничку и разорвал.
—	Я, пожалуй, нарисовал бы ее портрет, — сказал он.
Мы второй день идем по неровной каменистой земле.
В расщелинах растет красноватый колючий кустарник.
Лениво взмахивая большими крыльями, над нами проле-*
тел орел. Он спустился на склонившуюся над ущельем
скалу. И оттуда высокомерно взирает на нас. Мой на-*
чальник будто из железа. Шагает себе и шагает как за-»
веденный. Ремни врезались в плечи, пот щиплет глаза,
ноги в башмаках стали скользкими. С каждым километ-
ром груз становится все тяжелее. Я даже ощущаю тя*
жесть охотничьего ножа, оттягивающего карман брюк.
После трудного, изнурительного похода клянешься,
что .хватит, наелся досыта! А потом проходит время и уже
не помнишь, как неделю сидел на одних сухарях, как ку¬
сали тебя разные ядовитые паразиты, как падал на зем¬
лю и никакая сила не могла тебя оторвать от нее. Не
помнишь этого... Зато помнишь теплые ночи и ухмы¬
ляющийся с неба месяц, прохладу горных ручьев, лижу¬
щих твои распаренные ноги, закат на берегу заросшего
камышом и осокой озера. И эти Белые горы останутся
197

в памяти. И величественный орел, неподвижно застыв¬
ший на скале.
Натертые плечи, сбитые ноги, порезанные руки — все
это проходит. Тело не помнит усталости, а память всю
жизнь хранит увиденные романтические картины.
Вольт остановился и, подождав меня, сказал:
—	У пещер еще нет названия... Давай придумаем?
—	Мы пришли? — спросил я.
—	Ты устал?
—	Придем на место — посмотрим на эти чертовы пе¬
щеры, тогда и будем думать о названии...
—	Вот они, пещеры, — сказал Вольт. — Перед тобой.
Вольту не терпелось отправиться на разведку, но я
отговорил. Пещеры никуда не денутся, а вот об ужине и
ночлеге необходимо позаботиться, пока светло.
—	Что хочешь на ужин? — сказал Вольт. — Куропат¬
ку, зайца или горного козла?
Я был согласен на все. Вольт Петрович взял ружье,
патроны и отправился в горы. А я достал топор и при¬
нялся рубить кустарник. Палатку сегодня не нужно на¬
тягивать: переночуем в пещере. А вот на голый камен¬
ный пол необходимо веток набросать. Для костра пойдет
валежник, которого достаточно вокруг.
Раздался выстрел. Обрадованное эхо заходило-загу¬
ляло по горам. Отливающий бронзой орел встрепенулся,
сорвался со скалы и полетел прочь. Орлу не понравилось
наше бесцеремонное вторжение в его спокойные владе¬
ния.
Вольт возвратился через час с двумя куропатками.
Второй выстрел я услышал незадолго до его прихода.
Он сказал, что дичи здесь хватает. И еще он обнаружил
поблизости горный ручей, где вода чистая и холодная.
Это было кстати. Я взял брезентовое ведро и пошел
к ручью, а Вольт стал ощипывать куропаток.
Мы лежим на разостланной палатке. Дым от костра
то кружится на одном месте, то спиралью ввинчивается
вверх, то нахально лезет в глаза и нос. За пределами до¬
сягаемости тоненько звенят комары. Звезды, мерцая над
скалистой грядой, смотрят на нас. В отблеске небольшого
пламени чернеет вход в пещеру, где нам предстоит про¬
вести эту ночь. Но мы не спешим укладываться. После
198

доброго ужина не хочется двигаться. Приятно просто
лежать и смотреть на огонь. Вот так же десятки тысяч
лет назад у огня сидели люди в шкурах и вели свои ску¬
пые разговоры. О чем они беседовали? О суровой жизни,
об охоте, о женщинах... Была ли тогда любовь?
—	На заре человечества, во времена Верхнего палео¬
лита на этом самом месте у костра сидел молодой черно¬
бородый охотник и, положив руку на толстую суковатую
дубинку, думал о женщине, которая пробудила в нем
чувство... И, взяв твердый осколок горной породы, он
стал в этой самой пещере вырубать на стене изображе¬
ние своей любимой...
Эти слова произнес Вольт Петрович. Он с усмешкой
смотрел на меня. Значит, действительно можно мысли
читать на лице. Об этом самом только что думал я...
—	А вы любили когда-нибудь? — спросил я.
—	Почему ты стал называть меня на «вы»?
Действительно, почему? Мы с ним перешли на «ты»,
когда я вернулся из армии. Кандидатская степень? Или
должность начальника экспедиции? Ведь Вольту подчи¬
няются десятки людей. И при них мне было как-то не¬
удобно обращаться к нему на «ты».
—	Ладно, начальник, — сказал я. — Ты был влюблен?
Вольт ногой придвинул к себе кривую сухую ветку и
стал с треском разламывать на части. Подбросив в ко¬
стер, взглянул на меня. В глазах мельтешили красные
огоньки, и я не понял, загрустил он или развеселился.
—	Я и сейчас люблю, — сказал он. И снова надолго
замолчал. Он смотрел, не мигая, на огонь, и синеватый
клок дыма запутался в его темно-русой бороде.
Не хочет говорить об этом... И тогда неожиданно для
себя под негромкое потрескивание костра я рассказал
ему про все: про поездку в Крякушино, про Олю, Марину,
Кащеева. Вольт смотрел на красные тускнеющие угли.
Он не перебивал меня и ни о чем не спрашивал. И когда
я умолк и думал, что вот сейчас мы поднимемся и пойдем
в пещеру спать, он заговорил:
—	Мы поженились, когда я был на третьем курсе.
Она младше меня на два года и тоже училась в универ¬
ситете. Перед защитой диплома мы записались в одну
экспедицию. Помнишь, я тебе рассказывал, как мы на¬
ткнулись в Самарканде на загадочную гробницу? Так
вот, это тогда случилось... В экспедиции был один па¬
199

рень. Ленинградец. С филологического факультета. Мол¬
чаливый такой. Он был шофером и поваром одновремен¬
но. В экспедициях он и раньше бывал. По натуре бродяга.
Ни с кем особенно не сближался, но дело знал хоро¬
шо, от работы не отлынивал. Вечерами у костра что-то
в блокнот записывал. Стихи или прозу, я так и не знаю.
Наверное, все-таки прозу. Я позже читал его очерки
в «Комсомолке». Ничего не скажешь, способный парень...
Я не знаю, кто виноват, что все так получилось. Наверное,
никто. В общем, стала Лариса поглядывать на него
с интересом. И случилось, что попали мы в одну партию.
Конечно, я бы мог сделать так, чтобы он или Лариса
остались на базе. Я был старшим в партии. Но я не стал
этого делать. Не знаю, что тут сыграло роль: гордость
или самоуверенность. А вернее всего и то и другое...
Бывает, нам, мужчинам, нравится ходить по острию ножа.
Почти месяц провели мы вместе. Четвертым был с нами
Саша, мой однокурсник... Он сейчас на Севере. Вижу,
Лариска моя совсем потеряла голову. Как тень ходит по
пятам этого филолога. Ночью не спит, вздыхает. Мне бы
поговорить с ней, ну придумать что-нибудь, а я и виду
не подаю. Наоборот, оставляю их вместе, улыбаюсь,
шучу. Этакий благородный болван! Вижу, и парень стал
слоняться вокруг Лариски. Она к речке — и он за ней.
Даже ночью бродил вокруг нашей палатки. Саша тоже
заметил. Как-то намеками стал прояснять обстановку, но
я на него набросился. Дескать, не твое собачье дело...
Сашка обиделся и больше не стал ввязываться. А тут как
раз нужно было двоих на базу послать. Образцы породы
отвезти, да и продукты у нас кончились...
—	И ты послал их? — спросил я. — Вдвоем?
—	Я сам хотел с ним ехать... Но буквально перед
отъездом Лариса поранила топором руку. Случайно
или...
—	И это был конец?
•— Это возникло, как в небе божий гром, — сказал
он. — Последние дни они ходили как лунатики. И ничего
нельзя было сделать. Единственное — оставаться мужчи¬
ной.
—	Что-то подобное уже было... — сказал я. — У Дже¬
ка Лондона.
—	Все в нашей жизни когда-то и где-то было.., Все,

мой друг, повторяется, как утверждают философы, по
восходящей спирали.,,
—	Они и сейчас вместе?
—	Они были один год вместе, — сказал он.
—	А потом?
—	Он женился на другой...
—	А она?
—	Она любит его, я люблю ее... Типичный треуголь-
ник. Такое тоже часто случается.
—	Слишком часто, — сказал я.
—	Я больше не верю в тихую, безмятежную лю¬
бовь, — сказал он. — Я только тогда понял, что такое для
меня Лариса, когда она ушла...
—	А если бы она тебя позвала, ты вернулся бы к ней?
Он поднялся, потянулся так, что хрустнули кости, и
носком башмака пододвинул в умирающий огонь обуг¬
ленную головешку.
—	Спать, спать, — сказал он.
Забрал палатку и понес в пещеру. Немного погодя
раздался его измененный каменными сводами голос:
—	Она еще ни разу меня не позвала. Вот какая шту¬
ка, Андрей..,
ГЛАВА СЕДЬМАЯ
В последние дни там, в экспедиции, в меня будто все¬
лился бес. Я не находил себе места. Вольт отпустил меня
домой на три дня раньше. Вертолет, самолет, скорый
поезд — все это слилось в сплошную прямую, которая,
словно стрелка компаса, вела к ней, к Оле Мороз. По¬
следние две ночи я почти не спал. Я даже не запомнил
соседей по купе. Какие-то бледные пятна вместо лиц.
Движущиеся тени, чемоданы на верхних полках и бутылки
кефира и пива на дрожащем столике. Мелькание деревь¬
ев за окном вагона, стук колес и свист ветра — все это
еще окружало меня, когда я подъезжал к своему городу.
Издали блеснула холодной синевой Широкая. Тяже¬
лый металлический грохот железнодорожного моста. На
берегах коричневые фигурки ребятишек. Поезд сбавил
ход. Скоро вокзал. Я жду, когда проводница откроет
дверь, чтобы можно было первым выскочить на перрон...
В зеленых потрепанных брюках, в выгоревшей, не¬
определенного цвета куртке и с тяжелым рюкзаком на
201

спине я стою на автобусной остановке. Зачем я поеду
к ней прямо с поезда? Что скажу? И дома ли она? Уж
лучше сначала позвонить... И время, которое, обгоняя
поезд, мчалось вперед и вперед, остановилось. Целую
вечность добирался я до общежития. По пути было не*
сколько автоматов, но я так и не позвонил. Я вдруг устал.
Захотелось поскорее добраться до койки, швырнуть в
угол рюкзак и, не раздеваясь, улечься и заснуть.
В общежитии был Венька. Он как раз надевал через
голову рубашку, когда я вошел, и меня не видел.
—	И что за мода без стука врываться, — сердито ска¬
зал он, барахтаясь в своей рубашке.
—	Ты извини, — сказал я. — Отвык, понимаешь, от
цивилизации...
Венька заправил рубашку в брюки и лишь после это¬
го степенно пожал руку. Вид у него был самодовольный.
—	Явился с курорта?
—	С курорта? — усмехнулся я.
—	Скоро от вас переберусь... Наклевывается ком¬
ната.
—	Валяй, — сказал я. — А где Шуруп?
—	Опять провалился в институте... Вот не везет
парню! Впрочем, он не унывает. Устроился в мосфиль¬
мовскую киногруппу... На двадцать дней укатил под
Смоленск.
—	Ну, а еще какие новости?
—	Мой проект в принципе приняли.., Конечно, кое-
что придется доделывать.
—	Понятно, — сказал я.
Венька испытующе посмотрел на меня:
—	Ты не говорил Ремневу про дизельный?
—	Мамонт тоже против? Я ведь говорил тебе...
—	Впрочем, это уже не имеет никакого значения, —
сказал Венька. — Меня поддержал начальник завода...
Ты знаешь, какая будет экономия? Шестизначная цифра!
Начальник готов меня на руках носить. Вчера уехал
с моим проектом в Москву, в министерство. Если утвер¬
дят. .. тьфу, тьфу, не сглазить бы!
—	То тебе можно отлить памятник из чугуна.
—	Я человек скромный... Мне достаточно одноком¬
натной квартиры в новом доме.
—	Ну, а еще что нового? — спросил я.

—	Статья тут про меня была напечатана... В област¬
ной газете.
—	Ты мне напоминаешь одного певца из какого-то
старого фильма. Он весь вечер рассказывал про себя,
а когда это всем надоело, сказал: «Ну, что вы все обо
мне да обо мне, давайте поговорим о другом... Так как
я вам понравился в новой опере? ..»
—	Уел... — рассмеялся Венька. — На днях вернулась
Нонна с юга. Про тебя спрашивала...
Я сбросил башмаки и лег на койку.
—	Оля тоже встречала ее, — продолжал Венька.—
И тоже спрашивала про тебя... Не понимаю, чем ты мог
заинтересовать таких девчонок?
—	Когда ты ее видел? — спросил я.
—	Она, кажется, не сегодня-завтра собирается куда-
то в деревню.
Я вскочил с койки и уставился на Веньку.
—	В деревню?.
- В Мамино или Бабино... У нее там родственники.
Я содрал с себя рабочую одежду и помчался в умы¬
вальную. Я должен сегодня во что бы то ни стало ее
увидеть! Когда я вернулся в комнату, Венька брызгал из
пульверизатора на лицо одеколоном. Он надувал щеки
и стонал от удовольствия.
—	Я думаю, она насчет тебя просто так спросила, из
вежливости, — сказал Венька.
Я молча натягивал одежду. Усталость, сонливость —
все как рукой сняло. Венька взглянул на часы и сказал:
—	Глеб обещал зайти... У нас сегодня вылазка за
город. Вы помирились?
—	Отстань, — сказал я.
—	Когда Оля появляется на пляже, парни — вот кре¬
тины— лезут на вышку и прыгают. Один печенку отшиб!
—	А ты не прыгал? — спросил я, завязывая шнурки
новых туфель.
—	Мое оружие — интеллект, — сказал Венька.
—	Ты мне надоел, — сказал я и, отстранив его за пле¬
чи с дороги, выскочил в коридор.
Я сначала жму на кнопку звонка, потом стучу кулаком
в дверь. Мне на все наплевать: пусть дверь открывают ее
отец, мать... Дверь отворяет брат. Тот самый тапирчик,
203

которому я дал в глаз. Он в одних голубых плавках, за¬
горелый. Из комнаты доносится завывание джаза. На
полу магнитофон, бобины с лентой. Как же его звать?
Бобка! Так вроде называла его Оля.
—	Чем могу быть полезен? — спросил Бобка, делая
вид, что меня не узнает. — Извините, вы не насчет теле¬
фона? Вот уже второй день какие-то странные гудки...
—	Сестра дома? — довольно резко спросил я.
—	Ах уж эта сестра! — ухмыльнулся Бобка. — Всем
она нужна. Вы знаете, я подозреваю, что телефон испор¬
тился из-за нее... Сплошные звонки! Вы не разбираетесь
в аппаратах?
—	Где же она?
—	Очень жаль, что вы не соображаете в телефонах...
Мне должна позвонить одна прекрасная блондинка...
Волосы — рыжее пламя, бюст — я молчу... В общем,
Брижжит Бардо! Элизабет Тейлор! Софи Лорен!
—	Тейлор и Софи Лорен, кстати, ничего общего не
имеют с Брижжит Бардо, — сказал я. — Другой стиль.
—	Моя блондинка сочетает в себе достоинства всех
кинозвезд мира, — заявил самонадеянный Бобка.
—	Где же все-таки Оля? — снова спросил я.
—	Спросите что-нибудь полегче... Ну, например, кто
сочинил эту божественную музыку? Или какая завтра
будет погода? Я совершенно точно могу сообщить, что
нам готовит день грядущий... А вот где Оля — этого ни¬
кто не знает. У нас очень разболтанная семья... Никто
ничего о другом не знает... Вы курите?
Я достал пачку сигарет и протянул этому болтуну.
Бобка изящным движением достал сигарету и бросился
в комнату. Там на столе лежала красивая зажигалка.
Чиркнув, он предложил мне огня и потом сам прикурил.
—	Я, видите ли, танцую, — доверительно сообщил
он. — Одежда мешает исполнять свободный танец. Она,
видите ли, стесняет движения. Поэтому я танцую вот так.
В плавках. Не хотите посмотреть, как я, танцую?
—	Лучше продемонстрируй это своей блондинке,—
сказал я.
—	Ах, какие у нее глаза... — Бобка зажмурился. —
И все может рухнуть! Из-за какого-то презренного теле¬
фона. ..
—	Покажи аппарат, — сказал я.
204

Телефон я исправил в пять минут. Там замыкал один
контакт. Бобка обрадовался и стал гадать, где сейчас
может быть Оля.
—	Все зависит от ее настроения, — сказал он. — Если
хорошее, ищите на пляже. Недовольна чем-нибудь —
значит, ушла в кино. Плохое настроение — носится по ма¬
газинам. А мечтать она уходит на старое кладбище...
Минуточку, какое же у нее было с утра настроение? Пло¬
хое, это когда я отказался в магазин за подсолнечным
маслом идти... Потом хорошее, когда пришла из спорт¬
зала. А вот когда собирала чемодан, глаза у нее были
мечтательные...
—	Чемодан?
—	Все ясно, — сказал Бобка. — Она на кладбище.
Старое кладбище отгорожено от мира высокой кир¬
пичной стеной, на которую опустились ветви огромных
деревьев. Здесь в самый жаркий день прохладно. По¬
чему-то это кладбище еще называют Арабским. У стены
могила с плоским камнем и непонятными знаками. На¬
верное, это и есть последнее пристанище араба, невесть
каким ветром занесенного в наши края. Могила давно
сравнялась с землей, заросла высокой травой. Над ней
раскинул ветви клен. И этот желтый с трещинами камень
заметен лишь вблизи. Надпись совсем стерлась, но еще
можно разобрать, что буквы нерусские.
Кладбище напоминает джунгли. Ветки деревьев спле¬
лись над головой, могилы и тропинки меж них заросли
травой и вьюном. Я пробираюсь сквозь эти дебри, и
кусты цепляются за брюки. Оли не видно. Потешный
у нее братишка! Один танцует под магнитофон... В плав¬
ках. Это он подражает тому глуповатому типу из кино¬
фильма «Безумный, безумный, безумный мир...»
Бобка не соврал. Я увидел Олю на низенькой ска¬
меечке напротив черного мраморного обелиска. Она си¬
дела неподвижно, и глаза ее были широко раскрыты. На
коленях книжка. Я стоял и не дыша смотрел на нее. Вот
это лицо неотступно маячило передо мной последние не¬
дели. Я мчался тысячи километров как сумасшедший,
чтобы увидеть эти глаза.
Она повернула голову и увидела меня. Что-то мельк¬
нуло в ее глазах, губы дрогнули.
205

—	Еще одно такое совпадение, и я в бога поверю,—*
сказала она. — Только что подумала о тебе..,
—	Здравствуй, Оля...
—	Откуда ты, Синдбад-путешественник?
—	Искал Белый город.
—	И конечно, нашел?
—	Люди всегда что-то находят и что-то теряют.,.
—	Ты стал пессимистом!
—	На кладбище трудно быть оптимистом.., Что ты
тут делаешь?
—	Мне нравится... Ну, рассказывай про свой Белый
город.
Я бы с удовольствием послушал ее. Я так давно
не слышал ее голоса... Но она молча смотрела на меня,
ждала.
И я стал рассказывать про наш поход в Белые горы.
Мы все-таки обнаружили в пещерах следы древних лю¬
дей. Нашли несколько любопытных рисунков на стенах
и потолках. Откопали обработанную малахитовую плиту.
И в других пещерах нашли несколько таких же плит.
В другом месте, на равнине, мы наткнулись на огром¬
ного идола, напоминающего каменных баб тюркского
происхождения. Какие народы поклонялись ему?
Оля пристально смотрела на черный обелиск. Когда я
замолчал, она сказала:
—	Белые горы... Это, наверно, очень красиво? А Чер¬
ные горы бывают?
—	Я не видел.
—	Это черное надгробие... Оно ведь из камня высе¬
чено? Знаешь, кто здесь похоронен? — и произнесла на
память: «Здесь покоился прах благородного супруга и
отца Никиты АвдеевйЧа Конюхова, почившего третьего
дня марта месяца одна тысяча семьсот восемьдесят пя¬
того года на шестидесятом году от рождения. Спи спокой¬
но, наш супруг и отец. Мы тебя будем помнить вечно...»
Она встала и, взяв меня за руку, подвела к другой
могиле. Тяжелое мраморное надгробие. Надпись гласит,
что здесь похоронен поручик егерского полка Максими¬
лиан Синеоков. Пал на поле брани в 1914 году.
—	Поручика очень любила одна девушка-гимна¬
зистка. .. Она с трудом пережила его смерть и дала клят¬
ву никогда не выходить замуж. И эту клятву сдержала...
Ёидишь — свежие цветы. Это она приносит их сюда. Она
$09

давным-давно старушка, но все любит бедного поручи¬
ка. .. Андрей, какой сильной должна быть любовь, чтобы
за полвека не изгладилась из памяти? Я несколько раз
видела эту старушку. Высокая такая, с благородным ли¬
цом. Наверное, когда-то была красавицей...
—	Это она тебе про поручика рассказала?
—	Однажды на кладбище меня захватила гроза...
Я спряталась вон под тем вязом и слышала, как стали
шептаться могилы. Они принялись рассказывать свои пе-*
чальные истории... Вот тогда я и узнала про любовь де*
вушки-гимназистки к поручику Синеокову.
—	Выдумщица ты, — сказал я. — Но я все равно тебе
верю.
—	А вон видишь? Памятник с ангелами? Там похо¬
ронен государственный советник. Он умер в нашем го¬
роде от чумы в тысяча восемьсот семьдесят первом году.
Он приехал сюда из Петербурга по государственному
делу и умер... А родственники побоялись везти тело до¬
мой и похоронили советника здесь.
Мы бродим по кладбищу. По длинной тени от бе¬
лой церкви понятно, что уже вечереет. В буйной зелени
чернеют и белеют мраморные кресты и изваяния. Ржа¬
вые причудливого рисунка ограды оберегают могилы от
полного забвения. Кусок железной решетки намертво
впился зубьями в толстый древесный ствол. Это дерево
было молодое, когда умер человек. Оно вздымалось ввысь,
росло вширь и наконец вобрало в себя кусок ограды.
—	Зачем кресты? Надгробия? — сказала Оля. — По¬
чему на могилы не сажать деревья? Человеческий прах
вновь получил бы жизнь в дереве... А чтобы люди узна¬
вали могилы, к деревьям прикрепляли бы плиты. Я бы
хотела, когда умру, чтобы на мою могилу посадили
сосну...
На кладбище как-то не думается о суетных житей¬
ских делах. Здесь течение мысли возвышенное и торже¬
ственное. Чего стоят по сравнению с вечностью все наши
печали?
Оля с любопытством посмотрела на меня, но ничего
не сказала. И тогда я спросил:
—	Не узнаешь, что ли?
—	Ты, действительно, какой-то другой... Искал свой
Белый город. Загорелый, худой. Наверное, это очень
интересно — бродить по горам-лесам, спать у костра, ло¬
207

вить рыбу... Вот такой ты мне очень нравишься... — Она
на миг прижалась лицом к моему плечу и рассмеялась: —
Так и есть! Ты пахнешь дымом костра, лесом и солнцем...
Помнишь, я говорила, что ты не романтик? Ты — роман¬
тик, только какой-то не такой... Будничный, что ли?
—	А бывают и праздничные романтики? — спросил я.
—	Все равно ты мне нравишься, — сказала она.
Мы вышли за кладбищенские ворота. После зеленого
сумрака и тишины послышались знакомые звуки: шум
автобуса, разговор двух женщин у колонки, собачий лай.
—	Помнишь тот вечер? — спросил я. Почему-то там,
на Урале, я часто вспоминал белый парк и синие качели,
взлетающие в клубящееся небо.
—	Вечер, снег, парк... — сказал она. — И речка, в ко¬
торую медленно опускаются белобородые гномы. На па¬
рашютах.
—	Пойдем в парк?
Широкая красива ночью. В черную воду опрокинулись
фонари, желтые облака, подсвеченные луной, плывут по
течению, раздаются негромкие всплески невидимых ве¬
сел. Пышные кусты на берегу ворочаются, будто в них
вабрался огромней зверь и устраивается на ночлег. От
воды поднимается сизый туман. Он повис над рекой, как
папиросный дым.
Мы сидели на берегу и отмахивались от комаров. Они
вудели над головой, впивались в ноги. Я снял пиджак и
укрыл ее колени. Она улыбнулась и ничего не сказала.
Мне хорошо рядом с ней, но что-то стоит между нами, и
настоящего разговора не получается. Между нами стоит
он... Как бы между прочим Оля сказала, что он куда-то
уехал. Она сказала это небрежно, как будто он не имел
к ней никакого отношения.
—	И как ты... твоя любовь к невидимке? — не удер¬
жался я и спросил, глядя в воду.
—	Любовь? — сказала она. — Любви не было... Было
колдовство. Впрочем, я не жалею ни о чем. Если человек
никогда в жизни не будет ошибаться, он никогда не на¬
учится страдать, любить... И вообще, это будет не че¬
ловек, а кибернетическая машина.
—	И все? А я приготовился выслушать сентименталь¬
ную историю о студентке, покинутой любимым препода¬
вателем. ..
—	И эта разочарованная в жизни и покинутая люби¬
ДО8

мым преподавателем студентка вспомнила, что за ней
когда-то ухаживал один милый парень...
—	Что ж, парень рад, — сказал я.
—	Сразу после Крякушина мы перестали встречать¬
ся. .. Он мне звонил каждый день. Я ему сказала — если
он не перестанет, я перережу телефонные провода... Ты
думаешь, что-то все-таки случилось. Я тебя разочарую:
ничего не случилось. Просто я поняла, что все это была
милая сказка...
—	Поговорим о чем-нибудь другом, — сказал я.
—	О другом? Хочешь, о твоем друге, Вениамине Ти¬
хомирове? Он ведь твой друг?
—	Нет.
—	Я это сразу почувствовала, хотя он и назвался
твоим другом.
—	Ему Нонна нравится, — сказал я.
—	Это ему совсем не мешает ухаживать за другими
девушками.
—	Другие — это ты? — спросил я.
—	Он мне долго рассказывал про какую-то Марину,
которая тебе изменила с твоим же приятелем...
—	Это правда.
—	Ну и друзья у тебя!
—	Что поделаешь, — сказал я.
—	Вениамин мог бы мне об этом и не рассказывать..,
—	Ну его к черту, Вениамина, — сказал я.
—	Я завтра уезжаю к бабушке в Бабино, — помол¬
чав, сказала она. — Буду купаться, загорать... Там
озеро. Называется Доброе... Доброе-то, доброе, а я
однажды чуть не утонула... Один раз я далеко заплыла,
а на обратный путь не хватило сил. Я утонула бы, но ка-
кой-то рыбак втащил меня в лодку. Даже не знаю, как
его звать. Спас меня и исчез, как всегда поступают герои.
А их потом разыскивают и награждают медалью за спа*
сение утопающих. Я никому не сказала, что чуть не уто¬
нула. Мне тогда было лет девять. Знаешь, что сказал мне
рыбак? Он сказал: «Вот утонула бы, а твой парень остал-*
ея бы на всю жизнь без невесты... Думаешь, хорошо ему
было бы жить вот так, одному на белом свете, без неве¬
сты?» Он не ругал меня, только сказал вот так, вздохнул
и стал грести к берегу...
Она замолчала. Из-за облаков не спеша выплыла
ущербная луна и окунулась в реку. Сиреневый туман
209

колыхался в серебристом свете, листья и прибрежная
трава шевелились. Через бетонный мост неслышно про¬
носились машины. Красные и белые огоньки срывались
с моста и, упав в реку, бежали по воде. Где-то в стороне
прогрохотал поезд.
Оля смотрела мимо меня, на реку, и о чем-то думала.
Наверное, опять вспомнила его. Кончилась, говорит, лю¬
бовь. .. Любила своего невидимку в замшевой куртке' и
шлепанцах. И вот все кончилось. Он не дурак, этот Сер¬
гей Сергеевич. Зачем ему громкая история на весь инсти¬
тут? А Оля не такая девушка, чтобы прятаться по углам
и встречаться украдкой...
Я не ревновал ее к нему. Это кончилось там, в Кря-
кушине. Но мне не хотелось, чтобы она вот сейчас, сидя
рядом со мной, о нем думала...
—	И долго он будет третьим в нашей компании? —
спросил я.
—	Ты плохой психолог, — сказала она.
Я придвинулся к ней вплотную и крепко обнял. Она
вертела головой, прятала губы, но я все сильнее сжимал
ее плечи. И тогда она изо всей силы толкнула меня
в грудь. Я отпустил ее.
—	Ты меня, пожалуйста, не провожай, — сказала она
и встала.
—	Если ты обиделась из-за него, то прости... Дей¬
ствительно, чего я о нем вспомнил?
—	Мне пора, — сказала она. Повернулась и медленно
пошла вдоль берега.
—	Где твое Бабино? — спросил я.
—	Ты хочешь приехать?
-— Чем черт не шутит...
—	До свидания, — сказала она и пошла по тропинке.
Я содрал с себя одежду и бухнулся в теплую черниль¬
ную воду. Когда вынырнул, ее на берегу уже не было.
Я долго плавал. Ночью река кажется чужой. Вода не¬
знакомая, упругая и выскальзывает из рук как живая.
Я иду вдоль берега. Там, за деревьями, светится окна¬
ми ее дом... В парке тихо, лишь волнуются листья в вы¬
шине. Блестит под луной знакомый купол карусели. На
слона с попоной упала тень от решетки, и слон стал как
зебра. А вот и мои качели. На помосте стоят голубые
лодки, вверх от них тянутся толстые тросы. Я вытаски¬
ваю из-под лодки деревянный клин и вскакиваю в нее.
210

Гудит железное дно... Все выше и выше взлетает лодка
к вершинам парковых деревьев. Скрипит перекладина,
мерцают в небе звезды, мечется взад-вперед луна.
ГЛАВА ВОСЬМАЯ
Вениамин собирает свои шмотки. У него хорошее на¬
строение, он напевает под нос: «Не кочегары мы, не плот¬
ники. ..» Тихомиров получил комнату в общежитии ИТР.
Это конечно не однокомнатная квартира, но тоже непло¬
хо. Всего полгода на заводе, и вот — отдельная комната.
Другие по году и больше ждут. Удачный проект, очерк
в газете о молодом способном инженере — все это, ко¬
нечно, сыграло свою роль.
Вениамин кряхтя закрывает черный пухлый чемодан.
Он давит его коленями. За последние два-три месяца
Тихомиров прибарахлился: появились модные свитера,
рубашки, нейлоновая куртка со сногшибательными за¬
стежками. Поднявшись с пола, он говорит:
—	Ну, кажется, ничего не забыл...
—	Забыл, — говорю я. — Сапожную щетку.
Подумав, Венька делает широкий жест:
—	Пользуйтесь...
И тут же подходит к столу и забирает пепельницу вме¬
сте с окурками.
—	Подарок одной милой девушки, — говорит он, вы¬
тряхивая окурки в мусорную корзину.
Я совсем забыл, что эта пепельница в виде автомо¬
бильного колеса принадлежит ему. Уж лучше бы он щет¬
ку забрал, а пепельницу оставил. Бормоча песенку, Ве¬
ниамин меряет шагами комнату и зорко смотрит по сто¬
ронам: не оставил ли еще чего?
—	Календарь не ты покупал? — спрашиваю я.
—	Календарь — это мелочь.
Скорее бы он уходил, что ли? Мне надоело смотреть
на его самодовольную рожу. Но Тихомиров не спешит.
Комната от него не убежит: ключи в кармане. Я сижу на
подоконнике и пускаю дым на улицу. По привычке тянусь
к пепельнице, но ее нет. Пепельница в рюкзаке, который
я одолжил ему. Стряхиваю пепел в цветочный горшок.
На подоконнике у нас растет чайная роза. Ее поливает
211

жена коменданта, тетя Буся. Теперь чайной розе придется
туго: весь пепел будет в горшке.
—	Комната есть, — говорю я. — Женись, парень.
—	Жениться? — ухмыляется Вениамин. — В наш
атомный век семья неумолимо разрушается... У семьи
нет будущего.
—	Интересно, — говорю я.
—	Я тебе сейчас докажу... Возьмем рядовую совет¬
скую семью. Муж, жена, дети. Все как полагается. Муж
работает на заводе или в конторе Какой-нибудь. Жена
работает в другой организации. Нехорошо, когда муж и
жена работают вместе. Дома-то надоедают друг другу,
а тут еще на работе? У каждого свои интересы, своя
жизнь. О детях позаботилось государство. Созданы
ясли, детские сады, школы-интернаты, комнаты продлен¬
ного дня и так далее. У ребятишек тоже своя жизнь
в своем детском коллективе. Такая семейка встречается
дома лишь рано утром и вечером. Если муж и жена горят
на работе, они, естественно, возвращаются поздно... Со¬
брания, совещания, общественные нагрузки... У каждого
супруга рано или поздно на производстве возникают свои
симпатии. Ему нравится сослуживица, ей — сослуживец.
Не может ведь быть так, чтобы у нормального человека
не возникли симпатии, влечение? Разумеется, не обяза¬
тельно это должно переходить в любовную связь. Но
почва для этого есть. И возможно, кто-либо из супругов
не устоит. А дети живут в интернате и мало думают о ро¬
дителях. Учителя, воспитатели все делают, чтобы их вре¬
мя было отдано учебе, культурному отдыху... Итак,
к чему придет такая семья, когда брачные узы, имеющие
пока мощную юридическую защиту, утратят ее? Такая
семья, которая в общем-то существует формально, в бу¬
дущем изживет себя, придет к краху. Ты знаешь, сколько
сейчас людей разводятся?
—	Не знаю, — говорю я.
—	Раз семья разрушается, незачем ее создавать...
Остается свободная любовь... Ну, как моя теория?
—	Очень удобная теория... — отвечаю я. — Тем более
для человека, получившего комнату.
Венька разваливается на койке, закуривает. С усмеш¬
кой взглянув на меня, спрашивает:
—	Ведь завидуешь? Признайся, что завидуешь?
| Вот если бы ты по лотерее «волгу» выиграл, мо¬
213

жет быть, и позавидовал, — отвечаю я. — Придет время,
получу квартиру...
—	Когда же это время придет?
—	Видишь ли, твоя теория о семье мне не подходит...
Я, наверное, когда-нибудь женюсь... Вот тогда и буду
думать о квартире. Я даже заявления не подавал в жи¬
лищную комиссию.
—	Ты, Андрей, какой-то странный тип! — говорит
Венька. — Мы с тобой ровесники, а ты еще институт не
закончил... У тебя нет цели в жизни. Плывешь по тече¬
нию. Помнишь, мы с тобой толковали в машине, когда
ехали в этот идиотский колхоз? Я там целый месяц поте¬
рял. .. Так вот, я тебе еще тогда сказал, что у меня будет
комната. И о проекте говорил... И все вышло, как я
думал. А почему? Потому что я этого хотел. Ночи не
спал — вкалывал. А ты? Ты мотался по Уралу. Зачем?
Что это тебе дало? Вот это...
Он поднимается с койки и лениво подходит к моей
тумбочке, берет каменный топор, которому более десяти
тысяч лет, потом древнюю пиалу — я нашел ее в Средней
Азии — и, наконец, обломок отшлифованной малахитовой
плиты, привезенный с Урала. На этой плите вырезаны
какие-то непонятные знаки... Венька одну за другой
взвешивает на ладони мои драгоценности, ставит на
место.
—	Археологический музей на дому, — продолжает
он. — Ну, кому это надо?
—	Мне, — говорю я. — Ты, конечно, такие находки
в свою комнату не взял бы... А для меня они не меньше
значат, чем для тебя проект...
—	Сравнил! — присвистнул Венька. — Мой проект —
взрыв, движение, государственное дело, а эти камни, то¬
поры, молотки? Таким хламом завалены все музеи!
—	Это наша история!
—	Не смеши, — сказал Венька. — История — это то,
что мы сейчас делаем. Сто лет стоял завод, ремонтиро¬
вал самые допотопные паровозики-чугунки. А теперь все
это на свалку. Тепловозы будем ремонтировать. Прихва-*
ти для своего домашнего музея один паровозик? Это
тоже история... Ладно, был бы ты какой-нибудь долдон,
так ведь нет. Ты не дурак. Сколько раз мы спорили о про¬
екте? Ты разбираешься, дельные вещи говорил. Я кое-
что использовал.
213

—	Кроме главного, — перебил я. — Дизельный цех
так и не согласился строить в одном комплексе.
Венька посмотрел на меня и улыбнулся:
—	А-а, теперь терять нечего — проект в министер¬
стве. .. Думаешь, я не понимаю, что дизельный цех нужно
пристраивать к основным цехам? Ты прав, потом все
равно придется это сделать... Но пойми такую штуку!
Если я изменю проект и привяжу к нему проектное зада¬
ние на строительство совершенно нового цеха, то мой
проект не будет таким уж оригинальным. Ведь вся суть
в том, чтобы, продолжая ремонтировать паровозы, посте¬
пенно реконструировать завод. Какое-то время мы будем
одновременно ремонтировать паровозы и тепловозы. За¬
вод перевыполнит план вдвое. Что это такое? Министер¬
ская премия за год! А экономия? Я тебе говорил — шести¬
значная цифра. Если же строить новый цех, то придется
останавливать производство и экономия не будет выра¬
жаться шестизначной цифрой. И вместо министерской
премии — фиг! А я, дорогой мой, крепко держу синицу
в руках! И не только я — начальник завода тоже.
—	А я-то все не мог в толк взять — в чем дело? —
сказал я. — Ну, что ж, будем надеяться, что в министер¬
стве сидят не дураки и раскусят тебя...
—	Министерство не меньше нас заинтересовано в пе¬
ревыполнении плана... Если мы остановим завод, мини¬
стерству придется неотремонтированные паровозы пере¬
гонять на другие заводы. А если наш завод будет рабо¬
тать, мы их отремонтируем. И наши паровозики еще не
один год послужат...
—	Больно ты печешься о паровозиках... Главное,
чтобы ты был на виду. Шестизначная цифра! Экономия!
Это ведь липа! Все равно придется строить дизельный
цех и то, что сэкономим, уйдет на строительство.
—	Завод получит деньги на реконструкцию...
—	Мы дадим государству деньги, которые сэкономи¬
ли на реконструкции, а государство на другой день вернет
их нам... на реконструкцию?
—	Ты что, против моего проекта? — спросил Венька.
—	Проект хороший, но...
—	Давай договоримся, — перебил Венька. — Я не
трогаю твои топоры-наконечники, а ты больше не суешь
нос в мой проект... Это дело государственное, и без нас
с тобой разберутся, что к чему... И потом, ты не инженер,
214

а всего-навсего слесарь-автоматчик и многого просто не
понимаешь...
—	На этом заводе я работаю два года, — сказал я.—
И все, что происходит на нем, мне не безразлично, хотя
я всего-навсего и слесарь-автоматчик.
—	Я вообще не понимаю, кто ты? — Венька разозлил¬
ся, и глаза его заблестели. — Хорошо, закончишь универ¬
ситет. .. Уверен ли ты, что будешь историком? Археоло¬
гом? Ты шофер, слесарь, радиотехник, механик, спортс¬
мен и черт в ступе! В жизни чего-то добивается лишь тот,
кто все силы направил на одно главное дело...
—	Чего добивается? Поста, авторитета, зарплаты?
Расположения начальства? Ты это имеешь в виду?
—	А ты отрицаешь продвижение по службе, автори¬
тет, поощрение?
—	Для меня главное другое: все пощупать своими
руками, увидеть, узнать... Я люблю автомобиль, но он
для меня раскрытые карты. Я его знаю насквозь. Паро¬
возы тоже. Мне это нравится. Но паровозы — это все на
поверхности, на земле. А мне хочется заглянуть в глубь
земли. Кто ходил по ней, еще теплой? Вот ты брал в руки
каменный топор... Неужели ничего не испытываешь,
зная, что этот топор десятки тысяч лет назад кто-то дер¬
жал в руках?
—	Опять эти чертовы топоры... Ты помешался на
своих топорах! Теперь я понимаю, почему Марина бро¬
сила тебя...
—	Почему же?
—	Видишь ли, для умных женщин зарплата, положе¬
ние в обществе и прочее играет немаловажную роль...
А ты ведь презираешь все это?
—	Умные женщины выбирают таких, как ты, — от¬
вечаю я. — Но ведь ты противник семьи... Что же делать
бедным умным женщинам?
—	На такой женщине, как Марина, я бы женился...
—	Марина — известный в городе врач. Такая женить¬
ба придаст весу в обществе. Не так ли?
—	На твоем месте я не упустил бы ее!
—	Ты и Олю Мороз не упустил бы...
Венька бросает взгляд на себя в зеркало и ухмыляет¬
ся. Женщины — любимая Венькина тема.
—	Знаешь, чего бы я хотел? Жениться на Марине,
а чтобы Оля была любовницей,,,
215

Тихомиров подходит к окну и стряхивает пепел в гор¬
шок. Он смотрит на меня блестящими глазами и усме¬
хается. Во мне поднимается желание ударить его в длин¬
ное наглое лицо. Ударить так, чтобы он опрокинулся на
пол, на свои пожитки, которые так тщательно сложил и
увязал. Я отворачиваюсь, чтобы не видеть его, и, немного
помолчав, говорю:
—	Я думал, ты просто обыватель, но ты, оказывается,
еще и порядочная сволочь!
Венька ошеломленно смотрит на меня: Комкает сига¬
рету и бросает на пол. Я вижу, как он бледнеет.
—	Ну, знаешь ли... Мы с тобой никогда друг друга
не поймем... — мямлит он, доставая из пачки другую си¬
гарету.
—	Я тебя понял, — говорю я. — Кажется, понял...
Забирай свои шмотки и... к чертовой матери... Ты во¬
время догадался переехать!
Тихомиров поднимает чемодан, потом снова ставит
на место и берет на плечи рюкзак. Задевая чемоданом и
пухлым узлом за косяк, боком выбирается в коридор.
И уже оттуда изо всей силы поддает ногой в дверь так,
что за обоями штукатурка тарахтит.
Ушел мой сосед, с которым мы больше чем полгода
прожили в одной комнате и вот только под конец пого¬
ворили по душам. Ушел на новое местожительство Ве¬
ниамин Тихомиров. Ушел, громко хлопнув дверью.
Сегодня я наконец выхожу на работу. Настроение
приподнятое, хочется поскорее увидеть ребят.
Дед Мефодий остановил в проходной и проверил удо¬
стоверение.
—	Может, ты у нас уже не работаешь? — сказал он. —
Может, ты уже чужой?
—	Если ушел с завода, то уже чужой?
—	Я пацаном пришел сюда, еще при царе, —сказал
дед. — Вот так-то.
—	Ты сегодня, дед, сердитый... Кофе кончился?
—	Виктор по всему заводу разыскивал тебя — как
в воду канул!
Я вспомнил, что этот славный парень приглашал меня
отметить появление на свет его первенца.
—	Правнук? — спросил я. — Или правнучка?
216

—	Ты спроси, как его назвали.,.
—	Мефодий?
—	Андреем нарекли... Вот так-то!
—	Разыщу Виктора — поздравлю, — сказал я.
Когда я появился в цехе, Дима долго тряс руку и ра¬
достно улыбался.
—	Ты стал большой, как наш Матрос, — говорил
он. — Честное слово, вырос.
—	Ну чего там, в горах, нашел? — спросил Валька. —
Еще один топор без ручки? Силен, бродяга. Поборемся?
—	Только не в рабочее время, — заметил Карцев.
—	Рассказывай, как экзамены, экспедиция, — попро¬
сил Дима.
—	В обеденный перерыв, мальчики, — сказал желез¬
ный Карцев.
—	Он тут без тебя нас совсем зажал, — сказал Валь¬
ка. — В кулаке держит.
Я с удовольствием смотрел на них. Дима стал еще
красивее и вроде бы выше ростом. Он-то вполне может
подрасти, а я уж вряд ли.
Лешка Карцев похудел и почернел. Он тоже сдавал
экзамены за четвертый курс. А теперь, наверное, на озе¬
ре пропадает. Каждую субботу и воскресенье Лешка
в любую погоду уезжает на своем стареньком мотоцикле
на рыбалку. Удит он всегда один. Никого с собой в лодку
не берет. Ребята говорят, что на озере Карцев поет рус¬
ские народные частушки. Причем такие забористые, что
рыба собирается вокруг лодки, чтобы послушать. Оттого
у него и клюет хорошо.
Валька Матрос все такой же здоровенный и красно¬
лицый. И по-прежнему, когда увлечется работой, тонень¬
ко свистит одной ноздрей. Я спрашиваю, как поживает
его дочь, как назвали ее? Валька широко улыбается. Он
уже давно смирился, что жена вместо сына подарила ему
дочь.
—	Уже что-то лопочет, — говорит он. — А назвали
Анной. Нюркой... Потешная девчонка!
Кто бы мог подумать, что из Вальки Матроса полу¬
чится такой хороший отец? Он завалил всю комнату
игрушками и побрякушками.
—	Андрей, — говорит Дима, — знаешь, я, кажется,
ошибся в этом... Володе Биндо.
217

После работы нас с Димой пригласили в красный уго¬
лок механического цеха. Здесь собралось человек десять.
Среди них начальник цеха, парторг, Сергей Шарапов.
И Володька Биндо. Вопрос разбирался щекотливый, и,
как всегда бывает в таких случаях, люди избегали смо¬
треть друг другу в глаза. В механическом продолжал
пропадать дефицитный инструмент. Подозревали в краже
Биндо.
Володька внешне был невозмутим, но я видел, что он
весь напрягся. Когда мы пришли, он внимательно посмо¬
трел на Диму, потом на меня и едва заметно усмехнулся.
Дима уселся в углу на стул и положил руки на колени.
Он был очень расстроен.
Картина вырисовывалась явно не в пользу Биндо. До
его прихода в цех краж не было. Ну, может быть, про¬
падали какие-то мелочи, но не в таких масштабах. А те¬
перь ничего нельзя оставить на верстаке, люди подозре¬
вают друг друга. До чего дошло: у начальника цеха из
кабинета были похищены штанген-циркуль и микрометр!
Биндо смотрел на мастера, рассказывавшего об этом, и
во взгляде его была откровенная скука. Сергей Шарапов
сидел как на иголках. Время от времени поглядывал на
часы. Наверное, опаздывает на какое-нибудь совещание.
—	Можете турнуть меня из цеха, — сказал Биндо,—
но я к этим мелким кражам не имею никакого отноше¬
ния.
—	А кто же тогда? — спросил начальник цеха.
—	Я ничего из цеха не выносил, — сказал Володька.
—	Вы же слышали, — усмехнулся Шарапов, — Биндо
к мелким кражам не имеет отношения... Он уж если
украдет, так паровоз!
—	Это другое дело, — ухмыльнулся Володька.
—	Какая наглость! — сказал начальник цеха.
—	Если я отбыл срок, значит, вор? — Биндо обвел
всех сердитым взглядом. — А вы посмотрите мои бу«
маги... Я получил статью за хулиганство.
—	А как в этом отношении у него? — спросил Сергей,
сделав красноречивый жест.
—	Выпивает, — сказал комсорг цеха. — Но не бузит.
Ножи какие-то вытачивает, — ввернул мастер.
—	В рабочее время? — спросил начальник.
—	Остаюсь после гудка, — ответил Биндо.
—	А потом пропадает инструмент, — сказал мастер.
213

—	Зачем тебе эти ножи? — спросил Шарапов.
—	Ребята просят, — сказал Володька. — Обыкновен¬
ный охотничий нож... Не холодное оружие.
Он достал из кармана металлический вороненый нож
и протянул мастеру. Тот, едва взглянув, передал началь¬
нику. Нож пошел по рукам. Шарапов долго рассматри¬
вал, нажимал кнопку, щелкал и наконец произнес:
—	Искусно сработан...
—	Бери, если нравится, — сказал Биндо. — Я еще сде¬
лаю,— и, взглянув на начальника цеха, добавил: — В не¬
рабочее время...
—	Нет уж, не стоит, — сказал Сергей и с сожалением
вернул Володьке нож.
Видя, что обстановка немного разрядилась, мастер
вскочил с места и, открыв ящик, достал фанерную короб¬
ку с набором плашек и метчиков для нарезки резьбы.
—	К этому ты тоже не имеешь отношения? — спросил
мастер. — Сегодня в обеденный перерыв я нашел этот
набор в ящике для отходов, под стружками. А ящик стоит
возле станка этого фрукта...
—	Какая-то сволочь подбросила, — сказал Володька.
—	Так он вам и сознается, — усмехнулся мастер.—
У этих молодчиков опыт... Они выкручиваются до по¬
следнего.
—	Кто «они»? — спросил Биндо.
—	Тут без милиции не обойдешься, — сказал мастер.
—	Не пугай, — сказал Биндо. — Я пуганый.
—	А что скажете вы? — спросил Шарапов и посмо¬
трел на нас. — Вы ведь хлопотали за него.
—	Может быть, действительно кто-нибудь пошу¬
тил? — сказал Дима. — Взял и подбросил?
—	А ключи, сверла, приборы? — возмутился ма¬
стер.— Это тоже милые шутки? Больше чем на двести
рублей инструмента за три месяца пропало!
—	С этим пора кончать, — сказал начальник цеха.
—	Если это он... — Дима так и не мог произнести
слово «украл», — то я могу с зарплаты внести часть
суммы.
—	Не в этом дело, — сказал мастер.
Биндо с удивлением взглянул на Диму, потом повер¬
нулся к мастеру. Глаза его стали узкими и совсем про»
зрачными.
—	Ты, как прокурор, — сказал он, — тянешь на ста»
219

тью... Чего вам от меня надо? Не брал, говорю, ничего.
На кой хрен мне ваши инструменты? У меня у самого
набор сверл увели... Нашли преступника! Как же, быв¬
ший уголовник! А вы поищите вора в своем здоровом
производственном коллективе. На меня-то легче всего
пальцем тыкать. Но не на таковского напали, начальнич¬
ки! Не пойман — не вор! Я, может быть, пришел к вам,
чтобы стать человеком. Что я, сачок? Плохо работаю?
А вы мне каждый день тычете в рыло мою судимость...
Мол, не забывай, парень, что был шпана, уголовник!
Что я, не вижу, как за мной сто пар глаз наблюдают? Тут
и захочешь, не украдешь... Не брал я у вас даже пар¬
шивого винта, ясно? Верить надо человеку!
—	Гляди, какой грамотный, — сказал мастер.
—	Я знаю Биндо много лет, — сказал я. — Росли вме¬
сте. Была у него такая полоса в жизни... За это он
сполна рассчитался. А сейчас, по-моему, стал другим
человеком... Я верю ему.
—	И я верю, — сказал Дима.
—	Мы собрались сюда не на суд, — сказал начальник
цеха. — Если бы дело было очевидное, то этим вопросом
занимались бы не мы, а другая организация...
—	Милиция, — ввернул мастер.
—	Мы хотели с тобой, Биндо, поговорить по душам, —
продолжал начальник. — Начистоту. Сам посуди, все
факты против тебя: и эти задержки после работы, отлуч¬
ки на территорию в рабочее время, эти метчики в твоем
ящике... Когда мы тебя принимали на работу, мы знали
о твоей судимости. Так что ты на нее не ссылайся. Воз¬
можно, мы и ошиблись. Дай бог, чтобы это было так.
Возможно, в цехе завелся вор, который умело наводит
тень на плетень. Что ж, если так, извини нас. Мне тоже
хочется верить тебе.
—	Ну, кто же тогда? — спросил мастер.
—	Поймаю я этого гада, — сказал Биндо.
На этом неприятный разговор закончился.
Я думал, что Биндо подождет нас, но он первым под¬
нялся со своего стула, который хотели было сделать ска¬
мьей подсудимого, и ушел. Вид у него был непроницае¬
мый. Неужели он всех провел?
—	У меня камень с сердца, — сказал Дима.
—	Не пойман — не вор, — повторил я Володькины
слова.
№

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ
Я только что вернулся из бани, когда пришел Игорь
Овчинников. С тех пор как я уехал, мы еще не виделись.
Я заходил к нему, но его дома не было. Сосед, который
повстречался на лестнице, сказал, что Игорь в команди¬
ровке.
—	Показывай свои трофеи! — потребовал Игорь пос¬
ле дружеских рукопожатий.
Я показал. Игорь подержал тяжелую плиту в руках,
провел пальцем по надписи и даже подышал на зеленова¬
тую гладкую поверхность.
—	Что тут написано?
—	Если бы я знал, — сказал я.
Я рассказал об экспедиции, а потом спросил, что но¬
вого у него. Спросил так, из вежливости. Игорь не очень-
то разговорчив. Он рассказал, что в одной деревне пья¬
ный тракторист запустил тяжелый трактор и, будто на
танке, врезался в толпу танцующих парней и девчат.
Погибли двое. Пришлось срочно ехать в этот отдаленный
район.
—	Я тут тоже с неделю назад перевернулся, — сказал
он. — Стекло вылетело, и крыша помялась.
Он в дождь ехал по шоссе, и его занесло. Развернув¬
шись на скользкой дороге, опрокинулся в кювет.
—	Вот это новость, — сказал я.
—	Противно теперь смотреть, — сказал Игорь.—
У Калаушиных стоит в гараже. Жалкий такой, помятый.
—	Ты один в машине был? — спросил я.
Игорь отвернулся и снова стал разглядывать и гла¬
дить малахитовую плиту. Вид у него был смущенный.
Игорь врать не умел.
—	А она как? — спросил я. — Не покалечилась?
—	Иванна-то? Руку обрезала о стекло. Пустяки, я ей
тут же перевязал.
—	Покатались, значит? — сказал я.
—	Она же в первый раз за рулем...
—	Она?
Оказывается, никакого дождя не было. Этот бесенок
Иванна уговорила Игоря поехать покататься за город и
выпросила руль. Ну, а уговорить Игоря ничего не стоит.
Он только посоветовал ей свернуть на проселочную доро¬
221

гу и ехать потише. Она, конечно, не послушалась и на
приличной скорости вдруг взяла да и свернула на тро¬
пинку. «Запорожец» два раза перевернулся. Игорь нашел
здоровую лесину и, подсунув под машину, поставил на
колеса. Иванна тоже помогала. И даже поцеловала Иго¬
ря в щеку. За то, что он не ругал ее.
Говоря об Иванне, Игорь заулыбался, порозовел. Ему
приятно было вспоминать, как Иванна его поцеловала.
Привстала на цыпочки, обхватила за шею и, сказав: «Ты
хороший!» — крепко поцеловала в щеку.
—	Дорогой поцелуй, — заметил я.
—	Когда мы опрокинулись, знаешь, что она сказала?
«Ты, говорит, не расстраивайся, приедет Андрей и почи¬
нит. Андрей все сделает, говорит, что я попрошу...»
—	Влюбился ты, что ли? — спросил я.
—	Она еще совсем девочка, — смутился Игорь.
—	Не давай ей больше руль! Хотя бы до тех пор,
пока я ее не научу.
—	Ты уж научи ее, — сказал Игорь.
Я захватил комбинезон, и мы отправились на автобус¬
ную остановку.
Я до сумерек провозился в гараже. Вставил лобовое
стецло — Игорь заблаговременно купил, — выровнял вмя¬
тину на крыше. Хорошо, что они перевернулись на пашне.
Если бы на асфальте, так легко не отделались бы. Пра¬
вую фару тоже придется менять.
Вечером я возвращался в общежитие. Навстречу не¬
торопливо шла женщина. Я толком не рассмотрел ее —
было темно, — но в фигуре и походке что-то очень зна¬
комое.
—	Андрей, — услышал я ее голос.
Давно я не видел ее. Если и вспоминал когда, то ста¬
рался не ворошить в памяти то, что было...
Она смотрела на меня. И в ее глазах были и радость,
и грусть, и еще что-то совсем незнакомое. Я растерялся,
не знал, как мне держаться, что ей сказать. Былая злость
и отчаяние давно прошли. Но вот она стоит, вызывающе
красивая и такая знакомая... И вместе с тем это чужая
женщина, которая принадлежит другому. И тот, другой —
мой бывший друг. Я никогда не ревновал ее к мужу,
к прошлому. И проживи мы с ней сто лет, не вспомнил
бы об этом. Но Кащеев — другое дело. #,
222

—	Ты можешь пройти мимо, — угадала ойа мое же¬
лание. — Ноя очень бы этого не хотела.
—	Здравствуй, — наконец сказал я.
—	Если ты никуда не спешишь, проводи меня?
Мы идем рядом по тротуару. Я чувствую запах ее лю¬
бимых духов. Настроение с каждым шагом падает. Уж
лучше бы не встречались.
—	Неужели тебе не о чем спросить меня?
Я пожимаю плечами. О чем спрашивать? Как это слу¬
чилось? Или как кончилось, если они уже расстались?
Нового она мне ничего не скажет. А подробностей не
надо.
—	Мне как-то даже не верится, что это ты, — говорит
она. — Ты очень изменился, Андрей.,, Взрослее стал,
возмужал.
Я, наверное, должен был сказать, что она красивая и
молодая... Но мне не хотелось говорить.
Вот и автобусная остановка. Рядом большое белое
здание хлебокомбината с черной трубой. В воздухе ви¬
тает хлебный дух.
—	Твой автобус, — говорю я.
Автобус, большой, глазастый, проплывает мимо. Сна¬
ружи, прихваченный дверями, торчит чей-то подол.
Марина смотрит под ноги, покусывает губы.
—	Андрей, мне нужен твой совет... Глеб хочет.,,
В общем, мы собираемся пожениться...
—	Поздравляю, — говорю я.
—	Через три дня он вернется из командировки, и я
должна дать окончательный ответ.
—	Нашла с кем советоваться, — говорю я.
—	Ты мне самый дорогой человек.
—	Женитесь, ради бога! Я-то тут причем?
—	И это все, Андрей?
—	Еще могу сказать, что Кащееву повезло.
Помолчав, Марина дрогнувшим голосом спросила;
—	Почему же ты, Андрюша... на мне не женился?
Она остановилась и смотрела мне в глаза.
—	Я немного опоздал, Марина, — ответил я. И это
была истинная правда.
—	Опоздал? .. — повторила она.
—	Не надо приглашать на свадьбу, — сказал я. — Все
равно не приду.
223:

—	Я не могу за него выйти замуж... Я тебя люблю,
Андрей!
Она и раньше иногда это говорила, но сейчас это ни
к чему.
—	Да, люблю, бесчувственный ты человек, — продол¬
жала она, — И никогда не переставала любить... А все,
что произошло, это со зла... Бывает такое настроение,
когда, не задумываясь, делаешь глупости...
Я ни разу не видел, как плачет Марина. И сейчас не
хотел видеть.
Как странно устроен человек! Мои убеждения, прин¬
ципы— все чуть не полетело к чертям. Вспомнилось то
хорошее, что было у нас с Мариной. В какие-то секунды
я вновь пережил радость первой встречи, жгучую обиду
и разочарование, что уже нельзя вернуть потерянное.
Я готов был все забыть и сказать ей много хороших
слов...
Я не сказал этих слов. Во мне тогда, еще весной, все
надломилось и перегорело. И если что-либо у нас воз¬
никло вновь — это был бы обман. Видно, так уж получи¬
лось, что врать мы оба не умеем.
Й я сказал:
—	Я тебя не люблю... И наверное, -никогда по-на¬
стоящему не любил... И ты меня тоже.
Я видел, как вспыхнули ее щеки, но она сделала еще
одну, последнюю попытку вернуть прошлое. Она сказала,
что мать сейчас в Москве и мы можем пойти к ней поси¬
деть, выпить кофе... Ее опущенные ресницы вздраги¬
вали. Пойти к ней... Было время, я ждал как манны не¬
бесной того счастливого дня, когда Анна Аркадьевна
уедет в Москву. В своем доме, в пушистом халате,
Марина была другой, еще более близкой и приветливой.
Она варила кофе, наливала себе в маленькую чашку, а
мне — в большую. Марина знала, что я не люблю эти
крошечные чашки.., Да, она умела делать так, чтобы я
чувствовал себя у нее как дома. Я любил эти наши
праздники...
—	Андрей, наш автобус, — сказала Марина.
Если припустить бегом, мы успеем еще на этот авто¬
бус, но я не двинулся с места.
—	Твой автобус... — сказал я. — И ты уже опоздала
на него.
В24

— Прощай, Андрей!— прошептала Марина, не под¬
нимая глаз.
Я сказал, что провожу ее до площади, но она пока¬
чала головой и прибавила шагу. Она шла все быстрее,
будто хотела убежать от меня. Мне всегда нравилась ее
походка.
В нашем городе автобусы часто ходят. Ничего не ска¬
жешь — позаботились отцы города. Я видел, как Марина
вслед за старушкой поднялась в автобус. В освещенном
заднем окне мелькнуло ее лицо. Хоть через стекло, но она
посмотрела на меня.
Хорошо, что она уехала. А то я, пожалуй, догнал бы
ее...
ГЛАВА ДЕСЯТАЯ
—	Говорят, Мамонта от нас переводят, — сообщил
утром Валька Матрос.
—	Куда?
—	Говорят, в другой цех.
—	Зачем? — спросил Дима.
Мы посмотрели на Карцева, который сосредоточенно
ремонтировал компрессор. Бригадир должен знать. Но
Лешка молчал.
—	Очередная утка, — сказал я.
—	Интересно, кого вместо него назначат?
—	Это правда, Леша? — спросил Дима.
—	Я приказа по заводу не читал, — отрезал Лешка.
Обидно будет, если Никанора Ивановича переведут.
Много надо мной было начальников, и молодых и старых,
плохих и хороших. Разных повидал я начальников, но
таких, как Ремнев, встречал не часто. В нашем цехе не
было ни одного человека, который бы плохо отозвался
о Ремневе, хотя многим крепко попадало от него. Мамонт
не был этаким добряком, заигрывающим с рабочими, ко¬
торый стремится заработать дешевый авторитет. Мамон¬
та уважали как справедливого и душевного человека и
беспрекословно ему подчинялись. Он никогда никого по¬
напрасну не обидел, а если уж отчитывал или наказывал,
то за дело. И хотя он не был с рабочими запанибрата,
все ценили его простоту.
в В. Козлов
225

Жалко будет, если Никанор Иванович уйдет от нас.
А каким будет новый начальник, кто его знает?
Когда Карцев отправился в ОТК, Дима предложил
сходить в механический цех, узнать, как там Биндо. Во-
лодьке на глаза мы не стали показываться, он сразу дога¬
дается, зачем пожаловали, — попросили нормировщицу,
чтобы позвала мастера.
В механическом гудели моторы, взвизгивали резцы,
вгрызаясь в металл. На огромном карусельном станке
медленно поворачивалась деталь размером с телефон¬
ную будку. Мимо проехал автокар с горой поблескиваю¬
щих нарезных болтов.
—	Он вчера подошел ко мне и подарил вот это,—
сказал Дима, показывая охотничий нож. — Наверно, не
нужно было брать?
—	Почему? — спросил я.
—	Если он... ворует, то я назад отдам, — сказал
Дима.
Подошел мастер. Это был невысокий коренастый че¬
ловек с угрюмым лицом. Он вопросительно уставился на
нас: мол, что вам нужно? Я спросил, пропадает ли ин¬
струмент и нашелся ли вор?
—	Притаился, — ответил мастер. — Но меня-то не
проведешь. Это его работа, Биндо!
—	Вряд ли, — сказал я. — Кто-то за его спиной пря¬
чется. ..
—	Я его с поличным застукаю... Не увернется!
—	Вы его ненавидите, — сказал Дима.
—	Меня не проведешь, — повторил мастер.
Когда мы повернулись, чтобы уйти, он сказал:
—	Токарь он хороший, ничего не скажешь... Возь¬
мите его к себе, а?
Лешка Карцев принес три толстые книжки «Эксплуа¬
тация и ремонт тепловозов» и роздал нам.
—	Проштудируйте, — сказал он.
Матрос повертел в руках книжку, взвесил на ладони.
—	Полпуда... Сразу видно, умный человек написал!
—	Не за горами тот день, когда на капитальный ре¬
монт придет первый тепловоз, — торжественно сказал
Карцев. — Надеюсь, наша бригада встретит его во все¬
оружии.
226

Матрос сдул пыль и аккуратно положил книжку на
стенд.
—	Я в теории не силен, — сказал он. — Я практик.
—	Все-таки почитай, — посоветовал Лешка. — Или
хочешь перейти в разнорабочие?
—	Какой марки тепловоз? — спросил Дима.
—	ТГМ, а может быть, и ТЭ-3.
—	Ребята, а зарплату нам прибавят? — спросил
Валька. — Если я прочитаю эту книжку, то сразу инже¬
нером стану!
—	Прочитаете — вернете мне, — сказал Карцев.—
Это библиотечные.
—	Я бс^юсь брать домой, — сказал Матрос. — Нюрка
листы выдерет, а я отвечай?
—	Ты прочитал до конца хотя бы одну книжку? —
спросил Лешка.
—	Дима, что он такое говорит? — возмутился Валь¬
ка.— Ты же сам писал в стенгазете, что я в ноябре про¬
шлого года больше всех в нашем цехе прочитал худо¬
жественной литературы...
—	Верно, написал, — подтвердил Дима.
—	А какие книжки ты читал? — спросил я.
—	Разные...
—	В основном детективные повести и романы, — ска¬
зал Дима.
—	Люблю, понимаешь, про шпионов, — ухмыльнулся
Матрос.
—	А теперь про тепловозы почитай, — сказал Леш¬
ка.— В цехе сборки у рабочих экзамены принимают.
—	Я ведь засну сразу!
—	Придется с тобой, как с первоклассником, зани¬
маться после работы, — сказал Лешка. — Экзамены бу¬
дем сдавать... новому начальнику.
—	Ладно, проштудирую сам, — испугался Валька.—
Самостоятельно.
После работы я зашел к Мамонту. Я решил спросить:
верно ли, что он уходит от нас? Ремнев сидел в конторке
и разбирал папки с бумагами. Волосы взъерошены,
лицо усталое. На столе жестяная баночка с леденцами.
Табакерку я так ему и не отдал. Правда, он про нее и не
227

вспоминал. Женился он на своей врачихе и очень хорошо
живет. Это мне рассказал Венька, когда я только что
приехал с Урала. Тихомиров несколько раз был у Рем-
нева дома. Все по поводу проекта. Видел его жену, очень
миловидную женщину, которая угощала их чаем с ва¬
реньем. Венька заявил, что у него отношения с Никано¬
ром Ивановичем самые наилучшие. Чуть ли не друг
семьи...
—	Не люблю эту бумажную канитель, — сказал Ма¬
монт. — А без нее тоже нельзя.
—	Дела сдаете, Никанор Иванович? — спросил я.
Мамонт взглянул на меня, улыбнулся.
—	Я вот все ждал, когда ты придешь, — сказал он.—
Карцев был, Матрос был, даже Дима заходил... Парень
он стеснительный, постоял с минуту, повздыхал, а потом
сказал: «До свидания» — и ушел.
—	Куда же вы, Никанор Иванович?
—	Повышение получил, — сказал Ремнев. — Не отка¬
зываться ведь? И потом, помнишь, ты говорил, мате¬
риальный стимул тоже играет не последнюю роль в на¬
шей жизни...
—	Это мы о Тихомирове говорили...
—	Тихомиров идет в гору, — сказал Мамонт. — В ми¬
нистерстве познакомились с его проектом... И что ты
думаешь? Нашли стоящим. Правда, много еще предстоит
работы, но в основе проект одобрен. А это уже победа!
—	И дизели будем на автокарах катать в вагонный
цех? — спросил я.
—	В проекте много спорного, но в главном он удался.
—	Я знаю, — сказал я.
—	Дизельный цех нужно строить, ты прав... Но на¬
чальник завода упирается. Ему нравится вариант Тихо¬
мирова.
—	Еще бы! Экономия — шестизначная цифра!
—	Дело не только в цифре...
—	Я просмотрел в технической библиотеке кучу про¬
ектов тепловозоремонтных заводов, — сказал я. — Это
настоящие комбинаты. Нельзя отрывать один из главных
цехов от комплекса...
—	Это временно, — возразил Мамонт. — Когда завод
перестанет ремонтировать паровозы, паровозосборочный
цех станет дизельным.
—	Ай да Венька! — вырвалось у меня. — Он и вас...
228

—	Околпачил, хочешь сказать? — посмотрел на меня
Ремнев.
—	Почему же, когда завод станет ремонтировать
тепловозы, его можно будет остановить? Ведь чтобы
переоборудовать цех сборки в дизельный, придется все
равно завод останавливать. Потом, значит, можно оста¬
навливать, черт с ним, с планом, а сейчас, пока ремонти¬
руются последние паровозики нельзя? Пусть сейчас бу¬
дет план, прибыль, а потом хоть трава не расти?
—	Андрей, какого хрена ты учишься на историка? —
сказал Мамонт. — Ты прирожденный инженер-проекти¬
ровщик. ..
—	Я и сам удивляюсь: чего к этому проекту прице¬
пился?
Мамонт, ухмыляясь, смотрел на меня.
—	Знаешь, о чем я думаю? — сказал он.— Если бы
оба вы были инженерами, вместе проектировали... Кто
вас знает, может быть, такое завернули бы...
—	Нам вместе нельзя, — сказал я,
—	Кто знает, кто знает... — пробормотал Ремнев. —
Ты что с ним, опять поцапался?
Опять... Я никогда не рассказывал Ремневу о том,
что цапался с Венькой. Значит, Венька рассказал. Когда
чаи с вареньем пили.
—	Да что мы все о Тихомирове? — сказал я. — А кто
на ваше место?
—	Свято место не бывает пусто.., Найдется кто-
нибудь.
—	Кто-нибудь? — усмехнулся я.
—	Ты мне лучше скажи, что вы с Тихомировым не
поделили?
—	Он меня на новоселье не пригласил, — сказал я.
Мамонт открыл коробку, взял щепотку леденцов.
—	Хочешь? — спросил он.
Я тоже положил в рот два леденца. Молча пососали.
—	Меня пригласил, — сказал Мамонт. — На ново¬
селье. .. А я не пошел. Чего мне там с вами, молодыми,
делать?
—	Я пошутил, — сказал я. — Дело тут не в ново¬
селье. ..
—	А в чем же? — Ремнев с любопытством посмотрел
на меня.
—	Я ничего против Тихомирова не имею, — сказал я.
229

Ремнев сгреб папки и положил в шкаф. И коробку
с леденцами убрал.
— Голова трещит, — сказал он. — Второй день во¬
жусь с этими бумагами. Документация, инвентаризация
и все-такое... Пошли-ка отсюда!
За проходной Ремнев заговорил о футболе, и мы до
самого виадука горячо обсуждали поражение нашей
сборной на мировом чемпионате. О Тихомирове больше
ни слова. Футбол — самая благодатная тема разговора
для мужчин двадцатого века. Остановившись у виадука,
мы еще долго толковали о знаменитых футболистах. Ма¬
монт обстоятельно разбирался в этом вопросе. Нам было
никак не разойтись. И лишь пассажирский, с грохотом
пронесшийся мимо, напомнил о том, что пора домой.
Мамонт свернул к пятиэтажному зданию, а я поднялся
на виадук.
Вот уже несколько дней, как вернулся из киноэкспе¬
диции Сашка Шуруп. Я обрадовался. Скучно все-таки
одному в большой пустой комнате. Сашка познакомился
с режиссерами, киноактерами — так сказать, приобщил¬
ся к миру искусства. И это, конечно, наложило на него
свой отпечаток. Во-первых, он изменил прическу: отрас¬
тил волосы на девчоночий манер. Во-вторых, не снимал
потертую замшевую жилетку, которую ему подарил мо¬
лодой талантливый кинорежиссер, и, в-третьих, стал на¬
зывать всех «стариками». Волосы и жилетка еще куда
ни шло, а вот это надоевшее словечко «старик» меня раз¬
дражало.
Не обнаружив пепельницы, Сашка сразу же приспо¬
собил для этой цели древнюю пиалу, которую я привез
из Каракумов. Эта пиала напоминала мне о месяце зноя,
пота и соли. Ни одной тучи на небе, ни капли дождя.
Правда, была одна песчаная буря. Она настигла нас
в равнине Копет-Дага. Мы обвязали головы рубахами и
залезли под грузовик. Когда я вспоминаю тот день,
у меня такое ощущение, будто на зубах снова скрипит
песок, и хочется крепко зажмурить глаза. А эта убий¬
ственная жара у солончаковой впадины Унгуз? Непре¬
рывный гул в голове, будто там запустили электрический
мотор, и распухший белый язык...
Шуруп не питал никакого почтения к древним релик¬
230

виям. И чаша, извлеченная из глубин веков, стала клад¬
бищем окурков.
—	Из нее жрали водку людоеды, а теперь пусть по¬
служит цивилизованному человеку, — заявил Сашка.
Шуруп всех наших далеких предков считал людое¬
дами. Я не стал доказывать «цивилизованному» челове¬
ку, что людоеды не имеют никакого отношения к этой
находке.
Сашка не горевал, что не поступил в институт. Он
просто не успел подготовиться. На будущий год велели
снова приезжать. Ребята, с которыми он сдавал, совету¬
ют поступать на актерский факультет. Туда он запросто
пройдет. У него все данные. А режиссерский — это кот
в мешке. Никто не знает, получится из тебя режиссер
или нет. Скорее бы фильм выходил, в котором Сашка
снимался. Режиссер даже вырезал один кусок, где Саш¬
ка заснят, потому что он слишком яркая фигура и заби¬
вает главного героя. И Сашка небрежно назвал по име¬
ни известного киноартиста.
И чтобы меня окончательно убить, привел изречение
Бернарда Шоу:
—	Единственный путь, ведущий к знанию, — это дея¬
тельность. .. Так-то, старик!
Он привез из Москвы кипу толстых книг про кино и
теперь с увлечением читал. Даже вопросов стал меньше
задавать. Иногда подходил к зеркалу, пристально вгля¬
дывался в свое лицо, потом начинал корчить рожи и хо¬
хотать ни с того ни с сего.
Сашка сидел за столом спиной ко мне и строчил
письмо. Он не любил писать письма, это было для него
сущее мучение. А вот стихи сочинял. И довольно быстро.
У него в чемодане хранится толстый голубой блокнот,
заполненный стихами. Свои стихи Сашка не читает
вслух никому и не показывает. Меня однажды разобрало
любопытство, и я потихоньку взял этот голубой блокнот
и прочел все стихи. Сашка писал про наш город, про
своего деда, про девушку с толстой, как корабельный
канат, косой. И еще про дождь, снег, солнце. Стихи были
довольно складные, с настроением. Напрасно Сашка
стесняется их читать знакомым. В кафе поэтов я слушал
стихи куда слабее. И юнцы, которые гордо называли
231

себя поэтами, читали с апломбом и очень удивлялись,
когда после выступления не было аплодисментов.
Письмо Сашка пишет старательно, он весь поглощен
этим делом. Лоб наморщен, голубые глаза иногда отры¬
ваются от листа бумаги и поднимаются к потолку.
А самопишущая ручка прячется в Сашкины русые кудри.
—	Если письмо деду, — говорю я, — передай от меня
привет.
Дед у Сашки симпатичный. Ему давно за семьдесят,
а рассуждает на разные темы как молодой, современный
человек. И спорщик заядлый. С Сашкиным дедом не со¬
скучишься.
—	Помолчи, старик, — говорит Сашка.
Я беру книжку и ложусь на койку, а ноги пристраи¬
ваю на стуле. Книжка называется «Ни дня без строчки».
—	Послушай, старик, — говорит Сашка, — а что, если
я все брошу и уеду в Москву?
—	Мне скучно будет, — отвечаю я.
—	Старик, я серьезно.
Уж к кому это словечко «старик» привяжется, тот
каркает его без передышки. И вот беда — прилипает не
только к дуракам, но и к умным. Одно время Кащеев
щеголял им. А теперь вот выслушивай от Сашки.
—	А что ты будешь делать в столице, старик? — спра¬
шиваю я.
Сашка подозрительно смотрит на меня, потом стара¬
тельно лижет край конверта.
—	Надоело мне тут, старик, — говорит он.
—	А как ты насчет Парижа, старик?
—	Старик, причем Париж?
—	Старик, — говорю я, — причем тут старик?
—	Какой старик?
—	Если ты еще раз назовешь меня стариком, — го¬
ворю я, — трахну этой пиалой по голове!
—	Знаешь ли, старик...
Я с самым решительным видом поднимаюсь с койки
и беру пиалу. Он смотрит на меня своими лучезарными
глазами и прикрывает ладонью конверт.
—» Чего ты взбеленился? — спрашивает он.
—	Саша, дорогой, — говорю я, — выброси это прими¬
тивное словечко на помойку... Ведь ты же поэт!
Сашка недоверчиво смотрит на меня и улыбается. Он
польщен.
232

•— Нормальное слово, — говорит он.
—	И других так не называй, ладно?
Сашка еще шире улыбается и говорит:
—	Оно мне, по правде говоря, и самому не очень нра¬
вится.
—	Значит, смерть «старику»?
—	Договорились, старик, — отвечает Сашка.
Я делаю зверское лицо и замахиваюсь. Сашка на¬
клоняет голову и хохочет.
—	В последний раз... — сквозь смех говорит он.—
Честное слово, старик...
Я тоже смеюсь. С Шурупом невозможно быть серьез¬
ным. Взгляд мой натыкается на конверт, который лежит
на столе. Машинально читаю адрес: Москва, Цветной
бульвар... Семеновой Л. Н.
Вот почему Сашку потянуло в Москву.
—	Это был прекрасный сон, — говорит Сашка. — Ее
звать Мила... Она студентка. Познакомились на студии.
Это такая девушка, Андрей! Она тоже снималась в мас¬
совке.
—	Ты же говорил, тебе роль дали?
—	Сначала я снимался в массовке... Режиссер, ко¬
гда увидел меня, глаза вытаращил. «Это же фактура,
товарищи, — завопил он, — а вы его на задний план ста¬
вите». А потом попробовал на роль и сразу стал снимать
меня... Не веришь? Выйдет фильм — увидишь... И Милу
увидишь. Ее тоже снимали крупным планом.
—	А Иванна как же? — спрашиваю я.
—	Иванна? — у Сашки изумленные глаза. — Причем
тут Иванна?
—	Так уж и ни при чем?
—	Мы даже с ней не целовались, — говорит Саш¬
ка.— Ни разу.
—	Ну тогда все в порядке.
Сашка подозрительно смотрит мне в глаза.
—	Говори,говори...
—	Тут один хороший парень за ней ухаживает.
—	Кто?
—	Ты его все равно не знаешь.
—	Игорь? — спрашивает Сашка.
Я молчу. Шуруп вскакивает со стула и быстро ходит
по комнате. Я искоса наблюдаю за ним.
—	Где мой роскошный жилет? — спрашивает он.
233

Замшевый жилет, подаренный кинорежиссером, ви¬
сит на спинке стула. Сашка важно надевает его, бросает
взгляд в зеркало.
—	Надо к скорому успеть, — говорит он. — Опущу
в почтовый вагон. Быстрее дойдет.
—	Сбегай в аэропорт, — говорю я. — Самолетом еще
быстрее.
—	Женщины, женщины... — трагически вздохнув и
не позабыв посмотреть на себя в зеркало, говорит Саш¬
ка.— Все вы одинаковы... Иванна еще в школе была
влюблена в меня. Писала записки, что будет любить
вечно...
—	Опоздаешь к поезду, — говорю я.
—	Нравится тебе мой жилет? — спрашивает Сашка.
—	Умираю от зависти...
—	Когда-нибудь дам поносить, — делает широкий
жест Шуруп, хотя отлично знает, что его жилет сразу
лопнет по швам, если я его напялю.
—	Если бы Венька за ней ухлестывал, — серьезно
говорит Сашка, — я бы не допустил...
—	Что бы сделал?
—	А Игорь, ладно... Не буду им мешать.
—	Ты благородный человек, — говорю я. — Можно,
ручку пожму?
—	Если бы ты увидел Милу...
Что бы со мной случилось, если бы я увидел Милу,
так и осталось неизвестным: Сашка вспомнил про поезд
и пулей выскочил за дверь.
ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ
Мамонта назначили главным инженером. Это солид¬
ное повышение. Второй человек на заводе.
Кого пришлют к нам вместо него, мы пока не знали.
Три дня работали без начальника, а на четвертый...
— Новый шеф переставляет в конторке мебель! —
сообщил Матрос. Валька всегда был в курсе событий.
Немного погодя нормировщица пригласила к началь¬
нику Карцева. Лешка вытер ветошью руки и, сутулясь,
зашагал в конторку. Вернулся он не скоро. Лицо его
было непроницаемым. Все так же молча принялся за
работу.
234

*— Ну и как? — спросил Матрос.
•— Начальник как начальник, — сказал Лешка.
—	Молодой? — спросил я.
—	Ты его знаешь, — сказал Карцев.
Это меня заинтриговало.
—	Как его фамилия?
—	Узнаешь...
—	Такого начальника, как Мамонт, нам больше не
видать, — изрек Матрос.
Мы работали и с любопытством поглядывали на
дверь конторки: не выйдет ли? Но он не спешил. У но¬
вого начальника всегда много дел. Документация, инвен¬
таризация и все такое.
Наконец дверь открылась, и я увидел... Веньку Тихо¬
мирова! Карцев, заметив мое изумленное лицо, усмех¬
нулся:
—	Я же говорил, ты его знаешь...
Тихомиров был в коричневой куртке с накладными
кармашками, в желтых сандалетах. Волосы аккуратно
зачесаны. Вид чрезвычайно деловой и озабоченный.
Перекинувшись несколькими словами с Карцевым, он
повернулся к нам.
—	Здравствуйте, товарищи, — сказал он. Этого ему
показалось мало, и он, поколебавшись, каждому пожал
руку. И мне тоже. Какая-то тень мелькнула в его корич¬
невых глазах, или мне показалось? Широко улыбнув¬
шись, Тихомиров спросил: — Как дела, Андрей?
Словно между нами и не пробегала черная кошка.
Если он готов все забыть, то я и подавно. Венька теперь
мой непосредственный начальник, и я обязан ему подчи¬
няться. На работе, конечно.
—	Помаленьку, — ответили.
—	Будем вместе работать, — сказал он.
—	Это замечательно,—оказал я и тоже радостно
улыбнулся.
Ребята работали и помалкивали, но уши навострили.
—	Мы тут как-то с Ремневым о тебе толковали...
Очень хорошо отзывается.
—	Спасибо, порадовал...
—	За вашу бригаду я спокоен... Такие орлы!
—	Слышали, ребята? — сказал я, — Мы —орлы.
Карцев усмехнулся, а Матрос громко фыркнул. Этот
не умел тихо. Венька прислушался.
235

—	По-моему, где-то воздушную трубу пробило,—
сказал он. — Вы слышите свист?
—	Это не труба, — сказал Карцев. — Это Матрос.
—	Я ведь не нарочно, — сказал Валька и еще стара¬
тельнее засвистел ноздрей.
—	У него нос перебит, — сказал Дима.
—	На производительности это не отражается, — за¬
метил я.
—	Я вас обидел? — спросил Тихомиров. — В таком
случае беру свои слова обратно.
—	У нас в бригаде орлов нет, -товарищ начальник, —
сказал Дима.
—	Веселая у вас бригада, — сказал Тихомиров.—
В самодеятельности не участвуете?
—	У нас нет конферансье, — сострил Матрос и пер¬
вым расхохотался.
—	Конферансье у вас будет, — сказал Вениамин.
Я думал, он шутит, но начальник цеха не шутил. Не¬
сколько дней спустя я понял, что он имел в виду.
—	Как поживает Шуруп? — перевел Тихомиров раз¬
говор на другую тему.
—	Обижается на тебя.
—	За что?
—	На новоселье, говорит, не пригласил... А еще за
пепельницу. Помнишь, у нас на подоконнике стояла чай¬
ная роза? Так вот, она зачахла. Из-за тебя.
—	Надоели вы мне с этой пепельницей, — сказал
Вениамин. Он стал злиться.
—	Да-а, ты забыл в шкафу старые подтяжки, при¬
нести? — спросил я.
Это уже было слишком. Тихомиров побагровел и по¬
дошел к Карцеву. Я не расслышал, что он спросил.
Лешка коротко ответил. Он у нас не любитель разгла¬
гольствовать. Вениамин прошелся вдоль верстаков, долго
разглядывал аппаратуру на испытательном стенде.
Там на самом видном месте стояла бутылка из-под
молока. Тихомиров взглянул на бригадира и покачал
головой. Карцев велел Вальке убрать бутылку. Тот
нехотя подошел к стенду и забрал бутылку, сказав при
этом:
—	Это не водка, а молоко... Можете понюхать.
—	Дисциплина у вас, я скажу... — заметил Тихоми¬
ров.
236

—	Придуриваются, Вениамин Васильевич, — сказал
Карцев.
—	Впрочем, этого и следовало ожидать, — изрек Ти¬
хомиров. Повернулся и ушел.
—	Ну что вы на самом деле! — напустился на нас
Карцев. — Он все-таки начальник цеха.
—	Очень уж сердитый, — сказал Дима.
—	Что ему моя бутылка, помешала? — сказал Мат*
рос.
—	А ты тут еще про какие-то подтяжки, — бросил на
меня недовольный взгляд Лешка.
—	Про старые, — съехидничал Валька.
—	Что поделаешь, Леша, — сказал я. — Подвели мы
тебя под обух...
—. Познакомились, называется, — проворчал Карцев.
После обеда нормировщица пригласила меня к на¬
чальнику цеха. В тесной комнатушке, где помещался ка¬
бинет Мамонта, произошли изменения: стол, который
раньше стоял у стены, теперь придвинут к окну, канце¬
лярский шкаф с документацией перекочевал в угол,
а стулья расставлены вдоль стены. На столе появился
новый чернильный прибор. Мамонт довольствовался
металлической втулкой. Втулка была безжалостно вы¬
брошена.
Тихомиров сидел за письменным столом и листал
какую-то папку. Вид у него был озабоченный.
—	Садись, — сказал он, кивнув на ряд стульев. Я сел.
Венька отложил папку, поднялся и, прикрыв дверь, сел
рядом.
' Давай будем говорить откровенно, — сказал он.
—	Конечно, — ответил я.
—	Так уж получилось, что я стал твоим начальни¬
ком. .. На моем месте мог бы и ты быть, если бы не раз¬
брасывался и закончил институт по специальности...
Ладно, не будем эту тему затрагивать... Ну, чего ты
привязался к орлам? Допустим, я сморозил чушь... На
первых порах такое с каждым может случиться. А ты и
обрадовался! Прицепился и других завел.
—	Плохо ты сегодня выступил, — сказал я.
Вениамин сбоку взглянул на меня, нахмурился.
—	Я не могу заставить тебя называть меня по имени
и отчеству...
Язык не поворачивается, — сказал я.
237

—	Но подрывать мой авторитет у подчиненных ты не
имеешь права... К чему этот разговор о пепельнице и
подтяжках?
—	Подтяжки я завтра захвачу.
—	Ты считаешь такой тон разговора подчиненного
с начальником нормальным? Особенно в присутствии
других?
—	Сейчас-то мы вдвоем?
>— Боюсь, нам тяжело будет работать вместе...
—	Послушай, твой авторитет не пострадает из-за
меня,— сказал я. — Авторитет еще нужно завоевать.
—	Я постараюсь.
—	Товарищ начальник, можно приступить к рабо¬
те? — спросил я.
—	У меня есть к тебе деловое предложение... Хо¬
чешь, я помогу тебе перейти в цех сборки?
—	Интересно...
—	Зарплата такая же, за это я ручаюсь.
—	Какой смысл менять работу, если зарплата та¬
кая же?
—	Хорошо, я присвою тебе разряд, — сказал Тихоми¬
ров. — Перейдешь?
—	Мне нравится с тобой работать...
—	Ты говорил с Мамонтом о моем проекте?
—	Я сказал ему, что мне не нравится в твоем проекте.
—	Я тебя не уполномачивал на это... — взорвался
Венька. — И вообще, какого дьявола ты суешь нос в мой
проект? Тебе-то что до него? Какое ты имеешь к нему
отношение?
—	К проекту — нет, а к заводу — да, — сказал я.
Венька даже покраснел от злости.
—	Кто ты такой на заводе? Винтик-шурупчик! Если
каждый слесарь-токарь будет совать нос в мой проект...
—	Ты не кричи, — сказал я. — Три дня начальник,
а уже горло дерешь...
Вениамин вскочил, прошелся по тесной комнате и
снова уселся за письменный стол. Достал из кармана
шариковую ручку и стал быстро-быстро расписываться
на чистом листе бумаги. На меня он не смотрел. Поста¬
вив свою подпись раз десять подряд, он остыл и спросил:
—	Значит, из цеха не уйдешь?
—	А может, ты? — сказал я.
—	Смотри сам... Я хотел, как лучше.
238

;— Для кого лучше? — спросил я.
—	Иди работай, — сказал он. И еще раз размашисто
расписался.
Под вечер налетел сильный порыв ветра. Неожидан¬
но, будто из-за угла. В стекло хлестнули песчинки.
Жалобно охнув, закряхтело над окном ржавое ревма¬
тическое колено водосточной трубы. Деревья в сквере
закачались, листья весело залопотали. На телефонных
проводах сидели ласточки. Ветер дунул на них, и ла¬
сточки, как по команде, задрали острые раздвоенные
хвосты, взмахнули крыльями. Но не улетели, остались
на месте. В открытую форточку с угрожающим воем
влетел черный мохнатый тнмель и, сделав круг почета
над неприбранным столом, вылетел обратно, будто
пробка.
Давно не было дождя, может, натянет тучу? Ветер
поднял пыль на улице. Из придорожной канавы вылезла
на тротуар кошка, и ветер взъерошил на ней шерсть.
Кошка стала похожа на ерша, которым чистят лампо¬
вые стекла.
Откуда-то прибежал Шуруп. Волосы растрепаны,
трет глаза.
—	Письмо было? — спросил он.
—	Петь будешь или плясать?
Сашка взял со стены гитару и вприсядку прошелся по
комнате.
—	Теперь спой.
Сашка уселся на койку и потребовал:
—	Давай письмо!
Я отдал голубой конверт. В таких конвертах присы¬
лает письма дед из деревни.
—	От деда-а, — разочарованно протянул Сашка и,
не читая, положил на подушку. Сашка ждет письма из
Москвы. От Семеновой Л. Н. Но она что-то не пишет.
А вот дед — молодец: каждую неделю приходит от него
голубой конверт.
Шуруп лег на койку и стал смотреть в потолок. С тех
пор как он вернулся из экспедиции, это его любимое
занятие. Видно, не на шутку влюбился Сашка в будущую
звезду экрана Семенову Л. Н. Я его понимаю: у меня
тоже на душе кошки скребут. Вот уже месяц Оля живет
в деревне у бабушки. Загорает, купается в озере.

У Игоря Овчинникова скоро отпуск, хорошо бы съез¬
дить в это Бабино. Машину я отремонтировал, она те¬
перь на ходу. Даже покрасил выправленные места. Игорь
согласится поехать туда. Он любит рыбалку. Скажу, что
в озере Добром водятся огромные щуки и судаки...
—	Ты слыхал про такую деревню Бабино? — спро¬
сил я.
Сашка долго молчал, глядя в потолок, потом ска¬
зал:
—	Бубново?
—	Бабино...
—	Бубново — это маленькая станция, — сказал Саш¬
ка. — Я проезжал.
—	Причем тут Бубново?
—	Да... Тебе же Бабино, — сказал Сашка.
Где-то в кипе старых журналов была карта нашей
области. Я разыскал ее и расстелил на полу. Бабино...
Бубново есть, а Бабина что-то не видать. Тогда я стал
искать озеро Доброе. Оно было неподалеку от Киевского
шоссе. Примерно километрах в тридцати. А Бабино,
по-видимому, слишком маленькая деревушка, и ее
не нанесли на карту. Я измерил масштабной линей¬
кой расстояние от города до озера, получилось немно¬
гим больше ста километров. На «запорожце» часа три
езды. Правда, неизвестно, какая дорога от шоссе до
деревни. Дождей давно не было, в любом случае
доедем.
Сашка ^поднялся с койки и стал шуровать в своей
тумбочке. Решил подзакусить. Любовные переживания
не действовали на его аппетит. Он намазал маслом
огромный кусок хлеба, круто посолил и, уписывая за обе
щеки, спросил:
—	Чего ты потерял в этом Бабине?
У меня слюнки потекли. Я соорудил такой же мощ¬
ный бутерброд и запустил в него зубы. Некоторое время
мы молча и сосредоточенно жевали. Потом Сашка ска¬
зал:
—	К тебе Матрос приходил.
—	Чего же ты молчал?
—	Я забыл, — сказал Шуруп. — В последнее время
такой рассеянный стал...
—	Никто не жалуется на ум — все на память,— ска¬
зал я.
240

• Гениальные люди всегда были рассеянные.
—	То гениальные, — сказал я. — А ты нажимай на
сахар... Говорят, помогает.
Сашка посмотрел на меня, ухмыльнулся.
—	На этом самом доме, где мы сейчас живем, будет
висеть мемориальная доска с большими золотыми кноп¬
ками. И там будет сказано, что здесь жил и трудился
народный артист...
И Шуруп небрежно протянул мне лист бумаги, на
котором черным по белому было написано, что он при¬
глашается киностудией «Мосфильм» на пробную съемку
в заглавной роли.
—	Я убит, — сказал я. — Не ешь сахар. Ты гений!
—	Эта бумага пришла на имя директора завода. Зав¬
тра будет самолично со мной беседовать. Как ты дума¬
ешь, зачем?
—	Хочет познакомиться с будущим народным...
•— Я тоже так думаю, — сказал Сашка.
—	Зачем тебе дожидаться, когда горисполком при¬
крепит на наш дом мемориальную доску? Скажи ребя¬
там в механическом, они тебе за пол-литра смастерят из
нержавеющей стали...
—	Где ты был? — зашумел Матрос, распахнув
дверь. — По всему городу разыскиваем тебя на такси...
Он был в новом синем костюме, в светлой рубахе
в клеточку. Пиджак, будто панцирь, обтянул мощный
Валькин торс, и, когда он двигал руками, материал подо¬
зрительно потрескивал.
—	На свадьбу или на похороны? — спросил я.
Валька схватил меня за руку и потащил из комнаты.
У подъезда стояла «волга». Рядом с шофером сидел не¬
возмутимый Уткин и слушал волнующий метроном счет¬
чика.
—	Поехали, — поздоровавшись со мной, сказал Арка¬
дий.
—	Хоть скажите — куда? — попросил я.
—	Ты сиди, — мрачно уронил Матрос. Он через плечо
Уткина посмотрел на счетчик и еще больше помрачнел.
—	Вы решили угостить меня роскошным обедом и
везете в ресторан? — спросил я.
—	В ресторан! — хмыкнул Валька.
241

Уткин молча улыбался в свою черную бороду.
Он тоже был сегодня нарядный и какой-то торже*
ственный.
—	Хватит дурака валять, куда мы едем? — спросил
я. Их многозначительные рожи стали раздражать меня.
И шофер попался на редкость молчаливый. Он держался
шершавыми руками за гладкую баранку, будто это спа¬
сательный круг, а он утопающий. И хотя бы раз рот
раскрыл.
—	Сейчас направо, — сказал Уткин. — У дома с мезо¬
нином остановите, пожалуйста.
В этом доме и жил Аркадий. Я у него еще ни разу
не был, хоть он и приглашал. Всегда неохотно хожу в не¬
знакомые дома. В чужом доме чувствую себя, как в но¬
вом костюме: что-то топорщится, где-то жмет...
Уткин привел нас в большую светлую комнату с бал¬
коном. Спал он на раскладушке, застланной красивым
пледом в крупную клетку. На стенах развешаны холсты,
ва длинных верстаках стояли законченные и незакончен¬
ные скульптуры. Пустоглазые головы отливали мертвен¬
ной синевой. Обнаженная некрасивая женщина с боль¬
шим животом и отвислой грудью стыдливо улыбалась,
стесняясь своего уродства. Посредине комнаты на под¬
ставке возвышался какой-то солидный монумент, уку¬
танный серым холстом.
К нему-то и подвел нас Уткин. Матрос искоса взгля¬
нул на меня и громко вздохнул. Стоя перед закутанной
в холст скульптурой, я понял, почему не приходил сюда,
когда Уткин приглашал. Еще не видя скульптуры, я уже
испытываю волнение: а вдруг не понравится? Врать я не
умею, а кому приятно, когда ругают твою работу? Когда
ты на выставке, никто не ждет от тебя рецензий. Ходи,
смотри, радуйся, возмущайся — это твое право. А тут
другое дело. Ты приглашен, тебе оказали доверие, от
тебя ждут, чтобы ты высказался.
—	Показывай, ради бога! — сказал Матрос. Ему не
терпелось взглянуть на себя, парня даже пот прошиб.
Уткин задумчиво посмотрел куда-то выше моего пле¬
ча. Глаза у него чистые и спокойные. И я понял, что ему
можно говорить что угодно. Этот маленький, но крепкий
парень с бородой все уже испытал: и яростные споры, и
крупные неудачи, и настоящий успех.
Уткин небрежно стащил холст и отошел в сторону,
242

давая нам возможность обозреть скульптуру со всех сто¬
рон. Он не стал ничего говорить, пояснять, спрашивать.
Впрочем, этого и не требовалось: скульптура говорила
сама за себя...
Я Вальку Матроса знаю несколько лет, бок о бок
работал с ним больше года в одном цехе, но я, оказы¬
вается, совсем не знал его. Не знал, что Валька — душа
нараспашку, что он настоящий русский богатырь, кото¬
рый не кичится своей силой, что у него хорошая мужиц¬
кая смекалка и юмор. Не знал, что Валька этой мощной
грудью способен, как Александр Матросов, закрыть ам¬
бразуру вражеского дзота... Все лучшее, что было
в Вальке, Уткин увидел своими цепкими светлыми гла¬
зами.
Матрос что-то сказал или спросил, но я отмахнулся.
Я ходил вокруг скульптуры и все больше любил Уткина.
В том, что он действительно талантливый скульптор, я
больше не сомневался. Впрочем, об этом он мне и сам
сообщил, но, как всегда в таких случаях, всерьез не при¬
нимаешь подобные заявления...
И уже потом, гораздо позже, читая статьи искусство¬
ведов о работах молодого скульптора Аркадия Уткина и
видя на журнальных вкладках голову Вальки Матроса,
я испытывал гордость от того, что первым увидел закон¬
ченный бюст.
Я, конечно, высказал свое восхищение. Уткин молча
выслушал, кивнул бородой, соглашаясь со мной... Он
показал нам и другие работы: скульптуры из гипса, де¬
рева, бронзы. Показал и холсты. Все они были натянуты
на подрамники. По-моему, кистью Аркадий владел
хуже, чем резцом. Многие работы были сделаны небреж¬
но, в абстракционистской манере. Я не берусь судить
их, потому что не понимаю такую живопись, она меня
не трогает. А Матрос ставил подрамник и так и этак,
а потом спрашивал, где верх и где низ. Уткин молча от-*
бирал у него картины и поворачивал к стене.
В своей мастерской Аркадий был очень серьезным и
молчаливым. Я удивлялся: как много он сделал! Оказы¬
вается, этот бородач — работяга.
Аркадий взял с подоконника свернутый в трубку лист
и протянул мне. Оля... На пляже, в купальнике. Я сразу
узнал ее, хотя рисунок углем был размашистый, а лица
почти не видно. Я вспомнил тот солнечный день, когда
243

мы лежали с Аркадием на желтом песке и пришла она,
красивая и веселая...
—	Не хочет позировать, — сказал Уткин.
Я заметил, что при кажущемся беспорядке в мастер¬
ской все находится на своих местах. И если он берет
картину или скульптуру, то обязательно ставит на преж¬
нее место.
—	Не стыдно будет людям показать? — спросил Ма¬
трос, когда мы вышли на улицу. Уткин в это время за¬
крывал мастерскую.
—	Твоя дурная голова будет в Русском музее вы¬
ставлена, — сказал я. — Ты умрешь, а она будет жить.
—	По-моему, нос широкий и одно ухо больше дру¬
гого. ..
—	Какой нос? — возмутился я. — Ты лучше, Валька,
помолчи... Не порти впечатление.
Когда подошел Уткин, настырный Матрос стал при¬
ставать к нему, чтобы он немного пообтесал нос или хотя
бы одно ухо, которое больше другого.
—	У Нефертити нет половины головы, а Венера Ми¬
лосская вообще без рук, и это не мешает им быть вели¬
кими произведениями искусства, — ответил Уткин. —
А ты пристаешь со своим дурацким ухом.
—	А нос? — не отступал Валька. — Это какая-то фуф-
лыга... Дора, как увидит, со смеху помрет...
—	Ты лучше, Валька, помолчи, — посоветовал я.
ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ
Перед началом работы пришел Тихомиров вместе
с худощавым парнем в синей спецовке.
—	Новый член вашей бригады — Семен Биркин, —*
сказал Вениамин. — Прошу любить и жаловать.
Как же я сразу не узнал его? Это тот самый Сеня
Биркин, который заграничными шмотками торговал!
Правда, тогда он был в модных облегающих брюках и
нейлоновой рубашке, а сейчас в скромной рабочей спе¬
цовке.
Тихомиров немного поговорил с Карцевым и ушел.
Сеня Биркин тоже меня узнал и кивнул.
—	Решил переменить специальность? — спросил я.
244

—	Точнее, приобрести специальность, — сказал Сеня.
—	Почему именно на завод?
—	Тяжелая индустрия... Кузница рабочих кадров...
А потом, недавно в городе был процесс... Троих туне¬
ядцев выселили. Куда-то на север, а я холод не пере¬
ношу.
—	Думаешь, у нас тут теплое местечко?
—	Мне приятно, что мы в одной бригаде, — сказал
Сеня.
—	И начальник — свой человек...
—	Вениамин Васильевич очень хороший человек,—
проникновенно сказал Сеня.
—	Иди-ка сюда, парень, — позвал Карцев. — Моло¬
ток в руках держать умеешь?
Биркин оказался способным малым. Он на лету схва¬
тывал все, что ему говорили, и был исполнительным.
Лешка Карцев первое время посматривал на него с недо¬
верием, но, видя, как охотно и ловко выполняет Сеня
любую работу, смягчился. Биркин был со всеми преду¬
предителен и часто обращался по тому или иному по¬
воду за советом. Особенно с Димой у них наладилась
дружба. Дима влюбленно смотрел на мягкого, вежли¬
вого Сеню и готов был всегда помочь ему.
Иногда Сеня заходил к Тихомирову. О чем они тол¬
ковали, я не знал, но в цехе Биркин всегда обращался
к начальнику по имени-отчеству и на «вы».
Однажды в холодный пасмурный день Вениамин при¬
шел на завод в новеньком нейлоновом пальто с коричне¬
вым вязаным воротником. Таких пальто у нас в городе
не продавали.
—	Это ты пальто Веньке сообразил? — спросил я.
—	Есть потрясающие галстуки, — сказал Сеня. —
Американские.
—	Ненавижу галстуки, — сказал я.
Осторожный парень этот Сеня. Лишнего не сболтнет.
Конечно, это пальто привез из-за границы дядя. Стар¬
ший механик. Сеня выручает Тихомирова, а Тихомиров
вот выручил Сеню. Теперь Биркин рабочий человек, а не
какой-нибудь тунеядец. У него есть дядя, старший меха¬
ник торгового флота. Дядя привозит из-за границы раз¬
ные вещи. И что тут особенного, если Сеня удружил сво¬
ему хорошему знакомому, начальнику цеха, нейлоновое
пальто?
245

Вениамин был прав, когда сказал, что нам работать
вместе будет трудно... Какое мне дело, где он достал
пальто? Почему я мучительно анализирую все его по¬
ступки? Может быть, он прав — я завидую? Нет, дело не
в этом. Я не мог бы никогда завидовать Веньке. Я во¬
обще никому не завидую. Тогда почему я наблюдаю за
ним, так близко к сердцу принимаю все, что он говорит,
делает? Почему он меня так интересует? И с этим про¬
ектом. Это дело начальства обсуждать проекты и прини¬
мать их. А я шаг за шагом, пока продвигался проект,
вместе с Венькой ломал голову. Даже несколько раз за¬
ходил в техническую библиотеку... А теперь, когда я
заикаюсь о проекте, Венька вздрагивает... Бесспорно,
Тихомиров способный инженер и, наверное, будет хоро¬
шим начальником цеха, но почему-то все во мне проте¬
стует против него. Он говорил, что многого еще добьется.
Это лишь начало... И он добьется...
На новой работе Тихомиров освоился быстро. Я слы¬
шал, как он разговаривает с бригадирами, рабочими. По
существу, без лишних слов. Как говорится, сразу берет
быка за рога. Чувствуется, что он толковый* грамотный
инженер. Я не могу сказать, что он заважничал, стал вы¬
сокомерным. Вениамин мог и отчитать проштрафивше¬
гося и пошутить, а когда нужно, и похвалить. Первое
знакомство с нашей бригадой не прошло для него даром.
Он сразу же сделал выводы и больше никого «орлами»
не называл. Народ в цехе грамотный. Многие десятилет¬
ку закончили или заочно учатся. В обстановке Тихоми¬
ров правильно разобрался, тут уж я ничего не могу ска¬
зать.
В бригаду он заглядывал редко. А если и приходил,
то разговаривал с Карцевым. Все пока шло нормально,
но где-то в глубине души я был встревожен: чего-то ждал
от Тихомирова... И хотя после того разговора в кон¬
торке мы не перекинулись с ним и десятком слов, я чув¬
ствовал, что Вениамин тоже присматривается ко мне.
Это было заметно по взглядам, которые он бросал на
меня, по его тону, когда здоровался.
Куда-то провалился Игорь. Я не поленился, сходил
за реку к Калаушиным. Думал, он в гараже. Но ни Иго¬
ря, ни «запорожца» там не было. Все ясно: уехал с Иван¬
246

ной за город кататься. Вернее, обучать ее водить автомо¬
биль. У него есть чему поучиться. Еще года нет, как
получил машину, а уже три аварии...
Назад я возвращался пешком. Прохладный ветер об¬
дувал лицо, над головой звездное небо. Уличные фонари
спрятались в листве деревьев. Листья желто блестели.
Под толстой липой или тополем — я так и не разгля¬
дел—стояли парень и девушка. Они не шевелясь смо¬
трели друг на друга. Темные волосы девушки тоже бле¬
стели. Я замедлил шаги, дожидаясь, когда они поцелу¬
ются, но они продолжали стоять не шевелясь. И у меня
вдруг возникло ощущение, словно они не из этого мира.
Призрачные существа с другой планеты.
На стадионе еще белели майки футболистов, мерцали
папиросные огойьки. Неожиданно раздался громкий
всплеск и фырканье: кто-то в бассейн бултыхнулся с выш¬
ки. Судя по звуку, приложился животом.
Гремела музыка. Там, за сквером, напротив желез¬
нодорожной поликлиники, танцплощадка. Играл оркестр.
Не знаю почему, я взял да и завернул на танцплощадку.
Я туда редко ходил. Там обычно толчется мелочь пуза¬
тая. Еще не распрощавшись с детством и не став муж¬
чинами, пятнадцати-семнадцатилетние юнцы лезут из
кожи, чтобы казаться бывалыми парнями. Вспоминаешь
ту пору, когда самому было столько лет, и почему-то
всегда кажется, что мы все-таки были другими. И эти
подрастут — так же будут думать.
В воздухе плавало облако папиросного дыма, пере¬
мешанного с духами. Играли какой-то старый фокстрот.
Из знакомых я увидел лишь Биндо. Он обернулся и по¬
смотрел на меня. Вокруг него толпились юнцы с папиро¬
сами в зубах, почтительно заглядывали Володьке в рот.
Хотя Биндо и твердо держался на ногах, я по глазам по¬
нял, что он пьян.
Купив в крошечной кассе билет, я поднялся на танц¬
площадку. Уж раз пришел, нужно станцевать хотя бы
один танец. У перил я заметил двух миловидных деву¬
шек, возле которых дежурил парень в костюме цвета
яичного желтка. Я пригласил одну. Танцуя, она то и дело
посматривала на него через мое плечо.
—. Вы меня, пожалуйста, больше не приглашайте, —
сказала она, когда кончился танец.
Такое начало совсем отбило у меня охоту танцевать.
247

Худенькая черноволосая девушка подошла к компа¬
нии юнцов и пригласила одного, вихрастого, на дамский
танец. Парень, даже не взглянув на нее, небрежно бро¬
сил через плечо:
—	Иди ты... — и кое-что присовокупил.
Мне стало жаль бедную девчонку. Я подошел к этой
компании и, взяв парня за плечо, повернул к себе.
—	Сейчас же извинись! — сказал я.
На миг лицо парня стало растерянным, но только на
миг. Тут же он принял вызывающий вид, красивые глаза
его стали наглыми. Русые волосы спускались на лоб и
брови.
—	Ты что, дружинник? — спросил он, оглядываясь
на приятелей и ухмыляясь.
Я видел, что девочка вот-вот заплачет или убежит,
а кроме того, мне не хотелось долго пререкаться с этим
типом, я схватил его за грудки и повернул к девчонке.
—	Давай, давай, — сказал я, встряхивая его, как
щенка.
—	Ну ладно... это... извиняюсь, — промямлил он.
На девчонку он не смотрел, на меня тоже. Смотрел куда-
то вбок. Ошарашенные дружки его стояли разинув рот.
Я отпустил паренька, и вся компания покинула танцпло¬
щадку.
Я понял, что будет драка. На драки мне всегда везло.
С малолетства. Другой человек всю жизнь проживет и
ни разу не подерется: то вовремя уйдет, то уступит или
все на шутку сведет. Такой человек Вениамин Тихоми¬
ров. А я непременно попаду в какую-нибудь заваруху!
И надо же было девчонке пригласить именно эту кудря¬
вую скотину!
Пары танцевали, оркестр лихо играл, а на танцпло¬
щадке уже начиналось нездоровое оживление среди мо¬
лодых балбесов. За вожака у них белобрысый парень,
довольно крепкий на вид. После того как ему прошептал
что-то на ухо гонец, он соизволил быстро взглянуть на
меня, будто оценивая, сколько понадобится юнцов, чтобы
превратить меня в грушу, увешанную синяками и шиш¬
ками.
Драться у меня не было никакого желания. Можно
потихоньку через парк пробраться в общежитие, до него
рукой подать. Но уходить украдкой от этих прыщавых
молодчиков было унизительно.
248

Я не пошел через парк, прячась в кустах. Не спеша
вышел на тротуар. Они шагали сзади. Мои нервы вы¬
держали лишь до газетного киоска, который был на пол¬
пути до общежития. У киоска я остановился, потому что
уже затылком ощущал их.
Они тоже остановились. Теперь я мог разглядеть их,
даже мельком сосчитать. Человек пять-шесть. Болобры-
сый и кудрявый, которого я заставил извиниться, стояли
впереди.
Напряженное молчание затянулось.
—	Что вам надо? — задал я праздный вопрос. Чего
им надо — и так ясно.
Белобрысый и кудрявый подошли совсем близко.
Я видел, как белобрысый отвел в сторону плечо, готовясь
ударить. Не ждать же, пока тебе влепят, чтобы привести
в боевое настроение... Не размахиваясь, сбоку я дви¬
нул кудрявого в челюсть, он ближе стоял. Челюсть под
моим кулаком податливо хрустнула, и кудрявый на¬
взничь опрокинулся на тротуар.
Белобрысый что-то крикнул, и они все кинулись на
меня, кроме кудрявого, который отполз к ограде и тихо
скулил. Дрались мы молча и с все большим остервене¬
нием. Я уже ощущал во рту привкус крови.
Совсем рядом раздался пронзительный свист, кто-то
громко крикнул:
—	Ша!
Парни, как по команде, откатились, и я снова услы¬
шал, как скулит кудрявый. Оказалось, я ему выбил че¬
люсть и он не может рот закрыть. Он сидел на земле,
прижавшись спиной к забору, и обеими руками, как
большую драгоценность, поддерживал свою челюсть.
Драку остановил Биндо. Он подошел и стал разгля¬
дывать мое лицо. Потом протянул носовой платок:
—	Оботрись!
—	Это твой кореш? — спросил из темноты белобры¬
сый. Один глаз у него заплыл, даже издалека было за¬
метно.
—	Десять на одного... Шпана! — сказал Биндо.
—	Погляди, как он закатал в рыло Шитику! При¬
дется в больницу везти.
—	Уматывайте по-быстрому! — скомандовал Биндо.
И молодчики без звука повиновались. Белобрысый и еще
249

один помогли подняться Шитику, который так и не отнял
рук от челюсти, как будто боялся ее потерять. Ничего,
пусть в больнице ему вправят челюсть, а он впредь, воз¬
можно, с осторожностью будет открывать рот...
—	Твои дружки? — спросил я.
—	Эти-то? Пацаны из технического.
—	На молотобойцев учатся?
—	Дерешься ты что надо. .
Костяшки пальцев были сбиты в кровь, большой па¬
лец, кажется, вывихнут. И скула вспухла, даже моргать
больно.
Я хотел взглянуть на часы, но их на руке не оказа¬
лось. Слетели в драке. Я стал озираться, но было темно.
Биндо опустился на колени и стал чиркать спички. Часы
должны быть где-то рядом. Мы обыскали все кругом, но
часов не нашли. Биндо спалил всю коробку спичек.
—	Интересно, на чьей руке они сейчас тикают? —
сказал я.
—	Я Беленького за горло возьму, отдаст.
—	Одна выбитая челюсть за часы — это слишком
мало, — сказал я.
Я возвратил Биндо платок, которым так и не вос¬
пользовался: крови нет, а к синяку прикладывать — ка¬
кая польза?
Биндо увязался со мной до общежития. Хотя хмель
у него еще не весь прошел, он был какой-то задумчивый.
Я чувствовал, что ему хочется со мной поговорить.
О чем — я догадывался...
—	Бочата тебе вернут — слово Биндо.
—	Бог с ними, — сказал я.
—	Как миленькие приволокут и на ручку наденут,
вот увидишь.
—	Спасибо, — усмехнулся я.
—	Я вон за тем деревом стоял, — сказал Биндо. —
Смотрел, как ты из них клоунов делаешь... Думал, по¬
гляжу на твою побитую рожу и радостно мне станет...
—	Ты радуйся, а я пойду, — сказал я. Мне не терпе¬
лось добраться до комнаты. Но Биндо, видя, что я хочу
уйти, взял меня за руку и сказал:
—	Помнишь, ты за меня тогда вступился? У началь¬
ника цеха... Почему вступился?
—	Ты ведь не воровал, — сказал я.
250

—	Откуда ты знаешь?
—	Неужели все-таки ты? — Я с любопытством посмо¬
трел на него.
—	Не люблю благородных... На таких благородных,
как ты, мы там, в тюряге, верхом в сортир ездили...
—	На мне бы не поехал, — сказал я.
—	Я знаю, почему ты вступился... Поручался за
меня, вот и защищаешь. И этот, красивенький... тоже.
Обидно вам признаться, что ворюгу на завод пристрои¬
ли? Что, скажешь, не так?
—	Так ты это или не ты?
—	Думаешь, мне этот вонючий инструмент надо?
—	Ничего не понимаю, — сказал я.
—	Они же все равно мне не верят. Думаешь, не
вижу? Как только встал к станку, сразу стали следить...
Особенно этот, нос кочерыжкой, мастер. Он так по пятам
за мной и ходит. И вынюхивает, и вынюхивает! Как ов¬
чарка. И другие тоже. Ах, так, думаю, ну подождите!
И увел на глазах у мастера один комплект...
—	Назло, значит? — сказал я.
—	Такое удовольствие было смотреть на его харю...
Готов меня с потрохами сожрать, а не пойман — не вор!
А этот штанген-циркуль и микррметр я приголубил после
душеспасительной беседы с начальником... Захотел рас¬
колоть меня. Про тюрягу стал толковать и еще про вся¬
кую муру.
—	Чего ты от меня хочешь? — спросил я.
—	Ты слушай... Когда старуха в автобусе, заметив
на моей руке наколку, прячет кошелек в другой карман,
мне смешно, но когда Мишка, сосед по цеху, запирает
на замок какой-то вшивый инструмент, мне хочется дать
ему в морду. И еще хочется всех их крыть самыми по¬
следними словами... Скажи, так до смерти и будут меня
бояться? Будут все закрывать, прятать и коситься? Они
ведь жХут, когда я украду... Мишка замыкал свой ин¬
струмент, а я гвоздем открыл его железный сундук...
Я могу у них украсть нос между глаз — и не заметят.
—	Надо же, — сказал я.
—	Я этот инструмент не выносил из цеха... Я тебе
тогда правду сказал.
—	Где же он?
—	Ты думаешь, Биндо мелкий жулик? И этот...
—	Красивенький, — подсказал я.
251

—	И Дима тоже думает. Не надо мне их инстру¬
мента. ..
—	Куда ты его спрятал?
—	У начальника в шкафу... Под трубками с черте¬
жами. Помнишь, меня обрабатывали? Так ты сидел ря¬
дом с этим шкафом.
—	Дал бы тебе в рожу, да вот о чью-то башку палец
вывихнул, — сказал я.
—	Ты дерни за палец, — посоветовал Володька.
—	Как теперь эту кашу расхлебать?
•— Расколюсь завтра перед начальником — и баста!
■— Обрадуй, — сказал я.
—	Диме не говори, — попросил Биндо. — Он какой-то
чудной. Все близко к сердцу принимает.
—	Ты, брат, чудней, — сказал я.
—	Скучно мне, — сказал Володька. — Понимаешь,
вот здесь пусто, — он похлопал себя по груди кулаком. —
Эх, да ничего ты не понимаешь! Вот я на свободе, а бы¬
вает еще тошнее, чем в тюрьме... Почему это?
—	Теперь ты меня не поймешь, — сказал я. — Скуч¬
но тебе, потому что примитивно живешь, как однокле¬
точное существо. Микроб. Работа, выпивка, танцплощад¬
ка. Ты не танцуешь, тебе наплевать на танцы. Тебе нра¬
вится, что вокруг вьется эта шпана... Семеро на одного!
Мы, помнится, так не дрались... Ты не дурак и отлично
понимаешь, что не нужно тебе все это. Понимать-то по¬
нимаешь, а вот отойти от керосина, шпаны, старых при¬
вычек не хочется... И не вали на тюрьму. Не ты один
сидел. Бывает, после нее умнеют, а бывает — не могут
расстаться с ней, с тюрьмой... Тянет назад...
—	Слышал я эти речухи, — сказал Володька. — Не
такие, как ты, краснобаи толкали их там. На словах-то
оно все гладко...
—	Переходи в наш цех? — сказал я.
Биндо удивленно уставился на меня.
—	В ваш?
—	Поменяемся: я в механический, а ты — в арма¬
турный.
—	В одном цехе со мной не хочешь работать? —
усмехнулся Володька.
—	Не в этом дело, — сказал я. — Хочешь, я пого¬
ворю, чтобы перевели к нам?
—	А ты в механический?
252

—	Я пошутил. Никуда я не уйду из арматурного.
—	Согласен, — помолчав, сказал Биндо.
—	Но предупреждаю... — начал было я, но Володь-
ка перебил.
—	Не нужно меня перевоспитывать. Меня уже столь¬
ко раз перевоспитывали... И не такие молокососы, как
ты, понял? Большие начальники перевоспитывали. Ты
вкалывай сам по себе, а я сам по себе. И не надо меня
никуда переводить, понял? Мне, может, противно на твою
рожу смотреть, понял?
—	А ну тебя... — сказал я и зашагал домой. Заныло
чуть выше виска. Сгоряча не почувствовал, а теперь
только успевай считать синяки.
—	Не говори, Ястреб, ничего Диме, — сказал Володь-
ка вслед.
Я не ответил. Уже у самого дома оглянулся: в ночи
под большим деревом белела рубаха Володьки Биндо.
Утром постучали в окно. Мы с Сашкой только что
встали. Незнакомый мальчишка в огромной белой кепке
положил на подоконник часы, сказав: «Ваши часи¬
ки. .» — и исчез.
—	Вот времена пошли, — удивился Шуруп. — Ничего
потерять нельзя — тут же найдут и возвратят по место¬
жительству. ..
—	Да, хорошие времена, — сказал я.
Сашка, растирая волосатую грудь полотенцем, при¬
стально разглядывал мое лицо.
—	Чего это у тебя на скуле? Подрался?
—	Вот еще выдумал, — сказал я, надевая чистую ру¬
баху.
ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ
— Читал статью Тихомирова? — спросил Карцев.
Мы только что пообедали и сидели в заводском скве¬
ре под высоким тополем. Слышно было, как в красном
уголке стучали в бильярд. Иногда тяжелый металли¬
ческий шар падал на деревянный пол, и это почему-то
вызывало громкий смех.
Статью я читал. Вениамин написал в заводскую мно¬
готиражку о том, что наш арматурный цех усиленно
253

готовится к ремонту новой техники — тепловозов. Рабо¬
чие проходят переподготовку без отрыва от производ¬
ства. Дальше сказано, что завод скоро будет реконстру¬
ироваться. И это ни в какой мере не должно отразиться
на производственном плане. Проект пока уточняется,
дорабатывается... Чей проект — Венька скромно умол¬
чал. В пример другим была поставлена наша бригада.
Сказано несколько хороших слов об Алексее Карцеве,
конечно, о Диме. Свою фамилию я, разумеется, и искать
не стал...
Статья толковая, деловая. Подкреплена фактами и
цифрами. И все-таки чуть заметно проскальзывает до¬
вольство собой. А может быть, я просто придираюсь?
—	Хорошая статья, — сказал я.
—	Он надумал в партию вступать... — хмуро произ¬
нес Карцев. — У меня рекомендацию просит.
—	А ты что?
—	Вот видишь, похвалил в газете...
—	Неудобно отказать?
—	Я не знаю, что он за человек, — сказал Лешка. —
Сколько он у нас? Месяц? А ты с ним бок о бок жил.
—	Ничем тебе не могу помочь, — сказал я. — Но
твердо убежден: дашь ты ему рекомендацию или нет,
а в партию он вступит.
—	Ты дал бы?
—	Я беспартийный.
—	Допустим, ты член партии, а он у тебя попросил
рекомендацию — дал бы ты или нет?
—	Я бы не дал, — сказал я. — Но ты учти,, мы с ним
крепко поссорились.
—	Я ему тоже не дам.
—	Ну, вот видишь... Лучше бы ты со мной и не раз¬
говаривал на эту тему.
—	Ты ни при чем, — сказал Лешка. — Я это решил
до разговора с тобой... Я его очень мало знаю. И по¬
том, по уставу, я должен проработать с ним не меньше
года.
Я сказал Лешке, что мне необходимо отлучиться из
города на три дня. Сможет ли отпустить? Он подумал и
спросил, очень ли это важно. Я ответил, что очень.
—	Иди к начальнику, — сказал Карцев. — Я не буду
возражать.
254

У Вениамина было хорошее настроение..Он даже что-
то мурлыкал себе под нос. Из кармана куртки торчала
блестящая головка штанген-циркуля. К стене кнопками
приколота копия его проекта реконструкции завода. На
столе появился небольшой желтый вентилятор.
—	Создаешь комфорт в кабинете? — спросил я. Спро¬
сил просто так, без всякой подковырки, чтобы не стоять
молча, пока Вениамин Васильевич листал технический
справочник.
—	Кабинет... — сказал он. — Это жалкая каморка!
На современных заводах уже появились у командиров
производства пульты управления, телевизионные уста¬
новки. Нажал кнопку — пожалуйста, перед тобой любая
бригада... И бригадир докладывает обстановку. Нажал
другую кнопку — кабинет главного инженера. А сколько
у нас времени уходит на бесполезную беготню! Да что
телевизионные узлы? Электронные установки пора
иметь... А пока у нас по старинке-матушке... Новое,
передовое всегда с трудом пробивает себе дорогу.
—	Это печально, — заметил я.
Венька быстро взглянул на меня:
—	По делу или...
—	По делу, — сказал я и протянул заявление, под*
писанное Карцевым. Тихомиров внимательно прочитал,
разгладил бумажку и улыбнулся:
—	Зачем тебе понадобились эти три дня, ты, конечно,
объяснять не станешь, если даже я спрошу у тебя...
Время сейчас у нас в цехе горячее, и каждый человек
дорог. Разумеется, производство не остановится, если
Андрей Ястребов куда-то уедет на три дня...
—	Ты, Венька, стал многословен, — сказал я.
—	Я подпишу заявление... Даешь слово, что будешь
обращаться ко мне на «вы»?
—	Нет, — сказал я.
—	Ну хотя бы в присутствии других?
—	Я ведь не дипломат, ты знаешь.
—	Я не так уж много требую от тебя.
—	Ладно, — сказал я. — В присутствии других я во¬
обще не буду с тобой разговаривать, конечно если ты не
обратишься ко мне.
—	Одно соглашение достигнуто, — сказал Тихомиров.
Я видел, он доволен. Неужели это так важно для него?
255

Он подписал заявление и с улыбкой посмотрел на
меня.
—	В Бабино?
—	Ты все знаешь, — сказал я.
—	Мы тут как-то собирались у меня... Сеня достал
для магнитофона великолепные записи. Такие джази-
ки — закачаешься! Кащеев был, Марина, Нонна... Вспо¬
минали тебя. Глеб даже предлагал на такси за тобой
съездить...
—	Угу, — сказал я.
—	На работе я твой начальник, а вечером... Я ду¬
маю, ничего бы особенного не произошло, если бы ты
как-нибудь зашел ко мне, когда соберутся наши общие
знакомые?
—	Там видно будет...
—	Передай Оле привет, — сказал Вениамин,
Наш маленький «запорожец» весело бежит по обли¬
тому солнцем шоссе. Город остался позади. Перед гла¬
зами во всю ширь разворачиваются засеянные поля. Они
разного цвета; одни — ярко-зеленые, другие — краснова¬
тые, третьи — с оранжевым оттенком. Узкие, с черной
водой речушки пересекают шоссе. Берега заросли камы¬
шом и осокой. К шоссе подступили березы и осины. Кру¬
жевная тень подметает и без того чистый асфальт.
В машине нас трое: я, Игорь Овчинников и Арка¬
дий Уткин, которому я накануне предложил поехать с
нами. Острое колено бамбуковой удочки тычется в ло¬
бовое стекло. Игорь отводит его в сторону, но удочка
упорно лезет к стеклу. Уткин высунул голову в от¬
крытое окно, и ветер треплет его жесткие черные во¬
лосы. Глаза у Аркадия задумчивые, на лбу собрались
морщины.
—	До чего все-таки природа совершенна, — сказал
Уткин. — В каком-то журнале я видел фотографию ма¬
шины, которая выполняет роль искусственной почки. Ма¬
ленькая почка — и огромный агрегат!
—	Чего это ты вспомнил про искусственную почку? —
спросил Игорь.
—	Я хочу сказать, что в дождевой капле больше
смысла, чем в небоскребе.
256

—	Чтобы додуматься до такого сравнения, — сказал
Игорь, — нужно себя почувствовать по крайней м.ере
микробом.
—	В истории мироздания мы и есть микробы.. Мыс¬
лящие микробы! Скажи, ночью ты никогда не просы¬
пался и не задумывался, что вот лежишь в постели, а где-
то высоко-высоко летит межконтинентальная ракета
с ядерным зарядом. И летит она, голубушка, прямо на
твой город, на твой дом. И ничто ее уже не может оста¬
новить. . Тебе никогда не было ночью страшно?
—	Нет, — сказал Игорь.
—	А мне бывает страшно.. Иногда хочется схватить
молоток и разбить на куски все свои скульптуры. Какой
толк от твоего искусства, если все на земле в одно мгно¬
вение может превратиться в прах? Когда Микеланджело
ваял свои гениальные скульптуры, он знал, что многие
поколения людей будут восхищаться ими. И это прида¬
вало ему силы, ни один скульптор столько не сделал,
сколько Микеланджело. А Роден?
—	Ты себя тоже причисляешь к их компании? — спро¬
сил Игорь.
—	Я боюсь, что мой труд не дойдет до потомства.
Вот почему мне иногда бывает ночью страшно.
—	Брось лепить, займись проблемами всеобщего
мира и разоружения, — посоветовал Игорь.
—	Как это лепить? — ощетинился Уткин. — Ты выби¬
рай словечки...
—	Скульпторы ваяют, режут, высекают из гранита и
мрамора, — сказал я.
—	Лепят обои, — буркнул Уткин. — И пельмени.
—	Я ведь еще не видел твоих работ, — сказал
Игорь.
Уткин и Игорь познакомились час назад в машине.
Впрочем, я Овчинникову говорил о нем, и даже хотел
привести к Аркадию в мастерскую, но Игорь отказался.
Он не очень-то любил новые знакомства.
—	А чем ты занимаешься? — спросил Уткин.
—	Мой скорбный труд не представляет никакого ин¬
тереса для потомства...
—	Я сейчас угадаю твою профессию, — сказал Арка¬
дий. — Любая профессия накладывает на лицо человека
свой отпечаток...
9 В. Козлов
257

—• Ну-ну, давай, — усмехнулся Игорь. — Кто же я,
по-твоему?
—	Преподаешь в сельхозинституте животноводство...
—	Известный антрополог Герасимов по костям че¬
репа воссоздает скульптурный портрет человека, который
умер тысячу лет назад, — сказал я. — У него это полу¬
чается гораздо лучше, чем у тебя.
—	Инженер? — спросил Уткин.
—	Не угадаешь, — сказал я.
—	Кто же ты, доктор Зорге?
—	Я вскрываю трупы, — сказал Игорь.
—	Хватит разыгрывать, я серьезно.
—	Андрей, чего он ко мне привязался? — сказал
Игорь.
—	Главный врач судебно-медицинской экспертизы,—
торжественно представил я Игоря. — Патологоанатом...
Можешь называть его Джек-потрошитель, конечно если
он разрешит.
—	Не разрешаю, — буркнул Игорь.
Уткин поверил. Я видел в зеркало: он стал с любопыт¬
ством разглядывать Игоря, который сидел к нему спи¬
ной. Меня этот диалог развеселил. Люблю, когда люди
знакомятся вот так.
—	Ты любишь свою работу? — спросил Аркадий.
Игорь молча смотрел на дорогу, которая тянулась
вдоль живописного лесного озера. На середине озера —
черная лодка с рыбаком.
—	Англичане говорят: «Если ты не можешь делать то,
что тебе нравится, то пусть тебе нравится то, что ты де¬
лаешь», — сказал Игорь.
—	Хорошо сказано, — заметил Уткин.
Как-то Игорь признался, что ненавидит свою работу.
Он бы предпочел, чтобы люди умирали естественной
смертью и не нужно было их вскрывать. «Но ты тогда
стал бы безработным», — в шутку сказал я. Игорь улыб¬
нулся. Улыбается он как-то мягко, застенчиво. В такие
минуты он бывает красивым: соломенные волосы живо¬
писно спускаются по обеим сторонам большого лба, в го¬
лубых глазах ум и доброта. Я люблю, когда Игорь улы¬
бается. Он похож на простецкого деревенского парня,
который только что пришел с сенокоса, поставил в угол
мокрую от зеленого сока косу и, отерев со лба пот, по¬
просил жбан холодного квасу... Игорь мне тогда отве¬
258

тил: «Я бы стал лечить коров, собак и птиц. .» Он бы
хотел стать доктором Айболитом!
Мы молча проехали несколько километров. Когда
в машине трое молчат, это действует на нервы. По край¬
ней мере водителю. Мне приятно сидеть за баранкой,
если в кабине о чем-то спорят, что-то доказывают. Слов¬
но угадав мои мысли, Игорь начал разговор:
—	На днях прочитал «Дневник» Жюля Ренара...
И вот что меня поразило: Ренару было всего двадцать
три года, а он уже был высокообразованным человеком,
знал, что делает, был уверен в себе и тонко и едко вы¬
смеивал глупость, невежество, ханжество... А Гоголь,
Белинский, Пушкин, Лермонтов? В двадцать пять лет
они были образованнейшими и умнейшими людьми сво¬
его времени.
—	И сейчас встречаются гениальные люди, — скром¬
но заметил Уткин.
—	На экзаменах в медицинском я принимал анато¬
мию, — продолжал Игорь. — Девчонка-первокурсница
отчитывала здоровенного парня, получившего двойку...
«Тебе, Петя, восемнадцать лет, — говорила она, — а что
ты знаешь? По-латыни не смог прочитать название бо¬
лезни. Поступаешь в медицинский и не знаешь, сколько
у человека ребер и для чего служит печень!»
—	А сколько у человека ребер? — спросил я.
—	Пересчитай, — посоветовал Аркадий.
—	Система образования у нас несовершенна, — ска¬
зал Игорь. — Человек заканчивает институт, да что ин¬
ститут— аспирантуру, а иностранного языка толком не
знает. В институт лезут на арапа, лишь бы попасть, а там
хоть трава не расти. Знаете, как называют девиц, кото¬
рые, закончив первый попавшийся институт, приезжают
на производство? Столбик с глазками... А таких стол¬
биков на фабриках и в конторах больше, чем вдоль этого
шоссе..
—	Столбик с глазками. . — повторил Уткин.
—	Уже несколько лет в печати идет дискуссия о про¬
блемах высшего образования, а воз и ныне там, — про¬
должал Игорь. — Сейчас такая мода: затеять дискус¬
сию, а меры пусть дядя принимает... Сколько великолеп¬
ных статей в газетах и журналах! Сколько выступлений
по радио! Спасайте лес, гибнет рыба, долой охоту... Под
статьями подписываются депутаты, писатели, академики,
259

а какой-нибудь местный туз посмеивается и знай себе
рубит великолепный лес! Ему что — он план государ¬
ственный выполняет... А того, что этим самым государ¬
ству наносит непоправимый ущерб, он и в толк взять не
может. Еще Платон сказал: «Государства только тогда
будут счастливы, когда цари станут философами или же
философы — царями».
—	Смотри, Платона читает, — сказал Уткин.
—	Он вскрывает не только трупы, — сказал я, — но и
недостатки...
—	Может быть, я неправду говорю? — спросил
Игорь.
—	Говорить мы все умеем, — сказал я.
—	Что изменилось после того, как ты убитого лося
сдал в милицию? Ровным счетом ничего!
—	Если каждый честный человек хотя бы одного
жулика или негодяя выведет на чистую воду, ей-богу,
государство очистится от этой мрази, — ответил я.
—	А я вот никого еще не вывел на чистую воду, —
сказал Уткин.
—	Думаешь, это так просто?—усмехнулся Игорь.—
Дело в том, что честный человек видит беспорядки, знает
о них, не одобряет, но выступить против не может ре¬
шиться. Разве что дома, перед женой. Он мирится с недо¬
статками. Так что быть просто честным человеком мало,
нужно еще быть борцом. Обыватель не будет портить
отношения с начальством. Обыватель может добросо¬
вестно трудиться, честно жить. Но бороться со злом,
которое не ущемляет его личные интересы, он не будет.
Он не позволит обидеть себя, но и пальцем не пошевель¬
нет, если обижают другого. Мало у нас борцов, черт
побери!
—	Я бы похлопал тебе, — сказал я, — да руки за¬
няты. .
—	А ты борец? — спросил Уткин.
—	Я? — переспросил Игорь. — Я, наверное, сотню
вскрыл честных, безвинно погибших людей. А вот отъяв¬
ленному негодяю не вспорол живота даже мертвому..
Мы облюбовали для отдыха хорошее место на берегу
озера. Чуть слышно над нами шевелились листья ясеня.
В траве, густо разросшейся вокруг, без устали работали
260

кузнечики, и их трескучая музыка была приятна для
слуха. Муравьи деловито обследовали наши закуски.
Одий из цих взобрался на бутылку и замер, двигая уси¬
ками-антеннами. Должно быть, она показалась ему небо¬
скребом.
—	Зачем нам какое-то Бабино? — сказал Игорь. —
Давайте здесь жить!
—	В этом озере наверняка есть рыба, — поддержал
Уткин.
—	А лодка? — спросил я. — Какая рыбалка без
лодки?
Игорь, прищурив голубые глаза, посмотрел на меня:
—	А что там такое в Бабине?
—	Озеро Доброе, — сказал я.
—	А еще?
—	Увидишь, — сказал я.
Пообедав, мы с полчаса полежали на траве, потом
пошли купаться. На песчаном откосе разделись дого¬
ла — поблизости не было ни души — и бросились в про¬
хладную воду. Первым вылез на берег Игорь. Собрал
удочку и, нацепив на крючок кузнечика, стал удить.
Смешно было видеть его, огромного, широкоплечего, по
пояс в воде с тоненькой удочкой в руках и сосредоточен¬
ным лицом. Когда мы подошли к нему, то увидели на бе¬
регу двух приличных подлещиков.
—	Где мой спиннинг? — заволновался Аркадий и бро¬
сился к машине.
Мне стоило большого труда уговорить их двинуться
дальше. Игорь ни за что не хотел покидать это озеро.
—	Поезжайте, — сказал он, не отрываясь от поплав¬
ка, — на обратном пути захватите.
Уткин не поймал ничего и поэтому встал на мою сто¬
рону. Я ему сказал, что на Добром есть лодки и полно
щук.
—	Ты там был? — спросил он.
—	Это озеро на всю округу славится, — сказал я. —
Его и назвали Добрым потому, что никогда рыбаков не
обижает...
Игорь наконец вылез на берег. К его пятке присоса¬
лась пиявка, а он и не заметил. На траве шлепали хво¬
стами и раскрывали рты пять подлещиков, каждый с хо¬
рошую ладонь.
261

—	Вечером будет уха, — сказал Игорь, с удоволь¬
ствием обозрев свой первый улов.
—	Вот на Добром. — сказал я.
—	Поехали, — заторопился Уткин. — Надо на вечер¬
ний жор успеть!
Ему не терпелось поймать большую щуку.
Мы ехали по накатанной проселочной дороге через
глухой бор. Сосны и ели, сумрак и прохлада. «Запоро¬
жец» подпрыгивал, встречая на своем пути узловатые
серые корни, которые, будто жилы, набухли на желтом
теле дороги.
А вот и Бабино — небольшая деревушка, дворов два¬
дцать, не больше. На пригорке стоит часовенка, сделан¬
ная еще при царе Горохе. На толстых бревнах выцвели
от времени порядковые цифры. Эта часовня еще сто лет
простоит. Березы, лиственницы и тополя как попало ра¬
стут в деревне. На одном из домов аист свил гнездо и
гордо стоит в нем на одной ноге. Аист смотрит на озеро,
которое раскинулось внизу. Озеро — большое, конца его
не видно. На озере красивые пышные острова. И ни
одной лодки.
—	Да здравствует Бабино! — сказал Уткин.
Мы остановились напротив дома с аистом. На за¬
дворках, в огороде, я увидел старуху в длинной до пят
ситцевой юбке и белом платке. Лицо у старухи вдоль и
поперек исполосовано морщинами. Я долго ей объяснял,
кто мне нужен. Она, разогнув спину и наклонив голову
набок, внимательно слушала. А потом, ничего не ответив,
снова нагнулась к огуречным грядкам.
И тут я увидел, как из соседнего дома вышел Бобка.
Он был в майке и шортах, темный чуб выгорел. Подошел
к машине и стал нас разглядывать, потом улыбнулся и
сказал:
—	Интересно, как вы из нее вылезете?
—	Как поживаешь, Боб? — спросил я.
—	Отлично, старина... Рад приветствовать вас в этом
райском месте!
—	Позови Олю, — попросил я.
—	Она очень вам нужна?
—	Очень.
262

—	И вы из-за этого приехали из города?
—	Она на озере? — спросил я.
—	Вы, конечно, сидите на полу? — Бобка заглянул
в кабину. — Удивительно, как такой огромный дядя уме¬
щается в этой консервной банке?
Я мигнул Овчинникову, чтобы помалкивал. Он недо¬
вольно крякнул и пошевелился. Машина покачнулась на
рессорах и тоже закряхтела.
Аркадий как зачарованный смотрел на часовню и ни¬
чего не слышал.
—	Семнадцатый век, — сказал он.
—	Долго мы будем сидеть в этой душегубке? — спро¬
сил Игорь. — И слушать наглые речи?
—	Действительно, чего мы сидим? — сказал я.
Уткин первым выскочил из «запорожца» и направил¬
ся к часовне. Мы с Игорем, задевая за рычаги и дверцы,
вывалились из машины.
—	Как ни странно, но в «запорожцах», как правило,
ездят вот такие верзилы, как вы...
—	Послушай, милый, ты у меня дождешься, — ска¬
зал Игорь.
—	Вы знаете, ваш друг однажды меня ударил...
В глаз.
—	Я его понимаю, — сказал Игорь.
Бобка на всякий случай отступил.
—	Я его простил, — сказал он. — Вы знаете, хороший
удар сближает... Андрей, мы с вами с тех пор стали
друзьями, не так ли?
—	Позови же Олю! — попросил я.
—	Вы не дадите проехать вон до той березы и об¬
ратно?
Игорь посмотрел на Боба, потом на меня и с него¬
дованием спросил:
—	И ты ему позволишь?
—	Садись, — сказал я.
Дорога была пустынной, пусть прокатится, кроме
глупой курицы никого не задавит. Одному ему я не до¬
верил руль, сел рядом. Боб умел водить машину. Он
доехал до березы и посмотрел на меня, я великодушно
кивнул. Мы миновали деревню и, развернувшись на
скошенном лугу, возвратились на прежнее место.
—	Конечно, это не «волга», — сказал Бобка.—
И даже не «москвич»...
263

—	Ты очень наблюдательный, — сказал Игорь.—-Это
типичный «запорожец».
—	Позови Олю, черт бы тебя побрал! — заорал я.
—	Олю? — сказал Бобка. — Так ее нет. Она уехала...
На «москвиче», между прочим...
ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ
И снова мы мчимся по шоссе. Мои приятели мрачно
помалкивают. Лопнул ночлег на душистом сеновале и
вечерняя зорька.
Вот что рассказал Бобка.
Неделю назад в Бабино завернул пыльный «мо-
сквич-408» с москвичами. Три инженера-^имика от кого-
то прослышали, что на озере Добром хорошо берет лещ,
и, сделав большой крюк, заехали. А вообще они путе¬
шествуют на машине по своему собственному маршру¬
ту. Один из них — владелец «москвича» — изобретатель.
Он подарил Бобке кусок вещества, легкого как пено¬
пласт и крепкого как кость. Это он вместе с кем-то изо¬
брел. Из этого материала, возможно, будут делать ку¬
зова автомобилей и даже корпуса речных судов. Это все,
конечно, замечательно, но с какой стати Оля поехала
с этими инженерами в Печорский монастырь?
Шоссе плавится в косых лучах заходящего солнца.
Остроконечные тени елей и сосен опрокидываются под
машину. Стволы деревьев, высокие и ровные, объяты
пламенем. Даже на иголках красноватый отблеск.
Над кромкой леса остановилось пухлое облако, как
будто ему захотелось с высоты обозреть всю эту россий¬
скую благодать: широко и просторно раскинувшиеся на
холмах сосновые леса, тихие и неподвижные озера в ни¬
зинах, желтые, зеленые и красноватые, волнующиеся
квадраты полей, медоносные поляны с клевером и ро¬
машками, разбежавшееся под уклон накатанное шоссе
и многое-многое другое, что только может увидеть ясное
облако, приостановив на мгновенье свое плавное дви¬
жение.
В Печоры мы приехали в сумерках. У гостиницы и
в переулках стояли разноцветные автобусы. Сверкал
огнями единственный ресторан. Внизу, в глубоком овра¬
ге, неподвижным пластом дремал сизоватый туман.
264

Окруженные старыми деревьями, из тумана торчали
купола и маковки монастырских церквушек и часовен.
Мощная крепостная стена с башнями огибала тихий за¬
снувший монастырь.
Новенький «москвич» цвета слоновой кости стоял не¬
далеко от ресторана. Я почти впритык поставил разгоря¬
ченного «запорожца». Рядом с красавцем «москвичом»
он выглядел жалко.
В ресторане почти все столики были заняты. Их я
увидел сразу. Три молодых инженера и Оля. На столе
много закусок, графин с водкой и бутылка шампанского.
Лица инженеров показались мне невыразительными,
чем-то похожими одно на другое. И одеты они были оди¬
наково: белые рубашки и пуловеры с вырезами на груди.
Столичный стандарт.
Мы заняли только что освободившийся стол непода¬
леку от них. Игорь листал меню, а Уткин вертел головой,
разглядывая присутствующих. Он увидел Олю и, заулы¬
бавшись, вскочил было со стула, но я посадил его на
место. Игорь удивленно посмотрел на нас.
—	Теперь я понимаю, почему мы мчались сюда как
угорелые, — сказал Аркадий.
Игорь тоже завертел головой во все стороны и в кон¬
це концов вгляд его остановился на том столике, у само¬
го окна, за которым сидела Оля.
—	М-да, — протянул он.
—	Ты что-то сказал? — спросил я.
—	Вы как хотите, а я выпью, — сказал Игорь.
Я не успел ответить, потому что Оля увидела нас.
В глазах удивление и радость. Она встала и, бросив
своих кавалеров, подошла к нам.
—	Вы здесь?! Невероятно!
—	Мы были... — начал было Уткин, но я толкнул его
в бок.
—	Мы каждый год приезжаем сюда, — сказал я.
—	Андрей собирается постричься в монахи, — приба¬
вил Уткин. Игорь молчал. Он весь углубился в меню.
Игорь в своем репертуаре. Теперь рта не раскроет.
Инженеры с беспокойством смотрели на наш столик.
Я предложил Оле стул. Она села. Инженеры перегляну¬
лись и, сдвинув свои ученые головы, стали о чем-то сове¬
щаться.
—	Мы были в монастыре, — затараторила Оля.—
265

В пещерах, где жили монахи. А теперь они живут в кель¬
ях. .. Один седой совсем старичок строгал себе гроб...
—	Там скучают... — кивнул я на соседний стол.
—	Мальчики? Это Сева и два Володи... Вы надолго
приехали?
—	Как моим друзьям понравится, — лицемерно ска¬
зал я. — Это их идея.
Уткин наградил меня свирепым взглядом. Игорь
лишь покачал головой.
—	Вот что, — сказала Оля, — вас здесь долго не об¬
служат, пойдемте за наш стол.
—	А почему бы и нет? — сказал Аркадий и первым
поднялся. В его светлых глазах насмешка.
—	Это мои друзья, — представила нас Оля.
Никто из нас не проявил инициативу пожать Друг
другу руки. Ограничившись сухими кивками, назвали
свои имена. Оба Володи были немного похожи друг на
друга, и я мысленно прозвал их Володя Первый и Во¬
лодя Второй. Волосы у них были светлые, а у Всеволо¬
да— густые черные, с глянцевым блеском. Он старший
в этой тройке. Ему и принадлежала машина. Это я по¬
чувствовал с первой минуты.
Мы раздобыли стулья и приставили к их столу. Не
скажу, что наше появление доставило радость инжене¬
рам. Но, будучи людьми интеллигентными, они, подавив
справедливую досаду, стали проявлять знаки внимания
и улыбаться. Первый и Второй Володи улыбались одно¬
временно, Всеволод позже. Он хотел быть самостоятель¬
ным. Наверное, они были хорошими ребятами, но по
вполне понятной причине я был настроен против них.
Немного позже, когда обстановка прояснилась, все мое
внимание сосредоточилось на Всеволоде, потому что он
был здесь главным действующим лицом и изо всех сил
старался понравиться Оле. Обоим Володям Оля тоже
была не безразлична, но они, видно, во всем привыкли
уступать пальму первенства Всеволоду.
Мы мирно сидели за столом и беседовали.
Всеволод. Сейчас что, вот шесть лет назад отрезок
пути от Пскова до Ленинграда был непроходимым...
У меня тогда была «победа». Я не хочу сказать, что
«победа» плохая машина, напротив... Вы знаете, новый
«москвич» я покупал с опаской. Очень уж хрупкий ку¬
зов. .. А вы на какой машине приехали?
266

Он посмотрел на меня, нутром водителя угадав во
мне шофера.
Я. Ну и как новый «москвич»?
Всеволод. Пока не жалуюсь.
Оля. Вы, наверное, голодные?
Володя Второй. Вот в Таллине обслуживают, я
вам скажу...
Уткин. А вы в Торонто были?
Всеволод. Где?
Уткин. А я был.
Володя Первый. В Польше тоже прекрасно об¬
служивают.
Уткин. Я в Польше не был.
И г о р ь. Какая здесь водка?
Всеволод. Мы заказали «Столичную».
Уткин. А вы в Торонто были?
Всеволод (сухо). Нет.
Уткин. А я был. Прекрасный город.
Володя Второй. Вы уже говорили...
Уткин. Я там был два раза.
Игорь. Какого розлива здесь водка: местная или
ленинградская?
Володя Первый. Я как-то внимания не обра¬
тил. ..
Володя Второй. Здесь в графинах подают.
Оля. Вам не надоело о водке говорить?
Всеволод (спохватился). Наливайте нашу!
Игорь не заставляет себя упрашивать, он берет огром¬
ной ручищей пузатенький графин за горло и наливает.
Оля как-то странно смотрит на меня. Глаза у нее
задумчивые и немножко отчаянные. Не прошло и месяца,
как мы расстались, но мне показалось, что она стала
взрослее и еще красивее... Я вижу, какие пламенные
взгляды бросает на нее подвыпивший Всеволод.
—	Не пейте, — сказала ему Оля.
Всеволод налил еще рюмку и заверил, что это послед¬
няя.
—	Я пошутила, — сказала Оля. — Мне безразлично,
сколько вы пьете... Только не ругайтесь, не деритесь и
не пойте песен.
—	Я когда напьюсь, лезу целоваться, — сказал Ут¬
кин. — Учтите.
—	А вы? — спросила Оля Овчинникова.
267

Игорь поспешно поставил рюмку, которую уже было
поднес ко рту, и поднял глаза на Олю.
—	Я громко храплю по ночам, — сказал он.
—	Вы бы послушали, как храпит Сева.
Всеволод бросил на Володю Первого, который произ¬
нес эти слова, уничтожающий взгляд, и тот замолчал.
Володя Второй — он в этот момент разрезал ножом сем¬
гу и ничего не видел — подхватил:
—	Мы в него ночью тяжелыми предметами бро¬
саем. ..
—	Расскажи лучше, как ты креветками объелся. —
перебил его Всеволод.
Оля смотрела на меня все тем же странным взгля¬
дом. Всеволод вдруг помрачнел.
Оля достала из сумки ручку и что-то нацарапала на
бумажной салфетке. Положив свое послание на хлеб и
прикрыв сверху сыром, она попросила Всеволода пере¬
дать мне этот конспиративный бутерброд. Тот молча
передал. Оля с улыбкой взглянула на него и сказала.
—	Вы, Сева, не расстраивайтесь по пустякам... Не
один вы на свете храпите. Игорь ведь не переживает?
—	Это очень удобно — громко храпеть, — сказал
Игорь. — В доме отдыха дают отдельную комнату... Не
так ли, Сева?
—	Я в дома отдыха не езжу, — мрачно ответил Сева.
В записке, которую я незаметно прочитал, было напи¬
сано: «Андрей, милый, давай от них убежим»!
Когда за столом начали спорить о кинофильме «Вой¬
на и мир», мы поднялись и ушли. Всеволод встрепенулся,
посмотрел нам вслед и сказал:
—	Сейчас кофе принесут...
—	Нет, ты мне скажи, — говорил Уткин, — почему
тебе Пьер Безухов не нравится?
Мы молча идем по сумрачной улице. Сквозь листву
виднеется бревенчатая крепостная стена. Оля держит
меня за руку. Она идет быстро, почти бежит. Я тоже
прибавляю шаг. А вокруг нас ворочается, колышется
теплая ночь. Огромные деревья облиты лунным светом.
Кажется, подуй ветер — и над селом поплывет серебри¬
стый звон. Это листья будут звенеть. Большие молчали¬
вые автобусы стоят в переулках, как корабли в гавани.
268

В кабине одного из них сидят парень и депушка. Доно¬
сится негромкая музыка.
Могучие деревья расступились, и мы увидели белый
шпиль часовни. Луна заглянула в черный проем звон¬
ницы и высеребрила медный край колокола.
—	Пойдем вниз, к речке, — сказала Оля. — Там пе¬
щеры. .. Один монах прожил в пещере тридцать лет и
стал святым.
—	Я думал — пещерным медведем.
Мы стали спускаться по узкой тропинке. Влажные
кусты стегали по ногам. Оля уверенно вела меня в те¬
мень. Где-то далеко внизу шумел ручей или речка.
Оля поскользнулась, я взял ее за руку. Она крепко
сжала мои пальцы.
—	В монастыре я видела молодого монаха, — ска¬
зала она. — Высокий, со светлой бородой и в рясе. Он
поставил на землю ведра и стал смотреть на меня...
У него были странные глаза... Я даже испугалась!
—	Сам себя наказал, а теперь с ума сходит...
—	Мне очень нравится этот чудный монастырь... От
всего веет далекой стариной... Но стать монашкой?
В наше время?
—	Ты не станешь монашкой... — сказал я.
Оля остановилась и посмотрела на меня. В просвете
деревьев показалась луна. В Олиных глазах — лунный
блеск.
—	Андрей, они славные ребята... Я давно мечтала
побывать в Печорах, а тут такой случай...
—	Твой Всеволод — пижон, а оба Володи — дураки.
—	Мне нравишься ты, Андрей!
—	Может быть, насчет Володей я переборщил. .—
смягчился я. — А Сева — точно пижон.
—	Я рада, что ты здесь.
Я обнял ее и поцеловал. Над головой недовольно
каркнула ворона. Оля отстранилась, лунный блеск погас
в ее глазах.
Я нагнулся и, нащупав камень, запустил в проклятую
ворону.
—	Я тебе покажу пещеры, — сказала Оля и потянула
меня за руку вниз.
Мы стояли на берегу и смотрели на пещеры, вернее
на гору — впотьмах пещер не было видно. По звездному
небу плыла луна, ветер шевелил кусты на горе, за спиной
269

плескалась речка. И вдруг в этой полуночной тишине раз¬
дался гулкий удар колокола. Непривычный торжествен¬
ный звук раскатился над лесом, отозвался эхом и зате¬
рялся где-то в сводах монашеских пещер.
Оля взглянула в ту сторону, где ударили в колокол,
и сказала:
—	Ну пожалуйста, еще раз?
Но колокол молчал.
—	Что это, Андрей? — прошептала она, схватив меня
за руку.
На горе вспыхнул огонь, осветив кусты и камни, и
погас.
—	Это твой монах, потихоньку закурил в пещере, —
сказал я.
—	Бедный монах, — вздохнула она. — Если бы ты ви¬
дел его глаза...
Мы побрели по дороге к шумевшему впереди лесу.
Призрачный лунный свет высеребрил стволы. Мы бро¬
дили по лунным дорожкам, петляющим в лунных деб¬
рях, любовались лунным летним озером, над которым
неподвижными пластами стоял туман.
Ее волосы пахли ландышем и сосновой хвоей. И этот
запах вдруг напомнил то время, когда я был мальчиш¬
кой и мечтал о женщине, которую буду любить. Эта
женщина была придумана из книг. Она была изящна,
нежна и бесплотна. Я не мог себе представить, что жен¬
щина моей мечты делает все то, что делают смертные.
В своих детских грезах я видел ее в неприступных зам¬
ках, на океанских кораблях, знатной пленницей в пещере
у разбойников* но я никогда не видел ее за обеденным
столом что-либо жующей. Женщина моей мечты витала
в облаках и питалась воздухом; Я не мог допустить
мысли, что на ее божественной руке остались желтова¬
тые пятнышки после прививки оспы.
У меня на языке вертелись нежные, ласковые слова,
которые я еще никогда не произносил вслух. Я хотел,
чтобы Оля их услышала. Но не смог перебороть себя.
Мне казалось, что эти слова, как только будут произне¬
сены, потеряют всю свою прелесть. И поэтому я молча
все крепче прижимал ее к себе, целовал и вздыхал от
огорчения, что так, наверное, никогда и не произнесу эти
хорошие слова... Я и раньше знал, что люблю Олю, но
когда Бобка сказал, что она рано утром уехала, у меня
270

было такое чувство, какое возникает у человека, лишен¬
ного всего: неба, земли и даже воздуха. Куда бы она ни
уехала, я все равно пустился бы вслед за ней. Когда-то
мне казалось, что я люблю Марину, но вот такого ощу¬
щения, как сейчас, я не испытывал. Я бы мог ей отдать
руку, глаз, сердце! Если бы не три, а тридцать три инже¬
нера захотели ее отнять, я бы им не уступил...
Мы свернули с лунной тропинки и пошли в лес. Ночь
была такой теплой, что роса, если она и высыпала, то
сразу же испарилась. Наверное, поэтому кусты и стволы
деревьев были окутаны легким, как паутина, туманом.
—	Оля... — начал я и замолчал.
Она сжала мою руку и еще быстрее пошла вперед.
Трава и папоротник хлестали ее по длинным ногам.
—	Куда мы идем? — сказала она. — И когда этот лес
кончится?
Она на что-то наступила и ойкнула. Я поднял ее на
руки и понес. Она обхватила меня за шею. Это была
приятная упругая тяжесть. Запах ландыша и хвои кру¬
жил мне голову. Она молчала и смотрела вверх. Боль¬
шие глаза ее мерцали.
—	Ты чувствуешь этот запах? — спросила она.—
Первобытный запах папоротника... А ты дикарь, похи¬
тивший женщину у соседнего племени... Ты меня съешь
у костра или в жены возьмешь, мой дикарь?
Я остановился и осторожно опустил ее в густой па¬
поротник, который замахал своими широкими кружев¬
ными листьями.
Луна куда-то подевалась, звезды кружились... Голу¬
боватое сияние пронизывало лес. Где-то совсем близко
картаво крякала ночная птица. Голос у нее противный и
насмешливый. Моя голова на Олиных коленях, я смотрю
в ее глаза, но они сейчас отчужденные и далекие, как эти
звезды, что затерялись в мерцающей листве. Еще счастье
гулко бьется у меня в груди, но вот пришла какая-то
непонятная тревога и грусть. Оля могла бы сказать, что
я принадлежу ей, а сказать, что она моя, я не смог бы...
Я затылком ощущал, как в ее бедре пульсирует жилка,
и вместе с тем чувствовал, что моя Оля где-то далеко...
—	А как же они? — спрашивает Оля.
—	Кто они? — не понимаю я.
271

—	Они, наверное, нас ищут?
—	Ну их к черту!
—	К черту... — повторяет она. — Ты меня скоро на¬
учишь ругаться. — И, совсем низко нагнувшись, гово¬
рит: — Когда я была маленькая и мне было плохо, я бе¬
жала к отцу и брала его за руку... И мне становилось
легко и спокойно. Андрей, то же самое я чувствую, когда
рядом с тобой и твоя рука у меня в ладонях...
—	Это хорошо? — спрашиваю я.
—	Не знаю... Все время держаться, как маленькой,
за чужую руку...
—	За чужую?
—	И мне всегда будет хорошо и спокойно с тобой?
—	Не думаю, — отвечаю я.
—	Ты меня будешь бить?
—	Буду запирать в чулан, как Синяя Борода...
—	И уходить к другим1 женщинам?
—	Конечно!
—	Иногда мне хочется, чтобы меня выпороли ремнем
как следует... Меня ведь никогда не били.
—	Я подумаю, — говорю я.
—	Мой строгий муж...
—	С чего ты взяла, что я хочу на тебе жениться?
—	Ты хочешь, — говорит она.
—	А ты?
—	Я?
Я беру ее за плечи.
—	Я уже один раз потерял тебя... Во второй раз
этого не должно случиться. Слышишь, не должно!
—	Дикарь... — смеется она. — Ты не знаешь ни одно¬
го ласкового слова...
—	О-лень-ка... — по складам говорю я. — До-ро-
га-я.
А потом было вот что.
Уже был рассвет, когда мы пришли в Печоры. Зар¬
ницы появлялись на бледном небе и исчезали. Небо на
глазах желтело. Узкие синие облака прилепились к гори¬
зонту над самыми вершинами деревьев. Белый мона¬
стырь купался в мокрой туманной листве. На улице ни
души. Оля продрогла, и я обнял ее. Желтые и синие
автобусы спали в сумрачных переулках. Туда еще не
пришел рассвет. Из конца в конец орали петухи. Даже
272

удивительно, почему люди не просыпаются? Глаза у Оли
закрываются. Щеки бледные, черные брови и густые
ресницы выделяются на лице. Меня переполняет неж¬
ность к этой девушке. Я должен куда-то устроить ее по¬
спать. «Запорожец» стоит у ресторана, красавца «мо¬
сквича» рядом нет. Уехали химики, скатертью дорога!
В машине на сиденьях спят Игорь и Уткин. Аркадий
свернулся калачиком на переднем сиденьи, — ему хоро¬
шо, он маленький, а вот Игорь спит сидя. Соломенные
волосы спустились на глаза, рот приоткрыт.
Я иду в гостиницу и грохаю в дверь, где спит на ди¬
ване дежурная. Она долго не может понять, что мне
нужно. Наконец я растолковал ей, что необходимо устро¬
ить на ночь девушку. Оля, прислонившись плечом
к печке, безучастно смотрит на нас. Глаза ее закрылись,
я боюсь, что она стоя заснет. Мест, конечно, нет, но де¬
журная оказалась добросердечной женщиной и уложила
Олю на свой диван.
Я вышел на улицу, решив побродить по селу до утра.
Спать не хотелось.
Я их встретил у монастырской стены. Они не уехали.
«Москвич» стоял за грузовиком, поэтому мы его и не
заметили, когда возвращались. Три здоровенных парня
стояли на мокром булыжнике, как раз посредине шоссе,
и смотрели на меня. Во рту у них папиросы. В утреннем
свете огоньки кажутся совсем белыми. Что-то слишком
уж часто в этом году мне приходится драться, подумал
я, приближаясь к ним.
Всеволод щелчком швырнул окурок в кусты и засу¬
нул руки в карманы брюк. Володя Первый и Володя Вто¬
рой продолжали курить. Лица у них были невозмутимые,
Всеволод нервничал. Я видел, как в карманах ворочают¬
ся его увесистые кулаки.
—	Погуляли? — спросил он.
—	К чему праздные вопросы? — сказал я. — Чем вы
недовольны, ребята?
—	Уйди с дороги! — сказал Всеволод.
—	На этот раз придется тебе уйти, — ответил я.
—	Я хочу тебе дать по морде, — сказал Всеволод.
—	Скромное желание, — усмехнулся я и посмотрел
на обоих Володей. Они молча курили.
—	Она приехала с нами, — сказал Всеволод. — При
чем тут ты?
273

Он все еще был пьян, этот Всеволод. Справиться
с ним не представляло особого труда, но Володи... Они
крепко держались на ногах, и мрачная молчаливость их
мне совсем не нравилась.
—	Ты... — Всеволод похабно выругался и бросился
на меня, но я перехватил его рукуш сильно дернул вниз.
Он присел от боли. Я не стал его бить. Не отпуская руки,
взглянул на Володей. Они курили и без всякого выраже¬
ния смотрели на нас.
Я, наверное, сильно вывернул ему руку, потому что
Всеволод негромко сказал:
—	Отпусти.
Я отпустил Всеволода. Он отступил от меня и стал
ощупывать руку.
—	Может быть, это звучит банально, но она моя не¬
веста и я приехал за ней, — сказал я. — Мы вернемся
вместе.
—	Это мы еще посмотрим, — кривя губы, сказал Все¬
волод.
Володя Первый выплюнул окурок. То же самое сде¬
лал и Володя Второй.
—	Поехали, — сказал Володя Первый.
—	Я не сдвинусь с места... — заявил Всеволод.
—	Мы поможем, — сказал Володя Второй и взял
приятеля под руку.
—	Откуда ты такой взялся?! — крикнул Всеволод. Но
оба Володи подхватили его с двух сторон и повели к ма¬
шине. За руль сел Володя Первый. Он был совершенно
трезвый. Я стоял на шоссе и еще не верил, что все кон¬
чилось. «Москвич» заурчал — я отметил, что мотор ра¬
ботает отлично, — развернулся и подъехал вплотную ко
мне. Володя Первый опустил стекло и, глядя на меня
улыбающимися глазами, сказал:
—	Ты же видишь, он пьян... — И протянул руку.
Я с удовольствием ее пожал. Пожал руку и Володе Вто¬
рому.
Красивая, цвета слоновой кости машина, шурша ши¬
нами, понеслась вниз через село, мимо спящих домов,
мимо рощ и озер, которыми богаты эти места.
Первый солнечный луч, вынырнув из-за лесистого хол¬
ма, осветил жарко заблиставшие купола монастырских
церквей.
В Печоры пришло утро.
274

ЭТА УДИВИТЕЛЬНАЯ ЗИМА
часть
третья

ГЛАВА ПЕРВАЯ
Увидев меня в цехе, Тихомиров подошел, положил
руку на плечо и повел к себе в кабинет.
— Рад тебя видеть, — сказал он. — Ну, как поездка?
Доволен?
— Можно подумать, ты скучал без меня.
— Просто места не находил. Особенно последние
три дня. На сколько дней ты получил отпуск?
— На три.
— А отсутствовал неделю, — сказал Вениамин.—
Итого три дня прогул. Конечно, такая девушка, как
Оля, может кого угодно с ума свести, но при чем тут
производство?
— Что-то много насчитал,^сказал я. — Воскресенье
не считается, а если учесть, что суббота короткий день,
то прогул всего полтора дня. Я отработаю сверхурочно.
— Как у тебя все просто. А что такое трудовая дис¬
циплина— вам известно, товарищ Ястребов? Передовик,
член комитета комсомола... Какой позор! Глядя на вас,
и другие захотят прогуливать. А начальник цеха должен
на это смотреть сквозь пальцы?
— Ты не будешь смотреть сквозь пальцы, — сказал я.
— Помнишь наш первый разговор? — спросил Вениа¬
мин.— Тебе все еще не хочется перейти в другой цех?
— Я немножко подожду. . — сказал я.
— Садись и пиши объяснительную записку. Почему
прогулял три дня.
— Два, — поправил я.
— Два тоже не так мало, — сказал Вениамин.—
Вполне достаточно, чтобы.
— Вытурить? — спросил я. — Ничего не выйдет, на¬
чальник. В отделе кадров учтут, что это была моя пер¬
вая провинность.
— Если ты рассчитываешь на Ремнева.
— Я только на себя рассчитываю, — сказал я.
Вениамин достал из ящика письменного стола жел¬
тую пачку сигарет, протянул мне. Мы закурили. Тихоми¬
ров посматривал на меня с чуть приметной усмешкой, и
это раздражало.
— Ты на моем месте поступил бы так же, — сказал
он. — А чтобы ты не думал, что здесь примешивается
277

личное, я приглашаю в эту субботу ко мне.. Будут и
твои знакомые.
—	Я тронут, — сказал я.
—	Думаю, на первый раз достаточно выговора, в при¬
казе по цеху.
—	Вполне, — сказал я и пошел к двери.
—	Напиши объяснительную записку, — остановил Ве¬
ниамин. И, встав из-за стола, любезно предложил свое
место.
В столовой я столкнулся с мастером из механического
цеха. Он взял меня за руку и, отведя в сторону, сказал:
—	Кто бы мог подумать? Ведь инструмент лежал
у начальника цеха в шкафу.
—	Под чертежами...
—	А ты откуда знаешь?
—	Догадался, — сказал я.
—	Зачем он туда складывал? Убей бог, не пойму.
—	Нашелся — и хорошо.
—	Это он мне назло...
—	Вот и хорошо, что вы поняли. Излишняя подозри¬
тельность это и есть зло.
—	Но ведь он вор!
—	Вы забудьте об этом, — посоветовал я. — Он для
вас такой же станочник, как и все. Попробуйте к нему
относиться как к другим. Попробуйте доверять ему.
Да что я вам говорю, вы и так все отлично понимаете.
—	Я его не понимаю, — сказал мастер. — Уж если ты
вор, то уноси краденое домой, но зачем же прятать
у начальника в шкафу?
—	Выходит, он не вор.
—	Ладно, главное, что нашлось.
—	Вот именно, — сказал я.
Мастер посмотрел на меня долгим задумчивым взгля¬
дом и вдруг улыбнулся. И это было для меня удиви¬
тельно. Я был убежден, что этот мрачный человек улы¬
бается лишь по праздникам. Его широкое скуластое
лицо с маленькими невыразительными глазами подоб¬
рело.
—	Может быть, ты и прав, парень, — сказал он.
278

Из всех времен года быстрее всего для меня проле¬
тает лето. Я начинаю ждать его с февраля, а в сентябре
спохватываюсь, что лето уже кончилось.
Осень в нашем городе обычно ясная и тихая. И боль¬
шой город в эти месяцы тихий и торжественный. Неза¬
метно день за днем становится холоднее, хотя солнце
все такое же жаркое и безмятежное. Ночи звездные,
лунные. Еще лужи не прихватывает коркой, но по утрам
уже пахнет заморозками. Сторожиха, что караулит про¬
довольственный, облачилась в красный тулуп, а на ноги
надевает большие серые валенки с галошами.
Если долго смотреть в окно, то видно, как с ветвей
сами по себе срываются желто-красные листья. Их много
на тротуарах, на шоссе, а особенно в придорожных ка¬
навах. Когда мимо нашего дома проходит автобус, за
ним лениво летят листья. Они быстро отстают и как по¬
пало ложатся на асфальт, дожидаясь следующей машины.
Как-то вечером я услышал птичьи крики. Не поле¬
нился, вышел на улицу. Высоко над городом гуси летели
на юг. Они почему-то казались черными. Наверное, над
нашим домом проходила невидимая птичья трасса.
Я часто потом слышал отрывистые крики, курлыканье.
Птицы летели иногда даже ночью. Это великое передви¬
жение пернатых вызывало во мне грусть.
На белой стене напротив появилось солнце. Желтое,
ослепительное. Оно всегда появлялось здесь во второй по¬
ловине дня. И, как всегда, сумрачная комната наполни¬
лась розовым светом. Но солнце недолго гостило на стене,
через несколько минут оно меркло, бледнело и исчезало
совсем, до следующего погожего дня.
Вот и Оля так же — появилась, обожгла счастьем и
исчезла. Две недели я ее не увижу. Она уехала на прак¬
тику в отдаленный район. Вернется десятого октября.
В школах начались занятия, и Оля преподает литера¬
туру и русский язык. Школа стоит на берегу большого'
озера, а рядом лес. После уроков она с учениками хо¬
дит по грибы. Дни стоят теплые, деревья — красно-жел¬
тые. Настоящая золотая осень. Она вспоминает нашу
поездку, ночь в Печорах.. Вчера я получил от нее
письмо.
Я сидел на подоконнике и смотрел на белую стену,
где только что отразилось солнце.
279

В коридоре грохнула дверь. Откуда-то как угорелый
примчался Сашка.
—	Телеграммы не было? — спросил он.
Быстро сбросил одежду и в одних трусах и майке
подбежал к шкафу. Распахнул дверцы и, с треском вы¬
тащив ящики, лихорадочно выбросил на койку белую со¬
рочку, бабочку с запонкой, парадный костюм.
—	Замшевую жилетку забыл, — подсказал я.
—	Жилетку? Не пойдет, — ответил Сашка и стал пе¬
ред зеркалом одеваться.
С Шурупом творится что-то непонятное: похудел, стал
серьезным. Почти не улыбается. И что самое удивитель¬
ное, ,у него аппетит пропал! Бывало, за ужином съедал
банку шпрот и целый батон, а теперь, случалось, ло¬
жился спать вообще не поужинав. И долго не мог за¬
снуть: ворочался и тяжко вздыхал. Эти перемены про¬
изошли с ним после поездки в Москву. Главную роль
в будущем фильме Сашке не дали: нашелся другой ар¬
тист— студент ВГИКа. Но я думающие из-за этого.рас-
строился Шуруп. Каждый день он пишет письма Семе¬
новой Л. Н., и даже телеграммы посылал, а она не
очень-то балует Сашку письмами. Мне он ничего не рас¬
сказывает, а я не лезу к нему с расспросами.
—	А ты чего сидишь? — спросил он.
—	Я на банкет не приглашен, — сказал я.
—	Такси ведь ждет! Быстро переодевайся.
—	Может быть, ты сначала скажешь... — начал было
я, но Сашка с трагическим выражением лица всплеснул
руками.
—	Сейчас все узнаешь. Надевай новый костюм.
И ради бога, быстрее!
Пришлось слезть с подоконника и переодеться.
Мы сели в такси и поехали на вокзал. Это было со¬
всем глупо: вокзал виден из нашего окна. Перейти до¬
рогу, подняться на виадук — и мы на вокзале. А так
придется объезжать вкруговую.
—	Странная эта штука, жизнь. —сказал Шуруп.—
Еще вчера я был.
И замолчал.
—	Это точно, — осторожно заметил я, надеясь, что
сейчас Шуруп приподнимет завесу таинственности.
—	У каждого человека есть свои убеждения. . — все
в том же возвышенном тоне философствовал Сашка. —
280

Но с годами убеждения меняются. И потом они бывают
ошибочны. Отсюда вывод: не будь твердокаменным.
Твердокаменность — дорога к тупости.
— Что верно, то верно, — поддакнул я. Но Сашка
не клюнул на мою удочку. Не расчувствовался. Только
поглядел, который час.
На перроне обычная суета. Носильщики в белых фар¬
туках катят тележки с чемоданами и узлами. И в этой
суетливой и орущей толпе обращает на себя внимание
невозмутимая и олимпийски спокойная фигура мили¬
ционера. Он не спеша шагает по перрону, и пассажиры
обтекают его, как скалу в море. Углубленный в себя, он
не смотрит на толпу. Возможно, он и не замечает ее. Он
привык к этому шуму, как и голуби привыкли к паровоз¬
ным гудкам и не пугаются, когда во всю мощь своей
чугунной глотки заревет паровоз. Я смотрю на милицио¬
нера и думаю: уж не потому ли он такой равнодушный,
что ему обидно? Ведь он никого не встречает, не прово¬
жает. И никуда не поедет. Поезда приходят и уходят.
А он все так же будет ходить по перрону, пока не кон¬
чится смена.
Сашка стоит у седьмого вагона и смотрит в тамбур.
Когда мы повернули к вокзалу, я наконец сообразил, что
мы едем встречать Семенову Л. Н. Из тамбура один
за другим спускаются пассажиры. Что-то дрогнуло
в Сашкином лице, и я с любопытством воззрился на там¬
бур. На ступеньке с округлым рябым чемоданом появи¬
лась девушка. Высокая, ростом, наверное, с Сашку. Это
первое, что бросилось в глаза.
—	Ну, где же ты? — сказала она, протягивая Шурупу
чемодан. Потом обернулась: бравый капитан подал ей
из тамбура большую картонную коробку, перевязанную
шпагатом.
—	Спасибо, — сказала она.
Капитан улыбался и с любопытством рассматривал
нарядного Шурупа, который, впрочем, не обращал на
него внимания. Сашка во все глаза смотрел на свою Се¬
менову Л. Н.
—	Это Андрей... — наконец догадался он предста¬
вить меня.
—	Мила, — сказала она и протянула руку.
Сашка взглянул на часы:
—	Мы можем опоздать.
281

Я взял картонку, она была довольно увесистой, Саш¬
ка — чемодан, у Милы осталась белая сумочка. Весь этот
багаж мы погрузили в такси. Мила уселась рядом с Шу¬
рупом, я впереди.
—	Мне нравится ваш город, — сказала она, глядя
в окно. — Я думала, это настоящая дыра... Какая милая
аллейка! Я никогда не видела таких толстых лип.
Сашка улыбался, а я вежливо молчал.
—	У вас речка есть? — продолжала она. — И пляж?
Как жаль, что уже нельзя купаться. Я так люблю пла¬
вать. .
—	Вы надолго к нам? — спросил я.
Она с улыбкой посмотрела на Сашку. Мой приятель
потерся щекой об ее плечо.
—	Я думаю, что надолго, — вместо нее ответил он,
глядя на дорогу.
Мы проскочили под железнодорожным мостом и вы¬
ехали на главную улицу. Я думал, повернем к общежи¬
тию, но шофер поехал в город.
Такси остановилось у загса. Я понял, что затевается
серьезное дело, но пока в моей голове еще не укладыва¬
лось, что Сашка вот сейчас, на моих глазах женится.
Шуруп и Мила впереди, а я, ошарашенный, сзади, во¬
шли в светлую комнату. Молодой человек в черном ко¬
стюме с треугольным кончиком безукоризненного носо¬
вого платка подошел ко мне и, наклонив голову набок,
сказал:
—	Мы рады приветствовать вас в этих стенах.
Я что-то промямлил в ответ. Молодой человек улыб¬
нулся и осторожно взял меня под руку.
—	В этот ответственный для вас день...
—	Почему для меня? — попятился я. — Для не¬
го... — кивнул я на Сашку.
Молодой человек шарахнулся к Шурупу, пробормо¬
тав: «Вот черт, обознался!»
—	Бывает, приятель, — сказал я. С какой стати он
принял меня за жениха?
Пока Мила прихорашивалась, я потянул Шурупа за
рукав в угол.
—	Ты что, спятил? — спросил я шепотом.
—	Когда-нибудь надо, — сказал он.
—	Я тебе задам наивный вопрос: ты ее любишь?
282

—	А как же?—удивился Сашка. — Неужели не за¬
метно?
—	А она тебя?
—	Раз приехала — любит. Еще вопросы будут?
—	Вопросов нет, — сказал я. — Есть совет.
В этот момент раздался бархатный голос заведую¬
щей:
—	Молодые, подойдите, пожалуйста, ко мне.
В руке у женщины авторучка, перед ней — заполнен¬
ные на гербовой бумаге бланки. Молодой человек в стро¬
гом костюме держал в руках букет оранжевых цветов.
Он радостно улыбался и старался не смотреть в мою
сторону.
—	Какой совет? — шепотом спросил Шуруп.
—	Вот сейчас, не сходя с этого места, заори пету¬
хом.
—	Что?
—	Тебя примут за сумасшедшего и не зарегистри¬
руют брак.
—	Ну, знаешь.. — сказал Сашка и поспешно заша¬
гал к письменному столу, где его ждали будущая жена,
толстая улыбающаяся женщина и молодой человек
с оранжевыми цветами.
Я принимать участие в этой церемонии не пожелал.
Впрочем, меня и не пригласили. Это был современный
загс. Товарищи из горсовета учли критические замечания
прессы и создали для желающих вступить в брак при¬
личные условия. Все это хорошо, но скоропалительная
женитьба Сашки не внушала мне доверия. Ничего не
скажешь, Мила смазливая и держится хорошо. Но ведь
им обоим и сорока лет не будет. Нет, эта женитьба мне
совсем не нравилась.
Когда мы вышли из загса, сияющая Мила, прижимая
к груди цветы, сказала:
—	Андрей, вы нас не поздравили?
—	Поздравляю, — сказал я.
Через десять дней Мила должна возвратиться в Мо¬
скву. Она учится в финансово-экономическом институте.
Пятнадцатого октября у нее начало занятий. Молодым
предстоит жить в разлуке три года. Ничего себе, весе¬
ленькая будет жизнь у Шурупа! А он, дурень, идет и ра¬
дуется.
283

Они шли впереди, я на шаг сзади. Мне хотелось по¬
скорее смыться.
—	Когда же ты меня познакомишь со своим де¬
дом? — спросила Мила.
—	Дед будет в восторге, — сказал Сашка.
Я знал его деда и не разделял Сашкиного опти¬
мизма.
—	А вдруг я ему не понравлюсь? — кокетливо спро¬
сила Мила.
—	Сегодняшний день будет самым радостным для
деда, — сказал Сашка. — Автобус отправляется через
два часа.
Значит, Сашка решил первую свадебную ночь прове¬
сти в доме деда.
Я подумал, что сейчас самый подходящий момент
оставить их вдвоем. Шуруп предложил пойти в ресторан,
пообедать. Мила особенно не уговаривала. Мы решили
отметить это торжество послезавтра, когда они вернутся
в город, а сегодня, сказал я, у меня важные дела.
Когда молодожены, взявшись за руки, затерялись
в толпе прохожих, я стал думать, как убить сегодняшний
вечер.
Я проснулся от стука. Кто-то негромко, но настойчи¬
во барабанил в окно. Луна заглядывала в комнату. Квад¬
ратный стол голубовато мерцал, блестела новенькая пе¬
пельница. Я взял с тумбочки часы и взглянул на цифер¬
блат: что-то около трех ночи. Кого это принесло в такое
время?
Я подошел к окну и отодвинул занавеску. К своему
удивлению, за стеклом я увидел бледное лицо Шурупа.
Под деревом маячила еще одна фигура. Я бросился от¬
крывать и только в коридоре вспомнил, что на мне одни
трусы. Отворил дверь и, увидев за Сашкиной спиной
расстроенное лицо Милы, припустил по длинному кори¬
дору.
Когда они вошли, я был наспех одет. Даже успел на
койку натянуть одеяло.
—	Ты уже спишь? — спросил Сашка.
—	Я уже не сплю, — ответил я, все еще не понимая,
почему они здесь.
—	Я замерзла, — сказала Мила. Она села на стул,
вид у нее был несчастный.
284

—	Что стряслось? — спросил я.
—	Нас прогнали, — сказала Мила.
—	Понимаешь, старина, — сказал Сашка, — придется
первую брачную ночь провести в этом проклятом обще¬
житии.
—	В гостинице нет мест, — прибавила Мила.
—	В старика будто черт вселился.
—	Я никогда не думала, что он такой сердитый, —
сказала Мила.
—	Вообще-то он добряк, — ответил Сашка.
—	У него было такое лицо! — сказала Мила.
—	Он, понимаешь, вспыльчивый, — сказал Сашка. —
И потом, оказывается, ярый противник всяких браков.
—	Он сказал, что снимет с Саши брюки и покажет ему
такую женитьбу...
—	Старый человек, сам не знает, что говорит, — ска¬
зал Шуруп.
—	И даже палку схватил...
—	Кочергу, — поправил Сашка. — Вообще-то он бы
не ударил... Надо было его, наверное, предупредить,
а мы как снег на голову...
—	И ночевать не оставил? — удивился я.
—	Он с палкой за Сашей по улице погнался.
—	С кочергой, — сказал Шуруп.
—	А меня не тронул, — сказала Мила. — Только обо¬
звал дурочкой..
—	Свирепый у тебя дед! — сказал я.
—	Хорошо, что попутная машина попалась, — сказа¬
ла Мила. — А то пришлось бы ночевать на улице...
—	Будет что вспомнить, — сказал я.
Мила с трудом подавила зевок и выразительно по¬
смотрела на незадачливого супруга.
—	Сейчас сооружу ширму, — спохватился я.
С грохотом мы развернули тяжелый шкаф и отгоро¬
дили Сашкину койку от моей.
—	Спокойной ночи, — сказал я и выключил свет.
Мила ответила, Сашка промолчал. Мы никогда не го¬
ворили друг другу «спокойной ночи». Я слышал, как шур¬
шало ее белье, щелкали резинки. Шуруп что-то шепотом
говорил, она тоже шепотом отвечала. Тягуче заскрипели
пружины. Надо было предложить им лечь на полу.
Лунный свет плавал в комнате. На стене сияли стру¬
ны гитары. Легкие тени суетились на потолке. За
285

шкафом шептались. Чувствительная к малейшему движе¬
нию пружинная кровать молчала; Я натянул на голову
одеяло, крепко зажмурил глаза и стал считать до ста...
ГЛАВА ВТОРАЯ
Я медленно поднимаюсь на четвертый этаж. В руке
небольшой чемодан. Новый дом уже обжит, и на лест¬
ничных площадках специфический запах. У некоторых
хозяйственных жильцов двери обиты черным и корич¬
невым дерматином. На розовых стенах первые царапины
и надписи: «Дима + Надя = Любовь», «Гошка — дурак. .»
Нецензурные тщательно затерты. Я несколько раз на¬
жимаю кнопку звонка. Квартира молчит. Тогда вставляю
ключ в замочную скважину и поворачиваю. Я на время
решил перебраться к Игорю. У Сашки и Милы «медовая
неделя». В следующее воскресенье молодая жена возвра¬
щается в Москву.
Я поставил в прихожей чемодан и вошел в комнату.
Игорь понемногу обживался: появились диван-кровать
с шерстяным пледом, книжный шкаф, тонконогое мяг¬
кое кресло. На стене картина в рамке: «Осенний пей¬
заж»— подарок Уткина. В комнате было душно, и я от¬
крыл окно. Из кухни донесся негромкий кашель. Там,
на маленькой круглой табуретке, вытянув длиннющие
ноги, сидел Игорь и медленно потягивал из стакана
красное вино. Он рассеянно смотрел на меня и даже не
улыбнулся.
—	Почему ты не открыл? — спросил я.
—	У тебя же ключ есть, — ответил он.
—	Это у меня.
—	А других я не хочу видеть. Налить тебе?
Я сел за маленький белый стол рядом с ним. Окно
было раскрыто, и желтоватые занавески с голубыми чай¬
никами шевелились. Этих занавесок я тоже раньше не
видел.
—	В каких облаках витает твой разум? — спросил
я. — Разум, подогретый красным вином.
—	Ты прав, — сказал Игорь. — Я витаю в облаках.
Но еще Эйнштейн сказал, что разум слаб по сравнению
с бесконечным объектом своих поисков, он безусловно
286

слаб в борьбе с безумствами, которые управляют судь¬
бами людей.
Игорь отхлебнул вина и поставил стакан. Глаза у него
блестели, чувствовалось, что он уже крепко выпил.
—	Все, мой друг, в нашей жизни относительно..
—	Опять Эйнштейн? — спросил я.
—	Сегодня рано утром я вскрывал труп молоденькой
девушки. Для того, чтобы попасть ко мне в прозектор¬
скую, ей нужно было в институте-получить направление
именно в наш город, сесть на скорый, который вчера
днем отправился из Москвы, и приехать сюда именно
в два часа ночи. И опоздай поезд хотя бы на минуту,
катастрофы могло бы не произойти... Что это — цепь
случайностей или закономерность? Впрочем, ты на этот
вопрос не ответишь... потому что даже теория относи¬
тельности Эйнштейна мне ничего не объяснила.
—	Вот что, дружище, — сказал я. — Бери поскорее
отпуск и поезжай в деревню. На целый месяц.
—	Ты попал в самую точку, — сказал Игорь. — Хотя
и не читал Эйнштейна... А ты почему не в форме?
—	Выговор схлопотал, понимаешь...
—	Выговор, говоришь... — усмехнулся Игорь.
Этот, как и Мамонт, насквозь видит.
—	Оля на практику уехала... На две недели.
В Печорах Игорь почти не разговаривал с Олей. В ма¬
шине, когда мы назад возвращались, она попробовала
его растормошить, но из этого ничего не получилось.
С женщинами Игорь неразговорчив. Разве что с Иван¬
ной. .. И то, по-моему, больше молчит, а трещит она. Уж
не поссорились ли они?
Мы еще были на кухне, когда раздался длинный уве¬
ренный звонок. Игорь все так же сидел на табуретке.
Я думал, он встанет и откроет, но мой друг даже не по¬
шевелился.
—	Кто это? — спросил я.
Игорь пожал плечами.
—	Я открою?
—	Как хочешь, — сказал он.
Пришли Кащеев с Мариной и Вениамин с Нонной.
Я отступил от дверей, пропуская их. На пороге некото¬
рое замешательство: веселая компания не-ожидала меня
увидеть. Марина отшатнулась и покраснела. Казалось,
она хочет повернуть назад. Глеб заморгал своими
287

маленькими глазами под стеклами очков, а физиономия
у Тихомирова стала кислой. Одна Нонна искренне обра¬
довалась, увидев меня.
—	Мы с тобой тысячу лет не виделись, — улыбнулась
она, протягивая узкую ладонь.
—	Привет, бродяга!—загремел и Глеб, бросив бы¬
стрый взгляд на Марину, которая все еще нерешительно
стояла в дверях.
—	А-а, это вы. —довольно равнодушно сказал
Игорь, появившись в прихожей.
—	Пошли в кино — такая мура, — сказал Глеб.—
Решили к тебе завернуть. Как поживаешь, старина?
—	Проходите в комнату, — сказал Игорь. — Стульев
теперь на всех хватит.
Марина и Глеб остались в прихожей. Я слы¬
шал, она сказала, что ей лучше уйти. Глеб что-то за¬
бубнил в ответ. Как бы там ни было, она осталась. Усе¬
лась в кресло в углу и оттуда изредка бросала на меня
любопытные взгляды. Нонна присела рядом со мной на
диван-кровать и сразу стала рассказывать, как ей хо¬
рошо жилось на юге. Она вобрала в себя крымское
солнце на всю зиму. Загар типично южный, и это видно
за километр.
Нонна та и не та. Как-то по-новому вскидывает чер¬
ную, как у галки, голову, появился какой-то томный
взгляд, плавные движения. Она, улыбаясь, смотрит на
меня и рассказывает:
—	Стоит мне закрыть глаза, и я вижу красный желез¬
ный буек и зеленые волны. . Буек то скрывается под во¬
дой, то снова появляется. Я часто отдыхала на этом
ржавом в пупырышках поплавке, а мальчики держались
за трос. И все мы качались вверх-вниз. Море — вот что
осталось у меня от юга.
И разговор у нее медлительный. Заметив, что Вениа¬
мин бросил на нее ревнивый взгляд, я громко спраши¬
ваю:
—	А мальчики? Которые держались за трос?
Нонна улыбается.
—	Мы с подругой жили у очень симпатичной жен¬
щины. Она сдала нам роскошную веранду. Чудесный вид
на пристань... Представляешь, огромные белые паро¬
ходы, огни, музыка. По утрам мы умывались в море.
288

А через два дома снимали кбмнату физики из Дубны...
У меня, кажется, с собой несколько фотографий...
Нонна нагибается за сумочкой и достает пачку фо¬
тоснимков. Голые тела в плавках к купальниках. По ко¬
лено в море, по грудь, одни головы... И даже красный
буек, на котором отдыхала Нонна, и трос, за который
держались довольно тщедушные физики из Дубны. У од¬
ного из них, который пасется возле Нонны, влюбленный
вид. А вот фотография у вагона. Глаза у парня, который
рядом с Нонной, грустные.
—	Это перед отъездом? — спросил я.
—	Мы договорились на будущий год опять всем вме¬
сте встретиться, — сказала Нонна.
Тихомиров не выдержал и подошел к нам. Взглянув
на фотографии, сказал:
—	Крымские? Я их уже видел...
Я поднял голову и встретился взглядом с Мариной.
Она как-то неуверенно улыбнулась. Марина.. После
той встречи у виадука я ее видел всего один раз, на ули¬
це. Вместе с Глебом. Огромный лохматый Кащеев и кра¬
сивая Марина. Они совсем не напоминали влюбленных:
Глеб размахивал руками и что-то говорил, Марина,
упрямо наклонив голову, молчала. Я свернул в магазин
«Детский мир», хотя мне там решительно нечего было
делать...
Мужчины вышли на кухню и позвали меня.
—	Давай три рубля, — сказал Тихомиров.
Я без звука отдал. Вениамин передал деньги Ка¬
щееву.
—	А кто пойдет? — спросил Глеб, моргая.
—	Андрей сходит, — безапелляционно заявил Вениа¬
мин.
—	А что, инженерам сегодня не продают водку? —
спросил я.
Венька вспыхнул, но ответить не успел, его опередил
Кащеев:
—	Ладно, я схожу...
Пока шел разговор, Игорь достал из коробка че¬
тыре спички, одну обломил и, зажав пальцами, предло¬
жил тянуть жребий. Короткую вытащил Тихомиров.
—	Морской обычай, — сказал Игорь ухмыляясь.
Вениамин взял деньги, сетку и, бросив на меня серди¬
тый взгляд, ушел.
10 В. Козлов
289

—	Мы откроем здесь свой мужской клуб.,, — сказал
Глеб. — Снимем пиджаки, к черту галстуки!
Нонна и Марина в комнате о чем-то оживленно раз¬
говаривали.
—	Не ладите с Тихомировым? — спросил Глеб.
—	Наоборот, — сказал я, — жить друг без друга не
можем...
—	Он, по-моему, хороший парень, — сказал Глеб.
—	Когда спит, — ввернул Игорь. Ему с первого раза
Венька не понравился.
Хороший парень... Довольно часто приходится слы¬
шать такой отзыв о самых разных людях. Что входит
в понятие «хороший парень»? В компании веселится на¬
равне с другими, не кляузник, не трус... Пожалуй, и
все. Этого вполне достаточно, чтобы прослыть хорошцм
парнем. Неужели вокруг нас столько плохих людей, что
естественное, нормальное поведение человека в обще¬
стве расценивается как большое достижение и такого
человека в один голос называют хорошим парнем?
Когда из магазина вернулся Тихомиров, за нашим
столом зашел разговор о кащеевском очерке. Я читал
его. Глеб написал о молодом рабочем, которого мастер
уговорил «обмыть» первую получку. Парнишка не посмел
ослушаться и в результате оказался на скамье подсуди¬
мых. И тот же мастер на общем собрании сурово осуждал
собутыльника — дескать, не умеешь пить — не садись
за стол...
—	Все правильно, — сказал Игорь. — И парнишке
душу вывернул наизнанку и мастеру... Это ты умеешь,
силен!
—	На доску лучших материалов вывесили, — сказал
Глеб. — Чего доброго, редактор премию отвалит...
—	Чтобы так написать, нужно самому побывать
в шкуре этого парнишки, — сказал Игорь.
—	Это не обязательно, — усмехнулся Глеб.
—	Тема поднята очень важная, — сказал Вениа¬
мин. — На нашем заводе такое тоже бывает.
—	Не только на заводе, — сказал Игорь. — И в ре¬
дакциях. .,
Глеб с удивлением посмотрел на него.
—	Сколько раз ты водил в ресторан ответственного
секретаря, чтобы он твои материалы в первую очередь
проталкивал? — спросил Игорь.
290

—	В таком случае ты можешь и Андрея упрекнуть:
он ведь сейчас тоже будет выпивать со своим началь¬
ником.
—	Ты Андрея не трогай, — сказал Игорь. — Он из
другого теста... Ты поступал куда хуже, чем этот маль¬
чишка-рабочий. Тот «обмыл» свою первую получку и,
наверное, и без твоего очерка больше этого никогда не
будет делать. А вот ты из меркантильных соображений
после каждого гонорара таскаешь своего начальника
в ресторан.. Уж раз сам так делаешь, зачем же осу¬
ждаешь других?
Глеб встал со стула, засопел. Живописная шевелюра
взлохмачена. Он подошел к окну, снял очки и стал на
них дуть, потом вытер о рубаху.
—	Выходит, если я выпиваю, то не имею морального
права писать о пьяницах?
—	А. ты в этом сомневался? — спросил Игорь.
—	У меня много человеческих пороков, но из-за это¬
го я совсем не собираюсь менять свою профессию...
Журналисты — люди и пишут о людях.
—	Но они должны быть лучше и честнее тех людей,
которых критикуют, — сказал Игорь.
—	Ты идеализируешь профессию журналиста...—
снисходительно усмехнулся Глеб. — Не забывай, что она
ведь вторая древнейшая!
—	Игорь, ты не прав, — вмешался Вениамин. — У Ка¬
щеева талант... А талант...
—	Принадлежит народу, — перебил Игорь. — Какие
избитые сентенции.
—	Игорь, ты сегодня чересчур в боевом настрое¬
нии, — вмешался я.
Кащеев помрачнел. А Игорь уже посматривал блестя¬
щими глазами на Тихомирова. Он был не прочь сцепить¬
ся и с Венькой.
Выручил Глеб.
—	В «Огоньке» нагрохали целый разворот про вашу
экспедицию, — сказал он.
Это было неожиданно. Я еще не видел журнала. Дей¬
ствительно, к нам на Урал приезжал журналист. С не¬
делю пробыл в экспедиции. И все щелкал фотоаппара¬
том.
—	Тебе целая колонка посвящена, — продолжал
291

Глеб. — И даже снимок: Андрей Ястребов в объятиях
каменной бабы...
—	Фоторепортер остряк! — заметил Вениамин.
—	Когда это было? —спросил я.
—	Как будто не видел, — ухмыльнулся Тихомиров.—
Наверное, экземпляров двадцать купил.
—	Кажется, «Огонек» у Марины с собой, — сказал
Глеб.
—	Мне не к спеху, — сказал я.
На кухню заглянула Нонна.
—	Это что, заговор против, нас? — спросила она.
Глеб поднялся.
—	Мужской клуб временно закрывается... — ска¬
зал он.
Потом мы всей компанией отправились погулять.
Стоял теплый осенний вечер. За крепостным валом са¬
дилось солнце. Оно облило красным светом кусты и по¬
худевшие деревья в парке. Редкие розовые облака вы¬
соко стояли в небе. А сбоку над каруселью взошел блед¬
но-желтый месяц.
Мы свернули к парку. Марина выразительно посмо¬
трела на меня и отстала. Мы пошли рядом. От нее пахло
знакомыми духами. Светлые волосы гладко зачесаны и
блестят. В вырезе кофты я вижу белую шею.
—	Ты долго путешествовал, — сказала она. — Белые
горы, пещеры, открытия... Я рада за тебя.
—	Какие у тебя новости? — спросил я.
—	Тебе ни разу не пришло в голову позвонить?
—	Зачем?
—	Глеб говорил, у тебя роман с подругой Нонны.
Ее, кажется, зовут Оля?
—	Я ее люблю, — сказал я.
Глеб обернулся и посмотрел на нас. Нонна, смеясь,
рассказывала про какое-то приключение на юге. Ве¬
ниамин слегка обнимал ее за талию.
—	Но ведь у нее до тебя был...
—	Это тоже Глеб рассказал? — спросил я.
—	Невероятно, — сказала она. — Андрей Ястребов
полюбил!
—	А как у вас с Глебом?
—	Он очень милый... Внимательный, чуткий. Мне он
нравится.
—	Я рад.
292

—	Ты ни разу меня не поздравил в день рождения.
—	Ты уж извини, — сказал я.
—	А Глеб — он был в командировке — пешком про¬
топал двадцать километров и успел на поезд... Он вва¬
лился вечером с охапкой чудесных цветов и огромным
тортом.
—	Ай да Глеб!
—	Ты мне ни одного букета не подарил...
А подснежники? Бледно-голубые, нежные и пуши¬
стые подснежники? Далеко от города я нашел их в овра¬
ге в то сумрачное утро, когда мчался как сумасшедший
к тебе. И я не виноват, что не донес их.
Я не сказал ей про подснежники. Пусть она никогда
не узнает, что один букет я все-таки нарвал для нее...
—	Ты должна радоваться, что избавилась от меня,—
сказал я.
Она взглянула мне в лицо потемневшими от гнева
глазами и вызывающе сказала:
—	Он прекрасный парень... Напрасно вы с Игорем
на него нападаете.
—	Я не понимащ чего ты злишься? — спросил я.
—	Я хочу тебя поблагодарить, что ты меня с ним по¬
знакомил. ..
Глеб остановился, подождал нас. Несмотря на огром¬
ный вес и расплывшуюся фигуру, он не производил впе¬
чатления рыхлого детины. Ступал он легко, движения
точные. Чувствовалась старая спортивная закалка.
—	Мариночка, зайдемте в то кафе, где нас Андрюша
познакомил? — широко улыбаясь, предложил Глеб.
Марина вспыхнула и, бросив на меня смущенный
взгляд, отвернулась.
—	Я не пойду в кафе, — сказал я.
—	Мы иногда заходим туда с Мариночкой... По¬
мнишь, когда я вас увидел в первый раз...
—	Глеб, может быть, ты помолчишь? — сказала Ма¬
рина.
—	Не хотите — не надо... Дорогие мои, не будьте
такими серьезными... Мир — это шахматное поле.
Люди — пешки. И жизнь передвигает их из одной клетки
?в другую как ей вздумается...
Мне неприятно было смотреть на ухмыляющееся лицо
Кащеева и слушать его самодовольные речи. Я подумал,
293

что Марина намного тоньше его и ей, наверное, будет
трудно с ним. И еще я подумал, что нет ничего на свете
отвратительнее хамства.
Я незаметно отстал от них и сел на садовую скамейку.
На крышу карусели опустилась крикливая воробьиная
стая. Маленькие серые комочки пружинисто запрыгали
по красной, усыпанной листьями крыше. Внизу негромко
всплескивала вода. С клена слетали широкие желтые
листья и бесшумно падали в реку. Трава в парке пожел¬
тела. Когда с реки налетал ветер, по широкому газону
бежали желтые волны с красными гребнями.
Они уже далеко ушли вперед, когда Марина огляну¬
лась. Я улыбнулся и помахал рукой. Мне хотелось по¬
быть одному.
Со стороны моста по набережной шли двое: мужчина
и рыжеволосая девушка. Они шли медленно, о чем-то
разговаривая. Не доходя до меня, свернули на тропинку,
которая вела к другой скамейке. Я узнал его, это Сергей
Сергеевич, доцент института. Он в светлом костюме, на
сгибе локтя бежевый плащ. Плащ не висел, а струился.
Элегантный, подтянутый, Сергей Сергеевич внимательно
смотрел на свою спутницу и улыбался. Они уселись на
скамейку спиной ко мне. Я слышал его спокойный уве¬
ренный голос.
По дорожке катила свой голубой ящик мороженщица.
Сергей Сергеевич взял два стаканчика и вернулся на
место. Рыжеволосая развернула бумагу и стала есть мо¬
роженое. Доцент широко расставил ноги и наклонился
вперед, стараясь не капнуть на брюки.
Я вспомнил Олю... Вот здесь, в снежный буран, мы
сидели с ней на берегу. Тогда в первый раз я услышал
об этом человеке. Он сидит в пятнадцати метрах от меня
и, зорко следя за вафельным стаканчиком с коварным
мороженым, что-то тихо говорит молоденькой дурочке,
которая на седьмом небе от счастья.
Там, в Печорах, у нас как-то зашел разговор о доцен¬
те. Оля сказала: «Глупцы те парни, которые ревнуют
своих девушек к прошлому... Прошлое остается в воспо¬
минаниях, а не в ощущениях. Прошлое — это то же са¬
мое, что прошлогодняя трава: мертвая и не имеет за¬
паха. .. Этот человек для меня умер. И я хочу, чтобы он
умер для тебя. Иначе нам никогда не будет хорошо...»
т

Я не испытываю к нему вражды. Но он мне неприятен.
Мне неприятна его улыбка, поворот'головы, тонкий благо¬
родный профиль. У него белая мальчишеская шея и се¬
ребристые виски. Еще там, в Крякушине, студенты гово¬
рили, что девчонки не дают ему прохода. И вот эта
рыжеволосая тоже смотрит на него влюбленными гла¬
зами. ..
По набережной шагала высокая женщина. В руке
у нее черный ученический портфель. Я не психолог, но
сразу узнал в ней учительницу. Строгое лицо, поджатые
губы. Она была недурна, но в ней не было и намека на
женственность. Пройдет такая женщина мимо, и никому
в голову не придет оглянуться, хотя ноги у нее стройные
и фигура девичья.
На соседней скамейке тоже заметили женщину. Сер¬
гей Сергеевич поднялся ей навстречу. Вид у него был не¬
много сконфуженный. Рыжеволосая с удивлением смо¬
трела на него.
Женщина бросила на нее равнодушный взгляд. До¬
цент галантно взял портфель и стал что-то говорить.
Женщина, опустив голову, молча слушала. Она даже не
взглянула на него.
Они шли рядом по набережной. Сергей Сергеевич
больше не казался молодым и элегантным. Брюки сзади
помялись, а пиджак собрался в морщины на спине. Один
раз доцент обернулся и бросил взгляд на свою покину¬
тую красотку. Она сидела на скамейке и, широко рас¬
пахнув глаза, смотрела на них. В наполовину съеденном
стаканчике таяло мороженое.
У моих ног зашевелился желтый лист, из-под него
показался серебристый квадратный жук. Он смело по¬
полз по красноватой наклоненной травинке и даже не со¬
гнул ее. Аккуратный такой жук. Молодец. Я дотронулся
до него пальцем, и жук глухо шлепнулся на листья.
Брюшко у него отливало медью. Шлепнулся и притво¬
рился мертвым. Долго так лежал, поджав множество
кривых волосатых ножек. Потом быстро задвигался и
ловко, я даже не заметил каким образом, перевернулся.
И снова уполз под сухой ворох желтых листьев. Только
я его и видел.
295

ГЛАВА ТРЕТЬЯ
—	Андрей, проверь, пожалуйста.
Сеня Биркин смотрит на меня черными выпуклыми
глазами. Карцев доверил ему сложную работу — расточ¬
ку золотника инжектора. Я проверяю. Золотник надо
отшлифовать — и тогда полный порядок.
Мы с Сеней вдвоем ремонтируем паровой насос.
Остальные ребята в будке машиниста устанавливают
арматуру. На свежем воздухе приятнее работать, чем
в сумрачном цехе. Слышно, как в кузнечном ухает паро¬
вой молот. Из разборочного в арматурный прикатил ав¬
токар. Загудел мотор подъемника. Сейчас электрокран
подцепит тяжелую деталь и осторожно опустит на низ¬
кий металлический верстак.
Сеня положил золотник на испытательный стенд и
с любопытством стал рассматривать свои руки.
—	Кто бы мог подумать, что на этих ладонях появят¬
ся трудовые мозоли? — с усмешкой сказал он.
—	Я до сих пор удивляюсь, — сказал я.
—	В Америке я был бы большим человеком...
—	Ты думаешь, там одни дураки?
—	Я умею делать деньги, — сказал Сеня. — Уж по¬
верь мне.
—	Ты жалкий делец, Сеня... Таких любителей де¬
лать деньги в Америке пруд пруди. Миллионы. А настоя¬
щий бизнес в руках у небольшой кучки. Ты сколько клас¬
сов закончил? Девять? Эту детскую политграмоту уж
должен бы знать... По-моему, делать паровозы куда ин¬
тереснее, чем деньги...
—	Я и делаю... — сказал Биркин.
—	Ты книжки читаешь? — спросил я.
Сеня вставил золотник на место, зачем-то подул на
него. Лицо у него, как всегда, непроницаемое. Никогда
не поймешь, что у Биркина на уме. Ругаешь его или хва¬
лишь — на лице всегда одна и та же хитроватая усме¬
шечка.
—	Ты меня считаешь дураком?
—	Ты не дурак, — сказал я. — Это уж точно.
Некоторое время мы работали молча. Сеня отделил
от насоса помпу и стал ее разбирать. Ключи, отвертки —
все у него лежит под руками. Он не суетится, не теряет
гаек, болтов. Если со стороны посмотреть, никогда не
296

подумаешь, что Сене не по душе эта работа. Ему, оказы¬
вается, по душе деньги делать.
—	Недавно из плавания вернулся дядя, — сказал
Сеня. — В Англии и в Канаде был...
—	Что же ты хочешь мне предложить? — спросил я.
—	Великолепный дорожный плащ на теплой под¬
кладке и с капюшоном...
—	Плащ?
—	Как раз на тебя... Водоотталкивающий.
—	Не нужен мне плащ.
—	А вдруг поедешь куда-нибудь, — невозмутимо про¬
должал Сеня. — На Памир или, скажем, в Казахстан?
—	Пока не предвидится.
—	Все может быть, — сказал Сеня.
Я удивленно посмотрел на него: на что он намекает?
Но Сеня сосредоточенно орудовал ключом и отверткой и
на меня не смотрел.
За высокими стеклами цеха взметнулось белое обла¬
ко пара, надвинулась черная тень. Мимо прошелестела
округлая вытянутая туша свежевыкрашенного локомо¬
тива. На железных верстаках задребезжали инстру¬
менты.
— Ну, так как насчет плаща? — спросил Сеня.
— Шарапов звонил, просил тебя зайти, — перед кон-*
цом смены сообщил Карцев.
Давненько не заглядывал к нам комсомольский секре¬
тарь. Первое время ходил по цехам, а теперь что-то не
видно: то в горкоме на бюро, то у заводского начальства
на заседаниях. На собраниях всегда в президиуме сидит.
И если первое время вид у Сергея был смущенный — де¬
скать, за какие такие заслуги я тут сижу, — то теперь
пообвык, притерся. Наверное, если бы не выбрали
в президиум, так удивился бы.
Зачем я ему понадобился? Комитет комсомола толь¬
ко что переехал в новое здание заводоуправления. Я здесь
еще ни разу не был. На меня все эти кабинеты с номе¬
рами и без номеров, с фамилиями и без фамилий наво¬
дили зеленую тоску. Это, наверное, оттого, что вызывали
туда, чтобы стружку снять, как говорят у нас на заводе.
И; отец мой не любил кабинетов. Когда его приглашали
на партком, у него сразу настроение портилось. За
297

тридцать лет, что отец в партии, на партком его вызывали
лишь за тем, чтобы дать нахлобучку. А почему бы, на¬
пример, не пригласить туда, чтобы похвалить или объ¬
явить благодарность?
В одной из этих комнат за коричневыми дверями
поселился Ремнев. Я решил зайти, раз уж попал сюда.
Дверь закрыта. К плинтусу канцелярской кнопкой при¬
креплена бумажка: «Ушел в механический, вернусь
в шесть. Ремнев».
Мамонт в кабинете сидеть не будет, уж я,знаю. Ма¬
монт не кабинетный человек: широкий, неповоротливый,
того и гляди письменный стол опрокинет или еще чего.
Когда я вошел, Сергей по телефону говорил. Он кив¬
нул мне: мол, садись. Кабинет у него просторный, пись¬
менный стол со стеклом, к нему придвинут другой, длин¬
ный, застланный зеленым сукном. К столу вплотную
стоят желтые стулья с черными обитыми спинками.
У стены коричневый диван с круглыми лоснящимися ва¬
ликами и подушками. Над Серегиной головой висит пор¬
трет Дзержинского. Железный Феликс нарисован во весь
рост: в длинной до пят красногвардейской шинели и ко¬
жаной фуражке со звездой.
—	Подожди... да брось ты мне очки втирать! —
кому-то говорил Шарапов. — Так я и поверил... Завтра
же собери актив и обсудите... Не можете или не хоти¬
те? Послушай, Свиридов, я еще раз повторяю: завтра,
и никаких гвоздей! Ты хочешь, чтобы в горкоме мне го¬
лову с плеч сняли?
Комсорга бандажно-колесного цеха отчитывает. Сви¬
ридов— долговязый рябой парень. У него в детстве охот¬
ничий патрон в руках взорвался, вот и покарябало лицо.
Мне стало жалко бедного Свиридова, который глухо
бубнил в трубку. Подсев поближе к Шарапову, я неза¬
метно нажал пальцем на рычаг. Сергей стал ожесточенно
дуть в трубку, кричать: «Алло! Алло!» Но все было на¬
прасно. Тогда он снова вызвал бандажно-колесный, но
Свиридова там уже не было. Смотался хитрый Свири¬
дов. Поди сыщи теперь его...
—	Черти полосатые, — сказал Шарапов и положил
трубку. Черти полосатые — его любимое словечко. Он
где-то в верхах подхватил его и взял на вооружение.
Даже с трибуны иногда ляпнет «черти полосатые», а по¬
том извиняется. Сергей загорел, как-то весь округлился.
298

—	Ты вроде бы похудел, — сказал я.
—	С вами тут, чертями полосатыми, скоро ноги про¬
тянешь. ..
Когда человек сидит, отгородившись от тебя письмен¬
ным столом, он шуток не понимает. Да и у тебя, впрочем,
пропадает охота шутить. Но Сергей Шарапов почему-то
всегда меня настраивал на юмористический лад. Это,
наверное, еще с тех пор, когда мы ухаживали за одной
девчонкой, которая потом вышла замуж за дежурного по
станции... Она была болтушка, каких свет не видел. Не
знаю, что она рассказывала про меня Шарапову, но
я каждый его шаг с ней знал. Она, например, рассказы¬
вала, как они в первый раз поцеловались. Серега ей все
про подводное плавание заливал. Наизусть шпарил из
книг Жана Кусто. Рассказывал про кашалотов, тигровых
акул и дельфинов, которые умеют разговаривать под во¬
дой. А ей было совсем неинтересно. Она однажды у него
спросила: «А ты целоваться-то умеешь?» Он говорит:
«А как же, меня мама в детстве целовала...» Обхватил
ее за шею и давай целовать в обе щеки и в нос...
Эта Тоня Быстрова удивительная болтушка! Наверх
ное, мужу своему, дежурному по станции, и про нас рас¬
сказывала до тех пор, пока ему не надоело. Мужья не
любят, когда им жены рассказывают про старых ухаже¬
ров. Правда, не все. Матрос до сих пор не потерял инте¬
реса к бывшим поклонникам Доры. И сам охотно заводит
про них разговор.
Пока я обо всем этом думал, Серега искал в ящиках
письменного стола какую-то бумагу, возможно касаю¬
щуюся меня.
—	Потерял мое досье? — сказал я.
—	Как сдал экзамены?
Экзамены я сдал нормально.
—	Сколько тебе еще учиться? — спросил Сергей. Он
перебирал бумаги в папке.
—	Последний год, — ответил я,
Сергей встал из-за письменного стола и сел со мной
рядом на старый скрипучий диван.
—	Поговорим, Андрей, по душам.
—	Опять в колхоз? —спросил я. — Копать картошку?
—	Ведь я в этом году еще в отпуске не был...
—	Большим человеком стал, — сказал я. — Без тебя
теперь никак не обойтись.,,
299

—	Приду домой, погляжу на акваланг, ружье, и серд¬
це заноет... — продолжал Сергей. — В прошлом году мы
опускались в Черном море у Судака на двадцать ме¬
тров. .. Я вот так, как тебя, видел дельфина. Плывет,
черт полосатый, рядом и ухмыляется.
—	Ну-ну, рассказывай, — сказал я. — Люблю про
дельфинов.
—	Сколько интересного на земле, а мы сидим тут...
—	Поговорили по душам,--сказал я.— Теперь о
деле... Какую ты мне новую каверзу придумал?
Шарапов улыбнулся, встал и подошел к письменному
столу. Достал из ящика какой-то документ, отпечатанный
на машинке.
—	Каверзу. Скажет тоже! Любому предложи —
с руками оторвет... Это уж я тебе по старой дружбе.
—	На Памир или в Казахстан? — наконец сообразил
я, о чем речь.
—	Я ведь знал, что ты обрадуешься, — сказал Сер¬
гей.— Одна-единственная комсомольская путевка. В це¬
линный край.
В Казахстан ехать у меня не было никакого желания.
Во-первых, я там был сразу после армии. И хлебнул этой
целинной романтики даже через край. Все, что дове¬
лось испытать первым новоселам, досталось и мне. Это
сейчас совходы отстроились, а тогда нас встречали небо,
голая степь да луна в погожие дни. А в непогожие — про¬
ливной дождь. Полгода ишачил на тракторе в целинном
совхозе. Три почетных грамоты привез. Во-вторых, я вес¬
кой сдаю государственные экзамены в университете.
И куда бы то ни было уезжать в такое время — чушь со¬
бачья.
—	Какие там заработки... — заливался соловьем
Сергей. — Шоферы по три сотни в месяц заколачивают...
Пару лет поработаешь — покупай «москвич».
—	А ты был на целине? — спросил я.
—	Я?
—	Не был?
—	Я даже заявление подавал...
—	Не отпустили, значит?
—	Я бы за милую душу поехал, да вот в гор¬
коме. ..
—	Безобразие, — сказал я. — Человек рвется на це¬
лину, а какие-то бюрократы вставляют палки в колеса.
300

Ты используй все-таки, Сергей, эту возможность,—
я кивнул на бумагу. — И потом, «москвич» тебе тоже не
помешает.. Два года, говоришь, и машина в кармане?
Хочешь, я в горком схожу, за тебя похлопочу?
Шарапов заерзал на стуле, покраснел. Взял документ
двумя пальцами и положил в папку. На меня он не смо¬
трел. Было бы кстати, если бы вот сейчас зазвонил теле¬
фон,— Сергей с надеждой взглянул на аппарат, но тот
молчал. Я с удовольствием смотрел на смущенную фи¬
зиономию секретаря комитета, и помочь ему выпутаться
из этого положения у меня не было никакого желания.
После разговора с Шараповым остался неприятный
осадок. Знает, что на носу государственные экзамены,
знает, что я уже был на целине, и все-таки уговаривает
снова поехать. Вообще-то я заметил, что Сергею тоже
этот разговор был неприятен. А Сеня Биркин? Откуда он
узнал, что мне предложат ехать в Казахстан? Он навер¬
няка об этом знал, когда навязывал водоотталкивающий
дорожный плащ с капюшоном...
Я спустился с виадука и увидел Ремнева. Он стоял
боком ко мне и пил пиво. Нежаркое вечернее солнце за¬
глядывало в кружку, и в белой пене блестели радуж¬
ные прожилки.
Мамонт увидел меня и улыбнулся.
—	Тебе девушки письма не пишут? — спросил он.
—	С какой стати?
—	Ты теперь знаменитость... Шутка ли — в «Огонь¬
ке» портрет поместили!
Сегодня на заводе человек десять мне сообщили, что
видели мой портрет и читали про меня в журнале. Мамонт
одиннадцатый.
—	Еще две кружки! — потребовал Никанор Ивано¬
вич.
Он был в кожаной куртке, багровый. На земле стоял
большой портфель, из которого торчал мокрый хвост бе¬
резового веника. Мамонт только что из бани. Вид у
него благодушный, на большом бугристом носу капли
пота.
—	С легким паром, — немного запоздало сказал я.
—	Добре попарился... Баня — это великая штука, не
то что ванна. Брызгайся как хочешь... До самой смерти
301

буду ходить в баню. А в ванну меня и пирогом не зама¬
нишь. .. В ванне я чувствую себя как египетская мумия,
Я представил эту мускулистую и волосатую тушу
в маленькой ванне, какие теперь устанавливают в новых
домах, и рассмеялся.
—	Ты чего? — спросил Никанор Иванович.
—	Я тоже не люблю ванну, — сказал я.
Так уж моя жизнь сложилась, что в ванне ни разу
не довелось помыться. Вот в деревянном корыте мылся.
Мать возила его с собой в вагоне, это когда мы с мосто-
поездом мотались по белу свету. В общежитии тоже ван¬
ны нет, да она нам и не нужна. Представляю себе оче¬
редь в пятницу и субботу! А потом, я в ванну и не влезу.
Как-то раз для смеха я забрался в ванну, которая стоя¬
ла на строительной площадке, так мои ноги больше чем
на полметра торчали наружу. Надетые одна на другую,
ванны напоминали могильные холмики.
В ваннах я не мылся, зато бань перевидел на своем
веку всяких. Начиная от Сандуновских в Москве и кон¬
чая баней по-черному. В Сибири у лесника-старообрядца
пришлось мне мыться в такой бане. Собственно, это и не
баня* а обыкновенная русская печь с высоким черным
сводом. Помоешься и попаришься, а вот когда начнешь
вылезать, весь в саже испачкаешься.
Мамонт пил пиво и вытирал большим наглаженным
платком пот с красного лица. Мы говорили о разных пу¬
стяках, но иногда я ловил на себе его испытующий взгляд.
Он смотрел на меня, будто прицеливался.
—	Как новый начальник? — спросил он.
Старается, — сказал я.
—	Не притесняет тебя?
—	Пускай попробует...
—	В цехе сборки новое оборудование установили, вот
где сейчас размах... Не хочешь туда перейти?
—	Это ваша идея? — спросил я.
Мамонт поставил недопитую кружку на мраморный
столик и протянул буфетчице деньги.
—	И нравится вам портить друг другу кровь? — ска¬
зал он.
—	Только что Шарапов предлагал комсомольскую
путевку в Казахстан, теперь вы уговариваете в другой
цех... Почему я должен уйти из бригады, в которой про¬
работал два года?
802

—	В какой еще Казахстан? — удивился Мамонт.
—	Так вот, Никанор Иванович, если даже вашим при¬
казом меня переведут в другой цех, я не уйду из бригады*
Если даже зарплату платить не будете — не уйду!
—	Чего ты кипятишься? Никто тебя силком никуда
переводить не собирается...
—	Это не упрямство, Никанор Иванович, — сказал
я. — Если кому-то показалось, что я стою у него поперек
дороги, — значит, я должен уйти? Не пойму — откуда
все это у него?
—	Я тебе объясню, — сказал Ремнев. — Вместе жили
в общежитии, друзья-приятели... И вот он твой началь¬
ник. Наверное, думает, что ты будешь вести себя фа¬
мильярно с ним, а это в какой-то степени подрывает его
авторитет перед рабочими...
—	Мы с ним толковали на эту тему.
—	Три дня прогулял...
—	Два, — сказал я.
—	Он, конечно, возмущается — дескать, Ястребов
меня ни во что не ставит. И, ты знаешь, он прав.
—	Я ведь не нарочно, — сказал я.
—	Начальник цеха просит у бригадира рекоменда¬
цию в партию, а тот не дает... Это ты Карцева на¬
строил?
—	У Карцева своя голова на плечах, — сказал я.
—	В общем, нашла коса на камень...
Мне некуда было спешить, и я проводил Ремнева до
дома.
—	Вчера был техсовет, — сказал он.—принимали
поправки к проекту Тихомирова. Крепкий он парень!
Дрался до последнего... Я таких уважаю.
—	Приняли?
—	Будем строить дизельный, не останавливая произ¬
водства. .. Доволен?
—	Это ваша работа, Никанор Иванович?
—	Ты думаешь, только мы с тобой умные? И другие
инженеры выступили против. Надо отдать должное и
Тихомирову: он подготовил интересный вариант, который
и позволит начать строительство, не останавливая ра¬
боту. .
—	За это готов простить ему выговор, — сказал я.
—	Он тебе выговор закатал?— удивился Мамонт.—*
За что же?
303

—	За дело, — сказал я.
—	Прыткий у вас начальник!
—	Никанор Иванович, это вы Тихомирова рекомен¬
довали к нам в цех? — спросил я.
—	А ты что, недоволен?
—	Под началом такого инженера одно удовольствие
работать... — сказал я.
—	Почему не пришел ко мне и не рассказал? — спро¬
сил Мамонт.
—	О чем рассказывать-то?
—	И все же прошу тебя, заходи ко мне... Просто так.
—	Просто так зайду, — сказал я. Мамонт с любопыт¬
ством взглянул на меня, улыбнулся и сказал:
—	И все-таки жаль, что вы не нашли общего языка...
В противоположности ваших характеров есть что-то.
—	Знаете что, Никанор Иванович, если Тихомирову
во всем уступать, он станет убежденным негодяем. Мол,
мне все позволено. Он ведет нечестную игру. И с этим
проектом... Он не столько печется о заводе, сколько
о себе. Поразить, удивить, заставить обратить на себя
внимание! Хотя, спору нет, он талантливый инженер. Да
и начальник неплохой... Вы ведь знали, кого выдви¬
гать. ..
—	Гм, — сказал Мамонт. — Я и не жалею.
—	Так вот, дело не в том, что. мы жили в одной ком¬
нате. .. Там Венька был одним, а теперь стал другим,
а завтра будет третьим. Он умеет применяться к любой
обстановке... Если я в чем-либо принципиальном уступ¬
лю ему, то буду подлецом, потому что помогу вылупиться
на свет божий негодяю. Я не хочу быть подлецом...
—	А ты не преувеличиваешь?
—	Я лучше других его знаю, — ответил я.
—	Мать честная! — спохватился Мамонт. — Меня ведь
жена ждет... В кои веки в театр собрались. — И, пожав
руку, скрылся в подъезде.
ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ
Все, кажется, у человека обстоит хорошо, нет причин
расстраиваться, но вдруг ни с того ни с сего, как туча
из-за горы, накатывает на тебя тоска, да такая, что места
не можешь найти. Не ищи причин, все равно не най¬
304

дешь. От тоски не спрячешься, не убежишь. Она сидит
в тебе, как костыль в шпале, и уйдет сама, когда этого
пожелает. Правда, есть один способ избавиться от то¬
ски— уйти к близким людям, друзьям или родственни¬
кам,— и постараться перевалить на их плечи эту прокля¬
тую тяжесть. Так многие и делают: чуть что — бегут
к ним и долго и въедливо рассказывают о своих горе¬
стях. Дочь, совершив большую глупость, делится с ма¬
терью. И вот уже легче девушке, она и не вспоминает
о том, что случилось, а материнское сердце еще долго
гложет не своя беда.
А другой и хотел бы поделиться горем, да не может.
Я как раз принадлежу к таким людям. И поэтому по
себе знаю, как это неуютно, быть один на один с тоской.
Я лежал в общежитии на койке и смотрел в потолок.
Мне не хотелось никуда идти, не хотелось читать, ужи¬
нать. Я даже не знал, который час. Если бы загорелся
наш дом, я, наверное, так и лежал бы на койке, слушал
треск горящих бревен и смотрел в потолок, по которому
бегали бы красные всполохи. А сейчас потолок белый,
чистый. В нашей комнате самое чистое —это потолок.
На него всегда приятно смотреть. Ни одного пятнышка:
ровное белое поле. Белое безмолвие. На наш потолок
даже мухи почему-то не садятся.
Какой-то посторонний тревожный звук вкрался в ти¬
шину, которая до сего времени меня окружала. Звук
был чуть слышный, неотчетливый, но он приближался и
настойчиво заявлял о себе. И наконец я понял, что это
такое. Если бы тоска умела плясать, то она заплясала бы
внутри меня от радости: то, что приближалось к нашему
дому, удивительно соответствовало моему настроению.
По улице двигалась похоронная процессия. Тоскливые
звуки заупокойного марша заполнили всю комнату, все¬
го меня. Молчаливая процессия, казалось, вечность про¬
ходила мимо окон. Бухал, жаловался барабан, так что
стекла вздрагивали, с плачем звякали литавры, из жерл
огромных труб вырывались вопли. И мерный топот, то¬
пот многих ног. В мою голову закралась кощунственная
мысль: уж в одном-то покойнику, бесспорно, повезло —
он не слышит этого.
Все умолкло вдали, но комната еще до самого потол¬
ка была наполнена траурным маршем. И не только ком¬
ната, но и я.
305

Я, наверное, долго лежал в этой напоминающей про¬
сторный склеп комнате, потому что когда услышал бы¬
стрые шаги в коридоре, уже сгустились сумерки. Мне
вдруг захотелось, чтобы шаги оборвались у моей двери.
Так оно и случилось. Послышался торопливый стук, и,
прежде чем я успел ответить, дверь распахнулась и
в комнату ворвался ветер, удивленный возглас, шум
платья, запах духов. Все это заносилось, закружилось
по комнате и наконец подняло меня с постели.
Это пришла Иванна. Я ее даже сразу не узнал. Иван¬
на часто забегала к нам на минутку, когда работала по
соседству на строительстве нового здания отделения до¬
роги. В синем рабочем комбинезоне, в какой-то смешной
восьмигранной кепке, из-под которой таращились боль¬
шие миндалевидные глаза.
Сегодня Иванна была в красивом пальто, модных
туфельках, ярко-рыжие волосы в живописном беспоряд¬
ке. В руках маленькая белая сумка.
—	Что тут у вас происходит? — вызывающе спросила
она. — Это правда, что Сашка женился? Вот чушь! Саш¬
ка женился... Не смешите меня.
—	Подыми занавеску, — сказал я.
Иванна проворно метнулась к окну, одним легким
движением вскочила на подоконник и стала воевать с за¬
навеской. Я с удовольствием смотрел на ее крепкие ноги,
тоненькую фигуру.
Я неделю прожил у Игоря, и она ни разу не появи¬
лась у нас. Все лето девчонка готовилась к приемным
экзаменам в институт и вот не прошла по конкурсу: не
хватило одного балла. Иванна расстроилась и целый ме¬
сяц никого не хотела видеть, а Игоря почему-то в осо¬
бенности. Так он сказал.
—	Где Сашка? — спросила Иванна, взглянув на ги¬
тару.
Шуруп, проводив молодую жену, уехал в команди¬
ровку. На три дня. Сегодня или завтра должен вер¬
нуться.
—	Ты знаешь, он и вправду женился, — сказал я.
Иванна пристально посмотрела мне в глаза и, вздох¬
нув, отвернулась.
—	Ну и дурак, — помолчав, сказала она.
—	Ее звать Мила.
306

—	Мне совершенно безразлично,—сказала Иван¬
на. — Мила, Зина, Вера или Авдотья...
—	Вот так, женился наш Шуруп...
—	Где этот дурачок? — вздохнула она. — Надо по¬
здравить. .. и... этот подарок...
Я вижу, что ей тяжело. Она, конечно, была неравно¬
душна к Сашке, хотя и старалась не подавать вида. Го¬
ворят, со стороны всегда виднее. Иванна гораздо инте¬
реснее и душевнее Милы. Я искренне желаю добра Саш¬
ке, но не верю, что он будет счастлив с Семеновой Л. Н.
Я помню, как Иванна после работы прибегала к нам,
хватала в умывальнике ведро, тряпку, задирала на кой¬
ках одеяла и простыни и, прогнав нас на улицу, наводила
порядок. Отец ее — полковник в отставке, а мать — учи¬
тельница. Они много лет жили на границе. Иванна роди¬
лась в трех километрах от Румынии. Наверное, поэтому
ей такое имя дали. У Иванны есть еще два брата. Один
в институте учится, другой, самый младший, ходит в шко¬
лу. Иванна с детства привыкла ухаживать за мужчинами,
и поэтому домашний труд для нее привычное дело. Она
никак не могла понять, почему мы краснеем и стараемся
выхватить из узла свое нижнее белье. Обнаружив в пща-
фу грязное белье, Иванна забирала его с собой и сти¬
рала дома в ванне. А нам приносила чистое, выглажен¬
ное.
Когда она работала на строительстве здания отделе¬
ния дороги, все наше общежитие слушало ее песни, ко¬
торые она распевала, орудуя пассатижами и отверткой.
Но сколько мы ее ни просили, так ни разу не спела пед
аккомпанемент Сашкиной гитары. Она пела только Для
себя.
—	По правде говоря, я тоже считаю, что он дурака
свалял, — сказал я.
Иванна не ответила. Она уселась на подоконник и,
подтянув колени к подбородку, задумчиво уставилась
в окно, за которым шумели машины, негромко перегова¬
ривались люди. С приходом Иванны на душе стало не¬
много светлее. Из сознания уходил глухой топот похо¬
ронной процессии, но печальные отголоски траурного
марша еще рокотали где-то, словно замирающие раска¬
ты грома.
—	Игорь хандрит, — сказал я. — Почему ты к нему
не заходишь?
307

У нее вздрогнули ресницы, она скосила глаза в мою
сторону, но своей уютной позы не изменила.
—	Вот возьму и выйду за него замуж, — сказала она.
—	Вы с Сашкой отчаянные ребята, — сказал я.—»
Один ни с того ни с сего женился, другая, назло ему,
готова замуж выскочить...
—	Ты женился бы на мне, Андрей?
—	Нет, — сказал я.
Иванна повернула голову в мою сторону. Глаза у нее
были светло-зеленые, губы презрительно сжаты.
—	Почему?
—	Другой сделал предложение.
—	Ты не женишься, — сказала она.
—	Вы все женитесь, а я — рыжий? Заказал свадеб¬
ный костюм, а невесте подвенечное платье. Профсоюз и
комсомол для этой цели выделили ссуду... Это будет
роскошная современная свадьба. Иванна, я приглашаю
тебя.
—	Ты не женишься, — повторила она. — В самый
последний момент твоя невеста... заболеет, а ты сло¬
маешь ногу. Комсомол и профсоюз одумаются и не дадут
на эту дурацкую свадьбу ни копейки. На эти деньги
лучше купят какому-нибудь пенсионеру путевку в сана¬
торий.
Иванна вскочила с подоконника и забегала по ком¬
нате. Ее рыжие волосы взъерошились, наверное заколка
отскочила. Я никак не мог взять в толк, что ее разо¬
злило.
—	Кто она? — спросила Иванна.
—	Ты вряд ли ее знаешь... И потом, она еще не при¬
ехала.
—	Она не приедет, — сказала Иванна. И в ее голосе
была такая убежденность, что я на какую-то секунду
поверил ей.
—	Ты против моей женитьбы? — спросил я.
Она остановилась и, сощурив еще больше позеленев¬
шие глаза, засмеялась.
—	Хоть сто раз женись... Почему я должна быть
против?
—	Черт возьми! — озадаченно сказал я.
—	Ты подойди к зеркалу и посмотри на себя... Разве
ты похож на жениха? Ты знаешь на кого похож?
—* На кого?
308

—	Я забыла, как его называют... серый такой,
с большими ушами... Еще орет как сумасшедший...
И Сашка такой же!
—	Кого ты имеешь в виду: осла или ишака? — спро¬
сил я.
—	Это вы уж с Сашкой разберитесь, кто из вас ишак,
а кто осел...
—	Тебе нужно влюбиться, — сказал я. — Ты будешь
снова доброй...
—	Влюбиться... Мне даже это слово не нравится.
Влюбиться... Разбиться... Убиться...
Она отвернулась и снова стала смотреть в окно.
А мне хотелось увидеть ее глаза. Я подошел и поднял
за подбородок ее растрепанную голову. Секунду мы смо¬
трели друг другу в глаза. Глаза у Иванны были удиви¬
тельно светлые, хотя я мог побиться об заклад, что они
только что были зеленые.
—	Если полезешь целоваться, — шепотом сказала
она, — так и знай — ударю!
—	Спасибо тебе, — сказал я.
Она поправила волосы перед зеркалом и, холодно
кивнув, ушла. Я слышал удаляющийся по коридору
перестук ее каблуков. Немного погодя забарабанили
в окно: Иванна стояла внизу и, накручивая на палец
тугую прядь, спустившуюся на лоб, смотрела на меня.
—	Вот чудной, — сказала она. — Я на тебя накрича¬
ла, а ты мне говоришь спасибо...
—	Ты зайди к Игорю, ладно? — сказал я.
—	А ты и вправду похож на этого... серого, с боль¬
шими ушами...
И убежала вслед за автобусом.
Вот уже две недели, как от Оли ни строчки. Я дал;
себе слово, что позвоню ей девятого вечером, а сегодня
восьмое. Она наверняка уже дома. Завтра утром ей
в институт. Есть ли смысл ждать еще день? Я решаю,
что смысла никакого нет — нужно позвонить.
В будке телефона-автомата душно, пахнет сыромят¬
ной кожей и тройным одеколоном. И еще — солеными
огурцами. Трубка еще сохранила чье-то тепло. Я не
скажу, что это очень приятно — прикладывать к уху теп¬
лую трубку, в которую только что кто-то дышал...
309

Оли нет дома. Это мне сообщил равнодушный муж¬
ской голос. Наверное, отец, которого я ни разу не видел.
И снова мне стало тоскливо.
Я вышел из будки и остановился под тополем. На
тротуаре шевелятся, поскрипывают твердые рыжеватые
листья. Они медленно, боком-боком двигаются к придо¬
рожной канаве. Там много их. Небо мрачное, без обла¬
ков— сплошная серость. И не поймешь, все это над го¬
ловой движется куда-нибудь или стоит на месте. Изредка
эту серую пелену наискосок перечеркнет желтый с загну¬
тыми краями лист и плавно опустится на тротуар. Не¬
которое время он зябко вздрагивает, сокрушаясь о такой
непостижимой перемене в своей судьбе, а потом зати¬
хает, отдаваясь на волю ветру, который бродит в этот
осенний вечер где ему вздумается. То заберется на же¬
лезную крышу высокого дома и заухает на чердаке, то
бросится, как самоубийца, вниз, на шоссе и погонит впе¬
ред лопочущие листья, то, набрав полные пригоршни
дождевых капель, косо хлестнет в стекла домов, то, на¬
ливаясь желтой пылью, смерчем закрутится на одном
месте и свечой унесется в небо.
У газетного киоска остановился парень. Под мыш¬
кой— небольшой транзистор в чехле. Парень не обра¬
щал никакого внимания на свой приемник, он листа л
«Крокодил» и ухмылялся от уха до уха. А приемник жил
у него под мышкой сам по себе, рассказывал, что во
Вьетнаме взрываются бомбы, горят деревни, гибнут
люди. Западно-германский канцлер сказал на пресс-
конференции, что ФРГ и впредь будет стремиться полу¬
чить доступ к ядерному оружию. В Австралии свирепый
тайфун разрушил город, а реки вышли из берегов. Над
Атлантическим океаном произошла крупная авиацион¬
ная катастрофа. Новые факты об убийстве Кеннеди.
В штате Невада американцы произвели два атомных
подземных взрыва...
Парень наконец выбрал журнал и ушел вместе с ма¬
леньким коричневым ящичком, битком набитым тревож¬
ными известиями. Лицо у парня довольное, улыбаю¬
щееся. Парень не слушает свой приемник. Достаточно,
что он повсюду таскает его с собой.
Зажглись уличные фонари. На город опустился гус¬
той туман. Еще полчаса назад его не было, и вот уже
каждый фонарь на столбе — это маленькая луна, окру¬
310

женная большими оранжевыми кругами. И таких лун не
сосчитать. Я бреду по улице и чувствую, как влажный
туман обволакивает лицо. Навстречу попадаются редкие
прохожие. Их шаги слышатся издалека. Люди проходят
мимо и растворяются в молоке, как призраки. Туман
все сгущается, и предметы даже вблизи становятся не¬
отчетливыми. И вот я совсем один. На метр, не больше,
я различаю перед собой тротуар. Из серого клубящегося
тумана выплескиваются расплывчатые огни. Это элек¬
трические лампочки светятся в окнах. А домов не видно.
А может быть, это не туман, а небо опустилось на
землю?
Я поравнялся с телефонной будкой, открыл дверцу и,
прихватив с собой порцию тумана, закрылся. На этот раз
мне ответил женский голос. Ее мать, которую я тоже ни
разу не видел, сказала, что Оли нет дома. Немного по¬
молчав, спросила, не хочу ли я что-либо передать ее до¬
чери. Мне нечего было ей передать.
Больше не раздумывая, направился к автобусной
остановке: поеду к ней, буду ждать ее у подъезда. При¬
шел автобус из центра. Две яркие фары намотали на
себя оранжевые полосы тумана. Автобус приплыл из
клубящегося облака, словно воздушный корабль с дру¬
гой планеты. Распахнулись дверцы, вышел всего один
человек. Он немного постоял, растерянно всматриваясь
вдаль, потом неуверенно зашагал по тротуару. Не сде¬
лав и пяти шагов, человек исчез в тумане.
Моего автобуса все не было. Я стоял на остановке и
прислушивался. На станции дернулся товарный состав.
Наверное, с минуту вагоны передавали друг другу гул¬
кие толчки. Послышались негромкие голоса. К автобус¬
ной остановке приближались двое. Когда они подошли
вплотную, я узнал Нонну и... Бобку! Вот уж кого не
ожидал увидеть с ней. Он держал Нонну под руку.
—	За спичку отдаю полмира, — сказал Бобка. — Ува¬
жаемый, не откажите! — Тут он узнал меня и улыбнул*
ся. — Сеньор, что вы здесь делаете?
—	Андрей? — удивилась Нонна.
Я протянул спички. Бобка чиркнул, но огонек погас.
Он еще раз чиркнул и снова неудачно. Нонна отобрала
у него спички и ловко прикурила. Бобка сунулся было
к ней со своей сигаретой, но Нонна погасила спичку.
311

-— Не привыкай, — сказала она.
Бобка не обиделся. Вытащив сигарету изо рта, он
сказал:
—	Мужчина в двадцатом веке на два года раньше
становится взрослым, чем в девятнадцатом... Так что
мои восемнадцать лет равняются двадцати. А посему,
дорогой Андрей Ястребов, дай мне спички, и я с чистой
совестью закурю, тем более что этим делом занимаюсь
уже два года.
—	Ты появился из тумана, как привидение, — ска¬
зала Нонна.
•— В городе не осталось людей, — сказал я. — Одни
призраки... А где город? Его тоже нет. Сплошная ту¬
манность. .. Конец света.
—	А мне нравится этот туман, — сказал Бобка, на¬
конец с трудом прикурив. — Удобно целоваться...
—	Ты и это умеешь делать, мужчина двадцатого
века? — усмехнулась Нонна.
—	Обычная история... — сказал Бобка. — Раз я брат
твоей подруги, значит, не мужчина!
—	Успокойся, ты настоящий мужчина... В такой ту¬
ман вызвался проводить меня на край света...
—	Послушай, брат подруги, где твоя сестра? — спро¬
сил я.
—	Мы были в кино, — сказала Нонна.
—	В деревне моя сестрица не видела ни одного филь¬
ма,— сказал Бобка. — И вот мы уже неделю ходим
в кино. На все кинокартины.
—	Когда же она приехала? — спросил я.
—	Второго, — ответила Нонна.
Оля неделю в городе, а я не знал!.. Она могла бы
открытку прислать или, в конце концов, приехать в обще¬
житие.
—	Боб, — сказала Нонна, — твой автобус...
—	Мавр сделал свое дело, — мрачно сказал Бобка.—
Мавр должен уйти.
—	Можно подумать, ты в меня влюбился?
—	Разреши тебя поцеловать затяжным братским по¬
целуем? Андрей отвернется...
—	Ты становишься невыносимым, Боб, — сказала
Нонна. Подошел автобус. Бобка театрально вздохнул и
вскочил на подножку.
—* Смешной мальчишка, — улыбнулась Нонна.
312

—	Ты ошибаешься, — сказал я. — Он мужчина.
Автобус провалился в мерцающей мгле. Мигнули два
красных огонька и тоже пропали.
—	Я тебя почти не вижу, — сказала Нонна.
—	С ней что-нибудь случилось? — спросил я.
—	Я в ваши дела не вмешиваюсь.
—- Я поеду к ней.
—	А если она не хочет тебя видеть?
Туман обступил нас со всех сторон. Я уже не вижу
Нонну.
—	Черт бы побрал этот туман, — сказал я.
Она не ответила. Мы, оказывается, уже у ее подъезда.
Я протянул руки и наткнулся на дверь. Дверь влажная.
Куда же подевалась Нонна? Она только что стояла вот
тут, рядом.
—	Нонна! — позвал я.
Тишина. Тусклая лампочка над дверью не освещает
даже номера квартир.
—	Проклятый туман, — сказал я.
Повернулся и побрел, как слепой, по тропинке. Этак
можно налететь на дерево. Можно свалиться в кювет и
сломать ногу... Кажется, это предсказала мне Иванна?
Почему она не хочет меня видеть?
На тротуаре я столкнулся с каким-то человеком. Он
обхватил меня поперек туловища и заплетающимся язы¬
ком спросил:
—	Я умер, да?
Я молча прислонил его к дереву и пошел своей до¬
рогой.
Что могло произойти за эти полтора месяца?
Я снова налетел на человека. Это был железнодорож¬
ник в мундире с белыми пуговицами. Он потер нос, ко¬
торым ткнулся в мое плечо, и пробормотал:
—	Проклятый туман...
—	Черт бы побрал этот туман, — сказал я.
ГЛАВА ПЯТАЯ
Вениамин раздраженно ходит по кабинету. Я и Леш*
ка Карцев стоим у двери.
— Пятнадцать минут... — говорит	Тихомиров. —•
А вы знаете, что за эти пятнадцать минут в стране
313

производится продукции больше, чем на пятнадцать мил¬
лионов рублей?
—	Когда ты успел подсчитать? — спрашиваю я.
—	Сегодня Ястребов опоздал на пятнадцать минут,
а завтра Петров опоздает, потом Сидоров... Вы знаете,
во что это обходится заводу?
—	Там паронасос привезли, — говорит Карцев.
—	Учтите, бригадир, я не потерплю анархии!
—	Учту, — отвечает Карцев.
Вениамин садится за письменный стол и достает из
ящика папку. Не спеша листает.
—	Еще и месяца не прошло, как Ястребов совершил
прогул... Вот его объяснительная записка.
—	Я ее помню наизусть, — говорю я.
—	И вот снова нарушение... Что мне прикажете де¬
лать?
—	Ты начальник, — говорю я. — Прикажи расстре¬
лять. ..
—	Оставь свои дурацкие шуточки при себе!
—	Насос привезли, — снова напоминает Карцев.
—	Если такое еще повторится, я лишу всех вас
премии... Идите!
Лешка смотрит на часы и, глядя на меня, говорит:
—	Между прочим, мы беседовали ровно двенадцать
минут... Сколько в стране за это время произвели про¬
дукции?
—	На двенадцать миллионов рублей, — подсказываю
я. — Если верить этому источнику...
Мы поворачиваемся и выходим из кабинета.
—	Он не на шутку на тебя взъелся, — говорит Леш¬
ка. — Вы что, девчонку не поделили?
Леша, ты примитивно мыслишь, — говорю я. —
Причем тут девчонка? У нас с начальником принци¬
пиальные разногласия...
—	Погоди... Он как-то говорил, будто ты, не сообра¬
жая ни уха ни рыла, стал критиковать его проект и
даже Мамонту накапал... И проект его висел на во¬
лоске.
—	Ну вот, видишь, а ты сразу — девчонка...
—	Как бы там ни было, ты тоже хорош... Какого
дьявола опаздываешь?
—	Леша, больше не буду, — говорю я. — Честное
слово!
314

Сегодня утром перед работой я позвонил Оле. Она
молча выслушала меня и сказала, что нам пока лучше
не встречаться... «Почему? Почему?» Она повесила
трубку. Я был так взбешен, что — да простит меня город¬
ская станция!—ушел из будки вместе с трубкой. По¬
том стала совесть мучить, и я вернулся в будку и уста¬
новил трубку на место.
Конечно, не удержался и снова позвонил. Ответил
Бобка. Он сказал, что его драгоценная сестра в рас¬
строенных чувствах ушла в институт. И еще попросил
меня не огорчать спозаранку сестру, потому что она по¬
забыла приготовить ему завтрак...
Несколько дней спустя после разговора с Тихомиро¬
вым я сидел в обеденный перерыв в сквере и жевал бу¬
терброд с копченой колбасой. Олю я так и не видел. Как-
тр с час прождал ее возле института, но она не появи¬
лась. Возможно, увидела меня в окно и ушла черным
ходом.
Я до сих пор не знаю, что с ней происходит. По¬
чему она меня избегает? И злость, и досада, и боязнь
потерять ее — все это клубком переплелось во мне. После
поездки в Печоры казалось все ясно: я люблю Олю, она
любит меня. Об этом мы писали друг другу, и вот...
Хватит этой таинственной неизвестности! Сегодня во
что бы то ни стало я ее поймаю, и мы наконец погово¬
рим. ..
Ко мне подсел Валька Матрос и развернул газету.
Лицо у него почему-то смущенное.
—	Вот тут пишут... — многозначительно сказал он.
Я молчу. Даю понять Вальке, что ему лучше уйти.
Мне хочется побыть одному. Но он ерзает на скамейке,
шуршит газетой. Немного погодя говорит:
—	Начальник нашего цеха пишет...
—	Валька, — говорю я, — тебя Дима разыскивал..-
—	Про тебя ведь пишут!
Матрос еще минут пять сидит, вздыхает, искоса по¬
глядывает на меня, но я, положив локти на спинку ска¬
мейки, неподвижно смотрю на тонкое черное дерево, на
ветвях которого не насчитаешь и десятка листьев. Нако¬
нец он уходит, оставив рядом со мной заводскую много¬
тиражку. А чтобы ее ветром не сдуло, притиснул камнем.
315

Когда его широкая спина исчезает за деревьями, я беру
газету и быстро нахожу солидную статью за подписью —
В. Тихомиров.
Венька пишет о том, что мы, комсомольцы, должны
смело вскрывать свои недостатки, шире развертывать
критику. Дальше несколько критических замечаний
в адрес нового отдела. Это о своем проекте, я пропустил.
Воздав должное в целом здоровому коллективу арматур¬
ного цеха и похвалив передовиков, в том числе и Кар¬
цева, Венька замечает, что у нас еще встречаются от¬
дельные личности, которые наплевательски относятся
к своим обязанностям, разлагают в цехе дисциплину и
служат дурным примером для других. В то время, когда
наша молодежь, полная энтузиазма, готова на подвиги,
Андрей Ястребов халатно относится к своим комсомоль¬
ским обязанностям: по его рекомендации на завод при¬
нимаются дружки-приятели, которые позорят здоровый
коллектив... Будучи человеком недисциплинированным,
все тот же товарищ Ястребов в прошлом месяце совер¬
шил трехдневный прогул. Несмотря на предупреждение,
ровно через месяц снова опоздал на работу... Кроме
того, товарищ Ястребов отказался поехать по комсомоль¬
ской путевке в Казахстан...
Что ж, статья обстоятельная, и редактор с удоволь¬
ствием напечатал ее. С первого взгляда все правильно
и не вызывает возражений. От целины отказался, прогул
совершил, «дружка» устроил на завод... Не догадался
бы Биндо, кого имеет в виду В. Тихомиров. Или устро¬
ит ему темную, или с завода уйдет. И это сейчас, когда
ему поверили. Даже мастер... Тихомиров пишет, что мой
прогул возмутил всю бригаду. Некоторые товарищи по¬
требовали строго наказать меня, но он, начальник цеха,
решил ограничиться выговором. Молодые кадры надо
бережно воспитывать, а не рубить с плеча...
С газетой в руках ко мне подлетел Лешка Карцев.
Он позеленел от злости. Швырнув газету на скамейку,
он сказал:
—	Это... ни в какие ворота! Или, думает, меня по¬
хвалил, так я буду молчать?
—	Ну его к черту, Лешка!
“ А ты помалкивай! — вдруг напустился он на ме¬
ня. — Обед закончился. Иди в цех.
316

Таким сердитым я давно не видел нашего бригадира.
Он скомкал газету и запихал в карман.
— Что он нас всех за кретинов считает? Это же..
подлость! Пойду в партком...
Я проверял арматуру на паровозе, когда в будку ма¬
шиниста забрался Сеня Биркин. Волосы приглажены и
блестят, на полных губах сочувственная улыбка. Он
в аккуратном синем комбинезоне, из верхнего кармана
торчит какой-то поздний цветок. Сеня некоторое время
молча наблюдал за мной, затем, схватив нужный ключ,
с готовностью протянул. Я взял. Тогда Сеня встал рядом
и стал помогать, хотя в этом я совсем не нуждался.
—	Есть такая русская поговорка: не каркай на на¬
чальство — оно клюется, — сказал Сеня.
—	Тебя начальство никогда не клюнет...
Сеня ловко орудовал ключами. И все же я, не дове¬
ряя ему, снова проверил все те узлы, которые он закреп¬
лял. Биркин и вида не подал, что это его задело.
—	Вениамин Васильевич будет большим челове¬
ком,— сказал он. — А вот кем ты будешь, я не знаю...
Кого же я, по-твоему, поддерживать должен, тебя или
Вениамина Васильевича?
—	Куда ты гнешь?
—	Если начальник говорит: «Сеня, последи за Ястре¬
бовым», что, по-твоему, должен делать Сеня?
—	Это ты ему сказал, что я опоздал на пятнадцать
минут?
—	Ты опоздал на полчаса, — сказал Сеня. — Но я
тебя уважаю и сказал, что только на пятнадцать минут...
Поверь моему слову, Вениамин Васильевич своего До¬
бьется. Знаешь, что он мне сказал? «Этот Ястребов как
бельмо на глазу».
—	Зачем ты мне это говоришь? — спросил я.
Сеня заморгал большими навыкате глазами.
—	Я не хочу, чтобы ты думал, будто Сеня Биркин
сволочь.
—	А кто же ты?
—	Я понял, что Тихомиров тебя боится, — сказал
Сеня. — Значит, ты сильнее его... Я люблю сильных
людей. В тебе как раз есть то, чего нет во мне.
—	Сеня, ты не сволочь. Ты..,
317

Умоляю, не надо энергичных выражений,—^сказал
Биркин. Лицо его было невозмутимым, лишь глаза с уко-
ризной смотрели на меня.
—	Сперва донес на меня... Теперь продаешь своего
приятеля!
—	Он мой старый клиент, — спокойно сказал Сеня.
—	Пойду к нему и все расскажу!
Ты не пойдешь, — улыбнулся Сеня.
—	Ну, а можешь поверить, что я сейчас развернусь
и так врежу тебе в ухо, что пробкой вылетишь отсюда?!
—* Верю, — сказал Сеня. Положил ключ на место,
вытер ветошью руки и, сокрушенно вздохнув, спустился
вниз.
Когда через некоторое время я выглянул из будки,
Биркин стоял у паровоза и смотрел на меня. Глаза
у него были печальные.
Ты еще не смылся? — удивился я.
—	Меня ведь никто не тянул за язык, — сказал Сеня.
—	Чего тебе еще? — спросил я.
—	Помнишь, я говорил про плащ?
Ты, надеюсь, понял, что я в Казахстан не соби¬
раюсь. Даже после этой заметки.
Это отличный плащ. Я тебе завтра принесу, день¬
ги отдашь, когда будут.
—	За что же такая милость?
Сеня посмотрел на меня снизу вверх и сказал:
*— Можешь смеяться, но ты мне действительно нра¬
вишься.
И зашагал в цех, а я озадаченно смотрел ему вслед,
не зная обругать его или расхохотаться.
Я видел, как Лешка Карцев, мрачный и сутулый, от¬
правился к Тихомирову. Из кармана пиджака выгля¬
дывала газета. О чем они там толковали, никто не знал,
но могучий Лешкин бас иногда вырывался из-за плотно
закрытых дверей и достигал наших ушей. Разговор за
дверью шел горячий.
Минут через десять багровый Карцев вышел из кон¬
торки, так хлопнув дверью, что табличка «Начальник
цеха» съехала набок. Немного погодя вышел Вениамин.
Он сразу заметил, что табличка покосилась, и поправил
ее. Внешне Тихомиров был спокоен, но я-то знал, что оя
318

раздражен до последней степени. Воротник рубашки рас¬
стегнут, галстук спустился.
Покрутившись минут пять в цехе, он куда-то ушел.
Карцев молча работал у стенда. Проверял отремонтиро¬
ванный Матросом насос. Валька стоял рядом и пытался
вызвать бригадира на разговор.
—	Леша, у тебя завелись любимчики, — говорил
Матрос.
—	Кто подгонял поршневые кольца?—спросил Карцев.
—	Тютелька в тютельку, — сказал Валька.
—	Ты на прибор смотри!
—	Он шалит, Леша.
—	Кто шалит?
—	Прибор.
Карцев пускает компрессор и начинает увеличивать
давление. Я с интересом смотрю на манометр. Неужели
Валька опростоволосился? Тогда придется весь насос
разбирать, а это на полдня работы. Я вижу, как багро¬
веет толстая Валькина шея. Он тоже, не отрываясь, смо¬
трит на манометр. Стрелка описывает круг и замирает
у красной черты. Это предел. Валька облегченно взды¬
хает и улыбается во весь рот.
—г Фирма! — гордо заявляет он.
—	Про каких это ты любимчиков толковал? — спра¬
шивает Лешка.
—	Как будто не знаешь...
—	Мне надоела эта детская игра «угадай-ка», — го¬
ворит Карцев.
—	Леша, где ты достал нейлоновую куртку на меху
с рыжим воротником? — ядовито спрашивает Матрос.
—	Куртку? — Карцев в замешательстве. Он морщит
лоб, будто вспоминает.
—	Роскошная куртка, — говорит Валька, — я тебя
видел в ней позавчера у кинотеатра... Тебе эта куртка
идет. Кстати, в магазинах такие не продаются... Неко¬
торые наши знакомые достают их где-то по большому
блату...
—	Причем тут куртка? — спрашивает Лешка.
—	Послушай, бригадир, — говорит Валька, — почему
ты выписал в эту получку Биркину на семнадцать руб¬
лей больше?
—	Вот оно что... — говорит Лешка. — Биркин отра¬
ботал две лишних смены. Как раз в то время, когда ты
319

в праздники лежал на диване и Дора прикладывала
к твоей дурной башке мокрое полотенце, Биркин вкалы¬
вал в цехе... Как тебе известно, оплата за праздничные
дни выше... Будут еще вопросы?
—	Где ты все-таки куртку отхватил?
—	Отвяжись, — говорит Карцев.
Так уж положено, если в печати появляется критиче¬
ская статья, ее обсуждают. А потом в газете под рубри¬
кой «Меры приняты» сообщается о результатах. Поло¬
жительные статьи не обсуждаются. Очерки тоже. Даже
если переврут твою фамилию или исказят факты, никому
в голову не придет жаловаться.
Мы собрались после работы в красном уголке. Вень¬
ка, приглаженный и собранный, сидел у окна и курил.
На меня он не смотрел, да и у меня не было никакого
желания его разглядывать. На общее собрание пришла
вся первая смена арматурного цеха. Должен еще прийти
кто-нибудь из парткома. У редактора многотиражки на
колене — большой коричневый блокнот. Это крупный,
плечистый мужчина. Руки старого рабочего, огрубелые
от металла, с твердыми мозолями. Тоненький каранАаш
казался соломинкой в его толстых пальцах.
Рабочие негромко переговаривались. Несмотря на
надписи: «У нас не курят!» — вовсю дымили. Посматри¬
вали в мою сторону.
Венька выступил первым. Повторил свою статью
в более развернутом виде. Добавил, что он руковод¬
ствовался единственным желанием: помочь мне осознать
ошибки и укрепить дисциплину в цехе...
—	Кто хочет выступить — пожалуйста, — предложил
Венька. Он стал вести собрание.
Во весь огромный рост поднялся Матрос.
—	Вранье все это! — сказал он. — Брехня!
—	Как это брехня? — снова поднялся Тихомиров.—
Пожалуйста, выбирайте выражения... По-вашему, я и
газета вводим коллектив в заблуждение? Ястребов про¬
гулял три дня? Прогулял! На работу на днях опоздал?
Опоздал! И вам, членам бригады, это лучше других
известно... Я понимаю, защищать широкой грудью сво¬
его приятеля, — кто-то хихикнул, — благородное дело...
Но мы сюда собрались не для того, чтобы сглаживать
320

острые углы... У нас в цехе есть еще лодыри и про»
гулыцики. Не стоит называть их фамилии... И любители
крепко выпить... — красноречивый взгляд в сторону Ма¬
троса.— Сегодняшний наш разговор*—это урок и для
других... Может быть, я не прав? — Венька обвел собра¬
ние взглядом.
Матрос хмурил лоб и молчал. Трудно было Вальке
вот так сразу возразить Тихомирову. Да и вообще не
стоило бы ему вылезать...
—	Нужно думать, что говорите, — заключил доволь¬
ный Венька. — Вы хотели что-то сказать? — обернулся он
к редактору.
Неизвестно было, хотел редактор что-либо сказать
или нет, но со своего места поднялся.
—	Товарищи, я сам был удивлен, узнав о поступке
Андрея Ястребова, — сказал он. — Я знал его как хо¬
рошего производственника... В свое время мы не раз
в печати отмечали его за трудовые успехи. Но, очевидно,
товарищ Ястребов зазнался, оторвался от коллектива...
И вот результат — опоздания, прогулы! Мы совсем не
хотели его опорочить, наоборот — помочь товарищу.
Ястребов — член комитета комсомола, с него и спрос
больше... Вот вы, товарищ? — это к Матросу. — Вот вы
сказали, что все это вранье... По-вашему, Ястребов не
прогулял три дня?
—	Ну, прогулял... —выдавил из себя Валька. — Так
ведь он не по пьянке!
В комнате смех.
—	Вы считаете, только по пьянке можно прогули¬
вать? — усмехнулся Венька.
—	Он... — Валька беспомощно посмотрел на меня. —*
Ну, так уж получилось...
—	Как все просто! — сказал Венька. — Так уж полу¬
чилось. .. Товарищи, по-моему, все ясно. Случаи наруше¬
ния трудовой дисциплины у нас бывают, это не первый
случай. Я уж не буду называть фамилии... Мы сегодня
должны осудить недостойное поведение товарища Ястре¬
бова и сделать для себя выводы... Я думаю, на первый
раз можно ограничиться выговором... Ну, если все
ясно...
—	Нет, не ясно! — встал Карцев.
Во время Лешкиного выступления пришел Мамонт.
Я сначала удивился, но потом вспомнил: ведь он член
П в. Козлов
321

парткома. Никанор Иванович сел на заднюю скамью.
Лицо сердитое, черные брови-ерши так и ходят вверх-
вниз.
—	Тихомиров сводит личные счеты с Ястребовым, —
говорил Карцев. — Уж если на то пошло, есть у нас
в цехе и прогульщики, и разгильдяи, которые давно за¬
служивают самой беспощадной критики... Видите ли,
не стоит называть их фамилии! Очевидно, новый на¬
чальник просто с ними еще не познакомился...
—	Назови фамилии... — усмехнулся Вениамин.
—	Пожалуйста, — сказал Карцев, — я не выгоражи¬
ваю Андрея... Конечно, это безобразие. Но зачем же
Тихомирову понадобилось из-за одного этого факта при¬
клеивать Ястребову ярлык злостного прогульщика? Это
единственный случай за все время. Причем он не прогу¬
лял, а задержался на три дня после своего краткосроч¬
ного отпуска. Его вина, что он не поставил никого в из¬
вестность. .. Кстати, Ястребов в первую же неделю сверх¬
урочно отработал эти дни. А Казахстан? В заметке ска¬
зано, что Ястребов отказался поехать по комсомольской
путевке на целину... А почему, вы знаете? Андрей заоч¬
ник, через три месяца государственные экзамены. Андрей
после армии целый год был на целине. Он привез оттуда
пять почетных грамот! Кто от завода каждую весну
ездит в колхоз? Ястребов! Почему, товарищ редактор,
вы позабыли про статью председателя колхоза, который
ставит Андрея Ястребова в пример всем? Эта статья
весной была напечатана в газете, где стоит ваша под¬
пись. .. Еще до прихода нового начальника цеха, к Пер¬
вому мая, партком, комитет комсомола и профком награ¬
дили Ястребова как лучшего производственника арматур¬
ного цеха почетным дипломом... Портрет Андрея уста¬
новлен в аллее знатных людей нашего завода... Вот уже
больше года Ястребов перевыполняет нормы почти вдвое.
Как же так случилось, что начальник из-за сучьев леса
не увидел?
Тихомиров вскочил было с места, но тут поднялся
Ремнев и махнул рукой: дескать, посиди...
—	Я подготовил по заводу несколько приказов, — за¬
басил Никанор Иванович. — Зачитывать не буду, кто
хочет, сам прочитает... Копию Тихомирову оставлю...
Алексей Карцев назначается мастером в цех сборки.
Парень он с головой, через год-два институт заканчи¬
322

вает, вот ему и карты в руки. Должность, спору нет,
ответственная... Как ты, Алексей, справишься?
Ошарашенный Лешка — он еще сесть не успел — смо¬
трел широко раскрытыми глазами на Мамонта и молчал.
—	Знаю, справишься, — сказал Ремнев.
—	Никанор Иванович, не помешало бы со мной по¬
советоваться,— обиженно сказал Тихомиров.
—	А ты что, возражаешь?
—	Нет, почему же... Но...
—	Вот и прекрасно, — сказал Ремнев.
—	А кого же вместо Карцева? — спросил Венька.
Мамонт посмотрел на него, ухмыльнулся.
—	Думаю, ты против второй кандидатуры тоже не бу¬
дешь возражать... Вместо Алексея бригадиром будет
Андрей Ястребов.
Это был удар в самое сердце. Венька стал медленно
багроветь: сначала шея, подбородок, скулы и, наконец,
щеки и лоб., Он смотрел на Ремнева и молчал. Я его по¬
нимал: бывают минуты, когда трудно вымолвить слово.
Сеня Биркин взглянул на меня и улыбнулся. У меня
даже мелькнула нелепая мысль: уж не знал ли об этом
Сеня раньше?
—	Подождите, — зашевелился на стуле редактор,-—*
а как же статья?
—	Какая статья? — спросил Мамонт. И голос у него
был такой удивленный, что все невольно заулыбались.
Все, кроме редактора и Тихомирова.
—	Та самая, ради которой мы сегодня собрались,—
сказал редактор.
—	Почитайте, Никанор Иванович. — Матрос протя¬
нул вчетверо сложенную газету.
—	Ах, эта? — сказал Мамонт.— Как же, читал, чи¬
тал. .. Хлестко написана, ничего не скажешь!
—	В статье высказаны серьезные упреки в адрес
товарища Ястребова, — сказал редактор.
—	Упреки-то серьезные, а статья, по-моему, несерьез¬
ная...— сказал Ремнев. — Не разобрался Тихомиров...
Он еще молодой начальник... Ну, допустил ошибку, если
это, конечно, ошибка. А вот вам, Петр Сидорович, ре¬
дактору многотиражной газеты, опытному товарищу, сле¬
довало бы посоветоваться, прежде чем печатать ста¬
тью. ..
323

—	Никанор Иванович, товарищ Тихомиров не слу¬
чайный автор... Он ведь и раньше печатался в нашей
газете.
—	Я думаю, Петр Сидорович, придется все-таки тебе
дать опровержение... Так, мол, и так, дорогие читатели,
напечатали непроверенный материал, замарали хорошего
рабочего. Ну и — как там дальше? — виновные будут на¬
казаны. .. Не мне тебя учить, Петр Сидорович, сам зна¬
ешь, как это делается.
—	Товарищи, вы свободны, — спохватился Тихоми¬
ров. Он посчитал, что весь этот разговор нам совсем не
обязательно слушать.
Уже выходя из красного уголка, мы услышали бас
Мамонта:
—	Какого черта ты, Тихомиров, устраиваешь эти ду¬
рацкие представления? Как будто людям после работы
делать нечего...
Было холодно, и дул ветер. Дежурный по вокзалу,
вышедший встречать товарняк, кутался в шинель. На
перроне пустынно. Продавщицы надели под белые халаты
ватные телогрейки и, сразу располневшие и неповорот¬
ливые, стояли за прилавками.
Волосы топорщились от пронизывающего ветра, я
поднял воротник плаща. Пора надевать кепку. Обычно
я до заморозков ходил простоволосым. Но нынешняя
осень была на удивление холодной.
О чем бы я ни думал, рано или поздно на ум снова
и снова приходила Оля. Всякий раз, дотрагиваясь до
ручки двери общежития, я верил в чудо: вхожу в ком¬
нату— а там Оля... Я открывал дверь и видел Сашку,
который тоже грустил. Но ему легче, у него гитара.
И потом, когда Сашка грустит, он поет веселые песни.
Но когда веселые песни поются грустным голосом, на
душе становится еще беспросветнее. Я радовался, когда
Сашка вешал на стену гитару и уходил. Он не говорил
куда, а я не спрашивал.
Спустившись с виадука, я увидел Володьку Биндо.
Он часто после работы околачивался у вокзала. Биндо
стоял спиной ко мне с каким-то незнакомым парнем. Вот
он обернулся и, увидев меня, осклабился.
324

—	Мы тут соображаем... Не хочешь с нами?
—	Нет.
—	Кто это? — спросил его приятель.
Биндо что-то негромко ответил. Парень не очень при¬
ветливо посмотрел на меня и отвернулся.
—	Я думал, ты меня продашь с этим инструмен¬
том, — сказал-Биндо и подошел ко мне.
—	Как обстановка в цехе, изменилась? — спросил я.
—	Нормально... А мастер, дубина, по глазам вижу,
знает, что это я спрятал инструмент, но ничего, на горло
не наступает...
—	Кончай травить, — подал голос его приятель.
—	Этот красивенький... Дима обидел меня, — ска¬
зал Володька. — Пришел в цех и вернул ножик... Я же
ему, дурачку, от чистого сердца... Раз, говорит, украл
инструмент — не возьму, и баста! Я ж пошутил, говорю,
а не украл! А он сует мне назад...
—	Такой уж у него характер.
Володька достал из кармана складень, нажал защел¬
ку, и лезвие, блеснув, выскочило.
—	Такую штуку нигде не купишь... — сказал он.
Я кивнул ему и пошел дальше. Биндо догнал и про¬
тянул нож.
—	Подарок от Володьки Биндо...
Он смотрел на меня своими светлыми глазами и, как
всегда, насмешливо улыбался. Но я почувствовал, что,
если откажусь, Володька мне этого никогда не простит.
Да и с какой стати отказываться? Я взял нож, полюбо¬
вался и положил в карман.
—	Спасибо, — сказал я. — Мне очень нравится этот
нож.
Парень с любопытством смотрел на нас. Увидев, что
я положил нож в карман, он недовольно пробурчал:
—	Я ж тебе, скотина, за него пятерку давал! А ты
какому-то...
—	Дай с человеком поговорить! — оборвал Биндо.
Помнишь, насчет арматурного цеха мы с тобой толко¬
вали? Ты ведь теперь бригадир...
—	А что?
—	Я не жалуюсь, ребята ко мне в механическом нор¬
мально относятся, не наступают на пятки. И филин...
ну, этот мастер, не зыркает, как раньше.
А ты сомневался.
325

—	Этот..,
—	Красивенький, — подсказали.
—	Правильный такой парнишка... Салажонок! Он
толковал насчет вашего цеха... Говорит, хорошие токари
требуются.
—= Я могу поговорить с начальником, — сказал я.
—	У меня ведь пятый разряд.
—	Такие токари на дороге не валяются, — сказал я.
—	Ты идешь или нет? — ежась на ветру, позвал па¬
рень.
—	Кореш мой старинный, — сказал Володька. И, су¬
нув мне руку, ушел.
В нашем окне свет. Занавеска задернута. А вдруг она
там... Я подхожу к окну и заглядываю: на койке, опу¬
стив голову, сидит Шуруп и лениво перебирает струны
гитары.
ГЛАВА ШЕСТАЯ
Я стою у толстой белой колонны кинотеатра «Спут¬
ник» и жду Олю. Здание пединститута напротив. Я слы¬
шал, как прозвенел в институтских коридорах последний
звонок. Лекции закончились. Высокая коричневая дверь
то и дело хлопает под могучим напором ветра. Парни и
девушки с разноцветными сумками и папками выходят
на улицу. У одного из студентов полосатой птицей вы¬
порхнул шарф и, взлетев в воздух, зацепился за ветви
тополя. Парень положил на землю портфель и полез на
дерево.
А вот и Оля... Ветер набросился на ее прическу,
разлохматил. Она подошла к автобусной остановке.
Я встал сзади. Оля меня не видела. Вот так, будто
совсем незнакомые люди, мы стояли неподалеку друг от
друга.
На скамейке сидели два парнишки лет по семна¬
дцати.
Один из них подмигнул другому и негромко сказал:
— Учись, как надо действовать... Сейчас закадрю!
Он поднялся, обеими руками поправил на голове
серую кепчонку и расхлябанным шагом подошел к Оле.
Ветер дул в ту сторону, и я не расслышал, что он сказал
326

и что ему ответила Оля. Парень потоптался возле нее и
со смущенной физиономией вернулся на место.
—	Отшила? — спросил первый.
—	Она, оказывается, глухонемая...
—	Я на пальцах умею, — сказал первый и тоже под¬
нялся, но я крепко взял его за плечо и посадил на место.
Они оба вытаращили на меня глаза.
—	Вы что-то хотели нам сказать? — спросил второй.
—	Хочу вам дать один совет, — понизив голос, ска¬
зал я. — Никогда не приставайте на улице к незнакомым
девушкам. Это может когда-нибудь плохо кончиться...
Не знаю, пришелся ли им мой назидательный совет
по душе или нет, но тут подошел автобус и я вслед за
Олей вскочил в него. Взяв два билета, я один протянул
ей. Секунду мы смотрели в глаза друг другу, ее губы
дрогнули в улыбке.
—	Куда мы едем? — спросил я.
—	Куда ты — не знаю, а я — к тебе, — сказала она.
Мы бродили по городу, и ветер, как верный страж,
повсюду сопровождал нас. В осеннем парке скучно и
пусто. Ни одного человека. Волны со свинцовым блеском
выплескиваются на берег. Идешь по набережной, и хо¬
лодные брызги летят в лицо. Над крепостным валом за¬
стыли синие и узкие, как гигантские веретена, тучи.
Ветер стучал в парке голыми ветвями, и этот унылый
стук был печальным.
Оля подняла осиновый лист, твердый, с ржавчиной
по краям. Понюхала и раскрыла ладонь: лист взмыл
вверх и немного погодя опустился далеко от берега в воду.
—	Какой пустынный парк, — сказала она.
Парк просвечивается насквозь. Черные и коричневые
стволы, охапки листьев под ногами. Примолкла кару¬
сель, клиньями застопорены лодки-качели. Осенний парк
напоминает кладбище.
Смахнув желтые листья, мы сели на скамейку.
—	Ну, что ты на меня смотришь такими глазами? —
спросила она. — И молчишь?
—	Я жду, что ты скажешь. Давно жду...
—	Помнишь, мы были на кладбище? Там похоронен
поручик Синеоков, убиенный в первую мировую войну...
327

Старая женщина до сих пор приносит на могилу гла¬
диолусы. Я бы так не смогла.
—	Бог с ними, с гладиолусами, — сказал я. — Что
произошло, Оля?
—	Ангелы зовут это небесной отрадой, черти — ад¬
ской мукой, а люди — любовью... Это сказал Гейне.
—	Прости, но мне очень интересно, что скажешь ты?
—	Андрей, ты помнишь хотя бы одно стихотворение?
Я понял, что вот-вот сорвусь... Вот откуда ветер
дует... Сергей Сергеевич! Как это он тогда говорил?
Разрыв в культуре, интеллектуальное несоответствие...
Интересно, про монтажку, которой я грозился отлупить
Олиного ухажера, он рассказал?..
Я почувствовал прикосновение ее руки.
—	Не злись... — сказала она. — Он здесь ни при чем.
—	Тогда кто же?
■— Никто.
—	Я приезжаю к тебе в Бабино, мчусь в Печоры...
Мы расстаемся как самые близкие люди. Ты уезжаешь на
практику, я пишу тебе каждый день, жду встречи. Ты
приезжаешь на неделю раньше и ни гу-гу! Месяц я сло¬
няюсь вокруг твоего дома, института, звоню, а ты пря¬
чешься от меня... Или ты смеешься надо мной, или ты...
Я перевел дыхание и замолчал.
—	Говори, не стесняйся!
—	Вот что, — сказал я, усаживаясь рядом. — Мне все
это надоело до чертиков... Пойдем завтра в загс. Если
будешь сопротивляться, я тебя украду...
—	Ты ведь хотел сказать, что я — взбалмошная дев¬
чонка, пустая кокетка? Ты это хотел сказать? Или еще
хуже? Может быть, ты и прав... Зачем тогда жениться
на такой дурочке и тем более похищать?
—	Действительно, зачем?
—	Сиди спокойно и внимательно слушай... Когда ты
уехал со своими друзьями, я много думала... Ты умный,
Андрей, и должен меня понять... Я не знаю, люблю ли
тебя. А встречаться просто так, чтобы убить время, не
хочу... Да и ты не захочешь этого. Не такой ты чело¬
век. Одно я уже поняла: тебе нужно все отдавать до
конца или... ничего... И, ради бога, не думай, что при¬
чина в нем... Только во мне!
Лицо у нее бледное, губы упрямо сжаты. Я сидел
рядом и ничего не мог поделать. Я чувствовал, что моя
328

Оля снова уходит от меня, как вода из сита. Я схватил ее
за плечи и повернул к себе.
—	Ты ведь гордый, Андрей? — сказала она голосом,
от которого у меня защемило в груди. — Ты не будешь
ходить за мной по пятам? Не будешь ждать у института?
И не будешь звонить?
—	Ну, а думать о тебе можно?
■— Я сама не знаю, что со мной творится... Не нужно
нам сейчас встречаться. Понимаешь, не нужно! Так будет
лучше. Может быть, через неделю или месяц я сама
к тебе прибегу...
—	А если нет?
—	Мне необходимо побыть одной... Разобраться
хотя бы в себе.
Что должен в таких случаях делать влюбленный муж¬
чина? Упасть на колени, целовать ручки и прерываю¬
щимся от волнения голосом говорить о своей неугасимой
любви?.. Или повернуться и с гордо поднятой головой
уйти, насвистывая: «Не кочегары мы, не плотники...»?
—	Ты подумай, это правильно, — сказал я. — А мое
дурацкое заявление насчет загса не принимай всерьез...
У меня идиотская привычка: чуть что — сразу в загс...
Если бы ты знала, скольким девушкам я предлагал!
—	И все отказывались?
—	Как бы не так! — развязно продолжал я и даже
выдавил из себя самодовольную улыбку. — Прибегали
все до единой... Ты вот первая заартачилась...
—	Ты, наверное, тысячу раз женат? — сказала она.
■— У меня есть против этого бедствия петушиное
слово... В загсе я в самый ответственный момент кричу
петухом... Ку-ка-ре-ку-ку! И нас не записывают.
—	Перестань кривляться, Андрей, — сказала она.—
Тебе это не идет.
—	Послушай, Оля...
—	А сейчас уходи и... пожалуйста, не ищи встреч
со мной!
Она сидела на низкой скамейке, положив на колени
студенческую сумку. Спутанные ветром волосы отли¬
вали бронзой. На бледных щеках — тень от ресниц. По¬
чему я должен не видеть ее? Что за чушь?
Мне хотелось все это сказать ей, убедить, растормо¬
шить, увидеть улыбку на ее губах. Но Оля, серьезная и
грустная, сидела рядом и не смотрела на меня. И я по¬
329

нял, что сейчас ничего говорить не надо. Нужно уйти,
раз она просит. Встать и уйти... Но я сидел и молчал.
В парке стало сумрачно. Черные деревья, голые
кусты — все это придвинулось ближе к нам. В просвете
между стволами мерцала одинокая звезда.
Я встал. Ветер все еще завывал вверху. Раскачива¬
лись вершины деревьев, с треском стукались друг
о дружку ветки.
—	Я не буду ходить за тобой по пятам, — сказал
я. — Не буду ждать у института и звонить домой...
Она подняла голову, взглянула мне в глаза и снова
отвернулась. Такой задумчивой и печальной я еще ни¬
когда ее не видел.
—	Не сердись, Андрей...
—	Я не сержусь, — сказал я.
Я зашагал по набережной. На ходу оглянулся: она
все так же сидела, опустив голову. Через несколько ми¬
нут совсем стемнеет. Неужели Оля там будет сидеть
впотьмах?
И хотя я пообещал не ходить за ней по пятам, я по¬
дождал ее у моста. И потом долго шел позади до самого
дома. Она ежилась на ветру, отводила рукой от лица
волосы. Из окон окраинных деревянных домов падал на
тротуар уютный обжитой свет. Высоко над головой про¬
летела стая. Я слышал свист крыльев, резкие крики, но
птиц в ночном небе не разглядел.
ГЛАВА СЕДЬМАЯ
Мы с Игорем провожаем в Ленинград Аркадия Утки¬
на. Стоим на освещенном перроне и ждем поезда. Ма¬
ленький бородатый Уткин смотрит на нас светлыми пе¬
чальными глазами.
—	Жалко мне отсюда уезжать.,,
—	Не уезжай, — говорит Игорь.
Через две недели в Ленинграде открывается выстав¬
ка молодых художников. Он уже все скульптуры отпра¬
вил. Кроме одной, которая, завернутая в мешковину,
стоит рядом с чемоданом.
—	Аркаша, — спрашиваю я, — а где твой билет?
Минут пять мы сообща ищем билет. Пришлось прямо
330

на перроне открывать огромный чемодан. Билет обнару*
жили р куртке, которая утром была на нем.
Прибыл поезд. Мы погрузили вещи в купе и снова
вышли на перрон.
—	Я хочу на прощанье произнести речь, — сказал
Уткин. — Талантливого художника народ рано или позд«
но всегда узнает...
—	Народ, он дотошный, — усмехнулся Игорь.
—	Знаете, черти, я вас люблю, — сказал Аркадий. Он
подошел к Игорю и, приподнявшись на цыпочки, поце¬
ловал.
Я тоже распахнул объятия.
—	Погоди, Андрей, — сказал Уткин и стал тереть
лоб. — Что я тебе хотел сказать?..
—	Приезжай, старина, мы будем рады, — сказал я.
—	Вспомнил! — сказал Уткин. — У меня для тебя
что-то есть...
Мы с удивлением смотрели на него. Аркадий вскочил
на подножку и скрылся в вагоне.
—	Чего это он? — спросил Игорь.
—	Вспомнил, что пора спать, — сказал я.
Диктор объявил по радио, что скорый отправляется.
Раздался низкий гудок. Пассажиры устремились к ва¬
гонам. Поезд тронулся. В тамбуре вагона возня. Про¬
водница что-то сердито сказала и потеснилась. Взъеро¬
шенный Уткин, прижимая к груди предмет, завернутый
в мешковину, появился на площадке и крикнул:
—	Андрей!
Я бросился вслед за вагоном, который постепенно
набирал ход. Аркадий, оттеснив проводницу, протягивал
скульптуру.
—	Это тебе, — бормотал он. — Держи, черт длинный!
Я почти на лету поймал тяжелый сверток, прижал
к груди.
—	Крепче держи! — кричал улыбающийся Уткин. —
Не выпускай из рук...
Рассвирепевшая проводница тыкала его в спину
флажком. Аркадий улыбался и махал рукой. А потом его
черная борода исчезла, и дородная проводница заняла
в проеме дверей свое законное место.
Я стоял на перроне и смотрел вслед убегающему
в ночную темень скорому. Признаться, такого подарка я
331

не ожидал. Это была единственная скульптура, которую
он почему-то не отправил малой скоростью. Люди прохо¬
дили мимо и с интересом оглядывались на меня. Игорь
стоял рядом и курил.
—	Распаковывай этот шедевр, — сказал он.
—	Здесь?
—	Не ждать же, пока его выставят в Третьяковке?
Меня и самого разбирало любопытство. У фонаря мы
развязали шпагат, сняли мешок...
Это была Оля Мороз. Во весь рост. Фигурка вылеп¬
лена из глины и облита чем-то темно-бронзовым. В этот
поздний час Оля напоминала негритянку. Стройную, кра¬
сивую негритянку. Лучшего подарка Аркадий Уткин не
мог придумать...
—	Хороша, ничего не скажешь, — сказал Игорь.—
Куда ты ее поставишь?
—	Я ее разобью...
—	И это я слышу от человека, который в археологи¬
ческой экспедиции ползал в пыли и извлекал оттуда
жалкие черепки?
Мы стояли и молча смотрели на освещенную невер¬
ным светом уличного фонаря глиняную фигурку. Гибкая
и совершенная, как греческая богиня, Оля Мороз улыба¬
лась милиционеру, который остановился поодаль и с не¬
скрываемым интересом наблюдал за нами. Я спрятал
скульптуру в мешок, кое-как обмотал бечевкой и, засу¬
нув под мышку, зашагал в общежитие.
Кажется, я забыл попрощаться с Игорем. А ведь он
завтра на месяц уезжает на своем «запорожце» в дерев¬
ню. В отпуск. Но когда мне в голову пришла эта мысль,
было поздно. С виадука я увидел фонарь, скамью, а Иго*
ря не было.
Утром, шагая на работу через виадук, я увидел под
собой только что прибывший скорый. На крышах ваго¬
нов лежал снег. Это было удивительно. В нашем городе
еще не упало ни одной снежинки. Скорый привез к нам
снег из дальних краев.
Завод реконструировался. Венькин проект был при¬
нят за основу. Из Москвы к нам по железнодорожной
насыпи шагали круглые бетонные столбы электропереда¬
чи. Весной прибудет на вокзал первый электровоз. Теп¬
ловозы уже стали обычным явлением. В многотиражке
332

писали, что уже два цеха готовы к ремонту тепловозов.
При нашем цехе открылись курсы повышения квали¬
фикации. Паровозники срочно переучивались на тепло¬
возников. Тихомиров читал нам лекции. Его кабинет был
увешан схемами с разрезами отечественных тепловозов.
Первые дни в роли бригадира я чувствовал себя не
совсем уверенно, а потом втянулся. Работы было много,
да еще эти курсы.
Тихомиров не мешал мне, но и не помогал. Впрочем, в
его помощи я и не нуждался. Ребята, как говорится, дело
знали туго. Знали они и то, что если дела в бригаде пой¬
дут хуже, то начальник обвинит в этом меня. Я не просил
их ни о чем, и, наверное, это было правильно. Они стара¬
лись вовсю, и в конце месяца, когда в цехе подводили
производственные итоги, наша бригада по всем показа¬
телям была в числе первых.
Вениамин — не откажешь ему в гражданском муже¬
стве— на цеховом собрании при всех поздравил меня
с трудовой победой...
После собрания улыбающийся Валька подтолкнул
меня плечом и сказал:
—	С тебя причитается, бригадир... С премиальных,
—	У тебя только одно на уме, — упрекнул Матроса
Дима.
—	Я счастлив, что работаю в бригаде, — потупив
хитрые очи, сказал Сеня Биркин. — В бригаде, где вы¬
дают премиальные...
Сеня Биркин больше в любви мне не признавался.
Он добросовестно выполнял свою работу и не заискивал.
Этого я, признаться, больше всего боялся.
Иногда я ловил на себе внимательный взгляд Сени.
Его ухмылочка меня раздражала, но я старался не по¬
давать вида. Сеня частенько обращался ко мне по рабо¬
те: то одно ему кажется нецелесообразным, то другое
нужно бы переменить. Это были дельные предложения.
Котелок у Сени Биркина варит, ничего не скажешь.
Он придумал довольно удачное приспособление для
грубой шлифовки золотников. Валька Матрос два дня
ахал: «Мне ведь тоже в голову приходило, — сокрушался
он. — А вот чего-то не допер...» За это рационализатор¬
ское предложение Биркин получил премию, и о нем
появилась в многотиражке небольшая заметка. Автор—»
В. Тихомиров.
333

В субботу после работы меня пригласили в комитет
комсомола.
Сергей сидел на диване и курил. Пепельницу поста¬
вил на колено. На его месте сидел Тихомиров и с кем-то
разговаривал по телефону. Сергей поздоровался и кив¬
нул на диван: мол, присаживайся рядом. Я сел, и он
протянул сигареты? Пока Тихомиров разговаривал, мы
молча пускали дым в потолок.
Наконец Вениамин положил трубку и вопросительно
посмотрел на Шарапова. Весь Венькин вид говорил, что
ему, занятому важными делами человеку, время дорого
и он готов принять участие в беседе, но необходимо по¬
торопиться.
—	Как ты себя чувствуешь в новой должности? —
спросил Сергей.
—	У него все в порядке,—ответил за меня Тихоми¬
ров.
—	Выходит, парень с головой, — сказал Шарапов.
>— А ты видел когда-нибудь парней без головы? —
спросил я. Мне всегда не нравилась привычка Шарапова
начинать издалека.
—	Вот уже и обиделся, — сказал Сергей и взглянул
на Тихомирова.
Венька достал из кармана перочинный ножичек и
стал обрабатывать ногти. Ногти Венька отращивал
длинные, особенно на мизинце.
—	Читали про тебя в «Огоньке», — сказал Шара¬
пов.
—	Сергей, ближе к делу,— подал голос Венька, не
отрываясь от своего занятия.
—	Чего вы тут командуете? — вдруг взорвался Сер¬
гей. — Сам знаю, что делать! Вызвал — ждите. Когда
надо будет, тогда и скажу... За каким лешим вы меня
выбирали, если рта не даете раскрыть?
—	Пожалуйста, раскрывай, — сказал я.
Шарапов свирепо уставился на меня, но ничего не
сказал.
Венька невозмутимо обрабатывал ногти. Он всегда
отдавался этому делу с увлечением.
Шарапов поставил пепельницу на стол и поднялся.
Прошелся по кабинету, искоса взглянул на Тихомирова.
—	Кончай это безобразие, — сказал Сергей. — Дома
будешь точить свои когти!
334

Венька удивленно прищурился на него, но обозлив-'
шийся Шарапов сгреб его за отвороты пиджака и про*
гнал со своего места. Усевшись в кресло, он сразу почув-»
ствовал себя увереннее и строго посмотрел на нас.
—	Хватит дурака валять, — сказал он. — Миритесь!
—	Что? — удивился я.
—	Чего вы не поделили? Два взрослых человека,
работаете вместе, а развели, понимаешь, тут... склоку!
—	Могу я свою точку зрения... — начал Тихомиров,
—	Ты не перебивай меня. Думаешь, если начальник
цеха, так все тебе позволено? Чего только не нагородил
про Андрея в этой статье! За дураков всех принимаешь,
что ли?
—	Товарищ Шарапов, — официальным голосом ска¬
зал Венька. — Не кажется ли вам, что...
—	Будете, говорю, мириться или нет? — перебил Ша¬
рапов.
—	Ты это серьезно? — спросил я.
Сергей успокоился, он не умел долго кипятиться.
—	Я не требую, чтобы вы стали близкими друзьями,
но в цехе вы должны быть примером для всех и не под¬
рывать авторитет друг друга. Вы оба — командиры про¬
изводства. Делаете одно дело. От ваших совместных уси¬
лий зависит выполнение плана... Да что я вам толкую?
Сами отлично понимаете.
Венька посмотрел на меня и, помедлив, сказал:
—	Я признаю, что статья была субъективной... Но
что ты меня ни во что не ставишь как своего началь¬
ника — это факт.
—	Ты вел себя по отношению ко мне не как началь¬
ник, а как последний идиот...
—	Слышишь? — повернулся Тихомиров к Сергею.-^»
Я идиот!
—	А кто же ты тогда? — спросил тот.
—	Можешь ты хоть раз в жизни быть человеком? —
сказал я.
—	Странный вопрос! — пожал плечами Венька.
—	Ты хотел избавиться от меня лишь потому, что я
был против липы в твоем проекте? Или другая причина?
—	Не понимаю, о чем ты, — сказал Вениамин. —>
И вообще, товарищ Шарапов, к чему вся эта комедия?
—	Андрей, не задирайся! — умоляющим голосом по¬
просил Сергей. — Все так хорошо шло.,,
339

—	Помнишь, ты всегда говорил, цто сама жизнь
подтверждает твою точку зрения... — продолжал я. —«
Захотел квартиру — получил! На службе — повыше¬
ние. .. А вот с проектом у тебя вышла осечка.
—	Осечка... — усмехнулся Венька. — Мой проект,
пусть с солидными переделками, принят, вовсю внедряет¬
ся в производство, я получил премию министерства...
А ты — осечка.
—	Ты знаешь, о чем я говорю, — сказал я.
—	Хватит, я ухожу, — повернулся Венька к Шара¬
пову.
—	Еще два слова, — сказал я. — Сеня Биркин тебя
обманул: я в тот раз опоздал не на пятнадцать минут,
а на полчаса...
—	Причем тут Сеня Биркин?
Я видел, как Венька покраснел.
—	Ладно, — сказал я. — Не будем разводить склоку.
—	Золотые слова, — заметил Шарапов.
—	Что касается статьи, я был неправ, — сказал Вень¬
ка. — И вообще, наверно, у меня плохой характер...
В его голосе прозвучала насмешка, но тут Сергей
подошел ко мне и подтолкнул к Веньке.
—	Пожмите друг другу руки — и делу конец!
Венька протянул руку. Я пожал, хотя, признаться,
это не доставило мне никакого удовольствия.
—	Давно бы так, черти полосатые! — сказал Сергей.
Когда мы вышли от Шарапова, Венька, разглядывая
ножичек с пилкой, сказал:
—	Хочешь, я Биркина переведу в другую бригаду?
—	Ты, как полководец, перебрасываешь живую силу
на новые рубежи...
—	Ну, как знаешь... — сказал Венька.
Несколько дней спустя в арматурный зашел Ремнев.
Сеня Биркин первый его заметил и приглушенно сказал:
—	Ребята, главный!
Мамонт походил по цеху, потом заглянул к нам
в бригаду, взъерошенный, сердитый. Когда он был в со¬
седнем цехе, до нас долетали громовые раскаты его
баса.
—	А что, если завтра тепловоз пригонят? — спро¬
сил он.
336

—	Мы готовы! — бодро заявил Сеня.
—	Кто это такой? — спросил Ремнев. Сеня Биркин
пришел в цех, когда Никанор Иванович уже был глав¬
ным инженером. Свирепый Мамонт смотрел на щуплого
Сеню и шевелил мохнатыми бровями.
—	Сеня Биркин, — ответил я.
—	Кто? — переспросил Ремнев.
—	Биркин! — тонким голосом сказал Сеня.
—	Что-то я тебя здесь раньше не видел.
—	Я новенький.
—	То-то такой прыткий!
Сеня беспомощно посмотрел на меня. Он понял, что
произвел на главного инженера невыгодное впечатление.
А Сеня хотел бы со всеми ладить и всем нравиться. И я
показал Никанору Ивановичу приспособление, которое
придумал Сеня. Мамонт с интересом выслушал меня и
велел испробовать. Ремневу понравилось, и взгляд его,
когда он посмотрел на Сеню, смягчился.
—	Ишь ты, — сказал он. — Шурупит!
Сеня Биркин на седьмом небе. Теперь он в лепешку
разобьется, а придумает еще что-нибудь.
Мамонт положил мне руку на плечо и увел в кори¬
дор. Выбритые щеки Никанора Ивановича отливают
густой синевой.
—	Слышал, помирились с Тихомировым? — спро¬
сил он.
—	Помирились...
Мамонт посмотрел на меня снизу вверх и усмех¬
нулся:
—	Ох, как не хотел Тихомиров проект переделывать!
Экономия в два раза меньше и не такой производствен¬
ный резонанс, как в начальном варианте... Но он мо¬
лодец! Когда понял, что техсовет против, тут же пере¬
строился, и, как видишь, реконструкция идет полным
ходом.
—	Он еще не просил у вас отдельную квартиру с ка¬
фельной ванной? — спросил я.
—	А что ты думаешь? — сделав простоватое лицо,
сказал Мамонт. — В новом доме в первую очередь да¬
дим... Такие инженеры, как он, не валяются на дороге.
—	Я так и знал. Венька своего не упустит...
Лицо Никанора Ивановича снова стало серьезным.
337

—	Черт бы вас побрал,— сказал он. =—Одно, каза¬
лось бы, поколение, а... какие вы разные... Да, этот
новичок... как его?
—	Биркин, — сказал я. — Сеня Биркин.
—	Ты поглядывай за ним, бригадир!
—	Вы что, колдун, Никанор Иванович?
—	Глаз у него нехороший... Липкий какой-то...
А штуку дельную придумал. Соображает.
Быстрыми шагами вошел в цех Тихомиров. Ему, на¬
верное, сообщили, что пришел главный.
—	Я все подготовил, Никанор Иванович... — ска¬
зал он.
—	Зайду, зайду... Потом.
—	Ты любишь пельмени? — вдруг спросил он, когда
Венька отошел.—У меня жена их делает — язык про¬
глотишь! Она сибирячка... Приходи сегодня в семь..,
Погоди... в семь технический совет... Как ты думаешь,
за два часа уложимся?
—	Спросите что-нибудь полегче...
—	Я сбегу! — ухмыльнулся Ремнев.
Я попробовал было отказаться, но Мамонт и разгова¬
ривать не стал.
—	В девять часов — и никаких гвоздей! — сказал
он. — Если хочешь моей жене понравиться — не опаз¬
дывай.
Мамонт отправился в механический, а я вернулся
к себе. Пока я проверял на стенде отремонтированный
насос, Сеня все время поглядывал на меня. Его очень
интересовало, о чем мы говорили с главным. Сене хоте¬
лось, чтобы мы говорили о нем. И говорили хорошо.
—	Он как будто рассердился? — сказал Сеня.
—	На кого?
—	Надо было ему чертеж показать.
—	Мамонт не любит выскочек, — сказал я.
Лицо у Сени стало убитое. Я и не подозревал, что
он такой чувствительный.
—	Ему понравилось твое изобретение, — помолчав,
сказал я.
—	Я тут еще хочу одну штуку...—оживился Сеня.
—	Изобретай, — сказал я. — Мамонт станет твоим
лучшим другом. Он больше веет на свете любит пель¬
мени и рационализаторов.
338

Сеня с подозрением взглянул на меня, но — видно
было — от сердца у него отлегло.
Я —^ бригадир и должен воспитывать Сеню Биркина,
ГЛАВА ВОСЬМАЯ
Ночью выпал первый снег. И утром люди оставляли
на девственной белизне следы. Колеса машин смешали
его с грязью, но на крышах домов он белел, как свеже-
выглаженные простыни. Нетронутым остался снег и
в придорожных канавах. Лишь кошачьи следы да комки
мерзлой земли, скатившиеся с обочины, запятнали спо¬
койную белизну.
Я сижу в маленькой белой комнате на низкой табу¬
ретке. Жду Игоря. В комнате ничего нет, кроме шкафа и
письменного стола, накрытого простыней. Ну, еще белая
раковина и полочка для мыла. Игорь только вчера вер¬
нулся из отпуска. Я слышу в соседней комнате его голос.
Игорь там не один, с помощниками.
Наконец открывается дверь и выходит Игорь в хала¬
те, завязанном тесемками на сцине, на руках желтые
резиновые перчатки. От него пахнет какими-то крепкими
лекарствами. Мне непривычно видеть Игоря в белом
халате и этих тонких желтых перчатках.
Он протянул для рукопожатия локоть.
—	Я познакомился с одним шофером — потрясаю¬
щий мужик, — сказал Игорь. — Знатно мы с ним порыба¬
чили по первому льду. Самые лучшие места показал. Как
раз перед моим отъездом — снегопад... Эта чертова те¬
лежка ни с места. Буксует даже на ровном месте. Ни¬
кифор завел трактор, погрузил «запорожец» на прицеп
и, как бог, до самого шоссе доставил...
—	Привез на уху-то? — спросил я.
—	Двести замороженных окуней! — похвастался
Игорь. — Роту можно накормить...
Из смежной комнаты вышел помощник Игоря. В вы¬
тянутых пальцах большая блестящая игла и толстая
жилка.
—> Зашивать? — спросил он.
В открытую дверь виден конец длинного узкого сто¬
ла, напоминающего операционный. Из широкого окна
339

падает солнечный свет. Дверь сама по себе открывается
шире, и я вижу на столе синеватую ногу с огромной ступ¬
ней. Пальцы на ноге скрючены, словно мертвец зажал
в них камешек.
—	Посиди, — сказал Игорь. — Впрочем, если хочешь,
пойдем туда?
—	Иди, иди... — сказал я.
Дверь закрывается, и я слышу только голоса.
За окном качаются голые ветви деревьев. Дом су¬
дебно-медицинской экспертизы расположен рядом со
сквером. Сквер занесло снегом. За невысоким забором
белеет стена кинотеатра «Сатурн». В белой стене боль¬
шая черная дверь. Отсюда после сеанса выходят зри¬
тели. Возможно, и этот, что лежит в соседней комнате
на длинном столе, не один раз выходил из кинотеатра.
А сейчас вот лежит с распоротым животом, который по¬
мощники Игоря небрежно зашивают длинной блестящей
иглой, и ему на все на свете наплевать. Когда был жив,
он и не подозревал, что совсем неподалеку от кинотеатра
находится одноэтажный розовый домик, где люди в бе¬
лых халатах вскрывают трупы.
Пришел Игорь. Он с треском стащил перчатки, по¬
вернувшись спиной, попросил развязать тесемки халата.
Потом долго и тщательно, как это умеют делать врачи,
мыл руки. Вытащив из кармана галстук, аккуратно за¬
вязал на шее и надел пиджак.
В прозекторской разговаривали врачи. Один из
них — я видел в приоткрытую дверь ^ пытался развязать
на спине тесемки. Второй, в шапочке, натягивал на труп
простыню.
—	Ты освободился? спросил я.
Игорь уселся за стол, достал из ящика папку, рас¬
крыл ее и сказал:
—	Гриша, составь медицинское заключение.
Гриша появился на пороге. Он еще не снял перчатки.
—	Смерть наступила от кровоизлияния в мозг,—
скороговоркой начал он,— в результате удара тяжелым
металлическим предметом в левую височную кость...
Игорь Сергеевич, указать, что в желудке обнаружена
раковая опухоль?
—	Бедняге повезло, ^ сказал Игорь. — Он умер мгно¬
венно, еще не подозревая, что у него рак,
340

« Не говорите об этом адвокату, — сказал я. — Он
оправдает убийцу как человека, совершившего акт мило¬
сердия.
—	Убийца скрылся в неизвестном направлении,—
сказал Игорь. — Это произошло ночью на шоссе...
—	Так как же насчет опухоли в желудке?
—	Бюрократ ты, Гриша, — сказал Игорь, надевая
пальто. — Какое это имеет значение?
—	Я укажу, — невозмутимо произнес Гриша.
Мы вышли на улицу. Солнце, которое выглянуло на
каких-то полчаса, снова исчезло. Дул ветер, и в воздухе
носились чуть заметные снежинки. Они покалывали
щеки. На карнизе двухэтажного дома сидела ворона и,
вытягивая шею, склевывала прозрачные иглы сосулек,
которые усеяли весь карниз. Ворона, смешно пересту¬
пая, продвигалась по кромке крыши и долбила клювом,
а сосульки летели вниз и со звоном разбивались о скольз¬
кий обледенелый тротуар. Шутница-ворона, склонив
набок голову, с удовольствием слушала этот веселый
звон.
Я стал рассказывать Игорю о нашей последней встре¬
че с Олей.
Мы ступили на мост. Широкая давно замерзла. Под
ногами потрескивал сухой снежок. Там, внизу, тускло
лоснится лед. Ветер, завывая под мостом, гоняет по льду
поземку.
Игорь идет рядом. Ветер шевелит его густые соломен¬
ные волосы. Игорь надевает шапку только в двадцати¬
градусный мороз.
—	Нашли, понимаешь, специалиста, по сердечным
делам... То один, то другой...
—	Кто же другой? — спросил я.
—	Вчера ночью ввалился Глеб... Марина снова дала
ему отставку. Скрежетал зубами как Бармалей... Гово¬
рит, думал обыкновенная интрижка, и не заметил, как
влюбился по самые уши... Я ему посоветовал утопиться
в Широкой, пока еще не вся замерзла... Послушай, Ан¬
дрей. .. Вот я иногда ставлю себя на твое место в этой
истории с Мариной. Я бы не смог с ним больше разго¬
варивать,. видеть его наглую рожу... А ты сидишь с ним
за одним столом, мило беседуешь...
—	Ладно,—сказал я, — буду садиться за другой
стол.
341

*■» Я серьезно... После всего этого он мне противен.
Ты хочешь, чтобы я ему в морду дал?
—	Оставь, — сказал Игорь. — Я о другом... Почему
этот человек с нами в компании? Он мне неприятен, тебе
и подавно, а мы делаем вид, что все прекрасно?
—	Ты не делаешь, — сказал я.
Игорь взглянул на меня, усмехнулся.
—	Ты тоже не умеешь притворяться...
—	Глеб делает вид, что все прекрасно, — сказал я.—
Он хочет, чтобы у нас все было прекрасно... Чтобы все¬
гда было так. А мы с тобой почему-то не хотим его
в этом разубеждать...
—	Ты прав, — сказал Игорь. — Разубедить его невоз¬
можно...— Помолчав, он спросил: — А кто мне даст
совет?
Перед самым отпуском к нему пришла Иванна. Наве¬
ла порядок в квартире, вымыла всю посуду, а потом спро¬
сила, любит ли Игорь ее. Он сконфузился и пробормотал
что-то невразумительное. Иванна сказала — по глазам
видит, что он ее любит, а раз так, то им нужно немедлен¬
но пожениться. В институт она не поступила, дома все
надоело — вечно одно и то же! Через два месяца ей
исполнится восемнадцать лет. Она узнавала в загсе, их
могут зарегистрировать и сейчас. Тогда Игорь набрался
смелости и спросил: а любит ли она его? Иванна без
пени смущения заявила, что, дескать, пока не любит, но
надеется в будущем привыкнуть. Ее бабушка тоже вышла
замуж не по любви, а прожила с мужем пятьдесят лет,
и им все завидовали...
На это Игорь сказал, что в принципе он не прочь же¬
ниться на Иванне, но к чему такая спешка? Пусть она
постепенно привыкает к нему, а там видно будет... Иван¬
на вспылила и сказала, что если Игорь такой тюлень и
отказывается от своего счастья, то пускай потом на себя
пеняет. Она найдет другого жениха. Хлопнула дверью и
ушла...
—	А чего ты упираешься? — сказал я.—Женись.
—	Ты хочешь, чтобы я воспользовался случаем?
У девчонки ералаш в голове... Она сама не знает, чего
хочет. Нет, я так не могу...
—	Я восхищен твоим благоразумием!
—	По-моему, она все еще влюблена в Сашку, — ска¬
342

зал Игорь. — С тех пор как он женился, Иванна сама не
своя.
—	Все это пройдет.
—	Я подожду, — сказал Игорь.
—	Такая, видно, у нас с тобой судьба: ждать у моря
погоды. Даже не верится, что есть счастливые люди, ко¬
торые встретились, полюбили друг друга, поженились,
народили детей и живут себе припеваючи!
—	Сейчас и в кино таких не показывают, — сказал
Игорь. — Нетипично для нашего века!
—	А что же типично?
—	Знаешь, чего бы я сейчас хотел? — сказал Игорь.^
Элементарно пообедать дома за чистым столом... а не
рыскать по городу в поисках столовой самообслужива¬
ния. .. В ресторане дорого и долго ждать.
—	У меня аппетит пропал.
—	Твои дела плохи, — сказал Игорь.
Мы расстались на площади Павших Борцов. Я про¬
водил его до столовой, которая помещалась в новом
пятиэтажном здании.
Еще полчаса назад в снежной мгле тускло желтело
зимнее солнце, еще был день, и вот уже на город надвину¬
лись сумерки, снег сначала поголубел, потом стал таким
же серым, как фундаменты домов. На какое-то время
город погрузился в темноту. Я не видел ни одного осве¬
щенного окна. Сумерки застигли город врасплох.
Я не заметил, как оказался в парке. Голубые, искря¬
щиеся сугробы. Длинные тени на снегу. Отсюда хорошо
виден дом Оли. В их квартире зажегся свет — сначала
в одном окне, потом в другом. В глубине души я хотел,
чтобы окна оставались темными, тогда бы я не пошел
к ней. Я еще не представлял, что из этого получится, но
идти было нужно. Мне надоело ждать у моря погоды.
Я поднялся по лестнице и остановился. Матовый шар
освещал выпуклый дерматин знакомой двери и номера
квартир. Где-то тут живет бородатый старичок, у кото¬
рого черный песик со смешной кличкой Лимпопо. Может
быть, сначала к нему зайти? Я отгоняю эту недостойную
мысль и решительно нажимаю кнопку звонка.
Дверь отворил Бобка. Ничуть не удивившись, посмо¬
трел на меня, улыбнулся и сказал:
343

—	Легок на помине... Я сегодня тебя вспоминал!
В квартире один Бобка. На столе большой зеленый
рюкзак, по комнате разбросаны вещи, фотографии. Бобка
в синих трикотажных брюках и футболке.
—	Ты служил в армии? — озабоченно спрашивает он.
Вот оно что: парня в армию забрили! Я растолковы¬
ваю ему, что столько барахла брать с собой не следует.
Это одна обуза.
—	И спиннинг не нужно брать?
Наивный парень! Собирается в армию, как на ры¬
балку.
—	Вон, у тебя двухпудовая гиря под креслом, — го¬
ворю я. — Возьми...
Бобка вытряхивает все из рюкзака и, по моему совету,
кладет туда самые необходимые вещи. Фотографии я
разрешаю ему взять, пригодятся. А нейлоновые носки
лучше оставить дома. В армии не носят модные туфли,
там каптенармус выдаст кирзовые сапоги. Вот пара фла¬
нелевых портянок — это другое дело.
—	Портянки? — удивляется Бобка. — Ни разу не на¬
девал.
—	Их не надевают, — говорю я. — Их накручивают.
—	В армии будут показывать фильмы?
—	Нам показывали.
Квартира у них из трех комнат, хорошо обставлена.
Мебель красивая и удобная. На раскрытом пианино бро¬
шены ноты.
—	Она в институте? — спрашиваю я.
—	Вообще-то в армии скука, — говорит Бобка. — За-
гонят в какую-нибудь дыру...
—	В армии скучать некогда, — говорю я. — В этом от¬
ношении там хорошо.
Звонок! Бобка подходит к телефону, берет трубку и
ухмыляется.
—	Оля-ля, — слышу я. — Меня родители с детства
приучили говорить правду... Одну только правду!
Он вешает трубку и смотрит на меня.
—	Я бы на твоем месте давно плюнул, — говорит он.
—	На кого бы ты плюнул?
—	На этих красоток, — отвечает Бобка.— Корчат из
себя принцесс заморских... То ли наши девчонки: свист¬
нешь — пулей примчатся!
—	Свистни, я посмотрю на них, — говорю я.
344

—	Неохота, — говорит Бобка и уходит в другую ком¬
нату. Немного погодя оттуда доносится: «Сапоги-.и, но
куда-а от них денешься? И зеленые крылья погон...»
Мне интересно, о чем они говорили по телефону, но из
Бобки лишнего слова не вытянешь. Он нагибается над
магнитофоном, который тоже, по-видимому, собирается
взять с собой, и шуршит лентами.
—	Вчера у дружка записал самого короля джаза Луи
Армстронга... — говорит он. — Послушай...
Я слушаю хриплый голос короля джаза. А когда
запись кончилась, задаю Бобке вопрос:
—	Откуда она звонила?
—	У нас с сестренкой уговор, — говорит он. — Нико¬
гда в дела друг друга не вмешиваться.
Мне ничего другого не оставалось, как толковать с
Бобкой о службе в армии и ждать, когда придет Оля.
Когда в прихожей раздался звонок, я вздрогнул. Но
оказалось, опять телефон. Я слышал, как Бобка сказал,
что Оли нет дома.
Бобка, выведав все, что его интересовало в отноше¬
нии армии, утратил ко мне интерес и, достав из толстой
книжки пачку писем, принялся с увлечением читать.
Судя по всему, это были любовные записки. Очень уж
вид у него был самодовольный. Надо полагать, эти пись¬
ма Бобка заберет с собой, чтобы они скрасили ему суро¬
вые армейские будни.
Сидеть и смотреть на Бобку надоело. Я поднялся.
—	Где же все-таки она? — спросил я.
—	Ушла куда-то с Нонной... Ножки у Нонны будь-
будь. Я целовался с ней. Не веришь? Седьмого ноября.
Она была у нас в гостях. Мы танцевали твист, и я ее по¬
целовал. .. На кухне. Не веришь?
—	Верю, — сказали.
—	Я бы еще ее поцеловал, но нам помешали...
—	Какая жалость, — сказал я.
—	Потом Нонна сделала вид, что ничего не помнит,
но я-то помню? Подумаешь, старше на три года! Когда я
был в военкомате, одну партию допризывников отправ¬
ляли в армию. Мы стоим, смотрим, как мамаши плачут.
Особенно одна тетка громко причитала: «На кого же ты
меня оставляешь, родимый...» Ну и все такое. А он
стоит рядом, худенький такой... Я и говорю: «Чего, ма¬
345

маша, убиваешься? Вернется твой сынок через три года».
А она и говорит: «Кабы сынок... Это ведь мой муж!»
—	Веселенькая история, — сказал я.
Бобка вздохнул, а потом спросил:
—	Есть у нас женские монастыри?
—	Мужской есть в Печорах, а насчет женских — не
слышал.
—	Вот уходит парень в армию, а его девушку хорошо
бы упрятать в монастырь... И пусть бы там три годика
ждала его. А то знаем мы эти песни: «Вы солдаты — мы
ваши солдатки, вы служите — мы вас подождем...»
—	Гениальная идея, — сказал я.
Пожав руку будущему, защитнику Родины, я вышел
на лестничную площадку. Бобка за мной.
—	У меня к тебе, Андрей, просьба... Пришел бы ты
меня к поезду проводить, а?
—	Гм, — опешил я. — Я, конечно, могу...
—	Ты бы мог и не приходить, — сказал Бобка. — По¬
нимаешь, она одна не придет. ..Ас тобой — другое дело.
Я наконец сообразил, в чем дело: Бобка хочет, чтобы
я привел на вокзал Нонну... Я пообещал. Бобка обрадо¬
вался и стал трясти мою руку. И вдруг его лицо снова
стало озабоченным.
—	Тысяча чертей, ведь нас обкарнают!
—	Подумаешь, — сказал я. — Для солдата это не
позор.
—	С моей бритой башкой нельзя людям на глаза по¬
казываться: вылитый уголовник-рецидивист!
—	Ты шапку не снимай, — посоветовал я.
—	Послезавтра в три дня, — сказал Бобка. — Оля,
конечно, тоже будет...
—	Ложку не забудь взять, — сказал я. — Ложка
в армии — наиглавнейший предмет после винтовки...
На улице морозно. В черных лохматых облаках воро¬
чалась озябшая луна. Звезд совсем не видно. Под козырь¬
ком парадного светилась маломощная лампочка. На нее
роем летели, словно мошкара на свет, снежинки.
Из-за угла дома выкатился черный комочек и, зави¬
ляв хвостом, стал обнюхивать мои брюки. Это Лимпопо.
Он, кажется, узнал меня, бродяга! А где же старичок,
который называет меня Петей?
Вместо старичка на припорошенной снегом дорожке
показалась полная женщина в платке и белых валенках.
346

Она тяжело дышала, круглые щеки раскраснелись. В ру¬
ках женщина держала поводок.
—	Мерзкая собачонка, — ворчала она, приближаясь.
Лимпопо отскочил в сторону и засеменил прочь. Видно,
он не ладил с этой женщиной.
—	И вот так каждый день, — пожаловалась она. —
Спустишь с поводка, а потом ищи-свищи...
—	А хозяин? — спросил я.
Женщина посмотрела на меня и вздохнула.
—	Царствие ему небесное... Две недели, как похоро¬
нили.
—	Этого старичка с бородкой?!
—	С музыкой, цветами, а народу сколько провож-а-
ло... Полгорода, честное слово.
—	Как же это он?
—	И гроб был красивый такой... Вишневый с се¬
ребром. Горсовет на могиле мраморную плиту весной
поставит. Наш сосед-то учителем музыки был,.. Куда
же эта паршивая собачонка подевалась? Не было у бабы
забот... Когда старик-то был жив, я кости этой Лимпопо
носила. Ну, а умер, я и взяла. Еще одна женщина, зна¬
комая его, хотела взять, да я опередила... На свою беду.
Нынче утром стала прибираться в комнате, нагнулась
за костью, а она, эта дрянная Лимпопо, хвать за руку!
До крови. Не гляди, что маленькая,— с норовом! Ну,
куда, спрашивается, убежала?
—	Это ведь он, — сказал я. — Лимпопо — кобель.
—	А вы что, хозяина знали?
—	В некотором роде, — сказала.
—	От сердца умер. Прямо за пианиной.. . Что же мне
с ней, проклятой, делать?
—	С ним, — сказал я.
—	Может быть, вы поймаете?
Я громко позвал Лимпопо. Пес тут же прибежал и,
задирая смешную бородатую морду, стал смотреть мне
в лицо. В черной густой шерсти печально поблескивали
смышленые глазенки.
—	И зачем я взяла ее?
—	Отдайте мне, — сказал я.
Толстуха нагнулась, пытаясь поймать собаку, но
Лимпопо не дался в руки.
—	Вот наказание! — вздохнула она.
Я снова подозвал Лимпопо и, опустившись на колени,
347

стал гладить. Пес обнюхивал мои брюки. Женщина смо¬
трела на меня и думала. Я краем глаза видел, как собра¬
лись морщины на ее лбу.
—	Она ведь породистая, — сказала она.
Я молча ласкал пушистого Лимпопо. Толстые ноги
в белых валенках были совсем близко от моего лица.
—	И говорят, дорого стоит, — сказала женщина. —
Не гляди, что маленькая.
Я поднялся с колен, достал из кармана семнадцать
рублей — весь мой капитал до получки, — протянул тол¬
стухе. Она взяла, пересчитала, но поводок не спешила
отдавать.
—	Больше нет ни копейки, — сказал я.
Женщина вздохнула и протянула поводок. Морщины
на ее лбу разгладились.
—	Даром что крохотуля — все понимает, — сказала
она.
Я запихал поводок в карман, а Лимпопо посадил за
пазуху.
Песик ткнулся холодным носом в мою щеку, повор¬
чал немного и успокоился.
—	Вы ее, пожалуйста, кормите, — сказала сердоболь¬
ная женщина.
—	До свидания, — сказал я.
ГЛАВА ДЕВЯТАЯ
После Нового года произошло много неожиданных
событий. Сашка Шуруп вдруг укатил в далекий город
Первоуральск. Туда на полгода направили на практику
Семенову Л. Н. Она прислала Сашке длинное письмо,
которое он перечитывал несколько раз. Читая письмо,
Сашка то хмурился, то улыбался. Все воскресенье он
просидел дома с гитарой в обнимку — принимал важное
решение.
В понедельник Сашка решение принял, во вторник
уволился с работы, а в среду я и Иванна провожали его
в Первоуральск. Все свое добро Сашка сложил в не¬
большой коричневый чемодан. Гитару упрятал в новый
чехол, который ему Иванна сшила.
Мне грустно расставаться с Сашкой. Я привязался
к нему за то время, что мы прожили вместе.
348

У Иванны тоже грустные глаза. Она принесла на
дому большой пакет с разными вкусными вещами. Это
Сашке на дорогу.
Нам с Иванной грустно, что уезжает этот шалопай,
а ему весело. С дедом он уже попрощался. На попутных
машинах слетал в деревню и сегодня утром вернулся,
почти к самому поезду. Сашку очень волнует вопрос;
есть ли в Первоуральске театр? Семенова Л. Н. на этот
счет ничего не написала. А без театра Шуруп жить не
может, так по крайней мере он говорит. Я его успокаи¬
ваю: дескать, если нет театра, то уж клуб есть наверняка.
—	Какой там клуб, — пренебрежительно заметила
Иванна. — Одно название.
—	В маленьком клубе я буду первым человеком, —»
сказал Сашка.
И лишь когда скорый дал традиционный гудок, Саш¬
ка стал серьезным.
—	Пропаду я там без вас... — сказал он.
—	Оставайся! — схватила его за руку Иванна.
Он улыбнулся и, обняв нас по очереди, расцеловал.
—	Я вам напишу, — пообещал Сашка.
Скорый ушел. И в морозном воздухе растаял белый
паровозный дым.
Иванна спрятала лицо в пушистый воротник. Я ото¬
гнул кончик воротника, но Иванна отвернулась. Тогда я
остановился и повернул ее за плечи к себе. В светлых,
как небо, глазах Иванны стояли слезы.
—	Какой холодный ветер, — сказала она и, высвобо¬
дившись из моих рук, зашагала криадуку.
—	В пятницу у Игоря день рождения... Придешь?
спросил я, проводив ее до автобусной остановки.
Слез в ее глазах уже не было. Глаза напоминали две
синие льдинки.
—> Ты видел ее, — спросила она. — Красивая?
—	Ты красивее, — совершенно искренне сказал я.—
У кого еще такие глаза?
—' Ну и пусть, — сказала она. — Пусть целуются...
—	Мы ждем тебя в пятницу.
—■ Приду. А в воскресенье уезжаю к тете в Смоленск.
На две недели... В отпуск.
349

Я живу в комнате один. Все вечера напролет зани¬
маюсь. Весной государственные экзамены. Занимаюсь
с удовольствием, никто не мешает, ничто не отвлекает.
Когда северный ветер дует в окно, снимаю с Сашкиной
койки одеяло и накрываюсь. Под одним не заснешь. Мо¬
розы стоят за тридцать градусов. Валька Матрос ухи¬
трился где-то обморозить нос. Теперь ходит с красной
лоснящейся дулей.
Пальто зимнее я так и не купил, а в осеннем прихо¬
дится лихо. Правда, толстый свитер под пиджак наде¬
ваю, но все равно, когда шагаешь через виадук, остерве¬
невший ветер пробирает до самой души. Я теперь не
останавливаюсь на мосту и не смотрю на паровозы. Не
до них. Тридцать градусов да ветер — это штука серьез¬
ная. Вот уже три дня детишек в школу не пускают.
Небо над городом хмурое. Оно напоминает огромный
матовый колпак, растрескавшийся от мороза. Иногда
окруженное красноватой дымкой показывается солнце.
Явив мнру свой багровый зловещий лик, светило исче¬
зает в одну из стеклянных трещин в небе. Все вокруг
стонет, визжит от мороза: снег, расчищенный дворни¬
ками, искрящийся асфальт, задубевшие доски под но¬
гами. Паровозный дым не поднимается вверх, а, рассеи¬
ваясь, комками ложится на рельсы. В городе стало пу¬
стынно: не видно очередей на автобусных остановках,
редкие прохожие пролетают мимо окна на третьей ско¬
рости.
Я люблю такую серьезную зиму. Побыв полчаса на
улице, начинаешь ценить домашнее тепло. Замерзнет
палец — подышишь на рукавицу, она тут же становится
твердой. Выйдешь ночью из дома и слышишь какой-то
тонкий стеклянный звон. Это мороз. У него есть свой
голос. Когда такой мороз, то даже далекий звук стано¬
вится близким и отчетливым. Крякнет на станции ма¬
невровый, а тебе кажется, что это совсем рядом, под
окном.
Я давно приготовил лыжи, но выбраться за город все
еще не решаюсь. Как только мороз станет поменьше,
в первое же воскресенье отправлюсь. В тридцати кило¬
метрах есть станция Артемово. Там сосновый бор и горы
с крутыми спусками. Туда многие лыжники уезжают на
воскресенье.
350

Но на лыжах мне не удалось выбраться ни в это, ни
в следующее воскресенье. И виноват тут был вовсе не
мороз...
После работы все собрались в цехе сборки на пред¬
выборное собрание. В городе началось выдвижение кан¬
дидатов в депутаты областного и городского советов.
На возвышении поставили стол, накрыли красной ма¬
терией. За стол уселись выбранные в президиум, среди
них секретарь парткома и знакомый мне инструктор
горкома партии, молодой светловолосый парень. Рабочие
расположились кто где мог. Некоторые даже взобрались
на тендер неотремонтированного паровоза.
Парень в берете, фоторепортер областной газеты, сно¬
вал по цеху, выбирая удачную точку для съемки. Парня
звали Толик Андреев. Снимки за его подписью каждый
день появлялись в газете. На заводе Толик бывал часто.
Не проходило недели, чтобы в газете не напечатали порт¬
рет нашего слесаря или токаря за работой.
Я на всякий случай встал неподалеку от двери. На¬
роду тысячи три собралось, кончится собрание — застря¬
нешь в цехе, пока все рассосутся. Так что лучше сразу
выбрать наилучшую ключевую позицию, чтобы побы¬
стрее выбраться. Валька Матрос возвышался на авто¬
каре, рядом с ним Дима. Сеня Виркин устроился на
одной из деревянных скамеек, что были поставлены
перед самым президиумом. К высокому застекленному
потолку поднимались клубы табачного дыма.
В толпе мелькнуло аскетическое лицо Лешки Кар¬
цева. Я помахал ему, но он не заметил. Лешка иногда
заходит к нам. В цехе сборки он освоился, ребята его
уважают. Мамонт знает, кого выдвигать. А где же Ника¬
нор Иванович? Я обвожу взглядом шевелящуюся и гал¬
дящую массу людей, но Ремнева не вижу. Вон в стороне
стоят начальники цехов, среди них и Вениамин Тихоми¬
ров, а Мамонта не видно. Наш начальник цеха в новом
костюме, при галстуке.
Секретарь парткома поднял руку, и голоса постепен¬
но смолкли.
— Собрание, посвященное выдвижению кандидатов
в депутаты местных советов, объявляю открытым.
Раздались аплодисменты. Секретарь сказал о значе¬

нии выборов, об ответственности будущих депутатов
перед народом.
Слово предоставили старейшему рабочему, завода
Петрову. Он поднялся на трибуну, обвел цех вниматель¬
ным взглядом, привычно пригладил ежик волос и сказал:
—	Предлагаю выдвинуть от нашего завода кандида¬
том в депутаты областного Совета депутатов трудящихся
знатного слесаря-лекальщика Петра Ефимовича Румян¬
цева. Все мы его знаем не первый год, и я думаю, что
товарищ Румянцев с честью оправдает наше доверие.
О Румянцеве часто писали в газете, он всегда изби¬
рался в президиум, так что этого товарища мы знали.
—	Слово имеет секретарь комитета комсомола Сер¬
гей Шарапов, — провозгласил секретарь парткома.
На трибуну решительным шагом поднялся Сергей.
Откашлялся и начал:
«— Я предлагаю от нашего завода выдвинуть канди¬
датом в депутаты горсовета молодого способного инже¬
нера Вениамина Тихомирова...
Секретарь парткома захлопал в ладоши, но Шарапов
без паузы продолжал;
«— Вениамин Васильевич Тихомиров совсем недавно
после института пришел на наш завод, но и за это время
он проявил себя с самой лучшей стороны. Во время по¬
севной кампании Тихомиров возглавлял комсомольцев,
посланных на помощь колхозу. Два месяца назад моло¬
дой инженер был назначен начальником арматурного
цеха. Его проект реконструкции завода внедряется
в жизнь... А знаете ли, товарищи, какую экономию на¬
шему заводу дает этот проект?..
Я видел, как скромно потупился Тихомиров.
Шарапов покинул трибуну, и со своего места поднял¬
ся секретарь парткома. Наверное, он объявил бы митинг
закрытым и мы мирно разошлись по домам, но вдруг
раздался чей-то взволнованный голос:
—	Прошу слова!
К трибуне пробирался пунцовый, взволнованный
Дима, который никогда в жизни не выступал. В прези¬
диуме задвигались, зашептались, секретарь удивленно
смотрел на парнишку. Вениамин оторвал скромные очи
от пола и тоже уставился на Диму, таращившего на нас
с трибуны отчаянные глаза.
В президиуме царило замешательство: никто из на¬
852

чальства не знал, кто такой Дима. Хотя и следовало бы
знать: Димин портрет красовался в аллее передовиков...
—	Как вас зовут? — наконец спросил секретарь парт¬
кома.
—	Дима. —сказал он и запнулся. — Я из бригады
Андрея Ястребова... Тут происходит что-то неправиль¬
ное. Вениамин Васильевич — начальник нашего цеха. Он
хороший инженер, это верно, но выдвигать его кандида¬
том в депутаты ни в коем случае нельзя. Это какая-то
ошибка. Шарапов дружит с Вениамином Васильевичем
и поэтому знает его только с одной стороны... Мало
быть хорошим рабочим или инженером, таких у нас
большинство. Нужно быть еще и хорошим человеком.
Только очень хороший, честный, принципиальный и ува¬
жаемый человек может быть нашим избранником в орга¬
ны власти. А Вениамин Васильевич, по-моему, не очень
хороший человек...
Я ошеломленно смотрел на Диму. Секретарь партко¬
ма косился на инструктора горкома, но пока молчал.
Председатель месткома даже очки снял, слушая Диму.
—	Чего только не делал Вениамин Васильевич, чтобы
выгнать Ястребова из цеха. Он просил следить за ним,
написать в газету коллективное письмо, выступить на
собрании против Андрея... Мне неприятно все это го¬
ворить, но это правда... У нас было недавно цеховое
собрание, мы обсуждали статью в многотиражке... Ве¬
ниамин Васильевич написал про Андрея так, будто хуже
его и нет. Андрей не такой... Мы в бригаде его хорошо
знаем. Мы все удивляемся, почему в нашей газете до
сих пор нет опровержения на статью...
В цехе поднялся шум. Арматурщики стали хлопать
Диме и кричать:
—	Верно! Давай, Дима, крой!
—	Расскажи, как он нам премию зарубил из-за Ан¬
дрея! — орал Матрос.
Конец Диминой речи был таков:
—	В нашем цехе есть люди, которые наверняка
оправдают наше доверие и которые достойны быть депу¬
татами народа...
И Дима назвал мою фамилию. Я подумал, что он
оговорился или просто так, с перепугу ляпнул. Но апло¬
дисменты заставили меня поверить, что все это серьезно.
Когда гул затих, на трибуну поднялся Ремнев. Секре¬
12 в. Козлов
353

тарь парткома с надеждой посмотрел на него. Мамонт
откашлялся и своим громовым басом поддержал мою
кандидатуру. Говорил Никанор Иванович медленно, под¬
бирая слова, и оттого его речь была напряженной и тя¬
желовесной. Ее слушали в полном безмолвии. Кое-кто из
моих знакомых стал поглядывать на меня и ободряюще
улыбаться.
—	Это я предложил назначить Вениамина Тихоми¬
рова начальником арматурного цеха. ..Ия считаю, что
не ошибся, — говорил Мамонт. — Но одно дело человека
выдвинуть по службе, это наше внутреннее дело, и совсем
другое — выдвинуть кандидатом в депутаты. Это обще¬
ственное дело, народное... Тихомиров прекрасный инже¬
нер, но верно подметил Дима из арматурного, мало быть
хорошим инженером... Ястребов от всей души помогал
Тихомирову, когда тот работал над проектом, подошел
к этому делу по-государственному и верно подметил сла¬
бое место в проекте...
Мамонт вспомнил про мое предложение о строитель¬
стве дизельного цеха. Потом рассказал случай с электро¬
сварщиками. .. Я и забыл о нем... В общем, оказывает¬
ся, я чуть ли не герой. Ремнев закончил — и снова апло¬
дисменты. В мою сторону смотрели сотни глаз. Я и не
знал, что меня знает так много людей. К трибуне проби¬
рался Лешка Карцев... Представитель горкома партии
после выступления Карцева, который вогнал меня
в краску своими похвалами, предложил мне выйти на
трибуну и рассказать о себе.
Секретарь парткома успокоился и с интересом по¬
сматривал на меня. А я, ошарашенный, пробирался от
двери к трибуне. И путь мой был длинным. Незнакомые
люди и знакомые улыбались, что-то говорили, но я тол¬
ком не понимал. Что я им скажу о себе? Когда я прохо¬
дил мимо автокара, Матрос двинул меня огромным кула¬
чищем в спину и сказал:
—	У тебя на лбу пятно — сотри.
До пятна ли мне было? Вот я и на трибуне. Слева
от меня президиум, прямо передо мной и вокруг люди.
Три тысячи человек. Все смотрят на меня и ждут.
Я было раскрыл рот, но тут откуда ни возьмись То-
лик Андреев. Он прицелился в меня из фотоаппарата,
блеснула вспышка, и я закрыл рот.
354

— Привыкай, — крикнул кто-то из передних рядов.
По цеху пробежал смех.
Ну что ж, Андрей, не испытывай терпение людей,
рассказывай, где ты родился и как жил. И вообще, что
ты за человек. Не ошиблись ли люди, выдвигая тебя?
После собрания я поймал Диму уже за проходной.
—	Кто тебя научил? — спросил я, ухватив его за ме¬
ховой воротник.
Дима пожал плечами.
—	Я сам.
—	Ну какой из меня депутат?
—	Ты слышал, как все хлопали? — сказал Дима.
—	Дать бы тебе по шее...
—	Андрей, — сказал, Дима, — честное слово, все бу¬
дет хорошо. Тебя выберут депутатом, ты будешь засе¬
дать в горсовете и решать великие проблемы... Послу¬
шай, Андрей, подними там вопрос о строительстве зим¬
него бассейна! Такой город, а бассейна до сих пор нет...
—	Бассейн, это, конечно, здорово...
—	Ну вот, видишь, — воскликнул Дима. — Мы знали,
кого выдвигали!
Дима засмеялся и, махнув рукой, побежал к автобус¬
ной остановке. На таком морозе долго не поговоришь.
Это он правильно насчет бассейна... В молодежной
газете как-то писали, но дальше дело не пошло. А бас¬
сейн можно построить на берегу Широкой. Там пустырь
еще не застроен. Место красивое: внизу река, слева пло¬
щадь Павших Борцов. Почти в центре города, а никому
мешать не будет...
«Постой, — сказал я сам себе, — тебя еще не избрали,
а ты уже разошелся...»
Спустившись с виадука, я подошел к стеклянному
киоску «Союзпечати». В одном из незамерзших окон от¬
разилась моя длинная фигура во весь рост: некая подо¬
зрительная личность в легком пальто, узких брюках и
пыжиковой шапке. У личности был красный нос с блестя¬
щей каплей на кончике и вообще несчастный вид. Тем не
менее подозрительная личность смахнула каплю с носа,
приосанилась и, широко ухмыльнувшись резиновыми от
холода губами, весело подмигнула сама себе.
355

Пальцы ног прихватывал мороз. Ветер забирался
в рукава и штанины.
«Мелкой рысью, кадидат в депутаты, по направле¬
нию к дому — марш!» — скомандовал я себе и, стуча под¬
метками по обледенелому тротуару, припустил к обще¬
житию.
ГЛАВА ДЕСЯТАЯ
Я стою в тамбуре последнего вагона и курю папиросу
за папиросой. Мои лыжи в углу. В тамбуре, кроме меня,
никого нет. Люди проходят в вагон. Высокие окна вок¬
зала освещены, горят в морозном тумане матовые шары
на столбах. Семь часов утра. Через пять минут поезд от¬
правляется. .. Неужели она раздумала? Я дышу на об¬
леденевшее стекло и смотрю на перрон. Сегодня пятница,
и лыжников немного. Вот в субботу — другое дело: ваго¬
ны забиты до отказа. У меня нынче выходной. Валька
простудился, и мне пришлось оттрубить две смены. Се¬
годня еле выпросил у Веньки отгул...
В прошлое воскресенье были выборы. Во вторник мне
вручили временное депутатское удостоверение, в кото¬
ром черным по белому написано, что Андрей Константи¬
нович Ястребов является депутатом городского Совета
депутатов трудящихся. На первой сессии мне вручат де¬
путатский мандат.
А две недели перед этим у меня были горячие деньки.
Вместе с доверенным лицом — этим лицом был Лешка
Карцев — я выступал в клубах и красных уголках. Сна¬
чала я стеснялся, потом привык, и, надо сказать, в пос¬
ледние дни встречи с избирателями доставляли мне удо¬
вольствие. Среди молодых строителей оказался и тот
самый Кудрявый, которому я осенью на танцплощадке
крепенько дал в челюсть. Тогда он молчал и лишь рас¬
крывал рот, как рыбина, вытащенная из воды. А сейчас,
ухмыляясь, стал задавать мне вопросы. И только после
официальной части напомнил про челюсть. Кудрявый
был горд этим событием и пообещал обязательно прого¬
лосовать за меня в шесть часов утра, тем более что
в этом году будет голосовать впервые. Так что один го¬
лос я заработал самым неожиданным образом.
Вениамин Тихомиров на другой день после выборов
поздравил меня и, улыбаясь, сказал:
356

—	Опустил в урну бюллетень за Андрея Константи¬
новича Ястребова... Вот не ожидал!
—	Честно говоря, я тоже, — сказал я.
—	Если ты попадешь в жилищную комиссию, то, на¬
деюсь, не будешь голосовать против предоставления мне
отдельной квартиры?
—	Не надейся, — сказал я.
—	Хорошо, что ты еще не председатель горсовета! —
рассмеялся Тихомиров. — Ты всего-навсего слуга наро¬
да. .. Не забывай об этом.
—	Я буду помнить...
—	И еще одно учти, товарищ депутат... — уже дру¬
гим тоном сказал Вениамин. — Разные собрания, засе¬
дания, приемы трудящихся — все это в нерабочее время.
—	Если у тебя будут какие-либо вопросы ко мне как
депутату нашего округа, — сказал я, — не забудь заранее
записаться на прием...
Венька не нашелся что ответить и, хмыкнув, ушел.
В этот же день Дима сказал мне, что утром началь¬
ник цеха не ответил на его приветствие.
—	Я больше не буду здороваться с Вениамином Ва¬
сильевичем,— заявил Дима. — Очень неприятно, когда
тебе не отвечают... У нас дома все говорят друг другу
«спокойной ночи» и «доброе утро».
Как депутат я еще не пошевелил и пальцем, а уже
на следующий день почувствовал кое-какие преимуще¬
ства этого почетного звания... В понедельник, вернув¬
шись с завода, обнаружил некоторые изменения в ком¬
нате: на окнах новые занавески, полы чисто вымыты,
появился приятный желтый плафон на лампочке, и, глав¬
ное, исчезли две кровати: Венькина и Сашкина. Ком¬
ната сразу стала огромной и пустой. Можно было по¬
средине поставить стол для настольного тенниса и, воо¬
ружившись ракетками, с кем-нибудь сражаться.. Да, и
еще одна деталь — это длинная зеленая дорожка, кото¬
рая протянулась от двери до окна. А утром появился
улыбающийся комендант и, пожелав доброго утра, чего
раньше с ним никогда не случалось, сказал, что в ЖКО
обсудили мою заметку, написанную три месяца назад
для стенной газеты, и приняли меры: комната отдыха
для рабочих, о которой я писал, будет оборудована. Уже
есть указание приобрести телевизор новейшей конструк¬
ции, портреты космонавтов...
357

—	Мы повесим и ваш портрет, — сказал я. — Рядом
с Гагариным.
—	А в вашу комнату, — продолжал комендант, — я
решил пока никого не вселять...
—	Что портрет! — сказал я. — Вам нужно поставить
памятник!
—	Вы ведь студент-заочник... Будете весной диплом
защищать. Вам необходимы нормальные условия.
—	Василий Терентьевич, — решил пошутить я,—
а меня ведь не избрали депутатом...
Лицо у коменданта вытянулось, потом снова стало
улыбающимся.
—	Так не бывает, Андрей... Константинович.
Ого, даже отчество запомнил!
Но самую большую услугу оказала мне его жена: она
любезно согласилась подержать у себя Лимпопо. Ска¬
зала, что ее дети без ума от собачонки. Каждый вечер я
заходил к ним и гулял с Лимпопо, который по-собачьи,
от души радовался мне.
.. .Одновременно с паровозным гудком в тамбур вско¬
чил еще один пассажир. Он был в синих эластичных
брюках, толстом красном свитере и черной котиковой
ушанке. Пассажир раскраснелся. Не глядя на меня, при¬
слонил к стене лыжи, поправил на спине рюкзак, стащил
одну за другой белые вязаные рукавицы. У пассажира
серые глаза, и был этот пассажир — девушка.
Поезд медленно набирал скорость. Эти допотопные
пригородные поезда не развивают больших скоростей.
И паровоз почему-то прицеплен задом наперед. Окна
в тамбуре расцвечены пышной изморозью. Желто-голу¬
бые отблески станционных огней играют за спиной де¬
вушки. Вагон раскачивается, громыхают и гудят под
ногами колеса. Девушка протягивает руку за лыжами и
наконец замечает меня.
Мы молча смотрим друг на друга. Я не знаю, что на
моем лице, но она растеряна и изумлена. Девушка пере¬
водит взгляд на красную рукоятку стоп-крана.
—	Если я поверну эту штуку, поезд остановится? —
спрашивает она.
—	Да, — говорю я.
—	Я поверну эту штуку.
358

—	За мелкое хулиганство вы заплатите штраф, — го¬
ворю я. — Десять рублей.
—	Я убегу.
—	Вы хотите, чтобы я заплатил?
—	Понимаю, — говорит она. — Это ловушка.
—	В таком случае мы оба в капкане, — говорю я.
Мы стоим друг против друга. Стена вздрагивает, и ее
лыжи медленно ползут на меня. В самый последний мо¬
мент я их подхватываю и ставлю рядом со своими.
В тамбуре холодно, и пар от нашего дыхания смеши¬
вается. Она отворачивается, открывает дверы Тяжелый
металлический гул и шум ветра врываются в тамбур.
Клубится пар, пахнет паровозным дымом. В белом обла¬
ке пламенеет ее свитер. Она высунулась в открытую
дверь. Одно ухо котиковой шапки оттопырилось и трепе¬
щет на ветру. Я беру ее за плечи и закрываю дверь.
—	Это насилие, — говорит она.
Большие темно-серые глаза, не мигая, смотрят на
меня. Я вижу совсем близко припухлые губы, порозовев¬
шие щеки, каштановую прядь 'волос, которая налепилась
на черный мех шапки.
—	Здравствуй, Оля, — говорю я.
Тихо и торжественно в сосновом бору. Вокруг толпят¬
ся огромные молчаливые сосны и ели. Серые лепешки
грубой коры облепили стволы, и лишь выше, где растут
ветви, кора становится нежной, желто-розовой. В широко
раскинутых зеленых лапах сосны держат снег. Им тя¬
жело, соснам, но они покорно стоят, боясь пошевелиться,
чтобы не просыпать свой драгоценный груз.
Я сижу на старом, утонувшем в снегу пне. Одна лыжа
стоит рядом, вторая — сломанная — торчит в снегу. Она
сломалась на самом изгибе, и неровное место слома
желтеет, как кость. Я прыгнул с трамплина, и одна лыжа
воткнулась в снег. Это обидно: в кои веки выбрался на
прогулку и вот — на тебе! Я со зла швырнул обломок
в кусты, чем заставил насторожиться дятла, который
стучал где-то совсем близко.
И вот снова послышался знакомый стук. Я дятла не
вижу, он спрятался в гуще облепленных снегом ветвей,
но я вижу, как с высокого дерева сыплется на белый снег
коричневая труха. Дятел работает без передышки,
359

с упоением. И как он ухитряется не получить сотрясение
мозга? Неподалеку от дерева, где обосновался дятел,
проходит цепочка узких следов. Какой-то зверек побы¬
вал здесь ночью. А может быть, живет поблизости?
И сейчас, притаившись в норе, наблюдает за мной?
Там, за деревьями, мелькает Олин свитер. Она с увле¬
чением катается с горы и совсем забыла про меня. Уви¬
дев, как я полетел с трамплина, она подъехала ко мне,
поверженному и расстроенному, оперлась на палки и по¬
сочувствовала:
—	В прошлое воскресенье один парень головой во¬
ткнулся в сугроб... Его за ноги вытаскивали.
—	А лыжи? — спросил я.
—	Лыжи целы, а он нос сломал.
—	Лучше бы нос, чем лыжи, — сказал я.
Оля с трамплина не прыгала, она терпеливо взбира¬
лась на гору и, присев на корточки, стремительно спус¬
калась вниз. Каталась она хорошо, но и она один раз
упала. Лыжа соскочила с ноги и понеслась вниз. Вот
она резво выпрыгнула из колеи, проскользнула под ма¬
ленькой елкой и со свистом врезалась в сугроб непода¬
леку от меня. Оля сидела на снегу и озиралась: она не
видела, куда умчалась лыжа. Проваливаясь по колено,
я подошел к лыже и засунул ее в сугроб, а потом вернул¬
ся к своему пню. Немного погодя появилась Оля. Брюки
и свитер в снегу. Снег на ресницах, на бровях. Она мор¬
гает и смотрит на меня.
—	Ты знаешь, я видела зайца, — говорит она.
—	А я дятла.
—	Я упала, а когда открыла глаза —вместо зайца
маленькая елка...
—	А мой дятел на месте, — говорю я. — Вон на той
сосне!
Но она не смотрит на дятла. Она смотрит на меня.
Снег на ее ресницах превратился в блестящие капли.
—	Ты не видел, куда одна лыжа убежала?
—	Бог — он справедливый, — говорю я.
—	Что же теперь делать?
—	Сидеть на пне и разговаривать...
—	Лучше поищу другой пень, — говорит она.
Я ловлю ее за руку и усаживаю рядом. Дятел пере¬
стал стучать. Или ему надоело, или улетел. В желтой
мути неба проступили очертания солнца, и снежный наст
360

сразу засиял, заискрился. На него стало больно смо¬
треть. Стайка каких-то пестрых юрких птиц пролетела
над головами и скрылась за вершинами деревьев. Было
морозно, но не холодно.
Тихий сказочный лес. Сквозь стволы виднеется высо¬
кий обрыв, вдоль и поперек исчирканный лыжами. А вон
и трамплин, с которого я так неудачно летел. Кроме нас
здесь никого нет. Остальные лыжники ушли вперед, туда,
где гора еще выше, а спуск круче.
Я давно хотел сюда попасть. Именно таким я и пред¬
ставлял себе это место. Оля не раз рассказывала, как
она приезжала сюда, в свою «Антарктиду», и каталась
с этой высокой горы...
И я знал, что сегодня утром она поедет сюда. Об этом
сказала мне Нонна, с которой мы повстречались в га¬
строноме. И я благодарен ей, что она не поехала с Олей
в Артемово...
Я смотрю на Олю, и, как и там, в Печорах, мне очень
хорошо... И нет такого ощущения, будто она далека от
меня.
Мне радостно и тревожно. Сегодня, сейчас, все долж¬
но решиться... Я придумал длинную красивую речь и
тысячу доводов, что мы всегда должны быть вместе...
Но она не дает мне сказать, она рассказывает, как умер
ее старый учитель музыки Виталий Леонидович.
—	Он умер сидя за пианино, — говорю я.
Она удивленно смотрит на меня.
—	Откуда ты знаешь?
—	У него была собака Лимпопо, — говорю я.
—	Ее украли...
—	Украли? — на этот раз удивляюсь я.
—	Лимпопо на время взяла наша соседка... Однаж¬
ды пошла гулять вечером, а тут откуда ни возьмись
подозрительный субъект в рыжей меховой шапке. Схва¬
тил Лимпопо в охапку — и бежать! Соседка за ним, да
разве догонишь.. Она весит девяносто килограммов.
—	Кто?
—	Соседка. Она преследовала вора до гастронома,
а потом он скрылся... Есть ведь негодяи!
—	По-моему, твоя соседка отпетая негодяйка, — го¬
ворю я.
—	Я хотела взять песика себе, но соседка опереди¬
ла. А потом этот жулик!
361

—	Ты не замерзла? — спрашиваю я.
—	Я думала, воруют кошельки, а оказывается, собак
тоже...
—	Ну и ну, — только и говорю я.
—	Ты, конечно, проголодался?
У Оли в рюкзаке термос с горячим какао, несколько
бутербродов. И даже два яйца всмятку. А ложечки нет.
Но мы и без ложечки ухитрились съесть яйца и даже не
запачкать губы. Мы очень старались есть аккуратно. Все
было вкусным и быстро кончилось. Я, конечно, не дога¬
дался ничего с собой захватить.
—	Этот субъект в рыжей шапке... — говорит Оля.
—	Ну его к черту, этого субъекта, — перебиваю я. —
А теперь сиди тихо и слушай меня...
—	Принеси, пожалуйста, мою лыжу, — говорит она.
—	Где же я ее найду?
—	Если ты пойдешь по своим следам, то упрешься
вон в тот сугроб, — говорит она. — Там, по всей вероят¬
ности, и лежит спрятанная тобой лыжа... Ну, чем ты
лучше того субъекта в рыжей шапке?
—	Опять субъект! — говорю я. — Если ты такая про¬
ницательная, то взяла бы и нашла Лимпопо.
—	И найду, — говорит она.
Мне жарко, пот щиплет лоб. Я сбиваю шапку на заты¬
лок, хочется стащить с себя свитер, но я тут же забываю
об этом, глубоко провалившись в снег. Это сущая морока
пробираться по заваленному снегом лесу на одной лыже!
Скорее бы выбраться из бора, а там белое поле вдоль
озера. Лыжники проложили крепкую колею, там я не
буду проваливаться. Оля скользит впереди. Ей хорошо на
лыжах. Иногда она останавливается и ждет меня. Я, бор¬
моча про себя ругательства, — мне так и не удалось по¬
говорить с ней — приближаюсь, будто подстреленное кен¬
гуру. Вижу, как морщится от смеха ее нос.
— Я придумала, — говорит она. — Ты оставайся тут
в снегу, а я помчусь на станцию и вызову вертолет...
Представляешь, с неба спускается огромная зеленая
стрекоза, тебе сбрасывают веревочную лестницу, и вот ты
на борту...
Упираясь в палки, я поудобнее устраиваюсь на одной
362

лыже, которая со скрипом уходит в снег. Для меня это
очередная передышка.
—	Вертолет — это хорошо, — говорю я.
На вертолетах я летал чаще, чем на самолетах. Когда
мы с Вольтом обследовали пещеры в Белых горах, за
нами снова прилетел вертолет.
—	А я никогда не летала на вертолетах, — говорит
она.
Один вертолет в позапрошлом году к нам не добрался.
На высоте тысяча триста метров оторвался винт, и ма¬
шина камнем полетела вниз...
Оля смотрит на меня, широко распахнув глаза. Она
стоит напротив. Лыжи расставлены, а палки сдвинуты
вместе. Она положила на них подбородок.
Сосны, сосны, сосны, белый снег и мы. Там, за ее спи¬
ной, просвет. Это кончается бор и начинается кромка
озера, вдоль которого накатанная дорога до Артемова.
Я обратил внимание на толстый ствол: на уровне моего
плеча содрана кора, к древесине прицепились жесткие се¬
дые волосинки, наверное огромный лось терся боком
о дерево. Следов не видно, их занесло снегом. А выше,
с черного обломанного сука свисает длинная прядь мха.
Ветра нет, в лесу тихо, но седая прядь колышется.
—	Не жди меня, — говорю я. — Уезжай вперед.
Вскинув сначала одну ногу, потом другую, она ловко
переставляет лыжи, натягивает рукавицы.
—	Встретимся на станции, — говорит она. — На стан¬
ции Артемово!
В сердцах сорвав крепления, я изо всей силы пустил
оставшуюся лыжу по непорочной снежной целине. Остав¬
ляя за собой глубокие следы, зашагал по лыжне. Я пере¬
стал замечать лес, эту дорогу с причудливыми тенями от
залепленных снегом маленьких елок... Неужели она
уйдет? А я долго-долго буду добираться до станции?
Когда впереди показалось озеро, я увидел Олю. Она
сидела на охапке сена, спиной к стогу, прикрытому круг¬
лой тюбетейкой из пышного снега.
—	Ты сейчас похож на джеклондоновского героя...
Помнишь, из «Белого безмолвия»?
Я присел рядом, стер пот.
Она сбоку посмотрела на меня и попросила:
—	Расскажи про какой-нибудь героический случай,
который приключился с тобой.
363

—	В армии как-то зимой на учениях вместе с танком
провалился под лед, — сказал я. — И речка была глубо¬
кая.
—	И... как же ты выбрался?
—	Вот выбрался, — сказал я.
—	Ну что ты за человек! — возмутилась она. — Нико¬
гда ничего не умеешь рассказать... Провалился в танке
под лед и вот выбрался! А как? Что ты там чувствовал?
Неужели никого не вспомнил?
—	Как не вспомнил, — сказал я. — Повара... Чертов¬
ски проголодался, и вот, думаю, помру на дне речки,
а обед мой пропадет...
—	И все?
—	Нет, еще думал о девчонках... Как же они жить-то
без меня будут?
Она засмеялась. Вот, казалось бы, превосходный слу¬
чай произнести речь, которую я придумал для Оли, но
вместо приготовленных красивых слов я сказал:
—	Завтра в пять, после работы, пойдем в загс... Не
забудь, пожалуйста, взять с собой паспорт.
На пригородный мы опоздали. Пришлось ждать по¬
путного. Мы поднялись по узкой, утонувшей в снегу тро¬
пинке в небольшую желтую казарму, на фронтоне кото¬
рой белая с черным надпись: «Артемово». Казарма стоя¬
ла на пригорке. Справа и слева кудрявились изморозью
толдтые березы. Хмурый небритый дежурный в длинной
черной шинели и красной фуражке попался навстречу.
Я спросил насчет попутного.
— Проходной, — сказал дежурный.
Значит, поезд промчится мимо станции и не остано¬
вится. В зале ожидания, если так можно назвать не¬
большую комнату с чистым желтым полом и тяжелыми
дубовыми скамейками, было тепло и немноголюдно.
Рядом с окошком кассира топилась огромная печь. Крас¬
ный отблеск плясал на полу и противоположной стене.
За широким окном сгущались тени.
Оля устроилась рядом с печкой и прижала ладони
к ее теплому боку. На одной из скамеек лицом вверх
лежал человек в желтом полушубке, ватных брюках и
валенках с галошами. Рядом, на полу, ведро и тяжелая
пешня. Рыбак, а вот рыбы в ведре что-то не видно. От¬
364

туда выглядывают меховые, обшитые синей материей
рукавицы. На другой скамейке сидят две пожилые жен¬
щины в платках. У их ног корзинка и две кошелки. Жен¬
щины негромко разговаривают.
—	.. .Степка стоит, хлопает бессовестными бельмами
своими, а она все поперед его выскакивает и судье тал¬
дычит: «Я его люблю, а он меня... У нас любовь уже три
года...»
—	А судья?
—	Степка-то, непутевый, молчит, ну судья и спраши¬
вает: «Верно это?» Она снова выскакивает: «Он уже
месяц как у меня все ночи спит...»
—	Бессовестная!
—	А жена плачет, слезьми обливается. У нее двое
малолеток на руках.
—	А ничего эта Любка-то из себя?
—	Помоложе, конечно, и побойчее. Она вместе с ним
в СМУ работает... Сколько ни бился судья, а от окаян¬
ного Степки так ничего путного и не услышал... Спра¬
шивает: «Любишь жену?» — «Она женщина хорошая, ра¬
ботящая, — отвечает Степка, — чего ж ее не любить?» —
«А ее, Любку?» — спрашивает судья. «А как же, — гово¬
рит Степка. — Ее тоже сильно люблю».
—	Обеих, выходит, паразит, любит?
—	Чем все кончилось, не знаю... У меня своих дел
хватает, не досидела я в суде до конца.
—	Бабы-то пошли, господи, какие нахальные... Чего*
лезет к женатому мужику, да еще двое детей?
—	Разведут... Теперь всех разводят.
В окошко кассира высунулась петушиная голова де¬
журного. Во рту папироса.
—	Ленинградский прибывает. Берите билеты!
Мы на вокзале. Стоим под зажженным фонарем и
ждем автобуса.
—	Помнишь, в прошлом году чуть без ноги не оста¬
лась?— говорю я. — Тебя одну с лыжами нельзя в авто¬
бус пускать.
—	Ты устал, замерз, иди домой...
Но мне не хочется с ней расставаться. Мы ехали
в плацкартном вагоне, там было много народу, и мы
толком не поговорили. Какой-то толстый лысый тип
365

в синем тренировочном костюме все время лез к нам
с идиотскими разговорами. Он раскрыл свой чемодан,
там у него была холодная курица и еще что-то, — видно,
этот толстяк порядочная обжора. Даже разговаривая, он
все время что-то жевал. Я наконец не выдержал и спро¬
сил:
—	Вы резинку жуете?
Он уставился на меня маленькими невыразительны¬
ми глазами. Потом все-таки открыл жующую пасть и
изрек:
—	Какую резинку?
—	Ну, конечно, не от трусов, — сказал я и, достав
сигареты, хотел было закурить, но толстяк ледяным то¬
ном заметил:
—	Это вагон некурящих.
—	Кажется, мой автобус, — сказала Оля.
—	Автобус... Подумаешь, — сказал я. — Хочешь,
с шиком довезу до самого дома?
На стоянке, рядом с двумя «волгами», я увидел на¬
шего крошечного «запорожца». А где Игорь? Бегать по
вокзалу и искать его не было времени. Оля с любопыт¬
ством смотрела на меня. Я схватил ее за руку и вместе
с лыжами потащил к машине.
—	Если не ошибаюсь, это называется похищением
частной собственности, — сказала Оля.
—	На что только не пойдешь ради любимой жен¬
щины.
—	Я на суде буду фигурировать как свидетельница?
—	Как соучастница, — сказал я.
Замок на одной дверце не работал, а завести машину
не представляло никакого труда. После того как Игорь
в третий раз потерял ключи, я придумал специальную
кнопку на колонке руля.
Я пристроил лыжи на багажник, посадил Олю на пе¬
реднее сиденье, сел сам и попытался завести. Малютка
даже не чихнула. Пришлось доставать из-под сиденья
рукоятку и заводить стародедовским способом. Когда
машина заколотилась в нервной дрожи, я в последний
раз высунулся из кабины и посмотрел на перрон: Игоря
нигде не видно. Подумав, что за какие-нибудь полчаса он
даже не успеет как следует испугаться, если не обнару¬
366

жит на месте свое сокровище, я дал газ, и «запорожец»,
ослепляя прохожих фарами, помчался вперед.
Заснеженное шоссе неслось под колеса, в свете фар
громоздились по обеим сторонам высокие голубые сугро¬
бы. В сугробах стояли обледенелые липы... И вдруг я
почувствовал, как Олины руки обвили мою шею, губы
прижались к моим:
—	Андрей, милый... — сказала она.
Обалдев от счастья, я выпустил руль из рук... В сле¬
дующий момент машина, горестно крякнув, врезалась
в сугроб...
Я поставил «запорожца» у пакгауза — это в двухстах
метрах от вокзала, — а сам по железнодорожному по¬
лотну вышел на перрон и смешался с пассажирами, ко¬
торые еще сновали взад и вперед. Игоря я разыскал на
стоянке такси. Он был не один, рядом Иванна с неболь¬
шим желтым чемоданом. Игорь уныло смотрел на то
место, где оставил машину.
Жизнерадостно улыбаясь, я приблизился к ним.
Игорь немного оживился, увидев меня. Потом его лицо
снова стало удрученным.
—	Не верю своим глазам, — сказал Игорь.
—	У него машину украли, — без тени огорчения сооб¬
щила Иванна.
—	Не может быть! — воскликнул я.
—	Вот здесь поставил, а пришли — нет, — сказал
Игорь.
—	На твоем пути встретился настоящий знаток авто¬
мобилей, — сказал я. — Рядом две «волги», «москвич»,
а он... — тут я замешкался, пытаясь найти поинтелли¬
гентнее слово, —.. .а он конфисковал прекрасно зареко¬
мендовавший себя «запорожец»...
—	Наверное, в милицию надо заявлять? — спросил
Игорь.
—	Он же тебе даром достался, — сказала Иванна.
—	Говорят, сейчас в лотерею можно «волгу» вы¬
играть, — поддакнул я.
—	Я замерзла, — сказала Иванна. Она была в паль¬
то с рыжим воротником, в щегольских сапожках и тол¬
стых клетчатых чулках. Иванна как-то повзрослела за
последние месяцы.
—	Придется ехать на такси, — сокрушенно сказал
367

Игорь. Он уже было направился к машине, но я остано¬
вил его.
—	Что это стоит у пакгауза?
—	Где?
—	Подойдем поближе...
Мы направились к пакгаузу.
—	В Смоленске жуткий мороз, — сказала Иванна.—
А все равно ходила на каток!
—	Как он тут очутился? — изумился Игорь, глядя на
свой «запорожец».
—	Ты просто забыл, где его поставил, — сказала
Иванна.
Игорь обошел машину вокруг и заметил помятое
крыло и вогнутый бампер.
—	Идиот, садится за руль, а сам ездить не умеет! —
возмущенно сказал он.
—	Гм, — кашлянул я.
—	Крыло — черт с ним. Мог бы в машину врезаться!
—	Не думаю, — сказал я.
—	Она заведется? — спросила Иванна. Она уже не
могла стоять на одном месте: приплясывала, оставляя на
снегу глубокие треугольные дырочки.
Игорь забрался в кабину и с одного оборота старте¬
ром завел машину. Увидев мое удивленное лицо, под¬
мигнул и сказал:
—	А ты что думал?
Иванна села рядом с ним. Я положил на заднее си¬
денье чемодан. Эта рассеянная парочка могла его и
забыть.
—	Поехали с нами, поужинаем? — предложил Игорь.
К нему снова вернулось хорошее настроение. Правда, на
лице его не отразилось большого горя, когда он узнал
о пропаже машины.
—	Мне тетка дала две банки крабов, — похвасталась
Иванна.
Когда мы выехали на шоссе, он сказал:
—	Раз ты теперь депутат...
—	Андрейка депутат? — удивилась Иванна. — С ума
можно сойти!
—	Так вот, депутат, пора наконец положить конец
этим безобразиям... Среди бела дня у граждан угоняют
машины.
—	С этим будет покончено, — заверил я.
368

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ
Мне надоело стоять у автобусной остановки. Уже три
автобуса прошло мимо, а ее все нет.
Напротив остановки знакомый сквер. Железобетон¬
ный парень в трусах размахнулся, готовясь запустить
в меня обломком диска. Причем для этого у него есть все
основания. Месяц назад на сессии горсовета я предло¬
жил очистить город от нелепых железобетонных скульп¬
тур, которые понатыкали в скверах и парках сразу после
войны. Председатель горсовета сказал, что это задача
не первой важности, но меня поддержали остальные
депутаты.
Когда над парком пролетает ветер, обледенелые
ветви начинают стукаться друг о дружку, и этот стек¬
лянно-костяной стук, то веселый, то печальный в зависи¬
мости от силы ветра, долго не умолкает. Но люди, кото¬
рые всегда куда-то спешат, не слушают этот удивитель¬
ный звон приближающейся весны.
Солнце коснулось железной крыши дома, и это на¬
помнило мне хлопотливые весенние дни, обжигающую
крышу общежития, кипы непрочитанных книг. Что ж,
весна будет такой же хлопотливой. В июне я сдаю госу¬
дарственные экзамены и получаю диплом об окончании
исторического факультета университета. И уже дал
Вольту согласие на два месяца поехать на Тянь-Шань.
—	Грустишь?
Я и не заметил, как подошла Оля.
—	Зато ты очень веселая, — сказал я.
—	Андрей, родной, я так соскучилась по тебе...
—	Оно и видно, — сказал я и постучал по цифербла¬
ту часов. Она опоздала на тридцать пять минут.
—	Не ворчи, пожалуйста! И не хмурься...
Но я ворчу, хотя уже и не сержусь. Ворчу так, для
порядка. Дело в том, что мы с Олей Мороз поженились.
Под конвоем Игоря Овчинникова и Иванны я доставил
ее в загс, где нас по всем правилам зарегистрировали.
А потом, выпив в соседней комнате для храбрости шам¬
панского, отправились к ее родителям...
Была настоящая свадьба, где все хором кричали:
«Горько!»... После того как я проиграл Олиному отцу
две партии в шахматы, он расчувствовался и предложил
поселиться с молодой женой у них. Но я вежливо отка¬
369

зался, чем немало удивил его. Я изрек какую-то пропис¬
ную истину насчет того, что молодая семья должна сама
устраиваться в жизни, без родительской опеки. Так по¬
ступали мой дед, отец, и вот я. Это у нас, наверное,
в крови. Мои речи понравились тестю, но я видел по
глазам, что он не верит мне...
Одну неделю мы жили в свое полное удовольствие
в общежитии, а потом Оле пришлось покинуть мою про¬
сторную комнату. Комендант подселил ко мне одного
парнишку. Хороший такой паренек, Федя Золотухин.
Оля вернулась к родителям, а я вот живу с Федей
Золотухиным.
После работы пулей лечу к автобусной остановке.
В пять часов у Оли заканчиваются все дела в институте,
и мы встречаемся. Первые дни нас это забавляло: муж,
жена — и вдруг свидание! С пяти до одиннадцати мы не
расстаемся: обедаем где-нибудь, ходим в гости к моим
друзьям или ее подругам. Случалось, по два сеанса под¬
ряд сидели в кино.
Самым нелепым в нашей теперешней жизни было то,
что начиналось после одиннадцати часов: мы расстава¬
лись у парадного ее дома. Она поднималась к себе на
третий этаж, а я — железный хранитель семейных тради¬
ций— поворачивал оглобли в общежитие, где меня
ждал верный Федя Золотухин. Даже Лимпопо больше
не встречал меня радостным лаем. В день свадьбы гряз¬
ный, нечесаный Лимпопо был торжественно передан
Ольге, которая лишилась дара речи. Я ее понимаю:
в такой радостный день вдруг узнать, что тот самый по¬
дозрительный субъект в рыжей шапке и есть твой закон¬
ный муж!
Мы шагаем по улице. Оля такая красивая и желан¬
ная, что я то и дело останавливаюсь и, повернув ее
к себе, целую. А мимо идут люди и, наверное, думают
о нас плохо. Они ведь не знают, что мы муж и жена.
А если бы им сказали — не поверили. Где это видано,
чтобы муж так часто целовал свою собственную жену
на улице?
—	Я хочу тебя показать своим девчонкам, — говорит
Оля.
—	Это опасно...
—	Влюбишься в кого-нибудь?
370

—	Вдруг я им не понравлюсь? — говорю я. — Возь¬
мут и уговорят тебя развестись.
—	Они все время пристают ко мне.
—	Ладно, — говорю я. — Показывай...
Мне все еще не верится, что эта высокая красивая де¬
вушка моя жена. Я, наверное, очень счастлив. Даже на
работе ребята стали подшучивать над моим сияющим
видом. Оказывается, я могу не услышать, когда ко мне
кто-либо обращается, могу без всякой причины улыбать¬
ся. И совсем разучился сердиться. А при моей бригадир¬
ской должности это иногда необходимо.
—	Я не могла дождаться, когда закончится послед¬
няя лекция, — говорит Оля, прижимаясь ко мне.
—	А я гудка, — говорю я.
Мы проходим мимо нового здания, я беру ее за руку
и отворяю дверь. Какое-то учреждение. Длинный осве¬
щенный коридор, и двери с табличками. Я крепко при¬
жимаю Олю к себе и целую. Она что-то хочет сказать,
показывает глазами на коридор, но потом тоже умолкает.
И я вижу, как жарко блестят ее огромные глаза...
—	Нашли место, — слышим мы суровый голос. Перед
нами солидный мужчина в коричневом костюме и гал¬
стуке в горошек. Он смотрит на нас. На голове — ни
одной волосинки. Огромная лысина сияет.
—	А вы повесьте на дверях табличку: «Посторонним
целоваться воспрещается!» — говорю я.
—	Что?! — багровеет мужчина. Брови его ползут
вверх.
Мы как ошпаренные выскакиваем на улицу. Над две¬
рями вывеска: «Городская прокуратура».
—	Ты сумасшедший! — говорит Оля. Она тоже про¬
читала вывеску. Впрочем, если бы мы попали в другую
дверь, вот, например, в эту, где помещается народный
суд, что бы изменилось?
—	Ты моя жена? — спрашиваю я.
—	Ничего подобного. Муж и жена живут вместе, а мы?
—	Так интереснее, — говорю я.
—	Целуемся в каких-то мрачных подъездах! — воз¬
мущается она.
—	Давай на улице, — останавливаюсь я и поворачи¬
ваю ее к себе.
Она шепчет:
—	Ты с ума сошел... Нина Сергеевна, завкафедрой...
371

—	Ей завидно, — говорю я.
—	Андрей, мы попадем в милицию.
—	Вот и прекрасно, — говорю я. — Получим по де¬
сять суток, покажем судье наше брачное свидетельство
и отсидим в одной камере. Мечта!
—	Я согласна, — смеется она.
Заслонившись от прохожих ее студенческой сумкой,
мы снова целуемся.
Нам повезло: в «Спутнике» шел «Брак по-итальян¬
ски». Ни я, ни Оля этот фильм еще не видели. Тихо про¬
сидели весь сеанс и даже ни разу не поцеловались. Бы¬
вает, много говорят о каком-нибудь фильме. Настроишь¬
ся заранее на шедевр, а потом уходишь из кинотеатра
обманутый. На этот раз этого не случилось.
Мы молча пошли к Олиному дому, говорить не хоте¬
лось. Под ногами с тихим треском крошился лед, в лицо
дул свежий ветер. Он принес с собой далекие и уже по¬
забытые запахи весны.
Мы остановились под деревом. Уже одиннадцать ча¬
сов, а расставаться не хотелось. Не хотелось — не то
слово. Расставаться просто было немыслимо. Кто мы
в конце концов: муж и жена или бедные влюбленные?
Все верно, муж и жена, и еще влюбленные. Без па¬
мяти друг в друга. Я расстегнул пальто и крепко прижал
Олю к себе. Никуда я ее не отпущу. Вот так и простоим
всю ночь до утра...
Хлопнула дверь парадного, и на „улицу выкатился
черный комок. Это наш Лимпопо! Лохматый песик с ве¬
селым лаем бросился к нам. Я схватил Олю за руку и
по тропинке припустил к автобусной остановке.
—	Андрей, — сказала запыхавшаяся Оля. — Пойдем
к нам... Это уже становится неприлично.
—	Не могу я к вам пойти. Я вчера был, и позавчера.
И запозавчера тоже.
—	Я так больше не могу...
—	Я тоже, — сказал я.
—	У нас есть комната, моя комната, понимаешь?
Я пытаюсь ей объяснить, что никогда не смогу жить
у ее родителей, — уж такой я человек, и ничего тут не
поделаешь. Одно дело приходить в гости, другое — жить
с ними. Меня это угнетает. Я все задеваю плечами и
опрокидываю, у меня отнимается язык, я глупею и вооб¬
ще чувствую себя несчастным. Я лучше попрошусь
372

в строительную бригаду и буду сам строить этот новый
дом, где мне пообещали квартиру. Может быть, его сда¬
дут раньше срока. И пусть Оля не думает, что я плохо
отношусь к ее родителям...
Она слушает меня, плачет и улыбается. Лимпопо кру¬
тится возле наших ног, встает на задние лапы и загляды¬
вает в лицо. Он тоже меня приглашает... на новую квар¬
тиру.
—	Когда ты садишься в этот проклятый автобус, ко¬
торый тебя куда-то увозит, я ему показываю кулак,—
говорит Оля.
И тут из-за поворота — легок на помине — показы¬
вается автобус. Вспыхивают яркие фары и снова гаснут.
—	Вот, пожалуйста! — плачущим голосом говорит
Оля.
Она совсем по-детски шмыгает носом, и блестящая
слеза медленно ползет по щеке к подбородку. У меня на
какой-то миг возникает ощущение, будто мы расстаемся
навсегда. Вот сейчас я сяду в автобус, за мной закроется
дверца — и прощай моя жена!
С металлическим скрежетом распахиваются дверцы.
—	Действительно, почему мы должны расставать¬
ся? — говорю я.
—	Не знаю, — говорит она.
Я беру ее за талию и, как маленькую девочку, сажаю
в автобус, затем хватаю Лимпопо и сам забираюсь.
В автобусе плавает горячий воздух — обогреватели ра¬
ботают на всю мощность. Оля удивленно смотрит на
меня. Лимпопо — я его запихал под пальто — высунул
свою смешную морду и тоже таращит маленькие черные
глаза.
—	Почему ты не спросишь, куда мы едем? — гово¬
рю я.
—	Мне все равно, — отвечает она.
Пышный синий с голубым шарф закрывает ее голову
и подбородок, у самых губ — каштановый завиток волос.
Мне хочется его отодвинуть к уху, но я не решаюсь. Так
тоже красиво. Я осторожно беру в ладони ее теплую
руку и смотрю в глаза. Мне все еще не верится, что она
моя жена. И что мы сидим в автобусе, который не спеша
катит по освещенным улицам. Мне не верится, что сейчас
мы придем в общежитие, и я сниму с нее пальто и этот
пышный шарф и скажу Феде Золотухину, чтобы он
373

убирался ко всем чертям... Нет, так не скажу, а вежливо
попрошу Федю пойти к ребятам переночевать. А если он
спит, я на руках отнесу его в соседнюю комнату. Там
наверняка найдется свободная койка, — ведь многие ра¬
ботают в ночную смену...
—	Гражданин, возьмите билеты...
Суровая кондукторша выжидающе смотрит на меня.
Я беру два билета, но тут пригревшийся на моей груди
Лимпопо высовывает лохматую голову и тявкает на
кондукторшу. Лимпопо — вежливый, музыкальный пес,
и ему не понравился простуженный голос хозяйки авто¬
буса.
—	Собака? — спрашивает кондукторша. — Собак в
автобусе не разрешается провозить.
—	Это Лимпопо, — говорю я.
—	Обезьяна, значит, — на полном серьезе говорит
кондукторша и невозмутимо, словно матрос по качаю¬
щейся палубе, идет на переднюю площадку.
А мы, с трудом сдерживаясь, чтобы не расхохотаться,
прячем вдруг рассвирепевшего Лимпопо под пальто.
Пассажиры, слышавшие наш разговор с кондуктором,
стали с любопытством оглядываться: кому не интересно
поглядеть на живую обезьяну?
На следующей остановке мы выскакиваем из авто¬
буса. Лимпопо, очевидно, решил, что мы хохочем над
ним, и, обидевшись, разлаялся на весь автобус...
Это не наша остановка. Нам идти еще с километр.
Параллельно шоссе тянутся железнодорожные пути.
Пахнет паровозным дымом и свежевыпеченным хлебом.
Тут же недалеко хлебозавод. Лимпопо черным мячом
катится вперед по скользкому тротуару. Снег за придо¬
рожной канавой совсем почернел. Между двумя рядами
деревьев, как в сказке, появляется луна. Покрытое на¬
ледью шоссе вдруг превратилось в реку и засияло во
всю свою длину, а деревья стали серебристо-голубыми.
Хотелось разбежаться и прокатиться по этому длинному
катку. Глубокие синие тени окружили дома, и лишь жел¬
тые квадраты окон заставили расступиться лунную си¬
неву.
Наши шаги гулко дробят тишину. На улице больше
никого не видно. Оля поскользнулась, и я взял ее под
руку. Где-то у линии залаял на кошку Лимпопо. Он не
заблудится, мы здесь иногда гуляли с ним вдвоем ночью.
374

А вот и мое освещенное окно. Оля останавливается
у толстой липы и с улыбкой смотрит на меня.
—	Под этим деревом я несколько раз стояла и смо¬
трела на твое окно, — говорит она. — Видишь, какая се¬
рая кора с глубокими трещинами? Если бы у меня был
ножик, я вырезала бы твое имя... Вот здесь поздней
осенью сидела мохнатая ночная бабочка с красным ром¬
бом на том месте, где туловище соединяется с головой.
Я дотронулась до нее пальцем, и бабочка — она была
похожа на маленького демона — зашевелила крыльями
и поползла вверх...
—	А ты знаешь, что я в это время делал?
—	Ты как-то вышел из дома, остановился на тро¬
туаре, достал сигареты... Чиркнула спичка, и я увидела
твою черную бровь, прищуренный глаз. Грустный-груст-
ный такой глаз... Ты прошуршал в плаще совсем близко.
Я еле успела спрятаться за это дерево...
—	Где же моя интуиция!
—	Ты зашел в будку вместе со своей интуицией,
опустил монету и набрал чей-то номер...
—	Я был влюблен в одну девушку, — говорю я. — Хо¬
чешь расскажу, что было дальше? Я сел в автобус, вы¬
шел у одного большого дома, спрятался под деревом и
стал глазеть на ее окна... Это была бессердечная девуш¬
ка — она даже ни разу не подошла к окну!
—	Я в это время шла под дождем и думала о
тебе...— улыбается она.
Из обледенелой придорожной канавы выскакивает
Лимпопо. Маленькие глаза его в ночи кажутся большими
и светятся. Наш лохматый приятель принимается пры¬
гать и громко лаять.
1964—1967 гг.

ОГЛАВЛ ЕН И Е
Часть первая
МОИ ПОДСНЕЖНИКИ
5
Часть вторая
ЖУРАВЛЬ В НЕБЕ	151
Часть третья
ЭТА УДИВИТЕЛЬНАЯ ЗИМА	275
Козлов Вильям Федорович
Солнце на стене
Л. о. изд-ва «Советский писатель», 1969 г. 376 стр.
Тем. план вып. 1969 г. № 30. Редактор Т. Д. Зуб¬
кова. Художник Ж. В. Ефимовский. Худож. ре¬
дактор А. Ф. Третьякова. Техн. редактор
М. А. Ульянова. Корректоры Т. П. Калецкая и
Ф. С. Флейт мин
Сдано в набор 12/11 1969 г. Подписано в печать
11/1V 1969 г. М 40070. Бумага 84Х1081/з2, № 1. Печ.
л. П3/4 (19,74). Уч.-изд. л. 19,96. Тираж 30 000 экз.
Заказ № 248. Цена щ| коп. Издательство «Со¬
ветский писатель». Ленинградское отделение.
Ленинград. Невский пр., 28. Ленинградская ти¬
пография №	5 Главполиграфпрома Комитета
по печати при Совете Министров СССР.
Красная у. 1/3