/
Author: Ван Мэн Чэнь Сянхо Лю Синьу Ван Япин Ли То
Tags: рассказы художественная литература китайская литература
Year: 1982
Text
I
_ Люди
и оборотни
Москва
«ПРОГРЕСС»
1982
Составление и предисловие А. Желоховцева и В. Сорокина
Редактор А. Михалев
ЛЮДИ И ОБОРОТНИ
Л 93 Рассказы китайских писателей: Сборник. /Пер. с кит.
Сост. и предисл. А. Желоховцева и В. Сорокина.— М.:
Прогресс, 1982.—288 с.
И (Кит.)
Представленные в сборнике рассказы относятся главным
образом к концу 70-х — началу 80-х гг., когда в Китае
наметилось некоторое оживление литературной жизни. Тема-
тика рассказов широка: город и деревня, сегодняшний день
и вчерашний, однако все они разоблачают произвол так
называемой «культурной революции», преследование честных
людей, травлю настоящих коммунистов, коррупцию. Среди
авторов — известные писатели Лю Биньянь, Ли Чжунь и др.
© Составление, предисловие и перевод на русский язык
издательство «Прогресс», 1982
Л
70304-806 п1
006(01)-82 91~82
4703000000
ПРЕДИСЛОВИЕ
Читателей этой книги ожидает встреча с современной
китайской литературой, знакомство с произведениями,
созданными в последние годы.
Вряд ли есть необходимость напоминать, что в свое
время, в пятидесятые и в начале шестидесятых годов, та-
кие встречи были частыми. У нас широко переводились
и издавались многие рассказы и романы, стихи и пьесы,
отмечавшиеся китайской критикой и пользовавшиеся
успехом у китайской аудитории. Сейчас, по прошествии
времени, можно сказать, что не всегда отбор был доста-
точно строг, что порой актуальность темы заслоняла в
глазах и критика, и переводчика несовершенства худо-
жественного ее воплощения и что ряд действительно инте-
ресных вещей по тем или иным причинам остался неиз-
вестным нашим читателям. И все же остается фактом, что
литература первого периода истории КНР — того периода,
когда там еще создавалась подлинная литература,—была
хорошо известна в нашей стране.
С начала шестидесятых годов такой литературы в Ки-
тае появлялось все меньше и меньше. В 1966 году, когда
вовсю развернулась трагическая фантасмагория «культур-
ной революции», опа исчезла совсем. Нет, переводы и из-
дание китайских книг у нас не прекратились. Мы вправе
испытывать удовлетворение от того, что в ту пору, когда
в Пекине пылали костры из книг, когда там предавали
анафеме все, что было создано отечественным и мировым
гением с времен Гомера и Цюй Юаня до наших дней, у
нас продолжали выходить не только стихи великих китай-
ских поэтов прошлых эпох, не только средневековые пове-
сти и романы, но и произведения виднейших писателей
последних десятилетий — Лу Синя и Мао Дуня, Лао Шэ
1»
3
и Чжао Шули. Но самая свежая, «текущая» литература
не переводилась — по той простой причине, что ее факти-
чески не существовало, а все, что выходило в Китае под
названием «рассказов» или «романов», к художественному
творчеству имело самое отдаленное отношение.
В конце семидесятых годов положение начинает ме-
няться. Сначала робко, потом более смело стали звучать
голоса писателей — не казенных борзописцев-очковтира-
телей и не обманутых официальной пропагандой малогра-
мотных непрофессионалов, а настоящих писателей, стре-
мящихся в меру своего гражданского мужества и таланта
рассказать хотя бы о некоторых сторонах жизни огромной
страны, поведать хотя бы часть правды о том, что дове-
лось пережить великому народу. Голоса этих писателей
звучат в предлагаемой книге.
Знакомство с китайской литературой последних лет —
почти все вошедшие в книгу произведения созданы в
1978—1980 годах — предлагается начать с рассказов. Это
не случайность и не прихоть составителей. В этом отра-
жена та общепризнанная истина, что рассказ с самого
возникновения новейшей китайской литературы отвоевал
для себя особое, выдающееся место, что развитие этого
жанра прокладывало путь и в значительной степени опре-
деляло последующий рост других видов прозы; практика
показывает, что эта закономерность не утратила своей
силы и поныне.
Новейшая китайская литература, новаторская по тема-
тике, по подходу к жизни и по языку — живому разговор-
ному в отличие от «неслышимого» классического,— имеет
точную дату рождения. Это май 1918 года, когда в про-
грессивном журнале «Синь цинпянь» появился рассказ
Лу Синя «Записки сумасшедшего». Он произвел огромное
впечатление на современников, расценивших его как
«бомбу, брошенную в лагерь феодальных сил». Герою
рассказа представляется, будто он живет среди людоедов
и вот-вот придет его черед быть съеденным. Во всей мно-
готысячелетней истории Китая он видит лишь сцены
жестокости и каннибализма, прикрытые завесой рассуж-
дений о «человеколюбии» и «справедливости». Он пыта-
ется найти людей, непричастных к злу, но скоро отчаи-
вается. Разве что дети — может быть, их удастся воспи-
4
тать по-другому... «Спасите детей!» — так кончается
рассказ Лу Сипя. Его непримиримость в отрицании
старого людоедского уклада жизни, его гуманистический
пафос, обращенный в будущее, как бы предуказали маги-
стральный путь развития новейшей литературы Китая, и
в частности жанра рассказа.
После «Записок сумасшедшего» Лу Синь на протяже-
нии семнадцати лет создал не так уж много — три с лиш-
ним десятка рассказов, составивших три сборника. Но
благодаря серьезности постановки социальных и нравст-
венных проблем, глубине проникновения во внутренний
мир персонажей, представляющих различные пласты
китайской действительности, многие из этих рассказов
стали событиями в литературной жизпи страны. До Лу
Синя китайская литература не знала рассказа в современ-
ном смысле слова. Была лишь остросюжетная новелла
классического образца, в которой действие преобладало
над психологической мотивацией, а типология — над ин-
дивидуализацией. Лу Сипь овладевал техникой рассказа
с помощью переводившихся им произведений русских
мастеров: А. П. Чехова, В. М. Гаршина, Л. Н. Андрее-
ва,— а также польского классика Г. Сенкевича и некото-
рых других писателей. И все же его рассказы глубоко
национальны не только потому, что в них отображена
доподлинно китайская жизнь и китайские характеры, а и
потому, что писатель сплошь и рядом использовал нацио-
нальные по своей эстетической природе выразительные
средства и стилистические приемы. В этом отношении,
равно как и в плане идейном, Лу Синь был и остается
ярчайшим представителем интернационалистской струи в
китайской культуре. Одной из сторон деятельности Лу
Сипя и его учеников в конце двадцатых — начале тридца-
тых годов была популяризация достижений молодой совет-
ской литературы, в том числе рассказов советских писате-
лей, что не могло пе способствовать успешному становле-
нию революционной культуры в Китае.
В рассказах самого Лу Синя и других виднейших реа-
листов, мастеров этого жанра, расцвет деятельности кото-
рых приходится на двадцатые годы (Е Шэптао, Юй
Дафу, Сюй Дишань), речь идет главным образом о жерт-
вах несправедливого общественного строя, чьи человече-
ские качества и добрые задатки не могут развиться под
гнетом обстоятельств, которые живут и погибают, разде-
5
ленные высокими стенами сословных предрассудков и
традиционных моральных устоев. Речь идет и о виновни-
ках несчастий этих людей — чиновниках и помещиках с
их заскорузлостью, жестокостью, жадностью и лицеме-
рием, возведенными в добродетель. Но есть в рассказах
этих классиков современной китайской литературы и
образы иного плана, олицетворяющие веру в будущее
народа, в моральную красоту простого человека. Таких
образов становится больше в дни революции 1925—
1927 годов и — несмотря па ее поражение — в последую-
щий период.
Дальнейшее обострение социальных противоречий и
новый подъем освободительной борьбы вызвали к жизни
и новый тип рассказа. Он представлен такими выдающи-
мися произведениями начала 30-х годов, как «Деревен-
ская трилогия» Мао Дуня, «Богатый урожай» Е Цзы,
«Двадцать один» Чжан Тяньи. Не страдающая, большей
частью одинокая личность, не раздавленный нуждой бед-
няк и не запутавшийся в своих сомнениях интеллигент —
главными персонажами таких рассказов становятся
люди — частицы масс, выразители настроений целых со-
циальных коллективов. Они тоже страдают и мучаются,
но в конце концов преодолевают фатализм и привычку
к подчинению, поднимаясь сначала на стихийный бунт, а
затем и на сознательную, организованную борьбу. И если
порой писатели, движимые лучшими побуждениями, пре-
увеличивали степень политизации и боевитости своих пер-
сонажей (большей частью то были крестьяне), то глав-
ную историческую тенденцию они представили правильно.
Китай не мог дольше жить по-старому, все более широкие
слои общества приходили в движение, с тем чтобы выве-
сти страну на новые пути. Развивая гражданственные и
гуманистические тенденции рассказов, созданных их стар-
шими собратьями, писатели этого периода придали им
более наступательный характер и большую социальную
четкость, еще дальше раздвинули горизонты художествен-
ного видения.
С началом всенародной борьбы против японского наше-
ствия в 1937 году эта боевая, патриотическая линия в
новеллистике получает дальнейший стимул развития.
В рассказах Цю Дунпина, Лю Байюя и других, большей
частью молодых, писателей появились фигуры воинов, в
тяжелых боях с более сильным врагом отстаивающих неза-
6
видимость и честь своей родины. Но очень скоро неумение
и нежелание гоминьдановских правителей организовать
действенный отпор захватчикам вызвало к жизни и дру-
гое, критическое направление в литературе периода анти-
японской войны. Всю страну всколыхнул сатирический
рассказ Чжан Тяньи «Господин Хуа Вэй», достойно про-
долживший традиции сатиры Лу Синя и Лао Шэ. В обра-
зе Хуа Вэя, высокопоставленного бездельника и болтуна,
спекулирующего на патриотических чувствах народа, пи-
сатель заклеймил чиновную верхушку, процветающую и
в дни войны, в годину всеобщих бедствий.
Иные настроения, иные темы господствовали в твор-
честве писателей, творивших в освобожденных районах.
Наиболее ярко они проявились в произведениях Чжао
Шули, чей первый и сразу же прославивший имя автора
рассказ «Женитьба Маленького Эрхэя» был опубликован
в 1943 году. Его тема — рождение новых отношений меж-
ду людьми, новых нравов, побеждающих застарелые обы-
чаи и предрассудки. Разлитое в нем настроение — уверен-
ность в торжестве добра над злом, тот исторический опти-
мизм, который позволяет, «смеясь, прощаться со своим
прошлым». Нетрудно заметить наличествующую в некото-
рых — не всех — произведениях Чжао Шули и других
писателей освобожденных районов облегченность кон-
фликтов и очень уж скорое их разрешение, но нельзя не
видеть и того, что это отвечало ожиданиям читателей, их
тогдашнему мироощущению. Чжао Шули возродил в сво-
ем творчестве элементы старинной повествовательной и
сказительской традиции, расцветил свои рассказы блест-
ками истинно народного юмора. В сочетании с доско-
нальным знанием быта и психологии своих героев, с уме-
нием через внешние обстоятельства раскрыть внутренний
мир персонажей это принесло его произведениям широ-
кий и заслуженный успех.
Вот на каком фундаменте строилась и развивалась
литература первого периода истории КНР, вот какие тра-
диции восприняли и продолжили в новых исторических
условиях авторы рассказов пятидесятых годов. Их дости-
жения и потери, их победы и неудачи должны еще стать
предметом внимательного и непредубежденного анализа
китайской критики, свободного от имевших ранее место
неоправданных восхвалений и огульных отрицаний. Пока
такая работа не проделана, нам хотелось бы отметить,
7
что в пятидесятые годы рассказ был одним из самых
продуктивных п поначалу наиболее успешно развивав-
шихся жанров (лишь в конце десятилетия на первое ме-
сто выдвинулся роман). В нем подвизались как молодые,
набиравшие силу писатели, так и те представители
старшего поколения, которые не отошли от творческой
деятельности — из-за «перегрузки административной, об-
щественной и теоретической работой», как было принято
говорить в то время.
В центре их внимания — и это естественно — были те
кардинальные перемены, которые принесла с собой новая
власть в общественные и производственные отношения и
которые, по господствовавшему убеждению, должны были
привести к немедленным и радикальным переменам в соз-
нании широких масс народа, к торжеству новой, коллек-
тивистской морали. Писатели искали и находили примеры
трудового героизма, самопожертвования, проявленного в
боях с чанкайшистами или американскими интервентами
в Корее, примеры демонстративного разрыва с вековыми,
обветшалыми традициями.
Героями рассказов и очерков Ай У, Ма Фэна, Вэй Вэя,
Кан Чжо стали рабочие, впервые познавшие радость твор-
ческого труда на ставших народной собственностью
предприятиях; крестьяне, которым аграрная реформа
дала землю и подсказала мысль о совместной ее обработ-
ке; летчики и пехотинцы, пе щадящие своей жизни и
побеждающие врагов— империалистов и их пособников.
Представители других слоев общества попадали в поле
зрения литературы куда реже. Ведь в «Яньаньских вы-
ступлениях по вопросам литературы и искусства» в
1942 году Мао Цзэдун говорил о том, что «предметом
изображения должны быть рабочие, крестьяне и солда-
ты», а эти выступления приобрели нормативное значение.
Интеллигенты если и попадали на страницы книг, то
главным образом в качестве «колеблющихся» и «перевос-
питуемых»: почти не говорилось о той роли, которую
сыграла в революции передовая часть китайской интелли-
генции.
Сказывалось в тогдашней литературной жизни и влия-
ние другой установки «Яньаньских выступлений» — отно-
сительно того, что «народ должен быть главным образом
объектом воспевания», сатира же и критика должны обру-
шиваться на эксплуататорские классы. Догматически вос-
8
принятая, эта установка мешала в полной мере видеть
и раскрывать объективные трудности строительства ново-
го общества в такой отсталой стране, как Китай, слож-
ность процессов перестройки сознания людей, вела к
облегченному решению конфликтов, к изображению мы-
слимого идеала как уже реально утвердившегося явления.
Это можно видеть даже на примере такого удачного
в целом рассказа, как «Не по тому пути» Ли Чжуня —
пачипающего в ту пору писателя, представленного и в
настоящем сборнике. Сюжет его рассказа состоит в том,
что один крестьянин решил было купить у попавшего в
беду соседа участок земли, вместо того чтобы помочь ему.
Сын крестьянина, коммунист, и невестка помогают ему
осознать неправильность своего намерения. Жизнепность
этой истории несомненна, однако финал рассказа — очепь
уж быстрое «перевоспитание» героя — позволял сделать
заключение, будто уже тогда, в 1953 году, социалистиче-
ское сознание утвердилось в китайской деревне.
С другой стороны, произведения, пытавшиеся поста-
вить те или иные, пусть частные, проблемы, сказать о
еще не преодоленных недостатках, вызывали насторожен-
ность критики. Так, излишне суровой критике подвергся
рассказ Сяо Ему «Наша супружеская пара», в котором
герой-интеллигент повествует о трениях, возникших было
между ним и его женой, бывшей работницей, после пере-
езда в большой город. Действительно, в рассказе про-
скальзывают нотки иронически-снисходительного отноше-
ния к героине, с трудом адаптирующейся в непривычных
условиях. Но делать из этого вывод, будто «отношение
автора к героине... ничем не отличается от отношения
враждебных классов к нашему трудовому народу», обви-
нять писателя в отрыве от жизни и искажении ее было
явным преувеличением. Понятно, что такая постановка
вопроса никак не могла вдохновить писателей на худо-
жественный анализ трудностей и противоречий, неиз-
бежно возникавших в переломный период истории
страны. *
Тем понятнее интерес, с которым был встречоп осенью
1956 года рассказ Ban Мэна «Новичок в орготделе». Два-
дцатидвухлетний автор еще подростком стал подпольщи-
ком, участвовал в освобождении Пекина, был принят в
партию, потом учился и вел партийную работу. Герой
рассказа Линь Чжэнь отчасти повторяет жизненный путь
9
автора. Полный молодого энтузиазма приходит он в оргот-
дел одного из пекинских райкомов КПК и обнаруживает
у части своих старших товарищей недостатки, которые,
по его убеждению, несовместимы с высоким званием
работников партийного аппарата. Формализм, делячество,
терпимость к порокам, равнодушие, прикрытое высокими
фразами, противоречие между словом и делом... Как под-
твердили последующие события, молодому писателю уда-
лось подметить и обнажить перед согражданами некото-
рую часть тех коренных слабостей аппарата КПК,
которые — вместе с усугублявшимся отрывом от масс и
нараставшей теоретической путаницей — сделали его
сравнительно легкой добычей приверженцев Мао Цзэдуна
в годы «культурной революции».
По словам тогдашней критики, «из-за верности жизни,
строгого и серьезного подхода к ней рассказ вызвал бур-
ную реакцию среди широких кругов читателей». Разверну-
лась длительная дискуссия (в пекинском журнале «Вэньи
сюэси» она шла на протяжении четырех месяцев).
Отзывы были разноречивыми. «Радующее, хотя не лишен-
ное серьезных недостатков произведение», имеющее
«огромное практическое значение»,— писали одни. «Под-
няты острые социальные проблемы, но действительность
искажена», автор «отрицает партию и потакает мелкобур-
жуазной идеологии»,— возражали другие. Для одних
Линь Чжэпь—«образец для подражания», для иных —
«мечтатель-индивидуалист». «Да разве во всех наших
партийных и административных органах царит такая же
обстановка?» —грозно вопрошали третьи.
Рассказ Ван Мэна, представляющий собой один из
первых ярких образцов гражданственной, социально-кри-
тической линии в литературе первых лет КНР, включен
в настоящий сборник. Поэтому читатель сможет сам оце-
нить справедливость приведенных выше критических оце-
нок. Он, наверное, увидит наивность отдельных реплик
и ситуаций, неопытность начинающего автора, но почув-
ствует и чистоту его намерений, его веру в будущее и
вряд ли согласится с мнением, что «рассказ рождает пес-
симизм и разочарование». Очевидно, обратит на себя вни-
мание и непростой, многомерный образ Лю Шиу, а также
то, какую большую роль в жизни героев играет русская
и советская культура — творения Тургенева и Чайков-
ского, книги Шолохова и Николаевой.
10
Пока шла дискуссия, Ban Мэп успел опубликовать в
шанхайской газете написанный ранее роман «Да здрав-
ствует молодость». Но отдельным изданием он тогда уже
не вышел. Широко разрекламированный курс «пусть рас-
цветают все цветы», суливший интеллигенции свободу
творчества и сделавший возможной публикацию рас-
сказа, сменился массовой кампанией борьбы про-
тив «правых элементов». В их число попали все писатели
и художники, откликнувшиеся па призыв руководящих
инстанций и откровенно высказавшиеся о положении дел
в различных областях жизни. Ван Мэна не было среди
главных мишеней этой кампании, но и он был исключен
из КПК, отправлен в деревню, затем в Синьцзян и на дол-
гие годы лишен возможности заниматься писательским тру-
дом.
А следом за «борьбой против правых» начался «боль-
шой скачок». Этот горе-эксперимент принес народному
хозяйству страны разорение, трудящимся — страдания и
голод, а литературе — массу восторженных и пустых про-
изведений-однодневок. Содержавшиеся в них сусальные
картины вот-вот имеющего наступить «счастья на десять
тысяч лет» являли собой, по утверждениям официальной
критики, «сочетание революционного романтизма и рево-
люционного реализма». Но многие писатели продолжали,
несмотря ни на что, стоять на позициях подлинного реа-
лизма. Наиболее смелые из пих призывали создавать
«гневные творения», говорили о необходимости давать
место на страницах книг не только безусловно положи-
тельным и явно отрицательным персонажам, но и обыч-
ным, «средним» людям, каких большинство. Увы, вопло-
тить в жизнь эти призывы фактически не удалось — в
1962 году Мао Цзэдун провозгласил новую идеологиче-
скую кампанию, опять больно ударившую по интеллиген-
ции.
Но еще до этого часть писателей обратилась — как это
много раз случалось в истории китайской литературы —
к прошлому, чтобы не только выразить свою оценку исто-
рических событий и личностей, но и заявить о своей пози-
ции в тех или иных злободневных вопросах. Иногда это
делалось в откровенно публицистической форме (приме-
ром могут служить известные нашей аудитории памфлеты
Дэн То), чаще косвенным образом, завуалированно. Ко
второму роду относятся два исторических рассказа Чэнь
11
Сяпхэ — немолодого, но до тех пор известного лишь узко-
му кругу читателей литератора. Одип из них, «Тао Юань-
мин пишет «Поминальную песнь», уже переводился у нас,
другой, «Гуанлинская мелодия», побликуется сейчас впер-
вые.
Герой его Цзи Кан, как и поэт Тао Юаньмин, принад-
лежит к числу известнейших литераторов и мыслителей
эпохи ранпего средневековья — эпохи сложной и бурной,
отмеченной частыми войнами и сменой династий, кон-
фликтами и взаимопроникновением различных идейных
течений и религий. Отделенные друг от друга более чем
столетием, разные по темпераменту и склонностям, оба
они стремились остаться в стороне от придворных интриг
и чиновничьей суеты. Поэту в какой-то мере удалось
достичь этого. Цзи Кана же ждал трагический конец.
Воскрешая в сознании читателей образы далекого про-
шлого, Чэнь Сянхэ пел гимн душевной стойкости, пре-
дельной честности перед собой и своим временем, выдви-
гал определенный нравственный идеал. А в журнальном
послесловии автор имел неосторожность уподобить Цзи
Кана тогдашним руководителям творческих организаций
КНР.
Трудно сказать, искренне он сделал это или из каких-
то соображений. Но, когда в 1966 году разразилась «вели-
кая пролетарская культурная революция» и практически
все руководители культурного фронта КНР попали в число
«ревизионистов», «ренегатов» и «врагов идей Мао Цзэду-
на», Чэнь Сянхэ был обвинен в том, что «воспевал контр-
революционеров» и, следовательно, сам являлся «актив-
ным контрреволюционером». Репрессированный писатель
не вынес мучений.
«Культурная революция» лишила Китай литературы.
Нельзя же па самом деле считать таковой бескоттечттьтр
повторения цитат и лозунгов или повествование о трех
слепых, попросивших подвести их к месту, на котором
во время фейерверка сидел «великий кормчий». «Слепые
запрыгали от радости и всё трогали, трогали это место...
«Председатель Мао! О председатель Мао! Прикоснуться
к месту, на котором вы сидели,— величайшее счастье в
нашей жизни!»...»
С начала 70-х годов стали появляться произведения,
имевшие внешние признаки рассказов или романов, но по
сути своей враждебные подлинно художественной литера-
12
туре. В них сегодняшняя и прошлая жизнь страны иска-
жалась в угоду маоистским концепциям и убогим эстети-
ческим канонам, их герои представляли собой ходячие
схемы, служили рупорами политических установок пекин-
ского руководства. В них на каждом шагу говорилось о
«революции» и «социализме», но в действительности из-
вращалось и оплевывалось все, что дорого истинным рево-
люционерам и приверженцам социализма, проповедовался
воинствующий антисоветизм.
Характеризуя подобные произведения в 1979 году, Ван
Мэн находил в них лишь «повторение готовых формул,
украшательство и ложь... Они показывали, что их авторы
слабее и опустошеннее, чем их читатели, что сами авторы
утратили веру в революционную теорию, материализм и
социалистический образ жизни. При «четверке» все пре-
красное, доброе, теплое именовалось буржуазным, «про-
летарское» же сводилось к ругательствам...».
Последовавшая за смертью «кормчего» смена власти
в Пекине поначалу не внесла больших перемен в куль-
турную политику. Правда, наряду с Мао стали восхвалять
Хуа Гофэна и Чжоу Эньлая, а вместо Лю Шаоци и «кап-
пу тистов» («идущих по капиталистическому пути») стали
предавать анафеме «банду четырех» — бывших ближайших
сподвижников Мао. Но позитивная оценка «культурной
революции» сохранялась: оставались в силе, хотя и не-
сколько подкорректированные, многие ее установки в сфе-
ре литературы и искусства.
Вот в каких условиях китайская литература приня-
лась, подобно возродившемуся из пепла фениксу, за иссле-
дование окружающей действительности, от которой она
была отлучена чуть ли не два десятилетия. Что же уви-
дели писатели вокруг себя? Картина оказалась страшной.
Люди, населяющие страницы новых литературных про-
изведений, вышли как бы из-под грандиозного давильного
пресса маоистской диктатуры. Их черты и характеры
искажены жестокостью утвердившихся порядков. И пер-
вое, что поразило писателей и их героев,— это царствую-
щий в обществе обман. «Культурная революция» — об-
ман, газетная демагогия — тоже обман. Значит, нужна
правда!
Старый романист Оуян Шань публично обратился к
китайским писателям с призывом писать правду. «Прав-
дивость литературы и искусства абсолютно необходима.
13
Правдивость является основой социалистической литера-
туры, без нее нельзя обойтись. Если отказаться от
правдивости литературы, то разве не останется одна пусто-
порожняя, пустая и хаотичная болтовня?.. Недавно я бесе-
довал с некоторыми писателями, и меня спрашивали, мож-
но ли описывать правду жизни. Уж если основной прин-
цип литературы ставится под сомнение...» 1
В центре китайской литературной жизни оказалось
направление, которое было названо «обличительной лите-
ратурой». Противники обличительных рассказов заявля-
ют, что их авторы «безнравственны» и направляют острие
критики против партии и социализма. Сторонники и защит-
ники этих рассказов признают их обличительный характер,
но уверяют, что критика направлена исключительно против
«четверки» и ее политики, а стало быть, правомерна. По-
явление подобной литературы в КНР стало возможным
действительно благодаря начатой руководством кампании
против «четверки», но писатели в своих произведениях
идут гораздо дальше. В рассказах фактически критику-
ются «идеи» Мао Цзэдуна и его политика, а также воз-
никают картины гнилости и разложения маоистского
режима.
Обличительная литература, появившаяся в 1977 году,—
качественно новое явление в КНР, причем ее критический
заряд, ко мнению самой китайской критики, значительно
превосходит предшественников. Дату появления этой ли-
тературы можно определить точно по публикации в но-
ябрьском номере 1977 года журнала «Жэньминь вэнь-
сюэ» рассказа Лю Синьу «Классный руководитель», с
которым теперь сможет познакомиться и советский чита-
тель. В КНР рассказ был встречен молчанием критики, но
вызвал обильную читательскую почту. Только 22 сентября
1978 года в Пекине состоялось редакционное обсуждение
рассказа, за которым последовало общественное призна-
ние. С тех пор Лю Синьу много пишет и часто печатается.
Он прежде был учителем, потом редактором в издатель-
стве, тема школы в его рассказах преобладает. Он показы-
вает ущербных героев, морально пострадавших от
«культурной революции», а также ее пагубные последст-
вия для китайского общества в целом. Прямой критики в
лоб в рассказах не содержится, Мао Цзэдун не критику-
ется прямо, но тем не менее впечатление от рассказов
1 «Жэньминь жибао», 8.XI.1978.
14
Лю Синьу остается ясное: этот автор непримиримо кри-
тически относится к «культурной революции» и ее «иде-
ям». ,
Лю Синьу с большой опаской и не сразу решился вы-
ступить с рассказом критического содержания: ведь он
был первым после стольких лет беспощадного произвола!
Выступая через год на симпозиуме в Пекине, писатель
говорил: «Я начал вспоминать свою жизнь за последние
несколько лет. Разные сценки той поры, когда я был учи-
телем и классным руководителем, а также знакомых мне
людей: учителей, школьников, родителей... Зачем отказы-
ваться от подлинных конфликтов и противоречий, собы-
тий и людей и где-то еще вслепую искать сюжет?.. Тогда
я уже работал в издательстве. Меня командировали в уезд
Миюнь, и, пользуясь свободными вечерами, я начал писать
рассказ. Я сказал себе: на этот раз ты должен быть верен
жизни и исходить только из жизни; персонажи, сюжет,
эпизоды, речь — все должно быть из жизненного сплава,
не надо заранее определять тему, а потом ее иллюстриро-
вать; надо ненавязчиво внушить читателю собственные
мысли о жизни. Я описал учителя Чжана и хулигана Сун
Баоци, спор между преподавателями о том, принимать Сун
Баоци в школу или нет... наконец, образ секретаря моло-
дежной ячейки Се Хуэйминь, который вызревал у меня
очень давно. И тут я заколебался. Изобразить Се Хуэй-
минь, активистку, вышедшую из трудовой семьи, с клей-
мом, оставленным в ее душе «четверкой», почти наверняка
значило заслужить ярлык «клеветника» или «очерни-
теля» L
Лю Синьу получил за «Классного руководителя» пре-
мию весной 1979 года. Он был первый, но не единственный
автор рассказов такого рода: вскоре получили известность
Ван Япин, Лу Синьхуа, Мо Шэнь, Ли То и другие. Ими
создана целая галерея образов, взятых из жизни совре-
менного Китая. Кратко отметим характерные черты этих
рассказов. Среди положительных героев обращают на себя
внимание скромные и честные труженики, добросовестно
выполняющие свою работу независимо от маоистских
кампаний и пропаганды, которая вежливо именуется
«газетными статьями». Таков, например, учитель Чжан
Цзюныпи из рассказа «Классный руководитель». Еще
1 «Гуанмин жибао», З.Х.1978.
15
один положительный персонаж — это старый коммунист,
прошедший тяжкие испытания в период «культурной ре-
волюции», но оставшийся верным родине, партии и на-
роду. Такой человек не затаил обиду против своей страны
и стремится всеми силами приносить пользу. Интересен
тип бывшего хунвэйбина. В новых рассказах выведены
разочаровавшиеся хунвэйбины, которые уже поняли, что
их долгое время обманывали и использовали в чуждых
социализму — так прямо и сказано — целях.
Ущербные герои в рассказах подаются как вольные
или невольные жертвы «культурной революции». Это
молодежь, поверившая маоистской пропаганде и с презре-
нием относящаяся к знаниям и культуре. Есть и такие,
которых действительность «культурной революции» заста-
вила разочароваться в социалистическом идеале. Разоча-
рованные погрузились в духовную апатию, безразличие к
общественной жизни либо устремились к мещанскому
благополучию.
Литературную критику восхищает гражданское муже-
ство авторов, прорвавшихся, как выражаются в КИР, в
«запретные зоны» для литературы. По мнению критика
Чжан Чжуна, опыт «культурной революции» страшен и
реакционен, а причастные к ней люди заражены отравой.
Он пишет о тех, кто поверил тогда громкой маоцзэдунов-
ской демагогии: «Их души пропитаны реакционной
отравой: все социалистическое они «разбивали вдре-
безги», полностью отрицали передовую науку и культуру
человечества, «бунтовали» и «шли наперекор» против все-
го, созданного после революции; тогда, борясь с учителя-
ми, можно было стать героем, а получив нуль на экзаме-
не — большим начальником; «отрастив бодливые рога и
нацепив на пояс меч», можно было бесчинствовать, ло-
мать и грабить, что прославлялось как «революционные
действия», а сколачивание банд и шаек именовалось «соз-
данием левых организаций» *.
Сам Лю Синьу, безусловно, преодолел опьянение
«идеями Мао Цзэдуна». И упоминание «идей» в позитив-
ном контексте в этом произведении выглядит данью не-
давнему, непреодоленному и не вполне еще осмысленному
прошлому. Герои современной китайской литературы сей-
час заново учатся думать. Им далеко не просто дается
1 «Бэйцзин дасюэ сюэбао», 1979, № 1, с. 35—36.
16
восстановление способности размышлять — даже тем, кто
старше по возрасту и прежде умел независимо мыслить.
Общение людей в Китае по-прежнему затруднено взаим-
ными подозренияхми и опасениями.
Влияние произведений советской и русской классиче-
ской литературы ощущается в китайских рассказах и по-
вестях. Китайские писатели по возможности знакомятся
с доступными им переводами. Любопытен в данном смыс-
ле тот же рассказ Лю Синьу. В нем упоминается Павел
Корчагин и «Как закалялась сталь», а учитель Чжан
вспоминает светлые годы своей жизни — пятидесятые
годы, когда он сам учился в школе. Добавим, что в то
время программы китайской школы учитывали советский
опыт и знакомили юных китайцев с советской литерату-
рой. Лю Синьу пишет, что китайские современные школь-
ники ищут для себя пример, читая рассказ Л. Пантелеева
«Часы» (1928). Этот рассказ в свое время привлек вни-
мание великого китайского писателя Лу Синя, который
великолепно перевел его на китайский язык. Но почему
именно Л. Пантелеев поправился Лу Синю и теперь еще
нужен китайским школьникам? В этом рассказе они на-
ходят человечность и гуманизм, великую традицию рус-
ской литературы, которая так нужна морально опустошен-
ной «культурной революцией» китайской молодежи. Ува-
жение к личности, стремление помочь другому, возродить
падшего и вырастить настоящего, и нравственно, и физи-
чески полноценного человека, члена общества, устремлен-
ного к добру, а не к разрушению,— вот что оцепили сов-
ременные китайцы в рассказе советского писателя о пере-
воспитании беспризорников.
В «обличительных» рассказах особое место заняли про-
изведения о событиях на площади Тяньаньмэнь 5 апреля
1976 года. Возможность писать о них китайские писатели
использовали очень широко. Кроме стихов и очерков
участников событий, возникла целая литература, в кото-
рой показаны пути, приведшие людей на площадь — под
предлогом воздания посмертных почестей Чжоу Эньлаю —
для открытого выступления против маоистского режима
еще при жизни «кормчего». Писатели показали молодых
рабочих и интеллигентов, бывших хунвэйбинов и даже
народных ополченцев, которые отказались стрелять в на-
род. Хотя известно, что именно силами народного ополче-
ния маоисты подавили выступление пекинцев. Из этой
2 —0280
17
литературы выделяется рассказ Ли То (по национально-
сти даура, по пишущего на китайском языке) «Послушай
эту песню». В рассказе прямо говорится о «фашистской
диктатуре» в Китае. Главный герой сочиняет для демон-
странтов песню политического содержания, за что его
ждет арест. Таким образом, даже в условиях современного
Китая литература сумела показать борцов против маоист-
ских порядков.
Китайская критика считает, что в 1979 году в жапрс
«обличительного» рассказа наметился новый этап. Произ-
ведения 1979 года, по мнению критики, идут глубже, за-
трагивают более серьезные социальные явления. Если
прежде главным было прорвать «запретную зону» и напи-
сать о любви или о расправах над ни в чем не повинными
людьми, то теперь речь идет о глубоком размышлении над
социальными корнями явлений.
О жизни китайской деревни в период «десятилетних
бедствий» повествует Хань Шаогуи в рассказе «Юэлань».
Перед нами вроде бы всего один, хотя и трагический слу-
чай, происшедший в 1974 году в захолустной деревушке.
Но за ним встает картина бедственного положения сотен
миллионов китайских крестьян. Едва успев вступить на
путь коллективного труда, лишь начав осознавать пер-
спективы, которые сулил им социализм, опи оказались
объектом столь же грандиозных, сколь и губительных мао-
цзэдуповских экспериментов. И вот результаты — гнету-
щая бедность, бесправие, строжайшая регламентация —
ведь в глазах маоистских эмиссаров крестьяне сплошь
заражены мелкобуржуазным сознанием, на них надо да-
вить безжалостно и непрестанно. Семья героини рассказа
распродает всю домашнюю обстановку, чтобы уплатить за
лечение; сынишка тщетно мечтает попасть в начальную
школу — ведь обучение тоже платное... Конечно, в столь
печальном для семьи исходе событий — самоубийство
Юэлань, разлука отца с сыном — какую-то роль сыграло
песчастливое стечение обстоятельств. Но у читателя не
остается сомнений, что в иных условиях, при более гуман-
ных порядках финал мог и должен был быть иным.
По всей видимости, попял это и тот парень, от имени
которого ведется повествование. Молоденький, не знающий
жизни вообще, а деревенской в особенности, он прислан,
чтобы «направлять» крестьян, повелевать ими. Но в нем
еще пе атрофировалась совесть, и в финале он пытается
18
хоть как-то заглушить ее укоры. Рассказ Хань Шаогуна
производит тем большее впечатление, что он написан
сдержанно, без мелодраматизма и морализирования, к
которым мог подтолкнуть автора сюжет.
В октябре 1979 года внимание литературной общест-
венности страны привлек очерк Лю Биньяня «Люди и
оборотни». Под влиянием «Районных будней» В. Овечкина
он сам стал писать очерки, которые вызвали в середине
пятидесятых годов большой общественный резонанс. Даль-
нейшая судьба Лю Биньяня сложилась несчастливо. Мо-
лодой писатель подвергся критике и исчез из литератур-
ной жизни Китая. До 1978 года он не публиковался в
печати, среди реабилитированных его имя не встреча-
лось; иногда в общих статьях упоминались его очерки
50-х годов как заслуживающие переиздания и реабилита-
ции, но сведений о нем самом в китайской прессе видеть
не приходилось. И вот накануне 30-летия КНР в цент-
ральном литературном журнале появляется его очерк,
написанный с прежним запалом, гражданственным подхо-
дом к действительности и беспощадной критикой в адрес
маоистских порядков.
В основе очерка лежит действительный факт: уголов-
ное дело Ван Шоусинь, заведующей угольной базой в
уезде Биньсянь провинции Хэйлунцзян, неподалеку от
Харбина. Спекулируя углем, подкупая должностных лиц
и насаждая свою клиентуру в ведомствах и партийных
органах, выдвинувшаяся во время «культурной револю-
ции» Ван Шоусинь сумела сколотить состояние чуть ли
не в полмиллиона юаней. В 1978 году из одиннадцати чле-
нов бюро укома КПК в уезде Биньсянь девять были под-
куплены ею и брали взятки в той или иной форме. Но
очерк Лю Биньяня — отнюдь не описание уголовного дела,
как такового, это обвинительный акт писателя против
маоистского режима. Писатель порывает с догмой об
исключительной вине «четверки» и прямо показывает, что
Ван Шоусинь процветала после свержения «четверки»
еще лучше, чем при ней. Об этом очерке уже нельзя ска-
зать, что он выдержан в рамках кампании официальной
критики «четверки».
В литературном смысле произведение Лю Биньяня
представляется большой удачей. Писатель описывает уезд
Биньсянь с 1964 года по сию пору. Один за другим меня-
ются первые секретари укома: хороших коммунистов
2*
19
убивают или изгоняют, между партийной организацией и
крестьянами воздвигается стена отчуждения... В этом, по
мнению очеркиста, корень всех бед Китая. Уезд Биньсяпь
иод пером Лю Биньяня вызывает в памяти такие лите-
ратурные явления, как «История села Горюхина»
А. С. Пушкина или «История одного города» М. Е. Сал-
тыкова-Щедрина. «Люди проходили мимо укома, ускоряя
перед воротами шаг. Из ворот доносился запах мяса, ки-
пящего масла, пареных маньтоу. Все горько усмехались:
чиновники живут, не зная горя... Крестьяне делали муку
из дубовой листвы, стержней кукурузных початков и бот-
вы, заваривали из нее похлебку, а дети секретаря укома
выбегали на улицу поиграть с собаками и выносили пи-
рожки из белой муки с мясом». Этот мотив — запах мяс-
ных блюд в разгар голода — извечен в китайской литера-
туре; он стал символом кричащей социальной несправед-
ливости с тех пор, когда великий поэт Ду Фу написал в
755 году классические строки:
У красных ворот — запах вина и мяса,
А па дороге — кости замерзших голодных людей...
Эти строки невольно вспоминаются при чтении очерка
Лю Бпньяня, и такая ассоциация не случайна: неладен
порядок, установленный Мао Цзэдуном ради безграничной
личной власти, горе и страдания принес он простому
китайскому труженику. Перед читателем очерка пройдут
потрясающие картины хунвэйбиновского произвола и за-
силья смутьянов — цзаофаней, коррупции и кумовства,
взаимного покровительства. И все нажитое — за счет
народа, его труда, его бедности, его лишений. Это у него,
у трудящегося человека, отняла расхитительница Ван Шоу-
синь при содействии множества соучастников свои пол-
миллиона юаней; за его счет она щедро вознаграждала
прихлебателей.
Разоблачение Ван Шоусинь произошло вопреки про-
гнившей уездпой организации КПК. Ответственные работ-
ники всячески старались спасти ее от разоблачения, тех,
кто пытался ее обличить, подвергали преследованию, а
главных разоблачителей преследуют в уезде и до сих пор,
уже после осуждения Ван Шоусинь. Присланная для
обследования комиссия, почуяв, что в деле Ван Шоусинь
замешаны важные должностные лица, проявляла в рас-
следовании сверхосторожность. Писатель отнюдь не пре-
20
вращает разоблачение преступницы в апофеоз нынешних
порядков. «Ван Шоусинь разоблачена, мошенничество
вскрыто. Но намного ли изменились те социальные усло-
вия, которые способствовали ее появлению и процвета-
нию? Разве множество больших и малых ваншоусинь не
продолжают в разных уголках подтачивать социализм?
Люди, будьте бдительны! Сейчас еще не время провозгла-
шать победу...» — заканчивает он свой очерк.
На вопрос китайского читателя, нет ли в очерке вы-
мысла, автор ответил так: «Люди и события подлинные.
О некоторых преступлениях и ошибках я сказал не все,
но ничего не преувеличил. Кроме Ван Шоусинь и полит-
комиссара Яна, я изменил имена. Когда я приезжал на
фабрику махровых полотенец для беседы с шестью ста-
рыми рабочими, за стеной по указанию начальства под-
слушивали двое. Рабочих после моего отъезда в отместку
подвергли преследованиям. Чтобы помешать людям рас-
сказывать мне правду, использовались клеветнические
слухи, запугивание п личные пападки. Для работы все
это создавало крайне неблагоприятные условия».
Китайские читатели были поражены мужеством Лю
Биньяня и прямо спросили его, как он решился после
двадцати двух лет наказания снова писать очерки?.. «Речь
идет не о мужестве,— ответил Лю Бипьянь.— Время не
ждет. Сколько еще десятилетий будем мы буксовать? Я по-
лучаю мпого писем от рабочих, партийных работников и
членов коммун, которые сообщают мне материал и при-
глашают приехать к пим писать очерки. Даже предлага-
ют: «Живите в моем доме, питайтесь с моей семьей», «Мы
будем охранять вас»... Я этим очень взволнован».
Работа китайского писателя в сегодняшнем Китае, если
он честпо изображает действительность, сопряжела не
просто с трудностями, но и с политической борьбой и лич-
ной опасностью. Далеко не все в КНР восторгаются очер-
ком Лю Биньяня. «Есть мнение, будто это самый злостный
ядовитый сорняк со времени провозглашения народной
республики»,— сообщает журнал «Вэньибао».
«Люди и оборотни» были опубликованы накануне
IV съезда работников литературы и искусства, который
открылся 30 октября 1979 года. На съезде китайские
писатели говорили смело. «Кпут п кандалы, унижения и
преследования ие сломили, а, напротив, закалили нас,—
'казал тогда старейший писатель Мао Дунь (1896—
21
1981),— сделали нас еще более твердыми, зрелыми. Мы
порвали духовные оковы...» 1
На съезде присутствовали люди, чья судьба десятиле-
тиями оставалась неизвестной: писательница Дин Лин,
поэт Ай Цип, скрипач Яп Бинсупь, художник Хуа Цзюньу...
На съезде были и те, кто дерзновенно поднял перо
и взялся за создание настоящей, правдивой, обращенной
к народу литературы: Ван Мэн, Лю Сипьу, Лю Биньянь
и многие другие. И все же опасения терзали всех. Конеч-
но, па съезде присутствовали высокие китайские руково-
дители и даже выступали с широковещательными речами,
по червь сомнения продолжал терзать души китайских
писателей. «Теперь поощряется «цветение»,— сказал с
трибуны съезда писатель и критик Цииь Чжаоян.— Но не
начнут ли в будущем снова «косить»?..» 2
Дальнейшее развитие событий во внутриполитической
жизни КНР показало, что опасения не были беспочвен-
ньшп. Правдивая литература с явной критической на-
строенностью могла существовать в условиях острой фрак-
ционной борьбы за власть, но недолго. Тому пример — на-
чавшаяся в 1981 году кампания критики писателя, поэта
и сценариста Бай Хуа. В киносценарии «Горькая любовь»
он позволил себе критические высказывания о Мао Цзэ-
дуне. В декабре Бай Хуа пришлось написать покаянное
письмо в уничижительных выражениях, знакомых всем
по временам «культурной революции».
С другой стороны, пекинское руководство стремится
ослабить нарастающее недовольство пе только прямым
насилием и подавлением, но и политическим маневриро-
ванием, социальной демагогией, сохраняя прежнюю вели-
кодержавную платформу. Руководство всемерно стремится
удержать критику в рамках общего политического курса,
по ставя под сомпепие самого Мао Цзэдупа и его страте-
гию. Допустив критическую тенденцию в литературе, пе-
кинские руководители стремились пажить на этом автори-
тет, укрепить режим в целом, сохранить в основном сло-
жившиеся при Мао Цзэдуне порядки.
Читатель увидит в китайских рассказах не только
правдивую картину пародпой жизни, но и вынужденную
словесную дань Мао Цзэдупу, выпады против которого в
китайской печати невозможны. Ипой раз «культурная
1 «Гуапмип жибао», 31.Х.1979.
г «Гуаимин жибао», 14.Х1.1979.
22
революция» сравнивается с грозой, очистившей атмосферу
Китая, что противоречит объективному содержанию рас-
сказов. Некоторые писатели, избегая реверансов перед са-
мим Мао Цзэдуном, предпочитают расхваливать покой-
ного премьера Чжоу Эньлая, вероятно полагая, что это
меньшее зло. Быть может, правда, это выраженное эзо-
повским языком осуждение самого Мао Цзэдуна. В угоду
фракционной борьбе в руководстве все беды китайского
народа приписываются не Мао Цзэдуну, а только его бли-
жайшим приближенным, широко ославленной «банде
четырех»: Цзяп Цип, супруге Мао Цзэдуна, и трем другим
бывшим членам Политбюро ЦК КПК — Ван Хунвэню
Чжан Чуньцяо и Яо Вэпьюаню. Это, конечно, очевидная
неправда, по она насильственно навязана сверху и обя-
зательна для писателей. Критика Мао — самое настоящее
табу, и, к сожалению, с течением времени таких табу ста-
новится все больше. Уже нельзя говорить о «феодально-
фашистской диктатуре» времен «культурной революции»,
уже нельзя критиковать идеализированных идолов-героев
типа солдата Лэй Фэна, который еще в 1963 году был объ-
явлен «послушным учеником председателя Мао» за то,
что добровольно сделался «человеком-винтиком». Много
чего уже нельзя...
Не надо поэтому удивляться, что в рассказе Ли Чжуня
«Манго», который беспощадно высмеивает уродливые про-
явления культа личности Мао в КНР, нет прямой принци-
пиальной критики самого «великого кормчего» — такой кри-
тики в опубликованном в КНР рассказе и быть не могло!
В 1981 году в КНР взялись «оживлять» литературную
критику. На деле же критические статьи все чаще напо-
минают маоистские проработки прежних лет. Под флагом
«борьбы с буржуазной либерализацией» пекинское руко-
водство пытается перевести всю китайскую литературу на
«воспевание достижений» и прежде всего восхваление вы-
двинутого Дэн Сяопином курса так называемых «четырех
модернизаций»: промышленности, сельского хозяйства,
науки и техники, вооруженных сил. При этом от писате-
лей требуют хвалить «модернизацию» уже теперь, когда
ее достижений еще нет и в помине.
Современная китайская литература неоднородна. В ней
есть произведения социального звучания па современную
тему, именно они представлены на суд советского чита-
теля в этой книге. Эта тенденция в литературе может быть
23
названа гражданственной, преисполненной патриотиче-
ской и моральной ответственности и тревоги за социали-
стическое будущее страны.
Наряду с этим нельзя закрывать глаза на проимпе-
риалисгическую тенденцию в китайской литературе, кото-
рая связана с антисоветским курсом, шовинистической
ненавистью к СРВ, военной истерией. Такая литература
тоже существует и издается в КНР, хотя при чтении по-
добных опусов па память приходят прежде всего анти-
советские приключенческие комиксы империалистической
массовой культуры США, Гонконга и Тайваня. В про-
изведениях такого рода, например в повести «Лучи смер-
ти па атолле» и рассказе «Пражская осень», нет ничего,
кроме клеветы на СССР. Там пи разу не упоминается ни
коммунистическая партия Китая, ни судьбы социализма
в Китае, пи будущее китайского трудового народа. Воен-
ное могущество, сила оружия, шовинистическое презре-
ние к малым нациям и иностранцам вообще — вот что про-
поведует официально насаждаемая пекинскими антисо-
ветчиками литературная продукция.
В Отчетном докладе XXVI съезду КПСС Л. И. Бреж-
нев сказал: «Во внутренней политике Китая происходят
сейчас изменения. Истинный смысл их еще покажет вре-
мя. Оно покажет, в какой мере нынешнему китайскому
руководству удастся преодолеть маоистское наследие».
Современная китайская литература в определенной сте-
пени отразила эти сдвиги в общественной атмосфере КНР.
КНР переживает переломный период своей истории,
когда будущее самого мпогочисленного па земле народа
неопределенно и дальнейшие перспективы не ясны. Тем
дороже для настоящих друзей китайского народа деятель-
ность преданных социализму, обладающих чувством граж-
данской ответственности и немалым мужеством китайских
писателей, создающих в сложной обстановке литературу,
зовущую к социализму и высоким нравственным идеалам.
Ни муки, ни тюрьмы, ни литературная инквизиция с кост-
рами из книг, пи двадцатилотнее изгнание с запрещением
«писать и рисовать» — ничто пе погасило в этих людях
веру в светлое социалистическое будущее Китая. И радо-
стно видеть, как в их ряды сейчас вливаются свежие моло-
дые силы, новые, начинающие писатели, за которыми —
мы верим- -подлинное будущее китайской литературы.
А. Желоховцев, В. Сорокин,
24
Ван Мэн
НОВИЧОК В ОРГОТДЕЛЕ
1
Был март, с неба сыпалось не поймешь что — не то
дождь, не то снег. У дверей райкома из коляски велорикши
вышел молодой человек. Рикша увидел большую вывеску
над входом и почтительно сказал пассажиру: «Раз вы от-
сюда, я денег не возьму». Слегка прихрамывая, подошел
вахтер Люй, ветеран войны. Он выяснил, кто вновь при-
бывший, засуетился, помог вынуть из коляски намокший
багаж и вызвал сотрудницу орготдела Чжао Хойвэпь. Она
пожала руку молодому человеку и сказала: «А ведь мы
вас ждем!»
Линь Чжэнь познакомился с Чжао давно, еще когда
работал в партячейке начальной школы. Ее большие глаза
на красивом, но бледном лице светились добротой и дру-
желюбием, а синева вокруг глаз говорила о постоянной
усталости. Опа отвела Линя в мужское общежитие, раз-
ложила его вещи, стряхнула воду с коврика, постелила
простыни... По привычке, свойственной многим энергич-
ным женщинам, она то и дело откидывала волосы со лба.
— Мы уж заждались! Вас хотели перевести сюда еще
полгода назад, да районные власти не отпускали. Приш-
лось секретарю райкома пойти па конфликт с кадровиками
из департамента просвещения.
— А мне только позавчера сказали о переводе,— отве-
тил Линь Чжэнь.— Я и не знал, что думать... Чем зани-
мается наш райком?
— Всем.
— А орготдел?
— Организационными делами.
— Много работы?
— Когда как. Бывает много, бывает не очень.
25
Устроившись в общежитии, Линь в приподнятом на-
строении побежал к Лю Шиу — первому заместителю за-
ведующего отделом — доложить о своем прибытии. Когда
Линь Чжэиь, сдерживая волнение, постучал в дверь, за-
меститель заведующего обдумывал план работы отдела. Он
принял новичка со сдержанным радушием, усадил на
диван, сам уселся за стол, отодвинул стопку документов
и только потом спросил:
— Ну, как дела? (При этом его левое веко нервно
дрогнуло, а правая рука машинально стряхнула попел с
сигареты.)
— Секретарь ячейки сказал, что я должен переехать
сюда послезавтра, по в школе не осталось никаких дел, и
я приехал сегодня. Боюсь, не справлюсь с работой в орг-
отделе — ведь я совсем недавно в партии, до сих пор ра-
ботал лишь в начальной школе, а ведь это совсем не то
что в райкоме...
Эти заранее подготовленные фразы Линь Чжэиь про-
изнес как-то неестественно. Оп ощущал себя школьником,
впервые встретившимся с новым учителем. Ему показа-
лось, что в кабинете очень жарко. Зима кончилась, а здесь
топили вовсю, и растаявшие льдинки оставляли па окне
грязные полосы. Оп захотел стереть пот со лба, по так и
не нащупал в кармане платка.
Лю Шиу машинально кивал головой, потом протянул
руку и, пе глядя, вынул из кипы бумаг плотный конверт
с регистрационной карточкой Линь Чжэпя. Наметанный
глаз пробежал по строчкам, на широком лбу появились
морщины, веки на мгновение сомкнулись. Лю встал, опер-
ся руками о спинку стула и заговорил:
— Да, да! Совершенно верно! В орготделе не хватает
работников, так что ты к нам вовремя. А работа у пас не
такая уж трудная — учись, старайся, и все будет в поряд-
ке. К тому же, если я не ошибаюсь, в школе ты вроде бы
работал неплохо?..
Линь Чжэню в этой похвале почувствовалась ирония,
и он смущенно покачал головой:
— Да нет, работал я так себе...
По плохо выбритому лицу Лю Шиу скользнула усмеш-
ка, в глазах появился блеск.
— Чу конечно, чего скрывать, бывают и трудности. Ра-
бота у пас особая. Один товарищ из ЦК сказал, что зани-
маться оргработой — это то же, что вести домашнее хо-
26
зяйство партии. Если домашнее хозяйство не па высоте,
страдает все партийное дело.
Не дожидаясь вопросов, он объяснил:
— А что такое вести домашнее хозяйство партии? Рас-
ширять и укреплять ее ряды, увеличивать ее организаци-
онную мощь, строить партийную жизнь на началах кол-
лективного руководства, критики и самокритики, тесной
связи с массами. Если мы добьемся этого, партийная ор-
ганизация будет здоровой и крепкой, она сможет сплачи-
вать и направлять массы, сможет успешно выполнять все
задачи социалистического строительства и социалистичес-
ких преобразований...
Оп то и дело откашливался, но, дойдя до заученных,
гладких фраз, заговорил с такой быстротой, что Линь
Чжэнь понимал лишь отдельные слова: «...организация,
укреплять, развивать...» Словами, которые для Линя были
святыми и наполненными сокровенным смыслом, Лю опе-
рировал легко — как будто перебрасывал костяшки па сче-
тах. Как пи старался Линь сосредоточиться, многие слова
заместителя заведующего пролетали мимо.
В заключение Лю дал новичку первые служебные по-
ручения. Когда Линь собрался уходить и уже открыл
дверь, Лю окликнул его и спросил совсем другим, обычным
топом:
— Кстати, как у тебя насчет девушек? Есть кто-нибудь
па примете?
Липь залился краской:
— Нет еще...
Лю расхохотался:
— Такой большой, а все краснеешь! Впрочем, в два-
дцать два года с женитьбой можно и не торопиться. А что
это за книга у тебя в кармане?
Линь вытащил книгу и прочел вслух название:
— «Повесть о директоре МТС и главном агрономе»
Лю взял книгу, полистал п спросил:
— Это что, ЦК союза молодежи рекомендовал? Дай мне
почитать.
Липь Чжэнь еще раз посмотрел па кипу бумаг на столе
заместителя и удивился:
— Неужели у вас есть время читать художественную
литературу?
1 Произведение советской писательницы Г. Николаевой.
27
Лю Шиу взвесил кпигу на руке, посмотрел на псе оце
нивающим взглядом:
— А что? Такую тоненькую можно прочесть за вечер.
В «Тихом Доне» четыре тома, и то я за неделю одолел.
Линь Чжэнь направился через двор к общей комнате
орготдела. Погода стала лучше: выглянуло солнце, засве-
тились края уже редких облаков...
Работа кипела — прошел какой-то человек в военной
форме, потом вахтер Люй пронес два металлических чай-
ника с кипятком в конференц-зал. Слышно было, как одип
из сотрудников упрямо повторял в телефонную трубку:
«Нет, ни в коем случае. Нет, не позже завтрашнего утра...»
Откуда-то доносился звук пишущей машинки, причем
было ясно, что печатает неопытная рука. «Наверное, кто-
нибудь из новичков, вроде меня»,— подумал Линь Чжэнь
и почему-то решил, что печатает непременно женщина. Он
постоял немного па ступеньках, оглядел сверкающий чис-
тотой двор райкома и ощутил радость от сознания того,
что в его жизни начался новый этап.
2
Всего в орготделе вместе с Линем числилось двадцать
четыре сотрудника. Двое из них были откомандированы в
комиссию по искоренению контрреволюции, одип по пол-
дня готовился к вступительным экзаменам, одна сотруд-
ница находилась в декретном отпуске, так что фактически
работало девятнадцать человек. Пятеро занимались кадро-
выми вопросами, остальные руководили партийным строи-
тельством на отдельных предприятиях, в учреждениях и
учебных заведениях. Линю было поручено заниматься рас-
ширением партийных рядов на двух фабриках.
Заведовал отделом заместитель секретаря райкома Ли
Цзунципь, который редко бывал в отделе, и практичес-
кой работой руководил Лю Шиу. Второй заместитель за-
нимался кадровыми вопросами. Линь Чжэнь подчинялся
непосредственно Хань Чаисиню — начальнику группы пар-
тийного строительства па предприятиях.
Хань Чапсинь был полной противоположностью Лю
Шиу. Высокий, молодой — всего двадцать семь лет, - оде-
тый в безукоризненно чистую синюю морскую форму. Он
хлопал Линя ио плечу, звонким голосом объяснял харак-
£8
тер задания, часто и громко смеялся. «Он похож на руко-
водящего деятеля больше, чем любой настоящий дея-
тель»,— подумал Линь. Это впечатление укрепилось, когда
на следующий день Линь стал свидетелем беседы Ханя с
членом бюро одной из ячеек.
— Почему вы обсуждали вопрос всего полчаса? Я же
говорил вам по телефону, что «План развития организа-
ции» нужпо обсуждать не меньше двух часов!
Члеп бюро пытался оправдаться:
— У нас в этом месяце сложное производственное за-
дание.
Хань Чансинь оборвал его:
— Но разве выполнение производственного задания
может тормозить расширение партийных рядов?! Этим вы
противопоставляете повседневную работу центральной за-
даче момента, более того, проявляете пренебрежение к
партийной стороне дела!
«Противопоставлять повседневную работу центральной
задаче», «пренебрегать партийной стороной дела» — это
были новые для Линя понятия: до сих пор он больше слы-
шал о «пяти составных частях урока» и «наглядных по-
собиях». Ему понравились энергия и напористость Ханя,
его умение подойти к вопросу принципиально и сразу же
дать конкретные указания.
Линь повернулся и увидел, что Чжао Хойвэнь, что-то
писавшая за соседним столом, с сомнением поглядела на
Хань Чапсиня, затем поправила заколку из искусственно-
го коралла и грустно уставилась в окно.
Вечером часть работников направилась в низовые парт-
организации, другие пошли отдыхать, и только Чжао по-
прежнему переписывала отчет «Опыт налогового департа-
мента по воспитанию и продвижению по службе кадровых
работников». За день ее рука устала; Чжао часто откла-
дывала перо, трясла пальцами и вздыхала. Линь вызвался
помочь ей, но Чжао отказалась — объяснила, что боится,
как бы новичок не перепутал что-нибудь. Тогда Линь, что-
бы хоть как-то облегчить ей работу, стал складывать пере-
писанные листы красивой плотной бумаги аккуратны-
ми стопками. Чжао время от времени поглядывала на
него.
— Почему ты на меня смотришь?
Вместо ответа Чжао прикусила конец ручки и озорно
засмеялась.
29
3
Осепыо 1953 года Линь Чжэнь, тогда еще кандидат в
члены партии, окончил педагогическое училище и был
направлен в базовую начальную школу. Молодой учитель
сохранил школьные привычки — по утрам занимался с
гантелями, вечерами вел дневник, перед Первым мая и дру-
гими большими праздниками просил всех знакомых вы-
сказывать в свой адрес критические замечания. Кто-то
предрекал, что не пройдет и трех месяцев, как он усвоит
«беспорядочный» образ жизни взрослых людей. Но вре-
мя шло, и вскоре коллеги с похвалой и даже некоторой
завистью стали говорить: «Этот парнишка живет целе-
устремленно, не суетно, на уме у него одна лишь работа!»
Через год в зимние каникулы он получил от департамента
народного просвещения грамоту за успехи в преподава-
нии.
Со стороны могло показаться, что этот по-детски наив-
ный молодой учитель вполне доволен своей жизнью. Но
так казалось только на первый взгляд. Прошел еще год, и
Линь Чжэнь стал все чаще ощущать недовольство собой.
Но разобраться в своих чувствах он не мог — то ли зави-
довал успехам других молодых людей в социалистическом
строительстве, то ли досадовал, что время уходит так
быстро...
Когда-то, в средней школе, он написал сочинение на
тему «Каким я буду в двадцать два года». И вот теперь
ему двадцать два, а его биография остается по-прежнему
обычным листом белой бумаги — ни подвигов, ни творчес-
ких побед, ни приключений. Он даже никогда не перепи-
сывался с девушками! Работал он с полной отдачей, но как
далеки были результаты от того, чего требовала жизнь,
чего добивались другие молодые активисты. Разве можно
успокаиваться? И он ставил перед собой все новые, и но-
вые цели, пытался совершенствовать свои знания, чтобы
рваться вперед со скоростью тысяча ли в день!
Тут-то и пришло решение о переводе его в райком.
«В двадцать два года я стал партийным работником.
Может, с этого момента и начнется настоящая жизнь?»
Подавив в себе печаль от разлуки со школой и детьми,
Липь Чжэнь загорелся стремлением окунуться в новую
работу. После прощального разговора с секретарем ячейки
он пе спал всю ночь.
30
Радостно поднимаясь по райкомовской лестнице с «По-
вестью о директоре МТС» в кармане, он испытывал почти
священный трепет перед партийной работой (о которой
знал лишь ио фильмам, показывавшим всезнающих и
всемогущих секретарей парткомов). Но вот он столкнулся
с вечпо занятыми и самоуверенными начальниками, с по-
током бумаг и бесконечными заседаниями, услышал рез-
кие споры и глубокомысленные рассуждения, и в душу
стало закрадываться смутное беспокойство.
На четвертый день Линь поехал в Тунхуа 1 проверять
рост парторганизации мешочной фабрики в первом квар-
тале. Накануне он изучил документацию, получил деталь-
ные инструкции от Хань Чансиня, составил подробнейший
план действий. И сейчас он на только что выданном ему
велосипеде мчался к месту назначения.
Охранник, узпав, что Линь — работник райкома, про-
пустил его на фабрику, не спросив документов. Миновав
большой пустырь, склады под открытым небом, фабричный
корпус с грохочущими машинами, Линь Чжэнь, волнуясь,
постучал в дверь к директору и секретарю партячейки
Ван Цинцюаню. «Прошу!» — услышал он и, стараясь вы-
глядеть солидно, толкнул дверь. В кабинете мужчина
очень маленького роста с широким лицом и короткой шеей
сражался в шахматы против горбуна, волосы которого
блестели от бриолина. Коротышка, не выпуская из руки
фигуры, поднял голову, спросил Линя о цели его визита
и нетерпеливо махнул рукой:
— Идите вон туда, в партбюро, и спросите там Вэй
Хэмина, ответственного за оргработу.
И, тут же опустив голову, углубился в изучение пози-
ции.
Разыскав Вэй Хэмина, Линь начал задавать ему воп-
росы по заранее намеченному плану:
— Сколько человек уже принято в партию в первом
квартале 1956 года?
— Полтора.
— То есть как «полтора»?
— А так. Мы приняли двух, а райком уже третий
месяц никак не утверждает одного из них.
Линь Чжэнь сделал пометку в блокноте и продолжал:
1 Уездный город, входящий в Большой Пекин.
31
— Как вы ведете работу по развитию партийных ря-
дов, какой накоплен опыт?
— Ведем работу, как все. Как сказано в уставе партии.
Линь Чжэиь посмотрел на собеседника, стараясь по-
нять, почему его ответы сухи, как лепешка недельной дав-
ности. Тот сидел, подперев голову рукой, и смотрел куда-
то вдаль; очевидно, его мысли тоже были где-то далеко.
— Какие успехи достигнуты на этом участке рабо-
ты? — снова спросил Линь Чжэнь.
— Да я же только что сказал! — Вэй Хэмину явно не
терпелось закончить разговор.
Линь не знал, что делать: разговор, который оп про-
думывал полдня, был исчерпан за пять минут.
В этот момент от сильного толчка дверь распахнулась.
Вошел тот самый, низенький, и торопливо спросил Вэй
Хэмипа:
— Уже знаешь о письме?
Вэй равнодушно кивнул головой.
Коротышка побегал по кабинету, потом остановился в
центре, широко расставил ноги:
— Вы обязаны придумать что-нибудь! Претензии к
качеству предъявлялись уже в прошлом году. Чего же вы
теперь ждете? Что смежники обратятся с жалобой в ми-
нистерство? Позор! Сейчас, когда все охвачены трудовым
подъемом, вы не можете наладить производство!
Вэй сердито посмотрел па него и с дрожью в голосе
спросил:
— Кто это «вы»?
— Я имею в виду всех вас! — Коротышка описал рукой
широкий круг, как бы включая в число «всех» и Линь
Чжэня.
Вэй Хэмин перестал сдерживать гнев. Его и так крас-
ное лицо стало пунцовым и неприятным.
— А вы, вы не несете за это ответственность?
Коротышка, напротив, обрел спокойствие:
— Конечно, несу. Перед высшими инстанциями.
Если они сочтут нужным меня наказать, я не буду спо-
рить. Но передо мной отвечаешь ты! И уж раз ты началь-
ник производственного отдела, так будь добр...
Оп угрожающе посмотрел на Вэя и вышел.
Вэй Хэмин сел, расстегнул ватник и перевел дух.
— Кто это? — спросил Линь.
— Как, вы не знакомы? Это же сам директор, Ban Цип-
32
цгоаиь,— ответил Вэй с издевкой в голосе и принялся пере-
мывать косточки своему начальнику. Оказывается, Ban
Цппцтоапь когда-то работал в одном из отделов ЦК, про-
штрафился по женской части и был разжалован в замести-
тели директора этой фабрики. Потом директора куда-то
перевели, и он занял его место. Ван любит хорошо поесть,
погулять, а в рабочем кабинете в перерывах между чте-
нием бумаг играет в шахматы. Каждый месяц па проф-
союзных, партийных и молодежных собраниях он ругает
рабочих за то, что неактивно участвуют в соревновании,
не заботятся о качестве, заражены идеологией эконо-
мизма...
Пе уснел Вэй закончить, как дверь снова распахнулась
и Ван Цинцюапь, взглянув па свои часы, произнес при-
казным тоном:
— Оповести всех ответственных работников — пар-
тийных, общественных и административных,— что в десять
минут первого им надлежит собраться в кабинете дирек-
тора!
И он захлопнул за собой дверь.
Линь Чжэнь не выдержал:
— Ворчать мало, надо критиковать его, жаловаться в
высшие инстанции. Партия пе потерпит такого директора!
Вэй Хэмип улыбнулся:
— Товарищ Линь, ты ведь новенький?
«Товарищ Линь» покраснел.
— Какая может быть критика, если он почти пе ходит
па партсобрания! А если иной раз и придет и услышит
какое-нибудь замечание, то сразу же начинает — мол, кри-
тиковать, конечно, нужно, но в разумных пределах, со-
образуясь с местом и временем. Мол, не стоит частными
жалобами отнимать драгоценное время у парторганиза-
ции, занятой обсуждением заданий государства. Вот я и
не стал отнимать драгоценное время, высказал свои пре-
тензии в личной беседе. С тех пор мы и враждуем — ты
сам мог убедиться.
— А если сообщить начальству?
— В пятьдесят четвертом году я писал в министерство
текстильной промышленности и в райком. Некто Чжан из
министерства и ваш Хань приезжали с проверкой. Вывод
был сделан такой: «Бюрократизм довольно силен, но глав-
ное — стиль работы. Задания в. основном выполняются,
хотя и пе всегда правильными методами». Вана слегка
3 -0280
33
поругали, мне рекомендовали развивать критику снизу.
Тем все и кончилось. С месяц Ван относился к работе
более или менее серьезно, потом у пего заболели почки —
как он заявил, «от переутомления в работе». И все верну-
лось на свои места.
— Сообщили бы снова!
— Да я сколько раз говорил с Хань Чансипем — а что
толку? Мне же и досталось, что нужно-де уважать ру-
ководство, сплачивать коллектив. Наверное, я не должен
так думать, но порой кажется, что инстанции займутся
Ваном лишь в том случае, если он растратит народные
деньги или кого-нибудь изнасилует.
Когда Линь тронулся в обратный путь, колеса его ве-
лосипеда вращались уже не так быстро. Нахмурившись,
он думал о том, что уже в первом задании ему пришлось
встретиться с трудностями. Впрочем, в этом есть и поло-
жительный момент — вот когда можно проявить свои бой-
цовские качества. Его размышления прервал окрик поли-
цейского: оказывается, оп заехал па полосу для быстро-
движущегося транспорта.
4
Еле дождавшись конца обеда, Линь побежал с докла-
дом к Хапь Чансипю. Тот выглядел устало. Большой и
неуклюжий, он сидел на диване, ковырял спичкой в зубах.
Пока Линь сбивчиво пересказывал ему свои паблтодепия,
Хапь постукивал ногой по полу и повторял: «Да, мне это
известно». Затем он хлопнул Линя по плечу и весело
сказал:
— В обстановке ты не разобрался, но на первый раз
это простительно. Дальше у тебя пойдет все как надо.
— Я же выяснил насчет Ban Цинцюапя,— возразил
Линь и протянул Ханю свой блокнот.
Хапь даже не стал смотреть его записи:
— Знаю, знаю. Два года назад райком поручил мпе
в этом разобраться. Я сурово критиковал Вап Ципцгоапя,
указывал на ошибочность и опасность его методов... Мы
говорили без малого четыре часа!
— Но ведь это пе дало результатов. Вэй Хэмип гово-
рит, что Ban потом хорошо работал не больше месяца...
34
— Йу положим, больше, а это тоже можно считать ре-
зультатом. Л у Вэй Хэмипа пе все в порядке с идеологией:
первому встречному жалуется па директора!
— Разве оп не прав?
— Я не говорю, что не прав, по ведь и не во всем
прав! Конечно, какие-то меры принимать надо, я уже го-
ворил об этом с товарищем Ли Цзунцинем, замом нашего
секретаря.
— И каково его мнение?
— Оп согласился, что вопрос с Ban Цинцюанем может
и должен быть решеп. Только тебе я советовал бы пока
держаться от этого подальше.
— Мне?
— Да, тебе. Ты первый раз попал на фабрику, с общей
обстановкой еще не знаком, да и посылали тебя не за
тем, чтобы заниматься Ван Цинцюанем. По правде го-
воря, это дело для более опытного работника, к тому же
райком уже занимался этим вопросом... Если ты влезешь
в эту историю, то неизвестно, сколько времени будешь
разбираться. А кто будет подводить итоги работы по рас-
ширению партийных рядов в первом квартале? Инстан-
ции уже торопили нас, просили скорее подать сводку.
Линь Чжэнь не знал, что сказать.
Хань Чансинь снова похлопал его по плечу:
— Куда ты торопишься? У нас в районе три тысячи
членов партии, сто десять первичных организаций — разве
можно одним махом решить все проблемы? А сейчас пора
поспать после обеда! — Он широко зевнул.
— Что же мне делать дальше? — растерянно спросил
Линь.
— Не беспокойся, завтра я сам постараюсь помочь
тебе! — Хань хотел еще раз хлопнуть собеседника по пле-
чу, по тот невольно отстранился. Тогда Хапь взял его
под руку и повел в общежитие.
На следующий день Линь с большим интересом на-
блюдал за тем, как Хань Чансинь проверяет работу фаб-
ричной ячейки. Три года назад еще студентом училища
Липь присутствовал па показательном уроке одного ста-
рого педагога и усвоил пемало полезного для себя. И сей-
час у пего тоже было ощущение, что идет показательный
урок. Оп приготовился записывать в блокнот все, чему
можно научиться у более опытного коллеги.
Хань Чансинь сначала обратился к Вэй Хэмину:
3*
35
— На сколько выросли ваши ряды?
— Па полтора человека.
— Нс па полтора, а па два. Я проверяю, скольких вы
приняли в партию, а не скольких утвердил райком. Как
эти двое справились с производственным заданием первого
квартала?
— Очень хорошо. Один перевыполнил норму па семь
процентов, другой — на четыре. Их даже па доске почета
отметили...
Заговорив о производственных делах, Вэй Хэмип за-
метно оживился, но Хань тут же перебил его:
— А какие у них недостатки?
Вэй надолго задумался, потом в самых общих выра-
жениях перечислил некоторые недостатки. Хапь потре-
бовал привести конкретные примеры, затем спросил, как
выполняют план передовики. При этом он интересовался
лишь цифрами и именами, а о встречающихся трудностях
и проявленной инициативе слушать пе хотел.
Вернувшись в райком, Хань Чансинь быстро набросал
«Отчет о росте партийных рядов на мешочной фабрике»
и показал его Липю — пусть, мол, учится. В отчете, в
частности, говорилось:
«...В нынешнем квартале (январь — март 1956 года)
фабричная парторганизация в основном придерживалась
курса на активное вовлечение в партию нового пополнения
и достигла определенных успехов. Товарищи Чжу и Фапь,
вдохновленные присвоением им высокого звания комму-
ниста, проявили хозяйское отношение к делу и выполнили
напряженный план первого квартала соответственно па
107 и 104 процента. Широкие слои актива, сплотившись
вокруг партбюро, вдохновленные примером тт. Чжу и
Фаня и движимые стремлением быть принятыми в ряды
партии, проявили трудовую активность и инициативу, ус-
пешно выполнили и перевыполнили производственные за-
дания (далее следовали имена и цифры). Эти факты сви-
детельствуют о том, что работа по расширению партийных
рядов не только не мешает, но и значительно способствует
производственной деятельности. Поэтому любые попытки
оправдать пренебрежение партийной работой ссылками на
производственную занятость являются несостоятельными...
Тем не менее необходимо указать, что в работе по партий-
ному строительству па мешочпой фабрике еще имеются
определенные недостатки. Например...»
36
Линь вертел в руках лист глянцевой бумаги, па которой
был написан «отчет». На мгновение ему даже показалось,
что он вовсе пе был на фабрике, а все это время по при-
меру Хапь Чапсиня проспал в общежитии. Ведь здесь
почти ничего пе сказано о том, что он в действительности
узнал на предприятии!
— А... на основании чего вы составили отчет?
— На основании фактов, о которых рассказал Вэй
Хэмин.
— Получается, оии добились высоких трудовых пока-
зателей благодаря тому, что расширили партийные ряды?
— Конечно! — ответил Хань, стряхивая с брюк при-
ставшую грязь.
— Но почему вы сделали такой вывод? Вэй Хэмин ни-
чего подобного пе говорил. Может быть, их успехи объяс-
няются развернутым соревнованием или активностью мо-
лодежи, организовавшей контрольные посты?
— Да, я не отрицаю того, что все факторы необходимо
рассматривать в совокупности, что нельзя метафизически
выделять один из пих и объявлять его единственной при-
чиной успеха.
— Так что же, если меня пошлют составлять отчет о
борьбе с грызунами, я, значит, тоже могу оперировать
этими цифрами?
Хапь Чапсипь сдержанно усмехнулся над «непонят-
ливостью» Линь Чжэпя:
— Надо проявлять гибкость — и все будет просто!
По Линь продолжал цепляться за мелочи:
— А как вы узнали, что у пих напряженный план?
— У какой же фабрики в наше время может быть лег-
кое задание?!
Линь Чжэпь долго пе мог прийти в себя.
5
Работа в райкоме кипела, уже который депь в кабинете
секретаря совещались допоздна. Латинизация китайского
письма, профилактика энцефалита, охрана труда, лек-
торий по политэкономии — любые вопросы обсуждались
именно здесь. Однажды Липь Чжэпь пошел в приемную за
газетами и случайно увидел толстенную тетрадь, озаглав-
деппую «Проект доклада партийной группы районного
37
народного комитета о более рациональном размещении
сети торгово-промышленных предприятий смешанного го-
сударственно-частного сектора и улучшении руководства
ими, а также об исполнении указаний горкома по вопросу
о зарплате работающих на предприятиях смешанного сек-
тора». Толщина тетради и длина заглавия привели его в
трепет.
Но порой ему казалось, что работники райкома
живут довольно беззаботно. Они болтали о чем придется,
читали газеты, часто подшучивали над вещами, которые
Линю представлялись очень серьезными. Так, например,
когда молодежные посты контроля начали активизировать
свою деятельность, Хапь Чансинь сказал: «A-а, юнцы раз-
горячились...» И было не попять, то ли оп шутит, то ли
действительно осуждает молодежь.
На одном из совещаний в орготделе обсуждалось сроч-
ное задание горкома. Сидели целых два часа: курили, рас-
сказывали анекдоты, перебивали друг друга — в общем,
тянули резину. Вдруг Лю Шиу, нахмурившись, внес кон-
кретное предложение. Все сразу принялись его обсуждать
и высказали много замечаний, показавшихся Линю очень
толковыми. Вопрос был решен за полчаса. Спрашивается,
зачем же было потрачено впустую столько времени?
Иногда по вечерам во всех комнатах райкома горел
свет. В одном из кабинетов упитанные владельцы торго-
вых и промышленных предприятий весело болтали с за-
ведующим отделом единого фронта; в другом — руководи-
тели политкружков, раскрасневшись, спорили о разнице
между ценой и стоимостью; в орготделе ожидали вызова
па собеседование взволнованные молодые люди, вступав-
шие в партию; нежданно-негаданно явившийся секретарь
горкома строго требовал у райкомовского начальства отчет
о проведении реформы заработной платы. Люди перебива-
ли друг друга, голоса сливались в неясный гул, то и дело
звонили телефоны... Линь Чжэню казалось, что он явствен-
но ощущает, как здесь бьется пульс жизни всего района.
Из всех сотрудников райкома самое яркое впечатление
на Линя производил Лю Шиу. Он очень много работал, в
его кабинете не смолкали телефонные звонки, он часто
выезжал на различные совещания — и все же он залпом
прочел «Повесть о директоре МТС» и отдал книгу Хапь
Чапсишо. Быстро освоив опубликованный всего месяц
назад проект реформы китайского письма, Лю Шиу па
38
заседаниях делал заметки уже латиницей. Некоторые на-
правляемые ему бумаги он подписывал, прочтя лишь за-
головок и заключение; другие, объемом в пять-шесть стра-
ниц, изучал полдня и исписывал поля множеством замеча-
ний. Иногда, вполуха слушая доклад Ханя и одновременно
просматривая какие-то материалы, он вдруг прерывал до-
кладчика: «В прошлый раз ты это излагал по-иному!»
Хань Чаисипь натянуто улыбался, но Лю вновь углублял-
ся в бумаги, и Хань, вновь обретя присущий ему апломб,
продолжал красноречивый монолог.
Липя несколько удивлял характер отношений между
Чжао Хойвэнь и Ханем. Хань всех собеседников хлопал
по плечу, называл уменьшительными имепами, со всемп
держался запанибрата. И только с этой сотрудницей дер-
жался подчеркнуто вежливо и официально... «Товарищ
Чжао, куда вы положили четвертый номер партийного
бюллетеня?..» Та толю вела себя с ним несколько насторо-
женно.
Как пи страппо, Линь Чжэнь сам не понимал, нравится
ли ему новая жизнь. Как и прежде, он вставал очепь рано,
брался за гантели... И по-прежнему производил на окру-
жающих впечатление простоватого или даже наивного
парня. Но его внутренняя жизпь стала куда сложнее: он
старался выработать в себе умение разбираться в происхо-
дящем, правильно оценивать людей и события.
Наступил апрель, подули теплые восточные ветры, из
комнат убрали надоевшие всем переносные печки. Только
закоптившиеся потолки еще напоминали о зиме. В прош-
лые годы Линь в это время отправлялся с ватагой веселых
школьников в Храм спящего Будды или в Западные го-
ры — полюбоваться цветением персиковых деревьев и по-
мутневшими от весенних дождей ручьями... Но райкомов-
ская жизпь пе зависела от смены времен года, она оста-
валась все такой же напряженной и многообразной. Когда
Липь сорвал с росшей во дворе ивы первый сочный и
нежный листок, оп испытал некоторое разочарование —
слишком быстро наступила веспа, а оп внутренне еще пе
был готов к этой прекрасной поре...
Вечером, около девяти часов, Липь вошел в кабинет
Лю Шиу и увидел там Чжао Хойвэнь. Темно-фиолетовый
джемпер подчеркивал бледность ее лица. Услышав, как
открылась дверь, Чжао быстро обернулась, и Липь сразу
заметил на ее скуластом лице следы слез. Оп хотел тут
39
же уйти, по склонившийся над столом Лю Шиу жестом
остановил его:
— Садитесь, мы сейчас кончаем.
Липь сел в углу и стал читать газету. Лю Шиу сигаре-
той очертил в воздухе круг и сказал:
— Поверьте мне, молодые всегда так: сначала увлека-
ются, потом находят недостатки, и все начинает казаться
им заурядным и скучным. Не надо в семейной жизни тре-
бовать слишком многого. Не бросает, не обижает, не наде-
лал политических ошибок — почему же «невозможно с ним
жить»? Прошло-то всего четыре года! Это вы насмотрелись
советских фильмов, а в действительности все проще...
Чжао Хойвэнь ничего не ответила. Выходя из комна-
ты, она привычно откинула волосы со лба и печально
взглянула на Линя.
Лю Шиу выбросил окурок, зажег новую сигарету, сде-
лал несколько затяжек и пояснил Линю:
— Хойвэнь опять поссорилась с мужем.
Потом он приоткрыл окно — ветер сдул со стола какие-
то бумаги, и с улицы донесся смех людей, расходившихся
после заседания, звонки велосипедов...
Лю Шиу погасил едва начатую сигарету, потянулся и,
опершись о подоконник, заметил:
— А ведь и вправду весна!
— Я хотел бы поговорить с вами о нашей работе. Есть
вещи, которые ставят меня в тупик! — решительно произ-
нес Линь, поднимая с пола упавшие бумаги.
— Что ж, выкладывай,— ответил Лю, пе отходя от
окна.
— Я был на мешочной фабрике и увидел, как товарищ
Ван Цинцюань...
— Шахматы или карты? — усмехнувшись, перебил
его Лю.
— Откуда вы знаете?
— Чем занимается этот деятель, догадаться нетрудно.
Мы как-то проводили совещание по итогам полугодия, а
он ушел в туалет и не вернулся. Я отправился его искать —
смотрю, он, оказывается, играет в китайские шахматы с
вахтером и сыном секретаря райкома.
Беседа приняла полушутливый характер, по, несмотря
на это, Липь подробно рассказал о том, с чем столкнулся
на мешочной фабрике. Лю Шиу закрыл окно, сел на стул,
положил ногу на ногу и заговорил, покачивая головой;
40
— Вэй Хэмин — человек горячий. Как начнет спорить
с директором — сразу щеки пылают, у гаи горят... Только
ведь Ban Цинцюань не так прост, как кажется? После по-
беды над Японией его отправили в гоминьдановскую ар-
мию вести подрывную работу в войсках противника. Он
сумел дослужиться до подполковника и присылал отлич-
ную информацию. В сорок седьмом году связь с центром
оборвалась, по Ван продолжал свою деятельность. К сожа-
лению, при этом оп сам заразился кое-какими замашками
гоминьдановского офицерства и до сих пор никак от них
не избавится. А вообще-то человек храбрый, заслу-
женный...
— Вот опо что!
— Да,— продолжал Лю уже совсем серьезным тоном,—
Конечно, это его не оправдывает — партия посылала его
бороться с врагами, а не перенимать их нравы.
— Но как же быть? Вэй Хэмин писал в самые разпые
инстанции, а такой важный вопрос все еще не решен.
— Верно, в партячейках накопилось мпого вопросов.—
Лю Шиу кашлянул и сделал рукой неопределенный
жест.— Но пытаться быстро решить их один за другим —
задача трудновыполнимая. К тому же начальство все вре-
мя подгоняет, колет в зад — дай бог успевать выполнять
его задания. Долг руководителя в том, чтобы конкретные
вопросы сочетать с общими, требования начальства — с
практическими нуждами низовых организаций. Это своего
рода искусство. Ван Цинцюань при всей его халатности и
пе всегда правильном стиле работы никак не может быть
обвинен в сознательном саботаже или в нарушении зако-
нов. Ясно, что речь должна идти не об оргвыводах, а о вос-
питательных мерах. С какой стороны ни подходи, для ре-
шения вопроса о нем еще не настало время.
Линь молчал^ Оп не мог решить, кто прав — Настя 1 с
ее тезисом «нельзя попустительствовать злу» или Лю Шиу,
ждущий, пока «созреют условия». Линь не представлял
себе, как Ван Цинцюань может оставаться директором, но
пе в силах был переспорить Лю Шиу с его «искусством
руководства».
А Лю Шиу добавил:
— Ван не единственный руководящий работник с та-
кими недостатками.
1 Героиня упоминавшейся повести Г. Николаевой.
41
Линь раскрыл глаза еще шире: на политзанятиях в
школе он слышал совсем другое. Но все же он решил не
сдаваться и сказал, что Хань Чансинь недостаточно точно
отражает в своих отчетах результаты проверок.
— Хань Чансинь? Этот ловчила? — рассмеялся Лю
Шиу. Потом вздохнул и пообещал, что передаст его мне-
ние Ханю.
Увидев, что Линь нерешительно молчит, Лю спросил,
пе хочет ли он рассказать еще что-нибудь. Линь собрал
все свое мужество и выпалил:
— Здесь, в райкоме, столько недостатков! Раньше я
пе так представлял себе партийную работу...
Лю Шиу отставил в сторону чашку с чаем:
— Теория — это одно, а практика — другое. Вопрос не
в том, есть недостатки или их нет. Что главное в работе
райкома, и в частности нашего орготдела,— успехи или
недостатки? Ясно, что успехи. Недостатки отражают труд-
ности движения вперед. Партийные организации и отдель-
ные члены партии могут страдать какими-то недостатка-
ми, но тем не менее они вершат великое дело.
Покидая кабинет, Липь испытывал странное чувство:
после беседы с Лю Шиу он ощущал себя умиротворенным,
но его взгляды утратили определенность и резкость. Не-
доумение его росло.
6
Вскоре Липь Чжэню крепко досталось на собрании
партгруппы.
А случилось это так: во время одного из посещений
мешочной фабрики Вэй Хэмин рассказал, что директор
грубо отчитал рабочих за то, что они не добились плано-
пых показателей по качеству продукции. Рабочие обиде-
лись. Вэй предложил созвать совещание и критические за-
мечания направить в инстанции. Линь ухватился за это
предложение в надежде, что оно поможет «созреванию
условий». Спустя три дня Ван Цинцюапь в ярости прибе-
жал к заместителю секретаря райкома Ли и заявил, что
Вэй Хэмин при поддержке Линь Чжэня сколотил группку
интриганов и подкапывается под руководство фабрики. Он
сказал также, что у всех участвующих в созванном Вэем
совещании рабочих запятнанное прошлое. В заключение
42
он подал заявление об уходе. Ли покритиковал его за кое-
какие недостатки, но согласился с тем, что дальнейшую
работу совещания нужно прекратить. «А что касается Линь
Чжэня, мы сами займемся его воспитанием».
На партгруппе с анализом ошибок Линя выступил Хань
Чансинь.
— Товарищ Линь Чжэнь без согласования с начальст-
вом разрешил Вэй Хэмину проводить совещание. Это —
проявление неорганизованности и недисциплинирован-
ности.
Линь возразил:
— Пусть я ошибся, не запросив инструкций, но поче-
му мы не только сами пе выясняем мнение масс, но и за-
прещаем заниматься этим низовым организациям?
— Как это не выясняем? Обстановка на мешочной фаб-
рике нам прекрасно известна! — заявил Хань, положив
ногу на ногу.
— То-то и обидно, что обстановку знаем, а проблемы
не решаем! В уставе же ясно сказано, что члены партии
обязаны бороться со всеми явлениями, наносящими вред
партии! — Лицо Линя потемнело.
Слово взял многоопытный Лю Шиу. Он всегда умел
направить ход разговора в нужном направлении.
— Это хорошо, что товарищ Линь Чжэнь проявляет
служебное рвение, но он несколько самонадеян, берясь
растолковывать нам устав партии спустя всего месяц по-
сле прихода па работу. Он полагает, что делает хорошее
дело, поддерживая критику снизу, и намерения у пего са-
мые благие. Но ведь критикой снизу необходимо руково-
дить! Взять хотя бы данный случай. Пусть товарищ Линь
Чжэнь подумает: пет ли у Вэй Хэмина предубеждения
против директора? Наверное, он согласится, что есть.. То-
гда возникает вопрос, пе было ли у Вэй Хэмипа личных
мотивов для столь поспешного проведения этого совеща-
ния? Я не исключаю такой возможности. Далее, надо по-
размышлять и над тем, что среди участников совещания
были люди со сложным прошлым, и эти люди, вероятно,
преследовали собственные цели. Наконец, не могло ли у
рабочих после такого совещания сложиться впечатление,
что директора собираются пропесочить п что на фабрике
начнется заваруха? Вот ведь сколько вопросов возникает.
Что же касается образа мыслей товарища Липь Чжэня, то
позвольте мпе высказать свои соображения: молодые люди
43
часто идеализируют жизнь, требуют, чтобы она была имен-
но такой, какой они ее себе представляют. Партийный же
работник имеет дело с объективной действительностью, он
должен понимать сложность реальной жизни. Молодежи
также свойственно переоценивать свои возможности, брать
на себя слишком много. Попав па новую работу, молодые
хотят одним махом расправиться со всеми недочетами, во-
ображают себя героями вроде Насти. В этом, безусловно,
есть привлекательная сторона, по ведь есть и другая...
Линь Чжэнь покачнулся, как от сильного удара. При-
кусив губу, он старался скрыть свое возмущение и боль.
И все-таки, набравшись храбрости, он спросил:
— А как же с Ван Цинцюанем?
— Яс ним завтра поговорю, не ты один у нас принци-
пиальный,— ответил Лю Шиу и высоко поднял голову.
7
В субботу вечером Хапь Чансинь праздновал свою
свадьбу. Линь Чжэня сразу покоробили висевший в возду-
хе табачный дым, разбросанные по полу конфетные оберт-
ки, громкий шум, смех. Он вышел из зала, пе дожидаясь
начала церемонии.
В орготделе было темно. Линь зажег свет и обнаружил
па своем столе письмо от коллег по школе. В том же кон-
верте лежала записка, подписанная учениками: «Как Вы
поживаете, учитель? Мы часто-часто думаем о Вас. Девоч-
ки сначала плакали, а потом перестали. Мы опять зани-
маемся арифметикой. Задачки очень трудные, решаем еле-
еле...»
Линь про себя усмехнулся, исправил неверно написан-
ный иероглиф и подумал, что в ответном письме надо бу-
дет напомнить ребятам, что нельзя подменять одни иерог-
лифы другими, сходно звучащими.' Ему живо вспомнились
Ли Линьлинь с ее искусно заплетенными косичками, лю-
битель рисовать на уроках Лю Сяомао и вечно сующий в
рот карандаш Мэн Фэй... Оторвав взгляд от письма, он
увидел перед собой лишь телефон, промокашку и письмен-
ный прибор. Знакомый мир детей ушел в прошлое, теперь
Липя окружала иная, непривычная обстановка. Ему снова
вспомнилось позавчерашнее собрание партгруппы. Не-
ужели оп действительно во всем не прав? Неужели все
44
дело в его неопытности и молодой горячности? Может, и
вправду нужно построже приглядеться к себе, не выходить
за круг своих обязанностей и лишь года через два, «со-
зрев», начать вмешиваться в ход событий?
Из зала донесся взрыв аплодисментов и хохот.
Вдруг на его плечо легла мягкая рука. Линь от не-
ожиданности обернулся, свет лампы ослепил его. Рядом
стояла Чжао Хойвэнь — у женщин есть способность дви-
гаться совсем неслышно.
— Почему ты не на свадьбе со всеми?
— Что-то не хочется. А ты?
— Мне пора домой. Хочешь, пойдем ко мне. Все луч-
ше, чем сидеть одному и грустить о сердечных делах.
— Нет у меня никаких сердечных дел,—возразил
Линь, но приглашение принял.
Чжао Хойвэнь жила в маленьком домике недалеко от
райкома.
В голубой кроватке, блаженно посасывая палец, спал
ребенок. Чжао поцеловала сына и провела Линя в свою
комнату.
— А его отца... сегодня нет дома? — осторожно спро-
сил Линь.
Она покачала головой.
Ее комната казалась почти нежилой: голые степы свер-
кали белизной, в углу одиноко стоял умывальный таз.
Лишь приемник на столике у изголовья кровати, наверно,
был способен нарушить царивший здесь холодный покой.
Линь уселся па плетеный стул, Чжао осталась стоять
у стены.
— А почему ты не поставишь в вазу цветы, пе пове-
сишь какие-нибудь репродукции?
— Да я ведь почти не бываю дома... Хочешь, послу-
шаем радио? По субботам обычно передают хорошую му-
зыку.
Приемник засветился, откуда-то издалека донеслась
мечтательная, нежная мелодия, постепенно зазвучавшая
страстно и взволнованно. Главная тема — тема скрипок —
своей поэтичностью пленила Линя. Он затаил дыхание.
Его молодость, его желания, его неудачи — все было в этой
музыке.
Чжао стояла, прислонившись к стене, и не обращала
внимания на то, что вымазалась в известке. Когда музыка
отзвучала, Чжао тихим мелодичным голосом сказала:
45
— Это «Итальянское каприччио» Чайковского. Когда
я работала в художественном ансамбле, мне часто прихо-
дилось слушать эту пьесу. Постепенно мне стало казать-
ся, что эту музыку никто не сочинял, а она льется прямо
из моей души, напоминая мне о юге, о море...
— В художественном ансамбле?!
— Меня направили туда после окончания военного
училища для кадровых работников. В Корее мне с моим
хриплым голосом даже приходилось петь для бойцов.
Линь посмотрел на Чжао так, будто видел ее впервые.
— Что, не похожа на певицу? — Тут началась транс-
ляция какого-то спектакля, и Чжао выключила приемник.
— Если ты работала в ансамбле, почему же никогда
пе поешь?
Чжао, ничего не ответив, присела на край кровати.
— Линь, давай лучше поговорим о серьезных вещах.
Скажи, какое у тебя впечатление от работы нашего рай-
кома?
— Не знаю. Вернее, впечатление еще не вполне опре-
делилось.
— Тебе ведь пе очень нравятся Хапь Чансинь и Лю
Шиу?
— Пожалуй.
— Сначала и я была такой. Меня перевели сюда из
армейского коллектива, где во всем была строгость и точ-
ность. Здесь мне многое показалось непривычным, я часто
выступала с критикой, раз даже в пух и прах рассорилась
с Ханем. А они все лишь смеялись над моей наивностью,
говорили, что я еще не набралась опыта, а уже лезу с за-
мечаниями. Постепенно я пришла к мысли, что бороться
с ошибками в работе райкома выше моих сил...
— Но почему?
— Мне тогда показалось, что у меня не хватает обра-
зования, что и сама я не идеал, а пытаюсь поучать людей,
которые намного опытнее меня... К тому же Хань, Лю и
другие на самом деле хорошо справляются со многими де-
лами. На фоне общих успехов их недостатки — как пыль
в воздухе: видишь, а не ухватишь. В этом и трудность.
— Верно! — воскликнул Липь и даже ударил кулаком
по ладони.
Чжао Хойвэнь тоже заметно разволновалась. Она от-
бросила подушку, которая лежала у нее на коленях, и ста-
ла говорить еще медленнее.
46
— Я ведь выполняю сугубо техническую работу, на-
чальство это мало интересует, а у меня еще всякие до-
машние передряги. Вот я и замкнулась в себе; придешь
утром, перепишешь бумаги, вернешься домой, постира-
ешь, купишь молочного порошка — так и день проходит.
Я чувствую, что быстро старею. Куда девались надежды и
порывы молодости?
Чжао ненадолго замолчала, крепко сжав свои длиппые
тонкие пальцы, потом снова заговорила:
— Два месяца назад в Пекине начались социалистиче-
ские преобразования. Это был настоящий праздник. Слу-
жащие и приказчики частных фирм, даже предпринима-
тели устраивали фейерверк, строем под бой барабанов при-
ходили в райком, рабочие приносили в орготдел заявления
в партию. Внешний вид улиц и тот менялся с каждым
днем. Райком работал круглые сутки. За обедом и ужином
товарищи из отделов пропаганды и экономики наперебой
рассказывали о новостях. А наш орготдел — в чем стала
лучше его работа? Звоним по телефону, требуем сводки,
вносим цифры в прошлогодние таблицы, подводим итоги...
Недавно все боролись с консерваторами. Мы тоже боро-
лись — прозаседали три дня, сочинили отчет, и дело с кон-
цом... Я говорю бессвязно, но пойми: в те дни каждый залп
фейерверка был для меня радостью, у меня дрожали руки,
когда я выписывала извещения о приеме в партию... Как
же мы можем продолжать работать по старинке?
Она перевела дух, прошлась по комнате и продолжала:
— Я выступила на собрании партгруппы, а Хапь Чан-
синь самодовольно спросил: «Разве процент выполнения
плана приема в партию у нас не самый высокий? Разве
орготдел горкома не просил именно нас поделиться опы-
том работы?» А потом он сделал вывод, что мне недостает
оптимизма, поскольку я будто бы недовольна техническим
характером моей работы.
— Хань Чансинь поначалу производит внушительное
впечатление, но когда с пим столкнешься вплотную...—
И Линь рассказал, как они составляли отчет.
Чжао согласно кивнула головой:
— Я уже года два не лезу с критикой, хотя постоянно
наблюдаю за происходящим. У любого явления есть обо-
лочка и сущность. Оболочку не так уж трудно приукра-
сить. Вот, к примеру, Хапь Чансинь. Когда он «осущест-
вляет руководство», оп говорит размеренно поучающим
47
тоном. Когда Же пишет отчет — получается набор не име-
ющих прямого отношения к делу примеров. Когда анали-
зирует проблему — у него наготове общие, обтекаемые фор-
мулы. Он скользит по поверхности жизни, безмятежный
и довольный...
— А Лю Шиу? Он ведь не пустышка вроде Ханя. Но
за его оригинальными суждениями, за блестящим анали-
зом кроется такое пугающее равнодушие! Не понимаю,
как он может терпеть этого Ван Ципцюаня па посту ди-
ректора. А когда обращаешься к нему с какими-либо со-
ображениями, он напустит такого туману, что приходится
соглашаться с ним, чтобы окончательно не сбиться с толку.
— У Лю Шиу есть любимое присловье: «только и все-
го». Ему все понятно, все кажется не стоящим внимания.
Он сам говорит, что знает, где правда и где неправда, зна-
ет, что правда в конце концов победит неправду, но не обя-
зательно в ближайшем будущем. Лю действительно мно-
гое видел — партийная работа дает такую возможность.
И он перестал волноваться из-за чего бы то ни было, пе-
рестал любить и ненавидеть. Он высмеивает недостатки —
но только высмеивает. Ему приятно видеть успехи — но
не больше. Лю уверенно чувствует себя в любой ситуации,
не считает нужным учиться чему-либо — разве что лати-
низированной азбуке и тому подобным практическим ве-
щам. Когда он считает, что условия созрели, то энергично
берется за дело, всех поучает, за всех решает, будто он и
есть самый главный. Конечно, основания для такой уве-
ренности в себе у него есть — он опытен, умен, да и не без
способностей...
Чжао Хойвэнь говорила безжалостно, но беззлобно —
чувствовалось, что каждое ее слово выстрадано бессонны-
ми ночами.
— А наш завотделом? Его это не беспокоит?
— У Ли Цзупцина слабое здоровье, он хотел бы уйти
на теоретическую работу — райкомовская кажется ему
слишком конкретной. А поскольку он еще и заместитель
секретаря райкома, то оп все в отделе передоверяет Лю
Шиу. Кстати, нередко бывает, что партиец со стажем или
родственник влиятельного человека, занимающий пост ди-
ректора или заведующего, болен или малограмотен, так
что фактически все дела вершат заместители или секрета-
ри,— продолжала Чжао Хойвэнь, всерьез увлекшись разго-
вором.
48
— Остается еще товарищ Чжоу Жуньсян, секретарь
райкома.
— Товарищ Чжоу занят сверх головы. На нем лежит
решение экстренных вопросов и проведение особо важных
кампаний — подавление контрреволюции, реорганизация
частных предприятий... А у нас в отделе все больше повсе-
дневная текучка, вот он нами и не интересуется.
— Тогда... какой же выход? — Линь Чжэнь только
сейчас начал понимать всю сложность ситуации, сплете-
ние причин, из-за которых так много недостатков.
Чжао задумчиво глядела куда-то вдаль, постукивая
пальцами по колену, как по клавишам пианино. Вдруг она
улыбнулась:
— Спасибо тебе!
— Мне? — Линю показалось, что он ослышался.
— После знакомства с тобой я вроде даже помолоде-
ла. Ты часто сидишь неподвижно, уставившись в одну точ-
ку, и о чем-то думаешь, как замечтавшийся мальчик. Ты
очень впечатлителен, по любому поводу краснеешь. Но ты
смелый, не боишься ни земли, ни неба, готов бороться с
несправедливостью. И я боюсь за тебя, как за собствен-
ного сына — только бы не налетела буря...
Линь покраснел. Он-то ругает себя за никчемность, а
тут вдруг говорят такое!
— Пусть будет буря, лишь бы не в стакане воды...
А ты — ты так много передумала, так правильно рассуж-
даешь, и все прячешь в душе!
— Я не уверена в своих выводах,— ответила Чжао,
стиснув руки на груди.— Иной раз не спишь всю ночь,
разные мысли в голову приходят, а под утро спрашиваешь
себя: «Твоего ли это ума дело? Ведь ты же просто испол-
нитель, канцелярский работник!»
— Да что ты! По-моему, все, что ты сказала, абсолют-
но верно. Ты должна повторить все это нашему секретарю
или написать в «Жэньминь жибао».
— Опять ты за свое! — засмеялась Чжао.
Линь рассерженно вскочил на ноги:
— Что значит «за свое»? Я ведь тоже много думаю,
и мне кажется, что человек должен постигать истину в
борьбе. И нельзя уклоняться от боя, пока ты не отыскал
истину.
Чжао неожиданно вышла в другую комнату, оставив
Линя одного. Откуда-то донесся запах туалетного мыла.
4 -0280
49
Через минуту Чжао вбежала вприпрыжку, как девочка,
поставила на стол кастрюлю с длинной ручкой и торже-
ственно объявила:
— Вареные каштаны поданы! Ничего более вкусного
в доме, увы, нет.
— А я с детства обожаю вареные каштаны! — Линь с
довольным видом подошел к кастрюле, вынул один каш-
тан и, не сняв кожуру, сунул в рот, но тут же скривился:
— Кислый!
Чжао расхохоталась, а незадачливый гурман выплю-
нул каштан на пол.
Когда они расставались, было уже поздно. На чистом
небе проступили первые робкие звезды. Слышался голос
уличного торговца, зазывавшего покупателей. Чжао Хой-
вэнь осталась стоять в дверях, глаза ее сверкали.
— Когда придешь в следующий раз, на стене будут
висеть репродукции.
Линь понимающе усмехнулся:
— И ты начнешь снова петь!
Он помахал рукой и глубоко вдохнул весенний аромат-
ный воздух. На душе его стало тепло.
8
Хань Чансиня назначили замзавотделом. Недавняя же-
нитьба и повышение по службе сделали его еще более
энергичным и бодрым. Теперь он брился каждое утро, а
после посещения выставки мод сшил себе куртку и брюки
из довольно дорогой ткани. Но ходить на предприятия и
проверять работу партячеек он стал значительно реже, все
больше сидел в кабинете, слушал отчеты, правил докумен-
ты, беседовал с людьми.; Лю Шиу по-прежнему был весь в
хлопотах.
Однажды после ужина Хань вернул Липь Чжэню «По-
весть о директоре МТС». Постучав пальцами по обложке,
он сказал:
— Много интересного, но и придумано тоже много. Хо-
рошо писателю — сиди себе и пиши, что в голову взбредет.
Вот свалюсь от ревматизма или выгонят меня за какие-ни-
будь ошибки, тогда тоже начну сочинять романы.
Линь Чжэнь быстро сунул книгу поглубже в ящик
письменного стола.
50
Лю Шиу, который сидел на диване, погрузившись В
изучение шахматной позиции, съязвил по поводу рассуж-
дений Ханя:
— Заработать ревматизм или «строгача» наш Хань,
конечно, может, а вот его литературных шедевров нашей
планете не видать вовеки.
Он говорил так серьезно, что Хань смутился и сделал
вид, что не расслышал. Тогда Лю подозвал к себе Линя,
усадил рядом и спросил:
— А ты что читал в последнее время? Может, есть у
тебя что-нибудь интересное?
Линь отрицательно мотнул головой.
Лю Шиу откинулся на диване, обхватил руками заты-
лок и, прикрыв глаза, медленно сказал:
— Недавно журнал «Ивэнь» печатал отрывки из вто-
рой части «Поднятой целины». Вот пишет человек — все
как в жизни!
— Вы успеваете читать беллетристику? — Линю все
еще не верилось.
— Имею честь доложить, что люблю читать не меньше
вашего — и прозу, и стихи, и даже детские сказки. До
освобождения я увлекался Тургеневым. В пятом классе я
прочел «Дворянское гнездо». Я читал о старом Лемме и
плакал, мне нравилась Елена... Правда, образ Инсарова,
на мой взгляд, не удался, но вообще у Тургенева столько
свежести, столько чувства!
Лю встал и нагнулся над Линем, держась за спинку
дивана:
— Люблю читать и сейчас, но... Пока читаешь — за-
хватывает, а прочтешь — ничего не остается.
Он снова сел рядом с Линем и прикрыл глаза:
— Когда я читаю хорошую книгу, я представляю себе
простую, красивую, настоящую жизнь. Мне хочется стать
моряком или биологом или заниматься каким-нибудь ху-
дожественным ремеслом... А приходится по-прежнему ру-
ководить орготделом!
Лю Шиу засмеялся необычным для него — идущим
прямо из души — смехом и развел руками.
— А почему вы противопоставляете книги действи-
тельности? Разве партийная работа не простая, не краси-
вая, не настоящая?
Лю покачал головой, прокашлялся, чуть отодвинулся
от Линя и усмехнулся:
4*
51
— Партийная работа и романы несовместимы... Вот,
к примеру, расширение партийных рядов. В книге можно
написать: «Объединенные замечательным порывом, новые
бойцы вливались в передовые шеренги пролетариата.
Ура!» Л в жизни? Орготдел в постоянном волнении — то
какая-то ячейка пе представила анкетных данных, то в
самом райкоме скопилось больше сотни нерассмотренных
дел — их не успевают разбирать... Бывает, что члены
бюро райкома уходят в отпуск в тот момент, когда реша-
ется вопрос, о приеме, бывает, что представитель органов
безопасности дремлет во время обсуждения...
— Я не согласен! — Линь Чжэнь закричал, как будто
оскорбили его лично. — Как вы...
Дальше говорить он не смог. А Лю Шиу обернулся к
Хань Чансиню и сказал с улыбкой:
— Посмотри-ка на доску: чем бы ты пошел — ладьей
или конем?
9
Вэй Хэмин заявил Линь Чжэню, что больше не хочет
заниматься административной и партийной работой и про-
сит отпустить его в цех простым рабочим. Линь потратил
много сил, убеждая его написать о результатах того неза-
вершенного совещания в партийную газету. «Почему ты
отступаешь? Не веришь партии и государству?» Наконец
Вэй вместе с несколькими рабочими написал длинное
письмо и в тайне от всех отправил его в газету. Опустив
письмо в ящик, он почувствовал себя виноватым: может,
это и есть «фракционная деятельность», за которую ему
же достанется в первую очередь?
В середине мая газета «Бэйцзин жибао» под броским
заголовком опубликовала это письмо, обличавшее бюро-
кратический стиль работы директора Вана. В редакцион-
ной заметке, предпосланной письму, говорилось, что «со-
ответствующие инстанции обязаны провести быстрое и
серьезное расследование приводимых в письме фактов».
Первой эту публикацию обнаружила Чжао Хойвэнь. Она
показала газету Линю, который от волнения долго не мог
произнести ни слова. «Ага, разоблачили все-таки! Значит,
условия созрели!» — думал он.
52
Лю Шиу внимательно прочитал газету и сказал тоном
объективного наблюдателя:
— Так, хирургическое вмешательство началось.
В этот момент вошел Чжоу Жуньсяп, секретарь райко-
ма, и спросил:
— Вам известно, что там происходит у Ван Цинцюаня?
Лю Шиу неспешно стал рассказывать:
— На мешочной фабрике действительно имеют место
нездоровые явления. Мы неоднократно этим занимались.
Кстати, совсем недавно я беседовал с Ван Цинцюанем, а
наш молодой товарищ Липь выезжал на место. Линь, рас-
скажи о Ban Цинцюане!
Раздался стук в дверь, и в комнату вбежал Вэй Хэмин.
Лицо его от волнения было почти сизым.
— Директор Ван прочел письмо в «Бэйцзин жибао» и
начал преследовать авторов!
...Письмо в газету и проявленный секретарем райкома
интерес возымели действие: Лю Шиу разобрался в обста-
новке на фабрике с изумившей Линя быстротой. Поручив
остальные дела другим сотрудникам, Лю Шиу несколько
дней подряд вместе с Линем ездил на фабрику, ходил по
цехам, расспрашивал рабочих. Затем он связался с соот-
ветствующими инстанциями, и спустя неделю Ван Цин-
цюань был освобожден от административных и партийных
обязанностей.
Собрание, разбиравшее персональное дело Вана, затя-
нулось допоздна j На улице лил дождь, дул прохладный
ветер, и Лю с Линем укрылись в соседней пельменной.
Пельменная была только что обобществлена и содержа-
лась в чистоте и порядке. Из-за дождя посетителей было
мало, так что Лю и Линь сумели найти укромное место
подальше от пышущего жаром котла.
Лю Шиу заказал байгар ’. Хлебнув крепкого зелья и
отправив в рот несколько пельменей, он расчувствовался:
— Я уже в шестой раз участвую в решении дел о про-
штрафившихся работниках. Поначалу мне это давалось с
трудом.
После недавней страстной речи на собрании голос у
него сел и сейчас звучал хрипло. Безымяпным пальцем он
постукивал по столу:
1 Разновидность очень крепкой водки.— Здесь и далее приме-
чания переводчиков.
53
— Партийный работник — это врач, который призван
лечить болезни, но ведь и ему нелегко приходится.
Линь согласно кивнул.
— Какое сегодня число? — внезапно спросил Лю.
— Двадцатое мая.
— Двадцатое? В этот день девять лет назад «двести
восьмая дивизия молодоармейцев» 1 покалечила мне ногу...
— Как покалечила? — Линь почти ничего не знал о
прошлом Лю Шиу.
Тот ответил не сразу. За окном усиливался шум дождя.
Лю Шиу заказал порцию окорока и стал рассказывать:
— В сорок седьмом году я был председателем совета
самоуправления Пекинского университета. Двадцатого мая
мы вышли на демонстрацию, на нас налетели хулиганы из
двести восьмой дивизии, и вот, пожалуйста...,— Он зака-
тал штанину, открыв глубокий дугообразный шрам.— Ви-
дишь, левая короче правой?
Линь Чжэнь посмотрел на него глазами, полными ува-
жения и симпатии.
От байгара лицо Лю порозовело. Он положил ломтик
мяса на тарелку Линю и, склонив голову, пробормотал:
— Тогда... тогда я был молод, я горел! Как жаль, что...
— Что сейчас не молоды и не горите? — нарочно под-
дразнил его Линь в надежде, что собеседник раскроет
свою душу.
— Не в том дело. Просто я завален работой. От всего
устал, ко всему привык. Со дня освобождения я ни разу
не спал и восемь часов в сутки. Занимаюсь то одним пер-
сональным делом, то другим, а собой заняться некогда.
Он повертел в руках пустую рюмку и заказал еще бай-
гара. Потом, подперев рукой подбородок, доверительно
сказал Линю:
— Да, у большевика должен быть богатый опыт и про-
стая, чистая душа...
Линь со все большим интересом вслушивался в испо-
ведь Лю Шиу. А тот грустно продолжал:
— Говорят, что профессиональная болезнь поваров —
отсутствие аппетита, они не могут есть блюда, приготов-
ленные ими самими. Мы, партработники, создаем новую
жизнь, а она пас все меньше и меньше волнует...
1 Молодоармейцы — члены молодежной военизированной орга-
низации гоминьдана.
54
Линь собрался что-то сказать, но Лю жестом остановил
его — мол, не будем сейчас спорить. И сам замолчал, уста-
вившись в одну точку.
— Дождь стихает. Пшенице он на пользу,— после дол-
гого перерыва заговорил Лю. Вдруг он посмотрел Линю в
глаза: — А ты хороший работник, лучше, чем Хань Чап-
синь.
Линь стал торопливо допивать бульон. Лю дружелюбно
спросил:
— А как поживает Чжао Хойвэнь?
— По-моему, настроение у нее хорошее,— не задумы-
ваясь, ответил Линь.
Потянувшись за окороком, он уловил в глазах Лю зна-
комый блеск. Лю наклонился поближе и медленно про-
изнес:
— Прости за откровенность, но я обязан предупредить
тебя...
— О чем? — Рука Линя замерла в воздухе.
— Мне кажется, что отношение Чжао к тебе несколь-
ко выходит за рамки...
Рука Линя задрожала, он положил куайцзы 1 на стол.
Когда они вышли из пельменной, дождь уже прекра-
тился; между бегущими облаками проглядывали звезды, в
водостоках журчала вода, стало еще прохладнее.
Линь вернулся в общежитие с таким ощущением, буд-
то пил не Лю Шиу, а он сам. Его соседи уже спали, то
тут, то там раздавался сладкий храп. Линь сел на кровать,
разгладил рукой промокшие брюки и почувствовал необъ-
яснимую тяжесть на душе. Перед его глазами стояло кра-
сивое и бледное лицо Чжао Хойвэнь... Кто он? Желторо-
тый юнец, ничего не испытавший, ничего не знающий...
Он подошел к окну и прижался щекой к холодному, мо-
крому стеклу.
10
Бюро райкома обсуждало вопрос о работе партячейки
мешочной фабрики. Линь был приглашен на заседание и
сидел в углу. Сердце его колотилось, руки были мокрыми
от волнения. В кармане лежал заранее приготовленный
1 Куайцзы — палочки для еды.
55
текст выступления. Линь решил воспользоваться случаем
и предложить руководству подумать о коренном улучше-
нии работы орготдела. Время для этого настало!
Лю Шиу сжато и отчетливо изложил суть дела. Секре-
тарь райкома слушал, время от времени что-то помечая в
блокноте; его широкое, с резкими чертами лицо, делавшее
его похожим па солдата, выражало озабоченность. Ли
Цзунцинь, его заместитель, чертил пальцем в воздухе
иероглифы. Хань Чапсинь был занят тем, что то и дело
завязывал и развязывал шнурки ботинок.
Линь Чжэнь несколько раз порывался взять слово, по
не мог справиться с волнением. Да и не опрометчиво ли
с его стороны, впервые участвуя в работе бюро, выступать
по столь серьезному вопросу? Но он подбадривал себя: не
бойся, не бойся! Вспомни, как в восемь лет в Циндао ты
учился прыгать в воду и заставлял себя забывать страх!
Бюро утвердило представленные Лю Шиу соображения
и уже готовилось перейти к следующему вопросу, когда
Линь поднял руку.
— Есть замечания? Можно говорить, не поднимая ру-
ки,— улыбнулся секретарь.
Линь встал, неловко зацепившись за стул, и уставился
в свою бумагу. Оп боялся поднять глаза.
— Мы разобрали персональное дело Ван Цинцюаня,
но как предотвратить появление второго, третьего Ван
Цинцюаня? Мне кажется, прежде всего необходимо обра-
тить внимание на недостатки в работе орготдела. Во-пер-
вых, мы занимаемся лишь расширением партийных рядов,
но не их укреплением, деятельность партячеек пущена на
самотек. Во-вторых, зная о недостатках, мы не торопимся
устранять их. Ван Цинцюань работал на заводе пять лет,
и положение становилось все более серьезным... Конкрет-
ную ответственность за это, по-моему, должны нести това-
рищи Лю и Хань...
В зале началось легкое движение: кто-то отложил в
сторону сигарету, кто-то раскрыл записную книжку, кто-
то заерзал на стуле. Хань Чансинь пожал плечами и сар-
кастически заметил:
— Часто приходится слушать запоздалых Чжугэ Ля-
нов ’: «А почему раньше мер не приняли?» Такие разгово-
1 Чжугэ Лян — государственный деятель Ш в., которого на-
родные предания наделяют необычайной мудростью.
56
ры велись и в связи с делом Гао и Жао ’. Само собой, чем
раньше, тем лучше, но как этого добиться? К тому же ни-
кто — пи орготдел, ни сам товарищ Линь — не может га-
рантировать, что не появится второй Ван Цинцюань!
Линь бросил на Ханя гневный взгляд, но тот как ни в
чем не бывало холодно улыбался. Стараясь сдерживаться,
Линь продолжал:
— Товарищ Хань знает, что недостатки — вещь вполне
закономерная, но ведь еще более закономерны преодоле-
ние этих недостатков и движение вперед. Памятуя лишь
о первой закономерности, он терпимо, скорее даже равно-
душно, относится к серьезным недостаткам!
Линь закончил, и рукавом вытер пот со лба. Он и сам
не понимал, откуда у него взялась смелость говорить так
резко, но зато тяжесть свалилась с его плеч.
Линь Цзунцинь уже не чертил в воздухе иероглифы.
Секретарь райкома внимательно посмотрел на Линя, затем
повернулся к остальным участникам заседания. Кресло
заскрипело под его тяжелым телом.
— Ваше мнение? — обратился он к Лю Шиу.
— Замечания нашего молодого товарища справедливы,
его подход к делу наталкивает на размышления.— Лю
кивнул головой, неспешно подошел к столу, налил себе
чаю и продолжал задумчиво: — Но в конкретном случае с
мешочной фабрикой еще нужно разобраться. Это правда,
что мы не успеваем заниматься укреплением партийных
рядов — работников мало, мы и с приемом-то еле справля-
емся. Тем не менее вопрос о директоре Ване решен вовре-
мя, нужный результат достигнут. На собрании рабочих
наше решение вызвало небывалый энтузиазм. Самые от-
сталые рабочие убедились в справедливости и объективно-
сти нашей партии. Все в один голос благодарили партию,
райком, а один старый рабочий даже заплакал на три-
буне...
— Именно поэтому я и считаю, что мы работали рав-
нодушно и безответственно, что мы провинились перед
массами. Партия — это сердце народа, сердце класса. Как
и сердце, партия не должна иметь изъянов.
Линь начал совсем тихо, но к концу заговорил громко
и отчетливо.
1 В 1954 г. видные руководители КПК Гао Ган и Жао Шуши
были обвинены в «антипартийной деятельности» и репрессированы.
57
Линь Цзунцинь положил руки на колени и медленно,
как будто ему было трудно составлять фразу, сказал:
— Я полагаю, что в дискуссии... между товарищами
Линем, Ханем и Лю.4. есть два важных момента: один —
проблема закономерности и оперативности...
И вновь какая-то сила придала Линю мужества: со
слезами на глазах он закричал:
— Только, пожалуйста, без «холодного и всесторонне-
го анализа»!
— А, собственно говоря, почему? — с суровым видом
повернулся к нему секретарь.— Холодный и всесторонний
анализ лучше, чем горячность и односторонность. Ты слиш-
ком горяч, дорогой товарищ. Оргработа — это не декла-
мация лирических стихов. Переходим к следующему воп-
росу.
После заседания Линь от расстройства потерял аппе-
тит. Позиция секретаря не только удивила, но и разоча-
ровала его. Между тем Лю и Хань как ни в чем не бывало
позвали его с собой на прогулку. Это еще отчетливее до-
казало Линю неравенство их сил. «А я-то думал, что вы-
ступлю на бюро — и все пойдет по-другому!» — горько
усмехнулся он в душе. Линь достал из ящика высмеянную
Хань Чансинем советскую повесть и на первой странице
написал: «Жить, как Настя!» А про себя подумал: «Как
это нелегко!»
И
На следующий вечер Чжао Хойвэнь пригласила Линь
Чжэня на пельмени. Пока тот искал предлог, чтобы отка-
заться, она уже ушла. Поколебавшись, Линь успел по-
ужинать в столовой, но потом все же отправился в гости.
Чжао была в длинном темно-красном платье с разре-
зами, поверх него был повязан фартук. Белой от
муки рукой она показала на только что сварившиеся пель-
мени:
— В начинку я добавила бобовых ростков!
— Да я уже поел...— смущенно промямлил Линь.
Чжао, как будто пе поверив, принесла ему куайцзы,
по, когда он наотрез отказался, рассердилась и стала есть
одна. Линь сидел рядом и беспокойно оглядывался по сто-
ронам, ерзал, потирал руки... Трудно было выразить то,
58
что творилось у него в душе: и легко, и в то же время
тяжело, будто он лишился чего-то дорогого. Он не решался
смотреть на Чжао, чье милое лицо порозовело от соседства
с красным платьем.
— Что-нибудь случилось, Линь? — Хозяйка отложила
куайцзы.
— Нет... Ничего...
— Рассказывай! — Чжао пристально глядела на гостя.
— Вчера на бюро райкома я выступил со своими сооб-
ражениями, а секретарь не удостоил их внимания...
Чжао задумалась, прикусив куайцзы, потом решитель-
но заявила:
— Не может быть. Просто товарищ Чжоу Жуньсян не
любит торопиться с выводами.
— Хорошо, если так,— недоверчиво произнес Линь и
опустил голову, избегая внимательного взгляда Чжао.
Она съела еще несколько пельменей и спросила:
— Это все?
Сердце Линя затрепетало, он посмотрел в глаза жен-
щины, призывавшие его к откровенности, и тихо ска-
зал:
— Товарищ Чжао Хойвэнь...
Опа удивленно откинулась на спинку стула.
Линь старался, чтобы его голос звучал как у солидно-
го мужчины:
— Я хотел спросить... ты счастлива? Я видел, как ты
плакала в кабинете Лю Шиу, тогда, еще в начале весны...
А потом позабыл... Я и сам живу безалаберно, и о других
заботиться не умею. Так ты счастлива?
— Как тебе сказать...— В глазах Чжао мелькнуло со-
мнение, но потом она рассмеялась: — Впрочем, да, я могу
быть счастливой! А почему ты спрашиваешь?
Линь рассказал ей о разговоре с Лю Шиу и добавил
извиняющимся тоном:
— Я понимаю, что он сказал это просто так, что в дей-
ствительности ничего нет... Конечно, ты очень хорошая,
мне нравится с тобой разговаривать, слушать музыку. Но,
может, я из-за своей безалаберности делаю что-то не так?
Вот у меня и возникли опасения — не мешаю ли я кому-
нибудь?
Чжао снова рассмеялась, потом нахмурилась, провела
рукой по лбу и резко откинула голову назад, как будто от-
брасывая что-то неприятное. Она встала и медленно подо-
59
шла к висевшей на стене репродукции. Картина называ-
лась «Весна»: Москва, первое весеннее солнышко, мать с
ребенком вышли погулять...
Она села на кровать, оперлась рукой о спинку и заго-
ворила подчеркнуто спокойно:
— О чем ты? Вот уж придумал! Да разве я способна
на необдуманный поступок? У меня супруг, ребенок.
Я ведь еще пе рассказывала тебе о моем супруге. (Она
упорно говорила не «муж», а «супруг»)). Мы поженились
в пятьдесят втором. Мне было девятнадцать — наверное,
я поторопилась... Он вернулся из армии, заведовал секто-
ром в ЦК. Постепенно он заразился карьеризмом, стал
гнаться за чинами и благами, разводил интриги. А от на-
шей семейной жизни остались лишь встречи по вечерам
в субботу да воскресные прогулки. У него своя теория:
либо возвышенная любовь, либо ничего. Начались ссоры...
Но я не теряю надежды. Сейчас он в командировке в Шан-
хае. Вернется — я поговорю с ним по душам.;.. А ты вон о
чем разговор завел! Линь, ты мой добрый друг, я тебя
ценю, но — не обижайся — ведь ты еще ребенок! Впрочем,
извини, это, пожалуй, неверно. Все мы хотим жить по-на-
стоящему, хотим превратить наш отдел в настоящий пар-
тийный коллектив. Я к тебе отношусь как к младшему
брату. Ты же хочешь, чтобы я ожила, ведь правда? Нам
всем так нужны дружеская помощь, душевное тепло. Са-
мое страшное — равнодушие. Его я боюсь больше всего!
Вот так.
— Наверное, мне не нужно было придавать значение
словам Лю Шиу...
— Почему же? Лю — человек умный. Он не будет пре-
достерегать без всяких оснований. Но теперь,— она глубо-
ко вздохнула,— теперь все будет хорошо.
Чжао собрала куайцзы и вышла.
Линь постоял, потом прошелся по комнате и все ду-
мал, думал... Ему хотелось сказать ей о многом, а разго-
вора и не получилось. Да,и о чем говорить? Ведь ничего
не было. Порою жизнь настраивает на определенную эмо-
циональную волну, человек волнуется, переживает, но вол-
на уходит бесследно... Действительно ли бесследно? Или
же остается чистое и красивое воспоминание о встрече —
пусть неяркое, но незабываемое?
Чжао вернулась в комнату с двухлетним сынишкой.
В руках она держала портфель. Мальчик был знаком с
60
Линь Чжэнем и называл его «дядей», смешно коверкая
это слово.
Чжао достала из портфеля дачку бумаг:
— Вот, взгляни. Здесь я вчерне изложила свое мнение
о том, что увидела за три года работы в орготделе. Может,
это нелепо, но я придумала для самой себя своеобразное
соревнование: сегодняшняя я соревнуется со вчерашней.
Я начертила таблицу и в ней отмечаю дни, когда я допус-
каю какую-нибудь ошибку — ну например, неправильно
написала имя вступающего в партию или неверно подсчи-
тала общее количество — черной галочкой, а каждый день
без ошибок — красным флажком. Если целый месяц в таб-
лице одни флажки, я себя за это «награждаю»: покупаю
яркий платок или что-нибудь в этом роде... Смешно, да?
Как в детском саду!
Линь ответил очень серьезно:
— Напротив, у меня твоя самокритичность вызывает
только уважение...
Когда они расставались, была уже ночь. Чжао' стояла
в дверях, ее глаза блестели в темноте.
— Правда, прекрасная ночь! Слышишь, как пахнет
акация? Простенькие белые цветы, а запах тоньше, чем у
пиона, гуще, чем у персика или сливы. Значит, до завтра.
С утра, как всегда, работа, а вечером приходи ко мне —
послушаем «Итальянское каприччио», я наварю водяных
каштанов, и мы забросаем кожурой хоть весь пол...
...Линь долго стоял, прислонившись к столбу у входа в
орготдел, и смотрел на небо. Дул ласковый летний ветер —
да, уже началось лето. Закончилась первая весна, которую
он проработал в райкоме.
Он и сам затруднился бы определить охватившие его
чувства. Сожаление об утрате чего-то дорогого? Сожале-
ние о том, что сделано так мало? Нет, просто, наверно, он
впервые познал горький вкус любви.
Прежде Линю и в голову не приходило, что он может
испытывать к Чжао какие-либо другие чувства, кроме дру-
жеских, братских. Правда, часто при мыслях о ней он
ощущал теплоту, смешанную с какой-то неловкостью, но
не думал о причинах этого чувства. Предостережение Лю
Шиу смутило его. Боязнь, как бы чего не вышло, застави-
ла откровенно высказаться перед Чжао. Но та ответила
61
Такой же откровенностью и, продолжая относиться к нему
как к близкому другу, сказала, что людям нужно тепло...
Все, что она делала и говорила, ее стремление быть лучше,
ее душевные качества делали Чжао еще привлекательнее
в его глазах. Первая любовь... Но нет, она ведь замужем,
она не сможет полюбить его, и он не должен любить ее..\.
Какая сложная штука — человек! Разве можно происхо-
дящее вокруг объять формулой Лю Шиу «только и все-
го»? Именно потому, что все не так просто, человек дол-
жен ко всему относиться честно и серьезно. Именно поэто-
му нельзя мириться с тем, что неразумно и нетерпимо.
Нужно бросаться в бой снова и снова — до тех пор, пока
не .победишь. Прочь уныние и неверие!.. А что касается
любви, то в крайнем случае можно стиснуть зубы и пода-
вить в себе это чувство.
«Я хочу стать активнее, быть более горячим, но и бо-
лее твердым!» — произнеся про себя эти слова, Линь
Чжэнь распрямился и полной грудью вдохнул ночной осве-
жающий воздух.
Сквозь оконное стекло он увидел настольную лампу
под зеленым абажуром и крупный силуэт секретаря райко-
ма. Решительно и нетерпеливо Линь постучал в дверь.
Журнал «Жэнъминъ вэнъсюэ», 1956, № 9
Чэнъ Сянжэ
ГУАНЛИНСКАЯ МЕЛОДИЯ
1
Шел второй год эры Возвышенного начинания \ когда
правил Цао Хуань, он же Шао-ди, последний государь из
династии Вэй.
Однажды утром Цзи Кан1 2, один из «семи мудрецов
бамбуковой рощи», вместе с двенадцатилетней дочерью
Афэн, семилетним сынишкой Ашао и служанкой Ацинь
работал в своей кузнице.
Крохотная кузница помещалась под огромной ивой, гу-
стая зелень которой закрывала от солнца почти половину
двора. Возле самой наковальни был вырыт глубокий коло-
дец и стояла каменная бадья с водой для охлаждения рас-
каленного металла. Летом Цзи Кан любил наполнять ко-
лодезной водой канаву, прорытую возле ивы. Уже один
вид чистой, прозрачной воды создавал ощущение прохла-
ды. А все свое кузнечное хозяйство — горн, меха, большие
и малые молоты, куски угля и железа — он хранил за ивой
в дальнем углу двора под навесом, укрытым циновками.
Со стороны казалось, что это маленький жилой дом.
Хотя уже начиналась зима, погода в Лояне стояла до-
вольно теплая, листья с ивы еще не опали. Цзи Кан ра-
ботал без шапки, в коротком халате, черных штанах и со-
ломенных сандалиях на босу ногу. Высоко поднимая боль-
шой молот, он бил им по раскаленному докрасна куску
железа, который придерживала длинными щипцами Афэн.
При первых ударах искры летели во все стороны, как
1 Эра Возвышенного начинания (Цзинъюань) — девиз правле-
ния императора Цао Хуаня (260—265) из династии Вэй.
2 Цзи Кап (223—263 гг.) — вольнодумец, государственный
деятель и писатель, выступавший против конфуцианской обряд-
ности. «Семь мудрецов из бамбуковой рощи» — группа литерато-
ров из Лояпа.
63
брызги. Постепенно их становилось все меньше и меньше,
да и молот опускался не с такой силой, как поначалу.
Афэн вздохнула, словно сбросив с плеч тяжелый груз.
— Что, дочка, устала? Сейчас ты можешь отдохнуть,
я и один справлюсь. Помощь мне нужна только при не-
скольких первых ударах: признаюсь, лишь от них я и по-
лучаю удовольствие — искры летят, как падучие звезды,
каждый удар словно попадает прямо в сердце... Хорошо!
Цзи Каи взял из ее рук щипцы, выбрал молот помень-
ше и стал размеренно ударять по уже остывшему куску
железа. В его руках этот кусок постепенно приобретал
определенные очертания. Цзи Кан ковал наконечник мо-
тыги.
Афэн стояла рядом и внимательно наблюдала за рабо-
той отца, то и дело отбрасывая со лба прядь волос и сма-
хивая бусинки пота. Эта не по годам развившаяся девоч-
ка грациозностью движений и стройностью фигуры напо-
минала свою мать. С детства избалованная, она порой бы-
вала капризна и резковата. Но кузнечное дело по-настоя-
щему нравилось Афэн, она была хорошей помощ-
ницей отцу, хотя уступала в физической силе служанке
Ацинь.
— Афэн, посмотри — Ацинь все время что-то перево-
рачивает в печке! Ей можно, а мне нельзя!.. И дядя Сян
все не идет... При нем Ацинь боится командовать.
Эти слова с серьезным видом произнес семилетний
Ашао, одетый в темно-коричневый халатик, с двумя ко-
сичками на затылке. Довольно хрупкий, бледнолицый, он
редко смеялся и был скуп па слова. За серьезный и само-
уверенный вид домашние прозвали его «маленьким ста-
ричком».
Цзи Кап поднял голову:
— Ладно, ладно, лучше иди играй. Без тебя разбе-
ремся!
— И правда, дядя Сян уже столько дней не приходил
к нам. Противный!..— Афэн капризно надула губы.
— А вот это тебе не идет, никогда больше так не де-
лай! Забери этот кусок и принеси новый. Сян Сю может
вообще не приходить, мы и без него управимся!
Афэн унесла уже почерневшую болванку, положила ее
снова в горн и подала отцу новую, разогретую служанкой
Ацинь.
Так они работали втроем около часа — деловито, но с
64
видимым удовольствием. Иногда молчание нарушали ко-
роткие возгласы Цзи Кана, восхищавшегося игрой огня и
иолетом искр.
О том, что у приближенного ко двору вельможи, чжун-
сань-дафу 1 Цзи Кана, странное пристрастие к кузнечному
делу, в стольном городе Лояне знали давно. Особенно лю-
били посудачить об этом те, кто причислял себя к людям
образованным, ценителям искусства. Но в последнее время
предметом разговоров стала быстро распространившаяся
история про то, как Цзи Кан обошелся со знатным моло-
дым человеком Чжун Хоем, любимчиком главнокомандую-
щего Сыма Чжао. Рассказывали, что в одно прекрасное
утро Цзи Кан работал в своей кузнице, а его ближайший
друг Сян Сю раздувал горн. К дому подъехал Чжун Хой
в сопровождении большой свиты. Нетрудно было догадать-
ся, что он намерен завязать более тесное знакомство с
Цзи Каном. Возгласы людей и конское ржание нельзя было
не услышать, но Цзи Кан даже не обернулся — знай себе
бил молотом по наковальне. Сян Сю, не поднимая головы,
тоже продолжал заниматься работой.
Когда Чжун Хой, встретив столь невежливый прием,
уже собрался уезжать, Цзи Кан неожиданно спросил его:
— Что вы такое обо мне услышали, что решили по-
жаловать? И что вы такое здесь увидели, что вознамери-
лись уехать?
Гость ответил коротко:
— Что услышал, то услышал; что увидел, то увидел.
С тех пор они больше не встречались; было ясно, что
отношения порваны навсегда.
— Хорошо поговорили! Вот уж действительно соперни-
ки, достойные друг друга. Ни один не уступил! Так и ра-
зошлись с развернутыми знаменами!
— Только такой человек, как Цзи Кан, мог решить-
ся обидеть этого баловня судьбы! Простой смертный на это
не пошел бы...
— Чжунсань-дафу дорожит славой искусного кузнеца.
Он никому не позволит отрывать его от любимого занятия.
— Да, но на этот раз он, пожалуй, перегнул палку;
Унизишь человека, наживешь себе врага.
Так судили жители Лояна о том, что произошло между
Цзи Каном и Чжун Хоем.
1 Чжунсань-дафу — придворный титул.
5 -0280
65
2
В том году в жизни Цзи Кана произошли и другие со-
бытия, имевшие важные последствия. Близкий друг Цзи
Кана, один из «семи мудрецов бамбуковой рощи», Шань
Тао 1, неожиданно предложил ему пост советника в мини-
стерстве церемониала, ведавшем подбором чиновников.
Раньше эту должность исполнял сам Шань Тао, но он не-
давно получил повышение и стал ближайшим помощни-
ком главнокомандующего Сыма Чжао. Это предложение
так обидело Цзи Кана, что он на одном дыхании написал
длинное гневное письмо Шань Тао. Подчеркнув, что не
опустится до «вульгарного карьеризма», Цзи Кан пере-
числил девять причин, по которым он отказывается от дол-
жности, а в конце письма он заявил о разрыве с Шань
Тао, а ведь прежде они «понимали друг друга без слов»...
Привыкший следовать побуждениям сердца, Цзи Кан
не подумал о том, какие последствия может иметь этот
шаг. А в изложении первой из причин, побудивших его
отклонить лестное предложение, были слова: «И вот то
и дело отрицают Тана и У, пренебрегают Кунцзы и Чжоу-
гупом1 2; да и многое другое из творимого ныне противо-
речит духу Учения...» Это могло быть воспринято как вы-
пад против главнокомандующего Сыма Чжао. В самом
деле, кто, как не он, сажал на трон и потом свергал всех
последних императоров династии Вэй — Цао Фана (изве-
стного под именем Шаолинского государя), Цао Мао (Гао-
гуйского государя) и нынешнего Цао Хуаня? Самоуправ
ство главнокомандующего превосходило даже дерзость его
отца Сыма И и старшего брата Сыма Ши. Совсем недавно
он присвоил себе титул Цзиньского правителя, занял пом
первого министра... В любую минуту мог произойти пере-
ворот и власть в стране из рук дома Цао могла перейти к
дому Сыма. Конечно, и в эти смутные годы еще оставались
люди, верные династии Цао, выступавшие против тирании
отца и сыновей Сыма. Тайвэй3 Ван Лин, правитель Янь-
чжоу Ху Юй, губернаторы Янчжоу Гуаньцю Цянь и Вэнь
1 Шань Тао (204—283) — родственник Сыма Чжао. Во время
правления последнего дослужился до высших постов.
2 Тан-ван и У-ван — полулегендарные правители, которых тра-
диционная историография считала «образцовыми»; Кунцзы (Кон-
фуций) и Чжоу-гун — древние мудрецы.
3 Тайвэй — один из высших военных чинов.
66
Цинь, а также Чжугэ Дань, получивший титул «Полково-
дец— покоритель Востока», поднимали войска против ди-
настии Сыма и все, один за другим, погибли от рук тира-
нов. Тяжело пережил Цзи Кан смерть Гуаньцю Цяня, ко-
торый был его близким другом. После его гибели Цзи Кан
более не мог пребывать в том безмятежном состоянии, ко-
гда, выражаясь его собственными словами, «душу не сму-
щают честолюбивые помыслы и желания не властны над
настроением», когда можно «подняться над обрядами и
установлениями и подчиняться лишь естественному ходу
вещей». Его отвращение к дому Сыма с каждым днем ста-
новилось все заметнее. И письмо, в котором он объявлял
о разрыве отношений с Шань Тао, было продиктовано пре-
жде всего его возмущением тем, что Шань Тао хотел сде-
лать ого подручным клики Сыма, и тем, что бывший друг
сам стал клевретом главнокомандующего.
По давно установившейся традиции Сян Сю каждые
два-три дня приходил к Цзи Кану — он разделял пристра-
стие своего друга к кузнечному делу. Но в последние дни
он почему-то не показывался, Цзи Кан и его домочадцы
были, естественно, удивлены. Особенно часто вспоминали
о дяде Сяне дети.
И вдруг он появился как ни в чем не бывало — все та-
кой же изящный и тщательно одетый: на ногах шелковые
туфли, на голове платок с кокетливо завязанным узлом,
тело облегал халат «лунно-белого» цвета. Не успев войти
во двор, он взял Ашао за руку и повел в дом, привычно
повторяя:
— Афэн, где же ты? Я пришел, а тебя не видно!
В доме Цзи Кана всегда радовались приходу Сян Сю,
встречали его веселыми улыбками. И даже на лице обычно
строгого и немногословного хозяина появлялась добрая,
ласковая усмешка: казалось, это любящий старший брат
встречает младшего.
— Присаживайтесь, присаживайтесь! Экий знатный
гость пожаловал! Давненько вы к нам не заглядывали! —
такими словами встретила Сян Сю жена Цзи Кана, урож-
денная Цао \ носившая придворный титул «Госпожа Па-
вильона Вечной Радости».
1 Супруга Цзи Кана была праправнучкой Цао Цао, основателя
царства Вэй.
5*
67
— Здравствуй, хозяюшка! Я и сам от тоски едва йе
умер. Как поется в песне: «Я прячу тоску в глубине души,
но забыть никак не могу»...\ Столько дней не виделись, хоть
бы руку подала!
— А ты разве забыл «Установления» р? Может, тебе
неизвестно, что «дядя не должен разговаривать с племян-
ницей, на женской половине не должны слышать, о чем
говорят на мужской»? — засмеялась хозяйка и протянула
Сян Сю свои руки, порядком огрубевшие от домашней ра-
боты.
— Установления, установления... Неужели они созда-
ны для таких, как мы с Шуе1 2? А, хозяюшка? Или мне
надо величать тебя «Госпожой Павильона»? — съязвил
Сян Сю, не выпуская ее рук из своих.
— Можешь ее называть как хочешь. Только этот ти-
тул кажется мне нелепым, так что лучше придумай что-
нибудь другое.— Улыбка еще не сошла с лица Цзи Кана,
но брови уже нахмурились.
Гость и хозяин опустились на длинную деревянную
лежанку. Ребятишки тотчас устроились поближе к ним.
Поместье Цзи Кана, состоявшее из трех частей, по
тогдашним лоянским понятиям, было весьма скромным.
Первую его часть составлял тот самый двор, в котором
росла ива и помещалась кузница. Большая комната, ко-
торая раньше использовалась как парадная зала, а те-
перь — как кладовая, выходила во внутренний дворик,
прятавшийся в тени двух огромных платанов. У корней
деревьев и между камнями лестницы, которая вела к до-
му, росли разнообразные травы — тростниковый аир,
камнеломка, «железные нити» и мхи,— и дворик от этого
казался уютнее. Преодолев несколько ступенек, гость по-
падал в ту самую залу, где сейчас расположились Цзи
Кан и Сян Сю.
Эта зала, в которой Цзи Кан пил с друзьями вино, иг-
рал на цине3 и читал стихи, была довольно больших раз-
меров, но отнюдь не отличалась роскошью обстановки.
Посредине на устланном соломенными циновками полу
1 «Установления» — система домостроевских правил, насаждав-
шаяся конфуцианством — официальной идеологией императорского
Китая.
2 Шуе — «ученое» имя Цзи Кана, употреблявшееся главным об-
разом в кругу его друзей.
3 Цинь — струнный инструмент, напоминающий цитру.
R8
стояла лишь трехстворчатая ширма из белого шелка, рас-
писанного сценами из жизни древних отшельников. Пря-
мо перед ширмой — лежанка, застланная темным вой-
лочным покрывалом, а по бокам — две вешалки для оде-
жды. На одной из них висел укрытый шелковым футля-
ром семиструнный цинь, с которым Цзи Кан никогда не
расставался. У правой степы стояла еще одна лежанка,
явно пе использовавшаяся по назначению. На ней грудой
лежали бамбуковые таблички для письма и свитки для
рисования. С левой стороны помещался бамбуковый
шкафчик, в котором хранились лекарства, чай и чайный
сервиз из темного фарфора. Рядом — дверь, ведущая на
задний дворик.
Цзи Кан и Сян Сю сняли с себя верхние халаты и го-
ловные уборы и остались в грубошерстных поддевках.
Усевшись на лежанке, они скрестили ноги и облокоти-
лись о подушки. Вошла Ацинь и поставила в центре ле-
жанки блюдо с апельсинами. Следом за служанкой
появилась супруга Цзи Кана, приятная женщина лет три-
дцати, грациозная, яспоглазая, тонкобровая, белозубая и
светлолицая. Пожалуй, пижняя часть ее лица с резко вы-
дающимися скулами ие совсем соответствовала верхней,
вылепленной более тонко. Поэтому правильнее было бы
назвать эту женщину миловидной, а не красивой. Жена
Цзи Кана прекрасно знала, что и так нравится Сян Сю, но
все же не устояла перед искушением — принарядилась и
сделала красивую прическу, закрепив ее нефритовой за-
колкой; надела вышитую накидку из фиолетового шелка,
узорчатую юбку абрикосового цвета и легкие туфли из тон-
кой соломки. Не забыла она также подрумяниться и под-
сурьмиться. Наполнив вином два «крылатых», похожих на
птиц кубка, она уже собралась уходить, но Сян Сю удер-
жал ее словами:
— Хозяйка, посиди с нами! А то ведь «хозяин не уго-
щает — гость пе выпивает».
— И вправду побудь с нами. Асю 1 как-пикак нам пе
чужой! — поддержал друга Цзи Кап.
Ребятишки схватили по апельсину и убежали, а Цао
подсела к мужчинам.
Цзи Кан приветствовал гостя поднятием кубка, отпил
глоток и многозначительно спросил:
1 Асю — уменьшительное от Сю.
69
— Что-то ты давненько не был у нас — не отрывался
от своих комментариев к «Чжуапцзы» 1 или нашел дом,
более приятный тебе, чем наш?
— Я ездил в уезд Хойхуай, думал там закончить ком-
ментарии к главам «Осенняя вода» и «Высшая радость»,
да видно, так и не придется мне довести дело до конца. Из
Лояпа докатывались разные слухи, и я не усидел па мес-
те. Вернувшись, первым делом нанес визит господину
Шань Тао.
-- Небось все толкуют о моем разрыве с пим!.. Ну и
что? Уж если нам было суждено родиться в такое трудное
время, то общаться с человеком нужно только до тех пор,
пока мы находим с ним общий язык, и расставаться, когда
перестаем понимать друг друга. Главное, чтобы в сердце
пе проникло высокомерие и самомнение, а внешние про-
явления пе так уж важны.
Казалось, что Цзи Кан говорит легко и непринужденно,
по по тени, пробежавшей по его лицу, по выражению глаз
чувствовалось, что он очень серьезеп.
— Хозяюшка, почему меня в вашем доме всегда муча-
ет жажда? Налила бы нам еще по кубку.— Было ясно, что
Сян Сю хочет разрядить атмосферу.
— Пей, чего-чего, а вина у нас в доме достаточно. Вот
тебе синьянское «Весна в погребе», фупинский «Замерз-
ший камень», цзяпьнаньский «Весенний огонь». У нас най-
дется вино на любой вкус. Пей, сколько душе угодно. По-
пробуй, вот сушеная оленина и кедровые орешки — это
мне из Ечжуана прислали. Да и вяленая курица выглядит
неплохо...
Госпожа Цао взяла палочки для еды, подавая пример
Сян Сю, и подлила ему випа. Он осушал кубок за кубком,
как будто его действительно мучила жажда.
— Гость одолеет випо или вино одолеет гостя — не все
ли равно? Самое главное — следовать правилу: «Ты при
жизни всем насладись, после смерти не доведется»,— про-
молвил Цзи Кан с незлобивой иронией.
— Шуе, ты считаешь, что Шань Тао переменился с
тех пор, как стал влиятельным чиновником. А ведь это не
так. Оп по-прежнему любит принимать гостей, развязав
1 «Чжуапцзы» — одно из главных философских сочинений даос-
ской школы (IV в. до п. э.). Изобилующее притчами и иносказа-
ниями, оно всегда привлекало к себе внимание комментаторов.
70
пояс и сбросив халат, пить вино, по-прежнему читает сти-
хи. Не далее как позавчера мы с ним крепко выпили!
— Да, видно, вино одолеет тебя. Ну и как Шань Тао?
Наверняка сердит на меня?
— Нет, ты знаешь, он не сердится па тебя. Правда, с
тех пор как он стал важной персоной при ставке главно-
командующего, все в его доме переменилось: кругом охра-
на, то и дело въезжают повозки, спешиваются всадники...
Вряд ли ему по чину полагается такая большая свита
копьеносцев — говорят, что на это дал разрешение сам
главнокомандующий.
— Оставь, мне это пе интересно. Лучше расскажи, как
вы с Шатгем пировали. Что оп пел? Наверняка свою люби-
мую: «Хорошо потрудился парод, пусть же будет достаток
в домах. Пусть на нашей Срединной земле воцарятся по-
рядок и мир!» Что, угадал?
— Нет, па этот раз Шань Тао читал вслух строки из
твоего письма, где ты заявил, что порываешь с ним. Про-
чтет несколько фраз и поднимает кубок: вот, мол, прекрас-
ные слова, лучше никто не скажет. Давай, говорит, выпьем
за это! Он читал, я слушал, а кубки опорожнялись один
за другим...
— Но скажи, когда Шапь дошел до строк «Вы, сударь,
способны проникнуть всюду, Вы все себе позволяете и ни-
чему пе удивляетесь», он, видимо, решил, что я его пори-
цаю?
— Опять-таки пет! Наоборот, он сказал, что это чрез-
мерная похвала. Ведь «способность всюду проникать» оз-
начает обширность познаний, а умение человека многое
себе позволять и ничему пе удивляться свидетельствует о
его широкой душе. Этими двумя фразами ты доказал, что
прекрасно понимаешь Шаня. За пих стоит выпить! Но
скажи, ты действительно это имел в виду? — Сян Сю
произнес все это на одном дыхании и залпом осушил
кубок.
— Эх, Асю, по-настоящему понимает другого человека
лишь тот, кто проник в его сокровенные помыслы. Я рад
слышать, что Шань Тао имепно так воспринял мои слова.
Но я никогда пе раскаиваюсь в содеянном. Человек не дол-
жен каждый раз сомневаться, правильно ли он поступил.
Вот и я пе жалею, что написал это письмо. Только ведь
главное в пом — ire то, что говорится о Шапь Тао. Мне
(было важнее сказать о своих чувствах, о том, что я вовсе
71
пе хочу быть втянутым в суетный водоворот. Шань Тао
лишь дал мне повод написать такое письмо. Впрочем, я
предполагал, что он сможет понять мои побуждения...
Знаешь, Асю, вряд ли я смогу долго прожить в Лояне, уж
очень тут тоскливо...
Цзи Кан говорил, не скрывая переполнявших его горь-
ких чувств. Он раскачивался из стороны в сторону и тере-
бил свою недлинную редкую бородку. В минуты волнения
оп обычно взъерошивал волосы, и, зная об этом, госпожа
Цао заранее вынула заколки, закреплявшие мужнину при-
ческу.
— Ты прав, тут тоскливо. Дела в последнее время идут
все хуже... Шань Тао рассказал мне, как Хэ Цзэп при всех
оскорбил Жуань Цзи 1: размахивая пальцем перед его но-
сом, он закричал: «Вы, сударь, безнравственный человек,
вы ни с чем не считаетесь! Сейчас правят преданные и
мудрые сановники, у которых слова не расходятся с де-
лом, а какие достоинства у людишек, подобных вам?»
И после этого Хэ Цзэн заявил главнокомандующему: «Жу-
ань Цзи держится вызывающе, презирает установления и
ритуалы; чему он может научить людей?» Хорошо, что
главнокомандующий считает Жуань Цзи человеком не от
мира сего, иначе нашему поэту пришлось бы очень плохо.
— Кто, Хэ Цзэн? Этот жалкий подонок, живущий за
чужой счет? Этот ханжа проповедует высокую нравствен-
ность, делает вид, что руководствуется «Установлениями»,
потому, мол, и борется с такими, как мы,— любителями ви-
на, музыки и поэзии! А на самом деле у него жен и на-
ложниц полон двор, он купается в роскоши, в день проеда-
ет по десять тысяч монет. Пусть попробует тронуть хоть
один волос с моей головы, крысиное отродье! Раздавлю вот
этим кулаком! — И пришедший в возбуждение Цзи Кан
высоко поднял мускулистую руку кузнеца.
Затем он вскочил и, не надевая туфель, принялся нерв-
но расхаживать по комнате.
Жена старалась успокоить его:
— Шуе, Шуе, не расстраивайся по пустякам! Лучше
выпей с Асю. Какое нам дело до этого? Мы не думаем о
чинах, не стремимся к богатству. Мы не трогаем других —
и нас пусть оставят в покое. Перестань сердиться...
1 Жуань Цзи (210—264) — самый выдающийся поэт эпохи; в
его стихах и образе жизни отразилось неприятие им социальной
действительности своего времени.
72
Но Цзи Кан повторял:
— Грязное отродье, жалкие людишки... Вот уж поис-
тине верх бесстыдства и предел лицемерия!
— Не ты ли писал: «Я и в нужде останусь довольным
жизнью и не буду роптать»? А сейчас ты явно недоволен!
Иди сюда, я тебе прочту стихи:
Человека из Ина уж пет среди нас,
И о плотнике Ши мы не слышим давно ’.
Золотистый фазан притаился в траве,
Черепаха укрыла свой панцирь в грязи1 2.
Не правда ли, в них есть глубокий смысл? А ты пом-
нишь, кто их написал? — При этих словах Сян Сю громко
засмеялся. Стало ясно, что он порядком захмелел.
Цзи Кан вернулся на лежанку. Ему явно нравились и
приподнятое настроение друга, и прочитанные им строки
из его же, Цзи Кана, стихотворения «В дар Жуань Дэжу».
Да, в них действительно есть смысл! Постепенно Цзи Кан
успокоился и выпил полный кубок настойки, приготовлен-
ной им по собственному рецепту.
— Асю, я и в самом деле не хочу оставаться в столице.
Брошу Лоян, уеду в родной дом под Шаньяном, займусь
хозяйством, буду выращивать лекарственные травы. Ведь
мой придворный титул — пустой звук, никаких обязанно-
стей я не несу. А ты собираешься остаться здесь навсегда?
— Да пет, мне все равно, где жить. Могу поехать с то-
бой в Шаньян, разыскать там Люй Чжунти 3, вместе с ним
ухаживать за садом и огородом. Или же вернусь в родное
село, продолжу свою работу над «Чжуапцзы». Мне все рав-
но... Только лучше уехать куда-нибудь подальше. Лоян —
город карьеристов и стяжателей, всеми правдами и неправ-
дами добивающихся своей выгоды,— не место для таких,
как мы с тобой. Тем более, что Шань Тао мне рассказал...—
Тут Сян Сю прервал свою речь и посмотрел на супругу
Цзи Кана.
1 В книге «Чжуапцзы» рассказывается о жителе Ина (столицы
древнего царства Чу), который попросил искусного плотника Ши
удалить пятнышко грязи со своего носа. Плотник сделал это не-
сколькими взмахами топора, не повредив кожи. Поэт хочет сказать,
что сейчас нет правителей, способных оценить достойных помощ-
ников.
2 По трещинам на панцире черепахи древние китайцы пред-
сказывали судьбу. Смысл двух последних строк: настоящее страны
мрачно, грядущее непредсказуемо.
3 Люй Чжунти (Люй Ань) — приятель Цзи Кана.,
73
— Хозяюшка, честно говоря, это дело касается только
двух домов — главнокомандующего Сыма и вашего, Цао.
Но в нем оказались замешаны и мы, люди совсем посто-
ронние, а теперь и у нас нет покоя! По слухам, главноко-
мандующий велел снять копию с письма нашего Шуе к
Шань Тао и остался весьма недоволен фразой о людях, ко-
торые «отрицают Тана и У, пренебрегают Кунцзы и Чжоу-
гуном». Еще говорят, этот молокосос Чжун Хой порочит
Шуе перед главнокомандующим, а Люй еще и подливает
масла в огонь.
— Какой Люй? Люй Чанти !? — Цзи Кап не мог скрыть
своего удивления.
— А кто же еще! Жалкое отродье с лицом человека и
сердцем зверя, дрянь, вызывающая лишь презренье! Шуе,
ты же знаешь всю их семью и сам можешь рассудить, что
к чему. А мы-то считали этого подонка своим приятелем,
комок грязи принимали за жемчужину! Теперь остается
лишь пожалеть, да что толку...— Сян Сю пришел в волне-
ние; он нахмурился, заскрежетал зубами и распахнул полы
халата, словно ему стало тяжело дышать.
— Значит, Люй Чанти строит против мепя козни? Я на-
чинаю понимать, что за этим кроется. Асю, ты ведь не
знаешь, что это я уговорил Чжунти снести позор и не по-
давать жалобу па старшего брата, когда тот соблазнил его
жену. Чжунти согласился молчать. Теперь, видимо, Чапти
решил погубить его самого. Хорош братец! Но не будем
больше об этом... Итак, решено — я возвращаюсь в Шапь-
ян... А ты сможешь расстаться с княжеским дворцом своих
родителей? — И Цзи Кан устремил па жену сверкающий
взор.
Госпожа Цао решительно ответила:
— Конечно же, я еду вместе с тобой. Ведь я уже пе де-
вочка!
— Молодчина! Асю, помнишь, как сказано у Жуапь
Цзи:
Разве можно, друзья,
ради славы пустой
Утомлять свое тело
и дух угнетать?
Чем за лебедем рваться
1 Люй Чапти (Люй Чжуань) — старший брат Люй Чжупти;
был дружен с Цзи Каном, затем переметнулся в лагерь главно-
командующего Сыма Чжао.
74
в далекий полет,
Лучше быть среди
ласточек и воробьев.
Лебедь может умчаться
в чужие края —
С полдороги его
уж назад не вернешь...
— Какое тонкое и умное стихотворение! Не каждый
поймет скрытую в нем иронию. Сколько таланта и труда
вкладывает Жуань Цзи в каждую строку! Иногда плакать
хочется...— В голосе Цзи Кана звучало неподдельное вол-
пение.
— Жуань Цзи — хороший человек, оттого и стихи его
хороши. Им обеспечено бессмертие, но боюсь, что дни са-
мого поэта сочтены. Ведь он беспробудно пьет — так долго
не выдержать. Поехали отсюда - Лоян красив, но жить в
нем невыносимо...
Сян Сю спустился с лежанки, снял с вешалки халат из
топкого кремового шелка и начал прощаться.
3
Наступила зима третьего года эры Возвышенного начи-
нания. Незаметно прошло уже около года с тех пор, как
Цзи Кан со всей своей семьей вернулся в родной город
Шаньян.
Поместье, доставшееся ему по наследству, было боль-
шим: просторный дом и огромный сад, напоминавший те-
нистый лес, где росли разнообразные плодовые деревья.
Афэп и Ашао не могли бы найти лучшего места для своих
игр. Цзи Кан, как и прежде, работал в кузнице, играл на
цине, читал стихи и занимался «искусством поддержания
здоровья и приема пищи» Жителей Шаньяпа приезд Цзи
Кана обрадовал — в городе стало больше на одного искус-
ного кузнеца, к тому же бессребреника. Всякий, кто имел
хоть какое-то отношение к Цзи Кану, пользовался его доб-
ротой и бескорыстием.
Сян Сю тоже вернулся в родные места и занимался на-
укой. И только Люй Чжуити, чья несчастная жена была
навсегда опозорена, пе мог найти себе места. Он то и дело
1 Даосы верили, что, соблюдая определенные правила приема,
пищи, можно продлить жизнь и даже достичь бессмертия.
75
ездил из Дунпина в столицу и очень редко навещал Цзи
Кана.
Так и получилось, что все это время Цзи Кан мало с
кем встречался. Внешне казалось, что его образ жизни ос-
тался прежним. Но Цзи Кан чувствовал перемены в себе.
В волосах прибавлялось серебра, а он сам становился все
менее разговорчивым. Почти каждый вечер Цзи Кан мно-
го пил, от этого цвет лица его приобретал сизый оттенок.
Нередко оп просыпался среди ночи, брал в руки цинь и
играл до самого рассвета. Взгляд его часто устремлялся
вдаль — словно он ожидал, что произойдет что-то важное.
Госпожу Цао все это очень беспокоило, но на ее вопросы
муж неизменно отвечал: «Со мной все в порядке, все очень
хорошо». Или же вообще ничего не говорил, а только улы-
бался и покачивал головой. Тогда ее охватывало еще боль-
шее беспокойство, но догадаться, чем заняты мысли Цзи
Кана, она не могла.
Неожиданно из Лояна прибыл гость — студент Чжао
Цзинчжэнь, преклонявшийся перед Цзи Капом и счита-
ющий его своим учителем. Студент долго о чем-то сове-
щался с хозяином, но, поскольку это был малознакомый
для нее человек, госпожа Цао не могла принять участие
в разговоре, как сделала бы, будь на месте этого гостя Сяп
Сю.
Когда Чжао Цзинчжэнь ушел, госпожа Цао попыталась
расспросить мужа, но тот лишь покачал головой и вздох-
пул. За ужином она заметила, что Цзи Кан не только ни-
чего не ест, но и не пьет. Он сидел на циновке словно из-
ваяние и о чем-то думал, пока дети закапчивали ужин. Не-
ожиданно Цзи Кан спросил у Афэн:
— Скажи, ты когда-нибудь думаешь об отце?
— А зачем мне о тебе думать — ведь ты же со мной,
папа! — Афэн прыснула от смеха: вопрос отца показался
ей нелепым.
— Я хотел спросить, будешь ли ты думать обо мне
потом?
— А я вот думаю! — вдруг вмешался в их разговор
обычно молчаливый «маленький старичок» Ашао. Он сов-
сем недавно кончил учить «Книгу песен» 1 и сейчас пе
1 «Книга песен» («Шицзин») — собрание древней поэзии, на-
родной и придворной. По преданию, книга составлена Конфуцием.
Входила в состав конфуцианского канона.
76
преминул вспомнить строку оттуда: «Нет отца — на кого
положиться? Нет матери — на кого опереться?»
— Думаешь — значит, ты умница, а Афэи — дуреха!
Цзи Кан вскочил с циновки и, вздыхая, вышел. Не-
обычное поведение мужа лишь усилило тревогу госпожи
Цао.
В эту ночь она не сомкнула глаз. Когда она лежала,
одолеваемая тяжелыми предчувствиями, и считала минуты,
оставшиеся до рассвета, в комнате Цзи Кана вдруг заго-
релся свет. Вскоре он на цыпочках вошел в спальню жены.
Она поднялась и зажгла ночник.
— Цао, ты еще не спишь? А мне не найдется местечка
около тебя? — спросил Цзи Кан.
— Конечно же, найдется — кровать шириной в восемь
чи *.
Цзи Кан откинул полог и, потушив ночник, лег рядом
с женой. Последнее время его одолевали мрачные мысли,
и он давно уже не посещал ее спальню...
— Знаешь, Цао, о чем рассказал мне Чжао Цзинчжэнь?
С Люй Чжунти произошла беда! Его старший брат Люй
Чанти, этот подонок, год назад соблазнивший его жену,
урожденную Сюй, состряпал на Чжунти грязный донос и
отправил его главнокомандующему. Люй Чанти оклеветал
брата, назвав его непочтительным сыном и обвинив в том,
что он поднял руку на родную мать. Чжунти сейчас сидит
в столичной тюрьме. Как ты думаешь, кто вершит суд в
столичном округе? Чжун Хой, этот негодяй, наш смертель-
ный враг! Обидно, что во всем случившемся есть и доля
моей вины. В прошлом году Чжунти хотел подать жалобу
на старшего брата и выгнать жену, а я, заботясь о чести
их семьи, напрасно помешал ему. В то время Люй Чанти
в присутствии своего отца и четырех братьев поклялся мне,
что впредь не причинит зла Чжунти. И вот этот клятво-
преступник готов погубить собственного брата! Он обма-
нул меня, а я стал невольным виновником несчастья на-
шего Чжунти. И сейчас я не имею права молчать! Настоя-
щий мужчина не должен осторожничать на каждом шагу
и покупать себе покой ценой измены друзьям. Я завтра же
отправляюсь в Лоян, чтобы дать свидетельские показания
и защитить Чжунти. Ведь он ни в чем не виноват перед
родителями: Чанти оклеветал его для того, чтобы при-
1 Чи — мера длины, около 30 см.
77
крыть собственное преступление. Йо сделать это не так-то
просто. Беда еще и в том, что борьба между домами Цао
и Сыма зашла слишком далеко, а я в родстве с семьей Цао.
Поэтому может случиться, что я уже не вернусь. Ты не
будешь меня корить? Наверное, не нужно было тебе выхо-
дить за меня замуж. У меня скверный нрав, я часто ссо-
рюсь с людьми, страдаю сам и заставляю страдать свою
семью...
— Ты не должен так говорить, Шуе! Это я во всем ви-
новата. Коли меня угораздило родиться в доме Цао, не
нужно было связывать свою жизнь с твоей. Все эти годы
мы жили в любви и согласии, по теперь из-за родства с до-
мом Цао тебе грозит беда...— И она прижалась щекой к
щеке Цзи Кана, оставив на ней влажный след.
— Наверное, ты права, и винить друг друга нам неза-
чем. Ты знаешь, что я всегда старался поступать так, как
мне подсказывает совесть, и никогда не раскаивался в этом.
И о нашей женитьбе я не жалею, тем более что у нас и
выбора-то не было — все решалось по сговору родителей
и подсказкам свах. Я же никогда не зарился па богатства
вашего дома. Давай подумаем, на кого ты сможешь опе-
реться, если на сей раз я не вернусь.
— Об этом я и не думала... Если вдруг что-нибудь слу-
чится, может, деверь Гунму нам поможет? Как ты счита-
ешь? — Голос Цао звучал печально, но тон был решитель-
ным и твердым, она опять стала той мудрой, умеющей по-
стоять за себя женщиной, какой ее любил Цзи Кан.
— Конечно же, Гунму — мой брат, и в нужде он вас не
оставит. Но все-таки мы с ним разные люди. С тех пор
как он вступил в армию и пошел служить Сыма Чжао, мы
с ним разошлись...— ответил Цзи Кан, стараясь как можно
яснее выразить свою мысль.
— Ну а Сян Сю?
— Наш Асю — прекрасный человек, умный, образован-
ный, отзывчивый и в какой-то степени «человек долга». Но
он слишком слаб духом: взмахнут над его головой саб-
лей — и он не выдержит. А ведь ясно, что, когда избавятся
от меня, меч Сыма Чжао будет занесен и над Асю.
— Кто же остается? — Госпожа Цао сильнее прижа-
лась к мужу.
— Ты еще спрашиваешь? Конечно, Шань Тао! Если
меня не станет, он вас никогда не бросит.
Госпожа Цао не могла скрыть недоумения:
78
— Но ведь ты объявил о разрыве с нйМ...
— Цао, ты же знаешь, что самое ценное — это когда
двое чувствуют самые сокровенные мысли друг друга. И
мне кажется, что мы с Шань Тао как раз такие люди.
У него гибкий ум, и он надежен в дружбе. Он понимает,
что слова о разрыве я произнес сгоряча. Однажды мы
разбирали характеры друг друга. Он назвал меня «чело-
веком долга», а я его — «человеком дела». А по-настояще-
му вершить дела и уметь разбираться в людях может лишь
тот, кто обладает широким умом. Тот же, кто лишен его,
будь он сановник или министр, способен лишь гнаться за
чинами и наградами. К тому же супруга Шань Тао, урож-
денная Хань,— умная женщина. Они прекрасная пара,
вроде нас с тобой. Если что-нибудь случится, мне бы хоте-
лось, чтобы ты пошла прямо к ней: она не обидит тебя
из-за того, что ты из рода Цао. Скажи, ты все поняла?..
И последнее: в жизни ни о чем не надо жалеть, ничего
не надо бояться, даже смерти. Намерения Сыма Чжао
ясны каждому. Чтобы прибрать к рукам власть, он не
остановится перед уничтожением всех верных трону лю-
дей. Правда, я уже давно отошел от мирских дел, почитаю
даосских мудрецов, верю в естественный закон природы и
не собираюсь хранить верность трону, хоть и женат на
особе из царствующей фамилии. Но мы живем «на закате
эпохи», и этим все сказано... Цао, завтра я трогаюсь в путь.
Кто знает, вдруг мне улыбнется счастье и я вернусь...
— Боюсь, Шуе, что нас ждет беда...— Госпожа Цао,
обливаясь слезами, крепко обняла мужа. Он тоже прижал-
ся к жене, и их слезы слились воедино.
4
Цзи Кана, отправившегося по доброй воле в Лоян, на
полпути схватили стражники, которых послал Чжун Хой.
Его пересадили в арестантскую повозку, привезли в Лоян
и поместили в столичную тюрьму.
Там Цзи Кан за несколько дней составил подробный
доклад по делу Люй Чжунти, доказав, что оно грубо фаль-
сифицировано и ничего похожего в действительности не
было. Одновременно он, не стесняясь в выражениях, обви-
нил доверенное лицо главнокомандующего Люй Чанти в
том, что тот опозорил невестку и оклеветал брата. В тюрь-
79
Me написал он преисполненные искренней боли «Стихи о
затаенном гневе», в которых были такие строки:
...Я старался поменьше ошибок свершать,
Но навлек на себя клевету и укоры.
Неспособен я вред никому нанести —
Так откуда обиды взялись и попреки?
Я Лю Хоя 1 стыжусь, мудреца давних дней,
Мне укором Сунь Дэна предостереженье.
Это стихотворение мгновенно облетело весь Лоян. Осо-
бенно много говорили о нем в Императорском училище.
При этом знающие люди поясняли, что Цзи Кан однажды
посетил отшельника Сунь Дэна, и тот на прощание ска-
зал ему: «У вас, сударь, выдающийся талант, но горячий
нрав. Если вы не переменитесь, вам трудно придется в
наше время!» Это и было «предостережением Сунь Дэна»,
которому пе внял поэт.
На утренней аудиенции в ставке главнокомандующего
Чжун Хой, Хэ Цзэн и им подобные потребовали предать
смерти Люй Чжунти и Цзи Кана. Размахивая руками и
сверкая глазами, они кричали, что Люй и Цзи повинны в
смертном грехе — распространении «разнузданных ре-
чей, пагубных для всеобщих нравов». Но главнокомандую-
щий Сыма Чжао не торопился высказать свое мнение.
Тут-то и произошло важное событие, оставившее след
в истории,— второе выступление студентов Императорско-
го училища (первое состоялось при Ханьском императоре
Лин-ди, когда Ван Юпь погубил Цай Юна 1 2). Свыше трех
тысяч студентов почти два часа стояли перед домом глав-
нокомандующего. Они просили не убивать Цзи Кана, а сде-
лать его их учителем. Выступление студентов до смерти
перепугало отвечавшего за порядок в столице Чжун Хоя.
Но у этого знатного пройдохи, пользовавшегося успехом
и в ставке главнокомандующего, и в ученых кругах, ока-
зался хорошо подвешен язык. С помощью ничего не знача-
щих фраз и обещаний («главнокомандующий выше всего
ценит таланты и знания», «дело до крайности не дойдет»,
«ко всему надо подходить рассудительно») он обманул на-
ивных юношей и убедил их разойтись.
1 Лю Хой (правильнее Люся Хой) — древний сановник; его
трижды выгоняли со службы за то, что он отстаивал справедли-
вость.
2 Цай Юн (133—192) — ученый, литератор и музыкант, втяну-
тый в междоусобные распри. Погиб в темнице.
80
В тот же вечер Чжун Хой явился в покои главнокоман-
дующего, пошептался с ним и получил приказ: «Казнить
немедля'). Наиболее убедительным главнокомандующему
показалось высосанное из пальца сообщение Чжун Хоя о
том, будто Цзи Кан каким-то образом помогал восставше-
му Гуапьцю Цяню. Клеветник говорил, что Цзи Кан подо-
бен спящему дракону и нельзя допустить, чтобы он прос-
нулся — тогда на него не найдешь управы. Сегодняшнее
шествие студентов лишь намек на то, что может произойти
в дальнейшем. Поэтому необходимо уничтожить опасность
в зародыше. Убежденный, Сыма Чжао одобрительно заки-
вал головой.
Чжун Хой действовал молниеносно. На рассвете следу-
ющего дня находившиеся в Лояне войска пришли в дви-
жение. Сначала они окружили Императорское училище, за-
тем ставку главнокомандующего. Солдаты были расстав-
лены вдоль дороги, которая вела от городской тюрьмы че-
рез ворота Цзяньчуньмэнь за город, к Конному рынку, что
возле Восточного каменного моста. Через каждые три ша-
га стоял пеший воин, через пять шагов — всадник. Всякое
движение по дороге прекратилось.
Было утро, когда Цзи Кана и Люй Чжунти в отдельных
арестантских повозках доставили к месту казни на Коп-
пом рынке. Из уважения к носителю придворного титула
«чжупсапь-дафу» Цзи Кана не раздели и пе заковали в
цепи; ему только связали сзади руки, да и то по прибытии
па место сразу же развязали.
Цзи и Люй, окруженные несколькими рядами всадни-
ков, сели на землю, поджав ноги. Цзи Кап был высокого
роста, ветер теребил на его светлом лице бороду и брови,
глаза сверкали — от всего его облика веяло холодным ве-
личием. Он то всматривался в лица солдат, то поднимал
голову и устремлял взор ввысь, словно удивляясь чему-то
или чего-то ожидая. Люй Чжунти был бледен и выглядел
подавленным, но временами и он из последних сил стис-
кивал зубы, выпрямлялся и окидывал полным гнева и пе-
чали взглядом сверкающие копья, мечи, кинжалы и секиры.
— Аду...— ласково окликнул Цзи Кан товарища по
несчастью, назвав его детским именем.
— Что же это делается, Шуе?! Ведь это же неслы-
ханная несправедливость, так люди не поступают! —
Люй хотел улыбнуться Цзи Кану, но улыбка не получи-
лась, лишь но щекам покатились две струйки слез.
6 -0280
81
— Не надо так, Аду! Я стараюсь следовать завету:
«Оставайся в душе самим собой и не роняй себя перед
добрыми друзьями».
Цзи Кап замолчал — казалось, что товарищ не слуша-
ет его.
— Эх, Шуе, Шуе... Над всеми простерлось всемогу-
щее Небо, почему же оно...— Люй запнулся, словно по-
дыскивая нужные слова.
— Аду, мы должны говорить: «Когда губят одного
человека, в опасности вся страна. На нас нет никакой
вины, клевета — причина всех зол!»
Громко произнеся эту тираду, Цзи Кан замолчал и
посмотрел на солнце. Оно было еще далеко от зенита, а
казнь должна была свершиться ровно в полдень. Климат
в Лояне вообще довольно теплый, но в этот день солнце
казалось холодным и бледным, как на севере, в Ючжоу.
— Не разрешите ли вы мне поиграть на цине? Судя
по длине теней, у нас еще есть время,— сказал Цзи Кан
наблюдавшему за ними офицеру.
Тот разрешил, и тотчас же принесли изящный, сде-
ланный в древнем стиле семиструнный цинь. Восседав-
ший на коне офицер не разбирался в литературе и музы-
ке, но он знал, что у Цзи Кана высокий придворный ти-
тул, он один из самых известных в империи людей.
К тому же его дело решалось так поспешно, ничего тол-
ком не попять... Поэтому-то офицер охотно исполнил прось-
бу Цзи Кана и даже разрешил ему унести цинь с собой
в могилу.
Цзи Кан скрестил ноги, положил инструмент на коле-
ни, подтянул струны... И вот полилась протяжная мело-
дия. Поначалу звукам не хватало гармонии: сказывалось
душевное волнение исполнителя, который не мог сосре-
доточиться, не мог заставить струны передать его чувст-
ва. Но мелодия звучала все быстрее, становилась все воз-
вышеннее и прозрачнее. И исполнитель и слушатели по-
степенно ощутили себя совсем в другом мире — необыч-
ном мире звуков, где облагораживалась и очищалась ду-
ша человеческая. Мелодия, которую играл Цзи Кан, от-
носилась к числу так называемых «напевов Шан» — пе-
чальных, мрачных, иногда трагических. На месте казни
царила тишина. Опершись на копья и склонив головы,
солдаты внимательно слушали переменчивые, то быстрые
и громкие, то медленные и тихие звуки циня.
82
Долго переливалась печальная мелодия. Внезапно она
оборвалась. Цзи Кап спокойно отложил в сторону цинь,
прикрыл на мгновенье глаза, вздохнул и сказал тихо, как
будто себе самому:
— Это Гуанлинская мелодия *. Юань Сяоии не раз
просил меня разучить ее с ним, но я не соглашался. Те-
перь Гуанлинская мелодия будет навсегда забыта людь-
ми. А жаль!
Он говорил очень тихо, как будто не хотел, чтобы его
услышали, но каждое его слово было отчетливо слышно
всем! На площади по-прежнему царило спокойствие, лю-
ди словно пробуждались ото сна — умиротворенные, тро-
нутые до глубины души.
Не успел Цзи Кан договорить, как из города примча-
лись несколько всадников. Это означало, что наступил
полдень. Вышел палач со зловещей стрелой и черным
флагом. Он был готов исполнить приказ Сыма Чжао,
«чьи намерения известны каждому прохожему».
Протрубили трубы, трижды взорвались дробью бара-
баны, упал черный флаг. Жестоко и бесчеловечно был
оборван жизненный путь Цзи Кана и Люй Чжунти —
двух выдающихся людей своего времени, мыслителей, ли-
тераторов и музыкантов.
В день гибели Цзи Кану было сорок лет. Возраст Люй
Чжунти неизвестен; вероятно, он был еще моложе.
Журнал «Жэньминъ вэньс.юэ», 1962, № 10
1 Согласно преданию, Цзи Кана научил этой мелодии неизве-
стный человек, который затем запретил передавать ее другим.
Мелодия была сочинена после битвы под Гуанлипом, когда потер-
пели поражение войска, выступавшие против тирании Сыма. Гуан-
линская мелодия символически предвещала скорое падение дина-
стии Цао.
6*
83
.7 /о Синъу
КЛАССНЫЙ РУКОВОДИТЕЛЬ
I
Кому захочется знакомиться с несовершеннолетним
хулиганом, а потом еще иметь с ним дело каждый день?
Я думаю, что никому, и такой глупый вопрос сам по себе
способен вызвать негодование.
И все же учителя Чжана не удивил и не возмутил
странный и па первый взгляд нелепый вопрос, который
ему задал секретарь парторганизации в канцелярии сред-
ней школы «Свет». Старый Цао, худой, крепкий, дочерна
загорелый, с доверием и надеждой смотрел на учителя
Чжан Цзюньши, классного руководителя третьего «В»
класса первой ступени. После минутного размышления
учитель серьезно и коротко ответил:
— Ладно. Я согласен с ним познакомиться...
Несколько дней назад отдел общественной безопасно-
сти выпустил из камеры предварительного заключения не-
совершеннолетнего хулигана Суп Баоци. Он был задер-
жан за участие в коллективной преступной деятельно-
сти. На допросе, ощущая грозную мощь диктатуры про-
летариата, парень под политическим давлением потел,
как мышь, губы у него дрожали, и он откровенно приз-
нался во всех своих проступках и вдобавок дал показа-
ния, изобличавшие главаря хулиганской шайки. Отдел
общественной безопасности, учитывая незначительность
вины и чистосердечное признание, а также принимая во
внимание тот факт, что парню еще не исполнилось шест-
надцати лет, счел возможным освободить его, ограничив-
шись серьезной воспитательной беседой. Родители Сун
Баоци, сгорая от стыда перед соседями, поменяли квар-
тиру и поселились неподалеку от средней школы «Свет».
Последние годы детей старались набирать в школы рядом
с их домом, поэтому родители Сун Баоци подали заявле-
84
ние в школу «Свет». Сун Баоци следовало учиться в тре-
тьем классе, а в третьем «В» как раз было одно свобод-
ное место. Учитель Чжан, опытный классный руководи-
тель с более чем десятилетним стажем, был единствен-
ным членом партии среди классных руководителей треть-
их классов, вот почему старый Цао вызвал его к себе, ко-
гда парторганизация получила заявление о переводе Сун
Баоци в их школу, и спросил в упор:
— Ну как? Примешь его?
Учитель Чжан, чувствуя, что секретарь верит в ого
силы, согласился.
II
Какой же он, этот учитель Чжан? Пока он, глотая
пыль и песок весеннего суховея, едет на велосипеде в
отдел общественной безопасности, чтобы ознакомиться с
делом Суп Баоци, мы попробуем разглядеть его повни-
мательнее.
У него вполне заурядная внешность. Ему тридцать
шесть лет, он среднего роста, немного полноват. На поно-
шенных куртке и штапах ни пятнышка, каждая пуговка
аккуратно застегнута, даже воротничок и тот застегнут
наглухо. Лицо у него крупное, продолговатое, на лбу про-
легли три глубокие морщины, глаза небольшие, но иногда
в них вспыхивают хитрые искорки, и взгляда этих глаз
побаиваются любители соврать. Говорят, что у хороших
ораторов тонкие губы, а вот у учителя Чжапа губы тол-
стые, ио с этих толстых губ часто слетают горячие, взвол-
нованные, дельные слова, сеющие в душах школьников
семена знаний и революционных идей и очищающие
юные сердца от наносного и ненужного.
Внешне всегда спокойный, учитель Чжан выдал свое
волнение лишь после того, как выслушал сотрудника от-
дела общественной безопасности и пролистал все страни-
цы пухлой папки с делом Сун Баоци. Впечатление, сло-
жившееся у Чжапа, пе было однозначным: к гневу приме-
шивались отвращение и презрение, но довлеющим чувст-
вом было огорчение.
В три часа дня учитель Чжан уже вернулся в школу.
Оп извлек из карма па аккуратно сложенный платочек,
отер потный лоб и вошел в учительскую. Его коллеги уже
85
знали, что завтра в третий «В» явится Сун Баоци. Пер-
вым Чжана встретил учитель математики Инь Дацгоэ, и
оп же нанес первый удар.
III
Оба учителя были сверстниками, одновременно окон-
чили один и тот же пединститут, вместе получили распре-
деление в школу «Свет» и преподавали в одних и тех же
классах. Они хорошо знали друг друга и если иногда и
ссорились, то старались при этом щадить самолюбие друг
друга.
Учитель Инь был щуплый и худой, с маленьким за-
остренным лицом, делавшим его похожим на подростка,
но солидные очки с толстыми стеклами, к счастью, помо-
гали ему сохранять авторитет у школьников.
Весну 1977 года учитель Инь встречал в восторжен-
ном, приподнятом настроении, У него кружилась голова
от радости за свой класс, за свой предмет, за свою школу
и за просвещение вообще. Он был уверен, что все нера-
зумное теперь будет непременно и быстро исправлено.
Если уж разоблачили «четверку», то недалек день, когда
вред, причиненный ею просвещению, будет устранен и
все придет в идеальное состояние. Правда, в последние
дни кое-что его снова огорчало. Ему хотелось, чтобы все
улаживалось без осложнений и дела шли гладко, как лод-
ка по весенней, полноводной реке.
Когда о п узнал, что в их школе будет учиться Сун Бао-
ци, эта новость крайне его взбудоражила. Поэтому сто-
ило Чжану войти в учительскую, как Инь излил на него
поток недовольства.
— Почему ты согласился?—возмущался он.—Ты раз-
ве не понимаешь, что в этом учебном году самое глав-
ное — повысить качество обучения? А ты приводишь ху-
лигана, с которым придется возиться отдельно, и ты увяз-
нешь в заботах по уши. Сглупил, ох, сглупил ты! Как го-
ворится, куском дерьма котел похлебки испортил! Да как
ты мог согласиться так опрометчиво? Никто тебя не под-
держит...
Одни учителя соглашались с Ином, правда не одоб-
ряя грубость его выражений, другие не соглашались, но
признавали, что намерения у Иня самые благие, третьи
86
отмалчивались и сочувствовали Чжану, добровольно взва-
лившему на себя дополнительную обузу... Однако прямо
никто не высказался. Все ждали, что скажет сам Чжан.
Даже огромный муляж уха, стоявший на полке, казалось,
внимательно прислушивался, ожидая, когда заговорит
Чжан.
А Чжан спокойно сказал:
— Оснований возвращать Сун Баоци в управление об-
щественной безопасности нет, и заставлять его идти в
прежнюю школу тоже ни к чему. Раз уж его направили
в мой класс, то пусть он ко мне и приходит. Остальное
зависит от меня как от классного руководителя^
Если бы Чжан начал возражать, наверняка разгорел-
ся бы спор, но его неожиданно спокойный ответ смутил
Иня. Другие учителя невольно подумали: «А что бы я
сказал, если бы Сун Баоци попал в мой класс?..»
А Чжану пришлось решать проблемы, связанные с
новым учеником, немедленно, потому что сразу же после
разговора с Инем к учителю подошла секретарь моло-
дежной организации третьего «В» Се Хуэйминь.
IV
Се Хуэйминь была повыше многих своих сверстников.
Она всегда туго затягивала и без того узкую талию, дер-
жалась подтянуто и на вид казалась просто созданной
для спорта. Как-то раз она проходила мимо спортшколы,
и тренер по баскетболу, тотчас обратив на нее внимание,
стал уговаривать ее ходить к нему на занятия. Но круг-
лолицая большеглазая девочка обманула его ожидания:
ей не хватало прыгучести и быстрой реакции, да и к тому
же спорт ее не увлекал.
Круг ее интересов ограничивался коллективными по-
ходами в кино и разучиванием хором рекомендованных
политических песен. Училась она средне и часто не вы-
полняла домашние задания, потому что все ее время п
силы поглощала общественная работа.
Когда учитель Чжан стал классным руководителем
третьего «В», Се Хуэйминь уже была секретарем моло-
дежной организации. Однажды, когда класс возвращался
из деревни с полевых работ, Се Хуэйминь заметила в
руке одного из мальчиков пшеничный колос.
87
— Как ты смел унести колосок у крестьян-бедняков и
низших середняков? — закричала Се Хуэйминь.— Сейчас
же верни его!
— Я хотел показать его дома, чтобы родители видели,
какая тут растет пшеница,— оправдывался паренек.
Начался спор. Многие одноклассники были не соглас-
ны с Се Хуэйминь и говорили, что она «перегибает». Дело
дошло до учителя Чжана. Сжимая в руке тугой пшеничный
колосок, Се Хуэминь смотрела на учителя с улыбкой ожи-
дания. К удивлению школьников, учитель признал ее
правоту. Глядя на бегущую по грязной дороге обратно в
деревню Се Хуэйминь, Чжан взволнованно думал: «Дело
вовсе не в том, как поступить с отдельным колоском.
Главное — другое: девочка, которая всего три месяца в
комсомоле, стала секретарем и искренне, по-юношески го-
рячо поддерживает призыв: «Не брать ни зернышка у
крестьян-бедняков и низших середняков». Сколько в этой
девочке душевной чистоты!»
Вплоть до свержения «четверки» черные тучи, сгус-
тившиеся над нашей родиной, мрачной тенью накрывали
и третий класс средней школы. Горком комсомола, дей-
ствовавший по указке «злобной ведьмы из четверки», на-
правил в школу «Свет» связного, чтобы обеспечить себе
опору в молодежной организации третьего класса. Се Ху-
эйминь часто вызывали на беседы в горком. Но Се Хуэй-
минь не была готова к политическим интригам. Ей это
было чуждо, она оставалась честной и искренней, хотя
по прежнему понимала почти все слишком буквально.
Между учителем Чжаном и Се Хуэйминь начался необъ-
яснимый разлад. Однажды она пожаловалась ему, что на
комсомольском собрании двое из пяти комсомольцев зас-
нули, а учитель вопреки ее ожиданиям не сделал выгово-
ра этим несознательным. Вместо этого он сказал:
— А зачем комсомольцам собираться непременно для
читки газет? Может, лучше организовать поход в горы,
устроить соревнование, кто первый взойдет на вершину?
Ручаюсь, что на горе они не заснут!
Се Хуэйминь ушам своим не верила и только таращи-
ла глаза:
— Лазить по горам? Разве это дело? Мы же читаем
статьи с критикой Сун Цзяна!..1
1 Суп Цзян — герой классического романа «Речпые заводи».
Критику ромапа начал Мао Цзэдун в августе 1975 г.
88
Другой раз, в жаркий день, когда в классе было душ-
но, как в бане, девочки после урока бросились к окнам
подышать воздухом, а учитель Чжан подозвал Се Хуэй-
минь и спросил:
— Почему ты носишь рубашку с длинными рукава-
ми? Тебе бы следовало показать пример другим и перей
ти на короткие рукава. Да и вообще, девочкам было бы
удобнее посить юбки, а не брюки.
Се Хуэйминь было очень жарко, но, услыхав такое,
она покраснела от неожиданности и испуга. Во всем клас-
се одна Ши Хун позволяла себе носить блузку с корот-
кими рукавами и плиссированную юбку. Се Хуэймипь
считала это буржуазными замашками.
После свержения «четверки» конфликт между учите-
лем и Се Хуэйминь можно было бы мирно уладить, одна-
ко этого не произошло.
— В классе все уже знают, что у нас будет учиться
Сун Баоци,— доложила учителю Се Хуэйминь.— Маль-
чишки говорят, что оп считался четвертым средн всей
шпаны овощного рынка. Оп отчаянный. /девочки боятся
и говорят, что перестанут ходить в школу, если Сун Бао
ци придет в наш класс.
Чжан опешил, такого он никак не ожидал.
— А сама-то ты боишься? — Учителю как никогда
была нужна поддержка комсомольского секретаря.— Как
пам быть, по-твоему?
— Чего мне бояться? — взмахнула косичками Се Ху-
эйминь.— Это же классовая борьба! Он преступник, и мы
будем с ним бороться!
Учителю вспомнилась одинокая фигурка, быстро ша-
гавшая обратно в деревню по грязной дороге.
— Созови комсомольцев и ребят из классного учко-
ма,— сказал оп ей.— Мы проведем собрание актива.
V
Актив кончился в четыре двадцать. Задержались трое:
учитель Чжан, Се Хуэйминь и Ши Хун.
Ши Хун глядела в окно. Послеполуденное весеннее
солппе играло лучами на ер круглом личике, и обе щеки
казались от этого еще румянее. Опа подпирала подборо-
док рукой, плотно зажав между пальцами авторучку, ши-
89
роко раскрытые глаза блестели, полный подбородок чуть
подрагивал. Преподаватель математики любил видеть Ши
Хун такой — она неизменно подпирала рукой подбородок,
отыскивая наилучшее, самое красивое решение. Сейчас,
однако, она решала отнюдь не математическую задачу, а
мучилась, сочиняя стихотворение, которое надо будет про-
читать завтра перед всем классом, когда придет Сун Бао-
ци.
Учитель Чжан беседовал с Се Хуэйминь. Он уже во-
всю развернул необходимую подготовительную работу.
Активисты-мальчики разъясняли ребятам, что Сун Баоци
вовсе не «герой», отличившийся на овощном рынке, а ос-
тупившийся человек, которому надо помочь. Заискивать
перед ним нельзя ни в коем случае, по презирать его и
обижать тоже нельзя — надо всем вместе помогать ему.
Активисток-девочек послали домой к тем школьницам, ко-
торые то ли от страха, то ли из каприза заявили, что зав-
тра в класс не придут. Надо было объяснить им и их ро-
дителям, что школа не позволит Сун Баоци оскорблять
девочек. Перед хулиганами не следует робеть, это только
укрепляет их дурные привычки. Борьба с хулиганами за-
ключается в их перевоспитании. Сам же учитель Чжан
решил посетить семью Сун Баоци и обстоятельно погово-
рить с ним и его родителями. Ши Хун в своем завтраш-
нем стихотворении должна была выдвинуть призыв:
«Пусть и наш класс дружно учится управлять государст-
вом!»
Ши Хун уже сочинила стихотворение, когда учитель
Чжан и Се Хуэйминь закончили разговор. Учитель сгреб
в кучу разложенные на столе вещественные доказатель-
ства по делу Сун Баоци, которые привез из отдела обще-
ственной безопасности. При обыске у Сун Баоци были
отобраны: велосипедная цепь, которой он пользовался в
драках, засаленная колода карт, новомодный блестящий
никелированный портсигар с зажигалкой п какая-то ра-
стрепанная книга без обложки. Юные активисты при виде
этих вещей воротили носы и кривились от отвращения.
— Пусть завтра же после уроков комсомольцы созо-
вут общее собрание,— предложила Се Хуэйминь.— Акти-
висты тоже пусть участвуют. Покажем всем эти вещи и
как следует раскритикуем Суп Баоци.
Все с пей согласились.
— Правильно,— кивнул учитель Чжан. — Надо вос-
90
пользоваться случаем и поговорить об опасностях мораль-
ного разложения.
И вот теперь, когда учитель складывал в мешок вещи
Суп Баоци, вдруг разгорелся спор.
Все уже было убрано, на столе оставалась только по-
трепанная книга. Учитель, не успевший пролистать кни-
гу раньше, раскрыл ее и ахнул — «Овод», выпущенный из-
дательством «Китайская молодежь» еще до культурной
революции.
Заметив, как странно изменилось лицо учителя, Се
Хуэйминь тоже потянулась к книге. Она никогда даже не
слышала про этот роман. Листая, она случайно увидела
картинку, на которой парень и девушка — оба иностран
цы — явно говорили друг другу о любви.
— Фу, какая пошлость! — закричала она.— Завтра же
падо будет эту желтую книжонку разнести в пух и прах!
Учитель Чжан наморщил лоб. Он вспоминал, что, ког-
да сам учился в средней школе, комсомольская организа-
ция настоятельно рекомендовала школьникам читать этот
роман... Он вспомнил, как они сидели вокруг костра и чи-
тали эту прекрасную книгу с восторгом юности; облоко-
тись па обломки Великой китайской стены, ребята ярост-
но спорили об Оводе, его достоинствах и недостатках. Кни-
га английской писательницы Войнич в те годы волновала
Чжана и его сверстников, ее главный герой вдохновлял
их... Может быть, они тогда плохо разобрались, плененные
блестящим мастерством автора? И все-таки учитель Чжан
пе сдержался.
— Это «Овод». И эту книгу никак нельзя назвать
пошлой,— возразил оп Се Хуэйминь.
— Как?! Эта книга не пошлая?! — Глаза Се Хуэйминь
от удивления округлились.— Что же тогда называть пош-
лостью?
У Се Хуэйминь давно уже выработалась своя желез-
ная логика. Всякая книга, если она но из магазина или
библиотеки, обязательно либо пошлая, либо «желтая»,
либо «черпая», реакционная книга. Впрочем, нечему удив
ляться. Се Хуэйминь доросла до книг как раз в те годы,
когда в культуре свирепствовала фашистская автократия.
Милая и жалкая Се Хуэйминь паивпо верила печатному
слову, а в те годы средства массовой ипформации, захва-
ченные «четверкой», изобиловали тенденциозными статья
ми, отравлявшими молодежь. А Се Хуэйминь усердно чи-
91
тала газеты. Если бы рядом с пей были люди, которые во-
время намекнули бы ей, что «важные статьи» Вжап Чупь-
цяо и Яо Вэпыоаня о «теории диктатуры пролетариата»
весьма сомнительны пли же что ^авторитетные сочине-
ния», подписанные именами Ляп Сяо и Тап Сяовэпя, по
духу вовсе не марксистские... Но по тысяче объективных
и субъективных причип никто ничего ей но объяснил. Ро-
дители постоянно поставляли Се Хуэйминь, так же как ее
братьев и сестер, что надо почитать каждое слово предсе-
дателя Мао, прилежно слушать радио и читать газеты,
они наказывали детям соблюдать дисциплину и уважать
учителей, требовали хорошенько учить уроки... Конечно,
такое воспитание принесло Се Хуэйминь много пользы, в
пей развилось пролетарское чувство и качества, необхо-
димые повой трудовой смене, по. когда буржуазная идео-
логия и ревизионизм, подобно оборотням, принимают об-
лик пленительных красавиц, наивное, простодушное проле-
тарское чувство может перерасти в слепую доверчивость,
и оборотни пе преминут воспользоваться подобной слепо-
той. Со Хуэйминь, опте почти ребенок, вообразила себя
законченной революционеркой и готовилась бороться за
светлую великую цель — коммунизм, по «четверка» сулила
ее кругозор, ослепила ре. И теперь Со Хуэйминьискренно
считала «Овод» «ядовитым сортгяком». Роман «Песня мо-
лодости» ’ тогда был уже переиздан, но Се Хуэйминь по-
прежнему сохранила старьте привычки: она осуждала одно-
классников, которые жадно слушали по радио «литератур-
ные новости», учили новые песни и бегали в кино на
новые фильмы, потому что в ее глазах все они были «за
ражены буржуазной идеологией». Несколько дней назад опа
увидела, что Ши Хун читала на уроке толстый ромап
«Песпя молодости», и после урока отобрала его. Это было
издание 1959 года. Волнуясь, она прочла несколько стра-
ниц, уверепная, что перед пей «желтая» книга, и уже хо-
тела отнести ос учителю Чжану, по Шп Хун со смехом
выхватила книгу и заявила:
— Чем доносить, лучше сама бы прочла!
Опп повздорили, потом Се Хуэймипь заторопилась па
комсомольское собрание и позабыла рассказать обо всем
учителю Чжапу. А теперь вот тебе на! Учитель оказался
! <'Пестгя молодости» — изданный в 1958 г. рпмап писательницы
Ян Мо (род. в 1914 г.) о молодых китайских революционерах.
92
не сознательнее, чем сама Ши Хун,— отрицает, что ино-
странная «желтая» книга — пошлая! Се Хуэйминь была
абсолютно уверена, что иностранные «желтые» книги го-
раздо желтее, чем китайские. И она тотчас вспомнила все
свои скрытые конфликты с учителем Чжаном. Чувство
уважения и почитания, которое прежде всегда побежда-
ло в ней, теперь сильно ослабло. Она поморщилась, а под-
нятые брови укоризненно сошлись на переносице.
Ши Хун уже написала свое стихотворение и пригото-
вилась его прочитать вслух для учителя и Се, когда услы-
шала слова Чжана и узнала, что книга-то, оказывается,
«Овод». Она подбежала к столу посмотреть книгу и нача-
ла возражать Се:
— Ты не права. Папа с мамой говорили мне, что
«Овод» стоит почитать! Я сейчас читаю «Как закалялась
сталь», и Павел Корчагин — а оп настоящий пролетарский
герой — очень уважал Овода...
Ши Хун давно уже хотелось прочесть «Овод», но она
никак не могла достать этот роман и потому сейчас, вы-
хватив книгу из рук Се, стала жадно листать ее, чтобы
поскорее узнать, когда и в какой стране происходили опи-
санные там события. Да и что за человек этот Овод? Дей-
ствительно ли оп достоин уважения?.. Возвращая книгу
учителю, Ши Хун спросила:
— На что следует обратить внимание, читая этот ро-
ман? Чему в нем можно научиться?
Се Хуэйминь плотно поджала губы и сузила глаза,
недовольно и настороженно глядя на Ши Хун.
Учитель листал растрепанный томик «Овода». Сначала
оп собрался было подробно объяснить Се, почему эту кни-
гу нельзя называть «желтой», но книгу ведь отобрали при
обыске у Сун Баоци, а кроме того, на всех картинках
Джемме были грубо пририсованы черные усы. А может, и
Суп Баоци со своими дружками считал эту книгу «жел-
той»? Непростая штука — человеческая жизнь. Да и в
жизни этой книжки тоже немало удивительного. Объяс-
нять наивному ребенку, каким пока оставалась Се, слож-
ности жизни и литературные произведения, в которых за-
частую рядом уживаются и хорошее и дурное, можно толь-
ко в соответствующей обстановке, не спеша и очень вдум-
чиво.
Учитель сунул «Овода» в портфель.
— Об этой книге мы еще поговорим в другой раз,--
93
сказал он Се.— Сейчас уже пять часов. Давай послушаем
стихотворение Ши Хуи и разойдемся по делам, как мы и
собирались.
Ши Хун читала стихотворение, но Се не могла заста-
вить себя сосредоточиться. Она следила за бегающей по
столу учителя тенью и с болью думала, что ей очень бы
хотелось уважать учителя. Да, очень бы. Но его странное
отношение к книге не давало ей покоя. «Как же учитель
может так себя вести?!» — думала она.
VI
Чжан приехал на велосипеде*домой к Сун Баоци уже
после пяти часов. Две комнатки выходили в маленький
двор, вещи еще не были разобраны и валялись в беспоряд-
ке. На покрытой старой клеенкой швейной машинке поче-
му-то стоял большой таз. Мать Сун Баоци, работавшая
продавщицей, по случаю переезда отпросилась из магази-
на и сейчас суетилась среди вещей, не зная, за что взять-
ся. Увидев учителя, она обрадовалась и засмущалась, по-
звала сына из комнаты, велела ему поздороваться и налить
учителю чаю. Не будем торопиться выносить суждение о
Сун Баоци, а сначала взвесим все то, что узнал учитель
об этой семье из разговора с матерью паренька.
Отец Сун Баоци работал в питомнике паркового хозяй-
ства, выходил на работу всегда в дневную смену и мог
бы уже в шесть вечера возвращаться домой. Но он никог-
да не возвращался раньше девяти. Мать, вздыхая, расска-
зала, что у ее мужа вошло в привычку по дороге домой
сворачивать к храму Луны и там усаживаться с прияте-
лями в тенечке за карты. Картежники не расходились
даже с темнотой, а просто пересаживались под уличный
фонарь. Только необходимость некоторым из них выхо-
дить на работу в ночную смену заставляла компанию от-
кладывать карты.
Ясное дело, такой безответственный папаша не имел
никакого представления об осмысленной духовной жизни и
пе утруждал себя воспитанием сына. Мать же, судя по ее
горестным рассказам, теперь пожинала плоды слепой при-
вязанности к избалованному и распущенному единствен-
ному сыночку.
Нельзя сказать, чтобы семья была нетрудолюбивой и
совсем несознательной. Хотя в доме надо было еще многое
94
приводить в порядок, но на северной стене уже висели
два больших застекленных портрета в стандартных ра-
мах — председатель Мао и председатель Хуа, а портрет
премьера Чжоу, поменьше, в самодельной рамке с узором
из белых цветочков, торжественно стоял на маленьком ко-
моде. Родители Сун Баоци, простые, немолодые люди,
жили одной жизнью со всем многомиллионным китайским
народом. Но кто же, кроме них самих, должен нести от-
ветственность за оскудение их духовной жизни?..
Без четверти шесть учитель закончил свой разговор с
матерью Сун Баоци, и она вновь принялась разбирать
вещи, а Чжан приступил к первой беседе с самим Сун
Баоци.
На парнишке была эластичная нейлоновая майка, под
которой так и играли мускулы. Ему выпало счастье жить
в обществе, которое обеспечивало народ хорошим питани-
ем и одеждой, и весь облик парня говорил о скрытой в нем
энергии и силе. Но вот лицо!.. Даже немало повидавший
за время учительской работы Чжан невольно вздрогнул.
Не в том дело, что Суп Баоци был некрасив — нет. Его
поразили не рассеченные в драках и зашитые губы, не
нервно подрагивающие ноздри, а пустой и бессмысленный
взгляд, мутные, тупые глаза.
С первой же минуты разговора учитель понял, что
мальчик лишен элементарной политической сознательно-
сти, по уровню знаний годится, пожалуй, лишь в первый
класс средней школы и, несмотря на развитую мускулату-
ру, не имеет простейших физкультурных навыков. Люби-
тели навешивать ярлыки, вероятно, немедленно заявили
бы, что Сун Баоци попросту «несовершеннолетний хули-
ган, зараженный буржуазной идеологией». Но учителю
Чжану не были свойственны скоропалительные выводы.
Если на Сун Баоци и повлияла буржуазная идеология,
то в чем же это выражалось? Буржуазия прикрывает свою
преступную эксплуатацию и гнет фальшивой «человечно-
стью», рассуждает о «героической индивидуальности» и
«славе», ханжески проповедует «свободу, равенство и
братство». При чем тут Сун Баоци? Он попал в хулиган-
скую шайку, где его держали в полном повиновении, и
старшие хулиганы не раз давали ему оплеухи и гасили
сигареты о его затылок. Возмущался ли он, протестовал
ли? Нет. Он не стремился к «личной свободе», не требовал
«свободы и равенства» и даже не задумывался о «братст-
95
ве». Он суеверно покорялся «справедливости старших»,
добровольно «служил» взрослым хулиганам и получал удо-
вольствие, раздавая подзатыльники тем, кто был младше
его самого. У него не было никаких честолюбивых помыс-
лов. Он рос в то время, когда Линь Бяо и «четверка»
поливали площадной бранью всех ученых, инженеров, пи-
сателей, профессоров, и в результате эти люди оказались
на социальной лестнице еще ниже хулиганов и завидовать
им было нелепо. К чему же стремиться, чего добиваться?
«Знание — сила» — типичная буржуазная идеология, но,
извините, Сун Баоци никогда пе разделял этого убеждения.
К чему знания? Лучше бесконечный, безостановочный
буит. Разве Чжан Тешэн 1 не получил на экзамене круг-
лый ноль и не был потом назначен на крупный пост?..
Нет, нельзя навесить на Сун Баоци ярлык «зараженный
буржуазной идеологией» и на этом успокоиться. Следует
лечить его болезнь. Сун Баоци вовсе пе 'разделял идей,
воодушевлявших в свое время восходящую буржуазию, но
зато на него влияли феодальные понятия «справедливо-
сти внутри шайки» и реакционное стремление к личному
удовольствию, гедонизм разлагающейся буржуазии... По-
жалуйста, не затыкайте уши, слушая этот анализ учите-
ля,— ведь Чжан и на самом деле так думал! Если вы лю-
бите нашу родину и болеете за ее будущее, то признайте,
что Сун Баоци — не одиночка, что его проблема — не лич-
ная проблема. Решая практические вопросы, исцеляя раны
па теле нашего отечества, давайте думать вместе с учи-
телем Чжаном, как же воспитать и исправить нашу моло-
дежь.
— Как называется эта книга? Ты еще помнишь? —
спросил учитель, извлекая из портфеля помятый и испа-
кощенный роман.
Суп Баоци только что пережил жесткий допрос и суро-
вое расследование органов общественной безопасности.
! В середине 1973 года в Китае возник пропагандистский шум
вокруг «идущего против течения» абитуриента Чжаи Тешэна,
который, руководствуясь изречением Мао Цзэдуна: «На некоторых
экзаменах я подавал чистый лист; на экзамене по геометрии я на-
рисовал курипое яйцо»,— подал па вступительном экзамене чистый
лист в знак протеста против экзаменационной системы. Кампания,
связанная с именем Чжан Тешэна, внушала молодежи мысль, что
критерием для поступления в вуз должны быть пе знания, а пре-
данность маоистским идеалам.
96
Выдержать такое было куда тяжелее, чем отвечать на во-
просы учителя, поэтому он уважительно ответил:
— Помню. Это про мух.
Он не знал иероглиф «овод» и прочел только знакомую
ему половину знака.
— Это «Овод». Ты знаешь, что это такое?
Никакого интереса на лице парня не отразилось. Он
тупо смотрел на бабочку, которая билась об оконное стек-
ло, и простодушно ответил:
— Не знаю.
— Ты читал эту книгу?
— Я полистал. Мне там все непонятно.
— Раз непопятно, так зачем она тебе? Откуда ты ее
взял?
— Мы ее украли.
— Где? Зачем?
— Мы украли ее из школы, со склада макулатуры.
Там все книги плохие, их никому не выдают и не разре-
шают читать. Мы взломали замок и украли два мешка
книг. Украли, чтобы читать.
— Чего же ты ее не прочел?
— А мы читать не стали. Нам сказали, что, если мы
прочитаем эти книги, нас арестуют и посадят.
— Какие еще книги вы украли? Ты можешь назвать?
— Могу! — Сун Баоци обрадовался, что может хоть
чем-то блеснуть, оживился и начал усиленно припоми-
нать: — Там были «Красный утес» *, «Мир и война», нет,
вру, «Война и мир» и какая-то странная книга «Стихи
новобрачной телеги»...
Учитель удивился, подумал, достал авторучку и напи-
сал чернилами у себя на ладони: «Стихи Синь Цицзи» 1 2.
— Верно, она самая,— закивал Сун Баоци.
Учителю было досадно и больно. Его огорчило не то,
что хулиганы украли книги. Его мучило другое: почему
полезные, хорошие книги, которые даже не попали в спи-
сок «ядовитых сорняков», были заперты и объявлены за-
прещенными? Ведь подростки докатились до преступле-
ния вовсе не потому, что они начитались вредных книг, а
вопреки принятой логике как раз потому, что рассчитыва-
1 «Красный утес» — вышедший в 1961 г. роман Ло Гуанбиня и
Янь Ияня о подпольщиках-коммунистах в гоминьдановском за-
стенке.
2 Синь Цицзи (1140—1207) —великий китайский поэт.
7 -0280
97
ли без труда урвать «свою долю», ничего не читать й нй-
чему не учиться. Пучина невежества!
— Почему девушке на картинках пририсовали усы?
Ты случайно не знаешь? — спросил учитель, листая «Ово-
да».
— У нас игра была такая,— потупясь, ответил Сун
Баоци.— Мы брали книги и листали. Найдем на картинке
женщину — сразу пририсовываем ей усы. Кто больше усов
нарисует, тот и выиграл...
По молчанию учителя Сун Баоци понял, что чем-то
его рассердил, и стал торопливо оправдываться:
— Мы нехорошо поступали, я знаю. Эти пошлые кни-
ги нельзя было читать. Мы больше так не будем!
Он волновался, потому что в его памяти слишком жив
был недавний допрос в органах общественной безопасно-
сти и перед ним неотступно стояли злые, красные, запла-
канные глаза матери, пришедшей за пим в камеру.
Его слова гулко, как барабанная дробь, отозвались в
душе учителя. Хорошая и послушная Се Хуэйминь и ис-
порченный Сун Баоци, казалось бы, должны быть очень
разными людьми, но они оба дружно считали «Овод» пош-
лой книгой и, не сговариваясь между собой, пришли к
этому мнению, даже не прочитав роман. Какое страшное
социальное зло! Кто виноват в нем? Кто же? Конечно же,
«банда четырех».
Небывалая, прежде не испытанная ненависть горячей
волной захлестнула душу учителя. Да разве в истории
цивилизованного человечества можно найти другой при-
мер такой реакционнейшей политики оглупления народа,
которую проводила «банда четырех», прикрываясь самыми
революционными лозунгами и «революционной логикой»?
Учитель смотрел па сидящего перед ним Сун Баоци.
А тот, упираясь мускулистыми, сильными руками о край
кровати, болтая ногами в белых домашних тапочках и бес-
покойно зыркая глазами, отказывался, отрекался и от по-
лезных знаний, собранных человечеством по крупице за
долгую историю цивилизации, и от прекрасных произведе-
ний искусства. В душе учителя бушевало возмущение, оно
спирало ему грудь и душило готовый сорваться с губ крик:
— Спасите детей! Спасите детей, заживо погребенных
«бандой четырех»!
98
Vii
Короток весенний день. В семь вечера ветер уже донес
издалека бой часов на здании телеграфа, и сумерки начали
сгущаться над школой «Свет» и прилегающими к ней ули-
цами и переулками.
Учитель специально сделал крюк и, ведя велосипед
рядом с собой, зашел в круглосуточно открытый малень-
кий парк. Оп прислонил велосипед к пустой скамейке,
уселся, закурил сигарету, пытаясь разобраться в овладев-
ших им чувствах, сосредоточиться и спокойно решить, что
же ему надо делать, чтобы исполнить свой долг классного
руководителя.
Вечерний ветерок шевелил ветки ивы над скамейкой
парка, осыпал Чжапа сухими летучими семенами вяза.
Из глубины парка долетал необыкновенно мягкий аромат
только что расцветшего гвоздичного дерева.
Первое знакомство с мальчиком и его семьей так
взволновало учителя, что он с трудом владел собой. Ему
хотелось бы прямо здесь, перед скамейкой, собрать свой
класс. Он бы поделился с учениками своими раздумьями,
честными и суровыми воспоминаниями, предостерег бы
ребят от многих опасностей... Сейчас он смог бы говорить
взволнованно и убедительно, у пего нашлись бы и доход-
чивые сравнения, и понятные примеры. А как живо и ин-
тересно он провел бы эту беседу!
Сейчас он любил свою родину больше, чем когда-либо
ранее. Он думал о ее светлом будущем, о замечательных
перспективах, думал о том, что на рубеже следующего
столетия «четыре модернизации» воплотят в жизнь голово-
кружительные мечты. В нем рождалась ненависть к тем,
кто унижает родину и насмехается над ней, кто убивает
и душит ее будущее. Его долг, долг народного учителя,—
не только воспитать своих школьников, свою смену, но и
обеспечить будущее родины, чтобы на девяти миллионах
шестистах тысячах квадратных километров процветал, раз-
вивался и гордо занимал свое место среди других пародов
мира китайский народ!
Он еще больше возненавидел «банду четырех», банду
паразитов. Они нанесли вред не только народному хо-
зяйству, нет, они залили грязью души миллионов людей;
они не только вырастили горстку шарлатанов типа Чжап
Тешэна, но и расплодили таких «мутантов», как Сун Бао-
7*
99
Ци. Й даже в душе доброй девочки Се Хуэйминь жестокая
политика оглупления народа оставила черное клеймо.
«Банда четырех» растоптала настоящее и изувечила буду-
щее китайской нации!
Ненависть к злодеям означает любовь к народу. Со-
единяясь, эти два чувства придают человеку силы и му-
жество восстать на борьбу за правду и, не щадя жизни,
бороться до победы.
Учитель встал и посмотрел на часы. Было четверть
восьмого. Ему хотелось побывать дома у нескольких уче-
ников, чтобы узнать их отношение к завтрашнему появле-
нию в классе Сун Баоци, но сейчас было время ужина, и
появляться в это время в чужом доме невежливо. Заложив
руки за спину, он прохаживался по парку, решив, что в
полвосьмого уйдет отсюда...
Аромат гвоздичного дерева становился сильнее. Пря-
ный запах будил приятные воспоминания... Учитель раз-
мышлял о том, что «банду четырех» уже свергли и за ко-
роткие полгода председатель Хуа многое изменил к луч-
шему. Настоящее родины надежно гарантировано, а буду-
щее вселяет надежды, Сун Баоци еще не прогнил оконча-
тельно, а дурь Се Хуэйминь, ее непонимание и недоброже-
лательство к нему самому не так уж важны: эта дурь
растает легче, чем весенний снег — по сравнению с ее
добрым сердцем и социалистической сознательностью.
VIII
Ведя рядом велосипед, учитель Чжан пошел к выходу
из парка и встретил у входа учителя Иня с пухлым порт-
фелем в руке.
— Как, ты еще не отвык гулять по паркам? — удивил-
ся тот.
Чжан в ответ только засмеялся. Он ничего не стал
объяснять, не стал и спрашивать, куда и откуда идет сам
Инь. Оп знал, что уже больше месяца Инь после четырех
часов дня ведет дополнительные занятия с отстающими и
ходит к ним по очереди «подтягивать». Он знал и характер
Иня, который в период господства «банды четырех» был
недоволен всем: и министерством, и школьным начальст-
вом, и школьниками, и их родителями. Постороннему че-
ловеку постоянное брюзжание Иня могло показаться ха-
100
рактерной чертой вечно отлынивающего от работы без-
дельника, па деле же Инь хоть брюзжал, но работал на
совесть и, несмотря ни на какие удары судьбы, невзирая
на несправедливость, трудности и препятствия, никогда
не помышлял оставить свой нелегкий педагогический труд.
Даже когда анархические настроения среди учащихся до-
стигли апогея и класс походил на котел с бурлящей по-
хлебкой, Инь мог в учительской заявлять: «Бросим препо-
давание!», но по звонку вставал и плелся в класс, исписывая
черную доску мелом, уговаривал, убеждал, покрикивал и
попугивал, заботясь о том, чтобы школьники вникали в
его объяснения уравнений и свойств многогранников.
Учитель Чжан знал, что Инь уже закончил свои допол-
нительные занятия и идет к автобусной остановке, чтобы
поехать домой. Пусть он занят и устал, но упустить случай
поворчать Инь никак не мог. Хлопнув ладонью по сиденью
велосипеда, он заговорил:
— Что за школьников подсунула нам «банда четырех»!
Подумай только, я должен был только что объяснять двоим
ученикам третьего класса средней школы определение
прямоугольного треугольника... А тебе еще больше повез-
ло, на тебя свалился Сун Баоци, неграмотный новой фор-
мации. Честно говоря, я тебя не понимаю: кругом одни
прорехи, всех дел не переделаешь, а ты сегодня потратил
полдня на хулигана, весь извелся. А стоит ли он того? Да
пусть оп катится куда подальше, твой Сун Баоци! Если
его решили не сажать за решетку, пусть вернут в преж-
нюю школу. А если его туда пе возьмут, пускай висит па
родительской шее!..
— Я сегодня понял, в чем загвоздка,— сказал Чжан,—
Дело вовсе не в том, принимать Сун Баоци в нашу школу
или нет. Может, для таких, как он, надо открыть спец-
школу, а может, просто определить их всех в первый класс
и начать учить заново... Но не это главное! Каша, зава-
рившаяся вокруг Сун Баоци, как в зеркале, отражает вред,
который нанесен нашему молодому поколению. Кое-что я
раньше не замечал совсем или не понимал, а теперь я
многое продумал и мне ясно, что нынешняя весна, весна
1977 года,— прекрасная и счастливая пора, но какая же
борьба ждет нас и какой тяжелый труд! От нас требуется
теперь все больше и больше... Ну ладно. До завтра!
Учитель Инь из этого краткого разговора не мог понять
всего пережитого и обдуманного Чжаном, но от встречи с
101
этим решительным и сильным человеком у Инн прошла
хандра.
Чжан шел и обдумывал доводы Инн. Они казались ему
слишком примитивными и скоропалительными. Надо будет
серьезно поговорить с Инем. Нельзя эмоциями подменять
политику, страстное, нетерпеливое желание добиться ус-
пеха в революционном деле не может выражаться в опро-
метчивой скоропалительности; следует быть активными и
упорными в любом деле; неприязнь к хулиганам вроде Суп
Б аоци следует обращать в сострадание к молодежи, искале-
ченной «бандой четырех»... Можно поговорить и о фило-
софии, и о диалектике, и о настоящем, и о будущем, о
добре и зле, о работе и жизни, даже о «Красном утесе» и
«Оводе»...
Вдалеке часы пробили половину восьмого. Учитель
Чжан очнулся от своих раздумий.
— Нам надо найти время и потолковать. А сейчас я
хочу побывать дома у некоторых ребят,— хлопнув Иня
по плечу, сказал он.
— Зайди к Ши Хун,— посоветовал тот.— Когда я был
у нее дома, мне сказали, что Ши Хун поссорилась с Се
Хуэйминь.
Учитель Чжан сел на велосипед и поехал к многоэтаж-
ному жилому дому, в котором жила семья Ши Хун.
IX
Отец Ши Хун был кадровым партийным работником в
районе, а мать — учительницей начальной школы. Оба они
вступили в партию, во время шумной кампании «четырех
чисток» 1 и с тех пор, особенно во время культурной рево-
люции, неустанно изучали труды председателя Мао, Марк-
са и Ленина. На книжной полке у них стоял четырехтом-
ник Маркса, Энгельса и Ленина, четыре тома избранных
произведений Мао Цзэдуна и множество отдельных книг
и брошюр. Все книги были уже изрядно зачитанными, по-
чти на каждой странице особо важные места были под-
черкнуты или отмечены кружочками. Сама Ши Хун при-
страстилась к чтению с малых лет.
После ужина семья собиралась за большим квадрат-
1 В 1963—1965 гг. в КНР проводилась кампания «четырех чи-
сток» (идеологической, политической, организационной и экономи-
ческой).
W2
пым столом, вместе читала произведения Маркса, Ленина
и председателя Мао и в атмосфере взаимной заботы обсу-
ждала свои дела. Отец иногда читал книги по истории,
которые очень любил, мать исправляла школьные со-
чинения, а сама Ши Хун, поджав губы, сосредоточенно
готовила задания по физике или математике. Нередко
семья обсуждала текущие события или литературные про-
изведения, и тогда родители и дочь оживленно и весело
спорили; Даже в жестокое время свирепого фашистского
господства 1 в культуре «банды четырех» на книжной пол-
ке этой семьи стояли «Ураган», «Красный утес», собрание
сочинений Мао Дуня, «Избранное» Гайдара, «Евгения
Гранде», «Триста танских стихотворений» 1 2...
Учитель Чжан уже показывал в классе и на родитель-
ском собрании прочитанные Ши Хун книги: «Манифест
коммунистической партии», «Три источника и три состав-
ных части марксизма», избранные произведения Мао, а
также две тетради ее конспектов. Больше всего Чжана
радовало, что эта девочка умеет принципиально рассуж-
дать и часто в конкретных случаях принимает совершенно
правильные решения.
Придя вечером к Ши Хун, учитель обнаружил, что в
доме полно народа. Ши Хун сидела за столом и читала
вслух книгу. Ее слушали пять одноклассниц: кто облока-
чивался на стол, кто уперся подбородком в руки, сложен-
ные на спинке стула, кто теребил косички... Все слушали
внимательно и увлеченно. Это были как раз те девочки,
которые утром из страха или каприза отказались ходить в
школу, если в класс явится Сун Баоци.
Ши Хун так увлеклась чтением, что не заметила во-
шедшего учителя, другие девочки смущенно захихикали,
но никто не поздоровался, потому что им не хотелось пре-
рывать увлекательную историю, которую читала вслух
Ши Хун.
Мать Ши Хун тихонько провела учителя в угол и из-
виняющимся шепотом сказала:
1 Так называют в КНР десятилетие «культурной революции»:
1966—1976 гг.
2 «Ураган» — выгпедший в свет в 1948 г. роман Чжоу Либо
(1908—1979) об аграрной реформе в китайской деревне; Мао Дунь
(1896—1981)—крупнейший романист; «Триста танских стихотво-
рений» — сборник, составленный в 1763 г. Сунь Чжу из стихотво-
рений поэтов эпохи Тан (618—907).
103
— Дети очень увлечены — читают «Часы» в переводе
Лу Синя...
«Часы» — книга для детей, которую написал советский
писатель Пантелеев вскоре после Октябрьской революции,
он описывает судьбу беспризорника, попавшего в детдом.
Учитель Чжан читал эту книгу давно, но сейчас сразу же
вспомнил ее героев и отдельные сценки.
— Ши Хун, вернувшись из школы, рассказала мне про
Сун Баоци. А после ужина, когда мы мыли посуду, она
сказала: «Мама, давай я приглашу Се Хуэйминь и других
девочек и почитаю им «Часы». Я ее похвалила и заметила:
«Надо учителям и ученикам действовать коллективно, и
тогда хулиган сможет исправиться». Она потом сходила
за девочками, но вот Се Хуэйминь почему-то не при-
шла...— объяснила учителю мать Ши Хун.
Ши Хун оторвалась от чтения, увидела учителя и об-
радовалась.
— Как вы вовремя пришли, учитель! Поговорите с
пами!
Она потащила учителя на середину комнаты, и девоч-
ки, не давая ему раскрыть рта, начали наперебой спраши-
вать его:
— Учитель, нам можно читать эту книгу?
— Почему в этой книге беспризорника жалеют?
— Се Хуэйминь сказала, что эта книга — ядовитый
сорняк. Это правда?
— Учитель, вы видели Сун Баоци? Он лучше или хуже
описанного здесь беспризорника?
Чжан не спешил с ответами. Он сам начал расспраши-
вать девочек:
— Почему не пришла Се Хуэйминь? Ши Хун с ней по-
ссорилась? Вам бы пойти за ней да и привести ее сюда.
Девочки так зашумели, перебивая друг друга, что ни-
чего нельзя было разобрать. Наконец Ши Хун утихомири-
ла их и сказала:
— Она не придет! Только если в газете напечатают спе-
циальную статью и подтвердят, что «Часы» — хорошая
книга...
Оказывается, когда Ши Хун пришла к Се Хуэйминь и
позвала ее к себе, та сначала обрадовалась и похвалила
ее, но, услыхав, что собираются читать иностранную по-
весть, возмутилась. Ши Хун пыталась объяснить, что кни-
га-то хорошая и может помочь решить в школе конкретное
дело, но Се Хуэйминь не дала ей досказать:
104
— Ав газетах ее рекомендовали?
— Нет, не рекомендовали.
Ши Хун растерялась от такого вопроса.
— Неужели ты не боишься отравы, которую содержат
в себе порекомендованные книги? Сейчас все борются про-
тив морального разложения. Наши активисты не должны
подавать дурной пример другим!
Весь облик Се Хуэйминь говорил о повышенной бди-
тельности. Она не хотела участвовать в чтении сама и
предостерегала Ши Хун от «ошибки»... Ши Хун была за-
дета и поссорилась с ней, но, ужо уходя, взяла ее за руку
и предложила:
— Ты только посиди с нами и послушай, а потом уж
поговорим.^
Се Хуэйминь оттолкнула Ши Хун, а после ее ухода и
сама вышла из комнаты. Ее лицо горело, ей было обидно,
она даже прикусила нижнюю губу...
Учитель Чжан уселся за стол, а Ши Хун с девочками
окружили его, и начался живой, откровенный разговор.
От «Часов» они перешли к переменам в Советском Союзе,
а от беспризорника — к Сун Баоци. Наконец заговорили о
том, как вести себя в классе с завтрашнего дня.
— Ну как, вы еще хотите уйти с занятий? — пошутил
учитель.
Они переглянулись и ответили:
— Нет, не уйдем.
Учитель Чжан вышел из дома Ши Хун, только когда
вечернее небо уже было усыпано яркими звездами.
Он сел на велосипед и поехал к Се Хуэйминь. Он отно-
сился к ней как врач к внезапно заболевшему здоровому
ребенку, он верил, что честность и искренность Се Хуэй-
минь не будут погублены бациллами, которые посеяла в ее
душе «банда четырех». Главное, вовремя помочь девочке.
Подъезжая к ее дому, учитель все больше волновался.
Когда-то он пытался осторожно намекать Се Хуэйминь,
что не надо заучивать разрозненные цитаты и не следует
с суеверным почитанием относиться к статьям, разъясняю-
щим идеи вождя, а лучше бы читать сами произведения и
учиться думать самостоятельно... Се Хуэйминь тогда не
поняла, что он хотел сказать. И сегодня учитель чувство-
вал угрызения совести. Конечно, пачало прошлого учебно-
го года до октября было самым мрачным периодом. Тучи
сгустились тогда надо всей страной. Но почему все-таки
105
он был тогда так робок и нерешителен и не посмел осу-
дить лживые, реакционные бредни? Почему он не сумел
прямо и откровенно поговорить об этом с Се Хуэйминь, от-
крыть ей глаза?
У самого дома Се Хуэйминь учитель решил, что сего-
дня он даст ей «Овода» и уговорит прочесть эту книгу, а
потом переведет разговор на главное: как понимать жизнь?
Как надо относиться к завоеваниям цивилизации? Как
правильно критиковать культурное наследие прошлого и
заимствовать из него все лучшее? Как отличать ароматные
травы от ядовитых сорняков, подлинный марксизм-лени-
низм от фальшивого? Каким человеком нужно быть? Как
бороться за «четыре модернизации» родины, за светлое
коммунистическое будущее?..
Слезая с велосипеда у дома Се Хуэйминь, Чжан думал,
что надо воспользоваться случаем и под лозунгом борь-
бы с «бандой четырех» организовать внеклассное чтение,
чтобы помочь не только Се Хуэйминь, но всем ученикам
класса, и даже Сун Баоци. Он решил завтра же пойти в
партком и попросить поддержки. Ему вспомнилось, как
старый Цао на собрании партгруппы, поблескивая глаза-
ми, говорил:
— Теперь настало время для систематического воспи-
тания молодежи действительно на основе идей председате-
ля Мао!
Если теперь Чжан сам действительно займется воспи-
танием, партгруппа его поддержит. Конечно, часть препо-
давателей будет сомневаться, но надо будет выступить на
педсовете и рассказать о своих мыслях и выводах.
Да, теперь мы должны пе просто проходить учебники,
давать детям знания и прививать им культуру — мы
обязаны заняться их всесторонним воспитанием, физи-
ческим, умственным и нравственным развитием.
Мы не должны ограничиваться привитием производ-
ственных навыков, увязывая теорию с практикой,— паша
задача повести школьников в широкий мир, пробудить в
пих интерес к достижениям человеческой цивилизации,
развить в них аналитические способности, вырастить себе
могучую смену.
Весенний ветер благоухал ароматом цветов, иебо сия-
ло смеющимися мерцающими звездами, прекрасные меч-
ты учителя Чжана воодушевляли его...
Журнал «Жэньминь вэнъсюэ», 1977, № Ц.
Ван Лпцн
СВЯТАЯ МИССИЯ
1
...Учетная карточка курсанта кадровой «школы 7 мая» 1
ревкома провинции. Снят с учета при освобождении в ав-
густе 1975 года.
Имя, фамилия: Ван Гунбо.‘
Возраст: 59 лет.
Политическая принадлежность: член Коммунистиче-
ской партии Китая.
С какого года участвует в революции: с осени 1938
года.
И вот этот старый работник милиции, привычно засу-
нув руки в карманы, идет размашистым шагом по кори-
дору большого здания управления общественной безо-
пасности провинции. Каждая дверь, каждая ступенька
так привычны — и так незнакомы ему. В годы войны
здесь размещался штаб противника. Ненависть и восторг,
боль и счастье — чего только он не перечувствовал тут в
годы войны, когда партия направила его сюда. Записать
бы все, что пережил,—получится волнующий роман. По-
том он вернулся сюда для борьбы с классовыми врагами,
для защиты своего народа. Сколько весен, лет, осеней,
зим просиживал он тут от зари до зари!..
Вот уже восемь лет, как его сорвали с боевого поста.
От одной мысли об этом его сердце захлестнула горечь.
1 Седьмого мая 1968 года Мао Цзэдун дал указание направ-
лять кадровых работников для перевоспитания физическим тру-
дом «в пизы». Их поселения получили название «школ 7 мая»;
жертвами перевоспитания оказались партийные работники и ки-
тайская интеллигенция.
107
Мимо проходили познакомьте люди, мелькали чужие
лица. Он не замечал их, погрузившись в глубокие раз-
думья.
Так, думая о своем, он дошел до приемной начальни-
ка управления. Чжэн был одного с ним возраста, высо-
кий, крепкий. Не тратя времени на любезности, они кив-
нули друг другу и сразу же заговорили о деле.
Чжэн сказал Ван Гунбо, что за последние два месяца
обстановка в стране резко изменилась. Председатель Мао
и премьер Чжоу дали указание реабилитировать безвип-
но осужденных и оклеветанных, и сейчас необходимо по-
вторно расследовать многие дела. Ван Гунбо и предстоит
заняться тщательной перепроверкой ряда обвинительных
заключений^
Слова начальника взволновали Ван Гунбо. Ему вспом-
нилось, как совсем недавно они со стариной Чжэном лежа-
ли на рисовой соломе в сарае возле тыквенной бахчи,
смотрели на усыпанное звездами небо и вели разговор,
затянувшийся почти до утра. Чжэн рассказал о полном
боли выступлении премьера Чжоу па траурном митинге
памяти товарища Хэ Луна и при воспоминании не мог
сдержать слез. Ван Гунбо ответил ему лишь протяжным
вздохом. Поскорее бы, мечтал он, оставить эту политую
его потом бахчу, вернуться на прежний боевой пост и ос-
таток дней посвятить работе для партии — он ведь еще
столько может сделать...
И вот благодаря председателю Мао и премьеру Чжоу
его мечта сбывается. Он, старый кадровый работник, но
имеет права обмануть надежд руководителей страны.
Пока они беседовали, позвонил заместитель председа-
теля ревкома провинции Стой Жуньчэн. Его интересова-
ло, когда Ван Гунбо прибудет в управление. Узнав, что
Ban Гумбо сейчас сидит папротив начальника управ-
ления, Сюй Жуньчэн попросил его к телефону, осведо-
мился о здоровье, а затем, будто на что-то намекая, ска-
зал:
— В этот раз, старина Ван, ты должен побыстрее при-
норовиться к повой ситуации. Классовые отношения
переживают ломку. Смотри не обмани доверия органи-
зации.
Когда разговор был окончен, начальник управления
лично провел Ван Гунбо через проходную и крепко по-
жал ему руку:
108
— Иди приободри свою семью. Твоя старушка Ли
вроде бы прихварывает...
Ван Гунбо рассмеялся:
— Да уж какое здоровье без работы, без сражений!
2
Осень пришла неожиданно быстро. Сегодня весь день
сыпал дождь. Час ночи, а Ван Гунбо все еще не спит.
Снова и снова он возвращается мыслью к взволновавше-
му его делу. В руках у него досье с пометкой «В октя-
бре 1967 года сдано в архив». На фотографии интелли-
гентный мужчина с угловатым лицом. Густые брови,
большие глаза, жесткая, давно не бритая щетина. Вид у
этого «уголовника» деловой, выражение лица упрямое и
в то же время простодушное. Ничего отталкивающего
в его облике пет...
В окно ворвался ночной ветер, и Ван Гунбо закаш-
лялся. Внезапно закололо сердце, и, лишь когда боль
утихла, он вспомнил, что уже несколько дней не прини-
мал лекарства.
Перед глазами всплыла поблекшая строчка в реги-
страционной карточке преступника: хулиган и насильник
Бай Шунь, 32 года, техник бюро № 305, окончил Хар-
бинский политехнический институт...
Брови Ван Гунбо хмурились все сильнее, в душе его
крепло пока еще не осознанное подозрение.
Бай Шунь был обвинен в попытке изнасилования ше-
стнадцатилетней Ян Цюн. Свидетельские показания дали
ее родители и добрый десяток их сослуживцев. На осно-
вании этого уголовный отдел группы по защите населе-
ния провинции в октябре 1967 года после двухмесячного
разбирательства дела приговорил Бай Шуня к пятнад-
цати годам заключения в исправительно-трудовом лагере.
Ban Гунбо с сомнением покачал головой: «Попытка
изнасилования. И за это — пятнадцать лет? Они что, в
бирюльки с законом играют? Нет, нет, тут определенно
что-то кроется».
В том месте протокола, где обвиняемый Бай Шунь
должен был письменно удостоверить признание своей
вины, не стояло ни подписи, ни отпечатка пальца. Подпи-
си следователя тоже не было. Лишь багровая печать сим-
волизировала победу правосудия. Блюстители закона по-
109
чему-то бставйлй дело ire оформленным Должным обра-
зом, и это пе могло пе породить сомнений у старого кадро-
вого работника общественной безопасности.
Дождь то усиливался, то ослабевал и постепенно сов-
сем стих. Ван Гунбо все возвращался мыслями к лицу
молодого человека на фотографии и, засунув руки в кар-
маны, шагал по комнате, пока рассветное солнце не оза-
рило окно.
3
В это воскресенье Ван Гунбо сел на велосипед и вы-
ехал из города. Через несколько десятков ли шоссе при-
вело его к исправительно-трудовой ферме.
В правлении дежурил краснолицый усатый милицио-
нер лет тридцати. Ван Гунбо не успел еще и рта рас-
крыть, как милиционер вдруг радостно вскрикнул:
— Ай-я! Учитель Ван!
Ван Гунбо пригляделся — это был Чэнь Циншуй,
окончивший до культурной революции школу милиции.
Ван Гунбо тогда консультировал там преподавание юриди-
ческих дисциплин. Парень, стоявший сейчас перед ним,
был одним из любимых его учеников. В те годы вместо
нынешних усов у него была под носом чуть заметная по-
лоска пушка. Поди, и детьми уж обзавелся! В разгово-
ре выяснилось, что «малыш» Чэнь работает здесь на-
чальником исправительно-трудовой бригады. Его жена
Люй Пин — сотрудница одного из подразделений управ-
ления общественной безопасности провинции. Их сыну
уже шестой год. Больше десяти лет не виделись учитель
и ученик — им было о чем поговорить и что вспомнить.
Ван Гунбо объяснил цель своего приезда. Ему повез-
ло: Бай Шунь, с которым он хотел увидеться, был как
раз в бригаде Чэня.
— Он словно немой,— рассказал Чэнь.— Его не заста-
вишь и рта раскрыть. Но в труде — орел! Летом он уха-
живал в поле за тыквами, заботился о них, как о род-
ных детях. Сейчас снимает осенний урожай.
Ван Гунбо подумал: сам ведь недавно сажал тыквы —
оказывается, коллеги! Что-то трудно объяснимое сжало
сердце.
— Ну, если он так замечательно работает, почему
ему не скостят срок? — спросил он Чэня.
- Да я уже дважды обращался к руководству, и мой
110
предшественник тоже писйл докладные,— сумрачно от-
ветил Чэнь,— но, как говорится, ни ответа, ни привета.
А ведь у нас тут есть типы, осужденные за соучастие в
убийстве, за вооруженный грабеж и воровство. Работают
они из рук вон плохо, а сверху регулярно приказывают
освободить то одного, то другого. Кое-кого даже выдвига-
ют в кадровые работники. А вот Бай Шуню никто срок
не сокращает. У него здоровье неважное, он тут как-то
промок под дождем и сильно простудился. Я возвращаюсь
с собрания в управлении, вижу — он еле дышит. Мне го-
ворят, заместитель начальника управления Пэй вместе с
нашим доктором с фермы заходили к нему, и доктор сде-
лал какой-то укол. Я пошел к доктору, а того нет. Гляжу,
Бай Шунь уже одной ногой в могиле. Ну, сбегал я тай-
ком за другим врачом, со стороны, только так и спасли
парня.) Врач сказал, что наш доктор вроде не то, что нуж-
но, вколол. Мы тут все над этим здорово призадумались,
и я уже долго не посылал его на бахчу, присматривал за
ним, чтобы больше не случилось чего неожиданного.
Ван Гунбо было приятно, что его ученик честен, пре-
дан своему делу и не обманывает надежд партии, поста-
вившей его на этот пост.
Чэнь с неожиданным негодованием сказал:
— Боюсь, как бы за эти пятнадцать лет начальники,
что нам сверху приказы шлют, не придумали бы еще ка-
кую-нибудь каверзу, чтобы сжить Бай Шуня со света.—
И, задумчиво вздохнув, спросил: — А что вы слышали о
его деле?
— Осужден несправедливо, к тому же и вины своей
не признал,— лаконично ответил Ван Гунбо.— Мне это
говорит о многом.
Лицо Чэня осветилось радостью.
— Бай Шунь очень не любит, когда его расспраши-
вают о его преступлении,— с запинкой сказал он.— Он и
со мной держится скрытно, а вы...
— А я попытаюсь,— ответил Ван Гунбо.
Чэнь кивнул и повел Ван Гунбо за собой по росистой
полевой траве. Сверкала, переливалась под лучами осен-
него солнца извилистая речушка. Бахча на берегу уже
поредела. В центре ее возвышался маленький шалаш.
Они подошли к нему, но там Бай Шуня не было. Ван
Гунбо заглянул в шалаш, и его замутило от тяжелого за-
паха, исходившего от тонкого одеяла, на котором валя-
111
лось несколько книжек из лагерной библиотеки — «Изре-
чения председателя Мао», «Три популярных статьи»,
«Сборник документов 4-й сессии ВСНП». Был там и затре-
панный календарь «На 20 лет вперед» на вращающемся
диске. Ван Гунбо задумчиво взял его в руки.
— Бай Шунь, когда работал на бахче, частенько кру-
тил этот календарик. Крутит, крутит и вдруг словно за-
стынет,— сказал Чэнь, обративший внимание на интерес
Ван Гунбо.— Быть может, считал, сколько ему остается
до освобождения.
Вдруг Чэня как будто что-то осенило — он хлопнул
ладонью по циновке и, вскочив на ноги, стукнулся голо-
вой о поперечину, да так, что шалаш заходил ходуном.
— Чуть пе забыл,— потирая лоб, воскликнул Чэнь.—
Ведь сегодня ровно восемь лет, как он прибыл в исправи-
тельно-трудовую бригаду, а его жена в тот самый день
родила сына. С тех пор каждый год он в этот день дела-
ет зарубки на большом клене, долго смотрит в далекое
небо и молчит, ничего вокруг не замечая.
— А где сейчас его жена и сын?
Чэнь пожал плечами.
— Пойдем-ка к этому вашему клену,-- предложил
Ван Гунбо.
У дороги на ферму стоял высокий прямой клен с ог-
ромной кроной уже покрасневших листьев. Под тенью ли-
ствы неподвижно застыл человек. Мыслями он, наверное,
унесся куда-то далеко, за край неба, потому что даже не
заметил, что к нему приближаются люди.
Остановившись поодаль, Ван Гунбо вгляделся в этого
преступника, отбывающего наказание на исправительных
работах. Всего сорок лет, а уже совершенно седой. Сред-
него роста, очень худой. Сердце Ван Гунбо снова болез-
ненно сжалось. Он сделал знак Чэню, и тот крикнул:
— Бай Шунь, тут вот один человек поговорить с то-
бой хочет.;
Неожиданно вырванный из глубокой задумчивости,
Бай Шунь перевел взгляд на стоящего перед ним стари-
ка в милицейской форме. В потухших глазах Бай Шуня
были в эту секунду такой холод, безразличие и боль, что
Ван Гунбо стало страшно. Этот Бай Шунь и тот, на фо-
тографии,— два разных человека. Казалось, не восемь, а
все двадцать лет оставили следы на его лице. Лоб, глаз-
ницы, щеки, нос испещрены шрамами, но в налитых кро-
412
вью глазах под густыми бровями затаилось непокорство
человека, схлестнувшегося со смертью, живет огромная
боль, которую он продолжает нести в себе...
— Товарищ из управления общественной безопасности
провинции хотел бы поговорить с тобой,— сказал Чэнь.
Бай Шунь сжал губы и холодно кивнул.
Па левом нижнем веке Ван Гунбо увидел у пего два
небольших кровоподтека. Эта болезнь глаз была извест-
на Ван Гунбо — стоит человеку разволноваться, и глаз у
него от боли горит как в огне.
Ван Гунбо подошел к дереву и вгляделся в зарубки
на стволе. По зарубке, явно сделанной только что, еще
ползла слезинка смолы. Не оборачиваясь, Ван Гу ибо спро-
сил:
— Давно у вас болят глаза?
— Восемь лет.
— А от чего?
— От ненависти.
— Расскажите, что же произошло на самом деле?
Повернувшись, Ван Гунбо успел увидеть, как Бай
Ш.унь побелел и шрамы сразу же обозначились резче.
Боль вздохом вырвалась из груди Бай Шуня, он поднес
руки к глазам и неверными шагами побрел прочь.
— Стой! — полетел вслед ему голос Чэня.— Туда
нельзя, там ферма кончается!
Бай Шунь вздрогнул и замер, по телу его пробежала
дрожь. Потом он медленно повернулся назад и побрел за
Ван Гунбо в свой шалаш.
Там и начался их долгий разговор^
Солнце уже клонилось к западу, когда Ван Гунбо пе-
шком возвращался по дороге, катя велосипед рядом. Чэнь
молча провожал его. Впереди змеилась речушка, золо-
тистой вуалью опускалась на ее гладь вечерняя заря, и
привольно парили над водой птицы. Раскинувшийся перед
глазами Ван Гунбо сочный луг на берегу взывал ко столь-
ким воспоминаниям. Ван Гунбо медленно толкал велоси-
пед, а в сердце его звучали слова, которые он хотел бы
сказать любимому ученику, шедшему рядом. Но лицо его
было замкнутым, и говорил он мало.
После беседы в шалаше Чэнь понял всю важность того,
что было поручено его учителю на этот раз. Его задача
заключалась не просто в пересмотре какого-то конкрет-
ного дела — все было гораздо глубже. Председатель Мао
8 —0280
113
и ЦК партии возложили на работников общественной бе-
зопасности и судебных органов поистине святую мис-
сию.
Взгляд Чэня задержался на лице учителя. Высвечен-
ное вечерней зарей, четко очерченное и словно выписан-
пое сильными уверенными мазками, оно производило
неизгладимое впечатление. Взгляд нолуприщуренных, ок-
руженных морщинками глаз был устремлен вдаль, посе-
ребренные волосы на висках подрагивали на ветру. За-
ходящее солнце окрасило лицо Ван Гунбо бледной закат-
ной краснотой. Глядя сейчас на своего наставника и учи-
теля, Чэнь невольно вспомнил давний эпизод, и сердце
его гулко застучало.
...Чэнь заканчивал школу милиции. На торжественном
собрании выпускников Ван Гунбо поднялся на высокую
трибуну. Он снял фуражку и церемонно приветствовал
будущих милиционеров, встретивших его бурными апло-
дисментами. В зале сидел и Чэнь. Оп во все глаза с бла-
гоговением смотрел на Ван Гунбо, опытнейшего работ-
ника, пользовавшегося заслуженной и доброй славой.
Ван Гунбо поднял в руке фуражку, погладил кокарду
и торжественным, звенящим голосом заговорил:
— Сотрудники нашей народной милиции носят на фу-
ражках государственный герб Китайской Народной Рес-
публики. Этот герб заявляет всему миру: в то время, как
буржуазия своими «строгими и справедливыми» закона-
ми охраняет подлинных преступников общества и чинит
произвол над униженными и страдающими людьми, на
девяти миллионах шестистах тысячах квадратных кило-
метров Китая мы исполняем высочайшую святую мис-
сию — мы защищаем права и счастье трудового народа!
Это и есть диктатура пролетариата! Это и есть наша обя-
занность!
Под шквал рукоплесканий Ван Гунбо неторопливо,
солидно надел фуражку...
Тогда, десять лет назад, Чэнь услышал в этих словах
только то, что работа в народной милиции почетна. Но
то, что он чувствовал сейчас, было гораздо сложнее и глуб-
же. Он постепенно начинал понимать, что отнюдь не все
заключенные на исправительно-трудовой ферме — него-
дяи. Конечно, настоящие социальные преступники по-
прежнему составляют здесь подавляющее большинство.
11о как же можно бросать сюда и хороших людей —
114
как можно всех стричь под одну гребенку «диктатуры»?
— Бай Шуня били? —прервал его размышления Ван
Гунбо.
— Зверски,— ответил Чэнь.— Он чуть с жизнью не
расстался! Не приди ему тогда письмо от жены, боюсь,
он не дотянул бы до сегодняшнего дня.
Ван Гунбо прикрыл глаза и тихонько вздохнул: он
сам мог бы так сказать о собственном прошлом.
— Когда его привели в милицию, я как раз дежурил
в группе по защите населения,— начал вспоминать
Чэнь.— Его страшно били, топтали ногами, а когда он по-
терял сознание, бросили в угол. Заместитель начальника
управления Пэй был тогда у нас заместителем начальни-
ка отдела. Он немедленно принял истицу, возбудившую
дело. Девочка была вся в слезах и не произнесла ни сло-
ва. Как все произошло, рассказали ее родители. Вы это
все, конечно, читали в деле. Сослуживцы родителей, быв-
шие в тот день у них в гостях, тоже дали свидетельские
показания. Расследование было элементарным: собрали
несколько листочков со свидетельскими показаниями —
и тут же осудили Бай Шуня на пятнадцать лет. Я ужас-
нулся и спросил, за что. А начальник Пэй меня сурово
одернул. Сознание, сказал он, не поспевает за обстанов-
кой, и затем объяснил, что недавно назначенный в про-
винцию заместитель председателя Стой при проверке ра-
боты говорил о четкой установке, данной сверху: мол,
прежние органы общественной безопасности, прокурату-
ры и суда служили диктатуре буржуазии, и их необходи-
мо испепелить. Время сейчас чрезвычайное, нам надо и
разрушать старое, и утверждать новое. Новые люди дол-
жны создавать и проводить в жизнь новые законы. Дело
Бай Шуня он назвал типичным преступлением вонючего
интеллигентишки, белого спеца, закономерным итогом
проводившейся семнадцать лет ревизионистской линии в
просвещении. Не признал своей вины — так это потому,
что надеется на попустительство старой судебной систе-
мы, а это лишний раз доказывает, что эта система чрез-
мерно терпима к преступникам и фактически поощряет
преступность... Но за что же ему давать пятнадцать лет?..
Как, неужели тебе до сих пор не ясно революционное
значение приговора?.. От слов Пэя в голове у меня воца-
рился полный сумбур...
Чэнь волновался, вспоминая все, что видел и слышал
8* 115
за эти годы. Теперь-то ему становилось ясно, отчего стра-
дали и плакали люди.
Л Ван 1'унбо снова чуть слышно вздохнул.
— Трудно забыть, что случилось во время оглашения
приговора,— продолжал вспоминать Чэнь.— Пэй читал
текст вслух, и едва он произнес «пятнадцать лет», как
Бай Шуня словно обухом по голове ударили. Он ушам
своим не поверил, принялся что-то доказывать. Пэй же-
стко оборвал его и велел расписаться в протоколе. Но
Бай Шунь, наотрез отказавшись, начал громогласно по-
носить Пэя. Тот разъярился, схватил наручники и со все-
го маху как саданет его по лицу. У Бай Шуня до сих пор
два шрама осталось. А тогда он упал без сознания.
И опять Ван Гунбо глубоко вздохнул.
А Чэнь продолжал:
— После этого у него начался жар, и доктор ничем не
мог помочь. Оп упрямо отказывался от воды и лекарств,
не говоря уж о нище. Все понимали, что оп мечтает
лишь о скорой смерти. Слишком уж жестоко с ним обо-
шлись... Ну а потом,— Чэнь нахмурился,— Люй Пин пе-
редала мне письмо Линь Фан, жены Бай Шуня. Когда я
пересказал письмо Бай Шуню, он разрыдался. С той поры
оп замкнулся в себе, и так, в молчании, дожил до сегод-
няшнего дня.
— Что было в письме?
— Оно, можно сказать, было написано кровью серд-
ца. Я до сих пор помню почти слово в слово. «Как жена,
я буду до конца своих дней верить в твою невиновность
и чистоту и буду вечно любить тебя. Мы с тобой, как со-
ратники, едины в своей вере в председателя Мао и ком-
мунистическую партию, в то, что настанет день, когда
злодеи понесут расплату, а невинно пострадавшие будут
реабилитированы».
Ван Гунбо согласно кивнул и окинул взглядом потем-
невшее небо и тающие в сумраке луга.
— Какой красивый вечер! -- тихо сказал он.
Пора было уходить, и сердце Чэня наполнилось гру-
стью расставания.
— Как у вас со здоровьем? — заботливо спросил он
Ван Гунбо.
Тот ласково похлопал Чэня по плечу:
— До тебя мне по здоровью далеко, впрочем, так и
должно быть. От старости никому не уйти.
116
Они улыбнулись, пожали друг другу руки п расста-
лись. Чэнь еще долго провожал взглядом удаляющийся
силуэт Ван Гунбо.
4
Прошло больше месяца. Началась зима. Ван Гунбо
шагал по грязному уличному снегу.
Вечерело, холодный ветер пронизывал насквозь. Ban
Гунбо был одет уже по-зимнему. Он привычно держал
руки в карманах брюк и шел, глубоко задумавшись.
За этот месяц в работе Ван Гунбо неоднократно воз-
никали серьезные препятствия. Заместитель начальника
управления Пэй непрестанно ставил ему палки в колеса
п вел себя как хищник, неутомимо преследующий дичь.
Пэй Фанянь был жестким человеком, но и Ван Гунбо
пе мягок, в их отношениях чувствовалось враждебное
напряжение. Казалось, еще немного — и они выхватят
мечи. Но ведь дело Бай ТТТуня — не заурядная уголовщи-
на, за этим сложным и тонким делом стоят разные люди
и разные события.
Вот и сегодня: только что позвонил начальник управ
ления Чжэн — сначала оп поговорил с Ван Гунбо, за-
тем — с Пэй Фаняпем; заместитель председателя ревко-
ма Сюй тоже звопил—сначала Пэй Фаняпю, а уж затем
Ван Гунбо. Люй Пип из канцелярии говорила ему, что
это неспроста, в такой последовательности что-то кро-
ется.
Ban Гунбо был старым работником системы общест-
венной безопасности и не привык отступать перед слож-
ными, запутанными обстоятельствами. Оглядываясь на
свой многолетний боевой путь, оп с гордостью сознавал,
что победы в именно таких чреватых неожиданностями
ситуациях наполняли его жизпь смыслом. Он напряжен-
но размышлял, анализировал, боясь упустить что-то важ-
ное, старался пе терять пи минуты и вовремя принять
единственно верное решение. Сейчас его мысли были за-
няты тем, как поскорее найти Липь Фан и деликатно по-
беседовать с пей.
Ему пришлось долго расспрашивать прохожих, преж-
де чем он наконец добрался до дома Липь Фаи. Призе-
мистый, полуразвалившийся домишко с низкой крышей и
117
кривыми балками, казалось, вот-вот развалится. В окис
за болтающейся занавеской светился огонек. У дома сто-
ял новехонький велосипед — наверное, заехал какой-то
гость.
Ban Гунбо собрался постучать, как вдруг услышал за
дверью плач мальчика и мужской голос. Он отдернул
руку.
Мужчина говорил негромко, по Ван Гунбо отчетливо
слышал каждое слово.
— ...Бай Сюэ был первым на годовых экзаменах, мы
выставили его экзаменационный лист на всеобщее обоз-
рение и призвали учеников брать пример с Бай Сюэ. На
классном собрании я отругал нескольких бездельников и
призвал их равняться па Бай Сюэ. Я и не думал, что
хулиганы начнут подстрекать этих ребят отомстить Бай
Сюэ... Они поносили его такими словами, что я и повто-
рить не могу. Чтобы оскорбить мальчика, напомнили ему,
что его отец отбывает наказание... Бай Сюэ вскипел и
сказал им пару теплых слов. Тогда они избили вашего
сыпа, а его ранец кинули в речку.
Раздался женский плач.
Мужчина печально продолжал:
— Если бы не подоспела учительница Ай Хуа, не
знаю, до чего бы дошло! Некоторые дети,— он вздох-
нул,— сейчас стали такими... Что за время?!
Ван Гунбо отошел от двери — ему был невыносим
этот раздирающий душу плач — и бесцельно побрел не-
известно куда. Для чего-то заглянул в небольшую лав-
чонку, где уже навешивали па окна деревянные ставни
и покупателей почти не было. Блуждая глазами по при-
лавку, он неожиданно увидел новенький ранец. Не заду-
мываясь, он накупил целую кучу вещей: ранец, пенал,
стопку тетрадей, набор письменных принадлежностей.
Сложив все это в ранец, вышел из лавки и вернулся к
дому Линь Фан. Постучал.
Через мгновение дверь открылась. Перед ним стояла
женщина и напряженно всматривалась в его лицо.
— Кого ищете?
— Мне нужна Линь Фан.
— Ой, это я,— испуганно сказала она.— Входите, по-
жалуйста.
Ban Гунбо вошел и огляделся. В углу мрачной комна-
ты стоял маленький столик с лампой, на стене возле сто-
118
лика были наклеены детские рисунки: спутники, само-
леты, мальчик, сидящий за учебниками, вероятно авто-
портрет. Мужчина, голос которого слышал Ван Гунбо,
оказался высоким красивым парнем. Он сейчас внима-
тельно смотрел на Ван Гунбо. Прижавшись к нему, сто-
ял мальчик лет восьми в старенькой, но тщательно за-
штопанной одежде. Оп наверняка плохо питался, но тем
не менее ростом почти догнал Бай Шуня. Ван Гунбо по-
чувствовал, что за этого мальчика можно не беспокоить-
ся, у него есть заботливая мать, всегда рядом умный, хо-
роший учитель.
Ван Гунбо бросил беглый взгляд на фотографию
Линь Фан. Ее лицо на снимке светилось жарким огнем
юности. А Линь Фан, которая стояла сейчас перед ним...
Он украдкой вздохнул с сожалением. Лицо ее, еще мокрое
от слез, выглядело изможденным. Но в глазах читался
вызов жизни и твердая воля. Ван Гунбо знал, что глубо-
кое потрясение, пережитое Линь Фан восемь лет назад,
повлекло за собой серьезную боле.зпь, и теперь эти глаза
видели намного хуже, чем прежде.
Лица мужчины и мальчика настороженно застыли.
Ван Гунбо поймал взгляд мальчика па своей милицей-
ской форме, и ему стало больно.
— Что вам нужно от меня? — бесцветным голосом
спросила Липь Фан.
Ван Гунбо не стал увиливать:
— Я насчет Бай Шуня. Его дело расследуется заново.
Мне хотелось бы побеседовать с вами.
Линь Фап испуганно вздрогнула.
Ван Гунбо подошел к столу Бай Сюэ, открыл ранец
и высыпал содержимое на стол. В комнате повисла
гробовая тишина. Учитель и Бай Стоэ широко рас-
крытыми глазами следили за каждым движением Ван
Гунбо.
Ван Гунбо легонько потрепал мальчика по щеке и
протянул руку учителю:
— Я слышал ваши слова. Спасибо вам за заботу о
мальчике.
Учитель взволнованно ответил:
— Позвольте мне поблагодарить вас от имени Бай
Сюе. Меня зовут У Чжэпгуап.
— А меня зовут Ban Гупбо. Я из управления обще-
ственной безопасности провинции,— представился мили-
119
ционер, пожимая руку учителю. Затем перевел взгляд на
Линь Фан.— Знаете, о чем в последнее время я часто
раздумываю? Бай Шунь наотрез отказался подписывать
обвинительное заключение, а вы не только не развелись
с ним из-за этого, но полюбили еще сильнее. Есть же тому
какая-то причина! В чем же дело? Что случилось в дей-
ствительности?
У Линь Фан задрожали руки, но она ничего не отве-
тила.
— На Бай Шуня с самого начала возвели напрасли-
ну,— сказал учитель У.— Линь Фан но раз подавала апел-
ляции, но лишь навлекала на себя беды. Приходилось
переселяться с места на место — этот домишко уже чет-
вертый по счету.
— Все это мне известно,— кивнул Ван Гунбо. Он
взглянул на поцарапанный лоб Бай Сюэ, и на душе у
пего стало горько.— Не волнуйтесь,— мягко произнесен.—
Главное, верить партии, верить в ее политику. Ни один
хороший человек не может быть обвинен огульно. Чтобы
восторжествовала правда, мы с вами должны действовать
заодно.
Лиль Фаи медленно подняла голову и твердо ска-
зала:
— Председатель Мао еще жив, я верю, что политика
партии совершенно правильна, и мне нс следует отчаи-
ваться. Знаю: настанет день, и партия реабилитирует мое-
го мужа!
— Я увереп, что именно ради этого дня вы и послали
Бай Шуню то письмо, написанное кровью сердца,—ска-
зал Ван Гунбо.— Только благодаря вашей непоколебимой
воре в его невиновность он смог дотянуть до сегодняш-
него дня!
Линь Фап молча кивнула. Перед ее глазами всплыли
события, случившиеся восемь лет назад. Вся горечь, ско-
пившаяся в сердце, вся боль и весь гнев всколыхнулись
в пей с повой силой, и, уже пе сдерживаясь, опа излила
душу перед этим -сердечным, хотя и суровым на вид чело-
веком...
В сентябре 1967 года старый кадровый работник Лу
Цин, входивший в руководящее ядро ревкома провинции,
стал бельмом па глазу для некой группы негодяев. Лу Цин
120
был участником Великого похода ’, а в период трехлетних
стихийных бедствий его откомандировали из армии в про-
винциальный комитет партии на пост секретаря. Всего
через шесть-семь лет эта отсталая провинция превратилась
в одну из богатейших и самых развитых в стране. Замеча-
тельный партийный руководитель, конечно, пользовался
огромным авторитетом и наводил ужас на тех, кто мечтал
воспользоваться великой культурной революцией в ко-
рыстных целях. Подобные негодяи знали, что но будет
им жизни, пока они не скинут Лу Цина. И они ждали под-
ходящего случая, чтобы всадить нож ему в спину.
Тридцатилетняя Линь Фан в ту пору ждала ребенка —
когда он родится, она назовет его Бай Сюэ— и сидела
дома. Однажды Бай Шупь вернулся с работы — лица на
нем пет. Он стал рассказывать жене: «В ревкоме про-
винции творится такое... такое!.. Своими глазами видел.
У дверей ревкома собралась стотысячная толпа. Какой-то
человек произносил речь и все говорил о «тягчайших пре-
ступлениях» Лу Цина. Но товарищи, твердо отстаиваю-
щие революционную линию и политику председателя
Мао, установили микрофон и динамик и решительно зая-
вили, что Лу Цин — революционный руководящий кадро-
вый работник, а не каппутист. Яростные дебаты шли пол-
ным ходом, когда вдруг какие-то люди с плачем и воплями
притащили к дверям ревкома труп. Вокруг мертвеца сгру-
дились люди, а вдова стонет, кричит, что, дескать, ее муж
был референтом у Лу Цина и кто бы мог подумать, что
вчера вечером его отравят. А сегодня утром, оказывается,
нашлись два человека, которые видели, как Лу Цин при-
слал кулек печенья референту, заступившему на вечернее
дежурство. Крошки печенья отправили на экспертизу, и в
них обнаружили мышьяк! Что тут началось! Динамик
сторонников Лу Цина заглох. Противники вызвали к
микрофону свидетелей и родственников потерпевшего и
принялись обличать Лу Цина, а затем объявили, что «пре-
ступника» надо выставить перед массами. Людьми, стояв-
шими перед ревкомом, овладели самые разные чувства.
Одним хотелось защитить Лу Ципа, по они по решались
высказать вслух свое возмущение клеветой; другие стра-
1 С 16 октября 1934 г. по 8 октября 1936 г. китайская Красная
армия прошла из южной провинции Цзянси па север Китая в про-
винцию Шэньси, отступая над нажимом гоминьдановских войск.
121
дали, поверив всему; третьи хлопали в ладоши и громко
одобряли все происходящее — таким бы только «устроить
хаос в Поднебесной».
Лу Цина вытащили из ревкома и в открытой машине
стали возить по городу, чтобы все увидели «преступника».
Когда машина проезжала мимо Бай Шуня, полный стра-
дания взгляд Лу Цина скользнул по его лицу и ледяной
стрелой пронзил сердце. В душе Бай Шуня словно бомба
взорвалась. Он вспомнил, что добился успеха в своих науч-
ных исследованиях только потому, что в самые трудные
моменты его поддерживал секретарь Лу. Встречаясь с ним
тогда, он испытывал глубокое уважение к этому коммуни-
сту старшего поколения, не отдалившемуся от народа. Лу
Цина по праву можно было считать образцовым партий-
ным руководителем. И сейчас, когда Бай Шупь видел, что
делают с Лу Цином, сердце его рвалось на части.
Бай Шунь долго молчал, приникнув к плечу Линь Фан.
«Жизнь стала невыносимой,— наконец грустно сказал
он.— А ведь у нас скоро появится ребенок. Ему-то каково
будет?»
Ничего но ответив, Линь Фан просто прильнула к Бай
Шупю, и так, прижавшись друг к другу, они просидели
до глубокой ночи. Вдруг на улице хлопнула дверь. Бай
Шунь выглянул из комнаты узнать, в чем дело. А это вер-
пул ись домой соседи. Они были возбуждены и говорили
громко. Кто-то, обращаясь к соседке, воскликнул: «Ну, тет-
ка, и разъярился же сегодня твой старик! Уж как поно-
сил старину Лу! У того был такой вид, будто его па кол
посадили...» Кто-то одернул говорившего: «У степ есть
уши!» Люди вошли в дом. Все стихло.
За стенкой комнаты, которую занимал Бай Шунь, оби-
тал некий Ян Дажун, служащий аппарата ревкома про-
винции. Двум семействам делить было нечего, тесных от-
ношений они не поддерживали, разве что дочка Яна, Яп
Цюн, часто заглядывала к Линь Фан, которая помогала ей
в учебе.
С началом культурной революции Ян Дажун неожидан-
но стал «важной» персоной. Оп пропадал где-то с утра
до вечера. От случайных встреч с ним у Бай Шуня оста-
лось впечатление, что этот ничтожный человечишко успеш-
но делает себе карьеру, пе гнушаясь ничем.
Услышанные обрывки разговора встревожили и насто-
рожили Бай Шуня. Впрочем, может быть, «старина Лу»
122
вовсе пе Лу Цин? Бай Шунь решил послушать дальше и,
хотя Линь Фан отговаривала его, тихонько открыл дверь
и вышел в коридор.
Линь Фан сжалась в комочек и затаила дыхание. Вдруг
за дверью что-то прогремело — Бай Шунь задел за какую-
то железяку. Линь Фан испуганно вскрикнула. Бай Шунь
зажег лампу в уборной, протяжно зевнул и со стуком за-
крыл за собой дверь.
Но когда он вернулся в комнату, его напряженное лицо
подрагивало. «Ян Дажун и пришедшие с ним дружки о
чем-то секретничают»,— сказал он Линь Фан. Он расслы-
шал не все, но тем не менее понял, что референт Лу Цина
был убит подручными Ян Дажуна. Лжесвидетели и те, кто
организовал кампанию против Лу Цина, замышляют там,
за стенкой, еще какие-то козни. Сфабрикованное дело Лу
Цина — только начало. Они готовы зарыть в землю и при-
сыпать песочком всех хороших кадровых работников.
Линь Фан в страхе слушала мужа. Но еще больше
ужаснуло ее решение Бай Шуня пойти в группу по защи-
те населения провинции и все там выложить.
«Сама я ничего не боюсь, но у пас будет ребенок...»
«Ребенок? Да ведь я пойду на это во имя тысяч, мил-
лионов детей! Если тихо отсиживаться в своем углу и
позволить всей этой нечисти одержать верх, тогда уж луч-
ше вообще не жить!»
«Да ведь они там черт знает что вытворяют. Если уж
со старыми кадровыми работниками, закалсппыми в боях,
так расправляются, то...» — Она замолчала и расплака-
лась.
Бай Шунь крепко обнял ее за плечи, словно хотел пе-
редать ей всю свою силу и решимость. В глубоком молча-
нии они смотрели на начинающее светлеть небо. Линь
Фан чувствовала, как яростно бьется сердце мужа, и
страх ее постепенно исчезал, уступая место решимости
бороться за справедливость.
«Культурная революция, развернутая председателем
Мао,— могучее течение,— нарушил молчание Бай Шунь,—
и его поток неизбежно подхватывает с собой разный му-
сор. Где наше место в этом великом революционном дви-
жении? Мы должны быть чисты перед нашим ребенком,
перед потомками, а это означает, что мы должны следо-
123
вать правильным курсом, указанным председателем Мао,
и включиться в борьбу...»
В ту ночь Бай ТПунь и написал свое обличительное
письмо. Когда забрезжил рассвет, муж и жена неподвижно
стояли у окна и смотрели на занимающуюся зарю. Навер-
но, именно в этот миг такое понятие, как «гармония и кра-
сота супружеских чувств», облеклось в их сознании в кон-
кретную плоть; они впервые по-настоящему поняли, что
такое родительская любовь и забота, что такое радость и
счастье революционера, отдающего себя борьбе.
Это случилось па третий депь после того, как Бай
Шунь отправил свое письмо. Линь Фаи сидела дома и го-
товила одежку для будущего ребенка. Бай Шупь вернулся
с работы и показал жене красные пластмассовые пугов-
ки, купленные им для малыша, который должен был вот-
вот появиться на свет. Вдруг соседка, мать Яп Цюп, за-
кричала из кухни: «Сосед, у вас каша бежит».
Бай Шунь побежал на кухню. И почти тотчас оттуда
раздался истошный вопль матери Ян Цюп:
«Ах, негодяй! Ах, подлец! Насильник!» Вслед за этим
послышался плач Ян Цюп.
Со стуком распахнулись двери, брань и удары кулаков
смешались с криком Бай Шуня. Липь Фан ошеломленно
выскочила из комнаты и успела услышать, как Ян Цюп
сквозь рыданья выкрикнула «Нет! Пе было! Не надо...»
Ян Дажун тут же втолкнул дочь в комнату и захлопнул
дверь. Несколько здоровенных мужчин, схватив на кухне
что под руку попало, кинулись на побледневшего Бай
Шуня. Липь Фан как безумная бросилась к мужу. Мать
Яп Цюп тигрицей преградила ей дорогу, злобно вцепилась
в нее и запричитала: «Заяц и тот пе щиплет траву у норы,
а этот подлец среди бела дня обесчестил мою дочь! Голову
оторвать ему мало. А-а-а!..»
Линь Фан увидела, как Бай Шуня вышвырнули на
лестницу и поволокли вниз мимо столпившихся взрослых
п детей. Его голова с глухим стуком билась о ступеньки,
оставляя за собой кровавый след. В глазах Линь Фан все
помутилось, и она потеряла сознание.
С тех пор опа пе видела мужа. А ведь прошло ужо во-
семь лет! Бай Сюэ рожала тяжело, и хворь долго не отпу-
скала ее. Нашлись, правда, добрые люди, помогли ей —
124
спасибо им! — а то бы мать и сып не выжили. В ту
пору у нее и ослабли глаза. С маленьким ребенком на ру-
ках она мыкалась с квартиры на квартиру...
— Вот так мы и живем,— горестно качая головой, за-
кончила свой рассказ Линь Фан.— Но мы готовы ждать его
все пятнадцать лет. Ведь он же ни в чем не повинен. Я ему
п в том письме так написала.
У Чжэнгуан вытер платком глаза и гневно воскликнул:
— Что хотят, то и воротят!
Ван Гунбо встал. На впалом виске отчетливо билась
жилка. Стиснув зубы, он сказал:
— У нас государство диктатуры пролетариата, и те,
кто творят зло, в конце концов отшибут собе ноги камнем,
которым сами же замахнулись!
У них большая власть,—вздохнула Линь Фан. -
Мою апелляцию никто не захотел рассматривать.
— Вы-то свой долг выполнили, а вот с каким лицом
нам, работникам общественной безопасности, носить на
фуражке государственный герб?! — сказал Ван Гунбо.
Уже опустилась ночь, когда он возвращался домой по
затянутым хрупким ледком лужам. У Чжэнгуан пошел
провожать его. Они шагали, толкая велосипед, и неспешно
беседовали. У Чжэнгуан рассказывал о своей жизни —
в этот пахнущий зимой день в его душе цвели весенние
цветы любви.
Он любил молодую девушку, учительницу, которая ра-
ботала в той же школе, что и он, преподавала китайский
язык. В ее облике и манерах было что-то трогательное.
Отец ее — заместитель начальника какого-то отдела в рев-
коме провинции, но она не только не гордилась этим, а,
напротив, всячески избегала разговоров о своей семье.
У Чжэнгуан, человек тактичный, не донимал девушку рас-
спросами.
Их сблизили общие заботы об учениках, и особенно о
Бай Сюэ. Девушка относилась к Бай Сюэ с необычайной
теплотой, почти как к брату или сыну, но почему-то наот-
рез отказывалась вместе с У Чжэнгуаном побывать у Бай
Сюэ дома. И всякий раз, когда У заводил разговор о семье
Бай Сюэ, она необъяснимо нервничала, даже обижалась
на У, а порой просто резко обрывала его: «Хватит об
этом!»
Прощаясь, Ван Гунбо пожелал У Чжэнгуану и его
подруге счастья. И в этот самый момент к Ван Гунбо не-
125
бжиданно подскочил какой-то озабоченный человек в по-
лушубке. Оп хрипло пробормотал:
— Товарищ Ban! Л я-то вас всюду ищу.
Это же Чэнь, но сразу сообразил Ван Гунбо. Когда
У Чжэнгуап ушел, Чэнь взволнованно объяснил:
— Вам велели возвращаться в кадровую школу. Пере-
смотр дел приостановлен по указанию начальника управ-
ления.
Ван Гунбо сразу понял всю серьезность проблемы. Ста-
рый Чжэн мог поступить так только под очень большим
давлением. Ван Гунбо поднял голову. Небо было похоже
на разводы черной туши. В морозном воздухе все вокруг
застыло. Лишь горячая кровь пульсировала в жилах, под-
гоняемая нетерпеливым сердцем.
5
Накануне возвращения Ван Гунбо в кадровую школу
заместитель председателя ревкома Сюй и начальник управ-
ления Чжэн вызвали его к себе для беседы. Привычно за-
сунув руки в карманы и слегка сутулясь, Ван Гунбо нето-
ропливо и уверенно вошел в здание управления обществен-
ной безопасности.
Они ждали его в приемной начальника управления.
Чжэн крепко пожал ему руку и внимательно оглядел с
головы до ног.
Зампред Сюй был с ним предупредительно вежлив, но
от Ван Гунбо не укрылись хищные огоньки, поблескивав-
шие в его налитых кровью маленьких глазках.
Когда они вошли в кабинет, зампред Сюй, не теряя
времени, повернулся к Ван Гунбо и заявил:
— Будем говорить начистоту. У меня давно сложился
свой взгляд на так называемое упорядочение. Эти три ме-
сяца - - июль, август, сентябрь — не радовали меня, по под
напором ситуации я мог быть только наблюдателем. Полу-
ченный урок показал, что есть у нас товарищи, в политике
еще не вышедшие из младенчества. Многие из них, веро-
ятно, сочли, что этот «ветер перемен» будет теперь дуть
бесконечно... Впрочем, твоя работа за эти месяцы, конечно
же, заслуживает похвалы. Но я бы хотел, чтобы ты все-
таки серьезно продумал — почему, как только задул этот
126
ветер, все засуетились до одури? Надо, Ван, докопатьсй
до корней сознания! — Тут зампред Сюй рассмеялся: —
Я полагаю, в кадровой школе твой опыт многим товари-
щам откроет глаза.
И, подхватив портфель, он пешком отправился к себе
в здание ревкома, демонстративно оставив Ван Гунбо свою
машину, чтобы тот съездил в госпиталь военного округа
для медицинского освидетельствования.
Чжэн и Ban Гунбо сели друг против друга и долго мол-
чали. Стояла глубокая тишина, Чжэн низко опустил го-
лову.
— Ну же...— Ван Гунбо похлопал старого соратника по
колену.
Чжэн посмотрел ему в глаза и пожурил:
— Эх, Ван, и старушке Ли ты ничего не сказал о своей
болезни, и меня решил провести... Ну да ладно. Не при-
нимай близко к сердцу то, что сейчас говорил зампред
Сюй. В госпиталь ляжешь или, может, поедешь в Пекин?
В Пекине тебя тщательнее обследуют.
Ван Гунбо усмехнулся:
— Сейчас, когда тяжело болен премьер Чжоу, могу ли
я думать о себе? Поглотаю в госпитале лекарств и отправ-
люсь в кадровую школу. Будь спокоен, у меня еще есть
силы.
Чжэн поднялся на ноги и нервно зашагал по кабинету.
Что мог он сказать своему давнему боевому другу?
Потом они вышли из управления и еще долго бродили
па пронизывающем зимнем ветру. Им не хотелось расста-
ваться.
— Я понимаю твои обстоятельства,— сказал Ван Гун-
бо.— Остается надеяться, что тебе не придется сбросить
«доспехи» и вернуться в деревню.
— Горы не стареют, воды не останавливаются,— отве-
тил Чжэп.— Мы еще встретимся с тобой, Гунбо.
6
Зима стояла суровая. Прошел уже месяц с того дня,
как Ван Гунбо вернулся в кадровую школу. Он так и пе
довел до конца дела Бай Шуня и ночами частенько не мог
уснуть, размышляя о своем невыполненном долге. Напря-
127
женная работа и бессонница изнуряли его. Он сам чувст-
вовал, как силы постепенно оставляют его.
В этот день было необычайно холодно. Ван Гунбо на-
кормил свиней и закашлялся на свирепом ледяном ветру.
Жгучая боль сдавила сердце. Он прислонился к стене
свинарника и ссутулился больше обычного.
Услышав его кашель, жена поспешила затащить его в
комнату к теплой печке и дала лекарство. Не первый раз
болезнь возвращалась к Ван Гунбо, но никогда еще ему
не было так плохо.
— Велел же тебе Чжэн лечиться. Вот и поехал бы! —
увещевала его старушка Ли.
Отдышавшись и стерев пот со лба, Ван Гунбо горько
усмехнулся:
— Ну что ты все меня уговариваешь? Разве мою бо
лезнь вылечить лекарствами?
Старушка Ли покачала головой:
— А Чжэн все-таки настаивал, да и здешнее началь-
ство согласно, чтобы ты съездил подлечиться. Может, за
одно воспользуешься случаем и доведешь до конца дело
Пай Шуня?
— Что, что? — сверкнули глаза Ван Гунбо. Он радост-
но взглянул на жену, словно заново узнал ее.— Точно!
Точно! Помоги-ка собрать вещи.
Внезапно до них донеслась с улицы траурная музыка.
Морозный воздух словно замер. Они медленно пошли к
дверям. Сердца их сжались от ужаса.
На улице собрались люди. Один забыл о коромысле на
плечах, другой пе чувствует окурка, обжигающего палец...
Некролог! Смерть унесла нашего любимого премьера
Чжоу! Навеки ушел от нас человек, безгранично любимый
народом, человек, так нужный родине!
Ван Гунбо, старик, никогда не ронявший слезинки,
разрыдался, скорбя о другом старике, навсегда простив-
шемся с миром. «Ах, премьер Чжоу! Как ты нужен нам,
как ты нужен председателю Мао, как не вовремя ушел
ты!..»
Ван Гунбо идет по ухабистой дороге, старушка Ли мол-
ча семенит позади с узелком. В их ушах все еще звучит
траурная музыка. Ветер шевелит посеребренные волосы
128
на висках. Ван Гунбо останавливается, берет узелок из
рук жены.
— Пу, я пошел...
Старушка Ли смотрит на его усталое и суровое лицо,
крепко сжимает его высохшие руки и вдруг припадает к
пим губами и плачет, выплескивая со слезами всю скопив-
шуюся у нее печаль.
Ban Гунбо приглаживает ее растрепавшиеся волосы,
легонько обнимает вздрагивающие плечи, бросает па жепу
последний, полный любви взгляд и размашистым шагом
уходит по дороге...
7
И вот Ban Гунбо снова в столице провинции. Старина
Чжэп навестил его, и они шепотом побеседовали во фли-
гельке. Чжэп сообщил, что в последнее время председа-
тель Мао тоже чувствует себя пе очень хорошо. Оба на-
долго замолчали, не в силах выразить словами перепол-
нявшие их чувства.
— Слушал я тут радио... Они торопятся выступить. Мы
тоже должны быть начеку. В моем расписании не найдет-
ся времени для лечения,— сказал Ван Гунбо.
Чжэн кивнул, показывая, что полностью понимает ста-
рого боевого друга и верит ему.
Ван Гунбо редко появлялся в здании управления об-
щественной безопасности и почти пе ходил в госпиталь.
Он нашел Чэпя и с его помощью навел справки о Яп Цюн.
Оказалось, что опа сменила имя. Теперь ее звали Ай Ху а,
и она преподавала в небольшой школе па окраине.
Ван Гунбо понимал, что встреча с Ян Цюп станет клю-
чевой и для этого надо непременно выкроить время. За-
быв о своей болезни и нс обращая внимания на ледяной
ветер, оп поспешил в школу, где работала Яп Цюн.
У Ай Хуа в тот день было только два урока, но она
почему-то очень устала и у нее разболелась голова. Веро-
ятно, это от бессонной ночи. С той минуты как У Чжэнгу-
ап объяснился ей в любви, в душе у нее царило смятение
чувств. Она-то любила У Чжэнгуапа, но за что можно лю-
бить ее, человека с двумя лицами? Годы шли, и опа все
яспее осознавала, сколь извилиста тропа жизни. Ян Цюп
9 -0280
129
ненавидела родителей, ненавидела семью — свой несмы-
ваемый позор, неизбывный укор совести.
В канцелярии опа увидела старика в милицейской
форме. Оп шел к пей с протянутой рукой:
— Меня зовут Ван Гунбо, мне бы хотелось поговорить
с вами.
Они сели. Сердце Ай Хуа тревожно металось в груди.
Она опустила голову, чтобы не чувствовать на себе пронзи-
тельный взгляд прищуренных стариковских глаз.
Ван Гунбо осторожно спросил:
— Вас прежде звали Ян Цюн?.. Мне говорили, вы очень
привязаны к Бай Сюэ. Это правда?
По лицу Ай Хуа разлился румянец, и опа чуть слышно
прошептала:
— Да... правда. Что вам от меня нужно?
— Вы помните историю с Бай Шунем, случившуюся
восемь лет назад? Его дело необходимо расследовать зано-
во, и я бы хотел услышать от вас, как было совершено это
преступление.
У Ай Хуа задрожали губы. Чуть слышно она прошеп-
тала:
— Что я должна рассказать?
О, этот несмываемый позор! Пе раз хотелось ей во весь
голос закричать: «Бай Шуня оговорили!» Но в ушах зву-
чали угрозы отца и мольбы матери... Оклеветав Бай Шуня,
родители три дня держали ее взаперти и по очереди «вос-
питывали». В революции без жертв не обойтись, говорил
отец. Уничтожение Бай Шуня — революционная необхо-
димость. Не уничтожить его — уничтожат нас. Что тогда
останется от революционных пачинаний зампреда Сюя,
заместителя начальника управления Пэя и тех, кто идет
с ними? Разве тебе пе ясно? Не Бай Шунь, а они окажут-
ся тогда па скамье подсудимых...
Мать, рыдая, умоляла ее: «Доченька, ты одна у нас,
разве не для тебя все это делается? Не дай бог, с папой
что случится... К тому же об этом бандюге Бай Шупе уже
болтают на всех перекрестках...»
«Но ведь дядя Бай ничего такого пе сделал»,— плакала
Ни Цюн, пытаясь спорить.
Отец поднимал на пее налитые кровью глаза и убеж-
дал: «Кто тебе нужен — Бай Шунь или твои старики? Го-
130
вор io тебе, назовут меня контрреволюционером — тогда
ничего хорошего пе жди!»
«Тебе же добра желают, девочка, по отказывайся.
Л слово — пе воробей...» — запугивала мать.
Яп Цюн было тогда шестнадцать лет, ей не все было
понятно в доводах родителей. Опа ощущала лишь стыд и
ужас.
На суде она вела себя как дурочка, пе произнесла шт
слова. За пее все говорили родители. Ну а после этого за
«революционные» заслуги ее отец стал заместителем на-
чальника отдела в каком-то подразделении ревкома про-
винции.
Восемь лет, чтобы хоть несколько облегчить свои ду-
шевные терзания, Яп Цюп избегала родителей, как чумы,
отделилась от них, работала под чужим именем в захо-
лустной школе, надеясь честным трудом искупить хотя бы
часть вины. Но судьба словно нарочно мучала ее — сып
Бай Шуня учился как раз в этой школе. Чистый взгляд
мальчика причинял Ай Хуа невыразимые страдания. Она
была готова отдать этому мальчугану всю свою любовь,
если бы знала, что этим искупит свою вину перед ним.
Опа действительно надеялась, что годы сотрут из па-
мяти ее позор и та, что когда-то звалась Ян Цюп, навеки
канет в небытие. Но вот появился Ван Гунбо и разбередил
рану в душе. Ай Хуа мучилась в сомпедпях: все расска-
зать — и спять обвинение с Бай Шуня? По что тогда будет
с ее собственной семьей, с ее родителями? А ведь есть еще
У Чжэпгуан. Сможет ли он простить ее?.. От этой мысли
Ай Хуа вспыхнула. Было холодно, по па лбу у нее вы-
ступили бусинки пота. Обжигающий взгляд Ban Гунбо за-
ставил ее опустить глаза. Судорожно сжав губы, она по-
терянно качала головой.
Ван Гупбо ждал, пе произнося пи слова, и лишь взгляд
его пе отрывался от лица Ай Хуа, по которому разлива-
лась мертвенная белизна. Какими словами воззвать к
чувству справедливости, затаившемуся в душе этой де-
вушки?
Он строго произнес:
— Вы должны быть тверды, товарищ Ай Хуа. Вы обя-
заны преодолеть собственную слабость. Мы пе имеем нра-
ва допустить, чтобы хороший человек страдал безвинно.
9*
131
Это дело было сфабриковано, и ниточка тянется ис только
к вашим родителям — нс исключено, что за их спиной
стоит еще больший, самый главный преступник. Мы обя-
заны разоблачить подлинного виновника, п лишь тогда
справедливость будет восстановлена. Разве не в этом долг
всей нашей молодежи, взращенной па идеях Мао Цзэ-
дуна?
У Ай Ху а голова пошла кругом. «Молодежь, взращен-
ная па идеях Мао Цзэдуна... А такая ли я?» — спрашивала
она себя.
В комнате стояла тишина. Вдруг распахнулась дверь
и вошел парень, сильный и стройный. Он встретился гла-
зами с Ban Гунбо и радостно вскрикнул:
— Товарищ Ван!
— A-а, товарищ У Чжэнгуан!
— С чем вы к нам на этот раз?
— Да вот, надо окончательно прояснить дело Бай
Шуня. Нельзя упускать момент, время пе терпит. Я сей-
час разыскиваю потерпевшую, которая в свое время пода-
ла на Бай Шуня жалобу...
— Нашли? — нетерпеливо спросил У Чжэнгуан.
Краешком глаза Ван Гунбо увидел, как зарделась до
копчиков ушей Ай Хуа, и усмехнулся:
— Не так все просто. Потом поговорим.
— А это и есть Ай Хуа, о которой я вам тогда гово-
рил,— представил девушку У Чжэпгуап.— .Помните? Так
вот, мы с ней...
Ван Гунбо с улыбкой кивнул:
— Будьте счастливы! — и задумчиво посмотрел на Ай
Хуа.— Вы навели меня на хороший след, Ай Хуа. Теперь
я, наверное, быстро найду Яп Цюн.
— Как, ты что-то знаешь?!—удивленно воскликнул
У Чжэнгуан.— Что же ты раньше мне не говорила?
— Она только сейчас вспомнила,— улыбнулся Ван
Гунбо.
Слушая этот диалог, Ай Хуа начала понимать намере-
ния Ban Гунбо. Ее захлестнула горячая волна, слезы вы-
ступили на глазах. Одно только слово Ван Гунбо — и ее
любимый, застигнутый врасплох, пе вынесет страшного
удара. Что из того, что злодеяние было совершено ею по
детскому неведению и слабости?!' Ведь это из-за нее семья
Бай Шуня переживает такую трагедию! Восемь лет эта
мысль терзала ее. По зачем тянуть за собой чистого, свет-
132
лого, по причастного к преступлению У Чжэпгуапа?.. Ай
Хуа давилась слезами, закрыв руками лицо.
Увидев, что опа плачет, У Чжэнгуан растрогался.
— У Ай Хуа такое доброе сердце,— сказал оп Чап
Гунбо.— Она пе может без слез слышать о судьбе Бай
Сюэ.
Ван Гунбо смотрел на молодых людей, понимая, сколь
разные чувства владеют ими. Он подумал, что сам-то при-
надлежит к старшому поколению и обязан что-то сделать,
чтобы молодежь все осознала.
— Пошли! Навестим Бай Сюэ,— предложил оп.
У Чжэнгуан кивпул. Ай Хуа чувствовала, как Ван Гуп-
бо сверлит ее взглядом. Когда опа впервые увидела Бай
Сюэ, ей захотелось тут же отправиться к нему домой и
что-нибудь сделать для него и его матери. Но тогда у лее
по хватило духа, и, если бы пе Ван Гу ибо, она, наверно,
пе решилась бы на это и сегодня.
8
Липь Фан тепло встретила их. Голос Ван Гупбо при-
ободрил се. Она боялась, что из-за пересмотра дела Бай
Шуня у старого милиционера будут крупные неприятно-
сти, а она желала Ван Гупбо здоровья и благополучия.
— Как мальчик? Где оп? — спросил Ван Гупбо.
— Оп сегодня работает в школьных мастерских,— от-
ветила Липь Фан.
— Наш друг Ban на этот раз ищет Ян Цюн,— объяс-
нил Линь Фан учитель У Чжэнгуан.— Оп воспользовался
тем, что приехал сюда на лечение, и хочет довести дело до
конца.
Липь Фан непонимающе посмотрела на Ван Гупбо. По-
том разволновалась:
— Я... как мне вас благодарить?..
Ван Гупбо молча вздохнул.
— Я тоже думала, что только Ян Цюн и может расска-
зать, как все было на самом дело, да вот только...— Липь
Фап грустно покачала головой.— Даже если вы пайдете
ее, опа ничего по расскажет. Водь для ное это значит объ-
явить преступниками собственных родителей. Да и па со
будущем это скажется. Ей сейчас должно быть двадцать
133
четыре года. Наперло, у нее есть мул?, семья. Станет ли
опа ломать свою жизпь? Трудно, ох, как это трудно!
Ban Гунбо взглянул па притихшую у двери Ай Хуа.
Ее полные боли глаза па мертвенно-бледном лице напол-
нились слезами, и она пе решалась поднять их па Липь
Фан.
— А я все-таки верю в молодежь нового Китая,— ска-
зал У Чя?эигуан.— Если Яп Цюп настоящий человек, опа
рано или поздно все осознает. Я верю в это.
Лй Хуа покрылась холодной испариной. «Если бы он
знал, какая я па самом деле,— подумала опа.— В его гла-
зах я буду подлой, низкой... Как же мне стать человеком?
Как стать человеком?..»
— А это кто? — повернулась к пей Липь Фан.
— Учительница Ай Хуа, мой хороший друг,— предста-
вил девушку У Чжэпгуап.— Она, как н я, любит Бай Сюэ.
Линь Фан потерла глаза, iro туман не рассеялся, тогда
опа нащупала руки Ай Хуа и крепко, с чувством пожа-
ла их:
— Так вы и есть учительница Ай? Бай Сюэ часто о вас
говорит. Оп вас очень любит. Спасибо вам за заботу о моем
сыне. Вы все такие хорошие люди! А знаете, что я вам
скажу: как услышала я ваш голос, сразу же вспомнила
Яп Цюп. У девочки был такой же нежный голосок. Слав-
ная она была... Ох, несчастная она девушка! Родители та-
кое золото в грязь втоптали.
Ай Хуа бросило в дрожь. Чтобы никто этого пе заме-
тил, она отошла к окну.
— Карьеристы вроде Ян Дажуна, который вскараб-
кался наверх, растоптав собственную дочь, и есть подлин-
ные преступники в нашем обществе,— заметил Ван Гун-
бо.— Но самое страшное, что находились люди, которые
в ходе культурной революции изо всех сил препятствовали
революционной линии председателя Мао, подрывали ее,
создавали условия для таких вот карьеристов, и те вылеза-
ли па политическую сцену! Только безжалостно разобла-
чив всех этих мерзавцев, мы сможем быть уверены в том,
что революционная линия председателя Мао будет
проведена в жизпь, будет реабилитирован каждый безвин-
но пострадавший, и только тогда можно будет спасти души
таких, как Я и Цюп. Вот ради этого я н ..— Жестокий ка-
шель острой болью отозвался в сердце, и Ван Гунбо со-
гнулся, прислонясь к степе.
134
У Чжэпгуан и Ай Хуа испуганно бросились к пому, по-
могли достать таблетки.
Линь Фан, узнав о его болезни, разволновалась, и чер-
пая пелена вновь застлала ей глаза.
У Чжэнгуан вытер платком потный лоб старика.
— Ничего, это старая хворь,— спокойно сказал Ban
Гунбо.— Некоторые мерзавцы мечтают о моей смерти. Но
мы, старики, прошли сквозь кровь и огонь, и нас не оста-
новят болезни. Мой недуг ужо лет двадцать пе отпускает
меня, по я зпаю, что еще увижу гибель врагов. Своими
руками, железным кулаком диктатуры пролетариата мы
покараем огрызающихся врагов. Им не избежать наказа-
ния. Я выполняю священную миссию, и, поверьте, меня
не так просто свалить с ног!
Линь Фан, слушая ого, молча плакала.
Ай Хуа глядела на старика, испившего чашу страда-
ний, и впервые отчетливо попяла, каков оп, этот действи-
тельно великий обыкновенный человек. И в это мгнове-
ние решила, что непременно выскажет своим родичам все
те слова, которые она носила в себе эти восемь лет. Ее руки
дрожали, и опа не могла упять дрожь. Лицо от сильных
переживаний застыло маской стыда, досады, боли и твер-
дой решимости.
В это время в дверь постучали, и в комнату стреми-
тельно вошел Чэнь. Оп был в гражданской одежде.
Ban Гупбо испугаппо вздрогнул. Чэпь подскочил к
пему, схватил за руки и заговорил, задыхаясь:
— Люй Пип послала меня предупредить вас, что они
рассвирепели. Зампред Сюй заявил, что вы взяли отпуск
по болезни для противозаконной деятельности, что вы за-
нялись пересмотром дел с тайным умыслом — подобрать
материалы, чернящие руководящих работников, подорвать
новые силы революции. Он приказал Пэй Фапяню немед-
ленно арестовать вас. Вас ищут повсюду. Начальник
управления Чжэн сейчас па собрании в ревкоме. Чем бы-
стрее вы будете там, тем лучше! Люй Пип уже звонила
ему.
Линь Фап бросилась к йогам Ван Гунбо и беззвучно
зарыдала. Он поднял ее и прппялся успокаивать:
-- Я давно уже готов к этому. Они повсюду расстав-
ляют свои грязные ловушки. Да-да, опи могут пришить
мне дело или даже убить меня, но не в их силах уничто-
135
жить миллионы защитников революционной линии предсе-
дателя Мао. Голос правды и справедливости не заглушить!
— Какая все-таки подлость! — негодовал У Чжэнгуан.
Чэнь, нервничая, посмотрел на часы и поторопил:
— Учитель Ван, надо идти!
— Но смерти я страшусь,— с грустью произнес Ban
Гупбо.— Они найдут массу предлогов, чтобы убрать меня.
Но мне горько другое: история готовит этим негодяям су-
ровую кару, день этот близится, а я... быть может, пе до-
живу до него.
Ай Хуа, уже пе сдерживаясь, рыдала, припав к окну.
У Чжэнгуан и Чэпь смахнули скупые слезинки. Вдруг Ай
Хуа почувствовала, как на плечо ей мягко опустилась чья-
то рука. Она подняла голову и встретилась глазами с Ван
Гунбо. В одно мгновенье его взгляд разжал ей губы. Все,
что она передумала и перечувствовала за эти восемь лот,
всколыхнулось в ее душе и выплсспулось наружу. Она про-
изнесла одну-единствеиную фразу, как громом поразив-
шую всех, кроме Ван Гунбо:
— Ян Цюн — это я!
В комнате воцарилась тишина. Выстраданное открове-
ние Ай Хуа дошло до сердца каждого...
Никогда, кажется, не был так взволнован Ван Гупбо.
Оп сжал руки девушки и с воодушевлением воскликнул:
— Спасибо тебе, товарищ Яп Цюн! — потом повернул-
ся к остальным и, обращаясь ко всем, серьезпо сказал: —
Нет, это дело рук но одних только Сюй Жуньчэпа, Пэй
Фаняня, Ян Дажупа. Прикрываясь революционным зна-
менем, такие, как они, занимаются самой что пи на есть
контрреволюцией. Они хотят завести пашу родипу в чер-
ный мрак, еще пе виданный в истории. Борьба, которую
ведет сейчас паша компартия, по сути, есть продолжение
яростной борьбы с гоминьданом!
Ван Гунбо в эту минуту ясно понимал: борьба пе огра-
ничивается разбором какого-то одного дела безвинно по-
страдавшего человека — нет, борются два класса, две по-
литические линии, и борьба идет пе па жизнь, а на смерть!
Вот уж поистине верно: дернешь за одип волосок, а
отзовется все тело! Но нечисть неизбежно обнаруживает
себя, справедливость побеждает, и сознание парода креп-
нет п растет. И Ван Гупбо был безгранично счастлив и
горд тем, что ему приходится бороться на передовой
линии.
136
С волнением оглядел он стоявших перед ним людей и
остановил взгляд на маленьком Бай Сюэ, который только
что открыл дверь в комнату и испуганно замер на пороге.
Осознают ли эти люди историческое значение идущей сей-
час битвы?.. Л сейчас главное — повести Яп Цюп к на-
чальнику управления Чжэну, и чем скорее, тем лучше.
Дело не терпит промедлепия!
По можно ли было предполагать, что о случившемся
уже стало известно кое-кому? Как только Ван Гунбо по-
кинул кадровую школу, немедленно нашелся доброхот, до-
ложивший Сюй Жуньчэну, куда поехал старый милицио-
нер. Сюй Жуньчэп сразу же известил Пэй Фаняня: пора
снаряжать в поход Ян Дажуна, и прежде всего надо обез-
вредить Ян Цюп. В школе Ян Цюн не оказалось, и встре-
воженный Ян Дажуп, конечно, сразу же догадался, что
ее нужно искать в семье Бай Сюэ. Он тотчас бросился к
ветхому дому Линь Фан, притаился под окном и услышал
признание Ян Цюн. Ноги у него сделались ватными, как
у пойманного беглого каторжника, которому зачитали
смертный приговор. В ужасе он опрометью ринулся зво-
нить Сюй Жуньчэну. Сюй Жуньчэп от волнения чутьпе
выронил трубку. Но не зря его долгие годы швыряли вол-
ны жизни. Он стукнул кулаком и с ненавистью рявкнул:
«Пресечь!»
Через минуту джип с секретным приказом Сюй Жупь-
чэна и Пэй Фаняня помчался наперерез Ван Гунбо.
Начальник управлепия Чжэп, переговорив по телефону
с Люй Пип, сразу понял, в какой опасности находится
Ван Гунбо. Он поспешил уйти с собрания и тут же велел
своему помощнику взять людей и немедленно привезти
Ван Гунбо.
Ван Гунбо, старому работнику общественной безопас-
ности, было не занимать бдительности, и он, скрываясь от
глаз Пэй Фаняпя, повел Ай Хуа и Чэня по дороге, уку-
танной ночным мраком. Они быстро добрались до развилки
с городским шоссе. Там Ван Гунбо сказал молодым людям:
— Враги сейчас готовы it бою, как никогда. И опи пе
смирятся с поражением, борьба будет беспощадной. По
борьба за правду стоит паптих жизнен. Так ведь?
Чэнь взволнованно кивнул, а Ай Хуа твердо сказала:
— Я все поняла, дядя Ban!
Быстрым шагом они приближались к неподвижно стоя-
щему джипу. Оттуда выпрыгнул помощник начальника
137
управления и помахал им, приглашая в машину. И в эту
минуту из-за поворота вылетел второй джип. Ослепив всех
фарами, оп помчался на шедшую впереди Ли Хуа.
Ban Гупбо мгновенно все понял: чтобы заткнуть рот
единственной свидетельнице, ее решили убить! Прыгнув
вперед, Ван Гунбо сильно толкнул растерявшуюся девуш-
ку. Оп еще успел услышать ее вскрик — и отлетел в сторо-
ну, отброшенный джипом. Машина стремительно пронес-
лась мимо и исчезла во мраке ночи.
Чэпь и помощник испуганно бросились к нему. На гла-
зах у них выступили слезы. Ай Хуа упала без чувств.
Седой Ван Гунбо, освещенный луной, лежал в расплы-
вающейся луже крови...
9
В пункте «Скорой помощи» тишина. Врачи напряжен-
но борются за жизнь Ban Гунбо.
В палату входит Сюй Жуньчэп в сопровождении на-
чальника госпиталя. Напустив на себя чрезвычайно обес-
покоенный вид, он обращается к врачу:
— Надо спасти во что бы то ни стало! Хорошенько
продумайте все меры. Ему необходим абсолютный покой!
Врачи что-то обсуждают шепотом за ширмой.
Сюй Жуньчэн переводит взгляд с мертвенно-белого
лица Ban Гунбо на аппарат для переливания крови. Капля
за каплей алая кровь вливается в вепу Ван Гупбо. Но до-
статочно ли этого для спасения жизни, висящей на воло-
ске? Сюй Жуньчэн злобно хмыкает. В этот момент дверь
палаты открывается. Сюй Жуньчэн вздергивает голову —
и цепенеет. Грозный взгляд начальника управления Чжэ-
на пропзает его, смешок застревает в горле.
— О, это вы, уважаемый Чжэп...— с преувеличенной
любезностью приветствует он его.
Рядом с Чжэном стоят Чэнь и Ян Цюн. Волны гнева
устремляются из их глаз на Сюй Жуньчэпа. Все молчат
затаив дыхание. И лишь тяжелый, мерный звук капель
переливаемой крови нарушает тишину, тревожа струны
сердец.
Под лампой в центре белого пятна лежит Ван Гупбо.
Взгляд его неподвижен. Оп, конечно, понимает все, что
происходит вокруг,— ведь оп, как прежде, с нами, он пи-
138
когда по покинет пас. Па спокойном лицо — пи страдания,
пи усмешки. Оп выполнил свою святую миссию...
И лишь сейчас, глядя па умиротворенное лицо стари-
ка, Ай Хуа по-настоящему осознает смысл человеческого
бытия.
10
Золотая осень 1976 года зажгла листья клопов красны-
ми факелами.
Бай Шунь стоит у дерева и с усилием вырезает ira
стволе десятую зарубку. Потом прижимается к дереву ли-
цом и закрывает глаза. В наступившей темноте вспыхи-
вают искры. Опи высвечивают лицо мальчика — это его
девятилетний сып, которого он так ни разу и пе видел!
— Папа! — радостно зовет его чистый детский голо-
сок.— Мы вышли встречать тебя!
Бай Шунь поворачивается и открывает глаза. Неужели
и это сон?
В свете утренней зари идут к нему люди. Неверящими
глазами смотрит па них Бай Шунь. Кто это там? Бригадир
Чэнь?.. И... жена? И... и сын?! И еще какие-то двое, кото-
рых оп не знает.
Они подходят вплотную. Чэпь хватает Бай Шуня за
руку и возбужденно кричит:
— Председатель Хуа разбил «банду четырех», причи-
нившую столько зла стране и пароду! Твое дело пересмот-
рено, ты реабилитирован, товарищ Бай Шунь! Ты обрел
право стать отцом своего сыпа! Ты обрел право вернуться
к жепе! Ты обрел право стать хозяином нашего общества!
Ты твердо стоял за правду и справедливость, не склонил
головы перед злыми силами. И вот паша партия победила,
парод победил! В этой победе — частичка труда нашего
пезабвеппого товарища Ban Гупбо и частичка твоих уси-
лий. Ты должен гордиться этим!
Бай Шунь в оцепенении недоверчиво смотрит на стоя-
щих перед ним людей.
Линь Фан, выкрикивая имя мужа, бросается ему на
грудь. Слезы жены будят жизнь в Бан Шупе. Острая боль
обжигает ему глаза, из них льются горячие слезы.
— Дядя Бай! — зовет его девичий голос — чужой и в
то же время знакомый. Бай Шунь поднимает голову и
139
всматривается в девушку. Глаза ее влажны, лицо горит от
стыда и раскаяния. Линь Фан, беря девушку за руку, ло-
чему-то очень торопливо, словно боится, что он не поймет,
говорит:
— Мы встречаем тебя вместо с Ян Цюн. Она... славная
девушка!
Парень, стоящий рядом с Ян Цюн, спешит предста-
виться:
— Дядя Бай, меня зовут У Чжэнгуан. Я друг Яп Цюп.
Мы вместе принесли вам добрую весть: председатель Хуа
поднял нашу партию на разгром «банды четырех»! Пре-
ступления кровопийц Сюй Жуньчэпа, Пэй Фаняня и Яп
Дажуна разоблачены. Их ждет справедливое возмездие!
Осеннее ноле зарумянилось под утренними лучами.
Окруженный родными Бай Шунь прощается с Чэнем и
уходит навстречу подымающемуся солнцу. Яп Цюн и
У Чжэнгуан идут следом. Бай Сюэ то и дело оборачивает-
ся и машет рукой Чэню: «До свиданья, дядя!» И сердце
Чэня невольно наполняется строгим благоговением. Народ-
ный закон вернул достоинство нашей священной земле,
свирепые грозы великой пролетарской культурной револю-
ции омыли социалистическую родину, и ее просторы вновь
прекрасны!
Со счастливой улыбкой следит Чэнь за людьми, уходя-
щими все дальше и дальше. Теплым светом заливает зем-
лю алое солнце.
Журнал «Жэньмииъ вэньсюэ», 1978, № 9
.in To
ПОСЛУШАЙ ЭТУ ПЕСНЮ
I
Если бы я сам не пережил все это, то никогда бы не
поверил, что встреча с ней так перевернет мою жизнь...
Обычно я пренебрегал знакомствами с девушками, осо-
бенно с заводскими. С ними говорить можно только об эла-
стичных нейлоновых чулках, о пальто на поролоне и о
прочей подобной же чепухе. Даже с девчонками из моей
агитбригады я и то не заговаривал пи о чем, кроме нашей
работы. От их непрерывной нудной болтовни у меня тре-
щала голова.
Как она не похожа па них всех! Подумать только, дев-
чонка с первой же встречи внушает к себе уважение. Вот
это человек!
И я хорошо запомнил первую встречу с тгей — это было
восьмого января 1976 года.
II
Тот день для меня начался тягостно, по пе потому, что
скончался премьер Чжоу Эньлай, о чем тогда никто еще пе
знал, а потому, что моего друга Лю Даху наказали: его
сняли с должности секретаря молодежной организации
цеха позолоты и постановили, что организация в течение
года будет внимательно наблюдать за его работой и пове-
дением. Я был очень расстроен — ведь Даху пострадал
из-за меня.
Все началось с песепки, которую я сочинил сам — и му-
зыку и слова.
Последние два года я в свободное время занимался с
дедушкой Хуаном, старым другом моего отца, ушедшим па
покой композитором. В результате этих запятий и роди-
141
лась повлекшая за собой столько по приятностей песенка
«Я жду...». У! дал ее Даху, а тому опа так поправилась, что
с его легкой руки ее начали распевать в пашей агитбрига-
де. И вскоре она стала известна всей молодежи цеха. Па
беду, нашлись люди, доложившие в завком, что среди ра-
бочей молодежи распространяются «желтые» песенки. На-
чалось расследование. Меня, сочинителя «желтой песен-
ки», к тому же ответственного за литературно-художест-
венную пропаганду в заводском отделении профсоюза,
должны были неминуемо вывести па чистую воду, и тогда
Даху взял все па себя. Дело раздули, Даху обвинили в
«правом уклоне», и завод шумел несколько месяцев.
Все это время я не находил себе места, плохо спал но-
чами; мне часто виделось, как я публично объявляю себя
автором песенки «Я жду...» или же пишу дацзыбао, оправ-
дываю себя и свою песенку, оправдываю молодежь, кото-
рая ее поет...
В действительности же я ни па что подобное не решал-
ся. Я знал, что у меня не хватит душевных сил. Я ждал:
вдруг все это уладится само собой или случится что-нибудь
неожиданное на собрании... Но я дождался лишь того, что
Даху подвергли наказанию. В последний вечер, когда цехо-
вое собрание наконец закончилось, мы шли домой вместе
и молчали.
По дороге домой мы как раз и встретились с пей.
III
Мы стояли у входа в парк Сунь Ятсена и ждали авто-
буса. Вечер был холодный, на освещенной разноцветными
фонарями улице Вечного спокойствия было очень ожив-
ленно. Люди спешили домой. Но автобус все пе приходил.
Па остановке скопилось множество народу, у края тро-
туара стояла целая толпа. Люди молча глядели на проно-
сившиеся мимо машины и на прохожих.
Обычно в таких случаях Даху проявлял нетерпение.
«Пу скажи, почему пекинцы такие долготерпеливые? —
возмущался он.— Гляди, никто даже не пикнет и не завор-
чит, все покорно ждут!» Сегодня же, засунув руки в
карманы пальто, он тоже покорно молчал. С нами вместе
ждали автобуса еще несколько ребят из нашего цеха, тоже
142
возвращавшихся с собрания. Ойи тоже молчали. Казалось,
что холод морозного вечера сковал языки.
Вдруг я услышал негромкий разговор двух девушек и
прислушался.
— Ян Лю, ты сегодня была неправа.
— Неправа? Почему?
— Секретарь разрешил тебе выкрикивать лозунги, и ты
зря молчала.
— А я не желаю выкрикивать этот лозунг!
— Это же не простой лозунг.
— Да, не простой. Это призыв давить правый уклон!
Какая гадость!
— Тише ты!
— А я не боюсь!
Я обомлел: откуда взялись такие девушки? Любопыт-
ство заставило меня оглянуться. Опи стояли неподалеку,
очень похожие друг на друга — у обеих черные кожапые
портфели и серые пушистые шарфы, обычная синяя рабо-
чая одежда, но куртки явно подогнаны портным по фигу-
ре. Та, которую звали Яп Лю, показалась мпе постройнее
и покрасивее.
Девушки продолжали болтать, но предостережение
подруги заставило Ян Лю говорить тише. Я стоял очень
близко и поэтому мог кое-что расслышать. В основном го-
ворила Яп Лю. Иногда она, волнуясь, повышала голос.
Судя по всему, Ян Лю была очень смелой девушкой: она
открыто издевалась над развернувшейся тогда кампанией
борьбы с «правоуклонистским поветрием реабилитации» ’.
Я и радовался, и пугался, слушая ее. Скоро я заметил, что
окружающие тоже прислушиваются и многие, без сомне-
ния, одобряют ее слова. Правда, несколько человек нерв-
ничали и не скрывали своего беспокойства. Может, как и
я, испугались?
Ян Лю продолжала говорить так, словно вокруг вообще
никого не было. Наконец опа звонко заявила:
— А кто же интриганы? Интриганы опи сами! Пока
в ЦК партии есть такие мерзавцы, в государстве по будет
порядка.
— Ян Лю! — умоляла ее подруга.— Ян Лю!
— А я не боюсь!
1 В 1975 г. маоисты вели кампанию против реабилитации осуж-
денных членов КПК.
143
К счастью, подошел 22-й. Толпа риттулась на посадку, и
через мгновенье автобус был набит битком. Когда автобус
тронулся, я спросил Даху:
— Пу как? Ты слыхал?
Даху поднял кверху большой налед:
— Здорово!
Вообще-то Даху, как и я, относился к девчонкам с пре-
небрежением. Я первый раз услышал от пего похвалу де-
вушке.
IV
Я часто спрашиваю себя: с какого времени я стал чело-
веком, привыкшим к тому, что слова пе соответствуют дей-
ствительности? Юпоша должен быть пылким и откровен-
ным, говорить смело и без недомолвок. А я? У мепя все
наоборот. Я очень редко говорю искренне, и это не зависит
от того, сколько народу меня слушает — целый зал или
три человека. К тому же я поступаю так, даже пе задумы-
ваясь. А ведь если задуматься — подобная жизнь безна-
дежна и ужасна! Лепин когда-то говорил, что у человека
должна быть па плечах своя голова. А чья голова па пле-
чах у меня?
V
У перекрестка Сисы я сошел вместе с Даху и ребятами
из цеха. Оказалось, слова Яп Лю слышали все. По дороге
мы заговорили об этой девушке. Вдруг Даху остановился
и, показывая рукой вперед, сказал:
— Смотрите! Это же они!
Действительно, совсем недалеко от моего дома стояла
Яп Лю с подругой. Девушки с кем-то спорили, и вокруг
них уже начали собираться люди.
— Подойдем посмотрим,— предложил Даху.
Мы побежали к ним. Я услышал строгий голосок Яп
Лю:
— На каком основании мы должны следовать за вами?
Кто вы такой? Какое у вас право?
Мужчина топом, не допускающим возражений, пере-
бил ее:
144
— Поменьше болтовни! Сказано пройдемте, значит,
пройдемте!
Но Ян Лю нелегко было запугать:
— Пройти с вами? А кто вы? Может, бродяга? Или бан-
дит? И нам с вами идти?
Подруга, взволнованная и испуганная, тянула ее за ло-
коть и уговаривала:
— Не связывайся с ним, уйдем скорее!
— Уйдем? Как это уйдем! — заорал мужчина и с угро-
зой продолжил: — Только что вы говорили, что в ЦК пар-
тии есть мерзавцы. Кого вы имели в виду? Отвечайте. Я
вас спрашиваю!
Вокруг толпилось множество любопытных, но от этих
слов в толпе сразу стало тихо. По лицам пробежал испуг.
Девушка с нашего завода шепнула мне на ухо:
— Беда! Они напоролись на «мину».
Я и сам уже сообразил, в чем дело, потому что слыхал
от многих, что теперь на улицах надо разговаривать очень
сдержанно: среди прохожих бродят люди в штатском, кото-
рых в народе прозвали «минами». Я понял, что Ян Лю с
подругой грозит серьезная опасность, и у меня перехватило
дыхание от страха.
От окрика мужчины Яп Лю растерялась, а ее подруга
побледнела. Вдруг стоявший со мной рядом Даху вмешал-
ся и громко сказал:
— А чего тут спрашивать? Они же называли имена
мерзавцев — Липь Бяо и Чэнь Бода Ч
Я оторопел от неожиданности.
Ян Лю услышала подсказку и поспешно согласилась:
— Да, да, правильно! Я их и имела в виду!
Мужчина не стал ей отвечать. Круто повернувшись, он
уставился на Даху и процедил:
— Поменьше встревайте в чужие дела!
Даху, разыгрывая наивность, продолжал:
— Какие такие чужие дела? Сейчас все развернули
большую критику... Я услышал, так отчего же не сказать?
— Брехня! Я не слышал ни слова о большой критике!
Они...
Но мужчина не успел договорить. Из толпы раздался
звонкий молодой голос:
1 В 1976 г. Линь Бяо, заместитель председателя ЦК КПК, и
Чэнь Бода, руководитель «группы ЦК КПК по культурной рево-
люции», уже были осуждены официально.
Ю -0280
145
— Товарищ! Ты не расслышал! На что у собак чуткий
слух, по бывает, что иная сука и пе расслышит!
В толпе захохотали. Наши заводские ребята завопили
дикими голосами, чтобы усилить суматоху:
— Кто? Кто тут ругается?.. Ха-ха-ха! Хо-хо-хо!..
Хохот становился громче, все смешалось. Даху схва-
тил меня за руку:
— Быстрее! Тащи их к себе домой, там спрячемся!
Я ничего не понял, по я привык слушаться Даху и от-
казал бы кому угодно, но только не ему.
Молодежь вопила во все горло, кругом царила полная
неразбериха.
— Быстрое за мной,— сказал я шепотом Ян Лю.—
Уйдем отсюда!
Она удивилась, но сразу все поняла, и опи с подругой,
выскользнув из толпы, пошли за мной.
Сзади несся истошный вопль «мины»:
— Я вас! Не скроетесь никуда!
Я не удержался и оглянулся назад. Заводские ребята
плотным кольцом окружали этого типа, а Даху со смехом
кричал ему:
— Товарищ! Ладно тебе! Это же недоразумение!
Своими широкими плечами — Даху был пе только тру-
бачом заводской агитбригады, но и чемпионом всего райо-
на но борьбе в среднем весе — оп загораживал уходящих
девушек.
VI
Я усадил их в своей крохотной, пеприбранной комна-
тушке, и мы втроем несколько минут молчали. Наконец
подруга Ян Лю порывисто поднялась и сказала:
— Мы пойдем, а?
— Не надо,— остановил я ее.— Подождите хотя бы
часок.
— Зачем так долго?
Я ничего не ответил.
— Да разве это Пекин? Это какая-то белогвардейская
вотчина! — процедила сквозь зубы Ян Лю. Она кипела от
возмущения. Ей хотелось сказать что-то еще, по, с трудом
сдержавшись, опа лишь судорожно скомкала свой шарф.
Мы снова замолчали.
146
Теперь у меня было время разглядеть обеих девушек.
У Ян Лю были тонкие черты и блестящие глаза, резко
изогнутые черные брови казались нахмуренными, прида-
вая ее лицу выражение задумчивости и сосредоточенности.
Она сидела за моим столом насупившись, в глазах мелька-
ли сполохи ярости. У ее подруги было широкое и круглое
лицо с узкими длинными глазами. Она производила впе-
чатление уравновешенного, спокойного человека. Печка
в комнате была жарко натоплена, но подруга Ян Лю не
снимала шарфа, видимо не оправившись от испуга. Я был
взволнован. Как там сейчас Даху? Не ждет ли нас еще
одна «мина» у моего дома? В это время мама позвала меня
ужинать.
— Чем так сидеть, послушайте музыку,— предложил я
девушкам, достав проигрыватель и пластинки.
Оглянувшись на свою хмурую подругу, Ян Лю согла-
силась. Пока я с домашними ужинал, из моей комнаты
неслись знакомые звуки симфонической поэмы Сметаны
«Моя родина». Это была одна из моих любимых вещей.
Я никак не ожидал, что Ян Лю выберет именно ее. Эта
музыка всегда меня восхищала. Я слышал в ней весенний
ветер, что летит над родными горами и прозрачными род-
никами, над лесами и крестьянскими домиками в полях...
Я вернулся к себе в комнату, когда музыка уже смолк-
ла. Девушки по-прежнему сидели за столом, что-то разгля-
дывая. Они обернулись ко мне, вежливо улыбаясь. Выра-
жение лица у Ян Лю было теперь совсем другим. Она
смотрела на меня с откровенным любопытством и удивле-
нием. Я молча сел.
— Тебя зовут Янь И? — спросила она, кивнув на ле-
жавшую рядом с ней книгу — «Моя жизпь в музыке» Рим-
ского-Корсакова. На обложке книги было надписано мое
имя.
— А меня зовут Ян Лю,— продолжала она.— Ян пи-
шется так же, как у Ян Кайхуэй \ а Лю, как у Лю Чжи-
сюня1 2. А мою подругу зовут Фэн Юйчжэнь.
Подруга кивнула мне, но ничего не сказала.
— Ты любишь музыку? — расспрашивала меня Ян Лю.
1 Ян Кайхуэй — вторая жена Мао Цзэдуна, расстреляна го-
миньдане вцами в 1930 г.
2 Лю Чжисюнь — коммунист, личный друг Мао Цзэдуна, погиб
в бою в 1933 г.
10*
147
— У нас вся семья любит музыку. Мой отец раньше
преподавал музыку в средней школе.
— А ты сам сочиняешь музыку, да?
— Откуда ты знаешь? — пробормотал я в изумлении.
— Но ведь это ты сочинил? — Она взяла со стола блок-
нот и протянула мне.
Вот до чего доводит безалаберность! В блокноте была
песня «Я жду...», а сбоку приписано: «Музыка и слова
Янь И». С того дня когда я сделал эту приписку, меня не
оставляло опасение, что я поступил рискованно. И вот те-
перь... Что же делать? Мне очень не хотелось, чтобы Ян
Лю узнала о песенке, потому что, по-моему, она была че-
ловеком неосторожным.
— Нам обеим понравилось, мы ее даже спели. Настоя-
щая лирическая песенка.
— Да нет, она никуда не годится,— смущенно пробор-
мотал я.
— Кое-что в ней действительно неудачно.
Моя радость сразу же испарилась. Вот ведь неожидан-
ность! Я не знал, что и сказать ей на это «неудачно», но
она тотчас без обиняков объяснила мне, что именно ей не
нравится:
— Почему в твоей песенке постоянно повторяется сло-
во «жду»? От этого она делается очень печальной. Ты
воспеваешь людей, которые в жизни пассивны и все чего-
то ждут. К чему прославлять такое настроение?
Ее замечание меня обидело, но я сдержался.
— Может быть, «жду» в моей песенке и то ожидание,
о котором говоришь ты,— разные вещи,— вежливо отве-
тил я.
— Почему разные? Все одно! —Ян Лю быстро распа-
лялась в споре, но ее подруга, явно боявшаяся любых дис-
куссий, немедленно вмешалась:
— Нам пора идти.
— Дай договорить! — отмахнулась от нее Ян Лю.—
В твоей песенке много прекрасного: раннее утро, прибли-
жающаяся весна, первая любовь юности — и это славно.
Но почему надо ждать? Можно ли дождаться прекрасной
поры! Ничего-то ты не дождешься!
— Если тебе не нравится ждать, то что же, по-твоему,
надо делать?
— За все прекрасное в жизни надо бороться, прекрас-
ное надо завоевывать!
148
Опять она разгорячилась. Увлекающийся человек.
— Ну и как же мне завоевать утренний рассвет? — на-
смешливо спросил я.
— Сначала добейся, чтобы за тобой по пятам не ходили
шпики, а то и самые прекрасные звезды над головой не
смогут тебя порадовать. Так или не так? — нисколько не
растерявшись, ответила она.
Теперь мне нечего было возразить. Да, одип-ноль, и я
проиграл. Я взглянул на нее, и увидел, что она вовсе и
не думает надо мной смеяться, напротив, она глядела на
меня строго и искренне, даже заботливо и, честное слово,
с теплотой. Никогда ни одна девушка не смотрела на меня
так, и я смутился, но до чего же не хотелось признавать
себя побежденным в споре!
— Это ты верно. Но надо же видеть и то, что вокруг, а
вокруг нынче сплошное ожидание. Только что мы ждали
автобуса у парка Сунь Ятсена, было холодно, хотелось
есть, многие замерзли, как сосульки, и в ожидании авто-
буса простояли на остановке двадцать, а то и тридцать ми-
нут... Разве им хотелось стоять и ждать? Хочешь не хо-
чешь, а все равно ждешь!
— Такое ожидание глупо, бесцельно и напрасно. Надо
было всем протестовать, возмущаться...
— Надо было? Да разве ты не видела, что все и так
были возмущены, но никто не сказал ни слова? Все молча-
ли и молчали!
— А ты подумал, что означает такое молчание? Оно
означает, что у нас пет элементарнейшей демократии, что
у нас фашизм!
— Фашизм? — оторопел я.
По правде говоря, мы с Даху пе раз обсуждали положе-
ние в стране в последние несколько лет. Многое представ-
лялось мне загадочным и непонятным, во многом мы со-
мневались, многое приводило нас обоих в отчаяние. Но мы
никогда не задумывались, может ли в нашем социалисти-
ческом Китае появиться фашизм. Даже в мыслях допу-
стить такое уже преступно. Решительное и категоричное
заявление Ян Лю лишило меня дара речи. После долгого
молчания я, запинаясь, сказал:
— Так, по-твоему, в Китае уже господствует... фа-
шизм?
Сердце мое забилось учащенно. Не отвечая на вопрос
прямо, она сказала:
149
— А сам ты разве по чувствуешь, что атмосфера фа-
шизма вокруг нас сгущается все больше?
Я вспомнил о сегодняшнем случае на улице. Мое мол-
чание встревожило подругу Ян Лю, и она, встав, потребо-
вала:
— Не надо говорить об этом, пошли отсюда!
— Подожди, я хочу договорить.— Ян Лю упрямо стре-
милась переубедить меня.— Председатель Мао еще в
шестьдесят третьем году предупреждал нас об опасности
фашистской контрреволюционной реставрации. Разве мы
тогда к нему прислушались? Теперь же яснее ясного, что
фашизм утвердился. А мы все еще ничего не видим. Все
еще ждем. Чего ждем?
— Что же нам остается, как не ждать?
— Как это «что остается»?! Можно выйти на улицы,
устраивать демонстрации, бастовать, не ходить па заня-
тия — да мало ли что еще!
— И тебе позволят?
— Это демократические права народных масс, они за-
писаны в конституции!
— Конституция сейчас — бумажка, детская игрушка-
хлопушка!
— Правильно, в этом-то все и дело. Но почему мы,
восьмисотмиллионный народ, позволяем себя надувать?
Что мы, дети, что ли? Почему нам не подняться, почему
не бороться за то, чтобы слова на бумаге превратились в
подлинные права? Даже если реализовать лишь половину
прав, записанных в конституции, Китай никогда бы не до-
шел до своего сегодняшнего состояния!
Волнение ее передалось мне, ее уверенность укрепляла
меня, но сомнения еще не рассеялись.
— Да, ты права. И тем пе менее сейчас наш народ не
борется, а выжидает. Как ты думаешь, почему?
Ян Лю нахмурилась, подумала, потом вдруг протянула
руку к стоящему на полке томику «Избранное» Маркса и
Энгельса. Полистав его, опа начала читать вслух то место,
где говорилось о немецком бюргерстве как продукте по-
терпевшей поражение, прерванной революции; о том, что
после тридцатилетней войны в Германии немецкое мещан-
ство отличалось особой трусостью, ограниченностью,
безынициативностью, своеобразным паразитизмом, и при
этом как раз в то время, когда другие крупные державы
быстро развивались.
150
— Китайская мелкая буржуазия точь-в-точь такая
же,— оторвалась от книги Ян Лю.— Мелкая буржуазия в
Китае — это же бескрайний океан!
Внезапно, словно спохватившись, что наговорила лиш-
него, она замолчала. Мне с самого начала разговора было
не угнаться за ее стремительностью: я не успевал обду-
мывать ее слова и не зпал, как отвечать. Но теперь стоило
ей умолкнуть, как мне захотелось, чтобы она говорила еще
и еще, словно слова ее были прекрасной музыкой.
— Вот теперь нам действительно пора,— сказала
подруга.
Ян Лю поднялась и стала наматывать на шею шарф.
Я вдруг понял, что не хочу, чтобы они уходили, и готов
просидеть с ними до самого утра. Но они не собирались
задерживаться, и мне пришлось проводить девушек до
конца моего переулка. Мы вежливо попрощались. Ян Лю
сказала:
— Вот мы и познакомились. Если будет время, я при-
ду к тебе послушать музыку, ладно? Я бы еще раз послу-
шала эту вещь Сметаны.
Я не знал, что ей ответить. Помню, что она засмеялась.
За весь вечер она рассмеялась в первый раз. От улыбки ее
напряженное, суровое лицо стало таким ласковым...
Вернувшись домой, я взял книгу, которую она только
что держала в руках, стал листать и нашел то место, кото-
рое она мне прочитала.
В ту ночь я опять пе мог уснуть.
VII
Наверное, не случайно я сочинил песенку «Я жду...».
Лу Синь в прошлом не раз писал о пороках нашей нации.
Настроение моей песенки отражало все те же националь-
ные пороки. Сколько же в нашей жизни гнусных привы-
чек, внешне естественных и обычных,— привычек слепого
повиновения! «Подождем, пока другие организации попро-
буют первыми, а нам успеется!» Или: «Посмотрим, как
отреагируют наверху, а тогда уж и сделаем!» Или: «Пусть
руководство распорядится!» Или: «Подождем указаний, а
там посмотрим!» Или: «Подождем прояснения обстанов-
ки — так надежнее!»
151
Да, она была права. Вечное ожидание — вот что вредит
нашей партии, государству, нации!
Еще важнее понять, когда и откуда порочная привыч-
ка пассивно ждать сложилась у меня самого. Разве этому
учила меня партия? Разве этому учил председатель Мао?
Да, есть о чем подумать, и подумать хорошенько...
VIII
Не помню, когда я заснул. Должно быть, незадолго до
рассвета. Я не ожидал, что проснусь среди траурных сте-
наний — весь народ погрузился в глубокую скорбь из-за
кончины премьера Чжоу Эньлая.
1976 год был необычной страницей в долгой истории
Китая. Период с девятого января и до апрельского дня
поминовения усопших был очень важным в жизни множе-
ства людей.
Когда памятник народным героям на площади Тянь-
аньмэнь стоял затопленный морем венков, я вместе с Даху
и заводскими ребятами приходил туда ежедневно. Каждый
раз, оказываясь на площади, я чувствовал, что становлюсь
другим человеком; я сам себе казался новым и незнако-
мым. Я верю, что тысячи людей, приходивших в эти дни
на площадь, испытывали такое же чувство. Ведь люди
приходили туда не только почтить память покойного пре-
мьера и выразить свою бесконечную скорбь — были и дру-
гие, еще более важные и глубокие цели. И с каждым днем
эти цели становились для нас все яснее.
Что все это значило? Искренние, горячие слезы, кото-
рые ручьями проливались у памятника героям; колонны
людей с венками, устремлявшиеся на площадь со всех сто-
рон; траурное пение «Интернационала»; могучий хор, со-
трясавший глубокой ночью здание Дома народных собра-
ний; торжественные клятвы, раздававшиеся под мелким
весенним дождем в день поминовения усопших; бесконеч-
ные коридоры из вывешенных на площади исписанных
стихами длинных бумажных лент; взволнованные пылкие
речи заплаканных и окровавленных людей...
Разве это не было невиданной по размаху в истории
человечества народной демонстрацией, клятвой простых
людей подняться и спасти государство и народ? Китайцы
вмщмщали свои права оружием демократии. Разве это не
«52
было отважной попыткой разгромить фашистскую рестав-
рацию в условиях социализма?
Да, я менялся. Когда в толпе разъяренного народа я
вместе со всеми кричал: «Клянемся схватиться насмерть
с интриганами внутри партии!», я чувствовал на себе исто-
рическую ответственность за защиту революции. Вместе
со множеством незнакомых мне людей я на площади гнев-
но клеймил позором лживые измышления газет «Жэнь-
минь жибао» и «Вэньхуэйбао». Вот когда я начал пони-
мать, что такое свобода слова и собраний! Слушая стихи,
в которых поименно перечислялись мерзавцы, пролезшие
в ЦК партии, я кричал: «Хорошо! Читайте еще!» — и чув-
ствовал себя хозяином государства. У меня же есть право
обсуждать партийные и государственные дела и даже кри-
тиковать! И я понял, как легко дышится воздухом подлин-
ной демократии. Еще я понял, что быть китайцем — почет-
но. Я испытывал необычайный восторг, и каждый раз, при-
ходя па площадь, мне хотелось действовать, штурмовать,
совершить хоть что-нибудь!
За два дня до праздника поминовения усопших у нас
на заводе был выходной, и вся молодежь, все комсомольцы
отправились на площадь почтить память премьера Чжоу
Эньлая. Мы выстроились в шеренгу у памятника и собира-
лись дать торжественную клятву, когда я заметил рядом
с собой незнакомого человека лет шестидесяти, который
держал за руку маленькую девочку. Седой, с лицом, из-
борожденным глубокими морщинами, со шрамом, рассе-
кавшим левую бровь, этот старый боец народно-освободи-
тельной армии, пока мы давали клятву, стоял молча и
неподвижно. Мне казалось, что он мысленно клянется вме-
сте с нами. Волосы и короткое пальтишко девочки на-
сквозь промокло под дождем, но она терпеливо стояла
вместе с нами, стараясь понять смысл нашей клятвы. Ко-
гда были произнесены последние слова, я не выдержал и
обнял ребенка.
— Ты поняла смысл нашей клятвы?
Девочка недоуменно посмотрела на меня и, не отвечая
на вопрос, спросила сама:
— Дядя, а почему какие-то люди хотели погубить
Чжоу Эньлая?
Так вот о чем она думала!
— Дедушка Чжоу мешал им установить фашизм,—
прорвало меня.
153
Старый боец молчал. Уходя, он на прощанье пожал
мне руку. У него было крепкое, уверенное рукопожатие.
Пожимая его руку, я вспомнил Ян Лю. Разделял ли этот
старик ее взгляды? Конечно, да! На этой площади сотни
тысяч людей думали так же, как она...
Ян Лю, я знал, что ты тоже здесь!
IX
Утром пятого апреля меня, Даху и еще двоих позолот-
чиков направили работать в филиал завода в северном
предместье.
Вечером, возвращаясь на автобусе в город, мы узнали
о «событиях» на площади Тяньаньмэнь. Мы разволнова-
лись, особенно Даху, который тут же захотел пересесть на
другой автобус и поехать прямо на площадь. Я с трудом
уговорил его сначала заехать ко мне, оставить рабочую
спецовку и сумку, поесть, а уж потом ехать — кто знает,
когда мы возвратимся оттуда? При мысли о возможном
риске мое сердце тревожно забилось.
Мы вошли во двор моего дома, и я невольно замедлил
шаг, потому что услышал знакомую мелодию, дышавшую
миром и покоем. Звучала симфоническая поэма Сметаны
«Моя родина».
— Ты чего это? — удивился Даху.
Не отвечая ему, я распахнул дверь в комнату. Да, там
была Ян Лю.
Даху и Ян Лю быстро познакомились. Ян Лю, по-дру-
жески пожимая ему руку, благодарила Даху за то, что он
тогда выручил ее на улице.
— А что с тобой случилось, когда мы ушли? Тебя за-
держали? — спрашивала она.
— Да нет, все это пустяки,— отмахивался он.
Со времени нашей первой встречи прошло два месяца,
Ян Лю похудела, подбородок у нее заострился, личико ста-
ло совсем бледным, от недосыпа глаза припухли, но бле-
стели по-прежнему. То ли потому, что опа хмурилась, то
ли потому, что держалась спокойнее, мне показалось, что
она повзрослела.
— Янь И, я пришла к тебе сегодня по срочному делу,—
сказала она торжественно, с хорошо знакомым мне суро-
вым видом.
154
Я сразу же догадался, что это срочное дело непременно
связано с событиями на площади Тяньаньмэнь, и подумал:
что бы она ни попросила, я сделаю!
— Вы слышали о сегодняшних событиях па площа-
ди? — спросила она, и мы оба согласно закивали. Опа по-
молчала, потом взглянула на меня: — Ты можешь поло-
жить па музыку слова песни?
— Я?.. Я же не композитор. Я ведь просто так... для
забавы...
— Знаю.— Она продолжала внимательно смотреть на
меня.— Но песню, о которой я говорю, композиторы на-
писать не рискнут.
— А слова? Дай я взгляну.
Она достала из кармана блокнот и вырвала из него
листок.
— Это первые фразы, с которых начиналось обраще-
ние, приклеенное к памятнику героев.
Я взял листок. Сверху было пазвапие: «Мы хотим», а
под ним несколько строк:
Мы хотим демократии, мы не хотим фашизма;
мы хотим быть сильными и богатыми, мы пе хотим
бахвальства;
мы хотим заниматься делом, мы не хотим интриг
и заговоров;
мы хотим премьера Чжоу, мы пе хотим Франко или
Цыси !.
Я прочел, не переводя дыхания, и каждое слово как
взрыв отдавалось в моей дрожащей руке. Положить на
музыку такую песню?! Я не был готов к этому...
Последние дни я изменился и не так боялся всего, как
раньше, но эта просьба очень меня испугала. Мне потре-
бовалась вся сила воли, чтобы у меня перестали дрожать
руки.
— Дай мне почитать.— Даху взял у меня листок, про-
бежал глазами и замолчал.
— Ну как? Пойдет? — спросила она.
Я рассматривал носки ботинок и ничего не отвечал.
В комнате повисла неприятная тишина, только громко ти-
кал круглый будильник на столе. Когда я поднял голову,
1 Цыси (1835—1908)—китайская императрица, трижды была
регентом — в 1861—1873, в 1875—1889 и в 1898—1908 гг., самодер-
жавно управляя Цинской империей.
155
Даху глядел на меня, и взгляд его был странным, почти
укоризненным. Я вздрогнул и отвернулся. Ян Лю не смот-
рела на меня, она разглядывала лежащий на столе блокнот,
на первой странице которого было написано «Я жду... Му-
зыка и слова...». Или мне показалось? Но с каждым мгно-
вением ее взгляд становился холоднее, лицо бледнее и
разочарованнее... Сколько это тянулось? Одну, три, пять
минут? Когда она повернулась ко мне, чтобы заговорить,
я остановил ее рукой:
— Ладно, сделаю!
Мы условились встретиться через два дня в семь утра
у памятника с северной стороны.
— Меня ждут на площади, там Фэн Юйчжэнь и еще
другие ребята,— заторопилась она.
У меня потеплело на душе. Даже ее пугливая и тихая
подруга сейчас, в такое время, там, на площади, ждет, не
прячется, не отступает! Мне стало стыдно за свою робость.
Ян Лю встала и перекинула через плечо свой пожел-
тевший от времени, истертый армейский планшет. Он был
туго набит и от резкого движения Ян Лю лопнул. Содер-
жимое посыпалось на пол. В основном это были брошюры
Маркса и Ленина.
— Зачем ты таскаешь с собой столько книг? — завор-
чал Даху.
— Откуда я знаю, когда и где меня схватят? Посадят
в тюрьму, а без книг помрешь от скуки,— запихивая бро-
шюры в планшет, буднично ответила Ян Лю.
Мы оба вздрогнули, переглянулись и замолчали. Ну что
тут скажешь? Вот это девушка!
Я нашел нитку с иголкой, а Даху сгреб планшет и
сказал:
— Давай я!
Я никогда не видал его за такой работой, но, неуклюже
и неумело, он все-таки зашил планшет.
Мы вдвоем проводили Ян Лю до конца переулка. В про-
шлый раз, прощаясь, я не пожал ей руку, теперь она сама
протянула ее мне.
— Может, когда-нибудь смогу наконец спокойно по-
слушать у тебя музыку. Пластинок у тебя много,— сказа-
ла она.
Я не знал, что сказать, и, смущенно кивая головой, сжи-
мал ее узкую руку с твердыми бугорками мозолей на
ладони.
156
Она ушла. Час пик давно кончился, прохожих стало
меньше. Мы вдвоем смотрели ей вслед и уже собирались
возвращаться, как вдруг из двери магазина выскользнул
человек и устремился за ней вдогонку. Сердце у меня
екнуло.
— Не тот ли?..— схватил я Даху за рукав.
— А я пойду посмотрю,— шепотом ответил мне он и за-
шагал по улице.
X
Я быстро проглотил ужин и принялся за работу. Взяв
гармонику, стал подбирать мелодию. Если мне что-то нра-
вилось, сразу записывал. И вдруг, часам к девяти, у меня
дело пошло, песня зазвучала в моей голове — не отдельные
отрывки, а целая мелодия. Увы, слова этой песни были не-
складными, и приспособить к ним мелодию мне не удава-
лось — не хватало профессионализма. Разволновавшись, я
вспомнил про дедушку Хуана. Почему бы пе попросить его
помочь?
Я заколебался. У меня не было твердой уверенности,
что он пойдет мне навстречу. Конечно, дедушка Хуан был
старым другом моего отца, но с детских лет я помнил его
по-старомодному строгим и даже побаивался его. Послед-
ние два года, когда я ходил к нему заниматься, я обнару-
жил, что он и у себя дома держится так же недоступно и
замкнуто. Кроме того, он никогда не говорил о политике.
Если мы, молодые ребята, заводили разговор о положении
в стране, он либо прикрывал глаза, делая вид, что не слу-
шает нас, либо принимался читать книгу. Как-то раз мы
хотели рассказать ему о борьбе двух линий в ЦК, причем
нам эти новости казались чрезвычайно важными, но он
выбранил нас. Его лицо добрело, только когда разговор
шел об искусстве, музыке или композиции. Во время заня-
тий со мной он был терпелив и всячески поощрял меня.
Как поведет себя в серьезную минуту такой странный
старик? Не выгонит ли он меня из своего дома, если я по-
кажу ему слова песни? Но попытка не пытка, и я побрел
к дедушке Хуану, который жил в квартале «Мир». В авто-
бусе пассажиры говорили, что события на площади прини-
мают серьезный оборот и могут привести к важным по-
следствиям. Я пришел в волнение: меня тревожила судьба
157
Ян Лю и Даху, и к тому же я боялся нарваться на непри-
ятности в доме Хуана. Поэтому, объясняя дедушке Хуану
цель моего прихода, я был взвинчен до крайности.
Увидев слова песни, дедушка Хуан первым делом на-
мертво запер дверь и опустил окопные занавески, затем
уселся и долго думал, разглядывая текст. Он молчал, руки
у него дрожали.
Я разволновался еще больше.
— Зачем вам эта песня? — глухо спросил дедушка
Хуап.
— Мы будем петь ее ла площади Тяньаньмэнь,— отве-
тил я.
Лицо старика не дрогнуло, но руки затряслись еще
сильнее. Я растерялся. Вдруг он встал, обнял меня и уса-
дил за стол. Он смотрел на меня серьезно и торжественно.
— Дедушка!..— воскликнули.
Неожиданно голова его качнулась и наклонилась. Я не
мог сразу попять, в чем дело, и только потом понял, что
старик мне поклонился. Я вскочил и бросился к нему. Мы
обнялись. По морщинистому и испещренному старческими
пятнами лицу текли слезы.
— Дитя мое,— заговорил он,— пока в Китае есть моло-
дежь, готовая рисковать жизнью, государство не погибнет
и не погибнет китайская нация... Милый ты мой!..
Старик разрыдался у меня на плече. Я обнимал его,
утирал его слезы, и мне было стыдно. «Ян Лю куда боль-
ше меня заслужила его уважение,—думал я,—Я того не
стою».
Где же ты теперь, Ян Лю? Что с тобой?
XI
Можем ли мы, молодежь, спасти наше государство?
Спасти нашу нацию?
Прежде такой уверенности у меня не было. Раньше,
даже не задумываясь серьезно, я считал, что спасать госу-
дарство и нацию — дело партии и вождя. Что можем сде-
лать мы, молодые люди? Только следовать за ними!
Какой глупостью кажется мне все это теперь! Разве
председатель Мао не говорил молодежи, что все надежды
возлагаются на нее? Разве пролетарские революционеры
старшего поколения не взяли на свои плечи ответствен-
ность за судьбы государства, когда им было по двадцать
158
лет или даже меньше? Да кому же, как не нам, принад-
лежит будущее? Кто же, как пе мы, способен свершить
великие дела на китайской земле? О, паша молодежь!
ХИ
В тот вечер мы с дедушкой Хуапом трудились за его
пианино до двух часов ночи, пока песня не была написа-
на. Я остался ночевать у него и проснулся уже в начале
седьмого. Сунув в карман готовую песню «Мы хотим», я
занял у дедушки Хуана велосипед и поехал на площадь
Тяпьапьмэпь.
По дороге я думал только о том, что моя песпя — те-
перь это была настоящая песня — прозвучит на площади,
что ее будут петь сотни тысяч людей! Я ничуть не сомне-
вался, что тем, кто столько дней и ночей боролся у памят-
ника героям, песня понравится. Непременно понравится!
У моего велосипеда словно выросли крылья.
Когда я выехал на проспект Вечного спокойствия, я
понял, что происходит что-то неладное. Обычно на цент-
ральной улице оживленно по утрам в любое время года,
всегда чувствуется бодрое, приподнятое настроение. Сего-
дня же машины и велосипеды проносились в полной ти-
шине, не было слышно ни звонков, пи клаксонов, лица
людей были мрачными и пасмурными.
На площадь я приехал с дурными предчувствиями.
Сначала мне трудно было поверить своим глазам. Еще
вчера кипевшая толпами площадь была пустынна. Редкие,
разрозненные кучки прохожих только усиливали впечат-
ление безжизненности.
Я подъехал к памятнику. Было семь часов десять ми-
нут. Ян Лю не было нигде видно. Вокруг памятника хо-
дили по двое и по трое люди с напряженными, хмурыми
лицами. Казалось, они что-то ищут.
Что же здесь произошло?
Я начал спрашивать, но на мои вопросы отвечали мол-
чанием или шарахались от меня, не скрывая испуга.
Меня заинтересовало, что же разыскивают люди, ко-
торые бродят по площади, и я стал ходить за ними сле-
дом. Я увидел пятна крови. Северная и западная части
площади были в пятнах спекшейся крови, и даже посреди
площади было тоже много бурых пятен. И я понял, что
здесь произошло.
159
Я смотрел на величественную и строгую площадь, мне
хотелось кричать, но у меня, казалось, пропал голос. Сле-
зы навертывались на глаза и застилали все вокруг...
Я знал, что Ян Лю не придет, но все же повернулся и
пошел к памятнику. Несколько человек молча стояли у
беломраморной ограды обелиска. Я подошел поближе и
разглядел на белом мраморе уже почерневшие пятна кро-
ви. Рядом с самым большим пятном кто-то написал на
камне: «Молчание, молчание! Если молчание не взорвать,
то все мы погибнем молча!» Начертанные кровью слова
пугали и потрясали. Вдруг девочка-подросток с двумя ко-
роткими торчащими косичками не сдержалась и громко
зарыдала.
— Не надо, опасно! — остановил ее мужчина средних
лет. .. у. j
Девочка закусила губу и, заливаясь слезами, бросилась
бежать прочь от памятника. Было видно, как вздрагивают
ее плечи от сдерживаемых рыданий.
Эта бегущая девочка и бродящие по площади люди-тени
довели меня до исступления. Я понял, что мой час настал,
пора сделать решающий шаг. Ждать больше нечего. Пола-
гаться больше не на кого. Пора совершить то, что я хотел,
но не решался сделать с той самой поры, как скончался
премьер Чжоу Эньлай. И я это сделаю!
Немного успокоившись, я вытащил из кармана кусок
черной изоляционной ленты. Потом достал из куртки лист-
ки бумаги с текстом песни и прилепил по одному с каж-
дой стороны памятника. Пока никто не обратил на меня
внимания, я прикрепил листки с песней и к белому мрамо-
ру ограды.
Когда я отходил от памятника, несколько человек уже
читали написанное. Краем глаза я заметил, что с площади
ко мне устремились какие-то подозрительного вида типы.
Я отчетливо разглядел их свирепые лица, они не сулили
мне ничего хорошего. Но я не боялся. Мне было радостно!
Я был горд собой. Вдруг мне послышался далекий поющий
голос Ян Лю, потом ее голос зазвучал все ближе и гром-
че. Я слышал ясно и отчетливо, как Ян Лю поет мою пес-
ню. Нет, она поет не одна, с ней вместе поют тысячи лю-
дей! Послушайте! Как торжественно и прекрасно звучит
моя песня! Даже огромная, просторная площадь в эту ми-
нуту стала казаться мне маленькой и тесной...
Журнал «Жэнъминъ вэнъсюэ», 1978, № 12
Ханъ Шаогун
ЮЭЛАНЬ
Все беды в семье Чаншуня произошли из-за четырех
куриц.
Случилось это в семьдесят четвертом году. Я был тогда
направлен в Учу некую производственную бригаду упол-
номоченным Отряда по работе на селе. Городского пар-
нишку, недавно окончившего техникум и только начав-
шего работать самостоятельно, вдруг посылают руководить
целой бригадой... Но куда удивительней было то, что мно-
гие крестьяне смотрели на меня как на большое началь-
ство и поддакивали каждому моему слову.
В бригаду входило восемнадцать дворов, почти все оби-
татели которых носили фамилию У; жилища их ютились
по краям лёссового оврага. Прошлогодняя непогода и не-
урожай вконец разорили бригаду — на счету ее значилось
всего тридцать восемь фэней1. Приближалась весенняя
страда, а в бригаде не было ни грамма удобрений, только
два пустых пластиковых мешка. Пусто было и в свинарни-
ке, если не считать двух жалобно повизгивающих свино-
маток, старых и тощих, как дворняги. Даже свиного по-
мета почти не удалось собрать. Где тут с таким гнилым
хозяйством перенимать опыт Дачжая и Сяоцзиньчжуа-
на1 2 — я ума не мог приложить.
1 Фэнь — мелкая монета, сотая часть юаня.
2 Дачжай и Сяоцзиньчжуан — два села, объявленные «образ-
цами» осуществления маоистских установок в области сельского
хозяйства. Дачжай— народная коммуна, якобы развивавшая хо-
зяйство на основе принципа «опоры на собственные силы»; в
1979 г. было официально признано, что сведения о ней подтасовы-
вались. Сяоцзиньчжуан — коммуна, в которой художественной са-
модеятельностью лично руководила Цзян Цин, супруга Мао Цзэ-
Дуна.
11 —0280 161
Сослуживцы, знавшие толк в сельском хозяйстве, на-
ставляли меня: первым делом позаботься об удобрениях,
это будет твой капитал. Я не мешкая собрал всю бригаду
и в соответствии с установками Отряда провел митинг
«критики — борьбы» против одного бывшего кулака, потом
призвал «начать битву за удобрения, опираясь на классо-
вую борьбу». А затем от имени Отряда добавил: отныне
число свиней и кур в личном хозяйстве ограничивается; все
обязаны немедленно вернуть взятые в долг суммы и пре-
кратить пользоваться домашними ткацкими и прядильны-
ми станками; в течение двух месяцев запрещается расхо-
довать фекалии на приусадебные участки, в целях охраны
золеных удобрений запрещается выпускать свиней и кур
па общественное поле...
В первых распоряжепиях пе было ничего нового, их
встретили молча, но два последних запрета вызвали нема-
лый шум. Особенно наседали на меня женщины с ребя-
тишками на руках, прежде поглощенные починкой матер-
чатых туфель: «Забросим свои участки, что есть будем?
Одну соленую водичку?», «Свиньи еще так-сяк, а как быть
с курами и утками? На насестах держать, так чем их кор-
мить, когда и людям-то жевать нечего?», «Что за новые
правила, в соседнем уезде так не делают!». Говорили и
еще что-то, но я не всегда понимал местный диалект. Сер-
дитые, просящие, протестующие голоса становились все
громче, казалось, они вот-вот захлестнут меня с головой —
но я держался твердо (как говорят в здешних местах,
«ухватясь за аршин, не уступал ни вершка»), и всем при-
шлось замолчать.
Несколько дней прошли спокойно, новые распоряжения
выполнялись, расцвеченные лозунгами дома выглядели
по-новому. Вдруг однажды, возвращаясь из большой
бригады, я обнаружил в поле кур. Чернушки, пеструшки
преспокойно разгуливали между зеленых ростков, выди-
рали их из земли своими сильными лапами и выклевывали
семена.
— Кто выпустил кур в поле?
Ответа не было.
Я крикнул во второй раз, и опять мне никто не от-
ветил.
— Ах, так! Тогда я конфискую этих кур.
Из саманного домика, прятавшегося под большим де-
ревом рядом со свинарником, раздался дрожащий голос:
162
«Это паши, наши...» Из дома вышла женщина лет тридца-
ти, некрасивая, худая, загорелая до черноты, с длинной
косой. Глядя на меня тревожно и испуганно, она то и дело
вытирала красные от холода руки о черный передник. Кла-
няясь и улыбаясь, она говорила: «Простите, товарищ на-
чальник, простите! Я там готовила корм для свиней и
своему Хайяцзы велела присмотреть, чтобы куры не за-
шли в поле. А этот пострел где-то заигрался!» Она побе-
жала по меже с криками «Ачи! Ачи!» и, швыряя комья
земли, выгнала с поля четырех пеструшек. На обратном
пути она не переставала бранить Хайяцзы: «Вот неслух!
Одни забавы на уме! Ну погоди, вернется отец, не мино-
вать тебе хорошей взбучки!»
Я не стал больше ей выговаривать и побежал выгонять
остальных кур.
Но на следующее утро куры вновь, крадучись, вышли
в поле; среди них были и те четыре. Я закричал, обернув-
шись к домику под деревом: «Эй, ваши куры опять па
поле!»
Ответом снова было молчание.
— Тогда я этих кур...— начал я угрожающе.
— Ой! — вновь появилась некрасивая женщина, на
этот раз пунцовая, словпо шелк праздничного халата, та-
кая же суетливая, с тем же встревоженным и испуганным
выражением глаз. Она в знакомых уже выражениях обру-
гала своего Хайяцзы, бросая на меня опасливые взгляды.
Кто эта женщина? Я пришел в бригаду недавно, по-
стоянно отлучался то на одно заседание, то на другое и
пе успел познакомиться со всеми крестьянами. Тем не ме-
нее я все-таки вспомнил, что видел ее дважды на женских
собраниях, да и в поле приходилось с ней сталкиваться.
На работу и на собрания приходила в числе первых, но
вела себя не так бойко, как иные,— в прениях не высту-
пала, не смеялась, а все больше сидела в углу и шила
стельки для туфель. Когда поспевал чайник, она, пе до-
жидаясь просьб, разливала всем чай и при этом чуть за-
метно улыбалась как бы в знак приветствия. На вид —
добрая, работящая женщина, но активисткой ее не назо-
вешь. Как-то пришла даже с просьбой разрешить ей
напрясть килограмм пряжи, па что я, разумеется, согласия
пе дал. В другой раз не написала материала по критике
Линь Бяо и Конфуция — грамоты-де у нее маловато, да и
муж в отлучке, все дела на ней одной, еще и за свекровью
11*
163
ухаживай, свиней корми... Вот только имя ее я никак не
мог припомнить.
В тот вечер перед началом занятий вечерней полит-
школы я спросил о ней у начальницы женского отряда. Та
ответила, не переставая кормить младенца грудью:
— Ее зовут Юэлань, мужа — У Чаншунь. Живут они
душа в душу.
— А почему ее нет сегодня на занятиях?
— Отпросилась. У нее часто кровь к голове приливает,
это еще от беременности осталось. А в прошлом году ей
опухоль вырезали... Не везет человеку!
Большого интереса Юэлань во мпе не вызвала. Но в
последующие дни среди кур и уток на поле неизменно ока-
зывались ее пеструшки. Я вспылил, решив, что она на-
рочно выпускает птицу на поле, а все ее оправдания рас-
считаны на простака горожанина вроде меня. Нет, видно,
без наказания тут не обойтись. И вот я, улучив момент,
запустил в ее курицу камнем. Та захлопала крыльями и
взлетела. Я бросился вслед, но ни один из брошенных
мною камней не достиг цели, лишь несколько перьев, кру-
жась, опустилось на борозду. Я несся с налитыми кровью
глазами и вдруг, поскользнувшись, съехал по склону на
участок, где с зимы стояла вода. Весь заляпанный грязью,
долго не мог я вытащить свои кеды из вязкого ила. Маль-
чишки-подпаски захлопали в ладоши и закричали:
— Корова! Корова упала в воду! Ну, теперь говядины
на всех хватит!
Что мне было делать? Злой и сконфуженный, я по-
мчался советоваться с другими уполномоченными. Один
из них, тощий тип по фамилии Ян, затянулся сигаретой и
усмехнулся:
— Эх ты, книжный червяк! Подсыпал бы ядохимика-
тов, и дело с концом. Крестьян нужно брать на испуг, го-
ворить с ними покруче, иначе нам с капитализмом не
покончить...
Вернувшись в деревню, я отправился на поиски брига-
дира У Лю.
Дяде Лю, опытному земледельцу, было далеко за пять-
десят, но в нем что-то осталось от молодого задора: раз-
говорчивый и смешливый, любил он смотреть кино и
книжки-картинки, любил рассказывать эпизоды из ста-
ринных романов вроде «Речных заводей» или «Истории
царств Восточного Чжоу». Были у него и недостатки — не
164
интересовался политучебой, на занятиях клевал носом, а
на цигарки использовал газеты или срывал со стены учеб-
ные материалы. Вот и сейчас, отдыхая на току, он скручи-
вал цигарку из листа бумаги с призывами критиковать
Линь Бяо и Конфуция.
— Дядя Лю...— нахмурился я.
Он обернулся н, увидев меня, изобразил на лице рас-
каяние:
— Эх, опять я рукам волю дал, никакого соображения
пет...
И со смехом отхлестал себя по рукам.
Я выждал немного и перешел к делу:
— Открой-ка амбар и отвесь мпе полкило зерна, а за-
одно достань и ядохимикаты. Я хочу...
— Ядохимикаты? — Он выпустил изо рта клуб дыма.
— Без них кур и уток с поля не прогнать!
— Э-э...— У Лю посерьезнел, по тут же хитро блеснул
глазами и подмигнул мпе.— Ну, это ты ловко придумал!
Да только... У людей в домах пусто, не продашь яиц — ба-
бам масло и соль не па что купить. Куры и утки — по-
следняя наша надежда... Нет, этак нельзя, нельзя...
Лю закачал головой, как игрушка на шарнирах.
— Значит, по-твоему, надо дать волю стихийному раз-
витию?
Он не знал, что такое «стихийное развитие», а когда
я объяснил, сказал:
— А разве это социализм, когда тебе ни еды, пи одеж-
ки? По-моему, не беда, если куры и поклюют чего па поле,
только бы не колосья!
— Так, теперь все ясно! Как могут руководители вести
за собой бригаду, когда у сампх в голове путаница! — Тут
я отругал бригадира, забыв о разнице в возрасте, и минут
пятнадцать втолковывал ему, что большая критика долж-
на вызвать большой трудовой подъем, что необходимо со-
блюдать все правила и исполнять все указания инстан-
ций...
Сидя на корточках, оп долго молчал, почесывая бород-
ку, потом сказал:
— Нет уж, простите, в этом деле У Лю вам пе помощ-
ник. Хотите класть яд — кладите сами!
Оп взвалил на плечи небольшой плуг и решительно
зашагал прочь.
В тот же день я сам взял полкило зерна, смешал его
165
с сильнодействующим ядохимикатом «1059» и разложил
между жилыми постройками и полем. А чтобы яд пе по-
вредил рабочему скоту, я сделал так, чтобы кучки зерна
были заметны издали — подпаски увидят их и отгонят
быков.
Но замысел мой успеха не имел.
Я взял с собой командира взвода народного ополчения
и пошел проверять, не нарушают ли крестьяне запрет ис-
пользовать фекалии для собственных огородов. Вдруг от
высланных мной в разведку ребятишек я получил сооб-
щение, что куры вновь появились на поле. Малыши кри-
чали, похваляясь друг перед другом: «Это я первый уви-
дел!» — «Нет, я!»
Они не обманывали. Действительно, кто-то накрыл ку-
сками черепицы несколько кучек отравленного зерна, а
одну кучку прикрыл деревянной миской. Совсем убрать
отраву у него, видно, пе хватало смелости, и оп лишь по-
заботился о том, чтобы куры не клевали зерпо. В отдале-
нии бродило десятка полтора кур. Они явно были встре-
вожены и, увидев меня, завертели головами, словно сове-
товались, в какую сторону им удпрать.
Я выругался в душе: до чего же эгоистичны эти кре-
стьяне, никакой социалистической сознательности! Неуди-
вительно, что и с коллективным хозяйством у них ниче-
го не выходит. Бросившись вперед, я раздавил ногой
черепицу и расшвырял зерпо так, чтобы его больше
нельзя было прикрыть. Затем я поднял с земли деревян-
ную миску.
— Это из дома Хайяцзы,— объявила одна из девчушек.
— Чьей бы опа ни была, я ее конфискую! Пока пе на-
пишут самокритику, обратно пе верну.
— Ха-ха, отобрали, отобрали! Да еще бумагу велят
написать, вывесят в правлении...
Двое бритоголовых несмышленышей захлопали в ладо-
ши и не без злорадства рассмеялись. Но те, что постарше,
смеяться не стали, а побежали сообщить новость взрослым.
В тот же вечер всю деревню облетела весть, особенно
взбудоражившая женщин: Юэлань уходила в большую
бригаду па земляные работы, вернулась поздно, а соседи
недоглядели, и все се куры подохли от яда.
Я узнал об этом, когда уже смеркалось. Сквозь дым
костров, па которых жгли рисовую солому, было видно, что
вдалеке, у дома Юэлань, собрались женщины как перед
166
собранием. Я удивился — сколько народу разволновалось
из-за такой мелочи! Еще больше удивился я, услыхав до-
носящийся оттуда горький плач; оп лился, дрожа и пре-
рываясь, словно тоненькая струйка ледяной воды:
— Господи, последние четыре курицы! Хайяцзы пора
в школу идти, чем же теперь платить будем? Да разве я
хотела вредить бригаде, просто у меня другого выхода пет.
Сами-то не едим досыта, а уж куры...
Кое-кто из женщин украдкой вытирал глаза полами
одежды.
Я ждал, что Юэлань станет бранить меня, но опа
умолкла, когда я подошел ближе.
Крепко сколоченный, простоватый па вид крестьянин
средних лет сидел на корточках, обхватив руками голову.
При виде меня он выпрямился. У него было темное лицо,
удлиненный подбородок; полотняная рубашка, явно не по
росту, продралась на плечах и ело вмещала его широкую
грудь. Глядя на окружающих, оп все время щурился — на-
верно, был близорук.
Я окинул его взглядом.
— Тебя зовут Чаншупь, да? Ты, говорят, все время в
специализированной бригаде работаешь?
— Там я уже все закончил.— Он улыбнулся и протя-
нул мне помятую сигарету.
— Спасибо, пе курю.
Он осторожно спрятал сигарету обратно в пачку, долго
потирал руки, потом обратился ко мне с речью:
— Вы, товарищи начальники, право слово, хорошие
люди. Да пе будь компартии, нового общества, разве вы
поехали бы в наши проклятые места, да еще на свои день-
ги, со своей едой...
Я не любил комплиментов и, оборвав его, сразу загово-
рил о курах.
— Куры? — Он вздрогнул, по его лицу пробежала горь-
кая усмешка; потом он повернулся к жене и закричал: —
Ну, чего ревешь? Шла бы домой! — И снова ко мне с улыб-
кой: — Что об этом говорить! Просто у бабы моей никакого
соображения пет, вся жизнь для нее в этих курах. А по-
моему...— Тут он замолк, как бы подыскивая слова, полные
губы его чуть заметно шевелились.
Коротко подстриженный мальчонка — наверно, Хайя-
цзы — подбежал к нему, обхватил ручонками:
— Папа, папа, я хочу в школу! Хочу учиться!
167
Чашпунь больно щелкнул его по макушке:
— Уймись, неслух!
Мальчик заревел, кто-то из окружающих бросился его
успокаивать, другие стали упрекать Чаншуня... Поднялся
страшный шум.
— Не нужно его бить,— заговорил я,— бить людей не-
хорошо, надо, чтобы человек сам все правильно понял.
Руководство Отряда надеется, что ваша семья извлечет
урок из случившегося и он послужит на благо воспитания
всего коллектива. Поэтому вам предлагается немедленно
написать самокритику и размножить ее в сотне экземпля-
ров...
— Самокритику? Размножить?.. — Чаншунь задрожал
всем телом.
— Вывесить в каждой бригаде, в правлении, в комму-
не. Посмотрим, как будет вести себя твоя жена, и решим
вопрос — вывешивать ли самокритику в той бригаде, от-
куда она родом... Самокритика должна быть готова сего-
дня же.
Чаншунь схватил меня за руку и, не глядя мне в глаза,
заговорил медленно, запинаясь:
— Вы бы... Вы сделали бы... доброе дело... Моя жена,
она такого не выдержит...
— От меня ничего не зависит — это распоряжение
Отряда.
Он умолк и словно застыл, уставясь на камень перед
домом.
Тем временем кто-то из женщин уже увел Юэлань.
Остальные повздыхали и тоже вскоре разошлись. Лишь ре-
бятишки все еще разглядывали и ощупывали мертвых кур,
уже застывших и почерневших.
Люди, ясно почувствовал я, начали меня бояться и ста-
раются держаться подальше. Даже балагур дядя Лю, воз-
вращаясь с работы, вопреки обыкновению не заговорил со
мной. Лишь взглянул на кур, вымыл в пруду свою мотыгу
и сказал как бы про себя:
— Молодцы! Крепко взялись за классовую борьбу. Вот
изведем всех буржуазных кур, буржуазных свиней — сра-
зу с крестьянами легче работать будет...
И, насупившись, зашагал прочь.
Неужели я допустил ошибку? Но, снова обдумав все,
решил: нет, наверно, я прав. Я вел борьбу с капиталисти-
ческими тенденциями, да и о всех принимаемых мерах пре-
дупреждал заранее. Как уполномоченный Отряда, а обязан
был проявлять твердость!
Сразу после этих событий я уехал в уездный центр на
курсы по агротехнике и на несколько дней оторвался от
бригады. Краем уха лишь слышал, как два члена бригады,
привозившие удобрения, рассказывали, что в семье Чан-
шуня не все в порядке. Юэлань вроде бы с расстройст-
ва два дня лежала пластом, свекровь на нее сердится —
мол, уронила честь семьи, мальчонка плачет, ночами не
спит. Сам же Чаншунь, как рабочий вол, весь день на-
дрывается, а вечером придет домой, уронит голову на
руки и молчит. Но все эти семейные дела меня не инте-
ресовали.
Когда я вернулся в бригаду, мне первым делом сооб-
щили о крупной ссоре между Чаншунем и его женой.
Я направился к Чаншуню. Он сидел на пороге дома,
расставив ноги в рваных матерчатых туфлях, скрючив свое
большое тело и запустив узловатые пальцы в волосы. Ря-
дом стоял, заложив руки за спину, дядя Лю и сердито вы-
говаривал ему:
— Ты что, спятил? Все вокруг твердят: какая, мол, хо-
рошая пара, а ты? Бык бешеный! Ты прямо как пес, что
кусал Люй Дунбиня 1,— ни стыда, ни совести...
Чаншунь долго сидел не шелохнувшись, потом вдруг
вскочил и зарычал (тут от него пахнуло перегаром):
— Ну, хватит об этом!
Заметив меня, он вновь медленно опустился на порог.
Из рассказов очевидцев складывалась такая картина:
после моего отъезда в деревню приехал с инспекцией по-
мощник начальника Отряда Ян. Ему нужны были типич-
ные примеры «борьбы двух линий», и он стал доискивать-
ся, кто же все-таки укрыл ядохимикаты от кур. Никто не
признавался, единственной уликой была деревянная миска
из дома Чаншуня. Ясное дело, вся тяжесть наказания об-
рушилась на его семью. Мало того, что пришлось писать
покаяние, вдобавок за каждую курицу решено было взы-
скать — после сбора урожая — по пять юаней. Партгруппа
и совет бригады возражали против этого, но тщетно.
В доме Чаншуня стало еще беспокойнее. В тот день
Юэлань принялась ворчать па мужа: он, мол, недотепа и
1 Люй Дунбинь — даосский святой, герой многочисленных
преданий.
169
хозяин никудышный — в доме ни масла, ни соли, сыну
учебники пе на что купить, а он ничего придумать не мо-
жет. На беду, Чаншунь как раз перед тем хлебнул с горя
у соседа. Попреки жены и выпитое випо впервые в жизни
привели его в ярость: оп ударил Юэлапь с такой силой, что
на ее лице отпечаталась пятерня, и закричал: «A-а, так ты
меня еще и винишь! А не по твоей ли бабьей глупости
Хайяцзы наш остался без учебников? Из-за кого будем
мы штраф платить?» Бедная Юэлань сперва вздрогнула
и выронила из рук фарфоровую чашку, потом повернулась
и молча вышла из дома с обидой на лице.
Я стал выговаривать Чаншуню:
— Как ты мог ударить жену? Где она сейчас?
— Не знаю.
— Скорей ищи ее! Одни пеприятности от вас...
Ночь была звездная. Голубая дымка окутывала холмы
и рощи, влажный ветер доносил с полей острый запах
свсжевспахапной земли. Лунные блики в быстром горном
ручье походили на серебряное крошево. Вдруг откуда-то
донеслось первое в эту весну кваканье лягушки. Казалось,
ей невмоготу подавать голос в полнейшем одиночестве, по
она нс умолкала, и в душах людей возникало какое-то
странное, необъяснимое чувство.
Но не о ночных красотах думал я, главное — поскорее
найти Юэлань, чтобы люди успокоились и завтра могли
работать как следует. Досада на Чаншупя и его жену пе
проходила. Надо же, из-за такого пустяка затеять целую
бучу... Что за мелочность! Но к досаде то п дело примеши-
валось другое чувство — скрытое беспокойство. Только мне
некогда было разбираться, откуда оно взялось.
— Юэ... лань! — кричит старый бригадир.
— Юэ... ла-ань! — отвечает ему эхо, отражаясь от гор-
ного склона.
Пошел дождь, одежда промокла, но я все бегал в по-
исках Юэлань, спотыкаясь, проваливаясь в ямы. Наконец
ее отыскали в рощице масличных камелий.
Она сидела на камне неподвижно и молча, невозмути-
мая как изваяние, будто ничего и не случилось. Ее окли-
кали — кто встревоженно, кто ласково, но она пе шелох-
нулась и не открывала рта, глядя перед собой ничего не
выражавшим взглядом.
— Пошли домой, дождь вон как разошелся,— сказал я.
Она бросила на меня взгляд, молча поправила волосы.
170
встала и пошла вниз по склону. При свете факела в ее
глазах блеснули слезы.
Кто-то остановил ее:
— Не туда идешь! Тебе надо вон куда!
Она остановилась, медленно, как деревянная, поверну-
лась и послушно зашагала в другую сторону.
— Сойди с обочины, там полно колючек, штаны по-
рвешь!
И опа покорно стала держаться середины дороги.
В деревню вернулись глубокой почыо. По приглаше-
нию Чаншуня я зашел к нему ненадолго. К своему стыду,
за месяц с лишним работы в бригаде я ни разу пе был
в его доме. Едва перешагнув порог, я почувствовал, как
во мне стынет кровь, а ноги словно прилипли к полу. Нет,
я не поверил своим глазам. Передо мной стояла кровать --
створка двери, положенная на сырые кирпичи. Над пей
свисал рваный противомоскитный полог, почерневший от
дыма: рядом находился очаг. Одеяло все в дырах, просты-
ни не было и в помине. Доска, под которую подставлены
были кирпичи, заменяла обеденный стол. От висевшей над
очагом лампы (когда-то это была бутылка из-под чернил)
падал тусклый свет. Из-за стены — в доме было две ма-
ленькие комнаты — шел нехороший запах. Оттуда доно-
сился кашель матери Чаншуня. Мало кто испытывал к
этой старухе симпатию. Она без умолку говорила что-то,
то еле слышно, то громче; как я понял, опа сетовала на
невестку — мол, и хозяйство вести пе умеет, и вечно бо-
леет; вон из-за лечения в долги влезли, в доме пусто, да
и Хайяцзы в школу не па что послать. Свекровь каялась
в том, что сосватала сыну не жену, а «банку с лекар-
ствами»...
Вдруг среди этого запустения что-то привлекло к себе
мой взгляд, словно вспышка молнии: па степе висела дю-
жина почетных грамот. Я потихоньку спросил дядю
Лю:
— Они что, передовики коммуны?
— А то как же! Чапшунь, он всегда работает за двоих,
да и Юэлань баба хорошая,— ответил тот, выпустив изо
рта дым.— Взять хоть прошлую весну. Когда сажали
рис, паши волы обессилели, совсем не тянули. И Юэлань,
чтобы их подкормить, выставила полтора десятка яиц да
две бутылки сладкой пастойки. Даже денег брать не
хотела.
171
Что-то во мне дрогнуло: Юэлань, добровольно отдаю-
щая свои продукты, и та, что выпускает кур на общест-
венное поле, никак не сочетались между собой.
Чапшунь с грустной улыбкой пододвинул ко мне грубо
сколоченный табурет:
— Садитесь, товарищ Чжан. Уж не обессудьте, стульев
у нас не осталось.
— Как это — не осталось?
— Да вот...— Хозяин смутился и не закончил фразу.
Бригадир выбил пепел из трубки и пояснил:
— На его семье висит большой долг. В прошлом году
была команда во что бы то ни стало расплатиться с дол-
гами, вот и пришлось ему продать шкаф, кровать, стулья.
— Откуда же столько долгов у хороших работников?
Чаншунь снова грустно улыбнулся, и опять дядя Лю
пришел ему на помощь. По его словам, в прошлом году
Юэлань из-за опухоли долго не ходила на работу; да и за
вызовы врача и леченье в больнице пришлось выложить
пятьсот юаней. Рапыпе семья еще одолела бы такой рас-
ход, но последние годы сплошь были неурожайные и во-
обще в делах порядка не стало. Нынче приходит приказ
всем рыть водохранилище, на другой год велят засыпать
его и превратить в пашню; где можно собрать один урожай
риса в год, велят сеять дважды и другими отраслями хо-
зяйства заниматься не разрешают. Люди гнут спину целый
день, а зарабатывают гроши. Государство и коммуна по-
могли Юэлань двумястами юаней, но где было взять ос-
тальные триста? В бригаде одни бедняки, запять пе у
кого...
В доме наступило молчание, только старый бригадир
вздыхал, качая головой. Поглаживая грубо сработанный
табурет и глядя на круглое, как яблоко, лицо Хайяцзы,
высовывавшееся из-под рваного одеяла, я чувствовал ка-
кую-то тяжесть, все сильнее давившую на меня. Мпе и
раньше доводилось слышать, что из-за ошибок руководст-
ва и бесконечных кампаний «критики и борьбы» крестья-
нам в этих местах живется все хуже и хуже, но я никак
не ожидал, что положение настолько серьезно.
Бригадир говорил еще что-то, по я его не слушал. Не
помню, как я ушел из дома Чаншуня, забыв там свою
промокшую накидку. Всю ночь я проворочался без спа.
Назавтра я доложил о положении в семье Юэлань на
объединенном заседании Отряда и партгруппы большой
172
бригады. Я предложил освободи1ь семью от уплаты Штра-
фа и помочь устроить Хайяцзы в школу. Разгорелись спо-
ры. Яп, помощник командира Отряда, произнес длинную
речь о том, что большая критика помогает большому подъ-
ему производства. Я с трудом дослушал его — что-то все
время отвлекало меня. Наконец я понял: меня беспокоит
Юэлань. Почему после всего случившегося вчера она ка-
залась такой спокойной? Что бы это могло предвещать?..
Партийный секретарь шепотом сказал мне:
— Ты бы и вправду сходил посмотреть, что там тво-
рится. Наши деревенские иной раз такое выкинут... Не-
давно тоже свекровь с невесткой пе поладили, так чуть
до смертоубийства не дошло!
Слова его лишь усилили мою тревогу.
Я ушел потихоньку, не дожидаясь конца собрания, и
поспешил в бригаду. Не успев еще войти в деревню, я
понял: здесь происходит что-то неладное — видно, мои
предчувствия оправдались. В доме Чаншуня — ни души;
пусто было и в соседних домах... Наконец заметил я кучку
людей — они шли по плотине водохранилища к деревне.
Среди них я разглядел «босоногого врача» 1 с медицин-
ской сумкой за плечами; он шел, печально понурясь, и
что-то говорил своим спутникам.
— Где вся бригада? — закричал я.— Где Чаншунь?
Юэлань?
Какая-то пожилая женщина, глянув на меня, закрыла
лицо руками и, плача, поспешила домой.
Так! Значит, то, чего я опасался, все-таки произошло.
Мне показалось, будто земля и небо дрогнули, пошли кру-
гом. Кто-то подбежал и рассказал обо всем, что случилось.
Никому бы в голову не пришло, что Юэлань может нало-
жить на себя руки. Она казалась такой спокойной и вела
себя как обычно. Утром вымыла и перетерла посуду, по-
стирала, подштопала одежду, одела Хайяцзы в новую ру-
башку, сварила свекрови вкусную кашу из взятого в долг
клейкого риса. Придя с работы обедать, Чаншунь не обна-
ружил ее дома. Бросился на поиски и нашел ее матерча-
тые туфли на берегу водохранилища...
' «Босоногие врачи» — крестьяне, прошедшие краткосрочные
медицинские курсы и оказывавшие первую помощь больным в
условиях острой нехватки квалифицированного медперсонала и
больниц.
173
Труп уже успели вытащить на берег. Худое лицо Юэ-
лапь как будто вовсе по изменилось, только в ноздрях тем-
нела застывшая кровь. Чапшунь, в грязи по колени, ле-
жал, обняв тело жены, и рыдал, громко стеная, словно
большое раненое животное. Слезы капали па лицо покой-
ной. Потом оп стал бить себя кулаком по голове, крича в
голос:
— Мать Хайяцзы, не надо мне было трогать тебя!
Я ведь в жизни тебя не ударил ни разу, а вот вчера... Ты
у меня днем и ночью хлопотала дома и в поле, варила,
стирала; утром пойдешь свиньям корм задавать, руки
красные от стужи... Как-то захотелось мне ржапых бли-
нов, и ты в жару за семьдесят ли1 в родную деревню
бегала за ржаной мукой, даже взмокла вся... А как боль-
ная лежала, лишнего кусочка съесть не хотела; я гово-
рю— положу тебе в суп яйцо, а ты — нет, мол, деньги
нужны будут Хайяцзы на учебу... Это я, я кругом виноват!
И так тебя свекровь изводила, а тут еще я ударил! Да пе
со зла ведь, просто уж очень тяжко стало...
Хайяцзы лежал рядом с отцом и хныкал, теребя мате-
ринскую руку:
— Ма, я больше не буду просить учебники! Пе буду
плакать по ночам, когда ты захочешь спать!
Оп вытащил из кармана несколько заляпанных грязью
рыбешек и положил их на тело матери:
— Смотри, ма, видишь, я уже научился рыбу ловить,
скоро сам соберу деньги на учебники, у тебя больше пе
буду клянчить! Ма, я зову тебя, зову, а ты все молчишь...
Кое-кто из окружающих вытирал слезы, другие о чем-
то с возмущением говорили, глаза их сверкали гневом.
Каркнула ворона па дереве и взлетела, громко хлопая
крыльями.
Потом кто-то тронул меня за плечо. Я оглянулся — это
был дядя Лю. Держа в одной руке мотыгу, другой оп про-
тянул мне сверток с одеждой:
— Держи, это твое? Юэлань сегодня заодно и ее...
Он замолк, глаза его были красными.
Так и есть — моя серая накидка, я забыл ее ночью в
доме Чаншуня! Выстирана, сложена и дырка па плече за-
штопана так аккуратно, незаметно почти. Я вздрогнул,
будто меня стегнули плеткой, в носу засвербило, па глаза
1 Ли — китайская мера длины, равна 576 м.
174
навернулись слезы. Судорожно сжимая накидку, я смотрел
на штопку, и чудилось мпе, будто сквозь ное проступает
лицо Юэлань. Да, это ее взгляд — такой добрый, покорный,
извиняющийся и в то же время разгневанный.
Я повернулся и пошел прочь.
Но куда идти? Нежно-зеленые нити ив вдоль берега
водохранилища похожи были на длинные волосы Юэлань.
Пробивавшийся среди камней горный ручей казался
потоком ее слез. Мелкий дождь окутал все вокруг молочно-
белой пеленой, а мне опа напомнила бледное лицо Юэлань.
Из-за плотины доносился гул и рокот сбрасываемой воды,
и мне слышались в нем стенания и жалобы сотен, тысяч
таких, как Юэлань...
Я быстро шагал под дождем, промокший до нитки, за-
брызганный грязью. Эх, Юэлань, как это я опоздал? Я толь-
ко начал пробуждаться, а ты уже уснула навеки. Нет, я
не собираюсь отказываться от своей доли вины и пе смею
просить у тебя прощения. Но как все это случилось? Ты
ведь была за социализм, и наш Отряд, он тоже за социа-
лизм. Но разве то, что довело тебя до гибели,— социализм?
Я пе могу поверить в это! Как же тогда я стал одним из
тех, кто погубил тебя? Что все-таки произошло, Юэлань?
По итогам года я был признан «передовым работником
Отряда» и получил большую грамоту.
Смерть Юэлань в Отряде практически не обсуждалась.
Лишь однажды, вскоре после происшествия, тощий Ян
обратился ко мне: «Что это ты последние дни вроде не в
себе? Не дури! Можем ли мы углядеть за всеми такими,
как эта Юэлань! Политически неразвита, сама искала
смерти — пу и что?»
Но боль в душе у меня не проходила. Перед отъездом
из бригады я с бьющимся сердцем вошел в дом Чаншуня,
по не застал пи его, пи Хайяцзы.
Потом я вернулся в уездный центр, в прежнее свое
учреждение. Однажды я столкнулся с дядей Лю, вызван-
ным па какое-то совещание. Он рассказал, что двоюродный
брат Чаншуня подыскал ему новую жену, по почему-то
поставил условием, чтобы Хайяцзы был отдан на воспита-
ние в другую семью.
Я вздрогнул:
— А ты знаешь, где живот эта семья?
175
Дядя Лю назвал адрес.
Через несколько дней я поехал туда, нарочно выбрав
время, когда Хайяцзы должен был отсутствовать — боялся
напомнить ему о матери. Со мпой были подарки — новая
рубашка и записная книжка.
Приемные родители Хайяцзы, тоже крестьяне, смотре-
ли на меня во все глаза:
— А вы ему кем приходитесь?
— Не надо об этом спрашивать! — Я помолчал, а потом
сказал, сдерживая волнение: — Вы уж, пожалуйста, обра-
щайтесь с ним получше, не обижайте мальчика!
— Ну, это само собой...
— Пусть учится как следует, а закончит среднюю
школу — постарается поступить в вуз. Я могу платить за
его обучение,— сказал я вдруг сам не зная почему.
- Да уж насчет платы мы как-нибудь сами... А все-
таки кто вы ему?
— Не спрашивайте, не надо... Я буду вас навещать!
Я пошел обратно. Мне было ясно: не в моих силах
залечить рану в детской душе Хайяцзы, и «плата за обу-
чение» тут не поможет. Но пробудившаяся совесть часто
заставляла меня думать об этом несчастном мальчике.
Думал я и о том, что у миллионов трудящихся женщин —
опоры социализма в нашей стране — не должно быть такой
горькой участи, как у матери Хайяцзы... И каждый раз
меня охватывало волнение, и я глубоко задумывался обо
всем, о чем еще должен был думать и думать...
Журнал «Жэньминь вэнъсюэ», 1979, № 4
Лю Синьу
МНЕ ДОРОГ КАЖДЫЙ ЗЕЛЕНЫЙ ЛИСТОК
Весной и летом я люблю иногда постоять под деревья-
ми, разглядывая их толстые стволы и причудливо перепле-
тенные ветви. Я давно заметил: на одном дереве не най-
дешь двух совершенно одинаковых листьев.
И все эти листья, большие и маленькие, правильной
формы и с изъяном, даже изъеденные жуками, питают
дерево, участвуют в процессе фотосинтеза.
Глядя па мириады листьев в высокой кроне, я чувст-
вую, как теплая волна нежности поднимается во мне. Мне
дорог каждый зеленый листок.
* * *
Хочу познакомить вас с одним человеком.
Начну с того, что в конце прошлого семестра в нашей
учебной части проходило обсуждение кандидатур на зва-
ние лучшего преподавателя. После бурных прений в спис-
ке для голосования оказалось девять фамилий вместо пяти.
Я как заведующий учебной частью председательствовал
на собрании. Когда страсти улеглись, в зале наступила
тишина. Я взял ручку и стал сверять список, как вдруг
меня что-то кольнуло. Обвел глазами зал, ну конечно,
почему никто не назвал Вэй Цзиньсина?
Вон он сидит там, в углу, мой ровесник, в этом году
ему тоже исполнилось сорок два. Вэй высокого роста,
всегда коротко подстрижен, лицо смуглое, с глубоко запав-
шими глазами, выдающимися вперед скулами и толстыми
губами — словом, с первого взгляда видно, что южанин.
Он облокотился на стол, пальцы рук крепко сплетены,
так что, кажется, слышен хруст суставов.
Сердце у меня дрогнуло. Вэй Цзиньсин преподает два-
дцать лет, прекрасный математик, его классы по резуль-
татам экзаменов занимают первые места. А в учебном
бюллетене «Математика в школе» он напечатал две мето-
12 -0280
177
дические статьи. Как же можно было забыть о нем?
— Есть ли дополнения? — спрашиваю я и смотрю
прямо в ту сторону, где сидит Вэй.
— Я думаю, еще можно Цзиньсина,— неуверенно начал
учитель У, самый пожилой из пас. Оп вкратце обосновал
свое предложение, однако никто, кроме меня, пе под-
держал его. Я решил опять попытаться вызвать зал на
разговор, но сидящий рядом Сяо Юй, тот, у которого нос
картошкой, толкнул меня локтем: «Закругляйся, у ребят
еще полно дел!»
Я объявил собрание закрытым. Первым с кипой тетра-
дей под мышкой, потупившись, в коридор торопливо вы-
скочил Вэй. Когда все разошлись, я спросил Сяо Юя,
обычно откровенного со мной.
— Почему никто из вас не выдвинул Вэй Цзиньсина?
— Его? — пожал плечами Сяо Юй.— Этого чудака?
Вэй Цзиньсин и вправду был чудак.
Помнится, в тот год, когда нас с ним распределили па
работу в школу па улице Супчжу, по порядкам, заведен-
ным тогдашними школьными канцеляриями, одиноких
учителей по двое селили в однокомнатных общежитиях.
Но Вэй сразу же потребовал у начальства: «Дайте мпе
отдельную комнату, можно вдвое меньше, чем у других».
Завхоз, услышав это, взорвался:
— Что? Особых привилегий добиваешься? Не выйдет!
Но тут вмешалась секретарь нашей парторганизации
Чжоу:
— Постой, ведь у нас пустует восьмиметровая комна-
та; пусть оп в ней поживет, главное, чтоб оп старался и
как следует учил ребятишек.
Так Вэй Цзиньсин поселился в комнате один.
Нас, выпускников разных университетов, собралось
тогда в школе человек десять. Мы жили в общежитии и
вечерами, готовясь к занятиям, а то и просто от нечего
делать, частенько наведывались друг к другу.
Как-то под вечер я постучал к Вэю в дверь.
— Войдите,— послышался его неторопливый голос.
Я вошел. На столе лежали книги, тетради, учебные раз-
работки, по всему было видно, что Вэй готовился к заня-
тиям. Странно, но, оглядев комнату, я нашел ее довольно
просторной. Кровать, письменный стол, этажерка с кни-
гами и умывальник составляли всю ее обстановку, если не
считать маленькой круглой табуретки на железных нож-
178
ках. Таких табуреток уже не было ни у кого в школе,
даже ученики сидели на стульях со спинками.
Вэй поднялся мне навстречу и вежливо осведомился о
цели моего прихода. Никаких особых дел к нему у меня
не было, я просто зашел поболтать и, не найдя стула, на-
правился было к кровати, но он потянул меня за манжет
и усадил па свою табуретку. Осмотревшись внимательней,
я подивился безупречной чистоте белоснежного покрыва-
ла, ровно, без складок лежащего на постели. Вэй, к нема-
лому моему смущению, остался стоять в выжидательной
позе с заложенными за спину руками и вежливой улыбкой
па губах.
У меня пропала всякая охота к разговору, и я наугад
задал какой-то вопрос по уроку. Он наклонился к столу
и с карандашом в руке начал объяснять. Признаюсь, делал
оп это добросовестно и тщательно, и я вынес много полез-
ного, но вот он кончил, выпрямился и замолк. Мне не
оставалось ничего другого, как попрощаться.
Спустя месяц никто уж не заглядывал к Вэй Цзинь-
сину, похоже, многих охладил его «прием». Сяо Юй, изде-
ваясь, говорил, что на дверях его комнаты следовало бы
повесить пару табличек: «Посторонним вход воспрещен»
и «Посетителей не принимают», а наверху — вывеску
«Обитель чудака».
Вэй Цзиньсип как педагог был, без сомнения, сильнее
нас; даже такой знающий и опытный человек, как учитель
У, частенько при мне хвалил Вэя; школьники относились
к нему с уважением, говорили, что он объясняет уроки
ясно и попятно, «не льет воду». Вэй так же, как и мы,
проводил дополнительные занятия, беседы, по в отличие
от пас никогда пе приглашал учеников к себе в общежи-
тие. Консультации он назначал в классе, а летом, быва-
ло, прямо на стадионе или в тенистой аллее.
Комната Вэй Цзипьсина казалась нам все более таинст-
венной. Вскоре же пошли и вовсе странные слухи, что,
мол, на дне одного из ящиков его письменного стола, от-
дельно от всего — ну, скажите, па что это похоже?! — хра-
нится большой портрет улыбающейся девушки.
Сяо Юй, обнаруживший это, рассказывал, как однажды
оп зашел к Вэю за задачником. Вэй охотно дал ему учеб-
ник и вышел вместе с пим налить в термос кипятку.
У себя в комнате Сяо Юй вдруг заметил, что у него про-
пала авторучка; наверное, оставил у Вэя, подумал он, вер-
нулся, по пе застал хозяина дома. Тогда Сяо Юй поискал
12*
179
па столе, заглянув заодно и в ящики... Ручку, разумеется,
он потом нашел в своей комнате, а вот тайна Вэя получила
огласку.
— И откуда только он такой взялся на нашу голову? —
комментировал свое открытие Сяо Юй и решил отныне
следить за корреспонденцией, которую нам приносил поч-
тальон, в надежде увидеть письмо, написанное изящным
женским почерком и адресованное «лично Вэй Цзинь-
сину».
Однако чрезмерное любопытство Сяо Юя не находило
выхода, к тому же наши коллеги из холостяцкого обще-
жития женились один за другим и съезжали. У Сяо Юя
тоже завелась девушка, и только Вэй Цзиньсин по-преж-
нему одиноко коротал дни в своей клетушке.
Шли месяцы, все так же звенели школьные звонки,
сменялся урок за уроком, в классах и коридорах плавали
белые от мела клубы пыли, и все так же прочно сидело в
нас убеждение, что «Вэй Цзиньсин — чудак».
Надо сказать, что, кроме повседневной преподаватель-
ской нагрузки, у нас была и другая, так называемая поли-
тическая. Ее роль в нашей жизпи становилась все зна-
чительнее, престиж все выше. Не помню, с какого времени
так повелось, но наша преподавательская работа как будто
вовсе перестала считаться революционным делом. Револю-
ционным же считалось — отдавать максимум времени и
сил политическим собраниям, слушать ораторов, выступать
с речами, писать и читать дацзыбао, обличать других, би-
чевать себя, выискивать «немногочисленных» врагов, пы-
таясь самому удержаться в рядах большинства...
Помню, летом 1964 года, в самый разгар смотра совре-
менной пекинской музыкальной драмы, паша школьная
комсомольская организация развернула движение за «упо-
рядочение стиля». Нам с Вэем, прежде чем выбыть по
возрасту из комсомола, предстояло пройти кое-какие фор-
мальности. Чистка, просеивавшая всех, как сквозь сито,
коснулась и нас. Когда перед собранием предстал Вэй
Цзиньсин, то Сяо Юй, к тому времени член комсомольской
агитбригады, под «благотворным» влиянием эпохи охва-
ченный лихорадкой ревслюционизаций, очертя голову бро-
сился в бой. От его резких наскоков на Вэя зал изумленно
ахнул, а Вэй изменился в лице.
— Душевное состояние товарища Вэй Цзиньсина,— за-
явил Сяо Юй,— не настроено на волну нашей пламенной
180
революционной эпохи, пусть он раскроет перед товарища-
ми свою темную психологию!
Все глаза устремились на Вэя. Он съежившись сидел
в сторонке в старом обшарпанном кресле. Помолчав ми-
нуты две, Вэй стал неловко оправдываться:
— У меня нет никакой... антиреволюционной психоло-
гии... конечно, у меня есть недостатки... но не темные.
До сих пор мне трудно объяснить, что же тогда про-
изошло, ведь всем было понятно, что Сяо Юй несправед-
лив и рубит сплеча. Но не нашлось никого, кто бы под-
нялся и выступил в защиту Вэя, да и я сам, поддавшись
общему настроению, произнес:
— Мы должны осуществлять всестороннюю револю-
ционизацию, отрезать все пути, ведущие к ревизионизму.
Надеюсь, что товарищ Вэй Цзиньсин, отработав восемь
часов, не будет потом прятаться па своем личном «при-
усадебном участке».
Атмосфера собрания была накалена так, будто будущее
Китая — быть или не быть ему ревизионистским — цели-
ком и полностью зависело от того, изменит ли свой харак-
тер Вэй Цзиньсин.
На сей раз «упорядочение стиля» шло особенно плодо-
творно: одних порицали за пристрастие к художественным
преувеличениям и чувство юмора (инкриминировался
«буржуазный либерализм»); других хвалили и ставили в
пример за то, что они перестали играть в шашки, забро-
сили гитары и не распевают зарубежных песен («отка-
зались от приусадебных участков в области идеологии»).
Что касается меня, то я больше всего опасался угодить
в число зараженных «буржуазной мягкотелостью» и ис-
ступленно натаскивал себя «всегда и во всем следовать
идеям классовой борьбы».
Конечно, мы были скроены не па один лад, по теперь
каждый сознательно заглушал в себе все, что могло по-
казаться индивидуальным и нестандартным, стараясь
спрятать это как можно дальше. Не изменились только
двое из нас. Это Сяо Юй, резкость и агрессивность которо-
го стали своего рода стереотипом поведения и не нужда-
лись в коррективах, и Вэй Цзиньсин, который, снося ко-
сые взгляды и отчуждение, все так же ревностно трудился
и был так же верен своим жизненным привычкам.
Лето 1966 года вовлекло нас в такой бурный водоворот
событий, что голова пошла кругом. Даже Сяо Юй поначалу
181
растерялся. Не успели мы опомниться, как «юпые штурмо-
вики» оклеили своими бранными и крикливыми дацзыбао
весь школьный двор, они хозяйничали в школе, лепя свои
газетки куда попало: на стены, двери, кафедры, учебные
доски, столы, а то и прямо на спины учителей.
Не знаю, случайно или по необходимости, но Вэй вскоре
очутился в центре водоворота. Вот как это произошло.
В тот день на большой спортивной площадке прохо-
дило «собрание критики и борьбы», на котором разбирали
секретаря нашей парторганизации Чжоу. Ей водрузили
на голову высокий колпак, повесили па грудь черную
доску и в довершение всего решили тут же публично на-
половину обрить ей голову. Это называлось сделать при-
ческу «инь-ян». У самых подмостков, чтобы было удобнее
в любую минуту вытащить новую жертву и учинить рас-
праву, расположили нас, учителей, служащих, рабочих
школы — «социальную опору каппутистов, реставрирую-
щих капитализм». Мы чувствовали себя прескверно и,
стоя под нещадно палящими лучами солнца, обливались
холодным потом. Сяо Юй, понурившись, стоял рядом со
мной, у него даже губы побелели от страха. Ему было на-
много тяжелее, чем нам. Мог ли оп когда-нибудь вообразить,
что тоже окажется в рядах «правых», объектом чистки.
Это произошло внезапно. В тот самый момент, когда
«юпые штурмовики» взялись за прическу «инь-яп», Вэй
Цзиньсин молча, не поднимая головы, выбрался из толпы
и пошел прочь со стадиона. Его тут же окликнула хун-
вэйбинка в военной форме с красной повязкой на руке.
Она держала широкий кожаный ремень, из-под зеленой
фуражки у нее торчали два жидких хвостика.
— Ты куда?
— Меня тошнит.
— Катись обратно! Революция не боится даже смерти,
а уж с тошнотой вполне можно участвовать в борьбе.
— Меня тошнит.
— Почему тебя не затошнило ни раньше, ни позже, а
именно сейчас?
— Меня тошнит.
— Если ты за революцию, поворачивай обратно! Если
нет — берегись, шкура!
— Меня тошнит.
— Что ты заладил одно и то же! Говори, состоит Чжоу
в рядах черной нечисти и канпутистов?
182
— В чьих она рядах, я не знаю, но в одном уверен: опа
человек, и хороший человек...
— Ах, ты монархист проклятый! Шкура контрреволю-
ционная!
И, размахнувшись ремнем, она с такой силой ударила
Вэй Цзиньсина пряжкой по голове, что все замерли от
ужаса. Не успели мы опомниться, как окровавленного Вэя
уже тащили к подмосткам, где ему скрутили руки и
обрили наголо. Он стал первой, после Чжоу, жертвой
борьбы...
Тем временем несколько человек бросились обыскивать
его комнату в общежитии, но, пе найдя иных улик, кроме
большой фотокарточки, вывесили ее вместе с дацзыбао
для всеобщего обозрения. Тут только я впервые увидел
фотографию этой девушки — не очень красивая, но с
ясной, сияющей улыбкой.
События развивались неизбежным ходом, члены «груп-
пы диктатуры масс» повесили Вэю па грудь дощечку с
надписью «Хулиган и вредитель» и заперли его в подвале.
Через два дня та же группа привела Вэя под конвоем
па исправительные работы — чистить общественные туа-
леты на стадионе.
Меня тоже привели на стадион. «Фаворит и выдвиже-
нец каппутистов», я должен был, сидя на корточках, под
палящим солнцем выпалывать траву. В тот момент, когда
я чуть было не потерял сознание, раздался душераздираю-
щий крик, какого я никогда пе слыхал и вряд ли когда
услышу. Наверное, если человека живьем бросить в котел
с кипящим маслом, то и тогда оп так пе закричит...
Оказывается, кричал Вэй Цзиньсин. При виде выве-
шенной фотокарточки девушки он, как лев, кинулся к да-
цзыбао, но два конвоира тут же вцепились в него и заломи-
ли ему руки. Вместе с подоспевшими «боевыми соратника-
ми» из «группы диктатуры масс» они избили его ногами и
затащили обратно в подвал.
Яркое солнце заливало стадион, когда, сраженный этой
сценой, я почувствовал, как все завертелось перед глазами,
будто в калейдоскопе, и я навзничь упал на траву...
Вы сами знаете, какой неожиданный оборот вскоре
приняли события. Скажу только, что однажды после того,
как пас с Вэем и другими учителями освободила направ-
ленная в школу рабочая агитбригада, ко мне, запыхавшись,
прибежал Сяо Юй.
183
— Ух! — выпалил он.— Ну разве это не упрямство?
Вэй опять храпит в столе точно такую же фотографию.
Наверное, дал увеличить со старого негатива...
Оп предпочел не говорить, откуда у пего эти сведения.
Я хотел оборвать Сяо Юя, сказать, что не твое это, мол,
дело, но потом промолчал. Сяо Юй опять был на коне.
Во время сменявших друг друга на гребне волны хунвэй-
бинов, рабочих групп, цзаофаней, рабочих агитбригад ему
приходилось вновь и вновь повторять круг трех перевопло-
щений: вначале он выступал застрельщиком кампании
«борьбы с эгоизмом и критики ревизионизма», затем стано-
вился активистом «борьбы двух линий» и, наконец, рас-
каявшись в том, что был введен в заблуждение, переходил
на сторону вчерашних противников. Должно быть, в нашей
политической жизни необходимы такие «нормальные
представители масс». Можем ли мы винить Сяо Юя за то,
что ему претили люди типа Вэй Цзиньсина, которых
нельзя подогнать пи под какие обычные мерки...
Наконец настал день, и «банду четырех» свергли.
В школе произошли большие перемены. Оказалось, что и
осуществление четырех модернизаций, и наша повседнев-
ная преподавательская работа — все это, по сути, револю-
ционная деятельность. Вновь постигая эти очевидные
истины, мы словно медленно пробуждались ото сна. Сяо
Юю больше не приходилось играть опостылевшие всем
роли очередной трилогии; лицо Вэя светилось улыбкой.
Вэй Цзиньсин замечательно проявил себя, когда в
школе развернулась борьба за повышение уровня препода-
вания. Это было весной 1977 года. Помню, в третьем клас-
се тогда учился парнишка с короткими, жесткими, как
иглы у ежика, волосами. Он активно участвовал в обще-
ственной работе, но отставал по математике. Сяо Юй, клас-
сный руководитель мальчика, вызвал его в учительскую.
— У меня ничего не получается,— твердил провинив-
шийся.
— Садись и работай,— строго приказал Сяо Юй.— По-
ка не выполнишь задания, никуда отсюда не уйдешь!
Мальчик открыл тетрадь, прочел условие задачи и
вздохнул:
— Очень трудная, я не смогу ее решить.
Сяо Юй не на шутку рассердился.
— Что это за отношение к учебе? Начинай решать, не
поймешь — я подскажу!
184
Но ученик, упрямо сдвинув брови, грыз ручку.
В этот момент сзади неслышно подошел Вэй Цзиньсин.
Он наклонился к мальчику, похлопал его по плечу, потом
вынул из внутреннего кармана карточку с арифметиче-
ским примером и, протянув, спросил:
— А такой пример ты сможешь решить?
Мальчик взглянул и покраснел.
— Не смогу. Я плохо понял этот материал, когда его
объясняли.
Сяо Юй от злости заскрипел зубами, а Вэй тем време-
нем вынул следующую карточку.
— Ну а этот?
— Попробую, но не уверен, что получится.
Когда Вэй протянул третью карточку, ученик облег-
ченно вздохнул:
— Этот я решу. Я как раз со следующего раздела пе-
рестал понимать.
— Тогда с него и начнем.
Пока мальчик решал примеры, Вэй выпул оставшиеся
карточки и, обращаясь к Сяо Юю, пояснил:
— Школьники часто сами не в состоянии объяснить,
насколько они отстали от программы, поэтому я написал
карточки с примерами и задачами разной трудности. Вот
посмотрите и через день верните мпе, пожалуйста.
Подобные случаи поднимали авторитет Вэя в наших
глазах, хотя в душе мы по-прежнему — скорее уже по
инерции — считала его чудаком.
Наступила весна 1978 года. Отцветал жасмин; на вет-
вях, густо усыпанных желтыми лепестками, едва прогля-
дывала изумрудная зелень. Я опять загорелся желанием
работать и после многолетнего перерыва перебрался в об-
щежитие. Домой к жене и сыну, которые жили далеко от
школы, я наведывался два раза в неделю. Я увидел, что у
Вэя в комнате ничего не изменилось — здесь было все так
же чисто, и все так же возникало ощущение, что посторон-
ним тут не место. Все — как было, вот только тополь под
окном разросся, и вечером, когда от порывов ветра шеле-
стели листья, казалось, что где-то рядом бежит горный ру-
чей. Воображение переносило назад, к ушедшим годам,
рождая вереницу воспоминаний.
Я тихонько подхожу к дереву, щупаю кору, вгляды-
ваюсь в мерцающий сквозь листву свет звезд. Разве не
странно, думаю я, что за эти десять с лишним лет, когда
185
столько грандиозных событий потрясло вселенную, когда
по нашей большой земле пронесся ураган политических
кампаний, разве не странно, что только в этой комнатуш-
ке все осталось по-старому.
Я вдруг понял, что Вэй достоин сострадания. У пас
были семьи, дети, и, хоть мы и ютились в тесноте, терпели
невзгоды, но на нашу долю выпадали и радости семейной
жизни. А разве можно прожить без них, ведь, как гово-
рится, и воробей мечтает о счастье...
А может быть, все не так, подумал я, может быть, с
точки зрения Вэя, не он, а мы достойны сострадания.
В конце концов, посмел же он сохранить на дне ящика ту
фотографию, сберечь в глубине души сокровенные чувства.
А мы?.. Взять хотя бы меня: в последние годы я даже не
решался вести дневник, а письма к родным писал так, что
их можно было бы поместить в дацзыбао (слишком часто
подобное случалось на моих глазах). С годами у меня во-
шло в привычку разговаривать, работать, строить свои от-
ношения с людьми, сообразуясь с «безопасностью» и «об-
щепринятыми нормами». Нет, честно говоря, у меня не
хватило бы смелости сохранить что-то на дне ящика...
Впервые мне пришло в голову: Вэй Цзиньсин совсем пе
чудак, он самый что ни на есть нормальный человек...
Нежданно-негаданно в размеренную, скрытую от чу-
жих глаз жизнь Вэя ворвались перемены. Как-то вечером,
когда я при свете лампы проверял ученические тетради,
ко мне постучали. Это был Вэй Цзиньсин. Он замялся у
двери, потирая руки. Глубоко запавшие глаза его странно
горели.
— Старина Пэн,— нерешительно начал он,— видите
ли... Не могли бы вы несколько дней... пожить дома, а мне
пока уступить свою комнату?..
Я, разумеется, согласился, недоумевая про себя, что же
заставило его нарушить свои привычки и снизойти до
моей берлоги.
— Ко мне... приехали родственники, поэтому...
А, так вот оно что. Я тут же уступил ему комнату.
— Живите на здоровье,— сказал я,— у меня ведь есть
дом.
Уходя из школы, я увидел в окне Вэя женский силуэт,
до меня донесся детский голос. Кто эти люди Вэю? Он ни-
когда прежде пе рассказывал про них...
Скоро вся школа уже знала родственников Вэя: жеп-
186
щину лет сорока, небольшого роста, плохо сложенную, с
худым изможденным лицом и сеткой морщин в уголках
глаз, и Сяо Саня, мальчика лет пяти. Она обычно рано вы-
ходила из дому и поздно возвращалась, поэтому Вэй, ку-
пив в столовой две порции мясных блюд, сам кормил ре-
бенка. Сяо Сань часто шалил: норовил с миской выскочить
на улицу, быстро запихивал еду в рот, набивая его так, что
потом долго не мог прожевать, и с губ его падали крошки.
Однажды под вечер я уже шел домой, когда неожидан-
но издалека заметил Вэя. Присев на корточки под топо-
лем, оп надувал длинную бумажную змею, а мальчик в
восторге размахивал руками и весело смеялся. Я поразил-
ся. Вспомнилось, как в 1966 году «группа диктатуры масс»
надолго заперла нас с Вэем в биологическом кабинете, к
тому времени почти дочиста разграбленном. Оттуда унес-
ли чучела птиц, зайцев, оставив лишь черепа, скелет и не-
сколько заспиртованных змей. Вэй не имел ничего против
скелета и черепов, но старался держаться подальше от
склянок со змеями. «Мне от них дурно»,— говорил он.
А теперь вместе с Сяо Сяпем он увлеченно играл с бу-
мажной змеей, и та, совсем, как живая, извивалась, то рас-
тягиваясь, то собираясь кольцами, к бурной радости ребен-
ка, который хлопал в ладоши, и от смеха глаза у него вы-
тягивались в две узкие щелки.
— Ну не чудак? — шепнул мне на ухо подошедший
Сяо Юй.
— Н-да,— невольно поддакнул я.
По дороге домой Сяо Юй вводил меня в курс школь-
ных новостей.
— Послушай, а ты уже знаешь, зачем приехала род-
ственница Вэя? Она хлопочет за своего мужа, его еще не
освободили. А знаешь, что делает Вэй по вечерам? Состав-
ляет ей ходатайство!.. Да ты хорошенько приглядись к
ней. Не находишь сходства с той девушкой на фотокар-
точке?
— Тебе-то зачем все это? — вспылил я.
Но, вернувшись домой, долго не мог успокоиться. Да,
конечно, с первого взгляда не скажешь, но, посмотрев вни-
мательней, видишь, что чем-то она неуловимо похожа на
ту девушку. Может быть, просто выражением лица,
или?.. Неужто...
Дней через десять, в субботу, Вэй, нагруженный сверт-
ками и пакетами, под неотступными взглядами любопыт-
187
пых провожал мать с ребенком на вокзал. Женщина была
удручена — верно, уезжала ни с чем. Мальчик, напротив,
веселился, одной рукой размахивал палочкой с засахарен-
ными ягодами, другой прижимал к себе длинную игрушеч-
ную машину. Вэй вел себя как обычно — со стороны мог-
ло показаться, что он просто вышел на прогулку.
Чтобы посмотреть на них, люди высовывались из окон,
стоявшие у дома под деревьями толкали друг друга, тыча
пальцами в их сторону, однако открытых пересудов не
было.
Жизнь после их отъезда вошла в привычную колею.
Как и прежде, Вэй добросовестно трудился, целыми вече-
рами проверял ученические работы. Что, кроме школы,
занимало его? Откуда пам знать...
Но вернемся к собранию, на котором обсуждались кан-
дидатуры на звание лучшего преподавателя.
Выслушав меня, секретарь парторганизации Чжоу на-
хмурилась.
— Как же так? Почему только одип человек поддер-
жал Вэй Цзиньсина?
— Да большинство ведь считает его чудаком, и поэто-
му он им не нравится.
— И все-таки судить о человеке надо по его работе,—
в раздумье произнесла Чжоу.
Было решено провести второе собрание. На нем при-
сутствовала Чжоу. Я первым взял слово и выдвинул Вэя
в число лучших преподавателей. Никто не возражал, но
при голосовании только У и еще двое учителей внесли его
имя в свои бюллетени. В избранной пятерке по меньшей
мере двое уступали Вэю в профессиональном мастерстве,
но что поделаешь, насильно мил не будешь. Закрывая со-
брание, я посмотрел в зал и, скорее, для соблюдения фор-
мальности спросил:
— Товарищи, кто еще хочет выступить?
— Хватит, кончай, кому это нужно,— заторопил меня
Сяо Юй.
— Я скажу несколько слов,— вдруг отозвался сидев-
ший в углу Вэй.
Все повернулись в его сторону. Смуглое лицо Вэя за-
лилось краской, в глазах вспыхнула решимость — каза-
лось, ему стоило большого труда начать.
— Я был рад присутствовать на выдвижении в лучшие
педагоги,— тихо проговорил он.— Было время, когда од-
188
них товарищей ошибочно зачисляли в правые, других дол-
гие годы обрекали на нравственные страдания... Теперь
эта тяжелая полоса позади. Работа у всех идет успешно,
и сегодня она получила общее одобрение. Как это хорошо!
Я поддерживаю проведение в жизнь такой политики. Но...
нельзя ли осуществлять такую же политику... и в других
областях?
Все замерли и, затаив дыхание, ждали, что он скажет
дальше. Но Вэй заморгал глазами и, махнув рукой, сел.
Я вышел вместе с Чжоу. Помрачнев, она смотрела ку-
да-то вдаль. Мы шли и молчали. Неожиданно она тихо
спросила:
— Ты не знаешь, что имел в виду Вэй Цзиньсин?
Внезапно меня словно озарило: расплывчатые образы,
возникая в памяти, как кадры, становились на экране все
ярче и ярче, и вот я увидел крупным планом большой де-
вичий портрет, восьмиметровую комнату, съежившуюся в
кресле фигуру Вэя, удар пряжкой, лицо, исказившееся от
душераздирающего крика, гостью издалека, ее смеющего-
ся малыша... Разрозненные впечатления слились воедино,
и я без колебаний ответил Чжоу:
— Он хотел спросить, можно ли проводить новую по-
литику и в отношении к личности, считаться с особенно-
стями каждого человека. Я хочу добавить и от себя: мо-
жет ли человек, который честно трудится на благо роди-
ны, сохранять что-то свое, интимное, может ли у него, на-
пример, быть личная тайна?
Чжоу энергично кивнула.
— Да,— глухо сказала она,— в нашей политической
жизни многие годы царила ненормальная обстановка, ту-
ман «левачества» застилал нам глаза, для Вэя и для его
личной тайны в таких условиях не нашлось места. А ведь
это всего лишь маленький пример... Думаю, для того, что-
бы поднять социалистическую активность революционных
масс, для того, чтобы единую революционную волю масс
сочетать с личной раскованностью каждого человека, пред -
стоит еще многое сделать...
Разговаривая, мы подошли к дверям парткома. Я уви-
дел, что сосульки, свисавшие с крыши, под лучами солн-
ца уже начали таять, и капли, мерно постукивая, одна за
другой падали на лестницу.
Журнал «Жэнъминь вэнъсюэ», 1979, № 6
Шао Хуа
ЯЗЫК
Язык у Сюй Мэнци был постоянно покрыт сплошным
толстым полетом, ибо все соки его организма давно при-
шли в дисгармонию по причине пылавшего в нем душев-
ного огня. Поэтому скоблить свой язык вошло у Сюя в
каждодневную привычку — он всегда проделывал это
утром и вечером, покончив с чисткой зубов.
Встав и умывшись в то памятное утро, Сюй Мэнди
опять глянул в зеркало на свой язык — за ночь черно-бу-
рый налет стал еще гуще, словно подгоревшая лепешка
прилипла к языку, и во рту было сухо-сухо... Вытащив из
стаканчика с зубными щетками засунутый туда упругий
скребочек и слегка размяв его пальцами, Сюй уже приго-
товился начать обычную процедуру, как вдруг под окном
его одноэтажного домика раздался оглушительный удар.
Обернувшись, Сюй бросил взгляд за окно — там неподале-
ку строительные рабочие выравнивали площадку. Они об-
мотали стальной трос вокруг обломка какой-то стены и
прикрепили другой его конец к трактору; едва тот рванул
с места, стена обрушилась, и в распахнутое окно ворвал-
ся песчаный вихрь. Перестав скоблить свой язык, Сюй
Мэнци бросился закрывать окно.
— Ты не знаешь, чего это вдруг им понадобилось ло-
мать школьную стену? — спросил он, повернувшись к
жене.
Супруга его Ли Шуйжу в это время готовила ему кор-
зинку с обедом и ответила раздраженно:
— Тут со своими делами никак не управишься — нет
у меня времени на всякую ерунду!
— Значит, этот Мордастый Ван из уездного ревкома и
впрямь собирается возвести здесь свою «резиденцию», пу,
ну,— угрюмо пробурчал Сюй Мэнци, снова сгибая упругое
нержавеющее лезвие, и, показав зеркалу свой язык, при-
нялся его скоблить.
— Да провались он сквозь землю, тебе-то что за дело?!
190
Всюду надо лезть со своим длинным языком! — взорва-
лась Ли Шуйжу, грохнув перед ним по столу приготовлен-
ной корзинкой с едой — так она обычно выражала несо-
гласие с мужем.
— Что значит «со своим длинным языком?» — повер-
нулся к ней Сюй Мэнци.— Скажешь, я возвел напраслину
на Мордастого Вана?! Да кто он такой? Глава какого-то
там уездного ревкома, мелкая сошка, но ему, видишь ли,
четырехкомнатной квартиры мало — чтобы отгрохать себе
особняк, собственной властью перевел школу в другое ме-
сто да еще, расширяя свой двор, прихватил изрядный ку-
сок наших огородов... А что делать широким массам рабо-
чих и служащих?! Пусть родители с сыновьями и внуками
ютятся па одном кане *, ему наплевать! Это, по-твоему, пра-
вильно? Правильно, да? Нет, ты ответь! — Он уже громко
кричал, вперившись глазами в жену, словно она-то и была
тем самым Мордастым Ваном...
Огромный двор их, насколько хватал глаз, был полон
людей — умывавшихся, завтракавших, таскавших воду, и
крики мужа разносились повсюду. Со словами: «Тебе что,
жить надоело?!» — Ли Шуйжу кинулась закрывать вход-
ную дверь.
— Если нет правды, надо об этом говорить во весь го-
лос, меня не запугаешь! Человек умирает только раз...—
Сюй Мэнци и не думал понижать голос.
— Хочешь умереть, умирай на здоровье! А ты ведь
всю семью за собой тянешь. Вот уж и впрямь контррево-
люционер — никак твою натуру пе переломишь!
Слово «контрреволюционер» будто игла вонзилось ему
в солнечное сплетение и заставило все тело Сюй Мэпци
содрогнуться от ужаса. Мгновенно обмякнув, он замер на
краю кана. «И кто меня вечно тянет за язык?! — в страхе
твердил он про себя, присовокупив к собственным своим
мыслям изречение философа: «Поистине натуру человече-
скую невозможно изменить!»
До великой культурной революции Сюй Мэнци испол-
нял должность начальника уездного отдела народного об-
разования. Заместитель его Ван Фэнтун, которого все в от-
деле за глаза величали Мордастым Ваном, был его зака-
дычным другом — с ним они говорили обо всем. И когда в
1 Кан — отапливаемая дымоходом глинобитная лежанка в ки-
тайском доме.
191
ноябре 1965 года в шанхайской газете «Вэньхуэйбао» по-
явилась статья «О новом варианте исторической драмы
«Хай Жуй уходит в отставку», его закадычный друг, про-
читав статью, спросил: «Слушай, похоже, за этой статьей
кто-то стоит. Что, собственно, за человек этот Яо Вэнью-
ань !?»
А Сюй Мэнци, надо сказать, был большим любителем
литературы, он выписывал несколько литературных жур-
налов и просто обожал рассказывать разные малоизвест-
ные подробности и слухи из мира литературы и искусства.
«Яо Вэныоань — сып Яо Пэнцзы,— с готовностью выло-
жил он своему другу.— Еще Л у Синь упоминал его отца
как предателя. Яо Вэньюань работает редактором в каком-
то литературном издании, пишет рецензии. Судя по тому,
что выходит из-под его пера, палка по нем плачет!»
Тогда и Сюй Мэнци, и его другу Ван Фэнтуну каза-
лось, что перед ними заурядная рецензия рядового челове-
ка на рядовую тему. Нечто такое же обыденное, как сло-
ва: «Какая прекрасная нынче погода!» Кто мог тогда по-
думать, что впоследствии, в разгар великой культурной
революции, лучший друг на основании этих слов обвинит
Сюя в «злобной атаке» на «пролетарский штаб»?! Впро-
чем, Сюй Мэнци и после этого не оценил всей серьезности
положения, если не считать внезапного открытия, что под
черепушкой его лучшего друга — сплошное дерьмо, но не
сделал никаких выводов. Спокойно и весомо, с сознанием
собственной правоты защищал он себя на первом «митин-
ге критики».
— Яо Вэньюань был тогда рядовым редактором,—
сдержанно говорил Сюй,— никто не мог предположить, что
он потом сделает такую карьеру, о какой атаке может быть
речь?! А то, что Яо Пэнцзы ренегат,— это исторический
факт, зачем мне врать?! Если не верите — могу взять про-
изведения Лу Синя и прочитать вам вслух. Его отец — это
его отец, а он — это он, и никакой тут атаки на «пролетар-
ский штаб» не было...
1 Яо Вэньюань — один из пресловутой «банды четырех», воз-
главлявшей «культурную революцию». Его печально известная
статья, посвященная пьесе драматурга У Ханя «Хай Жуй уходит
в отставку», явилась сигналом к наступлению на оппозиционные
силы и была лично одобрена Мао Цзэдуном.
192
Ему даже в голову не приходило, что своим самооправ-
данием он совершает новую «злобную атаку»! Пять «ми-
тингов борьбы» последовали только за то, что он употре-
бил это злосчастное выражение «сделал карьеру»! На сле-
дующих митингах ему вообще не дали слова, и, что он ска-
зал раньше, присутствующие тоже не знали. Сообщалось
просто: «Бешено нападал на партию, на социализм, раз-
вернул атаку на пролетарский штаб, но конкретное содер-
жание его злобных речей повторять не стоит во избежание
их распространения». Правда, арестовывать и судить Сюя
все же не стали: после нескольких собраний «борьбы и
критики» его старый друг наконец решил «милостиво
протянуть ему свою высокую руку», и формулировка «ан-
тагонистические противоречия» была заменена на «проти-
воречия внутри народа». Однако на нем остался ярлык
«контрреволюционер», с поста заведующего отделом его
вычистили, партбилета он лишился и должен был трудить-
ся под надзором органов уездного ревкома. А судьба Вана
была иной: по прошествии некоторого времени, когда в
уездном ревкоме проводилось совещание по кадровому во-
просу, кто-то из заезжего начальства, рассуждая о крити-
ке ревизионизма и преодолении личного, привел в пример
это «контрреволюционное дело», разоблаченное лучшим
другом преступника. Тут все сошлось одно к одному: мно-
гообещающего человека заметила какая-то шишка из цзао-
фаней, посланная на собрание от провинциального ревко-
ма, и сделался Мордастый Ван главой «революционного
комитета» в уезде.
Пока Сюй Мэнци прорабатывали, его жене Ли Шуйжу
и дочке Сюй Сяоцзин тоже доставалось со всех сторон. Не-
мало дней провели они в «бригаде смертников», где их по-
нуждали «во имя высшей справедливости порвать род-
ственные отношения». В бригаде они, правда, заявили, что
«отмежевываются» от мужа и отца, но никаких новых ма-
териалов на него не представили. Зато потом всякий раз,
с рыданиями вспоминая об этих днях, домашние хором
корили Сюя за его болтливый язык. Дружная, хорошая
прежде семья ссорилась что ни день — она разбилась вдре-
безги и расплескалась, как тарелка с похлебкой.
— Ох, язык мой, язык! И зачем только понадобилось
мне болтать?! — убивался Сюй Мэнци, сидя на краю кана.
Но ведь если поразмыслить как следует, в чем была его
13 -0280
193
вина? Неужто язык нам дается лишь для того, чтобы
жрать?!
И пусть ныне, числясь «контрреволюционером», он дол-
жен был каждый день с метлой под мышкой являться в
органы уездного ревкома чистить отхожие места и подме-
тать двор, одевался Сюй по-прежнему аккуратно, брился
чисто и держался на людях со строгим достоинством, как
бы всем своим видом безмолвно заявляя: нет, я пе виновен.
В это время из внутренней комнаты появилась его два-
дцатилетняя дочь Сюй Сяоцзин. Сяоцзин была бригадиром
«целинной полеводческой бригады» в молодежном опор-
ном пункте на селе. Незадолго перед тем был объявлен
набор студентов в вузы, и согласно тогдашним правилам
для зачисления необходима была рекомендация бедняков
и низших середняков. Учитывая ее личные качества, ра-
боту и культурный уровень, бедняки и низшие середняки
вынесли постановление: «Рекомендовать представительни-
цу молодежи Сюй Сяоцзин для поступления в вуз, посколь-
ку мы в ней уверены на сто процентов». Вчера вечером
дочь возвратилась из молодежного опорного пункта, наме-
реваясь разузнать в уездной комиссии, прошла ли ее кан-
дидатура. Когда-то единственная дочь Сюй Мэнци смотре-
ла на отца с обожанием, словно ее папочка был величай-
шим гением в Поднебесной, но теперь, хоть она и не счи-
тала его контрреволюционером, прежних дочерних чувств
уже не было. Выйдя из комнаты, она обратилась прямо к
матери:
— Слушай, я все-таки схожу в уездную «комиссию по
набору», только не знаю, пройду ли я?
— Но ведь рекомендовали же тебя бедняки и низшие
середняки?! — отозвалась мать.— А в отношении провер-
ки культурного уровня как ты сама чувствуешь?
— По логике вещей тут не было бы проблемы, боюсь
вот только из-за папы...
Дочь не договорила, даже не глянув в сторону отца,
словно он был чем-то вроде стоявшего рядом ведра или
деревянной скамейки.
— По логике вещей, по логике вещей! Да что сейчас
делается по логике вещей! — взорвалась при этих словах
мать, уже не в силах сдерживать себя.— И кто тебя про-
сил распространяться о своем замечательном «папочке»?!
Колючий взгляд жены нащупал Сюя. Сидя с опущен-
ной головой на краю кана, он, даже пе поднимая глаз,
194
почувствовал ее взгляд йа себе. Людям певыпосимо, когда
выставляют папоказ их убожество, и все тело его снова
охватила дрожь. Ои чувствовал, что пе только в глазах
жены стал как бы ниже рослом, но и перед дочерью дол-
жен смиренно склонить голову. «Ох-хо-хо, во всем сам
виноват, кто тебя тогда тяпул за язык? Сам попал в контр-
революционеры и жспу с дочерью впутал...» С этими
мыслями он пос пению поднялся, взял под мышку кор-
зинку с едой и, прихватив метлу — свой каждодневный
рабочий инструмент, поспешно бежал из дому.
Сюй Мэнци вышел в переулок, зажатый между двумя
рядами одноэтажных домишек, и, попетляв немного, вы-
брался па главную улицу. Стояла поздняя осень, с желтых
деревьев по сторонам улицы падали и взлетали под поры-
вами холодного ветра пожухлые листья. Сюй Мэнци не-
сколько раз глубоко вдохнул в себя холодный воздух, и
от сердца у него немного отлегло. Это был час, когда по
главной улице уездного городка в оба конца ее шагалп ра-
бочие и служащие, спешащие па работу. Едва Сюй Мэн-
ци сделал несколько шагов, как сзади его нагнала конная
повозка. На месте возницы, помахивая кнутом, сидел ди-
ректор начальной школы «Заря» Чжоу Тун. На телеге
громоздились парты, классные доски и сваленные в беспо-
рядке письменные принадлежности. Поскольку Сюй Мэн-
ци был раньше заведующим уездным отделом народного
образования, оп прекрасно знал Чжоу Туна. В те дни, ко-
гда на уездном «культурно-просветительном фронте» шла
«критика этого контрреволюционера» Сюя, директор Чжоу
в отличие от тех, кто старался пришить ему все повые и
новые преступления, ограничился простым заявлением о
своей позиции — Сюй Мэнци догадывался, что в тех об-
стоятельствах это было не так-то легко. В отсутствие по-
сторонних директор пе старался с ним «размежеваться» —
напротив, он даже порой говорил что-нибудь в утешение:
«Обойдется: выкинь все это из головы...» Сзй Мэнци каза-
лось, что он из тех, у кого есть совесть.
Несколько раз хлестнув лошадь кпутом, директор
Чжоу поравнялся с Сюй Мэнци. Сюй оглянулся, и взгля-
ды их встретились.
— Что, переезжает школа? — спросил Сюй Мэнци.
— А что поделаешь? — откликнулся директор Чжоу.—
Твой закадычный дружок, нынешний паш хозяин уезда,
собирается отгрохать там себе особняк. Соседство школы
13*
195
будет его беспокоить. Дал нам неделю сроку, чтобы убра-
лись. Говорят, людям из тех дворов, что граничат с повой
его резиденцией, тоже придется переселиться — дескать,
необходимость обеспечения работы на современном этапе
«сложной классовой борьбы» этого требует...
— Да кто на него польстится, на этого Мордастого
Вана! — не выдержал Сюй Мэнци.
— Видно, совесть у него нечиста...
Разговор этот потихоньку распалял Сюй Мэнци. Уж
такой он был человек: стоило ему только столкнуться с не-
справедливостью, и он уже не в силах был уследить за
своим языком.
— Ну и ну! Сегодня этот тип борется с теми, кто «идет
по капиталистическому пути», завтра — с «привилегиро-
ванным сословием» и «новыми аристократами», а сам-то
он кто? По-моему, он-то и есть «новый аристократ»! Да
разве тот, кто хоть на волосок остался верен массам, мог
бы творить такие дела?! Думаешь, после того как подоб-
ные люди стали у власти в нашем уезде, дела когда-нибудь
пойдут на лад? Черта с два!
Но везде есть уши! Заслышав шаги, Сюй Мэнци обер-
нулся и увидел прямо у себя за спиной здоровенного вер-
зилу. Это был некто Гао Пипьдэ по кличке Заморский
Конь, в прошлом работник уездного отдела народного об-
разования. Впоследствии он, пройдя вслед за Мордастым
Ваном по телам всех, кто стоял рядом с ним, сменил Сюя
на посту заведующего отделом народного образования.
— А ну стой, скотское отродье! — заорал новоиспечен-
ный заведующий отделом, расслышав слова Сюй Мэнци.
Надо заметить, что еще в период «критики и борьбы» Гао
никогда не называл своего предшествепника по имени и,
считая даже полную формулу «скотские отродья и змеиные
души» слишком для себя обременительной, полагал самым
правильным именовать его просто «скотское отродье».
Сюй Мэнци остановился.
— Ты что здесь только что говорил? — Гао Пиньдэ,
сверля его гневным и непреклонным взглядом, надвинул-
ся на Сюя своей огромной тушей.
— Ничего я не говорил!
— То есть как это ничего?! — возмутился тот, пере-
дразнивая Сюя.
— Ну, если ты все слышал, зачем переспрашиваешь?
— Прекрасно, раз ты признаешься — все в порядке!
196
А тебе, Чжоу, я заявляю,— обратился он к директору,—
ты тут вместе с контрреволюционным элементом, напра-
вив острие атаки против красной власти, нападал па на-
чальника Вана и должен нести политическую ответствен-
ность. Так что теперь смотри у меня!
Высказавшись таким образом, оп преспокойно уда-
лился.
Текущей задачей Сюй Мэнци, этого поднадзорного
«контрреволюционного элемента», была ежедневная чист-
ка отхожих мест учреждений уездного ревкома и уборка
двора. Дворик ревкома был невелик, деревья на нем стоя-
ли тесно. Стоило подуть осеннему ветру — и летели на-
земь, кружась, желтые листья. Ширк, ширк, ширк — стал
подметать он, размахивая метлой. Он подметал снова и
снова, подметал там, где были листья и где их не было.
Все тело его покрылось обильным потом, но он по-преж-
нему подметал, подметал, не останавливаясь, будто хотел
вымести всю тоску из сердца. По дворику носились песок
и пыль. Какой-то цзаофань даже прочел ему мимоходом
нотацию, сказав, что он умышленно поднимает пыль во
дворе. Но он все мел и мел, а тоска между тем становилась
все невыносимее. «Ну почему я никогда пе могу попридер-
жать свой язык?! Неужели недостаточно было тех слов, из-
за которых меня объявили «контрреволюционером»? Так
нет же, как увижу где несправедливость, снова распускаю
язык. Поистине, свой характер не исправишь!»
Когда в пять часов пополудни Сюй Мэнци, зажав под
мышкой метлу, пришел домой, его жена давно уже верну-
лась со смепы и готовила ужин. Оп поставил метлу в угол,
ощущая странную сухость во рту. Прилег на кан, но жена
даже внимания на это не обратила. Чувствуя, что все уже
пошло прахом, он поднялся, сел, потом подошел к окну и,
раскрыв рот, глянул в зеркало. Черно-бурый налет на язы-
ке стал еще гуще, во рту ощущался горьковато-терпкий
привкус. Вынув из стаканчика с зубными щетками свой
скребок, он собрался было почистить перед едой язык, ко-
гда вошла дочь.
— Ну как, узнала что-нибудь определенное насчет ин-
ститутских дел? — заботливо спросила мать, перестав мыть
овощи.
— Узнала, что я пе прошла! Раз мой отец контррево-
люционер, все кончено! — С этими словами она уронила
голову на кан и зарыдала: — О-о-о!
197
— Это ты, ты! Ты во всем виноват! — снова устремила
на него свой пронзительный взгляд жена. Сюй Мэнци, чув-
ствуя угрызения совести, все же попробовал оправдаться:
— Ну, не будь тех двух слов, что я сделал плохого?
— Там два слова, здесь два слова, себе жизнь испор-
тил, и вся семья из-за тебя мучается! — С этими словами
жена тоже заплакала.
— О-о! — рыдала дочь.
— О-о! — рыдала жена.
Внезапно грохнула дверь, и в комнату ворвались трое,
предводительствуемые Заморским Колем.
— Слушай, скотское отродье!—свирепо закричали они,
окружив Сюя полукольцом и устремив на пего гневные,
неумолимые взгляды.— Мы, представляющие здесь Коми-
тет трех поколений, доводим до твоего сведения следую-
щее: признанный контрреволционером, ты и не думаешь
раскаиваться, продолжаешь вести наступление на красную
власть и поливать грязью руководящих товарищей из
уездного ревкома, совершаешь чудовищные преступления!
Завтра в помещении кинотеатра состоится митинг критики
и борьбы! В восемь часов вечера, минута в минуту, ты
должен быть на месте! Если опоздаешь, вся ответствен-
ность за последствия ляжет на тебя!
Выпалив это, все трое, словно влекомые вихрем, выле-
тели за дверь.
Через какое-то время, едва жена пришла в себя от но-
вого потрясения, до ее сознания дошло, что муж снова на-
влек на себя какую-то страшную беду, грозящую погубить
всех.
— Так ты опять болтал, опять что-то ляпнул?! — за-
кричала опа, указывая на Сюя пальцем. В гневе жена
схватила пучок только что вымытого сельдерея и швыр-
нула ему в лицо. Сельдерей рассыпался по полу, оставив
па лице Сюя капельки воды.
— Да что, что я такого сказал?—выкрикнул Сюй, воз-
мущенный этим поступком жены.— Я сказал правду!
— Правду, правду! Если хочешь, чтоб уцелела твоя
шкура, разжуй лучше свой язык и проглоти, да так, что-
бы оп дошел до самого желудка!
Слова жены возмутили Сюя еще сильнее. «Беда за бе-
дой, десять тысяч бед — и все из-за моего языка,— думал
он про себя.— Ну, раз от него все несчастья, я тоже не
стану церемониться».
198
— Ладно, смотри, что я сейчас сделаю!..— крикнул
Сюй жене.
Левой рукой он оттянул язык, а правой схватил лежав-
шую на окне бритву... Миг — и изо рта алым потоком хлы-
нула кровь. Жена и дочь сперва оцепенели от ужаса, по-
том бросились к нему:
— Зачем, зачем ты это сделал?!
— Папа, ой, папочка!
Вот какую историю рассказали мне в семьдесят втором
году. Ее главное действующее лицо куда как незначитель-
но по сравнению с теми, кого Линь Бяо и «банда четырех»
замучили до смерти. В конце концов и поступил он вовсе
не как герой. Но я не могу без содрогания вспоминать об
этом случае: где демократия, где правосудие?!
Журнал «Ялуцзян», 1979, № 6
Лю Бинъянь
ЛЮДИ И ОБОРОТНИ
Большой двор укома в уезде Биньсяпъ всегда был в
центре внимания населения. В течение почти десяти лет
после земельной реформы 1 люди заходили в эти ворота за-
просто, почти так же, как заходят в гости к родственни-
кам. Воспользовавшись поездкой в город на рынок или
по делам, можно было завернуть во двор укома, посидеть
там, потолковать с кем-нибудь из партийных работников,
которые во время проведения реформы побывали в твоей
деревне в составе рабочей бригады. Но постепенно стены
большого двора стали казаться простому народу все выше
и толще, и люди, проходя мимо, заглядывали во двор роб-
ко, с каким-то суеверным почтением. В начале 60-х годов
мимо широких ворот предпочитали проходить торопливо,
почти пробегать: из маленькой кухни при укомовской
столовой неслись соблазнительные запахи мяса, масла и
пампушек. На душе у прохожих делалось муторно, лица
кривились в горькой усмешке — мол, там чиновники, им
неплохо живется.
В ноябре 1964 года у ворот укома собралась толпа. Во
двор только что въехал джип. Давно ходили слухи, что
должен прибыть новый секретарь, и теперь всем хотелось
посмотреть, каков он собой. К жгучему любопытству не-
терпеливого ожидания примешивалось и беспокойство:
в этом укоме уже провалились три секретаря подряд, спра-
вится ли новый, которого только что утвердили? Новый
секретарь Тянь Фэншань, рослый, широкоплечий и
краснолицый, стал объектом всеобщего наблюдения.
И очень скоро сложилось мнение: «Этот не похож на
прежних».
1 На Северо-Востоке Китая реформа в основном была прове-
дена в 1948 г.
200
Уезд Биньсянь провинции Хэйлунцзян уже оправился
от трехлетних хозяйственных трудностей', причинивших
столько бед. Партийным комитетам требовалось повторно
изучить и обмозговать множество серьезных проблем. Од-
нако на заседаниях бюро укома и на партийных курсах,
которые уком организовал в Эрлушани, выступали одни
женщины...
К приезду Тянь Фэншаня в Биньсянь руководящее
звено укома давно прогпило насквозь. Когда крестьяне
ели суррогаты пищи, приготовленные из просеянной смеси
толченых дубовых листьев, кукурузной ботвы и кочанов,
дети секретаря укома, играя па улице с собаками, на виду
у всех жевали пухлые пирожки с мясом. Крестьянин, взяв
за пазуху сухую лепешку, шагал на своих двоих за сто
с лишним ли в уком, чтобы поговорить о делах, но встре-
чал там ледяное равнодушие. Поэтому-то люди перестали
ходить в уком, а при необходимости отправлялись в Харбин.
И у секретарей укома и членов бюро оставалось все
больше свободного времени, которое опи проводили в
праздности.
В отличие от своих предшественников Тянь Фэншань
лично принимал приходивших к нему простых людей,
лично решал скопившиеся за долгие годы десятки кляуз-
ных дел. Он не успевал встать с постели, как к нему уже
приходили посетители. Торопливо жуя сухую лепешку, оп
выслушивал жалобы. Он сам обошел в уездном городе
все столовые и магазины, проверяя качество товаров и
систему обслуживания. Оп лишил пищекомбинат звания
«передового предприятия», которое до этого времени при-
сваивалось ему ежегодно. «Вы за год получили огромную
прибыль, сэкономив несколько десятков тысяч цзиней1 2
муки, масла, сахара. Эта экономия была возможна лишь
потому, что вы обжуливали население. Какое же право
вы имеете называться передовым предприятием?!» — го-
ворил оп. Он снизил арендную плату за жилье. Он на-
правил партийных работников в отстающие бригады, и
вскоре там дела пошли лучше...
Однако Тянь Фэншапь руководил укомом очень не-
долго — всего два года. В ноябре 1966 года хунвэйбины
1 В 1960—1963 гг. в КНР население голодало из-за нехватки
продовольствия.
2 Цзинь — мера веса, равная 0,5 кг.
201
ворвались па большой двор укома. Тело Тяиь Фэншапя —
человека, любимого и уважаемого народом,— безмолвпо
распростерлось на земле, а над уездом Биньсяпь взошла
новая звезда. Худой, невзрачный коротышка в желтом
пальто, политкомиссар Ян в одно мгновение стал грозой
уезда, вершителем судеб без малого пятисот пятидесяти
тысяч человек...
Политкомиссар Ян, обладавший крикливым, петуши-
ным голосом, был мастак произносить «зажигательные»
речи. Постепенно внимание жителей уездного города при-
влекла одна пе совсем обычная деталь. Когда джип ру-
ководителя укома носился по пыльным грунтовым дорогам,
рядом с политкомиссаром Яном всегда сидела какая-то
женщина. «Кто опа?» — недоумевали люди. А этой жен-
щиной была не кто иная, как Ван Шоусинь, та самая, ко-
торая вскоре стала большим человеком в уезде, а через
тринадцать лет потрясла всю страну.
«ЛЕВАЯ» ВАН ШОУСИНЬ ВЫХОДИТ НА ПОЛИТИЧЕСКУЮ
СЦЕНУ
В канун надвигавшейся бури на крохотной уездной
угольной базе в Биньсяне, где когда-то было несколько
десятков рабочих, царило затишье. Секретарь партийной
ячейки Бай Кунь и заведующий Тан Чжисинь добросо-
вестно заботились о трудовой дисциплине и порядке на
предприятии. Рабочие и служащие брали пример с Лэй
Фэна *, руководители были людьми честными и охраняли
общественные интересы. База существовала уже трина-
дцать лет, и, конечно, за это время бывали здесь и слож-
ности. Считавшийся в те годы кандидатом в секретари
партячейки Чжоу Лу впоследствии сделался помощником
крупной расхитительницы Ван Шоусинь, а признавав-
шийся идейно отсталым Лю Чанчунь повел с Ван Шоу-
синь длительную, упорную борьбу.
В те далекие времена Ван Шоусинь работала на базе
кассиром. Она обладала острым умом, но тратила свои
недюжинные способности вовсе пе на работу. Она раньше
всех знала, кто с кем подрался, кто с кем разводится, ка-
1 Лэй Фэн — солдат ПОАК, погибший по собственной неосто-
рожности, посмертно был объявлен в 1963 г. «хорошим учеником
председателя Мао».
202
кой новый товар появился в магазине... Часто, с треском
захлопнув дверь кассы, она куда-то исчезала, а вернув-
шись на службу, распускала злые бабьи сплетни, из-за
которых между сотрудниками возникали нелады.
Подъем великой культурной революции породил в
душе Ван Шоусинь неожиданный для всех отклик: Ван
Шоусинь вдруг обнаружила политическую активность.
Она пыталась установить политические связи с работни-
ками торговой сети, по не добилась успеха. Тогда она бро-
силась к учащимся, по те ей не вняли. Наконец она при-
бежала в войсковую часть к политкомиссару Яну, и вот
тут-то обрела политическую поддержку. Вернувшись к
себе па базу, она принялась сколачивать организацию.
Рабочие не захотели с ней связываться, тогда она пред-
ложила Чжан Фэну, бывшему туфэю *:
— Давай вдвоем объединимся и разнесем их всех!
Нашу организацию назовем «Боевой отряд — разоритель
черного гнезда»!
Потом она отвела в сторону члена партии шофера
Чжоу Лу. Играя бровями и строя глазки, она уговаривала
его сладким голоском:
— Тебя ведь в прошлом тоже угнетали. Зато теперь
пе то времечко! Почему же ты не бунтуешь?
Чжоу Лу, несмотря на свой высокий рост и крепкое
телосложение, был труслив. «Бунтовать рискованно,—
думал оп.— Как бы чего не вышло. А если не бунтовать,
еще, того и гляди, Ban Шоусинь навредит». К тому же
Ван Шоусинь вроде бы была доверенным человеком по-
литкомиссара Яна. Поразмыслив, Чжоу Лу пришел к вы-
воду, что обладавшие в прошлом властью Бай Кунь и его
люди уже утрачивают авторитет, и скрепя сердце решил
объединиться с Ван Шоусинь.
— Смелые соколы рвут когтями собачье мясо, а тру-
сливые утки жрут отбросы! — рассыпалась перед ним
Ван Шоусинь, и Чжоу Лу укрепился в решении, что
нельзя не быть смелым соколом.
Первым препятствием на пути Ван Шоусинь стал Лю
Чанчунь. Он прежде был ткачом-кустарем, а теперь рабо-
тал на угольной базе учетчиком. Пятеро братьев и сестер
и жена с детьми были на его иждивении — какой зарпла-
ты хватит на такую семью? Поэтому после утренней сме-
1 Туфэй — бандит, промышляющий разбоем.
203
ны, когда другие шли домой отдохнуть или развлечься,
Лю Чанчунь крутил самодельную вязальную машину,
делая на продажу чулки и носки, или выращивал рассаду
бобов, которую затем продавал на рынке. Однако ему ред-
ко удавалось заработать и несколько мао1 за целый вечер.
Однажды он привел с рынка поросенка, но выкормить его
не смог и, продав, даже оказался в убытке. В общем, он
не льстил, не заискивал и не крал, а молча сносил бед-
ность. Он не жаловался на то, что небо обошло его своей
милостью, его никогда не видели мрачным, и со стороны
могло показаться, что в жизни его немало радости.
Горькая с малолетства жизнь, наверное, закалила его,
а может быть, вообще все кустари отличаются таким упор-
ством характера — как бы то пи было, Лю Чанчунь не
страшился вышестоящих и не поддавался общему повет-
рию чинопочитания. Когда возглавляемый Ван Шоусинь
«Боевой отряд — разоритель черного гнезда» вышел на
спор с «Полком красных цзаофаней» 1 2 Лю Чанчуня, тот не
посчитал Ван Шоусинь достойной соперницей, не разгля-
дел, что она уже стала силой.
На одном из собраний на помост вышел худющий кар-
лик. Он сложил руки за спиной, выпятил грудку и рас-
правил плечи. Лю Чанчунь сначала изумился, принял его
за приехавшее из Харбина начальство, но, присмотрев-
шись, взорвался хохотом:
— Вот так малыш! Всего три дня ходит в цзаофанях,
а как переменился!
Это был Вэнь Фэн, главнокомандующий группировки
«Штаб объединенной охраны». Он вышел поддержать Ван
Шоусинь. Голос у него был звонкий, говорил он четко
и быстро — тонкие губы так и порхали. Что же касается
речи этого трибуна, долгие годы хранившего под спудом
свои ораторские способности, то самым важным в ней был
заключительный лозунг, от которого собравшиеся просто
оторопели.
«Неотступно следуя за политкомиссаром Яном, реши-
тельно поднимемся на борьбу за революцию, сметем всех
уродов и чудовищ!» 3
1 Мао — ’/ю часть юаня.
2 Цзаофань — бунтарь; во время «культурной революции» так
называли маоистов, выступавших против партийных органов.
3 «Уродами и чудовищами» Мао Цзэдун называл тех членов
КПК, которые были против него и его политики.
204
G э1’ого времени отношение к политкомиссару Яну
стало мерилом революционной или контрреволюционной
ориентации жителей уезда.
Ван Шоусинь стояла на помосте вместе с Вэнь Фэном.
Ее иссиня-черные волосы были коротко острижены,
открывая чуть оттопыренные уши. Она уже не румяни-
лась сверх меры, и ее белокожее энергичное лицо было
довольно привлекательным. Она казалась куда моложе
своих сорока пяти лет.
Политкомиссар Ян специально пригласил на диспут
начальника штаба воинской части. Его речь и стала опре-
деляющей:
— Лю Чанчунь, твоя организация «Полк красных
цзаофаней» не борется с теми, кто облечен властью. Вме-
сто политики вы занимаетесь производством, мешая ходу
революции. Никаким бунтом у вас и не пахнет!.. Вы впали
в правый уклон, сбились с большого курса! Распустить
вашу организацию немедленно!
Лю Чанчунь, который всегда внимательно читал газе-
ты, старался во всем докопаться до основ и гордо говорил:
«Я понимаю политику и занимаюсь политикой», аж под-
прыгнул — какая несправедливость: нас еще не выслу-
шали, а уже сделали выводы! Он поднялся на помост,
вытащил из-за пазухи «16 пунктов» и «Наиновейшие ука-
зания» 1 и прочистил горло, собираясь отважно вступить
в спор. Раздался оглушительный рев, началась давка и
толкотня, пошли в ход кулаки и локти, этот современный
метод ведения диспутов в нашем государстве, славном
своей древней культурой. Не прошло и двух минут, как
у политического противника Бан Шоусинь не осталось на
теле живого места.
Но Лю Чанчунь, сколько еще ни проводили подобных
собраний, так и не склонил голову. Руководивший «соб-
раниями борьбы» Чжоу Лу срывал в крике голос, а Лю
Чанчунь, упрямо держа голову гордо поднятой, говорил:
— Слушай, Чжоу Лу, мать твою так, а чего ты вообще
глотку дерешь?
Доведенный до бешенства Чжоу Лу не мог уже ни пла-
кать, ни смеяться. Все вокруг потешались над ним.
1 «16 пунктов» -- постановление XI плнума ЦК КПК о «куль-
турной революции» (август 1966 г.), узаконившее деятельность
хунвэйбинов. «Наиновейшие указания» спускались на места
«группой ЦК по культурной революции».
205
После одного такого диспута Ван Шоусинь, выждав,
когда поблизости никого пе будет, прижалась бочком к
Лю Чанчуню и предложила:
— Чанчунь, давай будем вместе. У меня культуры
маловато, и я сделаю тебя оперативником. Будешь моей
правой рукой...
— Ты это брось! — крикнул Лю Чанчунь и отчеканил,
словно забивая гвозди: — Я, Лю Чанчунь, готов хорошему
человеку поддержать стремя, но к мерзавцу и в праде-
душки не пойду! Между нами еще не все кончено!
В своем упорстве Лю Чанчунь скорее бы разбил голову
о стену, но не изменил бы своим принципам. У пего на
глазах люди переходили па сторону Ван Шоусинь, ее ряды
росли, а в «Полку красных цзаофаней» царило смятение.
Но Лю Чанчунь все пытался подбодрить своих сорат-
ников:
— Не робейте! Когда сядете в палицзы1, я вам буду
передачу носить!
Он и пе думал, что через несколько дней его же пер-
вого потащат в наручниках в палицзы, объявив «актив-
ным контрреволюционером».
С НОГ ИА ГОЛОВУ
На земле бедной и отсталой цветы власти распускаются
пышно, и их аромат особенно соблазнителен. Иначе как
объяснить, что Вэнь Фэн, выкрикнувший лозунг: «Неот-
ступно следовать за политкомиссаром Яном!»—вскоре
заслужил неисчислимые блага? Но справедливости ради
упомянем, что политкомиссар Ян, услыхав этот лозунг,
сам пришел в изумление и даже переспросил окружаю-
щих:
— Что это он там такое говорит?
— Но разве вы не посланец штаба преседателя
Мао? — немедленно нашлись сообразительные льстецы.—
А если так, то, значит, надо неотступно следовать за
вами!
И тогда политкомиссар Ян закивал:
— Ну что ж, раз так, то следуйте!
1 Палицзы — искаженное «полиция», так жители китайского
Северо-Востока называют тюрьму.
206
За призывом «неотступно следовать» последовали при-
зывы «горячо любить» и «чтить». Однажды политкомиссар
Ян вышел на службу, забыв дома ключ. Он еще не успел
отдать никаких распоряжений, как его секретарша, усев-
шись в машину, понеслась за ключом к нему домой. Не
сговариваясь с ней, персональный шофер политкомиссара
помчался туда же. Они пытались опередить друг друга
и даже подрались за право доставить ключ всемогущему
начальству, но в результате обоим пришлось предстать
перед политкомиссаром одновременно и поделить славу.
Единоличная власть политкомиссара Яна в уезде
Биньсянь была абсолютна, как истина.
Как-то в августе 1968 года политкомиссар Ян разма-
шистыми шагами вошел в канцелярию бригады по созда-
нию ревкома торговых организаций уезда Биньсянь. Он
скользнул взглядом по лицам поднявшихся в приветствии
членов бригады и знакомым всем категорическим тоном
распорядился:
— Организуя руководящее ядро торгревкома, вы долж-
ны ввести в него Ван Шоусинь!
Члены бригады молча переглянулись. Лишь один из
них осмелился спросить:
— А она годится в руководство?
О Ван Шоусинь уже тогда шла дурная слава. Кроме
того, эта женщина не отличалась и грамотностью.
Политкомиссар Ян, задумчиво шагавший по комнате,
остановился в изумлении. Нахмурив брови, он бесстрастно
отчеканил:
— Ее необходимо не просто ввести в руководство, а
назначить заместителем председателя торгревкома!
Это был приказ, и он был равносилен единогласному
решению всей бригады, более того — единогласному реше-
нию всех рабочих и служащих торговой сети уезда Бинь-
сянь. Такие были порядки в те годы.
У политкомиссара Яна было немало забот с Ван Шоу-
синь. Она уже с 1967 года требовала себе высокую долж-
ность, и ее было необходимо для этого ввести в актив
женсовета уезда Биньсянь. Но Яна, мнившего себя наи-
высшим авторитетом в уезде, смущало то обстоятельство,
что Ван Шоусинь не была даже простым членом уездного
женсовета,— как же можно ввести ее в актив? А Ван
Шоусинь после «бупта» повсюду сопровождала политко-
миссара Яна и, проникшись благоговением к значению
207
высокого чина в нашем обществе, сама стремилась к вла-
сти: вон ведь сколько людей слушаются одного человека,
льстят ему и превозносят его — и выгодно, и почетно! Все
это намного превосходило ее прежние мечты о знатности
и богатстве, сводившиеся к тому, чтобы выйти замуж за
помещика или марионеточного полицейского чиновника
при японцах.
И вот политкомиссар Ян приказал торгревкому прежде
всего принять Ван Шоусинь в партию. Несколько членов
ревкома были против, и даже категорически против, а
председателю ревкома Чжао Юю, который некогда свер-
гал Тянь Фэншаня, вообще стало трудно «неотступно сле-
довать» за политкомиссаром Яном. В результате ревком
в полном составе получил от политкомиссара нагоняй.
— Вас еще надо воспитывать?!—кричал Ян.— Вели-
кая культурная революция проверяет людей, как ничто
другое! Я считаю, что во всем уезде Биньсянь одна
Ван Шоусинь отвечает требованиям для вступающих в
партию!
А еще через месяц на собрании представителей ра-
бочих политкомиссар Ян поучал уже более пятисот че-
ловек.
— Есть еще людишки, чье отношение к цзаофаням
вызывает сомнение,— запугивал он.— Такие выискивают
мелкие недостатки, но не видят основного курса. Если не
давать ходу прославленным цзаофаням, то в наши ряды
будут вступать те, кто разделяет осужденные руководст-
вом взгляды!
И хотя семьдесят процентов собравшихся было против,
Ван Шоусинь стала членом партии, попав в «особый на-
бор» политкомиссара Яна.
В сентябре 1969 года органы диктатуры в провинции
Ляонин арестовали замечательного члена КПК товарища
Чжан Чжисинь!. Одних из партии исключали, других
принимали. Рухнул Тянь Фэншань — возвысился полит-
комиссар Ян; из партии выбыла Чжан Чжисинь, а всту-
пила Ван Шоусинь. В жизни Коммунистической партии
Китая происходили существенные перемены. И прошло
еще целых десять лет, прежде чем па все эти явления был
пролит истинный свет.
1 Чжан Чжисинь, член КПК, выступила против «культурной
революции» и была зверски убита.
208
удивительный обмен
В тот день, когда Ван Шоусинь была назначена управ-
ляющей угольной базы и одновременно секретарем парт-
ячейки, рабочие должны были копать траншею под тру-
бопровод. Увидев, что члены присланной из уезда рабочей
бригады играют в конторе в шахматы, Ван Шоусинь вски-
пела и начала осыпать их бранью:
— Чтоб вас!.. Другие вкалывают, а вы бездельничаете!
И это называется рабочая бригада!
Чжоу Лу, заместитель управляющей, был удивлен:
прежде Ван Шоусинь так не бранилась. Он не догадывал-
ся, что многие удивлялись, глядя и на пего самого. Преж-
ний секретарь партийной ячейки базы Бай Кунь, видя,
как себя ведет Чжоу Лу, огорчался: молодой Чжоу Лу
был деловит, зарекомендовал себя с хорошей стороны и
со временем мог бы стать достойным секретарем парт-
ячейки, но вдруг, всего за несколько дней, он изменился,
да как! Вертится возле Ван Шоусинь поддакивает ей,
хотя эта баба несет откровенную чушь... Может, он преж-
де и мне поддакивал только потому, что ему так было
спокойней и выгодней, задумался Бай Кунь. Конечно, за
год или два можно и не разобраться в человеке, но ведь
столько лет вместе проработали...
Да, оказывается люди во многом не разбирались.
Взгляните на Ван Шоусинь: ее как подменили. Прежде
опа была редчайшей лентяйкой. Теперь же приходила на
работу первой, а уходила последней. Даже одежда на ней
теперь другая: она стала носить хлопчатобумажную кофту
и кожаные туфли па резиновой подошве. Весь день снует
то в контору, то из конторы, чем-то занята, на всех покри-
кивает, вместе с рабочими, пошучивая, отгружает уголь,
подметает...
Крохотная угольная база за многие годы успела осто-
чертеть Ван Шоусинь, по, как только она стала здесь
хозяйкой, все вдруг словно изменилось, засветилось чудес-
ным блеском. Черные угольные кучи, рабочие, занятые на
погрузке, взвешивании и расчетах,— все теперь было в ее
власти. Конечно же, сама Ван Шоусинь считала, что слу-
жит народу. Но народ-то разный: люди занимают разное
положение и относиться к ним нужно по-разному. Прежде
всего Ван Шоусинь распорядилась, чтобы первосортный
уголь укладывали во влагонепроницаемые мешки и на
14 -0280
209
машине доставляли домой к секретарям укома и членам
бюро. Такой уголь хорошо и жарко горел, на нем было
удобно готовить под Новый год пельмени... Деньги? Зачем
спешить? Рассчитаться всегда успеем. Не мепыпим поче-
том пользовались у Ван Шоусинь народные ополченцы.
После них она снабжала углем орготдел. Его работникам
первосортный уголь доставлялся спецрейсом, вместе с
питанием, разговоры о расчетах с ними также откладыва-
лись на неопределенное время. На следующей ступеньке
угольной лестницы Ван Шоусинь стояли работники, зани-
мавшиеся кадрами, финансами, вопросами труда.
Ван Шоусинь была натурой эмоциональной, она умела
и любить и ненавидеть. Несколько десятков тысяч тонн
угля и девять грузовиков в ее руках превратились в чер-
нила и перо, которыми опа выписывала настоящую лири-
ческую поэму.
Спирто-водочный завод и пищекомбинат издавали
дразнящий запах водки «Дацюй», печенья и сахара. Ван
Шоусинь отнюдь не была обжорой, но ароматная продук-
ция этих предприятий могла помочь укрепить связи с
нужными лицами уездного, районного и провинциального
масштаба. Поэтому спирто-водочный завод и пищекомби-
нат бесперебойно обеспечивались отличным углем за
скромную плату. Зато, посудите сами, какая польза от
подшипникового и керамического заводов? Их продукция
пе годится на подарки — поэтому они и получали самый
низкосортный уголь, причем к расценкам добавляли про-
изводственные расходы мелких шахт. Заводы стали убы-
точными? Им грозит закрытие? Низкокалорийный уголь
из Шахэ не дает необходимую по технорме температуру?
А при чем тут Ban Шоусинь?!
В январе в уездной больнице кончился уголь, и к Ban
Шоусинь явился оттуда сотрудник с письмом. Прочитав
письмо, опа подняла брови и спросила:
— Почему ваше начальство само не приехало?
— Очень заняты, нет времени.
— Ваше учреждение подавало жалобу на моего сына.
Для вас угля нет.
Уговоры и мольбы не поколебали Ван Шоусинь. Она
твердила свое:
— Из вашего учреждения поступила жалоба: моего
сыпа обвиняли в попытке изнасилования. Укому при-
шлось целых два месяца разбирать вашу кляузу. Но мой
210
сып был оправдан и остался заместителем управляющего
в народной коммуне Синьли.
Передав слова Ван Шоусинь своему непосредственному
начальству, сотрудник больницы обратился к руководству
укома.
«Очевидно, здесь дело нечисто,— писал он.— Иначе
как могла бы Ван Шоусинь знать во всех подробпостях
переданные в уком материалы, обличающие ее сына Лю
Чжиминя?..» Больничный служащий просил уком принять
меры и обеспечить безопасность жалобщиков.
Это был пе первый и пе последний случай, когда пись-
ма, изобличавшие Ван Шоусинь, попадали в ее же руки.
И не в первый и не в последний раз она, нисколько не
таясь, использовала свою власть, лишая жалобщиков угля.
В руках Ban Шоусинь было и еще одно немаловажное
средство утверждения своей силы — грузовики. Жители
Биньсяня — а их свыше тридцати тысяч человек — нуж-
дались в дровах и овощах осеннего урожая, которые при-
возили из деревепь, а грузовиков было мало. Каждой се-
мье приходилось ежегодно где-нибудь выпрашивать ма-
шину.
Инспектор уездной дисциплинарной комиссии Ян Цин
попросил в тот год одного из шоферов съездить на грузо-
вике в горы за дровами. Дома Яи Цин приготовил стол
с водкой и закуской — при зарплате в сорок с небольшим
юаней в месяц это немалый расход. Уже стемнело, когда
раздался рокот подъезжающей машины. Вся семья выбе-
жала се разгружать, по грузовик оказался пустым. Шофер
мрачно пробормотал: «Там пе проехать» — и укатил... Как
же пережить зиму? Муж и жена смотрели то друг па
друга, то на стол, где остывал рис, и от горя чуть не пла-
кали.
Ван Шоусинь всегда помнила о трудностях жизни
обитателей уезда Бипьсянь. Зарплата уездпых работников
была неизменной уже десять с лишним лет, а семейные
расходы за это время выросли. Многие взяли займ у госу-
дарства: кто — несколько сот, кто — тысячу юаней.
В 1975 году по указанию сверху уком потребовал погасить
эти задолженности к определенному сроку. Ван Шоусинь
была богата. У нее имелась сберкнижка на предъявителя,
а кроме того, она всегда могла извлечь наличные из вы-
движного ящика служебного стола. Нужных людей Ван
Шоусипь, пе дожидаясь просьбы, спрашивала сама: «Мо-
14*
211
жет, у вас затруднения? Может, пе хватает денег?» Гла-
варь уездных цзаофаней Вэнь Фэн и многие работники
укома, в руках которых была сосредоточена власть в уез-
де, чтобы вернуть государству свой долг, «заняли» у Ван
Шоусинь казенные деньги, народные деньги, которыми
она распоряжалась, как своими собственными. Таким
образом возник новый тип отношений: во-первых, деньги
ссужало уже не государство, a Ban Шоусинь; во-вторых,
Ван Шоусинь можно было вернуть, а можно было и не
возвращать. Если деньги не возвращались, то она ждала
от вас «дружеского содействия». Но, и вернув ей долг,
вы все равно сохраняли за собой обязательство содейство-
вать ей, предоставляя разные льготы. Должнику от этого
не было никакого убытка, а Ван Шоусинь получаемые
привилегии пе купила бы и за тысячи. Обе стороны обме-
нивались материальными благами, злоупотребляя своими
правами и полномочиями.
Ван Шоусинь стала откармливать свиней. Но откуда
брались корма? Спросите об этом заместителя заведующего
продовольственным управлением. Он предоставил Ван
Шоусинь десять с лишним тысяч цзиней кукурузы, отру-
бей, сои и жмыхов. Ван Шоусинь принимала гостей, пре-
подносила подарки, а взамен получала рис и масло. За
короткий срок, всего за год с небольшим, в ее руки пере-
шло свыше десяти тысяч цзиней риса, муки и соевого масла.
Учреждения «пролетарской диктатуры» уезда всесторонне
обслуживали «социалистическое» предприятие Ван Шоу-
синь, а она возила в Харбин машинами мясо, рыбу, зерно,
масло, овощи, хотя законом запрещалось вывозить продо-
вольствие за пределы уезда. Тут-то ей и пригодился заве-
дующий отделом торговли и промышленности: этот цзао-
фапь лично подписал разрешение, и с 1973 года вывоз
осуществлялся беспрепятственпо. Наличные деньги, кото-
рые требовалось сдавать государству, Ван Шоусинь ис-
пользовала для собственных закупок и строительства.
Столь крупные суммы по закону не разрешалось держать
в банке на счету базы, но заместитель заведующего финан-
совым отделом, тоже соратник-цзаофань, незаконно
открыл ей счет № 83002. С помощью нового счета удалось,
пе сдав в госбюджет несколько сот тысяч юаней, пустить
их в постоянный оборот и при этом сохранить видимость
законности. В благодарность за это Ван Шоусинь устрои-
ла перевод зятя заместителя заведующего с временной
212
работы на постоянную, приняла его сына в организован-
ный ею «опорный пункт образованной молодежи», а по-
том, выправив ему соответствующую характеристику,
отправила учиться в университет.
Различные виды «обменных отношений» между Ban
Шоусинь и почти сотней ответственных работников укома,
ревкома, а также разных ведомств районного и провин-
циального уровня существовали в течение многих лет.
Даже само общественное положение человека могло по-
служить капиталом для обмена. Ван Шоусинь для своего
«подсобного хозяйства» пожелала отхватить двести му1
пахотной земли у бригады Сунцзян в народной коммуне
Ухэ. Члены коммуны и низовые работники были этим
весьма недовольны. Заведующий уездным сельскохозяйст-
венным ведомством не имел права разрешать отчуждение
земель, но он сопровождал Ван Шоусинь на встречах с
работниками народной коммуны, большой и малой произ-
водственных бригад, вместе с ними ел и всячески намекал,
что ревком поддерживает и молчаливо санкционирует не-
законную сделку. Так обширный кусок пахотной земли
перешел из одних рук в другие.
Подобные «социалистические обмены» обладали рядом
крупных «преимуществ» перед капиталистическими сдел-
ками: обе стороны, участвующие в обмене, не нуждались
в собственном капитале, не лишались никаких собствен-
ных материальных ценностей, не рисковали понести убы-
ток или обанкротиться и при этом получали желаемое.
При таком «обмене» нарушались политические нормы,
социалистическая собственность часто терпела ущерб,
теряли действенность партийный устав и законы госу-
дарства. В конечном счете страдал социалистический
строй, а политические работники партии постепенно пере-
рождались в паразитов, сосущих соки из народа и подры-
вающих основы социализма. Связь партии с массами пре-
вращалась в пустую фразу.
ОДИН В ПОЛЕ НЕ ВОИН
Политкомиссар Ян на одном собрании, хваля Ван Шоу-
синь, сказал, что «у нее вся семья — красная». В семье
Ban Шоусинь один за другим все пролезали в партию и
1 Му — мера площади, равпая 1/16 га.
213
делались чиновниками. Люди внимательно присматрива-
лись к членам этой семьи, и о каждом из них неизменно
складывалось отрицательное мнение.
Лю Чжиминь, старший сын Ван Шоусинь, был шало-
паем и бабником. Не имея никаких на то оснований, он
стал членом Коммунистической партии Китая, сделался
заместителем управляющего народной коммуны Синьли.
Он был уличен в попытке изнасилования девушки, ио
власти проявили к нему особое снисхождение и перевели
в уком «изучать политику». Второй сын Ван Шоусинь
вступил в партию в школе для кадровых работников, где
существовала только временная ячейка, не имевшая пра-
ва приема. Ни к чему пе пригодный барчук почему-то был
сразу же назначен заместителем заведующего фотоателье.
Не менее чудесной была история младшей сестры Ван
Шоусинь: едва достигнув приемного возраста, она прямо
из союза молодежи вступила в партию!..
Народ любит партию и, естественно, не может не тре-
вожиться, когда в ее ряды пролезают никчемные, темные
личности. Начиная с 1972 года, пользуясь каждой очеред-
ной кампанией, кто-нибудь обязательно вывешивал на
здании укома дацзыбао!, критикующую Ван Шоусинь и
всю ее «красную» семейку.
Однако понятно, что, прежде чем менять обстановку в
партийной организации уезда Биньсянь, требуется изме-
нить ее в уездном руководстве. Такой случай представил-
ся в 1970 году.
В начале года политкомиссар Ян за заслуги в дви-
жении «поддержки левых» был переведен в провинциаль-
ный комитет Хэйлунцзяна и назначен начальником груп-
пы по особым делам. Его прежнюю должность занял
опытный кадровый работник Чжан Сянлип, человек
средних лет, широкоплечий и сильный. В 1945 году оп
пешком пришел из Яньапи1 2 в провинцию Хэйлунцзян.
Теперь он широкими шагами мерил землю уезда Бинь-
сянь. Бывало, что за день он проходил сотню китайских ли.
Однако он скоро обнаружил, что ему нелегко сделать
даже один шаг по ровному полу укома. После получения
1 Дацзыбао — (букв.) газета больших иероглифов; стенная га-
зета, чаще всего с критикой в адрес конкретного человека.
2 Яньань — город в провинции Шаньси, где в 1935—1947 гг.
находился ЦК КПК во главе с Мао Цзэдуном.
214
приказа о переводе политкомиссар Яп задержался в Бипь-
сяне на несколько месяцев и успел на все ответственные
посты посадить цзаофаней. Большинство прежних партий-
ных работников Бинисяня еще пе вернулись из ссылок,
или были расселены по деревням, или же сидели в тюрем-
ных камерах.
Когда Чжан Сянлин пытался освободить того или
иного работника, «группа по культурной революции» тут
же объявляла, что завтра будет проведено большое собра-
ние для критики именно этого человека, и Чжан Сянлина
приглашали председательствовать па собрании. Власть
уездной «группы по культурной революции» была здесь
не меньше, чем у одноименной группы в Пекине. Заме-
стителем руководителя этой группы тоже была женщи-
на 1 — старшая невестка Ban Шоусинь.
Эта молодая, стройная и миловидная женщина раньше
работала машинисткой в уездной быткомиссии. Ограни-
ченная и необразованная, с приходом к власти политко-
миссара Яна она была вдруг назначена заместителем руко-
водителя «группы по культурной революции» уездного
ревкома. И сразу же стала другим человеком.
Власть, как ничто другое, способствует самообольще-
нию человека. Невестка Ван Шоусинь, оказавшись на но-
вом посту, вообразила, что теперь она вправе диктовать
другим нормы культуры и нравственности. Тщеславие,
зависть и ревность, которые спали в глубинах ее души,
пока опа была машинисткой, внезапно пробудились. В ее
еще недавно таких милых глазах запылал огонь подозри-
тельности и ненависти, она горела готовностью разобла-
чать и хватать скрытых врагов.
Прощаясь с политкомиссаром Япом, она пролила не-
мало слез, а на Чжан Сянлина смотрела с явной враждеб-
ностью. Каждый раз, бывая в Харбине па совещаниях, она
непременно посещала политкомиссара Яна.
У Чжап Сянлипа практически оставалось только одно
право: когда созывались собрания для критики партийных
работников, оп мог там не присутствовать. Его положение
было сходно с китайским уездным начальником периода
Маньчжоу-го, когда вся реальная власть находилась в ру-
1 Центральную «группу по культурной революции» в Пекине
возгляавлял Чэнь Бода, а его заместителем была Цзян Цин, су-
пруга Мао Цзэдуна.
215
ках японцев. Но в те времена в уезде был только один
японец, заместитель начальника уезда, а теперь «японцы»
повсюду сидели. Во всех уездных отделах у цзаофаней,
занимавших должности заместителей заведующих, было
больше власти, чем у самих заведующих.
Чтобы избавить читателей от заблуждений, следует
чуть подробнее рассказать о цзаофанях из уезда Бинь-
сянь. Молодые хунвэйбины — учащиеся были отстранены
от активной деятельности организацией, назвавшей себя
«штабом объединенной обороны». Захватив власть, члены
«штаба» нацепили красные повязки. Многим из них было
уже за сорок. Это были люди солидные, семейные. В отли-
чие от молодежи они во главу угла ставили свои «хозяйст-
венные» интересы. Многие из них «взбунтовались» только
потому, что за долгое время пребывания в партии так и
не поднялись по служебной лестнице. Неукротимая алч-
ность и ярый карьеризм слились у них воедино.
Подобная ситуация в руководящем звене уезда, равно
как и нездоровая атмосфера во всей партийной организа-
ции Бипьсяня, вызывали глубочайшую тревогу у Чжан
Сянлина. Моральная нечистоплотность в партийных рядах
уже почти не скрывалась. Супружеская пара, пролезшая
в партию в 1969 году по стопам Ван Шоусинь, перебрани-
валась:
— Ты чего важничаешь? Уж мне-то известно, как ты
получил свой партбилет! Распил с кем надо несколько
бутылок «Дацюй» — и пожалуйста!
— Можно подумать, ты из другого теста сделана. Не
строила бы глазки нужным людям, тебя бы к партии и
близко не подпустили!
Чжан Сяплин, рискуя потерять свой пост, ценой неи-
моверных усилий в конце концов сумел убрать с ответст-
венных должностей несколько особо ненавистных народу
главарей цзаофаней, В 1970 году было принято решение:
заново рассмотреть дела сомнительных личностей, проник-
ших в партию в 1969 году. Однако, покидая в 1972 году
уезд, Чжан Сянлин был вынужден признать, что не смог
изменить в Бипьсяпе соотношение политических сил.
Отстраненные им цзаофани вскоре заняли прежние посты,
а решение о чистке партийных рядов пе выполнено и по
сей депь.
Чжап Сянлип оставил уезду несколько новых пред-
приятий, пе предполагая, что опи будут из года в год тер-
216
петь убытки, принося в казну государства самую малость,
но зато удовлетворяя аппетиты алчных расхитителей и
тех, кто дорвался до власти.
СОВРЕМЕННЫЙ ГЕРОЙ
О личных качествах Ban Шоусипь в уезде Биньсянь
ходили самые противоречивые мнения. «Старая тетка
Ван — откровенный человек, она пичего пе утаит, все вы-
скажет», «хапжа, каких мало,— выпучит глаза и болтает
глупости», «...очепь добрая, к людям относится с теплотой,
обо всех заботится», «...лютая волчица, такая доведет до
смерти и сама же похоронит».
Впрочем, у людей были основания думать о ней по-
разному. К примеру, однажды увидев рабочего, который
тайком ел в углу сахар, Ван Шоусинь подошла к нему и,
влепив пару пощечин, бросила:
— Ты что такой жадный? Или дома сахару нет? Бери
этот мешок и тащи к себе домой!
И хотя оплеухи и широкий жест были разделены лишь
несколькими секундами. Ван Шоусипь нисколько не лице-
мерила. Она просто требовала повиновения. Кнут и пря-
ник — в этом нет противоречия.
Прошлая жизнь Ван Шоусинь не была ровной и глад-
кой. Сызмала она боялась японцев, их ставленников-поли-
цейских, богачей и помещиков. Но женщина привлека-
тельная и к тому же нахальная, она научилась общению
с людьми, занимавшими более высокое положение, и у
нее хватало гибкости мирно сосуществовать с людьми из
самых низов. И когда в семидесятых годах в судьбе Ван
Шоусинь произошел коренной поворот, ей очень приго-
дился накопленный жизненный опыт.
После 1970 года в уезде Биньсянь началось строитель-
ство фабрик, и, естественно, расход угля резко возрос, но
при этом производство его не увеличилось. Тем самым
перед Ван ТПоусинь открылись прекрасные перспективы
расширения своего влияния.
Опа ездила в соответствующие учреждения района и
провинции выбивать для уезда Биньсянь уголь, суда для
перевозки и средства па накладные расходы. Какой бы
крупный пост ни занимал чиповник, пятидесятилетняя
217
Ван Шоусинь разгадывала его с первого взгляда и бес-
стыдно пускала в ход все свои «чары».
— Ай, секретарь дорогой,— говорила опа очередному
чиновнику.— Простой народ в уезде Биньсянь страдает.
За углем стоят очереди. Люди рады, если им хоть корзина
угля перепадет. Ох, смотри, не подкинешь нам еще немно-
го — а тебе ведь это раз плюнуть,— совесть тебя замучает.
Она и похлопывала по плечу, и поглаживала, и пла-
кала, и смеялась... Если чиновник все-таки упорствовал,
она пускала в ход свой коронный трюк: оголяла живот
и показывала шрам от операции, смотрите, мол у старой
Ван здоровья никакого, а она все хлопочет об угле для
простого люда. Чиновники раздражались, сердились, ста-
рались поскорее избавиться от нее, однако задумывались:
ведь эта неотесанная деревенская баба печется об общем
благе; пусть опа грубовата, по зато искренна. И кто-нибудь
обязательно говорил:
— Ладно, выпишу тебе две тысячи тонн.
Уголь ведь должен быть продан, так не все ли равно,
куда его отправят — в Биньсянь или в Хулаиь? И старая
тетка Ван радовалась и торжествовала, а через несколько
дней чиновнику привозили за этот уголь подарки от Ван
Шоусинь: десять цзиней рыбы, двадцать цзиней мяса или
несколько десятков цзиней яиц, соевое масло. В те годы
купить все это за деньги было невозможно.
Ван Шоусинь построила специальный холодильник для
хранения продуктов, шедших на «подарки». Масштабы
обменов и сделок Ван Шоусинь возрастали, продуктов тре-
бовалось все больше. Была создана рыбацкая бригада из
четырех человек, построена свиноферма, основано обшир-
ное «подсобное хозяйство». Затем старая Ван раздобыла
бульдозер для строительства крупного рыбоводческого
хозяйства.
Аппетиты Ван Шоусинь росли. Уком разрешил ей про-
изводить для уезда цемент, минеральные удобрения, поку-
пать тракторы. Ей нужны были связи со все более круп-
ными должностными лицами. Чем же еще, помимо подар-
ков, можно было завоевать их благосклонность?
Ван Шоусинь внимательно наблюдала за жизнью, за
образом мыслей и нуждами руководящих работников не
только в уезде. «Что, помимо жратвы, заботит их больше
всего? Детишки!» О, она была неглупа и прекрасно пони-
мала, что каждый любыми способами старается уберечь
218
свое чадо от отправки па работы в деревню или поскорее
вернуть его в город, пропихнуть в вуз или устроить на
работу1. В то время на местах создавались «приемные
пункты для образованной молодежи», и опа решила орга-
низовать такой пункт у себя, чтобы впоследствии устроить
несколько десятков человек в вузы, определить на работу
или же помочь им избежать трудовых работ и вернуться
в город.
В большой производственной бригаде Сунцзян комму-
ны Ухэ построили десять коттеджей, крытых черепицей.
Из провинции, района и уезда потянулись туда детки
руководящих работников всех рангов. Некоторых заносили
в списки фиктивно: человека пет, по каждый месяц ему
выписывалось сорок или пятьдесят юаней зарплаты. Дочь
политкомиссара Яна, числившаяся в таком списке, нигде
не работала, однако была принята в партию.
Кто смеялся, а кто и плакал.
Вот одна из типичных жалоб, которые много лот под-
ряд посылали крестьяне большой производственной бри-
гады Сунцзян:
«...Паразитирующая за счет народа Ван Шоусинь вме-
сте со своими прихлебателями уже много лет угнетает
нас. Злоупотребляя властью, опа отчуждает и захваты-
вает пашни наших четырех бригад, сводит лес и уже опу-
стошила больше 58 шапов 1 2. Кирпичный завод пашей боль-
шой производственной бригады Сунцзян пользуется уг-
лем с базы Ван Шоусинь. Попробуй не отдай ей землю —
без угля останешься. Мы десять лет сажали сосны, а при-
хлебатели Ban Шоусинь вырубили почти одиннадцать
тысяч деревьев. Мы построили террасовые поля на пло-
щади десять шапов, а эти негодяи захватили их под свою
бахчу и пам нагло заявили: «Пусть ваша производствен-
ная бригада пришлет к шести часам утра людей и лоша-
дей с плугами и вспашет для нас землю! И смотрите, чтоб
ваш секретарь не смел опоздать ни па час!» Бригада была
вынуждена бросить работу на своем поле, пе смея отказать
1 При Мао Цзэдуне выпускников школ в обязательном порядке
отправляли в деревню, так как в городах не было работы; всего
было выслано около 16 млп. человек. Поступить в вуз можно
было только из деревни, после трудовых работ. В городах же число
безработных с 1979 г. превысило 20 млн.
2 ПТап — мера площади, распространенная па северо-востоке
Китая и равная примерно 1 га.
219
Ван Шоусинь. Возле поля эти люди вырыли колодец и
заперли его, чтобы местные крестьяне не могли пользо-
ваться водой. У пас отобрали лучшую землю, пас постоян-
но заставляют работать на чужих, мы совсем разорены.
Трудодень у нас теперь составляет всего шесть мао. При-
спешники Ван Шоусинь не платят сельскохозяйственный
налог, скрывают слои доходы. Все, что мы производим,
идет на подарки и угощение для забывших совесть пар-
тийных работников...»
Но совесть Ван Шоусинь оставалась спокойной. Все,
что она вытворяла, делалось якобы для общего блага.
И секретари укома хвалили ее наперебой: «Старая Ван —
на своем месте! Вон сколько угля опа выбивает!», «Хоро-
шая сметка у старой Ван!», «Из пяти уездов на пашей
реке Биньсянь получает угля больше всех!»
Возникает вопрос: откуда же взялись у нее на все это
деньги?
Все очень просто. Уголь из государственных шахт —
плановый — поставляется и продается по единой цене.
«Внеплановое» снабжение производится углем из мелких
копей, и к установленной цене угля добавляется наценка
за транспортировку. С 1972 года Ван Шоусинь нашла про-
стой способ загребать деньги: часть государственного пла-
нового угля она продавала как уголь мелких копей и за
каждую тонну брала наценку. Выписывались две кви-
танции: одна с указанием твердой стоимости, другая —
подтверждение транспортных расходов. Эта, вторая, кви-
танция не учитывалась, и деньги в банк пе сдавались.
Ван Шоусинь посвятила в свою хитрость только двух
человек: Ма Чжапьцина, заведующего отделением топлив-
ного треста в Байши, и бухгалтера Сунь Сииня — обоих
опа уже успела протащить в партию. Сунь Сиипь был вы-
ходцем из мелких торговцев, он и пе представлял себе, что
между людьми могут быть какие-либо другие отношения,
кроме отношений между хозяином и приказчиком или
между японцем-колонизатором и колониальным рабом.
И он служил Ван Шоусинь так же преданно, как в про-
шлом — другим хозяевам. Суммы, собиравшиеся от наце-
нок на стоимость угля из мелких копей, приходовались
отдельно, в банк не сдавались, квитанции уничтожались.
Сунь Сиинь выписывал квитанции, принимал деньги, вел
учет и отпускал уголь. Как-то раз, когда Супь Сиинь уже
собирался уходить домой, Ван Шоусинь сказала:
220
— Говорят, ты надумал свататься. Тебе уже за пять-
десят, не занимайся этой ерундой. Брось!
Это был приказ. Но Сунь Сиинь рассудил иначе: сек-
ретарь, мол, о нем заботится. На деле же Ван Шоусинь за-
ботилась исключительно о сохранении тайны. Зачем посвя-
щать в важные дела еще кого-то? Никто ведь не знает, что
за жена достанется Сунь Сииню?
ЕЕ ПАРТИЯ
Ван Шоусинь и после ареста продолжала бахвалиться:
«Вы наведайтесь в Биньсянь. Там любой скажет, что ста-
рая тетка Ван в первую очередь заботилась о жизни масс!»
И это ее утверждение не было полностью лицемерным.
И уголь и продукты для рабочих и служащих базы достав-
лялись по ее личному указанию им на дом. К осеннему
празднику рабочие получали по два цзиня пирожков, ко-
торые Ban Шоусинь вручала лично, чтобы каждый рабо-
чий думал, что секретарь Ban делает подарок только ему,
и тем особо гордился. Когда Ван Шоусинь поехала лечить-
ся в Гуанчжоу, она не забыла купить каждому рабочему
по сетчатой майке. Топливная база Ван Шоусинь построи-
ла в городе Биньсяне больше жилых домов для рабочих
и служащих, чем все другие ведомства.
Секретарь Ван умела забористо браниться и могла не-
сколькими язвительными словами довести человека до
слез. Чжоу Лу, заместитель заведующего, второй человек
на базе, был рослым и крепким мужиком, по Ван Шоу-
синь, понося его на чем свет стоит, держала Чжоу Лу под
каблуком. Приходя на работу, люди по выражению лица
Чжоу Лу сразу же определяли, па месте секретарь Ван
или отсутствует. Если Чжоу Лу спокойно занимался своим
делом, все знали — Ван Шоусинь нет. Если же у пего было
напряженное лицо, и он боялся сделать лишнее движение,
было понятно, что секретарь Ban на работе. Чжоу Лу поз-
же говорил: «Мое падение началось с того момента, как я
ее испугался. Ее не побьешь, не перекричишь, а станешь
жаловаться — никто не поможет. Оставалось только на-
деяться на ее смерть. Я думал: не вечно же эта прокля-
тая свечка будет небо коптить, в конце концов помрет, и
я слова смогу нормально работать».
221
Ban Шоусипь мучилась подозрениями, боясь, что ее хо-
тят подсидеть, и создала собственную агентурную сеть.
Чжоу Лу однажды в отчаянии обмолвился, что хочет от-
казаться от места зама и пойти работать простым шофе-
ром грузовика. На другой же день Ван Шоусинь разрази-
лась бранью: «Чжоу Лу, ты хочешь сбежать? Давай, да-
вай— я сама тебя выпровожу. Ступай вон сейчас же!»
Разветвленная сеть доносчиков была плодом тщатель-
ного и нелегкого административного труда. Переводами и
повышением по службе, вовлечением в интриги Ван Шоу-
синь подчинила себе большинство рабочих и служащих
топливной базы. Одновременно опа создала абсолютно «па-
дежную» партийную организацию. Ван Шоусинь постоян-
но проверяла, как кто к пей относится, и наиболее предан-
ных и послушных продвигала по служебной лестнице.
«Надо опираться па массы»,— говорила опа.
Когда она впервые рекомендовала одного из своих
ставленников в партию, на собрании послышались возра-
жения. Ван Шоусинь взорвалась:
— Оп прошел испытание великой культурной револю-
ции, он сильнее вас всех! Посмотрите па себя, что вы за
члены партии: либо каппутисты, либо монархисты1! Мало
вас били! Если уж он не достоин быть в партии, то вас
всех надо просто гнать поганой метлой!
Рекомендуя Ма Чжаньцина, опа расточала ему похва-
лы: «Если нужно, он в доску расшибется. Весь депь вы-
крикивает лозунги, отлично грузит уголь. Несвоекорыстеп:
за казенное добро готов драться, как тигр. Я думаю, оп
годится в члены партии». И тут же укорила присутствую-
щих: «Всем нам на топливной базе надо бы работать, как
Ма Чжаньцин. Вот тогда был бы порядок!» А затем, в гне-
ве опрокинув пепелышцу, вышла. Ее уход означал, что
решение принято и собрание закрыто.
Ван Шоусинь лично провела в партию одиннадцать
человек. Что же это за люди? Один из них — ее шофер.
Он послушно и честно развозил нужным людям взятки
от Ван Шоусинь. Никогда ни в чем своей начальнице не
перечил, лишних вопросов не задавал. Твердо верил в дог-
1 Каппутистами маоисты называли своих противников, сторон-
ников курса Лю Шаоци, а монархистами — старых коммуни-
стов, сторонников линии международного коммунистического дви-
жения.
222
мат: «Никому не позволено спрашивать, что делает секре-
тарь Ban. Что опа скажет, то и выполняй».
Второй из ее подопечных, стремясь вступить в партию
и узнав, что Ван Шоусинь строит для сестры дом, распи-
лил па шесть частей казенную сосновую доску, нарезал
целый ящик оконного стекла и отвез все это на стройку...
Все десять членов партии были «трудолюбивы, честны,
послушны». Но кого они слушались? Конечно, Ван Шоу-
сипь. Ведь, согласно ее логике, «следовать за секрета-
рем» — значит «следовать за партией», а поддерживать
секретаря — поддерживать партию.
Ван Шоусинь создала себе на топливной базе надеж-
ный тыл. В укоме и уездном ревкоме более тридцати бра-
тишек-цзаофапей вились вокруг нее как мухи. В бюро
укома и у секретарей она встречала доверие и поощрение.
Чего же пе хватало Ван Шоусинь?
Ее «бизнес» переживал небывалый расцвет. Конечно,
ей было приятно, что в ее загашнике уже насчитывалось
сорок с лишним тысяч юаней. Помимо всего прочего, ей
придавало дерзостп и еще одно соображение.
— Ха, мы, может, мелкие людишки, но, если пошеве-
лить мозгами, немало стоим. Крупные работники провин-
циального масштаба тоже протянули лапу и гребут деньги!
Ван Шоусинь, скорее всего, намекала на Го Юйцая, за-
местителя управляющего топливным трестом провинции,
у которого она с 1971 года многократно выпрашивала
уголь, а ему отправляла без счета мясо, рыбу, птицу, яйца.
Пригласив его однажды в Байши, она закатила дорогому
гостю шикарный банкет. Нажравшись и охмелев, Го Юй-
цай повалился па кан и заявил: «В прошлый раз органи-
зовал для вас две машины, а денег так еще и не видел».
Ban Шоусинь немедленно сунула ему конверт с тремяста-
ми юанями. Через несколько дней он снова прозрачно на-
мекнул: «Я собираюсь в командировку в Пекин, предстоят
большие расходы». И Ван Шоусинь снова пришлось су-
нуть ему несколько сотен. За четыре года Го Юйцай таким
образом получил от нее свыше двух тысяч юаней, зато
уезду Биньсянь досталось шесть грузовых машин, масло-
бойка и несколько крупных партий угля.
Ван Шоусипь, давая взятки, лишь радовалась. Чем от-
ветственней был работник и чем больше он требовал по-
дарков и денег, тем светлее становилось у нее на душе —
опа больше пе опасалась, что другие коммунисты в отли-
223
чие от нее по стремятся к обогащению. Опа попросила
Го Юйцая пригласить из Харбина к ней на банкет заме-
стителя заведующего отделом торговли провинции. Когда
он уезжал, Ван Шоусинь дала ему с собой софу, платя-
ной шкаф, чайный столик, три кубометра досок и несколь-
ко мешков сои. Подарок был легко принят, и Ван Шоусинь
совсем успокоилась: «Небось и в Пекине есть такие работ-
нички. Подаренное нажито пе мной, не старухе Ван при-
надлежит — он ведь это понимает».
Падение «четверки» вызвало у Ban Шоусинь и ее дру-
зей, соратников-цзаофапей, тревогу, оказавшуюся ложной.
Ван Шоусинь выхлопотала себе дальнюю командировку и
воочию убедилась, что даже через два года после сверже-
ния «четверки» ее собственное положение не пошатнулось.
Заместитель секретаря экономической комиссии про-
винции Хэйлунцзян устроил в честь старой Ван настоя-
щую демонстрацию, нечто вроде смотра сил, чтобы отбла-
годарить Ван Шоусинь за то, что опа помогла троим его
детям вернуться из деревни в город и поступить на работу.
Для Ван Шоусинь были куплены билеты па самолет.
В харбинском аэропорту матерую растратчицу с почетом
провожали руководители трех провинциальных ведомств.
А в Гуанчжоу ее встречали представители целых трех
организаций. В Шанхае ее тепло приняли и поместили в
роскошный отель.
Ван Шоусинь достигла вершины успеха. С каждым
днем ее влияние росло. Перед домом старой тетки Ван не-
прерывно мелькали машины уездного, районного и про-
винциального начальства. Раздобытые ею для уезда Бипь-
сяпь материальные средства необычайно укрепили ее об-
щественное положение. И Ван Шоусинь стала еще наглее
и бесстыднее, надменнее и высокомернее. Да и кого ей
было бояться в крохотном уезде Биньсянь?
ВСЕСТОРОННЯЯ ДИКТАТУРА
В начале января 1975 года, когда стояли сильные хо-
лода, Ван Шоусинь отправилась с рабочими в горы за ле-
сом. Грузовик был нагружен свининой, водкой, сигарета-
ми и мылом. На каждой заставе старая Ван сходила с ма-
шины и вступала в переговоры с охраной, а в это время
с машины сгружали подарки — дефицитные товары. На
224
иных заставах Ван Шоусинь торжественно заявляла: «Вы
в обиде пе останетесь. Я вам пе то что электрические ба-
тарейки, а даже электрические дубинки раздобуду!»
Все инспектора в горах были подкуплены. Старая тет-
ка Ван, пренебрегая опасностью, первой взбиралась по об-
леденелым штабелям наверх, отбирала лучшие бревна и
сама считала кубы. Нагрузив машину, пускались в обрат-
ный путь. На заставах машину старой Ван пропускали
беспрепятственно. Так из каждой экспедиции Ван Шоу-
синь привозила более пятидесяти кубометров отборной
сосны, тратя на это всего чуть более пятисот юаней.
Однажды, вернувшись из очередной лесозаготовочной
экспедиции, Ван Шоусинь хотела отметить удачное ее за-
вершение, но в городе Биньсянь старую Ван поджидала
неприятная новость.
Инспектор Ян Цип из дисциплинарной комиссии уко-
ма по секрету сказал ей, что на имя одного из членов бюро
укома поступило анонимное письмо, разоблачающее пре-
ступное расхитительство Ban Шоусинь. В тот вечер Ван
Шоусинь выставила Ян Ципу две бутылки водки «Дацюй»
и получила от него это анонимное письмо, чтобы по почер-
ку узнать автора.
На другой день, явившись па базу, Ван Шоусинь, раз-
махивая письмом перед носом Чжоу Лу, закричала:
— Я двадцать дней лазила по сопкам за бревнами, а
дома у мепя бунт! Чем ты здесь, сволочь, занимался? Раз-
ве я тебе пе наказывала смотреть за людьми?!
Потом па базу приехал инспектор (после этого дела его
повысили и назначили заместителем заведующего дисцип-
линарной комиссией) и вместе с Чжоу Лу попы-
тался определить доносчика по почерку. Увы, безрезуль-
татно. Ян Цин отложил донос в сторону и сказал Ван
Шоусинь:
— Не будем выяснять, кто это написал. Слава богу,
письмо попало мпе, а иначе бы пе миновать скандала.
В его словах таились и намек, и посул, и предложение
сделки. Укрывая расхитительницу, он хотел и сам пожи-
виться.
Ван Шоусинь с достоинством ответила:
— Ладно, ты прав. Я секретарь парторганизации. Раз
уж меня выбрали, нужно терпеть и быть выше сплетен.
Если бы донос пришел па кого другого, тогда анонимщика
нечего было бы жалеть!
15 -0280
225
Ян Цин действительно помог старой Ван: анонимное
письмо куда-то исчезло, и никто его больше не видел.
Однако Ван Шоусипь не могла оставить этот инцидент
без последствий. Опа отправила три телеграммы подряд,
под предлогом военных сборов вызывая шофера Цюй
Чжаого с шахты Цзиси обратно на базу. Цюй Чжаого гнал
машину всю ночь и не успел еще войти в контору и сиять
ватник, как Ван Шоусипь набросилась на пего:
— Скинуть меня хочешь? Подложил мне под задницу
мину?!
Цюй Чжаого остолбенел. Он давно работал шофером
у Ban Шоусинь, регулярно развозил ее подарки и даже
похвалялся, что, мол, ходит у тетки Ван в «замах». Куда
бы Вал Шоусипь ни приезжала с визитом, этот «зам»
услужливо таскал начальству узлы и свертки с дарами.
Он никогда не спрашивал, кому именно и за что вручают-
ся подарки. Цюй Чжаого молча наблюдал, как свертки ис-
чезали в домах, к которым был подведен телефон, и делал
вывод: хозяин дома — немалый начальник. И вот теперь
Ван Шоусипь заподозрила, что он докопался до ее сек-
ретов. Впрочем, она попала в точку. Однажды, когда Цюй
Чжаого привез Ван Шоусинь в провинциальный топлив-
ный трест «выбивать» уголь, он услышал, как бухгалтер
спросил Ван Шоусинь, может ли она внести часть платы —
пять тысяч юаней—наличными. И услышал в ответ:
— Пять тысяч? Я дам тебе десять!
— Вы можете снять со счета так много? — спросил бух -
галтер.
— Зачем снимать, в Байши деньги найдутся,— сказала
Ван Шоусинь.
Цюй Чжаого, услышав разговор, испугался и сделал
вид, что ничего не знает. Но факт существования в Байши
черпой казны перестал быть для него тайной. Уком Бинь-
сяпя один раз уже посылал специальную рабочую группу
для проверки работы топливной базы. Группа усердно
трудилась три месяца, но преступные махинации Ван Шоу-
сипь так и пе были раскрыты.
Ван Шоусипь распорядилась, чтобы все рабочие и слу-
жащие базы записались в «учебные группы». Первым де-
лом стали разбирать две длинные статьи Чжан Чупьцяо
и Яо Вэньюаня ’. И «выучили» их так, как хотела Ван
1 Статьи были опубликовали в журнале «Хунци» (1975, № 3
и 4) и требовали «укрепления диктатуры» маоистов.
226
Шоусинь. Этого ей показалось мало, и опа дала указание
изучать опыт деревни Сяоцзиньчжуан и всем писать кри-
тические замечания. Листки с замечаниями она уносила
в канцелярию и там изучала почерки, разыскивая донос-
чика.
Потом в подражание Сяоцзиньчжуану устроили «кон-
курс стихов». Ван Шоусинь выступила с докладом, кото-
рый, как всегда, был необыкновенно красноречив:
— У нас на топливной базе объявился муж Высоких
Устремлений! — Ван Шоусинь, которая старалась во всем
походить па «старшую сестру», то есть Цзян Цин, попра-
вила свои иссипя-черные волосы, ничуть пе уступающие
волосам молодых женщин, и продолжала: — Бывает, что
возникают вопросы, которые сами мы разрешить не можем,
и что нам тогда остается? Писать доносы! Мне пятьдесят
с лишним лет. Встаю я рано, ложусь поздно, кручусь весь
день — а ради чего? Кто не знает, что я, старая баба, хожу
на работу больная...-- И она стала расстегивать штапы,
чтобы показать свой шрам. Мужчины, уже зпая, что за
этим последует, опустили головы пониже.— Чем я, Ван
Шоусинь, перед вами виновата? — Вдруг она заплакала и
завопила: — Чтоб ты сдох, мерзавец, доносчик проклятый!
Если есть у тебя два сына, пусть оба околеют! А если
у тебя две дочки, пусть и они подохнут! Пусть вся семья
вымрет!
Атмосфера на «конкурсе стихов» сгущалась. Большой
барабан гремел, сотрясая небо. По рукам пустили плато-
чек. Его передавали торопливо, словно боялись обжечься,
потому что, когда барабан неожиданно умолкнет, тот, у
кого в руках окажется платочек, должен будет прочесть
стихотворение. На столе лежали яблоки и сладости, но ни
у кого не было желания к ним прикасаться.
Начали со стихов, хулящих Линь Бяо и Конфуция. Чем
дальше, тем больше пошло сквернословия. Площадная
брань и непристойности лились как из фонтана. Вот при-
мер наиболее сдержанного стихотворения:
Японская мать, советский дядя,
Американская империалистическая кость.
Израильское мясо.
Спросите, как его зовут:
Фамилия — Сброд, имя — Выродок.
15е
227
Это стихотворение развеселило Ван Шоусинь, и она
засмеялась. Собравшиеся улыбались только тогда, когда
улыбалась она.
Следующий поэт, вероятно посвященный в замысел
Ван Шоусинь, прочитал эпиграмму на Цюй Чжаого:
Верзила ростом метр семьдесят,
Рот пошире материнского чрева,
Морда в шрамах, скулы торчком,
Ноги растопырены, шея — черепашья...
Ван Шоусинь немедленно наградила автора этих вир-
шей яблоком и пригоршней сладостей. Затем пронзительно
закричала:
— Цюй Чжаого, а ну встань передо мной!
Цюй Чжаого поднялся, втянув голову в плечи. Ban
Шоусинь снова заорала:
— Когда в доме умная жена, муж дурного не сделает.
Лу Яцинь, паршивая жена, подымайся и стой вместе со
своим муженьком!
Но Лу Яцинь встать не пожелала.
— Позвать сюда ополченцев! — закричала Ван Шоу-
синь.
Ополченцы не тронулись с места.
— Вы что же, сочувствуете им? — Ван Шоусинь огля-
нулась и вдруг сладким голоском миролюбиво попросила:
— Ну сознайся, Цюй Чжаого! Ведь это ты писал.
— Я ничего пе писал и мне не в чем признаваться,—
ответил тот.— Я не клеветник, я не против ЦК. Так что
если бы что-то написал, мне все равно нечего было бы
бояться!
Опять забил барабан, и снова стали читать стихи. Серд-
ца участников конкурса гулко стучали. Люди привыкли
ворочать уголь — какие уж тут стихи? Лица некоторых по-
крылись потом. Можно было поручиться, что этот конкурс
на всю жизнь отбил у них охоту к стихам. Те, кто не мог-
ли сложить стихи, старались выбраниться погрязнее, что-
бы снять с себя подозрение в вольнодумстве. Кое-кто
украдкой заглядывал через плечо соседа, стараясь подгля-
деть, что он там сочинил. Неграмотные вставали и, под-
крепляя свою речь жестами, извергали потоки грязной ру-
гани...
О родина! Как живописать эту страницу твоей исто-
рии?..
228
МОДНАЯ БОЛЕЗНЬ - РАЗМЯГЧЕНИЕ КОСТЕЙ
Топливная база находилась всего в трехстах метрах от
здания укома. Ругань Ван Шоусинь и стихи рабочих мож-
но было там и не услышать, но как не услышать бара-
банный бой, как не заметить дацзыбао и обличительных
писем, жалоб, завизированных провинциальным и район-
ным комитетами? Их-то почему не заметили?
Если перелистать протоколы заседаний бюро укома за
1972 год, к горлу подкатывает комок. В уезде Биньсянь
кадровые работники тогда устраивали банкеты и пьяпки
по любому поводу, процветало взяточничество и хищения.
В тот год, когда «бизнес» Ван Шоусинь достиг небывалого
подъема, уком был официально восстановлен *, и в уезд
Биньсянь прибыл первым секретарем Лю Чжэнь.
Он еще не успел перевезти жену и детей, а Ван Шоу-
синь уже прислала ему домой ширму и отборного угля, а
затем и первосортного риса. Обе семьи жили рядом и,
естественно, общались. Нет возможности доказать, что Лю
Чжэнь был соучастником Ван Шоусинь и умышленно по-
крывал ее преступную деятельность. Когда в 1976 году оп
решил перейти на другую работу, то предупредил своего
преемника, что «с Ван Шоусинь надо быть повниматель-
ней, она действует неправильно». Значит, Лю Чжэнь не
был слепым, но ему не хватало другого.
Он был слишком мягок и добродушен. Выступая па
собраниях, принимая гостей и просто шагая по улице, Лю
Чжэпь всем ласково улыбался. Его фигура, голос, осанка
и походка были мягкими и округлыми; всем своим видом
он, казалось, говорил: я не способен пи о ком плохо поду-
мать, не заблуждайтесь, я никого не трону и никого не за-
дену. Даже глубоко недовольные, кипящие возмущением
люди смягчались при беседах с секретарем Лю. Он необык-
новенно терпеливо и внимательно выслушивал жалобы, за
стеклами его очков светилось искреннее сочувствие, и со-
беседнику казалось, что секретарь обязательно поможет.
Но он пе мог решить ни одного практического вопроса, и
вскоре заработал прозвище Старая Баба. Потом к этому
прозвищу добавилось еще одно — Лю Хо-Хо. Он на все
кивал головой, повторяя: «Хо-хо, хорошо, хорошо...»
1 Во время «культурной революции» маоисты разогнали пар-
тийные комитеты, а потом начали их восстанавливать, заполняя
своими людьми.
229
Доходило до анекдота. Однажды оп вернулся домой, и
жена расстроенно сказала ему, что все их куры заболели
и издохли. Оп, как обычно, засмеялся и ответил: «Хо-хо,
хорошо, хорошо...»
В начале великой культурной революции Лю Чжэпь
был секретарем укома в уезде Шуанчэн. Культурная ре-
волюция травмировала его душу, а на теле оставила сле-
ды побоев и шрамы. Перед его отъездом в Биньсянь на-
шлись люди, которые говорили Лю Чжэню:
— Там сложно, мало кто избежал тюрьмы.
-- Биньсянь... Там тебе трудно будет разобраться.
Оп и сам знал, что во время вооруженных столкновений
и клеветнической компании в Бипьсяне погибло больше
людей, чем где-либо в округе. Секретарь укома Чжан Сян-
лип, уходя со своего поста, рассказал Лю Чжэню о дейст-
виях цзаофапей и серьезно посоветовал не доверять клю-
чевые позиции Вэнь Фэну и его дружкам.
Лю Чжэпь слушал, согласно кивая, по думал: «Я-то
знаю, что ты многих восстановил против себя. Если я не
налажу добрых отношений с цзаофанями, то как мне удер-
жаться на секретарском месте?»
Приняв дела, он вызвал озлобленного Вэнь Фэна, ко-
торого Чжэп Сяплип понизил и отослал на работу в Бипь-
чжоучжэпь, снова пригрел его и ввел в бюро ревкома.
Другие цзаофапи также заняли прежние посты.
В 1972 году, вскоре после восстановления укома, на
бюро было конкретно заявлено: крупнейший недостаток
партийного руководства — нежелание бороться с нездоро-
выми тенденциями и примиренчеством. Секретари и члены
бюро сформулировали четкий лозунг: «Большие переме-
ны надо начинать сверху».
В 1975 году бюро снова изучило обстановку в уезде и
снова отметило тот же недостаток — пассивность и при
мирепчество. Спрашивается, почему так? «Боялись осра-
миться, боялись кого-нибудь обидеть, боялись потревожить
осиное гнездо...»
В 1979 году, уже после того, как на всю страну про-
гремело дело Ban Шоусинь, на бюро укома, анализируя об-
становку, снова заговорили об отказе руководства от борь-
бы. В чем же дело? Что вызывало такое поведение членов
бюро? Может быть, Ван Шоусинь разлагала их взятками?
Действительно, из одиннадцати членов бюро укома девять
человек принимали от нее подарки. Но среди руководите-
230
лей были и люди, никогда не бравшие взяток, папример
заведующая дисциплинарной комиссией. Из более чем
двухсот человек, которым Ван Шоусинь посылала подар-
ки, пожалуй, только она одна упрямо отказывалась от пих
и ничем себя не запятнала. Она честно работала с 1946 го-
да, избегая участия в круговой поруке, понимая, что мно-
гие «не отличают хорошего от дурного», а тем, кто честно
работает, порой приходится трудно. В душе опа пережи-
вала и была озабочепа тем, что никак не удается избавить-
ся от педостатков. Но в то же время пе хотела понять, что
против недостатков должпы бороться все, в том числе и
она сама. Опа была лишь скромным, осторожным, усерд-
ным и честным работником.
Даже после свержения «четверки» руководящее звено
укома продолжало побаиваться цзаофаней. Расследовапие
нарушений законности началось в уезде Бипьсянь только
в 1978 году. Вэнь Фэну пришлось выступить с покаянием.
Первое публичное выступление такого рода произвело
сильное впечатление. Председательствовал па собрании
секретарь Гуапь. Все ждали, когда оп выскажет свое мне-
ние. Но он отмолчался. И во время второго такого собра-
ния секретарь Гуань тоже молчал. Это было весьма стран-
но. Жители уезда Биньсянь, принимавшие участие в раз-
ных кампаниях, считали, что председатель должен прида-
вать какое-то определенное направление собранию. Но
Гуань упорно молчал, и чем дальше, тем непонятнее все
становилось. Уже объявили, что Вэнь Фэн отстраняется от
исполнения обязанностей и пишет объяснительную запи-
ску, а собрание переходит к разбору дел других наруши-
телей партийной дисциплины. Вэнь Фэн уселся в послед-
нем ряду, и вдруг у всех па глазах секретарь Гуапь по-
слал работника орготдела в зал пригласить Вэнь Фэна в
президиум. Тот, почувствовав неуместность предложения,
наотрез отказался. Но то, что произошло затем, поразило
участников собрания еще сильнее: секретарь Гуапь сам
спустился в зал и стал уговаривать Вэнь Фэна пройти в
президиум; и, только усадив его па почетное место, Гуань
успокоился. Все вокруг растерялись, не зпая, как объяс-
нить поведение секретаря.
Старый Гуапь выдвинулся в уезде Биньсянь во время
земельной реформы, прославился несгибаемой твердостью
в борьбе с врагами, у пего было вполне уважительное про-
звище — Гуань Старый Волк. Считалось, что в руководя-
231
щем звепе уезда он самый надежный и цельный человек.
Когда всплыло дело Ван Шоусинь, все были уверены, что
имя Гуапя не окажется в списке тех работников укома,
которых обвиняли вместе с Ван Шоусинь. Однако необыч-
ное поведение Гуаня на собрании насторожило и встре-
вожило многих.
А корень зла был в том, что цзаофани продолжали
оставаться политической силой, с которой нельзя было не
считаться. Их боялись обидеть, а вот народ обижать пе
боялись.
В ЧЕМ ПРИЧИНА?
Разоблачение Ban Шоусинь потрясло всю страну. От-
куда у этой неотесанной женщипы родом из семьи, стоящей
у подножия общественной лестницы, такой размах и та-
кие способности? И почему ее наглая и преступная дея-
тельность многие годы оставалась нераскрытой?
Если рассматривать дело Ван Шоусипь изолированно
от экономической, политической и общественной жизни
уезда Биньсянь, то оно действительно покажется чудовищ-
ным, по если внимательно проследить деятельность Ван
Шоусинь, проанализировать ее общественные и экономи-
ческие связи, то преступление вовсе не покажется столь
невероятным, как это казалось сразу же после разоблаче-
ния. Стоит на минуту забыть, что она утаила полмиллио-
на государственных денег, и перед нами останется скром-
но одетая, болтливая, хлопотливая старая баба, которая
день-деньской металась по уезду, обеспечивая его углем,
грузовиками, химическими удобрениями и цементом.
Верно, опа принимала гостей и щедро раздавала подар-
ки. Но какая организация этого не делает? «Не подма-
жешь, пе поедешь» — этот принцип действует и ныне. От
топливной базы грузовики с продуктами несутся из Бинь-
сяпя в Харбин, от спирто-водочиого завода туда же идут
спецмашины с водкой «Дацюй Биньчжоу», управление за-
готовки фруктов устраивает «фруктовые спецрейсы» — все
по тому же Харбинскому шоссе. А в самом уезде Бипь-
сяиь некоторым учреждениям постоянно приходится «пла-
тить дань». Топливная база Ban Шоусинь, ее санаторий
и подсобное хозяйство в Байши завоевали громкую славу
рвоими банкетами. Но ведь почти каждое учреждение р
232
уезде Биньсянь имеет свою маленькую столовую, скром-
ную гостиницу и небольшой склад. Устройство банкетов
для начальства — повсеместное явление. Да, Ван Шоусинь
была «королевой угля» в Биньсяне, но там же был и «ко-
роль электричества» — начальник отдела электроснаб-
жения, у которого па приемы гостей, на подарки и на
обильное застолье ежегодно уходило свыше двадцати
тысяч юаней. Подобно топливной базе Ван Шоусинь, уп-
равление электроснабжения беспрестанно платило дань
«наверх».
Давно, еще в 1964 году, секретарь укома Тянь Фэп-
шань яростно боролся против этого явления, по добился
лишь времеппого сокращения пиршеств. После 1970 года
Чжан Сянлип продолжил эту борьбу, но, увы, бапкетпая
традиция лишь пустила корни глубже. В 1973 году уком
официально запретил приемы, на которых подается водка
и более четырех блюд. Эти ограничения никогда никем
не соблюдались. Уком продолжал ежегодно выделять для
своего «дома приезжих» две тысячи юаней на организацию
пиршеств. Во всех отделах уездного ревкома были созда-
ны подобные гостиницы для приезжающего начальства, и
каждый отдел отчислял из своих доходов суммы на уго-
щение и выпивку для руководящих работников, которые
еще и увозили продукты с собой. Родственники высокопо-
ставленных чинов пользовались теми же правами.
Уком распорядился закрыть все подобные «дома при-
езжих». Но распоряжение не было выполнено.
Ван Шоусинь строила себе и своим родственникам
дома па незаконно присвоенные общественные средства.
На кирпиче и черепице ведь не написано, откуда и на ка-
кие деньги они добыты! И до сей поры ряд подобных хи-
щений не расследован — домовладельцы по-прежнему
спят спокойно, наслаждаясь комфортом.
Расскажем для примера историю нового дома Яна, ди-
ректора и парторга крупнейшей в уезде Биньсянь фабри-
ки махровых полотенец. Некогда в городе имелось непри-
метное низкое строение, по проекту предназначавшееся
для очистки воды. Над пим торчала водонапорная башня.
По распоряжению Яна башню снесли, здание перестроили,
и оно стало частным домовладеппем. На это ушло одного
лишь цемента более двадцати тонн.
Яна, конечно, пе сравнишь с Ban Шоусинь: денег оп
но брал, а пользовался только государственными материя-
23?
лами и рабочей силой. Но если говорить по существу, то
разница между двумя расхитителями невелика.
Возможно, легализация явных преступлений и терпи-
мость к аморальным явлениям в районе начались с того,
что все закрыли глаза на деятельность Ван Шоусинь.
Грань между законным и незаконным постепенно все бо-
лее стиралась, обжорство и пьянство за государственный
счет, подарки-взятки, присвоение ценного государствен-
ного имущества под предлогом «испытания», «апроби-
рования», «проверки» стали постепенно обыденными
вещами...
Расхищение и грабеж? Вспомним еще раз новый дом
Яна. Как же четыре комнаты смогли поглотить почти два-
дцать одну тонну цемента? Ничего удивительного — некий
Ду, заведующий отделом промышленности, тоже строил
себе дом, на который пошли стройматериалы и заготовки,
остававшиеся у Яна. Оба дома были построены почти од-
новременно. Связи между Яиом и Ду стали еще более
тесными.
Вот эти-то «связи» нам и следует внимательно изучить,
и тогда мы, вероятно, поймем, почему заведующий отде-
лом Ду покрывал и продолжает покрывать директора Япа,
а директор Ян всячески поддерживает заведующего Ду.
Вокруг Яна и Ду отирается немало «своих» людей. У Яна
есть одно милое хобби: и в шестидесятых годах, когда он
работал в уездном комитете профсоюзов, и позже, работая
в других организациях, он не раз склонял к сожительству
подчиненных ему сотрудниц и каждый раз выходил сухим
из воды. А почему? Да потому, что у завотделом Ду была
та же страстишка, с той только разницей, что, потакая соб-
ственному пороку, он мог расправиться с темп, кто ему
препятствовал, или с теми, кто слишком много знал. Своп
люди, нужные связи...
Партийные работники среднего звена пришли в Бипь-
сянь из деревни в 1945 году во время земельной реформы.
В конце шестидесятых годов их дети начали достигать
брачного возраста. В уездном городке Биньсянь насчиты-
валось всего тридцать тысяч населения, и число семей,
подходящих по положению для брачных союзов с детьми
ответственных работников, оказалось очень невелико.
Большие изменения в прежние отношения внесла великая
культурная революция. Между людьми возникли и новые
политические связи.
234
«В уезде Биньсяиь вам будет трудпо разобраться в от-
ношениях между людьми»,— говорили вновь прибывшим
те, кто хоть немного тут прожил. Казалось, что у каждого
человека была какая-то невидимая кнопка: ненароком на-
жмешь на пее, и, не подозревая об этом, заденешь мно-
жество людей.
Один из распределенных на работу членов бюро уко-
ма высказался так: «Принципы марксизма-ленинизма, ко-
нечно, надо осуществлять, но решать дела в духе полити-
ческих установок невыносимо трудно: то того заденешь,
то этого. Пальцем нельзя пошевелить, чтобы кого-то не
обидеть. Сплошные загадки, непонятные скандалы».
Стоит обсудить персональное дело, скажем, на заседа-
нии бюро укома, заинтересованным лицам немедленно все
становится известно, даже если совещание проводится в
столь секретном месте, как оперативный кабинет военного
отдела. Это крайне затрудняет переводы и назначения ру-
ководящих работников. Сведения о едва намечающемся
или только что принятом решении немедленно доходят до
тех, кого оно затрагивает. Сразу же сыплются жалобы,
протесты, пускаются в ход связи, и все так запутывает-
ся, что разобраться не представляется никакой возмож-
ности.
Как же тут быть? Придерживаться установок и пе опа-
саться, что всех кругом обидишь? Или же смотреть на все
сквозь пальцы и отмахиваться — ладно, мол, не беда? Те,
в ком партийная убежденность пе очень сильна, обычно
говорят: все мы — люди! Некоторые обобщают: беда наше-
го Китая в том, что каждый боится обидеть кого-нибудь, и
это портит дело.
Вповь и вновь всплывают удивительные истории.
В 1972 году жители Маньцзипа сообщили, что ответствен-
ный работник потребкоопа Чэнь пьянствует, обжирается
и путается с женщинами. Во всей провинции потребкооп
из Маньцзипа считался образцовым, жалобу нужно было
расследовать. Бюро командировало сотрудника для разби-
рательства па месте. Через некоторое время тот возвра-
тился и доложил, что ничего серьезного не обнаружил.
И только через семь лет было установлено, что Чэнь —
крушили расхититель и долгое время безнаказанно попи-
рал социалистические нормы морали.
В те годы в уезде Бипьсяиь ежегодно проводилась ка-
кая-нибудь политическая кампания, но любая попытка
235
усиления классовой борьбы не задевала негодяев, и чаще
всего страдали невиновные. В результате некоторые из
пострадавших сами превратились в негодяев, а тех, кто
выступал с разоблачениями, подвергли гонениям.
Сложные, многослойные связи соткались в густую,
плотную сеть, омертвляющую принципы марксизма-лени-
низма и обрекающую па пеудачу любую политическую
инициативу партии. Предприятия запутываются в этой
сети, социалистическая система деформируется, диктатура
пролетариата подрывается.
«Почему невозможно разобраться, кто хорош, а кто
плох?» — такой вопрос однажды обсуждался на заседании
бюро укома. И это не отвлеченный спор о доброй или дур-
ной славе. И сейчас жители уезда Биньсянь говорят:
«У нас хороших людей давят, а дурных оберегают!» Мно-
гие советуют присмотреться к Чжао Чуню, который, по-
добно ловкому волшебнику, давно ускользает от законного
наказания. В 1969 году Чжао Чупь, опираясь па связи
с цзаофанями, пролез в партию и с тех пор беззастенчиво
расхищал государственное имущество. Проводились рас-
следования, но всегда безрезультатно. Уком постановил,
что те, кому доверены государственные кредиты, не имеют
права строить себе личные дома. Чжао Чунь, распоря-
жаясь кредитом и проживая в государственном доме, от-
грохал себе новый собственный дом из государственных
стройматериалов. На фундамент он пустил камень, пред-
назначенный для военных пужд. Во время строительства
опрокинулся трактор, и государство выплатило около де-
сяти тысяч юаней пенсии семье погибшего тракториста и
отремонтировало трактор, а Чжао Чунь продал каркас
недостроенного дома и выручку положил себе в карман.
Работник охраны фабрики махровых полотенец Хань Чэн
выступил с обличением Чжао Чуня. Чем это кончилось?
Чжао Чупь и поныне в фаворе. Разъезжая на машине, оп
иногда пугает Хань Чэна: «Берегись, подлец, я тебя еще
придавлю!»
Ну а Хань Чэн? Его пе только не поддержали, но и
уволили с работы. Сейчас оп обивает пороги с жалобами,
но нигде пока так и пе нашел поддержки. А ведь Хань Чэп
не единственный человек в уезде Биньсянь, которого за-
травили преступники.
Почему же и сегодня, три года спустя после свержения
«банды четырех», в уезде Биньсянь все идет по-прежнему,
236
почему спор между людьми и оборотнями до сих пор не
решен?
Разгадка проста: у Чжао Чупя есть богатый дядюшка
Лу — заместитель заведующего орготделом укома. Заме-
ститель Лу и завотделом Ду — одна шайка, а о связи Ду
с директором фабрики махровых полотенец Яном мы уже
знаем. Хань Чэн работал у директора Яна и был им уво-
лен; Чжао Чунь попадался несколько раз, по продолжает
работать на фабрике.
Взаимовыручка «братишек», благодарность за услуги,
дружба и прочие добрые чувства лишь фиговый листок,
прикрывающий голые шкурнические интересы.
Теперь, наверно, вам понятно, что порождало и обере-
гало действия Ван Шоусипь и продолжает порождать и
оберегать преступников.
МАЛЕНЬКИЕ ЛЮДИ СОВЕРШАЮТ БОЛЬШИЕ ДЕЛА
В Биньсяне нашлись двое простых людей, которые, не
робея перед безграничной силой зловещей паутины, бро-
сили ей вызов. Один из них — уже знакомый нам Лю
Чанчунь. Ван Шоусинь презирала Лю Чанчуня и часто
издевалась над его невзрачностью. «Полюбуйтесь на этого
тощего воробья»,— частенько язвила она и презрительно
сплевывала. Ей и в голову не приходило, что тщедушный,
маленький Лю Чанчунь окажется таким стойким. Много-
летние жизненные лишения не вытравили в нем волю к
борьбе, нельзя недооценивать его роль и в окончательной
победе над Ван Шоусинь.
Сначала он был объявлен «аптиармейским действую-
щим контрреволюционером» и был брошен в застенок,
потом обвинение смягчили, он стал просто «преступни-
ком», и его перевели в «народную тюрьму» при его орга-
низации *. После тюрьмы Лю Чанчуня ждал тяжелый фи-
зический труд по десять с лишним часов ежедневно. Ему
выдавали раз в месяц двадцать юаней «прожиточного ми-
нимума», дома у него лежала тяжело больная жена, кото-
рую по распоряжению заместителя управляющего Синь-
минской народной коммуной Лю Чжичжуна (сына Ван
1 В КНР существуют «народные» тюрьмы при ведомствах и
организациях, которыми начальство пользуется по своему усмот-
рению — чаще всего для подавления недовольства работников.
237
Шоусинь) больница отказалась не только лечить, но и
снабжать лекарствами.
Больше того, Лю Чанчуня вместе с «бывшими служа-
щими», то есть отстраненными с постов партийными ра-
ботниками, отправили на поселение в деревню. Лю Чан-
чунь страдал от голода. Взаймы взять было негде, и ему
пришлось продать за бесценок свое последнее имущест-
во — дом из двух с половиной комнат. В деревне болезпь
жены обострилась, и вскоре женщина умерла. Лю Чан-
чунь же около пяти лет пробыл на трудовых работах и
возвратился в Биньсянь одним из последних. Он остался
совсем одинок, семья его была разорена и вымерла.
Ban Шоусинь же к тому времени стала важной персо-
ной, и слово ее было решающим в Биньсяне. Обстановка
в ее доме, да и весь уровень ее жизни ни в чем не усту-
пали уровню жизни секретаря провинциального парткома.
К ней не иссякал поток посетителей с подарками и хода-
тайствами.
И все же Лю Чанчунь не смирился. Увидев, что Ван
Шоусипь построила себе несколько домов, он задумался:
«Откуда у нее столько денег?» — и начал собственное рас-
следование. Он отыскал Цюй Чжаого. Тот, рассказывая
Лю Чанчуню о том, как Ван Шоусинь «одолжила» про-
винциальному топливному тресту десять тысяч юаней,
пытливо посмотрел па него и, уже догадываясь о его за-
мысле, спросил:
— Что это ты вдруг ею заинтересовался?
— Я хочу все выяснить! — Лю Чанчунь ничуть пе
утратил прежней решимости и самоуверенности, оп гово-
рил так, словно был секретарем округа.
Лю Чанчунь уже тогда подозревал, что Ван Шоу-
сипь — расхитительница, по надо было это доказать и рас-
крыть источник ее обогащения. Он в прошлом занимался
плановыми расчетами и знал, что махинациями только
с зарплатой столько денег присвоить не удастся. Он спро-
сил старого учетчика У:
— Когда в конце дня подводят итог работы, как выпи-
сывают наценку на внеплановый уголь? Можно ли опре-
делить, сколько продали угля из малых копей?
— Нет, нельзя,— ответил У.— Обычно пишут, что
одна тонна стоит двадцать четыре юаня восемь мао. Часто
в отчете внизу добавляют: транспортные расходы на по-
ставку угля малых копей составили столько-то.
238
А как выписывались квитанции, Лю Чанчуню расска-
зал один снабженец, работавший в Байши. От него-то Лю
Чалчупь и узнал, что было две квитанции: на стоимость
угля и накладные расходы за транспортировку — и одну
из квитанций затем выбрасывали.
Лю Чанчунь про себя подсчитывал: в год продается
девяносто тысяч топп угля. Если десять тысяч топи из
этого количества оприходовать как уголь малых копей, то
па подлоге можно получить доход в сто пятьдесят тысяч
юаней, а за пять лет — семьсот пятьдесят тысяч! Как это
обнаружить? Легко! Пусть все уездные организации про-
веряют чеки за купленный уголь — вот и вся недолга.
Великое открытие воодушевило Лю Чапчупя. Затем оп
выяснил, сколько картофеля и сои дают Ван Шоусинь ее
несколько десятков шанов земли; сколько рыбы вылав-
ливают за год четверо рыбаков; сколько можно положить
в карман из фонда зарплаты, присваивая наценки за
временную, сезонную работу и за труд в праздничные
дни...
Заместитель заведующего дисциплинарной комиссией
КПК в уезде Биньсянь Яп Цин, как мы знаем, отправился
к Ван Шоусинь, чтобы выдать жалобщика, а простой бес-
партийный Лю Чанчунь потихоньку занимался расследо-
ванием в интересах общества. Он не пытался извлечь из
этого какую-либо выгоду для себя. Более того, как показа-
ли последующие события, вместо благодарности па его
долю выпали лишь неприятности.
Нашелся и другой человек, который решил поворошить
осиное гнездо Ban Шоусинь. Это был рабочий Компании
лекарственного сырья Ши Хуайлян. Еще в 1972 году оп
вывесил дацзыбао «Ван Шоусинь — вот ключ к решению
всех проблем уезда Биньсянь».
Ши Хуайлян мыслил пошире Лю Чапчупя и действо-
вал умнее. В 1972 году оп удивил всех, послав по почте
председателю Мао десять юаней. На бланке перевода оп
написал: «Это мой партийный взнос. Прошу Вас, старого
уважаемого человека, принять эти деньги. Ши Хуайлян».
Перевод был прислан обратно, и эта история чуть было
не обернулась бедой для Ши Хуайляпа. Партийное руко-
водство Компании лекарственного сырья с негодованием
накинулось на Ши Хуайляпа:
— Вы же пе член партии — зачем вам понадобилось
вносить партвзносы?
239
— Вы послали партвзносы председателю Мао. Что это
значит?
И сами пришли к выводу:
— Вы одержимы мыслью пролезть в партию, и ради
своей цели готовы раздуть скандал!
— Психопат, душевнобольной!..
Желание Ши Хуайляна вступить в партию сочли почти
преступлением потому, что увидели в этом погоню за
личной выгодой. Но где были доказательства, что Ши
Хуайлян мечтал, вступив в партию, получить хорошую
должность и обогатиться? Быть может, он искренне хотел
посвятить себя делу коммунизма? Те, кто громогласно
клеймили Ши Хуайляна позором, вероятно, просто мерили
его поступок собственной мелкой душонкой.
На самом же деле шаг Ши Хуайляна был вызван тре-
вогой за положение в уезде. Он уже в течение многих лет
подавал заявление о приеме в партию, но его не прини-
мали. Ши Хуайляну было непонятно, почему он не годит-
ся в коммунисты, а, например, работник продовольствен-
ной базы в Синьдяне вступил в партию, хотя через три
месяца был исключен за спекуляцию продовольствием.
Другой «коммунист», работавший в уездном отделе про-
довольствия, был исключен из партии, пробыв в ней че-
тыре месяца. Были и такие, кого исключали из партии на
третий день после вступления, и всем было ясно, что они
совершили преступления еще до приема. Почему же та-
ких принимают? Ши Хуайлян бывал в командировках в
Харбине и других уездах и наслышался, что там тоже не-
мало людей вступало в партию лишь благодаря связям.
Их называли «партийцами особого набора». И Ши Хуай-
лян задумался: «Если так будет продолжаться дальше и
подобных коммунистов станет много, разве партия не пе-
реродится?.. Что бы сделать, как бы поставить в извест-
ность об этом председателя Мао? Письмо могут не вру-
чить и отослать обратно, а тогда не оберешься хлопот...»
После долгих размышлений он решил послать председа-
телю Мао «партвзносы» и таким образом намекнуть на
неблагополучную ситуацию в партии. Председатель Мао
должен насторожиться: отчего это человек не вносит парт-
взносы в уком, а посылает мне? Наверняка что-то не так.
А уж если председатель Мао даст указание разобраться,
то Ши Хуайлян сможет смело и обстоятельно доложить
вышестоящему парткому обстановку в уезде Биньсянь.
240
Все вроде было тщательно продумано, но дело оберну-
лось иначе: Ши Хуайляпу ничего пе удалось никому до-
ложить, а в Биньсяпе на него обрушились нескончаемые
беды. Однако это только укрепило в пем уверенность:
в парторганизации непорядок, необходима чистка.
Ши Хуайлян интересовался широким кругом вопросов,
и это сочли доказательством его «психопатии». Ши Хуай-
лян вел себя иначе, чем Лю Чанчунь. Оп часто добродуш-
но улыбался и никак не походил на стойкого борца или
на неуживчивого человека. Но когда оп воочию видел бед-
ствия парода, то превращался буквально в оголенный нерв.
Он часто беседовал с незнакомыми людьми, по сам гово-
рил немного — больше расспрашивал.
В 1976 году в уезде Биньсянь случилось стихийное бед-
ствие. Однако урожай собрали приличный, с каждого му
свыше 170 цзиней', и все-таки нехватка питания, одежды
и топлива достигала крайней степени. Государству при-
шлось отпустить дополнительные ассигнования, помочь
зерном и углем. Тем не менее во множестве крестьянских
дворов снимали с крыш солому и отдирали на топливо де-
ревянные бруски с капов. В чем же причина? Почему и
коллективы, и отдельные люди все еще так бедны?.. Каж-
дый вечер Ши Хуайлян изучал сочинения председателя
Мао и марксистско-ленинские работы. Зарабатывал оп
мало и мог покупать только тоненькие брошюрки. Несмот-
ря па недостаточное образование, он порывался написать
нечто вроде социологического обследования, какие пишут
в Китайской академии общественных паук. В уезде было
множество людей куда образованнее его, теоретически бо-
лее подкованных, способных писать гораздо лучше, но ни-
кто из них в отличие от Ши Хуайляна не считал изучение
социальных вопросов своим долгом.
Естественно, что прежде всего Ши Хуайлян приглядел-
ся к положению дел в Компании лекарственного сырья.
И с этого момента в книге его жизни началась новая глава,
которую можно назвать по-разпому: «Склонность к раз-
мышлениям ведет к беде», или «За любовь к родине и па-
роду надо жертвовать собой», или «Хороший человек воз-
награждается злом».
Итак, первое, что ему бросилось в глаза, были уже
описанные нами «связи». Новый партийный секретарь
1 Примерно 13,6 центнера с гектара.
16 -0280
241
Компании Пань сколотил внутри руководства группку
своих людей, а прежних руководителей выжил одного за
другим. В ловом руководстве из пяти человек четверо пе
были даже членами профсоюза! Пань секретарствовал два
года, за короткое время сумел пе только выплатить тысячу
триста юаней за предоставленную ему ранее ссуду, но и
успел купить сыночку мотоцикл и охотничье ружье, обза-
вестись радиоприемником высшего класса, часами с
боем — и все это при небольшой зарплате в пятьдесят че-
тыре юаня в месяц.
Ши Хуайлян, изучив взаимоотношения сотрудников в
Компании, изложил свои выводы в дацзыбао:
«...Удивительно, но отдельные руководители нашей
Компании, хотя и живут в социалистическом обществе се-
мидесятых годов двадцатого века, видят те же сны, что и
феодальные императоры и короли восемнадцатого столе-
тия. Их основной принцип: «Мир — это я». Несогласных
убирают. Рабочие Компании лекарственного сырья лише-
ны элементарных гражданских прав, превращены в рабов,
а руководители вольны распоряжаться ими как заблаго-
рассудится. Компания, являющаяся общенародной собст-
венностью, переродилась...»
Когда Ши Хуайлян собрался вывесить дацзыбао про-
тив Ван Шоусинь, ему посоветовали:
— Брось, не тебе с пей тягаться!
— Неважно,— засмеялся он в ответ.— В истории бу-
дет записано: нашелся-таки человек, решившийся высту-
пить против Ван Шоусинь. Это тоже имеет значение.
15 сентября 1978 года он написал дацзыбао и наклеил
на степу укома. Дацзыбао была весьма оригинальной и на-
зывалась «Спутник в общественных науках». Начиналась
эта дацзыбао так: «В семидесятых годах XX века руково-
дители укома в уезде Биньсянь, заботясь о благо отечест-
венной общественной науки, успешно запустили искус-
ственный спутник социалистической буржуазии. Этот
спутник предоставил драгоценный научный материал не
только для Академии общественных наук Китая, по и, как
я полагаю, для всех социалистических стран мира. У Ван
Шоусинь нет в частной собственности таких средств про-
изводства, как заводы, земля или магазины, однако опа
смогла скопить 414 тысяч 800 юаней наличными деньгами,
располагает материальными ресурсами девятисот наиме-
нований, и ее вполне можно пазвать миллионером. Я пола-
242
гаю, что появление и процветание Ban Шоусипь имеет
иод собой поддающуюся научному исследованию базу, по-
этому разоблачение и анализ деятельности Ваи Шоусинь
окажет стимулирующее воздействие на развитие человече-
ского общества и общественных наук. Я позволю себе по-
советовать установившим контакты с Ван Шоусипь важ-
ным руководителям укома нескольких созывов (не вклю-
чая Чжап Сянлина), а также завам соответствующих от-
делов и управлений, заботясь о судьбах партии и государ-
ства и не страшась личной ответственности, конкретно, по
существу доложить провинциальному комитету и ЦК обо
всем происходящем и извлечь из этого уроки».
Это была очень полезная и важная дацзыбао.
ПЕЧАЛЬ НА РАДОСТЯХ
1 августа 1978 года с первой дацзыбао, разоблачающей
преступные расхищения Ван Шоусинь, выступил все-таки
Лю Чанчунь!
Надо сказать, на этот раз уком проявил решительность,
сформировал и послал на топливную базу рабочую группу
для расследования. 5 августа группа прибыла на базу, по
ие встретила там поддержки местной парторганизации.
Ни один коммунист пе выступил с разоблачением Ban
Шоусинь.
Начальник группы Гу Чжо был умным и способным
руководителем. Не жалея сил и времени, он упорно вел
расследование. Работа продолжалась три месяца, но ве-
ских доказательств того, что Ван Шоусинь — расхититель-
ница, получено пе было.
В этот период неоценимую помощь рабочей группе ока-
зал Лю Чанчунь. Он был единственным, кто сам пришел
и сообщил:
«Логово Ван Шоусинь — в Байши. (Позже там дейст-
вительно обнаружили утаенный капитал па сумму в не-
сколько сот тысяч юаней.) Она продает государственный
уголь с надбавкой, как уголь малых копей. Голову даю на
отсечение, она — расхитительница!»
«Ерунда,— невольно подумал Гу Чжо.- - Быть этого
не может!»
«Все это я уже сообщал и секретарю Гуаню, и руково-
дителям провинции и района,— заявил Лю Чанчунь.—
16*
243
Если ты прикинешься простачком и смоешься, не доведя
дело до конца, я на тебя напишу жалобу!»
Гу Чжо встревожился:
«Надеюсь, ты этого пе сделаешь. Думаешь, мне легко?»
Гу Чжо взволновали слова, сказанные Лю Чанчунем;
«Пока Ван Шоусинь пе будет разоблачена, я пе успо-
коюсь!» — «Не говорит ли в нем личпая ненависть? А по-
чему бы н пе испытывать личной пепавистп к силам
зла? — рассуждал Гу Чжо.--Ван Шоусинь и преступно
связанные с нею люди разорили семью Лю Чапчупя и по-
губили его родственников. Ведь и седая девушка 1 нена-
видела Хуап Шижэпя. А вот члены партии на топливной
базе почему-то пе испытывают ненависти к Ban Шоусинь,
да и к тому же об общем благе не заботятся...»
И все же предубеждение против Лю Чапчупя помеша-
ло рабочей группе серьезно отнестись к предоставленной
им информации. Оставили без внимания и письмо крестьян
большой производственной бригады Сунцзян народной
коммуны Ухэ, адресованное «Секретарю укома Гуашо в
собственные руки». В письме сообщалось о девятнадцати
махинациях Ван Шоусинь, причем каждый пункт был
строго обоснован. /1 первый раздел письма и вообще пол-
ностью совпадал с данными Лю Чанчуня о том, что глав-
ный источник хищения — надбавка к цепе за уголь «ма-
лых копей». Укому давалась конкретная нить для начала
расследования.
Но рабочая группа или не прочитала, или не поняла
письма. Два месяца — сентябрь и октябрь — группа пе
ела, пе спала, горела па работе и все-таки не разобралась,
расхитительница Ван Шоусинь или пет. А вдруг пет?
Не придется ли в будущем ее реабилитировать?
А ведь от них всего и требовалось-то поехать в Байши,
допросить Ма Чжапьцина и Супь Синяя.
Вначале рабочая группа направилась к завторготделом
Чжао Юю, чтобы поговорить с ним о Ван Шоусинь.
Связи между Чжао Юем и Ван Шоусинь давным-дав-
но не были тайной. Чжао Юй выдвинулся в период откры-
той борьбы против Тянь Фэпшаня, в 1969 году политко-
миссар Ян назначил его в торговое управление. Чжао Юй
1 В одноимспной популярной китайской опере крестьянская
девушка Сиэр, изнасилованная помещиком Хуап Шижэнем, посе-
дела от горя.
244
стал первым лицом в парткоме торгового управления; вто-
рым лицом была Ван Шоусипь. Ои задерживал все письма,
в которых разоблачалась Ban Шоусинь, и оставлял их без
последствий. При его поддержке Ban Шоусипь выгнала с
базы немало сотрудников. На общем собрании рабочих и
служащих торгового управления Чжао Юй восхвалял Ban
Шоусинь как «строгую руководительницу предприятия,
ревностно истребляющую неправильный, вредный стиль».
В 1969 году Чжао Юй выезжал для пропагандистской
работы в Байши. Партийные работники коммуны, рабочие
из Байши и члены близлежащих кооперативов шли к нему
потоком, разоблачая преступные махинации Ban Шоусипь
и Ма Чжапьципа. Он лишь отмахивался, да еще, запуги-
вая, предупреждал:
«Со старой теткой Ban нелегко справиться! Ищите себе
неприятности в другом месте!»
В 1977 году проводилась чистка в парткоме торгового
управления. Рабочий Компании лекарственного сырья Ши
Хуайлян написал четыре разоблачающих Ban Шоусинь
дацзыбао, но Чжао Юй запретил их вывешивать.
После того, как дацзыбао, разоблачающую Ван Шоу-
синь, вывесил Лю Чанчунь, Чжао Юй с горячностью за-
явил:
— Ну и стервец этот мальчишка Лю Чанчунь! Из по-
лумиллионного населения вылез оп один. Рано пли поздно
оп допрыгается!
Ши Хуайлян написал дацзыбао в поддержку Лю Чан-
чуня. Чжао Юй тотчас приказал действовавшей в Компа-
нии лекарственного сырья рабочей группе выступать на
больших и па малых собраниях, объявляя Ши Хуайляна
контрреволюционером.
В то время когда рабочая группа в Компании лекарст-
венного сырья но указанию Чжао Юя навешивала па Ши
Хуайляна обвинение в контрреволюции, другая группа,
с топливной базы, пыталась у того же Чжао Юя получить
сведения о преступлениях Ван Шоусипь. Не смешно ли?
Что-то слишком много смешного. Уком коммунистиче-
ской партии посылает на топливную базу группу для рас-
следования дела Ван Шоусинь, а кадровые партийные ра-
ботники базы препятствуют работе группы. Один тотчас
предупредил Ван ПТоусинь, чтобы опа была поосторожнее,
другой попытался .заключить с ней оборонительно-насту-
пательный союз, третий предложил свои услуги в выра
245
ботке тактики. Вот такой разговор произошел между за-
ведующим сельскохозяйственной канцелярией уездного
ревкома и Ban Шоусинь за пять дней до того, как рабочая
группа приехала па топливную базу:
«Я пришел предупредить тебя, что прибудет рабочая
группа. База — важное место, и его надо удерживать проч-
но... Я отпустил тебе партию лепешек с конопляным семе-
нем и боюсь, что это вскроется».
«Не волнуйся. У меня все шито-крыто. А ты ire мо-
жешь сделать так, чтобы начальником рабочей группы
стал кто-нибудь из наших?»
«Я занимаюсь сельским хозяйством, а в таком вопросе
мое мнение никто не примет во внимание».
«Если бы прислали женщину, я легко сумела бы ском-
прометировать ее. Ты пе можешь устроить, чтобы присла-
ли женщину?»
«Я уже сказал, подбор рабочей группы от меня не за-
висит. Впрочем, кто бы ни приехал, будет вести дело по-
хлеще Сюнь Хунцзюня, а этот в прошлом году чистил меня
так, что будь здоров! Вот Мэп, тот поспокойнее. Кстати,
как-то раз Лю Чанчунь заходил ко мне домой, хотел пи-
сать на тебя жалобу и просил, чтоб я ему в этом помог,
но я отказался».
Дня через два этот же человек зашел к своему хоро-
шему знакомому и спросил:
«Тебя распределили в пашу рабочую группу? Если еще
ничего не предлагали, думаю, было бы хорошо, если бы
ты поехал па угольную базу!»
О, связи с их безграничной волшебной силой!
Расследование, и особенно поиски тайной казны, было
долгим и сложным и шло с переменным успехом. Чжоу Лу
откровенно рассказал рабочей группе о том, что оп участ-
вовал в хищениях совместно с Ban Шоусинь, а потом по-
просил обеспечить его безопасность:
«Она узнает, что я все вам сообщил, и непременно по-
пытается меня убить... Если посреди ночи ко мне застучат
в дверь и ворвутся в дом, что мне делать? Защитите меня».
Ему дали охрану — назначенного рабочей группой че-
ловека.
Лю Чанчуню доброжелатель посоветовал:
«Когда стемнеет, пе выходи за ворота. Ban Шоусипь
тебя смертельно ненавидит и с удовольствием заплатит за
твою гибель десять тысяч юаней».
246
Даже корреспондентов и научных работников, которые
съехались в Биньсянь ознакомиться с делом Ван Шоусипь,
перед отъездом напутствовали так:
«Если еще раз приедете, побеспокойтесь о своей личной
безопасности. Не полагайтесь па то, что Вал Шоусипь под
стражей. В уезде Биньсянь сложная обстановка».
Да и как ей не быть сложной? По долу Ban Шоусипь
задержано десять человек, и все опи члены партии. Быв-
ший секретарь укома, известный своим хитроумием род-
ственничек Ван Шоусипь, добровольно вызвался припря-
тать награбленные ею средства. Потом он же дал ей такой
совет:
«Раз заварилось крупное дело, прячь большие деньги
поглубже. Откупайся мелочишкой».
Действительно, куда как сложна обстановка в уезде
Биньсянь!
Но разве это относится только к Биньсяию?! Лю Чжи-
минь, старший сын Ван Шоусинь, был обвинен в преступ-
ных хищениях. Райком Супхуацзяна в городе Харбине по-
вел расследование. Но «свои люди», которые в прошлом
через него и его матушку устраивались на работу, похи-
тили из досье изобличающие документы. Даже во время
расследования Лю Чжимипь разгуливал на свободе, раз-
влекался, пьянствовал, а его охрана бродила за ним. Ему
никто не помешал съездить на машине за сто с липшим ли
в уезд Ачэп, чтобы договориться с приятелем о взаимной
выручке.
Дело о хищениях Ван Шоусинь закопчено. Но намно-
го ли изменились те социальные условия, которые способ-
ствовали появлению на сцепе Ван Шоусинь и ее процве-
танию? Разве множество больших и малых ван шоусинь
не продолжают в разных уголках страны подрывать завое-
вания народа, приживаться в организме партии и усколь-
зать от кары?
Люди, будьте бдительны! Еще пе время провозглашать
победу...
Август 1979 года, Цзилинь — Шэньян.
Журнал «Жэньминь вэньсюэ», 1979, № 9
Ван Мэн
НОЧЬЮ В БОЛЬШОМ ГОРОДЕ
Разом вспыхнули уличные фонари. Чэнь Гао показа-
лось, будто над его головой заструились два сверкающих
потока. Потекли две нескончаемые световые реки. На тро-
туар легли густые стройные тени ясеней. Люди, толпив-
шиеся па остановке в ожидании автобуса, тоже вдруг
обрели тени.
Проносились грузовики, легковые машины, автобусы,
велосипедисты; звучали автомобильные гудки, разговоры,
смех. На город опускались сумерки, и уже появились пер-
вые приметы вечернего оживления, сначала еще робкие; но
вот зажглись, привлекая взгляд, неоновые рекламы, за-
светились вертящиеся разноцветные огни над дверями
парикмахерских. Опять завивка, длинные волосы, высокие
каблуки, длинные платья без рукавов. В воздухе аромат
духов и косметики. Похоже, городские женщины вновь
понемногу начинают обращать внимание на свою внеш-
ность; кое-кого это раздражает.
Уже больше двадцати лет Чэнь Гао не бывал в боль-
шом городе. Двадцать лет он провел в далекой провинции,
в крошечном городке. Там на улицах зажигался едва каж-
дый третий фонарь, да и то лишь на несколько вечеров
в месяц; остальные не зажигались вовсе. Никто не знал,
было это следствием общего запустения или нехватки
электроэнергии... Впрочем, какая разница — тамошние
жители начинали работать с восходом солнца и работали
до заката, словно крестьяне в поле. После шести часов,
когда закрывались все учреждения, предприятия, магази-
ны, люди сидели по домам, приглядывая за детьми, кури-
ли, стирали или вспоминали прежнюю жизпь. .
Подошел большой ярко-голубой автобус. Кондукторша
что-то говорила в микрофон, пока, теснясь, выходили пас-
248
сажиры. Чэнь Гао вместе с другими сумел протолкнуться
в автобус. Он был переполнен. Но пассажиры, кажется,
вполне довольны. Кондукторша, молодая и розовощекая,
объявляла остановки громко и четко. В его далеком город-
ке она могла бы вести концерт в рабочем клубе. Она вклю-
чила крохотную лампочку и начала продавать билеты. За
окнами мелькали уличные фонари, деревья, дома, люди.
Автобус подошел к следующей остановке. Опять, едва
кондукторша объявила ее название, зажегся свет, и пас-
сажиры стали проталкиваться к выходу.
В автобус вошли два молодых парня в рабочих спецов-
ках, продолжая что-то горячо обсуждать. «Основной воп-
рос — демократия, демократия — это...» — доказывал один.
Хоть Чэнь Гао пробыл здесь, в городе, только педелю, оп
понял, что тут демократия — тема столь же популярная,
как бараньи ноги там, где оп жил. Возможно, в городе
лучше со снабжением, и людей не волнуют такие пустяки,
как баранина.
Впрочем, зачем противопоставлять демократию барани-
не? Без демократии вы вряд ли увидите баранину на своей
тарелке. Демократия, которая не смогла дать людям соч-
ную баранину, оказалась пустой болтовней. Чэнь приехал
в город на писательскую конференцию по проблемам рас-
сказа и драматургии. После падения «банды четырех» он
опубликовал несколько рассказов. Некоторые критики
утверждали, что стиль его стал более зрелым и гибким.
Но большинство придерживалось мнения, что эти рабо-
ты — ниже его прежнего уровня. Тот, кто уделяет слиш-
ком много внимания бараньим ногам, вряд ли напишет
хороший рассказ. Впрочем, уже одно то, что баранину
вообще признали необходимой, было огромным шагом впе-
ред. Когда Чэнь Гао ехал в город на конференцию, их
поезд задержался больше чем па час из-за происшествия
на маленькой железнодорожной станции. Жителей там
было мало, по зато бараньих ног — в изобилии. И вот,
спеша продать пассажирам своего барана, какой-то бед-
няга захотел пролезть под стоявшим поездом. Поезд тро-
нулся, и его задавило. Это произвело тяжелое впечатление
па Чэнь Гао.
Когда-то на различных писательских конференциях он
всегда оказывался самым молодым, а теперь стал вдруг
писателем среднего поколения; да и выглядел он провин-
циалом: кожа на лице потемнела, а весь облик хранил
249
следы пережитого. Молодые участники высказывали све-
жие, смелые, острые мысли. Правда, почти никто не касал-
ся собственно литературных проблем, хотя председательст-
вующий и пытался вернуть обсуждение к главной теме
конференции. Однако молодые говорили все больше об
обстоятельствах, которые привели к возникновению «бан-
ды четырех», о феодализме, демократии, законности, мо-
рали. Их беспокоило, к примеру, то, что все больше моло-
дежи шатается по паркам, танцует под электрогитары и
что в связи с этим собирается предпринять парковая адми-
нистрация. Предлагалось, в частности, каждые три часа
объявлять по радио, что подобные танцы запрещены, и
после двух предупреждений штрафовать нарушителей.
Чэнь Гао тоже высказал свое мнение, показавшеееся пос-
ле резких суждений молодых весьма робким. «Мы должны
действовать постепенно,— сказал он,— и начинать следует
с самих себя». Впрочем, вряд ли даже самая малая часть
всех этих замечательных предложений будет выполнена.
Чэнь испытывал воодушевление и растерянность одновре-
менно.
Автобус подошел к конечной остановке, но был по-
прежнему переполнен. Пассажиров разморило, и мало кто
обращал внимание на кондукторшу — она сердито требо-
вала предъявить билеты. Чэнь как настоящий провинциал
высоко поднял свой билет, но девушка даже не глянула
в его сторону. Тогда он вежливо протянул ей билет, по
она его не взяла.
Выйдя из автобуса, он достал записную книжку и, пе-
релистав ее, нашел адрес. Прохожие, у которых он спросил
дорогу, с готовностью стали давать объяснения. Ну что ж,
хорошо хоть горожане сохраняли свою традиционную
вежливость. Поблагодарив, он покинул ярко освещенную
остановку. И вскоре понял, что заблудился среди новых
домов.
Дело было не в сложной планировке кварталов — пла-
нировка была, пожалуй, даже слишком проста. Все дома
шестиэтажные, каждый — близнец соседнего. На всех бал-
конах груды хлама. В окнах или желтые абажуры, или
белые лампы дневного света. Из всех окон неслись оди-
наковые звуки. Телевидение передавало футбольный матч
китайской команды и какого-то зарубежного клуба. Ка-
жется, китайцы только что забили мяч. Сквозь яростные
крики болельщиков на стадионе и зрителей у экранов слы-
250
шалея знакомый голос спортивного комментатора Чжан
Чжи. Из других окон доносился перестук молотков, дет-
ские крики, споры взрослых.
Эти звуки, свет, множество вещей, которыми набиты
дома, одинаковые, как спичечные коробки, показались
Чэпго странными, чужими, пожалуй, далее смешными.
Деревья — вершины были вровень с крышами — придавали
картине нечто таинственное. В том далеком городке по
ночам слышался только собачий лай. Чэнь научился узна-
вать собак по голосу; знал он и их хозяев. Иногда по ули-
цам с грохотом пропосились тяжелые грузовики, слепя
встречных светом фар, и долго потом глаза никак пе могли
привыкнуть к темноте, а в окрестных домишках все ходи-
ло ходуном.
Чэнь пожалел, что углубился в лабиринт домов. «Не
падо было сворачивать с той освещенной улицы»,— поду-
мал он. И зачем он вышел из набитого людьми автобуса;
как хорошо было ехать вместе со всеми по широкому буль-
вару! Теперь он один в темноте. А мог бы остаться в гос-
тинице, поговорить с молодыми о проблемах, возникших
в результате дурного правления «банды четырех», побол-
тать о дальних странах, о Токио, Гонконге, Сингапуре над
тарелкой с омарами и вареными орешками, за кружкой
прохладного пива. Вместо всего этого он для чего-то отпра-
вился в такую даль, ищет зачем-то дом, почему-то должен
улаживать чужое дело с незнакомым человеком. Впрочем,
с делом как раз все ясно — обычное поручение, ничего осо-
бенного. Просто Чэнь для этого — неподходящий человек.
С большим успехом он мог бы станцевать на сцене партию
припца в «Лебедином озере», даже несмотря на хромоту,
которая — теперь уже почти незаметная — осталась как
память о том, что сейчас называют «произволом».
Ему стало грустно, нахлынули печальные воспомина-
ния двадцатилетней давности — той поры, когда он поки-
дал этот город, напечатав несколько рассказов, которые
были сочтены слишком смелыми; сейчас эти рассказы
считаются недостаточно острыми. То, что произошло
с ним, случилось с очень многими, с подавляющим боль-
шинством, и только немногие продолжали наслаждаться
жизнью.
Должно быть, уже недалеко: похоже, воя тот дом па
противоположной стороне как раз ему и нужен. Словно
нарочно, на его пути оказалась какая-то стройка. Видимо.
251
собираются прокладывать трубы. Хотя какие же трубы —
для чего тогда кирпич и черепица? Скорее, здесь будет
дом или столовая, а может, и общественный туалет. Как
бы там ни было, сейчас перед пим канава, слишком широ-
кая, чтобы ее перепрыгнуть. О я поискал переходные мост-
ки. Конечно же, их пе было. Идти в обход или прыгать?
«Не так уж я стар»,— сказал оп себе. Отступил па не-
сколько шагов и разбежался. Проклятье! Как раз в момент
толчка нога увязла в песке, и оп свалился в канаву.
Хорошо еще, па дне не было ничего твердого или острого.
Лишь минут через десять оп пришел в себя после паде-
ния. Усмехнувшись, кое-как отряхнув одежду, вылез на-
верх — и ступил прямо в лужу. Оп быстро отдернул ногу,
но было поздно. Ботинок п носок промокли насквозь.
Ощущение отвратительное — словно ешь рис с песком.
Чэнь поднял голову и увидел одинокую лампочку на
покосившемся столбе, оранжевую, как апольсип. Лампочка
эта показалась ему похожей на крохотный вопроситель-
ный знак посреди огромной черной классной доски, а мо-
жет, опа напоминала восклицательный знак...
Оп подошел к дому; из окоп по-прежнему неслись
крики к свист. Наверно, гости забили гол. Оп приглядел-
ся к номеру над подъездом, кажется, этот дом ему и ну-
жен. Но лучше еще раз уточнить у кого-нибудь из про-
хожих.
Опять возникли неприятные воспоминания. Один руко-
водящий товарищ из того далекого городка (Чэнь сталки-
вался с ним по службе и весьма его уважал), узнав, что
Чэнь уезжает, дал ему письмо и поручил разыскать в горо-
де управляющего одной фирмой. «В армии мы были дру-
зьями,— пояснил оп.— В письме я все написал. Дело в
том, что паша машина шанхайского автозавода давно уже
вышла из строя. Где только не пытались ее чинить, никак
не можем найти запчасти. А этот мой друг руководит сбо-
рочным заводом и когда-то заверял меня, что отремонти-
рует любой автомобиль. Найди его и, если обо всем дого-
воритесь, дай телеграмму».
Кажется, обычное дело: попросить об услуге друга-
однополчанина. Один начальник вполне может попросить
другого начальника, к тому же своего приятеля, починить
автомобиль, да еще не собственный, а государственный.
Чэнь так и пе лашел предлога отказать начальнику. Ба
раньи поги нужны — эго просто и понятно; вот и поруче-
252
иия — их надо выполнять. Оп всегда охотно выполнял
просьбы коллег, когда у пих были поручения в город. Но,
взвалив на себя это дело, он вдруг ощутил такую нелов-
кость, словно ему тесны башмаки пли брюки на нем со
штанинами разного цвета.
Начальник, видимо, понял его состояние, потому что
уже несколько раз торопил его телеграммами. «Не ради
своей же выгоды стараюсь,— уговаривал Чэнь себя.—
Я па этой машине никогда по ездил и ездить по буду».
И вот все сомнения позади. Оп проделал долгий путь:
автобус, широкие бульвары, остановки, сверкающие как
театральные подмостки, канава, в которую оп свалился.
И наконец оп у цели — пусть костюм его перепачкан гря-
зью, а нога нещадно болит.
Чэнь быстро поднялся на четвертый этаж, отыскал
квартиру и, сдерживая волпение, постучал осторожно, по
так, чтобы стук был слышен.
Никакого ответа. Потом из-за двери послышались сла-
бые звуки. Чэнь приложил ухо к двери. Похоже на музы-
ку. Он ощутил нечто вроде облегчения: ему вдруг пока-
залось обидным пе застать никого дома. Он вновь посту-
чал, теперь уже громче.
Донесся звук шагов, потом щелчок замка. Дверь отво-
рилась, и па пороге показался молодой парень с копной
нечесаных волос, в пижнем белье и шлепанцах. Оп был
мускулист и белокож.
— Вам кого? — спросил оп, неприязненно скривив рот.
— Я ищу товарища N.,-- сказал Чэпь Гао, сверясь с
адресом на конверте.
— Его нет.— Парень собирался захлопнуть дверь, но
Чэнь шагнул вперед и, стараясь говорить и вестп себя
«по-городскому», представился возможно вежливее и спро-
сил:
— Вы, вероятно, родственник товарища N.— (парень
почти наверняка его сын, и совсем необязательно говорить
ему «вы»), —не откажите в любезности выслушать меня
и передать все товарищу N.
На лестнице царил полумрак, и Чэнь не мог разгля-
деть выражение лица парня, однако понял, что тот нахму-
рился. Поколебавшись, парень буркнул: «Входите», повер-
нулся и двинулся в квартиру, словно оп был не хозяин,
принимающий гостя, а медсестра, равнодушно ведущая
пациента к зубному врачу.
253
Чэнь Гао последовал за ним. Их шаги, звучавшие по-
разпому, вторили друг другу в сумрачной тишиые кори-
дора. Они миновали одну за другой несколько дверей, две-
ри были и справа, и слева, их было много — Чэнь никогда
нс видел столько дверей в одной квартире. Наконец парень
распахнул одну из них; их сразу окутал мягкий свет, тихая
музыка, тонкий аромат вина.
Кровать с металлической сеткой, ярко-желтое шелко-
вое одеяло, модный торшер. Дверца стоявшей у кровати
тумбочки распахнута, виден новый сложный замочек —
как раз такой многие друзья Чэня из далекого городка
просили привезти, и Чэнь безуспешно искал его в мага-
зинах. Стулья из пальмового дерева, кресло, круглый стол.
На нем скатерть, словно взятая из постановки образцовой
пьесы «Красный фонарь». Заграничный стереомагнито-
фон; звучит томная сентиментальная песенка, впрочем,
певец из Гонконга поет ее, пожалуй, слишком громко.
Здесь, слушая подобное пение, можно и усмехнуться, но,
прозвучи все это в том далеком городке, жители перепу-
гались бы, словно в город ворвалась вражеская конница.
В этой комнате только стакан на тумбочке возле кровати
показался Чэню знакомым и близким. Так бывает, когда
на чужбине вдруг повстречаешь земляка, и, даже если
дома вы никогда не были коротко знакомы, да и характе-
ром несхожи, все равно вы почти всегда станете друзьями.
Чэнь заметил у двери шаткий табурет, пододвинул его
и сел; он помнил, что весь перепачкан грязью. Потом на-
чал объяснять, зачем пришел. Сказав несколько слов,
умолк. Он думал: парень поймет намек и приглушит маг-
нитофон. Но тот не шелохнулся, и Чэню пришлось
продолжать. Ему было трудно, он все время запинался,
подыскивая слово поточнее. И все-таки вместо того, чтобы
сказать: «Прошу вас передать товарищу N. эту просьбу»,
он говорил: «Сделайте, пожалуйста, одолжение», словно
собирался просить взаймы. Когда надо было сказать:
«Я пришел по делу», он, робея, говорил: «Мне необходима
ваша помощь». Даже голос его изменился и звучал, как
затупившаяся пила.
Он хотел передать письмо, но парень и не подумал
встать с кресла и взять его. Пришлось Чэню, который был,
верно, вдвое старше, встать и самому подойти к парню.
Он увидел вблизи лицо в юношеских прыщах, безразлич-
ное, равнодушное.
254
Парень вскрыл конверт, пробежал глазами письмо и
презрительно усмехнулся: все это время оп, не переставая,
постукивал ногой в такт мелодии. И магнитофон, и песня
в исполнении гонконгской звезды оказались новостью для
Чэня. Не то чтобы он был противником подобного не-
ния — просто он знал ему цену, а потому улыбнулся ско-
рее снисходительно.
— Этот ваш начальник, он что, действительно дружил
в армии с моим отцом? Что-то я никогда пе слышал о
таком.
Чэнь вдруг ощутил горький стыд.
— Молод ты еще! Отец мог и не рассказывать тебе о
нем.— Теперь уже Чэнь Гао отбросил ту вежливость, ко-
торой требовало его положение гостя.
— Отец говорит, с тех пор, как он стал ремонтировать
автомобили, у него вдруг обнаружилось слишком много
однополчан.
Чэню стало жарко, стремительно колотилось сердце,
па лбу выступили капли пота.
— Ты хочешь сказать, что твой отец не знаком с то-
варищем Z.?! Да знаешь ли ты, что он с 1936 года нахо-
дился в Япьани! В прошлом году его статью напечатал
журнал «Хунци»! Его старший брат — командующий Эн-
ским военным округом!
Чэнь так распалился, что речь его напоминала лозунги
или газетные призывы, особенно когда оп стал превозно-
сить заслуги Z. и упомянул его знаменитого брата. Потом
он как-то обмяк, пот заливал ему глаза.
Парень только презрительно ухмылялся.
Чэнь Гао опустил голову, оп стыдился самого себя.
— Вот что я вам скажу,— произнес парень вста-
вая, точно собирался сделать важное заявление,— сей-
час, чтобы провернуть любое дело, нужно, во-первых,
что-нибудь иметь — что вы можете нам предложить в об-
мен?
— Мы... У пас...— бормотал Чэнь.— Барапьи ноги! —
вдруг выпалил он.
Бараньи ноги?! Не подойдет! — Парень опять улыб-
нулся. Его недавнее презрение сменилось жалостью.— Во-
вторых, вам следует подучиться обделывать дела. И вооб-
ще, зачем вам мой отец? Что-нибудь па обмен, умелый
маклер, поддержка какой-нибудь знаменитости — и успех
обеспечен! — Помолчав, оп добавил:— А отец уехал в Бэй-
255
дайхэ... по делам.— Он пе сказал «отдыхать», по кто же
нс знает, зачем ездят на курорт Бэйдайхэ...
У Чэнь Гао все плыло перед глазами. Он двинулся
было к двери, потом замедлил шаг и прислушался. Зву-
чала балетная музыка венгерского композитора. Он уви-
дел вдруг желтый лист, кружащийся, словно в танце, над
голубым озером, которое с трех сторон обступили снего-
вые вершины; а дальше за озером тот городок. Дикий гусь
опускается на озерную гладь.
Чэнь Гао быстро спускался по темной лестнице. Его
шатало, ноги заплетались, как у пьяного. Он слышал стук
и пе понимал: звук ли это шагов, или так бешено колотит-
ся сердце. Оп вышел на улицу и взглянул вверх. Тусклая
оранжевая лампочка на покосившемся столбе вдруг пока-
залась ему кроваво-красным глазом отвратительного чудо-
вища. Страшным, таинственным глазом.
Чэнь бросился прочь, легко перемахнул через канаву,
прислушался. Футбольный матч кончился; спокойный
голос диктора сообщал прогноз погоды. Чэнь поспешил па
остановку. Здесь было многолюдно. Молодые работницы,
видимо едущие в ночную смену, спокойно обсуждали воп-
рос о премиях. Шептались, тесно обнявшись, юноша и
девушка. Чэнь Гао вошел в автобус и пристроился возле
двери. Кондукторша па этот раз другая, уже немолодая,
худая — острые ключицы проступают сквозь ткань кофты.
За последние двадцать трудных лет Чэнь многое понял,
узнал цену всему, чего был лишен. Но, как и прежде,
любил свет фонарей, ночных работниц, демократию, пре-
мии, бараньи ноги...
Раздался звонок, и двери автобуса разом захлопнулись.
Поплыли назад фонари, тени деревьев.
— Кому билеты? — спросила кондукторша и, не до-
ждавшись, пока Чэнь Гао разыщет мелочь, выключила
свою лампочку. В это время обычно ездят только ночные
рабочие, а у них проездные па весь месяц.
Газета «Гуанмин жибао»,
1979, 21 сентября
Шао Хуа
ПИСЬМО
Я выходил из горкома, ощущая свинцовую тяжесть в
теле и на сердце. Бол мной горкомовский двор весь был
залеплен циркулярами и дацзыбао, и все опи изобличали
и клеймили меня: «Долой Чжун Шупипа и его антипар-
тийные, антинародные, антисоциалистические замыслы!»,
«Пусть Чжун Шунин перед всеми раскроет свое черное,
антипартийное сердце!», мПусть Чжун Шупин предъявит
свое черное антипартийное письмо в ЦК!». Сердце — оно у
меня в груди, а черное оно или красное, так не узнаешь:
надо вынуть и поглядеть. Что же касается черновика «чер-
ного письма в ЦК», оп лежал у меня в кармане нательной
рубахи: если мепя вдруг задержат и обыщут — я пропал.
Это был черновик письма, которое я послал в ЦК еще
в конце пятьдесят восьмого года. Называлось оно «Пред-
ложения об изменении порядка выборов». У письма была
своя предыстория. Я в пашем городском комитете партии
заместитель секретаря бюро. По многолетним наблюдениям
и опыту я знал, что попадаются у нас в первичных орга-
низациях и парткомах руководители, которые ни по мо-
ральным своим качествам, пи по способностям не соответ-
ствуют занимаемым должностям и у масс авторитетом не
пользуются. Одпако на перевыборных собраниях их всег-
да переизбирают. Мне казалось, что такие порядки — осо-
бенно эта избирательная «обезличка» — не могут уже отра-
жать подлинную волю членов партии и нужпы какие-то
перемены... Но знаю уж как, по тот факт, что я отправил
письмо в ЦК, стал известен заведующему оргсектором
нашего бюро Ли Ганыпи. Он доложил об этом секретарю
партбюро Чжэп Хуайчжуну. Из-за этого письма осенью
пятьдесят девятого, когда развернулась борьба против
«правого уклона», меня впервые подвергли критике. А в
17 -0280 257
шестьдесят четвертом, во время «идеологической чист-
ки» — ее горком ировсл перед тем, как отправить меня на
прохождение «четырех чисток» в полном объеме,— я был
подвергнут критике уже вторично. Ярлыков, правда, на
меня еще пе навешивали, «колпаков» пе напяливали и
даже взыскания по наложили, по тон высказываний был
резкий. Писать прямо в ЦК — через голову партбюро, гор-
кома и провинциального комитета — это «проявление неор-
ганизованности и недисциплинированности»; ЦК мудрее
пас в миллионы раз, и письмо мое есть не что иное, как
«проявление мании величия»; я возомнил себя умнее са-
мого ЦК, задумал «встать над партией и командовать пар-
тией»; а мое предложение изменить порядок выборов, и в
частности отменить «обезличку», было названо «тщетной
попыткой подменить пролетарскую демократию демокра-
тией буржуазной, «отрицанием партийного руководства»
и «демагогией». Уступая давлению, я скрепя сердце высту-
пил с «самокритикой» — до сих пор всякий раз краснею,
вспоминая об этом. Но черновика я им пе выдал.
«Четыре чистки» я прошел дважды: первый раз в де-
ревне, второй — па заводе. Второй этап завершился как
раз в мае шестьдесят шестого года. Наш рабочий отряд
распустили — оставили только бригаду из нескольких че-
ловек, и меня в том числе.
А вскоре разразилась великая культурная революция.
Она началась как буря. Я тогда сразу подумал, что за
мной все еще числится «письмо». И уж теперь, надо по-
лагать, мне это так не пройдет! И точно, вскоре к нам
в бригаду позвонили из горкома: мне предлагалось
срочно вернуться к себе на работу — «для участия в кам-
пании».
Хоть и был я ужо человек битый, а как пришел па
работу, все-таки растерялся: большинство развешанных по
всему двору дацзыбао были направлены лично против
меня:
«Пусть Чжун Шупип полностью признается в своем
преступлении против партии!»
«Пусть Чжун Шупин предъявит свое черное, антипар-
тийное письмо!»
Вот оно! Снова взялись за меня!
Едва я вернулся, наш секретарь бюро Чжэн Хуайчжун
сразу вызвал меня к себе для личной беседы. Держался
он строго:
258
— Мы еще не совсем разобрались с вопросом о твоем
письме в ЦК; массы требуют, чтоб мы выяснили все до
конца. А главное, не разобрались в содержании письма:
ведь ты до сих пор отказываешься представить черновик.
Раньше ты говорил, что он у тебя не сохранился, но этого
просто не может быть, так что па этот раз как хочешь, а
представь. Иначе партия и массы так тебе этого не оставят.
В бригаду свою можешь не возвращаться. Даю тебе вре-
мя на размышление, а потом изволь принести нам свое
письмо — чтобы массы могли его подвергнуть публичной
критике!
— Но у меня действительно не осталось черновика.
Он строго сказал:
— Не спеши раньше времени захлопывать дверь — это
тебе не поможет!
— Я должен вернуться па завод — сдать дела в брига-
де и забрать вещи. Отпусти меня на три дня.
Чжэн подумал, махнул рукой и сказал:
— Ладно.
Черновик у меня был. Почему я не отдал его и не
сжег — на то были свои причины. После беседы с Чжэном
я отправился домой — жил я там же, в горкоме, на заднем
дворе — и, чувствуя, как колотится сердце, извлек свое
письмо со дна сундука. Я еще подумал: «Все несчастья
из-за тебя!» —и, не перечитывая — некогда было,— сунул
его за пазуху, как бомбу, и поспешно вышел. Я очень бо-
ялся, что кто-нибудь задержит меня и обнаружит письмо.
Только в поезде я слегка успокоился.
До завода, на котором я проходил «четыре чистки»,
всего какой-нибудь час езды. Сдавать мне практически
было уже нечего. Я сразу понял: на этот раз мне не отвер-
теться — и поспешил поскорей закончить здесь все свои
дела. Товарищи по бригаде знали, что у меня какие-то не-
приятности, и обходили меня стороной. Войдя к себе в
комнату — я там жил один,— я первым делом запер дверь
на задвижку и кинулся перечитывать объемистое, в десять
тысяч знаков, письмо, которое написал восемь лет назад.
Бумага чуть пожелтела, по листы были сложены акку-
ратно, знаки выписаны старательно... Лучше бы я его не
читал! Мне самому стало не по себе: если б еще там го-
ворилось только про выборы! Содержание письма оказа-
лось намного шире. Я писал, что с той поры, как развер-
нулась борьба против правого уклона, начались нарушения
17*
259
внутрипартийной демократии, а некоторые методы времен
большого скачка и нанесенный ими уроп являются след-
ствием нарушения принципа демократического централиз-
ма. Я поднимал там еще и такие важные вопросы, как об-
раз мыслей и методы работы некоторых руководителей
первичных организаций, и уж только затем переходил к
необходимости изменить порядок выборов, считая их од-
ним из средств контроля над деятельностью кадровых ра-
ботников всех ступеней...
«Нет, нельзя отдавать! Ни в коем случае!» — восклик-
нул я про себя. Стоит отдать, и я — отпетый злодей. И уж
тогда за меня так возьмутся...! с женой разлучат, с деть-
ми... ну и все такое прочее... При одной этой мысли я за-
трепетал...
«Но ведь когда проходит такая большая кампания,—
подумал я,— ЦК наверняка наводит порядок в своих архи-
вах. И те письма и предложения, с которыми, по его мне-
нию, надо разобраться, будет, вероятно, отсылать обрат-
но, в соответствующие организации? Да и сама наша орга-
низация может послать кого-пибудь за оригиналом. Если
это произойдет, будет куда хуже, чем если бы я сам, до-
бровольно отдал черновик. Отдашь по доброй воле — от-
метят твое «послушание», а может, еще, глядишь, проявят
снисхождение. А не отдашь, прослывешь злонамеренным
упрямцем и только усугубишь свою «вину».
«Все это вовсе пе обязательно,— подумал я снова,— а
может, письмо затерялось? Ведь только представить себе:
в стране восемьсот миллионов человек, и каждый день от
них приходят тысячи, десятки тысяч писем — может,
письмо! мое руководству и в руки-то не попало, а лежит
себе где-нибудь в архиве. Да и мыслимое ли дело — рассы-
лать все эти письма в этакую прорву адресов? А вдруг
там — как в бухгалтерии, какие-то бумажки представляют
ценность лишь на время, а как решат, что они больше не
нужны, их уничтожают — пачками, в установленные сро-
ки. Ах, если бы так оно и было! Нет, лучше пе отдавать!
Но ведь я коммунист! У коммуниста не может быть
тайп от партии, он должен быть абсолютно искренним.
Разве мой отказ отдать письмо — это пе проявление двули-
чия и низкой партийной сознательности?
Нет! Открыв свою душу Центральному Комитету, я
этим уже доказал свою верность партии. А «партия», ко-
торую представляет теперь Чжэн Хуайчжун,— это не та
260
партия, какую я ношу у себя в сердце, не этой партии да-
вал я клятву, вступая в ее ряды. И если я теперь что-то
от них скрываю — это еще не говорит о низкой моей созна-
тельности...»
Тщательно все взвесив, я решил черновик не отдавать.
Когда душу раздирают противоречия и внутренняя
борьба — это тяжко и больно. Но как только примешь ре-
шение — сразу становится легче. Я припрятал письмо и
решил прогуляться — надо же хоть немного остудить раз-
горяченную голову! Запор дверь и, выйдя па улицу, бес-
цельно побрел по ней, миновал ивовую аллею... и сам не
заметил, как очутился на окраине. Я поднял голову —и
увидел перед собой огороды. Летние овощи уже собрали,
осенние еще пе посадили, и земля поросла нежной трав-
кой. Я и вправду очень устал и, не противясь отяжелев-
шему телу, повалился на мягкую прохладную траву. Я гля-
дел на небо — оно было такое синее, а где-то высоко-высо-
ко неподвижно висели облака. И ни звука вокруг — тиши-
на в целом мире! Вот так бы и лежать здесь и никогда не
видеть лозунгов с призывом «хватать» такого-то и тако-
го-то, не слышать криков «долой»! Как было бы чудесно!
Но за что, за что они меня преследуют? За что клеймят?!
Да все за то же письмо. Чтоб не лез с предложениями...
И зачем только мне все это понадобилось? Вон другие все
больше помалкивают — даже когда и есть что сказать, не-
приятных вещей словно бы и не замечают, за замасленный
кувшин руками не хватаются — и что, разве им плохо?
Знал бы раньше — не затевал всей этой истории! Сам во
всем виноват, надо же быть таким простофилей!
Откуда-то донеслось звонкое щебетание — словно ко-
локольчики зазвенели. Я поднял голову: на дерево опусти-
лась стайка пичужек. «Ну что, птахи,— спросил я негром-
ко,—как там у вас, в вашем мире, тоже небось «кампа-
нии» проводите? А стоит какой из вас чуть-чуть сфальши-
вить в своих руладах — вы тоже ее, бедную, песочите?»
Пичуги в ответ только пискнули — и дружно упорхнули.
Тут я услыхал чей-то голос, понукавший скотину; непода-
леку от меня крестьянин, погоняя пару волов, тянувших
соху, принялся перепахивать огород. Старые волы, тяже-
ло дыша, натянув до отказа постромки, еле передвигали
ноги. Крестьянин нахлестывал их кнутом. Но они, словно
не чувствуя боли, все так же едва тащились по борозде.
Эх, стать бы и мне волом! И соху, и кнут, и тупое безду-
261
мье — все бы вытерпел. А у меня, как назло, мозги: хочешь
не хочешь — думай. Думай — и молчи.
Волы приближались ко мне. Да и вечерело уже — пора
возвращаться в реальный мир. Я нехотя встал и побрел на
завод, в свою холостяцкую келью. Там я еще раз перечел
письмо. И окончательно решил пе отдавать черновик; а
если письмо все-таки перешлют к нам сверху — что ж, так
тому и быть! Но тут возникла другая проблема: как по-
ступить с черновиком? Ведь я давно объявил им, что его
у меня нет. Проще всего было бы его сжечь, но вдруг за-
метят дым в моей комнате: еще вломится кто и застанет
меня за уничтожением единственной улики! Нет, жечь
нельзя. Изорвать в клочки и выбросить в унитаз? Этот
способ вернее,. Но, честно говоря, мне было жаль письма.
Как-никак оно — частица моего духовного опыта и, кто
знает, может, станет когда-нибудь одним из документаль-
ных свидетельств пашей политической жизни и принесет
какую-то пользу? Но если его сохранить, то возвращаться
с пим па работу пикак нельзя. Куда же его спрятать?
Я обшарил взглядом степы: выдолбить в степе отверстие,
засунуть туда письмо, потом все ровнехонько замазать,
чтоб и следа не осталось,— так, конечно, будет надежно.
Но, во-первых, где взять инструмент, да и потом, насле-
дишь еще — штукатурка, известка... Нет, не годится! Я об-
следовал всю комнату. Засунуть письмо в вентиляционное
отверстие? Нет, тоже не пойдет! Может, ему лежать там
лет десять, а то и все двадцать; протечет потолок — оно и
размокнет. И вдруг над самым окном, между рамой и сте-
ной, я обнаружил щель. Узенькую, почти незаметную.
Я отыскал полиэтиленовый пакет для продуктов, вложил
в него письмо и осторожно засунул в щель. Потом вспом-
нил: на днях ремонтировали уборную, и там оставалось с
полмешка цемента. Я отправился туда — будто помыть
руки,— насыпал в конверт несколько щепоток, вернулся к
себе и в чайной ложке смешал цемент с водой. Потом перо-
чинным ножом нанес раствор на стену и замазал щель.
Надежнее места не придумаешь: если даже разразится
землетрясение — оно погребет письмо под развалинами, и
никто ничего не обнаружит. Я оглядел щель, словно лю-
буясь неким шедевром: на стене не было видно ни малей-
ших следов. Я удовлетворенно усмехнулся. Так или ина-
че, я принял меры. Зато уж теперь упрусь намертво — нет
черновика, и баста! А если спросят насчет содержания
262
письма, буду отвечать, как прежде: предлагал, мол, отме-
нить обезличку па выборах,— и ни слова больше. Поверят
или не поверят — это уж их дело!
Последующий ход культурной революции опрокинул
не только мои прогнозы, но и вообще все и всяческие пред-
положения. Очень скоро бразды руководства кампанией
выпали из рук партбюро — испытанный припцип нашего
Чжэн Хуайчжупа «топи других, спасай себя» па этот раз
ому пе помог. Его самого объявили «каппутистом» № 1.
Погромных дацзыбао о лом было вдвое больше, чем обо
мне. Ли Ганьши— тот, что первым пронюхал когда-то о
моем письме,-- всегда былсЧжэп Хуайчжупом в паилуч-
ших отношениях. Теперь оп повернул копье против Чжэ-
ма и обрушился ла пего со всей яростью. А в феврале
шестьдесят седьмого сколотил вооруженный отряд под на-
званием «Бунт до победного конца!», отобрал у партбюро
всю власть и провозгласил себя вожаком. Письмо, само
собой, продолжало висеть па мне как тяжкое «преступле-
ние против партии», но я уже не был в центре событий —
главным нашим «каппутистом» стал теперь Чжэн Хуай-
чжуп. Собственно говоря, этот самый Чжэн Хуайчжуп уже
лет семь или восемь меня прорабатывал — по в списке его
преступлений, откорректированном самим Ли Ганьши, эти
его действия квалифицировались отныне как «прикрытие»,
сам же Чжэн именовался «большим красным зонтом», ко-
торый якобы меня «прикрывал». Пословица гласит: «Прав-
да— опа прямая, да только путь к ней извилист». Путь
теперь выпрямили — по почему-то правда искривилась до
неузнаваемости!
Как-то раз Ли Ганьши лично затребовал меня и Чжэн
Хуайчжуна к себе па допрос — видать, подручные его уже
вымотались. Он восседал в кресле-вертушке и встретил нас
ехидной улыбкой:
— Та-ак — секретарь со своим замом, нечего сказать,
хороша парочка! Ну вот, раньше вы друг друга покрыва-
ли, играли в показную критику, ломали перед всеми гнус-
ную комедию, зато теперь как два жука па одной нитке, и
уж на сей раз увильнуть не удастся! Ну, а сейчас я же-
лаю, чтоб вы надавали друг другу затрещин. А ну давай,
Чжун Шупин, врежь ему первый! А ты, Чжэн Хуайчжун,
подставляй морду!
Я в жизни никого пе бил. Пусть этот Чжэн меня и про-
рабатывал — разве поднимется у меня рука на пего? Я
263
стоял, не зная, как быть. Молодчики Ли Гапыпи на меня
наседали, а глаза Чжэн Хуайчжуна извинялись и молили:
«Ну, давай же, Шунин, бей...» Я нерешительно провел ру-
кой по его голове. Ли Ганьши вскочил:
— Я научу тебя, как надо бить!
И принялся наотмашь хлестать меня по обеим щекам:
— Вот так! Так надо бить!
А месяца через два и город, и горком разбились на две
большие фракции. Они захватывали и перезахватывалп
ДРУГ У ДРУга власть, вступали в вооруженные схватки —
а нас, прежнее начальство, просто отпихнули в сторону.
По чистой случайности я продержался «на обочине» до са-
мого шестьдесят девятого года. За это время, сидя дома, я
основательно проштудировал Маркса, Ленина, председа-
теля Мао, читал на улицах дацзыбао. А когда в шестьде-
сят девятом меня, ужо официально, «освобождали» от
должности, причиной явилось все то же «письмо». Кое-кто
предлагал послать в ЦК за подлинником. Другие возра-
жали: если ЦК пе отослал письмо обратно, значит, дает
тем самым попять, что вопрос этот пе имеет большого зна-
чения. А поскольку тогда же предстояло выделить людей
для отправки на длительный срок в сельскую производст-
венную бригаду, то всем было уже пе до меня и пе на-
шлось охотников лишний раз канителиться с моим
письмом. Однако комедию с «освобождением кадрового ра-
ботника от должности» все же требовалось разыграть.
Было устроено общее собрание, я выступил с «самокрити-
кой», и все остались довольны. А затем весь наш кадровый
состав: и тех, кто прорабатывал, и тех, кого прорабатыва-
ли,— всех подчистую замели в деревню: словчить и отвер-
теться пе удалось никому.
После разгрома «четверки» почти все кадровые работ-
ники городского комитета партии и бюро горкома — кроме
всем ненавистного Ли Ганьши и нескольких его головоре-
зов, взятых под следствие,— вернулись обратно и были
восстановлены в прежних должностях. Чжэн Хуайчжун
опять стал секретарем бюро, а я — его заместителем. Ко-
гда разоблачали преступления Линь Бяо и «четверки»,
Чжэп говорил об этом со слезами в голосе — но о том, как
сам травил других, не проронил ни слова, словно уж кто-
кто, а он всегда и во всем был прав. Ну и я, разумеется,
тоже не собирался сводить старые счеты: до конца все
равно не сочтешься, да и какой смысл?
264
И кто мог подумать, что два с половиной года спустя
после разгрома «четверки» у меня снова возникнут ослож-
нения из-за письма!
На одном из совещаний по вопросам кадровой учебы
был поднят вопрос о ранах и язвах, от которых столько
лет страдала наша партия. Товарищи попросили меня вы-
ступить с заключительным словом. И было в моем выступ-
лении такое место: «...Я считаю, что величайшей язвой,
от которой страдала в те годы паша партия, было наруше-
ние внутрипартийной и социалистической демократии. Ни-
кто не решался говорить правду. Точь-в-точь как только
что здесь рассказывали: па митингах врали, па собраниях
болтали — разве что дома ипой раз отводили душу. А де-
мократия — это когда каждый может обнародовать свое
мнение, смело критиковать разные отрицательные явления
и обсуждать важные государственные вопросы, смело ис-
кать новые теоретические решения и исследовать новые
проблемы. Государство и нация, у которых всеобщее со-
стязание во лжи входит в обычай, стоят па краю гибели.
Даже если все разом заговорят — пебо от этого не рухнет,
и мы с вами пе пропадем.' А иначе ведь можно погубить
себя, погубить партию и страну! И это не пустые слова —
все подтвердилось па практике! Лишь когда каждый смо-
жет смело высказывать правду и смело действовать —
пусть даже иногда и ошибаясь,— страна будет развиваться
и процветать... Чтоб уяспить эту простейшую истину, мы
в свое время заплатили слишком высокую цену!»
А несколько дней спустя я поехал в командировку в
Пекин. Апрельский Пекин утопал в весеннем тепле и цве-
тах. И в политике наступила весна — все было проникну-
то духом третьего пленума !. Покончив со служебными де-
лами, я навестил столичную родню и друзей — порадо-
ваться вместе с ними, что удалось выжить в такое лихо-
летье, и досыта нагоревался...
Когда я был в гостях у одпого из старых друзей, он
радостно сообщил мпе:
1 Третий пленум ЦК КПК II созыва состоялся в декабре
1978 г. На нем были приняты решения о «раскрепощении созна-
ния, о возвращении к принципам демократического централизма».
Однако уже довольно скоро китайское руководство пошло па по-
пятпый и фактически отменило значительную часть провозгла-
шенных на пленуме «свобод».
265
— Комиссия партийного контроля при ЦК только что
издала проект документа — «О некоторых нормах внутри-
партийной политической жизни». Почитай — до чего здо-
рово! Там обобщен и положительный, и отрицательный
опыт нашей внутрипартийной жизни за несколько десяти-
летий. Если будем соблюдать эти нормы — партию ждет
большое будущее.
Он вынул документ из ящика стола и передал мне.
Я внимательно прочел его дважды. Там было записано все,
что мне хотелось сказать по поводу нашей внутрипартий-
ной жизни за последние двадцать лет. И притом намного
полнее, глубже, систематичное, чем я все это себе пред-
ставлял. Ну а насчет отмены обезлички на выборах дава-
лась совершенно четкая установка. От радости я чуть не
расплакался..;
Вернувшись домой, я решил: пришло время и моему
письму выйти на волю. Назавтра как раз было воскре-
сенье. Я сел в поезд и отправился на завод, где проходил
когда-то свои «четыре чистки». Дом, в котором я жил и
спрятал свое письмо, стал общежитием для рабочих и слу-
жащих. Когда я отворил дверь в бывшую свою комнату,
меня встретил пожилой рабочий. Не говоря ни слова, я
бросил взгляд на стену над окном — туда, где было спрята-
но письмо. В этом самом месте новый хозяин пробил дыру
для дымохода. По трубе стекал маслянистый нагар.
Я торопливо спросил:
.— Товарищ, когда ты пробивал дыру в стене, пе ви-
дал — там бумаги были спрятаны?
— Ав чем дело? Ты сам-то кто?
Я подробно рассказал ему о себе и изложил содержание
письма.
Тут старик бросился пожимать мне руку:
— Как же! Как же! Случилось-то все в семьдесят тре-
тьем — мы только-только сюда перебрались. В комнате
было холодно, вот мы и решили поставить почку — стали
пробивать дыру под дымоход и нашли твое письмо. Я его
много раз перечитывал — там все здорово было написано.
Если бы в самом деле выбирали так, как ты предлагаешь,
разве могли бы Линь Бяо с «четверкой» бесчинствовать
столько лет? Только ведь по тем временам такое письмо
было штукой опасной. А уничтожить его, чувствую, жалко.
Вот я и выдолбил рядом с дымоходом углубление, да в
нем и припрятал.
266
С этими словами старик сиял печную трубу, пошуровал
кочергой в отверстии для дымохода и вытащил мое письмо.
Оно так и лежало в полиэтиленовом пакете целехонь-
кое, только бумага еще больше пожелтела...
Не прошло после этого и нескольких дней, а уж отку-
да-то повеяло новым ветром — вдруг начались разговоры,
будто с этим самым раскрепощением сознания и развитием
демократии хватили, пожалуй, через край; кое-кто даже
засомневался — уж не слишком ли вправо качнулся тре-
тий пленум; поговаривали, будто партия вновь собирается
выступить против правого уклона и т. д. и т. и. Некий
товарищ сообщил мне, что о моем заключительном слове
на недавнем совещании по кадровой учебе уже доложено
секретарю Чжэну. А Чжэн, привыкший действовать по
принципу «куда ветер дует», счел это выступление «дема-
гогией», попыткой вырвать у партии демократические
уступки — что равносильно попытке ослабить партийное
руководство — и, наконец, «новым изданием» пресловутого
моего письма пятьдесят восьмого года. Оп был поражен:
как это я, пережив культурную революцию, так и по из-
менил своих взглядов. И решил провести по этому случаю
расширенное заседание бюро, дабы, рассмотрев этот новый
вопрос вместе с прежним моим письмом, прийти мпе «на
помощь»...
А чтобы дать мне возможность «идейно подготовиться»,
он поручил моему приятелю Лу Вэю — заведующему сек-
тором пропаганды — заблаговременно меня обо всем из-
вестить.
Как-то вечером Лу Вэй заглянул ко мне домой:
— Ты, говорят, недавно из Пекина?
— Да, уж неделя, как приехал,— ответил я.
— А не слыхал там, в Пекине, какие у них наверху,
в ЦК, новые веяния?
Этот Лу Вэй — он из тех, кто имеет привычку перво-па-
перво выведать, нет ли каких «новых веяний». Я-то, соб-
ственно говоря, уже ознакомился в Пекине с проектом
постановления «О некоторых нормах внутрипартийной
политической жизни» — а ведь это и есть те самые «новые
веяния». Однако документ еще не был разослан по орга-
низациям, и я ничего о нем не сказал.
Впрочем, все расспросы его оказались только вступле-
нием. Он тут же перешел на другое:
— Слышал я, ты тут на одном совещании...
267
И пересказал мне в общих словах все, что я говорил в
своем заключительном слове о нарушениях принципов де-
мократического централизма.
— Было такое! — сказал я.— Ведь наши видные тео-
ретики, Чжэн и ты, отсутствовали. Вот и заставили утку
лезть на насест — попробуй не выступи!
— Товарищ Чжун! — строго сказал Лу Вэй.— Мы с то-
бой старые соратники — зачем же отмахиваться от добрых
советов? Слова твои идут вразрез с необходимостью уси-
лить в настоящий момент партийное руководство и укре-
пить социалистический строй. Секретарь Чжэн сказал, что
собирается провести расширенное заседание бюро и рас-
смотреть этот вопрос вместе с давним твоим письмом —
чтобы помочь тебе!
— Весьма признателен,— сказал я улыбаясь.— Под
руководством нашего секретаря все только и делают, что
помогают мпе.
Два дня спустя бюро и вправду собралось па расширен-
ное заседание. Чжэн Хуайчжун был необычно серьезен,
одет подчеркнуто строго, редкие волосы тщательно прили-
заны. Он произнес мобилизующую вступительную речь, где
в довольно спокойном, впрочем, тоне указал на мои идей-
ные ошибки, после чего предложил товарищам высказать-
ся. Но в этот момент из горкомовской канцелярии принес-
ли пакет с документом, присланным из ЦК. Чжэн вскрыл
пакет и взглянул на название — это и был проект поста-
новления «О некоторых нормах внутрипартийной полити-
ческой жизни». Всем не терпелось ознакомиться с содер-
жанием документа — и присутствующие потребовали тут
же огласить его. Чжэн забыл захватить очки, да и дикция
у него была неважная, и передал документ Лу Вэю, заве-
дующему сектором пропаганды. Тот зачитал его одним
духом. Во время чтения я заметил, как постепенно, почти
неуловимо менялось выражение лиц Чжэна и кое-кого из
постоянно «помогавших» мне активистов... Когда чтение
закончилось, в зале наступила тишина.
Пауза явно затягивалась — но все продолжали мол-
чать. О чем они думали, выслушав этот документ, не
знаю— а жаль, очень жаль! Ведь жизнь опять посмеялась
над ними...
Пришлось выступить мне.
— Товарищ Чжэп Хуайчжун и вы, товарищи, собирав-
шиеся взять слово! Вы ведь опять решили меня «прорабо-
268
тать» — не так ли?.. За то, что я, коммунист, исполняя свой
партийный долг, написал письмо в ЦК, вы прорабатываете
меня уже двадцать лет! Да будь моя точка зрения и оши-
бочной, двадцать лет шельмовать меня за это — не слиш-
ком ли? А к каким страшным последствиям и для партии,
и для всего нашего общества привела эта ваша привычка
мыслить и действовать по шаблону! Пострадал я, постра-
дали вы сами, пострадало государство — неужто вам все
еще мало? Должен признать: когда вы все меня критико-
вали, я не отстаивал свою точку зрения. И теперь я, как
коммунист, стыжусь этого. Вот и сегодня — уж не знаю,
каким ветром на вас подуло, только вы опять собрались
меня прорабатывать. Да неужели вы хотите снова вер-
нуться к тем временам, когда мы с Чжэном обменивались
пощечинами?! Вас только что ознакомили с документом
ЦК — что в нем сказано? Вы неоднократно домогались,
чтоб я представил вам черновик своего письма. Я не отдал
вам его — за это мне теперь тоже стыдно. Но сегодня я его
принес. Все, о чем я писал там, все это есть в документе
ЦК, да и о чем не писал — об этом тоже сказано в доку-
менте, причем основательно и подробно. Что ж, прошу
вас, «прорабатывайте» меня — но только в соответствии
с этим документом! Л теперь, как заместитель секретаря
бюро, предлагаю прервать заседание — чтобы дать вам
время подготовиться к выступлениям. Л мне попрошу дать
отпуск — хочу наведаться в больницу, проверить здоровье,
посмотреть, все ли у меня еще в порядке с мозгами и про-
чим...
Закончив свое выступление, я положил письмо па стол,
ожидая, что скажет Чжэн. Вид у него был жалкий. Оп по-
моргал и, заикаясь, произнес:
— Зна... значит... перерыв!
Я встал и вышел из зала.
Газета «Г у анмин жибао», 1980, 15 июня
Ли Чмсунъ
Манго
Сказало ведь: «Чай — от безделья, вино — с тоски, а та-
бак — от сумятицы в голове». Так вот, к осени шестьдесят
восьмого старый Паль Чаоэпь выкуривал уже более двух
пачек сигарет в день.
Как обычно поднявшись с постели в пять часов утра,
он оделся и первым делом нащупал сигарету. Клубящиеся
облачка дыма одно за другим потянулись за окно и, про-
вожаемые взглядом Паня, исчезали в белесой утренней
мгле. Пань сидел в глубокой задумчивости, неотрывно гля-
дя в окно. С дерева сорвался лист, завертелся в воздухе и,
описывая круги, плавно опустился на землю. Быть может,
именно этот опавший лист пробудил у Паня тоску по род-
ным местам. Ведь недаром говорят: «Листья всегда падают
под то дерево, на котором выросли». Как знать, не лучше
ли вернуться домой, в свою деревню? Да только там со-
всем есть нечего, каждый месяц будешь голову ломать: где
бы купить те самые 42 цзиня зерна, что в городе выдают
по карточкам на семью... Даже листья и те не сразу па-
дают на землю — вьются, описывают круги, словно не в
силах расстаться с воздухом. Вот и Пань Чаоэнь не мог
уехать из города, обуреваемый сомнениями и колебаниями.
Оставив недокуренной третью сигарету, оп погасил ее.
Старый Пань пристрастился курить сигареты одну за дру-
гой и мог, не глядя, прикурить новую от оставшегося быч-
ка. На никотин ему было ровным счетом наплевать. Но
иногда он выкуривал лишь полсигареты, и вовсе пе из
экономии. Просто это соответствовало перепадам в его ны-
нешнем жизненном ритме.
Накурившись, Пань вооружился бамбуковой метлой и
отправился подметать улицу. Пань Чаоэпь пе принадлежал
пи к «черной банде», ни к «каппутистам». Он был старым
270
заводским рабочим из механического цеха. Просто за де-
сять с лишним лет — с той поры как перебрался он в это
общежитие — у пего вошло в привычку подметать дорогу
перед воротами здания. Сметает, бывало, опавшие листья,
тряпье всякое и чувствует радость и удовлетворение, ко-
гда взору открывается очищенное от мусора цементное
покрытие дороги — ни дать ни взять белая яшма. Неспро-
ста говорят: «В бедном доме чаще подметают, бедняк то и
дело причесывается». За долгие годы подметать по утрам
стало для Паня просто потребностью. Только вот с ны-
нешней весны возникло небольшое затруднение. Дело в
том, что заводские цзаофани, то бишь «бунтари», в своем
уведомлении строго-настрого наказали: двор, где прожи-
вают семейные, и двор общежития убирают три «каппути-
ста» — директор завода и два его заместителя. Но старый
Пань пренебрег этим «строжайшим приказом» и, как преж-
де, вооружившись своей большущей метлой, занимался
уборкой бок о бок с «каппутистами».
— Мастер Пань,— подмигивая, шепотом уговаривал
ого толстяк Фань, заместитель директора завода.— Ты уж
больше здесь пе подметай, а то ведь нам попадет!
— Так я же пе за вас подметаю! — холодно ответил
ому Папь.
Вскоре об этом стало известно жене старика, и это при-
вело ее в страшнейший гнев. Постучав назидательно паль-
цем мужу по лбу, тетушка Папь начала:
- - Старый ты чурбан — такого и сотней топоров пе пе-
рерубишь! Ведь это только «черную банду» в наказание
заставляют подметать улицы. А ты чего суешься?
— Мпе дела нет — черная банда или не черная! Каж-
дый должен подметать свой двор. Уж ты-то хоть не лезь!
— И чему ты там у себя на заводе только учишься,—
пе унималась тетушка Пань.— Где твоя классовая пози-
ция? Почему не отмежевался от наших врагов? Ведь ска-
зано: «Пет ничего вкуснее пельменей, нет ничего прият-
нее, чем полежать поутру». Ты что, не можешь немного
поваляться в постели?..
— Да не привык я залеживаться по утрам!
— Мокрая курица! Ни на что-то ты не годишься! Не-
бось забыл указание: «Бороться против всего, что отстаи-
вают враги»? Раз они идут подметать улицу — так ты не
смей. Мы же из крестьян-бедняков, а ты... И так уж сосе-
ди говорят: он у тебя как петух, ему по утрам не спится.
271
А что скажут те, кто тебя не знает? Да просто сочтут
«сволочью каппутистом» самого что ни на есть низшего
сорта! Тебе что, невтерпеж прослыть «каппутистом»? Они
вон какие жирные да гладкие, а ты тощий, как шутиха
обгорелая!'
— Не понимаю я, что ты мелешь! — буркнул Пань Чао-
энь и ушел курить в заднюю комнату.
Когда он говорил «не понимаю», это вовсе не означало,
что он сердится. Образность речи тетушки Пань стала
притчей во языцех среди соседей. Стоило ей, например,
увидеть ла чьем-нибудь ребенке курточку не по росту, она
тут же восклицала: «Ишь — висит как на дереве!» Или за-
метит, бывало, на ком-нибудь шапку набекрень, тотчас
отчитывает: «Ты что, тарелку на голову напялил?» /Каль,
не довелось тетушке Пань хоть малость подучиться в дет-
стве, пе то бы ей впору было состязаться в острословии с
самим Лао Шэ или Чжао Шули Ч
Обычно люди, наделенные даром красноречия, подвер-
жены всяким новым веяниям. А тут во времена великой
культурной революции разом появилось столько всяких
расхожих слов да выражений, что тетушка Пань едва по-
спевала за модой и прямо с ног сбилась. Пришлось ей все
схватывать с лету — без разбору, не вникая в суть. В одну
кучу валилось что ни попало — и исторические события и
личности, и мифологические герои вместе с церемонными
благопожеланиями долголетия, счастья и удачи. И сыпа-
лось все это из тетушки Пань как из рога изобилия. Дошло
до того, что собственный ее старик в конце концов пере-
стал понимать ее.
У тетушки Пань только и был этот единственный недо-
статок — а так она ничего худого в мыслях не держала.
И вообще была сама добродетель: сердечна и добра, усерд-
на и бережлива. А уж о дружелюбии ее и говорить нечего,
да и долги всегда возвращала в срок. Ее ли вина, что вели-
кая культурная революция нагрянула так стремительно,
каково же было тетушке Пань воспринимать все новые
факты и явления с первого слова — как это умеют хунвэй-
бины, красные охранники. Правда, выступая на уличных
1 Лао Шэ (1899—1966) — выдающийся китайский писатель, ав-
тор романов «Рикша», «Записки о Кошачьем городе» и др. Покон-
чил жизнь самоубийством во время «культурной революции». Чжао
Шули (1906—1970) — выдающийся китайский писатель, автор пове-
стей и рассказов, погиб во время «культурной революции».
272
собраниях воспоминаний о горьком и тяжелом прошлом,
она блистала — пусть и не цвели в ее рассказах «сто цвет-
ков», зато уж сто слов цвели самым пышным цветом. Вот
только со второй частью лозунга — «на основе старого со-
здавать новое» — у нее явно ничего не клеилось.
Как-то вечером, перед сном, тетушка Пань задумалась.
Думала она о своем старике. Что за упрямая башка! Коль
упрется — его и полудюжиной волов с места не сдвинешь.
А уж задумает что — тут хоть самого Цинь Шихуанди 1
воскреси, весь свет вверх тормашками переверни, хоть по-
мри и восстань из гроба или, убеждая его, губы изотри
напрочь — все равно не думай, пе надейся его переубедить.
Тетушка Пань протяжно зевнула...
И вдруг тут явился внук ее Сяо Гэпь — за спиной ра-
нец, а губы надуты,— ну прямо пирожок с овощами.
— Бабушка,— заливаясь слезами, жалуется он.—
Наши активисты хотят отобрать у меня нарукавную по-
вязку хунвэйбина...
— Это по какому же праву?
— Они говорят, мол, дедушка — «черный бандит».
— Ишь, брехуны, куда хватили! Да наша семья из кре-
стьян-бедняков, а уж я, твоя бабушка...
— Тогда почему дедушка подметает улицу?
— Ах, вот оно что! — кричит тетушка Пань.
Со стуком падает на пол тростниковый веер... И она
просыпается — оказывается, все это было во сне.
Такой уж человек тетушка Пань — мысль у нее живая
и образная. И привидевшийся ей соп тут же вызвал у нее
прилив вдохновения. Сняв потихоньку с курточки внука
повязку хунвэйбина, она натянула ее на рукав спецовки
старого Пань Чаоэня, а чтобы повязка не сползла, прихва-
тила ее несколькими стежками.
Хлопоты тетушки Пань возымели прямо-таки потря-
сающее действие.
На следующее утро Пань Чаоэнь, как обычно, оделся,
выкурил свои две сигареты и, вооружившись метлой, вы-
шел из дому. Ну и всполошились же трое «каппутистов»,
прежде стоявших у власти! Растерянно переглядываясь,
они никак не могли сообразить, с какой это стати Пань
Чаоэнь вышел подметать улицу с нарукавной повязкой
1 Цинь Шихуанди (III в. до н. э.) — китайский император, ос-
нователь централизованной империи, отличавшийся особой жесто-
костью. Кумир Мао Цзэдуна.
18 -0280
273
хунвэйбина. Наконец заместитель директора Фань — ой
был посмекалистей — зашептал, обращаясь к товарищам
по несчастью:
— Видали? Придется, значит, теперь лучше подметать.
Да так, чтобы не пропустить ни единого куриного перыш-
ка. Не иначе революционные массы решили направить к
нам старого Паня для контроля.
В то утро они подметали улицу с особым усердием, ста-
раясь ни на шаг пе отставать от Паня. А когда сходились
вместе, промел; четырьмя их метлами начиналось что-то
вроде потасовки — ни дать ни взять сражение между ге-
роями-воинами, как это бывает в пекинской музыкальной
драме. Пыль вздымалась столбом, опавшие листья летели
в разные стороны.
— Эй! — начал вдруг толстяк Фань, заместитель ди-
ректора.— Л что, если каждому выделить участок для
уборки? Убирай себе свое и не носись с места на место,
как па пожаре. Ведь все мы уже не первой молодости...—
И тут же быстро добавил: — Мастер Пань, ты больше не
подметай. Мы поделим всю территорию на три участка, а
твое дело — только осуществлять контроль. Это вовсе не
страшно, что революционные массы заставляют нас пере-
воспитываться в труде. Все это можно понять!
— Послушайте, Фань,— возразил Пань Чаоэнь,—
с чего вы взяли... Я вовсе пе собираюсь следить за тем, как
вы подметаете.
— Ах так! — поспешил поправиться толстяк Фань.—
Ну, тогда ты просто руководи нами.
Поняв, что с ними не столкуешься — так и будут тал-
дычить свое,— Пань Чаоэнь вскинул метлу на плечо и от-
правился восвояси. А «каппутисты» посовещались между
собой и решили па всякий случай разделить территорию.
Опи разбили дорогу на три участка — по одному на брата,
а чтоб обозначить границы, положили два камня.
Но в тот же самый вечер заместитель директора Фань
получил уведомление от Главного объединенного комитета
завода. Поскольку выяснилось, что его происхождение не
вызывает сомнений, а к массам он относится хорошо и в
труде активен, его ввели в узкий состав нового руковод-
ства. Толстяк Фань расчувствовался и проплакал полно-
чи — даже пос у пего побагровел. Собираясь завтра отпра-
виться па завод, он все думал и гадал, во что бы ему одеть-
ся. И в конце концов папялил на себя спецовку старшего
274
сыйа. Йо живот у него был большой, а одежонка узкова-
та — того и гляди, поползет по швам. Пришлось до утра
переставлять пуговицы, но и после этого застегнулся он
с превеликим трудом. На другой день, поднявшись ни свет
ни заря, он отыскал новый «Цитатник» 1 и сунул его в
карман спецовки. Потом вынес свою метлу, поставил ее
у стены за воротами и, ведя за руль велосипед, вышел из
дому.
В этот самый момент появился и Пань Чаоэнь, собрав-
шийся по своему обыкновению подметать улицу. Увидев,
как вырядился заместитель директора Фань, старик не на
шутку перепугался. Фань же осклабился — непонятно
было, то ли он улыбается, то ли извиняется, а может, про-
сто огорчен предстоящей разлукой. Разобраться в этом, да
еще издали, было довольно сложно.
Нет, не зря говорят: «Едва подопрешь старое дерево,
глядь, уж и стена покосилась». И такое случается сплошь
и рядом. После восстановления Фаня в должности заме-
стителя директора завода выделенный ему для уборки уча-
сток дороги взялся подметать старый Пань. Когда об этом
прослышали на заводе, руководители массовых организа-
ций пришли в сильное раздражение. Этот выживший из
ума старый прохвост, решили они, нарочно смешивает два
типа противоречий. Йо тут сказал свое слово замдиректора
Фань. По его мнению, такая мелочь не стоила и выеден-
ного яйца. Однако, перейдя к вопросу о создании на заво-
де рабочей агитбригады — органа по оказанию поддержки
широким массам левых,— он заметил, что, хотя Пань Чао-
энь и старый рабочий, ни по происхождению своему, ни по
трудовым показателям не вызывающий никаких сомнений,
привлекать его к участию в агитбригаде не следует: конеч-
но же, рабочий класс должен руководить всем, но старику
явно недостает способностей и хватки руководителя.
Отсутствие Пань Чаоэня в составе агитбригады вызва-
ло среди масс в механическом цехе оживленные пересуды.
Одни полагали, что ему, до дна испившему чашу горя и
страданий в старом обществе и ненавидящему его лютой
ненавистью, самое место в рабочей агитбригаде; кто, как
1 «Цитатник» — красная книжечка карманного формата, состав-
ленная под контролем Линь Бяо; помещенные в ней выдержки из
речей и статей Мао Цзэдуна в обязательном порядке разучивались
наизусть. С 1966 г. — обязательный атрибут хунвэйбинов, затем —
символ личной преданности каждого китайца Мао Цзэдуну.
18*
275
не он, мог бы научить уму-разуму имеющихся на пред-
приятии типов из «девятой категории поганцев» 1 на спе-
циальных собраниях воспоминаний о тяжелом прошлом!
Другие считали: если уж он не в состоянии запомнить пи
одной цитаты, значит, дела рабочей агитбригады ему явно
не по плечу. Старый Пань никак пе реагировал на все эти
разговоры — словно бы оглох и ни о чем происходящем
вокруг пе имел ни малейшего представления. Он, как и
прежде, вставал в пять утра, курил, подметал улицу, а к
восьми являлся на завод, прихватив с собой алюминиевую
коробочку с едой. И хотя механический цех давно уже не
работал, Паиь ежедневно обходил его, молча выкуривал
две сигареты, стоя перед своим станком, и подметал пол.
Как-то раз его ученик Сяо Сюй спросил:
— Послушай, мастер, а почему ты не в агитбригаде?
По-моему, ты должен войти в нее — и по происхождению
своему, и по тому, как ты вообще себя зарекомендовал.
— А зачем? — вздохнул Пань Чаоэнь.
— Ну как зачем,— не унимался Сюй.— Вон старина
Вэй вернулся вчера оттуда с зубной пастой. Он говорит —
там здорово! Кого только не увидишь: и кадровые работ-
ники — из тех, что раньше разъезжали на легковушках
да получали по двести юаней в месяц, и всякие там про-
фессора из университетов — авторитеты вонючие! В общем,
навалом разного сброда. Л уж послушные до чего — сил
нет. Что пи прикажешь, все исполнят в точности и беспре-
кословно. Чтобы ослушаться — ни-ни. Заорешь на них, об-
лаешь — прямо дрожат со страху, а затопаешь ногами —
тут же бегут в сортир. Да, не говори — вот где можно по-
настоящему показать свою силу и власть!
Старый Пань, словно онемев, уставился в небо и не
проронил ни звука.
— Хотя, — продолжал Сяо Сюй,— как вступишь в агит-
бригаду, наверняка столкнешься с одной закавыкой. Вэй,
он уже два дня туда ходит. У них там на столах горами
навалены письменные саморазоблачения, всякие клятвы
да торжественные обязательства. А некоторых иероглифов
старина Вэй не знает. Глянь-ка: оп спрашивал у меня, как
1 Наряду с восемью официально установленными в КНР кате-
гориями классовых врагов — помещики, кулаки и. т. п.— в годы
«культурной революции» появилась и «девятая категория поган-
цев», к которым стали относить неугодную маоистскому режиму
интеллигенцию.
276
это читается.— И Сяо Сюй протянул руку, чтобы мастер
Пань мог разглядеть написанный у него на ладони иеро-
глиф «искупление».
...Папь Чаоэнь знай себе помалкивал — он размышлял
над сценами, полными жестокости и насилия, которые жи-
вописал Сяо Слой.
Л тот, откашлявшись и сплюнув, продолжал:
— Ничего, мастер. Вот будет вторая рабочая агит-
бригада — давай вместе и вступим в пес. Я ул? берусь па
собраниях зачитывать вслух цитаты, а тебе останется толь-
ко рассказывать о пережитых страданиях.
— Да нет, пе справиться мне.
— Э-э, да ты никак боишься, взойдя на трибуну, ли-
шиться дара речи?
— Не в том дело. Случалось мпе и с трибуны высту-
пать. Но тут, прежде чем заговоришь, надо упасть ничком
на стол и зарыдать. А я отродясь не плакал — такой уж я
человек.
Сяо Стой так и покатился со смеху.
— Ой-ой! — произнес он наконец.- - Вот уж не думал,
что ты загнешь такое. Да-а, до чего дошел человек...
Но тут, в самый разгар их беседы, в громкоговорителях
заводского радиовещания зазвучал твердый и звонкий го-
лос женщины-диктора:
— Экстренное сообщение! Экстренное сообщение! Вы-
сочайшие указания: «Себе — ничего, народу — все!»,
«Древнее — на службу современности, иноземное — па
службу Китаю». Всем товарищам революционным рабочим
и служащим завода собраться в девять часов утра перед
Стеной большой критики у заводских ворот для встречи
манго, присланного из Пекина рабочему классу нашего
города великим вождем, председателем Мао. Обратить вни-
мание на следующее: во-первых, у каждого должна быть
бесценная красная книжечка и на груди — значок с изо-
бражением кормчего; во-вторых, все должны быть опрятно
одеты, брать с собой сумки и рюкзаки запрещается; в-тре-
тьих, необходимо повысить бдительность, всячески предот-
вращать подрывную деятельность классового врага; лица,
находящиеся под надзором диктатуры, должны быть пере-
ведены из отделов и цехов и немедленно сосредоточены в
помещении малой столовой...
Не успел замолкнуть голос диктора, как у здания за-
водоуправления загремели гонги и барабаны. Пань Чаоэць
27?
по опыту хорошо знал: заверениям о том, что пропаганда
«высочайших указаний» надолго не затянется, верить
нельзя. Стоит оказаться на улице — и наверняка протол-
чешься там полдня, если не больше. Поэтому на всякий
случай следовало прихватить чего-нибудь съестного. Пань
глянул на часы — до назначенного времени сбора остава-
лось полчаса. И он побежал в коммерческую столовую
напротив завода, надеясь купить там пару лепешек.
В столовой продавец с веником в руках подгонял посе-
тителей:
— Эй, поторапливайтесь! Ешьте побыстрей! Сегодня
мы должны пораньше отрапортовать о выполнении плана!
Пань протянул деньги:
— Мне бы две лепешки...
— Нельзя!' Мы должны поскорее отрапортовать о вы-
полнении плана!
— Да у мепя тоже срочное дело...
— Какое там еще срочное дело! Пойми ты, сейчас мы
все вместе рапортуем о досрочном выполнении плана! —
Продавец вытащил «Цитатник».
Старый Пань быстро повернулся и, притворяясь, буд-
то ничего не слышит, сразу ушел. За спиной у него разда-
вался лишь звон посуды. Следом за ним из столовой с не-
довольными лицами опрометью выскакивали посетители.
«Ишь ведь, чем пользуются, чтобы разогнать людей!» —
пробурчал Пань себе под нос, но вслух ничего не сказал.
Проболтавшись без толку и не купив лепешек, Пань
Чаоэнь подумал: «Этак, пожалуй, и без обеда останешься!»
И тут же, без промедления, отправился домой. Всю дорогу
он бежал трусцой, а когда добрался наконец до дому, взо-
ру его предстала такая картина: мамаша Ма Фэнсянь, она
жила в восточном дворе, окликала тетушку Пань. Ма дав-
но уже перевалило за шестьдесят. Тем не менее обе — и
она, и тетушка Пань — выступали в уличной концертной
бригаде, состоявшей поголовно из одних старух. Тетушка
Ма нарядилась в кофту и брюки китайского покроя из
гладкой черной бумазеи, на голове у нее красовался боль-
шой красный цветок, а пояс оттягивала блестящая лента
красного шелка.
— Сестрица Пань,— кричала матушка Ма,— да поско-
рей же! Сегодня третьей роте нашей концертной бригады
приказано обуться в форменные ботинки Народно-освобо-
дительной армии!
Кричала она так громко не без умысла: из окоп домов
высунулось множество голов, и матушка Ма но сомнева-
лась — в этот миг все глаза обращены на нее.
Но Пань Чаоэнь старался на нее не смотреть. Согнув-
шись и наклонив голову, он бочком прошмыгнул мимо. Оп
не решился взглянуть на ее обильно напудренное лицо и
увидел только ногу в армейском ботинке, старуха притоп-
тывала ею в такт известной цитате «Приняв решение...»,
которую мурлыкала себе под нос.
Пань Чаоэнь вошел в комнату; тетушка Пань, склонив-
шись над сундуком, что-то искала. Заслышав шаги и тя-
желое дыхание, опа поняла, что вернулся старик, и, пе
оборачиваясь, спросила:
— Ты чего? Разве завод пе идет встречать манго?
— Хочу взять пару пампушек! — бросил Пань Чаоэпь,
не взглянув па жену, и отправился прямо на кухню. Иметь
при себе сумки, как было объявлено по заводскому радио,
строго-настрого запрещалось. Поэтому оп завернул пам-
пушки в чистую тряпицу и засунул сверток за поясной
ремень.
— У вещей будто поги повырастали! Когда нужно —
как назло нигде ничего по найдешь! — ворчала тетушка
Пань, все больше выходя из себя.
— А что ты ищешь?— спросил старик.
— Да армейские ботинки Сяо Гэпя! Вроде сегодня их
примеряла, п, надо же, как сквозь землю провалились!
— Так они же тебе но впору! Как патяпешь — сразу
лопнут...
Не дав мужу договорить до конца, тетушка Пань мет-
нулась к пому стрелой и едва не зажала ему руками
рот. Кивнув па стоящую за воротами Ма Фэнсянь, она
постучала ему по лбу пальцем, словно говоря: «Да зна-
ешь, что будет, если тебя услышит кто вроде матушки
Ма!»
Тут только Пань Чаоэнь разглядел густо напудренное
лицо жены и намалеванные на ее щеках румянами боль-
шие круги — ни дать ни взять крышки от банок. От воз-
буждения опа вспотела, и краска с бровей ручьями текла
по ее лицу.
— К чему все это! — с отвращением воскликнул ста-
рик. Он направился в заднюю комнату, вынес оттуда пару
армейских ботинок и положил перед женой — Сяо Гэнь
еще вчера вымыл их и поставил за окно сушиться.
279
Выйдя за ворота, Пань Чаоэнь услышал, как кто-то
окликнул его тоненьким голоском:
— Мастер Пань!
Он оглянулся: это была Чжунсю — жена «каппутиста»,
директора завода У. Робея, она протянула ему сумку.
— Мастер Пань, ведь вы все идете на демонстрацию.
Мой-то небось не вернется к обеду. Не сочти за труд, пе-
редай ему пару пампушек!
Пань Чаоэнь согласно кивнул.
— Только ты их вытащи из сумки — сумку брать не
положено,— сказал оп. И тут же заметил: матушка Ма
Фэнсянь, известная своей бдительностью по отношению
к классовому врагу, глаз не спускает с Чжунсю.
Не обращая на нее внимания, Папь взял у Чжунсю
пампушки и собрался идти, но тут из дома вышла его бла-
говерная.
— Ой, пе могу! — засмеялась Ма Фэнсянь.— Ну и вы-
рядилась же ты, бабушка Сяо Гэня,— пи дать ни взять ста-
рая модница!
— Так ведь манго идем встречать, его же сам предсе-
датель Мао...— начала было тетушка Пань. Но тут Ма Фэн-
сянь стала подавать ей знаки, гримасничая и кивая в сто-
рону Чжунсю. И тетушка Пань сразу закрыла рот, тоже
скорчив гримасу: мол, все ясно без слов.
Пань торопливо зашагал па завод, успев еще кое-что
услышать из их разговора.
— ...Во всяком случае, нужно повышать бдительность.
Классовым врагам не видать манго как своих ушей. Они,
само собой, замышляют диверсии!
— Сестрица Ма, я никогда не видела манго. Какое оно
из себя? — допытывалась тетушка Пань.
— Говорят, очень вкусное — слаще всех фруктов! Да
разве стали бы паши зарубежные друзья преподносить его
в дар, не будь оно таким сладким!..
Подходя к заводским воротам, Пань увидел, что все уже
в сборе и в руке у каждого бумажный флажок. Первым
делом он забежал в малую столовую — передать пампуш-
ки директору У. Еще на пороге он услыхал, как Сунь, на-
чальник охраны, наставляет «вредные элементы и прочую
нечисть».
Этот Сунь только-только выбился в кадровые работни-
ки и потому исполнял свои обязанности с особым рве-
нием.
28Q
— Эй вы, такие-разэтакие!.. А ну, встать всем мордами
к стенке! — скомандовал он черной банде.— Сказано вам:
революционные массы вышли сегодня на улицу по важ-
ному делу. И чтобы мне никакой тут брехни, никаких
безобразий!..
Здесь-то в столовую и вошел Пань Чаоэнь.
— Начальник отдела,—обратился он к Сулю.— Тут
старипе У из дому пампушки прислали...
— Клади сюда! — буркпул Сунь и проворчал еще что-
то, чего старый Пань не расслышал.
Раздался треск хлопушек, встречающие манго выстрои-
лись в колонны у заводских ворот. Пань Чаоэпь хотел
было протиснуться в строй, по его окликнул один из пред-
водителей цзаофаней.
— Флажок, флажок возьми! — закричал оп, указы-
вая па цветочную клумбу, рядом с которой лежали флаж-
ки.
Пань опрометью бросился туда, схватил бумажный
флажок и встал в строй.
На улицах гремели гонги и барабаны, дружно трещали
хлопушки, колонны встречающих манго одна за другой
выплескивались из улиц и переулков и непрерывным по-
током устремлялись к вокзалу. Примерно на расстоянии
одного ли от железнодорожной станции движение колонн
застопорилось, привокзальная площадь превратилась в
море из десятков тысяч притиснутых одна к другой голов,
в лес вздымающихся знамен и флагов.
Глядя на колонны рабочих, учащихся и кадровых ра-
ботников, Пань вместе с радостным возбуждением испы-
тывал и некоторую растерянность. К чувству восторга
примешивалась грусть. Он подумал: «И почему это мапго
ценится так дорого — будто оно не на дереве выросло и
созрело? Или, может, с неба упало?..» Мысль о небесах
заставила старого Паня вспомнить про Пекин. «Да, так и
есть! Ведь манго-то прислали из Пекина!» — подумалось
ему... И он вспомнил старый рассказ своего отца: в каком-
то давнем году парод собрался встретить Сыпа Неба, им-
ператора, который, как стало известно, отбыл из Пекина
в поездку по стране. Всюду расставили курильницы с бла-
говонными свечами, столы с дарами и яствами. Три дня и
три ночи простоял народ на коленях, выстроившись по
обочинам дороги. И лишь потом только стало известно, что
государь, сопровождая вдовствующую императрицу, со-
гы
вершил прогулку в Лунмэпь, а оттуда проследовал прямо
в Сиань, минуя дорогу, вдоль которой тысячи простолюди-
нов напрасно ждали его, захлебываясь от слез и рыданий.
Сколько тогда пришлось елозить на брюхе, бить земные
поклоны, даже кровь проливать, обращаясь с мольбами к
губернатору, окружному начальнику да к доброй полусот-
не чиновников рангом пониже, пока наконец монарх и
вдовствующая императрица не соизволили милостиво раз-
решить одному из евнухов проехаться по этой дороге с жел-
тым императорским одеянием, которое несли на бамбуко-
вой палке. Так его величество проявил «безграничную мо-
наршие милость» к простому люду. Рассказывали, будто
повсюду, где проносили желтый наряд государя, простолю-
дины, обливаясь горючими слезами, истошно вопили: «Де-
сять тысяч лет!» А одного пастуха из деревни — тот пе
склонился в поклоне и украдкой взглянул на желтое одея-
ние — стражник огрел палкой, да так, что пробил ему го-
лову...
Тут из установленных на улице зычных громкоговори-
телей раздался величавый, строгий голос:
— Внимание, товарищи, внимание! Торжественная це-
ремония встречи манго объявляется открытой!..
С новой силой затрещали хлопушки, загремели гонги
и барабаны. Затем на миг воцарилась тишина — и военный
оркестр заиграл песню «Алеет восток» *.
Старый Пань находился далеко от вокзала и при всем
желании не мог увидеть, как манго сняли с поезда. Оп
лишь по радио мог выслушать сначала речь руководителя
городского ревкома, затем — представителя рабочей агит-
бригады. Но второе выступление явно не получилось столь
же возвышенным и взволнованным, как речь руководителя
ревкома. Представитель рабочей агитбригады ограничился
тем, что зачитал несколько изречений и так при этом рас-
трогался, что зарыдал в голос. А чуть погодя прокричал
во всю мочь: «Десять тысяч лет! Десять тысяч раз по де-
сять тысяч лет!»
На какой-то миг перед подъездом вокзала произошла
заминка. Но вот красные знамена выстроились полукругом,
пришли в движение две колонны по бокам — и автомаши-
на с манго двинулась в путь. Росту старый Папь был не-
1 «Алеет восток, солнце встает: в Кцтае родился Мао Цзэ-
дун» — песня, прославляющая Мао.
282
большого, он отыскал обломок кирпича и встал на него,
чтобы хоть что-нибудь увидеть.
Впереди шествовал сверкающий медными трубами
оркестр, исполнявший одну из «Цитат» 1 и твердо печа-
тавший шаг. За ним шагали десятки знаменосцев внуши-
тельного роста из городского партийного комитета с крас-
ными знаменами и флагами. Далее следовали руководите-
ли города и среди них, в самом центре,— глава городского
ревкома. Он то расточал стоявшим по обе стороны улицы
массам благосклонные улыбки и кивки, то, насупив брови,
казался вдруг сурово непреклонным и холодным как лед.
Наблюдая за столь переменчивым и непростым выраже-
нием его лица, старый Пань пожалел его...
Автомашина, на которой везли манго, подъезжала все
ближе и ближе — в толпе началась давка. Старого Папя
столкнули с его возвышения. К счастью, вокруг была мас-
са людей, и он устоял на ногах. Медленно приближался
огромный грузовик, битком набитый вооруженными моло-
дыми бойцами. В передней части кузова находился стол,
по обеим сторонам которого стояли двое рабочих с пере-
кинутыми через плечо алыми шелковыми полотнищами и
большими красными цветами в руках. Они сопровождали
драгоценный плод от самого Пекина, и румяные их лица
сияли счастливыми улыбками — словно им уже довелось
его отведать.
Видимо, Пань Чаоэнь слишком залюбовался очаровав-
шими его своим внешним видом рабочими из Пекина —
и дело кончилось тем, что самого-то манго он не увидел.
— Которое же здесь манго? Где манго? — шепотом
спрашивал он окружающих.
— А вон оно — в маленьком стеклянном ящичке,— от-
ветил кто-то.
Но грузовик уже проехал мимо. Пань раз-другой при-
встал на цыпочки, но так ничего и не разглядел. Теперь
оставалось одно — двигаться вместе с людским потоком
вслед за грузовиком в надежде хоть одним глазком уви-
деть, какое оно из себя, это самое манго.
Лишь через четыре с половиной часа грузовик с манго
достиг наконец цели своего путешествия — центральной
площади перед зданием городского комитета партии. На
1 В разгар «культурной революции» многие цитаты из сочц-=
рений Мао были положены на музыку.
283
площади соорудили навес, по обе стороны его развевались
десятки разноцветных флагов. Начиная от ворот, ведущих
на площадь, и вплоть до самого навеса, предназначенного
для принссепия манго дани благоговейного уважения, по
обочинам дороги выстроилось множество солдат с автома-
тами на изготовку. Неожиданно Пань Чаоэпь почувствовал
па себе сверлящий взгляд холодных, суровых глаз. Оп
тревожно огляделся по сторонам — длинный и тощий боец
с автоматом так и впился в пего сверкающим взглядом.
У Паня похолодела спина. Усилием воли оп отвернулся и
чуть погодя оглянулся — боец по-прежнему по спускал с
него глаз. И тут Паня осенило: оп вспомнил о двух боль-
ших домашних пампушках, засунутых за пояс, со стороны
их можно было принять за ручные гранаты.
Чтобы рассеять возникшее у бдительного бойца подо-
зрение, Папь Чаоэпь иоспешно приподнял край куртки,
вытащил из-за пояса сверток с пампушками и, развернув
тряпицу, помахал ими перед глазами молодого солдата. За-
тем старик откусил большущий кусок, чтобы уж совсем
доказать: мол, это всего-навсего хлеб, а не какая-то там
таинственная бомба, предназначенная для диверсии против
манго.
Пань Чаоэнь только было собрался еще откусить от
пампушки, как толпа вдруг с шумом хлынула к западным
воротам, их открыли, чтобы как можно больше людей
смогли увидеть манго. Старого Паня стиснули, оторвали
от земли и дотащили чуть но до самого навеса, где уже
находился бесценный плод. Пампушки из рук у пего вы-
били, флажок порвали — зато оп увидел манго.
Оно покоилось на столе, установленном в самом центре
навеса, предназначенного для принесения манго дани бла-
гоговейного уважения. Над ним висел портрет вождя, а
по обе стороны от него — многочисленные пожелания веч-
ного долголетия. В стеклянном ящичке кубической формы
лежал плод соломенного цвета.
«Что-то вроде желтоватой неспелой дыни»,— подумал
про себя Пань Чаоэпь, разглядывая манго, но вслух свою
мысль высказать не посмел. Кое-кто из собравшихся во-
круг вытащил цитатник и с поклоном салютовал им манго.
У других были слезы на глазах, а ноги подрагивали, слов-
но они собирались встать на колени. А какой-то тип, и без
того высоченного роста, старательно вытягивал шею, с шу-
мом вбирая в себя воздух.
№
Сан Пань Чаоэнь слез не лил и воздух в себя не вбирал.
И невдомек ему было, с чего этот дылда так старает-
ся. Всем своим видом он вызывал у старика Паня от-
вращение.
Не смея долго задерживаться под навесом, Пань Чаоэнь
поспешил выбраться наружу.
«Что ж, будем считать, что манго я все-таки уви-
дел!» — вздохнул он с облегчением, очутившись па свежем
воздухе. И тут вдруг почувствовал, как ступня его холо-
деет, нагнувшись, он обнаружил, что потерял один боти-
нок. Но когда, где — не имел ни малейшего понятия.
Прихрамывая на одну ногу, Пань Чаоэнь покипул пло-
щадь, вышел на улицу и тут заметил, что многие прохо-
жие не сводят с него глаз, словно он сам превратился в
манго. Подумав немного, он решительно скинул второй
ботинок и, усевшись прямо на тротуаре под тунговым де-
ревом, закурил сигарету.
— Мастер Пань! — услышал он голос своего ученика.
Сяо Сюй уплетал мороженое и был в приподнятом на-
строении.— Ты чего здесь сидишь?
— Да вот решил малость отдохнуть...
— А манго видел?
— Видел. В общем — получил представление.
Оглянувшись по сторонам, Сяо Сюй прошептал Паню
на ухо:
— А оно ненастоящее.
Пань испуганно глянул на него, по сказать ничего не
посмел.
А Сюй продолжал:
— Оно из воска сделано. Они, как только отъехали
от Пекина, настоящее-то манго сразу подменили на вос-
ковое! Я, когда стоял рядом, принюхался — ничем оно не
пахнет.
— Это кто же тебе рассказал насчет воска? — посерь-
езнев, спросил Пань Чаоэнь.
— Старина Вэй. Он член комитета по встрече манго!
Старый Пань сидел на тротуаре и не подавал голоса.
От голода ли, от жажды — глаза его вдруг застлала сплош-
ная черная пелена.
— Мастер, пойдем! Пошли домой! — стал звать его Сяо
Сюй.
— Понимаешь, я тут в давке башмак потерял...
— Ну вот!' А сам расселся и ни с места. Пойдем, помо-
285
гу тебе ботинок найти. Там, на улице Трех Лошадей у сто-
рожевой вышки, целая гора обуви, которую в сегодняшней
давке потеряли.
Сяо Сюй помог старому мастеру подняться, и они от-
правились к сторожевой башне на улицу Трех Лошадей.
Там и в самом деле громоздилась огромная куча обуви.
Увидев ее, Пань Чаоэнь забеспокоился. Вместе с Сяо
Сюем они долго в ней копались и даже прорыли узенькую
канавку. Наконец Сяо Сюй что-то прикинул, выхватил из
кучи черный кожаный ботинок и положил его перед
Панем.
— Вот! — воскликнул он.— Надевай и пошли отсюда!
Пань Чаоэнь заколебался на мгновение, а когда уже
собрался было надеть башмак, его вдруг остановил какой-
то человек.
— Это ваш ботинок? — спросил он.
Лицо старика мгновенно залилось краской...
— А тебе что? — набросился на незнакомца Сяо Сюй.
— Мне-то? Да мне нужны только мои собственные бо-
тинки! — ответствовал он, показывая себе на ноги. И с воз-
мущением добавил: — Вам пора бы усвоить, как важно
«бороться с эгоизмом и критиковать ревизионизм»!
— Да и вам следует знать,— отпарировал Сяо Сюй,—
что это значит: «Себе — ничего, народу — все!»
Начавшейся перепалке, наверно, не было бы конца,
если бы Пань не увел наконец Сяо Сюя. А тот все упирал-
ся, надеясь отыскать башмак своего мастера.
— Сказано тебе,— отрезал Пань,— не стану я обувать-
ся — пойду назад босиком!
Вернувшись домой, Пань Чаоэнь уселся в комнате. Он
не стал обедать, не стал мыть ноги, не стал искать туфли.
Понурив голову, он закурил.
Во дворе раздался голос тетушки Пань.
— Вы что, только вернулись? — спрашивала она зам-
директора Фаня.
— Да! И вы тоже? — откликнулся тот.— Ну и отличи-
лась сегодня ваша концертная бригада. Сколько народу
вам аплодировало!
— А манго видели? — не унималась тетушка Пань.
— Еще бы! Руководство городского ревкома устроило
для нас специальную экскурсию.
— И для нас тоже! Я была от него всего в полуметре.
Какой аромат! Вы не представляете себе, как дивно оно
286
йахнет! Немножко отдает бананом и еще чуть-чуть хур-
мой или пекинской грушей...
— А мне,— подхватил Фань,— а мне его аромат не-
много напомнил запах мандарина. Еще бы ему не пахнуть!
Не будь оно таким благоуханным, разве стал бы такой вы-
дающийся и почтенный человек...
Но замдиректора не успел закончить свою тираду, как
из дома выскочил Пань Чаоэнь. И, отвесив тетушке Пань
звонкую оплеуху, поволок ее в комнату.
— Чтоб ты сдох, полоумный! — истошно вопила она.—
За что ты меня ударил? День-деньской пробегала, во рту —
ни росинки маковой, да еще туфлю в толчее потеряла...
Никому не известно, что там старый Пань Чаоэнь на-
шептал своей половине, только она вдруг замолкла.
Ночью старику не спалось. Он оделся, закурил и о чем-
то задумался. Окурок в его руке мерцал, как светлячок,—
и все же это был пусть небольшой, но настоящий огонь...
Журнал «Жэнъминь вэньсюэ», 1980, № 10
СОДЕРЖАНИЕ
А. Желоховцев и В. Сорокин. Предисловие..... 3
Ban Мэн. НОВИЧОК В ОРГОТДЕЛЕ. Перевод В. Сорокина 25
Чэнь Сянхэ. ГУАНЛИНСКАЯ МЕЛОДИЯ. Перевод В. Соро-
кина ...................................... 63
Лю Синьу. КЛАССНЫЙ РУКОВОДИТЕЛЬ. Перевод А. Же-
лоховцева ....... ....................... 84
Ван Япин. СВЯТАЯ МИССИЯ. Перевод С. Торопцева . . . 107
Ли То. ПОСЛУШАЙ ЭТУ ПЕСНЮ. Перевод А. Желоховцева 141
Хань Шаогун. ЮЭЛАНЬ. Перевод В. Сорокина...161
Лю Синьу. МНЕ ДОРОГ КАЖДЫЙ ЗЕЛЕНЫЙ ЛИСТОК. Пе-
ревод В. Аджимамудовой ............. 177
Шао Хуа. ЯЗЫК. Перевод И. Лисевича.........190
Лю Биньянь. ЛЮДИ И ОБОРОТНИ. Перевод А. Желоховцева 200
Ван Мэн. НОЧЬЮ В БОЛЬШОМ ГОРОДЕ. Перевод И. Смир-
нова ..................... 248
Шао Хуа. ПИСЬМО. Перевод В. Сухорукова.....257
Ли Чжунь. МАНГО. Перевод М. Шнейдера.......270
Люди и оборотни
Рассказы китайских писателей
Составители ЖЕЛОХОВЦЕВ АЛЕКСЕЙ НИКОЛАЕВИЧ
и СОРОКИН ВЛАДИСЛАВ ФЕДОРОВИЧ
ИБ № 11312
Редактор А. А. Файнгар. Художник И. С. Клейнард. Художественный
редактор А. П. Купцов. Технический редактор Г. В. Лазарева. Корректор
В. Ф. Пестова
Сдано в набор 13.01.82. Подписано в печать 10.ОС.82. Формат 84Х1О8‘/32,
Бумага типогр. № 1. Гарнитура об. новая. Печать высокая. Условн. печ.
л. 15,12. Уч.-изд. л. 15,39. Тираж 50000 экз. Заказ № 0280.
Цена 1 р. 80 к. Изд. № 35084.
Ордена Трудового Красного Знамени издательство «Прогресс» Государст-
венного комитета СССР по делам издательств, полиграфии и книжной
торговли. Москва, 119021, Зубовский бульвар, 17
Ордена Октябрьской Революции и ордена Трудового Красного Знамени
Первая Образцовая типография имени А. А. Жданова Союзполиграфпрома
при Государственном комитете СССР по делам издательств, полиграфии и
книжной торговли. Москва, М-54, Валовая, 28
Отпечатано в Ордена Трудового Красного Знамени Московской типогра-
фии № 7 «Искра революции» Союзполиграфпрома Государственного Ко-
митета СССР по делам издательств, полиграфии и книжной торговли.
Москва 103001, Трехпрудный пер., 9.