/
Text
С.С.ПРОКОфЬЕВ
АВТОБИОГРАФИЯ
ИЗДАНИЕ ВТОРОЕ,
ДОПОЛНЕННОЕ
МОСКВА
ВСЕСОЮЗНОЕ ИЗДАТЕЛЬСТВО
«СОВЕТСКИЙ КОМПОЗИТОР»
1 9 82
О Сергее Прокофьеве написаны сотни книг и несмет-
ное количество статей, его музыка стала темой ве-
ликого множества студенческих дипломных работ,
кандидатских и докторских диссертаций, невозмож-
но даже представить себе, сколько прочитано о нем
разного рода докладов и лекций.
В этой гигантской по объему письменной и уст-
ной «прокофьевиане» есть работы, талантливо и
увлекательно излагающие биографию великого
русского музыканта, умно и тонко разбирающие осо-
бенности его творчества.
Но лучшее о жизни Прокофьева, о его сложном
и необычном внутреннем мире — я готов утверждать
это без колебаний — написано самим Прокофьевым.
Гениальный композитор, оказавший могучее
влияние на мировую музыку XX века, выдающийся
пианист и дирижер Сергей Сергеевич Прокофьев
обладал также и неповторимо-своеобразным литера-
турным талантом. Так же как в самых ранних,
детских пьесках Сережи Прокофьева (они были не-
привычно острыми, колючими, «кусачими», и он
называл их «собачками») уже проглядывал будущий
Прокофьев-новатор, так уже в детских письмах к
родным нетрудно разглядеть черты литературного
стиля зрелого Прокофьева — острого по языку, точ-
ного и лаконичного в характеристиках, полного ко-
лючего юмора.
«Автобиографию» Сергея Прокофьева по ее глу-
бокой содержательности и блеску литературного
стиля можно поставить в один ряд с такими шедев-
рами мемуарной литературы, как знаменитые «Ме-
муары» Гектора Берлиоза или не менее знаменитая
«Летопись моей музыкальной жизни» Н. А. Римско-
го-Корсакова.
5
Огромна роль, которую сыграл Сергей Прокофь-
ев в музыке нашего столетия. Восторженный певец
жизни, солнца и молодости, он дал людям растре-
воженного, сурового и жестокого XX века ту ра-
дость и свет, которых им так часто недостает. Му-
жественный, оптимистический и благородный харак-
тер прокофьевской музыки олицетворяет во всем
мире идеалы советского искусства, устремленного
вперед, в будущее, к светлым гуманистическим
идеалам.
Прокофьев прожил не слишком долгую, но на-
пряженную, насыщенную большим содержанием
жизнь. Он изъездил чуть ли не весь мир. Он встре-
чался едва ли не со всеми известными музыканта-
ми, артистами, писателями и режиссерами — своими
современниками. Он видел и слышал почти все, что
было рождено искусством его времени.
Надо ли говорить, какой большой интерес при-
обретает каждая, казалось бы даже совсем незначи-
тельная, деталь его жизни, каждая, даже беглая
характеристика встречавшихся на его пути людей
и особенно, конечно, каждый штрих, помогающий
нам следить за буйным ростом его великолепного
творческого дара.
«Автобиография» охватывает наименее извест-
ный широкому кругу читателей период жизни Сер-
гея Прокофьева — от самых ранних лет до года
окончания композиторского отделения Петербург-
ской консерватории. Эта книга читается как увле-
кательнейшая повесть, на страницах которой живо
разворачивается история детских и юношеских лет
одного из самых прекрасных людей искусства нашей
страны, достойно занявшего свое место в ряду вели-
ких классиков русского музыкального искусства.
14 ноября 1971 года
Дм. Кабалевский
ИЗВИНИТЕЛЬНОЕ ВСТУПЛЕНИЕ
С, чего начать?— Улыбнемся хотя бы и старому анекдоту.
— Как чудно я играл сегодня!— сказал артист приятелю.— Как
вдохновенно лилась мелодия, как безупречно выходили пассажи!
Говорил он долго, минут пятнадцать, затем законфузился и
воскликнул:
— Простите меня, это совершенно неприлично: я все время
говорю о себе. Поговорим о чем-нибудь другом. Теперь вы расска-
жите что-нибудь. Ведь вы были в зале. Ну, например, расскажите
как вы нашли мой сегодняшний концерт!
Этот анекдот приходит мне в голову, когда я сажусь за авто-
биографию. Стоит ли писать биографию о себе, да еще длинную?
Конечно, не стоит. Горе лишь в том, что не напишу я, напишут
другие и, вероятно, напутают. Напутают самым добросовестным
образом. Если так можно выразиться: добросовестно наврут; то
есть без дурной мысли, а по недостатку сведений, на основании
логических предпосылок.
В конце концов пусть и насочиняют. Это не так страшно, и
музыка моя от этого не станет хуже. Но тут есть другое. У меня
сохранилось довольно много материалов — дневников, писем, запис-
ных книжек. И вот эти материалы мне ужасно не хочется отдавать
на растерзание. При разборке их у меня большое преимущество: я
много вижу между строк, чего не может заметить самый дружест-
венный биограф. Так, иногда, при неудаче, в дневнике написано:
не вышло — не надо. А на самом деле на душе скребутся кошки.
Или записан какой-нибудь разговор. Но при чтении его я вспоми-
наю. целую цепь обстоятельств, гораздо более интересных, чем
самый разговор.
Как случилось, что у меня накопилось столько материалов?
Склонность к записыванию была мне свойственна с самого детства,
и она поощрялась родителями. В шесть лет я уже писал музыку.
В семь, научившись в шахматы, завел тетрадку и стал записывать
партии; первая из них — полученный мною «пастушеский» мат в
четыре хода. В девять лет писались истории боевых оловянных сол-
7
датиков с учетом потерь и диаграммами передвижений. В двена-
дцать — я подсмотрел, как мой профессор музыки писал дневник.
Это показалось совершенно замечательным, и я стал вести свой
собственный, под страшным секретом ото всех, иногда записывая
события, сидя в уборной. Затем мать подарила толстую переплетен-
ную тетрадь, сказав:
— Сергушечка, пиши в нее все, что приходит, в твою головку:
пусть ничего не пропадает.
Я писал туда театральные пьесы, результаты состязаний на хо-
дулях, способы вычисления боевого коэффициента военных судов и
изобретаемые мною алфавиты. Последнее — чтобы зашифровать
дневник.
Дневник просуществовал полгода и был оставлен. В тринадцать
лет поступление в консерваторию принесло столько новых впечатле-
ний и контактов (еще бы, до тех пор я почти не имел товарищей),
что я Вновь ухватился за дневник, но вскоре бросил за невозмож-
ностью поспеть за событиями. В шестнадцать лет — третье возвра-
щение к дневнику. На этот раз стали мелькать молодые девушки
из консерватории: казалось страшно важным ничего не пропустить.
Около того же времени я стал сохранять получаемые письма и чер-
новики или копии отправляемых, подбирать их в хронологическом
порядке и переплетать по годам. В двадцать один год, прочтя
«Летопись» Римского-Корсакова и большую биографию Чайковско-
го и чувствуя себя композитором, которым начинают интересовать-
ся, я решил, что со временем напишу свою автобиографию. Кто-то
сказал при мне:
— Я обязал бы всех знаменитых людей писать свои автобио-
графии.
Я подумал: а у меня и материал уже есть, остается стать зна-
менитым. И мысленно решил: лет в сорок я насочиняю столько,
что захочется отдохнуть, и вот тут-то можно будет взяться за
биографию. Но к сорока годам исчезло фанфаронство молодости,
взгляд на жизнь сделался умнее, и встал вопрос: да стбит ли так
много и пространно говорить о себе? К этому времени пропал ин-
терес к ведению дневника и сам собою побледнел вопрос об авто-
биографии.
Но что сделать с материалами? Оставить? Кинуть? Может, в
том-то и величие Гоголя, что он сжег свои рукописи! Что он по-
смел их сжечь. Точнее: не тот ли способен создавать шедевры, кто
готов, не моргнув, уничтожить свою работу, если право на сущест-
вование этой работы для него не ясно? Я колебался.
Победили два аргумента: в моей жизни были достижения, а
потому автобиография моя может послужить кому-нибудь на поль-
зу. И второй: я встречал много замечательных людей, и рассказы
о них могут быть интересны.
Часть первая
ДЕТСТВО
1
Мой отец Сергей Алексеевич Прокофьев родился в Москве 8 июля
1846 года. 8 июля — это по старому стилю; для нового в том столетии
прибавлялось двенадцать дней, и, следовательно, выходило 20 июля. Но
это число ничего мне не говорит — в детской памяти осталась дата
8 июля: в этот день приезжали гости и поспевала первая дыня. Если
она поспевала раньше, то ее берегли до торжественного дня; если опаз-
дывала, то говорили, что дыня подвела.
Отец родился на два года позднее Римского-Корсакова, прожил столь-
ко же лет, сколько и он, и умер на два года позднее его. Таким об-
разом, можно сказать, что я по возрасту Римскому-Корсакову «в сы-
новья годился».
У меня сохранилось мало • сведений о родителях моего отца. Они
умерли, когда отцу минуло четырнадцать лет, я же был поздним ребен-
ком — отцу было почти сорок пять, когда я родился. Прошло без малого
полвека от их смерти до той поры, когда я стал сознательно относиться
к окружающему, а потому естественно, что к этому времени у моего
отца поблекла память о них и имена их вышли из семейного обихода.
Сейчас я, например, с удивлением констатирую, что не знаю ни имени,
ни девичьей фамилии моей бабушки. Деда звали, кажется, Алексеем
Никитичем. Прокофьевы были люди с достатком, но едва ли очень
культурные. Кажется, они владели небольшою фабрикой.
В 1860 году родители отца умерли в один и тот же день от холе-
ры, гулявшей в те годы по Москве. Тела их лежали рядом на столе.
После их смерти остались: мой отец четырнадцати лет, его брат Петр
одиннадцати лет и старшая сестра Надежда, бывшая уже замужем за
Михаилом Смирновым, от которого она имела четырех дочерей: Надеж-
ду, Екатерину, Марию и Анну; часть этих детей, вероятно, родилась
позднее. Я знал их, когда они были дамами среднего возраста — это бы-
ли приятные, но мало интересные люди. Интересно, однако, следующее:
так как старшая сестра моего отца вышла рано замуж, рано имела
детей и дочери ее тоже не засиделись в девках, то до моего рождения
9
успело промелькнуть по этой линии целых два поколения, так что в семь
лет. я имел внучатых племянников и не без важности называл себя
дедушкой.
После смерти родителей мой отец и его брат попали в семью Смир-
новых. Оба мальчика учились в коммерческом училище. Но тут сказалась
разница в характере обоих. В то время как старший, Сергей, с любовью
относился к учению, младший, Петр, стремился поскорее окончить его,
чтобы начать самостоятельную жизнь, для которой у него было много
планов. Планы эти не удались: в начатом им коммерческом деле он про-
горел и остальную жизнь был управляющим делами своих племянниц,
сестер Смирновых. Это был не слишком тонкий, но милый человек, мой
крестный отец, который дарил мне золотые монеты на рождение и име-
нины.
Тем временем мой отец, не удовлетворившись коммерческим учили-
щем, перешел в реальное, а затем в университет. При выборе специаль-
ности у него были колебания. Одно время он хотел быть доктором, при-
влекала его также химия. Выбор остановился, однако, на Петровско-
Разумовской сельскохозяйственной академии под Москвой, чему немало
способствовал хорошо оборудованный химический кабинет при академии.
В имевших место студенческих волнениях отец непосредственного участия
не принимал, но при последовавших репрессиях не выдал товарищей, за
что понес кару: не то был арестован, не то не получил всех прав при
окончании академии, что произошло в начале семидесятых годов. Во
всяком случае, это произвело на него впечатление, и в дальнейшем он
всегда старался избегать каких-либо трений с властями.
2
Между тем в семье Смирновых подрастали четыре племянницы, и по-
ка серьезный и уже отпустивший себе бородку студент сидел, склонясь
над книгами, из соседних комнат раздавался смех гимназисток и их
подруг. Судьба свела четырех сестер Смирновых с семьей Житковых,
где было тоже четыре девушки: Варвара, Мария, Екатерина и Татьяна.
Одна из них впоследствии стала женой моего отца и моею матерью.
Житковы происходили из крестьян Тульской губернии, деревни Се-
ребряные Пруды, что рядом с Ясной Поляной, имением Льва Толстого.
Дед моей матери, Никита Андреевич Шилин, за строптивый нрав был
отправлен в Саратовскую губернию, где попал в число крепостных графа
Шереметева. Но уже сын его Кирилл появляется в Петербурге храни-
телем кладовых с ценными металлами (золото, серебро) в доме Шере-
метевых на Фонтанке. За ним переезжают в Петербург два других бра-
та, Павел и Григорий, последний — мой дед. По невыясненным причинам
они принимают фамилию Житковых — от слова жито, рожь, тогда как са-
ратовские братья остаются Шилиными. Дед мой Григорий Никитич
ю
Сестры Житковы,
Мария и Екатерина. 1867
(брат его Павел прожил до ста лет) тоже сначала работает в доме
Шереметева, потом, вероятно по освобождении крестьян, попадает мел-
ким служащим в Зимний дворец, затем работает как стряпчий, то есть
как ходатай по судебным делам без адвокатского диплома. На портрете
он выглядит суровым аскетом раскольничьего склада. Говорят, его не
очень любили.
Совсем другого рода была его жена Анна Васильевна, рожденная
Инштетова. Это была добрая и приветливая женщина, у нее были тон-
кие черты лица, красивые руки, маленькая нога. По преданию, Инштето-
вы происходили от шведского графа Инстедта, иммигрировавшего в
Россию1. Если это точно, во мне должна быть шведская кровь, вероятно,
в размере одной шестнадцатой доли против пятнадцати русских.
Дела Григория Никитича Житкова шли неважно, семья была большая,
бедность такова, что одна из пяти дочерей, Ольга, уже будучи подрост-
ком, отравилась. Отравилась не из-за неудачной любви, а от тягот
нищеты. Семья переезжала то в Москву, то в Петербург. Часто Григорий
Никитич жил отдельно. Тем не менее тянулись в люди: две девочки,
Мария и Екатерина, учились в гимназии, две другие учились дома как
могли.
Однажды, когда удалось сделать новые платья, всё семейство отпра-
вилось на дачу в гости, но подошедший паровоз пустил струю густого
//
маслянистого пару, и платья погибли. Об этом происшествии мать
рассказывала мне лет через пятьдесят, но огорчение было так сильно,
что даже через пятьдесят лет она не могла вспоминать об этом спо-
койно.
В Москве гимназистки Житковы подружились с гимназистками Смир-
новыми. Семья Смирновых, у которых дом был полной чашей, погляды-
вала свысока на бедноту Житковых, не замечая, что последние были
много тоньше и развитее, чем они. А может, именно это обстоятельство
бессознательно привлекало барышень Смирновых к Марии и Екатерине
Житковым. Мария была весела и остроумна, Екатерина — хороша со-
бой и ангельской доброты. Барышни Смирновы, по-видимому, не блиста-
ли ничем.
Вся эта молодежь шумела в доме Смирновых и мешала заниматься
студенту Прокофьеву, который сердито поглядывал на девчонок. И дев-
чонки побаивались его сурового вида и его бороды и золотых очков.
Но годы шли, и когда Мария Житкова окончила гимназию с золотой
медалью, она подошла к студенту Прокофьеву, тоже окончившему свою
академию, и, заложив руки за спину, заявила:
— Сергей Алексеевич, а я вас больше не боюсь!
С этого начался роман.
<Фразы и разговоры, цитируемые в этой автобиографии, совершенно
точны или почти точны. Некоторые из них были записаны в тот же день,
другие отчетливо запомнились. Есть и такие, которые были записаны
позднее или в сокращенном виде. В этом случае смысл и главнейшие
выражения точны, но неточны второстепенные слова. При передаче
длинных разговоров могут встретиться неточности в последовательности.
Фразу, только что цитированную, я слышал несколько раз от матери,
каждый раз одинаково выраженную, точно формулу. >
3
Подруга моей матери так описывает ее2:
— Когда я поступила в пятый класс гимназии, Манюша Житкова
сразу привлекла мое внимание: она была общительна, остроумна, окру-
жена свитой подруг, среди которых была застрельщицей и над которы-
ми любила доминировать. Это обстоятельство разъединило нас, так как
я не хотела подчиняться. Мы подружились позднее и не раз расходи-
лись. Манюша не была красива: у нее был вздернутый носик, припух-
шие губки, верхняя челюсть немного выдавалась, волосы были прямые
и стриженые. Похорошела она позднее, после первого ребенка и после
тифа, когда волосы стали виться. Но и раньше у нее была хорошая
фигура, маленькая ножка, которую она любила выставлять, и свежий
цвет лица, а главное, ум и живость. Она хорошо танцевала, но своего
будущего мужа заинтересовала интеллектуально.
12
x &UM4lCaJt
i/Kcutui+ta. "lU^k&'iA,
Лу^У/WA 4 /8 ус 2.
Как протекал роман? Об этом мало сохранилось сведений, но, ве-
роятно, не совсем гладко. Во-первых, семья Житковых опять переехала
в Петербург, а отец, кончив учиться, купил себе небольшое имение в
Смоленской губернии и уехал туда хозяйничать. Встречи стали труднее.
Во-вторых, семья Смирновых очень любила живых и веселых сестер
Житковых, пока они были их подругами и оживляли дом; но когда
оказалось, что первенец и надежда семьи хочет жениться на беспридан-
нице,— нет уж, извините, они откровенно предпочли, чтоб в этих ролях
оказалась девушка обеспеченная, которая не только вошла бы в дом,
но и внесла что-нибудь в него.
В этом была даже некоторая надобность, и вот почему. Учение в
сельскохозяйственной академии естественно предопределяло жизненные
планы моего отца. Окончив образование и получив на руки небольшой
капитал, завещанный родителями,— затрудняюсь сказать, сколько это
было, предположим тысяч пятнадцать золотых рублей,— отец купил
13
себе свою Николаевку и решил приложить на деле приобретенные позна-
ния. Но для того, чтоб хозяйничать по-новому, требовались расходы:
надо было покупать машины, возводить постройки, имение же было ма-
ленькое, с почвою не слишком плодородной и доходов не приносило.
Была надежда на товарища, уехавшего в Китай осуществлять блестя-
щие планы и взявшего денег у отца, чтобы потом доход делить попо-
лам. Но товарищ не писал и доходов не присылал. Не написал он ни-
когда, оставив надолго царапину в отцовском сердце.
У меня сохранился один документ, относящийся к тому времени:
письмо матери к отцу от 10 ноября 1876 года, когда они были по-
молвлены, но препятствий к свадьбе предвиделось много. Глядя на него,
мне странно и трогательно представлять свою мать молоденькой влюб-
ленной девушкой, видеть этот еще не сложившийся полугимназический
почерк, в котором проглядывают зачатки будущего ее почерка, красиво-
го и энергичного и такого знакомого! Пускай он еще не сложился, но
характер сложился вполне: письмо полно и любви, и сарказма, и ссылок
на, рассудок, и цитат, и главное — неудержимой устремленности.
«Я, кроме себя, к горькому сожалению, тебе ничего не даю и от
тебя желаю того же. Как прежде, так и теперь повторяю, что меня не
манит твое будущее богатство, мне оно противно, потому что теперь раз-
лучает меня с тобой...»
И в заключение письма, как подозрение относительно причин его
колебания, — цитата, немного перевранная, из Грибоедова:
«Что скажет свет? Что скажет мне про то княгиня Марья Алек-
севна!»3.
Да, препятствия были, но любовь была сильнее. И несколько меся-
цев позднее все благополучно завершилось свадьбой: 25 апреля (7
мая) 1877 года они были повенчаны4. Не без тайной гордости мне хо-
чется отметить: в своей семье моя мать была самой интеллектуальной;
то же в своей семье был отец. И по взаимному влечению произошел
отбор.
4
Счастливая пара устроилась в Николаевке Смоленской губернии.
Отцу было тридцать лет. Сколько лет было матери, в точности не из-
вестно. Она всю жизнь скрывала возраст и делала это так искусно,
что после смерти в паспорте оказалось лет на пятнадцать- меньше, чем
в действительности. Лишь косвенным путем, расспросами и сравнениями,
мне удалось установить, что она родилась в 1855 году в Петербурге.
Я думаю, больше чем на год я ошибиться не мог5. Родилась она 25 де-
кабря, в первый день рождества по старому стилю, то есть 6 января
по новому, что составляет добавочное затруднение в определении года:
по разным стилям год выходит разный. Ко дню свадьбы ей пошел, ве-
роятно, двадцать первый год.
Отец был высокого роста, с большой черепной коробкой, иконописным
носом суздальского писания и четырехугольно подстриженной светлой
{4
бородкой, даже бородой. Очки придавали ему серьезный вид, но даже
в старости он сохранил способность смеяться неудержимо, как дитя.
Перед свадьбой он проявил чрезмерную осторожность, предполагая,
что его финансовое состояние не позволяет еще обзаводиться семьей.
Когда же свадьба все же состоялась, пришлось стать перед решением
вопроса: как же быть с Николаевкой, которая дохода не приносила, а
требовала лишь вложений? К тому же приятель, уехавший в Китай,
молчал.
В этот период сомнений поступило предложение от богатого поме-
щика Сонцова занять место управляющего большим имением на Украине.
Дмитрий Дмитриевич Сонцов учился в университете одновременно с
отцом. Во времена студенчества они встречались и оценили друг друга.
Окончив университет, Сонцов жил в своем имении под Курском, не
очень большом, но кокетливом; другое же имение, огромный ломоть
необработанной земли, на котором собственно и усадьбы почти что не
было, простирался где-то на юге, в степях. Сидел там мелкий приказ-
чик, который не умел взяться за дело и доходов не высылал. Это пе-
чальное обстоятельство и толкнуло Сонцова на мысль, что на Украину
надо посадить не полуграмотного служащего за 50 рублей в месяц, а
ученого агронома, который мог бы развить большое хозяйство,— дать
этому агроному приличное жалованье, широкие права и заинтересовать
его в поднятии доходности имения.
Отец колебался. С одной стороны, тянуло на просторе развернуть
свои знания, с другой — жаль было похоронить молодость в глухом
степном углу. И не лучше ли оставаться в Николаевке, хоть бездоход-
ной, но своей, чем идти в управляющие к чужому помещику, хотя бы
и показавшему себя порядочным человеком? Но Сонцов обещал не вме-
шиваться в управление имением, Николаевка же снова и снова требова-
ла денег,— решили попробовать поехать года на три. Продали Никола-
евку, поехали — и остались на всю жизнь.
5
Имение Сонцовка, поверхностью в шесть тысяч с лишним гектаров,
находилось в Екатеринославской губернии, Бахмутском уезде,— имена,
ныне отошедшие в прошлое. Если над Азовским морем, в частности над
Мариуполем, восстановить стокилометровый перпендикуляр, то мы очу-
тимся в нескольких километрах от нее. Родители ехали по железной
дороге до станции Константиновка, что на магистрали, тогда еще не
законченной, Харьков — Ростов, а оттуда шестьдесят километров на
лошадях. Была еще станция Юзовка5 6 (впоследствии Сталино) в сорока
километрах от Сонцовки, но по каким-то соображениям Константиновку
предпочитали.
Когда весной 1878 года таратайка, запряженная четверкой, везла
родителей в Сонцовку, их поразила красота цветущей степи. Я помню
15
«Подруга моей матери так описывает ее: ...Манюша не была красива:
у нее был вздернутый носик, припухшие губки, верхняя челюсть
немного выдавалась, волосы были прямые и стриженые»
этот край четверть века позднее: и тогда еще в одном Сонцовском
имении оставалось несколько десятков, а может, и вся сотня гектаров
целины — степи, не тронутой плугом; в конце апреля, в мае она пестре-
ла тысячами полевых цветов, а позднее, летом, высоко вставали седые
ковыли. Раньше же, во времена таратайки, целины было во много раз
16
«Отец был высокого роста, с большой черепной коробкой,
иконописным носом суздальского писания и четырехугольно
подстриженной светлой бородкой, даже бородой»
больше, и цветные ковры чередовались с зелеными полями пшеницы,
вплоть до далекого плоского горизонта. Иногда попадались невысокие
курганы, памятники степных кочевников. В них случалось находить ут-
варь и старинные монеты. Это был совсем иной мир по сравнению со
Смоленской губернией!
17
Сонцовка лежала при слиянии двух речек: Солёненькой (или по-
украински Солонёнькой) и Щурова ручья. Летом они скромно вились
по дну довольно глубоких балок и даже совсем пересыхали, весной же
разливались в бурные потоки, сносившие плотины и самодельные мосты.
По этим балкам, поросшим тополем, вербой и вишней, вытянулись улицы
села; там же, где речки сближались, на плоской низине раскинулся ог-
ромный господский сад гектаров в двадцать. Дом со службами стоял
несколько в стороне, на косогоре, и был окружен другим, малым садом
в гектар или два, обнесенным каменным забором, через который, впрочем,
каждый мог перелезть. Родители мои приехали через семнадцать лет
после освобождения крестьян. Земля была выделена последним довольно
причудливым рисунком: чтоб перейти из малого сада в большой, надо
было пересечь крестьянский выгон; иная улица начиналась постройками,
в которых жили служащие экономии, а затем продолжалась крестьянски-
ми хатами; я никогда не знал, что крестьянское, что «наше».
Когда я хочу описать Сонцовку, взгляд мой двоится: вижу я ее,
какой она была в начале XX века, сказать же хочется о том, что
было тридцать лет до этого. В начале XX века, то есть когда мне
было лет десять-пятнадцать, Сонцовка представляла собою большое
село с населением в тысячу душ. Пять улиц, некоторые до двух кило-
метров длиной, раскинулись пауком от центра в разные стороны. На при-
горке стояла церковь, на другом склоне — школа. Дом, в котором мы
жили, был одноэтажный, приземистый, белый с зеленой железной кры-
шей. С одной стороны над ним высился тенистый каштан, под которым
я любил играть в жаркие дни, с другой — ряд белых акаций. Комнаты —
с белыми стенами и желтыми полами, не очень маленькие, но с низ-
кими потолками. Мебель в чехлах, потому что обивка была старая. В уг-
лах в кадках фикусы, филодендроны и небольшая пальма. Всех комнат
девять, не считая конторы, девичьей, кладовых. Кухня — в отдельном
здании. Дальше — три конюшни (Сонцовы были'лошадниками), четыре
амбара, службы, кузница, свинарник. Еще дальше — овчарни и чабарни.
В обоих садах — баня, пасека, малинник и огород с искусственным оро-
шением. И все-таки это был еще захолустный угол: железная дорога —
в двадцати пяти километрах, врач и больница — в двадцати трех,
почта — в восьми и работала дважды в неделю, шоссе отсутствовали,
интеллигентные соседи тоже.
Можно .себе представить, какова была дичь в год прибытия роди-
телей!
6
По принятии имения первым мероприятием отца было снятие точного
плана и разбитие всего пространства на квадраты. Дело вовсе не про-
стое, так как разбивать надо было не только на бумаге, но и на самой
земле, то есть ставить колышки, проводить канавки, пробивать дорожки
и «бунтовки». Колышки крали, а канавки исчезали после весенних пото-
ков или в дождливую осень.
18
По уговору с Сонцовым отец получал двадцать процентов с дохода,
приносимого Сонцовкой, плюс 1200 рублей жалованья. Когда, под конец
жизни, Сонцовка стала давать от сорока до шестидесяти тысяч в год,
эти двадцать процентов составляли весьма значительное вознагражде-
ние, и 1200 рублей являлись лишь некоторым придатком. Но в первые
годы Сонцовка совсем не давала дохода, и по существу именно эти
1200 рублей должны были кормить отца. Однако, зная некоторую ску-
пость Сонцова и не желая его волновать, отец первое время не брал
жалованья.
Возможно, что сначала потребовался порядочный расход на земле-
мера, дробившего имение на квадраты. Хозяйство было запущено, вернее,
его не было вовсе. Надо было найти штат служащих — надсмотрщиков,
конторщиков, объездчиков. По вечерам они являлись к отцу за указа-
ниями и тогда говорили, что «пришли с нарядом». В моем детском моз-
гу это «с нарядом», которое я слышал аккуратно каждый вечер, как-то
запечатлелось не в раздельном писании, а слитно: «снарядом». Посте-
пенно начало увеличиваться число земледельческих машин, появились
косилки, потом жнейки и паровая молотилка с двумя локомобилями;
прибавлялись амбары, надстраивался дом, в котором мы жили; в саду
зацвели розы, сирень, желтая и белая акация, курильский чай, лилии,
ирисы.
Часть земли обрабатывалась, другая сдавалась крестьянам, на це-
лине и на лугах косилось сено, а после сенокоса паслись коровы и
овцы; число последних доходило, до четырех тысяч. Весной овец стригли.
Это было целое событие, ради которого приглашались бабы из села.
Баба брала на колени овцу, которая блеяла и отбивалась, пока с нее
большими ножницами состригали шубу. Затем овца убегала, голая и
сконфуженная, баба же передавала шерсть конторщику, ставившему
в списке против ее фамилии палочку. К вечеру палочки подсчитывались
и за каждую платилось по гривеннику. По окончании стрижки
всех овец шерсть, зашитая в большие мешки, уезжала на восьмидесяти
бричках на вокзал и оттуда на ярмарку в Харьков, куда затем отпра-
влялся и отец. Он аккуратно ставил в счет Сонцова 1 рубль за номер
в гостинице, хотя на самом деле платил дороже.
Как-то, когда я был уже юношей, отец показал доверенность на
управление имением, со словами:
— Вот какую доверенность имеет твой отец и какую ты никогда ни-
кому не давай.
Согласно этому длинному, с подробными перечислениями документу
с Сонцовкой можно было делать, что угодно; казалось, можно было про-
дать все имущество до нитки. Тем более эти полномочия заставляли
отца быть щепетильным в самых мелочах. Сонцову посылалась «ведо-
мость» доходов и расходов, прибавления скота и инвентаря. Лишь много
поздней эта ведомость была упразднена, как причинявшая немало хло-
пот при составлении. Сонцов же верил и был слишком ленив, чтобы ее
читать.
19
ТЬал cUiyv, ТКохмобл,
4 J$tr, ww* 4*vf (fh^ 3/
7
Соседи жили километров за пятнадцать — двадцать. Более близких
насчитывалось мало, да они и не были интересны, гранича в своем
уровне с полуинтеллигентностью. Отношения установились двойствен-
ные: с одной стороны, это были помещики и дворяне, которые могли
отнестись с ненужной снисходительностью к управляющему соседним
имением; с другой стороны, хозяйство, которым ведал этот управляющий,
было самым крупным в районе, и по образовательному цензу он стоял
выше многих из них. В том, что знакомства не клеились, были винова-
ты больше всего расстояния, но также и характер отца, который не
очень стремился к обществу и пуще всего боялся, чтобы его кто-нибудь
не похлопал по плечу. Одно время была дружба с помещиками Розин-
гами и даже m-me Розинг будто нравилась отцу, но потом они уехали,
а может, дружба расклеилась, потому что мать не осталась довольна
ее поворотом. Словом, после того как родители просидели в Сонцовке
«тридцать лет и три года» (по случайному совпадению это точный счет),
добрыми знакомыми остались только доктор и ветеринар7. Наш дом в
Сонцовке скорее оживлялся извне — когда родные или друзья приезжали
гостить из Петербурга и Москвы.
Характер матери был гораздо более общителен: она Любила знаком-
ства, живую и интересную беседу и очень томилась в своем медвежьем
углу. Естественным выходом ее интеллектуальным настроениям явилось
культуртрегерство среди окружающих крестьян. Не знаю, существовало
ли уже в Сонцовке подобие школы, или же эта школа была основана
стараниями родителей, но первые годы мать сама вела преподавание в
ней. Приняв во внимание, что такие понятия, как «просвещение», «про-
гресс», «наука», «культура», почитались у родителей выше всего и вос-
принимались как Просвещение, Прогресс, Наука, Культура — с заглав-
ной буквы,— совершенно ясно, что преподавание в школе приносило моей
матери большое удовлетворение. Однако между принципами и практи-
кой был порядочный нюанс, ибо учить ребят оказалось делом, требо-
вавшим выдержки и терпения. Кончилось тем, что мать, сорвав голос,
отказалась от преподавания и осталась попечительницей школы, огра-
ничившись общим руководством, выдачей завтраков и обедов приехав-
шей учительнице, присутствием на экзаменах и награждением оканчи-
вающих школьников кумачовыми рубашками. За двадцатипятилетнюю
деятельность по этой линии она получила золотую медаль. (Сторож,
носивший учительнице обеды, иногда под вечер спрашивал у этой оди-
нокой девушки: «сходить за кирасиром?». Это значило: сходить за керо-
сином?)
Другим видом деятельности было лечение больных. Мать кое-что по-
нимала в медицине, применительно же к обстоятельствам засела за
медицинские книги, тем более, что и отец кое-что понимал в этом деле.
Конечно, лечение сводилось к примитивным средствам вроде хины, ка-
22
сторового масла, йода и успокоительных; тем не менее мать располага-
ла довольно обширной аптечкой, в которой, как не без гордости гово-
рила она, находились даже вещества, обладавшие ядовитыми свойства-
ми, доверенные ей уездным врачом. «Яды в маминой аптеке»— это про-
изводило впечатление на детскую голову. Несколько человек больных
приходили каждый день. Если хотели взять лекарство на дом, требова-
лось, чтобы приносили с собою пузырек, а то не напасешься.
— Матрена, дай этой женщине большую ложку касторки,— коман-
довала мать.
Матрена выполняла поручение и заискивающе спрашивала:
— Барыня, можно облизать ложку?— и в ответ на недоуменное пож а -
тие плеч с откровенным удовольствием облизывала ее.
8
Через несколько лет родилась дочь Мария. Девочка прожила два
года и умерла, когда прорезывались зубы, от воспаления мозга. Один
зуб прорезался после смерти. Вторая дочь, Любовь, прожила лишь де-
вять месяцев и тоже умерла в связи с зубами. Передние зубы, выда-
вавшиеся у моей матери вперед, по-видимому, трудно прорезались у
детей. Такие же зубы были у меня и моего сына8, хотя и без вредо-
носных проявлений.
Тем временем любимая подруга матери, Оля Филимонова, со слов
которой я характеризовал мать в гимназический период, вышла замуж,
равно как и любимая сестра Катя. Обе вышли по любви и сделали
«отличные партии». Оля, девушка весьма замечательная, до восьмиде-
сятилетнего возраста сохранившая непередаваемую живость ума и харак-
тера, вышла за Смецкого, владельца сорока тысяч десятин леса в Кост-
ромской губернии. Сестра Катя, окончив гимназию, поступила гувернант-
кой в богатый дом Дуниных-Борковских, где к красоте ее присмотрелся
камер-юнкер Раевский, человек светский, молодой, но успевший весело
пожить и порастрясти свои доходы. Раевские — старая дворянская фа-
милия; камер-юнкер, о котором речь, был внучатым племянником гене-
рала Раевского, известного по Бородинскому бою. Женитьба на разно-
чинке Житковой испортила его придворную карьеру, но дала взамен
семейное счастье. Тетя Катя была хороша собой; обладая тактом и оба-
янием, она пользовалась любовью окружающих. Впоследствии Раевский
занимал видное место в одном из ведомств в Петербурге и умер в чине
тайного советника. Когда меня, степного мальчика, привозили в столицу,
в доме Раевских шлифовались мои манеры и преподавались светские
приличия; там же завязались некоторые знакомства, сыгравшие роль в
моей юности.
Смецкие и Раевские были первой столичной публикой, приехавшей
гостить в Сонцовку. К ним же ездила и моя мать — к Олечке в Кост-
23
ромское имение и к Катеньке в Калужское. В костромских лесах была
тоже глушь, но по-иному. Когда зимою, в трескучий мороз, ехали на са-
нях многие километры с далекой железнодорожной станции, путники
влезали в меховые мешки, чтобы не замерзнуть. На ухабе один такой
мешок вывалился; это был сам хозяин. Лишь через несколько километ-
ров кучер заметил пустое место, вернулся и подобрал.
Имение Раевских было гораздо скромнее, но зато и веселее. Оно
лежало на берегу Оки и было окружено соседями. Каждый год к концу
лета оттуда приезжал в Сонцовку ящик с вареньем: тетя Катя слала
матери клубнику и малину и яблочную смокву. В ответ из Сонцовки
ехал ящик с вареньем из вишни, из дыни и из лепестков шиповника.
В дальнейшем, когда дела пошли лучше, каждую зиму мать уезжала
на месяц или на два в Петербург; к ней иногда, на более короткий
срок, присоединялся и отец. Сонцовка хороша была весной и летом.
Осенью уныло чернели поля, вспаханные под озимый посев. Дальше
наступала распутица, во время которой черноземные дороги размягча-
лись до того, что проехать по ним можно было верхом или в двукол-
ке, и то шагом, а по самой экономии надо было бродить в высоких
сапогах. Декабрь и январь Сонцовка спала под толстым снежным покро-
вом, таяние которого вызывало повторение распутицы. И только к концу
марта и в апреле вновь буйно зацветала весна. В осенние месяцы под
вой степного ветра приятно было мечтать о предстоящей поездке в сто-
лицу и затем вытаскивать чемоданы из кладовой, когда дороги начинали
подмерзать.
9
Мать любила музыку, отец музыку уважал. Вероятно, он тоже любил
ее, но в философском плане, как проявление культуры, как полет чело-
веческого духа. Однажды, когда мальчиком я сидел у рояля, отец оста-
новился, послушал и сказал:
— Благородные звуки.
В этом ключ к его отношению к музыке.
Отношение матери к музыке было более практическое. Она недурно
играла на рояле, а деревенский досуг позволял ей посвящать этому делу
сколько угодно времени. Едва ли она обладала музыкальными таланта-
ми; техника давалась с трудом, и пальцы были лишены подушечек
впереди ногтей. Перед людьми играть она боялась. Но у нее было три
достоинства: упорство, любовь и вкус. Мать добивалась возможно
лучшего исполнения разучиваемых вещей, относилась к работе любовно
и интересовалась исключительно серьезной музыкой. Последнее сыграло
огромную роль в воспитании моего музыкального вкуса: от рождения я
слышал Бетховена и Шопена и в двенадцать лет помню себя сознатель-
но презирающим легкую музыку. Когда мать ждала моего появления
24
на свет, она играла до шести часов в день: будущий человечишка
формировался под музыку.
Я родился в 1891 году. Четыре года назад умер Бородин, пять лет
назад — Лист, восемь — Вагнер, десять — Мусоргский. Чайковскому
осталось два с половиной года жизни; он кончил пятую симфонию, но
не начал шестой9. Римский-Корсаков недавно сочинил «Шехеразаду» и
собирался приводить в порядок «Бориса Годунова»10. Дебюсси было
двадцать девять лет, Глазунову — двадцать шесть, Скрябину — девят-
надцать, Рахманинову восемнадцать, Равелю — шестнадцать, Мясков-
скому — десять, Стравинскому — девять, Хиндемит не родился совсем.
В России царствовал Александр III, Ленину был двадцать один год,
Сталину г— одиннадцать.
Родился я (по старому стилю) 11 апреля, в среду в 5 часов дня.
Это выходило — спустя сто дней в году. По новому стилю 11 апреля
равнялось 23-му, не 24-му, как ошибочно высчитали некоторые11.
Ввиду опасных явлений, которые сопровождали прорезывание зубов
у моих старших сестер, подруга Олечка уговорила мать, чтобы она не
кормила меня сама, а взяла кормилицу.. Чужое молоко, по ее мнении!»,
могло ослабить угрозу. Мне взяли здоровую деревенскую девушку, имев-
шую незаконного ребенка. Молока у нее было на двоих, но своего ре-
бенка она не любила и, желая извести, держала за ноги головою вниз.
Зубы мои прорезались благополучно, но не впитал ли я с чужим моло-
ком и некоторую жесткость характера?
В шестинедельном возрасте я едва не умер от кровавого поноса;
откормили мукою Нестле. Родители едва не потеряли третьего ребенка
подряд. Однако зима в Сонцовке была скучна и монотонна, и мать, по
установившейся традиции, собралась на два месяца в Петербург, оставив
меня на хранение отцу и бабушке. Из деревни ей написали, что, глядя
в окно на курятник, я сказал:
— Петусков с десяток будет.
Так как в то время мне было девять месяцев, это мало вероятно.
Кому-то изменила память о датах, хотя фраза, по-видимому, автен-
тична12.
Младенец я был противный, лупил мать по физиономии, когда не
нравилось ее пенсне, и пронзительно кричал «макака!», что означало
«молока». До трех’лет меня водили в платьице, может, потому, что до-
нашивал платья старшей сестры. Однажды, когда ребенка взяли в
церковь, где была давка, мать тихонько продвинула меня в алтарь,
чтобы не затолкали. Священник сердито покосился: девочкам в алтарь
нельзя. Мать зашептала: «мальчик, мальчик...»—и отец Андрей снисхо-
дительно закивал бородой.
К этому времени, то есть к трем годам, относится мое первое воспо-
минание. Я кувыркаюсь на постели моего отца. Вокруг стоят родные.
В передней звонок, приехали гости. Все бегут встречать. Я продолжаю
кувыркаться и, слетев с постели, ударяюсь лбом о железный сундук.
Нечеловеческий рев, все бегут обратно.
25
и л (1 г/гд} 8 <?л#у
Ск4р
Удар был здоровенный — шишка на лбу осталась на всё детство и
юность и сравнялась лишь к тридцати годам. Когда, уже молодым чело-
веком, я дирижировал в Париже, художник Ларионов трогал ее пальцем
и говорил13:
26
— А может, в ней-то весь талант!
Другое воспоминание менее эффектное: раннее утро или поздний
вечер; меня только что разбудили, и я сижу на горшке; вокруг все
суетятся и торопят меня — мы едем в Севастополь.
Которое воспоминание более раннее, я в точности не помню, но думаю,
что с кувырканьем. Во всяком случае, хочется, чтобы оно было первым:
уж очень шикарно проснуться к жизни от удара в лоб!
27
<10&р1ЛК $ НЛсйкш*. f^C^ChCu^-
Поездка в Севастополь была моим первым выездом из Сонцовки.
Произошла она в октябре 1894 года, мне было три с половиной года.
К тому времени многие новые железные дороги прорезали юг России,
и ближайшая станция от Сонцовки (Гришино, после революции пере-
25
именованная в Красноармейское) была уже в двадцати пяти километрах.
В Севастополе родители встретились со своими знакомыми, супругами
Лященко, и, наняв пополам экипаж, отправились в Ялту. Ночевали в го-
стинице у Байдарских ворот. И пока Лященко сидел за ужином, я стоял
на соседнем стуле, плевал ему на лысину и сосредоточенно размазывал
пальцем. Отец, увидев эту операцию, возмутился, но Лященко добро-
душно сказал:
— Не трогайте его, он очень мил.
На другое утро продолжали путешествие. Был солнечный день, и
средь горного пейзажа белой лентой вилась дорога, огражденная колья-
ми на крутых поворотах.
— Смотрите, как колья плохо поставлены,— заметил кто-то.— Один
уже упал.
И я вытягивал шею в надежде, что еще один упадет на моих
глазах.
В Ялте сели на пароход для обратного следования. Спускался вечер,
и освещенный пароход был незабываем. В Сонцовку вернулись ночью.
Мы ехали в фаэтоне, запряженном четверкой, была непроглядная тьма,
а рядом скакал всадник с факелом, который светился страшноватым
красным пламенем.
Вторая поездка, в следующее лето, была к Раевским в Калужскую
губернию. Мама отвозила бабушку, жившую поочередно то у одной
дочки, то у другой, и за одно прихватила меня. В помещичьем доме
меня приятно поразил большой зал, через который я помчался с веселым
криком и — растянулся посередине. Пол был паркетный, скользко натер-
тый; таких полов в Сонцовке не было. В дальнейшем я обходил опас-
ную комнату по стенке, держась за стулья. Растроганные тетушки пода-
рили игрушечный поезд, для которого я чертил дорогу на площадке
перед домом. Когда мать по близорукости пересекла эту дорогу, я
сказал:
— Мамочка, ты вроде невежи.
Не по дурному воспитанию, а, наоборот, от желания поделикатней
выразить свою мысль. В таком смысле это и было принято. Тетя Катя
сказала: «озорникашка», я спросил, что значит «заликашка». Так меня
заликашкой и называли. Говорил я внятно, раздельно, медленно.
Свозив заликашку к фотографу в Калугу (удачный снимок в кресле),
мать двинулась в обратный путь. Тетя Катя провожала нас до Тулы,
куда выехал из Москвы брат отца — повидаться с родными, да кроме
того, очень уж нравилась ему очаровательная тетушка. Я крепко спал
на вокзальной скамейке, и, когда пришел поезд, дядя Петя, он же
отец крестный, понес меня на руках. Этот холостяк не особенно умел
обращаться с детьми и, неся меня в вагон, ударял о косяки то голо-
вою, то ногами. Но детский сон был безмятежен. Единственно чего я
боялся, это щелей в вагоне.
— Ешь, а то не вырастешь,— говорили мне.— В вагонах большие
щели, и ты сможешь провалиться, если останешься маленьким.
29
10
Музыкальные склонности начали проявляться рано, вероятно года
в четыре. Музыку в доме я слышал от рождения. Когда вечером укла-
дывали спать, а спать не хотелось, я лежал и слушал, как где-то вда-
леке, за несколько комнат, звучала соната Бетховена. Больше всего мать
играла сонаты из первого тома; затем прелюдии, мазурки и вальсы Шо-
пена. Иногда что-нибудь из Листа, что не так трудно. Из русских ав-
торов — Чайковского и Рубинштейна. Антон Рубинштейн находился на
вершине своей славы, и мать была уверена, что он более крупное явле-
ние, чем Чайковский. Портрет Рубинштейна висел над роялем.
Занятия на рояле мать начинала с упражнений Ганона и этюдов Чер-
ни. Вот тут и я старался примоститься к клавиатуре. Мать, занятая
экзерсисами в среднем регистре, иной раз отводила в мое пользование
две верхних октавы, по которым я выстукивал свои детские эксперименты.
Довольно варварский ансамбль на первый взгляд, но расчет матери ока-
зался правильным, и вскоре дитё стало подсаживаться к роялю самосто-
ятельно, пытаясь что-то подобрать. Мать обладала педагогической жил-
кой. Незаметно она старалась направить меня и объяснить, как надо
пользоваться инструментом. К тому, что она играла, я относился с лю-
бопытством и критически, иногда заявляя:
— Эта песенка мне нравится (я произносил «нлавится»). Пусть она
будет моей.
Возникали также споры с бабушкой; какую именно пьесу играет
мать. Обыкновенно прав был я.
Слушание музыки и импровизирование за клавиатурой привели к
тому, что я стал подбирать самостоятельные пьески. Тут линия твор-
чества довольно пикантно раздвоилась: с одной стороны, я подбирал
за роялем мотивчики, которые не умел записать; с другой стороны, сидя
за столом, писал ноты, которые ничего не обозначали. Писал, как орна-
мент, как дети рисуют человечков и поезда, потому что постоянно видел
ноты на пюпитре.
Однажды Сергушечка явился к мамочке (так она рассказывает14)
с листом бумаги, разрисованным нотами, и заявил:
— Вот я сочинил рапсодию Листа.
Пришлось объяснить, что сочинить рапсодию Листа нельзя, потому
что рапсодия есть пьеса, а Лист как раз тот человек, который ее сочи-
нил. И кроме того, нельзя писать музыку на девяти линейках без пере-
городочек, потому что на самом деле она пишется на пяти линейках с
перегородочками. Это толкнуло мать к более систематическому объясне-
нию принципов нотного письма.
Между тем я подобрал пьеску, которая приняла вполне приемле-
мую форму. Эту пьеску я играл несколько раз. Мать решила записать
ее, что, вероятно, далось не без труда, ибо дело было новое.
30
1^Ш|ШГСг
JitJT ffirimfe
Трудно придумать более нелепое название, чем то, которое я дал
этому сочинению: «Индейский галоп». Но в ту пору в Индии был го-
лод; большие читали о нем в газетах и обсуждали между собой, а я
слушал. Отсутствие си-бемоля не следует отнести на счет симпатий к
лидийскому ладу. Скорее неопытный композитор не решался еще дотро-
нуться до черной клавиши. Мать, однако, объяснила, что с черненькой
будет лучше, и без дальнейших рассуждений внесла си-бемоль. Также
название «индейский» было переправлено на «индийский», что мне нра-
вилось меньше15.
Это произошло в конце лета 1896 года. Мне было пять лет и не-
сколько месяцев. Процесс записывания произвел впечатление, и вскоре
после того я овладел им в какой-то мере. Мысли не всегда уклады-
вались в такты и ритмические фигуры давались с трудом, но пьесы кое-
как записывались, и их можно было разобрать.
Таким образом в течение весны и лета 1897 года я записал три пье-
сы: Вальс, Марш и Рондо16. Нотной бумаги в доме не водилось, ее ли-
новал для меня конторщик Ванька. Все три пьесы были в до мажоре и
по стилю приближались к «Индейскому галопу». Чуть сложнее оказалась
четвертая — марш в си миноре17. Затем приехала в Сонцовку Екатерина
Иппократовна, жена того Лященки, которому я наплевал на лысину.
Она хорошо владела роялем и даже немного занималась с матерью.
Вдвоем они играли в четыре руки, что мне очень нравилось: играют раз-
ные вещи, а вдвоем выходит недурно!
— Мамочка, я напишу марш в четыре руки.
— Это трудно, Сергушечка. Ты не можешь подобрать музыку и для
одного человека и для другого.
Тем не менее я сел подбирать, и марш вышел. Приятно было сыграть
его в четыре руки и слышать, как звучит вместе подобранное отдельно.
Как ни так, это была первая партитура!18 (Февраль 1898 года; возраст—
шесть лет десять месяцев.) Тетя Таня, младшая сестра матери, в востор-
ге от замечательного ребенка, увезла все эти каракули в Петербург и
дала опытному переписчику. Переписанные четко и красиво, пьески были
переплетены в альбом, на котором золотом красовалось: «Сочинения
Сереженьки Прокофьева».
Этот альбом содержал первые полтора года моего творчества, пред-
ставлявшие три ступени развития: музыка, записанная чужой рукой;
музыка, записанная рукой композитора; музыка в четыре руки, то есть
такая, которую нельзя было подобрать, а надо было складывать в го-
лове.
Альбом сохранился до сих пор19. Оригиналы переписчик выкинул —
за ненадобностью.
31
11
У отца было не особенно хорошее зрение; он в молодости надел очки,
слегка синеватые, которые никогда не снимал. Мать была катастрофи-
чески близорука. Еще лет в тринадцать, вспоминала она,— прыг на ди-
ван и посмотрела, сколько на часах, висящих над ним. Сначала никто
не обращал внимания, что девочка плохо видит, а потом сразу пришлось
надеть пенсне, которое многократно менялось на более сильное.
Когда я в детстве проявил большую усидчивость при писании нот и
рисовании человечков, и притом «писал носом», родители решили по-
казать меня глазному доктору. Таким образом состоялся третий выезд
из Сонцовки — в Харьков, к знаменитому окулисту Гиршману. Отец
уехал продавать шерсть в Харьков, одна же из теток отвозила бабушку
к Раевским в Покровское. Прихватили меня и сдали в руки отцу. на
харьковском вокзале. Это был единственный выезд в его обществе.
В Харькове я первым долгом оценил лифт, в котором мы вместе с
вещами поднялись во второй этаж гостиницы. Я был в восторге и тре-
бовал, чтобы каждый раз ездили в подъемной машине. Но в те времена
это было роскошью, и отец объяснил, что в лифте едут только первый
раз с вещами, а потом ходят пешком.
Знаменитый окулист ничего плохого не нашел, что-то выдавил паль-
цем и отпустил с миром.
— Следите, чтобы, когда он пишет, свет всегда был слева,— сказал
он. С того времени это тщательно проводилось в мою жизнь, а я так
привык к свету слева, что иначе не мог писать.
Выйдя от окулиста, отец сказал, что вечером мы пойдем в цирк.
— В церковь?—спросил я.
— Нет, в цирк,— поправил отец и прибавил такое интересное объяс-
нение, что я не мог дождаться вечера.
Перед обедом он лег отдохнуть, пока я возился с подаренными кораб-
ликами. В городском саду заиграла музыка. Я разбудил отца, сказав,
что пора идти. Отец посмотрел на часы и ответил: через два часа. Вско-
ре я разбудил его снова и сказал, что музыка теперь играет громче —
наверное пора. Отец ответил, что теперь через полтора часа.
В цирке самым замечательным было, когда вокруг арены поставили
вроде деревянного заборчика и всю ее вместе с заборчиком покрыли
непромокаемым брезентом, куда затем напустили воды. Среди образовав-
шегося озера был остров, вокруг которого клоуны ездили на лодках и
выделывали всякие штуки. С берега на остров был перекинут мостик.
И вот по этому мостику пошел толстый-претолстый человек, а два каких-
то чертёнка подкрались к нему сзади и столкнули в воду, в которой он
исчез и откуда больше никогда не появился. О том, что сталось с тол-
стым человеком, было разговоров месяца на два.
Когда мы с отцом вернулись в Сонцовку, я слегка прихрамывал.
Мать всплеснула руками, так как левый ботинок был надет на правую
ногу,, и наоборот.
32
С. С. Прокофьев в возрасте шести лет
Однажды, когда я проснулся утром, мне сказали, что я должен на-
деть новый костюмчик и вообще держать себя хорошо, так как приехал
сам Сонцов, которому принадлежит и дом, и сад, и всё вокруг. До тех пор
я как-то смутно представлял себе, что окружающее принадлежит не то
папе, не то царю. Тут же вдруг появилось лицо, которое на самом деле
зз
«...побывала в Сонцовке тетя Катя Раевская со своими детьми,
которые были значительно старше меня»
всем владело. С большим интересом вышел я в гостиную. Сонцов при-
ехал с младшим сыном, толстым юношей-студентом. Увидев блестящие
пуговицы на студенческой тужурке, я решил, что этот и есть главный,
и не хотел верить, что он только сын, а главный — с обыкновенными пу-
говицами. Это было тем более досадно, что студент оказался мил, поса-
дил меня на колени и рассказывал всякие небылицы, например, про са-
34
моеда, который начинает есть себя с ног и в конце концов всего съеда-
ет (я возражал, что в таком случае он вывернется наизнанку).
Сонцов пробыл не долго, осмотрел имение, наговорил отцу компли-
ментов и уехал со словами:
— У вас, Сергей Алексеевич, хозяйство поставлено лучше; чем у ме-
ня в Курске.
Это был его первый и единственный визит за тридцать лет и три
года пребывания отца в Сонцовке.
Около того же времени побывала в Сонцовке тетя Катя Раевская со
своими детьми, которые были значительно старше меня. Раевские при-
везли кучу игрушек, но я вел себя плохо, шалил и огорчал родителей.
Подаренные мне сапожки я носил с высунутыми тесемками, пришитыми,
чтобы легче их натягивать.
— Спрячь уши у сапог,— говорила мать, но я продолжал ходить с
высунутыми ушами. Мать рассердилась и отрезала их.
Однажды, когда я бежал по .саду с открытым ртом, оса. укусила меня
в язык. Впрочем, дурное поведение частично поощрялось кузенами: когда
со станции Гришино приехал в гости начальник паровозного депо Яб-
лоньский с женой и маленьким сыном Рбманом, довольно драчливым, они
сделали все возможное, чтобы нас стравить. Вооруженные ветками,
под крики поощрения, мы бросились друг на друга. Мне было шесть
лет. Рбману четыре, и потому я храбро нападал. Рбман отступил на край
дорожки и неожиданно для себя сел на бортик, возвышавшийся на не-
сколько вершков. Дикий рев огласил весь сад. Прибежала m-me Яб-
лоньская и со словами «Рбмцю, Рбмцю...» увела его в дом. Я торжест-
вовал победу.
Однажды глухою осенью, когда мать была в Петербурге, отец за-
седал в Бахмуте в суде присяжных, а я оставался с бабушкой наедине,
в Сонцовку приехали инженеры и сообщили, что они посланы произво-
дить изыскания по проведению железной дороги. Это сулило изменить
лицо нашего захолустья. Произошел переполох, полетела телеграмма от
бабушки к отцу, и другая от отца — Сонцову.. Пришел приказ предло-
жить изыскателям стол и дом и всяческую ласку. Сонцов соглашался от-
дать даром землю, отчуждаемую под линию, при условии, чтобы станция
пришлась поблизости.
Инженеры уехали, потом вернулись весной и прожили довольно дол-
го, производя изыскания в окрестностях. Разумеется, я все это время с
увлечением проводил дорогу -в нашем саду,, щеголяя техническими сло-
вами, которые я подхватывал от старших. Несколько лет спустя это
увлечение вылилось в довольно интересную игру, заключавшуюся в том,
что на листе бумаги чертился фантастический план с горами, реками и
Долинами,, на котором указывалась высота каждой клетки над уровнем
моря. Требовалось провести железнодорожную линию с одного конца в
Другой, причем таблица указывала, сколько стоит километр полотна, мост,
туннель, насыпь и выемка; последние; чем выше или глубже, тем дороже.
Тот, кто составлял более дешевый проект, выигрывал.
35
Один из инженеров взял лист бумаги и нарисовал мне следующую
задачу:
Требуется переставить вагон А на место вагона Б и наоборот при
помощи паровоза, стоящего на магистрали внизу, при условии, что в
тупике В может поместиться только один вагон, но не паровоз. Задача
мне очень понравилась.
Что касается дороги через Сонцовку, то инженеры за рюмкой зуб-
ровки предлагали назвать станцию именем отца, ссылаясь на то, что
именем Сонцова уже названа другая, под Курском. Отец конфузился и
отмахивался. Но дальше дело начало глохнуть, и лишь лет через пят-
надцать, когда никого из нас не осталось в Сонцовке, прошла ветка,
довольно захудалая, километрах в десяти от этих мест.
12
Родители обращали большое внимание на общее образование ре-
бенка. Одним из пунктов программы было раннее знакомство с языка-
ми. Мне было семь лет. Кое-что по-французски я уже понимал. Требо-
валось достать настоящую француженку с хорошим произношением.
В конце концов это даже не представляло больших расходов, так как
при сонцовском изобилии содержание ее ничего не стоило, а при содер-
жании 15 рублей в месяц считалось достаточным жалованьем.
Однако очередная зимняя поездка матери в Петербург не дала удов-
летворительной жатвы: гувернантки были или, по ее словам, «противные»,
или не блистали произношением. Мать достаточно хорошо владела фран-
цузским, чтобы в этом разобраться. Наконец выяснилось, что есть спе-
циальная контора в Варшаве, связанная непосредственно с Парижем,
откуда прибывает «свежий материал» с произношением, гарантирован-
ным на все сто процентов. Не долго думая, мать села в поезд и из
Петербурга отправилась в Варшаву. Это составляло тысячу километров
в сторону, но образование сына было дороже.
В Варшаве ей действительно предложили молодую француженку
Louise Roblin, только что из Парижа. Отец ее погиб от ран, получен-
ных при защите Парижа в 1871 году, но семья осталась с приличными
средствами. Далее фортуна отвернулась, деньги были потеряны, и сем-
надцатилетней Луизе пришлось отправиться в страну белых медведей
36
зарабатывать свой хлеб. Все же она рассчитывала попасть в столицу и
слышать не хотела о сонцовских трущобах. Матери удалось соблазнить
ее двумя вещами: Луизу будут учить игре на фортепиано, а летом она
будет ездить верхом — скакать по степи на жеребце. Вероятно, и лич-
ность матери, женщины умной и умевшей шармировать, произвела впе-
чатление. Луиза согласилась.
От Варшавы в то время не ходило прямых поездов в сторону Сон-
цовки; ехали они дня три с пятью или шестью пересадками, а потом
часа два в санях, пока в один январский вечер 1899 года вся семья и
новая мадемуазель не оказались за чаем в сонцовской столовой. Я си-
дел рядом с Луизой и, пораженный тем, что нашелся человек, не пони-
мающий ни слова по-русски, учил ее:
— Etephant — слон; lion — лев.
И Луиза, еще растерянная от непривычной обстановки, повторяла:
— Slone, lef...
В это время ей положили икры. Она с удовольствием взяла в рот,
но тут физиономия вытянулась — и Луиза не знала, можно ли плю-
нуть или надо все-таки есть. Думала она, что это варенье, а оказалась
соленая мерзость.
Луиза довольно скоро акклиматизировалась. Мне запретили учить
ее русскому языку и вместо того посадили читать вслух «Les malheurs
de Sophie»20. Читал я с трудом, не вполне отдавая себе отчет, чтб
это — урок или для удовольствия. Мать объяснялась с нею свободно.
Отец знал язык теоретически и даже имел в своей библиотеке француз-
ские книги о садоводстве, но произношение было ужасно. Тем не менее
он иногда острил. Когда вечером ложились спать и во всем доме надо
было тушить лампы, он говорил:
— Agacez les lampes.
И когда лампа коптила,—
— Une lampe captive.
Все смеялись, кроме Луизы.
Вскоре, подражая Malheur’aM de Sophie, я начал писать «Приключе-
ния Мадемуазель», выводя крупными детскими буквами на листках бу-
маги, линованных в две линейки. Тут была и икра, принятая за варенье,
и калоша, потерянная в невылазной сонцовской грязи, и неудачный пе-
реход по доске через ручей. Другой, более курьезный эпизод не был
оценен по молодости лет:
Однажды к нам приехали три священника, Луиза, зайдя в переднюю,
увидела меховые шубы и меховые шапки. Ей объяснили, что это три
молодых офицера, которые останутся завтракать. Луиза вернулась в свою
комнату, напудрила нос и вышла к столу. Там она нашла трех толстых
деревенских батюшек с большими бородами и — о ужас! — одного с ко-
сичкой. В ответ на ее удивленный взгляд раздался громкий смех. Все
веселились, что обманули мадемуазель. Я не совсем понимал, в чем дело,
зато, когда завтрак кончился и большие ушли в гостиную, вернулся в
столовую и допил вино изо всех стаканов. За это здорово влетело.
37
К тому же периоду относится случай с разбитым графином. Призна-
ваться не хотелось, но скрывать было нельзя. Я выдумал следующую
систему:
— Мамочка,— сказал я,— рассказать тебе сказочку?
— Расскажи.
— Жил был графин...
38
Пауза. Мать ждет, затем спрашивает:
— Ну, и что же?
— Ия его» разбил.
Все рассмеялись. Репрессии не последовало. Наказывали меня во-
обще редко. Лишь когда я не хотел заниматься по-французски и изво-
дил мать, которая неизменно руководила уроками, она кричала:
— Матрена, принеси плетку!
Экзекуция произошла только раз, когда я расшалился до невозмож-
ности.
— Катя, лови его!— закричала мать няньке. Я нырнул под стол,
уверенный, что все это еще не всерьез. Но Катя поймала за руку и
вытащила обратно.
— Держи ему ноги,— скомандовала мать и несколько раз проехалась
плеткой по мягкому месту. Последовал писк и крик, но больше всего я
чувствовал обиду на няньку: я ведь, шутил, а она ничего не поняла,
все*таки поймала и приняла сторону матери! Отец был более либераль-
ных взглядов — сам не наказывал и наказаниям не сочувствовал. Были
случаи, он нетерпеливо выходил из-за стола, если мать слишком настой-
чиво отчитывала меня во время обеда.
Появление трех священников имело целью подготовить поездку ар-
хиерея по епархии. Согласно маршруту одна из ночевок приходилась на
Сонцовку. Начались приготовления. Архиерей ехал с большой свитой;
всех надо было разместить. Меня учили, как надо подходить под благо-
словение: держать руку чашечкой, а другую под нею тоже чашечкой,
чтобы ничего не проронить.
Наконец месяца через два приезд состоялся. На колокольне раздал-
ся трезвон, закричали: «едет!» «едет!»— и к церкви проехал быстрой
рысью цуг из нескольких экипажей. Я волновался больше всех. В церк-
ви архиерей пробыл недолго, а затем к нашему дому подкатила его ка-
рета с блестящими фонарями, запряженная шестериком. Когда раскры-
лась дверца, я увидел, что архиерей покоился на целой куче белых
подушек. Мать встретила с хлебом-солью, который она держала на
вышитом полотенце. Я подошел к благословению, держа руки чашеч-
ками. Луизу куда-то убрали. Меня тоже вскоре увели и в первый раз
в жизни не пустили к обеду. Луиза, я и младшие изыскатели железной
дороги ели в темной комнате; К большому столу был приглашен только
старший инженер Роговский. Все комнаты наполнились иереями, прото-
пресвитерами и благочинными. Спать меня перевели в кабинет к отцу.
А когда я утром проснулся, все уже уехали, и только говорили, что
архиерея повезли на шестерке лучших сонцовских лошадей с кучером
Иваном на козлах, рядом с которым сидел кучер архиерейский, и что
ехали так скоро, как возят только архиерея.
Через некоторое время родители получили портрет с надписью и
книги — перевод с французского, а когда приблизилось рождество, меня
заставили писать поздравительное письмо, которое начиналось обраще-
нием «Ваше преосвященство!».
39
13
В осенние вечера бабушка скучала, шла в столовую с колодой карт
и ждала, когда отец выйдет из кабинета, чтобы сыграть с ней в под-
кидного дурачка или в свои козыри. Я тоже ввязывался, а кстати
подучился играть в шашки.
У отца были какие-то замечательные шахматы, китайские, костяные,
с тонкой резьбой. Иногда он показывал их гостям, вынимая из ваты,
и я всегда спрашивал, как в них играют. Отец отвечал, что игра труд-
ная, не для меня, а эти шахматы и вовсе не для игры, так как фигуры
плохо стоят и кувыркаются. Когда мой троюродный брат Себряков, сту-
дент-технолог, не выдержавший экзамена по какому-то головоломному
предмету, приехал отсиживаться в Сонцовкуй моим первым вопросом бы-
ло, играет ли он в шахматы. Оказалось, что играет и даже может на-
учить меня. Помня, что китайские шахматы не для игры, я притащил
шашки, но студент сказал, что это не годится. Я помчался к отцу:
— Папа, дай шахматы, мы будем играть.
— Это не твоего ума дело,— сказал отец.
— Нет, он говорит, что моего.
Отец неохотно пошел в кладовую и там где-то в пыли разыскал
игру. Это были тоже костяные шахматы, желтые и красные, но грубые,
с ладьями кувшинчиками и тонкими, высокими конями вроде петухов.
Себряков научил меня ходам и тут же показал, как записывать
партию. Это мне понравилось, я выпросил у отца приходно-расходную
тетрадку и тут же начал записывать самые нелепые начальные игры.
Перед отъездом Себрякова я с восторгом одержал над ним первую
мою победу. Затем шахматам были обучены все окружающие: Луиза,
Марфуша, Егорка, Стеня и Сережа.
Тут я должен представить несколько фигур из моего детского окру-
жения. У экономки Елены Власовой было четверо детей: Стеня, Сережа,
Саша и Коля. Стеня была чистенькая, довольно капризная девочка,
на полгода моложе меня; Сережа — большеголовый мальчик, моложе
года на полтора; Саша и Коля — мелюзга, которая в счет не шла, но
постепенно выплывала в последующие годы. Все они называли меня
«барчуком» и говорили «вы», я говорил им «ты» и называл по именам.
Детям было строго наказано держать себя вежливо и прилично с барчу-
ком и не позволять себе «никаких глупостей». Однажды Сереже очень
попало за то, что он при мне спел своей сестренке следующую песенку:
Сашка дура — замазура
Полюбила щекатура (штукатура).
Щекатур тот был дурак,
Сашке он купил колпак.
Сестра Елены, Марфуша, служила горничной у матери; это была
девушка неглупая, всем интересующаяся, и только в ее лице я встретил
40
С. С. Прокофьев. 1898
более или менее серьезного противника,— остальные больше переставляли
фигуры. Егорка Шумейко, на два года старше меня, был братом Вань-
ки-конторщика, линовавшего нотную бумагу, и сыном главного надсмотр-
щика сонцовской экономии. Когда мой отец уезжал, отец Шумейко,
41
который обладал револьвером, приходил спать в буфетной, чтобы дом
не оставался без мужчины.
Вскоре состоялся матч в шахматы с Марфушей. Игрался он на
большинство из двадцати партий и длился долго, несколько месяцев.
Все партии были записаны. Из них я выиграл двенадцать, Марфуша —
шесть, и две кончились вничью. Как раз по одной из этих ничьих
можно было судить об уровне нашей игры:. у меня остались ладья,
слон и конь; у Марфуши только конь; пешек не было. Пробившись с
полчаса в попытках реализовать свое преимущество, я написал внизу
длинной записи: «трудно или скорее невозможно сделать мат». Техника
и познания еще хромали!
Другим увлечением был энциклопедический словарь. Я влезал на
отцовский письменный стол и с полки, что над ним, ггаскивал один из
восьми томов словаря Граната. Флаги всех стран, наполненные в крас-
ках, поразили детское воображение, и я приставал к матери до тех пор,
пока она не сшила несколько штук: русский, французский, итальянский.
Интересней всех был, разумеется, флаг Соединенных Штатов со звезда-
ми, но его трудно было выполнить. Однажды я сунулся в залу, где
мать с теткой что-то шили на машинке. Мать поспешно проговорила:
— Уходи, сюда нельзя.
— Почему нельзя?
— Потому, что открыта форточка,— сказала мать, открывая фортку.
Я почувствовал, что совершается какая-то несправедливость, так как
сначала сказали, а потом открыли, но мать уже взяла меня за плечи
и вывела в соседнюю комнату. Оказалось, что, держа рядом с машинкой
словарь Граната, мать и тетка шили американский флаг, который на
другое утро и был вручен мне в день рождения. Я торжественно
поместил его на самом дальнем углу забора, откуда к вечеру он был
украден деревенскими мальчишками.
Другой интересный флаг был марокканский: весь красный, без всяких
полосочек или иных украшений. Его-то сделать было совсем легко.
И таким образом за много лет до революции появился в Сонцовке
первый красный флаг: плод фантазии малого ребенка.
Моим настоятельным желанием было построить себе домик в саду.
Я собирал обломки кирпичей и даже приступил к кладке. Стены были
толщиною в полкирпича, но и то материалу не хватило, построенное же
скоро завалилось. О домике я мечтал так упорно, что он даже снился
по ночам, и сны были так интенсивны, что о них я помнил через три-
дцать лет. Я надоедал сторожу Гавриле, и тот, чтоб отвязаться, посылал
меня собирать навоз, без которого кирпичи — как он объяснил — все
равно не будут держаться. С тачкой и лопатой я выехал за ворота,
не замечая, что на меня показывают пальцем.
Наконец постройка домика получила санкцию от отца, появились
откуда-то земляные кирпичи, и, под руководством Гаврилы, стены были
возведены. Затем пришли плотники и сделали окна, дверь и стропила
для камышовой крыши. Камыш привезли через день. Домик имел
42
метра по два в длину и ширину. В нем на глиняном полу стояли детские
стулья, стол и ящик для всякого хлама. На стенах висели цветные
картинки, изображавшие войну англичан с бурами. В то время в России
велась пропаганда против англичан: благородные буры стреляли из ру-
жей, а испуганные англичане бежали, придерживая рукою саблю и поле-
вой бинокль.
14
К моему музыкальному развитию мать относилась с большим внима-
нием и осторожностью. Главное, поддержать в ребенке интерес к музы-
ке и, сохрани бог, не оттолкнуть его скучной зубрежкой. Отсюда: на
упражнения как можно меньше времени и как можно больше на зна-
комство с литературой. Точка зрения замечательная, которую надо бы,
чтобы мамаши помнили.
Первое время, то есть когда мне было семь лет, мать занималась
по двадцать минут в день, тщательно следя, чтоб никогда не передер-
живать сверх урочного времени; потом, годам к девяти, постепенно
увеличила до часу. Для занятий она покупала Классную библиотеку
Стробля, в которой пьесы расположены по степеням трудности. Читал
я ноты легко, и после нескольких проигрываний пьеса обыкновенно шла
складно. Больше всего боясь долбёжки, мать переводила меня на другую
и третью пьесу и, чтобы увеличить репертуар, выписывала параллель-
ную Классную библиотеку фон-Арка и, кажется, Черни. Таким образом,
количество музыки, которое проходило сквозь меня, было огромно.
Прежде чем давать ученику, мать проигрывала все вещи сама, и если
что-либо казалось ей скучным или недостаточно интересным, выбрасы-
вала. Те же, которые одобряла и которые попадали ко мне, после
проигрывания обсуждались совместно: что мне нравится, что не нравится
и почему. Таким образом у меня рано развилась самостоятельность
суждений, а умение хорошо читать ноты и знакомство с большим коли-
чеством музыки помогали легко разбираться в произведениях.
Была у этого и оборотная сторона медали: ничто не было доучено,
развивалась небрежность исполнения. Развивалась и другая небреж-
ность — небрежность постановки пальцев на клавиатуре: мысль бежала
впереди, а пальцы кое-как поспевали сзади. Эта неотделанность деталей
и нечистота техники были моим бичом во все время последующего пре-
бывания в консерватории и лишь после двадцатилетнего возраста стали
постепенно изживаться. Зато в десять лет я имел собственную точку
зрения на музыкальные сочинения и мог ее защищать. Эта ранняя
музыкальная зрелость служила гарантией тому, что я смогу справиться
с грешками, когда их вредоносность станет очевидной.
В связи с расцветом музыки в доме родители решили купить новый
рояль, и, после одной из зимних поездок в столицу, в Сонцовку прибыл
43
^4.
семисотрублевый Шредер21, который со станции Гришино везли с вели-
чайшими предосторожностями, шагом все двадцать пять километров.
Этот рояль был во много раз лучше предыдущего, со звуком более
круглым и мягким, хотя и чуть-чуть глуховатым в своей необыгранности.
44
— Прокофьевы совсем сошли с ума,— говорили соседи.— Зачем им
нужен второй рояль?
Но новый рояль доставлял огромное удовольствие матери, а старый
продали земскому врачу за двести рублей. Вслед за роялем приехал
настройщик, явление редкое в наших степях. У него была такая большая
борода, что если подойти сзади, когда он настраивал рояль, она торчала
из-под рук.
Между тем наступило новое столетие, и в январе 1900 года родители
собрались на несколько недель в Москву, решив в этот раз взять и меня.
С бабушкой же осталась Луиза.
В период от переплетенного альбома «сочинений Сереженьки Про-
кофьева» до этой поездки, начинающей новый этап в моей музыкальной
жизни, были сочинены два вальса в две руки (из которых один со
вступлением на четыре четверти) и три пьесы в четыре руки, из них
два марша и одна просто пьеса без названия. Влюбленные тетушки уже
освоились с композиторскими порывами племянничка и музыку эту не
дали переписать в красивый альбом — обстоятельство, благодаря
которому оригинальным рукописям суждено было уцелеть. Таким обра-
зом, моя nepeaHj сохранившаяся рукопись относится к возрасту семи лет.
Для начала двенадцать тактов польки, но затем полька брошена и сле-
дует вышеупомянутый вальс в две руки, а с обратной стороны марш
в четыре. Рукопись — на скверной желтой (или от времени быстро
пожелтевшей) и во всяком случае насквозь промокавшей бумаге, написа-
на грязно, с кляксами, то чернилами, то карандашом, с целым рядом
метрических несообразностей. Так, например, ритм польки не давался:
в левой руке в такте пять восьмых против четырех в правой. На обрат-
ной стороне записано положение незаконченной шахматной партии
(белые: Кре2, ФЬ5; черные: Kpf6, Cb4, Flg5)22. Вальс номер два, со
вступлением на четыре четверти, написан в течение лета 1899 года в
возрасте восьми лет. Бумага тоже плохая, и ноты расплылись. Сверху
«Вальс» моею рукой, а рядом — по-французски Valse рукой Луизы23.
Пьеса в четыре руки без названия24 сочинена в, ноябре 1899 года и
состоит из пяти связанных между собою эпизодов. В ней — заметный
шаг вперед по сравнению с предыдущими.
Лет в одиннадцать я вздумал составлять каталог своим произведе-
ниям, выписывая начальные такты каждого из них и выставляя год со-
чинения25. Эта детская прихоть очень пригодилась сейчас для ориента-
ции. Но на рукописных листках сохранились и отрывки не законченные,
не попавшие в каталог. С высоты одиннадцати лет я, по-видимому,
не нашел их достойными внимания.
15
Путь от Сонцовки до Москвы отметился двумя происшествиями.
На станции Лозовой продавалась осетрина, большие желтоватые ломти,
положенные на хлеб. Родители купили три ломтя и, похваливая, начали
45
есть. Я, прикрикивая «осетрина! осетрина!», подпрыгивал на диване
и егозил. Мать сказала:
— Уронишь об пол.
— Нет, не уронишь!— закричал я, и в тот же момент осетрина со-
скользнула с хлеба и хлопнулась на грязный вагонный пол. Я безутешно
расплакался. Мать сказала, что так она и знала. Через несколько минут
отец, протягивая свой кусок, говорил:
— Ну, попробуй от моего. Только осторожно.— Но мне долго еще бы-
ло жалко своего вкусного ломтя.
Второе происшествие: я в первый раз официально сострил. Дама в
коридоре рассказывала соседке:
— Вот я и говорю: она не может приехать, у ней же ребенок.
Я повернулся к матери и важно сказал:
— Странно, у ней жеребенок, и из-за этого она не может приехать.
Все засмеялись, и я, ободренный моим успехом, при каждом удобном
случае рассказывал об удачном каламбуре.
В Москве меня взяли в оперу, на «Фауста». Когда мы очутились
в ложе театра Солодовникова (после революции — филиал Большого
театра), мать дала мне несколько предварительных объяснений.
— Ты понимаешь, жил-был Фауст, ученый. Он уже старик, а все
читает книги. И вот приходит к нему черт и говорит: «продай мне
душу, тогда я сделаю тебя снова молодым». Ну, Фауст продал, черт
сделал его молодым, и вот они начинают веселиться...
Я насторожился. Пришли мы в театр задолго до начала, я скучал
в ожидании, не вполне понимая, куда и зачем привели, и скептически
относился к предстоящему, а тут вдруг такая интересная перспектива:
приходит черт и потом они начинают веселиться!
Заиграли увертюру, и подняли занавес. Действительно, книги, книги
и Фауст с бородой, читает в толстом томе и что-то поет, и опять
читает и опять поет. А когда же черт? Как всё медленно. Ах, наконец-то!
Но почему же в красном костюме и со шпагой и вообще такой шикарный?
Я почему-то думал, что черт будет черный, вроде негра, полуголый и,
может быть, с копытами. Дальше, когда «они начали веселиться», я
сразу узнал и вальс и марш, которые слышал от матери в Сонцовке.
Мать оттого и выбрала «Фауста», что ей хотелось, чтобы я услышал
знакомую музыку. В их веселье я не много понял, что к чему, но
дуэль на шпагах и гибель Валентина произвели впечатление. Вероятно,
много другого было еще впитано сознательно и бессознательно, ибо,
вернувшись в гостиницу, я спрашивал у матери:
— Ты то-то заметила?
— Нет, не заметила.
— А я заметил.
Или:
— Ты на вот это обратила внимание?
— Нет, не обратила.
— А я обратил.
46
Не вполне понятно было, йочему на Маргариту иногда падал луч
белого света, а на Мефистофеля густо-красного, особенно если.
Мефистофель долго пел. Но, может быть, мне не все было известно про
чертей, и так собственно и надлежало ему.купаться в красном луче;..
Вторая опера, которую я увидел, была «Князь Игорь», но она произ-
вела меньшее впечатление, хотя и очень было жалко Игоря, когда в
последнем акте он прибежал к Ярославне;
В Москвемы постоянно встречались с братом отца и его племянница-
ми, теми самыми барышнями Смирновыми, в доме которых мать позна-
комилась с отцом. Только с тех пор эти барышни повыходили замуж,
превратившись в Буровых, Сеженских, Фалеевых, произвели на свет
детей, овдовели или развелись. Некоторые из детей успели в свою
очередь выйти замуж и размножиться — и «сделали меня дедушкой»;
другие пребывали в моем возрасте. Все эти семьи нас принимали и
угощали. 26 января (по новому стилю 8 февраля) были именины матери.
Родители совещались, как отпраздновать их и в то же время ответить
на оказанное внимание. Наконец решено было купить две ложи в
Большой театр, где давался балет Чайковского «Спящая красавица».
Для детского воображения был праздник: в двух соседних ложах
собралось человек пятнадцать знакомых лиц, в том числе довольно
много детворы; появилось несколько коробок конфет, из которых мож-
но было брать столько, сколько угодно; затем развернули корзины с
мандаринами и другими фруктами. Вся эта обстановка произвела, пожа-
луй, даже больше впечатления, чем самый балет. Но когда они (то
есть кто-то в «Спящей красавице»)-поплыли в лодке и навстречу по-
ползла движущаяся декорация,— впившиеся в это зрелище глаза через
некоторое время беспомощно оглянулись вокруг, и показалось, что
театр тоже поплыл... и в конце концов нельзя было понять, вращается
ли сцена, или театр, или собственная голова.
16
В Сонцовку я возвратился с богатым запасом впечатлений. Из это-
го резервуара фантазия потекла по двум направлениям. Во-первых,
со Стеней, Сережей, Егоркой, Марфушей я стал играть в театр. Забив-
шись в угол, мы выдумывали пьесу и затем разыгрывали ее родителям,
или дети мне, или мы вместе Марфуше; Сюжеты были убогие и непре-
менно включали дуэль на шпагах. Для этого выдергивались палочки,
охранявшие куртину с лилиями от кур. По форме это была commedia
dell’arte: выдумывался скелет, а затем актеры импровизировали.
Во-вторых, я явился к матери и заявил:
— Мама, я хочу написать свою оперу..
— Как можешь ты написать оперу? — возразила мать без всякого
уважения ко мне. — Зачем говорить такие вещи, которые ты исполнить
не можешь!
47
(мсф> <№афгц&у
Та^Ци ^LcpCc^a,
(jbph TwtfJ, v^^UUta Wfp*-.
— А вот увидишь.
Так поговорили, и как будто разговор этим кончился. Семью посетил
траур: скончалась бабушка. Еще осенью бабушка была бодра, и мы со-
вершали длинные прогулки. Помню, мы сидели с нею в дальнем саду
на скамейке под грушей, как вдруг показалась фигура отца, спешно
приближавшаяся к нам. В одной руке была толстая палка, в другой
полкирпича; вероятно, в кармане был револьвер. Оказалось, взбесилась
собака и убежала. За нею поскакали с ружьями, отец же пришел, эскор-
тировать нас домой.
Когда из Москвы мы вернулись в Сонцовку, бабушка начала хиреть,
потом поправилась, однажды под вечер собралась выйти к чаю и даже
хотела надеть муаровый бант.
— Господи, вот грешница-то! — сказала она. — Уже старый человек,
а думаю об украшениях.
Сказала, прилегла на подушку — и умерла. Поднялась. суматоха.
«С Анной Васильевной дурно!» Стали делать искусственное дыхание.
48
Промучили бедное тело около часу, затем оставили в покое. Пришел
отец Андрей, с бородой, немного похожий на Льва Толстого.
— Вот горе-то! — сказал он и перекрестился. Мать плакала. Я стал
за дверь, чтобы помолиться, точно не зная о чем. Оттуда была видна
икона, меня же не было видно. Прошел отец и, заметив меня, спросил:
— Ты что тут? — и, не дожидаясь ответа, ушел. Затем я увидел, как
он сел у постели, на которой лежала бабушка, и громко зарыдал. Пере-
стал и вышел. Я испугался. Стали снаряжать отца Егорки на Юзовку
для покупки принадлежностей траура и похорон. Завесили зеркала. От-
служили панихиду. Меня все чаще отсылали с Луизой на длинные про-
гулки, так как в доме распространялся липкий запах разложения.
Луиза сказала:
— Погода сухая и солнечная. Это удачно, для того чтобы хоронить
вашу бабушку.
Я удивился, что так говорится о таких вещах. Бабушку вынесли
в открытом гробу, который держали на полотенцах. Мать была вся
в черном, с большой креповой вуалью — и мне было неприятно, что она
такая. С колокольни раздавался похоронный звон: медленно ударяли
в колокола по очереди от высоких до самых низких. После отпевания
гроб опустили в могилу в церковной ограде, рядом с могилами моих
сестер. Старшей сестре уже поставили беленький памятник, для младшей
так никогда и не собрались.
Через несколько дней приехала из Петербурга младшая сестра мате-
ри, тетя Таня. Незамужняя, она любила бабушку какой-то болезненной
любовью, и эта смерть была тяжелым ударом.
— Увезу мою мамочку с собой!—говорила она сквозь мокрый платок
и сердилась, когда родители отговаривали, объясняя, что это и сложно,
и дорого, и в конце концов — зачем?
До смерти бабушки я спал в комнате родителей. После того как
тетя Таня уехала и все понемногу вошло в колею, я переехал в ком-
нату бабушки, соединенную дверью со спальней родителей, и эта ком-
ната сделалась моей. Низкое окно, выходившее на юг, было наполовину
закрыто большим кустом сирени.
17
Я вернулся к мысли сочинить собственную оперу. Вернее, эта мысль
меня не покидала, но мешали обстоятельства. Откуда взялся сюжет?
По-видимому, он был выдуман в том же порядке, в каком выдумывались
темы для наших детских пьес. Происходило дело приблизительно так.
Я фантазировал:
— Стеня, как будто ты сидишь и читаешь книгу. Вдруг мимо про-
ходит Великан. Ты испуганно спрашиваешь: «кто там идет?». И он
отвечает: «я, это я», после чего входит и хочет тебя поймать. В это
49
время мы с Егоркой проходим мимо и слышим, как ты кричишь. Тогда
Егор спрашивает: «что ж, стрелять?» — а я отвечаю: «нет, погоди», —
потому что обстановка еще невыгодная.
— Тогда я говорю: «ножи вынимать?» — вставляет Егор.
— А я говорю: «теперь стрелять!». В этот момент Великан видит
нас и быстро отступает.
— А я падаю в обморок,—завершает Стеня.
— Ну, после этого мы уходим, — говорит Егор.
— Как же я узнйю, кто меня спас? — спрашивает Стеня.
Минута задумчивости. Мне приходит гениальная мысль:
— Уходя, мы нечаянно роняем визитные карточки. Ты сначала пла-
чешь, что ты одна и такая несчастная, а потом находишь карточки
и решаешь написать нам по письму. Ну, а потом тебе уже пора спать,
и двери закрываются. На этом кончается первая картина.
«Двери закрываются» означало, что падает занавес. Пьеса обыкно-
венно разыгрывалась в одной комнате, а зрители (или зритель) сидели
в другой, перед закрытой дверью. «Готово, раскрывайте двери!» —
заменяло поднятие занавеса.
Опера «Великан» начиналась увертюрой:
При записывании я сразу - наткнулся на ритмические трудности.
Во-первых, первый такт: с какой части такта начинается музыка?
Я никак не мог это установить и записал первую фигурку на четверть
позднее. Затем четвертый и пятый такты. Они были записаны так:
Между тем я, конечно, хотел так, как выше; в первом примере. Уме-
ние записывать не поспевало за мыслью, которая в «Великане» делает
прыжок вперед по сравнению с предшествующими пьесами. В конце пер-
вого примера, то есть в девятом такте увертюры, я чувствовал потреб-
ность в какой-то модуляции, в какой-то новой тональности, но ни о том,
50
ни о другом не имел понятия и никак не мог найти, куда же мне надо
попасть. Это было курьезное ощущение: что-то хочется выразить, а что
именно — никак не можешь найти. Я даже сейчас не могу сообразить, в
какой тон меня тянуло. Может, это было:
А может, что-нибудь совсем другое. Словом, я не нашел продолжения
и хотя что-то записал, записанное не удовлетворяло, и, играя, я обык-
новенно комкал это место.
Метроном был проставлен тогда же; Увертюра длилась тактов три-
дцать-сорок и затем следовал акт первый, картина первая. Для начала
картины было еще одно маленькое четырехтактное вступление:
Опять задача: что за ритм? Не давались шестнадцатые, да и аккор-
ды выходили неизвестно на какую часть такта. Первый вариант был
такой:
Но я чувствовал, что что-то не так, и несколько раз переделывал.
В конце концов записал вариант на 2Л с форшлагами вместо шестна-
дцатых, а два первых аккорда уничтожил. После этого вступления сле-
довал эпизод на 7» : Стеня сидит и читает книгу.. Появляется Великан.
Речитатив: Стеня: «кто там идет?». Великан: «я, это я!» Великан пыта-
ется поймать ее. В правой руке тремоло в верхнем регистре, левая рука
внизу четвертями. Стеня должна кричать на верхах, вместе с тремоло.
Входят Егорка и я. Этот бойкий кусок пользовался неизменным успехом.
51
«Стой, погоди! Смотри, смотри, гляди!» — останавливаю я Егорку, так
как Великан обращается в бегство. Стеня падает в обморок. Галантные
кавалеры кладут ее на диван. Она вздыхает. Скромно, нечаянно роняя
визитные карточки, они уходят. Стеня поет арию:
Занавес. Неожиданное заключение, что спать пора, доставило взрос-
лым не одну минуту веселости. «Я здесь сама» — влияние украинского:
«я туточки усовсем сама» (то же самое, что одна) — мне часто прихо-
дилось слышать. Вся музыка была написана в виде клавира для двух
рук, без третьей строки для пения: такие клавиры я видел в библио-
теке матери.
Картина вторая. Та же декорация, но дело происходит на другой
день утром. Стеня пьет чай и под вальсообразную музыку поет: «выпить
что ли чашечку?» Наливает. Обожглась. Побежала к умывальнику опус-
тить руку в холодную воду. Возвращается и садится писать приглашения
избавителям. Под музыку вроде полечки поет:
Кончила, теперь пойду
И на почту отнесу.
Попытка писать либретто в стихах не оставлялась ни на минуту.
Уходит на почту. Появляется Великан и поет грозную арию.
52
Имелось в виду, что ария с длинными вытянутыми нотами, четырьмя
форте и лапидарным аккомпанементом, должна производить страшное
впечатление. Далее, однако, настроение несколько спадает:
Нету? Все равно,
Я съем обед ее.
Съедает. Уходит. Возвращается ничего не подозревающая Стеня.
Являются гости, Егор и я. Происходит довольно церемонная сцена благо-
дарности:
Стеня: Милые господа,
Я благодарить вас должна.
Мы: Как? Что такое?
Мы при чем?
И тут, во время этой сцены, мимоходом появляется тема, вероятно
лучшая из сочиненного мною за весь этот период:
Я сейчас не могу вспомнить, какие были слова и были ли они во-
обще, но самую тему, помню точно. Помню также, что тема мне нра-
вилась, но большие не обратили на нее внимания, и под их влиянием
я стал гордиться другими моментами, вроде «что ж, стрелять? — Нет,
погоди». Между тем эта тема была несравненно тоньше и значительней,
и по ней можно было бы судить, что сочинение музыки становилось не
только забавой.
Стеня хочет угостить избавителей, но вдруг замечает, что все съеде-
но и разбито. Догадавшись, что это Великан, она падает во второй об-
53
морок. Гости на этот раз более внимательны, приводят ее в себя. Я за-
являю, что так дело продолжаться не может — необходимо доложить о
Великане королю. Занавес. Конец первого акта26.
18
Когда в начале лета 1900 года я пришел к матери с рукописью и
сказал:
— Мама, ты сказала, что я оперу не напишу, а я вот написал! —
то она прежде всего изумилась, когда же я успел это сделать. Затем
заговорил скепсис: не стоит увлекаться, чтобы потом не разочаровы-
ваться. Но пошли к роялю — и оказалось складно, даже занимательно.
Мать сказала:
— Вот скоро приедет тетя Таня. Она все огорчается, что умерла
бабушка. Ты вот и посвяти ей твою оперу, ей будет приятно.
— А что это такое посвятить?
— Ну, точно подарить.
— Но я не хочу дарить ей эту музыку.
— Твоя музыка останется у тебя. Но выходит, будто ты сочинил ее
для тети Тани. Ведь ты же подарил мне в прошлом году пьесу в че-
тыре руки?
— Но я не сочинял «Великана» для тети Тани.
Мать начала объяснять, что тетя Таня такая бедная, убитая, и бу-
дет плакать на могилке бабушки, а я люблю же, когда она привозит
мне игрушечные кареты? — вот, вероятно, и в этот раз привезет, по-
этому надо же доставить ей удовольствие. Жестяные кареты я действи-
тельно любил и вообще поездку в карете с фонарями поэтизировал. Кроме
попытки на либретто в стихах, я сочинил пару стихотворений, и в од-
ном из них, начинавшемся —
Звездно небо, тиха ночь,
Погулять мы все не прочь,
разговор был также о карете:
Вдали видны фонари:
Катится карета.
А в столовой на столе
Стынет уж котлета.
Посвящение «Великана» как будто могло доставить удовольствие
тете Тане и в то же время лично мне особых убытков не сулило. По-
этому я согласился. Но так как рукопись была написана на кусочках
бумаги и ужасающе грязна, мать решила попробовать, не сумеет ли
Луиза переписать красиво. У Луизы был хороший почерк, в музыке же она
под руководством матери подвинулась в достаточной мере, — вдруг она
54
справится и с перепиской нот! Луизу засадили сначала за пьесу в че-
тыре руки, затем за «Великана», и она справилась: к приезду тети
Тани первый акт был каллиграфически скопирован.
Предварительно мать села рядом со мною к роялю и проглядела
манускрипт, выправив то, что было явно нелепо, то есть трехчетверт-
ные такты, содержащие три с половиной четверти, или эпизоды, напи-
санные на разных листках и между собой не смыкавшиеся. Пострадали
также четыре форте в арии Великана: мать нашла, что два достаточно.
Но я огорчился, считая, что ария от этого потеряет в своей импозант-
ности. После горячей аргументации со слезами сторговались на трех.
Затем имена действующих лиц: «я», Егорка — ведь это же не имена.
Тут я сразу выдумал: Сергеев и Егоров. Осталась героиня: «Стеня»
звучит как-то не по-оперному, а «Устинья» очень некрасиво. Что за опер-
ная героиня — Устинья! Обратились за консультацией к отцу, который
предложил назвать ее каким-нибудь совсем другим именем. Но компо-
зитор мыслил абсолютно конкретно:
— Ведь это Стеня. Как же можно назвать ее другим именем?
Так и оставили «Устинья», приговаривая, что до Пушкина Татьяна
считалась именем малопрезентабельным, а потом это имя стало люби-
мым, и даже «Великан» посвящается Татьяне.
— Точка! Едут! — неистово закричала Марфуша, несясь от ледника
к дому.
Дорога со станции Гришино, спускаясь с пригорка, была видна кило-
метра за три, и когда на горизонте показывался экипаж, он выглядел
черной точкой. По величине точки и скорости, с которой она двигалась,
определяли, что это экипаж, запряженный четверкой, — и тогда в доме
поднималась приятная суматоха.
Мать правильно учла обстоятельства: тетя Таня приехала в слезах,
но ей сразу сунули замечательного племянника с «Великаном» и посвя-
щением. Пошли в гостиную, я заиграл, стал объяснять сюжет — и слезы
переключились на улыбку. Тетя действительно привезла карету, а кроме
того, плетеное кресло и стол детского размера — для моего домика в
саду.. Кресло и стол она купила по дороге, на большой станции, где
они продавались на перроне, сияя свежей краской. Тетя Таня взвалила
их в вагон на верхнюю сетку; когда же поезд тронулся, с ужасом за-
метила, что от жары каплет краска на голову сидящего под ними пас-
сажира, который с безмятежной наивностью вынимал платок и вытирал
капли со своей лысины.
19
Ободренный успехом первого акта, я взялся за второй. Здесь появи-
лись новые музыкальные элементы: я познал сладость хроматической
гаммы и стал применять ее; Начало акта состояло из аккордов, между
которыми довольно скучно бежали хроматические пассажи. Первая кар-
55
тина происходила в лесу и, кроме хроматического вступления и пения
птиц в виде форшлагов наверху, имела три номера: ариозо Сергеева,
ариозо Великана и заключение. Я почему-то считал, что у каждого
действующего лица должно быть по арии и по ариозо. Входит Сергеев
и поет о том, что он пришел выследить Великана. Тот действительно
появляется:
Я всем царь
И государь.
Только здесь одна
Ослушалась меня.
Намек на Устинью. Но как, собственно, она ослушалась, — остается
непонятным. Я сам чувствовал, что здесь что-то не так, но, не выдумав
лучше, решил оставить. Спев ариозо, кстати менее импозантное, чем
ария первого акта, Великан исчезает, а Сергеев выходит из-за дерева
и поет короткое заключение:
Как? Нет, за что
Дать убить ее?
Старшие нашли, что это очень романтично.
Каргина вторая. У короля. Адъютант докладывает, что явился Сер-
геев по важному делу. Король принимает его. Сергеев сообщает королю
о Великане в следующих непринужденных выражениях:
Родители улыбнулись нелепому обороту «нам из незнакомых стран»,
но обратили мое внимание на то, что не особенно удобно докладывать
королю в такой форме. У меня же бойкий мотивчик сросся с текстом,
и я не хотел менять ни того, ни другого. Тогда мать предложила, что-
бы Сергеев пел это сам с собою, в ожидании приема. Выслушав Сер-
геева, король соглашается дать ему отряд для экспедиции против Вели-
кана. Здесь сценический и контрапунктический замысел: пока король
поет об отряде, проходит мимо Великан, слышит это и поет одновремен-
но: «они хотят убить меня». Все возражения, откуда же возьмется Ве-
ликан во дворце, не могли отговорить меня от этой сцены: уж очень
я был доволен контрапунктическим достижением. Согласились на такой
мизансцене: король принимает Сергеева, сидя на балконе, а Великан
проходит внизу.. Там же раньше, в ожидании аудиенции, может проха-
56
живаться Сергеев, распевая: «что это такое? место здесь плохое». Я не
цитирую этого дуэта, так как он плохо сохранился в памяти. Музыка
короля была в правой руке, а Великана в левой. Нельзя сказать, чтобы
дуэт выходил складно, но все же выходил.
В заключение король поет арию, грозя уничтожить Великана.
Картина третья. Снова лес. Сергеев и Егоров во главе отряда сол-
дат. В музыке — марш. В то время я был убежден, что главнейшими но-
мерами оперы должны быть марш и вальс. Убеждение шло от «Фауста»,
в котором я знал и марш и вальс еще до того как увидел оперу на
сцене, а потому во время спектакля впечатление, ими произведенное,
было особенно ярко. Кроме них, я твердо знал вальс из «Евгения Оне-
гина» и, вероятно, был знаком с маршем из «Аиды» или «Пророка».
Словом, тут я особенно постарался, чтобы марш удался, и странно, что
как раз от него осталось мало следов в памяти.
Появляется Великан, и происходит бой. Великан бросается в самую
гущу и, разметав отряд, стремительно исчезает. Сергеев с уцелевшими
поспешно отступает, оставив на поле битвы несколько убитых солдат
и раненого Егорова. Музыка боя, пожалуй, лучший кусо.К после сцены
благодарности из первого акта: в ней есть какое-то увлечение сраже*
нием:
Егоров приходит в чувство и поет арию, жалуясь на то, что его
бросили раненого одного. Какой же Сергеев друг, если в такой момент
покинул? Но возвращается Сергеев с подкреплением, поднимает Егорова
и объясняет, что только военная необходимость заставила временно
оставить его. На этой арии дружбы заканчивается второй акт.
Акт третий. Празднество у Устиньи. При поднятии занавеса она од-
на, поет ариозо. Раздаются звонки — один/ другой, третий, — входят
Сергеев, Егоров, гости. Центральный номер — большой вальс в фа ма-
жоре. В разгар празднества неожиданно появляется король (!). Он
растрепан и держит в руке нож. Король поет, что больше не может
бороться с Великаном, что он всех проклинает, — и закалывается ножом.
Все потрясены, но затем поют: «Да здравствует наш Великан!» — и на
этом опера кончается.
Оборот действия довольно неожиданный. К тому же запротестовал
отец, память которого еще хранила неприятности студенческого времени:
не к чему сыну в девять лет бессознательно разыгрывать революционера.
57
J 4 JO^ef CAuzp 6
wud> „ ^еа^мсссн" е^х<г*<л Of p^ic.
Очень деликатно он завел со мною разговор, нельзя ли закончить оперу
как-нибудь иначе, ну хоть, например, если бы король помирился с Вели-
каном? Но это не входило в мои расчеты, казалось пресным, да и не-
известно, что надо было делать с патетическим речитативом короля, ко-
торым я не хотел поступиться. Словом, вмешательство сбило меня с
толку, в результате чего текст так никогда и не был вписан в тре-
тий акт.
Вальс, который, так же как и марш, я постарался сочинить особенно
тщательно, начинался так:
В этих шестнадцатых я усматривал некоторый изыск. В конце оперы,
когда гости пели «да здравствует наш Великан», правая рука поднима-
лась все выше и, наконец, в заключительном тремоло доходила до фа
пятой октавы, не существующего на фортепианной клавиатуре. При про-
верке мать хотела выкинуть это фа, но потом проявила либерализм,
сказав, что пределы клавиатуры не должны стеснять фантазии молодого
композитора, и фа осталось, хотя, конечно, можно было обойтись без
него.
«Великан» был переписан Луизой до конца, а затем тетя Таня увезла
ноты в Петербург, где они были переплетены в красное с золотом:
«Великан»
опера в 3 действиях
сочинения Сереженьки Прокофьева
20
Пока я писал оперу, сонцовский быт тек своим чередом: посев сме-
нялся жатвой и жатва невылазной осенью. Хозяйство развивалось,
доходы от Сонцовки увеличивались, а с увеличением процентов улучша-
лись материальные дела родителей.
По вечерам ключник приносил от амбаров ключи, которые проводили
ночь у постели отца, на том железном сундуке, о который я разбил
себе лоб. Рано утром, чуть свет, отцу стучали в стену и говорили:
«за ключами». Отец выходил, отдавал ключи, иногда делал несколько
59
добавочных распоряжений, пришедших в голову после того, как вчера
вечером были «с нарядом», и снова ложился спать. Иногда я тоже про-
сыпался от стука в стену, слышал: «за ключами» — и тотчас засыпал.
По ночам дом и хозяйство охранялись сторожами Гаврилой и Михай-
лой, которые ходили и стучали деревянной колотушкой. Иногда я
просыпался и слышал эту колотушку, и в ней было что-то успокоитель-
ное. В теплые, темные вечера я спускался в сад и искал воробьев:
кто-то сказал, что по ночам они сидят в кустах и спят на ветках, и
тогда их можно брать руками. Но как я ни всматривался, накалываясь
на сухие ветки, никогда не удавалось не только взять, но даже увидеть
воробья. Тогда я цеплялся за рукав Гаврилы или Михайлы и с коло-
тушкой путешествовал вокруг дома. Постепенно ход ускорялся, и через
некоторое время отец, слыша стремительное цоканье и бег под окнами;
выходил на балкон и раздраженно говорил:
— Немедленно прекрати это. Ты-то пойдешь скоро спать, а Гавриле
предстоит ходить всю ночь. Нельзя его гонять.
Впрочем, гуманное отношение к сторожам менялось, когда поздно
вечером отец, прислушавшись раз и еще раз и не слыша колотушки,
выходил в сад и находил Гаврилу или Михайлу крепко спящими на
скамейке.
— Сукин сын!—кричал тогда отец, делая большое крещендо к концу.
— Папочка, что значит «сутки н сын?» — спрашивал я на другой
день утром.
— Где это ты наслушался таких выражений?— хмурился отец.
Все же мягкий стиль преобладал, и, обращаясь к крестьянам, отец
говорил обыкновенно «братец». Мать не разделяла этого.
— Ну какой же он тебе братец!—возражала она.
Здесь надо отметить разницу характеров отца и матери. Отец, вышед-
ший из семьи материально обеспеченной, но не слишком тонкой, употре-
бил все усилия для преодоления среды. Вопросы культуры и гуманности
вошли в плоть и кровь и являлись для него руководящими. Мать роди-
лась в семье без средств (сестра отравилась от нужды) и личными
качествами выдвинулась вперед (золотая медаль при окончании гимна-
зии, совместная работа с мужем). Поэтому больше всего она ценила
интеллект и личную одаренность. Поставленная волею судеб в постоянный
контакт с крестьянской массой, тогда некультурной и темной, она тоско-
вала по людям, умеющим мыслить и выражать свои мысли возвышенно,
а людей с низшим развитием так низшими и считала. Отсюда — какой
же он тебе братец!
Во второй половине лета наступал главный момент сельскохозяйствен-
ного сезона: молотьба. Уже за несколько недель до этого кузнецы
Пимен и Никифор возились вокруг паровой молотилки и десятисильного
локомобиля, приводившего ее в движение. Затем происходило торжест-
венное шествие к месту молотьбы: впереди, на четырех парах волов,
шагом ехал локомобиль; за ним на стольких же волах молотилка; да-
лее — элеватор для поднятия отмолоченной соломы в высокие скирды;
60
еще дальше — домик на четырех колесах, в котором помещались конто-
ра, весы и пр.; сзади несколько бричек и повозок. А впереди, скрестив
руки, шел Пимен или Никифор (тот, который в этот день был трезв)
и зорко следил за ямами и канавками на дороге, чтобы его детища
непотревоженно достигли назначения.
К этим Пимену и Никифору я бегал в кузницу припаивать отлетев-
шие колеса у моих карет. А однажды один из них был приглашен
в столовую — ввинтить в потолок крюк для новой керосиновой лампы.
Крюк был ввинчен, но отец усомнился в солидности предприятия: упадет
лампа — сгорит весь дом. Пимен или Никифор стал спорить и, чтобы
доказать свою правоту, ухватился обеими руками за крюк и подтянулся
к потолку. В тот же момент крюк вылетел с целым дождем трухи и куз-
нец тяжело грохнулся поперек обеденного стола. Спорить больше было
не о чем, принесли крюк втрое больший и, пропустив сквозь потолок,
болтом укрепили на чердаке.
После мягкого, теплого сентября, а иногда и октября, наступали
холода, и рано утром Гаврила приходил в дом топить печи. Сквозь сои
я слышал, как он черпал уголь совком и как этот уголь с шумом
сыпался в печь, а затем баском запевал огонь. Я до ушей завертывался
в одеяло и засыпал с приятной мыслью, что, когда проснусь, вокруг
будут уют и теплота.
Мне подарили коньки, но я долго не решался выйти на лед. Наконец
меня убедили, что в теплых штанах и ватном полушубке падать совсем
не так страшно, и я решил падать, считая сколько раз. Досчитав до
девяноста, я поехал вниз по замерзшей речке с осторожностью, держась
пауком. Отец велел построить в саду ледяную горудеревянную, поли-
тую водой. Санки были высоки, я перевернулся и треснулся головой об
угол доски. После этого гора потеряла свою популярность.
В январе и феврале было снежно и холодно. Потом морозы спадали,
снега начинали таять, непроездная черная грязь сохнуть, и, наперекор
холодным степным ветрам, развертывалась чудная южнорусская весна.
Отец учил названиям цветов и звезд. Наступала пасха, и в половине
двенадцатого ночи меня будили к пасхальной заутрене. Хотелось спать
и пробирал озноб, но впереди предвиделось что-то очень интересное.
Выходили на крыльцо. Ночь была абсолютно черная, но воздух уже
теплый. Церковь, которая стояла на пригорке, в полукилометре, освеща-
лась плошками, да в ограде пылали две или три смоляные бочки.
Спотыкаясь, ничего не видя под ногами, шли в темноте к церкви. Там
была давка и спертый воздух, полный удушливых крестьянских запахов,
но в деревне мы были привилегированными православными и наши места
находились спереди, на клиросе. Служба была короткая, и в полночь
происходило самое интересное: троекратное шествие вокруг церкви с
хоругвями и пением, мимо дымно полыхающих бочек и мерцающих
плошек.
Весною выпадали дожди и целые ливни, во в)эемя которых вода со
степных просторов вливалась в речки, вздувавшиеся и сносившие мосты.
61
Особенно доставалось дальнему, так называемому «большому» саду,
лежащему в низине. Так погибла пасека, бывшая одно время увлечением
отца. Ульев было штук сто — красивые, разноцветные домики, у которых
верхняя половина снималась, давая возможность оперировать внутри.
Поднятые водою, они плыли между деревьев, а доплыв до забора, через
который хлестал поток, аккуратно перевертывались, теряя верхнюю по-
ловину, и гибли. Перепуганный сторож спасся, влезши на дерево.
В одно из весенних воскресений пришел шарманщик с обезьяной,
о чем оповестили Стеня и Сережа, влетевшие ко мне с гомоном. Как
всякий мальчишка, я мечтал об обезьяне, но тут произошло нечто
странное: я заявил, что не пойду смотреть на нее. Все собрались у
крыльца, откуда доносился звук шарманки, мне смертельно хотелось
посмотреть на зверька, но я сидел в комнате надувши губы. Наконец
матери стало жалко, она пришла и сказала ласково:
— Ну, если ты не желаешь идти туда, хочешь — обезьяну принесут
сюда и она попрыгает по комнате?
Это показалось уж вовсе обидным. Я залился слезами и отказался.
Мать ушла, шарманка замолкла, в доме наступила тишина. А я все
сидел и глупо дулся.
— Все, все вместе, а паршивый отдельно,— цитировала мать древ-
негреческую пословицу.
Впрочем, бывали и проблески порядочности. В доме меняли полы.
Сначала в одной комнате, потом в другой. Потом их грунтовали и красили
желтой краской. Краски не жалели — казалось, слой чуть ли не в
пол сантиметр а, но в чем-то просчитались, полы стали ссыхаться, между
досками кой-где образовались щели, и в этих местах краска лупилась.
Я с восторгом собирал ее, грузил в вагончики и отвозил в свою комнату.
Родители сердились: уж и так досадно, что переделка не удалась, а тут
еще надо ковырять и увеличивать плешки. Мне строго запретили зани-
маться этим делом.
Однажды ночью я проснулся и увидел отца со свечею. Меня грызла
совесть.
— Папа,— сказал я тоном, которым признаются в убийстве,— вече-
ром я наколупал под роялем...
Отец молчал.
— Немного...
Отец молчал.
— Это ничего?
Отец сказал:
— Не надо в другой раз.— И прибавил:—Хочешь, я принесу тебе
кусочек шоколаду?
Это был один из самых вкусных шоколадов, который я съел в моем
детстве.
29 июня, в день Петра и Павла, был храмовой праздник. Служился
молебен, закалывался бык, и на площади происходило пиршество. Отца
приглашали завтракать в почетную палатку, где собиралась сонцовская
62
аристократия: староста, урядник, священник, дьячок, учитель. Я же
стоял в саду у калитки и издали смотрел, как к концу пира местные
силачи боролись за голову быка. Чтобы быть достойным ее, надо было
трижды побороть троих.
Так свершался годовой круговорот, и год шел за годом. Я смастерил
отрывной календарь продолжительностью на целый месяц, а картон,
на котором он был укреплен, разукрасил рисунками. Сверху было
изображено колесо с двумя крыльями, а под ним написано: «время летит».
Крылатое колесо я несомненно откуда-то срисовал, но родители были
растроганы и говорили:
— Да, да, это верно: время летит!
21
Постепенно родители занялись моим общим образованием. К этому
делу они подошли систематически и серьезно. Отец взял русский язык,
арифметику, географию и позднее историю. Мать — иностранные языки,
а также Ветхий и Новый заветы. Луиза, прожив в Сонцовке около двух
лет, уехала в Париж. Вместо нее появились немки, с которыми, однако,
не повезло, как с Луизой, и в короткий срок их сменилось четверо.
Немка № 2 попробовала заигрывать с отцом — и он выгнал ее с криком.
Немецкий язык мне нравился менее французского, почему и изучение
его шло туже. Впрочем, некоторые слова, вроде к н о с п е или ц в и-
ше н*, я одобрял.
Продолжались и занятия музыкой. Мать держала себя в форме, и,
когда ездила в Петербург, брала уроки фортепиано. С явным одобре-
нием она передавала рассказы о Рубинштейне, который обводил каран-
дашом какой-нибудь пассаж в нотах ученика и писал: «повторить триста»
или «повторить пятьсот раз». Однако со мной мать держалась своей
системы: заинтересовать, расширять горизонт, развивать исподволь,
но главное — не отталкивать зубрежкой. В девять лет я начал играть
кое-что из Моцарта и пару легких сонат Бетховена. Более простые пьесы
транспонировал в другую тональность, иногда в несколько, причем
мать, развивая самостоятельность суждения, спрашивала, в которой
лучше звучит. В большинстве случаев выходило, что лучше в той, в
которой пьеса написана. Охотно играл выученное при слушателях или
сидел у рояля и импровизировал. Но коли попросили импровизировать,
не мог остановиться: фантазия лилась без конца. Тогда отец или мать
осторожно маневрировали к роялю и шептали на ухо, после чего я
неохотно ликвидировал нескончаемую пьесу.
В конце 1900 года, в возрасте девяти с половиной лет, я принялся
за новую оперу «На пустынных островах»27. Между «Великаном» и
* Die Knospe—почка, zwischen — между (нем.).
63
«Пустынными островами» были сочинены кое-какие мелочи, но «Острова»
были задуманы в широких масштабах и постепенно поглотили большин-
ство других материалов. Сохранилась карандашная рукопись двух
пьесок, подаренных отцу ко дню именин в сентябре 1900 года. У одной
из них занятен первый такт, в котором никак не сообразишь, почему
она на 1 2/8:
Другой карандашный отрывок, незаконченный, вероятно, относится
к этому же периоду28. Не закончен также отрывок для фортепиано в
четыре руки и цитры, которая имелась в доме. На ней я не то чтобы
играл, но иногда водил костяшкой. Так или иначе — первый камерный
ансамбль, поэтому глаза разбегались, и в отрывке больше эксперимента,
чем музыки29.
Сюжет «Пустынных островов» был самый что ни на есть детский:
в бурю разбивался корабль, герои попадали на пустынные острова.
Герои были те же, только Сергеев назывался Сережиным, мальчик
Вася, заменивший уехавшего Егорку, назывался Васиным; не помню,
как называлась Стеня, кажется, Стенина, словом, не очень изобрета-
тельно. Сюжет клеился тоже менее драматично, чем в «Великане», зато
были попытки изобразить стихию, да и размеры вышли огромные: над
этой оперой я провозился полтора года, сочинив только увертюру
и первый акт в трех картинах, но каждая картина была величиною
чуть ли не со всего «Великана».
Увертюра, тоже гораздо более длинная, чем в «Великане», но
довольно рыхлая, так как я не знал, что такое форма, начиналась так:
Сюжет первой картины имел что-то общее с первым актом «Князя
Игоря», но она была перенесена на набережную и лишена военной
причинности30. Это был отъезд на корабле. Начало довольж- торжест-
венное:
64
Отчего картина была длинная, то есть чем ее длина была наполнена,
я не помню.
Вторая картина начиналась большой бурей. Вот два отрывка из нее:
В первом отрывке некоторое влияние двенадцатого этюда Шопена,
во втором — несомненные отзвуки Бетховена. Бетховенское влияние
проглядывает и в других моментах «Пустынных островов». По сравнению
с «Великаном» шаг вперед: нет больше метрических ошибок, появляются
уменьшенные септаккорды, во втором отрывке бури си-бекар на си-бе-
моле. Рядом с этим и комические открытия: например, я впервые услыхал
о дубль-диезах и, не зная истинного их применения, стал вставлять где
попало. Так случались до мажорные трезвучия, написанные через фа-
дубль-диез:
«Пустынные острова» писались до одиннадцатилетнего возраста. Не
все время, конечно, но с перерывами: я начинал, бросал, возвращался,
комбинировал. За это время я развивался. Поэтому некоторые места
написаны проще и менее складно, другие сложнее и с большей претен-
зией. В конце второй картины изображен дождик в c-moll, на 7«, с
65
повторением нот. Содержания третьей картины я не помню. Вообще,
несмотря на дальнейший шаг вперед, «Великан» ярче сохранился в па-
мяти.
22
Детские спектакли, которые мы разыгрывали друг другу и родите-
лям, тоже развивались и постепенно обрастали традициями и аксессуа-
рами. Для последних в кладовой был отведен большой ящик. В нем
лежали'всякие костюмы, шляпы, старые шубы, маски, ордена, шпаги,
пистолеты, стрелявшие пистонами, и пр. Что касается традиций, то
традиционным сюжетом была человеческая драма с непременной дуэлью.
Детские сюжеты, с волшебниками, чудовищами и другими сказочными
персонажами, совершенно отсутствовали и даже не приходили в голову.
Усы и борода выводились жженой пробкой; луна изображалась транс-
парантом с поставленной позади лампой; случался водопад с водой,
льющейся из одной замаскированной бочки в другую; лес устраивался
летом из нарубленных в саду веток, зимой — из кадок с олеандрами и
фикусами, которых было довольно много в доме; неплох был медведь,
для которого имелась маска и старая вывороченная шуба. Чаще пред-
ставления происходили в воскресенье: днем они выдумывались, вечером
разыгрывались. Иногда удавалось изобрести эффектную сцену. Напри-
мер: за кулисами происходит крушение поезда: адский шум, на сцену
летят колеса, доски, обломки, трупы убитых пассажиров («Вася, ты
полетишь на сцену, как будто из окна вагона»). Входят уцелевшие,
поднимаются раненые. Край дикий, пробегает медведь. Один оплакивает
убитого, у другого украли бумажник. Подозрение налицо, но доказать
невозможно. Ссора. Дуэль. Неправый убивает правого. Но когда он
торжествует, выскакивает медведь и растерзывает его.
Родители одобрили сюжет: мораль соблюдена.
Другая выдумка: поднимается занавес («раскрываются двери»), и
на самой авансцене стол, а под столом труп. По ходу действия — беспо-
койство: куда девался человек и кто виновник? А человек на самом
первом месте, зажав в одной руке карандаш, а в другой бумагу, на
которой перед смертью написал, кто и когда его убил («я был убит про-
тивным убийцей Петровым» и т. д.).
Один раз под вечер я принес отцу афишу. Пьеса называлась «По-
жар». Отец категорически запротестовал: сюжет неподходящий. Ника-
кие объяснения— что в сущности никакого пожара и нет, максимум,
если несколько раз ударят в поднос, чтобы изобразить набат, и то не
очень громко,— ничего не помогло: цензура была непреклонна и не про-
пустила пьесу. Вечер был испорчен.
В Сонцовку иногда приезжал «дядя охотник»31. На деле он был ак-
цизным чиновником, но так как, приезжая к нам, он жил по нескольку
дней и стрелял куропаток, так дядей охотником его и прозвали. Один
66
раз он поднес мне ящичек с огромными грушами и, страшно топорща
усы, сказал:
— Дюшес.
Я был польщен подарком, не зная, что отец просил его, приезжая
из города, покупать для дома угощения и платил за них. Другой раз
дядя охотник. приехал не совсем трезвым и ночью упал с дивана, на
котором ему постлали постель. Я был заинтересован и несколько раз
возвращался с вопросами о том, как это случилось. Затем его прогнали
со службы. Когда через месяц он появился у нас, я был восхищен
деликатностью родителей, которые, вместо того чтобы смеяться над
ним, как всякий мальчик сделал бы, ни словом не упомянули о проис-
шедшем.
Узнав о моих спектаклях, дядя охотник порекомендовал сюжет, в
котором среди других перипетий цыган продавал хромую лошадь, а в
конце все плясали и играли на гитаре. Но такие темы совсем не входили
в орбиту моих сюжетов. Даже удивительно, как на это можно было
разыграть спектакль, что я и сказал дяде охотнику.
— Не понимаю, чем тебе не нравится, — разочарованно прогово-
рил он.
Кроме детей, в спектаклях охотно принимал участие кое-кто из при-
слуги и прежде всего Марфуша, которая была культурнее других.
С Марфушей велись также разговоры и даже споры о музыке. Из музы-
кальных сочинений я в то время особенно любил увертюру «Поэт и
крестьянин» Зуппе. Она имелась в доме в виде четырехручного перело-
жения. Поиграв ее с матерью в четыре руки, я выучился разбираться
самостоятельно и считал, что это самое замечательное сочинение. Мар-
фуша, с которой я делился впечатлениями, соглашалась со мною. Од-
нажды я нашел портрет Листа, сосчитал его бородавки и показал
Марфуше, сказав, что это он сочинил «Поэта и крестьянина». Марфуша
ужаснулась. Я хохотал. Соль остроумия заключалась в том, что как
же человек со столькими бородавками мог сочинить такую чудную вещь!
Несколько позднее я демонстрировал Марфуше «Вечернюю звезду»
из «Тангейзера», которую нашел у матери в виде переложения в две
руки. Вещь очень мне нравилась, но Марфуша не одобрила. Я сыграл
еще и еще, останавливаясь, чтобы объяснить красоты, но Марфуша была
глуха к ним, как я ни старался убедить ее, играя по нескольку раз
отдельные такты. Я огорчался, не будучи в состоянии доказать, что
хорошая музыка хороша.
Прежде чем поступить к нам, Марфуша была в горничных у сосед-
него помещика Бахирева. Она рассказывала мне, как по вечерам,
оставшись совсем один, Бахирев садился за рояль и долго на нем играл.
Играл одну вещь за другой, час, два. Затем подходил к шкапу, вынимал
оттуда большую коробку шоколадных конфет, брал одну конфету, дру-
гую, третью, ел их без остановки, затем вновь садился за рояль и играл,
играл, хорошо, громко, так до поздней ночи... Я внимал, как заворожен-
ный. Мне очень хотелось послушать, как играет Бахирев, но он никогда
67
не приезжал к нам. Я не знал, да и не мог бы понять, что у -Бахирева
была незаконная семья, что как только появлялись деньги, он уезжал
в Харьков прокутить их, что сельскохозяйственные машины не раз про-
давались с молотка в уплату долгов, и карета, в которой мы ездили,
была куплена через подставное лицо на одном из этих торгов. Поэтому,
хотя до Бахиревки было двенадцать верст — расстояние небольшое для
южных степей,— знакомство не клеилось.
В один прекрасный день Бахирев все-таки приехал — по какому-то
делу, которое он имел к отцу.- Это был человек средних лет, с проседью
и приятными манерами. Я волновался: сыграет или нет? Ему показали
наш новый Шредер, он сел за него, но брал только аккорды или играл
гаммки и арпеджио. Мать, зная, что я горю желанием, и сама готовая
послушать музыку,- сказала мне при нем:
— Как будто ты что-то хотел сказать Сергею Васильевичу?
Бахирев от рояля обернулся ко мне. Я, конфузясь и ломаясь, про-
лепетал:
— Вы, кажется, очень хорошо... умеете играть на рояле...
Бахирев засмеялся и заиграл немецкий марш «Die Wachtparade
kommt». Исполнял он не без блеска. Но едва я расслушался, как вдруг
оборвал и встал от рояля. Затем вновь сел, закрыл модератор и стал
брать громкие, изо всей силы, аккорды. Мать, обеспокоенная за люби-
мый рояль, не выдержала, вышла в соседнюю комнату и сказала:
— Не понимаю, зачем закрывать модератор, если хочешь играть так
громко!
Бахирев вскоре уехал, только раздразнив мой аппетит. Я же просил
мать выписать ноты марша «Die Wachtparade kommt».
Другим музыкальным явлением была Вера Александровна Бажаева
или Бажанова, с которой мать познакомилась в вагоне, возвращаясь
из своей очередной зимней поездки в Петербург. Ехали два дня в одном
купе, разговаривали о музыке, понравились друг другу. Бажаева хорошо
играла на фортепиано и даже одно время собиралась отдаться концерт-
ной деятельности. Когда на станции Синельниково мать должна была
пересесть на боковую ветку для следования в Сонцовку, а Бажаева
ехать дальше в Крым, мать сказала ей:
— Хотя вагонные знакомства на том обыкновенно и кончаются, от-
чего бы вам на обратном пути из Крыма не заехать погостить к нам?
Бажаева обещала, сдержала слово, и вот месяц спустя сидела у нас
в сонцовской гостиной и смеялась — как неожиданно все вышло. Это
была молодая, цветущая дама, с остриженными и зачесанными назад
волосами и большим золотым крестом на груди. По вечерам она усажи-
валась за рояль и много музицировала.
Помню, я сидел в своей комнате за детским столиком и играл в
шахматы с кем-то из детей. Партия была интересная, из гостиной неслась
музыка, тоже интересная, и все было так хорошо. Вдруг вошла мать:
— Удивляюсь тебе, Сережа: такой редкий для тебя случай послушать
хорошую музыку, а ты сидишь с ребятами и играешь в шахматы!
68
Я неохотно пошел в гостиную и стал неохотно слушать. Тем не
менее двенадцатый этюд Шопена, на взятие Варшавы, произвел впечат-
ление. Я просил повторить его. Отсюда некоторый отзвук в буре из
«.Пустынных островов».
23
Наступило лето 1901 года. Мне было десять лет. Я ходил в «боль-
шой сад» и там сражался с китайцами — это был отзвук войны в Ки-
тае. Китайцами был молочай, высокая трава с хрупким стеблем, напол-
ненным желтым соком. Молочай заполнял целые поляны, и я, размахи-
вая палкой, сносил десятки желтолицых врагов. Когда же возвращался
домой, весь костюм был перепачкан желтой кровью, и мне влетало:
— Сражайся, но пожалей же твой костюм! Господи, какой неснос-
ный!— и я уходил, обдумывая, что значит «несносный». Мне казалось,
что несносный значит «не с носом», то есть безносый.
Сшили мне голубую шелковую рубашечку, очень приятную. В отлич-
ном настроении я побежал в сад и покатился по траве, под шелко-
вичным деревом. В траву нападало много шелковичных плодов — крас-
ные, сочные ягоды, вроде малины,— и я вернулся в рубашечке, сплошь
разрисованной. Марфуша возмутилась:
— Отец сидит, гнет спину, для того чтобы заработать 800 или 1000
рублей в год, вам шьют шелковую рубашечку, а вы вот как портите
хорошие вещи!
Я был смущен. В Сонцовке все давалось как-то само собой, и мне
в голову не приходило, что отец должен гнуть спину, чтобы заработать
на рубашечку, которую я тут же испортил. Мысленно я твердил:
— Господи, помоги, чтобы это было не 800 рублей, а тысяча!
В действительности дело обстояло значительно лучше. Сонцовка
процветала, и отец, на всем готовом, не проживал своих процентов. Мать
была инициатором того, чтобы на остающиеся деньги покупалась госу-
дарственная рента, самая солидная, и складывалась в несгораемый
ящик. Покупались и выигрышные билеты, но они никогда не выигрыва-
ли. Перед тем как ложиться спать и прежде чем запереть двери, отец
заглядывал под кровати, под диваны и за занавески, а на ночь клал
рядом с кроватью револьвер. Край был все же диковатый, и предосто-
рожности не лишни.
Между тем Марфуша стала проявлять склонность к религии и, взяв
жалованье, накопленное за год, уехала по святым местам — в Киево-
Печерскую лавру, в Новый Афон и другие прославленные монастыри.
Через полгода она вернулась и снова поступила к нам, ходила в черном
и, когда старших не было дома, пела церковные напевы, состоявшие из
длинных вытянутых нот, с большими усилениями и неожиданными нис-
паданиями, по-видимому, напоминавшие звучание хора под монастыр-
скими сводами.
69
Этим летом мать взяла меня в Покровское к Раевским. Там же была
тетя Таня, и там же был «Великан», вышедший из переплета и приве-
зенный ею с собою. Мои двоюродные братья недурно играли на форте-
пиано, кузина Катя училась петь,— решено было поставить «Великана».
Распределили роли: тетя Таня — Великан, я, конечно,— Сергеев, кузина
Катя взяла Устинью, кузен Шурик, лет на шесть старше меня,— Его-
рова; старший кузен Андрюша, лицеист лет девятнадцати, сел за рояль
и изображал оркестр. Целый день учили музыку, разыскивали и приме-
ряли костюмы. Я волновался до безумия. К вечеру выучили один первый
акт. Мать сказала:
— Надо разыгрывать то, что выучили, а то он так нервничает, что
может заболеть.
Загримировались, надели костюмы, Великан в высоких охотничьих
сапогах, публика уселась в зале, где я когда-то хлопнулся на паркете,
Андрюша заиграл увертюру — спектакль начался.
Кузина с книжкой в руках; затем громко затопал Великан, и она,
конфузясь, спела: «кто там идет?». Однако тетя Таня сразу взяла тон,
и сцена погони Великана за Устиньей вызвала смех в публике. Затем
равномерный ритм на четыре четверти — и выход, мой и Егорова, с пи-
столетами и ножами. Хотя я руководил репетициями и учил всех, как
петь, очутившись на сцене, разволновался и, не дожидаясь Егорова, сам
запел его слова: «что ж, стрелять?»
— Врешь,— прошептал Шурик и перехватил свою партию. Я запел:
«нет, погоди»,— и все вошло в колею. Спектакль продолжался гладко,
тетушки нашли, что кузина очень, очень мило спела арию Устиньи и что
безусловно стоит продолжать уроки пения. Вторая картина протекла
менее стройно, потому что ее недоучили, но все-таки первый акт пришел
к благополучному концу. Все аплодировали и были в восторге. Дядюш-
ка Раевский, очень довольный представлением, смеясь и по привычке
дергая себя за нос, сказал:
— Ну, Сережа, когда тебя будут давать на императорской сцене,
помни, что первый раз твоя опера была исполнена у меня в доме!
Едва ли, говоря это, он думал о будущем,— просто веселился. Но я
принял сказанное к сведению и, когда двадцать лет спустя (тогда не
стало уже ни дядюшки, ни императорских театров) моя опера, другая,
впервые пошла в Чикаго32, припомнил его слова.
На следующий день пыл пропал, и остальные акты так и не выучили.
Но по утрам, когда я выходил к чаю, дядюшка неизменно пел, несколько
фальшивя:
— Ну что ж, стрелять?—и каждый раз я методически поправлял его:
— Дядя Саша, не «ну что ж, стрелять», а просто «что ж, стрелять?»
Вскоре мы отправились в обратный путь в Сонцовку. При пересадке
в Туле опоздали на поезд и должны были догонять его с курьерским.
Я сиял, что едем в курьерском (обыкновенно из экономии ездили с поч-
товым), и все время стоял у окна с часами в руке, ловя верстовые
столбы и записывая быстроту движения. Вернувшись в Сонцовку, попро-
70
сил у отца бумагу, линованную квадратами, и вычертил кривую скоро-
сти на целые сотни километров.
Расписание поездов, вся эта механика согласования движения по
железнодорожной сети живо интересовали меня. Официальный указа-
тель движения поездов был моею настольной книгой, которую я читал,
лежа на диване, как литературу, высчитывая скорость движения, отме-
чая, кто кого обгоняет, или задавая себе задачи, как проехать, напри-
мер, из Владивостока во Владикавказ. Все пешеходные прогулки в Сон-
цовке представляли собою железнодорожные линии, для которых я писал
сложное расписание поездов, занявшее многие страницы. Некоторые стан-
ции носили поэтические названия вроде «Под грушей» или «За могила-
ми домик»; станция с одной стороны ручья называлась «Пост-мост», а
с другой — «Мост-пост». Когда я поднес отцу этот труд, я был уверен,
что он с интересом, погрузится в его изучение, но последовало разочаро-
вание: отец перелистал и сказал, что посмотрит как-нибудь потом.
24
В сентябре 1901 года я сочинил довольно пространную пьесу без
названия для фортепиано в две руки и посвятил ее отцу к именинам.
Карандашная рукопись этой пьесы сохранилась33. Уже раньше устано-
вилась традиция, что ко дню рождения и именин родителей я писал им
поздравительное письмо, хотя бы они были под одной крышей со мною.
Письма были большею частью бессодержательные, но писались калли-
графически, на хорошей бумаге, часто золотыми чернилами, и, видимо,
доставляли удовольствие получавшим их. Пьеса, посвященная отцу,
открывает собою новую традицию: сочинять что-нибудь для родителей и
посвящать им, вместо того чтобы писать письмо. Традиция эта затем
строго блюдется в продолжение по крайней мере лет пяти.
Что касается новой пьесы, то она пестра по содержанию и предста-
вляет собою сюиту из семи отдельных эпизодов, иногда связанных, а
иногда за волосы друг к другу притянутых. Один из них — тарантелла,
довольно складная. На обложке — приписка, сделанная несколько меся-
цев позднее: «все темы взяты отсюда в «Пустынные острова» и лишь
оставлена Тарантелла». «Пустынные острова» продолжали поглощать
более мелкие опусы.
В доме имелся аристон — механический музыкальный инструмент в
виде довольно большого ящика, который играл, когда крутили ручку.
Музыкальные пьесы были вырезаны дырочками на диске из крепкого
картона, который вкладывался в инструмент. Когда вертели ручку, внут-
ри раздувались меха и одновременно вращался диск с пьесой, проходя
над упиравшимся в него механизмом вроде гребенки, каждый зубец
которого соответствовал отдельной ноте. Когда зубец попадал в дырку,
нота звучала; когда он упирался в картон, нота молчала. Таких дисков
71
было много, но я раскусил систему и решил вырезать свой собственный.
Для этого сочинялась специальная музыка, которая затем рисовалась
на картоне и вырезывалась ножом. Работа выдалась кропотливая; так
диск и не был дорезан до конца. Но то, что было сделано, звучало. Прав-
да, не очень долго, так как картон попался рыхлый и дырочки стали
рваться, особенно там, где повторялись ноты.
Не помню точно, кажется этой же осенью, а может раньше, появил-
ся в Сонцовке и более современный инструмент: приехал брат отца по-
гостить и привез фонограф, а к нему шесть валиков, хрупких, закутан-
ных в вату. Надели первый, и у него сразу отскочил кусок. Это был
веселенький марш; его потом несколько раз склеивали, но выходило не
то, и при исполнении он спотыкался. Фонограф был слабенький, и слу-
шать приходилось через резиновые трубки, которые втыкались в уши.
Тем не менее это вам был не аристон, и сквозь шипение и хрипы раз-
давался настоящий человеческий голос, «вроде нечистой силы»,— говори-
ли на кухне. Но валики изнашивались, их берегли, слушать разреша-
лось не каждый вечер.
Однажды я пустился на хитрость и сказал, что хочу записать музы-
ку, которую играет фонограф. Родители разрешили завести его и даже
похвалили намерение. Вместо записывания я стал слушать один валик
за другим.
— Вот видишь, как нехорошо,— говорил отец, убирая фонограф.—
Ты попросил, чтобы записать музыку, и мы тебе дали. А ты даже не
попытался записать ни одной ноты!
25
В эту осень я едва не остался без глаза. У сторожа Гаврилы была
собака, несимпатичная, но хороший сторож. Звали ее Рябчик. Однажды,
когда моя любимая собачка Жужу кушала косточку, Рябчик подошел
к ней, ощерился и, завладев косточкой, стал ее доедать. Я откуда-то
слышал, что собаки не любят, когда им дуют в морду, и решил сде-
лать злодею неприятность. Нагнулся и подул. Рябчик, решивший, что я
хочу съесть его кость, огрызнулся и продолжал свою еду. Огрызнув-
шись, он попал мне нижними зубами под глазом, а верхними в бровь —
хорошо, что не выше и не ниже, иначе один из зубов был бы в глазу.
С окровавленным лицом меня притащили к матери, которая, после пер-
вого испуга, промыла рану (на брови была царапина, но под глазом
глубокий порез), зажала ее пальцами и залила коллодиумом. Послали
за доктором, который жил в двадцати пяти километрах и приехал толь-
ко на другой день. Он сказал:
— Если вы чисто промыли рану, тогда все хорошо. Если же не сов-
сем чисто, тогда... тогда мы увидим это через несколько дней.
Но рана была промыта чисто и постепенно стала заживать. Лишь
через полгода шрам начал краснеть, и доктора, которым его показали,
72
определили, что растет «петушиный гребень», или дикое мясо. По су-
ществу я был не прочь, чтобы у меня вырос петушиный гребень, но
родителям это не нравилось. Дальше дело мало-помалу обошлось, хотя
шрам оставался еще долго и только лет через десять постепенно исчез.
Зато к собакам с тех пор я питал недоверие и во время прогулок, при
встрече, старался обходить их. А прогулки бывали дальние, не только по
«линиям железных дорог» сообразно расписанию, но и, например, за
чернильными орешками, такими хорошенькими, которые росли на дубо-
вых листах, точно маленькие зелененькие апельсины. Прочтя в словаре
Граната, как из них делаются чернила и достав у родителей необходи-
мые составные части, я сфабриковал жидкость, наполнившую большую
банку от варенья. Чернила оказались приличными, и их отдали в школу.
Что касается собак, то было достаточно основания опасаться их:
в большинстве случаев это были оберегавшие овец овчарки, которые с
лаем и воем кидались на прохожего, катясь точно косматый шар. Дети,
игравшие со мной, знали о моих страхах и пользовались случаем, что-
бы припугнуть вдобавок:
— У калитки пробежала собака, у нее одна веревка висит на шее,
а другая на хвосте,— сообщали они со страшными глазами.
Я чувствовал, что здесь есть какая-то несообразность: пускай веревка
на шее, зачем же на хвосте? Но все-таки шел в дом и, пока родите-
ли отдыхали перед денным чаем, предпочитал держаться поближе к их
дверям.
Дети не долго смеялись: вскоре младшему братишке Стени, Коле,
пришлось пострадать от того же Рябчика и как раз тем же местом
под глазом. Гаврила привез из овчарни барашка, которого надлежало
заколоть, разнять на части и передать на кухню. Такие операции про-
изводились в дальнем углу двора, и я на них не присутствовал. Лишь
один раз старуха кухарка Катеришенька рассказала, что после того как
курице отрежут голову, она некоторое время бегает, натыкаясь на пред-
меты. Я заинтересовался и был приглашен на кухню, где при мне от-
резали голову, но курица почему-то не побежала. Екатерина подтолк-
нула ее, но курица сейчас же упала. Так в общем дело оказалось не
интересным.
Едва Гаврила разнял барашка на части, как подошел Рябчик и,
схватив ногу, бросился вон. Гаврила успел поймать ее за копыто, но
Рябчик, вцепившись в мякоть, тянул к себе. От усилий собака почти
присела на задние лапы; Гаврила тоже откинулся назад, упершись одной
ногой в грудь Рябчика. Так они топтались некоторое время, кружась
вокруг перемежающегося центра. Коля с любопытством наблюдал сцену.
Вдруг Рябчик, выдрав клок мяса, покатился в кусты. Гаврила потерял
равновесие, упал на спину, перемахнул костью над головой, и влепил
ее в физиономию стоявшего сзади Коли.
Когда ревущего Колю принесли к моей матери, лицо его было бук-
вально залито кровью, и своею и бараньей. Но у матери имелся уже
опыт, а рана оказалась точь-в-точь как моя. Омыв лицо и промыв
73
рассеченное место дезинфекционными средствами, она залила его колло-
диумом. Вскоре все зажило, а в дальнейшие годы Коля щеголял с таким
же шрамом, как и я.
26
В декабре 1901 года родители взяли меня в Петербург, а затем в
Москву. Не помню точно, ездил ли я в Петербург в прошлую зиму или
это была первая поездка. В ту ли поездку или в эту меня, как выя-
вившего себя оперного композитора, прежде всего повели в оперу. Таким
образом я побывал на «Жизни за царя», «Русалке», «Демоне», «Травиа-
те» и «Кармен». Кузены Раевские были ласковы и обкармливали закус-
ками— сардинками, шпротами, белорыбицей, пока в одну прекрасную
ночь температура на гастрической почве не вскочила в 40°, перепугав
и мать и тетю Таню, у которой мы жили.
После этого мои аппетиты были взяты под контроль.
Тетя Таня водила к фотографу, снявшему меня перед картонным
пианино, на пюпитре которого стоял белый лист. Готовые фотографии
были отнесены к тетитаниному сослуживцу, обладателю каллиграфиче-
ского почерка, и он мелко вывел на них: «опера «Великан», соч. Сере-
жи Прокофьева». На некоторых было выведено «Опера «На пустынных
островах», но таких экземпляров было два-три: «Пустынные острова»
пользовались меньшей популярностью, и, кроме того, длинное название
плохо умещалось на маленьком квадрате.
Видя, что моя любовь к шахматам цветет, тетя Таня повела племян-
ника к своему знакомому, Соловьеву, который играл недурно и даже
состоял членом клуба. Первую партию я проиграл. Во второй он дал
вперед ферзя и коня; я выиграл. Он снова дал ферзя и коня — я про-
играл. В восторге от такого мастерства я спросил:
— Вы лучший игрок в клубе?
— Нет, я игрок пятой категории.
— Вы пятый игрок в клубе?
— Пятой категории, а не пятый игрок.
— Ну, это все равно,— решил я, не догадываясь, что в пятую кате-
горию отчисляются самые плохие игроки клуба.
Следующую партию Соловьев, узнав, что я знаком с названием
клеток, играл без доски, й 1’aveugle*. Я выиграл и ушел торжествую-
щий, унося подарок — переплетенный том старых шахматных журналов.
Находившиеся в нем партии я затем без конца переигрывал, и хотя лишь
поверхностно воспринимал их смысл, матчи Чигорина с Таррашем и
Стейница с Ласкером до сих пор свежи в моей памяти.
В январе 1902 года мы из Петербурга приехали в Москву, и это
пребывание открыло новый этап в моем развитии; я соприкоснулся с
профессиональной композиторской средой. В Москве жило семейство'
* вслепую (франц.).
74
Померанцевых, с которым у родителей были дружеские отношения. Ког-
да мать жаловалась на неудобства отельной жизни, они пригласили
переехать к ним. Мать не нашла удобным воспользоваться этим; по-
ехали просто в гости, рассказали про музыкальные успехи Сергушечки,
кто-то. из Померанцевых воскликнул:
— Да его надо показать нашему Юрочке! Юрочка скоро кончает
консерваторию. Юрочка учится теории композиции. Юрочку очень любит
Танеев.
Кто такой Танеев, мать знала не совсем твердо, но случая упускать
не следовало, и через несколько дней собрали мои сочинения в папку,
надели новый матросский воротничок и повели к тем же Померанцевым
для встречи с Юрочкой. Юрий Николаевич Померанцев был приятный
молодой человек лет двадцати с небольшим. Он действительно находился
в одном из последних классов консерватории по теории композиции, ко-
торую через год или два кончил с серебряной медалью34. Большого
композитора из него не вышло, но он поехал в Лейпциг учиться дири-
жировать у Никиша и в дальнейшем работал дирижером в московском
Большом театре по балетному репертуару.
Мать советовала сыграть ему из «Великана», но я предпочитал «Пу-
стынные острова». Затем Померанцев сел к роялю и заставил отгады-
вать сначала ноты, потом аккорды. Называл я верно, слух оказался
абсолютным. Померанцев написал несколько тактов на бумаге, велел
посмотреть внимательно и пойти сыграть. Я сыграл, слегка напутав.
Кажется, потом надо было сделать наоборот: подобрать несколько так-
тов на рояле и записать их, сидя у стола. Похвалив, Померанцев ска-
зал, что постарается устроить, чтобы меня послушал Танеев, самый
что ни на есть крупный профессор в Москве.
Действительно, Юрочка не обманул, и через неделю, в ясный зимний
день, мать, он и я с папкой шагали по московским переулкам, держа
путь к Танееву, жившему в одноэтажном домике, кажется в Мертвом
переулке35. Мать уже знала, кто Танеев, и волновалась, как примет нас
такая знаменитость, но Померанцев успокаивал, говоря, что Сергей Ива-
нович — сама доброта и внимание.
Встречу с Танеевым я помню туманно, но лежавшая на столе рас-
печатанная плитка шоколада, которым он сразу угостил, произвела при-
ятное впечатление. Дверь открыла нянюшка, она ходила с большим
перевальцем, точно плавала по волнам36. На пюпитре стоял лист бумаги
с написанной на нем темой преувеличенно крупными круглыми нотами, по
одной ноте в такте. Вероятно, это был какой-нибудь cantus firmus.
— Почему же сочинения Сереженьки Прокофьева?— засмеялся
Сергей Иванович, увидя золотые буквы на переплете «Великана».
— Но ведь он маленький, и, кроме того, тетушка, которая души не
чает...— оправдывалась мать.
— Сергея, Сергея, ну в крайнем случае Сережи,— сказал Танеев.
Я заиграл увертюру к «Пустынным островам». Увертюра была рыхло-
ватая и, конечно, не лучшее место в опусе. Если бы я знал, что удаст-
75
ся сыграть только увертюру, то выбрал бы какой-нибудь другой кусок,
например бурю. Но Танеев перешел к «Великану», а затем заговорил
с матерью о том, что пребывание в Москве надо использовать для заня-
тий теорией хотя бы с тем же Померанцевым.
Несмотря на десятилетний возраст мальчика, сказал он, необходимо
начать правильное преподавание гармонии, иначе юный композитор
усвоит себе ошибки, от которых потом трудно будет отделаться.
27
И вот начались мои уроки у Юрия Николаевича. Он объяснял четы-
рехголосный стиль, соотношение ступеней и заставлял писать задачи по
учебнику Аренского. Нельзя сказать, что мне это нравилось. Хотелось
сочинять оперы с маршами, бурями, сложными сценами, а тут связы-
вают по рукам и по ногам: параллельных октав — нельзя, пятого голо-
са — нельзя, и писать надо какую-то никому не нужную, скучную кани-
тель. Иногда Померанцев, объяснив новое правило, предлагал тут же
написать пример. Мне не очень хотелось, я путал, Померанцев сердился
и говорил:
— Какой же, Сережа, ты глупый!
Но зато, когда урок благополучно кончался, он вел меня в детскую,
где за большим столом восседал его племянник Володя Брянский, маль-
чик моих лет, и сосредоточенно расставлял оловянных солдатиков. Их
было у него 500 штук, на столе происходило целое сражение. Один раз
около сотни солдатиков было поставлено тесно в ряд. Померанцев вынул
кожаный кошелек, из него — большой медный пятак и сказал:
— Володя, я предлагаю тебе этот пятак, если ты позволишь повалить
только одного солдатика.
«Одного солдатика» означало, что за ним повалятся все сто. Но Во-
лодя был неподкупен, мотал головой и продолжал так же серьезно рас-
ставлять следующий ряд.
Когда я возвращался домой в гостиницу, то обыкновенно садился за
свое излюбленное занятие: записывать номера конок, проходящих мимо
окна. Эти номера заняли целые листы.
Перед отъездом из Москвы в Сонцовку мать снова повидалась с Та-
неевым, который объяснил, что уроки, взятые у Померанцева^—лишь
капля в море. Для того, чтобы направить меня по-серьезному на путь
композиции, хорошо было бы пригласить на лето в деревню настоящего
композитора, уже окончившего консерваторию, который позанимался бы
со мною месяца три, не только давая уроки гармонии, но объясняя и
расширяя приемы сочинения, знакомя с музыкальной литературой и
вообще увеличивая кругозор.
— А также давая уроки игры на фортепиано,— вставила мать, для
которой преимущества композиторские над исполнительскими были не
совсем ясны.
76
С. И. Танеев и Ю. Н. Померанцев в саду
Танеев согласился. Мать высказала опасение, не окажется ли Сон-
цовка слишком утлой для такого композитора. Но Танеев успокоил: он
постарается подыскать человека достаточно простого и приятного, ко-
торый к тому же отнесся бы внимательно к интересам ребенка.
— Главное же, берегите силы вашего сына,— сказал Сергей Ивано-
вич, и мать неоднократно вспоминала это наставление.
Поблагодарив Сергея Ивановича и совсем очарованная его внима-
нием, мать двинулась, со мною восвояси.
Перед отъездом в Сонцовку, мы побывали на репетиции симфони-
ческого концерта. Репетиция была закрытая, и в зале всего несколько
77
человек, в том числе Танеев. Вторая симфония Чайковского мне понра-
вилась, и мы купили переложение в четыре руки. Кажется, была еще
какая-то новинка37. Мать в Сонцовке не без юмора описывала некоторые
эпизоды этой репетиции:
— Играют музыку спокойно. Вдруг из глубины зала, где за пюпит-
ром Сергей Иванович и другие сидят за партитурой, раздаются вопли:
«как? что? почему ре-бемоль??»— и все побежали к дирижеру. Тот оста-
навливает оркестр, и вся компания начинает горячо жестикулиро-
вать, указывая пальцами в партитуру. Через несколько минут все успо-
каивается, компания возвращается на свое место и репетиция продол-
жается.
Итак, мы отправились в Сонцовку. По дороге — интермеццо из мира
расписания поездов. Окружающим пассажирам я без запинки сообщал
сведения об остановках, пересадках, часах ожидания и прочем, цитируя
частью наизусть, частью справляясь в своем затрепанном путеводи-
теле. Соседняя старушка умилилась, вынула из чемоданчика новенький
путеводитель и сказала:
— Вы чудесно все нам объяснили, но у вас такая старенькая книж-
ка. Я хочу подарить вам мою, она больше мне не нужна.
Я с благодарностью взял, перелистал и вернул обратно.
— Видите ли,— сказал я, стараясь быть вежливым,— у меня хоть
порванный, но этого года, а вашему уже пять лет, и поезда ходят
теперь совсем не так.
Старушка сконфузилась и сунула путеводитель обратно в чемоданчик.
Вместо пересевшей старушки вошли два коммивояжера. Они по-
местили между собой бумажный мешочек с нарезанной копченой колба-
сой и с аппетитом стали уплетать ее. Вытаскивая по очереди по лом-
тику, они раскусывали их острыми белыми зубами и обгрызали до самой
кожи. У меня потекли слюнки.
— Мама, я есть хочу.
Мать раскрыла корзинку с едой, где в чистую бумагу были заверну-
ты цыпленок, куриные котлетки, масло, белый хлеб, и стала делать тар-
тинку. В душе я был уверен, что она предложит коммивояжерам ме-
няться: даст им ненавистного цыпленка, а они дадут нам колбасы. Но
матери и в голову не приходила такая комбинация, я же конфузился
и не решался пошептать ей на ухо. Разочарованно я оттолкнул цып-
ленка и сказал:
— Мне больше не хочется.
— То хочешь, то не хочешь,— недовольно ответила мать и начала
складывать еду обратно. В это время спавший на верхней полке пасса-
жир проснулся и спрыгнул вниз. Тотчас же он начал проявлять знаки
беспокойства — пропали часы. Полез назад на полку, не нашел, спустил-
ся. Коммивояжеры посоветовали поискать на полу: не выскочили ли,
когда он прыгал. Мать сказала:
— Может, они попали в корзинку?
Пассажир сунул нос в корзинку с едой и вытащил оттуда часы.
78
По возвращении в Сонцовку мать не раз рассказывала, как неловко
она себя чувствовала после этого и как хорошо, что догадалась пред-
ложить поискать.
Но прежде чем мы доехали, произошла неприятность посерьезнее.
Поезд только что отошел от станции Межевой. Я стоял в коридоре ваго-
на, у окна, с часами в руках, ловя глазами верстовые столбы и запи-
сывая скорость для кривой. Вдруг вагон начал ужасно прыгать. Пол вы-
скакивал из-под ног. Я с криком бросился в купе к матери, которая схва-
тила меня в объятия.
— Ничего, ничего, Сереженька!— говорила она, сама перепуганная,
но стараясь прежде всего успокоить меня.
Пассажиры вскочили с мест, сверху полетел чемодан. Подпрыгива-
ние вагона замедлилось, и поезд остановился. Вследствие расширения
пути сошло с рельс три вагона. Передней части поезда удалось проехать
через испорченный отрезок, но наш вагон сошел, следующий удержался,
еще следующий сошел, и так попеременно три вагона. Дело кончилось
благополучно, но следы на шпалах проходили сантиметрах в десяти
от края, и насыпь, хотя и не высокая, была достаточна, чтобы вагон
перевернулся. Пассажиров пересадили в переднюю часть поезда, и мы
приехали на Гришино с опозданием, но с кучей впечатлений и с
гайкой, подобранной на память на месте крушения. Настоящего кру-
шения!
По возвращении в Сонцовку родители некоторое время совещались,
приглашать ли на лето учителя музыки. С одной стороны, жалование
75 рублей в месяц казалось непомерно высоким, особенно по сравнению
с 15 рублями, платимыми Луизе или немкам; с другой — поскольку сыном
заинтересовался такой крупный музыкант, как Танеев, надо было от-
нестись внимательно к его советам. Подумали и написали Танееву по-
ложительно. Через некоторое время от него пришел ответ, что, кажется,
удастся устроить к нам одного талантливого молодого композитора по
фамилии Гольденвейзер, который отлично окончил консерваторию по
двум специальностям, по теории композиции и фортепиано, за что имеет
золотую медаль. Родители и обрадовались и обеспокоились: а вдруг при-
едет знаменитость с такими претензиями, что не будешь знать, как ее
ублажить. Но через некоторое время пришло еще письмо от Танеева,
проявившего совершенно исключительное участие в этом деле: с Гольден-
вейзером не вышло, вместо него может приехать другой, Глиэр, тоже
очень хороший и тоже получивший золотую медаль. Пришло и объясне-
ние от Померанцевых: Гольденвейзер действительно трудноват характе-
ром, а Глиэр проще и приятней. Правда, он не пианист, но играет до-
статочно хорошо, а как композитор подает даже большие надежды, чем
Гольденвейзер. (Гольденвейзер лето 1902 года провел частично в Ясной
Поляне у Льва Толстого.)
Родители успокоились и обсуждали вопрос: какой национальности
может быть Глиэр и на каком слоге падает ударение. К приезду учите-
ля музыки я относился довольно равнодушно.
79
28
В Сонцовке у меня была целая вереница собственных интересов: ребя-
тишки, сад, собаки, театральные представления, подкрепленные новыми
элементами из виденного в Петербурге. Кроме того, я постоянно что-ни-
будь писал, например, издавал газету для отца. День был короткий:
много часов отнимали занятия с родителями. В своем преподавании отец
был медлителен, педантичен, но иногда скрашивал мое существование
кусочком шоколада, правда, не таким большим, как у Танеева.
С наступлением весны перед домом сажались цветы в довольно боль-
шом количестве. В защиту от заморозков их сеяли сначала в парниках,
а когда они проявляли склонность к цветению, высаживали в клумбы.
Пересадкой и распределением ведала мать. Это был почти что обряд:
в установленный день, под вечер, приносили из парников большого сада
корыта, в которых лежали рядами хрупкие растения с листьями разных
сортов и корешками, прикрытыми землей. Мать указывала: эти пойдут
в клумбу перед террасой, эти составят бордюр там-то. Я вертелся вокруг
и клянчил для своего домика, находившегося в отдалении. Мать давала,
хотя и не щедро. Обыкновенно, если после заполнения какой-нибудь
грядки оставалось порядочно цветов, их сажали в другое место; если же
штук пять, то получал их я и бережно уносил к домику, где уже были
вскопаны гряда под окном и куртина перед дверью. В свою очередь пе-
редо мной вертелись Стеня и Сережа. Стеня говорила:
— Вот если бы у меня была моя грядка, вы дали бы мне цветочек
и я бы его посадила...
Мне приходит в голову превосходная мысль:
— Знаешь, я продам тебе один квадратный аршин земли. Цена: од-
на конфета.
Стеня с восхищением смотрит на меня. Но конфеты достаются ей не
часто, и цена как будто велика. Тем не менее идем выбирать. Недалеко
от домика две дорожки сходятся под острым углом, и я предлагаю клин
между дорожками. Мерим аршином, и, хотя поверхность треугольника
сообразить трудно, выходит не менее пяти аршин. Пять конфет! Откуда
же она возьмет столько! Но мне уже самому хочется, чтобы у Стени бы-
ла земля и грядка.
— Я тебе запишу в долг.
Стеня морщит лоб и вычисляет: это вроде как месяц без конфет.
Мать кричит издали:
— Сережа, вот тебе четыре левкоя и два майорчика!
— Отдашь, когда сможешь, нескоро!— спешно говорю я ей и, сбе-
гав за добычей, уступаю в придачу к земле одного майорчика.
Так у Стени и Сережи образовались свои участки, на которых тор-
чало по нескольку цветов. Конфеты остались номиналом, об уплате во-
прос не поднимался. Зато появилась новая цель для сражений оловян-
ными солдатиками: Сережа объявлял войну Стене, чтобы отвоевать у
80
нее кусочек земли. Сражения происходили в столовой на столе, но затем
бежали в сад, и победителю отмеривался квадратный аршин земли по-
бежденного, иногда с цветком. Народ Стени назывался «устиньянцы»,
от Устиньи, а Сережи — «сергы», с ы на конце. Чтобы тоже принять учас-
тие в сражениях, я отмерил себе рядом участок, и мой народ называл-
ся «господинцами», от «господина», любимой куклы, которая была
властителем.
Резиновый «господин» раньше сидел верхом на резиновом же слоне,
но слон потерялся, и память о нем жила только в дугообразных ногах
господина. Господин был арабом, что больше не было заметно, так как
лицо провалилось, а краска стерлась. Тем не менее он оставался любим-
цем и ездил со мною в Петербург и Москву. Чтобы скрасить его непре-
зентабельность, тетя Таня согласилась сшить из лоскутов костюм. Я по-
требовал, чтобы это был непременно фрак, лучше, если голубой.
К отвоеванным землям присоединились еще контрибуции, и долги по-
бежденных с пяти конфет возросли до сорока или пятидесяти. Хотя ни-
кто никогда не уплатил ни одной конфеты, все же Стеня иногда просы-
палась ночью, холодея от неслыханного долга и говоря себе, что хоть
зарежьте, а ни за что не заплатит.
От большого дома к моему домику проектировалась железная дорога,
по которой должны были ходить мои два паровоза, двигавшиеся паром
и подогреваемые спиртовками. Одна из станций намечалась на участке
Стени и называлась Подстенькино. Но я не учел, что мой домик стоял
на косогоре, ниже большого дома, и это вызывало порядочную насыпь и
выемку для выровнения пути. Такой инженерной задачи я не преодолел,
и дорога никогда не была достроена.
О наших войнах, победах и поражениях я писал историю и чертил
в красках изменения границ у государств. О результатах боев и о ходе
постройки железной дороги сообщалось также в газете, которую я вы-
пускал для отца раз в месяц или раз в два месяца, стараясь выводить
текст печатным шрифтом. По случаю капризов Стени, которая несколько
раз бросала игру «и дулась как пузырь», была на нее карикатура,
изображающая пузырь на двух ногах, а под ним четверостишие.*
Синенький пузырник — Стеня.
«Я не хочу играть!» — На время!
Так говорится каждые разы,
Ей отвечают: пузырь ты.
Я чувствовал нескладность четверостишия, но лучше выдумать не
умел. В той же газете печатался фельетон «Путешествие в Италию».
Когда я был в Петербурге, кузина Раевских целый вечер рассказывала,
как она ездила в Италию, как в Вене она села в Schnell-Harmonika-Zug,
в котором можно было переходить из вагона в вагон (по дороге из Сон-
цовки в Москву таких поездов не было), как подымалась на Везувий и
до того изорвала ботинки, что их пришлось завернуть в бумажку и су-
81
«Рейнгольд Морицевич Глиэр приехал в Сонцовку в начале лета
1902 года»
нуть куда-то, а то было стыдно. Я слушал, не спуская глаз, а потом
сел записывать.
При случае подходил к роялю и сочинял «На пустынных островах».
Но то, чему учил Померанцев, не применял. Наоборот, приятно было не
обращать внимания на параллельные квинты и октавы, не думать о ка-
денциях и ведении голосов!
82
29
Рейнгольд Морицевич Глиэр приехал в Сонцовку в начале лета
1902 года, когда мне было одиннадцать лет, а ему двадцать восемь.
Если первое время я пропускал мимо ушей разговоры о предстоящем его
приезде, то, видя, как мать и Марфуша занялись приготовлением хоро-
шей комнаты и как дело вообще становится реальностью, я постепенно
сообразил, что ведь этот человек-то едет для меня и чтобы заниматься
мной, а не кем-нибудь другим, и стал немного волноваться. Когда на
горизонте показалась «точка», я сидел на ступеньках террасы и счищал
ножом колючки с трех больших чертополохов, притащенных утром из
дальнего сада.
«Приедет и увидит, что я счищаю колючки,— думал я.— Ну, и пусть
увидит. Ничего тут нет плохого».
Родители знали, что Глиэр кончил консерваторию с золотой медалью,
что у него есть напечатанные сочинения и даже получившие премию, но
нашли неудобным всем семейством высыпать на крыльцо. Надо сохра-
нить тон — и велели, чтобы встречал я. К крыльцу подъехал посланный
на станцию экипаж, запряженный четверкой, и из него вышел молодой
человек с усами, который полувопросительно сказал:
— Сережа?
Я подтвердил, поздоровался и больше всего заинтересовался футля-
ром от скрипки, который он держал в руке. В то время как Никита,
соединявший должность конторщика и лакея, выгружал чемоданы, я вел
Глиэра в его комнату и думал: «Ведь он будет заниматься со мной на
фортепиано. Почему же скрипка?»
Я вернулся к родителям за дальнейшими указаниями. Мать сказала:
— Пусть он осмотрится и умоется с дороги, а через десять минут
пойди и пригласи на террасу к завтраку.^— И, оглядевшись вокруг, при-
бавила:— Пока же можешь убрать твои чертополохи.
Глиэр оказался человеком приятным, удобным и не вытесняющим мно-
го места. Кроме двух или трех часов занятий со мною, он сам усидчи-
во работал: по утрам сочинял струнный секстет, по вечерам переписы-
вал сочиненное или сидел у себя и читал, словом, был занят. После
его утренней работы, часов в одиннадцать, был мой урок на фортепиано.
Мать просила разрешения присутствовать на нем, чтобы осенью, после
отъезда Глиэра, продолжать по его системе. Мой переход в другие руки
живо ее интересовал, гораздо больше, чем композиторские уроки. К пре-
подаванию Глиэра она относилась и с уважением, и критически, и чуть-
чуть ревниво. Для начала он выбрал сонату G-dur op. [ ] Бетховена38,
которую я очень полюбил. Днем, после завтрака, был урок теории ком-
позиции и прежде всего гармонии, но Глиэр был более гибок, чем Поме-
ранцев, и в его преподавании гармония в меньшей мере разобщалась с
практическим сочинением. Затем он знакомил меня с музыкальной лите-
ратурой — садился за рояль и играл сонаты Бетховена, мало-помалу на-
83
чиная объяснять их форму.. Особенно мне нравились два бурно-драмати-
ческих финала: из первой сонаты и из Лунной. Отношения установи-
лись такие, что я охотно шел со всякими музыкальными вопросами и
всегда получал внимательный ответ. В свободные часы Глиэр не прочь
был сыграть в крокет или шахматы, или даже принять вызов на дуэль
на пистолетах с пружиной внутри, стрелявших палочкой с резиновым
наконечником, чем еще больше покорял мое сердце. Он всегда присутст-
вовал на наших спектаклях, взглянув на них серьезнее, чем на игру, и
видя в них зародыши будущих сценических работ композитора.
, В тихие летние вечера Глиэр сажал меня за рояль, брал скрипку,
и мы играли сонаты Моцарта. В ответ на первые аккорды слышалось,
как отец запирал свой кабинет, на цыпочках шел в гостиную и садился
на диван, а мать, варившая в саду варенье («надо послать банку Ка-
теньке»), поручала кастрюлю Марфуше и усаживалась на скамейке под
окном. Приехавший как-то доктор Реберг поднял разговоры о том, что
вот читаешь, будто большие композиторы садятся за фортепиано и им-
провизируют целые фантазии, а правда ли это? Глиэр с совершенной
простотой ответил, что он с удовольствием будет импровизировать, если
это интересует слушателей. Взяв украинскую тему:
J to, Хилцл,
он довольно долго импровизировал на нее, то лирично, то бурно, с пе-
рекатами через всю клавиатуру.
Все были в восторге, но он сейчас же посадил меня за клавиатуру
и сказал:
— А теперь, Сережа, поимпровизируй ты.
Я не смущался.
— Только я на свою тему.
— Ну хорошо. Главное, не очень длинно.
Эта склонность работать со своими материалами осталась у меня на
всю жизнь. Глиэр еще не раз импровизировал на «Гей вы, хлопцы», и эта
тема мне нравилась, но когда дело доходило до моих собственных импро-
визаций или сочинения, я проходил мимо фольклора и обращался к соб-
ственным мелодиям. Точно так же и народные песни в Сонцовке: по суб-
ботним вечерам или в воскресенье я часто слышал, как на селе девки
«спевали»; была ли Сонцовка районом, бедным песнями, или же раздра-
жал меня «козлитон» деревенских певуний, но я ни разу не прислушал-
ся к ним и не запомнил ни одной. Возможно, что подсознательно эти
песни все же проникли в меня. По крайней мере, когда в двадцать че-
тыре года я впервые попробовал, чтобы музыка моя была русской, мате-
риал, хотя и собственный, но в русском складе, потек легко и естест-
венно39.
84
30
Глиэр был хорошим педагогом, поэтому он постарался, чтобы у учеб-
ника не возникла реакция против преподавания гармонии. Я рвался со-
чинять и не мог понять, зачем нужны эти скучноватые задачи. Между
тем они были нужны, так как гармония подводила фундамент под мое
сочинение, без нее же я не знал, что, зачем и почему..
Однажды под вечер Глиэр посадил меня за рояль — тут же была моя
мать — и стал объяснять, что в музыке называется предложением и что
периодом.
— Вот попробуй, сочини четыре такта музыки, только так, чтобы они
заканчивались не в основной тональности, а, скажем, на пятой ступе-
ни,— заказал он.
Я стал что-то подбирать. Подобрал. Записали. Глиэр продолжал:
— А теперь сочини еще четыре такта, чтобы они начинались прибли-
зительно как предыдущие, но заканчивались уже на первой ступени,
полным кадансом.
Это было не трудно, поскольку первые четыре такта существовали.
Записали.
— Теперь,— продолжал Глиэр,— надо сочинить новый четырехтакт
в какой-нибудь родственной тональности, например, в шестой ступени,
но так, чтобы к концу он остановился на пятой ступени, как и первый
четырехтакт.
Я не ясно понял. Попробовал — ничего не вышло. Глиэр сел к роялю
и сочинил за меня.
— Видишь,— объяснил он,— теперь мы подошли ко второму четырех-
такту точно так же, как и в первый раз, и можем снова повторить
его.
Повторили. Записали.
— Таким образом, главная часть пьесы закончена. Надо написать
трио в другой родственной тональности,— и он сделал несколько пояс-
нений, как надо писать трио.
Тут я уже вошел во вкус и сочинял трио с удовольствием. Оно и ка-
чественно вышло лучше.
— А теперь,— сказал Глиэр, когда трио было закончено,— надо по-
вторить все сначала.
— Без изменений?
— Можно без изменений, но лучше, если придумать новую фигура-
цию, похитрее. Давай я покажу.
Глиэр профигурировал первый такт, сделав движение более частым и
введя хроматические проходящие;
— В этом духе продолжай дальше. Только сегодня уже поздно, сде-
лай это завтра.
И я, и даже мать были очень заинтересованы. На другой день я
усидчиво поработал над фигурацией (Глиэр даже отменил урок гармо-
85
нии) и с его помощью закончил пьесу. Пришли родители, с ними гос-
тившая тетя Таня, и я сыграл новое произведение. Успех был полный:
четырехтактовое изложение, повторение кусков и фигурирование ранее
изложенной музыки — все это внесло ясность, которой мне не хватало.
— Как же ты назовешь твою пьесу?— спросила мать.
— А как называется эта форма?
— Песенная,— сказал Глиэр.
— Ну вот и назови ее «песенкой»,— предложила мать.
Я возмутился:
— Ну какая же это песенка!
Мать согласилась, что, пожалуй, предложение неудачно. Поискали
другое название. Не нашли и на том разошлись.
На другой день был урок гармонии, а на третий Глиэр предложил на-
писать еще несколько таких «песенок», указав на различные варианты
в ранее объясненном, главным образом в кадансах. Для начала Глиэр
сказал, чтобы я сочинил несколько главных предложений. Я сел с увле-
чением и в короткий срок навалял пять штук. Глиэр был даже разоча-
рован:
— Ты уж не валяй все подряд, что в первую минуту в голову при-
ходит,— сказал он,— а постарайся сделать получше.
— Но я старался,— оправдывался я,— это не первое, что в голову.
Глиэр стал терпеливо объяснять, как и на каких основаниях надо в
каждом отдельном случае прибавить следующее предложение. А если
приходится повторить какой-нибудь из тактов, встречающихся раньше, то
незачем его выписывать. Достаточно пронумеровать такты, а затем в
пустом поставить номер: это значит ссылка на предыдущий такт. Такой
прием облегчал работу: награфишь четыре такта, поставишь четыре
номера — смотришь, пьеса подвинулась вперед.
— Ты все-таки не злоупотребляй,— поправил Глиэр.— Повторять
лучше не в первоначальном виде, а с какой-нибудь фигурацией.
Тем не менее я злоупотреблял.
К концу недели у меня уже было шесть пьес, причем та, с которой
все дело началось, почему-то получила № 5. Нового названия не выду-
мали, а нелепое старое так и не отлипло. Эти шесть пьес положили на-
чало длинной серии фортепианных сочинений, писавшихся в детстве и
юности. В конце концов за шесть лет этих «песенок» оказалось чуть ли
не семьдесят штук40. Некоторые из них были маршами или романсами,
но все-таки нумеровались как «песенки». Ухо прислушалось и больше не
замечало неуместности названия.
31
Видя, что я усвоил песенную форму, Глиэр начал развивать меня по
другой линии и знакомить с инструментовкой, объясняя характер инстру-
ментов, их группировку, диапазон и способ применения. О некоторых
86
из них — флейте, трубе, скрипке, виолончели — я имел более или менее
ясное представление. О других — туманное, например о кларнете, тром-
боне, контрабасе. О гобое, фаготе, валторне, тубе, литаврах, альте я
слышал впервые. Глиэр описывал их звучность и приводил примеры.
Занимаясь утром со мной на фортепиано и увидя в сонате Бетховена
или другой пьесе аккорд, пассаж или мелодию, характерные для какого-
нибудь инструмента, он останавливался и говорил, что если оркестровать
эту вещь, то вот это громкое трезвучие возьмут три тромбона, а эту
пасторальную мелодию сыграет гобой, этот же певучий средний голос
надо дать виолончелям. Конечно, трудно преподавать оркестровку, живя
за тысячу километров от оркестра, но все же его метод был в достаточ-
ной мере живописен, и я схватывал довольно много. Необходим был кор-
ректив через контакт с живым оркестром, но к этому контакту я мог
теперь приблизиться достаточно вооруженным.
Были и недоразумения. Так, например, Глиэр показал, что главную
тему из соль-минорной «Песни без слов» Мендельсона должны сыграть
два кларнета параллельными терциями. Это мне понравилось, но я тут
же решил, что кларнеты иначе как двойными терциями не играют. Ве-
чером я объяснял матери, что такое кларнет, и разыгрывал на рояле не-
скончаемые пассажи в терциях, не считаясь с регистром. Глиэр не вы-
держал и закричал из соседней комнаты:
— Не так высоко! И кроме того, если кларнет, то это не значит, что
непременно двойными терциями!
Про валторну он объяснил, что из медной группы это самый мягкий
инструмент и ему часто поручаются нежные мелодии пианиссимо. Я по-
нял, что кроме нежной музыки валторна ничего не играет, и долго из-
бегал ее в форте.
Увидев, что я несколько освоился с инструментами и соркестровал
пару примеров для струнного квинтета, Глиэр, не без давления с моей
стороны, согласился, чтобы я взялся за оркестровку чего-нибудь из моих
сочинений — для полного состава. Я выбрал бурю из «Пустынных ост-
ровов». Для первого раза это было сложновато, лучше было выбрать
что-либо менее заковыристое, но я хотел непременно бурю. Глиэр не
протестовал, и с его помощью мы довели партитуру до конца. Как раз
в ней я не решался применить валторны, хотя по своему характеру они
очень годились для первого же аккорда.
— Теперь я бы написал симфонию,— заявил я Глиэру.
— Рано еще. Ты бы лучше оркестровал одну из твоих песенок.
— Зачем же оркестровать песенку, которая написана для фортепиа-
но, когда можно сочинить вещь специально для оркестра?
Довод основательный. Глиэр сказал:
— Ну, пиши, например, анданте для оркестра. Или рондо.
— Я хочу симфонию.
После трехдневных пререканий Глиэр уступил. Я кинулся сочинять
и через несколько часов принес ему главную партию, написанную в виде
оркестровой партитуры.
87
Девятнадцатитактовая (!) тема, которой открывалась симфония,
была вовсе недурна, и даже оркестровка должна была звучать, несмотря
на неуклюжесть аккомпанемента. Отклонение в шестую ступень было
сделано несомненно под глиэровским влиянием, и Глиэр одобрил его.
Как сочинять симфонию дальше, я не знал и отправился за советом
к учителю. Глиэр объяснил, что надо сначала написать еще несколько
тактов, чтобы утвердиться в главной партии, а затем сочинять «ход»,
то есть путешествие через несколько тональностей к побочной партии,
более широкой и певучей. Правда, она будет в совсем близком тоне, в
ре мажоре, но в том-то и трудность, что надо сначала заехать в несколь-
ко соседних мест, а затем уж остановиться в тоне побочной партии.
Ход сочиняли вместе. Попутно Глиэр объяснял, что такое модуляцион-
ный план. Музыка вышла средняя, но в ре мажор приехали. Побочную
партию я сочинял самостоятельно; вышло еще хуже. Затем Глиэр
объяснил, зачем нужна заключительная партия; я приписал и ее. Но
первая тема оказалась удачнее всего.
Параллельно с первой частью я начал писать вторую, медленную.
Когда было сочинено уже порядочно, Глиэр спохватился, что она не
в том тоне: в фа мажоре, не имеющем сродства с основным тоном
симфонии, с соль мажором. Транспонировать? Но куда? Из опыта с ма-
терью я уже знал, что первоначальный тон обыкновенно остается лучшим.
Подумали, попробовали — и оставили, но Глиэр был недоволен, что в
симфонии допущена погрешность. Первая тема медленной части не
представляла ничего особенного, но вторая, слегка бетховенского скла-
да, была интересней:
88
Чтобы примирить тональности первой и второй частей, Глиэр посо-
ветовал написать третью, скерцо, в ля миноре, который был в родстве
с той и с другой. Скерцо начиналось так:
Четвертая часть, финал, была снова в соль мажоре; на 2/4, с трех-
дольной третьей темой вальсообразного типа. Из этой музыки у меня
ничего не осталось в памяти. Глиэр объяснил, что писать сразу партиту-,
ру.— медленно и неудобно, поэтому, за исключением начала первой
части, я делал остальное в виде предварительных эскизов. О том, как
пишется разработка, я, разумеется, не имел понятия. Глиэр показывал
примеры в сонатах Бетховена и помогал разрабатывать материал первой
части. В финале, написанном по его совету в пятой форме рондо,
потребовалась тоже небольшая разработка. Глиэр стал показывать и
так увлекся, что написал ее всю сам.
К концу лета музыка симфонии была сочинена, первая часть оркестро-
вана, вторая и третья части — наполовину оркестрованы. Глиэр уехал,
наказав мне докончить оркестровку и сделать четырехручное переложе-
ние.41.
32
Пребывание Глиэра в Сонцовке оказало огромное влияние на мое
музыкальное развитие. Дело не только в том, что я утвердился в гармо-
нии и познал новые творческие области, как форма и инструментовка;
важен был переход из рук матери, хотя и прирожденного педагога,
89
но и дилетантки и не композитора, в руки профессионала, который совсем
по-иному обращался с музыкой и, сам того не замечая, открывал мне
новые горизонты. Важно и то, что Глиэр был мягок и все время интере-
совался моей работой, благодаря чему я бессознательно почувствовал
ее значение и выделил из среды других увлечений, вроде крокета, построй-
ки домика или войны детских государств.
Но Глиэр привил и некоторые вредные влияния, которые я изжил
лишь много позднее, с наступлением зрелости. Так, например, хорошо,
что он научил меня песенной форме и объяснил «квадратное» построение:
четыре такта плюс четыре. Это внесло порядок в мою музыкальную
мысль. Но он не учел, что это надо выучить для того, чтобы потом
забыть. Квадратность внесет порядок, но если вся длинная пьеса будет
построена из 4 + 4 + 4+ 4, то этот порядок станет невыносим, и 4 + 5
повеет как свежий воздух. Этого Глиэр не объяснил; возможно, он сам
не ясно сознавал, и я надолго попал в объятия квадрата. Между тем
мои предыдущие темы укладывались в самую разнообразную длитель-
ность: «что ж, стрелять» — шесть тактов; тема благодарности из «Ве-
ликана»— три такта; главная партия симфонии — девятнадцать тактов;
другие же — четыре или восемь тактов.
Вторая вредная прививка — некоторых шаблонных модуляций, во
власти которых находился сам Глиэр. Таковы отклонения в шестую
и третью ступени, которые ранее не приходили мне в голову, но после
Глиэра появились и в симфонии и в последующих сочинениях. По счастью,
они не нашли длительных симпатий.
Наконец, третьим внушением была секвенция, которую я тоже не
знавал дотоле. Секвенцию надо знать, но надо ее и опасаться. Во всех
трех случаях Глиэр должен был меня просветить, но, просвещая, пояс-
нить, что и четырехтактом, и отклонением в шестую ступень, и секвенцией
надо пользоваться с оглядкой. На первый взгляд кажется, что секвенция
поднимает эмоциональную сторону и переносит фразу в новую краску
через повторение в другом тоне. На эту удочку попадаются многие компо-
зиторы. На самом же деле эффект от секвенции достигается дешевым
средством и как дешевка должен быть отвергнут. Я тоже не один год
после Глиэра пользовался секвенциями, но зато наступил такой момент,
когда возненавидел их.
Так или иначе, эти минусы, были незначительны по сравнению с
огромным прыжком вперед, который я сделал от соприкосновения с
Глиэром. Я мог быть благодарен ему. Конечно, как мальчишка, я мало
сознавал это и скорее был благодарен за то, что, уезжая, он поручил
выработать маршрут в Киев (прямых поездов не было; три пересадки;
возможность разных путей).
— С курьерским можно?
— Можно.
Я был в восторге и лицом в грязь не ударил.
Один из спбртов, практиковавшихся в Сонцовке, была верховая
езда. Лошади выбирались смирные, но Глиэр, поехав в день отъезда
90
с матерью, слетел — и вернулся сконфуженный. Ушибов, впрочем, не
было, и все острили, что своему пребыванию в Сонцовке он поставил
точку лбом. Об этом пребывании он не только оставил, но и увез хо-
рошие-воспоминания. Однажды, через тридцать пять лет, Глиэр сказал:
— А хорошо было в Сонцовке’42.
33
Затем жизнь вступила в нормальную колею, что прежде всего вы-
разилось в увеличении занятий по общеобразовательным предметам.
Вновь появилась Луиза. Она пожила в Париже, но в семье дела не
клеились. Списалась с моей матерью и вернулась к нам. Я тем време-
нем подвинулся в немецком языке, и мать нашла полезным оживить фран-
цузский. С Луизой мы по вечерам читали вслух «Отверженных» Гюго
в облегченном переложении для младшего возраста. Мои занятия на
фортепиано снова шли под руководством матери, которая старалась
продолжать линию Глиэра. Сама она больше не играла.
— Я бросила заниматься, когда увидела, что Сережа догнал меня,—
говорила она впоследствии.
Вероятно, тут действовало несколько слагаемых: три месяца без игры
во время пребывания Глиэра; новые веяния, внесенные им; моя бойкая
хватка того, что давалось ей зубрежкой,— все это вывело музыку в
нашем доме в новое русло, и матери показалось, что для ее занятий
время прошло. Лишь игру в четыре руки она оставила за собой: симфо-
нии: Бетховена и Гайдна. Брала она басовую партию и готовила ее
заблаговременно. Я играл с листа, иногда с удовольствием, иногда без.
В самом деле: имея пять с половиной или шесть часов уроков в сутки,
еле дождешься воскресенья, а тут, пожалуйте, играть симфонию! Лучше
поиграть в шарики.
Шарики были стеклянные, хорошенькие, кроме того — несколько
длинных деревянных желобков. Игра, в которой я был единственный
участник, состояла из возведения целой конструкции: шарик скатывался
вниз по желобку,- попадал в другой и взлетал по нему наверх (требо-
валось рассчитать, чтобы хватило инерции), падал в особую картонную
воронку, выйдя из которой прыгал по лестнице, построенной из кубиков,
оттуда попадал в третий желобок, а из него в темный туннель из других
кубиков и т. д., пока хватало изобретательности и строительного мате-
риала. На постройку уходило два-три-четыре часа, но как это было
увлекательно! И вдруг в самом интересном месте:
— Сергуша, иди поиграть в четыре руки!
Я шел неохотно и играл без интереса.
— Постой, мы, кажется, разошлись,— говорила мать.— Начнем
сверху страницы.
В том же месте опять разошлись, но я закусил губу и жарил дальше.
Мать снова остановилась:
91
— Ты отлично видишь, что мы не вместе, и все*таки продолжаешь.
Если хочешь делать на смех, то прекрати игру. Можешь уходить.
Я встал и пошел к шарикам.
— Я два дня готовилась!— сказала мать и заплакала.
Вернувшись к моей конструкции, я начал проверять туннель: при
последнем пуске шарик попал мимо, требовалось увеличить загородку.
В это время вошел отец, слышавший конец разговора. Он забрал желоб-
ки, безжалостно разрушая драгоценный туннель, сунул их под мышку
и унес в кабинет.
Надо сказать, что такие мрачные эпизоды случались редко. Симфонии
Гайдна и Бетховена я любил и обыкновенно играл с удовольствием.
Из Бетховена мать выбирала пятую и седьмую; Гайдн был представлен
томом с шестью избранными симфониями.
Уроки гармонии продолжались с Глиэром — по переписке43. Перед
отъездом он отметил в задачнике Аренского то, что я должен был гар-
монизовать. Свои работы я писал, оставляя две пустые строки под двумя
заполненными, посылал в Москву; Глиэр исправлял и возвращал обратно.
К этим занятиям он относился добросовестно, я же — спустя рукава:
из задач выбирал те, что полегче, на хроматические проходящие, писал
их не очень тщательно, Глиэр исправлял, часто зачеркивая по нескольку
тактов и гармонизируя их заново, но я никогда не изучал его поправок —
и весь смысл занятий шел прахом.
— Ты просмотрел, что исправил Рейнгольд Морицевич, и постарался
понять, почему у тебя не так, как надо?—спрашивала мать.
Я отвечал:
— Просмотрел, просмотрел!— и, чтобы не обманывать родителей,
садился за рояль проиграть варианты Глиэра. Делал это, однако, думая
о другом и не вникая в смысл поправок. Происходило так не только
оттого, что я не понимал пользы от уроков гармонии, но и сама систе-
ма уроков по переписке была порочна: пока рукопись ездила в Моск-
ву и возвращалась через десять дней, задача остывала, забыва-
лась и вытеснялась последующими, которые я успевал сделать за это
время.
Совсем иное отношение было к симфонии, которую я очень хотел
привести в окончательный вид. Тут, однако, стало ясно, что едва ли я
успею сделать и оркестровую партитуру и четырехручное переложение до
поездки в Москву, которая была намечена на ноябрь. Я обратился за
советом к матери: на чем из двух остановиться? Спроси я любого
композитора, он ответил бы, что симфония есть сочинение для оркестра,
а потому и существовать она должна прежде всего в виде оркестровой
партитуры. Но мать привыкла играть симфонии в четыре руки. Оркестро-
вая партитура? Для глаза это нечто непонятное; о том, чтобы ее сыграли
в оркестре, нет и разговора; в четыре же руки — это реально и осязаемо,
поэтому:.
— Конечно, Сергуша, перекладывай в четыре руки,— с чем я охотно
согласился, так как не одну уже вещь писал для четырех рук и знал,
92
«...моя попытка составить каталог своих сочинений с указанием начальных
тактов каждого из них»
' Ax&tp. efaf-wt R-meft. (C-d&^
<{>е^> \ (C~du*j
km^i> $uuei ^-cbu
(_ rCe»^ cJbi^&f, $t h pyR*- C duA..
Cet^i Ж«-<М
f (^)
0Ж
teh,
'Srft.
Mt*.
C [dwli^
ТИлла &ь 4 , tl'wtt
/4мк> 1% 4№елиы. T е^м/ 4 -fluA.
i&et Я* <^ле**с<«< T tto**1, *4-cL<a..
£
l^ve
^алафль JH1, li-clwi
Первый список сочинений С. С. Прокофьева. Страницы из детской тетради
что у. меня получится; партитура же была делом темным и сулила
немало неясностей в работе.
Сначала я переложил партитуру. первой части, затем то, что было
оркестровано в анданте и в скерцо, затем докончил их в четыре руки
и, наконец, сделал четырехручную версию финала по летним наброскам,
которые так никогда и не выросли в партитуру. Писал я, как и «Вели-
94
кана», довольно грязно, на обрывках бумаги, работая то над одним
куском, то над другим. Но, по счастью, вновь существовала Луиза,
которая переписывала начисто. В черновиках были нарисованы чертики,
обезьяны и человечки, размахивающие руками. Стояли они не зря, а
обозначали, что в этом месте надо спросить, куда перепрыгнуть или ка-
кая внесена переделка.
К этому времени, вероятно, относится моя попытка составить каталог
своих сочинений с указанием начальных тактов каждого из них. Когда
летом Глиэр знакомил меня с сонатами Бетховена, он иногда справлялся
в конце тома, где были напечатаны первые такты каждой сонаты с номе-
ром и страницей, на которой она находится. Это мне понравилось, и я
не без гордости решил проделать то же над моими сочинениями.
Что касается внемузыкальных интересов, то тут было несколько увле-
чений. Я собирал марки, но так как сонцовская почта приносила одно-
образный набор их, я собирал «на количество», отмачивал и складывал
в конверты по двести пятьдесят штук. Очень интересовала меня камера-
обскура, которую я пытался смастерить из ящика, увеличительного
стекла, матового стекла и зеркала. Из этого ничего не вышло, я огор-
чился, и отец, поехав по делам в Бахмут, привез оттуда настоящую каме-
ру-обскуру. Я навел ее на дорожку сада, и на матовом стекле появилось
очаровательное изображение. Но сколько я ни старался нарисовать его
на наложенной на стекло вощеной бумаге, получались лишь грубые
штрихи.
К именинам мне подарили деревянный грибок, доверху наполненный
полушками — блестящими, новенькими, горевшими как золотые. Они
должны были заменить расчеты в «конфетах» во время войны между
устиньянцами, господинцами и сергами (к которым присоединились еще
ксарши, так как Саша подросла и основала свое государство). При-
ехали соседи с маленькой девочкой Соней, которая глаз не могла оторвать
от них и все пересыпала, как индусская принцесса жемчуг. Через сутки
после отъезда гостей я разыскал грибок, но в нем осталось только
десять полушек. Рядом лежали два грязных пятака, которые честная
Соня положила вместо увезенных сорока монеток.
У отца был календарь со звездным небом на каждый месяц. Я вни-
мательно всматривался в созвездия и, кроме уже известных мне Большой
и Малой Медведиц и Кассиопеи, явственно отметил Вегу,— результат
скорее скромный. Хотелось увидеть Сириус, самую крупную звезду,
но он появлялся только в ноябре;
С собаками отношения продолжали оставаться прохладными. Они
чувствовали мою неприязнь и инстинктивно сторонились. Но принесли
пестрого и веселого щенка, который мне понравился. Назвали его
Шангб—кто-то сказал, что это китайское слово и значит «хорошо».
От этого Шанго пошло смягчение отношений и с другими собаками.
Собачки были, впрочем, довольно дикие и не раз разрывали штаны
заходившим во двор крестьянам, за что отец платил по три рубля со
штанов. Кур, которых во дворе ходило множество и которых не считали
95
на ночь, они не трогали; но когда родители откуда-то достали выводок
павлинов, собаки стали гоняться за ними с лаем. Жизнь павлинов была
недолговечна: одного за одним их находили под кустом с выгрызенным
боком. Другое зоологическое бедствие было нашествие крыс. Их уничто-
жали всячески, и премированными крысоловками, привезенными с
харьковской ярмарки, и платой пятачка за убитый экземпляр. Чтобы
одну и ту же не приносили дважды, при уплате отрубался хвост, и я
иногда присутствовал при операции.
В конце сентября мать уехала к Олечке Смецкой в Сухум, на берег
Черного моря. Не вынеся угрюмости костромских лесов, Смецкие пере-
селились на солнечный берег Кавказа, тогда еще полудикий, купили
имение; построили кокетливый дом, вырубили цепкий кустарник и развели
ботанический сад с растениями со всех краев земного шара — пальмами
из Африки, эвкалиптами из Австралии и хвоей из азиатских Гималаев.
В октябре, когда в Сонцовке погода шла на убыль, хорошо было поехать
к милой Олечке в цветущий Сухум. Климат Сухума оказался целитель-
ным для больных грудью, а так как богатство Смецкого соединялось с
филантропическими склонностями, он построил по соседству санаторию
для туберкулезных. На открытие этой санатории поехала мать. «Сергун-
чик милый!— писала она с дороги,— не теряй времени, играй и учи уроки.
Может, и ты скоро в путь-дорогу пустишься»44.
34
Отъезд в Москву состоялся в ноябре. Четырехручное переложение
симфонии было закончено и переписано начисто Луизой. Луизу взяли
с собой, рассудив, что расход не такой большой, в Москве она может
оказаться полезной, и практика французского не прервется. Перед
отъездом я засунул катушку в ботинок отца: отец надел его с размаху
и повредил палец на ноге. В поезде я интересовался паровозами системы
компаунд и на больших остановках таскал Луизу смотреть, на каком
паровозе мы едем. В остальное время высчитывал скорость поезда или
изучал путеводитель. Особенно мне нравился город Ольвиополь, не знаю
за что, вероятно, за то, как он звучит. Когда сидевший напротив иерей
спросил, откуда я еду,- я не задумываясь ответил:
— Из Ольвиополя.
И когда иерей справился, где же это место находится,— подробно
объяснил, в котором часу вышел оттуда поезд, на какой станции была
пересадка и почему - выгодней ехать со скорым, чем с почтовым. Для
подтверждения я открыл путеводитель, но батюшка поверил уж и так.
Приехали в Москву в четыре часа дня, оставили Луизу на вокзале
с вещами, а сами, то есть мать, я и встретивший нас отец крестный,
поехали на извозчике искать помещение. Проездили до восьми вечера,
побывали в восьми гостиницах в разных концах города и, наконец, реши-
96
H. И. и О. Ю. Смецкие
М. Г. Прокофьева
11 [I IIIIII
fjk И ’-чГ--»-r >’«*-
* •_ » - r »
.: !!
12 M / - '
mJ fin
Санаторий вблизи Сухума, построенный на средства И. Н. Смецкого
ли взять две комнаты в «Ницце», у. Никитских ворот. 60 рублей в
месяц выходило дороговато, но комнаты оказались приличными и было
еще отделение за перегородкой для Луизы. На другой день привезли
взятый напрокат рояль. Пришел Глиэр, расспросил о работах, поздо-
ровался с «господином», уже сидевшим на пюпитре в новом шелковом
фраке, и справился, как он перенес дорогу.
— Не в первый раз, — гордо ответил я.
Сыграли в четыре руки симфонию, на которой красовалось: «Посвя-
щается Р. М. Глиэру». Глиэр пожалел, что не готова оркестровая парти-
тура, но клавир похвалил: ясно и играть удобно. Обещал свести в
музыкальный кружок к Гольденвейзеру, где меня уже ожидают. Надо
только предварительно повторить «песенки» и сыграться в симфонии.
Но у Померанцевых сказали:
— Как хорошо, что к вам не попал Гольденвейзер! Он много думает
о своей персоне, важничает, и неприятно с ним дело иметь.
Я — отцу в Сонцовку.
Москва, 17 (30) ноября 1902*$
«Дорогой папочка!
Вчера вечером мама и я ездили в Благородное собрание на концерт.
У нас были ненумерованные места, следовательно, чем раньше прийдешь,
тем лучше будет место. Так как начало концерта в 9 часов вечера, мы
выехали в 7 часов, туда приехали в половину восьмого, но лучшие йену-,
мерованные места уже были заняты. Там пел Шаляпин, и поэтому было
очень много публики. Там я видел С. И. Танеева. Он меня познакомил
с Аренским, задачи которого по гармонии я делаю. <...> Когда мы
вышли из Собрания, погода была очень скверная: шел мелкий, но частый
снег и дул сильный ветер. <...> Целую тебя крепко.
Любящий тебя
Сергей Прокофьев.»
«Сергей Прокофьев»— потому что отец сказал, подписываться нужно
как взрослый. К письму приписка матери: «привези свое ватное одеяло
и валенки, а то у нас спальня холодная, и особенно пол»46.
В другом письме от той же даты мать пишет:
«На Симфоническом собрании и я после некоторых размышлений
подходила к Танееву и беседовала. Подробности разговора сообщу при
свидании. <...>. Сейчас ожидаем учителя <то есть Глиэра> на урок,
и он должен сказать, когда Сережу поведет к Танееву. А то эта соната
<по-видимому,, описка: надо—симфония> стоит поперек дороги, пора
с нею покончить. Мне очень приятно было видеть, как нашего маленького
«шишика» представляли музыкантам и говорили: «вот это Сережа»,
а те; кому его представляли, спрашивали: «в каком тоне ваша соната?»
<опять>, то есть уже, значит, -его заочно знали. Так представляли
его Аренскому,. Конюсу и более мелким лицам»47.
98
Спрашивали не только «в каком тоне ваша симфония», но и в каком
вторая тема. Тут я начинал волноваться, потому что вторая тема-то
была в правильном тоне, а вот если спросят про вторую часть, то надо
признаваться, что она не в родственном тоне. Глиэр в свое время сердил-
ся что я этим испортил всю симфонию, а теперь, когда взрослые люди
так серьезно с тобою беседуют, неужели надо, краснея, отвечать «в фа
мажоре», между тем как это немыслимый тон для соль-мажорной сим-
фонии!
Через два дня мать снова писала отцу, которого поджидала в Москву:
<Еше-захвати бандероли Сергушины с задачами. Ошибки учитель хочет
ему объяснить»48. По-видимому, мое неретивое отношение к задачам
дошло до Глиэра, и он, со свойственной ему добросовестностью, решил
объяснить на деле, почему были сделаны им те или иные поправки.
«Бандероли» звучит вовсе подозрительно: а вдруг некоторые из них
я совсем не распечатал?
В эту зиму Глиэр давал уроки вдове композитора Серова, умершего
лет тридцать назад.
— То стар, то млад, — смеялась моя мать, сравнивая мой юный
возраст со старушкой Серовой.
Говорили, что она изучает контрапункт и инструментовку для того,
чтобы привести в порядок рукописи, оставшиеся после мужа, которые
она не-решалась доверить другим. Но это неверно: она сама была ком-
позитором; Серов при жизни задавил ее творческие начинания, теперь
же она хотела закончить свою собственную оперу «Илья Муромец»49.
Глиэр рассказывал, что это была старушка маленького роста, с глазами
на выкате, певшая свои сочинения низким тенором.
35
Здесь мы подходим к центральному событию пребывания в Москве,
к посещению Танеева. Произошло это 20 ноября (3 декабря) 1902 года.
Пошли Глиэр и я. В. портфеле — симфония-и переплетенная тетрадь с
семью песенками; седьмую •я присочинил в Сонцовке после отъезда
Глиэра. Мне хотелось сделать пьесу в грандиозном стиле, но вышло
немного ходульно. Танеев, как всегда, ласков, благостен, иногда чуточку
насмешлив. На столе распечатанная плитка шоколада. Сели играть сим-
фонию в четыре руки: он и я, Танеев скромно в левой руке. Я был
удивлен, с какой живостью Танеев играл аккомпанемент в средней части
финала, написанной в форме быстрого вальса. Когда Глиэр обратил его
внимание на контрапунктическую разработку в этой части, мне было не-
ловко, что ббльшую часть контрапунктов написал сам Глиэр. Проиграв
симфонию, Танеев сказал:
— Браво, браво! Только вот гармонизация довольно простая. Все
больше;., хе-хе... первая да пятая да четвертая ступени!
Вот это маленькое «хе-хе» сыграло совсем большую роль в моем му-,
зыкальном развитии. Оно запало вглубь, уязвило и пустило ростки.
99
И не то чтобы я, придя домой, ударился в слезы или же начал -ломать
голову, как это выдумать гармонизацию посложней,— дело было гораз-
до тише и незаметней: одиннадцатилетний мальчик побывал у профес-
сора, часть замечаний запомнил, другую пропустил мимо ушей. Но мик-
роб проник в организм и потребовал длительного инкубационного перио-
да. Лишь через четыре года мои гармонические поиски обратили на себя
внимание окружающих, а когда лет через восемь я сыграл Танееву одно
из последних сочинений51, он недовольно проговорил:
— Что-то очень уж много фальшивых нот...
Я тогда напомнил ему относительно «хе*хе», и Танеев, не без юмора
взявшись за голову, воскликнул:
— Неужто, это я толкнул вас на такую скользкую дорогу!
После симфонии Танеев заставил меня сыграть ему пару «песенок»;
просмотрел остальные; нашел, что мало заниматься гармонией один час
в неделю, лучше оторвать немного от уроков фортепиано и прибавить
к гармонии; советовал, чтобы я познакомился с классическими партиту-
рами. Хорошо, например, купить партитуру увертюры «Волшебного
стрелка» Вебера, по которой я играл бы на рояле под руководством
Глиэра. «То есть то, что написано для разных инструментов, должен
он изобразить на рояле»,— писала мать отцу^2.
— На будущее лето опять поезжайте в Сонцовку,— сказал Танеев
Глиэру.
— Едва ли,— ответил тот.— Для композиции нужна известная обста-
новка, а там ее нет.
— Разве Сережа так кричит и капризничает, что мешает?
— Нет, очень тихо. Но у меня нет нотной библиотеки.
Так разговор ничем не окончился. Отпуская, Танеев наказал при-
вести меня еще раз до отъезда из Москвы.
Вскоре после этого меня взяли в консерваторию на органный кон-
церт. Хотя орган был новый, по мнению музыкантов замечательный, и
играл знаменитый органист53, звучность показалась монотонной, и я
скучал. После концерта мать сказала:
— Орган играет, а блинов не дают,— намекая на ресторан Тестова,
куда отец крестный водил нас есть блины и где играл заводной орган.
Я остроты не одобрил. Как же так: с одной стороны, настоящий ар-
тист, а с другой — заводной орган, играющий какую-то ерунду. Но кон-
церт действительно был нудный, и потому я матери не возражал.
Вскоре приехал отец, пробыл дней десять и вернулся обратно в Сон-
цовку, которую не любил оставлять без призора даже в зимнее нерабо-
чее время. После его отъезда я писал ему 14 (27) декабря:
«Сейчас первый час ночи. Мы только что приехали с концерта А. Ни-
кита <крупный и элегантный дирижер, сводивший с ума обе наши сто-
лицы >. Концерт был великолепный: Никит получил два венка и три
или четыре корзинки с цветами <...>. Я нашел, что увертюра из «Рус-
лана и Людмилы» прошла у Никита стройней и лучше вообще, чем у
юо
Сафонова. Первую часть концерта Чайковского я немного знаю. Сюита
Грига нам очень понравилась. Что она всем нравилась, видно потому,
что вторую и четвертую части заставили повторить. Бетховена симфония
нам понравилась тоже. Рейнгольд Морицевич играл в оркестре на аль-
те < ему очень хотелось поиграть под управлением Никита, но все скри-
пичные пульты были заняты, поэтому ему предложили взять альт>.
Когда кончился концерт, Никита вызывали раз восемь-десять и столь-
ко аплодировали, что он кланялся на все манеры и даже посылал воз-
душные поцелуи; кроме того, ему махали платками, фуражками, шап-
ками, афишами, подавали букетики цветов и страшно кричали «браво!!»
Даже мама ему кричала, а я отхлопал все руки»54.
Никита действительно обожала Москва, и концерты его всегда носи-
ли праздничный характер. Перед концертом мать, сидя на диване и не
замечая моего присутствия, задумчиво сказала:
— Артур Никит. Никиш-кукиш.
Мне это понравилось. Распахнув дверь, я бомбой вылетел в коридор
гостиницы и помчался по лестнице с криком: «Никиш-кукиш! Никиш-
кукиш!» За мной побежала, спотыкаясь от близорукости, мать и водвори-
ла обратно в номер.
— Это очень некрасивая фраза. Пожалуйста, больше ее не повторяй.
— Но ведь ты же сама, мамочка, сказала «Никиш-кукиш».
— Я нечаянно оговорилась. Но повторять нельзя. Понимаешь?
Я не совсем понимал. Но голос был строгий и надо было подчи-
ниться.
Письмо отцу писано в час ночи: по-видимому, к позднему засижива-
нию мать относилась снисходительно. Зато за кормлением и прогулками
она следила тщательно. «Сергушка хорошо выглядит,— писала она от-
цу,г— я его упитываю яйцами, молоком, вином, и наукою он не обреме-
нен. Занимается около трех часов»55. Вино входило в число желатель-
ных ингредиентов. Помню, по чьему-то совету в стакан молока вливали
ложку коньяку, и этот привкус мне не нравился. Для моциона водили
на каток, но так как я боялся упасть, дважды брали учителя. Из пись-
ма отцу: «Я очень рада, что Сергушка начал кататься на коньках, хотя
бежит как паук, ноги расходятся, но все же сам»56.
Я — отцу в Сонцовку.
Москва, 17 (30) декабря 1902.
«В понедельник 16-го Екатерина Михайловна <племянница отца>
брала меня в Большой театр на «Валькирию» Вагнера: ужасно скучная
опера, без мотивов, без движений, но с большим шумом»57.
То, что я с первого раза не разобрался в музыке «Валькирии», впол-
не естественно: интерес к ней возник позднее. Понятно также, что при
отсутствии сценического движения я умирал с тоски. Но фраза о «боль-
70/
Москва. Большой театр
шом шуме» несомненно подхвачена у окружающих, так как громкая ин-
струментовка могла скорее заинтересовать меня, чем отпугнуть.
На этом критическом соприкосновении с Вагнером заканчивается на-
ше пребывание в Москве, откуда в конце декабря старого стиля мы от-
правились в Петербург. Но об этой поездке сохранилось мало сведений.
В Москве и Петербурге я сочинил еще несколько «песенок» (одну из них
на пять четвертей), так что к новому году их было двенадцать.
— Вот и хорошо, это будет «первая серия»,— сказала мать.— В бу-
дущем году ты сочинишь еще двенадцать.
— Это будет вторая серия,— согласился я.
К концу января 1903 года мы возвратились в Сонцовку.
36
Кажется, на обратном пути (а может, это было в предыдущую поезд-
ку) остановились в Харькове. Родителей продолжало беспокоить мое
зрение. В Москве меня водили к окулисту, который прописал очки.
Некоторым мальчикам нравится, когда им надевают очки, но мне не нра-
вилось, да и родителям не очень, поэтому решили заехать в Харьков к
знаменитому Гиршману. Гиршман осмотрел и сказал, что очков не надо.
Другая забота была о плоховатом желудке. Перед едой, на кончике
ножичка, давали мне очищенный нафталин и говорили, что это дезин-
фицирует пищеварительный тракт. Я любил сардинки, но больше одной
102
не разрешалось. Тогда я пустился на хитрость и объявил, что самая
вкусная часть сардинки — это хвост.
— Не понимаю твоих вкусов,— говорила мать.— Я просто хвосты
не ем.
— Если не ешь, дай мне.
Мать откалывала вилкой хвост и клала на мою тарелку. То же делал
отец и кто-нибудь из присутствующих. Так накапливалось четыре или
пять хвостов, что, по моим расчетам, составляло добавочные полсардин-
ки и представляло довольно выгодную комбинацию.
Вскоре по возвращении в Сонцовку, после того как я наигрался с ре-
бятами, которым из города были привезены подарки, убедился, что соба-
ки меня не забыли, нагулялся в малом и большом саду и на горе (не
очень высокой), что была позади большого сада, и продемонстрировал
на речке новые конькобежные познания,— я принялся за сочинение скри-
пичной сонаты, заданной Глиэром. Для нее была куплена специальная
нотная бумага. Работал я с интересом, и недель через пять вышла
довольно большая соната в трех частях: первая — сонатное аллегро,
несколько балладного характера, c-moll, на 4/д; вторая — менуэт;
третья — престиссимо, C-dur, на 3/4. Музыка сонаты не сохранилась, но
я помню, что она представляла собою шаг вперед по сравнению с сим-
фонией. Кроме того, движением вперед было и то обстоятельство, что
я самостоятельно оперировал с сонатной формой, разработкой, контра-
пунктами. Главную партию первой части я десять лет спустя использо-
вал для виолончельной баллады ор. 15. В обеих пьесах три такта вступ-
ления и первые пять тактов темы тождественны, но дальше в балладе
я уклонился в сторону большей сложности. Таким образом, из моих на-
печатанных и снабженных опусом сочинений первая тема баллады яв-
ляется самой ранней: сочинена в одиннадцать лет.
Некоторая балладность есть также в первой песенке второй серии58,
сочиненной в январе в Петербурге. Там попадаются брамсо-листовские
влияния, не замечавшиеся раньше:
Или шопеновские:
юз
Но в других, например, в шестой песенке59, сочиненной в марте,
вновь склад классического характера:
Из двух композиторов, музыку которых я слышал от матери с детст-
ва, Бетховена и Шопена, бетховенское влияние имело постоянный харак-
тер, а шопеновское случайный. К его вальсам я относился равнодушно,
а ноктюрнов не ценил. Вероятно, этюды и сонаты были бы ближе, но
мать не играла их. Особенно же раздражало, когда мать говорила:
—’ Отчего ты не сочинишь что-нибудь нежное, певучее? Какая пре-
лесть ноктюрны Шопена!
Уступая этим настояниям, а также московским советам Гольденвей-
зера, находившего, что мой стиль станет более фортепианным, если ак-
компанемент я буду писать в виде широких арпеджий, переходящих из
левой руки в правую, с мелодией, вьющейся посередине, я сочинил седь-
мую песенку60:
Здесь были и нежность, и певучесть, и широкие арпеджии, но качест-
венно музыка вышла трафаретнее, чем в других «песенках». Гораздо сво-
бодней я чувствовал себя в тех, где не уговаривали делать то-то или
сё-то, как, например, в восьмой61- (май 1903 года):
Или же во второй62, где я пустился на выдумки: семь диезов в клю-
че, дубль-диезы, счет на семь и на пять и т. д.
104
Рядом с выдумкой проявлялась и ребячливость. «Господин» в голу-
бом фраке должен был сидеть на пюпитре и слушать, как я сочиняю.
А когда «песенки» игрались отцу и он хвалил, я целовал отца в живот,
потому что слышал, будто такой поцелуй полагался по ритуалу какому-
то восточному сатрапу. Затем в течение нескольких дней я считал такты
в «Евгении Онегине». Вышло что-то вроде четырех тысяч, точно не помню.
О результате я доложил матери.
— Зачем тебе это нужно?— удивилась она.
— Как зачем? Конечно, это очень важно.
Мать пожала плечами. Тем не менее взяла клавир и написала на
первой странице: «по подсчету Сергуши, столько-то тактов».
Вспомнил я о «Пустынных островах». Сочинение их было брошено уже
целый год — Глиэр дал другое направление мыслям. Но все-таки, как
же так: целые страницы, в которых не установлен текст, ни даже дей-
ствие! Я стал выдумывать и пригонять слова. Воображения не хватало,
а фразы получались в таком невозможно вывернутом виде, что вскоре я
охладел к занятию и положил «Острова» на полку.
37
Постепенно перед родителями вырастала новая забота: пора было
отдавать сына в гимназию. Забота не из приятных. Жили тихонечко
всем семейством в деревне, а теперь течение жизни должно было нару-
шиться. Во-первых, в какую гимназию? Ближайшая была в одном из
уездных городов. Но уездные гимназии были плохи, и самые города —
трущобы. Лучше выглядел губернский город Екатеринослав, ныне Днеп-
ропетровск, в восьми часах по железной дороге. Но, по мере того как
мною заинтересовались московские музыканты, естественно взор устре-
мился дальше — на Москву. Москва, до которой было более двух суток
езды, сулила еще большее разъединение семейства, однако на это точки
зрения родителей расходились. Мать скучала и томилась в занесенной
снегом Сонцовке, где так мало было контакта с людьми ее культуры,
и учение сына в Москве давало выход из положения. Еще не ясно было,
отдали ли бы меня в гимназию живущим или поселили к родственникам
и мать ездила бы навещать, или же мать поселилась со мною, отец же
приезжал, а на рождественские каникулы мы отправлялись бы в Сон-
цовку.. Так или иначе, это означало оживление в жизни матери и долгие
месяцы одиночества для отца. Обсуждения должны были проходить
не совсем гладко. Однажды, проснувшись утром (дверь из моей комнаты
в спальню родителей оставалась открытой), я услышал бурный разговор
и отца, говорящего:
— В таком случае остается застрелиться.
Я принял всерьез и заревел. Родители смутились, взяли меня в
спальню и пытались успокоить. В конце концов отец заплакал тоже,
затем встал и ушел к себе в кабинет.
105
Вопрос с учением осложнялся тем, что поступить в гимназию было не
так просто. Комплект учащихся формировался в приготовительном клас-
се, меня же готовили во второй или третий, где количество вакансий было
минимально. Экзаменовали строго, часто проваливая ни за что. Расска-
зывались страшные вещи про варваров учителей. Говорили даже, что
есть такие садисты, которые испытывают удовольствие, когда мальчик про-
валивается. На самом деле причины были другие: в России не хватало
гимназий, и желающих было больше, чем можно принять. Если в третьем
классе было пять свободных мест, а экзаменующихся двадцать пять, то
учителю, будь он ангельской души, предписывалось провалить два-
дцать. Или, если не провалить, то не принять в класс, что одно и то
же. «Выдержавший осенью экзамен, но не принятый по недостатку места,
никакой бумажки не получает и остается при приятном сознании, что он
выдержал»,— писала мать отцу после наведенных справок63.
Чтобы эти справки оказались более точными, в марте 1903 года мать
вновь поехала в Москву. Там она ходила по гимназиям, канцеляриям и
попечителям округа, но результаты были мало утешительны, разве что
отдать в частную гимназию. Повидала она и Глиэра, который по-преж-
нему не сказал ни да ни нет о своем вторичном приезде в Сонцовку,
зато прислал мне коробку марок и схему сонаты. О последней мать
упоминает в своем письме, но я никак не могу вспомнить, что это за
схема. Скрипичная соната, по имеющимся у меня записям, да и по сла-
бым следам, в памяти была к тому времени закончена или почти закон-
чена. Возможно, это была схема не целой сонаты, а, например, разра-
ботка в сонатном аллегро. Или же схема фортепианной сонаты, за
которую я принялся лишь полгода спустя.
Вопрос с гимназией остался открытым, но времени оставалось доста-
точно, так как родители не собирались отдавать меня раньше как года
через полтора. Трудность экзаменов заставляла обратить внимание на
подготовку к ним, а это означало увеличение учебы каждый день, не к
моей радости, разумеется.
В перерывах я ползал по карте нашего Бахмутского уезда. У отца
была превосходная карта, в крупном масштабе, кажется верста в дюйме,
наклеенная на полотно и такая большая, что она не умещалась ни в
одной комнате сонцовского дома. Я раскладывал по частям на полу гос-
тиной и ползал из одного села в другое. Детская память крепкая:
некоторые углы уезда я помню до сих пор.
— Что ты ползаешь? Иди лучше гулять в сад,— говорила мать в за-
боте о чистом воздухе.
Во время прогулок я собирал цветы для гербария. Отец поощрял это
увлечение и ввел ботанику в курс проходимых наук. По книжке Маев-
ского64 я научился определять названия растений, что требовало поря-
дочного познания структуры цветка, плода, листьев, корней. Согласно пер-
вому параграфу Маевского требовалось решить, что это: травы или полу-
кустарники, с одной стороны, или деревья и кустарники — с другой.
В первом случае вы отсылались на параграф два, во втором — на более
106
отдаленный параграф. Во втором параграфе надо было опять выбрать
один из двух признаков, чтобы быть отосланным на параграф три или
на более отдаленный. И так, постепенно усложняясь, до тех пор, пока
не выяснилось сначала семейство растения, потом вид. Это было очень
интересно, и, по установленной этике, в гербарий попадали только те
растения, названия которых были определены по-русски и по-латыни.
Травы («цветы») я знал довольно хорошо, деревья хуже, злаки неважно
и никогда не умел отличить рожь от ячменя. А казалось бы злаки были
кормилицами сонцовской экономии!
38
В июне 1903 года Глиэр приехал в Сонцовку на второе лето. Глиэру
было двадцать девять лет, мне двенадцать. Причины его колебаний ле-
жали совсем не в отсутствии библиотеки и не в том, что в Сонцовке
недоставало творческой атмосферы. У Глиэра появилась невеста, и, ко-
нечно, он семь раз подумал, прежде чем решиться запереться на три
месяца в далекой Сонцовке.
Для начала он просмотрел скрипичную сонату, в которую внес некото-
рые исправления, и новые песенки; последние оставил почти без изме-
нений. Затем возник вопрос, над каким крупным сочинением я буду ра-
ботать этим летом. Симфония была сочинена, скрипичная соната тоже.
Глиэр, сам много писавший камерной музыки, предложил струнный квар-
тет или секстет. Однако я хотел оперу. Глиэр протестовал: слишком
сложно; но, с моей точки зрения,— это было не в первый раз. В конце
концов Глиэр пошел к отцу и вернулся с несколькими томиками полного
собрания сочинений Пушкина. Дня два он перелистывал их в поисках
сюжета, затем предложил «Пир во время чумы». Выбор не то чтобы очень
удачный, потому что на страницах «Пира» происходило мало событий,
могущих увлечь юное воображение; Но имелись и плюсы. Во-первых,
это была пьеса, значит, не надо составлять либретто, кое-где лишь
сократить; во-вторых, нет любовной интриги — можно, не задумываясь,
дать двенадцатилетнему юнцу; в-третьих, всего один акт, стало быть,
возможно без усилия закончить в течение лета. Глиэр сказал:
— А на лучшие темы оперы ты напишешь увертюру. Сделаем ее по-
настоящему, в сонатной форме.
Как педагог, Глиэр сразу учел, что меня надо направить не только
по оперной линии, но и по симфонической.
«Почтенный председатель! я напомню о человеке очень нам знако-
мом». Таковы первые слова пьесы. Глиэр объяснил, что лучше всего напи-
сать их речитативом secco, с аккордами, разделяющими фразы. Предсе-
датель, как главный герой, будет тенором, молодой человек, произно-
сящий эти слова, баритоном, а священник басом. При этом Глиэр пока-
зал, от какой до какой ноты диапазон каждого из голосов. Узнав, что
баритон простирается вверх до соль первой октавы, я в верхнем регистре
и написал весь речитатив.
107
— Это слишком высоко,—сказал Глиэр.
— Но ведь вы сами же показали мне диапазон.
— Верхним регистром пользуются только в самых напряженных
местах.
— Молодой человек и поет это напряженно.
— Ты не понимаешь меня. Верхнее соль у баритона употребляется
в конце арии или в каком-нибудь драматическом месте, например, под
занавес в «Онегине»: «позор, тоска, о жалкий жребий мой!»,— а не в
обыкновенном речитативе, иначе певцу придется его выкрикивать.
Тем не менее речитатив почему-то оставили без изменения, хотя не
трудно было перетранспонировать его на терцию вниз.
«О том, чьи шутки, повести смешные < ... > застольную беседу ожив-
ляли»,— следовало дальше, с выпуском для краткости двух строк.
— Тут ты должен в сопровождении изобразить его шутки,— сказал
Глиэр.
Я не сумел. Глиэр сочинил за меня.
— А вот здесь изобрази чуму: «...и разгоняли мрак, который ныне
зараза, гостья наша, насылает на самые блестящие умы». С чумой поста-
райся, потому что этой музыкой мы воспользуемся и для увертюры.
Я постарался и построил чуму на уменьшенных септаккордах и хро-
матических гаммах триолями:
Так понемногу опера двигалась вперед, и я, начав с оглядкой, по-
степенно входил во вкус. Когда половина акта была сочинена, Глиэр
сказал, что материалу достаточно, чтобы начать увертюру. И то и дру-
гое можно теперь сочинять параллельно. Увертюру начали с чумы —
вступление. Для главной партии материала в опере не нашлось. Я сочи-
нил ее заново, но тема вышла незначительная. Для побочной партии
взяли следующий отрывок:
108
Автограф двенадцатилетнего С. С. Прокофьева
Когда я писал его в опере, Глиэр сказал:
— Ты постарайся сделать помелодичнее. Если это место удастся,
мы возьмем его в увертюру.
Так и вышло: кусочек удался, хоть дальше, под влиянием Глиэра,
и переходил в довольно трафаретную секвенцию65. О роли, которую Мэ-
ри и Луиза играли по ходу действия, и о том, почему они «погибшие,
109
но милые созданья», я не задумывался, и Глиэр старался не углублять
вопроса.
Один час в день, как и в прошлом году, посвящался занятиям на
фортепиано. Каждый раз, как в фортепианном сочинении попадалась
фраза, характерная для какого-нибудь оркестрового инструмента,
Глиэр говорил:
— Вот видишь, если оркестровать эту вещь, то здесь мелодию надо
поручить тому-то.
И хотя я за год подвинулся в знании оркестра, имев возможность
зимою на концертах и репетициях многое проверить, такой метод про-
должал приносить плоды.
— Эту первую фразу,— говорил Глиэр, разучивая со мной «Warum»
Шумана,— сыграет кларнет. А ему ответит валторна.
Так незаметно разметили все вступления, для чего «Warum» был
особенно удобен.
— А кто же сыграет аккорды в аккомпанементе?
— Это, конечно, струнный квинтет.
После этого все было ясно, я сел за партитуру и без труда наин-
струментовал всю вещь66.
По вечерам мать требовала от меня, чтобы я подвел итог сделанному
за день.
— Ну что ты сделал сегодня?— спрашивала она, часто в присутствии
Глиэра.
И затем второй вопрос:
— Ты удовлетворен тем, что сделал?
Глиэр уважал ее за это. Много лет спустя он вспоминал о вечерних
вопросах.
Ввиду наступления 8 июля, дня рождения отца (ему должно было
минуть пятьдесят семь лет), решено было сочинить пьесу для скрипки
и фортепиано с тем, чтобы исполнить ее в день празднества при гостях.
Пьеса вышла довольно приличная, и Луиза переписала ее красивым
почерком67. Вообще, Луиза присутствовала и укрепляла мой француз-
ский язык. Когда мы ходили гулять втроем — она, Глиэр и я,— я иногда
думал: «Вот она получает в месяц 15 рублей, а Глиэр 75. Значит, он
в пять раз дороже»,— и с почтением косился на Глиэра.
39
Почта приходила два раза в неделю, по вторникам и пятницам. В эти
дни рано утром почтарь уезжал на дрожках в Андреевку, в семи кило-
метрах от Сонцовки и возвращался оттуда с кожаной сумкой, наполнен-
ной письмами и газетами. Кроме того, в сумке лежала книжка, в ко-
торую почтмейстер вписывал все письма и число газет, чтобы ничто не
пропадало. За это на рождество и пасху ему посылали ягненка или по-
росенка. Накануне почтовых дней желающие отправить письмо сдава-
110
ли его отцу, который вписывал его в ту же книгу. Глиэр аккуратно вру-
чал ему толстое заказное письмо, всегда адресованное его брату, Мори-
цу Морицевичу, в Киев. Я не раз слышал, как мать и тетя Таня не без
женского любопытства шептались (ребенок не понимает): о чем, собст-
венно, «он» может так много писать брату и что в конце концов за
братская нежность, чтобы дважды в неделю отправлять туго набитый
конверт, да еще заказным!
На деле брат ни одного конверта не открывал, а передавал их не-
весте, о существовании которой в Сонцовке еще не знали.
Однажды, зайдя в комнату Глиэра с каким-то вопросом, я застал
его сидящим за письменным столом и что-то пишущим. Наверху листка
бумаги стояло «пятница, 11 июля», затем какой-то текст, а дальше, от-
ступя,—«суббота, 12 июля» и опять начатый текст. Я вышел страшно
заинтересованный. Подумайте, человек записывает все, что происходит
в течение дня. Ведь это важно и интересно! А что, если самому начать
то же самое? Обыкновенно дети прирожденные и точные хроникеры. Ре-
бенок пишет, например: «в 4 ч. пришли гости, в 672 ушли». Для него
важнее указать точное время, чем записать, кто и зачем пришел. При-
близительно таков был и мой подход к будущему дневнику.
Эта идея совпала с другой, которая занимала меня уже в течение
некоторого времени. В Сонцовку иногда приезжал дальний родственник
Рейн, который славился тем, что умел предсказывать погоду. Кто-то
спросил его, как это он делает. Рейн хитро улыбнулся и сказал:
— Записываю каждый день погоду, и через сто дней она повторится.
Я изумился. Вот постоянно слышишь разговоры, что за погода будет
завтра, можно ли начинать молотьбу или будет дождь, а между тем
дело обстоит так просто!
Я решил совместить то и другое: записывать погоду и вместе с тем
все, что произойдет в течение дня. Как всякий близкий и дорогой замы-
сел, я ревниво охранял его от окружающих, вероятно из боязни, чтобы
кто-нибудь не дотронулся до него неосторожною рукой. Писал я каран-
дашом на небольших листках бумаги, которые все время носил в карма-
не, чтобы они не попались кому-либо. От этого листки затрепанные и
карандаш местами стерся.
Для начала я приведу несколько дней полностью, затем буду выбра-
сывать то, что никак не интересно68.
1903 год. ИЮЛЬ.
15 вторник. <Я сохраняю здесь старый стиль, потому что даты
имеют свою физиономию, которую они теряют при транспонировке в
другой стиль, пускай новый стиль и более правильный >. Погода хоро-
шая. Утром с тетей Таней ходили в большой сад. После урока музыки
<то есть игры на фортепиано > хотели играть в крокет, но дождь
помешал. В это время было +22°. Дождик скоро перестал, и мы Рейн-
гольд Морицевич, М-11е (Луиза) и я> сыграли одну партию. М-11е
ill
выиграла. Вечером огромный мотылек попал в залу и снес несколько
яичек в то время, как мы его ловили. Спать лег в 10 часов.
16 среда. Погода жаркая. Началась молотьба, и папа со мною
ездил на молотьбу. В 4 часа было +30°. В 3 часа Рейнгольд Мори-
цевич, М-11е и я играли в крокет. Рейнгольд Морицевич выиграл. Вечером
ездили Рейнгольд Морицевич и я верхом. Начал писать увертюру к
«Пиру во время чумы».
17 четверг. Довольно жарко. Встал рано, но гуляли недолго.
Вечером играли в крокет: мама выиграла. Вечером шел дождь. Начал
оркестровать увертюру, начатую вчера.
18 пятница. Погода как вчера. Встал в 6 7< и до девяти гулял.
Утром Рейнгольд Морицевич и я играли в крокет. Рейнгольд Морице-
вич выиграл. <Каждый день отчет о крокете, но я ни разу не выиграл.
История умалчивает о том, что я это очень переживал и однажды ушел
с площадки с ревом >. Под вечер ездили на молотьбу. У собаки Шанго
заболело ухо.
19 суббота. Погода ясная. Заливали Шангошке опию в ухо, что-
бы умертвить предполагаемых там червей: мало помогло. Начал записы-
вать, сколько кто партий сыграет в крокет.
20 воскресенье. Погода жаркая. Утром играли в солдатики. При-
ехала М. И. Реберг <жена доктора >. Из двух сыгранных сражений с
Рейнгольдом Морицевичем одно выиграл он, другое я. Днем с гостями
играли в крокет, но не окончили. Когда М[ария] Иосифовна] уезжа-
ла, мы поехали провожать. Мама, Рейнгольд Морицевич и я верхом,
М-11е и тетя Таня в фаэтоне. Но назад Рейнгольд Морицевич правил,
а я ехал в экипаже. Вечером спринцевали ухо Шанго.
21 понедельник. Погода довольно хорошая. Перед завтраком все
ходили в большой сад окончательно рвать яблоки. Пробыли там до часу,
а потом пошли завтракать. Ребята же, Марфуша и Никита остались
там. Вся терраса была покрыта яблоками. Вечером ездили на молотьбу,
и я правил. Шангошке спринцевали два раза: ему лучше. <Большая
любовь к двоеточиям, которая сохранилась и до сих пор. >
22 вторник. Погода приятная. Я разбирал бумаги и начал писать
рассказ. <Что за рассказ и что за бумаги — не помню>. Вечером тетя
Таня, М-11е и я играли в крокет, но после поехали кататься.
23 среда. Погода пасмурная. Папа уехал в Бахмут. Все провожали
его до калитки. В 1 час дня начался дождь и шел до 6 вечера. Стал
приготовлять к войне, которая должна быть в воскресенье. Играли в
крокет.
24 четверг. Пасмурно. Встал в 71 /2 часов. Ходили гулять. Днем
играли в крокет. Вечером ездили все на сенокос и на молотьбу.
25 пятница. Ночью был дождь. Погода ясная, но ветреная. Игра-
ли в крокет. Вечером приехал папа. Когда я уже лег спать, папа пода-
рил мне конфет.
112
26 суббота. Погода пасмурная. «Встал рано и дорисовал урок, не
дорисованный вчера <отец, уезжая, задал уроки, а я прогулял и теперь
догонял>. Вечером начал книгу «Светлячки» Мамина-Сибиряка69.
27 воскресенье. Ясно. Встал рано и стал приготовляться к вой-
не пешками. Карта изображала Южную Америку. Сражались: тетя
Таня — Аргентина, Рейнгольд Морицевич — Боливия, М-11е — Перу, Се-
режа — Бразилия, Марфуша — Венецуэла и я — Колумбия. <Карта бы-
ла разбита на квадратики, и пешки двигались по принципу хальмы, но,
перепрыгивая через неприятеля, убивали его>. Сначала Боливия была
разбита Колумбией, а потом началась война между Венецуэлой и Бра-
зилией... <и т. д., здесь следует длинное описание всех войн, в резуль-
тате которых, разумеется, я победил всех>. За завтраком я разбил ста-
кан: очень неприятно Скажется, я ревел >. Занимался с Рейнгольдом
Морицевичем музыкой <то есть на фортепиано, так как в понедель-
ник едем к доктору.
<В дальнейшем выписываю с купюрами. >
28 понедельник. Поехали в 2 часа. Там играли в крокет. Рейн-
гольд Морицевич со мной играл на фисгармонии. Возвратились в 1 час
ночи. Прочел «Дубровский» Пушкина. <Когда же успел? Вероятно,
«кончил читать» >.
29 вторник. Подали в первый раз дыню. <Опоздание в этом се-
зоне; обыкновенно дыня появлялась к 8 июля. > Начал «Кирджали»
Пушкина.
30 среда. Кончил оркестровать «Warum» Шумана.
31 четверг. Погода прелестная. Встал в 7 часов70. Перед вечером
играли в катание шаров <крокетных>, а после пошли в большой сад
рвать яблоки <а как же «окончательно» рвали их десять дней назад? >.
М-Пе и я сражались с злющей собакой сторожа. Он стал после отнимать
у меня его палку, и я шутя не давал, и оба упали. Начал рисовать
ботанический атлас».
Игра в катание крокетных шаров состояла в том, что по ним силь-
но ударяли молотком и они, как бомба, неслись по дорожке. Вот и всё.
Мать пожимала плечами, но не возражала и только требовала, чтобы по
окончании игры все шары были собраны и пересчитаны. Однажды,
когда мы, усталые, бродили по кустам в поисках убежавшего шара,
Стеня вдруг взяла другой шар и покатила в самую чащу.
— Пусть шарик найдет шарик,—сказала она.
Мы полезли в чащу и нашли там рядышком оба шара: затерянный
и посланный.
«АВГУСТ.
1 пятница. Днем за крокетом поссорился с М-11е, а потом поми-
рился.
3 воскресенье. Встал поздно. Жарковатый день. Перед завтраком
Рейнгольд Морицевич и я шутя поссорились, и я вызвал его на дуэль.
113
Его секундантом была М-11е, а моим Никита. Мы стрелялись «самостре-
лом», заряженным небольшим резиновым мячиком, по очереди. Рейн-
гольд Морицевич попал мне в живот и несколько раз слегка задевал то
плечо, то руку. Я ему попал в левое плечо. < Дуэль, начатая по всем
правилам, выродилась во всеобщее развлечение>. Потом стрелялись
М-11е и Никита. М-11е за 4 выстрела попала Никите раз в ногу, а он
за столько же выстрелов раз в лоб, раз в живот и раз в сердце. Бы-
ли другие неинтересные дуэли.
6 среда. Написал перевод в Москву о присылке нотной бумаги.
Сочинил шарады и обращаю их в стихи, чтоб послать в редакцию
получаемого мною журнала «Задушевное слово»71. Ходили в большой
сад и набрали массу чернильных орешков.
9 суббота. Встал рано и сейчас же сел заниматься с папой. Тетя
Таня <уехала в третьем > часу дня. Мама и я поехали до станции
провожать. По дороге на толчке мне отбило кусочек от верхнего перед-
него левого зуба. <Я сидел на передней скамейке, повернулся к кучеру
и стукнулся зубами о железный прут, окаймлявший его сиденье. Когда
на Гришине я начал есть яблоко, отколотый зуб от кислого заболел. >
На Гришине были в церкви.
10 воскресенье. Сел за уроки, пропущенные вчера. Приехала
семья доктора. Начал французскую книгу «Carantaine»72. Очень устал.
11 понедельник. Приехал судебный следователь Иван Антонович
Платкевич <ухаживал за тетей Таней, но опоздал — тетка уже уехала
в Петербург >.
12 вторник. Погода роскошная. <Вероятно, слышал от старших:
«Какая роскошная погода!» > К вечеру приехал землемер Гринер. Игра-
ли мою симфонию. Рейнгольд Морицевич рассердился на меня.
13 среда. Гринер уехал. Помирился с Рейнгольдом Морицевичем.
15 пятница. Успенье. Ходили в церковь. Кончил сочинять «Пир
во время чумы». В двенадцатом часу ночи уехал Рейнгольд Морицевич».
Замечательная точность, с которой окончание оперы было пригнано
к отъезду Глиэра. Закончена опера была, впрочем, в эскизах, и пред-
стояло много работы по инструментовке и по составлению приличного
клавира. Я не цитирую здесь примеров из второй половины оперы (гимн
чуме, приход священника), потому что они не точно сохранились в памя-
ти, а манускрипт погиб. Центром тяжести была увертюра, длинная по
сравнению с короткой оперой, вроде большой головы на маленьком ту-
ловище. Написанная в сонатной форме, она представляла заметный шаг
вперед по сравнению с прошлогодней симфонией и с технической точки
зрения оставалась непревзойденной в течение нескольких последующих
лет. Здесь меня вел на помочах Глиэр, в следующие же годы я рабо-
тал самостоятельно. Так как увертюра не укладывалась в две руки,
решено было переложить ее в четыре, но только на этот раз никаких
глупостей, как в прошлом году, и партитура должна быть написана пол-
114
ностью, как у увертюры, так и у самой оперы, хотя бы и не предви-
делось ее исполнения.
В день отъезда Глиэра мы гуляли с ним в большом саду и видели
муравьиную войну: рыжие муравьи атаковали черных. Мы долго наблю-
дали их, а Глиэр даже стал на колени, подложив под них два листка
бумаги, которые он вынул из кармана. Мы сочувствовали черным, кото-
рые защищались, и такая была досада, когда Глиэр своим ботинком
разорил другой выход у их муравейника, где поднялась суета и паника.
Живя у нас, Глиэр работал над вторым октетом, который, однако, не
успел закончить, а затем переделал в симфонию (вторую). По моей
просьбе он написал на листе бумаги все темы, и мне нравилось, что
главная партия при повторении выходила отличным каноном.
Уехал Глиэр опять со скорым, за что я его уважал.
40
АВГУСТ.
«16 суббота. День великолепный. Встал поздно. Узнал, что буду
заниматься на полчаса меньше: до этого дня я занимался три часа
музыкой, два с половиной — с папой и один час с мамой, всего — шесть
с половиной часов. Теперь же: два часа музыкой, три часа с папой
и полтора часа с мамой. <Математика хромает, так как обе суммы оди-
наковы. Так или иначе, шесть с половиной часов в день довольно много
для двенадцати лет, приняв во внимание, что не было каникул. С дру-
гой стороны, если вычесть два часа на музыку, то на общеобразователь-
ные предметы падало четыре с половиной часа, что — не много. Один час
я играл на рояле, с другой работал над оперой. >
17 воскресенье. Встал поздновато. Днем чувствовал слабость.
Вася, Никита, Сережа и я стрелялись самострелом.
18 понедельник. Начал перекладывать увертюру в четыре руки.
19 вторник. Погода дождливая. Вечером мама начала учить нас
играть в винт.
20 среда. Погода очень дождливая. Вечером играли в винт.
22 пятница. Начал читать «Кожаный чулок»73. Вечером играли
в винт.
24 воскресенье. Появился какой-то котенок. Начали играть в
войну, но приехала семья доктора. Вечером мама, папа, М-11е и я
сыграли два роббера в винт.
25 понедельник. Рождение М-11е. Нарвал ей букет цветов. Мама
меня постригла. Была баня.
26 вторник. По почте Рейнгольд Морицевич прислал музыку Кюи
на «Пир во время чумы». В журнале был напечатан вальс четырнадца-
тилетней девочки Жени Ведринской74. Много в нем чужого».
В этом маленьком замечании впервые проявляется ревность к дру-
гому композитору, чувство, которое, к сожалению, не раз было мне зна-
115
комо и в последующие годы. Но еще большую ревность я проявил по
отношению к Кюи. Разыгрывал я его оперу враждебно: некрасивая му-
зыка, моя лучше; и что за крошечная увертюра,— у меня длинная и
настоящая. Песня Мэри случайно оказалась в соль миноре и у меня
и у него, и даже начало мелодии было похоже.
У меня:
у Кюи:
Когда пишется музыка на стихотворение с ярко выступающим рит-
мом, всегда возникает опасность, что он передастся и в музыку. Я гово-
рю «опасность», потому что этот ритм, приятный и естественный в сти-
хотворении, становится однообразным и назойливым в музыке. По юности
лет я попался на удочку и так, как начал, так весь романс и напи-
сал на ритм:
Нг+т—Г LTI г г
Кюи же, как опытный мастер, с первых тактов постарался избегнуть
трафарета. Я этого не понимал и не одобрял его изощрений.
— Тут у него не очень красиво,—говорил я матери.— Хочешь, мо-
жет быть, я сыграю, как у меня? Тебе нравится?
116
— Да, да,— говорила мать из вежливости.— Только ты старайся
не очень плохо играть его оперу.
— Я не плохо, это опера такая.
АВГУСТ.
«2 7 среда. Кончил книгу «La Roche aux mouettes»75.
28 четверг. Начал сочинять девятую песенку второй серии76.
Собирали яблоки. Кончил перекладывать увертюру.
29 пятница. Праздник. Погода ветреная. Встал поздно. Начал
перекладывать для рояля и пения сцены из оперы «Пир во время
чумы». Играли в винт.
3 0 су б б от а . Начал читать книгу «Корень зла» <Полевого >7 7.
Переписал всех королей Португалии и Англии. <Новая затея: составить
наглядную параллельную таблицу правящих особ Европы. >
31 воскресенье. Поехал папа на почту, а мама, М-11е и я к док-
тору в гости. Там был И. И. Крамер. Он слышал оперу Кюи «Пир
во время чумы», и ему не понравилось. <Опять ревность. > Начал
французскую книгу «Apres la pluie le beau temps» de m-me de Segur78
Переписал часть турецких султанов.
СЕНТЯБРЬ.
1 понедельник. Встал поздновато. Играли в крокет.
2 вторник. Принесли месячного щенка, которого назвали Бобрик.
Я ему построил домик, но так как он был некрасив и на видном месте,
то я его перестроил. <Рассказано дипломатично. Домик был безобраз-
ный и у самой террасы. Мать категорически воспротивилась и велела
сломать. Я плакал. > Играли в винт.
3 среда. Просил Марфушу разбудить в 7 часов, но она так тихо
будила, что я не слышал. Встал в 8 часов. У собаки Шанго опять
начало болеть правое ухо. Хотели ему присыпать. Кончил песенку IX.
<Тут выясняется неточность в моем детском каталоге, где эта песенка
отнесена к июлю. Далее неточность в самом дневнике: после 3-го числа
следует опять: 3 среда. Очевидно, я отстал на несколько дней, дого-
нял и спутал даты. >
3 среда. Погода ветреная и очень неприятная. Гуляли. Бобрик
бегал с нами.
7 воскресенье. Погода довольно холодная. Написал письмо тете
Тане. Приносили Бобрика в комнаты. <После того, как он наделал, его
унесли >. Пришел Вася <герой из «Пустынных островов» >, и мы игра-
ли в жмурки.
8 понедельник. Ходили в церковь. Приходил Вася. Играли в
жмурки. Вечером у папы в письменном столе поймали мышь.
11 четверг. Приехал ветеринар Николай Яковлевич Кленов. Игра-
ли с ним в винт. Сыграли три роббера. <Это уже прогресс: Кленов был
хорошим винтером. >
117
14 воскресенье. Погода великолепная. Приехала семья доктора.
Гуляли с ними. Видели зайчика. Звали нас на 17-е: именины Верочки».
У доктора было три девочки. Вера была немного старше меня; самая
умная из трек, она прихрамывала и кодила с палочкой. Вторую, очень
живую, звали Ниной, она была моих лет. Младшая, Зина, наиболее мило-
видная, была в то же время наиболее молчаливая. Когда лет пять назад
доктор в первый раз привез их в Сонцовку и спросил: «ну, которая же
тебе больше нравится?»—я, по его словам (сам я этого не помню),
подошел к Нине и поцеловал ее. Мне было лет семь-восемь. В дальней-
шем с девочками установились товарищеские отношения, без всякого
оттенка ухаживания.
«17 среда. Хотели ехать в 11 часов к доктору, но приехал какой-то
офицер. За завтраком он разбил рюмку. Выехали в 1 час. Папа же при-
ехал туда только в 6 часов.
18 ч ет ве р г. Папа в 3 */2 часа поехал в Харьков на скотскую выстав-
ку. Начал снимать план большого сада. < Отец позволил пользоваться
теодолитом и объяснил как. >
19 пятница. Встал в 7 *Л часов. Пошел снимать план забора:
трудно, а днем снял часть ручья. Играли в винт.
22 п о н е д ельни к. Приезжал землемер Гринер. Показывал ему план
сада. Вечером он уехал. <Гринер в общем одобрил план, но посоветовал
ширину дорожек давать в более крупном масштабе, чем их длину. Я от-
несся к совету скептически: как же так? не честно. >
23 вторник. Приехал в третьем часу папа из Харькова, а вместе
с ним и ветеринар Николай Яковлевич Кленов. Вечером играли в винт,
и папа подарил мне хорошенький карандашик. Вчера написал песенку
№ 1079, думаю посвятить ее папе 25-го.
25 четверг. Погода пасмурная и ветреная. Папины и мои именины.
Утром, когда я проснулся, то мама подарила мне коробку, на которой
было написано «печенье Сиу». Мама сказала: «Вот тебе от меня и тети
Тани печеньица к чаю». Пока я поздравлял папу, мама развернула ко-
робку, и в ней оказались солдатики! Потом мама подарила заводной
пароход от тети Тани. Мама подарила папе какие-то особенные запонки.
Я посвятил папе оперу «Пир во время чумы» и десятую песенку. Папа
подарил мне книгу «Суета сует»80 и еще три книги, потом маленький
микроскоп, очень интересный особенный волчок, шахматы дорожные в
виде записной книжечки и 10 рублей в копилку. Николай Яковлевич
<Кленов> подарил мне оперу «Пиковая дама». Ему очень нравился вол-
чок, и он часто его пускал».
Далее следует подробное описание других подарков и гостей, которые
их привезли, в том числе ящика с грушами «дюшес» от дяди охот-
ника,— я о них уже рассказывал. Гости играли в винт, я ходил во-
круг и не без почтительного ужаса видел, как Кленов выиграл целых
8 рублей.
118
Хотя песенка, посвященная отцу, не страдает длиннотами, как пре-
дыдущая, девятая, но у обеих общий недостаток: пользуясь правилами
песенной формы, я повторял целые куски, не варьируя. Трио не без
классического влияния:
«26 пятница. Карл Федорович <Рейн > и дядя охотник ходили на
охоту. <Я бегал за ними и видел, как Рейн ранил в крыло куропатку.
Потом она бежала, и Рейн ее преследовал. Куропатка остановилась под
прикрытием куста, Рейн издали прицелился и отстрелил ей голову.>
Вечером Карл Федорович показал М-11е и мне, как играют в открытый
винт».
41
«ОКТЯБРЬ.
1 среда. Начал записывать, какую вещь и сколько раз сыграл на
рояле. <Плохая статистика: из-за нее я не останавливался в трудных
местах, а проскакивал дальше —для количествам
4 суббота. Погода дурная. Написал первую часть сонаты
B-dur81».
То есть начал писать, а кончил 8-го (приписано сбоку}. Сочинить
фортепианную сонату задал мне Глиэр, разумеется, по окончании парти-
туры и клавира «Пира во время чумы», но я не утерпел. Соната начи-
нается прямо с главной партии:
«6 п о н е д е л ь н и к. Охотился самострелом на кур.
7 вторник. Охотился на кур <куропатка не прошла даром>. Коля
стал отнимать у - меня мячики, а я бросил его шапку на мой домик,
и он обиделся. <Коля с плачем шел домой, а отец кричал из окна:
«стыдно обижать маленького!» >
119
9 четверг. Написал вторую часть сонаты».
Uivo
Г
«11 суббота. Мама собирается ехать на Кавказ. <К милой Олечке
в Сухум. Еще бы, в Сонцовке погода глядит на осень, а там самое
чудное время.> «Кончил книгу «Приключения Ружемона»—интерес-
но82— и начал рассказ «В Новый свет за счастьем»83.
12 воскресенье. Кончил начатый вчера рассказ. Очень интересно.
Мама уехала в 10 часов утра на Кавказ. Приходили Вася и Сережа,
и мы играли в разные игры.
13 понедельник. Встал очень поздно. Гулял и мерил боль-
шой сад.
14 вторник. Мерил сад. Написал песенку XI84».
Снова классическое влияние в трио:
Но вст^йление не без резкости: видимо, разговор с Танеевым о слиш-
ком простой гармонизации стал давать маленькие корешки.
«15 среда. Промерил забор в большом саду. Написал музыку к
«Ветке Палестины» Лермонтова85. Написал письмо маме».
«Ветка Палестины» — мой первый романс. Довольно грязно написан-
ная рукопись сохранилась. Отец советовал проникнуться содержанием,
в связи с чем я впал в сентиментальность:
120
«18 суббота. Погода хорошая. Мерили сад. Кончил инструменто-
вать действия <! > «Пира во время чумы».
20 понедельник86. Начал писать XII песенку87.
21 вторник. Восшествие на престол. Приходил Сережа. Вечером
в б'/з часов Марфа услала Сережу домой, говоря, что он должен идти
спать <Марфа, а не Марфуша. Сколько ненависти в этом слове! >.
23 четверг. Стал продолжать инструментовать увертюру к опере.
25 суббота. Получили телеграмму от мамы: «предполагаю приг
ехать вторник шесть вечера».
27 понедельник. Продолжал писать двенадцатую песенку. Думаю
ее и «Ветку Палестины» посвятить маме.
28 вторник. Кончил двенадцатую песенку. В 8*/г вечера я первый
увидел блестящую точку на горизонте — факел На дворе было очень
темно, и мама ехала с факелом. Я ей посвятил двенадцатую песенку и
«Ветку Палестины». Маме понравилась двенадцатая песенка больше
одиннадцатой и «Ветки Палестины». Мама привезла винограду и яблок,
а также... <следует перечень разных субтропических растений >. Ольга
Юрьевна прислала мне много cartes-postal [es] и альбом к ним.
29 среда. Привезли много рыбы и мне наполнили ванну водой и
пустили туда больше десяти маленьких окуней, несколько плотв и боль-
шого карпа. Мама привезла мне обувь всех сортов. Была баня.
30 четверг. Все маленькие рыбки околели, остался только большой
карп. Разрезали с папой рыб и рассматривали их внутренности.
31 пятница. Околел карп <не мог жить в колодезной воде>: мы
после его разрезали и осмотрели внутренности. Начала трескаться шишка
магнолии <привезенная из Сухума > и вылезают коралловые семена.
Думаю их посеять».
В один из этих вечеров, когда семья сидела за чаем и родители хвали-
ли меня, что много наработал, отец сказал:
— Ты мог бы записывать дни начала и окончания твоих сочинений.
— Это было бы вроде дневника,— прибавила мать.
Неизвестно, сказали ли они это случайно или же, подметив, что я
тайком веду дневник, решили легализировать мою затею, но попали мне
в самое сердце.
— Я уже веду... вроде...— сказал я заикаясь и так разволновался,
что встал из-за стола и вышел в другую комнату.
121
«Ветка Палестины» — мой первый романс»
Когда я, несколько успокоившись, вернулся, родители не продолжили
разговора. Ведение же дневника и впредь продолжалось втайне.
«НОЯБРЬ.
1 суббота. Получил от тети Тани посылку с обещанными солдатами.
Их было четыре коробки <следует подробное описание >.
2 воскресенье. Выпал глубокий снег. Вечером Сережа швырнул
игрушку и ушел. М-11е кончила переписывать партитуру действий «Пира
во время чумы».
122
3 понедельник. Ездили на санях в поле.
5 среда. Думаем выехать в Москву 10-го. Играли в винт.
6 четверг. Снег начал таять. Собака Бижу начала что-то кашлять
и из носу у нее течет.
7 пятница. Марфуша говорит, что у Бижу сап, а Екатерина гово-
рит, что просто простудился или подавился костью. Мне запрещено
трогать собак.
8 суббота. Небольшой мороз. Снегу уж нет. Мой пруд полон воды
и замерз.
9 воскресенье. Оттепель. Страшная грязь. В 3’/2 часа дня мама
и папа поехали в Селитовку на свадьбу <к отцу Стефану >.
10 понедельник. Грязь, как вчера."Мама и папа возвратились в
3 ’/2 часа утра. Сегодня не поедем <в Москву >, а будем только
собираться. М-11е кончила переписывать партитуру моей оперы <то есть
увертюру > и получила шоколадку. Она мне подарила книгу «La soeur
de Gribouille»88. Я ей посвятил девятую <песенку>. Не мог заснуть до
часу. <ночи>».
Дело шло к отъезду: завершение работ, сборы, волнение, бессонница.
С нами уезжала Луиза, закончившая свое вторичное пребывание. Она
решила не возвращаться в Париж, а отправиться в Петербург препода-
вать французский язык, моим же французским в дальнейшем должна
была ведать мать, окрепшая в нем теоретически от соприкосновения с
Луизой.
Однажды я под диктовку написал merci через s.
— С, а не s, — сказала мать. — А то получится мерзи.
Я подумал и сообразил, что это неверно, так как между согласной
и гласной s не переходит в з. Обрадовавшись, что подловил мать, я
после обеда, когда полагалось поблагодарить родителей за еду, начал
говорить:
— Мерзи, мамочка.
Мать не показывала, но внутренне была задета, и, когда я говорил
ей «мерзи», отвечала «мерза».
О том, что погода повторяется ровно через сто дней, я совсем забыл
в процессе писания дневника и поинтересовался проверить только теперь,
через тридцать шесть лет. Отсчитал сто дней от 15 июля и получил
23 октября. «Погода хорошая» записано в июле; «погода холодная»—
в октябре. «Погода жаркая» — на следующий день в июле; «холодно»—
в октябре. Вот и предсказывай!
42
НОЯБРЬ.
«И вторник. Ясно, но грязь. Все утро до 2 часов дня собирались.
В моем кошельке оказалось 35 рублей, но, должно быть, мама положила
10 рублей, подаренные папой, не в копилку, а туда. Я отложил 10 руб-
123
лей в шкатулку. <Было строгое различие: в кошелек — это в мою дет-
скую собственность, а в копилку или шкатулку — это на неопределенное
будущее, когда вырасту большой, значит, в общем не так интересно. >
Поехали шестериком. В Бахиревке <тот Бахирев, который хорошо играл
на рояле > через брод переехать было нельзя, и мы поехали через
плотину. Но и здесь четыре лошади в ряд не проезжали. Тут явились
два каких-то мужика и помогли перепрягать лошадей и за это получили
по 10 копеек на чай. Приехали мы на Гришино за полтора часа до
отхода поезда. Я написал папе письмо. Стали пить чай. За 3/д часа до
отхода поезда пришел Николай Яковлевич Кленов. Он сказал, что на-
чальник депо был бы очень рад, если бы мы пришли к нему и я
проаккомпанировал ему. Мама позволила, и мы пошли. Я ему проак-
компанировал две вещи. Он поет очень неровно, и аккомпанировать
трудно. Он сказал, что поезда на Екатерининской железной дороге дохо-
дят до 80 верст в час, и обещал мне показать паровозы в целом и
разобранном виде. Н. Я. <Кленов> сказал, что у собак сапа не бывает,
но у молодых бывает чахотка. Место в вагоне нашли хорошее. <В Си-
нельникове > из соседнего вагона выходило множество смешных татар
<суетились>. В вагоне их было 55 человек. Вскоре подошел поезд,
но места было мало. Всем достались верхние скамьи.
12 среда. Приехавши в Харьков, мы выпили кофе. Потом мама и
М-11е пошли давать телеграмму, а я написал письмо папе. Нашли хоро-
шее место <в поезде, в который пересели >. Следил за скоростью поезда.
Перед отходом поезда в Курске мы вдруг услышали крики: «караул!»,
«караул!!» Все находящиеся на платформе бросились к тому направле-
нию. Оказалось, что в один из вагонов третьего класса взошел сам на-
чальник станции и стал контролировать билеты, но один мужик объявил,
что он не хочет давать билета, так как у него только что смотрели.
Тогда начальник станции сказал, что он велит его высадить из вагона.
Тот начал отбиваться кулаками, а после закричал караул.
13 четверг. Когда я проснулся, мы были недалеко от Тулы. Подъ-
езжая к Москве, мама стала искать квитанцию на багаж, но не могла
найти. В Москве никто нас не встретил Мама позвала жандармов, и
скоро багаж отдали без квитанции. Мама наняла извозчика для М-11е
[на] Николаевский вокзал: она уезжала в Петербург, где нашла себе
место. Бросили папе письмо. Наняли парного извозчика и поехали на
Тверскую искать номер. Но потом поехали к Никитским воротам и
остановились в «Ницце», в № 5 во втором этаже. Так как в этом номере
рояль не позволялась и спальня была темная, мы там остановились
временно. Пообедав, поехали к папе крестному на Остоженку. За ним
послали, и он был рад нас видеть. Потом с ним пошли к Марии Ми-
хайловне <племяннице> и пробыли там до 11 часов вечера. Когда я
стал просить Костю дать мне его любимую игрушку — собачку, он рас-
плакался. Мама написала Рейнгольду Морицевичу, что мы приехали.
14 пятница. На дворе снег. К часу пришел Рейнгольд Морицевич.
Он нашел, что я насочинял очень много. <Опускаю подробные описания
124
Москва. Триумфальная арка
у Тверской заставы
Москва. Конка у храма
Христа Спасителя
поисков гостиницы. Приблизительно в десятой, «Фальц-Фейн», на Твер-
ской > нам показали большой номер в две больших. комнаты, да еще
спальня и передняя, электрическое освещение; но он стоил 90 рублей в
месяц. Мы очень устали и стали возвращаться домой. Зашли на Ни-
китской в парикмахерскую, и меня постригли.
15 суббота. Утром половина Москвы на санях, половина на ко-
лесах, но после трех часов дня сани взяли верх. Сегодня я занимался.
Поехали в «Фальц-Фейн». Мама давала 70 рублей в месяц, но сам хозяин.
Н. И. Михеев сказал, что крайняя цена 75 рублей. Мама согласилась,
и мы поехали в «Ниццу» собираться.
17 понедельник. Утром приходил Рейнгольд Морицевич, и я
занимался с ним. Завтра в Большом театре идет «Евгений Онегин»
и поет Собинов. Мы пошли брать на него билеты, но их не оказалось.
Тогда мы взяли на сегодня на «Дубровского»89. Оттуда мы сели на
конку, сначала простую, а потом электрическую, и приехали на Долго-
руковскую улицу, где мама хотела посмотреть ротонду. Потом мама
посадила меня на извозчика и отправила домой. Мне понравилась вто-
рая половина увертюры и ария Дубровского.
125
18 вторник. На улицах скользко и мокро. Поехали на Большую
Молчановку к Померанцевым, но оказалось, что они переехали на Дол-
горуковскую, дом Ефимова. Тогда мы сели на конку обыкновенную,
а потом электрическую, и приехали к дому Ефимова. Но оказалось, что
они живут в доме Ефимова, который находится у самых Бутырок.
<В те времена дома в Москве были еще цо фамилиям владельцев, а
не по номерам. > Мы пошли туда пешком. У них две очень хорошеньких
собачки. Мы у них обедали. Н [иколай] Д [митриевич] говорит, что война
с Японией неизбежна, что из Москвы отправлен в Маньчжурию целый
корпус, то есть шестьдесят тысяч солдат.
19 среда. До 5 часов вечера я сидел дома и занимался. Вечером
мы поехали в театр Солодовникова на «Нерона»90. <0 впечатлениях
ни слова >
20 четверг. Пришел Рейнгольд Морицевич, и я занимался с ним.
Играл с ним увертюру к «Пиру во время чумы». Придется переменить
трудно исполняемый на рояли аккомпанемент в главной партии. Перед
вечером, когда я был дома, а мама уходила, пришел Рейнгольд Морице-
вич и предложил учителя немецкого языка, но так как мамы не было,
мы сыграли в шахматы, и я выиграл.
21 пятница. Утром маму вызвали к телефону, но так как мама
не была готова, она послала меня Ото был мой первый телефонный
разговор и вообще событие>. Это говорила Валентина Дмитриевна
<родственница Померанцева, обучавшего меня гармонии >. Она звала
маму и меня сегодня вечером к ним. Вскоре после нас стали туда приез-
жать гости <провинция ввалилась первой >. Я играл мои песенки, и
больше всех нравилась пятая первой серии91: я ее играл пять раз.
К 10 часам мы возвратились домой, так как Рейнгольд Морицевич обещал
прийти на час поправлять партитуру. Партитуру мы просмотрели почти
до телеги <проезжает телега с умершими от чумы>. Рейнгольду Мори-
цевичу понравилась инструментовка одного аккорда на последней стра-
нице увертюры. <Не много для половины оперы, но все же, чтобы
сынструментовать хорошо аккорд, надо кое-что знать. > Потом мы воз-
вратились к Валентине Дмитриевне. Там ужинали и возвратились домой
в 11 / 2 ночи.
22 суббота. Снег не выпадает, и Москва на колесах. Конками
проехали на Курский вокзал встречать папу. Папа приехал. Наняли
парного извозчика и приехали в «Фальц-Фейн». Приходил Рейнгольд
Морицевич: я с ним занимался.
23 воскресенье. Утром пришел Рейнгольд Морицевич и сказал,
что он берет меня в концерт, <который> начинается в час дня. Мама
позволила. Концерт состоял из романсов Кюи, Римского-Корсакова,
Мусоргского, Рахманинова, Аренского, Даргомыжского и Гольденвейзе-
ра92. Когда я возвратился домой, у нас был папа крестный, и мы пошли
в Московский ресторан. Оттуда мама, папа и я поехали к бабушке Анне
Егоровне <Инштетовой> в Ивановский переулок у Тверской заставы.
Было темно, и мы с трудом нашли дом.
126
24 понедельник. Встали в одиннадцатом часу. <Длинное описа-
ние, как мы с отцом ходили покупать игрушки: паровоз, вагоны, рель-
сы >. Все стоило 13 рублей 70 копеек. Нам уступали за 13 рублей,
но папа сказал, что больше двенадцати оно не стоит, и мы собрались
уходить. Тогда нам уступили за 12 рублей. Папа сказал, что 6 рублей он
платит и я шесть. <Дома паровоз > очень быстро бегал по рельсам с
вагонами и не сходил с рельс даже на поворотах. Папа с мамой поехали
в Новый театр смотреть «Пустоцвет»93. Я же остался дома заниматься.
26 ср еда. Поехал с мамой к портнихе. Там меня обмерили и будут
шить костюм. <Далее детали, как с Глиэром отправились к Гольден-
вейзеру.-> Его сестра94 предложила мне сыграть с нею в шахматы, а
Гольденвейзер — Рейнгольду Морицевичу в союзе с виолончелистом95.
Гольденвейзер говорил, что они играют как дилетанты, и, конечно, сейчас
же их обыграл. Я почти обыграл его сестру, но, прозевав своего ферзя,
проиграл. Потом пришел их двоюродный брат. Мы сыграли и с ним.
Перед концом игры его положение было чуть-чуть лучше моего, но вме-
шались Гольденвейзер и какой-то шахматный игрок, повели мою игру
и проиграли. Гольденвейзер сыграл со мною увертюру к «Пиру во время
127
чумы», а потом он сыграл и действия и просмотрел партитуру. Потом он
проиграл мои песенки и сказал, что я пишу для рояля, как для правой
и левой руки, а не так, как для одного инструмента, и что я пишу
лучше для оркестра, чем для него. Сказал, чтобы я написал двенадцать
различных аккомпанементов для известных <выбранных им > песенок
и принес ему показать 1 декабря в половине одиннадцатого утра. Потом
пошли в столовую. Там пили чай и закусывали. Потом Рейнгольд Морице-
вич и я пошли в «Фальц-Фейн» и пришли туда в 12 часов ночи. Пили
чай.
27 четверг. Приходил на урок музыки Рейнгольд Морицевич.
Я спросил у него, что мне сочинять? Он сказал, чтобы я написал романс
на слова Пушкина «Уж я не тот»96. Ездили смотреть на Арбат дом,
который строил папа крестный <наблюдал над постройкой для племян-
ниц >. Мама и я очень замерзли. Приехавши домой и пообедав, легли
заснуть. В половине восьмого мама и папа ушли в Художественный
театр смотреть «На дне»97, а я остался заниматься.
28 пятница. Писал аккомпанементы к песенкам, которые задал
мне Гольденвейзер. Вечером поехали в Художественный театр на «Юлия
Цезаря» <Шекспир>98. Очень хорошо, но слишком долго: от 71/2 до
12>/2!
30 воскресенье. Писал аккомпанементы.
ДЕКАБРЬ.
1 понедельник. Поехал с папой к Гольденвейзеру. Папа меня про-
водил и возвратился домой. Там мне предлагали выпить чая. Я привез
двенадцать различных аккомпанементов. Некоторые ему не нравились,
а другие нравились. Он смотрел двенадцатую песенку второй серии:
она ему не понравилась, <а матери нравилась больше других >. Он мне
задал к следующему понедельнику вариации на тему Бетховена.
2 в т о р н и к. Приходил Рейнгольд Морицевич и занимался со мною.
Писал романс «Уж я не тот». Пришел папа крестный, и мы все поехали
в цирк, но представление было скучное и половина цирка была пуста.
3 среда. Термометр—14°. Папа уехал в 5 часов вечера. Прочел
рассказ «День инфанты»99: ничего особенного. Кончил романс.
4 четверг. Приходил Рейнгольд Морицевич со мной заниматься.
Он сказал, что аккомпанемент к романсу надо изменить. Пошли в
консерваторию на квартетное собрание. Там играли квартет G-dur
Гайдна, трио Гедике g-moll и квинтет Шуберта G-dur. Вещи красивые,
но скучные. < Камерная музыка не доходила до меня: я искал красок
и драматических моментов. > Встретили Гольденвейзера.
5 пятница. Весь день занимался. Вечером пошли на Кузнецкий.
Я докупил двое рельс и купил гороховую пушку. Взяли билеты на 8.-е
<на концерт > Зилоти. Купили гороху. Пушка не стреляет, хотим отнести
назад.
128
6 суббота. Пошли на денной концерт. Лучше всего прошли симфо-
ния № 7 Бетховена и Ез-диг’ный концерт Листа100. Пушка великолепно
стреляет. Пришел Рейнгольд Морицевич. Я ему показал бесконечное мно-
жество коридоров у «Фальц-Фейна». Пускали паровоз, но испортилась
спиртовка.
7 воскресенье. Поехали на Николо-Ямскую к Тихоновым. Тихо-
нов <он полковник > сказал, что если я нацишу марш для духового
оркестра, то его исполнят в полку».
43
«8 понедельник. Погода тепленькая. Днем занимался, а вечером
пошли в Благородное собрание на концерт Зилоти и Изаи1 ° 1. Во время
антракта встретил Сергея Ивановича <Танеева>. Поздоровавшись,
он спросил меня: «А где же ваша мама?» И потом сказал: «В пятницу
я жду вас с сочинениями» — и пошел дальше. По окончании концерта
мы с ним встретились еще раз. Он сказал маме: «В пятницу я вас жду
с Сережей ко мне». Мама спросила: «И даже меня?» — «И даже вас»,—
сказал Сергей Иванович и пошел. Мама послала меня узнать, в два или
в три часа. Я догнал Сергея Ивановича и спросил: «Сергей Иванович,
в два или три?» Он положил мне руки на плечи и сказал: «в три
часа-с».
9 вторник. Купил пистолет и альбом для марок.
10 среда. Вечером пришли Мария Михайловна, а после и Тихоновы.
Он принес записочку,, где написаны инструменты их полка, и сказал, что
если я напишу марш или что-либо другое, то его исполнят и я буду
дирижировать. Играл . с ним и Марией Михайловной в шахматы. Ее
обыграл, а с ним — ничья. Пускал паровоз: он ходил великолепно.
11 четверг. Вечером мы пошли подышать воздухом и прокати-
лись от Страстного монастыря в Петровский парк на электрической
конке.
12 пятница. Поехали к трем часам к Сергею Ивановичу. Сначала
он просмотрел В-биг’ную сонату <то есть написанные части>, а потом
заставил меня играть увертюру к «Пиру во время чумы», а сам смотрел
партитуру. Он сказал, что написана очень хорошо и хорошо оркестро-
вана, лучше прошлогодней симфонии. «Хоть сейчас расписывай на пар-
тии и исполняй, так складно написано!»—- сказал он. Потом пришел
Рейнгольд Морицевич. Сергей Иванович предлагал нам чаю. Потом
<я> сыграл и по приказанию Сергея Ивановича пел «Пир во время
чумы». Больше всего Сергею Ивановичу понравилась побочная партия
увертюры. Сергею Ивановичу понравилась и оркестровка «Warum» Шу-
мана; он сказал: «Очень хорошо». Сергей Иванович просмотрел песен-
ки десятую и одиннадцатую второй серии и скрипичную песенку. Боль-
ше Сергей Иванович не успел просмотреть. И мы уехали, пробыв два
часа с лишним»102.
129
Мать следующим образом описывает этот визит:
«Танеев искренно интересовался музыкальными способностями Се-
режи. Как сейчас, помню наши с Сережей посещения милого, доброго
Сергея Ивановича. Жил он на холостую ногу, при нем старушка нянюш-
ка вела хозяйство. От всей обстановки веяло чем-то незаурядным, выс-
шим: масса нот, книг, изолированность, тишина и благостный голос хо-
зяина давали трепетное впечатление, как будто вы входите в храм.
«Покажите, Сереженька, что вы написали!» И Сереженька, не смущаясь,
раскрывает папку и вынимает свои фолианты. «Очень хорошо,— гово-
рит Сергей Иванович,— а теперь сыграйте это». За рояль помещается
полный, маститый Сергей Иванович и маленький, тоненький Сережа.
Играют, обсуждают, и по окончании Сергей Иванович спрашивает: «А
потом что вы намерены писать?»— «Я хочу написать марш для военного
оркестра. У меня есть знакомый полковник, который обещал его испол-
нить своим оркестром».— «Марш для военного оркестра?— удивленно
спрашивает Сергей Иванович.— Я никогда не писал. Как же это вы его
напишете?»— «А я справился, какие там есть инструменты, и напишу».—
«Не могу ли вам помочь в этом? Вот у меня есть партитура военного
марша. Возьмите ее с собою в деревню, а в будущем году привезете
обратно». Кроме этой партитуры, Сергей Иванович дал партитуру «Русла-
на и Людмилы» и много благих советов. Мне же всегда были одни и
те же напутственные слова: «берегите силы вашего сына!» Я с благо-
дарностью вспоминаю их до сих пор и всегда ими руководствовалась,
где только можно было»103.
«12 пятница, Продолжение; я прервал день на полдороге>.
Пообедав дома, мы поехали к Тихоновым. Там была консерваторка.
Она играла на рояле ко р о ш о».
Так и написано в дневнике: корошо. Рука дрогнула, ибо я был
взволнован.
Произошло это так. У Тихоновых меня заставили играть новый марш
и хвалили за него. Кроме марша, я играл песенки: за них тоже хвали-
ли, и я чувствовал себя победителем. Но я оказался не единственным
музыкантом, была еще консерваторка, ученица Сафонова. Ее тоже по-
просили сыграть. По окончании мать сказала:
— Вот видишь, как чисто можно играть? А ты часто мажешь.
Консерваторка села играть финал из пятой, с-шоН’ной, сонаты
Бетховена. Финал этот я знал и любил. Он представлялся мне взвол-
нованным и бурным. Думаю, что и Бетховен задумал его таким же.
А консерваторка играла ровно, чисто, аккуратно. Все захлопали, и кто-
то спросил меня:
— Ну что, нравится?
— Нет,— ответил я.— Этот финал надо играть совсем иначе.
— Тогда сыграйте, если можете лучше,— сказала консерваторка.
— Ну-ка, ну-ка, сыграй!— закричал Тихонов, очень довольный му-
зыкальным турниром, и потащил меня к роялю.
130
Я сел играть и сразу почувствовал, что сонату подзабыл. Кроме того,
я никогда ее окончательно не доучил. Стараясь передать приподнятость
и взволнованность, я часто загонял, а потому не поспевал в пассажах
и мазал их. В одном месте я не додержал длинной ноты, в другом
прыгнул через такт. Когда я кончил, слушатели промолчали, но в мол-
чании чувствовалось неодобрение. Консерваторка же ^решила меня до-
бить:
— Этот финал я проходила с Сафоновым, и он сказал, что я играю
его правильно.
Вечер был испорчен. Вдохновение без мастерства столкнулось с мас-
терством без вдохновения. Объяснить себе этого я не мог, и потому
так трудно было писать в дневнике о посещении Тихоновых. Но спра-
ведливость прежде всего. Консерваторка играла четко, без ошибок.
И я записал: «была консерваторка, она играла к о р о ш о». Не моя вина,
что рука дрогнула при похвале. Обида же еще долго жила где-то на
донышке души.
«13 суббота. Приходил Рейнгольд Морицевич заниматься. Вече-
ром с мамой и Рейнгольдом Морицевичем пошли покупать игрушки:
он — кому-то, а я — Сереже, Саше и Коле.
14 воскресенье. Приходил папа крестный и подарил мне 15
рублей <три золотых>. Взяли билеты на сегодня на «Вертера».1 °4.
Очень красивая опера».
Я придумал по возвращении из концерта или из оперы записывать
те темы или кусочки, которые понравились и запомнились. Возможно,
что кто-нибудь из музыкантов надоумил меня, так как это, конечно,
полезная гимнастика для начинающего музыканта. Так я записал тему
валторн из «Вертера» Массне, когда Вертер хочет застрелиться; началь-
ные- такты сонаты Чайковского, которую я слышал в исполнении Зило-
ти, вышли на 5Л. За время пребывания в Москве накопилось с деся-
ток записей.
«15 понедельник. Кончил марш. Рейнгольд Морицевич сказал,
что он — концертный марш для хороших музыкантов, но не для мар-
ширования солдат»105.
«16 вторник. Встали в 7 часов и к девяти поехали на генераль-
ную репетицию «Гибели Фауста» Берлиоза. Третье и четвертое отде-
ления Рейнгольд Морицевич и я пошли за оркестр. <Там можно было
ш
Москва. Улица Кузнецкий мост
наблюдать, как музыканты играют на инструментах. О впечатлении от
вещи нет ни слова. Вероятно, я мало разобрался в «Гибели Фауста».>
Вечером поехали на концерт Берлиоза106. Видел Сергея Ивановича.
Он сказал, что если я хочу, то могу у него взять партитуру «Евгения
Онегина» в деревню, <партитура «Руслана», которую дал Танеев, мало
меня радовала, так как я не достаточно был знаком с этой музыкой.
Вот если бы «Онегина»! Рейнгольд Морицевич сказал об этом Танееву >.
17 среда. В десятом часу был уже у Рейнгольда Морицевича. Он
дал прочесть инструментовку Геварта в деревню. Оттуда заехал домой,
взял партитуру «Руслана и Людмилы» и поехал к Сергею Ивановичу.
Отвез, взял партитуру «Онегина» и привез домой. Мама все утро соби-
ралась, и в час дня мы выехали из «Фальц-Фейна». Когда мы при-
ехали на Курский вокзал, то папа крестный уже был там. Мы позавтра-
кали, и вскоре подали поезд. На нем ехало такое множество народу,
что мы едва заняли купе, но там уже сидели две дамы, и они ехали
до Ростова. Вечером сыграл с дамой в шахматы и выиграл.
18 четвер^. Дама показывала вальс своего сочинения. Она гово-
рит, что не знала гармонии. Действительно, некоторые места не так
разрешены, как следует. Вечером приехали в Харьков.
19 пятница. В 6 часов утра приехали в Синельникове. Всю доро-
гу от Синельникова до Гришина следил за скоростью поезда. На Гриши-
132
не пили чай. За нами прислали карету. Папа был очень доволен, что
приехали как раз в то время, когда было написано в телеграмме. Очень
устал. Узнал, что собачка Булька околела.
20 суббота. Занимался уроками. Сережа, Саша и Коля были до-
вольны подарками.
21 воскресенье. Собаки так обрадовались меня (Видеть, что чуть-
чуть не повалили.
22 понедельник. Начал заниматься по семь часов в день: один
час музыкой <то есть фортепиано >, один [час] немецким или фран-
цузским, один час законом божьим, один час контрапунктом и три часа
е папой. <По-видимому, в Москве я прошел с Глиэром двухголосный
и, может быть, немного трехголосного контрапункта и теперь должен
был делать задачи. Из распределения часов выходит, что свободное
сочинение более не входило в число занятий: сочиняй, если хочешь,
в свободное время. >
23 вторник. Начал рассказ «На воздушном шаре через Сахару
и Судан» Дэкса107. Очень интересно.
25 четверг. Рождество. Рождение мамы. Посвятил ей «Уж я не
тот». Были в церкви. Мама и папа подарили мне книгу «Светочи прав-
ды» Алтаева108 и двадцать cartes-postales.
26 пятница. Холодно:— 10°. Поехали к...»
На этом кончается мой детский дневник. Был он доведен до 1 ян-
варя, но последний листок затерялся. Однако, поскольку он велся по
старому стилю, мы и без того уже, добавляя тринадцать дней, добра-
лись до 1904 года.
44
После Нового года я принялся за инструментовку марша для воен-
ного оркестра. Инструментовки этой я не помню, но думаю, что она
была не очень умелая, так как я располагал только диапазонами и
поверхностной характеристикой инструментов военного оркестра, с об-
щим же ансамблем знаком не был. Занят я был также третьей и чет-
вертой частями фортепианной сонаты. Третья часть вышла довольно
громоздким es-тоП’ным адажио, не в стиле первых двух частей. Финал
был живой, но я его не помню. Мать сидела и переписывала начисто
двенадцатую песенку в ту переплетенную тетрадь, в которую были впи-
саны остальные двадцать три рукою Луизы. Я писал грязно, Луизы
больше не было, мать эту песенку любила — она и решила довести се-
рию до конца. Почерк у нее был красивый и уверенный, но когда
дело дошло до музыки, не хватило опыта, и результат получился хуже,
чем у Луизы. Партитуру «Евгения Онегина» я посматривал, но лениво.
Такты в свое время я считал с большим энтузиазмом.
В Сонцовке мы пробыли не долго. В половине января мать отправи-
лась в Петербург и взяла меня с собою. Там мы встретили начало
133
русско-японской войны. Помню квартиру Раевских и тетю Катю, всплес-
нувшую руками со словами: «какой ужас, какой ужас!».
Вскоре после приезда мать заболела и слегла. Болезнь приняла на-
столько серьезный оборот, что две тетушки послали отцу телеграмму,
прося его приехать. Когда я с тетей Таней встретил его на вокзале,
первый вопрос был:
— Как мама?
— Лучше, гораздо лучше,— поспешил я его успокоить.
На самом деле было совсем не лучше, говорили об операции, чего
я не знал. Но я оказался хорошим пророком, и вскоре дело пошло
на поправку.
Для отца и меня сняли две комнаты в частной квартире на Нев-
ском, во втором дворе. Всех дворов в этом доме было четыре, простор-
ных и чистых. По отъезде отца в Сонцовку туда переехала поправив-
шаяся мать.
Ценой своей болезни она выиграла важную карту. Наступала пора
отдать сына в учебное заведение, но в какой город? Отец оставался
сторонником Москвы: там брат и племянницы, Москва ближе к Сон-
цовке; да и музыкальные отношения налажены. Но мать предпочитала
Петербург: тут жили ее родственники, и эти родственники были инте-
ресней московских, к тому же они переносили нас в более привилеги-
рованный круг, чем это представлялося в Москве. Что касается музы-
кантов, то этим вопросом занялась тетя Таня, которой очень хотелось,
чтобы родная Маришечка обосновалась в Петербурге; Если в Москве
имелся Танеев, здесь на чашу весов можно было положить Глазунова,
и к нему-у тети Тани имелись какие-то ходы. Отец не хотел спорить
с человеком, который едва ушел от смерти, и стал склоняться в пользу
Петербурга.
Глазунова удалось добиться не сразу: то он был занят, то уезжал.
Наконец он назначил день и час, и мы с матерью отправились. Наше
посещение я помню туманно. Это было в час дня, большая квартира
около Казанского собора109, мы приехали раньше времени, хозяина
не было дома. Затем приехал Глазунов, я играл «Пир во время чумы»,
Глазунов хвалил и долго разговаривал с матерью.
Когда мы вернулись домой, мать была как бы разочарована: это
тебе не милый, заботливый Сергей Иванович Танеев! Но через несколь-
ко дней, в то время как я сидел дома один, в нашу комнату. вдруг
ввалился Глазунов и своим огромным телом заполнил все пространство.
Я был смущен, так как в комнате царил беспорядок: на столе стояла
недоеденная каша, рядом лежал учебник арифметики и тетрадка, в ко-
торой я писал задачу, а около нее резиновый пистолет. На пианино,
которое мы брали напрокат, валялись груды нот. У моей матроски не
хватало пуговицы, и волосы свалялись, так как я недавно спал на ди-
ване.
Глазунов выразил сожаление, что не застал матери, и сказал, что
зайдет еще раз послезавтра в это же время.
134
— Не забудьте сказать ей об этом,— прибавил он.
Увидев на пюпитре симфонии Бетховена в четыре руки, он спросил,
кто их играет.
— Это я с мамой.
— А еще какие симфонии вы играли?
— Гайдна.
— А Шумана играли?
— Нет.
— Купите симфонии Шумана.
Глазунов ушел. Вскоре вернулась мать. Она была взволнована и
тем, что Глазунов пришел, и тем, что придет снова. Начались приготов-
ления. Решено было сервировать чай. Купили хороших пирожных и до-
рогих фруктов. Раевские дали красивые чашки, у хозяев квартиры доста-
ли большую фруктовую вазу.
Глазунов пришел точно, в назначенный час, от угощения отказался,
сказав, что ограничен во времени, и попросил мать внимательно выслу-
шать его.
— Я пришел, чтобы попытаться уговорить отдать вашего сына в
консерваторию,— сказал он.
Мать выразила свои сомнения. Хорошо, если способности к музыке
будут развиваться и он сделается большим артистом. А если нет?
Какая перспектива представится? Быть всю жизнь второстепенным учи-
телем музыки? Поэтому она с отцом предпочитает, чтобы из сына вы-
шел, например, гражданский инженер, архитектор — профессия, тре-
бующая постоянного жительства в городе, что даст возможность парал-
лельно заняться музыкой, посещать концерты, встречаться с музыкан-
тами.
Глазунов возразил:
— Если ребенка, обладающего такими способностями, как ваш,
нельзя отдать в консерваторию, то тогда кого же можно? Именно в
консерватории талант его получит полное развитие, и есть все шансы,
что из него выйдет настоящий артист. А если вы будете готовить на
гражданского инженера, то музыкой он будет заниматься по-любитель-
ски и никогда не сможет выявить себя в полной мере. (Вероятно, Гла-
зунов вспомнил про Бородина.) Вы ведь хотите, чтобы из вашего сына
вышел хороший инженер? Для этого он должен увлечься новой профес-
сией, то есть отодвинуть музыку на второй план. А если он будет
увлекаться музыкой, как сейчас, то едва ли сможет уделить другим
наукам достаточно внимания, чтобы сделать хорошую карьеру.
Не следует думать, что эта аргументация сразу поколебала мать.
Но тут был этот проклятый вопрос о поступлении в гимназию, неуверен-
ность, окажется ли вакансия, не провалят ли на экзамене, боязнь
«изуверского» отношения к ребенку. А Глазунов продолжал:
— Вашего сына мы примем в класс теории композиции, а парал-
лельно он может проходить в консерватории и общеобразовательные
135
предметы. Они проходятся слабее, чем в гимназиях, но, вероятно, вы
сможете подвинуть его дома.
После всех гимназических беспокойств слова Глазунова капали на
душу как мед. Мать уже знала стороною, что Глазунов пользовался
большим влиянием в консерватории и, при безличном директоре, был
ее фактическим директором. Следовательно, он говорил вполне реальные
вещи.
— Подумайте об этом,— сказал Глазунов, поднимаясь.— Вы еще
долго остаетесь в Петербурге?
— Несколько недель. Я хотела просить вас порекомендовать на это
время учителя музыки для занятий контрапунктом.
— Хорошо, я постараюсь прислать. Но лучше, если бы ваш сын
поступил не на контрапункт, а на гармонию, чтобы проделать весь курс
композиции у нас. Мы преподаем гармонию иначе, чем в Москве. Это
не будет потерей времени, так как заложит хороший фундамент.
После ухода Глазунова мать некоторое время колебалась, пере*
писывалась с отцом и советовалась с родными, но по существу мое
поступление в консерваторию было предрешено. Письмо матери к отцу
от 14 (27) марта 1904 года, не первое на эту тему, начинается так:
«Как заговорил Глазунов, а за ним и Римский-Корсаков <через
Глиэра, приезжавшего в Петербург на исполнение своей симфо-
нии110 >, что Сережу надо отдать в консерваторию, так все родные
и знакомые загудели в один голос: «в консерваторию, конечно!». Рейн-
гольд Морицевич <Глиэр> был у Римского-Корсакова, много расска-
зывал про Сережу, про его театры с дворовой труппой, про либретто
в стихах для «Великана», про шахматы, так Римский-Корсаков все ру-
ками разводил и удивлялся. Я благодарила Рейнгольда Морицевича
за его рекомендацию и отзывы. Он отвечал: «а что же иное можно
сказать?» Словом, Рейнгольд Морицевич много нам подмог, так сказать,
сделал весенний посев, а мы осенью пожнем»111.
Так или иначе, в гимназию или в консерваторию, но с осени реши-
ли переезжать в Петербург. Рисовалось это так: переезжали мать и я,
осенью отец нас навещал, на рождество мы ехали к отцу в деревню,
в марте он снова приезжал в Петербург, а лето все вместе проводили
в Сонцовке. Для этого надо было снять в Петербурге квартиру и при-
обрести мебель. Последнюю мать присмотрела на аукционе и купила
довольно красивую гостиную, зеленовато-желтую, шелковую с бронзо-
выми украшениями (кажется, этот стиль назывался «Буль второй им-
перии»), попроще кожаный кабинет и столовую. Хозяева, у которых мы
снимали комнаты, по случаю своего отъезда продали мебель для спальни
и кое-что из посуды, среди нее вазу для фруктов, которую подавали при
Глазунове. Так она и называлась у нас «глазуновской вазой», отчасти
оттого, что своею громоздкостью напоминала того, чье имя ей присвоили.
136
«Когда <мебель> снесли всю вниз, — писала мать отцу, — чтобы грузить
на две фуры, то ее оказалось много, она хорошая, и я тогда почувство-
вала удовольствие ею обладать»112. Пока поставили на склад и за-
страховали в тысячу рублей.
Учитель музыки, которого порекомендовал Глазунов, был Михаил
Михайлович Чернов, композитор, на предпоследнем курсе консервато-
рии, фигура гораздо менее рельефная, чем Глиэр. Пускай Глиэр часто
сочинял плохую музыку, но он страстно любил самый процесс сочине-
ния и умел передать это чувство ученику. Талант Чернова был скром-
нее, сочинение давалось с трудом, весь он был суховатый и бледный,
как лицом, так в жизни и творчестве. Задумал он альбом фортепианных
пьес, в котором каждая изображала бы цветок. Трилистник, например,
он хотел написать на три четверти, триолями, с аккомпанементом тре-
звучий. За сухость товарищи прозвали этот сборник гербарием.113.
Контрапункт он, впрочем, знал хорошо и через два года кончил кон-
серваторию с золотой медалью. У матери Чернов успеха не имел. «Учи-
теля по музыке я едва выношу, какая-то размазня,— писала она отцу.—
Урок у него длится всего 40 минут, а затем он начинает играть Сергу-
шины песенки или Сергуша ему играет. Очевидно, он так ненаходчив,
что не знает, что делать в течение часа. Я раздражаюсь, но молчу,
потому что не стесняясь высказывала ему мое мнение, и если еще буду
делать замечания, то это будет слишком»114.
Что касается меня, то и к Чернову и к будущему поступлению в
консерваторию я относился без особого интереса. Что такое консерва-
тория, я не ясно представлял себе, но, пожалуй, был рад, что не в
гимназию: там мальчишки дерутся и дразнят «новеньких». Я же был
не из крепких и драться не умел, не было практики, так как Васе
было приказано обращаться с барчуком деликатно. «Сливочный маль-
чик!»— не без умиления говорила мать, глядя на мой цвет лица.
45
За время пребывания в Петербурге меня водили на «Снегурочку»,
«Манон», «Ромео и Джульетту». На «Снегурочке» наши места были в
седьмом или восьмом ряду, но я попросился в первый ряд, чтобы можно
было заглядывать в партитуру, по которой дирижер вел оперу. В театре
было много свободных мест, и мать отпустила. Я сидел в пустом кресле
первого ряда, иногда привставал, облокачивался на борт, отделявший
зрительный зал от оркестра, и следил за партитурой. Рисунок ее я
помню до сих пор; по этому рисунку мой глаз полз за музыкой. Иногда
музыка после длинного ровного места подходила вдруг к акценту,, ко-
торый явственно вырисовывался в виде вертикального наслоения нот.
Точно глядишь в окно вагона — и вдруг мелькнет телеграфный столб.
Когда надоедало, я смотрел на сцену. Матери это не понравилось.
137
— Больше не смей ходить,— сказала она в антракте.— Ты точно
нарочно делаешь, чтобы на тебя смотрели и говорили, какой ты умный.
Так и вышло: дама, сидевшая по соседству1.15, заинтересовалась,
почему мальчик смотрит в ноты. Тетя Таня сейчас же рассказала, ка-
кой у нее племянник: сам оперы пишет. Дама ответила, что она тоже
не чужда искусству, и тут же на программе сочинила стихотворение:
Малютка Сергей,
Смотри не робей,
Если ты виртуоз,
То и путь твой из роз.
Стихотворение было длинное; но я дальше не помню. В «Снегуроч-
ке» первые два акта мне не понравились, последние два — больше.
Язык Римского-Корсакова был непривычен, я полюбил его позднее.
Гораздо большее впечатление произвело «Шествие гномов» Грига,
которое я слышал в тот же день в утреннем симфоническом концерте.
Это положило начало знакомству с Григом, увлечение, которое продол-
жалось в течение нескольких лет. Из других музыкальных впечатлений
есть два слова (в письме отцу}, что понравилась третья симфония
Бетховена116.
У различных знакомых, где мы бывали, часто просили меня импро-
визировать. Один остроумец предложил:
— А ну-ка, сымпровизируй вариации на «Чижик, чижик, где ты
был».
Все обрадовались.
— На «Чижика», конечно, на «Чижика»! Вальс!
— Мазурку!
— Нежный романс!
— Похоронный марш!
Я импровизировал. Успех был чрезвычайный. По существу задача
была нетрудная: тема висела в ушах, достаточно было уловить характер
вальса или похоронного марша — остальное выходило само собой. Ва-
риации я повторял у одних знакомых и у других.
— Ты непременно должен записать их,— говорила мать.— Видишь,
как всем нравится.
К новому опусу я относился пренебрежительно: что за тема —
«Чижик»! И вообще тут ничего интересного нет — так, второй сорт.
Но успех нравился, и я записал. Мать сама переписала начисто117. Да-
ма, которая требовала нежный романс, была Мария Григорьевна Киль-
штетт, знакомая Раевских и сама жена действительного статского со-
ветника. Лет пятидесяти, умная и острая, она была поэтессой, стихи
ее печатались в газетах и готовились к выпуску отдельным сборником.
Большою оригинальностью они не отличались, но были написаны глад-
ко, грамотно и читались легко.
138
Мне хотелось взяться за новую оперу, но на какой сюжет?
Обратились за консультацией к Кильштетт. Она подумала и восклик-
нула:
— На «Ундину!» Чудная тема. И ему можно дать, там все так
чисто. Я сама буду делать либретто. Пусть он прочтет у Жуковского,
но я буду делать по оригиналу, по Лямотт-Фуке118.
Я прочел: как будто ничего, хотя не ясно, как из этого сделать
оперу. Но Кильштетт продолжала восхищаться сюжетом и предложи-
ла, чтобы я сам подумал о плане либретто119.
Я — отцу в Сонцовку.
Петербург, 17 (30) марта 1904.
«Мария Григорьевна Кильштетт обещала приехать к нам в пятни-
цу, чтобы составить со мной план либретто для «Ундины», на которую
я решил писать оперу. Мария Григорьевна мне взялась написать либрет-
то в стихах. Теперь я составляю план ее, то есть разделяю прибли-
зительно на акты, картины. Пожалуй, она выйдет слишком длинной
(пять актов, десять картин), но иначе много придется выбрасывать.
Когда мы были у Кильштетт, мне Мария Григорьевна подарила книгу
Авенариуса «Глинка»120. Я ее уже начал читать, и она мне нравится.
Вчера мы были у тети Тани и обедали там. Там я читал «Глинку»
и писал план «Ундины» <... > Хочу купить себе шагомер. Он стоит
7 рублей, но, может быть, и уступят. <... >
В воскресенье я был с тетей Таней в лютеранской церкви. <...>
Очень рад, что собаки здоровы, и благодарю за их поклоны»121. <Отец
в предыдущем письме сообщал, что собаки здоровы и кланяются. >
Я — отцу в Сонцовку.
Петербург, 18 (31) марта 1904.
«...Потом (вчера) мы пошли к Раевским. Я там составлял новый
план для оперы, и она осталась все-таки в пяти актах, но уже в шести
картинах. В таком случае она более сокращена и удалена от действи-
тельности»1 2 2.
Так на пяти актах и шести картинах мы остановились, и Кильштетт
обещала через несколько недель прислать в Сонцовку первый акт, в
стихах, конечно. Ко мне она относилась с нежностью и говорила матери:
— Ваш сыночек в моем сердце клиночек.
Во время пребывания в Петербурге я сочинил второй марш123,
так как про первый говорили, что он слишком концертный. Второй был
и менее концертный и менее удачный. Виды же на исполнение первого
потускнели, поскольку мы переместились в Петербург. Кроме маршей,
я вдруг ударился в свободное сочинение. Надоели все эти гармонии,
контрапункты, аккомпанементы и песенки с симметричным повторением
139
тактов, хотелось сочинить что-нибудь размашистое, чтобы тебя никто
не держал за фалды. Я начал импровизировать и сочинять, размечая
также инструментовку. Показал приехавшему в Петербург Глиэру —
он не одобрил. Стараясь исправить впечатление, я сказал, что это будет
разработкой, а экспозицию я сочиню после. Глиэр опять не одобрил:
надо сначала сочинить темы, а потом разрабатывать, иначе ничего не
получится. Так «свободное сочинение» и заглохло. Один листок сохра-
нился124, в нем есть попытка на гармонические выдумки:
«Сергуша похудел, очевидно утомляется, хотя языками не занимает-
ся, все некогда,— писала мать отцу.^— Нам снова не дают спать соседи,
кричат с 8 часов, а ложимся всегда в 12, я же позднее. Или под
окнами дворники рубят дрова. Сегодня Сергуша даже плакал, и я его
старалась успокоить»12 5.
Для того чтобы я не простужался, мать заказала теплые ватные шта-
ны, которые, выходя на улицу, я надевал поверх коротких штанишек,
составлявших часть моего обычного костюма. Однажды, когда мы при-
ехали на концерт и я снимал их, какая-то дама, покосившись, спросила:
— Вы совсем будете раздеваться?
После этого я старался снимать за вешалкой, где не так было вид-
но, и тяготился ими. Но мать была непреклонна:
— Нельзя, а то простудишься.
23 марта (5 апреля) мы выехали в Сонцовку, не забыв купить сим-
фонии Шумана в четыре руки. Перед отъездом видели на репетиции
Глазунова, который обещал еще раз зайти к матери, чтобы поговорить
о консерватории, но не зашел, а вместо того прислал мне партитуры
«Вальса-фантазии» и «Казачка» Глинки126 с надписями на них. Одна
надпись гласила: «Любезному собрату Сереже Прокофьеву от А. Гла-
зунова». Когда в Сонцовке я показал партитуры отцу, тот развел руками:
— Скажи, пожалуйста, доктор Оксфордского и Кембриджского
университетов пишет «любезному собрату». Ну какой же ты собрат!
Отец знал, что Глазунов имел докторскую степень двух знаменитей-
ших университетов Европы127, и это импонировало ему.
46
Возвращение в Сонцовку совпало с появлением первых весенних
цветов. Каждый день я приносил с прогулки новый цветок, зная в боль-
шинстве случаев название по-русски и по-латыни. А если не знал,
то определял по книжке Маевского. Отец, поощряя мои занятия бота-
никой, посоветовал вести запись дней появления их.
140
А. К. Глазунов «...доктор Оксфордского и Кембриджского университетов»
— Очень хорошо! А в будущем году я тоже буду записывать и
сравню обе записи, — воскликнул я, забывая, что в будущем году может
помешать консерватория.
25 марта (7 апреля) Гусиные луки (Gagea lutea).
27 марта (9 апреля) Жабники, Пролески, Безвременник.
28 марта (10 апреля) Фиалки.
29 марта (11 апреля) Гадючьи луки.
В день моего рождения, когда мне минуло тринадцать лет, цветка
не было, но отмечено появление «светло-зеленой бабочки». Писал я
в толстую пятисотстраничную тетрадь в картонном переплете, которую
мать купила в Петербурге за 50 копеек и подарила мне со словами:
— Пиши в нее все, пусть ничего не пропадает128.
Начал я писать немедленно, в Петербурге же. Первым изобретением
был новый алфавит. Гласные писались довольно крупной закорючкой,
к которой более мелко прикреплялись согласные, принадлежащие к
этому слогу. Каждая гласная и согласная имела свое, выдуманное мною
начертание. Всё вместе напоминало китайские письмена.
Причиной, толкнувшей на изобретение алфавита, было желание за-
шифровать дневник. Я подумывал возобновить его, но смущало, что он
мог попасться в руки родителей. Такого рода неприятность, собственно
говоря, уже случилась, когда, приехав в Петербург, я написал отцу
просьбу. привезти какую-то заводную игрушку. В кабинете отца была
отведена полка, на которую я складывал лучшие игрушки, рисунки,
рукописи и всякий детский хлам, казавшийся особенно ценным. Найдя
на полке просимую игрушку, отец тут же увидел подходящую коробку,
высыпал из нее бумажки, уложил вместо- них игрушку и доставил в
целости. Когда я увидел коробку, в голове сразу мелькнуло что-то не-
доброе. Когда же я вернулся в Сонцовку, оказалось, что действитель-
но — это та самая коробка, в которую я складывал мой дневник. Бросал
я в нее листки в беспорядке, часто сложенными пополам и пополам,
а тут все они были разглажены и подобраны. Я вспыхнул до корней
волос, но отцу вопросов не задавал. Молчал и отец. Я же думал, что
если бы дневник был зашифрован, ничего такого не случилось бы.
Но изобретенный алфавит был непрактичен — и применения не нашел.
Другая вещь, которую я писал в книгу, был роман в стихах «Граф».
Начался он еще до появления книги — в виде серии рисунков; под каж-
дым было четверостишие, и один составлял продолжение другого.
Жил-был на свете господин,
Он получил уж графа чин.
Так начиналось первое четверостишие. Дядя Саша Раевский, кото-
рому я показал мое творчество, возмутился:
— Пойми,— сказал он,— «граф» титул, а не чин. Твой господин мог
получить титул графа, но получить чин графа он не мог. Это надо
переделать.
142
f Ya-
ту
^/7У -, z/A-l—
\ >-7^ 7'-'7^'7'/y.-c
\ IV*
\ у Js X 7\V c ^± 7^ I1—
«Первым изобретением был новый алфавит».
Страница из детской тетради
Я попробовал послушаться, повертел так и сяк, но ничего не вышло:
титул не рифмовался. Так и остался «чин». Граф обожал зверей. Про-
слышал он, что по соседству появились замечательные животные, и по-
шел на них смотреть. Но зверей стерег пастух, который ни за что не
хотел подпустить графа. Тогда —
Граф вынул нож из сюртука
И заколол им пастуха.
Это привело дядюшку в восторг. Главное, что граф носил нож в
сюртуке и так просто все это сделал.
— Ну, малютка Сергей, смотри не робей!— цитировал он даму со
«Снегурочки»129, смеясь и оплевывая меня (передние зубы росли у
него в два ряда, но слюну во время смеха не удерживали).
После этого рисунки прекратились и роман переехал в толстую кни-
гу130. Убийство пастуха произвело дурное впечатление и повело к дуэ-
ли с соседом, князем Бланом. Дуэль описана подробно, князь ранен,
и граф с двумя приятелями уезжает за границу, что дает повод под-
робно описать поездку: норд-экспресс, остановки на станциях, вагон-
ресторан — всё это было высокой материей для поэмы. И наконец кру-
шение:
Трах, все ломается, трещит,
И граф в окошко наш летит.
Один из спутников убит, но герой цел и с другим уезжает в Париж.
На том роман временно завяз.
В книгу же был вписан еще алфавит (такой же неудобный); еже-
дневное количество шагов по шагомеру, который я носил, не снимая
(в среднем около пятнадцати тысяч в день); лабиринт — и как пройти
через него; шарады и ребусы — по-русски и по-французски, чаще по-
французски, для меня это было легче, .так как французский язык обла-
дает большим количеством сходных слогов и потому легче поддается
словесным комбинациям. Математические измышления: как быстро сло-
жить все числа подряд от единицы до какого угодно числа? Для этого
к половине квадрата наивысшего слагаемого прикладывают половину
этого слагаемого. Или: как облегчить умножение двузначного числа на
самое себя? Увеличивают один множитель до получения числа с нулем
и соответственно уменьшают другой; перемножают и к произведению
прикладывают квадрат числа, на которое увеличили. Этот прием осо-
бенно удобен для чисел, оканчивающихся пятеркою. Наконец, игры в
морское сражение — на больших листах, разграфленных квадратиками.
Тут — влияние русско-японской войны. Войной я интересовался, из
Петербурга сообщал в письмах к отцу новости, слухи, однажды послал
басню о блохе, бульдоге и льве, причем блоха — Япония, бульдог —
144
и ll$*
Военные корабли
Морской бой.
Детские рисунки. С. С. Прокофьева
Англия, а лев, разумеется, мы. Флот, однако, больше всего поразил
мое воображение: я знал все корабли, их тоннаж, вооружение и внеш-
ний облик. Отсюда игра: вырезанные из картона броненосцы двигались
по квадратикам, стреляли на определенное расстояние и выдерживали
определенное число попаданий. Вначале игра вышла неинтересной, так
как тот, кто раньше совался под выстрел, раньше и шел ко дну, но
постепенно она совершенствовалась. В честь моих любимцев, броне-
носца «Ретвизана» и крейсера «Новика», слагались стихи131.
В день моего тринадцатилетия родители подарили полное собрание
фортепианных сочинений Грига, шесть толстых тетрадей, цена 15 руб-
лей. Мать сказала:
— Это хороший подарок. Играй внимательно.
Я играл с удовольствием, хотя некоторые скандинавские обороты
проходили мимо меня, оставляя равнодушным. Больше всего мне нра-
вилась соната.
47
Глиэр то ехал, то не ехал, но в конце концов написал, что не при-
едет. Поскольку с осени я поступал в консерваторию, это было не так
существенно. Зато усилились занятия по общеобразовательным предме-
там. Запасшись учебными программами консерватории, родители гото-
вили меня, как на злейший конкурс в гимназии, не учитывая, что в
консерватории внемузыкальные предметы проходились несравненно сла-
бее. Ничего другого, кроме пользы, это мне не принесло, но времени
и усилий отняло ужас как много.
Кильштетт прислала первый акт «Ундины» с сопроводительным пись-
мом, в котором писала (а родители читали при мне), что «здесь, ка-
жется, все ему можно». Я сразу принялся за работу.
На берегу старик рыбак, которого я сделал тенором, может быть
под влиянием Берендея из «Снегурочки», и Ундина —
...приемыш, не дочка родная;
Ей уж пошел осемнадцатый год.
Из лесу выезжает рыцарь Гульбранд, который рассказывает, как
всякая нечисть приставала к нему по дороге. В лес же послала его,
чтобы испытать, красавица Бертальда. Ундина слушает, сидя у ног,
а при упоминании Бертальды пускается на всякие шалости: то плеснет
водой, то убежит. Когда же разыгрывается непогода, Ундина скрывает-
ся в потоках дождя и воды. «Послушай, послушай, как рвется поток!»—
восклицает рыбак и вместе с рыцарем спешит на поиски Ундины. Между
тем поток переходит в балет водяных струек, на чем и кончается акт
(или картина).
Превращение рвущегося потока в балет породило во мне сомне-
ния — остальное было ясно. Но как же поток, который я воспринял как
146
грозное явление природы, вызвавшее тревогу рыбака и рыцаря, должен
был перейти в невинный и изящный балет струек?
Поток:
Матери, однако, нравилась идея.
— Ах, балет струек, это такая прелесть!—говорила она, и мне при-
шлось согласиться. В течение лета я написал весь акт и соркестровал
его.
Кроме оперы, я за этот период сочинил шесть песенок для форте-
пиано, вошедших в «третью серию». Из них интересен марш № 3,
сделанный и для фортепиано, и для военного оркестра132:
а также «Vivo», посвященное отцу ко дню рождения133 (пятьдесят
восемь лет):
Вероятно, тогда же оркестрованы некоторые песенки предыдущих
серий. Дело, по-видимому, было так: еще в Петербурге, до «Ундины»,
Глиэр порекомендовал для упражнения соркестровать некоторые из
них. Поскольку возникла «Ундина», это было не так необходимо, но до
оркестровки «Ундины» я дошел в июне или июле, пока же между делом
занялся песенками.
Дела было много, так как подготовка к экзаменам по общеобразо-
вательным предметам занимала часов пять в день. Тем не менее в про-
межутках я не всегда знал, чем занять себя.
147
— Что это ты ходишь без дела?— спрашивал отец.
— Скучно.
— Почитай что-нибудь!
Отец приручал меня к чтению и ведал снабжением книгами.
Из развлечений, рядом с продолжавшим процветать крокетом, возник
новый вид спорта — ходули. «Что такое ходули?— написано в тракта-
те, который я сочинил о них год спустя.— Ходули — это длинная палка
(от двух до четырех аршин в длину}, на которой на некотором расстоя-
нии от земли прибита перпендикулярная планка длиною в ширину ноги.
<...> Поперечная планка или привинчена или вырезана из дерева
вместе с ходулей. Ходули должны быть сделаны из дерева крепкого,
но легкого. <Ходули к ноге не привязывались, но пропускались за спи-
ну, упираясь сзади в плечо. > Учиться на ходулях надо следующим
образом,— объясняет далее трактат.— Выбрав ровную площадку, ста-
новятся на возвышение, которое должно быть немного ниже ступеньки
ходуль. Затем пропускают ручки ходуль под руки за спину и становятся
левой ногой на ступеньку. После этого отталкиваются правой ногою
и ставят ее на ступеньку. Как только правая нога на месте, приподы-
мают левою рукою ходулю вместе с ногой и переставляют ее несколько
вперед; затем то же делают с правою ходулею»134. У высоких ходуль
ступенька делалась на расстоянии метра или больше от земли, у низ-
ких — в пятидесяти сантиметрах. На высоких — шаг был длиннее и
движение плавнее; на них приятно было совершать более или менее
продолжительные прогулки, например в большой сад. Но на низких
развивалась большая вёрткость: при некоторой ловкости можно было
ходить по лестнице, взлезать на садовые скамейки, прыгать и вертеться.
Зато на высоких удавалось гулять по речке, а для того чтобы не вяз-
нуть в топком дне, снизу подбивались дощечки в виде подошв.
Прошлой зимою на Новый год родители сделали вдруг таинствен-
ные лица, заперлись в гостиной, сказали, что приехали гости, а когда
открыли двери, оказалось, к спинкам кресел были приколоты маски
зверей: медведя, попугая, обезьяны. Вместе с детишками, надев маски,
мы с криком гонялись друг за другом. Мать сказала:
— Может, это даст тебе новые идеи для твоих представлений.
Идеи пришли через некоторое время, и летом я написал четыре
пьесы, в которых действующими лицами были подаренные звери. Это
была уже не commedia dell’arte с импровизацией, как до сих пор:
весь текст был написан. Но зато новые пьесы никогда не были разыгра-
ны, как не был разыгран написанный тогда же фарс135, в котором гор-
ничная сшибла с ног Колю; Коля: ах ты, норд-экспресс этакий! Горнич-
ная: что значит морд-экспресс? Коля: это значит экспрессивная морда.
Первая пьеса называлась «Люди». В глухом лесу собрались звери
на совещание ввиду возникшей угрозы: поблизости замечены люди.
В том, что рядом с медведем, обезьяной, попугаем оказались домаш-
ние животные— мопс, осел, петух,— я не виноват: какие маски, такие
и звери, и домашних пришлось причислить к диким. Что делать пред
148
лицом опасности? Одни предлагают защищаться, другие — скрыться
в дебрях. Осел туп и надменен, мопс горяч и задирист, обезьяна хитрит
без всякой цели, попугай тараторит. Напрасно добродушный медведь
старается вернуть общество к основной теме совещания: страсти раз-
гораются, начинаются стычки — и в самый разгар появляются люди
Раздаются выстрелы, звери гибнут.
Родители одобрили: есть мысль. Зато ее было мало в остальных
пьесах, где я вернулся к излюбленной дуэли, тщательно разработанной
и подготовленной.
Иногда приезжал доктор Реберг и привозил своих дочек. С ними мы
выдумали такую игру: кто-нибудь начинал импровизировать рассказ,
другой перехватывал, затем продолжал третий и т. д. Один рассказ
показался нам таким удачным, что мы решили его записать, и, дейст-
вительно, Вера в следующий приезд вытащила толстую исписанную
тетрадь. Она читала, а мы слушали, восклицая от удовольствия. Дейст-
вие начиналось где-то в глуши Сибири и перекидывалось затем в сто-
лицу. Все это выходило так складно, что у меня уже был новый план —
соединить этот рассказ с моим «Графом». Герой рассказа Хорьков дол-
жен был появляться и в «Графе». Этим я запутал все. Рассказ не до-
писали, а Хорьков хотя и появился в «Графе», но без достаточного
основания, поскольку рассказ был брошен на полдороге136.
Однажды, когда мы были в саду, подали почту. Почта всегда была
приятным явлением: письма, газеты, журналы. Отец развернул газету,
и вдруг лицо его омрачилось.
— Чехов умер,— сказал он.
Я не знал, кто такой Чехов, но перемена в лице отца удивила и
запомнилась.
В августе месяце первый акт «Ундины» был доинструментован, про-
грамма по научным предметам вызубрена и мать со мною собралась в
Петербург. Покидал я Сонцовку без особого огорчения, в конце концов
я мало любил ее. Лишь однажды, уезжая в столицу, я, сидя в карете,
глотал слезы, стараясь заслонить их приятными мыслями о паровозе,
для покупки которого накопил 12 рублей. Паровоз должен был быть
настоящий, подогреваемый спиртовкой и ходящий паром,— и все-таки
грусть не отпускала, по крайней мере первые десять километров. Теперь
же я уезжал весело: экзаменов не боялся, предвкушал много интересно-
го, а папа обещал приехать через месяц.
Часть вторая
КОНСЕРВАТОРИЯ
1
23 августа (5 сентября) 1904 года мать привезла меня в Петербург.
Я поступал в консерваторию, и тем открывался новый период моей
жизни — петербургский. С Сонцовкой еще не расстались, но центр тя-
жести перенесся в Петербург. «Вот мы и в Питере. Сон свершился на-
яву»,— писала мать отцу137. Сон, главным образом, для нее; в длинные
деревенские вечера он снился особенно ярко.
В поезде я дозубривал зоологию. «Выучил до коралла»,— писал
я отцу. «Повторил до ежа»,— сообщается дальше138. «Когда стали
укладываться, то нигде не могли найти зоологии»,— написано в следую-
щем письме139. Учил, пока не потерял. Глядя в окно вагона, я отмечал
все знакомые растения и список их сообщал отцу. На маленькой стан-
ции, заметив незнакомое сложноцветное, бегал его выкапывать с корнем.
— Это простой репях,— с насмешкой сказала попутчица, когда я
победоносно принес его. «Дама, по-видимому, ничего не смыслящая в
ботанике»,— возмущенно комментировал я отцу140.
В остальном письма полны сообщениями о японской войне, где дела
не клеились, и особенно о флоте. Об убийстве министра внутренних дел
Плеве мать пишет: «взрыв был так силен, что <танечкину сослуживи-
цу > подняло вихрем кверху и бросило на землю. <...> Народу собра-
лось видимо-невидимо. Остроумный квартальный, не зная, что делать
с такою толпою, говорит: господа! сейчас будет второй взрыв!—и вся
толпа разбежалась»141.
Остановились мы в пустой квартире Раевских. Разыскали Чернова.
Я плохо знал элементарную теорию, надо было проверить. Чернов одоб-
рил летнее «Vivo», пожал плечами насчет «Вариаций на Чижика» и
очень похвалил увертюру к «Пиру во время чумы», которую не видел
весною.
— Совсем настоящая увертюра,— сказал он.
Но для меня важно было, что Чернов имел знакомых в Кронштадте
и рассказывал разные подробности о броненосцах и крейсерах.
150
— Чтобы запомнить порядок цветов в русском и французском фла-
гах, надо знать два слова: бесик (бе-си-к — белый-синий-красный) для
русского и сибек (синий-белый-красный) для французского,— поучал
Чернов.
— У меня есть своя система для запоминания цветов русского фла-
га,— вставила сидевшая рядом мать,— внизу, на земле — кровь, крас-
ная; выше — небо, голубое; еще выше — безвоздушное пространство,
бесцветное, белое. Без всяких бесиков.
Мать — отцу в Сонцовку.
Петербург, 26 августа (8 сентября) 1904х*7.
«Сегодня 26 августа, в день экзамена <по элементарной теории >
я проснулась с шести часов, все меня тревожили разные соображения,
встала в 7'/г, а Сергушку не будила до 8’/г часов. Он относился очень
безразлично к тому, что идет на экзамен. Отчасти это хорошо, и, ве-
роятно, это свойство его натуры. <... > Ну, короче говоря, около де-
сяти часов мы с Сергушей поехали, взяв портфель с некоторыми
мал <ыми > пьесами. В консерватории публики были толпы. <Далее
описано, как мать посылали от одного стола к другому,, из первого
этажа в третий и обратно. Наконец, объяснили, что по элементарной
теории экзаменоваться не надо, а нужно явиться через две недели,
9 сентября, прямо на экзамен по теории композиции. > Нет, говорю,
еще 2-го на экзамен по общеобразовательным предметам.— Как! по
общеобразовательным?—Да, моему сыну только тринадцать лет.— Да
как же на курс теории композиции? Вы вполне понимаете, сударыня
(чуть не сказал, в своем ли вы уме?), что значит теория композиции?—
Да, смеясь говорю я, понимаю вполне, и порукою этому Александр
Константинович <Глазунов>.— Он сам вам это сказал?—Да, сам и
посоветовал.— Небывалый случай! Но во всяком случае очень приятно
услышать о том,— и, сделав слишком любезную улыбку,, протянул мне
руку»14 3.
Я — отцу, от того же числа.
«В 11 часов 35 минут <мы> были уже дома и застали там тетю
Таню. Я вбежал первый.
— Ну что, выдержал?— спрашивает она.
— Нет,— говорю.
— Как нет?
— Да так, не выдержал.
— Правда?
— Правда.
— Честное слово?
— Честное слово.
— Да как же это?
— Да я не держал.
151
Тетя Таня назвала*их свиньями и сказала, что мы могли отлично
до второго сентября и не приезжать»144.
Свободное время решили употребить на поиски квартиры. Бегали
по четыре часа в день и присмотрели кое-что в пятнадцати минутах
ходьбы от консерватории, на Садовой, 90, у Покрова, что после рево-
люции стало площадью Тургенева. [...]
Квартира на Садовой помещалась во втором этаже и состояла из
пяти комнат. Передняя и небольшой коридор делили ее на две поло-
вины: столовая, гостиная и комната матери выходили окнами на улицу;
моя и теткина — во двор. Кроме того, кухня и ванная. Цена — 70 руб-
лей в месяц, включая дрова, из каковой суммы 20 рублей платила те-
тя Таня. Недостатки квартиры: ненарядная лестница без швейцара и
столовая не на месте. Моя комната была крошечная.
2
Мать — отцу в Сонцовку.
Петербург, 2 (15) сентября 1904.
«Сегодня Сергуша принял боевое крещение. Во славу нашей едино-
сущной троицы, твоим, моим и сергушиным трудам, три экзамена он
сдал хорошо. Из географии получил 5, отвечал Японию (как ты и пред-
сказал), учитель его похвалил, сказав: «вы первый получаете 5, очень
хорошо знаете, даже хочется вас сбить». Из французского тоже учи-
тель похвалил, сказав: «видно, что вы хорошо подготовлены», но по-
чему-то поставил 4. Спрашивал очень мало, а тех, кто. плохо знал,
спрашивал подолгу и даже топал ногами, если начинали спрягать
avoir, а кончали etre’oM. <...> В общем консерватория производит
хорошее впечатление. Идешь в нее со спокойной душой, относятся все
по-человечески, нет изуверства гимназий, и я все более и более доволь-
на, что мы нашего единственного сына отдали сюда, а не на съедение
гимназиям. На душе у нас светло и радостно. Жаль, что тебя, наш
дорогой, нет с нами»145.
Мое письмо отцу от той же даты представляет почти стенографиче-
ский отчет всех вопросов и ответов на экзамене, не только моих, но
и соседей. Здесь я даю выдержки:
Приехали к консерваторию в половине десятого, но, оказывается,
экзамены в час. Уехали, «возвратились в 11 *Л часов, спросили по
стакану кофе и съели по взятой с нами котлете, бутерброду и твоей
груше <...> Наступил 1 час дня, и мы пошли, чтобы получить листок
для экзаменационных баллов. Там же был и учитель арифметики. Он
сказал мне, чтобы я шел за ним, <если я экзаменуюсь в третий
класс >: сейчас будет экзамен арифметики. <Для ясности следует ска-
зать, что в то время нумерация классов была иная, чем теперь. Тогда
152
Страница письма С. С. Прокофьева отцу
Петербургская консерватория
старшим классом в среднем учебном заведении был седьмой или вось-
мой класс, откуда попадали прямо в высшее учебное заведение. По-
скольку старший класс теперь десятый, третий класс того времени рав-
нялся приблизительно пятому настоящего времени. > Мы (он и я, а
мама осталась) пришли в класс арифметики. Он сел за стол, а я стал
невдалеке у огромной черной доски. Он сказал:
— Пишите: 11 миль, столько-то верст (я забыл), 360 сажен, 8 дюй-
мов разделить на 11 дюймов. <... >
<Эту -задачу и другую я решил верно, но он показал другой, более
простой способ и поставил 4.> Я взял листок, поклонился и ушел.
Вскоре меня провели в класс, где экзаменовались по французскому
языку. Там, перед столом француза-учителя, уже седого, стояли парты
в два ряда, по четыре в каждом. На первой налево сидел и экзаме-
новался какой-то мужчина, на второй сидел мужчина с усами и маль-
чик лет двенадцати-четырнадцати. Я сел на третий. Мужчина ничего
не знал. <... >
— Сколько вам лет?
— Восемнадцать.
<3атем вызвали меня, дали прочесть строк шесть и заставили пере-
вести. Я перевел без труда, но Pont Bleu в Петербурге перевел Голу-
бой мост, вместо Синего. >
154
— Ну, я вас по остальному экзаменовать не буду,:— сказал он,—
видно, что вы знаете.— Но почему-то поставил 4. Он прибавил:
— Я вам ставлю только отметку по устному.
Я сказал:
— Я могу и по письменному.
— Нет, это не нужно,— и я, поклонившись, ушел.
Не успел я подойти к маме, как подбежал лакей <! > и провел
меня в класс географии. <Тут я уже подсказывал кому-то Гибралтар-
ский пролив. Учитель спросил про Японию, погладил по голове и поста-
вил пятерку. > »14 6.
Тем временем мать сидела в коридоре на стуле, ждала и волно-
валась. К ней подошел господин в зеленой куртке лесничего, церемон-
но раскланялся и сказал:
— Вы привели вашего сынка, а я привел моего. Он скрипач. Изу-
мительно талантливый мальчик. Разрешите представиться: лесничий
У к. Я из Курляндской (или Лифляндской) губернии.
Когда я вышел после экзамена, мать зашептала:
— Я нашла тебе приятеля, изумительно талантливый мальчик. Пой-
дем, я тебя познакомлю.
Ук был моих лет, но на полголовы выше и посмотрел на меня
мрачно. Мне он не понравился. Мы протянули друг другу руки, но не
разговорились. На пути домой я сказал матери:
— У к мне не нравится.
— Нет, нет. Ты привык к твоим Стеням и Сережам. А это очень
хороший мальчик. Я приглашу его к нам.
На другой день я держал по-русски и по-немецки. По-русски про-
диктовали несколько строк (вместо «11 сажен» я написал «11 сажень»)
и заставили сделать синтаксический разбор.
— «Вполне надежно»... какая часть речи «надежно»?
— Имя прилагательное.
— Имя прилагательное?!
— То есть наречие.
По-немецки я написал friih без h. Кроме того, Prokofiew немец
рекомендовал писать не через i, а через j. За оба предмета я полу-
чил по четверке.
Еще через день был последний научный экзамен, по закону божьему.
Батюшка спрашивал страшно быстро, не давая досказывать и немед-
ленно отвечая за меня, как только я задумывался.
— Скажите о смерти Моисея? Что оставил он после себя? (Я отве-
тил: «Пятикнижие». — «Пятикнижие» — подтвердил он, хотя по истори-
ческим исследованиям «Пятикнижие» принадлежит позднейшим авто-
рам.)
Кто был вождем евреев после Моисея? Какие чудеса пророка Ели-
сея? Кого первого исцелил Иисус Христос? Как читается девятая запо-
ведь? Так, знаете, можете идти.
155
Из письма отцу: «Экзамен так скоро окончился, что мама была
удивлена, когда я вышел оттуда. <...> Он поставил мне 4, и мы по-
шли к инспектору, чтобы возвратить ему листок, как это полагается.
<Инспектор> поздравил с поступлением в консерваторию и подал маме
руку.. Я ему поклонился, а он мне тоже проткнул руку»147.
Между тем «исключительно талантливый мальчик» провалился на
двух экзаменах и попал классом ниже. Таким образом, контакт с ним
ослабел автоматически.
3
9 (22) сентября состоялся главный экзамен — по специальной теории.
Как обычно, мы приехали спозаранку, к десяти, экзамен же начался
в двенадцатом часу.
Мать — отцу в Сонцовку.
Петербург, 9 (22) сентября 1904.
«Перед экзаменом я увидела Глазунова, он пошел мне навстречу,
значит, узнал, поздоровались, и сейчас же он меня познакомил с Рим-
ским-Корсаковым, говоря: «вот это их сын, тот маленький композитор,
о котором я вам говорил и которого вы видели на репетициях». Пожав-
ши руки, я удалилась, не желая быть навязчивой этим местным бо-
гам»148.
Я — отцу, от того же числа.
«Вскоре нас позвали, и мы вошли в кабинет директора. Это не был
кабинет, но, так сказать, прихожая его: длинная, узкая комната в одно
окно и без мебели, только после принесли туда стулья. В этой комнате
были все экзаменующиеся по специальной теории, человек двадцать.
Из кабинета вышел Глазунов. <...> Мы сидели у самой двери. Он по-
дал мне руку и пошел дальше тихою походкою. Он подал еще некото-
рым руку, поговорил что-то с ними и затем ушел назад в кабинет.
После этого вышел Римский-Корсаков и так и развел руками:
— Это все экзаменуются? Все по специальной теории!?
— Да, — ответили все ему.
Он ушел.
После него приходил еще несколько раз Глазунов и другие профес-
сора, говорили с экзаменующимися мужчинами и уходили назад.
<...У одного из них спросили:
— Вы принесли какие-нибудь сочинения?
— Да, романс.
— Один романс?
- Да.
— Мало.
156
— Видите ли, это романс, но я, собственно, не успел написать ак-
компанемента к нему...
— Это уже совсем мало. >
Наконец вызвали какого-то Бургова или Курдова, потом еще двоих
и, наконец, четвертым — меня. Я взял мои обе папки (в одной — все
сочинения этого года, в другой — сочинения других годов) и вошел
в кабинет. <Переплетенная тетрадь с двадцатью четырьмя песенками
не уложилась в папку, поэтому я придерживал ее снаружи. >
Меня спросил Римский-Корсаков:
— Это — ваши сочинения?
— Да, — ответил я.
— А вы играете на рояле?
— Играю.
— Это мне нравится! — воскликнул Римский-Корсаков и, указав на
фортепиано, сказал:
— Садитесь и сыграйте!
Передо мной была открыта соната Моцарта. Ее я когда-то давно
немного играл.
— Это?
— Да.
Я стал играть.
— Хорошо, теперь сыграйте мне вот это, — и он, перевернув несколь-
ко страниц, открыл мне совсем незнакомую вещь, тоже из сонаты Мо-
царта. Я ее тоже сыграл.
Я забыл тебе сказать, что здесь, кроме Римского-Корсаков а и Гла-
зунова, было еще профессоров человек десять. Они сидели в отдале-
нии за столом и пили чай с булками. <Среди них, по-видимому, Ля-
дов, Витоль, Соловьев, Петров, директор Бернгард и др. >
Тут Глазунов сообщил Римскому-Корсакову, что я — ученик Глиэра.
— Что вы делали с ним? — спросил у меня Римский-Корсаков.
— Он был у нас прошлое и позапрошлое лето и занимался со мной
музыкой.
— Что вы делали по теории?
— Проходили гармонию с начала: делали задачи по Аренскому. Но
так как я буду поступать на гармонию, то это лето ею вовсе не зани-
мался.
— Да, да, я сказал, что надо поступать на курс гармонии, — под-
твердил Глазунов.
— Теперь надо слух попробовать, — сказал кто-то.
— У вас слух абсолютный? — спросил Римский-Корсаков.
- Да.
— Какая это нота? — спросил он, когда я отвернулся.
Так он спросил несколько нот. Потом кто-то сказал, что надо, что-
бы я угадал целый аккорд. Римский-Корсаков взял аккорд в басах.
— Какой? Вы не говорите ноты, а скажите только, какой это аккорд,
как он называется.
157
— Это... септаккорд уменьшенный.
— Верно. А теперь слушайте. Что будет с ним?
— Верхнее ре пошло в до-диез.
— И какой получился аккорд?
— Кв интсекст аккорд.
Все нашли, что я знаю и что не стоит меня и спрашивать.
— А теперь надо, чтобы он попел сольфеджио.
— Я не пел еще сольфеджио, — сказал я.
— Это ничего, — сказал Римский-Корсаков. — Вот спойте-ка в басо-
вом ключе.
Я стал петь, так как это было слишком низко, октавою выше и,
благодаря этому, один раз сбился. Они решили, что спел я верно, но
что петь я не умею, и сказали, что я должен проходить сольфеджио.
— Конечно, параллельно гармонии, — сказал кто-то.
— А не лучше ли было бы пройти сольфеджио вместе с гармонией.
Так он его усвоит в четыре недели, а то будет проходить его целый
год — много времени потеряет.
— И так можно.
— Заставьте-ка его попеть в ключах, — сказал директор.
— Вы знаете ключи? — спросил Римский-Корсаков.
— Конечно, знает, — сказал Глазунов, — раз пишет партитуры.
— И партитуры?!
— И оперы.
— И оперы?!
Стали искать что-нибудь в альтовом ключе и никак не могли найти.
Наконец нашли.
— О, какое виртуозное, — заметил Глазунов.
Я начал петь о-о... Римскому же Корсакову показалось, что я пою
до, и он сказал:
— Вы не пойте до-до..., когда это вовсе не до, а пойте просто, не
называя нот.
После того, как я спел, они спросили мои сочинения. Я раскрыл
папку, где лежали сочинения этого года: «Ундина», «Vivo», второй,
третий и четвертый марши < «Вариации на> Чижика», Романс, Allegro,
Presto149. На самом верху лежал список, составленный мамой.
— Это список моих сочинений, — сказал я.
— Список? — засмеялся Римский-Корсаков.
Под списком лежала партитура «Ундины».
Римский-Корсаков взял ее и отнес к столу директора. Его обступили
несколько экзаменаторов.
В это время Глазунов сказал мне:
— Это я не видал; вы, должно быть, написали это летом?
— Да, в этой папке лежат только сочинения этого года. Вы их не
видали.
Тут подошел Римский-Корсаков и сказал мне, чтобы я сыграл «Ун-
дину».
158
— И пусть поет, — сказал кто-то.
— Ну как же будет он петь! — сказал Римский-Корсаков.
— Нет, он поет свои сочинения очень хорошо, — сказал Глазунов,
которому я зимой пел «Пир во время чумы».
Я стал играть по черновику. Рядом стоял Римский-Корсаков и пере-
вертывал мне страницы».
В этом месте я должен прервать письмо одним эпизодом, не вошед-
шим в него150.
Опера была без увертюры. Увертюру я собирался написать позднее,
когда весь материал будет налицо. Первый акт начинался с трех ак-
кордов, вслед за которыми вступал рыбак:
Римский-Корсаков сказал:
— Нехорошее голосоведение у басов. — И, вынув карандаш, пере-
правил соль у первого аккорда на фа. Получилось:
Вероятно, с той же прямолинейностью мысли он исправлял и ру-
кописи Мусоргского. Между тем, хотя данное исправление выравнивало
голосоведение, оно отнюдь не улучшало качества музыки. Уж если ис-
правлять, то, вероятно, надо было сделать что-нибудь вроде:
159
Письмо продолжалось так:
«Когда я сыграл три страницы — почти до тех пор, где в первый раз
появляется рыцарь, — он <Римский-Корсаков > сказал мне: «Довольно».
Потом Римский-Корсаков спросил, сколько я написал оперы.
— Один акт.
— Почему же?
— Потому что мне не высылали либретто второго акта.
— А кто вам пишет либретто?
— Одна знакомая поэтесса.
— Пусть он сыграет что-нибудь для фортепиано, — сказал какой-то
экзаменатор.
Под «Ундиной» лежало «Vivo»— моя лучшая фортепианная вещь,
одобренная Михаилом Михайловичем. Глазунов взял ее и передал
Римскому-Корсакову. Тот поставил на фортепиано передо мной и за-
ставил его сыграть. Я сыграл.
На этом экзамен и окончился. Все <собрались> в отдалении у сто-
ла экзаменаторов и стали рассуждать о том, как совместить музыку
и научные занятия. Никак это не выходило. Тогда Римский-Корсаков
воскликнул:
— Может, закона божьего не надо? Он православный?
— Да, — ему ответили.
— А может, он языки не знает? — сказал Римский-Корсаков.
Глазунов подошел ко мне:
— Вы знаете французский язык?
— Знаю.
— Говорите на нем?
— Да, говорю.
— А немецкий?
— Тоже.
Глазунов подошел к Римскому-Корсакову:
— Оба знает, — сказал он.
После этого они так долго тихо говорили, что я успел подробно
осмотреть комнату и прилагаю ее план с объяснением на противопо-
ложной стороне.
1. Рояль, на котором я играл.
2. Другой рояль.
3. Фисгармония, вроде комода.
4. Мягкий стул.
5. Стул, на который я положил папку.
6. Письменный стол и кресло дирек-
тора.
7. Стол, диван и кресла, занятые
экзаменаторами.
8. Комната, где мы ждали» 1SI.
160
Из письма матери отцу, от той же даты:
«Вышел Римский-Корсаков и говорит мне:
— Мы не знаем, как уладить дело, чтобы ваш сын не пропускал
научные классы, потому что класс гармонии совпадает с общеобразо-
вательными классами.
— А сколько раз в неделю у него гармония?
— Два раза.
— Так если он пропустит уроки, он их выучит, я сама с ним буду
их готовить.
— У нас такой строгий инспектор, который пропусков не любит:
учиться так учиться. Не можете ли вы его дома учить, чтобы здесь
классы не посещать?
— Нет, это мне будет трудно.
Он ушел»1 5 2.
Из моего письма:
«— Где ваше место жительства? <—спросил Римский-Корсаков >.
— В Петербурге.
— На какой улице?
— На Сергиевской <после революции ул. Чайковского >, близ Тав-
рического сада.
— Ух! какая даль!
— Но мы скоро переезжаем на Садовую.
— В какое место? Садовая — длинная.
— У церкви Покрова.
— И это не очень-то близко.
— Ну, все-таки, — заметил кто-то.
Наконец мне позволили уйти. Когда я вышел, то застал маму, гово-
рящую с Глазуновым и Римским-Корсаковым»153.
Из письма матери:
Римский-Корсаков говорит:
«— Мы назначим ему урок гармонии в половине двенадцатого (то
есть до общеобразовательных уроков, которые начинаются с двенадцати
часов), а если когда не состоится, то он может приехать на дом.
Я его благодарю, а он:
— Это не всегда, не всегда, а в крайнем случае. <... >
Глазунов говорит: «директор согласился принять».
Я их поблагодарила и спросила:
— Значит, могу надеяться, что мой сын принят?
— Да, принят.
Римский-Корсаков протянул мне и Сереже руку и ушел, а Глазунов
добавил:
161
— Теперь я живу, еще на даче, а вот после четырнадцатого пере-
еду, и тогда я повидаюсь еще.
Вообще, мне кажется, что Глазунов добрый по душе, но боится
выказать свою доброту, чтобы ею не злоупотребляли, а потому сдер-
живается и не договаривает, так что он мне напоминает одного госпо-
дина <намек на отца>, вечно одергивающего себя и боящегося изба-
ловать своим вниманием, который всегда говорит: скучновато, холодно-
вато, как будто, но все сомнительно...
Из консерватории мы заехали к тете Тане <... на службу154 и>
в кондитерскую и купили Сереже конфет: тетя Таня шоколадных ле-
пешечек, а я от тебя и меня коробку бульдегомов и один фунт шоколаду
в плитках. <... >
Чтобы закончить, скажу, что лучше относиться, как к нам в кон-
серватории относились, и желать нельзя, все были внимательны и к Се-
реже относились как-то особенно»155.
Вернувшись домой, мы сели писать письма отцу, поэтому надо ду-
мать, что все вышеприведенные диалоги переданы точно.
4
В консерватории было два параллельных курса теории композиции.
Один вели Лядов и Римский-Корсаков, другой — Соловьев. Первый счи-
тался более шикарным, во второй же попадали композиторы, сулившие
меньше надежд и обыкновенно готовившие себя для педагогической
деятельности. Я попал в класс гармонии к Лядову. Но Лядов был чело-
веком с ленцой и не спешил приступать к своим занятиям. Мои уроки
в консерватории начались с классов по научным предметам («паучни-
ки» — так назывались в консерватории учащиеся в них), и эти классы
произвели гораздо большее впечатление, чем в дальнейшем занятия по
гармонии. Еще бы! До той поры мое детское общество составляли глав-
ным образом Стеня да Вася, бывшие на правах полуподчиненных, а тут
сразу больше дюжины девочек и около десятка мальчиков самых разно-
образных возрастов. Девочки и мальчики учились вместе: первые сидели
на левых партах, вторые на правых. «Одна девочка дошалилась до того,
что пролила чернильницу», — писал я отцу!56. Ей было всего десять лет,
и получала она чаще всего единицы. С другой стороны сидел ученик
Николаевский, лет восемнадцати, в сюртуке, при красном галстуке
и толстой цепочке. Он тоже получал единицы и ужасно радовался,
когда у кого-нибудь плохая отметка.
К наличию стольких девочек я относился равнодушно, моя наивность
в этой области была полная; Раз дома я засунул себе под фуфайку
162
два небольших мячика, расположив их как женские груди, и в таком
виде явился к матери.
— Ну-ну, рано тебе интересоваться такими вещами, — поморщилась
мать. Вытащив мячики, она бросила их в соседнюю комнату, крикнув:
«Лови!» Я побежал за мячами. То, что мать сказала «рано», я отме-
тил, но что рано и почему рано, я понять не мог. Другой раз я услы-
шал фразу про какую-то пару: «Они оба были так красивы, что, когда
шли вместе, на него оглядывались все девушки, а на нее молодые лю-
ди»— и подумал: почему молодые люди на нее, а не на него? Мальчики
в классе были самых разных национальностей: поляк, немец, еврей,
караим. Культурный уровень — довольно средний. Во время перемен
я часто разговаривал с вострым длинноносым мальчиком, по фамилии
Ахрон, классом ниже меня.
— Вы знаете, вам не позволят ходить в коротких штанах, — деловито
сказал он.
— Отчего не позволят? Я держал экзамен по теории композиции, и
Римский-Корсаков...
— Это ничего не значит. Римский-Корсаков к штанам отношения
не имеет, а с вами будет разговаривать помощник инспектора Абра-
мычев.
На другой день я встретил Римского-Корсакова на лестнице и рас-
кланялся с ним. Он взглянул рассеянно, но потом узнал и сказал хрип-
ловато:
— Здравствуйте.
Польщенный, что он помнит меня, я не удержался и похвастался
об этом Ахрону.
— Что же тут особенного, — невозмутимо возразил Ахрон. — Рим-
ский-Корсаков человек вежливый, и если завтра я поклонюсь ему, он
мне тоже ответит.
По существу Ахрон был прав, но я чувствовал, что здесь что-то то,
да не то. Ведь Римский-Корсаков не просто ответил на поклон, а
узнал и ответил. Объяснить этого я, однако, не сумел.
Другого юношу, наоборот, крайне заинтересовало, что я на теории
композиции, и он все расспрашивал, как я сочиняю. Фамилия его Потем-
кин, он был в шестом классе и на три года старше меня. Приятный
в обхождении, но какой-то расхлябанный. В консерватории учился, ка-
жется, контрабасу и собирался перейти на пение. С ним и с Ахроном,
а не с учениками моего класса проводил я перемены.
Через несколько дней я экзаменовался по фортепиано. Мать мечтала,
чтобы в консерватории я учился по двум специальностям — теории и
фортепиано, но поскольку сверх того были научные классы, Глазунов
высказал опасение, что это будет много, и посоветовал для первого
года одну теорию, тем более, что при ней все равно есть классы
«обязательного» фортепиано: теоретиков учат играть на фортепиа-
но, хотя и не в такой мере, как если бы оно было выбрано специаль-
ностью.
163
На экзамене по обязательному фортепиано меня заставили сыграть
гаммы, арпеджио, гаммы в терциях, фугу Баха, сонату Бетховена и
прочесть что-то с листа. Старший преподаватель Винклер сказал:
«Так, хорошо. Я вас могу взять к себе. Вы читаете довольно хоро-
шо ноты. И играете недурно, хотя и надо больше техники»157.
То, что меня взял Винклер, значило, что я попал на старший курс
обязательного фортепиано. Винклер был человек приятный, деликатный,
немец, женатый на француженке, сам композитор, хотя и без особого
таланта. Для начала он задал первую сонату Бетховена.
Тем временем мать и тетка переезжали на новую квартиру. На скла-
де крысы погрызли чехлы, но не добрались до мебели. При перевозке
обеденный стол слетел с фуры на мостовую и разбился вдребезги.
Письма матери к отцу полны описаний переезда и устройства «на Та-
нечкиной квартире» — так уговорились именовать ее в переписке на слу-
чай, если любопытный почтмейстер поинтересуется вскрыть конверт и,
чего доброго, распустит слух, что сонцовский управляющий обставляет
себе в Петербурге шикарную квартиру. Умеренно нарядная на петер-
бургский взгляд, она могла показаться весьма роскошной для взгляда,
направленного из сонцовских трущоб.
«Сережа очень доволен своей комнатой, засядет в нее и сидит все
время», — писала мать отцу158. Эта любовь к письменному столу нача-
лась у меня рано и сохранилась на всю жизнь. Чем я занимался, «за-
сев» в свою комнату? Учил уроки, читал, продолжал поэму «Граф»,
разыгрывал шахматные партии, составлял каталог русских военных су-
дов, где не довольствовался уже броненосцами и крейсерами, но вводил
миноносцы и транспорты с их водоизмещением и вооружением; изобретал
игры, главным образом в морское сражение. Попробовал я возобновить
дневник, без зашифровки, поскольку имелся стол с запирающимися
ящиками: событий была тьма, и все такие интересные! Начал я через
четыре дня после поступления в научные классы и первым делом по-
старался догнать пропущенные дни. Но писать надо было много, так
как я хотел записать все. Пока я кончил эти четыре дня, прошло пять
новых; пока я записывал пять, прошло еще больше. Угнаться не было
сил, а перепрыгивать через дни не хотелось. Так я и бросил.
5
Событием была покупка нового рояля. Мать узнала про большой
аукцион, на котором продавалось 75 инструментов. Мы предварительно
ездили осматривать и отобрали три. Затем меня взяли на самый аук-
цион, за которым я следил с волнением, отмечая, впрочем, в письме
к отцу и комические стороны (дама, набавлявшая на самое себя).
На первый из отмеченных нами роялей набавили только 5 рублей, и,
с пошлиной и доставкой, он достался за 300 рублей. «Можно поду-
164
мать, — писал я отцу, — сравнивая его цену с ценою сонцовского, что
он вдвое хуже его, но мы находим, что, наоборот, он гораздо лучше
того». Рояль действительно был звучный, и это мне нравилось. «Ножки
у него резные, борта тоже резные, педаль тоже, и вообще он имеет
очень красивый вид и очень украшает гостиную»,— расписывал я от-
цу* 59.
Из-за аукциона я пропустил даже консерваторию. По понедельникам
нам выдавали книжки, в которых стояли отметки за неделю. Николаев-
ский через плечо увидел в моей книжке цифру 2.
— Вы получили двойку? — с восторгом закричал он.
— Нет, я пропустил два урока. Мы ездили на аукцион покупать
рояль.
Отметки у меня были хорошие: по пятерке за историю и географию
и четверка за арифметику. «Уроки пока ему слишком легко учить, —
писала мать отцу. — Проходят у них мало и слабо»160.
22 сентября (5 октября) мне велели явиться к помощнику инспек-
тора. Там же был Лядов. Невысокий, плотный, лысый, с небольшим
намеком на усы и бороду, он посмотрел на меня заплывшими, чуть
свиными глазками и сказал:
— Видите ли что, милый мой, у меня уроки гармонии от часу и до
трех, а у вас в это время научные предметы. Так что позовите вашу
мамашу.
От первого же обращения «видите ли что, милый мой» сразу по-
веяло другим, чем от Римского-Корсакова или Глазунова. Лядов смот-
рел на преподавание в консерватории как на обязательство и интереса
к ученикам не выказывал.
Мать поехала. Свидание было неудовлетворительное: из-за уро-
ков гармонии приходилось пропускать общеобразовательные классы
дважды в неделю, а на это инспектор не соглашался. Дали время
подумать.
Между тем наступили мои именины, которые я отпраздновал по-дет-
ски, как будто я и не поступал на курсы теории композиции. Утром
прямо в постель принесли коробки с конфетами, письмо и книги от
отца, пришедшие вчера, но спрятанные от меня, а также разрешение
купить сургучную печать, которую я жаждал иметь. На приятные обсуж-
дения, чтб на ней выгравировать — «Сергей Сергеевич Прокофьев» или
просто «С. С. Прокофьев», ушло пол-утра. Затем отправились в игру-
шечный магазин, где я выбрал заводную подводную лодку и заводной
пароходик, стреляющий из пушки. Пришел Ук, которого мать все-таки
пригласила. Он был корректен и скучен. Сыграв три партии в шахматы,
мы наполнили ванну до краев и пустили подводную лодку. Лодка ока-
залась как следует быть: плыла быстро, ныряла на дно и снова вы-
скальзывала на поверхность. «По приблизительным расчетам, — писал
я отцу, — она одним заводом проходит 3—4 сажени и ныряет на глуби-
ну 1'/4—1 */2 аршина». Затем пустили стреляющий пароход. «Он плыл
гораздо тише подводной лодки — совсем медленно и долго не стрелял.
165
Все уже подумали, что он и не будет стрелять, но вдруг он как вы-
стрелит, да так громко, что мама с испугу даже вскрикнула. По моим
расчетам...» и т. д.161 У пароходика одновременно с выстрелом пово-
рачивался руль, и, по замыслу строителя, он, выстрелив, должен был
повернуть обратно. Но при постройке просчитались, руль поворачивал-
ся больше, чем надо, и вместо того, чтоб идти обратно, пароход начи-
нал кружиться на месте.
Были еще другие поздравления и подарки, в том числе детский
микроскоп от кузена со словами: «для увеличения твоих познаний». Лег
я в 11 часов и так устал, что проспал полсуток.
«Теперь у нас через день дождь и прохладно, — писала мать отцу. —
Сергуша носит ватный бушлат и ватные панталоны, калоши»162. Эти
панталоны, которые приходилось напяливать поверх моих коротких шта-
нишек, я ненавидел и стыдился их, но с матерью ничего нельзя было
поделать. Я мечтал о длинных брюках, как у всех, и втайне надеялся,
что в один прекрасный день слова Ахрона оправдаются и помощник
инспектора Абрамычев запретит ходить в коротких. Действительно, вско-
ре Абрамычев снова вызвал мать, хотя и не по поводу брюк.
— Я решил побеспокоить вас, сударыня, потому что ваш сын попал
в нежелательную компанию, — сказал он. — Я вижу, что это мальчик
из хорошей семьи, между тем он водится с неким Потемкиным, кото-
рый у нас на плохом счету. Это очень распущенный юноша, к тому
же гораздо старше вашего сына.
Мать вернулась домой в ужасе.
— С кем ты там завел знакомство? — закричала она. — Две недели
за тобой не последишь, и ты уже бог знает с кем очутился. Нашла
я тебе друга, Ук очень приличный мальчик, а тебе непременно надо
водиться с каким-то шалопаем, из-за которого твою мать вызывают
к инспектору!
— Но Потемкин очень симпатичный, мамочка, а от Ука мухи
дохнут.
— Пожалуйста, немедленно прекрати эту дружбу, не то он бог знает
чему тебя научит. Он что-нибудь уже говорил тебе плохое?
— Да нет, ничего плохого не говорил.
От Потемкина я действительно ничего плохого не слышал.
— Все равно прекрати. Больше не разговаривай с ним. В консер-
ватории есть много других хороших мальчиков, если У к уж так тебе не
нравится.
Хотя я так и не понял, чем Потемкин плох, но волнение матери убе-
дило меня. Потемкин выходил как бы скрытно прокаженным, которого
следовало сторониться. При следующей встрече я поздоровался уклон-
чиво и сейчас же скрылся, а во время перемен старался не попадаться
ему на глаза. Дня два он ходил за мной своей походкой вразвалку и
говорил:
— Я не понимаю, что с вами сделалось...
Но я ускользал. Так знакомство и разладилось.
166
6
Первый урок гармонии состоялся 29 сентября (12 октября). Проис-
ходили эти уроки в «классе под часами»: над дверью класса висели
часы. Налево стояло пять парт, две и три, напротив было два окна,
справа, ближе к окну,— рояль; ближе к двери — черная доска с крас-
ными нотными линейками, на которых писались музыкальные приме-
ры. Всех учащихся было пятеро, я шестой. Старшему, Шпису, минуло
тридцать лет.
— Мне пошел четвертый десяток, у меня двое детей, а Прокоше три-
надцать лет, — говорил он.
Это был блондин с пышными волосами на пробор посередине. Он но-
сил бархатную жилетку с легкой пестротой, как полагалось по моде.
Фамилия следующего была Кобылянский — человек довольно неопреде-
ленный, нервный, по-дилетантски относящийся к своим занятиям. Кроме
теории он проходил курс специального фортепиано и играл хорошо. Два
студента университета были очень разные: один, Гросман, аккуратный,
франтоватый, делал задачи плохо; другой, Асафьев, — в поношенной
тужурке, болезненный, весь какой-то погнутый, — наоборот, работал
хорошо. Шпис и Кобылянский отнеслись ко мне с легкой враждебностью:
их раздражало, что в такой серьезный класс затесался тринадцатилет-
ний мальчишка. Оба студента выказали равнодушие — я их не касался.
Много лет позднее я сблизился с Асафьевым, из которого вышел боль-
шой музыкант.
Пятый ученик был Канкарович, худой брюнет с бледным лицом и
покатым лбом, как будто передняя часть черепной коробки у него бы-
ла срезана. Самый молодой, девятнадцати лет, он сидел рядом со мной
и отнесся ко мне по-товарищески. Кроме теории он учился на скрипке,
сочинял немного, больше короткие пьесы, мечтал сделаться дирижером
и для того, чтобы получить теоретическое образование, поступил на
гармонию.
Лядов преподавал по системе Римского-Корсакова и без всяких оби-
няков приступил к первому уроку. Между тем, вероятно, было бы по-
лезно сказать предварительно, что такое собственно гармония, почему
она является основой в сочинении музыки, каким образом эти сухие
правила развяжут руки в дальнейшем творчестве. Я, по крайней мере,
по молодости лет так никогда и не соединил уроков Лядова со своими
композиторскими планами. В свободное время я продолжал сочинять,
как прежде, с удовольствием, к задачам же по гармонии относился
как к скучному обязательству, гораздо менее интересному, например,
чем уроки географии. Познанное на уроках гармонии я не старался
применить в сочинениях, а, наоборот, сочиняя, как бы вырывался на
свободу, то есть то же, что приблизительно было со мной и два года
назад.
167
А. К. Лядов
Система Римского-Корсакова отличалась от московской системы, по
которой учили Померанцев и Глиэр, тем, что в Москве сразу разреша-
ли пользоваться всеми ступенями гаммы, Римский-Корсаков же предла-
гал для начала освоиться с тремя основными ступенями — первой, чет-
вертой и пятой, а затем уже постепенно вводил остальные. Может быть,
так выходило солиднее, но в то же время и суше.
Первый урок был коротким — Лядов объяснил только пользование
тремя ступенями, но, начиная со второго, большая часть времени ухо-
дила на проверку задач. Он садился к роялю, наша же небольшая груп-
па окружала его. Глаз у Лядова был отличный: он немедленно видел
все ошибки и отмечал их обгрызком карандаша, вынутым из жилетного
кармана: 5, если параллельные квинты; 8, если параллельные октавы;
58 (это уже вовсе плохо, но иногда случалось), если одновременно и
квинты и октавы. Сердился, когда работа была написана грязно или
неряшливо, а это часто бывало, особенно у Кобылянского и у меня.
Я глядел то в ноты, то на его лысину: она была большая, очень чистая,
сияющая, и от нее пахло, как от ломберного стола, на котором в Сон-
цовке играли в винт.
168
Б. В. Асафьев
7
В половине октября приехал из Сонцовки отец. Мать горела нетер-
пением показать ему новую квартиру и обстановку. Как ни так, отец
остался один работать в одинокой Сонцовке, в то время как мы пере-
ехали в интересный Петербург: матери хотелось принять его порадуш-
нее, показать, что квартира создана также для его отдыха. «Постара-
емся к твоему приезду устроить всё окончательно, чтобы было и красиво
и удобно. Теперь мы только заняты делами, а тогда повеселимся», —
писала она отцу163.
По его приезде было принято важное решение: меня взяли из обще-
образовательных классов. Когда Глазунов рекомендовал матери отдать
меня в консерваторию, выходило, будто общеобразовательные предметы
будут проходиться вроде как в гимназии, а сверх того гармония и фор-
тепиано. На самом деле музыкальные предметы вытесняли достаточное
количество часов и, естественно, остальное должно было проходиться
сжатее и хуже. Когда же лядовские часы занятий столкнулись с часами
научных классов, родители решили продолжать общее образование дома,
с тем чтобы каждую весну или осень сдавать экзамены за год.
— Кто у тебя в третьем классе самый серьезный и самый приятный
из учеников? — спросил отец.
— Там есть такой толстый мальчик Миша Пиастро.
— Вот и попроси его, чтобы каждую субботу он давал тебе список
пройденного за неделю, а в награду время от времени давай ему ко-
робку шоколаду.
Я договорился с Пиастро и с тех пор ходил в консерваторию только
на музыкальные занятия. Количество часов, проводимых в консервато-
рии, сократилось, а с ними и количество хождений по коридорам во
время перерывов. Контакт со сверстниками уменьшился, и я вернулся
на лоно домашней жизни.
Лядов частенько пропускал уроки и, например, занятия сольфеджио,
которое я должен был проходить параллельно гармонии, начал только
в ноябре. Мало-помалу у матери начало возникать недовольство кон-
серваторией и по основной линии, по линии теории композиции. Когда
меня возили в Москву, все интересовались наперебой; когда приехали
в Петербург, Глазунов и Римский-Корсаков тоже проявили незаурядное
внимание; а когда я поступил в консерваторию, все рассосалось в равно-
душие и пустоту. «Думаю пригласить Михаила Михайловича <Черно-
ва> приходить раз в неделю поправлять летние сочинения Сережи,—
писала мать уехавшему отцу. — А то все лежит без всякого движения
и внимания с чьей-либо стороны. В консерватории никому Нет дела
до талантов. Все заурядное легче и спокойнее. <...> Словом, помимо
консерватории мы сами не должны терять времени. Сам плох — не даст
и бог»164. И через две недели: «Михаил Михайлович был один раз,
занимался рассматриванием сочиненного Сережей марша, еще придет
в среду. Хоть есть с кем Сереже поговорить о музыке»165. И в самом
170
деле: пригодился даже Чернов, которого мать побранивала раньше.
В том же письме моя приписка: «Начал инструментовать для военного
оркестра марш № 3 (посвящен тебе). Михаил Михайлович <Чернов>
говорит, что его исполнят»166.
По мере того как консерваторские интересы заглохли, они стали
возникать в другой области. Я уже говорил, что японская война была
воспринята мною главным образом через военный флот. И тут новая
пища: в октябре, на помощь нашей дальневосточной эскадре, блокиро-
ванной японцами в Порт-Артуре, вышла балтийская эскадра под коман-
дой адмирала Рожественского. У берегов Англии, ночью, она увидела
в подозрительной близости какие-то суда и открыла по ним огонь.
Несколько выстрелов влепили в самих себя, а кстати, пустили ко дну
пару мирных торговых англичан. С докладом об этом «гулльском инци-
денте» был послан в Петербург капитан второго ранга Кладо, которому
вдобавок была дана тайная миссия агитировать за посылку на восток
дополнительных кораблей, оставшихся в Балтийском море. У Кладо бы-
ло бойкое перо, и вот в «Новом времени» появилась серия длинных ста-
тей, в которых взвешивались силы и возможности японского флота,
нашей порт-артурской эскадры, эскадры Рожественского и делался вы-
вод, что последнюю необходимо усилить всем тем, что можно еще на-
скрести в Балтийском море.
Я читал не отрываясь. Все данные, которыми оперировал Кладо —
вооружение, бронирование, скорость, тоннаж, — были мне превосходно
знакомы и говорили не меньше, чем любому специалисту. Но из ста-
тей я почерпнул немало дополнительных познаний. Среди них больше
всего поразил «боевой коэффициент», то есть число, которым выража-
лась мощность каждого судна. Кладо пользовался английским морским
справочником Джена, согласно которому современный броненосец ты-
сяч в 13 тонн принимался за единицу. Соответственно, более старый
броненосец оценивался как 0,8; сильный броненосный крейсер тоже как
0,8; броненосный крейсер послабее — как 0,6; бронепалубный крейсер —
0,3; легкий крейсер второго ранга — 0,1. Такая система категорической
оценки силы военных кораблей, столь различных по вооружению и брони-
рованию, привела меня в восторг: один броненосец лучше вооружен,
другой обладает большей скоростью, а в системе вычисления боевого
коэффициента имеется какой-то секрет, который приводит эти разно-
шерстные данные к общей сумме. Секрет этот представлялся мне абсо-
лютной истиной, между тем как она могла быть только относительной,
ибо в одних случаях важнее скорость, в других сила огня.
Я начал делать пробные вычисления, стараясь открыть принципы
соотношений различных данных корабля. У Кладо (статьи его я выре-
зал и наклеил в тетрадь) упоминался справочник, содержащий данные
о военном флоте всех государств. Я отправился в морское министерство
и приобрел его. Свои вычисления я сравнивал с коэффициентами Джена,
которые считал неопровержимыми, хотя и не совсем точными, и, в за-
висимости от получавшихся отклонений, исправлял свою систему. Так,
171
для начала я сложил все дюймы имевшейся на судне артиллерии, то
есть 4 двенадцатидюймовых орудия дали 48, а 16 трехдюймовых тоже
48, но вскоре сообразил, что 4 трехдюймовых орудия не могли сравнить-
ся с одним двенадцатидюймовым, и исправил пробел. За четыре месяца
было выдумано пять способов вычисления коэффициента. Каждый по-
следний был более точным и более сложным. Объяснение пятого спо-
соба заняло около двадцати страниц в моей толстой тетради. Самые
вычисления заполнили целую папку, но я считал, что только прибли-
зился к секрету, настоящей же истины не открыл.
Рядом с «умными» увлечениями были интересы попроще. В квартире
имелась проводка для электрического освещения, и мне ужасно хоте-
лось, чтобы оно пришло в действие. Ни в Сонцовке, ни у Раевских
такой интересной вещи не было. Но мать колебалась: проводка, кажется,
старая, чего доброго, возникнет пожар; кроме того, может вскочить до-
рого: электрические общества — жулики. Кто-то сказал, что каждое
включение и выключение тока равно пятнадцати минутам горения.
— Я знаю Сережу, — говорила мать. — Каждую минуту он будет под-
ходить и — трик-трак, включил-выключил, а счетчик прибавляет пятна-
дцать минут.
Наконец решили попробовать и абонировались в электрическом об-
ществе. Я обещал не зажигать каждую минуту и, кроме того, еже-
дневно записывать показания счетчика и вычислять, сколько сгорело
за вчера. В первый день сгорело на 8 копеек, во второй на десять;
в день, когда были гости и долго горели все лампочки, сгорело на
37 копеек. Словом, результат был не обременительный.
Случались и шалости. Толщина Глазунова поразила мое воображе-
ние. Я засунул большую подушку под пальто и так пошел в лавку.
За спиной я услыхал.
— Посмотрите: бедный мальчик — лицо худенькое, а сам такой бо-
лезненно толстый, — и, захлебываясь от восторга, вернулся домой.
Мать писала отцу: «сегодня Марья <кухарка > Сергушу «свиньей»
окрестила за то, что он ей руку мазнул чернилами»167. Мальчик ми-
лый, а кухарка невежа.
8
В одно из воскресений тетя Таня решила пойти в церковь. Я попро-
сил взять меня. Пошли к Покрову г— в старую и довольно большую цер-
ковь у нас на площади. Молящихся было много. Я внимательно следил
за службой, но вдруг заметил, что в церкви душно, совсем дышать
нечем. Я немножко испугался, хотел сказать об этом тете Тане, но
не успел и, потеряв сознание, упал на каменный пол. Пришел я в себя
на улице: под одну руку вела меня тетя Таня, под другую неизвестный
прихожанин, который говорил:
172
— Ну что же это вы, молодой человек, что же это вы...
Полную ясность мысли я обрел у себя на постели, где из тумана
выплыли лица матери и тети Тани.
— Глупиндбс,—ласково говорила мать.
— Не надо ничего писать папе, а то он испугается, — добавляла тетя
Таня.
Семья, из которой происходила мать, была очень религиозна, и обе
тетки сохранили детскую веру до конца дней своих; скептический же ум
матери мало-помалу стал подвергать сомнению истину христианского
учения. В семье отца религия, по-видимому, находилась на втором плане,
поступление же в университет приобщило его к атеистическим настрое-
ниям, которые господствовали в среде русской интеллигенции. Химия и
разложение элементов были для него гораздо более реальны, чем со-
творение мира или учение о будущей жизни. Когда мать вышла замуж
за отца, он не мог не оказать на нее влияния в сторону дальнейшего
охлаждения к религии. Когда же она потеряла сначала одну дочь, по-
том другую, охлаждение сменилось чувством горечи и даже враждеб-
ности.
— Чем хуже, тем естественней; чем лучше, тем удивительней, —-
любила говорить она, чем немало огорчала верующую тетю Таню.
— Вот, — говорила мать во время сонцовских дождей, — с неба не
только вода, но и всякая гадость с давних пор падает.
— Мари, ты знаешь, я не люблю, когда говорят такие вещи, —
сердилась тетя Таня. Мать не унималась:
— Почитай Ветхий завет: там и сера и всякие гады на голову па-
дали.
Тетя Таня расстраивалась и выходила из комнаты.
— Боже, боже, дай нам кожи сшить сапожи, — приговаривала мать
иногда. Это уже не имело никакого смысла, хотя и отражало ее от-
ношение к религии.
Отец был более молчалив. Если он не верил метафизической сторо-
не христианства, он уважал моральную сторону, считая учение Христа
благороднейшим проявлением человеческого духа. Одно дело было, во
что он верил сам; другое дело — то влияние, которое религия могла
оказать на окружающих. Наука и культура, считал он, лучше всего мог-
ли поднять крестьян из тьмы невежества, в котором они находились.
Но поскольку в Сонцовке имелась одна жалкая начальная школа, а
на селе шло пьянство, сквернословие и воровство, церковь тоже могла
явиться сдерживающим началом. Поэтому он не говорил против рели-
гии и в большие праздники для приличия появлялся в церкви. Меня
с детства учили религии, прежде всего потому, что знание Ветхого,
Нового заветов и катехизиса требовалось для гимназии, «а потом, ког-
да будет большой, сам решит».
Закон божий преподавала мне мать. Если она уезжала, уроки пере-
ходили к отцу, который относился строже и требовал, чтобы я расска-
зывал содержание по возможности теми же выражениями, которые были
173
в книге. Однажды мать, уча со мною молитву после еды, гласившую:
«благодарю тебя, создателю168, яко насытил еси нас земных твоих
благ; не лиши нас и небесного твоего царствия», — уронила ироническое
замечание:
— Благодарю тебя за пищу, ну, а кстати, не лиши нас и царствия
небесного, — но спохватилась и замолчала. Тем не менее замечание оста-
лось у меня в памяти. Другой раз мать сказала:
— Богу скучно, потому что он один.
И еще раз:
— То ли дело у эскимосов, они держат каменного божка в карма-
не, вынут, помолятся ему, а если он не исполнит, — то возьмут и высе-
кут его...
Однажды, по обязанности попечительницы, она поехала в сельскую
школу и прихватила меня с собою. Там шел урок закона божьего. Учи-
тельница объяснила вездесущие бога.
— А здесь есть бог? — спросила она, постучав рукою под партой.
Мальчуган принял вопрос за шутку и захихикал.
— Есть здесь бог или нету? — строго прикрикнула учительница.
Мальчуган испугался и замолчал.
— Конечно, есть! Везде есть, — сказала она.
Мальчуган недоверчиво косился. Я чувствовал, что происходит что-
то нелепое, и в свою очередь косился на мать, а мать сидела равно-
душно.
Все эти детали толкнули мою мысль на то, что с вопросом о боге
дело обстоит не так твердо, как это выглядит на уроках или во время
церковных служб. Лет в одиннадцать-двенадцать стала просачиваться
ужасная мысль, что, может быть, родители не верят в бога. Мысль по-
казалась настолько оскорбительной, что я стал цепляться за религию.
«Как же говорят, что бога нет, — думал я. — Но ведь после того как
венчаются в церкви, рождаются дети. Какое же больше нужно доказа-
тельство?»
О том, что у индейцев, которые верят в идолов, тоже рождаются
дети, мне не пришло в голову. Я ни с кем не поделился своим дово-
дом, чем избежал снисходительной улыбки. Вообще скрытность характера
в вопросах, близких сердцу, проявилась и тут, и всю борьбу за рели-
гию я нес внутри, не делясь и не обсуждая ни с кем. Естественное
склонение было к тете Тане, в которой я чувствовал единомышленника.
Но разговоров с ней не вел, а лишь иногда выражал желание пойти
в церковь, что она принимала с удовольствием. Так мы пошли и к По-
крову. Обморок испугал меня и охладил церковное рвение. Дома о ре-
лигии не говорили. Так постепенно этот вопрос сам собою замер и
снялся с повестки дня. Когда мне было девятнадцать лет, умер отец169;
отношение к его смерти было атеистическое. То же самое в двадцать
два года, когда я потерял близкого друга17 °, написавшего перед смертью
«прощай», — я воспринял это «прощай» особенно горько, как от челове-
ческого сознания, ушедшего окончательно и навсегда.
174
9
В ноябре я слегка прихворнул. «И мама и я, мы немного простуди-
лись и приболели, — писал я отцу, — Смерили температуру: 38,4 <...>.
Для большего спокойствия позвали Татьяну Павловну <тетку-доктора >.
Она меня слушала всего, счупала, стукала, но ничего не нашла.
<„.> Мне дали два грана хины на ночь»171.
Татьяна Павловна Себрякова была хорошим врачом, но в жизни боль-
шим трусом. Когда она ехала к нам, чтобы «счупать» меня, на одной из
улиц из-за угла показалась конка, не трамвай, которых тогда еще не было
в Петербурге, а старомодная конка, запряженная одинокой лошадью.
Татьяна Павловна неистово закричала своему извозчику, чтобы он ехал
скорее, и в то же время бросила в конку новым зонтиком, желая остано-
вить ее. Извозчик не торопясь переехал через рельсы, а конка через зон-
тик, и Татьяна Павловна явилась к нам в красных пятнах, держа под
мышкой зонтик, сломанный пополам. Она любила музыку, интересова-
лась моими сочинениями и постоянно напевала арии из опер, причем ме-
нялись лишь слова, мелодия же оставалась одна и та же — «О, дайте,
дайте мне свободу» из «Князя Игоря».
Через несколько дней я снова писал отцу: «Сегодня меня укутали,
наняли извозчика, и я поехал на урок гармонии. Нельзя же пропускать
еще урок: я и то пропустил два — среду и субботу. Однако я узнал, что
Лядов в субботу не явился и, следовательно, я пропустил лишь один урок,
а это не считается большим грехом: сегодня, например, ровно половина
учеников не явилась»’ 72. Индифферентность Лядова к своему курсу была
полная, и мать снова жаловалась отцу на консерваторию: «Нахожу, что
она Сереже ничего не дает, все так же он изолирован и пребывает в пол-
ном равнодушии и бездействии»173.
Некоторое оживление в музыкальную жизнь внесло разрешение посе-
щать репетиции симфонических концертов Русского музыкального обще-
ства174. Концерты происходили по субботам, генеральные репетиции по
пятницам утром. Все ученики консерватории, внесшие плату за обучение,
то есть «выправившие книжку», пропускались по предъявлении этой
книжки на генеральные репетиции. Теоретики же, следовательно и я, име-
ли сверх того право приходить на четверговую репетицию. Параллельно
с концертами Русского музыкального общества, державшимися консерва-
тивной программы, происходили концерты Зилоти175. Зилоти, ученик Ли-
ста, хороший пианист, но плохой дирижер, богатый человек, много жив-
ший за границей, устраивал отлично организованные симфонические кон-
церты, в которых часто мелькали заграничные новинки и артисты, мало
известные у нас. У публики его концерты пользовались большей популяр-
ностью, чем концерты Русского музыкального общества. «Сегодня Асафь-
ев (один из учеников по гармонии) сказал, что можно получить контра-
марку на генеральную репетицию Зилоти <... >,— писал я отцу,—' и что
контрамарку может дать лишь Глазунов. А Глазунова можно видеть толь-
ко после пяти часов, так как он бывает в консерватории только по средам
и субботам и преподает от часу до пяти беспрерывно инструментовку.
Однако контрамарку можно получить еще у Калафати — помощника ин-
спектора или что-то вроде. Одним словом, он постоянно сидит тут. Сегод-
ня его не оказалось. Попрошу завтра»176.
На первой репетиции Зилоти исполняли третью симфонию Глазунова
и финал из «Млады» Бородина в оркестровке Римского-Корсакова177, но
впечатление в памяти не сохранилось. В следующей программе была ме-
лодекламация с оркестром на текст Шиллера, музыка Шиллингса. Дири-
жировал автор, читал известный немецкий трагик Поссарт. Он так кри-
чал, завывал и выходил из себя, что я смущенно оглядывался по сторо-
нам, недоумевая, зачем это надобно178.
Концерт Русского музыкального общества был всецело посвящен со-
чинениям Антона Рубинштейна в связи с какой-то датой. Все это не очень
важно звучало в оркестре, и я скучал. Должен был выступить Шаляпин,
но он выступал под фортепиано и потому на репетиции не пел.
Репетиции начинались в 9 часов, приходилось вставать рано, в полови-
не восьмого, когда было еще темно. В одно сухое осеннее утро я шел на
репетицию, звонко отстукивая каблуками по пустынному тротуару. Из
бокового переулка появился полковник и, позвякивая шпорами, пошел
сзади меня. По военной привычке, чувствуя мой мерный шаг, он попал в
ногу со мной, и в течение некоторого времени топ-топ-топ моих каблу-
ков сливалось с дзинь-дзин ь-дзи нь его шпор. Я это заметил, мне
сначала понравилось, а потом захотелось пойти синкопой. Я задержал
ногу на полшага и дальше пошел нормально, попадая как раз посредине
между позвякиванием его шпор. Получилось топ-дзинь-топ-
дзинь-топ. Полковник, который, вероятно, был занят собственными
мыслями, вдруг заметил, что идет не в ногу, и выправился. Д з и н ь
вновь совпало стоп. Через два шага я опять перешел на синкопу. Пол-
ковник снова выправился, но я уже уловил игру и одновременно с его пе-
рестройкой сам перестраивался на новую синкопу. То обстоятельство, что
он никак не может попасть в ногу, видимо, стало раздражать его: шпоры
зазвякали нервнее, я услышал несколько перестроек с топаньем подош-
вы, затем шпоры зазвучали слабее и откуда-то сбоку. Я покосился в ту
сторону и увидел, как полковник по диагонали пересек улицу и ушел на
противоположный тротуар.
Кроме симфонических репетиций, я побывал несколько раз в опере,
слушал «Кармен», «Пиковую даму», «Пана воеводу» и «Бориса Годуно-
ва». Про «Пиковую даму» я довольно независимо писал отцу: «Опера хо-
рошая, но поют, играют и декорации отвратительные»179. «Пан воевода»
был последней новинкой Римского-Корсакова, только что поставленной
в частной опере180. Особенного впечатления она не произвела, но в па-
мяти остался симфонический ноктюрн, исполнявшийся при пустой сцене,
изображавшей ночной пейзаж. После ноктюрна в зале кричали бис.
О «Борисе Годунове» следов не сохранилось; это тем более удивительно,
что он шел с Шаляпиным в заглавной роли181. Но в этот период недоста-
ет нескольких моих писем к отцу. Возможно, что в одном из них я и писал
176
о «Борисе». Всякое письмо я начинал с весьма сложной нумерации, на-
пример: «письмо после твоего отъезда №11, после нашего отъезда № 27,
заказное после твоего отъезда № 8». Таким образом, нетрудно установить,
что в мою коллекцию не попало пять писем второй половины ноября.
В это время отец собирался вторично навестить нас в Петербурге, но за-
держался. «До 1 декабря мы ждали тебя каждый день, — писал я ему, —
думая, что дела, задерживающие тебя, не что иное, как ведомости, или
перевозка сена, или что-нибудь подобное» <то есть что-то скучное, свя-
занное с хозяйством >182. Но отцу пришлось поехать в Бахмут, кажется
на заседание суда присяжных, оттуда в Харьков, и поездка в Петербург
не состоялась. «Прежде всего рады, что ты здоров, — писала мать, полу-
чив наконец от него телеграмму, — а затем, при выяснившемся вопросе,
что ты не приедешь, мы <сами > начинаем собираться к отъезду»183 —
к отъезду в Сонцовку на новогодние каникулы.
В консерватории серьезно занимался только Винклер по фортепиано,
прошедший со мной за первое полугодие четыре сонаты Бетховена и ряд
фуг Баха. Лядов по-прежнему был равнодушен и ворчлив и часто пропу-
скал уроки. Уроки сольфеджио, которыми он, в виде исключения, зани-
мался со мной параллельно с гармонией, проходили на среднем уровне:
я недурно читал в ключах, с которыми знаком был по партитурам, но пел
плохо, часто голос не подчинялся, и я не мог взять ноту, которую хотел.
Сбивала и обязанность называть ноты во время пения.
Ученики в классе гармонии не страдали большим прилежанием, чем
профессор, и тоже пропускали уроки. На пюпитр ставился классный жур-
нал в синей картонной папке, в нем был список учеников и даты уроков,
и против каждой даты преподаватель отмечал, кто был и кто не был.
В некоторых классах запись велась строго, но на композиторских уроках
на это смотрели сквозь пальцы. Приходя на занятия, Лядов обыкновенно
убирал журнал с пюпитра, а уходя, брезгливо говорил:
— Тут надо отметить посещаемость. Сделайте это кто-нибудь.
В первый раз отметил Шпис, во второй раз я, и это так понравилось
мне, что затем я каждый раз по окончании урока садился за журнал и с
удовольствием ставил б пришедшим и н пропустившим.
— Охота вам заниматься этими делами! — довольно кисло сказал
Гросман, пропустивший несколько уроков.
— Но ведь Лядов же просил...
— Почему вы мне написали «оп»? — подскочил Кобылянский.
— Потому что вы опоздали на полчаса. Не могу же я вам поставить
полное б? Но, с другой стороны, я не могу написать и н...
— Это возмутительно, — негодовал Кобылянский.
«Сегодня, например, ровно половина учеников <на урок > не яви-
лась, — писал я отцу. — Но зато появился еще ученик, седьмой. Он
перешел сюда из московской консерватории, сидит рядом со мной и силь-
но воняет табаком»184. Фамилия его была Фивейский.
— Откуда-то из древней истории, — нашла мать и с тех пор почему-то
называла его Анти-Фивейским.
/77
10
«Живем пока очень изолированно, — писала мать отцу. — Не похоже,
что и в городе. Никто у нас не бывает и мы нигде»185. В этих словах зву-
чала горечь: наскучавшись в деревне, мать была уверена, что город сам
собой поднесет ей интересное общество, между тем как общество само по
себе не рождается, его надо найти, отобрать, обласкать, и тогда мало-по-
малу создастся интересный кружок. Мать не делала к этому шагов и удив-
лялась, что, кроме Раевских и двух-трех знакомых Раевских, она никого
не встречала. Тихая жизнь, однако, прерывалась иногда бурями в стакане
воды. «Сегодня утром у нас с Марьею < кухаркою > скандал из-за ниче-
го, из-за того, что я сказала, что она в комнате Сережи, убирая, подняла
пыль. Она наговорила дерзостей, я изругала ее, она выла в голос на весь
дом и говорила бог знает что, совершенно как полоумная. Так дело длить-
ся не может, она каждый день нас раздражает»186. Марья была сырой
и мрачной женщиной лет пятидесяти, чем-то болевшей. И через неделю:
«Ушла сегодня Марья в больницу. Мы с уходом ее почувствовали облегче-
ние. <... > Я написала Марфуше, приглашая ее на три дня похозяйни-
чать. Она в тот же день пришла и сегодня стряпала. <... > Я Марфу
спрашивала относительно ее возвращения в Сонцовку. Она говорит, что
ноябрь она пробудет в Петербурге, так как в школу кройки внесены день-
ги, а в декабре вернется. В общем она своим учением не довольна, так же,
как и я консерваторией»187. Марфуша в то время жила то в Петербурге,
то в Кронштадте, носила черное монашеское платье и была полна отцом
Иоанном Кронштадтским, слывшим чудотворцем. Иногда она видела сны,
и если ей снилось, что кто-нибудь бегает голенький, то это к болезни.
Поэтому боялись, чтобы она не увидела меня в таком виде. Занятно, что
мать называет ее Марфушей, когда она пришла и выручила нас, Мар-
фой — когда она уклончиво ответила на предложение вернуться в Сон-
цовку, и Марфушкой в следующем письме, когда у нее вышло что-то
с тетей Таней.
У меня в моей детской жизни были свои «бурьки». Я писал отцу:
«Представь себе, какой оригинальный и неприятный случай приключился
с моей динамомашинкой! Я хотел попробовать, сильней ли она будет вер-
теться, если в нее пустить более сильный ток, <... > тот, которым осве-
щаются у нас электрические лампочки. <... > Машина быстро заверте-
лась. Но не прошло и секунды, как я увидел в машине (в каком месте,
сказать не могу) довольно большие, сильные искры с треском, приблизи-
тельно силою плохого бумажного пистона. После четырех-пяти искр ма-
шина остановилась. <... > От нее пахло немного гарью. Я осмотрел ее
со всех сторон — все проволоки, катушка, электромагнит были в исправ-
ности. Я пустил в нее ток из элемента — она завертелась, но очень медлен-
но, с трудом. Я снова осмотрел ее всю и снова пустил в нее ток из эле-
мента, но она вовсе перестала действовать»188. Так и погибла игрушка от
тока, на который не была рассчитана. «Сергушке вчера, когда мы ехали,
178
С. С. Прокофьев с матерью (в углу слева) в семье Раевских;
в центре — кузина Катя
попало что-то в глаз, — писала мать о другом происшествии. — Приехав
домой, мы глаз промывали, но он оказался довольно красный. Прикла-
дывали компрессы из примочки. Сегодня утром было лучше, но все же
краснота не совсем прошла. Еще примачивали. Потом решили поехать в
глазную больницу, наняли извозчика. Поехали, я глаз завязала марлей,
по дороге она свалилась, и он < Сережа > заявил, что глаз совсем не
слезит и смотрит как другой. Я посмотрела — и действительно он чистый,
не красный. <... > Когда мы вернулись домой, у Сережи глаз опять за-
слезил. Опять промывали и компрессы прикладывали. <... > Теперь он
спит, уже поздно»189. И на другой день моя приписка: «Если б не этот
противный глаз, я еще вчера бы кончил инструментовку < марша № 3
для военного оркестра>. Шурик меня выучил играть в винт вдвоем, с
двумя болванами — интересно»190.
Кузен Шурик Раевский, лет на пять-шесть старше меня, тот, который
исполнял роль Егорова в «Великане», был воспитанником императорского
лицея. Он носил красивый темно-зеленый мундирчик с красным воротни-
179
ком и серебряным шитьем. У Раевских мы обедали по воскресеньям в
шесть часов. Дядя Саша не обладал большими средствами, но любил,
чтобы раз в неделю, по воскресеньям, у него собирались родные и друзья,
и тогда за стол садилось человек пятнадцать. Здесь обращалось большое
внимание на хорошие манеры, и это было полезно для меня. Между делом
кузина Катя поучала меня, что, например, кусать от ломтя хлеба нельзя,
а надо отламывать; во время еды можно у себя на тарелке помогать ко-
рочкой хлеба; мороженое надо есть вилкой, никак не ложкой; за столом
можно разговаривать, но не громко, дабы не мешать старшим, а когда
кто-нибудь рассказывает, надо молчать и слушать; если в комнату вошла
дама, надо встать; если дама протянула руку, надо поцеловать ей ручку,
а барышне не надо.
— Ты сардинку кушал? — спросила кузина (мы сидели рядом за обе-
денным столом).
— Кушал.
— Ну и хорошо. Только не кушал, а ел, — поправила она. — «Я ку-
шал» не говорят.
— Но ведь ты сказала только что.
— Про других можно, а про себя надо говорить «я ел». Только в Одес-
се евреи говорят «я кушал», но это потому, что они очень нежно относят-
ся к своему желудку. А говорить надо «ты кушал», «я ел».
Гувернантка Раевских попросила меня положить на музыку следую-
щее четверостишие:
О нет, ни Фигнер и ни Южин < знаменитые певцы >,
Никто меня не удивит.
Лишь ты один для сердца нужен,
О Леонид, о Леонид! < Собинов, самый сладчайший из теноров >.
Я написал незначительно-миленькую песенку в Ges-dur’e1 9 *, доставив
ей полное удовольствие.
Однажды, когда у Раевских в столовой за чаем сидело много дам,
кузина ввела меня, придерживая сзади немного ниже плеч. Она предста-
вила меня всем по очереди, и, когда говорила «madame такая-то», я цело-
вал ручку, а когда «mademoiselle такая-то», не целовал. Одна гостья, ви-
димо, заинтересовалась, почему такому клопу называют дам, но потом
поняла, что это для «ручки», и весело засмеялась.
Между тем среди лицеистов шли свои разговоры. Я узнал, что они
делятся на золотых и серебряных: в старших классах, где был Андрей
Раевский, шитье было золотое; в младших, где Шурик, — серебряное.
Кроме того, старшие носили шпагу. Это меня занимало до крайности, я
вытаскивал ее из ножен и рассматривал.
— Тупая, — презрительно говорил Шурик.
Как-то между ним и пришедшими к нему товарищами возник целый
разговор об одном профессоре, старом, шепелявом и до того скучном, что
180
Н. Н. Фигнер
Д. X. Южин
Л. В. Собинов
во время лекции лицеисты начали потихоньку. выползать из класса.
И вдруг профессор, вытянув шею, прошамкал:
— Полжй, полжй, шкот...
Так вот: нельзя подумать, чтобы в императорском лицее он мог сказать
воспитаннику «скот», или, если он хотел выбраниться про себя, то должен
был делать это гораздо тише; с другой стороны, есть один лицеист по
фамилии Шкотт, сын адмирала Шкотта, но он в другом классе, и потому
возможно, что профессор хотел сказать «ползи, ползи, Шкотт», по старо-
сти лет перепутав и приняв выползавшего лицеиста за Шкотта.
Этот случай мне очень понравился, и позднее я часто, к делу и не к
делу, приговаривал: «полжй, полжй, шкот».
Старший брат Андрей (оркестр в «Великане») в это время брился перед
зеркальным шкапом, собираясь на какой-то блестящий бал. По этому
поводу в квартире были даже некоторые волнения и беготня. И вдруг он
обрезался. Долгое время останавливали кровь, но, когда это удалось,
у него на подбородке остался заметный порез, и Андрей после всяких
колебаний решил не ехать. Я не понимал, как из-за царапины можно
пропустить такой интересный бал, но кузина объяснила, что там должно
собраться очень высокое общество, перед которым появляться с изрезан-
ной физиономией не полагается.
Таковы были мои небольшие соприкосновения с обществом. Польза
от этого заключалась, пожалуй, в том, что я научился кое-каким хоро-
шим манерам, которых не мог почерпнуть в далекой Сонцовке.
В половине декабря по старому стилю двинулись в Сонцовку. «Как
Сергушка, так и я очень рады предстоящей поездке и свиданию с тобой,
потому что сильно соскучилась по тебе»,— писала мать отцу в последнем
письме192, и это было искренне: возвращались мы в Сонцовку с удоволь-
ствием. Отцу везли два ананаса, вероятно, первые ананасы, проникнув-
шие в родное захолустье. Один съели по приезде, другой отложили для
встречи Нового года. Отец тоже привез из Харькова икру, копченые рыбы,
конфеты, так что рождество вышло вкусным. Моим деревенским сверстни-
кам я купил каждому по игрушке и, закрыв их пледом, заставил угады-
вать, кому что. Ко дню рождения матери, который совпадал с рождест-
вом, я сочинил марш №6193, впрочем скорее меланхолический, завершив,
таким образом, третью дюжину песенок. Другие вещи, сочиненные в Пе-
тербурге, были: марш № 5194, романс для фортепиано195 не без влияния
Чайковского, посвященный М. Г. Кильштетт,
и довольно бравурный, но не очень содержательный «Grande valse»196 ко
182
дню именин тети Кати и кузины Кати. Закончил я также вторую картину
«Ундины».
Встречать Новый год приехала семья доктора Реберга (того, который
некогда просил Глиэра импровизировать). У Реберга были три дочки мое-
го возраста, с которыми мы веселились весь вечер. Но когда в двенадца-
том часу сели за ужин, я вдруг почувствовал необоримую усталость, о чем
и пошептал матери. Меня увели в спальню и уложили, не раздевая, на
постель, где я задремал. Без десяти двенадцать, согласно уговору, раз-
будили, и я явился встречать Новый год. Пили вино, чокались, но к огор-
чению хозяев Реберги отказались есть ананас: неизвестный плод, и дей-
ствие его неизвестно, потому лучше воздержаться.
11
1905 год начался под знаком революции. По молодости лет я не заме-
тил, как она наступила. То есть, вероятно, осенью я не раз слышал о заба-
стовках и столкновениях, но не отдавал себе отчета в истинной сущности
вещей и воспринимал события скорее через возможность приезда или
неприезда отца в Петербург. В письмах следов не сохранилось, а те мыс-
ли, которые бродили в моей голове, должны были отражать настроения
окружающей среды и прежде всего моей матери. Как относилась мать к
революционным событиям? Родившись в бедности и с трудом попав в
гимназию, она с юности сохранила стремление к просвещению, а встреча
с моим отцом укрепила это сознание. Она всегда училась и искала людей,
которые могли ей что-нибудь дать. Жизнь в Сонцовке поставила ее в об-
ратное положение: вместо того, чтобы брать от просвещения, ей самой
пришлось давать крестьянам. Она и давала: учила в сельской школе,
лечила больных; но крестьянский мир того времени был таким бес-
просветно темным, что все усилия тонули как в болоте, а голод по ин-
теллектуальному оставался. И теперь, когда началось освободительное
движение, она готова была принять его как борьбу либерального против
консервативного, неимущих против обросших жиром, но тотчас же не
принимала, как только поворачивала точку зрения и видела в этом дви-
жении бунт неинтеллектуальных против интеллектуальных. В политиче-
ских взглядах она была левее обеих своих сестер: левее жившей с нами
тети Тани и левее тети Кати Раевской. То, что семья крупного чиновника
Раевского была настроена монархически, представлялось вполне естест-
венным. Тетя же Таня была в более двойственном положении: попав
благодаря протекции Раевского на службу в довольно видное «ведомство
императрицы Марии», она чувствовала себя недворянкой среди дворян
и частично восприняла взгляды окружающих, частично же протестовала
против них. «С Николашкой произошло то-то и то-то», — писала она как-
то матери в Сонцовку, имея в виду под Николашкой царя. Взгляды отца
были известны мне в меньшей степени: Петербург разъединил нас, а в
Сонцовке на эту тему он не был многословен. Думаю, что лейтмотив про-
183
свещения преобладал и в нем: учить сначала, образовывать, строить
школы, а потом давать свободы. Он и строил школы по поручению земст-
ва в трех соседних селах. Мысли шли и по профессиональной линии:
прослужив тридцать лет управляющим у Сонцовых, он, вероятно, обду-
мывал, как провести все сложное хозяйство среди начинающихся кресть-
янских волнений.
7 января по старому стилю мать и я выехали из Сонцовки обратно в
Петербург. По дороге остановились на пару дней в Москве, чтобы пови-
дать родных и восстановить связи с московскими музыкантами, что, при
равнодушии петербургских, имело смысл. «Визит к Глиэру оказался
очень Сереже полезен, — писала мать отцу из Москвы. — Он одобрил
«Ундину», и Сережа, возвращаясь, сказал: когда М. М. <Чернову> не
понравилась «Ундина», то я потерял всякую охоту писать, а теперь опять
хочется. Р. М. <Глиэр> сказал, что о Сереже все спрашивали: Танеев,
Гольденвейзер, Конюс. Завтра Сережа сделает маленький визит Сергею
Ивановичу»197.
Я—отцу в Сонцовку.
12 (25) января 1905,
«Вот мы и в Петербурге и доехали вполне благополучно. В Петер-
бурге сегодня совсем тихо и как будто волнения утихают. Вчера, говорят,
было в Петербурге страшновато выходить на улицу, но сегодня можно
свободно, хотя частенько попадаются казачьи патрули по два-пять чело-
век и все витрины и окна магазинов забиты досками. Вообще из Москвы
кажется все страшнее.
Из Москвы мы послали тебе заказное письмо (№ 2), где я тебе опи-
сывал все до 10 января. Десятого утром, когда ушел папа крестный, мы
поехали к Ольге Юрьевне на «Боярский Двор». <Меня поразило велико-
лепие большого современного отеля, в котором жили богачи Смецкие. >
Это — великолепное пятиэтажное здание с зеркальными окнами^ лифтом
и другими удобствами, одним словом, лучшая гостиница в Москве. Около
четырех часов мы поехали на Николо-Ямскую к Тихоновым. Ольга Юрьев-
на просила нас еще приехать вечером. У Тихоновых застали только Фа-
ню Степановну. У них страшный холод в квартире — только 7° по Реомю-
ру: дыхание замерзает. Нас закутали в платки и поставили железную ке-
росиновую печку. Марш <№ 1, инструментованный на военный оркестр >
ему <то есть полковнику Тихонову, который, очевидно, тем временем
подошел > очень понравился: можно сейчас исполнить, — говорил он.
Около восьми часов мы уехали и поехали к Ольге Юрьевне и пробыли
до половины десятого, так как в десять к нам во «Францию» обещали при-
ехать Рейнгольд Морицевич с женой. Рейнгольд Морицевич сказал, что
во вторник (то есть завтра) у Танеева приемный день от трех часов и
что мне следовало бы сходить к нему и с нотами <...>.
Я забыл тебе сказать, что Ольга Юрьевна просила меня купить ей
нот рублей на двадцать для ее санатории (оперы и др. — она дала спи-
184
Дом в Гагаринском переулке, где жил С. И. Танеев. Современная
акварель
сок), пользуясь тем, что мне, как ученику консерватории, сделают десять
процентов скидки. <Смецкие построили под Сухумом санаторию «Гуль-
рипш» для легочных больных и сейчас обставляли ее. > Когда же об этом
узнал Рейнгольд Морицевич, то он сказал, что ему в магазине «Симфо-
ния» делают двадцать процентов скидки, и он взялся сделать эту покупку.
Итак (об этом мы условились с ним десятого вечером) я должен был
явиться насчет этих нот к нему в два часа дня. Ноты оказались куплен-
ными, и магазин. взялся их выслать. От Рейнгольда Морицевича я поехал
к Танееву и -был у его двери в три часа без семи минут. Танеев пере-
ехал198 со своей старой квартиры на новую (угол Малого Власьевского
переулка и Гагаринского). Над кнопкой электрического звонка была сле-
дующая надпись:
С. И. ТАНЕЕВ
ПРОСИТ ЛИЦ, ЖЕЛАЮЩИХ ЕГО ВИДЕТЬ,
ЯВЛЯТЬСЯ ПО ВТОРНИКАМ ПОСЛЕ ТРЕХ ЧАСОВ
Последние пять слов были подчеркнуты двойною чертой.
Я позвонил и вошел. Сергей Иванович вышел меня встречать. Он сна-
чала меня не узнал и потом [у] неуверенно сказал:
— Сережа?..
185
Потом, увидев сверток, он спросил:
— Это ваши сочинения?
— Да, — отвечал я.
— Что же вы сочиняете теперь нового?
— Теперь я сочиняю новую оперу — «Ундину».
— «Ундину»? Какую же это?
— Жуковского; Лямотт-Фуке.
— А кто же либретто вам писал?
— Одна поэтесса.
— Поэтесса?.. А!..
У Танеева был какой-то ученик его лет двадцати пяти. Он меня пред-
ставил ему, а его мне, только я забыл его фамилию <у меня всегда была
дурная привычка не слушать называемую мне фамилию >.
— Ну, покажите мне ваши сочинения, — сказал Сергей Иванович.
Я развернул ноты. (Здесь была «Ундина» и марш № 1 — партитура
для военного оркестра).
— Ну, я не понимаю ни капли в военном оркестре, — и он отложил
марш в сторону.
— А это что?
— Это «Ундина».
— Отчего же она такая грязная? Вся в пятнах!
— Это черновик.
— А... Ну, сыграйте мне вашу «Ундину».
Я стал играть.
— Нет, вы пойте?
Я стал петь.
Уже я проиграл с половину первой картины первого акта, как он оста-
новил меня:
— Мне не интересны эти речитативы. Нет ли у вас какого-нибудь за-
конченного номера?
— Есть, — ия стал играть арию Рыбака.
— Какая интересная средняя часть, — заметил его ученик.
— Отчего же у вас нет контрапункта или имитации? <У меня напи-
сано эмитации. > А то аккомпанемент у оркестра слишком прост.
В конце арии есть имитация при повторении первой темы.
— Ага. Ну вот, так, так! А это что? — спросил он.
— Это — поток.
— Ну, ну, играйте ваш поток.
Я стал играть его.
— Это что? поток затихает? — спросил он после некоторого времени.
— Да, затихает.
Я кончил поток.
— А это что, дальше?
— Это струйки.
— А это балет?
— Да.
186
— А ну-ка, играйте балет. Это интересно!
Я начал играть.
— Постойте! А как он инструментован?
Я объяснил.
— Так, так, хорошо. Играйте дальше. <Вопрос о том, хорошо ли был
инструментован балет, остается открытым. Я его сделал для одних дере-
вянных духовых. Впоследствии кто-то в Петербурге сказал, что в такой
инструментовке он будет звучать как шарманка, вместо того чтобы выхо-
дить воздушно. >
Я стал играть балет.
— Вот вам имитация, и какая миленькая!— заметил Танееву его
ученик.
Я кончил балет.
— Очень хорошо. Очень красивый балет,— сказал Сергей Ива-
нович.— А дальше опять речитативы?
- Да.
— В этом акте есть еще арии?
— Нет, больших нету. Так, маленькие мотивы.
— А во втором акте?
— Там будет много арий, но я его еще не начинал писать.
— А вы не писали небольших фортепианных пьесок?
— Нет, писал. Их у меня новых двенадцать штук.
— Ну, сыграйте ту, которая вам больше нравится!
Я сыграл романс, посвященный М. Г. Кильштетт.
— И так и кончается?— удивился Сергей Иванович, когда я его
кончил.
— Да, так и кончается».
«— Очень, очень оригинально! А теперь сыграйте что-нибудь быстрое!
Я стал играть песню, посвященную тебе.
— Это как называется?
— «Vivo». < Песенка № 8, третьей серии, которую я прошедшей
осенью играл перед Римским-Корсаковым на вступительном экзамене
в консерваторию. >
— Очень красивая вещь, — сказал Танеев, когда я сыграл. — И ка-
кой оригинальный размер: все на пять и на пять! Вы теперь учитесь
в Петербурге в консерватории?
— Да.
— У кого же вы?
187
— У Лядова, Анатолия Константиновича.
— А скоро вы будете у Николая Андреевича? <Римского-Кор-
сакова >.
— С будущего года, когда буду на контрапункте.
— А много вас в классе?
— Семеро. Один ваш ученик.
— Кто такой?
— Фивейский. Он в этом году перешел в Петербург.
— Фивейский?.. Ах, да! Это мой самый ленивый ученик. Раза три на-
чинал контрапункт: походит урока два-три и бросит, — и Сергей Ивано-
вич засмеялся.
— Вот, — обратился он к своему ученику, — по-моему, самое лучшее
начинать теорию в эти года: к восемнадцати годам он кончит консерва-
торию и будет свободным композитором!
— Ну, до свидания, кланяйтесь вашей маме!
— И мама велела вам кланяться.
Я начал одеваться.
— Вы как же в Москве? — спросил вышедший меня провожать Сер-
гей Иванович.
— На рождество мы ездили в деревню, а теперь проездом <в Пе-
тербург > остановились здесь: вчера приехали, сегодня уезжаем.
— Как же это вы поедете в Петербург, когда там такие беспорядки?
— Да что делать! Говорят, у вас начнется завтра, в Татьянин день.
— Да, да, — засмеялся он. — Попадете между двух огней!
— И потом — срок нашему билету.
— Да, конечно. А вы интересуетесь политикой? — спросил Танеев.
< Под «политикой» Танеев имел в виду внешнюю политику, то есть
войну с Японией. >
— Да, очень интересуюсь.
— Чем же больше, морем или сушей?
— Морем.
— Отчего ж не сушею?
— Да так, морем интересней. < Вероятно, от смущения я не смог
блеснуть моими познаниями в военном флоте и ответил без блеска. >
— Ну, до свидания!
— До свидания.
— Кланяйтесь вашей маме.
Не успел я приехать в <гостиницу> «Франция», как мы выехали
на вокзал, и двенадцатого в 8'Л часов утра были в Петербурге на
вокзале, где нас встретила Любовь Дмитриевна»199.
12
В Петербург мы приехали ровно через три дня после того, как на-
род, ведомый Гапоном, пришел с петицией к царю на площадь перед
Зимним дворцом и был встречен там огнем 2 00. Петербург был теперь
188
внешне спокоен, но как бы колебался от подземных ударов: так от
упавшего в пруд камня еще долго расходятся круги.
Мать — отцу в Сонцовку.-
Петербург, 13 (26) января 1905.
«Было немного страшно въезжать в Петербург: наслышались немало
ужасов в Москве. Любовь Дмитриевна нас успокоила на вокзале, что
все стихло, и действительно до сих пор уличные беспорядки не возоб-
новляются. По вечерам ходить опасно, мы никуда ходить не будем.
Сережу одного отпускать не буду. <... > Мы будем осторожны, ты
не беспокойся.
< Далее мать переходит к делам семейным: >
Танечка почти все время хворала, лежала. Марфушка ее бросила
через несколько дней и уехала к отцу Иоанну < Кронштадтскому, слыв-
шему чудотворцем и святым >, даже не позаботилась, пока Танечка
приищет кого-либо. Марфушка сделалась как сумасшедшая, ни пила,
ни ела, ни топила, завела грязь и холод и умчала. Надо покончить
с этой полоумной. <... > Теперь пишет извинительные письма, Танечка
не отвечает, а я ее не приму, если придет. <... >
Визитом к Танееву я очень довольна, он вдохновил Сережу. Спасибо
Глиэру, это он настоял, очень сердечно к Сереже отнесся и также под-
держал настроение. Обещал, как приедет в Петербург, познакомить Сере-
жу с некоторыми музыкантами»201.
Я — отцу в Сонцовку.
Петербург, 12 (25) января 1905.
«Лядов не пришел. Теоретиков было только двое, остальные не при-
шли. Они сказали мне, что Лядов не был и седьмого, а также часто
пропускал перед рождеством. Так что я пропустил один-два урока, не
больше, и задач наделал значительно больше, чем следует. От нечего
делать они <то есть сотоварищи по классу > попросили меня сыграть
что-нибудь моего сочинения. Я сыграл. Им понравились. Они были удив-
лены, думая, что я сочиняю какие-нибудь мерзости»2 02.
Я — отцу в Сонцовку.
Петербург, 16 (29) января 1905.
«Так рано в Петербург нам не следовало бы и Приезжать: Лядов
не ходит ни на гармонию, ни на сольфеджио. <... >
Привези, пожалуйста, мою деревянную бочку с пешками. < Бочонок,
вышиною в сантиметров двадцать и раскрашенный в русском стиле, слу-
жил у меня вместилищем для пешек от всех игр; эти пешки нужны были
мне для устройства сражений на клеенке, разграфленной квадрата-
ми. >»203
189
Мать — отцу в Сонцовку.
Петербург, 16 (29) января 1905.
«Только второй день как выходят газеты, а то нельзя было искать
для Сережи студента. <По объявлению, для занятий общеобразова-
тельными предметами. > Говорят, что и сегодня ждут беспорядков.
<... > Все окна магазинов на Невском вновь заколочены. <... >
У Елисеева < большой гастрономический магазин, шикарно отделан-
ный > было разграблено все в магазине и побиты громадные, дорогие
стекла, убыток тысяч на пятнадцать. <... >
Как лениво в консерватории идут занятия! Даже общеобразователь-
ные уроки начались только четырнадцатого. Любовь Дмитриевна завтра
уезжает»2 °4.
Любовь Дмитриевна была деревенской знакомой родителей. Она за-
нимала какую-то должность в одном из сел поблизости от Сонцовки.
Скопив немного денег, она приехала в Петербург посмотреть на столицу
и, по приглашению мамы, жила в нашей квартире. Ей ужасно хотелось
попасть в дом генерала Раевского, чем она поставила мою мать в за-
труднительное положение, так как не ясно было, придется ли глубоко
провинциальная дамочка ко двору в отутюженном обществе, собиравшем-
ся у Раевских. Но так как Любовь Дмитриевна настаивала, матери при-
шлось запросить тетю Катю.
— Видишь ли, Мари,— отвечала последняя,— я боюсь, что она сама
почувствует себя у нас неловко. Но если она так хочет, то, конечно,
привози.
Мать долго совещалась с тетей Таней, и наконец вдвоем они поста-
рались дипломатически объяснить Любови Дмитриевне, что лучше ей
к Раевским не ездить. Любовь Дмитриевна до смерти обиделась и на
другой день уехала из Петербурга, а этот глупый инцидент надолго
оставил противный осадок в нашей памяти.
13
К именинам матери, то есть к 26 января (8 февраля), приехал из
Сонцовки отец. Подробности его пребывания не сохранились в памяти,
но студент для дальнейших занятий со мной был найден, и отец по-
дробно объяснил ему, что и как он должен был проходить со мною.
Я сочинил матери к именинам романс для фортепиано, выдержанный
в серьезном стиле. Это была вторая песенка четвертой серии2 05:
190
Около того же времени написана третья песенка четвертой серии2 06,
задумчивая, лирическая и не особенно длинная, благодаря чему она
по форме держалась лучше соседних.
Вообще, рассматривая мои «песенки» того времени, можно заметить,
что время от времени я сочинял большие, размашистые, задуманные
широко, — и всегда они выходили немного нескладными, недоделанными.
Но рядом с ними попадались более короткие и в то же время более
интимные по складу; эти песенки были стройнее и лучше по форме.
Из опер я за это время слышал «Опричника» Чайковского. Концерты
Зилоти прекратились до конца сезона, вероятно в связи с революцион-
ными событиями. Порт-Артур пал, и с ним погибла наша порт-артурская
эскадра. Перестали бегать под окнами мальчишки, размахивая экстрен-
ным выпуском газет и выкрикивая:
— Балбалдиловка Полт-Алтула!
Морской флот продолжал поглощать мое внимание. В моей толстой
тетради появляется разбор боя нашей порт-артурской эскадры с япон-
ской эскадрой адмирала Того, того боя, во время которого был убит
адмирал Витгефт, а наш броненосец «Цесаревич» оторвался от эскадры
и должен был укрыться в нейтральном порту Киао-Чао. Этот разбор был
сделан по какой-то подробной статье и состоял из девяти диаграмм,
изображающих последовательное расположение судов с заметками об
их продвижении. Рядом был проект броненосца с объяснением, почему
предлагаемое мною расположение артиллерии выгоднее, чем у сущест-
вующих кораблей. Здесь же мой пятый способ вычисления боевых коэф-
фициентов силы кораблей, довольно сложный, с формулами и много-
численными примерами.
Когда я бывал на концертах в Большом зале консерватории, я рас-
сматривал этот зал, узкий, длинный, окаймленный одним рядом бал-
79/
Большой зал Петербургской консерватории
кона, и воображал, что это морской док, в который будет сейчас
введен крейсер для починки, — такова была моя любовь к военному
флоту. (Зал этот вскоре был сломан и перестроен, после чего его доко-
образная форма исчезла.)
Приблизительно к этому времени относится окончание поэмы «Граф».
Один из отрывков, описывающий новую дуэль графа, я читал тете
Тане:
И, бросив карточку в лицо,
Уехал граф, надев пальто.
— Ты знаешь, все-таки очень хорошо, что, несмотря на ссору, он
не забыл свое пальто, — иронизировала тетка. Я внутренне обижался,
но не знал, как отпарировать удар. После пребывания в Париже не-
уживчивый граф рассорился со всеми своими друзьями.
Граф встал: «Ты, Петр Фомич, дурак!
Как смел ты в дверь вломиться? Как?»
192
С досады он сел на судно, отправляющееся к Северному полюсу, ко-
торое и потерпело крушение, не дойдя до цели. Граф благополучно
спасся и через пустыни Сибири устремился домой. Однако у берегов
Байкала его подстерегли враги из первых глав поэмы и прирезали. Как
эти враги узнали, что именно таким путем он будет возвращаться с по-
гибшего корабля, остается тайной автора. Поэма заканчивается следую-
щим двустишием:
Прошел до сердца острый нож,
И умер бедный граф... Но что ж!
К поэме приложены иллюстрации — портреты действующих лиц, очень
скверно выполненные, а внизу подсчет: всего 975 строк; словом, произ-
ведение крупной формы.
На соседней странице новая попытка записывать количество шагов,
делаемых в день по шагомеру, но на этот раз терпения хватило только
на девять дней. Среднее количество шагов было значительно ниже, чем
прошлою весной, всего семь-восемь тысяч в день, что, вероятно, объясня-
ется зимним временем и сидячим образом жизни.
Около того времени я носился с мыслью перенести шахматы с ква-
дратной доски на шестиугольную, у которой были бы шестиугольные же
поля. Как известно, шестиугольники, прилегая друг к другу, заполняют
всю площадь, не оставляя пустого пространства, как и четырехугольни-
ки, чего нельзя сказать, например, про пяти- или восьмиугольники.
Но, вычертив шестиугольную доску и приступив к перенесению ходов
шахматных фигур на нее, я встретился с рядом неожиданностей: на-
пример, ход слона оказывался неожиданно похожим на ход ладьи; ход
коня был или слишком прост или । слишком сложен; ход пешки совсем
неясен... Так изобретение не было додумано до конца.
Отец пробыл дней десять и уехал назад в Сонцовку.
Я — отцу в Сонцовку.
Петербург, 5 (18) февраля 1905.
«Со студентом проходим, как ты советовал, вторую часть синтакси-
са. <... > Я сочинил небольшую пьеску. <... >
Представь себе, в консерватории устроена забастовка. Сегодня при-
хожу на урок гармонии, смотрю, везде собрались кучами, лет от шест-
надцати-семнадцати начиная, — кричат, шумят. Урок все-таки был, но
на нем не было и полкласса. Один из учеников — Канкарович — пришел
на урок лишь в третьем часу < вместо 1 часа >: он был на сходке
в Малом зале, где их собралось более сорока человек. Все рассуждали,
шумели и в конце концов подписали свои фамилии. Главное, они не
имеют никаких целей. <Тут сказывается влияние разговоров, которые
я слышал дома и которые, разумеется, потом повторял. Точка зрения
матери была такова: расстались с отцом, приехали в Петербург учить-
ся — так надо учиться, а не заниматься неясными делами. > А вообще
193
«Приблизительно к этому времени относится окончание поэмы «Граф»
жалуются, например, на то, что в каком-то классе учится солдат, ко-
торый стрелял в рабочих во время волнений, и что они не хотят учить-
ся вместе с «убийцей»2 07. Второе—это то, что профессор по скрипке
Ауэр очень сердит, постоянно ругает учеников; что, по их мнению, ис-
ключил одного ученика совершенно напрасно (исключен, так как делал
много пропусков); что он с какой-то знакомой ученицей занимается каж-
194
«К поэме приложены иллюстрации — портреты действующих лиц»
дый раз на десять минут больше, чем с другими. <Ауэр был очень зна-
менит и делал, что хотел. > Наконец, третье, что сегодня служитель
нагрубиянил, сказав, что это не кто иной, как «жиды», убили великого
князя и т. д., и т. д.
Задачи мои были сделаны недурно, хотя выделились две ошибки,
которые встречаются редко, — переченье.
После урока Канкарович стал ораторствовать, объясняя Лядову при-
чину их сходок. В общем бессмыслица и, как Лядов выразился, семей-
ные дела, которые можно было бы решить без всякого шума, просто
195
обратясь к директору. Да и с мнением этого Канкаровича не соглашал-
ся и весь наш класс, говоря, что вот они всё бунтуют из-за пустяков,
а мы можем пострадать: если консерваторию закроют, то и год пропа-
дет и деньги, заплаченные за обучение, пропадут»208.
Мать писала отцу от той же даты: «Без тебя у нас пошел будь-
день, каждый больше занимается делом, сидим по своим комнатам,
как будто самый шумливый это ты!»2 09 И через четыре дня: «Начина-
ются забастовки железных дорог. Чего доброго, они могут помешать на-
шим свиданиям». И дальше: «В понедельник были у Марии Григорьевны
< Кильштетт >. Сергуша написал очень красивый аккомпанемент к бал-
ладе Ундины, начало второго действия. Переписал четыре страницы,
и мы отвезли. Ей очень, очень понравилось»210. Мария Григорьевна
Кильштетт вообще относилась ко мне с нежностью, что, однако, не
мешало ей время от времени отпускать острое словцо.
Когда моя мать, уходя от нее, в передней оперлась на мое плечо
и сказала известную французскую фразу:— C’est le baton de ma vieil-
lesse*, — Мария Григорьевна, не задумываясь, вставила:
— Что переводится по-русски: дубина моей старости.
14
Я — отцу в Сонцовку.
Петербург, 9 (22) февраля 1905.
«Сегодня у меня была гармония и сольфеджио. Сольфеджио прошло
очень недурно. По гармонии у меня задачи были, пожалуй, самые
лучшие сегодня. Я начал вести статистику, кто сколько делает ошибок
по гармонии. Жаль, что не хватился раньше. Но прежде я, во-первых,
не был знаком и с учениками, во-вторых, и в голову не приходило.
Во всяком случае, я с будущего года буду записывать ошибки по конт-
рапункту с самого начала»2 1 ’.
Статистика эта велась в течение одиннадцати уроков. Лядов садил-
ся за фортепиано, ставил тетрадку с задачами на пюпитр и проигрывал
задачи, отмечая ошибки огрызком карандаша и время от времени роняя
ядовитые замечания. Я стоял позади Лядова с записной книжкой в ру-
ках и жадно записывал туда название каждой отмеченной ошибки. Тут
были параллельные и скрытые октавы и квинты, переченья, нехорошие
задержания, нехорошие проходящие, плохие гармонии, плохие последо-
вательности, неправильные разрешения и т. д., всего девятнадцать ти-
пов ошибок, которые я, вернувшись домой, распределял по девятнадцати
графам с указанием общей суммы принесенных каждым задач, суммы
ошибок и числа ошибок, приходящихся у каждого на одну задачу
* опора моей старости (франц.).
196
(в виде десятичной дроби с точностью до одной сотой). Словом, у
меня была дома целая бухгалтерская работа, не считая выписки соб-
ственных ошибок, отмеченных Лядовым в моей тетрадке, так как своих
ошибок я в классе не отмечал, было не до того. Товарищи с удивлени-
ем, а потом с недоброжелательством смотрели на мою работу, чего я
не замечал, увлеченный спортивной стороной дела и больше всего боясь,
как бы не пропустить какую-нибудь ошибку.
На втором уроке Кобылянский, который особенно попался на зубок
Лядову и отошел от пюпитра весь красный, с тетрадкой, перечеркнутой
вкривь и вкось, спросил вполголоса:
— Что это вы записываете?
— Я веду статистику ошибок.
— Какое вам дело, кто сколько делает ошибок? — вспыхнул Кобы-
лянский.
— Тише, господа, — недовольно проворчал Лядов, которому обрывки
нашего разговора мешали заниматься. Мы затихли, но после урока,
когда Лядов ушел, Кобылянский накинулся на меня вновь:
— Я пришел сюда, чтобы изучать теорию композиции, и никого не
касается, какие ошибки я буду делать в задачах и сколько их. Уве-
ряю вас, это никому не интересно.
— Как раз наоборот, это чрезвычайно интересно! Да вот, для при-
мера: вы сегодня принесли (тут я порылся в моей записной книжке)
одну задачу, и в ней было одиннадцать ошибок, а Асафьев шесть задач,
и во всех шести было тоже одиннадцать ошибок. Отсюда совершенно
наглядно видно, что ваша работа в шесть раз хуже асафьевской. В бли-
жайшее время я намерен вычертить кривую...
— Это мальчишество, которое немыслимо терпеть! — вскипел Кобы-
лянский. — Я вообще не понимаю, как вы попали в этот класс, который
предназначен для взрослых, а не для подрастающего поколения!
— Если бы вы меньше кричали и более внимательно относились
к вашей работе, — сказал я назидательно, — то и успехи ваши, а с ни-
ми моя статистика не...
Докончить мне не пришлось. Кобылянский прыгнул на меня, повалил
на пол и оттаскал за ухо.
Сделал он это, впрочем, не сильно, скорее для унижения, чем для
боли. Я вскочил и хотел броситься на обидчика, но его заступила со-
лидная фигура Шписа, который, помахав перед моим носом своею свер-
нутою в трубочку тетрадкой, сказал примирительно:
— Ну, ну, Прокоша, не петушитесь. Мы здесь собрались, чтобы изу-
чать музыку, а вы по молодости лет привносите атмосферу совершенно
нам чуждую.
На этом инцидент замялся. Кобылянский на следующие два урока
не приходил, и я мог спокойно записывать ошибки — товарищи в это
дело не вмешивались.
В консерватории вывешено объявление, — писал я отцу, — «в котором
написано, что Римский-Корсаков, Глазунов, Соловьев, директор и еще
197
несколько важных лиц предлагают всем взрослым ученикам и ученицам
собраться 10-го февраля <... > в Малом зале для разговоров и выясне-
ния их требований»212.
Я — отцу в Сонцовку.
Петербург. 13 (26) февраля 1905.
«Одни говорят, что консерваторию закроют до сентября месяца;
другие же говорят, что ее не закроют, так как, во-первых, там многие
и против забастовок, во-вторых, там много малолетних. В нашем классе
забастовало двое, то есть одна треть всех лядовских теоретиков: Кан-
карович и Кобылянский. Первый — это один из главных забастовщиков
<и всегда в жизни протестант >. Везде он участвует, во всех сходках.
Вчера он меня спрашивает: «Что, будете вы продолжать посещать класс
гармонии?» — «Понятно буду», — отвечал я. «В таком случае — прощай-
те»,— он повернулся и ушел. Отчего забастовал Кобылянский, я не
понимаю: во-первых, он бесплатный ученик и, во-вторых, он, будучи
бесплатным учеником, имеет две специальности: рояль и теорию компо-
зиции»2 13.
Оба наши «революционера», к сожалению, оказались наиболее кри-
кливыми людьми и наименее солидными музыкантами в нашем классе,
что не могло не компрометировать их дело в моих глазах.
15
[...] За происходящим в консерватории мать следила внимательно
и писала отцу:. «Некоторые требования учеников очень разумные, на-
пример, желают, чтобы ежемесячно были оперы при исполнений учени-
ками ролей: певцов, певиц, дирижера и всего оркестра, кто на каком
инструменте обучается. Такова и была задача Рубинштейна, когда он
строил театр в здании консерватории, а теперь этим театром все время
торгуют. Затем желают иметь библиотеку, повысить уровень общеобра-
зовательных предметов, вежливое обращение < служителей > и про-
фессоров. Говорят, например, Ауэр колотит смычком по голове. Тепереш-
нее время можно уподобить грозе, когда воздух сгущен и тяжело ды-
шится»2 ,4.
Тяжело дышалось матери и из-за беспокойства об отце, который
один, без семьи остался в Сонцовке распутывать сложные отношения,
возникшие между помещиком и крестьянами.
А тут еще новое беспокойство: «по газетам везде надвигается холе-
ра,— писала мать в следующем письме.— Мой совет тебе — начать чис-
тить двор по мере его оттаивания, а то он у нас всегда и весьма зло-
вонный. <...> Скот и телят со двора выпроводить совсем. Курятники
чистить и карболизировать»215.
198
Я — отцу в Сонцовку.
Петербург, 16 февраля (1 марта) 1905.
«Сегодня был на уроке гармонии. <...> Мои задачи были одними
из лучших. Забастовавший Кобылянский стал опять посещать классы,
а Канкарович не ходит совсем. Сегодня пришел после чуть ли не трех-
месячного непосещения классов московский Фивейский. Однако его за-
дачи были сделаны не скверно. Лядов несколько раз говорил: «очень
музыкально!» <... >
Я теперь добился, как вычисляется боевой коэффициент броненос-
цев: получаемые мной цифры вполне сходны с настоящими <за «на-
стоящие» я принимал коэффициенты из английского справочника Дже-
на, на которые ссылался в своих статьях Кладо >»216.
Я — отцу в Сонцовку.
Петербург, 20 февраля (5 марта) 1905iX7.
«Концерт был удивительно неинтересен: играли скучнейшую и длин-
нейшую моцартовскую вещь. < Моцарта я в то время и много лет после
не любил, вероятно, не находя в нем интересных гармоний и драмати-
ческого содержания, которые особенно интересовали меня в музыке.
Моя антипатия была настолько ярко выражена, что когда кто-то стал
хвалить его, я воскликнул: «ну как можно любить Моцарта!» > Доволь-
но скучно было и «Бегство в Египет» Берлиоза. Интереснее других был
концерт для скрипки и оркестра Глазунова. Управлял автор, на скрипке
играл Ауэр. Первому очень аплодировали, но второго ошикали <по по-
литическим соображениям >218.
<... > Сегодня день свадьбы Раевских. Мы были у них. Я им сочи-
нил <и посвятил> песенку № 40»219.
199
У Раевских было много гостей, но настроение не очень веселое: их
дочь Катя перенесла тяжелую болезнь, что-то вроде тифа с осложне-
нием на уши, и теперь слух к ней не возвращался. У Раевских я встре-
тил двух молодых братьев Ильиных, в блестящих курточках привилеги-
рованных учебных заведений. Они пригласили меня осмотреть картогра-
фическое завёдение их отца, что доставило мне огромное удовольствие,
так как я всегда обожал географические карты, а тут увидел сложные
машины, и мне объяснили, как налагается сначала одна краска, потом
лист пропускают через другую машину, где налагается вторая краска,
и т. д. до тех пор, пока не будут отпечатаны все цвета. При этом важно,
чтобы лист ни на йоту не сдвинулся, иначе краска ляжет рядом и по-
лучится брак. В 1945 году в советских газетах я увидел портрет Ильина,
уже глубокого старца, но все еще продолжающего руководить карто-
графическим делом.
Кроме Ильиных, у Раевских была Надежда Владимировна Павская,
которую они уже давно знали, сначала как бедную девушку Надю,
затем как жену офицера, а теперь этот офицер выдвинулся по гене-
ральному штабу и сейчас был полковником. Приглашая к себе маму,
Надежда Владимировна сказала, чтобы приводили и меня, так как
у нее есть сын. Я был несколько разочарован, узнав, что Ваня Пав-
ский на четыре с половиной года моложе меня: мне было почти четыр-
надцать, а ему только девять. Но Ваня оказался живым мальчиком,
толстым, веселым, с премилыми ямочками на щеках и тоже интересую-
щимся военным флотом. Он был потрясен моими познаниями в этой
области и с восхищением перенял все выдуманные мною игры в мор-
ское сражение, в которых картонные броненосцы передвигались по ква-
дратикам. Словом, после взрослых шписов я нашел себе младенца, ко-
торым мог командовать, но младенец был очень милый и острый — и мы
сделались друзьями.
16
Я — отцу в Сонцовку.
Петербург, 23 февраля (8 марта) 1905.
«Когда в понедельник 21 февраля я пошел в консерваторию и понес
Винклеру фугу, то увидел, что дверь заперта, а на ней была наклейка,
в которой значилось, что <... > 21, 22 и 23 февраля консерватория
будет закрыта. Около дверей стояла толпа человек в десять учеников
и учениц. <...Один теоретик > сказал, что забастовщики стали прибе-
гать к силе, и если кто хотел заниматься, то и учеников и профессоров
они выгоняли из классов. В результате явилось это полунедельное за-
крытие консерватории. Ужасно жаль: <у Лядова уже два урока не
было > да в масленую субботу вопрос — будут или нет занятия. А потом
Лядов будет страшно гнать»2 2 0.
200
В начале марта в Петербург приезжал отец на две недели. Он ска-
зал, что к лету мне купят велосипед, настоящий велосипед, как для
взрослого, и предложил мне изучить вопрос, какой велосипед лучше
выбрать, и лучше ли приобрести новый или подержанный, но хорошей
марки.
— Только смотри, не выбирай с низким рулем, чтобы ты сидел пря-
мо, а не согнувшись в три погибели.
Во время своего пребывания отец по обыкновению интересовался
моими занятиями общеобразовательными предметами и проверил все,
что я прошел со студентом. «Снова начинаем отписывать тебе о своих
шагах и мыслях», — писала ему мать после его отъезда.
Я — отцу в Москву.
Петербург, 19 марта (1 апреля) 1905.
«Сделал ему <Лядову> один хорал и одну задачу <...>. У меня
ошибок мало. Были почти все ученики, кроме Гросмана и Канкаровича.
Даже Фивейский был. <... >
Во время уроков Лядов получил письмо из консерватории, где он
приглашался на заседание для обсуждения вопроса об исключении из
консерватории всех тех, кто бил' стекла и был взят в участок поли-
цией 2 2 1.
Римский-Корсаков напечатал в одной московской газете интересное
письмо о С.-Петербургской консерватории. <... >
<По-видимому, это его знаменитое письмо от 16 марта в газете
«Русь». > Он пишет, что несколько раз уже советовал закрыть консер-
ваторию до 1 сентября2 2 2.
Лядов говорит, что он не знает, будут ли музыкальные экзамены или
нет. Может быть, они будут осенью, а может, нас переведут без экза-
менов, а лишь в будущем году весною, при переходе с контрапункта
на <фугу > заставят сразу держать экзамен и по контрапункту и по
гармонии. Это очень мало вероятно, так как у нас есть такие ученики,
которые едва ли выдержали бы экзамен с гармонии на контрапункт, на-
пример, Гросман, пожалуй, Кобылянский»2 23.
Я — отцу в Сонцовку.
Петербург, 20 марта (2 апреля) 1905.
«У меня было две задачи, а ошибок пять. У других же было: у Асафь-
ева при пяти задачах восемнадцать ошибок, у Кобылянского при одной
задаче двенадцать ошибок. Задачи Фивейского были сделаны и не сквер-
но и не хорошо. <...>
Вчера я сочинил небольшую фортепианную песенку № 41 (пятая пе-
сенка четвертой серии) 2 2 4.
Мой новый костюм удался: всем очень нравится»2 2 5.
201
Так как я продолжал увлекаться морскими делами и у Раевских
распространялся о том, как я последним способом вычисления боевого
коэффициента приблизился к цифрам, которыми оперировал Кладо в
своих статьях, дядя Саша обратился ко мне со словами:
— Сходи ты к Кладо за разъяснением твоих боевых коэффициентов.
Если и высадит тебя, то не беда. А еще вероятнее заинтересуется,
что такой мальчуган так изучил его статьи, и разъяснит вопросы.
«Быть может, Сережа сходит», — прибавляет мать, сообщая об этом
отцу2 2 6.
Мысль, зароненная дядей Сашей, не давала мне покоя. В адресной
книжке я узнал, где живет Кладо; это оказалось невдалеке от нас,
и в ближайшее воскресенье я собрался в поход.
— Смотри, выставит он тебя! — покачала головою тетя Таня.
— Надень хоть твой новый костюм, все-таки увидит, что мальчик
из хорошего дома, — посоветовала мать.
Я переоделся, взял толстую папку с вычислениями и, порядочно взвол-
нованный, отправился разыскивать Кладо. Адресная книга давала мне
номер дома, но не квартиры. Дом оказался не очень казистым, и швей-
цара не было. Я прошел в дворницкую и спросил, в какой квартире жи-
вет Кладо.
— Кладов? — переспросил дворник, — таких у нас нет.
— Не Кладов, а Кладо. Знаете, капитан второго ранга Кладо.
— Что Кладов, что Кладо: у нас ни того, ни другого нет, — отрезал
дворник и ушел.
Я постоял некоторое время и пошел домой, раздумывая, где бы мож-
но было достать настоящий адрес Кладо. Но, увы, время было упущено,
и через несколько дней пришло письмо от отца, где он высказывался,
что, по его мнению, неудобно, чтобы я беспокоил незнакомых людей
своими фантазиями. Так это предприятие и заглохло.
«Вчера вечером почти в полночь мы возвращаемся на извозчике бт
Раевских и видим большую толпу, — писала мать отцу. — Оказалось,
что полицейский сбил тесаком старый номер у извозчика, произошел
скандал. Танечка ехала после нас и слышала — кричали «ура!» и волно-
вались, требовали, чтоб возвратили извозчику номер. До чего возбуж-
ден народ, и не следовало бы учинять скандалов блюстителям поряд-
ка!»2 2 7.
Я — отцу в Сонцовку.
Петербург, 23 марта (5 апреля) 1905.
«Сегодня я был у Лядова на уроке. Сделал ему семь задач. Он ска-
зал: «да, у вас сегодня хоралы сделаны значительно лучше» — и повто-
рил это Два раза. Вообще сегодня все постарались: Шпис и Шахов-
ская <ученица с контрапункта, которую Римский-Корсаков направил в
наш класс доучиваться гармонии > удостоились слов «хорошо». Только
Кобылянский по обыкновению перемудрил: сделал один очень красивый
(по его мнению) хорал с одиннадцатью ошибками. <... >
202
Н. А. Римский-Корсаков, А. К- Лядов, А. К- Г лазу нов. Фото 1905 года
Я тебе писал о том, что на прошлом уроке Лядов получил пригла-
шение на заседание в консерватории. Вот чем это заседание кончилось:
Римский-Корсаков стал говорить речь, в которой осуждал действия ди-
рекции. Тогда директор Бернгард, который был председателем, позвонил
в колокольчик (прервал речь), встал и ушел с заседания.
Римскому-Корсакову за его письмо (о котором я тебе писал в Моск-
ву) было объявлено дирекцией Музыкального общества (под предсе-
дательством великого князя Константина Константиновича), что он
исключается из числа профессоров.
Между тем Бернгард подал в отставку. Директорское место было
предложено Глазунову. Но Глазунов сказал, что если Римский-Корса-
ков исключается из числа профессоров, то он, Глазунов, не только не
желает быть директором консерватории, но и сам уходит из профессо-
ров. А если уходят Глазунов и Римский-Корсаков, то уйдут и Лядов,
и Есипова, и Бенуа, и Вержбилович, и многие другие. Вероятно, Кор-
сакова попросят остаться228.
В понедельник я был у Винклера на дому. Он живет на углу Фон-
танки и Крюкова канала, дом 141, кв. 3. У него прехорошенькая квар-
тира в бельэтаже с очень хорошей лестницей. Его кабинет (там стоит
и рояль) несколько напоминает оранжерею: очень светлый (угловая ком-
ната) и весь в пальмах. Он занимался со мною час, но не успел прой-
ти всего. Нашел, что выучено «недурно». <... >
203
Вчера я был в нотной библиотеке Беляева и забрал все партитуры,
какие было возможно, для следующего концерта (три штуки), так что
все теоретики очень недовольны мною»2 2 9.
17
Нотное издательство Беляева, во главе которого стояли Римский-
Корсаков, Глазунов и Лядов, выделило специальную библиотеку из
издаваемых им сочинений для пользования учеников консерватории, изу-
чающих теорию композиции. Этим достигались две цели: с одной сто-
роны, молодые теоретики знакомились с хорошо изданными партитурами
и клавирами, с другой — издаваемые у Беляева сочинения пропаганди-
ровались среди молодежи. Когда, проездом через Москву, я рассказал
об этой библиотеке Глиэру, он сказал:
— Вот, очень хорошо, ты последи наперед, какие вещи будут испол-
няться в концертах, возьми партитуры этих вещей и просмотри их дома.
Затем сходи с партитурой на одну или две репетиции, а в концерт иди
уже без партитуры, чтобы не отвлекаться от слушания музыки. Таким
путем ты сможешь хорошо изучить данную вещь, и это будет очень по-
лезно для тебя.
Я решил последовать совету Глиэра и, наметив в программе пред-
стоящего концерта какую-то вещь, изданную Беляевым, отправился за
партитурой. Но партитуры не оказалось. Я наметил другую вещь в дру-
гом концерте и опять пришел в библиотеку. Партитуры снова не оказа-
лось.
— В чем же дело? — спросил я у библиотекаря, — почему как раз
тех вещей, которые нужны, у вас никогда нет?
— Очень просто,— засмеялся он.— Как раз эти партитуры и берут
теоретики, чтобы следить по ним во время исполнения.
— Но ведь я же пришел за неделю до концерта.
— Есть такие, которые приходят за две.
Я проглядел программы концертов за три недели вперед и забрал
партитуры всех трех сочинений, которые там исполнялись. Это были:
первая симфония Золотарева, «Праздник Лиго» Витоля и еще что-то2 30.
Ввиду того, что большинство сочинений было в библиотеке в единствен-
ном экземпляре, понятно, почему теоретики оказались «очень недоволь-
ными мною», как я писал отцу.
Но зато, когда я явился на первую репетицию, моя популярность
достигла пределов: один из старших теоретиков, Малько, попросил раз-
решения сесть рядом (раньше он совсем не стал бы разговаривать со
мною). По другую руку поместился еще теоретик, а сзади уселись трое,
вытянув шеи через наши плечи в партитуру. После антракта я нарочно
пересел в другое место. Но они меня тотчас же нашли и обсели в преж-
нем порядке. Я сиял от гордости. Однако мое отличное настроение
вскоре было испорчено маленькой неприятностью: один раз во время
204
быстрого темпа я зазевался и не вовремя перевернул страницу. После
этого сидевший сзади меня военный, вероятно дирижер какого-нибудь
оркестра, стал каждый раз, когда надо было переворачивать страницу,
махать мне через плечо рукою, чем изводил меня до крайности, так
как в партитурах я разбирался не хуже других теоретиков, но сказать
этого ему не мог.
Что касается самих вещей, то симфония Золотарева была довольно
скучноватая; живее оказался «Праздник Лиго», написанный на нацио-
нальные латышские темы.
18
Я — отцу в Сонцовку.
Петербург, 27 марта (9 апреля) 1905.
«Как и следовало ожидать, после того, как из консерватории был
исключен Римский-Корсаков, вышли из состава профессоров Глазунов,
Лядов, Ауэр, Есипова, Бенуа, Вержбилович и др.
Римскому-Корсакову все выражают сочувствие231. <... > Сто три-
дцать один профессор поднесли ему адрес, московские музыканты выра-
зили протест <по поводу > его отставления от должности. Даже лице-
исты послали ему адрес.
На будущий год существует <...проект, что > все наши ученики
(шесть человек) будут брать все вместе частные уроки у Лядова по
контрапункту. Именно у Лядова, а не у Корсакова, потому что Римский-
Корсаков или будет брать за урок страшно дорого, или будет занимать-
ся даром; и то и другое неудобно; Лядов берет за урок от 6 до 10 руб-
лей. Следовательно, каждый ученик из шести заплатит от рубля до рубля
семи гривен»232.
Я — отцу в Сонцовку.
Петербург, 30 марта (12 апреля) 1905.
«Эти три дня были репетиции третьего Беляевского концерта. Я был
на всех трех. Это очень приятно, так как исполняемые вещи мало-по-
малу начинают все больше и больше нравиться, тем более, что я имел
партитуры233. <... >
<На одну репетицию я помчался, не точно выяснив ее день, и дол-
жен был вернуться домой, так как никакой репетиции не было. Мать
сказала:
— Тот, кто не работает головой, должен отрабатывать пятками.
Она любила этот афоризм и время от времени повторяла его. >
На первой репетиции я узнал, что ученики Корсакова и Глазунова
собирают подписку на лавровые венки. Они сказали Канкаровичу и мне
(нас было только двое лядовских учеников), что и нам следовало бы
собрать своему профессору на венок. На предстоящем Беляевском кон-
церте исполняются вещи и Римского-Корсакова, и Глазунова, и Лядова.
Канкарович дал 2 рубля, я — 3 рубля. Затем пришлось поехать известить
Других учеников нашего класса. Я был у Асафьева и Гросмана (я знал
205
только их адреса), но, не застав их дома, оставил им по записке с
просьбою принести деньги на одну из следующих репетиций во вторник
или среду. Однако во вторник никто из них не пришел, а мне сказали
теоретики, подавшие эту мысль, что собрано только 20 рублей <...>, а
венок же хороший стоит 50—60 рублей, и неловко было бы осканда-
литься, подав скверных три венка, так как оркестр подносит Римскому-
Корсакову огромный венок. Поэтому решили поднести только один ве-
нок — Римскому-Корсакову.
Однако на другой день оказалось, что собрано уже 43 рубля, а
Малько (один из теоретиков старшего курса) сказал, что в какой-то
оранжерее стоит 20 рублей такой венок, какой в магазине стоит 60 руб-
лей. Осталось 17 рублей набрать, и тогда было бы три венка. Это было
довольно легко сделать, так как лядовские ученики были недовольны,
что нельзя поднести Лядову венок. Я сказал, что прибавляю еще 3 руб-
ля. Это так подействовало, что в какие-нибудь пять минут собралась
сумма большая, чем 17 рублей. Тогда с тех, кто больше всех дал, сба-
вили по рублю, в том числе и с меня. Но горе то, что ни у кого с
собою не было денег, а венки надо было покупать сегодня, так как
концерт завтра. Тогда собиравший деньги Малько сказал, что он может
ждать до 6 часов вечера. Я ему снес. Другие — не знаю. Лядов был
на репетиции и сказал, что заниматься с нами сегодня не может и
чтобы мы приходили в следующий раз.
Теоретики посылают дирекции консерватории заявление, в котором
значится, что с уходом Римского-Корсакова, Глазунова и Лядова они
не желают больше оставаться в консерватории и просят возвратить им
их бумаги. Мне предложили тоже подписаться, и я, с позволения мамы,
подписался. < Очень важно: я в первый раз выступаю с политическим
протестом. >
Ты не мог бы даже подумать, кто будет на место Корсакова. Оказы-
вается, что вместо него и Лядова будет преподавать гармонию и контра-
пункт бывший директор Бернгард, а директором будет Соловьев. < Когда
Чайковский получил первую премию за «Кузнеца Вакулу», Соловьев по-
лучил вторую 2 34.> Понятно, все теоретики уходят и будут с будущего
года брать частные уроки у Римского-Корсакова. Многие говорят, что
он будет заниматься с нами даром, а если не так, то будет брать по
10 рублей за урок.
У Винклера я бываю на дому два раза в неделю. На последнем уро-
ке он меня спросил:
— Остаетесь вы в консерватории?
— Нет, — говорю, — ухожу.
— Ну конечно. Там не стоит оставаться.
То же сказал и Михаил Михайлович Чернов, что Бернгард ничему
новому не научит. <... >
Оказывается, что письмо, за которое Римский-Корсаков был исклю-
чен из профессоров, напечатано в «Русских ведомостях» в № 73. Ты его
вырежь, пожалуйста, и сохрани»2 35.
206
Директор Бернгард, мужчина с холеным лицом и превосходными ба-
кенбардами, был по профессии органист. За ним в этой области даже
числился некоторый геройский поступок, а именно: однажды, когда Рим-
ский-Корсаков дирижировал, он играл на органе в оркестрово-хоровой
пьесе; в одном месте хор оставался без аккомпанемента и постепенно
начинал немилосердно понижать настолько, что дальше, когда вступал
орган, хор к ужасу Римского-Корсакова оказывался на целый тон ниже,
чем надо. Но Бернгард не смущался и вступал тоже на тон ниже, соответ-
ственно, транспонируя свою музыку. Таким образом .они благополучно
доигрывали до конца номера, а следующий номер начинали в правильном
тоне23 6. Этот поступок как-то украшал Бернгарда; тем более удиви-
тельно, что теперь произошло официальное столкновение .с Римским-
Корсаковым!
Мать — отцу в Сонцовку.
Петербург, 31 марта (13 апреля) 1905.
«Теперь такое небывалое время в русской жизни, что каждый день
несет новостей, как иной год. <... > Осенью отдали мы сына в кон-
серваторию, а весною берем его обратно. Могли ли мы это думать?
На. своей шкуре приходится испытать, что нельзя идти против тече-
ния. <... > Все теоретики выходят, и все одновременно пойдут за бума-
гами в канцелярию. Лично я убеждена, что все снова войдет в колею,
что будет главою Римский-Корсаков, вернутся профессора и примутся
вновь ученики. В крайнем случае придется Сереже сообща с другими уче-
никами в складчину брать частные уроки у одного из профессоров и прой-
ти один год вне консерватории. Но что же делать? При свидании все
обсудим сообща»23 7.
Я — отцу в Сонцовку.
Петербург, 3 (16) апреля 1905.
«Тот концерт, на котором ученики должны были поднести Римскому-
Корсакову, Глазунову и Лядову венки, не состоялся, так как градо-
начальство, во избежание шумных оваций, поднесений венков и адресов,
запретило его2 38. Венки же наши уже были заказаны. Так что их при-
шлось поднести каждому на дом. Лядову поднесли венок перед уроком
вчера. Кроме того, ему был прочитан адрес. Лядов растрогался, очень
всех благодарил, говорил, что он вовсе не достоин этого, и т. д. Когда
же он хотел начать урок, то лентяй Кобылянский, а за ним и Шпис
объявили, что «они думали, что сегодня занятий не будет». К ним при-
соединился Фивейский, а потом Асафьев. Только двое — Канкарович и
я — хотели заниматься. Кончилось тем, что урок не состоялся. <... >
Лядов сказал, что Корсаков в консерваторию не возвратится, по
всей вероятности: он уже года два говорил, что он уйдет из консерва-
тории: хочет пожить спокойнее и посочинять. Если же дирекция попро-
207
сит у него прощения и вообще удовлетворит его, то Глазунов и Лядов
возвратятся в консерваторию и Глазунов возьмет на себя, кроме инстру-
ментовки, свободное сочинение и фугу, а Лядов — гармонию и контра-
пункт. <... >
Завтра понесу Винклеру последнюю часть бетховенской сонаты № 7
(это уже восьмая соната, которую я учу с ним) и фугу № 13 <Ба-
ха > (это уже тринадцатая фуга из пройденных с ним)»2 39.
Мать писала о консерватории: «Эти дни как будто все там стихло.
<... > Говорят, что около сорока человек приговорены к исключению.
Вероятно, те, что учинили обструкцию вонючую» <то есть при помощи
сильно пахнувшего состава, делавшего невозможным продолжение за-
нятий > 2 40. И через несколько дней: «теперь снова всё и всех подтя-
гивают, так, например, запретили исполнять что бы то ни было Римского-
Корсакова, ни опер, ни пьес. Противоречия превратились в систему»241.
Гонения на произведения Римского-Корсакова начались особенно после
премьеры его оперы «Кащей», превратившейся в грандиозную политиче-
скую манифестацию, во время которой революционно настроенная мо-
лодежь бурно его приветствовала2 4 2. Я на самую премьеру не попал,
но был на нескольких репетициях, и мне очень нравился «Кащей»,
особенно вся партия Кащеевны.
19
Не прошло и недели после того, как мы написали отцу о моем на-
мерении взять бумаги из консерватории, как ночью пришла от него взвол-
нованная телеграмма. Вдали, в деревне все казалось страшнее, отец
вспомнил свои переживания в студенческие годы, когда он не выдал
революционно настроенных товарищей и за это поплатился своим дип-
ломом.
Теперь ему представились всякие ужасы, что сын его, взяв в три-
надцать лет свои бумаги из императорской консерватории, потеряет
в дальнейшем право на продолжение образования, а при его преклоне-
нии перед наукой и культурой что могло быть страшнее этого? Надо
было знать отца и его убеждение, что надо сначала образовывать народ
и через это идти к политическим свободам, чтобы понять его нежелание
жертвовать судьбой сына для не вполне ясных брожений в консерва-
тории.
Я — отцу в Сонцовку.
Петербург, 6 (19) апреля 1905.
«Сегодня ночью мы получили от тебя телеграмму о том, что ты бес-
покоишься насчет взятия бумаг из консерватории. Оказалось (это я
узнал только сегодня), что эта тревога была ложной, так как эта бу-
208
Класс А. К- Лядова, 1905 год. Стоят: А. И. Кобылянский,
Б. В. Асафьев, Гросман, А. И. Канкарович; сидят: М. М. Фивейский,
А. К. Лядов, В. А. Шпис и С. С. Прокофьев
мага не была подана в дирекцию по каким-то, мною еще не выяснен-
ным, причинам. Во всяком случае, если бы даже она и попала в ди-
рекцию, то бумаги можно взять свободно и осенью. А если бы Римский-
Корсаков и другие возвратились бы к осени в консерваторию, то бумаги
можно вовсе и не брать, так как на том листе, который мы подписали,
значится, что «после исключения Римского-Корсакова мы не находим
возможности оставаться в консерватории» или что-то вроде этого. Но раз
эта бумага не попала в дирекцию, то о взятии бумаг нечего и гово-
рить»243.
Мать — отцу в Сонцовку.
Петербург, 7 (20) апреля 1905.
«Дорогой Мусенька!
Меня очень опечалило, что ты взволновался из-за наших извещений.
Издали все иначе кажется, а вблизи руководствуешься самыми живо-
трепещущими данными. Бумаги я не возьму из консерва-
тории <подчеркнуто >. Теперь она совсем опустела, остались верны
209
себе только швейцары. Причалить к их компании не велика находка.
И Лядов, и Винклер знают взгляд Сережи: выйти из консерватории,
если лучшие профессора уйдут. Это и следовало дать понять»2 4 4.
Наш протест не попал в дирекцию, так как ученики, руководившие
его составлением, решили его не подавать.
5 апреля ученики Лядова снимались с ним в той. же фотографии,
где накануне снимался Римский-Корсаков с участниками постановки
«Кащея». Этот снимок сохранился и впоследствии не раз появлялся
в газетах и журналах. На нем видно, каким я выглядел щеночком, и
становится понятным, почему мое присутствие раздражало иных товари-
щей, убежденных в том, что класс теории композиции есть учреждение
для взрослых. Так как пасха была через две недели и мы на пасху
собирались поехать в Сонцовку, я в фотографии спрашивал у Лядова,
стоит ли мне возвращаться в Петербург после праздников. Лядов, ле-
нивый от природы и довольно-таки равнодушный к своим урокам, по-
думал и сказал, что, пожалуй, не стоит, а через день прибавил, что
кончит весь курс вчерне до пасхи. Параллельно выяснилось, что экза-
менов по общеобразовательным предметам весною в консерватории не
будет. Я почувствовал что-то вроде облегчения, видя, что дело пере-
кладывается на осень. Но на самом деле вышло наоборот, так как по
общеобразовательным предметам родители жучили меня все лето часа
по три-четыре в день. Конечно, благодаря этому я все предметы изучил
гораздо основательней, но, боже, какой приятной вещью было бы свобод-
ное лето!
«Канкарович и Шпис обещали написать мне в августе о положении
дел в консерватории», — писал я отцу и в том же письме сообщал
о результатах моей статистики ошибок2 45.
После одиннадцати уроков я вышел на первое место с 2,42 ошибки
на одну задачу; на втором месте был Асафьев с 2,57; на третьем —
Канкарович с 2,66; Кобылянский был на последнем месте с 6,06. Здесь
я должен, однако, поставить под сомнение точность моей статистики,
так как, объективно говоря, я ни в коей мере не был первым учеником
и тот же Асафьев, конечно, писал задачи лучше меня. Неточность моей
статистики происходила не от моей недобросовестности, а от ошибочно-
сти самого метода. Лядов большинство ошибок отмечал в тетрадке ка-
рандашом, но были и такие, про которые он говорил, не отрывая рук от
клавиатуры. Такие ошибки я тоже заносил в реестр. Но свои ошибки
я записывал дома, так как во время урока внимательно смотрел в тет-
радку и слушал, что говорил мне Лядов. Естественно, что дома передо
мной оставались только ошибки, помеченные лядовским карандашом, и,
хотя я честно старался вспомнить все, на что он указал мне на
словах, все же какая-то невольная «утечка» была налицо. Если мы
теперь предположим, что на каждом уроке я не досчитывал себе пары
ошибок, то на одиннадцати уроках их набралось бы двадцать две —
количество вполне достаточное, чтобы дать мне фору перед другими
учениками.
210
20
В покупке велосипеда пришел на помощь троюродный брат Сережа
Себряков, тот самый, который семь лет тому назад научил играть
меня в шахматы и который до сих пор не мог кончить своего высшего
учебного заведения. По части велосипедов его сведения оказались бес-
предельны — мы обошли ломбарды, частные объявления о продаже и, на-
конец, попали в довольно нарядный велосипедно-автомобильный мага-
зин на Мойке под названием «Победа». Оказалось, что купить новый
велосипед не настолько уж дороже, но зато гораздо вернее. Когда мы
вторично явились в магазин «Победа», там оказался генерал с шикар-
ными подусниками, который рассматривал красный открытый автомо-
биль, а хозяин магазина извивался ужом перед генералом, расхвали-
вая достоинства машины. Генерал оказался министром двора, бароном,
впоследствии графом Фредериксом2 46.
— Запасается удирательным автомобилем! — засмеялся мне на ухо
Себряков.
Я не сообразил, что он хотел сказать, но Себряков был настроен
революционно, считал, что могут произойти крутые события и министру
двора совсем нелишне было иметь под рукою быстроходную машину на
случай, если эти события повернутся в невыгодную для него сторону.
Заглянув вперед, скажем, что в 1905 году дела с революцией кой-как
сошли с рук, но в революцию 1917 года генералу пришлось-таки удрать
в Японию, хотя и не в автомобиле.
После того как генерал уехал из магазина, мы договорились с хозяи-
ном о нашем велосипеде: он был с не слишком низким рулем, оливко-
вого цвета, передача 93. Эта передача была немного велика, но мне уж
так хотелось иметь большую передачу, чтобы носиться ветром, хотя
троюродный брат и предупреждал, что подниматься в гору на таком
велосипеде будет трудно. В один из ближайших дней велосипед должен
быть упакован и отправлен в Сонцовку.
От отца поступали подробные сообщения о появлении в Сонцовке
цветов, что я заносил в свои таблицы, дабы сравнить с прошлым
годом;
«24 марта <6 апреля >. Очень мало безвременника <а в прошлом
году .зацветание началось с гусиного лука 25 марта >.
25 марта <7 апреля >. Зацвели безвременники в большем числе.
Много гусиного лука. Очень мало чистяков < жабников >.
26—29 марта <8-11 апреля >. — Холодные дни.
30 марта <12 апреля >. Много чистяков, гусиного лука, безвремен-
ников».
С вероникой трилистной, появившейся в прошлом году 6 апреля,
а в этом году замеченной только 16-го, произошло, по-видимому, какое-
то недоразумение, зато будра зацвела с аккуратностью: в прошлом году
16 апреля, в этом году— 17-го.
211
К моим цветочным таблицам я относился с нежностью и вел их в
течение всего лета2 47.
Когда я узнал, что мой отец крестный пьет лекарство Adonis ver-
nalis, я с радостью писал отцу, что это растение есть в Сонцовке: «зе-
лень темная, мягкая, многочисленная, елочкой. Цветы довольно большие,
желтые, а по-русски <называются > желтоцвет весенний»2 48. По при-
меру книги Маевского, о которой я уже говорил здесь, я составлял
собственную таблицу для определения названий цветов, растущих в Сон-
цовке. Составленная довольно наивно, она все же содержала до шести-
десяти названий — свидетельство о некоторых моих ботанических гори-
зонтах.
Кроме таблиц появления и определения цветов, я писал в мой тол-
стый том французские ребусы и шарады, а также придумал шахматную
задачу, мат в два хода, которая, впрочем, при ближайшем рассмотрении
не решалась.
Между тем мать, успокоившись, что у меня нет весенних экзаменов,
с головой погрузилась в укладку и в приведение квартиры на летнее
положение. «У меня уже от забот пропадает сон. Я все боюсь не успеть
сделать»2 4 9. «На гостиную мебель сшиты чехлы. Завтра будет кроиться
на рояль. <... > Дела набирается много»2 50. А тут еще хозяйственные
неприятности: «Вчера взбеленилась наша Екатерина < кухарка > в
10 часов утра, а в 1ГЛ утра же связала узлы и корзины и уехала.
Замечание было сделано ей за то, что утром она не должна уходить
на рынок, не подавши самовар и все нужное на стол. Иначе самим при-
ходится раздувать самовар, кипятить молоко и кофе, и прочие утренние
хлопоты. Она наговорила дерзостей, собралась и уехала. Мы были по-
ставлены в затруднительное положение, на которое она рассчитывала,
но неожиданный эффект выручил нас. Откуда ни возьмись пришла наша
прачка Надежда и предложила свои услуги. У Екатерины со злости
глаза заискрились. Мы при ней сказали Надежде: оставайся у нас и
затопляй плиту»251. «Ко мне приходила на днях девочка-немка, горнич-
ная, за 8 рублей, согласна ехать в деревню»252. Родители хотели под-
держивать мой немецкий язык и, чтобы не тратиться на гувернантку,
кто-то надоумил мать взять на лето горничную-немку. «Как все у нас
уладится, еще не знаю. Всю посуду буду укладывать, портьеры, ковры
вытрясут полотеры, все уложу, и отправится это к Раевским, когда те
уедут, а у нас останется одна мебель и мелочь. <...> Еще все белье
на чердаке, еще чехлы шить на зеленую мебель, и множество всяких
мелких хлопот»253. «Выехать мы думаем в среду <6 (19) апреля >
в 6 41 часов вечера, так как около четырех часов Сережа вернется
с урока. <... > Прикажи, пожалуйста, делать кулич и пасху. Прислуге
я купила подарки, только самым простым прикажи Елене купить у
жида < читать по-украински, с ударением на первом слоге, что не
является уничижительной формой >: для Гаврилы, Анютки, кухарки,
Нестера— < материи и > панталоны Ивану. Если холодно или ветрено,
то пришли что-нибудь немке укрыться <... >, а нам ничего не нужно,
212
кроме пледа. <... > Пришли Сашеньке < Раевскому > переводом сто
рублей: если хватит, то это пойдет за май в счет квартиры. А если
не хватит, то я у него сто рублей возьму, тем более предстоит купить
велосипед»254.
21
Доехав до Москвы, мы там из экономии пересели в обыкновенный
пассажирский поезд. Он останавливался на всех станциях и как-то ве-
село, по-домашнему бежал от остановки до остановки. Благо, наш вагон
был недалеко от паровоза, а мать дремала, я на каждой остановке вы-
скакивал смотреть на паровоз и забрасывал машиниста разными вопро-
сами, вроде того, какая максимальная скорость, обгоняет ли нас курьер-
ский и пр. Видя, что машинист добродушен и охотно отвечает на во-
просы, я осмелел и заикаясь спросил, не возьмет ли он меня на
паровоз.
— Это не разрешается, — ответил машинист. У меня вытянулась фи-
зиономия. Машинист сжалился:
— Ну, хорошо, — сказал он. — На следующей станции приходите,
может и возьму. Только приходите не с этой стороны, а с той, — и он
указал на сторону противоположную станционному перрону.
Я не верил своему счастью и, разумеется, на следующей станции
уже топтался около паровоза с противоположной стороны.
— Ну, влезайте, — сказал машинист после третьего звонка.
Паровоз был не очень большой и тоже какой-то домашний. В будке
машиниста было не особенно уютно, но я с восторгом впивался гла-
зами во все окружающее. Любой четырнадцатилетний мальчишка мог
позавидовать моему положению! Особенно интересно было, когда поезд
подходил к следующей станции, переезжая по стрелкам с одного пути
на другой.
— Дальше нельзя, — сказал машинист.
Я рассыпался в благодарностях машинисту и скатился с паровоза
в полном восхищении происшедшим.
В Сонцовку мы приехали в самый разгар весны. Только что за-
цвели ирисы, черемуха, груша. За ними последовали вишня, слива,
яблоня. За ними каштан и сирень. Все это я заносил в мою таблицу
зацветания растений. Распределив между моими приятелями привезен-
ные из города подарки, я побежал смотреть, как существует мой домик
и цел ли весь мой детский хлам, засунутый туда на зиму. Тут же мы
вспомнили с ребятами гибель бедной Амишки, которая зимою залезла
в пустую печь (там была теплая и мягкая зола) и в ней заснула.
Гаврила засыпал уголь и затопил. Из печи послышался дикий вой
и визг, и через несколько секунд Амишка, пересеча огонь, выскочила
наружу. В дальнейшем она болела, ходила, ощупывая дорогу лапкой,
так как глаза ее вытекли от огня, и все дрожала. Она околела через
несколько недель.
213
Велосипед прибыл через десять дней после моего приезда в Сонцовку,
и, окруженный Стеней, Сережей и другими, я отправился в большой сад
на длинные и прямые дорожки учиться езде на нем. Освоив езду до-
вольно быстро, я стал носиться на нем с такою скоростью, что ничего
хорошего из этого не могло выйти. И действительно,, в один прекрасный
день я вылетел из седла и хлопнулся на упавший набок велосипед. Па-
дение вышло не из удачных, и я рассек себе место, о котором не со-
всем удобно говорить. Посылая экипаж за доктором Ребергом, родители
рылись в книгах, ища латинское название, чтобы вышло поприличней.
Реберг приехал, промыл меня дезинфекционным средством и зашил хо-
рошенькими круглыми иголочками. Больно мне не было, и через несколь-
ко дней все зажило, на велосипеде же я стал ездить более осторожно.
К доктору Ребергу я вообще относился одобрительно, еще с тех пор
как он несколько лет тому назад спел мне арию Великана.
— Ведь вот, — говорил тогда Реберг, — сидишь в Харькове в оперет-
ке, а мелодии нисколько не лучше, чем у Сережи в «Великане»!
Я ему объяснил, что арию Великана надо было петь страшным го-
лосом, чтобы все понимали, с кем они имеют дело.
— Подожди, я сейчас тебе спою, — сказал Реберг. Я сел за рояль,
а он, выкатив глаза и перекосив лицо, запел арию громогласным го-
лосом. Я был в восторге, кричал:
— Вот так! .Вот так! — и с тех пор относился к доктору с симпа-
тией и уважением.
22
Другим спортом, расцветшим в это лето в Сонцовке, была ходьба
на ходулях. Ходил я, ходили ребята, ходил Никита, двадцатилетний
конторщик отца. И если прошлым летом была просто ходьба на ходу-
лях, то теперь этого было мало: начались бои на ходулях. Два против-
ника встречались, и один старался сшибить другого. Благодаря тому,-
что ходульная ступенька, на которую ставят ногу, находилась на высоте
от полуметра до метра от земли, такое сшибание не было ни опасно,
ни страшно: ходулер, потеряв равновесие, обыкновенно спрыгивал на
землю, хотя, конечно, шикарно было, чтобы противник покатился ку-
барем.
Сам бой происходил не грудь к груди, а бок к боку, что вполне
естественно, так как, получая удар в грудь, легко было упасть на спину.
Поэтому встречали противника боком, то есть ходулей, на которую был
перенесен центр тяжести и которая от этого как бы врастала в землю,
в то время как равновесие поддерживалось передвижением другой ходу-
ли. Противники сталкивались боком и упирались друг в друга, как два
козла, так что выходило, будто дальше ничего нельзя сделать. Но тут
образовался ряд приемов, разнообразивших атаку и защиту. В трактате
о ходулях, о котором я уже упоминал и который писался этим летом,
214
я разобрал эти приемы. Словом, я выступал не только как практик боя
на ходулях, но и как теоретик. Так, например, столкнувшись с против-
ником боком, можно было выставить локоть и тем усилить удар. Или
можно было нанести удар, присев на ходулях, что тоже усиливало его,
но уменьшало устойчивость нападающего. Когда упирались друг в дру-
га боком, не будучи в состоянии сдвинуться, можно было снять ногу
со своей ходули, быстро оттоптать ногу противника и вернуться на свою
ходулю, а пока противник растеряется, постараться сшибить его каким-
нибудь другим способом. Если противники сходились боком так, что ли-
ца их были обращены в одинаковую сторону, неплохо было завести свою
ходулю позади ходули противника и рвануть ее вперед, после чего он
мог потерять равновесие и полететь на спину. Можно было, сближаясь
с противником, улучить момент, когда он не опирается на ходулю, и
вышибить ее сильным ударом своей. Наконец, был один хитрый способ,
о котором в моем трактате я писал с дрожью: «самый ужасный, <... >
очень сложный, сначала непонятный, очень трудный и требующий боль-
шой ловкости и умения...»255. Я настолько увлекся эпитетами, что са-
мый способ так и не описал, прервав на нем трактат. Заключался он
в том, что боец меньшего роста, встретившись с противником боком,
так что оба лица обращены в одну сторону, старался проскользнуть
позади противника и зажать ему плечо сзади подбородком, тем лишая
его возможности распоряжаться собственным равновесием. Затем удар
вперед по ходуле противника заставлял последнего неудержимо лететь
на спину.
Симпатии к военному флоту продолжали жить в моем сердце, и,
когда наша компания из шести ходулеров шагала один за другим,
гуськом, мне всегда представлялось, что шесть броненосцев следуют
в кильватерной колонне. Квадрат перед домом, у которого одну сторону
составлял сам дом, две другие — деревянные загородки, а четвертая —
шириною метров в четыре-пять—оставалась свободной, я воспринимал
как порт, в который можно ввести эту эскадру.
Одним из драматических морских эпизодов в войне с Японией была
судьба нашей эскадры, блокированной в Порт-Артуре более сильной
эскадрой адмирала Того. Неудачная попытка порт-артурской эскадры
прорваться из Порт-Артура была проанализирована и изображена мною
в ряде диаграмм. Теперь, в связи с наличием ходуль и «порта», воз-
никла игра, в которой надо было тоже прорваться, но не из порта, а
в порт. Короче говоря, пять ходулеров защищали вход в порт, а шестой,
обыкновенно один из наиболее ловких, пытался прорваться в него. Ему
не важно было, собьет ли он кого-либо из своих врагов, — важно было
прорваться. Защищающим же надо было, во-первых, не пропустить врага,
во-вторых, утопить его. Ввиду того, что перед портом было большое
открытое место, эскадра защитников, обыкновенно под командой адми-
рала, выходила навстречу противнику. Но так как последний отличался
верткостью, ему часто удавалось, не принимая боя, обогнуть эту армаду
и проскочить в порт. Поэтому в дальнейшем нашли более целесообраз-
215
ным встречать противника у самого входа, где и завязывался бой не на
живот, а на смерть.
В моем втором томе (по мере иссякания первого тома я начал пи-
сать свои статистики и выдумки во второй том, начатый 29 июня 1905 го-
да)256 описывается эта игра следующим образом:
«Адмирал решил ждать Сережу <которому надлежит прорваться >
у порта. Он только что приказал контр-адмиралу <Никите> дать сви-
сток и стал указывать места, которые должны занять задерживатели.
Но Сережа не ждал, и не успел никто опомниться, как он уже полным
ходом подлетел к порту и, пользуясь всеобщей сумятицей, устремился
через ряды в него. Но тут махина контр-адмирала Никиты преградила
ему путь. <Еще бы: двадцатилетний дылда перед всей этой двенадцати-
и четырнадцатилетней мелюзгой! > Еще момент, и Сережа бы бросился
на Никиту, но тут является адмирал, за ним Саша — и дело прорываль-
щика проиграно; не прорвавшись и никого не <потопив>, он спасается
на юго-восток. Адмирал <я> быстро водворяет у себя порядок. <...Сам
он> находится то сзади, то спереди эскадры. Прорывалыцик Сережа не-
решительно приближается к врагу, не зная, где лучше атаковать. Перед
ним везде, откуда он ни подойдет, стоит самый опасный противник —
адмирал. Наконец, после пятиминутного хождения, оба решили всту-
пить в бой, чтобы гибелью одного из двух решить дело. Однако борьба
идет вяло, так как прорывалыцик все еще надеется обогнуть его <адми-
рала > и прорваться мимо Саши, а адмирал все-таки боится, как бы
Сережа не обогнул его и не напал бы на слабую Сашу или на Стеню.
Наконец эта борьба надоедает адмиралу, и он говорит: «Саша! на
помощь!». Услышав это, прорывалыцик яростно начинает нападать на
адмирала. Тот дает второй сигнал: «Скорей, Саша, на помощь!». По-
следняя полным ходом приближается на поле битвы и с места в карьер
бросается в атаку на Сережу. Тот не выдерживает атаки и полным хо-
дом отступает. Саша начинает погоню. Адмирал отдает приказание:
«Саша! Назад!» <... > Во-первых, прорывалыцик мог заманить Сашу
слишком далеко и там, один на один, быстро прикончить с ней, а во-
вторых, так как Сережа вообще быстроходнее ее, она, догоняя его,
может взять скорость ей слишком большую, споткнуться и упасть. Но Са-
ша приказаний не слушает и продолжает погоню. Тут оправдалось пред-
положение адмирала, и Сережа, вдруг повернувшись, бешено стал напа-
дать на несчастную Сашу. Тогда адмирал дал крайний ход и помчался
на выручку. Саша еще держалась, но слабела. Видя, что он не поспеет
вовремя, адмирал в тот момент, когда Саша должна была получить по-
следний, смертный удар, издал дикий крик, и Сережа, вообразивший,
что он сейчас получит страшный удар, со всей своей возможной ско-
ростью бросился долой. Спасенная Саша и адмирал медленно, задним
ходом, пошли назад к порту.
Снова начинается хождение прорывалыцика по рядам задерживаю-
щих. <Делаю пропуск. Сережа сцепляется с адмиралом один на один. >
Прорваться — это отходит уже на второй план, и главная задача — по-
2/6
Л+с&гл: екь.
'Ито-а
— ! 1 1 1 1 f 1 nt i /1 1 / / nn
ООО — 1 0 п ПП1 0 1 n / 1 0 ? У
ООО О 1 Ъ. — 1 0 0 0! -/a. 111 f J
^tujliuZcc. о no ппо 0 1 I 1 00 nio 6)
ООО 10% 1 on at i 0 0 1 Л
ООО 001 ООО ao / 1 1 0 —
Турнирная таблица игры в «прорывки»
Из описания ходульных боев. Страницы из детской тетради
С. С. Прокофьева
топить врага. Долго сражаются они и, наконец, адмирал получает такой
сильный удар, что едва может удержать равновесие. Пользуясь этим,
Сережа устремляется к порту, а оправившийся адмирал гонится сзади
шагах в двух-трех; оба несутся так быстро, что каждую секунду можно
ожидать падения с ходуль. Вся надежда адмирала на контр-адмирала
Никиту. Но последний не выдерживает и выходит навстречу. И вот на
Сережу обрушивается целый град ударов. Последний начинает отступать
вбок. Никита бросается в атаку и, несмотря на просьбы адмирала, всту-
пает в бой. Тогда Сережа принимает тактику, всегда успешную против
Никиты, и начинает вертеться вокруг. Неповоротливый контр-адмирал
сбивается с толку, бросается на неприятеля, но, ошибившись в расче-
тах, так как прорывальщик отскочил в сторону, летит кубарем на зем-
лю. Никита погиб, но цепь, защищающая вход в порт, снова замкнута.
И снова начинается хождение Сережи по цепи защищающих вход в
порт»2 5 7.
Любопытно, что в моих реляциях об этих боях я выражался о себе
в третьем лице («адмирал атаковал неприятеля»), вроде того как На-
полеон писал в своих мемуарах «император вышел из палатки».
Вечером после двух-трех часов игры в прорывки я иногда «лежал
без задних ног», как выражалась мать. Иногда от злоупотребления хо-
дулями у меня болела спина, и тогда я устраивался в двух креслах,
подложив под спину подушку и с книгой в руке.
В течение месяца я вел подробный журнал, где указывалось, кто про-
рывался, кто адмирал, кто потоплен и каков результат. Из ста сорока
раз я прорывался пятьдесят три раза; из них тридцать пять успешно,
а восемнадцать раз был потоплен. Родители иногда наблюдали за нашей
игрой, которая, несмотря на большую горячность, всегда протекала в
полном порядке. Сережу, который на своих маленьких ходулях поражал
всех необыкновенной верткостью, они прозвали даже адмиралом Того,
что вызывало мои протесты, так как мне казалось, что отнюдь не верт-
кость характеризовала Того как адмирала.
23
Между тем наши дела с Японией шли совсем неважно. Ждали мно-
гого от нашей огромной эскадры адмирала Рожественского, шедшей
вокруг Африки и Азии во Владивосток и находившейся уже где-то вбли-
зи Японии. В этой эскадре я знал назубок каждый броненосец и каж-
дый крейсер и все детали их вооружения и бронирования. Какой-то ин-
женер, приезжавший в Сонцовку по делам, из тех, которые громко и
с самодовольством распространяются о себе и все время хохочут, рас-
сказывал, что он держит с кем-то пари о том, что мы проиграем эту
войну: если победит Япония, то он публично высечет своего оппонента,
а если победим мы, то наоборот. Я глядел на него с некоторым ужа-
сом. Мысль о том, что нас победят, никогда не приходила мне в голо-
218
Детский рисунок С. С. Прокофьева
ву, и я с удивлением рассматривал человека, который добровольно со-
гласился, чтобы его высекли, да еще публично.
Но инженер уехал, а в один чудный майский день пришла почта и
в газете мы прочли какую-то нелепую телеграмму то ли из Шанхая,
то ли из Гонконга, которая гласила приблизительно следующее: «Рыба-
ки предполагают, что перевернувшееся судно было русским броненосцем
«Бородино». У меня просто пошли круги в глазах: я так свыкся со всеми
судами адмирала Рожественского, так хорошо знал все характерные чер-
ты каждого из них, что воспринимал каждое как личного знакомого.
219
И вдруг «Бородино» — и килем вверх! Я знал, что эскадра шла биться
с японцами не на живот, а на смерть, но не допускал, что некоторые
суда должны погибнуть в этой битве.
Почта в Сонцовке приходила два раза в неделю, и вот пришлось
ждать целых три дня, чтобы получить дальнейшие известия. Наконец
газеты пришли, но это был полный разгром: после побоища в проливе
Цусима все мои любимцы погибли, несколько сдалось в плен и лишь
пара второстепенных кораблей проскочила во Владивосток. Я сидел
в гостиной в кресле совершенно потерянный, как человек, у которого
сразу умерли все его родные. Отцу, вероятно не менее моего пережи-
вавшему наше поражение, стало жалко меня, и он, проходя через
гостиную мимо моего кресла, сказал как-то особенно мягко:
— Что, тебе обидно за твои броненосцы?
Но я только отмахнулся, главным образом из-за того, чтобы не раз-
реветься. И хотя эскадра Рожественского больше не существовала, она
продолжала жить в моем воображении, я вычислял коэффициенты кораб-
лей новым, шестым изобретенным мною способом и в голове старался
решить, например, такие проблемы: что если бы эскадра Рожествен-
ского сразилась с нашей же порт-артурской эскадрой? Какие бы шансы
были с каждой стороны? Иначе говоря: что вышло бы, если бы один
покойник сразился с другим?
24
В течение мая, июня и июля я написал половину второго акта «Ун-
дины». Музыка эта, как и вся «Ундина», не сохранилась, и я сейчас
плохо помню ее, но во всяком случае второй акт был менее наивен,
чем первый; в нем были гармонические замыслы и даже находки. По-
свящать много времени сочинению я не мог, так как родители основа-
тельно занялись общеобразовательными предметами, доводя количество
занятий до пяти часов в день, к чему следует добавить еще час игры
на фортепиано. Как и раньше, мать занималась французским и немецким
языками и законом божьим, а отец остальными предметами, на которые
у него было сделано точное расписание. Он был систематичен и даже
иногда скучновато-систематичен, но ко мне относился мягко, давал ку-
сочки шоколада и даже позволял валяться на диване во время занятий,
называя меня при этом лентюгой.
Носил он летом чесучовый костюм желто-молочного цвета и галстук
в виде шелкового шнурка с помпончиками. Ввиду того, что сонцовская
пыль вдребезги пачкала светлые брюки, он часто заменял их темными.
Обыкновенно летом носят темный пиджак и светлые брюки; у отца же
получалось как бы в негативе: светлый пиджак и темные брюки. Ногти
его всегда были безукоризненно чисты, на что он однажды обратил мое
внимание, весьма веско потребовав от меня того же. По утрам отец
выпивал стакан кофе с четырьмя кусками сахара и два стакана чая —
с тремя. Днем ел лактобациллиновую простоквашу, кажется мечников-
220
ского происхождения. Имелось в виду, что эта простокваша сохраняет
долгую жизнь и что в Болгарии, например, оттого так много глубоких
стариков, что там все едят простоквашу. Между тем во Франции много
случаев рака, потому что французы едят в большом количестве салат.
И я не понимал, что за странный народ французы, которые ведь, ко-
нечно, знают, что салат несет с собою рак, а между тем продолжают
есть его, и притом в большом количестве! Несколько лет тому назад
у отца был тиф, после которого он бросил курить, на что потребова-
лась порядочная сила воли. До сих пор ему иногда снилось по ночам,
что он взял папироску и закурил. После этого он просыпался расстроен-
ный и униженный, что не выдержал характера, и страшно радовался,
когда оказывалось, что это только сон. Отец говорил «три рубли, два
дни» — и это звучало как-то по-фонвизински. С матерью, занимаясь по-
французски, я между прочим учил наизусть басню Лафонтена «Волк и
ягненок», а потому, когда мать за завтраком говорила: «Сережа, пере-
дай сыр», неизменно отвечал строчкой из басни: «Sire, repondit 1’ag-
neau»*, произнося sire как нечто среднее между сир и сыр. Так эта
присказка и осталась в семье на последующие годы.
К концу лета занятия с родителями усилились ввиду приближения
экзаменов, и я вовсе прекратил сочинение, но в июле ко дню рожде-
ния отца написал довольно объемистый романс для фортепиано (чет-
вертый, он же седьмая песенка четвертой серии) 258. Романс начинался
с большого вступления приподнятого характера, но немного однообраз-
ного. В середине были шумановские взволнованности. Я любил его и счи-
тал своим удачным сочинением.
25
Между тем под вечер ходули процветали, и вот, когда мы однажды
особенно яростно сшиблись у самого порта, то есть у подъезда нашего
дома, бойко подъехал земский фаэтончик, в котором сидела фигура в бе-
лом пыльнике с капюшоном, откуда торчали только усы и пенсне. Как раз
в этот момент я почти прорвался, Никита яростно кинулся на меня, но
я увернулся, и он сшиб своего же адмирала Сережу. Крик, визг, дере-
вянные удары ходули о ходулю, несколько человек покатилось в общей
свалке, ушибленный Коля заревел. Подъехавшие лошади заржали и вста-
ли на дыбы. Когда все утихомирилось, фигура в белом оказалась но-
вым ветеринарным врачом, которого вызвали в Сонцовку для прививки,
а также ввиду болезни главного жеребца Торментора, присланного Сон-
цовым для поднятия расы сонцовских табунов и над здоровьем которого
дрожали и конюхи и мой отец. (Некоторые лошади Сонцова, в том
числе, кажется, Торментор, брали призы на бегах в Москве).
До тех пор в Сонцовке бывал другой ветеринар или, как его назы-
вали «веретеринар» — Николай Яковлевич Клёнов, приятный мужчина,
* «Сир, отвечал ягненок» (франц.).
221
очень маленького роста, который необыкновенно ловко чистил кильки
для дам за завтраком, отрезая им голову и хвост, вспарывая брюшко,
кладя на спинку и вычищая все, что внутри. Он превосходно играл в винт
и плоховато в шахматы. В винте он преподал мне несколько добрых со-
ветов, а в шахматах я эксплуатировал его для игры вчетвером, которая
меня в то время интересовала. При игре вчетвером к шахматной доске с
каждой стороны прибавляется три или четыре ряда клеток (я это в точ-
ности не знал), и сидящие друг против друга играют в союзе против си-
дящих по двум другим сторонам. Таким образом Кленов и доктор Реберг
выступали против меня, игравшего и за себя и за сидящего напротив.
Узнав, что я музыкант и даже написал симфонию для оркестра, Кленов
спросил, знаю ли я такой инструмент: баритон. Я отвечал, что знаю
все инструменты, но баритон не инструмент, а певец.
— Ну что ты мне говоришь! — закричал Кленов. — Я сам играл на
баритоне и, слава богу, соображаю, что это не певец.
Зная, что Кленов любил поддразнивать, я не сдавался, Кленов же,
разводя руками, восклицал:
— Ну вот, он пишет симфонии, а о существовании баритона не имеет
понятия!
Ключ к этому спору в том, что инструмент баритон действительно
существует и даже обладает приятным звуком, но употребляется не в
симфоническом, а в военном оркестре; я же, когда писал мои парти-
туры для военного оркестра, знал его не как баритон, а как барито-
новый саксгорн.
В связи с русско-японской войной Кленов был мобилизован на Даль-
ний Восток, и теперь спасать Торментора приехал его заместитель.
Через полчаса новый «веретеринар», которому дали таз и кувшин
воды, чтобы смыть слои черноземной пыли, сидел с нами за обеденным
столом и расхваливал моему отцу прекрасно «ублагонавоженные» сон-
цовские поля, на которые он обратил внимание, подъезжая к имению.
Мать сказала:
— Простите, но мы не знаем ни вашей фамилии, ни имени и отче-
ства...
— Моролёв Василий Митрофанович, — ответил он. — Вообразите, мне
недавно пришлось написать одному лицу, указывая ему на ряд его
промахов, а этот человек ответил: не читайте мне морали, хоть вы
и Моролёв. Я страшно рассердился: какой дурной тон острить над фа-
милией!
Говорил он это, впрочем, не без юмористических переливов в голосе.
Вообще, юмор был неотъемлемой частью Моролёва, и свою речь он
пересыпал смешными словечками, чем сразу завоевал мои симпатии.
У него были мопассановские усы, пенсне с синеватыми стеклами и го-
лос баском. Со своей стороны, он сразу заинтересовался мною, как
только узнал, что я учусь в консерватории, так как страстно обожал
музыку и сам неплохо играл на рояле. После обеда он потащил меня
к роялю и так и не отпускал до поздней ночи, заставив переиграть
222
все сонаты Бетховена, которые я прошел за зиму с Винклером. Но осо-
бенно его заинтересовали десять мазурок ор. 3 Скрябина, которые он
увидал у меня на пюпитре. Я сам купил их в Петербурге перед отъездом,
как что-то новое и острое, и теперь разыгрывал, понемногу вникая в
непривычный стиль нового композитора. Моролёва они и раздражали
и нравились ему, но он был в полнейшем восторге, что натолкнулся
на что-то неизведанное.
Когда на другой день он отправился к Торментору, я уже вертелся
все время рядом, ни на минуту не прекращая разговоры о музыке;
— Неужели вы не знаете оперы «Садко» Римского-Корсакова? —
спрашивал Моролёв в стойле жеребца. — Это замечательная вещь. Ког-
да осенью вы вернетесь в Петербург, непременно пойдите послушать
и купите клавир. Там в первом акте есть такой хор на одиннадцать
четвертей, что просто в кресле спокойно сидеть невозможно!
Я встрепенулся:
— На одиннадцать четвертей? Я знаю, что у Римского-Корсакова
есть в «Снегурочке» хор на одиннадцать четвертей, и даже мне рас-
сказывали, что один дирижер, который никак не мог продирижировать
этот хор, придумал бормотать во время исполнения: «Римский-Корса-
ков совсем с ума сошел». Но когда я попробовал, оказалось, что это
к хору из «Снегурочки» не подходит, так как выходит «с ума сбшел».
— Подождите, может фразочка подойдет к «Садко»! — закричал
с необычайной живостью Моролёв и стал поочередно напевать то «гей
ты Сад-Садко, пригожий мблодец», то «Римский-Корсаков совсем с ума
сошел».
— Выходит, выходит! — закричали мы вместе и запели тему хора то
с одним текстом, то с другим.
Сй-СОко, прк-Ъ-л&лв-лФ-Эм*.
;ГТ]
со-to* cj-ла.
Моролёв бегло взглянул на часы, приподнял хвост у лошади и, вы-
тащив из Торментора термометр, сказал конюху:
— Да, слегка повышена, надо будет дать слабительного.
Затем, обернувшись ко мне, продолжал:
— Ав той картине, где Садко отплывает на корабле, какой заме-
чательный хор: «Высота ль, высота ль поднебесная!». При этом его
поет маленький мужской хорик в ля мажоре, а затем вдруг без всякого
перехода вступает весь хор и оркестр с той же музыкою в фа мажоре...
Понимаете ли, весь хор и оркестр, но совершенно пианиссимо и без
перехода! Я даже обеими руками ухватился за кресло, чтобы не под-
прыгнуть.
223
По возвращении домой после Торментора и прививок (овцы шли под
прививочный шприц довольно покорно, а свиньи орали благим матом)
Моролёв упросил отца в виде особого одолжения отменить мои сего-
дняшние занятия и буквально замучил меня, заставив проиграть все
прелюдии и фуги Баха, и повторить мазурки Скрябина, и познакомить
его с последними моими песенками.
Расстались мы друзьями, но жил он далеко, в тридцати километрах,
что составляло шестьдесят в оба конца, и лишь в следующем месяце
ему удалось снова добраться до Сонцовки259.
26
В своих воспоминаниях (коротеньких), написанных через сорок лет
после этой встречи, Моролёв так рассказывает о ней:
«...Как-то летом 1905 года еду я в Сонцовку, подъезжаем к дому,
где жил Прокофьев, и наш тарантас окружают на высоченных ходулях
человек десять мальчишек разных возрастов. Возница мой ворчит:
— Геть вы, пострелы, лошадей напужали! Гляди, вороной аж уши
прижал.
Ребята, конечно, только хохочут и топчутся по-прежнему на своих
ходулях вокруг тарантаса. Вдруг один из них обращается ко мне:
— Вы к нам?
— А вы, вероятно, Сережа? <3имой Моролёв уже был в Сонцовке
и узнал от отца о моем существовании, а также о том, что учусь в кон-
серватории. >
— Да. Вылезайте скорее. Эй, ребята, слезайте с ходуль, сегодня
больше ходить не будем.
— Вы, Сережа, видимо, командир этого отряда?
— О да, это все мои друзья.
Как потом рассказывал Сергей Алексеевич, Сережа среди ребят поль-
зовался большой любовью, так как всегда затевал с ними разные инте-
ресные игры в разбойники, в путешественники и т. п. Когда Сережа уез-
жал в Петербург на учебу, ребята без него скучали, так как не умели
без него ничем заняться, и часто наведывались с вопросом: а скоро ли
Сережа приедет? Когда приближались летние каникулы, они были
особенно возбуждены и встречали его с неподдельным восторгом.
Итак, мы входим с Сережей в дом. После обычных приветствий и
представления меня Марии Григорьевне, которую я видел в первый
раз, Сергей Алексеевич сказал:
— Ну, а с Сережей вы, кажется, уже познакомились.
Поговоривши о делах, по которым я собственно и приехал, и угово-
рившись о предстоящей на завтра работе по обработке животных хо-
зяйства против одной местной эпизоотии, пообедали и перешли в гости-
ную, где стоял рояль, и усадили Сережу играть.
Он лукаво обращается ко мне с вопросом:
224
— А что мне вам сыграть? Я ведь не знаю, что вы больше любите.
Я ему ответил, что хотел бы послушать, что он играл в консерва-
тории.
— Хотите сонату Бетховена?
—т С удовольствием. А какую?
— А вы какие знаете? Хотите Патетическую?
На этом договорились, и он заиграл. Да, это было исполнение! Чет-
кость, чистота, выразительность, и вместе с тем чувствовалось, что
никакие пассажи его не затрудняют, что он владеет инструментом легко
и свободно. Потом он сыграл еще несколько вещей Шумана и мазурок
Скрябина. После каждой вещи он обращался ко мне с вопросом:
— Это вам нравится? — и был очень удовлетворен утвердительным
ответом.
— А знаете, тут у нас бывают некоторые знакомые, так им нравят-
ся только вальсы. Я думал сначала, что и вам придется мне вальсы
играть»260.
Эти воспоминания в общем не расходятся с моими. Они описывают
тот же пейзаж, но с другой стороны. Тем лучше. Однако одну поправ-
ку я должен внести. Про мою игру Моролёв пишет: «четкость, чистота,
выразительность, и вместе с тем чувствовалось, что никакие пассажи
его не затрудняют». Это сильно преувеличено. Выразительность, конечно,
была; что касается чистоты и четкости, то чистоты не было, а четкость
была только обманная, то есть было умение выделить нужные вещи, что
в крайнем случае могло сойти за некоторого рода четкость. Пассажи
я мазал по крайней мере в половине случаев, хотя часто и делал это
довольно ловко.
Одно из двух: или Моролёв в своем медвежьем углу наголодался
без музыки и мой наскок принимал за чистоту исполнения, или мря
позднейшая игра (лет через пять, когда я пообчистил всяческие не-
чистоты) заслонила собою при писании воспоминаний через сорок лет
не особенно четкое исполнение 1905 года. Во всяком случае, тогда у
меня было впечатление, что он слушает меня не за исполнение, а за
вещи, которые я играю.
Расставаясь пока с воспоминаниями Моролёва, я позволю себе вер-
нуться к ним в дальнейшем.
27
Этим летом отец начал давать мне читать книги для взрослых. До
сих пор я читал детскую и юношескую литературу, прочел довольно
много Жюль Верна, теперь же получил Гоголя, Тургенева, Данилевского,
Сенкевича. Жюль Верна я читал с удовольствием. Откуда-то я узнал,
что он был до того плодовит, что иногда*диктовал одновременно по три
романа. И я рисовал себе Жюль Верна, ходящего по комнате, где за
тремя столами сидели три секретаря, которым он одновременно диктовал
225
три разных романа... Первой книгой Тургенева было «Дворянское гнез-
до», и когда отец спросил, как оно мне понравилось, я вспыхнул до
ушей и пролепетал что-то невнятное: это была первая книга о любви,
я в таких делах был весьма неопытен и не знал, что об этом можно
писать.
Переход на «взрослую» литературу показался мне знаменательным,
и я стал записывать в мою книгу № 2 названия прочитанных вещей,
оценивая их отметками по пятибалльной системе. «Дворянское гнездо»
получило 5, «Мертвые души» — 5 с минусом, «Тарас Бульба» и «Вий» —
по четверке, «Старосветские помещики» — тройку. Из Данилевского отец
дал мне прежде всего «Беглые в Новороссии» и «Беглые воротились» 2 61,
вероятно, потому, что здесь шла речь о постепенном заселении тех
пространств, где находилась Сонцовка. Эти два романа удостоились 5—
и 4+ , но последующие вещи Данилевского получили тройки. Зато боль-
шими симпатиями (пятерки) пользовались романы Сенкевича «Огнем
и мечом», «Потоп», «Камо грядеши»262.
В одной полудетской, полунаучной книге я прочел о спиритизме,
что произвело на меня ошарашивающее впечатление. Мне захотелось
узнать более подробно об этом явлении, но родители не поддерживали
разговоры, которые я заводил, а другой литературы на этот предмет
мне не попадалось. Так дело и заглохло потихоньку, я же принялся за
составление каталога собачьих имен. Я приставал ко всякому встреч-
ному с вопросом, какие собачьи клички ему известны («а еще... а еще...»),
и заносил их в тетрадь в алфавитном порядке.
Однажды, бродя по самым дебрям большого сада, я вышел к ручью,
протекавшему под пригорком, тому ручью, в который в свое время
упала Луиза. Сам по себе ручей был довольно тщедушным, особенно
в летнее время, но в этом месте находился глубокий затон: если влезть,
то с головой. От затона неслись крики и всплески, и когда я, пробрав-
шись сквозь кусты, остановился на высоком берегу, то увидел в нем
пять барахтавшихся голых тел, из которых двое принадлежали парням,
а трое девкам. Парни пытались поймать девок за ноги, а те вырыва-
лись и визжали.
— Эй, что вы делаете! — закричал я, не ясно, впрочем, соображая,
что происходит.
Купающиеся вскрикнули и шарахнулись на противоположный берег,
подхватили одежду и скрылись в зарослях, стараясь все время дер-
жаться ко мне спиною. Я пошел прочь, несколько взволнованный
встречею, хотя не осмыслив, что толкнуло их к такому компанейскому
развлечению.
Из Петербурга приехала тетя Таня и вместо кареты привезла на
этот раз настоящий фотографический аппарат. Правда, он был малень-
кий, 4’/2Хб, но все-таки заряжался шестью пластинками и снимал мо-
ментально и с выдержкой. А самое интересное — это были все аксес-
суары для проявления и печатания. По вечерам мы с тетей Таней за-
пирались в мою комнату, где окна и двери были тщательно завешены,
226
и при тусклом свете красного фонаря с напряжением следили, как на
бледно-розовых пластинках, опущенных в проявитель, постепенно по-
являлось негативное изображение.
В первый же вечер произошла драма: во всех сделанных мною шести
снимках — папы, мамы, тети Тани, Стени, Сережи и собаки Шанго —
объекты оказались без головы. Когда мы выползли из нашей темной
комнаты, хохот был грандиозный и всеобщий, а я едва не ревел от
обиды и досады. Но в этой оплошности я не так был виноват: у де-
шевенького аппаратика видоискатель помещен был слишком высоко,
и верхняя часть попадавшего в него изображения не выходила на
пластинке. Но это познавалось опытом.
Другая оплошность, за которую мне постоянно попадало от тети
Тани, была недостаточная аккуратность во время работы: то я паль-
цами, мокрыми от закрепителя, попадал в проявитель и последний на-
чинал плохо проявлять; то сцарапывал нежную эмульсию с пластинки.
Тетка сердилась и говорила, что если я не научусь работать чисто,
из меня никогда не выйдет настоящий фотограф. Однажды при свете
красного фонаря мы довольно серьезно поссорились, но наутро помири-
лись и в знак примирения отправились снимать могилку бабушки.
Кроме фотографии, тетка принимала деятельное участие в играх
в крокет, проходивших с большой страстностью и тоже не без ссор.
Я писал трактат о крокете, разделенный на отделы и параграфы, иног-
да довольно полемического характера, например:
Отдел 3, § 11. «Стукнувши [йся] о второй кол получает право еще
раз ходить. Но удар (Укол убивает все предыдущие удары. Так, напри-
мер, если шар одним ударом проскочил двое ворот и стукнулся о кол,
то имеется только один удар, так как кол убивает два удара <за во-
рота >. Некоторые же считают это за три удара. <В ответ > можно
сказать следующее: сильным ударом были пройдены двое ворот, шар
ударился о кол, <... > рикошетом отлетел назад и прошел <двое>
ворот обратно. Таким образом, за ворота — два удара, за кол — один
и за обратный путь (двое ворот) — еще два удара, а всего — пять уда-
ров! — Ересь»2 6 3.
Кроме того, велась, конечно, таблица выигрышей и проигрышей и
вообще результатов.
Тетка также заинтересовалась тем треугольником в саду, на кото-
ром Стеня и Сережа посадили свои майорчики и из-за которого вы-
думанные нами народы — устиньянцы, сергы, господинцы — вели войны
в столовой на столе. Тетя Таня пожелала быть новым народом, тата-
нитами. Ей прирезали аршина два земли, посадили куст резеды, и она,
объявив войну устиньянцам, приняла участие в последующем сражении.
— Это настоящая битва с кабардинцами! — восклицала она, стреляя
из деревянной пушки и неизвестно откуда подцепив это выражение
(я вспомнил о нем чуть ли не через сорок лет, попав в Кабарду во
время второй мировой войны).
227
По мере того как отвоевывались аршины земли, я чертил новые кар-
ты государств в красках, но вычислять квадратные аршины по тре-
угольнику было трудно, хотя отец и объяснил мне, как это делается.
В конце концов я вычертил новый план по бумаге, линованной квадра-
тиками, и хотя он не очень соответствовал действительности, зато рас-
считывать было легче. После сражения все склонялись над моим пла-
ном, соображая, какой квадратик переходит от устиньянцев к татани-
там. Проведением же новых границ на треугольнике в саду никто более
не интересовался, и майорчики, которые забывали поливать, постепенно
засыхали.
Один знакомый тети Тани, которому она послала привет «из милой
Сонцовки», желая уколоть ее упреком в безграмотности, ответил ей:
— Вы все в той же Солнцевке?
На что тетя Таня, помня, что владелец — Сонцов, а не Солнцев,
ответила:
— Да, я все в той же Сонцовке.
Занятно, что станция около курского имения Сонцова была по ошиб-
ке названа Солнцево, и Сонцов, от скромности или забавляясь анекдо-
том, не исправил ошибки. Благодаря этому во время революции 1917 го-
да, когда большинство помещичьих названий станций и местечек пре-
кратило свое существование, будучи заменено другими, станция Солн-
цево продолжала жить и так существует до сих пор.
В июне в Сонцовке появилась одна дальняя моя кузина. Это была
тихая по виду девушка лет шестнадцати, принимавшая участие вместе
с тетей Таней в наших играх в крокет. Однако в один поздний вечер
у ее окна был замечен Егорка, мой герой из «Великана», недавно вер-
нувшийся из города уже семнадцатилетним юношей. Старшие взволнова-
лись и поручили Марфуше выяснить, в чем тут дело. Последняя дейст-
вительно дня через два накрыла юных Ромео и Джульетту у того же
окна. После этого мать и тетка рвали и метали, кузину изолировали,
чтобы избавить меня от вредного влияния; отец сердито заперся в ка-
бинете на ключ. Я, по молодости лет, мало чего понял в этом деле
и только смотрел, как через пару дней Джульетту увезли из Сонцовки.
Вероятно, под тихой внешностью у нее скрывалось горячее сердце:
года через три она покончила с собой по причинам, оставшимся мне
неизвестными.
28
Между тем революционные настроения стали мало-помалу просачи-
ваться и в сонцовское захолустье. 29 июня (12 июля), когда Сонцовка
праздновала свой храмовой день, к забору нашего сада было прибито
гвоздем анонимное письмо, адресованное отцу, в котором среди всяких
угроз давалось понять, что пора бы помещикам и их управляющим
убираться из Сонцовки, пока с ними не расправились соответствующим
образом. Отец взволновался и собрал большой крестьянский сход. О чем
там говорилось, я не знаю, но думаю, что разговоры носили скорее мир-
228
ный характер, так как письмо было, по-видимому, пришлого происхож-
дения, а вековые толщи сонцовских крестьян пребывали пока в безраз-
личии. Отец продолжал строить школы по поручению земства: в Алек-
сеевке заканчивал, в Андреевке продолжал, в Сонцовке начинал: Но в
августе, когда обмолоченная солома была сложена в высокие скирды,
часто находившиеся в нескольких километрах от Сонцовки, начали вспы-
хивать пожары. Крестьяне жгли помещиков. Обыкновенно это случалось
около полуночи, когда я спал. Меня будили настойчивые удары набата,
а среди черной южной ночи на горизонте полыхало яркое зарево. Я чув-
ствовал себя неуютно, волновался, и родители спешили отослать меня
в постель, где я долго еще вертелся с боку на бок, не будучи в со-
стоянии заснуть.
29
В течение этого лета я сочинял не очень много. Из фортепианных
«песенок» я написал только одну и две еще начал, но закончил их
осенью в Петербурге. Как я говорил тут выше, стиль песенок пошел
в ту пору по двум линиям: одни были задуманы широко, но выполнены
не очень аккуратно, вследствие недостатка техники; другие были более
скромные по замыслу, но сшиты крепче. Три песенки этого лета принад-
лежали к первому типу. Седьмая песенка четвертой серии называлась
Романсом № 4 и была сочинена в июле, ко дню рождения отца264.
Это — самый длинный из четырех фортепианных моих романсов, с боль-
шим вступлением и развитым изложением. Я относился к нему с серьез-
ностью и считал значительным моим опусом. Ниже я еще вернусь к нему.
Восьмую песенку четвертой серии я закончил в сентябре уже в Петербур-
ге и посвятил отцу ко дню именин2 65. По форме она удалась лучше
других.
229
Наступил август, а между тем дела консерватории оставались не-
ясными, то есть неизвестно было, возвращаются ли в консерваторию
Римский-Корсаков и Лядов. Дабы в случае их невозвращения я не поры-
вал с консерваторией, родители решили, что надо взять вторую спе-
циальность, фортепиано, и проходить его хотя бы у того же Винклера,
поскольку последний добросовестен и внимателен. По существу, мать
всегда прельщало видеть меня пианистом, и хотя волна московских
и петербургских влияний потянула меня в сторону теории композиции,
она рада была теперь вернуть меня в любимое ею русло.
По общеобразовательным предметам я должен был держать экзамен
из третьего класса в четвертый (дореволюционный четвертый класс рав-
нялся шестому или седьмому послереволюционному). И вот в связи с
этими экзаменами и со вступительным экзаменом в фортепианный класс
мы двадцатого августа расстались с Сонцовкой и направились в Петер-
бург. Согласно традиции, чтобы не терять связи с московскими музы-
кантами, остановились на двое суток в Москве, но ни Глиэр, ни Та-
неев еще не вернулись в город, и остановка вышла напрасной.
Из железнодорожных эпизодов (у меня всегда оставались в памяти
какие-нибудь железнодорожные впечатления) на этот раз мне ясно пред-
ставляется следующий: передо мной почтенный еврей библейского типа
с длинною седою бородой. Он развернул сверток с вареной курицей
и начал ее со вкусом есть. Ел он руками, каждую косточку обглады-
вал и обсасывал с видимым удовольствием, а некоторые косточки,
кроме того, разгрызал. Кушал он долго, не торопясь, может, полчаса,
а может, целый час, и под конец вся курица, за вычетом съеденного,
превратилась в целую кучу обсосанных и обглоданных объедков. Он со-
брал их и, размахнувшись, швырнул в окно вагона. Но, о ужас, стекло,
которое целый день было спущено, на этот раз случайно оказалось под-
нятым, и все объедки, ударившись о него, частично прилипли, частично
же посыпались на стол, на диван и на пол. Библейский еврей был чело-
век, вероятно, чистоплотный: он сконфузился донельзя и долго ползал,
собирая всю нечистоту. А я сидел, выпучив глаза, мне было немножко
противно, и я не знал, надо ли ему помочь.
30
В Петербург мы приехали 25 августа (7 сентября) и были встречены
на вокзале Марфушей. В квартире оказался ремонт, все вверх дном, по-
толки выбелены, «у мамы и тети Тани в комнатах новые красивые обои»,—
как я писал отцу2 66, в передней и в комнате матери только что вы-
крашены полы, так что в квартиру пришлось проникать через чер-
ный ход, а в мою комнату, в которую вход из передней, и вовсе по-
пасть нельзя, поэтому первую ночь я спал в столовой на диване.
230
«Мы, очевидно, рано приехали, — писала мать отцу, — еще недели
две свободно могли прожить в деревне, <экзамены> бывают вторые
и третьи дополнительные»267. И в другом письме: «Сережа собирается
к Шпиц у»2 68.
Я — отцу в Сонцовку.
Петербург, 28 августа (10 сентября) 1905.
«25 августа в четверг я пошел к Шпису — нет дома, на даче, вернется
27-го вечером. Отправился к Глазунову, тоже на даче и неизвестно, ког-
да вернется. Вернулся домой и потом пошел к Михаилу Михайловичу
<Чернову > — отбывает воинскую повинность и постоянно находится в
Кронштадте. Зашел к Канкаровичу — на другой квартире; взял адрес
и пошел туда — играет на скрипке на вечере в Ораниенбауме. Возвра-
щаясь домой и идя мимо подъезда Винклера, справился, приехал ли он
с дачи, — сказали, что приехал сегодня.
На другой день (26-го) в час дня пошел к нему. Звоню. Говорят, что
сейчас вышел в магазин и с минуты на минуту ждут его возвращения.
Действительно через две-три минуты является сам Винклер. На мой по-
клон он ответил очень холодно «здравствуйте», но затем, узнав меня
и воскликнув: «ах, это вы!», — сделался очень любезным, провел меня
в гостиную и усадил в кресло. Извинившись, что беспокою его, я сказал,
что пришел к нему с просьбой посоветовать мне: так как Римский-Кор-
саков, Лядов и Глазунов ушли из консерватории, то я буду у них зани-
маться или частным образом с другими учениками, или, может, они от-
кроют музыкальные курсы2 69; а в консерватории я хочу перейти на спе-
циальное фортепиано. Винклер сказал, что на специальном фортепиано
придется гораздо больше работать и т. д. Я ему ответил, что еще с про-
шлого года хотел иметь две специальности, но, боясь, что будет трудно,
поступил на одну гармонию; это оказалось довольно легко, и теперь я еще
хочу на специальное фортепиано. Потом я сказал, что если можно, то я
бы остался у него. Винклер ответил:
— Что же, хорошо. Я с удовольствием приму вас к себе. Только, как
своего ученика, я желал бы послушать, что вы сыграете на экзамене.
Может быть, вы и очень хорошо учили, но все же надо прибавить неко-
торые оттенки. < Винклер был бездарен, но исключительно добросовес-
тен^ А на специальном фортепиано нам придется заниматься несколько
иначе и работать придется гораздо больше. Что вы выучили к экза-
мену?
— Одиннадцатую В-диг’ную сонату <Бетховена> и первую фугу
<Баха>; знаю наизусть.
— Что же, это хорошая соната, а фуга, это в до мажоре?
- Да.
— Так надо бы выучить еще одну фугу, чтобы на экзамене могли бы
выбрать. Наизусть учить не надо. Выберете ту, которую лучше знаете.
— № 5, D-dur?
231
— Ну хоть и эту. А знаете, что надежда на возвращение Лядова и
Глазунова еще не потеряна?
— Неужели.
— Да. Ведь директором Петербургской консерватории назначен и
утвержден Сафонов, но в данное время он сильно болен и ему трудно
управлять обеими консерваториями, так что обязанности директора пока
исполняет Габель270.
— А Николай Андреевич Римский-Корсаков не возвратится в кон-
серваторию?
— Нет.
— Значит, контрапункт возьмет Анатолий Константинович Лядов?
— Да, верно, он, а свободное сочинение — Глазунов. <...> А вы бы-
ли у Анатолия Константиновича?
— Нет. Разве он в Петербурге?
— Да. Пойдите к нему, там все и разузнаете.
— Непременно пойду.
— А вашу сонату приходите мне проиграть как-нибудь на днях.
— Но ведь завтра экзамен.
— Ах, да, завтра. Да вы не ходите на него. Всегда бывает по два, по
три дополнительных. <...> Скажите, что вы не можете почему-нибудь
держать 27-го экзамен: или вы не приготовили вещи, чтобы сыграть на
экзамен, или у вас инструмента еще нет. Ведь у вас нет инструмента?
— Нет, есть.
— Ну, все равно. <...> Так приходите ко мне как-нибудь проиграть
сонату в понедельник в десять-одиннадцать часов. Вы можете?
— Могу, очень благодарен.
Винклер меня проводил до лестницы. В тот же день <...я> поехал
к Лядову. Тот тоже сначала не узнал меня, но потом, воскликнув: «ах,
это вы!» — провел меня в гостиную. Я спросил его:
— Анатолий Константинович, что — вы остаетесь в консерватории?
— Как прежде.
— Значит, остаетесь?!
— Нет, как весною, ухожу.
— А говорят, что вы открываете музыкальные курсы?
— Нет, дело не удалось. Что ж, были летом на даче?
— Да.
— Сочиняли что-нибудь?
— Да, сочинял.
— Вы, верно, недавно приехали?
— Да, вчера.
— С вашей мамой?
— Да. Теперь я в консерватории буду проходить специальное фор-
тепиано.
— Ага.
— Надо мне подавать какое-нибудь прошение или нет?
— Ну, уж это я не знаю.
232
— Простите, пожалуйста, что я вас беспокою; до свидания, Анато-
лий Константинович.
— До свидания»271.
Я позволил себе так подробно остановиться на этих двух диалогах,
потому что, во-первых, они были записаны на другой день и, следователь-
но, точно переданы, а во-вторых, уж очень любопытен контраст между
заботливым, внимательным Винклером и абсолютно равнодушным к сво-
им ученикам Лядовым. Я так до сих пор вижу его толстую фигуру с за-
плывшими глазками, с затекшим жиром лицом, короткими руками, глубо-
ко засунутыми в карманы брюк, покачивающуюся на носках прюнелевых
ботинок в ожидании, что ученик уйдет и оставит его в покое.
31
Мать — отцу в Сонцовку.
Петербург, 29 августа (11 сентября) 1905.
«Вчера Сережа был у Шписа. С его слов,-только трое — Шпис,
Сережа и Асафьев будут брать уроки у Лядова, а остальные — кто пло-
хой плательщик, кто отстал. Шпис на днях пойдет к Лядову для перего-
воров, а быть может, и к Глазунову» [...] 2 7 2.
Я — отцу в Сонцовку.
Петербург 31 августа (13 сентября) 1905.
«Сегодня у меня был экзамен по специальному фортепиано, и я при-
нят на младший курс к Винклеру. Это был дополнительный экзамен, о
котором говорил Винклер. Меня экзаменовали очень недолго, отчасти от-
того, что я уже бывший ученик Винклера <...>, отчасти же потому, что
экзаменовалось очень много человек (приблизительно восемьдесят и
большею частью ученицы). <...> Экзаменующие (человек восемь-де-
сять), в том числе и Винклер, сидели за большим столом, а один <экза-
менатор > стоял у рояля и говорил, что <надо > играть, спрашивал
и т. д.
Меня спросили:
— Сколько вам лет?
— Четырнадцать с половиной.
— А где вы занимались по фортепиано до сих пор?
— Эту зиму я был на обязательном фортепиано у г. Винклера.
<Винклер> подтвердил <...>, что я поступаю к нему с его согласия
и что я бывший ученик Римского-Корсакова.
— А, Римского-Корсакова! — воскликнул экзаменатор, — это инте-
ресно! <«Винклер, желая поддержать Сережу на экзамене, сказал: «это
233
ученик Николая Андреевича», — писала мать отцу. — Это не была умыш-
ленная ложь, а почему-то ему всегда казалось, что Сережа у Римского-
Корсакова. Он в течение зимы не раз Сережу спрашивал: «Вы у Нико-
лая Андреевича? — Нет, у Анатолия Константиновича». Спустя неко-
торое время опять тот же вопрос. Эта ошибка повредить не могла, пото-
му что Римский-Корсаков имеет еще обаяние на бывший состав». >
Окзаменатор > заставил меня проиграть две гаммы, потом несколь-
ко тактов из бетховенской сонаты и потом сказали, чтобы я сыграл что-
нибудь моего сочинения. Я не был подготовлен к этому, однако начал
играть последнюю мою вещь, посвященную тебе и, по-моему, самую луч-
шую — романс № 4. Но, такая досада, мне дали сыграть только вступле-
ние, которое ничего особенного не представляло, разве кроме знания упот-
ребления гармонии»2 7 3.
Об этом мать писала отцу: «после экзамена <Винклер>, встретив
Сережу в коридоре, сказал: «Отчего вы не сыграли то, что в прошлый
раз мне играли вашего сочинения?» <то есть Vivo, написанное на год
раньше >. В этом сказалось сожаление, что Сережа выбрал неудачное из
своих вещей; ему не дали всю вещь сыграть, а только некрасивую интро-
дукцию. Я ее находила некрасивой и громоздкой еще в Сонцовке. Сережа
находит в ней красивую гармонию»274
Этот инцидент произвел болезненную царапину на моем сердце, вроде
той, которую оставило происходившее несколько лет назад состязание
с ученицей Сафонова на исполнение сонаты Бетховена. И в самом деле,
несмотря на мнение, высказанное матерью, несмотря на то, что я писал
отцу, будто вступление ничего особенного не представляло, я был глубоко
убежден, что этот романс — наиболее удачное мое произведение. И вдруг,
когда я заиграл его перед консерваторским ареопагом и только что стал
приближаться к лучшей части, меня взяли за плечо и сказали: «довольно;
а теперь сыграйте нам какую-нибудь модуляцию, ну хотя бы, например...»
Впрочем, модуляцию мне тоже не дали доиграть и заявили, что экзамен
окончен.
Вступление к романсу № 4:
Я погулял часа два по коридору, прежде чем из экзаменационного за-
ла вышел Винклер.
234
— Ваши уроки будут по средам и субботам в десять часов утра, —
сказал он. — Не приносите пьес на урок: первое время мы займемся
техникой, чтобы сделать ваши пальцы более сильными. Сначала будет
немного скучновато, но что делать!
32
Через несколько дней начались экзамены по общеобразовательным
предметам. Учитель арифметики узнал меня и стал спрашивать дроби,
задавая иногда довольно неприятные вопросы, например, что станется
с правильной и что с неправильной дробью, если числитель и знаменатель
увеличим на какое-нибудь число? Я прикинул в голове простейшую пра-
вильную дробь ‘А и прибавил к числителю и знаменателю по единице.
Вышло 7з . Значит, увеличивается, а неправильная должна уменьшаться.
— Верно, — сказал учитель, — ив обоих случаях приближается к
единице.
Задав еще несколько вопросов, он проговорил:
— Ну что мне еще вас мучить, я вижу, что вы знаете. — И, поставив
пятерку, он отпустил меня.
Географ тоже меня узнал. Прождав целый час, потому что передо
мной экзаменовалось пять человек, я ответил ему про Скандинавский
полуостров и про Францию и тоже получил пятерку.
Француз спросил по-французски:
— Вы, кажется, в прошлом году получили от меня приличные от-
метки?
— Да, 4.
Он заставил прочесть и перевести небольшой отрывок, а затем про-
диктовал строк шесть. Подчеркнув officier*, которое я написал через два
ss, он поставил мне 5.
— С кем вы занимались это лето? — спросил меня по-немецки немец.
— С мамой.
— Она немка?
— Нет, русская.
Расспросив, по какому учебнику я занимался и сколько прошел, он
продиктовал мне полстраницы (три ошибки) и, заставив просклонять
существительное с прилагательным, поставил пять с минусом.
Довольно много погонял меня по синтаксису учитель русского языка,
поставив письменную отметку 4, устную 4— и общую 4—. Однако в пись-
ме к отцу я оспаривал его синтаксические анализы, находя, что сам учи-
тель сделал три ошибки, например, он заставил сократить придаточное
предложение и, когда я это сделал, сказал «так», между тем как это
придаточное предложение не сокращается, так как сказуемое стоит в бу-
дущем времени.
* должностное лицо, офицер (франц.).
235
— А, Прокофьев, старые знакомые! Садитесь, — приветствовал меня
учитель истории.
Довольно лихо я ответил ему про Александра Македонского и о Пе-
лопоннесской войне, но не знал, что такое Миланский эдикт.
— Не слыхали?
— Нет.
— Этот эдикт издал Константин Великий о свободном исповедании
христианства.
Я вспомнил и рассказал, что знал. Историк удовлетворился и поста-
вил пять.
Последний экзамен был по закону божьему. Священник проехался
по всем службам. «Скажу только, что я не знал, — писал я отцу: —
сколько паремий читается на вечерне; упоминается ли царствующий дом
в великой ектинье и еще несколько пустяков, но так как он 5 никому, ни-
где, никогда не поставил, я получил 4»2 7 5.
«Большую радость доставило то, что Сергуша хорошо сдал все экза-
мены, — писала мать отцу. — Теперь гора свалилась с плеч. Что-то
будет со специальной теорией»276.
Мне было разрешено купить на подаренные деньги настоящий фото-
графический аппарат 9 на 12. Он снимал и впрямь хорошо, так что я
мог, например, переснять в меньшем формате группу нашего класса с
Лядовым, снятую весной. Для хождения в консерваторию мне заказали
черную куртку с длинными панталонами — костюм, в котором я имел не-
сколько более взрослый вид. Но ходил я чуть прихрамывая, так как на
левой ноге ноготь большого пальца врастал в мясо, и мне -подкладывали
корпию под ноготь, чтобы остановить врастание.
33
Отец собирался приехать в половине сентября, но по обыкновению
никак не мог управиться с делами. Никита писал из Сонцовки Марфуше:
такая тишина и скука в доме, хоть беги вон. «Приезжай, плюнь хоть раз
в жизни на бесконечные дела!»2 7 7 — уговаривала мать. — «Если будет
хороший сентябрь, то свозим тебя за город. Прошлое воскресенье мы
ездили в Павловск. Чудная северная природа! Все зелено, плюшевые зе-
леные лужайки, усеянные клевером в цвету, озера, пригорки». Тут же
мать передавала о событиях из московской музыкальной жизни (так рас-
сказала ей Татьяна Павловна, та, которая бросила зонтиком в конку}:
«Танеев оставил Московскую консерваторию из-за дерзостей Сафонова
и его самоуправства. Уходя на год из Московской консерватории,
Сафонов назначил Ипполитова-Иванова. Танеев же доказывал, что при
дарованной автономии директора должны выбирать профессора. Сафонов
наговорил грубостей Танееву, а этот ответил, что все это слыхал уже от
извозчиков2 78. <...> Везде нелады! Что за время наступило!». Про се-
бя мать писала: «кто меня видел, все нашли, что я хуже приехала, чем
уехала. И пожелтела, побледнела, и постарела. Чтобы подбодриться,
мы пьем белое винцо. Сергуша выглядит хорошо»2 79.
236
Я — отцу в Сонцовку.
Петербург, 11 (24) сентября 1905.
«Вчера я был на первом уроке по фортепиано у Винклера. Он мне ска-
зал, что недели две придется играть одни упражнения для усиления паль-
цев и развития кисти, которые и показал мне <...>. В общем они име-
ют скучный характер, но для меня, как новинка, пока интересны. <На-
конец-то на меня наложили узду: до сих пор я играл все, что угодно, но
все в достаточной степени небрежно и пальцы держал прямо, как палки;
Винклер потребовал, чтобы я играл аккуратней, пальцы держал округло
и ставил с точностью. >
Восьмого был у Шписа, чтобы узнать о положении дел. Он мне сказал,
что никак не сговорится с Асафьевым, так как он студент и то на лекции,
то сам дает уроки. <... > Однако в воскресенье мы решили идти к Лядову,
чтобы условиться насчет частных уроков. Сегодня прихожу я к Шпису,
чтобы вместе к Лядову идти, вдруг он мне говорит, что они (то есть
Асафьев и Шпис), уже были у него и Анатолий Константинович сказал
им, чтобы подождали, так как возможно, что он, Глазунов и даже Рим-
ский-Корсаков возвратятся в консерваторию280 <...> Во всяком случае
это будет известно через полторы недели»281.
Однако дело протянулось не полторы недели, а целый месяц. 10 (23)
октября я писал отцу: «Был у Шписа. Он, очевидно, охладел к проекту
заниматься втроем с Асафьевым частно у Лядова. Говорит, что много дел,
и вообще какой-то скучный. <Еще бы! Просто хотел отмахнуться от маль-
чишки. >. Однако под конец сказал, что он в субботу потолкует с Асафье-
вым и сегодня я получу окончательное их решение в письме»28 2.
И вот, наконец, пришло это окончательное решение. «Я не знаю, право,
что вам посоветовать, — писал Шпис. — Дело в том, что мы, то есть
Асафьев, Фивейский и я, занимаемся у Лядова совершенно частным обра-
зом <... >, и если Лядов вернется в консерваторию, то будем продолжать
у него заниматься на дому. Если вы хотите у него заниматься, то советую
Вам обратиться прямо к нему. До четверга его в Петербурге не будет.
Василий Шпис».
«Ужасное, конечно, свинство,— комментировал я поступок Шписа в
письме к отцу. —.Мама составила для него черновик ругательного пись-
ма <то есть мне для письма Шпису >, а я поехал к Лядову, чтобы спро-
сить, когда он может принять маму для переговоров насчет частных уро-
ков со мной одним, и, несмотря на последнюю строку шписова письма, за-
стал его дома.
— Да вот у меня будет завтра, в среду, урок с другими учениками, —
сказал Лядов мне, — приходите и вы»2 83.
Письмо, которое я под диктант послал Шпису, гласило следующее:
«ваш поступок настолько неблаговиден и некрасив, что даже те жиды,
которых вы так любите бранить, едва ли поступили бы так коварно».
К своему удивлению, Шпис, придя к Лядову на урок в среду, нашел
там и меня, хотя он писал, что Лядова в Петербурге до четверга не будет.
237
Я спросил у Асафьева, как надо платить за уроки. Асафьев объяснил,
что Лядов отклонил этот вопрос, и пока они повторяют гармонию, зани-
маясь по разу в неделю.
Так понемножку пошли мои занятия музыкой, ни шатко ни валко, ле-
гонькой трусцой. Лядов, видимо, считал своей принципиальной обязан-
ностью заниматься с нами, притом даром, но по своей глубокой лени он
делал это равнодушно, скучно и не возбуждал интереса у своих питомцев.
Как я уже сказал, он повторял то из гармонии, что мы наскоро прошли
минувшею весной. В этом отношении Лядов был, конечно, прав, потому
что в гармонии мы были не совсем тверды, во всяком случае, не так твер-
ды, как он хотел бы, хотя и рвались к контрапункту. «Лучше брал бы
деньги и учил два раза в неделю. Все-таки его лень сказывается», —
писала мать отцу?84.
Совсем другого рода был Винклер: хороший музыкант, сам компози-
тор, сочинения которого печатались в издательстве Беляева, он был не
талантлив, но добросовестен и благожелателен. Здесь, однако, возникло
другое препятствие: консерватория то открывалась, то закрывалась, и
уроки шли с перебоями, пока наконец в конце октября, встретив меня на
одном концерте, Винклер не сказал, чтобы я приходил к нему заниматься
на дом в те дни, когда консерватория закрыта.
«Сегодня утром был у Винклера и принес ему этюд, — писал я от-
цу. — Он сказал, что я в музыке не умею себя контролировать, следить
за собой, что у меня такт хорошо, а такт плохо; в общем начало этюда
было недурно, а середина не особенно»285. Здесь начали сказываться те
небрежности, о которых я уже говорил, происходившие от того, что я иг-
рал много разных пьес, но ничего не доучивал до конца.
Однажды, когда я принес плохо выученную вещь, Винклер сказал:
— Вы играете, как сапожник.
Я думал, что ослышался, потому что он всегда был безупречно вежлив
с учениками. Но в конце урока Винклер опять сказал:
— Точно Сапожников.
На этот раз мне показалось, что он сказал Сапожников, а не сапож-
ник. Я начал наводить справки и узнал, что в наш класс действительно
поступил новый ученик, Сапожников, очень неспособный, приходивший
в другие часы и изводивший Винклера своею скверною игрой. Когда
кто-нибудь приносил невыученную вещь, Винклер говорил «вы играете,
как Сапожников», тем самым доставляя себе удовольствие двоякого рода:
с одной стороны, позволяя себе выругать ученика, не ругая его, с дру-
гой — задевая лишний раз ненавистного Сапожникова.
34
В политическом отношении осень 1905 года была довольно неспокой-
ная. В октябре начались железнодорожные забастовки, а с ними перерыв
почтовых сообщений. «Как-то дойдет это письмо и будешь ли ты, беднень-
238
кий, получать наши весточки. Эти весточки в деревне, что голуби в
Ноевом ковчеге»,— писала мать отцу286. 17 октября был обнародован
манифест об учреждении Государственной думы и даровании свобод.
Мать приветствовала конституцию, но уже через десять дней появились
сомнения: «Все говорят, что манифест 17-го октября не скреплен, что
это одни слова, которым перестали верить, что свободы фактически нет
ни слову, ни личности <... >. С какого-то митинга в дозволенном месте
в Петербурге всех куда-то загнали»,— писала мать отцу2 87. И опять
заботы об отце: «Очень мне грустно, что в такие смутные времена мы
не вместе. Душа болит за тебя, и за все, и за всех. У нас на Покров-
ской площади, как в провинции, сравнительно лучше. Базар каждый
день торгует, лишь видно верховую полицию, проезжающую от поры до
времени. Электричество в квартире потухло. <...> Зажгли плохие
лампы и ходим как слепые без очков. Вода еще идет».2 88 «Целую
неделю не ходят конки. Без них просто беда»289. «Завтра будут закрыты
булочные и, вероятно, многое другое»2 90. К матери приезжала в гости
генеральша Кильштетт, моя бывшая либреттистка «Ундины»; она плака-
ла, кричала, волновалась, поседела, постарела и прощалась, готовая
умереть с умирающим порядком. «Будет ли светопреставление или отло-
жится, никто ничего не знает и сказать не может, потому что подобного
еще ничего не бывало на Руси»,— писала мать291. И в другом письме:
«Будет ли разграбление банка и защитят ли его достаточно, конечно,
вопрос»29 2. Отцу в это время было под шестьдесят лет, он находился на
частной службе, оплачивавшейся хорошо, но не дававшей иллюзии ни
на какую пенсию. Поэтому он не проживал всего и откладывал на ста-
рость. Родители могли сочувствовать всему прогрессивному, но судьба
сбережений, отложенных в банк на старость, тоже беспокоила их. «Мы
живем себе в нашем монастыре <с церкви Покрова постоянно доносился
звон> тихо, смирно, только на душе как-то наболело и тяжело»2 93.
Но вот почта и телеграф стали «разбастовывать», как я выразился
в письме к отцу, и мы начали получать от него вести. «Желаем страстно
тебя видеть с нами,— писала мать,— но боимся твоей поездки, так как
много везде страстей и всяких случайностей»2 9 4, и тут же довольно
занятные заботы о здоровье: «советую тебе перестать спринцевать
<нос>, тем более у тебя слух не тонкий, а сморкаешься ты отчаянно
сильно»2 95.
В течение осени отец приезжал в Петербург дважды: в конце сентяб-
ря (по старому стилю) и в начале ноября. Во время своих пребываний
он подтягивал меня по общеобразовательным предметам и составлял
подробное расписание занятий на время своего отсутствия. Мои работы,
то есть задачи, сочинения и прочее, я должен был посылать ему бан-
деролью. «Надо прибавить полчаса сочинения,— писал я ему,— так как
один час в неделю слишком мало: на «Бежин луг» пошло почти два с
половиной часа»2 96. «Нельзя ли прибавить полчаса алгебры, например,
заменив географию? А то <...>, при тебе мы ею перезанимались
<и теперь > приходится заниматься не более получаса в неделю, а дроби
239
очень интересны. <... > Поэтому, я думаю, ты не рассердишься, если я
заменю один получас географии алгеброй, тем более, что осенью у нас
был такой уговор, добровольно мною отмененный, но который я теперь
прошу назад»29 7.
Я записался в библиотеку и брал в ней книги по списку, составлен-
ному отцом. Таким образом в течение осени я прочел «Войну и мир»
Толстого, «Базар житейской суеты» Теккерея298, «Фрегат «Палладу»
Гончарова и томик пьес Островского.
«Войну и мир» я прочел с увлечением, хотя, конечно, скучал во время
бесконечных рассуждений в конце романа. Но даже если откинуть эти
рассуждения, мне уже тогда было ясно, что если бы Толстой сумел
сконденсировать свой роман вдвое, сделав из четырех томов два, вещь
от этого только выиграла бы. Это мнение окрепло от дальнейших возвра-
щений к «Войне и миру»2 99. Из женских персонажей романа я не столько
симпатизировал Наташе, сколько Соне, судьба которой меня очень
огорчала.
Я продолжал выставлять отметки прочитанным книгам: «Война и
мир» и «Базар житейской суеты» удостоились пятерок; зато комедии
Островского получили двойки и тройки. Я даже написал сбоку первой
страницы томика: «очень скучно»—и обвел эту надпись рамкой. Как на
грех, зашедшая в мою комнату мать, ведя какой-то посторонний разго-
вор, стала рассеянно перелистывать томик Островского.
— Это ты написал «очень скучно»?— вдруг спросила она.
— Нет... не я,— соврал я, сообразив, что писать в библиотечных
книгах не полагается.
— Очень похоже на твой почерк. Писать в чужих книгах неприлично.
— Но я ведь говорю тебе, что я не писал!
— Я и не обвиняю тебя, но тот, кто написал, не очень большой
умник.
Мать отлично поняла, что я нагрешил и прикрывал свой проступок.
Поэтому она нарочно довольно долго терзала меня своими рассуждения-
ми, не обвиняя прямо.
После этого инцидента я не сразу успокоился в своей антипатии к
Островскому и писал отцу:
«Прочел первый том Островского и второй брать подожду, так как
мне он очень не понравился: и сюжеты скучные, и язык, которым
говорят действующие лица, безобразный, и все одно и то же: выпьем
да закусим, закусим да выпьем»300.
Тем не менее театральной формой я продолжал интересоваться и
сам написал длинную комедию детективного типа, названия для которой
не придумал. Сюжетом послужила одна из пьес, выдуманная и разыгран-
ная нами в Сонцовке, о которой я уже говорил (на авансцене стол, а
под ним труп). Только теперь она была запутана всякими судебными
противоречиями, изредка забавными, в большинстве случаев нелепыми.
Комедию я писал два с половиной месяца, и заняла она шестьдесят
две страницы в моем «втором томе»301
240
35
Ходить в Петербурге в. оперу в то время было трудно. Происходило
это оттого, что в Мариинском (оперном) театре был целый ряд абонемен-
тов и лишь по пятницам билеты поступали в общую продажу. У тети
Тани оказался знакомый сослуживец по фамилии Небольсин, у которого
в компании с несколькими другими лицами была абонементная ложа в
Мариинский театр. Этими абонементами, которые возобновлялись
каждую осень, дорожили как сокровищем. Они переходили по наследству
и давались в приданое. Но как раз Небольсин не пользовался своей
ложей и время от времени передавал ее нам. По этому поводу мама и
тетка даже приглашали его к нам на индейку, присланную из Сонцовки.
Однажды, когда на службе Небольсину надо было помножить 500 на
33, он сделал это на кусочке бумаги, бормоча:
— Трижды ноль — ноль; трижды ноль — ноль; трижды пять — пят-
надцать; трижды ноль — ноль; трижды ноль — ноль и т. д.
Тетя Таня, которая присутствовала при этой операции, со смехом
рассказывала о ней, и с тех пор мы называли Небольсина не иначе
как «Трижды-ноль-ноль». Ложа была не очень хорошая, в третьем ярусе
сбоку, но все же в течение осени я слышал несколько опер, в том числе
«Тайгейзера» и «Снегурочку». «Тангейзер» показался ^не скучноватым,
но хор идущих издали пилигримов понравился. Про «Снегурочку»,
которую я слышал во второй раз, я писал отцу: «Сегодня вечером
идем <...> на «Снегурочку»—одну из лучших опер Римского-Корса-
кова. Она недавно появилась на Мариинской сцене30 2, и ее очень
хвалят. У меня есть ноты, которые я возьму с собой»303. Клавир «Сне-
гурочки» подарил мне в Сонцовке доктор Реберг; сначала я отнесся хо-
лодно, но постепенно раскусил и с тех пор всегда нежно любил эту
оперу.
Тетя Таня рассказала мне, что есть обедня, сочиненная Чайковским,
очень интересная и совсем не похожая на церковные песнопения, а когда
слушаешь, то «точно все поют из оперных арий», за что ее и запретили
исполнять в церквах. Только раз в год, осенью, в день смерти Чайков-
ского, эта обедня исполняется в одной из церквей Александро-Невской
лавры.
— Ой, как интересно!— воскликнул я.— Пойдем в этот день послу-
шать.
— Надо бы,— задумчиво промолвила тетка,— только в этот день
там собирается столько народу, что в церковь протиснуться почти
невозможно: все знаменитые артисты приезжают и вообще весь Петер-
бург.
Так мы никогда и не собрались послушать обедню Чайковского,
но в памяти она осталась как что-то очень интересное, что непременно
надо узнать. А единичное исполнение в году в день смерти композитора
придавало ей особую поэтичность.
241
Небольсин познакомил нас со своим родственником, тоже Небольси-
ным, но человеком совсем другого порядка: адвокат, с черными усами,
с жирным лицом, в пенсне на широкой черной ленте, он держался пере-
довых взглядов, которые, однако, выражал назидательно и докторально,
чем часто раздражал собеседника. Его сын, гимназист моих лет, сыграл
со мною в шахматы и проиграл. Мальчик ходил в малиновой рубашке
и рассказал мне, что он издает ежемесячный журнал, который отпечаты-
вает на пишущей машинке. Он предложил мне заведовать шахматным
отделом и в следующем номере поместить нашу партию с моими приме-
чаниями. Сам он писал передовую статью, в которой не без яду задевал
казаков, принявших участие в усмирении рабочих. Я с удовольствием
взялся за его предложение, хотя мне было не совсем понятно, зачем
понадобилось опубликовать такую плохую партию, как нашу. Когда
вошли мои родители, он не встал, а только чуть-чуть приподнялся, чтобы
поздороваться. Знакомство это как-то не склеилось. Подозреваю, что
родители без энтузиазма приняли известие о моем участии в революцион-
ном журнале, хотя бы в невинной роли заведующего шахматным отде-
лом. А вдруг что-нибудь случится? Так эти Небольсины незаметно исчез-
ли с моего горизонта.
36
Журналы с политической окраской были еще вне сферы моего вни-
мания, и я гораздо охотнее подружился с Ваней Павским, несмотря на
его юный возраст. Это был на редкость живой и веселый мальчик. Когда
я обыгрывал его в шахматы, он говорил:
— Но у меня есть дядя Коля. Он очень хорошо играет.
Я сыграл с Ваней партию a 1’aveugle, то есть он сидел за доской
и кричал мне ходы, а я сидел отвернувшись и держал всю партию в
голове. Я снова выиграл. И опять он сказал:
— Дядя Коля отлично играет в шахматы. Он может выиграть у
кого угодно.
Меня очень интересовал этот дядя Коля. Я голодал по серьезном
партнере. Для своего развлечения я даже сочинял шахматные партии
наизусть, без доски, и затем разыгрывал их за доскою.
Но самым любимым занятием с Ваней Павским была игра в морское
сражение. Мы строили корабли из свинцовой бумаги, в которую завер-
тываются плитки шоколада или чай. Корабли эти постепенно совершенст-
вовались, и Ваня выдумал строить их с переборками, чтобы вода, в
случае пробоины, не заливала всего корабля. Я выдумал свой тип
корабля, у которого правый и левый борт наверху сближались и соеди-
нялись, укрепляя друг друга. Кроме того, я строил его из двух листов
свинцовой бумаги, вклеивая между ними булавки, которые стояли, как
ребра, и тоже укрепляли борта. Однажды состоялось сражение, к кото-
242
«Я голодал по серьезном партнере. Для своего развлечения я даже
сочинял шахматные партии наизусть, без доски, и затем разыгрывал
их за доскою»
рому мы готовились несколько недель. Ваня приехал ко мне в девять
часов утра с восемьюдесятью четырьмя кораблями, которые он привез
на извозчике, доверху нагруженном восемью или десятью коробками.
— Это на весь день?— спросила мать, критически оглядывая коробки,
которые бережно втаскивал Ваня.
243
— Я думаю, что да.
— В таком случае я уеду к Раевским,— решила мать, предоставляя
нам для боя столовую.
На обеденный стол были поставлены два таза, до краев наполненные
водою. В одном расположился мой флот, в другом Ванин. По условиям
игры в тазу должно было находиться два броненосца первого класса;
каждый броненосец первого класса мог быть заменен двумя броненос-
цами второго класса или четырьмя третьего. Внутрь каждого броненосца
клалось несколько дробинок для тяжести, чтобы он погружался в случае
пробоины. С каждой стороны стола мы поставили по высокой тумбе от
цветов для пушки, стрелявшей при помощи пружины. Пушки были
одинаковые, но каждый имел право принести свою собственную гранату.
Я откуда-то достал резиновую гранату, которую проколол насквозь
булавкой, так что острие торчало наружу. У Вани была деревянная,
проткнутая тремя булавками, но эти три острия наносили менее страшный
удар, чем мое одно, и таким образом в артиллерии я имел преимущество.
Ваня выпустил сначала в свой таз корабли второго и третьего ранга;
их была целая куча, и при удачном попадании моей гранаты два или
три суденышка шли ко дну. Я выступил только с десятью кораблями,
но большинство из них было построено по типу вышеописанному, и
при ударе трехрогой Ваниной гранаты они только скользили по поверх-
ности, не испытывая большого ущерба. Один мой броненосец носил
громкое название «Мститель за «Месть». «Местью» назывался корабль,
погибший в прошлом сражении; он был поднят и вставлен в другой
корабль немного большего размера, из расчета, что когда потонет
наружный, на поверхности останется внутренний. Но расчет не оправдал-
ся, так как Ванина граната разворотила и наружный борт и внутренний,
и вся постройка — и «Мститель» и «Месть»— погрузилась одновременно.
Тем не менее основные броненосцы держались стойко и их оставалось
еще пять, когда Ваня (это уже было около шести часов вечера) вводил
в бой два своих последних корабля. Один из них был построен из огром-
ного листа свинцовой бумаги, в который некогда был упакован несколь-
кофунтовый пакет чаю. Броненосец имел четырнадцать отделений, и
Ваня возлагал на него большие надежды; но он потонул после четвертого
попадания моей гранаты.
— Кончено,— сказал Ваня гробовым голосом. Его восемьдесят четы-
ре погибших корабля не умещались на дне таза, и последний во время
боя подвергался нескольким очисткам, дабы дать место для новых покой-
ников.
— Ты куда-нибудь их всех сложи,— сказал Ваня печально и ушел
домой пешком, так как извозчик более не требовался.
У Павских мать познакомилась с семьей хирурга Потоцкого, главного
врача Обуховской больницы. У них была казенная квартира с довольно
большой залой, которую дамы решили использовать для того, чтобы
учить своих детей танцам. Пригласили преподавателя из балета и назна-
чили собираться по воскресеньям в три часа. Я, собственно, не имел
244
После урока танцев. С. С. Прокофьев во втором ряду слева
ни малейшего представления о том, зачем меня учат танцевать, но мать
оказалась безапелляционна и ответила, что так надо. Дети были все
больше малолетние, затем шел Ваня и я — самый большой. С семилет-
ними девочками мне было совсем не интересно танцевать, и для меня
пригласили дочку соседнего доктора, барышню лет семнадцати, которая
вполне снисходительно делала со мной несколько туров и тоже совершен-
но не входила в мою орбиту. Однажды сказали, что будет ходить
Леля Скалой, и я насторожился. Семейство подполковника Скалона я
встречал у Павских, и Леля, девочка лет тринадцати, мне очень понра-
вилась. Это было довольно робкое, довольно хорошенькое существо,
не выказавшее, впрочем, никаких других качеств. Но это была первая
девушка, которая мне понравилась и за которой я в детской у Вани
Павского пытался ухаживать, довольно, впрочем, безуспешно. На уроках
танцев она не появилась, и я к ним совсем охладел. В конце концов
эти уроки доставляли гораздо больше удовольствия матери. «Сережа
недурно танцевал и нашел, что это веселее, чем он думал,— писала
она отцу.— Пришло восемь маменек с детками, пили чай, смотрели,
болтали...»304. Приятно болтая с дамами, мать не заметила, что я не
понял сущности танцев, не полюбил их и почти ничему не выучился.
245
Не помню, в связи ли с Лелей Скалой или вне связи с нею я вдруг
отпустил ногти и подстриг их острыми углами.
— Танечка!— закричала мать, поймав меня за пальцы.— Смотри,
наш шишколобик отпустил себе ногти. (Шишколобиком меня называли
с тех пор, как я в раннем детстве набил себе шишку о железный сун-
Дук.)
— Но папа мне говорил, что ногти всегда должны быть чистыми...—
оправдывался я.
— Чистыми — это хорошо. А острые углы ни к чему,— решила мать и,
взяв ножницы, отрезала всю красоту.
37
26 октября (по старому стилю) Лядов начал проходить с нами конт-
рапункт, продолжая также давать задачи по гармонии. Создавалась
иллюзия, что год не пропадает и что вот мы уже на контрапункте. На
самом деле, начав в конце октября и занимаясь раз в неделю, Лядов,
конечно, не мог пройти всего курса. Год не пропадал, потому что занятия
приносили пользу, но окончание консерватории откладывалось на год.
Я — отцу в Сонцовку.
Петербург, 16 (29) ноября 1905.
«У Лядова сегодня был и Канкарович. Лядов его принял <...>,
как будто он был и на прочих уроках, и даже ничего не спросил.
<...> Асафьев и Фивейский задач на контрапункт не принесли, а мои
оказалися неверно сделанными, так как я упустил из виду одно важное
правило, что повлекло массу ошибок. Но так как я сообщил это Лядову
до подачи задач, то он мне сказал, чтобы я поправил и принес к следую-
щему уроку»305.
С начала занятий контрапунктом я возобновил мою статистику
ошибок и вел ее девять уроков до половины января. Согласно этой ста-
тистике у меня выходило в среднем 0,56 ошибок на задачу, и я занимал
второе место. На первом был Асафьев с 0,46, на третьем Канкарович,
на четвертом Шпис. Шпис прекратил занятия с начала декабря, а Фи-
вейский за все время не подал ни одной задачи. «Это мой самый лени-
вый ученик»,— говорил про него Танеев.
Как-то в ноябре я спросил у Лядова:
— Анатолий Константинович, скоро мы будем писать песенки?
— Какие песенки?— спросил Лядов.
— Менуэты и другие.
— А! Так вот, господа, напишите к следующему разу по менуэту.
Или нет, лучше я в следующий раз объясню форму — тогда.
246
/о
9
I
№
Я
13
/3
*
4
4
3
I
s
Ю
f
f
t,!f
6,f»
oft
t,»
ДО
n
W 3
3
10,g!
B,9t
itt\l,16
/1
Iff
//
П
u
iiM M-
4
Страница из детской тетради С. С. Прокофьева
f. 3 тл^Л-
c^a^e^t 5
З^ынфиДи И^“
aue Щ
S3
V
6
а
t
Ч
l£
If
a
fi.
//
/t
if-
n
iff
a
it
Oj3»\Я
6tl*f
№ ~
ff/t 3
<№J
4
JAi *
W
4^/
0^,№ Z
9,* f
0.^3
На следующем уроке он показал двухколенный склад. «Это надо
писать пьесы в таких маленьких размерах,— объяснял я отцу,— что
вся вещь свободно может уместиться на одной строчке, что, конечно,
сочинить очень трудно. В среду, ЗО-го понесу в первый раз, интерес-
но»306. Как только дело переходило от задач к сочинению, я оживлялся
и становилось «интересно». Но Лядов поспешил охладить всякое оживле-
ние. «Все вещицы всех учеников оказались не так написанными, как он
хотел,— сообщал я отцу после следующего урока.— <...> Лядов сказал,
247
что в этой двухколенной форме надо писать, как для рояля, и ничего
не упомянул о голосах; когда же мы принесли свои вещи, то он сказал,
что у нас скверное голосоведение, что мы пишем, как Кюи и другие
дилетанты. Так, например, нельзя, чтоб начали, допустим, шесть голосов,
затем, через два такта — три куда-то исчезли, а в следующем аккорде
снова вступили восемь голосов»307. Своим брюзжанием и насмешечками'
Лядов, может сам того не замечая, вытравлял всякое желание работать.
Его требования чистоты голосоведения были полезны, но недоброжела-
тельность тона губила все. Попадало не только нам, попадало и класси-
кам. Только у Моцарта и Шопена он считал голосоведение безупречным;
Бетховена и Шуберта задевал частенько.
Этой осенью я начал записывать название сочинений, которые слышал
в оркестре, выставляя им отметки, так же как прочитанным книгам.
Список начинается с увертюры к «Князю Игорю» Бородина, которой я
влепил двойку. Это удивительно, но я до сих пор помню, как сильно
увертюра мне не понравилась. Тройку получила увертюра «Эгмонт»
Бетховена, не понравившаяся мне тоже, несмотря на двукратное прослу-
шивание. Понравились: сюита из «Млады» Римского-Корсакова, «Лири-
ческая поэма» Глазунова, «Вариации на тему Рококо» Чайковского,
«Русские песни для оркестра» Лядова, симфония Танеева, последняя,
возможно, из уважения к автору.
Мать — отцу в Сонцовку.
Петербург, 23 октября (5 ноября) 1905.
«Вчера мы втроем были на концерте Зилоти. Видели всех светил:
Римского-Корсакова, Глазунова, Лядова, Винклера, конечно, только
издали или с эстрады. Римскому-Корсакову была большая овация, весь
зал гудел, и три раза его вызывали: он растрогался, даже шатался
<после исполнения сюиты из «Млады» >»3 °8.
В следующем концерте Зилоти исполнялась симфония Танеева, кото-
рую я слушал с большим вниманием. Этим объясняются хорошие отметки,
которые она получила, ибо такая сложная вещь легко могла не понра-
виться. В том же концерте сильное впечатление произвел на меня романс
Бородина «Для берегов отчизны дальней» в инструментовке Глазуно-
ва309; этот романс с тех пор остался для меня одним из самых лю-
бимых.
На какой-то репетиции один теоретик спросил другого:
— Почему пригласили эту молодую певицу?
— Потому что для нее постарался такой-то,— ответил другой теоре-
тик, уже весьма взрослый и лысый, назвав при этом фамилию одного из
устроителей концерта.
— А почему он для нее постарался?
248
Страница из детской тетради С. С. Прокофьева
— Потому что она, вероятно, для него постаралась,— и оба засмея-
лись.
Я следил за разговором с видимым вниманием, но не понимал его
смысла.
— Прокоша хороший мальчик, он не знает таких вещей,— сказал
лысый теоретик, как-то обидно махнул в мою сторону рукой, после чего
оба отошли на несколько шагов и продолжали разговор. В самом деле,
моя невинность в то время была велика, и я, например, думал, что пе-
тушиные яйца крупней куриных.
249
38
Ко дню именин «обеих Катенек», как называла мать тетю Катю и
кузину Катю, я решил закончить песенку № 42310, начатую летом. Вещь
была довольно большая, серьезная по своему настроению и не очень
стройная. Она выглядела скорее как клавир симфонической пьесы, чем
как вещь, задуманная для рояля. Словом, это не было произведение для
торжественного исполнения на именинах и прошло оно незамеченным.
Я — отцу в Сонцовку.
Петербург, 1 (14) декабря 1905.
«В субботу 3 <декабря> будет знаменитый концерт Зилоти с уча-
стием Шаляпина <в Колонном залё> и одновременно с ним симфониче-
ский концерт в консерватории. У них идет состязание, чей концерт
лучше: с одной стороны — Шаляпин, с другой стороны — интересная
программа: (третья, Героическая симфония Бетховена, фортепианный
концерт Грига, Испанское каприччио Римского-Корсакова) и какой-то
знаменитый итальянский певец31 1. Сегодня я был на репетиции у Зилоти,
а завтра буду бить двух зайцев: имея тот расчет, что первой на репети-
ции в (консерватории) исполнят симфонию, а Шаляпин не будет петь
в начале, я прежде пойду в симфоническое — смотреть Бетховена по
партитуре, а потом пойду к Зилоти. Тетя Таня пойдет на концерт Шаля-
пина, а мы с мамой в консерваторию, а шаляпинские билеты взяли
Раевские»312.
Здесь я был вовлечен в концертную горячку, но, как видно, победил
не знаменитый певец, а интересная программа. К сожалению, впечатле-
ния не сохранились, но Шаляпина я слышал не в первый раз.
Когда после ноябрьского посещения Петербурга отец возвращался в
Сонцовку, он заезжал к Сонцову в его курское поместье, чтобы побесе-
довать с ним о дальнейших судьбах сонцовского имения. Сонцов сооб-
щил, что он разделил его на три равные части между собою и двумя
взрослыми сыновьями (старшему было за тридцать лет). Выгода для
сыновей заключалась в том, что они, не дожидаясь смерти отца, вступали
во владение предоставленными им долями, но зато отец оставлял
за собою третью часть, потому что у него была сначала одна незаконная
семья, потом другая. Ему хотелось обеспечить и тех и других. Старший
сын интересовался Сонцовкой и даже заговаривал с моим отцом о
покупке парового плуга для увеличения доходности; младший же служил
вице-губернатором в одной из западных губерний и просил моего отца
приступить к продаже отрезанной ему доли. Отец думал, что эта продажа
заинтересует крестьян и таким образом смягчит революционные настрое-
ния. Он, конечно, ошибался, потому что интерес к покупке земли мог
проявляться у богатых мужиков, революция же шла от слоев бедняцких.
Во время посещения Сонцова отец спросил, есть ли возражения про-
тив его отлучек из Сонцовки в Петербург. Сонцов был галантен и
воскликнул:
250
— Помилуйте, Сергей Алексеевич, да сколько вам угодно!
Из Сонцовки писали, что внешне там спокойно, но скрытое брожение
есть. Поэтому было решено, что в этом году мы не поедем в Сонцовку
на рождество. Вместо того отец приехал в Петербург.
Новый год встречали у Раевских. Там это событие праздновалось с
некоторой торжественностью и окружалось патриархальными традиция-
ми. В половине двенадцатого садились за стол; сидели семьями, то есть
муж рядом с женой, брат с сестрой; без пяти двенадцать следили,
чтобы у всех лежала еда на тарелках и было налито вино в бокалы,
тогда весь год будет полной чашей. Когда в полночь часы медленно
отзванивали двенадцать ударов, все поднимались с бокалами, а тетушка
и дядюшка Раевские становились на колени и молились. С последним
ударом дядя Саша вставал и прежде всего поздравлял тетю Катю, после
чего поднимался крик и шум и чоканье, а затем Раевские уходили на
кухню поздравлять прислугу.
В течение осени я сочинил не очень много музыки — «Ундина» заглох-
ла совсем. Но я все-таки закончил четвертую серию «песенок», то есть,
как и в предыдущие три года, написал их двенадцать штук, а всего,
следовательно,— сорок восемь: толчок, данный в Сонцовке Глиэром,
вызвал длительное и равномерное движение и одержал верх над Лядо-
вым, который своею двухколенной формой не вызывал никаких желаний
сочинять.
За ноябрь и декабрь я написал четыре песенки: девятую, десятую,
одиннадцатую и двенадцатую четвертой серии313; из них две (элегия и
менуэт) были невелики по размерам, десятая же песенка занимала
тринадцать страниц и была задумана широко, с драматическими момен-
тами в настроении, с гармоническими выдумками и даже соединением
двух тем:
В правой руке — главная партия; в левой руке — кусочки второй те-
мы. Как и песенка, посвященная именинам Раевских, эта пьеса была
сделана не очень гладко, не очень фортепианно, и скорее напоминала
переложение для фортепиано сочинения, написанного для оркестра.
Я, вероятно, и сочинил бы ее для оркестра, если бы лучше владел
инструментовкой.
251
Двенадцатая песенка была, наоборот, сделана просто, в ясном и
приветливом мендельсоновском стиле. Она удалась, как мне кажется:
39
В течение декабря 1905 и января 1906 я слышал и одобрил третью
и восьмую симфонии Бетховена, вторую Шумана, шестую Глазунова,
второй концерт Рахманинова, «Ромео и Джульетту» Чайковского, «Уче-
ника чародея» Дюка, сюиту Баха. Отношение к Моцарту оставалось
по-прежнему прохладным, но его симфонию g-moll, которую некогда
проходил со мной Глиэр, я слушал с интересом, следя по партитуре.
Один из самых интересных концертов был 14 (27) января у Зилоти,
в котором исполнялись довольно большие куски «Мейстерзингеров»
Вагнера314. В то время «Мейстерзингеры» не ставились в петербургской
опере, и потому хорошее концертное исполнение с певцами и оркестром
представляло значительный интерес. В концерте я встретил Гросмана,
моего прошлогоднего товарища по классу гармонии. Как всегда аккурат-
ный, причесанный, в хорошо сидящем студенческом мундирчике, он дер-
жал в руках клавир «Мейстерзингеров», и я присоединился, чтобы вместе
следить по нотам во время исполнения. «Мейстерзингеры» меня заинте-
ресовали, хотя нельзя сказать, чтобы предо мною сразу раскрылись все
чудесные красоты этой оперы, которую я так полюбил позднее.
Беседуя с Гросманом в антракте, я узнал, что он не ходит к Лядо-
ву, «потому что это совсем не интересно», но сам пишет оперу и очень
увлекается этим. Я сказал, что тоже пишу оперу, «Ундину», но как раз
наоборот: делая задачи для Лядова, за последнее время совсем отстал
от сочинения. Гросман просил меня зайти к нему поиграть «Ундину»,
со своей стороны обещая показать только что законченный им акт.
252
Через несколько дней я пришел к нему, и оба мы были приятно уди-
влены поисками чего-то нового в наших операх. Так ему показалось в
отношении второго акта «Ундины», а мне в отношении его оперы. Одну
бурную секвенцию я даже запомнил и могу сейчас процитировать наизусть:
Я — отцу в Москву.
Петербург, 18 (31) января 1906.
«В газетах было напечатано, что в Москве консерватория открылась
и что ученики, которые не внесут деньги до 21-го, не будут считаться
таковыми. Когда я спросил у Винклера, не будет ли то же и у нас,
он мне ответил, что деньги во всяком случае внести не лишнее, надежду
же на открытие консерватории терять не следует, и сегодня у них будет
генеральное заседание профессоров, так что это мой вывод — у Лядова
занятий не будет. Тем не менее я, конечно, пойду»315. <Далее следует
приписка карандашом: > «Сейчас я только что с урока Лядова, пишу
на Николаевском вокзале и брошу письмо в почтовый вагон. Урок длил-
ся всего 1/2—3А часа, так как Лядов, как я и думал, торопился на
заседание. Успел только просмотреть пьесы и хоралы, и все, конечно,
раскритиковал. Контрапункт не просматривал, что очень досадно, так
как придется делать то же самое»316
Дня через два я был у Винклера на уроке, которые продолжались
у него на дому. Винклер одобрил принесенный ему этюд.
— Правда ли, что двадцать третьего будет большая ученическая
сходка?— спросил я его.
— Это верно. Вы получили приглашение на нее?
— Нет, не получил.
253
— А если получите, то лучше ступайте, так как в конце будет голо-
сование, кто за и кто против открытия консерватории, причем желатель-
но иметь возможно большее число голосов за. Если против будет мало,
консерваторию откроют.
Сходка состоялась и привела к закрытию. Глазунов уже был дирек-
тором. Он согласился с этим решением, предупредив, однако, что вес-
ною экзамены будут317.
40
26 января (8 февраля) были именины матери, которые она постара-
лась отпраздновать. «Как на смех, на 26-е Трижды-ноль-ноль дал ложу,
идет «Демон»,— писала она отцу.:—Танечка забыла, что это именинный
день, взяла, а потом мы перепродали ложу Павским»318.
Мать — отцу в Сонцовку.
Петербург, 27 января (9 февраля) 1906.
«Дорогой Мусенька! Очень благодарю тебя за поздравительную те-
леграмму. <... > День именин я провела очень оживленно. Утром я
пошла и купила себе от твоего имени четыре горшочка живых цветов,
гиацинтов, это твой был мне подарок. <... > Прежде всего пришел Ва-
нюша, затем Мария Григорьевна Кильштетт, потом... <следует перечис-
ление гостей > и все мы пили шоколад, подаренный тобою. Затем при-
несли живые цветы от семьи Раевских: цветущую камелию, чудное де-
ревцо, и шесть горшков гиацинтов. Этого баловства я не ожидала,
во всей квартире аромат. Приехали... Перечисление приехавших и уе-
хавших гостей >. Остальные все обедали, то есть было нас одиннадцать
человек. Обед весь удался, и все было хорошо. Пили за твое здоровье
и много раз тебя вспоминали, чокаясь, кричали тебе «ура», не знаю,
слышал ли ты! После обеда приехали... Перечисление >. Пили чай,
закусывали, были все оживленны и веселы. Сергуша играл. В половине
двенадцатого все разошлись по домам. Сегодня Сережа вскочил и убе-
жал на репетицию. Он мне написал Scherzo»319.
Очевидно, это скерцо (песенка № 50, или вторая песенка пятой се-
рии)320 не очень дошло до слушателей, потому что в письме никаких
комментариев о его качестве не имеется. С точки зрения фортепианной
техники оно Написано двойными терциями в правой руке, и в этом от-
ношении чувствуется влияние некоторых технических пьес, которые я
разучивал или слышал в консерватории. Особенное впечатление на меня
произвела токката Шумана.
Первая песенка пятой серии сочинена в более драматично-лирическом
стиле321. Здесь мне хочется отметить один прием, к которому я не раз
прибегал в дальнейшем: к верхнему мелодическому голосу где-то на
полдороге вдруг присоединяется басовый голос, который некоторое время
254
движется параллельными с ним октавами, как бы подчеркивая его, а
затем снова его оставляет, становясь самостоятельным. Мне казалось,
что это удвоение басом подчеркивает и усиливает выразительность
мелодии.
Параллельные октавы между третьим и четвертым тактами были сна-
чала задуманы так:
Но потом я убоялся и сделал, как указано в первом примере. Между
тем как раз такое движение крайних голосов параллельными октавами
оказалось приемом, к которому я не раз прибегал впоследствии. ‘
В другом письме мать сообщала отцу: «Сережа был у Ванюши.
Играл с ним в сражение и вернулся очень удовлетворенный, так как
поражение Вани было блестящее»3 2 2. Не совсем точно. На самом деле
было так: после того как я пришел к Ване и мы сыграли пару партий,
в шахматы, в детскую молодцевато вошел артиллерийский капитан,
прямой, лысый, с усами и бородкой клином. Это был дядя Коля.
— Ну что ж, сыграем,— сказал он, беря в одну руку белую пешку,
а в другую черную. Спрятав на момент руки за спиною, он протянул
мне их с зажатыми пешками. Я выбрал левую руку, и мне пришлось
играть черными. Дядя Коля бодро подсел к доске, на которой Ваня
уже расставил шахматы. Громко топая фигурами по доске, он разыграл
255
итальянскую партию, продвинул пешку на сЗ и выскочил ферзем на
ЬЗ. Пока я защищал пункт f7 ферзем, дядя Коля, пользуясь тем, что я
уже увел слона с8 на g4, ворвался ферзем на Ь7, напав на ладью и
на коня, и, пока я спасал ладью, съел коня. Так, не успев опомниться,
я остался без фигуры и пешки. Я с восхищением поглядел на капита-
на, подумав: «Вот он, дядя Коля-то!».
Продолжать партию не представляло интереса, но стыдно было сдать-
ся на седьмом ходу, и я, стиснув зубы, постарался кое-как укрепить
свою позицию и рокировать короля. К моему удивлению дядя Коля в
дальнейшем не проявил такого же блеска, как вначале, и прыгал фер-
зем, не причиняя мне большого вреда. А так как он не позаботился
о том, чтобы рокировать своего короля и развить фигуры, то вскоре
мои центральные пешки двинулись вперед под прикрытием ферзя и
обеих ладей. После прорыва центра его король оказался в ужасном
положении, под прямыми ударами тяжелой артиллерии. Дядя Коля
защищался до последней капли крови, но я его не выпустил, и вскоре
он получил мат.
— Превосходно, • превосходно,— сказал он и вышел из комнаты.
Ваня поглядел на меня с ненавистью: я осквернил его божество.
Желая немного смягчить впечатление и видя, как Ваня расстроен,
я сказал примирительно:
— Конечно, дядя Коля совсем не плохо и даже очень сильно начал
партию...
— Засохни!— коротко отрезал Ваня и стал складывать шахматы в
коробку.
Игра дальше не клеилась, и я вскоре ушел домой, сияя, впрочем,
как медный таз.
Я внимательно следил за международными шахматными турнирами,
которые происходили приблизительно по одному разу в год, и имел
таблицы всех турниров за последнее десятилетие. Это давало возмож-
ность выдумать для себя следующую игру: я «приглашал» в свой турнир
таких-то знаменитых шахматистов, с тем чтобы они сыграли турнир,
предположим, каждый с каждым по две партии. Затем по всем правилам
я составлял распорядок их встреч, а в качестве исхода каждой партии
брал действительный результат встречи из какого-нибудь турнира этого
десятилетия, выбирая его по жребию. Таким образом результат каждой
партии действительно имел место в истории шахматных состязаний,
но результат турнира получался совершенно новый, и это меня увлекало
и волновало. Красный и взволнованный, я просиживал иногда над своими
таблицами до полуночи, выписывая результаты и следя за тем, кто же
из моих шахматистов возьмет первый приз. Соль заключалась в том,
что это были для меня не пустые имена, но каждого я знал и по пар-
тиям, которые переигрывал, когда они появлялись в журналах, и по их
спортивным успехам на турнирах.
Тетя Катя Раевская с дочкой Катей уехали в Вену. Моей кузине
Кате был двадцать один год. Красивая и даже тонкая девушка, она
256
окончила привилегированный Смольный институт и в прошлом году
заболела тифом с осложнением на уши. Побывав без особого успеха
у целого ряда петербургских докторов, Раевские решили везти ее в
Вену.. Дядя Саша охал и стонал, что нет денег, но ему возражали,
что лучше дать дочери на тысячу рублей меньше приданого, чем повести
под венец глухую невесту. «Много знакомых провожало их с цветами,
фруктами и конфетами,— писала мать отцу,— Александр Дмитриевич
<дядя Саша> хлопотал им отдельное купе, а вместо того дали им
отдельный вагон, говоря, что купе дать нельзя. Они боялись ехать в
отдельном вагоне, хотя дан отдельный проводник, но делать было не-
чего <... >. Через полтора суток они будут в чужом царстве-государстве.
Вероятно, сами этому удивятся»323. Всю жизнь мать стремилась попасть
за границу и даже в Сонцовке выписывала журнал, сообщавший сведе-
ния о заграничных поездках. Поэтому к отъезду своей сестры она отно-
силась с повышенным интересом.
41
В феврале произошел важный сдвиг в моем обучении теории компо-
зиции. Родителей не удовлетворяли ленивые лядовские уроки, которые
хотя и были даровые, но велися спустя рукава. Уж если потратили
столько денег на переезд в Петербург, то лучше заплатить Лядову лиш-
ние деньги, но заниматься вовсю.
Мать — отцу в Сонцовку.
Петербург, 3 (16) февраля 1906.
«Со вчерашнего дня Сережа начал брать отдельные уроки у Лядова,
два раза в неделю, по пять рублей за урок. Произошло это по сле-
дующему случаю. На уроке 25 января Лядов сказал: «Весною будет
экзамен и все вы провалитесь». Канкарович спрашивает: «Из гармонии
или контрапункта?» — «Конечно, из гармонии, контрапункт я прохожу,
чтобы не терялось время». Все они трое <Асафьев, Канкарович и я>
были очень озадачены и огорчены. Я решила сходить к Лядову и погово-
рить. Придя, предложила плату за прошлое полугодие, он отказался,
а затем я начала просить не отказать давать уроки Сереже отдельные,
чтобы не пропал год, так как мы для его занятий живем в Петербур-
ге. Он согласился. Я просила указать недостатки моего сына; он сказал,
что Сережа ко всему очень легко относится. Надо работать серьезнее.
Правила он знает, а пишет с ошибками, сам себя не критикует. «Я и
вас и его сражу, сказав, что надо заняться гармонией: теперь азбуку,
а потом симфонии, иначе из него никакого толку не выйдет». После этих
слов Сережа обещал заниматься внимательнее, в три урока исправить
свои недочеты по гармонии, чтобы перейти на контрапункт. Вчера,
2 февраля был первый урок в 6 часов. Занимались один час шесть
257
Петербург. Открытие памятника М. И. Глинке.
минут Сточное время было сообщено матери мною>, урок полный,
толковый, гораздо интересней, чем общий с учениками. На общий Сере-
жа ходить не будет и ученикам сообщать о своем частном уроке
<тоже> не будет. Я думаю, что Сергей наверстает за эти месяцы до
весны. Жаль, что Лядов уклонился осенью от этих уроков. Верно, он рас-
считывал, что консерватория откроется, а теперь, очевидно, она будет
спать до осени.
Вчера у нас завтракал Р. М. Глиэр с женою. Они приехали на три
дня. Сегодня в консерватории торжество открытия памятника Глинки
<«памятника Гнилки», как говорила наша кухарка>. Утром открытие
памятника, днем акт, вечером его опера «Руслан и Людмила»3 2 4 по
бесплатным билетам в Мариинском театре. Мы никуда не попадем:
все билеты раздаются по знакомству и по выбору.
Хотел Рейнгольд Морицевич забежать посмотреть Сережины сочине-
ния. <Но> уж очень короткий срок приезда и много дела. Они соби-
раются ехать на год в Берлин с девочками (Лия и Нина) и няней,
весь Ноев ковчег, чтобы там заниматься музыкой и слушать музыку.
Будь здоров, полечите Елену <мать Стени и Сережи >. Очень ее
жаль»3 2 5.
258
Я — отцу в Сонцовку.
Петербург, 3 (16) февраля 1906.
«Теперь я начал, как мама тебе пишет, заниматься с Лядовым от-
дельно и вчера был на первом уроке. Он рассматривал задачи подроб-
ней, чем при всех, и сказал, что сегодня у меня гармония вообще и
хоралы лучше. Так как теперь лядовские уроки стали вдвое чаще, да и
работаю на них больше; то на этой неделе пришлось заниматься научны-
ми уроками мало: с мамой совсем нет, а твоими час-два. <... >
Очень благодарю тебя за список книг. Только теперь едва ли при-
дется их читать. Некоторые из них я уже читал, например, трилогию
о Гоголе326, «Детские годы Пушкина» <...> Авенариуса3 27, «Плаваю-
щий город», «80 тысяч верст под водою», «Путешествие на Луну» Верна
(первое и третье по-французски)»328.
Я — отцу в Сонцовку.
Петербург, 9 (22) февраля 1906.
«Через час отправляюсь к Лядову, на урок. Обыкновенно бываю у
него в 6 часов вечера, но сегодня он сказал, чтобы я приходил в час.
Несу ему хорал и двенадцать вариаций на данную им тему. Но это не
такие вариации, как я, например, играю Генделя у Винклера, а просто
приходится пользоваться средствами, которые позволяет гармония, хотя
у меня есть и вальс и мазурка»329.
Я — отцу в Сонцовку.
Петербург, 12 (25) февраля 1906.
«В четверг был у Лядова на уроке и носил ему хорал и вариации
на данную им тему. Многие вариации хорошо, хорал тоже недурно.
Показал мне еще новый способ делать хоралы. Задал мне написать вальс
и два хорала этим новым способом. <... >
Я спросил его, буду ли я с осени на фуге или на контрапункте.
Он сказал, что на последнем <помню, мне было неприятно писать это:
значит, год-таки пропал >. Когда же я сказал, что мы имеем три месяца
и, может, можем пройти вчерне его, а летом продолжать заочные уро-
ки — я буду делать задачи, присылать их, а он поправлять,— то Лядов
ответил, что, во-первых, заочные уроки он считает совершенно бесполез-
ными, а во-вторых, самая главная часть теории композиции — это гармо-
ния, поэтому мы будем проходить ее теперь на все манеры (даже что
в консерватории в классе не проходится), а второе по важности —
контрапункт, и потому его как-нибудь скомкать нельзя, а тоже лучше
пройти поосновательней. Относительно же инструментовки, то хотя она
проходится параллельно фуге, я могу ею заниматься и одновременно с
контрапунктом.
Сказал мне, что я не умею смаковать каждую нотку в хорале; что
работаю прилежно, приношу много, но «этого» у меня нет.
259
Спрашивал, какой мой любимый композитор? Я ответил: Чайковский,
Вагнер, Григ. «Первые два хорошо,— ответил он,— а последнее вред-
но»330.
Про Чайковского я сказал искренне, хотя далеко не полно знал его
творчество. Из симфоний был знаком только со второй, камерных ансамб-
лей не знал совсем. Вагнера я назвал из снобизма: я слышал, что это
хорошо и что о нем много говорят в музыкальных кругах, но ни «Кольца»
ни «Тристана» я не слышал, а в «Мейстерзингерах» разобрался только
до некоторой степени. С Григом я. был довольно хорошо знаком в
пределах его фортепианного творчества. Родители подарили мне еще
до поступления в консерваторию полное собрание его сочинений в шести
толстых тетрадях, которые я проигрывал многократно и с удовольствием.
Но Лядов недолюбливал Грига, находя, что у него голосоведение неваж-
ное, что не хватает техники, вообще, что это дилетант.
Продолжаю письмо:
«Еще <Лядов> спрашивал, как идут занятия с Винклером, и велел
ему кланяться.
Научными уроками последние две недели приходится заниматься
очень, очень мало, так как все свободное время уходит на лядовские и
винклеровские занятия. Во-первых, все дни, кроме пятницы, надо куда-
нибудь идти (понедельник и четверг к Лядову, среду и субботу к Винкле-
ру и вторник на танцы <танцы я воспринимал, как тяжелый урок>),
что отнимает три часа, причем всегда вернешься усталый; это —
пятнадцать часов в неделю. <3десь я немного обсчитал отца: урок,
собственно, длился час, я же считал три часа с проездом и ожида-
нием^ Затем к каждому лядовскому уроку писать задачи приходится
от пяти до шести часов, считай — одиннадцать часов в неделю. Дальше,
Винклеру я играю менее двух часов, то есть 7x2=14 часов в неделю
<немного для специального фортепиано>. Если считать, что я Винклеру
играю не четырнадцать часов, а только десять, и то: 15+11 + 10 = 36
часов в неделю, то есть шесть часов в день. Прибавь к тому же два
или три часа маминых уроков, которыми мы, хотя с пропусками, но все
же занимаемся, и выйдет без твоих под семь -часов. Поэтому ты не
очень сердись, если я мало сделаю в этот период твоего отсутствия»331.
42
Я — отцу в Сонцовку.
Петербург, 16 февраля (1 марта) 1906.
«Сегодня мы получили от тебя письмо, где ты пишешь, что отклады-
ваешь отъезд до вторника. Это очень неприятно: мы уже соскучились
по тебе, да и жаль, что пропустишь первый Беляевский концерт. Там,
между прочим, будет исполняться симфоническая картина Римского-Кор-
сакова на тему «У лукоморья дуб зеленый» Пушкина. Это очень инте-
260
ресная вещь. Вероятно, на нем исполнят и третью симфонию Скряби-
на332. <3начит, симпатии мои клонились не только к Чайковскому,
Григу и мифическому Вагнеру! >
В субботу был у Винклера, носил ему этюд. Он сказал «очень недур-
но» и ни разу не остановил, пока я играл, что доказывает, что хорошо;
задал новый. Я ему передал поклон Лядова, на что Винклер просиял.
В свою очередь он сказал: «А я на торжестве Глинки видел вашего
бывшего профессора Глиэра; он меня расспрашивал о ваших успехах».
Торжество было в пятницу, а Глиэр был у нас в субботу, но ничего
мне об этом не сказал.
Сегодня был на уроке у Лядова. На предыдущем уроке он мне задал
написать вальс для струнных инструментов, что я и сделал и теперь
носил. Хоралы в некоторых местах <! > недурно; показал новый способ
писать хоралы (имитации триолями). Велел знакомиться с некоторыми
сочинениями, где есть хороший контрапункт, и дал мне балет Чайковского
«Спящая красавица» (с надписью: «Дорогому другу Анатолию Констан-
тиновичу Лядову — П. Чайковский»). <Непонятно, почему Лядов
выбрал именно это сочинение. Казалось бы, для контрапункта можно
было выбрать что-нибудь другое. Я поиграл «Спящую красавицу», но
мне не нравились все эти балетные номера — так клавир и пролежал на
полке. > На второй неделе <поста> начинается период концертов: он
длится десять дней, и в этот период придется побывать на пяти репети-
циях и трех концертах. Но здесь надо уже заговеться до осени.
На днях умер композитор Аренский, его положение было безнадежно
еще с осени. У него написано две оперы и много других вещей, из них
много красивых333 <Лядов, встретив Асафьева, Канкаровича и меня
на концерте, довольно резко отчитал нас за то, что мы не пришли на
похороны Аренского. >
Я уверен, папочка, что ты сейчас сидишь в кабинете и обдумываешь,
сколько нам заниматься летом: семь или семь с половиной часов!!»334.
На этой шпильке переписка с отцом прерывается на два месяца.
По-видимому, отец приехал в Петербург, а после его отъезда несколько
писем затерялось.
Но первое исполнение третьей симфонии («Божественной поэмы»)
Скрябина, о котором я предупреждал отца в последнем письме, хорошо
сохранилось в моей памяти. Я бегал на все репетиции и очень интере-
совался новой симфонией Скрябина, мазурки которого так заинтриговали
меня прошлым летом. Многое в симфонии казалось мне замечательным,
но многое я и не совсем понимал. Однако самым интересным была
фигура Римского-Корсакова на этих репетициях в Колонном зале. Он
сидел впереди меня рядом с немецким дирижером Бейдлером, приехав-
шим в Петербург дирижировать каким-то другим концертом и приходив-
шим на репетиции, чтобы познакомиться с новой русской симфонией.
Перед ними поставили пюпитр, и на пюпитр Римский-Корсаков поместил
партитуру «Божественной поэмы», которую с собою принес. В своих
сочинениях Римский-Корсаков всегда интересовался новыми гармониями
и, например, в «Золотом петушке» выдумал их немало, но скрябинские
261
новшества и всякие ecroulements formidables (ремарка в партитуре
симфонии) производили на него такое впечатление, точно через его стул
пропускали электрический ток: он вскакивал, махал -руками или поды-
мал плечи, или тыкал пальцем в партитуру и что-то горячо говорил
Бейдлеру, который сидел, откинувшись на стуле, здоровый, румяный,
слегка улыбающийся. Еще бы! Римский-Корсаков сам напечатал эту
симфонию, а теперь, пожалуйте, раздаются такие невозможные звучания!
Не напечатать же он не мог, так как Беляев, завещав свое издательство
и поставив во главе его Римского-Корсакова335, обусловил, чтобы там
печатали все, что ни напишет Скрябин.
В марте я сочинил большую «песенку» № 51 романтически-балладного
характера336. В противоположность большинству других песенок она
никому не была посвящена, я писал ее, так сказать, для самого себя.
В ней был ряд гармонических замыслов:
Начало:
Эти два последних такта развиваются в конце.. пьесы следующим
образом:
В другом месте есть такая секвенция:
262
Мне эта секвенция показалась очень выразительной, и я ее использо-
вал также для «Ундины», над которой продолжал по-малости работать в
промежутках между другими занятиями.
43
В апреле мне минуло пятнадцать лет. Тетя Таня взяла меня к своей
знакомой Акатьевой. У нее был сын, года на полтора моложе меня,
недавно поступивший в кадетский корпус. Это был очень испорченный
мальчик, как говорится, из молодых, да ранний, но он превосходно рисо-
вал и завалил меня кипой листов с изображением войны мопсов и обезьян.
Эта война мне понравилась. Целый год потом я тоже рисовал войну
обезьян с мопсами, распланировывая сражения и отдельные сцены боев,
но у Коли Акатьева это было здорово нарисовано, а у меня довольно
неуклюже, по-детски.
— Флирты имеешь?— вдруг спросил Коля, строго взглянув на меня
поверх своих рисунков,
— Ф-флир... н-нет, не имею,—смутился я.
— А почему?
— Да так... не очень интересно.
— Не интересно!— передразнил Коля и занялся своими рисунками,
не удостаивая дальнейшего разговора.
Мать не очень осталась довольна этим знакомством, и я слышал,
как она говорила тете Тане, что больше меня водить к Акатьевым
не стоит. У меня же надолго осталось представление, что флирты —
это нечто не особенно хорошее, чего лучше стараться не иметь.
В конце апреля состоялась свадьба старшего сына Раевских, Андрея.
Он ркончил лицей, поступил чиновником в какой-то привилегированный
департамент и теперь женился на Тане Катениной, дочери председателя
цензурного комитета337. Катенин был очень корректный и вежливый
тайный советник с лицом землистого цвета, седой бородкой и необыкно-
венно правыми политическими убеждениями. Обедая по воскресеньям
у Раевских, я встречал его несколько раз и помню, как однажды, перед
выборами в Государственную думу, два тайных советника, он и дядя
Саша, горячо поспорили о том, за кого голосовать. Катенин хотел голо-
263
совать за самого правого кандидата, дядя Саша же находил, что голосо-
вать за него значит только потерять свой голос, так как он до того
крайний, что все равно не соберет большинства.
— Я голосую за того, за кого моя совесть мне велит,— холодно сказал
Катенин,— и позволю себе удивиться, что вы в такое время...
— Я именно потому и подаю мой голос за N,— с живостью сказал
дядя Саша,— что он, хотя и левее моих убеждений, но все же монар-
хист и имеет шансы пройти.
Свадьба должна была быть очень парадной, и мать, у которой не
было соответствующего платья, решила не ехать. Но у тети Кати семей-
ные традиции были крепки, и после долгих переговоров мать уговори-
ли принять участие в торжестве.
Мать — отцу в Сонцовку.
Петербург, 19 апреля (2 мая) 1906.
«Сегодня, в среду, нанимали карету на воскресенье. С нас просили
15 рублей, мы с Танечкой ходили, искали понапрасну <дорого>. По-
слали Марфу, и она наняла за 10 рублей четырехместную. Ее берем
мы пополам с Максутовыми.
<Это были две пожилые княжны338, родственницы Раевских. Стар-
шая была немного глуховата. Когда она как-то приехала к нам, мать
сказала мне:
— Я не совсем одета. Выйди пока в гостиную и займи Екатерину
Петровну. Только помни, что она плохо слышит, и говори погромче.
Я вышел и занимал ее, как мог, стараясь говорить громким голосом.'
Вдруг она положила свою руку на мою и сказала:
— Ты, Сережа, напрасно так надрываешься. Я ведь прекрасно слышу
все, что ты говоришь.
Это ужасно меня сконфузило. >
Завтра назначена примерка платья, Катенька для меня приедет к
портнихе, оттуда вместе к шляпочнице, оттуда за ботинками и, верно,
еще куда-нибудь. <... > Много дела или безделья, назовите как хотите,
и все скоро не сделаешь»339.
Меня взяли тоже на свадьбу, и я мог наблюдать целую кучу санов-
ных старичков во фраках с широкими красными и темно-синими лентами
по диагонали через всю грудь. Дядя Саша тоже был при красной лен-
те, но мне сказали, что синяя важнее.
Уроки у Лядова окончились 24 апреля (старого стиля), а у Винклера
29-го. Аккуратный Винклер позаботился пройти со мной начерно те ве-
щи, которые задал учить предстоящим летом.
На последнем уроке Лядова я передал ему тяжелый заклеенный кон-
верт/
264
— Что это?— спросил Лядов.
— Это мама велела передать вам.
Лядов разорвал конверт, и оттуда высыпалась на стол кучка золо-
тых монет.
— А,— сказал Лядов и, брезгливо отодвинув монеты в сторону, на-
крыл их кипой нотных листов.
После свадьбы Раевских стали складывать вещи для поездки в Сон-
цовку. Я набил целых два ящика, пуда полтора, фотографическими
принадлежностями. Любительская фотография, когда сам занимаешься
проявлением негативов и печатанием позитивов, создает множество
соблазнов в отношении покупок всяких приспособлений и усовершенст-
вований. Я тратил на них все мои карманные деньги, и, кроме двух
ящиков, фотографическое имущество потекло еще в большую корзину
матери, сдававшуюся в багаж. Сережа Себряков научил ретушировать
негативы. «Это очень просто и легко, и я вчера же отретушировал
несколько»,— писал я отцу 34 0.
Укладка осложнялась тем, что у матери вновь возникла мысль рас-
статься с нашей квартирой. Это сберегало триста рублей за летние ме-
сяцы, квартира же не очень нравилась: лестница грязноватая, а из
передней вход прямо в столовую, через которую надо было пройти, что-
бы попасть в гостиную. Когда семья по-домашнему сидела в столовой
и кто-нибудь приходил, создавалось неудобство.
Но с этим проектом ничего не вышло, и мы вновь остались на
«Садовой, у Покрова»— так говорился адрес извозчикам.
Я — отцу в Сонцовку.
Петербург, 27 апреля (10 мая) 1906.
«Не удивись, если в <нашей телеграмме > прочитаешь: «приедем
такого-то на станцию Желанную». Это происходит оттого, что я открыл
новый поезд беспересадочного сообщения Москва — Лозовая — Констан-
тиновка— Ясиноватая — Мариуполь. Таким образом мы выгадываем
пересадку, спим спокойно ночь и приезжаем со стороны Ясиноватой на
три часа раньше. <... > Как мы поедем, еще не знаем, так как мама
не совсем доверчиво относится к новому открытию; во всяком случае,
если в телеграмме будет написано, что приедем на Желанную,— значит
так, а если ничего не будет сказано, то значит на Гришино»341.
Это последнее мое письмо из переписки с отцом, вернее, последнее
из того, что сохранилось из этой переписки. Первые два года писем,
с 1904 по 1906 год, я подобрал и даже переплел3 4 2. Последующие три
года были подобраны, хотя и не переплетены. Они погибли во время
революции в 1918 году.
265
44
В начале мая старого стиля 1906 года мы вернулись из Петербурга
в Сонцовку. «Открытый» мною поезд оказался правильным и довез нас
с удобствами, сократив пересадки с трех до двух. Наступило новое сон-
цовское лето, которое, увы, как и прошлое, было без каникул. Через
несколько дней после приезда начались регулярные занятия общеобра-
зовательными предметами с отцом и матерью по расписанию, сделанному
отцом. Все же я успевал сочинять и с мая по сентябрь написал восемь
песенок, закончив таким образом пятую серию к сентябрю вместо декаб-
ря. Впрочем, «закончил» не совсем точное слово, так как три из этих
песенок не были никогда дописаны до конца. Здесь я позволю себе про-
цитировать целиком небольшой вальс, написанный вскоре по приезде в
Сонцовку (пятую песенку пятой серии), в котором есть некоторая цель-
ность и про который Асафьев впоследствии отозвался: «краткость (41
такт) при гармонической капризности; салонность, но без жеманства»343.
266
Возможно, что в течение лета 1906 года я занимался также сочи-
нением «Ундины», а именно последним актом, на который прыгнул
с незаконченного второго.
Вскоре появился Моролёв, с которым немедленно началось запойное
музицирование. Он заставил меня сыграть все, что за зиму я прошел
с Винклером, затем то, что я сочинил нового, затем сонаты Бетхове-
на, которые играл ему прошлым летом. Из этого он отобрал то, что
ему особенно понравилось, и заставил проиграть вторично. Особой его
любовью пользовался h-тоН’ный гавот Баха, который я играл в обработ-
267
ке Сен-Санса. Я тоже любил этот гавот — и не отсюда ли пошла моя
дальнейшая любовь к сочинению гавотов? Когда я, измученный, пробо-
вал отказаться от дальнейшей игры на фортепиано, он восклицал:
— Ну,, что вам стоит! Ведь вам наплевать, а мне удовольствие.
Моролёв был большим любителем всяких словечек и выражений, а
мне они, как мальчишке, ужасно нравились. Когда он не совсем по-
нимал какое-то место в исполняемом сочинении, он клал руку мне на
плечо и говорил:
— О с а т а н о в и те с ь...
Если я ему играл новую вещь, которая ему не очень нравилась, и
допытывался, понравилась ли она ему, он бормотал:
— Н-да, пожалуй, понравилась... цутоцку... — и когда я покатывал-
ся со смеху, объяснял, что одно время он служил в районе, где было
много греков, говоривших «цутоцку» вместо чуточку.
Если вещь производила на него двойственное впечатление: с одной
стороны, как будто и хорошо, а с другой — душа не приемлет, он чуть
иронически протягивал:
— Хорошо поет, собака, удивительно поет!
Я ему припомнил, что в прошлом году он похвалил отцу «ублаго-
навоженные» сонцовские поля. С тех пор, когда я, проиграв часа два,
откидывался на спинку стула, он спрашивал участливо:
— Ну что, ублагонавозился?
Вскоре за Моролёвым открылось новое достоинство: оказалось, что
он совсем недурно играет в шахматы и очень любит эту игру. Мы сыгра-
ли две партии, и каждый выиграл по одной. Я вызвал его на матч
до первых восьми выигранных. Сказано — сделано, и теперь игра на фор-
тепиано стала чередоваться с шахматными партиями. В первой партии
я попробовал разыграть «необычайный» дебют: I. f2—f4. Но горе в том,
что я сам не понимал смысла этого дебюта, вскоре попал в плохое по-
ложение и продул. Во второй партии, играя черными, я тоже пытался
развиваться непредвиденным для Моролёва способом (сицилианская пар-
тия), но тоже попал в петлю или, вернее, на дно большой бутылки, из
которой никак не мог выбраться. Выбраться оттуда было можно, но на-
до было уметь, а я не умел и проиграл также вторую партию. Третью
партию Моролёв играл не без небрежности и должен был сдаться на
семнадцатом ходу. Короче говоря, до отъезда Моролёва мы сыграли
семь партий, из которых он выиграл четыре, я — две и одна была ничья.
Результат не очень радостный для меня, но и не безнадежный.
— Вы напрасно записываете ваши партии: кидаетесь от доски к
записи, а от записи к доске, вместо того чтобы всецело сосредоточиться
на шахматах, — говорил Моролёв не без снисходительности. — В следую-
щий мой приезд вы бросьте вашу - запись и, может, тогда достигнете
лучших результатов.
Жил он, как я уже говорил, в тридцати километрах от Сонцовки,
район был большой, дел много, и приехать в следующий раз удалось
только в июле.
268
45
Моролёв в своих воспоминаниях, которые я уже цитировал выше,
про наш шахматный расцвет рассказывает:
«— А вы в шахматы играете? <—спросил Сережа >.
— Да, немного.
— Вот хорошо! Чудно! (его любимое слово, между прочим).
С первых же ходов пришлось убедиться, что мой партнер довольно
сильный игрок. Мы сыграли несколько партий, и приблизительно про-
центов сорок из них он у меня выиграл. Чуть не начиная со второй
партии, он притащил бумагу и карандаш и начал протоколировать наши
партии.
— Это я, чтобы потом на досуге проанализировать ошибки и потом
в будущем их не делать. Это очень полезно.
Иногда во время игры он по поводу какого-либо моего хода вдруг
вставлял замечание вроде такого:
— А знаете, вот этот ход употребил гроссмейстер X.,* играя про-
тив Y. на таком-то турнире, и он оказался, как потом доказано, оши-
бочным, так как опровергается ответом на него слон d5 на с4 (или
что-то в этом роде).
— Вы, Сережа, видимо, изучаете шахматную теорию, а я ведь ее
знаю весьма поверхностно.
— Но все же вы хорошо играете, и мне с вами играть очень инте-
ресно. Знаете, давайте играть по переписке.
Наше шахматное состязание затянулось почти до полуночи. Положи-
ла конец ему Мария Григорьевна, которая разогнала нас спать, уверив
Сережу, что мне завтра предстоит большая работа, надо рано вставать,
и что с его стороны очень неделикатно пользоваться моею любезностью
и заставлять меня играть с ним, когда мне надо спать ложиться. Мои
уверения, что я не устал и мне спать не хочется, что Сережа тут ни
при чем, нисколько не помогли. Игра была категорически прекращена.
На другой день после окончания работы мы еще послушали Сережину
музыку. Он играл мне балет струек из своей детской оперы «Ундина»
и еще разные вещицы: баркаролу, романс.
Я ехал домой, очарованный новым знакомством. Приехавши, расска-
зал своей жене, какого талантливого музыканта я видел в Сонцовке, и
оказался пророком, так как еще тогда предсказывал, что из Сережи вый-
дет знаменитость, что это не просто вундеркинд какой-нибудь, а не-
сомненный талант как виртуоза-исполнителя, так и композитора. <... >
Семья Прокофьевых была чрезвычайно радушно-гостеприймна, и за-
ехать к ним по дороге, а иногда и не по дороге, доставляло мне всег-
да большое удовольствие. Послушать Сережину игру, поиграть с ним
в шахматы так было приятно после служебных занятий. Меня дома даже
дразнили: ты едешь туда-то, а домой вернешься, вероятно, из Сонцовки.
Это ведь тебе окажется по дороге (а Сонцовка была совершенно в про-
тивоположном направлении).
269
В следующем, 1906 году Сережа приехал еще более усовершенство-
ванным пианистом. Он познакомил нас с концертами Сен-Санса, Рим-
ского-Корсакова, которые ухитрялся играть за два рояля, «Сказками»
Метнера, прелюдиями Скрябина. Этим двум композиторам он явно очень
симпатизировал»34 4.
Здесь я должен повторить прошлогоднее замечание: в те времена
я смазывал все, что не успевал выучить, и потому ни о каком «усо-
вершенствованном пианизме», конечно, говорить не приходится.
Жена Моролёва, Мария Ксенофонтовна Моролёва, приехавшая в Сон-
цовку и познакомившаяся с моей матерью, так пишет про нее:
«<...Она> по-настоящему и бескорыстно любила <музыку>, сама
очень хорошо играла. Не мудрено, что музыка вошла в душу ребенка
с первыми проблесками сознания. Учить «музыке» Сережу не пришлось.
Обучить нужно было только технике игры, а самый мир звуков с раннего
детства был свой родной и понятный, как с детства нам понятен род-
ной язык, тот язык, на котором говорит мать. <Мария Григорьевна >
много заботилась о физическом развитии ребенка, оберегая от всякой
односторонности. Мальчик, по словам Марии Григорьевны, был очень
порывист, впечатлителен и увлекающийся. И вот нужно было, не стесняя
воли его, не ломая характера, оберегать самобытность его развития,
тем не менее направлять и укладывать в рамки, но так, чтобы он этого
отнюдь не замечал. <... >
— Вот, например, — рассказывает Мария Григорьевна, — очередное
увлечение: ходули. Лучший ученик консерватории с вполне определив-
шейся специальностью, музыкант-пианист, для которого руки должны
быть самой оберегаемой частью тела, а он ежедневно забирает самые
высоченные ходули и с толпой ребятишек на несколько часов уходит
бродить по полям и лугам. А я сижу и жду, вернется ли он жив и
здоров, а может быть, принесут его со сломанной рукой. Что тогда
останется в жизни и у меня, и у него?
И все же Мария Григорьевна не запрещала Сереже ходули, а только
старалась отвлечь внимание мальчика на другие, более безопасные игры.
И так во всем.
Так было и с музыкой. Сама воспитанная на образцах строгой клас-
сической музыки, Мария Григорьевна любила ее, а Сережа с детства
был новатор и в четырнадцать лет дерзко говорил:
— Шопен, это — шелковка.
Объяснить это сравнение северянам, тем, кто не знает этого плода
тутового дерева и кто не ел его в изобилии, как жители юга, трудно.
Мария Григорьевна снисходительно улыбалась. Она относилась к нова-
торству Сережи в музыке как к его обычному увлечению, бережно и лю-
бовно охраняла его самобытность и терпеливо ждала и ждала»345.
Шелковица, или шелковка, в изобилии росла в сонцовском саду. Это
было довольно раскоряченное дерево, на которое легко и приятно было
взлезать. Среди лета оно покрывалось сине-лиловыми или желто-белыми
270
плодами, внешне напоминавшими малину или ежевику. Вкус плодов был
сладкий и несколько приторный, что и вызывало сравнение с ними Шо-
пена, которого я знал только в пределах вальсов и ноктюрнов, раздра-
жавших меня своею изнеженной приятностью. С более мужественными
сонатами и этюдами я в то время мало был знаком.
Ко времени следующего приезда Моролёва я сочинил марш f-moll
(шестую песенку пятой серии) 346. Этот марш чрезвычайно понравился
Моролёву; он заставил играть его и переигрывать, сам сел за клавиа-
туру и сыграл несколько раз, просил переписать марш для него. Я пере-
писал и, поскольку марш так понравился, посвятил его Моролёву. Так он
с тех пор и назывался «моролевским маршем». Впоследствии он вошел
в ор. 12 в измененном виде. В первой версии не было гармонических
ущемлений, придуманных для второй, она была наивнее и проще. Кроме
того, я сделал новое трио, менее тяжеловесное. Тем не менее Моролёв
остался верен первой редакции, которую предпочитал «всяким новшест-
вам».
Шахматный матч возобновился. Для начала каждый выиграл по пар-
тии. Но затем Моролёв выиграл подряд две партии, и положение мое
сразу стало безнадежным: у него семь очков, у меня три. Правда,
мне удалось выиграть еще две партии, но затем Моролёв одержал по-
беду с восемью очками против пяти при одной ничьей. Я продолжал
записывать все партии, и записи сохранились до сих пор, может быть
для того, чтобы засвидетельствовать, как плохо мы играли.
46
Моролёв уезжал, и в Сонцовке наступала тишина и... занятия обще-
образовательными предметами в большом количестве. Тем не менее
я успевал читать довольно много и, по примеру прошлого года, за-
писывал названия прочитанных романов, выставляя им баллы. Таким
образом «Рудин» Тургенева оценен в 3 + , «Вечера на хуторе близ
Диканьки» Гоголя в 4-Ь, «Герой нашего времени» Лермонтова в 5.
Позднее я совершенно разлюбил эту вещь.
Этим летом я решил написать большую сонату для фортепиано и
постаратьсй сделать так, чтобы и музыка была покрасивей, и техниче-
ски соната интересно была бы сделана, и содержание вышло не поверх-
ностным. Часть тематического материала уже наметилась. Таким обра-
зом я начал и сразу очень подвинул сонату № 2, f-moll в трех частях.
Получилась, сравнительно с другими сочинениями того времени, более
зрелая вещь, и в течение нескольких лет она возвышалась рядом с дру-
гими моими сочинениями как солидный опус. Позднее я, откинув вторую
и третью части, переработал первую и сделал из нее сонату № 1, op. 1.
Однако рядом с серьезными, заопусированными сочинениями эта соната
выглядела как-то слишком по-юношески. Получилось то, что будучи со-
271
лидным опусом в пятнадцать лет, она не удерживала своего места, по-
пав -в список более зрелых сочинений34 7.
Так или иначе, но в то лето соната чрезвычайно понравилась Моро-
лёву. Однако об этом ниже.
Довольно много времени я посвящал фотографии. На ходулях ходи-
ли меньше, чем в прошлом году, зато я устроил несколько турниров
в шашки, в которых принимали участие все, кто мог — Марфуша, Ники-
та, Стеня, Сережа и пр. Один турнир, в котором приняло участие семь
человек, причем каждый с каждым сыграл по одной партии, назывался
«малый» в отличие от «великого», в котором восемь человек сыграло
по две партии. В «малом» первый приз взял Никита, в «великом» — я.
Много я ездил на велосипеде, натренировавшись на порядочные рас-
стояния. Как-то приехал доктор Реберг, привез свой велосипед и пред-
ложил отправиться на велосипедах вдвоем к нему в деревню Голицы-
новку, лежавшую в двадцати пяти километрах от Сонцовки. Мы про-
делали пробег довольно благополучно и даже как будто бы не очень
утомившись. Но после того как на ночь меня уложили спать в гости-
ной, я никак не мог заснуть, а когда сон как будто начинал спускаться,
стенные часы громко отбивали время. Так я промучился всю ночь, а
перед рассветом влез на диван и остановил часы, чтобы не мешали.
Действительно, я немного задремал, но утром девочки Реберг заволно-
вались:
— Это вы остановили часы? — спрашивали они.
Мне почему-то стыдно было признаться, и я начал выдумывать:
— У них, вероятно, кончился завод.
— То-то и дело, что завод не кончился. Но ведь вы говорите, что
вам не спалось. Может, часы вам мешали и вы...
— Да совсем же нет, я вам говорю, что они сами остановились.
— Это очень неприятно, — покачала головою старшая, Вера. — Дур-
ная примета, когда часы так останавливаются.
Мне совсем не хотелось огорчать моих хозяек, но признаваться было
уж поздно; так и пришлось оставить их в обществе дурной приметы.
Обратно мы опять поехали с доктором на велосипедах. Он ехал степен-
но, не торопясь, я укатывал вперед и, лежа в копне сена, поджидал
его приезда. Вернувшись в Сонцовку, я спал крепко, и никакие часы
не нарушали моего сна.
Усиленная езда на велосипеде уменьшила мой интерес к верховой
езде. К тому же от тряски, производимой лошадью, начинал болеть
левый бок. Доктор Реберг объяснил, что это происходит, вероятно, от
сенной лихорадки, которую я имел в детстве и от которой увеличи-
лась селезенка. Поэтому, садясь на лошадь, я надевал тугой широкий
пояс вроде корсета. Он стягивал мои внутренности, и после этого они
не прыгали и не болели.
Я попытался выдумать машину, которая бы измеряла расстояние
во время прогулок. Для этого сонцовский столяр изготовил мне колесо
окружностью в один аршин. Колесо прикреплено было к палке, другой
272
С. С. Прокофьев (в центре), сестры Реберг и А. Э. Реберг.
конец которой надо было держать в руке, а колесо катилось по земле.
Несколько выше к той же палке было прикреплено другое колесо с пят-
надцатью длинными зубцами, заказанное тому же столяру. Проволочный
палец, приделанный к основанию первого колеса, при каждом его обо-
роте подвигал второе колесо на одно деление. А так как в сажени три
аршина, зубчатое колесо должно было совершить полный оборот, когда
аппарат проедет пять сажен. Далее предполагалось при помощи двух
сломанных заводных игрушек, в которых было много зубчатых колес,
замедлить движение в сто раз, чтобы последнее колесо совершало обо-
рот на протяжении пятисот сажен, то есть одной версты. Но передать
движение с моего зубчатого колеса на колеса из сломанных игрушек,
которые я имел в виду укрепить выше на палке, оказалось делом не-
легким; подобрать зубчатые колеса так, чтобы движение уменьшалось
ровно в сто раз, — еще труднее. И машина достроена не была.
273
м
Между тем сонцовская жизнь текла потихоньку, и отец не без гор-
дости принес с огорода первый кабачок, овощ дотоле неизвестный в Сон-
цовке. Зажаренный Катеришенькой в обильной сонцовской сметане, он
был очень вкусен. Катеришенька была отличной поварихой. Когда ей осо-
бенно удавалось какое-нибудь блюдо, мать командовала Марфуше:
— Налей-ка Катеришеньке большую рюмку наливки!
— Ах, матушка-барыня, — слышался голос Катеришеньки, — уж луч-
ше рюмку беленькой...
После обеда мать обыкновенно усаживалась на диван, а повариха
становилась против нее, подперев щеку рукой в ожидании заказа на
завтра. Все были сыты, репертуар же не особенно велик, и заказ шел
туго.
— Ну кого же мы, Катеришенька, зарежем на завтра? — спрашивала
мать.
— Вот индюшечка есть хорошая, — импровизировала Катеришенька.
Впрочем, жизнь в Сонцовке была далека от идиллии: в политическом
отношении было неспокойно. Для охраны своих владений Сонцов при-
слал пятерых стражников, которые в военной форме, с ружьями, долж-
ны были объезжать имение. Это была тактическая ошибка: присутствие
стражников раздражало крестьян, и вскоре снова начались пожары —
то горела чабарня, то отдаленный стог соломы. В темные ночи разда-
вался набат и зарево вставало над горизонтом. Меня очень волновали
эти ночные пробуждения под свинцовые удары колокола, я нервничал
и одно время не мог заснуть без сульфонала. Отец боялся выезжать
один, когда надо было отвозить деньги в Андреевку на почту или ехать
по делам в Бахмут. В таких случаях он брал с собой Федора Кисли-
цына, служившего в сонцовской экономии в качестве надсмотрщика над
всем поголовьем овец. У самого Кислицына было неплохое хозяйство.
Он был велик ростом, толст, чуть напоминал Глазунова, и отличался
физической силой. Когда он садился с отцом в экипаж, он занимал
больше половины сиденья. Несчастьем Кислицына была водка, и года
через два, в припадке пьяного угара он неудобно застрелился из ружья,
сидя на скамейке и целясь себе в рот. Выстрелом снесло челюсть, и он
умер в мучениях.
В следующий раз Моролёв приехал в конце июля, и мы начали
играть второй матч. В промежутках я довольно много играл в шахматы
с Марфушей, давая ей вперед ладью, а иногда & 1’aveugle, без доски.
Но родители не покровительствовали игре без доски, считая, что это
чрезмерно утомляет мозг, и партии h 1’aveugle я позволял себе только
изредка. С Моролёвым в первую встречу состоялось три партии, из
которых я выиграл две. На этот раз я не записывал партии; кроме
того, поскольку Моролёв сказал, что ему все равно — играть белыми
или черными, я уговорился, что из трех партий две буду играть белы-
274
Страница из детской тетради С. С. Прокофьева
ми. Конечно, этим он давал мне небольшой фор. Моролёв играл доволь-
но беззаботно, напевая песенку:
Езды ты мэнэ нэ дубишь,
На Кура гулать пойдешь,
Мэнэ болше нэ увыдишь,
Точно риба попливошь.
На мой вопрос, какой национальности эта песенка, Моролёв отвечал,
что это, вероятно, помесь грека с армянином распевает на Кавказе.
Но я так и не мог понять, кто же из двух «точно рыба поплывет».
Когда моя партия ладилась и я начинал забирать у Моролёва пешки,
я приговаривал:
275
— Ничего, пригадится, — подражая ему в коверканья слов. Вы-
ражение «пригадится», вместо «пригодится», я перенял у тети Тани.
Матч продолжался в августе. Я выдумал собственный гамбит, кото-
рый состоял из следующих ходов: 1. (4, <15; 2. е4, de; 3. d3, ed; 4. С:
d3. После этого белые выводили второго слона через d2 на сЗ или ста-
вили его на Ь2 — и за свою пешку получали довольно сильную атакую-
щую позицию. Мне очень нравилось, когда Моролёв на четвертом ходу
переставал петь свою песенку и долго морщил лоб, ища хорошего отве-
та. Обе партии, которые я играл «моим гамбитом», он проиграл, и я
торжествовал. Но дело в том, что по третьему ходу черным не надо
брать пешку d3; надо вместо этого защищать пешку е4. Тогда белые
не могут играть 4. de, так как это вызовет размен ферзей, и положе-
ние их сразу станет неудобным. Две другие партии Моролёв, играя бе-
лыми, выиграл и уехал со счетом четыре — три в мою пользу.
Матч игрался до первых шести выигранных партий. Кончился он
в конце августа. При третьей встрече Моролёв сделал две ничьи, а за-
тем выиграл подряд две партии, став таким образом впереди меня с
пятью очками против четырех. Но последнюю партию я принатужился,
выиграл ее, и матч был признан ничьим при пяти очках с обеих
сторон.
48
Но шахматы шахматами, а занятия занятиями. То, что задал мне
Винклер, я более или менее выучил, хотя и без большой тщательности.
Тем не менее я все это уже продемонстрировал Моролёву. Зато по обще-
образовательным предметам родители натренировали меня как нельзя
лучше, и в начале сентября старого стиля мы с матерью отправились
в Петербург.
Экзамены в пятый класс общеобразовательных предметов я сдал хо-
рошо; большая часть отметок были пятерки; четверок было две или
три. Но, как я уже говорил выше, письма к отцу не сохранились, а
подробности об экзаменах не запомнились. Впрочем, возможно, что
никаких писем об экзаменах и не было, так как пока я сдавал их вы-
яснилось, что Лядов и Винклер начнут свои занятия лишь около пер-
вого октября. Перед нами лежало три свободных недели, и мать, не
долго думая, собралась в Сонцовку на весь сентябрь — прекрасный сол-
нечный месяц в тех краях.
Во время этого пребывания мы с Моролёвым сыграли еще один
матч, третий, на большинство из десяти партий. Когда из этих десяти
партий мы сыграли девять, у меня оказалось пять очков против четырех.
Последнюю партию я свел вничью и таким образом выиграл матч. Все
партии я записывал, и качественно они оказались гораздо лучше, чем
в первом матче: усиленная игра в шахматы пошла обоим нам на пользу.
В это время дружба с Моролёвым была полная, и мы даже, точнее —
276
он, несмотря на разницу - в возрасте, поговаривали о том, что пора
выпить наливкою на брудершафт.
Не помню, была ли уже окончена моя f-тоП’ная Grande senate348,
или я ее дописал в Петербурге. Во всяком случае, из нее было сочи-
нено порядочно, и она нравилась Моролёву. Он ее и слушал, и сам
разыгрывал, стараясь исполнять первую часть не без блеска (особенно
ему нравилась побочная партия, которую он играл слегка раскачиваясь,
с видимым удовольствием), вторую — с серьезной драматичностью, тре-
тью — весело и скерцозно.
По его просьбе я переписал для него все основные темы и сейчас
цитирую с его экземпляра, так как моя рукопись сонаты с годами за-
терялась.
Первую часть я не привожу,, так как темы в основном остались та-
кими же в напечатанном опусе первом.
Вторая часть, первая тема:
Вторая тема:
277
Финал, первая тема:
278
Остальной материал финала менее интересен.
Вновь появился Кленов, он имел теперь район, соседний с моролёв-
ским. Он по-прежнему галантно чистил кильки для дам и преинтересно
рассказывал про свое путешествие по Индийскому океану: будучи демо-
билизован после японской войны и имея в кармане тысячу рублей в
результате увеличенного военного жалованья, он вместо того, чтобы
вернуться прямым путем, сел на океанский пароход и совершил чудный
рейс из Шанхая через Индию в Одессу, о котором очень красочно расска-
зывал перед моими широко раскрытыми глазами.
49
К 1 октября мы с матерью возвратились в Петербург. Консерватория
функционировала нормально: Глазунов был директором, Римский-Кор-
саков и Лядов вернулись в состав профессоров. Но Римский-Корсаков
более не преподавал контрапункта и фуги, передав их Лядову и оставив
себе инструментовку. Нас без экзамена перевели на контрапункт, но
вместо Римского-Корсакова нам пришлось проходить контрапункт у того
же Лядова.
Из семи человек, начавших класс гармонии два года тому назад,
нас теперь осталось трое: Асафьев, Канкарович и я. Гросман и Фивей-
ский исчезли совсем, а Шпис и Кобылянский отпали постепенно: Шпис
начал сочинять оперетку и мало-помалу скрылся с горизонта; Кобылян-
ский же налег на фортепиано и по теории композиции вскоре отстал
от нас на год.
Между тем класс обновился четырьмя новыми учениками: Мясков-
ским, Саминским, Эльканом и Чефрановым. Хотя все они метили на
контрапункт и уже знали гармонию, Лядов и Глазунов держались той
же точки зрения, что и по отношению ко мне: гармония есть основа
теории композиции и ее надо пройти в консерватории. Если в этом
отношении со мною они были радикальны, то вновь поступившая чет-
верка оказалась гораздо более великовозрастной, к тому же все чет-
веро жаловались, что еще в прошлом году хотели поступить В-консер-
ваторию и потеряли год из-за ее закрытия. Пришлось сделать исключе-
ние и принять их одновременно и на гармонию и на контрапункт. Это
вызывало напряженную работу в смысле двойного количества делаемых
задач, но те обещали приналечь.
Мясковский появился в консерватории в военном сюртуке поручика
саперного батальона349, с большим желтым портфелем под мышкой.
Он носил усы и бородку, был всегда сдержан, вежлив и молчалив. Его
сдержанность и привлекала к нему, и в то же время держала людей
на расстоянии. Мясковскому было двадцать пять лет.
Саминский представлял полную противоположность — несдержанный
и с плохими манерами. На довольно маленьком туловище была большая
и круглая голова с толстыми губами. Округлость головы подчеркива-
279
«Мясковский появился в консерватории в военном сюртуке поручика
саперного батальона»
лась тем, что он коротко стриг волосы. Я нашел, что он напоминает
шахматную пешку, и сразу невзлюбил его с прямолинейностью пятна-
дцатилетнего юнца.
Остальные двое были менее интересны: Элькан — аккуратный, при-
чесанный эстонец, говоривший по-русски с акцентом, и Чефранов —
280
странная неврастеническая фигура, откуда-то из далекого российского
города.
Несмотря на то, что мы, то есть Асафьев, Канкарович и я, прохо-
дили в прошлом сезоне контрапункт более полугода, нельзя было ска-
зать, чтобы мы теперь писали задачи лучше, чем вновь поступившая
четверка. Отсюда вывод, что Лядов правильно решил оставить нас на
контрапункте, рассматривая прошлогодние занятия лишь как предвари-
тельные упражнения. Мясковский писал свои задачи четко и аккуратно,
делая сравнительно мало ошибок. Саминский и Чефранов, наоборот,
валяли грязно и небрежно. Через много лет я как-то спросил Мясков-
ского:
— Вас раздражало, что в класс контрапункта затесался такой мла-
денец, как я?
— Нисколько.
— А других?
— По-моему, нет.
— Но Саминского же раздражало!
— Вы его задевали, оттого и раздражало.
Как-то между учениками зашел разговор о том, как кто устроился
(Элькан, Саминский и Чефранов были приезжими). Спрошенный Мяс-
ковский ответил:
— Я живу с моим отцом.
— Это очень удобно, — сказал кто-то.
— Или совсем неудобно, — вставил другой.
— Может быть, — с совершенным равнодушием пропустил Мясков-
ский через усы.
Меня это равнодушие несколько задело, и я пустился в рассужде-
ния:
— Вот если вы женитесь, тогда сразу найдете, что жить отдельно
удобнее.
— У меня нет никаких матримониальных наклонностей, — опять про-
пустил сквозь усы Мясковский.
— Матримониальных? — спросил я, в первый раз услышав такое
слово.
— Склонности ко вступлению в брак, — пояснил Мясковский. На этом
разговор окончился.
50
Вскоре после уроков контрапункта начались уроки инструментовки,
которые вел Римский-Корсаков параллельно контрапункту и фуге. На-
роду было довольно много, и предполагалось, что Римский-Корсаков
будет вести два параллельных класса, но затем он изменил свое реше-
281
ние, соединил оба класса в один и стал заниматься с ними двойное
количество часов, то есть часа три-четыре подряд. Вероятно, он видел
в этом две выгоды: для себя — одним разом меньше ходить в консер-
ваторию; для учеников — от большего количества приносимых и исправ-
ляемых работ, ибо польза была не только от замечаний, касавшихся
собственной работы, но и от замечаний по поводу работ товарищей.
На самом деле вышло не совсем так. Занятия происходили, в том же
«классе под часами», где два года назад мы проходили гармонию, а
в этом году контрапункт, но теперь набилось такое множество народа,
что сидели не только на партах, но и на подоконниках. Когда Римский-
Корсаков усаживался за фортепиано проверять работы, вокруг него тол-
пилось столько народа, что партитуру, стоящую на пюпитре, хорошо ви-
дели только находившиеся в первых двух рядах. Длинный урок был
утомителен, и трудно было сохранить внимание все время. Короче гово-
ря, серьезные ученики, понимавшие, как много можно было извлечь
для инструментовки из соприкосновения с таким человеком, как Рим-
ский-Корсаков, сосредоточивались и действительно получали пользу.
Мне же было пятнадцать лет, я относился к Римскому-Корсакову с ин-
тересом, старался правильно писать работы, а в остальное время не
утруждал свое внимание. Поэтому и польза от этих уроков была не-
велика.
Перед началом занятий я любил спускаться в раздевалку, окна ко-
торой выходили на площадь, и глядеть, как в конце этой площади из
улицы Глинки возникала фигура Римского-Корсакова, идущего в кон-
серваторию. Когда погода стала более холодной, Римский-Корсаков на-
чал носить енотку, очень короткую и совсем не по его высокому росту.
Он туго запахивал ее, и из поднятого воротника пучком торчала его
борода. Многие из учеников относились к Римскому-Корсакову с неж-
ностью; я слышал, как Мясковский называл его Корсанькой. В классе
он рисовал на черной доске схемы инструментов и расположение дыро-
чек на них и объяснял, почему закрытие или открытие таких-то дырочек
на флейте вызывает такой-то звук. При этом он иногда поворачивал го-
лову от доски к ученикам и спрашивал:
— Понимаете? — причем произносил это в виде «айте?» или «айнт?»
Когда он исправлял работы, он писал сначала ноту, а потом ста-
вил перед ней диез или бемоль (я привык писать сначала диез или
бемоль, а потом ноту).
После того как Римский-Корсаков объяснил нам струнные инстру-
менты, он предложил инструментовать сонаты Бетховена для струнного
квинтета. Для начала я выбрал первую часть третьей сонаты C-dur,
но это было не особенно интересно, потому что хотелось инструменто-
вать сонаты на полный оркестр, а струнный квинтет казался слишком
бескрасочным, может быть, оттого, что мы не умели выжать из него
максимум. Когда же он объяснил нам весь оркестр, то вдруг дал ин-
струментовать четырехручные марши Шуберта. Выбор был неожидан-
ный. Вероятно, Римский-Корсаков избрал их потому, что в них было
282
много равномерных tutti. Научить инструментовать эти tutti он и имел
в виду. Но это было так однообразно и так скучно, что я проделывал
мои работы с отвращением. Когда Римский-Корсаков проверял написан-
ное, сидя за роялем, или проигрывал по принесенной им партитуре ка-
кой-нибудь пример, он иногда просил близстоящего ученика подыграть
ему какой-нибудь голос. Рассказывают, что однажды он таким образом
обратился к ученику со словами:
— Подпойте мне этот басовый голос.
Тот попробовал, но тут же сконфуженно пробормотал:
— Не могу, слишком низко...
— У композитора должен быть голос в семь октав, — назидательно
сказал Римский-Корсаков и сам подпел тему глубоким хрипловатым
басом.
51
В ноябре в классе контрапункта появился новый ученик, Борис За-
харов, студент лет двадцати, с довольно правильным лицом. В его лице
было, пожалуй, что-то римское, что давало ему возможность носить во-
лосы на пробор по самой середине головы. Только правильные лица вы-
держивают такой пробор. Эта прическа, студенческая фуражка преувели-
ченных размеров, мундирчик с подложенными плечами и кое-что в мане-
рах производили впечатление некоторой фатоватости, что было особенно
заметно на фоне консерватории, контингент которой ни манерами, ни
франтоватостью не отличался. Захаров был сыном богатого купца первой
гильдии, дровяника. Но если отец был умеренно интеллигентен, то у сы-
новей появились не только хорошие манеры, но и интеллектуальные за-
просы, и у Бориса больше, чем у других его братьев и сестер. Задачи
Лядову он писал, впрочем, довольно плохо, но очень увлекался спе-
циальным фортепиано, на которое поступил параллельно с теорией ком-
позиции.
Дирекция Мариинского театра выдавала еженедельно шесть билетов
в оперу для теоретиков. Это были самые дешевые места в последнем
ряду галерки, под потолком и стоили по 36 копеек за место, но нахо-
дились они прямо против сцены и видно было недурно. Жара и духота
при переполненном театре были страшные, и я, вытирая пот со лба,
жаловался Мясковскому.
— Вам надо приходить сюда не в черной куртке, а в шелковой ру-
башечке,— улыбнулся последний.
Так как всех теоретиков было больше девяноста человек, то при-
шлось составить алфавитный список, по которому шесть человек по
очереди попадали в театр. Не велика корысть, но все же раза два
за зиму теоретик за 36 копеек получал свой билет, надеясь, что это
выйдет не на «Травиату», а на что-нибудь более интересное. Я обратил
внимание Захарова, чтобы он включил себя в этот список, «а то без
вас никто не позаботится».
283
— Неважно, — небрежно сказал Захаров. — У нас сорок пять абоне-
ментов в Мариинский театр. Мы даже не всегда ими пользуемся. Да вот,
кстати (разговор происходил на улице при выходе из консерватории),
зайдемте в кассу театра, я должен получить за возвращенные места,
если касса их продала, конечно!
Мы зашли, и касса действительно выдала Захарову семь рублей.
Через несколько дней я был в Мариинском театре на «Садко» в ложе,
которую продолжал нам давать время от времени Трижды-ноль-ноль.
Ложа была боковая и находилась высоко, но все же можно было услы-
шать «Садко», которого так расхваливал Моролёв. С моего верхнего
этажа я не без уважения рассмотрел Захарова, сидящего в первом
ряду кресел.
— Какое у вас шикарное место, в первом ряду! — не без наивности
сказал я ему в антракте.
— Ив первом, и во втором, и в третьем, и так до тринадцатого
ряда, — улыбнулся Захаров. — Это у нас счастливое наследство. Братья
у меня очень любят оперу и постоянно на нее ходят, но все же иногда
приходится возвращать места.
Когда я выходил из театра, то видел, как Захаров уехал на собст-
венной лошади. У него были узенькие дрожки, на которые с трудом
можно было сесть вдвоем, задастый кучер и очень хорошая лошадь.
В классе Лядова параллельно занятиям контрапунктом снова начали
писать коротенькие восьмитактовые пьески, в которых первые четыре
такта назывались главным предложением, а вторые — придаточным.
Нельзя сказать, чтобы мои писания удовлетворяли Лядова, но все
же я немного выписался, и впоследствии некоторые из этих примеров
попали в -более серьезные опусы. Так, вероятно, к осени 1906 года
относится первый набросок начала g-тоП’ного гавота, который
после многочисленных переделок вошел в op. 12350. Лядов брюзжал не
только на мои пьесы — попадало и Канкаровичу, и Саминскому, и
другим.
— У вас правая рука не знает, что делает левая, — говорил Лядов,
и это была не случайно выскочившая, но крепко им облюбованная
фраза. Впоследствии я не раз слыхал ее применительно к музыке «мо-
дернистов», которых Лядов не переносил.
— Это настоящие христиане, — глумился Лядов, — у них правая рука
не знает, что делает левая.
— Неужели, если бы у меня были деньги, я с вами занимался бы? —
говорил Лядов в другой раз, стоя после урока посреди класса в окру-
жении полдюжины учеников. — Композиторов из вас все равно не вый-
дет, кроме разве двух или трех. (Асафьев впоследствии говорил, что
он где-то слышал, будто в числе этих двух-трех Лядов называл Мяс-
ковского и меня.) А задачи вы пишете плохо, с грязным голосоведе-
нием и при полном отсутствии стиля. Да и написано-то как неаккурат-
но! Ну что это, — тыкал он коротким пальцем в чью-то злополучную
тетрадку, — какие-то мосты с арками!
284
В тетрадке, действительно, ноты были связаны очень выпуклыми ли-
гами, отдаленно напоминавшими арки. Лядов требовал, чтобы с калли-
графической стороны задачи были написаны чисто и аккуратно, и в этом,
конечно, был прав; мы же помнили, что Бетховен- писал грязно, и потому
не думали, что нам следует поступать иначе. Чайковский говорил, что
в жизни композитора есть три периода: первый, когда он пишет неряш-
ливо, потому что лучше не умеет; второй, когда он старается писать
как можно чище, потому что его начали исполнять и с чисто написан-
ной партитурой дирижеры знакомятся охотней, чем с грязной; и третий,
когда он опять начинает писать как попало, потому что уже настолько
знаменит, что его рукопись сразу попадет в печать и граверы все равно
разберутся и награвируют чисто. [...]
52
Из концертов этого времени самым интересным был концерт Зило-
ти 2 (15) декабря, в котором Макс Регер дирижировал своею (З-диг’ной
серенадой351. Дирижировал он очень любопытно, без профессиональной
подтянутости, но в то же время как-то необычайно вразумительно объ-
ясняя руками то, чего он хотел от оркестра. Жесты у него были самые
домашние, как будто он находился не на эстраде, а у себя в спальне,
в халате, но все это было очень понятно и как бы вкладывало музыку
в рот. Сама серенада вызвала большой интерес: меня поразило, что Ре-
гер сопоставлял отдаленные тональности с легкостью, как будто это
были первая и пятая ступени. Затем, что за название? Я привык, что
серенада — это то, что поют на заре под окном, а тут вдруг серенада
в нескольких частях, вроде сюиты или симфонии. Я только жалел, что
с первого прослушивания во многом не разобрался. Тем интереснее было,
когда, придя на следующий урок Лядова, Мясковский вытащил из своего
желтого портфеля четырехручное переложение этой серенады. Я сразу
уселся играть ее с Мясковским, причем произошло даже некоторое
столкновение с Саминским, который тоже хотел играть. Но не успели
мы исполнить и первой страницы, как вошел Лядов и начался урок.
После урока, пока я зазевался, Саминский уже сел за рояль с Мяс-
ковским.
— Послушайте, — закричал я, — ведь я же начал играть серенаду!
— Не мешайте, и без вас тут трудно, — огрызнулся Саминский, пу-
таясь в сложных регеровских гармониях.
Мне ничего не осталось, как стать сзади и наблюдать их игру.
Но вместо того, чтобы следить за серенадой Регера и как следует зна-
комиться с нею, я следил за тем, хорошо ли Саминский справляется
со своей задачей. Мясковский, сидя в левой руке, играл не то чтобы
чисто — у него пальцы не поспевали за нотами и комкали пассажи, —
но глаз его был хорош и всегда в нужном месте. У Саминского же
285
не поспевали ни пальцы, ни глаз: он путал, чертыхался, извинялся
и несколько раз просил начать сверху страницы.
— Пустите лучше меня, — кричал я ему через плечо.
— Отвяжитесь! — вопил Саминский, не отрываясь от нот.
— Но по крайней мере, следующую часть буду играть я.
Однако дошли до второй части, и Саминский не пожелал меня
пустить. Я поймал его за руку, но он с силою взмахнул рукой, стрях-
нув меня, как собачонку. Тогда я в бешенстве схватил ноты с пюпитра
и с ними выскочил из класса. Только добежав до раздевалки, я сообра-
зил, что ноты-то принадлежат Мясковскому и что, ссорясь с Саминским,
я нечаянно обидел его. Сконфузившись, я медленно пошел назад вверх
по лестнице и встретил всю компанию, спускавшуюся вниз.
— Вот ваши ноты, — сказал я Мясковскому.
— Благодарю вас, — ответил тот, как-то болезненно покривившись,
точно ему наступили на ногу.
Так бесславно окончилась попытка познакомиться поближе с сере-
надой Регера. Казалось, что моим мальчишеским поведением я должен
был скомпрометировать себя в глазах Мясковского. Но меня спасло то,
что я довольно бойко прочитал первую страницу, сыгранную с ним до
прихода Лядова. Ноты я читал хорошо, и это не ускользнуло от внима-
ния Мясковского. Как хороший музыкант, он за музыкальные достоин-
ства склонен был простить мою мальчишескую выходку.
Что касается Саминского, то, встретив его перед следующим уроком
контрапункта, я привязался с вопросом, почему у него такие усталые гла-
за. Веки у Саминского были действительно опухшие, а под глазами синие
круги, лицо помятое, как после бурно проведенного времени.
— Посмотрите на глаза Саминского, — приглашал я товарищей, —
видите, белок красноватый, а вокруг синевато. С чего бы это могло быть?
По-видимому, моими глупыми задеваниями я попал прямо в цель: Са-
минский заволновался, стал говорить, что не мое дело отпускать замеча-
ния, что глаза у него как глаза, сегодня как вчера, и пр.
— Смотрите,— не унимался я, взяв Захарова за локоть и указывая на
Саминского, — вы когда-нибудь видели такие глаза? Веки так и отвиса-
ют, как губы...
Но Саминский быстро собрал свои разложенные тетрадки и вышел из
класса, появившись в нем лишь после того, как пришел Лядов и урок
начался.
53
Не помню, где мне довелось поиграть на совершенно новеньком кон-
цертном рояле Ратке. Ратке не котировался в числе лучших фортепиан-
ных фабрик России — Беккер и Шредер352 считались лучше, — но у роя-
лей Ратке был звучный тон, немного резковатый, что как раз мне и нра-
вилось тогда. В совершенном упоении я описывал приехавшему отцу
достоинства концертного рояля Ратке.
286
— Вот кончишь консерваторию, и тебе купим концертный рояль,—
сказал отец.
— Но, папа, если такая покупка в принципе решена, зачем же откла-
дывать ее до тех пор, пока я кончу консерваторию? Не лучше ли, чтобы
уж теперь подобный рояль стоял у нас? Было бы такое удовольствие на
нем заниматься!
Как ни странно, эти хитрые разговоры возымели действие, и через год,
после многократного возобновления их, у нас в гостиной появился кон-
цертный Ратке. Но об этом в свое время.
В классе Винклера среди других вещей я выучил Рондо-каприччиозо
Мендельсона и получил похвалу. Это дошло до Раевских.
— Знаешь, Мари, — сказала тетя Катя матери: — мы хотим устроить
у нас музыкальный вечер. Может быть, Сергуша сыграл бы Рондо-кап-
риччиозо?
Мать посоветовала мне хорошенько повторить его, — потому что у
Раевских будет много гостей,— что я и сделал довольно тщательно. У Ра-
евских, действительно, оказалось полно народа. Все мужчины бывали
обыкновенно в сюртуках, кроме нескольких мундиров, военных или лицей-
ских. Но на этот раз один из окончивших лицеистов явился в смокинге,
форма одежды, только начинавшая тогда входить в обращение в Петер-
бурге. Я видел смокинг в первый раз и одобрил его: мне понравилось
большое пространство белой крахмальной рубашки на груди и строгий
черный галстук.
Для начала братья Раевские, Андрей и Шурик, довольно лихо отката-
ли в четыре руки увертюру к «Руслану и Людмиле». Затем кузина Катя
спела романсы Аренского и Кюи. Один из романсов Аренского «Недавно
обольщен прелестным сновиденьем»3 53 я считал лучшим у него и очень
любил. Глуховатость ее не проходила, но она слышала звук во время пе-
ния и интонировала верно. Доктора находили, что ей надо продолжать
заниматься пением, так как это может оказать хорошее влияние на слух.
Затем я сыграл Рондо-каприччиозо, не без успеха. После меня двоюрод-
ная сестра Раевских, уже немолодая княжна Максутова (младшая из
двух сестер, с которыми мы вместе нанимали карету на свадьбу) спела
романсы Гречанинова. На этом вечер прекратился, и все прошли в столо-
вую, где был сервирован чай с закусками. После же чаю бывшие и настоя-
щие лицеисты начали петь хором разные песни, которые мне казались
простоватыми и совсем не нравились. Вообще, вкус мой вполне устано-
вился, я любил классическую музыку и новинки, не переваривал полу-
серьезную «музычку». Вернулся я домой неудовлетворенный: не стоило
тщательно подучивать Мендельсона для такого не очень серьезного
вечера!
54
От Кленова я получил письмо, в общем очень милое, но в нем он до-
вольно остренько поддевал меня за плохую игру в винт. Мне ужасно
хотелось ответить ему остроумно, однако ничего выдумать я не мог и,
287
хотя чувствовал, что мой ответ скорее глуповатый, так его и послал за
неимением лучшего.
Дружба с Ваней Павским продолжалась, хотя в шахматы мы играли
меньше, потому что он проигрывал даже тогда, когда я играл без коня
или вслепую, без доски. Но зато я выдумал новую игру в морское сраже-
ние, которая очень занимала нас обоих. На большом листе во весь стол
чертилось множество кривых линий, неправильных кругов, овалов и пр.
Все эти линии соединялись и расходились и представляли как бы дорож-
ки, по которым имели [возможность] двигаться корабли. На линиях были
проставлены точки на расстоянии одного сантиметра; крейсера делали
большее количество точек, броненосцы — меньшее. Выстрел, произво-
димый кораблем, расценивался в большее количество единиц или мень-
шее, в зависимости от силы артиллерии данного корабля и расстояния:
то есть на дальнем расстоянии, где стреляла только тяжелая артилле-
рия, сумма единиц была меньше, чем на более близком, где вступал
и средний калибр. Самый выстрел состоял в том, что надо было назвать
прицел, то есть сказать, в скольких сантиметрах находится стреляющий
корабль от того, в который он стреляет. Если расстояние было угадано
неверно, то, значит, был дан промах; если же верно, то тянулся жребий,
чтобы узнать, куда попал снаряд: надводная пробоина, подводная пробои-
на, артиллерия, машина и т. д. Подводная пробоина засчитывала кораб-
лю большее количество очков повреждения, чем надводная; попадание
в артиллерию уменьшало силу огня пострадавшего корабля; попадание
в машину уменьшало скорость. Если стреляло несколько кораблей, то
сначала объявлялся прицел для всех, а затем он уже проверялся. После
выстрела все корабли передвигались и ответный выстрел производился
уже при других расстояниях. Тут-то и важны были кривые линии на пла-
не, которые заставляли корабли извиваться, тем самым затрудняя при-
цел. Если для выполнения какого-нибудь маневра не хватало линии, ее
можно было подрисовать, ибо считалось, что линии созданы для удобст-
ва, а не для неудобства маневрирования. Эта игра увлекала нас до чрез-
вычайности: когда эскадры сближались и выпускали друг в друга полные
залпы, мы приходили в совершенный экстаз. Правда, сражение шло мед-
ленно и продолжалось обыкновенно с утра до вечера, так как на проверку
всех измерений и вычисление количества единиц нанесенного вреда (это
заносилось в особый журнал, лежавший на соседнем столе) уходило мас-
са времени. Но так как мы дрожали из-за каждого выстрела и из-за
каждого попадания, то время не замечалось.
В дальнейшем игра эта претерпела изменения: нам надоело сражаться
безымянными, нами выдуманными броненосцами; захотелось ввести на-
стоящие корабли, существующие в самом деле. Например: французский
флот против германского (ввиду большого количества кораблей здесь
брались только те, которые имели водоизмещение не менее четырех тысяч
тонн и были не старше пятнадцати лет); или русский флот против япон-
ского; или наша порт-артурская эскадра против нашей же эскадры Ро-
жественского. В таких случаях я просиживал целые вечера над официаль-
288
ным морским справочником, высчитывая у каждого корабля, какой силы
будет залп из дальнобойных орудий и каков он будет на более близком
расстоянии, когда примет участие вся артиллерия. Далее, по толщине
брони, надводной, подводной, по проценту бронирования ватерлинии, по
броне палубы и водоизмещению судна определялось количество единиц
попаданий, которое могло выдержать судно, прежде чем отправиться на
дно. Я исписывал целые листы этими вычислениями, проделывая их с
крайней добросовестностью. Затем, когда все было готово, я передавал
результаты Ване Павскому, который в свою очередь просиживал целые
вечера, изучая их, разбивая свой флот на эскадры и составляя план сра-
жения. Конечно, это сражение было интереснее, потому что мы знали каж-
дый корабль и по справочнику, и по силуэту, и по названию. Они были не
кусочками картона на плане, а как бы живыми существами.
55
Болотный петербургский климат отразился на состоянии моего носа,
из которого постоянно текло вследствие хронических насморков.
— Да, да, — говорила мать, — я очень люблю Петербург, но это вер-
но, когда говорят, что Москва построена на семи холмах, а Петербург
на семи болотах!
После нескольких визитов к Татьяне Павловне (тетке-доктору, кото-
рая бросила зонтиком в конку), меня повели наконец к знаменитому вра-
чу, лечившему уши Кати Раевской. Тот засовывал мне в нос палочки с
ментолом, приятно освобождавшие его непроходимость, прописал такие
же средства домой, и мне казалось, что насморку стало как будто лучше.
На рождество приехал отец, и новый, 1907 год мы встречали у Раев-
ских, как и в прошлый раз. Родители подарили к праздникам оперный
клавир — какой? Тот, который я пожелаю себе выбрать. Я выбрал «Валь-
кирию» Вагнера. С этой оперой я почти не был знаком, но как-то чувство-
вал, может из разговоров, слышанных в консерватории, что познакомить-
ся надо. Играл я с интересом: многое нравилось, но многое осваивалось
туго.
Наиболее значительным музыкальным событием в январе был юби-
лейный концерт по поводу двадцатипятилетия композиторской деятель-
ности Глазунова. В 1881 году он сочинил первую симфонию, а в 1906 —
восьмую. Обе эти симфонии исполнялись в юбилейном концерте 27 янва-
ря (9 февраля) 1907 года, посередине же, между симфониями были
«Встреча Глазунову» Лядова и «Здравица Глазунову» Римского-Корса-
кова, а также приветствия и поздравления. Колонный зал имел парадный
вид; первой симфонией дирижировал Римский-Корсаков, которого я ви-
дел за пюпитром в первый и единственный раз. Меня удивило, что, преж-
де чем выйти на эстраду и начать концерт, Римский-Корсаков стоял где-
то сбоку у колонны во фраке, беседуя с кем-то. Я привык, что дирижер
вдруг возникает неизвестно откуда, и концерт начинается. А тут сбоку
289
у колонны, на виду у всех. Сама первая симфония мне понравилась мень-
ше других глазуновских симфоний, которые я знал, а дирижирование Рим-
ского-Корсакова не произвело впечатления. Количество поздравляющих
делегаций было огромно, и все они были или с лавровыми венками или
с большими корзинами цветов. Глазунов принимал их на эстраде, они
медленно дефилировали по направлению к нему, двигаясь позади белых
колонн и составляя длинный хвост через весь зал. Это было очень торже-
ственное чествование, Глазунов находился на вершине своей известности,
на высоте, которую ему не удалось сохранить до конца жизни. Его пяти-
десятилетний юбилей, праздновавшийся двадцать пять лет спустя в Па-
риже; носил несравнимо более скромный, я бы сказал, досадно скромный
характер. Восьмая симфония, которой закончился описываемый концерт
и которую я слышал во второй раз, понравилась мне гораздо больше
первой354.
В консерваторию Глазунов всегда приходил в сюртуке (вероятно, для
директорской убедительности). Сюртук просторно сидел на его объеми-
стом туловище, и в одном из глубоких карманов помещался большой
портсигар, штук на десять сигар крупного размера. Глазунов курил одну
сигару за другой, и когда он проходил по коридорам консерватории, по-
зади него стелился легкий запах хорошей сигары. Мы потягивали носом
и говорили:
— А здесь только что прошел директор.
Глаза у него были точно две темных вишни. Но в дальнейшем вишни
выродились, и в них появилось что-то неприятное.
На Новый год кузина Катя Раевская прочла мне из Апухтина:
Отчалила лодка, чуть брезжил рассвет.
В ушах раздавался последний привет...
Она обратила мое внимание на поэтичность стихотворения и сказала,
что хорошо было бы написать на него романс, а еще лучше романс для
голоса, скрипки и фортепиано. Мне понравился текст, а также идея тако-
го ансамбля, и я принялся за дело. Надо сказать, я не совсем ухватил
идею соединения скрипки с голосом и ту роль, которую скрипка должна
была сыграть в этом романсе, и, конечно, не извлек всех возможностей из
участия скрипки в ансамбле. Вероятно, кузина, предлагая скрипку, виде-
ла в своем дилетантском воображении больше, чем видел я, но во искуп-
ление этого в музыке романса есть гармонические измышления, которы-
ми я хотел изобразить призрачное утро, и вообще стремление к дальней-
290
Отрывок из середины романса (просветление, наступающее после
угрюмой начальной части):
Романс никогда не был исполнен в том ансамбле, для которого пред-
назначался, то есть для голоса, скрипки и фортепиано. Я наигрывал его
на фортепиано Кате Раевской, но музыка явно не доходила до нее. Я пере-
писал романс и послал его Моролёву, но и там была холодная встреча.
Так он и впал в неизвестность. Но стихи мне нравились: через несколько
лет я вернулся к ним, написав совсем новый романс, на этот раз без
скрипки. Романс издан под op. 9355.
56
В том же январе я начал сочинять небольшие фортепианные пьесы,
которые записывал в тонкую нотную тетрадь в светло-зеленой облож-
ке356. Первая пьеса, интимно-лирического характера, называлась
«Упрек».
Начало пьесы:
«Упрек» нравился, когда я его играл, вероятно, потому, что лирические
вещи занимали у меня еще не очень много места, и эта пьеса оказалась
для многих приятной неожиданностью. За «Упреком» последовали дру-
гие — «Рондо», «Восточная песенка», — к марту месяцу их было штук
291
пять или шесть. Хотя «Восточная песенка» была все-таки «песенка», но
с «Упреком» и этой новой тетрадкой прекратило свое существование офи-
циальное название «песенок», которое я давал своим фортепианным пье-
сам в течение пяти лет со времени первой из них, написанной с Глиэром
в песенной форме. Сочиняя аккуратно по дюжине в год, я с одиннадца-
ти до пятнадцати лет написал пять серий по двенадцати в каждой, всего
шестьдесят пьес. Уж так повелось, что ко дню рождения и именин отца
и матери, а иногда Раевских или тети Тани, я сочинял песенку, которую
и посвящал «дорогой имениннице». Это превратилось сначала в тради-
цию, а потом в обязанность, против которой я и возмутился в конце
концов.
— Я хочу сочинять, когда мне хочется, а не к именинам, — сказал я
матери.
Таким образом, с 1907 года это аккуратное посвящение ко дню
семейных праздников прекращается.
— Что это у вас за тетрадочка?— спросил Мясковский, когда я слу-
чайно захватил свои пьесы в консерваторию.
Я показал ему.
— Может, вы дали бы их мне посмотреть? Я очень аккуратно принесу
на следующий урок,— сказал Мясковский, и в голосе его прозвучала
даже некоторая вкрадчивость.
Мне это польстило, и я вручил ему тетрадку. На следующем уроке
он мне вернул ее со словами:
— Вот какого змееныша мы, оказывается, пригрели у себя на груди!
Больше ничего не было сказано, но по тону Мясковского я понял,
что мои пьесы его заинтересовали. Вскоре я отослал тетрадку Моролёву,
использовав первую ее страницу (пустую) для письма к нему 357. Между
тем с Мясковским начали налаживаться кое-какие отношения, чему
помогли эти пьески и мое чтение с листа серенады Регера. Я почувство-
вал, что Мясковский приглядывался ко мне и уж во всяком случае не
рассматривает только как мальчишку.
— Сколько я ни пробовал играть девятую симфонию Бетховена в
четыре руки, мне никогда не удавалось доиграть ее до конца,— как-то
сказал Мясковский.
— Давайте попробуем, я уверен, мы с вами доиграем,— воскликнул я.
— Что ж, попробуемте...
Так как Мясковский жил далеко от консерватории, я предложил ему
после урока контрапункта, не откладывая в долгий ящик, зайти ко мне.
Мясковский' согласился. Я был горд, что такой взрослый офицер идет
ко мне в гости.
— Мамочка, знаешь, кто к нам пришел?—закричал я, вводя Мяс-
ковского в квартиру.^—Это Николай Яковлевич!
— Не может быть! Какими же это судьбами?— закричала мать из
другой комнаты, поспешно выходя к Мясковскому, смущенному такой
неожиданно бурной встречей. Однако когда мать увидела его, наступила
ее очередь смутиться.
292
— Простите...— сказала она,— у нас в деревне есть знакомый Нико-
лай Яковлевич Кленов, и когда Сережа сказал, что Николай Яковлевич,
я думала, что...
— А это оказался Николай Яковлевич Мясковский,— объяснил
я.— Мы хотим сыграть девятую симфонию в четыре руки.
Симфонию мы действительно сыграли: первую и вторую части с инте-
ресом, третью — с трудом и без интереса, а четвертую — даже с увлече-
нием. Это положило начало нашим периодическим встречам для игры в
четыре руки, причем Мясковский всегда играл в левой руке, упорно
отказываясь от правой.
— Куда мне в правую! У меня пальцы не бегают,— говорил он.
В следующий раз я был у него, и мы играли пятую симфонию Глазу-
нова, потом седьмую, потом седьмую Бетховена, «Шехеразаду» Римскот
го-Корсакова, потом несколько раз сыграли «Серенаду» Регера и т. д.,
словом, играли запойно.
57
Параллельно классу инструментовки возник класс чтения партитур,
которым ведал молодой преподаватель Черепнин. В этом классе работа
текла по двум руслам: с одной стороны, ученик, сидя за фортепиано,
играл или старался играть с листа партитуру, а сидящий рядом Черепнин
попутно объяснял, как лучше это сделать, где перенести голос на октаву
ниже, где прыгнуть левой рукой и захватить первым пальцем то, что не
может сыграть правая, и т. д. С другой стороны, он давал ученикам
партитуры для того, чтобы приготовить их дома и сыграть в классе более
или менее гладко на основании преподанных ранее приемов.
Я читал партитуры довольно бегло, но учил их плохо, считая этот
класс не очень важным. Между тем Черепнин приглядывался к своим
ученикам, намечая кандидатов для будущего класса дирижеров.
— Дирижер прежде всего должен кончить теорию композиции,—
развивал он свои взгляды перед нами,— чтобы иметь более широкие
музыкальные горизонты. А затем необходимо, чтобы он был пианистом:
он должен с листа разыграть любую партитуру или по клавиру проак-
компанировать любую оперу. Посмотрите на немецких дирижеров, кото-
рые иногда приезжают к нам: он продирижирует в концерте какую-ни-
будь арию с певицей и, если публика потребует бис, выйдет с этой
певицей и проаккомпанирует на фортепиано ее бисовый номер. Это очень
красиво и шикарно, и всякий дирижер должен суметь так проаккомпа-
нировать.
В консерватории в то время был ученический оркестр, которым ведал
Черепнин и которым дирижировал то он сам, то два или три ученика,
находившихся уже в дирижерском классе. Черепнин организовывал вто-
рой— как он называл, «малый» — ученический оркестр, в который
набирались еще неопытные ученики-оркестранты, с тем чтобы они поду-
293
чивались и, по мере того как из «большого» ученического оркестра
выбывали оканчивающие консерваторию, могли пополнять и питать этот
оркестр. Новых, неопытных дирижеров Черепнин намеревался пустить
в малый оркестр, с тем чтобы, по мере того как эти дирижеры совер-
шенствовались и набивали себе руку, они переходили в большой.
Как-то я зашел в Малый зал консерватории, где дважды в неделю
происходили занятия ученического оркестра. Черепнин поощрял такие
посещения, потому что на этих занятиях можно было услышать некоторые
из проходимых нами партитур, прислушаться к звуку отдельных инстру-
ментов, вообще ближе сжиться с оркестром. Первое, что мне бросилось
в глаза, был Ук, тот самый Ук, с которым моя мать безуспешно старалась
подружить меня при поступлении в консерваторию. У к играл среди вто-
рых скрипок.
— Ук,— сказал я во время какого-то перерыва,— почему вы играете
во вторых скрипках, а не в первых?
Вопрос самый дурацкий, потому что одни играют в первых скрипках,
а другие во вторых, и это отнюдь не значит, что в первых скрипках
сидят хорошие скрипачи, а во вторых похуже. Но на Ука этот вопрос
произвел такое впечатление, точно я ударил его по лицу; покраснев и
заикаясь, он начал говорить что-то невразумительное, кончив, впрочем,
довольно правильно:
— Играю, потому что кому-нибудь да надо играть вторые скрипки.
Мне понравилось, что он так рассердился: скучный У к не вызывал
во мне симпатий. В антракте я решил продолжить милую игру, нарочно
очутился позади Ука и сказал кому-то так, чтобы он слышал:
— Вот странно: Ук, почему он играет во вторых скрипках?
Ук опять покраснел, повернулся... Но имевший состояться неприят-
ный разговор был неожиданно прерван Черепниным, подошедшим ко мне
с совсем другими мыслями.
— Вы хотели бы быть дирижером?—спросил он, положив руку мне
на плечо.
— Да я, право, не думал об этом.
— Ав дирижерский класс хотели бы поступить?
— Право, не знаю.
— Ну как хотите,— разочарованно произнес Черепнин, отходя.
Дирижерский класс открывал ученику необыкновенные перспективы,
так как в будущем прочил его на руководящую роль в качестве дирижера
симфонического или оперного оркестра. К Черепнину в дирижерский
класс буквально ломились желающие, но он отказывал большинству:
один был недостаточно развитой музыкант, другой плохо читал партиту-
ру, третий хорошо схватывал ее глазами, но не мог сыграть руками.
Во мне Черепнин увидел объект, как будто отвечавший его рубрикам;
плохо, что я был молод, но это через несколько лет должно было
исправиться. И вдруг он предложил мне, а я не ответил ни да, ни нет.
Как глупо! Конечно, это и было глупо, но я тогда не отдавал себе
отчета.
294
Однако соприкосновение с Черепниным и его оркестром возымело
другое действие: с этим оркестром в консерватории иногда ставились
оперные спектакли — пели учащиеся оперного класса; разучивались
оперы классического репертуара, но были случаи, когда ставили оперу
какого-нибудь оканчивающего теоретика, если он был талантлив. У ме-
ня загорелась мысль об «Ундине»: что если ее закончить да поставить
в ученическом консерваторском спектакле?! Первые два акта были почти
окончены, но за эти три года мой композиторский почерк изменился, и я
сознавал детскость первого акта. Тогда я решил взяться за вторую поло-
вину «Ундины», с тем чтобы потом вернуться к началу, подработать вто-
рой акт и вовсе пересочинить первый. Конечно, в таком проекте была
несомненная порочность: оперу, начатую в тринадцать лет, не следовало
продолжать в шестнадцать.. Если бы у меня под рукою оказалось прилич-
ное либретто на другой сюжет, я бы, вероятно, взялся за него. Но такого
либретто не было, к «Ундине» я привык, отсюда новая вспышка старого
увлечения.'Я начал со сцены в лодке: Ундина, Гульбранд^ Бертальда;
последняя поет песню, держа в руке ожерелье и опуская его в воду.
Струй, вынырнув, вырывает его — ив лодке возникает драма. Писал я
понемножку, но настойчиво, и музыка двигалась вперед.
На одном из следующих уроков партитурного чтения Асафьев играл
приготовленную им партитуру сюиты «Ночь перед Рождеством» Римско-
го-Корсакова. Приготовил он добросовестно и играл складно, хотя и
чрезвычайно медленно. Мне нравились таинственные гармонии и взле-
тающие мелодии этой вещи, а Черепнин объяснял:
— Римский-Корсаков всю жизнь мечтал написать оперу на «Ночь
перед Рождеством», но ему не хотелось огорчить Чайковского, у которого
была опера на тот же сюжет, притом не совсем удавшаяся: он даже пере-
сочинил ее наново. И только когда Чайковский умер, Римский-Корсаков
взялся за «Ночь перед Рождеством». Все колдовские и таинственные
места вышли у него лучше, но лирическая часть у Чайковского теплее.
В лирике Римский-Корсаков писал о любви, а Чайковский самую
любовь.
58
Однажды Римский-Корсаков по окончании урока инструментовки
спросил у своей ученицы Шаховской, верно ли, что она дает уроки
девочке-композитору, которую зовут Ирена Энери?358
— Совершенно верно, она берет у меня частные уроки.
— Талантливая девочка?
— По-моему,- да.
— А что это за вариации на тему Римского-Корсакова, которые
она сочинила?
— Не слыхала про них. Но я постараюсь узнать и принести их в сле-
дующий раз.
295
— Принесите.
Об Ирене Энери я уже слышал как об очень способной и нервной
девочке, кажется лет десяти, много сочинявшей,. все сочинения которой
немедленно издавались. То ли ею заинтересовался какой-то издатель,
то ли родители ее, имея средства, печатали за свой счет. Энери было
псевдонимом, сделанным из обратного чтения ее имени по-французски:
Лгёпе. Шаховская действительно принесла на следующий урок ее вариа-
ции на тему Римского-Корсакова, но это было разочарование:
— Н-да,— сказал Римский-Корсаков, потрогав бороду,:— она взяла
тему из моего учебника гармонии... Сыграйте все-таки.
Шаховская сыграла, но музыка была очень наивная.
Когда мы выходили из класса, Захаров, посмеиваясь над «вариация-
ми на тему Римского-Корсакова», спросил меня:
— Вы не хотите пойти завтра в Мариинский театр? Там будет боль-
шое балетное gala: участвуют все знаменитости и дают балетные отрыв-
ки, которые в другой раз не услышишь (он назвал несколько постано-
вок, которые я сейчас не помню, но которые не шли в обыденное вре-
мя). Только это — благотворительный спектакль, и цены зверские. Мы
сможем с вами пойти на галерку. Вы согласны?
Я согласился, и мы условились, что если он достанет билеты, то
заедет за мною завтра за полчаса до начала спектакля.
Действительно, на другой день он, явился с билетами и, смеясь, ска-
зал, что это в самом последнем ряду галерки, как раз те же места,
что театр присылает теоретикам на оперу, но только там они стоят
36 копеек, а здесь 3 рубля.
— Что это у вас так тихо?— спросил он, оглядываясь, пока я оде-
вался.— Ведь сегодня пятница, я думал у вашей мамы журфикс: вы,
кажется, говорили. Я думал, что у вас гости.
Мать, действительно, подражая своим знакомым (у Раевских были
воскресенья, у Кильштетт — нечетные понедельники, у Павских —
среды), назначила своим приемным днем пятницу, о чем и объявила
всем своим знакомым, приглашая навещать ее в этот день. Но в этом
отношении она была слишком прямолинейна: накрывала стол красивой
скатертью, сервировала чай и ждала, иногда понапрасну, потому что
никто не приходил. Если бы она проявила больше внимания к своим
гостям и каждый раз приглашала их в отдельности, ее приемные
дни проходили бы оживленнее; теперь же случались разочарования.
Так было и сегодня: приехали милая Катенька и m-me Павская, но ко
времени появления Захарова они уже уехали, о чем я ему и объ-
явил.
Мариинский театр, в который мы пришли, имел странный вид: ка-
кая-нибудь ложа была полна разряженной публикой, затем три ложи
пустовали, затем опять ложа с декольтированными дамами и мужчинами
во фраках, и снова несколько лож пустых; в партере было мало публики,
а у нас на галерее почти никого. Благотворительный спектакль не сде-
лал ожидаемого сбора.
296
Когда в антракте мы с Захаровым спускались с нашего райка, дверь
одной из лож бельэтажа отворилась и появился шикарный молодой
человек во фраке и ослепительно белой рубашке.
— A-а, здрэсте,— сказал он, картавя и протягивая мне руку в белой
перчатке. Это был один из бывших лицеистов, которого я встречал у
Раевских.— Какой неудачный вечер! Вам понравился балет?
Ввиду того, что я имел кое-какие идеи про только что исполненную
музыку, разговор завязался на несколько минут, пока я высказывался.
— Кто этот фатоватый молодой человек?— спросил Захаров с нескры-
ваемым любопытством, когда я вновь присоединился к нему.
— Это Буторов, лицейский товарищ моего двоюродного брата.
Захаров удовлетворился моим объяснением, фрак и общий аллюр
Буторова произвел на него впечатление, и, по-видимому, мои акции,
упавшие из-за плохого журфикса, приподнялись вновь.
На другой день (кажется), вернувшись домой из консерватории, я
нашел записку от Андрея Раевского (в то время телефонов не было еще
ни у Раевских, ни у нас), приглашавшую прийти к нему в шесть часов
и захватить шахматы, так как будет Малютин. Малютин, товарищ
Андрея, был очень сильный шахматист, взявший первый приз в лицейском
турнире, принимавший участие во всероссийском турнире и даже в одном
международном. Однажды, обедая у Раевских, я услышал от Андрея,
что вчера Малютин целый вечер с необычайным увлечением играл у них
в одну бывшую в то время в моде игру.
— Господи, как Малютин способен просидеть целый вечер за такой
идиотской игрой!—вырвалось у меня.
— Во-первых, игра совсем не идиотская,— сказал наставительно
Андрей,— мы с удовольствием были заняты ею весь вечер. А во-вторых,
ты воображаешь, что если Малютин хорошо играет в шахматы, то он
за ними только и сидит от утра до вечера...
Уходя от Раевских, я отвел Андрея в сторону и спросил, не может
ли он устроить, чтобы я сыграл с Малютиным хоть одну партию в шах-
маты.
— Уж, право, не знаю, интересно ли ему это будет,— не без важности
ответил он, помня, что я назвал его игру идиотской.
— Я понимаю,— скромно согласился я.— Но; может, ты мог бы пока-
зать ему одну из моих партий: она у меня записана.
— Ну что же, давай твою партию.
При следующем свидании я передал ему две партии из последнего
матча с Моролёвым, одну выигранную мною, другую Моролёвым (мне
не хотелось заочно обижать последнего, дав только ту, где он проиграл).
Андрей отдал их при встрече Малютину, который тут же, не отходя,
проглядел без доски и сказал, что обе партии играны вполне прилично.
Тогда заинтересовался Андрей и решил устроить нам встречу.
Я очень устал после консерватории, спешно лег отдохнуть на полчаса,
но от волнения не смог заснуть. Забрал шахматы (у меня были хорошие,
большие) и поехал. Сначала мне повезло: удалось разыграть длинный
297
теоретический вариант, так что я произвел на Малютина впечатление
человека, знающего теорию. Он стал играть серьезно, обдумывая ходы,
и привел партию к сложному положению. Здесь я не выдержал давления
и проиграл. Следующие две партии он выиграл с большей легкостью,
но все же похвалил мою игру, может из светской любезности.
— Ты не расстраивайся, что тебя измолотили,— говорил мне Андрей
в передней.— Пройдет год, ну два, смотришь, ты и сделаешь с ним
что-нибудь вроде ничьей...
Вернувшись домой, я восстановил и записал все три партии. Но
запись эта не сохранилась.
59
Среди девушек консерватории у меня совсем не было знакомых,
хотя в девушках, казалось, не было недостатка, и они в большом
количестве ходили по коридорам или сидели на окнах. Но случай
для знакомства не представлялся, а я сам как-то не умел. В классе
Винклера все они были гораздо старше меня и к тому же мало интерес-
ны. Товарищей моего возраста, через которых я мог бы познакомиться,
у меня не было. В классе контрапункта установились хорошие отношения
с Мясковским, Захаровым, Канкаровичем, но с ними разговоры были
только о музыке; об «этом» они со мной не говорили.
Впрочем, нескольких учениц моего возраста я заприметил и посматри-
вал на них, когда они появлялись во время перерыва в научных классах
(«научники» и «научницы» — вот еще названия!) У одной из них была
довольно странная фамилия: Эше. Написав эту фамилию французскими
буквами, я увидел что в e-c-h-e каждая буква составляет название нот.
Помня, что на темы, составленные из фамилий, писалась музыка (на-
пример, вариации на тему B-a-c-h или, как кто-то у нас в классе пред-
лагал, фуга на тему «берегись Лядова» — b-e-re-gis la-do-fa), я попро-
бовал сочинить тему на E-c-h-e и, поскольку она показалась мне
удачной, ввел ее, да еще с имитацией, в качестве побочной партии в
третью сонату, которую начал сочинять. Третья соната намечалась очень
стремительной и гораздо более резкой, чем «благопристойная» вторая.
В дальнейшие годы, после значительных переделок, эта третья соната
так и осталась у меня третьей, случайно сохранив свой номер в новом
счете359.
Между тем я выяснил, что Эше по-немецки значит ясень и что сле-
дует писать не e-c-h-e, a e-s-c-h-e. В этой комбинации опять-таки
все буквы означали названия нот, но тема получалась несколько другая.
Повертев ее так и сяк, я вскоре сочинил на нее небольшую фортепиан-
ную пьесу, которую, впрочем, никому не показывал, считая ее за шутку,
не подлежащую оглашению. Через три года я эту пьесу переделал и
здесь даю ее в редакции 1910 года360, так как редакция 1907 года за-
терялась:
298
Около того времени я стал записывать те темы и мелодии, которые
мне особенно нравились. Хотелось, чтобы у меня была тетрадка с самыми
что ни на есть лучшими мелодиями разных авторов. Сюда вошли: песня
Вальтера из «Мейстерзингеров» Вагнера, пасторальная мелодия из вто-
рой части «Манфреда» Чайковского, тема вступления к Ь-то11’ному
концерту Чайковского и пр. Выбирал я осмотрительно, не торопясь, и
записывал только те темы, которые действительно поражали меня своею
красотой. Захаров сказал, что эти дни он без конца играл первый акт
«Майской ночи» Римского-Корсакова и когда доходил до места «если
так, то, Галя, слушай...», его прямо в дрожь бросало, до того это
чудесно. Он тут же с такой теплотой пропел весь отрывок, что я как-то
сразу полюбил эту мелодию и до сих пор отношусь к ней с нежностью,
хотя почему-то она и не попала в мою тетрадку с избранными мело-
диями36 1.
По моей просьбе Мясковский показал недавно оконченную им форте-
пианную сонату. В сонате мне многое понравилось, другое не
понравилось, но я сразу почувствовал серьезную работу серьезного
музыканта, и для меня важно было увидеть, как работают начинающие
композиторы, собирающиеся сочинять по-серьезному. Это уже была
вторая соната у Мясковского; с первой. он поступал в консервато-
рию36 2.
Соната была в c-moll в одной части и, как мне казалось, на 12/в.
Но когда теперь, во время писания этой автобиографии, я напомнил
Мясковскому, он ответил, что соната была вовсе не на 12/8, а на 6/8;
проверить не представлялось возможности, так как рукопись не уце-
лела, и только одна тема из нее вошла в его сонату № 4, ор. 27, в ка-
честве двух первых ее тактов.
299
60
По вечерам я иногда поздно засиживался за моим письменным сто-
лом, разыгрывая на бумаге воображаемые шахматные турниры. Но мой
прошлогодний способ, когда я брал результаты встреч из действительно
состоявшихся международных турниров, скоро изжил себя, так как
результаты, естественно, стали повторяться. Теперь я придумал другой
способ: составив расписание по турам, как в настоящем турнире, я при
встрече двух шахматистов мысленно брал третьего и сравнивал резуль-
таты, которые каждый из двух имел, с этим третьим; имевший лучший
результат выигрывал у имевшего худший. Например, если у меня встре-
чался Ласкер с Чигориным и Ласкер выигрывал у взятого мною игро-
ка, а Чигорин делал с ним ничью, то значит в моем турнире Ласкер
выигрывал у Чигорина. Таким образом мне удавалось сводить шахма-
тистов, никогда друг с другом не игравших, или устраивать так, чтобы
умерший шахматист играл с живым, появившимся уже после его
смерти. Все это было животрепещуще интересно, приняв во внимание,
что каждый шахматист был не простым именем, но имел для меня свою
физиономию и историю. Для того чтобы установить порядок с «третьим
лицом», я составил список всех участников международных турниров
и сравнивал с каждым поочередно. А так как они встречались в разных
турнирах и результаты были разные, то параллельно этому списку я
сделал список международных турниров и таким образом получал мою
справку то из одного турнира, то из другого, по порядку. Можно
было делать и иначе: ссылаться во всех случаях на последнюю встречу
или на предпоследнюю. Во всех этих воображаемых партиях результаты
были новые, но они в какой-то мере соответствовали успеваемости каж-
дого шахматиста в игранных им турнирах. В дополнение я вычерчивал
кривую турнира на клетчатой бумаге, на которой было столько верти-
кальных линий, сколько туров у турнира; выигравший партию повышал-
ся на одно деление, проигравший понижался, а сделавший ничью
двигался горизонтально. Эта диаграмма, нарисованная разноцветными
карандашами (у каждого шахматиста был свой цвет), имела очень
красивый вид: все выходили из одной точки, затем преуспевающие
постепенно взвивались в поднебесье, неудачники опускались на дно,
середнячки же вились у ватерлинии. Я очень увлекался этими турнирами,
почему и позволил себе остановиться на них подробно.
Когда приехал мой отец, я вызвал его на матч в шашки и выиграл
со счетом пять выигранных, одна проигранная и четыре ничьи.
Этой весною я решил возобновить мой дневник. Я понимал, что
дневник — повинность, требующая немало времени, и потому решил
начать с будущего учебного года, что давало мне возможность психоло-
гически подготовиться и начать от какой-то точки. Сейчас, когда я
пишу мою автобиографию, такое решение приходится как нельзя более
кстати, ибо описывать эту последнюю зиму, не имея ни дневника, ни
300
писем, было не легко/ Тут не приходилось говорить о том, чтобы писать
изо дня в день или хотя бы из месяца в месяц. Вместо этого вспоми-
нались отдельные моменты, которые я и старался расположить в более
или менее хронологическом и текучем порядке.
61
Весною 1907 года я показывал Мясковскому экспозицию третьей
сонаты для фортепиано, той, в которую попала тема Эше. Мясковский
посмеивался над аккуратностью, с которой я выставлял номера против
моих сонат, и говорил:
— Все равно наступит момент, когда вы все это зачеркнете и против
первой сонаты, которую вы напечатаете, поставите «соната № 1».
Забегая вперед, скажем, что он оказался прав: написав с полдюжины
сонат, я дожил до счастливого момента, когда мои вещи начали печа-
таться. Тут вторая (моролёвская) соната сделалась после довольно тща-
тельной переделки «сонатой № 1»; соната № 2 нового^счета была совсем
наново сочиненная, а номером 3 оказалась соната, о которой сейчас
идет речь: она тоже перед изданием претерпела переработку, но не
изменила номера.
Эта соната была в ля миноре и по своему характеру — более сухая
и стремительная, чем предыдущая, моролёвская. Зато она была гораздо
зрелее и, после переработки, вошла в среду моих сочинений на равных
с другими опусами правах, между тем как моролёвская после переработки
оказалась все-таки порядком детской, и даже многие упрекали меня не
без основания за то, что я ее напечатал. В третьей сонате я уже вполне
владел формой и даже придумывал некоторые отклонения, дабы сделать
ее более разнообразной. В репризе третьей сонаты у меня в первый раз
появляются приемы, которыми я впоследствии всегда пользовался, сочи-
няя в сонатной форме, а именно: излагать репризу несколько иначе,
чем экспозицию, при этом делать ее короче.
Ученики всех классов теории композиции заволновались, когда про-
шел слух, что в ближайшие дни в Мариинском театре состоится генераль-
ная репетиция новой оперы Римского-Корсакова с каким-то невероятным,
бесконечно длинным названием. Это была первая постановка «Сказания
о невидимом граде Китеже и деве Февронии»363. Старшие теоретики,
уже побывавшие на закрытых репетициях, рассказывали, что опера эта
исключительно интересна и что в ней много всяких новинок. За час до
начала репетиции я одним из первых был у двери, через которую впуска-
ли в театр, волнуясь, будут ли пропускать теоретиков; их постепенно
набралась целая куча. Наконец теоретиков впустили и отвели две ложи
во втором ярусе с правой стороны. Я очутился рядом со старшим теоре-
тиком Малько, у которого в руках был уже напечатанный клавир оперы.
Малько был не лишен чувства юмора и, перелистывая клавир, говорил:
301
— Вот учат нас в консерватории хорошему голосоведению, а сам
Николай Андреевич что пишет? Так голоса и налезают один на дру-
гой.— И он показывал на:
«Китеж» сразу же захватил меня. «Покажи, Михайлушка», певшееся,
на фоне свободно вертевшегося оркестра; хор «Ой, беда идет, люди»,
написанный на невероятный размер; страшные трубы татар за кулисами
(туба с сурдиной); вся партия Гришки Кутерьмы, с необычайным блеском
и драматизмом исполняемая Ершовым; чудесные цветы, вырастающие
в глухом лесу,•— все это было ново и поражало воображение. Но больше
всего понравилась «Сеча при Керженце», которая в то время казалась
мне лучшим, что сделал Римский-Корсаков. Я так много рассказывал
дома об этой опере, что мать поручила мне достать на первое представ-
ление три билета — ей, тете Тане и мне, что я и сделал не без труда,
а затем попросил отпустить меня на второе или третье представление.
На одном из них с лошадью, впряженной в повозку Февронии, во
втором акте случилось несчастье в самый торжественный момент, когда
раздавались колокольчики, балалайки и хор пел славословие невесте
князя. Один из хористов, стоявший рядом с лошадью, подвинулся так,
чтобы из публики по возможности меньше было видно плохое ее поведе-
ние. Однако большая струя потекла через всю сцену и, пересеча рампу,
полилась в оркестр; где два музыканта подпрыгнули, но, овладев собой,
продолжали играть, лишь немного подвинувшись в разные стороны.
Удивительно, что этот след так и не замыли, и я его увидел на сле-
дующем представлении, сидя высоко на галерке. В общем, я слышал
«Китеж» четыре раза, но когда приехал из Сонцовки отец, я потащил
и его. Помню, отец приехал весною с курьерским поездом, приходившим
под вечер. Я его встретил на вокзале, и, несмотря на вечернее время,
было еще светло. Когда дня через два мы шли с ним в Мариинский
театр на «Китеж», было тоже светло, как днем. Отец поручил мне взять
места получше (даже Захаров, бывший в этот вечер в театре, сидел за
несколько рядов позади нас), так что я мог наслаждаться оперой вовсю
и как бы угощать отца, объясняя ему наперед те места, на которые
следовало обратить особенное внимание.
Встретив в консерватории Римского-Корсакова, я отважился подойти
к нему и спросить, будет ли издан «Китеж» в виде двухстрочного клавира
без пения. К таким клавирам, имевшимся в библиотеке матери, я привык
с детства и особенно любил те, в которых сверху, над музыкой был на-
печатан текст. В клавирах с пением строчка для пения обременяла меня,
особенно когда в ансамблях она превращалась в целую серию строчек.
302
Разумеется, любовь к клавирам без пения была несерьезна и я вскоре
отделался от нее. Теперь же на мой вопрос Римский-Корсаков ответил:
— Не думаю, чтобы мы выпустили такой клавир.
— Но ведь в «Снегурочке» вы выпустили?— упорствовал я.
— В «Снегурочке» музыка проще, чем в «Китеже», а в «Китеже»
мне и так приходилось добавлять дополнительные строчки мелким
шрифтом.
На этом разговор окончился.
62
В консерватории начались весенние экзамены. Я должен был держать
экзамен и по классу Лядова, и по классу Винклера. На курсе теории
композиции полагалось держать экзамен каждый год: с гармонии на
контрапункт, с контрапункта на фугу,, с фуги на форму. Поскольку мы
просидели на гармонии два года, нам поверили, что мы знаем, и перевели
без испытания. Но теперь я побаивался экзамена; несмотря на то, что
я занимался контрапунктом и в прошлом году и в этом, я все же не
чувствовал себя свободно в нем, а переходная отметка требовалась
довольно высокая: 4. Самый экзамен длился три дня: в первый день
писался пятиголосный цветистый контрапункт на кантус фирмус;
во второй день — трехголосная имитация в строгом стиле, нечто вроде
упрощенной фугетты; третий день назывался устным экзаменом и заклю-
чался в чтении с листа в ключах, то есть по нескольким строкам, каждая
в разных ключах. Первую задачу я написал не блестяще, но сносно;
вторую — слабовато. За обе письменные работы мне поставили 34-,
но в ключах я читал прилично, получив за чтение 4 + . Таким образом
мне вывели средний балл 4, который оказался переходным. Между тем
это среднее было не очень правильным, потому что две письменные
работы по контрапункту были несравненно важнее, чем чтение в ключах,
и, следовательно, средний вывод должен был находиться ниже четверки,
то есть ниже того, что требовалось для перехода на фугу. Так или
иначе, я все же получил четверку и был очень доволен, перебравшись
в следующий класс. Асафьев перешел хорошо, Мясковский — средне,
некоторые другие переползли вроде меня. В общем, на экзамене никто
не отличился.
Про мое сольфеджио как-то забыли, и я так никогда и не сдавал
экзамена по этому предмету. Надо сказать, что хотя я в общем научился
сольфеджировать, то есть петь в ключах, называя ноты, но делал это
неважно, часто путаясь в названиях нот и не всегда точно интонируя:
голос не подчинялся. Этот недостаток был особенно ощутителен позднее,
когда я стал дирижировать оркестром и когда на репетициях надо было
спеть какую-нибудь ноту или тему.. Очень противно: хочешь спеть —
и не выходит. Много позднее меня поразил тот блеск, с которым соль-
феджировали ученики парижской консерватории; ничего подобного у
нас в Петербурге не было, а я и вовсе хромал.
зоз
Весь курс фортепианного обучения разделялся на две части: младший
курс и старший курс. Можно было сидеть хоть пять лет на младшем
курсе, затем, когда ученик созревал технически, он держал довольно
жесткий экзамен для перехода на старший курс. Среди других требова-
ний надо было выучить гаммы двойными терциями, мажорные и минор-
ные, в прямом и расходящемся движениях. Для этого надлежало вызуб-
рить не только сложнейшую аппликатуру (целая математика), но и
приучить пальцы бегать по этой аппликатуре. Перейдя на старший
курс, ученик мог опять-таки сидеть на нем хоть пять лет и держать
выпускной экзамен, когда почувствует себя готовым или преподава-
тель найдет его готовым для окончания консерватории. В промежуточные
годы бывали проверочные экзамены, не имевшие большого значения.
Впрочем, поскольку они происходйли на эстраде в Малом зале, они
были полезной встрепкой для тех, кто готовился в будущем сделаться
выступающим артистом. Однако они так обременяли профессоров и
особенно директора (еще бы, прослушать всю консерваторию!), что
несколько лет спустя их отменили совсем.
Я находился на младшем курсе и не созрел еще для перехода на
старший. Поэтому у меня был спокойный проверочный экзамен. На нем
я играл сонату Грига. Я любил ее и сам просил Винклера пройти ее
со мною в классе. Вероятно благодаря тому, что я играл с удовольствием,
соната удавалась, и Винклер поставил ее на экзамен, ограничившись,
впрочем, одной первой частью. На экзамене я получил 4+ и довольно
много поздравлений. В классе Винклера, который не был очень ярким
по составу, я выдвинулся на одно из первых мест.
— Письмецо!..— сказала мне одна из учениц Винклера, пряча в су-
мочку розовую записку и загадочно улыбаясь.
Я возненавидел ее за тупость, и мне стало казаться, что весь класс
Винклера такой же.
63
В эту весну мы вернулись в Сонцовку позднее, чем в другие годы,
вероятно в половине мая. Огромное множество цветов уже зацвело, и я
не стал записывать даты, в которые появлялись остальные, так как не
хотелось начинать запись из середины. Отец был рад нашему приезду
после долгой зимы, проведенной одиноко. Правда, он несколько раз при-
езжал в Петербург, но это были сравнительно короткие визиты, главную
же часть осени, зимы и весны он провел в Сонцовке в полном одино-
честве среди завываний метели зимою и липкой грязи по колено позд-
ней осенью и ранней весной. Особенно томительны были длинные осен-
ние и зимние вечера. Но отец не хотел бросать службы. Хотя у него
и было отложено какое-то количество денег на старость, пришлось бы
сразу очень сжаться. Между тем сейчас со своими двадцатью процентами
с приносимого имением дохода, сильно разросшегося за последние годы,
304
С. С. Прокофьев
М. Г. Прокофьева
он как бы пожинал результаты своей тридцатилетней работы в Сонцовке,
доходность которой он поднял во много раз.
За эту зиму я по внешнему виду порядочно повзрослел и, между
прочим, начал приучать свои волосы к прическе на пробор, долженство-
вавшей заменить прическу челкой, годную для мальчика, но мало при-
годную для юноши в шестнадцать лет. Однажды, когда в одно из воскре-
сений я был у Раевских, к ним явилась с визитом довольно тонная дама
с мальчиком моложе меня. Он был в нарядном мундирчике аристократи-
ческого пажеского корпуса и вежливо раскланивался со всеми. Но что
меня поразило — это его пробор, необыкновенно тщательно прилизанный,
зачесанный и даже завитый, так что в одном месте волосы лежали не-
много приподнявшись и изящно загнувшись назад. Словом, я до сих пор
помню этот пробор, хотя самого мальчика не помню. Вернувшись домой,
я объявил матери:
— Мама, я буду делать себе пробор.
— Охота тебе, Сереженька!— возразила мать.— С челкой так мило,
так юно, а с пробором будет постоянная возня, постоянные петушки и
хохолочки.
Так в Петербурге пробора сделать не удалось, но, приехав в Сон-
цовку, я, прежде чем меня постригли (а меня всегда гладко стригли
на лето), намочил голову водой и расчесал волосы на обе стороны.
Волосы не слушались и всюду стояли вихорчиками и петушками. Тем
не менее я в этом виде вышел к завтраку.
305
— Ну что тут хорошего?— говорила мать Моролёву.
— Ровно ничего. Впрочем, когда он растреплется, тогда будет лучше.
А когда намочит водою и прилижется, тогда совсем некрасиво.
В начале лета я видел Моролёва редко: он получил повышение по
службе и переводился из села Гришина в городок Никополь на берегу
Днепра. К 1 июля он уехал к большому моему огорчению. Про форте*
пианные пьески, написанные в тетрадке со светло-зеленой обложкой и
посланные ему в феврале364, Моролёв сказал, что, за исключением лас-
кового «Упрека», это — довольно злые собачки, которые пребольно куса-
ются. Так прозвище «собачек» за ними и осталось, сменив не менее
нелепое название «песенок», дававшееся моим предыдущим пьесам.
Светло-зеленую тетрадку я отобрал обратно, а Моролёву, по его просьбе,
переписал «Упрек». Сбоку заметка карандашом: «исполнять очень piano,
нежно и довольно спокойно».
Из других сочинений я играл ему конец пятого акта «Ундины». То
обстоятельство, что я написал пятый акт, не означало, что я кончил всю
оперу, так как в предыдущих актах были незаконченные куски, а первый
акт, сочиненный в возрасте тринадцати лет и в своем более детском
стиле сильно разнившийся от последующих, я собирался пересочинить
наново. Пятый акт (и, следовательно, вся опера) заканчивался следую-
щим образом: комната в замке Гульбранда, куда он уединяется после
празднества по случаю его свадьбы с Бертальдой. Гульбранд не удовлет-
ворен и не ощущает никакой радости. В это время по струе артезиан-
ского колодца, открытого по недосмотру служащих, является из подвод-
ного царства Ундина. Она обнимает его, утешает и убаюкивает до смер-
ти. Когда входит патер и удивленно восклицает: «Ундина, ты?»— она
отвечает:
306
Во время последних двух тактов опускался занавес. Мне нравилось,
что длинная пятиактная опера заканчивается без прикрас простою лири-
ческою фразой. Но Моролёв не оценил моих затей.
— Скорее жидковато,— решил он.— И кроме того, как же это воз-
можно заканчивать большую пятиактную оперу двумя тихими аккорда-
ми, в которых и каданса-то настоящего нет!
Я надулся. Доказать словами, что, наоборот, так закончить оперу
очень интересно и даже трогательно, не представлялось возможным. По-
этому я просто-напросто пассивно обиделся. Меня слишком часто упре-
кали за отсутствие лирики, а тут, когда я выдумал лирическое заключе-
ние для оперы, никто его не оценил и не принял. Словом, было досад-
но. Но Моролёв был так мил и занятен и так любил музыку, что
долго сердиться на него было невозможно. К тому же это были послед-
ние дни его пребывания в нашем уезде. На прощание уговорились, что,
во-первых, мы будем играть четыре партии в шахматы по переписке;
во-вторых, я вскоре приеду навестить его в Никополь.
64
После отъезда Моролёва мои взоры вновь обратились к петербург-
ским друзьям по консерватории. С Мясковским и Захаровым я догово-
рился переписываться во время летних каникул и присылать друг другу
новые сочинения. Я вступил в тот возраст, когда переписка становилась
важным моментом в жизни, почти священнодействием. Так я написал
Мясковскому мое первое письмо, вероятно не догадываясь, что оно
имело положить начало длинной переписке, прошедшей через всю нашу
жизнь. Чрезвычайно живой ответ Мясковского и взаимно-обоюдный
разбор сочинений, которые мы друг другу начали посылать, повели к
тому, что эта переписка принесла моему развитию несомненно больше
пользы, чем сухие, ворчливые уроки Лядова.
Я— Н. Я. Мясковскому в Ораниенбаум.
Сонцовка, 26 июня (9 июля) 1907.
«Многоуважаемый Николай Яковлевич!
(Ненаглядный Колечка!..)
Посылаю Вам рядом с этим письмом две фортепианные собачки365,
Вам написанные. <Две пьесы для фортепиано были посланы заказною
бандеролью одновременно с письмом; я написал «рядом», потому что
мне хотелось выразиться красиво. > Когда будете в них разбираться,
обратите важное внимание на темпы, которые играют большую роль.
Затем подумайте, как их назвать. <В последующие годы я не раз обра-
щался к Мясковскому за названиями, и он в большинстве случаев
отлично умел придумывать их. Любопытно, что в первом же письме я
обращаюсь к нему с такою просьбой. > Особенно вторую: кажется, что
307
ясно выражается в ней мысль, а вот названия никак не придумаешь.
<Посланные пьесы не сохранились, но я .«омню, что первая условно
называлась «Карнавал» и в нее входила тема, впоследствии использо-
ванная мною для первого фортепианного концерта.
Конечно, на различные тонкости, разбираться в которых очень люби-
те, Вы мне. сделаете самые точные указания. Ну что, как Ваша поэма
для оркестра на «очень хороший» сюжет? <По-видимому, речь идет о
«Молчании», которое Мясковский уже тогда обдумывал366. > А я первую
часть своей сонаты, которую показывал Вам на экзамене, дописал и, ка-
жется, второй, третьей и четвертой писать не буду; так и останется
a la Miaskowsky, в одной части: и выгодно, и не скучно, и красиво.
Недавно случайно как-то написал сонатину о двух частях. Очень
интересно ее писать; писал как можно проще, и весело выходило.
<Сонатина в дальнейшем затерялась; из нее в памяти сохранился
только следующий кусочек из побочной партии первой части:
А пока дописываю тот четвертый акт «Ундины», что давал Вам в мае.
Напрасно Вы тогда так скоро убежали с нашего последнего экзаме-
на. Мы с Канкаровичем еще подождали минут пять-десять и за это
были вознаграждены: попали во внутренность кабинета директора, где
Лядов показал задачи и поправки на них.
У Вас. квинты, действительно, красуются, а остальных грубых оши-
бок нет, кой-где только шероховатости, а у Захарова октавы; у осталь-
ных, перешедших на фугу, пятиголосный написан гладко.
У меня вышел хуже трехголосный, хотя ни одной сердитой ошибки
нет, а стретто даже хорошо. А в общем, по всем правилам перешел
только Асафьев, так как для перехода нужно круглую четверку, а ее
никто не получил:
308
пятиго- лосный трехго- лосный
Асафьев 4 4
Мясковский 3'/2 4
Захаров 3V2 4
Прокофьев 4 3
Канкарович 3 3 */2
Саминский \
Элькан \ 3 3
Чефранов j
Нам пяти вывели четверки (и даже Канкаровичу!..), а остальным
трем, видно, сидеть на контрапункте. < Осенью Саминский ходил про-
сить и добился того, что его приняли на фугу. Про остальных не
помню. > Ну, пока всего хорошего. Жду ответных собачек. Адрес, ко-
нечно, забыли <не очень вежливо, но так мне однажды кто-то написал,
и я нашел это довольно шикарным >: Екатеринославская губерния, Бах-
мутский уезд, почтовое отделение Андреевка.
Уважающий Вас С. Прокофьев»367
65
В тот же день, когда я написал Мясковскому, собрался написать мне
и Захаров.
Б. С. Захаров — мне в Сонцовку.
Териоки, 26 июня (9 июля) 1907.
Получено 2 (15) июля 1907.
«Дорогой col legal
Что же это Вы не сдерживаете своего обещания? По приезде на дачу
сейчас же, говорит, напишу, а на самом деле до сих пор ни слова.
Нехорошо, молодой человек! Но я не злопамятный и первый даю о
себе знать. А мне бы, например, ужасно интересно было бы знать о
Вашем фортепианном экзамене <интерес к пианизму в то время уже
начал занимать у Захарова первое место по сравнению с сочинением >,
о том, как Вы расстались с Лядовым и что Вы теперь делаете. Я ду-
маю, уже успели навалять (простите за несколько грубое выражение)
целую массу так называемых «собачек». Не правда ли? Как Ваша «Ун-
дина»? Я был на прошлой неделе у Асафьева в Парголове, он соби-
рается писать еще детскую оперу368, только сюжета пока не выбрал.
А я теперь работаю над изучением форм, и благодаря этому передо мной
открылись новые горизонты, о которых я раньше и понятия не имел.
Пишу не могу сказать, чтобы много, так, больше ерунду всякую. Одно
время у меня было так называемое «божественное настроение», и я
309
написал несколько молитв <о своих религиозных чувствах Захаров
со мною не говорил ни теперь, ни после; думаю, он был не очень ре-
лигиозен, но в купеческой семье жила православная традиция, и он
поддавался ей, может быть для того, чтобы не противоречить отцу и
старшим >, и одну из них, «Отче наш», исполняли в прошлое воскре-
сенье в здешней церкви. Довольно приятно было слышать свое произ-
ведение, тем более, что я им доволен и оно звучит довольно прилично.
В одном месте мне помог Лядов (то есть его уроки), так как я пу-
стил маленький контрапункт.
Когда я думаю о предстоящей фуге, у меня мороз по коже про-
хватывает: опять эти насмешки Лядова, опять отсутствие стиля, одним
словом, все те прелести, о которых Вы уже имеете понятие. <Как вид-
но, от ворчливых прелестей Лядова страдал не только я. > Контрапунк-
том продолжаю заниматься, так как чувствую себя еще крайне нетвер-
дым, в особенности в строгом стиле. Достал у Асафьева несколько пар-
титур и каждый день читаю, хотя без указаний это довольно трудная
работа.
Если у Вас найдется пять минут свободных, я думаю времени сво-
бодного у Вас сколько угодно, только бы, если я не ошибаюсь, крайне
ленивый господин <черт возьми! мне опять все лето задушили занятиями
общеобразовательными предметами и подготовкой к осеннему экзаме-
ну!^, но сделайте в этом случае для меня исключение и напишите мне
о Вашем времяпровождении. Ну, пока прощайте.
Ваш Б. Захаров.
Р. S. Вы, может быть, затеряли мой адрес? Териоки, дача Захарова!
Б. З.»369.
Я был очень доволен получением письма от старшего товарища. При-
ятный стиль его и почерк мне понравились. Почерк был красивый и
мужественный. Глядя на свой, я находил его детским. Мне хотелось
выправить его и сделать внушительным и, если не оригинальным, то
характерным. Захарову я немедленно ответил. Мой ответ не сохранился.
Ответа на ответ я не получил. Так переписка с Захаровым развития
не имела. В ту пору я не знал еще, что ему свойственно закинуть с
очаровательной улыбкой удочку, а когда на нее клюнет, улетучиться в
пространство вместе с своею прекрасною улыбкой. Богатый барчук,
он жил в огромной, очень хорошей даче, с большою семьей, где было
немало молодежи, и надо думать, интересы его переключились с дале-
кой переписки на местные темы, по-видимому, более увлекавшие его.
66
Мясковский, наоборот, отличался аккуратностью. Он отнесся к мое-
му письму серьезно, и вскоре я получил обстоятельный ответ, написан-
ный, впрочем, ужасно неразборчивым почерком, над которым я с непри-
310
TifrUffiKti' ЦоЫЯ ^концерта. ,орЛ&
Л к 5?рмс 3<щ<ум>4 у мсръ (мт 2Z^, Gofruc? 'Jbo)
вычки, порядочно помучился, время от времени вскрикивая от удоволь-
ствия при чтении необычайных мясковских выражений. Я даже потом
читал письмо отцу, который покачивал головой и говорил:
— Ну, скажи, пожалуйста, как люди пишут письма!
И. Я. Мясковский — мне в Сонцовку.
Ораниенбаум, 12 (25) июля 1907.
Получено 18 (31) июля 1907.
«Сердцу моему любезный Сергей Сергеевич, все ждал, но так и не
дождался возможности достойно ответить как на письмо, так и, конеч-
но, особливо, на Вами присланные собачки. Из всего за сие время
мной «созданного» не нашлось ничего, что имело бы хоть малюсенький
шансик Вас удовлетворить <из этого следует, что весною я проявил
достаточно резкие взгляды на сочиняемую музыку >, а потому решил
направить к Вам просто пустопорожнее письмо безо всякого сопровож-
дения, чем, конечно, плачу Вам чернеющею неблагодарностью, но что ж
делать...
Вашей присылке я обрадовался до умопомрачения <отец при про-
чтении: «скажи, пожалуйста, как люди пишут!» >; в ней наряду с Ва-
шими отвратительными царапаньями (не для меня, конечно,) по всяким
самым ужасающим сочетаниям, (преимущественно во второй), есть мо-
менты достаточно убедительные, а общий склад, подчиняющая пылкость
и крайне мной в Вас любимая колкость, если так можно выразиться
<отец: «Ну-ка, ну-ка, повтори еще раз...»>, в них настолько ярки, что
несомненно покрывают их недостатки. Попервоначалу я, конечно, разо-
злился, что мне в каждой руке приходится брать только по одной ноте,
да еще чуть не на разных концах клавиатуры, но когда я их разыграл
в темпе (конечно, равном половине Вашего), достаточном для уразуме-
ния общего склада, я получил полное удовлетворение, особенно первой
пьесой; во второй — больше грязи <отец: «Как это он все-таки странно
выражается!» >, и она как-то менее прикрыта.
Относительно названия второй — ничего не могу сказать, я вообще
не поклонник всяческих названий и потому сразу удовлетворился пьесой
и так, без всякого названия. К первой—«Карнавал»—подходит—-в ней
много бесшабашности. Вторая тоже, пожалуй, из каких-либо карнаваль-
ных фигур — начало ее напоминает Миме370 с его всхлипываниями.
<Тетралогия Вагнера была у нас уже, по-видимому, в ходу.> Между
прочим, относительно последнего pili mosso в первой пьесе я такого мне-
ния, что лучше было его написать так: октавы в левой руке вместо
четвертей восьмыми, правая рука соответственно разбитыми аккордами
шестнадцатыми, и оставить в том же темпе; при Вашем же письме
темп сразу не улавливается, тогда как настоящее движение просто вдвое
скорее, что Ваше обозначение не объясняет. <Все это в достаточной
мере темно, поскольку перед глазами нет затерянной рукописи. Но я
здесь даю первое мое письмо и первое письмо Мясковского полностью.
312
В дальнейшем же буду опускать куски, потерявшие интерес. > По над-
писи на «вещицах» я заключил, что они — моя собственность, и потому
я их возвращать не собираюсь,— если же Вы с моим заключением не
согласитесь, то я поступлю так, как Вы укажете письмом.
Все мои планы об оркестровом развлечении <по-видимому, речь
идет о «Молчании», хотя другой сюжет, «Аластор», тоже уже мая-
чил37^ разбились о непробудную лень и косность: за пределы рояля,
изредка голоса с роялем, не могу выбраться; все время пробавляюсь
разной пустяковиной вроде третьей фортепианной сонаты (в двух ча-
стях, причем первая часть — небольшая трехголосная фуга, Lento) <к
этим двум частям впоследствии было приписано еще две, и соната превра-
тилась в первую сонату d-moll37 2 >. Кроме того, сварганил от безделья
штук двенадцать фортепианных обрывков3 7 3, причем некоторые до непри-
личия коротки (восемь тактов) и рискованны. Послать их, право, не
решаюсь. На этой неделе написал семь штук романсов на слова Бара-
тынского, но самого ординарного характера, Вам вовсе не интересных.
<В дальнейшем вышли как ор. 1 374.>
Из самых моих пикантных развлечений этого лета — занятия гармо-
нией с м-сье Кобылянским, которого направил ко мне Лядов, вероятно,
чтобы до конца меня извести. Каждый вторник приходится выуживать
квинты и октавы, проигрывать безмысленнейшие модуляции и выслуши-
вать вперемешку сердцещипательные романсы и игривые отрывки из
оперетки; вот наслаждение! Ha-днях еду утешаться к Асафьеву, а от
Вас жду сонатину и сонату (ту, которую...)
До свидания. Ваш Н. Мясковский»375
Я — Н. Я. Мясковскому в Ораниенбаум.
Сонцовка, 22 июля (4 августа) 1907.
«Бесконечно прекрасный Николай Яковлевич!
Очень мил! страшно мил!.. «Плачу Вам чернеющей неблагодарностью,
что не посылаю ответных собачек...», а теперь отвяжитесь и собачек
не просите! <То есть я должен отвязаться и не просить. > Нет, па-
почка, Вы про себя выражаетесь весьма скромно и зело деликатно, а
по-моему, так это не «чернеющая неблагодарность», а нечто значительно
большее! Помилуйте! в его амбарах лежат груды «обрывков» и роман-
сов (положим, романсов мне не надо), которых он пишет по семь штук
в неделю, то есть не только пишет, но сочиняет, творит, создает, а для
меня некогда переписать один-другой обрывок. А Ваши обрывки мне
очень хотелось бы посмотреть, меня заинтересовало одно словечко,
именно, что некоторые из них «очень рискованны». Если они Вам сей-
час не нравятся и Вам страшно их посылать, то это ничего; когда я
Вам отправлял мои собачки, они были совсем тепленькие и мне очень
не нравились, но так как я обещал, то я слово держу (!!) и, перепи-
сав, упек в Ораниенбаум, а пока они путешествовали, мне взяли и
понравились.
313
Кстати, насчет прав собственности: если на собаке написано —
a Mr. Miaskowsky, то, стало быть, она написана й Mr. Miaskowsky,
посвящена a Mr. Miaskowsky и принадлежит й Mr. Miaskowsky, и раз-
говоров быть никаких не может. У меня есть одна ничего себе собач-
ка, которую хочу Вам послать и переписываю, но отправлю не раньше,
как получу от Вас обрывки <хороший характер сказывается даже с
Мясковским, с которым я старался быть приятным >, а если их не
получу, то с горя пошлю Захарочке, он просит.
<Пьеса эта тоже не сохранилась. Была она мрачного характера,
в es-moll. Во второй теме я пытался соединить минорный аккомпане-
мент с мелодией, построенной по целотонной гамме:
С дорогим Александром Николаевичем <Кобылянским > заниматься,
понимаю, очень приятно; он уже давно отличается квинтоманией (квин-
тизмом) и лепит до десяти квинт включительно <статистика под рукой! >
в хорал средней величины. Из его сочинений я слыхал несколько роман-
сов и несколько отрывков. Довольно мил романс, кажется, за номером
седьмым, если не вру: «Распустилась ветка черемухи».
Я пишу теперь «Ундину» (начал новую картину) да иногда-иногда
собачки для клавикордов. Сонатину —так финал и не дописал.
Захаров пишет, что Асафьев начинает вторую детскую оперу. Это
называется: охота пуще неволи! Одно несчастье, как эти младенцы пи-
щат его контрапункты и тому подобные штуки в опере. Горе! Я бы ни
за что не написал. <Этой весной Асафьев пригласил нас на исполнение
его первой детской оперы, происходившей, кажется, в зале какой-то
школы на небольшой эстраде376. Сам Асафьев играл на рояле, а дети
лет двенадцати в цветных бумажных и коленкоровых костюмах очень
мило, но и очень приблизительно, пели и разыгрывали свои роли. Мы
ушли, смущенные скромностью полученного результата, ибо рвались к
сонатам, симфониям и настоящим операм. >
Ну, всего лучшего. Жду письма, но еще больше обрывков.
Ваше письмо, написанное высокопериодическою речью и азиатским
почерком, тщетно старался разобрать; пришлось писать с него перевод
на русский язык, причем каждое слово разбирал и немедленно записы-
вал на бумажку. После этого уразумел и сейчас же пишу ответ <в
письме: утвет>.
Уважающий Вас С. Прокофьев»377
314
67
Около того же времени пришло письмо от Моролёва из его новой
резиденции в Никополе. Перебравшись из пыльного села Гришина в
городок на берегу Днепра, он был в полном восторге. Но шахматных
ходов не прислал под предлогом, что нет под рукою шахмат. Это письмо
было тоже началом длинной переписки, хотя и далеко не такой длин-
ной, как с Мясковским. Стиль моролёвских писем был менее изыскан-
ный и острый, чем у Мясковского; кроме того, у Мясковского я многому
поучался, Моролёва же я скорее сам поучал. Первые письма Моролёва
не сохранились, но сохранились мои ответы.
Я — Моролёву в Никополь.
Сонцовка, 28 июля (10 августа) 1907.
«Купавый дядя! <В то время я увлекался старомодными словечка-
ми вроде «зело» вместо очень, «купавый» вместо милый и др. > Позд-
равляю Вас с феноменально счастливым устройством над рекой-Днепрой!
Уж так он хорошо устроился, так это сладко описал, что мне завидно
стало. Удивительно: «нет доски, не посылаю ходов»! Мог бы у соседа,
например, попросить, хотя бы под залог!
А что мне с Сад-Садком делать? Вероятно, по почте прислать? На-
пишите. <Ввиду того, что я так-таки не собрался по совету Моролёва
купить «Садка», Моролёв привез мне свой клавир. > Я играю главным
образом народные сцены, первую и четвертую картины,— уж очень они
хорошо сделаны.
Всю дорогу от Вас, да и теперь очень часто в ушах звучит «Liebestod»
Вагнера378, которое Вы прекрасно (очень!) сыграли. <Перед отъездом
Моролёва мы были у него в Гришине, и, пока я играл в шахматы с
зашедшим к нему доктором, он с большим чувством сыграл «Смерть
Изольды». > Жаль, что пришлось слушать сквозь шахматы с докто-
ром — может, одна из причин, что я проиграл. <Вот в этом-то вся
соль: Моролёв, видя, что за последнее время начал мне проигрывать,
напустил на меня доктора Завитаева, неплохого игрока, которому я под
звуки Вагнера и продул первую партию. Остальные две партии окончи-
лись вничью. Выиграть я не смог и был уязвлен. Моролёв потирал руки,
отыгравшись хотя бы и чужими мозгами. > Эту вещь я слышал под
управлением Никиша, но он по обыкновению затягивал, и мне не понра-
вилось. <Вот Вам, Василий Митрофанович, получайте комплимент в ре-
зультате сравнения с одним из лучших дирижеров того времени. > Пока
еще по Вас не очень соскучился, но скоро соскучусь. И унесла же
Вас нелегкая в Колеполь! <Коля==Ника>379. Кланяются: все мы всем
Вам»380.
В ответ на мое письмо от 22 июля Мясковский написал мне не-
медленно и прислал дюжину коротких фортепианных пьесок под общим
названием «Flofion»3 81.
315
Мясковский — мне в Сонцовку.
Ораниенбаум, 26 июля (8 августа) 1907.
Получено 30 июля (12 августа) 1907.
<На конверте почему-то написано Его Высокородию Сергею Сер-
геевичу м-сье Прокофьеву; «его высокородию» было в то время принято,
а м-сье надо отнести на счет шутки. >
«Свет очей моих,
если Вы так уж жаждете получить мою дребедень <дребедень — весь-
ма любимое Мясковским слово, которое осталось у него в употреблении
на всю жизнь >, то я ее вышлю в самом непродолжительном времени.
К сожалению, а впрочем, быть может, и нет, она у меня в одном
экземпляре и так останется; ей-ей, нет сил переписывать, вследствие это-
го Вы, может быть, не лишите меня навеки этих по-Вашему «созданий»
и, привезя с собою осенью, дадите переписать или даже вообще вер-
нете, так как я ни в коем случае не считаю их достойными Вас. Рис-
кованные моменты есть только в двух. Жаль, что Вы не обещаете вы-
слать мне сонату и сонатину — я особенно жаден к такого рода музы-
ке; уж Вы как-нибудь их того, упакуйте да адресуйте ко мне. Я тут
с отчаяния, что не клеится ничего достойного моих потомков, опять уда-
рился в сонату, но на сей раз помельче формой, то есть, с Вашего
позволения, в сонатину, но зато, как бы в насмешку над моими предыду-
щими quasi-сонатами, в четырех частях, из которых в настоящую мину-
ту испечено три, причем попадаются бездонно passionat’Hoe Largo, дико
размашистое скерцо, одним словом, все по положению для сонаты. Те-
перь бьюсь над финалом и, кажется, по Вашему примеру, не кончу,
судя по крайней мере по тому, что я его начинал пять раз, и все
ничто не выходило, только сегодня придумал нечто, на чем остановился,
но зато дальше чудится такая дребедень, что я, кажется, опять плюну.
<Почти через сорок лет после этого Мясковский выпустил сонату с
некоторыми переделками под ор. 64, № 1 38 2.>
Напрасно Вы отказываетесь от моих романсов, среди них есть пре-
сладкие, впрочем, я их по этой самой причине подарил Асафьеву. Кста-
ти, этот несчастный молодой человек (конечно, только с точки зрения
приверженности к детским операм) не только начал свою вторую оперу,
но уже почти кончает383; по крайней мере, когда я у него был неде-
ли полторы тому назад, было уже готово три картины из шести, что
составляло сто шестьдесят страниц музыки; я как увидел, так ахнул.
Но, в конце концов, это печально, что он столько сил посвящает на
то, что, в лучшем случае, не будет ценнее какой-нибудь «Аскольдовой
могилы»3 84, независимо от его способностей, но исключительно вслед-
ствие узости задачи. <В ни мание: далее следует пророчество, которое
оправдалось вполне. > Плохо еще то, что он из-за этого никогда не
выбьется из своих примитивных гармоний и наивных мелодий, а это
крайне необходимо, и именно ему, так как то, что он пишет теперь
для «больших», часто нестерпимо банально — он мне показывал один
316
романс такой. <Через тридцать четыре года я показал Мясковскому
эти строки со словами: «вот каким вы оказались убийственным пред-
сказателем». Мясковский, читая, что-то пробормотал себе в усы, через
которые прозмеилась улыбка. >
А что Вам пишет Захаров? Делает он что-либо или нет? Это доволь-
но интересно, так как иногда среди своих простушек он вдруг ошара-
шивал то яркой гармонией, то красивым мелодическим извивом. Он Вам,
вероятно, присылает что-нибудь, со мной же, видимо, не хочет иметь
сношений.
Да, мне пришло в голову, что Вашу вторую «вещицу» можно назвать
Tristesse*, или, как у Берлиоза, «Tristia»**385, в ней этого много, а
средняя возбужденность еще лучше оттеняет общий печально-сосредото-
ченный колорит. Она мне теперь очень нравится. Хорошо будет, если
Вы пришлете обе сонаты и собачку.
Между прочим, я так-таки окончательно не понял,— чтб эти господа
Саминский, Элькан и Чефранов переведены на контрапункт или также
и на фугу? Вот будет ужас, если Чефранов с Эльканом будут на фуге.
Очаровательный м-сье Кобылянский последний раз довел меня до остер-
венения: в маленьком хоральчике не было ни одного такта без квинт
или октав — всего штук двадцать-двадцать пять,— это превзошло все
мои ожидания; и такой господин имеет стипендию в классе теории, ка-
ково?!
Однако я Вас замучил, хотя старался писать если не совсем по-
европейски, то хоть по-американски. Не сердитесь, ангелок.
До свидания. Н. Мясковский»386
68
Я — Мясковскому в Ораниенбаум.
Сонцовка, 4 (17) августа 1907.
«Счастье мое, Николай Яковлевич!
Был безумно счастлив, получив Ваши архикупавые собачки. Никак
не ожидал так много и так скоро, а потому прошу еще! Что касается
этих, то я в них разобрался, и вот мое мнение о каждой из них
(пожалуйста, сидите и не ругайтесь!). Первая — симпатичная, но не
больше, нехорош конец, во всяком случае, Вы можете писать гораздо
лучше. Вторая мне не нравится; просто не нравится и больше ничего;
кроме того, много подражания разным композиторам, особенно Римско-
му-Корсакову, что Вам вообще не свойственно. Третья — очень милый
Вальс а 1а Шопен — Скрябин; самая невинная из всех собачек, но,
* печаль, грусть (франц.).
** скорбные песни, жалобы (лат.).
317
повторяю, очень милая; в пятом такте я посоветовал бы взять в ба-
су... <опускаю объяснения, непонятные при отсутствии музыки >. Чет-
вертая, Колыбельная, очень хороша и мне страшно понравилась с само-
го начала; натянут у нее конец и портит впечатление; хоть она и в ми
миноре, но его в ней настолько мало, что Вы даже фа-диеза в ключе
не поставили. Пятая мне не нравится, хотя сама тема (первые четыре
такта) и хороша, но что за охота выбирать для музыки такие низкие
сюжеты! Я понимаю, «Он рвет и мечет», а то «Он сидит на стуле и
ворчит», — удивляюсь. Может, с точки зрения «Л est mecontent»*
<так названа пьеса Мясковским > выражено и картинно. Шестая
«Aux champs»**, хотя и простая, но очень красивая. Только не molto
lento надо, a allegretto, а то уж очень тягуче. Седьмая мне не нравит-
ся; не люблю я этот род гармонизации; только последние четыре такта
хороши. Восьмая — хороша с начала, вторая же половина какая-то
странная, и только конец ничего. Марш в русском стиле <девятая>
очень хорош; когда его играешь, то невольно является мысль о побоч-
ной партии Вашей е-то1Гной сонаты. Особенно мне нравится после пов-
торения. Контрапункт в Марше а 1а Римский-Корсаков. А что если по-
следние четыре такта сделать на органном пункте ге малой октавы? или
очень уж по-римски выйдет? Десятая — премилая вплоть до повторения.
Дальше Вы очень удачно подражаете крику птиц и воробьев; но что в
этом крике может быть музыкального? Согласитесь с этим. Одиннадца-
тая, Баркарола, очень, очень хороша. Прекрасна и очень неожиданна
перестановка контрапункта с мелодией, то вверху, то внизу. Несколько
жидко звучат пятый, шестой и седьмой такты. Двенадцатая — Скерцо —
мне понравилась, даже когда я ее смотрел и еще не играл. Очень яркая
и оригинальная вещица. Не нравится мне конец (или я его играть не
умею), да еще к длинной эпистоле в конце я посоветовал бы приба-
вить, «senza replica», а то слишком много повторений одного и того же.
А общее мнение о всем вместе,— что очень много хорошего, хотя
некоторые написаны слишком скоро и необдуманно. Вальс, Колыбель-
ную, «Aux champs», Марш, Баркаролу и Скерцо я считаю наилучшими,
равными Вашим сонатам. Простите меня за слишком откровенное и
дерзкое суждение и, если Вам не нравится, сожгите и забудьте. Но ради
бога, об одном молю Вас, пришлите одну из новых сонат (лучше ту,-
что о четырех частях). Ваш Flofion (что значит?) берегу под семью
замками и осенью с благодарностью возвращу наравне с сонатой, кото-
рую, надеюсь, пришлете на просмотр. <В дальнейшем Мясковский раз-
базарил свой Flofion по разным опусам. Так, например, № 12, скерцо,
превратилось во второй номер цикла фортепианных пьес «Воспомина-
ния», op. 29387. Другие послужили материалом для средних частей сим-
фонии и т. д.>
* «Он недоволен» (франц.)
’* «В полях» (франц.)
318
Рядом с письмом посылаю свою сонату <третью> и собачку до осе-
ни. В сонате обратите внимание на постоянное чередование двух темпов.
<...> Сонатину не посылаю, так как она годится больше для Асафье-
ва. <... >
С Захаровым начал переписываться, но теперь за ним очередь, и
он лентяй, вот уже месяц не пишет.
Так жду сонаты! Придумайте, пожалуйста, название к es-тоП’ной со-
бачке, которую посылаю с моей сонатой. Чефранов и Элькан на фугу
не перейдут, хотя бы потому, что слишком мало музыкально образованны.
Саминский, верно, тоже. <Саминского я не любил и втайне надеялся,
что он застрянет на контрапункте; но он все-таки перелез на фугу,
несмотря на плохие экзаменационные отметки >»38 8.
Мясковский — мне в Сонцовку.
Ораниенбаум, 10 (23) августа 1907.
«Дорогой Сергей Сергеевич,
пожалуй, сонаты Вам я вышлю, так как я их вовсе не играю, не
говоря о недавно испеченной, но даже и предшествующая мне еще пре-
тит. Но, во всяком случае, первая, если отбросить неудавшуюся фугу
<мне же, наоборот, эта фуга всегда нравилась >, все же несколько
лучше второй; эта последняя крайне эклектична, часто сделана сплеча,
а финал, несмотря на то, что он пятый, все же ни к черту не годит-
ся, и, что еще хуже,— он плохо вяжется с предыдущим из-за своей
минорности. Хотя в конце и появляется си мажор, но и поздно и мало,
да и явление это небывалое, чтобы первая часть была в мажоре, а
финал в миноре, я поэтому и думаю перекрестить всю штуку в Sonate-
Fantaisie. Первая соната и цельнее и выпуклее389.
С Вашими замечаниями на Flofion (дурная мелодия и...) я, вероят-
но, соглашусь, когда увижу их вновь, теперь же, я что-то плохо при-
поминаю, я ведь их пек <кокетство: конечно, он их помнил >. Все же
должен дать кое к чему пояснения. Berceuse* и следующая штука связа-
ны между собой единством действующего лица, чем оправдывается на-
рочная нелепость окончания первой из них и именно воркотня, а не что-
либо иное, второй (впрочем, сама эта вторая — дрянь); в них фигури-
рует Monstre— урод, чудище, одним словом, нечто несуразное. «Аих
champs» нельзя играть allegretto, ибо от нее тогда ничего не останется,
а впечатление должно быть такое, как если бы слышать пение в поле,—
затяжное с замираниями. «Уныние», «безнадежность» выигрывает, если
ее играть варварски медленно-нудно. Десятая штука — чушь,— я хотел
воспроизвести хоть приблизительно пение какой-то пичуги из наших
ораниенбаумских «лесов». Неужели на Вас произвела впечатление
Barcarolle? Я, говоря откровенно, над ней ни минуты даже не задумы-
вался, имея в виду только № 11. Что дикое скерцо Вам понравилось,
* колыбельная песня (франц.).
319
это меня радует, так как и мне оно больше всего нравится; относи-
тельно senza replica Вы правы, я только забыл это написать. Конец
пропадает потому, что он на другой странице, так как он должен быть
уже заранее подготовлен с того самого момента, как возвращается пер-
вый мотив; вся штука должна идти в большом morendo, но отнюдь не
ritardando, как какое-либо удаляющееся видение беснующейся нечисти.
Кстати, вторая соната не в e-moll, а в G-dur. <Соната эта была
впоследствии переделана «в увертюрку, довольно суховатую, но в об-
щем ничего», как выразился Мясковский.390 > В настоящее время я
хотел было заняться отдохновением, но не тут-то было! Хотя флофион-
чиков больше не пеку, зато уселся за квартет391—жадность к нему
огромная, а идет плохо, и темы как-то не удались, и разработка их ка-
кая-то вялая, и главное, не могу понять, в чем суть этой бестолочи;
с одной стороны, сама техника нова: как-то' новичком себя чувствую;
а с другой стороны, жидкость получающегося звука вызывает и недоу-
мение (должно ли это так быть и не кажется ли мне это тусклым
лишь после звучности фортепианных пьес?) и какую-то апатию, ибо
когда я обдумываю, оно звучит втрое ярче, нежели тогда, когда напи-
сано. Черт знает, что такое, но бросать все же не хочу, так как на-
мечены уже и скерцо и финал, нет только adagio, но за ним дело не
станет, если выйдут все эти чертовы allegr’bi.
Так. Затрону Вашу quasi-кащеевщину <то есть последнюю «собач-
ку», присланную с сонатой >; ей можно дать бесконечно много прозвищ,
и простых и не простых, и самых старых и самых архиновых, но все
они должны блуждать в сфере ночи (по внешнему колориту) и траге-
дии (по содержанию); например, Nocturne-Notturno, Nachtstiick, Tragd-
die, Mystere, еще что-нибудь lugubre* и т. д. и т. п. в самых смелых со-
четаниях, например: Messe nocturne. В общем, пьеса мне сильно нра-
вится, хотя начало лучше (и много) середины.
Соната Ваша производит впечатление и при не совсем верных дви-
жениях, но скажу, что все, начиная с разработки, лучше, нежели преды-
дущее (впрочем, побочная партия и тут недурна, а главное пресвежа);
возмутительный эпизод в начале Вы так-таки оставили <речь идет о
двадцати-двадцати шести тактах от начала, которыми Мясковский воз-
мущался, еще когда я показывал ему сонату весною. Я не выкинул эти
такты, как он советовал, а лишь несколько переделал их. Позднее,
когда соната превращалась в ор. 28, эти такты претерпели дальнейшие
изменения, так что уклон к пошлости, возмущавший Мясковского, как
будто совсем исчез >, но, слава богу, в репризе его не оказалось, что
меня необычайно обрадовало. Меня не вполне удовлетворяют часто не-
нужно-грязные фигурации, случайная разбросанность голосоведе-
ния, иногда неловкие фигуры, например заключительная партия акком-
панемента:
мрачный, угрюмый (франц.).
320
и т. д.
лучше было бы написать так:
Муи
и т. д.
безо всякого ущерба для дела. Затем Ваши полеты кверху иногда не
мешало бы дополнить октавами:
сделать хотя бы так:
ибо иначе в crescendo эти штуки звучат уж слишком жидко и с ущер-
бом крикливо. <Я не согласился с мнением Мясковского и осенью убе-
дил его, что лучше так, как сделано у меня. > В заключение замечу,
что хотя Вы и изобрели в изложении побочной партии имитацию
<в теме e-c-h-e>, но она совершенно не звучит так, а выглядит просто
как цельная мелодия. Особенно мне нравится, как Вы сделали репризу:
весело, ярко и свежо. <Я был чрезвычайно доволен комплиментом и
1есколько раз перечитывал это место. > Coda тоже <сделана > недур-
но, и заключительное <пианиссимо >, несмотря на всю простоту эффек-
та, действует прямо ошеломляюще приятно. В моих новых сонатах Вы
ничего подобного не встретите, там все по-немецки дубово и крепко
сшито.
Все-таки, сэр, я очень сожалею, что Вы меня не удостоили сонати-
ны; у меня есть очень большое расположение к такой музыке, и, не
займись я в настоящее время квартетом, я бы обязательно навалял бы
сонатинку, да так, чтобы в каждой руке не было бы одновременно бо-
321
лее одной ноты, а гармония не вылезала бы из тоники и доминанты.
Жаль, что мечта моя не осуществилась. Жаль также, что Вы не имеете,
определенного мнения о разнообразии и иногда непостижимой крайности
моих вкусов. <... >
Анфэн (enfin), до свидания в близком будущем; я, вероятно, буду
зайти в консерваторию39 2 так числа 8-9-10 сентября. <...>
Неправда ли, я стал лучше (четче) писать? Все для Вас <...>»393.
69
Я — Мясковскому в Петербург.
Сонцовка, 23 августа (5 сентября) 1907.
«Купавый Николай Яковлевич!
Сонаты получил и сейчас же проглотил.
Вопреки Вашему приказанию начал с Н-биг’ной и теперь ее уже впол-
не рассмаковал. <Слово, получившее хождение от Лядова. > Другую
еще не вполне. (Кстати: Ваша гедурная соната действительно в G-dur’e,
а не в е-то1Ге). Во-первых, относительно того, кем второй <Н-биг’ной>
сонате быть: фантазией ли, сонатой или сонатиной? По-моему, назовите
ее просто сонатой: она достаточно правильна по форме, чтобы избежать
«фантазии»; что же касается сонатины, то, кроме главной партии,
а 1а Моцарт, в ней ничего сонатинистого нет. Мне не нравится, как
построена разработка: никакого развития тем в ней нет, контрапунктов
нет, а тем не менее она страшно, а если не страшно, то довольно
длинная. Заключительной партии нет; положим, она не особенно просит-
ся, но ее можно было с успехом построить на органном пункте на
до-диезе. Очень хороша в первой части побочная партия (хотя я не
вполне согласен с ее серединой:
<...> Особенно она хороша в миноре (в разработке). А в заключение
скажу, что первая часть, несмотря на разнообразие ритмов, очень одно-
образна. А причина та, что разработка сделана неинтересно. Да и репри-
за ничем от экспозиции не отличается. Не нравится также переход от
разработки к репризе: как-то неожиданно, вдруг. Я не говорю, чтобы
делать такие ферматы, как в моих сонатах, но все же на доминанте
следовало побыть подольше.
Вторая часть производит впечатление, но далеко не свежая.
Во-первых, начинается каватиной Кончаковны из «Игоря»:
322
Далее, первая тема (бетховенская) очень хороша; жаль, что ее мало
до фа мажора. Вторая (Г-биг’ная). тема — романсная. Какой романс она
напоминает — сказать не могу, так как она напоминает несколько сразу.
Вы ее повторили четыре раза, причем все четыре раза она проходит
целиком: это уж слишком! Вообще фа мажор сильно растянут. Реприза
и самый кончик очень хороши. Третья и четвертая части стоят значи-
тельно выше двух первых, они ярки и оригинальны. Относительно аккор-
дов в скерцо, то я посоветовал бы написать те, которые не помечены
литерой «А» <не помечены мною в рукописи >, прямо октавой ниже:
и красивей и удобней. Очень изящно сделано после первого повторения:
и т. д.
Трио тоже хорошее. Не поставлю Вам в вину, что по ритму и ри-
сунку оно напоминает «Журавля» из второй симфонии Чайковского
(финал). В Cod’e я посоветовал бы не брать аккорда после октав
перед заключительным пассажем <...>, а прямо с октав повернуть на
него. О четвертой части говорить подробно не буду, так как недоста-
точно с ней знаком. Очень она оригинальная, и темы тоже. Побочная
только партия не особенно нравится, хотя сальтомортальный аккомпа-
немент и мил.
D-тоН’ную сонату смотрел пока мало. Главная партия чрезвычайно
сильная, и вообще эта соната — одна из лучших. Извините за уродскую
критику и не ушибите меня за нее до смерти.
А что соната моя Вам нравится — очень рад. <...>
Скерцо в Flofion’e становится все лучше, а остальные начинают
надоедать. Говорите, что Баркаролу не любите? А сам берет заключи-
тельный пассаж разбитыми квинтами в первую часть своей сонаты!
В Петербург явлюсь в конце августа. Если будете в городе, забегу
к Вам, а если будете еще в милом Ораниенбауме, то, наезжая на
Петербург, непременно загляните ко мне, Садовая, 90, кв. 3 (у Пок-
рова).
Говорят, какого-то Захарова в Финляндии повесили... Не нашего ли?
А то нет ни слуху ни духу. <...>
323
Почерк Ваш ничуть не лучше, но привычка свыше нам дана, и я,
с божьей помощью, теперь читаю Ваши письма в подлиннике (то есть
без предварительного перевода на русский язык)»394.
70
На этом заканчивается летняя переписка с Мясковским, так как в
конце августа старого стиля я вернулся в Петербург. Моролёв ответил
на мое письмо от 28 июля, но его письмо не сохранилось. Сохранился
черновик моего следующего письма Моролёву и, хотя оно не достигло
адресата, затерявшись на почте, и является как бы затерянным ответом
на потерянное письмо, я здесь цитирую кое-что из этого черновика,
поскольку он дает некоторое освещение происходившего в. 1907 году.
Я — Моролёву в Никополь.
Сонцовка, 8 (21) августа 1907.
«Неоцененный дядя!
<...> Все Ваше письмо пропитано горячим желанием купить клави-
корды <Моролёв еще в Сонцовке жаловался, что у него плохой инстру-
мент. Теперь, с улучшением обстоятельств, он решил приобрести новый
и даже предполагал поехать для этого в Одессу, где, как ему говори-
ли, приличный выбор инструментов >, но я, поверьте, в них пока что
смыслю как «бык в библии» <из лексикона Моролёва >. Вот настройщик
меня учил, учил, что Бехштейн равен Блютнеру и что лучше их никого
на свете нет; что Мюльбах с приближением равен Беккеру395, но я все
это забывать начинаю. Знаю, что Ратке в голых стенах резок, а осо-
бенно хорош в гостиных, где много мягкой мебели и другие звучат
глухо. Мама говорит, что будто в Петербурге мне, как ученику соп-
sterva-tor’HH <тоже из лексикона Моролёва > сделают десять процентов
скидки, но я что-то этого не помню. Да, вот еще: ежесентяберно в одном
из ломбардов в том же Петербурге бывает продажа с аукциона семи-
десяти ал и семисот (не помню) роялей и пианино. Мы там купили наш
петербургский рояль. Есть очень хорошие, попадаются и тысячные.
Купить можно за полцены, считая то, что Вам нагонят при аукционе.
Охота Вам ехать «в Одессу, что ли», поезжайте лучше в Сонцовку,
там есть рояль Шредера и пианино Кнабе (у священника); продадут
или нет — другое дело.
А «Тристана» Вы, правда, хорошо сыграли <...>. Сонатину пока
еще не переписал, но перепишу непременно. Доктор — лентяй и в шахма-
ты не играет. А мои ходы: <тут следуют ходы всех четырех партий.
В то время я не знал правила при игре по переписке, что прежде
всего, во избежание ошибок, надо повторить последний ход противника,
а затем уже сообщать свой. Я писал Моролёву только свои ходы, и
теперь, когда у меня затерялись письма Моролёва и сохранились только
324
мои черновики, не могу восстановить партий. В первой партии, giuoco
piano*, я, после шаха слоном на Ь4 отступил на седьмом ходе королем
на fl. Этот вариант я где-то вычитал, и он мне нравился своею ориги-
нальностью и тем, что давал атаку >.
Как Ваши концерты Чайковского и Рубинштейна? Получили ли Кер-
женец? <то есть «Сечу при Керженце» из «Китежа», которую Моролёв
собирался выписать, надеясь, что она издана отдельно. Я учу с-то1Г-
ный концерт Бетховена; начинает нравиться. <Если бы Винклер задал
мне пятый концерт Бетховена, я, вероятно, увлекся бы им; третий же
слишком приближался к Моцарту, которого я не любил тогда. >
<... > Пиши, дяденька, почаще!»396.
С тех пор как Моролёв уехал в Никополь, я остался без шахмат-
ного партнера. В ежемесячном приложении к журналу «Нива» имелся
шахматный отдел. Я с жадностью накидывался на него, но он был очень
тощий: одна-две партии, одно-два известия из шахматной жизни и из-
редка таблицы результатов шахматных турниров, которые я особенно
ценил. Я написал в редакцию, прося сообщить название и адреса фран-
цузских и немецких шахматных журналов, так как русских в то время
не существовало. В конце августа я получил открытку из Карлсбада
с просимыми сведениями. Открытка была подписана литерами М. Ч.,
и я сообразил, хотя и не сразу, что ведь редактором этого отдела был
Михаил Чигорин, знаменитый русский шахматист, который как раз играл
в международном турнире в Карлсбаде. Чигорин! С каким волнением я
всегда следил за его успехами и неуспехами, переигрывал его партии —
и вдруг открытка от него самого! Я гордо показал ее родителям и не-
сколько позднее подписался на один из указанных в ней журналов:
«Deutsche Wochenschach», единственный еженедельный орган; остальные
выходили ежемесячно, а на это у меня не хватало терпения. Открытка
же Чигорина у меня хранится до сих пор397.
71
Рассказывая про это лето, я как-то взял его через призму переписки.
И в самом деле, она довольно веско ворвалась в мою жизнь и в сон-
цовской тиши сразу заняла большое место, особенно, конечно, переписка
с Мясковским, предложившая мне целый ряд композиторских задач и
как бы введшая в мир настоящих музыкантов. Запросы интеллектуаль-
ного характера повели к уменьшению связи с моими деревенскими прия-
телями. И хотя все еще разыгрывались турниры и матчи на ходулях
и турниры по дуэльной стрельбе из резинового пистолета, этому посвя-
щалось меньше времени и страстности, чем в предыдущие годы.
* тихая игра (итал.).
325
Героиня «Великана» Стеня, которой было уже пятнадцать с половиной
лет, уехала в город учиться шитью. Вместо нее появился четырнадцати-
летний Сережа Христиановский, сын нового священника, заменившего
состарившегося отца Андрея, того, который некогда хоронил moiq бабуш-
ку. Отец Андрей имел четырех взрослых сыновей, тоже пошедших по
духовному званию. Для них он скопил за долгую жизнь четыре тысячи
рублей. Отец мой не советовал раздать при жизни эти деньги сыновьям,
но отцу Андрею рисовалась трогательная картина, как его окружат съе-
хавшиеся с разных концов губернии сыновья и как он вручит каждому
по тысяче. Все это так и произошло, но произошло и то, чего опасал-
ся мой отец: получивши деньги, сыновья забыли о папаше. Отец Андрей
по дряхлости лет вышел за штат, поселившись у одного из крестьян,
и я, проезжая на велосипеде через сонцовскую площадь, часто видел его
сидящим на завалинке, одинокого, всеми забытого старика, отдаленно
напоминавшего своею внешностью Льва Толстого.
Сережа Христиановский никакими качествами не отличался, но, при-
няв участие в «дуэльном турнире», занял в нем третье место. Я был на
первом, вновь появившаяся Марфуша на предпоследнем, то есть на
шестом. Во втором томе моих детских записей (1905—1907 годы) есть
таблица этого турнира и следующее разъяснение: «участники перестре-
лялись резиновым пистолетом <то есть пистолетом, который при помо-
щи пружины выстреливал палочку с резиновым наконечником того писто-
лета, которым стрелялись еще пять лет назад с Глиэром> на расстоя-
нии восьми шагов по два раза. Попадания делились на раны смертель-
ные, раны легкие и промахи. Имеющий высшую категорию побеждал
низшую. Если результат выстрелов у противников тот же, то получа-
лась ничья»398.
Турниры на ходулях не представляют интереса; побеждал в большин-
стве случаев я, иногда Никита. Когда он важно выступал на своих
ходулях, огромный среди окружающей мелкоты, его называли графом
Кининикитиусом. Новшеством было появление призов в две тысячи или
тысячу рублей. Деньги эти я сфабриковал из очень красивых оберток
для плиток шоколада, фирмы Эйнем, желтых, синих и зеленых с золо-
том; предназначались они для наших государств, устиньянцев, татанитов
и др. В Петербурге я наслышался, что воюющему государству дорого
обходится содержание армии, что деньги и акции проигравшего войну
падают в цене, а выигравшего поднимаются, и решил произвести финан-
совую реформу в своих государствах. Деньги были распределены между
ними пропорционально количеству квадратиков земли, которыми они
владели, и разложены по большим пакетам. Кроме того, каждое госу-
дарство выпускало свои акции по двести пятьдесят рублей, повышавшие-
ся на сто рублей в случае выигрыша войны или понижавшиеся на
столько же в случае проигрыша. Государства, ведущие войну, должны
были платить за содержание армии. Деньги эти поступали в центральную
кассу, из которой впоследствии распределялись между государствами
тоже пропорционально квадратикам. С самым серьезным видом я произ-
326
Uj сеуиис
IWefobtew^ «- СК*й/Ж Ч Мецл #
/£ ии« IJ Jrf-
водил эти расчеты, перекладывая мои эйнемовские бумажки из одного
пакета в другой. Любопытно, что все Коли и Саши относились к этому
довольно равнодушно, так что выходило, что игру я придумал для само-
го себя. Но тут в финансах государств начались затруднения: какая-
нибудь тетя Таня, запоздавшая с отпуском из Петербурга, или Стеня,
уехавшая учиться шитью, не принимали участия в битвах, не содержали
войска, а только получали доходы при распределении из общей кассы.
Таким образом все деньги постепенно выкачивались из пакетов воюющих
государств и оседали в пакетах отсутствующих. Чтобы бороться с «фи-
нансовым крахом» и были выдуманы «турниры на государственный счет»,
в кассу которых должны были делать взносы все — и присутствующие
и отсутствующие, хотя, казалось бы, ходульные бои отношения к этим
государствам не имели. В общем, несмотря на всяческие усложнения,
я явно вырастал из детских забав, столь занимавших меня в преды-
дущие годы.
Кроме деревенских детей, была дружба с дочками доктора Реберга —
Верой, Ниной и Зиной. Эта была добрососедская дружба без какого-либо
романтического оттенка. Иногда в воскресенье все наше семейство еха-
ло к Ребергам в Голицыновку за двадцать пять километров; иногда,
наоборот, по предварительному сговору посылался экипаж за ними.
В некоторые воскресенья утром я являлся к отцу и просил его дать
мне лошадей, чтобы поехать в Голицыновку, в чем он никогда не отка-
зывал.
Весною в Петербурге мне сшили зеленовато-желтую курточку хаки,
что было в то время новинкой до некоторой степени, и черные брюки
из диагоналевой материи.
— Прревосходный диагоналлль,— отчеканивал брюхастый продав-
щик, раскидывая материал на прилавке перед матерью и мною.— Весьма
рекомендую приобрести.
Мать приобрела, и с тех пор я всегда помнил, что у меня брюки
из превосходного диагонали. Я забирал в фаэтон велосипед, чтобы пока-
таться с доктором, и фотографический аппарат, чтобы поснимать с Ве-
рой, и на четверке лошадей с йучером Иваном отправлялся в путь.
У Веры был аппарат такого же размера, как мой, и она тоже увле-
калась проявлением, печатанием и прочими радостями домашней фото-
графии. Один раз мы даже устроили дуэль на фотографических аппара-
тах: она стала со своим аппаратом, а я в десяти шагах с моим, и
оба одновременно сняли друг друга. Но это оказалось не очень интерес-
но, так как у нее вышел я, склоненный над аппаратом, а у меня она
в такой же позе.
Рассказывая здесь о всяких мелочах, я не упомянул о самом глав-
ном для этого лета, вернее, о самом емком с точки зрения времени:
о моих занятиях с родителями научными предметами, на которые уходило
много часов, даже больше, чем в прошлом году. Особенно педантично
гонял меня отец по русскому языку, грамматике и синтаксису. И хотя
в письмах моих к Мясковскому, посланных в течение лета, мелькает
328
не одна грамматическая ошибка, все же отцу удалось привить мне лю-
бовь к правильной орфографии и точной расстановке знаков препинания.
Одним словом, родители учили меня не за страх, а за совесть. Спасибо
им за это, но как бы хотелось после занятий зимы иметь свободное
лето!
Ко дню рождения отца, в июле, я подарил ему палку для прогулок,
заранее выбранную в Петербурге. Мать, с которой я посоветовался об
этом подарке, сказала:
— Только не покупай тоненьких тросточек. Папе приходится ходить
по Сонцовке в снег и в грязь. Надо, чтобы было на что опереться.
Да и собак там бегает немало.
Я учел эти обстоятельства и торжественно поднес отцу солидную
трость с ручкой из белого металла.
72
Наконец из кладовой извлекли и поставили на двух стульях в спаль-
не большую дорожную корзину для вещей, увозимых в Петербург.
Раньше, когда мать проводила большую часть времени в деревне, кор-
зину устанавливали на этих стульях чуть ли не за месяц до отъезда.
Мать, скучая в деревне, любила собираться заранее, и присутствие кор-
зины как бы оживляло сонцовскую жизнь. Корзина была большая, креп-
кого плетения, запиралась на два замка, затем ее обшивали равендуком
и обвязывали толстой веревкой. Эта веревка была так толста, что мое
детское воображение принимало ее за корабельный канат.
Отец, когда он отправлялся в путешествие, имел список вещей, не-
обходимых для поездок. Это мне нравилось, и я все собирался сделать
то же самое, когда впоследствии много ездил с концертами, но так и
не собрался.
По приезде в Петербург произошло три важных события: первое —
я выдержал экзамены в шестой класс (по советскому счету в восьмой);
второе — мне сшили у портного черный костюм по типу тех, что носили
гимназисты; костюм этот сидел на мне довольно ловко, плечи были под-
ложены, пояс — с бляхой, на которой было выгравировано СПК, что обо-
значало С.-Петербургская Консерватория; и наконец, третье — я начал
вести дневник.
К дневнику я подошел не без трепета и начал его словами: «Начи-
наю такую запись, как бы дневник», то есть не просто дневник, а «как
бы дневник», с подходцем, так ревниво я к нему относился. Писал я его
не очень складно, и только по прошествии нескольких лет постепенно
выработался более литературный стиль. Перед началом у меня были коле-
бания, писать ли его обыкновенным русским языком или зашифровать,
заменив каждую букву другим выдуманным знаком. Изобретал я алфа-
виты уже не в первый раз, но теперь мне было ясно, что знаки надле-
жало выдумывать простые, четкие, чтобы не тормозить писание. Однако
329
хотя и было соблазнительно, что никто не сможет прочесть дневник,
все же возникло опасение: вдруг с шифровкой я завязну, особенно в пер-
вое время. У стола же был хороший замок — так я и махнул рукой на
шифровку.
Теперь, когда я занимаюсь моей автобиографией, я было обрадовал-
ся, что, перешагнув бездневниковый период, подошел наконец к точным
датам и точной записи событий, но, увы, как раз дневник оказался вне
досягаемости для меня и тем я поставлен в затруднительное положение:
ведь если я буду писать, не опираясь на дневник, многие даты и собы-
тия могут оказаться не совсем точными, и если этот дневник когда-либо
появится, он окажется обвинителем в сообщении неверных сведений.
Собственно говоря, это обвинение будет не таким существенным, так
как неточности будут не так велики и основное все же будет сказано.
Но в том-то и горе, что если писатель проврется один раз и будет в
том уличен, ему не поверят и в тысяче других случаев. Я колебался
долго и прервал работу над автобиографией на несколько лет, но затем
решил, что, может быть, неточностей будет не так много и благосклон-
ные читатели простят меня хотя бы за те из моих сочинений, которые
они любят (а если не любят, то ведь они не будут читать этой авто-
биографии). Кстати, для первоначала предо мною четыре месяца пере-
писанного сокращенно дневника, а это уже большое облегчение, хотя бы
на этот период времени399.
73
Экзамены по общеобразовательным предметам закончились прекрас-
но: пять пятерок и одна четверка. Инспектор научных классов поздравил
и сказал, что в шестом классе, в который я перешел и который являет-
ся в консерватории последним, мне придется заниматься общеобразова-
тельными предметами здесь же в консерватории, а не дома, как было
в предыдущие годы. Сначала я возмутился, так как питал презрение
к «научникам», но потом взвесил обстоятельства и увидел некоторые
преимущества: всего два часа в день, перспектива свободного лета и...
целая стая девушек, с которыми придется познакомиться. До сих пор
за три года пребывания в консерватории я не познакомился ни с одной.
Те, что учились в классе Винклера, были серые и к тому же на не-
сколько лет старше меня и в мой горизонт не входили.
Дома, когда я доложил о случившемся матери и получил от нее
поздравление с хорошим результатом экзаменов, меня ждал портной,
принесший вышеупомянутый костюм. Костюм сидел ладно, но мне пока-
залось, что брюки недостаточно узки, не по моде.
— Бог с тобой,— сказала тетя Таня.— У тебя и так ноги как палки.
Зачем же ты хочешь их туго обтянуть?
— Но теперь так носят...
330
— Где это ты видел?
— Вот, например, у учителя математики. Я рассмотрел, пока он эк-
заменовал предыдущего ученика.
— Может, это от бедности. У вас там в консерватории не очень-то
большое жалованье ему платят, вот он и выгадывает на материи.
Я обиделся за моего учителя.
— Наоборот, вид у него очень приличный, бородка подстрижена...
В спор вмешалась мать, критически осмотрела брюки, нашла, что
они хороши, и на том прекратила разговор.
Между тем я получил от Мясковского письмо в ответ на мою запис-
ку, в которой я справлялся, в Петербурге ли он и, если да, то можно
ли его увидеть.
«Очень многоуважаемый и любимый Сергей Сергеевич,— писал он,—
был бы несказанно рад видеть Вас. К сожалению, предпринять путе-
шествие на Садовую <то есть улицу, где я жил> еще не отваживаюсь,
так как не вполне овладел своим здоровьем после некоторого недомо-
гания. Но узреть Вас у себя... это было бы необычайно и повергло
бы меня в самый безудержный восторг. Ясно, что я в городе»400.
Я отправился к нему на Суворовский проспект. Он жил с отцом, ко-
торый занимал хорошую квартиру со светлыми комнатами и высокими
потолками. Мясковский повел меня в свою комнату и заявил, что он кон-
чил за лето струнный квартет.
— Вот квартет бы я не стал писать!— сказал я.
— Ничего, придет время, напишете,— невозмутимо ответил Мясков-
ский.
«Эх, много бы я написал, будь у меня свободное лето!»— записано
в дневнике после того, как приведен вышеуказанный разговор. В ответ
на вопрос Мясковского, что я делал в последний месяц, я сказал, что
заканчиваю четвертую сонату. Мясковский советовал сделать поконтра-
пунктичней разработку и побольше развивать темы.
— Что значит развивать темы?
— Когда вы проводите в разработке тему, то вместо того, чтобы оста-
влять ее неизмененной, вы ее удлиняете, укорачиваете, вставляете добав-
ления, изменяете интервалы, и таким образом получается тема та, да не
та, словом, развитая во что-то близкое, но другое.
Я заинтересовался.
— Это очень интересно. Надо попробовать. Но прежде всего, как
трудно сочинить хорошую тему! Научиться бы сначала...
— Но вам-то ведь нечего жаловаться на неудачные темы!
Я был польщен и стал играть летнюю сонатинку, которую захватил
с собою и побочную партию которой я цитировал немного выше. Мяс-
ковский, однако, не проявил горячности.
— Напрасно вы стараетесь написать что-то простенькое,— проворчал
он. — Вам гораздо более присущи вещи сложные, с выдумкой.
Я, с моей стороны, немного побранил его за одну из его сонат, с
которой он меня познакомил. Затем разговор перешел на то, можно ли
331
и следует ли писать одночастные сонаты. Выходило, что можно, хотя и
не обязательно следует.
Нас позвали в столовую пить чай, и Мясковский познакомил меня со
своим отцом, генералом, глуховатым, но приятным в обращении. Мате-
ри не было, ее заменяла тетка, стриженая дама. Затем за столом сиде-
ло еще три сестры, немного моложе Мясковского, но старше меня. Мне
они показались не особенно интересными, также и муж одной из них401.
Чай был сервирован очень скромно. В разговоре Мясковский любил ко-
веркать слова, передвигая ударения. Например, он говорил «сегодня
плохая пагода», «вы взяли сахару?». Сонату он произносил по-немецки:
зонате. Обожал слово «отменный». Тоже и отец: протягивая мне корзин-
ку с нарезанным хлебом, он сказал:
— Не хотите ли хлебной мерзости?
Я удивился. Может, я не дослышал?
После чая мы вернулись в комнату Мясковского.
— Вы знаете, я очень люблю думать,— говорил он.— Вот просто
думать, как процесс.
Мы сели за рояль и сыграли в четыре руки «Ученика чародея»
Дюка. Его мы слышали года два назад в концерте Зилоти, и он нам
очень нравился. Увеличенные трезвучия приятно раздражали, также
другие неожиданные приемы. Я сказал, что купил клавир «Гибели бо-
гов» и играю с удовольствием, хотя кое-что в этой музыке воспринима-
ется трудно.
— Подождите,— улыбнулся Мясковский,— я найду для вас оперу
позабористей.
Я собрался домой. Сказал, что вчера встретил в консерватории Заха-
рова.
— Ну, каков он в этом сезоне?— спросил Мясковский.
— Да такой же приятный в разговоре и вместе с тем такой же не
очень серьезный музыкант, как и был.
Мне очень нравился Захаров, но в музыкальной оценке я был не-
преклонен. Домой я шел через весь Петербург — пешком, как это я лю-
бил, и по дороге обдумывал совет Мясковского развивать темы в разра-
ботке.
74
В консерватории занятия начинаются потихоньку, не спеша. Один
Винклер аккуратен до подлости. Увидев его, я спрятался. В половине
сентября старого стиля Римский-Корсаков еще не отпер своего класса
инструментовки. Лядов собрал учеников по фуге семнадцатого.
— А, это фугисты,— сказал он входя.— Так вот, господа, по средам
и субботам от часу. До свидания.
332
Ксения Анисимова и Вера Алперс
Поразительное, заплывшее жиром лядовское равнодушие! Все-таки
мог поинтересоваться хотя бы тем, что молодые композиторы за лето
насочиняли. Я вспомнил, как он прошлой весной сказал, раздраженный
большим количеством неряшливостей в наших задачах:
— Если бы у меня были деньги, да неужели вы воображаете, что
я с вами занимался бы? Но я на службе в консерватории, и мне
приходится барахтаться в ваших ошибках.
В научном классе семнадцать учениц и три ученика. Я — как монах,
попавший вместо мужского в женский монастырь. Решив, что с учени-
цами успею познакомиться, я держал себя сдержанно, по-деловому.
Впрочем, количество мальчиков на следующих уроках увеличилось до
девяти, все с невероятными иностранными фамилиями, точно острова
Тихого океана. Надо сказать, что социальный состав учеников и учениц
был не совсем одинаковый. Ученики большею частью были дети оркест-
ровых музыкантов, у которых не было ни средств, ни времени их вос-
питывать: юноши нередко появлялись в стоптанных ботинках, в брюках
с бахромкой, острили грубо, неважно знали свои уроки. Ученицы боль-
шею частью были более чистенькие, некоторые попадали из других учеб-
ных заведений, гимназий, институтов, где они обнаружили способности
к музыке и затем перешли в консерваторию, часто к тому же препо-
давателю, обучавшему и тут и там. В нашем классе были двое — Эше
333
и Глаголева,— державшиеся тонне, не смешиваясь с остальными, осо-
бенно с мальчишками. О первой из них я уже говорил раньше в связи
с пьеской, написанной на тему из букв, составлявших ее фамилию. Она
была довольно интересна, молчалива, по коридорам не бегала, училась
хорошо. Глаголева была совсем красива, хотя с неправильными чертами
лица, тонка, высока, черна, «как туз пик». Держалась она тоже строго,
хотя под этим скрывался довольно фантастический темперамент.
На первой парте сидели три девицы с буквы А: Абрамычева, на ко-
торую, как на дочь инспектора, подруги обращали большое внимание;
Анисимова, маленького роста, шалунья, смазливая (я первое время
заинтересовался ею и посвятил целую страницу в дневнике) и Алперс,
о которой речь впереди, с «поблекшим до рождения лицом», как кто-то
зло сказал про нее, тихая и нешумливая. Были еще: Нодельман, акти-
вистка в различных общественных делах, поскольку это было возможно
в ту пору; Бессонова, вертушка, вечно куда-то несущаяся, строившая
глазки и получавшая двойки.
Из молодых людей поблизости от меня сидел Гвирцман, скрипач,
красивый юноша с волнистыми волосами, ничем другим, по-видимому,
не отличавшийся, но девчонкам он нравился; словом, это был лев
местного значения. Рядом с ним Миша Пиастре, о котором я здесь уже
упоминал года три назад, когда я на короткое время поступил в научный
класс и затем ушел. Пиастре тогда, по моей просьбе, сообщал, что в
дальнейшем проходилось в классе. Это был толстый круглоголо-
вый юноша, силуэтом напоминавший мне шахматную пешку, как и Са-
минский. Но Пиастре был добродушен, румян, здоров, и в нем не
было тех смехотворных черт, которыми Саминский так раздражал
меня.
Придя в класс, я скромно уселся у парты второго ряда и постарался
принять серьезный вид. На меня сначала никто не обратил или сделал
вид, что не обращает внимания. Во время перемены я встретил старого
знакомого Ахрона, о котором я уже упоминал здесь. Он был классом
младше меня, в консерватории учился фортепиано, был страшный
нахал, за словом в карман не лез, по внешности довольно недурен
собою, если бы не длиннющий нос. Я подслушал, как какие-то девицы
говорили: «С таким носом и поцеловаться-то невозможно!»
— Что это за буквы у вас на животе?—спросил он, тыча пальцем
в мою бляху.
— С [анкт] -Петербургская Консерватория.
— Это так приказано носить?
— Нет, это я сам выдумал.
— То есть не выдумал, а взяли у гимназистов,— поправил меня Ах-
рон.— У тех, например, стоит С.П.10.Г., что означает С [анкт]-Петербург-
ская 10 Гимназия, а люди читают «Сему поросенку 10 годов».
— Ну, а у меня можно прочесть: «Сергей Прокофьев, композитор».
— Кстати, у вас в классе композиции имеются способные?
— Как будто имеются.
334
С. С. Прокофьев
— Вряд ли. Важно называют себя фугистами, а сочинять не умеют.—
Ахрон принял мечтательный вид и добавил:—Вот у меня есть старший
брат, тот настоящий композитор.
— В самом деле?— иронически спросил я.
— У него есть скрипичная соната, притом напечатанная и в концер-
тах исполнялась. А всяких переложений для скрипки и фортепиано це-
лая пропасть, тоже напечатанных40 2.. Он живет в Америке.
Ахрон гордо взглянул на меня и, считая, что произвел достаточное
впечатление, удалился. «Чудак этот Ахрон!»—записано у меня в днев-
нике, после того как я изложил этот разговор. Любопытно, однако, что
лет через десять я встретил в Нью-Йорке этого брата. Он действительно
сочинял скрипичные вещи, весьма недурные и грамотные. Благодаря тому,
что он выступал в концертах и преподавал скрипку, вещи его нередко
появлялись на программах. Мораль же из всего этого такова: если вам
хочется похвастаться чем-нибудь, хвастайтесь тоном серьезным и скром-
ным, а то может получиться так, что никто вам не поверит.
Вернувшись домой, я начал рассказывать тете Тане про консерватор-
ские дела.
— Что же, выходит, у вас и в общеобразовательных классах учени-
ки и ученицы вместе учатся?— спросила она, подняв брови.
— Выходит, что так.
Вошла мать, а я продолжал рассказывать:
— Есть у нас там одна, высокая, сажа да кости...
Мать прислушалась, обратив внимание на броское выражение, где-то
подцепленное мною.
— Губошлеп,— процедила она.
— Я уже не маленький, чтобы называть меня губошлепом,— обидел-
ся я.
— Все равно губошлеп,— сказала мать и вышла из комнаты.
В дальнейшем домашние разговоры о консерваторках почти прекра-
тились: я видел, что мать относится к ним не особенно дружелюбно,
и предпочитал молчать. Так, например, через несколько дней Бессонова,
пробегая «перепелочкой» позади меня, пробормотала: «Ах, Прокофьев —
это моя симпатия!» Я оглянулся и успел поймать ее закаченные глаза.
Бессоновой я ничего не сказал, ничего не сказал и дома, чтобы не
получать «губошлепов».
75
Несмотря на разговор, имевший место в прошлом сезоне, когда Череп-
нин осведомился у меня, хотел ли бы я изучать дирижерство, а я в
ответ глупо промычал в неопределенном смысле,— оказалось, что я за-
писан в дирижерский класс. На этот раз я обрадовался и с удоволь-
336
ствием явился на занятия. Черепнин прежде всего снова изложил, что
требуется от учеников, поступающих в этот класс: ученик должен иметь
теоретическое образование, особенно знать инструментовку и форму;
должен прилично играть на фортепиано, особенно — хорошо читать пар-
титуру и вообще ноты за роялем; хорошо учить свои партитуры как для
дирижирования, так и для прохождения опер с солистами и хором;
что ученики должны параллельно с этим классом аккуратно ходить в ор-
кестровый класс, в хоровой класс и в оперный и т. д. Казалось, что это
класс до такой степени квалифицированный, что в нем вообще будет
полтора человека, а между тем сегодня набилась тьма народу, больше
дюжины. Ведь инструментов, на которых нас будут учить, маловато:
всего один оркестр, и, пожалуй, упражняться на нем придется, чего доб-
рого, по разу в месяц.
Черепнин прежде всего объяснил, что такое ауфтакт: всякий музы-
кант, играющий на духовом инструменте, прежде чем вЗять ноту, дол-
жен набрать в легкие воздух; поэтому дирижер обязан сначала при-
поднять палочку, во время чего музыкант будет набирать воздух, а
затем уже махнуть ею в такт, когда музыкант и возьмет свою
ноту.
Для больших инструментов, например для тубы, требуется более
широкий ауфтакт, так как исполнителю приходится набирать больше
воздуху; наоборот, для малых инструментов, скажем, для пиколки, доста-
точно короткого ауфтакта, а для струнных — совсем не надо, только ма-
ленькое предупреждение.
— Вот, например, Бородину пришлось однажды продирижировать
увертюрой к «Руслану и Людмиле». Пьеса простая, и он взялся за это
дело, хотя никогда не дирижировал раньше. Пришел на репетицию, стал
за пульт, поднял руки и махнул ими прямо вниз. Но никто не начал.
«Внимание!»—закричал Бородин и снова проделал то же самое. И сно-
ва никто не начал, раздалось только несколько разрозненных звуков.
А дело в том, что Бородин не сделал ауфтакта, и у всех духовых не
было воздуха, чтобы взять ноту.
Этим историческим анекдотом закончился урок. Потолковали немного
о музыке и разошлись. Черепнин, который вообще любил поговорить
и делал это, надо сказать, преинтересно, сказал:
— В новой моей вещи я думаю поместить натуральные валторны;
мне кажется, это будет очень свежо.
Я хотел проронить «свежо предание, да верится с трудом», но вовре-
мя удержался.
Когда я пришел в класс Черепнина на один из следующих уроков,
у него в руках красовалась пачка контрамарок на генеральные репети-
ции симфонических концертов Зилоти этого сезона. У Зилоти всегда
имелись новинки. Так, в ближайших концертах предвиделись третья
симфония Сибелиуса, четвертая Глазунова, «Проклятый охотник» Цезаря
Франка, ряд отрывков из опер Вагнера с финалом «Гибели богов»
и т. д. Вследствие этого контрамарки Черепнина были особенно же-
337
ланны. Однако их было десять, а учеников в классе тринадцать, а по-
тому троих приходилось «обидеть». В числе обиженных оказался и я,
как самый младший, по-видимому. Так как я был очень настойчив в
своих доказательствах, что мне надо же знакомиться с тем, что пишет-
ся нового, Черепнин наконец вышел из терпения, расшаркался, раскла-
нялся и выпалил:
— Ну что ж, застрелите меня, если вам нравится, а сделать я все
равно ничего не могу.
В его выходке остроумным было то, что я, озадаченный, не знал,
что отвечать, и сразу отвалился. Домой я шел злой, ворча себе под
нос:
— Вот всех преподавателей уважаю, а Черепнина нисколько.
Я был неправ: среди моих преподавателей Черепнин был самый живой
и интересный музыкант, хотя весь сшитый из контрастов; всегда живо
и содержательно говорил о дирижерстве, а станет за пюпитр — и оркестр
в его руках разваливается; не менее интересно говорил о будущем му-
зыки, брал, например, Е-биг’ный аккорд и на нем бросал короткие ак-
корды В-dur.
— Кончится тем, что напишут все белые и все черные ноты (он клал
левую руку до локтя на белые клавиши, а правую на черные) и уви-
дят тогда, что дальше идти некуда...
Не знаю, сколь он был прав, потому что не в одних подряд напи-
санных нотах развитие музыки, но тогда он мне казался таким новато-
ром, что кружилась голова.
Однако в тот день, когда я оказался без контрамарки, я его не ува-
жал. Шагавший рядом со мною Канкарович, который от природы был
протестантом и всегда чем-нибудь недоволен, говорил:
— Черепнина всякие мамушки и тетушки вытащили за уши: вот у
него и закружилась голова, и он не знает, как вести свой класс.
На следующем уроке Черепнин вытащил из кармана толстую пачку
и заявил:
— Сегодня у меня контрамарки на репетиции симфонических концер-
тов ИРМО. Кого я обидел в прошлый раз?
Получил я, получил еще кто-то из «обиженных», затем получили все,
и с полдюжины контрамарок Черепнин запихал обратно в карман. В
общем, сначала, когда начали с меня, я подумал, что Черепнин очень
справедливый человек. Но потом, когда контрамарок оказалось двадцать,
а учеников тринадцать, я понял, что все равно всем бы хватило и Че-
репнин только «наживал себе капитал» эффектными фразами.
Через две недели Зилоти вдруг переменил цвета своих контрамарок,
надо было менять старые на новые, чем я и воспользовался, искусным
маневром получив новую и не предъявив старую, которой у меня не
было. Таким образом я был обеспечен входом на все симфонические
концерты, а обидели другого, который никогда не посещал класса.
Через некоторое время я уже слушал третью симфонию Сибелиуса403,
впрочем, не чересчур мне понравившуюся.
338
Я остановился на вопросе о контрамарках, потому что это составляло
момент животрепещущий для учеников композиторского класса. Слушать
музыку хотелось, но приобретать билеты в кассе было дорого.
76
Хотя Римский-Корсаков был самым интересным лицом среди препо-
давателей консерватории, его класс оказался далеко не самым интерес-
ным. Зависело это от того, каким образом Римский-Корсаков его вел.
Как и в прошлом году, набралось множество учеников, два комплекта,
с которыми Римский-Корсаков занимался двойное время, то есть четыре
часа подряд. Требовалось огромное рвение, чтобы сохранять внимание
в течение всех четырех часов. Такого рвения, к сожалению, у меня не-
доставало, тем более, что Римский-Корсаков объяснял мало и почти
все четыре часа уходили на проверку приносимых работ. Инструменто-
вали мы сонаты Бетховена на струнный оркестр (это все-таки было
интереснее, чем четырехручные марши Шуберта, как в прошлом году),
затем перешли на различные пьесы, для которых брался уже полный
оркестр. Мне кажется, что если бы он дал инструментовать мне мои
собственные пьесы и объяснял бы, почему такое-то место надо сделать
так, а не этак, я с большей горячностью воспринимал бы преподавание.
— Почему вы поручили здесь мелодию гобою?— вдруг повернулся
ко мне Римский-Корсаков от пюпитра, на котором стояла перед ним моя
работа.
— Потому что... мне казалось... я представлял себе, что звук го-
боя...— запутался я, сбитый с толку таким неожиданным вопросом прямо
в лоб.
— А почему не кларнет? Вот можно подумать, что вместо того,
чтобы почувствовать краску, вы гадаете на пальцах: гобой... кларнет...
гобой... кларнет...
Римский-Корсаков зажмурился и, покрутив пальцем правой руки во-
круг вытянутого навстречу пальца левой, вдруг сблизил обе руки и,
попав пальцем в палец, воскликнул:
— Попал! Значит, гобой. И потому вы спешите написать гобой. Да
помилуйте, да разве это возможно?
Я стоял смущенный внезапным нападением. Вспомнил, как недавно
Черепнин говорил, что у гобоя боЛее характерный звук, чем у клар-
нета, зато кларнет более подвижный инструмент, чем гобой.
— Я вот люблю гобой,— продолжал Черепнин,— у него звук носо-
вой, красного цвета; а Римский-Корсаков, например, предпочитает
кларнет. Он считает, что у кларнета звук бархатный, более мягкий,
легче смешивающийся с оркестром. Гобой же хуже смешивается, но от
этого лучше выделяется.
339
Римский-Корсаков перевернул страницу в моей рукописи и вдруг
опять спросил недовольным голосом:
— Почему у вас играет здесь виолончель соло, а не все вместе?
Меня между тем уже начало сводить где-то внутри, ибо показалось,
что это не урок, а придирки. Я отвечал напрямик:
— Я написал виолончель соло, потому что мне не нравится звук
всей группы виолончелей, играющих в унисон.
Римский-Корсаков подпрыгнул:
— Вам не нравится? То есть как это вам не нравится?
— Например, в симфонии Сибелиуса они очень долго играют все
вместе — и не звучит. (Не помню, было ли это в третьей симфо-
нии, которую я недавно слышал, или в другой симфонии того же
автора.)
— Да зачем же вы учитесь у Сибелиуса? А «Руслан», побочная пар-
тия увертюры, это тоже, может быть, не звучит?
Я оглянулся вокруг в надежде поймать чью-нибудь улыбку, что вот,
мол, старик сердится.
Ученики стояли полукругом около рояля, лица их были хорошо
освещены, вот Мясковский, вот Захаров, но ни одно лицо не улыба-
лось, все были серьезны, и я не нашел ни следа сочувствия. Между
тем Римский-Корсаков собрал мою партитуру и, передав через плечо,
сказал:
— Следующий.
Этот инцидент хорошо врезался мне в память, и я до сих пор не
знаю, сколь я был прав или неправ. Несомненно одно: в то время я
инструментовал плохо и выбрал гобой вместо кларнета по недомыслию.
Но выбор виолончели-соло, а не всех вместе, был сделан сознательно,
именно потому^ что партия виолончелей в симфонии Сибелиуса действи-
тельно не звучала. Римский-Корсаков правильно указал мне на превос-
ходное пение виолончели в увертюре «Руслана», но вместо произведен-
ных им восклицаний педагогичней было бы поговорить и разъяснить
ученику затронутый вопрос, как, например, частично сделал это Череп-
нин в разговоре, упомянутом выше.
На следующем уроке гром упал не на меня, а на... Петра Ильича
Чайковского. Один из учеников, кажется Асафьев, принес с собой пар-
титуру первой его симфонии и, поставив против Римского-Корсакова
на пюпитр, спросил, каким образом флейты опускаются до си-бемоля.
Римский-Корсаков посмотрел, скрутил свою бороду винтом, подергал ее
и сказал, усмехаясь:
— Н-н-да-с... Петр Ильич здесь что-то того-с... французские флейты
спускаются вниз до ноты до, немецкие флейты, на которых играют у
нас,— до ноты си, а до си-бемоля никакие флейты не идут. Конечно, в
этом месте не особенно важно, если флейты и не сыграют его, но ес-
ли не сыграют, тогда зачем же и писать!
Римский-Корсаков был явно доволен найденной ошибкой и, посмеи-
ваясь, отдал партитуру ее владельцу. Здесь мне почему-то опять вспом-
340
нился рассказ Черепнина о Римском-Корсакове, на этот раз о его уди-
вительной работоспособности.
— Сидит все утро на какой-нибудь репетиции,— рассказывал Череп-
нин,— зайдет домой пообедать, смотришь, пока подают, присядет к столу
и сынструментует аккордик. Осенью все съезжаются с летних каникул;
у Римского-Корсакова под мышкой толстая папка с нотами:
— А я вот тут.;, новую оперу написал.
Еще на следующий урок Римский-Корсаков запоздал, затем дежур-
ный инспектор позвал нас и сказал, что Римский-Корсаков простудился
и будет заниматься с нами у себя на квартире. Малько уже бывал
там и повел нас. На Загородном проспекте' мы вошли в ворота дома404.
Я удивился: мне казалось, что Римский-Корсаков должен был жить в
квартире с подъездом на улицу. Впрочем, квартира была просторная,
по обе стороны передней виднелись большие комнаты, в которых стоя-
ло два рояля, хвостом в угол и клавиатурой к середине комнаты. На
роялях лежали оперные клавиры, по большей части сочинения Римского-
Корсакова. Самый урок я не помню, помню, однако, что Римский-Кор-
саков вышел проводить нас в переднюю. Мне это понравилось, и, выйдя
на улицу, я обратил внимание Малько на любезность Римского-Корса-
кова.
— Так всегда,— сказал Малько,— он иногда пальто подает учени-
кам.— И со смехом он начал рассказывать следующий случай:
— Как-то провожает он своих учеников. «Нет, нет, позвольте»,—
говорит он одному щупленькому. ученику, берет из его рук пальто и
держит на вытянутых руках, а сам одновременно продолжает разговор
с другим учеником, стоящим позади. Понимаете, разговаривает с ним
через плечо. Сам Римский-Корсаков высоченного роста, ученичок ма-
ленький, а по рассеянности Римский-Корсаков все выше и выше подни-
мает пальто, так что вход в рукава уже над головой ученика. Ученику
ужасно лестно, что ему сам Римский-Корсаков подает пальто, он начи-
нает подпрыгивать, чтобы попасть руками в рукава, а Римский-Корсаков
разговаривает через плечо и совершенно не видит затруднительного по-
ложения молодого человека.
— Ну и что ж?— спросил я, заметив, что Малько остановился.
— Ну, влез как-то.
77
Мясковский, который побранил меня сначала за «слишком простой
стиль» моей сонатины, а потом, оставив ноты у себя, заявил, что «в про-
стой вещи тоже надо разобраться», нашел первую часть сонатины вовсе
не такой плохой, «а может, даже довольно хорошей». Это меня обрадо-
вало, и я сыграл ему четвертую сонату (старый счет), которую только
что кончил или почти кончил.
341
Главная партия:
Вторая часть тоже была написана, а третья набросана. Во время
революции рукопись погибла, и вышеприведенные примеры, восстанавли-
ваемые сейчас, через сорок лет, по памяти, могут быть не совсем точны-
ми, хотя несомненно близкими к истине. Мясковский слушал, усмехался
при различных выдумках и в общем остался доволен сонатой, найдя,
впрочем, что в ней не обошлось без влияния «Сатанической поэмы»
Скрябина.
На мою просьбу порекомендовать мне что-нибудь занятное и очень
фортепианное взамен «Сатанической поэмы» он посоветовал «Zwei
Marchen» op. 8 Метнера, в подтверждение своей рекомендации сыграв
на рояле четыре такта вступления к ним:
342
Вступление чрезвычайно мне понравилось. Метнер был тогда молодым
московским композитором двадцати пяти лет405 и в Петербурге мало
известен. Я купил ноты. «Сказки», особенно вторая, написанная в форме
сонатного allegro, оказались и в самом деле великолепными, во-пер-
вых, по ритму: 3 + 2 + 3 = 8 восьмых в такте, которого я не знавал раньше;
затем по общему рисунку; только трудно было играть, хотя все форте-
пианно, то есть все ноты под пальцами. Вообще, для фортепианной
техники Метнера было чрезвычайно характерно, что все ноты у него
всегда приходились как раз под пальцами. Я мечтал, чтобы кто-нибудь
сыграл мне эту «Сказку» в темпе, но такого человека не было. И при-
шлось мне порядочно посидеть над нею в свободное время. Лишь через
много лет я окончательно выучил ее и сыграл в концерте где-то в Аме-
рике406.
Однажды после урока Черепнина я искал в консерватории Мясков-
ского.
— Вы не видели Мясковского?— спросил я у встретившегося Канка-
ровича.
— Видел; конечно.
— Где же он?
— Там, где всегда.
— То есть?
— Когда Черепнин кончает урок, за Черепниным заезжает его жена,
а Мясковский спускается в раздевалку и смотрит на нее.
Я отправился в раздевалку, но никого не нашел. «La belie Marie
Tcherepnine» — я знал, что так называли жену Черепнина, красивую
женщину, но нравилась ли она действительно Мясковскому, этого мне
так и не удалось установить. Если б да, то она была бы единственным
женским увлечением, которое я знаю за Мясковским.
Я — Мясковскому в Петербург.
Петербург, 26 сентября (9 октября) 1907.
«Бедный Николай Яковлевич!
Сегодня Саминский, придя в консерваторию, сказал, что Вы находитесь
в страдательном положении. Это нас всех очень опечалило. Как же это
Вы, такой благоразумный человек, и не смогли себя сберечь? Ведь и
обедали Вы в четыре часа, и вид имели такой розовый, здоровый.
<... > Мне Вас, дорогой Николай Яковлевич, ужасно жаль, и я Вам же-
лаю как можно скорей быть снова здоровым и милым, как прежде.
343
На «Китеж» я так и не попал, хотя раз десять у этих четвероклятых
барышниц спрашивал билеты — нету! Ну, до свидания! и поскорей
переставайте, пожалуйста, болеть.
Любящий Вас С. Прокофьев»407.
Однако Мясковский не послушался моих увещеваний: у него оказа-
лось воспаление слепой кишки, каковую и пришлось удалить. Операция
прошла хорошо, и 18 (31) октября я уже навещал его. Мясковский
был в хорошем настроении и рассказывал, как в консерватории один
плохо говорящий по-русски еврей спросил, любит ли он Бацеха? Когда
Мясковский стал допытываться, кто же этот Ба цех, оказалось, речь идет
о Бахе. Нам это очень понравилось, и с тех пор частенько мы называли
Баха Бацехом.
— Что это вы Римского-Корсакова забижаете?— спросил вдруг
Мясковский.— Нехорошо.
У меня вновь вспыхнула обида (потому что я был обижен тогда),
и я с живостью возразил:
— Совсем я его не забижаю. Это он меня забижает.
Прошло еще немного времени, и мы с выздоровевшим Мясковским
шли по улице. К нему подошел нищий и стал просить милостыню.
Мясковский полез в карман своего военного пальто и, достав оттуда
целую пригоршню медяков, всыпал их в протянутую руку нищего.
Я удивился, но потом наивно подумал, что из уважения к своей военной
форме ему надлежало проявлять такую щедрость.
78
Из Москвы поступили сведения, что мой крестный отец, папин брат,
серьезно заболел, кажется, с ним случилось что-то вроде удара; так как
он был одинок, мать решила съездить в Москву, наладить лечение и
уход. Этим я воспользовался, чтобы пойти в Шахматное собрание, о
котором уже давно слышал. Неужели возможно было найти такое место,
где сколько угодно желающих играть в шахматы, между тем как я
умирал от желания найти партнера?
Я отправился. Шахматное собрание помещалось тогда на Невском,
55. Я заплатил 50 копеек и вошел. Длинная спокойная комната с высоким
потолком, в которой справа и слева стояли столы с шахматами. Несколь-
ко человек играли, склонясь над досками. Знакомых не было. Малютин
отсутствовал. Отсутствовал и Зноско-Боровский, другой лицеист, с кото-
рым я познакомился.
— У, этот красный,— сказал мне про него Андрей Раевский.— Со-
циал-революционер.
Я не точно знал, что такое социал-революционер, но Андрей так
выкатил глаза, что я подумал: «Такой симпатичный молодой человек,
а какой страшный революционер! Интересно и опасно».
344
Впрочем, его фамилия мне понравилась: Зноско-Боровский — точно
Тепл о-Холодный...
Пока я стоял у одной доски и наблюдал за партией неизвестных
мне людей, в Собрание вошел студент, совсем молодой, и тоже потоп-
тался, не зная куда приткнуться. Угадав во мне такого же новичка,
каким был он сам, он приблизился ко мне и сказал:
— Знаете, я здесь в первый раз.
— Я тоже.
— Может, сыграем?
— С большим удовольствием.
Мы взяли шахматы и сели к столу. Я страшно волновался и думал:
а вдруг он меня разобьет -в пух... Поэтому при каждом удобном случае
я менялся фигурами, упрощая игру. Мы сыграли три партии: первая
была ничья, одну выиграл он, одну я. Оба были довольны.
— Вы знаете, я, пожалуй, пойду домой,— сказал Струве, так звали
студента (после его ухода я узнал, что он тоже пришел по секрету от
родителей и торопился вернуться).— Но, может быть, вы как-нибудь
зайдете ко мне? Мы бы поиграли.
Я обрадовался и согласился. Мы условились о дате и простились.
Я еще остался немного и внутренне улыбался: отлично, не я один
прибежал сюда, как вор.
Из задумчивости меня вывел чей-то голос, который поблизости
спокойно и приятно рассказывал:
— ...И когда он отправился на Север, то там в лесах повстречал
пустынников, которые налагали на себя следующее послушание: зажима-
ли руку в кулак и давали обет не разжимать. Так они держали пальцы
день, два, неделю, месяц. И тут происходила удивительная вещь, ногти
врастали в мясо ладони и прорастали через руку насквозь, как бы про-
шивая ее... А они все держали руку в кулаке.
Я взглянул на говорившего: это был человек еще молодой, лет трид-
цати, говорил он плавно, с легкой улыбкой. Я подумал:
«Как много интересного, вероятно, можно услышать от такого чело-
века! Надо бы его заприметить. А впрочем, какое ему дело до меня»...
В это время кто-то подошел к нему и воскликнул:
— А, Борис Николаевич, давно вас здесь не видно! Чем занимае-
тесь?
— Да проституцией, к сожалению,— усмехнулся тот.
Подошла группа людей и оттерла меня. Я стоял как ударенный
хлыстом. Только что человек понравился мне — своим видом, голосом,
манерой говорить, и вдруг: проституцией? В каком смысле? В прямом?
Бегал за проститутками? Или он адвокат и защищал проституток?
Или еще в каком-нибудь другом, переносном смысле он «занимался
проституцией»? Но что же это за тема для занятий?
Я вспомнил одну лубочную картинку, под которой было написано
«проституция». Картинка изображала дождливую улицу, на ней даму,
которая, подобрав подол, быстро шла по тротуару, стреляя глазками
345
назад, в господина, шедшего за нею как-то бочком, с руками в карманах
пальто, причем из кармана торчала тросточка, с которой он засунул
руку, перебросив кончик тросточки через плечо и вытянув шею к даме.
Я подумал:
«Неужели в самом деле вот сейчас он выйдет из Собрания и с ним
произойдет такая вещь, как на картинке?»
Я взглянул на Бориса Николаевича, но его уже не было4 08. Вместо
него за шахматной доской сидел студент, постарше, чем Струве, с
неправильным лицом, которое все время смеялось, и делал быстрые ходы,
приговаривая:
— Говорит, как пишет (ход), пишет, как рисует (ход), рисует, как
говорит (ход), а говорит-то скверно. Мат,— объявил он вдруг.
Они смешали шахматы, и его партнер начал расставлять фигуры для
новой партии.
— Позвольте! Это я играю желтыми,— сказал студент и забрал
себе белые фигуры, безжалостно нарушая порядок тех, которые уже
поставил на места его партнер. Я засмеялся:-в шахматах было принято
говорить — белые и черные; на самом же деле «белые» фигуры, сделан-
ные из лакированного дерева, действительно были желтого цвета.
На стенных часах пробило двенадцать, пора было возвращаться
домой. Я быстро двинулся в путь, на прощание любовно окинув взглядом
симпатичный зал Шахматного собрания.
И в самом деле, за мою жизнь я побывал во многих залах, но у меня
надолго осталась особая симпатия к этому помещению, мягко освещен-
ному, тихому, где люди забывали свои заботы и временно перемещались
в совсем другой мир, полный своими особыми интересами.
На другой день приехала мать, и тетя Таня, после первых приветст-
вий и расспросов о больном, сказала весьма некстати:
— Ну, Сережа, а теперь расскажи маме, где ты был третьего дня.
Я поморщился: вечно тетка впутается не в свое дело. Я предпо-
чел бы рассказать матери позднее, при случае. Пришлось немедля.
Мать даже села от волнения.
— Ты пошел в клуб?..— пролепетала она.
— Мама, но это же шахматный клуб.
— Все равно. Там, вероятно, собираются мужчины, пьют, играют в
карты, рассказывают неприличные вещи...
— И не пьют, и в карты не играют, и неприличных вещей не гово-
рят.— На последнем слове я, впрочем, слегка осекся, так как вспомнил
о проституции.— Там играют в шахматы. А если ты хочешь услышать
рассказ, то вот тебе о пустыннике, зажавшем руку в кулак.
— Подожди с твоим пустынником. Скоро приезжает из Сонцовки
твой отец, пусть он и решает, ходить тебе в клуб или нет.
На этом разговоры были закончены.
— Но пока я хоть могу пойти к этому студентику Струве?
— К Струве можешь. И пригласи его к нам. А бегать по клубам,
я нахожу, что для тебя это еще рано.
346
В назначенный вечер я забрал мои шахматы и пошел к Струве.
Он говорил, что у него плохие шахматы («не кони, а петухи»), у меня
же была великолепная игра крупного размера.
Мы решили играть матч из десяти партий. После девяти партий
(это было уже через месяц) счет оказался по 4*/2. Мы все-таки решили
играть десятую. У меня были черные, Струве избрал испанскую партию,
и я поймал его в известную ловушку, в которой белый слон ловится за
две пешки. Я уже торжествовал победу, но Струве проявил такую на-
стойчивость при продвижении своих ферзевых пешек, что в конце кон-
цов я был рад вернуть его фигуру, лишь бы разрушить пешечную цепь.
Партия и матч окончились вничью, и Струве на радостях даже
рассказал мне анекдот: однажды Мольтке, проиграв партию в шахматы,
был до того зол, что сначала поискал глазами, нет ли тяжелого предмета,
которым можно ударить партнера, его подчиненного, но не найдя ничего
подходящего, раскрыл рот, вытащил оттуда искусственную челюсть и с
наслаждением стукнул ею своего партнера по лбу.
79
Приехал из Сонцовки отец. Увидев, что у меня на щеках растет пух,
он сказал:
— Вот и хорошо, и не брейся. Бородка вырастет мяконькая, приятно
так, а если будешь бриться некоторое время, она будет жесткая, ничего
в этом нет хорошего.
Однако я не послушался, так как не воображал себя с бородою.
Конечно, больше всего отец интересовался, как в консерватории идут
занятия по общеобразовательным предметам. Я смог похвастаться ему
довольно удачным сочинением на тему о Борисе Годунове, за которое
получил пятерку. Но в общем он мало был удовлетворен преподаванием
предметов в консерватории, которое велось гораздо небрежнее, чем он
мог предполагать. И, конечно, много времени уходило на специально
музыкальные предметы и на ежедневную подготовку к ним, а потому
время на общеобразовательные уделялось скупо.
Около того времени я начал возню с моим почерком. Дело в том,
что я заметил, как у многих молодых людей долгое время оставался
полудетский почерк, между тем как у других почерк сразу становился
твердым, уверенным, характерным, такой почерк был, например, у
Захарова и ючень нравился мне. Вообще я был в периоде, когда письма
и [то], как они пишутся, играло для меня большу! роль. С одной
стороны — как изложены мысли, с другой — что за почерк, с третьей —
какова бумага. Все это казалось мне очень важным, и получение «инте-
ресного» письма вызывало подробное его изучение. И вот я начал
выдумывать начертание букв, которое должно было быть особенным и
твердым.
а, и/
347
Я нарочно привожу некоторые, которые, кбгда дурь повылетела,
все-таки более или менее удержались в моем почерке. Отец весьма
неодобрительно отнесся к этой выдумке и говорил:
— Что тут хорошего? Не почерк, а сплошная нарочитость. Точно
предлагаешь обращать внимание на буквы, а не на содержание, как
будто на них все и ушло, а на содержание ничего не осталось.
Но я не слушался, потому что нравилось вводить новые и новые
буквы, и в моем дневнике того времени одна тетрадь отличалась от дру-
гой, как будто их писали разные люди.
У самого отца почерк был мелкий и горизонтально растянутый.
Письма писать он не очень умел и старался отделываться стереоти-
пом. Так, письма нам он всегда начинал «Дорогие Манюша и Сергуня»
и заканчивал «искренно вас любящий и вполне вам преданный». Наобо-
рот, у матери был энергичный и красивый почерк, и письма ее были
почти всегда интересны.
Разговор о Шахматном собрании состоялся вскоре по приезде отца,
и родители, после совещания и после горячей моей защиты Шахматного
собрания, разрешили посещать его не чаще как раз в неделю, с тем
чтобы возвращаться не позднее полуночи. Я был доволен и этим.
В следующий раз, когда я пришел в Шахматное собрание, там про-
исходил турнир знаменитостей, правда, довольно второстепенных,
местных, но все же я знал их фамилии по таблицам турниров, а лица по
фотографиям. Они вошли в зал незаметно, поговорили, уселись за доску
и стали расставлять шахматы, жалуясь, что у черного коня отлетела
голова. Вот Алапин, вот Розенкранц — все это участники Всероссийского
турнира, а Алапин даже Международного. Вероятно, я воображал, что
их введут под руки, что они церемонно раскланяются и весь зал замрет...
Я тотчас же уселся около их доски, чтобы следить за партией.
— Вы, вероятно, тоже хотели бы сыграть в турнире?—спросил у
меня дежурный член Ч., молодой человек лет двадцати пяти, с рыжей,
немного фантастической шевелюрой, бывший лицеист и одноклассник
Андрея Раевского.
Я с удивлением посмотрел на него, не зная, говорит ли он серьезно
или издевается.
— Да что вы! Разве я могу? Ведь меня затопчут.
— Турниры бывают разные. Скоро здесь начнется смешанный турнир.
В нем будут игроки первой категории, будут и пижоны, которых вы
обыграете в полчаса. Вот туда-то и записывайтесь.
Я летел домой как на крыльях: меня пригласили в настоящий тур-
нир! В турнир с часами. Часы — это специальное изобретение для серьез-
ных шахматных состязаний, иначе шахматисты склонны думать без
конца, если не ограничить им время. Этот контрольный аппарат состоит
из двух часов, соединенных рычагом: пока один шахматист думает,
идут его часы, а часы противника стоят. Сделав ход, он ударяет по
рычагу и тем останавливает свои часы, пуская в ход часы противника.
В результате его часы показывают, сколько он продумал в общей слож-
348
ности; то же самое часы противника. На тридцать ходов дается каждому
по два часа. Через четыре часа контроль — и не дай бог просрочить
время: партия тогда считается проигранной, независимо от положения
на доске. Играть с такими часами было моею мечтой, хотя, надо при-
знаться, я не слишком быстро соображал в сложных положениях и
боялся, как бы и в самом деле не просрочить времени в запутанной
партии.
80
В научном классе консерватории подошла ко мне ученица Но-
де ль м ан:
— Вас решили выбрать одним из распорядителей на рождествен-
ский бал.
Я не долго думая отказался. Нодельман ушла, а я пожалел, что
поспешил. Вообще, дома я не без удовольствия вспоминаю об ученицах,
а в консерватории ничего не делаю, чтобы поддержать с ними знакомство.
Вот и Нодельман при следующей встрече не узнал, вернее, узнал, но
задним числом, когда она уже прошла. Однако ученицы не дремали.
Нодельман подошла вторично и попросила остаться после класса, так
как будет митинг и выборы комитета в связи с рождественским балом.
Надо ясно представить себе разницу между теперь и тогда: тогда,
в 1907 году, ни о каких серьезных студенческих выборах не могло быть
и речи в императорской консерватории, но среди многих учеников бро-
дили идеи самые революционные. Даже слово «митинг» было новым.
И если нельзя было выбирать в организации, имеющие политические
задачи, то доставляло удовольствие выбирать хотя бы в комиссию по
устройству ежегодного бала. Таким образом и мои первые выборы
оказались выборами не более как в бальную комиссию, но... все же
выборы.
Сначала собравшиеся ученики и ученицы просто шумно галдели без
всякого плана. Я осторожно пробрался к нашей «красавице» Глаго-
левой.
— Непонятно, зачем так шумят,— сказал я через некоторое время.
Глаголева между тем наклонилась: я думал, она завязывает шнурок
у ботинка, но она произнесла:
— Я настолько стараюсь быть тише, что даже не заговорила, прося
вас поднять карандаш.
Так. Для первого знакомства стакан холодной воды. Митинг продол-
жался часа полтора. Выяснили следующее: перед балом очень хорошо
было бы сыграть пьесу. У кого-то есть знакомый драматический артист,
он, вероятно, сможет назвать несколько одноактных пьес и вообще дать
нам полезный совет. Решили собраться завтра для того, чтобы выбрать
пьесу, а пока переговорить с артистом.
349
Миша Пиастра и Илья Гвирцман
На другой день собрались и выбирали пьесу из пачки, которую, дейст-
вительно, он дал. Опять кричали, опять никто не руководил собранием,
председателя выбрать не догадались. Я сказал:
— Никакого спектакля из этого дела не выйдет,— отчасти чтобы драз-
нить, отчасти оттого, что меня раздражала неорганизованность собрания.
В третий раз собрались через три дня. Наконец догадались, что без
комитета не обойдешься. Решили устроить выборы комитета, состоящего
из двух учеников и двух учениц. Назвали кандидатов, в том числе и
меня, и стали голосовать бумажками, которые опускали в коробку.
После необычайного шума и волнения приступили к подсчету бумажек:
Нодельман читала, я сидел за листом со списком кандидатов и ставил
палочки получившим голос. На первой полдюжине бумажек были различ-
ные имена, но моего не было. Я внутренне обиделся. Участвуя в первый
раз в выборах и незнакомый с их превратностями, я подумал: «Какой
смысл затягивать это предприятие, если в результате никто не голосу-
ет за».
Но дальше пошло веселее, и почти во всех остальных бумажках
стояла моя фамилия. В общем, за меня подали все ученицы, против —
все ученики, но так как учениц в этом классе было вдвое больше, я
прошел. Подумаешь, что за дамский кавалер! Результат голосования:
Гвирцман — 18, Нодельман—15, Абрамычева—14, я—12, Эше — 4,
350
Женя Бессонова
Ольга Абрамычева
Ида Нодельман
Глаголева — 3. В дневнике записано: «По истории мы учили, что не-
мало было кардиналов, которые, хотя занимали высокое церковное
место, в бога не верили. Так и я: хотя на выборах прошел, не верил
в успех нашего предприятия».
Тем временем наметили для спектакля «Летнюю картинку» Щепки-
ной-Куперник, мизерную пьеску, довольно милую, но в сущности никакую.
Мне дали главную роль. Помня мои детские спектакли в Сонцовке,
я не смутился, но ведь в Сонцовке был род commedia deii’arte, то есть
надо было импровизировать по данной канве, а здесь извольте вызубрить
весь текст Щепкиной-Куперник — ведь сколько одного времени надо было
ухлопать! На женскую роль выбрали Веру Алперс, молодую девушку
со стройной фигурой, но бесцветным лицом, как бы от рождения поблек-
шим. Я получил тетрадку с ролью. Все как будто двигалось. Но тут
начались ссоры. Бессонова налетела на меня и сделала какое-то замеча-
ние. Я ответил ей дерзостью. Ученицы загудели. Во время урока она
прислала Гвирцману записку — вот уж никак не ожидала, что «Про-
кофьев такой». Гвирцман молча передал мне. Я решил, что дело надо
ликвидировать, и послал ей в классе записку по-французски. Записка
произвела чрезвычайный эффект, именно потому, что по-французски.
После продолжительного шушуканья началось всеобщее сочинение
ответа (Бессонова с подругами), которое длилось почти весь урок,
вызвало возмущение учителя истории («что там за постоянный шум?»)
и, вероятно, в дальнейшем стоило многим из них двойки, потому что они
не слышали его объяснений. На следующий день я подошел к Бессоновой
351
и наговорил ей комплиментов. Бессонова расцвела, мир был заключен,
и она просила меня записать вальс, который сочинила. Я обещал,
«хотя воображаю, чего она там насочиняла» (дневник).
Еще через день, не знаю как, сорвалась бурная стычка у меня с
Мишей Пиастре, этим в сущности добродушнейшим малым. Гвирцман
заявил, что, если я не извинюсь, он уйдет из комитета. Хотя это был
всего лишь бальный комитет, но заявление Гвирцмана звучало важно,
и ученицы упрекали меня в том, что я расстраиваю дело. Я принял
непроницаемый вид и произнес:
— Это наши личные счеты, и Пиастре с Гвирцманом неправы, что
впутывают их в устройство бала.
Сцена была шумная. Я церемонно раскланялся и ушел.
Тем не менее начали репетировать «Летнюю картинку». Прошло две
читки, во время которых каждый читал по своей тетрадке. Привели даже
Феона, «знакомого артиста», но он сказал, что все это пока зелено, и он
подойдет попозднее. Фамилия Феона звучала крайне эффектно, но это
был А. Ноев, прочитанный навыворот. Алперс не блеснула. Глаголева и
Эше в спектакле не участвовали и вообще, будучи не выбранными в
комитет, от спектакля отошли. У меня с Глаголевой произошел длинный
разговор, содержания не помню, но я был насмешлив и не очень любе-
зен. «Почему я за нею не ухаживаю?— писал я в дневнике.— А какой
толк? Если даже мною заинтересуется она, то лишь мимоходом». Это
точно. Я был слишком молод для Глаголевой. Она искала настоящего
мужчину, который мог либо потерять голову, либо жениться на ней,
или то и другое. Я, понимая свое положение, боялся сделаться покорным
поклонником и потому вместо ухаживания, где можно, задевал ее. Это
не помешало нам в ближайшее время сделаться добрыми друзьями.
«Летняя картинка» после нескольких репетиций затихла. Зашептали,
что если так, то мы не поспеем к рождественскому балу. Несколько
позднее и в самом деле выяснилось, что мы никак не поспеваем. А еще
позднее, когда я пропустил несколько уроков по причине простуды,
вдруг заявили, что спектакль отменен и заменен концертом: раз спек-
такль не клеится, концерт более естествен для консерватории. Я возму-
тился, увидев программу, составленную без моего ведома, и написал
заявление: «Я, член комитета, фугист... и т. д.»
К удивлению, заявление произвело эффект; класс выслал для объяс-
нения со мной Нодельман с Гвирцманом. Но дело в том, что мне самому
лень было учить свою роль, а музыка программы на балу в сущности
мало меня интересовала, да и выяснилось, что составили они ее правиль-
но, из простых классических вещей. Поэтому я принял предложение
участвовать в трио, которым начинали программу, и все потекло без
дальнейших инцидентов. Бессоновой я записал вальс.
«Конечно, дребедень,— помечено в дневнике,— но музыкально и не
так элементарно, как можно было думать».
Она на радостях пригласила меня к себе, но я решил воздержаться.
352
81
Из музыкальных впечатлений я слышал «Зигфрид-идиллию» Вагнера
и пришел в восторг от этой пленительной музыки409. В неменьшем я
был восторге от фортепианного концерта Римского-Корсакова, который
репетировался в консерватории ученическими силами: играл Лемба, дири-
жировал Малько410 (я говорил: играла Лемба, дирижировало Малько).
И то и другое остались моими обожаемыми сочинениями на всю жизнь.
Только качество исполнения концерта вызвало ряд моих замечаний,
на которые -пожимали плечами, потому что Лемба и Малько были окан-
чивающими учениками, стало быть чем-то высшим, с точки зрения
достижения консерватории, а я болтался еще где-то посерединке
консерваторской шкалы, и не мне рассуждать, хорошо или плохо они
исполняли. В дневнике я записал: «Вероятно, я был бы хорошим жур-
нальным критиком и притом большою собакой». И дальше заметка:
«ходил в Мариинский театр посмотреть, как Черепнин дирижирует
«Китежем»41 , по-моему, продирижировал плохо».
Был еще концерт из сочинений Глазунова в пользу студенческой
столовой в консерватории412. Седьмая симфония показалась мне
невыпуклой: сделана, а не сочинена. Но Римский-Корсаков в восхищении,
сидел на репетиции в первом ряду с партитурой и отпускал хвалебные
замечания. Надо сказать, что после того, как я поиграл ее в четыре
руки с Мясковским, она понравилась мне больше, особенно первая часть.
Дирижировал Глазунов. Несмотря на свои огромные размеры и тяжелую
фигуру, он обожает дирижировать, хотя делает это далеко не блестяще.
Особенно любопытный вид он имеет, когда дирижирует на быстрые четы-
ре четверти, крестя оркестр маленькими крестиками где-то у себя под
носом. Но у оркестра Глазунов имеет большой престиж, а потому музы-
канты внимательны и стараются играть хорошо.
Танеев дал в Малом зале камерный концерт. В программе Струнные
ансамбли с фортепиано, партию которого играл он сам413. Он попросил
меня переворачивать ему страницы, что я принял с гордостью. Перед
концертом Танеев долго и тщательно объяснял мне, как страницы пере-
ворачиваются:
— Такта за два привстаньте и возьмитесь за верхний угол страницы.
Затем в конце последнего такта быстро переверните и сейчас же расправь-
те страницу, но так, чтобы не закрыть рукой верхние такты от играю-
щего.
Дневник: вообще Сергей Иванович — чудный, не сравнить с Лядовым.
Еще одна музыка, с которой я познакомился, но совершенно не оценил,
была опера Рихарда Штрауса «Саломея»414. Дал ее мне Мясковский с
улыбочкой, говоря, что это самое модерное из современных сочинений.
Но я не понимал ее смысла и не находил удовольствия во всех ее
царапаниях. Так я и вернул Мясковскому клавир. Просмотр оказался
неплодотворным.
353
Здесь мы подходим к некоторому событию, правда маленькому, но
все же представляющему шажок в моей музыкальной жизни. На стене
консерватории появилось объявление, что 17 (30) декабря 1907 года
состоится заседание «начинающих композиторов» с тем, чтобы ознако-
миться с их сочинениями, а затем те, которые окажутся достойными,
исполнить публично. Приглашаются ученики консерватории — компози-
торы. Организатор — окончившая в прошлом году класс теории компози-
ции Ранушевич. Я мало что слышал о Ранушевич, кроме того, что это
дама довольно солидного возраста, но обещание исполнить «достойные
сочинения» звучало заманчиво, и я пришел. Собралось человек пятна-
дцать. Я сыграл «Упрек», «Сказку», «Призрак». Кажется, из этой группы
пьес была также сочинена «Шутка», впоследствии изданная под ор. 3,
но я не решился ее сыграть: дерзко и несолидно. Мои пьесы, как у
меня записано, вызвали «оживленные толки». Играли и другие компози-
торы, но это было плохо. Через неделю собрались опять. Однако народу
не прибавилось, скорее убавилось. Меня попросили повторить пьесы,
сыгранные в прошлый раз. На этот раз хвалили их без особых «но».
Однако я уже разочаровался в этих «начинающих композиторах»: сами
ничего не могут и никто к ним не ходит. Что же это за кружок!
Ранушевич сказала мне:
— Вы знаете, про вас уже ходит легенда: что Прокофьев двух не-
фальшивых нот подряд слышать не может. Это потому, что дома у него
расстроенный рояль и он так привык.
На этом предприятие замерло. Но для меня оно кое-какие последствия
имело, хотя и под другим соусом. Об этом ниже.
Теперь для заключения 1907 года немного из «почтового ящика».
Самый аккуратный обмен письмами во второй половине 1907 года был
с Моролёвым, потому что мы с ним вели одновременно четыре шахмат-
ные партии по переписке и обменивались по крайней мере двумя парами
писем в месяц. Шахматы — это, так сказать, дело, а к шахматным ходам
прибавлялись и разговоры о музыке и просто болтовня шестнадцатилет-
него мальчика.
Любопытно, что я очень серьезно ударился в пропаганду Бетховена
и Вагнера.
«Купите себе непременно второй том симфоний Бетховена в две ру-
ки415,— писал я Моролёву.—Даже всякий начинающий должен быть с
ним знаком416. В симфониях Бетховена начните с седьмой (я там сделал
некоторые отметки). Первые две части ее замечательны и прекрасно
выходят на рояле. Третья <часть> тоже хороша, но на рояле ее трудно
изобразить, так как не выходят чисто оркестровые эффекты. Между
прочим, обратите внимание в этой третьей части на трио (ре мажор):
почти через все трио красной нитью проходит нота 1а:
354
Н. А. Малько
А. Г. Лемба
которая поручена в оркестре трубам и временами прямо душит своеоб-
разием эффекта. Финал симфонии слабее и довольно пошл. После седь-
мой симфонии возьмите шестую. Девятая —самая знаменитая (ее писал
Бетховен уже глухой), но она очень трудна, пока не слыхали <ее>
в оркестре»417.
Это увлечение симфониями Бетховена несколько неожиданно, но в
то же время показывает, что классика была мне всегда близка.
«Мне бы очень хотелось, чтобы вы получше познакомились с Вагне-
ром: совсем иным станет взгляд на вещи,— писал я в другом письме.—
Как его узнаете да понравится он Вам, перестанете кланяться разным
Рубинштейнам и Шопенам». <Шопена я в то время все еще ненавидел,
считая его приторным, особенно в ноктюрнах и вальсах, и не заме-
чая всех новшеств, которые он вносил. О Рубинштейне говорить не
стоит.
Особенно я настаивал на «Кольце нибелунга», которым очень увле-
кался тогда. >
«Золото Рейна» стоит всего 2 рубля, а другие по 2 рубля 70 копеек,
и сколько в них музыки!418 — расписывал я.— Если продолжаете интере-
соваться фортепианными концертами, то купите Рахманинова № 2:
очень красив»419.
355
Вообще это был тот период, когда я ,открыл новый вид музыки:
фортепианные концерты. В Малом зале консерватории постоянно происхо-
дили выступления учащихся: если кто-нибудь из учеников выучивал вещь
и хорошо играл ее, его назначали исполнять эту пьесу на ученическом
вечере, на который приходила вся консерватория. С другой стороны,
бывая на этих вечерах, ученики знакомились с классическим репер-
туаром. И вот я обратил внимание на форму сочинений, которую знал
довольно мало до тех пор, именно на фортепианные концерты. Вдруг
я открыл, что среди них пропасть красивейшей музыки и как интересны
они технически. Я слушал и постоянно рассуждал об их достоинствах.
Захаров даже сказал как-то:
— Удивительно, Сережа всегда говорит о качестве музыки и забы-
вает упомянуть об исполнении.
Концерты Бетховена, Листа, Римского-Корсакова, первый Чайковско-
го, второй и четвертый Сен-Санса (Черепнин обратил мое внимание
на то, что Сен-Санс умел особенно удачно соединять фортепиано и ор-
кестр), Рахманинова и других особенно нравились мне. К концертам
Шопена, Шумана, Брамса, Скрябина я относился прохладнее: концерты
Шопена мне казались не концертами, а пьесами для одного фортепиано,
к которым затем приписан оркестр. Тему e-moll я обожал, но без
сопровождения оркестра тут можно вовсе обойтись; концерт Шумана
был мил по музыке, но мало интересен технически; Брамс проплыл мимо
моих ушей и т. д. Свои симпатии к Рахманинову и Бетховену я как раз
расписывал в письмах к Моролёву, советуя купить концерты и ознако-
миться с ними.
Серьезные рассуждения о музыке в этих письмах часто сопровожда-
лись детскими забавами: одно из писем написано на круглом листе
и строчки идут спиралью, как на граммофонном диске, а дойдя до сере-
дины, предлагается — «полезайте в дырку» (таковая действительно
имеется посреди листа), и на обратной стороне приходится читать по
развертывающейся спирали от центра к краю. Эта шутка вызвала в
ответном письме Моролёва ряд возмущенных замечаний.
Из более серьезных вещей я сообщаю Моролёву, что занят в консер-
ватории заучиванием гамм двойными терциями (целая математика —
заучить всю аппликатуру). Вообще же это очень важная вещь: озна-
чает, что я готовлюсь к переходу на старший курс, по существу единст-
венная серьезная грань при обучении фортепиано в Санкт-Петербургской
консерватории. Сдавши технику при переходе с младшего курса на стар-
ший, дальше уже обращают внимание главным образом на художествен-
ную сторону.
От переписки с Мясковским, которая была гораздо менее обильная,
чем с Моролёвым (так как мы жили в одном и том же городе),
сохранилось несколько открыток. В одной я пишу: «Дорогой мой, я это
так и знал заранее, и очень Вас не люблю», и затем пометка каранда-
шом рукою Мясковского: «Вероятно, надул с приходом?» В другой
(от 28 декабря—10 января) в постскриптуме я сообщаю: «написал
356
«Снег» и «Осеннее»4 2 0. Дело в том, что мы с Мясковским договорились
написать по фортепианной пьесе, изображающей падающий снег. Мяс-
ковский изобразил «препротивный снег, колючий, и с вьюгой» — так
он выразился. Я, наоборот, писал мягкий снежок, падающий большими
хлопьями:
£
357
Пьеса получилась приятная, мягкая, несмотря на параллельные се-
кунды и параллельные аккорды. Однако я ее позднее не включил в
ор. 3, куда сгруппировались пьесы того времени, так как мне казалось,
что в «Снежке» отсутствует тематический материал и это скорее «опыт»,
чем пьеса. В дальнейшем рукопись куда-то затерялась, и приведенные
выше примеры восстановлены по памяти421. Вообще, память — чудная
вещь: пьесы, сочиненные сорок лет назад, восстанавливаются довольно
легко, а написанные пять' или шесть лет назад так же легко забы-
ваются. Пьеса Мясковского сохранилась и, будучи слегка переделана,
выпущена им значительно позднее в сборнике «Воспоминания», ор. 29,
под № 6422.
«Снежок» возбудил интерес не только у Мясковского, главным обра-
зом тем, что вот диковина, параллельные секунды, а звучит мягко.
Слух о нем вскоре дошел до Лядова.
— Что же это вы,— спросил он по обыкновению ворчливо,— кажется,
написали пьесу, в которой голоса все время движутся секундами, се-
кундами, секундами?
При этом Лядов водил в воздухе двумя пальцами, которые то сжима-
лись, то разжимались, иллюстрируя секунды.
— Да мне показалось, что это можно сделать вполне благозвучно,—
ответил я несколько смущенно.
Однако Лядов уже не слушал; ему, по-видимому, ответ и не требо-
вался; он, повернувшись к другому ученику, разговаривал с ним.
Вторая пьеса, о которой упоминается в открытке Мясковскому,
называлась «Осеннее». Если не ошибаюсь, название выдумал Мясков-
ский. Что это была за пьеса, совсем не помню, и рукопись ее тоже
исчезла. Симфоническая картина «Осеннее», появившаяся у меня через
три года, ничего общего с нею не имеет: сохранилось только название.
Очевидно, название мне нравилось, а музыка, написанная в первом
варианте, не удовлетворяла. Таким образом, я и вернулся к этой теме
вторично4 2 3.
82
Подойдя к 1908 году, я вновь замечаю не без огорчения, что у меня
недостает, материала. Сокращенный дневник, который кормил меня
в предыдущем году, оканчивается 1907 годом, писем сохранилось совсем
мало. Хотел я в то время оставлять себе копии своих писем, то есть
писать через копирку, чтобы получился полный комплект переписки:
письма ко мне и письма от меня. Но оказалось, что перо переводится
копиркой плохо (при нажиме раздваивается, и получается весьма плохо
читаемая копия); оставлять же себе черновики — это вроде как копить
грязное белье. Так я еще на целый год отложил собирание своей пере-
писки, а получаемые мною письма растерял. Немногими датами, которые
у меня остались, были даты некоторых концертов да еще даты, которые
сами собой запомнились или почти запомнились. Постараюсь использо-
358
вать их в пределах возможности и сообщить то, что из событий сохра-
нилось в памяти. Еще с 1919 года я стал записывать всякие эпизоды
и даже выражения, которые мне вспомнились, и сортировал их по годам,
имея в виду автобиографию. Их набралось по сей день более тысячи,
и, конечно, они теперь пригодились мне как материал, тем более, что
одно выражение или событие часто вытягивает из памяти на поверхность
другие, связанные с ними.
О том, что консерваторский бал состоялся 2 января старого стиля,
я помню и без записи. Отправляясь на вечеринку, мне не приходило
в голову купить новые перчатки (в те годы танцевали непременно в белых
перчатках, вероятно, чтобы не пачкать платья своей дамы), или воротни-
чок, или цветок в петлицу, или особенно отчистить ботинки. Старался
быть приличным, но в общем туалет мало отличался от каждодневного.
Социальный состав учащихся был скорее из малосостоятельного класса,
и туалетами блистали немногие, что, впрочем, не мешало веселью.
359
На бал в консерваторию собралось тьма народу. Происходил он в так
называемом Малом зале, в котором размещалось в концертные вечера
шестьсот или семьсот человек. Но стулья были вынесены, и стоячих
мест, то есть мест для танцев, получилось гораздо больше. В прилегаю-
щих коридорах не без наивности ввинчены были цветные лампочки,
и, кроме того, открыли несколько классов под гостиные, в которых были
поставлены уже, не знаю откуда взятые, диваны и кресла. В общем бал
вмещал, вероятно, более тысячи человек.
Начался он с концертной программы, а концертная программа —
с трио «Сомнение» Глинки, исполненного мною и двумя учениками,
скрипачом и виолончелистом4 2 4.
Затем мне закричали:
— Идите, вам наденут красный бант!
— Куда?
— На руку, конечно. Может, вам казалось, что на шею?
Ко мне подошла Нодельман, держа в руках распорядительский бант,
большой, ярко-красный. Вертевшаяся тут же Бессонова поймала меня
под руку, и мы отправились гулять по коридору и гостиным.
Концерт, слава богу, длился недолго, и из Малого зала раздались
звуки военного оркестра, игравшего тогда модный вальс, кажется «На
сопках Маньчжурии», который и теперь, через сорок лет, я нет-нет да
слышу где-нибудь. Протанцевав с Бессоновой несколько танцев (я танце-
вал не слишком ловко), мы вернулись в одну из гостиных и погрузились
в беседу.
— Сюда пришли трое моих поклонников,— рассказывала Бессоно-
ва.— Они видят, что я занята, и сторожат меня издали. Все это было
бы ничего, но один из них мужчина решительный: третьего дня он
мне сказал, что если так будет продолжаться, то он убьет меня. Я так
теперь боюсь!., и т. д. и т. д.
Здесь это рассказано сжато, на трех строках, на самом же деле
Бессонова объясняла более часа, и я по наивности верил всему, что мне
говорилось.
«Не понимаю таких людей,—писал я на другой день в дневнике,—
Приходят на вечеринку, стоят голубчики по углам и терпеливо ждут
погоды!»
Между тем моя сирена перешла на более высокие темы:
— Как вы понимаете дружбу между мужчиной и женщиной? Где она
переходит в любовь?
Но выстрел Бессоновой не попал в цель: вместо того, чтобы быть
плененным, или обеспокоенным ее судьбой, или гордым ее вниманием,
я в размагниченном виде дремал в своем кресле. А Бессонова, натура
огорченная и слегка болтливая, продолжала свою повесть. Наконец
все-таки подошел к ней какой-то молодой человек. Бессонова извинилась
и отошла в сторону. Я облегченно вздохнул и оглянулся вокруг себя.
В нескольких шагах от меня стояла Соня Эше, младшая сестра Елизаветы
Эше, на фамилию которой я некогда сочинил пьесу и которая познакоми-
360
ла меня с ней. Если Елизавета Эше всегда держала себя степенно
и сдержанно, то эта младшая сестра ее, почти еще ребенок, лет четыр-
надцати-пятнадцати, была совсем другого сорта: брюнетка, с невысоким,
но очень выпуклым лбом, раскосыми глазами, взглядом часто испод-
лобья, лицом неправильным, но миловидным, тонкой и гибкой фигурой,
язычком острым, как бритва,— это был прелюбопытный бесенок. Словом,
ребенок был резбв, но мил. Сегодня она держала в руке апельсин и,
слегка пригнувшись, умильно на меня глядела, точно мартышка.
— Что это у вас будто длинное лицо?—спросила она, высоко подняв
брови.
— Вероятно, одолевают заботы по проведению бала,—сказал я,
взявшись рукою за бант и впервые вспомнив о том, что я распоряди-
тель.
— В таком случае не пойти ли нам оживить этот бал?
Я взглянул на Бессонову, она сидела в уголочке, занятая разговором
с тем же неизвестным мне молодым человеком.
— С чрезвычайным удовольствием,—ответил я и прибавил:—Крайне
обласкан вашим вниманием (это выражение я подхватил от Шурика
Раевского).
Я подставил руку калачиком, и мы направились в зал, где шли
танцы. По дороге Соня Эше делала всякие остренькие замечания, среди
которых попадались и довольно рискованные, вроде:
— Вот в зеленом, это его жена, а в кружевном — это запасная жена.
Или:
— Видите, как у нее накрашено лицо. Это называется насандалено.
Но достоинство такой краски в том, что она не отпечатывается при
поцелуях.
Я был мальчик невинный и при ее замечаниях мог только пролепе-
тать:
— Откуда вы это знаете?
С Соней Эше было все-таки весело, и, хотя уши мои были прожуж-
жены ее замечаниями, не надо было думать, может ли быть дружба
между мужчиной и женщиной и как дружба переходит в любовь.
Чем и как закончилась вечеринка, я не помню, но вернулся я домой
после трех часов ночи, усталый и все же довольный, так как это был
мой первый бал в больших масштабах.
83
Другое многолюдное собрание, на котором мне пришлось присутство-
вать, впрочем, гораздо более чопорное, произошло приблизительно че-
рез неделю после консерваторской вечеринки: это была свадьба моей
кузины Кати Раевской, которая выходила за Палю Игнатьева, штабс-
капитана гвардии саперного батальона. Игнатьев был красив собою,
с небольшою остренькой каштановой бородкой, держался стройно и во-
обще был шикарен. Говорил «благодарствуйте», и я никак не мог понять
361
грамматического происхождения такой формы. Довольно много военных
в различных нарядных гвардейских мундирах появилось на свадьбе с
его стороны. Со стороны Раевских были, как раньше на свадьбе Андрея,
штатские генералы в черных фраках с красными и синими лентами, на-
детыми ходом шахматного слона — через грудь и белый жилет, а также
камергеры в белых штанах и с золотым ключом, вышитым на их мун-
дире.
Катя Раевская, отныне Игнатьева, которая очень меня любила, при-
гласила меня в качестве шафера, и я, по очереди с ее братом Шури-
ком Раевским и четырьмя другими молодыми людьми во фраках, должен
был держать во время церемонии золотой венец над ее головою. Ко-
стюм мой для такого парадного общества выглядел совсем не шикарно;
даже гимназисты, носившие черную курточку, как моя, имели свой мун-
дирчик для торжественных выходов. Раевские осторожно запросили
мать, не могу ли я надеть мой старый, темно-синий, вроде матросского.
Но мне было почти семнадцать лет, я воспользовался тем, что этот
костюм уже попротерся на локтях, и запротестовал. Раевские не возра-
жали, и я появился в черной куртке. Чтобы выглядело парадней, даже
надел крахмальные манжеты, но так как я не позаботился, чтобы они
были пристегнуты к рукавам рубашки, то в тот момент, когда я повел
Катю вокруг аналоя, держа венец над ее головой и внимательно следя,
как бы не наступить на длинный шлейф ее подвенечного платья (меня
старательно предупреждали об этом), рукав курточки отполз назад, а
неприкрепленная манжета вылетела на свободу и остановилась около
кисти руки. Словом, и так я был одет ненарядно, а тут еще случился
небольшой неэстетический скандальчик.
Брак Кати с Игнатьевым не был счастливым. Вскоре она должна
была использовать свое небольшое приданое на уплату картежных дол-
гов Игнатьева; далее обнаружилось, что он ухаживает за графиней Т.,
женой своего полкового товарища, который, имея симпатии на стороне,
не препятствовал тому. Через несколько лет Катя и Игнатьев разошлись,
хотя она любила его до конца своей жизни.
У меня не обошлось без небольшого индицента с ним. Как-то, при-
дя в воскресенье к Раевским обедать, я узнал, что сегодня обед на
час позднее.
— Сегодня ужасно устал на репетиции,— сообщил я Кате.
— Так пойди поспи, у тебя есть час до обеда. Можешь лечь в моей
девичьей комнате. Там никто больше не живет,— ответила Катя.
Я пошел и растянулся на постели. Только что я стал засыпать, как
вдруг вошел туда Игнатьев, звеня шпорами и посвистывая. Увидя меня,
он удивился:
— Что это ты тут делаешь? Спишь, может быть?
Я сел на постели.
— Какой ты обормот, Павел!—сказал я.— Если ты входишь в ком-
нату и застаешь там спящего, то лучше выйти оттуда, не начиная
разговора.
362
Слово «обормот» я недавно выучил от Захарова, и оно мне понрави-
лось.
— Прошу не грубить мне,— сказал Игнатьев и в самом деле ушел.
Я проснулся окончательно, спать мне дальше не пришлось, и вскоре я
выполз к обеду. Во время паузы между супом и тетеркой, когда весь
стол молчал, Паля обратился ко мне и прочитал целую нотацию.
— Видишь ли, мой друг Сережа, я хотел сказать тебе,— произнес он
довольно кислым тоном, и далее последовала продолжительная и скуч-
ная нотация вслух перед всем столом.
Я внутренне был сконфужен, затем бесился, затем приготовил целый
ответ, но в конце концов смутился и ничего не сказал. А жаль. Ответ
был приблизительно таков (при произнесении его я имел в виду встать):
— Я очень извиняюсь за совершенную мною неделикатность и обе-
щаю воздерживаться в будущем. Вместе с тем, ввиду наступивших меж-
ду нами новых отношений, я считаю более соответствующим перейти с
«ты» на «вы» и прошу вас, если вы найдете возможным, сделать то же
по отношению ко мне.
Все это было обдумано моментально и в довольно точных выраже-
ниях, но в последний момент я заколебался; между тем за столом нача-
лись разговоры на темы, не имеющие касания к нашему «делу», я сов-
сем смутился и упустил момент. Так и вышло, что в ответ на замеча-
ние я смолчал. Отношения с Игнатьевым остались приличными, хотя
и весьма прохладными.
Однажды он упомянул о Мясковском, который тоже был сапером,
хотя и не гвардейского полка:
— На днях я встретил Мясковского. Он учится с тобой в консер-
ватории?
- Да.
— Я просто не узнал его. Был хорошенький мальчик, а теперь об-
рос, держит себя вяло, как осенняя муха...
Я мысленно послал Игнатьева к черту. Я знал, что Мясковский вста-
вал поздно, сам стлал свою жесткую постель, часто бывал вялый, какой-
то сонный, но Игнатьеву, казалось бы, не было никакого дела до
этого.
Через некоторое время акции Игнатьева упали еще больше из-за
скандала с извозчиком. В то время в Петербурге извозчики назначали
цену, какую находили интересной; одни пассажиры торговались с ними,
другие, более шикарные, садились и ехали. Гвардейские офицеры, нату-
рально, считали себя шикарными, но Игнатьев был беден и заплатил
как-то извозчику самую малость. Тот стал ворчать.
— Тише! Не рассуждай,— крикнул Игнатьев.
Извозчик выругался, а Игнатьев кинулся на него, схватил свою шаш-
ку и, не вынимая ее из ножей, стал его избивать. Так как он был
мужчина мускулистый, извозчик поспешил подхлестнуть лошадь и уехал,
но Игнатьев успел заметить номер и заявил в полицию. Дня через
три к нему явилась довольно бедно одетая женщина, оказавшаяся женой
363
извозчика, и, сообщив, что ее мужа высылают из Петербурга, стала
умолять, чтобы его высокородие простило и заступилось. Игнатьев от-
ветил, что он и не подумает: нахал такой извозчик, а она требует,
чтобы Игнатьев еще устраивал его дела. Женщина упала на колени.
Игнатьев крикнул:
— Уйдите!— и сам вышел из комнаты.
Все это, волнуясь и сбиваясь, передала вернувшаяся от Раевских моя
мать. Я был взволнован. Отец возмущен.
— Ну, разумеется,— сказал он,— господ офицеров надо особенно
уважать, не затрагивать и разрешать им делать, что угодно,— и он вы-
шел из комнаты, хлопнув дверью.
Дела Кати с Игнатьевым не ладились: то она уезжала от мужа к
родителям, то вновь возвращалась. И года через три [они] разошлись
вовсе. После революции Игнатьев эмигрировал в Югославию и там
застрял совсем.
Катя Игнатьева очень страдала, считая свою жизнь неудавшейся.
Вдобавок слух ее портился на нервной почве, вдали угрожала полная
глухота. Как-то, не помню точно времени, когда она обратилась ко мне
с просьбой снова написать романс:
— Мне попались хорошие стихи,— сказала она,— на которые можно
сочинить музыку с большим чувством. Только напиши ясно и просто,
чтобы я могла петь, пока еще не оглохла. Главное, не мудри, как
последний раз с Апухтиным!
Мне было жаль мою кузину, и я исполнил ее желание. Я постарался
быть простым, мелодичным и выразительным. Романс был написан язы-
ком, от которого я отошел уже года три. Трудность была в аккомпа-
нементе, довольно подвижном, написать который у меня не хватило
техники. Кое-где он был недописан, и вообще весь романс, когда я по-
казал его Кате Игнатьевой, представлял собою довольно грязный черно-
вик. Переписать его начисто и доделать аккомпанемент я так и не
собрался, и Кате петь его не пришлось, так как тем временем ворва-
лись всякие ее семейные дела.
364
щЛ, НО но
. jrT -J. ЕЁ ----Ё
>>
ь 4 в»
\ чг«4и А4о'Л-л»-^/ ирЬ<уМо£ ка w-гл^нлц-ол,
: |г! ^ip^n7 ? М1 ?|>Г f^7 г I* Г
j =ЗД^ ^iW
Ч Й ~Й i f=
Привожу я его здесь по памяти, причем гармонию, мелодию и слова,
автора которых я не помню, я восстановил наверняка, в аккомпанемен-
те пришлось кое-где дописать недоделанное, так сказать, заткнуть дыры
у фортепианной партии. В других произведениях, сочиняемых «для се-
бя», я искал более сложной гармонии и старался придумать что-нибудь
новое и неожиданное. Это «новое» меня занимало ужасно. Романс для
Кати Игнатьевой я писал попроще, стараясь быть приятным кузине.
84
Занятия у Лядова протекали довольно регулярно, кроме тех недель,
когда он по лени пропускал урок. Помимо фуг Лядов время от времени
требовал приносить в класс пьески для фортепиано в двухколенном и
трехколенном складе. Пьески надо было сочинять с простотою и ясностью
(точно Кате Игнатьевой), нельзя было выдумывать сложных гармоний
или, храни бог, диссонансов: он сердился, даже топал ногами. Поэтому
приносимая нами музыка была более консервативная, более спокойная,
но, пожалуй, сделанная гораздо стройнее, если рассматривать ее с точ-
ки зрения строгого стиля и строгости формы. Иногда мы соскальзывали
на новшества в некоторых пьесах; тогда Лядов, засунув руки в карма-
ны своих брюк, говорил:
— Если вы хотите сочинять такую музыку, зачем вы сидите у меня
в классе? Поезжайте к Дебюсси, ступайте к Рихарду Штраусу,— и это
звучало как «ступайте к дьяволу».
К фугам, которые мы ему приносили, он был требователен, даже
придирчив и тут уж не допускал никакого трения голосов. Некоторые
ученики все-таки вытаскивали из своего портфеля какой-нибудь бахов-
ский сборник и показывали ему пример вроде
368
где один голос движется кверху по минорной мелодичной гамме, а дру-
гой книзу, и, следовательно, оба голоса играют разные ноты. Лядов
говорил:
— Ну что ж, это не самое красивое место у Баха. Но он написал
столько премудрости и обладал такой необъятной техникой, что иногда
мог себе позволить и такие фокусы. Возьмите, например, Бетховена:
он всю жизнь упражнялся в контрапункте, но никогда как следует не
владел им. Фуги у него в большинстве случаев тяжелые; там можно
найти примеры почище, чем йы мне здесь показываете. Моцарту же
необычайная легкость контрапункта была дана от рождения. А Шопен,
какая чистота голосоведения! Ни у Моцарта, ни у Шопена вы некогда
не найдете грязи.
— А современные композиторы?
— Из современных самое чистое голосоведение у Скрябина. Только...
только в некоторых последних опусах он забрался в такие дебри, что я
просто отказываюсь в них разбираться.
Лядов был от природы человеком мелкотравчатым: уже удивительно
то, что он хвалил раннего Скрябина, но это были короткие пьесы для
фортепиано, к тому же с легким ароматом Шопена. Когда же Скрябин
стал писать огромные, сложные и более современные вещи, Лядов с
огорчением от него отвалился: Скрябин, видите ли, ушел в дебри.
Он помолчал и прибавил:
— Что касается фуг, то вот назову вам молодого композитора Пого-
жева. Мы в издательстве Беляева недавно выпустили сборник его фуг
для фортепиано. Познакомьтесь, очень хорошо сделано и весьма будет
полезно для вас.
Он засмеялся:
— И выпущено-то под опусом первым! Это свидетельствует, что ком-
позитор любит фугу, если начинает свою композиторскую деятельность
со сборника фуг425.
Через четверть века я как-то вспомнил этот разговор и спросил у
Мясковского, купил ли он тогда указанный Лядовым опус.
— Купил и играл.
— Ну и что же?
— Да скучно,— протянул Мясковский.— И мало интересно с точки
зрения творчества. Лядов любил выражаться «это вкусно сделано», а
тут и вкуса-то немного. Вообще Лядов обожал иногда странные вещи.
Я ему однажды похвалил одно из сочинений Рахманинова. А он ответил:
369
«Ах, ну что. вы! Если из молодых, то лучше посмотрите Василенко».
А у Василенко, кроме милого романса на Блока (где поется о кораб-
лях, вернувшихся в гавань), вообще ничего нет426.
В другой раз Лядов опять возмущался плохим голосоведением у ко-
го-то из нас, на этот раз вполне справедливо.
— Ну если бы вам потребовалось инструментовать эту вещь, что вы-
шло бы у рас? Здесь — пу... тут — пу... там — пу.
Каждое «пу» он брал на разную высоту, изображая то тот, то дру-
гой инструмент: то он при этом надувал щеки, как Posaunenengel*, то,
наоборот, втягивал их, как флейтист, выплевывающий ноту в свой ин-
струмент. Смысл же был в том, что, взявши ноту, оркестровый музыкант
не имел продолжения и следующую ноту надо было дать другому.
Лядов был не очень приятен во время уроков, и если что мы люби-
ли, так это те случаи, когда он, желая показать какую-нибудь модуля-
цию, импровизировал за роялем в строгом четырехголосном стиле. Это
он делал мягко, красиво, «вкусно», четко ведя все четыре голоса и выде-
ляя тот, на который надо было обратить внимание.
Как ни так, наибольшим «памятником» нашим занятиям с ним оста-
лись пьесы в двухколенном и трехколенном складе, потому что это было
все-таки сочинение. Позднее я выбирал наиболее удачные и затем разви-
вал их и отделывал. Таким образом сформировались Марш, Гавот,
Скерцо, вошедшие в ор. 12, также скерцо для сонаты op. 14427. Эти пьесы
были расширены и усложнены по сравнению с тем, что было принесено
в класс.
— Лядов говорил мне про вас,— так рассказывал Асафьев лет через
десять,— что хотя ваша музыка ему противна, но вы все-таки талантли-
вы и выпишетесь. Мясковский в классе делал меньше ошибок в своих
задачах, но в его будущее как композитора Лядов почему-то не верил.
«Похоже на то, что Прокофьев со временем выпишется, найдет свое
голосоведение и инструментовку». И затем добавлял: «Только не по-
нимаю, зачем он у меня учится: я ему говорю А, а он говорит Б».
Я ответил Асафьеву:
— Ну и слава богу, что он говорил А, я отвечал ему Б: значит,
двигал музыку вперед.
— Лядов, вероятно, не имел этого в виду.
Вернемся, однако, к нашему классу фуги. Приглядываясь к составу
этого класса, можно заметить, что в нем одни были композиторы, дру-
гие полукомпозиторы. Полукомпозиторы решали задачи, но сочиняли
редко. Композиторы же решали задачи — некоторые хорошо, другие
плохо, но рвались сочинять музыку и порывались выбраться из душно-
ватой лядовской атмосферы на волю. Как-то Асафьев принес в класс
стихи Майкова «Маститые ветвистые дубы» и сказал, что вот бы напи-
сать на них романс.
* херувимчик, буквально — трубящий ангел (нем.).
370
— Что ж, я, пожалуй, написал бы,— сказал Мясковский.
— Я тоже,— обрадовался я.
— Если угодно, то и я взялся бы,— присоединился Саминский.
Всего с Асафьевым образовалось четыре человека. Мы переписали
стихи Майкова и действительно на следующий урок через неделю
явились каждый с романсом. После урока мы, оставшись одни в классе,
проигрывали друг другу сочиненную музыку. Сначала каждый сыграл
свой романс, потом еще по второму разу. Самым интересным оказался
у Мясковского, что все подтвердили. Удачен и мил вышел романс у
Асафьева. Хуже был мой: я изобразил «маститые дубы» серией аккор-
дов в нижнем регистре, а «резвую речку», о которой упоминается даль-
ше в стихотворении, пассажем, вьющимся сверху вниз среди аккордов.
Романс выглядел серьезно, но это было не лучшее из моих сочинений
того времени, да кроме того, акцент оказался не столько на вокаль-
ной партии, сколько на фортепианном сопровождении. Совсем мало
интересно вышло у Саминского: после довольно нейтральной музыки,
составлявшей всю пьесу, он заканчивал на увеличенном трезвучии, на
котором в правой руке покачивалась построенная на нем фигурация,
весьма простенькая. Саминский оглядывал всех слушающих и торжест-
вующе говорил:
— И так кончается...
Но все молчали. Или говорили «мм...» В конце концов, оценив, что
Мясковскому романс удался лучше всех, постановили наш «конкурс» счи-
тать законченным и на этом разошлись. Разошлись также и романсы;
по крайней мере, с годами мой исчез бесследно, также и романс Мяс-
ковского.
Любопытно, что через много лет, когда Асафьев был знаменитым и
совершенно больным и я пришел его навестить в его квартире около
Большого театра4 2 8, мы стали вспоминать плавающие в тумане прошло-
го дела консерваторские и происшествия юных лет. Он сказал:
— А помнишь, как мы взялись написать по романсу на одни и те
же слова Майкова? Еще мне потом поднесли что-то вроде аттестата
или свидетельства за этот конкурс...
Я удивился, а затем слегка смутился. По-видимому, память изменяла
Асафьеву. Никаких «свидетельств» не было, да если бы мы их и выду-
мали, то ни Мясковский, ни Саминский не были склонны сфабриковать
такой документ. Оставался я, поскольку я увлекался тогда составлением
диаграмм шахматных и ходульных турниров, но в данном случае я тоже
аттестации за конкурс не предлагал. Да и на первом месте оказался
Мясковский, а не Асафьев. Переводя разговор с аттестата на самый
романс, я напомнил ему о том, как Асафьев предложил написать музы-
ку на стихи Майкова.
— Да, да. Мне Майков очень нравился,— сказал Асафьев.
После этого конкурса мы продолжали приносить Лядову фуги. Но
так как хотелось сочинять, я стал предлагать написать совместно, напри-
мер, скрипичную сонату. Однако с сонатой дело шло хуже: мало кто
371
владел формой и готов был взяться за сложную вещь. Я заявил, чго
возьмусь за первую часть. Все-таки уже одна скрипичная соната была
мною сделана пять лет назад под наблюдением Глиэра4 29. На следую-
щем уроке Мясковский сказал, что, пожалуй, он сделает финал; Кан-
карович — менуэт. Кто обещал анданте, не помню, но как будто соната
выглядела укомплектованной. Я принялся за сонатное аллегро и через
две недели принес его.
Главная партия:
Побочная партия:
Побочная партия исполняется одним фортепиано, без скрипки. Не
помню, так уж вышло или так задумано, но скрипку в нее при всем
желании не введешь.
372
— А ваш финал?— спросил я у Мясковского, который послушал мое
аллегро и в общем похвалил.
— Одну темку набросал, а дальше пока не ладится,— процедил он.
Канкарович никогда не написал своего менуэта, не было создано и
анданте. При такой ситуации я, получивши разгон на первой части,
казалось, мог собственными силами закончить сонату. Но разгон иссяк,
так как я видел в этом предприятии именно сочинение «компанией».
Оставшись один, я не надумал ни анданте, ни финала, и задуманная
компанейская соната завяла понемногу. Побочную партию я, впрочем,
использовал через год в моей опере «Маддалена»430.
85
Как-то я встретил Чернова, того Чернова, который по рекомендации
Глазунова давал мне уроки теории композиции перед поступлением моим
в консерваторию. Мать была тогда не очень довольна тем, что он мало
интересовался моими сочинениями, и в письмах своих к отцу жалова-
лась, что он не пытался устроить так, чтобы кто-нибудь с ними позна-
комился. Вероятно, Чернов кое-что слышал о маминых оценках его пе-
дагогических качеств, потому что при встрече прямо спросил:
— Ну, как ваши дела? Что сочиняете? Кто видел ваши сочинения?
— Я показывал Мясковскому.
— Мясковский, это кто?
— Это ученик в нашем классе. Он отличный музыкант.
— А еще кому?
— В декабре собирались так называемые «начинающие композиторы»
по инициативе Ранушевич. Я играл им кое-что, и они обещали испол-
нить в концерте, но сейчас что-то затихли.
Чернов поморщился:
— У них мало возможностей исполнить сочинение в концерте. Пого-
ворят и бросят. А вот что: я вас сведу в общество «Вечеров совре-
менной музыки»431. Во главе его стоят люди очень передовые, которые
любят современную музыку и дают каждый год несколько концертов
с программами из новинок. На этих концертах бывают почти все петер-
бургские музыканты и, во всяком случае, все критики. Если ваша музы-
ка придется им по вкусу, то они действительно имеют возможность как
следует показать ее публике. Каждый четверг они собираются, чтобы
знакомиться с новой музыкой и выбирать будущие программы. Заходите
за мною в следующий четверг, и я поведу вас к ним.
Я был страшно заинтересован и в ближайший четверг в указанный
час зашел за Черновым. Застал я его в брюках, без пиджака, чистя-,
щим зубы. Затем он старательно причесался, вынул из шкафа новый
пиджак и сказал:
— Ну, пошли.
373
И. И. Крыжановский
В. Г. Каратыгин
Ясно было, что он относился к руководителям «Вечеров современной
музыки» с большим уважением, и мне стало стыдно, что я пришел прямо
из консерватории, не проделав предварительно таких же туалетных опе-
раций.
Собирались они в большом помещении фортепианного магазина Бек-
кера в центре города, на Морской (улица Герцена теперь). Беккер по
знакомству предоставлял им возможность сходиться и музицировать.
Днем магазин торговал, а вечером был закрыт, и наши музыканты соби-
рались в темном зале, где горела только одна лампочка43 2. Чернов
представил меня руководителям. Их было пятеро, все среднего возраста:
Нурок, самый живой и энергичный, с черепом оголенным, шишковатым;
Нувель, маленького роста, одетый аккуратнее всех и необыкновенно ядо-
витый; Каратыгин, некрасивый, почти уродливый, серьезный, известный
как один из лучших музыкальных критиков столицы. Эти трое были
главные. Нурок имел какое-то отношение к известному учебнику анг-
лийского языка — не то сам составил его, не то отец или дядя; Нувель
служил в каком-то министерстве, кажется, иностранных дел, что заста-
вляло его держаться более подтянуто, чем другие; если не ошибаюсь,
в его жилах текла частично французская кровь; Каратыгин преподавал
теорию музыки, также писал рецензии в большой газете «Речь»4 3 3.
374
Я стал играть мои сочинения: «Снежок», затем те, которые впослед-
ствии вошли в ор. 3 («Сказку», «Шутку», «Призрак») и частично в
ор. 4.
Действительно, Каратыгин, Нувель и особенно Нурок оживились
необыкновенно, расхваливали, просили повторить, а когда я сыграл все
запасы, Нурок закричал:
— Прекрасно! Чрезвычайно интересно! Кроме того, вы отлично игра-
ете на рояле. Вы непременно выступите у нас в концерте этой же вес-
ною с исполнением своих сочинений.
— Программы уже составлены,— сказал Нувель.
— Ну, осенью. Конечно, осенью. Сыграйте еще раз «Снежок».
С таким непосредственным восторгом меня еще нигде не встречали.
Затем между ними начались горячие разговоры: Каратыгин считал
мою музыку антитезой Скрябину, и слава богу, что эта антитеза появи-
лась.
— Это смесь Регера, Мусоргского и Грига,— говорил он дальше.—
Именно от таких элементов она и родилась.
— Приходите к нам каждый четверг.
— Сыграйте все это еще раз.
Когда я пришел в следующий четверг, то встретил там Мясковского,
которого тоже «привели», но не Чернов, а Крыжановский, один из пя-
терки, у которого Мясковский, как оказалось, занимался до Лядова гар-
монией434. Мясковского одобрили и тоже обещали поставить романсы
в программу одного из осенних концертов.
Мне же Нурок сказал:
— Я хочу, чтобы вы написали музыку к пантомиме. Заходите ко мне.
Я вам прочту текст этой пантомимы.
Нурок занимал две довольно скромные комнаты. Стены были заве-
шаны фотографиями и рисунками. Усмотрев среди последних один, изо-
бражающий льва в момент обладания им львицей, я смутился, увидев
царя зверей за таким занятием, и отошел. Но потом вновь подошел:
у льва было сосредоточенное выражение, а морда львицы расплывалась
от сладострастия. Нурок, усадив меня на диван, прочел пантомиму.
Тут было все для музыкальной иллюстрации: и звуки приближающейся
охоты, и героиня на белом скакуне («великолепно!»— крикнул Нурок и
захохотал), и объяснение в любви у стремени, и заклятие над героем
(если ему отдавалась любимая женщина, он мог владеть ею только
один раз в жизни) и т. д. Хотя чтение было встречено восклицаниями
присутствующих Нувеля и Крыжановского, я был сдержан и сказал,
что мне надо поближе познакомиться с рукописью, которая показалась
мне полуприличным винегретом. Нурок отдал ее, и я унес домой с чув-
ством, что требуется написать массу музыки, а есть ли в этом смысл?
Музыка будет все-таки какой-то служебной, а пантомиму поставят на
сцене раз или два.
На этом наши отношения отложились до осени.
375
86
По консерватории распространился слух, что в Мариинском театре
репетируют «Кольцо нибелунга» Вагнера435.
До сих пор в Мариинском театре ставили из Вагнера больше «Тан-
гейзера» и «Лоэнгрина», а потому «Кольцо» было приятной новостью.
Я уже писал здесь о моем интересе к Вагнеру; понятно, я стал рас-
спрашивать, как репетируют, в котором часу и пускают ли на ^репети-
ции. Кто-то объяснил, что репетиции бывают в таком-то часу, сейчас
почти каждый день репетируют «Золото Рейна» и дирижирует Блумен-
фельд. Репетиции строго закрытые, но если сказать: «Я от Блуменфель-
да»,— то возможно, что и пропустят.
Прежде всего я отправился в нотную библиотеку консерватории и
спросид оркестровую партитуру «Золота Рейна». Заведующим библиоте-
кой был некто Фрибус, человек невысокого роста с большим горбом,
за что в консерватории его прозвали «Уменьшенная Квинта».
— Что вы, батенька,— ответил Уменьшенная Квинта.— Партитура
вагнеровской оперы это такая ценность, что ее вам и не выдадут.
— А кто же может ее получить?
— Ну... директор Глазунов или, скажем, Римский-Корсаков.
— А я?
— А за вас должен кто-нибудь поручиться. Принесите записку от
директора. Но вам записку не выдадут.
— Как же я вам принесу? Сегодня Глазунов никого не принимает,
а мне хотелось бы взять партитуру на репетицию.
— Вы идете на репетицию?
- Да.
Фрибус смягчился:
— Ну извольте. Вот вам перо и бумага... Напишите просьбу, а я
сейчас иду к Глазунову по консерваторским делам и как-нибудь подсу-
ну. Только предупреждаю: толку от этого не будет.
Я написал несколько слов, стараясь быть научно-музыкальным в
объяснении моей просьбы. Фрибус ушел, проходил около получаса и
вернулся с некоторым удивлением на лице.
— Все-таки вам разрешили дать,— сказал он.
— Благодарю вас очень,— расшаркался я.
— Я тут ни при чем. Просто партитуру велели дать, а почему —
неизвестно.
И он полез куда-то в запертый шкаф, вытащив оттуда огромный том
буроватого цвета. Я отправился в Мариинский театр, где уже шла
репетиция. Капельдинер у входа в зал спросил:
— Вы от кого?
Ага! вопрос напрашивается на тот ответ, который рекомендовали мне
в консерватории.
— Я,— проговорил я,— на репетицию от Блуменфельда.
376
Капельдинер пошептался с другим капельдинером и открыл мне дверь
в зал. На сцене шла репетиция с оркестром, но не в костюмах. В полу-
освещенном, почти пустом зале сидело с полдюжины незанятых пев-
цов и еще несколько человек, среди которых я узнал Римского-Корсако-
ва. Я выбрал местечко посветлее, под полупритушенной люстрой около
прохода, и, сев, развернул партитуру. На сцене слева стояла группа
актеров, которая речитативно, видимо, спорила с другой группой, поме-
щавшейся справа и отвечавшей ей тоже речитативами. Между ними вер-
телся актер, извивающийся, живой как ртуть. Я недостаточно знал «Зо-
лото Рейна», чтобы понять, что все эти пиджаки были немецкие боги,
а извивающийся актер — хитроумный Логе, олицетворяющий огонь.
Исполнял его партию Ершов — певец, обладавший очень сильным, хо-
тя и несколько сдавленным голосом и отличным актерским талантом.
Я его уже знал по Гришке Кутерьме в «Китеже», здесь же он поднял
буквально все «Кольцо», поочередно исполняя Логе, Зигмунда и Зиг-
фрида436.
Я постарался разыскать в партитуре место, которое репетируют, но
сразу не нашел. Между тем репетиция остановилась и наступил антракт.
Немногочисленные слушатели двинулись к выходу, покурить, впереди
них Римский-Корсаков. Когда он шел по проходу мимо меня, я встал
и поклонился. Римский-Корсаков приостановился и спросил:
— Что это у вас за толстый том?
— Партитура «Золота Рейна», я достал ее в библиотеке консерва-
тории.
— Вы хорошо знаете эту оперу?
— Пожалуй, хуже, чем другие оперы из «Кольца».
— В таком случае лучше приходите с клавиром. По клавиру вы сразу
охватите всю музыку, а партитура настолько сложная, что вы будете
стараться как бы не сбиться, а музыкой заниматься будет некогда. Когда
же лучше ознакомитесь с музыкой, приходите с партитурой.
Я сначала испугался, не заметил ли Римский-Корсаков, что партитура
открыта у меня не там, где надо, но Римский-Корсаков не обратил на
это внимания.
— У меня есть клавиры остальных опер «Кольца». Теперь же я при-
обрету «Золото Рейна»,— сказал я послушно. Римский-Корсаков кивнул
головою и ушел.
Репетиция продолжалась, но «Золото Рейна» понравилось мне меньше,
чем «Валькирия» или «Гибель богов». Через несколько дней Мариинский
театр объявил продажу билетов на «Кольцо»—абонемент на все четыре
оперы. Я поспешил сообщить о том матери, и мы абонировались, не без
труда, так как перед театральной кассой собрался огромный хвост же-
лающих попасть на Вагнера. Несомненно, посещение этих четырех
спектаклей произвело на меня большое впечатление. Я любил и «Вальки-
рию» и «Гибель богов». В «Зигфриде» обожал ковку меча: эта сцена
представлялась мне очень оперной. Особенно мне нравилось, когда в
«Гибели богов» Зигфрид едет по Рейну под звуки рогов и выкрики с
377
берега: этот лихой, растрепанный вихрь действовал на меня захватываю-
ще. Однако рассказывать о «Кольце» и о впечатлении, произведенном на
меня спектаклями «Кольца», я здесь не берусь, ибо в следующий сезон
мы снова абонировались и еще через сезон — в третий раз, и теперь, че-
рез столько лет, у меня смешались подробности впечатлений от этих
трех абонементов. Все же я могу утверждать, что Вагнер в этот период
времени имел на меня огромное влияние.
Пока же да позволено будет, спустившись на несколько ступенек,
рассказать здесь об одном уморительном происшествии, когда однажды в
«Зигфриде» Ершов, победив в бою дракона, тащил его в пещеру. Музыка
в этом месте тихая, и в зале слышно каждое слово, буде оно произне-
сено.
— Фу черт, какой тяжелый!— раздался сердитый шепот Ершова из
пещеры, куда он с трудом унес огромное чучело дракона. И в ответ на
это — осторожное замечание:
— Тише, Иван Васильевич, ведь в зале могут услышать, и выйдет
неловкость..
Я действительно услышал и то и другое, забыл о драме на сцене и от
души смеялся.
В консерватории подошла ко мне Глаголева и спросила, не могу ли я
рассказать ей об опере Вагнера «Валькирия», на которую она идет сего-
дня в Мариинский театр. Я был крайне польщен ее просьбой и постарался
выложить все, что знал: и о германском мифе о похищенном кольце, и то,
что падает на долю оперы «Валькирия», одной из четырех, и об отличи-
тельном приеме Вагнера сочинять оперу по системе лейтмотивов и т. д.
Мы спустились в библиотеку к Фрибусу,. достали у него «на пять минут»
клавир «Валькирии» (клавир не то, что оркестровая партитура, выдается
Фрибусом легко, лишь бы ненадолго), затем вернулись в пустой класс,
в котором до сих пор сидели и где теперь я демонстрировал лейтмотивы
и на что надо обратить внимание сегодня вечером. Словом, я лицом в
грязь не ударил, а Глаголева оказалась подавленной обилием моих позна-
ний. Когда мы расстались, она благодарила меня за лекцию, на которую
не рассчитывала, и с этого момента наши отношения стали более друже-
скими, чем до сегодняшнего дня.
Единственно, чего я не могу сейчас установить с точностью, случилось
ли это в 1908 году или годом позже43 7.
87
Экзамены в консерватории начались рано, чуть ли не в марте по старо-
му стилю. Во-первых, экзамены по общеобразовательным предметам.
Я кончал наши общеобразовательные классы и решил сделать это хоро-
шо; кстати, записать результаты у всех по всем предметам, чтобы потом
начертить диаграмму, как это делается в шахматном турнире. Действи-
378
И. В. Ершов в роли Зигфрида
тельно, сперйоначала мои отметки были очень хорошие: Если бы спраши-
вали еще французский язык (который я знал лучше других), я, вероятно,
так и кончил бы идучи впереди. Но французский кончился в прошлом
классе, а по другим предметам меня обогнали две или три девушки, среди
них, кажется, Глаголева и Эше.
Развязавшись с русским языком, я решил ввести новость в орфогра-
фию, в собственную разумеется: в конце концов, как мне казалось, не бы-
ло никакого смысла иметь два знака для изображения буквы и. Я решил
писать всюду i (и с точкой). Из двух и мне казалось,, что i занимало
меньше места, больше бросалось в глаза и существовало в алфавитах
других народов; вот я его и выбрал, хотя через десять лет государство
узаконило другое и. Так в моей грамоте просуществовало i лет около
тридцати, затем я перешел на и, когда увидел, что оно решительно утвер-
дилось в Советском Союзе.
В классе фортепиано технический экзамен по переходу на высший
курс состоялся 31 марта (13 апреля). Как я писал уже, переходный экза-
мен состоял из двух экзаменационных дней: одного — технического,
где исполнялись гаммы и арпеджио, гаммы двойными терциями и
этюды: трельный, октавный и конкурсный, и другого — публичного, с
пьесами.
В первом экзамене самым противным были гаммы с двойными терция-
ми, для которых надо было вызубрить огромное количество аппликатур,
мажорных, минорных, для больших терций и для малых. Их начинали
учить за год и еле поспевали к экзамену. В сущности, практического при-
менения эти гаммы в двойных терциях не имели, но как упражнение для
пальцев и для памяти были весьма полезны. Очень серьезной вещью был
конкурсный этюд, который профессора выбирали поздно, по секрету, из
неизвестных этюдов малоизвестных авторов. Затем по количеству учени-
ков заказывали музыкальному магазину, выписывавшему из-за границы
соответственное количество экземпляров. Ученики наконец получали ноты
и начинали спешно учить. В этом году этюд состоял из пассажей, которые
быстро неслись с неожиданными, хотя и не то чтобы красивыми модуля-
циями. Ученики зубрили и ломали себе голову, дабы по причине волнения
не сбиться в модуляциях и не влететь в другой тон.
Экзамен наконец состоялся. Винклер, как дотошный немец, дал сле-
дующий отзыв в учебном журнале: «Очень способный, но занимается не
слишком усердно; успехи сделал очень хорошие; 41 /2». Глазунов написал
лучше: «Блестящая техника, прекрасный тон, технический экзамен выдер-
жал 5, публичный 5». Не знаю, откуда Глазунов выкопал, что у меня
прекрасный тон; даже через пятнадцать лет, как мне помнится, тон был
далеко не лучшим моим качеством. Технику же я развил себе на новом
концертном рояле фабрики Ратке, приобретенном для меня родителями
этой зимой. Это — рояль со звонким, чуть’ резковатым звуком, несколько
приглушенным мягкой мебелью в нашей гостиной, одну треть которой он
занимал своими огромными размерами. Родителям он обошелся не так уж
дорого, потому что директор магазина Ратке взял в обмен рояль, который
380
был у нас, да еще скинул за новый рояль, потому что тот уже однажды
выезжал на концерт.
«Весит он тридцать пять пудов», — описывал я Моролёву.
Недели через три после технического экзамена состоялся экзамен
публичный — для исполнения пьес. Еще в начале сезона Винклер, объяв-
ляя мне, что я должен готовиться к переходу на высший курс, сказал,
что надо будет сыграть Баха на публичном экзамене. Встретив приехав-
шего в Петербург Танеева, я доложил ему, прося совета.
— А знаете что, — ответил Сергей Иванович, — Баха-то всегда игра-
ют. Вы же сыграйте кого-нибудь постарше, например Букстехуде, кото-
рого Бах бегал слушать в соседний город, когда сам был юношей. Для
иных эта музыка окажется новостью, даже в Петербургской консер-
ватории.
— У Букстехуде есть фортепианные вещи?
— Есть органные. А вы переложите для фортепиано. Работы с пере-
ложением будет немного. Между тем вещь окажется свежей и незаиг-
ранной.
Не говоря Винклеру ни слова, я пошел в нотный магазин Юргенсона,
купил там несколько тетрадок органных сочинений Букстехуде, выбрал
одно из них и без труда переложил для фортепиано.
— Это что? — спросил Винклер, когда я сыграл на уроке.
Я объяснил ему, не забыв сказать, что так посоветовал мне Танеев.
Винклер улыбнулся:
— Ну что ж, сыграйте. Экзаменаторам будет интересно послушать.
В качестве другой пьесы он дал мне весьма бойкое Scherzo й la russe
Чайковского, один из ранних его опусов. Самый экзамен не остался у ме-
ня в памяти, но кончился он переходом на высший курс с пятеркой в кар-
мане438.
Между прочим, здесь уместно сказать, что эта фуга Букстехуде не та,
которую я переложил через пятнадцать лет, играл в моих американских
концертах и которая напечатана 4 39. Тогда я просто вспомнил автора,
рекомендованного мне Танеевым и о котором у меня осталось приятное
воспоминание. А так как в Америке утомлялись от программ, всецело
составленных из моих сочинений, и требовали одно отделение классиков,
я предпочел выбирать классиков, которые являлись одновременно и но-
винками — хотя бы и по причине своей ветхости.
88
Следующие экзамены были экзамены по инструментовке. Пробыв у
Римского-Корсакова два года, мы считались обученными искусству ин-
струментовать. Я прибавил бы: относительно обученными. Для экзамена
нам отобрали кучу фортепианных пьес, относительно новых и мало нам
знакомых: я получил О-биг’ную юмореску Грига4 40, довольно мало изве-
стную, притом пеструю и, на мой взгляд, не очень напрашивающуюся
381
на инструментовку. Словом, не лучшую вещь Грига. Начиналась она при-
близительно так:
Как ни ломал я себе голову, я не мог сообразить, каким образом
это надо сделать, и пошел к Канкаровичу, который инструментовал свою
задачу в соседнем классе.
— Ну, здесь можно сделать по-разному, — ответил тот со вкусом, —
например, первый такт можно поручить первым скрипкам, а второй —
вторым. Понимаете, вы дирижируете первый такт налево, а второй напра-
во. (Канкарович воспринимал все с точки зрения дирижера). И пусть
ударит в каждом такте треугольник: это зазвенит и протянется как пе-
даль у рояля...
Я поблагодарил и пошел в свой класс. Но не могу сказать, чтобы такой
совет помог мне. Всю пьесу я тащил, точно воз в гору.
На другой день состоялся устный экзамен по инструментовке. Экзаме-
новал Лядов и еще кто-то.
— Расскажите нам, ну хотя бы про литавры, — предложил Лядов.
Вопрос был приятный. Я рассказал, как построены литавры (точно
большие котлы, затянутые кожей) и как они перестраиваются; далее рас-
сказал, что во времена Гайдна и Моцарта в оркестре бывала обыкновенно
пара литавр, настроенных в тонику и доминанту, теперь же литавр три
или даже четыре; что они делятся на низкие от fa до si и высокие от
do до fa, а Римский-Корсаков ввел даже малую литавру; что тремоло
часто пишется для них как трель, но это одно и то же; что во время хода
пьесы можно перестраивать литавру, но надо дать на это время и не
предлагать перестройку на большой интервал и так далее. Лядов похва-
лил и, задав еще несколько вопросов, кажется про кларнеты и фаготы,
отпустил меня с миром.
Не помню, какую отметку мне поставили, кажется 4 или 4*/г» но за
вчерашнюю письменную работу я получил тройку. Это выходило весьма
неважно, можно было провалиться. Спасла меня годовая отметка Римско-
го-Корсакова. Он всем нам поставил по четверке: про меня и Захарова
написал «способен, усерден», про Мясковского — «довольно способен,
очень внимателен, усерден», про Асафьева — «способен, вял, посредствен-
но усерден».
Таким образом, сложив годовую отметку, устные ответы и экзамена-
ционную работу, нашли возможным вывести мне 4. и я окончил курс ин-
струментовки, хотя только лет через пять-шесть, ежегодно сочиняя по
пьесе для оркестра, я научился инструментовать прилично. Искренне
любя Римского-Корсакова, я все же не сумел тогда воспользоваться бле-
стящими познаниями, которые он излучал.
382
89
Последний экзамен был по фуге. На улице сиял уже теплый май, а нас
заперли в отдельные классы и, дав тему Генделя из «Мессии», предложи-
ли написать на нее каждому по четырехголосной фуге.
^ТГГЛ|Г g|g|jj|l|g|
Больше всего меня заботило то, что Лядов постоянно упрекал нас в
отсутствии стиля в наших фугах.
«Может быть, если я буду стараться всунуть в мою фугу несколько
секвенций в пределах той гаммы, в которой нахожусь, — соображал я, —
то есть такого типа секвенций, в каковых повторение происходит в той же
тональности и лишь на другой ступени, то этим я придам больше старин-
ного привкуса, а следовательно, и стиля...»
Мясковский обещал навестить меня в моем классе, если он кончит
раньше меня, и посмотреть, как я написал. Такое посещение было не сов-
сем законным, но начальство очень не придиралось. Моя работа прибли-
жалась к концу, когда он зашел.
— Вот рассказывают про Моцарта, — сказал он, — что когда Мо-
царт писал свою экзаменационную фугу, он совсем рано постучался из
класса, в который его заперли. Сторожа подумали, что ему куда-нибудь
понадобилось, оказалось же, что он все уже кончил. Вот это легкость
письма!
Мясковский бегло просмотрел мою фугу и, найдя, что как будто все
в порядке, пожелал успеха и исчез. Было уже поздновато, но я съел
выданный мне дома бутерброд и провозился еще часа полтора. Наконец,
я принес законченную работу дежурному помощнику инспектора.
Не скажу, чтобы фуга была написана очень убедительно, но ошибок
замечалось мало; последние пять тактов фуги были следующие:
Дежурный помощник принял рукопись441 и сказал:
— Денька через два зайдите за результатом.
Я ахнул:
— Но ведь я завтра уезжаю на Кавказ!
383
— Ух ты! Что же мы будем делать? Ну хорошо, мы вам напишем.
— Как же вы хотите, чтобы я уехал, не зная, перешел ли я или нет?
— Так. В этаком случае вашу фугу я покажу завтра утром Глазунову.
Если он посмотрит, он, вероятно, сообщит, как ваши дела.
Когда я пришел на следующее утро, я застал Глазунова сидящим
в кресле с моею рукописью в руках. Рядом вертелся кто-то из препода-
вателей теории композиции. Глазунов сказал:
— Ваша фуга написана вполне пристойно. Если хотите, могу даже
сообщить вам вашу отметку: 4*/2.
— Благодарю вас, Александр Константинович. Значит, я могу уехать
со спокойной душой!
— Поезжайте, — улыбнулся Глазунов.
Поговорив еще немного о классе формы, в который мы переходили с
осени, я распрощался и побежал домой, так как в самом деле мать сиде-
ла на собранных вещах.
Здесь мне хотелось бы сказать несколько слов о моей с-то1Гной сона-
те № 5 по юношескому счету, впоследствии переделанной в № 4. ор. 29.
У меня не сохранилось никаких пометок, когда она «в первый раз» была
сочинена, и только когда я ее переделал в сонату № 4 ор. 29, у меня по-
ставлен год сочинения: 1917 (1908), то есть первая редакция — в 1908 го-
ду, а вторая — в 1917. Едва ли она была написана осенью 1908 года, так
как я был занят, сочиняя примеры музыкальных форм для Витоля, в том
числе сонату e-moll (№ 6). Едва ли также и летом — я работал над
симфонией e-moll. Значит, по-видимому, в течение первой половины
1908 года.
Эта соната была написана серьезней и, если так можно выразиться,
вдумчивее, чем предыдушая, № 4 (по юношескому счету). В ней было
меньше поисков новизны, но взамен некоторая сосредоточенность. Первая
часть и финал получили мало переделок, когда я девять лет спустя рекон-
струировал сонату. Были выброшены андантные элементы и заменены
другими. Но об этом потом. Тогда же, то есть в начале 1908 года, я сов-
сем не окончил ее, хотя и написал порядочно, но, вероятно, помешали эк-
замены, а кроме того, я был занят мыслью о написании симфонии.
Мы договорились с Мясковским, что каждый из нас сочинит летом по
симфонии — и это сделалось нашей упорной мечтой.
90
Ольга Юрьевна Смецкая продолжала сохранять с моей матерью на-
чавшиеся еще в гимназии дружеские отношения и часто звала ее при-
ехать погостить в свое имение на берегу Черного моря, по соседству
с Сухумом. Захолодав в суровых лесах костромского имения, Смецкие
попали к солнечному Черному морю, купили большой участок земли, по-
строили дом и переселились на юг. Это произошло лет пятнадцать назад,
берег еще был довольно дикий, приходилось выкорчевывать цепкий ку-
старник и засаживать свой сад новыми растениями. Тут Смецкой, чело-
354
век богатый, бездетный и бездельный, нашел своего конька и, пользуясь
хорошим климатом, стал выписывать деревья из всех стран света: из Ав-
стралии ехали редкие сорта эвкалиптов, из Южной Америки пальмы,
агавы и кактусы, а пригорок вокруг дома покрывался диковинными кра-
савицами, успевшими ко дню нашего приезда разрастись вширь и ввысь.
Мать, занятая переездом из Сонцовки в Петербург и устройством там
своей жизни, последние годы не могла собраться в Сухум, но теперь,
в мае, решила перед Сонцовкой съездить на месяц к Олечке, тем более,
что последняя, очень любившая музыку, просила привезти также меня
и тетю Таню, которую знала с юности.
Словом, 1 июня нового стиля, как только я закончил консерваторские
дела, а тетя Таня получила свой отпуск, мы в хорошем настроении дви-
нулись в путь. Надо было ехать по железной дороге через Москву, Воро-
неж до Новороссийска, оттуда на пароходе до Сухума. В Сухуме, куда
мы приехали вечером, нас встретила в коляске Ольга Юрьевна. Юг,
июнь, темное море, чудный запах южных растений, освещенный порт —
это было восхитительно. Парк Смецких, находившийся километрах в по-
лутора к югу от города, подходил к самому морю, сначала расстилался
по плоскому берегу, а затем довольно круто поднимался на небольшую
гору, наверху которой стоял не без изящества построенный дом, к кото-
рому мы и подъехали. Второй дом — дом садовника — находился внизу,
и когда после революции имение Смецких отошло к государству, им оста-
вили этот дом в пожизненное пользование, в награду за украшение края.
А так как для ухода за пальмами и эвкалиптами Смецкие имели хорошего
садовника и заботились о том, чтобы поселить его в приличном помеще-
нии, это рикошетом принесло впоследствии пользу им самим.
91
По пути на Кавказ из вагона я отправил Мясковскому довольно
неряшливо написанное письмо, потому что поезд прыгал, бумага прыгала,
но я тоже прыгал от хорошо сданного экзамена и интересной поездки в
новую страну.
Ст. Зверева,
20 мая (2 июня) 1908.
«Дорогой Николай Яковлевич.
Очень жаль, что так случилось, что мы еще раз не повидались и рас-
стались бог весть как.
Об экзамене не могу сообщить ничего особенного, так как после моей
просьбы они смилостивились и проверили мою фугу раньше, после чего
я немедленно удрал на поезд. <... > Знаю только одну свою отметку,
а этого мне мало. Очень, очень извиняюсь, что не могу сообщить отмет-
ки Саминского. <... > Непременно присылайте свои сочинения (заказ-
ной бандеролью). Я, со своей стороны, не заставлю себя ждать. Приду-
мал тему для симфонии. < Первую тему для Andante>. Как Ваша? Не-
385
пременно пишите ее, а не поганый квартет. <В те времена я любил
симфонии и сонаты, к квартетной же музыке относился прохладно. >
Желаю Вам всего хорошего, жду в Сухум письмо и еще раз, дорогой
Николай Яковлевич, извиняюсь, что не могу сообщить саминскую от-
метку»4 4 2.
Замечания про Лазаря Саминского возникли вследствие продолжав-
шихся неважных отношений между ним и мною, а последние, в свою
очередь, от ревности к Мясковскому.
Как-то мы с Саминским пришли на репетицию в Большой зал консер-
ватории, где было много народу, и одновременно заметили, что посреди
зала среди публики сидел Мясковский, а рядом с ним оставалось незанятое
место. Оба мы, сообразив положение, устремились к этому месту, Самин-
ский по одному проходу, я по другому; Мясковский сидел как раз между
обоими проходами. Когда оба мы достигли его ряда, то пошли между
креслами навстречу друг другу и приближаясь к незанятому месту. Так
как оно находилось с моей стороны и Саминскому надо было, чтобы до-
стигнуть его, протискаться мимо Мясковского, я наивно думал, что Мяс-
ковский помешает Лазарю, ну хотя бы шутливо вытянув ноги. Но Мясков-
ский сидел как изваяние, и Саминский, перескочив через его ноги, плюх-
нулся в пустое кресло. Между тем я, не теряя времени, тоже плюхнул-
ся в то же- кресло, подойдя с другой стороны, и мы вонзились в него
вдвоем. В бешенстве я вцепился ногтями в руку конкурента. Лазарь взвыл
и начал «отвинчивать мне руку». В это время симфония, которая уже ис-
полнялась, перешла от громкого к нежному. Слушатели начали огляды-
ваться и шикать, особенно Саминскому, который дробно вопил. Наконец
он сорвался с места и, спотыкаясь о вытянутые ноги, помчался вдоль
ряда вон из зала.
Лет через сорок Мясковский рассказывал моей жене об этом проис-
шествии, говоря, что помнит его во всех подробностях. Мало-помалу и я
с его рассказа восстановил детали.
Второе письмо Мясковскому было уже из Сухума.
Сухум, 31 мая (13 июня) 1908.
«Многообожаемый Николай Яковлевич.
По скудным сведениям, кои я имею из Петербурга, могу сообщить Вам,
что Вы получили 5, а я 4 72. . Вообще же, кажется, весь класс отличился
и сдал экзамен прекрасно. Что касается формы, то я попробовал молвить
полслова с Глазуновым, но тот довольно безапелляционно сказал, что те-
перь, окончив фугу, переходят на форму, кую проходят весьма подробно.
Я это знал и раньше, но, вероятно, придется-таки ее проходить.
Как Ваше здравие? Мерзнете, пишете? А у нас здесь адское пекло,
так что целый день дома сидим. Я тоже ничего не делаю, только с радо-
стью учу концерт Корсакова, посвящая ему до двух часов в день. Здесь
великолепный Бехштейн. На нем очень хорошо исполнять Вагнера, но со-
386
чинять нет никакой возможности, — черт его знает почему. Поэтому сим-
фонию уже откладываю до деревни, хотя и очень хочется сочинять.
Хорошо делаете, что улегчаете свои сонаты, только, пожалуйста, при-
сылайте кого-нибудь: ну, не будет фортепьяшек, пришлите романс»443.
Прерывая мою переписку с Мясковским, приключаю к ней остатки
моих весенних писем к Моролёву. В них я стал иногда немножко гру-
биянить, а он с важностью сообщил, что устроил в Никополе целый кон-
церт, подучив серию вещей, в том числе вальс из «Онегина» в чьем-то
аранжементе. На это я с возмущением отвечал, что, по-видимому, сле-
дующий его концерт будет «вечером с танцами». Моролёв обращается ко
мне порою «дорогой сеньор», на что я отвечаю «дорогой мандарин», имея
в виду китайского мандарина, а в следующем письме «очаровательный
фрукт», уже имея в виду мандарин как плод. Моя практика в шахмат-
ном турнире подвинула меня в шахматной области и заставила Моролёва
проигрывать большинство партий. «Вы становитесь большим скверноиг-
рателем», — приписывал я к какому-то ходу. В мае я писал: «А вообще
через неделю я совсем уезжаю из Европы. Хотите мне писать, — адрес:
Сухум, Кутаисской губ., дача Смецких»44 4. На этом теряется (временно)
моя переписка с Моролёвым.
92
После приезда в Сухум я получил отдельную комнату в верхнем доме,
с высокими потолками, комфортабельной мебелью и рядом копий картин
и скульптур, привезенных Смецкими из-за границы. Войдя в комнату и
найдя двух обнаженных Венер разных авторов, я на ночном столике уви-
дел небольшой револьвер.
— Ты умеешь стрелять? — услышал я за собою голос Ольги Юрьев-
ны.— У нас тут беспокойный край, лучше иметь револьвер около постели.
Но ты не обращай преувеличенного внимания: Николай отличный сто-
рож; он ходит вокруг дома с двустволкой и один раз чуть не ухлопал из
нее какого-то дикаря, старавшегося влезть через забор. Ты потом осто-
рожненько изучи этот револьвер; у него есть предохранитель, научись,
как им пользоваться. Самое позорное — это беспробудно спать, не успеть
проснуться и быть убитым из собственного револьвера.
Когда она ушла, я потрогал револьвер, держа его направленным ство-
лом к стене, открыл и вновь закрыл предохранитель и в общем был горд,
что я — обладатель настоящего оружия. Но тетя Таня подняла тревогу:
— Мари, — жалобно говорила она моей матери, — здесь же ночью
спать нельзя: Сереже дали револьвер, а нас просто зарежут. Да и он
стрелять не умеет.
Раздался голос Ольги Юрьевны, старавшейся успокоить гостей:
— Во всем доме у нас проведены специальные провода. Смотри, в
каждой комнате — и у тебя около кровати — есть специальный выклю-
чатель: повернула рычажок, и моментально повсюду, в этом доме и в ниж-
387
нем, раздастся оглушительный звон. И, конечно, явятся все сторожа, по-
тому что они знают, что это — тревога.
Прибывший сегодня кто-то из гостей сказал:
— Это очень интересно! — внимательно осмотрел рычажок и протянул
к нему руку.
— Осторожно! Не трогайте! — крикнула Ольга Юрьевна, но он, не
обращая внимания на хозяйку, нажал рычажок.
— Ах! Боже мой! — не своим голосом закричала та. Гость обернулся
и с улыбкой поглядел на нее. Стояла тишина. Никакого трезвона. Помол-
чали.
— Уже пять лет, как провели электричество, — с некоторым заме-
шательством проговорила она.
— Значит, очень хорошо, что я проверил аппарат, — сказал гость.
Мы прожили у Смецких три или четыре недели, но никаких разгово-
ров о нападении разбойников не было. Сам Смецкой, седой и розовый
старик, очень моложавый (вообще я не люблю, когда людей в пятьдесят
или пятьдесят пять лет уже называют стариками, как делал, например,
Тургенев) и любящий поиграть словечками, целый день прыгал по горе,
где производились его посадки.
— Осторожней! Не выходите во время заката солнца, под кустом си-
дит маляр.
Это значит, можно схватить малярию, которая еще свойственна не-
расчищенному краю, но должна исчезнуть с насаждением новых кустов.
Другой раз, когда кто-то справлялся, есть ли в Сухуме доктор, Смец-
кой ответил серьезно:
— Три доктора: один Животовский, другой Брюханов, третий — Пу-
зинелли.
Все смеялись, потому что никто не мог вообразить, что в Сухуме
есть доктор Пузинелли. Позднее я узнал, что доктор Пузинелли дей-
ствительно существовал, но жил не в Сухуме, а в Германии и известен
своей опубликованной перепиской с Рихардом Вагнером.
Смецкие повезли нас в соседнее имение, тоже ими купленное, где они
строили санаторий для туберкулезных. Ольга Юрьевна сказала:
— У Кукули445 (то есть у Смецкого) план построить цикл санатори-
ев. Вот этот санаторий, которому мы дали название «Гульрипш», уже
пришел в действие; вот там строится другой, «Агудзеры», а еще следую-
щий только проектируется.
Гульрипш был красив, особенно в малозастроенном Сухуме. Впослед-
ствии Смецкой подарил все три санатория городу Москве, выразив при
этом пожелание, чтобы туда направлялись главным образом больные
школьные учителя. После революции за свой поступок он и Ольга Юрьев-
на были сделаны государственными пенсионерами; в их сад, который под-
держивался городом, направлялись ботанические экскурсии, а «Гуль-
рипш» появился на почтовых марках в 1948 году.
388
Едва мы вернулись на дачу, как к ней подкатил автомобиль. Автомо-
били были редкостью в России в 1908 году, тем более в Сухуме. Из ма-
шины выпрыгнул довольно стройный мужчина лет пятидесяти; это был
сосед Смецких — Мятелёв, а с ним молодая, красивая женщина, — как
Ольга Юрьевна объяснила, — довольно известная скрипачка Прокопо-
вич, недавно вышедшая за богатого помещика и на том прекратившая
публично-концертную деятельность.
— Сережа, ты хорошо читаешь ноты? — спросила Ольга Юрьевна.
— Неплохо, — ответил я, уверенный в себе.
Она стала упрашивать Мятелёву сыграть какой-нибудь концерт
с моим аккомпанементом.
— Со мною нет скрипки, — ответила та, — но приезжайте к нам, я
вам с удовольствием сыграю.
На другой день мы поехали к Мятелёвым. Не помню, чей концерт она
выбрала, какого-то скрипичного автора, довольно сложный при этом. Иг-
рала она не без блеска, но мало обращала внимания на сопровождение.
А так как я не знал этой музыки, то в первых двух частях мне еще
удалось за нею следовать, но в финале моя солистка вихрем помчалась
вперед, уже вовсе не обращая внимания на ансамбль. Я еле успевал пе-
реворачивать страницы, прыгал через такты, временами терял ее, затем
снова ловил. На последние аккорды мы, впрочем, пришли вместе. Слу-
шатели захлопали, Смецкой сказал, что это «баснословно», пользуясь
любимым своим выражением.
Дома Ольга Юрьевна рассказывала:
— Мятелиха играла с блеском, а Сережа аккомпанировал довольно
средне.
Ей свойственно было высказываться прямо и откровенно. А то, что
«Мятелиха» не следила за аккомпанементом, она не заметила.
Через несколько дней после этого мы поехали в экипаже в Новый
Афон, находящийся километрах в двадцати севернее Сухума. Монастырь
стоял на крутой горе у самого Черного моря, и вид с него и на него был
чудесен. Сам монастырь выглядел меньше как святыня и больше как мес-
то для туризма. В свои семнадцать лет я, далекий от религии, с чувством
читал немецкие стихи, когда, немного смущаясь моим поведением, пока-
зывали нам здания и виды.
Другая поездка была вдоль ущелья внутрь страны по направлению к
Клухорскому перевалу и Теберде. Здесь, говорят, венецианцы в XIV веке
разбили Тамерлана, вернее, вероятно, остановили один из его отрядов,
ибо Клухорский перевал — как будто единственный путь с Северного
Кавказа к Черному морю. Через десять лет я подходил к нему с север-
ной стороны, но не добрался до его вершины, так же как и в эту поездку.
Вначале у меня в дневнике, когда я увидел чудную природу, есть замет-
ка о том, что я мало увлекаюсь природой, а больше интересуюсь людь-
ми; но дальше ущелье своими нависающими скалами произвело на меня
сильное впечатление, и я «притих и замечтался». Природу и вообще де-
ревню я полюбил — и крепко — гораздо позднее, лет в тридцать пять —
389
сорок. Мне нравились, например, крик петуха, запах дымка, запах лоша-
дей, смешанный с махоркой, и т. д. Но в семнадцать лет я относился
и к природе, и к деревне в самом деле равнодушно.
93
Около 20 июня нового стиля тетя Таня собралась обратно в Петер-
бург, потому что срок ее отпуска истекал.
Мать отпустила и меня с нею, ибо я направлялся в Сонцовку. Сама
она осталась погостить еще у Олечки. До сих пор я считался «небольшим
мальчиком» и в опасные путешествия, как на пароходе или по железной
дороге, меня одного не отпускали. С тетей Таней мы благополучно доеха-
ли до Ростова и там расстались: она села в поезд на Петербург, я —
в другой, который и привез меня на станцию Желанную, в двадцати трех
километрах от Сонцовки, где меня встретил фаэтон, запряженный четвер-
кой, но весьма старый на вид, и кучер Иван, говоривший, что «наступили
жароты». Мы поехали по широченной дороге, называвшейся «скотопро-
гонной», так объяснил мне в Сонцовке отец, поджидавший меня и уже
скучавший в одиночестве.
Мое первое самостоятельное путешествие было омрачено известием
о кончине Римского-Корсакова. Купив на станции столичные газеты, я
прочел о его похоронах44 6 и был глубоко опечален: что-то защемило в
сердце. Музыку Римского-Корсакова я очень любил, особенно «Китеж»,
«Садко», «Снегурочку», концерт для фортепиано, «Испанское каприччио»,
«Шехеразаду», «Сказку». Лично с ним мне сблизиться не пришлось: в
классе было множество учеников, из которых он меня не выделял. В по-
следний раз я видел его, кажется в мае, в консерватории: он только что
вернулся из Франции, куда ездил, кажется, на постановку «Снегуроч-
ки»447, стоял с кем-то в коридоре и оживленно рассказывал, по-видимо-
му, про блестящий прием, сделанный ему в Париже. Лицо его было сияю-
щее и красивое... да, красивое или, вернее, живописное. В дневнике
у меня написано: «я любовался им и думал — вот он, человек, достиг-
ший настоящего успеха и славы!»
Незадолго перед тем Черепнин рассказывал:
— Когда французский оркестр репетировал «Снегурочку» в Париже
(или в Монте-Карло), то оркестровым музыкантам до того нравился
праздник в заповедном лесу, когда Лель ведет Купаву к Берендею и целу-
ет ее под звуки чудесной мелодии, что они при втором проведении мело-
дии вдруг сложили свои инструменты и запели ее. Это был поистине вол-
нующий момент.
Мне хотелось почтить кончину Римского-Корсакова, сочинив какую-
нибудь пьесу. Осенью действительно в концертах Зилоти исполнялась
пьеса Штейнберга «Памяти Римского-Корсакова», а в концертах Беляе-
ва — Лядова и, кажется, Глазунова, но все это было неярко и незначи-
тельно448. Мне представился мой план в виде какого-то драматического
390
начала, а затем выступала мягкая и очаровательная тема Римского-Кор
сакова из его «Сказки», как бы характеризующая его самого:
и вновь сменялась драматической музыкой, с которой начинается траур-
ный отрывок.
План, может быть, неплох, но, к сожалению, никогда выполнен не был.
94
Я вернулся в Сонцовку в двадцатых числах июня — время года, ког-
да она тепла и зелена. После Петербурга и Кавказа старая Сонцовка
была приятна тем более, что это было первое лето без общеобразователь-
ных зубрежек. Правда, отец все-таки занимался со мною некоторыми
предметами, например математикой и историей, находя что в консерва-
тории их проходили недостаточно, [но было] вдоволь времени, чтобы
приступить к сочинению симфонии, то есть к выполнению плана, намечен-
ного с Мясковским. «Ундину» я бросил, она писалась слишком долго,
в тот период, когда постепенно менялся мой стиль: не хотелось продол-
жать, да и то, что было в ней лирического, слушатели не оценили. Но на-
писать симфонию... это казалось мне совсем увлекательным, тем более,
что форма не пугала меня, я уже написал немало сонат. Хуже выходи-
ло с инструментовкой — тройка на экзамене и неловкое ощущение, когда
садился писать партитуру; но Черепнин говорил как-то:
— Вы легко сочиняете. Так пишите каждый год по пьесе для оркестра,
и через несколько лет вы овладеете инструментовкой, причем выработаете
свой собственный стиль. Это выйдет поинтересней, чем выучить назубок
тома инструментовки Геварта или даже Римского-Корсакова и привык-
нуть инструментовать не так, как сам выдумал, а так, как учат.
Я не то, чтобы подчинялся этому совету, но он запал мне куда-то,
и я поступил так, как рекомендовал мне Черепнин. Писать оркестровые
вещи меня тянуло, хотя и обидно было, что я не мог свободно обращаться
с оркестром. Но «он сидит и пишет партитуру» — это звучало почти вол-
шебно!
Вскоре по возвращении в Сонцовку я принялся за симфонию. Главная
партия и ход сочинились легко, с побочной партией я повозился, так как
хотел сделать ее позначительней; для второй части, то есть для Andante,
имелся материал, сочиненный в Петербурге весною. Тут меня поразило
письмо от Мясковского: он уже написал более ста страниц партитуры, а
раз он так подвинул оркестровку, — значит, музыка симфонии была сочи-
нена почти полностью.
391
Я — Мясковскому.
Сонцовка, 27 июня (10 июля) 1908.
«Дорогой Николай Яковлевич.
Вы меня прямо озадачили своими ста двадцатью страницами. Я всего
полторы недели как вернулся сюда и написал пока до половины побочной
партии. Время терпит, сочиняю медленно, всласть, даже, пожалуй, черес-
чур лениво.
Меня очень печалят Ваши, как Вы пишете, длинноты и 120 страниц.
Ведь что может быть хуже длинной симфонии? По-моему, идеал величины
симфоний — двадцать, максимум тридцать минут, и свою стараюсь пи-
сать елико возможно сжатей: всякие мало-мальски разглагольствования
крещу карандашом самым беспощадным образом.
Пишу, по возможности, просто, инструментовка тоже, вероятно, бу-
дет простая, — одним словом, шаг назад во всех отношениях <я боялся
Глазунова >, но я очень доволен. Посылаю Вам кусочки главной, по-
бочной партии и хода, которые, замечу, звучат в этой редакции ниже
всякой критики, так что Вы что-нибудь, пожалуйста, подыгрывайте, да
напишите, не своровано ли что. <... >
Жду от Вас слуху и духу..
Ваш С. Прокофьев»449.
Первая часть, главная партия:
392
Первая часть, ход:
Первая часть, побочная партия:
, hfr l Т г4 -r-J j 11 i| j- 'n-j—i-m—п—1Ft J inl rhi
l |*_- ' Я1 v гл 1 J я- 1 TTiTl i кН 1 i л I
1 to п' T 1 J I i м \ titfi i~ Hill i g j
J "—— -I» (J Q .!-( J J -e- - .4
393
При дальнейшей работе над побочной партией прибавлен двухголос-
ный контрапункт четвертями в малой октаве.
Я — Мясковскому.
Сонцовка, 11 (24) июля 1908.
«Дорогой Николай Яковлевич,
Очень рад, что мы с Вами друг на друга взаимно-ободряюще дейст-
вуем. Я после Ваших писем обыкновенно тоже начинаю бодрее сочи-
нять. Так случилось и теперь. Ну, поздравляю Вас с окончанием Пер-
вой симфонии, так как Вы, вероятно, к получению этого письма уже
доведете ее до края. < Я смущен и завидую, что меня обогнали.> Спа-
сибо за присланные темки. Очень хороша главная партия финала, свежо
и бодро. Только побочная партия, верно, испортит дело: откуда на нее
ни взгляни — все неинтересно: перемените — ничего не проиграете, так
как все равно хуже не сочините при всем желании. Заключительная
должна хорошо поддержать настроение. <...> Вот Вы ругали мою
главную партию в скрипичной сонате:
а сами же написали (и очень удачно) нечто по характеру близкое. Те-
перь— о первой части. С серьезной главной партией я еще не вполне
сошелся, хотя мне что-то кажется, что она должна понравиться. А вот
побочная партия очень хороша. <Мне и до сих пор кажется, что эта
одна из лучших тем в симфониях Мясковского. > Первую заключитель-
ную выкиньте — скверно. Больше ничего о ней и не могу сказать.
Вторая, заключительная — очень хороша, только не понимаю, почему
она ритмически—точная копия с побочной. А в общем, я доволен. Го-
лубчик, урежьте, что можно! Ну право же, скучно, когда длинная сим-
фония. Теперь пришлите мне какие-нибудь кусочки из середины, напри-
мер с интересными гармониями. Да, кстати, Ваше соединение тем в фи-
нале привело меня в ярость. Все в меру, — ведь Вы симфонию пишете!
Приятно соединение двух тем, например, ну, хоть в «Мейстерзингерах»
что ли, но четыре темы, для кого это? Уж не для Лядова ли? А по-
ручусь, оно гибельно отозвалось на красоте самих тем в отдельности,
что гораздо важней, чем каких-то четыре такта, которых никто не пой-
мет и не оценит. Вспомните-ка финал седьмой симфонии < Глазунова >,
который Вы сами так любите! < Ирония: Мясковский как раз считал
его чересчур тяжелым. >
Ну, ладно.
394
Посылаю Вам еще несколько тем. Финалом не доволен. Много шан-
сов, что буду писать его заново, благо еще не кончен. В первой части
начал репризу. Хотя Вы пишете, что темы первой части вкусны, но зато
они совсем неудобоваримы: тяжелы, негибки и никак не устраиваются
в разработке.
По поводу моей симфонии на меня часто нападают уныния, и только
Ваши письма да самолюбивая мысль, что я к осени не напишу симфонии,
подбадривают меня.
Но никогда в жизни не стану еще писать подобную вещь!
Преданный Вам С. Прокофьев»4 50.
К письму приложены темы второй части симфонии, из них первая
целиком вошла в четвертую сонату ор. 29, поэтому я здесь ее не при-
вожу. Вместо этого даю побочную партию первой части в репризе.
Я — Мясковскому.
Сонцовка, 4 (17) августа 1908.
«Дорогой Николай Яковлевич,
Извиняюсь, что я краток, но если сейчас Вам не напишу, то целую
неделю не напишу.
Меня печалит очень Ваше плачевное настроение после написания
симфонии. Положим, если она действительно такая, какой Вы ее харак-
теризуете, то есть чего прийти в ужас. Непонятно, если человек, умею-
щий писать весьма красивые вещи, пишет, так сказать, для первого сво-
его дебюта «голую пустыню» < цитата из письма Мясковского>. Поло-
жим, я Вам не верю — у Вас черта, противоположная Вагнеру,— быть
вечно недовольным собой (если это не кокетство), но все же я Вас не
одобряю и Вами не доволен.
395
Моя симфония близится к концу. Инструментована четвертая часть.
Шлю несколько тем.
Финал удивительно лаконичен:
главная партия — 13 тактов
ход — 10
побочная партия — 20
заключительная партия — 8
Но будет порядочная кода, куда взойдут темы всех трех частей.
Первую тему второй части <моей > я очень люблю: она отнюдь
не холодна, хотя и несколько важна по характеру. <„. >»451
Я — Мясковскому.
Сонцовка, 12 (25) августа 1908.
«Дорогой Николай Яковлевич.
<...Получил > Ваше письмо от 7 августа, которое страшно меня
тронуло заботливостью о моем младенце. Я его бросать отнюдь не со-
бирюсь и, конечно, доведу к осени до краю. Теперь все темы уже со-
чинены— остается репризу да коду в финале подписать, вторую часть
кончить да сынструментовать. Только что одолел место, где пять-шесть
тем соединяются воедино. Черт их ведает, как это они у меня соедини-
лись, но только никакого контрапунктического мастерства тут нет, а
потому построение на фоне расширенной второй заключительной звучит
с большим подъемом.
Вы, говорят, пришли в ужас, что я стану фортепианным композитором?
Успокойтесь. Я рассердился на симфонию потому, что скучно писать
длинную беспрограммную музыку, тогда как любишь программную.
< Позднее мое мнение на этот счет изменилось. > Вот и все. А теперь,
когда эта душечка уже почти готова, я на нее и сердиться перестал.
Относительно показания симфонии, то меня прямо удивляет Ваш во-
прос о Лядове. На кой ляд станем мы ему показывать? Просто, возьмем-
ся под ручку, встретим где-нибудь в коридоре Глазунова и скажем, что
вот, мол, написали... позвольте показать... Он будет приятно удивлен.
Ваше Largo меня в остервенение не привело: оно мне очень нравит-
ся. Оно только наводит тихую грусть, что могло бы быть еще лучше,
если бы оно было свободно, если бы оно не одеревенялось кандалами,
которые Лядову удалось наложить и на Вас. <... >
< Продолжение нападения в письме от 11 (24) июля за старания
Мясковского устроить свои темы так, чтобы они соединялись.>»4 52.
Финал, главная партия:
Финал, ход:
Финал, побочная партия:
15 (28) сентября 1908 года я закончил партитуру симфонии. Нака-
нуне в дневнике написано:
Еще одна последняя страница —
И кончена симфония моя.
Вид у этой страницы приятный, кружевной, но звучала она (как
я услышал позднее) не так тонко, как я мысленно представлял себе.
397
Я — Мясковскому.
Сонцовка, 15 (28) сентября 1908.
«Дорогой Николай Яковлевич.
Сегодня кончил свою симфонию. Вышла 131 страница (57 + 19+55), а
музыки на двадцать восемь минут, то есть немного больше, чем я хотел.
По случаю холеры мы немного запаздываем с приездом. Наши боятся ее
и выедут, как только она начнет слабеть. Кончили ли Вы свою симфо-
нию? Если нет, то кончайте, если да, то не показывайте, подождите
меня. Лядову и не заикайтесь, потому что смысла нет ему показы-
вать. Глазунов может устроить нам исполнение, а Лядов?., только из-
ругать! <... >»453.
95
Все-таки я был доволен, что окончил симфонию. На другой симфонии,
G-dur, написанной на шесть лет раньше, при Глиэре, стояло «Первая сим-
фония», а эту я не считал второю, перейдя, видимо, совсем в другой
период творчества и творческого языка. Поэтому просто «Симфония»,
потому что две «первых симфонии» — это не звучало.
Помимо симфонии и во время ее инструментовки я сочинял кое-что
для фортепиано. Вышло две пьесы довольно бурных, из которых одна,
по совету Нувеля и Каратыгина, была осенью названа «Отчаянием», по-
тому что, по их мнению, пьеса соответствовала именно этому названию.
Во время исполнения другой Нувель подпрыгивал и кричал:
— Да это наваждение какое-то!
Так ее и назвали: «Наваждение»454, причем возник долгий спор,
надо ли писать наваждение или навождение. Через О казалось естествен-,
ным, но у Достоевского нашли через А. Нувель еще разыскал где-то, что
это слово происходило от старинного глагола «вадити», откуда повадка
и наваждение. Вписали в рукопись «Наваждение», находя, что такое
название звучит и выглядит более оригинально. Но также выяснилось,
что оно, как типично русское слово, на французский язык непереводимо.
Надо было включить какую-нибудь чертовщину, поскольку после Ме-
phisto-Waltzer Листа и Роете satanique Скрябина в фортепианной ли-
тературе чертовщина оказалась в моде. Так и назвали Suggestion
diabolique*.
В заключение сонцовского лета несколько слов о том, что творилось
вокруг. Мои приятели ребята подросли и разбрелись по соседним горо-
дам и селам. Остался один большеголовый Сережа Власов, с которым
мы на ходулях отправлялись в соседний сад, проделывая туда и обратно
до трех километров, что было нелегко для ходульного ходока. Заметив,
что он ухаживает за хорошенькой хохлушкой Груней, я его хитро рас-
* дьявольское внушение (франц.).
398
спрашивал про нее. У Груни были большущие широко расставленные
глаза и чудный цвет лица. Но Сережа хмуро молчал и ничего не разъ-
яснял, а я не решался допекать его вопросами.
Дома я читал поочередно все шесть романов Тургенева, относясь к
ним довольно равнодушно; лучше других к «Отцам и детям», да и то
меня раздражало слишком подробное описание смерти от заражения
крови. Прочел также несколько романов Шеллера-Михайлова, по боль-
шей части засыпая над ними.
Приезжал Сонцов-сын. Он попробовал по какой-то причине подтруни-
вать надо мной. Однако петербургский опыт и общение со старшими
товарищами в консерватории толкнули меня на ответы в том же стиле,
да так часто и задиристо, что моему отцу пришлось как-то отвести меня
в сторону незаметно и сказать:
— Не стоит отвечать в этом стиле. Все-таки он по возрасту старше
тебя...
Именно «по возрасту», не «по положению». Я оценил мотив отца
и мягкий тон, с которым он ко мне обратился. Сонцов-сын был вдвое
старше меня. В дальнейшем я перешел на вежливый и равнодушный
тон, на что он ответил мне тем же. Его отец, старик Сонцов, около
того времени поделил имение на три равные части: себе и двум сы-
новьям. Младший был где-то вице-губернатором, он решил свою часть
продать, что и поручил сделать моему отцу. Старший был некогда воен-
ным в каком-то гвардейском полку, а теперь ничего не делал. Ему хоте-
лось увеличить доходы, и в этой связи он начал время от времени
наезжать в Сонцовку и беседовать с моим отцом, стоит ли, например,
приобрести паровой плуг, машину дорогую, но, несомненно, пашущую
лучше и живее, нежели волы. Они запирались в отцовском кабинете и
беседовали там по нескольку часов.
По вечерам отец сидел с моей матерью в гостиной на диване. Однаж-
ды я услышал, как мать спросила его, приходят ли ему иногда мысли
о смерти.
— Приходят, конечно, — ответил отец. — Но я привык к этому и от-
ношусь более или менее спокойно.
Оба были атеистами, и большее спокойствие приходилось, пожалуй,
на сторону отца. Мать сказала:
— Если я умру, женись, не оставайся один.
Другой раз я слышал, как говорила мать:
— Не люблю я рассвет. Рассвет у меня всегда связан с каким-
нибудь беспокойством: то кто-нибудь опасно болен, то это сборы в
далекий отъезд и поезд уходит рано...
У матери часто бывали головные боли, и ребенком я помню ее не-
сколько раз с поставленными к вискам пиявками.
Я продолжал интересоваться шахматами и жалел, что в Сонцовке
не имелось партнеров. В приложениях к журналу «Нива» был шахматный
отдел. Заведовал им Чигорин. В этом году журнал сообщил, что Чиго-
рин скончался. Я был огорчен и в дневнике посвятил Чигорину что-то
399
.вроде -страстного некролога. На его месте в журнале появился мой зна-
комый Зноско-Боровский, который сразу же объявил при «Ниве» несколь-
ко турниров по переписке. О, это уже было интересно! Я подписался,
послал десять рублей и к концу лета получил список игроков. Один игрок
был из Баку, другой — русский консул из Кенигсберга в Германии, было
еще два князя и, наконец, Сабуров из Петербурга. Отец, увидев его
адрес и инициалы, сказал:
— Позволь, да это бывший министр. Тебе придется писать на кон-
верте «его высокопревосходительству».
— Мы будем писать ходы открытками.
— Безразлично.
Действительно, я получил в ответ открытку, написанную дрожащим
старческим почерком, а на своих писал «его высокопревосходительству».
— Отцу Мясковского пишут тоже «его высокопревосходительству», —
объяснил я отцу.
— Это не меняет дела, — усмехнулся он.
В сентябре мы вернулись в Петербург. Ясно, что с годами мои от-
ношения с Сонцовкой расходились в разные стороны; вернее, уходили
мои интересы к ней. Петербург захватил понемногу и друзьями, и музы-
кой. К природе я в том возрасте еще относился равнодушно, хотя надо
сказать, в сонцовском лете было много чудесного; Моролёв уехал, а дет-
ские приятели тоже вспорхнули в разных направлениях, как стая во-
робьев.
96
В сентябре 1908 года по возвращении в Петербург у меня было два
для меня важных музыкальных дела: показать симфонию Глазунову и
уломать его, чтобы ее «попробовали» в оркестре. «Попробовали»— это
было специальное выражение, и звучало оно магически. Еще бы, что за
радость для начинающего композитора услышать в оркестре свою вещь,
хотя бы и не принятую еще для концертного исполнения! Вторым музы-
кальным делом было наше поступление в класс формы. Гармонию, контра-
пункт, фугу, которым нас учили до сих пор, мы, наконец, выучили и
должны были поступить в класс свободного сочинения. Раньше трем го-
дам, уходившим на собственно' теорию, то есть на гармонию, контра-
пункт и фугу, соответствовала вторая половина обучения композиции,
именно три года «свободного сочинения». Теперь же композиторов де-
лили на: во-первых,— сочиняющих композиторов, притом имеющих про-
фессора, могущего с пользою взять их и чему-нибудь научить, и, во-
вторых, — на не сочиняющих или сочиняющих так, что все равно их ни-
чему не научишь. Таковыми считал нас Лядов, в ведение которого
переходил с этого года класс свободного сочинения.
Я все же счел нужным убедительно поговорить с Лядовым, прося
его принять меня в свой класс свободного сочинения.
400
— Но чему я буду учить вас? — спросил Лядов, — вы пишете такие
вещи, что если я что-нибудь и посоветую вам, это все равно ни к че-
му не приведет.
— То есть вы находите, что я на ложном пути. Но именно тут-то
и надлежит помочь мне выбраться на правильный путь, вместо.того,
чтобы говорить: вы сбились с пути, следовательно, уходите.
Я был очень доволен, что выдумал такой довод. Как будто он все-
таки сломил возражения Лядова.
Лядов еще посопротивлялся некоторое время, наконец, сказал:
— Ну, попробуем несколько уроков. Но я уверен, из этого ничего
не выйдет.
Уроков было только два, затем Лядов «заболел», то есть пропустил
урок-другой под благовидным предлогом, а затем занятия как-то сами
собой прекратились. Я более, не настаивал, к тому же начал свои заня-
тия Витоль, преподававший форму. Витоль был довольно известный ла-
тышский композитор. Он дружил с Глазуновым и Лядовым и держался
их школы. Лицо широкое, добродушное, обросшее блондинистой рыже-
ватой бородкой, на лбу огромная лысина, воротничок повязан вместо
галстука белым платочком, по-видимому, для придания себе артистиче-
ского вида. Самоё форму он объяснял редко. Иногда вовсе не объяснял.
— Вы все знаете вторую форму рондо, — говорил он, — а если кто-
либо не уверен, то посмотрите анданте такой-то сонаты Бетховена.
Если же форма была посложнее, то приносил с собою в класс том бет-
ховенских сонат и тут же объяснял по выбранному примеру. Он не был так
придирчив, как Лядов, но зато просто пропускал мимо ушей то, что напи-
сано было новым языком. Бывало, сыграешь ему работу посложнее, он
кладет себе ладонь на широкий и облысевший лоб и делает большую
паузу.
— Разрешите сыграть еще раз? — спрашиваешь у него.
Витоль оживляется и отвечает:
— О нет, благодарю вас. В этом нет надобности.
Я как-то пожаловался Мясковскому:
— Витоль трогает свой лоб, а слушать второй раз не хочет. Между тем
яснее было бы, если бы он дал проиграть дважды.
Мясковский улыбнулся:
— Это он просто проверяет, есть ли у него там что-нибудь под
ладонью...
Вообще, отношения с Витолем вскоре выяснились как, быть может,
приятные, но мало интересные и отнюдь не яркие.
97
Между тем Мясковский, окончив свою симфонию455, партитуту кото-
рой он писал карандашом, а потом начисто обводил чернилами, не стал
дожидаться моего приезда из Сонцовки и показал ее Глазунову. Глазунов
одобрил симфонию и предложил Мясковскому зайти к нему пару раз за-
401
тем, чтобы познакомиться внимательно и посоветовать в ней то, что пока-
жется желательным. Я сначала почувствовал себя обиженным на Мясков-
ского: вместе мы задумали написать по симфонии, сочиняли одновременно,
хотя и в разных концах земного шара, делясь все время впечатлениями
и темами, — вдруг на финише Мясковский ушел вперед и показал ее
Глазунову до моего возвращения в Петербург.
Мясковский ответил просто:
— Ну, что вы от меня хотите! Вы прекрасно сыграете вашу симфонию,
а я с трудом буду ковылять в моей. У вас большое преимущество, и мне,
чтобы уравнять шансы, приходилось сыграть ее до вашего появления из
Сонцовки, тем более, что Глазунов, пока сезон не начался, и свободней
и внимательнее.
Я не совсем удовлетворился его объяснением, оно все-таки разрушало
летние иллюзии, но прекратил дальнейшие разговоры на эту тему и стал
пытаться выудить Глазунова, чтобы показать ему с моей стороны. Сохра-
нилась коротенькая писулька Мясковскому от меня: «Ждал Вас 29 ми-
нут, — больно уж Вы засиделись у Глазунова. Хотелось узнать, как Вы,
и поговорить, как я>456. <То есть: как принял Глазунов Мясковского и
как должен я действовать, чтобы меня принял Глазунов.>
„ Пользование телефоном в то время было мало распространено в Пе-
тербурге. Я забрал партитуру и поехал к Глазунову на квартиру по-
зади Казанского собора. Мне сказали, что его нет дома. Я поехал на сле-
дующий день. На этот раз сказали, что он на даче. Я поехал в третий
раз, словом, оказался упорным и навязчивым. Наконец, удалось его уви-
деть и попросить вежливо и почтительно, чтобы он посмотрел мою парти-
туру и дал добрые советы. Собственно говоря, я не столько хотел полу-
чить его добрые советы, сколько его поддержку для исполнения симфонии
в оркестре. Но я не сказал ему этого для начала. Глазунов назначил мне
время для свидания, и через несколько дней я пришел к нему на дом с
моею партитурой.
Глазунов уселся со мною рядом за роялем и внимательно, в два сеан-
са, просмотрел всю партитуру. Он выразил сразу удивление по поводу
одного аккорда во вступлении:
— Резковато, — проговорил Глазунов.
Нельзя сказать, чтобы он делал много замечаний, да и я, когда я пишу
эти строки, через сорок лет, не все из них помню. В финале, написанном
мною на ,2/8, он сделал практическое указание:
402
Портрет Иды Рубинштейн В. Серова
— Вы пишете на долю такта J., соответственно ставьте паузу
то есть четвертную с точкой, а не с восьмой( у).Это упростит партитуру,
и меньше будет пестрить в глазах.
Указание мне понравилось, и я адаптировал его на всю жизнь. Осталь-
ные кое-где поправил соответственно, но вышеприведенный пример оста-
вил без изменения: до мажор, с фа-диезом в басу, я находил приятно-
драматичным и отнюдь не «резковатым».
В конце беседы с Глазуновым я робко произнес самое сокровенное:
— Александр Константинович, а как бы, чтобы устроить так... ну,
чтобы попробовать симфонию?.. Вы понимаете, как это существенно для
начинающего композитора.
Глазунов, как всегда в таких случаях, невнятно забормотал себе что-
то под нос:
— Я сам об этом думаю, но кто это может сделать? Оркестр Шереме-
тева?457 Придворный оркестр?458 Они заняты своею работой, и трудно
привлечь их внимание посторонней вещью.
Прощальный разговор с Глазуновым длился довольно долго, но не
двигался с места. Наконец я понял, что надо уходить, поблагодарил и вы-
шел, унося с собою обещание, нет, полуобещание или какую-то крупицу
обещания, что Глазунов подумает об исполнении. Вообще отношение Гла-
зунова ко мне стояло на переломном пункте: интерес к мальчику, родите-
лей которого он уговаривал отдать сына в консерваторию, заменился
раздражающим впечатлением, производимым этим подростком, перерос-
шим в юношу и начавшим сочинять совершенно неблаговидные вещи. Ког-
403
да мать встретила Глазунова в одном из концертов и, после немалого
колебания, подошла к нему с вопросом, как он отнесся к симфонии моло-
дого Прокофьева, Глазунов ответил:
— Да как вам сказать, сочинена с азартом, но местами многовато
диссонансов, да и инструментовка бледноватая. (Глазунов любил слова
с окончанием на ато.)
Справедливость заставила Глазунова сказать об азарте, раздраже-
ние же — о диссонансах. С моей стороны после увлечения симфониями
Глазунова мой интерес к его творчеству начал падать. В дальнейшем Гла-
зунов казался скучным и не новым, а слава его уже как будто отшумела,
и от него перестали ждать. В этом сезоне он написал, например, музыку
к постановке драмы Уайльда «Саломея»459. Ставила ее некая любитель-
ница Ида Рубинштейн. У нее были деньги для постановки, и ей хотелось
играть и вообще появляться на сцене. Выглядела она интересно: тонкая,
высокая, хотя и не очень красивая. Серов сделал с нее знаменитый рису-
нок углем и мелом на синей бумаге, в которую упаковывался сахар460.
Постановку «Саломеи», однако, запретили из-за сюжета461, и Глазунов
решил продирижировать сочиненными отрывками в концертах Зилоти462.
На репетицию пришла Рубинштейн, тонкая, тонная, в большой шляпе
и черном гладком платье; Глазунов подплыл к ней и поцеловал ручку.
А музыка его оказалась никакая: бледная. Популярность Глазунова была
еще велика, но это не от сочиняемой музыки, а от большого внимания,
которое он оказывал ученикам консерватории: то он ехал к прокурору
Корсаку попросить за ученика, которого собираются выслать за револю-
ционную деятельность, то ходатайствовал, чтобы выдали талантливому
еврею вид на жительство (ибо в те времена не всякому еврею давали
прописаться в столице), то отдавал свое директорское жалованье на
стипендии ученикам. Ходил анекдот, что на заседании художественного
совета он просил прибавки себе, как директору, жалованья, перечисляя
работу, которую он выполняет. Все понимали, что это не для себя, Гла-
зунов и так был богат, а для увеличения стипендий недостаточным уче-
никам, и поэтому прибавку постановили дать.
98
Как только я узнал, что с осени Каратыгин, Нурок, Нувель возобно-
вили свои четверговые собрания в магазине Беккера, я отправился к ним
для того, чтобы показать летние сочинения: симфонию e-moll и форте-
пианные пьесы. Фортепианные пьесы понравились и были приняты так же,
как пьесы, показанные прошлой весной, и даже горячее; как я уже ска-
зал, «современники» сейчас же придумали для них названия («Отчаяние»
и «Наваждение») и включили в программу моего предстоящего выступ-
ления.
— Мы уже сейчас можем сказать вашу дату: это будет 18 декабря
(то есть как раз 31 декабря нового ссиля! Но в те времена никто в Рос-
сии не встречал в этот день Новый год).
404
— Между прочим, не забудьте получить от консерватории разреше-
ние на публичное выступление, — заметил Нурок.
— Это так полагается?
— Без разрешения, и притом письменного, выступать нельзя.
Затем я сыграл симфонию — и это было разочарование для меня:
я так привык уже к веселым и похвальным восклицаниям Нурока и Нуве-
ля, что был смущен их равнодушными лицами после симфонии.
— Ну да, конечно, — сказал Нурок, — это очень мило, очень пригла-
жено, причесано, но совсем не так оригинально, как ваши фортепианные
пьесы. А потом в тех столько огня, столько выдумки, что во время сим-
фонии можно скорее с приятностью дремать, чем подпрыгивать на стуле,
как случается с нами во время ваших пьес.
Я был внутренне обижен и решил заметить в уголке моей памяти, что
этим «современникам» не стоит класть палец в рот.
В консерватории я прежде всего отправился к Глазунову и попросил
письменное разрешение на исполнение моих пьес у «современников». Гла-
зунов с полным равнодушием, и даже не взглянув на музыку, дал мне
бумажку. Его эти пьесы не интересовали, но мешать молодому компози-
тору он не желал. Приблизительно так же отнесся и Витоль. Я уже сов-
сем весело пошел к Винклеру, но тот был аккуратным немцем и сказал:
— Хорошо, но только вы мне их предварительно сыграйте, я вам сде-
лаю некоторые указания, как исполнять, и если они пойдут гладко, дам
разрешение, которое вы просите.
Пришлось сыграть. Но это было полезно, так как надо было предва-
рительно подчистить мое исполнение. Винклер сделал несколько замеча-
ний, в двух местах надел пенсне и проставил педаль, еще в двух со-
ветовал подучить пассажи, чтобы не было мазни, но вообще не бранил
за модернизм и в конце концов выдал разрешение.
99
В турнире по переписке я почти каждый день получал открытки с
ходами. Скорее всего двигалась игра с «бывшим министром» Сабуровым,
жившим в Петербурге: дня через два я уже получал ответ на свой
ход. Обе партии вышли скучноватыми и сухими, но у меня [фигуры]
стояли лучше. С некоторыми партнерами, наоборот, партии по переписке
тянулись черепашьим шагом: один партнер жил в Баку, другой — в глу-
хой деревне, где почту привозили раз в неделю, и ответы я получал
через две-три недели.
Жажда поиграть за доской была изрядная, и я пошел в Шахматное
собрание. Первым, кого я встретил, оказался Ч.
— Вы, кажется, играете со стариком Сабуровым по переписке?—
спросил он.
— Да, в турнире по переписке.
— Вы знакомы с ним?
405
— Нет.
— Вот он сидит в углу и играет с профессором Холодковским.
Я увидел двух стариков, склоненных над доскою.
— Вы знаете, кто такой Холодковский?
— Нет.
— Ну как же! Он перевел всего «Фауста» Гете в стихах и совсем
не плохо. Тем он и знаменит.
Я с любопытством посмотрел на интеллектуального профессора. В этот
момент тот встал и зашагал по комнате, направляясь в нашу сторону.
— Как ваши дела, профессор?— спросил Ч. с жестом по направлению
к партии.
Холодковский рассеянно посмотрел на Ч. и с досадой произнес:
— Прос...лся?— и сейчас же вернулся к своей доске. Я с удивлением
посмотрел ему в спину.
— Ну да,— сказал Ч., сконфуженный оборотом речи профессора.—
Он проигрывает и потому нервничает, но это не уменьшает качеств его
перевода «Фауста».
Я пошел записываться в турнир с часами. Вернувшись, застал в
соседней комнате председателя, Ч., и еще пару сильных шахматистов
за горячими разговорами. Дело шло об устройстве в Петербурге большо-
го международного шахматного турнира с участием Ласкера, Рубинштей-
на и других знаменитостей. Хорошо зная названных шахматистов по
их партиям и результатам их выступлений в турнирах, я немедленно ввя-
зался в разговор и сообщил какую-то справку, которая была нужна.
Разговор затянулся, я оглянулся вокруг, нет ли стула, но свободных
стульев не было. Ч. поймал мой взгляд и, не вставая, вытянул свою
ногу, согнутую в коленке. Не прерывая разговора, он указал глазами
на коленку и хлопнул по ней ладонью, мол, садитесь. Я сел, продолжая
говорить. Так продолжалось некоторое время, потом кто-то ушел, а я
пересел на освободившийся стул. По существу, я не обратил никакого
внимания на сидение на коленке Ч. Но другие это заметили и, зная
наклонности Ч., нашли мое поведение мало приличным. А потом неко-
торые молодые люди, товарищи Андрея Раевского по лицею, рассказали,
что творится с его кузеном в Шахматном собрании. Раевский возмущенно
сообщил об этом своей матери, тете Кате Раевской, родной сестре моей
мамы, а та осторожно и взволнованно этой последней. Словом, когда дня
через три я вернулся из консерватории домой, я застал мою мать крас-
ной, со страшной головной болью и компрессом на голове.
— Ты больна, мама?
— Больна? Да ты загубишь свою мать.
— Господи, да что ты говоришь, мама’
— Ты сидел в Шахматном собрании н<1 коленях у Ч.? Ведь я чув-
ствовала, что тебя нельзя туда пускать.
— Подожди, мама, дай я вспомню. Ну да, сидел: в комнате не хва-
тило стульев.
— Да ты понимаешь ли, что это означает?
406
Выяснилось, что я в мои семнадцать лет еще не понимаю, и мать
попала в тупик, так как ей надлежало прежде всего разъяснить мне не
совсем приличные отношения. Не берусь передавать последовавший да-
лее разговор: сначала я ничего не понимал, затем сконфузился, а мать
то бледнела, то краснела.
— Ты немедленно порвешь с ним всякие сношения!
— Ну да, конечно. Но как бы это сделать... Ведь хотелось бы без
публичного скандала в Шахматном собрании.
— Со скандалом или без, но всякое отношение надо оборвать.
— Да я сам вижу, что попал в дураки, мне он уже некоторое вре-
мя казался совсем мало приятным. Но мне и в голову не приходило...
— Вот, так ты обдумай хорошенько,— сказала мать, вставая и видя,
что у меня чуть не слезы на глазах от конфуза, следовательно, что
мне можно доверять в дальнейшем. Я поцеловал ее в голову и тоже
вышел.
В Шахматном собрании я придумал следующую тактику: был вежлив
и приличен с Ч., но холоден и определенно выказывал скуку при встре-
чах, как будто он мне до смерти надоел своими непрошеными приста-
ваниями. Это несколько напоминало учиненный мною в консерватории,
по желанию матери, разрыв с Потемкиным четыре года назад, но По-
темкин был провинциальный михрютка, а Ч.— столичный фат и один из
руководителей Шахматного собрания, поэтому разрыв должен был
протекать в более приличной форме, и я, приняв такую позицию, ждал,
когда мое поведение наскучит Ч. и он сам отвалится.
Я не мог удержаться от соблазна принять участие в турнире, в ко-
торый недавно записался.
Турнир, как и прошлый, в котором я играл, был смешанный, то есть
состоял из игроков разной категории, в том числе два игрока первой.
Но я приобрел опытность и держался на пятьдесят процентов, то есть
выигрывал столько же партий, сколько проигрывал (обоим игрокам
первой категории я продул). Ч., записавшийся тоже в этот турнир,
наоборот, проигрывал все партии, в том числе и мне. Он удивился
моему весьма невнимательному к нему поведению, но я твердо держался
принятой линии. Однажды он приехал поздно, одетый в хорошо сшитый
фрак, который он умел носить. Подняв голову от моей партии и уви-
дев его, я спросил:
— Почему вы такой великолепный?
— Отвозил сестру на бал, но там мне стало скучно по... по Шахмат-
ному собранию — и вот я здесь. Вернуся за сестрой к разъезду.
Мой партнер сделал ход, и я вновь уткнулся в доску. Все же
Шахматное собрание начало меня раздражать.
100
Около этого времени отец Мясковского, генерал в чинах, получил
довольно большую казенную квартиру на Садовой, 8 и переехал туда
со всем семейством с Суворовского проспекта. Это было в самом центре
407
города и на руку нам, чтобы возобновить встречи для игры в четыре
руки. За отсутствием телефона у меня сохранился ряд открыток, которы-
ми мы списывались, назначая друг другу место, время и программу
музицирования. Так, например, от меня Мясковскому463:
«Волею судеб завтра (суббота) вечером я свободен, дома и совсем
один. Можете или не можете — пожалуйста, непременно приходите: буду
счастлив без конца.
Приносите:
1. Мясковский, квартет,
2. Вагнер, «Фауст»,
3. Глазунов, V, и что еще хотите» <1.11.08 > 46 4.
Или:
«Вене, мон шер, демен, меркреди суар: ну журон ле Регер, ле Гла-
зунофф (№ 6) е ля симфони доместик.
Вене абсолюман. Серж»*. <1.Ш.09> 465.
Глазуновская симфония была по-прежнему одним из исполняемых
нами номеров. Но слава глазуновских симфоний и особенно его торжест-
венных финалов, как говорили, «уже отшумела» в его творчестве, и если
продолжала шуметь в некоторых домах, то главным образом по инерции
или по привычке. Конечно, в этих финалах было известное мастерство,
пускай довольно кабинетное, и парадность, полустаромодная, но нас,
молодежь, более увлекал, например, Скрябин со своими поэмами и взле-
тами. Никто не отрицал добротности глазуновских симфоний и безупреч-
ности контрапункта (особенно Мясковский), но хотелось чего-то нового,
«взлетного», неожиданного. Поэтому мы к Глазунову относились снача-
ла с интересом, потом охотно играли в четыре руки (все это так удоб-
но ложилось под пальцы!), но затем Мясковский остался среди его по-
следователей, а я стал раздражаться, видя в Глазунове лишенную выдум-
ки, стареющую музыку, которая сходит за творчество ведущего компо-
зитора.
Скоро к нам присоединился Захаров, очень неплохой музыкант и
человек с большим шармом, хотя и отстававший от нас в смысле вос-
приятия новой музыки. Захаров читал ноты бегло, «беглее» нас обоих,
но иногда терялся, когда мы играли, например, Рихарда Штрауса или
Дебюсси. Отец его был крупный торговец дровами, имел собственный
дом, правда совсем не в центре города, но Борису была отведена в нем
комфортабельная комната с широким диваном, на котором валялся
третий из нас, пока двое остальных играли, и в которой отлично зву-
чал новенький Стейнвей466, недавно подаренный ему отцом по случаю
успехов в консерватории. В перерыве между симфониями подавали чай
и лакей вносил огромную вазу с бутербродами.
* Написанный русскими буквами французский текст: «Venez, mon cher, demain,
mercredi soir: nous jouerons le Reger, le Glasounoff (№ 6) et la symphonic domes-
tique. Venez absolument. Serge».— «Приходите, мой дорогой, завтра, в среду вече-
ром, мы сыграем Регера, Глазунова (№ 6) и домашнюю симфонию. Приходите обяза-
тельно. Серж».
408
Сам Захаров больше всего любил Рахманинова и иногда играл нам
его второй концерт, который учил в консерватории. Мясковский же пред-
почитал у того же автора вторую симфонию.
— Я недавно купил открытку с изображением Рахманинова,— гово-
рил он, пожимая плечами,— смотрел на него, смотрел: то ли лицо
гениального человека, то ли лицо каторжника.
Мне казалось, что в музыке Рахманинова необычайной красоты
[есть] некоторые свойственные ему обороты, но в общем их мало, и
они, будучи им найдены, уже повторяются в других его сочинениях.
По сравнению со Скрябиным он представлялся композитором, меньше
рвущимся к новизне и гармоническим находкам. Про его мелодии кто-то
ядовито сказал, что большинство из них написаны для голоса с очень
маленьким диапазоном. И все-таки иногда в этот маленький диапазон
он умудрялся уложить темы удивительной красоты, как, например, в том
же втором своем концерте.
Приблизительно в период этих музицирований Мясковский покинул
военную службу и поступил чиновником в какое-то шикарное министер-
ство467. Его министром был Танеев, не композитор, которого мы все
знали, а тоже композитор, но которого никто из нас не знал. Зато он
был приближенным ко двору468, и, чтобы представляться ему, Мясков-
ский должен был шить себе фрак.
Однажды мы с Захаровым зашли к Мясковскому и. нашли его с боль-
ной головой. Мясковский объяснил, что вчера вечером был прощальный
ужин с военными товарищами (не помню, в честь его ухода из полка
или отъезда кого-то другого).
— И выпили?— спросил Захаров.
— Выпили шампанского.
— Здорово выпили?—допытывался Захаров.
— Ну, по бутылке на человека.
Захаров всплеснул руками:
— Боже мой, Николай Яковлевич, да оказывается вы пьяница!
— Лишь изредка,— поправил его Мясковский.
И в самом деле, Мясковский и впоследствии любил немножко выпить
в дружеской компании за приятным ужином.
101
В дирижерский класс Черепнина я ходил весьма охотно. Здесь посте-
пенно выяснилось, что постоянное прохождение партитур и затем разу-
чивание их с оркестром не только были полезны в дирижерском отно-
шении, но и развивали меня с точки зрения знания инструментовки.
Сидя за партитурой рядом со мною на бесконечных уроках — репетициях
ученического оркестра, Черепнин говорил:
— Вот послушайте, как чудно здесь звучит фаготик!— и я постепенно
входил во вкус партитур Гайдна и Моцарта: во вкус к гобою, играю-
409
щему стаккато, к флейте, играющей на две октавы выше фагота, и так
далее. Отсюда родилась или надумалась Классическая симфония, прав-
да, лишь через пять-шесть лет469. Но о ней после; здесь же следует
сказать, что, не доучившись оркестровать в классе Римского-Корсакова,
я наверстывал это у Черепнина.
В этом году начал функционировать так называемый «малый учени-
ческий оркестр». В основном консерваторском оркестре, так называемом
«большом», ученики учились ансамблю, выступали в концертах и операх,
а затем кончали консерваторию и исчезали. Требовалось ежегодно по-
полнять текучий состав оркестра, а для этого был желателен элемент
хоть немножко уже опытный, а не такой, который понятия не имел о
том, как играют в оркестре. Для этого и учредили «малый ученический
оркестр», куда поступали ученики, иногда даже плоховато игравшие на
своем инструменте и совсем не имевшие понятия об ансамбле и о том,
что такое дирижер. Года через два они приобретали некоторую опыт-
ность и переходили в «большой оркестр». Нам, недавно поступившим в
дирижерский класс, тоже дали возможность сначала упражняться в
малом оркестре, приобрести контакт с оркестровыми музыкантами и
вообще «вымахаться».
На втором и третьем уроке произошла довольно противная сцена.
Один из вновь попавших в оркестр учеников играл очень плохо, а
считать пустые такты и совсем не умел.
— Почему вы здесь вступаете? — закричал Черепнин, останавли-
вая оркестр. — Ведь вам еще молчать два такта. Нарисуйте у себя
очки.
(Нарисовать себе очки — выражение оркестровых музыкантов, озна-
чает обвести красным карандашом место, которое не выходит.)
Начали еще этот кусок, и опять юный фаготист вступил рано.
— Еще раз тот же кусок!— закричал Черепнин.
На этот раз фагот не вступил вовсе. Черепнин в[ы]лез за дирижер-
ский пульт. Молчание и тишина.
— Вы считать такты умеете?
Молчание.
— Я спрашиваю, как ваша фамилия?— повысил голос Черепнин.
Молчание. Встает сосед фаготиста.
— Его фамилия, извините за выражение, Паршин.
Черепнин вспыхнул и закричал криком:
— Что значит «извините за выражение»? Всякий носит ту фамилию,
с которой родился. Сергей Сергеевич (он всегда называл учеников ди-
рижерского класса по имени и отчеству), подите сядьте рядом с фаго-
тами и считайте обоим такты!
Я поспешно пошел в оркестр и, сев между двух фаготистов, стал
считать им пустые такты. С непривычки это было не так просто, тем
более, что если бы я в данном положении напутал, то влетело бы и
мне, да еще с какой-нибудь насмешечкой насчет культурности и некуль-
турности дирижеров. Пьеса понемногу пошла вперед. Через час или
410
через полчаса занятия кончились. Черепнин подозвал сторожа, состояв-
шего при малом зале, где шли наши занятия, и скомандовал:
— Большую чашку черного кофе с лимоном!— и видя, что тот уди-
влен, добавил:— Сегодня оркестр играл так плохо, что у меня головная
боль, а черный кофе с лимоном лучше всего помогает при этом.
Я подошел к Черепнину.
— Совсем не умеет играть на инструменте,— проворчал он, кивая
на провинившегося ученика.
Я добавил:
— И скажите ему, чтобы каждый вечер он упражнялся считать до
двадцати. А то он никогда не справится со счетом пустых тактов.
102
С урока Черепнина я шел домой вместе с Канкаровичем. Он, не
прерываясь, говорил о дирижерских приемах, останавливаясь иногда
посреди улицы и ради объяснения своих слов делая жесты заправского
маэстро. Не в первый раз он произнес:
— Или буду дирижером, или пулю в лоб.
Я сказал, что не собираюсь быть дирижером, но дирижировать моими
сочинениями мне, конечно, придется, вот почему я и поступил в дири-
жерский класс, хотя пока еще не представляю, как .надо упражняться:
вот Черепнин советует: «упражняйтесь дома» или, когда он в хорошем
настроении, «заведите кошку и лупите ее, привыкая, чтобы удар вашей
руки был резкий и ритмичный», но всего.этого мало.
— Если хотите,— сказал Канкарович,— заходите ко мне, и я с удо-
вольствием покажу вам, как я занимаюсь. А то Черепнина всякие ма-
мушки и тетушки и всякие окружающие его друзья вытащили за уши, вот
у нето голова и закружилась. Понятно, что он не всегда умеет препо-
давать.
Эту фразу Канкарович тоже повторял не раз.
Черепнин просто-напросто превосходно преподавал музыкальную сто-
рону, а чисто техническая сторона дирижирования у него иногда хромала.
Я поблагодарил Канкаровича за приглашение заняться дирижерством
и на следующий день в условленный час явился. Канкарович жил у стар-
шего брата в квартире, показавшейся мне почти что щегольской. Сам
он имел в своей комнате пюпитр для дирижирования, который он тотчас
же выдвинул. Выбрав из коллекции дирижерскую палочку одну и пред-
ложив мне другую, он стал в позу перед пюпитром.
— Вот видите,— сказал он,— прежде всего почувствуйте связь с
оркестром, который сидит вокруг вас. Не ощущая такой связи, вы ничего
не можете сделать как дирижер.
Он прозанимался со мной час или около этого, поставил меня само-
го за пюпитр, заставил меня вымахивать трудные такты вроде 6/*
или ,2/в , и я чувствовал большую пользу, что ему и высказал, уходя
и благодаря его за «просвещенную дружбу».
411
Я совсем не хочу сказать, что от занятий с Канкаровичем была
польза, а от Черепнина не была. От Черепнина я получил очень много,
но главным образом по общей музыкальной линии, по которой он был
много значительней, чем Канкарович. Однако хотелось, чтобы Черепнин
занялся поподробней с каждым отдельно, объяснил технику отношения
с оркестром и т. д. Но его чисто музыкальные объяснения были всегда
интересны. Однажды я встретил Черепнина на репетиции к концерту
Зилоти, где исполнялся скрипичный концерт Брамса470. Этот концерт
я слышал в первый раз и не очень оценил его. Черепнин удивился:
— Как же, ведь вы приготовили g-тоП’ную рапсодию Брамса к
ученическому вечеру471 и говорили, что хорошо относитесь к музыке
Брамса?
— Рапсодия мне нравится, но «музыку Брамса», как таковую, я
слишком мало знаю. В скрипичном концерте же: гармония?— довольно
обыкновенная; контрапункт?— рисунок есть, а собственно контрапунк-
та мало; инструментовка?— кое-что интересно сделано, но вообще не
ярко; мелодия? — только изредка.
— Концерт вам надо еще раз внимательно послушать и посмотреть
партитуру. Вы поймете тогда, что это абсолютно чистая музыка. Ее
нельзя развинчивать по винтикам и затем рассматривать, хорош ли
каждый из них; но надо понять, что это музыка кристальной чистоты
и льется как чудный родник.
На меня такое объяснение произвело впечатление. Я стал вниматель-
нее относиться к Брамсу и мало-помалу полюбил именно за чистоту лью-
щейся музыки.
103
Другие интересные разговоры с Черепниным возникли вокруг Чай-
ковского в связи с прошлогодней постановкой в консерватории «Евге-
ния Онегина».
— Вот Тургенев очень любил музыку Чайковского,— говорил Череп-
нин,— а как он ругал его за либретто к «Онегину»! Сам Онегин, по
его мнению, в опере совсем не очерчен, опера должна бы называться
не «Евгений Онегин», а «Татьяна Ларина». Ленский тоже совсем не то,
что задумал Пушкин. В одном черновике Пушкин даже назвал Ленско-
го «крикуном», а у Чайковского — какое-то клубничное варенье! И ария
Ленского у него с чувством и всерьез, тогда как у Пушкина это род
карикатуры на путаного поэта того времени («Так он писал темно и
вяло»).
— А Татьяна?—спросил я.
— Татьяна сделана хорошо, кроме «Пускай погибну я», что скорее
для каскадной певицы, чем для молодой девушки из приличного дома.
После некоторой остановки в разговоре я вернулся к заинтересо-
вавшему меня вопросу:
412
— Вот и деревенская глушь в первой картине сделана не очень-то
по-русски...
— Что вам не нравится?
— Возьмите первые четыре такта, подход к «Слыхали ль вы»— ведь
это из первой части второго концерта Сен-Санса (подход к репризе
первой части) и даже в том же тоне g-moli и с той же легкой ме-
ланхолией.
— Разве Сен-Санс написал этот концерт до «Онегина» Чайков-
ского?
— На десять лет раньше: смотрел в словаре. И потом после «Слы-
хали ль вы», когда идет ансамбль «Привычка свыше нам дана», то это
тоже подумаешь, очень ли русский стиль, скорее итальянский. А вот
сцена посещения Татьяной пустого дома Онегина — по-моему, это самая
поэтическая сцена у Пушкина, а Чайковский взял и выпустил ее...
Позднее я не раз возвращался к этой мысли и хотел написать сцену
в покинутом доме Онегина4 7 2, разумеется, в стиле Чайковского.
На следующем уроке разговор о том же композиторе возобновился,
Черепнин говорил:
— В раннем творчестве Чайковского, в первых двух симфониях,
в «Черевичках», частью в «Евгении Онегине» выявилось замечательное
направление, в котором много очарования в гармонии и мелодии. Затем,
на половине его жизни, оно стало исчезать.
Оставшись один, я долго думал, что это за моменты, о которых
говорил Черепнин. Мало-помалу я решил, что это могут быть: начало
первой симфонии; побочная (синкопированная) партия в финале второй
симфонии; «Цвела яблонька в садочке» и «Что мне мать и отец» в
«Черевичках» (последняя введена и в увертюру, но очень неловко,
слишком сконденсированно, то есть не хватает чего-то, что могло бы
развернуть ее во всю ширь); начало «Евгения Онегина» и С-диг’ное
начало и конец «письма» (на 3/4).
Когда я упомянул Черепнину про «Черевички», он сказал, возвраща-
ясь к бывшему у нас однажды разговору:
— Вот Римский-Корсаков всю жизнь хотел написать оперу на этот
сюжет, но стеснялся, боясь, что сюжет уже занят, что этим он может
обидеть Чайковского, написавшего два варианта оперы на этот сюжет.
Когда же Чайковский умер, Римский-Корсаков сразу взялся за «Ночь
перед Рождеством». И что получилось? Получилось, что все фантасти-
ческие места вышли у него интересней, а в лирических местах все же
у Чайковского теплее.
— Вот и надо выбрать все лирические места от Чайковского, оставив
все фантастические как у Римского-Корсакова: получится превосходная
опера от начала до конца!
Черепнин промолчал и только улыбнулся, как улыбаются незрелому
оппоненту.
— Не думаю, чтобы эти две половины соединились...— сказал он и
перевел разговор на другое.
413
104
В фортепианном классе Винклера занятия продолжались, как будто
никаких страшных экзаменов прошлой весной не происходило; но заня-
тия техникой принесли мне пользу, они укрепили мои пальцы, и я мог
приняться за более интересные вещи. Винклер был внимателен и музыка-
лен, но я иной раз начинал ощущать, что если не перерос, то во вся-
ком случае дорос до него: хотя Винклер был отличный музыкант, но
у него как у профессора не хватало ни техники, ни тонкости фразиров-
ки, чтобы вести более подвинутых учеников. Вскоре он сообщил мне,
что 5 декабря473 я должен выступить на ученическом вечере с тремя
вещами: первым этюдом Шопена, рапсодией g-moU Брамса и С-диг’ным
(с аккордами стаккато) этюдом Рубинштейна, который, кстати, сразу,
пошел у меня довольно лихо. Я никогда не пользовался кистевым стак-
като, которое мне казалось не заслуживающим доверия, а играл аккор-
ды с абсолютно твердой кистью. Винклер подошел справа, подошел
слева и, рассмотрев мою манеру играть Рубинштейна, сказал:
— Хорошо. Играйте так, если у вас такой прием выходит.
Наступил ученический вечер. Выйдя на эстраду, я слегка волновался,
но недолго: успокоился потому, что хорошо выучил все три вещи. Лучше
(напористей) всего сыграл этюд Рубинштейна. Твердая кисть вывезла.
Народу было много, и я имел успех.
Захаров взял меня под руку и отвел в сторону:
— Вам нечего больше делать у Винклера. Переходите к Есиповой.
Известная пианистка Есипова считалась лучшим профессором в кон-
серватории. Захаров сам недавно перешел к ней и был очень горд.
— Она сидела в первом ряду и улыбалась, когда вы играли,— про-
должал он.— Думаю, что Есипова вас примет, хотя, вообще говоря,
попасть к ней в класс чертовски трудно.
В это время подошел Винклер и поздравил меня с удачным выступ-
лением. Он сиял, точно отражая успех своего ученика. Мне стало совест-
но, будто я продаю его за его спиною.
Но на другой день сказал мне Мясковский:
— Говорят, вы шикарно сыграли вчера на вечере? Уходите-ка вы от
Винклера. Он ничему вас не научит. Захаров в добрых отношениях с
Есиповой: пусть он поговорит с ней, согласна ли она принять вас,
а Винклер больше годен для контрапунктистов, у которых не гнутся
пальцы за клавиатурой... (У него контрапунктисты и гармонисты брали
дополнительные уроки фортепиано.)
— Но поймите же, что он носится со мною. А я после удачного
выступления повернуся к нему Спинозой и уйду в другой класс. Это бу-
дет хорошо?
— Когда вы идете к цели, нечего смотреть на трупы, через которые
приходится ступать,— пожал плечами Мясковский и отошел от меня.
Мать, которой я рассказал о проекте перехода от Винклера к Есипо-
вой, сказала:
«Известная пианистка Есипова считалась лучшим профессором
в консерватории»
— Ничего не решай, не посоветовавшись с отцом.
Я подробно написал отцу в Сонцовку и получил от него возмущен-
ный ответ: самое непоследовательное, по мнению отца, это прыгать от
одного профессора к другому, тем более, что Винклер уже показал себя
как человек, интересующийся мною. Зачем же создавать себе врага,
415
когда я еще вовсе не знаю, что такое Есипова. Между тем, пока пись-
ма добирались до отца в Сонцовку и от отца обратно, переход в моем
представлении понемногу созревал. Я писал отцу, без ссылок, впрочем,
на Мясковского:
— Когда идешь к цели, нечего смотреть на трупы, через которые при-
ходится ступать.
— Но горе в том, что таковые трупы иногда встают и ударяют тебя
палкой по затылку,— писал отец в ответ на второе письмо.
А ъ Петербурге становилось ясно, что Винклер хороший, но не очень
значительный человек и почти никакой пианист; что он значительней
как теоретик, чем как профессор фортепиано, и когда ему иногда при-
ходится выступать в ансамблях, он до того волнуется, что страшно на
него смотреть (я недавно присутствовал на его выступлении в трио).
Есипова же — мировая знаменитость, и класс ее — это гвардия в кон-
серватории.
Отцу я написал, что вопрос решится весною, а пока мы отложим
переговоры до его приезда в Петербург из Сонцовки4 7 4.
105
Вечер Современной музыки, в котором я выступал, состоялся, как я
уже говорил, 18 (31) декабря 1908 года в довольно скромном концерт-
ном зале Реформатского училища. Это был сорок пятый концерт Совре-
менной музыки, восьмой сезон их существования. Первое отделение со-
стояло из посмертных изданий Грига. Во втором отделении, кроме Мяс-
ковского и меня, в программе имелись вещи моих профессоров Витоля,
Черепнина и Танеева. Были еще Скрябин и Метнер, Но их исполнение
не состоялось по болезни пианистки4 75. Из моих вещей первым номером
шла «Сказка» (впоследствии ор. 3), далее «Снежок» (который ныне на-
половину растаял), «Воспоминания», «Порыв», «Отчаяние» и «Наважде-
ние» (составившие впоследствии ор. 4) и среди этого «Мольбы», от ко-
торых тоже не осталось следов и которые я теперь не могу вспомнить.
Играл я прилично, во всяком случае бойко. Успех был довольно большой,
я сказал бы, пожалуй, неожиданный. После окончания концерта многие
приходили в артистическую и пожимали мне руку. Но я тогда был
заинтересован усовершенствованием своей фортепианной игры и больше
переживал удачное выступление у Винклера, на котором присутствовала
вся консерватория, чем выступление где-то в Реформатском училище
перед «современниками» и музыкантами, большинству которых я уже
раньше играл мои пьесы.
Все же это было мое первое выступление как композитора, и о нем
вскоре появились заметки в газетах (о консерваторских вечерах, конеч-
но, ничего не писалось). В газете «Слово» от 20 декабря 1908 года
(старого стиля) была рецензия4 76, подписанная Н. Сем., что, как объяс-
нил кто-то, являлось псевдонимом одного из устроителей Вечеров Совре-
менной музыки, считавшего желательным меня поддержать:
416
«Мелкие пьески для фортепиано С. Прокофьева, исполненные по ру-
кописи самим автором, чрезвычайно оригинальны. Молодой автор, еще
не закончивший своего художественного образования, принадлежа к край-
нему направлению модернистов, заходит в своей смелости и оригиналь-
ности гораздо дальше современных французов. Крупный и несомненный
талант сквозит во всех причудах этой богатой творческой фантазии, та-
лант еще неуравновешенный, еще отдающийся, каждому порыву, увлекаю-
щийся экстравагантными звуковыми сочетаниями, с большой ловкостью
находя логическую основу для самых рискованных модуляций. Пьески
весьма разнообразны по настроению — то порывисто-бурному («Отчая-
ние»), то спокойно-задумчивому («Воспоминание»), то фантастическому
(«Снежок»), то поражают дикой, необузданной игрой фантазии («Наваж-
дение»). Искренность, отсутствие выдуманности, преднамеренного иска-
ния гармонически-необыкновенного и действительно выдающийся талант
сказываются в логическом развитии мысли, формы и содержания. Гро-
мадная сила фантазии, изобретательность дают автору избыток творче-
ского материала».
«Речь», 22 декабря 1908 года (старого стиля): здесь слегка задели:
«Что касается пиесок С. Прокофьева — они прежде всего очень мелки
по форме. Автор — совсем юный гимназист, явившийся собственным ин-
терпретатором, несомненно талантлив, но в гармониях его много стран-
ностей и вычур, переходящих границы красоты. ГТ»
«Г. Т.» был Тимофеев, писавший в этой газете поочередно с Караты-
гиным, но гораздо менее значительный, чем этот последний.
«Петербургский листок», 24 декабря 1908 года (старого стиля.)
Газетка неважная, здесь тоже задели несколько:
«На этом же вечере впервые выступил совсем еще юный композитор
г. Прокофьев с целым рядом небольших фортепианных сочинений, испол-
ненных самим автором и озаглавленных: «Сказка», «Снежок», «Воспо-
минание», «Порыв», «Мольбы», «Отчаяние», «Наваждение». Если смот-
реть на все эти в общем довольно-таки сумбурные сочинения или, вер-
нее, черновые наброски и эскизы как на пробу композиторского пера,
то в них порою можно, пожалуй, найти проблески некоторого таланта».
Наконец, в немецкой газете «St.-Petersburger Zeitung» от 24 декабря
1908 года (старого стиля) была солидная статья477, не подписанная, но,
как оказалось, принадлежавшая Винклеру.
«Во втором, посвященном русским композиторам, отделении, талант-
ливый ученик консерватории г. Прокофьев исполнил ряд своих мелких
фортепианных произведений, которые встретили благоприятный прием.
Г. Прокофьев еще очень молод и находится пока в периоде Sturm
und Drang’a, также под сильным влиянием новейшего декадентского на-
правления в искусстве. Однако после того, как процесс развития минует,
можно ожидать от его своеобразного таланта наилучшие плоды. Из его
417
отрывков больше всего понравились интересные с точки зрения гармонии
и удачно выраженная по форме «Сказка», также «Воспоминания»,
«Порыв» и «Отчаяние». Очень декадентское «Наваждение» <что такое
за «очень декадентское» нашел Винклер в ясном и целеустремленном
«Наваждении»— непонятно, но характерно, что этот термин спешили
приладить ко всему, что было ново, хоть будь оно совсем не декадент-
ское. И так еще продолжалось долго! > имеет то преимущество, что оно
действенно сделано для фортепиано».
На концерте был Моролёв, случайно приехавший из Никополя в Пе-
тербург. В своих воспоминаниях он пишет: «Справедливость требует
отметить, что вместе с С. С. Прокофьевым выступали со своими произ-
ведениями другие молодые композиторы, и публика приняла их довольно
холодно. Все первое отделение концерта было в достаточной степени бес-
цветно и скучно. Зал оживился только во втором отделении после вы-
ступления Сергея Сергеевича. Рояль зазвучал, звуки очаровали, техника
иснолнения /покоряла. Успех был полный. Вызовам, казалось, не будет
конца»478.
Тут он «цутоцку» (если припомнить его выражение) перехватил. Кро-
ме того, эта «скука» не касается Мясковского, романсы которого шли
после моего выступления. Сам отсутствовавший Мясковский перед кон-
цертом заболел или от нервности сделал вид, что болен, о чем и из-
вестил меня.
Мой ответ {Мясковскому} перед концертом.
Петербург, 17 декабря 1908.
«Дорогой мой.
Если бы Вы могли себе изобразить хоть чуточку, как мне Вас,
бедного бедняжку, жаль! (Это, конечно, в том случае, если Вы дей-
ствительно больны инфлюэнцей...) Чтоб хоть чуточку Вас утешить,
шлю Вам программу, а самую подробную рецензию всего пришлю
на другой же день. Желаю Вам поскорей послать Вашу гостью к черту.
С. П-в»479.
После концерта:
Петербург, 19 декабря 1908.
«Also*.
Начну с того, что г-жа Емцова тоже заболела, а потому седьмого
номера <Скрябин, Акименко, Метнер> не было, Вы, стало быть, очу-
тились в конце. Аккомпанировал Вам Каратыгин, и, надо отдать ему
справедливость, аккомпанировал прекрасно, особенно два последних.
Демидова пела тоже вполне прилично. «Луну и туман» они взяли, по-
моему, несколько скоро; впрочем, я убедился теперь, что романс немно-
го длинноват и при более медленном темпе был бы скучен. Затем,
* Итак (нем.).
418
аккомпанировать бы надо было малость понежней, «потуманней».
«Противоречие» я знаю хуже и не могу так судить. Скажу только, что
мне очень понравился конец, а публика осталась в некотором недоуме-
нии и в течение нескольких секунд не аплодировала, ожидая, очевидно,
продолжения. «Кровь» они исполнили прекрасно, я прямо слушал с
наслаждением. Но публике, насколько мне удалось понять, он понравил-
ся меньше других. Впрочем, после каждого она изрыгала аплодисменты.
Сообщу Вам еще мнение певицы. Она сказала, что Ваши романсы сочи-
нены так, будто они написаны для машины, а не для певицы480.
О себе могу сказать, что играл я гораздо лучше, чем дома, так
что понравился как исполнитель и «современникам», и Винклеру. При
моем появлении на эстраду мне захлопали, хлопали после каждой вещи
(окромя «Снежка») и вполне прилично в конце. Больше понравились
«Воспоминания», «Отчаяние» и «Наваждение». Одним словом, будем
теперь слушать ругань критиков, коих было, кажется, шесть человек.
Ну, выздоравливайте! Страшно жалею, что Ваша болезнь, как Вы
пишете, заразительна и мне нельзя к Вам.
Ваш С. Прокофьев.
Из авторов был только Чесноков»481.
106
В октябре или в ноябре в Петербург приехал известный пианист
Иосиф Гофман, совсем молодой тогда. Играл он, действительно, превос-
ходно, главное же — обладал отменной памятью и нескончаемой про-
граммой. Когда я много лет позднее спросил у него в Нью-Йорке:
— В каком городе Вы дали больше всего клавирабендов?
— Да, по-моему, в 1908 году в Петербурге.
— Ну примерно сколько, по вашей памяти?
— Да что-то вроде двадцати шести подряд.
— Сколько же программ сыграли Вы подряд?
— Что-то вроде двадцати.
Говорят, когда Гофман уже во фраке выходил на эстраду, на пюг
питре всегда лежала программа сегодняшнего концерта; что в этой про-
грамме, он не знал. Гофман брал ее, бегло просматривал и затем играл
все от начала до конца482.
Независимо от программ, Глазунов упросил его сыграть отдельно,
специально для учеников консерватории, большую программу классиче-
ской музыки. Программа была скоропалительно отпечатана на гекто-
графе и роздана ученикам, чтобы они могли ориентироваться в испол-
няемой музыке. Я был тогда в периоде влюбленности в Шумана и осо-
бенно хотел послушать, как Гофман сыграет его Concert sans orchestra,
который я знал лишь чуть-чуть и первый такт которого мне чрезвычайно
нравился, так же как «умозрительный» ля-дубль-бемоль на первой стра-
нице. Гофман играл ужасно много, и я еле мог дождаться шумановского
419
концерта. Наконец раздалось то, что по программе должно было быть
Шуманом и звучало вроде Шумана. Я прослушал с удовольствием, уди-
вился краткости и вылетел пулею домой, где меня кто-то уже ждал.
А при выходе из консерватории мне сообщили, что Гофман Шумана еще
не играл, а пока что исполнил Шопена: этюд на черных клавишах.
Огорченный своею ошибкой, я вернулся домой и, узнав, что Гофман
вывесил на ближайшее время шесть новых программ, решил пойти на
одну из них, где Шуман был объявлен в изобилии483. Купивши програм-
му, я внимательно просмотрел ее, поднял глаза и вблизи от себя уви-
дел хорошенькую девушку в голубой кофточке, с горячими, широко рас-
ставленными глазами, похожую на украинку, очень молоденькую. Около
минуты я глядел на нее, не умея оторваться, но тут мне показалось,
что взгляд, направленный на нее, как будто слегка для нее назойлив.
Я быстро отвернулся и постарался занять себя другим. Мне показалось,
что Глаголева менее хороша, хотя, может быть, в ней, по французскому
выражению, и больше дьявола. Начался концерт. Я уткнулся в програм-
му и скучал. Во-первых, уж очень тянуло оглянуться на красавицу;
во-вторых, Гофман играл одну из бесконечных сонат Бетховена, где
andante длилось полчаса. Наконец прошел финал и соната, а с нею
и отделение кончились. Я проглядел еще раз программу и хотел встать,
чтобы пойти размяться. В это время кто-то тронул меня сзади за плечо:
— У вас, кажется, есть программа?
Увидев перед собой голубую кофточку, я тотчас же вскочил и протя-
нул программу.
— Ах, спасибо,— сказала она и исчезла почти моментально, впрочем,
бросив через плечо:— Я верну вам после антракта.
Это было отличным предлогом, и я тотчас сообразил: перед началом
следующего отделения надо затеряться в толпе так, чтобы красавица
меня не видела. А когда музыка начнется, подсесть к ней, благо дело
происходило на балконе, публикой не заполненном. Я так и сделал, и
она удивленно пожала плечами:
— Ах, вот вы где!
Чтобы оживить знакомство, я начал музыкальный разговор о про-
грамме, об исполнении, о том, что говорят, будто Гофман перед выходом
на эстраду опускает руки в кипяток, оттого они такие красные,— пока
она не прервала меня:
— Тише, он уже начал.
Мы провели вместе остаток концерта, и затем я проводил ее, отвезя
домой на извозчике, что расценивалось в консерватории до некоторой
степени шикарным. Она сообщила мне дни, по которым бывает в кон-
серватории, свои имя и фамилию: Катюша Борщ, что мне не очень по-
нравилось, так как звучало хотя и неожиданно, но не слишком красиво4 84.
На другой день, когда перед уроком я стоял рядом с Мясковским на
лестнице в консерватории, ожидая прихода Витоля, мимо нас, стуча каб-
лучками, быстренько пробежала Катюша Борщ. Я поклонился, она от-
ветила.
420
А. И. Залоги
Иосиф Гофман
— Это ваша новая знакомая? — спросил Мясковский. Он редко за-
давал вопросы такого стиля, но, видимо, в Катюше что-то его привлекло.
— Вчера на концерте Гофмана я оказался случайно рядом с нею.
Правда, какая хорошенькая?
Мясковский еще раз посмотрел на нее.
— И какие глазки... Томные такие!
На этом разговор о Катюше окончился. И то редкость: Мясковский
почти не разговаривал о женщинах.
Мое знакомство с Катюшей Борщ понемногу развивалось, но не в той
степени, как я мечтал. Она оказалась очень талантливой пианисткой,
но на этом дело как будто кончалось: говорить о музыке она не умела,
вообще мало интересовалась ею; происходила из малокультурной семьи
и хорошими манерами не отличалась. Когда я подвозил ее на извозчике
(на такой кутеж иногда у меня хватало средств), это ей нравилось, но
вообще ее больше тянуло к какому-то другому кругу, чем ко мне. Каков
был этот круг, я уловить не мог. Наши отношения, будто и приятельские,
развивались зигзагами: то мы вместе отправлялись в концерт; то она
говорила, что занята; я шел один, но там неожиданно встречал ее с ка-
кой-то неизвестной мне компанией.
421
107
Я — Глиэру в Москву.
Петербург, 29 декабря 1908 (11 января 1909).
«Многоуважаемый Рейнгольд Морицевич.
<... > 18 декабря, на концерте Современной музыки, я впервые вы-
ступил как автор и исполнитель. Из исполняемых вещей все, кроме первой
и последней, Вам известны485 — я играл их Вам осенью. Пьески имели
успех, и критика отнеслась к ним миролюбиво — самую первую рецензию,
появившуюся в «Слове», посылаю Вам.
Теперь (да и всю осень) хлопочу об исполнении своей симфонии. Все,
конечно, зависит от Глазунова: от него ход и в Придворный оркестр,
и в Шереметевский, и в Консерваторский. Но чтобы он сделал что-нибудь,
надо его постоянно подталкивать, а посему я уже совершил на него свыше
пятнадцати набегов < весьма назойливый юноша >, результатом чего
исполнение финала обеспечено. Andante, вероятно, тоже, а про первую
часть разговоров было еще мало, так как она ему не нравится — резко-де
и, между прочим, — самое начало, которое, наоборот, Вам очень понра-
вилось. Однако я надеюсь устроить и первую часть, то есть симфонию.
Конечно, пьесок «современников» он и не слыхал и не видал. <... >
Преданный Вам С. П-в»486.
Исполнение моей симфонии замерзло на мертвой точке (Мясковского
не исполняли еще более длительный срок4 8 7 ), и я не мог обрести спокой-
ствия. Этим и объясняются мои навязчивые хождения к Глазунову.
108
Около этого времени тетя Катя Раевская обратилась к матери со
следующим:
— Мари, с тобой охотно познакомилась бы моя подруга юности
Мария Павловна Корсак, очень милая дама. К сожалению, с годами у
нее начались приливы крови к голове, часто вечерами она сидит одна
в кресле, скучает и, вероятно, в беседе с тобою сумеет оценить твою жи-
вость и ум. Если хочешь, завтра поедем к ней.
Поехали и остались довольны друг другом. Мария Павловна занима-
ла более значительные общественные позиции, мать же была поострее
в разговоре. Иногда мать отпускала некоторые... ну, скажем, мало пра-
вительственные словца, в обществе жены прокурора не полагавшиеся.
Но Мария Павловна только улыбалась.
Узнав про «талантливого Сереженьку», тетя Мари Корсак (так она
постановила называться, хотя ее тётство осталось довольно сомнитель-
ным) послушала мою музыку и, поняв ее или не поняв, воскликнула:
— Позвольте, да мы устроим исполнение его симфонии! Мой муж не-
давно получил назначение прокурором судебной палаты в Петербурге.
422
Вот к нему все время Глазунов по консерваторским делам и ездит: то за
одесского скрипача похлопочет, то за бердичевского мальчика, словом,
из уважения к Глазунову делаем для него то то, то се.
В это время в комнату вошел прокурор.
— С Глазуновым, к сожалению, пока ничего не выйдет. — сказал он,
раскланиваясь с дамами. — Он сейчас в Ригу уехал.
Улыбаясь в мою сторону, Корсак спросил полушутливо:
— А вы понимаете, когда говорят, что Глазунов уехал в Ригу?
Я замялся.
— Ну как же! — улыбнулся Корсак. — Относительно своего дирек-
тора всякий ученик должен образованность иметь, — и он прибавил
назидательно: — Глазунов любит иногда белого винца выпить, да так,
чтобы побольше. Когда он сидит у себя дома и в полусознательном виде
требует еще и еще, то окружающим заявляют, что он уехал в Ригу. Когда
же его мамаша (да, да, у него, оказывается, мамаша есть) замечает, что
опасный период начинает проходить, она велит в белое вино подливать
воды, все больше и больше; Ну-с, Глазунов тогда приходит в себя, его
сажают в экипаж, везут кататься на острова, и затем оказывается, что он
возвращается из Риги.
Корсак засмеялся густым смехом и прибавил:
— Вот вы и у меня можете подучиться, чему вас в консерватории не
научили.
— Ну хорошо, а как же насчет симфонии? — спросила Мария Пав-
ловна.
— Попроси Рузского, он тебе все устроит.
Через неделю я, по приглашению Марии Павловны, встретился у нее
с Николаем Павловичем Рузским, очень милым человеком, богатым дель-
цом, хорошо игравшим на виолончели и любившим устраивать камерные
ансамбли4 88. Рузский был близок с Глазуновым и, с другой стороны, на-
ходился в хороших отношениях с Корсаком. Вероятно, через него и посту-
пали к Корсаку различные сплетни про Глазунова, вроде вышеупомяну-
тых. С Рузским приехал Зилоти — этот казался мне главным лицом,
так как он руководил концертами с самыми интересными и современными
программами. Он считался в прошлом любимым учеником Листа, кото-
рый якобы называл его по дружбе Zilotissimo. С ними еще Оссовский,
критик, проживший в дальнейшем долгую жизнь, превратившийся позд-
нее в академика, а в дни моей молодости всегда, когда можно, помогав-
ший мне в музыкальных' делах.
Я стал играть симфонию e-moll. Зилоти сидел, свернувшись кала-
чом, и дергал себя за бородавки, которые у него, вроде как у Листа,
обильно облепили лицо. Рузский и Оссовский хвалили по окончании каж-
дой части.
— У меня все программы этого сезона уже составлены, — сказал Зи-
лоти классическую фразу. — Да и симфония ваша недостаточно зрелая,
чтобы начинать ею вашу карьеру перед большою публикой. Пишите
дальше. А там посмотрим.
423
Я ушел с внешней благодарностью и внутренним разочарованием.
В общем, слушал народ милый, важный, ну а симфонию, пожалуйте, на-
зад в ящик.
Через несколько дней за нами заехала Мария Павловна и заявила:
— Мой муж по службе получил автомобиль (в те времена автомобили
для Петербурга были большой редкостью). Вот я и заехала, чтобы по-
катать Сережу.
Это была машина покрупнее, чем я. видел летом в Сухуме у Мятелёвых.
— Мария Григорьевна, — обратилась она к матери, — может быть,
и вы нам сделаете компанию?
Мать согласилась. Отец, находившийся в городе, не нашел удобным
поехать кататься с нами в прокурорском автомобиле, и лицо его только
мелькнуло в окне нашей квартиры. Хозяйка, мама и кто-то еще сели поза-
ди, я рядом с шофером спереди, и мы поехали, очень быстро для темпов
того времени.
Я ехал в первый раз, и когда мы как бы наезжали на извозчика, я не
верил, что шофер сумеет вовремя затормозить; или если надо было по-
вернуть в боковую улицу, шофер того гляди выскочит на тротуар, полный
прохожих. В таком случае я упирался вперед ногами.
Так мы тронулись и поехали, но на обратном пути я уже независимо
глядел по сторонам и впервые получал удовольствие от катания в авто-
мобиле.
Я записываю такие пустяки, потому что это был мой первый выезд
в автомобиле.
109
Встречаясь с Катюшей Борщ, я постарался вспомнить Глаголеву.
Та была старше, ловчее в манерах и с этой стороны интереснее, но какая-
то шальная, что я отметил в ее поведении с одним молодым человеком
постарше, в нее влюбленным, с которым ей однажды удалось сыграть до-
вольно злую шутку.
Со мною, со времени моего доклада о Вагнере, она держалась доволь-
но постоянно любезно и, встретив, восклицала:
— Ах, monsieur Прокофьев, но ведь очень приятно вас видеть!
Желая снова поймать мое преимущество над ней, как только выпал
снег, я спросил:
— Вы хорошо катаетесь на коньках?
— Более или менее, скорее менее.
— Поедемте вместе: я вас подучу.
— Как-нибудь поедемте.
Я владел коньками лучше ее, и на скользком льду ей поневоле при-
ходилось слушаться и опираться на меня. Однако мои предложения она
принимала, и мы раз с полдюжины выезжали.
— Вы знаете ассирийскую музыку? — как-то спросила она на катке.
— Подождите, какая же у них могла быть музыка? Вероятно, бараба-
ны или бубны какие-нибудь...
424
— Ну как же вы не знаете? Вы ведь должны все знать, по крайней
мере, в области музыки.
— Это вам надо сейчас?
— Нет, можно завтра.
— Хорошо, я вам скажу завтра в консерватории.
На следующий день я зашел к Фрибусу в библиотеку.
— Вы не знаете, есть ли какая-нибудь ассирийская музыка? — спро-
сил я его.
— Ну что ж, «Царйца Савская»?
— Это что?
— Опера Гуно.
— У вас есть клавир?
— Есть, — и он выдал мне.
Путешествуя по коридорам консерватории, я встретил Глаголеву
и вручил ей «Царицу Савскую».
— Это самое что ни на есть ассирийское, — прибавил я с хитрым
видом. Глаголева даже вспыхнула от удовольствия.
— Дней через десять мы с вами поговорим, — сказала она. Я был да-
же заинтригован.
ПО
Кроме Глаголевой и Кати Борщ, мне хотелось бы упомянуть о Вере
Алперс, сидевшей рядом со мною в классе эстетики. Эстетику преподавал
профессор Саккетти, в далеком прошлом итальянец, очень пожилой, но
живописный мужчина, по своему предмету болтавший страшную ерунду,
под которую все ради развлечения перешептывались или просто зевали.
Тем не менее курс надо было пройти и экзамен сдать, что учащиеся
и проделывали понемножку.
Вера Алперс, о которой я здесь уже говорил в связи с ученическим
спектаклем, была молоденькая девушка шестнадцати с половиной лет,
со стройной фигурой и увядшим, несмотря на возраст, лицом. Держалась
она очень прилично и любила, в противоположность Катюше Борщ, пого-
ворить о музыке. Отец ее, по профессии инженер-железнодорожник, ча-
сто по делам службы уезжал из Петербурга, в свободное же время сочи-
нял музыку489, для чего имел некоторое количество техники и музыкаль-
ных друзей, среди них Бельского с огромной шишкой на голове — либ-
реттиста «Китежа» и «Петушка» — и Оссовского. Когда я сказал ей, что
знаю Оссовского, она при случае проверила это и, получив подтверждение
от всегда любезного Оссовского, заявившего: «Да, да, он как-то играл
нам неплохую симфонию», — решила быть ко мне повнимательней и даже
уговорить родителей пригласить меня как-нибудь к ним.
Много лет поздней она показала мне свой дневник того времени. Кое-
что меня заинтересовало, и я просил выписать для меня (я имел в виду
автобиографию) отдельные отрывки490. Получив согласие, цитирую кое-
что наиболее относящееся к делу и сокращая другое.
425
Из дневника В. Алперс.
1 (14) декабря 1908 года.
...В консерватории я очень люблю бывать. Я за это время «подру-
жилась» с Прокофьевым. Часто с ним и долго разговариваю. Подруги
что-то надо мной подсмеиваются: Ксюшка, Ида, Бессонова и... одним сло-
вом, многие. Сначала ругали его, ругали, а теперь вдруг стал хорош.
С ним очень интересно говорить, он хорошо себя держит и отличается от
всех наших консерваторов-нахалов.
Прокофьев вошел в моду. На репетиции одного из концертов он обра-
тил внимание на мои длинные пальцы, взял мою руку, стал рассматривать
и сказал, что у меня красивая рука, чем меня сконфузил, и, когда увидел,
что я покраснела, сам смутился... Мы как-то разговаривали о консерва-
торках, он младшую Эше назвал «мартышкой», Бессонову «вертушкой»,
Ксюшу «злою, как кошка»... Вообще я не понимаю, отчего я ему симпа-
тизирую: во-первых, он страшный эгоист; во-вторых, ...вообще в нем много
несимпатичных сторон, но... вместе с тем...
6 (19) декабря 1908 года.
Сегодня я в каком-то странном настроении. В этом виноват, кажется,
Прокофьев. Вчера была с братом Борисом на ученическом вечере...
<об этом вечере с этюдом Рубинштейна я уже говорил здесь. > Про-
кофьев вчера играл и играл отлично. Но после своего номера страшно
волновался, я даже испугалась за него, думала, что с ним будет или об-
морок, или нервный припадок. Вылетел с эстрады и с разбегу сел на сту-
пеньки и долго не мог отдышаться, потом вскочил, как сумасшедший,
рукой задел стоявшую в артистической Есипову, хлопнул дверью и ушел.
В антракте же смотрю: Прокофьев опять явился. Увидев меня, он так
приветливо засмеялся, что точно не видел меня очень давно... Оказалось,
что Прокофьев дошел до вешалки и потом опять вернулся. Вообще он
прямо не знал, что делать, и метался из стороны в сторону.
Мне очень понравилась его игра. Он так внимательно и с таким смыс-
лом играет и как-то сливается с роялем и с музыкой. Он положительно
талантлив. Мне очень хочется, чтобы мама посмотрела, как он себя дер-
жит со мной.
111
Из дневника В. Алперс.
4 (17) января 1909 года.
... Вчера на консерваторском вечере я была страшно счастлива, а на
чем это основано, я не знаю, не хочу знать. Я с ним провела большую
часть вечера.
...А все-таки он очень любит хорошенькие лица, и для него это очень
много значит. Он, кажется, не привык себе отказывать ни в чем, и зна-
426
комые консерваторки, его «симпатии», как Эше, Садовская, Глаголева,
довольно свободного поведения.
С моей стороны я где-то, кажется в моем дневнике около этого време-
ни, написал об Алперс довольно глупую вещь: «Верочка не очень краси-
вая, но выглядит со стороны спины вполне стройно». Ведь надо же доду-
маться до такой нелепости!
В этот вечер был ежегодный бал выпускного общеобразовательного
класса. На нем происходило приблизительно то же, что я описывал годом
раньше, только главенствовали и руководили теперь «люди следующего
поколения», то есть последующего класса. Естественно, что девушкам на
год помоложе интересно было познакомиться с теми учениками, которые
преуспели за этот срок, выдвинулись успехами в своем классе, и, наобо-
рот, последним было интересно познакомиться с новой плеядой девушек
помоложе.
Когда бал достаточно подвинулся, в одной из гостиных собрались че-
тыре новые ученицы, один арфист и я.
— Как бы нам закончить вечер? — спросил кто-то.
— Поедемте кататься, — предложил я.
— Кататься? Как же это устроить?
— Теперь можно вызвать по телефону таксомотор, и это даже не
очень дорого выходит.
Все, кроме меня, даже не знали, что можно организовать такую
поездку.
— У меня же есть деньги, — сказала одна из девушек, сидевшая на
балу за столиком с программами.— Все клали на тарелку понемножку,
а Глазунов остановился у столика, порылся в портмоне и вынул целых
пять рублей!
Это было почти половина того, что имелось на тарелке.
— На таксомотор всё вместе хватит?
— Хватит, если недалеко заедем, — авторитетно сказал я.
Побежали звонить по телефону, и через четверть часа против учени-
ческого подъезда консерватории пыхтел довольно большой таксомотор.
Мы шестеро всыпались в него, заполнив машину доверху. Когда мы вы-
ехали на набережную, кто-то вспомнил:
— Но ведь деньги-то у нас чужие! Если, например, Глазунов положил
на тарелку пять рублей, то ведь это не для того, чтобы мы катались...
Все смутились.
— Через неделю я смогу внести четыре рубля, — сказал я, сообразив,
что каждую неделю мать давала мне пять рублей на карманные расходы.
Таким образом, рубль я мог оставить себе для существования, а осталь-
ное шло на покрытие растраты.
— Может, поедем домой, — несмело произнесла одна ученица из
скромных.
— Рано! — заявили те, у кого водились деньги.
— И кроме того, дамы не платят.
427
Когда мы накатались и расплатились, оказалось, что расход не так уж
велик. Кроме того, одна барышня была из семьи побогаче и требовала,
чтобы в число плательщиков включили и ее.
— Только будьте внимательней, — сказал я, прощаясь с нашей кас-
сиршей.— Вы помните; сколько у вас было на тарелке.
— Помню.
— Так вы сразу заявите вашему комитету — сколько. А как соберете
с нас всех, тогда идите платить; мы же постараемся быть аккуратными.
— Я отдам тебе завтра, — крикнула ей вслед девица со средствами.
Дней через пять общими усилиями растрата была ликвидирована.
112
Из дневника В. Алперс.
9 (22) февраля 1909 года.
...Сережа сегодня чем-то был сконфужен. Мне понравилось, что его
глаза страшно блестели. Интересно, какое впечатление произвел на него
вечер у Глаголевой. Он что-то отмалчивается.
Отчего я так уверена, что я ему нравлюсь? Мальчишка! Кто ему может
нравиться?
Вечер у Глаголевой состоялся вскоре после вручения ей «Царицы
Савской». Она отвела меня в сторону и объяснила, что у матери ее —
гимназия (или музыкальное училище). И потому, если вытащить из ком-
нат ненужную мебель, образуется много свободного пространства, на
котором они собираются устроить костюмированный вечер. Один ее при-
ятель принес ей альбом с изображением ассириянки, и многие находят,
что она очень на нее похожа. Глаголева действительно своею гибкой
фигурой, жгучим лицом и черными волосами походила то ли на асси-
риянку, то ли на египтянку. Меня она просила приехать к ней несколь-
ко раз, чтобы вместе сочинить хореографическую сторону танца. Я при-
ехал в назначенное время и познакомился с ее партнером Петри, очень
милым молодым человеком, стройным, со щегольской бородкой. Но ока-
залось, что они ни протанцевать, ни выдумать ассирийский танец не
умеют, только я разыгрывал на рояле танец из «Царицы Савской»,
предлагая им то тот номер, то другой. Наконец я догадался:
— Знаете, пригласите вы какого-нибудь балетного танцора, и он
в два урока поставит вам танец.
Глаголева обрадовалась и сказала, что за это она придумает и со-
шьет мне костюм для предстоящего костюмированного вечера.
Балетного человека нашел Петри, но в два урока они никак не мог-
ли наладить танец, и Глаголева падала на диван с воплями отчаяния,
что она бездарна и из «Царицы Савской» ничего не выйдет.
Вечер все-таки состоялся. Для меня был выдуман и сшит клоунский
костюм. Костюмы для Глаголевой и Петри долго шились по книжке и
вместе делали из них довольно эффектную парочку. В вечер бала мы,
428
все «основатели бала», то есть Глаголева, Петри и я, собрались в при-
мыкавшей к классам квартире Глаголевых, и тут дошивалось то, что
сидело криво. Наконец из «бального зала» начали прибегать сигналь-
щики — гости собрались, не знают, что делать, и вообще пора бы на-
чинать. Петри торопил:
— Ну, пойдемте же, сделаем наш выход.
Но Глаголева медлила, а затем, когда Петри чуть зазевался, вдруг
вцепилась в мою руку, как кошка, и под руку со мною вылетела в тан-
цевальный зал. Ошалев от кучи неведомого мне народа, который в кос-
тюмах и масках двигался навстречу и поперек, я все же начал выгова-
ривать Глаголевой:
— Послушайте, ведь вы обижаете Петри. Сейчас же вернемся назад,
и вы подцепите его.
— У него подшивают костюм.
— Вероятно, уже подшили.
— Поймите же вперед, — сказала она, двигаясь дальше по залу. —
Петри здесь все знают, а вас никто. Вот я и выхожу с вами: пусть
они голову ломают.
В этот момент из квартиры вылетел Петри и, разыскав Глаголеву,
раскланялся перед нею, приглашая на танец и спрашивая взглядом мо-
его разрешения. Я сразу оценил его добродушие и отступил на шаг,
передавая ему свою даму (если бы она сыграла такой фокус со мною,
я бы придумал что-нибудь такое и для нее).
Дальнейшее течение вечера я мало помню: большинство из присутст-
вовавших мне было незнакомо, и я веселиться с ними не умел. Глаго-
лева с Петри не очень удачно протанцевали свой дуэт; неплох был муж
ее сестры, одетый в костюм черта, прыгавший всюду по мебели и вы-
лезавший из-под рояля против кого-то из гостей в костюме итальян-
ского монаха.
— Я смерть твоя, Лоренцо! — кричал он, становясь в позу,, а затем
снова исчезал под роялем.
Глаголева была занята гостями и иногда подлетала ко мне со сло-
вами:
— Слушайте, я вас нарядила клоуном; это за «Царицу Савскую»,
которая, правда, у нас с Петри совсем не вышла; так вы извольте
быть клоуном, а не серьезным композитором, иначе мы дадим вам контра-
бас и вы будете ходить с ним.
— Это будет очень живописно, — ответил я, стараясь принять клоун-
ский вид.
113
Новость о том, что Скрябин сочинил новую большую симфоническую
вещь, заинтересовала многих. Перебрасывались слухами, что она на-
писана для огромного оркестра и что она более передовая, чем «Бо-
жественная поэма». Мясковский сказал:
429
Г. И. Варлих
Ф. М. Блуменфельд
— Сегодня вечером пойдемте слушать «Поэму экстаза» Скрябина.
Так называется его новая симфония.
— Позвольте, ее же первое публичное исполнение объявлено у Бе-
ляева 16 февраля.
— Да, но, кажется, партитуру уже напечатали, а разучить музыку
в Беляевском оркестре Блуменфельд не успел. Вот Варлих и схватился
за нее. Кроме того, сегодня будет, кажется, закрытый концерт по контра-
маркам, так что никакого первого публичного исполнения не
произойдет49 С
Варлих был декоративным, пожилым, но весьма живым дирижером
Придворного оркестра. Оркестр при дворе играл на дворцовых балах,
в остальное же время оставался относительно свободным. Поэтому,
главным образом ради поддержания оркестра в форме, организована
была серия симфонических концертов «для общего пользования». Оркестр
и дирижер были хороши, но концертный зал, переделанный из бывших
царских конюшен, тесен и страдал отвратительной акустикой, тем более,
когда исполнялась пьеса для большого оркестра49 2.
Сидя рядом с Мясковским, мы глотали «Поэму экстаза» с величай-
шим интересом, но местами были озадачены новизной музыки. Ждали
мы, так сказать, усовершенствованной «Божественной поэмы», которую
знали хорошо и любили, между тем и гармонический и тематический
4:w
материал, и манера вести контрапунктические голоса были совсем но-
выми. Скрябин главным образом старался найти новые основы гармонии.
Принципы найдены были очень интересные, но по мере их усложнения
повисали у Скрябина как камень на шее, затрудняя выдумку его в об-
ласти мелодики и, главное, в области движения голосов. «Поэма экста-
за» все же была, вероятно, наиболее удачным его произведением, по-
тому что здесь все элементы в манере сочинять, по-видимому, уравно-
весились. Но сразу сообразить, что он хотел, было трудно.
16 февраля «Поэма» была повторена под управлением Блуменфельда
в Колонном зале493. Если мы с Мясковским возвращались из царских
конюшен после первого исполнения озадаченными и стараясь сообразить,
куда направляется путь скрябинского творчества, то после второго испол-
нения, когда перед нами в Колонном зале раскинулся и широко зазвучал
скрябинский оркестр, новый в своих замыслах, гармониях и контрапунк-
тах, мы шли, восклицая: какая гениальная вещь! — мнение, которое при-
шлось позднее чуть-чуть сбавить, когда промелькнула интеллигентская
холодность в иных скрябинских «взлетах».
114
В начале этой зимы я встречал Ч. реже: он как будто понял мое
отношение и куда-то исчез. Однако перед Новым годом вновь появился,
возобновив утомительное внимание ко мне. С 1 января 1909 года забил
целый фонтан «влюбленных» писем, который своим типом и характером
портил в перспективе том моей переписки за этот год, за первый год,
который начинает серию многих годов моего коллекционирования пе-
реписки (письма я подбирал подряд, а потом отдавал их в переплет).
Решив быть честным по отношению коллекционирования, я сохранил
почти все письма: интересные и мало интересные, уместные и вовсе не
уместные. [...]
Между тем я получил приглашение приехать на вокзал встречать
Ласкера, прибывавшего вечерним заграничным поездом. Разумеется, я
помчался. Ласкер! Какая честь и как интересно. Среди встречавшей
группы я увидел Ч., Малютина, Зноско-Боровского и председателя Са-
бурова (сына старика, у которого я успел выиграть по переписке обе
партии), словом, лицеистов, руководивших турнирами. Подкатил поезд,
и из первого же вагона вышел Ласкер. После нескольких представлений
и вопросов двинулись с перрона в вокзал, а из вокзала в город: Лас-
кер впереди, мы сзади. Тут Ласкер, видимо, взволнованный встречей,
вдруг стал оглядываться вокруг и, увидя большую двустворчатую дверь,
выводившую на улицу и открытую внутрь, образуя по закутку с каждой
стороны, быстро подошел к одному из них и, имея желание отправить
свою надобность, произвел это за дверь в угол. Пять бывших лицеистов
и я, почтительно вытянувшись, стояли сзади, прикрывая его величество
431
Эммануил Ласкер
и следя, как струя сквозь дверную щель вырывалась на улицу. Затем
Ласкер оправил свой туалет, вопросительно обернулся на нас и шагнул
в город. Мы поспешили за ним.
Через несколько дней состоялось открытие турнира и обсуждение
разных мелких правил, причем говорил Сабуров на русском, немецком
и английском языках. Английского языка я еще тогда не знал, но мне
432
понравилось, как Сабуров в некоторых местах, слегка заикаясь, гово-
рил: «иф-иф-иф»... На следующий день начался турнир: в первом туре
Ласкер играл против Шлехтера, и все волновались, особенно когда Лас-
кер выиграл пешку. Но Шлехтер мастерски сумел свести партию вничью.
В третьем туре Ласкер продул Рубинштейну,, что вызвало сенсацию
(Рубинштейн — человек с красным галстуком и малокультурным лицом).
Далее я прекратил хождение на турнир, несколько мне надоевший, и
только пришел на заключительный тур, когда Ласкер, отставший на
пол-очка, блистательно разгромил Тейхмана и, догнав свои пол-очка,
поделил I-II призы пополам с Рубинштейном.
После окончания турнира состоялся сеанс одновременной игры Лас-
кера против двадцати пяти противников. Все кинулись записываться,
и, так как меня вовремя предупредили, я попал в число игравших про-
тив чемпиона.
Ласкер явился давать сеанс во фраке, но в рубашке, в которую он
забыл вставить запонки. Я осторожно (со всем почтением, которое пола-
гается по отношению к чемпиону мира) спросил его по-немецки, можно ли
мне играть белыми. Обыкновенно белыми все партии играет маэстро,
дающий сеанс, а черными его противники. Ласкер ответил небрежно,
но любезно:
— Ach, bitte*,— и сеанс начался.
Я выбрал дебют ферзевых пешек. Какой это был вариант, я не помню,
но посреди доски столпились почти все легкие фигуры. Была толкотня,
но отсутствие комбинаций. Затем оба мы рокировались на королевский
фланг, а я поставил двух слонов в левом углу, то есть в глубине фер-
зевого фланга. Так как центр был крепко занят пешками, Ласкер обна-
жил своего короля и пошел пешками в атаку. Король у него стоял на
И8, ладьи на g7 и f6, то есть все трое на черной диагонали. Здесь
неожиданно мне удалось произвести генеральный обмен пешками в
центре. Я потерял одну из них, но Ласкер, слегка поморщившись, заме-
тил, что следующим ходом я продвигал пешку в центре и тем открывал
линию для моего слона, занимавшего большую диагональ. Он пожал
плечами и, съев пешку, проиграл качество. После некоторого форсиро-
ванного размена получился Endspiel с двумя пешками направо и налево
и лишней проходной пешкой у. Ласкера посередине. У Ласкера были
конь и король в центре, у меня ладья. Большинство игроков уже
выбыло, Ласкер начал играть скорее, пришлось торопиться, хотя он
всегда давал мне время подумать. Наконец я остановил его проходную
пешку,, но конь Ласкера был так ловко им поставлен, что я был счастлив,
когда Ласкер наконец сказал вопросительно:
— Remis (ничья?)
— Remis!— закричал я и пожал руку кому-то, кто бросился ко мне
со словами:
— Как! Неужели вы сделали с Ласкером ничью?
* Ах, пожалуйста (нем.).
433
Я гордо вышел из Шахматного собрания, принимая поздравления
направо и налево. Через несколько дней я получил письмо от Ч.— «при-
шлите мне список Вашей партии с Ласкером; я постараюсь пустить ее
в печать, хотя отделы теперь переполнены».
Я не ответил: Ч. и его любезности надоели мне до черта. Кроме
того, я занялся усиленным сочинением для Витоля и временно отошел
от шахмат.
Что касается Ласкера, то любопытно, что на следующий его сеанс
одновременной игры я попал через двадцать четыре года в Париже.
Тут же был кто-то, знавший о моей ничьей. Он взял Ласкера под руку
и тихонько шепнул ему:
Вон видите там за доской композитора Прокофьева? Он однажды
в Петербурге сделал с вами ничью во время сеанса и очень гордится
этим.
Ласкер мельком взглянул в мою сторону одним глазом, на котором
не хватало ресниц, и, видимо, запомнил. Играл он аккуратно и выиграл.
Партия эта сохранилась у меня, и я позволю себе ее цитировать. Мне
говорили, что Ласкер остался очень доволен, каким образом он в ней
нашел путь к выигрышу.
Сеанс одновременной игры, данный Ласкером 18 марта 1933 года в
Париже в Cafe de la Regence.
Ласкер: Я: 26rb4 Ф17
1. e4 e5 27. Jled ab
2. K13 Kc6 28. Cb Фd7
3. Cb5 d6 29. a5 Се7
4. c3 Kf6 30. b5 Ла8
5. d4 Cd7 31. JIdb ЛП8
6. Kbd2 g6 32. Фс4 Kpg7
7. Фе2 Фе7 33. аб Ь6
8. 00 Cg7 34. a7 Л17
9. JIfe 00 35. Kpf2 Ch4+
10. d5 Kb8 36. Kpe3 Л14
11. a4 a6 37. Феб Ф:Ф
12. Cd3 Kh5 38. be ЛП8
13. Kb3 a5 39. Kpd3 h6
14. Ce3 Cg4 . 40. Kpc4 ЛГс
15. h3 C:K 41. Kpb5 Cg5
16. Ф:С Kd7 42. Краб СеЗ
17. Cb5 f5 43. Kpb7 Сс5
18. ef JI:f5 44. Jla2 Cd4
19. Фdl Kf4 45. ЛЬЗ Kpf7
20. C:f4 л-.с 46. Kd2 Кре7
21. C:d7 Ф :d7 47. Kc4 Се5
22. Kd2 ФГ5 48. ЛЬ5 Kpd8
23. Фе2 Jlaf 49. Л:С de
24. f3 Cf6 50. КаЗ Л: а7
25. Ke4 Cd8 51. Kp:a7 Сдался4’4.
434
Позднее, незадолго до его смерти, я заметил Ласкера в первом ряду
на моем нью-йоркском концерте. После окончания концерта, увидев его
надевающим пальто, я подошел к нему и пожал руку.
115
Как-то в январе 1909 года меня подозвал к себе помощник инспектора
и сказал:
— Вас желает видеть директор.
Это могло быть и хорошо, и нехорошо. Я отправился немедленно.
Глазунов проговорил, как всегда, негромко и не очень ясно:
— Мне удалось найти способ сыграть вашу симфонию. Через месяц
в Придворном оркестре Варлих будет проигрывать мою новую пьесу495,
на что уйдет полрепетиции. Другую половину он сможет дать для вашей
симфонии. У вас расписаны партии?
— Нет еще. Но я, вероятно, смогу это сделать.
Я знал, что переписка партий стоит дорого, но родители обещали
заплатить.
— Смотрите, после переписки проверьте все партии и просчитайте
такты между цифрами,— прибавил Глазунов,— а то переписчики часто
путают, и тогда вместо удовлетворения от слушания симфонии вы получи-
те сплошное огорчение, когда оркестр заиграет фальшиво или врозь,
— Да, конечно,— ответил я, согласный на все.— А кому бы вы посо-
ветовали дать переписать?
— Ну, поручите хоть Кеку. Кек опытный переписчик и не раз работал
для Римского-Корсакова. Адрес вы найдете у швейцара консерватории.
Я поблагодарил Глазунова и как на крыльях полетел за симфонией,
а с нею к Кеку. Кек оказался дельным и очень бодрым переписчиком,
хотя и ужасно дорогим. Ноты Кек переписывал верно и четко, но мою
фамилию он слышал впервые и на некоторых партиях написал «Симфо-
ния Прохорова». Хорошо хоть, что в свое время он писал Римский-
Корсаков, а не Ипполитов-Иванов, а то Римский мог рассердиться.
Кек был аккуратен и вскоре доставил мне для корректуры половину
партий, а затем и другую. Но тут я простудился и лежал с температурой.
Мясковский пришел на помощь и взялся проверить часть партий. Кор-
ректировал он внимательно и быстро и в этом отношении выгодно
отличался от некоторых других композиторов, например, от Скрябина
или Стравинского. У Скрябина, я помню, в одном из первых опусов,
с которым я познакомился, в Десяти мазурках, я нашел кучу опечаток,
а со Стравинским это случалось постоянно. Когда издавали одну из
его больших вещей, пришлось через несколько дней после ее выхода
в свет печатать и вклеивать errat’y*, а через несколько недель после
вклеивания еггаГы печатать errat’y к errat’e.
* I’errata — список опечаток (франц.).
435
Я — Мясковскому.
Петербург, январь 1909.
«Страдаю страшным сапом с головной болью и слезотечением. Вероят-
но, еще несколько дней придется сидеть дома. Спасибо большое за по-
мощь в корректуре.
Ваш С. П-в»496.
Мясковский — мне.
Петербург, 16 февраля (1 марта) 1909.
«Дорогой monsieur Прохоров (такая фамилия красуется на некоторых
партиях), так как Вы больны, то в среду около 7'Л. часов я забегу
к Вам с готовыми партиями и хвостом партитуры. В случае, если Вы,
паче чаяния, окажетесь здоровы и не будете дома, я попрошу Вас о
следующем: t. Приготовьте начало партитуры (отдать мне) первую и
вторую части, если Вы, конечно, кончили проверять свои партии, если
же не кончили, то дайте мне проверенные уже партии, а я Вам
оставлю свои. Таким образом, на Вашу долю придется все, что касает-
ся первых двух частей, на мою — финал. 2. Мои, ненужные уже Вам,
романсишки. Все это будет мною забрано.
Должен сказать, что корректура не обременительна, ибо переписчик,
видимо, ловкий, местами поправлял даже Ваши опечатки и, насколько
мне удалось проверить,— все верно.
Желаю Вам скорей поздороветь. <...>
Ваш Н. Мясковский»497.
Через неделю после того, как все партии были проверены и я доложил
об этом Глазунову, он сообщил мне, что исполнение симфонии состоится
на закрытой репетиции 23 февраля (9 марта) и что я могу пригласить
на нее близких друзей и родных (не очень много). Партитуру надо пере-
дать Варлиху заранее, дабы он с нею ознакомился.
Я наивно не искал причин, заставивших Глазунова наконец протолк-
нуть симфонию. Просто Глазунов устроил, и спасибо ему за это. Но,
может быть, он что-нибудь просил у Корсака, а тот поинтересовался,
как симфония молодого Прокофьева: только поинтересовался и больше
ничего, а Глазунов догадался. Может быть, помощь оказал Оссовский,
он не раз в моей жизни устраивал музыкальные дела. Если он сказал
Глазунову, что симфония интересная и полезно бы поддержать автора,
которого сам же Глазунов направил в консерваторию, то возможно, что
Глазунов последовал его совету и пожелал оказать любезность —
Оссовскому (а не мне...).
Меньше возможно, что это была чисто глазуновская инициатива,
так как мои пьесы типа исполнявшихся у «современников» начинали
явно раздражать почтенного композитора... Словом, толчок к исполне-
нию этой симфонии покуда мне не известен.
436
Симфония Мясковского в. ту пору вовсе не была сыграна и зазвучала
в оркестре только через несколько лет, уже тогда, когда Мясковский
написал вторую и третью симфонии498.
Встретив Варлиха в концерте, я спросил, когда передать ему парти-
туру? Варлих ответил:
— Можно прямо принести на репетицию, на которой мы будем играть
ее. Я много дирижировал незнакомых партитур и, вероятно, продирижи-
рую ее с листа.
Меня это'удивило и, с другой стороны, обрадовало: вот какой опытный
дирижер! Но, вероятно, тонкостей в исполнении не будет...
На исполнение пришли: отец, только что приехавший из Сонцовки
в Петербург, мать, сестра ее — тетя Катя Раевская, кузина Катя Игнать-
ева и кузен Андрей Раевский (он в свое время «ставил» моего «Велика-
на», изображая оркестр, и вообще отличался музыкальностью), затем,
конечно, Мясковский и Захаров; с последним я все более дружил за по-
следнее время. Кроме того, во втором ряду сидел Глазунов. Я сам сидел
около Мясковского дальше в зале.
Варлих играл симфонию в правильных темпах, о которых он предва-
рительно справился у меня, останавливаясь там, где оркестр разъ-
езжался. Но никаких динамических оттенков, ни вообще нюансов не
было и в помине: симфония под его палочкой звучала грубовато. На
другой день я записал в дневнике об ее исполнении и звучании довольно
подробно; сейчас же подробности забыл. Помню только, что контра-
пункт в побочной партии, которую я поручил двум тромбонам, звучал
ужасно резко, как будто вбивали гвозди. Глазунов даже встал и попросил
тромбонистов играть на нюанс слабее: это было у меня еще раньше
написано в партитуре, только ни оркестровые музыканты, ни Варлих не
обратили внимания. Заключительная страница финала, которую я считал
кружевною, тоже была сыграна mf вместо р, отчего замысел ее пропал.
Захаров толкнул меня в бок во время хода от главной партии к побочной
в первой части: ход с ползущими терцквартаккордами ему понравился.
Самым же приятным сюрпризом было то, что по окончании симфонии
ее всю повторили от начала до конца. «Я цеплялся за каждую ноту»,—
записано в моем дневнике; Повторили ее не для меня, а для барона
Штакельберга, начальника оркестра, шикарного и довольно подвижного
генерала с подусниками и живыми манерами, пришедшего в зал к концу
репетиции.
Когда я подошел, чтобы поблагодарить Глазунова, Глазунов пред-
ставил меня генералу, шепнув:
— Поблагодарите за исполнение барона, а потом Варлиха,— что я и
сделал. Но когда на какой-то другой репетиции я вновь увидел Шта-
кельберга, то резвый генерал носился среди публики по всему залу,
раскланиваясь направо и налево, но меня не приметил, так что даже
поздороваться с ним я не мог.
После репетиции Захаров, указывая на Андрея Раевского, спросил
меня:
437
— Кто этот господин с усами, зачесанными А 1а Вильгельм? Почему
он подходил к Глазунову и к оркестру.
— Это мой двоюродный брат, Раевский.
— Из понимающих?
— Более или менее да.
Возвращаясь домой, я соображал: каков же был результат для меня
от прослушивания симфонии? Вероятно, приблизительно такой: я пони-
мал, что оркестр хороший, но понимал также, что он сыграл грубо;
я понимал, что симфония оркестрована не то чтобы плохо, но понимал
также, что если выучить с оркестром внимательно и с пониманием, то
можно было добиться вполне приличного звучания этих мест. Но насколь-
ко все это наивнее, чем «Поэма экстаза» Скрябина! Словом, я вернулся
домой не сияющий и совсем не удовлетворенный.
Надо писать новую симфонию.
116
Однажды Каратыгин сказал, что появился очень способный пианист
Иованович, который будет выступать в концерте и которому они рекомен-
дуют сыграть группу моих пьес. Сейчас надо дать ему ноты, а через
неделю мы встретимся, и он поиграет мне, чтобы установить характер
исполнения. В самом деле, я вскоре получил следующее письмо:
«Милостивый государь Сергей Сергеевич,
В. Г. Каратыгин, вероятно, Вам сообщил, что мы увидимся с Вами
у него в понедельник вечером, и мне будет очень интересно узнать о
Ваших желаниях насчет исполнения Ваших очень, очень интересных
вещей.
С совершенным почтением
М. Иованович»4.99.
Я отправился к Каратыгину и встретил у него кроме всех «совре-
менников» высокого, тонкого человека, одетого в мятый костюм и со
щетиной на щеках. Это и был Иованович, серб по происхождению,
который сказал, что он еще не окончательно выучил мои пьесы, а только
посмотрел их. Я ответил:
— Все-таки сыграйте, мне будет приятно их послушать.
Иованович немного поломался, но потом уселся за рояль.
— Вы сейчас услышите,— сказал вполголоса Нурок.
— Он, кроме того, прекрасно поет сопрановым голосом, хотя это и
не касается ваших пьес,— прибавил Нувель.
Иованович стал играть «Сказку», еще что-то и «Наваждение». О, это
вовсе не было концертное исполнение, а скорее только чтение с листа.
Особенно «Наваждение» совсем не звучало стремительно и не игралось
суховатым, напористым ударом, как я рисовал себе да; кажется, и
играл сам. Он кончил, я молчал. Иованович сказал:
438
— Я еще не выучил эти пьесы.
— В таком случае, позвольте, я покажу вам, в каком направлении
вам нужно работать.
Несколько покоробленный, Иованович пустил меня за клавиатуру,
и я стал играть отрывки, главным образом из «Наваждения», одновре-
менно объясняя, что у него не выходит и чего надо добиваться.
Открылась дверь из соседней комнаты, в ней показалась голова
Каратыгина, и он сказал:
— Иованович отличный пианист. Прошу всех к столу чай кушать.
С этими словами он подошел к Иовановичу и, взяв его под руку,
повел «в первой паре» в столовую, жестом приглашая остальных следо-
вать за ними.
Я понял, что наговорил больше, чем следует, и что Иованович далее
не может выслушивать мои наставления, хотя у меня в сущности име-
лось еще много чего сказать.
Через несколько дней я получил следующее письмо от Нурока, написа-
но оно было вкривь и вкось, явно взволнованным почерком:
Петербург, 10 (23) февраля 1909.
«Дорогой Сергей Сергеевич,
Очень прошу Вас сейчас по получении этих строк, если Вы этого уже
раньше не сделали, написать Иовановичу несколько слов с выражением
Вашего искреннего сожаления по поводу вчерашнего «недоразумения».
Считаю это положительно необходимым не только в видах сохранения
Ваших пьес в программе концерта, но и просто как акт справедливости
и вежливости по отношению к человеку и артисту, совершенно незаслу-
женно Вами обиженному.
Искренне преданный Вам
А. Нурок»500.
Я был расстроен, никак не ожидая такой вздрючки от Нурока. От-
ношение со стороны «современников» явно шло на понижение: то похвалы
фортепианным пьесам, то сдержанное полуодобрение по адресу симфо-
нии и, наконец, прямо нападение за Иовановича. Нет, надо с моей сто-
роны напасть на Нурока, а то в самом деле Иованович ведь не играл,
а колупал, и дело композитора указать, как надо исполнять, чтобы не
скомпрометировать пьесы перед публикой. Перед моими родителями я
импровизировал ответ Нуроку, довольно дерзкий. Отец сказал:
— Знаешь, все-таки они к тебе до сих пор совсем неплохо относи-
лись и устроили очень приличное выступление, поэтому не стоит портить
отношения из-за какого-нибудь Иовановича, который хорошо умеет петь
сопрановым голосом... Если тебе не хочется извиниться у него, напиши
ему несколько любезных слов: может, Нурок удовлетворится этим.
439
Я — Иовановичу.
Петербург, 11 (24) февраля 1909.
«Дорогой Младен Эммануилович,
Посылаю Вам хвостик моей «Сказки», долженствующий заменить
два последних ее такта. Надеюсь, что в этой редакции, да еще плюс
Ваше исполнение, «Сказка» моя выиграет.
Затем желаю Вам всего хорошего и, если сердитесь, прошу не сер-
диться за яростные мои нападки на Вас в понедельник у Каратыгина.
Искренне уважающий Вас
Прокофьев»501.
Отец оказался более или менее прав: хотя Нурок все-таки снял мои
вещи с программы (может, Иованович понял, что он не так уж хорошо
их играет, а выучить не было времени), но размолвки с «современниками»
не произошло. Что касается «удивительного» пианиста Иовановича,
то он совсем не прогремел, а дальше постепенно исчез с петербургского
музыкального горизонта.
117
Пока червь разделения постепенно грыз где-то в глубине мои отно-
шения с Винклером, последний, довольный моим выступлением с этю-
дом Рубинштейна, назначил меня на второй ученический вечер502 —
с токкатой Шумана. Я уже говорил, что этот сезон был сезоном моей
влюбленности в Шумана; за токкату Шумана я взялся охотно: она тре-
бовала хорошей техники и ставила мало спорных музыкальных проблем
для решения. Техника же представляла много приятностей для пальцев
й привела меня постепенно к сочинению собственной токкаты503, кото-
рая, хотя своими хроматйзмами и не доросла до шумановских диатониз-
мов, все же имела постоянный успех у публики.
Незадолго перед выступлением с токкатой Шумана я послал по
почте извещение Глаголевой:
Петербург, 18 февраля (3 марта) 1909.
«Многоуважаемая Леонида Михайловна,
С тех пор, как Вы превратились в ассириянку504, Вы стали невидимы в
консерватории. И дни теперь как будто стали посветлей, а стены консер-
ваторские темнеют и хмурятся...\ Тем не менее в пятницу я играю ток-
кату, на вечере, о чем и имею счастье всеподданнейше донести Вашей
милости.
Искренне уважающий Вас
С. Прокофьев»505.
440
Ее ответ, написанный зелеными чернилами и церковнославянской
вязью, пришел через день:
Петербург, 19 февраля (4 марта) 1909.
«Раб божий Сергей сын Сергиев,
да ведомо Вам сие будет, что заблагорассудили мы оный дом музыкаль-
ный, консерваторией именуемый, посетить и в оном означенную токкату
преотменно и преклонив ухо с усердием слушать. А посему, да не учинили
бы нам во входе препятствий и препон, две на белой бумаге контрамарки
потребны нам, понеже без оных в зало не пускают. Аще же на белой
бумаге сыскано не будет, то на иной всякой. <На белой бумаге пускали
в партер, «на иной всякой» отправляли на балкон. > На сем низко
кланяемся и подпис наш всеми буквами ставим.
Леонида»506.
Петербург, 20 февраля (5 марта) 1909.
«Милостивая моя Государыня.
Давно ль это Вы стали сидеть на двух стульях сразу? Буду биться
как лед об рыбу и упрашивать всех святых консерватории, чтобы добыть
четвертую и пятую контрамарку; ибо законные три мною уже использо-
ваны. Когда же я их добуду, то заткну за Вашу фамилию у консерватор-
ской швейцарихи.
За сим ниспосылаю Вам мое архипастырское благословение.
Аз, Прокофьев»507.
Между тем Захаров, со своей стороны, рыл глубокую сапу с целью
перетащить меня к Есиповой. Она любила приятных молодых людей типа
Захарова, и последнему,- умевшему шармировать, удалось попасть в
фавор к своей профессорше. Как-то в удобный момент он с очарователь-
ной улыбкой («Захаров улыбнется — как рублем подарит») сказал Еси-
повой:
— Анна Николаевна, вот Прокофьев, очень способный ученик Винкле-
ра, мечтает перейти в ваш класс. Кстати, он кончает теорию композиции
и неплохо сочиняет...
Есипова помолчала, пожевала губами и сказала:
— Прокофьева я слышала, когда он на вечере играл этюд Рубин-
штейна. Я его, пожалуй, приму. Но он любимый ученик Винклера, и я
знаю, Винклер им гордится. Поэтому пусть он сначала устраивает свои
дела с Винклером, а затем является ко мне;
Я торжествовал, но, с другой стороны, мне было страх как неловко
заявить Винклеру о моем желании уйти от него. Пришлось заставить
себя и вспомнить выражение Мясковского: «когда идешь к цели, нечего
смотреть на трупы, через которые приходится ступать».
441
Когда Винклер шел в класс по коридору, я заговорил с ним, слегка
запинаясь, подбадривая себя и стараясь проглотить этот разговор зал-
пом, как противное лекарство. Винклер выслушал, покраснел, но сдержал
себя.
— Сдадите у меня весною проверочный экзамен, и я не буду вас удер-
живать. Что вы хотели бы играть на экзамене?
— Если можно, я хотел бы играть концерт Римского-Корсакова.
— Ну что ж, выбор хорош.
Мы вошли в класс, и Винклер начал заниматься со мною. Не
помню, что он проходил, но делал он это нарочито внимательно, ставя
педаль, пальцы, словом, давая самый подробный урок. Через пару недель
я принес в класс концерт Римского-Корсакова. Винклер сказал, что на
экзамене сам будет мне аккомпанировать. Концерт я учил с большим
увлечением: в нем было что-то ужасно хорошее и живописное. Перед
экзаменом Винклер устроил в Малом зале репетицию (аккомпанировал
он скорее бледно), а после экзамена508 ученики собрались вокруг него:
он сообщил каждому его отметку (у меня было 5) и поговорил подробно
о том, что каждый из них должен был учить в течение лета. Меня это
более не касалось, я покидал его класс и молча стоял в стороне,
чувствуя себя чуточку Иудой-предателем. Наконец Винклер повернулся
ко мне и сказал с бледной улыбкой:
— А вам вот ваш паспорт,— и передал записку, на которой было
написано, что нет возражений против моего перехода из его класса в
класс Есиповой. Я поблагодарил и поспешил убраться.
Спускаясь по лестнице, я решил, что летом напишу и посвящу ему
четыре технических этюда для фортепиано509. Это будет памятью моего
пребывания в его классе.
118
Занятия у Витоля проходили скорее бледно. Хотя и Мясковский и я
написали довольно много работ, но впечатление от витолевского препо-
давания выглядело малокровно.
Асафьев выпал из класса: кажется, он решил этой весною кончать
университет и высвобождал себе время для экзаменов510. По этому
поводу он имел разговор с Римским-Корсаковым, и последний отнесся
к такому шагу резко враждебно, что обидело Асафьева, сохранившего
надолго холодок к своему великому учителю. Я не знаю, кончил ли вообще
Асафьев консерваторию511.
Другие наши товарищи сочиняли туговато, и им надо было объ-
яснять, что такое форма рондо или форма сонатного аллегро; у Мясков-
ского же и у меня за спиною было по нескольку сонат, а сочиняли мы
довольно быстро — поэтому Витоль прослушивал их и только изредка
делал незначительные замечания. Тем не менее каждый из нас счел
своим долгом написать по фортепианной сонате. У меня это была до-
442
вольно разностильная вещь (соната № 6 по консерваторскому счету),
поэтому я в последующие годы не пытался переделывать ее, а еще позд-
нее она затерялась, кажется в первые месяцы после революции. Тем
не менее сейчас мне удается по памяти восстановить ее материал.
Первая часть. Главная партия:
Побочная партия представляла вроде чередования мажора и минора,
что особенно рассердило Витоля.
— Что-то вроде Регера,— нашел Мясковский, прослушав ее с улыб-
кой.— Вот и оправдание Каратыгину, говорившему, что на вас есть неко-
торое влияние Регера:
443
Вторая часть:
Но имелось еще другое Andante, написанное в начале витолевского
курса во второй форме рондо, которым я предложил заменить это
C-dur’Hoe Andante на случай, если оно не понравилось бы Витолю.
Последний, однако, не высказался: так соната и пошла на экзамен с
обоими анданте — основным и запасным.
Запасное Andante для консерваторской сонаты № 6:
- г—<
г
Для главной партии финала я взял тему финала второй консерватор-
ской сонаты, только E-dur вместо F-dur, и немного «модернизировав» ее.
Остальной материал финала был иной, чем в финале второй юношеской
сонаты, но он сейчас вылетел у меня из памяти512.
После сонаты мы советовались с Мясковским, что писать теперь.
Он решил сочинить струнный квартет, а я сделать оперную сцену. Квар-
тет казался мне в то время слишком сухой и строгой формой, а для
оперной сцены мне попалась старая знакомая: конец «Пира во время
чумы» Пушкина513. Ранее Глиэр, под руководством которого я в двена-
дцать лет писал «Пир во время чумы», рекомендовал изобразить свя-
щенника на фоне органных гармоний церковного характера, что я и
сделал. Теперь, рассматривая давным-давно сочиненное, я чувствовал,
что это совсем не мягкий благолепный служитель церкви, а средневековый
444
И. И. Витоль
прелат, с пеной у рта громящий пирующих грешников, и что отсюда
вся сцена должна идти с бешенством и скрежетом зубовным. Это дало
мне повод строить ее на многих диссонирующих аккордах, но в то же
время погоня за драматизмом сделала вокальную партию недостаточно
вокальной. Словом, когда я принес эту сцену на экзамен, весь консерва-
тивный синклит охнул и раскричался.
445
Мясковский для квартета использовал уже готовые наброски. Он сам
потом мне рассказывал, как в финал он ввел один аккорд, попавшийся
ему у Роже Дюкаса.
— Но,— добавляет Мясковский,— у Дюкаса этот аккорд получился
как результат общего ведения голосов, а я взял его за его звучность.
В это время в класс Витоля пришел Глазунов, так что весь финал квар-
тета я играл при нем. На аккорде я запнулся, и Глазунов спросил:
«Что это за аккорд?» Я объяснить не мог, и Глазунов с некоторой доса-
дой в голосе проворчал: «Вот, до сих пор все шло у вас гладко, а тут
вы опять наткнулись на мало приемлемые гармонии...»
Впоследствии этот квартет, после основательной переделки, выпущен
Мясковским под № 10514.
В марте моя мать получила письмо от отца, что дела не дают ему
возможности приехать в Петербург на пасху, и мы решили сами отпра-
виться в Сонцовку.
Мясковский — мне в Сонцовку.
Петербург, 23 марта (7 апреля) 19095'5.
«Дорогой Серж, с Вашего отъезда ровно ничего не произошло и не
изменилось. Так как с завтрашнего дня (сегодня понедельник, 23-е)
я начинаю свои вакации, то, вероятно, скоро дойдет очередь и до
reduction а 4 mains Вашего мрачного adagio. <Мясковский обещал пе-
реложить в четыре руки мною симфонию или хотя бы одну часть из
нее;> У меня появилась изумительная нотная бумага, и потому все,
что вызывает необходимость на ней писать, крайне привлекательно.
Вышла на днях любопытнейшая книга Римского-Корсакова «Лето-
пись моей музыкальной жизни»516; много интересного о способе его
сочинения и вообще.
Моя несчастная оперная сцена, по-видимому, совершенно заглохнет:
в голову приходят темы одна хуже и пошлее другой517. Посмотрите-ка,
сколько я Вам написал, хотя решительно не о чем было. Примите мой
праздничный привет518.
Н. Мясковский».
Я — Мясковскому в Петербург.
Сонцовка, 25 марта (7 апреля) 1909.
«Прошу принять уверение в совершенном моем почтении, а также
хэ и вэ51 9 с соответствующими пожеланиями.
Занимаюсь здесь, главным образом, развитием себя в эстетическом
отношении, что есть очень скучная история. <Готовлюсь к экзамену по
классу эстетики. >. Погода здесь гадкая, сад — это «нечто в сером»
<намек на пьесу Леонида Андреева>52°, словом, все великолепно.
Часто играю свой «Пир», который мне нравится весьма; пробую сочинять
материал для симфониетты521; жду писем. В четверг вернусь в столицу,
446
дабы в пятницу разрядиться эстетическими познаниями; далее еще исто-
рия музыки сидит.
А что моя симфония? Вы ее хоть поиграйте, она — ничего. Добыли
ли Шелли? <Шелли: Мясковский собирался начать «Молчание»5 2 2 >
Досвишвеции <словечко Захарова: досви-Швеция вместо досви-Да-
ния>.
П.»523
В Сонцовке я закончил оперную сцену из «Пира во время чумы»
и переписал ее начисто, но по пути обратно в Петербург потерял чистовую
рукопись. По счастью, у меня был с собою черновик (очень грязный),
так что пришлось переписывать начисто второй раз для предъявления
на экзамене52 4.
119
В Петербург мы вернулись в апреле на месяц, чтобы я мог сдать
экзамены: по форме у Витоля (на этом оканчивалась консерватория по
курсу теории композиции, поскольку Лядов не желал преподавать нам
свободное сочинение, да и много ли он мог нам дать: большие вещи он
сам не умел сочинять, а для малых форм мы в особом поучении не
нуждались...); по фортепиано у Винклера (чтобы получить у него разре-
шение на переход к Есиповой) и еще два мелкостных экзамена: по исто-
рии музыки и по эстетике. По истории музыки я помню первый вопрос:
— Когда родился Глинка?
— В 1804 году.
— Верно.
По обоим этим экзаменам я получил 5. Об экзамене Винклера я уже
говорил здесь. Самым ядовитым оказался экзамен по форме. Он состоял
в просмотре работ, написанных за год. Представляемые работы делились
на две группы: одна — ученики Витоля, перешедшие в его руки от Ля-
дова, и другая—ученики класса Соловьева. [...] Теперь через Лядова
шли ученики, более склонные сочинять, через Соловьева — менее. На этом
экзамене наибольший скандал произвели моя соната и «Пир во время
чумы». Особенно кипятился Лядов, когда я, сыграв обе вещи, уже вышел
из кабинета директора, в котором происходил экзамен. Через плохо
прикрытую дверь неслись его вопли:
— Они все хотят быть Скрябиными, а что они приносят на экзамен?
Глазунова не было слышно сквозь дверь, но враждебность его настрое-
ний была очевидна.
Сам Витоль, по-видимому, сохранял нейтралитет: не защищал свой
класс и не нападал на него. Казалось бы, он не мог делать ни того,
ни другого, поскольку все уроки за истекший год он провел в пассивном
равнодушии.
Казнить нас решили уравниловкой: нам объявили, что мы все окончи-
ли консерваторию и получили свободного художника, но всем нам, и
447
умеющим сочинять и неумеющим, поставили 4. Когда мы, весьма рас-
строенные результатом экзамена, встретились с группой Соловьева, те
сказали:
— Чего вам огорчаться, что вы не получили пятерки? Вот мы все
получили по тройке и не знаем, кончили ли мы консерваторию или еще
надо улаживать дело, чтобы все-таки согласились считать нас кончив-
шими.
Забегая немного вперед, могу сказать, что Мясковский все-таки
попал к Лядову в класс свободного сочинения и проучился у него еще
два года, а затем получил предложение занять место директора музы-
кального училища в Воронеже, но от этого директорства отказался. Мне
же дальнейшие занятия в классе Черепнина, по-видимому, принесли боль-
ше пользы, чем могли бы принести не состоявшиеся уроки у Лядова.
И затем: не следует думать, что мы расстались с Лядовым лютыми вра-
гами. Года через три-четыре мы встречались несколько раз у Рузского,
который был богат, хлебосолен и угощал прекрасными ужинами. Часа в
два ночи, слегка пошатываясь, с рюмкой бенедиктина в руке, Лядов
подошел и спросил у меня:
— Правда, что вы н-недурно играете в шахматы?
— Да, играю, Анатолий Константинович.
— И сделали даже ничью с Л-ласкером?
— В сеансе одновременной игры.
— Я тоже знавал в свое время и Чигорина, и Шифферса (в Шиф-
фер се он произносил ужасно жестко, по-русски, букву е, так же как он
произносил в словах «секста» и «терция»). Иногда приходилось играть
с ними. Теперь-то я бросил.
Лет через тридцать Лядов мне приснился следующим образом: он
сидит в каком-то амфитеатре, а я сзади, чуть повыше, положив ему
локти на плечи. Желая подразнить его, я говорю:
— В том-то и несчастье, что мы все рассчитывали найти в вас нова-
тора, а вы оказались таким ужасно консервативным!..
120
Как-то с наступлением весны я пошел в Малый зал консерватории
на публичный ученический вечер типа того, на котором я играл в декабре
этюд Рубинштейна. Встретив Веру Алперс, я подсел к ней на балконе.
Она была очень сосредоточенна и сказала:
— Следующим номером играют две ученицы нашего класса, пожалуй-
ста, послушайте их внимательно.
Алперс училась в классе Оссовской, жены Оссовского, о котором я
здесь уже говорил. Это была очень милая дама, но преподавательница
так себе. С двумя ее ученицами на эстраду вышел юноша лет шестна-
дцати и, сев между той и другой, стал переворачивать страницы то
одной, то другой, то направо, то налево (ученицы играли чью-то сюиту
для двух фортепиано и потому по нотам). Юноша заинтересовал меня
448
своей внешностью: у него был огромный четырехугольный лоб, довольно
красивое, хотя и несколько плоскодонное лицо и совершенно независимые
манеры.
— Ну, как вы находите наших учениц?— спросила Алперс.
Я был застигнут врасплох и потому промямлил:
— Да, кажется, ничего. А кто этот молодой человек с независимым
видом, переворачивающий страницы?
— Это Макс,— ответила Алперс и убежала, чтобы поздравить подруг.
Макс — это могло быть имя, но могла быть и фамилия. Я пошел в
артистическую, по дороге соображая, что можно сказать о выступавших
ученицах их преподавательнице, с которой я был знаком. Там я и нашел
Оссовскую, окруженную всем классом, с которым она горячо обсуждала
состоявшееся выступление. Я подошел к ней и поздравил с успехом ее
учеАщ. Меня выслушали, поблагодарили, кое с кем познакомили, но
Макса оставили в стороне. Тогда я сам подошел к нему и сказал,
правда, с легкой, хотя и любезной усмешечкой:
— Артистически переворачивали страницы...
— Чево-с?—спросил он.— Ах, да. Как мог. Благодарю вас.
Я не помню, как развивалось это знакомство, но с началом весны,
навстречу солнечной погоде, мы втроем — Алперс, он и я — стали совер-
шать небольшие прогулки по городу.
Из дневника В. Алперс.
20 апреля (3 мая) 1909 года.
Сережа был сегодня какой-то сердитый, болтал с Максом. Вообще
я недовольна, что он познакомился с Максом, потому что Макс, видимо,
хочет нас поссорить. Он, вероятно, освещает Прокофьеву меня с невы-
годной стороны... А если ему это удастся, то ему тоже нехорошо будет,
потому что у меня чувство к Сереже развилось в достаточной степени...
и такие ссоры даром не обойдутся.
Во время прогулок с Максимилианом Анатольевичем Шмидтгофом
(таково было его полное имя) мы много и очень подробно пикиро-
вались: он был остроумен и обожал придираться к словам; я, с моей
стороны, любил нападать и искал для словесной битвы какие-нибудь
поля, на которых он был слабее. Таким полем часто оказывалась музыка:
хотя Макс был, музыкален и обладал прекрасной памятью, я знал в этой
области больше него; со своей стороны, если я неудачно строил фразу,
он немедленно впивался в мою ошибку и не отпускал, пока было можно.
Однажды я устал отбиваться и замолчал, а Вера Алперс жалостливо
сказала:
— Вы, вероятно, утомились...
Я этого не мог ей простить. Вообще она большую часть дороги по-
малкивала, но считала себя или арбитром, или тем, за кем ухаживают
двое, или в честь кого происходят петушиные бои. Это было неверно:
никто за нею не ухаживал, а тащили мы ее с собой на прогулку как
449
партнершу, кое-что понимавшую в музыке и покладистую во время эк-
скурсии.
— Хотите, я вам дам хороший совет?— спросил однажды Макс.
— Хочу,— ответил я.
— Сделайте транскрипцию «Половецких танцев» из «Игоря» Боро-
дина. Да так, чтобы вышло посложнее, ну, скажем, а 1а Лист.
— Подумаю. Совет хороший.
Совет действительно заинтересовал меня, хотя я никогда не добрался
до выполнения его.
Макс, со своей стороны, нашел поле для нападения на меня: цитаты
из Шопенгауэра, на которые я не знал, как возразить, или же не всегда
удачно импровизировал мои ответы.
— Вы, может, не читали его?
— Не читал. Но от моих родителей знаю, что прочесть Шопенгауэра
значит принять холодную ванну пессимизма.
— Я принял эту ванну два года назад,— сказал Макс (ему понра-
вилось выражение «принять ванну»),— но все-таки нашел на дне немало
блестящего ума.
То, что он в четырнадцать-пятнадцать лет одолел философскую теорию
(он был на год моложе меня), опять-таки вызвало известную долю по-
чтения во мне.
— Вы шахматы постигли?— спросил я.
— Постиг.
— Можем сыграть летом партию по переписке.
— Можем. Это даст нам повод параллельно с тем не прерывать
обмена мыслями.
Таким образом шероховато, но довольно весело, как бывает в сем-
надцать лет, протекали наши прогулки по улицам и набережным Петер-
бурга в течение весны 1909 года.
121
Из дневника В. Алперс.
15 (28) мая 1909 года.
Сережа скоро уезжает, и мы, кажется, так и не помиримся. И во
всем виновата я.
19 мая (1 июня) 1909 года.
Я не видела его три дня. В субботу мы сидели на экзамене вместе
и очень дружно разговаривали, но потом его вдруг точно муха укусила,
он сорвался и исчез, так что я его после и не видела. В сущности,
я не разделяю политики Прокофьева. Он отчего-то стал отдаляться от
меня. Может быть, ему стало скучно со мной, но зачем портить отноше-
ния перед отъездом на все лето?
450
20 мая (2 июня) 1909 года.
Какая ночь! Светлая, майская, свежая! Сережа уже выехал на вокзал
и через какие-нибудь полчаса понесется к деревне, к ароматам весны и
пению соловьев! Счастливый!..
Поезд стучит, в открытое окно ветер обдает лицо свежим вечерним
воздухом, а он, может быть, вспоминает далекую консерваторию, а еще
вернее, играет в шахматы с кем-нибудь из спутников.
Сегодня он насмешил меня своим костюмом. Серый костюм, красный
галстук и желтые ботинки, что к нему, впрочем, идет.
Моя черная куртка, которую я таскал каждый день, порядочно изно-
силась, посветлев на швах, и я, ввиду наступления моих восемнадцати
годов и получения звания свободного художника, намекнул матери, что
неплохо было бы теперь мне сшить настоящий взрослый костюм, например
серый.
— Ну, хорошо,— согласилась мать,— на Невском против Гостиного
двора есть приятный магазин. Попроси Шурика Раевского пойти и вы-
брать тебе подходящий.
— Чево-с? — спросил я, вспомнив словечко Макса.
Мать подняла глаза; очевидно, словечко ей не понравилось.
— Ничево-с,— ответила она коротко.
Тем не менее я отправился к Шурику, прося его пойти со мною в
«приятный» магазин. Шурик Раевский всегда одевался франтом и поучал
меня:
— Костюм никогда не должен сидеть как вылитый и облегать туло-
вище, как будто ты деревянный манекен. Так шьют немецкие портные.
Вот англичане, те умеют шить, у них всегда все держится свободно, а
между тем как ловко на них сидят костюмы!
В предложенном мамой магазине пересмотрели с полдюжины костю-
мов и наконец выбрали серый костюм, неплохо на мне сидевший, только
рукава были коротки, но у рукавов был запас, который можно было
выпустить. Я вернулся домой с костюмом, но и с сознанием, что для
него мне нужна куча дополнительных предметов: цветные рубашки, за-
понки, галстуки, желтые ботинки. ‘Мать согласилась, что эти предметы в
самом деле требуются для костюма, и выдала мне деньги для допол-
нительной покупки. На этот раз я упросил пойти со мною Мясковского.
Мясковский проявил довольно странный вкус, отбирая рубашки и к ним
галстуки.
— Вот запонки я выбрал бы с пауками, но таких здесь нет,— приба-
вил он.
— С пауками?
— Понимаете, каждая запонка имеет форму коробочки, в которую
чалита какая-то жидкость, и в ней плавает паук, настоящий.
— Живой?
451
— Конечно нет. То есть пауки самые настоящие, но я не знаю, что
налито в коробочку. Может быть, спирт, и пауки подохли, а спирт просто
для их сохранения.
Запонки мы выбрали более обыкновенные, не такие зоологические,
затем, уже без Мясковского, я сходил за ботинками. Переодевшись
во весь комплект, я явился к нему на показ. Тот засмеялся:
— Ах, Serge в желтых ботинках!
Заставив повертеться, он нашел, что неплохо и, главное, вполне весе-
лый пейзаж.
Дело близилось к отъезду в Сонцовку, и я поспешил показаться в
«веселом пейзаже» всюду, где можно. Уезжал я один — мать оставалась
в Петербурге, чтобы переехать на новую квартиру, которую мы подыскали
на Бронницкой, 7, более просторную, чем на Садовой, 90, и, пожалуй,
более нарядную: со швейцаром и лестницей с коврами. К сожалению, по
коврам надо было подниматься на пятый этаж, но в восемнадцать лет
при хорошем сердце этим можно было пренебречь.
122
Приехав в Сонцовку, я сел за сочинение симфониетты, несколько тем
для которой (штук пять) уже были выдуманы весной5 2 5. К этому меня
толкнули, во-первых, работы над классическими партитурами в дирижер-
ском классе Черепнина; во-вторых, предложение Канкаровича сыграть ее
в Воронеже. Канкарович кончил консерваторию по дирижерскому классу
и получил в Воронеже ангажемент на летние концерты. Этим он восполь-
зовался, чтобы предложить некоторым композиторам сыграть их парти-
туры, и те, разумеется, были довольны и жали ему руки. Наконец, я в на-
чале года слышал симфониетту Римского-Корсакова526; этот род сочине-
ния показался мне крайне милым, мягким и привлекательным. Поэтому
я выбрал форму симфониетты и горячо принялся за работу: это был пер-
вый случай в моей жизни, когда мне обещали тотчас же по написании
исполнить рукопись в оркестре, — до сих пор исполнение плавало где-то
среди возможностей и предположений.
Я — Канкаровичу в Воронеж.
Сонцовка, 27 мая (9 июня) 1909.
«Вот уже неделя, как я в деревне. Кончаю партитуру одной из частей
симфониетты. К началу июля думаю кончить всю вещь и прислать ее
Вам для расписки на партии, а во второй половине июля и самому при-
ехать в Воронеж. Надеюсь, что это время будет удобно, чтобы сыграть
симфониетту, а также и концерт Корсакова. Я купил партитуру и партии.
<Мне хотелось сыграть с оркестром концерт, выученный для прощаль-
ного экзамена у Винклера. > Мне очень хотелось бы услышать еще и мою
452
симфонию, но я, право, боюсь, что это уж слишком много. Что касается
до ее трудности, то она вовсе не так трудна, как Вы думаете. В Придвор-
ном оркестре ее сыграли с листа без остановки.
Ну, что нового? Как вы себя чувствуете в Воронеже? Что у Вас там
за концерты? Очень интересуюсь составом оркестра. <... >
А пока — всего лучшего. Жду ответа. <... >
Прокофьев»5 2 7.
Канкарович — мне в Сонцовку.
Воронеж, неизвестного июня 1909.
«Любезный друг Прокофьев!
Очень извиняюсь, что так долго не отвечал Вам. Причина — масса
работы, которая меня ужасно утомляет и не дает ни минуты отдыха.
Относительно исполнения Ваших сочинений пока ничего определенного
сказать не могу. Дело в том, что большинство членов (человек тридцать)
нашего оркестра, евреи, не имеющие права жительства в Воронеже, по-
лучили приказание выехать из Воронежа. Пока идут хлопоты за то,
чтобы получить разрешение.
Но если эти хлопоты не увенчаются успехом, то volens-nolens* оркестр
распадется и его не станет.
Во всяком случае, когда Ваша симфониетта (так, кажется, пишет-
ся?)528 будет готова — напишите и вообще пишите —буду очен^ рад.
Ваш А. Канкарович»529.
Я — Канкаровичу в Воронеж.
Сонцовка, 14 (27) июня 1909.
«Многоуважаемый Анатолий Исаакович.
Ваше письмо меня очень встревожило. Неужели Ваша летняя прак-
тика в смысле дирижерства и моя — в смысле себяслушанья — полетит
к черту?
Очень надеюсь, что все Ваши неприятности уладятся и все пойдет
как следует.
Напишите, какой у Вас состав оркестра. Также, если Ваши дела
наладятся, то сколько приблизительно будет стоить и сколько времени
пойдет, чтобы расписать симфониетту, страниц восемьдесят для самого
маленького оркестра (трубы и одного тромбона только изредка) ? Может,
в одной части понадобится арфа, но если ее у Вас нет, то не беда.
Итак, пишите скорей, сейчас же, какие у Вас дела: успокойте человека
или убейте одним ударом.
Жду!
Прокофьев»530.
волей-неволей (лат.).
453
Канкарович — мне в Сонцовку.
Конец июня 1909.
«Любезный друг Прокофьев!
Воронежские дела налаживаются. У нас в оркестре три тромбона,
арфа и т. п.
Переписать Вашу симфониетту можно, полагаю, довольно скоро.
У нас в оркестре хороший переписчик. Пишите. Буду рад.
Всего хорошего
Ваш А. К.»531.
Я — Канкаровичу в Воронеж.
Сонцовка, 4 (17) июля 1909.
«Многоуважаемый Анатолий Исаакович,
Счастлив, что Ваши дела улаживаются. Моя симфониетта тоже кло-
нится к концу. Итак, скажите мне теперь самым основательным образом,
пойдут ли у Вас симфония, симфониетта и концерт Корсакова?
Лично я строю следующий план: числа 25 июля я присылаю Вам пар-
титуру симфониетты для расписки на партии. Это длится дней десять,
и 5—10 августа прибываю я в собственной персоне. Конечно, желательно
пробыть в Воронеже возможно меньше — две-три репетиции и концерт.
Ну, а теперь жду от Вас поправок моего плана, точных данных и
Вашего мнения.
Да пишите Вы побольше!
Уважающий Вас
С. Прокофьев»53 2.
Отец сказал:
— Мне интересно послушать симфониетту, которую ты сочиняешь.
Когда ты окончательно выяснишь дату исполнения, я постараюсь сладить
мои дела так, чтобы приехать в Воронеж ко дню концерта.
Канкарович — мне в Сонцовку.
9 (22) июля 1909.
«Любезный друг Прокофьев!
Только что получил Ваше, письмо.
Браните меня или нет, казните меня или нет, называйте меня лгуном,
недобросовестным человеком и т. д. и т. д. — но я спешу Вам сообщить
неприятную, как для Вас, так и для меня весть. Дело в том, что я...
расхожусь с Соколовским и уезжаю из Воронежа. Обстоятельства и
причины следующие: когда я ехал в Воронеж, Соколовский наговорил
мне тьму любезностей, наобещал чуть не золотые горы и вообще сулил
мне много заманчивого в смысле дирижерства. По приезде же в Воро-
454
неж, когда он увидел недурное ко мне отношение публики, прессы
и т. д., он, что называется, повернул оглобли и дает мне дирижировать
одной ерундой. Вот уже скоро два месяца, как я ежедневно машу Эйлен-
бергом, Блоком и К0. Мое терпение лопнуло, и я категорически решил
уехать. <У Канкаровича терпение лопалось многократно во время его
музыкальной карьеры, почему она и не удалась. >. Уезжаю числа четыр-
надцатого-пятнадцатого. Думаю ехать за границу. Но наверное еще не
знаю.
Очень, очень и очень извиняюсь, что не смог сдержать своего слова.
Краснею и стыжусь.
Но что делать?!... Мы только предполагаем, судьба же решает.
Очень сожалею и еще раз извиняюсь.
Всего наилучшего.
Ваш А. Канкарович»53 3.
Так надежды на Воронеж полетели «верхним концом вниз» (отчасти
оттого, что у Канкаровича оказался прескверный характер), но положи-
тельная сторона дела была в том, что я уже почти написал симфониетту.
Она была для моцартовского оркестра, в пяти частях, из которых первая,
третья и пятая носили пасторальный характер и были родственны по
материалу и тональности, а вторая и четвертая противостояли им. Более
подробно о симфониетте, равно как и о других музыкальных вопросах,
шла переписка с Мясковским.
123
Я — Мясковскому в Петербург.
Сонцовка, 3 (16) июня 1909.
«Lieber Kola.
Отправляю Вам одну из пяти частей моей симфониетты. Осмотрите
ее и через три дня отправьте домой, надо ее еще пересмотреть, перепи-
сать и отправить в Воронеж. Кстати, надо переписывать или нет?
Теперь примусь за скерцо (это было интермеццо) и первую тему дам
всю пиццикато. Только боюсь, что плохо и медленно заиграют виолон-
чели, особенно в таких местах:
Получили ли мой циркуляр <я сообщил о выходе пятой сонаты
Скрябина и о том, где ее можно достать > из Москвы с указанием
явиться к Юргенсону за Скрябиным? Соната мне нравится, только уж
слишком болезненна. Хочу выучить наизусть.
455
Сонату Глазунова учить не буду, хотя играю с приятностью. Скажите,
в какое это блаженное настроение он впал на тридцать седьмой странице?
Захаров доехал до Италии и уже прислал мне три (!) письма подряд.
Что-то мало на него похоже; видно, климат влияет.
Ну, писать мне больше нечего; пишите, что Вы делаете. Неуже-
ли — о счастье — мое старшее дитё вернется ко мне на четырех руках
вместе с младшим?! <Речь идет о данном мне Мясковским обещании
переложить в четыре руки мою симфонию. >
Ваш П-в»534.
Мясковский — мне в Сонцовку.
Петербург, 8 (21) июня 1909.
«Дорогой Серж,
должен Вам, наконец, написать хотя и несколько разочаровательное
письмецо. Мое плохое состояние духа дошло до того, что уже две-пол-
торы недели я вовсе бросил музыку и не подхожу к роялю. Потому
симфония Ваша еще лежит. Коль скоро у меня вернется расположение
к игре и к сочинению, явится и работоспособность и желание ее пере-
кладывать; до тех пор я ни за что не возьмусь. Ваши манускрипты
заставили меня подойти к роялю, и в них я, кажется, вполне разобрался.
Романс <что за романс — не помню, но я в те времена иногда в самом
деле мало заботился о вокальной партии > мне мало понравился: во-
кальная партия вполне неудовлетворительна — декламация совсем необ-
думанна. Музыка лучше. Недурен эпизод agitato, но только в музы-
кальном смысле. Также недурен «О, для чего». Но начало и конец меня
не удовлетворяют: эти мелодичные выкрики требуют вполне отделанной
гармонии, а не выдержанной квинты, а то получается какая-то корявая
примитивность и полная неясность, особенно в связи с голосом.
Intermezzo очень недурно и свежо, хотя несколько бедновато. Кое-
какие замечания я еле-еле сделал в партитуре. Особенно мне не понра-
вились эпизоды С-А-С-А: мелодия ужасная, а гармония — игра ума, не
больше.
<Для объяснения, что такое «эпизод С-А-С-А», пытаюсь восстановить
его (по памяти) таким, каким он был в первой редакции симфониетты.
456
В нем тема проводится в C-dur, потом в A-dur, далее повторяется сно-
ва в C-dur и снова в A-dur, что и дало повод Мясковскому окрестить его
«эпизод С-А-С-А».>
Инструментовка, как этого места, так и вообще, чрезвычайно однооб-
разная: все качания у альтов, первая фигурка всегда у деревянных —
это же скучно! Гармония пьесы страдает недостатком, приписываемым
Рахманинову,— педальностью. Хороши: начало до педали на 1а, педаль
эта несколько скучна, хотя, вероятно, скоро проходит, затем ход на сек-
стаккорде вперемешку с главной партией. Недурен эпизод с главной те-
мой первой части и конец, а затирание вполне приятно. В общем почти
все. Я все же не могу отвязаться от мысли, что это не настоящее сочине-
ние, а оркестровая импровизация.
В заключение скажу, что мне более по душе Ваши сочинения вроде
оперной сцены, нежели такая простота, где Вы чуть не впадаете в прими-
тивность Зибелиуса. Положительно, место САСА бросает на Вас нехоро-
шую тень, уж очень оно неказисто. И мне думается, что та Ваша музыка
убедительнее даже для Лядова.
Не сердитесь слишком долго за мой прямолинейный отзыв и присы-
лайте следующее чадо (ч, а не г).
Ваш Н. Мясковский.
От меня не ждите ничего, так как я вряд ли скоро начну писать что бы
то ни было.
Н. М.»535.
Мясковский — мне в Сонцовку.
Петербург, 25 июня (8 июля) 1909.
«Драгоценность моя, что это о Вас ни слуху ни духу, неужели Вы на
меня дуетесь за придирки к интермеццо? Если да, то совершенно напрас-
но, хотя мое мнение и вполне искренно, что мелодия середины с-а-с-а
портит пьесу, но из этого не следует, что Ваша музыка меня не увлекает,
457
не виноват же я, право, что больше люблю Ваши сложности, нежели про-
стоты, так как в первых проявляется не только Ваш жгучий темперамент,
но и чисто внешние технические достоинства, без которых для меня музы-
ка имеет лишь половину ценности.
Я все же с надеждой буду поджидать новых Ваших присылок и, уж
во всяком случае, эпистолю.
К тому времени, когда я получил Ваше письмо, я еще не занимался
музыкой и только недавно, всего недели полторы тому назад, вернулся
к ней; теперь же приобрел сонату Скрябина и нахожу ее чрезвычайно
увлекательной и, наконец, настояще скрябинской, вроде «Экстаза», от
Вагнера, слава богу, следов больше не осталось. Самое начало и послед-
ние такты мне не нравятся, они не вяжутся с остальным; музыкальную
мысль этого места я, кажется, понял, но выполнение ее мне мало по душе,
да и трудно сыграть так, чтобы была понятна нить, а смысл, по-моему:
то есть как бы кадансовая кварта. Какие зато превосходные страницы в
конце разработки.
Если Вы еще не начали учить сонату для Есиповой, то возьмите по-
следнюю do min [ore], первая часть ее с большой бойкостью написана,
а последняя — очень благодарные вариации, а не то большую C-dur,
ор. 53. Но, драгоценный мой ангел, я все же жду от Вас писем и даже
присылок. Скоро наступит очередь Вашей e-moll <моей симфонии >,
так как я уже принялся за сочинение музыки и вхожу в колею работы.
К сожалению, не могу ничего Вам послать, так как opus мой обещает
быть опять массивным и, главное, я над ним буду нескончаемо долго
сидеть. Сочинение это — оркестровая сказка «Молчание» Э. По, однажды
неосмотрительно рекомендованная мною Вам, к счастью, безрезультатно.
Я неимоверно увлечен этим сюжетом. План его уже вполне готов; все
темы налицо; музыки сочинено (без отделки) половина, что дает уже
страниц сорок-пятьдесят партитуры нормального размера. Состав оркест-
ра будет очень большой, не менее тройного в деревянных, вероятно, лиш-
няя пара валторн, арфы и, как кажется, мужской хор. Боюсь, что к осени
не кончу.
<... > В музыке я доехал до заклятий Дьявола; сейчас на сцену выез-
жает рычащее зверье, затем ураган, а молчание еще не придумал. Конец
тоже намечен. Во всей пьесе не будет ни одной светлой ноты — Мрак
и Ужас. Что получится — не знаю, пока довольно однообразно и уныло.
Очень прошу меня побаловать каким-нибудь манускриптом.
Ваш Н. Мясковский.
Завет мой Вам: пишите сложно, это Ваша стихия»536.
458
Я — Мясковскому в Петербург.
Сонцовка, 6 (19) июля 1909.
«Lieber Kola.
Я ни минуты на Вас не «дулся» за Ваш гнусный поступок касательно
моей симфониетты. Я отлично понял Ваше невменяемое состояние, Ваше
отвращение от всего и ко всему — и ни чуточки не обиделся. Я только
решил до времени переждать и Вас не трогать, пока Вы не отойдете. А те-
перь позвольте объяснить Вам, что принято называть интермеццом. Ин-
термеццо — это отрывок для отдыха, а потому оно должно быть, во-
первых, просто, а во-вторых, не длинно и не пестро, чтобы не заставлять
слушателя напрягать внимание, чтобы он мог отдохнуть, особенно, когда
интермеццо попадается между такими двумя частями, какими будут мое
скерцо и мое анданте; Этого я, кажется, и достиг. Что же касается до ку-
сочка ц-а-ц-а, то эта самая цаца мне так нравится, что я ее целиком по-
мещу в финал, если не два раза. Моя первая часть вышла очень хоро-
шенькая и даже тонкая, вторая и четвертая части написаны до половины
и с большим риском, но с красивой партитурой, а финал будет изменен-
ной первой частью. Всего будет около ста десяти страниц партитуры.
Пятую сонату Скрябина (= усовершенствованную четвертую) я очень
люблю. Я даже хочу ее выучить наизусть. Но только ее сплошная болез-
ненность в течение девятнадцати страниц, в конце концов, утомляет
и приедается; мне кажется, соната слишком растянута и теряет форму.
Конец разработки очень хорош, но высшее место по подъему — исступле-
ние последней страницы, estatico. Напечатали ли «Экстаз»?
Вы решили начать Ваше «Молчание»? — Что ж, молчите. Тема не хо-
роша, но темы хороши,, особенно человека и улитка:
Дьявольского урчания в басу я не понимаю. По-моему, все подобные ур-
чания одинаковы.
Впрочем, последнее мнение поверхностно.
Пожалуйста, немедленно вышлите партитуру моей симфонии. Мне надо
ее просмотреть и поправить на случай Воронежа. Рецепт упаковки такой:
симфония кладется между двумя листами толстого картона, который со
всех четырех сторон превосходит ее на один сантиметр, и затем переклеи-
вается бандеролькой. Скатывать в трубку безусловно воспрещается.
Интермеццо Вы так укатали, что оно теперь положительно ни на что не
похоже. Меня бросает в слезы при виде его. Ну, не сердитесь, дуся, же-
лаю успеха в обете молчания, до свидания.
Преданный Вам свободный художник
1909. П'в?
О, пишите!»537.
459
124
Мясковский — мне в Сонцовку.
Петербург, 11 (24) июля 1909.
«Дорогой Серж, очень жалею, что в упаковке Вашего Intermezzo
последовал Вашему же примеру, впрочем, я был уверен, что Вы его
перепишете. С Вашими доводами о простоте и необременительности со-
гласен, впрочем, мне вся пьеса и теперь и тогда нравилась своей идил-
личностью и ясностью, но с пристрастием Вашим к эпизоду «цаца»,
как Вы его величаете, я никак не могу согласиться, по-моему, это
просто плохая музыка и очень грубая, и я убежден, что если Вы за
нее держитесь, то только потому, что в ней необычайно новая и смелая
(по-Вашему) гармония, а по-моему, это не более как клякс в характере
самых неприличных пошлостей безумного Рихарда < Рихарда Штра-
уса >. И что Вы желаете это поместить в финал — не делает Вам чести,
ибо даст мне повод ядовито обвинить Вас в отсутствии фантазии, или
мягче — в недостаче ее. Я уступаю Вам — пусть Intermezzo имеет сквер-
ный эпизод, но заклинаю всеми красотами Скрябина, не портьте финала.
Теперь жду от Вас всего, что уже написано, но чтобы не было злост-
ных обвинений, присылайте сами по хорошему способу. <Этим летом
Мясковский был, по-видимому, в особенно дурном настроении. > Очень
жажду Andante и Скерцо. Я не могу никак вспомнить, о каких дьяволь-
ских урчаниях Вы пишете; если только это не главная тема, которая
проходит через всю пьесу, то это просто вода, которой я разбавляю
кое-какие промежутки, и действительно бесцветно. Я опять недели с пол-
торы ничего не пишу — не клеится, хотя дошел до фужистой бури, так
что осталось, собственно, немного, но как-то надоело: не могу писать
в городе — скучно. Посмотрите, хорошо ли я изобразил вопли болотного
зверья:
— все это закрытыми тромбонами и трубами — кажется мерзко?
460
Симфонию вышлю немедля — как скоро достану картон (задали за-
дачу!). Нет ли у Вас какой мелочи? Пришлите. Кстати, проглядывая
ноты, увидел Брамса — и сгорел от угрызений совести. Чтобы впредь
не испытывать гнета, вышлю свой долг в Вашу Сонцовку, так что не
удивляйтесь и не обижайтесь за подобную щепетильность. У меня го-
лова стала совсем дырявой. Жду.
Ваш Н. Мясковский»538.
Я — Мясковскому в Петербург.
Сонцовка, 12 (25) июля 1909.
«Через сколько т пишется симфониетта? Я упорно пишу ее через
одно т, но все ж меня начинает брать сомнение.
Можно ли тромбону давать *“ ? Ведь обыкновенно партию
басового тромбона играет тромбон теноровый, который этого ми-бемоля
играть не умеет. <... >539.
Сегодня попались темки из Вашей симфонии. Мне они ужасно понра-
вились. Осенью начну перекладывать симфонию на четыре руки. Впро-
чем... знаете, переложите Вы к осени хоть первую часть Вашего детища,
только первую часть! Мне ужасно хочется поиграть ее в четыре ру-
ки540.
П.
Немножко помирился даже с первой заключительной партией, а вто-
рая заключительная партия — великолепная»541.
Мясковский — мне в Сонцовку.
Петербург, 20 июля (2 августа) 1909.
«Mio Саго*, симфониетта — всегда почему-то обозначалась именно
так, как и всякие галльские уменьшительные, так что уж снизойдите до
двух т.
Я рад, что Вы, наконец, оценили хоть что-нибудь в моем бедном
обездоленном детище, так много мною любимом. Но насчет разыгры-
вания в четыре руки и не помышляйте — это подготовить выше моих сил.
Кстати, о ми-бемоль. Сколько мне известно, третий тромбон всегда
басовый, причем это можно иногда даже встретить в партитурах (то есть
обозначение): я их теперь играю во множестве. Если же опасаетесь,
напишите так:
1 " 2 Trombone
... — Тг. basso е Tuba
и все будет ясно, и все опасности устранятся.
* Мой дорогой (итал.).
461
Мое «Молчание» меня погубит; дошел до молчания, и оказалось,
что все проекты ни к черту не годятся. Почти все остальное готово.
Будет около 150 страниц партитуры. Опять неумеренно много.
Я очень жалею, что Вы бросили самую первую тему andante — она
была чудесная.
Н. Мясковский»542.
125
Я — Мясковскому в Петербург.
Сонцовка, 18 (31) июля 1909.
«Lieber Kola.
На днях Абрашка543 прислал письмо, что разругался со своим
антрепренером и уехал из Воронежа. Извольте радоваться!
С одной стороны, будто и хорошо, потому что теперь не надо сломя
голову досочинять симфониетту, но, с другой стороны, неизвестно, когда
я теперь услышу лепет моей милой девочки. Во всяком случае, поль-
зуясь случаем, я ее теперь отложил в сторону и уже неделю как ей
не занимаюсь. Сочиняю разные мазурчики да этюды для Винклера
<во исполнение моего обета после ухода из его класса > 544.
Посылаю первую часть симфониетты. Верните обратно. Писать на
партитуре строго воспрещается, разве в особо важных
местах, и то не более двух слов.
Ваше зверское рыканье, — в музыкальном отношении ничего не пред-
ставляет, но, когда я воображаю инструментовку и настроение, оно мне
чрезвычайно нравится.
Брамса, пожалуйста, сюда не присылайте. С этим капиталом мне
здесь нечего делать, и придется везти его обратно в Петербург.
А Цаца в финале все-таки будет. Право же, в угоду Вам, я очень
хочу найти ее скверной, но все мои старания напрасны — Цаца мне нра-
вится еще больше.
Кстати, безумный страус < Рихард Штраус > приедет зимой в Моск-
ву и будет махать своими тварями. Может, заглянет и к нам?545
Ваш П-в»546.
Мясковский — мне в Сонцовку.
Петербург, 28 июля (10 августа) 1909.
«Обожаемый Серж, получил Вашу симфониетточку и спешу выбол-
тать свои впечатления. Общее впечатление от этой части самое при-
ятное: свежо, весело, грациозно, местами даже пикантно, слушаться
должно легко и с приятностью <в августе настроение Николая Яковле-
вича заметно улучшилось >; если финал будет такой же, то я опять
жалею, что в него войдет цаца (Саса). Из частностей мне нравятся
следующие:
462
1) —Первая тема до параллельных трезвучий (тут, мне кажется, что
нисходящая гаммка могла быть Вами гармонизована интереснее).
2) — Кусочки из второй темы:
и все этому подобные.
3) —Все заключение до разработки.
4) — В разработке мне нравится все начало вплоть до кусочка второй
темы — «росо animando» и местечка:
Обращенная тема очень мило звучит; к сожалению, конец разработки
довольно бесцветен, он приходится на такую музыку, в которой нет
ни пафоса, ни maximum’a веселья, а только пустые трезвучия — это
жаль, ибо страдает форма, из которой выбивается гвоздь <в даль-
нейшем многое было изменено >. Самый подход к началу приятен.
Из недостатков отмечу следующие (конечно, нужно считать, что я
сужу с нарочитой строгостью, ибо иначе мое мнение не имеет ника-
кого значения): 1—Недостаточный чисто музыкальный интерес уже
упомянутых трезвучий и, кроме того, начала второй темы — это послед-
нее— бесцветно. 2— Отсутствие хорошей вершины в разработке — от
этого страдает форма. 3 — Некоторую неряшливость голосоведения —
это относится больше всего к бесконечным сплетениям в разработке; до-
полняющие голоса там в значительной степени и иногда досадно случай-
ны. Вы знаете, такие штуки очень неприятны — для просто слушателя они,
конечно, незаметны, но для специалиста, который в силах разобрать
и отметить случайное от сознательно и хорошо обдуманного, такие про-
махи имеют то последствие, что лишают вещь обаяния артистичности.
Это особенно важно в отношении такой вещи, как Ваша симфониетта,
ибо она рассчитана на малые средства и классический оркестр, а пото-
му и требования к ней — классической чистоты и тонкости работы.
В партитуре я кое-где отметил знаком о ведение септимы вверх,
когда, по-моему, это не только не вызывается необходимостью, но,
мне кажется, даже вредит впечатлению, так как септима, будучи под-
черкнута задержанием квинты, очень привлекает внимание не только
к себе, но и разрешению. Я, по крайней мере, всегда разрешаю этот
аккорд так:
463
Последнее как раз и представляет Ваш случай, и, насколько я рассмот-
рел, ничто не мешает разрешить именно так.
Кое-где в партитуре я все же осмелился сделать пометки, ибо Вы
многое можете прозевать при обведении чернилами. Старался я. по
возможности выписывать на отдельные листочки, которые Вы найдете
в партитуре. В общем, я все же скажу, что эта штука мне очень нра-
вится, и я с удовольствием готовлюсь ее послушать.
К мазурке <ор. 12, квартами в правой и левой руках > Вашей надо
привыкнуть, она очень мила, хотя кварты совсем не новы, я знаю та-
кой же вальс у киевского Яновского. Требование об исполнении доволь-
но для меня трудно выполнимое, но все же я разобрался.
Всего лучшего.
Ваш Н. Мясковский.
Штучку возвращу скоро, хочу еще поиграть»54 7.
Я — Мясковскому в Петербург.
Сонцовка, 31 июля (13 августа) 1909.
««Lieber Kola.
Был крайне обласкан Вашей похвалой симфониетточке. Когда Вы
бестактно-искренне изругали мою бедную интермеццю, я совсем в себе
разочаровался, хотел бросить писать всякую «веселенькую» музыку и,
следуя Вашему завету, остановиться на одной громоздкой, к которой
Вы заблагорассудили найти меня способным. И только зная, что Ваше
первое мнение всегда неосновательно, я ограничился лишь тем, что не-
сколько дней пробыл в отчаяньи, а затем снова принялся за свое.
Касательно Цацы Вы несправедливы. И откуда у Вас набралось
столько злобы, что Вы даже изменяете себе и пускаетесь в неприлич-
ные остроты!
В первой части Вы правильно заметили, что вершины в ней нет.
Но теряет ли она от этого? Благодаря своему характеру и величине,
она, мне кажется, может быть как полоска кружев — ровной, без бугров
и без вершин.
Нисходящие квинты должны в оркестре ползти очень мило.
Я не думаю, чтобы это место представляло пустоту. Начало побочной
партии суховато, но отнюдь не бесцветно. Вы к нему еще привыкнете.
Спасибо за Брамса, напрасно его прислали. Да, на каком основании
Вы прислали 5 рублей, если он стоит 4? Не будете ли добры сообщить,
по скольку процентов Вы просчитали?
464
Недавно откопал свою сонату № 2 (f-moll); Соната очень мила.
Я ее переработаю и осенью покажу Ляде548 <получилась соната
ор. 1 >.
Ваши темы продолжают нравиться. Приехав в Петербург, обязатель-
но переложу первую часть на четыре руки. Мне хочется хоть чем-ни-
будь отблагодарить Вас за то, что Вы так любезно и, главное, так
охотно переложили мою бедную емольку. <Мясковский пообещал,
но мою симфонию не переложил. > А что Ваше «Молчание»? Неужели
Вы и впрямь... замолчали?
Прощайте, завтра уезжаю дней на десять в Ессентуки, где моя ма-
менька лечит свой ревматизм.
Ваш Пркфв.
Пишет ли Вам что-нибудь Захария <=3ахаров >?»549
126
Мясковский — мне в Сонцовку.
Петербург, 9 (22) августа 1909ЬЬ(].
«Дорогой Серж, не писал Вам давно, надо думать потому, что заленил-
ся в некоторых отношениях, сегодня же заленился пуще, а потому раз-
влекаюсь писанием писем. Какой Вы, однако, оказались лукавый; после
того, как я разбранил Вашу «интермеццю» (что, впрочем, все же в неко-
торой части вполне справедливо), Вы мне писали, что это Вам сошло как
с гуся вода, а теперь проговорились о каком-то отчаянии. Последнее меня
очень удручило; неужели же Вы такой слабый, неуравновешенный и
малоталантливый (в своем мнении) музыкант, что Вам нельзя ничего
сказать неодобрительного, а надо лишь все огулом выхваливать, как я
поступаю, например, с Саминским и Кобылянским. Зная мое отношение
к Вашей Музе, Вы могли бы с меньшим огорчением относиться к моим
на Вас нападениям, потому что в основе их лежит не пустое критикан-
ство и (о, удивление!) даже не профессиональная зависть, а исключи-
тельно желание видеть в Вас, по меньшей мере, русского Вагнера (по
общему его значению), а для этого Вам нужно многого остерегаться —
пуще всего малодуманья (пока — потом у Вас, при работе, образуется
привычка скоро и много думать), а этот недостаток часто у Вас про-
скальзывает — больше в мелочах, или в таких нарочных простотах, кото-
рые нередко попадаются в Вашей п о заказу п р о ст о й музыке, но от-
нюдь не «веселенькой», к которой Вы также, быть может, способны, как
и к другой, хотя, конечно, Ваша сила в большом. Относительно сухости
и бесцветности для музыки, я полагаю, что это синонимы, ибо результат
воздействия на чувства один и тот же — безразличие, а в большом ко-
личестве — скука.
465
Расчет Брамса следующий: 4.80 — стоимость, 20 копеек на чай при-
возчику, а если пожадничали, то считаю Вас должником. (А процент
небольшой — всего 4.)
Вашу неблагородную колкость насчет емольки отклоняю. Вы не дол-
жны были ее от меня требовать — к осени она была бы готова. За мою
же семольку заранее превозношу Ваше мужество и неустрашимость, —
она очень скучна, хотя и мое любимое дитя.
Наброски «Молчания» я кончил еще в июле, теперь же отделываю
детально — черепашьим шагом: по пяти тактов в день — иначе с оркест-
ровкой просижу до Нового года. Длинная штука вышла и нудная, хотя
теперь всеми силами сокращаю.
Веселитесь и пишите.
Ваш Н. Мясковский.
Б. С. 3. — сгинул»551.
Я — Мясковскому в Петербург.
Сонцовка, 24 августа (6 сентября) 1909.
«Lieber Kola.
Оказывается, что я прокавказился <формация слова по примеру
Мусоргского: «проконьячился» > гораздо дольше, чем предполагал.
Когда я приехал, Ваша уважаемая письмография уже ждала меня. Сим-
фониетта552 тоже, ^ачем Вы зачеркнули джюокозу? Это дает мне повод
подумать, что Вы совсем не поняли духа пьесы. С остальными же Ваши-
ми достопримечаниями, вероятно, соглашусь.
После поездки я не то обленился, не то отвык от симфониетты, но
только она пока что не движется вперед, и лень даже поиграть написан-
ное. Заканчиваю переделку первой части эфмольной сонаты. Получается
великолепная соната, которую я даже думаю пустить по миру под op. 1.
Вы, композитор, очень нелюбезны относительно своих творений. За
все лето Вы не прислали мне ни одной ноты, и Ваше «Молчание» остается
для меня загадкой. Если Вы не хотите присылать кусочков «Молчания»,
то, наверное, есть какая-нибудь мелочь. А я недавно вспоминал Ваш
последний романс, где кому-то очень хочется спать, но тем не менее он
предпочитает окаменеть, с шикарным каноном посередине и шикарными
аккордами в конце. < Сонет Микеланджело, вскоре затем вышедший
в открывшемся Российском Музыкальном Издательстве Кусевицкого,—
очень хороший, хотя и слишком короткий романс553.>
Не откажите побывать в консерватории и основательно разузнать, ког-
да Есипова намерена начать свои занятия. Мне это очень важно, ибо от
этого зависит день моего возвращения в Петербург. Я надеялся на Бо-
речку, но его, видно, проглотили средиземные итальянки554.
П-в»555
Addio*.
* Прощайте (итал.).
466
Мясковский — мне в Сонцовку.
Петербург, 3 (16) сентября 1909.
«Дорогой Серж, был в консерватории и видел: Есипову — на экзаме-
не, а Ахрона в коридоре; последний сообщил, что занятия у Есиповой
начнутся 10-го. Верно это или нет, не сумею Вам сказать. Больше никого
не видел, ни Захарова, ни Виноградова, так что проверить Ахрона не мог.
Занятия у Лядова начнутся, вероятно, не ранее 23-го (последний теоре-
тический экзамен).
Теперь о жиокозе. Я зачеркнул не все слово, а лишь то, что из выпи-
санного слова делало джиокозу вместо жиокозы.
Не знаю, с какими примечаниями Вы согласились, но думаю, что, по
обыкновению, только меня обнадежили.
Приезжайте скорее.
Н. Мясковский»556.
Я — Мясковскому в Петербург.
Сонцовка, 9 (22) сентября 1909.
«Lieber Kola.
Вы, по обыкновению, делаете любезность до половины. Вашим сообще-
нием о том, что Есипова начнет 10-го, Вы меня перебудоражили вдребез-
ги, но оперли этот слух на Ахрона, а всем известно, что такое Ахрон.
Есиповой я послал письмо, сам приеду 22-го, а семья 30-го. Все это из-
за поганой Вашей писульки, за которую я все-таки очень Вас благодарю.
Если успеете до 19-го, то черкните мне разок, лучше открыткой. Адьо!
Скоро приеду. За лето сделал, кажется, очень мало. Дай, бог, к отъезду
кончить четыре части симфониетты и четыре этюда Винклеру. <Над
этюдами я работал в августе и сентябре 1909 года; наиболее удачным я
считаю третий, а наиболее играбельным — четвертый. >
Ваш Пркфв»557.
Мясковский — мне в Сонцовку.
Петербург, 13 (26) сентября 1909.
«Очень жаль, что Вы так поняли мое сообщение, 1 ieber Serghen*; если
я и спросил Ахрона, то только потому, что он все время вертелся около
Есиповой и, следовательно, кое-что знать наверное мог. 10-го я захо-
дил в консерваторию и видел Захарова и других учеников маститой про-
фессорши и узнал, что и она была также. Так что Ваши упреки — злая
напраслина, и я, вследствие этого, очень скучаю без Вашего общества.
Всего лучшего, а также легких угрызений совести.
Ваш Н. Мясковский»558.
* милый Сереженька (нем.).
467
На этом кончается летняя переписка с Мясковским. Кое-где я отмечаю,
что характер Мясковского поиспортился. Но, по существу, характер ис-
портился главным образом у меня: я стал более придирчив и большей
задирой. И если это все смягчалось вследствие уважения к Мясковскому
и как музыканту, и как человеку, то по отношению к другим я становился
довольно-таки невыносимым.
Следующий музыкант и товарищ по консерватории, с которым проис-
ходил обмен письмами, был Захаров, перетащивший меня к Есиповой
и тем оказавший мне большую услугу. Я уже говорил здесь, что за по-
следнее время мы сблизились с ним, и товарищеские отношения перехо-
дили постепенно в дружбу. В самом деле, в нем было много шарму, и
это привлекало к нему многих. Благодаря этому притяжению, он разры-
вался среди многих незнакомых мне людей и вдруг исчезал из одного
круга и прилипал к другому, обманывал, если с ним уславливались, на-
пример, поиграть в четыре руки, или месяц не отвечал на письма, если
затевали с ним летнюю переписку. Как музыкант он был не так значите-
лен, как Мясковский, а в течение 1909 года постепенно разочаровался
в своих композиторских способностях и решил сосредоточиться на пиани-
стической специальности. Все это повело к тому, что я позволил себе по-
рядочно вцепиться в него, начавши «летнюю переписку 1909 года».
127
Захаров — мне в Сонцовку.
Париж, 22 мая (2 июня) 1909.
«Милый Сергей Сергеевич!
Вчера я наслаждался «Псковитянкой» с Шаляпиным. Исполнение
в общем прекрасное, и опера имела очень большой успех. Дирижировал
Черепнин, и как ни странно, но оперу он провел вполне прилично. Вы не
можете себе представить, как приятно видеть, что французы так заинте-
ресовались русским искусством559. Я пробуду здесь несколько дней, а
затем еду в Италию. Желаю Вам всяких успехов. < Получив от Есипо-
вой «кондиции» на лето 1909 у писателя Амфитеатрова, жившего в Ита-
лии, он по дороге сделал поездку по Европе и в Париже попал на спек-
такли «Русского сезона» Дягилева, сыгравшие впоследствии такую боль-
шую роль в моей жизни. >
Ваш Б. Захаров»560.
Я — Захарову в Cavi di Lavagna.
Сонцовка, 3 (16) июня 1909.
«О, mio molto carissimo Siniore Boricio! Con grand amor ecrito...*
ну, одним словом, и так далее. Вам ведь теперь надо по-итальянски пи-
сать.
* Шуточное начало письма на псевдоитальянском языке, что «переводится» прибли-
зительно так: «О, мой очень дорогой синьор Борисио! С большой любовью пишу...»
468
Впрочем, скитанье вдали от родины на Вас влияет, как видно, пре-
красно: Ваши три письма из трех великих держав меня совсем растрога-
ли, и я даже подумал, что, будь я в Италии, Вы, наверное, зашли бы ко
мне поиграть в четыре руки...
Вы изволите осведомляться о моей симфониетте? Она ничего, благода-
рю Вас. Партитуру одной из пяти частей уже отправил Колечке на
рассмотрение, а остальные — набросаны и надо их наинструментовать.
С Канкарошей из Воронежа веду деятельную переписку561. Для
заслуженного профессора учу: фугу Мендельсона, фугу из хр [оматиче-
ской] ф[антазии] d-moll Бацеха, «Marchen» Метнера и какую-нибудь
сонату Людвига562. Жду от одного моего старшего товарища совета и
наставления (в настоящее время он уехал в Италию).
Засим отдаю Вам соответствующие знаки уважения и снимаю мой
цилиндр.
Свободный художник П-в»563.
<Я подписывался Свободный художник, чтобы подразнить тех, которые
еще не кончили консерваторию и, следовательно, не получили звания. >
Захаров — мне в Сонцовку.
Cavi di Lavagna, 24 июня (7 июля) 1909.
«Мой милый Сергей Сергеевич.
С берегов Средиземного моря я слышу, как Вы меня браните за не-
приличное молчание. Около двух недель тому назад я получил Ваши
две странички (для четырех не хватило разговору со мной!) и все никак
не мог собраться засесть за ответ. Сегодня я дал себе слово написать
Вам письмо, а то я боюсь, что' скверное мнение, которое Вы составили
обо мне за последнее время, еще больше укрепится, и то уже в Вашем
письме просвечивали намеки на игру в четыре руки и т. д. Нехорошо,
мой друг, быть таким злопамятным.
Что касается моего житья, то должен Вам сказать, что живу я здесь
превосходно. Чудная природа, милейшие люди и отличные условия для
работы. У меня здесь совершенно отдельная комната для работы, вдали
от всех жилых помещений, и я могу музицировать хоть всю ночь напро-
лет. И действительно, работаю я порядочно, часа четыре терзаю несчаст-
ное пианино, а остальное время извожу нотную бумагу. Хотя творчество
меня страшно не удовлетворяет, я чувствую, что пишу такую скверную
и никому не нужную музыку,, что иногда даже отчаяние берет. И подумай-
те, мой дорогой, до чего дошла моя дерзость, ведь я начал писать сона-
ту на самую невозможную тему,, и каждый раз, когда я сажусь за нее,
мне все кажется, что вот-вот произойдет землетрясение, и я исчезну со
всеми моими звуками. Кроме сонаты пишу целую серию «впечатлений».
Ох, что-то будет! <... > Много работаю над «^фортепианной > техникой
и чувствую, что значительно подвинулся вперед. Как:то Ваши дела?
469
Наверно уж покончили с «симфониеттой» и теперь творите что-нибудь
новое, да? Что касается фортепиано, то, если Вы приготовите для Еси-
повой намеченные нами вещи, я думаю, этого будет вполне достаточно.
Работайте побольше над пальцами и тушё!
Я был бы очень рад, если бы Вы вздумали еще как-нибудь посетить
меня письмом, да не таким гомеопатическим. Получил недавно письмо
от дорогого Ник[олая] Яковлевича] и бесконечно был рад ему. Он на-
писал мне о своих планах и работе.
Пока крепко жму Вашу «свободную» руку и желаю всяких наслаж-
дений: душевных и телесных. Пишите.
Ваш Б. Захаров»564.
Я — Захарову в Cavi . Lavagna.
Сонцовка, 5 (18) июля 1909.
«Прелесть моя!
Конечно, я не имею счастья причислять Вас к кругу тех высоко
симпатичных мне людей, которые отвечают на мои письма сейчас же и
не короче, как на восьми страницах. Но я совсем не хочу Вам более
писать, чтобы не заставлять Вас мучиться с ответом, не заставлять Вас
притягивать себя к перу посредством честных слов и других подобных
самоистязаний. Нет! да будет это письмо,— как посылка на тот свет,
откуда не может’быть ни ответа, ни привета, где все немо, разложилось
и сгнило...
Прощайте, обворожительный ангел, до осени!
П-в»565.
После такого мало приятного письма следует молчание в два месяца.
Кто же будет поддерживать такую переписку? Но с началом осени мне
пришлось все-таки «написать на тот свет», чтобы узнать, когда начинает
Есипова свой класс (она никогда не начинала вовремя) и, следовательно,
когда мне выезжать из Сонцовки.
Я — Захарову в Петербург.
Сонцовка, 5 (18) сентября 1909.
«Экс-приятель.
Будьте любезны назначить день выезда мне и семейству моему. Почту
себя крайне обласканным, ежели скажете день, в который Есипова
начнет свои занятия. Не откажите в точности и, главное, быстроте
ответа, ибо от него зависит, когда я должен ехать.
Аз, Прокофьев, свободный художник»566.
470
Захаров — мне в Сонцовку.
Петербург, 11 (24) сентября 1909.
«Мой гневный приятель! Спешу удовлетворить Вашу сложную прось-
бу. В консерватории в данную минуту такая неразбериха, что никто
толком не знает, когда начнутся правильные занятия. Я полагаю, что
А. Н. Есипова откроет свой класс не ранее 20 сент[ября]. Сейчас идут
бесконечные вступительные экзамены, конца которым не предвидится.
Б. Захаров»56 7.
128
В другой переписке, именно с моим «новоиспеченным» товарищем
Максом Шмидтгофом, мы оба проявили себя самыми отъявленными
забияками. Такое отношение друг к другу уже можно было заметить
во время наших весенних прогулок и сопровождавших их пикировок.
Теперь же, вместо того, чтобы смягчить их приятными и вежливыми
оборотами, мы пустились в остроумие или, вернее, остроумничание, что
нам тогда казалось бездной находчивости, а теперь читаешь и не пони-
маешь, какое удовольствие мы получали от подобного рода переписки.
Я — Шмидтгофу в Петербург.
Сонцовка, 25 мая (7 июня) 1909.
«Синьор.
20-го сего мая два раза в день я приходил в С.-Петербургскую
консерваторию, дабы услышать в гениальном <начинается> исполнении
не менее гениальный концерт in c-moll соч. Людвига. Но я ровно ничего
не услышал. Газеты сообщили, что Sinior «заболел», то есть подлейшим
и трусливейшим <ну, что это! > образом уклонился от столь опасного
шага. И в гневе я покинул ненавистный Бург. <Весь абзац метит в
слухи, будто Макс побаивается публичных выступлений. >
Теперь я сижу в Екатеринославской губернии, почт[овом] отделе-
нии] Андреевка, и покорнейше прошу Синьора дать мне объяснение
касательно гнусного < опять! скучно> поступка, о котором толкуется в
данной письмографии, а также его точный адрес, отечество и отчество,
в коих я не тверд.
Засим кладу земной поклон.
Свободный художник < выше я уже говорил, что, получив в восем-
надцать лет свободного художника, я не без увлечения тыкал это зва-
ние в тех товарищей, для которых оно еще было отдаленной или мало
возможной приятностью> Прокофьев»568.
471
Дружеский шарж. С. Прокофьев и М. Шмидтгоф
Шмидтгоф — мне в Сонцовку.
Пушкино, Ярославская железная дорога,
9 (22) июня 1909.
«Maestro!
Ваше остроумное письмо все-таки недостаточно остро для того, чтобы
проникнуть в истинную сущность дела.
Я действительно был болен и даже еще теперь не вполне поправился.
Да, мне помешала болезнь играть на экзамене и «выиграть» пять.
А что помешало Вам выиграть на шахматном турнире? Играть-то Вы
472
играли, но... Я искал Вашу фамилию среди выигравших, да бесплодно...
<Вероятно, речь идет о турнире в Шахматном собрании, в котором я
занял пятое место. >
Нахожусь я теперь не в Крыму, как Вы, вероятно, думали до взгляда
на почтовый штемпель, а в имении у своего cousin’a.
Адрес: Московско-Ярославская жел [езная] дор [ога], станция Пуш-
кино, до востребования.
Затем до свидания.
Остаюсь ожидающий Ваших писем Я»569
Я — Шмидтгофу в Пушкино.
Сонцовка, 14 (27) июня 1909.
«Вы!
(Судя по подписи, к Вам именно так и следует обращаться.)
При моем врожденном такте я, конечно, не могу не поверить Вашим
словам о Вашей болезни и потому искренно поздравляю Вас с тою пя-
теркой, которую Вы надеялись получить.
Шахматный турнир я кончил с 5 */2 очками. Но судьба — индейка,
и не всегда тот, кто даже действительно получит 5 */2 (а не только
в воображении), может этим всё и всех покорить. И если Вы усердно
распространяете слух, что одолели Токкату < я узнал через В. Ал-
перс5 70 >, то этот слух, несмотря на Вашу заоблачную пятерку, по
меньшей мере, неблаговиден < чем неблаговиден?>, а по большей ме-
ре — дик.
Вашему серо-зеленому письму я очень обрадовался. < Наконец первая
любезность, впрочем, довольно искренняя.> Вы пишете, что еще не
совсем поправились, а потому, как человеку больному, я Вам многое
прощаю <что надо прощать? >, желаю поскорей прийти в себя и жду
ответа.
Итак, прошу принять уверение в совершенном Вашем ко мне уваже-
нии <немного будет уважения за вывороченные фразочки! > — Ваш
С. П. — в»571.
Шмидтгоф — мне в Сонцовку.
Пушкино, 29 июня (12 июля) 1909.
«Господин с врожденным тактом!
Ваше белое по виду, но черное по содержанию письмо очень меня
удивило. Из этого письма ясно, что Вы одержимы злобой, злобой настоль-
ко сильной, что она в нескольких местах его берет верх5 над Вашим
врожденным тактом и показывает Ваш образ совершенно без него.
<До сих пор хорошо, но далее слабее. >
Понять причину этого я совершенно не могу. Может быть, на Вас
неблагоприятно действует жара?
473
Затем, мне было бы весьма интересно узнать, на чем основываетесь
Вы, говоря, что я «распространяю слух об одолении Токкаты»? (Кстати,
Вы могли бы указать, какая именно это Токката; я догадываюсь, что
речь идет о С-диг’ной токкате Шумана, которая мне задана была на
лето и которую я выучил в конце мая.) Такой прием, господин с
врожденным тактом, очень не красив (выражаясь тактично), и ответить
на него я могу только презрением. <Начиная с этого места — гордо,
но глупо. >
Запомните одно: я никогда никому ничего не навязываю, не только
слухов, но и уважения к себе. Вообще, все Ваши бестактности того
письма я отношу на счет действия жары, так как я верю Вам, что
у Вас есть такт, и еще даже врожденный. Поэтому, снисходя к Вашему
невменяемому положению, я прощаю Вам все и прошу только в следую-
щий раз писать мне в пасмурный день или под вечер. Тогда Ваш врож-
денный такт проявится во всей красе.
Итак, жду ответа.
Ваш М. Ш. <' Макс выучился подписываться хотя бы своими инициа-
лами, а не просто — «Я».>572
Я — Шмидтгофу в Пушкино.
Сонцовка, 5 (18) июля 1909.
«Дитя мое!
Извините, ради бога, если я так перепугал Вас моим грозным письмом.
Отныне буду писать Вам только письма, полные ласки и очарования.
Вы прощаете мои «нетактности» последнего письма, объясняя их жарой
и нездоровьем, — что ж, Вы делаете очень хорошо, ибо поступаете не
только по моим принципам, но даже списываете страничку из моего
последнего письма. Только отвечайте, дуся, поскорее, не через две недели:
мне жалко Вас, если Вы целых две недели ломаете свою бедную головку,
сочиняя ответ на мое письмо.
Пишите, дитя! <Хотел написать что-то невыносимо обидное, а вышло
просто неумно. >
П-в»573.
- Шмидтгоф — мне в Сонцовку.
Пушкино, 18 (31) июля 1909.
«Maestro! <Макс сохраняет форму обращения, имеющую тенденцию
быть вежливым. >
Очень рад, что мое предположение о том, что Ваша бестактность есть
только результат действия жары — оправдалось. Последним своим пись-
мом Вы доказали, что можете писать письма более тактичные, хотя и
менее остроумные. Мне очень приятно было прочитать, что Вы настолько
расположены ко мне, что даже заботитесь о моей бедной голове и просите
не утруждать ее. Довершите же Вашу заботливость и не пишите мне
474
таких писем (как последнее), над которыми бы мне приходилось ломать
голову, отыскивая хоть крупинку здравого смысла. <До сих пор не очень
приятно, но кое-как прилично. >
Как Ваши занятия? Произошли ли <описка? по-видимому, «пре-
взошли» > Вы ор. 8 Метнера? <Очень приличная попытка перейти с
перебранки на вежливую беседу музыкантов. > Надеюсь, что Вы зани-
маетесь прилежно, дабы не рассердить осенью Есипову.
Засим, желая Вам и Вашей симфонии успеха в Воронеже, остаюсь
жаждущий Ваших блещущих «врожденным тактом» писем
М. Ш.»574
Я — Шмидтгофу в Пушкино.
Сонцовка, 26 июля (8 августа) 1909.
«Да, Макс, грозную Мерхен575 я выучил, и, сверкая кристальной
чистотой, она блещет из-под моих пальцев. Анечка576 восхитится до
умопомрачения... А Вы? Вы выучили второй этюд Шопена? Бог мой, Вы
уж так кричите, что мне даже сюда слышно. <Узнал, вероятно, через
Алперс, а в общем такой стиль, что действительно: хотели переписываться
два музыканта, а вместо того полетела куча перьев от драки двух пе-
тушков. > Только — жаль — самого этюда не слышно. Но что в полтемпа
Вы его уже играете (эдак...| 132), — в этом я ни минуты не позволю
себе сомневаться. •
Ах, Макс, не пишите Вы на зеленой бумаге! Ваши письма и без того
зелены. Ответ Ваш, хотя и приходит через три недели, но созреть вполне
он все же не успевает. Видно, уж такой Вы фрукт...
Недозрелый...
А таким растрепанным, каким Вы явились в последнем письме, я Вас
никогда и не видал.
Adddio*, Прокофьев»57 7.
Шмидтгоф — мне в Сонцовку.
Пушкино, 16 (29) августа 1909.
«Вы, maestro < опять maestro! Но это самое злое письмо из всей
переписки. Оно попало если не прямо в сердце, то прямо в само-
любие, и я несколько дней не мог прийти в себя, тем более, что
адреса для ответа не было >, наверное, опять приготовляете тупые
стрелы Вашего quasi «остроумия» по поводу того, что я долго не отвечаю
Вам. До сих пор я не объяснял Вам причины этого, надеясь на то, что
Вы сами, благодаря своему «врожденному такту», поймете меня без
слов. Но... Вы, очевидно, считая свои письма преисполненными мудрости
и тонкого остроумия, полагаете причину моей медлительности в том, что
я неспособен вести переписку в Вашем «высоко-остроумном» и «врож-
* Здесь нарочитое искажение слова Addio.
475
денно-тактичном» духе, и, махая картонным мечом, громко воспеваете
свою победу в истинно-тактичных и джентльменских выражениях.
Однако Вы ошибаетесь. Я просто ждал, когда, наконец, Вы напишете
мне то, что Вы имели мне сообщить или о чем хотели со мной перего-
ворить письменно, не имея возможности сделать это лично. Я это думал
на том основании, что Вы пожелали затеять переписку. Между тем я по-
лучаю только полные плоского и дешевого остроумия письма. А если Вы
начинали переписку только для того, чтобы показать, до чего Вы можете
дойти в своем «врожденном такте», то, могу Вас уверить, совершенно
напрасно тратили и время и бумагу. С Вашими блестящими качествами
по этой части я ознакомился еще из личных наших встреч. Состязаться
в писании писем, подобных Вашим, я считаю несовместимым с моим
не-врожденным тактом. Да и в получении таких посланий не вижу ничего
интересного.
Поэтому я не сообщу Вам своего нового адреса (отсюда я сегодня
уезжаю). Все, что Вы пожелаете мне сказать, можете отложить до лич-
ного нашего свидания в Петербурге. Я туда приеду, вероятно, в начале
октября.
М. Шм.»578.
Я никак не мог увидеть, что же отвечать на такое письмо. Мне
долго казалось, что никуда он не уехал, а сидит себе в Пушкине и по-
тирает руки; а если я что-нибудь отвечу, то скажет, что и не думал
получать! Но ответный выстрел надо было сделать, хотя бы в пустое
пространство, и, срисовав из атласа гриб, я послал ему с припиской:
«Скушайте, глупенький, это Вам будет полезно»579.
Так закончилась переписка между двумя барбосами.
129
Новостью этого лета было начало переписки с некоторыми из наших
консерваторских барышень. Незадолго перед моим отъездом из Петер-
бурга подошла ко мне Вера Алперс и довольно робко сказала:
— Давайте переписываться этим летом. Хотите?
Для далекой и скучноватой Сонцовки это было если не клад, то
находка, поэтому я не только с видимым удовольствием согласился, но,
очутившись в деревне, немедленно послал длинное письмо. Кажется, я
уже говорил здесь, что почта из Сонцовки отправлялась через почтовое
отделение, лежавшее в семи верстах от нее, и, чтобы письма не пропадали
по дороге, записывалась в специальную книгу, которая и сопровождала
их до почтового отделения в особой кожаной сумке. Так как почта ухо-
дила два или три раза в неделю, то накануне вечером я сидел до
поздних часов, стараясь ответить на полученные ходы шахматного тур-
нира и дописать всю корреспонденцию. Родители уже давно легли
спать, когда я заносил письма в почтовую книгу, слегка смущаясь, что
476
у меня завелись неизвестные родителям барышни-корреспондентки. При
моем институтском воспитании, мне казалось, что отец утром мог спро-
сить: «а что это завелась за Алперс?» — и мне придется давать объясне-
ния. Но мне стукнуло уже восемнадцать лет, отец же был стиля дели-
катного, и никаких объяснений не происходило.
Вся летняя переписка с Верой Алперс, состоявшая приблизительно из
пятнадцати довольно длинных писем, была не то чтобы очень интересная,
но скорее спокойная, гладкая, немного домашняя,— и здесь я позволю
себе цитировать из нее только некоторые пассажи — для ознакомления.
Я— Алперс в Павловск.
Сонцовка, 1 (14) июня 1909.
«Многоуважаемая Вера Владимировна.
Прожил я здесь неделю и уже хочу покинуть свой медвежий угол.
Поеду на недельку на Днепр к моему большому другу, музыканту и
шахматисту <Моролёву>.
Здесь у нас страшная глушь. До сих пор абсолютно никого знакомых
не видал, да почти и некого видеть, даже попа деревенского не видал.
Целый день вожусь с роялем, сочинением и шахматами. Едва ли Еси-
пова меня похвалила б за мои занятия с роялем, но это только так, пер-
вое время. Я играю очень много и без всякого толку: сначала упраж-
няюсь с полчаса, а затем валю самую разнообразную музыку, начиная
с «Золотого петуха» и кончая сонатами Скрябина, Глазунова, «Исла-
меем» и «Божественной поэмой»580, которую разыгрываю по четырех-
ручному переложению. <...>
Когда к вечеру голова разболится от шахмат, а пальцы от Скря-
бина, любуюсь нашими майскими ночами, которые действительно очаро-
вательны, с ярким белым месяцем и темным садом, и только злят меня
орущие вовсю соловьи, которым вторит из соседнего ручья целый хор
лягушек. <... >
Искренно уважающий Вас
Прокофьев»58 К
Алперс — мне в Сонцовку.
Павловск, 7 (20) июня 1909.
«Сергей Сергеевич!
Меня очень обрадовало Ваше письмо. Мне так и захотелось, так и
потянуло к югу, к темным ночам, к темному звездному небу, к соловьям
и даже к лягушкам. <... > Я часто и с удовольствием вспоминаю про-
веденный год. В особенности весенние дни, когда вестибюль Большого
зала залит солнцем, когда так легко и радостно на душе. И эти экзамены
в Малом зале, и репетиции «Майской ночи». <...>»5 8 2.
477
Я — Алперс в Павловск.
Сонцовка, 14 (27) июня 1909.
«Многоуважаемая Верочка.
С последней почтой получил гору писем, и все они одно другого
кислей. Моя маменька, которая все еще возится в Питере с квартирой,
изнервничалась ужас, и мне попадает, что редко пишу. Мясковский так
отвратительно настроен, что недели не подходит к роялю, и посланный
ему кусочек симфониетты изругал в прах. Лёсенька583 никак не может
уехать в свою Италию и киснет в Петербурге. Ваша милость изволила
начитаться Достоевского и киснет в Павловске. Наконец, Канкарович
пишет отчаянное письмо, что весь его оркестр полиция собирается вы-
ставить из Воронежа, так как они не имеют прав на жительство.
<...> прощай, моя симфониетта, прощай, Корсанька!584 <...>
Впрочем, я и тут не уныл и <...> в два вечера проглотил «Бесов»
Достоевского. Ничего, глоток прошел благополучно, только на другой
день очень ломило шею оттого, что читал согнувшись. «Бесы», кажется,
более удобоваримая вещь, чем многое другое Достоевского, которого я
вообще не всегда долюбливаю. <...>»585.
Алперс — мне в Сонцовку.
Павловск, (?) июня 1909.
«Здравствуйте, Сережа!
Ваше письмо я получила как раз ко дню своего семнадцатилетия.
<...> В этот день совершенно неожиданно для меня решили, что я
взрослая, и усадили меня за стол — разливать чай. Первый блин вышел
комом. Одним я недолила, другим перелила через край, третьим не
положила сахару, так что на другой день сместили, чему я была очень
рада. <...>»586.
Я — Алперс в Павловск.
Сонцовка, 26 июля (8 августа) 1909.
«<... > Уважаемый Авраам Исаакович Канкарович, разругавшись
со своим антрепренером, поступил перпендикулярно и уехал из Вороне-
жа, а я с моей прелестной симфониеттой остался как курица на берегу.
Эта проклятая Канкарошка, которую я считал за самую бесхарактерную
тряпку, тогда, когда не нужно, поступила энергично,— не насмешка ль
это — скажите? Придется с осени возиться и ставить симфониетту в Пе-
тербурге. Правда, ее сыграют получше, чем в Воронеже, но и хлопотни
будет не мало. Словом, я каждую осень являюсь на правах мамашень-
ки, у которой выросла взрослая дочка и которую надо пристраивать и
вывозить. <... >
Вместе с Вашим письмом получил письмо от Вашей тезки (которая
уже успела помириться и разрядить в меня целый заряд своего аппара-
та из шести пластинок). Прилагаю Вам присланный ею снимок, снятый
478
л жижмлсення аппа^оис^илс
WfjftlJL К^Офк. Зш[Ълл К OKMftO.
2<?с444<^К4Т^е ^44^ OeH/^Y^ J
по моему проекту двумя аппаратами сразу: спереди и сзади, вырезанный
и склеенный. Получилась куколка. На меня она нисколько не похожа,
но, при первом взгляде, есть что-то неуловимо общее587.
Недавно в наше захолустье проникла цивилизация, выразившись тем,
что один богатый мужик купил себе граммофон. И вот под вечер это
дьявольское изобретение устанавливается на вольном воздухе перед ха-
той и начинает хрипеть свои ужасные песни. Собравшаяся толпа галдит
от удовольствия и фальшиво подпевает, собаки лают и воют, идущие из
поля коровы мычат и бегут в разные стороны, и, в довершение всех
мук, кто-нибудь из соседней хаты начинает не в тон подыгрывать на
гармошке! Я сначала закрываю все окна, затем сажусь играть на
рояле, но, наконец, выхожу из себя и уезжаю на велосипеде в поле,
спасаясь от этой отчаянной какофонии. <...>»5 8 8.
Алперс — мне в Сонцовку.
Павловск, 9 (22) августа 1909.
«Вот и опять, Сережа, сижу я в своем, хотя и гнилом, но милом
Павловске. <... >
Пишу Вам и не знаю, где Вы находитесь. Изнываете ли в дороге,
сидите ли у себя в Андреевке или печетесь в Ессентуках, где у меня
теперь живут тетушка и дядюшка, человек огромного роста, с голосом
контра-фагота, и того и другого Вы у нас видели. <...>
Я по-прежнему посещаю симфоническую музыку, на которой у нас под-
визается сам Черепнин и которого приняли довольно холодно. <... >
Ваша карточка мне очень понравилась. Интересно, кто занимался ее
склеиванием. Не думаю, чтоб Вы. Не хватило бы у Вас терпения на
это. <... >»589
Я — Алперс в Павловск.
Сонцовка, 19 августа (1 сентября) 1909.
«С приездом, Верочка! Третьего дня, божьею милостью, водворился
домой, из дальних странствий воротясь. Отправляясь на Кавказ, я зара-
нее решил бездельничать, не взял с собой ни нот, ни книг, ни даже
шахмат. Ессентуки мне очень понравились, я сделал оттуда ряд набегов
на соседей, на Железноводск, Кисловодск, Бештау (оттуда я Вам, ка-
жется, писал590), Пятигорск и т. д,— и по прошествии десяти дней, вме-
сто того чтобы быть дома, очутился в Кисловодске. <...>.
Как оказалось, в Кисловодске собрался весь музыкальный мир: Гла-
зунов, Сафонов, Есипова, Калантарова, Збруева <...> и, наконец, учи-
тель французского языка из научных классов. <... >
Под конец я соскучился от безделья, и меня потянуло домой, к
работе. А дома уже хозяйничали гости, моя кузина и несколько штук
тетушек. <...> Здесь теперь не так пустынно, ездим иногда верхом или
ночью играем в крокет при луне. <...>
Весь Ваш С. Пркфв»591.
480
Алперс — мне в Сонцовку.
Петербург, (?) августа 1909.
«<...> Вы убили меня своей подписью»592.
Я — Алперс в Петербург.
Сонцовка, 7 (20) сентября 1909.
«А жаль, Верочка, что Ваша жизнь так однообразна и бедна впечат-
лениями, что Вы, садясь писать мне письмо, даже не знаете, о чем со
мной поговорить. Я уже заметил, что чем дальше, тем меньше формат
бумаги Вы мне выбираете, и последний — с белой обкусанной бахром-
кой — уже совсем какой-то маленький клочок. <... >
Четвертую сонату Скрябина Вы, действительно, не разобрали. Пишете,
что слышали «только первую часть», а между тем она вся-то в одной
только части... Это — самая лучшая его соната. Я ее часто играю и чуть
было не выучил наизусть. <... >
Чем, собственно, испугала Вас моя последняя подпись?»593
Алперс — мне в Сонцовку.
Петербург, 17 (30) сентября 1909.
«Сережа! И хочется еще Вам наводить справки, когда приедет Ваша
Есипова. Ведь все равно ждать недолго. Приезжали бы теперь. Что Вам
там делать в деревне! <... >
У нас новость: у столика классных дам повешена напечатанная пла-
ката следующего содержания: «Нет ничего неприятнее человеку занятому,
как видеть людей, которым нечего делать». Я сначала думала, что это от-
носится к тем лицам, которые посещают консерваторию без всякой на-
добности. Оказалось, что занятыми людьми считаются только классные
дамы. <...>
С неделю тому назад папа с Ант [оном] Август [овичем] играли в
четыре руки пятый квартет Глазунова. Какая прелесть! Какая выдержан-
ность стиля! Как умиротворяюще действует эта музыка, и настроение
сразу меняется в отличное. Я вообще за последнее время увлекаюсь
квартетами. Играю Грига, Бетховена, Мендельсона. <... > Вы должны
мйе сыграть четвертую сонату Скрябина. Я слышала о ней много хоро-
шего, так же как и о самом Скрябине. <...>»594
130
Переписка с Глаголевой оказалась менее объемистой, менее гладкой,
и мы даже вроде как бы поссорились. Помня, что Глаголева красави-
ца, я старался в письмах ухаживать за нею, но временами забывал и
тогда вкалывал в нее шпильки.
481
Я — Глаголевой в Гренобль, Франция.
Никополь, 30 июня (13 июля) 1909.
«Многоуважаемая Леонида Михайловна.
До умопомрачения обрадовался я Вашему письму59 5. Вы так долго
были немы, так долго набирали в рот воды, что я совсем увял... Но
теперь, получив Вашу берлинпостальку, я вознесся на осьмое небо, де-
сятки крыльев выросли за спиной, сотни ног прибавились к двум моим —
и понесся я... Вы вот поехали на Ривьеру, а я не только на riviere*,
но на целый fleuve**: река — Непра596, бездонная, по словам monsieur
Гоголя, и беспредельная, сейчас течет под моими окнами. <...>
Через три дня я буду дома и с мечтою жду ответа. Только не осени-
тесь мыслию прислать хорошенькую постальку. Я не перевариваю их
сухую лаконичность.
А пока падаю пред Вами на одно колено... нет, на два колена, на
три колена...»597
Глаголева — мне в Сонцовку.
Monta, Франция, 12 июля 1909.
«Если бы не сегодняшний день, я, кажется, несмотря на Ваше преду-
преждение— воспользовалась бы удобством «постальки», но... сегодняш-
ний день немного расшевелил меня и разогнал скуку двухнедельного
пребывания в Monta. После Берлина мы переменили маршрут, вместо Рей-
на отправились на Женевское озеро. Швейцария нас приняла не госте-
приимно — шел дождь и наше путешествие по озеру, а потом в горы
было не удачно... для нас... но не для меня, так как я в первый раз
побывала в царстве облаков; мы поднимались в вагоне, и в окна «гля-
дела серая бесконечность», выражаясь новым стилем, выше, выше и уже
понесло холодком от тающего снега, а «клубящаяся бесконечность и
серая неизвестность» остались внизу... <... > После нашего очарователь-
ного путешествия, полного самых разнообразных впечатлений, мы засе-
ли в Monta. Это очень красивая campagne***, наша villa**** окружена
розами и цветущими магнолиями, a campagne окружена горами и ороша-
ется Изером... узким, грязным, немного бурным Изером... Ни души... мы
живем в семье, состоящей из m-me grand-mere***** и ее внуков. < ... >
Естественно, мне ничего не оставалось, как приняться за музыку...
я занималась вовсю! Но должна признаться, что вещи, которые я учи-
ла, меня не увлекали и ничуть не разгоняли тоску, скуку и красивую
лень, царящую здесь не только в природе, но в каждом кресле и по-
душках, брошенных по диванам... Я занималась много, но нелепо, и это
было скорее вовсе не работа, а просто единственный источник убивания
♦ река (франц.).
♦♦река, впадающая в море (франц.).
* ** деревня (франц.).
* *** дача (франц.).
* **** бабушка (франц.).
482
JI. M. Глаголева
С. С. Прокофьев
времени... и так изо дня в день... письма, Marcel Prevost, жара, зной,
аромат роз, ослепляющий блеск солнца, горы!... (ox, moi j’en ai assez!*).
Я прямо-таки заснула... все — все равно... <...:>»598.
Я — Глаголевой в Гренобль.
Сонцовка, 22 июля (4 августа) 1909.
«Ваше письмо, глубокоуважаемая Леонида Михайловна, Ваше ужас-
ное письмо, все перечеркнутое, испещренное кляксами и крепко переви-
тое и перепутанное длинными хвостами Ваших букв,— я еле разобрался
в нем. Пришлось взять лупу и рассматривать в нее: который хвост
торчит кверху, принадлежа, например букве б, и который висит вниз и
принадлежит букве у или р, а который просто восклицательный знак или
запятая и не принадлежит никому. Словом, когда все хвосты были рас-
пределены по принадлежности, мне удалось прочесть Вашу письмогра-
фию. Да, прочесть; но содержание письма, его мысль, то, что Вы хоте-
ли сказать им — это ускользало от меня. Я читал, и картина получалась
такая: лень, лень, лень, розы, магнолии, опять лень, лень... затем: ни
души знакомых, но прогулки большими компаниями; постылые горы, но
* с меня этого довольно! (франц).
483
чудные горные ландшафты; постоянные занятия музыкой, но отвращение
к играемым вещам... и снова лень, лень, лень... Вспоминается знамени-
тая «Поэма Экстаза» Скрябина.
«...В дивном величии
Чистой бесцельности
И в сочетании
Противустремлений...»
Словом, смысла письма я одолеть не мог, а длинные хвосты перед
глазами вились и переплетались. Стыдно, Лесечка, очень стыдно писать
такие письма! <...>
Итак,— пишите, не томите молчанием. Переписка бывает только
тогда живой, увлекательной и интересной, когда на письмо сейчас же
следует ответ, когда ответ этот еще не успел остынуть, когда есть же-
лание писать. Чем дольше тянуть, тем скучней и неинтересней — я отве-
чаю в тот же день.
Прокофьев, искренно преданный Вам»599
Ответ от Глаголевой пришел на двух открытках, составлявших про-
должение одна другой. Написан он был с каллиграфической тщатель-
ностью, которой она, судя по ее собственному характеру, не достигала
ни раньше, ни позже. После половины письма, посвященного описанию
природы, следовала ответная шпилька: «Я нахожу большим самопо-
жертвованием с Вашей стороны читать письма с каракулями, разбирае-
мыми в лупу, и со смыслом неуловимым... Имейте в виду, что если Вы
не будете справляться с камертоном вежливости и, несмотря на Ваш
музыкальный слух,— сбиваться с тона,— я не отвечаю. Некорректность
меня шокирует. Ведь мы оба большие не только ростом, но и лета-
ми!»600 Получив урок хорошего тона, я несколько надулся, к тому же
лето шло к концу, и на одном из последующих писем переписка замер-
ла.
131
Довольно много писал мне Ч., на письма которого я в большинстве
случаев не отвечал, кроме как на те, которые были с ходами шахмат-
ного турнира по переписке.
«Почему Вы так неаккуратно корреспондируете в шахматы? Даже до
безобразия»601,— возмущался Ч.
В другом письме значилось:
«Недавно я повидался с Р; он тоже недоволен Вашей неаккурат-
ностью. Мы вместе решили, что Вы, вероятно, по уши влюблены в хоро-
шенькую хохлушку («черноокую белянку», как процитировал Р. из Пуш-
кина) и, верно, по целым дням целуетесь с ней по разным сеновалам
484
и овинам, благо сельское хозяйство имеет массу приспособлений и хо-
роших уголков для деревенских романов. Я бы охотно подсмотрел за
Вами — сеновалы и овины для этого приспособлены, щелей много. Ка-
кая должна быть поэзия! Знаете ли Вы украинскую ночь? Нет, Вы не
знаете украинской ночи! Конечно, я Вам вполне сочувствую: любите,
плодитесь, размножайтесь и населяйте Бахмутский уезд».
Все это письмо было, конечно, досужим вымыслом. Родители следи-
ли за нравственностью и настолько руководили моим поведением, что
закатить «деревенский роман» с объятиями на сеновалах мне и в го-
лову не приходило.
Я хотел бы упомянуть здесь о переписке не переписке, а обмене
письмами с Глиэром. Перебрасывались мы короткими, мало значитель-
ными письмами; процитировать же мне захотелось ту пару, которая ка-
салась «Сказки» Метнера, ор. 8; этой «Сказкой» в то лето я действи-
тельно увлекался. Ее блестящая композиторская техника сулила блиста-
тельный путь композитору, к сожалению, несколько увядшему в даль-
нейшем.
Я— Глиэру в Москву.
Сонцовка, 14 (27) июля 1909.
« <'... > Для Есиповой учу е-то11’ную фугу Мендельсона и «Marchen»,
ор. 8, № 2, Метнера. Последняя — чрезвычайно интересная техническая
вещь и я очень серьезно принялся за ее изучение, а потому обращаюсь
к Вам с нижайшей, покорнейшей, но крайне настойчивой просьбою: так
как Вы вместе с Метнером ученики московской консерватории, то, ве-
роятно, знакомы (или имеете много общих знакомых)—не откажите
узнать, какую именно Marchen имел он сюжетом и на что следует об-
ращать внимание при изучении этой вещи. <...>»602.
Глиэр — мне в Сонцовку.
Москва, 28 июля (10 августа) 1909.
«Милый Сережа,
до сих пор не могу исполнить твоей просьбы, так как большинство
знакомых, в том числе и Метнер, в разъезде, а у кого из оставшихся
не спрашивал, никто не знает программы «Marchen». < ...> 603».
На этом можно остановить цитаты из сохранившегося материала пе-
реписки лета 1909 года. Осталось упомянуть два шахматных турнира
по переписке, вызывавших кучу открыток. Но открытки эти, кроме гер-
метического углубления в шахматную премудрость, не представляли
интереса для нешахматиста, и я позволю себе перейти здесь к опи-
санию той жизни, которая текла в Сонцовке и вокруг Сонцовки помимо
почты.
485
132
Никополь.
Во-первых, начнем с Никополя, где теперь жил и работал мой друг
Моролёв, и требовал настоятельными письмами, чтобы я навестил его.
Еще в марте он писал мне в ответ на мое обещание приехать не раз,
а дважды: «Лучше обещай и клянись на Нотунге, что приедешь
один раз, а там видно будет. Ты должен привезти с собой и
сыграть мне: токкату Шумана, второй концерт Рахманинова, сонату
Скрябина и все свои новые произведения, за исключением таких, от
которых может сломаться рояль и лопнуть стекла в окнах. Хотя, мне
кажется, у тебя теперь должна быть эпоха «юности мятежной», а с нею
quelque chose a la Chopin*.
Посмотрим, посмотрим!
Пишу я тебе, а у меня в голове вертится мотив из первой части
твоей второй сонаты604. Очень она мне нравится, жаль, что ты написал
мне ее, во-первых, очень неразборчиво, а во-вторых, только две главные
темы, а разработку — нет. Ты ее, пожалуйста, привези»605.
Словом, когда выяснилось, что я корпел-корпел над симфониеттой
для Воронежа, а никакого Воронежа не вышло, отец пожалел меня и
предложил для развлечения поехать в гости к Моролёву. В какой-то
день июля я выехал из Сонцовки в Никополь, Ехать надо было сначала
с востока на запад до станции Синельниково и там пересаживаться на
большую магистраль из Москвы в Крым. В Синельникове эта линия,
идущая с севера на юг, отклонялась на запад и на ближайшей же
большой станции встречалась с Днепром. Здесь я пересел на пароход
и поплыл вниз по течению, выгрузившись вечером, часу в одиннадцатом
в Никополе. Моролёв жил далеко от пристани, на довольно высоком
берегу. Я нанял извозчика, и он шажком повез меня вдоль Днепра.
Меня удивило, что по левой руке то и дело попадались дома, освещенные
красным фонарем.
— Что это за постройки с красными фонарями?— спросил я у воз-
ницы.
— Да это дома! — ответил он неохотно.
— Какие дома?
— Сами знаете, какие.
Поднявшись на горку и пересекши город, мы подъехали к Моролёву.
Все семейство с детьми высыпало меня встречать. Моролёв взял мой
чемодан и повел в приготовленную мне комнату. Среди всяких разговоров
я спросил про дома с фонарями, виденные по пути.
— Ах да,— сказал Моролёв,— это здесь район публичных домов,—
и, поставив чемодан на диван, развязал на нем ремни.— Ты ходил ког-
да-нибудь в публичный дом?
— Нет.
— Сколько тебе лет?
* что-нибудь в стиле Шопена (франц.).
486
— Восемнадцать.
— Ну, в будущем году пойдешь. В девятнадцать лет все мальчишки
бегают.
Я промолчал: это казалось мне слишком неаппетитным и даже отвра-
тительным.
На другой день пришел Каченовский, директор Коммерческого учи-
лища, свежий, седой, очень приятный человек, которым уже многократно
хвастался в своих письмах Моролёв, говоря, что вот я с моими шахматами
попадусь под лапу Каченовскому, и он скушает меня с потрохами, потому
что играть в шахматы с Каченовским надо уметь, от меня же останутся
одни косточки да разговоры, что я когда-то играл с Ласкером.
Каченовский, действительно, разгромил меня в первых двух партиях.
Остаток дня я ходил мрачный, и, когда мы вечером отправились к
Каченовским, сел играть внимательно, осторожно, по-турнирному. Партия
оказалась длинной, с разменами и сложным пешечным концом, который
я выиграл. Когда мы, по окончании партии, усталые и помятые, встали
от доски, все общество уже сидело за вечерним чаем. Кто-то спросил
у Каченовского:
— Вас не утомляет такая долгая игра в шахматы?
Тот подумал и сказал:
— Вот вспомните Ньютона. Он всю жизнь занимался сложнейшей
математикой. И ничего, прожил далеко за восемьдесят лет.
На другой день Каченовский, Моролёв и я пошли на Днепр купаться.
Вдоль берега выстроился ряд купален, мы сняли одну из них и стали
раздеваться. Удобство купален заключалось в том, что они начинались
не у самого берега, а там, где воды было по пояс; кончались же, где
вода доходила до горла — и, следовательно, мне, никогда не купавшемуся
и не умевшему плавать, не представлялось возможности утонуть. Когда
Каченовский вылезал из воды, его седые волосы и борода со струящейся
с них водою напоминали мне Нептуна, не хватало только трезубца.
А когда мы все, вернувшись к Моролёву, вновь уселись за шахматы,
и Каченовский опять потеснил мои фигуры, мне стало казаться, что я в
самом деле играю с Нептуном и просто ничего не могу поделать с мор-
ским божеством.
Затем началась музыка. Моролёв сказал:
— Довольно развлекаться. Ты должен сыграть мне все, решительно
все, что ты умеешь.
— Боже мой, на это уйдет несколько дней!
— Тем лучше. Вот и играй мне несколько дней. Я же ждал тебя
больше года.
Я охотно уселся за рояль: во-первых, Моролёв слушал с явным удо-
вольствием и действительно в неограниченном количестве; во-вторых, он
не требовал безупречности исполнения, а главным образом, чтобы я верно
передавал основную линию сочинения.
За сегодняшний день были исполнены: соната «Аврора» Бетховена,
Хроматическая фантазия и фуга d-moll Баха, прелюдия, фуга и хорал
487
С. С. Прокофьев и В. М. Моролёв. В углу пояснения В. М. Моролёва
е-moll Мендельсона и в заключение концерт Римского-Корсакова, кото-
рый я играл Моролёву, аранжируя сольную партию вместе с оркестровой.
Кроме того, я показал упражнения Брамса, которые очень нравились мне
своею акробатикой, соединенной с музыкой, и понравились Моролёву.
На следующий день музыка началась с утра. Я играл главным обра-
зом русские новинки: четвертую и пятую сонаты Скрябина, сонату
b-moll Глазунова, «Сказку» Метнера — ор. 8, № 2; мои собственные
новинки — сонату № 2 и пьесы из ор. 2, 3, 4 и отчасти 12. К «Моро-
лёвскому» маршу ор. 12, в новой редакции, то есть в той, в которой
он входит в опус 12, Моролёв отнесся неодобрительно, говоря, что старую
редакцию 606 он предпочитает, а тут я намудрил и натыкал ненужно
разукрашенных аккордов. Когда мой репертуар был более или менее
исчерпан, Моролёв доставал из шкафа неизвестные или полуизвестные
для меня вещи, приговаривая:
— Ну, попробуй, сыграй мне вот это!
Еще на следующий день музыка прекратилась, и Моролёв уехал на
свою работу. Вернулся только в три или четыре часа и закричал голод-
ным голосом:
— Обедать, обедать!
Через четверть часа его жена спросила меня:
— А где же Василий Митрофанович? Обед подан и остынет.
Я отправился в его комнату и нашел крепко спящим на диване,
прислонясь к спинке. На улице шел дождь, мне показалось, что ему может
быть холодно, и я накрыл его пальто, лежавшим рядом. Затем сверху
488
накрыл своим пледом. Постепенно заботливость перешла в легкое ху-
лиганство. Я принес с моей постели одеяло и накрыл его с головою.
В соседней комнате я увидел моролёвскую постель и принес оттуда второе
одеяло, оглядываясь, что можно прибавить еще. Спящий на диване
Моролёв постепенно превратился в гору, которая слегка вздрагивала,
как от землетрясения. Наконец гора сделалась вулканом, явно шевелив-
шимся изнутри. Я повалился на другой диван напротив и катался по
нему со смеху. В какой-то момент движения горы возросли, и из самого
неожиданного места появилась сердитая и ничего не понимающая голова
Моролёва. На его месте я, вероятно, в самом деле рассердился бы. Но у
Моролёва был хороший характер. Он освободился от вещей и, потягива-
ясь, пробормотал оправдательно:
— Заснул немножко...
Мы пошли обедать. После обеда я предложил партию в шахматы.
— Пойдем в мою рабочую комнату, а то сегодня во всем доме
уборка,— сказал Моролёв.
Посреди рабочей комнаты я увидел стол, на котором стояло несколь-
ко больших банок с чем-то желтым. Мы сели за этот стол и расста-
вили шахматы. Едва партия завязалась, как:
— Осторожней! Не столкни банку!— крикнул Моролёв, когда я после
неожиданного дебюта неосторожно завертелся на своем стуле.
— Что это за банка?
— С лошадиной мочей.
— А эта, поменьше?
— Это мокрота.
— Тоже лошадиная?
— Нет, человеческая.
— Зачем у тебя вся эта дрянь?
— Видишь ли, я произвожу анализы. Это является частью моей
работы.
— В следующий раз давай играть в другой комнате...
Вечером, после музыкального сеанса, Моролёв повел меня в цирк
(единственное зрелищное учреждение в Никополе), а после — на поп-
лавок ужинать.
У Днепра в летний вечер было очень хорошо, а рыба вкусна, но
когда подали счет, я не позволил Моролёву платить за двоих, помня,
что однажды отец сказал мне:
— Если придется тебе пойти в компании в ресторан, то счет платят
все поровну. Если, скажем, ужинают вчетвером, то делят на четыре рав-
ных части, даже если одни пьют вино, а другие не пьют.
— Но если в компании есть дамы,— прибавила мать,— то дамы не
платят совсем.
Однако Моролёв оказался хлебосолом:
— Пойми же, ведь ты здесь мой гость, а я хозяин, а ты платить...
Но я твердо веровал в наставления отца и, в конце концов, под вопли
Моролёва заплатил свою половину.
489
Ji к у vJusyta^e^a
6 HmgqWdjul . Ctwp $ IJOJ.
Последующие дни проходили в игре на рояле, игре в шахматы и ку-
панье в Днепре. Прожив очень приятно «французскую» неделю (huit
jours, как говорят французы), я распростился с гостеприимным Никопо-
лем и отправился назад в Сонцовку. Перед отъездом нас снимали, и эти
фотографии у меня сохранились до сих пор6 0 7.
133
Сонцовка после Никополя.
Сонцовка в июле была не то чтобы приятной: «выжженные солнцем
степи, жара, ветер, пыль», как я писал Глаголевой в ее зеленую Францию;
«знакомых — никого, я буквально один»6 08. После никопольских шах-
матных безумств я потерял в весе три с половиной фунта и, чтобы по-
490
oten+vr •Ы'иущц ' 'ttdwhtlo ^4 чМяям/Wity
править свою худобу, пил по указанию родителей какой-то микстурный
препарат «гематоген». На письменном столе лежало девятнадцать писем,
преимущественно шахматные открытки из турниров по переписке, и я
начал с того, что сообразил ходы и послал ответы.
С симфониеттой я решил так: поскольку она, в результате июньской
гонки для Воронежа, слегка поднадоела, заниматься ею я буду теперь
понемножечку,> только тогда, когда есть влечение. А сейчас насяду на
четыре этюда для Винклера, задуманные в тот момент, как я покидал
его класс. Начал я с выдумывания для них техники: для первого приду-
мал фигуру, родившуюся, вероятно, от знакомства моего с упражнениями
Брамса; для второго — пальцевую технику с гаммочками и разнообраз-
ным количеством нот на полутакт; для трётьего — быстрое многоголосие
с соединением трех тем; для четвертого — октавную технику в левой
руке. Эти четыре задания послужили основным скелетом, от которого я
стал ползти вперед.
Тем временем сонцовская жизнь тоже понемножечку ползла своим
путем. Однажды, спустившись в сад, я нашел сторожа Гаврилу сидящим
под деревом и сортирующим новорожденных щенят, пока их мамаша
Ханка куда-то убежала.
— Це сука,— говорил он, переворачивая щенка вверх брюшком и
кладя направо,— а це пест,— откладывая следующего налево; — це
сука (направо), а це пест (налево). Вот выберите пару получше, а
остальных сбагрим на село.
Я отобрал двоих из мужской половины и решил дать им имена зна-
менитых шахматистов: это будет звучать лучше, чем всякие Амишки и
Фильки.
— Вот этот будет называться Ласкер, а этот — Тарраш,— сказал я
Гавриле авторитетным тоном.
Гаврила что-то промычал невнятно.
— Зачем называть щенков такими именами, которые они и понимать
не могут!— проворчал он недовольно.
— Ласкер и Тарраш — это имена крупнейших шахматистов между-
народного класса. Недавно они играли матч на чемпионате мира,—
сказал я, мало заботясь, что выражаюсь на непонятном для Гаврилы
языке.— А щенки к именам привыкнут, особенно, если будем давать им
при этом тарелку супа.
— Значит, Ласка и Тараска,— примирительно проговорил Гаврила.
— Ласкер и Тарраш, а не Ласка и Тараска,— строго сказал я и ушел,
чтобы не прыснуть со смеху.
Тараска скоро издох, Ласкер так и остался Лаской.
Кроме собачьих увлечений, работы над сочинением фортепианных
этюдов для Винклера и «особой» мазурки для фортепиано, ведения не-
скольких турниров в шахматы по переписке, я занимался с моим отцом,
который не соглашался оставить меня на том скромном уровне общего
образования, на который вытянули меня в консерваторских классах.
Он подгонял меня в русском языке, стараясь добиться безукоризненного
492
С. С. Прокофьев, 1909 год. Фото В. М. Моролёва
правописания, и учил математике, которая в самом деле преподавалась
в консерватории слабо.
В свободное время я старался докончить начатую несколько лет назад
съемку плана нашего сада. Для этого отец согласился дать мне теодолит,
угломерный инструмент с очень приятной зрительной трубой, находив-
шийся, прежде чем попасть в мои руки, в прекрасном состоянии, и изме-
рительную цепь. Вернувшись, из сада домой, я вычерчивал снятое, делая
иногда у отца справки по геометрии. Землемер как-то объяснил мне,
493
что масштаб для длины дорожек и для их ширины можно брать разный,
иначе будет не заметна разница в их ширине; это показалось мне не-
честным; я взял одинаковый для длины и ширины; потом заметил, что
в самом деле не видно разницы и должен был переделать все начерченное
раньше.
«Особая» мазурка представляла собой попытку сочинить* пьесу, в
которой каждая рука все время разыгрывала параллельными квартами.
Это, как мне казалось, было совсем новым приемом, ведшим к новым
гармоническим последовательностям. Гармонии получались приятными,
но, как всегда в таких случаях,— композитор, поставивший перед собою
определенную техническую задачу, связывал себя ею по рукам и по
ногам. Мазурка вышла занятной, но скучноватенькой. Впоследствии я
посвятил ее Мясковскому и включил в ор. 12.
Мать моя, которая жаловалась на подагру, пробыла в Сонцовке
недолго и уехала проделать курс лечения на Кавказ в Ессентуки. Оттуда
пришло от нее письмо, что, если папа отпустит, она приглашает меня
приехать навестить ее в Ессентуках. Папа отпустил, и в конце июля я
отправился в путь.
134
На курортах я не бывал ранее, и потому Ессентукский («Ессентуч-
ный», как называл его Смецкой, ввиду обилия толстых людей) парк, с
большою толпой гуляющих, отдыхающих или лечащихся людей, более
или менее нарядных, удивил меня. Такого рода толпы я не видал ранее
и даже несколько смущался, выходя из санатория, в котором жила мать
и в котором поместили также и меня. Все медленно шли, рассматривая
встречных; я не знал, как надлежало себя держать, засовывал руку
за спину и, продев ее горизонтально, держал ею другую, висевшую как
плеть, вертикально. Я не отдавал себе отчета, что это было вовсе некра-
сиво, и вся моя фигура напоминала что-то вроде покореженного вопро-
сительного знака.
Однако толкаться среди нарядной и бездельной публики скоро надоело
мне. Я поехал осматривать близлежащие курорты: Железноводск,
Пятигорск и Кисловодск. Особенно понравился мне последний — своим
необычайно легким воздухом; я всегда обращал внимание на воздух
и наслаждался, вдыхая его. Парк, гористый и разнообразный, тоже был
гораздо интереснее, чем «ессентучный». Затем я выяснил, что бывают
экскурсии на Бештау и на Машук, на место дуэли Лермонтова и дальше,
на самую верхушку.
В соседней комнате с матерью жила молодая дама лет тридцати,
довольно красивая и пышная, звали ее Варвара Николаевна. Когда мать
вдруг почувствовала себя плохо, Варвара Николаевна ухаживала за нею
с большим вниманием и выходила ее, о чем мать своевременно сообщила
494
нам в Сонцовку, и я в ответном письме послал ей благодарность и при-
вет. Теперь, узнав, что я собираюсь на Бештау, Варвара Николаевна
сказала, что для этого надо записаться в экскурсию, которые время от
времени отправляются на гору с проводником, а когда мать стала выра-
жать беспокойство, как это я буду взбираться на гору, ответила, что
гора совсем не страшная, в экскурсию записываются и дамы, и что она
пойдет тоже-—для своего удовольствия и для охраны меня. Мать растая-
ла от благодарности, и через несколько дней мы отправились экскурсией
в тринадцать человек.
Я был очень доволен и процессом восхождения на Бештау, и чудным
видом, открывшимся с вершины, и компанией: Варвара Николаевна была
приятным и веселым спутником. Но солнце жгло немилосердно, и, когда
под вечер мы вернулись домой, лица у нас походили на раскаленные
сковородки.
— Что вы! да вся кожа на ваших лицах слезет без остатка! Идите
немедленно, умойтесь простоквашей, да так и оставьте ее высыхать по-
степенно,— повелительно сказал кто-то из врачей при санатории. .
Особенно испугалась Варвара Николаевна, не потеряла ли она на
верхушке горы свою нежную кожу и нежный румянец, и мы побежали
вдвоем доставать простоквашу, чтобы умыться ею.
Впрочем, все сошло благополучно, и вскоре мы совершили еще одну
экскурсию — на Машук. Я уже привык к своей спутнице и старался
по возможности ухаживать за ней. Однажды вечером я зашел в парк
на музыку. Играл плохой оркестр и играл плохо. Повернувшись,
чтобы уйти, я увидел на скамейке Варвару Николаевну и подошел
к ней.
— Что вы тут делаете?— удивилась она.
— Зашел за вами, чтобы увести вас с плохого концерта.
— В самом деле, играют здесь прескверно, пойдемте домой,— сказала
она, поднимаясь.
Я взял ее под руку, и мы пошли к санаторию по боковым аллеям,
довольно пустынным и темным в этот час. Несколько моих неловких
жестов по линии ухаживания вызвали со стороны Варвары Николаевны
реплику:
— Я знаю, что вы от меня хотите...— сказала она, всезнающе погля-
дев на меня и на пустынную аллею.
Но по молодости лет я не знал, что в этом случае делается и как для
успешности надлежит поступать со своей спутницей.
Дня на два позднее она уезжала в Ялту, и я пришел на вокзал
проводить ее. На перроне была тьма отъезжающих и тьма провожаю-
щих. Я выбрался из толпы и тихонько проскользнул в другой вагон.
Когда поезд тронулся под крики толпы и махание шляп, я пошел по
вагонам и нашел Варвару Николаевну в одном из них. Она сидела крас-
ная и расстроенная: при посадке ее затолкали, на шляпе сло-
мали перо, и она даже толком не знала, все ли ее вещи в вагоне. Я по-
мог ей разыскать чемоданы и сел рядом с нею.
495
— Вы куда едете?— спросила Варвара Николаевна.
— До Пятигорска, проводить Вас.
Она расцвела:
— Вот, Селёзенька один меня провожает! Если бы удалось отложить
на несколько дней мой отъезд, я бы съездила с вами в Кисловодск,
на Красные камни...
Вернувшись в Ессентуки, я послал ей в Ялту открытку:
«Вот Вам Красные камни, а с ними поклон до самой земли...
Цутоцку! С. П.»609.
Последнее слово — из репертуара Моролёва, которым я неизменно
веселил Варвару Николаевну.
После ее отъезда мать стала собираться назад в Сонцовку, но при-
шло письмо от Ольги Юрьевны Смецкой: она в Кисловодске и надеется,
что мать приедет погостить к ней. Так как Кисловодск при первом
впечатлении понравился мне, я спросил, приглашают ли и меня?
— Ольга Юрьевна приглашает нас обоих,— ответила мать, и мы по-
ехали на целую неделю в Кисловодск.
Кисловодск вновь очаровал меня своим чудесным воздухом, а Смец-
кие, у которых мы остановились, занимали, как подобало людям их
состояния, комфортабельное, если не роскошное помещение с высокими,
семиаршинными потолками, большим затененным балконом с удивитель-
ным видом и концертным роялем, на котором я с некой дамой, рекомен-
довавшей себя ученицей Антона Рубинштейна, разыгрывал в четыре
руки симфонии Чайковского по привезенным Смецким клавирам. Когда
же дама не являлась, а Ольге Юрьевне все-таки хотелось послушать
симфонию Чайковского, она говорила мне:
— Неужели, Сережа, ты не можешь справиться один?
Я садился в одиночестве и, рискуя вывихнуть глаза, играл шестую
симфонию Чайковского по четырехручному клавиру, у которого половина
музыки была напечатана на левой странице, а половина на правой.
— Ну, вот,— говорила Ольга Юрьевна,— хотя у тебя иногда встре-
чаются фальшивые ноты, но выходит более выразительно, чем когда вы
играете вдвоем!
Под вечер Смецкие, мать и я отправлялись гулять в парк.
— Тебе не скучно гулять с нами?— заботливо спрашивала Ольга
Юрьевна.
— Да нет же, нисколько,— вежливо отвечал я.
— Для компании тебе бы нужно какую-нибудь барышню или моло-
дую даму,г—продолжала Ольга Юрьевна.
— На мой взгляд, молодую даму интересней,— басил сзади Смецкой.
— Ну, что ты, Куся, для Сережи лучше барышню!
— И все-таки молодую даму было бы интересней,— настаивал Смец-
кой, и я вспоминал Варвару Николаевну.
Каждый день мы брали нарзанные ванны, в которых все тело покры-
валось веселыми пузырьками от как бы кипящего нарзана, а через неде-
лю распростились с приветливыми Смецкими и отправились в Сонцовку.
496
135
Тем временем Сонцовка оживилась: приехала пара теток, затем
Сонцов-сын. Я уже говорил, что отец-Сонцов поделил Сонцовку на три
равные доли между собою и двумя сыновьями, которые решили постепен-
но продать свои части. Сейчас Сонцов-сын, которого я уже знал, приехал
переговорить с моим отцом о том, как это лучше сделать. Затем пришло
известие от Раевских: сгорел их дом в Калужском имении. Дом был
двухэтажный, деревянный, обшитый снаружи окрашенным тесом, и пото-
му горел как свеча — Раевские едва успели выскочить наружу. Расстроен-
ные, они с половины лета вернулись в Петербург. Родители пригласили
их в Сонцовку погостить — успокоиться и отдохнуть после пожара. Ста-
рик Раевский и тетя Катя скоро приехали, за ними Катя Игнатьева, а за
нею не особенно любимый мною Игнатьев. Словом, вскоре после моего
возвращения из Кисловодска в Сонцовке стало людно: каждый день
на террасе садились за стол около дюжины обедающих. Иногда вечером
при луне, яркой украинской луне, играли в крокет. Иногда всею компа-
нией ездили в поле на молотьбу. Однажды в первый экипаж дамы при-
гласили отца, во втором ехал дядя Саша Раевский, Сонцов, а против
них, на скамейке — я. Сонцов рассказывал, что у него в Москве были
знакомые, Раевские, почти что друзья. Он назвал их имена и отчества.
— Не знаю таких,— коротко ответил дядя Саша.
— Это, вероятно, другого герба?
— Возможно, что другого герба,— сказал дядя Саша, гордый своим
происхождением от исторического генерала610.
Сонцов скоро уехал, и, несмотря на то, что он держал себя джентль-
меном, после его отъезда стало как-то свободней и проще. По вечерам
родители играли с Раевским в винт, причем Раевский сыпал анекдо-
тами. Отец рассказывал, что в Харькове большая вывеска с надписью
«Портной Перебей-нос» и хохотал до упаду. Один из анекдотов дяди
Саши у меня до сих пор застрял в памяти: к натурщице приходит худож-
ник договориться, чтобы она позировала ему. «Пять рублей за сеанс».—
«С удовольствием».— «А если с удовольствием, то — десять». Анекдот
никудышный, но настроение в Сонцовке было веселое, и все опять смея-
лись.
Между тем мне надо было уезжать в Петербург, чтобы не опоздать
в класс Есиповой (а то еще вычеркнет из списка неаккуратного новичка).
— Напиши ей письмо и извинись, что запаздываешь,— посоветовал
дядя Саша.
— Может, ты мне подсобишь,— сказал я просительно, вспомнив, что
он важный чиновник в отставке и, следовательно, умеет писать официаль-
ные письма.
— Напиши черновик, как можешь, и покажи мне, я же тебе под-
правлю.
Таким образом, общими усилиями было сочинено, отредактировано
следующее письмо.
497
Кузина Катя и ее отец А. Д. Раевский
Я — Есиповой в Петербург.
Сонцовка, 8 (20) сентября 1909.
«Глубокоуважаемая Анна Николаевна.
Так как по болезни я лишен возможности прибыть к началу занятий
в Консерваторию, то считаю своею обязанностью Вас об этом предупре-
дить. Усерднейше прошу Вас не поставить мне в вину таковую невольную
мою неисправность и не отказать в лестной для меня чести быть в числе
Ваших учеников.
Искренно Вас уважающий
С. Прокофьев»6 11.
Дядя Саша блеснул заключительной фразой, причем «усерднейше
прошу», как никогда не слышанная мною формула, произвела на меня
особое впечатление.
— Ну, теперь Есипова наверняка меня не вычеркнет,— думал я, пе-
реписывая письмо начисто.
Для первого урока у Есиповой я решил подготовить е-то1Гную пре-
людию и фугу Мендельсона, которую я уже раньше проходил с Винкле-
ром. Кстати, несмотря на присутствие гостей, мне удалось докончить и
переписать все четыре этюда, которые я хотел подарить Винклеру на
память, а также заняться «приведением в лоск» моролёвской сонаты,
названной мною «соната № 1, ор. 1». Между нею и четырьмя винклеров-
скими этюдами — ор. 3—была дистанция огромного размера, будто их
писали два разных композитора, но я полагал, что такой поступок позво-
лителен, если считать, что сонатой заканчивается доопусный юношеский
период, а этюдами начинается новый, взрослый, «опусный».
Работая над переделкой f-тоП’ной сонаты, я чувствовал, что мой
композиторский почерк за эти два-три года заметно изменился, и не
хотел, чтобы моя починка состояла в том, что портные называют «при-
шить к старой пуговице новый пиджак». Я хотел, чтобы соната сохранила
свой старый стиль, а переделки бы коснулись формы, фортепианной
техники и удаления слишком наивных моментов.
Первая часть удалась довольно легко, но во второй и третьей я не
знал, как выйти из положения. Между тем, у всех на глазах была чет-
вертая соната Скрябина в одной части, и мы с Мясковским уже не раз
говорили о том, можно ли писать сонаты, ограничиваясь одной частью.
Ну, что ж, сделаем одночастную сонату! По крайней мере будет соната,
состоящая из одного только сонатного allegro, и не придется мучиться
со второй частью, которая как-то не обновлялась, а необновленная
слишком отражала старые времена юношеской наивности.
Похваставшись в письме Мясковскому, что у меня получилась «ве-
ликолепная соната, которую я даже думаю пустить по миру под опу-
сом I»612, и положив в портфель четыре винклеровских этюда и три
четверти симфониетты, я отправился в Петербург, оставив родных
праздновать отцовские именины (и мои) в Сонцовке 25 сентября (8 ок-
тября).
499
136
Как раз 25 сентября, судя по дневнику Веры Алперс613, состоялся
мой первый урок у Есиповой. Предварительно я сыграл фугу Мендельсо-
на Захарову, рассчитывая, что, зная характер требований, которые
предъявляет своим ученикам Анна Николаевна, он сможет сделать мне
отдельные указания.
Захарова я нашел с волосами, вылинявшими со своего соломенного
цвета на светло-бесцветный.
— В Италии я ходил без шляпы,— объяснил он,— чтобы побольше
загореть.
— Ну да,— сказал Мясковский, жалуясь которому на придирки
Захарова к неаккуратности моей пальцевой техники, я кстати присказал
и о линючести его съездившей в Италию прически.— Это Скрябин,
ходивший без шляпы, ввел такую моду. Но у Скрябина другое дело:
ему надо было охлаждать всегда пылающий лоб. А Борюся, которому
охлаждать нечего, просто облинял.
Из дневника Веры Алперс.
24 сентября (7 октября) 1909.
«...В консерватории видела Сер [ежу] Прок [офьева]. Он уже на-
чал свои занятия у Есиповой. То есть пока только других слушает, а у
самого урок будет завтра. Встретились мы так, точно вчера видались.
<... > Я была возбуждена и очень устала. Сережа по-прежнему мил и
по-прежнему ему надо со всеми пококетничать. Это меня все-таки удив-
ляет и... раздражает <...>. Мне бы страшно хотелось продлить историю
своей симпатии. Мне отчего-то кажется иногда, что наша консерватор-
ская «тройка» — то есть я, Сережа и Макс — каждый из нас должен
сыграть-таки роль в жизни другого.
28 сентября (11 октября) 1909.
Видела Пр [окофьева]. Злюсь я на него и не могу понять его отноше-
ния ко мне.
29 сентября (12 октября) 1909.
...Он сегодня был какой-то особенный и милый, милый! Как он умеет
это. И я сегодня видела, что он занят мной, интересуется, что он рад
провести со мной время. Говорит, что был на Екатериногофском в том
доме, куда я с ним заходила и ждала его в прошлом году. «Был там и
видел стул, на котором Вы сидели тогда!»...
2 (15) октября 1909.
...Видела Сережу Пр [окофьева] <...> Славный он все-таки. Нет не
славный, а какой-то такой особенный. Мне понравилось, как к нему
500
относится эта «Боничка». Так ласково, мило, немного покровительственно
и все: «Сереженька, Сереженька...» Он смеялся после над этим...
7 (20) октября 1909.
И сегодня видела Сережу. Не понимаю, что с ним. Может быть,
болен? Все-таки как-то скучно без него».
На самом деле я был не болен, но обеспокоен известиями из Сон-
цовки: 25 сентября во время празднования именин отца и моих, когда за
столом сидели родственники и приехавшие гости, у отца начались острые
боли в брюшной полости. Боли были настолько сильны, что отцу
пришлось встать из-за стола и доктор Реберг впрыснул ему морфий.
Боли вскоре прошли, оставив лишь неприятные догадки об их происхож-
дении.
О сонцовских событиях я узнал позднее, по возвращении матери в
Петербург, в день же именин пришел из Сонцовки толстый заказной
пакет, наполненный поздравлениями от отца, матери, тетушек, дядюшек,
кузины и даже от Игнатьева. «Как Есипова? — писала кузина Катя,—
думаю, очарована твоим выбором и исполнением»614. (Она несколько
раз слышала в Сонцовке фугу Мендельсона, когда я готовил ее для
первого урока у Есиповой).
Урок этот состоялся 25 сентября старого стиля и прошел без всякого
очарования как со стороны Есиповой, так и с моей. Уже исполнение
е-тоП’ной прелюдии Мендельсона она нашла в основном неверным
(то есть не так, как она считала верным); начало фуги прослушала молча
(я играл довольно чисто и грамотно), а начиная'с того момента, где
музыка стала усложняться, начала останавливать меня и, на мой взгляд,
придираться. Вероятно, она была, по-своему, права: я задумал, главным
образом, «генеральную линию» пьесы и мало позаботился об отделке
деталей; Есипова же не могла допустить, чтобы в ее классе играли не
безупречно чисто или чтобы позволили себе допускать недостаточно
вылизанные места. А как вещь была задумана в целом, об этом рано
еще было разговаривать. В результате такого хода мыслей, то есть, что
не время давать мне крупные вещи, Есипова задала к следующему уроку
несколько незнакомых мне пьесок Шуберта. Когда я купил себе ноты,
пьески принесли разочарование: они были не очень интересны и не очень
ловко технически сколочены как с композиторской, так и с пианистической
точек зрения. Но Есиповой надо было, чтобы я учился работать над
деталями. Пришел я на следующий урок с невыученными вещами, и
настроение именитой профессорши ухудшилось, а после урока и мое.
Словом, никакого наслаждения от урока Есиповой я не получил, а, ци-
тируя «Князя Игоря»,— «с чем пришли, с тем и ушли». Я даже вроде
как бы пожалел, что покинул уютного Винклера, хотя и поддерживал
общее почтительно-благоговейное настроение класса, особенно, когда
Есипова изредка показывала, как надо сыграть тот или иной уголок.
501
— Чудесно! Это пассаж, сыгранный бархатными лапками!— про-
носился по классу восторженный шепот учащихся.
Сама Есипова сидела перед фортепиано в кресле, держась абсолютно
прямо, не прислоняясь спиною и не переставая курить. Через полтора
часа она объявляла перерыв и выходила из класса поразмяться. Затем
возвращалась на вторую половину занятий.
Однажды, выходя из класса, я увидел идущего мне навстречу Макса
Шмидтгофа: он как-то скользил вдоль стенки и, ввиду имевшей место
летом схватки в течении переписки, видимо, не знал, здороваться или нет.
К тому. времени раны от летней пикировки у меня более или менее
зажили, кроме того, я задним числом оценил находчивость некоторых его
писем и просто рад был его видеть. Не долго думая, я пошел вперед
с протянутой рукой. В глазах Макса мой переход в класс Есиповой был
вроде поступления в гвардейский полк. Поэтому встреча у дверей ее
класса как бы подняла меня в его глазах. После нескольких скорее
искусственных фраз Макс спросил меня:
— Ну, как вы себя чувствуете в новом помещении?
— Да как вам сказать? С одной стороны интересно, с другой не-
спокойно.
— Почему же неспокойно?
— Видите ли, если из ласковых объятий Винклера попадаешь в
когти Есиповой...
— У нее когти?
— Когда она показывает примеры, как надо исполнять то или иное
место, это бывает сыграно такими мягкими туше, что в классе называют
ее руки бархатными лапками. Но стоит ученику сыграть не в ее духе,
как из бархатной лапки показывается коготок.
— Который царапает?
— Ну, разумеется,— и мы засмеялись.
Эта встреча положила начало добрым отношениям, постоянно улуч-
шавшимся в течение сезона.
137
Пока Раевские задерживались в Сонцовке, они предложили мне
остановиться в Петербурге в их квартире, где могла кормить и поить
меня старая нянюшка Лиза, выходившая в свое время всех их детей.
Кроме того, квартира Раевских выходила окнами на Таврический сад, и,
таким образом, я не попадал сразу в пыльный город, а мог дышать от-
носительно хорошим воздухом.
По телефону Раевских позвонил мне Сабуров, бывший председатель
Шахматного собрания, и стал просить зайти к нему, так как он интере-
совался музыкой, хотел изучать ее, и в этом я мог дать ему хороший
совет. Старик Сабуров к тому времени проиграл мне обе партии в турнире
по переписке, но очень бойко сражался за доскою и прошедшей весною
502
иногда звонил по телефону в 8 часов утра, приглашая пообедать и по-
играть в шахматы. Решив, что приличия требуют оказать Сабурову-сыну
услугу, когда он просит о таковой, я пошел вечером к нему.
— Мой отец здоров, но еще не вернулся в Петербург,— ответил сын,
отвечая на мой вопрос о здоровье старика. В это время вошел Ч.,
бывший товарищем Сабурова по лицею.
— У вас, кажется, серьезный разговор о музыке,— сказал Ч.,—
я не буду мешать вам, и, отойдя в сторонку, уселся на диване.
Вопрос касался поступления в консерваторию, и я охотно дал все
необходимые сведения, быстро выгрузив все, что требовалось знать
Сабурову.
— Позвольте исполнить вам мой последний романс,— сказал Сабу-
ров, подсаживаясь к роялю.
— Это очень интересно,— ответил я из вежливости.
Сабуров композиторским голосом запел романс, сам себе аккомпани-
руя. Мелодия была неинтересная, аккомпанемент состоял из частокола
аккордов, довольно смелых, но некрасивых по звучанию. Самым неожи-
данным был текст, часть которого я здесь сообщаю, не вполне ручаясь
за точность:
Вечер. Темная улица.
Слепые дома.
Что-то сегодня не курится
Папироска моя.
С кем мне сегодня амуриться,
Не знаю сама.
Окончив, Сабуров, обернулся ко мне и улыбнулся. Я сидел, придумы-
вая, что сказать. Самым трудным было то, что слова были игривые,
гармония нарочитая, а все вместе выходило совсем не интересно, да и
как будто музыка не соответствовала тексту. Сабуров уловил мою запин-
ку и вскочил из-за фортепиано.
— Сейчас нам дадут чай,— сказал он и поспешно вышел из комнаты.
Ч. подошел ко мне:
— Почему вы не дали знать о вашем прибытии в Петербург?—
спросил он.
— Я готовился к первому уроку Есиповой,— ответил я и сел на
диван.
Тут произошла сцена, которую я не мог предвидеть: Ч. подбежал к
дивану и упал предо мною на колени.
— Вы должны понять, наконец, что я не могу жить без вас,— воск-
ликнул он, двигаясь на коленях вперед, в то время как я отползал от
него, сидя на диване.
Во мне путались два разных чувства: с одной стороны, все это каза-
лось совсем ненужной комедией, и я злился на Сабурова, какого черта
он пригласил меня и затем оставил наедине с Ч.; с другой стороны, я
не мог отделаться от мысли, что это — средневековая сцена с рыцарем,
503
упавшим перед прекрасной дамой на колени и молящим ее о милости
и внимании, и эта аналогия не могла не казаться забавной.
— Кончим игру,;— сухо сказал я, видя, что дальше некуда отодви-
гаться по дивану и стараясь высвободить руку, которую схватил Ч.
Я встал. На мое счастье, в конце довольно длинной комнаты показался
Сабуров. Ч. быстро поднялся на ноги.
— Сейчас подадут чай,— доложил Сабуров, будто ничего не за-
мечая.
— Позвольте извиниться у вас,— сказал я ему.— Мне удалось доло-
жить все, что вам хотелось знать про консерваторию. А теперь я должен
бежать, чтобы заняться пьесами, которые мне предстоит приготовить
для Есиповой.
Сабуров стал удерживать меня. Но я решил быть настойчивым, и
Сабуров уступил.
— Я провожу Сергея Сергеевича,— пробормотал Ч., и вышел вслед
за мною.
По улице я зашагал в довольно быстром темпе, но через несколько
минут Ч. догнал меня, что-то быстро говоря. Я молчал и торопился
домой, соображая, что до квартиры Раевских, то есть до Таврического
сада, не так далеко. Когда попадались встречные прохожие, я старался
направить шаг так, чтобы их путь лежал между мною и Ч. Этими мо-
ментами я пользовался, чтобы свернуть на противоположный тротуар,
и Ч. оставался позади. Но через несколько минут он поспешно догонял
меня, по-прежнему быстро что-то говоря. Наконец мы очутились против
двери дома Раевских. Швейцар, видимо, крепко спал и открыл только
после третьего или четвертого звонка. Я простился с Ч. вежливо, но
быстренько, и был очень доволен, когда дверь захлопнулась за мной.
Выходило чуточку стыдно, что я проявил некоторое беспокойство, тогд,а
как надо было сохранять равнодушие и лишь про себя улыбаться п0и
воспоминании о «средневековой» сцене в квартире Сабурова. Поднявшись
наверх в квартиру Раевских, я сел за Шуберта, и мысли перемодулиро-
вали в другой мир.
Однако через день я получил следующее письмо:
Петербург, 27 сентября (10 октября) 1909.
«Уф! Я выздоровел, с чем Вас поздравляю. Такие вещи делаются
вдруг. Только что мы расстались, как я понял. Все это время я,
по-видимому, и вправду-незаурядное и. даже прямо крупное музыкальное
дарование (я его измерил отчасти косвенно) принимал за признаки и во
всем остальном большой и глубокой натуры,— а Вы, мой друг, попросту
восемнадцатилетний (хотя бы и очень славный), мальчик, «пижон»,
который не понимает жизни и боится ее осложнений, и просто отмалчи-
вается на ее запросы, чтобы отделаться, да поиграть в шахматы. Что ж!
в добрый час. Я детей никогда не трогаю, пусть себе играют; жалко,
что я так долго считал Вас художнически зрелым характером (!). Как
504
это произошло? Вчера, когда Вы суетливо торопились перед дверью —
поскорей бы попасть в дом и отделаться,— Вы мне показались немножко
(извините!)... смешным. У Вас был озябший и озабоченный вид, шляпа
легла на затылок, нос от насморка был красный. Я вспомнил, что на Вас
воротничок на добрых два сантиметра слишком широкий, а в таком хо-
муте никто не может быть вполне... обаятельным. Вот и все.
Смех убивает иллюзии. Уф! Я выздоровел, с чем Вас очень, очень
поздравляю.
Искренно и от души желаю Вам всего лучшего. Когда Вы займете
Ваше место среди вождей русской музыки, я отдам Вам должное.
А пока будьте паинькой, дитя мое. Прощайте»615.
Письмо я прочел внимательно, несколько раз, и остался им вполне
доволен, так как этим документом, по-видимому, Ч. заканчивал все
отношения со мною. Со страниц письма сыпалось довольно много булавок,
которыми Ч. хотел уколоть меня, задеть, прищемить, но все это попадало
мимо цели, а некоторым из них я просто одобрительно улыбался, находя
выражения скорее занятными и остроумными. Такие предложения, как
«Ваше, по-видимому, и вправду незаурядное и даже прямо крупное
музыкальное дарование» или «когда Вы займете Ваше место среди вож-
дей русской музыки, я отдам Вам должное», я оценил как приятные
комплименты, а на письмо решил не отвечать и на этом все кончить.
Так и произошло: через неделю Ч. попробовал прислать деловое письмо
о шахматном турнире, на которое я ответил сухо и отрицательно, а
затем Ч. исчез с поля зрения. Иногда он попадался мне на выставках
или премьерах в обществе некоего художника; оба они были одеты в
модные и хорошо сшитые костюмы, немножко широкие и длинные; я уз-
нал, что партнера его называли «моль в перчатках» из-за головы, как бы
траченной молью, и перчаток, которые он на выставках носил не на руках,
а в руках.
138
В середине октября я получил письмо от Глиэра: Это было первое
предложение выступить с моими сочинениями в Москве.
Глиэр — мне в Петербург.
Москва, середина октября 1909.
«Милый Сережа,
напиши, пожалуйста, не желаешь ли выступить в этом году, в Москве,
на одной из «Музыкальных выставок» со своими вещами. Я уже говорил
по этому поводу с Дейшей-Сионицкой, устроительницей этих выставок,
причем имел в виду те твои пьесы, которые ты сам в прошлом году
исполнял в Обществе современной музыки. Так как эти пьесы исполня-
лись уже публично, то им не нужно будет проходить через жюри, в кото-
505
ром состоят также музыканты, зажимающие уши при виде параллельных
септим и нон, а их у тебя можно отыскать. Выставки эти, бесплатные
для исполнителей и публики, тем интересны, что тут исполняются в
первый раз в Москве новые пьесы. Кроме массы публики, присутствуют
почти все московские музыканты и критики.
Пожалуйста, ответь мне. Поклонись маме от меня и Марии Робер-
товны.
Преданный тебе Р. Глиэр»616.
Я — Глиэру в Москву.
Петербург, 20 октября (2 ноября) 1909.
«Многоуважаемый Рейнгольд Морицевич.
Я был очень тронут Вашим вниманием и заботливостью Вашей ко
мне и к моим пьесам.
<...> мне хотелось бы знать, когда состоится Ваш вечер и должен <
ли я сам играть мои вещи? Я вообще свои сочинения играю не ахти
как, да, кроме того, эти пьески совсем забыл. <... >
Мама шлет Вам и многоуважаемой Марии Робертовне привет и очень
сожалеет, что не удалось побывать у Вас <по дороге из Сонцовки в
Петербург >. Но в Москве на вокзал приехали племянницы и задержали.
Искренно уважающий Вас
С. Пркфв.
Благодарю Вас за Гольденвейзера. Мы уже начали игру <в шахматы
по переписке>.
Соната нашлась и имеет большой успех... но не у Лядова. <Можно
прибавить: и не у петербургских «современников», которые вообще счи-
тали, что в этой сонате я «вернулся в детство», а Нурок объяснил: «вы
понимаете, такая музыка вовсе не входит в круг нашего горизонта, и вы
не думайте, что у нас пригласят вас играть этакую сонату в концер-
те». >»6 17
Переписка с Глиэром на тему о моем первом концертном выступлении
в Москве продолжалась довольно долго. Сам концерт состоялся в феврале
1910 года, но об этом позднее618.
139
В консерватории, в дирижерском классе Черепнина, жизнь понемногу
становилась более интересной. Прошлогодние теоретические занятия,
по мере того, как мы получали подготовку к работе с оркестром, стали
мало-помалу переходить в практические занятия за дирижерским пуль-
том. Меня Черепнин довольно долго не пускал дирижировать оркестром,
и когда, наконец, он произнес:
— Ну-ка, Сергей Сергеевич, встаньте-ка за пульт и продирижируйте
симфонией Шуберта,— я думал, что, может, я ослышался.
506
С волнением я влез на возвышение перед оркестром, затем спустился
обратно, так как оказалось, что я не взял с собою партитуру, вытащил
партитуру из портфеля и вновь взобрался на возвышение. Первое впе-
чатление было, что оркестр рассажен очень далеко: медные и ударные
сидели примерно на расстоянии километра от меня. Как же можно
заставить слушаться оркестр, сидящий в отдалении и к тому же уткнув-
шийся в свои кларнеты, свои виолончели, свои пюпитры? Я вспомнил,
как Канкарович говорил мне:
— Прежде всего почувствуйте связь с оркестром, иначе вы ничего не
сделаете.
Этой связи я и не чувствовал. Все же я взмахнул палочкой. Оркестр
заиграл, но неуверенно. Неуверенно дирижировал и я, думая, как бы
самому не сбиться с этой мало кому известной симфонии, не С-биг’ной
и не h-шоП’ной. Когда я доиграл первую часть до конца и красный
спустился вниз, Черепнин сказал:
— Ну, и плохо. Партитуру не выучили и задач никаких себе не поста-
вили. Надо партитуру иметь в голове, а не голову в партитуре. Совсем
неудачный ваш первый дирижерский дебют. На следующем уроке в
классе мы с вами пройдем еще раз эту симфонию.
Я не совсем помню, когда состоялся этот мой дирижерский дебют.
По-моему, весною 1909 года. Однако Черепнин, уверенный, что я «да-
леко не созрел для пульта»,.дал мне продирижировать снова только
через месяц или больше. Всего весною мне удалось промахать два или
три раза, и мы, как голодные, бродили вокруг оркестра, находя, что
сам Черепнин дирижирует слишком много, а нам дает мало.
— Ну, что ж,— говорил Черепнин,— вот пока у вас не выходит с
дирижированием, я и питаю вас небольшими бутербродами. У вашего
товарища дело идет лучше: он получает бифштекс. Может быть, вы
находите, что я ем ваш обед? Так позвольте напомнить вам, что на моих
обязанностях лежит не только необходимость учить дирижеров, но также
учить оркестр, над чем я и потею, с вашего разрешения.
Этой осенью занятия с оркестром участились: и дирижерский молод-
няк и оркестровый приучились работать самостоятельно, и дирижерам
чаще поручали браться за дело, особенно наиболее преуспевающим, вроде
Канкаровича или Штеймана. Я тоже дирижировал симфониями Гайдна
(музыку которых я знал еще с детства, когда играл их в четыре руки
с матерью), Шуберта и g-тоП’ной Моцарта. Черепнин, однако, делал
тут ошибку: он старался дать мне вещь с медленными темпами, почему-то
думая, что в медленной я буду иметь больше времени, чтобы сообразить,
тогда как мне хотелось быструю или, во всяком случае, оживленную. На-
конец, у дирижеров и у оркестра неплохо пошла Неоконченная симфония
Шуберта. Черепнин поручил мне первую часть, Орлову -— вторую, и
предложил нам выступить с нашим «малым» оркестром на ученическом
вечере в Малом зале консерватории. Канкарович, как более опытный,
дирижировал в заключение выступления оркестра увертюрой «Оберон»
Вебера.
507
Концерт произошел 6 (19) ноября 1909 года и произвел лично на
меня, как на впервые выступающего дирижера, впечатление не меньшее,
а может, и большее, чем мое первое композиторское выступление на
Вечерах Современной музыки. На слушателей же как раз наоборот:
на Вечере Современной музыки я произвел впечатление композитора
скорее оригинального и смелого, по мнению одних, и нахального, по мне-
нию других, а теперь, как дирижер,— ученика способного или, может,
неспособного. Этот итог подвел Черепнин:
— Вот видите, год или два назад я вас слышал у Современников,
вы там делали нечто интересное. А здесь только пытаетесь что-то делать,
да еще неведомо, в какой мере это будет интересным, да и будет ли
интересным вообще. Но как композитору, вам всю жизнь надо будет
дирижировать ваши сочинения, и потому я должен вас учить этому ре-
меслу, чтобы вы, когда подучитесь, умели исполнять свои вещи не как
попало, а как можно лучше.
Видя, однако, что я расстроен таким холодным душем, Черепнин
перешел на мою композиторскую деятельность, расспрашивая, что* я
сочинил летом и над чем собираюсь работать теперь. Объяснив сделан-
ное мною в симфониетте и то, что я ее временно отложил, поскольку
Канкаровичу не удалось сыграть в Воронеже, я попробовал изложить
мои композиторские планы:
— Пишешь, пишешь эту симфониетту в пяти частях, страниц много,
а оркестр маленький. Вот и хочется взяться за что-нибудь для боль-
шого оркестра...
— Размеры оркестра чаще рождаются из музыки, а не музыка из
размеров оркестра,— возразил Черепнин.
— Как когда. Иногда и из оркестра, особенно, когда пишут к случаю.
Мне, например, хочется написать для оркестра с шестью валторнами.
Это идет от темы:
— Смотрите, у вас тут получается неудобство,— сказал Черепнин,
взглянув на сделанный мною набросок.— Ведь сто лет назад в оркестре
было только две валторны; затем стало четыре, причем нечетные номера
играли верхнюю музыку, а четные нижнюю. Теперь вы хотите, чтобы в
оркестре оказалось шесть. Но нечетные опять сядут за верхнюю, а
четные — за нижнюю. Между тем, вы планируете, чтобы третья играла
более низкую партию, чем четвертая. А если перепишете одну на место
другой, то разрушится задуманный у вас рисунок в партитуре.
508
«...среди моих преподавателей Черепнин был самый живой
и интересный музыкант»
Я посмотрел на свою «планировку», поймал за хвост идею Череп-
нина, и мне понравилось, что он в своих советах занимается даже
партитурным рисунком и тем, привык ли валторнист к высокой партии
или к низкой.
— Только не бросайте вашу симфониетту, пока не кончите ее,—
добавил Черепнин, и мне опять понравилась его заботливость.
— Я новую пьесу обдумываю только в общих чертах, а сочинять
начисто буду после симфониетты.
509
— Как называется новая пьеса? Или пока без названия?
— Я хочу назвать ее «Сны»619.
— Зачем же «Сны»? Это может дать повод для глупых острот: на-
пример, что она убаюкивающего или усыпляющего характера; или что
автор сочинил так удачно, что публика во время исполнения уснула...
— Я увлекаюсь сейчас Скрябиным, а он сочинил свою первую пьесу
для оркестра в том же характере, назвав ее «Мечты». Вот и «Сны»
я хочу посвятить ему, надписав: «Сны» посвящаются автору, начавшему
«Мечтами».
Разговор вернулся к первой теме, исполняемой шестью валторнами.
Я показал Черепнину первые такты, являющиеся вступлением, а затем
фоном к этой теме, исполняемой сначала тремя валторна :и, а далее
шестью, как указано выше:
— Но, насколько я помню,— сказал Черепнин,— у Скрябина в его
«Мечтах» появляются время от времени мелодии, хоть, может быть, не
очень длинные; а вы, кажется, намерены отделаться в «Снах» движу-
щимися аккордами или сочиняете контрапунктообразные аккомпане^-
менты.
— Нет, у меня в дальнейшем появляется и мелодия.
Я наиграл приблизительно следующее:
510
— Эта мелодия несколько однообразна с точки зрения рисунка и
ритма,— заметил Черепнин,— хотя не в пример иным вашим фортепиан-
ным пьесам построена на очень мягких гармониях.
Я стал объяснять, что в аккомпанементе мне хочется достигнуть наи-
большей возможной мягкости, для чего я думаю поручить его струнному
квинтету, да так, чтобы каждый инструмент имел свой рисунок, а вместе
у всех получалось, если так можно выразиться, фоновое кружево...
— Браво,— засмеялся Черепнин,— вы делаете успехи в инструмен-
тальных выдумках. Но только это потребует много работы, прежде чем
вам удастся осуществить их.
— Я уже пробовал, но пока ничего не выходит,— откровенно про-
изнес я.
Разговоры о «Снах» временно прекратились до той поры, когда я
через несколько месяцев принес Черепнину полную партитуру.
140
На одном из следующих уроков осенью 1909 года разговоры о
сочинении начались опять, но касательно некоторых других моих опусов.
— У нашего директора Глазунова возникла некоторая фантазия,
которую он просил меня провести в жизнь,— сказал Черепнин.— Он
желает организовать хор пианисток. Конечно, голоса у наших пианисток
будут похуже, чем у певиц-специалисток, но зато пианистки будут
музыкально более развитыми, и хор их легче поставить на ноги. Я думаю,
первые одно или два занятия провести самостоятельно, а затем передать
руководство этим делом одному из учащихся в дирижерском классе.
Канкарович и Штейман заняты с операми, а пианисток я предполагал
поручить, например, вам, Сергей Сергеевич (обращаясь к своему ученику,
Черепнин называл его, по обыкновению, по имени и отчеству).
Я просиял: получить в свое ведомство и под свое начало толпу
наших консерваторских барышень, не имевших до сих пор никакого каса-
ния к дирижерскому классу, это ли не заманчивая перспектива?
Черепнин продолжал развивать свой проект:
— Когда ваши новые хористки пройдут с вами несколько классиче-
ских хоров, вы сможете взять более современные сочинения, например,
Глазунова, а затем никто не мешает вам написать что-нибудь свое,
только, разумеется, полегче, а то в сложном барышни не разберутся...
Я сиял.
— Если выйдет совсем просто,— продолжал Черепнин,— вы можете
наоркестровать аккомпанемент, и мы его попробуем разучить с нашим
«малым» оркестром под вашим управлением. Но об этом потом.
Я расцвел еще больше. Неважно, что «об этом потом». Важно, что
предлагают сочинить интересную вещь и затем ее продирижировать.
Но прежде всего: выбор текста. Мясковский, которого я разыскал в
консерватории, предложил мне совет:
511
— Хотите, я вам дам том стихов Бальмонта? Очень просятся на
музыку. Но вам придется подождать до следующего урока в консер-
ватории, когда я смогу принести этот том.
— Як вам завтра зайду за Бальмонтом. У меня нетерпение.
— Хорошо, заходите. Если меня случайно не будет дома, я вам
оставлю.
Мясковского в самом деле не оказалось дома. Меня встретила его
сестра, которой я объяснил причину прихода.
— Он, вероятно, оставил у себя на столе или в ящике в столе.
Мы прошли в его комнату и открыли письменный стол, в котором
царствовал исключительный порядок, даже сестра удивилась:
— Какой у Колечки порядок!— воскликнула она.— Точно у молодой
девушки!
— Порядок как у институточки,— подтвердил я, забирая толстый
том Бальмонта и с благодарностью удаляясь.
Дома я в тот же вечер выбрал себе «Лебедя»6 20, стихи поэтичные,
отлично звучащие, хотя и немножко холодные. Тотчас же я начал
сочинять музыку, стараясь не утруждать моих хористок сложными
гармониями.
Вскоре начались и занятия с хором пианисток, среди которых были
и Глаголева и Алперс. Первые уроки провел Черепнин, выбрав, кажется,
дуэты Мендельсона; затем передал их мне для доучивания.
— Ну, как идет сочинение ваших хоров?— спросил Черепнин.
— Идет отлично, Николай Николаевич,— ответил я очень доволь-
ный.— Если позволите, скоро принесу вам.
— Хорошо. Приносите на один из следующих уроков.
141
В один из вечеров я пошел в гости по приглашению Алперс. У ее
родителей собирались иногда музыкальные знакомые. В этот вечер был
Бельский, небольшое существо с огромной шишкой на голове. Он ме-
ня интересовал как либреттист «Китежа» и «Золотого петушка». На пю-
питре рояля я увидел несколько напечатанных романсов, принадлежав-
ших перу Владимира Алперса. Я знал, что отец нашей Веры Алперс серь-
езно занимается музыкой, но не ожидал, что у него были напечатанные
опусы. Пока я рассматривал ноты, ко мне подошел автор и извинительно
сказал:
— Это уже лет десять как написано: любительские вещи.
— А что за рукопись на пюпитре под романсами?
— Да пытаюсь сочинить симфонию621. А может, выйдет симфониет-
та. Здесь, на пюпитре интермеццо из этой симфонии. Я переложил его
в четыре руки.
— Может, сыграем?— спросил я частью из любопытства, частью из
вежливости.
512
Петербург. Садовая улица и Сенная площадь.
— Это тоже любительская вещь,— сказал Алперс, впрочем не без
удовольствия садясь за фортепиано.
— Унижение паче гордости,— проговорил я утешительно.
Интермеццо оказалось недлинным и довольно удобно переложенным.
Прошло оно быстро и довольно бойко.
— В ультрарусском стиле!— воскликнул автор, очень довольный
своим произведением, и тем, что мы не без лихости сыграли его.
«Может быть,— подумал я.— А может быть, здесь смесь многих
стилей». Затем я вдруг справился:
— Если ваше интермеццо составляет часть симфониетты, то в каком
тоне основная вещь?
— В ля мажоре.
Выходило интересно: все пишут симфониетты в ля мажоре. Моя в
том же тоне. Вместо того, чтобы сочинять всякие хоры на Бальмонта,
не плохо бы кончить мою.
Тем не менее на другое же утро я сел за «Лебедя», который поплыл
легко и свободно, обгоняя и «Сны» и симфониетту. Легкость, с кото-
рой он двигался вперед, зависела от моих намерений не утруждать ни
хор, ни малоопытный оркестр. Через неделю или две я смог появиться
в классе Черепнина с партитурой почти законченного «Лебедя».
— Что же, очень мило,— сказал Черепнин после того, как я сыграл
ему весь хор по партитуре.— А в инструментовке мне очень нравятся
низкие валторны при вступлении:
513
Вокальная партия начиналась следующим образом:
^5
у<ж-и< &Х-КЛ-
514
— Сыграйте еще раз,— сказал Черепнин и после того, как я повто-
рил, решил:— совсем мило, надо этот хор разучить и исполнить. И нашему
оркестру он, кажется, выйдет по плечу. У вас есть деньги, чтобы распи-
сать партитуру на партии?
Я подумал:
— Может быть, найдутся.
— Почему же такая неуверенность?
— У меня-то не найдутся. Но, вероятно, родители дадут.
— Очень хорошо иметь родителей, которые дают деньги на расписы-
вание партий. Так сделайте партии, внимательно их проверьте, и мы
попробуем в нашем малом оркестре. А пока начните разучивать с хором
наших пианисток.
Кто-то в консерватории порекомендовал мне переписчика, не такого
великолепного, как прошлогодний Кек, переписывавший мне партии для
симфонии, но более дешевого. Переписчик действительно очень живо
справился с задачей, переписал не то чтобы красиво, но и не дешево.
Я был огорчен, но заплатил немедленно, не зная, однако же, как объ-
яснить родителям. В конце концов я написал переписчику длинное пись-
мо («Вы, надеюсь, поймете...» и т. д.). Тот пришел объясниться. Оказа-
лось, что мы считали за страницу то, что полагалось за лист, и потому
он получил вчетверо622.
— Однако я был так приятно удивлен, получив кучу денег, что в тот
же вечер пропил их с приятелем,— объяснил переписчик,— и у меня
вернуть вам нечего, кроме доброго желания, разумеется.
Впрочем, автор получил то утешение, что уже на следующем уроке
малого оркестра можно было попробовать, как звучит оркестр, имеющий
сопровождать «Лебедя». Засим последовало разочарование: оркестр
звучал плохо и очень фальшиво.
— Это ничего,— утешал меня Черепнин, видя, как я расстроен.—
Надо, чтобы эти клопы выучили. Через пять уроков они будут играть
совсем как приличный оркестр, а вы увидите, что оркестровано у вас
не плохо.
142
В сентябре месяце я преподнес Винклеру довольно толстую тетрадь
с четырьмя этюдами, ор. 2. Тот вспыхнул, как девушка, и унес этюды,
говоря, что внимательно их проиграет. Через неделю или десять дней
я снова встретил Винклера в коридоре консерватории, как раз там, где
в прошлом сезоне я заявил ему, что перехожу к Есиповой.
— Я внимательно проиграл ваши этюды,— сказал Винклер, снова
краснея,— и даже по нескольку раз. Больше всего мне понравился
первый с точки зрения фортепианной техники. Но как композиторская
работа, интересней всех третий этюд: там дана одна тема, затем интерес-
ный фон в виде низбегакнцих разбитых терций, далее та же тема на
515
этом же фоне, еще далее другая тема, потом обе темы на том же
фоне, словом, разрешена интересная контрапунктическая задача, хотя,
должен вам сказать, исполнять все это не легко.
Я поблагодарил Винклера и ушел, удивленный тем, как хорошо он все
разобрал.
Есипова, которой я сыграл этюды позднее, наоборот, проговорила
скорее уничижительно:
— Что это за этюды? Точно кошки по клавиатуре бегают!
В ответ на это я то ли смеялся, то ли фыркал, разумеется, про
себя.
— У вас, говорят, соната есть?— продолжала между тем Есипова.
— Есть. Позвольте сыграть?
— Сыграйте.
Я сыграл сонату.
— Немножко по-композиторски сыграна,— сказала Есипова.—
А в общем вещь скорее привлекательная. Только педализация неопрят-
ная. Надо бы точнее педализировать.
— Хорошо, Анна Николаевна, я просмотрю и обдумаю.
— Или, если хотите, дайте мне эту сонату: я проставлю педаль.
Ого! Это был мой самый большой успех в классе Есиповой. Я дал
ей рукопись, и педаль была действительно проставлена бледным каран-
дашиком. Так с педализацией Есиповой первая соната и была напечата-
на623. Я лишь кое-где выкинул некоторые подробности, находя, что
местами педаль выставлена и без того слишком наглядно.
Из моего общения с другим консерваторским начальством занятен
рассказ Глазунова о том, как он спросил группу учащихся, нравится ли
им классическая музыка. На это я будто бы сказал (так передавал
впоследствии Асафьев): «из классических вещей я люблю концерт
для фагота Вебера».— «Почему же именно для фагота?»—удивился
Глазунов. Асафьев очень смеялся, когда рассказывал мне это, а я
совсем не помнил ни окончания разговора, ни концерта, ни причины,
толкнувшей меня на такой ответ. Возможно, мне хотелось посердить
Глазунова, видя изменение его отношений ко мне в последнее время.
143
В конце осени выяснилось, что с хором пианисток я выучил «Ле-
бедя», а с малым оркестром мы по-прежнему находились в тупике: та
же ерунда с фальшивыми нотами и со спотыкающимся ансамблем.
Черепнин рассердился:
— С ними надо учить Гайдна, да и того Гайдна, который попроще,—
сказал он.— А «Белого лебедя» мы исполним на ученическом вечере
в Малом зале под фортепиано.
И видя, что у меня вытянулись губы, добавил:
516
— Вам лучше продирижировать на вечере хористками, хорошо
выучившими свои партии, и которым аккомпанируют на фортепиано,
чем ждать, пока выучат эти оркестровые птенцы.
Таким образом, первое (и единственное) исполнение «Белого лебедя»
состоялось с хором под моим управлением в Малом зале консерватории
то ли в конце 1909 года, то ли в начале 1910-го, то есть или перед
Новым годом или после него624. На нем присутствовал мой оте;ц, как раз
приехавший в Петербург из Сонцовки. Перед исполнением я ужасно
волновался и за обедом даже бросил стакан на скатерть. Исполнение
прошло прилично: то есть прилично пели пианистки, прилично дирижи-
ровал я и прилично аккомпанировал на фортепиано пианист (не помню
кто). Успех средний, как полагалось.
После окончания моего участия в программе я поднялся вместе с
Глаголевой на балкон Малого зала, чтобы слушать остальную часть
программы. Через некоторое время я заметил моих родителей, сидевших
здесь же, на балконе, но в первом ряду. Я подошел к ним и поинте-
ресовался, как понравился «Лебедь».
— Твоя вещь, по-моему, очень красивая и звучит благородно,—
сказал отец.— Но хор звучит так себе.
Мне пришлось снова объяснить, что это не певицы, а пианистки,
оттого от них нечего ждать красивой звучностй.
— Знаю, знаю,— сказал отец.
— Я учил с ними как мог.
В это время мать увидала, что в руках я держал огромную муфту,
дамскую.
— Ну, иди, иди,— снисходительно сказала она, и я вернулся к
Глаголевой.
Дома, лежа в постели, я обдумывал, чем же кончился сегодняшний
вечер. Ведь если оркестровое сопровождение в моем хоре оказалось слиш-
ком трудным для ученического оркестра, и Черепнин нашел выход в ис-
полнении этого хора не с оркестром, а под фортепиано, то второй хор
(тоже на Бальмонта: «Волна»), эскизы которого я уже сделал, должен
был оказаться еще менее исполнимым силами консерватории. Поэтому
я решил пока прекратить работу над «Волной», а постараться кончить
симфониетту и «Сны».
Следы от работы над симфониеттой сохранились в нескольких открыт-
ках от меня Мясковскому, например, от 21 октября (2 ноября) 1909:
«Lieber Kola, приходя в 7 часов к 3 Захарову> Б. С., имейте, про-
шу Вас, адурку < симфониетту A-dur, по-видимому, данную Николаю
Яковлевичу на просмотр в неоконченном виде>, партитура коей мне
смертельно нужна. <...>;
от 5 (18 ноября) 1909:
«Я кончил вторую часть симфониетты, чего и Вам желаю»;
от 31 декабря 1909 (13 января 1910):
«Кончаю Фоньетту <симфониетту>. Пока не кончу, не буду встре-
чать Нового года. Вышло 160 страниц»6 25.
517
Отсюда вывод для биографов: симфониетта (первая редакция) закон-
чена 31 декабря 1909 (13 января 1910).
144
С Моролёвым переписка по-малости продолжалась. Кое-что из его
писем здесь цитирую.
«Никополь, 27 октября <12 ноября > 1909.
Ах ты, Скрябенок! Еще ругаешься! <... > Я одно время, как ты мне
долго не писал, подумал, что ты на меня за этого самого Скрябина так
обиделся, что больше и писать мне никогда не будешь, и очень был этим
опечален. Мы можем с тобой спорить, если даже угодно, ссориться, но это
хороших отношений портить не должно. Мне за тебя мыли голову поря-
дочно: Маня <жена > ругала меня на чем свет стоит, что, вот-де, я
обидел тебя и ты больше с нами знаться не хочешь <... >»6 2 6.
518
С. С./Прокофьев, 1910 год
«<Никополь >. Пущено письмо
15 декемврия <28 декабря> 1909
Милый Сережа и Поганая злюка в то же время! <... > Отчего так
редко стал писать??? Ага, понимаю, сердит; вообще заметно и без
микроскопа, что в твоих отношениях ко мне произошла крупная перемена.
Это меня очень печалит. <... >-«А ты на меня сердиться брось, я теперь
«обратился», вчера выписал от Гергарда Скрябина «Divin роете» и уже
заранее влюблен в нее безумно. <... >»62 7.
Из писем Моролёва выходило, будто я рассердился на него за то, что
играл, играл ему Скрябина, а толку никакого. На самом же деле в голове
у меня застрял один никопольский разговор, когда Моролёв небрежно
бросил через плечо:
519
— В девятнадцать лет все мальчишки в публичные дома бегают. Вот
и ты через год пойдешь.
Тогда меня точно грязью из ведра обдало. Моролёв, видимо, брякнул
свое пророчество так, по простоте душевной, я же был мальчиком чистень-
ким, из аккуратной семьи, где такие слова вовсе не говорились, и не уди-
вительно, что меня как кипятком обдало. Веселое настроение Моролёва,
видимо, не заметившего впечатления от своих слов и сосредоточившего
всё на музицировании, вскоре отвлекло меня от грязного впечатления, но,
позднее, уроненная им мысль не раз возвращалась ко мне, хотя я уже
был далеко от Никополя. [...] К Моролёву я в отместку решил придраться
к чему-нибудь. [...] Придирка вышла якобы из-за «непонимания» Моро-
лёвым некоторых сочинений Скрябина.
Но возвращаюсь к моим хорам с оркестром: «Лебедь» и «Волна»6 2 8.
1952.
ПОСЛЕСЛОВИЕ
«Автобиография» С. С. Прокофьева написана в необычном жанре. Это своеобразная по-
весть о жизни, где автор выступает не только как мемуарист, но и как писатель, наполняя
свой рассказ-воспоминание деталями и подробностями быта провинциальной и столичной
жизни конца прошлого и начала нынешнего века. На многих страницах книги автор вы-
ступает и как музыкальный критик своих детских и юношеских сочинений. Но главное,
что делает «Автобиографию» необыкновенно достоверной, это — публикация подлинных
документов (дневников, писем, воспоминаний, газетных рецензий), сопровождаемая
обстоятельными авторскими комментариями. Композиционное построение книги решено
блестяще: отобранные композитором материалы, несмотря на их многообразие и различ-
ную форму подачи, органично входят в повествовательную ткань воспоминаний.
Авторская рукопись «Автобиографии» и все материалы к ней, а также публикуемые
документы хранятся в Центральном государственном архиве литературы и искусства
СССР (ЦГАЛИ) в личном фонде С. С. Прокофьева (ф. 1929). Эти два наименования —
ЦГАЛИ и ф. 1929 — при дальнейших упоминаниях в послесловии и ссылках в коммен-
тариях опускаются, остальные компоненты шифра даются в общепринятом условном со-
кращении: фонд — ф., опись — оп., единица хранения — ед. хр., лист — л., страница —
с., оборот — об.
Свое отношение к написанию «биографии о себе» С. С. Прокофьев четко сформули-
ровал в «Извинительном вступлении*, которое предпослано «Автобиографии».
Как видно из этого вступления, «Автобиография» была задумана давно, материал
собирался исподволь. В «Автобиографии» С. С. Прокофьев говорит: «Еще с 1919 года
я стал записывать всякие эпизоды и даже выражения, которые мне вспомнились, и сорти-
ровал их по годам, имея в виду автобиографию» (с. 359). Свидетельством тому много-
численные записные книжки, блокноты, отдельные листочки, куда занесены факты биогра-
фии, обрывки разговоров, заметки и напоминания самому себе. Построены схемы рас-
пределения материала по годам, сделаны выписки из различных источников и т. п. На од-
ной из страниц записной книжки можно прочесть: «Начал записывать материал для био-
графии (отдельные воспоминания) в 1923 году» (оп. 2, ед. хр. 87, л. 16 об.), на другой
странице забавная запись: «Мысль: от каждого костюма отрезать по кусочку и наклеивать
себе в альбом. К костюму привык — соединишь с определенной эпохой и событиями» (там же,
л. 57).
521
«Автобиография» — название авторское, равно как и «Детство» — название первой
части. Если вынашивание замыслов и собирание материалов велось в течение многих
лет, то первой датой начала написания «Автобиографии» можно считать — / июня
1937 года. Эта дата стоит на первой странице авторской рукописи. Черновая авторская
рукопись содержит семьдесят два листа с оборотами, с многочисленными вклейками и
вставками, заполненными трудночитаемой, если так можно выразиться, — «прокофьев-
ской» скорописью, где слова написаны с пропусками гласных букв и с необычными сокра-
щениями.
Нотные примеры, приводимые в тексте, выписаны самим автором, равно как и не-
сколько схем и графических рисунков. Отсутствует лишь нотный пример (первый по
тексту) «Индийского галопа». На месте, где он должен быть, значится: «пример
1 (вся пьеса)». Можно предположить, что этот пример был выписан на отдельном
листочке, который не уцелел. Кроме того, в тексте авторской рукописи, после описания
своего первого из сохранившихся нотного автографа, автором сделана следующая, об-
веденная квадратом, помета: «снимок с 1-й рукописи» — очевидное авторское
пожелание о воспроизведении фотокопии этой рукописи в качестве иллюстрации.
Весь текст «Детства» разбит автором на сорок семь глав. В конце последнего листа
стоит авторская дата: «17.Х.39.» (on. 1, ед. хр. 301, л. 1—72 об.).
Черновая рукопись «Детства» еще при жизни автора была расшифрована и перепе-
чатана. Машинописный экземпляр имеет восемьдесят страниц. В начале первой страни-
цы стоит заголовок, отсутствующий в черновом экземпляре: «Сергей Прокофьев.
Автобиография. Часть первая: детство». Дата, стоящая на первой странице
черновой рукописи,— «1 июня 1937» — в перепечатанном экземпляре отсутствует. Кроме
того, при перепечатке пропущено несколько фраз, отдельные слова прочтены неправиль-
но, некоторые сокращения раскрыты, некоторые нет. Нотные примеры с авторского эк-
земпляра переписаны П. А. Ламмом. Вписан и нотный пример «Индийского галопа», от-
сутствующий в черновом экземпляре (on. 1, ед. хр. 303).
Закончив в 1939 году первую часть «Автобиографии» и написав несколько глав вто-
рой части, С. С. Прокофьев прервал эту работу, так как по предложению редакции
журнала «Советская музыка» начал писать сокращенный вариант своей биографии, по-
лучившей название «Краткая автобиография», куда вошли главы «Юные годы», «По
окончании консерватории», «Годы пребывания за границей и после возвращения на роди-
ну». Первые две главы были опубликованы в «Советской музыке» в 1941 ив 1946 годах.
Целиком «Краткая автобиография» была напечатана в сборнике «С. С. Прокофьев. Ма-
териалы, документы, воспоминания». Сост., ред., примеч. и вступ. статья С. И. Шлифштей-
на. Изд. 2-е. М., 1961. (Первое издание— 1956 год.) В дальнейшем при ссылках это из-
дание будет именоваться — сборник «С. С. Прокофьев».
Написав три главы «Краткой автобиографии» в 1941 году и доведя жизнеописание до
1936 года, С. С. Прокофьев оставил эту работу и больше к ней не возвращался. А в
1945 году, после шестилетнего перерыва, вновь начал писать подробную автобиографию
и в течение последующих восьми лет с перерывом в 1947—1948 годах работал над вто-
рой частью, которую назвал «Консерватория».
Подлинная авторская рукопись второй, незавершенной части складывается из не-
скольких разнородных по форме частей. Начало — это четырнадцать листов с оборота-
ми, написанных той же скорописью, что и «Детство», и с продолжающейся нумерацией
листов (73—86), которые оканчиваются словами: «Это черновик». В начале первого
522
(по общей нумерации — 73-го) листа значится: «Часть вторая: консерватора я», и
начинается новое, по отношению к первой части, деление на главы. По времени написа-
ния эти четырнадцать листов, по-видимому, относятся к 1939 году (on. 1, ед. хр. 301,
73 — 86 об.).
В дальнейшей работе над «Автобиографией» (после шестилетнего перерыва, о ко-
тором говорилось выше) С. С. Прокофьеву активно помогала М. А. Мендельсон, ставшая
его женой. Сергей Сергеевич вспоминал, диктовал — она записывала, вписывала по его
указаниям отрывки из писем, рецензий, воспоминаний. Весь последующий текст «Авто-
биографии» написан рукой М. А. Прокофьевой (Мендельсон) и содержится в восьми
тетрадях.
Таким образом, продолжением прокофьевского автографа «Автобиографии» являет-
ся тетрать в светло-серой полумягкой обложке, на первой странице которой значится:
«С. Прокофьев. Автобиография (2). Писала М. Мендельсон под диктовку С. Прокофьева.
Этот материал является продолжением 86 листов, написанных рукой С. Прокофьева.
Тетрадь начата 10 мая 1945 г.» и позднейшая приписка рукой С. С. Прокофьева: «оконче-
на 23 июля 1945 г.» (on. 1, ед. хр. 302). Каждая из 96 страниц этой тетради, равно как
и следующей, имеет в правом нижнем углу автограф — подпись самого композитора, —
как бы удостоверяющий подлинность изложенного в тетради. Кроме того, в этой и во всех
последующих тетрадях имеются многочисленные вставки, исправления и дополнения,
сделанные автором, а также нотные примеры, вписанные самим автором. Следующая
тетрадь — 100 листов в твердом коричневом переплете — на первом листе имеет собствен-
норучную надпись С. С. Прокофьева: «С. С. Прокофьев. Автобиография. 3-я тетрадь.
Писала М. Мендельсон под диктовку С. Прокофьева. Тетрадь начата 23 июля 1945, окон-
чена 18 сент. 1945» (оп. 2, ед. хр. 78). Очередная тетрадь — в синем твердом переплете,
52 листа — также имеет собственноручную запись композитора: «С. Прокофьев. Авто-
биография. 4-я тетрадь. Писала М. Мендельсон под диктовку С. Прокофьева. Тетрадь
начата 19 сент. 1945. Окончена 21 июля 1946» (оп. 2, ед. хр. 79). Привлекает внимание
запись С. С. Прокофьева на следующей, стостраничной тетради в твердом коричневом
переплете, где отмечается перерыв в работе: «С. Прокофьев. Автобиография. 5-я тетрадь.
Писала М. Мендельсон под диктовку С. Прокофьева. Тетрадь начата 23 июля 1946.
Окончена 7 июня 1949. (Большой перерыв в 47/48 годах)» (оп. 2, ед. хр. 80). Следующая
тетрадь — в сером твердом переплете, 44 листа текста, надписанная автором: «Сергей
Прокофьев. Автобиография. 6-я тетрадь. Писала М. Мендельсон под диктовку С. Про-
кофьева. Тетрадь начата 10 июня 1949. Окончена 16 ноября 1949» (оп. 2, ед. хр. 81).
Очередная тетрадь — в мягкой желтой обложке, 92 листа; авторская запись на первой
странице: «Сергей Прокофьев. Автобиография. 7-я тетрадь. Писала М. Мендельсон под
диктовку С. Прокофьева. Тетрадь начата 16 ноября 1949. Окончена 19 июня 1950» (оп.
2, ед. хр. 82). Далее следует тетрадь в темно-синем переплете — 96 листов с собствен-
норучной надписью композитора: «Сергей Прокофьев. Автобиография. 8-я тетрадь.
Писала М. Мендельсон-Прокофьев! под диктовку С. Прокофьева. Тетрадь начата 19 ию-
ня 1950. Окончена 26 авг. 1950» (оп. 2, ед. хр. 83). И последняя тетрадь заполнена только
наполовину — 65 листов с надписью на первом: «Сергей Прокофьев. Автобиография. 9-я
тетрадь. Писала М. Мендельсон-Прокофьева под диктовку С. Прокофьева. (Частично
переписывала с его черновиков). Тетрадь начата 28 авг. 1950». Даты окончания нет, так
как работа прервана. Жизнеописание обрывается воспроизведением текста письма автора
Н. Я- Мясковскому, написанного 6 июля 1909 года (оп. 2, ед. хр. 84).
523
Весь рукописный текст второй части «Автобиографии», написанный самим компози-
тором или под его диктовку, разбит на 123 главы. Половина этого текста, с первой по
начало шестьдесят седьмой главы, перепечатана на машинке; это 109 страниц, где есть
несколько поправок рукой автора; в текст главы 53 вписана фраза, отсутствующая
в рукописном тексте: «Один из романсов Аренского «Недавно обольщен прелестным
сновиденьем» я считал лучшим у него и очень любил». Но очевидно, что перепечатанные
листы не сверены с оригиналом, так как есть пропуски и неверно прочтенные слова. Нот-
ные примеры вписаны самим автором (оп. 2, ед. хр. 85).
Кроме этих, описанных выше материалов, которые С. С. Прокофьев предполагал
соединить и составить единую рукопись «Автобиографии», как уже отмечалось, имеется
большое количество черновиков, выписок, планов, схем, набросков; автор собирал их,
систематизировал, создавая заготовки к черновику, на основании которого он диктовал
окончательный текст.
Как вспоминает М. А. Прокофьева (ее воспоминания опубликованы в сборнике
«С. С. Прокофьев», с. 370—397), для Сергея Сергеевича жить — означало работать.
Он работал в любых условиях одинаково интенсивно и целеустремленно. Главное для него
было, конечно, сочинение музыки. И когда в последние годы жизни из-за болезни врачи
ограничили С. С. Прокофьеву время его работы, он все свое «рабочее» время отдавал
только музыке. А «Автобиография»?
«В последние годы болезнь, не уменьшив работоспособности Сергея Сергеевича,
всецело сосредоточила его мысли на творчестве,— рассказывает М. А. Прокофьева.—
В связи с этим он даже оставил незаконченной свою полную автобиографию, которую
ему очень хотелось написать. Пожалуй, это была единственная уступка болезни, о
которой он говорил с сожалением» (там же, с. 371).
Но тем не менее С. С. Прокофьев все-таки урывал время для продолжения этой ра-
боты. Диктовать «Автобиографию» он перестал, но не перестал «заготавливать» материа-
лы, на основании которых, когда врачи снимут ограничение с его рабочего времени, он
смог бы продолжить диктовку...
Среди многочисленных черновых материалов к «Автобиографии» имеется тетрадь,
где С. С. Прокофьев делал такие «заготовки». Это общая многостраничная тетрадь в
твердом коричневом переплете (оп. 2, ед. хр. 86), где среди разных записей обнаруживает-
ся текст, написанный сокращенно (слова без гласных), с различными условными обозна-
чениями, с отсылками в начало и в конец .тетради, с перечеркиваниями и т. п. Вернее
сказать, это — будущий текст, ибо в нем много провалов, белых пятен, а значки, цифры,
пометки, отсылки вокруг этих белых пятен удалось расшифровать не сразу. Только когда
готовились к публикации письма С. С. Прокофьева и Н. Я. Мясковского (их переписка
отдельной книгой вышла в издательстве «Советский композитор» в 1977 году), то соста-
вителями (мною и Н. Р. Яценко) на некоторых письмах были обнаружены легкие каран-
дашные пометки — цифры, обведенные кружочками, — которые совпадали со значками
и пометками в черновой тетради. Это дало ключ к расшифровке. Продолжение изучения
пометок и отсылок привело к тому, что были отысканы письма других корреспондентов
с такими же условными значками. И когда письма легли на стол рядом с черновой тет-
радью, то разъяснились все пометки и значки С. С. Прокофьева: стало ясно, какие от-
рывки из писем следует поместить в текст «Автобиографии», что купюровать, где и каки-
ми авторскими репликами «прокомментировать» то или иное место воспроизводимого
письма.
524
Таким образом, из расшифрованного чернового текста-заготовки, соединенного со
сделанными по указанию автора выписками из писем, удалось реконструировать текст,
который стал продолжением «Автобиографии». Теперь жизнеописание композитора до-
водится до конца 1909 года с небольшим «забеганием» в 1910 год.
По-видимому, здесь уместно сказать о том, что если расшифрованные составителем
тексты «Автобиографии» весьма черновые, трудночитаемые, то нотные примеры, к счастью,
выписаны хотя и карандашом, как и весь текст, но весьма тщательно. Это дает воз-
можность воспроизвести их факсимильно. Нотные примеры в письмах С. С. Прокофьева
и Н. Я. Мясковского, воспроизводимых по указанию автора в этой черновой тетради,
даются также факсимильно, но взяты непосредственно из подлинных писем.
Надо отметить, что реконструированный текст «Автобиографии» не был разделен на
главы. Только в некоторых местах повествование прерывалось строкой и разделительной
чертой. Деление на главы, в соответствии с такими пометками автора и руководствуясь
его принципами, произведено составителем. Новый по отношению к первому изданию
текст «Автобиографии» заключен в главы 124—144. Дата, стоящая в конце черновой
тетради, — 1952 — авторская. 5 марта 1953 года С. С. Прокофьев внезапно умер.
В архиве С. С. Прокофьева сохранилось довольно много материалов, изучение кото-
рых позволяет предположить, что они были использованы автором при написании «Авто-
биографии» как исходный или как дополнительный материал, на который автор иногда
ссылается, а иногда не упоминает вовсе.
К числу таких неупомянутых источников относятся, например, «Воспоминания о дет-
стве С. С. Прокофьева», написанные его теткой, Е. Г. Раевской, в 1924 году (оп. 2, ед.
хр. 605), «Воспоминания о разговорах относительно происхождения Житковых (Шили-
ных)», написанные троюродным братом, С. А. Себряковым, в середине 1920-х годов (оп.
2, ,ед. хр. 606), воспоминания других родственников — К. К. Сеженского и Н. П. Фалее-
вой (on. 1, ед. хр. 1014), а также переписка с родственниками и знакомыми родителей
композитора.
Одним из источников, на который С. С. Прокофьев ссылается и частично включает
в «Автобиографию», являются «Воспоминания о детстве и юности Сергея Прокофьева»,
написанные, вернее, продиктованные его матерью, М. Г. Прокофьевой, в 1922 году; запи-
саны и перепечатаны они были Б. Н. Башкировым (on. 1, ед. хр. 1005). По машинописно-
му тексту этих воспоминаний С. С. Прокофьевым сделаны многочисленные поправки,
и те отрывки воспоминаний, что композитор приводит в «Автобиографии», даны им в
отредактированном и исправленном варианте. В этом же варианте воспоминания
М. Г. Прокофьевой опубликованы в сборнике «С. С. Прокофьев», с; 331—340.
«Воспоминания о Сереже Прокофьеве», написанные другом семьи Прокофьевых,
ветеринарным врачом В. М. Моролёвым в 1946 году, представляют собой семь страни-
чек убористой рукописи, где диалоги даны сплошь в строку (on. 1, ед. хр. 1002). Помещая
отрывки из этих воспоминаний в «Автобиографию», С. С. Прокофьев точно воспроизводит
текст, ио диалоги разбивает на абзацы. В том же 1946 году были написаны «Воспомина-
ния о С. С. Прокофьеве и его родителях» М. К. Моролёвой, отрывки из которых также
помещены в «Автобиографию». Подлинник воспоминаний представляет собой девять стра-
ниц текста, переписанного аккуратным почерком В. М. Моролёва — мужа М. К. Моро-
лёвой — и только подписанных ею (оп. 2, ед. хр. 601) . Полностью воспоминания Моро-
лёвых напечатаны в сборнике «С. С. Прокофьев», с. 340—350.
525
Детский дневник, каждодневные записи в котором велись С. С. Прокофьевым с
15 июля и до конца 1903 года, с небольшими пропусками воспроизведен им в «Автобио-
графии». К сожалению, в настоящее время из ста десяти страниц разноформатных листоч-
ков с карандашными записями двенадцатилетнего Сережи Прокофьева начальные шесть
страниц оказались утраченными; первая сохранившаяся запись относится к 26 июля
и начинается со слов: «Встал рано...» (on. 1, ед. хр. 305).
Документальными источниками, близко примыкающими к дневнику, являются две
тетради с различными записями, которые дали автору богатый материал для воспоми-
наний. Тетради эти сохранились. Одна из них в картонном черно-зеленом рябоватом пе-
реплете содержит 370 страниц, на первой странице значится: «Начата 1904-го года,
15-го февраля» (on. 1, ед. хр. 306; при дальнейших ссылках именуется — тетрадь, ед.
хр. 306); другая тетрадь— 180 страниц, в черно-белой рябоватой твердой обложке, с за-
писью на первой странице: «Начата 20-го июня 1905» — и велась, судя по записям, до се-
редины 1907 года (on. 1, ед. хр. 307; при дальнейших ссылках именуется — тетрадь, ед. хр.
307). В «Автобиографии» С. С. Прокофьев довольно подробно рассказывает о содержа-
нии этих тетрадей, воспроизводит отрывки из описания ходульных боев и игры в крокет
и т. п. Многие страницы тетрадей публикуются в качестве иллюстраций «Автобиографии».
Письма С. С. Прокофьева к отцу за 1902—1906 годы сохранились. Писал он часто
и очень подробно. За этот же период имеются и письма М. Г. Прокофьевой мужу, где она
тоже довольно подробно рассказывает о всех обстоятельствах жизни сына. Как свои
письма к отцу, так и письма матери к нему С. С. Прокофьев обильно цитирует в «Авто-
биографии» и использует как материал для повествования.
Писем к отцу за 1907 и последующие годы нет. С. С. Прокофьев отмечает в «Авто-
биографии», что письма за эти годы были подобраны, пронумерованы и подготовлены
к переплету, но не сохранились. Поэтому в описании событий последующих лет использо-
ваны письма других лиц и черновики собственных писем, уцелевшие до настоящего
времени.
Это, во-первых, черновики писем В. М. Моролёву, с которым С. С. Прокофьев играл
в шахматы по переписке и в этих же письмах рассказывал о музыкальных новостях сто-
лицы, делился своими композиторскими планами, сообщал о консерваторских занятиях.
Часть этих писем написана в несколько столбцов на больших листах бумаги, карандашом,
очень неразборчиво — «прокофьевской» скорописью, правда, еще не совсем сформиро-
вавшейся. Несколько ответных подлинных писем В. М. Моролёва С. С. Прокофьев вос-
производит в последних главах «Автобиографии».
Рассказывая о дружбе с двумя соученицами по «научным» классам консерватории —
Л. М. Глаголевой и В. В. Алперс — С. С. Прокофьев помещает в «Автобиографии» отрыв-
ки из своей с ними переписки. Надо отметить, что если дружба с Л. М. Глаголевой угасла
с окончанием консерватории, то с В. В. Алперс она продолжалась в течение всей жизни
композитора. В консерваторские годы В. В. Алперс вела дневник; в период, когда писалась
«Автобиография», она показала его С. С. Прокофьеву, и ои нашел в нем несколько инте-
ресных для себя страниц, содержащих фактические, с точными датами сведения о себе,
о своем друге Максе Шмидтгофе, о консерваторских событиях. Сделав несколько собствен-
норучных выписок из дневника, С. С. Прокофьев попросил В. В. Алперс сделать для него
выписки всех тех мест, где есть упоминания о нем. В. В. Алперс исполнила просьбу ком-
позитора, и извлечения из этих выписок он поместил в главы НО, 111, 112, 120 и 121
«Автобиографии». Когда готовилось первое издание «Автобиографии», подлинных днев-
526
никовых выписок В. В. Алперс в архиве С. С. Прокофьева не оказалось. Они были воз-
вращены владелице по ее настоятельной просьбе вдовой композитора. «Выполняя Вашу
просьбу, — писала М. А. Прокофьева, — отдала Вашему брату тетради с выписками из
Вашего дневника и фотографии. Пометы в тетрадях были сделаны Сергеем Сергеевичем,
когда он их просматривал,— очевидно, он не предполагал, что Вы давали их ему на вре-
мя» (из черновика письма к В. В. Алперс 20 октября 1955 г., ф. 1929, оп. 3, ед. хр.
392). В 1974 году ЦГАЛИ приобрел у В. В. Алперс эти выписки из ее дневников — две
тонкие тетрадочки с многочисленными пометками и разметками композитора. По его
разметкам и отсылкам удалось заполнить пробелы в черновике ранее не публиковавшихся
глав — в частности, в главу 136 помещены выдержки из дневниковых записей В. В. Ал-
перс, собственноручно размеченные композитором. Следует отметить, что существуют
воспоминания В. В. Алперс о С. С. Прокофьеве — «Из прошлого», и они напечатаны
в сборнике «Сергей Прокофьев». Статьи и материалы. Редакторы-составители И. В. Не-
стьев и Г. Я. Эдельман. Изд. 2-е. М., 1965, с. 233—251. В дальнейшем при ссылках это
издание будет именоваться — сборник «Сергей Прокофьев». Здесь же опубликованы шесть
писем С. С. Прокофьева к В. В. Алперс за 1909—1910 годы (с. 334—341). Все подлинные
письма С. С. Прокофьева к В. В. Алперс в настоящее время находятся за 1910 —
1914 годы — в Государственном центральном музее музыкальной культуры им.
М. И. Глинки (ГЦММК), а за 1926—1951 годы — в Ленинградском институте театра,
музыки и кинематографии (ЛИТМК); публикацию последних см. в «Музыкальном на-
следстве», т. 1. М., 1962, с. 422—444. Подлинные письма В. В. Алперс и Л. М. Глаго-
левой хранятся в ЦГАЛИ, равно как и черновики ответных писем С. С. Прокофьева,
которые воспроизводятся в «Автобиографии».
Летнюю переписку 1908 года с консерваторским товарищем, соучеником по дирижер-
скому классу А. И. Канкаровичем, проходившим дирижерскую практику в Воронеже,
С. С. Прокофьев почти целиком помещает в «Автобиографию». А из переписки с другим
консерваторским товарищем — пианистом Б. С. Захаровым С. С. Прокофьев выбирает
лишь несколько писем лета 1908 года и несколько подробнее воспроизводит переписку
лета 1909 года. С. С. Прокофьев обстоятельно комментирует их и осуждает себя за
свой тон и стиль, взятый им в письмах к своему большому другу — Максу Шмидтгофу
хотя переписку с ним летом 1909 года почти целиком, с очень небольшими сокращениями
дает в «Автобиографии». Письма товарищей даны по подлинникам, ответные письма —
по сохранившимся черновикам С. С. Прокофьева.
Письмо С. С. Прокофьева к А, Н. Есиповой, о котором он подробно рассказывает,
воспроизводится также по черновику.
Письмам Ч. — шахматного партнера С. С. Прокофьева — несколько не повезло.
Двух писем, отрывки из которых композитор помещает в главе 131, обнаружить не уда-
лось; сохранилось лишь письмо, что помещено в главе 137. Так как данный корреспон-
дент С. С. Прокофьева проявлял осуждаемые наклонности, о чем автор «Автобиографии»
довольно подробно рассказал в главе 99, он счел необходимым скрыть его под псевдони-
мом, который и "-охраняется при публикации.
Письма Р. М. Глиэра воспроизводятся по подлинникам; ответы, то есть письма
С. С. Прокофьева, даны по сохранившимся в его архиве черновикам и выверены по под-
линникам, находящимся в архиве Р. М. Глиэра в ЦГАЛИ. Почти все письма С. С. Про-
кофьева Р. М. Глиэр использовал в своих воспоминаниях о нем, опубликованных в сбор-
нике «С. С. Прокофьев» (с. 350—370).
527
Совершенно особое место в «Автобиографии» занимает переписка С. С. Прокофьева
и Н. Я. Мясковского. Автор помещает тридцать пять писем (в том числе записок)
своему старшему другу и приводит четырнадцать ответных; делает частые ссылки на
факты, события, разговоры, освещенные в других письмах этой переписки. Творческие
письма двух начинающих композиторов исключительно интересны и содержательны. Под-
робные рассказы о собственных работах перемежаются обстоятельными критическими
разборами сочинений друг друга, и все это богато иллюстрируется нотными примерами.
Отступая несколько от «Автобиографии», хочется отметить, что переписка С. С. Про-
кофьева и Н. Я. Мясковского продолжалась в течение всей жизни обоих композиторов.
Некоторые письма из этой переписки были опубликованы в сборнике «С. С. Прокофьев»
и во втором томе двухтомного сборника «Н. Я. Мясковский. Собрание материалов». Ре-
дактор-составитель С. И. Шлифштейн. Изд. 2-е. М., 1964 (изд. 1-е— 1959, 1960);
при дальнейших ссылках второй том этого издания: «Литературное наследие. Письма» бу-
дет именоваться — сборник «Н. Я- Мясковский». Полностью переписка двух композиторов
за 1907—1950 годы, как упомянуто выше, вышла отдельной книгой: «С. С. Прокофьев
и Н. Я. Мясковский. Переписка». Редакционная коллегия — Д. Б. Кабалевский,
А. И. Хачатурян, Д. Д. Шостакович, составители М. Г. Козлова и Н. Р. Яценко, коммен-
тарии В. А. Киселева. М., 1977. Письма С. С. Прокофьева, бережно хранимые Н. Я. Мяс-
ковским, судя по пометам, были предоставлены автору для работы над «Автобиографией»
и для возможной их публикации. Теперь эти письма в составе архива Н. Я. Мясковского
находятся в ЦГАЛИ. Письма Н. Я- Мясковского С. С. Прокофьеву отложились в архи-
ве адресата; здесь же, в архиве С. С. Прокофьева, сохранились черновики некоторых
ответных писем. Между чистовым экземпляром письма и черновиком, как правило, нет
разночтений, однако, выставляя в черновике точную дату и место написания письма, в
чистовом экземпляре С. С. Прокофьев выставляет только год, опуская число и месяц.
Некоторые юношеские сочинения С. С. Прокофьева и Н. Я. Мясковского, упоминае-
мые в их переписке, не уцелели или, претерпев изменения, вошли в новые опусы более
позднего времени. Поэтому наброски музыкальных тем, разборы или просто упоминания
тех или иных сочинений в письмах позволили автору «восстановить по памяти» многие
детские и юношеские сочинения, нотные примеры из которых автор помещает в «Авто-
биографии».
Что касается других источников для «восстановления по памяти» или просто для
цитирования нотных примеров, то о них С. С. Прокофьев подробно рассказывает в «Ав-
тобиографии». Это рукописи его детских сочинений. Правда, с сожалением приходится
констатировать, что нескольких детских рукописей, которые С. С. Прокофьев подробно
описывает в «Автобиографии», в настоящее время в архиве композитора нет.
Часто упоминается «Каталог детских сочинений», который С. С. Прокофьев начал
вести, по-видимому, в 1902 году и куда внесены сочинения 1896—1903 годов с указанием
названий и обозначением начальных тактов. «Каталог детских сочинений» заполнялся
не очень аккуратно. Так, для некоторых сочинений, название которых указано, оставлено
место, а нотные примеры не вписаны. Несколько таких «пустот» заполнены автором, судя
по почерку, в более позднее время, вероятно в период писания «Автобиографии» (on. 1,
ед. хр. 208). При всех дальнейших ссылках на «Каталог» шифр хранения опускается.
Называя автора, но не указывая источник, С. С. Прокофьев цитирует еще один
интересный документ. Это несброшюрованная тетрадь, на первой странице которой зна-
чится: «Список рукописей С. Прокофьева, хранящихся у Б. В. Асафьева (детские и юные
528
годы 1896—1910)». Этот «Список», составленный Б. В. Асафьевым, содержит подробное
описание прокофьевских рукописей с указанием названий, тональности, даты сочинения;
здесь же даны разбор и характеристика произведений, выписаны музыкальные темы, в
которых Б. В. Асафьев находит истоки, получившие развитие в дальнейшем творчестве
С. С. Прокофьева. Этот документ ценен и как эскиз музыковедческой работы Б. В. Асафье-
ва, и как свидетельство существования некоторых сочинений С. С. Прокофьева, не уцелев-
ших до сегодняшнего дня. «Список» был передан С. С. Прокофьеву вместе с возвращен-
ными рукописями и находится в его архиве (оп. 2, ед. хр. 623), при дальнейших ссылках
он будет именоваться «Список Асафьева» без обозначения шифра хранения.
Таковы главные источники, положенные автором в основу «Автобиографии» и
обильно в ней цитируемые.
Из приведенных выше описаний подлинников «Автобиографии» н ее составных ча-
стей видно, какое это сложное и многослойное произведение. Поэтому и работа по подго-
товке «Автобиографии» к изданию была сложной и проводилась в несколько этапов.
Прежде чем приступить к редактированию и унификации текста, надо было составить
единый текст, проведя его текстологический анализ. Этому предшествовали два вида
подготовительной работы. Первый — составление единого текста «Автобиографии» из
различных по форме авторских и авторизованных рукописей и машинописных перепе-
чаток; к этому следует добавить особой сложности работу по реконструкции последних
двадцати глав, подготовленных ко второму изданию, о чем подробно рассказано несколь-
ко выше (с. 524—525). Второй — выявление, определение, сравиенне, уточнение докумен-
тальных материалов, тексты которых включены С. С. Прокофьевым в «Автобиографию».
В этом виде работы были свои сложности: почти все документы — труднодоступные ар-
хивные материалы, а то обстоятельство, что более ста отрывков текстов автор дает без
точных дат или с ошибками в ссылках, усугубляло трудность их отыскания. После того
как был составлен единый текст «Автобиографии», проводилась работа по редактированию
и унификации. Однако наличие разнородных документальных источников и различный
подход к ним самого автора сделали невозможным соблюдение единого принципа при
подготовке и редактировании текста.
Для публикации первой части — «Детства» — первоначально был взят машинопис-
ный экземпляр, но при сверке его с авторской черновой рукописью в ием обнаружи-
лось много неточностей, пропусков целых фраз или отдельных слов, неправильно раскры-
тых сокращений; весь текст был выверен и восстановлен по черновому автографу, кото-
рый и следует считать положенным в основу публикации. При' расшифровке прокофьев-
ской скорописи (выписаны полностью слова, написанные с сокращениями и пропуском
гласных букв, заменены числовые обозначения словесными) допущено отступление от
общепринятых правил публикации, обязывающих все восстановленные пропуски заклю-
чать в квадратные скобки. Квадратные скобки употреблены только в тех словах, первич-
ная расшифровка которых была неверной или в прочтении которых можно допустить
двоякое толкование.
Те же условия подготовки текста соблюдены при расшифровке четырнадцати листов,
составляющих начало второй части — «Консерватории». Остальной текст, положенный
в основу публикации второй части, взят из тетрадей, написанных рукой М. А. Прокофье-
вой (М. Мендельсон) под диктовку автора с его поправками и дополнениями. Здесь
сокращений немного: т. к., т. е., напр. и часто встречаемая фамилия Римского-Корсакова,
529
написанная иногда P.-Корсаков, а иногда — Р.-Корс. В публикации фамилия Римского-
Корсакова везде дана полностью, без употребления квадратных скобок, равно как и пере-
численные выше выражения. Текст второй части «Автобиографии», взятый из тетрадей,
дополнен одной фразой из главы 53 машинописного экземпляра (см. с. 524). Полностью
расшифрован и сокращенный прокофьевский текст из черновой тетради, составивший
главы 124—144 «Автобиографии».
Как в первой, так и во второй частях «Автобиографии» все фразы, имевшие
явные пропуски отдельных слов, были дополнены, дописанное заключено в квадратные
скобки. Явные описки, ошибки, несогласованность падежных окончаний исправлены
без оговорки; все исправления иного характера оговорены в комментариях в каждом
отдельном случае.
Переводы иностранных слов, сделанные при редактировании, помещены в подстроч-
ные примечания; те переводы иностранных слов, что заключены в круглые скобки и
помещены непосредственно в тексте «Автобиографии», сделаны самим автором.
Проведена частичная унификация: названия всех опер, спектаклей, книг заключены
в кавычки; цифровые обозначения симфоний, сонат, актов и картин опер, песенок,
серий, а также возрастов, расстояний, протяженности времени и т. п. заменены сло-
весными, например: первая симфония, первая картина, первая песенка первой серии,
одиннадцать лет и т. п. Такие слова и выражения, как: то есть, так как, например,
рублей, копеек, километров, часов, минут — везде даны полностью. При унификации
пунктуации учтена ремарка С. С. Прокофьева в тексте его дневника: «Большая любовь
к двоеточиям, которая сохранилась и до сих пор» (с. 112).
Редакторские купюры — небольшие сокращения текста «Автобиографии» — обозна-
чены многоточием в квадратных скобках.
Все сказанное выше относится в основном к авторскому, повествовательному тексту
«Автобиографии». Передача текста источников: дневника, писем, воспоминаний — имеет
некоторые особенности, что обусловлено, как уже говорилось, различным подходом
самого автора к публикуемым документам.
Тексты публикуемых документальных материалов даются по подлинникам, с исправ-
лением тех ошибок, неточностей и даже авторских правок, которые С. С. Прокофьев
допустил в этих текстах, помещая их в «Автобиографии»; а порой ошибки возникали
случайно: С. С. Прокофьев в своих черновиках воспроизводил тексты документов
сокращенно, прокофьевской скорописью, при перепечатке или при записи текста под
диктовку создавались «варианты» этой расшифровки, отличные от подлинника. Вы-
верка текстов самим автором не была проведена, это сделано теперь, при подготовке
«Автобиографии» к изданию.
Документальные материалы публикуются по современной орфографии и пунктуа-
ции, с соблюдением авторских особенностей. Здесь же уместно отметить, что при прове-
дении общей унификации текста «Автобиографии» в текстах документов проявлена
большая осторожность — так, например, соблюдены характерные особенности в написании
обозначения времени: 7*/г часов или Р/г— 2 недели; все редакторские конъектуры в
сокращенно написанных именах собственных, фамилиях, названиях и словах (если это
не общепринятые сокращения) даны в квадратных скобках.
Помещая подлинные тексты дневников, писем, воспоминаний в «Автобиографию»,
С. С. Прокофьев часто прямо в самом тексте этих подлинников дает свое авторское
пояснение того или иного события. Эти авторские пояснения в авторской рукописи
530
«Автобиографии» заключены иногда в круглые, иногда в квадратные скобки. В настоя-
щей публикации «Автобиографии» все авторские пояснения по тексту подлинников
помещены в угловые скобки: <>, чтобы не смешивать их с круглыми скобками, быв-
шими в самом подлинном тексте, и отличать от квадратных скобок, употребляемых
редактором. Иногда автор длинное и пространное описание какого-либо эпизода заме-
няет коротким, лаконичным и помещает его в цитируемый текст документа, никак, не
оговорив эту замену. Такие авторские «вольности» по отношению к подлинному докумен-
ту . также выделены в угловые скобки. Авторские купюры в подлинниках обозначены
многоточием в таких же угловых скобках: <... > в отличие от редакторских купюр:
[...]. Единственное во всем тексте «Автобиографии» авторское примечание, вынесенное
им под строку (в конце главы 2, с. 12), при проведении унификации «поднято» в текст,
но заключено в угловые скобки.
Публикация детского дневника С. С. Прокофьева имеет некоторые отличия. Автор-
ские купюры в тексте дневниковых записей не обозначены, так как они объяснены самим
автором: «Для начала я приведу несколько дней полностью, затем буду выбрасывать
то, что никак не интересно» (с. 111). Однако несколько таких «неинтересных», с точки
зрения автора, записей в дневнике все-таки могут представить фактический интерес,
и они воспроизведены в комментариях. Встречающиеся в дневнике имена, отчества и
фамилии, записанные сокращенно, даны полностью в тех случаях, когда при перенесении
текста дневника в «Автобиографию» автор сам выписал их полностью; те, что раскрыты
при редактировании, даны с применением квадратных скобок. Неточные названия книг,
упомянутых в дневнике, оставлены без исправлений, уточненные названия даны в ком-
ментариях.
Включая в «Автобиографию» тексты писем, С. С. Прокофьев предпосылает им
заголовок, где отмечаются: корреспондент, адресат, место отправления и назначения;
дается двойная дата: по старому и новому стилю. Однако около ста писем процитирова-
но в «Автобиографии» без всяких заголовков и отсылок к датам. Для уточнения данных
и соблюдения единообразия все публикуемые или процитированные автором письма
прокомментированы. В комментариях отмечается: публикуется ли письмо целиком или
отрывок из него, указывается корреспондент или адресат, дата, шифр (место хранения
подлинника) и ссылка на публикацию, если таковая имела место.
Все нотные примеры по тексту «Автобиографии» — автографы С. С. Прокофьева
и воспроизводятся факсимильно; исключение составляет «Индийский галоп» (с. 31),
автограф которого не сохранился, а также примеры в главах 124 и 125, где воспроиз-
водится факсимиле из писем Н. Я- Мясковского.
Фотографии, иллюстрирующие «Автобиографию», подобраны при подготовке ее
к изданию из фондов ЦГАЛИ, ГЦММК и частных собраний. Факсимильные прокофьев-
ские подписи, воспроизведенные под некоторыми фотографиями, взяты из тетради, при-
ложенной к группе фотографий, которые С. С. Прокофьев отобрал, пронумеровал и
прокомментировал, предполагая поместить их в альбом. Эти фотографии и тетрадь
в настоящее время хранятся в ЦГАЛИ (ф. 1929, оп. 3, ед. хр. 335).
С. С. Прокофьев стремился быть точным в изложении фактов и событий своей био-
графии. Однако в тех случаях, когда он не мог опереться на документы, память подводила
его, и факты и события несколько сдвигались им во времени. Автор предвидел возмож-
ность неточностей и на одной из страниц «Автобиографии» позволил себе следующее
531
отступление: «Но в том-то и горе, что если писатель проврется одни раз и будет в том
уличен, ему не поверят и в тысяче других случаев. Я колебался долго и прервал работу
над автобиографией на несколько лет, но затем решил, что, может быть, неточностей
будет ие так много и благосклонные читатели простят меня хотя бы за те из моих
сочинений, которые они любят (а если не любят, то ведь они не будут читать этой
автобиографии)» (с. 330).
Неточностей, действительно, не так уж много, но они есть. Явные ошибки в датах
исправлены в тексте «Автобиографии», и исправления оговорены в комментариях. Также
в тексте исправлены ошибки, которые можно отнести к опискам, например, когда
g-шоИ’ная рапсодия И. Брамса дважды названа «балладой»; или юмореска Э. Грига,
нотный пример из которой приводится автором, названа «нувеллеттой» и т. п.
Ошибки другого рода — перенесение событий из одного года в другой или совме-
щение нескольких событий в одно — ие исправлялись. Это относится, например, к опи-
санию экзамена по фортепиано (где С. С. Прокофьев играл фугу Д. Букстехуде), сдви-
нутого на два года вперед. На один-два года вперед переносит автор гастрольные
выступления И. Гофмана. Посещение концерта, где исполнялась «Поэма экстаза»
А. Н. Скрябина, могло иметь место 31 января, а не 16 февраля 1909 года, как об этом
рассказывает С. С. Прокофьев. Есть еще несколько неточностей подобного рода: так,
рассуждение о докторском звании, которое А. К- Глазунов получил в 1907 году,
С. С. Прокофьев вкладывает в уста отца уже в 1904 году; в 1906 году С. С. Про-
кофьев дважды ведет обстоятельный разговор с А. П. Максутовой, которая умерла
в 1905 году; или Я. Д. Беккер, умерший в 1901 году, выступает действующим лицом
в 1908 году. Все то, что удалось установить и уточнить, обосновано в комментариях.
Но эти «временное сдвиги» и «отклонения» ие умаляют значения фактов и достоинств
их подробного и красочного описания. А за то, что память чуточку подводит автора,
он испрашивает извинения у «благосклонного читателя».
Надо надеяться, что читатель извинит и те небольшие разночтения, что существуют
в тексте «Автобиографии»; они несущественны и потому не исправлялись и никак
не оговаривались. Ведь не беда, если однажды С. С. Прокофьев помещает больницу
в двадцати пяти, а почту в восьми километрах от Сонцовки, а в другом месте
«Автобиографии» располагает их в двадцати трех и семи километрах. Работа ведь не
была закончена, и этим можно объяснить некоторую неотделанность деталей. Но это
не относится к тем повторам, что имеют место в тексте «Автобиографии». Говоря
об одних и тех же фактах, событиях, людях, С. С. Прокофьев иногда повторяется,
но ие от забывчивости или неотделанности незаконченной работы. Это — особенность
повествовательного прокофьевского стиля, и каждый повтор имеет новый оттенок и
несет совершенно особую смысловую нагрузку. Эти повторы, характерный для
С. С. Прокофьева оборот «как ни так» (вместо привычного — как-никак), редко встре-
чаемое употребление глаголов в форме взлез, взошел и некоторые другие стилевые
особенности прокофьевской речи — ограждены от редакторской правки.
В тексте «Автобиографии» С. С. Прокофьев, упоминая о некоторых своих сочине-
ниях, как, например, о «Классической симфонии», говорит, что об этом будет сказано
позже. Но так как воспоминания хронологически обрываются раньше, в комментариях
помещено несколько отрывков из «Краткой автобиографии» композитора, относящихся
к упомянутым произведениям.
532
В комментариях использованы материалы ЦГАЛИ СССР: личный архив самого
С. С. Прокофьева; материалы архивов — Б. В. Асафьева (ф. 2658), Н. Я. Мясковского
(ф. 2040), Р. М. Глиэра (ф. 2085), С. И. Танеева (ф. 880); материалы архивов
издательств — П. И. Юргенсона (ф. 952) и А. С. Гутхейля (ф. 953); коллекция программ
(ф. 993), а также материалы других фондов. Использована также коллекция программ
и некоторые другие материалы архива А. Б. Гольденвейзера, находящегося в его квар-
тире-музее (филиал ГЦММК).
В комментариях публикуется несколько отрывков из «Дневника» С. И. Танеева,
хранящегося в Доме-музее П. И. Чайковского в Клину; выписки из «Дневника» пре-
доставлены Л. 3. Корабельниковой из подготовленного ею издания, осуществляемого
издательством «Музыка». В комментариях часто упоминается и цитируется книга
Н. А. Римского-Корсакова «Летопись моей музыкальной жизни» в издании Музгиза
1955 года; при ссылках это издание именуется «Летопись» Н. А. Римского-Корсакова.
Названия других печатных источников, кроме упомянутых выше сборников «С. С. Про-
кофьев», «Сергей Прокофьев» и «Н. Я. Мясковский», даются полностью там, где онй
упоминаются.
Все даты в комментариях даны по старому стилю, как это принято при датировке
событий, происшедших до 1 февраля 1918 года.
Настоящее издание «Автобиографии» С. С. Прокофьева является вторым, дополнен-
ным изданием. Первое — публикация «Автобиографии» отдельной книгой — вышло в
издательстве «Советский композитор» в 1973 году. Ранее первая часть — «Детство»—
в сокращенном варианте была опубликована во втором издании сборника
«С. С. Прокофьев»; отрывки из второй части — «Консерватории» — были помещены в
журнале «Советская музыка» № 3 за 1963 год, в № 3, 4 и 6 за 1972 год и в журнале
«Музыкальная жизнь» № 8 за 1966 год; отрывки из впервые публикуемых во втором
издании «Автобиографии» глав 124—144 были напечатаны в журнале «Советская
музыка» Ns 5, 7 и 8 за 1976 год.
М. Козлова
КОММЕНТАРИИ
1 Д. С. Инштетов в письме С. С. Прокофьеву 16 июля 1947 года рассказывает
об их общем прадеде: «Ваша бабушка Анна Васильевна и мой отец Семен Василье-
вич— родились в с [еле] Мещерском Московской] губ[ернии] Серпуховского уезда
от шведа Инштедта, женившегося на побочной дочери барона Боде-Колычева из рода
митр[ополита] Филиппа. Этот швед был выписан из Швеции на строительство Боль-
шого] Кремлевского дворца бароном Боде. После окончания работ Боде привез его в
Мещерское, на свое собс [твенное] строительство» (on. 1, ед. хр. 426).
2 О. Ю. Филимонова, в замужестве Смецкая. Каких-либо написанных воспоминаний
О. Ю. Смецкой нет. Вероятно, С. С. Прокофьев передает ее устные рассказы, краткая
запись которых — с пометой: «Встречи с О. Ю. Смецкой 20—21 авг. 1935 в Сухуме»—
сохранилась среди черновиков и материалов «Автобиографии» (on. 1, ед. хр. 304,
л. 1 об.). Добрые отношения с О. Ю. Смецкой С. С. Прокофьев поддерживал долгие
годы, о чем свидетельствует сохранившаяся переписка с нею и ее близкими, у которых
он расспрашивал о подробностях ее смерти, последовавшей 12 октября 1940 года
(on. 1, ед. хр. 693; оп. 2, ед. хр. 274, 477).
3 Из письма М. Г. Житковой С. А. Прокофьеву 10 ноября 1876 года (on. 1, ед.
хр. 1047); подлинный текст из «Горя от ума» А. С. Грибоедова: «Ах! боже мой! что
станет говорить Княгиня Марья Алексевна!»
4 Бракосочетание родителей С. С. Прокофьева состоялось не 25, а 27 апреля, о
чем свидетельствует следующая документальная запись на нотариальной копии метри-
ческого свидетельства его матери:
«Предъявительница сего, дочь крепостного Григория Никитина Жидкова, девица
Мария Григорьевна Жидкова, сего тысяча восемьсот семьдесят седьмого (1877) года,
апреля двадцать седьмого (27) дня повенчана первым законным браком с личным по-
четным гражданином Сергеем Алексеевым Прокофьевым. [...]»
Это метрическое свидетельство М. Г. Прокофьевой вместе с некоторыми другими
документами, а также нотариальная копия свидетельства самого С. С. Прокофьева
поступили в ЦГАЛИ в 1968 году (оп. 3, ед. хр. 511, л. 2).
5 С. С. Прокофьев не ошибается в определении года рождения матери, что под-
тверждается следующим документом:
«Копия.
Свидетельство
Сим свидетельствуем, что С. Петербургские Семеновские церкви, что в Моховой
улице, в метрических книгах в первой части о родившихся под № 5 женского пола зна-
чится: графа Дмитрия Николаевича Шереметева у крепостного крестьянина дворового
человека Григория Никитина Жидкова и законной его жены Анны Васильевой, от
первого их брака, обоих православного вероисповедания, дочь Мария родилась и мо-
литвована декабря двадцать пятого тысяча восемьсот пятьдесят пятого года, а крещена
января седьмого числа тысяча восемьсот пятьдесят шестого года; при крещении ее
534
восприемниками были: граф Дмитрий Николаевич Шереметев и тавастгусского перво-
статейного купца Евграфа Семеновича Кравцова жена Анастасия Матфеевна.
1856 года августа 6 дня. Подлинное подписали: 1...]» (оп. 3, ед. хр. 511, л. 1).
6 Юзовка — Сталино (с 1924 года) — Донецк (с 1961 года).
7 добрыми знакомыми остались только доктор и ветеринар... Доктор — А. Э. Ре-
берг, его жена Мария Иосифовна и дочери Вера, Нина, и Зина, жившие в двадцати
пяти километрах от Сонцовки, были частыми гостями семьи Прокофьевых; ветеринаров,
с которыми поддерживались добрые отношения, было два — Н. Я. Кленов и сменивший
его в должности в 1904 году В. М. Моролёв.
8 У С. С. Прокофьева от брака с Л. И. Прокофьевой (урожд. Кодиной) было двое
сыновей — Святослав и Олег.
9 Пятая симфония П. И. Чайковского написана в 1888 году, шестая — в 1893 году.
10 «Шехеразада»— симфоническая сюита по <1001 ночи» для оркестра, ор. 35
была сочинена Н. А. Римским-Корсаковым в июле 1888 года. В этом же году им был
оркестрован польский из «Бориса Годунова» М. П. Мусоргского; работа по оркестровке
всей оперы приходится на 1895—1896 годы.
11 Своим днем рождения С. С. Прокофьев называет 11 апреля (или 23 апреля по
новому стилю) 1891 года. Однако в метрическом свидетельстве его день рождения
записан 15 апреля, что соответствует 27 апреля по новому стилю:
«Копия.
Свидетельство
По указу его нмп. величества, из Екатеринославской духовной консистории, выдано
сие в том, что по метрическим книгам Петровско-Павловской церкви села Сонцовки,
Бахмутского уезда за 1891 год под № 20 записан акт следующего содержания:
«Тысяча восемьсот девяносто первого года рожден пятнадцатого апреля, и крещен
двадцать третьего июня, Сергей; родители его: московский почетный гражданин Сергей
Алексеев Прокофьев и законная жена его Мария Григорьева, оба православные. Кре-
стил священник Андрей Павловский с псаломщиком Евфимием Соколовским. Восприем-
никами были: харьковский купец Петр Алексеевич Прокофьев и петербургского при-
дворного служителя Григория Жидкова дочь девица Татиана Григорьева».
Гербовый сбор уплачен июня 15 дня 1904 г. Подписан 1...1» (оп. 3, ед. хр.
201, л. 1).
1 2 В архиве С. С. Прокофьева имеется несколько свидетельств о первых произне-
сенных им фразах. Так, Е. Г. Раевская вспоминает: «Говорить Сережа начал очень
рано, говорил он очень внятно, раздельно, медленно. Однажды во время отсутствия
матери он со своей теткой подошел к окну н увидел в окно кур. До тех пор ничего
не говоря, он сказал сразу целой фразой: «петушков пятнадцать будет». Конечно все были
этим очень удивлены» (оп. 2, ед. хр. 605, л. 3 об). М. К. Моролёва об этом же рас-
сказывает так: «...семи месяцев от роду, сидя у матери на руках, Сережа увидел через
окно во дворе кур и закричал: «мама! мама! петуски, петуски» (оп. 2, ед. хр. 601,
л. 4). Хотя воспоминания несколько отличны друг от друга, но они являются как бы
вариациями на одну тему, что и позволило С. С. Прокофьеву «установить» аутентич-
ность своей первой фразы.
13 17 мая 1921 года С. С. Прокофьев дирижировал премьерой своего балета «Сказка
про шута, семерых шутов перешутившего»,- в парижской постановке которого (дяги-
левская антреприза) принимал участие художник М. Ф. Ларионов.
14 О «Воспоминаниях» М. Г. Прокофьевой см. в послесловии, с. 525.
15 «Индийский галоп», allegro, F-dur. Подлинник не сохранился; существует лишь
запись трех тактов в «Каталоге», где упомянутое сочинение значится так: «Индейский
галоп. 1896 г., конец лета». О «Каталоге» см. в послесловии, с. 528.
16 Вальс, moderate, C-dur — запись шести тактов в «Каталоге». Марш, andante,
C-dur — запись четырех тактов в «Каталоге». Рондо, allegretto, C-dur — запись десяти
тактов в «Каталоге».
17 Марш, allegro, h-moll (D-dur) —запись пяти тактов в «Каталоге».
18 Марш в четыре руки, andante, C-dur — запись пяти тактов в «Каталоге».
*9 В архиве С. С. Прокофьева упомянутый альбом отсутствует.
535
20 «Les malheurs de Sophie» («Приключения Сонечки»)—повесть детской писа-
тельницы графини С. Ф. Сегюр (de S£gur), писавшей по-французски. Ее перу принадле-
жат также упоминаемые в «Автобиографии»: «La Roche aux mouettes», «Apr£s la
pluie le beau temps», «La soeur de Gribouille».
21 «Шредер» — марка роялей по названию фирмы — фортепианной фабрики,
основанной в Петербурге в 1818 году И. Ф. Шредером.
22 Описываемая С. С. Прокофьевым авторская рукопись сохранилась. На первой
странице помета позднейшего времени: «Моя рукопись в возрасте 7 лет. С. Пркфв».
Упомянутые сочинения: I. Полька, G-dur; 2. Вальс, allegretto, G-dur, С-dur; 3. Марш в
четыре руки, andante, C-dur (on. 1, ед. хр. 198); кроме того, имеется запись в «Каталоге»:
вальс — одиннадцать тактов, марш — пять тактов.
23 Вальс, allegretto, G-dur. Описываемого С. С. Прокофьевым автографа в ар-
хиве композитора нет; сохранилась лишь запись в «Каталоге» десяти тактов, из них —
шесть тактов вступления, C-dur.
24 Пьеса в четыре руки без названия, скоро, F-dur, автограф, на первой странице
надпись: «Дорогой и милой мамочке от Сережи Прокофьева в 1899 году» (on. 1,
ед. хр. 199), а также запись девяти тактов в «Каталоге».
26 О «Каталоге» см. в послесловии, с. 528.
26 Сохранилось двенадцать разрозненных страниц рукописного клавира оперы с
пояснением к двум первым актам — в красной папке с золотым тиснением: «Великан»,
опера в 3 действиях, сочинение Серёженьки Прокофьева» (on. 1, ед. хр. 1).
27 От всей оперы С. С. Прокофьева «На пустынных островах» сохранились лишь
записи в «Каталоге»: пять тактов увертюры, тринадцать тактов первой картины, четыре
такта — второй, пять тактов — третьей.
28 Сохранилось несколько отрывков пьес для фортепиано, на одной из которых
помета С. С. Прокофьева позднейшего времени: «По-видимому,, период между «Вели-
каном» и «Пустыни [ыми] островами». СП» (on. 1, ед. хр. 200), пьесы, первый такт кото-
рой (на 12/») приводит С. С. Прокофьев, обнаружить не удалось.
29 Пьеса для фортепиано в четыре руки и цитры, maestoso, G-dur (без конца)
сохранилась (on. 1, ед. хр. 185).
30 По сюжету, рассказанному С. С. Прокофьевым, первая картина его оперы
«На пустынных островах» имеет сходство с прологом (а не с первым актом, как пишет
С. С. Прокофьев) оперы А. П. Бородина «Князь Игорь».
3 1 дядя охотник — Г. У. Кушнарёв.
32 Первой оперой С. С. Прокофьева, поставленной на сцене театра, была «Любовь
к трем апельсинам»; опера в четырех действиях, сочиненная в 1919 году иа собственное
либретто, в основу которого был положен дивертисмент К- А. Вогака, В. Э. Мейерхольда
и В. Н. Соловьева по сказке К. Гоцци. Премьера — 30 декабря 1921 года; постановка
Ж. Коини, художник Б. И. Анисфельд, дирижировал автор.
33 Рукопись пьесы без названия сохранилась (on. 1, ед. хр. 201).
34 Ю. Н. Померанцев — ученик н родственник С. И. Танеева, брал у него частные
уроки по теории композиции в 1893—1896 и в 1900 годах; Московскую консерваторию
закончил в 1902 году..
35 Первый визит С. С. Прокофьева к С. И. Танееву и личное знакомство с иим
состоялось 23 января 1902 года. В этот день С. И. Танеев записал в своем «Дневнике»:
«Обедал (во втором часу) Юша [Ю. Н. Померанцев]. Он привел мальчика десяти
лет — Сережу Прокофьева, имеющего выдающиеся способности. Он играл свои сочи-
нения — абсолютный слух, узнает интервалы, аккорды».
С. И. Танеев жил тогда в Мертвом переулке в доме Н. К. Александрова-Дольника
(ныне ул. Н. Островского), откуда в апреле 1904 года переехал в дом Н. П. Вишнякова
в Гагаринском переулке, № 7 (иыне ул. Рылеева), где прожил до конца жизни.
36 Няня С. И. Танеева — П. В. Чижова.
37 мы побывали на репетиции- симфонического концерта... Вторая симфония Чай-
ковского... еще какая-то новинка... — Судя по записям в «Дневнике» С. И. Танеева,
С. С..Прокофьев побывал иа нескольких репетициях — 4, 6 и 8 февраля 1902 года. Это
были репетиции к предстоящему 9 февраля Седьмому симфоническому собранию Филар-
монического общества, где под управлением А. И. Зилоти была исполнена симфония
536
c-moll, op. 12, С. И. Танеева. Вероятно, ее С. С. Прокофьев и посчитал «новинкой»,
так как это было первое исполнение симфонии в Москве. Выдержки из «Дневника»
С. И. Танеева: 3 февраля — «Поехал к Юше сказать, чтобы он написал маленькому
Сереже Прокофьеву,, что я могу его провести иа репетицию». 4 февраля — «Репе-
тиция моей симфонии со струнными. Сидел с маленьким Сережей Прокофьевым и объ-
яснял подробности того, как пишутся партитуры». 6 февраля — «Репетиция (полного
оркестра) моей симфонии. Были Конюс, Катуар, Юша, Сабанеевы, малень(кий] Про-
кофьев, Эйгес, Гольденвейзер». В марте 1902 года под управлением А. А. Литвинова
состоялось несколько общедоступных концертов, где вновь была исполнена (25 марта)
до-минориая симфония С. И. Танеева, а один из концертов (10 марта) был целиком
составлен из произведений П. И. Чайковского. Репетицию этого концерта 8 марта и
посетил С. С. Прокофьев. Из «Дневника» С. И. Танеева: 7 марта — «В 1 час репе-
тиция концерта Литвинова (вторая симфония П[етра] И[льича], первая часть в прежней
редакции); (...) Оттуда к Юше, проэкзаменовать маленького Прокофьева по гармо-
нии». 8 марта — «Поехал (...) иа репетицию Литвинова. Застал «Воеводу». После
антракта — вторая симфония (скерцо и финал). Ушел до окончания. (На репетиции
была г-жа Прокофьева с мал(еиьким] сыном)».
Приведенные выше отрывки из «Дневника» С. И. Танеева дают не только фактиче-
ские сведения для биографии С. С. Прокофьева, ио и говорят об исключительном вни-
мании С. И. Танеева к одиннадцатилетнему мальчику.
38 В черновом экземпляре «Автобиографии» С. С. Прокофьев, написав о сонате
G-dur Бетховена, сделал пропуск для обозначения ее опуса, который так и остался
незаполненным (on. 1, ед. хр. 301, л. 25 об.); в перепечатанный экземпляр «Автобиогра-
фии» вкралась ошибка: упоминаемая соната обозначена как op. I (on. 1, ед. хр. 303,
л. 43—44). У Бетховена четыре G-dur’Hbix сонаты: десятая (ор. 14, № 2), шестнадцатая
(ор. 31, № 1), двадцатая (ор. 49, № 2) и двадцать пятая (ор. 79).
39 Летом 1915 года по заказу С. П. Дягилева С. С. Прокофьев начал писать музы-
ку балета «Сказка про шута, семерых шутов перешутившего» («Шут») на собственное
либретто, в основу которого легли две русские сказки А. Н. Афанасьева. Окончательная
редакция балета относится к 1920 году; о первой постановке балета см. комментарий 13.
40 «Песенки» первой и второй серий, переписанные Л. Роблэн в тетрадь, подаренную
Р. М. Глиэром с его нотным автографом на первой странице, сохранились. На обороте
первого листа надпись С. С. Прокофьева позднейшего времени: «Фортепианные сочи-
нения (24 «песенки») 1902—1903. Переписаны моей гувернанткой m-lle Louis Roblin»
(on. 1, ед. хр. 205). И сохранились автографы десятой песеики первой серии и две-
надцатой — в переложении для оркестра, а также автографы третьей, четвертой, шестой,
восьмой, девятой, десятой и одиннадцатой песенок второй серии (on. 1, ед. хр. 203, 204).
«Песенки» третьей, четвертой и пятой серий — автографы С. С. Прокофьева —
сброшюрованы и переплетены в клеенчатый переплет; на первой странице позднейшая
приписка автора: «Пьесы для фортепиано» («Песенки») 1904, 1905, 1906» (on. 1, ед. хр.
207); кроме того, имеется шестая песенка третьей серии — в двух вариантах: для фор-
тепиано и для духового оркестра (on. 1, ед. хр. 206).
Говоря о том, что «песенок оказалось чуть ли не семьдесят штук», С. С. Про-
кофьев, вероятно, считает и оркестровые переложения некоторых песенок и черновики,
так как в главе 56 второй части «Автобиографии» (с. 292) он пишет: «написал пять
серий по двенадцати в каждой, всего шестьдесят пьес». Однако это тоже не совсем
верно, так как десятая и одиннадцатая песенки пятой серии не были сочинены, о
чем см. на с. 266 и в комментарии 343.
41 Первая симфония, G-dur, посвящена Р. М. Глиэру. Сохранилась первая
часть, presto, G-dur — партитура (автограф) и переложение в четыре руки (перепи-
санное Л. Роблэи) — 19 листов в малиновой папке с вытисиеииой надписью: «1-я симфо-
ния Сережи Прокофьева, 1902» (on. 1, ед. хр. 112).
42 Р. М. Глиэр пережил своего ученика. В 1954 году для сборника памяти С. С. Про-
кофьева он написал воспоминания, где подробно рассказал о своем пребывании в
Сонцовке и о занятиях с Сережей Прокофьевым. В этих воспоминаниях Р. М. Глиэр
воспроизводит письма С. С. Прокофьева и М. Г. Прокофьевой за 1902—1911 годы.
См. сборник «С. С. Прокофьев», с. 350—370.
537
43 Письма С. С. Прокофьева Р. М. Глиэру за 1903—1915 годы находятся в архиве
Р. М. Глиэра (ф. 2085, on. 1, ед. хр. 877); письма Р. М. Глиэра в архиве С. С. Про-
кофьева сохранились за более поздние годы. Упоминаемых в «Автобиографии» письмен-
ных работ в архиве нет.
44 Из письма М. Г. Прокофьевой 28 сентября 1902 года, адресованного мужу и
сыну с обращением: «Дорогие Сереженьки!» (оп. 2, ед. хр. 855, л. 3).
45 В подлиннике «Автобиографии» было тгаписано: «18 нояб. (1 дек.) 1902». При
датировке приводимого ниже письма С. С. Прокофьев повторил ошибочно выставленную
им дату в начале письма. Судя по содержанию, письмо было написано на другой день
после концерта, состоявшегося 16 ноября; кроме того, в письме упоминается, что
«сегодня воскресенье», а воскресенье в 1902 году приходилось на 17 ноября. В этом
же письме С. С. Прокофьев сообщает программу концерта: «Не знаю, знаешь ли ты
то, что там играли: симфонию № 35 Моцарта, «Волки» (с пением) Аренского, «Прокля-
тый охотник» — Франка, концерт для контрабаса Генделя, «Менестрель» (с пением)
Аренского и «Карнавал» Шумана» (on. 1, ед. хр. 395, л. 1).
46 Там же, л. I об. .
47 Из письма М. Г. Прокофьевой мужу 17 ноября 1902 года (оп. 2, ед. хр. 855,
л. 7—7 об.); ссылка на то, что «письмо от той же даты», то есть 18 ноября,—
ошибочна — см. комментарий 45.
48 Из письма М. Г. Прокофьевой мужу 20 ноября 1902 года (on. 1, ед. хр.
395, л. 2).
49 Глиэр давал уроки- вдове композитора Серова..., чтобы [она могла] привести
в порядок рукописи, оставшиеся после мужа... Но это неверно... она хотела закончить
свою собственную оперу «Илья Муромец». — В. С. Серова была музыкально одаренным
человеком. Свои занятия музыкой в Петербургской консерватории, где она была сти-
пендиаткой в классе А. Г. Рубинштейна, она оставила, выйдя замуж за А. Н. Серова,
и стала активной помощницей во всех его начинаниях, в том числе в издании журнала
«Музыка и театр». После смерти мужа В. С. Серова закончила его оперу «Вражья
сила», последний акт которой был только в набросках (инструментовал оперу Н. Ф. Со-
ловьев); издала четырехтомное собрание его критических статей; подготовила к изда-
нию партитуру «Юдифи». В. С. Серова выступала как музыкальный критик и была
автором нескольких опер: «Уриэль Акоста» (поставлена в Большом театре в 1885 году),
«Мария», «Хай-девка». Упоминаемая С. С. Прокофьевым опера «Илья Муромец»
(либретто автора по мотивам былин) была написана и поставлена в 1899 году в
Московской частной опере с участием Ф. И. Шаляпина в заглавной роли. С Р. М. Глиэ-
ром В. С. Серова занималась по рекомендации С. И. Танеева и проходила с ним
курс теории композиции.
50 Седьмая песенка первой серии, allegro con fuoco, C-dur (on. 1, ед. хр. 205, л.
10 об.— 15).
51 В воспоминаниях о С. И. Танееве С. С. Прокофьев, рассказывая об этом эпизо-
де, называет «Четыре этюда для фортепиано», ор. 2 (сб. «С. С. Прокофьев», с. 239).
52 Из письма М. Г. Прокофьевой мужу 20 ноября 1902 года (on. 1, ед. хр.
395, л. 3 об.).
53 Упоминаемый С. С. Прокофьевым концерт состоялся утром 24 ноября 1902 года,
где органист А. Капп исполнил: фантазию f-moll В. Моцарта, сонату A-dur Ф. Мен-
дельсона, токкату F-dur И.-С. Баха. Кроме того, несколько арий в сопровождении ор-
гана исполнил Ф. Сениус.
54 Из письма С. С. Прокофьева отцу 14 декабря 1902 года (on. 1, ед. хр. 395,
л. 4—5). В концерте под управлением А. Никиша 13 декабря 1902 года, кроме упомя-
нутой увертюры к опере М. И. Глинки «Руслан и Людмила», исполнялись: пятая сим-
фония Л. Бетховена, сюита Э. Грига «Пер Гюнт», концерт для фортепиано с оркестром
П. И. Чайковского (солист Н. К.. Метнер).
55 Из письма М. Г. Прокофьевой мужу 20 ноября 1902 года (on. 1, ед. хр. 395,
л. 3).
56 Из письма М. Г. Прокофьевой мужу 17 декабря 1902 года (там же, л. 7 об.).
57 Из письма С. С. Прокофьева отцу 17 декабря 1902 года (там же, л. 6 об.).
58 Первая песенка второй серии, c-moll (on. 1, ед. хр. 205, л. 26 об.—30).
538
59 Шестая песенка второй серии, grave, D-dur (там же, л. 41 об.—43 об.); эта же
песенка существует в переложении для оркестра: lento maestoso, D-dur (on. 1, ед.
хр. 204).
60 Седьмая песенка второй серии, lento, Es-dur (on. 1, ед. хр. 205, л. 44—46 об.)
61 Восьмая песенка второй серии, presto, C-dur (on. 1, ед. хр. 205, л. 47—49 об.);
имеется автограф этой песенки (on. 1, ед. хр. 204).
62 Вторая песенка второй серии, andante, ais-moll; на подлиннике рукописи этой
песенки помета рукой Р. М. Глиэра: «2 способа» (on. 1, ед. хр. 205, л. 30—34 об.).
63 Из письма М. Г. Прокофьевой мужу 11 марта 1903 года (оп. 2, ед. хр. 855,
л. 8).
64 «Определитель растений для Средней России», составитель П. Ф. Маевский.
Первое издание—в 1881 году.
65 Из всей музыки оперы С. С. Прокофьева «Пир во время чумы» сохранились
лишь записи в «Каталоге»: девяти тактов увертюры в переложении для фортепиано
в четыре руки и авторская запись позднейшего времени пятнадцати тактов побочной
партии.
66 Инструментовка фортепианной пьесы «Warum?» («Зачем?») из цикла «Фантасти-
ческие пьесы» Р. Шумана (ор. 12, № 3) сохранилась лишь как запись девяти тактов
в «Каталоге».
67 Пьеса для скрипки и фортепиано, lento, d-moll. Упоминаемый в «Автобиогра-
фии» переписанный экземпляр пьесы в архиве композитора не сохранился; имеется
лишь карандашный эскиз с надписью: «Песенка со скрипкой. 1903 г. 8 июля. По-
свящается дорогому папочке» (on. 1, ед. хр. 186) и запись шести тактов в «Ка-
талоге».
68 О дневнике см. в послесловии, с. 526.
69 Мамин-Сибиряк Д. Н. Светлячки, сказки. М., 1902.
70 Из дневниковой записи 31 июля С. С. Прокофьев опустил: «Решили с тетей
Таней, что начатый рассказ «Инго» продолжать не будем: не интересно» (on. 1, ед.
хр. 305, л. 10). Возможно, что это тот самый рассказ, о котором в заметке к записи
22 июля автор пишет: «что за рассказ [...]—не помню».
71 «Задушевное слово»—журнал, издававшийся в Петербурге в 1877—1918 го-
дах; выходил в четырех отделах, с 1884— в двух отделах: для детей младшего
возраста и для старшего возраста.
7 2 Carantaine — вероятно, так С. С. Прокофьев обозначил одноактную комедию-
водевиль Э. Скриба и Э.-Ж. Мазера «La quarantaine» («Карантин»),
73 «Кожаный чулок»— пенталогия американского писателя Ф. Купера, куда вхо-
дят романы: «Зверобой», «Последний из Могикан», «Следопыт», «Пионеры» («Поселен-
цы»), «Прерия».
74 Вальс ученицы Тифлисского музыкального училища Жени Ведринской с посвя-
щением Л. А. Чарской напечатан в журнале «Задушевное слово» № 42 за 1903 год,
с. 167.
75 «La Roche aux mouettes»—см. комментарий 20.
76 Девятая песенка второй серии, moderate, A-dur (on. I, ед. хр. 205, л. 50—
55 об.); имеется также автограф этой песенки (on. 1, ед. хр. 204).
7 7 «Корень зла. Историческая повесть П. Н. Полевого, переделанная для юношест-
ва». СПб., 1893.
78 «Apr£s la pluie le beau temps» — см. комментарий 20.
79 Десятая песенка второй серии, prestissimo, Des-dur (on. 1, ед. хр. 205, л.
56—59); в черновом автографе этой песенки (on. 1, ед. хр. 204) значится: presto,
Des-dur.
80 «Суета сует. Историческая повесть для юношества из русской жизни прошлого
столетия» С. А. Макаровой. СПб., 1901. (Ранее издавалась в 1887 году).
81 Соната для ф°Ртепиан0» B-dur, первая часть presto, B-dur, вторая часть
vivo, F-dur; сохранилась в виде записи двадцати тактов в «Каталоге», из них шестнад-
цать тактов — авторская запись позднейшего времени.
82 «Приключения Ружемона, новый Робинзон XIX .века», повесть Л. Ружемона
(б. г.).
539
83 «В Новый свет за счастьем»—рассказ географа-путешественника Н. И. Бере-
зина в журнале «Юный читатель».
84 Одиннадцатая песенка второй серии, andante, F-dur (on. 1, ед. хр. 205, л. 59
об.—62), сохранился также автограф (on. 1, ед. хр. 204).
85 «Скажи мне, ветка Палестины» («Ветка Палестины»)—романс С. С. Прокофье-
ва для баритона и фортепиано, fis-moll, на слова М. Ю. Лермонтова. Сохранился
черновой эскиз (on. 1, ед. хр. 266).
86 Число и день недели—«20 понедельник» и «21 вторник»—даны в соответствии
с календарем 1903 года. В подлиннике «Автобиографии» С. С. Прокофьев повторил
ошибку,, допущенную им в дневнике, где в его записях за октябрь ошибочно значится:
«20 воскресенье», «21 понедельник», «22 вторник», «23 среда», «24 четверг» (on. 1,
ед. хр. 305, л. 43).
87 Двенадцатая песенка второй серии, B-dur (on. 1, ед. хр. 205, л. 63—69).
88 «La soeur de Gribouille» — см. комментарий 20.
89 «Дубровский»—опера Э. Ф. Направника в Большом театре шла в постановке
1895 года.
90 «Нерон»—опера А. Г. Рубинштейна в театре Солодовникова была поставлена
24 октября 1903 года Н. Н. Арбатовым; художник А. А. Сведомский, дирижер С. П. Бар-
бини.
91 Пятая песенка первой серии, maestoso, C-dur (on. 1, ед. хр. 205, л. 7 об.—9).
92 23 ноября 1903 года в Большом зале Благородного собрания состоялось 44
утро Кружка любителей русской музыки, где; кроме романсов упомянутых С. С. Про-
кофьевым авторов, исполнялись: фортепианная сюнта Ц. А. Кюи и произведения
А. К. Глазунова и Ц. А. Кюи для фортепиано и виолончели.
93 «Пустоцвет», пьеса И, Л. Персияниновой, шла в Новом театре в постановке
А. М. Кондратьева с М. Н. Ермоловой и Е. К- Лешковской в главных ролях; премье-
ра — 15 октября 1903 года.
94 Т. Б. Гольденвейзер.
95 Виолончелист — по-видимому, М. Е. Букиник.
96 «Уж я ие тот»—романс С. С. Прокофьева на слова А. С. Пушкина (lento,
Es-dur); сохранилось два карандашных эскиза, одни из них с надписью: «Посвящает-
ся дорогой мамочке; 1903 г. 25 декабря» (on. 1, ед. хр. 268).
97 Пьеса А. М. Горького «На дне» в Московском Художественном театре шла в
постановке К. С. Станиславского и В. И. Немировича-Данченко; художник В. А. Симов.
Премьера— 18 декабря 1902 года.
98 «Юлий Цезарь» В. Шекспира в Московском Художественном театре был поста-
влен В. И. Немнровичем-Данченко; художник В. А. Симов. Премьера — 2 октября
1903 года.
99 Точное название книги — «День рождения иифаиты», сказка О. Уайльда. М.,
издательство О. Кнебель (б. г.).
,0° Упомянутые С. С. Прокофьевым произведения Л. Бетховена и Ф'. Листа были
исполнены оркестром учащихся Московской консерватории под управлением В. И. Са-
фонова в общедоступном концерте 6 декабря 1903 года.
101 В упомянутом С. С. Прокофьевым концерте 8 декабря 1903 года А. И. Зилоти
исполнял фортепианные произведения П. И. Чайковского, С. В. Рахманинова, Ф. Шопе-
на, А. С. Аренского (Прелюдия, ор. 63, № 1—в первый раз); скрипач Э. Изаи играл
произведения П. И. Чайковского, С. И. Танеева, С. В. Рахманинова, А. К- Глазунова,
А. Вьетаиа, Э. Гиро и собственные сочинения; вдвоем они сыграли сонату для форте-
пиано и скрипки (h-moll) И.-С. Баха.
102 Об упомянутом С. С. Прокофьевым посещении С. И. Танеева 12 декабря
1903 года последний так записал в своем «Дневнике»: «В три часа г-жа Прокофьева
с сыном Сережей — двенадцать лет — принес партитуру оперы «Пир во время чумы»—
сделал большие успехи. Пришел и его учитель — Глиэр. Я дал Сереже партитуру «Рус-
лана».
103 О воспоминаниях М. Г. Прокофьевой см. в послесловии, с. 525.
104 «Вертер»—опера Ж- Массие, была поставлена в товариществе частной оперы
«Эрмитаж», дирижировал М. М. Ипполитов-Иванов; премьера — 11 октября 1903 года.
540
108 Упоминаемый С. С. Прокофьевым марш для духового оркестра не сохранился.
Переложение этого марша для фортепиано, датированное автором: «16.6.1903», получило
название—«Марш Кв 1» (presto, g-moll) и как первая песенка открывает третью се-
рию (on. 1, ед. хр. 207, л. 1—4). Запись в «Каталоге» одиннадцати тактов этого мар-
ша датируется январем 1904 года.
108 Драматическая легенда Г. Берлиоза «Гибель Фауста» («Осуждение Фауста»)
была исполнена хором и оркестром Филармонического общества под управлением В. Кэ-
са, при участии выписанных из-за границы солистов; критика, отметив заслугу
В. Кэса, поставившего сложное, редко исполняемое произведение иа языке подлин-
ника, указывала на слабость приглашенных певцов («Русская музыкальная газета»,
(1903, № 52).
107 Точное название упоминаемого С. С. Прокофьевым романа (а не рассказа) —
«Через Сахару и Судан на воздушном шаре» Э.-Л.-Ж. Дебюро, печатавшегося под
псевдонимом Лео Дэкс. СПб., 1903.
108 «Светочи правды. Очерки и картины из жизни великих людей» Ал. Алтаева
(М. В. Ямщиковой). СПб., 1903. (Первое издание— 1900).
109 А. К. Глазунов жил на Казанской улице, дом Кв 8/10, кв. 76 (ныне ул. Пле-
ханова).
11 ° Первое исполнение первой симфонии, Es-dur, Р. М. Глиэра в Петербурге состоя-
лось в Третьем Русском симфоническом концерте 11 марта 1904 года.
111 Из письма М. Г. Прокофьевой мужу 14 марта 1904 года (оп. 2, ед. хр. 855,
л. 12).
112 Из письма М. Г. Прокофьевой мужу 8 марта 1904 года (там же, л. 10).
1,3 М. М. Чернов. «Цветы». Двенадцать пьес для фортепиано, op. 1, изд. «П. Юр-
генсон», 1909. Об этом опусе рецензент «Русской музыкальной газеты» писал: «Компо-
зитор «Цветов» хочет быть элегантным, блестящим, остроумным, легко доступным для
понимания как в шутливом, так и чувствительном тоне. Некоторые цветы в его герба-
рии сохранили пятна легкой, живой окраски. Ритмика жива и непринужденна. Мелодия
любит принимать многозначительные позы, гармония по моде, но без утрировки. Духом
салона и «Нувеллиста» веет от «цветов» чаще, чем дыханием леса и полей» (1909,
Кв 43, с. 974).
114 Из письма М. Г. Прокофьевой мужу 8 марта 1904 года (оп. 2, ед. хр. 855,
л. 10—10 об.).
115 дама, сидевшая по соседству — М. Г. Кнльштетт.
118 Приписка С. С. Прокофьева 8 марта в его письме к отцу 7 марта 1904 года:
«Симфония понравилась. Очень хорошо прошло «Шествие карликов». Купим фортепиан-
ное переложение. Вечером были на «Снегурочке». Первое и второе действия не понра-
вились. Последние понравились» (on. 1, ед. хр. 395, л. 11 об.). Третью симфонию
Л. Бетховена С. С. Прокофьев слушал в дневном 84-м общедоступном концерте А. Д. Ше-
реметева 7 марта 1904 года, дирижер М. В. Владимиров. В этом же концерте в первый
раз исполнялась «Григиана»— оркестровая сюита (составленная М. В. Владимировым)
из пяти фортепианных пьес Э. Грига, в числе которых была «Zug die Zwerge». Это —
оркестровка пьесы «Trold tog» (№ 3 из «Лирических пьес» для фортепиано, ор. 54),
известная. как «Шествие тролей» или «Шествие гномов», которую в письме к отцу
С. С. Прокофьев называет «Шествием карликов».
117 Записи вариаций на тему «Чижик» в архиве С. С. Прокофьева не сохранилось.
118 «Ундина», сказка немецкого поэта Ф. Лямотт-Фуке, написанная в 1811 году,
была переведена В. А. Жуковским в 1837 году.
119 Работа над «Ундиной» продолжалась в течение нескольких последующих лет,
о чем С. С. Прокофьев пишет во второй части «Автобиографии». В архиве компози-
тора сохранилось 109 страниц клавира с пением, с авторской датировкой, относящейся,
по-видимому,, к более позднему времени: третий акт, картина первая—«Двор замка с
колодцем», на первом листе дата—«15 июля 07»; третий акт, картина вторая — «Лодка
на Дунае»; четвертый акт — «Зала замка Рингштетен»— на первой странице дата —
«26/П1 07», в конце — «30 июня 07» (on. 1, ед. хр. 2).
120 Точное название книги—«Создатель русской оперы Михаил Иванович Глинка.
Биографическая повесть для юношества» В. П. Авенариуса. СПб., 19Q3.
541
121 Письмо С. С. Прокофьева отцу 17 марта 1904 года (on. 1, ед. хр. 395, л.
14—16).
122 Из письма С. С. Прокофьева отцу 18 марта 1904 года (там же, л. 17).
123 Марш № 2— вторая песенка третьей серии, Es-dur (on. I, ед. хр. 207, л. 5—
6 об.).
124 Пьеса для симфонического оркестра С. С. Прокофьева — карандашный эскиз,
клавир с разметкой инструментовки (on. 1, ед. хр. 148).
125 Из письма М. Г. Прокофьевой мужу 8 марта 1904 года (оп. 2, ед. хр. 855,
л. 10 об.).
126 прислал мне партитуры «Вальса-фантазии» и «Казачка» Глинки—Очевидная
ошибка, следует читать—«прислал мне партитуры «Вальса-фантазии» и «Камаринской»
Глинки». В 1902 году Н. А. Римский-Корсаков и А. К. Глазунов редактировали и гото-
вили к новому изданию «Вальс-фантазию» для оркестра и «Камаринскую»— фантазию
на темы двух русских песен для оркестра М. И. Глинки, партитуры которых вышли
в издательстве Беляева в том же году. Естественно предположить, что А. К. Глазунов
подарил С. С. Прокофьеву классические произведения, к изданию которых имел непо-
средственное отношение.
127 Вероятно, реплики С. А. Прокофьева о докторском звании А. К. Глазунова
относятся не к 1904 году, а к более позднему времени; С. С. Прокофьев несколько
«передвинул» события, не учтя, что почетное звание доктора honoris causa Оксфордско-
го и Кэмбриджского университетов А. К. Глазунов получил в 1907 году, когда отмеча-
лось двадцатипятилетие его творческой деятельности.
128 Об упоминаемой С. С. Прокофьевым тетради см. в послесловии, с. 526.
129 О «даме со «Снегурочки» см. в «Автобиографии» (с. 138) и комментарий 115.
130 Упомянутые рисунки в архиве С. С. Прокофьева не сохранились; толстая кни-
га— см. комментарий 128.
131 Сохранились записи трех стихотворений «Новик» и одного «Ретвизан»
(on. 1, ед. хр. 306, л. 47 об.—49). Ниже приводится одно из стихотворений, написанных
тринадцатилетним С. С. Прокофьевым:
«16-го августа, по получении из-
вестия о гибели крейсера:
«Новик».
Новик! Бедный Новик мой!
Ты погиб в воде морской,
Принявши неравный бой
С японским судном Цусимой.
Отличаясь быстротой
И изящной красотой,
Ты туда бросался в бой.
Где судов японских — рой.
И в стране твоей родной
Все оплачут конец твой,
Все — горючею слезой.
Новик! Новик! — ты герой!!!
С. Прокофьев».
132 Марш № 3 — шестая песенка третьей серии, allegro, Es-dur, с надписью:
«Посвящается дорогому папочке от С. Прокофьева. 28. 3. 1904» (on. 1, ед. хр. 207.
л. 15—16); кроме того, существует авторская партитура этого марша для духового
оркестра и переписанные голоса (on. 1, ед. хр. 206). В «Списке Асафьева» по поводу
этого марша отмечено: «По ритму — почти прототип марша f-moll, ор. 12».
133 «Vivo» — восьмая песенка третьей серии, g-moll, с надписью: «Посвящается
дорогому папочке ко дню рожден[ия] 1904 года 8-го июля» (on. 1, ед. хр. 207,
л. 18—20 об.).
542
134 «Трактат о ходулях», иллюстрированный схемами и рисунками и датирован-
ный— «7. 6. 1905»,— записан в тетради (ед. хр. 306, л. 167—172).
135 Упомянутых пьес в архиве С. С. Прокофьева нет; фарс «Норд-экспресс» записан
в тетради (ед. хр. 306, л. 21—24).
136 Упоминаемой записи импровизированного рассказа в архиве С. С. Прокофьева
нет.
137 Из письма М. Г. Прокофьевой мужу 23 августа 1904 года (оп. 2, ед. хр.
855, л. 14).
138 Из письма С. С. Прокофьева отцу 22 августа 1904 года (датируется по почто-
вому штемпелю и содержанию); цитируемый автором отрывок не точен, в подлин-
нике так: «...я стал учить зоологию и выучил до коралла. (...) Кончил зоологию, хоро-
шенько подзубрил последнюю таблицу и повторил ее до ежа» (on. 1, ед. хр. 395,
л. 19).
139 Из письма С. С. Прокофьева отцу 23 августа 1904 года (там же. л. 21).
140 Там же, л. 23.
141 Из письма М. Г. Прокофьевой мужу 23 августа 1904 года (оп. 2, ед. хр. 855,
л. 15).
142 В подлиннике «Автобиографии» автором была ошибочно проставлена дата —
«25 августа (7 сентября) 1904».
143 Из письма М. Г. Прокофьевой мужу 26 августа 1904 года (оп. 2, ед. хр. 855,
л. 16 об,— 17 об.).
144 Из письма С. С. Прокофьева отцу 26 августа 1904 года (on. 1, ед. хр. 395,
л. 28—28 об.).
145 Из письма М. Г. Прокофьевой мужу 2 сентября 1904 года (оп. 2, ед. хр. 855,
л. 19—19 об.).
146 Из письма С. С. Прокофьева отцу 2 сентября 1904 года (on. 1, ед. хр. 395,
л. 36 об.—40 об.).
147 Из письма С. С. Прокофьева отцу 8 сетнября 1904 года (там же, л. 53 об.).
148 Из письма М. Г. Прокофьевой мужу 9 сентября 1904 года (оп. 2, ед. хр. 855,
л. 22); письмо опубликовано в сборнике «С. С. Прокофьев», с. 633—634.
149 сочинения этого года: «Ундина»—см. комментарий 119; «Vivo»—см. ком-
ментарий 133; марш № 2 — см. комментарий 123; марш № 3 — см. комментарий 132;
марш № 4 — седьмая песенка третьей серии, allegro, F-dur (on. 1, ед. хр. 207, л.
17—17 об.) —в «Списке Асафьева» отмечено: «... любопытно в этом марше — наличие
типично прокофьевской гармонической логики. (Гармонизация вводного тона как базы
аккорда, а не как терции доминанты)»; «Вариации на Чижика»—см. комментарий
117; Романс № 1 для фортепиано — пятая песенка третьей серии, andante, e.s-moll
(on. 1, ед. хр. 207, л. 13—14); Allegro —третья песенка третьей серии, allegro con
fuoco, Des-dur (on. 1, ед. хр. 207, л. 7—10) — в «Списке Асафьева» отмечено: «Изложе-
ние отличается от предыдущих пьес развитием музыки и тенденциями к тональному
разнообразию (секвенциобразные подъемы и нарастания), появляются четкие «про-
кофьевские» контрасты (светотени)», Presto —четвертая песенка третьей серии, C-dur
(on. 1, ед. хр. 207, л. 11 —12).
150 Эпизод с Н. А. Римским-Корсаковым, рассказанный С. С. Прокофьевым в
«Автобиографии», был опубликован в сборнике «С. С. Прокофьев», с. 634.
151 Из письма С. С. Прокофьева отцу 9 сентября 1904 года (on. 1, ед. хр.
395, л. 55—61 об.); письмо опубликовано в сборнике «С. С. Прокофьев»
с. 630—632.
152 См. комментарий 148 (там же, л. 22 об.).
153 См. комментарий 151 (там же, л. 61 об.).
154 О месте «службы тети Тани» см. в «Автобиографии» на странице 183.
155 См. комментарий 148.
156 Из письма С. С. Прокофьева отцу 22 сентября 1904 года (on. 1, ед. хр. 396,
л. 16).
157 Из письма С. С. Прокофьева отцу 16 сентября 1904 года (там же, л. 10).
158 Из письма М. Г. Прокофьевой мужу 18 сентября 1904 года (оп. 2, ед. хр. 855,
л. 25).
543
159 Из письма С. С. Прокофьева отцу 18—19 сентября 1904 года (on. 1, ед. хр.
396, л. 13 об.).
160 Из письма М. Г. Прокофьевой мужу 16 сентября 1904 года (там же,
л. 7 об.).
161 Из письма С. С. Прокофьева отцу 26 сентября 1904 года (там же, л. 23 об.—
24).
162 Из письма М. Г. Прокофьевой мужу 26 сентября 1904 года (оп. 2, ед. хр. 855,
л. 30 об.).
163 Из письма М. Г. Прокофьевой мужу 16 сентября 1904 года (on. I, ед. хр. 396,
л. 8).
184 Из письма М. Г. Прокофьевой мужу 1 ноября 1904 года (оп. 2, ед. хр. 855,
л. 36 об.— 37).
165 Из приписки М. Г. Прокофьевой в письме С. С. Прокофьева отцу 14 ноября
1904 года (on. 1, ед. хр. 396, л. 37).
166 Из письма (а не из приписки) С. С. Прокофьева отцу 14 ноября 1904 года
(там же, л. 37).
167 Из письма М. Г. Прокофьевой мужу 28 октября 1904 года (оп. 2, ед. хр. 855,
л. 35).
168 Начало молитвы по каноническому тексту так: «Благодарим, тя, Христе боже
наш...» — проверено по «Сокращенному молитвослову», издательство М. О. Вольфа
(б. г.).
169 С. А. Прокофьев умер от рака печени 23 июля 1910 года.
170 Пианист, товарищ С. С. Прокофьева по консерватории, М. А. Шмидтгоф
ранним утром 27 апреля 1913 года покончил с собой, застрелившись в лесу неподалеку
от Териок. В этот же день С. С. Прокофьев получил письмо следующего содержания:
«Дорогой Сережа, сообщаю тебе последнюю новость — я застрелился. Не огорчайся
особенно, а отнесись к этому равнодушно, право, большего это и не заслуживает.
Прощай. Макс. Причины неважны». Письмо без даты, написано, по-видимому, 26 апреля,
накануне самоубийства; почтовый штемпель получения письма — «27. IV. 13.—8»,
штемпель отправления финского почтового отделения (название неразборчиво) —
«9. V. 13» (по новому стилю), что соответствует 26 апреля (on. 1, ед. хр. 747).
С. С. Прокофьев посвятил памяти М. А. Шмидтгофа «Аллеманду»— пьесу для форте-
пиано из ор. 12; второй фортепианный концерт, ор. 16; вторую (ор. 14) и четвертую
(ор. 29) сонаты для фортепиано.
171 Из письма С. С. Прокофьева отцу 7 ноября 1904 года (on. 1, ед. хр. 396,
л. 30).
172 Из письма С. С. Прокофьева отцу 10 ноября 1904 года (там же, л. 32—32 об.).
173 Из письма М. Г. Прокофьевой мужу 7 ноября 1904 года (оп. 2, ед. хр. 855,
л. 40 об.).
174 Русское музыкальное общество — РМО (с 1869 года — ИРМО) существовало
с 1859 по 1917 год. Организовано в Петербурге, во главе стоял комитет директоров.
В 1859 году РМО открыло в Петербурге музыкальные классы, на базе которых в
1862 году была создана консерватория. РМО устраивало симфонические и камерные
концерты; имело отделения в Петербурге, Москве и в других городах России.
175 Концерты Зилоти — под таким названием в историю русской музыки вошли
организованные А. И. Зилоти в 1903 году в Петербурге симфонические, а позже и
камерные концерты. В этих концертах А. И. Зилоти часто выступал и как дирижер и
как пианист, но главная его заслуга состояла в организации концертов: составлении
интересных программ, приглашении композиторов и исполнителей, заключении кон-
трактов с оркестрами, аренде концертных помещений и т. п. Концерты Зилоти просу-
ществовали до 1917 года.
,76 Из письма С. С. Прокофьева отцу 10 ноября 1904 года (on. 1, ед. хр. 396,
л. 33—33 об.).
17 7 «Млада» — коллективная опера-балет Ц. А. Кюи, М. П. Мусоргского,
А. П. Бородина, Н. А. Римского-Корсакова по сценарию С. А. Гедеонова (текст
В. А. Крылова) сочинялась в 1871 —1872 годах, но не была завершена, так как заказав-
шая ее Дирекция императорских театров отказалась от ее постановки. Из сочиненной
544
музыки отдельно были изданы: первое действие оперы, написанное Ц. А. Кюи, «Марш»
М. П. Мусоргского и его же «Ночь на Лысой горе» (в обработке Н. А. Римского-
Корсакова) и «Финал» А. П. Бородина (в инструментовке Н. А. Римского-Корсакова).
Позже сюжет был использован Н. А. Римским-Корсаковым, который в 1890 году
написал волшебную оперу-балет с тем же названием — «Млада».
Концерт, на репетиции которого был С. С. Прокофьев, состоялся 13 ноября 1904
года.
178 Концерт с участием Э. Поссарта состоялся 27 ноября 1904 года; он читал
«Элевзинский праздник» Ф. Шиллера и «Песню ведьмы» Э. Вильденбруха с музыкой
М. Шиллингса, который принимал участие в концерте, дирижируя своими сочинениями.
В оценке Э. Поссарта С. С. Прокофьев несколько субъективен. «Русская музыкальная
газета» по поводу этого концерта писала: «Захватывающее впечатление рассказа
усилилось великолепной декламацией Поссарта, удивительно музыкальной; голос
артиста, гибко модулирующий, гармонически сливается с аккомпанементом, виртуозное
повышение и понижение отдельных звуков создавало род произносимой мелодии, обри-
совывалась действительно новая форма искусства, одинаково чуждая реализму обыкно-
венной речи и условностям распева декламируемых стихов. Обе песни были прочтены
мастерски, с сильной экспрессией, чуть-чуть ослабленной в конце тем сладко-слезливым
оттенком, который был придан артистом заключительным словам приора («Hexenlied»)
и звучал слишком мелко после пробушевавшего ужаса исповеди. [...] Поссарт показал,
что художественной силы воздействия не лишена и эта смешанная форма искусства»
(1904, № 49, с. 1198).
179 Из письма С. С. Прокофьева отцу 4 ноября 1904 года (on. 1, ед. хр. 395,
л. 7 об.).
180 «Пан воевода»—опера Н. А. Римского-Корсаков а, либретто И. Ф. Тюменева,
исполнялась в Большом зале Петербургской консерватории артистами Новой оперы,
дирижировал В. И. Сук; премьера — 3 октября 1904 года.
181 В спектакле Мариинского театра—«Борис Годунов» М. П. Мусоргского-
Ф. И. Шаляпин пел 9 ноября 1904 года.
182 Из письма С. С. Прокофьева отцу 7 декабря 1904 года (on. 1, ед. хр. 396,
л. 40—40 об.).
183 Из письма М. Г. Прокофьевой мужу 4 декабря 1904 года (оп. 2, ед. хр. 855,
л. 42).
184 Из письма С. С. Прокофьева отцу 10 ноября 1904 года (on. 1, ед. хр. 396,
л. 32 об.).
185 Из письма М. Г. Прокофьевой мужу 10 ноября 1904 года (оп. 2, ед. хр.
855, л. 41 об.).
188 Из письма М. Г. Прокофьевой мужу 4 ноября 1904 года (там же, л. 38 об.).
187 Из письма М. Г. Прокофьевой мужу 7 ноября 1904 года (там же, л. 40).
188 Из письма С. С. Прокофьева отцу 10 ноября 1904 года (on. 1, ед. хр. 396,
л. 34—35 об.).
189 Из письма М. Г. Прокофьевой мужу 4 декабря 1904 года (там же, л. 38—39).
190 Там же, л. 39 об.
191 Автограф шуточного романса для высокого голоса и фортепиано «О нет, ни
Фигнер, ни Южйн...» (Ges-dur) сохранился (on. 1, ед. хр. 269).
192 Из письма М. Г. Прокофьевой мужу 4 декабря 1904 года (оп. 2, ед. хр. 855,
л. 42).
193 Марш № 6—двенадцатая песенка третьей серии, tempo di Marcia, a-moll (он.
1, ед. хр. 207, л. 32—32 об.).
194 Марш № 5—девятая песенка третьей серии, с-moll (там же, л. 21—22); в
«Списке Асафьева» отмечено, что «марш трехчастный, сжатый, модуляционно пестрый
(гармоническое и ритмическое развитие с фанфарами внутри)».
195 Романс № 2 для фортепиано — десятая песенка третьей серии, allegretto con
espressione, f-moll (on. 1, ед. хр. 207, л. 23—24).
196 «Grande valse» — Вальс — одиннадцатая песенка третьей серии, allegro con
brio, D-dur (там же, л. 25—31); в «Списке Асафьева» отмечено: «Вальс любопытен
по своим гармоническим «нащупываниям путей».
545
197 Из письма М. Г. Прокофьевой мужу 10 января 1905 года (on. 1, ед. хр. 397,
л. 2 об.).
198 Танеев переехал — см. комментарий 35.
199 Письмо С. С. Прокофьева отцу 12 января 1905 года (on. 1, ед. хр. 397, л.
3—11 об.). О Любови Дмитриевне см. в «Автобиографии» на с. 190.
гос речь Идет о расстреле мирной демонстрации рабочих 9 января 1905 года,
ознаменовавшей начало русской революции.
201 Из письма М. Г. Прокофьевой мужу 13 января 1905 года (оп. 2, ед. хр. 856,
л. 1 — 1 об.).
20 2 Из письма С. С. Прокофьева отцу 12 января 1905 года (on. 1, ед. хр. 397,
л. 11 об,— 12).
203 Из письма С. С. Прокофьева отцу 16 января 1905 года (там же, л. 13—13 об.).
204 Из письма М. Г. Прокофьевой мужу [16 января 1905 года] (оп. 2, ед. хр. 856,
л. 2—2 об.).
205 Романс № 3 для фортепиано — вторая песенка четвертой серии, lento, d-moll
(on. 1, ед. хр. 207, л. 35—36).
206 Третья песенка четвертой серии, allegretto, a-moll (там же, л. 37).
207 Речь идет об А. Манеце, который был студентом-вольнослушателем консер-
ватории и одновременно солдатом военной музыкантской команды, в составе ко-
торой принимал участие в расстреле и разгоне мирной демонстрации 9 января 1905
года.
208 Из письма С. С. Прокофьева отцу 5 февраля 1905 года (оп. 3 ед. хр. 85,
л. 1—3).
209 Из письма М. Г. Прокофьевой мужу 5 февраля 1905 года (оп. 3, ед. хр. 85,
л. 3 об.— 4 об.).
210 Из письма М. Г. Прокофьевой мужу 9 февраля 1905 года (оп. 2, ед. хр. 254,
л. 4, 5).
2,1 Из письма С. С. Прокофьева отцу 9 февраля 1905 года (там же, л. 6—6 об.).
212 Начало цитируемого отрывка из письма С. С. Прокофьева 9 февраля 1905
года не точно, в подлиннике так: «В консерватории некоторые ученики все еще
бастуют, собираются кучами и галдят. Им выдано объявление...» (оп. 2, ед. хр. 254,
л. 7—7 об.).
На общестуденческой сходке в Петербургской консерватории 10 февраля 1905 года,
о которой упоминает С. С. Прокофьев, присутствовало около шестисот человек. Обсуж-
дались не только консерваторские нужды, но и «Постановление московских композито-
ров и музыкантов» от 2 февраля, опубликованное в газете «Наши дни» 3 февраля
1905 года, с требованием свободы мысли, совести, слова и печати. Большинством голо-
сов было принято решение присоединиться к «Постановлению московских композиторов
и музыкантов» и объявить забастовку с закрытием консерватории до 1 сентября 1905
года.
Далее события развертывались так: 18 февраля состоялась еще одна студенческая
сходка, где было подтверждено решение о закрытии консерватории. Н. А. Римский-Кор-
саков, А. К. Глазунов и некоторые другие профессора и педагоги на заседании Худо-
жественного совета консерватории 24 февраля поддержали студенческие требования о
закрытии консерватории до осени. Однако директор консерватории А. Р. Бернгард,
с согласия петербургской дирекции ИРМО, в ведении которой находилась консервато-
рия, распорядился открыть консерваторию и возобновить занятия 16 марта. В ответ на
это распоряжение А. Р. Бернгарда ему было послано коллективное письмо, которое под-
писали Н. А. Римский-Корсаков, А. К. Глазунов, Л. А. Саккетти, А. А. Петров, А. К. Ля-
дов, И. И. Зейферт, Н. А. Соколов и Ф. М. Блуменфельд: «Вследствие полученных
повесток о возобновлении занятий в консерватории с 16 марта (по постановлению
дирекции С.-П. отделения Р[усского] М [узыкального] общества), мы, нижеподписав-
шиеся преподающие, высказавшиеся на заседании Худ [ожественного] совета 24 февра-
ля за прекращение занятий до 1 сентября, сим заявляем, что и ныне остаемся при том
же мнении; находя для себя невозможным возобновить занятия ввиду обстоятельств,
имеющих быть неминуемо при преждевремен [иом] открытии консерватории» (Рим-
ский-Корсаков Н. А. Поли. собр. соч., М., 1963, т. 2, с. 221).
546
213 Из письма С. С. Прокофьева отцу 13 февраля 1905 года (оп. 2, ед. хр. 254,
л. 9—10).
214 Из письма М. Г. Прокофьевой мужу 13 февраля 1905 года (оп. 3, ед. хр. 511, л.
2—3 об.).
215 Из письма М. Г. Прокофьевой мужу 16 февраля 1905 года (оп. 2, ед. хр.
254, л. 11 — 11 об.).
2,6 Из письма С. С. Прокофьева отцу 16 февраля 1905 года (оп. 2, ед. хр. 254,
л. 12—12 об.).
217 В подлиннике «Автобиографии» стояло «19 февраля»—повторение ошибочной
даты, выставленной С С. Прокофьевым в начале письма. Приводимые отрывки письма,
оканчивающиеся словами «песенку № 40», следует датировать 20 февраля 1905 года,
что обосновывается содержанием письма и датами: самого С. С. Прокофьева в конце
письма и М. Г. Прокофьевой в ее приписке к этому письму (оп. 2, ед. хр. 254,
л. 14 об., 15).
218 В Восьмом симфоническом собрании ИРМО 19 февраля 1905 года под упра-
влением А. Б. Хессина в первый раз исполнялась Месса c-moll В. Моцарта, «Бегство
в Египет» (вторая часть оратории «Детство Христа») Г. Берлиоза, симфония d-moll
Ц. Франка; в этом же концерте состоялось первое исполнение концерта для скрипки с
оркестром А. К. Глазунова под управлением автора, солист Л. С. Ауэр.
Л. С. Ауэр — выдающийся музыкант и профессор Петербургской консерватории —
в 1905 году занял реакционную позицию по отношению к прогрессивной части профес-
суры, требовавшей от дирекции ИРМО предоставления консерватории автономных прав.
Комментируя свое письмо и говоря о том, что Ауэра «ошикали <по политическим со-
ображениям > », С. С. Прокофьев несколько забегает вперед, так как инцидент, после
которого Л. С. Ауэр подвергся общественному осуждению в музыкальных кругах и на
страницах газет, произошел осенью 1905 года, когда Л. С. Ауэр взялся дирижировать
концертом Третьего симфонического собрания ИРМО (12 ноября), от участия в котором
в знак протеста против увольнения Н. А. Римского-Корсакова из консерватории отка-
зались многие ведущие музыканты.
2,9 Песенка №'40—четвертая песенка четвертой серии, energico, d-moll (on. 1,
ед. хр. 207, л. 38—39 об.).
2 20 Из письма С. С. Прокофьева отцу 23 февраля 1905 года. Предпоследняя фраза
в тексте письма воспроизводится автором не точно, в подлиннике так: «Ужасно жаль,
что пропускается лядовский урок. Как тебе известно, в субботу 19-го занятий не было,
да за урок до этого Лядов не пришел по болезни, да в масленую субботу вопрос —
будет или нет» (оп. 2, ед. хр. 254, л. 17—18).
221 16 марта 1905 года Петербургская консерватория была оцеплена полицией,
и более ста человек учащихся было задержано и доставлено в участок. Приказом
директора все задержанные были исключены из консерватории. На следующий день,
17 марта, по решению Комитета учащихся несколько студентов проникли через заслон
полиции и, для того чтобы помешать занятиям, устроили так называемую «химическую
обструкцию», р .злив в помещении консерватории зловонную жидкость.
2 2 2 Открытое письмо Н. А. Римского-Корсакова директору Петербургской консер-
ватории от 16 марта было опубликовано в газете «Русские ведомости» 17 марта 1905 го-
да (19 марта перепечатано в газете «Русь»), где по поводу событий в Петербургской
консерватории он писал: «Движение, дыразившееся в забастовке учащихся высших
учебных заведений, коснулось и Петербургской консерватории, которая по задачам
музыкального образования несомненно к ним примыкает. С самого начала этого движе-
ния я, вместе с некоторыми другими сотоварищами, словом и делом принимал все меры
к умиротворению движения и успокоению умов. Когда тем не менее движение разрос-
лось, консерватория была временно закрыта до 28 февраля. На Художественном совете,
состоявшемся 24 февраля, я был в числе 27-ми преподающих, подавших голос за закры-
тие консерватории до 1 сентября. Тем не менее распоряжением дирекции петербургского
отделения императорского Русского музыкального общества консерватория оказалась
лишь временно закрытой до 15 марта. Ввиду предвидимых беспорядков, могущих вновь
возникнуть с открытием консерватории,— беспорядков, при которых нормальное течение
занятий немысдимо,— я вновь настаивал на том, чтобы срок закрытия консерватории
547
продолжился до 1 сентября, как это было постановлено большинством голосов Худо-
жественного совета. В данную минуту, когда забастовка высших учебных заведений
есть совершившийся факт, с которым считаются профессора и правительство, кон-
серватория, руководимая дирекцией музыкального общества, стала в отдельное ото
всех учебных заведений положение и не в пример прочим решила (вопреки постанов-
лению Художественного совета) начать занятия с 16 марта. Предвидимые последствия
осуществились: сегодня, после 11 часов утра, консерватория оказалась окруженной
конной и пешей полицией, рассеявшей учеников, желавших войти внутрь здания. В кон-
серваторию пропускали по билетам, заранее розданным ученикам, желающим продолжать
занятия; таких учеников явилось лишь незначительное количество (около 10-ти человек).
Так было сегодня, так будет завтра, послезавтра и т. д. Забастовавшие ученики пре-
доставлены распоряжению полиции, а не забастовавшие — охраняемы ею же. Возможно
ли правильное течение занятий при подобных условиях? Я нахожу его невозможным;
то же находят многие преподающие. Консерваторское начальство — директор, инспекция,
дирекция Музыкального общества — смотрят иначе, не смущаясь тем, над чем задумы-
вается правительство. Возможен ли какой-либо успех художественно-музыкального дела
в учреждении, где постановления Художественного совета не имеют значения, в учреж-
дении, в котором, согласно уставу, музыкальные художники подчинены дирекции, то есть
кружку любителей-дилетантов, в учреждении, в котором директор выбирается, согласно
тому же уставу, не на срок, а представляет собою начало несменяемое; наконец, в
учреждении, совершенно равнодушном к участи своих учеников в вопросах воспитания?
Все вышеприведенные положения устава и действия консерваторской администрации я
нахожу несовременными, антихудожественными и черствыми с нравственной стороны
и считаю долгом своим выразить свой нравственный протест» (Римский-Корса-
ков Н. А. Летопись, приложения, с. 346—347).
2 23 Из письма С. С. Прокофьева отцу 19 марта 1905 года (on. 1, ед. хр. 397,
л. 14—15 об.).
2 2 4 Песенка № 41 —пятая песенка четвертой серии, allegretto, c-moll (on. 1,
ед. хр. 207, л. 40—40 об.).
22 5 Из письма С. С. Прокофьева отцу 20 марта 1905 года; письмо датируется
С. С. Прокофьевым по содержанию (оп. 2, ед. хр. 254, л. 20—20 об.).
2 2 6 Из письма М. Г. Прокофьевой мужу 20 марта 1905 года; письмо датируется
С. С. Прокофьевым по содержанию (там же, л. 20-а об.)
2 2 7 Там же, л. 20-а, об.
2 28 События в Петербургской консерватории, о которых С. С. Прокофьев пишет
отцу, развивались следующим образом. После студенческих стычек с полицией 16 и
17 марта (см. комментарий 221) группа преподавателей Петербургской консерватории
18 марта направила А. Р. Бернгарду письмо с требованием его отставки: «...в последнее
время вполне выяснилось, что между Вами — директором — и нами, педагогическим
персоналом консерватории, установилась полнейшая рознь. Вы показали, что совершенно
игнорируете Художественный совет. Являясь его представителем. Вы не только не
отстаивали его решения, но пошли наперекор большинству, признавшему, что занятия
при настоящих условиях не могут быть возобновлены ранее 1-го сентября. События
последних дней, надеемся, достаточно показали, насколько мы были правы, настаивая
на прекращении занятий, и к каким позорным последствиям привел Ваш образ действий.
На основании всего вышеизложенного мы пришли к заключению, что Ваш нравст-
венный долг — сложить с себя обязанности директора консерватории» (Римский-
Корсаков Н. А. Поли. собр. соч., М., 1963, т. 2, с. 221).
19 марта на заседании Художественного совета консерватории А. Р. Бернгард
требовал открытия консерватории 21 марта и настаивал на передаче списка студентов-
зачинщиков забастовки в полицию. Профессура, во главе с Н. А. Римским-Корсаковым
и А. К. Глазуновым, добивалась прекращения занятий до 1 сентября, и после острых
дебатов А. Р. Бернгарду было официально вручено приведенное выше письмо. На пост
директора выдвигалась кандидатура А. К. Глазунова.
В тот же день, 19 марта, состоялось заседание петербургской дирекции ИРМО,
где была принята отставка А. Р. Бернгарда, а директором консерватории временно
назначен Н. Ф. Соловьев. Одновременно было принято решение — Н. А. Римского-Кор-
548
сакова за дискредитацию дирекции и выступление в печати уволить из числа профессоров
консерватории. Это решение было утверждено вице-президентом ИРМО в. к. Констан-
тином Романовым и 21 марта доведено до сведения Н. А. Римского-Корсакова, который
в открытом письме 24 марта 1905 года заявил о своем отказе от звания почетного
члена ИРМО.
А. К. Глазунов и А. К- Лядов 24 марта сделали следующее заявление дирекции
петербургского отделения ИРМО, которое было опубликовано в газете «Русь» 25 марта
1905 года: «Узнав об увольнении Н. А. Римского-Корсакова, заслуженного профессора
С.-Петербургской консерватории, имеем честь довести до сведения Дирекции, что мы,
к крайнему нашему сожалению, не в состоянии продолжить нашу педагогическую дея-
тельность в названном учреждении после свершившегося факта».
Об уходе из числа профессоров консерватории А. Н. Есиповой, А. В. Вержбиловича
и Ф. М. Блуменфельда упоминает в «Летописи» (с. 230) Н. А. Римский-Корсаков.
229 Письмо С. С. Прокофьева отцу 23 марта 1905 года (оп. 2, ед. хр. 254,
л. 21—22 об.).
2 30 В программе Третьего Русского симфонического концерта, объявленного на
31 марта 1905 года, стояли: 1. Симфония, fis-moll В. А. Золотарева, 2. «Праздник
Лиго» И. И. Витоля, 3. «У окна» («А la fenetre») А. Г. Рубинштейна в оркестровке
А. К. Лядова, 4. «Музыкальная табакерка» А. К- Лядова, 5. Увертюра к опере «Пско-
витянка» Н. А. Римского-Корсакова, 6. Sc£ne dansante (в первый раз) А. К- Глазу-
нова. Дирижер Н.' Н. Черепнин. Концерт был запрещен полицией, о чем см. коммен-
тарий 238.
J 3 1 Увольнение Н. А. Римского-Корсакова из консерватории имело большой обще-
ственный резонанс. В «Летописи» он пишет: «Из Петербурга, Москвы и изо всех концов
России полетели ко мне адреса и письма от всевозможных учреждений и всяких лиц,
принадлежащих и не принадлежащих к музыке, с выражением сочувствия мне и негодо-
вания на дирекцию Русского музыкального общества. Ко мне являлись депутаты от
обществ и корпораций и частные лица с теми же заявлениями. Во всех газетах появились
статьи, разбиравшие мой случай; дирекцию топтали в грязь, и последней приходилось
очень скверно» (с. 230).
23 2 Из письма С. С. Прокофьева отцу 27 марта 1905 года (on. 1, ед. хр. 397,
л. 16—17 об.).
23 3 См. комментарий 230.
2 34 Конкурс на сочинение оперы «Кузнец Вакула» (либретто Я. П. Полонского по
повести Н. В. Гоголя «Ночь перед Рождеством») был объявлен.8 мая 1873 года главной
дирекцией ИРМО. Присуждение премий состоялось 16 октября 1875 года; первую пре-
мию безоговорочно получила опера П. И. Чайковского не как лучшая опера из пяти
допущенных к обсуждению, а как единственная соответствующая художественным тре-
бованиям. (Во второй редакции—1885 года — опера стала называться «Черевички»),
Остальные оперы не были признаны достойными премии. Однако опера Н. Ф. Соловьева
была выделена из остальных четырех, так как отличалась некоторыми техническими
достоинствами, что и послужило основанием считать ее как бы удостоенной второй
премии.
2 35 Из письма С. С. Прокофьева отцу 30 марта 1905 года (on. 1, ед. хр. 397,
л. 18—21 об.). О письме Н. А. Римского-Корсакова см. комментарий 222.
236 Эпизод, о котором рассказывает С. С. Прокофьев, имел место в концерте Бес-
платной музыкальной школы 8 марта 1877 года, где Н. А. Римский-Корсаков дирижи-
ровал отрывками из оратории «Христос» Ф. Листа (см. «Летопись» Н. А. Римского-Кор-
сакова, с. 108).
23 7 Из письма М. Г. Прокофьевой мужу 31 марта 1905 года (оп. 2, ед. хр. 856,
л. 8—8 об.).
2 38 Циркуляром генерала Д. Ф. Трепова от 31 марта 1905 года за № 997 было
запрещено исполнение произведений Н. А. Римского-Корсакова, о чем композитор
пишет в «Летописи»: «Полиция распорядилась запретить исполнение моих сочинений в
Петербурге. Некоторые провинциальные помпадуры сделали и у себя подобные распо-
ряжения. В силу этого был запрещен и 3-й Русский симфонический концерт, на программе
которого стояла увертюра к «Псковитянке» (с. 230).
549
239 Из письма С. С. Прокофьева отцу 3 апреля 1905 года (on. 1, ед. хр. 397,
л. 22—23 об.).
2 40 Из письма М. Г. Прокофьевой мужу 23 марта 1905 года (оп. 2, ед. хр. 856,
л. 5).
241 Из письма М. Г. Прокофьевой мужу [после 3 апреля 1905 года] (там же,
л. 10).
24 2 Премьера оперы Н. А. Римского-Корсакова «Кащей Бессмертный» в Петер-
бурге состоялась 27 марта 1905 года, о чем он пишет в «Летописи»: «...учащиеся затеяли
первый оперный спектакль в театре Комиссаржевской, долженствовавший состоять из
моего «Кащея» и концертного отделения. «Кащея» разучили очень мило под управлением
Глазунова. По окончании «Кащея» произошло нечто небывалое: меня вызывали и стали
читать мне адреса от разных обществ и союзов и говорить зажигательные речи. Говорят,
что кто-то крикнул сверху «долой самодержавие». Шум, гам стояли неописуемые после
каждого адреса и речи. Полиция распорядилась спустить железный занавес и тем пре-
кратила дальнейшее. Концертное отделение не состоялось» (с. 230). Во втором отделении
были объявлены: хор из оперы «Псковитянка» Н. А. Римского-Корсакова и скрипичный
концерт П. И. Чайковского.
243 Из письма С. С. Прокофьева отцу 6 апреля 1905 года (оп. 2, ед. хр. 254.
л. 23—23 об.).
24 4 Из письма М. Г. Прокофьевой мужу 7 апреля 1905 года (там же, л. 26 об.).
245 Из письма С. С. Прокофьева отцу 6 апреля 1905 года, где «о результатах моей
статистики ошибок» он пишет: «Сегодня был урок у Лядова. У меня было сделано
шесть задач (в том числе три хорала). У всех других — по одной задаче. Ошибок
было порядочно, но все-таки, судя по моей статистике числа ошибок, делаемых нами,
я в среднем оказываюсь вторым учеником (в среднем 2*/2 ошибки на задачу). Первый
ученик — Канкарович (2*/з ошибок на задачу), а последний—Кобылянский (6 ошибок
в среднем на задачу)» (оп. 2, ед. хр. 254, л. 25 об. —26). Приводимые в тексте
«Автобиографии» цифры и рассуждения об ошибках даны автором по записям в тетра-
ди: «Статистика числа ошибок, сделанных учениками по гармонии», (ед. хр. 306, л. 146).
246 Генерал-адъютант барон В. Б. Фредерикс, министр двора и уделов (1897—
1917), канцлер российских императорских и царских орденов, в графское достоинство
был возведен в 1913 году; 2 марта 1917 года скреплял акт отречения Николая II
от престола. Умер в Финляндии.
2 4 7 «Цветочные таблицы» — записи С. С. Прокофьева в тетради (ед. хр. 306,
л. 147).
248 С. С. Прокофьев ссылается на свое письмо отцу 10 января 1905 года (on. 1,
ед. хр. 397, л. 2—2 об.).
249 250 251 252 253 Выдержки из писем М. Г. Прокофьевой мужу соот-
ветственно: без даты, 27 марта, 31 марта, 27 марта, без даты (оп. 2, ед. хр. 856, л. 10,
6 об—7, 8 об.—9, 6 об., 10 об.).
254 Из письма М. Г. Прокофьевой мужу 7 апреля 1905 года (оп. 2, ед. хр. 254,
л. 27).
255 См. комментарий 134.
256 Об упоминаемом «втором томе» см. в послесловии, с. 526.
257 Описание «ходульных боев» записаны С. С. Прокофьевым в тетради (ед. хр.
307, л. 34 об.—40).
258 Романс № 4 для фортепиано — седьмая песенка четвертой серии, allegro con
fuoco, B-dur (on. 1, ед. хр. 207, c.,,42—45). В «Списке Асафьева» отмечено: «Форма
изложения трехчастная. Средняя часть a-moll. Характер музыки шумановски взволно-
ванный, есть напористость. Но в общем пафос еще наивен, «приподнят». Отрывок из
романса № 4 С. С. Прокофьев воспроизводит в 31 главе второй части «Автобиографии»
(с. 234).
259 Конец 25 главы второй части «Автобиографии» от слов: «Через полчаса новый
«веретеринар»...» — опубликован в сборнике «С. С. Прокофьев» (с. 669—670).
280 О воспоминаниях В. М. Моролёва см. в послесловии, с. 525.
281 Романы Г. П. Данилевского: «Беглые в Новороссии» и «Воля» («Беглые воро-
тились»), СПб., 1902.
550
2 6 2 Список прочитанных произведений и оценки их записаны в тетради (ед. хр. 307,
л. 6 об.—7).
263 Трактат об игре в крокет записан в тетради (ед. хр. 306, л. 69).
26 4 См. комментарий 258.
265 Восьмая песенка четвертой серии, presto, a-moll (on. 1, ед. хр. 207, л. 46 51).
266 Из письма С. С. Прокофьева отцу 25 августа 1905 года (on. 1, ед. хр. 397,
л. 25 об.).
26 7хИз письма М. Г. Прокофьевой мужу 27 августа 1905 года (оп. 2, ед. хр. 856,
л. 11).
268 Из письма М. Г. Прокофьевой мужу 25 августа 1905 года (on. 1, ед. хр. 397,
л. 26 об.).
269 По инициативе А. И. Зилоти, поддержанной Н. А. Римским-Корсаковым,
А. К- Глазуновым, А. К- Лядовым после их ухода из консерватории, возник проект
создания в Петербурге «Высших музыкальных курсов» или «Национальной музы-
кальной академии», где занятия по специальным предметам (теория композиции и форте-
пиано высшего курса) предполагалось вести с повышенными требованиями. В течение
лета 1905 года в печати широко обсуждались проекты и планы курсов, однако идея
осталась неосуществленной.
2 7 0 Назначение В. И. Сафонова на пост директора Петербургской консерватории
не состоялось. Для управления консерваторией был учрежден Временный комитет,
куда вошли Л. С. Ауэр, С. И. Габель, Н. Ф. Соловьев, В. П. Толстов, которых вскоре
сменили И. И. Витоль, Н. С. Лавров, Л. А. Саккетти, Н. А. Соколов; комитет просу-
ществовал до избрания А. К. Глазунова директором консерватории.
271 Письмо С. С. Прокофьева отцу 28 августа 1905 года (оп. 2, ед. хр. 254,
л. 28—33).
27 2 Приписка М. Г. Прокофьевой 29 августа на письме С. С. Прокофьева отцу
28 августа 1905 года (там же, л. 33 об.).
2 7 3 При передаче текста отрывков из письма отцу 31 августа 1905 года (оп. 2,
ед. хр. 254, л. 34—35) С. С. Прокофьев поменял местами некоторые абзацы. В середину
своего письма и по окончанию цитаты из него он поместил отрывки из письма матери
отцу 1 сентября 1905 года (оп. 2, ед. хр. 856, л. 12—12 об.).
2 7 4 О цитируемом письме М. Г. Прокофьевой мужу см. в предыдущем коммента-
рии.
275 Из письма С. С. Прокофьева отцу 7 сентября 1905 года (on. 1, ед. хр. 397,
л. 36 об.).
2 76 Из письма М. Г. Прокофьевой мужу 7 сентября 1905 года (оп. 2, ед. хр. 856,
л. 15).
2 7 7 Из письма М. Г. Прокофьевой мужу 1 сентября 1905 года (там же, л. 13 об.).
2 78 Осенью 1905 года под предлогом отъезда в Америку А. И. Сафонов назначил
вместо себя на пост директора Московской консерватории М. М. Ипполитова-Иванова.
На заседании Художественного совета, 1 сентября 1905 года, С. И. Танеев протестовал
против этого назначения, заявив о нарушении устава консерватории, по которому на
время отсутствия директора его обязанности исполняет инспектор (тогда А. И. Губерт);
в случае, если Сафонов уходит из консерватории совсем, то директор должен быть
избран Художественным советом. По воспоминаниям А. Б. Гольденвейзера, «Сафонов
пришел в ярость и осыпал Танеева в полном смысле слова площадными ругательствами
[...]. Танеев ушел с заседания совета и на другой день послал заявление о своем
уходе из консерватории, а также письмо в редакцию «Русских ведомостей», в котором
написал, что вследствие той грубости, какой он подвергся на заседании Художественного
совета со стороны директора консерватории, он считает себя вынужденным уйти из
состава ее профессоров. Впоследствии, сколько Танеева ни просили вернуться в кон-
серваторию, он не соглашался» («С. И. Танеев. Материалы и документы». М., 1952,
с. 313).
27 9 Из письма М. Г. Прокофьевой мужу 7 сентября 1905 года (оп. 2, ед. хр. 856,
л. 15—16).
280 Осенью 1905 года Петербургская консерватория фактически оставалась закры-
той, так как возобновились занятия только в общеобразовательных классах. Специал^
55/
ними предметами преподаватели занимались на дому. В августе 1905 года многим учеб-
ным заведениям Петербурга была предоставлена автономия, того же добивалась и
консерватория. 18 ноября был утвержден новый устав консерватории, и на заседании
Художественного совета 5 декабря А. К. Глазунов был избран директором; вернулись
в консерваторию и Н. А. Римский-Корсаков и А. К. Лядов, но занятия в художественных
классах возобновились только весной 1906 года.
281 Из письма С. С. Прокофьева отцу 11 сентября 1905 года (on. 1, ед. хр. 397,
л. 37—38 об.).
28 2 Из письма С. С. Прокофьева отцу 10 октября 1905 года (там же, л. 40 об.).
283 Из письма С. С. Прокофьева отцу 13 октября 1905 года; в этом же письме
приводится текст письма В. Шписа (там же, л. 42 об.— 43).
2 8 4 Из письма М. Г. Прокофьевой мужу 13 октября 1905 года (on. 1, ед. хр,
397, л. 41 об.).
2 8 5 Из письма С. С. Прокофьева отцу 16 ноября 1905 года (там же, л. 48).
2 86 Из письма М. Г. Прокофьевой мужу 10 октября 1905 года (там же, л. 39).
287 Из письма М. Г. Прокофьевой мужу 27 октября 1905 года (оп. 2, ед. хр.
856, л. 21—21 об.).
28 8 Из письма М. Г. Прокофьевой мужу 15 октября 1905 года (там же, л. 17).
2 8 9 Из письма М. Г. Прокофьевой мужу 19 октября 1905 года (там же, л. 18 об.).
2 90 Из письма М. Г. Прокофьевой мужу 13 октября 1905 года (on. 1, ед. хр.
397, л. 41).
291 Из письма М. Г. Прокофьевой мужу 1 декабря 1905 года (оп. 2, ед. хр.
856, л. 27 об.).
29 2 Из письма М. Г. Прокофьевой мужу 15 октября 1905 года (там же, л. 17 об.).
2 93 Из письма М. Г. Прокофьевой мужу 27 октября 1905 года (там же, л. 22).
2 9 4 Из письма М. Г. Прокофьевой мужу 12 декабря 1905 года (там же, л. 28).
2 9 5 Из письма М. Г. Прокофьевой мужу 16 ноября 1905 года (там же, л. 23 об.).
2 96 Из письма С. С. Прокофьева отцу 15 октября 1905 года (on. 1, ед. хр. 397,
л. 44 об.).
2 9 7 Из письма С. С. Прокофьева отцу 5 декабря 1905 года (там же, л. 53 об.—
54).
2 9 8 Роман В. Теккерея «Vanity Fair» в русском переводе в изданиях 1853 и 1873
годов выходил под названием «Базар житейской суеты»; в издании 1902 года — «Ярмар-
ка житейской суеты»; современное название —«Ярмарка тщеславия».
2 99 С. С. Прокофьев не просто «возвращался» к роману Л. Н. Толстого «Война
и мир». По этому роману на собственное в соавторстве с М. А. Прокофьевой (Мен-
дельсон) либретто С. С. Прокофьев написал оперу. Работа была начата в 1941 году;
создано несколько вариантов оперы: для исполнения в два вечера, сокращенный-одно-
вечерний. В окончательном варианте, законченном в 1952 году, опера «Война и мир»
имеет 5 действий, 13 картин, хоровой пролог и исполняется в один вечер.
3 00 Из письма С. С. Прокофьева отцу 19 октября 1905 года (on. 1, ед. хр.
397, л. 45 об.).
301 Упомянутая С. С. Прокофьевым комедия без названия записана в тетради и
имеет помету — «начата 1 августа 1905» (ед. хр. 307, л. 49—81).
30 2 «Снегурочка»—опера Н. А. Римского-Корсакова — впервые в Мариинском
театре была поставлена в 1882 году; в 1905 году (премьера — 8 ноября) шла в новой
постановке О. О. Палечека, дирижировал Ф. М. Блуменфельд.
303 Из письма С. С. Прокофьева отцу 1 декабря 1905 года (on. 1, ед. хр.
397, л. 51).
304 Из письма М. Г. Прокофьевой мужу 19 октября 1905 года (оп. 2, ед. хр. 856,
л. 19).
зоб р|3 ]|ИСЬМа С. С. Прокофьева отцу 16 ноября 1905 года (on. 1, ед. хр. 397,
л. 48—48 об.).
3 06 Из письма С. С. Прокофьева отцу 28 ноября 1905 года (оп. 2, ед. хр. 254,
л. 37—37 об.).
30 7 Из письма С. С. Прокофьева отцу 1 декабря 1905 года (on. 1, ед. хр. 397,
л. 50—50 об.).
552
зон Из письма М. Г. Прокофьевой мужу 23 октября 1905 года (оп. 2, ед. хр.
856, л. 20).
Сюита из бперы-балета «Млада» для хора и оркестра Н. А. Римского-Корсакова
исполнялась под управлением А. К. Глазунова в Первом абонементном концерте Зилоти
22 октября 1905 года.
309 Упоминаемый С. С. Прокофьевым концерт Зилоти состоялся 5 ноября 1905 года.
Романс А. П. Бородина «Для берегов отчизны дальней» на слова А. С. Пушкина в
инструментовке А. К. Глазунова исполнялся в первый раз, пела Е. Ф. Петренко, дири-
жировал А. И. Зилоти.
3)0 Песенка № 42—шестая песенка четвертой серии, allegro, As-dur (on. 1, ед. хр.
207, л. 41—41 об.).
3)1 В Экстренном концерте Зилоти 3 декабря 1905 года исполнялись: увертюра к
опере А. С. Аренского «Сон на Волге», «Интродукция и аллегро» Э. Эльгара и сюита
«Дон-Жуан» Э. Ф. Направника; Ф. И. Шаляпин пел каватину Алеко из оперы «Але-
ко» С. В. Рахманинова, «Прощание Вотана» (из «Валькирии») Р. Вагнера и на бис —
«Дубинушку».
Состоявшееся в этот же вечер Пятое симфоническое собрание ИРМО шло под
управлением Л. С. Ауэра, где, кроме упомянутых С. С. Прокофьевым произве-
дений, исполнялись: увертюра «Фауст» Р. Вагнера и в первый раз «Сага» Я. Си-
белиуса.
По поводу «знаменитого итальянского певца» С. С. Прокофьев пишет отцу 5 декаб-
ря 1905 года: «Должен был петь знаменитый итальянский певец Титта Руффо, но он
«заболел». Дело в том, что на платной генеральной репетиции он вздумал петь впол-
голоса; публика ошикала и освистала за это,— а он обиделся и не пожелал петь на
концерте, то есть «заболел» (on. 1, ед. хр. 397, л. 53—53 об.).
3 1 2 Из письма С. С. Прокофьева отцу 1 декабря 1905 г. (там же, л. 50 об. 52).
313 Песенки четвертой серии: девятая—andantino, d-moll (on. 1, ед. хр. 207,
л. 52—52 об.); десятая — presto, c-moll, имеет девять страниц, а не тринадцать, как
пишет С. С. Прокофьев (там же, л. 53—57), в «Списке Асафьева» по поводу этой
песенки отмечено: «Широкое, но все же (гармонически и ритмически) монотонное из-
ложение. Пафос не впечатляет, п [отому] что здесь скорее поиски «своего волнения»,
своего симфонического] развития, чем подлинная страстность»; одиннадцатая — Ме-
нуэт, allegretto, f-moll (on. 1, ед. хр. 207, л. 58); двенадцатая— (а 1а Мендельсон),
moderate, Es-dur (там же, л. 59—59 об.).
314 В Пятом абонементном концерте Зилоти 14 января 1906 года исполнялась пер-
вая картина третьего акта «Мейстерзингеров» Р. Вагнера; солисты: А. М. Давыдов
(Вальтер), Н. В. Викторов (Сакс), П. 3. Андреев (Бекмессер); дирижировал Ф. М. Блу-
менфельд.
315 Из письма С. С. Прокофьева отцу 18 января 1906 года (on. 1, ед. хр. 397,
л. 56—56 об.).
3 1 6 «Приписка карандашом» сделана С. С. Прокофьевым не на упомянутом письме,
а на письме М. Г. Прокофьевой мужу 18 января 1906 года (оп. 2, ед. хр. 254,
л. 39 об.).
317 Сходка учащихся консерватории 23 января 1906 года была созвана по инициа-
тиве А. К. Глазунова. Его отношение к студентам и к вопросу открытия консерватории
сформулировано в обращении к студентам, текст которого сохранился в его архиве:
«Отношение консерватории к событиям общественной жизни последнего времени было
достаточно оценено обществом, и теперь от вас зависит продолжать или отменить
забастовку.
Не сомневаясь в том, что вы, как музыканты, желаете работать, я предлагаю вам
переговорить между собой, считаете ли вы возможным открыть в настоящее время
художественные классы в стенах консерватории, или сделать это весною перед экзаме-
нами». (А. К. Глазунов. Музыкальное наследие. Л., 1960, т. 2, с. 391—392).
318 Из письма М. Г. Прокофьевой мужу 23 января 1906 года (оп. 2, ед. хр.
856, л. 30).
319 Из письма М. Г. Прокофьевой мужу 27 января 1906 года (on. 1, ед. хр. 397,
59 об,— 60).
553
320 Скерцо-—вторая песенка пятой серии, allegro, C-dur (on. 1, ед. хр. 207, л.
62—63 об.).
321 Первая песенка пятой серии, moderate, cis-moll (там же, л. 60—61); в «Спис-
ке Асафьева» отмечается ее «трехчастность. Романтический пафос с неизбежными трио-
лями».
3 2 2 Из письма М. Г. Прокофьевой мужу 23 января 1906 года (оп. 2, ед. хр.
856, л. 29).
323 Из письма М. Г. Прокофьевой мужу 29 января 1906 года (on. 1, ед. хр.
397, л. 61—61 об.).
324 На торжественном акте по случаю открытия памятника М И Глинки 3 февра-
ля 1906 года в Большом зале консерватории была исполнена «Кантата на открытие
памятника М. И. Глинки для соло, хора и большого оркестра» М. А. Балакирева
(слова В. Глебова) и финальный хор «Славься» из «Жизни за царя» («Иван Сусанин»);
дирижировал Э. Ф. Направймк Опера М. И. Глинки «Руслан и Людмила», впервые по-
ставленная в Мариинском театре в 1842 году, в 1906 году шла в новой постанов-
ке (1904 года) О. О. Палечека, художники К. А. Коровин и А. Я. Головин, дирижи-
ровал Э. Ф. Направник; в спектакле 3 февраля партию Фарлафа исполнял Ф. И. Ша-
ляпин.
3 25 Письмо М. Г. Прокофьевой мужу 3 февраля 1906 года. При воспроизведении
текста этого письма С. С. Прокофьев поменял местами некоторые абзацы письма
(оп. 2, ед. хр. 856, л. 31—32 об.).
3 26 Точное название книги В. П. Авенариуса—«Ученические годы Гоголя». Био-
графическая трилогия: 1. «Гоголь-гимназист», 2. «Гоголь-студент». 3. «Школа жизни
великого юмориста». 3-е издание, СПб., 1904.
327 Книги с названием «Детские годы Пушкина» у В. П. Авенариуса нет; вероятно,
С. С. Прокофьев так называет «Юношеские годы Пушкина» или «Отроческие годы Пуш-
кина» того же автора.
328 Из письма С. С. Прокофьева отцу 3 февраля 1906 года (on. 1, ед. хр. 397,
л. 63—64).
3 29 Из письма С. С. Прокофьева отцу 9 февраля 1906 года (там же, л. 66 об.).
330 Из письма С. С. Прокофьева отцу 12 февраля 1906 года (оп. 2, ед. хр. 254,
л. 40-41).
33 * Там же, л. 41—42.
332 «Сказка» для большого оркестра, ор. 29 Н. А. Римского-Корсакова исполнялась
в Первом русском симфоническом концерте 23 февраля 1906 года. В этом же концер-
те исполнялась упоминаемая С. С. Прокофьевым третья симфония ор. 43 А. Н. Скря-
бина, а также сочинения С. М. Ляпунова и М. П. Мусоргского; дирижировал Ф. М. Блу-
менфельд.
333 А. С. Аренский, умерший 12 февраля 1906 года, был автором трех (а не двух,
как пишет С. С. Прокофьев) опер: «Сон на Волге», «Рафаэль», «Наль и Дамаянти».
334 Из письма С. С. Прокофьева отцу 16 февраля 1906 года (on. 1, ед. хр. 397,
л. 67—68 об.).
335 Н. А. Римский-Корсаков до 1907 года был председателем Попечительного совета
для поощрения русских композиторов и музыкантов и вместе с А. К. Глазуновым и
А. К. Лядовым после смерти М. П. Беляева возглавлял все музыкальные предприятия,
им учрежденные.
336 Песенка № 51—третья песенка пятой серии, presto, c-moll (on. 1, ед. хр.
207, л. 64—68 об.).
337 Петербургский цензурный комитет в связи с отменой предварительной цензуры в
апреле 1906 года был переименован в Петербургский комитет по делам печати.
338 Сестры Максутовы; одна из них (младшая)—Александра Петровна умерла в
1905 году. Очевидно, этот эпизод, который описывает С. С. Прокофьев, как и тот, что
на странице 287 «Автобиографии», происходил раньше, и память несколько «подвела»
автора.
339 Из письма М. Г. Прокофьевой мужу 19 апреля 1906 года (оп. 2, ед. хр. 254,
л. 43 об.— 44); при воспроизведении текста этого письма С. С. Прокофьев некоторые
абзацы поменял местами.
554
340 Из письма С. С. Прокофьева отцу 3 февраля 1906 года (on. 1, ед. хр. 397,
л. 63 об.).
341 Из письма С. С. Прокофьева отцу 27 апреля 1906 года (оп. 2, ед. хр. 254,
л. 46—47).
34 2 С. С. Прокофьев сохранял все адресованные ему письма, а также копии или
черновики своих писем. При подготовке своего архива для передачи на постоянное
хранение в ЦГАЛИ (эту работу после смерти композитора завершила его жена М. А. Про-
кофьева) переплетенные тома писем были расшиты, подобраны по корреспондентам и
адресатам и соединены с письмами более позднего времени.
343 Восемь песенок пятой серии: Вальс — пятая песенка, allegro, g-moll (on. 1, ед. хр.
207, л. 70), приводимый С. С. Прокофьевым асафьевский отзыв взят им из «Списка
Асафьева» (л. 10 об.); марш — шестая песенка, f-moll (on. 1, ед. хр. 207, л. 71—72),
о котором в «Списке Асафьева» значится: «Это первонач [альная] редакция марша из
ор. 12, значительно еще «сыроватая»; седьмая песенка, prestissimo, D-dur (on. 1, ед.
хр. 207, л. 73—74), о ней в «Списке Асафьева» сказано: «Заключительный каданс —
«предчувствие» каданса из марша «Трех апельсинов»; восьмая песенка, allegretto,
As-dur, не окончена (on. 1, ед. хр. 207, л. 75); девятая песенка, allegro con fuoco,
не окончена (там же, л. 76); десятой и одиннадцатой песенок нет; двенадцатая песенка,
vivo, C-dur (там же, л. 77—77 об.), о ней в «Списке Асафьева» отмечено: «Трехчаст-
ность [...]. Прокофьевский жанр: порыв, стремительность, сжатость, острая акцент-
ность, узоров нет — только все необходимое для отточенного высказывания».
344 О воспоминаниях В. М. Моролёва см. в послесловии, с. 525.
345 О воспоминаниях М. К. Моролёвой см. в послесловии, с. 525.
346 См. комментарий 343.
347 Подробно о юношеской сонате № 2 (f-moll), которую С. С. Прокофьев называет
еще «Grande senate», см. на с. 277—278 «Автобиографии»; автограф не сохранился.
Первая соната для фортепиано, f-moll, op. 1 С. С. Прокофьева посвящена В. М. Мо-
ролёву; автограф сонаты редакции 1909 года сохранился в архиве издательства «П. Юр-
генсои», где она была издана в 1911 году (ф. 952, on. 1, ед. хр. 603).
348 Об f-тоП’ной Grande senate см. предыдущий комментарий.
349 Н. Я. Мясковский, окончивший в 1902 году Инженерное училище, в год по-
ступления в консерваторию был поручиком инженерных войск 18-го саперного батальона.
350 Цикл — Десять пьес для фортепиано, ор. 12—составлен С. С. Прокофьевым в
1913 году из сочинений 1906—1913 годов; № 2—Гавот — посвящен Б. С. Захарову.
351 В упоминаемом С. С. Прокофьевым концерте из произведений М. Регера,
2 декабря 1906 года, автор, кроме дирижирования серенадой для симфонического ор-
кестра, G-dur ор. 95, выступил и как пианист: он исполнял фортепианную партию в
D-dur’HOM концерте для фортепиано, скрипки, флейты и оркестра И.-С. Баха (солисты
В. Вальтер и А. Нигоф) и вместе с А. И. Зилоти играл свои «Вариации и фугу на
тему Бетховена» для двух фортепиано, ор, 86.
352 Фортепианная фабрика «Ратке» была основана в Петербурге в 1868 году
Р. Ф. Ратке; «Беккер»—в 1841 году Я. Д. Беккером; о «Шредере» см. комментарий 21.
353 Романс А. С. Аренского «Сновидение» на слова А. С. Пушкина, № 3 из ор. 17.
354 Во внеабонементном концерте Зилоти, посвященном двадцатипятилетию компо-
зиторской деятельности А. К. Глазунова, 27 января 1907 года, кроме упомянутых
С. С. Прокофьевым произведений А. К. Глазунова, была исполнена его «Вакхическая
песнь»— пел Ф. И. Шаляпин; восьмой симфонией дирижировал А. И. Зилоти.
3 55 В ор. 9 (1910—1911), кроме упомянутого С. С. Прокофьевым романса, включен
романс «Есть другие планеты» на слова К. Д. Бальмонта; автограф обоих романсов
сохранился в архиве издательства «А. Гутхейль» (ф. 953, on. 1, ед. хр. 224).
356 «Тонкая нотная тетрадь в светло-зеленой обложке» в архиве С. С. Прокофьева
не обнаружена. В «Списке Асафьева» она подробно описана: «Нотная тетрадь среднего
формата в бумажной (серо-желтоватой) обложке. Двадцать страниц рукописи (черни-
лами). Фортепианные пьесы: Упрек (andante, 6/8 a-moll) — Chant sans paro-
les (надпись карандашом, по-видимому, посторонней рукой); presto, б/8, Des-dur
(средняя часть A-dur, As-dur).— In term ezzo: allergetto, C, A-dur (средняя часть
Des-dur).— Humoresque; allegro, C, f-moll. — Следующая пьеса без назва-
555
ния: molto energico, b-moll, 3/4 (средняя часть Des-dur, 3/4).—Восточная пе-
сенка, andante, g-moll, 2/4.— Пьеса, без названия и без обозначения темпа:
e-moll, 6/8.
На обложке этой серии пиес письмо автора (карандашом):
Многоуважаемый Василий Митрофанович!
Посылаю Вам обещанные пьески. Просмотрите их и до 5-го апреля так или
иначе препроводите в Сонцовку. Если будете столь многолюбезны, то придумайте для
каждой название и разберите все их достоинства и недостатки, да не так, что, «мол,
все они недурны» или «все никуда не годятся»,— это не интересно. Много поклонов.
Уважающий Вас С. Прокофьев. 20 марта, 07 г.».
357 См. предыдущий комментарий.
358 Ирена Энери — псевдоним И. А. Горяиновой-Чегодаевой, пианистки, экстерном
окончившей в 1916 году Петербургскую консерваторию. В детстве И. Горяйнова много
сочиняла и концертировала в городах России. В ее публичных выступлениях в Петер-
бурге участвовал А. К. Глазунов и ходатайствовал перед С. И. Танеевым об устройстве
ее концертов в Москве. Способности девочки, которую А. К- Глазунов называл «безуслов-
но гениальным ребенком», с возрастом не развились.
359 Новую редакцию одночастной фортепианной сонаты № 3, а-moll, С. С. Про-
кофьев сделал в 1917 году —ор. 28, с пометой: «из старых тетрадей» и ссылкой на
1907 год.
360 Пьеса на тему «Esche», e-moll; сохранился прокофьевский автограф этой пьесы
в конце которого помета: «27 апреля 1910» (on. 1, ед. хр.. 210).
361 Упоминаемой С. С. Прокофьевым тетради с избранными мелодиями в его архиве
нет.
36 2 Соната для фортепиано, c-moll, с которой Н. Я. Мясковский поступал в консер-
ваторию, была в трех частях. Упоминание о ней сохранилось в его дневниковой записи
3 июля 1906 года: «...работа над 2-й темой ф [орте] п [ианной] сонаты, c-moll,
трехчастной: для поступления в консерваторию; (утрачена)» (ф. 2040, on. 1, ед. хр.
65, л. 3). Об упоминаемой С. С. Прокофьевым сонате первая запись в дневнике
Н. Я. Мясковского относится к 14 марта 1907 года: «Сочинена фортепианная соната
(c-moll, одночастная)» (там же, л. 3).
36 3 «Сказание о невидимом граде Китеже и деве Февронии» — опера Н. А. Римского-
Корсакова, либретто В. И. Бельского, была поставлена в Мариинском театре 7 февраля
1907 года; постановка В. П. Шкафера, художники А. Я. Головин и А. М. Васнецов, ко-
стюмы по эскизам К- А. Коровина; дирижировал Ф. М. Блуменфельд.
36 4 Тетрадь с фортепианными пьесами была послана В. М. Моролёву 20 марта
1907 года, а не в феврале, как пишет С. С. Прокофьев, — см. комментарий 356.
36 5 Объяснение происхождения названия — фортепианные собачки — см. на стра-
нице 306 «Автобиографии».
3 66 По-видимому, летом 1907 года Н. Я. Мясковский обратил внимание С. С. Про-
кофьева на заинтересовавший его сюжет — сказку Э. По «Молчание» в переводе
К. Д. Бальмонта, и даже рекомендовал ее С. С. Прокофьеву, о чем упоминает в письме
к нему 25 июня 1909 года (см. «Автобиографию», с. 458). Однако мысли о создании
собственного сочинения на этот сюжет — симфонической притчи для большого оркестра,
ор. 9 — возникли значительно позже, чем об этом упоминает С. С. Прокофьев. «Молча-
ние» обдумывалось Н. Я. Мясковским летом 1908 года, сочинено летом 1909 года и орке-
стровано зимой 1910 года, о чем свидетельствуют записи в его дневнике: 1908 год —
«1/VII—[...] Мысли [...] о «Молчании» Э. По (для оркестра)»; 1909—«16/VI—
начал «Молчание», 20/VII— кончил эскиз «Молчания»; 1910— «7/11 — кончил оркестров-
ку «Молчания» (оркестр четверного состава)» (ф. 2040, on. 1, ед. хр. 65, л. 3). Интересны
подробности о начале работы над этим сочинением, которые Н. Я. Мясковский излагает
в письме Б. В. Асафьеву 22 июня 1909 года: «Странно все же как-то складываются обстоя-
тельства: Вы помните, я ведь вполне твердо решил писать квартет и обязательно хоро-
ший, возлагая на него большие надежды. Но коварная муза моя при одной мысли о квар-
тете куда-то бесследно скрывалась, и все мои потуги кончались ничем. И вдруг совсем
неожиданно, когда я потерял всякую надежду что-либо сделать этим летом и в отчаянии
блуждал около храма Воскресения (там есть очень тихий уголок, где почти не слышно
556
городского шума), меня осенило, воспламенило, и вот уже неделя, что я сижу и выковы-
риваю труднейшую штуку, которая займет все лето и осень; и можете себе представить,
что? — Сказку Дьявола (это у храма-то Воскресения) — «Молчание» — Э. По
Быть может, вся эта работа ничего не будет стоить, кроме потерянного времени и труда,
я все же рад, что делаю ее, так как это и для себя (квартет должен был быть для Лядова)
и без всяких меркантильных вожделений (квартет я хотел писать для конкурса), а глав-
ное — это моя давнишняя мечта — я необычайно люблю эту сказку и могу быть в ней
самим собой, и уверен, что она даст мне наконец возможность обнаружить, есть ли у меня
своя собственная физиономия» (ф. 2658, on. 1, ед. хр. 635, л. 20 об.— 21).
367 Письмо С. С. Прокофьева Н. Я. Мясковскому 26 июня 1907 года (ф. 2040, оп.
1, ед. хр. 138, л. 1—2) опубликовано в сборнике «С. С. Прокофьев», с. 262.
36 8 Летом 1907 года (20 июля — 11 августа) Б. В. Асафьев для исполнения детьми
написал «Снежную королеву» — оперу в четырех актах, шести картинах, либретто
В. М. и С. М. Мартьяновых по сказке X. -К. Андерсена. Опера впервые была исполнена
в детском домашнем спектакле 20 января 1908 года, аккомпанировал автор. В 1911 году
«Снежная королева» была инструментована, но не исполнялась. Ранее, летом 1906 года,
Б. В. Асафьевым была написана четырехактная опера «Золушка» по сценарному плану,
составленному В. В. Стасовым (либретто Л. А. Левандовской по сказкам Ш. Перро),
которая тоже исполнялась в детском домашнем спектакле зимой 1906/07 года под фор-
тепианное сопровождение автора. Танцы в обоих детских спектаклях ставил В. Ф. Ни-
жинский. В 1914 году «Золушка» переработана автором для взрослых исполнителей
и неоднократно исполнялась в петербургских музыкальных школах и кружках. Автографы
обеих опер находятся в ЦГАЛИ — ф. 2658, оп. Г, ед. хр. 77 — 82.
369 Письмо Б. С. Захарова С. С. Прокофьеву 26 июня 1907 года (on. 1, ед.
хр. 542, л. 1—2).
370 Миме — персонаж из тетралогии Р. Вагнера «Кольцо нибелунга».
371 «Аластор» — симфоническая поэма для большого оркестра, ор. 14, на сюжет
П. Шелли. Работа Н. Я- Мясковского над этим сочинением относится к более позднему
времени: сочинение окончено 1 декабря 1912 года, оркестровка — 2 января 1913.
О «Молчании» см. комментарий 366.
3 7 2 Речь идет о двухчастной фортепианной сонате d-moll — третьей по консерватор-
скому счету; переделка сонаты Н. Я. Мясковским относится к 1909 году. Новая редакция
имеет четыре части и как соната № 1 d-moll включена автором в список сочинений —
ор. 6.
3 73 фортепианные обрывки—12 фортепианных миниатюр, сочиненных Н. Я- Мяс-
ковским летом 1907 года, составили Четвертую тетрадь доопусных фортепианных пьес,
объединенных общим названием «Flofion» (Всего тетрадей, включивших в себя сочинения
1899—1919 годов, было восемь. О происхождении названия см. комментарий 381).
Пьесы из Четвертой тетради, куда входили: 1. «Preludiette», 2. «Danse bui lesque», 3. «Val-
sette», 4. «Berceuse», 5. «Bouderie» (первоначальное название — «II est mecontent»), 6.
«Aux champs», 7. «Pensee», 8. «Ddsespoir», 9. «Marche lent», 10. «L’oiseau», 11. «Barca-
rolle», 12. «Scherzo», в переработанном виде включены автором в фортепианные циклы: в
ор. 29—1927 год и в ор. 43—1938 год.
3 74 Op. 1 назван Н. Я. Мясковским: «Размышления. Семь стихотворений Е. Бара-
тынского для голоса и фортепиано», куда вошли: 1. «Мой дар убог...», 2. «Чудный
град...», 3. «Муза», 4. «Болящий дух врачует песнопенье...», 5. «Бывало отрок звонким
кликом...», 6. «Наяда», 7. «Очарованье красоты в тебе...»; посвящен Б. В. Асафьеву;
издан Государственным музыкальным издательством в 1922 году.
3 78 Письмо Н. Я. Мясковского С. С. Прокофьеву 12 июля 1907 года (on. I, ед. хр.
622, л. 1—2 об.) опубликовано в сборнике «С. С. Прокофьев», с. 263—264.
376 1 1 марта 1907 года опера Б. В. Асафьева «Золушка» (см. комментарий 368)
была показана в помещении музыкально-драматических курсов Ю. М. Юрьева.
37 7 Письмо С. С. Прокофьева Н. Я. Мясковскому 22 июля 1907 года (ф. 2040, on. 1,
ед. хр. 138, л. 3—4 об.).
378 «Liebestod» — «Isoldens Liebestod» — «Смерть Изольды» —фрагмент из оперы
Р. Вагнера «Тристан и Изольда».
3 79 Игра слов, словотворчество С. С. Прокофьева: «Колеполь» — Никополь.
557
380 Черновик письма. С. С. Прокофьева В. М. Моролёву 28 июля 1907 года (оп. 2,
ед. хр. 232, л. 1—2).
381 Flofion—флофион и производные: флофионы, флофиончики—непереводимое
название, означает: миниатюры, безделки, пустячки. Вероятно, название придумано
Н. Я. Мясковским; он не ответил на вопрос С. С. Прокофьева в письме 4 августа 1907 го-
да: «Flofion» (что значит?)» (см. в «Автобиографии», с. 318). Много позже, когда в
1923 году в Париже в Российском музыкальном издательстве печатался цикл фортепиан-
ных пьесок Н. Я. Мясковского с непереводимым названием «Причуды» (шесть набросков
для фортепиано, ор. 25, 1917—1922), ои писал С. С. Прокофьеву,, что хотел бы назвать
этот опус — «Flofion», но забыл, что это значит, и ни в одном словаре найти не может,
поэтому просит его поискать перевод. На это С. С. Прокофьев в письме 5 октября 1923 го-
да пишет: «Flofion» — ни в одном словаре не нашел, Ии во французском, ни в итальян-
ском. Зато во французском энциклопедическом Ларусса отыскал не Flofion, a «Flonfon —
refrain de chanson de voudevilles, et musique qui s’y rappote»*. В связи co всем этим я не
решился поставить «Flofion», хотя мне это и очень хотелось по воспоминаниям о нашей
молодости, и написал «Bizarreries»**, что все-таки лучше, чем «Caprices»***, как талант-
ливо перевело издательство» (ф. 2040, оп. 2, ед. хр. 216, л. 15 об.). Об упоминаемых пье-
сах см. в комментарии 373.
382 Соната [№ 5] для фортепиано, H-dur, в четырех частях (по старым эскизам)
включена Н. Я. Мясковским в ор. 64 под № 1 в редакции 1944 года.
383 См. комментарий 368.
384 «Аскольдова могила» — опера А. Н. Верстовского.
385 «Tristia» — так назван цикл произведений Г. Берлиоза, куда он включил три
пьесы для хора и оркестра: 1. «Религиозное размышление» по Муру (1831), 2. «Смерть
Офелии» по Шекспиру (1831), 3. «Похоронный марш к финальной сцене «Гамлета»
(1848).
388 Письмо Н. Я. Мясковского С. С. Прокофьеву 26 июля 1907 года (on. 1, ед. хр.
622, л. 3—4 об.) опубликовано в сборнике «Н. Я. Мясковский», с. 271—273. Описанный
С. С. Прокофьевым конверт не сохранился.
387 Упоминаемый С. С. Прокофьевым цикл—«Воспоминания» — был создан
Н. Я- Мясковским в 1927 году; в него вошли: 1. «Напев» (Andante, semplice), 2. «Шутка»
(Vivace е fantastico), 3. «Безнадежность» (Largo con afflitto), 4. «Воспоминание» (Al-
legro malinconico), 5. «В бессонницу» (Lentamente), 6. «Снежная жуть» (Росо allegro).
388 Письмо С. С. Прокофьева Н. Я. Мясковскому 4 августа 1907 года (ф. 2040,
on. 1, ед. хр. 138, л. 5—6 об.) опубликовано в сборнике «Н. Я. Мясковский», с. 273—
275.
389 Речь идет о двух фортепианных сонатах, сочиненных Н. Я. Мясковским летом
1907 года: о первой из названных — третьей по доопусному счету см. комментарий
372, второй — четвертой по доопусному счету см. комментарий 382.
390 Соната G-dur одночастная — вторая по консерваторскому счету, сочиненная
Н. Я- Мясковским в 1907 году, в 1909 году переделана им в Увертюру для небольшого
оркестра. Позже автором сделана вторая редакция Увертюры: в 1948 году—клавир,
в 1949 году — партитура; это сочинение осталось без опуса.
391 Работа над квартетом, начатым Н. Я. Мясковским в 1907 году, продолжалась в те-
чение нескольких лет, о чем см. в последующих его письмах, приводимых С. С. Прокофье-
вым в «Автобиографии» и в комментарии 514.
39 2 буду зайти в консерваторию — нарочито шутливый оборот.
393 Письмо Н. Я. Мясковского С. С. Прокофьеву 10 августа 1907 года (on. 1, ед.
хр. 622, л. 5—7 об.) опубликовано в сборнике «Н. Я. Мясковский», с. 275—278.
394 Письмо С. С. Прокофьева Н. Я. Мясковскому 23 августа 1907 года (ф. 2040,
on. 1, ед. хр. 138, л. 8—10 об.) опубликовано в сборнике «Н. Я. Мясковский», с. 278—
281.
* припев водевильного куплета и музыка к нему (франц.).
** странности (франц.).
*** капризы, прнхоти (франц.).
558
395 «Бехштейн», «Блютнер», «Мюльбах», «Беккер», «Ратке» — марки роялей по на-
званию фирм, их выпускающих: «Бехштейн» — фортепианная фабрика в Берлине, основа-
на Ф. -В. -К. Бехштейном в 1854 году; «Блютнер» — в Лейпциге, основана Ю. Ф. Блютне-
ром в 1853 году; «Ф. А. Мюльбах» — существовала в Петербурге с 4856 года; о «Бек-
кере» и «Ратке» см. комментарий 352.
396 Черновик письма С. С. Прокофьева В. М. Моролёву 8 августа 1907 года (оп.
2, ед. хр. 232, л. 2—5).
39 7 Открытка М. И. Чигорина в архиве С. С. Прокофьева не обнаружена.
398 О «дуэльном турнире» — запись С. С. Прокофьева в тетради (ед. хр. 307, л. 8).
3 99 «Сокращенно переписанный дневник» хранится в архиве С. С. Прокофьева среди
черновиков и материалов «Автобиографии» (on. 1, ед. ' хр. 304, л. 41—43).
400 Письмо Н. Я. Мясковского С. С. Прокофьеву 1 сентября 1907 года (on. 1, ед.
хр. 622, л. 8).
401 Семья Н. Я. Мясковского: отец—Яков Константинович, военный инженер;
тетка — Еликонида Константиновна; сестры: Вера (в замужестве Яковлева), Валентина
(в замужестве Меньшикова), Евгения (в замужестве Федоровская); зять — Меньшиков
Владимир Павлович. Мать Н. Я. Мясковского — Вера Николаевна (урожденная Петра-
кова) умерла 31 января 1890 года.
40 2 И. Ю. Ахрон, скрипач, ученик Л. С. Ауэра (с 1922 года эмигрант, 1939 —
жил в США); в 1906—1908 годах его скрипичные произведения выходили в издатель-
стве Ю. Г. Циммермана.
403 Третья симфония Я. Сибелиуса была исполнена под управлением автора в
Третьем абонементном концерте Зилоти, состоявшемся 3 ноября 1907 года в помещении
Мариинского театра.
404 Н. А. Римский-Корсаков жил на Загородном проспекте, дом 28, квартира 39.
405 Н. К. Метнеру в 1907 году было двадцать восемь лет.
40 6 С. С. Прокофьев играл «Сказку», ор. 8, Н. К. Метнера в' 1920 году в амери-
канских концертах: 8 апреля (Нью-Йорк), 7 декабря (Чикаго), 14 и 16 декабря (Сан-
Франциско) и в течение нескольких последующих лет сохранял ее в своем концертном
репертуаре.
40 7 Из письма С. С. Прокофьева Н. Я. Мясковскому 26 сентября 1907 года (ф.
2040, on. 1, ед. хр. 138, л. 11 —12).
40 8 Б. Н. Демчинский, литератор. С. С. Прокофьев познакомился с ним в 1908 году
и долгие годы сохранял с ним и его женой (которую после смерти мужа поддерживал
материально) дружеские отношения. Б. Н. Демчинский помогал С. С. Прокофьеву в на-
писании либретто его опер — «Игрок» (по Ф. М. Достоевскому) и «Огненный аигел»
(по В. Я. Брюсову).
409 «Зигфрид», идиллия для оркестра Р. Вагнера исполнялась в Третьем симфони-
ческом концерте Шредера под управлением О. Фрида 10 ноября 1907 года.
4 1 ° Упоминаемый С. С. Прокофьевым концерт учащихся Петербургской консерва-
тории состоялся 29 ноября 1907 года.
411 Н. Н. Черепнин дирижировал «Китежем» Н. А. Римского-Корсакова в спек-
такле Мариинского театра 30 ноября 1907 года.
412 Благотворительный концерт, организованный А. К. Глазуновым, состоялся
7 декабря 1907 года как Экстренное симфоническое собрание ИРМО. Кроме упоминаемой
С. С. Прокофьевым седьмой симфонии А. К. Глазунова, исполнялись: симфоническая
поэма Ф. Листа «Орфей», первый фортепианный концерт (солистка М. Баринова) и
«Вариации на тему Рококо» (солист Е. Мальмгрен) П. И. Чайковского, а также «Свадь-
ба» А. С. Даргомыжского (в инструментовке А. К- Глазунова), дважды спетая Л. В. Со-
биновым. Оркестр — учащиеся выпускных классов консерватории, дирижировал
А. К. Глазунов.
413 В Седьмом собрании общества камерной музыки 14 ноября 1907 года, посвя-
щенном произведениям С. И. Танеева, исполнялись: квартет № 1, b-moll, ор. 4; квартет
№ 6, В-dur, ор. 19 и фортепианный квартет, E-dur, ор. 20, фортепианную партию которого
исполнял автор.
4 14 «Саломея» Р. Штрауса — одноактная опера по одноименной пьесе О. Уайльда,
ор. 54., 1905 год.
559
415 Из черновика письма С. С. Прокофьева В. М. Моролёву 4 сентября 1907 года
(оп. 2, ед. хр. 232, л. 7).
416 Из черновика письма С. С. Прокофьева В. М. Моролёву 29 сентября 1907 года
(там же, л. 8).
417 Из черновика письма С. С. Прокофьева В. М. Моролёву 22 ноября 1907 года
(там же, л. 11).
418 Приведены три отрывка из черновика письма С. С. Прокофьева В. М. Моролёву
29 сентября 1907 года. О стоимости клавиров вагнеровских опер С. С. Прокофьев цити-
рует не точно, в подлиннике так: «А Вагн [еровские] как дешево стоят оперы! «Золото
Рейна» так 2 р., три другие оперы приблизительно по 2 р. 70 к. И сколько в них музы-
ки!» (там же, л. 9).
419 Из черновика письма С. С. Прокофьева В. М. Моролёву 22 ноября 1907 года
(там же, л. 12)
4 20 Из писем С. С. Прокофьева Н. Я. Мясковскому 3 января 1908 года (дата
по почтовому штемпелю) и 28 декабря 1907 года (ф. 2040, on. 1, ед. хр. 138, л. 16,
13).
42 1 «Снежок» — сохранился листок с восстановленной С. С. Прокофьевым по памя-
ти нотной записью, относящейся, по-видимому, к 1949 году; на обороте листа — эскиз
сцены бреда князя Андрея для оперы «Война и мир» (on. 1, ед. хр. 230).
4 2 2 Упоминаемая С. С. Прокофьевым пьеса Н. Я. Мясковского получила название
«Снежная жуть» — см. комментарий 387.
4 2 3 «Осеннее» — симфонический эскиз для малого симфонического оркестра, ор. 8,
1910 года. Позже С. С. Прокофьев вновь возвращался к этому сочинению, сделав в
1915 году вторую редакцию, а в 1934 — третью. В архиве композитора сохранилась ру-
кописная партитура 1910 года (on. 1, ед. хр. 150).
4 2 4 В ученическом трио вместе с С. С. Прокофьевым выступали — И. И. Гвирцман
(скрипка) и С. Б. Цимбалист (виолончель).
4 2 5 В 1908 году в Двадцатом закрытом конкурсе на лучшее камерное произведение
первую премию получил квартет В. П. Погожева, который был издан в издательстве
М. П. Беляева; что касается «сборника фуг», то «Пять фуг для фортепиано» были изданы
в 1901 году.
4 2 е А у Василенко, кроме милого романса на Блока (где поется о кораблях, вернув-
шихся в гавань), вообще ничего нет. — К периоду, о котором вспоминает С. С. Прокофьев
(то есть до 1909 года), были изданы (в издательстве Юргенсона) следующие произведе-
ния С. В. Василенко: первая симфония, ор. 10, 1906 год (издана — 1909); «Эпическая
поэма» для большого симфонического оркестра, ор. 4, 1903 год (издана — 1904); «Сад
смерти», симфоническая поэма на сюжет О. Уайльда, ор. 12, 1908 год; «Сказание о граде
великом Китеже и тихом озере Светояре», опера-кантата, ор. 5, 1902 год (издан клавир —
1903); несколько циклов романсов: ор. 2 — 1898 (издан — 1902); ор. 6 — 1903 год
(издан — 1905); ор. 11 — 1906 год (издан — 1908) и ор. 13 — «Четыре романса для
голоса и фортепиано», 1908 год (издан — 1909). Романс — «Девушка пела в церковном
хоре...» на слова А. А. Блока (№ 1 из ор. 13) и отмечает, по словам С. С. Прокофьева,
Н. Я. Мясковский.
4 2 7 Ор. 12 — десять пьес для фортепиано — сочинен С. С. Прокофьевым в 1913 го-
ду; ор. 14 — вторая соната для фортепиано, d-moll в четырех частях — в 1912 году.
4 28 Б. В. Асафьев жил в Москве в Щепкинском переулке, дом 3/5, квартира 4.
4 29 О скрипичной сонате, написанной под наблюдением Р. М. Глиэра, см. в «Авто-
биографии» на странице 103.
4 30 «Маддалена» — одноактная опера С. С. Прокофьева, либретто М. Ливен, ор.
13, 1911 год. В 1913 году, в связи с предполагавшейся, но не состоявшейся постановкой
оперы в Свободном театре К. А. Марджанова, С. С. Прокофьевым была сделана новая
редакция оперы. В «Краткой автобиографии» С. С. Прокофьев рассказывает: «Летом
1911 года я написал одноактную оперу «Маддалена» по одноименной пьесе барона Ливе-
на. Я надеялся, что ее можно поставить на одном из консерваторских спектаклей, вокруг
которых я, как ученик дирижерского класса, все время вращался и на которых среди клас-
сических вещей изредки появлялись и оперы учеников консерватории. Но надежды не
оправдались [...]. Барон Ливен оказался молодою светскою дамой, более приятной
560
в обращении, чем талантливой в драматургии. Однако в «Маддалене», действие которой
происходит в Венеции в XV веке, оказалось наличие конфликта, любви, измены, убий-
ства — и это ставило перед композитором новые задачи по сравнению с малокровной
«Ундиной». Написал я музыку быстро, но из четырех сцен оркестровал только одну.
В 1913 году я пересочинил «Миддалеиу», но снова не оркестровал ее» (сборник «С. С. Про-
кофьев», с. 144—145).
431 «Вечера современной музыки» — так назывались концерты Петербургского
музыкального кружка, организованного в 1901 году В. Г. Каратыгиным, И. И. Крыжанов-
ским, А. П. Нуроком, В. Ф. Нувелем, А. Д. Медемом. Организаторы кружка стави-
ли задачу систематически знакомить публику с новыми авторами и пропагандировать
новинки современной западной и русской музыки. Кружок просуществовал до 1912
года.
4 32 Я. Д. Беккер умер в 1901 году. Владельцем музыкального магазина на Б. Мор-
ской, 35 и фирмы «Я- Беккер» (сохранившей название основателя) в 1908 году был
К- К. Шредер, которого следует отличать от И. К. Шредера — владельца и наследника
фортепианной фабрики «К. М. Шредер». Ее фирменный магазин помещался на Невском
проспекте, 52.
Четверговые (подготовительные, носящие частный характер) собрания «современни-
ков» в 1908—1909 годах, как правило, происходили в зале «Германа и Гроссмана» на
Б. Морской, 33, где помещалось главное представительство фортепианных фирм «Стейн-
вей и сыновья» и «К. Бехштейн» (а не в магазине Беккера, как пишет С. С. Прокофьев).
Дирекция «Вечеров современной музыки» помещалась в депо роялей «Я. Беккер»
(угол Казанской площади и Невского проспекта, 18/27), где, возможно, бывал С. С. Про-
кофьев.
Концертные собрания «Вечеров современной музыки» в эти годы проходили в зале
Реформатского училища (Мойка, 38).
433 Нурок имел какое-то отношение к учебнику английского языка... Нувель служил
в каком-то министерстве... Каратыгин преподавал теорию музыки, также писал рецензии
в большой газете «Речь» — А. П. Нурок — библиофил, любитель музыки; автором «Прак-
тической грамматики английского языка» (2-е издание — 1870) был его отец — П. М. Ну-
рок (псевдоним М. Нурок). В. Ф. Нувель — композитор-дилетант, до 1917 года был чи-
новником для поручений Канцелярии министерства двора. В. Г. Каратыгин как музы-
кальный критик выступал с 1906 года, печатался во многих периодических изданиях, в
газете «Речь» заведовал музыкально-критическим отделом. Теорию музыки на курсах
Е. П. Рапгофа преподавал с 1915 года, параллельно, в 1916 году, поступил преподавате-
лем в Петроградскую консерваторию на кафедру истории музыки, где в 1919 году полу-
чил звание профессора. Педагогическую деятельность сочетал с деятельностью музыкаль-
ного критика и в последующие годы.
434 Н. Я. Мясковский занимался с И. И. Крыжановским в 1904 году и проходил с
ним «контрапункт, фугу, форму и немного оркестровку», о чем он пишет в «Автобиогра-
фических заметках» (сборник «Н. Я. Мясковский», с. 10).
435 «Кольцо нибелунга» — цикл опер Р. Вагнера, образующих тетралогию, куда
входят: «Золото Рейна», «Валькирия», «Зигфрид», «Гибель богов». В Мариинском театре
первоначально были осуществлены отдельные постановки опер: «Валькирия» — в 1900 го-
ду, «Зигфрид» — в 1902 году, «Гибель богов» — в 1903 году, «Золото Рейна» — в 1905 го-
ду. Всеми операми дирижировал Э. Ф. Направник. В сезонах 1907/08, 1908/09, 1909/10 го-
дов были выпущены абонементы, куда входил весь цикл опер. Дирижировали Э. Ф. На-
правник, Ф. М. Блуменфельд, Н. А. Малько.
436 Логе, Зигмунд, Зигфрид — персонажи опер Р. Вагнера: «Золото Рейна», «Валь-
кирия», «Гибель богов», «Зигфрид».
437 Разговор С. С. Прокофьева с Л. М. Глаголевой о «Валькирии» происходил в
1908 году.
438 Описывая экзамены, С. С. Прокофьев забегает несколько вперед и совмещает
события 1908 и 1910 годов. Весной 1908 года на техническом экзамене по фортепиано
С. С. Прокофьев исполнял этюды М. Клементи и К. Черии; на публичном экзамене, со-
стоявшемся 25 апреля, он играл: этюд (f-moll) И К. Кесслера, фугу (c-moll, И том)
И.-С. Баха и «Traumeswirren» Р. Шумана.
561
Скерцо a la russe, op. 1, П. И. Чайковского и фугу (a-moll) Д. Букстехуде
С. С. Прокофьев играл весной 1910 года, уже будучи учеником в классе А. Н. Есиповой.
Самое раннее упоминание об этих вещах обнаруживается в черновике письма С. С. Про-
кофьева В. М. Моролёву 18 августа 1910 года, где он называет их в числе вновь разу-
ченных вещей (on. 1, ед. хр. 382, л. 11), а также в письме С. И. Танееву 10 октября
1910 года, где он пишет: «Прошедшей весной я, по Вашему совету, выучил для экзамена
А. Н. Есиповой а-то11’ную фугу Букстехуде, предварительно переделав ее для фортепи-
ано. На экзамене получил 5, а Анна Николаевна очень заинтересовалась фугами Буксте-
худе; мне известно, что впоследствии она достала у А. К. Глазунова целый том этих
фуг» (ф. 880, on. 1, ед. хр. 412—подлинник и черновик — ф. 1929, on. 1, ед. хр.
411).
439 Органная прелюдия и фуга, d-moll, Д. Букстехуде в переложении С. С. Прокофье-
ва для фортепиано впервые была им исполнена в концерте 10 января 1922 года в Чикаго.
Переложение этой фуги было издано в 1923 году фирмой «А. Гутхейль».
4 40 я получил D-dur’Hyio юмореску Грига... Начиналась она приблизительно так —
приведенный после этих слов нотный пример соответствует начальным тактам юморески
Э. Грига № 1 из ор. 6. В подлиннике «Автобиографии» допущена описка — упомянутая
юмореска назван^ С. С. Прокофьевым «нувеллетой» (оп. 2, ед. хр. 82, л. 40—41).
441 Четырехголосная фуга, moderate, C-dur. Сохранился черновик экзаменацион-
ной фуги, иа первом листе которого помета С. С. Прокофьева — «11 мая, 08/ 10’/2 ч.—3»
и в конце — «14 мая 08/ 3 ч. д.» (on. 1, ед. хр. 211).
4 4 2 Из письма С. С. Прокофьева Н. Я. Мясковскому 20 мая 1908 года (ф. 2040,
on. 1, ед. хр. 138, л. 17—18).
4 43 Из письма С. С. Прокофьева Н. Я. Мясковскому 31 мая 1908 года (там же,
л. 19—20).
4 44 Из черновых писем С. С. Прокофьева В. П. Моролёву 31 марта и 12 мая
1908 года (on. 1, ед. хр. 232, л. 17, 18).
4 4 5 Кукуля — так О. Ю. Смецкая называла своего мужа Николая.
446 Н. А. Римский-Корсаков умер 7 июня 1908 года, похороны состоялись 11 июня.
1908 года.
4 4 7 Премьера «Снегурочки» в Париже на сцене Комической оперы состоялась 7 мая
1908 года; дирижировал Ф. Рюльман. Н. А. Римский-Корсаков на премьере не присутство-
вал, так как в это время был уже тяжело болен. Рассказ С. С. Прокофьева о том, при
каких обстоятельствах он видел Н. А. Римского-Корсакова, который «оживленно расска-
зывал... про блестящий прием, сделанный ему в Париже», вероятно, следует отнести к
предыдущему, 1907 году, так как именно в этом году 24 мая Н. А. Римский-Корсаков
вернулся из Парижа, где принимал участие в «Русских исторических концертах», орга-
низованных С. П. Дягилевым.
448 Прелюдия «Памяти Н. А. Римского-Корсакова» М. О. Штейнберга была исполне-
на в концерте Зилоти 11 октября 1908 года. Прелюдия (элегия) «Памяти Н. А. Римского-
Корсакова» А. К- Глазунова в первый раз была исполнена в Первом русском симфони-
ческом концерте 17 января 1909 года; в этом же концерте впервые прозвучала «Погре-
бальная песнь» И. Ф. Стравинского и были исполнены произведения Н. А. Римского-Кор-
сакова: «Антар», «Сказка для оркестра», «Стрекозы» и «Из Гомера»; дирижировал
Ф. М. Блуменфельд. В концерте ИРМО 4 октября 1908 года под управлением В. И. Сафо-
нова были исполнены произведения Н. А. Римского-Корсакова и в первый раз «Похорон-
ный марш» Ф. Шопена в инструментовке А. К. Глазунова.
4 4 9 Письмо С. С. Прокофьева Н. Я. Мясковскому 27 июня 1908 года (ф. 2040, on. 1,
ед. хр. 138, л. 21—22 об.).
450 Письмо С. С. Прокофьева Н. Я. Мясковскому 11 июля 1908 года (ф. 2040, оп.
1, ед. хр. 138, л. 24—26) опубликовано в сборнике «Н. Я. Мясковский», с. 281—282.
451 Из письма С. С. Прокофьева Н. Я. Мясковскому 4 августа 1908 года (там же, л.
28—29); письмо опубликовано в сборнике «Н. Я. Мясковский», с. 283—284.
452 Из письма С. С. Прокофьева Н. Я. Мясковскому 12 августа 1908 года (там же,
л. 30—31 об.); письмо опубликовано в сборнике «Н. Я. Мясковский», с. 284—285.
4 53 Из письма С. С. Прокофьева Н. Я. Мясковскому 15 сентября 1908 года (там же,
л. 33).
562
454 Фортепианные пьесы С. С. Прокофьева «Отчаяние», «Наваждение», написанные
в 1908 году, в переработанном виде включены автором в цикл — Четыре пьесы для фор-
тепиано: 1. Воспоминания, 2. Порыв, 3. Отчаяние, 4. Наваждение, ор. 4, 1910—1912
(1908).
466 Первая симфония Н. Я. Мясковского, c-moll, в трех частях, ор. 3 окончена 27 июля
1908 года, оркестровка — август — 8 сентября того же года; в 1921 году автор вновь
вернулся к этому сочинению, о чем 17 октября 1921 года записал в дневнике: «переде-
лал финал 1-й своей симфонии н пересмотрел всю оркестровку (кое-что выбросил из
первой части)» (ф. 2040, on. I, ед. хр. 65, л. 4).
466 Записка С. С. Прокофьева на визитной карточке Н. Я. Мясковского, без
даты с пометой рукой Н. Я. Мясковского — «1Х/08» (ф. 2040, on. 1, ед. хр. 138,
л. 35).
457 Оркестр Шереметева создан графом А. Д. Шереметевым в 1882 году; с 1898 года
оркестр организует «народные» концерты, позднее получившие название «общедоступных
симфонических концертов». Концерты происходили в зале Кононова (на Мойке), позже
в Большом зале консерватории и в Дворянском собрании. Концерты отличались интерес-
но составленными программами, но не всегда высоким качеством исполнения, так как
А. Д. Шереметев, будучи посредственным дирижером, часто выступал сам. В сезон
1908/09 года А. К. Глазунов и А. И. Зилоти были приглашены дирижировать некоторыми
концертами этого оркестра.
468 Придворный оркестр возник в 1882 году для обслуживания нужд императорского
двора, но вскоре стал давать открытые концерты. С 1902 года организованы «Оркестро-
вые собрания музыкальных новостей», а позже, с 1911 года, — «Исторические концерты».
Главным дирижером оркестра был Г. И. Варлих, для парадных концертов приглашались
известные дирижеры и исполнители. Придворный оркестр имел собственное помещение,
находившееся на углу Малой Конюшенной и Екатерининского канала. Это перестроенное
в концертный зал здание бывших придворных конюшен имело очень плохую акустику, по-
этому парадные концерты проводились в зале Певческой капеллы. В 1917 году на основе
Придворного оркестра был организован Государственный оркестр, ставший затем оркест-
ром Ленинградской филармонии.
469 Музыка к драме О. Уайльда «Саломея» для оркестра, ор. 90: I. Вступление,
a-moll, 2. Танец Саломеи («Танец семи покрывал» или «Восточный танец»), F-dur, написа-
на А. К. Глазуновым в 1908 году.
460 Портрет артистки и танцовщицы Иды Рубинштейн — холст, темпера, уголь,
145,6X231,5 (а не бумага и мел, как пишет С. С. Прокофьев) —написан В. А. Се-
ровым в 1910 году и находится в Русском музее в Ленинграде; известно четыре эскиза,
один из которых (бум.,граф.кар., 26,4X42,4) — в Государственной Третьяковской галерее.
461 Драма О. Уайльда «Саломея», музыку к которой написал А. К. Глазунов, гото-
вилась к постановке в Михайловском театре. Спектакль в пользу Русского театрального
общества, устраиваемый (финансируемый) исполнительницей заглавной роли И. Л. Ру-
бинштейн, при участии актеров — П. В. Самойлова, Н. Н. Ходотова н В. А. Блюмен-
таль-Тамарина, художника Л. С. Бакста, хореографа М. М. Фокина, готовил В. Э. Мейер-
хольд; премьера намечалась на 3 ноября 1908 года. Одновременно «Саломея» ставилась
в театре В. Ф. Комиссаржевской (режиссер Н. Н. Евреинов), где 27 октября 1908 года
состоялась генеральная репетиция, после которой нз-за вмешательства Синода и после-
довал запрет на постановку «Саломеи» в обоих театрах.
Музыка А. К. Глазунова впервые прозвучала 20 декабря 1908 года в Большом зале
консерватории под управлением автора, где на Вечере художественных танцев Иды
Рубинштейн в декорациях и костюмах из подготовленного спектакля был исполнен «Танец
Саломеи» под измененным названием — «Танец семи покрывал».
462 Музыка «Саломеи» (см. комментарий 459) исполнялась в концерте Зилоти
10 января .1909 года; дирижировал А. К. Глазунов.
463 Средн черновиков писем и открыток С. С. Прокофьева Н. Я. Мясковскому нет
открыток, тексты которых приводит автор на странице 408. Очевидно, что цитируются
подлинники, хранившиеся у адресата.
464 Открытка С. С. Прокофьева Н. Я- Мясковскому, ошибочно датированная им
«(1.II. 08)», написана 31 октября 1908 года, что определяется по почтовому штемпе-
563
лю — «1.11.08» и по содержанию: «завтра суббота» (суббота приходилась на 1 ноября
1908 года), и по помете Н. Я. Мясковского — «Х1/08» (ф. 2040, on. 1, ед. хр. 138, л. 40).
465 Открытка С. С. Прокофьева Н. Я. Мясковскому, ошибочно датированная им
«(1.111.09)», написана 10 марта 1909 года, что определяется по содержанию и почтовому
штемпелю: «11.3.09» (ф. 2040, on. 1, ед. хр. 139, л. 8). Домашняя симфония, упоминаемая
в открытке, — одночастная симфония Р. Штрауса, ор. 53.
466 «Стейнвей» — марка роялей по названию фортепианной фирмы «Стейнвей и сы-
новья», основанной в Нью-Йорке в 1853 году.
467 Н. Я. Мясковский, будучи поручиком инженерных войск, 25 марта 1908 года
вышел в запас; о поступлении на службу он записал в своем дневнике: «16/111 поступил
на службу в «Государственную канцелярию» — причисленным, бесплатно» (ф. 2040, оп.
1, ед. хр. 65, л. 3).
468 А. С. Танеев — крупный сановник, гофмейстер — был главноуправляющим соб-
ственной е. и. в. канцелярии, а также возглавлял (с 1889 года) песенную комиссию Рус-
ского географического общества по собиранию, изучению н изданию русских народных
песен; композитор-дилетант сочинял довольно много, и произведения его исполнялись.
В музыкальных кругах известен как «петербургский Танеев», в отличие от «московского
Танеева» — С. И. Танеева, которому он приходился троюродным племянником.
469 Классическая симфония, D-dur, в четырех частях: 1. Allegro, 2. Интермеццо,
Larghetto, 3. Гавот. Non troppo allegro, 4. Финал. Molto vivace, op. 25. 1916—1917,—
посвящена Б. В. Асафьеву.
Об этой симфонии С. С. Прокофьев писал в «Краткой автобиографии»: «Лето 1917 го-
да я провел под Петроградом. [...] Я носился с мыслью написать целую симфоническую
вещь без рояля. У такой вещи н оркестровые краски должны быть чище. Так возник проект
симфонии в гайдновском стиле, потому что гайдновская техника мне стала как-то особен-
но ясна после работ в классе Черепнина и в этой знакомой обстановке легче было пуститься
в опасное плавание без фортепиано. Мне казалось, что если бы Гайдн дожил до наших
дней, он сохранил бы свою манеру письма н в то же время воспринял бы кое-что от нового.
Такую симфонию мне н захотелось сочинить: симфонию в классическом стиле. А когда она
начала клеиться, я переименовал ее в «Классическую симфонию»: во-первых, так проще;
во-вторых, из озорства, чтобы «подразнить гусей» и в тайной надежде, что в конечном
счете обыграю я, если симфония так классической и окажется.
Гуляя по полям, я сочинял симфонию [...]. В «Классической симфонии» раньше
всего был сочинен гавот. Затем, еще в 1916 году, — материал для первой и второй частей.
Но на лето 1917 года осталось порядочно работы. В финале я зачеркнул первую версию
со всеми ее материалами н сочинил новую, поставив себе между прочим задачу, чтобы
в ней отсутствовали какне-лнбо минорные аккорды» (сборник «С. С. Прокофьев», с.
158—159). Первое исполнение Классической симфонии состоялось в Петрограде 8 ап-
*реля 1918 года под управлением автора.
470 Концерт для скрипки с оркестром И. Брамса исполнялся в Четвертом абонемент-
ном концерте Зилоти 6 декабря 1908 года, солист — Л. Капэ.
471 g-тоП'ную рапсодию Брамса к ученическому вечеру—С. С. Прокофьев испол-
нял ее 5 декабря 1908 года (о чем см. на странице 414 «Автобиографии»). В подлинни-
ке «Автобиографии» в цитируемой фразе и в тексте следующего абзаца С. С. Прокофьев
допустил ошибку, дважды назвав рапсодию балладой (оп. 2, ед. хр. 83, л. 32).
4 7 2 В 1936 году по предложению А. Я. Таирова С. С. Прокофьев начал писать музы-
ку для спектакля Камерного театра, о чем в его «Краткой автобиографии» можно про-
честь: «В пьесе «Евгений Онегин», инсценированной С. Д. Кржижановским, подчеркнуты,
главным образом, те моменты пушкинского романа, которые не вошли в оперу,— писал я
в «Вечерней Москве». — Думаю, будет любопытно увидеть на сцене Ленского, спорящего
за бутылкой Аи с Онегиным; Татьяну, навещающую его опустевший дом, или Онегина
«на брегах Невы». |...j Я ставлю своей целью как можно глубже проникнуть в истин-
ный дух Пушкина. [...] Музыку к «Евгению Онегину» я сочинял с удовольствием н,
как мне кажется, нашел ряд верных образов, хотя некоторые не сразу» (сборник
«С. С. Прокофьев», с. 195—196). В связи с изменением репертуарных планов Камерного
театра постановка «Евгения Онегина» не состоялась, и работа С. С. Прокофьева не была
завершена. Сохранился авторский клавир с разметкой инструментовки сорока четырех
музыкальных номеров из музыки к спектаклю (on. 1, ед. хр. 85).
564
47 3 В подлиннике «Автобиографии* С. С. Прокофьевым было ошибочно написа-
но— «22 ноября (5 декабря)», что исправляется цитируемой нм выпиской из
дневника В. В. Алперс (см. на с: 426 «Автобиографии») со ссылкой на этот вечер.
47 4 Переход С. С. Прокофьева в класс А. Н. Есиповой состоялся весной 1909 года;
занятия — с осени того же года. Весь курс специального фортепиано С. С. Прокофьев
прошел в ее классе и выпускные экзамены держал весной 1914 года. В этом году пять
лучших учеников консерватории, игравших на выпускном экзамене 22 апреля, одновре-
менно являлись участниками конкурса имени А. Г. Рубинштейна. С. С. Прокофьев играл
свой первый фортепианный концерт (Des-dur, одночастный, 1911 —1912 год, издан в
1913 году;, аккомпанировал ему на втором рояле В. А. Дранишников), оказался победи-
телем и получил первую премию — рояль. 11 мая 1914 года на торжественном выпускном
акте С. С. Прокофьев исполнил этот концерт в сопровождении оркестра под управлением
Н. Н. Черепнина.
475 На концерте 18 декабря 1908 года, кроме произведений С. С. Прокофьева, о кото-
рых он подробно рассказывает, и романсов Н. Я- Мясковского (см. с. 418—419 «Авто-
биографии»), были исполнены: неоконченный квартет и три романса Э. Грига, вариации
на латышскую тему для фортепиано И. И. Витоля, романсы С. И. Танеева («Островок»,
«Пусть отзвучит», «Люди спят») и Н. Н. Черепнина («О, если б озером», «Гиацинт своих
кудрей») и «Колыбельная» А. Г. Чеснокова. Произведения А. Н. Скрябина, Н. К. Метнера
и Ф. А. Акименко должна была исполнять С. С. Полоцкая-Емцова.
4 76 Вырезки из газет «Слово» (20 декабря), «Речь» (22 декабря), «Петербургский
листок» (24 декабря) 1908 года с рецензиями на первое выступление С. С. Прокофьева,
отрывки из которых он приводит в «Автобиографии», хранятся в архиве композитора
(on. 1, ед. хр. 917, л. 5, 15, 9).
477 Перевод заметки из газеты «St. Peterburger Zeitung», выходившей в Петербурге
на немецком языке, сделан самим С. С. Прокофьевым. Подлинная заметка (вырезка из
газеты) — в архиве композитора (on. I, ед. хр. 917, л. 11).
4 78 О воспоминаниях В. М. Моролёва см. в послесловии, с. 525.
47 9 Письмо С. С. Прокофьева Н. Я. Мясковскому 17 декабря 1908 года продатиро-
вано им самим по содержанию, то есть по дате концерта 18 декабря 1908 года. На под-
линнике письма даты нет, но есть помета рукой С. С. Прокофьева позднейшего време-
ни — «16 (?) дек. 1908 стар, ст.» (ф. 2040, on. I, ед. хр. 138, л. 41).
480 Романсы Н. Я. Мясковского на стихи 3. Н. Гиппиус, исполнявшиеся на концерте
18 декабря 1908 года, в окончательном варианте в 1946 году включены автором в ор. 4 —
«Луна и туман» (№ 13), «Кровь» (№17) и в ор. 5 — «Противоречия» (№ 1).
481 Письмо С. С. Прокофьева Н. Я. Мясковскому 19 декабря 1908 года (ф. 2040,
on. 1, ед. хр. 138, л. 42—43 об.).
48 2 Польский пианист И. Гофман, начиная с 1897 года, многократно приезжал в Рос-
сию, где его концерты проходили всегда с неизменным успехом. Однако в 1908 году
С. С. Прокофьев не мог его слышать, так как в сезонах 1907/08 и 1908/09 годов И. Гофман
в России не был. В предыдущий приезд, в сезон 1906/07 года, И. Гофман дал в Петербурге
двенадцать сольных концертов (с 17 ноября по 13 апреля), имел благожелательную кри-
тику, ио то обстоятельство, что в течение многих лет И. Гофман выступал с одной и той
же программой, позволило рецензенту «Русской музыкальной газеты» (№ 1, 1907 год)
не без иронии отметить, что «по пятницам вертел свою прелестно-виртуозную шарманку
Гофман». Следующие концерты И. Гофмана в Петербурге состоялись в сезоне 1909/10 го-
да; 24 октября 1909 года он принимал участие в симфоническом концерте Зилоти, а затем
выступил с восемью сольными концертами (23 ноября — 12 марта).
483 Вероятно, концерт И. Гофмана, состоявшийся 12 марта 1910 года (в программе:
Шуман, Шопен, Лист), С. С. Прокофьев ошибочно переносит в 1908 год.
48 4 Знакомство С. С. Прокофьева с Е. С. Борщ состоялось годом позже, на кон-
церте И. Гофмана в ноябре 1909 года.
485 В концерте 18 декабря 1908 года фортепианные пьесы С. С. Прокофьева испол-
нялись им в такой последовательности: «Сказка», «Снежок», «Воспоминания», «Порыв»,
«Мольба», «Отчаяние», «Наваждение».
486 Письмо С. С. Прокофьева 29 декабря 1908 года приводится Р. М. Глиэром в его
воспоминаниях, опубликованных в сборнике «С. С. Прокофьев» (с. 365); подлин-
565
инк письма — в архиве Р. М. Глиэра (ф. 2085, on. 1, ед. хр. 877, л. 24—25), черно-
вик, имеющий незначительные разночтения,— в архиве автора (on. 1, ед. хр. 350,
л. I—2).
4 8 7 Первое исполнение первой симфонии, c-moll, ор. 3, Н. Я. Мясковского состоялось
20 мая 1914 года в Павловске, дирижировал А. П. Асланов.
488 Познакомившись с виолончелистом-любителем Н. П. Рузским, С. С. Прокофьев
подружился с ним и посвятил ему сочиненную в 1912 году Балладу для виолончели и
фортепиано, c-moll, ор. 15.
489 Отец В. В. Алперс — В. М. Алперс.
490 О выписках из дневников В. В. Алперс см. в послесловии, с. 526—527.
491 «Поэма экстаза» А. Н. Скрябина впервые в России была исполнена в общедо-
ступном концерте Придворного оркестра 19 января 1909 года под управлением Г. И. Вар-
лиха. Второе исполнение состоялось во Втором Русском симфоническом концерте 31 ян-
варя 1909 года, где дирижировал Ф. М. Блуменфельд; в этом же концерте со своими
произведениями выступил А. Н. Скрябин (пятая соната, «Желание», «Ласка в танце»,
прелюдии: es-moll, e-moll, «Загадка»). Говоря об исполнении «Поэмы экстаза» 16 февра-
ля, С. С. Прокофьев совмещает события 1908 и 1909 годов, так как, действительно, годом
раньше на 16 февраля 1908 года было объявлено первое исполнение «Поэмы экстаза» под
управлением Ф. М. Блуменфельда, но последний, сославшись на «позднее поступление
нотного материала», в объявленном концерте вместо «Поэмы экстаза» исполнил первую
симфонию А. Н. Скрябина.
492 См. комментарий 458.
493 «Колонным залом» С. С. Прокофьев называет Большой зал Дворянского собра-
ния (ныне Ленинградская филармония); упоминаемый концерт состоялся 31 января, а не
16 февраля (см. комментарий 491).
4 9 4 Запись шахматной партии С. С. Прокофьева с Э. Ласкером хранится в архиве
композитора (оп. 2, ед. хр. 103, л. 8—10 об.) и воспроизводится по его автографу.
4 95 Вероятно, речь идет об эскизе симфонического пролога для оркестра «Памяти
Гоголя», ор. 87, который был завершен А. К. Глазуновым 3 марта и исполнен консерватор-
ским ученическим оркестром под управлением автора 20 марта 1909 года.
4 96 Записка С. С. Прокофьева Н. Я. Мясковскому отнесена автором к январю
1909 года; на подлиннике помета Н. Я. Мясковского — «осень /.08» — исправлена
С. С. Прокофьевым — «январь /.09» (ф. 2040, on. 1, ед. хр. 139, л. 1 — I об.).
4 97 Письмо Н. Я- Мясковского С. С. Прокофьеву 16 февраля 1909 года (on. 1, ед.
хр. 622, л. 10—11).
4 98 О первом исполнении первой симфонии Н. Я. Мясковского см. комментарий
487; вторая симфония, cis-moll, ор. 11 была написана в 1910—1911 годах, третья симфо-
ния, a-moll, ор. 15 — в 1914 году.
499 Письмо М. Э. Иовановича С. С. Прокофьеву, без даты (on. I, ед. хр. 554).
600 Письмо А. П. Нурока С. С. Прокофьеву 10 февраля 1909 года (op. 1, ед. хр. 633).
501 Черновик письма С. С. Прокофьева М. Э. Иовановичу 11 февраля 1909 года (оп.
1, ед. хр. 382, л. 4 об.—5).
502 Ученический вечер, упоминаемый С. С. Прокофьевым, состоялся 20 февраля
1909 года.
503 Токката для.фортепиано, C-dur, ор. 11 написана С. С. Прокофьевым в 1912 году.
504 О Л. М. Глаголевой, танцевавшей ассирийский танец, см. на страницах 424—
425, 428—429 «Автобиографии*.
505 Черновик письма С. С. Прокофьева Л. М. Глаголевой 18 февраля 1909 года
имеет правку; в первоначальном варианте последняя фраза была такой: «Тем не менее,
в пятницу я дебютирую с моей токкатой, о чем и имею счастье донести Вашей милости»
(on. 1, ед. хр. 347, л. 1).
506 Письмо Л. М. Глаголевой С. С. Прокофьеву 19 февраля 1909 года (on. 1, ед. хр.
495, л. 1—2).
507 Черновик письма С. С. Прокофьева Л. М. Глаголевой 20 февраля 1909 года
(on. 1, ед. хр. 347, л. 1 об.).
508 Экзамен, на котором С. С. Прокофьев играл фортепианный концерт Н. А. Рим-
ского-Корсакова, состоялся 2 мая 1909 года.
566
509 С. С. Прокофьев исполнил свое намерение: сочиненные летом 1909 года Четыре
этюда для фортепиано, включенные им в ор. 2, были посвящены А. А. Винклеру. Подробно
о сочинении этих этюдов и о вручении их А. А. Винклеру композитор рассказывает в гла-
вах 133 и 142 «Автобиографии;». Автограф Четырех этюдов сохранился в архиве изда-
тельства «П. Юргенсон», где они были изданы в 1912 году (ф. 952, on. 1, д. хр. 922).
5,0 Весной 1908 года Б. В. Асафьев сдавал последние экзамены в Петербургском
университете, куда он поступил в 1903 году на историко-филологический факультет;
весной 1909 года он завершал выпускную работу, за которую получил диплом первой
степени.
511 Б. В. Асафьев не закончил Петербургскую консерваторию, в которую он посту-
пил в 1904 году. Прервав занятия в классе А. К. Лядова в 1907/08 учебном году, он во-
зобновил их у него же, по совету и рекомендации А. К. Глазунова, но уже частным
образом.
512 В архиве С. С. Прокофьева сохранился нотный лист, где выписаны темы главной
и побочной партий из первой части и два варианта тем из второй части шестой (кон-
серваторской) сонаты, соответствующий нотным примерам, приведенным С. С. Прокофье-
вым в «Автобиографии» (on. I, ед. хр. 211).
513 К решению писать оперную сцену на «Пир во время чумы» А. С. Пушкина
С. С. Прокофьев пришел не.сразу. О поисках сюжета свидетельствует просьба, обращен-
ная к Н. Я. Мясковскому в письме 13 февраля 1909 года: «Да не придумаете ли оперной
сиены для меня, а то не знаю, за кого взяться, не за Апухтина же?» (ф. 2040, on. 1.
хр. 135, л. 5).
514 Струнный квартет № 10, F-dur, в четырех частях, ор. 67, № 1; переделка
его Н. Я. Мясковским относится к 1945 году, о чем есть соответствующие записи
в дневнике: «1/1 — Весь день сидел над исправлением фа-мажорного квартета..., 5/1 —
Кончил переделку квартета, будет под № 10» (ф. 2040, on. 1, ед. хр. 65).
515 Письмо Н. Я- Мясковского С. С. Прокофьеву датируется по содержанию:
«Сегодня понедельник, 23-е» (on. 1, ед. хр. 622, л. 12). В подлиннике «Автобиогра-
фии» С. С. Прокофьевым была поставлена ошибочная дата — 24 марта 1909 года.
Письмо опубликовано в сборнике «С. С. Прокофьев», с. 264.
516 Римски й-К о р с а к о в Н. А. Летопись моей музыкальной жизни. Первое
издание. СПб., типография Глазунова, 1909.
517 Возможно, речь идет о замыслах оперы «Идиот» на сюжет Ф. М. Достоевского.
Первое упоминание о ней в дневнике Н. Я- Мясковского — 1 июля 1908 года, но толь-
ко в 1914 году замыслы обрели конкретные формы, а сотрудничество с П. П. Сувчин-
ским в 1918 году привело к созданию либретто, которое сохранилось в архиве компо-
зитора (ф. 2040, оп. 3, ед. хр. 15, л. 1—49); каких-либо музыкальных материалов нет.
51 8 праздничный привет — поздравление к пасхе.
519 хэ и вэ — Христос воскресе! — пасхальное приветствие-поздравление.
5 20 Имеется в виду «Некто в сером» — персонаж пьесы Л. Андреева «Жизнь чело-
века»; написана в 1906 году, опубликована в альманахе издательства «Шиповник»,
1907, № 1.
521 К симфониетте, которую С. С. Прокофьев сочинял летом 1909 года и предпо-
лагал исполнить в Воронеже в том же году (см. переписку с А. И. Канкаровичем
на страницах 452—455 «Автобиографии»), он возвращался дважды. Сделав новую
редакцию симфониетты в 1914 году, С. С. Прокофьев включил ее в список сочине-
ний под ор. 5, а в 1929 году вновь переработал ее, присвоив третьей редакции но-
вый ор.— 48.
52 2 Здесь С. С. Прокофьев допустил описку: говоря о Шелли, он, по-внднмому,
имел в виду сочинения Н. Я. Мясковского — «Аластор» (см. комментарий 371), а не
«Молчание», о котором см. комментарий 366.
523 В подлиннике письма С. С. Прокофьева Н. Я. Мясковскому 25 марта 1909 года
авторской даты нет, помета Н. Я. Мясковского — «27/111 — 09» — ошибочна (ф. 2040,
on. 1, ед. хр. 139, л. 9); датируется по черновику, где дата проставлена (ф. 1929, on. 1,
ед. хр. 384, л. 1).
524 Каких-либо материалов оперной сцены «Пира во время чумы» в архиве С. С. Про-
кофьева нет.
567
625 О симфониетте см. комментарий 521.
526 Симфониетта, а-moll, на русские темы для оркестра, ор. 31 Н. А. Рнмского-
Корсакова в начале 1909 года была исполнена во Втором Русском симфоническом
концерте 31 января, дирижировал Ф. М. Блуменфельд.
52 7 Из черновика письма С. С. Прокофьева А. И. Канкаровичу 27 мая 1909 года
(on. 1, ед. хр. 384, л. 4—5).
528 Слово «симфониетта» в публикуемом тексте «Автобиографии» дано в написа-
нии, наиболее распространенном в музыкальных издательствах. В подлинниках писем
С. С. Прокофьева, А. И. Канкаровича, Н. Я. Мясковского и в авторском тексте «Авто-
биографии» это слово написано по-разному: «симфоньета», «симфоньетта», «симфо-
ниэта» и др.
629 Письмо А. И. Канкаровича С. С. Прокофьеву, без даты (on. 1, ед. хр. 559,
л. 1—2).
530 Черновик письма С. С. Прокофьева А. И. Канкаровичу 14 июня 1909 года
(on. 1, ед. хр. 370, л. 1 — 1 об.).
631 Письмо А. И. Канкаровича С. С. Прокофьеву, без даты (on. 1, ед. хр. 559,
л. 3).
53 2 Черновик письма С. С. Прокофьева А. И. Канкаровичу 4 июля 1909 года
(on. 1, ед. хр. 347, л. 5 об.— 6).
533 Письмо А. И. Канкаровича С. С. Прокофьеву 9 июля 1909 года (on. 1, ед.
хр. 559, л. 4—5).
534 Письмо С. С. Прокофьева Н. Я. Мясковскому 3 июня 1909 года (ф. 2040,
on. I, ед. хр. 139, л. 12—13); в подлиннике даты нет, датируется автором по черно-
вику (ф. 1929, on. I, ед. хр. 384, л. 7—8). Письмо опубликовано в сборнике «С. С. Про-
кофьев», с. 264—265.
536 Письмо Н. Я. Мясковского С. С. Прокофьеву 8 июня 1909 года существует
в двух, очень близких по содержанию, вариантах, написанных в один и тот же день.
Судя по тону письма, Н. Я. Мясковский находился в несколько расстроенном состоянии
духа и, послав письмо, забыл об этом; написал вторично, вновь изложив свои сообра-
жения по поводу присланных С. С. Прокофьевым произведений. При составлении «Авто-
биографии» С. С. Прокофьев выбрал настоящий вариант письма (on. 1, ед. хр. 622,
л. 15—16 об.); другой вариант этого письма (там же, л. 13—14 об.) опубликован
в сборнике «Н. Я. Мясковский», с. 285—287.
536 Письмо Н. Я. Мясковского С. С. Прокофьеву 25 июня 1909 года (оп.
1, ед. хр. 622, л. 17—19 об.) опубликовано в сборнике «Н. Я- Мясковский»,
с. 287—289.
537 Письмо С. С. Прокофьева Н. Я- Мясковскому 6 июля 1909 года (ф. 2040,
on. 1, ед. хр. 139, л. 14—16) датируется автором по черновику (ф. 1929, on. 1, ед.
хр. 384, л. 14—15); письмо опубликовано в сборнике «Н; Я. Мясковский», с. 290—291.
538 Письмо Н. Я- Мясковского С. С. Прокофьеву 11 июля 1909 года (оп.
1, ед. хр. 622, л. 20—21 об.); опубликовано в сборнике «Н. Я. Мясковский»,
с. 291—292.
539 Купюра (здесь и далее) сделана по разметке С. С. Прокофьева. В черновике
«Автобиографии», где текст этого письма, как и некоторых последующих, не вписан,
есть авторская отметка: /. Купюровать «Тема Andante» и пример» и соответствующие
карандашные пометки, сделаны автором на черновике своего письма Н. Я. Мясковскому
(on. I, ед. хр. 384, л. 17 об.— 18).
ь4° Намерение С. С. Прокофьева сделать четырехручное переложение для форте-
пиано Первой симфонии Н. Я. Мясковского осталось неосуществленным. Такое пере-
ложение сделал сам автор. Существует также переложение этой симфонии для двух
фортепиано в 8 рук, сделанное П. А. Ламмом.
641 Из письма С. С. Прокофьева Н. Я- Мясковскому 12 июля 1909 года, воспроиз-
водится по черновику (см. комментарий 539); беловик — ф. 2040, on. 1, ед. хр. 139,
л. 17. Полностью письмо опубликовано в сборнике «С. С. Прокофьев», с. 265—266.
54 2 Открытка Н. Я. Мясковского С. С. Прокофьеву 20 июля 1909 года (on. 1,
ед. хр. 622, л. 22).
543 Абрашка — А. И. Канкарович.
568
54 4 Речь идет о мазурке, впоследствии включенной С. С. Прокофьевым под № 4
в ор. 12 — Десять пьес для фортепиано; более подробно об этой мазурке композитор
рассказывает в главе 133 «Автобиографии». Об этюдах для Винклера см. в главах 133
и 142 и в комментарии 509.
54 5 Немецкий композитор и дирижер Р. Штраус гастролировал в Москве в 1896 го-
ду; в 1909 году в Россию не приезжал.
5 46 Письмо С. С. Прокофьева Н. Я- Мясковскому 18 июля 1909 года воспроизво-
дится по авторским разметкам в черновике — ф. 1929, on. 1, ед. хр. 384, л. 19 об.—
20 об.; беловик — ф. 2040, on. 1, ед. хр. 139, л. 18—19.
54 7 Письмо Н. Я. Мясковского С. С. Прокофьеву 28 июля 1909 года (ф. 1929,
on. 1, ед. хр. 622, л. 23—24 об.) опубликовано в сборнике «С. С. Прокофьев», с. 266—268.
348 Ляде — А. К. Лядову.
549 Письмо С. С. Прокофьева Н. Я. Мясковскому 31 июля 1909 года воспроизво-
дится по черновику (ф. 1929, on. 1, ед. хр. 384, л. 23 об — 25); беловик — ф. 2040, on. 1,
ед. хр. 139, л. 20—21; письмо опубликовано в сборнике «С. С. Прокофьев» с ошибкой
в датировке, с. 268.
550 Дата воспроизводимого ниже письма уточнена С. С. Прокофьевым. В подлин-
нике письма (ф. 1929, on. 1, ед. хр. 622, л. 27—28 об.) поверх неразборчивой даты,
которую можно прочесть и как 9/VII — 09 и как 9/ХП — 09 стоит пометка С. С. Про-
кофьева: «авг.?» При публикации в сборнике «Н. Я. Мясковский» (с. 292—294) это
письмо ошибочно отнесено к 9 декабря 1909 года.
551 Б. С. 3.— Б. С. Захаров.
552 В подлиннике это слово нарочито написано с тремя т—симфониеттта.
553 Сонет «Молчи, не смей меня будить...» на слова Микеланджело — Ф. И. Тют-
чева, изданный Российским музыкальным издательством в 1910 году — первое напеча-
танное произведение Н. Я- Мясковского. Позднее, в 1950 году Н. Я. Мясковский
включил сонет под № 10 в свой последний сборник романсов и песен на слова раз-
ных авторов — ор. 87 — «За многие годы».
554 Имеется в виду Б. С. Захаров, проводивший лето 1909 года в Италии.
555 Письмо С. С. Прокофьева Н. Я. Мясковскому 24 августа 1909 года воспроиз-
.водится по черновику (on. I, ед. хр. 384, л. 31—32 об.); беловик не сохранился; письмо
опубликовано в сборнике «С. С. Прокофьев», с. 269.
556 Открытка Н. Я. Мясковского С. С. Прокофьеву 3 сентября 1909 года
датируется автором «Автобиографии» по почтовому штемпелю (on. 1, ед. хр. 622, л.
26).
55 7 Письмо С. С. Прокофьева Н. Я. Мясковскому 9 сентября 1909 года воспроиз-
водится и датируется по черновику (ф. 1929, on. 1, ед. хр. 384, л. 36 об.— 37); в бело-
вике (ф. 2040, on. 1, ед. хр. 139, л. 22) даты нет.
558 Открытка Н. Я. Мясковского С. С. Прокофьеву 13 сентября 1909 года датируется
автором «Автобиографии» по почтовому штемпелю (on. 1, ед. хр. 622, л. 25).
559 речь идет о «Русских сезонах за границей», организованных С. П. Дягилевым.
Опера Н. А. Римского-Корсакова «Псковитянка» с участием Ф. И. Шаляпина в Париже
была показана в постановке А. А. Санина и в оформлении художников А. Я. Головина
и Н. К. Рериха.
560 Открытка Б. С. Захарова С. С. Прокофьеву 22 мая (2 июня) 1909 года (ф. 1929,
on. I, ед. хр. 542, л. 3).
561 Упомянутая переписка С. С. Прокофьева с А. И. Канкаровичем воспроизводит-
ся в 122 главе «Автобиографии».
56 2 Бацех—И.-С. Бах. О происхождении искажения фамилии С. С. Прокофьев
рассказывает в главе 77 «Автобиографии»; ,,Marchen“ — Сказка, ор. 8 Н. К- Метнера;
Людвиг — Л. Бетховен.
563 Письмо С. С. Прокофьева Б. С. Захарову 3 июня 1909 года воспроизводится
по черновику (on. 1, ед. хр. 384, л. 8 об.— 9).
564 Письмо Б. С. Захарова С. С. Прокофьев^ 24 июня (7 июля) 1909 года (on. I,
ед. хр. 542, л. 5—6 об.).
565 Письмо С. С. Прокофьева Б. С. Захарову 5 июля 1909 года воспроизводится
по черновику (on. 1, ед. хр. 347, л. 7—7 об.).
569
566 Письмо С. С. Прокофьева Б. С. Захарову 5 сентября 1909 года воспроизво-
дится по черновику (on. 1, ед. хр. 384, л. 32 об.—33).
567 Письмо Б. С. Захарова С. С. Прокофьеву 11 сентября 1909 года (on. 1, ед.
хр. 542, л. 7—7 об.)..
Б68 Письмо С. С. Прокофьева М. А. Шмидтгофу 25 мая 1909 года воспроизводит-
ся по черновику (on. 1, ед. хр. 382, л. 9—9 об.).
569 Письмо М. А. Шмидтгофа С. С. Прокофьеву 9 июня 1909 года (on. 1, ед.
хр. 746, л. 1—2).
570 В. В. Алперс в письме С. С. Прокофьеву сообщала: «Макс как-то был на
музыке [в Павловске] и говорил, что уже почти выучил токкату Шумана и первые
4 этюда Шопена» (on. 1, ед. хр. 435, л. 2).
571 Письмо С. С. Прокофьева М. А. Шмидтгофу 14 июня 1909 года воспроизводится
по черновику (on. 1, ед. хр. 384, л. 10 об.—11).
5 7 2 Письмо М. А. Шмидтгофа С. С. Прокофьеву 29 июня 1909 года (on. 1, ед.
хр. 746, л. 3—5 об.).
573 Письмо С. С. Прокофьева М. А. Шмидтгофу 5 июля 1909 года воспроизводится
по черновику (on. 1, ед. хр. 347, л. 6 об.— 7).
57 4 Письмо М. А. Шмидтгофа С. С. Прокофьеву 18 июля 1909 года (on. 1, ед.
хр. 746, л. 6—6 об.).
57 5 ...грозная Мерхен — «Marchen»— Сказка, ор. 8 Н. К. Метнера.
576 Анечка—А. Н. Есипова
5 7 7 Письмо С. С. Прокофьева М. А. Шмидтгофу 26 июля 1909 года воспроизво-
дится по черновику (on. 1, ед. хр. 416, л. 1—2).
57 8 Письмо М. А. Шмидтгофа С. С. Прокофьеву 16 августа 1909 года (on. 1,
ед. хр. 746, л. 7—8 об.).
57 9 Черновик письма С. С. Прокофьева М. А. Шмидтгофу, датированный 23 августа
1909 года (on. I, ед. хр. 384, л. 31).
58 0 «Золотой петух» — «Золотой петушок» — опера Н. А. Римского-Корсакова;
«Исламей» — фортепианная фантазия М. А. Балакирева; «Божественная поэма» —
Третья симфония А. Н. Скрябина.
581 Из письма С. С. Прокофьева В. В. Алперс 1 июня 1909 года, воспроизводимого
по черновику (on. 1, ед. хр. 384, л. 5—6 об.); полностью письмо опубликовано в сбор-
нике «Сергей Прокофьев», с. 334—335.
58 2 Из письма В. В. Алперс С. С. Прокофьеву 7 июня 1909 года (оп. 1,ед. хр. 435,
л. 1—2).
583 Лесенька — Л. М. Глаголева.
584 В несостоявшемся концерте в Воронеже, где А. И. Канкарович должен
был дирижировать симфониеттой С. С. Прокофьева, сам С. С. Прокофьев предпола-
гал выступить солистом в концерте для фортепиано с оркестром Н. А. Римского-
Корсакова.
585 Из письма С. С. Прокофьева В. В. Алперс 14 июня 1909 года, воспроизводимого
по черновику (on. 1, ед. хр. 384, л. II об.—13); письмо с некоторыми сокращениями
(не обозначенными при публикации) опубликовано в сборнике «Сергей Прокофьев»,
с. 335—336.
586 Из письма В. В. Алперс С. С. Прокофьеву, без даты (on. 1, ед. хр. 435, л. 5—6)
587 Ваша тёзка— В. А. Реберг. Упомянутая С. С. Прокофьевым фотография сохра-
нилась, воспроизводится в «Автобиографии» на странице 479, а на странице 327
воспроизводятся две другие фотографии, сделанные летом 1909 года, посылая которые
С. С. Прокофьеву В. А. Реберг писала: «Шлю Вам все наши замечательные снимки.
[...] А снимки, право, необыкновенные, и каждый в своем роде: общая группа в са-
дике удивительно отчетлива, остальные два хороши по своему сюжету. Особенно мне
нравятся глаза у Аникина, там, где он направляет кинжал или что-то в этом роде.
По глазам он там положительно злодей. Снимок Вашего падения я не могу без смеха
смотреть, хотя лицо Ваше не очень-то соответствует моменту, — совершенно нет испуга,
а только смех, а на меня еще нападали!
Ваши портреты во весь рост не советую посылать по «всему свету» (on. 1, ед.
хр. 666, л. 7).
570
588 Из письма С. С. Прокофьева В. В. Алперс 26 июля 1909 года, воспроизводи-
мого по черновику (on. 1, ед. хр. 384, л. 21—23 об.); полностью письмо опубликовано
в сборнике «Сергей Прокофьев», с. 338—339.
589 Из письма В. В. Алперс С. С. Прокофьеву 9 августа 1909 года (on. 1, ед. хр.
435, л. 11 — 12 об.).
590 В архиве С. С. Прокофьева сохранился черновик письма с пометкой — Бештау,
6 августа 1909 года (on. 1, ед. хр. 384, л. 27).
591 Из письма С. С. Прокофьева В. В. Алперс 19 августа 1909 года, воспроизво-
димого по черновику (on. 1, ед. хр. 384, л. 29—30); полностью письмо опубликовано
в сборнике «Сергей Прокофьев», с. 339—340.
59 2 С. С. Прокофьев цитирует строчку из письма В. В. Алперс (on. 1, ед.
хр. 435, л. 14 об.) — ее реакцию на подпись: композитор впервые опустил из своей
фамилии все гласные буквы. Подпись— С. Пркфв, найденная летом 1909 года, утверди-
лась, н композитор сохранил ее в течение всей своей жизни.
593 Из письма С. С. Прокофьева В. В. Алперс 7 сентября 1909 года, воспроиз-
водимого по черновику (on. 1, ед. хр. 384, л. 34—36).
59 4 Из письма В. В. Алперс С. С. Прокофьеву 17 сентября 1909 года (on. 1, ед.
хр. 435, л. 15—16).
595 Упомянутое письмо Л. М. Глаголевой 17/30 июня 1909 года сохранилось (on. 1,
ед. хр. 495, л. 6).
59 6 Непра — Днепр.
597 Из письма С. С. Прокофьева Л. М. Глаголевой 30 июня 1909 года, воспроиз-
водимого по черновику (on. 1, ед. хр. 347, л. 2—2 об.).
59 8 Из письма Л. М. Глаголевой С. С. Прокофьеву 12 июля 1909 года (on. 1, ед.
хр. 495, л. 8—9).
59 9 Из письма С. С. Прокофьева Л. М. Глаголевой 22 июля 1909 года, воспроиз-
водимого по черновику (on. 1, ед. хр. 397, л. 8—9 об.).
600 Из письма Л. М. Глаголевой С. С. Прокофьеву 7 августа 1909 года (on. 1,
ед. хр. 495, л. 10 об.).
601 Письма корреспондента, скрытого С. С. Прокофьевым под буквой Ч., в архиве
композитора почти не сохранились; в частности, цитируемый отрывок и приводимый
ниже, обнаружить не удалось.
602 Из письма С. С. Прокофьева Р. М. Глиэру 14 июля 1909 года, воспро-
изводимого по черновику (ф. 1929, on. I, ед. хр. 384, л. 19); беловик — в архиве
Р. М. Глиэра (ф. 2085, on. 1, ед. хр. 877, л. 32), был воспроизведен в его во-
споминаниях о С. С. Прокофьеве, напечатанных в сборнике «С. С. Прокофьев»,
с. 366—367.
6 03 Открытка Р. М. Глиэра С. С. Прокофьеву от 28 июля 1909 года не имеет
авторской даты и датируется на основании почтового штемпеля, который С. С. Про-
кофьевым, по-видимому, был прочтен неверно, так как в черновике «Автобиографии»
он выставил дату — 20 июля (2 августа) 1909 года. Кроме текста, воспроизводимого
С. С. Прокофьевым, на открытке имеется приписка Р. М. Глиэра: «...встретился с бра-
том Метнера, кот[орый] мне сообщил, что брат программы «МагсЬеп» никому не гово-
рит, хотя, может быть, и имеет ее», (ф. 1929, on. 1, ед. хр. 497, л. 1).
6 04 О второй по консерваторскому счету сонате для фортепиано С. С. Прокофьева
см. комментарий 347.
605 Из письма В. М. Моролёва С. С. Прокофьеву 21 марта 1909 года (on. 1, ед.
хр. 617, л. 6—6 об.).
606 Старая редакция упоминаемого Марша — шестая песенка пятой серии. См. ком-
ментарий 343.
6 07 Упомянутые фотографии воспроизводятся в «Автобиографии» на страницах
488 и 490.
608 Из письма С. С. Прокофьева Л. М. Глаголевой 22 июля 1909 года, воспроиз-
водимого по черновику (on. 1, ед. хр. 347, л. 9).
609 Из письма (открытки) С. С. Прокофьева В. Н. Брандель 13 августа 1909 года,
воспроизводимого по черновику (on. 1, ед. хр. 384, л. 28 об.).
610 исторический генерал—Н. Н. Раевский, герой Отечественной войны 1812 года.
571
611 Письмо С. С. Прокофьева А. Н. Есиповой 8 сентября 1909 года воспроизво-
дится по черновику (on. 1, ед. хр. 384, л. 36—36 об.).
61 2 Цитата из письма С. С. Прокофьева Н. Я. Мясковскому от 24 августа 1909 го-
да, полностью воспроизведенного в главе 126 «Автобиографии;»; см. также коммента-
рий 555.
813 Подробно о дневнике В. В. Алперс и о судьбе выписок из этого дневника,
сделанных ею для С. С. Прокофьева по его просьбе, рассказано в послесловии (см.
с. 526—527). Цитируя отрывки из дневника В. В. Алперс, С. С.’Прокофьев пользовал-
ся бывшими у него «выписками из дневника В. В. Алперс». Если же отрывки, что
помещены в главах 110, 111, 120 и 121, были вписаны (продиктованы) автором не-
посредственно в текст «Автобиографии», то в черновую тетрадь, цо которой реконст-
руирована глава 136, тексты из дневника В. В. Алперс не были вписаны автором. Од-
нако имеются подробные разметки С. С. Прокофьева в «выписках из дневника В. В. Ал-
перс», а в черновой тетради С. С. Прокофьева есть ключ к этим разметкам, то есть
следующая запись:
Из дневника Веры Алперс
писать обведенное квадратными рамками: \
на стр. 18 1
» 19 1
(11 ок.) 28 сент. » 19 \
(12 ок.) 29 сент. » 20 /
(15 ок.) 2 окт. » 20 \
(15 ок.) 2 окт. 21 1
(20 ок.) 7 окт. » 21 /
не писать
перечеркнутое.
По этим указаниям и прокофьевским разметкам на «выписках из дневника» воспро-
изводится публикуемый текст.
814"Из письма Е. А. Игнатьевой С. С. Прокофьеву 20 сентября 1909 года (on. 1,
ед. хр. 549, л. 1 — 1 об.).
615 Цитируемое письмо сохранилось — ф. 1929, on. 1, ед. хр. 498, л. 27—28 об.
616 Письмо Р. М. Глиэра С. С. Прокофьеву от середины октября 1909 года (on. 1,
ед. хр. 497, л. 3—4).
617 Из письма С. С. Прокофьева Р. М. Глиэру 20 октября 1909 года, воспроизво-
димого по черновику (ф. 1929, on. 1, ед. хр. 350, л. 3—3 об.); в сохранившемся бело-
вике письма дата отсутствует (ф. 2085, on. 1, ед. хр. 877, л. 34—35); письмо полностью
помещено в воспоминаниях Р. М. Глиэра, опубликованных в сборнике «С. С. Прокофьев»,
с. 367.
6 1 8 Упомянутый концерт — Тринадцатая музыкальная выставка — состоялся 21 фев-
раля 1910 года в зале Синодального училища. С. С. Прокофьев играл: Сонату f-moll
op. 1 и Первый, Второй и Четвертый этюды из ор. 2. Это было первое исполнение пере-
численных выше фортепианных пьес и первое выступление С. С. Прокофьева в Москве,
на которое откликнулись московские газеты. Музыкальный критик Н. Д. Кашкин писал:
«Совсем еще молодой, почти юный С. С. Прокофьев выступил в качестве пианиста со
своими четырьмя пьесами: сонатным аллегро и тремя этюдами. Во всех этих сочине-
ниях видны талантливость и вполне серьезное отношение к делу. Во всем много юно-
шеской отваги, но в то же время видна и солидная подготовка. Г-н Прокофьев ока-
зался также и хорошим пианистом» («Русское слово», 1910, 23 февраля).
6,9 «Сны», симфоническая картина для большого оркестра, ор. 8 была написана
С. С. Прокофьевым в 1910 году. Первое исполнение состоялось 22 ноября 1910 года
в концерте учащихся Петербургской консерватории, посвященном памяти Л. Н. Толстого,
н сбор от которого поступал на учреждение степендии его имени. В этом концерте
С. С. Прокофьев впервые выступил одновременно как композитор, дирижер и пианист:
кроме «Снов», которые композитор исполнил как дирижер, он сыграл свою фортепиан-
ную сонату, op. 1.
6 20 «Лебедь» — «Белый лебедь», объединенный с другим хором — «Волна», вклю-
чен С. С. Прокофьевым в ор. 7 — «Два стихотворения для женского хора и оркестра
на слова К. Д. Бальмонта»; сочинение нх относится к 1909—1910 годам.
572
6 21 Симфония В. М. Алперса, о которой вспоминает С. С. Прокофьев, впервые
была исполнена только в 1973 году — 2 марта, в Москве, в концертном зале Дома
композиторов, под управлением Г. Я- Юдина.
022 Черновика письма, цитируемого С. С. Прокофьевым, обнаружить не удалось;
упоминание об этом казусе есть в письме Н. Я. Мясковскому от 24 января 1910 года:
«Переписчик признал свою ошибку. Это уж редкий случай!» (ф. 2040, on. 1, ед. хр. 139,
л. 3).
6 23 Об издании сонаты op. 1 С. С. Прокофьева см. в комментарии 347.
6 24 Исполнение «Белого лебедя» ученическим хором в сопровождении фортепиано
состоялось, по-видимому, в самом конце января 1910 года. Упоминание об этом есть
в письме С. С. Прокофьева Р. М. Глиэру 13 января 1910 года: «Пожалуйста, сооб-
щите поскорее точный день концерта [Тринадцатой музыкальной выставки], потому что
может статься, что здесь в конце января пойдет мой хор» (ф. 2085, on. 1, ед. хр. 877,
л. 40, дата по почтовому штемпелю). Очевидно, что этому исполнению предшествовала
репетиция хора с оркестром, о чем С. С. Прокофьев, вероятно, запамятовал: в открыт-
ке Н. Я. Мясковскому 24 января он пишет — «...Сообщаю Вам: 1. «Лебедь» с хором
и оркестром в понедельник от 12 до часу дня» (ф. 2040, on. 1, ед., хр. 139, л. 32); да-
та по почтовому штемпелю, а упоминаемый понедельник приходился на 25 января. Мож-
но предположить, что именно после этой репетиции и состоялся так запомнившийся
С. С. Прокофьеву разговор с Н. Н. Черепниным, и было принято решение исполнить
хор в сопровождении фортепиано.
6 25 Три открытки Н. Я. Мясковскому, из которых С. С. Прокофьев цитирует от-
рывки, написаны им 21 октября, 5 ноября и 31 декабря 1909 года; датируются по
почтовым штемпелям, воспроизводятся по подлинникам из архива Н. Я. Мясковского
(ф. 2040, on. 1, ед. хр. 139, л. 23, 25, 30).
6 26 Из письма В. М. Моролёва С. С. Прокофьеву 27 октября 1909 года (on. 1,
ед. хр. 617, л. 11 —11 об.).
6 2 7 Из письма В. М. Моролёва С. С. Прокофьеву 15 декабря 1909 года (там же,
л. 15—16).
623 К хору «Белый лебедь» С. С. Прокофьев, действительно, «вернулся». По сохра-
нившимся в его архиве хоровым и оркестровым партиям (on. 1, ед. хр. 238) в 1949 го-
ду он восстановил хор, сделав новую редакцию «Белого лебедя» — для женского четырех-
голосного хора или трио в сопровождении фортепиано (on. 1, ед. хр. 239). Что касается
«Волны», то этот хор был написан, по-видимому, в феврале—марте 1910 года. В письмах
к Н. Я. Мясковскому есть два упоминания о нем: «...ввиду того, что я пишу еще хор,
то меня очень интересуют те слова, о которых Вы как-то упомянули. Второй хор должен
быть в более живых темпах» (из письма 29 января 1910 года — ф. 2040, on. 1, ед.
хр. 139, л. 33); «...Коль будет свободная минута, вспомните о хоре, дружочек!» (из
письма 10 февраля 1910 года, там же, л. 34). Ни партитуры, ни каких-либо музыкаль-
ных материалов «Волны» не сохранилось; сведений об исполнении этого хора нет.
УКАЗАТЕЛЬ СОЧИНЕНИЙ С. С. ПРОКОФЬЕВА
1. Детские и юношеские сочинения
«Allegro», см. третья песенка третьей серии
Вальс (1897) 31, 535
Вальс (G-dur, 1899) 45, 536
Вальс (C-dur, 1899) 45, 536
Вальс (1904), см. одиннадцатая песенка треть-
ей серии
Вальс (1906), см. пятая песенка пятой серии
Вариации на тему «Esche», пьеса для форте-
пиано 298, 299, 360, 556
Вариации на тему «Чижик», пьеса для форте-
пиано 138, 150, 158, 541, 543
«Warum», инструментовка фортепианной пье-
сы Р. Шумана НО, 113, 129, 539
«Великан», опера 49—59, 63—66, 70, 74—76,
90,94, 95, 136, 182, 214, 228, 326, 437, 536
«Ветка Палестины», см. «Скажи мне, ветка
Палестины»
«Vivo», см. восьмая песенка третьей серии
«Воспоминания», см. «Воспоминания», ор. 4
№ 1
«Восточная песенка», пьеса для фортепиано
291, 292, 556
Гавот, см. Гавот, ор. 12 № 2
Grande valse, см. одиннадцатая песенка
третьей серии
Grande sdnate, см. вторая соната
«Граф», поэма или роман в стихах 142, 144,
149, 192—195
«Индийский галоп» («Индейский галоп»),
пьеса для фортепиано 30, 31, 522, 535
«Инго», рассказ 539
«Intermezzo», пьеса для фортепиано 555
«Карнавал», пьеса для фортепиано 308, 312
«Каталог сочинений С. Прокофьева» 45, 93,
528, 535, 536, 539, 541
Комедия без названия 240, 552
«Люди», пьеса 148—149
Мазурка, особая мазурка, см. Мазурка, ор. 12
№ 4
Марш для фортепиано (C-dur, 1897) 41, 535
Марш для фортепиано (h-moll, 1897) 41, 535
Марш для фортепиано в четыре руки (1898)
31, 535
Марш для фортепиано в четыре руки (C-dur,
1899) 45, 536
Марш для фортепиано в четыре руки (F-dur,
1899) 45, 536
Марш № 1 для духового оркестра (версия
первой песенки третьей серии) 129—131,
133, 184, 185, 541
Марш № 2 для духового оркестра (версия
второй песенки третьей серии) 139, 542,
543
Марш № 3 для духового оркестра (версия
шестой песенки третьей серии) 147, 171,
537, 538, 542, 543
Марш № 4, см. седьмая песенка третьей серии
Марш № 5, см. девятая песенка третьей серии
Марш № 6, см. двенадцатая песенка третьей
серии
Марш, f-moll («Моролёвский марш»), см. ше-
стая песенка пятой серии и Марш, ор. 12
№ 1
«Маститые ветвистые дубы», романс 370, 371
Менуэт, см. одиннадцатая песенка четвертой
серии
«Мольбы», пьеса для фортепиано 416, 417, 565
Моролёвская соната, см. вторая соната (до-
опусная) и Соната № 1, op. 1
«На пустынных островах», опера 63—66, 69,
71, 74, 75, 82, 87, 105, 536
«Наваждение», см. «Наваждение», ор. 4 № 4
«Новик», стихотворение 146, 542
«Норд-экспресс», пьеса-фарс 148, 543
574
«О, для чего...», романс 456
«О жизнь, ты миг...», романс 364—368
«О нет, ни Фигнер, ни Южин...», романс 180,
545
«Осеннее», пьеса для фортепиано 357, 358
«Острова», см. «На пустынных островах»
«Отчалила лодка», романс для голоса, скрип-
ки и фортепиано 290, 291
«Отчаяние», см. «Отчаяние», ор. 4 № 3
«Памяти Римского-Корсакова», пьеса для
симфонического оркестра, неосуществлен-
ный замысел 390, 391
Песенка Ges-dur, см. «О нет, ни Фигнер, ни
Южин...»
«Песенка со скрипкой», пьеса для скрипки и
фортепиано 109, ПО, 129, 539
Песенки, пьесы для фортепиано 85—87, 98—
100, 102, 104, 105, 107, 126, 128, 130, 133.
147, 182. 191, 193, 224, 229, 251, 262
269, 292, 306, 537
Первая серия:
пятая песенка 86, 126, 540
седьмая песенка 99, 538
десятая песенка 537
двенадцатая песенка 537
Вторая серия:
первая песенка 103, 538
вторая песенка 104, 539
третья песенка 537
четвертая песенка 537
шестая песенка 104, 537, 539
седьмая песенка 104, 539
восьмая песенка 104, 537, 539
девятая песенка 117, 123, 537, 539
десятая песенка 118, 119, 129, 537, 539
одиннадцатая песенка 120, 121. 129,
537, 540
двенадцатая песенка 121, 128, 133, 540
Третья серия:
первая песенка — Марш № 1 129—131,
540, 541
вторая песенка — Марш № 2 139, 158,
541
третья песенка — «Allegro» 158, 543
четвертая песенка — «Presto» 158, 543
пятая песенка — Романс № 1 158, 543
шестая песенка — Марш № 3 147, 158,
171, 537, 542
седьмая песенка — Марш № 4 158, 543
восьмая песенка — «Vivo» 147, 150, 158,
160, 187, 234, 542
девятая песенка — Марш № 5 182, 543,
545
десятая песенка — Романс № 2 182,
187, 545
одиннадцатая песенка—Вальс 182, 545
двенадцатая песенка — Марш № 6
182, 545
Четвертая серия:
вторая песенка — Романс № 3 190, 191,
546
третья песенка 191, 546
четвертая (40-я) песенка 191, 547
пятая (41-я) песенка 201, 548
шестая (42-я) песенка 250, 553
седьмая песенка — Романс № 4 221,
229, 234, 550
восьмая песенка 229, 551
девятая песенка 251, 553
десятая песенка 251, 553
одиннадцатая песенка — Менуэт 251,
553
двенадцатая песенка 251, 252, 553
Пятая серия:
первая песенка 254, 255, 554
вторая (50-я) песенка — Скерцо 254,
554
третья (51-я) песенка 262, 263, 554
пятая песенка — Вальс 266, 267, 555
шестая песенка — Марш 271, 488, 555,
571
седьмая песенка 555
восьмая песенка 555
девятая песенка 555
десятая песенка 266, 537, 555
одиннадцатая песенка 266, 537, 555
двенадцатая песенка 266, 555
«Пир во время чумы», опера 107—109, 112,
114- 119, 121, 122, 123, 126—129, 150,
539, 540
«Пир во время чумы», оперная сцена 444—
447, 457, 567
Полька, пьеса для фортепиано 44, 45, 536
«Порыв», см. «Порыв», ор. 4 № 2
«Presto», см. четвертая песенка третьей серии
«Призрак», см. «Призрак», ор. 3 № 4
«Приключения Мадемуазель», рассказ 37
«Пустынные острова», см. «На пустынных
островах»
Пьеса без названия для фортепиано (b-moll,
1901) 71, 536
Пьеса без названия для фортепиано (b-moll,
1907) 555
Пьеса без названия для фортепиано (c-moll,
1907) 555
Пьеса для симфонического оркестра, эскиз
139, 140, 542
Пьеса для скрипки и фортепиано, см. «Песен-
ка со скрипкой»
Пьеса (две пьесы) для фортепиано (1900) 64
Пьеса для фортепиано в четыре руки 45, 55,
536
575
Пьеса для фортепиано в четыре руки и цитры
64, 536
Пьеса на тему Эше, см. Вариации на тему
«Esche».
«Ретвизан», стихотворение 146, 542
Романс № 1, см. пятая песенка третьей серии
Романс № 2 (посвященный М. Г. Кильштетт),
см. десятая песенка третьей серии
Романс № 3, см. вторая песенка четвертой се-
рии
Романс № 4, см. седьмая песенка четвертой
серии
Рондо, пьеса для фортепиано (1897) 31, 535
Рондо, пьеса для фортепиано (1907) 291
Свободное сочинение, см. Пьеса для симфо-
нического оркестра
Симфониетта, см. Симфониетта, ор. 5 (48)
Симфония (G-dur, 1902) 87—89, 92, 94, 96,
98—100, 103, 107, 114, 129, 222, 398, 537
Симфония (e-moll, 1908) 384, 385, 387, 391 —
398, 400, 402—405, 422—425, 435—439,
446, 447, 454, 456, 458, 459, 461, 465, 466,
475, 515
«Скажи мне, ветка Палестины», романс 120—
122, 540
«Сказка», см. «Сказка», ор. 3 № 1
Скерцо (Scherzo), см. вторая песенка пятой
серии
Скерцо, см. Скерцо, ор. 12 № 10
Скрипичная соната, см. соната для скрипки
«Снежок» («Снег»), пьеса для фортепиано
357, 358, 375, 416, 417, 419, 560, 565
Собачки, пьесы для фортепиано 5, 291, 292,
306—308, 312—314, 317, 319, 320, 555, 556
Соната для скрипки 103, 106, 107, 372, 560
Соната для скрипки, неосуществленный за-
мысел коллективного сочинения 371—373,
394
Соната для фортепиано (B-dur, 1903) 106,
119, 120, 129, 133, 539
Сонаты для фортепиано (по консерваторско-
му счету):
вторая соната 271, 272, 277—279, 298,
301, 444, 465, 466, 486, 488, 499, 555, 571
третья соната 298, 301, 308, 313, 317,
319—323, 556
четвертая соната 331, 341, 342
пятая соната 384
шестая соната 384, 443, 444, 447, 567
Сонатина для фортепиано 308, 313, 314, 317,
319, 320, 324, 331, 341
Тарантелла, пьеса для фортепиано 71
«Уж я не тот», романс 128, 133, 540
«Ундина», опера 139, 146, 147, 149, 158—160,
183—186, 196, 220, 239, 251—253, 263,
266, 269, 294, 306—309, 314, 391, 541, 543,
561
«Упрек», пьеса для фортепиано 291, 292, 306,
354, 555
Фортепианные собачки, обрывки, см. собачки,
пьесы для фортепиано
Фуга (экзаменационная) для фортепиано
383—385, 562
«Chant sans paroles», пьеса для фортепиано
555
«Шутка», см. «Шутка», ор. 3 № 2
Этюды для Винклера, см. Четыре этюда для
фортепиано, ор. 2
«Humoresque», пьеса для фортепиано 555
2. Сочинения с обозначением опуса
Аллеманда, пьеса для фортепиано, ор. 12 № 8
544
Баллада для виолончели и фортепиано, ор. 15
103, 566
«Белый лебедь», для хора и оркестра, ор. 7
№ 1 512—517, 520, 572, 573
«Белый лебедь», версия для женского четырех-
голосного хора или трио и фортепиано 572
573
«Война и мир», опера, ор. 91, 552, 560
«Волна», для хора и оркестра, ор. 7 № 2 517,
520, 572, 573
«Воспоминания», пьеса для фортепиано, ор. 4
№ 1 416—419, 563, 565
Гавот, пьеса для фортепиано, ор. 12 № 2 284,
370, 555
«Десять пьес для фортепиано, ор. 12 555, 560,
569
«Евгений Онегин», музыка к спектаклю,
ор. 71 564
«Есть другие планеты», романс, ор. 9 № 1 555
«Игрок», опера, ор. 24 559
Классическая симфония, ор. 25 410, 564
Концерт № 1 для фортепиано с оркестром,
ор. 10 308, 565
Концерт № 2 для фортепиано с оркестром,
ор. 16 544
576
«Лебедь», см. «Белый лебедь»
«Любовь к трем апельсинам», опера, ор. 33
70, 536, 555
«Маддалена», опера, ор. 13 373, 560, 561
Мазурка, пьеса для фортепиано, ор. 12, № 4
462, 464 , 492, 494, 569
Марш, пьеса для фортепиано, ор. 12 № 1 271,
370, 488
Моролёвский марш, см. Марш, ор. 12 № 1
«Наваждение», пьеса для фортепиано, ор. 4
№ 4 398, 404, 416—419, 438, 439, 563, 565
«Огненный ангел», опера, ор. 37 559
«Осеннее», симфонический эскиз для малого
оркестра, ор. 8 358, 560
«Отчалила лодка», романс, ор. 9 № 2 291, 555
«Отчаяние», пьеса для фортепиано, ор. 4 № 3
398, 404, 416—419, 563, 565
«Порыв», пьеса для фортепиано, ор. 4 № 2
416—418, 563, 565
«Призрак», пьеса для фортепиано, ор. 3 № 4
354, 375
Симфониетта для малого оркестра, ор. 5
(третья редакция — ор. 48) 446, 452—459,
462—467,469,470,478,486,492,499,508,
509, 513, 517, 518, 567, 570
«Сказка», пьеса для фортепиано, ор. 3 № 1
354, 375, 416—418, 438, 440, 565
«Сказка про шута, семерых шутов перешу-
тившего», балет, ор, 21 535, 537
Скерцо, пьеса для фортепиано, ор. 12 № 10 370
«Сны», симфоническая картина, ор. 6
509—511, 513, 517, 572
Соната № 1 для фортепиано, op. 1 271, 272,
301, 465, 466, 499, 506, 517, 555, 572,
573
Соната № 2 для фортепиано, ор. 14 301,370,
544, 560
Соната № 3 для фортепиано, ор. 28 298, 301,
320, 556
Соната № 4 для фортепиано, ор. 29 384, 395,
544
Сонатное аллегро, см. Соната № 1, op. 1
Токката для фортепиано, op. 11 440, 566
Четыре пьесы для фортепиано, ор. 3 375, 416
Четыре пьесы для фортепиано, ор. 4 375,
416, 563
Четыре этюда для фортепиано, ор. 2 442, 462,
467, 492, 499, 515, 516, 538, 567,
572
первый этюд 492, 515, 572
второй этюд 492, 572
третий этюд 467, 515
четвертый этюд 467, 572
«Шутка», пьеса для фортепиано, ор. 3 № 2
354, 375
Литературные произведения
«Краткая автобиография» 522, 532, 560, 564
УКАЗАТЕЛЬ ИМЕН И НАЗВАНИЙ ПРОИЗВЕДЕНИЙ
Абрамычев Николай Иванович (1854—1931),
пианист-педагог, помощник инспектора
Петербургской консерватории 165, 166
Абрамычева Ольга Николаевна (1890—1965),
пианистка; соученица С. С. Прокофьева
по классу общеобразовательных предме-
тов 334, 350, 351
Абрашка, см. Канкарович А. И.
Авенариус Василий Петрович (1839—1923),
писатель 139, 259, 541, 554
«Отроческие годы Пушкина» 554
«Создатель русской оперы М. И. Глинка»
139, 541
«Ученические годы Гоголя», трилогия 554
«Юношеские годы Пушкина» 554
Акатьев Коля, участник детских игр.
С. С. Прокофьева 263
Акатьева Екатерина Семеновна, знакомая
Т. Г. Житковой 263
Акименко Федор Степанович (1876—
— 1945), композитор, педагог 418, 565
Алапин Семен Зиновьевич (1856—1923),
русский шахматист 348
Александр III (1845—1894), российский им-
ператор 25
Александр Константинович, см. Глазунов А. К.
Александр Македонский (356—323 до н. э.),
полководец 236
Александров-Дольник Николай Константи-
нович, домовладелец (в Москве) 536
Алперс Борис Владимирович (1894—1974),
театровед, брат В. В. Алперс 426, 527
Алперс Вера Владимировна (р. 1892), пиа-
нистка, педагог; соученица С. С. Про-
кофьева по классу общеобразовательных
предметов 334, 351, 352, 425—428,
448—451, 473, 475—478, 480, 481, 500,
501, 512, 526, 527, 565, 566, 570—572
Алперс Владимир Михайлович (1863—1921),
железнодорожный служащий, компози-
тор, музыкальный критик, отец В. В. Ал-
перс 425, 481, 512, 513, 565, 573
Романсы 512
Симфония (симфониетта) 512, 513, 572
Алперс Людмила Васильевна (1872—1942),
певица, мать В. В Алперс 425, 426, 512
Алтаев А. (Ямщикова Маргарита Владими-
ровна, 1872—1959), писатель 133, 541
«Светочи правды» 133, 541
Амфитеатров Александр Валентинович
(1862—1938), писатель, критик, публи-
цист 468
Анатолий Константинович, см. Лядов А. К-
Андерсен Ханс-Кристиан (1805—1875), дат-
ский писатель 557
Андреев Леонид Николаевич (1871 —1919),
писатель 446, 567
«Жизнь человека» 567
Андреев Павел Захарович (1874—1950), пе-
вец (бас-баритон) 553
Андрей (отец Андрей), см. Павловский А.
Андрюша, см. Раевский Ан. А.
Анечка, см. Есипова А. Н.
Анисимова Ксения Григорьевна (р. 1891),
пианистка; соученица С. С. Прокофьева
по классу общеобразовательных предме-
тов 334, 426
Анисфельд Борис Израилевич (1879—1951),
художник, график, декоратор 536
Апухтин Алексей Николаевич (1841 —1893),
поэт 290, 364 , 567
«Отчалила лодка» 290, 291
Арбатов (Архипов) Николай Николаевич
(1869—1926), актер, режиссер 540
Аренский Антоний Степанович (1861 —1906),
композитор, дирижер, педагог, автор
учебников по музыке 76, 92, 98, 126, 261,
287, 524, 538, 540, 553—555
«Волки», баллада для голоса с оркестром,
ор. 58, 538
«Менестрель», романс, ор. 17 № 1 538
«Наль и Дамаянти», опера 554
Прелюдия для фортепиано, ор. 63 № 1 540
«Рафаэль», опера 554
578
Романсы 126
Сборник задач (1000) для практического
изучения гармонии 76, 92
«Сновидение» («Недавно обольщен пре-
лестным сновиденьем...»), романс, ор. 17
№ 3 287, 524, 555
«Сон на Волге», опера 553, 554
Арк фон (правильнее фан Арк) Карл Карло-
вич (1842—1902), пианист, педагог,
автор «Школы фортепианной техники» 43
Асафьев Борис Владимирович (литературный
псевдоним Игорь Глебов, 1884—1949),
музыкальный писатель, критик, компози-
тор, музыкальный деятель 167, 168, 175,
197, 201, 205, 207, 210, 233, 237, 238, 246,
257, 261, 266, 279, 281, 284, 295, 303,
308—310, 314, 316, 340, 370, 371, 382, 442,
516, 528, 529, 533, 543, 545, 550, 554—
557, 560, 564, 567
«Золушка», детская опера 314, 557
«Маститые ветвистые дубы», романс 371
«Снежная королева», вторая детская one
ра 309, 314, 316, 557
Асланов Александр Петрович (1874—1960).
дирижер 566
Ауэр Леопольд Семенович (1845—1930), скри-
пач, дирижер, профессор Петербургской
консерватории 194, 195, 198, 199, 205,
209, 210, 547, 551, 553, 559
Афанасьев Александр Николаевич (1826—
—1871), этнограф, собиратель и иссле-
дователь устного народного творчест-
ва 537
Ахрон Иосиф Юльевич, (1886—1943), скри-
пач, композитор 336, 559
Ахрон Исидор Юльевич (1892—1948), пиа-
нист, соученик С. С. Прокофьева по клас-
су общеобразовательных предметов 163,
166, 334, 336, 467
Бабушка, см. Житкова А. В.
Бажаева (или Бажанова) Вера Александров-
на, знакомая М. Г. Прокофьевой 68
Байдлер (Бейдлер) Франц, немецкий дири-
жер, в 1902—1904 и в 1906 годах гастро-
лировал в России 261, 262
Бакст (Розенберг) Лев Самойлович (1866
— 1924), художник 563
Балакирев Милий Алексеевич (1836—1910),
композитор, дирижер, музыкально-об-
щественный деятель 554, 570
«Исламей», фортепианная фантазия 477,
570
Кантата на открытие памятника
М. И. Глинки 554
Бальмонт Константин Дмитриевич (1867—
—1942), поэт, переводчик 512, 517, 555,
556, 572
Баратынский Евгений Абрамович (1800—
—1844), поэт 557
Барбини Сильвио Пасхалович (ум. 1913),
итальянский дирижер, с 1881 г. оперный
дирижер в России 540
Баринова Мария Николаевна (1878—1956),
пианистка, профессор Петербургской
консерватории 559
Бах Иоганн-Себастьян (1685—1750), немец-
кий композитор 164, 17.7, 208, 224, 231,
252, 267, 344, 369, 381, 469, 487, 538, 540,
555, 561, 569
Гавот h-moll (в обработке Сен-Санса)
267, 268
Концерт для фортепиано, скрипки, флей-
ты и оркестра 555
Прелюдии 224
Соната для скрипки и фортепиано, h-moll
540
Сюита 252
Токката F-dur 538
Фуги 164, 177, 200, 224, 369
Фуга № 1, C-dur 231
Фуга № 5, D-dur 231
Фуга № 13, F-dur 208
Фуга c-moll (Второй том) 561
Хроматическая фантазия и фуга d-moll
469, 487
Бахирев Сергей Васильевич, помещик, сосед
Прокофьевых по Сонцовке 67, 68, 124
Бацех, см. Бах И.-С.
Башкиров Борис Николаевич (р. 1891), друг
юности С. С. Прокофьева, поэт, печатав-
шийся под псевдонимом Борис Верин
525
Бейдлер, см. Байдлер Ф.
Беккер Яков Давыдович (ум. 1901), основа
тель (1841) фортепианной фабрики в
Петербурге; название фирмы и магазина;
марка роялей 286, 324, 374, 404, 532, 555,
559—561
Бельский Владимир Иванович (1866—1946),
либреттист, друг Н. А. Римского-Корса-
кова 425, 512, 556
Беляев Митрофан Петрович (1836—1904),
лесопромышленник, меценат, музыкально-
общественный деятель; основатель Музы-
кального издательства, Русских симфо-
нических концертов и Русских квартет-
ных вечеров; Беляевские концерты 204,
205, 260, 262, 369, 390, 430, 554, 560
Бенуа, см. Бенуа-Эфрон М. К-
Бенуа-Эфрон Мария Карловна (1861 — 1909),
пианистка, профессор Петербургской
консерватории 203, 205
579
Березин Николай Ильич, писатель, географ-
путешественник 540
«В новый свет за счастьем» 120 , 540
Берлиоз Гектор (1803—1869), французский
композитор, дирижер, музыкальный пи-
сатель 5, 131, 132, 199, 317, 541, 547, 558
«Бегство в Египет» (из оратории «Детство
Христа») 199, 547
«Гибель Фауста» («Осуждение Фауста»),
драматическая легенда 131, 132, 541
«Мемуары» 5
«Tristia» 317, 558
Бернгард Август Рудольфович (1852—1908),
музыкальный теоретик, профессор и ди-
ректор (1898—1905) Петербургской кон-
серватории 157, 161, 197, 203, 206, 207,
546, 548
Бессонова Евгения Николаевна, пианистка,
соученица С. С. Прокофьева по классу
общеобразовательных предметов 334, 336,
351, 352, 360, 426
Бетховен Людвиг ван (1770—1827), немецкий
композитор 24, 30, 63, 65, 83, 84, 87, 89,
91, 92, 95, 101, 104, 128—131, 135, 138,
164, 177, 208, 223, 225, 231, 234, 248, 250,
252, 267, 282, 285, 292, 293, 323, 325, 339,
354—356, 401, 420, 469, 471, 481, 487, 537,
538, 540, 541, 555, 569
«Аврора», см. соната № 21
«Героическая симфония», см. симфония
№ 3
Концерт № 3 для фортепиано с оркестром,
c-moll, ор. 37 325, 471
Концерт № 5 для фортепиано с оркестром,
Es-dur, ор. 73 325
«Лунная соната», см. соната № 14
«Пасторальная симфония», см. симфония
№ 6
«Патетическая соната», см. соната № 8
Симфонии 91, 92, 135, 354, 355
Симфония № 3 («Героическая»), Es-dur,
ор. 55 138, 250, 252, 541
Симфония № 5, c-moll, ор. 67 92, 101. 538
Симфония № 6 («Пасторальная»), F-dur.
ор. 86 355
Симфония № 7, A-dur, ор. 92 92, 129.
293 354 355
Симфония № 8, F-dur, ор. 93 252
Симфония № 9, d-moll, ор. 125 292,
293, 355
Сонаты для фортепиано 30, 63, 83, 87, 89,
95, 164, 177, 223, 234, 267, 282, 339, 401,
420, 469
Соната № 1, f-moll, ор. 2 № 1 84, 164
Соната № 3, C-dur, ор. 2 № 3 282
Соната № 5, c-moll, ор. 10 № 1 130, 131,
234
Соната № 7, D-dur, ор. 10 № 3 208
Соната № 8 («Патетическая»), c-moll,
ор. 13 225
Соната № 10, G-dur, ор. 14 № 2 83, 537
Соната № 11, В-dur, ор. 22 231
Соната № 14 («Лунная»), cis-moll, ор. 27
№ 1 84
Соната № 16, G-dur, ор. 31 № 1 83, 537
Соната № 20, G-dur, ор. 49 № 2 83, 537
Соната № 21 («Аврора»), C-dur, ор. 53
458, 487
Соната № 25, G-dur, ор. 79 83, 537
Соната № 32, c-moll, op. 111 458
«Эгмонт», увертюра 248
Бехштейн Фридрих Вильгельм Карл (1826—
1900), основатель (1856) фортепианной
фабрики в Берлине; марка роялей 324,
386, 559, 561
Бизе Жорж (1838—1875), французский ком-
позитор
«Кармен», опера 74, 176
Близкий друг, см. Шмидтгоф М. А.
Блок (Блон?), композитор 455
Блок Александр Александрович (1880—1921),
поэт 370, 560
Блуменфельд Феликс Михайлович (1863—
—1931), пианист, композитор, дирижер,
профессор Петербургской консерватории
430, 546, 549, 552, 553, 556, 561, 562,
565—568
Блюменталь-Тамарин Всеволод Александро-
вич (1881— ?), актер, режиссер 563
Блютнер Юлиус Фердинанд (1824—1910),
основатель (1853) фортепианной фабри-
ки в Лейпциге; марка роялей 324, 559
Боде-Колычев Лев Карлович (1784—1859),
барон, помещик 534
Боречка, Борюся, см. Захаров Б. С.
Борис Николаевич, см. Демчинский Б. Н.
Бородин Александр Порфирьевич (1833—
1887), композитор, дирижер, ученый-хи-
мик 25, 176, 248, 337, 450, 536, 544, 545,
553
«Для берегов отчизны дальной», романс
248, 553
«Князь Игорь», опера 47, 64, 175, 248, 322,
450, 501, 536.
Финал из оперы «Млада» 176, 544
Борщ Екатерина (Генриэтта) Самойловна
(р. 1891), пианистка, ученица Петербург-
ской консерватории 420, 421, 424, 425,
565
Брамс Иоганнес (1833—1897), немецкий ком-
позитор, пианист 356, 412, 414, 461, 462,
464, 466, 492, 532, 564
Концерт для скрипки с оркестром 412,
564
580
Рапсодия для фортепиано, g-moll 412,
414, 532, 564
Брандель Варвара Николаевна, знакомая"
М. Г. Прокофьевой 494—496, 571
Брат отца, см. Прокофьев П. А.
Брюсов Валерий Яковлевич, (1873—1924),
писатель, поэт 559
«Огненный ангел» 559
Брянский Володя, племянник Ю. Н. Померан-
цева 76
Букиник Михаил Евсеевич (1872—1947),
виолончелист, музыкальный критик 127,
540
Букстехуде Дитрих (1637—1707), немецкий
композитор, органист-виртуоз 381, 532,
562
Прелюдия и фуга d-moll 381, 562
Фуга a-moll 381, 532, 562
Бургов (или Курдов) 137
Буровы, родственники С. С. Прокофьева
(см. Смирнова Н. М.)
Буторов, лицейский товарищ А. А. Раевско-
го 297
Вагнер Рихард (1813—1883), немецкий
композитор 25, 101, 102, 252. 260, 261,
289, 299, 312, 337, 353, 355, 376—378,
386, 388, 395, 408, 424, 465, 553, 557,
ggg_____55।
«Валькирия», опера 101, 102, 289, 377,
378, 553, 561
«Вечерняя звезда» (песня Вольфрама
из оперы «Тангейзер»), переложение для
фортепиано 67
«Гибель богов», опера 332, 337, 377, 561
«Зигфрид», идиллия для оркестра 353, 559
«Зигфрид», опера 378, 561
«Золото Рейна», опера 355, 376, 377,
560, 561
«Isoldens Liebestod» см. «Смерть Изоль-
ды»
«Кольцо нибелунга», тетралогия 260, 355,
376—378, 557, 561
«Лоэнгрин», опера 376
«Мейстерзингеры», опера 252, 260, 299,
394, 553
«Смерть Изольды» (из оперы «Тристан
и Изольда»), переложение для форте-
пиано 315, 324, 557
«Тангейзер», опера'67, 241, 260, 376
«Тристан и Изольда», опера 260, 324, 557
«Фауст», увертюра 408, 553
Валентина Дмитриевна, см. Померанце-
ва В. Д.
Вальтер Виктор Григорьевич (1865—1935),
скрипач, концертмейстер оркестра Мари-
инского театра, музыкальный критик 555
Банка, см. Шумейко И. Е.
Ванюша, см. Павский В.
Варвара Николаевна, см. Брандель В. Н.
Варлих Гуго Иванович (1856—1922), скри-
пач, дирижер Придворного оркестра:
430. 435—437, 563, 565
Василенко Сергей Никифорович (1872—1956),
композитор, дирижер, педагог 370, 560
«Девушка пела в церковном хоре...», ро-
манс 370, 560
«Сад смерти», симфоническая поэма 560
Симфония № 1, ор. 10 560
«Сказание о граде великом Китеже и ти-
хом озере Светояре», опера-кантата 560
Циклы романсов, ор. 2, ор. 6, ор. 13, 560
Васина Екатерина (ум. 1910), кухарка Про-
кофьевых в Сонцовке 39, 73, 123, 274
Васнецов Аполлинарий Михайлович (1856—
1933), художник 556
Вася, участник детских игр С. С. Прокофье-
ва 64, 65, 115, 117, 120, 162
Вебер Карл Мария (1786—1826), немецкий
композитор 100, 507, 516
«Волшебный стрелок» («Фрейшютц»),
увертюра к опере 100
Концерт для фагота с оркестром, ор. 75,
516
«Оберон», увертюра к опере 507
Ведринская Женя, ученица Тифлисского му-
зыкального училища 115, 539
Верди Джузеппе (1813—1901), итальянский
композитор 57, 74, 283,
«Аида», опера 57
«Травиата», опера 74, 283
Вержбилович Александр Валерианович
(1850—1911), виолончелист, профессор
Петербургской консерватории 203, 205,
549
Верн Жюль (1828—1905), французский пи-
сатель 225, 259
«80 тысяч верст под водой» 259
«Плавающий город» 259
«Путешествие на луну» 259
Верстовский Алексей Николаевич (1799—
1862), композитор 316, 558
«Аскольдова могила», опера 316, 558
Ветеринар, ветеринарный врач, см. Моро-
лёв В. М.
Викторов Николай Викторович, певец (бас-
баритон) 553
Вильденбрух Эрнст (1845—1909), немецкий
писатель, драматург 545
«Песня ведьмы» («Hexenlied») 545
Винклер Александр Адольфович (1865—1935),
пианист, композитор, профессор Петер-
бургской консерватории 164, 177, 200, 203,
206, 208, 210, 223, 231—235, 237, 238, 248,
581
253, 259—261, 264, 267, 276, 287, 298, 303,
304, 325, 330, 332, 380, 381, 405, 414—419,
440—442, 447, 452, 462, 467. 492, 499, 502,
515, 516, 567, 568
Виноградов Мстислав Всеволодович (р. 1892),
пианист, ученик Петербургской консер-
ватории 467
Виолончелист, см. Букиник М. Е.
Витгефт Вильгельм Карлович (1847—1904),
контр-адмирал 191
Витоль Иосиф Иванович (Витоле Язеп Яно-
вич; 1863—1948), латышский композитор,
музыкальный критик, профессор Петер-
бургской консерватории 157, 204, 205, 384,
401, 405, 416, 434, 442—447, 549, 551,565
Вариации на латышскую тему, для фор-
тепиано 565
«Праздник Лиго» для симфонического
оркестра 204, 205, 549
Вишняков Николай Петрович, домовладелец
в Москве 536
Владимиров (Ицегсон) Михаил Владимиро-
вич (1870—1932), дирижер оркестра
А. Д. Шереметева 541
Власов Николай (Коля), сын Е. Г. Власовой,
участник детских игр С. С. Прокофьева
40, 73, 74, 119, 131, 133, 148, 221, 328
Власов Сергей (Сережа; ум. 1928), сын
Е. Г. Власовой, участник детских игр
С. С. Прокофьева 40, 47, 62, 80, 81, 113,
115, 120—122, 131, 133, 155, 214, 216,
218, 221, 227, 258, 272, 398, 399
Власова Александра (Саша; ум. 1920), дочь
Е. Г. Власовой, участница детских игр
С. С. Прокофьева 40, 131, 133, 216, 328
Власова Елена Григорьевна (1861—?),
экономка Прокофьевых в Сонцовке 40,
212, 258
Власова Устинья (Стеня), дочь Е. Г. Власовой,
участница детских игр С. С. Прокофьева
40, 47, 49—53, 55, 62, 64, 73, 80, 81, 113,
155, 162, 214, 227, 258, 272, 326, 328
Вогак Константин Андреевич, драматург 536
Вьетан Анри (1820—1881), бельгийский
скрипач и композитор 540
Габель Станислав Иванович (1849—1924),
певец (бас), профессор Петербургской
консерватории 232, 551
Гаврила, сторож в Сонцовке 42, 60, 61, 72, 73,
212, 213, 492,
Гайдн Йозеф (1732—1809), австрийский ком-
позитор 91, 92, 128, 135, 382, 409, 507, 516,
564.
Квартет G-dur 128
Симфонии 91, 92, 135, 507
Ганон Шарль Луи (1819—1900), французский
пианист, композитор, педагог 30
Упражнения для фортепиано 30
Гапон Георгий Аполлонович (1870—1906),
священник, агент охранки 188
Гвирцман Илья Иосифович (1893—?), скри-
пач, соученик С. С. Прокофьева по классу
общеобразовательных предметов 334,
350 -352, 360, 560
Геварт Франсуа Огюст (1828—1908), бель-
гийский композитор, теоретик, автор тру-
дов по инструментовке и гармонии 132,
391
Гедеонов Степан Александрович (1815—
1878), драматург, директор император
ских театров 544
Гедике Александр Федорович (1877—1957),
композитор, пианист, органист, педагог
128
Трио g-moll 128
Гендель Георг Фридрих (1685—1759), немец-
кий композитор, органист, дирижер: 259,
383, 538
Концерт для контрабаса и фортепиано
538
«Мессия», оратория 383
Гёте Иоганн Вольфганг (1749—1832), немец-
кий поэт, писатель 406
«Фауст» 406
Гиппиус Зинаида Николаевна (1869—1945),
поэтесса 565
Гиро Эрнест (1837—1892), французский
композитор 540
Гиршман Леонид Леопольдович, врач-окулист,
практиковавший в Харькове 32, 102
Глаголева (в замужестве Владимирова)
Леонида Михайловна (р. 1890), пианист-
ка, соученица С. С. Прокофьева по классу
общеобразовательных предметов 334,
349, 351, 352, 378, 380, 420, 424, 425,
427—429, 440, 441, 478, 481—484, 490,
512, 517, 526, 527, 561, 566, 570, 571
Глазунов Александр Константинович (1865—
1936), композитор, дирижер, профессор
и директор Петербургской консерватории
25, 134—137, 140, 141, 151, 156—158, 161,
162, 165, 170, 172, 175, 176, 197, 199, 203—
205, 207, 208, 231—233, 237, 248, 252, 254,
274, 279, 289, 290, 293, 308, 337, 353, 373,
376, 380, 384, 386, 390, 394, 396, 398, 400—
405, 408, 419. 422, 423, 427, 435—438, 446,
447, 456, 477, 480, 481, 488, 511, 516, 532,
540—543, 546—549, 551—556, 559, 562,
563, 566
«Вакхическая песня», романс 555
«Для берегов отчизны дальней», инстру-
ментовка романса А. П. Бородина 248
Квартет № 5, ор. 70 481
582
Концерт для скрипки с оркестром, ор. 82
199, 547
Лирическая поэма для оркестра, ор. 12
248
«Памяти Гоголя», симфонический пролог,
ор. 87 435, 566
Похоронный марш, переложение для
оркестра третьей части фортепианной
сонаты (ор. 35) Ф. Шопена 562
Прелюдия для оркестра (памяти
Н. А. Римского-Корсакова), ор. 85 390,
562
«Саломея», музыка к драме О. Уайльда
404, 563
«Свадьба», инструментовка романса
А. С. Даргомыжского 559
Симфонии 404, 408
Симфония № 1 E-dur, ор. 5 289, 290
Симфония № 3, D-dur, ор. 33 176
Симфония № 4, Es-dur, ор. 48 337
Симфония № 5, В-dur, ор. 55 293, 408
Симфония № 6, c-moll, ор. 58 252, 408
Симфония № 7, F-dur, ор. 77 293, 353,
394, 559
Симфония № 8, Es-dur, ор. 83 289, 290, 555
Соната для фортепиано 477
Соната для фортепиано, b-moll, ор. 74 488
«Беёпе dansant» (балетная сцена), ор.
81 549
«Танец Саломеи» («Таиец семи покры-
вал», «Восточный танец») для оркестра
из музыки к «Саломее» 563
Глазунова (урожд. Турыгина) Елена Павлов-
на (ум. 1925), мать А. С. Глазунова 423
Глебов Василий Петрович (1871—?), поэт 554
Глинка Михаил Иванович (1804—1857), ком-
позитор 140, 258, 261, 360, 447, 538, 542,
554
Вальс-фантазия для оркестра 140, 542
«Жизнь за царя» («Иван Сусанин») опе-
ра 74, 554
«Камаринская», фантазия для оркест-
ра 542
«Руслан и Людмила», опера 100, 130, 132,
258, 287, 337, 340, 538, 540, 554
«Сомнение», трио для фортепиано, скрип-
ки и виолончели 360
Глиэр Лия Рейнгольдовна (р. 1905), дочь
Р. М. Глиэра 258
Глиэр (урожд. Ренквист) Мария Робертовна
(1878—1962), невеста, а с 1904 года жена
Р. М. Глиэра 107, 111, 184, 258, 506
Глиэр Мориц Морицевич (1875—1927), вио-
лончелист, брат Р. М. Глиэра 111
Глиэр Нина Рейнгольдовна (1905—1978),
дочь Р. М. Глиэра 258
Глиэр Рейнгольд Морицевич (1874—1956),
композитор, дирижер, педагог 8, 79, 82—.
92, 95, 98—101, 103, 105—115, 124—129,
131 — 133, 136, 137, 140, 146, 147, 157,
168, 183—185, 189, 204, 230, 252, 258, 261,
292, 326, 372, 398, 422, 444, 485, 505, 506,
527, 537—541, 565, 571—573
Второй октет, неосуществленный замы-
сел 115
Симфония № 1, Es-dur, ор. 8 136, 541
Симфония № 2. c-moll, ор. 25 115
Струнный секстет 83
Гоголь Николай Васильевич (1809—1852),
писатель 8, 225, 259, 482, 549
«Вечера на хуторе близ Диканьки» 271
«Вий» 226
«Мертвые души» 226
«Ночь перед Рождеством» 549
«Тарас Бульба» 226
«Старосветские помещики» 226
Головин Александр Яковлевич (1863—1930),
художник 554, 556, 569
Гольденвейзер Александр Борисович (1875—
1961), пианист, композитор, педагог 79,
98, 104, 126—128, 184, 506, 533, 537, 551
Романсы 126
Гольденвейзер Татьяна Борисовна (1869—
1955), сестра А. Б. Гольденвейзера 127,
540
Гончаров Иван Александрович (1812—1891),
писатель 240
«Фрегат «Паллада» 240
Горький (Пешков) Алексей Максимович
(1868—1936), писатель 540
«На дне» 128, 540
Гофман Иосиф (Юзеф, 1876—1957), поль-
ский пианист, композитор, педагог 419—
421, 532, 565
Гоцци Карло (1720—1806), итальянский дра-
матург 536
Гранат, А. и И. Гранат, основатели библиогра-
фического института, издававшего «Эн-
циклопедический словарь» 42, 73
Гречанинов Александр Тихонович (1864—
1956), композитор 287
Романсы 287
Г рибоедов Александр Сергеевич (1795— 1829),
драматург, поэт 14, 534
«Горе от ума» 534
Григ Эдвард (1843—1907), норвежский компо-
зитор 101, 138, 146, 250, 260, 261, 304, 375,
381, 382, 416, 481, 538, 541, 561, 562,
564
Концерт для фортепиано с оркестром,
a-moll, ор. 16 250
«Лирические пьесы» для фортепиано,
ор. 54 541
Неоконченный квартет 565
583
«Пер Гюнт», сюита из музыки к драме
Г. Ибсена 101, 538
Романсы 565
Сонаты для фортепиано 146, 304
«Шествие тролей» («Шествие гномов»),
переложение для оркестра фортепианной
пьесы 138, 541
Юмореска для фортепиано D-dur, ор. 6,
№ 1 381, 382, 561, 562
Гринер, землемер в Сонцовке 114, 118
Гросман, соученик С. С. Прокофьева по клас-
су теории композиции 167, 177, 201, 205,
209, 252, 253, 279
Губерт (урожд. Баталина) Александра Ива-
новна (1850—1937) пианистка, педагог,
инспектор Московской консерватории 551
Гуно Шарль (1818—1893), — французский
композитор 425
«Ромео и Джульетта», опера 137
«Фауст», опера 46, 57
«Царица Савская», опера 425, 428, 429
Гутхейль Александр Богданович (1818—
1882), основатель (1859) музыкального'
издательства в Москве; название фирмы
533, 555, 562
Гюго Виктор (1802—1885), французский пи-
сатель 91
«Отверженные» 91
Давыдов (Левенсон) Александр Михайлович
(1872—1944). певец (тенор) 553
Дама со «Снегурочки», см М. Г. Кильштетт
Данилевский (псевдоним А. Скавронский)
Григорий Петрович (1829—1890), пи-
сатель 225, 226, 550
«Беглые в Новороссии» 226, 550
«Воля» («Беглые воротились») 226, 550
Даргомыжский Александр Сергеевич (1813—
1869), композитор 126, 559
Романсы 126
«Русалка», опера 74
«Свадьба» романс 559
Дебюро Э.-Л.-Ж (псевдоним Лео Дэкс), фран-
цузский писатель 133, 541
«На воздушном шаре через Сахару и
Судан» 133, 541
Дебюсси Клод (1862—1918), французский
композитор, пианист, критик 25, 368, 408
Дейша-Сионицкая Мария Адриановна
(1859—1932), певица, устроительница
(1907—1913) «Музыкальных выставок»
в Москве 505
Демидова (Химиченко) Софья Семеновна,
певица, 418, 419
Демчинский Борис Николаевич (1877—1942),
литератор, друг С. С. Прокофьева 345,
346, 559
Джен Фред Ш., автор английского морского
справочника «Fighting ship» 171, 199
«Die Wachtparade kommt», марш для форте-
пиано 68
Доктор, земский врач, см. Реберг А. Э.
Достоевский Федор Михайлович (1821 —
1881), писатель 398, 478, 559, 567
«Бесы» 478
«Игрок» 559
«Идиот» 567
Дранишников Владимир Александрович
(1893—1939), дирижер 565
Дунины-Барковские 23
Дэкс Л., см. Дебюро Э.-Л.-Ж.
Дюка Поль (1865—1935), французский ком-
позитор 252, 332
«Ученик Чародея», симфоническое скерцо
252, 332
Дягилев Сергей Павлович (1872—1929), му-
зыкальный и художественный деятель,
организатор концертов, русских музы-
кальных и балетных сезонов и художест-
венных выставок за границей 468, 535,
537, 562, 569
Дядя Коля, родственник Павских 242, 255,
256
Дядя охотник, см. Кушнарев Г. У.
Дядя Петя, см. Прокофьев П. А.
Дядя Саша, см. Раевский А. Д.
Евреинов Николай Николаевич (1879—
1953), режиссер, драматург 563
Егорка, Егор, см. Шумейко Е. Е.
Екатерина Иппократовна, см. Лященко Е. И.
Екатерина Михайловна, см. Смирнова Е. М.
Екатерина (Катеришенька), см. Васина Е.
Екатерина, кухарка Прокофьевых в Петер-
бурге 212
Елисеев Григорий Григорьевич, владелец гаст-
рономических магазинов в Москве и Пе-
тербурге 190
Емцова, см. Полоцкая-Емцова С. С.
Ермолова Мария Николаевна (1853—1928),
драматическая актриса 540
Ершов Иван Васильевич (1867—1943), певец
(тенор), педагог 302, 377—379
Есипова Анна Николаевна (1851 —1914),
пианистка, профессор Петербургской
консерватории 203, 205, 414—416, 426,
441, 442, 447, 458, 466—471, 475, 477, 481,
485, 497, 499—504, 515, 516, 527, 549,
562, 565, 572
Ефимовы, домовладельцы в Москве 126
Житков Григорий Никитич, дед (отец матери)
С. С. Прокофьева 10, 11, 534, 535
Житков Павел Никитич (1801 —1902?), дядя
584
М. Г. Прокофьевой, отец Т. П. Себря-
ковой 10
Житкова (урожд. Инштетова) Анна Васильев-
на (ум. 1900), бабушка (мать матери)
С. С. Прокофьева 11, 25, 29, 30, 32, 40, 45,
48, 49, 54, 227, 326, 534
Житкова Варвара Григорьевна, сестра матери
С. С. Прокофьева 10, И
Житкова Екатерина Григорьевна, см. Раев-
ская Е. Г.
Житкова Мария Григорьевна, см. Прокофье-
ва М. Г.
Житкова Ольга Григорьевна, сестра матери
С. С. Прокофьева 11, 60
Житкова Татьяна Григорьевна (ум. 1912),
тетка (сестра матери) С. С. Прокофьева
10, 11, 31, 32, 42, 45, 48, 49, 54, 55, 59, 70,
74, 81, 86, 111 — 114, 117, 118, 122, 134,
138, 139, 150—152, 162, 164, 172—174, 178,
183, 189, 190, 193, 202, 226—228, 230, 241,
246, 250, 263, 264, 276, 292, 302, 328, 330,
336, 346, 385, 387, 390, 480, 497, 501,
535, 539, 543
Житковы, семья матери С. С. Прокофьева
10, 12, 13, 60, 525
Жуковский Василий Андреевич (1783—1852),
поэт 139, 186, 541
«Ундина», поэма 139, 186, 541
Захаров Борис Степанович (1887—1942),
пианист, ученик Петербургской консерва-
тории 283, 284, 286, 296—299, 302, 307—
311, 314, 317, 323, 332, 347, 356, 363, 382,
408, 409, 414, 437, 441, 447, 456, 465—471,
500, 517, 527, 555, 557, 569, 570
«Отче наш», молитва для хора 310
Соната для фортепиано 469
Збруева Евгения Ивановна (1868—1936), пе-
вица (контральто), преподаватель Пе-
тербургской консерватории 480
Зейферт Иван Иванович (1833—1914), вио-
лончелист, профессор Петербургской кон-
серватории 546
Земский врач, см. Реберг А. Э.
Зибелиус, см. Сибелиус Я-
Зилоти Александр Ильич (1863—1945), пиа-
нист, дирижер, организатор «Концертов
Зилоти» 128, 129, 175, 176, 191, 248, 250,
252, 285, 332, 337, 338, 390, 404, 412, 421,
423, 536, 540, 544, 551—553, 555, 559,
563, 564
Знаменитый итальянский певец, см. Руффо Т.
Знаменитый органист, см. Капп А. И.
Зноско-Боровский Евгений Александрович
(1884—1954), критик, драматург, жур-
налист, шахматист 344, 345, 400, 431
Золотарев Василий Андреевич (1873—1964),
композитор, педагог 204, 205, 549
Симфония № 1, fis-moll 204, 205, 549
Зуппе Франц фон (1819—1895), австрий-
ский композитор 67
«Поэт и крестьянин», увертюра для ор-
кестра 67
Иван (ум. 1910), кучер Прокофьевых в Сон-
цовке 39, 212, 328, 390
Игнатьев Павел Львович, капитан, муж
Е. А. Раевской 361—363, 364, 497, 501
Игнатьева, см. Раевская Е. А.
Изаи Эжен (1858—1931), бельгийский скри-
пач, композитор, дирижер 129, 540
Ильин Алексей Алексеевич (р. 1857), ученый-
картограф, возглавлявший основанное
в 1859 году его отцом «Картографическое
заведение А. Ильина» 200
Ильин Алексей Афиногенович (1832—1889),
картограф, отец Ал. Ал. Ильина 200
Инстедт (Инштедт), прадед С. С. Прокофьева
11, 534
Инштетов Дмитрий Семенович, двоюродный
брат М. Г. Прокофьевой 534
Инштетов Семен Васильевич, брат А. В. Жит-
ковой 534
Инштетова Анна Егоровна, жена С. В. Инште-
това 126
Иоанн Кронштадтский (Иоанн Ильич Сергеев;
1829—1908), церковный деятель, слывший
чудотворцем 178, 189
Иованович Младлеи Эммануилович, пианист,
певец, композитор 438—440, 566
Ипполитов-Иванов Михаил Михайлович
(1859—1935), композитор, дирижер, пе-
дагог 236, 435, 541, 551
Исторический генерал, см. Раевский Н. Н.
Кабалевский Дмитрий Борисович (р. 1904),
композитор, критик, педагог, музыкаль-
ный и общественный деятель 5—6, 528
Калантарова Ольга Калантаровна (1877—
1952), пианистка, преподаватель Петер-
бургской консерватории 480
Калафати Василий Павлович (1869—1942),
композитор, теоретик, профессор Петер-
бургской консерватории 176
Канкарович Анатолий Исаакович (1885—
1956), композитор, дирижер, соученик
С. С. Прокофьева по Петербургской кон-
серватории 167, 193, 195, 196, 198, 199,
201, 205, 209, 210, 231, 246, 257, 261, 279,
281, 284, 298, 308, 309, 338, 373, 382, 411,
412, 452—455, 462, 469, 478, 507, 508, 511,
527, 550, 567, 568, 570
Капп Артур Иосифович (1878—1952), компо-
зитор, педагог 100, 538
585
Капэ Люсьен (1873—1928), французский
скрипач 564
Каратыгин Вячеслав Гаврилович (1875—
1925), музыкальный критик, композитор,
педагог 374, 375, 398, 404, 418, 438—440,
443, 561
Катенин Александр Александрович (1852—
1917), председатель Петербургского
комитета по делам печати 263, 264
Катенина (в замужестве Раевская) Татьяна
Александровна, дочь А. А. Катенина,
жена Ан. А. Раевского 263
Катеришенька, Катя, см. Васина Е.
Катуар Георгий Львович (1861 —1926), ком-
позитор, педагог 537
Катя, кузина, кузина Катя, см. Раевская Е. А.
Каченовский Петр Георгиевич, математик,
друг В. М. Моролёва. шахматный партнер
С. С. Прокофьева 487
Кашкин Николай Дмитриевич (1839—1920),
музыкальный критик, историк и теоретик
музыки 572
Кек Эдуард Михайлович, флейтист, перепис-
чик нот 435, 436, 515,
Кесслер Иосиф Кристоф (1800—1872), авст-
рийский композитор, пианист, педагог 561
Этют, для фортепиано, f-moll 561
Кильштетт Мария Григорьевна (урожд. Весёл-
кова; 1861—?), поэтесса, беллетрист 138.
139, 146, 160, 182, 186, 187, 196, 239, 254,
296, 541, 542
Киселев Василий Александрович (1902—
1975), музыковед 528
Кислицин Федор, служащий в Сонцовской
экономии 274
Кладо Николай Лаврентьевич (1862—1919),
военно-морской писатель 171, 199, 202
Клементи Муцио (1752—1832), итальянский
композитор, пианист, педагог 651
Этюд для фортепиано 561
Клёнов Николай Яковлевич, ветеринарный
врач, знакомый Прокофьевых 117, 118,
124, 221, 222, 279, 293, 535
Кобылянский Александр Николаевич (1881-
1942), композитор и пианист, соученик
С. С. Прокофьева по Петербургской кон-
серватории 167, 168, 177, 197—199, 201,
202, 207, 209, 210, 279, 313, 314, 317, 465,
550
«Распустилась ветка черемухи», романс
314
Коини Жак, режиссер Чикагской оперы 536
Коля, см. Власов Н.
Колечка, Николай Яковлевич, см. Мясков-
ский Н. я.
Комиссаржевская Вера Федоровна (1864—
1910), драматическая артистка 563
Кондратьев Алексей Михайлович (1846—
1913), режиссер 540
Константин Великий (ок. 285—337), римский
император 236
Константин Константинович (Романов;
1858—1915), великий князь, поэт (псев-
доним К. Р ), вице-президент Главной
дирекции ИРМО 203, 549
Конюс Георгий Эдуардович (1862—1933),
композитор, теоретик, музыкальный кри-
тик 98, 184, 537
Корабельникова Людмила Зиновьевна
(р. 1930), музыковед 533
Коровин Константин Алексеевич (1861 —
1939), художник 554 , 556
Корсак Владимир Евстафьевич, товарищ про-
курора Петербургской судебной палаты
404, 422—424, 436
Корсак Мария Павловна (ум. 1915), перевод-
чица, жена В. Е. Корсака 422—424
Корсаков, Корсанька, см. Римский-Корса-
ков Н. А.
Костя, см. Сеженский К. К.
Кравцов Евграф Семенович, купец 535
Кравцова Анастасия Матфеевна, крестная
мать М. Г. Прокофьевой 535
Крамер И. И., знакомый Ребергов 117
Крестный, крестный отец, см. Прокофьев П. А.
Кржижановский Сигизмунд Доминикович
(1897—1950), драматург 564
Крыжановский Иван Иванович (1867—1924),
композитор, врач-физиолог, один из ос-
нователей «Вечеров Современной музы-
ки» 374, 375, 560, 561
Крылов Виктор Александрович (1838—
1906), писатель-драматург, переводчик
544
Ксюша, Ксюшка, см. Анисимова К. Г.
Кузина Катя, см. Раевская Е. А.
Кузина Раевских 81
Купер Фенимор (1789—1851), американский
писатель 539
«Кожаный чулок», пенталогия 115, 539
Кусевицкий Сергей Александрович (1874—
1951), дирижер, основатель и владелец
Российского музыкального издательст-
ва 466
Кушнарев Георгий Устильянович, зна-
комый Прокофьевых по Сонцовке 66,
67, 536
Кэс Виллем (1856—1904), голландский ком-
позитор, дирижер, в 1898—1904 дирижер
симфонических собраний Московского фи-
лармонического общества 541
Кюи Цезарь Антонович (1835—1918), компо-
зитор, критик, военный инженер
115—117, 126, 248, 287, 540, 544, 545
586
«Млада», первое действие коллективной
оперы 545
«Пир во время чумы», опера 115 — 117
Романсы 126
Фортепианная сюита 540
Лавров Николай Степанович (1861 —1927),
пианист, профессор Петербургской кон-
серватории 551
Ламм Павел Александрович (1882—1951),
' пианист, музыковед-текстолог 522, 568
Ларионов Михаил Федорович (1881 —1964),
художник 26, 535
Ласкер Эммануил (1868—1941), немецкий
шахматист, чемпион мира (1894—1921)
74, 300, 406, 431—435, 448, 492, 566
Лафонтен Жан, де (1621 —1695), французский
писатель-баснописец 221
«Волк и ягненок» 221
Левандовская (Иванова-Сеченова) Лидия
Александровна, либреттистка, знакомая
Б. В. Асафьева 557
Лемба Артур Густавович (1885—1963), пи-
анист, композитор; окончил Петербург-
скую консерваторию по классу фортепи-
ано в 1906, по теории композиции в 1908
353, 355
Ленин Владимир Ильич (1870—1924) 25
Лермонтов Михаил Юрьевич (1814—1841),
поэт, писатель 120, 271, 494, 540
«Герой нашего времени» 271
«Скажи мне, ветка Палестины» 120, 540
Лешковская Елена Константиновна (1864—
1925), драматическая актриса 540
Лесенька, см. Глаголева Л. М.
Ливен М., см. Орлова М. Г.
Лист Ференц (1811 —1886), венгерский пи-
анист, композитор, дирижер, педагог 25,
30, 67, 129, 175, 356, 398, 423, 450, 540,
549, 559, 565
Концерт для фортепиано с оркестром,
Es-dur 129
Мефисто-вальс 398
«Орфей», симфоническая поэма 559
«Христос», оратория 549
Литвинов Александр Александрович (1861 —
1933), скрипач и дирижер 537
Луиза, см. Роблэн Л.
Любовь Дмитриевна, знакомая М. Г. Про-
кофьевой 188—190, 546
Людвиг, см. Бетховен Л.
Лядов Анатолий Константинович (1855—
1914), композитор, дирижер, профессор
Петербургской консерватории 157, 162,
165, 167, 168, 170, 175, 177, 188, 189, 195—
197, 199—210, 230, 231—233, 236—238,
246—248, 252, 253, 257-261, 264, 265.
276, 279, 281, 283—286, 289, 298, 303,
307-310, 313, 322—333, 353, 358, 368-
371, 375, 382, 383, 390, 394, 396, 398, 400,
401, 447, 448, 457, 465, 467, 506, 546, 547,
549—552, 554, 556, 567, 569
«Встреча Глазунову», пьеса для оркестра
289
«Музыкальная табакерка», пьеса для ор-
кестра 549
«Русские песни», пьеса для оркестра 248
Лямотт-Фуке Фредерик (1777—1843), немец-
кий писатель 139, 186, 541
«Ундина» 139, 186, 541
Ляпунов Сергей Михайлович (1859—1924),
композитор, пианист, дирижер 554
Лященко, знакомый Прокофьевых 29, 31
Лященко Екатерина Иппократовна, знакомая
Прокофьевых 29, 31
Мадемуазель, см. Роблэн Л.
Маевский Петр Феликсович (1851 —1892),
ботаник, писатель 106, 140, 212, 539
«Определитель растений для средней
России» 106, 140, 212, 539
Мазер Эдуард-Жозеф, писатель 539
Майков Аполлон Николаевич (1821 —1897),
поэт 370, 371
«Маститые ветвистые дубы» 370
Макарова (урожд. Веприцкая) Софья Мар-
ковна (1834—1897), писательница 539
«Суета сует» 118, 539
Макс, см. Шмидтгоф М. А.
Максутовы, родственники Раевских 264, 554
Максутова Александра Петровна (ум. 1905)
287, 532, 554
Максутова Екатерина Петровна 264, 287, 544
Малько Николай Андреевич (1883—1961),
дирижер; окончил Петербургскую кон-
серваторию по классу композиции в 1909
204, 206, 301, 302, 341, 353, 355, 561
Мальмгрен Евграф Ферапонтович, виолонче-
лист 559
Малютин Борис Евгеньевич, шахматист 297,
298, 344, 431
Мамин-Сибиряк Дмитрий Наркисович (1852-
1912), писатель 113, 539
«Светлячки» 113, 539
Манец Алексей (1875— ?), тромбонист, уча-
щийся Петербургской консерватории, при-
нимал участие в расстреле мирной демон-
страции 9 января 1905 г. 194, 546
Манюша Житкова, см. Прокофьева М. Г.
Марджанов (Марджанишвили) Константин
Александрович (1872—1933), режиссер,
театральный деятель 560
Маришечка, см. Прокофьева М. Г.
587
Мария Григорьевна, см. Кильштетт М. Г.
Мария Михайловна, см. Смирнова М. М.
Мария Робертовна, см. Глиэр М. Р.
Мартьянова В. М., Мартьянова С. М., авторы
либретто оперы «Снежная королева»
Б. В. Асафьева 557
Марфуша, Марфа, горничная М. Г. Прокофь-
евой 40, 42, 47, 55, 67, 69, 83, 84, 112, 113,
117, 121, 123, 178, 189, 228, 230, 236, 264,
272, 274, 326
Марья, кухарка Прокофьевых в Петербурге
172, 178, 179
Массне Жюль (1842—1912), французский
композитор 131, 540
«Вертер», опера 131, 540
«Манон», опера 137
Матрена, кухарка Прокофьевых в Сонцовке
23, 39
Медем Александр Давыдович (1871—1927),
пианист, композитор, профессор Петер-
бургской консерватории, один из основа-
телей «Вечеров Современной музыки» 561
Мейербер Джакомо (1791 —1864), француз-
ский композитор 57
«Пророк», опера 57
Мейерхольд Всеволод Эмильевич (1874—
1940), режиссер, театральный деятель
536, 563
Мендельсон М., см. Прокофьева (Мендель-
сон) М. А.
Мендельсон-Бартольди Феликс (1809—1847),
немецкий композитор, дирижер, пианист
87, 252, 287, 469, 481, 485, 488, 499, 501,
538, 553
«Песня без слов» для фортепиано 87
Рондо-каприччиозо для фортепиано 287
Прелюдия и фуга для фортепиано, e-moll
469, 485, 487, 488, 499, 501
Соната для органа, A-dur 538
Фуга, e-moll, см. прелюдия и фуга для
фортепиано, e-moll
Меньшиков Владимир Павлович, муж
Вал. Я. Мясковской 332, 559
Метнер Александр Карлович (1877—1961),
дирижер, композитор, брат Н. К- Метне-
ра 571
Метнер Николай Карлович (1879—1951), ком-
позитор. пианист 270, 342, 343, 416, 418,
469, 475, 485, 538, 559, 565, 569, 570, 571
«Сказки» («Zwei Marchen») для форте-
пиано, ор. 8 270, 342, 343, 469, 475, 485,
488, 559, 569, 570, 571
Микеланджело Буонаротти (1475—1564),
итальянский скульптор, живописец, поэт
466, 569
Михаил Михайлович, см. Чернов М. М.
Михайло, сторож в Сонцовке 60
Михеев Н. И., владелец московской гостиницы
«Фальц-Фейн» 125
М-Пе, см. Роблэн Л.
Мольтке Хельмут фон (1848—1916), немецкий
генерал 347
Моролёв Василий Митрофанович (1880—
1949), ветеринарный врач, друг С. С. Про-
кофьева 22, 221—225, 267—272, 274—
277, 284, 291, 292, 297, 301, 306, 307, 315,
324, 325, 354—356, 381, 387, 400, 418, 477,
486—491, 493, 496, 518—520, 525, 526, 535,
550, 555, 556, 558—562, 565, 571,
572, 573
Моролёва Мария Ксенофонтовна, жена
В. М. Моролёва 269, 270, 488, 518, 525,
535, 555
Моцарт Вольфганг Амадей (1756—1791), ав-
стрийский композитор 63, 84, 157, 199,
248, 252, 322, 325, 369, 382, 383, 409, 507,
538, 547
Месса c-moll 547
Симфония № 35 538
Симфония g-moll 252, 507
Сонаты для фортепиано 84, 157
Фантазия для органа, f-moll 538
Мусоргский Модест Петрович (1839—1881),
композитор 25, 126, 159, 375, 466, 535,
544, 545, 554
«Борис Годунов», опера 25, 176, 177, 535,
545
Марш из оперы «Млада», для оркестра
545
«Млада», коллективная опера, неосуще-
ствленный замысел 544
«Ночь на Лысой горе», симфоническая
картина 545
Романсы 126
Мюльбах Федор Михайлович, основатель
(1856) фортепианной фабрики в Петер-
бурге; марка роялей 324, 559
Мясковская (в замужестве Меньшикова) Ва-
лентина Яковлевна (1886—1965), сестра
Н. Я. Мясковского 332, 559
Мясковская (урожд. Петракова) Вера Нико-
лаевна (ум. 1890), мать Н. Я- Мясков-
ского 332, 559
Мясковская (в замужестве Яковлева) Вера
Яковлевна (1884—1965), сестра Н. Я- Мя-
сковского 332 , 559
Мясковская (в замужестве Федоровская) Ев-
гения Яковлевна (1890—1976), сестра
Н. Я. Мясковского 332, 512, 559
Мясковская Еликонида Константиновна
(1853—1921). тетка (сестра отца)
Н. Я. Мясковского 332, 559
Мясковский Николай Яковлевич (1881 —
1950), композитор, педагог; соученик
588
С. С. Прокофьева по Петербургской кон-
серватории 25, 279—286, 292, 293, 298,
299, 303, 307—310, 312—325, 328, 331,
332, 341—344, 353, 356—358, 363, 369—
373, 375, 382—387, 391,392, 394—396, 398,
400—402, 407—409, ‘414, 416, 418—422,
429—431, 435—437, 441—444, 446—448,
451, 452, 455—470, 478, 494, 499, 500, 511,
512, 517, 518, 524, 525, 528, 531, 533, 555—
569, 572, 573
«Автобиографические заметки» 561
«Аластор», симфоническая поэма, ор. 14
313, 557, 567
Архикупавые собачки, см. Flofion
«Aux champs* («В полях»), см. Flofion
№ 6 .
«Barcarolle» (Баркарола), см. Flofion
№ И
«Безнадежность», пьеса для фортепиано,
ор. 29 № 3 558
«Berceuse» (Колыбельная), см. Flofion
№ 4
«Болящий дух врачует песнопенье...», ро-
манс 557
«Bouderie» («Недовольство»), см. Flofion
№ 5
«Бывало отрок звонким кликом...», романс
557
«В бессонницу», пьеса для фортепиано,
ор. 29, № 5 558
«Valsette» (Вальс), см. Flofion № 3
«Воспоминание», пьеса для фортепиано,
ор. 29, № 4 558
«Воспоминания», шесть пьес для форте-
пиано, ор. 29 318, 358, 557, 558
«Danse burlesque» (Шуточный танец),
см. Flofion № 2
«D£sespoir» («Уныние», «Безнадеж-
ность»), см. Flofion № 8
«За многие годы», цикл романсов, ор. 87
569
«Идиот», опера, неосуществленный за-
мысел 567
«II est mecontent», см. «Bouderie», Flofion
№ 5
Квартет 320, 321, 331, 386, 408, 444, 446,
557, 558
«Кровь», романс 419, 565
«L’oiseau» («Птица»), см. Flofion № 10
«Луна и туман», романс 418, 565
«Marche lent» (Марш), см. Flofion № 9
«Маститые ветвистые дубы», романс
371
«Мой дар убог...», романс 557
«Молчание», симфоническая притча, ор. 9
308, 314, 447, 458 - 460, 462, 465, 466, 556,
557, 567
«Молчи не смей меня будить...», романс
466, 569
«Муза», романс 557
«Напев», пьеса для фортепиано, ор. 29,
№ 1 558
«Наяда», романс 557
Обрывки для фортепиано, см. Flofion
«Очарованье красоты в тебе...», романс
557
«Pensee» («Мысль»), см. Flofion № 7
«Preludiette», см. Flofion № 1
«Причуды», шесть набросков для форте-
пиано, ор. 25 557, 558
«Противоречия», романс 419, 565
«Размышления», семь стихотворений
Е. Баратынского для голоса с фортепиано,
op. 1 313, 316, 557
Романсы 375, 418, 419, 436, 565
Романсы на слова Баратынского, см.
«Размышления»
Симфония № 1, c-moll, ор. 3 384—386,
391, 392, 394—396, 398, 401, 402, 437,
461, 462, 465, 466, 563, 566, 568
Симфония № 2, cis-moll, ор. 11 437, 566
Симфония № 3, a-moll, ор. 15 437, 566
«Scherzo», см. Flofion № 12
«Снежная жуть», пьеса для фортепиано,
ор. 29 № 6 358, 558, 560
Собачки, см. Flofion
Соната c-moll (трехчастная, доконсерва-
торская, 1906) 556
Сонаты для фортепиано, доопусные, по
консерваторскому счету:
первая соната, c-moll (одночастная,
1907) 299, 318, 556
вторая соната, G-dur 299, 320, 322, 558
третья соната, d-moll 313, 319, 323, 557
четвертая соната (сонатина), H-dur
316, 318, 319, 322, 323, 558
Соната № 1 для фортепиано, d-moll, ор. 6
313, 557
Соната № 4 для фортепиано, c-moll, ор. 27
299
Соната № 5 для фортепиано, H-dur, ор. 64
№ 1 316, 558
Сонатина, Sonate-Fantaisie, см. четвертая
соната (доопусная)
Сонет Микеланджело, см. «Молчи, не смей
меня будить...»
Струнный квартет № 10, F-dur, ор. 67 № 1
(см. также Квартет доопусный) 446, 567
Увертюра для небольшого оркестра 320,
558
«Уныние», см. «Desespoir»
Flofion, флофион, обрывки, собачки, ще-
ночки, пьесы для фортепиано 313—320,
558
589
Flofion (четвертая тетрадь):
1. «Preludiette» 317, 557
2. «Danse burlesque» 317, 557
3. «Valsette» 317, 318, 557
4. «Berceuse» 318, 319, 557
5. «Bouderie» («II est гпёсоп-
tent») 318, 557
6. «Aux champs» 318, 319, 557
7. «Pensee» 318, 557
8. «Dgsespoir» 318, 319, 557
9. «Marche lent»’ 318, 557
10. «L’oiseau» 318, 319, 557
11. «Barcarolle» 318, 319, 323, 557
12. «Scherzo» 318, 319, 320, 323,
557
«Чудный град...», романс 557
«Шутка», пьеса для фортепиано, ор. 29
№ 2 558
Мясковский Яков Константинович (1847—
1919), генерал, военный инженер, отец
Н. Я. Мясковского 281, 331, 332, 400,
407, 559
Мятелёв, Мятелёвы, знакомые Смецких
389, 424
Мятелёва, см. Прокопович
«На сопках Маньчжурии», русский вальс
для духового оркестра (автор И. А. Шат-
ров, 1885—1952) 360
Надежда, прачка Прокофьевых в Петербур-
ге 212
Наполеон (1769—1821), французский импе-
ратор 218
Направник Эдуард Францевич (1839—1916),
композитор, дирижер 540, 553, 554, 561
«Дон Жуан», сюита для пения с оркест-
ром 553
«Дубровский», опера 125, 540
Начальник депо, см. Яблоньский
Небольсин («Трижды-ноль-ноль»), сослужи-
вец Т. Г. Житковой 241, 254, 284
Небольсин, адвокат 242
Небольсин, гимназист, сын адвоката 242
Невеста Глиэра, см. Глиэр М. Р.
Немирович-Данченко Владимир Иванович
(1858—1943), режиссер, драматург, те-
атральный деятель 540
Нестьев Израиль Владимирович (р. 1911),
музыковед 527
Нигоф Андрей Андреевич, флейтист 555
Нижинский Вацлав Фомич (1889—1950),
танцовщик, балетмейстер 557
Никита, служащий в Сонцовской экономии:
83, 112, 114—116, 218, 221, 236, 272, 326
Никифор, кузнец в Сонцовской экономии
60, 61
Никиш Артур (1855—1922), венгерский ди-
рижер, композитор, главный дирижер
Гевандхауза (Лейпциг) 75, 100, 101, 538
Николаевский, соученик С. С. Прокофьева
по классу общеобразовательных пред-
метов 162, 165
Николай II (1868—1918), последний рос-
сийский император 183, 188, 550
Николай Яковлевич, см. Мясковский Н. Я.
Нодельман Ида, пианистка, соученица
С. С. Прокофьева по классу общеобра-
зовательных предметов 334, 349—352,
360, 426
Нувель Вальтер Федорович (1871 —1949), му-
зыкант-дилетант, один из основателей
«Вечеров Современной музыки» 374, 375,
398, 404, 405, 438, 561
Нурок Альфред Павлович (1860—1919), биб-
лиофил, один из основателей «Вечеров
Современной музыки» 374, 375, 404, 405,
438—440, 506, 561, 566
Нурок Павел Мартынович (псевдоним М. Ну-
рок, 1827—1888), автор «Практической
грамматики английского языка» 374, 560,
561
Няня С. И. Танеева, см. Чижова П. И.
Олечка, Ольга Юрьевна, см. Смецкая О. Ю.
Орлов Александр Иванович (1873—1948),
дирижер 507
Орлова (псевдоним бар. М. Ливен) Магда
Густавовна (р. 1885), писательница-
драматург 560, 561
Оссовская (урожд. Качинская) Варвара Алек-
сандровна (1876—1942), пианистка, пре-
подаватель Петербургской консервато-
рии 448, 449
Оссовский Александр Вячеславович (1871—
1957), музыковед, музыкальный критик,
педагог 423, 425, 436, 448
Островский Александр Николаевич (1823—
1886), драматург 240
Пьесы 240
Отец Андрей, см. Павловский А.
Отец крестный, см. Прокофьев П. А.
Отец Стефан, священник 123
Павловский Андрей, священник в Сонцовке,
крестивший С. С. Прокофьева 25, 49,
326, 535
Павская Надежда Владимировна, знакомая
Раевских 200, 296
Павские, знакомые Раевских 244, 245, 254,
256, 296
Павский Ваня, сын Н. В. Павской, участник
590
детских игр С. С. Прокофьева 200, 242—
245, 254, 255, 288, 289
Палечек Осип Осипович (1842—1915), певец
(бас), режиссер Мариинского театра
552, 554
Паршин, ученик Петербургской консервато-
рии 410
Персиянинова (Рябова) Наталья Львовна
(1870—1957), драматург 540
«Пустоцвет» 127, 540
Перро Шарль (1628—1703), французский
писатель 557
Петренко Елизавета Федоровна (1880—1952),
певица (меццо-сопрано) 553
Петри Б. Е., знакомый Л. М. Глаголевой
428, 429
Петров Алексей Алексеевич (1851 —1919),
музыкальный теоретик, профессор Пе-
тербургской консерватории 157, 546
Пиастре Михаил Борисович (1892—1970),
скрипач, соученик С. С. Прокофьева пс
классу общеобразовательных предме-
тов 170, 334, 350, 352
Пимен, кузнец в Сонцовской экономии 60, 61
Платкевич Иван Антонович, судебный сле-
дователь 114
Плеве Вячеслав Константинович (1846 —
1904), министр внутренних дел 150
По Эдгар Аллан (1809—1849), американ-
ский писатель 458
«Молчание» 458
Погожев Владимир Петрович (1851 —1935),
композитор-дилетант, управляющий Кон-
торой императорских театров 369, 560
Пять фуг для фортепиано 369, 560
Струнный квартет 560
Полевой Петр Николаевич (1839—1902),
писатель, историк литературы 117, 539
«Корень зла» 117, 539
Полонский Яков Петрович (1819—1898), по-
эт 549
Полоцкая-Емцова Софья Семеновна (1878—
1957), пианистка 416, 418, 565
Померанцев Николай Дмитриевич, знакомый
Прокофьевых 126
Померанцев Юрий Николаевич (1878—1933),
композитор, пианист, дирижер 75, 76, 82,
83, 126, 168, 536, 537
Померанцева (в замужестве Покровская)
Валентина Дмитриевна, знакомая Про-
кофьевых 126
Померанцевы, знакомые Прокофьевых 75,
98, 126
Поссарт Эрнст (1841 —1921), немецкий дра-
матический актер 176, 545
Потемкин, ученик Петербургской консерва-
тории 163, 166, 407
Потоцкий Степан Александрович, врач-хи-
рург, практиковавший в Петербурге 224
Прево Эжен Марсель (1862- -1941), фран-
цузский писатель 483
Прокопович (в замужестве Мятелёва), скри-
пачка 389
Прокофьев Алексей Никитич, дед С. С. Про-
кофьева 9
Прокофьев Олег Сергеевич (р. 1928), сын
С. С. Прокофьева 535
Прокофьев Петр Алексеевич (ум. 1909), дядя
(брат отца), крестный отец С. С. Про-
кофьева 9, 10, 29, 72, 96, 100, 124. 128,
132, 134, 212, 344, 535
Прокофьев Святослав Сергеевич (р. 1924),
сын С. С. Прокофьева 23, 535
Прокофьев Сергей Алексеевич (1846—1910),
ученый-агроном, управляющий имением
Д. Д. Сонцова (Сонцовской экономией);
отец С. С. Прокофьева 9, 10, 12—15, 17
19, 21, 22, 24—26, 29, 32, 35—37, 39—13,
45—49, 55—57, 59—63, 66—69, 71—73,
75, 79, 80. 83, 84, 86, 92, 95, 96, 98—103,
105—107, 110—115, 117—124, 126—128,
133—140, 142, 144, 146—156. 161, 162,
164—166, 170—179, 182—184, 189, 190,
193, 196—212, 214, 218, 220, 221, 224
234, 236—242, 245—251, 253—255, 257
261, 264—266, 268, 269, 274, 276, 286, 287,
289, 292, 300, 302, 304, 305, 312, 326, 328,
329, 344, 346—348, 364, 380, 390, 391,
399, 400, 415, 416, 424, 437, 439, 440, 454,
476, 477, 485, 486, 489, 492—494, 497,
499, 501, 515, 517, 525, 526, 534, 535, 538,
539, 541—554
Прокофьева (урожд. Кодина) Лина Иванов-
на (р. 1897), певица, выступавшая под
псевдонимом Лина Льюбера; первая
жена С. С. Прокофьева 535
Прокофьева Любовь Сергеевна, сестра
С. С. Прокофьева, умершая в младен-
честве 23, 25, 49, 173
Прокофьева (урожд. Житкова) Мария Гри-
горьевна (1855—1924), мать С. С. Про-
кофьева 8, 10—16, 18, 20, 22—26, 29 32,
35—40, 42, 43, 45—47, 49, 52, 54 56.
59—63, 66—80, 83—89, 91, 92, 96—103,
105, 106, 110—118, 120—140, 142, 146
156, 161 — 166, 170—175, 177- 179, 182—
184, 188—190, 193, 196, 198—200, 202,
205, 207—209, 212—214, 218, 220—222,
224, 226—246, 248, 250, 254, 255, 257.
258, 263—266, 269, 270, 274, 276, 279, 287,
289, 292, 294, 296, 302, 305, 306, 328 -
331, 336, 344, 346, 348, 362, 364, 373, 377.
380, 384, 387, 390, 399, 404, 406, 407, 414,
422, 424, 437, 439, 446, 451, 452, 465,
591
476—478, 485, 489, 494—497, 501, 506,
507, 515, 517, 525, 526, 534—554
Прокофьева Мария Сергеевна, сестра
С. С. Прокофьева, умершая в младенче-
стве 23, 25, 49, 173
Прокофьева (урожд. Мендельсон) Мира
Александровна (1915—1968), либрет-
тист, поэт; вторая жена С. С. Прокофьева
386, 523, 524, 527, 529, 552, 555
Прокофьева Надежда Алексеевна, см. Смир-
нова Н. А.
Профессор музыки, см. Глиэр Р. М.
Пузинелли Антон (ум. 1878), врач, практи-
ковавший в Дрездене, друг Р. Вагнера 388
Пушкин Александр Сергеевич (1799-1837),
писатель, поэт 55, 107, 113, 128, 259, 260,
412, 444, 484, 540, 553, 555, 564, 567
«Для берегов отчизны дальней» 553
«Дубровский» 113
«Евгений Онегин» 412, 564
«Кирджали» 113
«Пир во время чумы» 107, 444, 567
«Сновидение» 555
«У лукоморья дуб зеленый» 260
«Уж я не тот» 128, 540
Равель Морис (1875—1937), французский
композитор 25
Раевская (в замужестве Игнатьева) Екате-
рина Александровна (1881 — 1943), ку-
зина С. С. Прокофьева 34, 35, 70, 179, 180,
182, 183, 200, 250, 256, 257, 287, 289— 291,
361, 362, 368, 437, 480, 497, 498, 501,572
Раевская (урожд. Житкова) Екатерина
Григорьевна (1857—1929), тетка (сестра
матери) С. С. Прокофьева 10—12, 23,
24, 29, 34, 35, 70, 134, 183, 190, 250,
251, 256, 257, 264, 287, 296, 406, 422.
437, 480, 497, 501, 525, 535
Раевские, семья А. Д. и Е. Г. Раевских 23,
24, 29, 32, 70, 134, 135, 138, 139, 150,
172, 178—180, 190, 199, 200, 202, 212,
244, 250, 251, 254, 257, 263—265, 287, 289,
292, 296, 297, 305, 362, 364, 497, 502, 504
Раевский Александр Александрович (1885—
1942), кузен С. С. Прокофьева 34, 35,
70, 74. 179, 180, 287, 361, 362, 451
Раевский Александр Дмитриевич (1850—
1914), действительный тайный советник,
муж Е. Г. Раевской 23, 70, 142, 143, 183,
202, 213, 251, 257, 263, 264, 497, 498,
499, 501
Раевский Андрей Александрович (1882—
1920), кузен С. С. Прокофьева 34, 35,
70, 74, 180, 182, 263, 287, 297, 298, 344,
348, 406, 437, 438
Раевский Николай Николаевич (1771 —1829),
генерал, герой Отечественной войны
1812 года 23, 497, 571
Ранушевич Екатерина Михайловна, пианист-
ка, композитор, педагог 354, 373
Рапгоф Евгений Павлович (1859—1919),
композитор, музыкальный критик, осно-
ватель (1882) музыкальных курсов в
Петербурге 561
Ратке Р. Ф., основатель (1868) фортепиан-
ной фабрики в Петербурге; марка роя-
лей 286, 287, 324, 380, 555, 558
Рахманинов Сергей Васильевич (1873—
1943), композитор, пианист 25, 126, 252,
355, 356, 369, 409, 457, 486, 540, 553
Каватина Алеко из оперы «Алеко» 553
Концерт № 2 для фортепиано с оркест-
ром, c-moll, ор. 18 252, 355, 409, 486
Романсы 126
Симфония № 2, e-moll, ор. 27 409
Реберг Альфред Эрнестович (ум. 1913), зем-
ский врач, сосед Прокофьевых по Сон-
цовке: 22, 45, 72, 84, 112—115, 117, 118,
149, 183, 214, 222, 241, 272, 328, 501, 535
Реберг Вера Альфредовна, дочь А. Э. Реберга
118, 149, 183, 272, 273, 328. 478. 535. 570
Реберг Зинаида Альфредовна, дочь А. Э. Ре-
берга 118. 149, 183. 272, 273, 328, 535
Реберг Мария Иосифовна, жена А. Э. Ребер-
га 112, 535
Реберг Нина Альфредовна, дочь А. Э. Ре-
берга 118, 149, 183, 272, 273, 328, 535
Регер Макс (1873—1916), немецкий компози-
тор, пианист, дирижер 285, 286, 292, 293,
375, 408, 443, 555
«Вариация и фуга на тему Бетховена»
для двух фортепиано, ор. 86 555
Серенада для симфонического оркестра,
ор. 95, 285, 286, 292, 293, 555
Рейн Карл Федорович, дальний родствен-
ник Прокофьевых 111, 118, 119
Рейнгольд Морицевич, см. Глиэр Р. М.
Рерих Николай Константинович (1874—
1947), художник 569
Римский-Корсаков Николай Андреевич
(1844—1908), композитор, теоретик,
профессор Петербургской консерватории
5, 8, 9, 25, 126, 136, 138, 156—163, 165—
168, 170, 176, 187, 188, 197, 201 —
210, 223, 230—234, 237, 248, 250, 260—
262, 270, 279, 281—283, 289, 293, 295,
296, 299, 301—303, 317, 318, 332, 339—
341, 344, 353, 356, 376, 377, 381, 382,
386, 390, 391, 410, 413, 435, 442, 446,
452, 454, 478, 488, 529, 530, 535, 542—
554, 556, 559, 562, 567—570
«Антар» (Вторая симфония), симфони-
ческая сюита, ор. 9 562
592
«Здравица» для оркестра (к юбилею
А. К. Глазунова) 289
«Золотой петушок», опера 261, 425, 477,
512, 570
«Из Гомера», прелюдия-кантата, ор. 60
562
«Испанское каприччио» для оркестра,
ор. 34 250, 390
«Кащей Бессмертный», опера 208, 210,
550
«Китеж», см. «Сказание о невидимом
граде Китеже и деве Февронии»
Концерт для фортепиано с оркестром,
cis-moll, ор. 30 353, 386, 390, 442, 452,
454, 488, 566, 570
«Летопись моей музыкальной жизни»
(автобиография) 5, 8, 446, 533, 548, 549,
550, 567
«Майская ночь», опера 299, 477
«Млада», коллективная опера, неосу-
ществленный замысел 544, 545
«Млада», опгра-балет 545, 553
«Млада», сюита- для хора и оркестра
248, 553
«Ночь перед Рождеством», опера 295, 413
«Пан воевода», опера 176, 545
«Псковитянка», опера 468, 549, 550, 569
Романсы 126
«Садко» опера 223, 284, 315, 390
Симфониетта на русские темы для ор-
кестра, a-moll, ор. 31 452, 568
«Сказание о невидимом граде Китеже и
деве Февронии», опера 301—303, 325,
344, 353, 390, 425, 512, 556, 559
«Сказка» для большого оркестра, ор. 29
260, 261, 390, 391, 554, 562
«Снегурочка», опера 137, 138, 144, 146,
223, 241, 303, 390, 541, 552, 562
«Стрекозы», трио для женских голосов
и хора 562
«У лукоморья дуб зеленый», см. «Сказ-
ка», ор. 29
«Шехеразада», симфоническая сюита,
ор. 35 25, 293, 390, 535
Роблэн Луиза (Louise Roblin), францужен-
ка гувернантка С. С. Прокофьева 36, 37,
39, 40, 45, 49, 54, 55, 59, 63, 79, 91, 95, 96,
98, 110—115, 119, 122—124, 133, 537
Роговский, инженер 39
Родители, см. Прокофьевы М. Г. и С. А.
Роже-Дюкас Жан-Жюль (1873—1954), фран-
цузский композитор 446
Рожественский (Рождественский) Зино-
вий Петрович (1848—1909), вице-ад-
мирал 171, 218—220, 288
Розенкранц Карл Вильгельмович (1876—
1942), шахматист 348
Розинги, помещики, соседи Прокофьевых по
Сонцовке 22
Рубинштейн Акиба Кивелевич (1882—1961),
шахматист, международный гроссмейстер
406, 433
Рубинштейн Антон Григорьевич (1829—1894),
композитор, пианист, педагог 30, 63, 176,
198, 325, 355, 414, 426, 440, 441,447,496,
538, 540, 549, 565
«Демон», опера 74, 254
«Нерон», опера 126, 540
«У окна» (в инструментовке А. К. Лядо-
ва), романс 549
Этюд для фортепиано, C-dur 414, 426,
440, 441, 447
Рубинштейн Ида Львовна (1885—1960),
актриса, танцовщица 403, 404, 563
Ружемон Луи, французский писатель 539
«Приключения Ружемона» 120, 539
Рузский Николай Николаевич (ум. 1927),
виолончелист-любитель 423, 448, 566
Руффо Титта (1877—1953), итальянский пе-
вец 250, 553
Рюльман Франс (1868—1948), французский
дирижер 562
Сабанеевы 537
Сабуров Петр Александрович (1835—1918),
член государственного совета, сенатор
400, 405, 431, 502, 503
Сабуров Петр Петрович (ум. 1932), председа-
тель Петербургского шахматного собра-
ния Всероссийского шахматного союза
431—433, 502—504
Садовская Евгения, пианистка, соученица
С. С. Прокофьева по классу общеобра-
зовательных предметов 427
Саккетти Ливерий Антонович (1852—1916),
виолончелист, историк и теоретик музы-
ки, профессор Петербургской консерва-
тории 425, 546, 551
Саминский Лазарь Иосифович (1882—
1959), композитор, дирижер, критик;
соученик С. С. Прокофьева 279—281,
284—286, 309, 317, 334, 343, 371, 386, 465
«Маститые ветвистые дубы», романс 371
Самойлов Павел Васильевич (1866—1931),
драматический актер 563
Санин (Шенберг) Александр Акимович
(1869—1956), режиссер 569
Сапожников 238
Сафонов Василий Ильич (1852—1918), пиа-
нист, дирижер, педагог, директор (1889—
1905) Московской консерватории 101,
130, 131, 232, 234, 236, 480, 540, 551, 561
Саша, см. Власова А.
593
Сведомский Александр Александрович
(1849—1911), театральный художник 540
Себряков Сергей Алексеевич, троюродный
брат С. С. Прокофьева, сын Т. П. Себря-
ковой 40, 211
Се^рякова (Себрякова-Житкова) Татьяна
Павловна, врач-терапевт, двоюродная
сестра М. Г. Прокофьевой 175, 236, 289,
525
Сегюр (Segur, урожд. Ростопчина) Софья
Федоровна (1799-1874), писательница
117, 536
«Аргёв la pluie le beau temps» 117, 535,
539
«La Roche aux mouettes» 117, 536, 539
«La soeur de Gribouille» 123, 536, 540
«Les malheurs de Sophie» («Приключе-
ния Сонечки») 37, 536
Сеженские — родственники С. С. Прокофье-
ва (см. Смирнова М. М.) 47
Сеженский Константин Константинович
(1898—1971), музыковед, двоюродный
племянник С. С. Прокофьева 124, 525
Сен-Санс Камилл (1835—1921), француз-
ский композитор, пианист, дирижер 268;
270, 356, 413
Концерт для фортепиано с оркестром 270
Концерт № 2 для фортепиано с оркест-
ром 356, 413
Концерт № 4 для фортепиано с оркест-
ром 356
Переложение для фортепиано Гавота
h-moll И.-С. Баха 268
Сениус Феликс Л., певец (тенор) 538
Сенкевич Генрик (1846—1916), польский
писатель 225, 226
«Камо грядеши» 226
«Огнем и мечом» 226
«Потоп» 226
Сергей Алексеевич, см. Прокофьев С. А.
Сергей Иванович, см. Танеев С. И.
Сережа, см. Власов С.
Серов Александр Николаевич (1820—1871)',
композитор, музыкальный критик 99,
538
«Вражья сила», опера 538
«Юдифью. опера 538
Серов Валентин Александрович (1865—
1911), художник 403, 404 , 536
Серова (урожд. Бергман) Валентина Семе-
новна (1846—1924), композитор, музы-
кальный критик; жена А. Н. Серова
99, 538
«Илья Муромец», опера 99, 538
«Мария», опера 538
«Уриэль Акоста», опера 538
«Хай-девка», опера 538
Сибелиус Ян (1865—1957), финский компо-
зитор, дирижер, педагог 337, 338, 340,
457, 553, 559
«Сага», симфоническая поэма 553
Симфонии 340
Симфония № 3 337, 338, 340, 559
Симов Виктор Андреевич (1858—1935), теат-
ральный художник 540
Скалой [Владимир Евстафьевич], подпол-
ковник 245
Скалой Леля [Елена Владимировна] 245, 246
Скриб Эжен Огюстен (1791 —1861), фран-
цузский драматург 539
«Карантин» 114, 539
Скрябин Александр Николаевич (1871 —
1915), композитор, пианист 25, 223—225,
261, 262, 270, 317, 342, 356, 369, 375, 398,
408, 409, 416, 418, 429—431, 435, 438, 447,
455, 458—460, 477, 481, 484, 486, 488, 499,
500, 510, 518—520, 532, 554, 565, 566,
570
«Божественная поэма» («Divin роёте»),
см. Симфония № 3
Десять мазурок, для фортепиано, ор. 3
223, 435
«Желание», пьеса для фортепиано, ор 57
№ 1 566
«Загадка», пьеса для фортепиано, ор. 52
№ 2 566
«Ласка в танце», пьеса для фортепиано,
ор. 57 № 2 566
Мазурки для фортепиано 224, 225, 261
«Мечты» («Reverie»), прелюдия для
большого оркестра, ор. 24 510
«Поэма экстаза», см. симфония № 4
Прелюдия для фортепиано 270
Прелюдия для фортепиано, e-moll 566
Прелюдия для фортепиано, es-moll 566
«Сатаническая поэма» («Роёте sa-
tanique») для фортепиано, ор. 36, 342,
398
Симфония № 1, E-dur, ор. 26 566
Симфония № 3 («Божественная поэма»),
C-dur, ор. 43 261, 262, 429, 430, 477, 519,
554, 570
Симфония № 4 («Поэма экстаза»),
ор. 54 429—431, 438, 458, 459, 484, 532,
566
Сонаты для фортепиано 477, 486
Соната № 4 для фортепиано, ор. 30 459,
481, 488, 499
Соната № 5 для фортепиано, ор. 53 455,
458, 459, 488, 566
Смецкая (урожд. Филимонова) Ольга Юрь-
евна (1857—1940), гимназическая по-
друга М. Г. Прокофьевой 12, 23, 25, 96,
97, 120, 121, 184, 384, 385, 387—390, 496,
534, 562
594
Смецкие, супруги Н. Н. и О. Ю. Смецкие
23, 96, 184, 185, 384 , 385, 387—389, 496
Смецкой Николай Николаевич (ум. 1931),
муж О. Ю. Смецкой 23, z4. 96 97, 384,
385, 388, 389, 494, 496, 562
Смирнов Михаил Михайлович (1832—1886),
муж Н. А. Смирновой 9. 10
Смирнова (в замужестве Фалеева) Анна Ми-
хайловна,/двоюродная сестра С. С. Про-
кофьева 9, 47, 134, 506
Смирнова Екатерина Михайловна, двоюрод-
ная сестра С. С. Прокофьева 9, 101
Смирнова (в замужестве Сеженская) Мария
Михайловна, двоюродная сестра
С. С. Прокофьева 9, 47, 124, 129, 134, 506
Смирнова (урожд. Прокофьева) Надежда
Алексеевна, тетка (сестра отца) С. С.
Прокофьева 9, 10
Смирнова (в замужестве Бурова) Надежда
Михайловна, двоюродная сестра
С. С. Прокофьева 9, 47, 134, 506
Смирновы (семья М. М. и Н. А. Смирновых)
10, 12, 13, 47, 506
Собинов Леонид Витальевич (1872—1934),
певец (тенор), музыкально-обществен-
ный деятель 125, 180, 181, 559
Соколов Николай Александрович (1859—
1922), композитор, музыкальный кри-
тик, профессор Петербургской консер-
ватории 546, 551
Соколовский, см. Соколовский-Чигирин-
ский Б. М.
Соколовский Евфимий, псаломщик в Сон-
цовской церкви 535
Соколовский-Чигиринский Борис Моисеевич
(1876—1915), дирижер, композитор
454, 455, 535
Соловьев, знакомый Т. Г. Житковой 74
Соловьев Владимир Николаевич (1887 —
1941), режиссер, драматург, историк
театра 536
Соловьев Николай Феопемптович (1846-
1916), композитор, музыкальный кри-
тик, профессор Петербургской консерва-
тории 157, 162, 197, 206, 447, 448, 538,
548, 549, 551
Солодовников Гавриил Гаврилович, купец,
владелец здания театра С. И. Зимина
46, 126, 540
Сонцов Дмитрий Дмитриевич, помещик, вла-
делец Сонцовской экономии 15, 18, 19,
33—36, 221, 228, 250, 251, 399, 497
Сонцов, младший сын Д. Д. Сонцова 34, 250,
399, 497
Сонцов*. старший сын Д. Д'. Сонцова 250, 399,
497
Сталин Иосиф Виссарионович (1879—1953) 25
Станиславский Константин Сергеевич
(1863-.— 1988), режиссер, театральный
деятель, теоретик театра 540
Стасов Владимир Васильевич (1824—1906),
музыкальный И\ художественный кри-
тик 557
Стейнвеи (Стейнвей и сыновья), владельцы
фортепианной фабрики, основанной
(1853) в Нью-Йорке Г. Стейнвеем
(Штейнвегом, 1797—1871); марка
роялей 408, 561, 564
Стейниц Вильгельм (1836—1900), выдающий-
ся шахматист, первый чемпион мира
(1886—1894) 74
Стеня, см. Власова У.
Стефан (отец Стефан), священник, знако-
мый Прокофьевых 125
Стравинский Игорь Федорович (1882—
1971), композитор, дирижер 25, 435, 562
«Погребальная песнь» для оркестра 562
Стробль (Штробль) Рудольф (1832—1915),
польский фортепианный педагог 43
«Классная библиотека Стробля» 43
Струве Василий Васильевич, знакомый
С. С. Прокофьева, шахматный партнер
345—347
Сувчинский Петр Петрович (р. 1892), музы-
кальный критик 567
Сук Вячеслав Иванович (1861 —1933), ди-
рижер 545
Таиров Александр Яковлевич (1885—1950),
режиссер 564
Танеев Александр Сергеевич (1850—1918),
сановник, композитор-дилетант 409, 564
Танеев Сергей Иванович (1856—1915), ком-
позитор, пианист, педагог, профессор
Московской консерватории 75—80, 98—
100, 120, 129, 130, 132, 134, 184—189,
230, 236, 246, 248, 359, 381, 409, 416, 533,
536—538, 540, 546, 551, 556, 559, 562—
565
Квартет № 1, b-moll, ор. 4 559
Квартет № 6, В-dur, ор. 19 559
«Люди спят», романс 565
«Островок», романс 565
«Пусть отзвучит», романс 565
Симфония, c-moll, ор. 12 248, 536, 537
Фортепианный квартет, Е-dur, ор. 20 559
Таня, Танечка, тетя Таня, см. Житкова Т. Г.
Татьяна Павловна, см. Себрякова Т. П.
Тарраш Зигберт (1862—1934), немецкий
гроссмейстер, шахматный теоретик, жур-
налист 74, 492
Гейхман Рихард (1868—1925), немецкий
гроссмейстер 433
595
Теккерей Вильям Мейкпис (1811 —1863), ан-
глийский писатель 240, 552
«Базар житейской суеты» («Ярмарка
тщеславия») 240, 552
Тетя Катя, см. Раевская Е. Г.
Тимофеев Григорий Николаевич (1866—
1919), музыкальный критик 417.
Тихонов Александр Иванович, в 1905 г. капи-
тан, командир Седьмого гренадерского
самогинского полка 129, 130, 184
Тихонова Афанасия (Фаня) Степановна, зна-
комая Прокофьевых 184
Тихоновы, знакомые Прокофьевых 129—
131, 184
Того Хэйхатиро (1847—1934), адмирал япон-
ского флота 191, 215, 218
Толстов Виктор Павлович (1843—1907), пиа-
нист, профессор Петербургской кон-
серватории 551
Толстой «Пев Николаевич (1828—1910), пи-
сатель 10, 49, 79, 204, 326, 552
«Война и мир» 240, 552
Трепов Дмитрий Федорович (1855—1906),
петербургский генерал-губернатор 549
Трижды-ноль-ноль, см. Небольсин
Тургенев Иван Сергеевич (1818—1883), пи-
сатель 225, 226, 271, 388, 399, 412
«Бежин луг» 239
«Дворянское гнездо» 226
«Рудин» 271
«Отцы и дети» 399
Тюменев Илья Федорович (1855—1926),
художник, литератор, либреттист 545
Тютчев Федор Иванович (1803—1873), поэт
569
Уайльд Оскар (1856—1900), английский пи-
сатель, драматург, 404, 540, 560, 563
«День рождения инфанты» 128, 540
«Саломея» 440, 559, 563
Ук, лесничий, отец Г. А. Э. Ука 155
Ук Герберт Александр Эдуард (р. 1891), скри-
пач, ученик Петербургской консервато-
рии 155, 156, 165, 166, 294
Уменьшенная квинта, см. Фрибус А. И.
Фалеевы, родственники С. С. Прокофьева
(см. Смирнова А. М.) 47
Фалеева Надежда Павловна, дочь А. М. Смир-
новой 525
Фаня Степановна, см. Тихонова А. С.
Феона Алексей Николаевич (1879—1949),
актер, режиссер 352
Фивейский Михаил Михайлович (1880—
1956), композитор, дирижер, соученик
С. С. Прокофьева по Петербургской кон-
серватории 177, 188, 199, 201, 207, 209,
237, 246, 279
Фигнер Николай Николаевич (1857—1918),
певец (тенор) 180, 181
Филимонова Оля, см. Смецкая О. Ю.
Филипп (Колычев Федор Степанович; 1507—
1569) митрополит 534
Фокин Михаил Михайлович (1880—1942),
танцовщик, балетмейстер 563
Франк Цезарь Огюст (1822—1890), фран-
цузский композитор, дирижер, органист
337, 538, 547
«Проклятый охотник», симфоническая
поэма 337, 538
Симфония d-moll 547
Фредерикс Владимир Борисович (1838—
1927), барон, министр Двора и уделов
211,550 .
Фрибус Александр Иванович, заведующий
библиотекой Петербургской консервато-
рии 376, 378, 425
Фрид Оскар (1871 — 1941), немецкий дири-
жер, композитор 559
Хачатурян Арам Ильич (1903—1978), компо-
зитор, педагог, музыкальный и общест-
венный деятель 528
Хессин Александр Борисович (1869—1955),
дирижер, педагог 547
Хиндемит Пауль (1895—1963), немецкий ком-
позитор 25
Ходотов Николай Николаевич (1878—1932),
драматический актер, драматург 563
Холодковский Николай Александрович
(1858—1921), зоолог, поэт-переводчик
407
Христиановский, священник в Сонцовской
церкви 326
Христиановский Сергей, сын священника,
участник детских игр С. С Прокофьева
326
Цимбалист Соломон Беницианович (р. 1892),
виолончелист, ученик Петербургской кон-
серватории 360, 560
Циммерман Юлиус Генрих (1851 —1922),
основатель издательской фирмы и фабри-
ки музыкальных инструментов в Петер-
бурге (1876) и в Москве (1882) 559
Чайковский Петр Ильич (1840—1893), компо-
зитор 8, 25, 30, 47, 78, 101, 131, 182, 191,
206, 241, 248, 252, 260, 261, 285, 295, 299,
596
323, 325, 340, 356, 381, 412, 413, 496, 535,
536—538, 540, 549, 550, 559, 562
Вариации на тему Рококо для виолонче-
ли с оркестром, ор. 33 248, 559
«Воевода», симфоническая баллада,
ор. 78 537
«Евгений Онегин», опера 57, 105, 108,
125, 132, 133, 387, 412, 413
Концерт для скрипки с оркестром, D-dur,
ор. 35 550
Концерт № 1 для фортепиано с оркестром,
b-moll, ор. 23 101, 299, 356, 538, 559
«Кузнец Вакула», опера 206, 549
«Манфред», симфония, ор. 58 299
Обедня, «Литургия св. Иоанна Златоус-
та» 241
«Опричник», опера 191
«Пиковая дама», опера 118, 176
«Ромео и Джульетта», увертюра-фанта-
зия 252
Симфония № 1 («Зимние грезы»), g-moll,
ор. 13 340, 413,
Симфония № 2, c-moll, ор. 17 78, 260, 323,
413, 536, 537
Симфония № 5, e-moll, ор. 64 25, 535
Симфония № 6 («Патетическая»), h-moll,
ор. 74 25, 496, 535
Скерцо (Scherzo й la russe) для форте-
пиано, op. 1 381, 562
Соната для фортепиано 131
«Спящая красавица», балет 47, 261
«Черевички», опера (см. также «Кузнец
Вакула») 295. 413, 549
Черепнин Николай Николаевич (1873—1945),
композитор, дирижер, педагог 293—295,
336—341, 343, 356, 390, 391, 409—413,
416, 448, 452, 480, 506—513, 515—517,
549, 559, 564, 565, 572, 573
«Гиацинт своих кудрей», романс 565
«О, если б озером», романс 565
Черепнина (урожд. Бенуа) Мария Альбертов-
на (1876—1958), жена Н. Н. Черепнина
343
Черни Карл (1791 —1857), австрийский пиа-
нист, педагог, композитор, 30, 561
Этюды для фортепиано 30, 561
Черни Франц Францевич (1830—1900), пиа-
нист, педагог 43
«Классная библиотека Черни» 43
Чернов Михаил Михайлович (1879—1938),
композитор, педагог 137, 150, 151, 160,
170, 171, 184, 206, 231, 373—375, 541
«Цветы», пьесы для фортепиано 137, 541
Чесноков Александр Григорьевич, композитор,
музыкальный критик 419, 565
«Колыбельная», романс 564
Чефранов Борис Петрович (1879—?), компо-
зитор, соученик С. С. Прокофьева 279—
281, 309, 317
Чехов Антон Павлович (1860—1904),пи-
сатель 149
Чигорин Михаил Иванович (1850—1908),
выдающийся шахматист, теоретик, осно-
ватель русской шахматной школы 74, 325,
399, 400, 448, 558
Чижова Пелагея Васильевна (1825—1910),
няня и домоправительница С. И. Танеева
75. 536
Шаляпин Федор Иванович (1873—1938),
певец (бас) 98, 176, 250, 468, 538, 545, 553,
554, 569,
Шаховская, ученица Н. А. Римского-Корса-
кова 202, 295, 296
Шекспир Вильям (1564—1616), английский
драматург 128, 540, 558
«Юлий Цезарь» 128, 540
Шеллер-Михайлов Александр Константино-
вич (1838—1900), писатель 399
Шелли Перси Биш (1792—1822), английский
поэт, драматург 447, 557, 567
Шереметев Александр Дмитриевич (1859—
1919), граф, музыкальный деятель, дири-
жер, композитор; организатор оркестра
и концертов 403, 422, 541, 563
Шереметев Дмитрий Николаевич (1803—
1871), граф, камергер, помещик, крестный
отец М. Г. Прокофьевой 10, 11, 534, 535
Шилин Кирилл Никитич, дядя М. Г. 11рокофье-
вой 10
Шилин Никита Андреевич, прадед С. С. Про-
кофьева со стороны матери 10
Шиллер Иоганн Фридрих (1759—1805), не-
мецкий поэт и драматург 176, 545
«Элевзинский праздник» 545
Шиллингс Макс фон (1868—1933), немецкий
композитор, дирижер 176, 545
«Элевзинский праздник» для чтеца и
оркестра 545
«Песня ведьмы» для чтеца и оркестра 545
Шиффере Эммануил Степанович (1850—
1904), русский шахматист, теоретик 448
Шкафер Василий Петрович (1867—1937),
певец, режиссер 556
Шлехтер Карл (1874—1918), австрийский
гроссмейстер 533
Шлифштейн Семен Исаакович (1903—1975),
музыковед 522, 528
Шмидтгоф Максимилиан Анатольевич
(1892—1913), пианист, ученик Петер-
бургской консерватории, друг С. С. Про-
кофьева 174, 448—451, 471—476, 500,
502, 526, 527, 544, 570
Шопен Фридерик (1810—1849), польский ком-
позитор, пианист 24, 30, 65, 69, 104, 248,
597
270, 271, 317, 355, 356, 369, 414, 420, 475,
486, 540, 562, 565, 570
Вальсы для фортепиано 30, 104, 271, 355
Концерт для фортепиано с оркестром 356
Мазурки для фортепиано 30
Ноктюрны для фортепиано 104, 271, 355
«Похоронный марш» (инструментовка
А. К. Глазуновым третьей части сонаты,
ор, 35) 562
Прелюдии для фортепиано 30
Сонаты для фортепиано 104, 271
Этюды для фортепиано 104, 271, 570
Этюд № 1, C-dur, ор. 10 414
Этюд № 2, a-moll, ор. 10 475
Этюд № 12, c-moll, ор. 10 65, 69
Этюд на черных клавишах — этюд № 5,
Ges-dur, ор. 10 420
Шопенгауэр Артур (1788—1860), немецкий
философ 450
Шостакович Дмитрий Дмитриевич (1906—
1975), композитор, музыкальный и об-
щественный деятель 528
Шпис (Шпис-Эшенбрух) Василий Августо-
вич (1872—1919), композитор, соученик
С. С. Прокофьева 167, 177, 197', 202,
207, 209, 210, 231, 233, 237, 246, 279,
552
Шредер Иван Карлович (1848—1935), вла-
делец фортепианной фирмы «К. М. Шре-
дер» 561
Шредер Иоган Фридрих (ум. 1852), основа-
тель (в 1818) фортепианной фабрики
в Петербурге; марка роялей 44, 68, 286,
536, 555, 561
Шредер Карл Карлович, владелец фортепиан-
ной фабрики «Я. Беккер» 561
Штакельберг Константин Карлович (1848—
1925), начальник Придворного оркестра
437
Штейман Михаил Осипович (1889—1949),
дирижер, соученик С. С. Прокофьева по
дирижерскому классу 507, 511
Штейнберг Максимилиан Осеевич (1883—
1946), композитор, педагог 390, 562
«Памяти Н. А. Римского-Корсакова»,
прелюдия для оркестра 390, 562
Штраус Рихард (1864—1949), немецкий ком-
позитор 353, 368, 460, 462, 559, 564, 569
. «Саломея», опера 353, 559
Symphonie domestique («Домашняя сим-
фония») 408, 564
Шуберт Франц (1797—1828), австрийский
композитор 128, 248, 282, 339, 501, 504,
506, 507
Квинтет G-dur 128
Марши для фортепиано 282, 339
Пьесы для фортепиано 501
Симфония 506, 507
Симфония C-dur 507
Симфония («Неоконченная»), h-moll 507
Шуман Роберт (1810—1856), немецкий ком-
позитор НО, 113, 129, 135, 140, 221, 225,
252, 254, 356, 419, 420, 440, 474, 486, 538,
539, 565, 570
«Warum?» из цикла «Фантастические
пьесы» для фортепиано, ор. 12 № 3 ПО,
113, 129, 539
«Карнавал» 538
Концерт для фортепиано с оркестром,
a-moll, ор. 54 356
Concert sans Orchestre, op. 14 419
Симфонии 135, 140
Симфония № 2 252
Токката C-dur, op. 7 254, 440, 441, 473,
474, 486, 570
«Traumeswirren» из цикла «Фантастиче-
ские пьесы» для фортепиано, ор. 12 № 7
561
Шумейко Егор Ефимович, участник детских
игр С. С. Прокофьева 40, 41, 47, 49—53,
55, 64, 228
Шумейко Ефим, главный надсмотрщик в Сон-
цовской экономии 41, 42, 49
Шумейко Иван Ефимович, конторщик в Сон-
цовской экономии 31, 41
Шурик, см. Раевский А. А.
Щепкина-Куперник Татьяна Львовна (1874—
1952), поэт, переводчик, драматург 351
«Летняя картинка» 351, 352
Эдельман Георгий Яковлевич (1907—1970),
пианист, музыковед 527
Эйгес Константин Романович (1875—1950),
композитор, пианист, педагог 537
Эйленберг Рихард (1848—?), немецкий компо-
зитор, автор популярных маршей, танцев
для оркестра и салонных пьес для форте-
пиано 455
Эльгар Эдуард Вильям (1857—1934), англий-
ский композитор, дирижер 553
«Интродукция и аллегро» 553
Элькан Евгений Вениаминович (р. 1887), со-
ученик С. С. Прокофьева 279—281, 309,
317
Энери Ирэна (Горяинова-Чегодаева Ирина
Алексеевна, р. 1897), пианистка 295, 296,
556
Эше Елизавета Николаевна, пианистка, уче-
ница Петербургской консерватории 298,
333, 334, 350, 360, 361, 380, 427
Эше Софья Николаевна, пианистка, ученица
Петербургской консерватории 360, 361,
426
598
Юдин Гавриил Яковлевич (р. 1905), дирижер,
композитор 573
Южин (Писитько) Давид Христофорович
(1868—1923), певец (тенор) 180, 181
Юргенсон Иосиф Иванович (1829—1910),
владелец нотного магазина в Петербурге
381, 455
Юргенсон Петр Иванович (1836—1903), осно-
ватель (в 1861) музыкального издатель-
ства в Москве; название фирмы 381, 533,
555, 560, 567
Юрьев Юрий Михайлович (1872—1948), дра-
матический актер, организатор и дирек-
тор драматических и вокально-музы-
кальных курсов в Петербурге 557
Юша, Юрочка, Юрий Николаевич, см. Поме-
ранцев Ю. И.
Яблоньский, начальник депо в Гришине,
знакомый Прокофьевых 35, 124
Яблоньская, знакомая Прокофьевых 35
Яблоньский Роман, сын знакомых Прокофье-
ва 35
Яновский Борис Карлович (1875—1933), ком-
позитор, дирижер, критик 464
Вальс 464
Яценко Нина Романовна (р. 1927), историк-
архивист, старший научный сотрудник
ЦГАЛИ 524, 528
СОДЕРЖАНИЕ
Д. Б. Кабалевский. К читателю................. 5
Извинительное вступление ..................... 7
Часть первая
ДЕТСТВО . ................................ 9
Часть вторая
КОНСЕРВАТОРИЯ ..................... 150
Послесловие......................... 521
Комментарии......................... 534
Указатели
Указатель сочинений С. С. Прокофьева . 574
Указатель имен и названий произведений 578
ИБ № 1718
Сергей Сергеевич Прокофьев
АВТОБИОГРАФИЯ
Редакторы Л.Зубарева, А. Сеславинская.
Художнике. Данилов. Худож. редактор Е. Гордиенко.
Техн, редактор Ю. Вязьмина. Корректор К. Петрова
Сдано в набор 21/VII-1980 г. Подл, к печ. 15ZIV-1981 г. A0779L
Форм. бум. 70X 847... Бумага тиф .фучмая Mil Гарнитура шрифта
литературная. Печать глубокая. Печ. л. 37,5 (Условные 40,88).
Уч.-изд. л. 42,39. Тираж 25000 экз. Изд. Мт4494. Зак. 2158.
Цена в переплете М«5 3 р. 10 к., цена в переплете Мт 7 3 р. 50 к.
Всесоюзное издательство «Советский композитор»,
103006, Москва, К-6, Садовая-Триумфальная ул., 14—12
Ордена Трудового Красного Знамени Калининский
полиграфический комбинат Союзполиграфпрома
при Государственном комитете СССР по делам издательств,
полиграфии и книжной торговли, г. Калинин, пр. Ленина, 5.