О
Г

—

0Й5

ОБЩЕДОСТУПНЫЙ
ЛИТЕРАТУРНОХУДОЖЕСТВЕННЫЙ
A / l b W l A H A X V
Ii h И Г А 1-я.

Изданіе Т-ва Издательскаго ДЪла

„СТУДЕНЧЕСКАЯ

МОСКВА.—1911.

ЖИЗНЬ".

^

Ѳ. в ол огубь.

У Ч А С Т В У Ю Т Ъ:
Ѳ.
Е.
А.
Г.
С.

ЧИРИКОВЪ.

БЛОКЪ.
ЧУЛКОВЪ.

КРЕЧЕТОВЪ.

ГР. А. Н.
Н.

СОЛОПБЪ.

ТОЛСТОЙ.

ГУМИЛЕВЪ.

А. КАМЕНСКІЙ.
К.
А.
С.
ВЛ.

КОРОТКОВЪ.

ГРИНЪ.
ПСЕВЪ-ОРЕНБУРГСКІЙ.

ЛЕНСКІЙ.

Типографія А.. П. Пошіавоваго. Моовва, Л ял пи-ь пор;,- соб^ д.

РОССИЙСКАЯ
ГОСУДАРСТВЕННАЯ
„..„.БИБЛИОТЕКА

2007332640

- 9 в

СТИХОТВОРЕНІЕ.

1

Люби меня, люби, холодная

луна!

Пусть в ъ небѣ обо мнѣ твой рогъ жемчужный трубить,Когда восходишь ты, ясна и холодна.
На этой злой землѣ никто меня не любить-

Д а будѳтъ ночь твоя в ъ мѳрцаніи с в ѣ т и л ъ !
Отвержѳнецъ земли, тоскующій и кроткій,
О,' сколько разъ во тьмѣ я за тобой слѣдилъ,
Любуяся твоей стремительною лодкой!

Потомъ я шелъ опять в ъ докучный ропотъ д н я , —
И трудъ меня томилъ, и путь мой быль безцѣленъ.
Твой свѣтъ в ъ моей д у ш ѣ струился,

мглисто-зеленъ.

Холодная луна, люби,: люби м е н я !

y

/

M

.

1

Ô.

ВЪ

*Чириковъ.

ЗАТРУДНИТЕЛЬНйМЪ
ПШШЖЕНІИ".

РАЗСКАЗЪ.

(

„ВЪ

ЗАТРУДНИТЕЛЬНОМЪ
ПОЛОЖЕНІИ".
ИЗЪ СТУДЕНЧЕСКОЙ ЖИЗНИ.

Стояли первые дни іюня...
Годичные экзамены кончились. Время кипучей
дѣятѳльности, тревогъ и волненій студенческой жизни
прошло. Университетъ с ъ каждымъ днемъ становился малолюднѣе, съ каждымъ днемъ нустѣлъ и пустѣлъ. В ъ стѣнахъ
его не было уже той живости, той торопливости и суетни,
которыя свойственны обыкновенному времени, a тѣмъ болѣѳ времени экзаменовъ. На «площадкѣ» не толпились кучками знакомыя лица, не было слыптно свойственнаго обыкновенному времени говора, шума, галдѣнія... Всюду царила тишина, какая-то вялость, бездѣйствіе. Рѣдко-рѣдко простучать вдали чьи-то одинокіе шаги, гулко пронесутся по
длиннымъ корридорамъ, скрипнетъ и хлопнетъ гдѣ-то далеко дверь,—и снова кругомъ стихнетъ. Сторожъ-шривратникъ» вполнѣ гармонируетъ съ этой сонною обстановкой : онъ
лѣниво дремлетъ, сидя у дверей на табуретѣ, изрѣдка раскрываетъ свои сонные глаза, вскидываетъ ихъ па появляющегося порой одинокаго студента, уныло посматриватощаго
за «рѣшетку съ письмами» и на «листъ съ объявлениями»,
и снова прищуривается, снова погружается въ сладкую
дрему...
В с ѣ , кто могъ, уѣзжали изъ душнаго и пыльнаго города. Дѣло ли привычки, или это свойство моей натуры—не
знаю, только съ первыми слѣдами приближающейся весны,
съ первыми бурливыми ручейками, с ъ первымъ грохотомъ
колесъ о выглянувшщ изъ-подъ грязи и снѣга камни,—я
9

начинаю, к а к ъ перелетная птица, испытывать какое-то оезпокойство. Радостные и вмѣстѣ тоскливое чувство начинаете
все болѣе- и болѣе овладѣвать мною... Но когда красавицаВолга, разорвавъ свои ледяныя цѣпи, снова засверкаете своей гладкой поверхностью, когда ея иеполинскія горы снова одѣнутся зеленыо, а на берегахъ все снова оживете и
задвигается, тогда это неопредѣленное чувство переходите
в ъ одно неудержимое стремленіе : вонъ изъ города,—въ одно
непреодолимое желаніе : сѣсть на пароходъ и скорѣй-скорѣй
«куда-то» у ѣ х а т ь ! Я говорю—«куда-то», потому, что ,ѣхать
иногда бываете рѣшительно некуда, какъ это и случилось
в ъ описываемый мною моменте.
Съ завистью я провожали одного своего товарища за другими, съ завистью смотрѣлъ на «отваливающіе» пароходы,
съ завистью поглядывали на отъѣзжающія «партіи» студептовъ, на ихъ веселыя, доволъныя лица, съ нервной раздражительностью махали ими и платкомъ, и шляпой, и
палкой,—и долго смотрѣлъ в с л ѣ д ъ удалявшемуся пароходу,
долго вглядывался в ъ синѣющія далеко волжскія горы, в ъ
голубую заманчивую даль... А потомъ, съ тоскливыми ч у в ствомъ одиночества, я садился на верхушку конки и возвращался в ъ опостылый городи.
Возвращался—и съ чувствомъ

полнѣйшаго омерзенія

л ѣ з ъ в ъ свои «меблированныя комнаты».
«Комнаты» эти теперь были переполнены всевозможными
національностями : нѣмцами, итальянцами, евреями и т. д.
Все это были разнаго сорта пѣвцы и пѣвицы, флейтисты,
контрабасисты, фокусники разпаго рода «увеселеній
лѣтняго сезона»... И поэтому съ ранняго утра в ъ номерахъ начинался мучительный, кошачій концерте.
Днемъ—музыканты и пѣвцы, ночью—клопы, рѣшительпо не давали покоя.
Скучно, невыносимо долго тянулись дни! Отъ тоски и
скуки я не зналъ, куда дѣваться. Принимался было за чтет е , но какъ-то не читалось, да и ие могло, впрочемъ, читаться : пѣвцы и музыканты и пѣли и пилили «во в с ѣ ло10

патки». Рядомъ, в ъ номерѣ назойливо визжала скрипка; с ъ
другой стороны—жиденькій женскій голоси тянули : «Ахъ,
ду, мейнъ либеръ Августинъ»; гдѣ-то вдали г у д ѣ л ъ контрабасъ ; на противъ происходили какой-то «шабаши» ; в ъ корридорѣ—постоянная руготня жильцовъ съ «Васильевной»,
единственной прислугой на все населеніе. Прибавьте к ъ этому безостановочное хлопанье дверьми, постоянную бѣготню
по корридору,—и в ы , вѣроятно, согласитесь, что читать и,
вообще, дѣлать что-нибудь требующее работы мысли и вниманія при такой веселой обстановкѣ—было невозможно.
Иногда я рѣшительно выходили изъ терпѣнія : хватали
свою скрипку и начинали неистово скоблить по струнами,
кричать во все горло и притопывать крѣпко ногами, желая
этими маневромъ заявить сосѣдямъ свое неудовольствіе. Но
все было напрасно : скрипка, не обращая никакого внимапш
на мой протесте, продолжала выпиливать свои «экзерциціи»,
a женскій голосокъ, вмѣсто «Августинъ», начинали веселую :
«Ихъ бинъ дери клейне посталіонъ»...
Я накидывали пальто, хватали шляпу и бѣжалъ отъ мѣста сего.
Тщетно я искали себѣ какихъ-иибудь занятій, уроковъ
или переписки. Мое финансовое министерство переживало
страшный кризисъ. Презрѣнпый металлъ съ каждыми днемъ
расплавлялся и выплывали изъ моего тощаго кошелька; облагать «налогами» было некого ; я уже совершили несколько «внутреннихъ займовъ» и завели усиленную торговлю с ъ
«азіатами» : татары—старьевщики, почуя добычу, то и дѣло
заглядывали в ъ дверь моего номера и выкрикивали : «нэтъли шаво продавать? Старый брука, сиртукъ, пальта, бутилка биремъ» ! Я окидывали свою комнату грустными взоромъ
и обрекали что-нибудь на продажу.
«Азіаты», понявши мое положеніе, сдѣлались крайне смѣлыми : не дожидаясь моего
нриглашенія, они
цѣлыми
толпами
лѣзли
въ
комнату
и гуляли в ъ
ней, какъ в ъ покоренной непріятельской странѣ, хватаясь
за все, что бросалось ими в ъ хищные глаза : тянули меня за

полы, разсматривая единственное одѣяніе мое, тащили съ
постели тканьевое одѣяло, которое я вовсе не намѣревался
пускать в ъ оборотъ, и вообще готовы были снять съ меня
все до ниточки.

прасно»—вспомнились мнѣ слова швейцара.—«Что за «подходящій» человѣкъ ей надобенъ? —подумалось мнѣ, и я почувствовалъ почему-то неловкость и сталъ старательно щупать, за неимѣніемъ бороды, то мѣсто, г д ѣ ей надлежало

*

вырасти...
— В ы не семішаристъ, в ѣ д ь ?
— Нѣтъ, студентъ...
— А х ъ , студ-е-е-нтъ !—недовольно растянула княгиня и
при этомъ слегка накренила свою голову и нахмурила брови.—Мнѣ бы хотѣлось семинариста...
— Мнѣ кажется,—это все равно!
— А х ъ , вотъ в ъ томъ-то и дѣло, что не все равно...
Мнѣ, видите ли, хочется имѣть не только учителя, но отчасти и воспитателя ; мнѣ нуженъ человѣкъ, который могъ бы
вліять н а дѣтей, и вообще!.. В ы меня, конечно, понимаете?

•н

*

Наступило критическое время. Я начиналъ уже «отчаяваться»,—какъ вдругъ узнаю, что в ъ номерахъ Михайлова
остановилась какая-то барыня и ищетъ репетитора. Нечего и говорить, что я тотчасъ же направилъ туда стопы своя.
— Кто остановился в ъ четвертомъ номерѣ?—освѣдомляюсь у браваго, усатаго швейцара.
— Княгина Ч—ва,—отвѣтилъ непривѣтливо швейцаръ
и сейчасъ же догадался :
— В ы на счетъ мѣста в ъ учителя? Онѣ, кажется, у ж ъ
наняли... Человѣкъ пятнадцать, чай, перебывало... На;
прасно...
Я постоялъ нѣсколько минутъ в ъ нерѣшимости. Однако,
счелъ нужнымъ попытать свое счастіе. Швейцаръ неохотно
пошелъ «докладывать» и скоро вынесъ резолюцію : «прннимаютъ-съ» !
Не буду заниматься здѣсь описаніемъ «княгини» ; княгиня
эта по внѣшности ничѣмъ не отличалась отъ обыкновенныхъ
людей, была дама—какъ дама... Приведу только небольшой
разговоръ, происшедшій между нами,—разговоръ, который
привелъ меня в ъ превеликое изумленіе.
Послѣ обычныхъ привѣтствій и рекомендацій съ моей
стороны, послѣ того, какъ я отвѣтилъ на вопросъ—«что мнѣ
угодно», княгиня устремила на меня пристальный, испытывающій взглядъ, осмотрѣла, такъ сказать, съ высоты птичьяго полета и сдѣлала кислую, совсѣмъ не княжескую, улыбку.
— Мнѣ,—начала она какъ-то протяжно, вяло и гнусаво,—действительно нуженъ человѣкъ... для дѣтей. Я уже
цѣлую недѣлю живу здѣсь и не могу отыскать подходящаго
человѣка.
Я удивился. «Человѣкъ пятнадцать перебывало... на-

Однако я долженъ признаться, что ровно ничего не пенима лъ.
— Отчего же вы полагаете, что ееминаристъ можетъ быть
воспитателемъ, можетъ '«вліять» на вашихъ дѣтей, а студентъ—не можетъ?
— А х ъ , кто же вамъ, молодой человѣкъ, говоритъ, что
студентъ—не можетъ? Я , кажется, этого не говорила... Я
хочу только сказать, что бываетъ разное воспитаніѳ и разное вліяніе... •
— Совершенно согласенъ ; бываютъ также разные студенты и разные семинаристы...
— А х ъ , н ѣ т ъ !.. Нынѣшніе студенты все цакіе-то странные люди; имъ страшно довѣрить ребенка... Я хочу воспитать в ъ д ѣ т я х ъ религіозное чувство, любовь к ъ церкви,
семьѣ,- уваженіе к ъ людямъ, и вообще... Вы меня, конечно, понимаете?..
У меня вырвалось «гм!»—и я еще старательнѣе сталъ
теребить себя за подбородокъ.
— Нынѣшніе студенты,—продолжала княгиня,—странные люди; я право, господа, не понимаю, чего вы хотите?
13

— Я , право, сударыня, ничего, въ настоящее время не
хочу!—сорвалось съ моего языка.
Прошло нѣсколько минуть неловкаго молчанія.
Вошелъ швейцаръ и доложилъ, что княгиню спрашиваетъ какой-то господинъ въ очкахъ.—«Наечетъ мѣста, надо
полагать» !—добавилъ онъ.
Я всталъ, раскланялся и вышелъ изъ номера.
Итакъ, я оказался «неподходящимъ человѣкомъ». Предстояло опять неопредѣленное время сидѣть у моря ждать
погоды, ждать момента, когда сдѣлаешься «подходящимъ».
Однажды подъ вечерь, когда я сидѣлъ за самоваромъ
и съ жадностью паполнялъ свой желудокъ «ячменнымъ кофѳемъ», давно уже замѣнившимъ мнѣ «обѣдъ и ужинъ»,—
дверь в ъ мой номеръ смѣло распахнулась и вошелъ пожилой, прилично одѣтый, довольно объемистый, бородастый
и загорѣлый мужчина...
— Вы будете студентъ Ч ?
— Я . . . съ кѣмъ имѣю...—началъ я держать отвѣтъ.
— Саранульскій помѣщикъ Б—ій !—пробасилъ незнакомецъ.—Я публиковалъ мѣсяца полтора тому назадъ въ здѣтпней газетѣ, что ищу репетитора... Вѣроятно, вы тотъ самый Ч., который предлагалъ мнѣ письменно свои у с л у г и ?
— Да... Не угодно ли присѣсть...
— Б-л-дрю в а с ъ ! . . Я , батюшка, болѣе сотни писемъ полу чилъ изъ одной только Казани... На почтѣ' всѣ диву дались... Многихъ не читалъ, многія оставлялъ безъ вниманія.
Видно,- знаете ли, по письму, что человѣкъ никуда не годенъ, даже писать правильно не умѣетъ. На что это,, въ самомъ дѣлѣ похоже: «вы»—пишетъ съ маленькой буквы, «не
откажите»—пишетъ вмѣстѣ, «ъ»—нигдѣ не пишетъ—не знай
по лѣнности, не знай—по небрежности, не говори уже о
слогѣ и выраженіяхъ... Одинъ мусыо, напримѣръ, пишетъ:
«если вы будете согласны, то прошу немедленно увѣдомить и
выслать деньги»... Какъ, знаете, я дойду до грамматической
ошибки, такъ и не читаю дальше, рву...
и

Этотъ странный господинъ сразу развеселилъ меня, и
мнѣ вздумалось пошутить.
— А помните, что Пушкинъ про ошибки-то сказалъ?
— Что такое! Какой Пушкинъ? ахъ, да...- этотъ... нашъ..
«Какъ устъ румяныхъ безъ улыбки,
«Безъ грамматической ошибки
«Я русской рѣчи не люблю»...
продѳкламировалъ я помѣщику.
— Ну, батюшка, то былъ Пушкинъ, а то—я ! Тогда было можно дѣлать грамматическія ошибки, а теперь—нельзя.
Вы посмотрите только на «программу»! И годъ отъ года
все строже-съ и строже... Мой Вася изъ-за этихъ ошибокъ
нынче экзамена не выдержалъ... Т у т ъ уже не до улыбки-съ !..
Мы помолчали. Очевидно, мы не поняли другъ друга.
— Такъ вотъ-съ,—заговорилъ помѣщикъ,—мнѣ бы собственно филолога нужно... Вы по какой спеніальности?
— Я не филологъ, но думаю, что знаю «языки» настолько,
что могу быть репетиторомъ... Вѣроятно, ваши дѣти въ
младшихъ классахъ ?..
— Да... д а ! . Во второмъ, третьемъ и такъ далѣе... А
скажите пожалуйста: вы давно кончили гимназію?
— Третій годъ.
— Давненько, давненько!.. А скажите,; пожалуйста,
сколько у васъ въ аттестатѣ изъ латинскаго и гречеекаго?
— По четыре, кажется...
— Гм... да... по четыре... по четыре,—соображалъ вслухъ
помѣщикъ.
— Не можете ли вы представить мнѣ какихъ-либо рекомѳндацій; все-таки какъ-то неловко, не зная человѣка...
— Къ сожалѣнію, не могу...
— Гм,; да... не можете,—бормоталъ помѣщикъ,... кусая
свою бороду...
— Съ кѣмъ же мнѣ придется заниматься ?—началъ я
со своей стороны спрашивать помѣщика...
— Что же-съ?.. Вася... Миша, Гриша... Катя,—началъ'
15

соображать в с л у х ъ помѣіцикъ, пересчитывая, повидимому,
свое потомство, обильное какъ песокъ морской, какъ звѣзды
небесныя...
— Со сколькими же?—прервалъ я.
— Да такъ около трехъ, четырехъ...
— To-есть какъ это—«около трехъ, четырехъ»? Я-бы желалъ знать опредѣлевнѣе: не трехъ же съ половиной?!
— Ну, да... да... конечно, это все равно,—уклонялся помѣщикъ.—Вы не больны?—неожиданно спросилъ онъ, посмотрѣвши пристально на мою физіономію.
— Нѣтъ. Я не понимаю, что васъ заставило задать мнѣ
такой вопросъ ?—началъ я выходить изъ терпѣнія.—Вы, в ѣ роятно, врачъ?
— Нѣтъ, не врачъ... Но кое-что по медицинѣ понимаю...
В ы что-то очень блѣдны,—у васъ, вѣроятно, болѣзнь почекъ?
Я не выдержалъ и расхохотался.—
— Я вамъ посовѣтовалъ бы принимать пилюли Гюйо ; у
меня в с ѣ дѣти ихъ глотаютъ... и самъ я тоже,—сообщилъ
мнѣ' странный, господинъ.
— Вы-то зачѣмъ же принимаете ?—удивился я, окидывая недоумѣвающими взорами тучную, крѣпкосложенную
фигуру помѣщика.—Повидимому, вы обладаете хорошимъ
здоровьемъ ?

торговли, а другую протянулъ мнѣ для скрѣпленія договора.
Эта сцена, видимо, уронила меня въ глазахъ сарапульскаго помѣщика:
— За симъ до с в и д а і і я !—проговорилъ оігь небрежно,
нодержалъ въ своей рукѣ мою руку и вышслъ вонъ.
— Давай деньги!—со злостыо крикнулъ я галдѣвшимъ
между собою татарамъ, когда удалился сарапульскій баринъ,—и получивъ сорокъ пять копѣекъ, я стремглавъ иобѣжалъ въ кухмистерскую...
Итакъ, я опять оказался «неподходящимъ» человѣкомъ !
Между тѣмъ мое положеніе становилось день ото дня
хуже...
Сапоги, просили «каши», колѣнки нросвѣчивали....
Словомъ, при взглядѣ на свою внѣшность, я началъ но
въ шутку опасаться, что и дѣйствителыю недалеко то время, когда я окажусь пи къ чему «не подходлщимъ»...

— Да, такъ... на всякій случай... В ѣ д ь онѣ не вредны-съ...
Мы замолчали.
Дверь моего номера распахнулась, и в ъ нее одинъ за
другимъ полѣзла «татарва поганая».
— Ну, барынъ, сурокъ копѣйка бирешь? Яй-Богу сиби
убытка биремъ, ты г л я д и : яво одинъ дыра остался!..
При этомъ одинъ изъ татаръ самовольно схватилъ со стѣны нѣкую часть моего костюма и распростеръ ее в ъ воздухѣ...
— Убирайтесь к ъ чорту! Ничего я не продаю...
— Э-э-э, барынъ... Ну, такъ и быть, сурокъ пять Даемъ !.
Татаринъ повѣсилъ на одну изъ своихъ рукъ предметъ

2

17

сЯлоксакѲръ сБлокъ.

С Ъ

И Н О Г О

С В Ѣ Т А

Стихотвореніе.

Съ иного свѣта.
Тебѣ, тебѣ—съ иного свѣта,
Мой другъ, мой ангелъ, мой законъ!
Прости безумнаго поэта,
Къ тебѣ не возвратится онъ.
Я былъ безуменъ и печаленъ,
Я искушали свою судьбу,
Я золотистыми сномъ ужаленъ,
Иныхъ свершеній жду въ гробу.
Ты просіяла мнѣ изъ ночи,
Отъ бѣдной жизни увела,
Ты долу опустила очи,
Мою ты музу приняла.
В ъ гробу я слышу голоси птичій,
Весна близка, земля сыра,
Мнѣ золотой косы дѣвичьей
Понятна томная игра.

вэГ. *Чулховъ.

(Пять

главъ изъ повѣсти „Шаткія

Ступени").

t

УТОМЛЕННЫЕ.

I

Пять гпавъ

' і

изъ повЬсти

„Шаткія

Ступени".

I.
/

Когда Лиза Штернъ вышла изъ вагона, и влажный вѣтеръ обвѣялъ ся лицо, у пея закружилась голова отъ чужихъ, незнакомыхъ строеиій и многошумной суеты.
Еще кое-гдѣ лежалъ бурый, талый снѣгъ, но уже надо
всѣмъ рѣяла всегда непонятная весна. II все казалось прозрачнымъ.
Лиза Штернъ подумала, что ей не слѣдовало ѣхать сюда,
въ городъ Крутосклонъ : такъ все здѣсь было чуждо, суетливо и невѣрно, совсѣмъ не въ ладъ ея печали.
Застѣнчиво она побрела къ выходу, прижимая къ груди большой сакъ. Она пыталась разспросить то одного, то
другого носильщика, какъ ей найти редакцію «Крутосклонскаго Листка», но никто не отвѣчалъ ей, и она стояла на
крыльцѣ станціи—безпомощная и растерянная, — и вѣтеръ рвалъ съ ея головы вуаль и пряди каштановыхъ волосъ.
Ей было двадцать шесть лѣтъ, но на видъ ей можно
было дать лѣтъ тридцать пять : такіе усталые, хотя еще
прекрасные, были ея глаза, и такъ увяли ея губы, когда-то
нѣжио очерченныя.
А буйный весепній вѣтеръ в ѣ я л ъ прямо въ лицо этой
маленькой женщинѣ, въ нарядной, но уже старой шляпѣ, въ
разстегнутой кофточкѣ, съ большимъ сакомъ въ рукѣ.
Наконецъ, какой-то сѣдоусый желѣзнодорожникъ сжа25

»

лился надъ ней и разсказалъ, какъ можно найти «Крутосклонскій Листокъ».
Ей пришлось итти черезъ большой мостъ, и она видѣла, какъ плыли запоздавшія льдины, какъ суетились люди
на бѣлыхъ пароходахъ, и какъ шныряли по взмыленной, весенней водѣ маленькія лодки.
Вотъ и городъ Крутосклоцъ.
Этотъ старый городъ зналъ когда-то размашистые дни,
когда тяжелый славянскій міръ глядѣлъ изъ всѣхъ мшистыхъ его камней, изъ глинисто-кровавыхъ береговъ, изъ
пьяиаго ярмарочнаго разгула, звучалъ голосами мѣдныхъ
трубъ в ъ губериаторскихъ окрикахъ, въ колоколыюмъ звон ѣ и въ 'бруиыхъ рѣчныхъ вопляхъ, въ темныя осеннія
ночи.
Исподволъ поднималась на старой глииѣ иная жизнь :
загудѣли красно-башеиныя фабрики, появились въ городѣ
листки «комитета», засуетился плѣшивый жандармскій ротмистръ и «Крутосклонскій Листокъ» пе уставалъ сообщать
о «надвигающихся событіяхъ».
И теперь, когда Лиза Штериъ, брела но крутосклонскимъ улицамъ, ей попадались .навстрѣчу люди _разнаго
склада и обличья: то шелъ, переваливаясь, крѣпкій длин' нопалый мужчина славянотатарскаго вида, то торопливо
полубѣжалъ ннтеллигеитъ-евреп съ озабоченными, влажными глазами.
Но вскорѣ она перестала различать встръчиыхъ, мысли
ея сдѣлались прерывистыми и неясными, все покрылось пепелыюй пеленой, и только одно чувство мучительного одиночества овладѣло ею. И на сердце пала усталость, какъ
непосильная ноша.
Надпись въ окнѣ пивной «Кружка—пять коп.» бросилась въ глаза Лизѣ Штериъ, и она вошла въ низкую дверь,
иащупавъ въ карманѣ послѣдііій пятачокъ.
' В ъ пивной никого не было. Ей дали кружку и на тарелочкѣ—сѣрыя сушки съ запахомъ воблы. Она почувствовала голодъ и быстро съѣла всѣ сушки, не касаясь
26

пива, и половой, добродушно усмѣхнувшись, принесъ ей
еще сушекъ, и эти сушки она съѣла съ тою же смѣшноіі;
торопливостью.
Былъ второй ч а с ъ : итти въ редакцію было рано. И
Лиза Штернъ, оставивъ на столикѣ свой пятачокъ, вышла
опять па улицу.
Г у д ѣ л ъ чужой трамвай, и все было чужое, и странно
было думать, что всѣмъ этимъ людямъ яшзнь вокругъ кажется знакомой и близкой, и у нихъ есть какой-то свой
привычный взглядъ на эти дома, на эту крутосклонскую
весну, и только одна она, Лиза Штернъ, еще ничего не
можетъ понять въ этой жизни.
Она шла по говодскому саду. Уже па липахъ зеленели почки, и сторожъ убнралъ с ъ дорожекъ мостки. К
всѣ куда-то спѣшили и готовились к ъ чему-то весеннему.
Ыо за суетой таилось иное томленіе, которое уже понимала,
но пе могла высказать Лпза Штернъ.
Едва передвигая ноги отъ усталости, она поплелась
в ъ редакцію. И когда ее пустили, наконецъ, въ кабинетъ
редактора, она уже не въ силахъ была стоять и безъ приглашенія опустилась въ мягкое кресло, молча протяиувъ
редактору свою рукопись.
Должно быть, по тому, какъ она упала в ъ кресло и съ
какой 'безпоМощной настойчивоегыо подала рукопись, редакторъ догадался, что невозможно откладывать чтеніс маленькаго разсказа незнакомки.
Черезъ нѣсколько минутъ она уходила изъ редакціи,
смущенно улыбаясь и комкая в ъ рукѣ кредитную бумажку.
!• • !
; : I' ! I
Лиза Штернъ поселилась в ъ гостиыицѣ «Амстердамъ»
на Базарной площади. Корридориый называлъ жильцовъ
«пассажирами»—и въ этомъ былъ смыслъ: всѣ здѣсь жили
на полъ-пути, впопыхахъ — и гостиница казалась большимт» иелѣпымъ кораблемъ, и какъ будто шалый вѣтеръ
качалъ старую посудину и брезгливо, волокъ ее до мутиымъ водамъ.

Но корридору шлялись подозрительные усачи, приходили густо напудренный дамы, съ папиросками въ зубахъ,
постукивая высокими желтыми каблуками; въ одномъ номерѣ день и ночь гудѣлъ контрабасъ; а въ комнатѣ Лизы
Штернъ, было невыносимо грязно, пахло чѣмъ то кислыми
и дверь не запиралась изнутри.
Просыпалась, Лиза Штернъ, очень поздно, часа въ три,
и босая—въ одной рубашкѣ—шла къ двери: на полу лежалъ номеръ «Крутосклонскаго Листка». Она просматривала его а если былъ ея разсказъ, торопливо считала
строчки. Потомъ она одѣвалась, стараясь не смотрѣть на
себя в ъ зеркало, робко звала прислугу и пила крѣпкій чай.
Часовъ въ пять уходила въ редакцію,—отнести рукопись или получить деньги; поди вечсръ покупала въ «казенкѣ» столовую съ бѣлымъ сургучомъ и приносила ее къ
себѣ въ номеръ. Пила, закусывая колбасой. Тутъ же на
столѣ писала неровными, но еще четкими почеркомъ на
листахъ сѣрой бумаги.
Страшно жить въ грязномъ вертенѣ, но еще страшнѣе выйти ira улицу, особенно вечеромъ.
Кажется, что ворочается во мглѣ, на склизкой и темной землѣ, что-то похотливое и жестокое.
И она, Лиза Штернъ, извѣдавшая многое, пять лѣтъ
бродившая по Италіи и Франціи, теперь боится этихъ
крутосклонскихъ обывателей—кунцовъ, приказчиковъ, городовыхъ и хулигаловъ.
Ей. кажется, что бородачи бросится на нее и потащить
въ дровяной сарай, наступая на нее огромными сапогами, и
тамъ изнасилуете и задушить ее. И она такъ боится невѣдомаго бородача, что подавляете въ себѣ болѣзиеиную чувственность и томится одна, безъ мужчинъ, въ своемъ
убѣжищѣ.
ІІо
воскресеньями
пьянство.
Кто-то пробѣгаетъ,

и

субботами

шурша, вдоль

вокругъ — темное
стѣны,

подъ

са-

мыми окнами—и потомъ дикій вопль, потомъ жуткое молчаше—и новые придушенные стоны.
Лиза выскакиваете—тоже пьяная—и стоить въ ѵжасѣ',
не шевелясь, прижимаете къ груди малснькія руки, запачканный табакомъ и чернилами.
Открылась и старая болѣзнь—ночныя томленія.
Не приходили призраки, еще не открывали своихъ лицъ,
но были уже совсѣмъ близко. Отъ ужаса холодѣли ноги
в ъ постели—по ночами.
В ъ корридорѣ бывало все угомонится, даже контрабасъ не г у д и т е . И вотъ начинается—какъ раньше—шуршанье, то подъ кроватью, то около шкапа.
И въ сущности нечего бояться: когда-то на курсахъ
Лиза Штернъ изучала нервную систему и въ лабораторіи
переливала изъ склянки въ склянку бѣлыя жидкости и
получалась красная—очень просто.
Но почему же теперь она боится увидѣть глазами то,
что стоите рядомъ.
Или у ж ъ лучше увидѣть, чѣмъ такъ томиться въ
ожиданіи ? Вѣдь, когда однажды померещилась ей покойная мать—какъ будто легче стало на сердцѣ'.
Ахъ, если бы жива была мать! Если бы вернуть дѣтство. Ей вспоминается подворье Зачатьевскаго монастыря
въ Москвѣ', на Остожеикѣ. Красные болыніе долга и чахленькій палисадники, зажатый посреди кирпичныхъ стѣиъ.
И городское каменное солнце накаляете нещадно іюль. Но
даже и эта нищая природа — запылеиныя деревца — несказанно дороги, потому, что видишь пхъ сквозь теперешнюю
тоску обезображенной жизни. А тогда въ окнѣ мелькнете
платье матери, и сердце сжимается отъ непонятнаго счастья, потому, что смутная была надежда на жизнь впереди.
А теперь нѣтъ надежды. Выпить бы еще водки, да
страшно спустить ноги съ кровати и пойти во мракъ.
И сердце стало неровно биться. Смерть? А Б о г ъ ? А
молитва?

29

Давно уже не молилась Лиза Штериъ. Только разъ
во Флоренціи, когда ее бросилъ любовиикъ, она забрела в ъ
часовню и плакала у ногъ Богоматери, неистовыми слезами и вышла обновленная, купила розъ и цѣлый вечеръ вѣрила в ъ флорентійскія звѣзды.

' • •

II.

С т у к ъ в ъ дверь.
— Кто это?
— Это я—Добрынинъ, в а ш ъ сосѣдъ.
— Сейчасъ. Сейчасъ. Подождите, пожалуйста.
Лиза смущена. Боже мой, к а к ъ грязно в ъ
комнатѣ:
постель пеубрана; вездѣ окурки; пахиетъ водкой и колбасой,—и сама Лиза совсѣмъ не одѣта.
Она набрасываетъ на себя платокъ и перѣшителыю отворяетъ дверь.
— Позвольте познакомиться: Добрыпипъ. Случайно
узналъ, что моя сосѣдка—ІПтернъ. Читалъ в ъ «Листкѣ»
ваши разсказы, и вотъ рѣшился—простите,—зайти к ъ вамъ.
— Я очень рада,—говорить Лиза неестественнымъ голосомъ.
Молчапіе.
— А в ы , — писатель?
Добрынииъ доволенъ :
— Немного пишу... Д а . . . Мы пишемъ немного, то-есть—
я и Адамовичъ...
— Что?
— Я говорю: Адамовичъ—мой товарищъ. В ы ничего
не слышали про него? Талантливый человѣкъ. Мы у ж ъ
давно думаемъ : кто эта Ш т е р н ъ ? Х о т ѣ л и познакомиться...
А вы—оказывается—сосѣдка...
- - Адамовичъ,—говоритъ Лиза и кокетливо пршцу-

риваетъ глаза, забывая, что она уже стара и некрасива,—
Адамовичъ ! Знакомая фамилі я . . .
— Простите меня,—говоритъ Добрынинъ, покручивая
топкій у с ъ , — н о у васъ, надо признаться, дурно пахиетъ,
Если вы свободны, пойдемте на улицу, погуляемъ.
Лиза вспоминастъ о томъ, что она у ж е некрасива, и
перестаетъ кокетливо улыбаться.
— Да, это очень нехорошая комната,—говоритъ она
смущенно,—я пойду за ширмы переодѣться.
— Пожалуйста. Я буду смотрѣть в ъ окно.
Лиза уходитъ за ширмы.
Этотъ Добрынинъ—думаетъ она—очень самодовольный,
повидимому, человѣкъ. У него мясистый подбородокъ и пехорошіе глаза.
Но, впрочемъ, это все равно. Ж и з н ь Лизы Штернъ кончена, и мужчипамъ она не можетъ правиться.
— Меня зовутъ Або,—говоритъ Добрынинъ,—я бываю
имепинникъ восьмого января. Товарищи меня называютъ
просто Або, и вы меня, пожалуйста, такъ зовите. Это звучитъ по иностранному, а я , надо вамъ сказать, терпѣть
не могу россійской тяжеловѣсности. В ъ величаиьи по отчеству есть что-то обывательское. Островскимъ п а х и е т ъ :
М и т р и ч ъ - Т и т ы ч ъ , Т и т ы ч ъ - М и т р н ч ъ . То ли д ѣ л о : Жоржъ,
Поль... Ну, и Або. Я и подписываться буду Або Дэ.
— Да, это хорошо звучитъ—Або Дэ.
Добрынинъ иродолжаетъ :
— Мой любимый писатель Шиицлеръ. Я , признаться,
люблю шикарную литературу. А этотъ вѣнецъ молодчага.
Лови моментъ, однимъ словомъ. Вотъ Адамовичу онъ не
нравится почему-то. Но Адамовичъ, хоть и талантливый
человѣкъ, по—пусть это останется между нами—порядочная баба. К р и ч и т ъ : пошлость и пошлость. А по моему
адюльтеръ—нехудая вещь, если только все изящно и безъ
грубыхъ сценъ.
—

Адамовичъ,—говоритъ

с я вспомнить что-то.

Лиза задумчиво и старает-

— Я вѣрю въ свой талантъ, дорогая Лизавета... Лизавета...
— Грнгорьевна.
— Ахъ, нѣтъ. Позвольте, я ,ужъ буду васъ звать просто Штернъ.
— Зовите.
— Такъ вотъ' я вѣрю въ свой талантъ, дорогая Штернъ.
Мы съ Адамовичемъ выйдемъ на дорогу.
Вотъ они на Большой Дворянской.
Они такъ заняты собой, что не замѣчаютъ встрѣчныхъ. Лиза забыла подобрать свое платье, и оно волочится
въ пыли. Видъ у нея разсеяипый. И она слегка покачивается, пьянѣя отъ весенняго воздуха. У Або — влажные
глаза и онъ размахиваете руками.
— Я скажу вамъ, Штернъ, подъ величайшимъ секретомъ, подъ величайшимъ. Двигатель искусства—любовь
къ' славѣ. Непосвященному этого нельзя говорить, но вамъ
я говорю, какъ товарищу. Что такое слава? Это великолепное чудовище, золотокрылый дракоиъ,
стерегу щій
кладе. В ы знаете, Штернъ, теперь в ъ Крутосклопѣ' живетъ
знаменитый Семенъ Гавриловъ. Я былъ у него и я
прочелъ въ его г л а з а х ъ : «Люблю славу». " В с е любятъ обольстительницу. И я люблю ее. В ы знаете, ІПтернъ, я "былъ
у Гаврилова. Я смиренно носилъ ему свой разсказъ. Смиренно.
Молчаніе.
— Ну, что жъ онъ' сказалъ вамъ ?—говорить Штернъ.
— Онъ сказалъ мнѣ : : «написано литературно». Больше онъ мнѣ ничего не сказалъ, но онъ посмотрелъ на меня,и мы поняли другъ друга'. Теперь я у ж ъ не сомневаюсь
въ своихъ силахъ...
~J
И Або косится на свою спутницу : ве'ритъ ли опа ему ?
Но Штернъ молчитъ, и ничего нельзя прочесть' на
ея; лице.
.
• '
Уже вечерело, когда они пришли на «Откосъ». Это
было мѣсто, г д ѣ гуляли крутосклонскіе обыватели.
32

Далеко разметавшаяся рДка томилась въ розовой вечерней весігЬ. И какъ будто невидимый крылья шелестели
надъ влажнымъ серебромъ.
.<
Съ откоса
вилась внизъ стремительная лестница', и
впизу люди казались маленькими. Темныя пятна
двигались туда и сюда, и порой доносились снизу голоса, остекляневшіе на рѣчной зарѣ.
И было такъ просторно и такъ таинственно, Что хотелось поклониться земле и небу, и заре, и прозрачными голосами.
И каждое слово было оскорбительно, и лишь любовный
шопотъ—казалось—былъ бы виятенъ предъ лицомъ весенней прозрачности.
Но Добрыиинъ громко сказалъ, не стыдясь зари :
— Ахъ, посмотрите, Штернъ, какой красивый
здесь
видъ. А вотъ вы, доляшо быть, не любите природы: всегда
вы сидите дома. Посмотрите, какіѳ красивые тона на небе.
II Лиза Штернъ застенчиво отвернулась, не стала доказывать, что она любить природу.
— Более мой,—подумала она—зачемъ онъ говоритъ такъ
громко? И зачемъ вообще онъ говоритъ?
Ей хотелось остаться одной, закрыть глаза и думать все
объ одномъ. И пусть тихо заснетъ заря на лице. И пусть вокругъ будетъ молчанье и лишь трава шелеститъ' о невозможпомъ'.
! ,
А между тѣмъ Добрыиинъ продоллеалъ : '
— Я брояеу по городу и ничто не ускользаетъ отъ моего
вниманія. Я думаю : это все—мое богатство. И река, и эта великолепная заря, и выраяееніе вашего лица—все это принадлеяштъ мне. Понимаете ли вы, дорогая Штернъ, какое великое счастье познать и запечатлеть? И—главное—надо решиться. В ъ этомъ вся суть. Что такое талантъ? Я думаю, что
талантъ преяеде всего смелость. Впрочемъ, каягется, это было кѣмъ-то сказано. Но, въ сущности, не все ли равно? Если
хотите, я признаюсь вамъ по секрету—я боюсь за Адамовича :
онъ очень чувствуетъ и у него есть перо, но онъ недостаточно
з
зз

смѣлъ : вчера оиъ сказали м н ѣ : «не думаете ли вы, Або,:
что мы съ вами бездарны?» Я засмѣялся ему в ъ лицо, а
онъ миѣ опять тихо с к а з а л ъ : «не думаете ли вы, дорогой Або, что мы съ вами только больны—не болѣе того?»
Тогда Штернъ с ъ волненіѳмъ спрашиваетъ :
— Т а к ъ сказалъ Адамовичъ?
— Да, онъ такъ сказалъ. Оиъ говорнлъ смѣшпыя слова о болыюмъ самолюбіи и о поэтахъ, отмѣченныхъ Божьимъ перстомъ. Но что такое «Божій персть», дорогая Штернъ?
— И вы твердо вѣритѳ в ъ призванье ваше?—спрашиваетъ Штернъ и вдругъ видитъ глаза Добрынина. 11 она
читаетъ в ъ этихъ с ѣ р ы х ъ глазахъ ужасъ.
— Д а , я увѣреиъ въ себѣ,—говоритъ Добрынинъ.
Но Штернъ уэкѳ по ішому смотритъ на нссчастнаго.
— Онъ—сумасшедшій,—думаетъ она :—оиъ такой же сумасшодіиій, какъ и я. И она чувствуетъ жалость к ъ этому
большому плотному музкчинѣ съ тонкими усами. Ей хочется склониться къ нему на плечо и заплакать.
И она полувііятно ш е п ч е т ъ :
— О, какъ мы в с ѣ несчастны, товарищъ: и я, и вы, и
этотъ Адамовичи, котораго я, кажется, г д ѣ то встрѣчала.
Талантъ ! Талаитъ! ІІо мы ничего не зиаемъ, дорогой Або.
Ничего.
— К а к ъ ? и вы?—говоритъ онъ съ узкасомъ и странно
отмахивается отъ зари.
Его тупое и самодовольное лицо нзмѣняется: мясистый
подбородокъ дрожитъ безпомощпо, губы лепечутъ по дѣтски и О І І Ъ готовъ рыдать отъ отчаяиія.
Оиъ крѣпко сжимаетъ руку Штернъ и злыми шопотомъ
говоритъ :
— Прошу васъ, товарищи, никогда не говорите со мной
объ этомъ... объ этихъ сомнѣиіяхъ вашихъ...

В ъ дверяхъ показался кто-то, в ъ очкахъ, съ лохматой
красной бородой и бормотали пароль :—«Петръ Петровичи
просили передать поклонъ».
Адамовичи поснѣшилъ разрѣшить пароль :
— Очень, очень ради. Пожалуйста.
— Мы надѣомся, товарищи, что вы но станете уклоняться
отъ нашего дѣла. В ы условіо помните? Мѣсяцъ истеки.
— Да, конечно... Но, в ѣ д ь , вы знаете: я еще поди гласными надзоромъ—не опасно ли это для д р у г и х ъ ?
— Что же дѣлать ! У насъ узко два пропагандиста поди
гласными ; вы будете третьими.
Помолчали.
Гость посмотрѣлъ на пустой стулъ, но с ѣ л ъ почему-то
па кровать, не снимая пальто ; поди йогами натекла отъ
сапогъ грязная лужица. ІІо гость не смущался ; достали папиросы, закурили.
— А вы меня, однако, но узнаете, товарищи,—сказалъ
рызкій, щурясь поди очками.
— Простите: не узнаю...
— А когда-то вмѣстѣ бывали въ Москвѣ па массовкахъ.
— Д а . . . Да... Если но ошибаюсь, товарищи Андрей?
— Онъ самый.
— Какъ же вы попали сюда? В ѣ д ь , казкется, васъ тогда на пять лѣтъ.
— Бѣзкалъ, бѣзкалъ... давію узки... изъ Красноярской
тюрьмы. В ы были в ъ это время въ Вилюйскѣ. Ну вотъ, разъ
вы меня вспомнили, я, какъ старый товарищи,- могу спрос и т ь : почему в ы отказались войти въ комитета.? Вамъ предлагали—и вы должны были войти.
— Почему же долженъ ?—спросили Адамовичъ, досадливо улыбаясь.

— Да хотя бы потому, что у наст» въ комитетѣ иѣтъ'
сѳйчасъ никого, кто бы какъ слѣдуетъ прочелъ Маркса, кто
бы умѣлъ путно и убедительно составить прокламацію. Охота смертная, да участь горькая. А вы можете...
— Но изъ этого еще не слѣдуетъ, что бы я должснъ
былъ входить въ комитете,—сказали Адамовичи, пожимая
плечами :—да и вообще, товарищи, я сомпѣваюсь въ своей полезности для «дѣла». Боюсь, какъ бы комитете не лишили меня полиомочій даже лропагапдиста. Повѣрьтс, я
для васъ человѣкъ неподходящій.
— Ну, какъ хотите. Это ваше дело... Ахъ,- да. Чуть
было не забыли : вотъ ,еще порученіе очень важное : комитете вами предлагаете составить прокламацію. Вотъ и тема. А вотъ здѣсь—программа пропагандиста.
И рыжій сунулъ въ руку Адамовича двѣ засалешіыя
бумажки, мелко исписашіыя.
Все это раздражало Адамовича: и бумажки, и лужа
на полу, и запахи скверпаго табака. Ему хотѣлось поскорее спровадить отъ себя рыжаго, но вдругъ они вспомнили,
что у этого рыжаго была невѣета—Вѣра. II Адамовичи невольно спросили :
— A гдѣ' теперь ваша певѣста?
Рыжій нахмурился и пробормотали : *
— В ъ Николаеве' повесили...
И Адамовичи всломиилъ широко раскрытые голубые глаза этой Веры, ея маленькія руки, мужской кожаный поясъ и брелоки въ виде черепа.
— Знаете ли вы, товарищи Андрей, что такое рсволюція ?—спросили Адамовичи неожиданно для себя :—ГІе мне,
конечно, учить васъ, но здесь дело не въ поученыі : я только хочу сказать, какъ я понимаю ее.
Товарищи Андрей съ удивленіемъ посмотрели на изменившееся лицо Адамовича.
— Революція—это Афродита, распятая на кресте. Слышите, что я говорю, товарищи? И когда за черной галгофой
загорается последняя алая заря, ириходятъ верные снять
36

распятую со креста, и она воскресаете, чтобы снова и снова
итти по городами и селами. Она облекается в ъ грубую одежду работницы и крестьянки, но волосы ея какъ золото, и
руки—какъ у царицы. И волны любви распространяются вокругъ нея, чаруя и опьяняя. И г д е бы она не шла—по стертыми временемъ площадями, или по рыжими полями, или
но опасными тропами въ горахъ—везде она—прекраснейшая. И в с е вокругъ нея поютъ песни о смерти и о любви. А
когда она коснется кого-нибудь своей рукой, тотъ ужъ нав е к и принадлежите ей. Враги иазываютъ ее блудницей, а
верные—Пресвятой Девой...
— Это—ромаитизмъ,—сказали рыжій, машинально размазывая ногой лужу на полу.
Но Адамовичи не слышали замечанія; они ходили по
комнате, нескладно махая руками и ероша волосы.
— Представьте себе, товарищи, большую стену, сложенную изъ красныхъ кирпичей. За ней дымятся огромныя трубы. А в ъ небе—дыми и кровь, дыми и кровь. И вдоль стены
мерными шагомъ идутъ вереницы утомлешшхъ людей. Теперь они остановились и ждутъ. Сейчасъ въ иихъ будутъ
стрелять. И вотъ уже иные лежать на земле, раскину въ
руки. И мертвые улыбаются.
Почему? Это ее они увидели
въ последній мигъ.
— Это—нервы,—сказали рыжій.
— Очень можетъ быть, товарищи, но не въ этомъ дело.
Вашу В е р у повесили въ Николаеве, но—клянусь вами—
она жива. ГІе смотрите на меня такими испуганными глазами, товарищи. Она жива, и не потому, что есть еще многія,
подобный ей, а потому, что она сама, наверное—жива. Когда люди умираютъ у себя в ъ спальне, окруженные докторами, какъ то худо понимаешь безсмертіе, но когда людей
вешаютъ подъ открытыми небомъ г д е то въ Николаеве, тогда уже невозможно не понимать, что виселица—жалкая бутафорія. Если вы, товарищу хорошенько подумаете,
вы
поймете, что Вера—жива. Иначе быть не можетъ. Иначе была бы какая то великая иеумность съ нашей стороны.

— Объ этомъ лучше не думать,—сказалъ рыжій.
— Да, вы правы, товарище, пожалуй, лучше не думать.
ГІо если такъ думается само собой? Что тогда? В ѣ д ь , пожалуй, тогда это у ж ъ не такъ худо.
— Н ѣ т ь у ж ъ , прощайте,—сказалъ рыжій съ досадою:—
съ вами еще наговоришь чего нибудь лшншіго. А я—извините—реалистъ и атеисте.
— Что жъ, дѣло не в ъ словахъ,—сказалъ Адамовиче,
усмѣхаясь съ дѣтскимъ лукавствомъ,—я тоже, если хотите,
реалистъ на особый ладъ.
Когда рыжій ушелъ, Адамовиче сѣлъ писать стихи. Онъ
хотѣлъ вложить в ъ размѣрешіыя строчки то, что говорили
про революцію. Но когда опъ прочеле написанное, стихи
показались ему блѣдиыми. Адамовиче изорвалъ рукопись
и, какъ ужаленный, заметался по комнатѣ'. Б ѣ г а л е съ тиХІІМЪ
стоиомъ, сжимая голову руками. Почему слова у в я даютъ н а б у м а г е ? И к а к ъ закрѣпить в ъ словахъ то, отъ
чего в ъ сладостной печали падаете сердце?
Онъ торопливо одѣлся и вышелъ на улицу. Сумеречный
ііссеиыій воздухе успокоили его. Онъ долго бродили, крѣпко сжимая в ъ р у к ѣ палку. Не замѣтилъ, какъ очутился
за городомъ. Шоссейная дорога, порозовѣвшая в ъ л у ч а х ъ
зари, манила итги все дальше и дальше.
И Адамовиче покорно шелъ. Заря тихо умирала в ъ золотѣ и багрянце. Послышался сухой кремнистый с т у к е быстрыхъ копыте,; и мимо Адамовича прискакала амазонка. Адамовиче успѣлъ заметить темный ьылающій в з г л я д е и влажігую улыбку и маленькую руку в ъ перчаткѣ, сжимающую
хлысте.
В ъ сердцѣ остался образе черной амазонки—траурный
силуэте на багрянцѣ умирающей зари.
Хотѣлось бѣжать до изиеможоиія за ускакавшими копомъ, упасть на землю и жадно слушать мѣрньтй топоте
коня, умчавшаго амазонку.
Минуте черезъ десять амазонка проскакала обратно, и
Адамовиче повернули в ъ городе.
38

Уже погасла заря и въ городѣ зажгли фонари, когда
Адамовиче встрѣтилъ, около собора, инженера.
Съ этими ниженеромъ, по фамиліи Погодиными, онъ
познакомился в ъ вагоиѣ желѣзиой дороги.
Это былъ дебелый либерале, дѣятель, съ умомъ не очень
далекими.
— ІІрочелъ вашу книжку,—сказалъ онъ Адамовичу,,
здороваясь,—прочеле и,, какъ говорится, опой не одобрили.
А я и не знали, что вы, извините за выраженіе, декадентъ.
— Вотъ уже совсѣмь нѣтъ,—вовсе я не декаденте.
— Ну?
Молчали, топчась д р у г е передъ другомъ. И вдругъ

Ада-

мовиче почему то сказали :
— Я былъ сейчасе за городомъ ; видѣлъ тамъ даму в ъ
черномъ. Она скакала на конѣ. Какъ будто, знаете, черная
птица пролетела по небу. В ъ первый разе в ъ этомъ городѣ
вижу амазонку.
— А это, должно быть, моя жена. Вѣра Дмитріевна,—
сказалъ инженере равнодушно.-Милости просимъ к ъ нами
на дачу.

ТУ.
— И какъ я моги не узнать васъ, — говорили Адамов и ч е , пожимая маленькую руку Штернъ.
— И я не сразу повѣрила, что вы тотъ самый Юра Адамовиче, который когда то в ъ Москвѣ гуляли со мною въ Нескучномъ Саду. Какой вы тогда были смѣшной, съ вашими
волыюдумствоме и Байроиомъ ; в ѣ д ь , вамъ тогда было четырнадцать лѣтъ, a мнѣ шестнадцать.
— Да, многое изменилось теперь, многое исчезло, развеялось, какъ пеиелъ. И многое я забыли. Но будемъ говорить о васъ. Разскажите о себе.
— Что жъ. Я могу. Только пѣтъ ли у васъ вина?

ь- Будетъ, будетъ. Сейчасъ будетъ,—заторопился Адамовича
Адамовичи спустили шторы, попросили прислугу принести бѣлое вино и леди, усадили Лизу Штериъ въ мягкое
кресло, и она стала разсказывать ему свою исторію.
— Помните, какіе у меня были тогда волосы? Не правда
ли прекрасные?—сказала Лиза, протягивая Адамовичу стаканъ, чтобы чокнуться.
— Да,—сказали Адамовичи,—чудесные волосы. Чудесные. И глаза у васъ были тогда темные и таинственные...
Впрочемъ, ваши глаза мало измѣншпісь.
— Ахъ, не говорите мнѣ. Развѣ я не знаю, что все погибло. Я такъ устала, такъ устала...
— Ну, что ж ъ ? Вы хотите знать о моей первой любви?
У Тургенева кто-то говорить: у меня не было первой любви. Такъ и я могу сказать. Развѣ это была любовь—то, что
случилось со мной тогда ! Помните въ Москвѣ былъ знаменитый пѣвецъ Ибрагимовъ? Вотъ я въ него влюбилась, т. е.
такъ—глупость, обожаніе. И была то у него в ъ сущности
два раза: въ первый разъ получила карточку, на память.
А в ъ другой разъ (и это было послѣднее свиданіе) я пришла къ нему въ уборную передъ тѣмъ, какъ ему пѣть Мефистофеля. А этотъ Ибрагимовъ перѳдъ выходомъ
былъ
всегда, какъ звѣрь. Говорятъ, молоденькія хорйстки боялись его, какъ огня, и не одну изъ нихъ они затаскивали къ
себѣ въ уборную... А потомъ выходили и пѣлъ великолѣпно,
и ему подносили цвѣты какъ всегда. А въ тотъ вечеръ я
попалась ему на глаза. Спектакль начался позднѣе на полчаса. Вотъ и весь мой первый романъ. Утромъ я съ отвращеиіемъ думала объ этомъ Ибрагимовѣ, но тому, что случилось, не придавала значенія. Почему то вѣрила, что ребенка не будетъ. И угадала.
Лиза опять налила себѣ вина и Адамовичу и продолжала разсказывать.
— Потомъ я революціей увлеклась, коммунизмомъ. Поѣхала съ порученіемъ изъ Москвы въ Одессу. На вокзалѣ

меня арестовали ; взяли у меня брошюры Крапоткина и Черкезова и посадили въ одиночку. Почти годъ я просидѣла,
а потомъ должна была итти в ъ ссылку на четыре года, но мнѣ
по болѣзии разрѣшили уѣхать за-границу. Вотъ я и иоѣхала въ Парижъ. Тамъ я у ж ъ перестала заниматься политикой.
Сдѣлалась натурщицей : я была прекрасно сложена. И жила я тогда неистово ; любовииковъ мѣняла безпрестаино бродила по кабачками и пила чистый абсентъ такъ, что гарсонЫ' изумлялись. Ипогда голодала. Попала почему то в ъ
Марсель и жила тамъ цѣлый мѣсяцъ съ одними матросомъ.
Потомъ они меня хотѣлъ продать въ публичный домъ, но я
убѣжала и пѣшкомъ пришла в ъ Парижъ. Вотъ и вся моя
исторія. A подробнѣе разсказывать не могу сегодня. В ъ
другой разъ, голубчики.
Адамовичи пе возражали ; пристально разсматривалъ Лизу ПІтернъ.
•-• .
— Ну, а теперь вы про себя разскажите. Вашу исторію
я собственно знаю—ссылку въ Якутскую Область и все. Это
мпѣ Добрынинъ разсказалъ. А вы мнѣ что-нибудь по существу.
• .
— А что значить по-существу ?—спросили Адамовичи
неестественно улыбаясь.
— Ну, ужъ, конечно, о любви и смерти. О чемъ .же и
говорить еще?—И Штериъ даже брови нахмурила и встала, какъ будто собираясь уходить, если они откажется говорить съ пей объ этомъ.
— Ахъ, милая Штернъ. Но что я знаю? Что? Еще недавно миѣ казалось, что я нашелъ какую-то точку, откуда
все видно, Но я опять потеряли ее. Никто ничего не зиаетъ,
милая Штериъ. Глупые не подозрѣваютъ этого ; умные только это и знаютъ ; въ молодости не стыдно проповѣдывать и
чему-то учить кого-то, ну а потомъ всякая проповѣдь становится смѣшнымъ и неумными дѣломъ. О, я ненавижу дешевый скептицизмъ : это пожалуй похуже проповѣди, но
я не выношу также когда люди, кое что узнавъ, воображаютъ себя обладателями Грааля. Какіе смѣшныс! Какіе кос-

40

41
РОССИЙСКАЯ
ГОСУДАРСТВЕННАЯ

___БИБЛМОТЕКД

ные! Вы говорите о любви и смерти. Такъ ведь, это все—
здѣсь и начало и коисцъ. Но что такое смерть? Я былъ однажды свидѣтелемъ забавной исторін. Это было на одномъ
изъ этаповъ между Александровской тюрьмой п Качугомъ
па Ленѣ. Шла партія нолитпчсскихъ и все зеленая молодежь.
И вотъ такъ случилось, что были предъявлены начальнику
конвоя невозможныя требованія, т. е., разумеется, съ точки зренія начальства, «Исполните требованіе, или мы не
пойдемъ дальше». Офицеръ сталъ урезонивать :—Не могу
исполнить. Приказате иркутскаго Генералъ-Губерпатора,
служебный долгъ и все прочее.—«Не исполните—не пойдемъ».
Тогда офицеръ вытаскиваете бумагу. Оказывается,
дана
спеціалыіая инструкція : разстрелять партію, если она откажется следовать въ порядке устаповлеп.томъ.—Вотъ, господа, -обсудите ноложепіс вещей. Даю вамъ часъ времени.—
И какъ бы вы думали? вотъ эта угроза такъ подействовала,
что все арестованные, даже те, кто былъ раньше протнвъ
бунта, решили не исполнять приказаиій конвойнаго начальника,• т. е. значить согласились стать подъ пули... И когда
въ темной этапной избе, въ духоте, сбившись въ кучу, перебивая другъ друга, эти юнцы кричали что-то о свободе, красиомъ знамени и смерти, было ясно, что все есть,
но смерти нѣтъ. Или вѣрпѣс : смерть и любовь одно и то
же. Она стояла среди насъ полузримая въ своемъ надмеииомъ черномъ трауре. И когда мы решили умереть, мы в с е
были влюблены въ пес. Правда, офицеръ оказался кислымъ
малымъ и iiaç'b не разстрѣлялъ, за что его—беднягу—и судили потомъ военными судомъ. Но мы пережили канунъ смерти, ожидаиіе разогрела. И это была великолепная, безумная ночь. Что такое любовь? Я не знаю. Вотъ недавно я
видѣлъ амазонку, а за ней заря, знаете?—эти сумасшедшія
красныя крылья на вечернемъ небе. У одного молодого поэта есть сонете про амазонку : когда она промчалась, поэте уиалъ на колени, и весь иародъ вмѣстѣ съ пнмъ. Весь
мріъ должеігь поклониться ей. Весь міръ. Это хорошо. Разв е это не любовь? А вашъ Ибрагпмовъ, когда изиасиловалъ
42

васъ ; разве потомъ, когда опъ пѣлъ Мефистофеля, не звучали у пего въ сердце вашъ голосъ и не виделъ онъ вашихъ глазъ? И въ эти минуты онъ любилъ васъ, этотъ голосистый зверь.
— Ахъ, нѣтъ. Ііете,—сказала Лиза, поднимаясь и протягивая руку :—любовь что-то другое. В ъ любви есть идея.
А у васъ, Адамовичи, это загадка или пе'сня какая то.
— Вьт посмотрите на меня,—сказали Адамовичи, сжимая руку Лизы и заглядывая ей въ глаза :—посмотрите, какой я нескладный : это меня любовь расстроила, свела меня съ ума: такъ я и живу теперь чудакомъ...
— Послушайте,—сказала Лиза, перебивая Адамовича,
приходите, пожалуйста завтра къ Погодиными: они васъ
звали. Это единственный домъ, г д е я бываю, но и тамъ мне
трудно, а ст» вами мнѣ будете легче.
— Хорошо,—сказали Адамовичи просто :—приду.

У.
Дача Погодипыхъ стояла на высокомъ берегу. Отъ огней на террасе и фоиариковъ въ саду все вокругъ
казалось черными, какъ бархате: люди появлялись, какъ
фантомы, въ освещсішомъ кругу и вновь пропадали во мрак е неожиданно и таинственно. И на р е к е было черно. Только одна серебряная лунная полоса струилась и какъ будто
пела свою тонкую речную песшо. Где-то внизу, около берега. стучали лодки о сваю и глухо звякала цепь.
Адамовичи былъ слегка пьяни отъ этихъ огней въ темномъ саду, отъ струйнаго речного пѣнія,. отъ луиныхъ годосовъ, которые звучали то здесь, то тамъ; девушки смеялись и говорили что-то милое и несвязное, и было пепріятпо, когда грубые мужскіе голоса перебивали ихъ женственный лепетъ.

Добрышшъ говорили о литературе, захлебываясь и жестикулируя.
— Что такое реализмъ? Это — случайная
мозайка
случайныхъ наблюдеиій. Моя душа—вотъ источники моего
творчества. О какой правдѣ вы мнѣ говорите? И что значить правдивым краски? В ъ моей душѣ все, и золото, и
лазурь, и лиловые прахи...
— Уйдемте, уйдемте отсюда,—говорила Лиза Штериъ
Адамовичу, увлекая его прочь отъ Добрынина и молодыхъ
людей, которые спорили съ ними.
— Боже мой,—говорили Адамовичи Лизѣ,—Боже мой !
Какіо странные глаза у этой Вѣры Дмитріевны. В е д ь , хозяйку дома зовутъ Вѣрой Дмнтріевной, неправда ли?
— Да, ее зовутъ Вѣрой Дмптріевной. Но почему вы такъ
волнуетесь?
— О, н ѣ т ъ , я не волнуюсь. Напротивъ, я очень спокоенъ Я почти счастливь, дорогая Лизавета Григорьевна. Я
спокоенъ. Мнѣ кажется, что я тихо погружаюсь в ъ
теплый голубой бассейпъ. Я знаю, что я иѣсколько смѣшонъ,
когда я дѣлаю это сравненіе, которое вамъ кажется, быть можетъ, натянутыми. Но что жъ дѣлать? Впрочемъ, я совсѣмъ
не сантименталенъ, и я надѣюсь, вы вѣрите этому.
— Д а ; я этому вѣрю,—говорить Лиза Штернъ задумчиво :—но вотъ она идетъ сюда.
— Но зачѣмъ вы уходите, милая Штериъ ?—говорить
Адамовичи, но глаза его устремлены на Вѣру Дмитріевпу,
которая идетъ по дорожкѣ прямо на пего.
Вѣра Дмитріевиа смотритъ на Адамовича ласково и печально и тихо говорить :
— Я васъ гдѣ-то видела, Юрій Николаевичи, но я не
знаю, г д е . Я запомнила ваши глаза, Юрій Николаевичи.
— Можетъ быть, это было на заре,—невнятно и смущенно бормочетъ Адамовичи.
Но оиъ уже скоро овладели собой и говорить уверенно :
— Да, это было на' вечерней зарѣ. На васъ была амазонка и вы скакали на воропой лошади. Развѣвалась ваша
44

длинная вуаль, какъ прозрачным крылья. Какъ двѣ' пары
крыльовъ—красным у зари и темным у васъ. Вы очень надменно держали поводья. А вотъ теперь вы стоите здесь рядомъ и, говорите со мной снисходительно и любезно, но я
знаю, что ваша надменность пе исчезла Тамъ, на сердце,какъ орлица, она свила себѣ недоступное гнездо. Она машетъ
крылами надъ бездной.
— Простите меня, Юрій Николаевичи, но мпѣ ваше сравпепіе кажется напыщенными. Это все слишкомъ торжественно для меня, право. Я очень простой и безпомощный человѣкъ.
— Что то королевское есть въ простоте вашей,—съ нстсрпѣливымъ восторгомъ говорить Адамовичи и старается
заглянуть ей въ глаза.
— Какъ это странно, то, что вы говорите мнѣ,—нерешительно говорить Вѣра Дмитріевна и далее отстуиаетъ отъ него
одинъ шаги :—Нѣтъ, пе пугайте меня необыкновенными жестами, пойдемте вотъ сюда.
Они подошли къ ограде. Внизу, около берега плескалась
темная рѣка, а посредине то угасала, то вновь загоралась
лунная полоса.
— Кажется, пароходъ идете,—сказала В е р а Дмитріевпа,
прислушиваясь ;—пойдемте впизъ, къ р е к е .
Они тихо отворили калитку и пошли но крутой и скользкой тропинке, в е р а Дмитріевна доверчиво протянула Адамовичу руку, и когда маленькая и теплая рука ея очутилась въ его р у к е , странная радость вольной птицей забилась у него въ груди.
— А я многое слышала о васъ, мігЬ про васъ разсказывала Лиза ІПтернъ. А что вы не тосковали тамъ, в ъ т а й г е ?
—Ахъ, ігЬтъ, ігѣтъ, я совсемъ не тосковали. И почему
я стали бы тосковать? Это—великолепная пустыня и жить
въ ней такъ радостно...
— В е д ь , вы жили тамъ не одинъ? Или какъ?—спросила В е р а Дмитріевна неожиданно для себя и попыталась
освободить свою руку изъ руки Адамовича.

Адамовичи на мгновенье задумался ; но все-таки сказали
твердо и увѣреыно :
— ІІѢтъ, я жили одиыъ, совсѣмъ одшгь.
В д р у г ъ Вѣра Дмитріевпа разсмѣялась звонкими, стеклянными, молодыми смѣхомъ :
— И вамъ не страшно было одному?
— В ъ с а м о м ъ д ѣ л ѣ идетъ пароходъ,—-сказалъ глухо Адамовичъ, но отвѣчая на вопроси Вѣры Дмитрісвпы.
Свистѣлъ пароходъ и бороздили мракъ зелеными огпями. Повѣялъ вѣтсръ съ того берега и почудилось, что хоръ
ноетъ,
— На пароходѣ поютъ,—сказала Вѣра Дмитрісвна
и
сдѣлала іпагъ къ рѣкѣ.
— Ахт., НО упадите вы,—сказалъ Адамовичи и крѣико
сзкалъ руку Вѣры Дмитрісвны.
По Вѣра Дмитріевиа торопливо освободила свою руку
и, не глядя на Адамовича, прошептала какъ будто самой
себѣ :
— Странный исторіи разсказываютъ про васъ, Юрій Николаевичи, страішыя исторіи...
— Но Боэке мой ! Что зке могутъ разсказывать про мен я ? Что?
; ' • '
)
— Пойдемте къ людямъ,—перебила его Вѣра Дмитріевна и торопливо пошла къ калиткѣ.
Ile торрасѣ были иакрытъ большой столъ и узко садились ужинать.
— Куда ты пропала, моя милая?—сказалъ пызкенеръ
В ѣ р ѣ Дмитріевнѣ :—мы уже проголодались.
Среди гостей были Рыжій. Его всѣ звали товарищами
Апдроемъ.
" .
— Товарищи Андрей. Я пыо за здоровье нашихъ обіцихь
друзей,—сказала Вѣра Дмитріевна и чокнулась съ Рыжими.
— Мы, казкется, съ вами знакомы,—сказалъ Адамовичъ
Рызкему, но товарищи Андрей сдѣлалъ видъ, что не слышитъ, и отвернулся.
46

— Вѣра Дмитріевна, какъ у васъ глаза блестятъ,—сказала Лиза Штернъ не то съ упрекомъ, по то с ъ грустыо.
— Это потому, что миѣ весело. ГОрій Николаевичи Адамовичи развеселили меня. Оиъ рассказывали мнѣ про тайгу разныя странный нсторіи и увѣрялъ, что тамъ не бываетъ скучно.
— Ахъ, да. В ѣ д ь , вы были въ Якутской области,—вмѣшался въ разговори сами ІТогодинъ, любезно улыбаясь и
поблескивая бѣлыми зубами,—разсказкитс нами что-нибудь...
Это интересно...
— А х ъ ! Право, я ничего по могу,—бормотали Адамовичи не безъ смущенья :—какъ я могу разсказать? Я плохой новѣствователь...
— А что Якутки—хорошснькія?—спросила молоденькая
блондинка съ чуть влажными утомленными глазами н нескромными улыбающимися губами.
— А вы не знакомы еще?—сказала В ѣ р а Дміггріевна, —
познакомьтесь, Адамовичъ. Это моя подруга. ІІаша талантливая актриса Любочка Трубникова.
— Очень ради, очень ради,—съ непонятными восторгомъ
говорили Адамовичъ, больно пожимая маленькую руку, протянутую ему черезъ столъ.
Любочка громко засмѣялась в ъ лицо Адамовичу:
— Почему вы такъ обрадовались нашему знакомству ?
В ѣ д ь , вы но знаете меня? Ахъ, какой смѣшной. Но вы очень
больно жмете руку.
— Простите меня, Б о г а ради,—сконфузился Адамовичъ
и безпомощио посмотрѣлъ на В ѣ р у Дмитріевиу. Но В ѣ р а
Дмитріевна отвернулась отъ него и о чемъ то оживленно разговаривала съ товарищемъ Андрсемъ.
— Мы слушаемъ васъ,—говорила Любочка,—слушаомъ.
Господа, виимапіе. ІОрій Николаевичи Адамовичъ разсказкетъ нами что-нибудь про тайгу.
— Какъ это страшно, когда всѣ слушаютъ,—съ искренней печалыо сказалъ Адамовичъ :—и въ сущности, что я
могу разсказать? Какое-нибудь маленькое воспоминаніе...

Но, в ѣ д ь , это такъ трудно—передать самую суть. Ну воть
представьте
себѣу
папримѣръ,
весну,
когда' два-три
дня
сошелъ
на
буграхъ
и
иолянахъ с н ѣ г ъ .
Вы
бродите безъ мыслей в ъ головѣ ! и съ какими то сладостными
томленіемъ в ъ сердцѣ. Вамъ кажется, что вся тайга в ъ весешіемъ серебрѣ и улыбается вамъ. Вотъ вы сошли съ Медвѣжьяго Косогора и спустились в ъ Нижнюю Тайгу.
И вдругъ—пѣніе, такое же серебряное, к а к ъ тайга - , и
звуки бубна, отъ которыхъ кружится голова.
—«Кто это ?»—думаете вы и к а к ъ завороженный идете на'
эти звуки. В ы идете па югъ, но неожиданно бубеиъ з в у ч и т е
на сѣверѣ ; вы повертываете, туда, но черезъ минуту вамъ кажется,. что звуки лстятъ съ запада. И такъ вы кружитесь в ъ
сладостномъ и тревожномъ дурмаиѣ.
— Это было съ вами ?—перебиваетъ Любочка Трубникова.
— Да, со мной. Тогда я пошелъ все по одному направленно, стиснувъ руки и стараясь не смотрѣть по сторонами. В и жу,- передо мной дымится голубая полянка. «Ахъ,—думаю
я — з д ѣ с ь кто нибудь шаманить.» И в ъ самомъ д ъ л ѣ мнѣ чудится какая то маленькая фигурка, и я уже простираю къ.
ней руки. Но когда я подхоягу, тумаиъ расползается голубыми клубами в ъ разныя стороны и никого нѣтъ : только маленькая березка тихо дышитъ мнѣ в ъ лицо едва проснувшимися вѣтками, еще не убранными листвой. А бубенъ звучитъ г д ѣ то дальше... Д л я меня очень ваягно то, что я но
узнали тогда, кто это ударяли в ъ бубеиъ и п ѣ л ъ в ъ этой
сорсбряиой весенней тайгѣ, по развѣ ; вамъ, господа, можетъ
быть интересно, мое тогдашнее настроеніе ?
— Нѣтъ, отчего яге. Это любопытно,—сказалъ Погод и н ъ : — т а к а я странная галлюцинація...
— Нѣтъ, н ѣ т ъ разскаягите еще что-нибудь,—сказа'ла Любочка Трубникова.
— В ы говорите галлюцішація,—обратился Адамовичи к ъ
Погодину :—очень можетъ быть, но я этого не думаю. Миѣ
представляется тайга, ягивой и таинственной—и Б о г ъ знаетъ, что в ъ ней творится. Вотъ у меня былъ одинъ товарищи.

Къ нему пріѣхала жена изъ Россіи. И что ж е ? Онъ стали
ревновать ее к ъ тайгѣ. И въ самомъ д ѣ л ѣ жена его однажды
заблудилась в ъ ней, по мнѣ думается, что это неправда:
тайга завладѣла бѣдной женщиной, и та, безвольная, покорилась ей. В ы говорите «странно» и смѣетесь, но развѣ вся
наша жизнь н е п о х о ж а на странную повѣсть съ таинственной
развязкой? Про моего друга разсказывали небылицы: оудто
бы онъ изъ ревности убилъ свою жену. Что за вздоръ. ина
просто пропала в ъ тайгѣ. И мой д р у г ъ до сихъ поръ не
знаетъ, ягива она или нѣтъ— А х ъ , какой романтизмъ,—сказала В ѣ р а Дмитріевна
не то насмѣшливо, не то грустно.
Но Адамовичи продолягалъ:
— Пусть романтизмъ. Я не знаю, что это такое, по вы
представьте себѣ человѣка, который бродить сами не свой
и ему вездѣ чудится та, которую онъ любили. И к а к ъ сладостно и страшно никогда не знать—встрѣтишь ты ее или
иѣтъ.
— А что яге д р у г ъ ваши,—неоягидаино спросила л и з а
Ш т е р н ъ : — что яге онъ не влюбляется больше ни в ъ кого?
— Я но знаю, что такое влюбленность. В ѣ р а Дмитріевиа !
В ѣ р а Дмитріевна покраснѣла и глаза ея сдѣлались влажиыми.
Неоягидаино вмѣшался в ъ разговори товарищи Андрей :
— Какъ господинъ Адамовичи любить эротическія темы.
Недавно онъ у в ѣ р я л ъ меня, что революція тоже прекрасная
дама и будто бы в ъ нее моягно влюбиться.
— О, это—опасная мысль,—сказалъ Погодинъ серьезно—
вотъ такія теоріи—настоящій ядъ для реальной политики.
Но,; господа,- когда же мы перестанемъ быть романтиками?
' Но уягъ Погодина не слушали : стали вставать изъ за стола и прощаться.
Долженъ были' подойти пароходъ и спустить лодку :
большой компаніей ѣхали в ъ городъ : и Добрыиинъ, и Лиза
Штернъ, и Любочка Трубникова, н товарищи Андрей, и Адамовичи, и еще нѣсколько деловѣкъ.
1
49
*
'ß '

Со смѣхомъ прыгали съ мостковъ въ лодку. Запѣли подъ
звѣздами.
В ъ лодке было тѣсно; сидели, прижавшись другъ к ъ
другу. Любочка Трубникова рядомъ съ Адамовичемъ, и ему,
казалось, что она нарочно касается его своей ногой.
И на пароходѣ пели, не смущаясь посторонними. Лица у
в с ѣ х ъ то темнели, то серебрились отъ луны, и все стало таинственнымъ. Хотелось мучительно вспомнить что-то. II безсонно и сладостно томилось сердце.
Когда пріехали в ъ городъ и по шаткимъ ступенями поднимались на высокій береги,, товарищи Андрей догнали Адамовича и пробормотали ему на ухо :
— Завтра вочѳромъ въ девять часовъ приходите на Зарѣчинскую улицу въ домъ Савельева. Спросите Степаныча.

вергіьй

Б Е 3

ûhpeiemoeb.

С И

1Е".

Стихотвореніе.

Ч

Б ѳ з с и л і е,
ІІолузавядшій хвощъ на дремныхъ берегахъ,'
Недвижные стволы на поблѣдиѣвшемъ небѣ.
И мнится, я давно въ томительномъ гребѣ,
A гдѣ-то далеко мой позабытый прахъ.
Безпечный, о зачѣмъ в ъ обманчивыхъ мечтахъ
Я , бренный возлюбивъ, забылъ о вѣчиомъ х л ѣ б ѣ !

Осепнимъ золотомъ горитъ багряный листъ,
Убранствомъ золотыми на гробовомъ покровѣ'.
Перистыми облакомъ сокрытъ въ небескомъ кровѣ
Тоскующій закати, иетлѣниый аметисгъ.
Т а к ъ 'томный богъ любви, задумчивый флейтистъ,Скрываетъ сладкій зовъ в ъ одномъ прощальномъ словѣ.

Я , обезсиленный, ступаю в ъ тихій доли.
Нерадостенъ мой путь, свершаемый безъ цѣли.
Его божественный не краситъ звоігь свирѣли,
И путеводный смолки зиждительный глаголи.
Такт

благовонный лѣсъ мѵротеченіемъ смолъ

Не в ъ силахъ оживить давно истлѣвшей прѣли.

-

%Тр. Ллѳкс.

%ЗСик. сШолстой,

О Д Н А Ж Д Ы

НОЧЬЮ"

РАЗСКАЗЪ.

Однажды ночью
Передъ очагомъ, г д е в ъ трубе вылъ вѣтеръ, заглушая
иногда шумъ дождя, сидѣлъ в ъ нижнемъ б ѣ л ь ѣ , поднявъ
оетрыя колѣші, Ивапъ Балясный и для развлечены гляд е л и на кончикъ утинаго своего носа, то правыми глазомъ,
закрывъ л е в ы й , то наоборотъ.
— А вотъ бы с у м е т ь разставить глаза врозь,—подумали
Ивапъ Б а л я с н ы й , - т о г д а можно в и д е т ь то, что направо, и
то, что налево, сразу.
Но, вспомпивъ, что онъ не одинъ в ъ комнате, нахмурили лобъ и спросили сурово:
— Что-жъ ты, молчишь, разсказывай...
У двери в ъ наголъномъ полушубке стояли старый мельники, держа шапку у живота, и огонь очага, когда обрушивалось полено, освещали с е д у ю бороду, глубокія морщины н а лице и выцвѣтшіе глаза, умильно обращенные
па барина.
— Д а я у ж ъ сказывали,—ответили мельники.
— Еще разъ ; да смотри не ври. В ъ эту ночь ты, стало
быть, на мельнице были?
— Т а к ъ и есть,—сказали мельники.—Марина, в н у ч к а
моя, изъ подъ в е н ц а ко мне забегала, больно у ж ъ плакал а ; а я спать л е г ъ .
Голова у старика затряслась, и долго не могъ сдержать
ее мельники

'

'

•• '

••

— Не к ъ добру мне, видно, сопъ присцился: входить
будто старый баринъ—дядюшка в а ш ъ , и говорить : дай мне,
мелышкъ, мучки... К а к ъ же я вами, говорю, кормилецъ,
дамъ—мука у меня мужицкая... А онъ наклонился иадъ

сусѣкомъ и тяжело вздыхать с т а л ь : эхъ, говорить, ^ельники, одна мука—что мужицкая, что господская!
да
вдругъ какъ завоетъ и кафтанъ на немъ нарусітовый землей покрылся.
Проснулся я отъ страха и думаю: к ъ чему сонъ? Д
такъ то вышелъ на волю и слушаю. Чуется мпѣ—не къ
добру вѣтеръ въ полыми свищетъ; поглядѣлъ я, а у мельницы крылья завертѣлись ; завертѣлись. милый баринъ, сами
собой...
. '
• ' Вотъ въ это время изъ темеии на меня и палетѣлъ конь ;
я его отпрукалъ, а оиъ вскочили на дыбки, гривой махнули и пропали.
Мелышкъ переступили съ ноги на ноги и развели руками :
— Толыф я и видѣлъ... А баринъ' хорошій былъ, одинъ
разъ только и побили меня.
— Къ чему же ты коня приплели ?—воскликнули Иванъ
Бал ясный.
— А какъ-же; примѣтилъ я къ хвосту у коня пе то
куль былъ привязапъ не то еще что; очень я усомнился...
— Ахъ ты,—сказали Балясный,—я знаю, что ты главный убійца.
— Мы не убійцы,—отвѣтилъ мельники,—этими не занимаемся...
— Ну ладно, позови Прова.
И, пока ушедшій мельники шептался, вздыхая, за дверью, подмигнули, самъ себѣ Иванъ Балясный, сказавъ :
— Я увѣренъ, что почтенный мой дядюшка прогуливается теперь по райскими садами. Хотя вѣрнѣе лрипекаютъ его черти на сковородѣ желѣзными ложками. Но всетаки таинственно, чортъ возьми, пропалъ старый плутъ...
Послѣ этихъ .слови, вошелъ толстый и высокій мужики
ГІровъ въ чулкахъ. IIa щекахъ росла у него рыжая бородища, за которую и дразнили его мальчишки:
58

«Баринъ Прова спросили,
ГдѢ ты бороду красили?
Я ни краской, ни замазкой,
Я на солнышкѣ лежали
Кверху бороду держали».
-

Ты кучеръ?—спросили Иванъ Балясный сурово.

Провъ поморгали рыжими вѣками и неожиданно тонкими голосомъ отвѣтшгь:
- Кучеръ я ; съ покойными бариномъ ѣздилъ, дарствіе
емѵ небесное.
_
А ты почему знаешь ? - б ы с т р о повернувшись, спросили Балясный.
Но Провъ только моргали, и опъ добавили :
_ Изъ конюшни пропала лошадь, г д ѣ она?
_ В и н о в а т ъ , - с к а з а л и П р о в ъ , - о н и убѣжали.
- Вотъ я тебя в ы с ѣ к у .
Какъ милость будетъ.
- Мошенники ты, П р о в ъ , - с к а з а л и Б а л я с н ы й , - и мельпикъ мошенники, у пего каждую ночь, говорить, па мельницѣ старый баринъ кричитъ. Ну, а что-же ты видѣлъ в ъ
ТПТТЧ БР^ІѲТУЬ Х

Провъ тоскливо поглядѣлъ барину на животъ и стали
разсказывать.^ ^
^ п о с ы л а л ъ дядюшка Балясный за Провомъ чтобы опъ на полу у порога играли пѣсни на тонкій
голоси; самъ же баринъ в ъ это время сидѣлъ на кровати,
слушали, пригорюнившись, и пили в и н о . - Г о л о с ъ у тебя
очень жалобный,-говаривали баринъ, перебирали сухими
пальцами четки и посылалъ Прова узнать, нѣтъ ли на д е ревпѣ сегодняшней молодки.
Такъ было заведено, что крестьянскихъ дѣвушекъ послѣ вѣнца отводили на первую ночь къ барину, который
любили, чтобы отъ чистаго ихъ дѣвичьяго тѣла пахло еще
и церковными ладоиомъ.
— Ага, пріятио !—прервали разсказъ Иванъ ЬалясныЦ
Ou

и, щ е л к н у в ъ языкомъ, п о г л я д ѣ л ъ налѣво в ъ уголь,, г д ѣ
падъ кроватью в и с ѣ л ъ нортретъ, изображающей старичка
небольшого роста, молитвенно поднявшаго мутные глаза
г о р ѣ ; лицо было сухое и постное,, в ъ рѣденькой бородѣ, и
на губы только не пожалѣлъ художники алой краски.
— Марина, Мельникова в н у ч к а , приглянулась барину
-продолжали Провъ,—какъ в ъ нолѣ вишневый кустъ.
Замучили они меня — духовные стихи п ѣ т ь ; я ною, а
онъ усмѣхается : скорѣе бы, говоритъ, Провъ, постъ прошелъ, просватаемъ мы телочку. И просватали. Д к а к ъ отъ
в ѣ н ц а привези я ее ночыо, пала она на ноли, не х о ч у , кричитъ, стараго, лучше умереть, н все на себѣ изорвала.
А о'аршгь, к а к ъ селезень, около нея хлопочетъ; раздѣлъ
совсѣмъ и головой трется.
Поголосила

Марина и затихла, глядитъ к а к ъ безум-

ная. Т у т ъ с ъ ней и порѣщили.
Провъ не окончили и, повалившись в ъ ноги, помелъ
бородою ноли...
— Отпустите меня, батюшка, мочи н ѣ т ъ . . .
— А ты т у т ъ при чемъ ?—спросили Иванъ Балясный.
— Мужъ я, Марининъ то...
— М у ж ъ ' . — у д и в и л с я Балясный,—видишь ты... Ну, а
куда-же лошадь д ѣ л а с ь ? . .
— Не знаю; должно быть, баринъ ночыо сами се взяли ; а у насъ болота кругомъ, долго-ли до г р ѣ х а .
— Тебѣ завтра покажутъ болото,—крикнули Иванъ Б а лясный,—завтра с у д ъ пріѣдетъ. Пошелъ вонъ !
И, когда остался одшгь, прищурили Иванъ Балясный
глаза, пріятно улыбаясь и с к а з а л ъ :
— На с в ѣ т ѣ все чудесно ; вотъ в ъ Тамбовѣ прошлый
годъ побился одинъ офицеръ объ закладъ, что не выходя
изъ номера, выпьетъ боченокъ рому...
И ч т о - ж е , па
третій день услыхали товарищи его рыканье и крик и : по всей
гостиниицѣ
пошелъ
смрадъ,
а
когда
вбѣжали к ъ офицеру, не осталось отъ него ни зерна,
60

только в ъ стѣпу воткнута была шпора, которой отляпівался онъ отъ змія... В с ѣ очень удивились.
Т а к ъ - ж е и дядюшка пропали.
—" Поднявшись - подошелъ Иванъ Балясный къ постели,
провели рукой по бѣлымъ простынями, горячими отъ близТюти очага, и, посуча ногами, крикнули :
— Эй, послать сюда д ѣ в к у !
И, когда скрипнула дверь, прибавили:
— Раздѣнь меня и почеши спину.
—

Но вошедшая остановилась по д в и г а я с ь , и й в а и ъ Б а -

лясный раскрыли ротъ, г л я д я па ея красоту.
Бедра у д ѣ в у ш к и были щирокія, на высокой груди
складками разбѣгалась рубаха, перевязаттая красной лентой, и голыя до локтей руки придерживали косынку, накинутую на плечи.
тт™ттггА лицо! Г л я д я н а него пуще засучили ногами Иванъ
Балясный : не лицо это было, а румяное поле, только глаза потуплены и в ъ у г л а х ъ г у б ъ горькая складка.
— Какъ тебя з о в у т ъ ? - с п р о с и л ъ Балясный...
— М а р и н а , - о т в ѣ т и л а она т и х о , - ч т о прикажете!
_

Т а к ъ это ты дядюшку и з в е л а ' . - в о с к л и к н у л и

онъ

весело и. подскочивы ущипнули Марину за щеку.
— Оставьте,—сказала Марина.
_ Ну н ѣ т ъ , не о т с т а н у , - и , охвативъ Марину за круглый плечи, повалился Иванъ Балясный на посте л ь , - в с е
про тебя знаю, красавица; вотъ завтра пріѣдетъ с у д ъ , зас у д я т ъ васъ с ъ Провомъ да мельникомъ; плетью поглад я т ъ и на румяную щечку прижгутъ каленое клейме> И
пойдете вы по Владиміркѣ' столбы считать... Нравится?
Марина присѣла на кровать, низко опустивъ г о л о в у :
Невинна я . . .
- В с ѣ улики на тебя, не отвертишься; а я з а х о ч у —
чиста будешь.
Что вамъ отъ меня н у ж н о ? - с п р о с и л а Марина.
А ты раздѣыься, ложись в ъ постель; у з н а е ш ь , .что
нужно.

Марина метнулась, в ъ ужасѣ иоглядѣвъ на барина;
щеки ея покрылись матовой бѣлизной и губы открылись.
— Здѣсь нельзя, баринъ; нехорошо здѣсь.
Но Балясиый, крѣпко охвативъ Марину нодъ грудями,
приподнялся и подѣловалъ ее в ъ ротъ.
Маріпіа вскрикнула и, склонясь на подушку, откинула голову, тогда какъ. пышное ся тѣло прижалось...
— Рубашку СНІІМИ, Марипушка, •сними,- —забормотали
Иванъ Балясиый, и безусыя губы его, зкелтыя отъ табаку,' вытягивались, какъ у утки.
— Я тебѣ, Марипушка,' два рубля подарю, а утромъ
со мной чай будешь пить и обѣдать тебя позову.
И, казалось Балясиому—умирастъ Марина отъ страсти и страха, не въ силахъ Долѣе противиться.
В ъ это время стукнули в ъ стекло, и, вскрикнувъ, вырвалась, Марина и встала посреди комнаты,, в с я дрожа...
— Кто тамъ ?—закричала она не своими голосомъ, вглядываясь въ темное окно...
Иванъ же Баляспый съ головой залѣзъ поди одѣяло,
по, слыша, за окномъ знакомый голоси,' расхрабрился и, выскочивъ изъ постели, раскрыли раму, такъ, что влетѣли
вѣтеръ и дождь, и затопали ногами :
— Пошелъ, на кошошню, Провъ, вотъ я тебѣ!..
Мокрый и сутулый мужикъ медленно повернулся и,
отойдя нѣсколъко шайовъ, с ъ воемъ упалъ въ грязь, а
Ба'лясный захлопнули окно...
— Можетъ быть, это не Провъ были,—сказала Марина г л у х о , — и не человѣкъ...
— Долго ли ты кобениться будешь ? — к р и к н у л и Балясиый и ударилъ Марину по щекѣ'.
Медленно прикрыла! д ѣ в у ш к а ладонью побитое мѣсто и
подощла к ъ постели, разстегнувъ у рубашки грудь.
Долго еще тлѣли в ъ очагѣ угли, свѣтъ отъ нихъ скользили по бѣлымъ стѣнамъ, и, г л я д я с ъ тоскою передъ собой,'
слуша'ла Марина вой вѣтра', говоря:
62

— Засудятъ они... тошно мнѣ... эхъ ты, баринъ!

И, склонясь, вглядывалась в ъ длинное лицо Ивана Баляснаго, с ъ утиными носомъ и бѣлыми рѣсиицамп, в ъ забытьи лежащее на подушкѣ.
— Вотъ и тотъ такъ-же спали,—продолэкала говорить
Марина,—совсѣмъ похозкій. И у меня рука на него поднялась. Сдавила ему кадыки пальцемъ и грудыо легла на
лицо, чтобы пе видѣть.
Страшно было, какъ Провъ его за шею к ъ лошадиному хвосту привязывали, а.потоми, какъ погнали лошадь
в ъ болото, запрыгали оиъ по кочками,, словно мѣшокъ,;
засмѣялась я . . . Смѣшпо стало...
Полозкивъ р у к у , чтобы успокоить часто поднимающуюся г р у д ь , закусила Марина г у б ы , и обернулась, встрѣтивъ полный страха, раскрытый взоръ Ивапа Баляснаго.
Марина поняла, что разговаривала в с л у х ъ .
Т а к ъ , не в ъ силахъ оторваться, г л я д ѣ л и они д р у г ъ
д р у г у в ъ глаза, оба блѣдиые, и то, о чемъ одновременно
думали они, возникало въ темномъ у г л у запологомъ, облеклось плотыо и надвинулось.
Боялись они оглянуться и, можетъ быть, начали кричать неистовыми голосами, но слыша и х ъ ; но, не выдержавъ, забѣгали глаза' Баляснаго, втянули онъ голову в ъ
плечи и обернулся:
Около нихъ, в ъ платьѣ, испачкаыномъ грязью и кровью, со ртомъ, полными земли, стояли, не касаясь пола,
старый Балясиый...
— К у д а ты глядишь, па что ?—закричала Марина, и,
закрывъ глаза, всѣмъ тѣломъ тяжело легла на лицо живому своему любовнику и, томясь смертной тоской, пролежала такъ до утра, чувствуя, какъ окостенѣли пальцы Ива-

%ЗС.

Лумцлевъ.

СТИХОТВОРЕНИЕ.

Все ясно для тихаго взора —
К царскій вѣнецъ и суму,
Суму нищеты и позора,
Я все безпечально возьму.

Пойду я въ шумящія рощи,
В ъ забытый хозяішомъ садъ,
Чтобъ ельники корявый и тощій
Внезапно обрадовали взглядъ.

Тамъ брошу лохмотья и л я г у ,
И буду во снѣ королемъ,
А люди увидятъ бродягу
Съ безкровно-землистымъ лицомъ.

Я знаю, что я зачарованъ'
Заклятьемъ сумы и вѣнца,
И если бъ я былъ коронованъ,
Мнѣ снилась бы степь безъ конца.

сЯ. <3%аменскій,

У

1С

/I

РАЗСКАЗЪ.

К у к л а .

I.
Банковскіе чиновники Назаровъ и Захаровъ жили душа
въ душу на общей квартирѣ, связанные уже лѣтъ пять
общими взглядами, вкусами и похожденіями. Обоими было
по тридцати съ небольшими лѣтъ, имѣли они одігааковыѳ
чины и получали оклады, и даже похожи были немного
другъ на друга со своими закрученными кверху усами и
остренькими бородками. Если и была между ними разница,
то какая-то количественная, «въ полтора раза», какъ говорили
сослуживцы. Имеппо въ этой пропорціи Назаровъ былъ выше
и полиѣе Захарова, и смѣялся громче и аплетитомъ къ жизни
обладали большими, начиная съ ѣды, выпивки,- любви къ
женщинами и кончая мелкими обиходомъ. Напримѣръ, въ общей спалыіѣ пріятелей стояло двѣ кровати, два мягкихъ
кресла, два комода, два платяпыхъ шкафа, причемъ у Назарова кровать была полуторная, кресло особенно большое,
вольтеровское, комодъ старшшаго образца пузатый, шкафъ
двустворчатый, а у Захарова все это было ординарное, обыкповенныхъ размѣровъ.
Духовной разницы между ними вовсе не существовало,
доказательствомъ чему моги служить ихъ общій письменный столъ и книжный шкафъ съ общими книгами въ кабинетѣ. Всюду на балахъ, въ театрахъ, въ рестораиахъ они
появлялись вмѣстѣ, и по улицами, дачными мѣстамъ и городскими скверами любили бродить вдвоемъ, въ вѣчной погонѣ за женщинами, составлявшими главную цѣль и украшен іѳ ихъ совмѣстной жизни.

Если иногда за цѣлый вечеръ 'не удавалось познакомиться
съ новенькими или съ новенькой, чиновники возвращались
домой и пили чай съ пирожными (Назаровъ 3 стакана и 3 птт.
пирозкпыхъ, Захаровъ 2 стакана и 2 шт.). Чаепитіе сопровождалось разговорами йа одну и ту яге излюбленную тему—
о жеищинахъ. Спорить не приходилось. Конечно, женщина
низшее существо, орудіе наслаягденія, не больше. Никакой
духовной связи меягду мужчиной и женщиной существовать не моягетъ. А если бъ любовь заключалась въ духовной. близости, в ъ такъ называемой общности иитересовъ, то
но проще было бы сходиться вмѣстѣ двумъ мужчинами,,; какъ
напримѣръ, Назаровъ и Захаровъ. ЬІѢтъ, всѣ эти разсужденія о д у ш ѣ совершенная ерунда.
И большинство несчастныхъ браковъ происходить оттого,
что супруги требуютъ отъ брачнаго союза больше, чѣмъ онъ
можетъ дать. Никогда мужчинѣ не попять женщины, и въ
особенности женщинѣ не понять мужчины : тутъ все разное—
и методы мышленія, и отправиыя точки, и самая психологія.
Потомт разсуждали о всевозмозкпыхъ матеріалышхъ невыгодахъ брачнаго союза или продолжительной связи, о суетѣ
и сложности семейной жизни, о вопросѣ «дѣтскомъ».
— Знаешь,—сказалъ однажды Назаровъ,—a в ѣ д ь я придумали, какая жена могла бы быть идеальной.
— Какая?—спросили Захаровъ.
— А вотъ догадайся. При этомъ можешь не стѣспяться
в ъ требованіяхъ. Представь себѣ зкеищииу обаятельной
внѣшности, идеально здоровую, абсолютно покорную всѣмъ
твоими требованіямъ, и съ своей стороны нетребовательную
настолько, что содерзкапіе ея можетъ обойтись не дорозке
содеряганія какой-нибудь канарейки. Ну, что бы еще? Да,
самое главное: эта ягешцина лишена всякаго тщеславія и
такихъ, напримѣръ, чу ветви, какъ ревность, зависть. Одними
словомъ это—сама мудрость. Что бы ты ни дѣлалъ в ъ ея
общеетвѣ и какъ бы ты ни вели себя на сторонѣ,—она не обмолвится ни звукомъ. Еще облыне, она простить тебѣ какое
угодно издевательство надъ собой, даже побои. И пакопецъ
72

ты моягешь дерзкать ее хоть поди замкомъ и не бояться ея
измѣны. Н у , догадался?
— Чортъ возьми,—сказалъ Захаровъ, подумавъ,—да такой зкепщины н ѣ т ъ .
— Анъ есть,—воскликнули Назаровъ съ торзкествомъ,—
и мы бы могли ее видѣть у себя, ну, скажемъ... черезъ
мѣсяцъ.
— Почему черезъ мѣсяцъ?
— Надо списаться,- послать денегъ.
— Вотъ видишь,- а ты говорили, что она безісорыстна.
— Надо зке ей на дорогу.
— Ну да, пока на дорогу, а тамъ еще на что-нибудь.
— Сколько яге на дорогу?
— Сколько? Пустяки, рублей 800.
— Ничего не понимаю,—проговорили Захаровъ уяго какими-то обизкеннымъ тоиомъ.
— Эхъ ты,—перестали интриговать Назаровъ,—да в ѣ д ь
зкенщина то не живая, а кукла... Понимаешь? Резиновая.
Дѣлаются такія в ъ Борлішѣ. Ты навѣрное слышали.
— Ф у , ерунда какая,—сказалъ Захаровъ.

П.
Однако резиновая женщина сдѣлалась в ъ пріятельскихъ
бесѣдахъ довольно частой темой. Стоило одному позкаловаться на какое-пибудь повое разочароваиіе, па какое-пибудь
особенное ягенское коварство, какъ другой говорили:
— Вотъ резиновая бы такой гадости не сдѣлала.
Мимоходомъ, какъ-будто шутя, пріятели навели самыя
точныя справки, и оказалось, что заграницей, ио только
не в ъ Берлинѣ, а въ В ѣ н ѣ , на какой-то фабрикѣ дѣйствителыіо мозкно заказать фигуру зкепщины изъ гуттаперчи,
и притоми не очень дорого—около тысячи рублей.
— А не попробовать ли в ъ самомъ дѣлѣ',—сказали Назаровъ -во время одного изъ холостыхъ чаепитій,—а то чортъ
его зиаетъ: сидимъ цѣлый вечеръ сычами. Погода отвратительная, на улицу или в ъ Народный домъ не тянетъ.

— Дороговато только,—говорили Захаровъ.
— II ничуть не дорого, если принять въ разсчетъ ея
преимущества передъ всѣми остальными. В ѣ д ь мы все равно
собирались на рождествсискія наградныя купить піанолу.
Возьмемъ еще по годовой ссудѣ въ кассѣ, вотъ и хватить.
— А вдругъ прншлютъ чортъ знаетъ что. Піанола по
крайней мѣрѣ вещь.
— А женщина не вещь?
— ІІіанолу можно продать, а попробуй продать эдакую
штуку,;
— Да, по ты забылъ самое существенное : у насъ будетъ
идеальная жена, женщина безъ всякихъ признаковъ души,
и —единственный пробѣлъ въ нашемъ съ тобою союзѣ будетъ
окончательно заполнеиъ.
Вскорѣ послѣ иоваго года Назаровъ и Захаровъ получили
въ транспортной коиторѣ длинный и тяжелый ящикъ и перевезли его домой. Какова то окажется эта таинственная
жена, эта блондинка средней полноты и средняго роста, эта
Матильдочка, какъ ее рѣшили окрестить друзья? Несложное приданое, въ видѣ иѣсколькихъ пари чулокъ да тонкаго
шелковаго пеньюара, уже ожидало Матильдочку въ спальнѣ.
Волнуясь, мѣшая другъ другу, поминутно роняя па полъ
то клещи, то молотокъ, стали Назаровъ и Захаровъ распаковывать ящикъ. Отодрали крышку, искромсали ножницами
брезентъ, разорвали бумагу и добрались до стружекъ. Не
прошло минуты, какъ женщина, слегка напоминающая музейную восковую фигуру, искусная комбинація пружинь и
каучука,—лежала на полуторной кровати Назарова поверхъ
одѣяла. А еще черезъ нѣсколько минуть, послѣ тщательной
экспертизы, пріятели въ бѣшеномъ восторгѣ танцовали норедъ кроватью.
— Матильдочка! — кричали Назаровъ,—вы—совершенство ! Ради васъ я готовь послать къ чорту всѣхъ остальныхъ женщинъ.
— Матильдочка!—вторили ему Захаровъ,—клянусь Богомъ, что я совсѣмъ по-настоящему влюбленъ въ васъ.
74

— То ли еще будетъ, Матильдочка!—вопили Назаровъ,
дѣловито засучивая рукава,—когда мы надѣиемъ на васъ
шелковый пеныоаръ и падушнмъ хорошими духами!..
Слегка закинутое личико съ модными локонами прически, съ полуоткрытыми алыми губками и томными засыпающими взглядомъ было неподвижно, какъ будто слегка
посмѣивалось и выжидало, что произойдете дальше.

III.
Прислуга у Назарова съ Захаровыми была приходящая,
и она не оставалась в ъ квартирѣ послѣ ухода пріятелей на
службу. Поэтому долгое время она пребывала въ искреннемъ
заблужденіи, что у ея хозяевъ гостить какая-то странная
барыня, которая лежите, не шелохнется, словечка не вымолвите,; и, хотя какъ будто не спите, однако безъ всякой
совѣсти валяется на кровати.
Недѣли черезъ полторы послѣ водворенія Мати ль дочки,
въ квартиру явился старшій дворники и осторожно, съ извиненіями, попросили насчетъ прописки.
— Иначе ни какъ невозможно. Если бы онѣ хоть выходили иногда, денька черезъ два, или хоть бы когда дома
не ночевали, а то никакъ невозможно.
Съ дикими хохотомъ потащили Назаровъ и Захаровъ
дворника въ спальню.
— Ничего, ничего, ты не стѣспяйся, — кричали они
ему,—ты ей сами объясни! Хотя у пея и пѣмецкій паспорте,
но она поймете.
Дворники упирался.
— Ахъ, что вы, что вы...Извините. Немножечко можно
бы и пообождать. Какъ бы ихъ не стѣснить только. Мы тоже
понимаемъ деликатность.
— Нѣте, у ж ъ ты не отлынивай ! Иѣте, у ж ъ какъ хочешь...
Потомъ дворники стояли противъ одпой изъ кроватей
съ выпученными глазами, тыкали въ воздухъ пальцемъ и
говорили,; запинаясь :

— Это, какъ же это? Какая такая в е щ ь ? Кукла-то кукла, а все же какъ-бы неживой труггь. В ѣ д ь онѣ совсѣмъ
какъ настоящія, только что безъ души. Однако живутъ полторы недѣли безъ видимаго разложенія. У ж ъ вы, господа,
извините, а придется иосовѣтоваться съ околодочнымъ.
— Только ты ему не забудь сказать, что резиновая! —
крикнули в ъ догонку Назаровъ.
Т ѣ м ъ дѣло и кончилось, а легенда о заморской резиновой жеиѣ быстро и упорно распространялась. Не знали о
пей до времени только сослуживцы. Д ѣ л а т ь Матильдочку
общими достояніемъ к а к ъ будто и не разсчетъ. Все-таки
1000 руб стоить.
Время шло. Ж и з н ь Матильдочки тянулась томительпоодиообразио. Цѣлыми днями она лежала на спинѣ съ закинутыми за голову руками. И было даже немного странно, к а к ъ
это она не пополиѣетъ отъ столь безмятежнаго
райскаго
житья.
В ъ одинъ прекрасный день Назаровъ мужественно выдержали н ѣ к і й слегка укоризненный в з г л я д ъ своего друга
Захарова и с к а з а л и :
— Что дѣлать, долженъ признаться, что подиадоѣла.
Главное миѣ ея характеръ разнравился. Чортъ ее знаетъ.
Лежитъ, молчитъ. У ж ъ очень безропотна. Скука.
— Да, : темперамента маловато,—согласился З а х а р о в ь . —
Это оттого, должно быть, что она нѣмка. А кто-то когда-то
захваливали...
Уже совсѣмъ вскорѣ послѣ этого разговора пріятели стояли противъ Матильдочки в ъ г н ѣ в п ы х ъ , угрожающихъ лозахъ и наперебой к р и ч а л и :
— Эй ты, г л у х о и ѣ м а я ! да дѣлай же что-нибудь!.. Стыд и с ь ! . . Р е в н у й ! . . Попроси 25 рублей на шляпку... Ну, хоть
пожалуйся на усталость, или на головную боль!.. У - у , —
чертова к у к л а !
Пришлось устроить генеральный окончательный совѣтъ.
Газсмотрѣли и взвѣсцли вопроси со в с ѣ х ъ стороиъ.
— Извольте видѣть, — говорили Назаровъ,; — идеальная

жена- тутъ тебѣ", казалось бы, и божественная пластика, и
чудесный характеръ, безукоризненпѣйшая простота, п остроумнѣйшеѳ разрѣшшіе проблемы брачнаго союза втроемъ, а
вотъ поди-жъ ты. К л я н у с ь Богомъ, что мпѣ у ж е хочется
общества пе то чтобы какой-нибудь барыньки или пѣвички,а просто непросто самой обыкновенной скотницы Хавроньи.
Ей-Богу.

.

. Q

— З а ч ѣ м ъ же дѣло с т а л о , - р ѣ ш и т е л ь п о сказали Захар о в ь , - п о ш л е м ъ ее сегодня же к ъ чорту.
- А тысяча рублей? Н-да, т у т ъ трудно что-нибудь придумать. Публиковать в ъ газетахъ не с т а н е ш ь : продается,
моль, подержанная идеальная жена... Надо хорошенько обмозговать... Н-да...
— Эврика,—воскликнули они немного погодя,—я нашелъ выходи. Проще простого. Мы ее изловимъ в ъ нарушеніи
супружеской вѣриости. И потребуемъ отъ ея сообщника отступного за разводи.
- А на эти д е н ь г и , - п о д х в а т и л и ' З а х а р о в Ъ - к у п и м ъ ш а П0Л

И послѣ1 долгихъ совѣщаній пріятели составили поистинѣ

адскій планъ.
YI.
Сослуживецъ Назарова и Захарова Плещипскій, избранный обоими друзьями среди д р у г и х ъ сослуживцевъ по тѣмъ
особыми соображеніямъ,- что свободный деньги бываютъ не
у всякаго,- да и не в с я к і й съ ними легко р а з д а е т с я , а у Плещинскаго есть не только деньги, но и піаиола,- на которую в ъ
крайнем!» с л у ч а ѣ можно будетъ вымѣнять М а т и л ь д о ч к у , изящный поляки Плещинскій, с ъ мечтательными лицомъ
и шелковистыми пепельными волосами,- получили такое
письмо :
«Дружище Плещинскій ! Приходи к ъ нами сегодня вечеромъ непременно. Х о ч е т с я поболтать и распить бутылочку—другую вина. Можетъ быть, потомъ предпримемъ сообща какую-нибудь веселую прогулку. Ждемъ часами к ъ 8.

Если мы сами немножко заноздаемъ, то спроси у дворника
ключъ отъ квартиры (будстъ оставлѳнъ для тебя на веякій
случай)».
«Твои Назаровъ и Захаровъ».
В ъ началѣ' девятаго часа Плещиискій прошелъ черезъ
ворота во дворъ, и, поднявъ голову кверху, увидали, ,что
въ окнахъ пріятелей темно. Взявъ у дворника клгочъ,- онъ
проникъ въ квартиру, раздѣлся, засвѣтилъ электричество
въ кабинетѣ и сталъ ждать. Прошло минуть десять. Плещинскій закурилъ папиросу, побренчалъ на піанино. «Однако»—сказали они, поглядѣвъ на часы.
Потомъ отъ скуки онъ прошелся по неосвѣіценной
спалыіѣ, отъ скуки яге щелкнули выключателемъ, и вдругъ
остолбенѣлъ. На широкой Назаровской кровати, залоягивъ
за голову бѣлыя полныя руки, лежала очаровательная молодая ягенщина съ полузакрытыми засыпающими глазами.
— Простите,—сказалъ Плещиискій и попятился назадъ.
Женщина не двигалась и молчала.
Плеіцинскій на цыпочкахъ вернулся въ кабинетъ и тихонько притворили за собой дверь. Постояли, не шевелясь, съ
озадаченными лицомъ. Тишина, кажется все благополучно,
а моги получиться скандаль. «Что же это за' особа—думали
онъ.—вотъ чертовщина, и хозяевъ до сихъ поръ нѣть». Тутъ
—онъ вспомнили, что заягегъ, но не погасили въ епальнѣ'
свѣтъ, и снова тихопыго началъ отворять дверь. Отворили,
и стала, па порогѣ. Съ этой позиціи женщины совсѣмъ по
видать. Но все-таки очевидно, что она спить. А х ъ ! если бы
поглядѣть на нее еще разъ.
Какое прекрасное лицо, какъ глубоки и спокоеігь ея сонъ.
Но можетъ яге она проснуться такъ сразу. У Плещинскаго
начинала кружиться голова. Теперь ему уже хотѣлось,- чтобы
подольше не возвращались его друзья. Онъ наклонился надъ
кроватью, впиваясь взоромъ въ чудесную, невиданную красоту и пьянѣлъ, пьянѣлъ, охватываемый какимъ-то сладкими кошмаромъ. Время остановилось. Онъ дерягалъ красавицу за руку, она спала. Плѳщинскій наклонялся все ниже,
78

ниже. Спить или не спитъ? Слшпкомъ ягиво для пастоящаго
сна поблескиваютъ ея полузакрытые вѣками глаза. Осторожно онъ началъ цѣловать душистое, холодное плечо...
— Теперь пора !—тихо и какъ-то торжественно сказалъ
Назаровъ, беря Захарова за руку и подводя его къ неплотно
притворенной двери (они выягидали цѣлый часъ в ъ кухнѣ',
откуда ими было видно все). Трудно было удержаться отъ
смѣха.
— Браво, браво, браво !—раздались падъ Плещипскимъ
оглушительные голоса,—великолѣпно, нечего сказать!.. Хороши, чорть побери, гость ! Вотъ и довѣрь ему свою квартиру.
Плѳщинскій переконфуженный, обалдѣлый, готовый провалиться сквозь зомлю, а потомъ совсѣмъ обезумѣвшій/ отъ
дѣтски-счастливаго смѣха, согласился на все. Согласился
не только на мѣну, но даже прибавили к ъ вытребованной
у него піанолѣ чистую разницу деньгами—триста рублей.

Лоротковъ,

РЪ ИОПТОР-Ь".
РАЗСКАЗЪ.

ito*

Въ конторѣ.
Иванъ Терентьевичи Чарускинъ стояли въ своей конторф и отдавали приказанія приказчиками. У пего была
комиссіонная контора по поставкѣ всевозможныхъ заграничным» машинъ ; будучи сами инженеромъ, онъ очень
умѣло управляли своими сложными дѣломъ. Приходили по
утрами, становился у своей конторки и просматривали книги. Не торопясь, отдавали приказанія своими служащими,
которые, пршіявъ ихъ отъ него, покорно опускали голов ы и уходили.
Чарускинъ былъ человѣкъ требовательный и строгій,
у котораго патріархалыіыя отношенія хозяина к ъ служащими замѣнпдись желѣзной торговой дисциплиной, выработанной в ъ новѣйшія времена. Тяжело было смотрѣть на
него, когда онъ, прохаживаясь взадъ и впереди по конторѣ, сурово смотрѣлъ на своихъ служащихъ, копавшихся
в ъ г р у д а х ъ всевозможныхъ машинъ, товаровъ. То прикрикн е т е на одного, то на другого, потомъ снова у й д е т е подъ
свой покровъ ледяного сиокойствія, отъ котораго коробило
всякаго, сталкивавшагося с ъ н и м и - в ъ эти минуты. Но бывало, что онъ улыбался, хотя это происходило
довольно
р ѣ д к о ; и тогда все вокругъ него смѣялось. Ложился онъ
с ъ мыслью о д ѣ л ѣ и вставали съ мыслью о д ѣ л ѣ . В с е г д а
опрятный и безукоризненно честный, они д ѣ л а л ъ изъ года
в ъ годъ одно и до же, не разбрасываясь и не строя крупн ы х ъ плановъ. Онъ вышелъ изъ бѣдности, создали дѣло,
за которое крѣпко держался, гордился своими качествами
и своей конторой.
Приказчики были для него только слѣпыми исполнителями его желѣзной воли, терпѣвшей в ъ свое время тоже
немало отъ такихъ-же самовластныхъ натуръ, к а к ъ
онъ,
оправдывавшихъ эту школу соббраженТями дѣлового свойства.

Не зналъ онъ, сколько сарказма и ненависти накопилось
в ъ этихъ «приказчичьихъ» сердцахъ. Не зналъ оиъ, что,я в л я я с ь частью его фирмы, приказчики являются также и
частью Вселепиой, безпредѣльиой Вселенной, г д ѣ его д ѣ л а
и оиъ самъ весьма сомиительныя в е л и ч и н ы .
Стоило только ему выйти изъ своей конторы, к а к ъ
жизнь, подавленная жизнь с л у ж а щ и х ъ , тотчасъ же пробуждалась и давала о себѣ знать.
Вотъ х у д о й Марковъ быстро ходить по конторѣ в з а д ъ
и впереди и что-то шепчетъ.
— Что ты это д ѣ л а е ш ь ? колдуешь, что-ли?—спрашиваетъ его шустрый Г л ѣ б о в ъ .
— Не мѣшай мнѣ,—говоритъ Марковъ, сверкну в ъ разсѣянно своими сѣрыми, глубоко вставленными глазами.
— У в и д ѣ л ъ - б ы тебя хозяинъ в ъ настоящую
минуту,
преподнесъ-бы онъ тебѣ разсчетецъ.
— Р а з с ч е т ъ ? З а что разсчетъ? Не могу-же я весь день
к а к ъ собака работать !
— Работать,—передразнили его Глѣбовъ,,—не в ъ работѣ дѣло, а в ъ томи, что ты себѣ поди носи стихи какіето бормочешь, a чтеніе стиховъ в ъ торговомъ помѣщепіи
строго возбраняется богомъ торговли и промышленности.
— Д а не могу же я, к а к ъ ты, в ъ свободное время сплетни в с я к а г о рода разводить ; теперь в ъ головѣ у меня з а с ѣ л ъ
планъ громадной драмы, и ты тамъ выставленъ в ъ очень
и очень смѣшномъ в п д ѣ .
— Н у , ну !—воскликнули Г л ѣ б о в ъ , - - т ы
извѣстный
х и ы ч ъ , к у д а тебѣ выставлять в ъ смѣшномъ в и д ѣ . Ты меня
выставили, навѣрно, в ъ в п д ѣ страшиаго дракона,
полгирающаго такое явленіе неба, к а к ъ ты. А я вотъ тебя и
безъ драмы выставляли в ъ смѣшномъ в и д ѣ , даже каррикатуру на тебя. О л ь г ѣ Мііхайловнѣ преподнеси.
— Что в ы про меня тамъ разсказываете ?—спросила молодая д ѣ в у ш к а , с и д ѣ в ш а я за ремингтономъ и услышавшая
свое имя.
Марковъ встрепенулся, блѣдное лицо его покрылось

румянцемъ, глаза загорѣлись, горбатая фигурка выпрямилась. Онъ подошелъ к ъ д ѣ в у ш к ѣ и, с ъ сокрытой ыѣягностыо г л я д я на нее, спросили, правда ли, что ей давали
каррикатуры на него.
— Никто мнѣ ничего не д а в а л ъ , — о т в ѣ т и л а Ольга Михайловна, пожимая своими красивыми полными плечами и
с ъ недоумѣніемъ г л я д я па Маркова,—да если бы и дали,
то эта ш у т к а не испортила бы пашихъ отиошеній. Мало
ли, что происходить между своими людьми.
— Что с ъ ѣ л ъ ? выдали самого себя? — подтрунивали
Г л ѣ б о в ъ , — э х ъ ты, драматическая кочерышка, а еще самъ
в ъ герои л ѣ з е ш ь ; будь тѣмъ, что ты есть,—пріемщикомъ
шелка в ъ конторѣ своего хозяина, a драматическія комедіи
тебѣ совсѣмъ не к ъ лицу.
— Эхъ в ы , приказчики, — пробормотали сквозь зубы
Марковъ и, у д а л и в ш и с ь в ъ свой у г о л ь , спрятался за тюками шелка, который ему нужно было еще разсортировать.
Онъ прислонился к ъ тюку, схватили голову обѣими руками
и начали думать о своей драмѣ. О, эти драгоцѣнныя свободный минуты, которыя ему достаются такой дорогой ц ѣ ной! Онъ бы отдали девять десятыхъ своей жизни за право быть самими собой, работать в ъ здоровой атмосферѣ, полюбить хоть рази в ъ жизни и участвовать в ъ томи движеиіи, которое онъ видитъ только изъ окна душной конторы.
— Но отецъ, мать, сестры отъ него ж д у т ъ чего-то, того,
чего дать оиъ не моягетъ по самому складу своего ума и
темперамента. В ъ его ученіи, в ъ его к н и г а х ъ в и д ѣ л н в с е г да что-то лишнее, а к а к ъ только начали смутно догадываться, что у ч е н ь е его в ъ ш к о л ѣ и его книги не в е д у т ъ
непосредственно к ъ заработку, то начали прямо порицать
его занятія.
— Боже, к а к а я борьба и к а к а я буря поднималась в ъ
его бѣдиой д у ш ѣ , когда мать обиягеннымъ тономъ начинала сыпать упреки его школѣ, а ,отецъ строили планы относительно его практической будущности.
— Надо пришпорить его,—говорили отецъ.—Пусть по-

служить и узнаете, что значить зарабатывать свой кусокъ
хлѣба.
И бѣдный мальчики, отрываясь поздно ночью отъ своихъ любимыхъ книги по ботаникѣ и зоологіп и бросаясь
на бѣдную постель, с ъ ужасомъ думали о положеніи мелкаго приказчика в ъ какомъ-пибудь торговомъ заведеніи.
И вотъ,- онъ теперь бѣдный, ничтожный приказчики.
Онъ принадлежность фирмы своего хозяина, онъ конторская мебель.
И его душа, его человѣческая пламенная душа ушла,
укрылась куда-то далеко,"въ какое-то невидимое пространство. И онъ чувствовали, что если .онъ только призоветъ ее
къ себѣ, то его маленькое, забитое тѣло не выдержите и разорвется отъ муки. Зачѣмъ она, эта душа ему, въ его маленькой жизни? Здѣсь она безсильна!
Ее разобьете здѣсь даже окрики хозяина, мелочная яепріятность, удушливый запахи машиннаго масла.
Если же она и выдержите эту школу вѣчной муштровки, то она разорвется отъ тоски или же въ нѣсколько дней
истратится по мелочамъ. Приказчики ! Какъ много унизительнаго в ъ этомъ словѣ А какъ опошлили его! Навѣрное,;
в ъ Англіи, въ Германіи и Франціи слово приказчики не
звучите такъ ужасно, какъ у насъ.
— Что опять грустите? эхъ вы, соня этакая, о чемъ
грустите вы?—прозвучали вопроси совсѣмъ близко отъ 'Маркова. Онъ обернулся. Изъ-за тюковъ товара глядѣли на него
два быстрыхъ глаза, покрытые какими-то нѣжнымъ, умильными туманомъ. Потомъ постепенно выглянули красный носики, большой, расплывшійся в ъ улыбку ротъ съ бѣлыми,
ровными зубами и толстый подбородокъ съ жиденькой бородкой.
— Отстаньте отъ меня, Александръ Петровичи,—промычали сквозь зубы Марковъ, окинувъ пришельца безучастными взоромъ. Но тотъ не унимался.
— Послушай ты старика, Марковъ, брось свою хандру,
до добра она не доведете. Чего недостаетъ тебѣ? Тебя дер86

жатъ, даютъ тебѣ кусокъ хлѣба,—и живи честными и довольными. Я челоцѣкъ немолодой, много видовъ видывалъ
и своими умомъ дожили до того, что постигъ, что ваша'
блажь человѣка г у б и т е . Главное жизнь, а даютъ тебѣ жить,
даютъ у г о л ь — и будь доволенъ. Даже послѣдній бѣднякъ И
тотъ не хандрить, а живете какъ живется и полагается
на волю Божію. И у меня бываюте грустныя минуты, а
сходили этакъ с ъ кумомъ въ праздничный денекъ в ъ
трактирчики, выпьешь рюмочку другую,; посмотришь, какъ
люди живутъ, и благодаришь Господа Бога. Вотъ в ъ твои
годы любили я одоту ; не ѣ л ъ , бывало, не пилъ, и последнюю копѣйку'приберегали для покупки ружья. Семейства
не было у меня, не для кого жить было, такъ вотъ я и
изнывали по охотѣ. Всю недѣшо только и ждалъ праздника, чтобы вырваться на волю,: да побродить немного по
разными мѣстамъ. Страсть 'большую к ъ охотѣ: чувствовали
и не столько старался живность убивать, сколько уйти подальше отъ жилого мѣста и смотрѣть издалека, какъ всякая тварь копошится, хлопочете,; добываете себѢ пропитаніе и славить Творца, Создателя.
Помню я охоту на лебедей. Интереснѣе охоты пѣту. Сядешь в ъ лодку, обставишь себя камышемъ и ждешь, пока
подплывутъ. Лебеди хитрые, чуюте человѣка, а ты сидишь и ждешь, ждешь день, ждешь ночь. И много передумаешь, и много переживешь.
— Хозяинъ и д е т е , хозяинъ идете '.—крикнули кто-то
и в с ѣ насторожились. Александръ Петровичи прекратили
свой разговори, и нѣжномечтательное выраженіе его добраго лица тотчасъ замѣнилось хлопотливыми и дѣловымъ.
Застучала однообразно машина ремингтонъ, защелкали счеты, и приказчики заколотились в ъ своихъ отдѣленіяхъ.
Но тревога оказалась ложной, и вскорѣ былъ обнаруженъ виновники. Это былъ кассиръ, любимецъ хозяина,»
работавшій одинаково добросовѣстно, какъ при хозяин^,
такъ и безъ него, и потому не пользовавшійся любовью своихъ сослуживцевъ. Маленькій, подвижной, онъ постоянно

съ чАмъ-нибудь возился, хотя - бы порой работа была бы
и совсѣмъ ненужной. Чувство нравственной ответственности было у него такъ развито, что, выполнивъ даже блестяще какое-нибудь дело, онъ казался к а к ъ - б ы виноватыми и никогда не былъ доволенъ собой. Онъ постоянно уличали другихъ в ъ разныхъ мелкихъ недостаткахъ и ,злоупотребленіяхъ по д е л у , внезапно озадачивъ ихъ воеклицаніемъ о мнимомъ приходѣ хозяина, и потомъ забавлялся
замАшательствомъ своихъ товарищей. Онъ дошелъ, наконецъ, до того, въ желаніи угодить хозяину, что въ конце
концовъ самъ весь разменялся по мелочами и походили на.
человеческую руину, лишенную не только самобытности,
но и души.
Но в ъ конторе былъ человАкъ, ему глубоко сочувствовавши : это была Ольга Михайловна.
Всегда аккуратная, распорядительная и добросовестная
она считала себя женщиной повѣйшей формаціи и глубоко уважала житейскія достоинства въ мужчинахъ. Поэтому она преклонялась передъ кассиромъ, и, какъ существо слабое въ практической жизни, по самой природе
женщины льнула къ более сильному, сила котораго обнаруживалась такъ наглядно въ сложной работе и въ повседневной деятельности.
Хотя она и была женщиной иной культуры, болѣе
тонкой, но здАсь она придерживалась правили чисто практической жизни и откидывала не касавшіеся дАла интересы, какъ ненужный в ъ жизни балластъ, идущій к ъ ліщу
однимъ школьниками. Съ каждымъ недоразумАніемъ по
дАлу, за каждымъ разъясненіемъ она шла к ъ исполнительному опытному кассиру, который ея уваженіе, можетъ быть,
уже перешедшее в ъ любовь, принимали, какъ подобающую
ему дань.
И последняя иллюзія—чары женственности были тоже подчинены здАсь тупому молоху «дАла», практицизму,
богу мертвыхъ конторъ.
К, Ко/ютковъ.

сЯ. (В. сіринъ.

„Д У Э Л Ь".
Р A3

СКАЗ

Ъ.

Д у э л ь .

I.
Электрическій с в ѣ т ъ , толпа и хриплый басокъ :
Позвольте пройти, пожалуйста!
Толстенькій господинъ в ъ сюртукѣ настойчиво трогалъ
рукой спинку стула, занятаго пѣхотнымъ офицеромъ. Дороги не было. В ъ проходахъ между столиками, заставленными посудой,- пестрѣли безконечвыя группы спииъ, затылковъ и лицъ.
За господиномъ, поддѣвъ его согнутую в ъ локтѣ руку
обнаженной, .бѣлой рукой, стояла его жена, женщина л ѣ т ъ
тридцати,; румяная и строгая. Она нетерпѣливо посматривала
на офицера,- говоря м у ж у :
— Пьеръ, н у - ж е ! . . .
— Позвольте дройти!...—сдержанно раздраженными голосомъ повторили толстенькій господинъ.
Офицеръ доджалъ губы,- смотря в ъ глубину пустой,
ярко освѣщенной сцены, и вдругъ, рѣзко повернувъ голову,уставили на господина мутные, бѣлесоватые глаза. Онъ былъ
мертвецки д ь я н ъ .
— А!?—крикнули

офицеръ, тараща брови и вспыхи-

вая.—Кто такой?
В ъ лицѣ толстяка выступили два маленькія, багровыя
пятнышка. Онъ взялся за спинку стула и, слегка дернувъ
ее,- такъ- что офицеръ пошатнулся, втиснулъ свой круглый
корпусъ между стуломъ и сосѣднимъ столомъ.
Офицеръ грузно поднялся, придерживая хмѣльными
пальцами лаковую портупею сабли, и загородили толстяку
91

дорогу. Дама испуганно замерла и одно мгновеыіе всѣ трое
не донимали, въ чемъ дѣло. Толстяки подумали, что это—
поздняя любезность льянаго человѣка. Самъ офицеръ въ
первое мгновепіе стоялъ неподвижно и чуть было не с ѣ л ъ
снова, но сконфузившись и разсердившись за это на себя,
выдохнули злыми голосомъ:
— Чортъ возьми! В ы что? Вы не можете быть ловѣжливѣе? Нахалъ!..
Ближайшіе досѣтители обернулись, съ удивленіемъ и
предчувствіемъ скандала разсматривая тутъ же торчавшее
раньше, но теперь казавшееся новыми и особенными скуластое лицо офицера съ жидкими бѣлесенькими усами и
хилыми проборомъ на заостренной головѣ. Толстяка, видимо,
передернуло. Онъ измѣнился въ лицѣ, какъ будто вдругъ
похудѣлъ и медленно, задыхаясь отъ волненія, процѣдилъ:
— Эхъ в ы ! А еще офицеръ! На-а-родецъ!
— Что-съ ?—визгливо, дочти рыдая въ приступѣ гнѣва,
спросили офицеръ.—Взять твои слова сію-жъ минуту обратн о ! Ты кто? Взять е г о !
Два оффиціанта, подбѣжавъ, остановились, какъ вкопанные, и затоптались на мѣстѣ, суетясь больше лицомъ, чѣмъ
руками. Публика повскакала с ъ мѣстъ.
Дама, прижимаясь къ мужу, испуганно лепетала:
— Пьеръ! П ь е р ъ ! Мосье, вы...
— Пустите-ка,—рѣшительно сказалъ господинъ, беря
за рукавъ взбѣшенпаго пѣхотшіца.—Вы пьяны, сударь, д а !
— А-ахъ !—взвизгнули офицеръ, отступая назади и,
прежде, чѣмъ кто-нибудь успѣлъ понять, что произойдетъ
дальше, выхватили тускло блеснувшую шашку и медленно
взмахнули ею наискось, сверху внизъ.
Толстяки мотиулъ разрубленной головой, дернулся въ
сторону д повалился грудью на скатерть столика. Паническое,
единодушное
«ахъ !» всколыхнулось
подъ сводомъ и
быстро, гремя опрокинутой мебелью, толпа раздалась въ стороны, образовавъ пустоту с ъ окровавленными человѣкомъ
посредітѣ и застывшей, бѣлой, какъ мѣлъ, женщиной.
92

Офицеръ,- вздрагивая ноздрями и дрожащей рукой засовывая шашку в ъ ножны, тупо смотрѣлъ на кровь. Оркестръ
смолки, все смѣшалось. Д в а полицейскихъ, протискавшись
сквозь быстро возросшую толпу, обезоружили офицера. Онъ
протрезвѣлъ, молча отдали ими револъверъ и шашку и
хрипло дыша, с ъ презрительной улыбкой на поблѣднѣвшэмъ
лицѣ вышелъ, сопровождаемый полицейскими.
II.
Комендантъ, щеголеватый старичекъ, потрогали выхоленными пальцами коичикъ горбатаго носа, и спросили:
— Одними словомъ, вы не могли поступить иначе?
Женисье прямо, по солдатски, смотрѣлъ въ его каріе,живые глаза. Вчерашнее происшествіе казалось ему просто
мелочью, анекдотомъ военной жизни, изъ-за котораго, ей
Б о г у , не стоило подымать исторіи. Кто-то толкнули его,
онъ Б С Н Ы Л И Л Ъ , а пара дерзкихъ словъ окончательно вывела
изъ терпѣнія. Къ тому же, какъ говорятъ, этогь парфюмеръ
живи. Но комендантъ допытывается. -Іто ему интересно
знать? То ли, что во Франціи еще не всякій военный позволить себя манкировать?
— Совершенно вѣрно, г . комендантъ,— увѣренно сказалъ Женисье.—Онъ толкали меня, а на мое требованіе
извиниться, отвѣтилъ дерзостью.
— Что же онъ сказалъ вамъ?
— Онъ... онъ сказалъ,—начиная злиться, жестко отвѣтилъ Женисье,—что я . . . пьяни и... еще что-то... д а ! Онъ
сказалъ :—«на-родецъ !» Это я не могъ принять иначе, к а к ъ
оскорбленіе. Я вспыльчивъ, г . комендантъ, честь мундира,
который я ношу, неизмѣримо выше неотесанныхъ выражений лавочника.
Онъ весь загорѣлся отъ удовольствія и мысленно повторили еще рази эту длинную, безъ запинки сказанную фразу. Комендантъ сочувственно улыбнулся.
— Ну да...—сказалъ онъ,—я понимаю, но... На мнѣ
93

все-таки лежитъ обязанность предупредить васъ, что назначено слѣдствіе. Соціалисты затрубили во всю... Вотъ они...
—комендантъ бойко махнули рукой по направленію къ стопк ѣ газетъ.—Во всякомъ случаѣ я приму мѣры. До свиданія.
Женисье поклонился и вышелъ на улицу съ радостными
ощущеніемъ незримой связи между собой и вѣжливымъ комендантомъ. Армія представлялась ему множествомъ людей
съ такими яге, какъ у пего, гордо бьющимся сердцехмъ;
легіономъ утонченныхъ рыцарей и грубоватыхъ солдатъ,
спаяшіыхъ чувствомъ товарищеской, теплой солидарности
въ дѣлахъ чести и жизни. Они, Женисье, члени великой
семьи, ордена; часть желѣзпаго цѣлаго, шпага Франціи.
Весеннее солнце улыбалось ему съ бульвара нѣгой чиетаго воздуха, зелени и молодыхъ, женскихъ лицъ. Служанки,
встрѣчая офицера, кокетливо оправляли фартуки.
Женисье діелъ, покручивая усы.
III.
Черезъ пять дней, въ квартиру Женисье пришли трое:
поягилой человѣкъ, очень похоягій на раненаго парфюмера;
брюнетъ в ъ пенснэ и бритый, актерскаго типа господинъ
съ тихимъ, вкрадчивыми голосомъ. На карточкахъ значилось :
— Эриестъ Клодъ, архитекторъ.
— Корбильонъ, негоціантъ.
— Жюль Батистъ, нотаріусъ.
Вт. ожиданіц хозяина квартиры всѣ трое сидѣли въ
гостинной, держа шляпы на колѣняхъ, и разомъ поднялись,
когда .Женисье, съ вопросительными и насторожившимся
лицомъ показался в ъ дверяхъ комнаты. Посѣтители пріосанились ; глаза ихъ свѣтились ігакой-то смущенной, непонятной офицеру, рѣшимостыо. Онъ сдеряганно поклонился
и сказалъ:
— Я къ вашими услугами.
— Господинъ Женисье,—торжественно отдѣляя каждое

слово, заговорили Эрнестъ Клодъ,—я братъ того, кого вы
не только ранили, воспользовавшись преимуществомъ вооруженнаго дѳредъ безоружными, —но и оскорбили. Я—прибавили онъ послѣ короткой паузы—полковники в ъ отетавкѣ.
Я требую удовлетворенія.
Онъ крякнули и, вытянувшись, прямой, какъ палка,
залоягилъ руку за бортъ наглухо застегнутаго Ьюртука.
Женисье сдѣлалъ шагъ впереди, вспыхну в ъ подобно
пороховой спичкѣ. Отъ волненія у него перехватило дыхаHie. Д у э л ь ? Чортъ возьми! Но надо сказать что-нибудь язвительное этими господчиками, оскорбить ихъ, какъ можно
больиѣе. Женисье напряги всю силу соображенія и похолодѣлъ чувствуя, что находчивость оставляетъ его. Что-нибудь, все равно и—погрубѣе!
— Драться съ вами я буду, а не удовлетвореніѳ давать
вамъ,—глухо сказалъ онъ.—Вы ходите стадомъ, трусы.
Архитекторъ отвѣтилъ съ убійственно вѣжливымъ оттѣнкомъ дроягащаго голоса:
— Тамъ поговоримъ, сударь. Это не стадо, мальчишка,
а мои секунданты. Пришлите вашихъ.
— Вонъ !—позеленѣлъ Женисье, захлебываясь нервной
судорогой.—Или я разстрѣляю васъ, какъ куропатокъ, клянусь честью!
— По-тише, потише, вы!—пробормотали негоціантъ,
направляясь к ъ выходу.—Это мы еще увидимъ,—заключили
онъ въ передней, возбужденно жестикулируя.
Когда в с ѣ ушли, Женисье, дрожа отъ негодованья,
опустился въ кресло. Этакое упорное желанье создать исторію! Но все равно; онъ прострѣлитъ ему лобъ и баста.
Мстительная ягестокость клокотала в ъ д у ш ѣ поручика. Ему
вдругъ показалось, что онъ окруягенъ врагами, и в с ѣ поклялись мѣшать ему жить. На кой чортъ существуютъ в с ѣ эти
архитектора, купцы, ремесленники, все это дрожащее трусливое стадо, наполняющее улицы? О, если-бы сдѣлаться военными министромъ! Женисье, закрывъ глаза, стали мечтать
о правительственпомъ декретѣ, обязывающемъ в с ѣ х ъ кла95

пяться офицеру. Хорошо также пристреливать, какъ собаку,
на мѣстѣ каждаго, кто осмѣлится нагрубить поручику Женисье. Ну да, онъ былъ п ь я н ь , но это не причина дѣлать
ему вызывающія замѣчанія. И онъ не обязанъ в ъ отвѣтъ
на высокомѣріе учтиво кланяться, извиняясь за то, что сидитъ на своемъ мѣстѣ.
И Женисье мысленно представили, какъ должеиъ былъбы поступить раненый Клодъ:
— Б у д ь т е любезны, господннъ поручикъ, позвольте
пройти.
Именно «поручикъ», чортъ возьми, у него на плечахъ
новенькіе погоны, и каждый, кто не видитъ этого, умышленно "'ставить ни в ъ грошъ достоинство военнаго человека.
Не долженъ ли каждый знать свое мѣсто? Дисциплина в ъ
жизни, какъ и в ъ арміи—вотъ что должно стоять на первомъ
планѣ.
Женисье закурили папиросу и вообразили себя смертельно ранеными револьверной пулей, пулей архитектора. Небо
кланяется и уходить в ъ темноту, страшная боль въ груди
задерживаетъ дыханіе. Все кончено, послАдпія мысли судорожно путаются и ускользаютъ и чувство огромиаго, непоправимаго несчастья выжимаетъ слезы на поблѣднѣвшемъ
лицѣ. Зубы, судорожно стиснутые отъ боли, хрустятъ, к а к ъ
мѣлъ. Его нѣтъ, вѣрно взятый прицѣлъ уничтожили честолюбивый мечты о карьерѣ, знакахъ отличія и веселой
жизни.
Женисье вытянули ноги. Конечно, онъ живъ и будетъ
жить, это все чепуха. Непріятно только вставать рано, безъ
солнца, и Ахать в ъ угрюмомъ настроеніи к ъ назначенному
мАсту. Обманчивая простота и несложность манипуляцій,
лишающихъ человека, согласно правилами поединка, жизни,
традиціонный романтизмъ положенія и привычка к ъ обращенію с ъ оружіемъ, дѣлали для Женисье дуэль актомъ рѣдкаго, возбуждающаго спорта, не болАе. Но мысль, направленная одновременно на себя и противника, безсознательно учитывала худшій исходи. Снова представилось Женисье, что
96

онъ раненъ и вся прошлая жизнь его, благодаря этому,
оказывалась лишенной всякаго смысла, такъ какъ обрывалась, повинуясь капризу случая.
Они медленно обвели взглядомъ уютную обстановку гостиной и ему стало безотчетно жаль любовно пріобрАтениыхъ вещей, китайскихъ ширмочекъ, плюшевыхъ креселъ,канделябръ и бронзовой пепельницы. В ъ широкое итальянское окно рвался пАвучій день юга, голубыя отъ неба стекла
манили жить и самая жизнь сдАлалась в д р у г ъ безконечио
милыми,; невидимыми существомъ,- за которое надо биться
отчаянно, смертными боемъ, безъ размышленія и пощады.
Женисье сняли сюртуки, зарядили барабаиъ револьвера
и,: приелонивъ к ъ у г л у гостішной клочекъ бумаги, начали
упражняться в ъ стрАльбА. Первый выстрАлъ раздался неожиданно громко ; отъ сотрясенія воздуха топко зазвенАлъ
стеклянный абажуръ лампы ; запахло дымомъ. Женисье
выпустили еще пять зарядовъ ; последняя п у л я перевернула бумажку, пробивъ в ъ ней рваное, маленькое отверстіе.
Ъдкій дыми щекотали г л а з а ; Женисье бросилъ револьверъ,
одАлся и поАхалъ за секундантами.
IY.
Безпокойная .тишина разсвАта погасла въ стукА пріАхавшихъ экипажей и озабочеиныхъ голосахъ людей. ВсАхъ
было семь : полковой докторъ, два офицера, сослуживца Женисье, и трое—противная сторона.
Лужайка, выбранная для поединка, примыкала одной
стороной к ъ дубовой рощА,; другой—къ шоссе. Сочная, холодная .трава мочила росой начищенные рейтузы и штиблеты пріАхавшнхъ. Деревья еще спали; в ъ ихъ тумапно- зеленой глубинА прятались провалы мрака, и листва висАла застывшими зелеными ворохами надъ очертаніями полянъ.
СвАтлАющеѳ сонное небо ч у т ь - ч у т ь алАло с ъ востока, словно
тамъ, ; надъ черными крышами поселенія, протянулся изгибъ
розовой нити. Тянуло безветренными холодкомъ, рАдкое чи7

.

97

ликанье птицъ напоминало голосъ разговаривающаго во
снѣ человѣка.
Лейтенантъ съ узкими лицомъ похожій на хорошо
сдѣлаішаго .манекена, отмѣрилъ сороки шаговъ и въ коиечиыхъ точкахъ этого разстоянія воткнули шашки. Докторъ, протирая очки, смотрѣлъ па Женисье и Клода. Противники в ъ ослѣпительпо. чистыхъ сорочкахъ стояли другъ
противъ друга, напомішая только что подпятыхъ съ постели людей. Женисье презрительно кусали губы, съ рѣдкоіі
отчетливостью созпанія понимая все, что дѣлается вокругъ.
Себя, стоящаго откипувшись корпусомъ назади, онъ чувствовали такъ же рѣзко, какъ и другихъ. Было желаиіе
cE(fp'bc кончить неестественное папряягепіе мозга, замершаго в ъ невольномъ оцѣпенѣпіи. Мысль тупо вертѣлась на
рукѣ, держащей револьверъ, па предполагаемомъ волненіи
Клода, на заботѣ казаться какъ можно болѣе равнодушными
и легкомысленными. Лейтенантъ сняли фуражку, вытеръ
платкомъ лысину и закричали:
— Господа, .если вы желаете помириться — еще не
поздно I
В ъ голосѣ ого угадывалось страстное желанье видѣть
не руконожатіе, а кровь. Женисье торопливо сказалъ, боясь
сдѣлать малѣйшуіо п а у з у :
— Нѣтъ !
— Нѣтъ,—повторили Клодъ.
Общее папряженіе достигло высшей точки и передалось
Женисье Онъ почувствовали мертвенное равнодушіе къ себѣ
и тутъ яге съ ягадно вздрогнувшей радостью вспомнили, что
первый высгрѣлъ принадлеягитъ ему. Такъ рѣшилъ ягребій.
Сдерягивая дыханье, поручики подняли револьверъ и
прицѣлился в ъ грудь противника.
Черный затылокъ револьвера, блестя отполированной
мушкой, закрыли какъ разъ середину рубашки Клода. Женисье утвердили руку и наягалъ спуски, холодѣя отъ возмоягности промаха. Внезапная нерѣшительпость отпустила
ого палецъ ; ему показалось, что лрицѣлъ взять не такъ,
98

какъ слѣдуетъ. Мучаясь тѣмъ, что цѣлится слишкомъ долго,онъ снова навели дуло револьвера и выстрѣлилъ, ожидая
немедленнаго даденія Клода.
Архитекторъ .сдѣлалъ рукой неопредѣлениый ягестъ, и
всѣмъ стало ясно, что Женисье промахнулся. Поручики
вспыхнули, рука его тяягело опустилась внизъ и сразу
исчезъ нервный подъемъ, смѣнившись оглушительными стукомъ сердца. Во рту высохло; пальцы чуть-чуть дроягали,
время остановилось.
Розовая нить горизонта разгорѣлась въ полоску и на ней
рѣзко созрѣлъ профиль доктора, подбѣжавшаго к ъ Клоду.
Докторъ, прокричавъ что-то, снова отошелъ в ъ сторону.
Женисье видѣлъ, какъ быстро, увѣренно вскинулась рука
архитектора ; какъ черная точка дула, слегка повернувшись,
холодно остановилась противъ его, Женисье, лица, и слѣпой физическій страхи овладѣлъ поручикомъ. Везсознательно, страстно захотѣлось схватить рукой направленное оруягіе и отвести в ъ сторону. Женисье казалось, что револьверъ касается его лица, нажимаетъ кожу и ждетъ только
какого то таинственнаго сигнала. «Смерть»—тоскливо подумали Женисье, ч у в с т в у я себя маленькими и безпомощнымъ,
какъ связанный. И тотчасъ яге ягивотный уягасъ хлынули
стремительными потокомъ изъ рощи и неба, красной полоски
зари и тупо бѣлѣющей сорочки Клода. Казалось, что выстрѣла не будетъ до т ѣ х ъ поръ, пока поручики пе убѣдится
въ его невозможности, в ъ рѣшеніи Клода не стрѣлять, и тогда
грянетъ внезапно, разрушая несбыточную надежду Женисье
вспотѣлъ, тошнота мутила его. Онъ хотѣлъ
крикнуть:
«Стрѣляйте !»—но стояли какъ парализованный. Черная точка вспыхнула клубкомъ дыма, нанося острый ударь. На мгновенье расплывчатая легкость тѣла смѣнила взрывъ мысли,
и Женисье потеряли сознанье.
Когда онъ очнулся, рѣзкая боль в ъ ногѣ боролась съ
ощущеніемъ огромнаго счастья ягизни. Край солнца рдѣлъ
за отдаленными холмомъ ; блѣдный свѣтъ лоягился в ъ траву,
и все происшедшее противно повторилось сознаніемъ, вплоть
99

до клубка дыма. Женисье л еж ал ъ в ъ радостномъ изумленіи,боясь шевельнуться. Неужели онъ ж и в ъ ? Да, a ізотъ и
докторъ.

сЗл.

— Я живъ ! — глупо улыбаясь, сказали поручики.—Прострѣлили меня, а ?
— Нога...—отрывисто бросилъ докторъ, нагибаясь к ъ
ящику съ марлевыми бинтами.—Ампутаціи не избѣгнитэ.
Ну... живы будете.

сЯенскій.

Только нога. Женисье блаженно посмотрѣлъ вверхъ и
жить калѣкой показалось ему радостными волнующими
счастьемъ,- передъ лицомъ котораго можно разрыдаться отъ
благодарности и восторга.

А. С.

Гринъ.

У

Г

А

(Конеиъ

Р

Викторіи),

Ъ

У г а р ъ.
(КОНЕЦЪ

\

- Л

ВИКТОРІИ).

. . . Я получили письмо изъ того города, г д ѣ жила Викторія, г д ѣ умеръ ты, мой дорогой, бѣдный другъ. Это былъ'
отвѣтъ Серг.ѣя Торскаго на мое письмо, в ъ которомъ я просили его сообщить мнѣ все, что ему было извѣстио о твоихъ
послѣдиихъ д н я х ъ и о твоей смерти... И вотъ, что«я у : щ а л ъ :
Викторія, эта странная дѣвушка, признававшая А л ь к о
одинъ роди любви—сладкое и вмѣстѣ мучителыю'е томлеиіо никогда иеутоляемаго желанія,—довела тебя почтр до
сумасшествія. Т ы ходили за ней, к а к ъ т ѣ н ь , — и если она
разрѣшала—цѣловалъ землю, которой касались ея ноги.
В ъ городѣ говорили о тебѣ : «Вотъ еще одинъ, уже готовый,
каидидатъ на участь инженера Б а х р о в а » , — п о д в е р г а в ш а я с я ,
прибавлю отъ себя, со .стороны Викторіи той же утонченной,
жестокой пыткѣ, не выдержавшаго ея и застрѣлившагося в ъ
прошломъ году... В с ѣ ждали, у д и в л я я с ь твоей выносливости, недоумевая по поводу того, что ты какъ будто еще
иадѣялся добиться у Викторіи того, чего никто отъ нея не
получали... И вотъ, катастрофа, накоиецъ, разразилась...
Тебя и Викторію нашли в ъ номерѣ гостиницы, обоихъ—
мертвыми. Викторія лежала на диванѣ, среди клочьевъ
изорвашіаго на ней платья и бѣлья, со слѣдами удушенія
на шеѣ. Ты-же лежали на полу, у окна, съ прострѣленной
головой. Около дивана, на которомъ нашли Викторію, за
ширмой, на умывальпомъ столѣ, стояли мѣдный самоварный
подноси съ грудой истлѣвшихъ углей. Стекла в ъ окнѣ были
выбиты...

л 03

Эти короткія, неполный данныя сначала потрясли меня,потомъ повергли в ъ недоумѣніе. Здѣсь было явное противорѣчіе. Если ты, въ припадкѣ отчаяиія, рѣшилъ убить
себя и Викторію посредствомъ угольнаго угара, тогдд зачѣмъ было душить ее и стрѣлять въ себя?..
Я долго размышляли надъ этой загадкой—и ничего не
могъ попять. Ясно было только одно—что вмѣстѣ съ тобой
погибла и Викторія. К ъ моей скорби о твоей смерти прибавилось еще одно горе—смерть Виктории..
Извѣстіе о томъ, что оиа умерла, больно ударило меня
по сердцу. Думать о твоей смерти я уже немного привыкъ,
ея-же гибель влила в ъ мою д у ш у новую струю горечи, и
я снова почувствовали тяжесть и обиду жизни, обреченной
на горестныя потери. Правда, я бѣжалъ отъ Викторіи, спасая свой разсудокъ, свою жизнь, старался не думать о пей,:
у в ѣ р я л ъ себя, что уже не люблю ея и забыли ее. Но когда
я узнали, что ея не стало, что навсегда потеряна возможность
видѣть и желать ее—мною овладѣло отчаянье, какое я
испытывали только в ъ дѣтствѣ, когда меня лишали какойнибудь любимой вещи безвозвратно...
Я не могъ больше
даже желать ее и тосковать о ней... Это было для меня
большими, страшными, невознаградимыми лишеніемъ...
Я до вечера просидѣлъ в ъ своей комнатѣ, съ письмомъ
в ъ рукѣ, окамепѣвъ отъ горя и душевной боли... Когда я
очнулся—былъ вечеръ, и в ъ оішо несло свѣжей лѣсиой сыростью... Лицо у меня было мокро отъ слези, и я былъ такъ
слабъ, что не могъ подняться съ кресла...
На спинкѣ стоявшаго у другого края стола кресла я увид ѣ л ъ сначала мутное, бѣлое пятно, долго дрожавшее, к а к ъ
бликъ отраженна™ зеркаломъ луннаго свѣта. Сквозь него
ясно виднѣлась рѣзная коронка и кусокъ обивки съ темными,
фантастическими цвѣткомъ. И пока это пятно колыхалось—
на немъ медленно, к а к ъ на негативѣ во время п р о я в л е т я *
стали вырисовываться глаза, посъ, губы, лобъ, волосы—
твое лицо, какими я видѣлъ его в ъ послѣдній разъ, здѣсьже, на этомъ самомъ креслѣ, когда ты счелъ нужными явить104

ся ко мнѣ послѣ твоей смерти. Я узнали твои стеклянные,
мертвые глаза,- тоикія губы, пскривлеппыя загадочной
усмѣшкой, бритый, синеватый подбородокъ... На р у ч к а х ъ
кресла такъ-же появились два продолговатыхъ, дрожащихъ
пятиа, изъ которыхъ возникли худыя, восковыя руки с ъ
длинными, тонкими пальцами. И, иакоиецъ,- иа сидѣкье
безшумно упала сверху, какъ студень, что-то большое,- бѣлое, разлилось по всему креслу, соединилось съ лицомъ и
руками—и вотъ, ты уже весь, еще прозрачный, заколыхался,
какъ лунный л у ч ъ въ стеклѣ дрожащей на вѣтрѣ оконной
рамы... Колебапія быстро сокращались, замедлялись и скоро
совсѣмъ прекратились, и съ ними потерялась прозрачность
твоего лица н тѣла.
Ты сидѣлъ передо мной, какъ и в ъ ту ночь, освѣщенный
ночнымъ пебомъ изъ окна по линіи лба, носа и подбородка.
Смотрѣлъ куда-то мимо меня пустыми, неподвижными глазами и молчалъ... Нѣтъ, это только казалось,; что ты молчали, по ты говорили, ие разжимая г у б ъ , и твой шепотъ
я сначала принимали за шелестъ березъ, зябко дрожавшихъ
за окномъ...
Я даже не знаю, былъ-ли это шепотъ, была-ли это вообще
человѣческая р ѣ ч ь ; казалось, что отъ тебя ко мнѣ тянулись тоикія, невидимый паутинки, проникавшія в ъ мое
сознаніе и сообщавшія ему то, что могли знать только ты и
Викторія. И все время, находясь въ такомъ таинственномъ
общеніи съ тобой, я испытывали смутную, тревожную боязнь,
что эти нити оборвутся, и я не услышу, не узнаю до конца...
Когда наступили раниій разсвѣтъ бѣлой ночи—я уже
зпалъ все. И когда я отмѣтилъ это в ъ своемъ созпаніи—я
в д р у г ъ у в и д ѣ л ъ , что кресло, иа которомъ ты сидѣлъ, пусто ;
я не замѣтилъ, к а к ъ ты исчезъ в ъ сіяньи начинающагося
дня... Прощай,- мой дорогой, бѣдный другъ...
Я едва дотащился до постели, легъ, не раздѣваясь, и
тотчасъ-жѳ заснули...
Я постараюсь точно и связно передать то, что узналъ
отъ тебя в ъ ту ночь...

Судя по тому, что испытали я сами, влюбившись вы
Викторію и подпави подъ ея власть—она могла довести человѣка до полнаго физическаго и психическаго разстройства.
Такъ было съ Евгеніемъ Старомъ, докторомъ Лудиными,-.
инжеперомъ Бахровымъ, такъ было-бы со мной, если-бы я
во-время не вырвался изъ ядовитаго облака, окружавшаго
Викторію, такъ было, вѣроятно, и съ тобой. Еще при мнѣ
ты дошелъ до той грани, г д ѣ нервное возбужденіе, подогрѣваемое неотступной идеей, становится неизмѣішымъ, постоянными соетояніемъ организма. В с ѣ твои чувства, мысли, желанія были направлены въ одну точку, какъ лучи къ главному фокусу. И этой точкой, этими фокусомъ, была Викторія... Это было настоящее безуміе. Ты уже не моги отказаться
отъ нея, какъ умирающій не можетъ отказаться отъ смерти.
Какъ больной живетъ до т ѣ х ъ пори, пока не примети в ъ
себя смерть, такъ ты долженъ былъ желать Викторио,^ пока
она не стала-бы твоей... Ты былъ сильнѣе, чѣмъ Стари,
Бахровъ и Лудинъ. Т ѣ покончили съ собой, стремясь лишь
избавиться отъ этого кошмара,—ты-же рѣшился на смерть
только для того чтобы овладѣть Викторіей...
У тебя созрѣлъ замыселъ этой смерти, и ты рѣшилъ
тотчасъ-же привести его въ исполиеніе... Рѣшилъ спокойно, обдумавъ всѣ детали, ничего не упустивъ изъ виду.
При этомъ ты совершенно не думали о неизбѣжности въ
этомъ случаѣ твоей смерти, будучи полони лишь радостными
созианіемъ близости великаго счастья—обладапія Викторіей...
Ты жили въ номерѣ «Европейской» гостиницы. Л помню
эту большую комнату, обставленную шаблонно, по-гостиничному, неудобной мягкой мебелыо, увѣшаштую старыми,полинявшими олеографіями и портретами неизвѣстныхъ
лицъ. Я всегда удивлялся тому, какъ ты моги жить в ъ гостиницѣ. съ ея специфическими воздухомъ, в ъ скучномъ
номерѣ, приспособленномъ только для случайиыхъ ночлеговъ, а не для долгаго пребывапія. У тебя на этотъ с ч е т е
былъ другой взгляды. «Жизнь—въ пасъ, а не внѣ паси, и
106

обстановка для жизни не должна играть никакой роли. Не
то что окружаете насъ, создаете нашу жизнь, а мы твиримъ
ее' в ъ томи, что окружаете паси...» Я отчасти не согласенъ
съ тобой, но мое мнѣніе по этому предмету ты знаешь, такъ
какъ мы неоднократно спорили съ тобой. И потому не будемъ
останавливаться на этомъ...
Тебѣ стоило большого труда упросить Викторио притти
к ъ тебѣ в ъ назначенный тобою день и часы. Она упорно
отказывалась и согласилась лишь тогда, когда ты сказали,что это будетъ твой послгьднгй вечери. При этомъ губы ея
чуть тронула злая, жестокая улыбка. Она заранѣ наслаждалась предстоящей возможностью довести тебя до изступленія и сразить своими короткими, острыми, какъ орудіе
смерти, юътъ. У в ы ! она не догадывалась, о твоемъ ужаепомъ
замыслѣ/ ne замѣчала зловѣщаго огонька, тускло горѣвшаго
в ъ глубинѣ твоихъ безумпыхъ глазъ...
Ты купили револьверы, хотя для того, что ты задумали,они были иенуженъ. Т а к ъ , на всякій случай. Принеси его
домой, зарядили и положили на столъ... При паступлеши
сумерекъ, ты послали корридорнаго за вииомъ, закусками
и фруктами. Затѣмъ велѣлъ подать самовары и стали ждать...
Зимнія сумерки росли и наполняли комнату. Что-то злое,
угрюмо-тихое ползло изъ угловъ, изъ-подъ стола, дивана,
креселъ. На замерзшеми окнѣ блистали алмазныя искры отъ
начинавшей сіять луны. И по озаренными стеклами быстро
пробѣгала черная тѣнь клубившагося откуда-то дыма, заслонявшаго временами луну...
Ты лежали-на дііванѣ" и смотрѣлъ на окно. И тебѣ казалось, что ты находишься въ каютѣ воздушнаго корабля, который, врѣзаясь въ массу облаковъ, стремительно опускается внизъ, а дымныя облака с ъ такой-же стремительностью
несутся мимо окна вверхъ, въ глубину темнаго, холоднаго
неба
Ты былъ спокоенъ, увѣрепъ въ томи, что Викторія
придете il твой замыселъ удастся. Ты ни на минуту не моги
оторваться отъ нея мыслыо, какъ этотъ дыми, который вился,-

клубился и какъ будто улеталъ—и не могъ оторваться отъ
чернаго края трубы...
Голубовато-серебряныя стекла темпѣли, озарялись. Черная тѣиь клубилась и безпрерывно бѣжала вверхъ, отъ подоконника до верхияго края рамы. Какъ будто разворачивалась гигантская змѣя и, бросаясь изъ стороны въ сторону,вытягивала изъ какой-то бездны, кольцо за кольцомъ, свое
безкоиечное тѣло. Гдѣ-то топили печь, грѣлись, стряпали, говорили, двигались—жили,—и грязная копоть жизни валила изъ трубы. Черные клубы смрадной копоти—-признаки
человѣческаго жилья и жизни...
Отъ безпрерывнаго мельканія тѣни на стеклахъ у тебя
слегка кружилась голова и замирало сердце. Ты погружался
в ъ мягкій покой забытья и твои глаза смыкались, но тѣпь
мелькала и сквозь вѣки, и тебѣ все казалось, что ты вмѣстѣ
съ комнатой летишь въ бездну...
Потомъ пришелъ корридорный съ вязанкой бсрезовыхъ
полѣньевъ, которую они съ сухими трескомъ бросили около
печи на поли. На дровахъ кое-гдѣ былъ снѣгъ, и отъ нихъ
на тебя повѣяло холодкомъ и рѣзко пахнущей морозной
свѣжестыо... Ты очнулся, сѣлъ и равнодушно слѣдплъ за
корридорнымъ, разжигавшими в ъ печи лучины. Когда корридорный собрался уходить, ты спокойно сказали ему:
— Ко миѣ должна притти дама... проводите ее сюда...
Д л я другихъ—меня н ѣ т ъ дома...
Корридорный усмѣхпулся, въ знаки того, что поняли
тебя и вышелъ. Черезъ нѣсколько мипутъ онъ принеси и
поставили на столъ кипящій самоваръ. По его уходѣ, ты
заперт» дверь на ключи,—и тутъ только ощутили в ъ груди
нѣкоторое волненіе и нервно заходили по компатѣ...
В ъ печкѣ за желѣзпой, рѣшетчатой дверцей, загудѣло
и багрово заметалось горячее пламя. На полу заколыхался
красный коверъ. И что-то темное, злое, выползшее въ сумеркахъ изъ-подъ дивана, быстро укоротилось и снова спряталось поди диванъ, враждебно черпѣе оттуда и подбирая
поди себя свои лохмотья. И въ у г л а х ъ задвигался, за108

копошился сумраки. Туда сбѣжались в с ѣ тѣпи комнаты,- и
каждая старалась протиснуться въ самую глубину и спрятаться за другихъ. И когда неожиданно, отъ сильнаго напора огня, открылась печная дверца—они шарахнулись пзъ
угловъ по зтѣнамъ внизъ, к ъ полу и, давя другъ друга,
в ъ ужас!, заползали, забивались за шкафъ,- ширмы, диванъ,кресла. На стѣпахъ торжествующе заполыхалъ красный, зловѣщій свѣтъ ада...
Дрова сгорѣли и разсыпались крупными рубинами. Лиловыя змѣйки бѣгали между ними и лизали ихъ ярозрачноогиенпыя грани... Ты взяли изъ-подъ самовара большой мѣдный подносъ и, присѣвъ у печки па корточки, долго выгребали изъ иея щипцами на подносъ угли, которые злобно
и мстительно дышали тебѣ въ лицо и иа руки крѣпкимъ, палящими жаромъ. Нанолнивъ подносъ высокой грудой красныхъ углей, ты завинтили дверцу герметической печи и
поставили подносъ на умывальный столъ за ширмы. Послѣ
этого ты зажегъ лампу, и въ эту минуту кто-то у самой
двери спросили :
— Дома?
И затѣмъ послышался тихііі, осторожный стуки въ дверь.
У тебя сладко и тревожно зпйглось сердце. Казалось, чувственное облако, окружавшее Викторію, проникло сквозь
дверь и коснулось тебя. Кровь бросилась тебѣ въ голову,- и
твои руки, задрожаБшія отъ волнеиія, долго не могли отпереть замокъ. Наконецъ, дверь открылась,- и Викторія,пахпувъ на тебя морозными воздухомъ, проскользнула въ
комнату. Не смотря на волненіе, ты все-же не забыли снова
запереть на ключи дверь...
Двигаясь, какъ въ туманѣ, ты неловко помогали Викторін сиять шубку, шапку, калоши. Когда она раздѣлась,; и
.ты увидѣлъ е е ' в ъ черномъ вуалевомъ платьѣ съ открытой
шеей и обнаженными до плечи руками,—ты сразу лишился
силъ и, опустившись иа полъ, приникъ губами къ платью,
тамъ',; г д ѣ оно покрывало ея нѣжныя колѣни. Она коротко,
отрывисто засмѣялась и отступила. Ты на колѣняхъ поползи
109

за ней. Она снова засмѣялась и, вдругъ, потяну въ носомъ
воздухъ, съ капризной строгостью проговорила:
— У васъ угарный самоваръ... закройте его! Я не выношу у г а р а ! . .
Ты смутился и поблѣднѣлъ. Поспѣшпо поднялся и
закрыли крышкой трубу самовара.
— Теперь дайте мнѣ ѣсть и пить ! Я голодна,—сказала
Викторія, присаживаясь к ъ столу.
Она стала, по своему обыкновенно, быстро ѣсть, запивая
каждый кусокъ глоткомъ красиаго вина. Отъ нея пахло
сладко-острыми духами, снѣгомъ, жепской молодостью... Ты
стояли передъ ней, тихо дрожа, пожирая ее глазами, выжидая момента, когда она перестанетъ ѣсть. Близость дѣвушки и твоя рѣшимость—во что-бы то ни стало обладать ею
—омрачали твой разсудокъ, наполняли всо твое тѣло судорожно сжатымъ желаніемъ, которое
каждую минуту,какъ гремучій газъ, готово было разорвать всѣ преграды и
вырваться наружу...
Между тѣмъ, угли за ширмой дышали тяжелыми, кисловатыми угаромъ. У тебя уже кружилась голова, какъ отъ
бокала крѣпкаго вина. Угаръ начинали дѣйствовать и на
Викторію. Она перестала ѣсть, положила на тарелку вилку
и ножи и снова, поднявъ лицо, потянула носомъ воздухъ.
• — У меня голова болитъ... здѣсь какой-то тяжелый
воздухъ...—проговорила она и удивленно обвела комнату глазами :—Отчего-то душно... вы бы открыли форточку...
Ты стояли неподвижно и только дрожали быстрой, мелкой дрожью. Твои губы кривились сумасшедшій усмѣшкой,
и ты, вдругъ, протянули къ ней руки, какъ-бы предупреждая
всякое ея движеніе... Е я глаза на чемъ-то остановились, и
по ужасу, отразившемуся в ъ нихъ, ты угадали, на что она
смотрѣла. Ты забыли задвинуть ширмы, и она увидѣла тлѣвшіе за ними на умывалыюмъ столѣ угли. Ты схватили ее за
руки выше кистей и сжали ихъ такъ сильно, что д ѣ в у ш к а
застонала и закусила губы. Тщетно силясь вырвать свои
руки, она отрывисто', задыхаясь отъ гнѣва, шептала:
но

— Пустите!.. Я закричу!.. Откройте окно!..
Но она не кричала, изъ боязни скандала, а ты ничего не
слыхали и не понимали и въ какомъ-то бѣшеиствѣ ломали
ей руки., стараясь поднять ее изъ креселъ и привлечь к ъ
себѣ.. Она извивалась всѣмъ тѣломъ, чтобы ослабить боль
отъ рѣзкихъ движеній твоихъ руки, и уже изнемогая, слабыми голосомъ умоляла :
— Пустите!., я буду в а ш а ! только окно!., ради Б о г а ! . .
Она вдругъ сдѣлала, неожиданно для тебя, рѣзкое движ е т е и, выскользнувъ изъ твоихъ руки, бросилась къ окну,но споткнулась о коверъ и съ перекошенными отъ ужаса
лицомъ покачнулась и взмахнула руками, падая грудью
впизъ. Ты подхватили ее сзади, но дѣвушка снова вырвалась,
—и тутъ тебя поразили взглядъ, которыми она мгновенно
окинула тебя. В ъ немъ горѣла дикая злоба звѣря, защищающаго свою жизнь... Она кричала изступлепиымъ шепотомъ:
— Откройте окно!., я буду кричать!..
Она уяге раскрыла ротъ,—но ты предупредили ея крики,схватили ея малеиькія руки въ одну свои руку и другой
сжали ей горло. Викторія судорожно забилась всѣмъ тѣломъ,
но въ тебѣ также вспыхнула злоба страсти, встрѣтившей
сопротивлеиіе. В ъ глазахъ у тебя потемнѣло и заходили
красные круги. Совершенно обезумѣвъ, ты повалили ее на
диванъ, продолжая сжимать ей горло, и она билась подъ
тобой, хрипя и вращая полными ужаса глазами, царапая
ногтями твое лицо, руки, вырывая изъ твоей головы клочья
волосъ. Твои пальцы закостепѣли, впившись въ ея бѣлую,
иѣжную шею, и изъ-подъ твоихъ ногтей потекли тоненькія
струйки крови...
Впкторія задыхалась и теряла силы. Р у к и судорожно
цѣплялись за диванъ, какъ будто она падала и искала чегонибудь, за что можно было-бы удерягаться. Тѣло вздрагивало
все слабѣй и рѣяге. Лицо налилось кровыо и посинѣло, вѣки
полузакрылись и изъ-подъ темныхъ рѣсшіцъ видпѣлись
только пустые, сипіе бѣлки закатившихся глазъ... Ты почувствовали подъ собой неподвияшое, безжизпенное тѣло...

Ты долженъ съ ужасомъ вспоминать эти минуты, если
только послѣ смерти можно что-нибудь вспоминать... Откинувшись пазадъ, ты оглядѣлъ Викторію—и разсудокъ твой
окончательно помутился. В ъ борьбѣ ты изорвали на д ѣ в у ш к ѣ
платье, и среди черпыхъ обрывковъ легкаго вуаля ярко бѣлѣлось кружево сорочки и полуобнаженная грудь... Ты опустился на колѣни и слабыми, неслушающимися пальцами
торопливо разстегивалъ безчисленпыя пуговки ботпнокь.
Пряжки подвязокъ, шнурки и крючки долго не поддавались твоими усиліямъ, и ты рвали платье н бѣлье пальцами и зубами, обнажая тѣло дѣвушки, сіявшее нѣжной
наготой на красномъ бархатѣ дивана...
И вдругъ твое сознаніе на мгновеніе прояснилось—и ты
понялъ, что ты убилъ ее, что она мертва—и уже не можетъ
принадлежать тебѣ... Я не могу передать отчаянья, овладѣвшаго тобой. Ты цѣловалъ ея ноги, рыдая, призывая ее
къ жизни,; любви, счастью, бился головой о край дивана и
рвали на себѣ волосы и одежду...
— Викторія ! Викторія !..—тщетно взывалъ ты къ юному,
прекрасному, но безнадежно мертвому тѣлу, холодѣвшему
подъ твоими поцѣлуями...
Воздухъ въ комнатѣ былъ уже сильно иасыщенъ угольной кислотой и сталъ синевато-сизымъ. У тебя кружилась
голова, въ вискахъ стучало и къ горлу подкатывали какой-то
противный клубокъ, котораго никакъ нельзя было проглотить. Ты поднялся и шатаясь отошелъ отъ дивана. Дышать
было трудно, передъ глазами качались и шли кругомъ стѣиы,
потолокъ, мебель. Потомъ сразу все пропало, глаза заволокло
тьмой. Ноги въ колѣняхъ подогнулись, и ты тихо, качаясь
изъ стороны въ сторону и хватая воздухъ руками, опустился
на полъ...
Чьи-то твердыя, сильныя руки сдавили тебѣ черепъ,
какъ желѣзнымъ обручемъ. Кто-то стояли около тебя, темный
и безмолвный, и дышалъ па тебя холодомъ, отъ котораго
стыла кровь и леденѣли грудь, руки, ноги. В ъ ужаеѣ ты
поднялся на ноги, по кто-то схватили тебя за горло, и ты,:
112

задыхаясь; снова, лицомъ внизъ, упали на полъ... Твой разсудокъ не служили тебѣ больше, но тѣло боролось и кричало: ж и т ь ! . . Это былъ слѣпой инстинкта тѣла, стремившагося удержать уходившую жизнь. Онъ заставляли
тебя цѣпляться безсильными руками за ножки креселъ, за
ковры и малѣйшія неровности пола, и ты ползи к ъ окну,
которое смутно темиѣло сквозь затянутый сизой дымкой свѣтъ
лампы, угадывая за тонкими стеклами свѣжій, морозный
воздухъ...
Ты уже достигъ стѣны, схватился руками за подоконники и подняли руку, чтобы ударить въ стекло... Но тѣ-жѳ
.тяжелый, желѣзныя руки снова налегли на твою голову,;
в ъ глазахъ быстро замелькала черная, клубящаяся тѣнь,
безконечно бѣжавшая по серебристо-голубому полю, все
вверхъ и вверхъ. И ты почувствовали, что стремительно
летишь внизъ в ъ страшную, зіявшую подъ тобой бездну...
Безсильно уронивъ руки, ты пошатнулся, откинулся назади,- потомъ качнулся впереди, ударился головой объ оконную раму—на полъ со звоиомъ посыпались осколки разбитаго стекла —и морозный воздухъ охватили твою голову
свѣжимъ, холодными облакомъ отрезвлепія...
Что было дальше?..
Ты пришелъ въ себя—и увидѣлъ трупъ Викторіи,—
развѣ имѣла для тебя жизнь какой-нибудь смыслъ послѣ того,- какъ не стало Викторіи?..
Когда разсудокъ возсталъ—тѣло уже молчало, и ты спокойно приложили револьверное дуло к ъ виску...

в.

*£уве6ъ*

Ѳрснбургскій.

n o r o t i я".
р A3

CK A3

Ъ.

ß

П

о

г

о

н

я

I.

«

Раскинулась степь на необозримое пространство. Во всѣ
стороны, куда ни кинешь взоръ, ушла она додъ далекіе
горизонты, какъ туманъ задернутые тонко-сизою дымкой.
И лежитъ степь—спокойная, молчаливая...
Временами только вѣтеръ степной, вольный и непостоянный, прошумитъ по ковылю, подниметъ тучу пыли съ дороги. Потомъ заснетъ вѣтеръ, уляжется пыль, и снова тиха
и молчалива необозримая равнина. Даже коршунъ будто
заснулъ въ вышинѣ, раскинувъ по воздуху крылья.
Вечерѣетъ... Жаръ спадаетъ.
Солнц j опускается въ дымку красноватаго тумана, и
багровое—багровое, какъ кровь, все ниже опускается къ
горизонту. Кровавое полымя загорается надъ степью. Большое становится солнце и теряетъ весь свой блескъ въ багровомъ туманѣ : на него смотрѣть можно !
Испуская хищный крикъ, ныряетъ копчикъ надъ
степью • ему закусить надо передъ сномъ.
Вотъ неосторожная мышка полевая зазѣвалась, должно
быть, на закатъ, жуя стебелекъ степной травки вострыми
бѣленькими зубками... Со свистомъ разсѣкая воздухъ, стрѣлою иалетаетъ копчикъ, и мышка съ тихимъ ішскомъ довисаетъ въ воздухѣ въ цѣпкихъ когтяхъ врага... Летитъ
копчикъ съ побѣдиымъ кликомъ надъ степными просторомъ,—садится на сухой суки спалепнаго грозой одинокаго тополя и долбить жертву...

А солнце уже опустилось совсѣмъ за черту горизонта.
Вотъ только виденъ край его тусклаго, багроваго диска; и
тотъ скрывается,—по небу извиваются багровые лучи. Багровая заря горитъ иадъ степыо, к а к ъ будто кровь гдѣ-то тамъ
пролилась и готова хлынуть и затопить степь. И тухиетъ
заря, теряетъ яркость красокъ своихъ, отблески ея становится мягкими, иѣжагцимъ душу. Тамъ и тамъ ужо загораются звѣзды... Все темпѣе становится глубь небесная, и вотъ
уже горятъ в ъ ней милліоиы з в ѣ з д ъ ! Млечный путь свѣтлымъ, таинственными мостомъ перекинулся съ края на край.
Степь закуталась мракомъ безмолвной ночи.
Копчики заснули на сухомъ суку. Попрятались мышки
востропосыя въ норки. Барсуки просвистѣлъ гдѣ-то в ъ послѣдній разъ и ушелъ в ъ подземпыя хоромы. Заснула степь,окутанная мракомъ и тишыо, и только гдѣ-то далеко, отт ѣ н я я эту величавую тишь, затяиулъ голодный волки свою
унылую пѣсню.
Стуки копытъ еле слышенъ по ковылю. Изъ-подъ мохиатаго малахая хищные острые глаза Балтабайки такъ и пропизываютъ мглу ночную. Рваный бешметъ распахнулся, и
еще можно при слабомъ отблескѣ потухающей зари видѣть
открытую, загорѣлую, словно мѣдпую грудь. Привставая в ъ
сѣдлѣ, онъ старается пронизать взоромъ окружающій его,
все густѣющій мракъ. То, прилегая к ъ самой гривѣ лошади, смотритъ по зарѣ, и прислушивается,—и, пріостановивъ лошадь, какъ-будто чего-то выжидаетъ.
Привычная вороватая лошадь бѣжитъ быстро, почти
безшумною рысыо, прядя чуткими ушами. Вотъ старый сухой тополь исяспо обрисовался в ъ темнотѣ. У тополя остановили лошадь Балтабай. Испуганный копчикъ съ крикомъ
шарахнулся в ъ сторону и исчезъ во мракѣ. Балтабай выругали по-русски птицу, слѣзъ съ лошади и привязали ее
за поводи к ъ тополю. Потомъ опъ присѣлъ и пробормотали
на родномъ языкѣ молитвенное обращеиіе к ъ Аллаху за помощью. Затѣмъ, оглядѣвшись по сторонами, онъ припалъ
к ъ землѣ и, чутко прислушавшись, л е г ъ на брюхо п поползъ.
118

Осторожно ползи Балтабайка,. Е д в а дыша, стараясь пе
производить ни малѣйшаго шороха, медленно спустился онъ
в ъ степную балку. По временами онъ приподнимался и устремляли взглядъ в ъ ночную темь, то проникали к ъ самой землѣ
и замирали, прислушиваясь.
Какіе-то неясные з в у к и проплывали надъ степыо, доносясь издалека. Слышалось отдаленное ржаніе и фырканье
лошадей. Гдѣ-то по близости, очевидно, находился конный
табунъ,—цѣль алчныхъ стремленій Балтабая.
Чѣмъ ближе становились эти звуки,—тѣмъ болѣе,. казалось,« сливалась съ тѣнями ночи тѣнь Балтабайки. К а к ъ
будто отъ сухого степного тополя убѣжала тѣиь и ползетъ
теперь по степи, во мглА этой ночи,- освѣщепной таинственными мерцаніемъ безчислепныхъ небесныхъ свѣтилъ.
II.
Ночь гуетѣла.
Крѣпко заснула степь. Всю необъятность ея окутали
мракъ и тишь. На молчаливомъ небѣ сіяла молчаливая
звѣзды
Спало в ъ тепломъ мракѣ почи и конское стадо. Опустивъ
головы, стояли неподвижно кони. Изрѣдка лишь слышалось
слабое ржаніе, визги жеребенка, тяжелый сонный вздохи
лошадиной груди.
В д р у г ъ глухо раздался в ъ темпотѣ лай собаки.
Стадо встрепенулось, Кое-гдѣ зафыркали лошади, послышалось ржанье, топотъ.
Собаки, заливаясь лаемъ, бросились в ъ темноту.
—

Шарики!

Удавка!—прозвучали

въ

темиотѣ

сон-

ный басъ.—Что тамъ такое?
Лай замирали вдалекѣ. Г у л к і й топотъ в с л ѣ д ъ затѣмъ
пронесся по степи.
— Василій... Кузьма!—слышался безпокойный б а с ъ : —
эй,« ребята!
— Что случилось?
^

— Вставай, головы... Воры!
В ъ темнотѣ задвигались силуэты. Они бросились къ лошадями и, быстро пакинувъ узды па первыхъ попавшихся,черезъ минуту уже сидѣли на нихъ.
— Васька... ІІодай-ка мое ружье,—говорить баси.
— Г д ѣ оно, дяденька ?
— У. самаго костра... подъ кафтапомъ. Нашелъ?
Васька подали ружье, и сами вскочили на коня.
Лай собаки замирали въ отдаленьи.
— Григоричъ !.. Ты, мотри, не засни тутъ, голова,—
смотри в ъ оба!
Конные силуэты помчались по молчаливому полю.
Темнота какъ-будто вздрогнула и задвигалась. Словно
тѣни ночи испугались тревоги, и заволновались. Табуиъ
бѳзпокоился. Кони поднимали головы, прядали ушами, прислушивались, безнокойно фыркали.
Топотъ замирали въ отдаленьи. По временами доносились крики и не перестававши! лай собаки.
Григоричъ, оставшись одинъ, насторожился. Онъ осмотрѣлъ ружье и, положивъ его рядомъ с ъ собою, стали прислушиваться.
Степь снова окутали сони. Табунъ успокоился и заснули.
Ночь шла величавая и спокойная.
Григоричъ смотрѣлъ въ небо и позѣвывалъ. Его клонили сопи, но онъ бодрился.
— Псы!—размышляли онъ,—орда несуразная! Держи
съ ними ухо востро! Воръ на ворѣ!.. Сидитъ в ъ своей джиламейкѣ, *') какъ добрый человѣкъ, а сами такъ и смотрнтъ,какъ бы лошадь «слямзить»!
Онъ зѣвнулъ во в с ѣ легкія, и мысли его приняли другое направленіе.
— Послѣдній годи маюсь я съ табуномъ,—размышляли
онъ, глядя на з в ѣ з д ы ; — н у его... То и жди, что какой-нибудь гололобый пулю тебѣ всадитъ.
*) Круглая кошомная палатка.

Вдали едва слышно прозвучали собачій лай.
Григоричъ стали прислушиваться.
Он ять всполошились иочиыя тѣии и засновали въ безшумномъ полетѣ. Что-то порхнуло вблизи, задѣло Григорича
по лицу мягкими крыломъ и безшумно исчезло.
— Тьфу ты, пропасть,—выругался Григоричъ, испуганно вскочили с ъ мѣста.—Съ нами крестная сила!.. Сова
што-ли ?
Ту тт. послышался явственно топотъ, громкій, возбужденный говори. Яростно заливались собаки. Шарики визжали,
какъ будто его драли, а Удави лаяли раздѣльно и басовито.
Лошади понеслись къ стану и остановились какъ вкопанный, тяжело и часто дыша. Запахло теплыми лошадиными потомъ... Собаки съ тихими визгомъ улеглись и тоже
тяжело дышали.
— Удрали, гололобый !—гнѣвио говорили баси.—Ночь
хоть глазъ выколи!
Пастухи соскочили съ коней, сняли узды и ударили ими
по лошадями. Т ѣ отбѣжали к ъ табуну.
— Ну, братцы,—загудѣли снова баси,—какъ быть?..
— Видали, што-ли, кого ?—спросили Григоричъ.
— Ночь-то темна, а лошадь то черна ! По топоту г л я д я , —
двухи или трехи стянули гололобый!
— Да киргизъ-ли?
— А то-кто! Свой иешто пойдетъ на такое дѣло... Нсконовѣшные они грабители... Орда!
— Пиши теперь пропало!
— Посовѣтоваться надо, братцы, какъ теперь быть. Григоричъ... Сѣрникъ есть.
— Есть !
— Зажигай-ка! Закуримъ съ горя цыгарку!
Черезъ минуту въ темнотѣ вспыхнули слабый сияій
огонекъ. Они слабо мерцали нѣкоторое время, потомъ вдругъ
вспыхнули яркими пламеиемъ, и изъ темноты вырисовались
силуэты сѣдеиькаго малеиькаго старичишки и рослаго казака съ рыжей бородищей, который и поспѣшилъ закурить

12 L

свою «цыгарку». Огонѳкъ блеснули,- и вдругъ погаси, и
мракъ снова охватили все. Теперь только «цыгарка» разгоралась по временами, и тогда странно выдѣлялось изъ темноты суровое ліщо курильщика.
— Вотъ што, братцы,- я мекаю,—забасили онъ, — если
это гололобый, безпремѣпно ударится онъ в ъ степь ! И к а к ъ
оиъ ни ѣзжай, И лека ему не миновать!
— Это т а к ъ ! Только в ѣ д ь онъ к ъ утру до Илека добѣжитъ. а тамъ поминай его, какъ звали... Степь-то ему—
своя горница!
— Противъ этого я ничего не говорю... И пусть его
б ѣ ж и т ъ ! Оиъ хитеръ, а, мотри,- к а к ъ бы мы дохитрѣй его
не в ы ш л и !
— Охъ, парень!
— Чего охаешь! Т ы г д ѣ служили?
— Мы в ъ Карабутакѣ стояли...
— То-то н оно ! А я, братъ, в ъ Геокъ-Тепинской експедиціи бывали, степи-то матушки ни есть конца промахали,такъ в с ѣ уловки ихъ узнали, гололобыхъ-то !
— Какъ же по твоему быть?
— По моему? А вотъ к а к ъ ! Теперь ему, гололобому
псу, больше в ъ степь попасть нельзя, к а к ъ черезъ верхній,либо черезъ нижній броды. Утромъ онъ туда не рано прибѣжитъ. и надо ему будетъ хоть на часъ остановиться,—лошадями отдыхи дать, потому своя-то лошадь у него загнана
будетъ. А мы тѣмъ временемъ вотъ что сдѣлаемъ: В а с я н к а
заявить в ъ поселокъ, атаманъ назначить казаковъ, утромъ
мы до зари на с в ѣ ж и х ъ то лошадяхъ выѣдемъ к ъ обоими'
бродами,- да, мотри, гололобаго к а к ъ разъ и принакроемъ...
— Это дѣло !—согласился Григоричъ.—Это ты дѣльноѳ
слово сказалъ, Ѳедоръ П а в л ы ч ъ ! Васянка, скачи-ка живо
в ъ поселокъ,- заяви атаману...

Васянка не заставили себя просить. Онъ вскочили на
лошадь, и черезъ минуту топотъ замерь вдали.
Лошадь бѣжала нехотя, стремясь повернуть к ъ табуну.
Но Васянка отвязали свой ременный поясъ и съ его помощью привели лошадь к ъ послушанію.
Васянка очень любили верховую ѣзду. Теперь онъ наслаждался. Ночь зловѣще охватила его своею таинственною,-,
молчаливою темнотой, но онъ не боялся.
— Но-по-но, бѣгупокъ!—кричали Васянка, стегая ремнемъ своего коня, и тутъ-же затягивали военную п ѣ с т о :
Зы Ураломъ... зы ри... кой
Казаки гуля..-, ли...
В а с я н к а вскачи влетѣлъ в ъ поселковую улицу. Улица
была длинная и широкая. Вправо чериѣла большая деревянная церковь, рядомъ съ нею длинная поселковая школа.
Подлетѣвъ к ъ атаманскому дому, В а с я н к а соскочили съ
лошади и забарабанили в ъ окно атамапскаго дома.
Кто-то заохали тамъ в ъ нзбѣ, что-то заскрипѣло.
— Кто-о?—спросили заспанный голоси.
— Я , дядинька!
— Д а кто ты?
— Васянка—по дпасокъ.
— Ты чего?
— У насъ бѣда, д я д и н ь к а ! Меня дядя Ѳедоръ к ъ тебѣ
послали, за казаками : киргизцы лошадей угнали.
В ъ избѣ заговорили. Потомъ атаманъ с к а з а л ъ :
— Сейчасъ!
В ъ избѣ зажгли огонь. Черезъ мішуту атаманъ вышелъ
на улицу въ валепкахъ, на ходу застегивая мундиръ.
— Разсказывай живѣй,—обратился онъ к ъ В а с я н к ѣ .
Васянка разсказалъ.
Потомъ атаманъ пошелъ в ъ правленье и разбудили дневальнаго.

— Кузьма... Эй, Кузьма!—сказалъ онъ, толкая спящаго
молодого казака.
Кузьма дневальный вскочилъ, весь заспанный, и вытянулся въ струнку.
— Чего изволите, Александръ Петровичи!
— Вотъ киргизцы изъ табуна лошадей угнали. Живо
бѣги, захвати Михайлу Балабанова...
— Слушаю-съ !
— И нарядите шесть казаковъ. Парамонова....
— Сальникова?
— Д а ! Потомъ Андрюшку Гвоздя... Егорку Пузыря...
Аыдреяшку...
— Слушаю-съ !
— Потомъ... этого... какъ его... ІІарѳеиычева-то сына...
— Микиту?
— Вотъ его... Да урядника Козлова. Живѣй чтобы винтовки брали, садились на коней, да вотъ съ Васяикой к ъ
табуну ѣхали.
— Слушаю-съ!
Кузьма исчезъ во мракѣ.
На селѣ пропѣли пѣтухи, но до разсвѣту было еще далеко, когда группа всадниковъ выѣхала за околицу длинной
поселковой улицы. Они сдержанно разговаривали н винтовки брякали у нихъ за спинами.
Васянка въ сотый разъ пересказывали ими происшгствіѳ
н они, каждый но своему, обсуждали его.
— Орда! говорили старый урядники Козловъ.— Забижаетъ она православный народи! Кабы на мою руку, перебили бы ихъ всѣхъ гололобыхъ, да и дѣло съ коыцомъ...
Вскорѣ казаки пріѣхали къ табуну.
Едва-едва стало брезжить на востокѣ, когда у стараго,
засохшаго тополя казаки раздѣлились на двѣ партіи и помчались въ погоню. Первая партія, съ Григоричемъ во главѣ,
направилась по высохшему руслу степной рѣчушки, и nsреѣхавъ черезъ глубокую балку, «ударилась» въ глубь степи
къ «первому броду» Илека. Вторая партія, подъ нрэдводи124

тельствомъ басовитаго Оедора, двинулась по направленно ко
«второму броду».
Быстро скакала погоня при туманномъ свѣтѣ утренней
зари. Лошадей казаки выбрали самыхъ лучшихъ изъ табуна... Лошади сами такъ и порывались впереди, возбуждаемыя совмѣстнымъ бѣгомъ. Холодокъ, тянувшій съ востока,; бодрили и оевѣжалъ.
Григорнчъ ругался.
— Поймаешь его, пса! —ворчали онъ —они,- псы,
хитрые, его на обухѣ не объѣдешь ! Ими степь-то мать родная : каждую колдобинку они знаютъ! Гдѣ тутъ найти...
Вдали показалась джиламейка киргиза. Подскакали къ
ней.
— Эй, хозяинъ... Мулла! Выходи... Кто тутъ есть?
Абдулка' Турсумбайка!—орали Григорнчъ.
Изъ джиламейки выглянуло смуглое, красивое личико
дѣвушки—подростка, съ сердитыми, жгучими глазами.
Вслѣдъ за тѣмъ изъ джиламейки вышелъ толстый киргизъ >:
босой, въ длинной грязной рубахѣ1.
— Арума!—привѣтствовали его.
— Арума!—нехотя проговорили киргизъ, педовѣрчиво
посматривая на посетителей.
— Проѣзжалъ
киргизъ здѣсь ?—спрашивали Григор н ч ъ — У пасъ лошадей угнали...
Киргизъ по русски не понимали.
— І-Іе сияй... не сияй'.—бормотали онъ на разспросы.
— Ахъ ты, черти гололобый!—ругался Григорнчъ—
въ русскомъ царствѣ живетъ, а русской грамоты не знаетъ...
С-со-бака !
Наконецъ киргизъ поняли, очевидно, суть дѣла, но
тогда онъ еще эиергичнѣе замотали головой.
—
Но сияй!—было его единственными отвѣтомъ.
Поѣхали далѣе.
Солнце уже высоко поднялось, когда погоня пріѣхала
къ броду. Но никакихъ слѣдовъ не отыскивалось. За Илекомъ на десятки верстъ степь виднѣлась какъ на ладонкѣ.

125

Ъхать далѣе не имѣло смысла. Да и куда Ахать, г д ѣ искать?
Къ тому-лее копи сильно утомились.
Григоричъ плюнули, выругался и сказали:
— Слѣзай, ребята! Отдохнемъ, да и пазадъ! Не пойм а т ь его, видно, гололобаго... Хитры они, собаки!
Все время ругался Григоричъ, пока доставали свой кисетъ, дѣлалъ «цыгарку» и раскуривали. Раскуривъ и ожесточенпо затянувшись, онъ покрылся облаками махорочнаго
дыма и мечтательно уставился на степь, въ полномъ .сознаніи исполиеннаго долга.
IV..
Между тѣмъ, какъ Григоричъ убѣдился въ безполззности
своего преслѣдованія и расположился на отдыхи со своими
казаками, Ѳедоръ Павлычъ въ .это время напалъ на с л ѣ д ъ .
Погоня скакала во весь опоръ.
До второго брода оставалось версты четыре. Съѣхавъ
с ъ крутого пригорка, казаки очутились въ небольшой ложбин ѣ , которая къ югу переходила в ъ глубокую степную .балку.
Мѣсто здѣсь было глухое.
Небольшой ручей извивался вдоль бугра и берега его
поросли травою и полузасохшей осокой.
— Стой!—заговорили тихо Ѳедоръ, ѣхавшій впереди^
и в с ѣ осадили лошадей.
Ѳедоръ взяли въ сторону отъ дороги и направился вдоль'
берега ручья, внимательно приглядываясь къ чему то. Потомъ опъ молча указали рукою на одно мѣсто берега и в с ѣ
тотчасъ поняли, въ чемъ дѣло. У ручья виднѣлись слѣды
нѣсколькихъ лошадей. Трава была притоптана и слѣды конскихъ копытъ еще не затянуло пескомъ.
— Это онъ! прошептали Ѳедоръ,—сторожись, ребята!
— Слѣды свѣжіе ! — добавилъ Андрюшка Г в о з д ь , —
спрыгну в ъ съ лошади и нагнувшись надъ слѣдами :—вотъвотъ только-что поили лошадей з д ѣ с ь !
Потомъ Гвоздь внимательно разслѣдовалъ берегъ. Онъ
126

прошелъ влѣво, и тамъ еще нашелъ свѣжіе слѣды. Слѣды,вели вдоль по берегу и потомъ исчезли па солончаковой
почвѣ. Но Гвоздь опреДѣлилъ на глазомѣръ направлеиіе..
— Теперь, ребята, гляди въ оба,—сказали онъ, возвращаясь и садясь на лошадь :—безпремѣппо онъ за ,тѣмъ
кургапомъ будетъ.
Онъ указали иа небольшой взлобокъ въ отдалеиіи.
Насторожившись, всѣ двинулись дальше. Ѳедоръ .ѣхалъ
рядомъ съ Андрюшкой, и оба держали наготовѣ ружья.
Ъхали прямо на солнце.
А солнце, еще блѣдное и холодное, золотило степь и
слѣпило глаза. Тучки, облегавшія востокъ, таяли и расплывались, разбѣгаясь по небу небольшими, красноватыми
клочками.
— Вѣтеръ
будетъ,—сказали
Ѳедоръ, наблюдая за
облачками.
Какъ будто въ подтверждѳпіе его словъ изъ-за .бугра
налетѣлъ вѣтеръ сердитыми порывомъ, пробѣжалъ по ковылю,; склоняя его,- и на плѣшивомъ курганѣ' подняли
столби красноватой пыли. Обезпокоенный барсукъ выглянули изъ норы на вершипѣ кургана, встали на заднія лапки
и свиснулъ. Потомъ еще порывомъ набѣжалъ вѣтеръ,—и,
на минуту упавъ, какъ будто собираясь съ силами, потянулъ
РОЕНО и сильно съ юга.
Почти уже объѣхали курганъ.
В д р у г ъ Ѳедоровъ гпѣдышко поднялъ голову, запрядалъ
ушами, и слегка заржали. Другія лошади уже громко послѣдовали его примѣру. В ъ ту же минуту изъ-за дургана донеслось громкое и радостное отвѣтное ржапіе.
Ѳедоръ многозначительно обернулся на своихъ, и не говоря ни слова, какъ вихрь ринулся за курганъ.
Но тамъ уже скакали. Погоня увидѣла свою цѣль. Во
всю силу бойкихъ ноги привычнаго киргизскаго скакуна
несся по степи киргизъ, а за ними на поводу скакали двѣ
лошади, въ которыхъ казаки сразу признали своихъ «косяшныхъ».
127

— Забѣгай'.—заорали Ѳедори, и казаки моментально
раздѣлились. Только Ѳедори и Гвоздь продолжали скакать
прямо за. убѣгаіогцимъ киргизоми,—остальные си двухъ сторонъ бросились ему иаперерѣзъ.
— Стой, соб-ба-ка... Тротръ... Тротръ !.—во всю силу легкихъ орали Ѳедоръ, присоединяя киргизскія и русскія красный словца.
Но балтабайкииъ скакупъ поннмалъ ваяшость момента.
Онъ работали такъ, что земля вылетала изъ-подъ копытъ
его и разлеталась пылыо. Понимая, что иакрытъ, Балтабай
бросили лошадей, и еще скорѣе, какъ урагаиъ, помчался
«на утеки». Лошадей моментально перехватили. Однако, если
Балтабай думали, что этими онъ избѣжитъ погони, онъ
ошибался.
— Ребята... Ребятишки... Прибавь! Прибавь х о д у ! —
оралъ во всю глотку Ѳедоръ. И цѣпь преслѣдователей мчалась по степи.
Но скакупъ Балтабайки, казалось, воодушевлялся бѣгомъ и все прибавляли ходу. Ноздри его раздувались и
какъ будто пари выходили изъ иихъ.
— Уйдетъ, гололобый!—шептали Ѳедоръ запекшимися
губами:—уйдетъ, сса-бака!
Дѣйетвительио, киргизъ успѣлъ покормить и напоить
своего привычнаго скакуна и тотъ несся по степи со свѣжими силами. Между тѣмъ лошади преслѣдователей, взятыя
прямо изъ табуна, утомились отъ большого перегона... Они
тяжело дышали, задыхались. Одиа-другая стали отставать.
У Андрюшки лошадь споткнулась и тяжело повалилась па
боки, придавивъ ему йогу. Но Гвоздь кое-какъ высвободился.
— Уйдетъ, неси... Уйдетъ, шайтанъ плѣшивый!—шептали Ѳедоръ и снова заорали :—забѣгай, ребятишки... Забѣгай !
Но обернувшись, они увидали, что погоня сильно отстала.
1'28

Тогда они круто осадили лошадь,—и приложился изъ
винтовки.
— Далеко!—думали они:—не достанстъ!
Но думать было некогда. Скакупъ Балтабая летѣлъ
какъ птица.
Грянули выстрѣлъ...
Когда разсѣялся дыми, Ѳедоръ увидали, что Балтабайка шатнулся на лошади, взмахнули руками и тяжело упали
на землю. Напуганный погонею, скакупъ, почувствовавъ облегченіе, какъ птица уносился по степи и скоро скрылся за
далекими бугроми.
Казаки подскакали и окружили киргиза. Они лежали,
раскинувши руки... Рубаха разорвалась при падеиіи и обнажала черную грудь. Балтабай не шевелился, они казался
мертвыми...
— У л ь г а н ъ ! . . *)—сказали Ѳедоръ:—въ спину собакѣ
угодили.
— Доворовался, гололобый !—произнеси Андрюшка.
А угрюмый кривой Пузырь добавили:
— Правильно пословица говорить : собакѣ собачья и
смерть !
— Чего-жъ теперь... зарыть гололобаго?
— За-рыть?—протянули съ насмѣшкой Ѳедоръ,—а что
онъ загоритъ, што-ли, на солнышкѣ'-то лежа ? За допомъ
не съѣздить-ли еще? Аль сами отпоешь?
• — Я такъ... к ъ слову.
— То-то! Вотъ что, ребята!.. Пускай гололобаго волки
хоронятъ. А мы—гайда къ ручыо; напоимъ лошадей,—да
по маленьку и въ путь. Да смотри, ребята... Уговори лучше
денегъ! Ни-шкни! А то еще изъ-за гололобаго да по судам ь
потащутъ !
,
— Говорить зачѣмъ... Это какъ молено... Смертоубійство!
— То-то!
Казаки напоили лошадей у ручья,—и тотчасъ-же напра-

9

*) Умеръ.
Ü9

вились въ обратный путь, громко переговариваясь между
собой о драматическомъ событіи дня.
V.
Высоко взошло солнце, поласкало жгучими лучами
своими землю, и стало медленно склоняться на западъ. Какъ
будто мгла вставала на горизонтѣ... Кровавыми пламепемъ
вспыхнули послѣдній рази край диска его надъ степью, д
потомъ кровавая заря охватила полнеба и бросила на всю
степь багровые блики. Барсукъ послѣдиій рази свиснулъ,
глядя на зарю круглыми, глупыми глазами,—и спрятался
въ нору... Копчикъ степной пролетали и останавливался въ
воздухѣ, трепеща па одиомъ мѣстѣ крыльями, высматривая
запоздавшую мышку,—и летѣлъ далѣе къ родному гиѣзду.
Одинъ Балтабайка не спѣшилъ къ родному лнѣзду...
Давно очнулся онъ и, полубезпамятный, мучился въ агонии Потухающими взоромъ пробѣгалъ оиъ по небу, по зарѣ,
по далекими курганами, и запекшіяся кровыо губы его ,чго
то невнятно шептали...
Что рисовалось воображенію. его ? Что занимало умъ
ого,—дикій умъ хищнаго волка степного,—въ этотъ послѣдній часъ его дикой жизни?
— К а т - н ъ . . . **) — хрипитъ Балтабайка, корчась въ
агоиій.
Изъ глаза его потускнѣвшаго вылилось что то блестящее... слеза! В ъ ней отразился багровый отблески зари...
Какъ будто капля крови выступила изъ глаза,—выступила,
задрожала на рѣсницѣ, потомъ скатилась по смуглой, почти
черной щекѣ.
— Катъ-нъ... Мини ки бала!.. ***)—послѣдній рази хрипитъ Балтабайка, и по губами его проходить гримаса страданія, и въ то-же,- время скорби...
Тихо угасала заря,—a вмѣстѣ съ зарей угасалъ степной
волкъ-киргизъ Балтабайка.
**) Жена.
***) Дитя мое.
130

Жажда мучила его. Губы его запеклись. Глаза дико вращались. Оиъ царапали грудь свою ногтями, и стонали, и
хрииѣлъ...
— Бала... Мини-ки... бала!...—послѣдній разъ лрохрипѣілъ онъ, потомъ вытянулся и, какъ тяжело усталый,
полною грудыо вздохнули, и будто удивленный чѣмъ-то
тамъ, въ безиредѣльиомъ, темнѣющемъ воздушномъ пространствѣ, неестественно широко раскрыли свои глаза и замерь... И будто въ страшиомъ смѣхѣ надъ чѣмъ-то, ,ему
одному вѣдомомъ, онъ оскалили бѣлые свои, крѣпко-стиснутыс зубы.
Снова кроткая степная ночь обвѣяла міръ. Молчаливыя
звѣзды сіяли, и тихій свѣтъ ихъ струился, не разсѣвая
мглы. Безшумныя тѣни скользили вокругъ того мѣста, г д ѣ
леягалъ Балтабайка. Но разберешь во тьмѣ, что тамъ за
тѣни? Унылый вой пробѣжалъ надъ степью, и его подхватили съ разныхъ сторонъ. Фосфорическими свѣтомъ горятъ
хищны я очи... Не тризну-ли править пришли степные волки
на то дикое мѣсто, гдѣ : лежали волки степной—киргизъ
Балтабайка?
Оиъ все леягалъ, и будто смѣялся страшными,- безмолвными смѣхомъ, оскаливъ бѣлые зубы, и все емотрѣлъ
въ небо широко-открытыми удивленными глазами...

О Г Л А В Л Е Н И Е
(1-й книги).
Стр.

Ѳ. Сологубъ. Стпхотвореніе

5

Е. Чириковъ. «Въ затруднительномъ положеніи», разск..

9

А. Блокъ. Съ иного свѣта, стихотв

21

Г. Чулковъ. «Утомленные», пов

25-

С. Кречетовъ. «Безсиліе», стихотв

53

Гр. Ал. И. Толстой. «Однажды ночыо», разск

57

Н. Гумилевъ. Стихотвореніе

67

А. Каменскій. «Кукла», разск

71

К. Коротковъ. «Въ конторѣ», разск

83

A. Гринъ. «Дуэль», разск

91

B. Ленскій. «Угаръ», разск

103

C. Гусевъ-Оренбургскій. «Погоня», разск

117

ПРОДОЛЖАЕТСЯ ПОДПИСКА ( с ъ 1 5 августа 1 9 1 0 г . по 1 5 августа 1 9 1 1 г.) на
еженедѣльную общественно-политическую, литературно-художественную, внѣпартійную
студенческую газету

СТУДЕНЧЕСКАЯ ЖИЗНЬ
(2-Й Г О Д Ъ

ВЪ НОЯБРЬ ВИДЕТЬ ВЪ СВЪТЪ

ИЗДАНІЯ).

ВЪ ГАЗБТВ ПРІШІШЮГЬ ВЧАШЕ: ^ ^ Г Й ^ ё ^ Ж

Е. Гешішъ, H. Давыдовъ (ирнв.-доц.), А. Джпвелеговъ П. Дроздовъ, С .
Исраэлянъ, H. Карѣевъ (проф.), А. Кпзиветтеръ (проф.), M. Ковалевскій
(проф.), Гр. л. Комарове«!» (проф.), Г. Короглуевъ І ест. Котляревскій, С.
Котлнревскій (проф.), В. Кузьмішъ-Караваевъ (проф.),^ ТЛІрпвоносовъА.
Лпховецкій, С. Мельгуновъ, П. Мплюковъ (проф.), M Молчановъ, П Новіородцевъ (проф.), Д. Овсянико-Кулпковскій (проф.), И. Озеровъ (проф.), Л.
Паптелѣовъ, Л. Петражпцкій (проф.), И. Петрункевичъ, А Погодипъ (проф,),
А. Пругавппъ, С. Раецкій, С. Сватиковъ.Вл. Сперанскш (проф.), Е.Тарле(прпв доц.), М. Туганъ-Барановскій (прнв.-доц.), А. Фортупатовъ (проф.), С. Шамбинаго (прив.-доц.), Б. Шацкій, Е. Энштейнъ (прпв.-доц.), Б. Эльяшевъ и друг.
В ь литературном-!, отдѣлѣ принимают-!, участіе: Леонпдъ Андреевъ, M.
Аоцыбашевъ, H. Абрамовичу А. Аверченко, Д. Айзманъ, 10. Айхенвальдъ,
Ж Андрусопъ, Н. Архнпов-ь, К. Барапцевич-ъ, Александръ Блоку П. Ьоборыкину А. Боане, И. Бунипъ, И. Бѣлоусовъ, Адамъ Бѣльскпі, Л. Ъасилевскій А. Вербицкая, О. Волжаиинъ, Вл. Гнляровсюй Сергѣй Городещий,
Викторъ Гофману А. Грпнъ, Н. Гумилеву С. Гусевъ-Оренбургскш, И. Данилииъ Осшіъ Дымовъ, С. Елпатьевскій, Борпсъ Зайцеву Н. Златовратскій Анатолій Камепскій, П. Когапъ, Петръ Кожевников-ь, Г.. Кондурушкинъ К. Короткову А. Крапдіевская, H. Крашешппшковъ С. Ічречетову
A Куприну Б. Лазаревсісій, Вл. Ленскій, П. Мамоігговъ, О. Мнртову В .
Мѵйжель, Ив. Новпковъ, Н. Поярковъ, А. Серафимовичу Впк Отражев-ь,
Н. Телешову Н. Тимковскій, гр. Алек. Толстой Е. Чириковъ, Георпй Чулковъ Н. Шишову Т. Щепкина-Кунернпкъ, И. Энъ-Янковъ, Викторъ Эрмансъ, А. Ѳедоровъ н друг.
Подписная ц-Ьна въ годъ съ пересылкой п доставкой во всѣ
I
города Россіп 4 руб. Допускается разерочка (съ сохранешемъ I
4 Р всѣхъ премій): ирп подпнскѣ 2 руб, 15 ноября 1 руб. и 15 <f р >
•
февраля 1 руб. На Va года 2 руб. 50 коп.

Для стидентовъ въ Москвѣ допускается особая разерочка: при
иодішскѣ 1 рубль Ц ежемесячно (съ 1 сентября) но 50 кон.
ПРЕМИЯ получаемый годовыми подписчиками:

НОВЫЙ

Ж У Р Н А Л Ъ ДЛЯ В С Ъ Х Ъ "
»WllPb Н А У К И " Ä

--^---„СОВРЕМЕННАЯ

НОВЫЙ ЕЖЕНЕДѢЛЬНЫЙ САТИРИЧЕСКІЙ ЖЭРНМЪ

„ЗЕЛЕНЫЙ ГЛАЗЪ"
О Р Г А Н Ъ

В Е С Е Л Ы Х Ъ

Л Ю Д Е Й .

Шаржи, каррикатуры, иллюстраціи на злобы дня и событія
русской и иностранной жизни...
Шутки.

СмЬхъ. УсмЬиіки. Гримасы.

Маски.

Когти.

ПОДПИСНАЯ ЦЬНА НА ГОДЪ С Ъ ПРЕМИЯМИ 6 Р У Б .
О Т Д Ъ Л Ь Н . НОМЕРЪ 1 0 КОП.

.

ЛИТЕРАТѴРАипродъаж°ѣтд2 рькіин-)-

Подпискапринимается въ главной конторѣ газеты СТУДЕНЧЕСКАЯ ЖИЗНЬ
Москва, Тверская, Благовѣщенскій, d.

Адресовать: Издательству „ З Е Л Е Н Ы Й Г Л А З Ъ " Москва,
Тверская, Благовѣщенскій, 3.

Книгоиздательство

Имѣются

въ

„Г Р И Ф Ъ".

продажѣ:

I I А л ь м а н а х и « Г р и ф ъ » . 1 р. 25 к.
К . Д . Б а л ь м о н т ъ . Гориыя вершины. Статьи. T. I. Искусство
и литература. 2 р.
А н д р е й Б ѣ л ы й . Возвратъ. ІП симфонія. 1 p.
Ѳ . С о л о г у б ъ . Книга сказокъ. 80 к.
А л е к с а н д р ъ Б л о к ъ . Стихи о Прекрасной Дамѣ. 1 p .
А. Л . РЛиропольсній Вѣдьма. Лѣствица. Поэмы. Предисловіе
Андрея Бѣлаго. 1 p.
III А л ь м а н а х и « Г р и ф ъ » . 1 p . 3 0 к.
К . Д . Б а л ь м о н т ъ . Литургія Красоты. Стихи. 2 р.
К . Д . Б а л ь м о н т ъ . Фейныя сказкн. Стихи. 8 0 к.
Оскаръ У а й л ь д ъ . Портретъ Доріана Грэя. Перев. А. Минцловой.
Нумеров, изд. съ рис. М. Дурнова. 3 р.
О с к а р ъ У а й л ь д ъ . Замыслы. Пер. А. Минцловой. 1 р. 40 к.
А. К у р с и н с к і й . Сквозь призму души. Стихи и разсказы. 1 р.
Л . В и л ь к и н а - М и н с к а я . Мой садъ. Сонеты и разсказы. 1 р.
А. К о н д р а т ь е в ъ . Сатпресса. Мнѳологическій романъ. 1 р.
А . Б ѣ л ы й . Урна. Книга стиховъ. 1 р.
Нина П е т р о в с к а я . Sanctus агаог. Разсказы. 60 к.
И. Н о в и к о в ъ . Духу Святому. Стихи. 1 р.
С. Д у с л е н д е р ъ . Золотыя яблоки. Разсказы. 1 р.
К. Б а л ь м о н т ъ . Только любовь. Стихи. I I изданіе. 1 р.
0 . Д ы н о в ъ . Земля ц в ѣ т е п . Разсказы. 1 р.
С. К р е ч е т о в ъ . Летучій голландецъ. Вторая книга стиховъ.
Обложка А. Арнштама. 80 коп.
А . Мирэ. Черная пантера. Разсказы. 80 к.
И. Анненсній. Кипарисовый ларецч». ГІосмертн. изд. Стихи. 80 к.
М. В о л о ш и н ъ . 1 9 0 0 - 1 9 1 0 . Стихи. 80 к.
К. Б а л ь м о н т ъ . Подъ сѣвернымъ небомъ. Стихи. 50 к.

Выписывающіе всѣ изданія изъ главной конторы
«СТУДЕНЧЕСКАЯ ЖИЗНЬ» (Тверская, Благовѣщенскій пер., з) пользуются скидкою 25°/0.

%ѣна

Zô

коп.

СЕЛАДЪ ИЗДАШЯ в ъ книжномъ магавинѣ А. Д . Друтманъ,
Мооква, Моховая, д. 26. Тел.

123-64.